Волки III. Танцы теней

Интерлюдия. Звезда на рассвете

Арабия Петрейская, Босра, начало сентября

Каукаб аз-Зухра ан-Наййира, «звезда яркая, озаряющая», та, что скрывается в лучах восходящего солнца, сияла над вершиной бейтеля, «дома бога». Узкая, будто наконечник копья, четырёхгранная чёрная пирамида высотой в пятнадцать локтей, венчавшая холм, пронзала небосвод. У подножия бейтеля растекался шурук, небесный огонь, предвестник явления солнца. Аз-Зухра, бежала от него, карабкалась ввысь. День за днём, год за годом, веками, тысячелетиями. Невзирая на то, что от начала времён назначено ей проиграть.

Всё ярче свет. Вот и вспыхнул огненный полумесяц. Он был ещё слаб и не сжигал глаза, даже если не прятать их за темной пирамидой, но с каждым мгновением наливался силой, обретал совершенную форму. И вот уже ослепительный диск оторвался от холма, поглотив беглянку.

Это будто кому-то не понравилось. За спиной небосвод задрожал. Рокочущий гром, словно тяжёлый валун, медленно и гулко покатился по свинцовым тучам.

Аль-Муназир обернулся. На западе гремела далёкая гроза. Если тучи не изольются без остатка на головы аль-яхуд и докатятся сюда — «эти заблудшие», что поклонились лозе, вознесут небесам тысячи молитв. Лето вышло засушливым, великое рукотворное озеро Босры изрядно обмелело. Только бы дождаться дождя — уж тогда «заблудшие» соберут каждую каплю. Они весьма преуспели в кропотливом сбережении сей драгоценности. Красновато-чёрная земля Набатеи испещрена сотнями каналов, что напоят оазисы. Впрочем, это уже не поможет. Второй урожай будет в нынешнем году скудный. «Заблудшим» в пору радоваться, что пшеницу смогли убрать без особого убытка. А вот винограду, похоже, не повезло.

Аль-Муназир злорадно усмехнулся. Поделом пьяницам, что многие поколения молятся Душаре, позабыв великих богинь. Или дождь они всё-таки у Аллат выпрашивают?

Аль-Муназир посмотрел на верблюда, а потом на фигуру, восседавшую на нём, закутанную с головы до ног в простой дидар без вышивки. Так, что только глаза виднелись.

— Стой смирно, Джабаль. Жди, — велел он верблюду, а сам поднялся на холм, приблизился к бейтелю, встал перед ним на колени и благоговейно простёр руки.

— О, Аллат, Львица Небес, да восславишься ты в вечности!

В подножии чёрной базальтовой пирамиды была изображена сидящая женщина в просторных одеждах. В руках она держала пальмовую ветвь, а у ног её разлёгся лев.

Аль-Муназир молился недолго. Коснулся пальцами лба, встал и обошёл бейтель. На другой его стороне, залитой золотым светом восходящего солнца, была изображена иная ипостась великой богини — аль-Узза, «Всемогущая». Обнажённая женщина сидела, широко разведя ноги и смотрела на аль-Муназира, как ему показалось, испытывающим взглядом. Ей он поклонился до земли, коснулся лбом остывших за ночь камней, надолго замер в этой позе. Потом приподнялся, простёр вперёд руки ладонями вверх. Губы беззвучно шевелились.

Владычице Утренней Звезды было назначено куда больше слов, нежели дарительнице дождя. Аль-Узза внимала им бесстрастно, но будто недоверчиво, словно она взвешивала решимость не только молящегося, но и всего народа его.

Наконец, положенные слова были сказаны. Аль-Муназир встал. Огляделся по сторонам. Солнце успело подняться достаточно высоко и почти разогнало тьму, что таилась у подножия холма, когда мужчина только начал взбираться на него.

Отсюда открывался прекрасный обзор. Видно было и городские стены вдали, и рукотворное озеро, и ближайшие к городу рощи финиковых пальм, убранные пшеничные поля. Некоторые засеяны чечевицей, вот только плохой нынче год для второго урожая, мало что вызреет. Душара, бог «заблудших», повелитель виноградной лозы, зачем-то разгневался на свою паству. Вспоминают ли глупцы теперь Аллат и аль-Уззу?

Может быть, и вспоминают. Но вот Отца народа вряд ли. Они, сидящие на земле, давным-давно поклонились другому отцу. Пьющему вино.

Аль-Муназир спустился к каменному алтарю, присел на корточки у выбитой в камне канавки, провёл по ней пальцами. Было время — здесь ручей бежал. Красный. Во славу Отца и пастыря народа, Шая аль-Каума, доброго бога, что не пьёт вина. И потому принимает жертвы кровью.

Много было овец забито на алтаре. Случалось, нож отворял кровь и человеку. И тогда Водитель караванов одаривал народ свой особой милостью.

«Заблудшие» отринули обычаи предков. Теперь у них правит обманщик, подменяющий красным соком лозы благородную пищу богов.

И к чему это привело? За именем Душары скрылись чужаки, боги ар-румийюн. То было давно, когда в аль-Антакии воцарились яуны из рода ас-Салайик. Ныне их боги уже не таятся. Не Душару славят в городах, а Диониса. Ещё зовут его Зус аль-Акабир, Владыка великих. Или это другой бог? Поди разбери.

Аль-Муназир вернулся к верблюду. Тот за всё время поклонения богиням не сдвинулся с места. Да и сидевшая на нём фигура будто бы даже ни разу не пошевелилась.

Они продолжили путь и через некоторое время выбрались на большую дорогу. Обычно она распахана ногами верблюдов, но ныне следы другие. Здесь прошло множество людей. Сотни. Совсем недавно.

Аль-Муназир присел, разглядывая особенно чёткий отпечаток ступни немного в стороне от дороги, где теперь ничего толком не разобрать. Здесь же хорошо просматривались множество круглых ямок, с ноготь в поперечнике, оставленных, как видно, шляпками гвоздей, которыми была подбита обувь человека.

— Ар-румийюн… — прошипел аль-Муназир.

Он закрыл глаза и будто наяву увидел гигантскую красную змею. Люди Рума. Сотни воинов. На боку у каждого прямоугольный щит, на плече палка с перекладиной, к которой подвешены кожаные сумки и мешочки. Впереди, конечно же, знаменосец в волчьей шкуре с квадратным красным штандартом. Они шли бодро, неутомимо. Может даже песни распевали. Аль-Муназир уже слышал одну такую. Что-то там про «калиг солдатских топот мерный». Который «заставит дрогнуть дух врага».

Пока народ аль-Каума не очень-то дрожит. Пусть «заблудшие» в городах своих трясутся. Они сейчас смущены, возбуждены. Всё потому, что царь Раббэль помер, а нового нет. Ар-румийюн объявили, что Набатея теперь — земля Рума. Лозопоклонники расстроились. Бунтуют.

Аль-Муназиру было на то плевать, в пустыню пришельцы не сунутся. Вот только каид Умейя ас-Салаб чем-то тоже смущён. Совсем, как городские пьяницы. Аль-Муназир не понимал опаски дядюшки, но всё же преклонялся перед его сединами и намерен был приказ исполнить добросовестно. Доставить дар для раб-хейла ар-румийюн. Вот сей дар сейчас за ним на верблюде и едет.

Дело в общем-то, простое. Даже резать никого не надо. Просто девку отвезти. И даже не голомордым сдать, а всего-то толстому аз-Заиду.

Стен Босры они достигли к полудню. Здесь аль-Муназир помрачнел — насторожила его непривычная суета вокруг города. И ладно бы толпы пьяниц взад-вперёд шатались, на них плевать. Но нет, суету создавали ар-румийюн.

Они что-то строили. Копали. Таскали камни. В некотором отдалении от города росла каменная крепость. Стены пока сложены невысоко, но подобраться уже непросто — неутомимые пришельцы выкопали ров, насыпали вал, расставили на нём колья. Таких если послать каналы рыть — управятся в десять раз быстрее, чем рабы царей Набатеи осилили.

Ещё они зачем-то укладывали тёсаный камень на землю. Вернее, в длинный неглубокий ров. Приблизившись, аль-Муназир рассмотрел в этом самом рву хитрые слои щебня. Вот ведь заняться людям нечем. А ров чуть ли не до горизонта тянется.

В город он проник беспрепятственно. Был торговый день, у ворот разбиты шатры, на земле, подогнув под себя ноги, отдыхали верблюды, сновали купцы, дымили очаги. Стража посматривала не слишком строго. Аль-Муназир пристроился в хвост каравану, что прямо в город входил. Вскоре он уже стоял у двери почтенного купца аз-Заида. При этом настороженно оглядывался по сторонам — возле дома на улице торчали двое чужаков в панцирях, с прямоугольными щитами и копьями. Они скользнули по нему подозрительными взглядами, но не окликнули.

Аль-Муназир несколько мгновений раздумывал, не пройти ли мимо. Дядюшка ничего не сказал ему на сей случай. Подарок следовало доставить, иного не обсуждалось.

Аль-Муназир постучал в дверь. Открыл раб, пропустил беспрепятственно. Гостя здесь знали.

Толстый хозяин вышел встречать. Аль-Муназир почтительно поклонился.

— Мир вам, о опора страждущих, о щедрый источник, утоляющий жажду путника в знойный полдень! Да ниспошлёт Пастырь народа бесчисленные благодати на твой дом и твои караваны! Да умножатся твои тучные верблюды на бескрайних пастбищах! Да осенит тебя милость Всемогущей, о лучезарный светоч Босры, чьё великодушие затмевает само солнце! Приветствую тебя, о аз-Заид, чьё имя — благословение на устах у каждого, от нищего на базаре до правителя в высоких чертогах!

Таслим, арабское приветствие, обычно употребляется во втором лице мужского рода во множественном числе, даже когда он адресован одному человеку.Толстяк засиял от удовольствия. А гость подумал, что имя купца, «прибавляющий», скорее ласкало бы уста его почтенных предков, кропотливо преумножавших сбережения.

— И вам мир, о достойнейший из достойных! Рад снова видеть тебя! Лёгок ли был твой путь?

— Твоими молитвами, о аз-Заид! Водитель караванов словно дорогой ковёр раскатал под мои ноги, дабы как можно быстрее доставил я тебе привет и благопожелания от Умейя ас-Салаба.

— Да продлит Всемогущая аль-Узза его дни! — учтиво поклонился хозяин.

Он щёлкнул пальцами, подзывая рабов и велел позаботиться о верблюде гостя и подарке. Шепнул:

— У меня сейчас покупатель. Из этих.

Аль-Муназир нахмурился.

— Что он хочет?

— Моих верблюдов, конечно же, — усмехнулся аз-Заид, — пришло много ар-румийюн. Ещё один леджун из Мисра. Ты верно видел, они строят крепость. Много ртов хотят есть. Нужны верблюды. Пойдут караваны. Хорошо будет торговать.

Аль-Муназир поморщился. Довольный тон толстяка ему совсем не понравился. Он хотел сразу перейти к делу, хотя это и было чрезвычайно невежливо, но тут из внутренних дверей выглянул человек.

На вид ему было немногим за тридцать. Гладко выбрит, мускулист, но не массивен, подтянут, одет в темно-красную тунику. Аль-Муназир подумал, что почтительному гостю следовало бы оставаться в покоях, ожидая отлучившегося хозяина. Этот же ходит по дому, как по-своему.

— Мир вам, — сказал человек Рума, — о, достойнейший аль-Муназир!

Человек пустыни дар речи потерял от удивления. Он совершенно не мог припомнить своего знакомства с этим голоногим и голомордым ар-руми.

— И вам мир… достойнейший… — пробормотал он, сбитый с толку бесцеремонностью голомордого.

— Это почтенный ар-раис Лусус, — поспешно представил чужака хозяин, — он большой начальник здесь. Покупает верблюдов для снабжения леджуна.

— Я квестор, — улыбнулся Лусус, — моё имя звучит сложно для вас, потому, почтенный аль-Муназир, ты можешь называть меня Лусус аль-Аввиль.

— Прости, почтеннейший, не припоминаю тебя, — вежливо наклонил голову аль-Муназир, — но ты назвал моё имя. Мы знакомы?

— Я встречался с достопочтенным Умейя, — ответил Лусус, — и видел тебя среди его воинов.

Хозяин как-то странно, подозрительно нахмурившись взглянул на квестора и аль-Муназир это заметил, однако причину не понял. Аз-Заид же удивился вездесущести ар-руми, ведь первая вексилляция Третьего Киренаикского легиона, «леджуна из Мисра», совсем недавно, буквально на днях прибыла в Набатею. При этом большая часть легиона всё ещё находилась в Египте. Откуда же ар-раис Лусус, с прозвищем, подчёркивающим его звание «большого начальника», мог знать Умейя ас-Салаба, почтенного каида, вождя рода Бану ас-Саиф?

Аль-Аввиль — «первый».А тот смотрел на аль-Муназира так, что человек пустыни ощутил себя ничтожным жуком, коего поднесли на кончике пальца к глазам, дабы разглядеть получше.

Однако, слова ар-руми его не удивили. Дядюшка действительно встречался уже с чужаками. Те рассчитывали, что Бану ас-Саиф останутся в стороне от их дел с самозванцем Малику, что не пожелал отдать Набатею Руму и поднял восстание. Год назад успех пришельцев ещё не выглядел неизбежным, ибо из земли аш-Шам их войско пришло не очень большое. Ныне, похоже, к ним прибыли подкрепления.

Так что словам этого Лусуса аль-Муназир не удивился. Вот только его самого среди переговорщиков не мог припомнить. Впрочем, дядюшка ас-Салаб привечал чужаков в очень узком кругу. Младший племянник видел их лишь мельком.

— Почтеннейшие, может мы продолжим беседу в доме? — спросил хозяин.

— Действительно, не пристало держать гостя в дверях, — улыбнулся ар-руми.

И верно, как у себя дома командует. Они все теперь так? Решили, что в любой дом дверь можно распахивать своими немытыми голыми ногами?

Вслух аль-Муназир ничего не сказал и своего раздражения никак не выказал. Однако в покоях купца оно только возросло — аз-Заид щёлкнул пальцами и указал вошедшим рабам на чаши и кувшин, что стояли на низком столике в центре комнаты. Рабы унесли их.

Неужели они пили вино?! Какой грех… Ладно бы купец принадлежал к «заблудшим», но Бану ас-Саиф прежде полагали его истинным последователем Отца. Какая мерзость…

По приказу хозяина принесли верблюжьего молока. Выпили. Ар-руми и купец быстро свернули свою прежнюю беседу. Обсуждали они покупку верблюдов для нужд проклятого леджуна, тут аз-Заид не обманул.

Далее речи неспешно потекли о погоде, новостях, слухах и ценах. С расспросами о цели визита нового гостя не приставали, это было невежливо.

В какой-то момент аль-Муназир ощутил потребность облегчиться и смущённо испросил у хозяина позволения посетить мартах. Раб проводил его.

Возвращаясь, он услышал обрывок разговора купца и ар-руми.

— Повезут ещё кедр, — сказал Лусус, — потребуются телеги. Много телег.

— Кедр? Зачем он? — спросил купец.

— Храмы. Пальме велено строить храмы. И не только строить, но и перестраивать.

— Что это значит? — нахмурился аз-Заид.

— Вернее, про перестройку я, пожалуй, погорячился. Но статуи Пальма поставит повсеместно. Дионис в храмах Душары. Минерва в святилищах Аллат. Вряд ли здесь будут ваять, скорее привезут из Сирии.

— Женщина в шлеме — ещё куда ни шло, но голый муж со срамом напоказ, это же грех! — возмутился купец, — как в такой храм зайти женщине? Да и богобоязненному мужу не пристало. Вы оскверните их! На сторону Малику встанет вся Набатея!

— Арабия Петрейская, — поправил Лусус и заметил, — по правде, мне это не по душе. Но у Пальмы прямой приказ. Он будет исполнять. Этот ваш Душара удостоится статуй. Но главное — храмы Юпитеру. Что же до смутьянов Малику… До зимы весь Третий Киренаикский будет здесь.

Аль-Муназир вернулся в комнату. Купец бросил на него быстрый взгляд, и сделал повелительный жест в сторону одного из рабов, указав на блюдо со сладостями, стоявшее далеко от гостя. Раб подскочил к аль-Муназиру и принялся учтиво предлагать ему отведать изысканные кушанья. О некоторых сын пустыни прежде только слышал.

Аз-Заид пробормотал:

— Воистину, твои речи изрядно смущают мой слабый ум, о, аль-Аввиль.

Лусус усмехнулся.

Купец посмотрел на другого гостя.

— О, достойнейший аль-Муназир, прости, если я покажусь невежливым, но душа моя пребывает в предвкушении твоего рассказа! Что привело почтенного племянника достославного Лиса Пустыни в мой скромный дом?

Рассказывать об этом в присутствии голомордого аль-Муназир категорически не желал. Однако дело как раз касалось ар-румийюн, вернее, их раб-хейла, самого главного начальника. Попасть к нему лично аль-Муназир и не надеялся, потому Умейя ас-Салаб и послал его к купцу. Тот имел связи с чужаками. А тут на ловца и зверь бежит. Потому аль-Муназир, коротко поразмыслив, заявил:

— Могучий каид Умейя ас-Салаб, да пребудет с ним благосклонность Всемогущей, выражает своё почтение людям Рума и намерен преподнести дар могущественному раб-хейлу, Курнелусу Пальме. Мне, недостойному, выпала честь доставить сей дар вождю Бану ад-Ди’ба.

— Сыновьям волчицы, — улыбнулся Лусус, — поистине, могучий каид — настоящий поэт! Да пребудет с ним милость аль-Уззы.

Аль-Муназир нахмурился. Ему показалось, что Лусус откровенно насмехается. Даже и хозяин, судя по его вытянувшемуся лицу склонялся к той же мысли.

— Что же, верно, сам Водитель караванов направлял твоего верблюда, о аль-Муназир! — воскликнул Лусус, — воистину, ты прибыл в нужное место и время!

— Объяснись, — попросил посланник.

— Я вхож в покои Пальмы и с радостью передам ему дар достопочтенного Умейя ас-Салаба.

— Бану ас-Саиф благодарны тебе за это, уважаемый. Мы будем рады видеть тебя в наших шатрах, — аль-Муназир поклонился.

— Почту за честь, — ответил столь же учтивым поклоном голомордый ар-руми, — откроешь ли ты мне сущность дара, дабы я мог поднести его наиболее подобающим образом?

— Это рабыня, — небрежно ответил аль-Муназир, — танцовщица. Она миловидна, обучена тридцати трём способам любви и весьма искусна.

— Прекрасный дар. Я постараюсь, чтобы Пальма остался доволен.

— В таком случае моя задача исполнена, о аль-Аввиль! И я могу отбыть в обратный путь.

— Разве стоит спешить? Ты не хочешь задержаться в Босре?

— Увы, почтенный Умейя ждёт моего скорейшего отчёта.

Аль-Муназир учтиво раскланялся. Хозяин долго и многословно уговаривал его не спешить и отдохнуть с дороги. Предлагал расслабиться с двумя красивыми рабынями. Сын пустыни столь же цветисто восхвалял гостеприимство этого дома и сетовал, что остаться никак не может.

Забрав верблюда, он, однако, не покинул город, а направился в хан. Который здесь, благодаря нечестивым голоногим яунам всё чаще называли фундук, или, совсем уж язык сломаешь — пандокеон.

Хан, фундук (араб.), пандокеон (греч.) — постоялый двор.Дядюшка, конечно, ждал его с нетерпением, но более всего каида интересовало, понравился ли подарок Пальме. А это ещё предстояло выяснить. Скрытно.

Тем временем дар стараниями купца и квестора был доставлен получателю, наместнику Сирии и новообразованной провинции Арабии Петрейской, легату Авлу Корнелию Пальме.

Аз-Заида дальше вестибула дворца, прежде принадлежавшего царям Набатеи, не пустили. Покрывало с рабыни-танцовщицы квестор сдёрнул лично.

Легат, седеющий, по-военному подтянутый муж лет сорока пяти цокнул языком.

Под скромным дидаром обнаружилась девица, одетая лишь в золотые украшения. Всю дорогу от шатров Бану ас-Саиф она, конечно, ехала не в таком виде, но уже в доме купца подготовилась произвести впечатление на Пальму.

— Хороша, — холодно произнёс легат, не изменившись в лице, как и подобало римлянину строгих нравов.

Он посмотрел на квестора. Тот смущённо улыбнулся. Во взгляде легата читалось: «Ну и что мне с ней делать?»

— Сегодня ужин, — напомнил квестор.

Да, верно, собирались устроить небольшую пирушку в честь прибытия когорты Бовия Целера.

Уже почти год Пальма торчал здесь с вексилляцией Шестого Железного. Поначалу казалось, что дела идут неплохо и варвары после смерти царя Раббэля под руку цезаря перейдут мирно, но не выгорело. Взбунтовались мерзавцы. И сил стало не хватать. Однако, легат продолжал отписывать Траяну реляции, мол — «всё идёт, как по маслу». И не вызывал из Сирии весь свой легион. Всё потому, что ранее уверил цезаря — затруднений не предвидится. У Раббэля нет наследника и местная знать разобщена. Варвары не объединятся. Да и вообще, многие будут только рады отдаться под власть Рима. Основана эта уверенность была на успешных союзнических отношениях с Набатеей в годы Иудейской войны.

Однако, дарами, как оказалось, никто ар-румийюн встречать не собирался. Началась изнуряющая война с неуловимым врагом, который не выводил войско в поле. Против такого, вообще-то, не легионы были потребны, а ауксилларии, и лучше из восточных провинций. Но кто-то донёс цезарю, что Пальма завяз и Траян велел Третьему Киренаикскому переместиться из Александрии в Босру. Ну, хотя бы Пальму оставил во главе провинции, верно, в счёт давней дружбы и прошлых заслуг. Дал ещё одну возможность исправить дела.

Киренаикские «мулы» прибыли не все сразу. На днях вот явилась когорта Бовия. Но уже неплохо. Ему тут все были рады. Кроме легата, который таил досаду, но на людях изображал дружелюбие и благодарность за помощь.

В общем, в честь трибуна сегодня ужин. Соберутся и вновь прибывшие, и начальство Железного.

— Ты намерен развести тут греческие непристойности? — проворчал Пальма.

— Симпосион, — с улыбкой возразил квестор, — приятную застольную беседу. С расслабляющими зрелищами.

— Ладно, валяй. Пусть спляшет.

— Полагаю, понадобятся музыканты?

— Вот и найди.

Вечером в триклинии собралось девять человек. Сам Пальма. Прибывший Бовий. Трибуны Железного. Квестор.

Стемнело. Рабы опустили с потолка большой, похожий на колесо лампарий, разлили масло по ёмкостям, подожгли фитили, подняли обратно.

Римляне выпили. Закусили. Потрепались о знакомых. Бовий рассказал александрийские сплетни. Ему наплели с три короба о здешних нравах. Пока от местного финикового вина ещё не двоилось в глазах, сыграли в «мелькание пальцев».

Кровь по жилам побежала быстрее и потребовала ещё чего-нибудь бодрящего. Пальма велел доставить свой подарок.

Сначала вошли двое музыкантов. Один принёс барабан-рик. Другой, седой длиннобородый, сморщенный, как изюм старик, сел на пол и положил на колени большой многострунный канун.

Замелькали над струнами сухие и морщинистые, но всё ещё ловкие пальцы, извлекая мелодичный звон.

Она вошла бесшумно, как тень, закутанная в дидар. Хрупкая, с кожей цвета тёмного мёда. Повела плечами, и плотная тёмная ткань распласталась на полу. Золотые браслеты не звякнули, они сейчас были скрыты намотанными на запястья алыми лентами. В мелодию кануна вплелись басовые ноты — одобрительное гудение, рождённое мужскими глотками.

Она замерла в центре мозаичного круга, опустив голову, руки скрещены на груди — статуя, ожидающая, что милостивый бог наделит её душой.

Первый удар барабана заставил вздрогнуть её плечи.

Пламя лампария затрепетало, будто от вздоха.

Второй удар поднял её голову. Из-под длинных ресниц блеснули тёмные, бездонные глаза, в которых плясали отражения языков пламени. Она не смотрела ни на кого в отдельности, её взгляд был обращён куда-то вдаль, за стены, в пустыню, к далёким звёздам.

Её танец начался медленно, словно ленивое пробуждение змеи. Плавные, гибкие движения бёдер, извивы рук, будто рисующих в воздухе невидимые символы. Пальцы, украшенные кольцами, трепетали, подобно крыльям пойманной бабочки.

Но ритм ускорялся. Барабан бил чаще, спешил за ним и звенящий перебор кануна. Её тело откликалось на каждый звук, на каждый щипок струны. Вот она закружилась, и распустила ленты, что спиралями взметнулись из её рук, как раскрывшийся в ночи дивный цветок. Босые ноги отбивали сложный ритм по холодному мрамору.

В ней не было ни капли стыда или покорности. В этом танце она была не рабыней, а самой настоящей богиней, духом пустыни, диким и прекрасным. Её волосы, чернее ночи, растрепались и тяжёлой волной хлестали по обнажённой спине, когда она запрокидывала голову.

Трибуны, вовсе не мальчишки-латиклавии, а старые служаки, привыкшие к грубой простоте походной жизни, замерли. Кубок легата так и застыл на полпути ко рту. Пожилой префект лагеря, чьё лицо было прочерчено шрамом от меча, тоже смотрел, не моргая, забыв про своё вино. Их заворожила дикая, звериная страсть прекрасного существа. В ритмичный бой барабана, переливчатую, то низкую и тревожную, то пронзительную и воздушную мелодию кануна вплетался звон браслетов на запястьях и щиколотках танцовщицы. Теперь их ничто не удерживало.

Музыка рвалась к небесам. Она стремилась отворить сокрытые чертоги богов и когда оставался лишь шаг до вершины, девушка обратилась вихрем, закружилась, разбрасывая по сторонам золотые блики. И на самом пике, с последним ударом барабана, она рухнула на колени, закинув руки высоко над головой, замерев в немой мольбе или триумфе.

Воцарилась тишина.

Мужчины молчали. Не прозвучало возгласов одобрения, восторженных хлопков по бёдрам.

Тишина.

Время остановилось. Люди окаменели, будто заглянули в глаза Медузы Горгоны, разве что их кожа не стала безжизненным белым мрамором. Не трепетали и огни в лампарии.

И в этом странном замершем мире танцовщица осталась единственным живым существом. Она мягко и бесшумно поднялась, скользнула к ложу Корнелия Пальмы, протянула руку к его чаше, нажала на самоцвет на одном из своих браслетов и высыпала в вино легата белый порошок. После чего легко, будто птица порхнула к выходу из триклиния.

И тут прозвучал мужской насмешливый голос:

— Вот уж не ждал от тебя такого коварства! И глупости!

Танцовщица обернулась.

Перед ней стоял, сложив руки на груди квестор. Вполне живой. В отличие от прочих окаменевших мужчин. Он улыбался.

Танцовщица попятилась. Оскалилась:

— Аль-Каум… Что ты творишь…

— Предотвращаю безрассудство.

— Не мешай мне!

— Ты сошла с ума, Узза?

Шай аль-Каум, Пастырь народа, Водитель караванов, аль-Аввиль, Первый. Добрый бог, который не пьёт вина. Он подошёл к Пальме, взял из его пальцев чашу и выплеснул её содержимое на пол.

Танцовщица, аль-Узза, злобно зашипела.

Аль-Каум вновь повернулся к ней.

Слева и справа от танцовщицы затрепетала тьма, будто чёрную непроницаемую занавеску надорвали и тусклый свет, хлынувший в прорехи, обрисовал контуры двух женских фигур.

Аль-Каум посмотрел на одну, потом на другую, и на третью, между ними, единственную, одетую плотью. Весьма соблазнительной плотью. Она изменилась. Стала… фигуристее, что ли. Раздались шире бёдра, увеличилась грудь. Да, так более пристало той, чьё имя — Любовь.

И Смерть.

Его взгляд перетекал с одной на другую.

Аллат, госпожа неба и дождя.

Манат, смертный рок.

Аль-Узза, Всемогущая. Нинсианна. Иштар. Афродита. Венера. Владычица Утренней Звезды.

— Чего вы этим хотели добиться? Что за глупость двигала вами? Вы что же, думали, убийство какого-то там легата предотвратит грядущий потоп? Это, по-вашему, стоит таких усилий?

Призрачные фигуры остались безмолвны.

— Зачем ты вмешался, аль-Каум? — прошипела танцовщица.

— Вы измельчали. Вы все. Не только присутствующие, но и все прочие. Так уныло и безыскусно боретесь с тенями, даже не глядя на тех, кто их отбрасывает. Как сказал один из моих подопечных — цепляетесь за банальную властюшку. Вы их звали обезьянами. Так вот, на самом деле — это вы обезьяны. Мелочные. Завистливые. Недалёкие. Как сказал другой мой подопечный.

Прекрасное лицо аль-Уззы снова исказила злобная гримаса.

— Я тут поспорил сам с собой, — насмешливо продолжал аль-Каум, Луций Ферон, — и проиграл. Был уверен, что после танца ты, Узза, потащишь легата на ложе и хорошенько трахнешь. С огоньком. Как некоторые говорят — на все деньги. А уж потом, как он захрапит — зарежешь. Признаю, не ожидал. Что-то новое.

— Ты только рушишь всё, аль-Каум!

— Нет. Я, как раз, пытаюсь уберечь от безвременной гибели наш мир. Который вы все откровенно просрали, заигравшись в пыли разноцветными камешками, как пятилетние дети. Вы снизошли на ступеньку, где упоённо режут друг друга человечишки, да там и остались. Один решил в каждой дыре угнездить свою гневливую жопу, узурпирует чужие нити направо и налево, и даже не задумывается, куда всё катится. Остальные бегают у него под ногами, рубятся прутиками и кричат: «Падай, ты убит!» Совсем с ума посходили — травят римского легата! В полной уверенности, что легионы после этого куда-то сразу денутся!

— А ты, что, лучше? — прошипела аль-Узза, — смотрите, какой взрослый! А по сути-то — завидущая скотина!

«Пастырь народа, господин трёх нищих пастухов», — вздрогнула тьма там, где мерцала прозрачная фигура Манат.

— Ну, три — не три, на плоть пока хватает, — усмехнулся Шай аль-Каум, — если не размениваться на игры, подобные вашим.

«Ты смешон в своей уверенности, будто смертные ослепнут, узрев твою красоту», — дохнуло холодом со стороны Аллат.

— Да, — неожиданно легко согласился Падший, покрутив на пальце перстень с изображением павлина, — я никогда не скрывал, что более других удручён нынешним космосом и готов потратить всю вечность ради восстановления справедливости.

Космос — «порядок».Да. Всё так. Он, некогда Первый, ныне ничтожен и слаб. И даже здесь, в пустыне он — вор и обманщик, что довольствуется объедками со стола этих трёх сестёр. Он, достойный вести за собой народы, пал ниже некуда.

— Чего ты хочешь?

— Обычно этот вопрос задаю я, — он усмехнулся.

Тишина. Звенящая. Пронзительная. Тьма ожидала ответ.

Он вынужден, едва ли не униженно, просить о помощи против более сильных, могущественных незаслуженно. Тех, что постояли в стороне, когда он сделал шаг вперёд и потерял едва ли не всё. И эта попытка унизить их самих вызвана неодолимой жаждой самоутверждения. Жаждой справедливости.

Какая же это мука — видеть конец всего и всем своим существом осязать слепоту нынешних князей мира, шагающих в бездну. Унижаться, ради спасения всех. Выпрашивать услугу, столь мелочную, что она вызовет хохот всего Мироздания. Лишь потому, что он один видит — величественный храм не возникнет, пока не заложишь в его фундамент невзрачный камень.

Он называл эти камни своими самоцветами.

Тьма ожидала ответ. Но никто более не произнёс ни звука. Слова были не нужны. Зазвенели иные струны.

«Прости меня, Узза, что привлëк твоë внимание столь неприятным для тебя способом. Мне нужна помощь. Услуга. Не от тебя, Утренняя Звезда. Но от тех, кто задолжал тебе, погубив твоего избранника, и до сих пор не расплатился».

«Чего ты хочешь, Несущий Свет?»

Глава I. Безумие

Филиппы, окрестности города, вилла Артемидора

Его захлёстывала паника, липкая и вяжущая, она пожирала все мысли. Едва сведённым судорогой пальцам удавалось нащупать крошечный, еле ощутимый выступ на скользкой стене — они тотчас соскальзывали. Стены проклятой ямы будто живые, они вздрагивали от прикосновений, дышали, временами по ним пробегала волна. Ноги засасывала жидкая глина. Казалось, что где-то там внизу утробно чавкает неведомая тварь. А может она уже сожрала его, и он проваливается в желудок.

Он будто рыба на берегу жадно хватал воздух, тяжёлый, смрадный. Голова шла кругом от запаха гнили.

Внизу темно, хоть глаз выколи, но наверху мерцал слабый серебряный свет, только он и дарил надежду и питал волю к борьбе. Он так близко, руку протяни — вот и край ямы. А потом пальцы опять соскальзывают и ноги вновь обволакивает засасывающая жижа. И опять ползти вверх, теряя последние силы.

Наконец, ему удалось нащупать что-то твёрдое там, наверху. Корень. Скрюченный. Тонкий. Пальцы вцепились в него мёртвой хваткой.

«Только не рвись! Держи… Пожалуйста…»

Удержал. А вот ещё один. И ещё.

Край ямы всё ближе. Корней всё больше. Они пахли плесенью. Он вздрагивал от их прикосновений, а вскоре все мышцы затрясло в жестоком ознобе.

Но бледный свет и край ямы всё ближе, это придавало сил.

И тут эти проклятые корни ожили.

Он не сразу это понял. Стучал зубами, в голове билась лишь одна мысль — удержаться, не сорваться опять в чавкающую бездну. И сердце едва не остановилось, когда осознал — по его коже скользили, будто лаская, чьи-то руки. Пальцы. Множество.

Они были мягкими, даже нежными, словно женские. Они становились всё настойчивее и вскоре он с ужасом понял, что они тоже норовят увлечь его вниз.

Теперь ему казалось, что он не из утробы неведомой твари вылезает, а пробирается сквозь толпу. И вокруг обнажённые женские тела, они прижимались к нему всё теснее. И он обнимал их.

«Не спеши… Медленнее… Пожалуйста…»

Тисса!

Она обняла его, поцеловала. Он уворачивался.

«Ну что же ты? Это же я…»

«Нет! Отпусти меня! Тебя здесь нет! Ты осталась там! В могиле…»

«Да. Это она и есть. И мы снова вместе. Давай останемся тут навсегда?»

И тут по ушам резанул крик:

«Бергей!»

Тусклый серебряный свет наверху очертил контуры человеческой фигуры. Она была худая и, верно, невысокая. Бергей не смог различить лица и вспомнить этот звонкий голос, но тот был очень, очень знаком.

Маленький человек тянулся к нему. Отчаянно, рыдая навзрыд.

Бергей рванулся вверх, оттолкнув женщину. Она не могла быть Тиссой. Та мгновенно изменилась. Лицо, что едва угадывалось во тьме, исказила злая гримаса. В тусклом свете проявились длинные клыки.

Бергей рванулся снова и десятки рук, что ласкали его, в тот же миг огрубели, стали мозолистыми и жёсткими, вцепились с силой, царапали ногтями. Он забился, отпихивая, отрывая их от себя. Они не ослабляли хватку. Он зарычал.

Сил уже не осталось. Они тянули его вниз. Одна из рук охватила горло, душила. Она была будто из железа выкована. Одолевала. В борьбе с ней он быстро терял силы, задыхался, хрипел.

Вокруг лица. Десятки мужских лиц, бородатых и бритых. Одни перекошены злобой, другие страхом. Они что-то кричали.

Он чувствовал, что вновь соскальзывает вниз.

Падение на сей раз получилось долгим. Ему не удалось удержаться на скользких стенах ямы, да и те, к тому же, быстро исчезли.

Теперь Бергей летел в пустоте. Бледный свет наверху удалялся.

В какой-то момент юноше показалось, что он и не падает даже, а неподвижно висит где-то над бездной.

Изредка на периферии зрения возникали огненные сполохи. Сначала багровые, но потом более яркие, рыжие, жёлтые. Свет приближался, будто кто-то за спиной Бергея шёл к нему и нёс лампу,

Он не мог обернуться. Не чувствовал своего тела.

Она появилась слева. Белокожая прекрасная женщина, окутанная тьмой, с лампой в руках. Или не лампой. Её руки, ладони, сложенные перед грудью, источали свет, но природа его была непонятна.

Поначалу Бергею показалось, что перед ним лишь голова и руки, отделённые от тела, коего он не видел, но женщина плавно и грациозно двигалась вокруг юноши, ступая по невидимому и неосязаемому полу, и стало понятно — на ней чёрные одежды. Несшитые, они развевались, будто на сильном ветру, обнажали бока, струились за спиной.

Ветра не было.

Чёрные волосы собраны в большой узел на затылке. На лице улыбка. Кожа женщины, жемчужно-белая, слегка мерцала. Бергею показалось, что она напоминает чешую. Её ноги до колен были перевязаны красными ремнями сандалий.

Лампадофора, «несущая свет», обошла Бергея кругом, не переставая улыбаться. Её взгляд скользил по нему изучающе. Она осталась довольна.

— Хорош! Экий красавец, хоть и помят изрядно.

— Это поправимо, госпожа, — прозвучал во тьме бархатистый мужской голос.

Женщина снова зашла за спину Бергея.

— Этого мало, Нигидий.

— Скоро в моих руках будет и второй, — пообещал мужчина.

Женщина не ответила.

Мужчина выступил из тьмы. Он тоже был одет в непроницаемо-чёрное так, что казалось, будто к Бергею плывёт одна голова.

На вид лет сорок, гладко выбрит. Лицо благодушное, даже можно сказать — дружелюбное. Располагающее. Ну никак не тёмная тварь, порождение жуткой чавкающей бездны.

Он улыбался.

А потом оскалился, показав белые зубы. И что-то не так с ними было.

Мужчина приблизился, протянул руку, взял Бергея за горло и толкнул. Юноша вновь полетел куда-то спиной вперёд. Раздался всплеск.

Теперь он тонул. Только не в жидкой глине и не в воде, а в чем-то тёплом, густом и солёном. Багровая тьма накрыла его с головой, и последнее, что он успел подумать — эта жижа на вкус — точь-в-точь, как ржавчина.

Как кровь.

Он словно растворялся в ней. Не было боли. Вообще ничего. Погасли и мысли.

Наверное, это была смерть, и перед ним распахнулись врата чертогов Залмоксиса. По глазам резанул свет и над Бергеем склонился бог. Он оказался стариком с морщинистым сердитым неприятным лицом, почему-то бритым, как у красношеих нелюдей.

— Очухался, — пробормотал бог скрипучим голосом.

Он потянулся куда-то, повернулся боком и Бергей увидел, что бог ещё и горбат.

Бергей не мог пошевелиться и понял, что связан по рукам и ногам. Путы были скрыты шерстяным одеялом.

Он дёрнулся, пытаясь освободиться. Не смог.

— Ты давай, это самое, не дрыгайся, — проворчал горбун недовольным тоном.

«Чертоги Залмоксиса» оказались маленькой комнаткой с крошечным окошком под потолком, через которое проникал свет. Здесь было сухо, штукатурка на стенах ровная, трещин нет, В одном углу углём грубо нарисована голая женщина, стоявшая на четвереньках задницей к неведомому художнику. Бергей лежал на простой деревянной кровати. На доски, верно, брошено шерстяное одеяло, да ещё одно сверху. Никаких тут тюфяков, даже соломой набитых, никаких удобств.

Тело проснулось и сразу начало ныть. Заболели все мышцы. Ремни впились в кожу. Бергей чувствовал, что лежит голым.

— На-ка вот, выпей, — горбун приподнял голову юноши и поднёс к губам глиняную чашку.

Юноша попытался отвернуться, но горбун оказался очень силён и крепко держал на волосы.

— Да не ерепенься, дурак!

В кружке была вода. Бергей сглотнул, захлебнулся, закашлялся.

— Лежи пока, — велел горбун, — сейчас ещё кое-что принесу.

Он вышел из комнаты. Отсутствовал долго.

Бергей прислушался. За дверью были слышны голоса. Странные какие-то. Смех. Как будто истерический. Он сорвался на визг. Где-то что-то с шумом упало. Топот ног вдалеке. Снова визг, на сей раз женский. Какие-то глухие удары. Крики. Опять смех. От него явственно отдавало безумием.

— Чего уставились! — рявкнул за дверью горбун, — а ну пошли прочь!

Ответом ему было странное мычание.

Скрипнула дверь, и горбун вернулся в комнату. Подсел к юноше и поднёс к губам миску. Тот и в этот раз постарался увернуться. Горбун расстегнул самый верхний ремень, что притягивал к кровати плечи. Снова схватил Бергея за волосы и поднял ему голову выше. Держал крепко. Юноша опять кашлял, плевался, хрипел, но несколько глотков сделал. Питьё было горячим, горьким, пахло какой-то совершенно дикой смесью трав.

Дверь снова скрипнула и чей-то низкий голос протянул:

— А-а-ы-ы-ы!

Горбун обернулся. В комнату вошёл рослый детина в драной рабской тунике. Он довольно лыбился, мычал и таращился на горбуна.

— Пшёл прочь, ублюдок! — рявкнул горбун.

В его голосе даже и тени страха не было, только раздражение. А лицо детины исказилось злобной гримасой, он оскалился. И тут Бергей увидел в его руках фурку. Рога её тускло блестели. Медью окованы?

Фурка — это не только инструмент легионера для переноски поклажи, но и двузубые вилы в широком смысле. В том числе так назывались горные ущелья, например, Кавдинские вилы, где некогда римляне были разбиты самнитами.Горбун встал навстречу детине, не демонстрируя страха перед ним, и громким и уверенным голосом, в коем не было ни капли тревоги, принялся гнать того прочь. Детина попятился, мыча и скалясь, и вдруг сделал резкое движение. Горбун охнул. Детина налёг на вилы и впечатал горбуна спиной в стену. Как кабана на вертел насадил. Тот захрипел, обмяк. Раб выдернул из его живота вилы, ударил снова. И ещё. После чего плюнул и, продолжая мычать, вышел прочь. На Бергея он даже не взглянул.

Горбун скорчился на полу, прижав руки к животу. Бергей рванулся. Безрезультатно.

В комнату заскочил ещё один человек. Тощий, будто скелет, и лысый. Лицо острое, крысиное. Он несколько раз шумно втянул воздух носом, будто зверь, осмотрелся по сторонам. Увидел Бергея. Зашипел и пригнулся, будто к броску изготовился. В его руке блестел длинный нож. Тощий стал осторожно приближаться к привязанному юноше, вытянув вперёд руку с ножом.

— Развяжи меня! — прошипел Бергей по-гетски, потом повторил на латыни.

Тощий не ответил, сделал ещё шажок. Теперь лезвие ножа плясало в его дрожащей руке прямо у глаз юноши. Тот стиснул зубы.

Тощий сдёрнул с Бергея одеяло.

— Ыыы!

— Развяжи! — прохрипел Бергей.

Он дёрнулся. Тощий взвизгнул, не глядя, размашисто полоснул клинком ему по груди, отпрыгнул, попятился, нож выронил, а одеяло нет. И выскочил за дверь.

За ней послышались громкие и звонкие удары. Кто-то колотил палкой в нечто большое и металлическое, возможно, кухонный котёл.

Бергей зашипел от боли. Извернулся, глядя на рану. Покосился на нож, валявшийся на полу. Горбун затих, не двигался. Он был мёртв.

Где-то вдали снова раздались крики, и визг, звон не унимался.

Бергей забился, начал рваться, мышцы вздулись канатами. Он всё ещё не понимал, где находится. Последнее, что помнил, да и то смутно — испуганные глаза Фламмы. После этого лишь густой багровый туман и тени, какофония голосов и пёстрая мешанина непонятных образов, от которых кровь в жилах леденела.

Боль подействовала будто чан холодной воды, разогнала туман в голове. Ну, в какой-то мере. Он соображал гораздо яснее, чем до того, как началась эта загадочная суета.

Похоже, что находится он в школе Креонта и что-то тут случилось. Рабы взбунтовались? Перерезали хозяев, перепились все и сошли с ума? А его, верно, наказали. Конечно, было за что. Он хищно оскалился, вспоминая битьё тиронов Креонта, брызжущего слюной от злобы доктора. И палки, крепкие, тяжёлые, что выколачивали дерьмо уже из него самого, как выражался Скариф.

О, битья там было много. За упрямство, непокорство. А он раз за разом приходил в себя и плевал на них всех, шипел и смеялся, глядя в их распахнутые от ужаса глаза. Они не понимали, почему оказались не в состоянии забить его до смерти.

Грудь ещё саднила, но неглубокая рана прямо на глазах затягивалась. Он снова начал рваться, испытывая на прочность ремни. Снаружи грянул хохот. Бергей зарычал от натуги. Ремни врезались в кожу, руки побелели. Он изверг из себя семиэтажную брань на латыни. Исключительно удобный язык для чёрных поганых слов, чтоб вы все передохли красношеие твари! Creon, calvum caput tuum futui!

— Ну, сссукааа!

В голове нарисовалось насмешливое лицо Скарифа:

— Faciem durum cacantis habes.

— Perite! — прорычал Бергей, — futue te ipsum, mentulam caco!

И тут один из ремней лопнул.

Бергей выдохнул. Правая рука освободилась. Он обессиленно уронил голову на кровать, треснулся затылком, застонал. Несколько мгновений лежал неподвижно. Звон откуда-то снаружи никуда не делся. По котлу лупили уже две палки. Чьи-то голоса подвывали, взвизгивали в такт.

С мудрёными узлами ещё пришлось какое-то время повозиться, поработать пальцами и зубами, но по большому счёту дальнейшее освобождение не составило труда.

Шатаясь, он выбрался из комнаты. Нож прихватил и шерстяной плащ, которым была застелена кровать. Прорезал в середине дыру, просунул туда голову, подпоясался одним из ремней.

Дом незнакомый. Сразу за дверью лежали два человека. Не шевелились. Он их перешагнул.

Держась за стену, он полз, спотыкаясь, по длинному тёмному коридору мимо ряда дверей. Одна распахнулась у него за спиной. Бергей оглянулся. Из комнаты вышел человек, увидел юношу, завизжал и убежал. Бергей подумал, что сейчас целая толпа примчится, но никто не появился.

Он добрался до лестницы. Спустился вниз. Здесь тоже было темно. Где-то неподалёку раздавалось ритмичное уханье и женские стоны. Бергей рванул на себя одну дверь, заглянул внутрь. Длинные столы и лавки. На одной сидел человек и жадно запихивал в рот хлеб, давился, щёки раздулись, но он не мог остановиться, мычал, мотал башкой. Из соседней комнаты тоже пахло хлебом. Пекарня. А здесь столовая для рабов. Вот только она совсем не походила на ту, где Бергей познакомился с Фламмой. Другой какой-то дом.

Рядом с кухней обнаружилась небольшая домашняя баня.

Развилка. Из двери слева несло навозом, было слышно мычание. Явно коровник. Он свернул туда в надежде, что через него удастся выбраться наружу. Но тут на него кто-то с завыванием кинулся. Бергей не глядя ударил ножом, сбил руки, вцепившиеся в горло. Завывание захлебнулось, а он попятился. Бросился назад.

Оказался в маслодавильне с прессами. Дальше тупик. Назад. Вот ещё двери. У одной кто-то сидел на полу и рыдал. Не понять, мужчина или женщина. Кто-то пытался схватить его за ногу. Он вырвался.

Вбежал в большое помещение. Здесь тоже, как и во всём доме было темно, но его проклятый дар явно снова оживал и уже позволял ему неплохо ориентироваться в темноте. Здесь обнаружились огромные пифосы, врытые в землю. Девять или десять рядов. И опять тупик. Он вернулся. Его снова попытались схватить за ноги, он пнул хватавшего, попал. Что-то хрустнуло, раздался вскрик.

Он опять куда-то бежал, распахивал двери и, наконец, нашёл выход во двор.

Бергей осмотрелся. Да уж, на школу Креонта это совсем не было похоже. Большой двор, частично мощёный камнем. В углу пара телег, повсюду разбросанные цепы, вилы. Никаких деревянных болванов для отработки ударов.

Людей во дворе много. Некоторые смотрели на него, но большинство было поглощено своими занятиями. Весьма странными.

Четверо рабов цепами молотили… землю. Одна из дворовых собак скулила на привязи, поджав хвост, на неё лаяла стоявшая на четвереньках женщина. Какой-то раб проковылял мимо, не обратив на Бергея внимания. В одной руке держал серп, а в другой за волосы тащил отрезанную человеческую голову. Поодаль какой-то тщедушный мужичок стоял на коленях рядом с разбитой амфорой. Из неё на каменные плиты натекло красное и мужичок это сосредоточенно слизывал. Две женщины колотили палками по перевёрнутому котлу. Человек двадцать, обоих полов, вокруг них исступлённо плясали, скакали и выли, сдирали друг с друга одежду.

Бергей подобрал с земли цеп. Кто-то на него указал пальцем. Юноша бросился к воротам. Несколько человек проводили его взглядами, а один сорвался следом, залился собачьим лаем. Возле самых ворот Бергей махнул цепом с разворота. Хрустнули кости черепа. Лай захлебнулся. Тело рухнуло в пыль.

Бергей врезался спиной в ворота виллы, затравленно огляделся. Никто к нему больше не бежал. Сошедшие с ума рабы Клавдиана Артемидора занимались своими делами.

Юноша дёрнул засов, толкнул тяжёлую створку ворот и выбрался наружу.

Вдаль бежала дорога, вдоль неё в два ряда высились кипарисы.

Бергей выскочил между ними в поле. Снова огляделся. Бросил взгляд на солнце. На юге в сизой дымке громоздились горы. И не так уж далеко. С других сторон докуда глаз хватало виднелись убранные поля и луга, зелень которых пожухла под палящим августовским солнцем.

Дорога пересекала открытый простор. Бергей понимал, что идти по ней — безумие. Потому раздумывал недолго. Закинул тяжёлый цеп на плечо и, спотыкаясь, побежал через поля к горам.

Глава II. Остров

Ветер мягко шелестел пожухлой травой и подгонял к берегу ленивые волны. Они разбивались о маленький клочок суши, не в силах разрушить его и увлечь за собой в бездну.

Море повсюду, куда не посмотри. Оно окружало маленький островок, как песчинку в раковине моллюска. Вот бы тоже облечь этот угловатый кусок камня в перламутр, но нет, чудо такое подвластно ничтожному существу, но бескрайнее, а вот могучее море только гальку и осилит. Со здоровенным куском скалы и за мириады веков не справится. Торчит тут она, как бельмо, как соринка в глазу великана, ничто посреди нигде…

На горизонте нет ничего иного, кроме волн. Там, где море сливалось с небесным сводом, только белые гребни видны. Ни клочка иной суши, ни паруса. Хоть бы призрак в дымке проявился. Но нет. Вокруг лишь вода.

И какая же мука смотреть на неё, ведь она повсюду, вся вселенная из неё состоит. Вот только солёная она. А пресной ни капли. Ни родника, ни озерца, даже самой захудалой лужицы не было.

Островок этот Диоген обошёл в первый же день. Это не составило труда. Клочок суши невелик. Берег скалистый, обрывистый, бурый. Ни одного дерева или хотя бы куста, одна трава, выжженная солнцем.

На острове стоял храм. К сему единственному строению Алатрион и Диоген поспешили сразу, едва пришли в себя, оказавшись в незнакомом месте.

Храм оказался эллинским, довольно старым, но ухоженным. Видно было, что иногда его посещают люди. Внутри чисто, ни мусора, ни травинки в стыках каменных плит.

Диоген осмотрелся и сказал:

— Это должно быть, святилище, посвящённое Ахиллу. Стены расписаны каким-то провинциальным художником. Всё довольно простенько, но узнаваемо. Рождение Ахилла, смерть Патрокла, поединок с Гектором. Ну, так себе был художник, слабоват.

— Да, узнаваемо, — тихо сказал Алатрион.

Он замер, рассматривая роспись на стене. Диоген проследил его взгляд. Алатрион разглядывал картину, где была изображена свадьба Фетиды. А ещё точнее — фигуру богини в пеплосе и шлеме.

Вот теперь и Диоген прирос взглядом к фреске и пожалел, что опрометчиво посчитал художника провинциальным неумехой. Может, мастерства ему и правда не хватало, но внешность богини он передал вполне удачно. Яркие голубые глаза, тёмные волосы, строгое решительное лицо в котором Луций угадывал знакомые черты Софроники.

Словно не по канонам художник рисовал, а с натуры.

Как такое может быть?

Диоген смотрел на картину и этому уже не удивлялся. Он вновь и вновь проживал явление богини. Огненный вихрь за спиной Дарсы. Призрачная женщина в шлеме с копьём и щитом. Она словно сквозь мальчика шагнула и кончиком копья рассекла пространство перед собой, а потом Дарса их со стриксом будто бы толкнул. Стоя при этом в двадцати шагах.

Раз за разом возвращаясь мыслями к тому моменту, Луций осознал, что всё заняло, похоже, всего несколько мгновений. Но тогда ему казалось, что времени прошло довольно много, прежде чем весь мир у него пред глазами перевернулся вверх тормашками. По крайней мере он успел узнать в Афине ту женщину, подле которой провёл столько времени, и к которой определённо испытывал неразделённое влечение, от которого избавился, благодаря весёлой девушке с каштановыми кудряшками.

Воспоминание о Миррине породило ком в горле. Видно, ему теперь до смерти терзаться — спаслась ли она из горящего дома? Вот всего шаг сделать, забрать шею этого ублюдка в захват и сжать, да такую силу и ярость выдать, какую ни злющий центурион с палкой свой дурацкой вытянуть из него не мог, ни проклятые варвары со своими серпами-переростками. Ведь так просто. Шагнуть вперёд и задушить тварь, спасти всех. Или погибнуть и не знать, что мертва и Миррина. Там, за сумеречной рекой им уже не узнать друг друга, не вспомнить. И в этом забвении несчастных душ их спасение…

Он не мог сдвинуться с места. Лишь отстранённо наблюдал, как падает пронзённый копьём Палемон. Бесстрастно смотрел на насмерть перепуганного Дарсу. Даже пальцем не пошевелить, без дозволения этого.

Алатрион долго молчал, глядел на картину, а потом сказал:

— Как ты думаешь, куда это она нас отправила?

Диоген задумчиво потёр подбородок и пробормотал:

— «Ты увидишь любезнейшего тебе и мне сына Ахилла, обитающим в островном доме на Белом утёсе внутри Эвксинского Понта»!

Сейчас его «Я» будто надвое рассечено. Где-то там в самых тёмных закоулках сознания ещё пылали жарко угли желаний и страстей, но вокруг не былинки, дабы вновь воспламенить, вернуть из небытия свободную волю, что способна своротить горы. Лишь холодный камень темницы, воздвигнутый стриксом. И потому Диоген, сам того не желая, отвечал ему спокойно, даже охотно и едва ли не почтительно. Будто и впрямь учитель и ученик.

Алатрион с недоумением уставился на него.

— Это Еврипид, — пояснил Луций, — «Андромаха».

Стрикс выглядел растерянным, вся самоуверенность мигом растаяла.

— Если мы очутились на маленьком островке, где есть только святилище Ахилла и больше ничего и никого, значит, это Левка, — сказал Диоген, — остров Ахилла, на севере Понта Эвксинского.

Левка — «белый», «светлый». В настоящее время — остров Змеиный в Чёрном море.Он помолчал немного и высказал новую мысль:

— А может мы сейчас посреди Океана на одном из Островов Блаженных, на котором не бывал ни один из смертных.

Алатрион выслушал его, покачал головой, а потом, ни говоря ни слова, повернулся и вышел из храма.

Весь следующий день Диоген пробыл в храме один. Алатрион ушёл куда-то на берег и торчал там в одиночестве. Из холодного периптера Диоген видел его фигуру, закутанную в тёмный плащ. Алатрион бесцельно бродил по берегу или сидел на камнях и молча смотрел в море. Впрочем, Луция это вполне устраивало. Общаться со своим мучителем ему не хотелось.

Здесь, в храме, Диоген впервые смог обдумать своё положение, всё, что приключилось с ним за последние месяцы. Мыслил он теперь совершенно ясно, его разум будто освободился от пут. Видимо, Алатриону было сейчас не до того, чтобы удерживать в повиновении сознание бывшего легионера.

Потому его захлёстывала ненависть к этому человеку. Нет, не к человеку. Этот ублюдок, с неизменно ироничной усмешкой, которая сейчас куда-то улетучилась — никакой не человек. Сущность свою он открыл Луцию ещё там, на вилле Артемидора. Чудовище, пьющее кровь, оживший ночной кошмар. Зримое воплощение ужаса, от которого цепенеет душа.

Сейчас, с ослабленным поводком, Диоген нырнул в бездну отчаяния и мучительно переживал то чувство беспомощности и унижения, которое он испытал, подчиняясь Алатриону.

Он твёрдо решил расправиться с сей тёмной тварью, пусть это будет стоить ему жизни и ещё невообразимых мучений и теперь обдумывал, как же это исполнить. Вспоминал всё, что он знал о сверхъестественных существах и колдовстве. Выходило, что просто так убить Алатриона у него не получится. Нужен какой-то особенный способ, подходящее для подобного врага оружие.

А вдруг оно сыщется в храме великого героя? Вот бы здесь нашлись необоримые доспехи, выкованные Гефестом. После гибели Ахилла их получил сначала Одиссей, а потом Неоптолем. Вместе с ним они могли оказаться в Эпире. Или достались Аполлону, после того как Неоптолем был убит в Дельфах. Однако, ещё в Эфесе Луцию как-то попалась на глаза одна история, без начала, конца и авторства. где говорилось, будто после смерти тень Ахилла была вновь воплощена здесь, на Левке и сюда же боги доставили Елену, не отдав её Менелаю. И доспехи Фетида привезла на остров. Вот только зачем они ему тут? В несокрушимом панцире к Елене сзади подступать? Тот же неизвестный автор утверждал, что моряки проходящих мимо острова кораблей иногда слышат женские крики. Будто тут кого-то убивают или насилуют. По правде сказать, Диоген готов был согласиться, что вряд ли этой парочке досталось вечное блаженство. Скорее, вечная драка двух неупокоенных мертвецов, более неубиваемых.

Диоген уже знал, что такое возможно. Алатрион открыл ему сущность Палемона. Если Геракл, накачавшись жертвами, вполне себе способен был разгуливать во плоти, то почему бы такое не провернуть и Ахиллу?

Остров, однако, оказался совершенно пустым. Тем не менее, Луций всё же предпринял поиски доспехов.

В святилище Ахилла лежало немало ценных подношений великому герою. Не сокровищница персидских царей, конечно, но много чего дорогого и красивого. Серебряные кубки, ожерелья и браслеты с бирюзой и янтарём, Монеты, золотые и серебряные, и медные, римской и боспорской чеканки, флаконы с ароматическими маслами.

Среди множества драгоценных побрякушек нашёлся только скифский акинак в ножнах из красной кожи, богато отделанный золотыми бляшками. Диоген взвесил его в руке. Когда он вышел в отставку, мечтал, что более не притронется к оружию.

Да и куда ему с одной рукой сражаться? Ещё и с чудовищем, которое подчинило себе целый город.

Снова накатило чувство беспомощности, только на сей раз не наведённое чарами тёмной твари, а собственное, родное, и от того ещё более беспросветное. Диоген понимал, что не сможет справиться с Алатрионом. Просто подойти и ударить его в спину? Нет, Алатрион почувствует даже тень замысла. Ему и пальцем не придётся пошевелить, чтобы остановить Луция.

Потому Диоген слонялся вокруг храма в тоске и отчаянии.

И с каждым мгновением его всё сильнее мучила жажда.

Пошли уже вторые сутки пребывания на острове, и за это время Диоген не выпил ни капли воды. Просто её нигде не было.

Сначала он не думал об этом, слишком необычным оказалось перемещение на остров. А потом гнал мысли о жажде, старался не думать, не мечтать о воде.

Так прошла половина дня. Солнце давно пересекло полуденную черту, приближался закат. Снаружи подул ветер. Диоген вышел из храма и поглядел на небо. Там плыли облака, они стремительно сгущались, темнели, сталкивались между собой. Ветер набирал силу.

Неужели пойдёт дождь? Диоген с надеждой вглядывался ввысь. Облака поначалу закрыли солнце, воздух заметно посвежел.

А потом ветер вновь усилился, он рвал на части покрывало облаков, разбрасывал их по небу. Вот уже снова над головой светит огненный лик Гелиоса.

Не повезло. Солнце нещадно вытягивало влагу из человеческого тела. Диогену стало труднее дышать, губы пересохли и потрескались.

Что же ему делать? Неужели придётся вот так умереть от жажды на острове посреди бурного моря?

Поистине, Афина не могла придумать лучшей мести и заслуженно покарала их. Его, Луция, за предательство.

Он вернулся в храм и в который раз принялся рассматривать росписи на стенах. Диоген снова пытался отвлечься от нестерпимой жажды. Взгляд его всякий раз останавливался на лице Афины. Она теперь представлялась ему совсем близкой, почти настоящей.

Надо же, в её доме в Филиппах все стены были расписаны разными сценами из Гомера. Теперь Диоген впервые понял, что на картинах тех не фантазии художника видел, а подлинные лица героев Илиады.

Теперь он не удивлялся, почему там особенно часто встречался Одиссей. Любимчик. Она не могла его забыть и спустя… А сколько времени прошло с Троянской войны?

Прежде ему эта мысль в голову не приходила. Он напряг память. Где-то ведь читал.

— Троя пала за пятьсот шестьдесят четыре года до первого архонта в Афинах, — раздался голос стрикса.

Диоген вздрогнул и обернулся. Алатрион не смотрел на него. Стоял в дверях и глядел на море.

— А стало быть, за тысячу триста двенадцать лет до нынешнего дня.

«Мысли читает, ублюдок».

— Я говорил тебе, Луций, ты слишком громко кричишь, — проронил стрикс раздражённо и опять удалился.

Не было никакого художника из Александрии, в доме Софроники Луций видел настоящий облик гомеровских героев. Но так и не понял ничего. Додумался только сейчас, когда сравнил тамошние стены с этой росписью.

Что же, загадочная вдова оказалась никакой не сагой, ведьмой, а могущественной богиней. Теперь она, должно быть, презирает его, глупого смертного.

И Миррина тоже. Он оказался жалким ничтожеством, а изображал из себя великого умника и героя.

Что же делать? Диоген долго думал и решился, что тянуть нет смысла. Нужно расправиться с Алатрионом. Хотя бы попытаться это сделать. Пусть ничего не выйдет, но он попытается. Чтобы не чувствовать себя таким жалким и беспомощным. Лучше бороться, хоть и без надежды, чем просто так смириться и стать жертвой.

Да, это правильно. Так и надо поступить. Только где сил взять. Диоген сидел на полу в храме, держал в руках меч и понимал, что встать он не может. Горло пересохло, ноги не слушались, а сердце билось так тяжело, будто в венах текла не кровь, а смола.

Снаружи сгущались сумерки. Снова подул свежий ветер. Может, хотя бы роса ночью выпадет. После дневной жары стало прохладно. Значит, будет роса. Хотя бы немного. Должна быть.

Диоген прижался лбом к холодным камням алтаря. Прикосновение к ним будто ослабило нестерпимую жажду. Тут же он задремал, провалился в сон, как мошка в смолу.

Проснулся Луций на рассвете от того, что Алатрион выдирал у него меч из рук. Пальцы свело судорогой, и Алатриону пришлось немало повозиться, чтобы Диоген разжал их и отпустил оружие. Следом Алатрион поставил на алтарь серебряную чашу, которую извлёк из ниши с приношениями.

А потом вдруг резанул себе по венам, подержал руку над чашей. В неё быстро натекло немало крови, тёмной и тягучей.

Диоген смотрел на это безучастно, ничего не соображая. Он понял только одно слово.

— Пей! — сказал Алатрион и поднёс к его губам чашу с собственной кровью.

Кровь полилась через край, Диоген хлебнул её и словно утонул в бесконечном море. Волны плескались у него в голове, сердце стучало, подобно прибою. Мысли сначала остановились, замерли, а потом закрутились, затягивая сознание в водоворот.

Он словно на миг вернулся в детство. Когда спросил отца — почему кровь солёная и морская вода такая же солёная? А что ответил ему отец, Луций Диоген уже не помнил.

Внезапно океан в его жилах затих. Диоген пришёл в себя окончательно. Он сидел на полу, возле алтаря, а Алатрион возвышался над ним. Он смотрел на свою руку, где прямо на глазах бледнела красная полоска.

— Полегчало? — спросил Алатрион, — мне рассказывали об этом свойстве моей крови с самого начала. Но попробовал я впервые, раньше не было случая.

— Да, — только и смог ответить Диоген.

— Некоторое время ты не будешь нуждаться в воде и пище, — пояснил Алатрион, — это несколько дней, никак не меньше.

Алатрион устало потянулся, устраиваясь поудобнее на каменных плитах. Возле алтаря стояли подношения Ахиллу. Стрикс отыскал кожаный мешок с монетами, высыпал их на алтарь.

Он задумчиво перебирал монеты. Там попадались вовсе диковинные, в форме дельфинов. Диоген молча наблюдал за ним, не решаясь сказать хоть что-нибудь.

— Похоже, это на самом деле Понт, — сказал Алатрион, — тут почти нет римских монет, всё больше боспорской чеканки. Вот эта, гляди, такая же старая, как я!

Алатрион протянул ему серебряную монету. Она была довольно потёртой, но рисунок не утратил изящества линий. Богиня в короне мчалась на колеснице, освещая путь факелом.

— А вот эта на века меня старше, — он показал Луцию медного дельфина, — да, кроме неё тут древних хватает, я в этих полуварварских понтийских городках не бывал, и в их делах не разбираюсь.

Алатрион явно начал тяготиться молчанием единственного собеседника.

— Видишь, мы с тобой стали обладателями солидного состояния, а купить на эти деньги не можем ничего. Вот так спорить с ними!

Алатрион указал на изображения олимпийцев на стенах храма. Он положил руку на плечо Диогену, отчего тот дёрнулся, будто его огнём обожгли.

— Надо нам поговорить откровенно, самое время. Я о твоей жизни знаю всё, а ты обо мне ничего. Это несправедливо. Надо бы тебе рассказать мою историю. Она довольно необычна, но за последнее время ты увидел так много всего необычного, что уж не удивляйся.

Верно, если Диоген и удивился, то саму малость. Настоящее имя Алатриона, его встреча с загадочным незнакомцем, что назвался Луцием Примом. И новая жизнь, которая не оправдала надежд.

— Можешь называть меня Публием, — сказал Алатрион, — ну или Нигидием, если желаешь. Хотя я совсем отвык от собственного имени. Да и на самом деле Публий Нигидий Фигул — давно уже совсем другой человек.

— Разве человек? — холодно спросил Диоген.

— Смотря, что ты имеешь ввиду под определением человека, — уклонился от прямого ответа Публий-Алатрион, — я появился на свет тем же способом, что и ты. И прожил шесть десятков лет обычным человеком, а те перемены, что со мной случились, не мешают мне мыслить и поступать так, как я делал прежде. В своём образе мыслей я никаких изменений не ощущаю.

Диоген только хмыкнул в ответ. Алатрион понимающе кивнул.

— Да, я знаю, о чём ты думаешь, и в чём ты сомневаешься. Всё, что я делал, может вызвать отвращение и неприятие. Но пойми, я так же, как и ты в недавнее время, столкнулся с неведомым. Я был человеком, который видел в жизни немало, сталкивался с превратностями судьбы. И мнил себя знатоком множестве наук, ревнителем учёности. А потом вдруг ощутил, как быстро течёт время, как коротка жизнь. Я не тратил её мгновения на борьбу с Цезарем, — Алатрион презрительно фыркнул, упомянув Божественного Юлия, — а потом понял, что мой жизненный путь подошёл к концу. Тогда, на пороге смерти, я встретился с настоящим божеством. И не устоял перед соблазном.

Диоген слушал внимательно, молчал, но по лицу его и без слов понятно было, что он думает о собеседнике.

— Ты, конечно, осуждаешь мою слабость. Посмотрел бы я на тебя, если бы ты в конце жизни увидел, как всё, что ты создал, обращается в ничто.

Диоген не ответил.

— Скажи мне, — спросил его Алатрион, — если бы тебе вдруг прямо сейчас некто могущественный пообещал залечить твою рану и вернуть руку обратно, ты бы согласился на это?

— Конечно, — тихо сказал Диоген.

Он говорил правду не под действием чар Алатриона. Нет, это был настоящий голос его души, нет смысла себя обманывать.

— Так же и я не устоял, — кивнул Алатрион, — тем более, что речь шла о жизни, о том, что она вскоре бесславно завершится. Потому я ухватился за его предложение. Меня поманили сверкающим павлином из драгоценных камней, а на проверку камешки оказались жалкой стекляшкой. А вместо божественной музыки, вместо познания истин я слышу ежечасно мерзкие звуки подобные павлиньему визгу. Похоже, бог обманул меня, словно меняла на рынке! Я отдал ему единственное, что есть у человека — свободу! А взамен не получил ничего! Только мучения!

Алатрион в ярости стукнул по алтарной плите. Монеты посыпались на пол серебряным дождём.

Тогда он продолжил:

— Да, именно свобода является для человека единственной ценностью, за которую стоит бороться, единственной, что отличает мыслящих людей от бессловесных тварей. Они, те боги, что задёшево купили меня, потребовали выполнить их приказ, найти мальчишек-ликантропов. Но в этом приказе была и моя свобода. Если бы мне удалось, я освободился бы от сетей, в которых так опрометчиво запутался. Стал по-настоящему свободен. Смог бы видеть солнце каждый день, не мучиться от невероятной боли, когда Госпожа Ночи говорит со мной. Я бы много чего смог. Просто надо было оставить мальчишек себе, а не им. Потому я и затеял всё это в Филиппах. Теперь я понимаю вождя гладиаторов. Даже смерть в качестве свободного казалась невероятной наградой.

— Ты про Палемона? — отстранённым тоном спросил Луций.

— Нет. Про другого.

— Это ты забрал свиток из библиотеки Софроники, который нёс её раб? — спросил Диоген.

— Я, но это вышло случайно. Книга осталась на вилле Артемидора. Помню эти времена. Эта книга подарила мне несколько дней сладких воспоминаний, пробудила в памяти множество знакомых лиц, хотя я и не был знаком с тем дезертиром, знаменитым фракийцем, что таковым не являлся. Впрочем, ладно, нет смысла вспоминать давние дела.

Алатрион смахнул монеты обратно в мешок. Деньги никак не облегчили бы их положение, но любовь врача к порядку взяла верх.

Диоген протянул ему горсть монет. Одна выпала из рук, звякнула, закрутилась на полу и остановилась. На ней была изображена сова. Старинная афинская тетрадрахма.

Алатрион взял её в руки осторожно, будто раскалённый металл.

Луций только сейчас обратил внимание, что, прикасаясь к деньгам, стрикс морщился. А теперь от его пальцев, в которых лежала монета, поднимался заметный дымок. Однако, стрикс терпел и её не выбрасывал. Внимательно рассматривал изображение богини. Долго молчал, а потом, когда уже ощутимо запахло жаренным, щелчком метнул её в алтарь и произнёс:

— Всё-таки, я многого не знаю. Я говорил с Луцием Примом, со Змеёй, читал Гомера и Гесиода. И полагал олимпийцев такими же эгоистичными, себялюбивыми, как они описаны у великих поэтов. Но Сова меня удивила. Пожертвовать собой, вернее, частью своей силы ради каких-то жалких мальчишек. То ли мир изменился, то ли мы никогда не понимали, каков он на самом деле.

Словам про «жалких мальчишек» Луций не поверил.

«Нет, для тебя они вовсе не жалкие».

— Но так или иначе, а ведь именно благодаря ей, твоей госпоже мы стали свободными!

— Она мне не госпожа, — процедил Луций, — я свободный человек и римский гражданин.

— Да, конечно, — усмехнулся Алатрион, а потом и вовсе рассмеялся, — одарила нас Афина Паллада с истинно божественным размахом! Мы владеем целым островом, и мы на нём совершенно свободны! Пошли на берег, может, там найдётся действительно что-нибудь ценное! Рыболовная сеть, к примеру.

— Зачем она нам? — пробормотал Луций, но послушно побрёл следом.

Сетей на берегу они не нашли. Из настоящих ценностей удалось отыскать горсть мидий. Стрикс протянул их Луцию. Тот не отказался, но есть не хотелось. Голод и жажда и правда отступили.

За следующие несколько суток Диоген выслушал немало философских разглагольствований своего спутника. А к исходу шестого дня пребывания их на острове случилось то, на что оба уже не надеялись.

— Парус! — закричал Луций, приложив ладонь ко лбу и отчаянно щурясь.

Под багровым закатным солнцем на фоне огненного небосвода и правда чернел одинокий парус.

Глава III. Паннонский лимес

С утра по оврагам струились клочья седого тумана. Потом просветлело, но ненадолго. Небо затянули тучи. Они спустились так низко, что казалось, будто серая хмарь разлеглась прямо на чёрно-бурых головах рогоза. Она выпила все краски и поглотила звуки.

Из туч сыпала мелкая морось. Казалось даже, что она не падала на землю, а неподвижно висела в воздухе. Лишь рябь на серой холодной ленте Данубия подсказывала, что время всё же не остановилось.

Впереди, сквозь пелену, проступали тёмные, корявые очертания ив, склонившихся над водой, будто плечистые рослые чудища. Впрочем, они опасности не представляли. Они спали.

Весь мир погрузился в ленивую дрёму.

Земля чавкала под копытами лошадей, и каждая новая ямка тут же начинала сочиться коричневой жижей.

Пахло гниющим рогозом.

Воистину, здесь край света, рубеж обитаемого мира. На другом берегу реки, едва различимом в этой унылой полумгле, человеку делать совершенно нечего.

Там живут варвары.

В том, что их тоже следует считать людьми, декурион Тит Калидий Север временами крепко сомневался. То, что степняки иногда просачивались на правый берег Данубия, подсказывало ему — некая «нормальность» им всё же присуща, раз их так привлекают места, где человек худо-бедно может жить. Но Веттий на это возражал. Дескать — если языгам удалось бы выбить «мулов Мария» с границы и отхватить кусок Паннонии — это не сделало бы их людьми. Они не заселят захваченные города, а так и будут плодиться в своих вонючих шатрах. Какие же это люди?

Кто-то, помниться, и с этим не соглашался. Мол, у скифов даже город был, а ведь это такие же степняки, от языгов и отличишь-то не сразу. Калидий со скифами не знался, ничего на это ответить не мог.

Кто же это рассказывал? Должно быть тот же Веттий. Он тут самый образованный, был фламином Божественного Августа, жрецом Цереры и даже послужил немного префектом фабров. По крайней мере очень бодро вещал про углы и хиробаллисту лихо наводил. Он её у Марция Турбона и выпросил для здешней засады. По врагам она, правда, покамест ни разу не стреляла.

Хотя нет. Веттий же как раз и поддержал тогда в споре Калидия, утверждавшего, что степняки, хоть на людей и похожи — суть иные и чуждые. Вот даже в проклятых маркоманнах и квадах и то больше людского. Те хоть живут оседло. И дома нормальные строят. А то, что из говна и палок — ну так варвары же. Убогие. Злющие правда, и подраться не дураки.

Не, про город скифов врал кто-то другой. Афраний? Он вроде раньше служил во главе вексилляции Одиннадцатого Клавдиева в Тавриде. Точно он. Ему больше всех из близких знакомых Калидия довелось потопать по Ойкумене. И в Дакии воевал. В первую войну. Лагеря ставил, в шатрах жил. Как сармат. Потому и считает их людьми, что сам побывал в степнячьей шкуре. Прочие товарищи служили недавно, и повидать успели пока что лишь деревянные бараки кастеллов или же каменные, в постоянном лагере Второго Вспомогательного в Аквинке.

А Калидий всё равно был уверен, что сравнивать походное житьё «мулов» с варварским бытованием нельзя. И командир с ним согласен. Он, Марк Веттий Латрон, префект Первой алы Альпийских всадников, тоже немало пожил в палатках. Тоже в первую Дакийскую воевал. Награждён почётным копьём и corona muralis, крепостным венком. Заслуженный муж. И не старый ещё, стало быть, далеко пойдёт.

И хорошо. Может кого из декурионов на его место поставят. Вдруг Калидия? Хотя, это бабушка надвое сказала. очень вероятно, что со стороны пришлют. Начальство — оно такое. Посулит повышение, а потом раз — и место твоё, в мыслях уже почти родное, захапает какой-нибудь холёный хлыщ из Италии. Да не, вряд ли. Слишком жирно ауксиллариям, чтобы над ними таких небожителей ставили.

Два десятка всадников, кутавшихся в серые пенулы, двигались шагом по правому берегу великой реки в направлении, попутном течению, на юг, от Ветус Салина, где квартировала Первая Альпийская ала, в сторону Интерцизы, где располагалась недавно выведенная из Дакии когорта бриттов, римских граждан. Однако их целью была вовсе не эта крепость.

Ветус Салина — «старые соляные копи», римский кастелл в черте современного города Адонь в Венгрии, в 42 километрах южнее Будапешта (Аквинка). Интерциза — «разделяющая», римский кастелл неподалёку от современного город Дунауйварош в Венгрии, в 60 километрах южнее Будапешта.

Чуть южнее Аквинка, столицы Нижней Паннонии, Данубий разделялся на два рукава. Примерно в трёх с половиной милях к северу от Интерцизы они вновь соединялись, образуя довольно большой остров, тридцать шесть миль в длину и четыре в ширину. Он будто щит прикрывал несколько кастеллов — Ветус Салина, Матрику и Кампону. Варвары, проникая в Паннонию, редко давали себе труд переправляться через оба рукава. Речь здесь, разумеется, о вылазках лихой и безголовой молодёжи малыми группами, обычно менее дюжины всадников. Сарматы облюбовали для переправы место слияния рукавов и не подозревали, что именно здесь римляне давно уже соорудили скрытый пост.

Себя дозорные ничем не выдавали. Собранный из жердей насест для наблюдателя, спрятанный за ивами, заборчик-плетень, были искусно укрыты рогозом и прятали нумер — восемь, а иногда до дюжины засадных сидельцев с лошадьми и хиробаллистой.

За лето в Паннонию степняки переправлялись неоднократно, но дозорные им не препятствовали. Римляне знали, что целью этих визитов редко был грабёж, слишком малые силы варваров всегда участвовали в предприятии.

Да, языги, чаще всего молодёжь, временами норовила уподобиться пиратам и переправлялась ради пленения подданных империи. Иногда их делали рабами, но чаще требовали выкуп. Бывало, что разъезды римлян пресекали эти наскоки варваров. Получалось не всегда. Но в любом случае такие набеги — редкость.

Гораздо чаще степняки совершали торговые поездки.

Совсем недалеко от этого места, в Интерцизе имелась крупная канаба, emporium, commercium officialis. Государственный торговый пост, фактория для обмена с варварами. Сарматы там успешно торговали лошадьми и пытались заинтересовать обитателей правого берега шерстью, мясом, молоком и сыром. Менее прибыльно, ибо те же овечки в Паннонии были куда чище и ухоженнее, чем в диких степях. Народу в канабе проживало довольно много.

Римская засада, однако, нацелена была вовсе не на тех варваров, что держали путь в Интерцизу. Они и переправлялись через реку южнее. Для перевозки лошадей там использовались плоты, чтобы не гонять табуны через Данубий вплавь. Хотя иногда и такое случалось.

Нет, сей пост был предназначен для слежки за теми, кто пытался перемещать на левый берег вещи, которыми власти провинции не желали снабжать варваров ни в коем случае. Оружие, доспехи или полуготовое к их изготовлению железо и бронза.

Дозорные пропускали языгов свободно, старались не спугнуть, дабы тропинка сия не заросла. Понимали, что в этом разе она протопчется в другом месте, которое ещё поди найди. Сарматам беспрепятственно позволяли вернуться с товаром. А сами тайно следили, с кем те встречались, и где. А потом у поставщиков случались огорчения. Таким вот способом центурион-примипил Второго Вспомогательного легиона, Квинт Марций Турбон, правая рука наместника провинции боролся с расхитителями казённого имущества. Он считал, что получалось у него неплохо. Некоторые оценивали его уверенность критически, ибо воры не переводились.

В этом месте «протекал» один из «ручейков», по которым в Паннонию плыл янтарь. То был не главный путь «солнечного камня». Основной проходил западнее, через земли квадов, возле Карнунта, где стоял Пятнадцатый легион. Вот там все причастные знатно обогащались. Здесь же барышей выходило поменьше, но нечистые на руку чиновники и военные старались и этот скромный поток выжать до последней капли.

Тит Калидий направлялся к тайному посту, дабы сменить его гарнизон. Здесь непрерывно торчал один контуберний, были выкопаны землянки, кострище устроено так, чтобы дым рассеивался у земли под ивами, и не слишком был заметен с противоположного берега.

Отбывающие знали, что смена должна вот-вот прибыть, сложили мешки. Двое играли в кости на плоском овальном щите. Ещё трое лениво следили за ними. Один из альпийцев торчал на наблюдательном насесте. Остальные, как видно загодя заметив подъезжающую смену, закидывали на спины своих лошадей потники и четырёхрогие галльские сёдла.

— Салве, парни, — приветствовал дозорных Тит Калидий.

Он спешился. Его примеру последовали и остальные. С ауксиллариями приехала телега с припасами. Несколько прибывших начали сгружать с неё довольствие остающихся — амфоры с зерном и вином, солонину. Последней здесь заготовляли много. Была она дёшева, тому способствовали и тучные стада овечек на зелёных лугах Паннонии, а также близкие соляные копи.

Чуть ли не самой большой ценностью на телеге оказались дрова. В округе, на полмили точно, не найти сухой веточки, всё давно спалили обитатели маленького гарнизона.

Дозор менялся каждые три дня, а сверх того ежедневно между кастеллами проезжал конный патруль. Соседи, альпийцы и бритты поочерёдно. Обычно к месту наблюдения воинов прибывало вдвое больше, чем оставалось здесь. Кое-кому сегодня повезло — им не сидеть под дождём, не спать в холодной землянке, они вернутся в крепость и вечером ещё погреются в бане.

— Ну что тут у вас? — спросил декурион.

— Киснем, — ответил один из игроков.

— Зарастаем мхом, — добавил другой.

Декурион фыркнул. Дежурное нытьё. Все так говорят. Через пару нундин и его час придёт. Очередной. Сегодня ему тут не торчать, назад поедет. Но радости в том мало — осень вступает в свои права, такая мерзкая погода надолго. Старики ворчат, будто какая-то здешняя ведьма напророчила зиму раннюю и суровую. Так что эта серая хмарь — ещё цветочки.

— Жопа мира… — вздохнул, оглядевшись, один из прибывших всадников, молодой.

— Кстати, о жопе, — включился в ленивый разговор один из дозорных, подошедший к Калидию, — Кинеториг придумал дристать.

— Кровью? — спросил декурион.

— Нет, — мрачно ответил другой молодой ауксилларий.

Он сидел, завернувшись в пенулу и походил на нахохлившегося воробья.

Над костром висел прокопчённый котелок, в нём закипала вода и плавала какая-то желтовато-бурая трава.

— Что это? — спросил декурион.

— Корион и миллефолиум, — ответил кто-то из дозорных, — от жопы.

Корион — зверобой. Миллефолиум — тысячелистник.— Что вы тут такое жрали? — спросил кто-то из прибывших.

Ответить ему никто не успел. Раздался громкий голос:

— Калидий! Смотри!

Декурион подошёл к дозорному, что его окликнул. Тот сидел под плетёным навесом, со всех сторон замаскированным рогозом. Здесь стояла хиробаллиста, довольно небольшая, но совсем новая. Торсионы спрятаны в бронзовые цилиндры.

— Что?

— Гляди-ка! Лодка!

И впрямь, к берегу шагах в трёхстах к югу от засады приближалась чёрная однодревка. В ней виднелись то ли две, то ли три фигуры. Рядом с лодкой плыли две лошади.

— А теперь вон туда смотри!

Калидий перевёл взгляд левее и не без труда, поскольку было довольно далеко, различил в воде ещё несколько конских голов. Рядом с ними торчали головы поменьше, явно человеческие.

— Вы нас не ждали? А мы припёрлись, — сплюнул кто-то из солдат.

— А я так надеялся спокойно пообедать, — буркнул другой.

* * *

— Фидан!

Она не отвечала.

Сердце Дардиолая бешено колотилось. Он бережно, насколько это вообще было возможно в качающейся лодке, уложил жену на дно. Вытащил нож и принялся распарывать ей рубаху на спине.

В прошлом он такое проделывал не раз, помогая раненым товарищам и всегда голова оставалась ясной и холодной, а движения чёткими и уверенными. Сейчас всё не так. Руки тряслись, а перед глазами прыгали цветные круги.

Разрезал.

Крови мало, стрела хорошо заткнула рану. Вытаскивать её нельзя. Сарматские наконечники подлые, снабжены шипом. Его придётся вырезать, но сделать это прямо сейчас, на лодке — убийственно.

Пока надо обрезать древко. Он примерился ножом. Отстранился. Протёр глаза. Лучше не стало. Приложил лезвие к древку снова. Не тростинка, одним движением не перерезать.

Пальцы тряслись.

— Я не могу. Сделаю хуже. Он там шевельнётся.

Деян, сидевший на носу лодки, обернулся. Шумно втянул воздух. Дардиолаю показалось, что он хочет сплюнуть, но колдун не стал. Как видно поостерегся оскорблять Донбеттыра, бога вод.

Мастер посмотрел на девушку, поднял глаза, высматривая погоню.

— Пойдут за нами. Не остановятся.

Он протянул Дардиолаю весло.

— Греби. Я сделаю.

Они поменялись. Деян взял в руки нож. Лошади плыли рядом, сначала немного отстали, но теперь, во время заминки, догнали.

Збел сделал могучий гребок. Лодка резко дёрнулась вперёд.

— Постарайся идти ровнее, — попросил колдун.

«Как он спокоен… А у меня сердце сейчас грудь проломит».

Он стиснул зубы, чтобы стучать не начали. Дышать тяжело.

Сзади что-то кричали. Он не разобрал слов.

Деян устроился поудобнее. Посмотрел на Дардиолая.

Тот сглотнул и коротко кивнул, отвечая на невысказанный вопрос.

Деян крепко перехватил древко у самой раны. Лезвие коснулось его возле пальцев.

Збел забыл, что надо дышать.

Несколько уверенных движений резчика, великого мастера.

— Готово.

Фидан не издала ни звука. Глаза закрыты.

Деян выкинул стрелу, сунул ладонь в воду, потом поднёс ко рту девушки. Со стороны губ кожу едва заметно тронуло холодком.

— Дышит.

Не говоря более ни слова, он немного сместился, осторожно приподнял голову девушки и положил себе на колени. Одна его ладонь легла ей на темя, другая на рану так, что обрезок древка оказался между указательным и средним пальцами.

Деян закрыл глаза, глубоко вздохнул и принялся шептать.

Дардиолай не понимал ни слова. Он продолжал грести. Лишь один раз оглянулся.

Кони преследователей вошли в воду.

Збел подумал, что вот сейчас пусть отплывут подальше, и он развернётся на них. Смогут стрелять? Плыть рядом с конём, держаться за него, да ещё и стрелять? Невозможно. А значит, они сейчас беспомощны.

Подплыть прямо к ним и разбить им бошки веслом.

Или не рисковать? Вдруг кто-то успеет ухватиться за борт? Однодревку перевернуть — раз плюнуть.

Лодка правого берега достигнет раньше, чем эти из воды вылезут. Он высадит Фидан с мастером, а сам направится к погоне. И веслом по островерхим шапкам.

Но если его всё-таки перевернут, кто-то обязательно выберется на берег. К беспомощной девушке и калеке-мастеру.

Он стиснул зубы.

Деян продолжал шептать и начал раскачиваться. Всё сильнее. Вместе с лодкой. А Збел не мог его попросить этого не делать. Ему показалось, что под пальцами колдуна что-то еле-еле светится.

Может, мерещится.

Берег всё ближе. Ещё немного. Чуть-чуть.

Деян перестал качаться и открыл глаза.

— Что? — прохрипел Дардиолай, не узнавая собственный голос.

— Пока она здесь, — прошептал мастер, — я попросил их подождать.

— Как долго? — Збел не спрашивал, кого — «их».

— Не знаю. Они очень хотят её.

— Надо достать наконечник, — сказал Дардиолай.

— Я никогда такого не делал, — признался Деян, — не сумею. А ты?

— Бывало. Но не сарматские, будь они прокляты.

Да и резать ему приходилось руки и ноги товарищей. Но этот ублюдок вогнал стрелу возле сердца. Одно крохотное неверное движение и всё…

— Там шип, — процедил Збел.

— Я знаю.

Вот и берег. По бортам зашуршал рогоз. Дардиолай спрыгнул в воду, подтянул лодку. Деян тоже неуклюже перевалился через борт, опираясь на костыль.

Збел аккуратно подхватил жену на руки. По колено в воде продрался сквозь заросли высокой травы с бурыми бархатистыми початками, вышел на твёрдую землю и уложил Фидан набок. За ним ковылял Деян.

Снежинка и вторая лошадь, фыркая, тоже выбрались из воды. Любимица девушки сразу подошла к хозяйке, опустила голову и коснулась губами её щеки.

Збел вернулся к лодке, подхватил весло, вошёл в воду по колено и принялся ждать.

Пятеро преследователей приближались. Каждый из них одной рукой цеплялся за конскую гриву, а другой старался держать над водой горит.

Молния осмотрелся. Справа заросли рогоза вытягивались в реку длинным мыском. Похоже, тут глубина лишь на приличном от берега расстоянии. А значит, лошади языгов нащупают дно далеко от него. И степняки сядут верхом.

И смогут стрелять. А он при всём своём проворстве добежать до них по воде не успеет. Превратится в ежа раньше.

Он сжал зубы.

Ждал.

Вдруг слева что-то щёлкнуло, ухнуло, звонко стукнуло, будто деревянный молоток ударил по медному горшку. И сразу следом свист. Звук, который Збел ни с чем бы не спутал. Стрела. Возле одной из голов взметнулся фонтанчик. Один из языгов предостерегающе крикнул.

Дардиолай готов был поклясться, что слышит какой-то скрип. Совсем недалеко, в кустах. Он присмотрелся и таки разглядел спрятанную плетёную стену. Позади неё, едва различимая за ветвями ив, виднелась… будто бы башенка из жердей.

Снова щелчок и свист. Именно с той стороны. Он резко повернулся к степнякам. Голова одной из лошадей скрылась под водой. Языги закричали. Они были уже довольно близко. Стреляли по ним с расстояния в две сотни шагов. Даже меньше. И явно не из луков, из них садили бы чаще, даже если стрелок там всего один.

В зарослях тоже раздались крики. Торжествующие.

Дардиолай увидел, как оттуда выскакивают «красношеие» в кольчугах и бронзовых шлемах ауксиллариев, с копьями и овальными щитами.

Он скрипнул зубами.

«Попали… Из огня да в полымя».

Он снова бросил взгляд на степняков и обмер. Узнал одного из них.

Язадаг!

Это не языги, а роксоланы! Родичи Фидан!

Мир в одночасье перевернулся с ног на голову. Теперь те, что в воде, навряд ли могут считаться врагами.

А вот те, что на берегу…

Снова свистнула стрела. Роксоланы повернули налево, спеша убраться из-под обстрела. Течение им сейчас помогало, но недостаточно. Они всё же гребли к берегу. Повернуть назад? Лошади только что проплыли расстояние в тысячу шагов. По меньшей мере. Вода холодная. Как вот сейчас в обратный путь пускаться?

Дардиолай в отчаянии посмотрел в другую сторону. Римляне высыпали из засады. Они кричали, а он их считал. Пятнадцать, шестнадцать…

Он бросился к Фидан. Деян сидел рядом с ней и угрюмо смотрел на ауксиллариев.

Первый из всадников выбрался на берег. Он уже сидел верхом, бил коня пятками, отчаянно погоняя, а сам обернулся и растягивал лук, причём не тетиву к уху тянул, а левой рукой кибить от себя выжимал. Свистнула стрела. А потом ещё одна в ответ. Второй сармат, раскинув руки, повалился навзничь.

Римляне не бежали, а шли без суеты, ровной шеренгой, прикрываясь щитами. Дардиолай увидел конных и у них, но те гнаться за роксоланами не спешили. Збел знал — у ауксиллариев нет луков. Погоня не будет простой.

Он не мог помочь Язадагу и отвернулся. Не смотрел, удалось ли хоть кому-то из степняков сбежать, оторваться.

Збел сверлил взглядом приближавшихся ауксиллариев. На скулах его играли желваки.

— Кто такие? — крикнул один из них, как видно, начальник.

Збел не ответил. Стоял столбом. Перед ним были ненавистные «красношеие», ублюдки, убийцы, насильники, разорители его родины, пролившие реки слёз.

Его пальцы разжались и весло упало на мокрую траву.

— Помогите… — прохрипел Дардиолай, — пожалуйста, помогите…

Глава IV. Следуй за мной

Филиппы, окрестности города

Поля Артемидора были весьма обширны и до леса Бергей добрался уже в сумерках. Полдня безостановочно бежал и совершенно не устал. Напротив, он чувствовал себя всё лучше.

Солнце, что ещё недавно слепило глаза, теперь лишь робко золотило верхушки здоровенных буков и дубов, и синеватые сумерки ползли из-под корней, из оврагов, из мшистых расщелин.

Космы влажных волос облепили лицо. Пахло прелью. Лес на северных отрогах Пангейона густел с каждым шагом, превращаясь из светлой дубравы в непролазную чащу.

Бергей остановился, прислонился лбом к шершавому стволу, обнять который ему не хватило бы рук. Сердце колотилось, как птица в прутья клетки.

Довольно бежать. Самое время сориентироваться.

Хотя голова прояснялась с каждым шагом, будто хорошо проветрилась на бегу, он всё ещё очень смутно представлял, где находится. Последние отчётливые воспоминания заканчивались на щедро политом потом и кровью песке двора школы гладиаторов Креонта. Дальше — каша. Цветная метель из размытых образов.

Это вызывало немалую досаду, но среди сотен, тысяч неразличимых лиц, что кружили ему голову в бешеном хороводе, одно оказалось необычайно чётким. И самым важным.

Это было лицо брата.

Дарса что-то кричал и тянул к нему руки. Этот образ вкупе с недавним видением мерзкой ямы не оставлял сомнений — они виделись. Притом недавно.

Дарса жив!

Жив, и где-то поблизости.

Тряский деревянный ящик на колёсах с маленьким окошком, в которое только неба кусок и виден. Явно мощёная камнем дорога. Шум вокруг, какой бывает только в городах. Частая смена света и тени. И голоса. Множество голосов. Вокруг сотни людей и все они явно чем-то возбуждены.

Что дальше?

Он силился вспомнить, но всё в тумане. Ни одного чёткого образа. Всё вокруг рваное, размытое, мутное. Его, похоже, куда-то тащили, а он даже упираться не мог, тупо переставлял ноги.

Потом зазвучала музыка. Какая-то совсем не весёлая, ритмичная, она не предвещала ничего хорошего. Чей-то голос запел. Бергей не мог разобрать слов. Возбуждённый рёв глушил песню. Он посреди толпы, перед глазами по-прежнему туман. Кружится голова.

Потом… Потом стало плохо. К глазам подступила кровь. Мутная пестрота сменилась багровыми сумерками.

Боль выворачивала кости. Все мышцы напряжены. Хотелось выть, рычать, и он не стал себя сдерживать. А с криком вернулось то ощущение свободы, давно забытое. Он вздохнул полной грудью. И в мутной красной пелене проступили чёткие тени. Много.

Всё это совсем не походило на видение ямы с сотнями рук, но Бергей сейчас не сомневался — одна суть у этих образов. Вот только кто и зачем их ему показывает? Что это? Помощь или насмешливая издёвка?

Как бы там ни было, главный вывод из этих скудных обрывков воспоминаний он сделал правильный — некоторое время назад слуги Креонта куда-то везли его. И он оказался в месте, где много людей. В другом городе.

Дарсу он разглядел тоже не случайно. Брат там, в этом городе. И он тоже видел Бергея. Звал его.

Благодаря беседам с Фламмой юноша знал, что довольно много времени провёл в Амфиполе. Он как-то расспросил поварёнка о том, какие ещё в округе есть города, но их оказалось немало, а в какой привезли — не понять.

Но, похоже, один из них явно неподалёку. И там Дарса.

Бергей осмотрелся, задрав голову вверх. Прошёл немного назад, решив, что погорячился забираться глубоко в лес. Ступал теперь осторожнее, чем прежде — не следовало беспечно трещать валежником на всю округу. Искал, впрочем, недолго. Выбрал дуб, который, как представлялось снизу, возвышался над соседними деревьями.

Бергей положил на землю цеп, подпрыгнул и ухватился за толстую ветку в том месте, где она на приличном удалении от ствола опускалась достаточно низко. Ветка затрещала, но выдержала. Не так уж он массивен, скорее худ и жилист, не успел наесть ряху на ячменных кашах Креонта. По ветке пополз ближе к стволу, зацепился за другую, выше. Потом за третью, и так далее. Упорно и бесстрашно лез почти до самой макушки.

Ветки здесь уже были тонкие, опасно прогибались под ним. Бергей, однако, не успокоился, пока не высунул голову из кроны.

Осмотрелся.

С одной стороны, глядеть было не на что — зелёные бугры древесных крон, они уходили всё выше и выше в гору.

А вот с другой докуда хватало глаз раскинулись прямоугольники давно убранных полей, островки оливковых рощ, ряды кипарисов, будто зубья пилы. И далеко-далеко на северо-востоке, едва различимые на таком расстоянии виднелись залитые золотисто-розовым светом заходящего солнца стены города.

Вот и цель.

Он ещё долго обозревал окрестности, пока их совсем не сожрали синие сумерки. Юноша спустился на землю. Подобрал цеп. Осмотрелся. Шумно втянул носом воздух. Что-то тут ощущалось… Нечто смутно знакомое. Но непонятное.

Бергей подумал немного и полез обратно. На высоте в шесть локтей несколько толстых ветвей образовывали весьма удобный насест. Можно разлечься и не бояться, что ночью сверзишься вниз.

Огня не развести, да он и не нужен, жарить нечего, а холод Бергею не страшен даже зимой. Волки? Пусть сами боятся. А если сдуру явятся, он ими ещё и покомандует. Медведь? Ну-у-у… Встреча будет не слишком приятной, но Бергей и её не слишком опасался. Непонятные запахи? Тут их богатое месиво, но вообще-то лес, как лес. Или всё же есть тут что-то необычное?

Кого ещё бояться?

«Самого себя», — успел подумать юноша, когда увидел серебряный свет, проникший сквозь крону дуба.

Вести счёт дням в последнее время не было никакой возможности и явление Владычицы вновь застало его врасплох.

И началось…

* * *

Дарса подошёл к двери и прислушался. Оттуда доносились приглушённые всхлипы. Он слегка приоткрыл дверь и заглянул в щёлку.

Так и есть. Миррина сидела на кровати, смотрела на какой-то папирусный свиток, водила по нему пальцами и плакала. Дарса смущённо помялся. Он уже пару раз стучался, звал спуститься и пообедать, но она отказывалась.

Он хотел ей помочь, но не знал, что делать, как отвлечь девушку от грустных мыслей. А ведь Палемон поручил ему позаботиться о ней.

После пожара, уничтожившего дом Софроники, Афанасий поселил её в комнате Диогена, теперь уже бывшей. Почти весь следующий день Миррина просидела там в оцепенении, глядя в одну точку. Дарса скрёбся под дверью не меньше десяти раз. Почти столько же приходила вздыхать и охать Евдоксия.

К вечеру девушка мало-помалу ожила и, чуть оправившись от пережитого ужаса, принялась перебирать вещи жениха. Надеясь, что он всё-таки не бывший, и обязательно найдётся.

Среди прочего имущества Миррине встретился свиток. Вернее, два. Заглянув в оба, девушка обнаружила, что начинаются они одинаково. Один выглядел поновее. Она догадалась, что Луций забрал тот, что старше, и переписывал его. Вот только почему-то делал это не в лавке, а в своей каморке в инсуле.

На столе лежали серебряные серьги, завёрнутые в красивую розовую ткань. Должно быть, они предназначались ей в подарок. Только получить его она не успела. Потому и рыдала.

— Может, я ей с кухни пирогов принесу? — несмело предложил Дарса, обращаясь к коту.

Ксенофонт крутился тут же, заглядывал в двери, тщательно принюхивался к запахам из соседней комнаты. Он вздыхал, что везде надо находить что-то хорошее и раз уж его заточили в кошачью шкуру, то следует incommodum in commodum convertere.

«Сделать недостаток достоинством».Это он у Луция подслушал. Тот однажды рассказывал про своего центуриона. Мол, сей грозный муж как-то посулил одному ссавшемуся тирону, что его позорный недуг в подвиг обратит. Диоген при этом смущался и быстро добавлял, что это не про него было сказано.

— Нет, не годится, — фыркнул кот, — маленький ты ещё, не знаешь, как надо утешать девушек. Пошли за мной, я покажу!

С этими словами Ксенофонт сунул морду в полуоткрытую дверь и важно вошёл в комнату Миррины.

— Привет! — сказал Ксенофонт, запрыгивая на кровать рядом с девушкой, — я вижу, ты что-то читаешь! Дай поглядеть!

Кот сунул нос в свиток, который Миррина держала на коленях. Читал он, определённо, быстро.

— «Габроком и Антия», — фыркнул Ксенофонт, — не знал, что глупенькая любовная история способна так расстроить! Тем более сам автор сего недоразумения признал собственное творение полной ерундой!

Миррина вздрогнула и посмотрела на Дарсу, который заглядывал в комнату.

— Кто там с тобой?

— Ксенофонт, — ответил мальчик, — больше никого.

Девушка посмотрела на кота, потом снова на Дарсу. Повернулась к стене.

— А в соседней комнате кто?

— И там никого, — удивился Дарса.

— А кто тогда говорил? Про Габрокома.

Дарса пару раз моргнул и посмотрел на Ксенофонта. Тот залез Миррине на колени, отпихивая свиток в сторону башкой. Девушка шмыгнула носом, сквозь слёзы улыбнулась и почесала его за ухом.

— Вот! Это и дело котоугодное, и как душевное лекарство получше будет всякой графомании! Продолжай, милая!

Миррина снова вздрогнула и отдёрнула руку, будто ошпарилась.

— Графо… чего? — переспросил Дарса.

— Опасная болезнь, возможно неизлечимая. Пожирающая душу страсть к порче папируса, обычно самого дорогого.

— Это когда его мыши грызут?

— Ах, если бы, Дарса! Ах, если бы…

Миррина перестала всхлипывать. Незнакомый мужской голос звучал прямо в её мыслях. И самое удивительное — ему отвечал Дарса! Она помотала головой, отгоняя наваждение, потом ущипнула себя. Не помогло.

— Кстати сказать, я тут навёл некоторые справки. Оказывается, графоманией страдал наш враг. Полагаю, это многое объясняет. Вот так начинают со всяких «Габрокомов», а потом целый город сходит с ума!

— Ты про… этого? Которого я… того-самого… Короче. Ну ты понял?

— Я-то понял. Но тебе следует выражаться яснее. Придётся больше времени уделить риторике. А чтобы отвлечься от грустных мыслей, надо читать нечто возвышенное, сочинения великих философов, например. Они помогают отрешиться от суетных забот и поглядеть на них с высоты истинного разума!

Кот стегнул хвостом по свитку, который девушка всё ещё держала в левой руке и добавил:

— А из-за этой книги уж точно рыдать не стоит.

— Я не из-за неё… — пробормотала Миррина.

— А, из-за автора? — догадался кот, — не плачь, милая. Мужчин на свете много!

— Утешил, спасибо, — сквозь зубы проговорил Дарса.

— Я слышу осуждение в твоих речах, юноша, и признаки иронии. Что тебя так возмутило в моих словах?

Миррина, однако, на бестактность хвостатого вообще не обратила внимания. Она переводила широко распахнутые глаза с Ксенофонта на Дарсу и обратно. За последние дни она пережила слишком много таинственного и трагического. Потому думала:

«Неужели именно так сходят с ума?»

— Это ты говоришь?! А ты тоже его слышишь? — пролепетала Миррина.

Дарса медленно кивнул.

— И давно вы… так?

— Давно, — ответил мальчик. Видно было, что он удивлён не меньше, — только я думал, что лишь мы с Палемоном с ним говорим.

Он кивнул на кота.

— Ещё и Палемон?! — Миррина снова громко всхлипнула.

Тело мусорщика забрал Афанасий, когда они с Харитоном пришли в себя. Оба отделались неприятного вида синяками, но обошлось без переломов и ран. Пекарь обмолвился, что о погребении община позаботится.

— Я всегда разговаривал, но не все обладали счастливой способностью меня слышать! До недавнего времени. Боюсь, моё положение не улучшилось, а наоборот, осложнилось, — с досадой в голосе сказал Ксенофонт, — эх, как же тяжко истинному философу быть заключённым в теле хвостатого комка шерсти!

Ксенофонт почесал лапой за ухом, а потом улёгся на колени перепуганной Миррине и замурчал. Она погладила его с опаской.

— Ну, из любого положения можно извлечь пользу, — вздохнул Ксенофонт. — видишь ли, Дарса, моя миссия не закончилась, а только начинается. Так как её вводную часть я с успехом завершил, то попросил у начальства повышения. Между прочим, обоснованного! Ну и что? И ничего!

Миррина боялась пошевелиться и потревожить нахального кота. А тот продолжал вещать:

— Я попросил сделать меня человеком. Я же остался рядом с тобой один из всей достойной компании. Много ли я могу, будучи котом? Нет, мои силы ограничены. Но меня опять не послушали! Единственное, что я получил, это расширение facultates communicationis. Да и то, подозреваю, меня могут услышать не все, а лишь те, кто так или иначе причастен к недавним событиям. Да и способны ли они меня понять? Нет, земная жизнь — это череда страданий и боли! Поистине, я никогда не был таким несчастным!

Кот уселся на задние лапы, а правой передней жестикулировал, словно трагический актёр на сцене. Несмотря на его речь, полную драматического пафоса, выглядело это настолько нелепо, что Дарса прыснул. Да и Миррина несмело улыбнулась. Это расстроило кота ещё больше.

Тут двери распахнулись и вошёл Афанасий, а за ним Тзир. Афанасий принёс миску с пирогами и поставил её на стол перед Мирриной. А потом сказал с наигранной весёлостью:

— А я тебе поесть принёс! Евдоксия для тебя пекла, старалась! Всё переживает, что ты ничего не ешь!

Афанасий протянул Дарсе и Миррине по пирогу. И тут же услышал вкрадчивый голос:

— Можно и мне кусочек?

Дарса отломил добрую половину и протянул коту. Следом и Миррина подала Ксенофонту кусок пирога. Кот быстро прожевал угощение, потом довольно облизнулся и принялся благодарить:

— Спасибо добрейшей Евдоксии! Очень, очень вкусно! А сыр такой свежий и пахнет луговыми травами! Только кусок пирога способен примирить меня с тяготами земной жизни! Ещё бы он с рыбой был!

На счастье, позади Афанасия стоял табурет. На него он и сел, открыл рот от неожиданности, уставившись на кота.

Тзир не потерял самообладания, по крайней мере внешне. Но протянул к коту руку. Видно, хотел убедиться, что перед ним не призрак.

— Э, мы не настолько близко знакомы, уважаемый, чтобы ты хватал меня за уши! — хвостатый вскочил и приподнял лапу.

Дарсе ничего не оставалось делать, как признаться во всём.

— Ксенофонт — мой друг…

— И наставник, — подсказал кот.

— Да, и наставник, — согласился Дарса, — дядя Тзир! Ксенофонт это настоящий дивес! Он только похож на кота, а на самом деле его прислали нам помогать!

— Не нам, а тебе, Дарса! Я прислан присматривать и учить тебя! Это миссия, порученная мне самим Творцом. И в этом доме, где живут верные последователи его Сына, мне особенно приятно и почётно исполнять её! — кот снова уселся на задние лапы и вежливо поклонился Афанасию.

Пекарь молчал, лицо у него покраснело, будто вся кровь к нему хлынула. Он перекрестил пальцем лоб.

— Н-да… — пробормотал Тзир, — дела…

Он повернулся к Афанасию и похлопал его по плечу:

— Видишь, а ты боялся им новости рассказать! Да у тебя в доме под самым боком настоящий, живой дивес! Вот уж чудеса, так чудеса!

Афанасий только кивнул, слов у него не нашлось. Тзир снова наклонился поближе к коту, но тот прижал уши и снова принял угрожающую позу.

— Ладно-ладно, не буду тебя хватать.

— Ксенофонт, а ты чей-то? — спросила Миррина, — как сова Клефтис?

— Нет, милая девушка! Я сам по себе, свой собственный! Ну, то есть я состою на службе и надо мной полно всякого начальства, но здесь и сейчас его нет. И никто в смертном теле не является моим хозяином и господином. И теперь только я один могу разрешить нашу задачу!

Ответом ему было молчание. Даже Дарса понял, как нелепо выглядит кот в качестве предводителя. Потому решил вмешаться и прояснить то, что осталось для слушателей неизвестным.

— Послушайте! Это Ксенофонт вылечил Миррину! И тебя дядя Тзир, когда твою душу захватил Тёмный! Ксенофонт очень хороший! И много всего знает! И он пытался всех спасти, когда загорелся дом госпожи Софроники! Давайте его послушаем!

— Да чего слушать-то, — скептически хмыкнул Тзир, — мы возвращаемся в Дакию, малыш. На Когайононе ты будешь в безопасности.

Дарса посмотрел на кота.

— Это очень непростой вопрос, — ответил Ксенофонт.

На сей раз голос его звучал совсем не так самоуверенно, как обычно. Дарсе даже почудились нотки обречённой решимости, как тогда, в момент противостояния с чёрным врагом, явившимся по душу мальчика.

— Почтенный Афанасий, — кот неожиданно повернулся к пекарю, — ты выходил сегодня в город? Что там происходит?

— Там… — Афанасий замялся.

За последние пару дней его мир еле удерживался от того, чтобы перевернуться. Как оказалось, он привечал демона.

Софронику пекарь толком узнать поближе не успел. Знал о её репутации саги, ведьмы, и потому восприятие её, как Афины, «лжемудрой демоницы» не слишком его покоробило.

Совсем другое дело — Геракл. Его Афанасий привык считать мужем слабовольным и безнравственным, отдавшимся страстям. А миф о вознесении на Олимп, «обожествление» — жалкое и неумелое языческое подражание смерти и Воскресению Спасителя. О том, что Учитель ходил по земле недавно, а Геракл жил довольно давно, пекарь вообще не задумывался. Однако, Палемона он привык считать мужем исключительно достойным, очень огорчался, что тот зарабатывает на жизнь порицаемым ремеслом, но надеялся вскорости переубедить его и привести к Крещению.

А тут такое.

Ныне же, испуганно глядя на кота, что «нанялся» к нему мышеловом, а теперь вещал у него в голове и пытался воспроизводить человеческие жесты, Афанасий подумал, что сходит с ума. Но при этом точно знал, что он-то как раз в здравом рассудке и твёрдой памяти. Чего нельзя сказать об остальном городе.

— Там… Странное творится. Они будто ничего не помнят! Вообще! Что было в театре не помнят! И позавчерашний ужас…

— А трупы на улицах как объясняют? — мрачно спросил Тзир.

— Говорят, сага с подручными творила злое колдовство и кровь пролилась в жертву Гекате… Но толком никто ничего не знает. Сагу, вроде, Калвентий одолел. А душегуба и головореза, подручного ведьмы, прикончил какой-то ветеран, недавно тут поселившийся. Хвалят его.

Кот злобно зашипел.

— Шуточки Троянца…

— Кого? — переспросил Афанасий.

— Аполлона, — мрачно пояснил Ксенофонт.

— А, да — ещё я слышал, что люди сего демона славят. Говорят, надо статую поставить. Или вовсе храм. А Гераклу в этом году масло и другие приношения больше не посылать, потому как не помог. Но так не все говорят. Иные возражают, мол Калвентий — его жрец. А он сагу одолел.

— Троянец… — снова прошипел кот.

Все помолчали, переглядываясь. Потом Ксенофонт сказал:

— Так вот. К нашему делу. Почтенный Афанасий, не разглядел ли ты главную странность в беседах с соседями? Я имею в виду тех, кто не входит в вашу общину.

— Да там всё странное… — пробормотал пекарь.

— Во многом это так, но есть и главное. Ты помнишь одно. Они — другое. Полагаю, все последователи веры Христовой помнят то же, что и ты.

— И что? — спросил Тзир.

— А то, — кот хотел ткнуть пальцем вверх, но поскольку для него это было непросто, выпустил коготь, — что ни Тёмный, ни прекрасная госпожа Афина, ни этот самовлюблённый дурак Аполлон не смогли заморочить головы христианам. И какой, мой мальчик, можно сделать вывод?

Дарса мотнул головой, он не понимал.

— Такой, что наиболее безопасно тебе будет среди христиан.

Тзир нахмурился. Он прикидывал, что сделать с хвостатым, если тот попытается удержать мальчика. Но кот благоразумно не стёр в его памяти сцену схватки в доме Софроники. Закончилась она не в пользу дядьки. Потому Тзир озадаченно прикусил губу. Всё-таки, это даймон, хотя и он выглядит, как толстый и ленивый ком шерсти.

— Но не всё так просто, — вздохнул кот, — при всём моём уважении к тебе, достойный Афанасий, возможности вашей общины не хватит для дальнейшего противостояния.

— С кем? — спросил Дарса.

— С тем, кто заварил всю эту кашу. Он не смирится с неудачей Алатриона.

Ксенофонт впервые назвал стрикса по имени. Миррина вздрогнула и кот прильнул к ней, потёрся щекой о руку, успокаивая.

— А кто же тогда нужен? — спросил Афанасий, — епископ?

— Ксенофонт — как раз епископ и есть! — заявил Дарса.

Глаза Афанасия ещё сильнее расширились.

— В общем, да, — мрачно подтвердил Ксенофонт, — это я вам обоим отвечаю. И нет, я не тот, кто подойдёт. Увы, начальство даже не рассматривает меня на роль этакого щита Дарсы и сил мне выдано недостаточно.

— Какой же епископ нужен? — допытывался пекарь.

— Лучше всего подошёл бы на эту роль Клемент Римский, — сказал кот, — но увы, шесть лет назад он принял мученическую смерть в Херсонесе.

— Игнатий Антиохийский? — предложил Афанасий.

— Тоже не подходит, — грустно вздохнул кот, — тебе ещё не известно, но совсем недавно Игнатий Богоносец был арестован и отправлен в Рим для суда. Боюсь, его ждут суровые испытания. Язычники жаждут его крови…

Афанасий перекрестил лоб и быстро зашептал молитву.

— Увы, — заключил кот, — ныне христиане опять под ударом. Прочие главы общин не смогут защитить Дарсу. Нет среди них сейчас столь же праведных и крепких в вере мужей, что способны восприять и направить Господню силу супротив зла. Без сомнения, таковые появятся, но мы не можем ждать. Потому я вынужден признать и даже успел сказать это Палемону до нынешних печальных событий — ничего не остаётся, как принять план Тзира, хотя он мне не нравится. Не ты, почтенный — твой план.

— Мы возвращаемся в Дакию? — уточнил дядька.

Кот кивнул.

— Я без Бергея никуда не поеду! — решительно заявил Дарса, — он здесь! Палемон так сказал!

— А где он сейчас, мой мальчик? — вкрадчиво спросил кот.

— Не знаю!

— А ты подумай! Представь его!

Дарса замолчал. Он понимал, что должен найти Бергея. Но как это сделать?

Он зажмурился и стал думать о брате, вызывать в памяти образы из детства. И сама собой перед глазами встала картина страшного превращения Бергея в театре. Словно молния. Она на мгновение ослепила мальчика. Он даже приложил ладони к закрытым глазам, но и тогда некоторое время видел яркое бесформенное зелёное пятно. А потом… оно стало расплываться, но не мутнеть, а обрастать деталями. И он увидел лес. А потом измученное лицо брата.

Всего одно мгновение длилась эта вспышка, но Дарса запомнил. И закричал:

— Я видел его! Я найду!

Ксенофонт перепрыгнул к нему на руки, потёрся о них, в очередной раз забыв о своей неземной сущности. И тихо прошептал:

— Очень хорошо, мой мальчик. Ты на верном пути. И может даже статься так, что он сам тебя найдёт.

* * *

То был мир, где свет не живёт и не умирает. Мир между вдохом и выдохом. Окружавшие Бергея деревья, могучие дубы, раскидистые буки, кусты в подлеске, — лишь тени, призраки. Их листья серые, чёрные. В ручье струилась не вода, но бесплотная тьма. Не было видно луны, но тёмно-серый кромешный мир пронзали косые холодные бледные лучи света. Весь сумеречный лес ими утыкан, будто стрелами.

Впереди маячит багровое пятно. Бергей знал, что вблизи оно обратится плотным плетением тёмно-красных пульсирующих жил. Но чтобы их разглядеть, следует подобраться ближе. А оно этого не хочет. Оно несётся прочь со всех ног, оставляя за собой терпкий невидимый шлейф. Запах страха. Он манит своей сладостью, заставляет кровь сильнее биться в висках.

Там, в мире синих сумерек и серебряной луны под копытами оленя и лапами оборотня трещали сучья. Здесь, за кромкой, мёртвая тишина, будто уши воском залеплены. Звуки и тут, бывает, преодолевают колдовскую наведённую глухоту, но природа их совершенно иная, нежели там.

Оленю не спастись. Как бы ни был он могуч, неутомим и грозен для волка-одиночки, но против самой совершенной его формы, двуногого высшего существа, бегущего между мирами — никаких шансов.

Разве что в охоту не вмешается кто-то третий.

Так и случилось.

Каждый волосок серой шкуры вдруг встрепенулся, дыбом встал, словно закричал — берегись!

Слева возникло движение. Бергей мгновенно отреагировал, но неловко. Покатился кубарем. Вскочил, развернулся. Оскалился, перехватив чужой взгляд — два ярко-красных раскалённых угля.

На здоровенном чёрном камне в широкой косой полосе неяркого света на корточках сидела здоровенная сутулая широкоплечая фигура, отдалённо напоминавшая человека и волка одновременно.

Именно так сейчас выглядел и сам Бергей.

Они замерли в звенящей тишине сумерек, разделённые тенями, что пребывали в движении, и здесь перемещались быстрее и причудливее, чем там. Они жили.

Сколько продлилось это оцепенение двух хищников, Бергей не знал. Время в сумерках текло иначе, и он не мог предсказать, какова будет очередная ночь полной власти Бендиды. Иной раз оно будто намеревалось потягаться с вечностью, а бывало, что проносилось быстрее стрелы.

Вот и сейчас он просто смотрел на собрата, не осознавая, сколько длится это изучающее противостояние взглядов. Себе подобного Бергей видел впервые, если не считать ту проклятую ночь пробуждения, когда погибла Тисса. Но то воспоминание о танце с предками отпечаталось в памяти сомнением. Было? Не было? Слышал ли он слова Дардиолая, или придумал их?

За долгие месяцы странствий и злоключений, себе подобных он больше не видел ни во сне, ни наяву, и давно уже считал память крови самообманом. Один он такой во всём мире.

И вот оказалось, что не один.

Бергей вздрогнул, мотнул головой, разрывая оцепенение и в тот же миг обнаружил, что держит в лапе цеп. Не позабыл его, обернувшись. И за добычей бежал с ним. А зачем? Ведь ему не нужны эти глупые палки двуногих, острые или тупые. Уж в серой шкуре точно. Это что-то новое.

И тут его, будто молнией поразило.

«В серой шкуре».

А есть ещё какая-то другая?

Он будто со стороны себя увидел. Как человека в обличье двуногого волка. Эта мысль о собственной природе оказалась для него с одной стороны совершенно естественной, а с другой…

Здесь, в сумерках, он никогда прежде не задумывался о таком!

И в сей момент сильнейшего потрясения мёртвую тишину мира-за-кромкой разорвали несказанные слова:

«Ну здравствуй, щенок».

Бергей вздрогнул.

«Долго за тобой пришлось бегать».

«Кто ты такой?»

Собственные слова звучали так странно. Он не узнал свой голос. А потом удивился, что вообще помнит, сознаёт, какой он должен быть — собственный голос.

«Братья зовут меня — Ятрак».

«Что тебе нужно?»

«Ты».

«Зачем?»

«Вообще, ты мне нахрен не сдался. Я тут лапы в кровь сбиваю, братанов теряю. Всё из-за тебя. Башку бы тебе оторвать и сказать, что так и было. Да только ты, говнюк малолетний, зачем-то шибко нужен Отцу. Вот к нему мы и отправимся».

«Никуда я с тобой не пойду».

Бергей сделал шаг назад.

Смешок.

«Да куда ты, нахрен, денешься».

И серое тело, от которого прямо-таки веяло мощью, с места метнулось к Бергею. Тот взмахнул цепом, успев подумать — а разве так должен драться волк?

…И не попал.

А вот Ятрак не промахнулся и удар лапой слева стёр для Бергея весь этот серый мир.

Глава V. Помни и забудь

Филиппы

Афанасий вернулся к посетителям, Тзир увязался за ним. Дарса тоже ушёл к себе, а кот одним прыжком обогнал его и вылетел из комнаты.

Миррина прикрыла за ними дверь. Сегодняшний день принёс слишком много новостей. Надо всё обдумать, переварить.

Она встала. Осмотрелась.

В комнате Луция было пустовато. Совсем мало вещей. Несколько книг, принадлежности для письма. В углу прислонена палка с перекладиной. Она видела такие не раз, когда через Филиппы проходили колонны легионеров. Диоген и после отставки вещи на ней таскал. Привык.

У кровати сундук. Девушка открыла его.

Внутри туго набитый мешок с зимней одеждой, всё из шерсти — пара толстых туник, скатанный плащ, легионерские штаны-браки, три пары тёплых носков-пебулий. Рядом стояли закрытые башмаки-карбатины.

А ещё тут обнаружились несколько мешочков поменьше и кожаных сумочек разного размера. Миррина начала их по очереди открывать. А вот здесь чего только не было.

Первым делом ей попался в руки толстый кожаный футляр для свитков. Его она пока отложила в сторону и принялась изучать остальное имущество жениха.

Сковородка, миска, кружка и ложка, похоже, что из орихалка. Три ножа разных размеров и форм. Шило. Клубок толстых ниток с иголками. Аккуратно завёрнутая в тряпицу маленькая глиняная лампа, с кулак величиной, пустая, без масла. Стеклянный флакончик с маслом, закрытый пробкой, полупустой. Губка. Две складных таблички, изнутри покрытых воском и стилус к ним. Фляга. Моток верёвки. Банный стригиль. Пара простеньких фибул для плаща. Широкий кинжал.

О, тугой и увесистый звенящий мешочек!

Она заглянула туда. Конечно же, деньги.

Пересчитала. Денарии, сестерции. Пять ауреев, горсть ассов.

Читала она медленно, водя пальцем по строкам, а вот считала бегло и непринуждённо. Не такая уж сложная наука — деньги считать. Каждый день практика.

В сумме получилось чуть больше ста пятидесяти денариев. Вроде бы немало, она никогда в жизни не держала так много денег сразу. Прикусила губу. Нет, если подумать, это немного. Подёнщик зарабатывает три-четыре сестерция в день, а хороший каменщик или плотник — шесть. То есть один или полтора денария.

Миррина вспомнила — когда Диоген был в отъезде, Софроника решила со своей отпущенницей «пошептаться». Перемыть ему косточки. И среди прочего обмолвилась, что легионер в год получает триста денариев. Выходит, тут у Луция только половина этих денег. А он говорил, что весьма обеспечен, поскольку получил выплату, будто за полный срок службы.

А где остальные?

Миррина снова перерыла вещи жениха. Заглянула под кровать. Больше нигде денег не обнаружилось.

Она взяла в руки отложенный футляр и вытащила оттуда несколько свитков. Они были вложены один в другой. Девушка начала их по очереди разворачивать и читать. Да, всё так же водя пальцем по строкам.

И один из папирусов оказался как раз тем, что она искала (не вполне отдавая себе отчёт, чего же, собственно, ищет).

Миррина перечитала его несколько раз, хмуря брови и прикусив язык.

До сих пор все важные решения принимали за неё. Миррине приходилось только подчиняться. Верно говорила хозяйка, с той самой поры, как она станет свободной, ей придётся отвечать за свою жизнь. А это очень сложно. Не всегда найдётся человек, к которому можно обратиться за советом и помощью. И не на кого свалить вину за неудачу, если сделаешь неправильный выбор.

Ей сейчас требовался разумный совет. У кого спросить? Пожалуй, только у Афанасия. Не у кота же.

Но сразу к пекарю девушка не пошла. Впечатлилась она рассказом Ксенофонта о том, как Дарса вытолкнул Алатриона и Луция… неведомо куда. Сам мальчик до сих пор не понимал, как у него это вышло, в том числе и успешное освобождение из могучего захвата дядьки. А вот Миррина восхитилась и весьма самоуверенно решила тоже кое-что попробовать.

После пожара у девушки почти не осталось вещей, самая малость. Только одежда, которая была на ней. И ещё маленький свёрток, который она подвесила к поясу. Миррина развязала узелок. В складках материи лежало неприметное серое пёрышко. Миррина достала невесомое перо осторожно, чтобы не повредить. Боялась, что оно перо тут же растает.

Миррина попробовала представить Софронику. Как бы она посоветовала поступить? Лицо бывшей хозяйки возникло в её воображении, а вот умные мысли никак не желали появляться.

Ничего не произошло.

Миррина хмурилась. Прикусила губу, чуть ли не до крови. Закрыла глаза. Позвала патронессу мысленно. Потом вслух. Бестолку.

Печально вздохнула.

Спрятала пёрышко и отправилась к пекарю.

— Я хочу серьёзно поговорить с тобой, — сказала девушка, — мне очень нужна помощь, а обратиться больше не к кому. Я совсем одна на свете. А твоя вера учит помогать ближним своим. Вот.

Афанасий вытер руки, отряхнул муку с фартука. Обращение Миррины было для него совершенно естественно. Многие к нему за советом приходили.

— Слушаю тебя, милая.

— Я прошу тебя просто съездить со мной в Фессалоникею, мне надо там получить деньги и вернуться обратно. А путешествовать одинокой девушке, да ещё с деньгами, очень опасно.

Миррина изложила план. Он был прост и не требовал каких-то особых умений. Но только на первый взгляд.

— От тебя, господин Афанасий, вовсе ничего особо и не требуется, просто со мной поехать, да рядом постоять. Только и всего!

— А зачем тебе деньги, милая? — поинтересовался пекарь.

— Для путешествия в Дакию, — с готовностью ответила Миррина, — нужно купить лошадь, хорошую повозку. Ещё дорожную одежду, тёплые плащи, новую обувь. Ну и надо что-то есть в пути, платить за ночлег. Опять же, бывают расходы непредвиденные. В оговоренную сумму никто из путешественников не укладывается, приходится всякий раз прибавлять. Хорошо, когда деньги есть! А если их негде взять?

Слова девушки звучали вполне разумно. Но Афанасий нахмурился.

— Это от Софроники деньги остались?

— Нет, от Луция, — ответила Миррина, — я у него в комнате расписку нашла. Он оставил в Фессалоникее большую часть денег, которые ему полагались при отставке. По той расписке мы их и получим. Приедем в аргентарий и заберём. И тут же обратно!

— А что, так можно? — нахмурился Афанасий, — забирать чужие деньги, без спросу, и на свои нужды тратить?

— А что такого? — не поняла Миррина, — мы же их потратим, чтобы самому Луцию помочь! Для него и стараемся! Ты не волнуйся, у меня и на дорогу до Фессалоникеи есть. Тоже от Луция осталось, в его вещах лежат. Можем на них сразу повозку купить, заодно проверим, не развалится ли она в дальней дороге!

Пекарь задумался. Он уже ранее решил, что по сусекам поскребёт и Дарсу с дядькой в дорогу снарядит. Но чтобы ещё и девушку с ними отправить… И деньги Диогена…скажем так — rapere iusta causa.

«Похитить ради благого дела».— Это может быть очень опасно, — сказал он строго, — путешествия сами по себе непросты. Особенно для молоденьких девиц. А уж если там встретится этот…

— Я же не одна буду. От лихих людей Тзир меня защитит. А Дарса, оказывается, во всякое колдунство умеет!

— Колдовство… — поправил пекарь и поёжился.

Он не был свидетелем проявления необычных способностей мальчика и рассказу хвостатого о подвигах Дарсы не поверил. Но Ксенофонт вещал исключительно уверенно, и намекал, что это далеко не предел и далее возможности юного отрока под его, епископа, присмотром и премудрым наставлением только возрастут.

В купе с самим фактом существования чревовещающего кота это волей-неволей заставляло задуматься. Тем не менее, в то, что кот, по его собственным словам — смиренный слуга Господа, Афанасий верить не спешил. Мало ли, что там коты всякие говорят. Они обычно только на деревьях кричать умеют. Может это козни бесовские. Пекарь бы скорее к этому заключению пришёл. Но что-то всё же заставляло его сомневаться.

Миррина хлопала пышными ресницами, явно не понимала, почему хозяин дома колеблется. Подумаешь, съездить в Фессалоникею! Не самая дальняя дорога! Тем более, не за свои же деньги придётся ехать Афанасию. Чтобы рассеять его сомнения, Миррине пришлось привести самый убедительный довод. Ну, как ей казалось:

— Мне во сне явилась госпо… Софроника. Я её видела хорошо, словно бы тебя сейчас. Во сне она снова от людей ничем не отличалась! Она мне сказала, если я хочу спасти моего Луция, то надо ехать со всеми в Дакию. Только так!

— Тебе-то зачем ехать? — буркнул Афанасий, — страдаешь, что одна осталась? Ну так живи у нас, будешь нам, как дочь.

— Нет, я должна! — твёрдо заявила Миррина и даже зажмурилась, испугавшись собственной смелости, — я должна его спасти! Ну как они без меня справятся? Я его отыщу и спасу от демонов.

Она помолчала немного. Афанасий смотрел на неё. Тоже ни слова не говорил.

— Я его люблю…

— Девочка моя, — покачал головой Афанасий, — могучий воин с тем тёмным не справился. В тебе-то какие силы?

— Госпожа мне поможет, — прошептала Миррина еле слышно.

Афанасий вздохнул.

— Давай, хотя бы, за деньгами съездим, — взмолилась Миррина, — только туда и назад. Тзиру и Дарсе нужны ведь будут деньги!

Из уголка глаза выкатилась слеза.

Афанасий подумал ещё немного и кивнул.

— Ладно. Туда и назад.

***

— Голова у меня болит, — пожаловался дуумвир Гай Вибий Флор, растирая пальцами виски.

— У многих так, — буркнул Калвентий, начав обед ab ova, то есть отправив в рот варёное яйцо, — кого не спрошу, все жалуются.

— Колдовство… — прошипел Филадельф, заинтересованно посмотрев на тарелку с толстыми обжаренными кусками копчёной колбасы, которую только что добавил к блюдам раб хозяина дома, — очистительные жертвы нужны.

— Что, наш бабский кружок не справляется? — угрюмо взглянул на него дуумвир.

— Не знаю, чем они там занимались, но моя дура меня теперь в постель не пускает.

— Моя тоже, — подтвердил Флор, захрустев луком, — хотя я и без того уже лет восемь как на неё не залезаю.

— Старость — не радость… — грустно усмехнулся Филадельф и сунул в рот колбасный кружок.

— Дурак. Это она старуха, а я и молодым не уступлю. Девки мои кухонные соврать не дадут, — ответил Вибий Флор.

Ему было пятьдесят пять, ровесник Калвентия. Вот только выглядел куда старше, не чета подтянутому иринарху. Тот покосился на дуумвира и хмыкнул.

— И чего расстроился тогда?

— К постельке привык. В других комнатах не спится.

— Так ты жену гони в другие комнаты.

— О чём вы страдаете? — раздражённо бросил Калвентий, — вы бы лучше думали, чтобы к следующей весне всё забылось.

— За должность трясёшься? — мрачно спросил Филадельф, — расслабься уже, иринархом тебя точно больше не выберут. Такую резню и за двадцать лет не забудут.

Он грустно подумал, что и его путь чести запросто может накрыться здоровенным таким медным тазом. Неужели выше эдилата ему уже не взобраться?

— Как будто я в этом виновен? — резко ответил иринарх.

— А кто? Ты страж порядка, а допустил такую бойню.

Калвентий поджал губы. Действительно, происшествие из ряда вон выходящее. Сагу давно следовало прикончить, да сопли всё жевали. Дожевались. И кто виноват, если по справедливости рассудить? На колдунью давно уже все, кому не лень, кидали косые взгляды, местная «золотая молодёжь» во главе с Антиноем норовила поддеть, а то и вовсе поизмываться, городские власти не пытались её защитить, ибо сами опасались. А она знай обиды копила. Какое варево там под крышкой у неё бурлило? Кто же теперь скажет… Да только в один не очень прекрасный день, аккурат на Вулканалии (какое совпадение!) — крышку сорвало. Рвануло не хуже Везувия. Разве что город не пеплом засыпало, а кровью вдосталь забрызгало. Такой бойни квириты, пожалуй, со времён проскрипций Суллы не видели. А для маленького благополучного городка бедствие это будет похлеще Корнелиевого кровавого потопа.

Н-да… Трагедия. И сами в ней виноваты. Только не признается никто в том.

Проклятая завистливая, обидчивая и мстительная сага Софроника колдовством свела с ума помощника доктора местного ланисты, а он парень крепкий, да и вообще, как подозревал Калвентий — из бывших разбойников, а то и гладиаторов. Он устроил на улицах жуткую резню. На руках у иринарха сейчас было три десятка трупов только от железа, и вдвое больше раненых разной степени тяжести. Это ещё не считая тех, кто пытался от душегуба убежать, и был насмерть задавлен в толчее возле театра.

По всему городу стоял вой. Иные крикуны громко требовали следствия и справедливого возмездия. А кого карать? Спятившего громилу с помощью Геркулеса как-то всё же завалили, а дом проклятой саги люди иринарха спалили дотла вместе с самой ведьмой. Некого, выходит, предавать справедливому суду. Но разве можно в этом деле перекричать Муция Сцеволу?

Аддикции, добровольного сложения полномочий Сцевола не дождётся. Интерцессии — вето магистрата на решения равного по власти коллеги — тоже. Потому как все присутствующие сидят в одной лодке.

Вот только, на беду, свидетелем ужасной резни стал приехавший на Вулканалии проконсул Македонии Аррунций Клавдиан. Его, конечно, ликторы и прочая свита первым вытащили из театра, после чего он сразу же покинул город. Но разве сойдёт с рук магистратам столь «блистательная» организация праздника?

Все присутствующие практически не сомневались, что-либо сам проконсул, либо император их полномочия досрочно прекратит. И вопрос лишь в том — сразу всех нагнут, или только некоторых? А если Клавдиана всё же удастся успокоить (Флор даже вообразить пока не мог, какую сумму придётся за это выложить), то Сцевола не преминет подлить масла в огонь. К гадалке не ходить — явится к проконсулу депутация рассерженных граждан и никакими деньгами дело замять не выйдет.

Душевного спокойствия это, разумеется, никому не добавляло.

Кара, безусловно, воспоследует, но и без того здесь ещё ничего не окончилось. Тело громилы кто-то украл. Никто не мог сказать, куда потом делся труп. Вот тут лежал. А потом исчез.

Это не давало иринарху покоя. Ещё кто-то в городе есть из слуг или сообщников проклятой саги? А ну, как это не конец и бояться следует чего-то посерьёзнее кары со стороны высокого начальства?

Иринарх задумчиво покатал вино по стенкам чаши. Дальнейший разговор дуумвира и эдила он слушал рассеянно и вынырнул из своих мыслей, когда Флор, вытерев хлебом жирные пальцы, щёлкнул ими, подзывая раба.

— Принеси-ка свиток из таблиния. Он на столе лежит.

Раб поспешил исполнять.

— Что за свиток? — поинтересовался Калвентий.

— Завещание бедняги Помпония. Мне вот только его сейчас не хватало, — сказал дуумвир.

— А что там? — спросил Филадельф, — какие-то проблемы? Недолжное?

Testamentum inofficiosum — «недолжное завещание», «нарушающее семейный долг», некорректно составленное.Эдилу Гостилию тоже категорически претило сейчас заниматься делами. Хотелось пить и заранее оплакивать свою печальную участь. Разбирательства с завещаниями — не его дело, но от того не легче. Ему сейчас надо спасать должность опустошением мошны — погребение погибших за свой счёт устроить.

При упоминании ланисты, насмерть задавленного в театре, Калвентий подумал, что толстяк, прежде не раз хватавшийся за сердце при сильных переживаниях, как видно, не дожил бы до сего дня в любом случае. Мертвы все его лучшие гладиаторы, сплошное разорение. А помощник доктора оказался безумным убийцей. Да тут самый здоровый человек ушёл бы с горя в месячный запой. Однако, смерть вышла крайне скверная.

Вернулся раб и протянул свиток господину.

— Сам глянь, — Флор передал его эдилу.

Тот развернул папирус, вчитался. Через некоторое время сказал:

— Да вроде всё законно.

— Дай-ка, — Калвентий забрал у Филадельфа документ.

Он читал его несколько дольше. Дуумвир задумчиво смотрел сквозь собеседников, отпивая вино. Ждал.

— А, — сказал иринарх, — да. Недолжное.

— Почему? — удивился эдил.

— Вот, смотри. Дочери Помпоний отписал четверть. И вроде всё по закону, оспорить нельзя. Да только ты на список гляди.

Филадельф ещё раз пробежал глазами по перечню недвижимого и движимого имущества, включая двуногое и говорящее, но подвоха не заметил. В чём признался.

— Ферокс, — подсказал иринарх, — он в доле Помпонии. Завещание составлено, полагаю, лет пять назад. Или шесть. Когда там Ферокс деревянный меч получил? Короче, он здесь числится рабом. А теперь свободный. Толстяк с тех пор не удосужился переписать завещание.

— А зачем он включил своего самого ценного раба в долю дочери, с которой разосрался?

— Да кто же его знает. Жена тоже поедом ела, может он так всем поперёк решил устроить, — сказал Калвентий.

— И если цену Ферокса изъять, — добавил дуумвир, — то Помпония получает уже не четверть.

— Да. Она «обойдённая». Но это если не пересчитать доли.

— Ну так пересчитают.

— Судиться будут. Сейчас завещание будет оспорено, и дочка с матушкой вцепятся друг другу в волосы, — резюмировал Калвентий.

— Уже начали, — буркнул дуумвир, — от их визга у меня голова и раскалывается. Будто иных печалей нет…

Все присутствующие, конечно, знали давнюю прижизненную боль покойного бедняги Гая Помпония. Несколько лет назад его зять и шурин смертельно поссорились. Жена горячо приняла сторону брата, а дочь мужа. Последнее обстоятельство немало всех удивило, ведь девицу замуж выдали, разумеется, не по любви. Вопреки этому, а может, как раз наоборот, благодаря, дочь ополчилась на родителей. Дамы начали в четыре руки пилить Помпонию мозг ржавой пилой. Победила жена и ланиста объявил наследником её брата. Дочери по закону оставил минимальную долю — четверть. А оно вон как получилось.

Теперь будут судиться. Обе бабы были громкие, скандальные. Дуумвир скривился. Эдил поморщился. Его это почти не касалось, но он знал — от их свары всех забрызгает.

Калвентий допил вино, тоже вытер пальцы хлебом. Встал с ложи.

— Благодарю, Вибий, за обед. Должен вас покинуть. Дела не ждут. И, пожалуй, я совмещу вашу головную боль со своей.

— В каком смысле? — не понял Филадельф.

— Наведаюсь к Помпонию. Вернее, разумеется, не к бедняге Гаю, но в его дом.

— Зачем?

— Осмотрюсь, что там и как. Надо побольше узнать о нашем убийце. Как-никак он был его человеком. Ну и по завещанию может что прояснится.

— Что тут прояснять? — спросил дуумвир, — всё, в общем, понятно.

— Хорошо, если так. По крайней мере погляжу, нет ли у них намерений друг друга поубивать.

— Так они тебе и скажут, — хмыкнул эдил.

Иринарх на это не ответил. Удалился. Сел в лектику и рабы понесли его в сторону Неаполитанских ворот.

На вилле Помпония, совмещённой с гладиаторской школой, Калвентия, конечно, не ждали, но впустили беспрекословно. Вилик, управляющий, предложил подождать возле бассейна. Вскоре к иринарху спустился хозяин. Вернее, таковым его называть следовало весьма условно.

Марк Гельвий за минувшие два дня будто на качелях прокатился. Сначала, во время апертуры в храме Геракла, где хранилось завещание, в состоянии эйфории успел увидеть, как его гладиаторы салютуют самому цезарю в Риме. Возблагодарил богов за доверчивость и внушаемость покойного сестриного супруга.

Apertura testamenti — процедура оглашения завещания при свидетелях.Но потом, когда муженёк Помпонии докопался до этого сраного Ферокса, Гельвия будто рожей в говно с размаху окунули. Единственный шанс отжать школу таял на глазах. Марк Гельвий, не будучи кровным родственником при отсутствии или ничтожности завещания не имел никаких прав на школу. И даже его сестра не получила бы ничего, как наследница третьей очереди.

По тяжбе Калвентий узнал лишь то, что миром здесь не кончится. Рабы доченьки уже приходили, пытались взять школу штурмом. было их немного, пришлось, покричав, отступить. Но вернутся. Помпония считала предстоящий суд заранее выигранным и требовала, чтобы Гельвий убрался. Он пока намеревался держать оборону, хотя даже гладиаторов на вилле почти не осталось. Его сестре Мофий Эвхемер сейчас делал кровопускание от нервов.

Калвентий погрозил, чтобы не устраивали беззаконной драки, зная, что не прислушаются и поинтересовался, где Ферокс. Хотел с ним поговорить о его помощнике.

Ферокс был очень плох. Лежал в беспамятстве. Сложнейший открытый перелом руки, как бы не пришлось её отрезать. И вся грудь и живот располосованы. Крови много потерял. Пока вытащили из театра, пока нашлись добрые люди, что доставили на виллу…

Калвентия проводили в мертвецкую, он осмотрел трупы. Они ему очень не понравились. В ранах бывший центурион разбирался хорошо и сразу определил, что некоторые гладиаторы явно убиты обычным оружием, но другие… Их будто звери рвали.

Может, собаки? В том, чтобы сага, как служительница Гекаты натравила на горожан священных тварей богини, то есть псов, непременно чёрных, иринарх не видел ничего удивительного. Вот только он не помнил, были там собаки, или нет.

Калвентий задумчиво смотрел на покойников.

Nec Нercules contra plures.

Будто насмешка. Геркулес может и не справится со многими, а этот головорез был к тому весьма близок, прошёл сквозь этих парней, как нож сквозь масло. Это что же, вот так, чёрным колдовством можно сотворить непобедимого воина, что и сын Юпитера устыдится? Как же его в итоге завалили? Кто? Никто не мог ответить.

Гельвий сказал, что выжил один из гладиаторов. У него распорото бедро, но жить будет. Если рана не воспалится в ближайшие пару суток. Иринарх пожелал побеседовать с ним.

Его проводили в лекарское помещение школы. Ретемер дремал на койке, положив руки под голову. Полуголый, в одном сублигакуле, бедро туго забинтовано. Когда скрипнула дверь, разлепил один глаз.

Калвентий поприветствовал.

— Видел тебя, парень, на Нептуналиях. Неплохо ты там дрался. Решил вот лично познакомиться.

— Познакомиться? — удивлённо переспросил хатт, — разве мы не…

Он осёкся.

— Разве — что?

— Так мы же… Месяц назад серых тварей вместе ловили. Ты забыл, что ли, иринарх?

— Каких тварей? — нахмурился Калвентий.

Ретемер рассказал. Вернее, по его словам — напомнил.

Иринарх удивлённо моргал. Хатту ногу пропороли, а такое ощущение, что он головой крепко приложился. Нёс какую-то несусветную чушь про ликантропов с удивительными подробностями личного участия в охоте на них Луция Калвентия Басса.

Бывший центурион понял, что общается с душевнобольным. Сообразил, что чары, по крайней мере часть, со смертью колдуньи не развеялись. Вытер пот со лба.

Он задал несколько вопросов про помощника доктора. Осторожно так. А ну как этот тоже сейчас вскочит и, забыв про рану, пойдёт крушить тут всё табуреткой, аки Спартак в Капуе?

Нет, Ретемер не вскакивал, и отвечал охотно. Было видно, что он не меньше, а то и больше удивлён «беспамятством» иринарха.

Хатт рассказал про помощника доктора, ликантропов здесь, в Македонии, ликантропа в Дакии. Калвентий почти не перебивал его. Слушал внимательно, кивал. Когда гладиатор спросил, где Палемон, иринарх ответил уклончиво. О смерти безумца не упомянул. Очень осторожно поинтересовался, что хатт знал о саге.

Тот подтвердил, что Палемон в доме её бывал не раз. А другой гладиатор, Пруденций, там и вовсе много времени провёл.

— Палемон у неё жил? — спросил Калвентий.

Он уже знал от Гельвия, что помощник доктора обитал не в школе и приходил сюда обучать гладиаторов.

— Нет. Он снимал комнату у пекаря.

— У какого?

— Афанасием кличут, — ответил Ретемер.

Калвентий вышел от него в глубокой задумчивости. Спросил у Гельвия:

— А ты что-нибудь знаешь, про ликантропов?

Тот помотал головой. Видно было, что такого вопроса он вообще не ожидал.

Иринарх пробыл на вилле ещё какое-то время, расспрашивал рабов о Палемоне. Кое-кто из них подтвердил, что Ретемер часто уходил в город с помощником доктора, пару раз уезжал надолго с другими гладиаторами и однажды они вернулись очень помятые и с покойником. Гельвий об этом ничего не знал. При жизни Помпония он редко появлялся в школе.

Упомянутый Ретемером Пруденций обнаружился в мертвецкой и о саге уже ничего не мог рассказать.

Калвентий покинул школу, сел в лектику.

— Пекарь… — пробормотал он задумчиво, — пекарь Афанасий…

Глава VI. "Амфинома"

Море у западного побережья Понта Эвксинского

Остров удалялся, растворялся в дымке. Да, это на самом деле была Левка, место упокоения Ахилла.

Диоген стоял возле педалиона кормчего, довольно беспечно перегнувшись через борт, и смотрел назад, то на тающий остров, то на след за кормой.

Педалион — подвеска рулевых вёсел на античных судах, рабочее место кормчего.Корбита «Амфинома» шла из Том в Ольвию с грузом римской стеклянной, фаянсовой и металлической посуды, что хорошо расходилась среди варваров. Товаров в трюме было немного, судовладелец и купец Агафокл рассчитывал на обратный путь загрузиться зерном.

Корбита — от латинского «корзина» — римский торговый парусник, зерновоз.

Он спешил и нервничал. В это время года здесь господствовали северный и северо-западный ветра. Борей благоприятствовал тем купцам, что прибыли в Ольвию раньше. Сейчас они спокойно грузили хлеб и не особо переживали за обратный путь. Для них это последний рейс в нынешнем году, скоро уже разыграются осенние шторма. Агафокл же оказался в числе отстающих. И запросто можно вообще остаться ни с чем, амбары там не бездонные, а северо-понтийский хлеб для Эгеиды — чуть ли не самый ценный товар. Уже месяц как вся западная часть Понта буквально наводнена парусами. И все держат курс на юг.

Агафокл вовсе не собирался приставать к Левке. Это же бесполезный кусок скалы, на котором даже воды нет, да и большая земля совсем недалеко. Купцы сюда никогда не заходили и посещали остров только оливиополиты, это они построили храм Ахилла, присматривали за ним и время от времени приносили здесь жертвы великому герою. Но Агафокл не был гражданином Ольвии.

То, что он внезапно велел развернуть «гуся» к острову повергло всех моряков в изумление. Кормчий попытался возразить навклеру, указать на ничем не оправданную потерю времени, но почему-то передумал и подчинился.

Корбиту называли «гусем» за то, что её корма традиционно заканчивалась гусиной шеей, хениском («гусёк»). Навклер — судовладелец.Все моряки, а было их на «Амфиноме», не считая хозяина и кормчего тринадцать человек, какое-то время недоумённо переглядывались, но больше никто вслух удивления не высказывал. Вскоре проревс, вперёдсмотрящий, крикнул, что видит на берегу двух человек, один из них кричит и размахивает руками.

Агафокл возблагодарил богов за то, что подали ему такую отличную мысль. Не иначе, как сам Ахилл просил бессмертных вступиться за несчастных путешественников, которых буря забросила на безлюдный остров. Моряки «Амфиномы» согласно кивали, одобряя поступок хозяина. Собратьям, таким же «пахарям моря», нужно всегда помогать. Богоугодное дело зачтётся.

Алатрион и Диоген поднялись на борт. Стрикс поблагодарил навклера за спасение, представился сам и назвал морякам спутника.

— Что, парни, потерпели крушение? — добродушно поинтересовался Агафокл, — эка вас угораздило! Уже месяц погоды стоят — заглядение! Это, верно, с большого перепою надо так умудриться, на Левку налететь!

Он начал было расспрашивать об обстоятельствах крушения, причём Диоген сразу сообразил, что купец не прочь поживиться в останках «их судна». Но Алатрион явно не был расположен к сей пустой болтовне и сочинению легенды. Он поморщился, и купец мигом передумал расспрашивать.

Луций протянул ему прихваченную из храма горсть серебра. Алатрион на это взглянул как-то странно, но не возразил, а навклер опять воодушевился и принялся восхвалять богов, что направили его сюда ради столь благого дела — спасения бедствующих. Диоген понял, что Агафокл — любитель почесать языком.

На судне Луций огляделся с видом знатока. Зерновоз был не самым большим из тех, что бороздили моря на «хлебных» путях. Но и не маленьким. Не иначе как поднимал две тысячи амфор. А то и больше. И командой управлялся внушительной.

Алатрион, пересчитав людей, хмыкнул.

— Что? — мрачно спросил Луций.

— Пятнадцать человек, — ответил стрикс, и пробормотал еле слышно, — на Секстов ларнакс…

— О чём ты?

Алатрион скосил на него взгляд и проговорил:

Секста Помпея верные слуги везли к погребенью,

Тело в меду и вине сберегая в дубовом ковчеге.

Дабы оплакать Скрибония мужа могла безутешно.

Но Посейдон многогневный, земли колебатель,

Тело пирата решил упокоить в пучине.

Судно разбил, но ларнакс в лютой буре не сгинул.

Ларнакс — погребальная урна, ковчег, ящик, сундук.Про Секста Помпея Диоген слышал и читал. Знаменитый пират, младший сын Гнея Помпея Великого, враг Цезаря. Он был убит в Милете, а вот где похоронен, Луций не знал. Стало быть, в море?

— Это байка, — пояснил Алатрион, — точно никто не знает. Дескать, судно разбилось о камни и люди Секста, вернее его злого гения, пирата Менодора, слуги и дважды предателя, оказались на маленьком островке, голой скале, без пищи и воды. С ящиком, в котором, залитое вином и мёдом покоилось тело их предводителя.

— И они… пили это вино? — Луция передёрнуло, — а как же трупный яд?

Алатрион усмехнулся.

— Жить захочешь — не так раскорячишься.

— Это ты на что намекаешь? — начал закипать Диоген.

— Остынь, — отрезал стрикс.

Он помолчал немного и добавил:

— Говорю же — байка. Я в Тарсе слышал немало таких. Пиратское гнездо, хоть и в прошлом. Болтали всякое, небылицы сочиняли. Опять же Помпей там был очень популярен. Разнообразно, я бы сказал. Одни едва не боготворили, другие проклинали.

Он пропел:

Кто на свете всех сильней,

Кто не знает страха,

Кто повсюду знаменит,

Кого хочешь победит

С одного размаха?

Наш Помпей, великий Помпей,

Наш кормилец и поилец,

Наш Помпей, великий Помпей,

Батюшка-отец.

Самый могучий, самый наилучший,

Ничего не скажешь — молодец!

Диоген против воли усмехнулся. А стрикс продолжил:

— Да и потом. Секста убили лет через десять после моей… смерти. Но муж знаменитый. Говорили, что с ведьмами знался, они для него мёртвых поднимали.

— Это тоже сказки и небылицы? — недоверчиво спросил Луций.

Совсем недавно он бы в этом не сомневался. Но не теперь.

— А вот это я слышал из надёжного источника, — усмехнулся Алатрион, — из первых, так сказать, уст.

— К чему ты обо всём этом вспомнил?

— Да так… К месту пришлось. Пятнадцать человек в команде. И мертвец, — стрикс многозначительно посмотрел на Луция, — и островок безводный.

— Что с ними стало? — пробормотал Диоген.

— С теми пиратами? Всё хорошо с ними было. По меньшей мере один выжил. Кто-то же сочинил песенку.

— Если не выдумка.

— Боишься плыть с мертвецом по морю? Не бойся, Луций. Погода прекрасная, скоро будем в Томах, тут недалеко.

— Э, почтеннейший, — обратился к стриксу Агафокл, который расслышал обрывок фразы, — плавает говно в канаве, а корабли по морю ходят! И мы не в Томы идём, а в Ольвию!

— Да? Но мне не нужно в Ольвию, это совсем в другой стороне. Поэтому, достойнейший Агафокл, идём мы именно в Томы.

Всё это стрикс проговорил с добродушной улыбкой.

Навклер несколько раз моргнул, повернулся к корме и крикнул:

— Разворачивай!

Диоген, стиснув зубы, смотрел, как кормчий удивлённо пару раз уточнил приказ.

— Какой твердолобый малый, — поморщился Алатрион, — спорит ещё. Всем надо дать волшебного пинка.

Корбита начала разворачиваться. Ветер дул северо-западный, для «Амфиномы» ventus reciprocus, или как сказал бы эллин — плоос плагиос. С таким ветром ползти вдоль западного берега Понта было тяжело и медленно, потому спешивший Агафокл и отклонился мористее, что в итоге привело его в загребущие лапы стрикса. Главный парус, гистион, был частично прибран. Судно тащил маленький акатеон. Он норовил развернуть корбиту вправо, кормчий обоими вёслами упирался влево. После команды навклера, он потянул правый рычаг на себя, отжал левый. Акатеон захватил ещё больше ветра.

«Амфинома», кренясь на правый борт, описала дугу.

— Распускай! — крикнул кормчий.

Матросы принялись травить анконаи и главный парус развернулся полностью, захлопал, наполняясь ветром и туго натянулся.

— Ну вот, — прокомментировал Алатрион, — ventus favens. Прямо боги за нас. Так мы быстро в Томы домчим.

— Зачем нам туда? — спросил Диоген, — ты намерен вернуться в Филиппы? Продолжить охоту на братьев?

Он сам себе поражался, что говорит о таких вещах, душе противных, совершенно спокойно. И пытался понять — чья сейчас воля призывает эти слова? Луций был уверен, что стрикс подтвердит его догадку и потому очень удивился, когда тот ответил:

— Нет.

— Нет? Ты оставишь эту охоту?

— Приложу к тому все возможные усилия, — усмехнулся Алатрион, — мальчишки мне больше не нужны. Всё, что я хотел — уже получил. Дальнейшее заманчиво, но слишком хлопотно.

— Тогда… зачем мы возвращаемся? Куда мы направляемся? И так ли необходимо принуждать этих добрых людей делать то, чего они совсем не хотят?

— Сколько вопросов сразу, — хмыкнул стрикс, — видишь ли, Луций, хоть ты и считаешь меня чудовищем, и я действительно, не буду отрицать, принёс смертным немало зла, но оно совершалось вовсе не на потребу моей чёрной душе.

— Так я и поверил, — бесстрастно произнёс Диоген.

— Верь во что хочешь. Я действовал по принуждению. Не скрою, в этом деле имелся и личный мотив. Поначалу. Но я своей цели достиг безо всяких там мальчишек. Гоняться за ними у меня нет никакого желания. Я был вынужден, Луций. Надо мной довлеет чужая воля.

— Твоя… госпожа? — Диоген уже знал о её существовании, стрикс пару раз упомянул некую Рогатую Змею в дни их сидения на острове.

— Да. Её удавка на моей шее не так уж и сильна, но всё же существует. Однако после столкновения с Гераклом и Афиной, когда мы соприкоснулись разумами, я выяснил для себя кое-что очень интересное. Подтверждение того, о чём раньше уже догадывался.

Геракл и Афина… Палемон и Софроника. Это откровение там, на безводном и унылом куске скалы обрушилось на Диогена, как дубина какого-нибудь дюжего варвара. Вот с кем бок о бок он провёл столько времени! Боги, он испытывал влечение к Афине… И как она его в жабу не превратила?

— И что ты узнал?

— Я хочу вновь обрести свободу, Луций. Хочу жить в Александрии или Антиохии, не скрываясь, заниматься наукой, врачебной практикой. Я намерен передать тебе всё, что знаю. И принести пользу людям. Я ведь вовсе не считаю вас мясом, едой, как дура Гермиона и эти тупоголовые волки.

— Ишь ты, какой благодетель, — невозмутимо заметил Диоген, — наградил безумием целый город, но это не со зла. Всё ради людей.

— Не было другого выхода, — спокойно ответил стрикс, — хотя и стоит признать — после того разговора, в тонком мире, где мы все сбросили маски, последнего противостояния стоило избежать. Тут уж азарт захватил. Казалось, добыча уже почти в руках. Сейчас нет смысла продолжать.

— Так что ты намерен делать?

— Повторюсь, я хочу свободу. Но пока она недостижима. Змея видит меня. Они с Падшим всегда смогут меня принудить к служению, пока видят.

— И ты хотел бы стать невидимым?

Диоген сказал это наугад.

— Именно, Луций! Бьёшь точно в цель! Во время всего этого, скажем так, приключения, Госпожа не видела мальчишек! Она лишь знала об их существовании, да и то, подозреваю — только догадывалась. Но не видела! Они скрыты от неё!

— И ты хочешь узнать, как именно? — догадался Диоген.

— Луций. Всё и проще, и сложнее. Я знаю, кто это сделал. И мы направляемся к этому… существу. Где я намерен добиться такой же защиты для себя. После чего оставлю в покое их и сам обрету свободу. Ко всеобщему удовлетворению. Ну, кроме Керастэ и Падшего. Они расстроятся.

— И кто это? Куда мы направляемся?

— В Дакию, Луций. Да-да, для тебя можно сказать — снова. На святую гору варваров, Когайонон. Где ты, возможно, познакомишься с ещё одним так называемым «богом» в теле смертного.

— Колдовство… — пробормотал Луций.

— О, да. Тебе ведь было это интересно? Когда там, в Фессалоникее, тебе рассказали про некую сагу-книготорговку.

«И всё то он знает, ублюдок. Ни одну мысль не скрыть».

Диоген некоторое время молчал и все его мысли метания тут же отражались на лице стрикса. Ишь, сидит, лыбится…

Алатрион действительно улыбался. Снисходительно так.

— Почему ты так выразился?

— Как?

— Ты сказал — «так называемый».

— Видишь ли, Луций, все эти entitates in mundo subtili initio debiles sunt. С некоторыми оговорками. Большинство ничего не может в тварном мире. Но очень хочет это самое… мочь.

«Сущности тонкого мира изначально слабы».— Бессильные боги? — Диоген скептически хмыкнул.

— Так и есть. Бегают через костяные врата и дымом торгуют. А смертные потом иной раз, уши развесив, целые царства рушат. Гекатомбы приносят. На том эти лживые твари и возвысились. Однако более всего они хотят тело из плоти. Прямо жаждут. Все силы свои готовы отдать, как сказал один мой старый знакомец — чтобы бухать и трахаться. Как люди. Вот таковы твои Геракл и Афина. И этот, на святой горе даков — тоже таков.

Через костяные врата являются лживые сны. Через роговые — истинные. «Продавать дым» означает — давать пустые обещания, обманывать, «пудрить мозги». Гекатомба — жертва ста быков.Диоген вспыхнул, но ничего не возразил.

Он мрачно прошёл на нос «Афминомы», где торчали вперёдсмотрящий и навклер. Луция терзал стыд и чувство вины, будто это он вламывался в чужие разумы, открывая двери с ноги тяжёлыми калигами. Но при этом отчаянно тянуло к себе подобным, дабы узнать, что они чувствуют в сей момент. Сравнить со своими ощущениями. Однако, как спросить о таком, он не знал.

— Скажи, почтенный Агафокл, а как ты оказался возле Левки в сумерках? Разве не пристаёшь к берегу на ночь?

— А ты сам откуда будешь? — ответил вопросом на вопрос навклер.

— Я родился на Самосе, потом в Эфесе долго жил, — рассказал Диоген.

— Оно и видно, — только хмыкнул Агафокл. — Эгейское море, оно для слабаков!

Агафокл важно оглядел собеседника, признал в нём южанина, который незнаком с настоящими трудностями и принялся рассказывать о суровой жизни Понта.

— В Эгейском море, не плавание, а прогулка! Вода такая солёная, что сама держит, захочешь потонуть, и то не выйдет! А островов сколько! Один за одним, остановился, передохнул и иди себе дальше! А Понт, нет, он не для слабых! Вот хоть моих спроси, сколько раз мы до Тавриды ходили, три дня в море и земли не видать. А то и пять дней, если ветер неблагоприятный. По звёздам идёшь и только на богов надеешься!

Агафокл немного помолчал и добавил:

— Груз у нас сейчас не тяжёлый, воды взяли достаточно, а ветер был неблагоприятный, чтобы под берегом плестись. Ну и ночи ясные. Киносура, как на ладони.

— А на зиму Понт замерзает? — полюбопытствовал Диоген.

— Всякое бывает, и льды, и шторма, особенно на востоке Борей лютует. Да и здесь, возле устья Истра, как восходит Орион — и рыбакам в море не выйти, не то, что в соседний полис дойти. Что ни зима — так морозы, снег. Даже весной заморозки. Вот в этом году уже Плеяды взошли, а на Боспоре всё снег сыпал, прямо на цветущие яблони. Так что яблок нынче не будет. Но хуже всех бурь варвары, от них никакого спасенья нет.

— Это верно, — согласился Диоген. — а кто у них сейчас в силе?

— Роксоланы всем заправляют, жадные они, сколько вождям не заплатишь, всё им мало! Хоть бы им головы кто открутил.

— Окрутить-то можно, — согласился Диоген и блеснул военными познаниями, — я слышал, даже в Тавриде сейчас стоит легион.

— Да не, — ответил навклер, — был, да сплыл. Давно уж вывели. Сколько-то войска в Херсонесе есть. Цезарь туда послал две когорты в ответ на то, что царь Савромат снабжал зерном Децебала.

— Боспорцы снабжали Децебала? — удивился Диоген, — откуда знаешь?

— Так я-то зерно и возил, — усмехнулся Агафокл.

— Вот как? А что, Боспор сейчас не друг Риму?

— Да пёс его знает, по правде сказать. Аспурги теперь не то, чтобы в силе. С таврами у них дела идут не очень, в горах война не стихает.

Агафокл чуть понизил голос:

— Говорят, таврами правит могущественная ведьма, вот потому Савромат и не может с ней сладить. Колдовством она его рати гоняет. Оттого он и пытается на двух стульях усидеть. Его и цезарь обхаживал, и Децебал. А он ни тому, ни другому ни «да», ни «нет» не говорил. Всё кота тянул за яйца, дурень.

— Почему же дурень?

— Так всякий умный понимает — никто против Рима не сдюжит. Вот уж насколько царь древний, Митридат Евпатор был могуч, так и то не осилил.

— Стало быть ты, почтенный, уверен, что тут скоро везде власть Рима будет?

— К гадалке не ходить.

— Так что же ты зерно возил для Децебала? А ну как спросят?

— Ну ты же никому не расскажешь? — усмехнулся Агафокл.

— А вдруг меня… заставят? — осторожно спросил Луций.

— Кто? — удивился Агафокл, — римское начальство тут в каждом полисе есть, но, скажу тебе, уважаемый, со всеми можно успешно вести дела. Кругом люди. И потребности у них людские. А цезарь далеко.

Диоген покосился на Алатриона. Тот на них не смотрел.

— А если всё же принудят так, что и не отвертеться? Вот, как… тебя.

— Меня? — удивился навклер, — это кто же меня принуждает?

— Разве ты не шёл в Ольвию? А сейчас мы в Томы повернули.

— Ну так в том есть надобность, — заявил навклер.

Голос его звучал совершенно спокойно, твёрдо и уверенно. Никаких сомнений, никаких метаний и скрытых ноток того ужаса и отчаяния, что ежесекундно проживал сам бывший легионер.

Диоген снова посмотрел на Алатриона, на сей раз растерянно.

Стрикс повернулся в его сторону. Лицо врача оставалось бесстрастным. Он поманил Луция пальцем. Тот приблизился.

— Ну, что выведал?

— Ничего, — буркнул Диоген, — крепко ты ему сердце своими цепями опутал.

— Ты настоящий поэт, Луций. Какие метафоры! Но ошибаешься. Не сердце. За разум и чувства, а также за простые потребности, жажду, голод, отвечает только голова, она является вместилищем для мозга, в коем и рождается мысль. Впервые это было описано египтянами, хотя и весьма приблизительно. Сердце же служит только для того, чтобы кровь не останавливалась, а каждый миг находилась в движении. Пока сердце бьётся, кровь бежит по жилам. Как только сердце встанет — кровь прекращает движение и человек умирает.

Диоген с сомнением поглядел на собеседника. Само существование Алатриона противоречило его собственным словам. Потому Луций и решил задать ему вопрос:

— А сам ты как? По твоим речам выходит, что не можешь считаться живым? Или я чего-то не понял?

Этот вопрос был не праздным, так как рассказывая о свойствах своей природы, Алатрион дал ему пощупать пульс. Сердце у бывшего претора Нигидия билось так редко, что Диогену надоело ждать нового удара.

— Ну, со мной сложнее, — улыбнулся Алатрион, — да, обычный человек давно бы умер, если бы его сердце билось так редко, как моё. Но разве ты посчитаешь мёртвой змею или ящерицу, которая засыпает на несколько месяцев? Или крупных зверей, вроде медведя, что в спячке пережидает зиму. Выходит, что я не мёртв, а просто впал в некую продолжительную спячку, подобно ящерице.

Диоген только покачал головой. На спящую ящерицу Алатрион совсем не походил. Наоборот, он поражал его быстротой движения тела и ясностью ума.

— Скажи мне, — замялся Диоген, — всё, что ты мне о себе рассказал, это странно. Но в целом можно представить. Только я не пойму, ну как бы пояснить…

— Продолжай, — усмехнулся Алатрион, — я понимаю, о чём ты хочешь сказать, то есть, слышу твои путанные мысли. И они меня нисколько не смущают. Но я не стану на тебя давить, а просто хочу, чтобы ты привык свободно высказываться и задавать вопросы!

— Зачем тебе была нужна та женщина? — решил свободно задать вопрос Луций, — ты любил её?

— Гермиону? Нет. Мы предавались плотским утехам, как обычные смертные. Но, по правде сказать, ни для меня, ни для неё в том не было потребности. Скорее то следовало считать тенью воспоминания о прежнем смертном бытие. Ностос альгос.

Алатрион неожиданно усмехнулся.

— Ты ведь знаток женщин, Луций. Я видел. Прекрасно знаешь, как заставить женщину пережить «малую смерть». Так вот существам моей природы для этого нужно иное. Один маленький укус. Совсем небольшой. Но на самом деле я не особенно нуждался и в этом. Нет, мне нужно было от неё другое.

Алатрион задумчиво посмотрел на бирюзовые волны, не слишком большие, вспененные стэйрой «Амфиномы». Перед ней, обгоняя судно, игриво выпрыгивали из воды дельфины.

Стэйра — форштевень.Стрикс глубоко вдохнул. Луций подумал — а зачем ему это? Очередная попытка «проявить человечность»?

— Я люблю изящные вещи, а Гермиона была весьма недурна собой. Она скрашивала моё одиночество. Глядя день за днём на одного Ликимния, я бы, пожалуй, совсем свихнулся с тоски. Вот только как раз её слишком рано настигло безумие. Увы, красивая грудь и задница редко сочетаются с большим умом.

— Не знаешь ты женщин, — фыркнул Луций.

— Ну почему? Я признаю — достойные жёны, чья красота и ум блистают в равной степени, были всегда. Если бы я сделал ламией Аспазию, или великую Таис, вечность миновала бы для нас с куда большим обоюдным удовольствием. Не случайно ведь мудрости покровительствует вовсе не муж, а одна известная тебе жена.

Луций скрипнул зубами, но ничего не сказал.

— Но увы, мне досталась деревенская простушка с большими сиськами. Собственно, ради них она и была нужна.

Стрикс надолго замолчал.

Луцию вдруг показалось, что ветер стихает. Он посмотрел на парус. Гистион и правда заметно обмяк. Захлопал и маленький акатеон.

— Погода меняется, — мрачно проговорил Агафокл.

Горизонт впереди потемнел.

— Шторм надвигается? — спросил Диоген.

Навклер выглядел растерянным, будто происходило нечто небывалое.

Алатрион тоже нахмурился.

Ветер совсем стих. Это произошло столь внезапно, что встревоженно переглядывались уже все моряки. Оба паруса безжизненно повисли. Волны успокоились, по морю бежала едва заметная рябь, как бывает на рассвете. А небо на западе чернело на глазах.

Луций облизал палец, поднял над головой. Холодком потянуло как раз с запада.

— Меняется ветер, — он посмотрел на хозяина судно, — в этих местах так бывает? В смысле, так резко?

Тот молча покачал головой. Вскоре движение воздуха ощущал уже не только облизанный палец. Ветер усиливался. Паруса снова затрепетали. Но теперь наполнял их не Борей, а Зефир.

— О, боги… — прошептал Агафокл.

Западный небосвод стремительно наливался тьмой.

* * *

Тьма.

Россыпь звёзд над скрывающей бездну чудовищной пепельной воронкой. Та медленно вращается, скручивает пространство, хлещет его кнутами белого огня.

Синие сполохи.

Рокочущие раскаты грома.

Слепая бесстрастная стихия ныне движима непреклонной волей и содружеством двух сил, древних, как само время.

Могучая призрачная фигура, сотканная из клочьев свинцовых туч, парит над оком бури. Безмолвно и бесстрастно наблюдает, как иная, но столь же неодолимая стихия играет в кошки-мышки с утлой скорлупкой.

Звёзды мерцают. Одни тускнеют, другие вспыхивают ярко, порождая новое соединение, созвездие, в котором угадываются контуры человеческого лица.

«Отец…»

Голос явно женский, но низкий, глубокий. Его не услышать смертным, он звучит в иных сферах бытия, им недоступных.

«Что ты творишь…»

«Я внял твоему предостережению, Советчица. Бытие сей сущности надлежит прекратить».

«Ты лжёшь. Тобой движет чужая воля».

«Это не важно. Я счёл просьбу справедливой, а услугу ничтожной».

«Ты извратил её».

Рокот. Грозовые раскаты. В них слышен смех.

«Разве грех — поймать на слове создателя лжи? Я не обещал, что корабль достигнет цели в целости».

«Так это насмешка? Он не забудет о ней».

«Ты грозишь мне?»

«Предостерегаю. Даю советы».

«Зачем ты пришла? Что тебе до сей скорлупы?»

«Мне дорога одна жизнь из тех, что ты вознамерился забрать».

«Ныне она неразделима с бытием Пьющего Тьму. Ты не получишь желаемое. Уходи».

* * *

Чёрный Понт, обманчиво названный Гостеприимным, явил свою грозную сущность. Небо, не так давно безмятежно-лазурное, накрыло море сначала серым рваным покрывалом, а потом и вовсе обернулось крышкой ларнакса, вот только не серебряной и даже не бронзовой, а тяжёлой, свинцовой.

Ветер выл в снастях голодным волком, настигающим добычу, а та и не пыталась бежать, сопротивляться, бороться. Сейчас изящная «Амфинома», краса и гордость Агафокла была лишь беспомощной щепкой, брошенной на милость взбесившейся стихии. И все на судне понимали — милости не дождутся.

Чёрные волны с косматыми белёсыми гребнями перекатывались через борта, сбивали моряков с ног.

Навклер и кормчий с двумя помощниками вчетвером удерживали рычаги рулевых вёсел, хотя толку от этого не было никакого. Не совладать с волнами и ветром, да если бы нашлись такие силы — куда править не ясно. Ни солнца, ни звёзд, одна чернильная тьма кругом. Чёрный саван трещал, его рвали белые молнии, что вспарывали пространство со всех сторон.

— О, Астропей, не губи! — выли моряки.

— Эносихтон Эрехфей, помилуй! — стучал зубами Агафокл, — я двадцать баранов тебе принесу, только умерь гнев свой!

Астропей — «мечущий молнии», эпитет Зевса. Эносихтон — «колебатель земли», эпитет Посейдона. Эрехфей — «разрыватель», тоже эпитет Посейдона.— Быка обещай, господин! — кормчий пытался перекричать ветер, — чёрного быка! Таврий быка хочет! Нас к Тавриде гонит! Зефир взбесился!

«Амфиному» стегал ветер и ледяной ливень.

Окоченевший Диоген сидел, судорожно вцепившись в один из протонов, повис на нём. Очередной вал едва не утащил его в пучину. Луций удержался чудом.

Протон — один из канатов, удерживающих мачту спереди, штаг.Он уже несколько раз мысленно расстался с жизнью и еле шевелил губами, шепча молитвы. Сколько времени их мотало по волнам не мог сказать никто. Сутки? А может уже и двое.

— Агафокл! — раздался чей-то визгливый вопль, — смотри! Там, впереди!

— Что? Что там? — раздались другие крики.

— Парфенион! Это Парфенион! Нас несёт прямо на него!

— О боги милостивые! Не губите!

— Спасите!

Прямо по курсу молнии хлестали огромный тёмный силуэт горы, с крутым левым склоном и вытянутым покатым правым.

— Агафокл! — воскликнул Алатрион, — это что, Херсонес? Херсонесский Парфений?

— Н-н-нет-т-т… — простучал зубами навклер, — там т-т-тоже святилище Д-д-девы, т-т-только… т-т-таврской.

— Где мы? — процедил Диоген.

— У берегов Тавриды, — ответил стрикс, — полагаю, прямо сейчас по левую руку от нас Бараний Лоб, мыс Криуметопон. А прямо по курсу — гора Девы.

Молнии били почти безостановочно и в их бешеной пляске Диоген разглядел, что лицо стрикса искажено какой-то невыразимой словами злобой и тоской.

— Это… Плохо?

— Хуже и быть не может, — прошипел стрикс, — именно для меня.

— А-а-а!!! — заорал один из матросов Агафокла, — это всё они! Это из-за них!

Он вытянул руку в сторону Алатриона.

— Агафокл! Это они навлекли на нас гнев Пелагия!

— Верно! За борт их бросить!

— Жертву! Жертву Пелагию!

Пелагий — «морской», эпитет Посейдона.Диоген затравленно огляделся. К нему медленно приближались, цепляясь за снасти, двое моряков. В руке у одного блеснул нож. Луций не мог сдвинуться с места, боялся, что, если отпустит протон — так сразу же окажется за бортом.

«Амфинома» взлетала на крутых гребнях волн и проваливалась в бездну, отчего Луций давно уже изверг из желудка, всё, что там было. И был близок к тому, чтобы выблевать вообще все потроха.

Он снова посмотрел на Алатриона. Их взгляды встретились.

— Не получается их держать, — сказал стрикс странным тоном, будто бы виноватым, — слишком много сил и сущностей вокруг. А вообще, мысль про жертву интересная.

Он оскалился. Диоген увидел, что клыки стрикса начали вытягиваться.

— Жертву! — орали матросы, — жертву Пелагию! За борт их и спасёмся!

— Хватай!

«Он и меня отпустил?» — успел подумать Луций, а дальше всё начало происходить очень быстро.

— Пятнадцать человек на ларнакс мертвеца! — заорал Алатрион, — эвоэ, и вина ойнхойя!

Он быстрее молнии метнулся к ближайшему матросу и впился ему в шею, оторвался и столкнул беднягу за борт.

— Тебе, Пелагий! Пей, и Акрат тебя доведёт до конца! Эвоэ, и вина ойнхойя! Пей! Это лучшая отрава для них. Луций!

Следом за первым в догоняющий вал полетел ещё один несчастный. А затем третий. Тот уже не рвался к Луцию и попытался убежать. Безуспешно.

— Пятнадцать человек на ларнакс мертвеца!

Агафокл и его люди орали от ужаса.

Мыс Парфенион, огромная гора, в очертаниях коей можно было вообразить лежащего медведя, быстро и неумолимо приближался.

— Эвоэ, Вакх! Я всё же доберусь до тебя!

Молнии безостановочно хлестали гору, но «Амфинома» — слишком ничтожная песчинка у лап гиганта. С неё не было видно, что небесный огонь раз за разом бьёт в одну точку, выхватывая из объятий тьмы неподвижную человеческую фигуру.

Глава VII. Парфенион

Таврида

Огромная волна подняла «Амфиному», захватила и понесла к берегу. Один бросок, вздох ветра, и корбита, словно раненая птица, взлетела над водой и напоролась на одну из скал-близнецов недалеко от берега.

Раздался жуткий треск дерева, его даже буря не смогла заглушить.

Диоген одной рукой за канат не удержался. Полетел куда-то вперёд вверх тормашками, приложился спиной и едва не свернул шею. Успел увидеть, как Алатрион кувыркнулся через борт. И ещё двое с ним.

«Туда тебе и дорога».

Корбита переломилась пополам. Кто-то прямо над ухом Луция истошно орал, но большая часть воплей захлебнулась в считанные мгновения. Диоген сам что-то кричал, закрывая лицо от дождя из щепок. Ему казалось, будто они медленно плывут по воздуху. Вокруг лениво вырастали фонтаны воды. Прямо в Луция, летела, вращаясь, голова лебедя, кормовой хениск, а он даже пошевелиться не мог.

Не долетела, ударилась в обломок мачты и отклонилась. Судно окатило новой волной, ещё выше предыдущей и стена чёрной воды опрокинула сознание Диогена во тьму.

Он уже не видел, как волна разбилась о берег, а потом вода зашипела, и корабль потянуло в море обратно. Но скала помешала «Амфиноме» навсегда слиться с пучиной негостеприимного Понта.

Гигантский вал оказался последним, будто и возник лишь для того, чтобы погубить корбиту. Волны становились всё меньше, ветер слабел. Угольно-чёрное покрывало туч стремительно таяло, его несло дальше к востоку. Громовержец сжалился и отдёрнул свой плащ, скрывший от смертных солнце. Далеко на юге в разрыве облаков появился клочок синего неба. В этот момент молния ударила в последний раз, и на верхушке горы возникла человеческая фигура, закутанная в тёмные одежды, с диадемой на голове. Она была огромной, не меньше, чем половина горы. Появилась на миг и растаяла.

Шторм закончился.

Будто и не было ничего.

Снова светило солнце, воды Понта успокоились, словно не выворачивало их совсем недавно до самого дна. Море затихло.

От носовой части «Амфиномы» остались лишь торчавшие в разные стороны доски, а полуразломанная корма погрузилась в воду, но не затонула полностью. Обезглавленный хениск и обломок мачты виднелись посередине пролива между скалами-близнецами. До каждой примерно полсотни локтей. Здесь было мелко.

Луций пришёл в себя, с трудом разлепил веки, но увидел только мутное светлое пятно. Он долго моргал и тёр глаза, пока зрение не прояснилось. Болела спина, саднило плечо. Он ощупал себя, начав с головы. Она гудела, но не сильно. Он несколько раз провёл ладонью по мокрым волосам, каждый раз поднося её к глазам и осматривая. Крови на лбу, затылке и темени не было. А вот щека ободрана, как и плечо — прилетела доска. Одна ссадина обнаружилась в опасной близости от глаз.

Диоген попытался сесть, но тут спину его пронзила боль. Он застонал и дальше шевелился осторожнее.

Первым, кого он увидел, оказался Агафокл. Навклер сидел на скальном выступе у самой воды, обхватив щёки руками, покачивался и причитал. Неподалёку обнаружился ещё один выживший. Он разделся догола и выжимал тунику. Диоген и сам был насквозь мокрым и на свежем ветру его начало потряхивать. Хотя, возможно в этом ознобе больше виновно было пережитое.

Кроме Агафокла уцелело пятеро моряков «Амфиномы». Диоген с трудом поднялся на ноги. Всё тело болело от многочисленных ушибов. Диогена пошатывало, он всё ещё не верил, что опасность миновала.

На искусственной руке лопнул один из ремней, она немного болталась.

Диоген оглянулся по сторонам. Где же Алатрион? Неужели его смыло в море? Он принялся разыскивать стрикса.

Алатрион лежал в воде, придавленный обломком мачты, и не подавал признаков жизни. Голова упиралась в камень так, что к гадалке не ходить — Публий Нигидий завершил свой земной путь. Диоген стоял над ним и боялся поверить в избавление.

Луций потянулся к нему, хотел потормошить, убедиться, что ублюдок сдох. Хотя тут совершенно очевидно — череп расколот, и сломан хребет. Мертвее мёртвого.

И в этот момент Алатрион дёрнулся. Столкнул с себя мачту и сел. Диоген смотрел на него, широко распахнув глаза и потеряв дар речи. До сего момента он не очень-то верил в болтовню стрикса про бессмертие. А тут такая убедительная демонстрация.

Алатрион обхватил руками голову. Лоб покрылся чёрной коркой. Стрикс ощупал её пальцами. Поморщился. Потом посмотрел на Диогена, будто впервые увидел. С удивлением огляделся по сторонам, а потом сказал:

— Мне кажется, или наш корабль куда-то движется?

— Мы налетели на скалу, — процедил Диоген, злой и расстроенный.

— Странно, море затихло, а у меня в голове штормит. Будто кто-то взял горсть медных монет и над ухом у меня трясёт. А где остальные? — спросил Алатрион.

— Молятся, — Диоген указал на Агафокла и спасшихся моряков.

Хозяин «Амфиномы» и прочие уцелевшие стояли на коленях и действительно молились, глядя в сторону берега. Они разместились на скале, на торчащих из воды обломках, которые окатывали волны уже совсем невысокие, и громко распевали нестройными голосами песню, в которой Диоген с удивлением узнал гомеровский гимн Артемиде. На него и стрикса никто не смотрел.

— Значит, мы возле мыса Парфенион, — пробормотал Луций, — в стране тавров. Кажется, это сюда Артемида перенесла Ифигению из Авлиды и сделала жрицей в своём горном святилище. Получается, что именно здесь Ифигения приносила в жертву моряков и бросала их тела в море. Пока в Тавриде не объявился её брат Орест.

Диоген помолчал немного, а потом процитировал строки Еврипида:

— «А вот и старый храм, где жрицею я стала Артемиды…»

— Fatuae fabulae pro stultis, — пробормотал Алатрион.

«Глупые истории для дураков».Он, казалось, уже совсем оправился от пережитого, а на Диогена начало накатывать отчаяние. Неужели эту тварь вовсе нельзя убить?

Однако при этом появилось странное ощущение. Что-то такое, уже будто бы забытое…

«Его нет? Его нет в моей голове? Он убрался?!»

Луций бросил быстрый взгляд на мучителя. Тот пристально поглядел на Диогена и отвернулся.

В этот момент моряки, что истово молились, наконец, обратили на них внимание.

— А-а! Из-за них! Из-за них всё!

— Бей их!

Кто-то схватился за обломок доски. Алатрион встал, поморщился.

— Уймитесь, дурни! Вам на корабле не хватило что ли?

Двое переглянулись с опаской. Этим точно достаточно. Да и кричавший осёкся. Вспомнил, как легко и непринуждённо Алатрион отправлял за борт его товарищей. А также ещё кое-что… Про зубы…

Моряки притихли, смотрели на него испуганно. Воспоминание вышло слишком ярким. А Луцию память подкинула одно слово, немало его заинтересовавшее.

Отрава.

«Это лучшая отрава для них».

— Что это за отрава? — спросил он стрикса, глядя ему в спину.

Тот медленно обернулся. Переспрашивать не стал, сразу понял, о чём речь.

— Сейчас не лучший момент. Поговорим об этом позже.

Луций покосился на моряков. Они притихли, но смотрели на стрикса исподлобья.

— Они успокоились. Почему бы не поговорить сейчас?

Алатрион вздохнул.

— Желание жаждущего познания — закон. Отрава — это кровь.

— Для кого? Для тебя? Но ты же только сильнее становишься, когда пьёшь её.

— Для так называемых «богов», — процедил Алатрион, — сущностей, что обитают в mundus subtilis. Для них это пища, но… как бы точнее выразиться… слишком нажористая.

«Тонкий мир».— Нажористая? — поднял бровь Диоген.

— Вроде того. Есть всё время жирную пищу для здоровья совсем не полезно.

— А, так значит для богов кровь… — тут Луций придумал другую аналогию, — как для смертных вино?

— Похоже, но сравнение не совсем удачно. Существует мнение некоторых врачей, будто vinum parvis portionibus — не вредно в любом количестве. Но в отношении так называемых «богов» это не так. Для них это чрезвычайно бодрящая отрава. Получая кровавые жертвы, они не просто пьянеют, а сходят с ума. Постепенно, разумеется. Некоторые того и не замечают.

«Вино малыми порциями».— Так значит, ты хотел отравить Посейдона, чтобы буря успокоилась?

Алатрион кивнул.

— Быстро соображаешь.

— Но ранее ты говорил, что эти сущности… как там… initio debilis.

— Да, но я оговорился, что не все. И в нынешнем космосе, и в первородном хаосе разлито немало скрытых сил, управлять которыми, черпать из них может научиться даже смертный гоэс, если будет достаточно способен и прилежен. Если времени хватит. А уж духи и подавно. Не все из них способны на фокусы, подобные тому, свидетелем которого мы стали. Но кое-кто такие возможности от начала времён тихой сапой заграбастал. Этим кости с тех пор неизменно складываются в «Венеру».

То есть — «и тут им карта и попёрла».— Зевс? Посейдон?

— У них много имён, — кивнул Алатрион, — но ты угадал верно. Бури возникают от непредсказуемого изменения воздушных течений. Но не эта. Она меня целенаправленно пыталась убить.

— Вместе со мной и этими бедолагами, которые вообще не причём.

— Лес рубят — щепки летят.

Диоген посмотрел на угрюмых моряков. Те перестали на них коситься и обсуждали, как выбираться с острова. Надо ли строить плот из обломков. До берега тут было всего ничего. Вплавь добраться — раз плюнуть. Но Агафокл надеялся вывезти с «Амфиномы» хотя бы малую часть своего добра. Стеклянные сосуды и глиняные горшки побились при крушении. Бронзовые котлы, конечно, уцелели. Поблёскивали на дне возле самых камней. Неглубоко. А за многими и нырять не нужно. В полузатопленном трюме лежат. Вывезти можно. Только как потом с ними добираться до населённых мест?

Беседу прервал протяжный свист.

Все обернулись.

— Тавры! — закричал Агафокл, — помилуй, Дева, мы пропали!

К ним приближались три больших лодки, на каждой поместилось не меньше десятка варваров. Тавры лихо гребли, стремительно приближаясь к растерзанной штормом «Амфиноме».

— Эли! Сдавайса!

— Алатрион, сделай что-нибудь, — прошептал Диоген.

Воображение мигом подсунуло ему ужасы, пересказанные Геродотом, о том, как тавры забивают пленников дубинами, потом обезглавливают, а головы развешивают на столбах.

Алатрион прижал руки ко лбу, потряс башкой.

— Нет, пока не могу, — процедил стрикс, — голова раскалывается, всё перед глазами плывёт, двоится. Мне надо немного времени, чтобы прийти в себя. Совсем немного.

— Тавры нам его не дадут, — мрачно пробормотал Диоген, — придётся нам пойти по пути Ореста и Пилада.

Персонажи трагедии Еврипида «Ифигения в Тавриде». Намеревались похитить у тавров статую Артемиды, так называемый ксоан Девы, но попали в плен.В «Амфиному» полетели стрелы. На первый взгляд лучники варваров оказались неумехами, но на самом деле они и не целились в моряков. Стреляли для острастки.

— Эли! Сдавайса! — тавры были уже совсем близко.

Диоген беспомощно оглянулся. Агафокл и его моряки даже не пытались дать отпор таврам, в ужасе забились в скальные ниши. Алатрион ожесточённо тёр виски и вполголоса бранился. А он, Луций, один хотел сражаться, но сделать ничего не мог.

— Я чувствую себя ветхим стариком, который пришёл в лупанарий, а зачем туда ходят, уже забыл, — мрачно пошутил стрикс, — не получается у меня…

— Кровь не туда прилила? — огрызнулся Диоген, отвернувшись от него.

Сейчас Диоген жалел, что не прихватил из святилища Ахиллеса скифский акинак. Смог бы умереть в бою, пусть сопротивление не имело никакого смысла. Но не подставил бы голову безропотно под дубину варваров. В легионе он такой храбрости за собой не замечал.

Лодки тавров приблизились к разбитому кораблю. Один из варваров, видимо, их предводитель, встал и заорал на ломанном койне:

— Эли! Давай сам! Рэзать не буду!

Вид у него был совершенно дикий — безрукавка из чёрной овчины и тяжёлая бронзовая гривна на шее. Грудь и руки покрыты синеватыми наколками. Он махнул рукой, и моряки с «Амфиномы» покорно полезли в лодку варваров.

— И мы, что ли, за ними пойдём? — с вызовом спросил Диоген.

— Я пока ничего сделать не могу. Придётся немного подождать.

С этими словами Алатрион направился к лодкам варваров. Диогену пришлось последовать за ним.

Тавры рассадили пленников в две лодки, а третья осталась на «Амфиноме» и варвары принялись обшаривать разбитый корабль в поисках ценной добычи.

Берег стремительно приближался. Агафокл, которого усадили рядом с Диогеном принялся причитать и жаловаться на судьбу:

— Горе мне несчастному! Горе! Как же я теперь домой вернусь?!

— Ты надеешься вернуться? — удивился Диоген, который уже прощался с жизнью.

Агафокл не ответил, продолжал стенать:

— Нищий я ныне, совсем нищий! Как теперь дочь-то замуж выдам!

Луций хотел возразить, какой, мол, смысл причитать о потерянном добре, когда голова твоя тут варварский столб скоро украсит. Однако услышал, как ещё двое моряков шёпотом обсуждают, где взять денег. Один всхлипывал, что быть ему боспорским рабом, ибо нет за душой ни асса, ни обола.

«Причём тут боспорцы?»

Диоген посмотрел на Алатриона, который сидел в другой лодке. Уже не тёр виски и выглядел спокойным. Интересно, если ему башку отрубить, он так и будет бегать? Или новую отрастит? Или, отрубленную на место приставит?

Грести тут было недалеко. Лодки причалили. Пленников выгнали на берег.

Сразу никуда не повели. Предводитель тавров ждал третью лодку.

Пока варвары грабили «Амфиному», Диоген разглядывал окрестности.

Мыс Парфенион вблизи оказался огромной горой, по виду и правда напоминающей лежащего медведя. Гигантский зверь застыл, припав к земле в тщетной попытке прыгнуть в морскую пучину. Две скалы, об которых разбилась «Амфинома», торчали из воды, словно два огромных клыка.

А в остальном это был довольно дикий, но живописный залив. На противоположной стороне на берегу теснились несколько рыбацких хижин. И больше ничего, никаких следов человеческого жилья. Только редкий сосновый лес, который спускался почти к самому морю. Запах хвои, можжевельников и водорослей показался таким знакомым и родным для эллина. После выжженной солнцем Левки берег Тавриды напомнил о далёкой родине.

Надо только глаза закрыть и представить, что ты сейчас в северных областях Эллады или в Македонии. Море, горы и лес. Можно помечтать о родном доме, если получиться забыть о том, что находишься в варварских краях, в плену у дикарей.

Луция начало ощутимо потряхивать. Он зло сжал зубы.

Наконец, причалила третья лодка. Предводитель деловито осмотрел добычу, которая досталась таврам. Варвары выудили из трюма корбиты и подняли со дна, там, где было неглубоко лишь несколько добротных медных кувшинов и подносов с чеканкой.

Предводитель недовольно осмотрел столь скудную добычу, по лицу видно было, что злится. И приказал пленникам идти следом. Их начали подталкивать в спины тупыми концами копий.

— Хады! Хады!

— Куда ведёте? — спросил Диоген.

— Хазака хады!

— Убьёте нас?

Луций вдруг осознал, что только он о том и спрашивает. Агафокл причитает о разорении, прочие сетуют, что никто их не выкупит и придётся гнить в боспорских эргастериях.

Эргастерий — ремесленная мастерская в эллинистических государствах, где использовался рабский труд.Вожак варваров оскалился.

— Дурака эли! Голова нэт — дэнга нэт! Голова ест — дэнга много, харашо! Хазака харашо! Дэва харашо!

— Сдаётся мне, — усмехнулся Алатрион, — сведения Геродота о таврах малость устарели.

Диоген крепко задумался. Ему прежде не приходило в голову, что со времён Геродота прошло пятьсот лет с лишним. Выходит, тавры уже не те.

Память подсунула ему строки Овидия: «Тавров, которые встарь чтили кровавый кумир…»

Встарь.

Пленников подгоняли по узкой тропе среди сосен куда-то вверх по склону. Она явно тянулась к горе Парфенион, горе Девы.

— Денег они хотят, — мрачно пояснил Агафокл, перестав, наконец, причитать, — выкуп за пленных, за этим нас и захватили.

— Дэнга давай! Домой ехай! — подтвердил варвар, «раскрашенный» наколками более других, предводитель, — харашо, да!

— А зачем тебе деньги, мой таврийский друг? — неожиданно ехидным тоном спросил Алатрион.

— Федосаа ехат, вино пит, женщина лежат, много женщина имет! Плащ давай! Красный давай! Синый давай! Харашо! — варвар развёл руками, показывая, как весело он будет проводить время в Феодосии, когда получит от них выкуп.

— Давай дэнга, давай! — тут же заголосили остальные тавры, — харашо!

— Деньги есть — ограбят и отпустят. Если денег нет, могут поручиться боспорцы или херсонеситы, — пояснил Агафокл, — потом им уже возвращать выкуп придётся. Только эти сукины дети спросят больше того, что таврам заплатят.

— Офелейя, — хмыкнул Алатрион.

Офелейя — одновременно означает «помощь» и «выгода». Корыстная помощь в деле, требующем бескорыстия с точки зрения морали. Гешефт.— А если бедняк какой попадётся, у которого дома денег нет? — расспрашивал Диоген.

— Тогда тавры сразу в рабство продадут, в ту же Феодосию, — горько вздохнул Агафокл.

— Сволочи, — буркнул Диоген.

Он поглядел на стрикса и задал ему вопрос в мыслях, надеясь, что тот услышит. Алатрион только рожу скорчил в ответ. Луций, несмотря на связанные руки вдруг ощутил необычную свободу. Стрикс уже не подчинял его разум, ослабил мысленные путы.

Вот ведь ирония. Не бывает полной свободы, одно приобрёл, другое тут же потерял. Ха, самое время предаваться философским мыслям, когда варвары, одетые в кожаные штаны и куртки из овчины, гонят тебя по горной тропе.

На ум пришли строки «Ифигении в Тавриде» Еврипида:

«Молча молитесь! Сурового моря и врат скалистых соседи!»

Диоген забыл, какие слова шли дальше. Вспомнились другие:

«Ах… вот они… вот… спутаны оба…

Вот новая жертва богине…

Идут… Потише, подруги!

Вот к храму подходят они,

Эллады славные дети».

Оставалось надеяться, что нравы тавров сейчас таковы, как рассказывал Агафокл. Или стрикс совладает, наконец, со своей головой.

Уж лучше бы первое. А этот… Жаль камень ему башку не раздвоил, навроде жопы. Чтоб ему эта мигрень теперь навечно.

Они поднимались всё выше. Вот уже и лес стал гуще, ветки сосен сомкнулись над головой и закрыли море. Диоген горько вздохнул, будто вид морской глади мог сулить сам по себе какую-то надежду.

Они поднялись довольно высоко, воздух стал ощутимо свежее. И словно пересекли невидимую границу. Если на побережье было тепло по-летнему, то здесь, на горе, уже чувствовалось дыхание осени. Да и природа вдруг перестала притворяться севером Эллады. Перед ними раскинулась Скифия, грозная и дикая.

Ещё пара сотен шагов и путники достигли окрестностей вершины. К северу до гор немного поодаль простиралась выгоревшая равнина. Седые ковыли дрожали от лёгкого ветерка. Среди них яркими пятнами желтели кусты бузины, которая первая сменила платье и встречала осень. Ягоды шиповника поспели и пылали алым, словно капли крови на колючих ветках. Повсюду росла полынь. Её горечь перебивала все запахи земли и моря.

Отсюда, с вершины, весь южный горизонт занимал Понт. Волны искрились на солнце, манили вдаль. Луций снова почувствовал надежду, будто автор «Анабасиса».

Хотя нет, Ксенофонт, это всего лишь кот. Толстый, глупый и ленивый. Он остался в Филиппах, в доме пекаря. Сейчас, верно, ловит мышей и клянчит молоко у кухарки. И он не будет кричать от радости, когда увидит море после долгих блужданий по негостеприимной чужбине.

— Хады-хады, Хазака ждат, — сказал им вождь тавров.

Диоген огляделся вокруг. Никаких строений, снова обман. Ни золотого храма, ни колонн, ничего похожего на легенду.

— А где храм?

Вождь указал рукой на неприметный дымок, который поднимался над зарослями бузины.

— Хазака ждат.

Диоген снова оглянулся на Алатриона. Без толку. Стрикс рассматривал далёкие горы. Или делал вид, что они его очень занимают.

Пришлось идти за вождём.

Тот привёл их вовсе не к храму, а к костру, вокруг которого сидело несколько человек. Над огнём висел прокопчённый котёл.

Тавры подтолкнули моряков к костру.

— Сыды суда. Ждат.

Пленники, оглядываясь, по сторонам подсели на брёвна у костра.

Среди собравшихся обнаружился эллин. Остальные выглядели варварами, но похожими скорее на сарматов, чем на тавров. Вот только лица какие-то, не очень варварские.

Один из них приветствовал вождя:

— О, Чёрный Орёл вернулся!

Сказал он это на койне.

На груди варвара Луций среди прочих узоров, изображавших по большей части диковинных круторогих козлов и оленей, действительно обнаружил наколотую птицу. Правда, на гордого орла она не очень походила. Скорее, на курицу.

Курица, раскинув крылья, несла в когтях оленя.

— С добычей, Ахшен-Цир!

Вождь принял горделивую позу и принялся, коверкая эллинскую речь, рассказывать о страшной буре и корабле, который прислала им Дева.

Эллин, однако, обозначил иную точку зрения на событие:

— Верно, сама Дева пришла к вам на помощь, не иначе, — обратился он к Агафоклу, — восславим богиню за счастливое спасение!

— Ах если бы счастливое… — мрачно вздохнул навклер, — моя красавица разбилась, груз погиб, остатки разграбили тавры.

— Не стоит унывать, достойнейший, — успокоил его мужчина, которого Диоген принял за сармата.

Говорил он столь же чисто, как и тот, что был одет в хитон. Луцию вообще показалось, что он очутился в Афинах во времена Перикла, настолько правильной и красивой была речь носителя штанов.

— Боги спасли вас от печальной участи и сохранили жизни. Не все смогли спастись от буйства стихии, но таков всесильный рок. Даже боги склоняются перед ним! Возблагодарим же их за милость и вознесём приличествующие случаю молитвы!

— Я Аристей из Феодосии, — с готовностью представился «сармат», — а это мой товарищ, почтенный херсонесит Филократ.

Филократ только кивнул и тут же постарался поддеть приятеля:

— Могу поспорить, что наши гости приняли тебя за варвара! Верно?

— То, что я ношу в горах сарматскую одежду, не делает меня варваром. Наоборот, в чужом краю, в чужом платье я чувствую свою эллинскую кровь совсем не так, как в родном полисе, где всё знакомо и привычно. Но мы отвлеклись от главного. Эти достойные люди попали в беду. Так что своим первейшим долгом я считаю помочь им и выкупить из плена. Назовите свои имена достойнейшие!

Агафокл с кряхтением и обречённым взглядом подсел к феодосийцу и принялся рассказывать о себе, своих родственниках и торговых делах по всему понтийскому побережью. У Аристея откуда ни возьмись в руках возникла вощёная табличка, он принялся записывать. Диоген рассеянно слушал.

Вождь варваров, Ахшен-Цир, Чёрный Орёл, удалился в сторону жертвенников и скрылся за кустами. Несколько воинов осталось возле костра.

Вскоре они сошлись на сумме выкупа. Агафокл, через слово сетуя на злую судьбу и печальную участь, обязался заплатить за свою свободу и пятерых моряков. Феодосиец подрядился внести таврам выкуп прямо сегодня, а родня Агафокла должна была выплатить долг в Томах до восхода Ориона специально оговоренному человеку. Сами боспорцы получали не меньше трети от всей суммы долга.

Наконец торг был закончен. Агафоклу выдали другую табличку, и он принялся писать письмо родным, а потом оттиснул в воске свой перстень и горестно вздохнул. На Диогена всё это произвело удручающее впечатление.

— Теперь ты наш дорогой гость, почтенный Агафокл! — заулыбался феодосиец, — эллины своих не бросают! Вместе нам надо держаться в окружении варваров. Мой дом — твой дом!

«Вот только покинешь ты его, лишь когда привезут выкуп», — подумал Луций, — «и вернёшься на родину не раньше весны, поскольку до восхода Ориона эти так называемые эллины только в Томы и обратно успеют сгонять. В лучшем случае».

— Эти люди тоже с тобой? — спросил херсонесит у Агафокла.

— Нет, я их ещё на Левке подобрал, ничего о них не знаю, не со мной они, — ответил Агафокл и злобно сверкнул глазами в сторону Алатриона

Филократ вопросительно взглянул на Диогена и тот представился:

— Моё имя Луций Корнелий Диоген, я римский гражданин. Служил в легионе, воевал в Дакии, а ныне нахожусь в отставке по ранению, — он продемонстрировал искусственную руку.

— О! — воодушевился Аристей, — римский гражданин! Это интересно. А кто твой спутник? И почему он всё время молчит?

— Ушибся сильно. Соображает плохо, — мстительно заявил Диоген, — но он тоже римский гражданин, имя его Публий Нигидий.

Имена римских граждан, как видно, произвели должное впечатление. Аристей и Филократ переглянулись.

— Впервые в Тавриде? — спросил херсонесит, — видать, слышали о здешних местах много всяких страшилок? Края, конечно, дикие, жуткая дыра. Для римских-то граждан. Прадед мой рассказывал, что тут и правда в давние времена тавры страшные вещи вытворяли. Но сейчас-то такого нет, дикарские ужасы в прошлом.

— Да уж, — неожиданно подал голос Алатрион, — вижу, как похорошели таврские горы при Зарине.

Все присутствующие, включая Луция, посмотрели на него с удивлением.

Стрикс же на них не глядел. Взгляд его был устремлён в сторону жертвенников.

Оттуда быстрой походкой возвращался к ним Ахшен-Цир. Он остановился у костра. Посмотрел на Алатриона.

— Ты. Ходы. Хазака ждат.

Потом перевёл взгляд на Луция.

— И ты ходы. Давай-давай. Хазака ждат. Ахшен-Цир много хвалит. Хороша добыча!

Он осклабился.

Глава VIII. Богиня на земле

Диоген обречённо побрёл за варваром. Он уже понял, что помощи от Алатриона ждать не следует.

«Ага, то мечтал избавиться от него, как только не обзывал в мыслях, но едва задницу припекло, так о помощи возопил!» — злорадно лягнула его совесть.

«Отвали, не вопил я», — скрипнул он зубами.

Шли они не так уж долго, но ноги Луция заплетались и будто приросли к земле.

Храм Диониса возле Скаптесилы он не видел, но был наслышан о нём от Палемона. Кроме того, в Филиппах, прямо в черте города, на южном склоне горы и не так уж далеко от театра имелось пещерное святилище Сильвана. Здесь Луций ожидал увидеть нечто подобное. Пещеру, наос из огромных валунов. Уж точно не периптер с колоннами. Однако реальность его смогла удивить и, что уж там, даже разочаровать. Он поразился сам себе, что в такой момент его продолжает терзать любопытство.

Алатрион, шедший первым, повернул голову и скосил глаза в его сторону.

Над лесом могучим колонн,

Я, чистая, к чистой иду…

И строки-то лезут в голову неуместные, «женские». Не отпускают Еврипид и «Ифигения в Тавриде». Даже сейчас.

Храм Девы оказался не отдельным строением, а несколькими жертвенниками из здешнего серого камня. Они были расположены ниже вершины на южном склоне, расставлены по дуге или скорее напоминали серп молодой луны. На крайнем горел огонь. Да уж. Вот тебе и «лес могучих колонн».

В центре на расстеленной прямо на земле волчьей шкуре сидела, чуть согнувшись и скрестив ноги, женщина. Перед ней были рассыпаны кости и мелкие черепа птиц или ящериц. Одной рукой, раскрытой ладонью, она водила над ними в воздухе, а другой перебирала чётки из ракушек, нанизанных на нитку.

Женщина была одета в зелёный варварский кафтан с красным шитьём. У Диогена в глазах зарябило от обилия блестящих стеклянных и самоцветных бус, золотых и серебряных бляшек, украшавших одежду жрицы. На ногах у неё были сапожки, довольно потёртые, когда-то ярко-красные.

Услышав шаги, она подняла лицо. Луций запнулся и остановился, не в силах отвести взгляд от её глаз, зелёных, ярких и чистых. Он, почему-то ожидал увидеть древнюю согбенную старуху, но жрица была молода, никак не старше двадцати пяти на вид. Правда на висках в чёрных волосах белели две седых пряди. Женщина и не думала их прятать, наоборот, приняв взгляд Диогена и захватив его, она зацепила один из этих локонов и начала медленно накручивать на палец.

На краю шкуры кроме костей лежали медные кувшины и подносы, принесённые с разбитой «Амфиномы». Возле алтаря мирно щипала траву привязанная к можжевельнику белая козочка.

Диоген ожидал увидеть в храме Девы женскую прислугу, ведь у Еврипида хор изображал женщин, но, похоже, у тавров были иные обычаи. Позади алтаря стояли двое юношей лет шестнадцати, довольно смазливых. С длинными волосами чуть ниже плеч. Из одежды на них имелись только кожаные штаны. Руки и грудь у обоих покрыты сложной вязью синих наколотых узоров. На пришлых оба даже не пытались смотреть, стояли, взгляд опустив, и опирались на грубые мотыги.

Чёрный Орёл поклонился жрице. Она ему улыбнулась и что-то сказала на варварском языке.

Ахшен-Цир подошёл ближе и опустился рядом с жрицей на колени, однако вовсе не как покорный слуга. Он вытащил из своего широкого пояса резную костяную гемму на золотой цепочке. Как видно, из товаров Агафокла. Потянулся в намерении надеть цепочку на шею женщине. Та засмеялась, отстранилась. Снова что-то сказала.

Тавр вскочил. Лицо у него было сердитое. Женщина, не переставая улыбаться, произнесла ещё пару слов, более мягким тоном, а когда Ахшен-Цир, резко повернувшись, зашагал прочь, посмотрела на мрачного Алатриона и добавила, вроде бы на сей раз на койне, но с каким-то странным выговором:

— После лежем. Ныне не до сего мне. Гость дорог несть у мене.

Чёрный Орёл только фыркнул. Не обернулся. А оба молодых красавчика недобро зыркнули ему вслед.

Женщина перехватила их взгляды, усмехнулась и добавила:

— Али зле служих? Дар принёс — дара достоин!

«Странная глосса», — подумал Луций, — «так в Тавриде варвары коверкают койне»?

Но нет, он же слышал лающие грубые речи тавров. Выговор женщины был иным.

Она посмотрела на Диогена:

— Ты ли волею своею грядеши по нь? Сам ли волел, али он тя принуди? Чесо ради в горы моя приехал?

Диоген не все слова понял, звучали они чудно, но в целом вопрос ясен. Ему вдруг захотелось сказать ей чистую правду, а там будь что будет:

— Нет, не сам. Он меня заставил, а я девушку спасти хотел. Невеста моя у него была, — пояснил Диоген, решив, что варварке надо объяснять словами попроще.

— Дурной ты, то и руку потерял, — усмехнулась варварская жрица.

Потом она повернулась к Алатриону и сказала ему:

— Долго же ты ко мне ехал! По горам ходил, по морю плыл, разве по небеси не летел. Ныне же гость мой! Ежь ли пити хочеши?

— Нет! — Алатрион дёрнулся, как от пощёчины.

— Добре! А я стану!

Зарина щёлкнула пальцами. Юноши бросили на землю мотыги, подтащили козочку и положили её на алтарь. Жрица вытянула из-за пояса кинжал и прошептала:

— Пади, Маза Уста, сьях хузайа, ута хамайди тавам кубам!

Луций сообразил, что на сей раз она говорила на таврском языке. А Зарина одним ударом рассекла горло мекающей и вырывающейся козе.

К этому времени тавры уже изрядно перемешались со скифами, их древний язык забылся, а распространился скифский, родственным иранским языкам. Жрица иногда говорит на нём, а временами на некоей экзотической форме греческого, которую Диоген немного понимает, но не полностью.Алатрион со свистом втянул воздух и облизал пересохшие губы. Капли крови стекали по серому камню, Зарина обмакнула палец в жертвенную кровь. Она водила им по камням, призывно поглядывала на Алатриона. Будто гетера, которая соблазняла некими особенными плотскими удовольствиями.

Стрикс стал бледнее обычного. Будто девица, которая собирается лишиться чувств. Зарина только хмыкнула, глядя на его мучения. Она взяла в руки медный кувшин, и с силой ударила им по алтарю.

Кувшин звякнул и смялся. Зарина небрежно бросила его под алтарь. Потом она проделала то же самое с остальными подношениями. Груда поломанной и гнутой посуды скопилась под жертвенником.

Жрица обошла алтарь, шепча ритмичный наговор. Позади стоячих камней была вырыта неглубокая яма. По знаку Зарины юноши собрали сломанную посуду, сбросила в яму, подхватили мотыги и принялись закапывать.

А потом на алтаре вдруг сам по себе вспыхнул труп жертвенной козы. Языки синего пламени устремились вверх. Сначала запахло палёной шерстью, потом жаренным мясом. Колдовской огонь горел необычно быстро и жарко. Вскоре от козы осталась только горстка серого пепла. Луций подумал, что тут не одна охапка дров потребовалась бы, а ведьма вовсе без них обошлась. В том, что эта Зарина — сильная сага, он убедился уже по одному только выражению лица стрикса, будто придавленного некоей неосязаемой силой. Потому колдовскому огню уже не очень удивился.

«Какие ещё будут чудеса?»

В самом конце пламя вспыхнуло особенно ярко, отчего наряд Зарины засверкал всеми цветами радуги.

Ведьма взяла щепотку пепла и бросила сверху на яму с побитыми приношениями. Потом подошла к Алатриону и мазнула его по лицу. Он не успел отшатнуться. Серая полоса отпечаталась у стрикса на щеке.

Зарина вернулась обратно, чинно расселась на волчьей шкуре и расправила вышитое платье. Сказала громко:

— Ахшен-Цир! Хварнай мэ эллинкэтэ! Фэнам бай дэм ахсарфу!

— Мэ хур, — раздался голос Чёрного Орла.

Диоген думал, что вождь тавров совсем ушёл, но тот, как видно недалеко удалился и ждал распоряжений ведьмы. Обернуться Луций не решился. Неотрывно смотрел на жрицу.

Вождь отправился исполнять приказание, а с Зариной тем временем что-то происходило. Она немного покачивалась. Глаза закатились.

Продолжалось это недолго. Ведьма будто ото сна очнулась и Луций увидел, что в её очах плещется золотисто-зелёный огонь.

Зарина встала и обратилась к Алатриону:

— Знаешь ли ты, с кем говоришь сейчас?

— Да, Энодия, — после недолгого колебания ответил Алатрион.

Хозяйка святилища недобро усмехнулась. Алатрион сник, от прежней самоуверенности и следа не осталось. Зарина продолжила мучить его. Спросила:

— Голова ещё болит?

— Болит, — признался Алатрион.

— Так тебе и надо, — мрачно заявила Зарина, — в другой раз будешь знать, как спорить да обманывать тех, кто всегда будет выше тебя. А то ишь, возомнил уже всякое. Как ты себя сейчас чувствуешь, пёс? Сила пропала? Почти, как простой человек? Нравится? Может, хочешь вернуть всё, как раньше было?

Её речь теперь зазвучала необычно чисто. Луций с удивлением слушал настоящие аттические глоссы.

— Это никто не сможет, — сглотнул Алатрион, — прошлого не вернуть, человеком мне снова не стать.

— Экую ты малость сумел постичь за сто пятьдесят лет! Хотя, иным и большего срока не хватает. Тут ты ошибся, Публий. А насчёт прочего, можешь ничего не говорить, я и без того вижу достаточно. Свободы возжелал? Нет, ты сам по доброй воле продался, теперь назад пути нет. Служи, пёс. Может, кость подкину.

Алатрион только голову склонил. Вот сейчас кто угодно бы догадался, что перед ним кровопийца-стрикс. Вид у Алатриона был жуткий. Лицо мертвенно-бледное, глаза покраснели и слезились, источая кровь. Он хватал воздух ртом и вздрагивал, будто тонул, скованный по рукам и ногам.

Зарина улыбалась.

— Сбежать хотел… Обмануть. Книгочей ты наш. А зелья от лунного света ты не нашёл, его в книгах Урука и Кадингирры не было. А на луну бывает иной раз больнее глядеть, чем на солнце. Скажи мне лучше, зачем тебе понадобился этот парень? — Зарина указала на Диогена, — скучал один, что ли? У тебя же вроде подружка была?

Алатрион дёрнулся, вспыхнул от оскорбления. Да и Диоген сжал зубы, осознав намёк. На лице стрикса было едва ли не краской расписано, что он с превеликим удовольствием задушил бы Зарину.

— Обратить хотел, — ответил Алатрион, — верно, скучно. Поговорить не с кем. А он умный парень, только невезучий. Смертным всегда времени не хватает, живут, как мотыльки. Стараются всё успеть, жизнь коротка, а для истинной мудрости времени не находят. За золотом гоняются, за женщинами, за властью. А потом оказывается, что жизнь-то и закончилась.

— Бессмертие собрался ему предложить? Напрасно, он тебя люто ненавидит, и сейчас рад, что вы с ним поменялись местами. Но пока довольно о твоей душе. Мне надо разобраться с неотложными делами.

Вернулся Чёрный Орёл, а с ним оба эллина, Аристей и Филократ. Они почтительно поклонились. Зарина еле заметным кивком отослала и юношей, и Орла.

Она приветливо обратилась к эллинам, и будто забыла о споре с Алатрионом.

— О, эуптеры Боспора и Херсонеса! Я счастлива, что посетили вы Храм! Что славите Богиню и приносите жертвы на её алтарь. Владычица Луны помнит своих верных слуг и никого без помощи не оставляет. Какое у тебя ко мне дело, о чём хотел просить богиню, уважаемый Филократ?

Эуптеры — «мощнокрылые». Также означает — «высокородные», «знатные», в ироничном, насмешливом ключе.Луций подумал, что изрядно запутался. Всегда был уверен, будто таврская Дева, ксоан которой упал на варваров с неба, а позже украден был херсонеситами — суть, Артемида. А тут Энодия. Да ещё и Владычица Луны. Это как?

Ксоан — культовая статуя.«Триединая», — прозвучал в голове Диогена голос стрикса.

— Владычица Зарина! — произнёс херсонесит Филократ, — ты стоишь у трона Девы и говоришь с ней! Помощи я прошу! Много лет и я, и предки мои почитали Деву. Но теперь в Херсонес пришла чужеземная зараза, и мы не способны с ней справиться. Несколько лет назад сослали в наш край из Рима одного человека по имени Климент. По приказу самого цезаря, за то, что был сей преступник предводителем секты христиан, не почитал богов, пренебрегал обычаями и храмами.

— Знаю о том, — спокойно кивнула Зарина.

— Человек сей был могучим колдуном. Чудеса творил. Людей лечил. Иные говорят, что источник чистой воды близ Херсонеса из скалы забил тоже по воле сего колдуна.

— Наслышана и об этом, — усмехнулась Зарина, — видать хорошо вам, эуптеры, жилось при таком чудотворце. С водой-то в Тавриде всегда дела шли неважно. О чём же молишь, Филократ? Дабы я якорь с утопленником со дна моря подняла и к жизни его вернула?

— Нет! — Филократ даже шаг назад сделал в испуге.

— Да и то, дошли до меня слухи, будто молитвами христиан море отступило и вернуло утопленника. Христиане его тело припрятали, ни огню не предали, ни земле.

— Мерзкие безбожники… — прошипел боспорец Аристей, который стоял поодаль, ожидая своей очереди.

— Нет-нет, — заторопился Филократ, — к якорю мерзавца цезарь Траян велел привязать законно и справедливо, ибо тот смущал народ недостойным учением и богопротивными речами.

— Он учил, что не следует возносить молитвы богам, приносить им жертвы и надлежит чтить только одного Христа? — спросила Зарина.

Диоген подумал, что вопрос этот был явно риторическим.

— Да, великая госпожа, да. И, к несчастью, он успел обзавестись множеством учеников и последователей. Теперь в Херсонесе многочисленная община христиан. Кое-кого удалось изловить и допросить с пристрастием. Они сознались, что обращённых Климентом следует исчислять сотнями, а потайных мест их сборищ — десятками. Да и после смерти мерзавца, все эти безобразия лишь умножаются.

— Прискорбно слышать, — Зарина склонила голову, отчего зазвенели многочисленные бусы и бляшки на её шапке, — что жители столь славного и древнего полиса так легко переметнулись на сторону поклонников чужеземной секты. А о чём ты хотел просить Богиню?

— Люди смотрят на христиан, вспоминают чудеса Климента. А потом говорят — а как же Дева? Отчего она не совершает чудеса? Почему не проявит свою силу?

Зарина недобро прищурилась, и Филократ, втянув голову в плечи, заторопился:

— Вот у нас в этом году виноград плохо уродил, хлеб и яблоки помёрзли. А послала бы Дева нам хорошую погоду, мы бы и бед не знали! Неужели Дева слабее чужеземного Христа?

Филократ перевёл дух. Под суровым пристальным взглядом Зарины он чувствовал, что ноги едва держат. Потому решил смягчить дерзкую речь:

— Так говорят глупые невежественные люди. Но если бы в нашем городе случилось хоть что-нибудь… Великое. Лишь бы посрамить общину христиан. Чтобы лишить её поддержки. Тогда бы мы совершенно успокоились и не ждали, что Дева гневается на наш город!

Зарина заметно помрачнела.

— Люди всегда склонны винить богов в своих бедах, даже если они порождены их собственным бездействием. А что вы, жители Херсонеса, сделали для того, чтобы заслужить милость Девы? Пешком в Храм ходить зазорно. Как же — далеко! Рабы пускай несут в расписных носилках. Всё бы вам похваляться дорогими нарядами и украшениями. Приносите жертвы напоказ. Даёте на медную монету, а требуете от Владычицы милости, словно положили на алтарь талант золота. И молитесь без души, без жара, слушаете гимны и песнопения, а думаете о своих жалких делах. О любовницах, о прибыли, о глупых сплетнях. А стоило появиться только одному чужеземцу, который принялся смущать народ проповедями, в один миг отказались от веры предков. И теперь Дева обязана вас спасать?

В Тавриде было два святилища Девы. Одно создано таврами, другое херсонеситами, которые похитили у тавров деревянную статую богини и сделали её главной покровительницей своего полиса. Оба святилища назывались эллинами Парфенион (Парфенос — Дева). Один сейчас локализуют на мысе Фиолент (херсонесский), другой на горе Аю-Даг (таврский).Зарина так взглянула на притихших эллинов, будто кнутом ударила. Оба, Аристей и Филократ молчали, подавленные её словами. Довольно долго.

Тогда женщина сменила гнев на милость:

— Я слышала, христиане владеют особенным колдовством. Злокозненная гоэтия позволяет им скрываться от закона. Но Богиня милостива и милосердна. Я буду молить её о том, чтобы она простила недостойных смертных! Но чудеса не совершаются за просто так. Чтобы получить милость, надо чем-то пожертвовать. Готовы ли вы?

— Я пришёл сюда только с одной целью — просить Деву о милости, и сделаю всё, чтобы её получить, — ответил ей Филократ.

— А ты, Аристей? Что думаешь?

— Я думаю, Боспор должен принять самое живое участие в этом деле. Чужеземное зло надо давить в зародыше. Если христиан просто изгонят из Херсонеса, то они сбегут к нам, в Пантикапей. Нет, надо разгромить их там, пока эта секта не стала слишком сильна!

Зарина согласно кивнула. Она сложила руки на груди, словно закрываясь от ветра. Сначала было тихо, воздух не шевелился. А потом затрепетали на кустах жёлтые листья, ковыли шелестели и сгибались, как волны.

Поднялся ветер, пыль и песок взметнулись вверх. Они мешали дышать, пыль застревала на зубах. У людей дыханье перехватило.

А Зарина бесстрастно смотрела на них. Потом подняла руку и ветер затих. Тогда она сказала:

— Богиня услышала вас! Скоро даст ответ! Вернитесь на прежнее место и ждите!

Эллины, кланяясь, попятились. Когда они удалились, Зарина снова обратилась к Алатриону, на этот раз без всякой издёвки в голосе:

— Что ты думаешь об этих христианах? Тебе же приходилось с ними встречаться?

— Да, Энодия. Признаться, я так и не понял природу их сил. В Филиппах первое время не ощущалось даже малейших колебаний subtilis mundi. Сначала я думал, что город под защитой Ткачихи и Мусорщика, но позже, когда мне удалось добраться до старшего из мальчишек и пригубить… Прошу простить, госпожа, за эту дерзость…

— Об этом позже! — оборвала она его, — продолжай!

— Так вот… Когда я осознал новые возможности, а Ткачиха удалилась, стало очевидно, что мне подчинились не все. Я был захвачен азартом охоты и не обратил внимание на то, что некоторые двери не открылись. Но теперь, обдумав всё произошедшее, вижу — именно христиане оказались вне моей власти. Не поддались. Я не знаю природу этой силы.

— Будешь мне врать, что не сталкивался с ними в Антиохии?

— Нет, госпожа. Ты читаешь в моей душе, убедись сама. Но в Сирии и Иудее множество сект. Иной раз могло показаться, что у Симона поклонников куда больше, чем у Назаретянина. Иногда я думал, что возможно он-то и есть одарённый. А на второго не обращал внимания… Я был…

— Очень занят, — закончила она, — обложился своими книжонками.

— И ты, и Первый, долго не снисходили до моей скромной персоны, — поклонился Алатрион, — эти сектанты плодятся на дне. Рабы, нищие, и всякие потерявшие надежду на лучшую жизнь бедняки — вот большая часть последователей Назаретянина. А мой круг составляли только избранные образованные люди.

— Нобиль… — прошипела Зарина, — как же, бывший претор, не уд собачий! А кровь ты пил у образованных, у избранных или любая чернь годилась?

Алатрион ничего не сказал, молчал. Зарина сосредоточенно разглядывала его, словно пыталась глазами дыру протереть. А потом с досадой рукой махнула.

— Я вижу, ты всё ещё в душе считаешь себя римлянином, а всех остальных людей жалким скотом, обязанным только подчиняться. Обращение не добавило тебе широты взглядов.

— Это не совсем так, Энодия…

Но Зарина только с досадой рукой махнула.

— Даже не думай пересказывать, как ты занимался скупкой краденых из могил папирусов ремту. Или как пытался по складам разобрать стихи Энхедуанны. Ещё тысячу лет назад это всё без труда прочитал бы любой ученик писца. Для людей прошедшие десять веков — вечность. А для вечности тысяча лет — один вздох. Так что привыкай думать иными горизонтами. Если, конечно, хочешь говорить с нами, не как послушный раб. Или уже не хочешь?

Ответом ей было молчание. Алатрион уже едва стоял на ногах, задыхался, пытался разжать на горле невидимые путы. Зарина будто потеряла к нему интерес. Она повернулась к морю, перебирала воспоминания, словно бусины на длинной нитке.

— Нет, не тысяча, больше, ошиблась я на три сотни лет. Как время-то летит! Великие царства поднялись на обломках прежних держав и снова обратились в прах. Такова и судьба ныне живущих. Ничто не вечно, даже звёзды изменчивы. А вот людская спесь и глупость — неизменны! Сложно не заметить очевидного. Как слабые и презираемые всеми становятся новыми владыками. Вчера рабы, а завтра станут царями! Следует спешить!

Всё это время Диоген стоял, не смея слово сказать, и с места двинуться. Он начал догадываться, с кем его свела судьба. Преследовала мысль — броситься бежать отсюда со всех ног. Да, его тут же убьют, но быстрая смерть может быть лучшим выходом.

Тут Зарина соблаговолила обратить на него внимание:

— У этого самонадеянного болвана, верно, не нашлось для тебя нужных слов Луций Корнелий Диоген? Он надумал сделать тебя своим учеником и соратником. Но я-то не дурачок Первый, Отец Лжи, я обязана сделать всё, как положено! То есть, объяснить тебе все преимущества и недостатки обращения. Открою тебе тайну, юноша! Нельзя насильно обратить кого-либо! Если ты решишь пойти по пути Ночи до конца, это будет только твой свободный выбор. И никак иначе!

Зарина подняла руку и щёлкнула пальцами. Алатрион упал на колени, захрипел, пытаясь разорвать на шее невидимую удавку. А потом так же внезапно задышал спокойно.

— Существуй пока, — хмыкнула Зарина, — ты мне ещё понадобишься во всей своей силе. Включая новообретённую. Что же, я решила! Давненько не навещала Херсонес. Пора бы там прибраться.

Она посмотрела на стрикса.

— Я чту обычаи, потому предлагаю тебе, Публий, свободный выбор! У тебя два пути! Первый — ты лишаешься своей силы, возвращаешься к обычной человеческой жизни. Может, ещё немного поживёшь. Самую малость. Ты ведь уже старенький. А там и забвение, покой. И никакой жажды. Это я тебе гарантирую. Первый такое не осилит, он только лживым своим языком чесать способен. Но по силам мне. Ну так что?

— Ты упомянула два пути, — процедил Алатрион, — госпожа… моя…

— Первый не устраивает? А что случилось?

Алатрион сжал зубы. На скулах играли желваки.

— Знаю, ты хотел пуститься в бега. Осознал, насколько это хлопотно?

— Да, — выдавил из себя Алатрион.

— Публий, бежать и прятаться в тот самый угол, за которым я внимательно слежу — это не самая лучшая из твоих идей. Но я тебя карать не стану. Меня, знаешь ли, очень занимает, что там выдумал Бассарей. Прямо на месте не сидится. Но сначала надо подмести здесь. Уподобиться твоему новому другу Мусорщику. Такие, знаешь, местечковые дела. Мелочные. Но слишком уж я привыкла к этим задворкам Ойкумены. За тысячу лет с гаком. Послужишь мне. Сначала проследуем с тобой в Херсонес. А потом кое-куда подальше. Тебе даже понравится, Публий. Ты сам хотел туда попасть.

Алатрион приподнял бровь.

— Да-да. Только цель моя немножко не такая, как у тебя. Ладно, хватит языком попусту чесать. Перед дальней дорогой неплохо бы что сделать, Луций?

Она повернулась к Диогену. Он не ответил. Зарина усмехнулась.

— Подкрепиться! Экий ты, Луций, недогадливый! — она провела ладонями по грудям жестом, который уместнее бы смотрелся в исполнении иеродулы, — девочка слишком долго блюла фигуру. Исхудала.

Иеродула — храмовая проститутка.— Не надо… госпожа… — с усилием прошипел Алатрион.

— Это почему? — Зарина покосилась к нему, потом скосила глаза обратно на Диогена, — он сейчас мечтает о скорой смерти, как об избавлении от мук.

Алатрион бросил быстрый взгляд на Луция. Тот побледнел. Понимал он в словах ведьмы одно через три, несмотря на её правильную аттическую речь, но теперь от внезапной догадки по спине мороз пробежал.

— Или предложишь иной вариант? — ведьма подмигнула стриксу.

Алатрион медленно поднялся на ноги, отряхнул пыль и грязь с коленей. Он оглянулся по сторонам, поправил разорванную одежду. Он всё делал очень медленно.

«Время тянет»? — подумал Луций.

Он чувствовал, что сейчас, наверное, упадёт в обморок. Его начало потряхивать, словно в лихорадке.

— А я не тороплю, думай, — ехидно сказала Зарина.

— Боспорцы уже договорились о выкупе, пленники принадлежат им, — сказал Алатрион.

— Ты здесь в пределе моём и всё сущее принадлежит мне, сложно не понимать такую простую мысль.

— Я выбираю моряков, отдаю их тебе, Энодия, — сказал Алатрион. Он смотрел в землю, глаз поднять не мог.

— Вот как! Они же и так заплатили многими жизнями за твою. Тебе мало? Отдаёшь мне их, как овец на заклание. Хорошо подумал?

— Да, — только и сказал Алатрион.

— Да будет так! Приведи их сюда!

Он взглянул на неё недоверчиво.

— Что?

— Дурачок. Как Филиппы под твою дудку плясали. Забыл? Разучился? Внутрь себя загляни.

Алатрион застыл. Лицо его окаменело. Зарина улыбалась.

— Смотри-ка, чё могу! — засмеялась она, изменив голос, явно передразнивая кого-то. Стрикса? — оказывается и не разучился вовсе!

К алтарю пришли моряки «Амфиномы». Их глаза Диогену показались странными. Мутными.

Тут же на алтаре появилась большая позолоченная чаша, покрытая изящными чеканными фигурами, конными скифами, преследующими оленя. По ободку чаши были закреплены тонкие цепочки, которые свисали вниз. Каждая заканчивалась крупной бусиной из граната.

— По-скифскому обычаю сегодня пьём с тобой неразбавленное, Публий! — крикнула Зарина.

Алатрион взмахнул рукой так стремительно, что Диоген даже не увидел, куда направлено движение. Но через мгновение, из разорванного пальцами стрикса горла первого из моряков фонтаном ударила кровь. Прямо в лицо бывшего претора. Тот даже не моргнул. Шагнул к следующему. А первый моряк, хрипя, осел на землю. Ведьма наклонилась к нему и подставила чашу.

Моряки не пытались сопротивляться и бежать. Не кричали. Стояли и умирали покорно. Один за другим.

Последним Алатрион отворил горло Агафоклу, уже всё порешавшему «за выкуп». Диоген, сжав зубы, отвернулся.

Обе руки Алатриона были по локоть тёмно-красные. Чаша переполнилась. Кровь стекала по её краям, уже не различить ни скифских всадников, ни их лошадей. Теперь уже не только бусины гранатовые. Всё одного цвета.

Зарина степенно отпила из чаши и протянула её Алатриону. Тот пил жадно, а потом слизывал последние капли с золота.

Луций метнулся к кустам бузины, запнулся, упал, его вырвало.

Одна за другой, людские жизни и кровь жертвы перетекали к стриксу и ведьме. Диоген не знал, как пережил эту ночь. Он сидел на земле, закрывал глаза и старался не слышать звуки этой отвратительной оргии. Ни последние булькающие всхлипы жертв, ни пьяный смех Зарины, ни заплетающийся голос Алатриона.

— Чего-то не хватает, — заявила ведьма.

И в тот же миг в ушах Луция загрохотали варварские барабаны и возле дуги жертвенников взметнулись снопы искр, будто зажглось пять костров. Только то были не костры. Вокруг алтарей закружились в танце сотканные из огня призрачные обнажённые женщины.

— Симпосион! — возвестила Зарина.

Луций очень хотел провалиться куда-нибудь во тьму, но ему так и не удалось потерять сознание.

Миновала ночь. Небо на востоке заалело, серебряный серп над горами побледнел.

Перед алтарём лежало пять обугленных неузнаваемых тел. И бесчувственный Алатрион. Он мычал нечто нечленораздельное.

Зарина подошла к нему, пнула и зло сказала:

— Встани, пияна худоба! Богыня нас ждёт!

Глава IX. Семейная жизнь и другие печали

Нижняя Паннония

Оторваться удалось лишь двоим, да и они удирали буквально с голой задницей. Всё потому, что перед тем, как в реку войти, роксоланы благоразумно разделись, одежду туго скатали и увязали коням на шею. Сами в чём мать родила, разве что шапки островерхие на голове. Под шапкой мешочки со всякой мелочью — трут, кремень, кресало, тетивы запасные и вспомогательные, для натягивания основных. Обычно сей мешочек на поясе или на груди висит, ну а сейчас прятать от воды надо. У запасливого Хороксата был с собой кожаный мешок, смазанный жиром, Он всё добро туда сложил.

Хороксат погиб первым. А за ним Сфаробай. У него урумы лошадь в воде застрелили. Выскочил он на берег голый. Куда бежать? Урумы тут как тут, с копьями. На помощь ему Фарсанз кинулся. Язадаг видел, как он секирой работал. Может кого-то зарубил. А может и нет. Урумы их обоих на копья быстро насадили.

Остались Язадаг с Тириаспом вдвоём. Сумели удрать. Язадаг всего три стрелы бросил. Всё потому, что видел Дардиолая с веслом почти в окружении урумов. Не хотел, чтобы они отыгрались на нём за своих убитых. Но всё же совсем сдержаться не мог — трое товарищей, как-никак, на глазах его в землю легли.

Пришлось бежать. Оторвались. Ускакали.

Погони не было, хотя Язадаг видел, что урумы там не только пешие. Выскочили из ивняка несколько верховых. Но преследовать не стали. Луков нет. И как им роксолана в чистом поле догнать, да ещё без луков? Никак. Он — ветер.

А вот кидать лошадей сразу в галоп, только что переплывших такую реку — ох как опасно. Да ведь выхода другого не было.

Удалившись на безопасное расстояние вниз по течению Язадаг с Тириаспом, пустили коней сначала рысью, потом шагом, и, наконец, остановились. Оделись.

— Что же делать-то теперь? — спросил Тириасп.

Язадаг скрежетал зубами, на него было страшно смотреть. Он не отвечал, лишь молнии из глаз метал на север. Долго молчал. Потом всё же сказал:

— Ты возвращайся к царю. Укройся тут где-нибудь, пусть конь отдохнёт. И обратно переправляйся. Расскажи всё, что случилось.

— А ты?

— Я её не брошу.

— С ней Варка, — осторожно заметил Тириасп, — она всем сказала, что он теперь её муж. И царь одобрил. Варка её в обиду не даст.

— Там полно урумов… — процедил Язадаг.

— Неужто думаешь — они его вот прям узнают? С чего бы им его хватать?

Язадаг мрачно взглянул на него, но Тириасп продолжил убеждать:

— Уверен я — не повредят урумы им. Сдаётся мне, они решили, что мы за ними гонимся. Стало быть, по их мысли — это мы враги, а не Варка и Фидан.

Язадаг покачал головой. Повторил:

— Я не могу её бросить. Как вернусь к Сусагу с пустыми руками? Он сказал — привези дочь. А я не привёз. Да он мне голову снимет.

— Ты сгинешь один, — нахмурился Тириасп, — тогда и я останусь.

— Нет, ты вернёшься к Сусагу и всё расскажешь. Не забудь, там Саурмаг крутился, стрелял в них. А ну как попал?

— В кого?

Язадаг дёрнул щекой.

— Да уж не в Варку. Я видел, он точно живой на берег вылез. Раба не видел. И… её…

— Думаешь…

— Ничего я не думаю! — рявкнул Язадаг, — я должен точно знать, а не выдумывать!

Тириасп на это ничего не сказал.

— Ты поезжай, брат, — смягчившимся тоном велел Язадаг чуть позже, — и скажи, что ждать нас не следует. Пусть не медлят, уезжают. Чего там ещё у Сайтафарна на уме… А если боги милостивы — мы вас догоним.

— Удачи тебе, брат, — негромко пожелал Тириасп.

— Ничего. Хузаэрин не выдаст — урум не съест. Не поминайте лихом, если что…

Аквинк, столица Нижней Паннонии

— Доброго здоровья тебе, господин Марций! — склонился в учтивом поклоне раб-привратник, принимая поводья.

Двое легионеров-часовых вытянулись перед сошедшим с коня примипилом. Тот им кивнул. Парни из центурии Марка Тициана. Он их знал. Бывшие ауксилларии, Констанс и Лисимах, Адриан их из Дакии с собой притащил, как и ещё человек тридцать. И чуть ли не все теперь — Публии Элии, граждане, легионеры, иммуны. Это, ещё не считая людей не военных, тех едва ли не столько же, а может и больше, просто они на глаза примипилу гораздо реже попадались.

Тициан — центурион исключительно заслуженный, попасть к нему — само по себе почёт и уважение. В Дакии не воевал, но вдоволь послужил в Германии. Там всегда какая-нибудь заваруха. Или немирье c варварами или очередное восстание ауксиллариев. В общем, службу Тициан знал отменно и за четыре года, истёкших с перевода сюда, свою центурию вывел в лучшие. Хотя в легионе он не самый старший.

Центурионов постоянно переводили из легиона в легион. Между собой они не были равны. Существовала строгая иерархия, чем меньше номер когорты и центурии в нём — тем выше ранг командира.Центурион «первого копья» Квинт Марций Турбон, третий человек в иерархии командования Второго Вспомогательного легиона вернулся из инспекционной поездки по северным крепостям от самой Бригеции, то есть границы двух Панноний, Нижней и Верхней. Граница сия по указу Августа Цезаря Траяна установлена в прошлом году, а до того провинция была единой. Возвратился в лагерь легиона он ночью, и ему сразу доложили, что третьего дня к наместнику прибыл гонец от императора и Адриан ожидает примипила. Да ещё и постоянно переспрашивает, где тот застрял. Дело, видать, не терпит отлагательств.

Потому Марций Турбон, высокий широкоплечий муж сорока пяти лет, чуть свет поспешил в резиденцию пропретора. Однако, как оказалось, торопился он зря. Адриан пока не мог его принять.

— Он не встал ещё? — спросил Турбон раба Гермогена, личного врача супруги пропретора, встретив его в атрии.

— Проснулся, давно уже, — ответил тот, — но занят. Мириться пошёл.

— Опять?

Гермоген пожал плечами.

Ещё один молодой раб предложил Турбону вина.

— Давай. Сыра ещё принеси. Оливок там.

Раб удалился.

— Поцапались, — сказал Турбон.

Это был не вопрос. Ему, как и всем близким к Публию Элию Адриану людям было хорошо известно, что живут пропретор со своей супругой, Вибией Сабиной, как кошка с собакой.

— Вчера у домины мигрени, а господин некстати изволил предпринять штурм, — флегматично заметил Гермоген, — ох, криков было. Домина соблаговолила сообщить, что коли забеременеет от него, так народится в таком разе может лишь погибель рода человеческого. Чего она, конечно, не допустит.

— Ты чего это болтаешь? — грозно спросил Турбон.

Раб под его суровым взглядом втянул голову в плечи, но так, скорее для порядка, чем от испуга. Гермоген отличался неуместной для врача болтливостью и, конечно, его следовало бы давно прогнать пинками, то есть продать, если бы не то обстоятельство, что в своём деле он был весьма неплох. Адриан признавал, что, если бы не успокоительные Гермогена, Сабина довела бы его до белого каления. А так, неровен час, и прибить можно супругу. До смерти. Что, разумеется, уничтожило бы все надежды, далеко идущие честолюбивые планы Публия.

Оба супруга — родственники императора. Только Публий был двоюродным племянником Марка Ульпия, а Сабина приходилась Траяну двоюродной внучкой. Сей брак по мысли Публия столбил за ним права наследия. Хотя по правде сказать — не гарантированные. Траян одобрил женитьбу племянника неохотно, поддался уговорам Августы Помпеи Плотины, коей «гречонок» Публий был мил чуть ли не до неприличия. Уж отвратительных пересудов за спиной хватало. О том, что Адриан наставляет цезарю ветвистые рога. Об этих слухах знали все, в том числе и сам император. Он на них не реагировал. С родственником был неизменно холоден, не числил его среди своих друзей, но при этом не скупился на посты и должности, давал сложнейшие поручения, предоставлял возможность проявить себя. Отличиться. Или разочаровать.

Публий не разочаровывал и по пути чести двигался успешно. Правда, ревниво поглядывал на других. Имелись в окружении цезаря люди, кто по оному пути не шёл, а натурально катился румяным колобком в масле. Достигая вершин без усилий. Теренций Гентиан, например. Ныне квестор в Африке. В двадцать, сука, лет. В нарушение всех законов прошлых цезарей.

Имелись и другие конкуренты.

Тревожно.

В общем, вечные ссоры с Сабиной Публия весьма огорчали. Руку он на неё поднять не мог, она внучка Марцианы, любимой сестры цезаря. Тот не простит, если что. Но и ничего такого, хотя бы отдалённо напоминавшего даже не любовь, а просто размеренную семейную жизнь двух людей, вступивших в брак по расчёту, но притёршихся друг к другу, тут не наблюдалось.

Сабина невзлюбила Публия с первого взгляда. Считала его мнительным, завистливым и хитрым подлецом с камнем за пазухой. А его в ней бесила вечная угрюмость и сварливость. Так он называл строгость нравов своей вообще-то красивой и умной жены.

В общем, Сабина мужа видеть не могла. Потому и супружеский долг исполняла исключительно на четвереньках, по-собачьи. Адриан бесился, что жёнушка при этом сухая, как песок в пустыне. Той было больно, она рыдала. Не удивительно, что голова у неё болела буквально каждый день. Адриан давно в это не верил. Иногда отступался, но бывало, что и срывался. Вот как вчера.

А Гермоген открыто сетовал, что работы стало ох, как много. Успокоительных теперь приходится готовить для двоих. И для госпожи, и для господина. Чёрная желчь копится. Прямо с ног он сбился, обоих лечить от меланхолии.

Турбон потягивал принесённое вино, сидя скромно и незаметно за большой кадкой с каким-то причудливо постриженным кустом. Из покоев на втором этаже раздался женский вскрик и следом мужская брань. Что-то с грохотом упало. Похоже, нечто бьющееся.

— Не помирились, — констатировал Гермоген.

— Язык прикуси, — посоветовал Турбон.

Через непродолжительное время в атрий спустился Адриан, одетый в домашнюю тунику и весь какой-то растрёпанный.

— Сука… — бросил он раздражённо.

Огляделся и увидел врача.

— Гермоген! А ну признавайся, давал госпоже сильфий?!

Сильфий — самое знаменитое и дорогое абортивное средство, также применялся при расстройстве пищеварения, и как противоядие. Эта трава произрастала в Северной Африке и из-за высокого спроса была полностью истреблена.— Что ты, господин, что ты! — мигом побледнел и запричитал лекарь, — да как можно? Да я бы никогда! Да он и денег-то каких стоит! Не достать в здешних-то местах! Не везут.

— Врёшь, мерзавец! Чтобы Сабина не могла выписать себе и втридорога, и золотом по весу — никогда не поверю!

— Нет-нет, хозяин, я не вру, как можно!

— Или рутой травишь? Со свету придумал сжить?

— Нет, ничего такого, хозяин! У домины просто нерегулярные… регулы…

— По два раза в месяц? Ты что мне на уши вешаешь, мерзавец?! Запорю!

— Господин, помилуй! — Гермоген повалился на колени.

Адриан поморщился. Нервно пощёлкал пальцами. Появился Акаст, его кабикуларий-постельничий, один из самых доверенных рабов. Согнулся в поклоне.

— Как госпожа куда выйдет, обыскать все комнаты. Сыщи мне катадесмы!

Катадесмы — свинцовые таблички с магическими заклинаниями, призывавшими «закрыть утробу», т. е. предохранить от беременности.— Так ведь уже две нундины домина никуда не выходит… — пролепетал Акаст.

— А белила эти нахера заказала? А румяна? — взвился пропретор, — дома сидеть?!

И тут он увидел Турбона. Осёкся. Но быстро взял себя в руки.

— Так. Все вон. Кроме тебя, Марций, разумеется. Пошли со мной.

Он прошли в таблиний, который в отличие от многих домов не занавеской был загорожен, а закрывался тяжёлой дверью и запирался на ключ.

Адриан сел за стол. Предложил кресло примипилу.

— Прости за этот театр, — произнёс он виновато, — семейные неурядицы, будь они неладны.

Примипил сдержанно кивнул. Он был прямо-таки образцом невозмутимости, отличался волевыми, суровыми, при этом благородными чертами гладко выбритого лица. По виду — истинный римлянин. Настоящий сенатор древнего рода, патриций. Вот только не был Квинт Марций Турбон сенатором. Происходил из всадников, провинциал по рождению, на свет появился в иллирийском Эпидавре.

С Адрианом он состоял в весьма тёплых отношениях. Было у них множество общих связующих нитей. И одна из таких — Тит Флавий Лонгин. Ныне декурион канабы, оставшийся в Дакии клиент Адриана. А также лучший друг Квинта Марция.

— Как съездил? Всё ли благополучно?

— Так точно!

— Что там квады?

— Всё тихо. Как мыши.

Адриан пробарабанил пальцами по столу. Покусал губу.

— А что языги?

— Насколько известно, тоже всё тихо. Я собирался завтра выехать до Элии Мурсы, проинспектировать.

— Это далековато, — возразил Адриан, — ты можешь понадобиться здесь. Пошли другого. Да и неужто не устал? Из поездки в поездку.

— Что-то случилось, Публий?

— Случилось, — Адриан почесал бороду, — пришёл ответ цезаря. Варварам — отказать.

— Та-ак… — протянул Турбон, — ну, по правде, ожидаемо.

— Да, — кивнул пропретор, — но я до последнего надеялся на… скажем так — более изящное решение. Торг. Дипломатию. Затягивание дела. Но чтобы так просто… Отказать…

— Полагаю, цезарь знает, что делает, — осторожно заметил Турбон.

— Ой мне-то не трави! — раздражённо бросил Адриан, — знает он… Нихрена он не знает. Знаешь, как это называется, Квинт? Головокружение от успехов. Как же, величайший триумф, неисчислимая добыча. Сколько частей сняли для дакийской кампании? А сколько вернулось? Опять всё перетряхивают.

— Бритты вернулись, — напомнил Турбон, — я их поставил в Интерцизу.

— Бритты… Благочестивые и верные… Капля в море, Квинт.

Адриан встал, прошёлся по комнате. Остановился, ткнул пальцем в стену, наверное, на восток, хотя Турбон не вполне был в этом уверен.

— Вот, где море. Выйдет из берегов — не выплывем.

Он вновь прошёлся туда-сюда. Процитировал с выражением:

Там, где сверкало весло, пешеходы ступают, и звонко

Режет копыто коня гладь затвердевшую волн.

По новозданным местам, над скользящими водами цугом

Варварский тащат обоз шеи сарматских быков.

Верьте — не верьте, но нет мне корысти враньём пробавляться,

И очевидцу не грех полную веру давать…

Вижу ледовый настил, уходящий в безбрежные дали,

Скользкая сверху кора сжала безмолвие вод.

Марций нахмурился, припоминая, откуда строки.

— Овидий, — подсказал Адриан, — «Понтийские элегии». Это про Данубий сказано. «Вижу ледовый настил, уходящий в безбрежные дали».

Квинт Марций Турбон схватывал на лету.

— Предлагаешь варварам не сообщать ответ цезаря? Они спросят. Бесконечно это не затянуть. А если ответа никакого не будет, только дурак не воспримет, как отказ. Сайтафарн не дурак.

Адриан некоторое время молчал. Потом сказал:

— Мне написал Марциал. Через Дакию проехал сам Сусаг с малым отрядом. Полсотни всадников. К Сайтафарну. Якобы, в гости.

— Сговариваются?

— Сусагу предоставили субсидию, — заметил Адриан.

— Но ты ему не доверяешь?

— Конечно, нет! Варвару дай палец — отхватит руку. Что, если его люди сочли субсидию подачкой? Если им мало, хочется большего? И, главное, если они уверены, что могут взять это самое большее? Легионы сейчас в Дакии. Пятый Македонский выведен из Мёзии.

— Думаешь, у Сусага совсем плохо с памятью?

— Может и неплохо. Зачем он поехал к Сайтафарну?

— Их союз бесплоден, — уверенно заявил Турбон, — провести через горы всех всадников Сусага — не то же самое, что пятьдесят человек.

— Если равниной? Через Дробету?

— Разве что порезвиться на той равнине и убраться. Через Дробету не пройдут, Скавриан закроет перевалы, их легко оборонять.

— Но что, если совместный удар? Две орды варваров, с запада и востока. По землям буров, которые так хочет Сайтафарн, и по Дробете. Молот и наковальня. Даже если они просто смогут прорваться до рудников и, скажем так, набедокурить там — это же колоссальные убытки. А легионы в Апуле отрежут от снабжения.

Примипил подумал немного.

— Возможно. Следует предупредить Скавриана. Но в таком случае ты зря так напрягся, Публий. Это не против нас.

— Но прошение варвары подавали через меня. Отказ придёт через меня.

— Давай потянем время до весны? Если ты так боишься «ледового настила».

— Что-то ты слишком спокоен, — нахмурился Адриан.

— Это кочевники, Публий. Они не возьмут ни одну крепость.

— В долине Ятра они тоже не взяли ни одной крепости. Там и без того нашлось, чему гореть и кого насиловать.

— Тут лимес, — возразил Турбон, — одних кастеллов почти тридцать.

— В которых сидят по полтора человека.

— Ну уж, ты загнул.

— Даже Пятнадцатый не успеет подойти на помощь, если тут всё пойдёт скверно. И не забывай о судьбе «Стремительного», — напомнил Адриан, — как и о том, что Сайтафарну это сошло с рук. Они помнят.

— Не только они, — процедил Турбон.

Они помолчали.

— Я тоже склоняюсь к этому решению, — сказал, наконец, Адриан, — протянуть время до весны. Рим ведь далеко. Очень далеко.

— Но надо смотреть в оба, — мрачно заявил примипил.

— Я рад, что ты это понимаешь, — усмехнулся пропретор.

Турбон покинул резиденцию наместника и отбыл в лагерь легиона. Тот располагался недалеко, полмили от Аквинка и даже можно сказать, что в черте города, ибо домишки канабы обволакивали два мощных квадрата стен сплошной бесформенной массой, почти не оставляя пустырей. Связь эту усиливал акведук, что пересекал весь город и тянулся до лагеря Второго Вспомогательного. Этакий становой хребет, про который шутили, будто он соединяет голову и жопу. Что чем в таком случае следовало считать, в городских табернах нередко бурно обсуждалось. Эти разговоры неизменно заканчивались драками, ибо легионеры определяли себя однозначно. Обидно для остального города. Но в силу специфической профессии, эту однозначность они оберегали вполне успешно.

Аквинк ныне был на подъёме. Адриан заманивал сюда философов, поэтов, музыкантов, хотел разогнать шикарными симпосионами для знати провинциальную серость. Римляне распробовали здешние горячие источники, в округе строилось и перестраивалось множество вилл, весьма богатых. Да и в самом городе. Каждый более-менее зажиточный горожанин хотел устроить в своём доме гипокауст, тёплый пол. Наместник этому способствовал, зазывал лучших архитекторов.

Ещё десять лет назад в городе жило всего три тысячи человек, не считая легионеров. А ныне уже в шесть раз больше. И пока вновь прибывшим не было конца. Ходили слухи, что Аквинк совсем скоро получит статус муниципия, а значит все его жители станут гражданами. Это тоже весьма способствовало приросту населения.

Да, таберн в Аквинке ныне развелось много. И все они были неизменно полны. Жизнь била ключом. Тут, на северной границе империи можно встретить не только паннонцев, эллинов и римлян, но даже сирийцев и уроженцев Африки. Ведь тот же баснословно дорогой и почти исчезнувший сильфий везли аж из Кирены. Никто не удивлялся и обилию варваров. Здесь была слышна германская речь, мелькали рыжие бороды. Звучали и голоса заречных лошадников.

Адриан способствовал превращению Аквинка в Вавилон. Главное, чтобы понаехавшие вели себя мирно. Законы соблюдали. А для этого здесь стоял легион. Хотя за солдатами тоже глаз да глаз требуется.

Никто не удивился бы, увидев, как личный врач пропретора, раб Гермоген вошёл вечерком пропустить стаканчик в таберну «Под акведуком» и подсел в тёмный угол за столик к человеку в багровом видавшем виды солдатском плаще-сагуме.

Наклонился поближе и негромко проговорил:

— Есть новости.

Глава X. Ординарный медик

Сентябрьские сумерки пахли дымом, влажной шерстью, конским навозом и варёной чечевицей с салом. За долгие годы службы все эти запахи пропитывали любого, кто встал под Орла, настолько, что он совершенно переставал их замечать, а потому легко выделял что-то необычное. Сегодня таковым был запах жаренных каштанов.

Турбон поймал его, беседуя возле претория с префектом лагеря, Поминием Дексианом. И запнулся на полуслове.

Тянуло откуда-то слева из-за бараков второй когорты. Сладкий, едва уловимый аромат, пробился сквозь горькую дымку угасающего дня и заставил Квинта Марция оцепенеть. Он принюхивался, как другие вслушиваются в тишину ночи в ожидании далёкого птичьего крика. Да, вот он снова: терпкий, тёплый, с нотками подгорелой кожи и мёда — это несомненно были каштаны. Кто-то из солдат жарил их на сковороде, встряхивая над углями, чтобы ни один орех не подгорел.

Этот запах, словно ключ к потайной двери души, открыл перед Квинтом другую жизнь. Внезапно и ярко он увидел не задымлённый Аквинк, а белые стены своего родного дома в Эпидавре.

Он вспомнил, как они с друзьями-мальчишками носились по выжженной солнцем набережной Эпидавра, мимо привязанных лодок, пахнущих смолой и рыбой, к домику одноногого и одинокого старика. Тот добродушно подзывал крикливую ораву пацанов и насыпал прямо в подолы туник горсти дымящихся орехов. Мальчишки перекидывали горячие каштаны из ладони в ладонь, разламывали обугленную скорлупу, чтобы добраться до сладкой, тающей во рту мякоти. А потом прыгали в тёплую бирюзовую воду. Сквозь её толщу пробивалось солнце, разбрасывая золотые блики. Вкус каштанов сменялся солёным привкусом моря. Вот оно — настоящее тепло. Не жар от костра, а щедрое, обволакивающее тепло южного солнца.

Квинт глубоко вдохнул, и лагерная реальность с совсем другими запахами обрушилась на него, изгоняя неуловимое воспоминание о детстве, о тёплом море, которого он не видел уже десять лет.

Чей-то высокий молодой голос тянул песню о девушке из Клузия. В каждом легионе к ней сочиняли новые слова, перечисляя достоинства девушек из своих родных краёв, и не только. Неизменна оставалась одна — та девушка из Клузия, что рассказчик забыть не мог. Турбон подумал, что певец слишком молод для грусти о двадцати годах службы. Но как же душевно выводит, мерзавец…

Мимо, хлюпая калигами по грязи, протопала колонна вооружённых легионеров, коим предстояло заступить в первую вигилию.

— Ты чего, Квинт? — удивлённо спросил Дексиан.

Турбон вздрогнул.

— Прости, задумался.

— Где блуждаешь? Ты слышал, что я тебе говорил?

— Конечно. Соберёмся через три дня. Всё готово.

Дексиан вздохнул и недовольно покачал головой.

— Квинт, ты чего какой рассеянный? Чем там тебя Адриан загрузил? Не сбор будет, а следствие. Граний не удержался. Видели в «волчатнике».

— Здесь? — Турбон совсем не удивился.

— Нет. Месяц назад, когда ездил в Интерцизу.

— Вот засранец. Что сам говорит?

— Что он может сказать? Клевещут завистники. Кругом враги.

Турбону захотелось сплюнуть с досады, но он удержался. Гай Граний был типом обидчивым. Задевало его, что он, трибун-ангустиклавий, всего-то «жених», а какой-то там лекаришка Минуций Дентат — «лев». Но если донос правдив, и женишок и правда не удержался в целомудрии, не видать ему печати «воина».

«Жених» — вторая ступень посвящения в популярном среди легионеров культе Митры (первая — «Ворон»). «Воин» — третья ступень. «Лев» — четвёртая». «Перс» — пятая. «Гелиодром» («солнечный бегун») — шестая. «Отец» — седьмая.Турбон вздохнул. Не любил он следствия. Разобщали братьев эти косые взгляды вместо того, чтобы сплачивать.

— Я разберусь, — пообещал префект лагеря, — не бери в голову гелиодром. А то ты сейчас выглядишь, будто снова вознёсся.

«Будто снова вознёсся» — на второй ступени митраистского посвящения ищущий откровения должен глубоко дышать и чувствовать, как он возносится, словно паря в воздухе, не слыша и не видя ничего из того, что происходит на земле со смертными.— Да, отец, — кивнул Турбон и прикоснулся пальцами ко лбу, где под специально отрощенной длинной чёлкой скрывался след от давнего ожога, солнечная печать Митры.

Турбон намеревался войти, наконец, в преторий. Уже почти совсем стемнело, дел он сегодня более никаких не планировал и собирался отдохнуть, поужинать, выпить подогретого вина. Но не вышло. Не успели они с Дексианом расстаться, как оба заметили, что к ним от ворот бежит опцион из дежурной центурии. Тот обратился к префекту лагеря и доложил, что у Преторианских ворот появился декурион Тит Калидий, с ним трое альпийцев и телега. В телеге сидят двое варваров и тяжело раненная девушка.

— В штанах, — закончил опцион, — тоже из этих.

— Варвары? С Калидием? — удивился Дексиан.

— Просят о помощи, — подтвердил опцион.

— Раненная, говоришь? — переспросил Турбон, — найди-ка Минуция, а мы сходим, поглядим.

Дардиолай за всю дорогу от Ветус Салина не проронил ни слова. Сидел в телеге неподвижно, положив голову Фидан себе на колени, временами проводил пальцами по волосам. И угрюмо молчал. То, что сейчас происходило, раскачивало его мир. Римский начальник в кастелле, Веттий Латрон, его толком даже не допрашивал. Ограничился беглым докладом Калидия. Кто такие? Бежали от степняков? Надо помочь? Поможем.

Не страшны римлянам двое мужчин, из которых один калека, а у другого руки трясутся от душевной боли и отчаяния. Латрон дал и телегу, и провожатых. Даже сам Калидий вызвался поехать в лагерь. Дардиолай терялся в догадках, с чего бы такая эмпатия.

Римская дорога вдоль Данубия была загружена телегами и вереницами вьючных ослов. Начало осени, урожай собран, торговые дела в самом разгаре. Ехать тут было безопасно. Имелись и придорожные таберны для купцов, и посты cursus publicus со сменными лошадьми для государственных гонцов. Три кастелла. Разъезды.

Добрались они без приключений. Латрон, бросив взгляд на Дардиолая и Фидан, велел вознице поспешать.

С юга в Аквинк купцам въехать было сложно, если, конечно, они путь держали в сам город, тот, что за стенами, бывшую столицу эрависков. Прямой путь лежал через лагерь, тут всех подряд не пускали. Купцы сворачивали налево и закладывали внушительный крюк. Но целью многих была канаба, которая возникла здесь после постройки лагеря легиона и разрослась так, что превзошла старый город по площади раз в пять. Даже амфитеатр в ней, именовавшийся «Военным», был больше того, что римляне построили вблизи от северной стены Аквинка.

Дардиолай думал, что обещанный Калидием умелый врач примет их в канабе, и был немало удивлён, когда телега подъехала к самым Преторианским воротам лагеря. Ещё сильнее он удивился, увидев, что посмотреть на них пришли два начальника, судя по всему, очень больших.

Разговор у ворот вышел недолгим. Дексиан заглянул в телегу, дёрнул щекой и сказал:

— Н-да. Нужен Минуций.

Он начал расспрашивать Калидия о том, что случилось, кто эти люди. Декурион отвечал. Дардиолай молчал. Турбон сверлил его взглядом, но на сей раз не рассеянно, держал нить допроса и в какой-то момент спросил:

— Зачем они вас преследовали?

— Долгая история, — выдавил из себя Дардиолай, спрыгнув на землю, — это были не враги.

Турбон приподнял бровь и перевёл взгляд на Калидия.

— Вышла ошибка, — признался декурион, — мы побили родичей этой девушки. Вот Латрон и велел вину загладить.

— Но кто же тогда в неё стрелял? — спросил Турбон.

— Другие, — процедил Дардиолай, — враги.

Примипил снова посмотрел на декуриона. Тот развёл руками.

— Врагов не видел.

— Долгая история, — буркнул Дардиолай негромко.

Турбон видел, что варвар нервничает, так и стреляет глазами по сторонам. Ну и понятно. Рана девушки очень скверная. Он посмотрел на второго мужчину, со светло-русой всклокоченной бородой. Тот угрюмо сидел в телеге. Обнимал костыль.

Быстрым шагом подошёл ординарный медик Второго Вспомогательного, Минуций Дентат. Никого ни о чём не спросил, осмотрел девушку и непререкаемым тоном самого главного здесь начальника приказал:

— Быстро в валетудинарий. И аккуратно, не растрясите. Ламп нужно много, темно уже.

Он пошёл с телегой. Дардиолай двинулся следом. Турбон придержал его за локоть:

— Я всё же хотел бы послушать эту «долгую историю».

Дардиолай взглянул ему прямо в глаза и сказал:

— Спасите её. Умоляю.

Турбон отпустил его руку. Не отводя взгляда, кивнул.

Минуций позвал двух капсариев. Они осторожно взяли на руки раненую девушку. Врач шагнул было за ними, но почти сразу остановился. Никогда не следует пренебрегать выяснением обстоятельств ранения.

— А кто в неё стрелял? — спросил Минуций у примипила.

— Похоже, языги, — коротко ответил Турбон.

— Понятно, — врач помрачнел.

Ясно, что рана будет ещё сложнее, чем показалось ему с самого начала. От сарматов всегда следует ждать какой-нибудь особенной пакости. Вроде их любимых наконечников с шипами.

— Это что же, на нашем берегу? — хмурился Минуций, — у нас что, сарматы под Аквинком стоят?

— Нет, с чего ты взял? — удивился Турбон.

Но врач не стал сей вопрос развивать, повернулся к Дардиолаю.

— Как давно это случилось?

Дардиолай ответил. Минуций покачал головой. Очень много времени потеряно. И рана скверная.

Он поспешил в валетудинарий. Варварку внесли в большую комнату, которую врач использовал для операций и перевязок. Капсарии положили девушку на стол. Минуций наклонился над ней, пощупал пульс на шее.

Живая, жилка билась вполне ощутимо. Сердце равномерно стучало, хоть и довольно часто. Может, и не умрёт. Помогут варварской девушке Асклепий и её сарматские боги? Минуций решился.

— Несите ещё лампы, жаровню, — сказал он капсариям, — и ставни откройте.

Темнеет уже, но всё свет.

— Тимокл, где ты там болтаешься? Быстро иди сюда!

Помощник несмело заглянул в операционную. Тимокл по-прежнему не проявлял усердия в обучении медицине. Но Минуцию удалось найти для него занятие. Ординарный медик Второго Вспомогательного переложил на парня обязанность составлять разнообразные лекарства по рецептам известных врачей и самого Минуция. Теперь Тимокл значился, как sesplasarius. Новоявленному фармакаполу пришлось взять на себя многочисленные записи и отчёты, которые терпеть не мог Минуций.

— Мандрагору неси, вина и уксуса побольше, — приказал он помощнику, — да снимите с неё сапоги, что ж вы прямо в сапогах на стол положили, болваны!

Капсарий стащил с сарматки сапоги. Тут же громко звякнул, выпал из-за голенища нож. Едва не пропорол ступню неосторожному. Помощники с недоумением уставились на раненую сарматку. Минуция только разозлило их замешательство.

— Чего уставились? Обыкновенный сарматский воин, только с косой и сиськами, — раздражённо рыкнул Минуций, — рубаху давай режь, что ж вы возитесь-то сегодня.

Оба помощника взяли ножницы и принялись резать на сарматке её окровавленную рубаху. Получалось у них плохо и медленно. Минуций не выдержал, отобрал у них ножницы. Уверенной рукой разрезал сам, бросил лохмотья на пол.

— Что вы, девок не видели, что ли? Беда с вами. Будете разинув рот стоять, такая варварка с того берега вас и подстрелит, — тихо бранился Минуций, — Тимокл! Губку, уксуса давай!

Минуций обтёр губкой, смоченной в уксусе, спину раненой. Кровь местами уже успела засохнуть. Обломок стрелы торчал из правого бока, чуть ниже угла лопатки. Минуций пощупал рану. Ребро сломано, под пальцами чувствуются неровные края. Но это ещё не самое страшное.

Сарматка, обнажённая до пояса, дышала тяжело, всхлипывала с каждым вздохом. Её ненадолго перевернули набок, посмотреть, как дышит. Резко, с видимой болью, она вдыхала, но подъём груди не виден. Заметно стало другое. С каждым выдохом из-под древка стрелы с шипением выходил воздух, и вытекало несколько капель крови.

Минуций приложил пальцы к ране. Так и есть. Лёгкое пробито, кровь и воздух вытекают наружу. Каждый вдох должен даваться непереносимой болью. Хорошо, что девчонка без сознания.

— Мандрагору принёс? — спросил врач у Тимокла, не оборачиваясь к помощнику.

Он взял у него склянку с перетёртым корнем мандрагоры, растворённым в вине. Минуций слегка разжал ей челюсти, попытался влить в рот немного настойки. Вроде, проглотила. Значит, можно ещё чуть-чуть.

Минуций снова щупал пульс на шее, чувствовал биение сердца, а сам не понимал одной простой вещи. Почему эта девушка с такой раной всё ещё жива? Она давно должна была умереть. От невыносимой боли, от кровотечения, от того, что почти не может дышать. Было множество причин для того, чтобы эта девушка отправилась в свой сарматский Элизиум. И ни одной, чтобы остаться в живых.

У Минуция в голове крутились какие-то мысли, будто он слышал о чём-то подобном, но никак не мог вспомнить, где и когда. Воспоминания не мешали делать привычную работу. Минуций проверил, остро ли наточен скальпель, подержал его над огнём. Глянул, достаточно ли помощники приготовили бинтов и ниток.

— Стрела пробила панцирь, и соединила его с телом, как гвоздь, — пробормотал Тимокл, — когда Александра принесли, стрела торчала из его тела, и кровь вытекала вместе с воздухом…

Минуций только вопросительно глянул на помощника. Тимокл смутился:

— Это про Александра Великого. Когда его так же ранили, а потом он не умер. И даже смог своему войску показаться, чтобы не говорили, что он умер.

Последние слова Тимокл сказал совсем тихо, явно опасаясь недовольства учителя. И не зря.

— Не по тем книгам ты врачебное дело изучаешь, — Минуций протянул Тимоклу крючки и приказал капсариям, — теперь держите её покрепче!

Он сделал надрез. Кровь тут же закапала мельчайшими росинками. Он промокнул поверхность раны и потрогал обломок древка. Крепко сидит, не движется. Наконечник застрял между рёбрами, надо глубже резать.

Капсарии изо всех сил налегли на руки и ноги девушки, ведь обычно во время операций раненые орали и метались, несмотря ни на какие зелья и настойки. Но варварка лежала тихо, только дёрнулась, когда нож Минуция вошёл в рану глубже.

Хирург чувствовал, что нервничает куда больше обычного. Если ошибиться хоть на волосок, тут же у неё кровь хлынет в лёгкие. Потом пойдёт горлом и тогда уже всё. Хотя, кто ему эта девушка? Почему ему кажется, что он пытается выиграть в кости у самой смерти?

Туман. Бледная дымка неподвижно висит над гладкой поверхностью воды. Порыв ветра, и она исчезнет, растворится в стылом воздухе осеннего утра…

Ветра нет. Ни света, ни тьмы. Серое безмолвие плотной пеленой предрассветного полумрака застилает глаза. Какой маленький мир… Протяни вперёд руку, и она скроется за его несуществующей границей. Кончики пальцев теряют чёткие очертания, сливаются с туманом. Маленький бесконечный мир вечной осени, ничто посреди нигде.

Тишина. Вокруг ни души. Как странно… Она совсем одна, босая, волосы распущены, одета в белую рубаху до середины бедра. Тончайший лён пропитался сыростью, прилип к коже.

Почему-то холода Фидан совсем не ощущала, хотя всё ей подсказывало, что она должна бы уже здорово продрогнуть.

Осторожно ступая по острой осоке, она подошла к воде, шагнула в неё, представляя, как в ногу сейчас вопьются тысячи невидимых ледяных игл.

Ничего подобного. Вода — будто парное молоко. По серо-оловянной глади побежали круги, вызванные бесцеремонным вторжением.

Фидан вздрогнула. Она не увидела своего отражения. Испуганно поднесла ладони к лицу. Сердце сжалось от страха — руки бледные и будто прозрачные, призрачные. Она провела пальцами по щекам и, ощутив прикосновение, немного успокоилась.

В следующее мгновение откуда-то справа донёсся звук, похожий на конский всхрап. Фидан даже показалось, что она узнала его. Девушка повернулась.

— Снежинка?

Нет, это была не её любимица.

Туман тёк, сгущался, обретал форму.

Перламутровая роскошная шкура лоснилась, будто бы даже мерцала, а за ветвистыми рогами еле угадывался призрачный шлейф тьмы.

Перед девушкой стоял белый олень. Грациозный. Прекрасный. Рога блестели, будто стальные. Глаза — тёмный янтарь. Глубокий пронизывающий взгляд. Оценивающий.

Олень повернул голову в сторону скрытого туманом противоположного берега реки. Фидан вдруг ощутила, как по жилам разливается тепло. Она понимала, что происходит. Белый олень отведёт её к маме.

Страха не было. Она перейдёт реку и будет ждать того, кто остался там, за границей тумана. Здесь все ждут. Без тоски, горя, в вечном покое.

Но олень не вошёл в воду. Он повернулся и медленно побрёл вдоль берега. Фидан последовала за ним.

Сколько они прошли, она не знала. Впереди белёсая дымка сгустилась, потемнела, приобрела очертания деревянного моста. Он был длинный, тянулся не только над водой, но и над заболоченным берегом. Начало его и конец терялись в тумане.

Олень, что до того шёл медленно, вдруг скакнул вперёд и в три прыжка скрылся из виду, растворился в серой пелене.

Фидан растерянно остановилась. Покрутила головой по сторонам.

Обернулась.

Позади неё стояла высокая женщина в зелёном платье, расшитом красным бисером. На голове её поблёскивал чеканным золотом убор с обращёнными вверх рогами полумесяца.

Женщина была молода и очень красива. Вот только в длинных чёрных распущенных волосах виднелись две седые пряди, обрамлявшие лицо. В левой руке она держала серп. На плече её сидел ворон. За спиной женщины угадывались несколько призрачных человекоподобных фигур. Но это определённо были не люди. Голые, серые, лысые, заострённые уши, безгубые рты, выпученные глаза.

— Вот и свиделись, дочь Наиры, — произнесла женщина, — но ни радости, ни здоровья тебе не пожелаю. Ни к чему уже.

Тимокл взялся за крючки, изо всех сил вцепился в них, раздвигая края раны. Парень вдруг заткнулся и совсем не мешал учителю.

Наконечник стрелы оказался с шипом. Минуций осторожно поддел его пальцами и начал тащить наружу, слегка покачивая, чтобы медленно освободить от окружающих мягких тканей. Вот найти бы этого сармата с такими стрелами и загнать бы самому одну такую куда поглубже. Какую скверную работу из-за подлой варварской выдумки делать приходится.

Минуцию удалось вынуть из раны наконечник. Она закровила ещё сильнее. Хирург свёл её края и принялся шить. Быстро накладывал один стежок за другим, прижимал кровоточащую рану и промокал шов губкой.

Наконец, последний стежок, в конце надо оставить дренаж. Так, вроде ничего не забыл. Тимокл подал ему моток льняных полос и Минуций туго перебинтовал раненую девушку.

А потом снова приложил пальцы к девичьей шее. Только услышал не её сердце, а почему-то своё собственное. Его сердце стучало, кровь звенела в ушах от чудовищного напряжения сил.

— Поверните снова набок.

Минуций взял в руки лампу, поднёс к самому лицу, приподнял веки и заглянул в глаза сарматки. Только так наверняка можно узнать, жива ли она ещё.

От пляшущего огонька девушка замигала. А Минуций будто провалился куда-то. Он заглядывал в глаза сарматской девушки, а видел перед собой струящийся туман. Будто белые клубы стелились перед глазами. Потом туман поднялся вверх, а внизу заплескалась вода, мутно-зелёная, как в болоте.

— Кто ты? — спросила Фидан, непроизвольно отступив на два шага, — госпожа Дзерасса?

Женщина рассмеялась. Приподняла подол длинного платья.

— Разве я змееногая?

Фидан увидела, что ноги у неё обычные. Обуты в красные сапожки. Однако, присмотревшись, девушка разглядела, что на тыльной стороне ладоней и молочно-белой шее еле заметно переливается мелкая сетка. Будто чешуя.

— Кто ты? — повторила вопрос Фидан.

— Зачем тебе это знать, милая? — усмехнулась женщина, — тебя ждёт тьма, темница в небытие, забвение. Я пришла лишь для того, чтобы сказать — ты, сучка драная, сполна это заслужила.

— Заслужила? Как?

— Зачем ты вернула его? Зачем ты вернула их?

— Кого? — прошептала Фидан.

— Моих детей, — раздался за спиной спокойный низкий мужской голос.

Фидан обернулась.

Позади неё стоял высокий широкоплечий старик, закутанный в бурый плащ до пят. Фигуру его венчала оленья голова с раскидистыми рогами, будто шлем, низко надвинутый на стальные глаза. У ног старика стоял волк.

Фидан знала, кто это. Только на гемме Варки он был вырезан сидящим.

Ворон на плече женщины в зелёном платье захлопал крыльями, тишину вспороло хриплое карканье.

— Уходи, Безотрадная, проваливай, — властно сказал старик, — она не твоя. Сын мой девку к тебе не отпустит, да и она силой напиталась, аж через край всё ещё хлещет. Тебе не дотянуться. А я дверь крепко держу. Она уж не закроется. Никогда.

Женщина зашипела, её прекрасное лицо исказила злая гримаса.

— Это пока, Рогатый. Пока. Вечно так не будет.

— Не будет, — согласился старик, — но теперь уходи. Не здесь и не сейчас ты девку получишь. А мои дети ныне свободны. Все.

— Но получу! Рано или поздно! Как и твоих!

Фидан увидела, как при этих словах призрачные фигуры за спиной женщины задёргались, будто запрыгали. Раздалось ритмичное уханье.

Фигура женщины таяла на глазах. Скачущих серых призраков тоже поглотил туман.

— Моих… — проворчал старик, — мои не скачут.

Фидан обернулась к нему.

Некоторое время они смотрели друг на друга молча. Волку надоело стоять, и он улёгся на мокрую траву.

— Ты молодец, девка, — сурово, глядя исподлобья, произнёс Рогатый, — знал, что сможешь.

У Фидан под его тяжёлым взглядом, несмотря на похвалу, колени подломились. Она тоже опустилась на траву. Склонила голову.

— Господин… Асфати… Сабазий…

— Дети мои зовут меня разными именами, — сказал старик, — ты вернула из небытия ещё одно.

Фидан не смела поднять головы. Откуда ни возьмись налетел холод, коего прежде она не ощущала. Плечи зябко вздрогнули.

— Поднимись, — велел старик, — ни к чему на земле сидеть. Здесь-то, за кромкой, ещё куда ни шло, а там, в яви, застудишь себе нежные места, как потом будешь внуков мне рожать?

— Тебе… внуков? — недоумённо пробормотала Фидан, послушно вставая.

Старик усмехнулся.

— Кто она? — решилась спросить девушка.

Рогатый снова нахмурился.

— Смерть. Госпожа Тьмы. Эрешкигаль. Геката. Хель. Морана. Старуха. Триединая. Дабы не заумствовать перед тобой, девка, скажу так — она, отражение моё. Так было тысячи лет. Но не теперь. Ныне суть её чужая, отравленная, ибо прикоснулась к запретному, к предвечному Хаосу, Тамту. Теперь имя ей — Керастэ, Рогатая Змея, Драконица.

Фидан, мало что понявшая из его речи, обхватила зябнущие плечи руками, сжалась, чуть ли не сгорбилась под взглядом старика, едва в силах выдерживать его.

— Имя — власть, — сказал он, — говорила тебя мать?

— Говорила…

— Почему же я назвал тебе её имя, да не одно, знаешь?

— Нет, — прошептала она еле слышно.

— Потому что ты разрушила засов и отворила дверь. За что я благодарен тебе.

— Какую дверь?

— Пойдём-ка.

Он поманил её и двинулся в сторону проступавшего из тумана моста. Она послушно пошла следом. Волк тоже поднялся, приблизился к ней, ткнулся носом в ладонь и спокойно засеменил рядом.

— Ты, девка, сейчас не там, где тело твоё. В тонком мире шаг шагни, и с места не сойдёшь. Или, наоборот, за сто конных переходов в миг окажешься. Тринадцать веков минуло, как отгремела великая война. И здесь, где мы сейчас, под небом севера, сошлись две рати. Много костей тут лежит, у этого моста, через речку, чьё имя там, в мире городов, и слыхом не слыхивали.

Туман вдруг потемнел и вспенился, будто грозовая туча. Из него изверглись сотни, тысячи призраков. Воины. Они шли строем, на глазах одеваясь плотью.

По ушам Фидан ударил раскатистый боевой клич. Девушка вздрогнула, посмотрела на Рогатого. Тот остался неподвижен и невозмутим.

Позади раздался ответ. Фидан обернулась. Из тумана выступал ещё один строй. Воины были пешими, не считая нескольких двуконных колесниц.

Она видела деревянные щиты, у некоторых на груди бронзовые диски-нагрудники. Шлемы. Простые кожаные или войлочные шапки, у немногих наборные из роговых пластин, а у кого-то, очевидно, самых знатных воинов — бронзовые, украшенные козьими рогами и перьями. В руках копья, топоры, бронзовые мечи.

С обеих сторон воины хлынули на мост, кто-то бросился в воду. Серый мирок взорвали крики, лязг, треск, скрежет. Пролилась кровь, раздались вопли и стоны раненых, умирающих.

Воины обтекали Фидан и старика, будто не замечая их. В сером небе проносились едва различимые крылатые тени.

Девушка видела, как-то одна, то другая фигура вдруг словно вспыхивали изнутри, озаряясь белым или рыжим светом. Сияние охватывало и оружие.

— Что это? — спросила она Рогатого.

— То была не простая битва смертных, — ответил он мрачно, — те, кого ты зовёшь богами, первые дети Творца, бессильны повредить друг другу. Но, обретая плоть, изгоняя разум смертных и занимая их тела, мы способны ранить себе подобных. И даже убивать навсегда. Это была страшная битва. Одна из трёх, что потрясла тонкий мир до основания. Одна из трёх, что вселила в нас неизбывный страх.

— Ты был на той стороне, что проиграла, — догадалась Фидан.

Рогатый кивнул. Повёл рукой и бьющихся насмерть в жестокой сече воинов будто ветром сдуло.

Туман рассеивался, бежал, оседал росой на иголках молодых сосенок, на листьях папоротника,

— Иные из нас всегда стремились приблизиться к Создателю, пытались подражать ему. Чаще всего потуги наши выходили жалки, а творения уродливы. И всё же то были наши дети. Они помогали нам обрести власть над смертными. Они тоже бились за нас.

— А победители наказали проигравших… — прошептала Фидан.

— Да. Многие из моих детей были изгнаны за Кромку, в Навь. Заперты на века. Ты отворила дверь.

— Я видела их… Они кричали — «Воля!»

Рогатый кивнул.

— Что же теперь?

— Они свободны. Эта часть мира слишком долго принадлежала победителям. Пора делиться. Грядёт Потоп. Те, кто ныне обитает в далёких чащобах и прозябает в нищете — войдёт в великие города и сокрушит их.

— Ты сказал… — произнесла она несмело, — что я силой напиталась. Аж через край хлещет…

— Знаешь ты, девка, что такое плотина? — спросил он сурово, — запруда?

Она кивнула.

— Вот сейчас в такой плотине дыра и сквозь неё хлещет великая сила. А ты прямо супротив потока стоишь. Не для тебя она, но благодаря ей ты до сих пор ещё жива. Не довёз бы он тебя.

В глазах Фидан вдруг свет померк. Исчез и Рогатый, и волк, и мост, и берег реки. Она почувствовала, что летит. Вернее, падает. Вытянула вперёд руки в попытке ухватиться за что-нибудь.

И ухватилась. За жёсткую мозолистую ладонь, что мгновенно с силой сжала её собственную. И откуда-то сверху раздался голос, такой родной:

— Очнись, Фидан!

Наваждение длилось всего миг, а потом отступило. Сарматка закашлялась, изо рта у неё потекла тонкая струйка слюны, розовой от крови. Тимокл тут же поднёс ей к губам настойку мандрагоры. Варварка с трудом проглотила вино, Тимокл вытер её губы губкой в уксусе и вопросительно поглядел на учителя.

Минуций впервые не знал, что ответить. Ничего подобного ему прежде не встречалось. Девушка задышала ровнее, но глаза не открывала.

— Аполлон Врач, ты, дающий крепость разуму, свет очам, и твёрдость рукам, благодарю тебя, — прошептал Минуций, — по твоему вдохновению разум и искусство меня не подвели. Асклепий, отец наш, твоей мудрости и священной силе твоих змей благодарение. О, боги, ваш дар я вернул этим железом, хвала вам!

Как и всякий врач, учившийся в Пергаме, римлянин Минуций Дентат не называл Асклепия Эскулапом. Врач был «львом», посвящённым Митры, но молитвы солнечному богу, и все прочие, те, что он запомнил с детства, множество священных гимнов и песен вылетели из головы. Будто разом стёрли их из памяти, как написанное на воске.

Только сейчас Минуций понял, как он устал и переволновался за время операции.

— Ещё вина принеси, — негромко сказал он Тимоклу.

Парень тут же с готовностью протянул склянку с настойкой мандрагоры.

— Не ей, мне вина принеси, простого, без настоек. И водой не разбавляй, — сказал Минуций ученику.

Глава XI. "У пьяного бобра"

— Она поправится? — с надеждой спросил Дардиолай.

Голос его заметно дрогнул.

— Теперь всё в руках богов, — вздохнул Минуций, — я сделал, что мог. Если переживёт ближайшие три дня — поправится.

— Я до смертного часа тебе обязан, — буркнул Дардиолай.

— Это мой долг. Да и рано благодаришь. Выздоровление затянется надолго. Будь к этому готов. Рана была очень скверная. Вас нельзя оставить здесь, начальство не позволит. У тебя есть, где остановиться в городе?

Дардиолай помотал головой.

— Могу посоветовать один мансион. В город не нужно идти, там за постой дерут совсем безбожно, будто здесь Эсквилин, а не задворки Ойкумены. Но в канабе тоже есть хороший, не гадюшник. С таберной, конечно же. И стоит дешевле.

Эсквилин — один из семи холмов Рима. Долгое время он был районом бедноты, но при Октавиане, после благоустройства на деньги Мецената, стал привлекателен для богачей.— Дешевле? — мрачно переспросил Дардиолай.

У него не было ни асса даже на клоповник-стабулярий.

Минуций смерил его взглядом.

— Твоей жене нужен уход, потребуется чистая комната. Не советую идти в ночлежки для нищих возле реки.

Дардиолай почувствовал, что кто-то потянул его за рукав. Скосил глаза и встретился взглядом с Деяном. Тот едва заметно кивнул. Збел вспомнил про мешки, которые беглый раб складывал в лодку. Один из них принадлежал Саурмагу. Деян их сохранил и погрузил на римскую телегу.

— Gratias tibi ago, — проговорил Деян, повернувшись к врачу.

Мастер знал на латыни только эти слова, да и те выспросил у Дардиолая, по дороге в Аквинк. Он протянул Минуцию раскрытую ладонь. На ней что-то лежало.

— Что это? — удивился врач, присмотрелся, — янтарь?

Деян взглянул на Дардиолая.

— Скажи ему, что мы благодарим. Пока можем расплатиться вот этим. Если он подождёт, покуда мы устроимся, отдадим больше.

Дардиолай перевёл.

Минуций Дентат смотрел на кусочек янтаря на мозолистой ладони мастера. В Виндобоне и Карнунте целая река из него течёт с севера. Здесь, в Аквинке — ручеёк. И всё же он приносил немалый доход тем, кто связан с торговлей солнечным камнем. Этот маленький кусочек янтаря, обточенный в форме толстого веретёнца и полированный, был равен месячному жалованию ординарного медика.

— Я приносил клятву Асклепию и Аполлону, — сказал Минуций, — и помог девушке не за деньги.

Он улыбнулся и добавил:

— Хотя люблю их всей душой.

Врач взял в руки янтарь и посмотрел его на просвет, поднеся к огоньку масляной лампы. Восхищённо цокнул языком.

Дардиолай встал на колени перед Фидан. Она была бледна, но в сознании. Попыталась потянуться к нему рукой, но зажмурилась от боли.

— Ты не шевелись, Солнце моё. Я постараюсь осторожно.

Он бережно взял её на руки.

— Я бы послал с вами пару капсариев с носилками, — сказал Минуций, но, видя, что Дардиолай явно поступит по-своему, лишь покачал головой неодобрительно, — мои люди покажут вам дорогу.

Збел кивнул. Они вышли из валетудинария.

На Дардиолая обрушились шумы и запахи лагеря, на которые он прежде не обращал внимания. Неизменные и будничные атрибуты римской машины порабощения народов. Зачем эти мысли ему лезут в голову? Зачем сейчас? Он теперь и верно, до смертного часа в долгу перед… римлянами.

Фидан смотрела на него доверчивым и молящим взглядом, будто маленький ребёнок.

«Всё ведь будет хорошо?»

Обнять бы покрепче, расцеловать. Но он боялся с ней даже шаг ступить. Держал бережнее, чем драгоценную и хрупкую стеклянную вазу.

До преторианских ворот врач сопроводил их сам, дабы легионеры беспрепятственно выпустили в канабу Тимокла в качестве провожатого. Когда они оказались на улицах, молодой человек сказал Дардиолаю.

— Всё будет хорошо. Боги милостивы, а господин Минуций чудеса творит. В Дакии он у Харона отобрал несколько человек, которых самый настоящий ликантроп в лоскуты порвал.

Дардиолай вздрогнул, резко взглянул на Тимокла, но ничего не сказал.

Идти пришлось недалеко. Кроме Тимокла их сопровождал капсарий, вёл в поводу лошадей. Снежинка поворачивала голову, пыталась дотянуться губами до хозяйки, которую Дардиолай нёс на руках. Молодой медик привёл их к распахнутым двустворчатым воротам, за которыми виднелся большой двор. На нём стояла пара телег.

Над воротами висела вывеска, изображавшая бобра. Он стоял на задних лапах, опираясь на рыбий хвост, в передних держал чашу. Дардиолаю показалось, что он ухмыляется. Надпись рядом гласила:

APVD CASTOREM EBRIVM.

«У пьяного бобра».

— Это здесь, — сказал Тимокл, — хозяина зовут Тектомар.

— Не римлянин? — переспросил Дардиолай.

— Он из эрависков, — ответил медик и откланялся.

Збел взглянул на Деяна, который ковылял с костылём.

— У нас и правда есть деньги?

— Два мешка янтаря, — ответил мастер, — где-то на тридцать либр тянут.

Либра — римский фунт, 327.5 грамм.Этим «либрам» Дардиолай удивился.

— Они там, за речкой, всё на римский манер считают?

— Торгуют, — пожал плечами мастер, — вот и нахватались. А я от них.

— А это много или мало? То есть, сколько стоит?

— Обрабатывать нужно. Тот полированный кусочек оставался у меня единственным. Необработанный в десять раз дешевле. Инструменты у меня есть. Захватил, как в бега подался.

Пожитки свои они пока сгрузили у Минуция. Тот пообещал пропуск в лагерь, чтобы их забрать, как устроятся.

— Запасливый, — похвалил Збел.

— Комната нужна.

— Сейчас, надеюсь, решим.

Они вошли во двор, осмотрелись. Судя по неубранным конским яблокам на земле, тут имелась и конюшня, что очень кстати. Пара волов, которых не выпрягли из телеги, жевали сено.

Большой мансион, постоялый двор с конюшней, комнатами под сдачу и обеденным залом. Они вошли внутрь. Дардиолай сразу отметил, что здесь довольно уютно. Ни следа сырости, не тянет дымом. Открыты ставни и света хватает, даже с учётом того, что сейчас не лето, унылая осенняя хмарь на улице.

Да, неплохо. А значит, недёшево.

— Что желают господа? — окликнул их мужчина в длинной серой рубахе с закатанными рукавами, клетчатых варварских штанах и коричневом фартуке.

Хозяин, похоже. Был он довольно упитан. Лицо добродушное, как часто случается у толстяков. Пышная рыжая шевелюра. Рот обрамляли роскошные густые висячие усы.

«Тектомар из эрависков».

Дардиолай в очередной раз скрипнул зубами. Эрависки были родичами скордискам, теврискам, тектосагам и сраным бойям. Эллины их всех звали кельтами.

Кельтов Збел терпеть не мог. Сразу в мыслях нарисовался ублюдок Дейотар и та потасовка в Поролиссе. Накануне… Лучше не вспоминать.

Аквинк возник, как столица эрависков. Пока шли до мансиона, Дардиолай успел разглядеть, что рыжих и светловолосых тут на улицах столько же, сколько чёрненьких паннонцев и римлян. Если не больше. Их сразу видно, не только по волосам. Мужчины красуются разноцветными полосатыми и клетчатыми штанами, а женщины такими же накидками. Римляне же и паннонцы предпочитали ткани однотонные. Хотя тоже любили яркие, если достаток позволял.

— Скажи, почтеннейший, — обратился Дардиолай к хозяину, учтиво наклонив голову, — а не найдётся ли комната на долгое время? Чтобы нам троим разместиться.

Рыжий толстяк смерил их взглядом. Оценил. Взвесил. И счёл слишком лёгкими.

Это всё Збел прочитал на его лице, потому добавил:

— Мы заплатим.

— На долгое, это на сколько? — спросил толстяк.

Збел посмотрел на жену, которую по-прежнему держал на руках, не демонстрируя усталости. Та пальцами мяла ворот его рубахи, молчала.

— Моя жена ранена. Медик в легионе сказал, что выздоровление может занять несколько месяцев. Два или три. Я готов заплатить за хлеб и кров.

Он посмотрел на Деяна. Мастер шагнул вперёд и заговорил по-сарматски. Збел переводил.

— У нас есть янтарь. Крупный. Но необработанный. Но этот человек, — кивок в сторону Деяна, — резчик. Он может сделать его совсем хорошим. Очень дорогим. Сочтёмся. Ты не останешься в накладе, достойнейший. Если помимо комнаты с ложами предоставишь нам стол, лампу и достаточно масла для неё.

«А у меня ничего нет», — мрачно подумал Дардиолай, — «свалился всем на головы с голой жопой, одни беды от меня».

— Это будет недёшево, — сказал толстяк.

— Сочтёмся, — повторил Деян.

— Главное, чтобы комната была чистая, без клопов, — сказал Збел.

— Ты меня оскорбить хочешь, дак? — нахмурился рыжий.

Ишь ты, определил моментально. Видать, глаз, насмотренный на толпы народу, опытный. Да и выговор сразу угадал. Видать, имел дело с даками.

— Нет, — смягчил тон Дардиолай, — прости, если обидел. Мы никого в Аквинке не знаем. Кроме медика Минуция.

«И примипила Турбона», — подумал он, но вслух не сказал.

— Он вас ко мне направил?

— Да.

— Минуций — человек достойный, — кивнул Тектомар, — я сдам вам комнату. Без клопов. И всё необходимое для тебя, мастер.

Как позже Збел выяснил, именно упоминание медика смягчило настороженность Тектомара, ибо он видел перед собой каких-то мутных проходимцев с янтарём, наверняка краденным. Один из Дакии. От такого хорошего не жди. Сколько свободных даков осталось? Все озлоблены донельзя. А вдруг беглый раб?

Но если их прислал Минуций — другое дело. Минуция в канабе уважали, ибо он тут не одних легионеров пользовал и брал совсем мало, постоянно поминая, что жалования ему вполне хватает. Исключительно несребролюбив был ординарный медик, что бы он там не говорил. И самозабвенно предан Асклепию. За то и любили. Все, кроме коллег в самом Аквинке.

Деян продемонстрировал хозяину содержимое одного из мешков и с помощью Дардиолая повторил слова, что обработанный будет намного дороже. Тектомар и сам это знал. Он жестом подозвал рабыню, которая что-то помешивала в большом горшке, велел ей смотреть за дверью и приветствовать новых посетителей, а сам повёл гостей в комнату.

Она и впрямь была неплоха. Кровать одна, но широкая, вдвоём можно поместиться.

— Ещё одну рабы притащат, — пообещал Тектомар.

Столковались, что до октябрьских календ он плату просить не будет, а там Деян обещал сделать что-нибудь приличное из своего богатства. Хозяин в свою очередь подрядился столковаться с купцами, чтобы сбыть товар выгоднее. Содержимым мешка он удовлетворился. Даже если мастер не так хорош, как себя расписывал, и необработанный янтарь окупил бы постой трёх человек и двух лошадей в течение даже полугода, не говоря уж о паре месяцев.

Пришла рабыня, принесла плотный набитый шерстью тюфяк, простыню и одеяло. Дардиолай, наконец, бережно положил жену на кровать. Набок. Она издала негромкий стон. Он стянул сарматские сапоги, доставшиеся ему от Язадага. Осторожно лёг рядом с Фидан, погладил её по волосам. Она ткнулась носом ему в плечо и закрыла глаза. Вскоре уже ровно посапывала.

А Дардиолай думал о Язадаге. Добродушный, открытый парень. Сколько они вместе выпили там, в роксоланских кочевьях? Неужто сгинул? И он из-за него, Збела, выходит…

«Помогите ему боги. Как же это погано — вот так будто с перепоя проснёшься в беспамятстве, а тебе все рассказывают, чего вчера натворил. И что остается? Только лечь, помереть».

На следующий день Дардиолай не знал, куда приткнуться. Чувствовал себя нищим приживалой у богатого тарабоста.

Деян, устроившись, и умяв краюху хлеба, ещё из запасов для побега, практически сразу принялся за работу. Разложил на столе инструменты и перебирал куски янтаря, разглядывал внимательно, оценивал. Окошко в комнате было маленькое, забрано промасленной тканью, худо-бедно пропускавшей свет. Имелись и ставни. Збел выяснил, что они хорошо пригнаны. В Аквинке несколько богатых домов могли похвастаться решётчатыми оконными рамами, в которые были вставлены квадратные, с ладонь в поперечнике, зеленоватые стёкла. В канабе жил народ победнее, тут кое-где ставили слюду, бычий пузырь. Ну, или вот так.

Окно можно приоткрыть, выставив раму с тканью, но Дардиолай побоялся застудить Фидан и делать этого не стал. Придётся Деяну весь день при свете лампы работать. Накладно выйдет, да и не работал он так никогда. С другой стороны, привык чуть не круглый год сидеть под открытым небом или в сарматском шатре. А тут комфорт. Можно и жаровню с углями притащить.

Мастер занялся делом. Фидан спала. Збел спустился в таберну и скромно сел в уголке. Хотелось что-нибудь сжевать.

Народу было мало. Подошла девушка-подавальщица.

— Что угодно господину?

Дардиолай вспомнил, как заказывал разносолы в канабе Апула, расплачиваясь деньгами Требония Руфа. Тогда его совесть совершенно не мучала, а теперь он стеснялся даже сухарь чёрствый попросить.

— Есть тушеная свинина с луком и тмином.

Дардиолай непроизвольно сглотнул слюну.

— Может, подать вина?

— Если можно, бринтон, — выдавил из себя Збел, — и сыр.

— Что? — рабыня не поняла.

— Ну… то есть, хлебное вино. Potio hordeacea.

— Кервису? — догадалась девушка, — сейчас принесу.

Бринтон — фракийское пиво. Кервиса — галльское. Римлянам пиво стало известно благодаря галлам, хотя они его не любили, считали варварским пойлом. Potio hordeacea — «ячменный напиток».Принесла целый кувшин, глиняную кружку и кусок молодого сыра.

Потягивая пиво, Дардиолай раздумывал, к чему себя приложить. Сидеть на шее у калеки-матера ему претило. Но пока всё так и выходило. Пришлось попросить у Тектомара немного денег под будущую оплату работой Деяна. Збел вышел на улицу, бесцельно потолкался по довольно многолюдному рынку-мацеллу. Ничего не купил. Вернулся.

Ближе к вечеру пришёл Минуций. Осмотрел Фидан. Девушку знобило. Минуций взял её за руку, посчитал пульс. Потом размотал повязки, осмотрел рану. Следом заново перевязал чистыми бинтами, которые захватил с собой из валетудинария. Фидан всё покорно стерпела.

— Держи, я тебе настойку принёс, — сказал Минуций, — будешь давать утром и вечером. Если лихорадка усилится, тогда зови меня.

Дардиолай понимал, что происходит. Кому из богов молиться? Он молился Сабазию, Бендиде. Но сжалятся ли его боги над сарматкой?

— Пойдём-ка, посидим, — предложил Минуций, — ты совсем потерянный.

Збел не хотел уходить. Фидан плохо. Он поправил ей одеяло. Минуций едва не силой потянул его прочь из комнаты.

— Сейчас ты ничем не поможешь. Расслабь грудь, пошли поговорим.

Как уже говорилось ранее, римляне считали, что мысли и чувства рождаются в груди, а не в мозгу.— О чём?

— Да обо всём. Хоть о погоде, будь она неладна, опять туманище, сырость и целая колонна ко мне из жалобщиков с самого утра.

Они спустились в таберну. Тектомар лично подошёл обслужить врача. Тот пожелал колбасок с травами и вина. Дардиолаю кусок в горло не лез.

— Почему это место называется — «У пьяного бобра»? — спросил Збел, просто, чтобы о чём-то поговорить.

— Всем новеньким в лагере рассказывают такую байку, — хмыкнул Минуций, — лет восемнадцать назад, когда нынешний лагерь только строился в камне, да ещё куча крепостей по всей округе возводились, а таберной заправлял почтенный родитель Тектомара, он сильно впечатлился, как тут «мулы» суетились. Никогда прежде такого не видел. Всем рассказывал, что чисто бобры. Зверя этого в здешних мелких речушках немало. Ну а пьяный потому, что когда иммуны выходят в канабу прибухнуть, то чаще всего в «Бобра» идут. Любимое место.

— Ты потому нас сюда прислал?

— Ну да, — улыбнулся Минуций, — я же сам тут новый человек, в других-то заведений и не бываю. Приехал весной с Адрианом.

Белое, без кровинки бородатое лицо всадника в шлеме с пышным гребнем из страусиных перьев. Его взгляд, кажется, прикован к фальксу Молнии.

«Да сколько вас! Эк вас мамки настрогали!»

«Вон тот! Надо сдержать! К Орлу лезет, сука!»

На лице Дардиолая не дрогнул ни единый мускул.

— Я хотел тебя спросить, — Минуций вытянул из миски одну колбаску, разломил, и принялся жевать, — ты или твой приятель давали ей какое-нибудь зелье?

— Что давали? — не понял Дардиолай.

— Ну, отвар какой-нибудь травы, или корений, или ещё что-нибудь такое от боли. У сарматов должно быть есть свои знахари, а у них собственные снадобья. Или ещё там что-нибудь. Просто обычно такие раны сопровождаются чудовищной болью. А твоя жена стойко перенесла операцию. У меня бывалые воины иной раз орут, как поросята под ножом. А девчонка молодец, терпела. Вот я и подумал, что вы ей дали какое-то зелье.

«Или ещё там что-нибудь».

Дардиолай подумал, что врач вовсе не про травы хочет узнать. Он, наверное, и сам в них знаток. Чувствует, что травами тут обойтись было невозможно. Фидан смогла выдержать все эти мучения только благодаря колдовству Деяна. А об этом не стоило рассказывать Минуцию. Кто знает, как местные отнесутся к колдовству чужака.

— Нет, у нас ничего такого с собой не было. Да и не разбираюсь я в знахарских зельях.

— Ясно, — согласился Минуций, хотя для него в этом странном деле ничего не прояснилось.

Вечерело. В таберну набивался народ. Пришли и несколько иммунов. Вели себя они шумно и развязно. Щипали рабынь Тектомара за задницы, с шуточками задирали им подолы. В какой-то момент Збел подумал, не придётся ли сейчас бить морды. Ему не понравилось, как один щербатый детина лапал за грудь девушку, с которой он говорил утром. Но тут в зальчик вышла пышнотелая дама с властной осанкой и накричала на легионеров, отчего они стали тише воды, ниже травы. Дардиолай догадался, что это хозяйка, жена Тектомара.

Ещё до наступления ночи иммуны удалились вместе с Минуцием, которого перед этим затащили играть в кости, явно не опасаясь, что он сдаст их начальству. Врач расстался с тремя денариями, но не расстроился. Ещё и всем вина поставил. И верно бессребреник.

Ещё до полуночи таберна опустела. Отправились на боковую заезжие купцы и местные работяги, паннонцы и эрависки.

Дардиолай сходил проведать Фидан. Она уснула. Дышала ровнее и была не такая горячая. Он опять вернулся вниз. Не спалось. Сидел в пустом зале. Тектомар его не гнал. Девушки убирали грязную посуду и мыли пол. А та, за которую он собирался заступаться, успела на прощание страстно поцеловаться с щербатым легионером. И никаким принуждением тут явно не пахло.

Збел вздохнул и подумал, что слишком часто он в своей жизни лез не в своё дело.

Скрипнула дверь и в зал вошли четверо. Плечистые молодцы вида весьма разбойного, хотя одеты не в рваньё. Не варвары, хотя щетинистых морд бритва не касалась уже немало дней. Один встал у двери. Остальные прошли вглубь зала.

— Закрыто, — сказала одна из рабынь.

— Не для нас, красивая, — оскалился один из вошедших, лысый.

Дардиолай заметил, что Тектомар попятился к прилавку и шарит там рукой, не отрывая напряжённого взгляда от посетителей. Збел привстал.

— Сиди, — повернулся к нему горбоносый загорелый детина.

Дардиолай не шелохнулся.

— Латынь не разумеешь, варвар? Сиди тихо. Понимаешь? Твоя понимать?

— Оставь это говно, — сказал лысый и посмотрел на хозяина, — ну что, Тектомар? Надумал?

— Идите к Дексиану, — процедил заметно побледневший толстяк, — с ним говорите.

— Это ещё почему? — деланно удивился лысый, — разве он твой патрон?

Тектомар не ответил.

Лысый и горбоносый переглянулись.

— А-а-а… Ты только погляди! — лысый поцокал языком, повернувшись к своему спутнику слева, тоже явно южанину с серьгой в ухе, на которой поблёскивал иллирийский узор, — сам префект лагеря вступил в вонючее! Ко дну ведь скоро пойдёт и тебя за собой потащит. Я же тебя спасаю, хотя боги свидетели, помощь такому злодейскому вору, как ты, изрядно отягощает мою совесть.

— Я невиновен, — процедил Тектомар.

Загорелый почесал горло остриём ножа.

— Конечно виновен, — оскалился лысый, — мы же это уже выяснили. Азартные игры запрещены, ты не знал? А у тебя играют. «Волчиц» содержишь, а налог на них не платишь.

— Это ложь! — вскричал Тектомар.

— Есть показания свидетелей. Но это не самый большой твой грех. А вот уклонение от портории, это уже серьёзно.

Портория — таможенный налог, взимаемый на торговых постах на границе Империи.— Это беспредел! — вскричал толстяк, — я обращусь к наместнику!

— Дурак, — снисходительно усмехнулся лысый, — он тебя первым делом закроет. И что-то мне подсказывает — порторию всё равно посчитают не в твою пользу. За десять лет, Тектомар. По миру ведь пойдёшь. Да и эдилам будет очень интересно узнать о твоих «волчицах».

— Знаешь, Тектомар, — проникновенно сказал загорелый, — мы ведь у тебя и крамольные разговоры найдём, и оскорбление цезаря! Не доводил бы ты до такого, искренний мой тебе совет. Так тебе совсем небольшие неудобства, а можешь ведь и жизнь потерять.

— Какие тут могут быть крамольные разговоры! Тут всё время бывают легионеры!

— А я вот знаю, что легионеры недовольны условиями службы и ропщут.

— Не заступится за тебя никто, Тектомар, — снисходительно улыбнулся лысый, — давай уж по-хорошему.

— Цену дадим честную, всё без обмана, — пообещал горбоносый, — уедешь куда-нибудь в тёплые края, ещё лучше поднимешься.

— Я честно плачу все налоги и не утаивал порторию! У меня нет «волчиц»! Я чист перед законом! Эта земля получена законно! — процедил бледный толстяк, — проваливайте к воронам!

— Ну и дурак, — сказал лысый, — твоего патрона даже нагибать не нужно. Его на край света сплавить — раз плюнуть. Просто приказать. И знаешь? Приказ осталось только из футляра достать.

Тектомар подавлено молчал.

Лысый вздохнул.

— Боги видят, я хотел по-хорошему. Твоей дочери сколько? Тринадцать? Ещё целка, небось?

— Не лезьте к ней! — Тектомар взорвался и схватил со стола за спиной большой кухонный нож.

Детина со шрамом метнулся к нему стремительно, перехватил руку, резко вывернул. Толстяк согнулся в три погибели и вскрикнул от боли. Нож упал на пол и выщербил из доски щепку.

Через мгновение начал действовать Дардиолай. Двигался он так, что все четверо противников сразу же потеряли его из виду. Никто не кричал. Хрустели кости и суставы. Сухо треснулся о доски пола чей-то затылок. Глухо ткнулся в прилавок нож загорелого. Сам он открыл головой входную дверь в таберну. За ним выполз, прижимая к груди сломанную руку детина со шрамом. Тот, кто стоял у двери, теперь сидел на корточках, не в силах встать. У него кружилась голова. Другой вытаскивал на улицу бесчувственного лысого.

Дардиолай вышвырнул туда же сидящего будто в нужнике бедолагу, которому перед этим пробил в солнечное сплетение. Подошёл к Тектомару, помог подняться.

— Кто они?

— Люди прокуратора… — прохрипел толстяк, — Марка Скрибония…

Прокуратор в широком смысле — управляющий. В данном случае речь идёт о прокураторе императорской провинции — финансовом чиновнике.— Что им было нужно?

— «Бобра».

— Хотели отнять таберну? Доходное дело?

— Да. Как он приехал зимой — многих тут прижал.

— За дело?

Толстяк не ответил. Скорчил страдальческую гримасу. Довольно красноречивую по мнению Збела.

«Торгуй честно — пойдёшь по миру. У каждого купчины рыльце в пушку».

— Твой патрон — префект лагеря?

— Нет… Я просто обращался пару раз, чтобы уладить кое-какие дела. В «Бобра» ходит много легионеров, центурионы, даже трибуны бывают. Вот я и думал…

— Дела-то законные?

— Надо было… замолвить словечко перед эдилами…

— Ясно, — сказал Дардиолай, которому, однако, далеко не всё было ясно, — обязательств у префекта перед тобой нет. Не заступится?

— Не знаю, — пробормотал толстяк, поглаживая руку.

— Всё равно как-то это очень нагло с их стороны, — задумчиво проговорил Дардиолай, — тут у вас всё высокое начальство на собственные законы плюёт?

Толстяк поморщился, растирая пухлую руку. Не ответил.

— Сдаётся мне, тебе нагло пытались продать дым, — предположил Дардиолай.

«Взять на понт».Тектомар вытер пот со лба.

— Они не простят… что вступился… Лучше тебе уехать, уважаемый.

— Ты прямо этого хочешь? — прищурился Дардиолай.

— Н-нет… — пробормотал толстяк, который не сумел выхватить глазами ни одной детали стремительного избиения слуг прокуратора, но немало впечатлился результатом.

— Кроме того, ты знаешь, почему для меня это невозможно. Похоже, придётся мне, почтенный Тектомар, немного поработать у тебя вышибалой. А я как раз искал работу.

Глава XII. Сейчас нас будут убивать

Тектомар нервно нарезал круги по залу. Спать не ложился. Вечером с лестницы на второй этаж испуганно поглядывали дети — девочка тринадцати лет, как уже знал Дардиолай, и мальчик помладше. Оба огненно-рыжие. Позже, когда сонный Аквинк поглотила ночь, встревоженная жена хозяина спускалась пару раз, звала его в постель. Он отвечал, что уснуть не сможет.

Так и бродил. Иногда садился за стол и начинал клевать носом, но едва щека соскальзывала с подпиравшего её кулака, снова вскакивал.

Дардиолай некоторое время увещевал его, что не стоит так себя мучать. Он тоже не уснёт. А эти вряд ли сунутся прямо сейчас. Скорее всего продолжение будет завтра, когда и они сами, и господин их переварят случившееся.

Тектомар соглашался, но заставить себя пойти в постель так и не смог. И даже вина выпить не решился, дабы успокоиться. Боялся, что вместо этого мгновенно опьянеет и проспит собственную смерть.

Но где-то ближе к концу третьей вигилии снова сел посидеть и уже не поднялся. Ткнулся лбом в столешницу и захрапел.

Римляне делили ночь на четыре стражи — вигилии. Две до полуночи и две после.Когда он уснул, Дардиолай взял нож и полоснул себя по предплечью. А потом долго смотрел на то место, где была рана. Затянулась она на глазах. Как обычно.

Это почему-то одновременно и успокоило, и встревожило его. С момента возвращения в человеческий облик события закрутились с такой скоростью, что у него не было времени спокойно обдумать произошедшее. Но вот оно, кажется, пришло. Не покидала тревога, что цена, которую уже заплатила любимая женщина за его возвращение — это ещё не всё. Это только начало.

Последним, что он помнил перед тем, как обнаружил себя в объятиях Фидан ночью на берегу реки, по-прежнему оставался красный снег под Поролиссом и серое хмурое небо. Фидан рассказала, что волком он бегал до начала осени, больше полугода. И никаких воспоминаний об этом. А ведь раньше, с пятнадцати лет, он прекрасно сознавал себя в серой шкуре. Правда она не была такой, как сейчас. Он впервые достиг полного превращения, и по словам жены ничем не отличался от обычного волка. Может, поэтому? Он не знал.

Он потягивал пиво маленькими глотками и прислушивался к себе. Пытался вспомнить ощущения. Угадать. Услышать.

Тщетно.

Молчать в эту ночь было глупо и пока Тектомар оставался относительно бодр, хотя совсем не весел, Дардиолай слово за слово вытянул из него, чего опасаться, и к чему готовиться.

Преступный мир Аквинка был ничтожен и пребывал в равновесии. Коллегия перекрёстков, подобно тем, что опутывали Рим до Божественного Августа, который их легализовал и реорганизовал, тут имелась, но была скорее варварской. Здешние коллеги молились не ларам, не Меркурию, и не Геркулесу, а богам местным. А пахан, то есть pater collegii, обитал в старой, северной части города и возглавлял даже не дела, а так, делишки. В Риме он был бы мелким «бегунком».

Впрочем, о таком Дардиолай знал лишь понаслышке. То был опыт довоенных путешествий в Дробету, Ледерату, Виминаций, Эск, когда он хотел посмотреть мир, но отец далеко не отпускал и увидел Збел лишь ничтожную часть Ойкумены. О том он, впрочем, и не подозревал.

Улицы Аквинка оказались просто-таки запружены разноплемённым народом. Город гораздо больше Виминация. Как он помнил. На самом деле сбор легионов на правом берегу Данубия подтянул в эти края сотни тысяч невоенных людей. Города разрослись.

На канабу влияние патера коллегии перекрёстков не распространялось. Здесь имелась своя «крыша», куда могущественнее — Второй Вспомогательный легион. И была она столь могуча, что у Тектомара не имелось ни охраны, ни вышибалы. А зачем? Каждый день в «Бобре» пасутся иммуны. Они любому пьянице мигом объяснят, что пить надо культурно. А если разойдутся сами — так на это у них есть строгое начальство.

В общем, Тектомар, сын Донна, жил себе вполне спокойно. Регулярно отстёгивал кому следовало. Это его не слишком обременяло.

Так было до нынешней зимы, пока в городе не появился новый прокуратор, Марк Скрибоний.

Был он из всадников и назначил его лично цезарь, как всегда заведено в императорских «новых» провинциях, в отличие от сенатских «старых». Он собирал налоги, выплачивал жалование чиновникам. Власть его не превышала наместническую, но и сам пропретор Адриан мало что мог ему приказать. Они вынуждены были сотрудничать.

Разделяй и властвуй в чистом виде. Так императоры пытались бороться со злоупотреблениями.

Пытались.

Безуспешно.

Скрибоний утверждал, что ранее никогда не бывал в Паннонии, но чуть ли не с первого дня начал обрастать клиентелой. Адриан взирал на это мрачно. К гадалке не ходи — кто-то специально сдал прокуратору кучу старых связей. Разумеется, не просто так, по доброте душевной.

Адриан не знал прежде Скрибония, не представлял, под кем тот ходит и мысленно перебирал в голове список прошлых прокураторов и наместников. Но всё дело в том, что из них он мог припомнить лишь несколько сенаторских имён. А всадники — безликая толпа.

Пропретор написал письмо Марциалу, чтобы тот, отираясь подле наместника Дакии, Децима Скавриана, погрел уши. Ответ ещё не пришёл.

Старый город Скрибоний полностью подчинил к июню. Очень быстро. Теперь все купцы, а также «коллеги перекрёстка» ходили под ним и несли ему малый асс.

На самом деле внушительный.

Адриану доносили об оживлении торговли с варварами в выделенных эмпориях. Канабу в Интерцизе некоторые уже прямо называли Vicus Sarmatorum. Не нравилось пропретору это название. Варвары мало что могли предложить провинции. Поток товаров тёк практически в одном направлении, как представлялось пропретору — бесконтрольно.

Эмпорий — торговое место, пост, фактория. Vicus, вик — любое гражданское поселение, деревня или район в городе.В середине лета Турбон сообщил, что в канабе началась какая-то нездоровая движуха и сразу предположил, что за ней стоит Скрибоний. Но доказательств не было. Квинт Марций, честный, неподкупный, первым осторожно стал подводить пропретора к мысли о том, что происходит нехорошее. Это не было его делом, он военный, центурион-примипил, но ему всегда было за державу обидно, вот и впрягался.

Одним из самых лакомых заведений в канабе был «Бобёр». А его хозяин чувствовал себя под значком с козерогом грозным и гордым… Этим самым. С бодучими рогами. На высокой скале.

Козерог — эмблема II Вспомогательного легиона.Первый разговор с людьми Скрибония не привёл стороны к пониманию. Потребовался второй. Именно в него столь грубо вмешался Дардиолай.

Сам Тектомар не сомневался, что-то приходили к нему люди прокуратора. То, что неизвестно наместнику, иной раз расскажет любой уличный мальчишка. Проблема в том, что высокое начальство никогда не слушает мальчишек.

Толстяк, к чести своей, хотя и бледный, напряжённый, в панику не ударился. Полночи ходил по залу и планировал свои действия. Они были в общем-то просты — дожить до утра и обратиться к «крыше».

К центуриону Марку Тициану, командиру самой заслуженной центурии во Втором Вспомогательном.

Ночь прошла в тревогах, но в общем-то, спокойно. Когда петухи приветствовали рассвет, Дардиолай сам уже клевал носом, голова будто свинцом налита. Если нападать — то лучше времени не сыскать, но никто не явился.

Тектомар побежал к Преторианским воротам, а Дардиолай поднялся к жене. За ночь он проверял её несколько раз. Она спала, не металась, средство Минуция действовало.

Дардиолай осторожно прилёг рядом провёл пальцами по её лбу, убирая с лица прядь волос. И тут его будто молнией пронзило:

Услышь…

Голос густой, обволакивающий. Низкий. Далёкий.

Збел вздрогнул.

Услышь меня…

Он провёл ладонью над лицом жены, не касаясь, но очерчивая контуры. Голос звучал неразличимо, будто завывание ветра.

Может показалось?

Больше он ничего не слышал. Лёг на спину. Увидел, что проснулся Деян.

Рассказать о ночном происшествии?

Но сил уже нет, его будто чьи-то руки обвивали и тянули куда-то вниз, в темноту, в забытье.

Он закрыл глаза.

А когда проснулся, Фидан не спала. Лежала рядом, повернув голову набок и смотрела. Молчала. Их руки были вытянуты вдоль тел и касались пальцами. На большее у неё не хватало сил.

Деян сидел за столом и что-то резал.

Дардиолай захлопотал возле жены. Раздел догола, не обращая внимания на мастера, который, впрочем, и не оборачивался. Лежала Фидан под одеялом в одной рубашке, проснулась вся в поту. Дардиолай обтёр девушку влажной тканью. Одел снова. Дал питьё Минуция. На руках отнёс в нужной чулан. Она слабо пыталась протестовать, стеснялась. Он нянчился с ней, как с младенцем.

— Ты лежи, Солнце. Я схожу вниз, принесу тебе что-нибудь вкусненького.

Таберна была полна народу, крепкого, плечистого. Они, как ни в чём не бывало, пили, играли в кости и тискали рабынь. Всё, как всегда. Только на сей раз легионеры были с мечами, которые, впрочем, не выставляли напоказ.

Дардиолай перекинулся с Тектомаром парой слов и выяснил, что это и есть обещанная охрана от «крыши», Марка Тициана.

— Будут сменяться весь день, — сказал хозяин и шепнул, — и ночь. С их начальством всё решено.

День прошёл спокойно. Начало смеркаться. Явилась очередная смена легионеров во главе со вчерашним щербатым. Первое, что он сделал — сгрёб в свои ручищи ту девушку, Эвнику, и поцеловал взасос.

Дардиолай смотрел на них безо всякого выражения. Он уже выяснил, что этот легионер, Аттий Квадрат, считает Эвнику своей женщиной. Взаимно у них всё. Любовь. Жениться легионерам нельзя, семь лет ещё ждать Квадрату законного брака. Уговор у него с Тектомаром, что тот Эвнику не продаёт и не обижает. Легионер копит деньги, очень он ответственный и со всех сторон положительный, несмотря на щербатую рожу, благодаря которой выглядит настоящим душегубом с большой дороги.

Дардиолай подумал, что прозвище парню чрезвычайно подходит. Действительно — квадратный. Ручищи в обхвате, что ноги у иных мужей. Раскормлен, как «ячменник».

Збел поглядывал на парочку, а другой легионер, Элий Констанс, с которым он свёл знакомство, шёпотом подсказывал:

— Любовь у них. Он её, вроде как, у Тектомара «застолбил».

— Эвника говорит, что «столб» у него и верно, могучий, — хохотнула одна из девушек, что принесла на деревянном блюде кровяную колбасу.

— Да, — подтвердил Констанс, — трахаются, как кролики. Детей делают. Тектомар не возражает.

— Дети же не будут признаны гражданами, — удивился Дардиолай.

— Так невтерпёж, — ответил Констанс, — семь лет — долгий срок.

— А если переведут его куда?

Констанс лишь пожал плечами, дескать — дерьмо случается. Весилляции легионов постоянно перемещались. Редко кому довелось прослужить весь срок в одном месте.

Дардиолай смотрел на легионеров и думал, что ещё недавно представить было невозможно, чтобы он впрягся в дело в союзе с «красношеими». Немыслимо. Фидан всё изменила.

Совсем уже сгустились сумерки. Легионеры не уходили, хотя вчера к тому времени покинули заведение. Как видно, и правда приказ у них от Тициана — сидеть тут всю ночь.

В душе Дардиолая нарастало беспокойство. За день никто не явился, но он не питал иллюзий — люди прокуратора в покое их не оставят.

Скрипнула дверь и в таберне возник человек в пенуле. Прошёл на середину зала, откинул капюшон с головы и обвёл собрание жёстким, ледяным взглядом.

— Что здесь происходит? Почему не в лагере?

К нему подскочил Тектомар и начал что-то сбивчиво шептать. Мужчина в пенуле удивлённо приподнял бровь.

— А какого Оркова хера Тициан себе такое позволяет? Ночью вне стен лагеря даже принципал может находиться лишь по прямому приказу легата, трибуна, префекта или примипила. Дециан, Турбон или трибуны давали такое распоряжение?

У Тектомара усы безвольно обвисли. Он и впрямь не был клиентом префекта лагеря и жил спокойно под крылышком центуриона Тициана. А тут явилась птица поважнее.

— Встать! — приказал человек в пенуле, — построиться!

Легионеры подскочили и вытянулись перед ним по струнке.

— Нале-во! В лагерь шагом марш!

Колонна иммунов бодро и беспрекословно удалилась. За ними вышел и человек в пенуле.

Тектомар сразу сник. Оплыл на стуле.

— Нам конец…

— Что происходит? — мрачно спросил Дардиолай, — кто это?

— Трибун Гай Граний, сука… С Тицианом на ножах. Да он со всем легионом в контрах. Хрен договоришься с ним…

— Он связан с прокуратором? — спросил Дардиолай.

— Я не знаю! — вскричал Тектомар.

— Господин… — к ним подскочила рабыня Веллена, — господин, Аттий здесь, он не ушёл.

— Здесь? — переспросил Тектомар.

— Да! Я спускалась в погреб за вином, а они там трахаются. Погреб ходуном ходит. На меня и не взглянули.

Внезапно стало тихо и в сей наступившей тишине все и правда услышали приглушённые женские стоны из-за одной двери.

— Позови его, — немного воспрял толстяк, — только дождись, чтобы он, ну, того самого.

Через некоторое время из погреба вылез Квадрат, который пропустил явление Грания, ничего не видел и не слышал, будучи занят важным делом.

Тектомар быстро объявил ему, что случилось.

— Он тебя не видел, — сказал Дардиолай, — прикроют на перекличке?

— Должны, — пробасил Квадрат.

Збел оглядел его опытным взглядом. Парень, определённо, сильный. Но редко такие здоровяки бывают проворными.

Однако долго раздумывать, как действовать вдвоём, им не пришлось. В «Бобра» заявились те, кого ждали весь день.

Было их восемь человек. С оружием. Никого из вчерашних. Все новые. Зашли развязно. Двое остались у дверей. Остальные приблизились.

Дардиолай скользнул по ним оценивающим взглядом. Крепкие парни, за милю видать — опытные головорезы. Пара светловолосых усачей, эрависков. Остальных по роду-племени определить сложнее. Рожи бритые, хотя явно не вчера, щетинистые. Одеты неброско, у четверых на пузе широкий пояс. У двоих на него нашиты стальные пластинки.

Один детина с тяжёлой челюстью, лишённый правого уха, красовался военным поясом, балтеем, с пятью ремнями, закрывавшими пах. На каждом ремне восемь широких бронзовых кругляков. «Защита» эта ни от чего не защитит, не выдержит ни клинок, ни пинок по яйцам. Но «красношеие» зачем-то такие пояса любят, это у них скорее знак принадлежности к воинскому братству, чем деталь доспеха.

Вооружены все однообразно, без изысков — простые мечи-гладии.

Внимание Збела привлёк один из головорезов, вставший у двери со скрещёнными на груди руками. Двигался он так, что Дардиолай именно его оценил, как самого опасного. Прямо веяло от этой расслабленной позы угрозой. Лицо пересекал длинный шрам. И, похоже, в легионах, в отличие от парня с балтеем, этот не служил. «Ячменник»? Из бывших гладиаторов.

Предводителем оказался Одноухий. Он с прищуром посмотрел на Збела, потом на Аттия.

— Тебе особый приказ нужен? В лагерь, шагом марш!

Квадрат не сдвинулся с места. Он спокойно намотал на левую руку плащ. Перед Дардиолаем на столе лежали два вертела — всё его оружие.

— Ай, какой твердолобый. Иди отсюда, дурень, обойдёшься розгами. Пока.

— Вам самим, господа, лучше уйти, — спокойно заявил Дардиолай.

Кто-то из головорезов усмехнулся

— В нехорошую историю ты влип, парень, — сказал Одноухий и сплюнул, — не позавидуешь тебе.

Аттий за неимением щита поднял за одну ножку табуретку и прикрылся ей. Поверх положил меч. Заученно пригнулся.

— Ладно, — сказал Одноухий, — всё с вами ясно. Чесать языками излишне.

Дардиолай успел заметить, как вздрогнуло плечо неприметного человека, что стоял рядом с бывшим гладиатором. Сверкнула сталь. Нож летел не в Збела, в Аттия. Легионер не проспал, принял его табуреткой.

Следующими по борзоте оказались два эрависка, они кинулись на Збела с двух сторон и почти одновременно захрипели, насаженные на вертелы. Дардиолай подхватил меч одного из них и схватился с Одноухим. Головорезы тоже «прочитали» Молнию, как самого опасного и навалились на него все, кроме Шрама. Гладиатор перекинул меч в левую руку и прыгнул к Аттию. Походя тоже подхватил табурет и мощным размашистым ударом, начатым на большой дистанции, снёс в сторону «щит» легионера. Обе деревяшки с треском рассыпались. И сразу же следом жало клинка гладиатора метнулось к шее Квадрата. Тот успел прикрыться левой рукой и принял укол предплечьем, на которое был намотан плащ. Острие прокололо несколько слоёв ткани, но, потеряв силу, проникло в мышцу совсем неглубоко. Квадрат даже не поморщился, отпрянул, а в руках гладиатора блеснул второй меч.

«Димахер, сука», — успел подумать Дардиолай.

Точно гладиатор.

На него наседали пятеро, правда больше мешали друг другу. Он кружил вокруг столов и через каждые три шага быстро сокращал число нападавших. Они, осознав, что ничего не могут с ним сделать, заорали.

Краем глаза Збел успевал видеть, что Шрам теснит легионера. Тому, совершенно непривычному к бою без щита, удалось разорвать дистанцию, толкнув на гладиатора тяжёлый стол. Но в сей момент Аттий оказался рядом с Одноухим и тот отвлёкся на легионера, уколол из очень удобной позиции, сверху, в основание шеи. Аттий Квадрат вздрогнул всем телом. Глаза его округлились от удивления и боли. Изо рта вырвался не крик, а хриплый, влажный выдох. Он попытался развернуться, могучая рука с мечом описала дугу, но никого клинок не зацепил. Легионер рухнул на колени и завалился набок.

Порадоваться у Одноухого не получилось, он оказался боком к Молнии, а тот долго возиться с ним не стал. Короткий укол, всхрип, уносите. Збел перекатился через стол дальше от Шрама, тот пытался достать, но промахнулся. Против Дардиолая осталось всего двое.

Разделял противников стол. Они одновременно его обогнули. Дардиолай ушёл с линии атаки Шрама и вонзил клинок подмышку его товарищу. Тот истошно заорал. Збел подхватил с пола второй меч.

Шрам крутнул клинки кистевым вывертом.

«Красуется. Привык на арене».

Гладиатора, казалось, не особо смущало, что семеро его товарищей уже бегут, толкаясь, к старику Харону. И загнал их туда один человек. По цепким ледяным глазам «ячменника» Дардиолай понял — он считает, что братва только мешала, путалась под ногами. А сейчас будет настоящий бой.

Они одновременно прыгнули друг к другу, затанцевали. Дардиолай с удивлением сообразил, что «ячменник» движется очень быстро. Да он не отстаёт!

«Хорош, ублюдок. Или это я совсем от рук-ног своих отвык?»

Но дотянуться до Молнии Шрам всё же не смог. Збел завязал один из его клинков и тот, вырвавшись из руки, вращаясь, улетел в сторону печи. Збел уклонился от второго клинка и закончил бой, всадив меч гладиатору под челюсть.

Остриё пробило мягкие ткани, язык, небо и с хрустом ушло в мозг. Дардиолай почувствовал, как в руку отдался глухой удар, будто он вбивал кол в мёрзлую землю. Глаза гладиатора, ещё секунду назад холодные и злые, затуманились. Он рухнул, как подкошенный.

Дардиолай тяжело дышал. В ушах звенело. Он подошёл к Аттию. Легионер был ещё жив. Лицо его посерело, из шеи толчками выливалась кровь. Он смотрел на Збела.

— Эв-ни-ка…

Глаза погасли.

— Аттий! — раздался крик девушки.

Она выскочила из погреба, где пряталась, бросилась к легионеру на грудь, принялась тормошить. Тот уже не мог ответить.

Дардиолай встретился взглядом с насмерть перепуганным, совершенно серым Тектомаром и мрачно процедил:

— А завтра уже самое время вмешаться высокому начальству.

Эвника выла.

Глава XIII. Весёлая вдова

Тропинка петляла между холмов, то поднималась на вершину, то спускалась к самому берегу, пряталась среди кустов. Осень только слегка тронула золотом заросли степной вишни, высушила ковыли до седой белизны. Но дожди смыли пыль и песок, принесли желанную влагу в иссушённую землю. Снова зазеленели травы, пробилась свежая вишнёвая поросль.

Скоро придут холода, и новая жизнь затаится, замрёт от ледяного дыханья.

Но пока ещё далеко до заморозков. Среди выгоревших ковылей тянулись вверх фиолетовые стебли шалфея, доставали до самых ног всадника. А стоило тому проехаться по полянке, заросшей шалфеем, как следом начинало тянуться целое облако терпкого шалфейного духа.

Солнце светило ярко, как летом. В полдень стало совсем тепло. Вокруг раздолье, тропинка сама стелется под копыта сарматского коня. Тут бы и развеялась печаль сама по себе, да не время радоваться после того, что сотворилось.

В нынешней-то заднице поневоле решишь, что богов прогневил и начнёшь сулить им богатые жертвы, лишь бы разорвали скованную судьбой цепь несчастий. А сначала так всё удачно складывалось, даже чудо как хорошо! Язадаг искренне порадовался возвращению Варки, откуда бы тот ни взялся. Уж его-то он с большей радостью готов был видеть в родном кочевье, чем любого из ухажёров Фидан.

Только не вышло. С соседями-языгами рассорились, едва не насмерть, а Фидан, по всему выходит, вовсе сгинула. Тириаспу Язадаг не сказал всей правды. Оставил гонца к Сусагу с надеждой. А вот сам её уже почти потерял. В отличие от Тириаспа он разглядел, что и в лодке, и на берегу Фидан не сидела, а лежала. Стало быть, Саурмаг попал именно в неё.

Сердце Язадага захлестнуло отчаяние. Фидан он искренне любил, как сестру, хотя не был её родичем ни с какого боку. Язадаг был давно женат, но верности жене не хранил. Все роксоланы знали о его любвеобильности. Мужчины к тому относились уважительно (если это не касалось их жён и родственниц), и даже женщины его не бранили. Первый парень в кочевье. Но вот замутить с Фидан ему не позволила её мать, Наира. Посмотрела как-то на покрытую трещинами горелую баранью лопатку и сказала: «Не ты». После чего пообещала сделать так, что кой-чего у Язадага почернеет и отвалится, если не прекратит он вокруг девчонки увиваться. Тот угрозе внял. Потом Варка появился, они с ним кровь смешали, и за миновавшие три года в голове Язадага всё так причудливо запуталось, что он сам с удивлением не смог обнаружить в себе никакого влечения к царской дочери, а вот братская любовь нашлась. Этого сейчас с лихвой хватило, чтобы он едва не волком выл.

Дардиолай уехал с урумами. Какое-то время Язадаг смог ехать довольно близко от дороги, прячась за ивами. Ему удалось разглядеть, что в телеге девушка лежит на боку. Збел сидел рядом и на нём просто лица не было.

Язадаг всё понял. Он и в ранах разбирался, и в наконечниках, что у языгов и роксолан одинаковы, будь они неладны.

Всё плохо.

Римляне с Дардиолаем въехали в кастелл. Язадаг ждал снаружи. Дождался. Збел с провожатыми римскую крепость скоро покинули. Телега и несколько всадников поехали на север. Язадаг следовал за ними не по дороге, пока не потерял их за стеной дождя. Последнее, что он видел — фигуру Збела. Тот сидел, сгорбившись и держал над женой римский плащ.

Вот что сейчас делать? Назад переправляться, да Саурмагу мстить?

К ночи дождь прекратился, но в округе ни травинки сухой не осталось, чтобы костёр развести без мучений. Сармат, будучи хорошо снаряжённым для степного странствия, тому бы не особо огорчился. Подумаешь, дождь, дело житейское. Нашлась бы сухая одежда в кожаных перемётных сумах. Но Язадаг оказался на правом берегу Данубия почти с голой задницей.

Нашёл он рощицу поодаль от римской дороги, там и заночевал. Коня стреножил, костра разводить не стал. Сарматский конь неприхотлив, ему травы хватит. А вот у Язадага живот напомнил, что в кочевье сейчас ужин. По меньшей мере просо. А может и баранина.

Утро выдалось ясным, вся хмарь рассосалась. Солнце принялось подсушивать землю, а голодный, невыспавшийся Язадаг поехал дальше. Без ясной цели.

Здесь, на правом берегу Данубия, только на первый взгляд всё точно такое же, та же степь, те же кусты растут. Но жизнь совсем другая. Здесь ни храбрость, ни сила не помогут, если при себе серебра нет. А без денег среди римлян ты никто и звать тебя никак, будто хоть самым храбрым наездником в степи.

Это Язадаг усвоил ещё в юности, когда впервые очутился на торжище среди римлян и эллинов. Поначалу отец брал его с собой, приучал к торговле. Единственным ходовым товаром, за который с готовностью платили немалые деньги и римляне, и эллины, были сарматские кони.

Язадаг выучился говорить и на латыни, и на языке эллинов. Торговался бойко, врал самозабвенно. А чего стесняться-то? Появится такой урум, весь из себя важный, а сам не знает, с какой стороны к коню подходить. Как такого не облапошить?

В здешних краях он прежде не бывал и куда ехать не ведал. Римская крепость Интерциза с большой канабой, где имелся торговый пост для обмена с языгами остался за спиной, а Язадаг о том даже и не знал. Путь у него пока один — на север, вслед за Збелом.

Ехал он и думал, что вот сейчас встретит Дардиолая возле дороги, сидящим на земле подле одинокой могилы… Нет, такие мысли лучше гнать.

У него оставалась дюжина стрел, а дичь вокруг кишмя кишела. Заячьих ушей в траве он так и не увидел, зато не раз провожал взглядом уток и диких гусей, видел дрофу и журавля. Приросшее к спине пузо ворчало:

«Дурень, доставай уже лук и стреляй!»

«Потом», — отмахивался хозяин пуза.

Сначала надо догнать Збела.

Понемногу местность менялась, появились признаки человеческого жилья. Вдалеке вместо белых ковылей виднелись сжатые нивы. Тропинка снова вывела на римскую дорогу и Язадаг, подумав, решил всё же поехать по ней, хотя и чувствовал себя уже не так уверенно, как в чистом поле, да перелесках.

Впереди на гладких камнях что-то блеснуло. Он подъехал поближе, поднял с земли привлёкшую его внимание вещицу. Это оказалась бронзовая прямоугольная бляшка с чеканным изображением грифона. Четыре отверстия в углах. Для ниток. Язадаг озадаченно повертел бляшку в руках. Вот уж который раз такое случается. Одна из ниток перетёрлась. Он ещё дома это заметил и попросил жену пришить. А она, как всегда, и не собиралась что-то делать. Теперь вот грифон в пыли валяется.

Это была бляшка с его наборного пояса, который он отдал Фидан в числе прочей одежды, ещё не зная, зачем ей всё это. Просто привык доверять «младшей сестре».

Одежда и пояс предназначались для Збела. А бронзовый грифон в пыли, для Язадага. Теперь он не сомневался — Дардиолай успел разглядеть одинокого всадника, что увязался за телегой и держался на почтительном расстоянии.

Телегу Язадаг не догнал, хотя мог. Просто теперь именно догонять её не имело смысла. Он так и ехал дальше, не погоняя коня. До самого города.

Когда вдалеке показалось множество черепичных крыш и крепостные стены, Язадаг путешествовал уже не в одиночку. И в попутном, и во встречном направлении по дороге катило немало телег, топали ослы. Брусчатка щедро «удобрена» и конскими яблоками и воловьими лепёшками. Народу по римской дороге странствовало много.

Город.

Варку, конечно, внутрь пустят, он с урумами едет. А Язадага?

В город сармат не сунулся. Сразу увидел большой урумский пост и «красношеих», которые шмонали телеги торговцев и опрашивали путников.

Всё ясно. Надо что-то врать, вот только Язадаг понимал, что как бы ни был он языкаст, а встретят его по одёжке. Кто ты таков, по какому делу приехал? Выглядел же он как обычный сарматский разбойник, что переправился на правый берег сотоварищи поживиться тем, что плохо лежит.

Нет, в лоб лезть опасно. Надо поискать другие пути. Покрутиться тут, приглядеться.

Язадаг свернул с дороги и поехал полями, наобум, куда конь вывезет.

«Еду, куда глаза глядят. Ищу то, не знаю что».

Самый верный способ.

Проехал немало, стараясь забирать правее, вокруг города. Не зная здешних дорог, совсем немного не доехал до другого большака, что подходил к Аквинку с запада.

Наткнулся на заброшенный домик. Крыша давно провалилась, саманные стены до половины разрушились. Был тут когда-то и тын, и сараи, да только не уцелело ничего. Одни развалины остались. Да ещё садик вокруг дома. Яблони и сливы, что посадил когда-то неизвестный хозяин, уже состарились. Вокруг них буйно разрослась одичавшая поросль. На ветках ещё краснела пара последних яблок. Остальные уже осыпались.

Язадаг хотел проехать мимо. Не считать же яблоки за добычу. Но тут заметил, что до них уже нашлась иная охотница.

Рыжая кобыла, без всадника, без уздечки, стояла себе, опустив голову и хрустела упавшими яблоками.

Язадаг огляделся. Хозяина не увидел и аж присвистнул тихонько от восторга. Вот это удача! Прибыль сама в руки пришла! Только что был нищим сарматом, а сейчас станет каким-никаким конеторговцем!

Он сорвал с ветки яблоко, осторожно подъехал к рыжей. Та подняла голову, покосилась за всадника. Сармат ласково заговорил с ней, будто с красивой девицей, протянул яблоко. Рыжая кобылка была нездешней породы. Каппадокийка. Он в этом понимал, в Мёзии каких только лошадей не встречал. Иберийских и галльских, по мнению римлян, лучше всего подходящих для кавалерии. Паннонских, неказистых, но выносливых, рабочих. Видал и таких, как эта рыжая, лёгких и стремительных, что разводили в Каппадокии, «Стране прекрасных лошадей».

Грива у неё роскошная, а глаза какие-то шальные. Язадаг бегло осмотрел новое приобретение. Вроде бы не ранена, не отощала, шерсть блестит.

Он протянул руку к рыжей. Та было испуганно отшатнулась, но убежать не попыталась и позволила себя гладить. Вот и ладненько!

Но не успел Язадаг порадоваться ценному подарку судьбы, как услышал стук копыт. Он прислушался. Всадников было двое. Он потянулся за луком, а сам выглянул из-за сливовых кустов.

Верно, двое, мужчина и женщина. Одеты по-местному, штаны, рубахи с длинным рукавом. У мужчины на голове войлочная шапка, паннонский пиллей, топорик за поясом, в руках плеть.

Они подъехали близко. Язадаг сходу оценил обоих, и решил в соперники не записывать. Убрал лук в горит. Но через мгновение о том пожалел.

— Вор нашёлся! — закричал мужик, — держи его!

Язадаг поморщился от досады. Он легко бы справился с ними, но решил обойтись без душегубства. Мало ли, чем обернётся расправа над незнакомцами на чужой земле.

— Эй, не знаю, как звать тебя, уважаемый, но ты возводишь напраслину! Никакой я не вор, а честный человек, сын почтенного родителя. Ни у кого я ничего не крал!

— А откуда у тебя этот конь?

— Это не конь, это кобыла, уважаемый, — с ехидством ответил Язадаг, — и я только что наткнулся на неё, когда ехал по своим делам.

— Я не про рыжую, — сердито заявил мужчина, — а про вороного.

Ишь ты, за Уголька решил предъявить? Какой борзый, однако!

— А вот этот конь точно к тебе никакого касательства не имеет. Он мой.

— Где украл? У Плеврата?

— Никакого Плеврата я не знаю, — с ледяными нотками в голосе произнёс Язадаг, — но готов ли ты, невежа, за свои поносные слова ответить? Прямо сейчас?

— Уймись, Тепей, — вступила в разговор женщина, — коли жаждешь кого обвинить, сперва видоками и явственниками озаботься.

Она повернулась к Язадагу.

— Я — хозяйка этой дурёхи. Прости моего работника. Он всюду конокрадов видит. Да, по правде, опаска его не надумана. Лошади нередко пропадают, а потом всякий горазд кричать, будто островерхую шапку видал.

Она покосилась на шапку Язадага. Тот усмехнулся. Прищурился, разглядывая незнакомку.

Она показалась Язадагу ровесницей, лет за тридцать. Не красавица, полновата. Тёмно-рыжие волосы, заплетённые в косу, женщина уложила венком на голове. Поверх нижней туники с длинным рукавом ещё одна, с коротким. Синий платок она, как видно, повязала на голову, но сейчас он сполз на шею. Порывистый ветер теребил его, норовил сорвать.

— Тепей, забирай дуру, и едем домой, — обратилась женщина к своему спутнику.

Тепей снял с пояса верёвку и подъехал к рыжей. Но едва приблизился к кобыле, как та испуганно шарахнулась. Язадаг рассмеялся.

Тепея разозлил этот варвар и его наглое поведение.

— Иди-ка ты отсюда поскорее, не мешай мне!

Язадаг и с места не сдвинулся, только руками развёл, не переставая улыбаться, дескать — не мешаю. Тепей попытался накинуть петлю кобыле на шею, но та вывернулась и едва не укусила арканщика.

— Да, уважаемый, по всему видно, что тебя эта рыжая красавица за хозяина не признаёт, — усмехнулся Язадаг.

— Не твоё дело, бродяга! Поезжай своей дорогой, не вмешивайся!

— Молчу, молчу, — примирительно поднял руки ладонями вперёд Язадаг.

— Вот дурная порода, — прошипел Тепей, — говорил, не надо было брать. Все они дурные какие-то.

Женщина поморщилась.

— Где купили-то? — спросил Язадаг.

— Тебе-то что? — сверкнул глазами Тепей, — с чего взял, будто купили? Наша она, местная.

— Э, нет. Это ты, дядя, врёшь. Она каппадокийка. И родилась не здесь, от привезённой мамаши. Издалека прибыла. По дороге, верно, гнали дураки с жопой вместо головы, обращались не по уму, а то и вовсе скверно. Вот она и боится всего.

— В Сингидуне я её купила, в начале лета, — буркнула женщина, — и ты прав, она каппадокийка. Мужу моему такие нравились.

И вздохнула.

То, как был помянут муж, Язадага сразу навело на мысль, что ныне никакого мужа нет. Вдова, стало быть. У которой всё валится из рук.

— Муж твой добрый лошадник, выходит, — улыбнулся ей Язадаг, — каппадокийская порода отличная, но к ней особый подход нужен. Они холода не любят, и жестокого обращения не переносят.

— А ты, небось, великий знаток, — презрительно бросил ему Тепей.

— Я на лошади сидел уже в мамкином пузе. А как оттуда выбрался, так верхом уселся, ещё стоять не умеючи, — небрежно бросил ему сармат, — позволь мне, госпожа.

Не дожидаясь ответа, Язадаг подъехал к рыжей, достал из-за пазухи подобранное яблоко и протянул ей, шепча что-то ласково на своём языке. Каппадокийка колебалась недолго. Потянулась к яблоку губами, схватила в зубы и захрумкала. Посрамлённый Тепей злобно зыркнул на сармата, а тот протянул руку и пропустил гриву сквозь пальцы.

— Если ты сама её приглядела, то выбор это отличный. Надо только научиться разговаривать с ними. Лошади, нам иной раз ближе братьев бывают. А на такую красавицу руку поднять, как на сестру родную. Доброту и ласку они понимают. Иди сюда, госпожа, не бойся!

Сармат протянул руку к женщине. Она вдруг, не понимая, почему так поступает, подъехала к нему поближе.

Язадаг наклонился к кобыле, что-то снова зашептал ей на своём языке. Она заржала негромко и слегка боднула головой Язадага. Сармат взял руку женщины в свою ладонь, подтянул к шелковистой рыжей гриве и отпустил.

— Мягкие, как косы у девушки, а сердце горячее, как любящей жены, — сказал сармат по-гречески.

Женщина заломила бровь. Язадаг усмехнулся. Греческий, стало быть, понимает. Что ж, тоже неплохо.

Женщина погладила гриву. Рыжая не противилась. Ей нравилась и ласка, и очередное яблоко.

Женщина вдруг весело рассмеялась, беззаботно. Язадаг подумал, что она, наверное, давно так не веселилась. Он по глазам её читал — нечасто за последние годы появлялись у неё поводы для радости.

— Зови меня Пинна.

— А меня люди называют Язадагом, — представился и сармат.

Очередной резкий порыв ветра таки сорвал с её шеи платок, но Язадаг успел его подхватить и протянул хозяйке. Та смутилась, покраснела.

— Что же ты, Язадаг, с того берега прибыл? А на этом чего ищешь?

— И да, и нет, госпожа Пинна. С того, да не с того.

— Ишь ты? Это как?

— Там языги. А я из роксолан. Мы тоже с того берега, только ниже по течению. Месяц пути где-то.

— Вот как? А что у нас забыл?

— Да вот, так вышло, что совсем один тут оказался. Беда приключилась, — печально вздохнул Язадаг.

— Что же за беда? — нахмурилась Пинна.

— Девушку я спасал.

— Невесту?

— Нет, родичку. Она недавно замуж вышла, за хорошего парня, побратима моего. Только один знатный говнюк из царского кочевья языгов решил её у мужа отбить. Сманивал дорогими подарками, но она правильного рода, отказала ему. Тогда он решил её украсть. Но я и другие мои побратимы не позволили, не вышло злодейство. Родственница моя. Они с мужем смогли от языгов уйти, а я их прикрывал. Всех побратимов на том потерял.

— А где они теперь? — спросила Пинна.

— Верно, в город уру… римлян подались, другой дороги тут вроде бы нет. Только, боюсь, ранена родичка моя. Еду вот по их следам, да медленно. Нехорошо мне, что-то.

— И ты ранен? — забеспокоилась Пинна.

— Я-то нет. Но грудь застудил, вроде. Реку переплывал, да потом под дождём целый день.

Язадаг приложил руку к груди и кашлянул.

Пинна несмело коснулась ладонью его лба. Да, кажется, и правда горячий.

— Поехали ко мне, — решительно сказала женщина, — я живу неподалёку.

Тепей возмущённо всплеснул руками.

— Ну вот она уже первого встречного проходимца домой тащит. Ох, господин мой, Лангар, до чего дожили!

— Утихни, — мрачно огрызнулась Пинна, — не то выгоню взашей. Много воли языку стал давать.

— И с кем останешься, коли прогонишь? Одна с сопливцем…

Он прикусил язык, Пинна таки протянула его плетью по спине. Тепей ссутулился и злобно зашипел.

Женщина повернулась к Язадагу и произнесла ещё более решительным тоном:

— Поехали.

Утро встретил Язадаг в имении Пинны. Слово важное, «имение», а по сути, старый дом, выстроенный на римский манер. Два дворика за общей стеной, один побольше, другой поменьше. Конюшня на две дюжины лошадей, огороженный жердями загон снаружи.

Как сармат выяснил, земли у Пинны было немного. Значительную часть пришлось продать за долги. Женщину давно преследовали несчастья. Два года назад болезнь унесла её мужа, Лангара. Родичей, что могли помочь, почти не осталось, давно уж умерли родители. Соседи, жадные до её земли, уговаривали продать. Она отказалась, да всё одно пришлось потом с немалыми кусками расстаться, чтобы с долгами расплатиться.

У покойного мужа имелся брат и Пинна, помыкавшись в одиночестве, написала ему письмо, предложила себя в жёны. Он согласился.

Но имелось одно немалое затруднение. Младший брат Лангара служил в ауксиллариях и не мог жениться прямо сейчас, лишь после службы. Пинне всё одно предстояло не менее пяти лет прожить в одиночестве. Правда, наградой за ожидание должно было стать не только крепкое плечо, но и римское гражданство, которое предстояло получить Мандосу, эксплоратору Второй Паннонской алы, что участвовала в Дакийской войне.

— Весной пришло письмо, — грустно вздохнула Пинна, — Мандоса к тому времени в живых уж несколько месяцев не было…

— Вот как, — пробормотал Язадаг, — сложил, значит, голову.

Пинне пришлось продать почти всех рабов и распустить свободных слуг. С ней остались лишь пятеро, во главе с немолодым вольноотпущенником Тепеем, который всё чаще норовил помыкать женщиной.

Язадага накормили и напоили вином. Единственная рабыня Пинны, кухарка и прачка Лугия растопила баню, маленькую, домашнюю, где он, наконец, согрелся. Спал, как царь, на кровати с простынёй. Такой роскоши сармат и припомнить не мог. Было очень непривычно. Казалось, что угодил он в тесный ящик, или подземную камору, где последнее пристанище находят мёртвые. Хотелось сбежать. Он с трудом сдержался. Всю ночь не шла у него из головы эта женщина с рыжей косой.

Едва лишь начало светать, Язадаг поднялся и пошёл на конюшню проверять, как устроили его верного Уголька.

Что же, всё было в порядке, не оставили голодным и без крыши над головой ни коня, ни его хозяина. Надо бы подождать, когда проснётся Пинна, поблагодарить её за гостеприимство, да ехать дальше.

Что же, добрые люди встречаются на свете, хоть и редко. Будь то сарматская степь, или урумская земля. Большая удача встретить того, кто проявит доброту и благородство, и не будет пользоваться чужим несчастьем.

По дороге сюда Язадаг дал Пинне множество советов по уходе за лошадьми. Тепей, который оказался главным конюхом, аж позеленел от зависти.

Отсутствие мужской руки в поместье чувствовалось. То там, то тут, виделся непорядок. То забор покосился, то крыша в конюшне прохудилась. Работники вовсе от рук отбились, посреди бела дня на сеновале спали.

У жены Язадага они бы так не наглели, у неё бы живо кнута получили, все без разбору. Она и в отсутствии мужа с хозяйством справлялась прекрасно. Правда, он не был уверен, справедливо ли сравнивать сарматское имущество, кибитку, четырёх быков, полдюжины лошадей, да пару десятков овец с этаким домищем.

Язадаг задумался и не заметил, что из-за угла конюшни за ним наблюдает рыжий мальчик. Он внимательно разглядывал богато украшенную сбрую Уголька, всю в блестящих бронзовых бляхах. Глядел, сидел тихо, точно мышонок, а потом не выдержал, и громко чихнул.

Язадаг обернулся, следом рыжик выглянул из засады.

— Дядя, а ты правда, взаправдашний варвар, с того берега Данубия?

— Самый настоящий, — подтвердил Язадаг.

— Нет, не может того быть, — удивился мальчик, не ожидавший услышать речь на латыни.

— Очень даже может, — обиделся сармат, — самый что ни на есть варвар из варваров. Я из роксоланов. А имя моё Язадаг. А тебя как звать?

— Пирр! — гордо сказал мальчик.

— О, как. Тебе подходит.

Пирр — «рыжий» на греческом.Мальчик заулыбался.

— Вообще-то меня зовут Лангар, сын Лангара, но ты лучше зови Пирр.

— Хорошо, — пообещал Лангар, — так и буду.

— Это был царь такой, — добавил мальчик, частя, будто спешил все задуманные слова в один миг сказать, — он всех римлян победил! И всем в Паннонии был другом. Слышал про такого?

Пирр Эпирский, конечно, дружил с иллирийцами-тавлантиями, но насчёт всей Паннонии мальчик немного заблуждается.— Конечно, все про него слышали, — соврал Язадаг, который про эпирского царя Пирра не знал ровным счётом ничего, — тебе отец про него рассказал?

— Ага.

«Интересно тут у них», — подумал Язадаг, — младший брат служит в римской коннице, а старший сыну рассказывает сказки про древнего царя, врага римлян, друга паннонцев».

Вслух он эту тему не стал развивать.

— Слушай, парень. Я, видишь ли, гость твоей матери, кобылу беглую вчера помог ей поймать. Хочу вот дождаться, когда у вас все проснутся, да поговорить с хозяйкой, спасибо сказать. Спят ещё?

Мальчик кивнул. Он подошёл поближе к Язадагу, как заворожённый разглядывая Уголька.

А сам Язадаг рассмотрел мальчишку. Лет семь на вид, не больше.

Нет, его сын был бы уже старше, на целых три года. А дочь ещё старше. У них с женой родились погодки, мальчик и девочка. Да забрала их обоих лихорадка, едва лишь ходить научились. А больше у них дети не рождались, не получалось зачать.

Жена во всём винила Язадага, говорила, что он плохой мужчина и Великая Мать на него разгневана. Оттого и наказывает. Так она становилась с каждым годом всё злее, словно змея ядовитая, всех подряд жалила.

А Язадаг может потому и бегал по другим бабам, сам себе доказывая, что всё с его мужской силой ладно. Да только и на стороне у него детей не было.

— Нравится? — спросил Язадаг у мальчика, заметив, с каким восторгом он смотрит на его коня.

— Ага, нравится!

Язадаг вывел Уголька из конюшни, сел верхом проехал несколько шагов, бросил на землю свою островерхую шапку. А потом пустил коня в галоп, на ходу наклонился и подхватил шапку с земли.

Мальчик запрыгал на месте от восторга.

— А мне мать не разрешает верхом ездить, я совсем не умею, — непритворно загрустил он, — говорит, что я шею сломаю. Только это враньё. Она боится, что я в конницу пойду служить, как дядя Мандос, и меня оборотень сожрёт.

— Оборотень? — удивился Язадаг.

— Ага. Дядю Мандоса в Дакии оборотень сожрал.

— Она за тебя беспокоится, — серьёзно сказал Язадаг, — ты её не расстраивай. А вот у нас, варваров, есть такой обычай. Если женщина осталась вдовой, то она должна избрать почтенного воина из своего рода, чтобы он стал дядькой и наставником воинского умения для сына. Хочешь, я тебя научу?

Лангар-младший только радостно кивнул. Язадаг посадил его на коня. Мальчик едва не завизжал от восторга, оказавшись на спине настоящего боевого скакуна. Его вдруг захватило чувство единение человека и лошади, чудесное, ни с чем несравнимое.

Язадаг показывал мальчику, как правильно держать поводья, водил Уголька шагом. А потом даже пробежал немного. Он увлёкся. Мальчик слушал его внимательно, рот раскрыв. А потом вдруг испуганно уставился куда-то в сторону.

Язадаг обернулся, проследив за его взглядом. Там стояла Пинна и смотрела на них. Сегодня она была одета, как положено добропорядочной римской матроне. И даже нарядно, в красивую бледно-жёлтую тунику и тёмно-красную столу, уложенную изящными складками. А на шее блестели янтарём и серебром бусы.

Язадаг спустил мальчика на землю, и они вместе подошли к его матери. Сейчас Пинна показалась Язадагу совсем молодой и довольно красивой. Как это он не разглядел её вчера?

Она улыбнулась им и хотела что-то сказать, но не смогла. У неё по щекам градом текли слёзы.

Язадаг взял край покрывала Пинны и вытер ей глаза.

— Не плачь, не плачь больше, — сказал он, не заметив, что говорит на родном языке, а не на латыни.

Глава XIV. "Наши тени сплетались"

Ехать в Аквинк Пинна откровенно боялась. Ну что там у него за «родичка»? А ну как всё врал? Отыщет эту свою девку и поминай, как звали.

Говорил он про неё спокойно и глаза не бегали. Немало хвалебных слов произнёс о муже сей молодухи.

Пинна слушала, прикусив губу. По части выведения завравшегося мужа на чистую воду опыта у неё совсем не было.

Замуж выдали в шестнадцать. Суженного до свадьбы она, как водится, в глаза не видела. Оказался он вдвое старше. Родители остались довольны, удачно дочь сбыли.

Человеком Лангар был неплохим. Не обижал её. Жили душа в душу. Только вот долго не было детей. Первого ребёнка, девочку, Пинна родила в двадцать. Малышка не пережила зиму. Потом опять долго ничего не получалось, а как вышло, наконец, Пинна не доносила, выкинула. И сама едва не померла.

Он этих мучений стала мужа бояться. Как залезет он к ней под одеяло, так вспомнит Пинна свои страдания, зажмурится, зажмётся. Лангар терпел, да потом плюнул, обозвал её бревном в сердцах. Долго она тогда ревела, вспоминала жаркую их любовь в первые годы. Куда всё делось?

Муж не приводил в дом красивых рабынь, но стал чаще отлучаться в Аквинк. Говорил, что дела там. Она долго не понимала, что это за дела. Подруг у неё в округе не нашлось, жили на отшибе. В городе Пинна бывала совсем редко. Долго её о тамошних злачных местах никто не просвещал.

Тем не менее она ощутила холодность Лангара, и та ей не понравилась. Кое-как Пинна сумела перебороть свои страхи, стала с мужем ласковее. И он это заметил, ответил тем же. В конце концов всё сладилось и родился сын, в коем Пинна души не чаяла.

Лангар-старший продолжал регулярно отлучаться в город, а один из новых рабов, что как-то сопровождал его, проболтался кухарке об некоем доме, куда они заходили. И во время этого рассказа мечтательно глаза закатывал. Пинна услышала лишь обрывок сей повести, но напряглась и позже вытянула из болтливого раба и кухарки всё до конца. Два дня потом рыдала в подушку.

Мужа расспросить прямо так и не решилась, а он и на смертном одре не признался, наоборот, о любви к ней, Пинне, слова шептал. Она потом поедом себя ела, стыдилась, что поверила рабу.

Но вот теперь, слушая рассказ Язадага про «родичку», которую ему непременно отыскать надо, опять беспомощно барахталась в собственной памяти. И ревности.

Был бы случайный прохожий — да и наплевать. Разве нет?

Да только «прохожим» Язадаг очень быстро перестал быть. В тот же утро, что увидела она его со своим сыном.

На следующий день Пинна велела снова топить баню и отправила гостя мыться.

— Позавчера же мылся, — недоумевал тот.

— Греться тебе надо больше. Застудился. Я всю ночь слышала, как кашляешь, спать не могла. Муж мой тоже всё хорохорился, а вот так и сгорел в одночасье, как зимой в дороге замёрз.

— Сейчас не зима.

— Ступай уже, горе моё.

Уснуть она не могла совсем по другой причине.

Язадаг пожал плечами и отправился греться. Это занятие ему, вообще-то, нравилось. А Пинна сидела в своей комнате у ткацкого станка и нервно рвала нитки, представляя, как мужские ладони скользят по её коже, до мурашек пробирая.

И не усидела.

Когда дверь в маленькую тесную мыленку отворилась и на пороге в клубах пара возникла Пинна, закутанная в тонкую простыню, Язадаг удивился, но, по правде сказать, не сильно. Видать, дочь Золотого Солнца уже держала их за руки, а они сами того ещё не понимали, в самых своих потаённых мыслях став целым. С одного взгляда.

Простыня скользнула на пол.

— Я некрасивая? — прошептала Пинна, смущённо прикрыв ладошкой рыжий треугольник волос внизу живота, — толстая?

И у паннонцев, и у эрависков женщины, что называется, «в теле», считались очень даже красивыми. Но Пинна видела сарматок на конском торге в Интерцизе. Полнотой они не отличались. Вот и надумала себе теперь всякого.

— Ты сама Агунда, — негромко ответил Язадаг, — тот мастер, о котором я сказывал, будто тебя из янтаря резал. Словно видел уже, и бёдра твои, и груди — полные чаши. Ты прекрасна, Пинна.

Она несмело шагнула ближе, видя, что он хочет её. Сердце мчалось галопом, грудь норовило пробить. Она давно, очень давно не видела обнажённого мужчину. И не показывалась сама. С мужем почти всегда в темноте, под одеялом.

Язадаг привлёк её к себе и сильными руками держал, как пушинку.

«Ох я, дура», — подумала Пинна, зажмурившись, — «что творю… С первым встречным…»

Он провёл рукой по её спине. Пинна вздрогнула. Мурашки побежали. Пот катил градом.

— Ты сама Агунда… — повторил Язадаг, — сама Любовь…

Она подалась ему навстречу. Застонала.

В следующие дни всё повторилось не раз, и не два. Пинна совсем потеряла голову и счёт времени. Верно, то же самое мог сказать про себя и Язадаг, но потом оба очнулись.

— Я должен, понимаешь? Должен найти их.

Он отчаянно избегал теперь упоминать одну только Фидан. Чтобы не посеять в душе Пинны сомнения, не оттолкнуть. Только — «их».

— Ты говорил, что должен рассказать о её судьбе отцу.

Он покачал головой.

— Только для себя. Для своей совести. Если жива, если жив Варка — он сам даст о себе знать Сусагу. Мне незачем.

— А если… нет?

— Такова, значит, воля богов. Если жена побратима моего, дочь царя моего погибла, нужно ли становиться горевестником?

— Даже самое скверное знание — лучше мук незнания.

— Не всегда, — возразил Язадаг.

— Ты не хочешь возвращаться? — безуспешно скрывая за спокойным голосом надежду, спросила Пинна.

— Меня никто не ждёт, — соврал Язадаг, сам себя убеждая, что, верно, так и есть, и так стало уже давно.

И всё же Пинна не решилась отпустить его одного. Да он и не рвался.

— Не пропустят меня легионеры.

«Может, ради этого всё?» — точила себя сомнениями Пинна, — «нашёл дурёху, чтобы в город провела».

Но всё же и выхода иного не нашлось, да и этот более успокаивал, нежели тревожил.

«Даже самое скверное знание — лучше мук незнания».

Пусть так. Она сама посмотрит на эту «родичку». И на него. Сама всё увидит и поймёт.

Аквинк показался Язадагу излишне шумным. Раньше такого за собой он не замечал. Он любил многолюдные торжища, нравилось, когда собирается толпа людей и кипит вокруг жизнь, совсем не похожая на ту, что в родной степи.

А сейчас, проведя пять дней в поместье Пинны, он приехал в Аквинк на рынок, и тут же захотел вернуться обратно. В сельскую тишину, к женщине, от пламени волос которой больно глазам.

Он приехал на рынок вместе с Пинной и одним из её слуг. Не Тепеем, который все эти дни смотрел на «проходимца» исподлобья. Надо было распродать остатки урожая яблок, закупить в городе необходимые для поместья вещи.

Распродались удачно. За яблоки Пинна выручила даже больше, чем рассчитывала. Народ готовился к праздникам. Эрависки, паннонцы и римляне ставили бродить яблочную сикеру, чтобы отметить ею окончание сева озимых, день осеннего равноденствия. В октябрьские календы римляне готовились отпраздновать день Фидес, богини плодов и колосьев, а ещё согласия, верности и благочестия, о чём Пинна, совсем не римлянка, не преминула сообщить Язадагу. Он на это улыбнулся и поцеловал женщину.

Закончив с яблоками, бродили по рынку. Язадаг сокрушался, что у него совсем нет денег, одарить свою женщину бусами. Хотя бы и самыми простыми. На янтарь он даже не заглядывался. Пинна на это нахмурилась и сама потащила его в ряды, где продавали солнечный камень.

— Ты мне потом подаришь, а я сама сейчас для тебя хочу быть красивой.

В самом начале янтарных рядов они наткнулись на компанию детей лет десяти. Те громко обсуждали что-то, показывая друг другу на первый прилавок.

Да его и прилавком нельзя было назвать. Просто скамья, на которой разложены деревянные игрушки. Лошади, барашки, собачки были сделаны с необычным мастерством. Язадага они захватили настолько, что он не сразу поднял взгляд на продавца. А тот его и не заметил. Был поглощён работой, прямо тут, сидя на чурбаке, резал что-то. Приглядевшись, сармат увидел в его руках солнечный камень.

— Армаг! — воскликнул он, смутился и поправился, — Деян!

Мастер поднял голову. Прищурился, как Язадагу показалось, не очень добро. Тот мигом вспомнил все разговоры о том, что Сусаг лесовика искалечил. Верно, радоваться роксоланам ему нет резона.

— Ты как здесь? Где Фидан? Жива ли… она?

— Жива, — ответил Деян, — плоха очень. Лежит, не встаёт. Хотя, говорят, худшее позади.

— Кто говорит?

— Лекарь местный. Из урумов. Большой человек. Дардиолай ему чуть ли не в рот смотрит, на каждое слово едва не молится.

— И он с вами?

— Где же ему быть? Он от неё не отходит. Ты-то как здесь?

— Вот, ищу вас с того дня.

— Ну, стало быть, нашёл.

— А это у тебя что? — указал Язадаг на игрушки.

— Да вот, решил сразу хоть какую медяшку заработать. На деревяшках. Попозже и добрую работу выложу. Янтарь. Свету здесь больше, чем в доме. Днём лучше работать.

— А не боишься, что лихие люди камни отнимут? — Язадаг огляделся по сторонам.

— Нет, не боюсь. Дней пять назад может и поостерегся бы, но теперь меня слава Варки охраняет.

— Слава Варки? — удивился Язадаг, — он и здесь успел прославиться?

— Наш пострел везде поспел, — усмехнулся Деян.

Он посмотрел на Пинну. Покосился на Язадага.

— Она с тобой?

Сармат кивнул.

— Ишь ты. Наш пострел… — проворчал вполголоса мастер, — оба, выходит, скорые. Только один горазд кой-чего выпускать наружу, а другой, наоборот, внутрь заправляет.

— Чего ты там бубнишь? Отведи меня лучше… — Язадаг бросил быстрый взгляд на Пинну, — к Дардиолаю.

Деян собрал игрушки, инструменты и янтарь в мешок, подхватил с земли костыль.

— Пошли.

Ковылял он не быстро, по дороге рассказывал.

— Встряли мы тут в нехорошее. С поножовщиной. У нас без урона, но вот хозяину жилья досталось. Полон дом трупов. Все злодеи, их не жалко, да с ними один хороший человек. И женщину его из петли вынули, едва жива.

— Что случилось? — нахмурился Язадаг.

Деян рассказывал довольно путанно, он и сам мало в чём тут разобрался. На Варку кивал, дескать, его спрашивай.

Дардиолай сидел в обеденном зале таберны. Увидев Язадага, вскочил, они обнялись.

— Я ведь видел тебя. Там. Под их стрелами. Молил богов, чтобы ты уцелел.

— Вняли, стало быть. Благодарю. Как она? — спросил сармат.

Фидан лежала в постели, укрытая тёплым одеялом. Она показалась Язадагу бледной и замученной. При виде близкого друга, ресницы её затрепетали, глаза налились слезами. Она попыталась вытащить из-под одеяла руку, но не смогла.

— Лежи-лежи! — Язадаг осторожно погладил её по щеке.

Потом повернулся к Дардиолаю.

— Рассказывай.

Пинна смущённо стояла в дверях комнаты и смотрела на бледную девушку. Косилась на крепкого мужчину подле неё. И постепенно успокаивалась.

* * *

Великое побоище в таберне Тектомара всполошило всю канабу. Утром нагрянуло воинское начальство римлян во главе с Марцием Турбоном.

Примипил и пара пришедших с ним людей внимательно осмотрели трупы. Марка Аттия унесли в лагерь. Дардиолай слышал обрывки фраз, что-то про деньги похоронной коллегии.

Кто-то из начальников, похоже, был центурионом. Точнее не понять, когда он в обычной тунике и принадлежность к легиону обозначает лишь пояс-балтей. Сей командир оказался осведомлён об отношениях Аттия и Эвники и говорил Турбону, что надо бы как-то позаботиться о женщине.

Квинта Марция, однако, более заботили обстоятельства произошедшего и выяснение личностей злодеев. То, что Дардиолай в этом происшествии сторона невиновная, примипил установил сразу. Однако, никого другого, кроме него да Тектомара, допросу не подвергнуть. Вот и допрашивали.

С Дардиолаем разговор вышел короткий. Он не запирался, рассказал всё, как было. Как видно, Тектомар всё подтвердил, ибо от Збела римляне быстро отстали. Центурион, что хлопотал за Эвнику, похлопал Молнию по плечу и сказал нечто-то вроде: «Наш человек».

Дардиолай этим словам горько усмехнулся.

А вот самого хозяина римляне взяли в оборот. К полудню прибыл ещё один начальник, префект лагеря Поминий Дексиан. Вдвоём с Турбоном они буквально выжали толстого эрависка.

О чём шёл допрос Дардиолай только догадывался. Он услышал лишь обрывок разговора начальников:

— Не доказать, что Скрибоний, — мрачно заявил Дексиан.

— Порыть тут надо носом поглубже, — сказал Турбон, — не может быть, чтобы этих никто не знал.

Он посмотрел на ещё неубранный труп гладиатора.

— Рожи-то приметные.

Покойников унесли. Начальство убыло. Кровь отмыли. Тектомар, переведя дух, хотел было к вечеру открыться, да тут как гром среди ясного неба — Эвника повесилась.

Удавиться до смерти у неё не вышло, вовремя заметили. Из петли вынули. К счастью, в этот час как раз пришёл Минуций навестить Фидан. Он тут же велел Эвнику уложить набок, заглянул в рот и вытащил пальцами запавший язык, пощупал жилку на шее, велел принести уксус. Им врач пробудил чувства неудачливой самоубийцы. Потом собрался пустить ей кровь.

— Это зачем? — спросил Тектомар.

— При удушье кровь портится. — ответил врач, — дурную надо слить.

Когда Эвника задышала и стало понятно, что она выживет, он заявил:

— Вешалась неумело, шею не сломала. Напишу, какое питьё давать и чем шею мазать, чтобы след от верёвки рассосался.

Он помолчал немного, покусал губу и добавил:

— А вот как душевные муки лечить, тут не скажу. Не знаю.

— Девки присмотрят, — пообещал Тектомар, — как-нибудь выходим.

Вечером пришли легионеры. Все они имели донельзя виноватый вид. Помянули Аттия, на чём свет стоит кляли Гая Грания, самыми чёрными словами его обзывали.

Кое-кто из них остался на ночь. Но на этот раз незваных гостей не явилось. Верно, у неведомого хозяина злодеев запас подручных оказался не бездонным.

На следующий день снова появился Турбон и долго говорил с Тектомаром. А когда ушёл, хозяин поделился с вышибалой:

— Опознали этого, который Аттия положил. Видели с тем лысым, что приходил накануне.

— А чей лысый? — спросил Дардиолай.

— Его в городе не видно, затихарился. Но кто-то Турбону шепнул, что это человек прокуратора. Всё-таки к нему ниточки тянутся.

Ещё через день возле таберны появились ликторы, а дюжие рабы опустили на землю роскошную лектику и из неё вышел бородатый мужчина лет немногим за тридцать, в тоге. Сопровождал его опять Квинт Марций Турбон.

Они направились к хозяину. Проходя через зал, бородатый скользнул взглядом по лицу вышибалы и Збелу показалось, что будто римлянин как-то замедлился. Споткнулся.

Узнал? Вот Збел его точно узнал. Навсегда, похоже, лицо это в память врезано…

«Рядом с аквилифером по-прежнему находился Адриан. Вся кровь от его лица отхлынула, зубы сжаты, губы побелели. На скулах играли желваки. Но он не спешил ехать в тыл. Знал — об этом станет известно Августу. Публий Элий не отдавал никаких команд. Просто смотрел, как даки прорубаются к Орлу и к нему. Всё ближе…»

Дардиолай сжал зубы.

Пропретор и примипил пробыли у Тектомара недолго, а когда покидали «Бобра», Адриан более не взглянул на вышибалу. Лицо Публия Элия не выражало никаких чувств.

Тектомар вышел, утирая пот со лба.

— Какие люди тут захаживают, — процедил Дардиолай, — самолично. Могли бы повелеть к их высокому порогу прибежать.

— И прибежал бы, — буркнул Тектомар, — даже и хвостом бы вилял. Тут такое дело, что как-бы со свету не сжили. Те или эти. Мы-то люди маленькие.

— Они-то поделились чем-нибудь?

Тектомар покачал головой.

Другой поделился. Накануне явления Язадага пришёл в «Бобра» центурион Тициан и подкинул свежую сплетню, будто следствие Турбона зашло в тупик. Никого из приходивших к Тектомару вымогателей не нашли, никаких явных связей с прокуратором не установлено. Но уже несколько дней в Аквинке стало очень тихо. И даже кошельки на рынке у зевак не режут.

В общем, всё улеглось. Никаких неприятных происшествий более не случалось.

— Что дальше собираетесь делать? — спросил Язадаг.

— Как только Фидан совсем поправится, домой поедем. Хотелось бы весной вернуться, — ответил ему Дардиолай.

— К Сусагу? — переспросил Язадаг.

— Да, не среди урумов же нам жить. Моего дома больше нет, никого не осталось. Значит, моя родня — это родня моей жены. Надеюсь, царь нас не прогонит, — грустно пошутил Дардиолай.

— Да ну, конечно, примет.

Дардиолай видел, что Язадаг мнётся, что-то ещё хочет сказать, да решиться не может. Збел спросил прямо:

— Ты с нами поедешь?

— Нет, — твёрдо ответил сармат.

Збел приподнял бровь.

— А как же твоя…

— Увидишь её — скажи, что нет меня более. Сгинул. И ты это лично видел. Пусть не ждёт.

Дардиолай прикусил губу, покачал головой.

— Да как же так…

— Вот так, Варка… Никуда я отсюда уже не уеду. И прошу тебя, всеми богами заклинаю, не вспоминай при Пинне, будто есть у меня жена. А про Фидан говори, что она — моя сестра. Двоюродная.

Дардиолай положил руку ему на плечо.

— Ох, заврёшься ты, Язадаг.

Он не сказал, что и сам соврал. Не собирался Дардиолай к Сусагу. Ибо помнил о другом деле и оно, заброшенное, столь важное для отца, жгло теперь хуже калёного железа его память и совесть.

— Она самая красивая… — прошептал сармат, глядя в сторону.

А Збел догадался, что сказано это было уже не про «двоюродную сестру».

* * *

К ночи глаза уже толком ничего не видели, но даже отложив резец, Деян придирчиво продолжал вертеть фигурку, отыскивая изъяны.

Ныне и не представить, что несколько дней назад эта прекрасная обнажённая огненная богиня была рыжим матовым камнем. Самым большим из всего запаса.

В тусклом огоньке масляной лампы камень переливался — от светлого мёда в округлостях груди и бёдер, до граната в глубоких тенях. Под левой грудью, там, где сердце, таился крошечный пузырёк, инклюз.

Ноги лишь намечены, от середины бёдер они пока слиты воедино, и будто древесной корой покрыты неровностями камня. А выше — круглые ягодицы, способные свести с ума любого мужчину, плоский живот, груди полные, тяжёлые, как спелые плоды. В них не было эллинской утончённости, лишь зрелая сила.

Руки прижаты к телу, ладони лежат на бёдрах. И вся золотистая фигура сотворена не для услады взора богача, но для торжества жизни.

А лицо… Обрамлённое густой гривой волос, разметавшихся по плечам, оно стало настоящим вызовом мастеру. Изображено в тончайших линиях. Женщина была совсем непохожа на эллинских Афродит, что стыдливо опускают взор. Нет, она смотрела прямо, гордо.

Деян никогда не слышал о Пигмалионе и Галатее, но сейчас ничего так не жаждал, как той колдовской силы, что способна вдохнуть жизнь в солнечный камень.

— Я не продам тебя… — прошептал мастер еле слышно.

Он понимал, что это очень глупо и расточительно. Самый крупный камень, тончайшая работа. Цена ему не меньше пятисот денариев. А то и больше. В Риме бы стоил в десять раз дороже.

Но разве можно продать её?

— Мглена… — прошептал Деян.

Он обернулся. Дардиолай и Фидан спали. Збел всей своей могучей фигурой умудрился разместиться на краешке кровати, отдав большую её часть жене.

Деян вновь посмотрел на фигуру богини. Медленно коснулся её лицом своего лба.

— Мглена…

Потом аккуратно завернул в тряпицу. Потушил фитилёк масляной лампы и неловко переполз со стула на свою кровать.

Она скрипнула, но спящие не проснулись.

Деян залез под одеяло и закрыл глаза.

Перед его взором долго танцевали едва различимые цветные круги. Им суждено очень скоро погаснуть, затянув его в чёрное беспамятство, почти всегда без сновидений.

Не в этот раз.

Он увидел, как мятущееся пламя лампы, казалось бы, только что им потушенное, растёт вверх, раздаётся в стороны, превращаясь в огромный костёр, горящий на берегу реки, в окружении стройных сосен.

Серебряная луна в небе.

Колдовская ночь.

Я тебя забывала на песке у огня.

Под стремительный танец безликих богов.

Двадцать тысяч шагов, от тебя до меня

Чтоб согреть твои руки дыханьем снегов.

Он видел мятущиеся тени, переливы голосов, смех. Тени двигались. Рыжие отсветы выхватывали из тьмы обнажённые тела мужчин и женщин.

Он кружились вокруг костра, бежали к реке. Они пели.

Были сосны и мох, и русалочий смех.

Я просила совет у молчащей воды.

Восковые фигурки, иголки и мех,

Только кто-то запутал и спрятал следы…

Он уже слышал эту песню. Тогда, в ночь возвращения Варки. Её пела Фидан, кружась в кольце ревущего пламени. Но теперь голос принадлежал не ей.

Запах ночи и мёда и тысячи трав.

Кровь хлестала по жилам, как кипящий свинец.

Пили шорох шагов золотые ветра

И топили реальность в весёлом вине…

Он шёл на голос, а она ждала его, обнимая вековую ель. Мглена. Навечно в его памяти. Гордая, неприступная, в вышитом платье, в сарматских красных сапожках, целого быка стоящих.

Теперь на ней не было ни платья, ни сапожек.

Обнажённая, прекрасная.

«Была она дивно хороша, вот глядел на неё и сердце радовалось. Сколько лет прошло, а глаза закрою и вижу её перед собой».

Она не замечала его, там в яви, в далёком прошлом. Но не теперь. Не здесь.

— Мглена…

Она поманила его к себе. Её лицо обрамляли две длинных седых пряди в чёрных волосах. Многих юношей они отпугивали от Мглены-ведуньи, но не его.

— Деян…

Он приблизился. Протянул руку, боясь, что это морок и он сейчас развеется, вернув его в тесную комнатку, на скрипучую кровать, из тёплой летней ночи в промозглую осень, к корявому костылю и тяжким думам, к разрушенным мечтам.

Но женщина никуда не делась.

— Иди ко мне…

Наши тени сплетались на белом песке

Наши руки ловили лохмотья костра

Полукружье луны, как дыра на виске

И горячие губы уже не игра…

Анна Воробьёва, «Купальская ночь».

— Ты останешься со мной?

Кто из них это сказал? Разве важно?

— Да! Только с тобой! Навсегда! Навечно!

Торжествующий смех. Чей?

Наши тени сплетались на белом песке…

Деян не видел, как отчаянно, будто снова в горячке, металась на постели Фидан. Как испуганно смотрел на неё Дардиолай, не зная, что предпринять.

Деян спал и видел самый сладкий из снов.

Глава XV. Судный день

Филиппы

Поздним вечером в канун сентябрьских нон, на белой гарцующей лошади с кроваво-красной попоной, пройдя под аркой Кренидских ворот, въехал в Филиппы легат-пропретор Тиберий Юлий Фруги.

Сентябрьские ноны — 5 сентября.Следом за ним мерно топали около сотни ауксиллариев, вторая центурия Восьмой когорты римских граждан-добровольцев. Гвозди, коими были подбиты калиги воинов позвякивали по гладким камням Эгнатиевой дороги.

Горожане, несмотря на уже сгущавшиеся сумерки высыпали на улицы, образовали коридор по краям мостовой. Некоторые смотрели на прибывших с опаской. Другие, наоборот, радовались. Последних было, пожалуй, большинство. Они небезосновательно полагали, что прибытие высокого начальства поспособствует наведению порядка.

Магистраты собрались у городской курии. Мрачно переглядывались. Все понимали, зачем прибыл Фруги.

Легат-пропретор был одним из трёх заместителей наместника проконсульской провинции и от его лица мог проводить следствие и вершить суд. С этой целью он в Филиппы и приехал.

Фруги сошёл с коня и приблизился к магистратам. Подтянутый мужчина лет сорока с широким лицом, тяжёлой квадратной челюстью и властным взглядом, он был римским гражданином всего в третьем поколении, земляком проконсула, который, как и легат, тоже был уроженцем ликийского Ксанфа. Клавдиан стал первым сенатором из Ликии и поспособствовал продвижению своего товарища.

Про Фруги говорили, что он человек жёсткий, при этом исполнительный. Прочили ему дальнейший стремительный взлёт. С Клавдианом они действительно приятельствовали и, пожалуй, наместник никому более так не доверял. Это обстоятельство очень многих в Македонии настораживало, ведь заместители проконсула назначались для пригляда и минимизации коррупции, а тут прямо-таки напрашивались злоупотребления.

Однако на сей раз задача перед легатом стояла нетривиальная. Не казнокрадов разоблачать приехал.

Клавдиана ликторы из театра вытащили довольно быстро, однако сидел-то он в первом ряду и жуткие «Овидиевы Метаморфозы», то есть превращение «Актеона» видел чуть ли не лучше всех. Потом была бешеная скачка в Неаполь, где проконсул, стуча зубами, некоторое время приходил в себя.

Когда же он задался вопросом: «Что это было?» — расторопная свита раскопала целый ворох слухов о ликантропах в окрестностях и не только. Дуумвиры в Филиппах о таком перед ним даже не заикались.

Проконсул пришёл в ярость. Он, вообще-то, не был трусом. Ранее служил префектом Мёзийского флота, гонял пиратов.

Однако, сколь бы ни было сильно желание проконсула покарать лживых магистратов, из-за молчания которых он пережил самый большой ужас в своей жизни, покруче угрозы Домициановой немилости, самолично заниматься следствием Клавдиан не рискнул. А вдруг опять доведётся столкнуться с этим?

Потому в Филиппы он направил своего исполнительного земляка. С ауксиллариями. Долго раздумывал — сколько их дать. Много — недоброжелатели скажут: «Смотрите, как Аррунций обосрался!» Мало — а вдруг не хватит? Местные дуумвиры совсем недавно выписали из столицы провинции подкрепления. Якобы для ловли разбойников.

Войск, однако, в Македонии было мало. Две когорты на длиннющую дорогу. Выбор без особого выбора. Вот и отправился Фруги в Филиппы с одной центурией. К тем ауксиллариям, каковых уже получили местные власти.

Магистраты приветствовали легата. Он ответил сдержанным кивком. Осмотрел встречающих.

Дуумвиры — Вибий Флор и Валерий Валенс. Эдилы — Инсумений Фронтон и Гостилий Филадельф. Иринарх Калвентий Басс. Несколько городских декурионов. Одни растеряны и даже испуганы, другие насторожены, нахмурены, кусают губы. Кто-то и вовсе исподлобья глядит.

— Достойнейшие, — начал Фруги, — именем Августа Цезаря Траяна и по поручению проконсула Марка Аррунция Клавдиана прибыл я, дабы провести тщательное и всестороннее расследование недавнего происшествия. Надеюсь, вы все окажете мне деятельное содействие. Для вашего же блага.

Дуумвиры переглянулись.

— Всенепременно, — пообещал Флор, — все твои вопросы, легат, получат надлежащие ответы, а распоряжения будут исполняться незамедлительно.

— Рад слышать.

— Час поздний, — заметил Валенс, — полагаю, ты хотел бы отдохнуть с дороги? Буду счастлив, если ты остановишься в моём доме.

— Моё задание не терпит отлагательств, — отрезал Фруги, — первоначально я намерен выслушать отчёт о нынешнем состоянии дел в городе.

— Как тебе будет угодно, — склонил голову Флор.

— Разместите моих людей.

Флор повернулся к эдилам. Филадельф еле заметно поморщился. Вот так запросто возьми и размести сотню солдат. Где?

— Может бы, сии достойные воины разобьют лагерь вне стен? — осторожно спросил Фронтон.

— Вы, почтенные, случайно не перепутали колонию с Городом? — холодно поинтересовался Фруги. Всем было понятно, какой Город он упомянул, — здесь нет священного померия.

— Конечно-конечно, — поспешно ответил Фронтон, — но наш городок невелик. Боюсь, будет… тесновато. К тому же в данный момент в городе спокойно и в нахождении здесь столь большого числа воинов нет нужды.

— Проконсул был свидетелем… скажем так — беспорядков. И позже мы получали донесения о нападении и убийствах.

— Так было, да… — смутился Фронтон.

— Но в данный момент всё спокойно! — отчитался Калвентий, вытянувшись по струнке, — нападение отражено!

Фруги смерил его взглядом, хмыкнул. Осмотрел притихшие толпы горожан. Повернулся к ауксиллариям за своей спиной и отдал приказ центуриону решить вместе с эдилами вопрос размещения солдат. Тот скомандовал солдатам, колонна слаженно двинулась в сторону форума. На месте остались двадцать конных сингуляриев и несколько человек из свиты легата наружности невоенной.

Сингулярии — личная охрана командующего.— Буду рад принять твоё предложение, почтенный Валенс. Но прежде всё же жду отчёта.

— Разумеется, — ответил Флор и жестом пригласил легата пройти в курию, — прошу.

Магистраты и легат вошли внутрь.

Фруги несколько раз перебивал докладчиков, призывая к краткости, в результате городские головы, внезапно заболевшие чем-то вроде смеси косноязычия со словесным недержанием, выставили отдуваться за всех иринарха. Бывший центурион, не тратя слишком много слов доложил ситуацию. Фруги пробарабанил пальцами по столу.

— Что ж… Пока все свободны. Почтенный Валенс, я не премину воспользоваться твоим гостеприимством.

— Подготовить баню?

— Не откажусь. Надеюсь, ты разместишь и мой официум, а также телохранителей.

— Может быть… часть твоих людей примет мой коллега? — осторожно спросил дуумвир, который не очень-то горел желанием пускать в свой дом, хотя и весьма большой, три десятка солдат и слуг. Да ещё лошадей надо устроить.

— Решите, — предложил Фруги, — как вам удобнее.

Флор прикусил губу.

— Да, и ещё необходимо накормить ауксиллариев.

— Разве они… — заикнулся было Фронтон, но осёкся.

— Непременно, — мрачно буркнул Филадельф, — всё сделаем.

— Да-да, — сказал Флор, — эдилы устроят.

«И за чей же это счёт?» — грустно усмехнулся Филадельф.

— Вот и хорошо. Повторяю — все свободны.

Магистраты встали, сдержанно поклонились и двинулись к выходу.

— А тебя, почтенный Калвентий, я попрошу остаться, — сказал Фруги.

* * *

— Как же так? — спросила жена, — разве он вправе так поступить?

— Конечно вправе, — буркнул Калвентий, — это дуумвиров он может сместить именем проконсула, только если докажет денежные злоупотребления, измену, или, скажем, оскорбление императора. Например, если они запустили лапу в казну, собранную для «Бодрствующих».

— Такого не было?

— Конечно нет! Я бы возмутился первым, если бы мои парни в чём-то имели нужду.

— А эдилы?

— Им он даст пинка под зад, если окажется, что в городе орудуют злодеи и честные граждане боятся нос высунуть из дома ночью. Если на рынке нет порядка, драки, развелось жульё, обижают торговцев и норовят обвесить покупателей.

— Но пригляд за этим — как раз твои обязанности.

— Но я-то не эдил, — горько вздохнул Калвентий.

Его должность не укладывалась в привычную для большей части Империи структуру муниципальной и колониальной власти. Иринарх — «хранитель мира». И слово-то греческое. Иринархи надзирали за порядком в восточных провинциях Империи. В общем-то они изрядно толкались локтями с эдилами, но цезари не стремились искоренять остатки былого самоуправления перегринов. В вольных городах о том и речи не было. Даже в колониях ветеранов с большой долей старого населения эллинские должности уживались с римскими.

Вот только на них не распространялись никакие ограничения, сдержки и противовесы римского права. Потому Фруги мог совершенно беспрепятственно отстранить иринарха от должности. Мог, и отстранил первым же делом.

Ради объективности расследования.

— И как ты намерен поступить? — спросила жена.

Калвентий вздохнул.

Легат копал широко и решительно. Он не дал затянуть себя в званые обеды и отмахнулся от бегавших вокруг толстосумов, Филокида с Артемидором. Дуумвиры быстро заподозрили, что под соусом расследования убийств и всяких там жутких тварей Фруги намерен предоставить проконсулу полный аудит. Раньше, видать, повода не было. А тут он и нарисовался.

Кому следовало напрячься — напряглись.

Но это было не самое скверное. В конце концов Луций Калвентий Басс считал себя честным человеком и не видел за собой грехов. Он не брал мзды, ибо полагал существование взяточников обидой государству.

Нет, чрезвычайно расстроило… да что там — откровенно напугало его другое.

Оказалось, что проконсул, а значит и Фруги, знают о происшествии в городе совсем не то, что он, Калвентий Басс!

Он прежде никогда не ощущал себя столь беспомощным, отвечая на вопросы высокого начальства. Он, иринарх Калвентий, ветеран, гроза воров, мошенников, беглых рабов и прочих злодеев всех мастей стоял перед легатом, как обоссавшийся в непотребном месте щенок и даже не понимал, о чём тот говорит! То, что Фруги спрашивал, звучало, как бред сумасшедшего.

Вот только… Очень уж походили откровения сурового легата на речи Ретемера. И вот это по-настоящему пугало.

Ликантропы?

Калвентий наведался к Ретемеру ещё раз. Тот шёл на поправку, уже мог ходить, хотя хромал. Бывший иринарх (он пока не готов был с этим смириться) расспросил гладиатора снова. На этот раз куда въедливее. Поскрипел зубами. Он решительно не мог понять, как такое возможно — весь город помнит одно, но кое-кто совсем другое. При этом обратил внимание на то, что это самое «другое» помнят те, кто сразу после бойни в театре отбыли из города.

В памяти Калвентия резня на улицы выплеснулась из театра. Он не ожидал, что случилось это на следующий день. Однако, обдумывая слова хатта и опрашивая других людей бывший иринарх вдруг осознал, что известное всем в Филиппах сожжение дома саги произошло всё-таки за восемь дней до сентябрьских календ. А Вулканалии праздновались за девять. И на это никто в городе не обратил внимания.

Калвентий добросовестно притащил Ретемера к легату. Тот, опросив хатта, отстранённого стража порядка поблагодарил. Но в должности не восстановил. Хорошо хоть, что не стал запрещать проведение собственного дознания.

Ретемер был ошарашен «беспамятством» Калвентия не меньше самого иринарха. Несколько успокаивало гладиатора то, что он явно не сошёл с ума. И его нынешние хозяева, возможно временные, и рабы Помпония и пришедший в себя Ферокс, во многом разделяли воспоминания Ретемера, и он сообразил, что ложная память поразила лишь тех, кто после бойни в театре оказался в городе.

Ферокс был ещё очень слаб, и его дознаватели пока не трогали. Ретемер отдувался за двоих. Он уже устал пересказывать одно и то же, то иринарху, то легату. Раздражался твердолобым недоверием одного и холодел под непроницаемым взглядом другого. Фруги начал дознание с посула прокатить на «лошадке» за ложь. Пытку всё же не применили. Пока. Ягодицы Ретемер расслабил, но обратно в школу плёлся под конвоем пары дюжих молодцев в полном смятении чувств.

И тут он увидел его. Проклятого варвара, который сбежал после схватки у пещеры. Столкнулись они у самых Неапольских ворот. Варвар-ликантроп, как ни в чём не бывало направлялся в город в сопровождении парня, в котором Ретемер узнал… Актеона… Того самого, что устроил бойню в театре, превратившись в косматую тварь. Сразу заныла нога. Ретемер споткнулся, остановился, широко распахнув глаза от удивления и, чего уж там, настоящего ужаса. Попятился. И получил палкой в спину от провожатого.

— Чего встал? Шагай, давай!

Хатту показалось, будто варвар постарше узнал его, скользнув взглядом. Но не сказал ни слова.

Разошлись. Оборотни в город. Ретемер, потерявший дар речи, из города. Пройдя шагов двадцать, от потрясения спотыкаясь на каждом, он повернулся к своим провожатым.

— Мне, это самое… Назад, к иринарху надо. Срочно!

* * *

Воспитательная процедура прошла не совсем так, как рассчитывал Ятрак. Хотя он вырубил щенка с одного удара, повозиться пришлось позже, когда тот очухался и явил немалую прыть.

Щенок оказался совсем диким, чрезвычайно злым и упрямым. Ятраку пришлось побить его снова, потом воззвать к братской крови, опять надавать тумаков.

Последнее выяснение отношений состоялось для обоих уже в человеческом облике. На рассвете.

Очнувшись после очередного избиения, Бергей обнаружил себя голым. Его грязная и драная туника валялась где-то в лесу, он ни за что бы не вспомнил, где расстался с ней, когда по всему телу полезли серые волосы. Наверное, вообще разорвал.

А Ятрак был уже одет. Сидел напротив на корточках.

— Что же ты, парень, волком на меня смотришь? — спросил он насмешливо, — мы же с тобой одной крови.

Бергей напрягся, подобрался и глухо зарычал, всем своим видом показывая, что ночным битьём не сломлен и готов продолжать.

— Говорить, значит, не желаешь? И в кого ты такой упрямый? В деда что ли?

Дедов своих, ни по отцу, ни по матери, Бергей не знал. Дед по отцу, коего, как он предположил, помянул Ятрак, умер задолго до его рождения. А деда по матери, Зейпирона, родня старалась не вспоминать. Бергей за всю свою жизнь даже имя-то его слышал всего раз. Где он, что с ним, ведать не ведал. Вот и сейчас про него не подумал.

Но какого бы деда ни упомянул Ятрак, тон его парню не понравился, и он оскалился. Совсем не по-людски. Шкура-то исчезла, но звериная суть её не отпускала.

Ятрак поднялся на ноги, вздохнул. Смотрел он теперь как-то со странной смесью досады и смирения. Дескать: «Я сделал всё, что мог».

Он поднёс руки к пряжке своего наборного пояса, весьма недешёвого. Поверх него был повязан непримечательный витой кожаный шнурок. Ятрак распустил узелок, взмахнул шнурком, будто плетью и захлестнул шею Бергея. На конце тонкого ремешка обнаружился свинцовый грузик. Получившаяся удавка мигом затянулась.

Бергей захрипел, вцепился в неё руками, но, к великому удивлению юноши, она не поддалась, хотя выглядела так, что двумя пальцами порвёшь. Петля затягивалась сама собой, Ятрак в этом не участвовал.

— Ох и дурак ты…

Ятрак снова сел рядом на корточки. Бергей хрипел.

— Ну теперь-то унялся? Довольно может?

Юноша судорожно кивнул. У него потемнело в глазах.

Ятрак снял с его шеи шнурок.

— Хорошая штука, однако. Но я даже не думал, что пригодится. Мы же вас вызволять шли, никто и помыслить не мог, что тебя придётся силком тащить. Ну, то есть, кроме Отца. Он, видать, что-то этакое про тебя знает, вот и выдал сей полезный шнурочек. Не будешь больше брыкаться?

Бергей перевернулся на бок, хватая ртом воздух.

— Поговорим, может, уже?

Бергей промолчал. Пожелание Ятраку сдохнуть он высказал после второго битья, и больше вступать в переговоры не жаждал.

Ятрак встал и сходил в сторону, совсем недалеко, не выпуская из поля зрения Бергея. Вернулся с мешком, порылся в нём, извлёк и бросил юноше тунику.

— Одевайся.

Туника была поношенной. Мягко выражаясь. Но Бергей, конечно же, привередничать не стал.

— Готов слушать?

Юноша не ответил.

Ятрак расценил его молчание, как согласие, устроился поудобнее, привалившись спиной к древесному стволу, и начал долгий рассказ.

Он говорил о малознакомом юноше жреце Сабазия, коего с великим почтением именовал Отцом, явно не подразумевая при этом своего родителя. Говорил о противостоянии Залдаса с неведомой Змеёй. О братьях, их крови и долге. Он вспомнил про Збела и даже пересказал несколько опешившему Бергею о той встрече в лесу под Апулом. Он говорил о Дарсе.

И чем дольше Ятрак говорил, тем сильнее сползало с лица Бергея глупое показное юношеское равнодушие, гордыня, заменяясь неподдельным интересом, вниманием.

— Брат твой жив. Он здесь, в городе. До недавних пор сторожил его один ублюдок. Нет, брату твоему он ничем не повредил, только попросту присвоил его. Силён, сучий потрох. Он Терея убил, гнида. Но на днях кое-что случилось. Его самого ушатали, это я точно слышал, заглядывал в город третьего дня, тут все разговоры были об этом. Больше нет препятствий. К тому же с Дарсой Тзир.

Имя Скреты за время рассказа Ятрака прозвучало не раз, Бергей встрепенулся, выдав своё внимание, лишь при первом упоминании.

— Я вот только понять не могу, — хмурился Ятрак, — какого хера Тзир скорешился с этим медведем с топором.

Ятрак знал много. Направляя волков на поиски, Залдас на Ятрака возлагал особые надежды. Самый слабый из всех. Самый умный и хитрый. В одиночку у него вышло всё разнюхать даже лучше, чем в компании Терея, Мокасока и Страммилы. При этом он не попался Палемону и Софронике. Не встретился с Алатрионом, хотя оба ощутили присутствие друг друга.

Ятрак кружил возле города. Дарсу он чуял. Как и его защитника, пересекаться с которым ещё раз не решался.

Здесь, в Филиппах, голос отца каким-то образом усилился. Подсказал — оба брата поблизости. Надо ждать.

Ятрак ждал. А как только нос его перестал ощущать присутствие стрикса и Геракла, когда это подтвердил и голос отца, тогда он и начал охоту на старшего из братьев. Тот оказался совсем бестолковым, до самой встречи о присутствии Ятрака не подозревал.

— Вот, собственно, и всё, — тон Ятрака за время рассказа сменился с изначально высокомерного и непреклонного на почти ласковый, участливый, — ещё кусаться будешь?

— Не буду, — буркнул Бергей.

— Вот и ладушки.

— Дальше что?

— Ну, тут всё просто. Идём в город, находим Дарсу и Тзира. Что угодно поставлю — Скрета брыкаться не будет. Никаких опасных ублюдков поблизости больше нет.

— А потом?

— Едем в Дакию. К Отцу.

— Мой отец давно уже у Залмоксиса, — буркнул Бергей, — другого у меня нет.

— Ага. Ты про Залмоксиса случайно Залдасу ничего не брякни.

Бергей некоторое время молчал. Ему хотелось закрыть глаза и расслабиться. Он никак не мог поверить, что всё, наконец-то, стало простым. Дарса жив и совсем скоро он встретится с ним. Препятствий никаких и даже будет помощь. И дядька Тзир здесь. Закончатся эти мучительные месяцы, полные одиночества и страданий, телесных и душевных. Неужели, это всё? И конец у сей жестокой сказочки будет хорошим?

Он поймал себя на мысли, что попросту не сможет после всего услышанного ощериться и снова кинуться в драку. Чтобы что? Так и бегать одиноким волком, отталкивая любую помощь?

Для чего они с Дарсой нужны Залдасу, он пока что из речи Ятрака не понял. Но чем путешествие на родину, на Когайонон, хуже других возможных путей? За все свои злоключения он ведь даже и не придумал, что будет делать, когда найдёт брата.

— Хорошо, — с расстановкой проговорил Бергей, — находим Дарсу. Едем к Залдасу.

«А так посмотрим».

Может, с этими новоявленными братьями и впрямь им будет лучше, чем где бы то ни было. Збел из их числа. Бергей не отказался бы стать похожим на него. Достойный человек. Вернее, волк.

Сразу в город они не пошли. Ятрак заявил, что в убывающую луну превращение возможно. Бергей, впрочем, и сам это знал. На следующую ночь оба вновь шагнули за кромку. Уже не для драки. Ятрак принялся раскрывать перед Бергеем новые горизонты чувств.

Лишь теперь, когда немного распутался клубок мыслей, когда не нужно было куда-то бежать, выживать, убивать, на юношу будто водопад из новых ощущений обрушился. Привычные ночные звуки — стрёкот цикад, шум ветра в кронах деревьев, журчание ручья, уханье филина — обострились, как никогда прежде. Бергей обонял настоящую паутину, сплетённую из незримых звериных следов, легко различал их. Слышал хруст ветки в нескольких сотнях шагов от себя.

Но стоило скользнуть за Кромку (он ещё не вполне понимал, как это получается), как исчезали звуки и запахи. Зрение здесь, наоборот, обострялось, но, может быть, это обманка — полутона и почти все цвета исчезали, тени становились контрастнее, чётче, а рассеянный бледный свет луны ярче.

В голове юного оборотня постоянно звучал насмешливый голос:

«Ох и телок ты, парень. Совсем же дикий. Как-хоть не прибили тебя до смерти, такого дурня?»

Бергей с удивлением осознал, что он тоже может говорить с Ятраком там, в этом чёрно-белом мире. И даже рта открывать не нужно. Ятрак отвечал на мысленный зов.

А на утро юноша помнил всё и это стало для него сильнейшим потрясением, ведь пробудившись после той проклятой ночи, когда погибла Тисса, да и после многих других подобных ночей он мучился головной болью, багровыми сполохами мыслей, обрывками неясных образов. Он месяцы складывал их в картину происходящего с ним. Сплетал с туманными слухами о волках Залдаса, о Дардиолае. Давно понял, что с ним происходит. Но всё равно то были лишь догадки. Да, они уже много месяцев, как переросли в уверенность, определённость насчёт его природы. Природы зверя. Но это всё попахивало безумием.

И вот теперь он уже не разделял две грани своего бытия. В косматой серой шкуре, с когтистыми пальцами, с невиданной мощью в руках-лапах он сознавал себя Бергеем, сыном Сирма и Андаты, братом Дарсы и Меды.

И когда наутро он всё это понял, то упал на колени, ткнулся лбом в замшелый корень и заплакал. Беззвучно. Только плечи предательски вздрагивали.

«Если б я знал… Если б я понял всё раньше и был готов… Она была бы жива…»

Потом он встал, посмотрел на Ятрака, который сидел неподалёку и сверлил его взглядом, но уже не насмешливым, не высокомерным. Бергею показалось, что даже уважительным. И… завистливым. Юноша не знал, что пережитое им прозрение на долю самого Ятрака выпало лишь когда тому перевалило за тридцать.

Надо найти Дарсу. И Меду.

— Пошли в город, — сказал Бергей сухо.

В Филиппы они вошли около полудня, совершенно беспрепятственно. Правда в воротах Ятрак зачем-то стиснул локоть Бергея.

— Что? — спросил тот.

Ятрак не ответил, скосил взгляд на попавшихся навстречу троих мордоворотов. Двое были вооружены, а третий нет. Бергею показалось, что именно на него засмотрелся Ятрак. Тот тоже обернулся на них, но вооружённые толкнули его в спину и велели топать.

В городе Ятрак сказал:

— Быстро действовать надо. Находим мальчишку и сразу валим отсюда.

— Почему?

— Наследили мы тут, — мрачно буркнул Ятрак, — ты тоже. Слушок до меня дошёл.

Бергей огляделся. Он впервые видел такой большой город. Зрелище огромной толпы в театре осталось в памяти мешаниной неясных образов. И лишь сейчас, в здравом уме, он дивился, сколько же тут народу, какие дома. Некоторые огромны, целых пять этажей. Справа и вовсе громада возвышается. Театр. За ним гора, на её склонах несколько домиков, на вершине стены акрополя.

Они добрались до форума. Он привлёк их тем, что тут было очень многолюдно. Легко в толпе затеряться. Оба они выглядели сущими варварами, но пальцами на них не показывали. Бергей выхватил взглядом несколько фракийских шапок. Речь тоже звучала пёстрая. Греческий и латынь. Он оба эти языка знал, но здесь они так сильно переплетались, что юноша немного растерялся, переваривая все достигшие его ушей слова, разговоры торговцев и покупателей, крики зазывал, смех мальчишек. Он выхватывал и фракийские слова, то была речь сапеев, сатров, одрисов. Она походила на гетскую.

Ятрак начал расспрашивать прохожих. Одного, другого, третьего.

— Здоровяк с мальчонкой? — нахмурился полноватый мужчина в тоге, задумался, посмотрел на своего собеседника, худого старика, — это не тот безумный ублюдок часом? Доктор Помпония. Видел я его, он какого-то пацанёнка за руку в сторону скены тащил. В тот день.

Старик пожал плечами.

— Доктора Помпония звать Фероксом, он не похож на описание.

Толстяк в тоге с прищуром посмотрел на Ятрака:

— А тебе зачем убийца этот? Ты не заодно с ним? Смотри, стражу кликну!

— Да что ты, уважаемый! Как можно! Мне до убийцы и дела нет, я мальца ищу. Его, видишь ли, похитили, из дома украли. Может, этот? Убийца твой?

Бдительный гражданин не ответил. Он смотрел крайне недоверчиво и Ятрак попятился, сграбастал Бергея за локоть. Они отошли подальше. Возле столика уличного писца, который за малый асс составлял письма и различные документы, Бергей оглянулся. Толстяк что-то говорил крепкому парню, по виду рыночному стражнику, в стёганой безрукавке, войлочной шапке, с палкой в руках.

— С-сука… — прошипел Ятрак.

— Ты опять про того здоровяка? — спросил Бергей.

Ятрак не ответил.

Бергея коснулась чья-то рука. Он оглянулся. За его спиной стоял уже знакомый старик.

— Вы ищете мальчика Дарсу, уважаемые? — сказал Мофий Эвхемер, врач.

— Да, добрый человек, — ответил Бергей, — это мой брат.

— Заметно, — кивнул Мофий, — вы похожи. Потому я и пошёл за вами.

— Ты знаешь, где он живёт? — с надеждой спросил Бергей.

Идти пришлось не так уж далеко.

— Это улица красильщиков, — сказал Мофий, — вот, на углу, инсула. Тут термополий и пекарня.

Бергей, уже не слыша его голоса из-за бешено колотившегося сердца, первым вошёл внутрь. И сразу замер, как молнией поражённый.

Дарса сидел за столом рядом с мужчиной лет сорока, с чёрной курчавой бородой. Перед ними лежали ножи, шила, мотки ниток, иголки, куски кожи, Дарса натирал жиром высокие закрытые башмаки-калцеи. Рядом с ним сидел большой серый кот. Именно он первым взглянул на Бергея и тут же громко муркнул странным голосом.

«Дарса!» — услышал Бергей чей-то возглас, но не понял, кто это произнёс. Да ему и дела до того сейчас не было, он забыл обо всём на свете. Ноги перестали держать, голова закружилась. Он опустился на колени.

— Бергей! — закричал мальчик и бросился ему на шею.

* * *

Калвентию не давал покоя пекарь и он к Афанасию наведался ещё до прибытия Фруги. Однако того и след простыл. После допроса гладиатора Калвентий сообщил об этом легату.

Тот спросил, на какой улице жил пекарь, а когда отстранённый им страж порядка ответил, нахмурился.

Он подозвал своего скрибу и велел принести некие таблички. Тот исполнил.

— Что это? — спросил Калвентий.

— Читай, — разрешил легат.

Басс раскрыл первую попавшуюся.

— …а потаскуха эта бесстыдная стонет, охает и будто кошка мяучит, да так, что на всю инсулу слыхать. А сама на рожу страшна, вот и выходит, что мужей чужих приманивает колдовством, сучка драная…

— Не то, — поморщился Фруги, — другую открой.

— …названный Тит Фунданий, ранее известный как человек трезвый и благонадежный, ныне в доме своём ларов и пенатов не держит, а всякого встречного стал именовать братом или же сестрою…

— …красильщика Фабриция и жену его я на молениях Сильвану более не видал…

— …а на сходбищах в той пещере вкушают они плоть и кровь человеческую и говорят, что де, сгорит в огне власть Августа Цезаря, а они, осквернители, войдут в царство не от мира сего…

— …а раб тот, Сириец, слова те передавал, дескать — и последние станут первыми. Сиречь, замыслил бунт, скотина тупорылая…

— …рекомый же Гай Сульпиций простил долги вдове Рутилии, у которой трое детей, а поскольку такого за ним ранее не водилось, то, стало быть, вдова его к тому принудила колдовством. В подтверждение слов своих могу сообщить, что лично видел, как Сульпиций чертил знаки колдовские себе на лбу…

— …а пекарь тот, Афанасий — у них самый главный жрец и обряд чуждый творил, окуная трёх человек головою в реку, что я самолично видел, сидя в кустах…

Калвентий оторвался от табличек.

— Доносы.

— На христиан, — подтвердил Фруги, — ты знал, Калвентий, что у тебя тут полно христиан?

— Не было приказа их изыскивать.

— Зачем их искать? Смотри, достойные и бдительные граждане сами тебе их нашли.

— Мне известно, что Август Цезарь запретил рассматривать анонимные доносы, — буркнул Калвентий.

— Так тут не анонимные. Все эти люди пришли в курию, и мои помощники записали их слова. Тут же указано, кто и что говорил. Ты не заметил?

Калвентий не ответил.

Фруги задумчиво почесал горло, заросшее пятидневной щетиной.

— С христианами придётся решать. Я не исключаю их причастности. Все опрошенные указали, что никто из этих людей, — легат кивнул на таблички, — не появляется в театре. А ведь эта тварь устроила резню именно в театре. Возможно, и это ваше донельзя странное беспамятство тоже связано с христианами. Почему-то я уверен, что их показания будут сходны с теми, какие сообщил этот твой Ретемер.

— Что же, начать их хватать?

— Мы разберёмся, Калвентий. Тебя я по-прежнему к сему делу не допускаю.

— Зачем тогда ты мне показал доносы? — мрачно спросил бывший иринарх.

— Посмотреть, какова будет реакция.

— Главный у них — Афанасий. Его нет в городе.

— Сбежал, я уже знаю.

— Несложно выяснить — куда.

— Да, узнаем, — кивнул легат.

— Позволь мне поехать за ним и задержать? Я знаю его в лицо.

Фруги прищурился.

«Хочет быть полезным. Рассчитывает восстановить своё положение».

Он немного подумал.

— Хорошо. Я дам трёх своих людей.

— Благодарю тебя. Я бы хотел взять ещё и Ретемера.

— Зачем?

— Я не просто хочу помочь, восстановить твоё доверие и свою репутацию, как верного слуги цезаря. Если виноват — искупить. Но в первую очередь — выяснить, чья тут память ложная. Моя… Всего города или его. Почему-то думаю — поможет. Он уверен, что уже сталкивался с… ликантропами. Если они связаны с христианами, то не хотелось бы сунуться вот так… Не зная брода. Парень очень ценен, он уже оказал немалые услуги и достоин деревянного меча.

Легат опять немного помолчал, затем сказал:

— Как я выяснил, в данный момент непросто определить, кто является его владельцем.

— Ни Гельвий, ни Помпония мне не откажут. Я найду слова, чтобы убедить их промолчать, когда коснусь парня жезлом.

Одна из процедур освобождения раба — manumission vindicta — симулированный судебный процесс. «Истец» приводил раба к претору (Фруги — пропретор) и утверждал, что этот человек свободен, дотронувшись до него жезлом, палкой (vindicta). «Ответчик», хозяин раба, должен был промолчать, после чего претор подтверждал сказанное «истцом».Фруги покусал кончик стилуса.

— Хорошо. Согласен.

Глава XVI. Опасные преступники

Бергей не знал в какой угол забиться. Ему было очень стыдно. Такой позор… И Дарса, и сразу несколько совершенно незнакомых людей видели его слёзы, которые он не смог скрыть.

Нашёл… Жив, здоров и совсем не изменился, трещит просто без умолку. Юноша сидел на скамейке у стола спиной ко всем, кроме брата, а тот, устроившись напротив, бурно жестикулируя, рассказывал о своих приключениях. И были они, казалось, совсем даже и не страшными, а захватывающими.

Бергей слушал рассеянно, временами улыбался, постоянно терял нить рассказа брата, но почти не перебивал его и вообще если и отрывал рот, то лишь для того, чтобы ответить односложно на какой-нибудь вопрос.

— А этот ему говорит — не продаётся. А Палемон ему — конечно продаётся! Только ты не думай, он меня не купил! Он на них так посмотрел… — Дарса скорчил рожу, по его мнению, очень грозную, — …они все ка-а-ак обосрались!

Мальчик прямо захлёбывался от счастья. При этом его настроение летало то вверх, то вниз, как на качелях. Вот вспомнил Палемона и шмыгнул носом. И тут же заторопился, уже другим тоном, восторженным, заговорщически понизив голос. Показал пальцем за спину Бергея.

Юноша повернул голову в ту сторону. Там сидел большой серый кот и таращил на Бергея жёлтые глазищи.

Кот оказался говорящим, вернее чревовещающим, в этом Бергей уже успел убедиться. Сейчас он помалкивал, но смотрел так, что несостоявшемуся гладиатору стало не по себе. От чудес и новых знакомств у него голова шла кругом.

В термополии было довольно много народу, все на него глазели. Одна пожилая женщина охала, суетилась, поставила перед Бергеем две миски, одну с кашей, другую с пирогами, причитала какой мальчик «грязный да заморённый».

В дальнем углу сидели Ятрак и Тзир. Смотрели друг на друга исподлобья, о чём-то вполголоса говорили.

Бергей догадывался, что они там обсуждают.

Дарса продолжал трещать и юноше было неловко от него отворачиваться и глазеть по сторонам, а потому он не увидел, как Тзир и Ятрак дружно встали из-за стола и приблизились к братьям.

Дарса посмотрел на дядьку, потом на Ятрака. К нему он сначала отнёсся очень благожелательно, ведь тот привёл Бергея, но немного позже, перехватив напряжённый взгляд Тзира, тоже несколько обеспокоился.

Однако сейчас Ятрак смотрел вполне добродушно.

Бергей тоже оглянулся.

— Ну вот что, парни, — сказал Ятрак, — мы тут всё обговорили. Пришли, так сказать, к соглашению.

Он вдруг замолчал и покосился на кота. Тот не изменил позы, только смотрел теперь не на Бергея, а на старшего оборотня. Сурово так. Этакий большой и грозный страшный зверь.

— Ну, короче… Как бы, это самое… — под взглядом Ксенофонта Ятрак вдруг сделался косноязычным.

— Мы возвращаемся домой, — перебил его Тзир, — к Залдасу.

— Мы же договорились дождаться Миррину и Афанасия, — напомнил Дарса очень взрослым рассудительным тоном, будто объяснял бестолковым прописные истины, — у нас денег нет.

Бергей посмотрел на брата так, словно впервые увидел.

И в этот момент хлопнула входная дверь. На пороге термополия возник Харитон. Встревоженный.

— Надо уходить!

— Что случилось? — Евдоксия схватилась за сердце.

— Нужно бежать! Всем. Прямо сейчас! Власти собрались устроить облаву, у прибывшего легата два десятка доносов от язычников!

— Бежать? — пробормотал кто-то из находившихся в это время в термополии христиан, — да как же… Всё бросить что ли? Да разве можно…

— А может, обойдётся? — испуганно прошептала одна из женщин.

— Да вроде бы при нынешнем цезаре наших не казнят, — осторожно вставил ещё кто-то.

— Не казнят, — подтвердил Харитон, — если от веры отречёшься.

— Отречься… Да как же…

— Господи, спаси и сохрани!

— Да как же всё бросить-то…

Одна из женщин заплакала.

— Братья, сёстры, собирайтесь! — увещевал Харитон, — не столбенейте, не ждите, не минует напасть.

— Куда уходить-то? Где скрыться?

Евдоксия быстро подошла к Дарсе, утёрла слезу, нагнулась и проговорила, голосом твёрдым и решительным:

— Дарса, ты Афанасию скажи, чтобы ни в коем случае в Филиппы не возвращался. Пусть пересидит у Кирилла в Фессалоникее.

— Нельзя, — сказал Харитон, — за ним собирается выехать Калвентий и с ним несколько человек. Они хотят Афанасия схватить.

— Значит, — Евдоксия выпрямилась, — пусть с вами едет. Да хоть бы и в Дакию!

Она вдруг задумалась.

— Только вот как ему об этом сказать?

— Да как есть, — удивился Харитон, — как есть Дарса и скажет — мог преследуют в Филиппах всех, кто в Спасителя верует. Нельзя пока возвращаться.

— Нет, — возразила Евдоксия, — так он не послушает, наоборот, стрелой назад помчится, не оставит паству. Надо как-то сделать так, чтобы он о здешних делах не узнал. Другая должна найтись причина.

Дарса посмотрел на Ксенофонта. Кот муркнул.

«Ты же порицал тех, кто говорит неправду».

«Это ложь во спасение, мой мальчик».

— Найдётся причина, — повернулся Дарса к Евдоксии.

— Не медлите, — сказал Харитон, — Калвентий сегодня уже выедет, его нужно обогнать.

— Где он собирается искать? — спросил Тзир.

— Ему известно только то, что Афанасий выехал через Кренидские ворота. Может первым делом заедет в Амфиполь. Если так — вы успеете раньше. Мальчика он при мне ни разу не упоминал, может и не знает его. Тебя и подавно.

— Нужна реда, — сказал Тзир, — а мы надеялись, что деньги на наём как раз привезёт Афанасий.

— Ради такого дела наскребём, — пообещала Евдоксия, — сейчас если за добро цепляться — только Господа гневить.

— А как же вы?! — перепугался Дарса.

— О нас не думай, сынок. Господь милостив. Схоронимся как-нибудь. Езжайте!

* * *

Лошадка была рыжей, с тёмным хвостом и такой же гривой. Она резво перебирала ногами, с каждым шагом приближая путников к дому. Колёса у повозки не скрипели, сидеть в ней было удобно. Даже новый плащ отлично грел, защищал от холодного ветра в пути. Всё это приобрела Миррина. Она покупала сама, но Афанасий одобрил каждую вещь, и хвалил девушку за то, что выбирает с умом, добротное и нужное, а не тратит серебро на всякую ерунду.

Они возвращались домой. Поездка прошла удачно. Деньги, которые Луций оставил на сохранении в аргентарии получили без затруднений. Не все. Их у отставного легионера оказалось довольно много, столько для путешествия по прикидкам Афанасия не требовалось и целиком потрошить фему жениха невеста не стала.

Фема — депозит.Когда в ящичке с замком зазвенели денарии Миррина воспряла духом и всерьёз поверила в успех задуманного мероприятия. Если так всё легко прошло, значит, дальше тоже всё получится. И потерянный Луций обязательно найдётся.

Она весело болтала, пытаясь развлечь пекаря разговорами. Только напрасно. На следующий день после отъезда из Фессалоникеи Афанасий сделался странно молчалив и рассеян. На её трескотню почти не реагировал, и на вопросы отвечал невпопад, будто его мысли куда-то далеко улетели.

— А вот и озеро уже видно! — сказала Миррина, — поверить не могу, совсем недавно мы с госпожой Софроникой по этой же самой дороге ехали, а вот сколько всего с тех пор случилось!

Афанасий кивнул и снова ничего не сказал. Миррину это не смутило, она продолжала с воодушевлением рассказывать:

— Озеро Керкиней непростое. Ну, об этом все знают, я так ещё в детстве слыхала. А вот недавно, ну, когда мы в последний раз в Фессалоникею ездили, спросила у госпожи. Верно ли рассказывают, будто в озере живут наяды? И что они очень любят, когда тут купаются молодые неженатые парни. Чтобы значит, на дно к себе уволочь!

Миррина ожидала, что пекарь фыркнет и заявит, что это глупости, но он упрямо молчал. Смотрел прямо перед собой. Иногда рукой взмахивал, будто отгонял невидимых мошек. Странно это. Какие мошки в сентябре? Миррина никак не могла понять, что с ним сделалось.

— А госпожа Софроника только засмеялась в ответ и сказала, что наяды, конечно, живут в озере, но только им дела нет до парней, даже до молодых и неженатых. Наяды вообще не любят, когда их беспокоят. А сами они прозрачные, как стекло или медуза! Вот так! Выходит, если так сказала сама Софроника, значит, это чистая правда?

Афанасий вздрогнул и лоб перекрестил.

— Вот чудеса-то какие, — буркнул он, — только как различить, где оно настоящее, послание от Господа, а где наваждение демоническое. Как же узнать?

Его вопрос остался без ответа. Миррина подумала, что, если бы Луций здесь был, обязательно нашёл бы что ответить. Он же такой умный, такой образованный. Всегда знает, что сказать.

Миррина думала о нём постоянно, иной раз ей казалось, что он где-то рядом. Никак не шёл он из её мыслей, наоборот, с каждым днём его образ кто-то будто верёвкой к ней притягивал, а то и цепями, да всё сильнее.

Это и есть любовь?

Одни же мучения, чувствуешь себя, будто рыбка на крючке. Глубоко вонзилась, в самую душу, самой не вырвать. Да и нет желания от неё избавляться, пусть болит душа от разлуки, то не беда. Лишь бы чувства не прошли. Евдоксия ей сказала, что время вылечит. Лечиться Миррина не хотела.

Повозка подъехала к мансиону, постоялому двору. Миррине уже приходилось здесь бывать в прежние путешествия с бывшей хозяйкой. Постоялый двор назывался «Две наяды» и занимал удачное место близ переправы через озеро. Так что недостатка в посетителях у «Наяд» не было.

Повозка ещё не успела остановиться, как по двору пронёсся серый вихрь. Резво, будто камень, выпущенный из пращи. Лошадка в испуге остановилась.

Вихрь оказался Ксенофонтом. Кот с разбега взлетел на двухколёсную карпенту и тут же очутился у Миррины на коленях и забодал ей усатой башкой живот.

— Радуйтесь, дорогие мои! Радуйся, душа моя, Миррина! Я так рад вас снова видеть!

Прежде, чем Миррина опомнилась, кот спрыгнул обратно на землю, принял горделивую позу, подражая оратору, и начал вещать:

— Я счастлив, что встретил вас и смог уберечь от неприятностей! Да что там, от настоящей трагедии! Да, именно моя предусмотрительность спасла вас, да и меня тоже! Ах, я бы не выдержал, если бы с тобой, Миррина, случилось какое-нибудь несчастье!

— Что за несчастье?! О чём ты, Ксенофонтик? Да, как ты здесь очутился?

Ксенофонт распушил хвост, надулся и стал похож на шар из пуха. Он огорчённо покачал головой и сказал Миррине:

— Душа моя, не стоит обманываться моей внешностью. Усы, лапы и хвост не делают меня настоящим котом. А мой ум страдает от заточения в кошачьей шкуре. Но как истинный стоик я мирюсь с подобным положением, дабы исполнять свой долг.

Потом Ксенофонт почесал за ухом и продолжил:

— Очень хорошо, что мы встретились тут. Я так и сказал всем, что надо остановиться у «Наяд» и подождать вас. А всё почему?

— Почему? — спросил Афанасий, который всё никак не мог свыкнуться с мыслью, что в чревовещающем коте вовсе не бес сидит зловредный, а посланник Господа.

— Потому что Калвентий Басс здесь точно останавливаться не будет. От Амфиполя всего семьдесят стадий, чего время терять. Любой путник на его месте заночевал бы дальше по дороге, в Аретусе. А он же спешит.

— Ксенофонт! — раздался недовольный голос Дарсы.

Мальчик выглянул из дверей на голоса.

— Всё, молчу, — смутился кот и опустился на четыре лапы

— Калвентий? Причём здесь он? Какой Амфиполь? — недоумевал Афанасий.

— Ищёт он кое-кого, — мрачным тоном произнёс кот.

Афанасий и Миррина переглянулись.

Мальчик бросился к Миррине, она его обняла, взъерошила волосы. А потом, подняв взгляд, обнаружила, что из дверей вышли не только Дарса и Тзир. На неё смотрел незнакомый юноша, похожий на Дарсу лицом. Из-за его плеча выглядывал мужчина лет тридцати облика весьма варварского. Девушке не понравился его взгляд. Заинтересованный. Раздевающий. Впрочем, на незнакомцев они с Афанасием недолго глазели.

— Как вы тут оказались? Что случилось?

Дарса начал было рассказывать, но тут кот потянул его когтями за подол туники.

— Не здесь! Я всё объясню! Но позже. Это будет непростой разговор. Очень необычный разговор! Но хозяин постоялого двора и его слуги нас могут подслушать! Потому поговорим чуть позже и не здесь.

— Да, он прав, — заметил Тзир, — здешний мансионарий посчитает нас всех умалишёнными, если увидит, что мы к коту обращаемся, как к военному вождю!

Ксенофонт недовольно зашипел, совсем по-кошачьи. Словно забыл на миг о своей истинной сущности.

— Идите за мной.

Он повернулся и смешно перебирая лапами потрусил к двери.

Афанасий отправился договариваться с хозяином «Наяд», устроил в конюшне лошадь.

В доме шептаться не стали, собрались на берегу озера, неподалёку от переправы. Все, включая двух незнакомцев, что приехали вместе с Дарсой и Тзиром.

Молодого парня Миррине представили первым. Дарса, сбиваясь, и перескакивая с пятое на десятое, пытался в полсотни слов уложить все свои переживания, братскую любовь и неизбывное своё нынешнее счастье. Коротко не получилось и Тзир его одёрнул:

— Это ты потом ей доскажешь.

Бергей, стало быть. Миррина сразу приметила, что юноша, худой, но жилистый, как видно крепкий. По её прикидке, ему было лет пятнадцать или шестнадцать. Значит, на два-три года моложе её.

Взгляд какой-то странный. Он смотрел на Миррину, на других спутников, на озеро и всё остальное так, будто видел обычных людей и самые обыденные вещи впервые в жизни. Или отвык от всего этого.

Девушка отметила, что на озеро Бергей косился с какой-то особенной опаской.

Не могла она, конечно, знать, что вместо умиротворённых осенних берегов Керкинея Бергей будто наяву видит чёрный сырой и холодный весенний лес, слышит испуганный лай псов, не желающих идти по следу, брань загонщиков.

Затравленный взгляд.

Миррина улыбнулась, приветливо кивнула парню. А он шарахнулся от неё и посмотрел с каким-то звериным недоверием.

Будто сидящий в клетке волк. Волчонок, не видевший от людей ничего, кроме цепи и палки.

«Отмыть бы тебя…»

Он был грязным. Она тогда не знала, что покидать Филиппы беглецам пришлось чрезвычайно поспешно. Тут уж не до банных процедур.

Только на Дарсе его взгляд смягчался. А мальчик так и лип к брату.

Миррине и Афанасию ещё только предстояло осмыслить новость, принять которую пекарю будет ой как нелегко — это из-за вот этого затравленного зверька в Филиппах сейчас вой, плач и похороны.

Афанасий оправдание Бергею найдёт. Виноват ли меч, что его выковали и заточили, дабы лил кровь и отнимал жизни? На том бы душа пекаря и успокоилась. Лучше бы не знать ему никогда мыслей молодого волка.

«Я убью их всех».

Ксенофонт смотрел то на Бергея, то на Афанасия очень внимательно. А Миррина вдруг сама себе удивилась:

«Чего это я вдруг подмечаю всякое? И чувство такое, будто что-то скрывают от меня „.

«А это, девочка моя, теперь тебе обязательно надо — подмечать».

Миррина вздрогнула. Голос Софроники прозвучал будто наяву. Она даже обернулась. И заметила, как пристально наблюдает за ней второй незнакомец.

Он был гораздо старше Бергея, высокий и сильный по виду, зарос густой русой нечёсаной бородой, настоящий варвар. Он подмигнул девушке и сказал:

— Меня Ятраком зови! Будем знакомы, красотка!

И кончиком языка по верхней губе провёл, а взглядом будто из хитона Миррину вытряхнул.

Компания расселась на траве. Дарса достал из мешка и раздал всем по лепёшке, купленных на постоялом дворе. Миррина принялась жевать свой кусок, ей вдруг сделалось ужасно неловко. Здесь она оказалась единственной женщиной, и, хотя сама себя не считала недотрогой да скромницей, сидеть одной и чувствовать, что на тебя все смотрят, было неприятно.

Украдкой Миррина продолжала рассматривать брата Дарсы. Отмыть, так симпатичный будет. А может его держали под водой в озёрном плену наяды? А теперь отпустили. Только как жить среди людей он позабыл.

Ксенофонт залез Миррине на руки, чтобы, значит, не снизу вверх на всех смотреть. Тоже мне, насест нашёл. Трон.

— Давайте начнём, — заявил кот.

— Ну, раз ты нам разрешил, то давайте, — без тени улыбки кивнул Тзир, — люди собрались, и внимательно слушают тебя!

— Люди тут далеко не все, уважаемый Тзир, — промурлыкал кот, — ты это прекрасно знаешь. Вот если бы мы были сейчас в Афинах, в самые золотые времена этого славного города, когда он процветал под неусыпным приглядом покинувшей нас прекрасной патронессы нашей милой спутницы, тогда бы этот вопрос поставили на голосование. И выяснили бы, что люди-то здесь в меньшинстве! И голоса, так сказать, не совсем людей, легко бы перевесили!

Тзир фыркнул. Но для Афанасия эта мысль показалась странной:

— Я пока вижу только одного, не человека. С хвостом и на четырёх лапах. Который подрядился в мой термополий мышеловом. А теперь поучает всех вокруг.

— Ну, уважаемый Афанасий! Люди здесь — это прекрасная Миррина, ты, и Тзир! А больше нет!

— Не понял, — ответил Афанасий.

— Ничего непонятно? — спросил кот, — Бергей и Ятрак, это особая порода, соединяющая в себе несоединимое. То есть оборотни, ликантропы. Именно за ними охотился наш враг, с которым справились с огромными потерями. Да и то не до конца, лишь временно изгнали.

— Ликантропы? — опешил Афанасий и посмотрел сначала на Бергея, а потом на Ятрака.

Последний оскалился и почесал свою заросшую шею.

— Именно. Но ты не беспокойся, они могут держать себя в руках, — пояснил кот.

— И не только себя, — хмыкнул Ятрак, подмигнув Миррине.

А Бергей мрачно покосился на него, потом украдкой бросил взгляд на девушку, а когда она его перехватила, отвернулся.

Миррине показалось, что она сидит вот прямо голая. Она даже попыталась натянуть подол на коленки. Грудь вроде надёжно диплодионом прикрыта, а такое ощущение, будто выставлена напоказ. Она почувствовала, что щёки запылали.

— А я разве не человек? — удивился Дарса, — почему ты меня не назвал с ними?

Он кивнул на Тзира с Афанасием.

— Это один из самых сложных вопросов в нашей ситуации, и в настоящее время на него нельзя ответить однозначно. Скажем так, Дарса, у тебя есть выбор, кем стать, по какому пойти пути. Всевышний дал тебе особенную силу, и только от тебя зависит, сможешь ли ты распорядиться её во благо. Или во зло. Мне внушает надежду на лучшее тот факт, что как только ты впервые её ощутил, то воспользовался для борьбы с сущностью, определённо недоброй. Хотелось бы верить, что благодаря моим наставлениям ты на верном пути.

— От ты, котище, прямо златоуст! — фыркнул Тзир, — «моими наставлениями». Будто парень вчера родился, без отца и матери жил.

— Я твою долю участия в воспитании сего достойного отрока не оспариваю, — возразил Ксенофонт.

— Ну да, ну да…

Дарса помолчал немного, не встревая в их пикировку, а потом спросил:

— Ты ведь имеешь в виду то, как я, не касаясь, чёрного толкнул? И у дяди Тзира из рук вывернулся, хотя он большой и сильный?

Ксенофонт прищурился. На его котовьем языке — вроде как кивнул.

На это Дарса сказал очень серьёзно, прямо, как взрослый:

— Если и есть во мне эта сила, я хотел бы, чтобы она приносила людям пользу, а не вред. Но как я узнаю, хорошо это или плохо? Не каждый раз случится такой ужас, как с тем тёмным.

— Верно ты говоришь, мой мальчик, — Ксенофонт муркнул и распушил хвост, — Всевышний подскажет, в каком случае как следует поступать. Правда, Афанасий?

Пекарю показалось, что кот ему подмигивает. Он отвернулся, не желая раскрывать перед этой странной тварью свои настоящие мысли.

Опять вмешался Тзир. Его забавляла самоуверенность Ксенофонта, но пора уже было брать власть и ответственность в свои руки.

— Новости, стало быть, такие. В Филиппах Калвентий ловит Бергея и Ятрака. Нас, стало быть, преследует. Про Дарсу ему ничего не известно, но разделиться мы не можем. Нам с Ятраком завещано тем, кого мы чтим — вернуть обоих сыновей Сирма в Дакию. Не одного Дарсу. Бергея тоже. Вот и поедем на север прямо отсюда. Нечего назад вертаться. Тебе, Афанасий тоже домой нельзя.

— Это ещё почему?

— А видели тебя там, во время этих эллинских плясок, помнишь? Калвентий не дурак, хотя Софроника его и приложила там, но памяти-то не лишился. Так что тебя тоже в наш сговор записал, в злодеи.

Тзир покосился на кота. Тот опять прищурился.

Дарса напрягся, это был самый важный момент — поверит Афанасий или нет?

— Я в Дакию поеду, — сказала Миррина твёрдым голосом, — теперь у нас и деньги есть, можно хоть на край света ехать.

— Это не так далеко, солнышко, — усмехнулся Ятрак.

Миррина поморщилась и посмотрена на пекаря.

— А я тоже с вами поеду, — уверенно заявил тот, — мне бы только как-то весточку жене послать.

— Это можно, — сказал Ксенофонт, — с нами тут пара купцов соседствуют. По утру в Филиппы поедут. Возьмут за письмо недорого.

— Вот и славно, — заключил Тзир, — хорошая собралась компания! А теперь идём обратно, отдохнём, переночуем здесь, а завтра в путь!

Они побрели назад в мансион. Ксенофонт в один прыжок оказался рядом с Афанасием и чинно вышагивал перед ним. Так близко, что пекарь боялся наступить на его пышный хвост. Впрочем, кот его задрал трубой.

У самого постоялого двора кот вдруг остановился, и пекарь едва о него не запнулся. Ксенофонт встал на задние лапы, подпёр бока передними и стал похож на дородную матрону в пышных одеждах.

— А я знаю зачем тебе в Дакию! — услышал в своей голове голос хвостатого Афанасий, — ты ведь видел его там, в Фессалоникее?

— Кого? — удивился пекарь.

— Ангела Господня.

Афанасий некоторое время молчал. Потом кивнул.

— И ты утвердился в намерении не отдавать Дарсу языческому демону. Хочешь, чтобы мальчик принял Крещение?

— Ликантропы… — процедил Афанасий, — не могут они быть от Господа, сатанинские отродья. Как и хозяин их. Но что я против них сделаю? Я и дрался-то последний раз лет двадцать пять назад, в отрочестве.

— Но ты решил, что сейчас главное — ввязаться в драку, а там поглядим?

Афанасий снова кивнул.

— И в нынешней ситуации, пожалуй, это самое верное решение, друг мой!

Афанасий ничего ему не ответил. Он не отрывал взгляда от горящих в сумерках жёлтых глаз.

Поиграв с пекарем в гляделки, Ксенофонт вдруг отвернулся, проследил — все ли уже вошли во двор заезжего дома.

— А в термополии сейчас ужин. Хотел бы я посмотреть, что здесь моя лапушка Миррина закажет.

— Пирогов с рыбой вожделеешь? — усмехнулся Афанасий.

Но кот его не слышал, он уже нёсся внутрь мансиона.

Ввязаться в драку, это, конечно, хорошо, но ужин должен быть по расписанию.

Глава XVII. Самая красивая дорога

Камешки то и дело сыпались вниз, когда нога соскальзывала на мокрой от росы траве. К счастью, Диоген успевал хвататься за ветки можжевельника, что обильно разросся по обеим сторонам тропинки. Уже пару стадиев они шли пешком, вели в поводу лошадей и ослов, нагруженных поклажей.

Диоген старался смотреть под ноги и ступать осторожнее. Сначала тропинка шла вверх, это было ещё сносно. Но теперь начался спуск, Зарина приказала всем спешиться. Вот тут нарисовались настоящие неудобства. Спускаться куда сложнее, ноги сами едут по земле. Да ещё надо тащить за собой осла, а эта противная скотина будто подталкивала вниз Диогена.

Ко всем несчастья Луция добавился один из спутников, Геласий из Херсонеса. Его оставил Филократ, чтобы тот сопровождал Зарину, а сам налегке, выехал раньше, и уже должно быть приближался к родному городу. Он обязался приготовить всё к её приезду.

Геласий будто и не замечал неудобства пути. Он спускался по крутой тропинке так легко, словно шёл по широкой мощёной улице. Под ноги не смотрел, то и дело вертел головой и указывал Диогену на всякое, что казалось необычным. Да без умолку трещал:

— Погляди! Это же самая красивая во всей Ойкумене дорога! Да! Самая красивая!

— Да ну, — проговорил Диоген, тяжело дыша. Он молчал, пока они не спустились, и только внизу в относительной безопасности, рискнул поддержать беседу, — что же тут красивого? Ничего особенного не вижу.

— Ну как же, — не унимался Геласий, — солнце светит, небо такое ясное, облака совсем близко. А горы такие! Вон там, чуть южнее от нас есть гора, там, на вершине до самого конца весны снег лежит!

Диоген только хмыкнул в ответ. Холод и заснеженные вершины его не впечатлили. В Дакии он страдал от мороза куда больше, чем от варваров. Но Геласий почувствовал недоверие в его голосе и решил разубедить несговорчивого чужака.

— А ты погляди, какие здесь сосны растут, — он отломил и сунул под нос Диогену пушистую сосновую ветку, — нигде таких нет!

Диогена нисколько не порадовали и здешние деревья. Вскоре к ним спустились остальные. Алатрион и Зарина, за которой безмолвной тенью следовал молодой тавр. Диоген не запомнил его имени,

— Да, я тоже считаю, что хороший дом, большая библиотека и удобное кресло, в котором можно сидеть и читать хоть целый день, куда красивее, чем дикая горная местность, — усмехнулся Алатрион и подошёл к ним поближе, — а то по здешним горам и не скажешь, что настоящие города всего в нескольких днях пути отсюда. Мы ведь на самом краю мира!

Диоген отвернулся. Алатрион снова прочитал его мысли об уютном доме и большой библиотеке. Он чувствовал, что стрикс сейчас не подчиняет его волю, видать решил, что бежать Луцию тут некуда. Однако он по-прежнему читал мысли Диогена, словно они были записаны чётким почерком на листе папируса.

— Се неразумен муж! Свету бо краи не имать, — Зарина презрительно фыркнула в сторону Алатриона, — мовчи боле, то бы тя гораздным мнили.

Алатрион скривился и отвернулся уже сам. Пожалуй, единственное, что примиряло Луция с тяжёлой дорогой, так это гнусные поношения Зариной стрикса. Алатрион выглядел подавленным, молчал и не возражал, когда его оскорбляла таврская жрица. Диоген откровенно злорадствовал, тем более что понимал — Алатриону известно и об этих его мыслях.

Наблюдая за отношениями жрицы и своего мучителя, Луций быстро догадался, что по некоему статусу кровососу было далеко до Зарины. Кое-что об этом он выспросил у Алатриона, преодолевая отвращение. Стоило ему закрыть глаза, и перед ним вновь и вновь вставала картина кровавой оргии в горном святилище.

Диоген понял, с кем на самом деле свела его судьба.

Энодия, Ключница, Триединая, Владычица Луны, колдовства и перекрёстков, богиня Геката избрала таврскую жрицу для своих воплощений в тварном мире. И хотя она посещала это смертное тело нечасто, Зарина, как видно, хозяйкой почиталась куда важнее какого-то стрикса. Своим преимуществом Зарина пользовалась по полной, всякий раз без малейшего повода унижая Алатриона.

Луций был уже порядочно посвящён в дела тех, кого совсем недавно считал богами, но перед ним постоянно раскрывались всё новые и новые особенности этих сущностей. Алатрион весьма щедро делился знанием со своим «учеником». Диоген ещё не разу не заподозрил, будто тот что-то утаивает. Из рассказов стрикса выходило, что могущественные боги могут себе тело создать благодаря накопленным силам, которые в них вливают смертные своими жертвами. Но тут Диоген наблюдал совсем другой случай. Как поведал стрикс — Зарина была рождена смертной матерью, от смертного отца. Геката облюбовала это тело, и временами его посещает.

— И что? — спросил он Алатриона, — бог может вселиться в любого человека?

— В общем, да, — охотно ответил стрикс, — но всегда у такого вселения будут последствия. В большинстве случаев смертный сойдёт с ума и может даже умереть после того, как вселившийся дух покинет его тело. Но может получиться иначе.

— Что, бог с ума спрыгнет? — усмехнулся Диоген.

— Именно так, — без тени улыбки кивнул Алатрион.

— Да ладно…

— Именно так, Луций, — повторил стрикс, — духи обожают тела из плоти, нет для них большего блаженства, чем обладание настоящим таким налитым приапом или сиськами. Поэтому твоя подружка Софроника с таким наслаждением двести лет торговала книгами в нашем тварном мире, полном мерзости. А один очень хитрожопый и потому исключительно могущественный дух на всю Ойкумену прославился, как величайший бабник. Ты же помнишь, какая интрига была вокруг рождения другого твоего дружка? Я про то, кто же на самом деле поимел Алкмену.

Луцию было очень неприятно это обсуждать, но, испытывая отвращение, он всё же сгорал от любопытства.

— Вселиться в тело смертного — более лёгкий путь для них, — сказал Алатрион, — не надо веками копить силу и интриговать против себе подобных, дабы именно тебе шло больше жертв. Но вот незадача. Не только смертный умом тронется, но и ты тоже можешь. Причём необратимо. И быстро. И это не то же самое, что сосать кровь людей, принесённых в жертву, наливаясь силой и медленно сходя с ума. Это потеря себя. Полная. Очень страшно для глубокоуважаемых. Но есть ещё кое-что пострашнее. То, что остановило Великую войну.

— Что за Великая война? — переспросил Луций.

— Троянская, — пояснил Алатрион, — так зовут в этой части Ойкумены. Хотя на самом деле бодались не только под Троей. Громовержец там, например, почти не участвовал. Гомер пел, что он-де, лишь жребии взвешивал, да прочим Олимпийцам вмешиваться не давал. То не совсем так. Наш великий бабник был в большей степени занят в другой заварухе, о которой в Элладе и не слышали. На востоке. В Индии. Об этом я, увы, мало что сумел разузнать. Пока. В приоритете было, знаешь ли, другое знание. Но надеюсь и об этом со временем подробно выведаю.

— Зачем? — спросил Диоген.

— Мне просто интересно, — усмехнулся стрикс, — интересно всё на свете. И как он вообще устроен, этот свет. Вот знаешь, почему они после Троянской войны больше ни разу не повторили подобного? Я духов имею в виду.

— Подобного?

— Открытого противостояния друг с другом руками смертных. До такой степени открытого, что даже сами смертные сохранили память, кто там из богов помогал им пырять недругов всяким острым.

— Почему?

— Потому что испугались до усрачки. Потому что изобрели такое оружие против себя любимых, что обгадили жидко весь Олимп, или где они там на самом деле сидят.

— Это как?

— А вот так, — Алатрион кивнул на Зарину.

Диоген нахмурился. Стрикс смотрел на него с улыбкой, будто учитель, что задал задачку ученику и ждёт, справится ли тот.

— Это оружие… Смертный, в котором сидит бог?

— Великолепно, Луций! — Алатрион выглядел очень довольным и явно искренне радовался, — именно так. Видишь ли, тут обнаружилось такое дело. Твоя подружка Софроника любит показываться в шлеме и с копьём, но в мире духов это всё имеет смысл, лишь как этакая опознавательная маска. Раз баба с копьём, значит — Афина. Если сиськи с дыню — Афродита. Копьё Афины in mundo subtili для смертоубийства не более полезно, чем «копьё» между ног у одного метателя молний для производства детей. Пока оно бесплотно, разумеется. Они не могут друг друга убить. Никак. Могут только смертным дурить головы — этому не молись, молись мне и зарежь вон того барашка, а лучше двух. И мне, мне принеси! Кро-о-овь!

Он так зловеще это провыл, что Луция передёрнуло. Однако, он не прервал разговора.

— Значит, они открыли, что если вселиться в смертного, то… — Луций нахмурился, задумался и пробормотал, — Диомед ранит Ареса…

— Когда в Диомеде сидит твоя подружка, — покивал Алатрион.

— Это невозможно… — помотал головой Луций, — она бы никогда…

— Неоднократно, Луций. Неоднократно. Та заваруха не ограничилась Троей. Куда более кровавые бойни гораздо сильнее проредили обитателей mundus subtilis в других местах. Вот тогда духи и перепугались по-взрослому. После чего появились неписаные правила, которые соблюдаются большинством.

— Но не ею? — покосился Диоген в сторону Зарины.

— Она, друг мой — особый случай. Quod licet Iovi, non licet bovi. Это уже не совсем та Энодия, что раньше. Или даже совсем не та. В ней сейчас плещется такая сила, что Наилучшему Величайшему не надо бы связываться.

— Даже так?

Алатрион на эти слова лишь усмехнулся. Некоторое время шли в молчании. Потом Диоген спросил:

— Но если она столь могущественна, как ты говоришь, то и удержать сей дух без урона для себя должен бы человек сильный разумом.

— Это так, — кивнул Алатрион, — верно рассуждаешь.

— Но она, — Диоген опять покосился в сторону Зарины, которая доселе никак не реагировала на их разговор, — варварская жрица, что говорит на каком-то ломаном койне.

— Луций, — снисходительно вздохнул Алатрион, — здесь не важно, может ли она цитировать Еврипида или Гомера с любого места. Все смертные делятся на стадо и теургов. Она — теург. А таковой может происходить из сущих дикарей, жрать сырое мясо и вытирать жопу пальцем. Это всё неважно для духа, что вселяется в теурга.

Диоген хотел на этого что-то ответить, но слова застряли в горле — он увидел, что Зарина смотрит на него. С усмешкой, от которой мороз по коже.

— Дурнь еси. Почто главу сию пхаешь? Никако то ведение не поможеть ти, напротиву, сгинешь от него борзее, нежели въ незнании.

Она посмотрела на Алатриона и сказала теперь ему:

— Ой лихо ты глаголеши, мертвяк. На кой-ляд ти скот сей, не разумееши? Не быти ему съ тобою волею доброй. Пий луче его, да и край.

У Диогена от этих слов едва ноги не отнялись, но Алатрион никак на них не отреагировал, а Зарина отвернулась и двинулась дальше, как ни в чём не бывало. Будто потеряла к Луцию интерес.

После этого о высоких материях долго разговор не заходил. Стрикс помалкивал, и на Диогена переключился Геласий.

— А дальше дорога полегче будет, — вещал херсонесит, — через перевалы больше не полезем, в обход идём. В стороне останутся и та высокая гора, и поворот на римскую крепость.

— Римскую крепость? — переспросил Диоген.

— Да, Харакс она называется, — пояснил Геласий, — раньше там целая когорта стояла, а теперь вроде малый отряд остался. Да я и не знаю точно, меняются они.

— Любопытно, — проговорил Диоген, — а далеко отсюда будет?

Геласий принялся рассказывать о римской крепости и вообще всей округе. И на целый день, до самого вечера, приобрёл благодарного и внимательного слушателя.

Вечером на привале сели ужинать. Костёр разжигал, собирал дрова, еду варил тавр. Диоген с аппетитом, после целого дня блужданий по горам, принялся есть горячую просяную кашу, в которую накрошили кусочки вяленого мяса. Стрикс с отвращением понюхал содержимое миски и поставил её на землю.

— Скот прибирливый! Седе не Рим, нема павлиних языкив! — прошипела Зарина.

— Ты знаешь, что мне это без надобности, — огрызнулся стрикс, — госпожа твоя расстаралась.

Он пнул миску ногой. Тавр посмотрел на него исподлобья, но не шелохнулся и промолчал. Остальные изо всех сил делали вид, что это их не касается и ничего такого удивительного не происходит. Ужин закончился в полном молчании.

Устроились на ночлег. Диоген, неловко работая одной рукой, расстелил плащ поодаль от остальных. Он делал вид, что укладывается спать, а сам собрался ночью сбежать. По рассказам Геласия он прикинул дорогу до римской крепости и твёрдо решил, что сегодня его последний шанс.

Вскоре все уснули. Диоген уже понял, что Зарина ест и спит, как все обычные люди. И даже по нужде в кусты отходит. Спит ли стрикс, он до конца всё ещё не понимал, но Алатрион не подавал признаков бодрствования.

Луций внимательно прислушивался к звукам его маленького отряда. Вот, кажется, пришло время. Он осторожно поднялся и тихо, на цыпочках, отошёл в сторону от костра. Зарина никого не назначила сторожить, она явно не опасалась ни зверей, ни людей. Так что Диогена никто не остановил. Своего осла он оставил, решил, что пешком вернее дойдёт до Харакса.

Ночью становилось всё прохладнее, но Диоген не замечал ни холода, ни сырости. Он шёл всё быстрее, благо, Луна поднималась над горами, и дорогу можно было сносно различить. Он помнил, что поворот к крепости должен быть по левую руку. Геласий подробно описал все приметы пути, пока они сходились.

Диоген шёл по дороге, оглядываясь по сторонам. Время от времени ему казалось, что по левую руку он видит море. Даже лунная дорожка вроде бы мелькала вдалеке. Окружающие предметы окрасились в какой-то лиловый цвет, отбрасывали неверные узорчатые тени.

Диоген шёл очень быстро, не думая о том, что этак можно в темноте или ноги переломать, или шею свернуть. Временами он спотыкался о корни, ругался себе под нос, но не замедлялся. Он не чувствовал усталости. Ему казалось, что он может так идти не одни сутки. И если сейчас фурку на плечо взгромоздить, то так даже бодрее выйдет. Ему вдруг стало так весело, будто выпил полную чашу неразбавленного вина. Голова немного кружилась, дышалось легко. Наверное, так и пьянит настоящая свобода после позорного унизительного рабства.

Диоген увидел две пушистые сосны. На них, как на примету, указывал Геласий. Если повернуть налево, значит, на юг, там будет развилка, и дорога к Хараксу.

Диоген свернул на юг. Он шёл долго, но это его нисколько не смущало. Геласий рассказывал, что крепость стоит на берегу, и идти до неё долго. До утра можно не успеть.

Когда на востоке заалел рассвет, Диоген всё так же бодро шёл вперёд. Он чётко видел перед собой морскую гладь, над которой вставало солнце. Он приготовил речь, которую обязательно произнесёт перед легионерами, чтобы правдиво рассказать о своих злоключениях и убедить помочь ему. Они непременно помогут, он же свой.

Луций Корнелий Диоген, Первый легион Минервы.

Вскоре стало совсем светло. Тьма отступила в сторону, начался новый день. Диоген решил, что херсонесит не так уж и неправ. Здешние горы были довольно живописными, хоть и совершенно дикими на первый взгляд. Никакого следа человеческого жилья.

И тут впереди он услышал голоса, ноги сами вынесли его на поляну.

Где он встретил своих спутников. Алатрион, Зарина, Геласий и безымянный тавр давно уже не спали.

— Вернулся, блудный сын, — съязвила Зарина.

Потом она обернулась к Алатриону и сказала ему:

— А ты ся страшился, абы заблудитися. А он цел и нешкоден. Но аще я проведаю, абы ты без моего ведома чародеяти вздумав, таково с тобою сотворю, да и самой мыслити ся боязно!

Алатрион снова промолчал. Диоген без сил опустился на землю. Выходит, он просто сделал круг и вернулся обратно. Но как такое возможно? Проклятое колдовство…

Дальнейший путь, до самого Херсонеса проделали они без всяких происшествий. Всю дорогу Геласий просвещал Диогена, рассказывал о жизни в Таврии. Диогену некуда было деваться, да и отвлечься от мыслей от собственного бессилия. Потому он слушал и слушал.

— Вот и сбылось её пророчество, — Геласий наклонился к Диогену, зашептал ему на ухо, оглядываясь на Зарину, — считай, лет десять прошло, а то и больше. Но сбылось. Сильна она, значит.

Диоген ничего вслух не сказал, только вопросительно поглядел на Геласия. Тот с готовностью продолжал:

— Это давно было, не меньше десяти лет назад, точно. Привезли её в Прекрасную Гавань роксоланы, и вроде бы Филократ хотел купить. Запал на неё, хотел на ложе себе кинуть. Только не успел, потому что Митродор-понтиец, что на том торге случился, выложил за неё роксоланам полный парфянский доспех катафракта, включая конский. Филократ зубами скрипел и перебить не смог. А она стояла на помосте с другими рабынями голая и сказала ему с усмешкой — ты-де, меня за задницу и титьку щупал, а скоро будешь ноги целовать, как царице поклонишься.

— И дальше что? — спросил Луций.

— Уехали они. Только, почему-то не на корабль свой Митродор её повёл. Берегом уехали. А потом прошёл слух, будто старая Зарина, жрица Девы, велела таврам купить рабыню из северян. Митродор её и отвёз. Уж как он с таврами столковался и зачем ему это — мне неведомо. Прежде вообще по другим торговым делам приезжал.

— Подожди, ты хочешь сказать, что она не из тавров? И не Зарина? Зарина — другая? Старая?

Он вдруг подумал, что говор тавров, того же Ахшен-Цира — совсем иной. Вообще не похоже на то, как говорит эта… ведьма.

— Верно, не из тавров, северянка она. Из-за Борисфена, откуда-то. А так она Зарина, да. Они все Зарины, одна за другой служат, пока не состарятся, да не помрут. Потом следующую находят, она тоже будет Зарина. Зарина, по-скифски значит, золотая. И живут долго. Прошлая старуха и при отце моём, и при деде, и при прадеде правила. Вот, недавно померла. Десять лет, как новая у них, — путано пояснил Геласий.

— Ясно, — вздохнул Диоген.

Они въехали в ворота Херсонеса. Зарину и её невольных спутников встречал Филократ. Диоген уже знал, что тот, ни много ни мало — один из четырёх архонтов Херсонеса.

Он почтительно поклонился Зарине, она в ответ только холодно кивнула. Филократ проводил их к дому, который приготовил для варварской жрицы. Он шёл пешком, она ехала за ним на коне, как царица, гордо и надменно вскинув голову.

Глава XVIII. Чья Таврия?

Ночью Диоген почти не спал. Да и как уснуть под крышей чужого дома, который делишь со стриксом и варварской жрицей, воплощением Гекаты?

Зарина распорядилась, чтобы в доме не было слуг. А всё необходимое должны приносить ей рабы Филократа.

К счастью, остальные жильцы Диогену не докучали. Когда он отыскал самую дальнюю комнатку в доме и запер за собой двери, подперев их тяжёлым сундуком, ни Зарина, ни Алатрион не потребовали его к себе.

Он еле дождался рассвета, и с первыми лучами солнца выбрался из своего ненадёжного убежища и принялся осматриваться в доме.

Неудачная попытка побега изрядно прибавила ему уныния, но до беспросветного отчаяния Диоген ещё не дошёл. Просто появилось осознание, что дело будет очень сложным. Куда труднее. чем он вначале надеялся. Потому требовалось сперва получше разведать обстановку, прежде чем куда-то сломя голову нестись.

Зыбкую надежду внушали слова Зарины:

«Абы ты без моего ведома чародеяти вздумав…»

Они, как и все отношения стрикса и жрицы, за которыми Луций наблюдал эти шесть дней, что они добирались до Херсонеса, смутно намекали — Зарина совсем не поощряет безраздельную власть стрикса над бывшим легионером. При этом Луций ей самой не нужен. Ему казалось, что он её даже раздражает. А самым удивительным было то, что она, продемонстрировав свою колдовскую силу, не пыталась устранить Диогена. Ей ведь его прикончить, что комара прихлопнуть. Нет, смотрит угрюмо, злится. И ничего не делает.

Диоген пробрался на кухню. Там никого не оказалось, на столе стоял поднос с лепёшками. Вина Луций не нашёл, сжевал лепёшку, запил водой.

В других помещениях было тихо. То ли Зарина и Алатрион ещё спали, то ли оба превратились в летучих мышей и убрались отсюда. Вот бы это оказалось правдой. Хотя нет, такая удача ему вряд ли светит.

Дом обыкновенный, эллинский. Диоген зашёл в андрон, осмотрелся. На стенах роспись — охота на кабана. Добротная такая дорийская старина. А на столе стоял кувшин, на дне которого осталось несколько капель вина, рядом пустая чаша. Кто-то ночью здесь в одиночестве пил.

Возле чаши лежал кожаный мешочек. Луций взял его в руки. Ещё до того, как заглянул внутрь — пальцы подсказали, что там.

Деньги. Заблестело золото. Монет было довольно много. Статеры с изображением Девы. Диоген не стал их пересчитывать. Ему очень захотелось схватить эти деньги и немедленно бежать.

Борясь с искушением, Луций отодвинул мешочек подальше.

— Дурню! Поимаи иги прочь. Чего ти в граде творити имаши без злата?

Диоген обернулся. В дверях стояла Зарина. Она невероятно преобразилась. Надела дорийский хитон, обнажавший бёдра при ходьбе. Уложила волосы. А на ногах вместо сапожек сандалии. Красные.

Он молча вытащил из мешочка пару монет. Не глядя. Она осталась недовольна.

— Мало взял! Бери боле!

Диоген сжал в кулаке весь мешочек, попятился. Жрица усмехнулась.

Немного пройдя по улице и завернув за ближайший угол, Луций задумался, что это сейчас было. Она хочет избавиться от него? Но каким-то не слишком простым способом. Учитывая, что ей достаточно просто пальцами щёлкнуть и Луций сам себе вены перегрызёт. Зачем ей это всё? Просто позлить стрикса? И почему она вообще всё время издевается над Алатрионом?

Ответов не было, а стоять столбом сейчас совсем не дело.

Куда ему податься? Он уже знал, что в Херсонесе стоят римские войска, ауксилларии. Первой мыслью было явиться в их расположение и попросить помощи. Но что он скажет? Что его поработил неубиваемый кровосос? И не какая-нибудь эмпуса или ламия, а мужчина, что и вовсе необычно. Кто-нибудь слышал про мужчин-кровососов? Никто не слышал. Вот обольстительных баб, что подстерегают одиноких путников, похищают детей, душат и выпивают кровь юношей и девушек — сколько угодно. Но чтобы этакая тварь была с яйцами — нет, враки. Особенно «правдоподобным» его жалестный рассказ станет, если упомянуть сенатора Нигидия.

Нет вернее способа прослыть умалишённым. С таким рассказом бежать к ауксиллариям нельзя.

Размышляя, он не стоял на месте, а шёл весьма бодрым шагом, куда глаза глядят. Через какое-то время ноги привели его к некоему зданию, которое оказалось баней. Так гласила вывеска. Слева от двери была углём нарисована грудастая нереида верхом на дельфине в окружении стаи рыб. Луций зацепился взглядом на надпись, которая пряталась в одной из рыб:

ΙΧΘΥΣ.

Ихтис — рыба.Как будто и так не ясно. Дети, что ли рисовали? Впрочем, рисунок вкупе с этим словом ему показался смутно знакомым. Где-то видел, но не мог вспомнить.

Диоген огляделся по сторонам. Потом посмотрел на вывеску.

А не зайти ли и правда в баню?

«Рехнулся?» — спросил он сам себя, — «нашёл время!»

Однако с самого убийства несчастных моряков «Амфиномы» Луций ощущал себя с ног до головы перепачканным липкой кровью, хотя на него ни капли тогда не попало.

Он решительно шагнул внутрь. На входе протянул служителю статер, но сдачи так и не дождался.

— Это что, цена такая? — удивился Диоген.

— Да, — сказал ему служитель, — не здешний, что ли?

— Я только вчера приехал в Херсонес, — пояснил Диоген.

— А, ну так у нас с водой плохо, совсем беда. Оттого и цена такая! Проходи, если не передумал!

Цена непомерна, но деньгами ведьмы Луций дорожить не собирался, они ему пояс жгли.

Баня Диогену не понравилась, тесно как-то, неуютно. Вода в бассейне мутная какая-то. А может, это на душе у него мутно и неуютно?

Он тут сидит, потеет, а скоро должно произойти нечто ужасное. Диоген слышал, что Зарина собиралась расправиться с христианами. Немало его прежних знакомых отнеслись бы к сему намерению с пониманием. Да что там — весьма благосклонно. В Эфесе ему приходилось слышать байки, будто христиане кровопийцы и людоеды. Ловят и убивают людей, пьют их кровь и едят плоть. «Приобщаются тела и крови Христовой» — так это у них называется.

Луций всегда это считал досужими сплетнями. Навроде баек про эмпусу. Которой не существует.

Не существует, да…

За последние дни он узнал столько, что все его представления о мире сейчас летели куда-то в пропасть, да ещё и разваливаясь на куски. И всё же он отчаянно цеплялся за крохотную частичку себя прежнего. А прежний Луций Корнелий Диоген, начитанный молодой человек, не веривший в эмпус, ламий и других кровососов, не питал враждебных чувств и к христианам. Ибо ставил себя выше необразованного охлоса, с его страшилками для детей и тёмных легковеров.

Дружеских, правда, тоже не питал. Он вообще об этих сектантах мало что знал и ни с одним христианином прежде никогда не встречался. Но ему вдруг очень захотелось их предупредить. Просто, чтобы подгадить этой кровожадной суке в красных сапогах.

Луций поразился, как легко ему об этом подумалось. «Кровожадная безумная сука». Перед глазами всё поплыло. Он, будто во сне, поднёс к глазам стригиль, который ему выдали при входе, предложив и услуги раба, от которых от отказался. Посмотрел на изогнутую бронзовую пластину и в ужасе отшвырнул её прочь. Перед глазами стояло воспоминание, как он вкладывал нож в железные пальцы, чтобы вскрыть себе вены.

Стригиль звякнул о каменный пол. Он был совсем не острый. Луций только что вполне безопасно согнал им с половины тела масло, пот и грязь.

Пальцы дрожали. Диоген вытер лицо, залез в мутную воду, окунулся и поспешил одеваться.

Он вышел из бани и задумчиво остановился у дверей. Желание предупредить сектантов, которые лично ему не сделали ничего плохого, никуда не делось. Но как на них выйти? Они же таятся от властей. И весьма успешно, иначе бы их ещё при Нероне всех скормили львам. А они, по слухам, преумножаются. Впрочем, слухам же нельзя доверять.

Наверняка у них есть пароль, некая тессера. Интересно, какая? Они поклоняются сыну плотника, которого, как раба римские власти распяли на кресте.

Крест. Луций слышал, что именно крест этими сектантами весьма почитаем.

Пока он думал, взгляд его рассеянно скользил по прелестям наяды. Память тут же услужливо подсунула образ обнажённой Миррины.

«Какая же ты красивая…»

Луций мотнул головой, стиснул зубы. Она его теперь ненавидит. В этом нет сомнений. Он помогал проклятому кровососу похитить Дарсу. Вернее, просто стоял у стрикса за спиной и бездействовал, отстранённо наблюдал, как они все боролись не на жизнь, а на смерть…

Взгляд его снова упал на грубо намалёванную рыбу с надписью ΙΧΘΥΣ.

Где же он её видел?

И тут его пронзила молния.

Рыба с такой надписью была нарисована на стене комнаты, которую снимали Палемон и Дарса! Следующий образ из глубин памяти и вовсе бил наповал — Евдоксия о чём-то говорит с Афанасием, а потом пальцем чертит что-то себе на лбу.

Что?

Крест!

ΙΧΘΥΣ — символ первых христиан, это слово не только означает «рыба», но также это аббревиатура: ΙΗΣΟΥΣ ΧΡΙΣΤΟΣ ΘΕΟΣ ΥΙΟΣ ΣΟΤΕΡ — Иисус Христос, Божий Сын, Спаситель.«И ни с одним христианином прежде не встречался…»

Первым следующим порывом было — вернуться в баню, поговорить со служителем.

«И что я ему скажу? Какую тессеру достану? А если он не христианин? Если донесёт? Ведь болтают, что христиане и в бани не ходят. Меня же сразу закуют в колодки и придётся просить о помощи… её…»

«Христиане и в бани не ходят» — потому что в общественных банях греки и римляне любили ставить статуи богов.«Да что ты обосрался сразу! Ещё никакого ни во что не заковали!»

Но пароля-то он всё равно не знает.

Луций тупо разглядывал рыбу. Может, эта надпись — пароль? Нужно вот так просто сказать — «рыба»? Прочитанные некогда рассуждения Аристотеля, как разбирать вражескую скиталу подсказывали — это не просто слово «рыба». Похоже, что здесь сокрыто нечто большее. Это тайнопись.

Скитала — способ шифрования сообщений. Ремень оборачивали вокруг палки и процарапывали сообщение поперёк витков. Прочитать его мог тот, кто знал толщину палки. Аристотель придумал способ взлома шифра и предлагал наматывать скиталу на конус, постепенно перемещая, пока не начнёт проявляться осмысленный текст.Луций разглядывал рыбу и ему всё больше казалось, что она очень напоминает наконечник стрелы. Он посмотрел налево, куда тот был направлен и увидел храм. Не раздумывая больше, Диоген двинул к нему. Он всё ещё не вполне отдавал отчёт, что делает, чего ищет.

Храм, обычный эллинский периптер стоял к нему спиной. Фасадом к морю. Луций обошёл его, поднялся по лестнице ко входу. Сердце, почему-то билось всё чаще.

А дальше в голове у Диогена всё перепуталось. Дым и благовония на алтаре, статуя бога, на которую надели настоящую львиную шкуру…

Всё вставало на свои места. Херсонес основали выходцы из Гераклеи Понтийской. Геракла тут почитали почти наравне с Девой.

Взгляд Луция скользил по росписи. Он пытался увидеть там знакомое лицо. Всматривался в статую.

Совсем не похож…

— Палемон… — прошептал Луций, — друг мой… Ты слышишь меня?

А ведь друг должен бы его сейчас ненавидеть.

— Палемон, прости меня… Я не хотел… Я пытался спасти её. Это была цена… Я не хотел!

Бог не отзывался. На глаза Луция навернулись предательские слёзы.

— Не оборачивайся, — вдруг услышал он у себя за спиной женский голос.

Он принадлежал Софронике. Диогена бросило в холодный пот. Он всё ещё не мог заставить себя воспринимать эту женщину, как Афину. Всякий раз она представлялась в обстановке лавки и библиотеки, совсем не похожая на богиню.

— Ну, вот, оглянулся, — в голосе Афины послышалось разочарование, — это бесполезно, ты сейчас никого не сможешь увидеть.

— Лучше вперёд смотри, — неожиданно раздался голос Палемона.

Диоген поглядел наверх, но и на потолке он никого не разглядел.

— Я это, ну, вообще хотел… Просто поговорить хотел, — косноязычно пробормотал «будущий ученик афинских риторов» еле слышно.

— Ты вслух с нами говори, можно шёпотом, — подсказал Геракл.

— Ты не поговорить хотел, а намеревался просить помощи в избавлении от слуги Ключницы. И, сам не веря в это, малодушно готов был согласиться уйти из жизни, лишь бы не стать таким, как Публий Нигидий Фигул, — мрачно заявила Афина, — что же, это благородное желание — хотеть смерти, когда не видишь иных путей, как остаться достойным человеком. Но другой путь существует, надо только найти его. Ведь способы преодоления препятствий исходят из тщательной проработки причин и следствий, приведших к беде. Только так можно достичь успеха — путём искреннего признания и исправления недостатков. Проще говоря, победа любит подготовку!

— Прекрасная мысль, — согласился с ней Геракл, — это не из стоиков?

— Нет, это нечто новое, — с готовностью пояснила Афина, — но мы отвлеклись, а стоящую перед нами задачу надо решать прямо сейчас. Не будем ходить кругами, займёмся делом! Луций Корнелий Диоген! Слушай меня, сейчас ты, как ни в чём не бывало идёшь по улице, а я подсказываю, куда повернуть.

Диоген послушно потопал в сторону рынка.

— Слушай, сосед, не делай такое лицо, — сказал Геракл, — попроще надо, а то люди коситься станут. Последний раз я видел такие лица у афинян перед Марафонской битвой, когда Афина им внушила, что на правом крыле фаланги среди них стоит дух Тесея.

В ответ Афина засмеялась. Геракл продолжал:

— Это правильно, что ты в мой храм пришёл. Мне здесь проще тебя услышать. А всем остальным не особо. Таврия — это земля спорная. Вроде бы невелика, а споров из-за неё не счесть, каждый на себя тянет. Но я сразу сказал — мои подопечные этот город основали, и я здесь буду появляться, когда посчитаю нужным! А вот Афине мешают, оттого у них в полисе и не политика, а какая-то дичь творится! Без мудрого совета оно известно как, плохо бывает!

— Куда вы меня ведёте и что мне делать? — спросил Диоген.

— Тебе надо помешать планам Ключницы, а для этого следует предупредить здешних христиан, что их ждёт большая беда, — сказал Геракл.

— Придётся заслужить их доверие, и сделать это нужно, как можно быстрее, — подвела итог Афина.

— А они же к вам в храмы не ходят, то есть не верят или не считают богами, — Диоген совсем запутался, — как же тогда их убедить, даже найти как?

— Путём исключения, — с готовностью пояснила Афина, — те, кто не ходит в наши храмы, не приносит жертв, как раз нам и нужны. А вот убедить их можно — попросишь проводить к источнику Климента, что вблизи каменоломен. Расскажешь им по дороге, что много лет занят духовными поисками, но нигде не находил истины. И вот услышал об источнике, как о настоящем чуде. Запомнил?

— Да, — ответил ей Диоген.

В голове у него крутились мысли, что помощь христианам выглядит довольно странно. Зачем помогать тем, кто отрицает само твоё существование, не приносит жертв или считает просто демоном? Всё это было нелогичным и не укладывалось в голове. А спросить напрямую Диоген стеснялся.

— О вере мы поговорим несколько позже, когда представится такая возможность. А пока достаточно просто повторять мою главную мысль — победа любит подготовку!

— Надо было тебе её внушать Алкивиаду, — проворчал Геракл.

— Говорила много раз. Но они там все твердолобые. Даже Еврипид.

— А он-то почему? — удивился Луций, вспомнив бюст поэта в таблинии Софроники.

— Не смог отличить пустую славу от бессмертной.

Этих слов Диоген не понял, но ему их никто не пояснил. Геракл вещал другое:

— Они тогда поспорили из-за Еврипида. У кого больше на него влияния. Троянец, как всегда, считал, что он самый главный! Да и Выпивоха не отставал. Но Афина всех победила…

Читайте наш сборник рассказов «Pax Deorum».— Осторожнее! — сказала Афина.

Но было уже поздно. Диоген словно налетел на невидимую стену. Ноги вдруг отказали ему, а туловище устремилось вперёд, потеряв всякую связь с головой. Это странное состояние длилось всего мгновение, но его было достаточно.

Диоген споткнулся и упал. Единственное, что он успел, это выставить вперёд свою деревяшку. Она падение не смягчила. Культю пронзила боль. Падая, Луций задел и опрокинул пару амфор, которые стояли на прилавке горшечников. Они раскололись на мелкие черепки.

Диоген встал, отряхнул с одежды пыль и осколки. Огляделся. За прилавком стояли двое мужчин. Старший, лет тридцати на вид. А младший на десяток моложе. Но оба похожи друг на друга, сразу видно, что братья. Это их товар расколотил Диоген.

Прежде чем оба разразились руганью, Луций пролепетал:

— Я за всё заплачу! Я не нарочно!

Он вытащил из мешочка золотой статер. Братья переглянулись.

— Это много, — сказал старший.

— Очень, — добавил младший.

— Я виноват, простите, — Луций неловко управлялся с мешочком левой рукой. От удара о мостовую лопнул один ремень.

Старший разглядел, что рука эта деревянная, обтянутая кожей. Нахмурился:

— Грех брать с человека в таком положении лишнее. Уважаемый, может, я могу тебе чем-то помочь? Вижу, в деньгах ты не нуждаешься, но что-то мне подсказывает…

Диоген окончания не расслышал, в голове прозвучал голос Афины:

— Проси сейчас, ты пришёл куда надо.

Луций вздрогнул и посмотрел на братьев так, будто они упали на него с неба.

— Если бы ты мог мне посодействовать в одном деле. Я человек приезжий, никого здесь не знаю. Я хотел нанять проводника, чтобы доехать до чудесного источника, что близ каменоломен. Я много слышал о нём, если бы ты подсказал, где найти честного и порядочного человека. Которому я с радостью заплачу за помощь!

Братья снова переглянулись.

— Мы можем тебя проводить, — сказал младший.

* * *

Алатрион ворвался в помещение андрона, едва не сбив с ног выходившего оттуда молодого красавчика.

Стрикс выругался, но не взглянул на незнакомого юношу и лишнего мгновения.

Зарина была там, где же ещё. Одетая в дорийский хитон, она возлежала на обеденном ложе. Ноги обнажены по всей длине, подол небрежно откинут в сторону.

Жрица безмятежно прикладывалась к чаше с вином.

— Где он?! — закричал с порога Алатрион.

Зарина подняла бровь. Лениво и неторопливо поправила одежду. Ответом стрикса не удостоила. Алатриона подобное пренебрежение нисколько не устраивало.

— Где он, я тебя спрашиваю?! — прорычал стрикс.

— За кого вопрошаешь? — Зарина хитро прищурилась, поглядывая на него из-за краёв чаши.

— Диоген где? — на тон ниже проговорил Алатрион.

— Разумею, на море, в ладье, годин много истече, — хмыкнула Зарина.

— Так он сбежал?! А ты ему позволила?!

— Аз емоу и злата дала, дабы пропадь борзе.

— Вот зачем, зачем?! Ты хотела, чтобы меня все бросили, и я один с тобой остался, так?!

Чахлый огонёк масляной лампы вдруг взметнулся вверх, на мгновение вырос пятикратно.

— Я спасла тебя, дурень! Он спал и видел, как тебе навредить! Благодари меня за заботу! — Зарина заговорила обычным языком, не ломая речь.

Алатрион вздрогнул, то это было верным знаком, что Триединая вновь наведалась. Её он опасался гораздо больше, чем мог сам признать. Потому заговорил, осторожно подбирая слова:

— Он мне никак навредить не мог. Он был полностью в моей власти.

— Дурак, — прошипела Ключница, — ты и не понял, что он один-то ныне не бывает? Ты с собой теперь отакоуста таскаешь!

Отакоуст — «тот, кто подслушивает», шпион.Алатрион осёкся.

— Афина? Ты не хочешь ссориться с Афиной? Ты раньше говорила, никто из Семейки тебе дорогу не заступит. Даже Наилучший и Мусорщик.

— Вода в Херсонесе плохая, — сказала Зарина-Геката, — мутная. И чем дальше, тем мутнее.

Смысла этих слов Алатрион не понял. Кричать, однако, метать громы и молнии, ему уже не хотелось. Накатывала какая-то апатия. Все его планы, все надежды проклятая Змея заправила чёрному псу под хвост.

— А если он в конце концов, передумал бы? — процедил Алатрион, — что, если ты лишилась верного слуги?

— Слеп ты, Нигидий, и глуп. Утихни и слушай. О деле будем говорить.

Алатрион уселся на ложе напротив, сгорбился. Смотрел исподлобья.

— Сегодня в полночь ты выйдешь из дому, и выпьешь того, на кого укажу. Не ножом пырнёшь, не шею свернёшь, понял? Чтобы видно было такое, чем твоя девка Филиппы до усрачки напугала. Проследишь, дабы до рассвета никто труп не заметил.

— По твоей указке я ничего делать не стану! — вскипел Алатрион.

— Неужто ты хлеб заместо крови еси? — Зарина мрачно уставилась на стрикса, — аз господыня земли сеи, и в Таврии токмо волею моею буде!

Лампа погасла.

Под взглядом жрицы Алатрион попятился к выходу. Он бы бросился бежать, но ноги будто приросли к полу. В то же мгновение он почувствовал нестерпимый жар. Тот не согревал, а жёг изнутри и снаружи. Ни полдень в пустыне, ни самая раскалённая печь не могла сравниться с волною жара, которая исходила от Зарины. Алатрион задыхался, хватал воздух, словно тонул в жидком пламени. Он испытал жажду, которую и представить себе не мог. Он него словно оставалась горстка пепла. Только одно могло спасти его.

Только капля крови, даже одна. Лишь бы не терпеть этот нестерпимый жар и жажду.

— Да, Энодия, я это сделаю, — из последних сил прошептал Алатрион.

Зарина усмехнулась, торжествуя над ним. В этот момент она уже не была Энодией.

Глава XIX. Святой источник

Вода била прямо из расщелины в камнях, стекала по желобку из обломков кувшинов и собиралась в небольшой бассейн, выложенный плитами из местного сероватого камня.

Она была не просто прозрачной — переливалась радугой, как стеклянные вазы. А вкус странный. После пары глотков Диоген даже нахмурился, пытаясь понять, что ему тут кажется необычным. Зачерпнул ещё пару горстей и сообразил. У воды вообще не было никакого привкуса, она не отдавала ничем. Это было бы удивительным, но он уже знал о том, что этот источник считают святым.

Напившись, он провёл мокрой ладонью по лицу. Голова немного кружилась, но вовсе не от усталости, голода и переживаний. Вовсе не клонило в сон, наоборот, он только сейчас он впервые по-настоящему почувствовал свободу от влияния всяческих тёмных и непознанных сил. И покой, необычную тишину, которые поселились в его душе. Признаться, это плохо сочеталось с местом, куда он попал.

Селение, где находился святой источник, располагалось неподалёку от Херсонеса. Оно выросло рядом с каменоломнями, которые обеспечивали все городские постройки.

Повсюду белая пыль и леденящая душу музыка — лязг стали, что рубит камень. Навстречу попалась большая, массивная телега, гружённая прямоугольными блоками известняка. Её тащили сразу четыре вола. Затем Луций увидел вереницу полуголых рабов, которые понуро брели по дороге, подгоняемые холёными плечистыми надсмотрщиками. Издалека доносились щелчки кнутов, окрики. И это нескончаемая звонкая какофония, от которой сжималось сердце.

Луций, против своей воли замедлил шаг. Всё его существо противилось приближению к источнику звука. Провожатые это заметили.

— Ты чего? Успокойся, нам не туда.

Вскоре действительно свернули с большака на узкую дорогу, можно даже сказать — просто тропу, протоптанную ослами. Она вывела к селению.

Вид у здешних домишек жалкий. Разбогатеть тут особо и не на чем. Вокруг одни скалы, редкий кустарник. Правда, на ближайших склонах рос виноград, да и на холмах паслись овцы, подъедая выгоревшую осеннюю траву.

Братья-гончары, которые привели сюда Диогена, не донимали его вопросами. Видно, сами не хотели ничего рассказывать. Луций заметил, как старший неодобрительно поглядел на младшего. Ему явно не понравилось, что тот с готовностью взял монету, которую протянул ему Диоген, как плату за то, что проводили сюда.

Младшего звали Бион, он то и дело пытался заговорить с Луцием, но всякий раз замолкал, когда старший брат поглядывал на него. Тем более, что у старшего, Гигина, вид был довольно суровый и неприветливый.

— Спасибо вам, сам бы я никогда сюда не добрался, — сказал Диоген, как только они оказались на месте, — я теперь тут просто побуду до завтра. Не беспокойтесь. Это ведь никому не запрещено?

Гигин снова бросил быстрый взгляд на брата. Тот поджал губы, но ничего не сказал. Покорно побрёл вслед за старшим. Луций слишком уж погрузился в это почти забытое ощущение покоя, чтобы придать их переглядкам какое-то значение.

Но блаженствовал недолго. Не успели браться и двадцати шагов пройти, как он встрепенулся и снова обратился к ним:

— А вот мне рассказывали, что этот источник недавно появился, прямо из скалы. Это правда?

Он вдруг понял, что ему просто необходимо поговорить, хоть с кем-нибудь. С простыми людьми, которые не связаны ужасными тайнами и не обладают необычными способностями.

— Да, это недавно было, настоящее чудо тогда случилось. Жил у нас тут один старик, — Гигин махнул рукой в сторону каменоломен, — имя ему было Клемент, из самого Рима к нам попал. Хороший он был человек. Про него в городе разное говорят, иные так и немало злого, будто он смутьян и против цезаря заговорщик. Но я-то правду знаю, он — настоящий праведник, вот так.

— Заговорщик? — переспросил Луций.

— Так римляне говорят, и наши архонты им вторят. Дескать, раз отказался жертву принести цезарю, так оскорбил величие. Вот и заговорщик, стало быть. Его и сослали за это в наши каменоломни. А лето тогда было совсем засушливое, дожди не шли. А отсюда до воды далеко ходить. Не наносишься. Мучился народ. Рабы в каменоломнях мёрли, как мухи. У них и без того жизнь такова, что многие и года там не протягивали. Тогда Клемент помолился богу, и случилось чудо. Наутро все проснулись, а тут вода течёт.

Гигин внимательно посмотрел на собеседника, поднял палец к небу и многозначительно сказал:

— Богу помолился!

— Какому? — спросил Луций.

Гигин посмотрел на него, будто на малое дитя, и терпеливо пояснил:

— Бог всего один.

— А Дева? — спросил Луций, — Геракл? Афина?

Он не смог сдержаться. Захлёстывало любопытство. Пока жил у Афанасия, даже не задумывался, с кем его свела судьба, а осознав, отчаянно жалел, что не поговорил, не расспросил.

— Они не боги, — ответил Гигин.

— А кто?

— Бесы.

Бесы? Ведь это что-то злое и противное человеческому роду. Как же так? И даже Соф… Афина?

Вести беседу о сущности богов и демонов сразу расхотелось. Луций переменил тему:

— А что у вас, в Херсонесе, с водой плохо?

— Да, совсем беда! Округа засушливая. Раньше городу воды хватало. Когда-то тут река была, да пересохла напрочь давным-давно. Вода в колодцах солонее с каждым годом. Засуха, ручьи мелеют. В городе-то ещё получше, а тут, в каменоломнях, совсем с водой туго. Так что повезло нам, что Клемент испросил у Господа источник! Большой праведности был человек. Говорят, от самого Петра крещение принял!

— А что же, вообще неоткуда в город воду провести?

— Есть, дальше в горах хорошие родники. Но надо новые трубы делать!

Бион помолчал немного, по лицу было видно, что он просто слова подбирал. Видать решил, что Диоген человек образованный и, возможно, значительный. С ним по-простонародному говорить стыдно.

— Много денег на это потребно. Но как без воды? Когда нимфеи и колодцы полупустые, последнюю монету на общественное дело выложишь. Вот и скинулись. Архонты деньги собрали, стройку затеяли. Да плохонькие трубы вышли. Стыки плохие, руками из жопы деланы, вода сочится, а кое-где и вовсе разливается. Их бы под землю, а они иной раз поверху пущены. Камень какой скатится — и вдребезги труба, она же глиняная. Ну и когда дожди в горах идут — вода есть. Как дождя нет, так и воды нет. А денег на эту стройку ушло, просто страсть сколько! Мне мясник рассказывал, что за эти деньги можно было не из глины, а из серебра трубы сделать! Разворовали!

— И что, никакой управы на них нет? — удивился Диоген.

— Никакой. Весь город мучают, кровопийцы. Так и живём!

— Плохо, — согласился Диоген, — вот почему у вас в Херсонесе баня такая дорогая. А что люди про это говорят?

— Возмущаются, конечно, да архонтам и дела нет. А тяжело всем. Особенно беднякам. Вот брат многим людям помогает. Так его Клемент научил, надо, говорит, добро делать тому, кому тяжелее всех. Вдовам да сиротам. Вот Гигин и старается. В городе за воду стали большую плату ломить, но за здешний источник брат денег брать не разрешает. Говорит, что это нам Бог дал.

— И что же, неужели никто из властей про источник не знает? — удивился Диоген.

— Конечно знают.

— А почему тогда не поставят здесь стражу? Чтобы за деньги воду продавать? Или отсюда трубу провести.

— Ха! — Бион заулыбался, — так ставили! И до сих пор бесятся, что доход малый.

— Почему же так?

Бион наклонился поближе и заговорщицки прошептал:

— Так и промеж стражи наших полно. Клемент тут сотни окрестил. Не одних рабов. Среди тех, кто в Господа нашего, Иисуса Христа верует, даже зажиточные купцы есть. И среди лучших людей, кое-кто. Скрываются, вестимо. Цезарь-то хоть и далеко, да кара близко. Как отписали архонты и служители Девы в Рим, так прибыл специальный легат и обрёк Клемента смерти.

— Как он умер? — негромко спросил Луций.

— Якорь корабельный к ногам привязали, да в море кинули. Думали, мы тело не найдём.

— А вы, что же, нашли? — удивился Диоген.

— Конечно. С молитвой к Господу обратились, море и отступило на три стадии. Тело похоронили, а море каждый год теперь, уж восемь лет, в день смерти Клемента Римского отступает.

— Чудеса, — пробормотал Луций.

— Чудес он немало сотворил, — покивал головой Бион, — одних исцелённых не счесть. Народ валом шёл в Херсонес. Он, бывало, по пятьсот человек в день крестил. Потому тут много наших братьев и стража мытарям архонтов на святой воде обогатиться не даст. Дескать, воды-то мало. Когда течёт, а когда и нет.

— Да-а… — протянул Диоген, — дела…

— Но я вот думаю, — сказал Бион, — что брат мой и другие старшие, что теперь за паствой смотрят — не правы. Надо деньги брать!

— Это почему?

— Ну как же? Будет у братии больше денег, мы же и помочь многим сможем, с деньгами-то. Разве нет? Я считаю, что хорошо придумал

— А ещё можно брать деньги с тех, кто просто приехал к источнику. Ну, потому что про такое чудо все слышали и многие будут рады сюда приехать. Так? — спросил Луций.

Бион заморгал. На его лице отражалась непривычная умственная работа. Крайне тяжёлая для него, это Диоген сразу разглядел.

Биону охота было ещё поговорить с Диогеном, но тут старший брат позвал его с собой и младший нехотя побрёл за ним.

Диоген остался один. Он смотрел на разбегающиеся по водной глади нимфея круги и думал.

Не в том ли причина его пока что успешного побега от Алатриона, что здесь много христиан? Тогда, в Филиппах всё произошло слишком быстро, чтобы он успел как следует обдумать случившееся. Теперь нашлось время поразмыслить. И память тут же подсунула нужное. Луций вспомнил, что видел, как вместе с Палемоном к Алатриону пробивались Афанасий и Харитон. Втроём против всего города. Теперь, когда он сопоставил начертанных в таберне Афанасия и здесь по всему городу рыб, обрывки фраз и многозначительные взгляды, стало ясно, что за человек дал ему кров.

И этого человека Алатрион не смог заставить броситься со всеми вместе на Палемона. Луций вспомнил, что Афанасий нёс перед собой крест из двух палок. У христиан что-то важное с этим связано. И вроде даже, не менее значимое, чем их рыбы. Это какая-то гоэтия? У Алатриона злая, а у христиан добрая? А крест — этакий оберег?

У римлян мальчику вешают на шею отвращающую зло буллу. Над дверями пекарен, да вообще во многих домах можно разглядеть фасцин или манофику. Чаще они даже сложены воедино, чтобы надёжнее злой глаз отводить. А вот у Афанасия их не было. Зато он шёл против обезумевших соседей с крестом.

Фасцин — оберег в виде фаллоса. Иногда к нему добавляли руку с пальцами, сложенными в «фигу» — манофику. Этот жест символизировал половой акт и был сильнейшим охранным заклинанием.Стало быть, очень даже вероятно, что на христиан не действует сила тёмных. Значит, ему пока надо тут оставаться. Здесь его не достанет стрикс. Раз Софроника так сказала, следовательно, так и есть.

Только что именно он должен сделать? Как-то помешать планам Алатриона и Зарины? Да и выйдет у него хоть что-нибудь?

Другой бы на его месте возомнил себя избранным героем, раз уж на него обратили внимание могущественные сущности. Но Диогену стало не по себе, да и, откровенно говоря, стыдно. Теперь он вспоминал лавку Софроники, разговоры с ней, и каждый раз становилось неловко, от мысли, с кем он беседовал на самом деле.

А зачем Афине помогать ему? Просто так, по симпатии за приятные беседы о книгах и философии? Что он должен сделать? В Филиппах именно она предложила ему поселиться у Афанасия. Ведь знала же, что тот не ходит в её храм. Это не могло быть случайностью.

Н-да… Одни вопросы.

И ведь Зарина его прямо-таки выгнала. Почему? Сначала не дала сбежать по дороге. Хотя, кто знает, чья злая воля там ему помешала. Но если её, то зачем выгонять? Даже денег дала.

А может, она просто поняла, что он уже «не бесхозный» молодой человек? Чревато ссориться с Афиной?

Так что же? Он всё же не свободен? Просто рабство у стрикса сменилось неволей у… Софроники? Нельзя не признать, такое ему больше по душе. Но всё же несвобода, она и в Таврии такова.

Вот взять её саму, Зарину то есть. Ведёт себя, будто царица. А по сути — пригнали девку откуда-то из-за тридевяти земель, из северных чащоб, да сделали сосудом великой богини. Нужно той — так зайдёт. А нет, так и живи своим умом. Может и он потребен для чего-то такого? Луций поёжился.

Диоген размышлял до самой ночи. Но ответов не находилось. Он чувствовал, что видит какую-то малую часть некоего замысла, совсем крошечный кусок большой мозаики. А сам он попал в паутину, сплетённую кем-то могущественным, и запутался в ней.

Так он ничего и не нашёл, ни малейшего проблеска мыслей. С тем и лёг спать. Привалился спиной к можжевельнику и задремал.

* * *

Алатрион положил тело на ступени храма Геракла и осмотрелся по сторонам. В это время, перед самым рассветом, улицы Херсонеса были ещё пустыми. Нет, кажется, никто его не видел. Но если бы и заметил, не беда. Воспоминания об этом моменте мгновенно изгладятся из сознания случайного свидетеля. Если, конечно, он, стрикс, его обнаружит. Затем и осматривался. И не одними глазами глядел. Всеми чувствами.

Алатрион отряхнул пыль с плаща. Крови на одежду почти не попало. Даже удивительно, он так жадно присосался к этому бедолаге, будто умирал от жажды. Вроде бы нет, не так уж сильны были его мучения. Просто свежая кровь стала для него глотком той свободы, которой его лишила Геката.

Покойник был хорошо одет, явно не беден. Поздней ночью он шёл с двумя слугами. Видать, путь держал куда-то недалеко, раз без носилок. Слугам Алатрион свернул шеи без затей, уделив большую часть внимания бедолаге, на которого указала госпожа.

Обескровленное тело лежало на ступеньках. Кожа у мертвеца побелела до синевы. Даже его светлый плащ казался не таким белым. Алатрион разорвал покойнику хитон и прочертил ногтем крест чуть ниже ложбинки меж ключиц. А потом ниже вырезал рыбу из двух дуг. Кожа расходилась, будто под ножом. Сей фокус им давно изучен и провернуть его ещё проще, чем выпустить клыки.

Скоро жителей Херсонеса ждут особенные новости. Нужно немного подождать.

Он отыскал термополий, хозяин которого открыл заведение чуть свет.

— Вина тащи, милейший!

Стрикс бросил на стол пару тетрассариев.

— Ходят тут всякие, напьются с вечера, а потом до утра дожить не могут, — ворчал заспанный хозяин, — жажда их мучает, пьяниц.

Вино давно не вызывало ровным счётом никаких ощущений, он пил его, как воду. Хотя сейчас, когда глубоко внутри оно смешивалось с ещё тёплой и живой кровью, порождаемое этим странное чувство было сродни воспоминанию о подогретом мульсе зимней ночью.

Постепенно в термополии появились первые посетители. Алатрион оглядел их. Что ж, похоже, он забрёл в самое дешёвое заведение для здешней черни. На какие жертвы приходится идти, чтобы заслужить милость Ключницы!

Ну, хватит прохлаждаться, пора! Алатрион поднялся и вышел на улицу. Мертвеца уже должны были найти. Сейчас новости потекут по языкам.

Город уже давно проснулся, херсонеситы спешили по своим делам.

Первый встречный остановил Алатриона и чуть ли не обнимать бросился.

— Вот так им! Так им и надо, кровопийцам! — херсонесит дружески похлопал по плечу Алатриона.

Стрикс, немного остолбенел от подобного обращения.

— Ну, бывай! Теперь всё будет хорошо, — загадочно проговорил незнакомец.

Алатрион решил, что херсонесит его с кем-то перепутал. Но чуть ли не каждый горожанин шёл с улыбкой до ушей и норовил всякому пожать руку, похлопать по плечу, поделиться радостью.

Они все сошли с ума? Может, праздник? Это упущение! Теперь новости о загадочной смерти будут не самыми главными в городе. Но неужели Зарина не знала?

Алатрион принялся вслушиваться в разговоры горожан.

— Ну, теперь заживём! Наконец то, избавились!

— Тише! Не избавились ещё!

— Не скажи! Без него всё же легче жить станет!

— Неужели, новую трубу построят?!

— Да, кто ж их знает? Я нашим не верю! Разве что римляне возьмутся!

— Только на Рим одна надежда! Там умеют воду проводить! Не то, что наши жулики!

Ничего не понятно, Алатрион вернулся к площади перед храмом Геракла. Сейчас она разительно отличалась от предутренних часов. Её заполонило множество народа. Алатрион даже не смог протолкнуться туда, где оставил тело. Пришлось просто ждать развития событий.

Народ на площади всё больше помалкивал, даже странно. Это ведь эллины, не могут просто так стоять и молчать.

Вскоре всё прояснилось. На ступени храма вышел Филократ. Толпа заволновалась. Алатрион протиснулся ближе, расталкивая народ.

Филократ поднял руки, призвал людей ко вниманию.

— Жители славного Херсонеса! Сограждане! Беда случилась! Горе, что словами не описать! Убит наш великий собрат! Смерть настигла архонта Никострата! На рассвете вот здесь, на этом самом месте нашли его бездыханное тело. Почти в самом храме! Но это не всё, что вы должны узнать! Убийцы надругались над его телом, выпустили всю кровь из жил! И это не самое страшное! Есть подозрение, что её выпили!

По толпе пробежал ропот.

— Так что это не просто убийство. Нет! Это святотатство!

Филократ сделал полшага навстречу толпе, картинно перекинул плащ через плечо. А потом продолжил уже другим тоном. Будто актёр на сцене, который изображал трагического героя. Эдипа, например, как подумалось Алатриону.

— Да, это страшное святотатство! Убить виднейшего гражданина! С особой жестокостью! Сделать это в храме Геракла! Да и ещё оставить знак убийцы! Крест и рыбу!

Толпа ахнула.

— И виновные даже не скрываются! Это христиане! Проклятые безбожники!

Филократ прервал речь на несколько мгновений. Похоже, он решил сделать некую паузу, немного помолчать для усиления трагизма. Потом снова собрался заговорить, но ему не дали. Из толпы раздался голос:

— Никострата убили христиане?! Подох, кровопийца! Спасибо им!

Филократ замотал головой, попытался разглядеть того, кто об этом сказал. Но не смог. И продолжил вещать заранее заготовленное:

— Вина за его смерть лежит на христианах…

— Да, не, это не они! Это вы сами его зарезали, чтобы доходами от воровства на водоводе не делиться! А теперь пытаетесь спихнуть на каких-то сектантов, которых три калеки и пара нищих на весь город, — раздался из толпы разгневанный голос.

— Эй! Кто тут такой храбрый? — выкрикнул Филократ.

Из толпы вышел молодой мужчина, в тёмном хитоне и плаще.

— Ну, я это, — спокойно сказал он, — дальше что? Скажешь — неправда?

Толпу будто прорвало. Со всех сторон начали кричать:

— Сам ты кровопийца!

— Сколько наворовал?! Сколько труба на самом деле стоила?

— Из-за тебе и Никострата вода в городе золотой стала! А теперь на других вину валите!

Филократ пытался что-то сказать, но его голос потонул в ропоте людей. Алатрион чувствовал, что его тоже захватывает странное наваждение. Ему тоже хотелось кричать вместе со всеми. Он знал это чувство растворения в толпе, по своей прежней жизни. Но теперь даже его особое существование с колдовскими способностями не избавляло от участи всех остальных.

Алатрион изо всех сил расталкивал народ, он с трудом прорвался сквозь толпу и отошёл в сторону от храма. Последнее, что он увидел, это как Филократ спешно удирает с площади, спрятавшись за спины телохранителей. А те уже сцепились с напирающими горожанами. Вслед архонту летели комья земли.

Филократ объявился в доме Зарины изрядно помятым и растерянным. Белоснежный гиматий испачкан в пыли, лицо расцарапано. Собрание народа он покинул не без потерь. Однако не особо радовался, ибо Зарину он опасался куда больше, чем херсонеситов.

Филократ сел на обеденное ложе в андроне, и опустил глаза долу, стараясь взглядом не встречаться со жрицей. Алатриону он напомнил подростка, который ждёт неминуемого наказания от сурового отца.

Стриксу тоже не хотелось находиться здесь. После крови Никострата ощутимо клонило в сон. Может потому, что архонт частенько злоупотреблял неразбавленным вином? Алатрион усмехнулся собственным мыслям. Нет, конечно, это чушь. Но неудача Зарины его забавляла, что уж скрывать. Сейчас он не только не пытался спрятать от варварской ведьмы свои злорадные мысли (то было невозможно), но и без стеснения выпячивал их. Смотри, дорогая, я весь, как на ладони.

— Так и вышло всё. Сделал, как ты велела. И христиан обвинял, и тело показывал, и вырезанный на груди крест, и рыбу, — оправдывался Филократ.

— Только горожане не поверили, что это сделали христиане, ну, и обрадовались избавлению от казнокрада, — не удержался и влез Алатрион, — кто ж знал, что херсонеситы ненавидят собственную власть сильнее, чем боятся неизвестных убийц.

— Уста затвори, пес смрадливый! — закричала Зарина. Но разгневалась она не архонта, а на Алатриона.

— Да, украли мы на трубе, сознаюсь, — тихо, почти шёпотом сказал Филократ, — ну, немного, но так ведь есть там вода. Бывает. Иногда.

Зарина обожгла взглядом незадачливого архонта, но промолчала.

— Прости меня, благословенная! — вдруг заголосил Филократ.

Он бросился в ноги Зарине и принялся целовать край её хитона. Тот от неумеренного усердия лобызателя обнажил бедро женщины. Зарина с досадой вырвала из рук Филократа подол и оттолкнула архонта. Тот покачнулся, но устоял. На коленях.

— Исправлю я! Всё исправлю! Искуплю вину, прости только!

— Крови напився, як комар, а ныне тешишься, — злобно прошипела Зарина в сторону Алатриона.

— Я и без одобрения охлоса христиан изгоню, — Филократ опять подполз на коленях к Зарине. Он очутился в опасной близости от её подола, отчего ведьма снова пнула архонта.

— Что творити ныне хощем? — Зарина в раздражении обратилась к Алатриону.

Тот демонстративно отвернулся, прошёл к столику, где стояла ойнхойя и две чаши. Наполнил одну, полюбовался чеканкой на серебре и глубокомысленно изрёк:

— Сдаётся мне, господа мои хорошие, это была комедия.

Он отпил вино, скривился и пробормотал себе под нос:

— Какая гадость эта ваша бормотуха… И кто был тот дурак, что поверил Бассарею, будто это годная замена крови?

— Чего ты тамо баешь? — прорычала Зарина.

— Если почтенный Филократ переоценил себя, и не знал, что херсонеситы рады избавиться любой ценой от столь неумных и вороватых архонтов, то всё уже сделано, — сказал Алатрион, — и исправить нельзя. Чего ты добьёшься бездоказательным обвинением? Тебе ведь очевидно, Энодия, никакие гонения и кары, создание мучеников, не пресекают поток жаждущих крещения, а лишь умножают его. Так? Ты проигрываешь души, госпожа моя. Ты близка к отчаянию, ибо видишь, здесь, на задворках Ойкумены, творится такое, что с тем же успехом потом эти «смотрящие» провернут и в Риме. Рано или поздно. Цепляешься за соломку. Но вышла в итоге не то комедия, не то сатировская драма. Если нужен мой совет, то я бы рекомендовал оставить эту затею. Поставь для начала в Херсонесе честных людей, чьей смерти охлос не будет радоваться, словно празднику.

Зарина молчала. Она рассеянно смотрела на тусклый огонёк лампы, который слегка колебался от сквозняка. Долго глядела, но против ожидания Алатриона огонь не разгорался сильнее. Наоборот, он едва не погас, когда Филократ снова попытался встать и обнять её колени.

— Нема избора! Взвароту не быти! — мрачно сказала жрица.

Алатрион смотрел на неё с затаённым удивлением. Он и не надеялся стать свидетелем слабости и растерянности той, что способна обратить его в ничто щелчком пальцев.

* * *

Наутро Диоген немного послонялся по округе, но ничего примечательного там не нашёл. Купил у здешнего крестьянина лепёшек, несколько слив и яблок. Здесь, в Таврии, они оказались отличными на вкус.

После полудня тихая жизнь в селении близ каменоломен внезапно закончилась. Диоген увидел всадника, молодого парня. Лучшие годы его коня давно миновали, сейчас он больше походил на почтенного и уважаемого деда, который хотел бы проводить дни у родного очага, но вынужден играть и бегать за внуками.

За всадником катилась тележка, которую тащили два мула. В ней ехали пожилой мужчина и женщина с двумя детьми. Возле источника всадник спешился, бросил поводья вознице и закричал:

— Гигин! Выйди! Беда случилась!

На Диогена никто не обратил ни малейшего внимания. Появился Гигин.

— Что ты кричишь? Что стряслось? И зачем приехал так открыто? Сколько раз я поучал — скрытно надо!

— В городе беда. Убили, значит, Никострата нашего, вот какое дело, — парень принялся сбивчиво рассказывать.

–…, а горло, значит, прокушено, мне так Архилох поведал. И всю кровь выпили!

— Ты всё ещё с этим язычником дружишь? — недовольно спросил Гигин.

Парень замялся было, но потом с вызовом сказал:

— Да, я с детства с ним дружил. А сейчас он мне про убийство Никострата рассказал! Он недавно был на площади и высказал архонтам всё! Вот прямо всё! И про воду! И про трубы из глины, что стоят, как серебро! И о том, что эти твари нарочно хотят братию обвинить! Верно, сами же его и прикончили, дабы нас подставить!

— Это ты придумал или он?

— Тебе не всё равно? Архилох попусту языком не мелет! Как сказал, так и есть!

Гигин немного помолчал, раздумывая.

— Всю кровь выпили? Кто же такое сотворил? Может просто слили где-то, а потом тело подбросили?

— Может и так.

— Чтобы, значит, ненависть к нам возбудить… — рассудил вслух Гигин.

— Вот и я о том. Народ в то не верит, да, боюсь, им побоку кто во что верит. Опять начнут хватать и смерти обрекать. Да что же ты молчишь? Что делать-то, скажи!

И тут в беседу влез Диоген, который сидел неподалёку:

— Послушайте меня! Я человек пришлый, меня здесь никто не знает. Но я хотел предупредить вас о грядущей беде. Только не знал, как это сделать. Я не христианин, и почти ничего о вашей вере не знаю. Дружил с одним человеком в Филиппах, в Македонии. Он и его семья были христианами. Хорошие, порядочные люди. Вот и всё, что я знаю о ваших собратьях. Но недавно услышал кое-что ещё. О том, что есть некая очень могущественная персона, коей служит Филократ. И она хочет расправиться с христианами Херсонеса. За этим и совершили убийство. Хотят подставить вас!

— Коей служит Филократ… — проговорил Бион, пришедший вместе с братом, — ведьма Зарина? Она же таврская дикарка.

— Она вовсе не простая дикарка, — процедил Гигин, — и злой гоэтией владеет. Как говорят.

— Всё верно, — кивнул Диоген, — она обладает презлой темнейшей силой. Я сам едва сбежал от её слуг. Потому и искал проводников к святому источнику. Чтобы подальше от них быть!

— Как же наш источник может от них уберечь? — спросил Бион, — тут и после Клемента немало рабов с жизнью рассталось. Властям святая вода творить зло не мешает.

— Кроме тела ещё бы душу сберечь, — сказал Луций, — сами говорите, там злое колдовство. Я видел, как один из слуг Зарины сотни людей поработил. Вроде и не в цепях люди, а ничего по своей воле сделать не могут. Лишь гнусные приказы колдуна исполняют.

— Ух ты… — пробормотал Бион, — а что же вода против такого сделать сможет?

Гигин с негодованием взглянул на брата:

— Маловер! Источник наш — сам по себе благословление Господне! Тут любого беса перекорёжит!

— Очень на это надеюсь, — сказал Диоген.

Гигин взглянул на него с куда большим доверием.

— Так ты хотел бы помочь нам?

— И сейчас хочу, — твёрдо заявил Луций. Он внезапно почувствовал себя настолько уверенно, как никогда в жизни, — и я знаю, как вам следует поступить. Не надо ждать исхода дела, само собой оно не решится. Если уж такие люди задумали вашу общину извести, то они ни перед чем не остановятся. Добьются своего! Вашей общине надо спешно покинуть город. Не тратить времени на сборы, оставить все добро и спасаться. Останетесь живы, позже и новое имущество наживёте. Если злоумышленники хотят с вами расправиться, не позволяйте их намерениям осуществиться. Не надо мученических смертей, как при Нероне. Это будет только на пользу вашим врагам.

— А в чём твоя выгода? — спросил Бион.

— Ни в чём, я только хочу помочь тем, кого несправедливо обвиняют. Те, кто намерен причинить вам зло, и для меня враждебны. Признаюсь, я немного знаю о вашей вере. Хотел бы узнать больше. Но и сейчас надеюсь, что вы внемлете моему предостережению. Союзники бывают иной раз весьма неожиданные. Общий враг объединяет самых разных людей.

И не только людей. Луций хотел ещё привести пример из истории о том, как перед лицом общего врага объединялись непохожие друг на друга люди. Но сдержался. Риторические приёмы были явно незнакомы его собеседникам. Потому он вновь поступил неожиданно для самого себя — достал мешочек с деньгами, полученными от Зарины, и протянул его Гигину.

— Возьми! Это всё моё имущество. С деньгами легче на новом месте устроиться. А когда в Херсонесе всё уляжется, вы обратно вернётесь. А может там будет лучше, чем здесь.

Гигин пожал руку Диогену, но в голос его был невесел:

— Спасибо тебе, но увы, ты даже не представляешь, сколько нас… Это не паре десятков людей скрыться…

Бион заглянул в мешочек.

— Ба, да тут статеры! Да на эти деньги корабль можно купить! — он пересчитал монеты, — ну… полкорабля точно.

«Это как же она хотела от меня избавиться?», — подумал Луций, — «раз с такими деньжищами рассталась».

Гигин посмотрел на одного из мальчиков, что приехали в повозке, и сказал ему:

— Беги-ка в дом и принеси вощёную табличку.

Он повернулся к Диогену.

— Друг, раз ты бежишь от слуг Зарины, то нельзя тебе здесь оставаться. Может это место и развеет гоэтию, да от палок и кнутов не сбережёт, увы. Тебе надо обратно в город. В порт. Там стоит корабль, что завтра на рассвете отплывает в Томы. Я сейчас напишу письмо к навклеру. Он не из нашей общины, не христианин, но я ему как-то помог, и он мне не откажет, тебя с собой возьмёт, без платы. Поспеши! Храни тебя Господь!

Глава XX. Танцы теней

Арабия Петрейская

Пустыня дышала зноем. Воздух над каменистой равниной дрожал и плавился, сливая воедино блёклую лазурь неба и охристые, выжженные до цвета ржавчины просторы. В этом мёртвом мареве, рождающем миражи прохладных озер, лишь одно движение оставалось реальным — медленное, величавое покачивание дромадера, шедшего по старой караванной тропе.

На спине верблюда сидел человек в коричневом плаще. Его загорелое и обветренное, безбородое лицо скрывал капюшон, но взгляд — цепкий, холодный, стальной, внимательно отмечал каждый излом скал, каждую тень в расселине.

Когда солнце стало клониться к зубчатому гребню далёких холмов, перед ним вырос островок жизни — тёмные пятна шатров, тонкие струйки дыма, блеяние овец, лай собак, детские голоса. То была стоянка Бану ас-Саиф.

Встретили его, как и положено в пустыне — внезапно и без лишних слов. Из-за скалы выросли несколько всадников на резвых конях. Их головы были покрыты куфиями, а глаза, зоркие и оценивающие, скользнули по путнику и его верблюду. И расслабились.

Так и не сказав ни слова, держась позади, всадники молча проводили странника до лагеря. У самого большого шатра ожидал высокий старик. Он первым приветствовал путника, едва тот приблизился.

— Мир вам, о, аль-Аввиль, чья тень падает на наш порог в час, когда солнце становится милостивым! Да оросит Всемогущая твою дорогу благодатью, да будет твоё пришествие к нам добрым знаком, а твой уход — лёгкой печалью, что слаще меда! Взгляни! Наш очаг — твой очаг, а твоё усталое сердце пусть найдет покой в тени наших шатров!

Путник сошёл с верблюда, движения его были исполнены достоинства, но без надменности. Он слегка склонил голову.

— И вам мир, о достопочтенный Умейя, чьё имя несут ветры в города севера. Мир и благословение твоему дому. Я вкушаю твоё гостеприимство, как усталый странник в зной пьёт воду из чистого прохладного источника. Да умножатся твои стада и да крепнет твоя слава!

Умейя ас-Салаб, каид рода ас-Саиф, с достоинством поклонился.

— Водитель караванов во сне явил мне откровение о твоём прибытии, о, аль-Аввиль. Желаешь ли ты одарить нас радостью беседы за скромной трапезой?

— О, достопочтенный Умейя! — улыбнулся странник, — ведомо мне — то, что ты именуешь «скромной трапезой» — поистине посрамит застолья самых богатых и изнеженных из ар-руми. Разве не приказал ты зарезать лучшего барана из своих стад?

— Истинно так! — пригладил бороду каид.

— Однако, я со всем почтением скромного гостя прошу тебя немного отложить нашу беседу.

— Ты желаешь отдохнуть с дороги? — догадался каид.

— О да. Путь был долог, и я бы не хотел смущать мужей Бану ас-Саиф путанными мыслями усталого странника. Краткий отдых же придаст твёрдости моим речам.

— Желание гостя — закон!

Путника проводили в один из пустовавших шатров. Оказавшись в одиночестве, он скинул плащ и остался в красной тунике. На поясе его красовался римский воинский пояс-балтей. На ногах — калиги. Грудь пересекала перевязь с мечом. Он снял и её.

Римлянин уселся на циновку, скрестив ноги. Заходящее солнце бросило последний свой луч в щель от полога шатра. Странник устало прикрыл глаза.

— Благодарю тебя, Узза. Дальше я сыграю другой фигурой.

В руках римлянина появился небольшой кожаный мешочек, он развязал его и рассыпал перед собой горсть застывшего света.

Пять камней, огранённых рукой мастера.

Синий, как небо, сапфир, внутри которого таилась целая вселенная теней.

Тёмно-красный гранат — окаменевшая капля крови.

Зелёный изумруд — глаз львицы.

Медово-жёлтый топаз, кусочек застывшего южного солнца.

И последний — отливающий пурпуром редкий и таинственный аметист, цвет сумерек и власти.

Луций Ферон взял в руки пурпурный камень, взглянул сквозь него на свет. Улыбнулся.

«Мои камни не торчат у всех на виду. Лежат себе по тёмным сундукам. Сверкать им назначено нечасто».

— Время пришло, — прошептал Первый, — твой выход.

***

— Что это?

— Се держи. Все, яко дею — тоби на добро.

Алатрион присмотрелся. Костяной диск с мелкими непонятными значками. Явно — амулет.

— Какой-то варварский.

— Юнакъ самъ творяше. А по томъ азъ мало подъшептахъ ту.

— Зачем он мне?

— Бо хотелъ єси стати невидимомь. Се и станеши. Не уззрять тебе, иже могоут.

Алатрион поморщился.

— И ты? — пробормотал скептически.

— Дурень ты еси! — Зарина откровенно потешалась.

Потом посерьёзнела.

— Добре. Ту бо есть глупота случися, но не до часу исправити. Инша справа не ждъала есть. Путь далёк.

— Куда же?

— А къде бы ты хотелъ? — прищурилась жрица.

Алатрион поджал губы.

Она усмехнулась.

— И как? Кружным путём поедем, об седло задницу мозолить? — спросил стрикс, — или опять за меня с Пелагием пободаешься?

— О тебе ли? Не имать онъ печали о тебе.

— Да? — пробормотал Алатрион, — а мне показалось, что всем вам от меня чего-то нужно.

Зарина смерила его высокомерным взглядом, но не ответила.

— Иди по мне.

Улицы вымерли. Разыгравшийся Борей пронизывал смертных до костей, заставляя случайных прохожих кутаться в толстые шерстяные гиматии,

Алатрион холода не чувствовал, ему было всё равно, но при взгляде на Зарину почему-то мурашки по спине бегали. Жрица шла впереди, одетая в черный, несшитый на боках пеплос, скреплённый на плечах двумя серебряными фибулами.

— Файномерис… — пробормотал Алатрион.

Ветер рвал тонкую, совсем не по погоде одежду и если бы не поясок, Зарина оказалась бы сейчас не просто «показывающей бёдра», как он сказал, нет, она шла бы практически голой. На глазах у всего города. Впрочем, любопытных зевак Алатрион не видел. Никто не попался навстречу, никто не выглядывал из дверей.

Чёрные волосы жрицы собраны в узел на затылке, только седые пряди, как всегда, обрамляют лицо. А на ногах сандалии из красной кожи.

Впрочем, нет. Не жрица. Алатрион всё острее чувствовал, что ведёт его уже не Зарина.

Обутая в красное. Ключница. Придорожная. Подземная. Предвратная.

Геката поднялась по ступеням периптера, приложила левую руку к двери. Та отворилась почти беззвучно, видать масла на петли тут не жалели, дабы скрип не оскорблял слуг богини. Никакие ключи Ключнице, отворяющей любые двери, не были нужны

Они прошли в полумрак наоса, где, слабо освящённый парой масляных светильников стоял ксоан. Деревянная статуя Девы.

Алатрион видел её впервые. Изваяние было очень древним, чёрным от времени, грубо вырезанным из дерева. В нём едва угадывалось лицо. Даже и не понять, мужское безбородое, или женское. Некое подобие груди едва намечено.

Геката расстегнула свой поясок, набранный из чеканных серебряных прямоугольников. Не пойми откуда ворвавшийся в наос ветер таки подхватил её одежду и за спиной Ключницы словно чёрные крылья затрепетали.

Алатриону показалось, будто что-то случилось с глазами. Тьма наоса струилась, текла. А на чёрном дереве проступил пот.

Статуя таяла.

Нет, не так. Она плавилась, не исчезая без следа, а меняя форму. Розовела на глазах. Грубые черты лица смягчались, превращались в восковую маску.

Да, именно в маску, навроде тех, что надевают актёры в театре. Статуя не стала в полной мере живой. Её лицо осталось странной пародией на человеческое. Несомненно, женское.

От тела отделились руки, и Дева сразу простёрла их вперёд. Воск прочертил разрез рта, сформировались губы и нос. На этом «лице» всё ещё не было глаз, но Дева, похоже, не испытывала в них нужды.

Губы шевельнулись.

— Ты незваная.

Голос Артемиды, Девы, прозвучал со всех сторон сразу. Алатриону даже захотелось обернуться.

— Я, как и ты, здесь дома, — голос Ключницы был шорохом ползущей под сухими листьями змеи.

Необоримое желание оглянуться всё же завладело волей Алатриона. За его спиной стояла тень, очерченная серебряным светом, что источал яркий диск с двумя полумесяцами по бокам, что горел за головой темной человеческой фигуры. Селены, Владычицы Луны.

— Мать, — прошептал Алатрион.

Он вновь повернулся к Ключнице и обмер. Та утратила всю свою неземную красоту. Перед стриксом стояла сгорбленная старуха в чёрном пеплосе. А дальше, в глубине наоса, уже почти полностью сформировавшаяся девица в белом одеянии. Без глаз.

— Ты незваная, — проговорила слепая бесстрастно.

Старуха Ключница взмахнула серебряным пояском так, что он обвил вытянутые вперёд руки Девы.

— Ты — это я, — скрипучим голосом сказала Старуха.

— Ты — это я, — покорно повторила Дева.

— Ты — это я, — произнесла за спиной стрикса Мать.

И все три фигуры рассыпались битым стеклом, острыми зеркальными осколками. Они не упали на пол, а закружились вихрем, пожирая наос, впились в тело стрикса, рассекая его во множестве мест. Хлынула чёрная кровь. Он закричал.

И в это мгновение Алатриона ослепила вспышка света. Она унесла боль, но погасила его глаза, убила все звуки, стёрла сладкий запах храмовых благовоний.

Всё было совершенно иначе, чем в прошлый раз, когда их с Луцием вытолкнула в дромос Афина. Тогда был краткий полёт вверх тормашками сквозь чернильную тьму, рассечённую яркими белыми лучами. Всё это заняло несколько мгновений, после чего рожа встретилась с бурой, сухой и колючей травой Левки.

Теперь же — ничего подобного.

Когда он открыл глаза, то увидел, что стоит… непонятно на чём. Просто в пустоте. А вокруг, медленно вращаясь, плывут те самые зеркальные осколки. Мириад осколков.

Они уже не ранили, проплывали мимо, будто избегая прикасаться к нему. Отражали свет, источник которого он не смог определить. Их даже, скорее всего, было несколько, этих невидимых белых солнц.

Алатрион пригляделся. В осколках мелькали отражения. Чьи-то лица, фигуры. Своего лица он там не видел.

Он поймал один из них, поднёс к лицу. Странное это было зеркало. Не бронзовое, и не серебряное, а будто стеклянное. Никогда он такого не видел, даже не слышал, что такие бывают. Края очень острые.

Внутри горела застывшая белая молния.

Алатрион отбросил осколок. Тот не упал. Медленно вращаясь, врезался в несколько других, внеся в их неторопливое движение немало хаоса.

Стрикс поймал ещё один. И отшатнулся. В стекле отражался перекрёсток. Тот самый, с гермой, на котором он принуждал Палемона отдать ему Дарсу.

Алатрион обернулся.

Позади стояла тёмная фигура, очевидно женская, судя по силуэту, который не скрадывала одежда. Зеркала обтекали и её.

Что-то в ней угадывалось знакомое.

— Госпожа моя, — склонил голову Алатрион.

Фигура повела рукой, и неведомая сила швырнула стрикса куда-то в сторону, будто убирая с пути досадную помеху.

Он закувыркался по битому стеклу, по какой-то невидимой поверхности. Стиснул зубы, но боли от порезов уже не ощутил, хотя его будто десятки ножей пронзили. Извернулся.

Тёмная фигура явно не смотрела на него. Лицо с неразличимыми чертами обращено в другую сторону. И там, напротив, в хаотичном движении зеркал нарисовалась некая осмысленность. Они будто сгущались, стремились друг к другу, образуя новую фигуру. Несомненно мужскую. Мощную.

А рядом начала формироваться ещё одна, но иначе. Осколки не создавали объём, а склеивались в большое зеркало, из которого на Алатриона смотрела мёртвая голова женщины со змеями вместо волос.

Тёмная фигура рванулась к ней, вытянув руки вперёд, но путь ей преградила собранная из битого стекла статуя атлета. Они закружились в танце, сея чудовищный хаос среди осколков зеркал.

Те пели серебряным звоном, а более никаких звуков в этом странном месте не звучало. Пространство пронзили десятки белых лучей и тут же рассыпались на множество отражений, что породили пляску бесформенных теней, призраков.

В этом стеклянном вихре Алатрион, лежавший непонятно на чём, успевал выхватывать образы, отражения, сначала неясные, но вскоре вполне знакомые — могучая мужская фигура со львиной шкурой на плечах, зубастая голова — будто шлем. Она исчезала, на мгновение оборачиваясь женщиной с копьём и щитом, в невиданном шлеме из кабаньих клыков.

Уже не человекоподобный, но бесформенный сгусток тьмы и зеркальная статуя, с плоским многоугольным щитом, в коем отражалась змееволосая женщина, кружились, будто в стремительной пиррихе танцуя.

Пирриха — древнегреческий воинский танец с оружием, по преданию придуманный Ахиллом, популярный в Спарте. Алатрион лежал, пронзённый множеством осколков, истекал чёрной кровью, но боли по-прежнему не чувствовал.

Танец всё ускорялся. То был уже вихрь, ураган.

«Пойдём со мной», — произнёс знакомый голос.

— Куда? — недоумённо пробормотал Алатрион.

«Отсюда».

Неведомая сила подхватила стрикса и потащила куда-то прочь. Он будто падал в бездну. Зеркальный вихрь удалялся.

Кувырок, другой, и вот уже нет никаких осколков, как и крови из множества ран.

Здесь есть пол. Алатрион для верности топнул. Похоже, каменный. Он неловко шагнул назад, обо что-то споткнулся и упал. Вернее, сел. На стул.

Где-то сбоку задрожал рыжий огонёк, осветив комнату. И Алатрион обмер — то была его берлога в Александрии, где он жил много лет назад. Много десятков лет назад.

— Публию Нигидию Фигулу — привет, — произнёс знакомый голос, — или предпочитаешь по-гречески, придуманным именем, «сын» не жившего отца? Радуйся, Алатрион, сын Поликсена!

— Луций Сергий… — процедил стрикс.

— А ты говорил — «не будет следующего раза». Публий, дружище! Не представляешь, как я рад тебя видеть! — выступил из тёмного угла Луций Сергий Сил, более известный, как Катилина.

Алатрион снова огляделся по сторонам. Всё верно. Он узнавал детали. Боги, да здесь тот самый беспорядок, как при той, прошлой встрече! Почему он это помнит?

Он посмотрел на Катилину. Тот, поприветствовав Нигидия, вернулся в тёмный угол, вальяжно развалился в кресле. И Публию предложил.

— Ты садись, в ногах правды нет. Давай поболтаем.

— Где мы?

— Уж точно не в Херсонесе.

— В Александрии?

— Нет, это, если хочешь — иллюзия. Просто мне показалось забавным продолжить именно тот старый разговор.

— Тот разговор мы закончили.

— Ничего подобного, просто истекло моё время.

— Сейчас я не совершал возлияний кровью и не призывал тебя, — с нотками раздражённого удивления в голосе проговорил Публий.

— Верно. Но нашу встречу можешь устроить не только ты.

— Кто ещё?

— Наш общий хозяин.

Публий хотел было уточнить, не о Ключнице ли речь, но быстро сообразил, что она тут ни при чём. Н-да. Интересно. Падший не давал о себе знать все эти годы, полностью перепоручив неофита Керастэ.

От неё Публий и узнал это его прозвище — Падший. Как и многие подробности прошлого и нынешнего бытия сего существа, что притязало на эпитет «Несущий свет». Как, кстати, и сама Геката, Лампадофора.

«Какова всё же насмешка… Несущие свет… А поскребёшь немного — нет их темнее».

Царица демонов и Первый Ангел, возомнивший себя ровней Творцу и низвергнутый им с высших сфер на самое дно, в полное ничтожество. А ведь Первый мог бы стать телетархом, Истоком Веры, владыкой Тварного мира. Или Истиной, господином мира Эфирного. Он мог бы стоять вровень с Любовью, Госпожой Утренней Звезды, третьей из великих телетархов, повелительницей Эмпирея, мира Огненного.

Публий знал, что продался с потрохами Ювелиру, величайшему лжецу, но не в его владение. Госпожой души Нигидия стала Змея, Драконица, Геката, а Падший, верно, получил от неё некую услугу. И, скорее всего, давно забыл о том. Если духи, конечно, способны забывать. Но так, или иначе, Публий не считал его своим господином.

Он всё же задал уточняющий вопрос, уже зная, что Луций Сергий его опровергнет:

— Ты говоришь о Ключнице? Едва ли её справедливо звать хозяином. Скорее, хозяйкой. В своих воплощениях она почему-то предпочитает такие, знаешь, чаши спереди. Молочные. У хозяина бы кое-что в другом месте топорщилось.

— Я говорю о Первом, — усмехнулся Катилина.

— Этот сладкоречивый ублюдок — мне не хозяин.

— Договор ты заключал с ним, — заметил Катилина.

— Договор был перекуплен.

Луций Сергий засмеялся.

— Клянусь всеми богами, как же мне это нравится! — воскликнул он, — треплемся, как аргентарии на Форуме!

— Воспоминания нахлынули? — мрачно поинтересовался Нигидий.

— Не без этого.

— А мне как-то насрать, — отметил Нигидий, — выкладывай, лучше, что, вообще, происходит. Куда ты меня выдернул и зачем?

— Мой господин о тебе помнит, Публий. Ты напрасно думаешь, что, соблазняя тебя бессмертием, он всего лишь зарабатывал услугу от Ключницы. Просто она — Сила. Идёт напролом. А Первый, в силу, наверняка известных тебе обстоятельств, ведёт игру тоньше. И в данный момент они даже не попутчики.

— То есть, ты меня просто-напросто похитил? — спросил Нигидий, — прямо у неё из-под носа? Пока она там схватилась… с Гераклом?

— С Гераклом, — кивнул Катилина и заметил, — а восток на тебя интересно повлиял, Публий. Изрядно ты огречился.

— Они не могут убить друг друга, — повторил Нигидий слова, которые ранее говорил Диогену, — никак.

— Ну да. Просто потолкаются, — подтвердил Катилина.

— И разойдутся? Что-то я в это не верю.

— Правильно делаешь. Ключница ныне — сама мощь, как присосалась к предвечному Хаосу. Она теперь больше Тиамат, чем Геката. Её и сто Геркулесов не остановят.

— Что ей тогда помешает вот прямо сейчас возникнуть в этой уютной комнатке и дать тебе хорошего такого пинка? И твоему господину тоже?

— Потому что сейчас происходит много интересного, — вдруг перестал улыбаться Катилина, посерьёзнел, — одна твоя знакомая тоже внезапно решила изменить правила игры, раз в ней не получается выиграть. Тут такая каша заваривается — всё Мироздание трясётся.

— Минерва? — догадался Нигидий, о ком речь.

Катилина кивнул.

— Она сейчас почти полностью лишена сил. Впала в полное ничтожество. Но именно с помощью вот этого ничтожества Мусорщик очень даже может просто не пропустить Ключницу, куда она там шла.

— Как? И что она сделала?

— Она вернула себя Истоку, — мрачно сказал Катилина.

— Что? — приподнял бровь Нигидий.

— Вернула себя Истоку. Принесла себя. Да как хочешь называй. Короче, теперь жертвы Минерве вообще непонятно куда пойдут. Её как бы уже и нет. Но она как бы есть.

— Иная сущность… — пробормотал Нигидий.

— Да, что-то такое. Непонятное… Она пришла к тем, кто стоит подле Него. И они посмотрели на весь наш бардак и беспорядок.

— Они вмешаются?

— Да кто их знает? Но что-то мне подсказывает, Ключница сейчас очень огорчится. Не пройдёт. Ну а мы под этот шумок займёмся своими делами, ради которых я здесь.

— Это какими? — спросил Нигидий.

— Вспомним, дорогой мой Публий, что мы с тобой, хотя и оба излишне много в своё время слушали речи одного Ювелира, но всё же остаёмся римлянами. Вот и сыграем за Рим.

— Против кого?

— Против Рима. Ты ведь знаешь — этот камешек многогранен. Сейчас там одного интересного человека гнобят и задвигают. Господин считает, что этому достойному мужу нужно немного помочь. Совсем чуть-чуть. Открыть глаза на некоторые события.

— Зачем? — спросил Нигидий.

— Господин считает его, скажем так, перспективным. Не волнуйся, я всё расскажу тебе, если ты со своими книжками позабыл следить за всякими интересными брожениями в Городе.

— Почему я?

— Ну, ты тоже перспективный. Господин видит тебя в роли, которая для тебя прямо родная.

— В роли мага? — усмехнулся Нигидий.

— Скажем так — астролога, — поправил Катилина.

— А почему не ты? Ты же, как я погляжу, особа приближённая.

— Ну какой из меня астролог? Я и слов таких не знаю. К тому же я, как ты, наверное, слышал — немножечко мёртв.

— Как и я, — прошипел Нигидий.

— Не, ты — другое дело. Меня воплотить в тварном мире для Господина — несколько дороговато.

Нигидий некоторое время молчал. Катилина не торопил. Видать, на сей раз не был ограничен во времени. Впрочем, Публий помнил, что здесь, в тонком мире, время — явление весьма своеобразное. В некотором смысле тут его вообще нет.

— Мы направимся в Рим?

— Не совсем, — ответил Катилина, — тебе ведь не приходилось прежде бывать в Паннонии?

Глава XXI. Третий не лишний

Серо-зелёные волны Понта бились о борт, подталкивая корабль к берегу. Каждый взмах вёсел и порыв ветра приближал «Кето» к гавани Истрии. Море больше не казалось Диогену чужим и мрачным. За время скитаний он привык к Понту Эвксинскому и уже не сравнивал суровый север с изобильным югом. В конце концов, и на берегах Понта тоже люди живут!

Не просто люди, а такие же эллины по крови, как и он сам. Это Диоген в полной мере ощутил, разговаривая с моряками. Их дорийский выговор не просто забавлял, Диогена, он будто переносил его в давние времена, когда Эллада ещё не подчинилась Риму. «Кето» принадлежало урождённому херсонеситу Диоклу, осевшему в Томах. Туда он и направлялся, на зимовку, поближе к удобствам римского мира. Последний рейс в этом году.

На юге никто бы уже не решился так поздно выходить в море. Но жители Понта похоже свыклись с его неприветливым нравом. Диоген то и дело пытался завернуться в шерстяной плащ, кутался от осеннего ветра. Отчего навклер всякий раз беззлобно подшучивал над ним:

— Что же ты зимой станешь делать, если в начале осени так мёрзнешь? Ничего, привыкнешь, со временем.

Диоген пытался отшучиваться, он не собирался привыкать к морозам и ветрам Понта. Ему вполне хватило Дакии.

Он не упускал случая расспросить навклера о здешней жизни, узнать что-то новое. Диокл не отмалчивался, с охотой делился.

— Все мои предки возили вино из Херсонеса в города западного и южного Понта. И отец, и дед, и прадед. В Херсонесе довольно своего винограда, мы по всему Понту торгуем вином. Это всё заслуга моих предков! Хороший у нас виноград, получше, чем в иных местах. Хочешь — сарматам продавай, хочешь — сам пей, сколько влезет! Пока наружу не полезет!

— А что же ты, почтеннейший, тогда в Томы перебрался?

Навклер взглянул на Луция с подозрением и тот поспешил уверить его, что задал вопрос из природной любознательности и со всем уважением, и вовсе он не подсыл коварных соперников, выведывающий торговые тайны.

Диокл хмыкнул, но всё же ответил.

— Лет пятнадцать назад доползло до Понта одно помешательство. Все с ума посходили по критскому сладкому пассуму. Сметают его дороже хиосского. Все рынки забиты. По мне так дурь полная, но кем-то хорошо продуманная и умело вброшенная. В общем, на наше херсонесское вино спрос упал. Пришлось перебраться с семейством поближе, плечо сократить. Весь сезон мотаюсь до Халкидики, бывает и до Эвбеи, только к восходу Плеяд добираюсь до родного дома, родителей проведать.

Диоген бросил взгляд в открытый люк в трюм корбиты, где виднелись ряды амфор. Были они довольно пузатыми в нижней части с тупоконечным конусом ножки. Такие ни с чем не спутаешь — критские. И он видел, как их грузили. Носильщики кряхтели от натуги. Полнёхоньки, стало быть.

Он усмехнулся.

— Рискну предположить, что в Томах немногие разбираются в критском пассуме.

Диокл в ответ только улыбнулся и погрозил Диогену пальцем.

— А ты сам чем занимался-то? Ремесло какое знаешь, или больше по философии всякой?

— Я думаю, одна философия мне и осталась, — грустно усмехнулся Диоген, — легионером мне уже не стать, да и мастер из меня теперь никакущий.

«И ремесла я никакого не знаю», — подумал он, не сказав вслух.

— Хотел в Афинах учиться на ритора, в судах выступать, да и это, как видно, не судьба. Буду на досуге размышлять о делах богов и героев. О том, что есть истина. Что ещё мне остаётся?

— И то верно, — задумчиво сказал навклер, — слушай, приятель. Видишь, уже и гавань Истрии видна. Ты меня больше разговорами не отвлекай, ветер не шибко удачный, мы сейчас, чтобы войти, ставить косо будем. Я завсегда кормчему помогаю. А ты хлебни нашего вина. А то непривычного человека при таком ходе крепко замутит. Пелагий гневается, если кто тут с борта в воду блевать вздумает.

«Ставить косо», «плагиаксо» — означает «лавировать», «идти галсами».Он махнул одному из моряков и тот протянул Диогену кувшин. Луций послушно приложился к горлышку. Вино оказалось довольно крепким, но неплохим. С каким-то привкусом дыма или степных трав.

«Кето» резво приближалась к Истрии. Неужели, его злоключения заканчиваются? Устроив его на судно, Гигин на прощание дал ему тессеру к другим христианам, рассказал, кто сможет помочь в дальнейшем путешествии. Теперь они остановятся в Истрии, а там уже и Томы недалеко. Вот так, из порта в порт, он и вернётся в Македонию.

«Кето» с ощутимым креном на левый борт шла вдоль длинной косы, отделявшей от моря лиман и не приближалась к берегу, а, скорее, отдалялась, поскольку ветер дул с запада и главный парус был развёрнут едва ли не вдоль борта. Наконец, моряки принялись травить канат-гуперу, опускали керайю, парусный брус. Гистион обмяк.

Керайя — рей.Гистион — главный парус.Кормчий развернул рулевые вёсла, правую рукоять на себя, левую от себя. Ещё не потерявшая ход «Кето» развернулась вправо, перенесла нос через линию ветра. Маленький акатеон, который тоже канатами поставили почти вдоль борта, хлопал, но потом всё же натянулся.

Моряки спустили на воду четыре весла, укрепили в скалмах, принялись ворочать. Кто-то от натуги пустил ветры, все заржали. Смеялся и Диоген. «Кето» продвигалась вперёд очень медленно. И ветер не хорош, и вёсел недостаточно.

Скалмы — уключины.Кругом одни препятствия на пути Луция к Миррине.

«Ох, не надо тебе в Истрию».

Что за дурацкая мысль? Это всё от нетерпения. Сердце забилось чаще. Луций загадал, что, ступив на твёрдую землю, теперь уже точно и наверняка избавится от проклятого стрикса. В море его одолевали тревоги. Он хорошо помнил предыдущую попытку добраться до портов западного Понта, окончившуюся грубым вмешательством высших сил, ожидал подвоха и повторения этого ужаса.

Но вот он, берег. Приближался катарсис.

Катарсис — причал.Кормчий «Кето» был весьма искусен в катагогэ, «науке причаливания».

На берегу несколько портовых служителей поймали брошенные им концы. Борт «Кето», защищённый канатами, мягко коснулся скользких, обросших водорослями камней.

Диокл поманил Луция к себе. Тот подошёл. Пара шагов по палубе показались ему такими лёгкими, будто он сейчас способен взлететь, словно птица. А вид причала и плавающего в воде мусора необычайно красивым.

— Ну что, парень, — прищурившись, спросил Диокл, — как за проезд расплатишься?

— Какая плата? — не понял Диоген, — Гигин же говорил, что ты меня бесплатно до самых Том довезёшь. В счёт давнего долга.

— Долг, дело давнее, — хмыкнул Диокл, — ну, помог он мне разок, так что же мне теперь, вечно его братьев-голодранцев выручать? То беглого раба приюти, то свидетельствуй, что какой-то человек в храме Геракла жертвы приносит. Нет! Больно жирно будет! Плати за проезд!

— Нет у меня денег, — признался Диоген.

Денег и правда, у него почти не было. Он отдал золото Зарины христианам, Гигин едва ли не силой всучил ему несколько серебряных монет на дорогу. Но это была сущая мелочь.

— Ты от кого сбежал? Чей раб? — мрачно спросил навклер.

— Ты что несёшь?! — возмутился Диоген, — я римский гражданин! Я в легионе служил!

Он вдруг с ужасом ощутил, что язык заплетается, а перед глазами всё плывёт.

— Ну, как знаешь, — сказал Диокл.

Он коротко ударил Луция под дых. Диоген охнул, согнулся. От кулака навклера перехватило дыхание. Последнее, что он видел, это как мышь метнулась по палубе у него из-под ног. А потом ещё удар, боль в затылке и темнота.

* * *

Тьма не отступила, даже когда вернулись остальные чувства. Диоген сидел на соломе, которая основательно воняла сыростью и ещё чем-то мерзким, тухлым. Где-то вдалеке разговаривали, громко бранились, но слов не разобрать. А совсем рядом тихо пищала мышь.

«Неужели прибежала за мной с самого корабля?»

Эта была первая мысль, как он вынырнул из беспамятства. Луций потряс головой, потёр ноющие виски. Понемногу перед глазами прояснилось. Он сидел на земляном полу, на охапке соломы.

Он потёр глаза ещё раз. Нет, видеть лучше не стал. Ну так на то и ночь.

Деревянная клетка. Стоит подле кирпичной стены, в тени, так, что и в лунном свете тут мало что можно было бы разглядеть, разве что угол какого-то дома виден.

— Очухался? Ну, тогда радуйся!

Диоген обернулся на голос. В противоположном углу клетки сидел человек. Луций, глаза которого немного привыкли к темноте, смог разглядеть, что это, похоже, молодой парень, одетый по-варварски. В штанах и некогда белой рубахе с длинным рукавом. Впрочем, даже сейчас, в темноте, она виднелась пятном более ярким, чем туника Луция.

— Чему радоваться, то? — удивился Диоген.

— Не знаю, эллины всегда так здороваются, — сказал молодой варвар на довольно сносном койне.

— Не до веселья нам, похоже, — Диоген всё ещё не вполне понимал, что же с ним приключилось, — где мы сейчас?

— Пока ещё в мире живых, — пояснил парень.

— Уже неплохо, — согласился Диоген, — но хотелось бы узнать подробнее. Это Истрия или какой-то другой город?

— Истрия, — подтвердил парень.

После этих слов молчал он довольно долго, глядел прямо перед собой и будто ничего не замечал. Диогену стало не по себе. Кто знает, что это за варвар, чего у него на уме. Но потом рассудил, что лучше представиться. Тем, кто оказался в беде, следует держаться вместе.

— Моё имя — Луций Корнелий Диоген, — сказал он, — я римский гражданин. Хотел вернуться домой, плыл на корабле из Херсонеса в Томы. Да видно не повезло мне. Договорился с хозяином корабля о плате за дорогу, но не хватило ему денег. Вот и решил он от меня избавиться.

Варвар тихо произнёс в ответ:

— Я Дариат, сын Хороксата из рода Мугисаг. Мы от семени Великого Оленя, потому так зовёмся.

Диоген подумал, что это весьма помпезное представление очень в духе варваров. Хотя сам-то имён назвал не меньше. Да ещё и «римский гражданин». От этого, надо думать, росту добавилось и плечи шире стали?

Луций усмехнулся. Однако, какого племени сей варвар он как-то всё равно сразу не сообразил. Вернее, остались сомнения. Требовалось уточнить.

— Ты из роксолан?

— Я из рода Мугисаг, — упрямо повторил варвар, но потом всё же смягчился и подтвердил, — но ты из яунов, для тебя да, мы — светлые аланы.

Вот как. Сосед по несчастью оказался сарматом. Диоген решил продолжать знакомство, хоть парень бы по виду был не из разговорчивых. Так показалось.

— А как ты думаешь, Дариат, что с нами дальше будет? Куда это мы попали?

— Тебя в рабство продадут. А я скоро умру, — спокойно ответил Дариат.

— Да кому я нужен-то? — удивился Диоген, — какой из меня работник, с одной рукой?

— Не все руками работают, кто-то и головой умеет, — мрачно заявил сармат.

— Вот как, а я и не подумал, — Диоген только сейчас сообразил, что вполне сгодится в качестве учёного раба. Почему-то сразу вылезла мысль, что управляющие библиотеками почтив всегда были рабами. Вот это вышла бы поистине изощрённейшая шутка. Несмешная, правда.

— А ты как здесь оказался? — спросил он у парня.

— Потому что дурак, — спокойно ответил Дариат тоном человека, примирившегося с судьбой, — теперь одна дорога — помереть, больше ничего не осталось. И то, не дадут умереть, как воину, а придётся сдохнуть, как шелудивому псу.

Диоген хотел расспросить парня подробнее, но постеснялся. Только внезапно теперь уже сармата вдруг потянуло поговорить.

— Гадать я ходил на удачу. Сама царевна мне гадала, по весне ещё. И по всем знакам выходило, что дело верное, получится у меня. Неужели богиня меня не услышала? Или я чего-то не понял. Не вышло, значит, из меня этого самого, как его там… Парса, вот как.

— Парса? Это кто такой?

— У вас, яунов о нём сказки. Он чужую жену украл, и большая война была из-за того.

— Париса? — догадался Диоген, — так ты тоже чужую жену украл?

Диоген не на шутку заинтересовался. Ещё бы, сармат вспомнил гомеровского героя!

— Не жену, а невесту. И не чужую, а мою. Ну, то есть, хотел украсть, да не вышло.

Сармат принялся рассказывать. Да столь красочно и витиевато, что Диоген заслушался.

— Меж красавиц нет ей равных. Косы её — золото, а брови — ласточкины крылья. Лицо её — солнце, что гонит ночную тьму, а речи прямы, как стрелы Хузаэрина и остры, как Святой меч! Груди её белее молока. А бёдра…

В общем, Луцию действительно описали Елену.

Он и не задумывался прежде, что в степи, оказывается не злобные вороватые и кровожадные дикари живут, а такие же люди. И чувства у них такие же, как у всех других. Вот уж удивительное дело.

Дариат происходил из рода, что кочевал у границ Малой Скифии, ближе даже, чем царский. Именно через Мугисагов по большей части шёл поток эллинских и римских товаров к отдалённым родам. Оттого Дариат прекрасно владел местным дорийским говором, и гетским наречием, и даже на латыни мог сносно изъясняться.

Вместе с отцом он немало времени проводил в городах, здесь и встретил девушку, в которую влюбился.

— Эх, Аксайна, нам не быть с тобой… — вздохнул узник, коему, как показалось Луцию по большей части на основании пылких речей, явно не было и двадцати.

— Она же эллинка? — спросил Диоген.

— И да, и нет. Отца её Борак звать. Предки его при додревнем царе Атее были всадниками, но с тех пор много воды утекло. Давно уж на землю сели. И с гетами роднились, и с яунами. В крови чего только не намешано, а то же мне — яуна. Без штанов ходит. Тьфу.

Диоген только хмыкнул в ответ. Но парень не обиделся и продолжил рассказ.

— Решил я к Аксайне посвататься. Она согласна была за меня пойти. Всё, как положено, сделал. Выкуп собрал, подарки родне. Пришёл свататься, а мне отказали. Вот так! А всё почему?

— Почему? — переспросил Диоген.

— Отец её сказал — хочу дочку выдать за знатного человека. Из яунов. Хочу с лучшими людьми Истрии породниться. Тьфу! У самого мать-то из наших, мне отец сказывал. Да яунская застоялая кровь нашу-то светлую попортила!

— Кровь-то по отцу считают, — осторожно заметил Диоген.

Дариат фыркнул. Луцию показалось, что варвар смотрит на него, как на придурка. Глаза ещё больше привыкли к темноте, и Диоген разглядел, что товарищ по несчастью и правда моложе его, волосы тёмные, длинные, завязаны в хвост на затылке, а левый глаз подбит, на пол лица синяк.

— Не знаю, кто там что считает, но бабка Аксайны из наших и любушка моя — девка правильная. Наша! Позабыл Борак, откуда предки! А всё одно — дурак! Здешние яуны его за своего не считают!

— Он-то это знает?

— Конечно! Потому и хочет дочь выгодно сосватать, чтобы зять его в нужные дома ввёл. Как кобылу продаёт, тьфу ты, мерзость какая.

Диоген подумал, ну а где же не так? Везде отец в своём праве и всякий норовит выдать дочь замуж выгодно. Но сармат от тоски, да по молодости и думать не хотел о том, в чём бы непременно поддакивал, будь постарше, да обременён девками.

— Отказал он, стало быть, тебе. И дальше что?

— Так мы с Аксайной бежать надумали. Но ничего не получилось. Отец про всё проведал, и вот я теперь здесь. А мою невесту Борак поклялся зимой просватать за толстобрюхого купца-яуна.

— А что же твоя семья, неужели тебе не помогут?

— Ты наших обычаев не знаешь. Мне же отец девушки отказал. А я её потом украсть хотел. Да ещё и ничего не вышло, попался. Опозорился сам, опозорил семью. Не захотят они меня знать. Да и нет сейчас никого в городе, далеко они, за Великой рекой.

Диоген вздохнул. Едва у него появилась надежда, что у молодого сармата найдутся заступники, как тут же развеялась, словно дым.

Вот как бывает, вот жизнь. А он тогда в Эфесе такую глупость сочинил, она с настоящей-то и рядом не стояла. Какой там Габроком, какая Антия. Вот чепуха, даже вспоминать стыдно.

Дариат снова замолчал. Его разговорчивости хватило ненадолго. И так понятно, что неудавшийся тесть отомстит ему, а помощи ждать неоткуда.

Стало тихо, даже и чужие голоса неподалёку смолкли. Кто это там болтал? Стражники?

Не слышно было и цикад. Всё, отстрекотали, осень наступила. Луций каждой частичкой своего тела ощущал уже и поступь зимы.

Похолодало. Диоген поёжился. Его туника была слабой защитой от сырости. Поневоле начнёшь считать правыми именно варваров. Их одежда куда лучше подходит для здешней погоды. А может, и весь облик варваров зависит от местности, где они живут. Да и не только их. А вообще всех остальных людей. Жители севера суровы и неразговорчивы. Обитатели юга — наоборот.

Он принялся размышлять о чём-то возвышенном, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. Но не удалось.

Послышался шум. Конский топот, и какой-то визг. Оба едва успели обернуться, а источник шума уже тут, как тут. Всадница, одетая по-сарматски, в штанах и кафтане, с длинными растрёпанными светлыми косами. Она сидела верхом на сером жеребце. Ещё одного вела в поводу.

А потом к ним прискакал и третий. Рыжий.

— Аксайна! — закричал Дариат, — я здесь, Аксайна!

Девушка спрыгнула на землю, подбежала к решётке и протянула руки к парню. Влюблённые схватились за руки. Аксайна погладила жениха по голове и всхлипнула.

— Что же они с тобой сделали, зайчонок? Больно тебе?

Диоген едва сдержался, чтобы не прыснуть. Сармат, несмотря на молодость, вовсе не походил на зайчонка. На полголовы выше бывшего легионера и в плечах шире.

Девица тоже говорила на койне. Как позже выяснил Диоген, несмотря на сарматскую кровь, языка бабки она не знала. Лишь несколько слов. Отец не желал знать о степной родне.

— Как же ты здесь оказалась? Как сбежать смогла? — торопливо спрашивал Дариат.

— Я коней выпустила и конюшню подожгла. Там переполох сейчас, не до меня.

— Да ты что?! А ну как из родичей кто на пожаре сгинет?!

— Да и пусть! Я отца ещё и прокляну за то, что тебя мучал!

— Ох, бедовая! — покачал головой Дариат.

— Кони разбежались, — рассказывала девица, — а Рыжик сам за мной увязался. Я его и гнала, а он бежит, как собака!

Девица шмыгнула носом, видно было, что вся её боевитость постепенно сходит на нет. Кровь сначала вскипела, но теперь остывала и проявилось осознание, что натворила.

Парень трогательно гладил её по руке. На взгляд Диогена любовная сцена излишне затянулась. Пора было отсюда бежать, ведь девчонка подняла такой шум, что должна была перебудить всю Истрию.

Аксайна вдруг опомнилась, метнулась к лошади. Сняла какой-то свёрток и вытащила из него топор. Лезвие блеснуло в темноте, и через мгновение топор оказался в руках сармата. Дариат с размаху ударил по квадратному в поперечнике брусу.

Полетели щепки. Решётку сделали на совесть, из твёрдого бука. Дариату пришлось повозиться. Диоген покосился на Рыжика и подумал, не благоволение ли это богов. Вот бы с собой взяли! Даже когда сармат разломает решётку, на своих двоих Луций вряд ли далеко убежит.

Топор звонко тюкнул по твёрдому брусу. Ещё раз. И ещё. А затем где-то неподалёку скрипнула дверь.

— Эй!

Дариат сразу заторопился. Диоген обмер. Аксайна метнулась к лошадям.

— Эй, девка?!

— Критий, что там случилось?

Высокий плечистый силуэт в проёме двери шагах в тридцати. В руках маленькая масляная лампа. Огонёк затрепетал от резкого движения и погас, напоследок выхватив из тьмы ещё один силуэт.

— Бегут!

— Ах ты, говно!

— Аксайна!

Девица вновь возникла возле клетки и сунула меж брусьев что-то продолговатое. Диоген даже сразу и не разглядел, а вот Дариат мигом понял, что это.

— Стреляй!

— Как?! — пролепетал Диоген, — в кого?

— В них!

— Ах ты, сучка, а ну стой!

— Аксайна!

Девица снова исчезла по тьме. В живот Диогену ткнулся какой-то предмет, он схватил его, сразу угадав, что это. Горит сарматский.

— Стреляй! — снова прорычал Дариат, продолжая с остервенением рубить брус.

Да железный он там что ли?

— У меня руки нет! — возопил Луций, — я не могу!

— А-а! На! — в грудь Луция ткнулось топорище, — руби здесь!

Диоген перехватил его одной правой и рубанул. Куда-то. Он мало что мог разобрать. Всё так быстро завертелось. Сердце выпрыгивало из груди.

Снаружи клетки раздался визг, вскрик и глухой удар, будто что-то или кого-то уронили. Заржала лошадь.

— Ах, сука!

— Что, Критий?!

— Порезала! Она меня порезала, сучка! Где ты, я тя порву!

— Критий, не трожь! — заорал Дариат, растягивая лук.

Диоген, сердце которого давно неслось галопом, ударил ещё раз, брус хрустнул. Луций ударил его ногой в нижней части и почувствовал, что вышиб деревяшку, оцарапав ногу об острый скол.

Возле клетки возникла чья-то оскаленная рожа и Дариат отпустил тетиву. Рожа захрипела. Луций успел увидеть безумные выкатившиеся глаза. Он протиснулся меж брусьев. С трудом. Образовавшейся дыры едва хватило, чтобы ему пролезть. Зашипел, обдирая кожу. Почему-то вспомнил Ксенофонта. Вот уж кому хорошо, пролезет башка — пройдёт и задница.

— Давай…

Он буквально выпал наружу. Следом сразу сунулся Дариат, заверещал что-то злое, ему было сложнее, он крупнее.

Топот ног по доскам, они тут уложены на землю вместо мостовой. Стражников уже не двое? Подмога к ним?

Диоген перекатился из тени в узкую полосу лунного света, вскочил, боковым зрением увидел метнувшийся силуэт. Блеснула сталь.

Луций не думал, тело делало всё само. Щита у него нет, но есть кое-что взамен. Он отмахнулся левой рукой. Деревяшка встретилась с мечом. Луцию показалось, что где-то у самой кисти. Руку возле локтя пронзила боль. Диоген почувствовал, что лопнул один из ремней.

Ничего толком не видя, он рванулся вперёд, сближаясь с противником, ударил правой и даже куда-то попал. Хрустнули костяшки пальцев, Луций взвыл. И не он один.

— Убью!

Это кто? Дариат?

Снова визг. Опять блеск стали. Луций снова отбил клинок рукой-деревяшкой. Лязг. Меч встретился со спрятанным под кожей железом. Лопнул второй ремень, и «рука» Луция закувыркалась куда-то в сторону. Вот и всё.

Диоген зарычал и, увидев перед собой оскаленную рожу, ткнул скрюченными пальцами вперёд, большим пытаясь попасть в глаз. И попал. А культей обхватил голову противника сзади, как уж сумел. Тот отчаянно заверещал. Рёбра Луция обожгло болью. Снова девичий визг.

— А-а-а!

Или не девичий?

Луций и его противник упали, покатились по доскам. Диоген отбил себе потроха, приложился головой, но пальцев не разжал. Так ведь и выдавил стражнику глаз. Тот отчаянно орал, Луция снова пронзила боль, на сей раз выше локтя левой руки. Противник не выпустил меч и пытался ткнуть Диогена. Тот перекатился на руку стражника, прижав её к доскам. Бок и предплечье жгло, Диоген чувствовал, что туника слева набухает чем-то липким. Он махнул культей и попал стражнику в кадык. Тот перестал орать, захрипел.

Где-то совсем рядом, мешая сарматские и эллинские слова, что-то орали двое или трое. Диогену показалось, что он слышит голос Дариата.

Лязгала сталь.

— Сзади! — это уже Аксайна.

— Вон шлюха! Смотри!

— Н-на!

— Состен, у меня кровь! Эта сука меня порезала! Спаси меня!

Чавкающий звук.

— А-а!

— Зайчонок, бежим! — снова Аксайна.

— Диоген! — а это уже Дариат.

— Я здесь… — прохрипел Луций.

— Он с нами!

Неведомая сила рывком подняла его на ноги. Заржала лошадь.

— Давай на Рыжика! Сами боги его тебе привели!

Луций ничего не соображал, и плохо видел. Ткнулся лицом в конский бок. Голова кругом пошла от ядрёного запаха.

— Помоги!

Его буквально забросили на конскую спину. Он чудом выровнялся, ухватившись за гриву.

Луций верхом ездил всего пару раз в жизни и подумал, что сейчас момент совсем не подходящий, чтобы вспоминать, как удержаться на спине этой твари.

Рыжик заржал. Луцию показалось, что недовольно. Мысли что ли прочитал и «тварь» не понравилась?

— Прости меня… — прошептал он, — прости, хороший, выноси…

— Уходим! — звонкий девичий голос.

«Так тебе крюк нужен? Чтобы щит держать?»

Всё-таки довелось побывать в шкуре Марка Сергия Сила. Рёбра прямо горят, а насколько там всё скверно и не понять.

— Моя рука… — прошептал Луций.

Этих слов никто уже не услышал. Порубленная деревяшка потерялась где-то во тьме. Рыжик рванулся с места, и все мысли Луция покинули его. Одна осталась.

Удержаться.

Глава XXII. Деве нужна помощь

— Куда мы едем? На север? — спросил Диоген, глядя на светлое пятно, проглядывавшее сквозь низкие облака.

— А тебе куда надо? — поинтересовался Дариат.

Луций уже некоторое время раздумывал над этим, но решить не мог. То есть раньше он рассчитывал оказаться в Томах, но теперь опасался, что туда ему путь заказан. Ясно же, что беглецов будут искать, чай не просто дёру дали, а убили несколько человек.

— Мне бы в Филиппы попасть, — пробормотал Луций.

— Это где такое? — поинтересовался Дариат, — далеко?

— Далеко, — вздохнул Диоген, — отсюда не видать. Вы сами-то куда путь держите?

Дариат посмотрел на Аксайну и ответил:

— В степь.

Диоген несколько оторопело огляделся. Они ехали как раз по степи. Была она холмистой, местами с каменистыми россыпями. Поросла побуревшей за лето травой, высохшей и хрустевшей под копытами коней.

— А это не степь?

— Она, да, — кивнул Дариат, — но тут правят урумы, а нам надо в земли народа моего. На тот берег Данубия.

Данубий! Здесь, возле устья, как знал Луций, его продолжали звать древним именем — Истр. Вот уж и не чаял его снова Диоген увидеть. Не ожидал и не жаждал. А от слов «на тот берег» невольно вздрогнул. Покосился на культю. Вздохнул. Прекрасная «рука», которой он мог удерживать папирус, безвозвратно потерялась. И у него теперь нет денег, чтобы заказать новую. Вообще ничего у него нет, даже плаща плохонького, отчего ночью запросто можно врезать дуба.

Выручило то, что Аксайна оказалась девушкой запасливой и не только коней угнала, но и немало нужных вещей прихватила для себя и своего «зайчика». Два плаща и большое одеяло у неё имелось. Один плащ рослый «зайчик» протянул Луцию.

— А ты?

— Да нам тепло будет, — улыбнулся Дариат.

Это верно, тепло. Даже жарко. В первую же ночь, как остановились в небольшом дубняке, Диоген в этом убедился. Сидел, завернувшись в дарёный плащ у костра и горели у него от смущения уши — парочка чуть поодаль занималась любовью очень громко и совершенно его не стеснялась. Тут-то Луций и подумал, что неспроста Аксайна звала жениха «зайчиком». Это любовная игра такая. Словами друг друга заводили.

Созвучия. Зайчик — лагион. Страсть, похоть — лагнейя.Он закрыл глаза и увидел Миррину. Она сидела на нём верхом, запрокинув голову назад. В этом полусне его пальцы скользили по её высокой красивой груди. У него было две руки.

«Не останавливайся…»

Он дрожал и сам понять не мог — то ли от холода, то ли от возбуждения пополам с тоской.

— Мы это… Сильно шумели? — смущаясь, спросил на утро Дариат.

Диоген улыбнулся. Отвёл взгляд. Не ответил.

Из Истрии Диоген и его спасители бежали со всем возможным проворством. Опасались погони и не останавливались почти весь день. Разве что в самом начале, проскакав около мили и увидев, что, вроде, никто не преследует, Дариат согнал Диогена с Рыжика. Тот удрал вслед за Аксайной с уздой, но без седла и потника. Конский пот не сулил голым ногам Луция ничего хорошего, а сам отставной легионер не улетел на землю на протяжении этой мили просто каким-то чудом и особым благоволением богов. Но дальше рассчитывать на это не следовало. Поменялись.

На Дариате были штаны и на неосёдланном коне он держался, как пришитый. Луций же, оказавшись в седле, почувствовал себя немного увереннее. Оно было не сарматским, а римским, четырёхрогим.

Изначально четырёхрогое седло — кельтское, но ко II веку оно давно уже использовалось римлянами.Переночевав в стороне от селений местных пахарей, полу-эллинов, полу-гетов, на рассвете беглецы продолжили путь. Они избегали дороги на Аргам, сразу свернули на запад, к той, что шла из Аксиополя через Ибиду. Долго пробирались по степи, где почти не было видно следов человеческого жилья.

Никто их не преследовал. Если отец Аксайны и отправил кого-то на поиски дочери, то беглецов они не смогли отыскать.

— Так куда тебе надо?

Луций вспоминал, что ему известно о Малой Скифии. Есть тут римские города? Вроде вблизи от устья Данубия находится Новиодун, стоянка Мёзийского флота. Вот бы туда попасть.

Он высказал эту мысль вслух.

— Так нам по пути!

Сносная погода стояла всего день и ночь. На следующее утро закапал дождик. И более не переставал. Мелкий, холодный, он лил, кажется, несколько дней подряд. Прекращался ненадолго, а потом начинался снова. Им и запомнилась Луцию дорога от Истрии до Новиодуна. Не пасмурными степными видами. Не будоражащими воображение снами, порождёнными соседством с любовниками. Дождём.

Он начал кашлять. Похоже, простудился. Аксайна посмотрела на него, пошепталась с женихом. Они заехали в селение недалеко от Ибиды. У Аксайны нашлись деньги. И даже немало. Продуманная девица спёрла у властного и нелюбимого отца кое-что из собственного приданого, золотые украшения к свадебному наряду. И денег прихватила. С их частью любовники расстались без сожаления. Купили Луцию штаны и ещё один плащ.

Одежда сошла бы и за гетскую, и за сарматскую. Да, собственно, таковой и являлась. Здесь, в Малой Скифии народы так перемешались, что человек мог носить гетское имя, кельтский торквес на шее, клясться Гераклом, ездить верхом, как скиф, а о приплоде кобылиц молить Эпону. Для римлян в Риме и эллинов на их родине эта земля по-прежнему оставалась населённой скифами, хотя царские скифы давным-давно растворились в глуби веков.

Луций горячо благодарил и ужасно смущался. Что-то лепетал, мол непременно отдаст долг, ведь он весьма обеспеченный человек. Наверное, они решили, что он уже бредит в лихорадке. Аксайна пощупала ему лоб.

А как он, «обеспеченный человек», сейчас доберётся до своих денег на депозите у аргентария в Фессалоникее? Хороший вопрос…

Там же, возле Ибиды, беглецы прятались в ивняке от проскакавшего мимо отряда в десяток всадников. Были то люди отца Аксайны или любовники просто перестраховались, Луций так и не узнал.

Они ехали вдоль небольшой реки, вверх по течению. Что это за река. Луций не знал, но Аксайна подсказала — Габран.

Утром, когда берега заволокло густым туманом, Луций услышал повторяющийся, ритмичный плеск.

— Вроде лодка? — спросил невесту Дариат.

Да, это была лодка. Очень большая. Диоген увидел, как из тумана вынырнула римская лусория, без мачты, с двадцатью легионерами-либурнариями на вёслах. На корме стоял центурион.

Луцию захотелось закричать, привлечь к себе внимание. Сердце бешено колотилось. Наконец-то, наконец-то свои! Теперь ему точно помогут! В легионах своих не бросают! И всё будет хорошо!

Он не издал ни звука, провожая взглядом лусорию. Они ведь не просто так здесь. Дела какие-то у них. Ну, допустим, его примут на борт с распростёртыми объятиями. С Дариатом и Аксайной придётся расстаться. И как-то так торопливо, без благодарности. Слова же не считаются? Или считаются? Всё равно не по-людски как-то.

Пока он размышлял и терзался, лусория скрылась из виду. Почти никто на ней не обратил внимания на трёх конных варваров. Разве что центурион проводил их взглядом, но каким-то унылым, без воодушевления.

Они продолжили путь, не пересекая реку. Луция от одной этой перспективы бросало в дрожь — вода была уже очень холодной. Но обошлось. Его спутники тоже не стремились искупаться.

Беглецы забрались в холмы, миновали исток Габрана, достигли водораздела, потом долго ехали вдоль ещё одной реки, которая впадала уже в Данубий, а не в лиман. И так вот незаметно долгие мили закончились, и путники достигли Новиодуна.

Был он некогда кельтским городищем, стоял на высоком холме, но за минувшие с тех пор века разросся и перестроился, превратился в обычный римский город, да не простой, а в статусе муниципия.

Крепость. База флота с причалами, либурнами и лусориями, рядами корабельных сараев. И легионерами.

Конечно, в легионах либурнариев, морскую пехоту, никогда не считали себе ровней, но Луцию было сейчас не до высокомерной ребяческой похвальбы, у кого длиннее. Он был несказанно рад и впервые за более чем месяц по-настоящему почувствовал себя в безопасности.

В городе беглой парочке предстояло задержаться. Нарисовалось затруднение — им нужно было на левый берег. Нанять лодку не сложно, но как лошадей перевезти? Гнать их в воду, пусть сами плывут — рискованно. Вода уже очень холодная, а Данубий широк. В Новиодуне имелись вёсельные паромы как раз для того, чтобы скотину перевозить, тут же один из главных торгов с сарматами, а река не каждую зиму замерзает. Но сейчас время неподходящее. Расторговались уже, разъехались. Кто погонит паром ради двух человек и трёх лошадей. Это дорого.

Аксайна прикусила губу.

Но унывать они не стали. Двинулись на рынок, запасаться тёплой одеждой.

Шагали по улице бодро. Коней вели в поводу, а сами за руки держались.

Диоген даже позавидовал. Хотя чему тут завидовать? Двое без опоры семьи. Кубышка, хотя и увесиста вроде, но не бездонна. На тот берег не очень-то попадёшь, до ледостава надо ждать, а он может только в январе случится. А может, вообще не будет его. Данубий возле устья не каждый год замерзает.

Как эти месяцы прожить? Какой работой прокормиться?

На рынке Диоген больше за лошадьми присматривал. Своих денег-то у него не было, чтобы затовариться чем-то.

Аксайна со знанием дела выбрала два плаща с меховой оторочкой, шерстяные носки, иголкой вязанные. Луций же больше по сторонам смотрел. Разговоры вокруг текли обычные, рыночные. Как и в любом городке.

— Что-то сарматы так поздно понаехали? Не к добру.

— Да это же дети совсем.

— Что-то девка как-то больно светла. Точно сарматка?

— Ну, парень-то из них. А девку наверняка украл. Вороватое племя.

— Педарий, ты дочь-то свою спрятал? Смотри, умыкнут!

— Да кто на неё позарится с её-то рожей?

— Как кто? Вон же — роксолан! Решит, что лошадь перед ним!

— Тьфу ты, охальник!

— Тише! А то не купят они ничего у нас!

— А слыхал, что теперь новую пошлину введут — на вино из Таврии? Не будут больше оттуда возить.

— Да и так почти не возят.

— А теперь совсем перестанут. Замёрз в Таврии весь виноград. И у нас зима будет ранняя, суровая.

— А ты откуда знаешь?

— Мне Архилох рассказал. Он все приметы знает. Ждите, говорит, суровую зиму и войну с варварами!

— Брешет твой Архилох! Каждый год обещает и лютую зиму и набег. Каждый раз одно и тоже.

— Сам ты брешешь!

— А вот и нет! Варварам цезарь субсидию дал! Не полезут!

— Это год назад было, когда ещё Децебала не завалили.

— Так может и в этом году?

— Теперь-то с какой радости?

— А я слышал — она ежегодная.

— Вот ведь… А за чей, интересно, счёт, граждане? Подушный налог мы, выходит, платим, чтобы варвары жировали?

— Дурак, мы его платим, чтобы тебе стрелу в пузо не пустили.

Дальше Диоген не слушал. Аксайна и Дариат удачно закупились и решили, что теперь надо бы отдохнуть.

— Пошли постоялый двор искать, — сказала Аксайна.

— Ага, а то уже я есть хочу, — Дариат перетянул пояс, показал, как он успел проголодаться за время пути.

— Поужинаем и заночуем там, — решила Аксайна.

На постоялый двор они пришли, когда уже на улице спустились сумерки. Дождь прекратился, прояснилось. Но сразу стало ещё холоднее.

Внутри все трое расселись за столом. К ним тут же подскочил подросток, упитанный такой паренёк, годов тринадцати.

— Чего желают гости? — спросил он, обращаясь к Дариату.

— Ужин нам! — приказала Аксайна, — горячей похлёбки, хлеба, ветчины.

Парень тут же повернул голову в её сторону. По тону сразу ясно, у кого тут деньги и кто всем распоряжается.

— Ещё есть сладкий пирог, с мёдом и с яблоками, — предложил он.

Аксайна подумала и отвергла.

— А вина? — спросил Дариат, — ну, милая, холодно же на дворе. Давай хоть согреемся!

— Беречь деньги надо. А что до «согреться», так я тебя… — она запнулась, покосилась на подростка и сказала, — комната нужна. Две.

Тот кивнул и удалился.

Диоген заметил, что Дариат сунул руку под стол и гладит девушку по колену. Луций подумал, что это же какая должна быть любовная голодуха, чтобы под мокрым кустом… Ему бы так не хотелось. Стареет он, что ли?

Принесли еду. Простую, без изысков гороховую похлёбку.

Подошёл хозяин, немолодой мужчина, одетый по-эллински, но с длинными рыжими усами и без бороды.

— Доброго вечера гости дорогие, — проговорил он, — сын мне сказал, что хотите две комнаты на ночь. Рад бы помочь, только не имею возможности. Свободная комната у меня всего одна.

Аксайна и Дариат переглянулись. Видно было, что им не терпится остаться наедине. Но как оставить Диогена без ночлега?

Луций решил, что достаточно уже пользовался чужой милостью и деньгами.

— Не беда, — сказал он, — идите, отдыхайте. А я здесь посижу.

Он по смотрел на хозяина.

— Не прогонишь, добрый человек? Народу вроде мало, не помешаю?

Тот горячо уверил, что ни в коем разе не выгонит гостя, особенно когда тот заплатил за ужин.

Парочка только этого и ждала, мигом упорхнула.

Диоген остался один. Сидел и задумчиво подчищал миску куском хлеба.

К нему подошёл хозяин и поставил на стол чашу.

— Твой мульс, уважаемый.

— Это мне? Но я не заказывал, — стушевался Луций, — и, признаться, у меня нет денег…

Он осёкся, испугавшись, что после этих слов его, как гостя неплатёжеспособного сразу выгонят.

— Это от прекрасной госпожи, — сказал мансионарий и мотнул головой куда-то вглубь зала.

Луций посмотрел туда, но никого там не увидел. Аксайна с Дариатом удалились в другом направлении. Вроде. Он не помнил, не обратил внимания, погружённый в свои мысли.

— Спасибо, — пробормотал он смущённо.

Видать полу-сарматка всё же расщедрилась. Оценила его уступку?

Мансионарий усмехнулся и удалился.

Диоген пригубил из чаши. Пряное медовое вино разливало по телу тепло.

Он медленно пил, стараясь растянуть удовольствие. Спать хотелось, от сытости глаза стали слипаться сами собой.

Как Диоген задремал, он и сам того не понял. А проснулся оттого, что услышал женский голос. Очень знакомый.

— Просыпайся, Луций!

Он вздрогнул, поднял голову. Напротив него сидела Софроника.

— Выйдем, проветришься. Разговор есть.

Она встала и пошла к выходу. Он не сдвинулся с места, тупо смотрел ей вслед, отметив, что одета она очень странно — в длинную, до щиколоток тунику, белую стёганную субармалию и кольчугу ауксиллария. Волосы убраны в узел на затылке.

На пороге женщина обернулась.

— Ну что же ты?

Луций Диоген подхватился и вышел следом за ней.

На улице уже совсем стемнело, было безлюдно. Рядом с постоялым двором росли пару молодых дубков. Между ними положили два бревна, получилась скамейка. Летом там, должно быть, приятно посидеть в тени, а сейчас листья уже облетели. Они лежали вокруг пышным ковром. Заметно похолодало. Ночь была безлунной, звёзды сияли совсем близко. Воздух был свежим и стылым, уже чувствовалось приближение заморозков.

Афина села на бревенчатую скамью будто на лошадь, ноги с двух сторон и пригласила Луция последовать её примеру. Он несмело сел с противоположного краю, боком. Робко взглянул на женщину.

Времени с их предыдущей встречи в храме Геракла в Херсонесе прошло не так, чтобы очень много, но Софроника радикально изменилась. Она не была призрачной, через неё не просвечивала окружающая обстановка, как тогда.

Женщина из плоти и крови, вполне себе розовая, живая. Луцию очень захотелось проверить, дотронуться. Он боялся пошевелиться.

— Прикоснись, — Софроника протянула к нему руку, — давай разберёмся с этим для начала, а то так и будешь мучаться неизвестностью.

Луций послушно и осторожно коснулся её руки. Вернее, попытался. Пальцы прошли сквозь кожу. Он ничего не почувствовал.

— Вот, — печально вздохнула Софроника, — не так всё просто. И в этом тоже предмет разговора.

Луций, хоть и весьма поражённый, разглядывал её уже смелее. Её облик не походил ни на одно изображение Афины, виденное им ранее.

— Рада тебя видеть, — сказала она, — я, собственно, по делу. Есть серьёзный разговор. Ты хочешь снова увидеть Миррину?

— Да, — просто ответил он, не думая.

— Хорошо, — Афина несколько мгновений пристально вглядывалась ему в глаза, — вижу, что действительно хочешь. Что же, тогда я скажу. Тебе не следует ехать в Филиппы, Миррины там не будет. Тебе нужно в Дробету.

— В Дробету? В Дакию?

— Да. Она появится там… — Софроника подняла взгляд вверх, будто что-то прикидывая, — примерно через полтора месяца, в начале декабря. Могла бы и раньше, но дожди проливные, реки вспучились, на Марге снесло мост. В общем, мерзкая погода, Ксенофонт не вылезает у Дарсы из-за пазухи. Лапкам ему мокро, видите ли, сибарит мохножопый.

Диоген аж закашлялся, услышав такие слова из уст богини.

Она усмехнулась.

— Да, они там все. И Дарса. И Афанасий. И ещё кое-кто. Едут в Дакию, чтобы помочь Дарсе. И тебе помочь хотят, особенно Миррина. Девочка тебя любит, выплакала все слёзы и готова рвать стриксов на ремни.

— Спасибо, — пробормотал он, обалдев от услышанного.

— Пустяки, если бы всё остальное было так просто.

Афина помолчала немного и сказала:

— Я же не могу тебе не помочь. В конце концов, ты по-прежнему у меня на службе.

В голосе её отчётливо слышалась нотка грусти.

— Библиотека сгорела? — осторожно спросил её Луций.

— И дом, и лавка, и беседка с розами, всё сгорело из-за этой тёмной твари, — Афина скрестила руки на груди и отвернулась.

Опавшие листья вдруг взвились в воздухе, закрутились маленьким вихрем.

— Жалко, что книги пропали…

— Мои книги не могут пропасть насовсем. Даже если во всей Ойкумене не останется ни одной копии, я смогу написать книгу заново сама. Ту, что побывала у меня в руках. Слово в слово. Если, конечно, решу это сделать. Люди иной раз не ценят то, чем владеют. Особенно, если досталось без труда. Книги довольно часто оказываются в числе тех сокровищ, которые легко потерять.

Луций вдруг несмело улыбнулся и проговорил, удивляясь собственной наглости.

— Насколько мне довелось узнать тебя, госпожа моя, ты решишь это сделать. Восстановишь книги.

— Увы, не сейчас. И вообще неизвестно когда, — ответила она, по-прежнему не глядя на него.

Он прикусил губу.

— Лавку всё равно пришлось бы закрыть через несколько лет, а мне покинуть Филиппы. Я же не могу жить там вечно, даже если предстану древней бабкой.

— Ты бы начала всё сначала в другом месте.

— Разумеется. Так я уже делала не раз. Я непрерывно была воплощена с тех пор, когда Сулла сжёг Афины. Это, скажу тебе, дорогой мой Луций, стоило мне усилий поистине титанических.

Она усмехнулась.

— Кстати, вот титанами нас было бы куда уместнее называть, чем богами. Бог только один. Творец, создавший порядок.

Космос. Они, как и прежде, говорили на койне, разве что произношение Софроники в большей степени было аттическим, нежели ионийским, родным и привычным для Диогена.

— Я и прежде старалась восстановить утраченные знания, вдохновляя на это многих. И по-разному. Иные удивляются — зачем пересказывать, к примеру, книгу Иеронима Кардийского? Ведь можно просто с неё делать копии.

— Действительно, зачем? Ведь так те, кто пересказывает, могут что-то исказить.

— А ты умница, Луций! — Софроника улыбнулась, — всегда таким оставайся. Подумай вот о чём — важен ведь не просто пересказ случившихся событий. Важен диалог с жившими прежде. Знакомый тебе житель Херонеи смотрит на историю под углом морали. Другие сопоставляют изложенное несколькими людьми. Слышал выражение: «Врёт, как очевидец»?

— Значит, Иероним врал, когда писал про Александра и его последователей?

— Не обязательно. И Птолемей не врал. И Аристобул. Но вот анекдотон про Онесикрита ты, полагаю, знаешь. Тот, где он рассказывал Лисимаху про встречу Александра с царицей амазонок.

Диоген улыбнулся. Да, он слышал.

В ответ на сей рассказ царь Фракии Лисимах, в прошлом телохранитель Александра Македонского удивлённо спросил Онесикрита: «А где был я в это время?»— Дом я бы отдала Миррине и тебе. Признаться, я корю себя, что так долго тянула с её вольной. Без всякой, знаешь, задней мысли. Миррина — прямой и последний потомок одного хорошего человека.

Диоген приподнял бровь, вспоминая фрески в доме Софроники.

— Нет, не гомеровских героев, — улыбнулась она, поймав его взгляд, — ты помнишь скульптурный портрет в моём таблинии?

— Еврипид? — он удивился ещё больше, — Миррина — потомок…

— Не совсем. Был у него племянник. Молодой человек, не достигший значительной известности, но очень славный. Ты мне всегда напоминал его. Увы, хотя род его за века в небытие не сгинул, но совсем захирел, и девочка наша родилась в рабстве. И ведь стыд и срам, безо всякого оправдания. Миррина мне, как дочь, а задуматься о вольной довелось лишь недавно.

— Учёные мужи часто очень рассеяны, — проговорил Диоген.

Софроника расхохоталась.

— Я-то не муж! Но ты прав. Именно так, я слишком закопалась в свои книги и давно не видела дальше своего носа.

Она посерьёзнела.

— Но это изменится. Мир стал другим, мой Луций. Вот буквально за считанные месяцы. Хотя, если копнуть глубже, то за последние примерно четыреста лет.

— И… в чём же дело? Что это за изменения?

Афина пробарабанила пальцами по скамье.

— Даже не знаю, с чего лучше начать, с начала или с конца. Значит так. Вся эта заваруха, в которую ты оказался затянут, случилась из-за того, что известный тебе мальчик Дарса, а также, хоть и в меньшей степени, его брат Бергей, тоже известный тебе молодой человек, коего ты видел на вилле Артемидора в лапах стрикса, являются совершенным и невероятно мощным оружием. Против нас.

— Подростки? — удивился Диоген, — против вас? То есть… богов?

— Да. Пусть будет «богов», хотя нас так называть неправильно и я тебе это уже говорила. Так вот, далее. Создал их Дионис. А некая известная тебе особа, жаждет заполучить. Когда ты участвуешь в драке, а нож не в твоих руках — это не очень хорошо. А когда в твоих — гораздо лучше.

— Эта «известная особа» — Геката?

— Совершенно верно. Ты уже познакомился с одним из её воплощений.

— И она… участвует в драке.

— И она. И я. И Палемон. И Дионис. Все. Только при этом мы изо всех сил делаем вид, будто нет никакой драки, кругом мир и почти дружба. Pax Deorum.

— Почему?

— Потому что война богов — страшное дело, скажу я тебе. Для так называемых богов. Вот смертным все наши разборки побоку. С одной стороны. С другой же вас используют все, кому не лень. Вспомни, что тебе известно о Троянской войне. Пошли ахейцы возвращать Елену. А на самом деле…

— …бились там боги между собой, используя смертных, как оружие, — догадался Диоген.

— Какой ты умница, — совершенно серьёзным тоном произнесла Афина, — именно так. Мы начали там убивать друг друга навсегда и испугались. Заключили мир. Кому-то повезло, он извлёк выгоду, возвысился. Кому-то пришлось худо. Плохонький получился мир, все несколько веков мечтали его нарушить. Некоторые начали осторожно шатать лодку. И главный виновник — Отец.

— Кто? — переспросил Диоген.

— Повелитель одной из стихий, Громовержец, Зевс, Юпитер. Отцом моим он, в общем-то не является, чего бы там не сочиняли. Хотя иногда выходит забавно. Но мы не равны и признаём его сильнейшим. Слишком многих он убедил в своём верховенстве. Тысячелетия самых богатых жертв, мириады нитей. И ведь всё мало. Как думаешь, Луций, Александра просто так называли сыном Зевса? Просто тщеславие смертного?

Диоген вспомнил Зарину и покачал головой.

— Верно, не просто. Когда он пришёл в Египет, сыном бога его назвали жрецы в храме Амона. Это, мой дорогой Луций — Сокрытое Солнце. Это не гром и молнии. Улавливаешь суть?

— Он… узурпировал имя?

— Верно. Вам, смертным, может показаться — а что тут такого? Сегодня я Луций Диоген, а завтра какой-нибудь Габроком из Эфеса, если в том есть нужда.

Луций покраснел.

— Но для нас это не просто узурпация имени. Это покушение на самую суть. И обставлено было вполне невинно. Не нарушало договор.

— И что было дальше? — прошептал Луций.

— А дальше, — Афина помрачнела, — она решила, что раз пошла такая пьянка, то теперь можно всё.

— Геката?

Афина кивнула.

— Она прикоснулась к запретному. К предвечному Хаосу. К Океану Тиамат. И стала Драконицей, Змеёй, её изначальная суть искажена настолько, что там мало чего осталось от Энодии, Ключницы. Зато это теперь Сила. Несколько веков у неё ушло на осознание этого. Она готова изменить правила игры. Но есть проблема. Мальчик Дарса.

— Совершенное оружие…

— Да. Которое надо или забрать себе или уничтожить. А события, Луций, сейчас чрезвычайно ускоряются и весьма непредвиденно. Потому что одна влюблённая девица впустила в комнату, где в темноте танцевали двое, стараясь до поры друг друга не задеть, кое-кого ещё, очень злого и обиженного на тех двоих. Так что танец теней сейчас будет похож на пирриху. И кого-то обязательно порубят на куски.

Пирриха — древнегреческой военный танец с оружием.— Девица… Миррина?

— Нет, я бы такого не допустила. Протянула бы ей ремешком по круглой заднице, которую тебе так понравилось щупать. Образно выражаясь, конечно. Я же бесплотная.

Луций снова покраснел.

— Нет. Всё случилось без моего внимания, ибо у меня даже тени мысли не возникло посмотреть в ту сторону. А надо было, ибо связь с мальчишками там есть и немалая. Всё дело в них. Они нужны всем. Хочешь вернуться к Миррине, окажешься подле них. И там же обязательно появится Алатрион. И Энодия. Я совершенно в том уверена. Все дороги, Луций, ведут… в Дакию. На гору Когайонон. Я практически не сомневаюсь, что там и случится драка. Вот только… — она провела пальцами по своей кольчуге, — от девы с копьём там будет мало проку. Как и от одного здоровяка в львиной шкуре и с дубиной. Эти два латрона уже сняли с доски, увы.

— Я понял, к чему ты ведёшь, — сквозь зубы проговорил Диоген, — я должен буду снова встретиться с ним.

— Да, — проговорила она негромко.

— Я согласен. Этот сукин сын немало мне задолжал.

— Он по-прежнему неизмеримо сильнее тебя. И не стоит казнить себя, ты ничего не смог бы сделать против него. Человек не в силах противостоять подобному существу. Во всяком случае, в тот миг ты никак не мог ему сопротивляться, а я, увы, не всесильна.

— Ты поможешь нам что-нибудь придумать?

Она долго и внимательно смотрела на него. Потом проговорила негромко:

— Тебе многое стало известно о нас. Теперь ты знаешь, что я не могу превратить человека в паука, зато могу внушить кому-то, что он стал пауком. Что хуже? Я думаю, отвечать не надо. Так что пусть Алатрион не надеется на лёгкую победу. И тем более, не надеется, что я забуду о том, что он натворил в Филиппах. Но был бы тут один этот стрикс, тогда ещё полбеды, — мрачно произнесла Афина, — только его другие силы направляют. Кое-кто хочет вернуть давно утраченное могущество. А чтобы противостоять им, единства нет среди подобных мне. Каждый сам за себя. А меня не хотят слышать! Вот я и думаю, а может и к лучшему, что таким путём скоро всю семейку-то задвинут куда подальше? В забвение.

Она начертила на скамье пальцем рыбу.

— Ихтис… — пробормотал Диоген, — Иисус Христос, Божий Сын, Спаситель…

— Мы движемся к чему-то схожему с теми событиями, которые называются Троянской войной, — задумчиво проговорила Афина, — и снова грядёт эпоха всеобщего упадка, запустения, краха государств. И ведь обязательно потом скажут, что прямо перед этим был Золотой век. Всё уже было, Луций. Богатые города пали, грамота забылась и стала не нужна. Понадобились века, чтобы восстановить порядок на земле. И сейчас мир снова движется к чему-то подобному.

Луций смотрел на неё так, будто ожидал, что предсказанный богиней крах мира наступит прямо сейчас, и ему непременно свалятся на голову его обломки.

— Нет, это случится ещё не скоро. Не переживай, Луций, ты всё равно не доживёшь. И дети, и внуки твои не доживут, и не надо на меня с таким ужасом смотреть. Для меня сотня лет это не так уж и много. А главная беда для смертного человека — это слишком короткая жизнь. Чтобы постичь истинную мудрость, нужны столетия. Но это не значит, что не надо готовиться к грядущим несчастьям. Я вот, готовлюсь. Но никто не хочет мне помочь. Никто. А ты бы согласился?

Луций кивнул.

— Но что же делать? Из меня и воин теперь совсем никудышный, — он показал ей культю, — да и, по правде сказать, и прежде был ненамного лучше.

— Я другой помощи от тебя жду. Но уверена, что, если будет в том нужда, ты не побежишь, сверкая пятками. Ты ведь боялся лезть на скалы, но продолжал к ним идти, вспомни.

— Я вовсе не герой, — процедил Диоген, — но в легионе, когда вокруг тебя товарищи, просто невозможно лечь на землю и сказать: «Я дальше не пойду». Все идут. И ты должен. А значит можешь.

— Вот товарищей, мой дорогой, я тебе смогу обеспечить. Один ты против этой тьмы не выйдешь.

Она вздохнула.

— Некоторые считают, что Хаос — это лестница наверх, новые возможности. Нет, это пропасть, и она затянет туда всех нас.

— А что делать, чтобы не затянуло?

— Всего лишь решить несколько философских вопросов. Например, что сильнее — вера или разум? Я только и делала, что помогала людям развить их ум, научить познавать мир. Вот мой город достиг большого успеха, прославился философами. И на что они употребили полученные знания? Ты знаешь, что принялся вещать Сократ. Чем отметился Алкивиад — святотатством и поруганием отеческих обычаев. А в то же время наивные неграмотные люди, малые дети проявляют такую веру, нити которой пронизывают всё мироздание. Питают нас. А чем больше человек совершенствует разум, тем меньше и слабее его вера. И как мне быть? Для меня же это неразрешимое противоречие.

— Не знаю, — вздохнул Диоген.

— Можно подумать, я знаю! Ты это, Луций, думай чего-нибудь, когда я спрашиваю. А то, когда умный человек сидит и тупит, я испытываю ощущения, сходные с человеческой зубной болью. Вот скажи, ты общался с христианами. Насколько сильны они в вере?

Луций сосредоточился, собрался было рассказать о своём знакомстве с Афанасием и общиной в Херсонесе, но Афина только рукой махнула.

— Я поняла, слышу твои мысли и совершенно с ними согласна. А как тебе младший из братьев? Который Бион.

— Деньги слишком любит, — сказал Диоген, — до старшего ему далеко. Да и слегка глуповат.

— Что же, значит, даже после принятия крещения люди не свободны от множества слабостей и недостатков. Ты не удивляйся, что я тебя отправила к тем, кто враждебен к нам, олимпийцам. Просто мне любопытно было поглядеть на них твоими глазами. А я не то, чтобы не могу куда-то попасть, но не везде хочу находиться. Ты сделал очень ценное наблюдение. Но это только один шаг на долгом пути.

Афина замолчала, ушла в свои мысли. Луций сидел и тоже молчал, не знал, что ей сказать и как вести себя. Ему вдруг показалось, что рядом с ним сидит обычная девушка, чем-то даже похожая на Аксайну. Что за странные посиделки? Отчего она уделяет ему столько внимания?

— Просто ты очень умный человек, Луций, но сам того не сознаёшь. Потому, что ты раздолбай! И ленишься. Первый легион Минервы! Совпадение? А я вот не думаю!

Луций вздрогнул от неожиданности. Афина снова уставилась куда-то вперёд, перед собой, но в её взгляде не было растерянности. Только решимость.

— Что ж, впереди большие перемены. Будет весело и жутко. Эта война идёт очень долго, но я её выиграю! Тёмные сожгли мой дом и мои книги, но помогли понять, как я смогу победить их. Все, кто верит в меня, за мной!

Она встала и положила руку на плечо Луцию. Он не почувствовал касания.

— Езжай в Дробету.

— У меня денег на дорогу нет, а путешествие в такую даль стоит недёшево, — буркнул он, — думал к префекту флота обратиться, но что я ему скажу? Он мне за красивые глаза поможет?

— Денег нет? — она посмотрела так, будто вообще никогда не задумывалась о такой мелочи, — это поправимо. Вернись в таберну и напряги мозги. Не помню, говорила тебе или нет — мысли у человека вовсе не в груди, а в голове. Вот и действуй. Я верну тебя к Миррине. И этот путь мы начнём… — она опять посмотрела в сторону, задумчиво прикусив губу, — скажем, через два дня. На третий. Тебе придётся тут немного пожить, так что деньги действительно потребуются. К военному начальству не ходи, отмахнутся. Но решение уже в пути.

— Почему через два дня? Что произойдёт?

Второй вопрос она проигнорировала, будто не расслышала. А вот на первый ответила.

— Потому что они сегодня были возле устья Мусея, значит, завтра взойдут на либурну в Ногетии и переправятся через Данубий. Да, раньше им никак здесь не появиться.

Сейчас река Мусей называется Бузеул.— Кому?

Но ответа он уже не дождался. Софроника растаяла в воздухе.

Луций провёл ладонями по лицу, шумно выдохнул.

«Мой Луций… Мой дорогой…»

Вот ведь зараза… От одних этих слов кровь закипает. Она этого что, не понимает? Он вспомнил, как они расстались у её дома после симпосиона. Похоже, что да. Не понимает. Она выше всего этого. Во всех смыслах.

Но у него есть Миррина. Она не отвергла в ужасе то, чем он стал, не отшатнулась. Она хочет, чтобы он вернулся к ней.

И он вернётся. Чего бы это не стоило.

Диоген встал и побрёл обратно в таберну. Снова сел за стол. Заглянул в почти пустую чашу с мульсом. Допил последние капли вина.

Где-то на втором этаже ритмично скрипела кровать.

Луций потёр пальцами виски. И тут его окликнул хриплый голос:

— Эй, парень.

Он поднял голову. На него смотрели двое мужчин, сидевших через стол. Один лохматый, небритый, коренастый. Другой худой, глаз косит.

— Разбойников уважаешь?

Луцию вдруг стало очень неуютно. Рожи у этих двоих были весьма суровые.

— Не понимаю.

— Играешь? — спросил Хриплый.

Косой опасливо взглянул в сторону мансионария, который протирал столы.

— Во что? — продолжал недоумевать Луций.

В руках Хриплого появился мешочек, он качнул им. Луций услышал, как что-то хрустнуло.

— Я не понимаю, — повторил бывший легионер.

Хриплый вздохнул. Встал, подошёл к Луцию и сел за его стол. Наклонился ближе и шёпотом произнёс:

— Ну что ты как этот трудный, — он кивнул в сторону Косого, — я спрашиваю, в «разбойников» играешь?

Тут до Диогена дошло, что там хрустело в мешочке. Латроны, фишки для игры «в разбойников». Латрункули.

Так же слово «латрон» иногда переводят, как «наёмник» или «солдат». Латрункули — римская настольная игра, немного напоминающая шашки.— Да, — кивнул Диоген.

Хриплый осклабился.

— Ну так сыграем? А то этот дурень, — он снова кивнул в сторону Косого, — дуб, как дерево. Никакого удовольствия обыгрывать.

— А что насчёт этого самого… — осторожно поинтересовался Луций.

— Ты про запрет?

— Да.

— Ой, да насрать всем.

Диоген не был в этом так уверен. Как-никак база флота, большого начальства тут немало. Ну и зря что ли Косой так поглядывал на мансионария.

Однако Хриплый уже развязал узелок, вытряхнул латроны и расправил ткань. Она и оказалась «доской», на ней были вышиты клетки. Восемь на двенадцать.

Существуют разные реконструкции правил и игровых досок.— У меня поставить нечего, — спохватился Диоген, подумал немного и отвязал от лодыжки замотанный в тряпицу кинжал, доставшийся ему в драке, — разве что это.

— Сойдёт, — ответил Хриплый, — ставлю денарий.

Диоген подумал, что хороший кинжал стоит дороже, но ничего не сказал.

Латроны были круглыми, стеклянными. Одни из белого мутного стекла, другие из тёмного, зеленоватого. Две фишки четырёхугольные — дуксы.

Хриплый взял с доски две фигурки, тёмно-зелёную и белую, перемешал у себя за спиной, и протянул их в кулаках на выбор Луцию.

«В левой».

От женского голоса в голове Луций чуть не подпрыгнул.

— В левой руке.

— Угадал, — Хриплый протянул Луцию тёмный кругляшок, — тебе начинать!

На ум Луцию сразу пришли строки Овидия:

Как разноцветным бойцам удерживать линию строя,

Ибо, попав между двух вражеских, воин погиб,

Как в наступленье идти и как отступать осторожно,

Если увидишь, что твой воин остался один,

Как положить на доске друг за другом три камешка рядом,

Первым построив их цепь, ты побеждаешь в игре.

Играли с переменным успехом. Хриплый то потирал руки, то вполголоса бранился. Диоген старался сохранять внешнее спокойствие, хотя и его захватил азарт. Возле него мало-помалу рос столбик из монет.

Хриплый раздражался всё сильнее. Косой постоянно советовал ходы, но противник Луция отмахивался. Но вот уже который раз ситуация на поле для него стремительно ухудшалась. Тёмно-зелёные латроны Диогена один за другим зажимали и «убивали» белых воинов.

— Дукой ходи! — горячо советовал Косой.

— Отвали!

— Дукой ходи! — не унимался тот, — век воли не видать!

Он схватил прямоугольного дукса, передвинул.

— Пошёл? — уточнил Луций.

— Пошёл, — раздражённо махнул рукой Хриплый.

Диоген передвинул свой латрон. Потом снова сходил Хриплый. И опять Диоген. Белый дукс оказался зажат между двумя тёмно-зелёными «разбойниками» и испустил дух.

Хриплый и Косой переглянулись. Затем Хриплый, не сказав ни слова, сгрёб все латроны в горсть и размазал их по лицу Косого.

— Ты чё! — заверещал тот.

Через мгновение ему в рожу прилетел кулак, и он кувыркнулся с лавки.

— Сука!

Диоген культей сгрёб деньги в подставленную ладонь.

— Хватит, может?

Хриплый скривился. Принялся подбирать с пола латроны.

Диоген поспешил ретироваться.

В голове раздался женский смешок.

— Ты мне помогала? — сурово спросил Луций в пустоту.

«Ага. Убедила его сыграть».

— И всё?

«И всё. Не принижай свои достоинства. Луций. Я далеко не каждому смертному готова сказать, как высоко ценю его».

Вниз спустился Дариат.

— Слушай, может хоть тюфяк ещё попросим?

Диоген усмехнулся.

Два дня он слонялся по городу. Купил себе тёплую одежду, подобрал ножны для кинжала.

«Сегодня они были возле устья Мусея. Завтра переправятся у Ногетии».

Он бродил по городу и ждал. Сам не зная, чего.

И дождался.

На третий день, ближе к полудню, в ворота Новиодуна въехал отряд. Три десятка всадников. Турма.

Во главе отряда ехал Сальвий Бесс. А чуть позади Гней Балабол Прастина и Гундосый Авл Назика.

Глава XXIII. Двое

Аквинк

В октябрьские иды ударил первый заморозок. Иней тонким льняным платком укрыл землю на несколько часов и до полудня исчез без следа. Предвестники грядущей зимы появились ещё накануне, робко кружась в золотом вихре танцующей осени.

Зиму в Аквинке так скоро не ждали. Одиноким и нетерпеливым белым звёздочкам предстояло ещё полтора, а то и два месяца парить меж ветвей сбросивших свою листву деревьев. Обычно снег белым саваном укрывал север Паннонии лишь к концу декабря. Мелкие речки сковывал лёд, но Данубий оставался судоходен едва ли не весь январь. Только в месяце очищений исчезали полыньи и промоины, и лёд держал тяжело гружёные повозки.

В этом году всё было иначе.

В ноябрьские иды снег, выпадавший до этого дважды, впервые пролежал весь день и не сдался ослабевшим лучам солнца. За ночь насыпало ещё больше.

Фидан стояла в дверях и, затаив дыхание, зачарованно смотрела, как полосатый кот, недовольно и брезгливо тряся лапами, поочерёдно всеми, пробирается через двор по своим важным кошачьим делам. На середине он остановился, посмотрел на девушку, напрягся, Несколько мгновений они играли в гляделки, а потом кот мяукнул, и ускакал прочь в три прыжка.

Фидан с опаской отпустила дверной косяк и сделала шаг, а потом ещё один. Без стены, без палки, без руки Варки. Сама! Наконец-то сама!

Снега так много. Он лежал ровным, чистым покровом на земле, пушистыми шапками на крыше конюшни, хрупким кружевом на голых ветвях старой яблони. Холодный воздух слегка обжёг лёгкие, но девушку это не напугало. Этот холод не злой, он бодрит, пробуждает все сонные, отупевшие чувства. Она вдыхала его жадно, до головокружения, и, запрокинув голову смотрела, как в молочной белизне неба танцуют, кувыркаясь, новые снежинки.

Одна опустилась ей на ресницу. Фидан замерла, боясь спугнуть. Ещё одна — на раскрытую ладонь. Хрупкий, совершенный кристалл, шестилучевая звёздочка. Она рассмотрела её за миг до того, как тепло кожи превратило узор в крохотную каплю. Но успела. Она поймала мгновение невесомой красоты.

Фидан раскинула руки в стороны и закружилась на месте, закрыв глаза. Ещё вчера бы сразу упала, а сегодня уже нет!

— Ну куда в одной рубашке?! — раздался встревоженный голос мужа.

Она засмеялась, а в следующее мгновение её сгребли в охапку, одним движением укутали в тёплый плащ. Борода кольнула щёку.

— Я жива, Солнце, — прошептала она, — так хорошо!

— Ты же простудишься, — проговорил Дардиолай укоризненно.

— Нет-нет! Всё будет хорошо! Теперь всегда!

Она вытащила руки из-под плаща вверх, запустила пальцы в густую и жёсткую шевелюру мужа.

— Я жива, Солнце, я люблю тебя!

Потом они стояли и долго целовались, не в силах оторваться друг от друга, и не видели, что за ними наблюдают. Фигура в тени за приоткрытой дверью во двор опиралась на костыль. Видели бы они сейчас взгляд Деяна, мрачный и злой, он бы их холодом обдал злее самого лютого мороза. Но Дардиолай и Фидан никого сейчас не видели. Никого для них во всём мире не существовало, кроме них двоих.

…Он стоял будто в шатре, сотканном из тумана. Серая невесомая и непроницаемая пелена, куда не погляди. Лишь у ног мастера туман струился, более светлый, белёсый, он скрывал чёрную болотную жижу. Мастер и не пытался разглядеть за сей колдовской завесой что-то иное. Он не мог оторвать взгляда от двух нагих фигур, что сплелись в объятиях, будто одно существо, облитое багровым зловещим свечением. Губы мастера шевелились он шептал слова, так тихо, что сам едва мог их расслышать:

— Морена-мати! Не жни серпом жито, главу черну сецы. От ока зла, от косы черны избави род наш. Оборони, Вечерница, от змеине дщери, злу врата отворивши.

Он почувствовал прикосновение к плечу, обернулся.

Черноволосая женщина с двумя седыми прядями пальцем затворила его уста, потянула за собой.

— Пойди, муже мой.

Он послушно шагнул следом. Она обернулась, скользнула взглядом по двум фигурам, стоявшим посреди затянутого туманом болота. Улыбнулась.

— Может, всё же останешься? — спросил Тектомар Дардиолая, когда они с Фидан вернулись в дом.

— Нет, — покачал головой тот, — она уже почти здорова. Через пару нундин поедем.

Тектомар прикусил губу и принялся задумчиво подкручивать длинный ус.

— Знающие люди говорят — зима будет лютая и снежная. Может, до весны задержитесь?

— Я был бы рад вообще никуда не ехать, — сказал Дардиолай, — да не могу.

Он не стал говорить толстяку, что отвратно спит. Сны одолевают особые. В них он постоянно видит двоих мальчишек, а иногда отца. Залдас являлся в облике Рогатого, что по опыту Збела однозначно указывало — отец очень зол, прямо в бешенстве. Поначалу Дардиолай был уверен, что виной тому его почти годичной давности выходка, когда он поехал не налево, и не направо, а прямо.

Рогатый помалкивал. В этом облике он никогда не отличался разговорчивостью, а ныне и вовсе находился слишком далеко. Не докричаться. Збелу, впрочем, не всегда были нужны слова, чтобы понять настроение отца. Злится. Однако, в какой-то момент, Дардиолаю начало казаться, будто злоба и раздражение эти направлены вовсе не на него. Вернее, не только на него. Что-то ещё происходило.

Залдас будто звал своего сына, непрерывно, отчаянно. И безмолвно. Не мог докричаться. Дардиолай заподозрил, что-то дело с мальчишками идёт крайне скверно и отцу сейчас вовсе не до ругани в адрес строптивого сына. Он зовёт на помощь. А Збел не мог сорваться к нему.

Самым ярким это ощущение, чего-то очень скверного, непоправимо плохого, было в первые три дня после ранения Фидан. Но тогда измученный Дардиолай даже и не подумал, что бешеная пляска каких-то неясных пугающих образов, заставлявших его вскакивать несколько раз посреди ночи едва не в холодном поту, может относиться к кому-то иному, кроме Фидан. Был уверен — это злятся те, кто не получил душу жены.

Деян, однако, уверенно заявил, что навряд ли Збел тут прав. Ибо его, мастера, никто не мучает. И спит он спокойно. А ведь принял деятельное участие в спасении девушки, да так, что Минуций Дентат просто диву давался.

Несколько позже Дардиолай начал подозревать, что этими словами мастер сам себя сглазил. Ибо, спустя пару-тройку дней после бойни в таберне, он стал выглядеть странно. Взгляд его сделался рассеянным, движения заторможенными. При этом янтарь мастер резал по-прежнему сноровисто и искусно, будто руки работали сами собой, без участия разума.

Даже Тектомар пару раз спросил:

— Он пьяный что ли?

Дардиолай ответил, что мастер вина и пива пьёт совсем мало. Добиться от самого Деяна чего-то внятного не удалось. Он всё реже и реже заговаривал. Когда нашёлся Язадаг, Дардиолай осторожно завёл с ним этот разговор.

— Ты же, вроде, получше его знаешь. Скажи, он всегда такой?

Язадаг только плечами пожал.

— Я мало с ним общался. Всё больше Фидан водилась.

Но её не тормошили, она была ещё очень плоха.

А когда ей стало лучше, к странному поведению Деяна все успели привыкнуть и перестали обращать на него внимание. Временами он будто просыпался и речь становилась прежней. Вскоре пошёл удачный сбыт работы. На стол перед Тектомаром легли полновесные денарии и Деян попросил для себя отдельную комнату. Просьбе никто не удивился. Фидан и вовсе обрадовалась, ибо беспомощное существование на глазах постороннего мужчины и даже любимого мужа постоянно доводило её до слёз.

Тектомар комнату ему, конечно, выдал. Тем более, что торговый сезон закончился и проезжего люда на дорогах Паннонии поубавилось.

Дела шли неплохо, Фидан поправлялась, стали появляться деньги, а неизвестный вымогатель Тектомара более не беспокоил. Может, хватило той демонстрации, что учинил Дардиолай. Может, легионное начальство способствовало, Збел не знал.

Да, дела шли недурно. Но когда девушка начала вставать с постели и делать первые шаги с помощью мужа, Тектомар сделался задумчив. Ибо полезные гости объявили, что непременно уедут. И, очевидно, уже скоро.

— Может, всё же останешься?

Тектомар вздохнул. Его воображение рисовало неизбежные трудности после отъезда Дардиолая.

— Останется Язадаг, — напомнил Збел, — он боец неплохой, поможет, если кто опять налезет.

Сармат твёрдо решил осесть в Паннонии. Дардиолай и не думал его отговаривать. Поместье Пинны находилось в паре часов конного хода от крепости Матрика. От которой до Аквинка пятнадцать римских миль.

— Может и Деян останется, — предположил Збел, — мне кажется, ему тут лучше. Ума не приложу, что ему делать там, куда мы поедем. В тех края солнечный камень не везут. А здесь он при деле, вы могли бы неплохой барыш поднять.

— Ты говорил с ним?

— Пытался. Но сам видишь, какой он. Невпопад отвечает.

— Может, болен? — встревожился Тектомар, — вдруг порча?

— Не знаю, — честно признался Дардиолай, — я же с ним почти незнаком. Даже Язадаг не знает, это он всегда такой или что-то не так с ним.

Фидан могла бы ответить, но Деян её будто старательно избегал, как она начала ходить.

— Поговорю ещё с ним, — пообещал Дардиолай.

— У меня, кстати, дело к тебе, — сказал Тектомар.

— Что за дело?

— Нератий Батон тему подсказал. С янтарём.

Этот человек уже был знаком Дардиолаю. Купец, партнёр Тектомара, его поставщик. Был он по рождению паннонцем и носил самое распространённое и славное паннонское имя — Батон. Имя великих вождей прошлого, крепко бившихся за свободу против римлян. Этот же Батон уже был римлянином по закону и стремился стать таковым и по сути. Он сделался клиентом одного из предыдущих наместников Паннонии, Луция Нератия Приска. Оказывая услуги, изрядно потратился, зато получил римское гражданство и теперь прозывался Луцием Нератием Батоном.

— Он же вином да мясом тебя снабжает. С чего это вдруг янтарём занялся?

— Ну… — улыбнулся Тектомар, — когда рыба сама в руки плывёт, грех пальцы не сжать.

— Что за рыба?

— Ему стало известно, что некие варвары хотят сбыть крупную партию, а он им предложил сделку провернуть не здесь, а в Интерцизе.

— Почему там?

— Потому что в Аквинке не отвертеться от портории, а Скрибоний берега совсем потерял и поднял её до октавы.

Портория — пошлина на ввоз товаров, взималась в портах и пунктах торговли с варварами. Существовала со времён Республики, её несколько раз отменяли и снова вводили. Последний раз введена Нероном. Не применялась в муниципиях, но в 107 году Аквинк ещё не был муниципием. Размер пошлины колебался от 2,5% (квадрагесима) до 12,5% (октава).Дардиолай усмехнулся.

— Ясно. Не хочет делиться с прокуратором.

— Кто угодно тебе скажет, — процедил Тектомар, — что прокатить этого феллатора с деньгами — дело богоугодное.

Збел подумал, что эрависк кое в чём не прав. Скрибоний явно не феллатор, а ирруматор. «Тот, у кого сосут». Это по всей его здешней деятельности видать.

— Янтарь, стало быть. Так вам Деян нужен.

— А я о чём тебе толкую? — спросил Тектомар.

Збел усмехнулся. Имя мастера мансионарий до сего момента не произносил.

— Ты бы поговорил с ним? А то он какой-то… варёный.

— Поговорю.

— Добро! — Тектомар хлопнул себя по колену, потом вдруг о чём-то спохватился, понизил голос и добавил, — и ты бы тоже съездил, а?

— А я вам зачем?

— Ну… — замялся Тектомар, — дело-то с варварами… Мало ли что… Опять же, мастер-то не вполне…

— Не в своём уме, хочешь сказать?

Тектомар покраснел.

— Ну… да. Где-то так. А ты с ним, ну… как бы… ладишь.

Дардиолай почесал бороду. С мастером общаться стало сложно. Он говорил медленно, растягивал слова, смотрел будто сквозь собеседника. И несколько раз по вечерам Дардиолай слышал из его комнаты, как мастер будто с кем-то говорил. Обращался по имени.

Збел даже заглянул как-то. Никого кроме Деяна в его каморке не увидел, а тот смотрел на свою янтарную богиню и даже не заметил вошедшего. Гладил солнечный камень пальцами и что-то бормотал на своём языке.

— Ясно. Значит, предлагаешь нам съездить в Интерцизу. Ему — товар оценить, а мне, значит, телохранителем Батона?

— Ты прямо на лету схватываешь, — заулыбался Тектомар.

— Но там же таможенный пост. И та же самая портория.

— Сейчас уже не сезон и там пригляда меньше. К тому же проще дать на лапу нужным людям.

— Ох, купцы, — хмыкнул Дардиолай, — вечно вас тянет… в мутное.

А сам подумал, что варварами с янтарём могут быть здесь лишь языги.

Тектомар по выражению лица Збела предположил, что тот колеблется. И напомнил:

— Ты говорил, что вам будет нужно немало денег на дорогу.

— Да, дорога дальняя, — вздохнул Дардиолай.

— Ну вот. Мы с Батоном не обидим. Заработаешь.

Дардиолай раздумывал. Интерциза так-то недалеко. А с Фидан он попросит побыть Язадага. Пинна того отпустит, она женщина добрая и отзывчивая.

— Хорошо.

Деян на предложение ответил согласием. И даже выглядел в тот момент вполне себе прежним. Говорил твёрдо, взгляд осмысленный. Дардиолай, обрадовавшись этому, тут же и решился спросить:

— Ты как дальше-то мыслишь? С нами поедешь или здесь останешься?

Деян помолчал немного и ответил:

— Я думал уже об этом. Вы в Дакию поедете. Чего мне там делать? До родины добираться — с моей ногой не допрыгаешь. Опять же земли роксоланские никак не миновать. Я, Дардиолай, пожалуй, останусь.

Збел кивнул. Его решение мастера полностью устраивало. О том, что поедут они с Фидан вовсе не в Дакию, а даже и не вполне ему самому ясно куда, он не стал говорить.

Вечером, когда он поднялся в комнату, то обнаружил жену, сидящей на кровати и закутанной в одеяло. Только нос торчит и перед ним глиняная кружка с горячим травяным настоем. Фидан была похожа на нахохленного воробья и Дардиолай не сдержал улыбки.

Сел рядом.

— Я завтра уеду с одним приятелем Тектомара в Интерцизу, помочь в торговом деле. И Деян со мной. Обернёмся за четыре дня. По дороге заедем к Язадагу, попрошу побыть с тобой.

— Не надо со мной «побыть», — сказала она, — всё хорошо уже. Я танцевать могу.

— Я видел, — улыбнулся муж, — я не за здоровье твоё опасаюсь. А за местных людей, не все из которых хорошие.

— Те, что приходили? — спросила она тихо.

— Те — покойники. Но кто за ними стоит, мы не узнали. А значит могут прийти другие. У них зуб на меня, могут постараться за это причинить зло тебе. Лучше, если приедет Язадаг.

Она кивнула. Уже знала, что Язадаг не поедет с ними в Дакию. Останется здесь. И больше она его, скорее всего, никогда не увидит. Это было грустно. Когда ей об этом сказали, она даже поревела. А теперь вот опять напомнили, что скоро расставание.

Однако сейчас Збел заметил, что она выглядела какой-то рассеянной ещё до этих слов.

— Ты чего, Фидан?

Она стрельнула в него блестящими чёрными глазами. Не ответила. Вздрогнула, будто от холода поёжилась, хотя сидела под тёплым одеялом. Дардиолай её обнял.

Он не знал, что не только ему едва ли не каждую ночь не давали покоя странные сны. Она тоже видела… всякое. И Рогатого. И Смерть в красных сапожках с седыми прядями в волосах. И слышала зов. Мужской, глубокий обволакивающий голос.

А ещё она несколько раз за время своего беспамятства видела девочку. Лет семи, в белой рубашке, с распущенными чёрными волосами. Девочка была поразительно похожа… на неё саму. Она пыталась что-то сказать Фидан, но та ни разу не смогла разобрать ни слова. Девочка шла босиком по мокрой от росы траве, куда-то вела Фидан. И несколько раз девушке показалось, что девочка смотрит мимо неё, кого-то окликает. Обернуться не получалось.

Фидан привстала, потянулась и поставила кружку с питьём на стол. При этом одеяло сползло с её плеч и перед самым носом Дардиолая качнулась голая грудь.

Пока он удивлённо на неё таращился, жена улыбнулась, совсем избавилась от одеяла и начала стаскивать с мужа рубаху.

— Я хочу… — прошептала она еле слышно.

— Не рано ли? — неуверенно спросил он так же негромко.

Она не ответила, победила его рубаху и потянула мужа за плечи на себя. Он целовал её лицо, шею, прикоснулся губами к закрытым глазам, легонько укусил за мочку уха, она это очень любила. Одной рукой он обнимал жену, почти держа на весу, пальцы другой скользили по плечу, по предплечью, когда коснулись локтя, её вдруг будто молнией пронзило, Фидан выгнулась дугой. Когда-то давно, и очень далеко отсюда, она вот так же легко возбуждалась от прикосновений в самых неожиданных местах, неизменно вызывая его улыбку.

Всё как раньше. Он поцеловал её в губы, она ответила с жаром, будто измученная жаждой. Потом он опустился ниже, поцеловал шею. Ещё ниже, к её высокой и красивой груди. Кончиком языка коснулся одного соска, потом другого. Кожа Фидан покрылась мурашками. Глаза закрыты, дыхание глубокое.

Дардиолай опустился ещё ниже. И ещё. До чёрного треугольника волос. Фидан застонала, вцепилась в его волосы и начала извиваться, подаваться навстречу.

Время остановилось. Фидан сейчас будто шла по подвесному мосту над пропастью, один край которой — уже привычная и порядком опостылевшая за полтора месяца беспомощности комната в мансионе Тектомара. А другой… Там — полнейшая неизвестность. Чей-то зовущий голос. Детский, звонкий.

Она не могла пройти по мосту, по нему катилась волна, сначала плавная, а потом… будто судороги.

Не пройти.

Но она знала, что делать. Пока она ещё здесь и сейчас, с её Солнцем.

Выгнувшись дугой ещё раз, Фидан настойчиво потащила мужа за плечи вверх. Будто снова со дна доставала, из зелёной бездны, как тогда…

И, едва балансируя на зыбкой кромке реальности, прошептала ему в ухо тоном, не терпящим возражений:

— Снимай свои дурацкие штаны.

Дардиолай и не думал протестовать. Её нетерпеливая рука скользнула вниз, помогая, направляя. А когда он оказался внутри, мост оборвался и она, уцепившись за него каким-то чудом, полетела вниз и вперёд. В неизвестность.

Девочка лет семи, в белой рубашке, с длинной чёрной косой, осторожно ступала босыми ногами по острой, покрытой каплями росы траве. Не оборачивалась.

Фидан, одетая точно так же, шла следом в густом тумане, с трудом угадывая тяжёлые еловые лапы, что тянулись к ней со всех сторон, будто чьи-то когтистые руки.

Впереди проявлялись тёмные очертания некоей фигуры. Ещё одна ель?

Нет, фигура отдалённо напоминала человеческую, очень высокую, широкоплечую, закутанную в плащ. Увенчанную роскошными оленьими рогами.

Девочка остановилась, обернулась, посмотрела. Как-то странно, сердито.

— Кто ты? — прошептала Фидан, понимая, что этот вопрос совсем сейчас не нужен.

— Я — это ты, — ответила девочка и нахмурилась.

Её взгляд скользнул мимо. Фидан вдруг поняла, что девочка смотрит не на неё, а на что-то или кого-то позади. Как и тогда. Как уже много ночей, много снов.

Она ни разу не смогла обернуться. Прежде. Но не сейчас.

Фидан медленно повернулась.

За её спиной стоял черноволосый растрёпанный мальчик лет семи, в белой рубашке.

— Ну что же ты отстаёшь? — сердито спросила девочка.

Они были похожи, как две капли воды.

«Близнецы», — успела подумать Фидан, прежде чем неведомая сила подхватила её и швырнула куда-то назад.

И она падала. Бесконечно долго. Прежде чем открыть глаза в объятиях своего Солнца.

Глава XXIV. Тень на стене

Зима продвигалась по Нижней Паннонии столь стремительно, что командование метелями справедливо было приписать великому Александру или Божественному Цезарю. При условии, разумеется, что они и правда достигли олимпийского бессмертия после того, как прервалась их земная жизнь.

Данубий за пару ночей превратился в широченную белую дорогу, правда пока что со множеством промоин. Но старики говорили, что и такого не бывало лет сорок. Борей совсем взбесился.

Реда Нератия стояла в квартале от лагерных ворот, где и договорились. Дверь была приоткрыта. Ей придерживал незнакомый человек в пенуле с капюшоном. На плече его висела капса, кожаная цилиндрическая сумка со свитками. Он что-то говорил сидящему внутри повозки.

Когда Дардиолай и прыгавший следом на костыле Деян приблизились, мужчина в пенуле посторонился, шире распахнув дверь.

— Ну и ветрище, — пробормотал Дардиолай, покосившись на него, — этак скоро и дороги не разглядеть.

— Т-т-тебе-то чт-т-то? — простучал зубами Нератий, — не т-т-тебе на неё таращиться.

Он напялил на себя четыре туники, варварские клетчатые штаны. Из башмаков калцей торчали толстые носки чуть ли не до колена длиной. В плащ завернулся так, что один нос виднелся. И всё равно дрожал. Дардиолай подумал, что, если бы на месте этого купчины оказался упитанный Тектомар, он бы страдал куда меньше. Толстый сохнет — худой сдохнет. Это и для холодины в общем-то справедливо.

— А если возница твой в ледышку превратится? Мне предложишь на его место сесть?

— Ой, не нуди! Залазьте быстрее и д-д-дверь закройте уже! Дует! — Нератий подышал на ладони.

Дардиолай, которому, как всегда, совершенно не было холодно, помог Деяну и следом за ним залез в реду. Раб купца, щедро пересыпая латынь словами на незнакомом Збелу языке уселся на козлы. Мужчина в плаще, не сказав ни слова, удалился.

— Лёд тонкий ещё, — заметил Дардиолай, — человека не удержит, лошадь и подавно.

— И что? — спросил купец.

— Как сарматы сюда переправятся?

— Тебе не всё равно? Это их дело. На лодках. Сам сказал, что лёд тонкий. Разломают вёслами и переправятся.

— Без лошадей?

Дардиолай не мог себе представить степняков, путешествующих пешком.

— Ох, какой ты нудный… — проворчал купец и сунул ему в руку капсу, — на вот, охраняй, и помалкивай.

— Что это? — прищурился Дардиолай.

— Не твоё дело. Бери и сторожи, раз сказали. Глаз не спускай.

— Меня не для того наняли. Я подряжался твою персону оберегать.

— И персону, и имущество! Это для торговых дел потребно, а большего тебе и знать не следует!

Дардиолай приоткрыл дверь, в надежде увидеть удалившегося незнакомца. Есть у того капса или нет? Когда он её сунуть Нератию успел? Если, конечно, там самая.

Купец, однако, снова возопил, что ему дует и Дардиолай с сожалением подался назад.

Какова, однако, ловкость рук. А может, колдовство?

Он посмотрел на Деяна. Тот уже привалился в угол тесной повозки и сидел отрешённо. Снова будто спал на ходу, да и рано утром, как Збел заглянул к нему, опять выглядел будто с сильнейшего бодуна.

Свистнула плеть. Зафыркали лошади и реда вздрогнула. Тронулись. Но ехали недолго. Встали. Возница разразился бранью, на сей раз исключительно на латыни.

«Как же всё-таки хорошо на ней ругаться», — подумал Дардиолай.

— Что там? — спросил купец.

Збел приоткрыл окошко на двери.

— Затор. Со встречными дорогу не поделили.

Возницы, полаявшись, всё же разъехались. В ворота канабы въехала повозка, по виду такая же, как четырёхколёсная крытая реда Нератия Батона.

— Закрой уже, — проворчал купец, — холодно.

Дардиолай послушался и реда погрузилась в темноту. Збел прикрыл глаза и вскоре задремал под мерный скрип колёс, снега под ними, и завывание злого ветра снаружи.

А встречная повозка после того, как в неё заглянули стоявшие на страже ворот легионеры и их начальство, покатила по улочкам канабы вокруг лагерной стены. Целью её была вилла наместника, что располагалась возле Десятинных ворот лагеря, противоположных главным, Преторианским.

Виллу эту последовательно занимали три наместника. Их предшественники жили прямо в лагере. Адриан, однако, счёл, что и нынешний его дом недостоин правителя провинции и повелел начать строительство дворца на близлежащем длинном острове, который уже связали с большой землёй мостом. Стройка была весьма амбициозна и пока что продвинулась незначительно. Адриан даже и не рассчитывал, что ему самому доведётся пожить в этой роскошной резиденции.

Реда остановилась возле виллы. Из неё вышел человек и постучался в ворота. Он прибыл с письмом к Публию Элию Адриану, пропретору. Сообщение было приватным, потому и доставил его не государственный курсор, хотя Адриан по своему статусу, разумеется, имел все основания пользоваться услугами cursus publicus.

Это письмо Публий Элий ждал уже давно и немедленно погрузился в чтение.

Гай Целий Марциал шлёт привет Публию Элию Адриану, пропретору.

Если ты здоров, хорошо. Я здоров.

Пожелание здоровья, «Si vales, bene est, ego valeo», часто сокращали до аббревиатуры SVBEEV.Пишу тебе позднее, чем хотелось бы не потому, что забыл о твоём поручении, но потому, что исполнить его было непросто. Кроме того, я с трудом нашёл надёжного вестника, через которого мог бы отправить это письмо.

В первых же строках подтверждаю твои подозрения, но более не могу сообщить хороших новостей. Всадник Марк Скрибоний Либон, как ты и предполагал, является давним клиентом Скавриана и именно наш дорогой Децим Теренций рекомендовал его Августу на должность прокуратора Нижней Паннонии. Как мне стало известно, обсуждалось это ещё здесь, в Колонии Ульпии. Склонен считать, что ничего удивительного тут нет. Думаю и ты с этим согласишься.

Однако на твои слова о том, что прокуратор действует так, будто обеспечен обширной провинциальной клиентелой, мне, увы, нечего сказать. Скавриан, как всегда, сдержан и молчалив. В середине лета мне всё же удалось вывести его на достаточно откровенный разговор. Будучи в некотором подпитии, Децим Теренций рассказал мне, как он выразился, «свежую шутку цезаря». По его словам, Август обмолвился, что было бы неплохо Гентиана «пустить по дорожке, проторённой Публием Элием». В ответ на мой вопрос, что это значит, он дал понять, будто уже решён вопрос со всеми этапами пути чести Гентиана. И первый легион, который он получит, будет тот, «где Публий Элий был латиклавием».

Адриан был трибуном-латиклавием именно во II Вспомогательном легионе.Думаю, уже даже и не стоит говорить тебе — Август последовательно проводит сравнение кандидатов в преемники и намеренно ставит тебя и Гентиана в сходные условия. Децим Теренций также уверен, что Август трезво оценивает свой возраст и потому не намерен тянуть. А следовательно, движение Гентиана по пути чести пройдёт быстрее положенного. То, что будет нарушен закон, никого не смущает.

Возвращаясь к клиентеле Скрибония, скажу, что хотя и не узнал её происхождения, но могу дать тебе пищу для размышлений. Патроном этих многочисленных клиентов может быть лишь кто-то из бывших наместников Паннонии. Лучше всего на эту роль подходит Луций Нератий Приск. Из ныне здравствующих он управлял этой провинцией дважды и суммарно дольше всех.

В том разговоре Скавриан с явным неудовольствием упомянул, будто цезаря смущает молодость кандидатов, и он куда более благоволит именно опытному Нератию. Якобы, цезарь уже высказывал намерение оставить всё ему. Или поступить, как Александр.

Речь об Александре Македонском, который, умирая, не назвал имя преемника.Однако должен отметить, что сам я не верю, будто игру против тебя ведёт Нератий. Он не может объединиться со Скаврианом, ведь Децим Теренций желает продвинуть своего приёмного сына.

Гентиан был приёмным сыном Децима Теренция Скавриана.Заканчивая, упомяну о деле, которое коснулось нас обоих, хотя теперь, вероятно, уже не так интересно тебе. Ликантропа так и не удалось изловить. И о нём вообще ничего не слышно. Священная гора варваров по-прежнему не найдена. Она — будто колдовской морок. Я обещал и награду, и наказание, но ни один проводник так и не провёл моих людей к горе.

С каждым днём всё более уверяю себя, что лучше и не стоит искать её. И в то же время не могу допустить существование столь враждебной Риму сущности в провинции.

На этом прощаюсь.

Будь здоров.

Составлено в Колонии Ульпии Траяне в октябрьские иды, в консульство Луция Лициния Суры в третий раз, и Квинта Сосия Сенециона во второй раз.

Адриан свернул папирус и некоторое время сидел неподвижно, переваривая прочитанное. Потом позвонил в колокольчик, вызывая доверенного раба.

— Пригласи сюда Марция Турбона.

Он прикусил губу, помолчал и негромко добавил:

— Нужно кое-что обсудить.

* * *

Лже-Александрию Публий Нигидий Фигул покинул вверх тормашками. Нет, он чинно вышел вслед за Сергием из комнаты в тёмный коридор… в котором ему будто по голове дубиной саданули. Упал, потерял сознание, очнулся — сугроб.

— Что это за Орково говно и почему оно белое? — возмутился стрикс.

— Ранняя зима, — флегматично заметил Катилина.

— Драл я кверху жопой эту вашу зиму… — прошипел Нигидий, — и раннюю, и позднюю.

— Я тоже не люблю, — ответил Катилина, — в январе меня угораздило сдохнуть. Из-за тебя, сукин ты сын.

— Мне-то не заливай. Из-за Марка Туллия.

— Которого ты поддержал.

— Как же его было не поддержать? Жил ты, Сергий, как говно.

— Зато помер, как Спартак, от которого вы все ссались.

— Нет, Сергий, помер ты тоже, как говно. Спартак хотя бы консульские армии бил. Великий полководец, пусть и презренный гладиатор.

— Моя смертушка всё же вышла достойнее твоей, — в голосе Катилины Нигидию почудилась обида, — а тебя она просто высосала.

Нигидий усмехнулся. сел и огляделся. Рядом никого не было. Даже и призрака не наблюдалось.

— У меня, знаешь ли, в тот момент было полнейшее ощущение, что она не меня сосала, а у меня. Это получше будет, чем фут стали в пузо.

— Тьфу ты… Ирруматор хренов.

— Ох ты, какие мы высокоморальные! Не о тебе ли шла молва, как о главном извращенце Города?

— Клевета.

— Ага, конечно, — хмыкнул Нигидий.

Он зачерпнул горстью снег и вытер лицо.

— Сергий, ты точно здесь или я окончательно тронулся умом и сам с собой разговариваю?

— Здесь пока, — раздался голос в голове, — но ненадолго. Постоянно торчать тут с тобой не могу. Дальше ты сам.

— Что? Вот так запросто? Почти с голой жопой? Я, если ты видишь, немного не по сезону одет!

На нём была чёрная туника и башмаки-калцеи. На шее висел амулет, который ему дала Зарина. Остался и пояс с деньгами. Сколько там монет, Нигидий не помнил. Он уже пару месяцев даже не вспоминал о такой сущности, как деньги.

— Хоть плащ дайте!

— Рожу я тебе его что ли? — фыркнул Катилина, — так оно не работает. Но ты мастер пудрить мозги, Публий. Захочешь и все тебя увидят хоть странствующим астрологом в тряпках по погоде, и с кучей интересных причиндалов, хоть парфянским царём.

— Пылью в глаза людишкам не согреешься. Я тут в два счёта в ледышку превращусь.

— Ничего, по весне оттаешь.

— До весны с интересующей вас персоной могут произойти необратимые неприятности.

— А вот так гневно зыркать глазками бессмысленно, Публий.

— Это ещё почему? Что вы мне сделаете? Один совсем бесплотный, другой, как оказалось, только языком чесать горазд, а всю грязную работу за него делают другие. Первый… Перводраный.

— Господин найдёт на тебя управу, не сомневайся.

— Да ну? А я всё же, пожалуй, посомневаюсь.

— Не стоит, Публий. У господина найдётся для тебя и медовый пряник. Ты же хотел встретиться с Царём Горы и кое-что получить.

Нигидий напрягся. Вот, ублюдки. В самые закоулки его души лезут. Как, впрочем, уже не раз проделывал он сам. Эта походя случившаяся демонстрация могущества Падшего, его и правда смутила. Если не сказать — потрясла.

— Сделаешь эту работу — свободен. Ступай себе на Гору.

— Даже так? Он ведь понимает, что я хочу получить?

— Понимает. Ставки высоки, дорогой Публий. Он даже может отпустить тебя.

В голосе Сергия прозвучала… искренняя зависть?

— Господин поручил мне сказать, что и это не вся награда. Будущее в тумане. Слишком много очень серьёзных узлов вот прямо сейчас завязывается. Но, тем не менее, во множестве вариантов высока вероятность, что ты ещё встретишься со своим подопечным.

— С которым? — не понял Нигидий.

— С тем, кого отняла у тебя Ключница.

Нигидий прикусил губу.

— Ступай уже, тут недалеко. Прямо в ту сторону, куда глаза глядят. И не ной, тут не работа, а мечта. Сплошные интересные знакомства.

В прошлой жизни Публий Нигидий Фигул не скрывал своего презрения и отвращения к Луцию Сергию Силу, так же известному, как Катилина, подлому и жестокому убийце, беспринципному карьеристу, заговорщику, прелюбодею и святотатцу. Но теперь воспринимал чуть ли не как давно потерянного и вновь обретённого друга. По загадочной прихоти судьбы единственного, с кем можно было разделить воспоминания. В какой-то мере собрата по несчастью, по странному посмертию, безрадостной расплате за прижизненные амбиции.

Сколько они проговорили там, в тонком мире? Казалось, что долгие часы. Здесь, должно быть, прошло лишь мгновение. А может дни и даже месяцы.

В какой-то момент Публию начало казаться, что предложи он сейчас этому бесплотному мерзавцу союз против всех этих в жопу драных богов и демонов — тот согласится, не думая. И вместе они своротят горы. Освободятся.

Он ничего ему не сказал, но велел сам себе непременно завести об этом разговор при следующей встрече.

Публий Нигидий теперь не сомневался, что она состоится. Он не мог знать, что это их свидание окажется последним.

Дромос, как и в прошлый раз наградил головной болью и ломотой в костях. Он выбросил Публия посреди зимы, на полузаметённой снегом римской дороге. Присмотревшись, Нигидий определил её ширину в восемь футов. Значит, если он и правда сейчас в Паннонии, как обещал Катилина, то стоит точно не на Дороге Близнецов в окрестностях Ювавума или старой столицы провинции, Сирмия. Она была бы двенадцатифутовая. А это, очевидно, ответвление.

Дорога Близнецов — Via Gemina, стратегическая дорога, построенная в 14 году XIII легионом от Сингидуна (Белград) до Ювавума (Зальцбург).Нигидий в прошлой жизни слыл эрудитом, но за последние десятилетия не особенно интересовался довольно шустро расширявшейся географией империи и не знал, что «мулы» наковыряли в северных провинциях.

«Ступай прямо в ту сторону, куда глаза глядят».

Глаза глядели на римский форт, деревянный кастелл примерно в миле от него. Чуть поближе копошились люди. Довольно много. Публий двинулся к ним, костеря последними словами Катилину, Падшего и Керастэ, по чьей милости он оказался посреди зимы почти что с голой задницей. Обычный человек мигом бы окоченел на таком ветру, но бессмертный стрикс испытывал лишь раздражающее неудобство.

Возле кастелла сотни три ауксиллариев, вооружённые деревянными лопатами и мётлами чистили дорогу. Ибо нельзя допустить, чтобы столица провинции оказалась отрезана от снабжения. Легион всегда должен иметь возможность для стремительного перемещения, как и гонец cursus publicus.

Ауксилларии в пенулах, высоких башмаках-калцеях и тёплых носках до колен, работали, кляня начальство и безответственных жрецов, что не смогли договориться с богами и обеспечить нормальную погоду, а не вот это вот всё.

Все, включая старших командиров, римлян, обрядились в штаны, и не короткие браки, а обычные варварские. В крепости стояла Первая когорта бриттов, Благочестивая и Верная, недавно вернувшаяся из Дакии, где прославилась при штурме Сармизегетузы. Весь её личный состав получил римское гражданство вместе с именем императора, однако, несмотря на выдающуюся доблесть, уборку снега никто не отменял.

Когда Нигидий приблизился, на него взглянули с любопытством, но не таким, какое вызвало бы зрелище человека в одной тунике посреди зимы. Ибо для ауксиллариев к крепости приближался путник, пеший, но одетый весьма тепло, в варварских штанах, толстых длинных носках, нескольких туниках и пенуле с капюшоном. Ничего особенного.

Нигидий, вынужденный для такой иллюзии прилагать немалые усилия, скрипел зубами от досады. Идти ему, впрочем, оказалось недалеко.

Крепость Интерциза, к которой приближался Нигидий, сопровождаемый взглядами ауксиллариев, представляла собой квадрат шириной в сто тридцать двойных шагов, строго ориентированный по сторонам света. Ров в полтора двойных шага. На валу деревянные стены, углы крепости закруглены. Внутри улицы, как в лагере легиона — преторианская, десятинная и кольцевая. Бараки, принципий, преторий. Сплошное единообразие римских крепостей.

Двойной шаг — 1.48 метра. Отсюда римская миля — 1000 двойных шагов, 1480 метров.Преимущество Интерцизы было в том, что она, в отличие от всех кастеллов от Мурсы до Аквинка имела весьма обширную канабу. Впрочем, сейчас, когда торговый сезон закончился, её население значительно сократилось. Некоторые деревянные жилые дома пустовали, как и многочисленные бараки, склады.

Нигидий, никогда не бывавший в этой части Ойкумены, с интересом крутил головой. Дорога проходила между берегом реки и восточной стеной крепости, где располагались преторианские ворота. Путник их проигнорировал и направился в канабу, безошибочно определив в ней мансион, довольно большой.

Над воротами висел квадратный щит с надписью — TRANSITVS VE. Ниже был нарисован медведь в кольчуге и шлеме центуриона и рядом с ним свинья со значком когорты.

Нигидий усмехнулся и прошёл внутрь. Обширный прямоугольный двор, конюшни для долговременного постоя лошадей, крытая коновязь для кратковременного, кухня, большой обеденный зал, комнаты для ночлега на втором этаже.

У коновязи стояло несколько осёдланных лошадей. Сёдла четырёхрогие, галльские. Лошади явно принадлежали ауксиллариям.

Внутри пережидали непогоду трое купцов, каждый с небольшой свитой из рабов и вольноотпущенников. Нигидий огляделся и занял свободный стол возле пышущего жаром очага, намереваясь просушить холодную отсыревшую одежду.

Он ожидал увидеть здесь ауксиллариев, хозяев лошадей, но их в зале не оказалось.

К нему приблизился хозяин, невысокий и сухощавый старичок, висячие седые усы которого выдавали в нём эрависка.

— Что желает господин? Имеется ячменная каша с салом, томлёная репа, латук, яйца, кровяная колбаса, мульс, кервиса.

— Милейший, не найдётся ли у тебя чистых папирусов? — спросил Нигидий, — вощёные таблички, письменные принадлежности?

Хозяин просьбе не удивился. В его мансионе в это время года помимо ауксиллариев и их начальства бывали только проезжие купцы, а попросить папирус для составления письма или договора у них в порядке вещей. Правда Нигидий на купца не походил даже под наведённой иллюзией. Это, впрочем, мансионария не смутило.

— Всё будет подано. А что насчёт трапезы?

— Пока ограничимся мульсом. И пусть подадут кусок колбасы где-нибудь с ладонь, — улыбнулся Нигидия и выложил на стол сестерций.

В еде и вине он не нуждался и намеревался всего лишь «соблюсти приличия», а то посетитель таберны, который ничего не ест, возбуждает ненужные мысли и взгляды.

Марсионарий кивнул, ловко смахнул монету в ладонь и удалился. Вскоре одна из рабынь принесла Нигидию запрошенные письменные принадлежности. Он развернул папирус и, надолго отрешившись от всего, принялся по памяти расчерчивать на нём пинаки, таблицы с положениями планет в знаках зодиака на двадцать четвёртое января. В прошлой жизни Публий не полагался на память, однако полтора века изысканий изрядно укрепили её. И теперь он вычислял асцендент, рассчитывая только на неё, ведь все книги остались в Антиохии. Это был вызов самому себе. По правде сказать, в нынешнем деле исключительная точность и не требовалась, лишь её подобие для неискушённого человека.

Составив пинаки, посомневавшись пару раз, он удовлетворился результатом и принялся на другом папирусе довольно уверенно чертить небесную сферу с сетью из двенадцати «храмов». В момент, когда он размечал четыре кардинальных угла, в таберну вошли трое.

Сначала он удостоил их лишь беглого взгляда. Купец со свитой. Крепкий малый с топором за поясом, скорее всего, телохранитель. А ещё один русоволосый мужичок средних лет, прыгавший на костыле, наверное, раб.

Купец явно с одного взгляда выделил в зале собратьев по торговому промыслу, чинно перед ними раскланялся, посетовал на погоду. Более тесного общения не случилось, никто не поинтересовался здоровьем и расспросами об общих знакомых. Купец явно не знал никого из коллег. Он и его люди сели за отдельный стол. К ним подошёл хозяин.

Нигидий вернулся к разметке карты. Через некоторое время задумчиво поднял рассеянный взгляд и снова посмотрел на новоприбывших. Они сидели так, что он видел их тени на стене. И одна из них не была тенью человека.

Нигидий напрягся, прищурился. За спиной крепкого парня, лет на вид немногим за тридцать, с ранней сединой в растрёпанных волосах и бороде, пляшущее рыжее пламя нарисовало на стене голову волка.

Стрикс пару раз моргнул, видение исчезло, тень стала вполне человеческой, но он уже знал, что это было не наваждение, не игра разума. Теперь он и без всяких теней видел то, на что, поглощённый в свои мысли, поначалу не обратил внимания.

Оборотень!

О, несколько месяцев назад в такой ситуации он бы прямо-таки подпрыгнул от возбуждения и предвкушения. Сейчас сдержался. Волк уже не так важен ему, как раньше, но всё равно чрезвычайно интересен. Какие тайны он ещё может скрывать? Урмиту, бегущий меж мирами…

Купец и оборотень о чём-то говорили. Их спутник молча поглощал ячменную кашу с салом. Его тень ничем примечательным не выделялась, однако что-то в облике русоволосого бородача всё же Нигидия привлекло.

Или не в облике.

В мире сумерек отражение калеки зияло угольной бездной. И та была чернее, чем у оборотня.

Позволив эманациям смертных свободно течь сквозь свой разум, Нигидий не уловил ни одной мысли, что могла бы принадлежать этим двоим.

А вот это уже очень интересно. Странность сия интриговала куда сильнее, нежели случайная встреча с оборотнем в канабе унылого кастелла на краю Ойкумены.

Нигидий встал и подошёл к столу купца и его свиты.

— Уважаемые, прошу простить меня за это бесцеремонное вторжение в вашу трапезу. Можно я задам вам пару вопросов?

Купец смерил его взглядом. Он видел добротно одетого черноволосого мужчину лет сорока.

— Задавай.

— Скажи, пожалуйста, почтеннейший, ты и твои люди едете в Аквинк?

— Мы только что приехали оттуда, — ответил купец.

— О, как жаль… — расстроился Нигидий, — и вы тоже едете оттуда…

— А ты, верно, ищешь попутчиков туда? — догадался купец, взглянув на стрикса с прищуром.

— Да. Я путешествовал пешком, идти ещё далеко, а погода совсем испортилась.

— Пешко-ом, — недоверчиво протянул купец и ещё раз с ног до головы оглядел Нигидия.

Тот усмехнулся. Платёжеспособность оценивает.

— Так сложилось. Но у меня есть деньги, я бы заплатил. Но никто не едет в Аквинк.

Он понятия не имел, куда держат путь другие посетители таберны, но они его речь вряд ли слышали.

— Ну почему? — сказал купец, — мы двинем в обратный путь завтра. Может даже сегодня. Здесь дело недолгое.

— О, это превосходно! Вы приехали на реде?

— Разумеется. Даже верхом сейчас путешествовать — прескверное занятие. А пешком и подавно.

Нигидий широко улыбнулся и сел рядом с оборотнем, напротив купца.

— Не найдётся ли местечко для меня? Я заплачу.

— Одно место у нас есть, — ответил купец, — но если тебя сопровождают рабы…

— О, нет. К счастью, я один.

— К счастью… — скептически хмыкнул купец.

Он не нашёл в облике Нигидия ничего подозрительного и был совсем не против немного заработать. Впрочем, личность попутчика для принятия решения следовало прояснить.

— Как тебя зовут, уважаемый, и каков твой род занятий?

— Я Публий Нигидий, странствующий астролог.

Купец приподнял бровь.

— Вот как? Ты римлянин? Я думал, все астрологи из халдеев.

— Не все, — улыбнулся Нигидий.

— Интересно. Впервые встречаю человека твоего ремесла. Зови меня Луций Нератий Батон. Это мои люди.

— Приятно познакомиться.

— Значит, ты магик? Гадаешь, предсказываешь?

— Скорее, математик. Я вычисляю судьбу человека по положению звёзд и планет.

— И что, любому можешь предсказать?

— В теории — да. Но на практике это не так просто, как кажется.

— Ясно, — Батон выпрямился, заулыбался. На его лице было написано, что всю сущность астролога он уже раскусил, — цену себе набиваешь?

— Дело вовсе не в деньгах, почтеннейший. Просто я придерживаюсь учения Петосириса об асценденте и деканах.

— Кто это? И что за хренцеденты такие?

— Один учёный эллин, он жил лет триста назад в Египте и прикидывался египтянином, взял себе имя одного древнего жреца. Ему открылась истина о восходящем знаке, определение которого — есть наиважнейшая задача астролога. Видишь ли, почтенный Нератий, в мире высших сфер нет времени, там одновременно существует прошлое, настоящее и будущее. Твоя судьба была определена в момент самого первого вздоха. Надо лишь прочитать её. Для этого нужно знать точное место и время этого самого вздоха. Тогда бы я вычислил, какая точка небесной сферы появилась в тот момент над восточным горизонтом. Это и есть асцендент. Он определяет твою личность, характер, начало жизни. От него уже без труда вычисляется середина неба — вершина твоей судьбы, то, чего ты достигнешь. А заходящий знак десцендент, отвечает за завершение дел, брак, старость. И четвёртый из кардинальных углов — нижняя точка под горизонтом. Она определяет твои корни, семью, конец жизни.

— Мудрёными словесами сыпать ты мастак, как я погляжу, — хмыкнул купец, — и многие на них ведутся?

— На кусок хлеба хватает, — улыбнулся Нигидий, — немало людей хотят узнать свою судьбу.

— Ну, положим, я бы тоже не прочь кое о чём узнать. Дабы, так сказать, соломку подстелить.

— Судьбу полезно знать вовсе не для того, чтобы попытаться её изменить, — покачал головой Нигидий.

— А для чего ещё? — удивился купец.

— Чтобы заранее подготовиться и с полным достоинством встретить неизбежное. Так учат стоики.

Купец хмыкнул.

— Твоя почтенная матушка не сообщила тебе, где и в какой час ты родился? — спросил Нигидий.

— Родился в Бригеции. Мать говорила — за два дня до июльских календ, перед рассветом, — пожал плечами купец.

— Увы, этого недостаточно. Некоторые мои коллеги пользуются таблицами, где каждому знаку отводится два часа и длительность каждого ночью и днём одинакова. Я считаю, что это ошибочный метод. Длительность ночи здесь и, скажем, в Александрии, в один и тот же день неодинакова, это следует учитывать. Кроме того, на примере судеб близнецов легко показать — важна и четверть часа. Так что предсказание судьбы без точного определения асцендента невозможно.

— Стало быть, ты бы не взялся?

— Нет, увы. Если в будущем кто-то пообещает тебе предсказать судьбу и удовольствуется тем, что ты мне поведал — гони в шею этого шарлатана.

— Ты интересный человек, — купец поставил локти на стол и положил подбородок на сложенные в замок пальцы, — одновременно советуешь не связываться с твоими конкурентами, но и не берёшься за дело сам. В моём круге тебя бы сочли простаком. А то и вовсе дураком.

— Я дорожу репутацией серьёзного учёного.

— Потому и топаешь пешком вдоль лимеса через метель. А твои коллеги, из тех, кто взялся бы за предсказание, полагаю, сидят в тёплых краях на мешках с денариями.

Нигидий пожал плечами и улыбнулся.

В этот момент к купцу подошёл мансионарий. Он наклонился к уху хозяина и прошептал:

— Почтенный Канулей ждёт тебя в моём таблинии.

Купец кивнул. Повернулся к астрологу.

— Ну что, дорогой Нигидий, очень может быть, что мы действительно отправимся в Аквинк уже сегодня. А пока прошу извинить меня. Дела.

Он встал, посмотрел на капсу со свитками, которая стояла на скамье рядом с телохранителем. Будто раздумывал мгновение, не взять ли её с собой. Однако оставил и прошёл в дверь, указанную мансионарием. Тот выглядел каким-то напряжённым. Нигидий отметил, что у хозяина таберны мечутся глаза. Чем-то он взволнован.

Астролог вернулся к своему столу. Отсюда зал просматривался лучше.

Как только купец удалился, из другой двери, неприметной, вышел человек в пенуле с капюшоном. Его лица не было видно, но астролог готов был поклясться, что смотрит он на оборотня-телохранителя. Пристально.

А у того будто глаза на затылке. Обернулся. Их взгляды встретились.

Алатрион прищурился. Прислушался. Раскрылся десяткам непроизнесённых слов и вспышкам образов.

«Ну, чё зыркаешь, мразота?»

Мысли мужчины в пенуле состояли практически полностью из семиэтажной брани и мелькающих лиц. Какой-то немаленький воинский начальник, уж не трибун ли? Бледный, губу кусает, злой. Ауксилларии в кольчугах и бронзовых шлемах, явно не дорогу собрались от снега чистить. Где-то в темноте сидят?

«Где этот в жопу драный Граний?»

«Этот варварский хер ушатал самого Гая Меченого».

Образы, напряжение, страх. Пропитанные ими мысли со всех сторон. И не только. Ещё произнесённые вдали слова, что не способен был услышать человек Публий Нигидий. Но не стрикс Алатрион.

«Богов побойся, Канулей! Ещё вчера это стоило пятьдесят!»

«Инфляция, Луций».

«А этот Нератий, он кто?»

«Да хер его знает. По замашкам вроде бы кредул».

Кредул — лох, простак.О, здесь явно затевалось нечто очень любопытное!

Обладатель зубастой тени на стене стал в глазах Алатриона ещё интереснее.

Во дворе послышался топот копыт и ржание лошадей, голоса.

Калека, не менее интересный, чем оборотень, что-то пробормотал на неизвестном Нигидию языке. Телохранитель кивнул, он выглядел совершенно спокойным.

«Всем приготовиться», — прозвучал в голове Алатриона чей-то голос.

Мансионарий куда-то пропал. Как и три его рабыни.

Скрипнула дверь и в таберну вошли новые люди.

Это были пятеро языгов. В кафтанах из овчины, высоких островерхих войлочных шапках, с длинными мечами и горитами на поясах.

Возглавлял их Саурмаг. Он обвёл взглядом посетителей таберны и встретился глазами со Збелом.

Дардиолай встал и вытащил из-за пояса топор.