Волки II. Дети ночи

Карты и глоссарий

Авторы благодарят Тимофея Алёшкина за ценные идеи и советы. В сюжете использованы некоторые элементы его историко-фэнтезийной вселенной «Bellum Deorum Secundum» («Вторая война богов», создаётся в соавторстве с Фаритом Ахмеджановым).

Так же мы неизменно благодарим за помощь кандидата исторических наук Максима Нечитайлова.

А ещё большое спасибо Юлии Токтаевой за стихи, песни и образы, без которых многое бы не получилось.

Глоссарий

Абдерит — уроженец города Абдеры. Так называли наивных простаков, лохов.

Абрасакс — магическое заклинание, произносилось для защиты от лярв. Так же в специальные дни Лемурий (9, 11, 13 мая) хозяин дома в полночь обходил его босым и бросал через плечо чёрные бобы. Считалось, что лемур начнёт их подбирать и забудет про живых.

Агорей — «рыночный», эпитет Гермеса. Сезам — кунжут. Модий — мера объёма, 8,754 литра.

Акрат — даймон, вызывающий опьянение. Спутник Диониса.

Анаферон плегэ — «восходящий удар», апперкот.

Анты — боковые стены, выступающие из наоса и образующие крыльцо храма.

Аподитерий — раздевалка в термах, римских банях.

Аркарий — «ящичник», казначей.

Арругии — разработка руды смывом, масштабная гидросистема из труб и многих акведуков. Воду накапливали в искусственных озёрах, а потом пускали в подготовленные шахты и штольни, обрушивая в считанные минуты огромные горные пласты. Арругии характерны для римских рудников в Испании.

Ауксилларии — солдаты римских вспомогательных частей, ауксилий, набранных из неграждан, варваров, живших в пограничных провинциях.

Аукторат — вольнонаёмный гладиатор. За каждый бой он получал установленную законом сумму в 500 денариев, при продлении контракта — уже 3000.

Бодрствующие (вигилы) — пожарная охрана в Древнем Риме, вигилия. Служба эта основана Октавианом Августом после большого пожара, от которого Рим сильно пострадал в 6 году н. э. Вигилы исполняли также полицейские функции. Римляне делили ночь на четыре стражи-вигилии.

Валетудинарий — госпиталь.

Вексиллярий — знаменосец.

Вексилляция — подразделения, выделенные из состава легиона и действующие вдалеке от места его дислокации. Так же вексилляция может быть сводным отрядом из нескольких подразделений, как в данном случае.

Венация — бой гладиаторов-бестиариев с дикими зверями, который, как правило, устраивался перед началом состязаний обычных гладиаторов.

Венефика — ведьма в Древнем Риме.

Вилик — управляющий римской виллы. Раб или вольноотпущенник.

Висугрис — современная река Верра в Германии.

Волумен — свиток, на котором текст записывается вдоль длинной стороны узкими «кадрами», псевдо-страницами, в отличие от традиционного ротула, где текст пишется вдоль короткой стороны. Волумен применяли для литературы, ротул для документов.

Волчица — проститутка. «Волчатник», лупанарий — бордель.

Вомиторий — в римском амфитеатре широкий проход на трибуны, обеспечивающий быстрое перемещение тысяч людей.

Галагон — хозяин ветров у алан.

Ганг — небольшая река, огибает Филиппы с востока и севера, впадает в Стримон.

Гемониды — фессалийские колдуньи. Фессалия «славилась» ведьмами.

Гопломах — гладиатор, вооружённый копьём, маленьким круглым щитом-пармулой и кинжалом.

Гордеарии — «питающиеся ячменём», прозвище гладиаторов.

Гоэс — маг в древней Греции и Риме (мужчина).

Декурион — в римской кавалерии командир отряда из десяти человек. Кроме того, декурионом назывался член муниципального совета в колониях (обычно избиравшийся из числа вышедших в отставку ветеранов легиона).

Диктериады — проститутки самого низшего класса.

Димахер — гладиатор, вооружённый двумя мечами.

Доктор — тренер гладиаторов.

Долабра — универсальный шанцевый инструмент легионеров. Кирка-топор и топор-мотыга.

Иммун — заслуженный легионер, освобождённый от работ.

Имплювий — бассейн для сбора дождевой воды в римском доме.

Иринарх — «хранитель мира», глава охраны правопорядка в эллинистических городах Римской империи.

Ихор — кровь богов.

Кавея — «пещера», трибуны зрителей в театре и амфитеатре.

Карбатины — закрытые башмаки.

Катерва — труппа актёров и, кстати, команда гладиаторов.

Клепсидра — водяные часы.

Когорта — с конца II века до н. э. основная тактическая единица легиона. Обычно 600 человек. Первая когорта легиона в два раза больше. Вспомогательные когорты ауксиллариев могли иметь численность 1000 человек.

Кодекс — книга современной формы.

Коматы — «косматые», простые даки, крестьяне и ремесленники. Так назывались потому, что не имели право носить шапки в присутствии высших сословий — тарабостов и пилеатов.

Контос — сарматская и парфянская пика катафракта, длина 4-4.5 метра. Держали её двумя руками.

Котила — мера жидкости, от 0.21 до 0ю33 литра.

Котурны — обувь трагических актёров на высокой платформе.

Крупелларий — редкий тип гладиатора, закованный в доспехи с головы до ног (пластинчатая броня, маники на обеих руках, поножи, шлем, напоминавший средневековый топхельм).

Куникула — штольня, горизонтальная или наклонная горная выработка.

Курия — изначально совокупность нескольких родов в Древнем Риме, а также здание для заседаний Сената или городских собраний в колониях и муниципиях.

Лаконик — сухая парилка в римских банях. Гипокауст — пространство под полом для доступа нагретого воздуха, система отопления кальдария, помещения с горячим бассейном в римских банях.

Лакс эваллестай — удары ногами в панкратионе.

Латиклавий — один из шести военных трибунов, старших офицеров легиона. Молодые люди из семей сенаторов, не имевшие военного опыта, годичной службой в качестве трибунов-латиклавиев начинали свою карьеру. Остальные пять трибунов назывались ангустиклавиями и происходили из сословия всадников. Обычно они были старше и опытнее своего коллеги.

Латрункули — римская игра, похожая на шашки.

Легат — командующий легионом

Лектика — комфортабельные носилки для состоятельных господ, которые несли шесть или восемь рабов.

Лемур или лярва — дух умершего злого человека, приносящий живым несчастья и смерть. Мог принимать ужасные формы.

Ликоктон — «убийца волков», эпитет Аполлона.

Лимес — «дорога», «граничная тропа», римский пограничный рубеж с валом, сторожевыми башнями, иногда деревянными стенами, а местами — каменными (будущий Адрианов вал в Британии).

Лоос — июнь в эллинистическом Египте (точнее — 26 мая — 24 июня). «Два дня до июньских календ» — 29 мая.

Лорарии — служители арены. Подгоняли гладиаторов, принуждали их к бою, травили зверями и уносили убитых.

Лудий, лудус — школа гладиаторов.

Люстрация — очищение. Ритуал, выполнявшийся в легионах по окончании военной кампании.

Малакион — ласковое обращение — «дружочек», «душенька», а также «мягкотелое», «моллюск».

Малакотер — мягкая ремённая защита рук кулачного бойца.

Маника — пластинчатый доспех, закрывавший правую руку. Им обеспечивались не все легионеры.

Мансион — «хорошая» гостиница. Существовали ещё стабулярии — своеобразные «хостелы» для бедноты, без даже минимальных удобств.

Мирмиллон — гладиатор, вооружённый мечом-гладием, легионерским щитом-скутумом. Использовал защиту-манику на правую руку, обмотки на ногах и шлем с полями, маской и гребнем.

Миропол — торговец благовониями, или их производитель, парфюмер.

Мунерарий — человек высокого достатка и статуса, который за свой счёт устраивал развлечения обывателей, в первую очередь бои гладиаторов.

Навклер — судовладелец.

Наос — «жилище». Внутреннее помещение древнегреческого храма-периптера. Крыша периптера по площади была больше наоса и поддерживалась наружными колоннами (перистасисом).

Нинсианна — изначально шумерская богиня, персонификация планеты Венера. Позднее слилась с Иштар, которую греки и римляне знали, как Астарту, Афродиту и Венеру.

Нумер — отряд, не входивший в легион, алу или отдельную когорту. Служивших в нём называли нумерарии. Сагиттарии — лучники вспомогательных частей.

Ойнхойя — кувшин для вина со специфическим горлышком с тремя сливами.

Оппугнация — штурм помоста, один из видов сражения на арене.

Опцион — optio — «свободный выбор», помощник центуриона, которого тот мог назначить своей властью, отсюда название.

Орк — римский бог подземного мира. Бородатый, покрытый шерстью демон с крыльями. Гонит души в царство мёртвых. Возможно, имя происходит от древней формы Ураг, означающей — «погонщик», «надсмотрщик».

Орхестра — «место для танцев» — круглое (в Греции) или полукруглое (в Риме) пространство между трибунами зрителей (кавеей, «пещерой») и проскением.

Оффицина — мастерская, лаборатория, рабочее помещение. Оффицина ароматария — лаборатория аптекаря.

Парод — проход на орхестру, а также песня, которую исполнял хор, выходя по этому коридору в начале представления.

Пер — «мальчик» на гетском.

Перегрин — «иностранец». Свободный негражданин в Римской Республике и Империи.

Пилеаты — «носящие шапки» — следующее по знатности после тарабостов фракийское сословие, воины-дружинники царей и тарабостов.

Пилум — метательное копье легионера.

Полудамент — римский военный плащ, который носили старшие командиры.

Помпа — торжественное шествие гладиаторов по арене перед началом Игр.

Преторий — резиденция командующего легионом.

Префект претория — командующий императорской гвардией (преторианцами). Позже функции префекта претория были значительно расширены.

Примипил — «первое копье», командир первой центурии, первой когорты, старший центурион легиона. Следующей (и чаще всего последней) ступенью карьеры центуриона была должность префекта лагеря.

Принципий — штаб легиона.

Пробация — процедура оценки роста, зрения и знания латыни при зачислении новобранца в легион.

Проскений — «перед скеной» (сценой) — возвышение, на котором играли актёры. Возвышался над орхестрой примерно на полтора метра.

Простэт анкалэ — искусственное, приставное предплечье, протез.

Пруденций — «благоразумный».

Публиканы — откупщики налогов, они выплачивали государству фиксированную сумму налога с провинции, а взамен получали право собирать деньги с населения. Если удавалось собрать меньше, публиканы оставались в убытке, но обычно было наоборот.

Путь чести — cursus honorum, политическая карьера римлянина, включавшая возможные ступени: военный трибун, квестор, эдил, претор, консул, проконсул или пропретор (наместник провинции).

Рационарий — счёт, опись, бухгалтерская книга. Абак — счётная доска.

Ретиарий — гладиатор, вооружённый трезубцем и сетью. Из защиты имел только наплечник-галер на левом плече.

Римская миля — 1,48 километра.

Рудиарий — гладиатор, получивший свободу и её символ — деревянный меч рудий (рудиус).

Сага — ведьма в Древней Греции.

Санк — римский бог клятв времён архаики. Во времена Поздней Республики о нём редко вспоминали.

Секутор — гладиатор, по вооружению похожий на мирмиллона. Отличался гладким шлемом без полей и с глухой маской.

Сигнифер — знаменосец, носивший штандарт когорты или центурии. Сигнифер центурии исполнял в своём подразделении функции казначея и получал двойное жалование.

Сильван, римский бог лесов. С колонистами-ветеранами его культ распространился и в Греции. В Филиппах был один из центров поклонения.

Скалар — открытые полки, стеллаж.

Скена — в античном театре возвышение или даже здание в несколько этажей, с театральными машинами, комнатами для переодевания актёров.

Спата — меч, более длинный, чем пехотный гладий. Применялся в римской коннице.

Строфий — женская грудная повязка. Римская мораль не одобряла публичную наготу. При Домициане женщины-гладиаторы надевали строфий.

Сублигакул — набедренная повязка гладиаторов.

Таблиний — кабинет хозяина дома.

Табула — табличка для письма, список, стол.

Талант — античная мера веса, около 26 килограмм.

Тарабосты — представители фракийской знати, аналоги древнерусских бояр.

Телин (телинум) — популярные духи на основе кипарисового масла с мёдом.

Термополии — римский фастфуд. Был очень популярен во многих городах империи. Например, в Помпеях при населении в 20 тысяч человек было 150 таких заведений.

Тессерарий — младший офицер в римском легионе, помощник опциона, который в свою очередь был заместителем центуриона. Тессерарий отвечал за организацию караульной службы и передачу постам паролей в виде табличек-тессер.

Тирон — новобранец.

Тонсор — банный цирюльник.

Торментарий — «растягиватель», это мог быть палач.

Трибун — старший офицер в легионе. Всего их было 6 (подробнее см. выше «латиклавий»).

Триклиний — столовая в греческом и римском доме. Так названа из-за трёх клинэ — обеденных лож, что ставили вокруг столика с блюдами так, чтобы возлежащим было удобно есть и беседовать.

Тримонтий — современный Пловдив.

Турма — подразделение римской конницы, 30 человек.

Фалькс — «серп». Клинковое оружие даков, своеобразный двуручный меч. Имел длинный довольно широкий сильноизогнутый клинок с внутренней заточкой, как у серпа, и древко, сравнимой с лезвием длины. Фалькс являлся дальнейшим развитием фракийской ромфайи, от которой он отличался большей кривизной и шириной клинка.

Фармакопол — аптекарь.

Фарн — божья благодать у ираноязычных народов.

Фасцин — распространённый амулет в виде фаллоса и руки, показывающей кукиш.

Формула — договор.

Фригидарий — помещение с холодным бассейном в римских банях.

Фрументарии — изначально заведующие хлебным снабжением, со времён Октавиана Августа — политическая разведка в провинциях.

Хора — сельскохозяйственная округа древнегреческого полиса.

Хрисма — известковая штукатурка.

Эккиклема — театральная выдвижная площадка на низких колёсах. Её применяли для демонстрации мёртвых, Ипполита в «Федре» или Эвридики в «Антогоне». Использовали и в комедиях для пародирования трагического эффекта.

Эксомида — грубая одежда крестьян и рабов, похожа на хитон, но оставляла открытым правое плечо.

Эолипил — паровая турбина Герона Александрийского.

Эорема — подъёмная машина в древнегреческом театре для опускания и поднимания актёров.

Эпафродит — «любимец Афродиты» — Луций Корнелий Сулла.

Эпимелет — надзиратель за общественными зданиями, дорогами и водопроводами.

Эулабейя — защитные действия в пигмахии, кулачном бое.

Интерлюдия. Непрощённый

За сто пятьдесят лет до окончания Дакийских войн, год четвёртого консульства Гая Юлия Цезаря, Тарс, Киликия

45 год до н. э.

Здесь всё обретало какой-то иной смысл.

Шум падающей с невысокого скального уступа воды заглушал пение птиц. Водопад словно говорил на древнем, давно забытом языке. Что он хотел рассказать, этот свидетель сгинувших во тьме веков царей и героев?

Или всё это причудливая игра воображения, и нет в белой пене, в стремительных струях воды, в искрящихся радужных брызгах никакой памяти? Ведь люди говорят — невозможно войти дважды в одну реку.

Человека, что сидел на берегу бирюзового Кидна житейская премудрость, что призывала не искать сложного в простом, никогда не привлекала. Он бежал от неспешного течения обыденности в стремнины тайн мироздания. Он всегда был подобен этому порогу, что вспенил водную гладь, сломал её размеренный бег к морю.

Человек слышал голоса. Видел лица сотен, тысяч людей, давно канувших в Лету.

Эта река едва не погубила Александра.

Путь покорителя Ойкумены чуть не закончился на её берегах. Внезапная прихоть царя могла не просто стоить ему жизни. Нет, она грозила обратить вспять устремления десятков тысяч людей. Не сошлись бы в битвах огромные рати. Или сразились бы иные, в других местах, и по другим причинам. Не пали бы царства и не воздвиглись бы на их руинах новые.

И лишь искусство скромного врача, Филиппа-акарнанца, предотвратило трагедию македонян, позволило им отпечатать свои следы в вечности, а их царю обрести прозвание Великий.

Филипп стал тогда всеобщим товарищем. Каждый норовил пожать ему руку и высказать слова благодарности. И врач не возгордился. Не истребовал себе даров и почестей. Не он ли был истинно велик в тот момент, а вовсе не царь-воин?

Да, всё здесь действительно обретало иной смысл.

Человек сидел неподвижно и завороженно смотрел на струи воды, что слетали с обточенных за века и тысячелетия камней. При взгляде на его лицо любой сказал бы, что сей пожилой муж изрядно потрёпан жизнью. Дать ему можно было лет шестьдесят. Когда-то чёрные волосы и борода посеребрены сединой. Одет небогато и более на местный варварский, нежели эллинский манер, хотя эллинов в Тарсе со времён Александра и его последователей, сирийских царей из рода Селевка куда больше иных народов.

Тарс ныне богат, прославлен премудростью. Здешние школы философов соперничают с Афинами и Александрией, а в библиотеке, как говорят, хранится двести тысяч книг.

Теперь в Киликии римская власть. Не так уж давно она утвердилась, но держится прочно. Со времён великого погрома пиратов, устроенного Помпеем, здесь завелось множество его клиентов и власть узурпатора не слишком крепка. Не так уж много осталось мест в Республике, про которые можно теперь такое утверждать, потому Публий Нигидий и бросил здесь якорь, как выразился один старый морской волк, доставивший его сюда.

И вот теперь он сидел на берегу Кидна и наслаждался весенней свежестью, почитая нынешний воздух в Риме слишком смрадным.

Какая хорошая весна. Жаль, что последняя…

Защемило грудь. Всё чаще её сдавливает тяжесть так, что не вздохнуть. Даже здесь. Вернее — особенно здесь. Предвестие грустного финала? Он воображал тварь, что сидит там, внутри и жрёт его плоть заживо. Боль всё сильнее с каждым днём. Похоже, совсем скоро завернут его в саван, окликнут трижды и скажут — прожил Нигидий. Оттого он и работал в последние дни с каким-то особенным остервенением, стремясь закончить хоть что-то из огромного списка начатых книг.

Клиенты Помпея, клиенты Марка Туллия — то лишь одна из причин путешествия в Тарс. Другая — библиотека. Он посещал её каждый день, и всего-то ему это стоило пару ассов рабу-привратнику. Ну и показал смотрителю письмо, вернее его начальный кусочек, приветствие. Тот, как и многие в Тарсе, проникся уважением к Марку Туллию в год его наместничества здесь. А для друзей Цицерона открыто немало дверей.

Публий читал сочинения великих, иные из которых прежде были недоступны даже в Риме. Пытался осмыслить и уложить новые знания в собственную картину мира. Сделать её непротиворечивой. Получалось из рук вон плохо. Порядком путанной она вышла за годы изысканий. И это расстраивало больше всего.

Знаток движений планет и звёзд, он был известен некоторым людям в Риме, как Фигул, «Гончар». Быстро вращая гончарный круг, и поливая его краской, Публий объяснял слушателям, почему судьбы близнецов могут столь разниться, хотя родились они друг за другом с малым промежутком времени. Малым по людской мере, но не небесной. Круг здесь выступал в роли небесной сферы.

Сколько он составил за свою жизнь таких наблюдений, именуемых эллинами гороскопами? Сотни. Жаль, уже не увидит, сбудется ли самый интригующий из них — много лет назад объявленное им в Сенате прорицание о судьбе новорожденного сына Гая Октавия. Якобы станет он властелином мира. Пока что такого величия мальчишке ничто не предвещает. Тем интереснее.

Но увы. Не суждено увидеть. Он знал это совершенно точно, хотя никогда не составлял свой собственный гороскоп.

Нет, с ним скоро будет всё кончено. Для этого не нужно смотреть на звёзды. Лишь желание оставить потомкам ещё хотя бы одну законченную книгу, заставляло его работать. Но теперь, после получения письма, по жилам разлилась чёрная желчь, вгоняя разум в жестокую хандру.

Письмо…

Прошла уже пара нундин, как он получил его из рук купца, торговца шафраном, у которого остановился. Тоже клиент Цицерона. Оплату за комнату берёт вполне посильную, что очень кстати. Деньги пока ещё есть, но тают, и уже недалёк, уже виден тот пасмурный день, когда Публий Нигидий, когда-то претор и легат, станет нищим. Он старательно экономил на всём, и лишь от оплаты привратнику библиотеки не мог отказаться. Эта единственная отдушина ныне была для него важнее хлеба насущного.

Итак, письмо. Он против своей воли выучил его наизусть, но каждый день, когда поутру приходил к водопаду, недалеко от северной окраины города, доставал его из полотняной сумки и перечитывал снова и снова, сам не зная, зачем.

Оно жгло руки…

Публий раскрыл сумку и извлёк кожаный футляр. Достал из него свиток, развернул.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Публию Нигидию Фигулу.

Когда я уже не раз спрашивал себя, что мне лучше всего тебе написать, мне не приходило на ум не только ничего определенного, но даже обычного рода письмо. Ибо одного привычного рода писем, которым мы обыкновенно пользовались в счастливые времена, мы лишены в силу обстоятельств, а судьба привела к тому, что я не могу написать что-либо в таком роде и вообще подумать об этом. Оставался печальный и жалкий род писем, соответствующий нынешним обстоятельствам. Его мне также недоставало. В нем должно быть или обещание какой-нибудь помощи, или утешение в твоем страдании. Обещать было нечего. Сам я, приниженный одинаковой судьбой, прибегал к помощи других в своем несчастье, и мне чаще приходило на ум сетовать, что я так живу, нежели радоваться, что я жив.

Хотя меня самого как частное лицо и не поразила никакая особенная несправедливость и при таких обстоятельствах мне не приходило в голову желать чего-либо, чего Цезарь мне не предоставил по собственному побуждению, тем не менее меня одолевает такое беспокойство, что мне кажется проступком уже то, что я продолжаю жить, ведь со мной нет и многих самых близких, которых у меня либо вырвала смерть, либо разбросало бегство, и всех друзей, чье расположение ко мне привлекла защита мной государства при твоем участии, и я живу среди кораблекрушений их благополучия и грабежа их имущества и не только слышу, что само по себе уже было бы несчастьем, но также вижу — а нет ничего более горького, — как растаскивается имущество тех, с чьей помощью мы когда-то потушили тот пожар. И вот в городе, где я еще недавно процветал благодаря влиянию, авторитету, славе, я теперь лишен всего этого. Сам Цезарь относится ко мне с необычайной добротой, но она не более могущественна, нежели насилие и изменение всего положения и всех обстоятельств.

И вот, лишенный всего того, к чему меня приобщила и природа, и склонность, и привычка, я в тягость как прочим, так, мне, кажется, и себе самому. Ведь будучи рожден для непрерывной деятельности, достойной мужа, я теперь лишен всяческой возможности не только действовать, но даже думать. И я, который ранее мог оказать помощь или никому не известным людям, или даже преступникам, теперь не могу даже искренне обещать что-либо Публию Нигидию, ученейшему и честнейшему из всех и некогда пользовавшемуся величайшим влиянием и, во всяком случае, своему лучшему другу. Итак, этот род писем отнят.

Этот род писем отнят.

«Не могу ничего обещать».

…подтверждаю тебе одно: в тяжком положении, в каком ты теперь, ты не будешь особенно долго; но в том, в каком и мы, ты будешь, пожалуй, всегда.

Марк Туллий сетует и плачется, что ничем не может помочь старому другу, при этом даёт туманные обещания.

…я вижу, что тот, кто могущественнее всех, склонен согласиться на твоё возвращение.

И россыпь слов, в коих он не просто силён — велик. Россыпь ничего не значащих слов. «Расположение народа», «всеобщее согласие».

Расположение к кому? К нему, Нигидию?

Ох, дорогой Марк, какая же это напыщенная чушь… Какое может быть расположение народа к тому, коего боятся, как мага, познавшего неведомые таинства и способного на непостижимые простыми смертными вещи?

«Я сойдусь», «я проникну в его круг», «сделаю больше, чем решаюсь написать». Зарёкся обещать, но обещаю.

Слова. Это просто ничего не значащие слова, дорогой Марк.

Письмо написано, похоже, ещё прошлой осенью. Долгий же оно проделало путь сюда, в Тарс. Очень долгий.

А некоторые доходят быстрее. Совсем недавно, в майские ноны стало известно, что менее двух месяцев назад, в мартовские иды, вернее, на второй день после них, на другом краю Ойкумены, при Мунде, в Испании, Цезарь разбил Тита Лабиена и сыновей Помпея. Гней Младший убит, как и Лабиен. Секст спасся чудом.

Да, конечно же такие вести имеют государственную важность и их не везут «туда, не знаю куда», в надежде, что адресат сыщется на месте. Да и вовсе не Фигул таковым является. Потому и приходят они быстрее.

Но ведь дело не в этом. Вовсе не в скорости доставки письма тут дело.

Я проникну в его круг, чего до сего времени не допускала моя совестливость…

Совестливый Марк Туллий куда-то там проникает, а Цезарь, очевидно, не заметив этого, с двумя ещё не распущенными ветеранскими легионами отбывает в Испанию добивать помпеянцев.

…чем менее я близок ему, тем с большим любопытством изучаю его.

О, это особенно удобно — изучать Цезаря на расстоянии.

Говорят, при Мунде он едва не погиб. Как бы было хорошо, но, верно, Венера и правда хранит его. Ему ли, Нигидию, не знать, что едва ли не главная ипостась Пенорожденной вовсе не любовь, а война. И покровительство на сей ниве щедро льётся на плешивую голову её любимца.

Пустые слова, дорогой мой совестливый Марк. Ничего ты не сделал, да и не собирался. Все вы там поджали хвосты, склонились перед тираном. И ты, и Брут, и Кассий, и многие другие.

Нигидий вернул свиток в футляр. Поднялся. Не без труда, со старческим кряхтением. Н-да… Совсем разваливается. А ведь кое-кто в куда более преклонных годах участвует в битвах. Именно здесь, в Тарсе Эвмен-кардиец когда-то склонил на свою сторону «Серебряных щитов» Александра и шестидесятилетние дедуганы задали потом жару при Габиене молодёжи Антигона Одноглазого… чтобы потом предать своего полководца-победителя.

Нигидий медленно побрёл по тропинке к городу, через рощу акаций, мимо стройных кипарисов. Хватит киснуть. нужно работать.

Город давно пробудился. Солнце поднялось достаточно высоко, укоротив тени. Это хорошо, нужно много света, дабы не тратиться на масло для ламп.

Публий прошёл длинным портиком и добрался до библиотеки. На ступенях у входа сидел человек несколько необычного вида. Мужчина в самом расцвете сил и лет. Насколько Публий мог судить об эллинских канонах прекрасного, сей муж явно соответствовал лучшим идеалам. Отменно сложён и красив. При этом не слащав, подобно катамитам. Лицо суровое и одновременно приветливое. Подбородок гладко выбрит, а вот причёска очень странная — волосы длинные, зачёсаны назад, достают до лопаток. И никаких следов завивки, совершенно прямые. Ни эллины так не носят, ни уж тем более римляне. Одет незнакомец не на эллинский, а на римский манер — в светло-серую тунику и дорожный плащ-лацерну.

Нигидий взглянул на него и прошёл себе мимо. Сунул пальцы в складчатый пояс, извлёк пару медяшек и протянул рабу привратнику. Тот склонился в поклоне.

— Публий Нигидий Фигул? — раздался за спиной голос незнакомца.

Звучал он негромко, мягко и приветливо. Тон приятный, в меру низкий.

Публий обернулся.

— Да, это я. Мы знакомы?

Мужчина улыбнулся.

— Едва ли. Меня зовут Луций Прим. Я бы хотел украсть немного твоего драгоценного времени для беседы, которая, надеюсь, будет тебе небезынтересна.

Публий приподнял бровь и переспросил:

— Прим? Прошу простить моё любопытство — Прим из Антониев или Теренциев?

— Ни те, ни другие, — улыбнулся Луций.

— Да? Может тогда… — напряг память Публий, — Артории? Или Акуции?

— Нет, не Артории. Ты не угадаешь, почтенный Нигидий, не пытайся.

Публий задумчиво прикусил губу. Обернулся на привратника.

— О, не стоит волноваться, — истолковал колебания Нигидия длинноволосый, — этот малый — сама любезность, он никоим образом не воспрепятствует нашей беседе. Значение имеет лишь твоё желание.

— Что ж, — пробормотал Публий, которому отчаянно не хотелось сейчас тратить время на беседы с незнакомцами, — где ты предлагаешь поговорить? Здесь, внутри?

— Почему бы и нет. Тихое и спокойное место, сейчас тут нет посторонних, никто не побеспокоит, а сей добрый малый, как я уже сказал, нам не помешает.

Никто не побеспокоит. И труп с кинжалом в сердце не раньше вечера найдут.

Публий поёжился. Убийца, подосланный Цезарем? Полно, ну какое дело сейчас четырёхкратному консулу, триумфатору и императору до какого-то изгнанника? Он только что сокрушил последних врагов, обладавших легионами. Чем может ему повредить человек, не имеющий сторонников, малейшего влияния на умы провинциалов и даже средств к существованию? Однако, много ли таких непрощённых оставил за спиной великодушный Гай Юлий? Брута, как говорят, обнял, будто родного сына, облобызал. Оба прослезились от избытка чувств. Даже на кипучее ничего-не-делание суетливого и совестливого страдальца за всё хорошее против всего плохого Марка Туллия Цезарь, верно, глядит со снисходительной усмешкой. Уж если кому и опасаться убийц, так это Сексту Помпею, где бы он сейчас ни прятался.

В чём же причина немилости? В репутации Нигидия? Цезарь решил держать подальше неудобного астролога и мага, способного наговорить и напророчить всякого ненужного? Да кто сейчас прислушается после того, как неоднократно гонимые из Рима халдеи предсказывали, будто Красс, Помпей и Цезарь умрут дома в своих постелях, полные лет и славы? С двумя триумвирами уже сорвалось, теперь над шарлатанами весь Рим потешается. Ныне прорицать о всяком «неудобном» узурпатору — лишь веселить толпу. Похоже, Цезаря она сейчас боготворит ещё более, нежели прежде.

А может Гай Юлий боится проклятий или ядов, подосланных издалека? Да должен бы знать, что как раз Нигидий всякого рода фармакиями прежде не увлекался.

Колебался Публий недолго. Любопытство взяло верх. Как всегда. Ведь именно благодаря страсти к познанию тайн Марк Туллий и зовёт его «учёнейшим из всех».

— Что же, пойдём, достойный Луций. Поговорим.

Он вошёл внутрь. Гость поднялся со ступеней и проследовал за ним.

Они расположились в самом дальнем от входа конце библиотеки, в экседре, где обычно работал Публий. Здесь было достаточно света, вдоль полукруглой стены стояли скамьи. Они частично окружали большой стол из ливанского кедра.

— Итак, почтенный Луций, — начал Нигидий, — моя персона тебе известна. Уверен, что не ошибся? Может перепутал с кем-то?

— Как можно с кем-то спутать Публия Нигидия? — улыбнулся Луций, — претора в год консульства Пизона и Габиния, и легата у Минуция Терма в Азии семь лет спустя.

— Вершина пути чести, — грустно улыбнулся Нигидий.

— Разве мало?

Публий не ответил.

— Я знаю тебя, как пифагорейца, грамматика и ритора, проникшего в тайные значения слов.

Заявив это, Луций усмехнулся. Как видно, скептически. Нигидий от этой усмешки поморщился.

— …астролога, знатока небесных сфер, прорицателя и богознатца, — продолжил Луций, — гоэса и мага.

Слово «маг» пришло в греческий язык (а потом в латынь) из Персии. Собственное греческое обозначение колдуна-мужчины — «гоэс». Колдунов, занимавшихся зельями, также называли фармаками, женщин-ведьм — сагами и венефиками.

— Не кажется ли тебе, что это немного невежливо? — недовольным тоном проговорил Публий, — ты, похоже, действительно знаешь обо мне многое, а сам отказываешься представиться подобающим образом.

— Имя имеет власть, — прищурился Луций, — тебе ли не знать, гоэс Нигидий.

— Вот именно поэтому, — подался вперёд Публий, — я бы хотел узнать твоё имя, почтенный Луций. Тебе известно, что Фигулом меня зовут лишь немногие друзья, но сам представляешься ничего не говорящим мне прозвищем. Мужам пристало приветствовать друг друга, сцепляя безоружные руки. А уж коль скоро ты наслышан о власти имён, то справедливо с моей стороны узнать твоё.

Когномен Прим означает — «первый».Луций усмехнулся.

— Что ж. Действительно справедливо, — он помолчал немного, будто что-то прикидывая, и, наконец, соизволил назваться, — зови меня Ферон.

— Луций Ферон Прим? — уточнил Публий.

— Именно так.

— Никогда прежде не слышал. Плебейский род?

— Это имеет значение?

— В общем, нет, — пожал плечами Публий.

Он заметил на груди Луция небольшое украшение. Павлин, составленный из крохотных изумрудов и сапфиров в тонких золотых оправках, распустил свой роскошный хвост.

Дорогущая безделушка. И вот так запросто носит её? Всего лишь пару десятков лет назад Тарс был одним из рассадников самой гнусной людской мерзости — киликийских пиратов. С тех пор, конечно, стараниями Помпея и, в немалой степени, Цицерона, здесь стало куда чище и безопаснее, но всё же вот так нагло похваляться богатством… При этом Публий не заметил, чтобы собеседника поджидали сопровождающие, рабы или клиенты, желательно с палками.

— Так о чём бы ты хотел побеседовать, почтенный Ферон?

— О жизни, — ответил Луций, — и о твоих трудах.

— Ты читал их?

— Разумеется. Все, которые ты удосужился опубликовать.

— Вот как? — Нигидий опёрся спиной о стену и сложил руки на груди, — и что скажешь?

Луций усмехнулся.

— Ты поистине великий эрудит, Нигидий, и во многом превзошёл Теренция Варрона. Но в голове у тебя каша.

Публий снова поморщился.

— Кто ты по роду занятий, Ферон, чтобы судить об этом? Софист?

— В каком-то смысле я могу зваться и так. Испробовал, знаешь ли, немало занятий. Пожалуй, перечисление затянется.

— И станешь утверждать, будто достиг высот в каждом из них? — снисходительно улыбнулся Нигидий, который тут же сделал вывод, что собеседник, если и неплохо, и разнообразно образован, то явно нахватался по верхам, а значит в любом диспуте будет неизбежно разгромлен.

— Это весьма интересный вопрос, но, боюсь правдивость моего ответа у тебя не получится проверить.

Луций заметил взгляд Публия, устремлённый на павлина, коснулся украшения пальцем и сказал:

— Я поднимаю с земли то, что никому не интересно. То, что лишь немногие способны оценить по достоинству. И, огранив эти камни, я превращаю их в сокровище.

— Так ты ювелир?

Ферон кивнул.

— Должен заметить, что это достойное ремесло весьма далеко от моих занятий, — сказал Публий, — и я не представляю ювелира в качестве судьи философа.

— Это лишь одно из моих увлечений, — улыбнулся Луций, — что же до твоих работ… Ну сам посуди, что может, кроме улыбки, вызвать твоё выведение слова «брат» из выражения «практически другой я»?

Нигидий увлекался этимологией и выводил слово «frater» из «fere alter».Публий совсем скривился. Ему всё стало ясно. Очередной воинственный невежда. Перевидал он их немало. Интерес к разговору изгнанник немедленно утратил и подумал, как бы избавиться от неприятного прилипалы. День, похоже, испорчен. Даже если Ферон сейчас же уйдёт, попробуй сосредоточься теперь.

Прим, однако, и не думал останавливаться, и не ждал, что Нигидий ответит.

— Впрочем, я должен заметить, что каша у тебя в голове ячменная, коя, как известно, способствует быстрому росту мышц. Ты этакий увалень разума, Нигидий, здоровяк ума. Метафорически выражаясь, как любят, поэты, если бы ты оказался на арене, то легко задавил бы многих. Однако опытный боец, будь он слабее тебя, но искуснее в обращении с мечом, не оставит тебе шансов.

— Чего ты добиваешься, Ферон? — недовольно проворчал Публий, — и куда клонишь подобными сравнениями?

— Я мог бы выступить для тебя этаким доктором, — ответил Луций, — отточить твоё мастерство. Огранить.

Доктор — тренер гладиаторов.— Даже так? С какой-то стати ты уверен, будто мастерство в работе с красивыми камешками делает тебя философом? Или ты собрат-пифагореец, проникший в тайны Мироздания дальше меня? У тебя есть ученики, школа? Назовись, может быть я что-то слышал.

— Едва ли, дорогой Нигидий. Едва ли. И, полагаю, сейчас важнее то, что слышал я.

Публий встал, собираясь уходить. На лице его было написано нескрываемое раздражение.

— Обо мне? Что я астролог и маг? Любая собака в Риме это слышала.

Он направился к выходу, не потрудившись даже вежливо попрощаться.

— Ты впустую тратишь моё время, у меня его и так немного.

— Даже меньше, чем ты думаешь, — тихо проговорил Ферон.

Публий остановился и обернулся.

— Вернись, достойнейший, — попросил Ферон, — присядь.

Публий против своей воли послушался, правда садиться не стал.

— Тебя бы утешило прорицание о том, что любимчик Нинсианны, коего ты столь ненавидишь, не переживёт тебя и на год?

Нинсианна — изначально шумерская богиня, персонификация планеты Венера; позднее слилась с Иштар, которую греки и римляне знали, как Астарту, Афродиту и Венеру.— О ком ты? — раздражённо спросил Нигидий.

— Об этом вашем Цезаре, конечно же. Тут дело решённое.

Публий поджал губы. Не ответил.

— Ты не составлял гороскоп ни ему, ни себе?

— А ты, как видно, знаешь мой, — прошипел Нигидий, — значит всё же и впрямь мой собрат по ремеслу? Или, справедливее, гоэс Ферон?

— Да, я знаю, что ты скоро умрёшь, Нигидий. По иронии судьбы в месяц, который твои восторженные сограждане назовут именем Цезаря. И даже знаю, что послужит причиной твоей смерти. А твой обидчик и впрямь не переживёт следующих мартовских ид. Правда, до них ещё довольно долго. Он успеет наворотить немало. Эту вашу Республику тряхнёт до основания. Почти, как первый Эпафродит. Кто кровищи больше пролил, это считать, не пересчитать. Нинсианна изрядно заигралась. Самозабвенно, я бы сказал.

Эпафродит — «любимец Афродиты» — Луций Корнелий Сулла.Публий потёр ладонью грудь. На ней будто огромная гранитная плита лежала.

— Кто ты? Чего ты хочешь? — повысил голос изгнанник.

— Эти вопросы обычно задаю я, — ответил Прим. Лицо его стало серьёзным.

«Об этом вашем Цезаре. Эту вашу Республику».

— Ты никакой не римлянин.

— Поверь, Публий, это не имеет значения, — Ферон приглашающе похлопал ладонью по скамье и повторил ранее сказанное, — сейчас важно то, что слышал я.

— Что? — спросил Нигидий, совершенно сбитый с толку.

— А слышал я сегодня утром, как ты рассуждал об Александре.

— Рассуждал об Алек… — Нигидий приземлился на скамью, — но ведь я не… Я не говорил этого вслух…

«Или говорил?»

— Кто ты, Ферон? Маг?

«Ну конечно, маг, раз угадывает мысли. А может… Даймон? Или…»

Собеседник помотал головой.

— Весьма занятное рассуждение. Что было бы, если бы не… Ты, несмотря на свой могучий ум, даже вообразить не сумеешь, какие грандиозные планы едва не пошли прахом при Гранике или здесь, в водах Кидна. Перестарались с мальчиком. Своеволен, неуправляем. Безумен. Но ведь выгорело! Глупцы, слепцы, не распознали собственный конец, но как же я им благодарен, Нигидий! Какие открылись возможности…

Публий, слушая эти загадочные излияния, похожие на бред сумасшедшего, сидел, ни жив, ни мёртв. Его заворожил голос Прима. Лжеримлянин вещал, не глядя на собеседника. На лице ювелира появилась мечтательная улыбка.

— Кто ты? — вновь прошептал Публий.

Ферон прервал свою пространную речь и посмотрел на Нигидия так, будто впервые увидел.

— Я поднимаю павшее на землю. Тому, что по природе вещей должно быть предано забвению, я не не даю сгинуть в небытие. Чего ты хочешь, Нигидий?

Публий почувствовал, будто у него кружится голова.

— Ты чувствуешь приближение смерти, Нигидий. Она уже сидит внутри, грызёт тебя. Вам недолго осталось, ей и тебе. Ты знаешь это и потому так спешишь. Потому ты сейчас так зол — я отнимаю твоё драгоценное время. Теперь оно поистине не имеет цены. Ты изгнан на задворки Ойкумены и боишься, что неизбежный конец не просто скоро настигнет тебя, но ты встретишь его здесь в одиночестве, всеми забытый. Где никакой Марк Туллий не соберёт бережно твои свитки, не окружит их вниманием, и не раздаст десятку переписчиков, дабы преумножить и сберечь для потомков. Которые, без сомнения, оценят по достоинству великого Нигидия Фигула. Что будут помнить люди? Твои трактаты о богах? О звёздах? О гадании и толковании снов? Или «Комментарии к грамматике» аж в двадцати девяти книгах?

Нигидий не отвечал. У него дрожали губы, и вся кровь от лица отхлынула.

— Они запомнят лишь забавный анекдотон о том, что некий сенатор Нигидий предсказал величие Августа.

— Кого? — спросил Публий, но быстро догадался — величие он предсказывал только одному человеку, — ты говоришь про молодого Октавия?

— Совсем скоро его будут звать несколько иначе, — усмехнулся Прим.

— К чему все эти речи? Ты можешь сохранить мои труды? — подался вперёд Нигидий. Голос его дрогнул.

— Я могу сохранить тебя, — ответил Луций Ферон, — для завершения нынешних трудов и сотворения новых. Ты сможешь заглянуть в глубину природы вещей, Нигидий, на что смертным не хватает жизни. Боги одарили Нестора тремя жизнями. Тебе я могу дать больше. Гораздо больше.

— Боги одарили. Так ты… бог? И даруешь мне бессмертие? — прошептал Публий.

Он провёл ладонью по лицу.

— Чушь какая… Нелепица… Ты следил за мной? Там, у водопада? А я, верно, расслабился, размяк и рассуждал вслух.

— Ты мне не веришь?

— В твои слова поверить невозможно. Мне всё более очевидно — ты безумен, одержим опасной манией.

— Он не может поверить! — всплеснул руками Ферон, — всю жизнь стремился проникнуть в тонкие миры, а теперь ведёшь себя подобно тем смешным эллинам, что додумались до отрицания богов!

Публий прикусил губу. Ему казалось, что он спит. Это дурацкий сон. Его вдруг испугало выражение лица Луция. Совершенно серьёзное. Собеседник не шутил. Нигидий вспомнил, что с сумасшедшими нужно держать ухо востро. Что у них на уме — предсказать невозможно. А ну как сейчас оскорбится и в горло вцепится?

— Ну, допустим, — проговорил он невнятно, — ты и впрямь способен одарить меня сей невероятной благодатью. Но цена?

— Вот! — поднял палец Прим, — вот теперь я вижу перед собой практичного человека, сидевшего в курульном кресле и вершившего суд.

В 58 году до н. э. Нигидий был избран претором. Основная деятельность претора — судебная. Специальные люди всюду носили за ним раскладное кресло — священный атрибут высших магистратов.— И какова она?

— Невысока, — небрежно ответил Луций, — всего лишь служба, от которой ты не сможешь отказаться. Время от времени. В сравнении с вечностью она ничтожна и куда менее обременительна, чем та же претура. Разве что следует знать — мои камни не торчат у всех на виду. Лежат себе по тёмным сундукам. Сверкать им назначено нечасто. Но ты вовсе не будешь скован по рукам и ногам, напротив — возможности откроются поистине безграничные.

— Камни? — пробормотал Нигидий, — их много?

— Достаточно. Тебе не обязательно знать. А станет в том нужда — узнаешь.

Публий прикусил губу и осторожно спросил:

— А есть ли такие кто… отказался от сей великой чести?

Ферон не ответил. Отстранился. Некоторое время молчал, испепеляя притихшего астролога взглядом. Тот украдкой стрелял глазами по сторонам, в надежде на появление какого-нибудь раба из числа местных служителей.

Ферон, наконец, прервал молчание и произнёс холодно:

— Забавная байка о загадочном маге, Фигул. И всё. В твоём случае это самое «всё» не позже квинтилия.

У Нигидия задрожали пальцы, его бросило в холодный пот. Он едва чувствовал ноги.

«Сон. Это просто дурацкий сон».

Он попытался пошутить, чтобы хоть как-то успокоить путанные мысли. Они неслись галопом.

— Ты потребуешь заключить договор? Как у Нумы Помпилия с Юпитером? «Я даю, чтобы ты дал?» Я должен принести в жертву двухлетнего барашка, содрать с него шкуру и написать на ней слова страшной клятвы у алтаря Санка? Или может быть жертвой будет чёрный козёл? Или писать будем на папирусе кровью, потом сожжём и пепел размешаем в вине?

Санк — римский бог клятв времён архаики. Во времена Поздней Республики о нём редко вспоминали.— Где ты набрался этих глупостей, Нигидий? — спокойно спросил Ферон, — ты не царь Нума, чтобы играть с Юпитером в луковицы, волосы и рыбёшек.

«А ты Юпитер?»

— Я не могу… — прошипел Нигидий сквозь сжатые зубы, — так сразу… Дай мне время подумать…

Ферон поднялся.

— Квинтилий. Байка.

Нигидий вновь медленно провёл ладонью по лицу, стирая липкий пот. Его трясло. Необъяснимый обволакивающий, лишающий воли страх не давал ему мыслить здраво, рационально. Заговорить безумца, усыпить его бдительность и уйти. В прежние времена он сделал бы это с лёгкостью. Много лет назад ему уже доводилось, взвешивая каждое слово общаться с людьми, в высшей степени опасными. И тогда он действовал хладнокровно, а нужные слова сами собой рождались на языке. Немало способствовала тому и дружба со златоустом Марком Туллием.

Нигидий участвовал вместе с Цицероном в раскрытии заговора против Республики, устроенного Луцием Сергием Катилиной.Куда же всё делось сейчас?

«Квинтилий. И всё».

«Я слышал, как ты рассуждал об Александре».

О его болезни не знает никто. Вообще никто. Этот Луций Ферон действительно гоэс. По меньшей мере. Уж точно не рыночный пройдоха, что норовят предсказать судьбу за пару ассов.

Дрожь в пальцах и не думала униматься.

«Цена невысока».

Ну а в самом деле? Что он теряет? Семьи нет, дни почти сочтены, а там, за гранью — забвение.

Нечего терять.

— Да.

Короткое слово, а еле выговорил. Он посмотрел на Луция и повторил твёрже:

— Да. Я согласен.

А потом спросил:

— Как… это будет?

Ферон ответил не сразу.

— Когда-то здесь, на этом самом месте, стояло великое царство. Большие там жили затейники по части обрядов и договоров. Вам, римлянам, до них далеко, хоть вы и превзошли в этом деле всех, кого сами застали. А по сути, и тогда всё было совсем просто, и сейчас не сложнее. Я даю тебе вечную жизнь, Нигидий Фигул. Мне нелегко одарить тебя этим, так помоги мне.

— Как?

— Мне не нужны ни ягнята, ни козлы, ни быки, хотя бы даже и гекатомба. Отдай себя. Без остатка.

Его взгляд пронизывал насквозь. Не укрыться.

— Я даю… — прошептал Публий, — я даю, чтобы ты дал…

Ферон некоторое время молчал. А потом произнёс будничным тоном:

— Да исполнится.

Пространство вокруг странным образом поплыло, будто раздвигалось. Окружавшие стены растаяли и за ними не оказалось никакого города. Нигидий помотал головой, отгоняя наваждение, ущипнул себя, но морок никуда не делся.

Он стоял по колено в воде, посреди необъятного моря. По небосводу разлилась огненная река, окрасив волны золотом и кровью. Прямо перед ним зажглись призрачные ступени и из ниоткуда на них возникла женщина. Обнаженная, прекрасная. Её кожа странно переливалась, будто чешуя.

Женщина сделала шаг и… словно вышла сама из себя. Она медленно спускалась по ступеням, а позади остался призрак. Двойник. По крайней мере поначалу он был таковым, но потом Публию показалось, будто он различил в неясном мерцании рога и огромные кожистые крылья.

Вокруг кружились тени, размытые тёмные силуэты рогатых змей.

«Это сон. Просто дурацкий сон».

Публий крепко зажмурился, а когда открыл глаза — не было вокруг ни странного моря, ни призраков. Он сидел в той самой экседре, в библиотеке. Один-одинёшенек. Ферона и след простыл. Будто и не было никогда.

«Просто сон».

— Радуйся, Публий.

Он вздрогнул, повернулся на голос. Женский, мелодичный, приятный.

Это была она. Так женщина на ступенях.

— Кто ты?

Он с трудом узнал свой голос.

— Имя имеет власть. Ты знаешь это?

— Мне ли не знать… — пробормотал Нигидий.

— Чего ты хочешь? — спросила она с улыбкой.

— Мне уже задавали этот вопрос, — прошептал он, едва слыша себя.

— Да. И я — твоё желание.

— Я не желал тебя.

Она приблизилась. Как, он даже не понял. Будто растворилась в воздухе и вновь обрела плоть спустя мгновение.

— Я — твой сон, Публий. Засыпай. Моё имя — Керастэ. Теперь мы всегда будем вместе. Ты и я. Навсегда.

Керастэ — рогатая змея.Его веки медленно наливались свинцом. Он не мог встать, не чувствовал ног. Да и если бы не так, всё равно бы не встал — вся его воля скована незримыми, необъяснимыми путами.

Женщина улыбалась, обнажив зубы. Что-то происходило с ними. Что-то страшное. Клыки удлинялись и заострялись на глазах. Публий следил за этим бесстрастно, не в силах ни удивляться, ни пугаться.

Наконец, его глаза закрылись и почти сразу вслед за этим шею пронзила боль. Она длилась всего мгновение, а потом Нигидий почувствовал, как во всём теле закипела кровь. Стремительно начали холодеть пальцы, а голову будто сдавил тугой колпак.

Разверзлась бездна и Публий полетел куда-то вниз, но страха не было, ибо невыносимая тяжесть в груди стремительно растворялась, исчезала без следа.

И это было чудеснее близости с женщиной.

Глава I. Благополучный городок

Июльские календы в консульство Луция Лициния Суры и Квинта Сосия Сенециона, Филиппы, провинция Македония

1 июля 107 года н. э.Полная луна балансировала на самом краю черепичной крыши. Казалось, грязный желтовато-розовый диск вот-вот упадëт. Да и право слово — сейчас он был бесконечно далëк от придуманного Сафо образа женщины на сияющей серебристой колеснице, что ведëт за собой звëзды. Тут скорее уместно предположить шутку вечно пьяного медника Порфирия. Не иначе тот вырезал из листа меди диск, отбил его коряво, неровно, да запустил с крыши. А значит, он сейчас грохнется на мостовую, переполошив засыпающий город. Взорвутся лаем собаки, брызнут во все стороны перепуганные коты, сбежится на шум ночная стража. И будет это весьма некстати.

Теплая летняя ночь, словно мягкое одеяло, окутала город, погружая его в сладкий сон. Меж пушистых ветвей сосен лилась монотонная песня цикад, вдохновлённая Аполлоном. На одну половину жителей города, что происходили от тасосских и македонских колонистов, она действовала умиротворяюще. А другую, потомков ветеранов Двадцать Восьмого легиона Марка Антония, неизменно раздражала. Так уж повелось — римляне трескотню цикад не любят, эллины же боготворят.

Метробия по части отношения к сим «певицам полей, живым лирам», как звал их поэт Анакреонт, нельзя было причислить ни к первым, ни ко вторым. Разум его обычно был постоянно занят вещами, кои он почитал куда более важными и возвышенными, нежели стрёкот крылышек каких-то там древесных букашек. А нынешней ночью ему стократ было не до них. Но вот почему-то именно сейчас песня цикад звучала в его голове громче хора в театре и заслоняла собой все прочие звуки, отгоняла любые мысли.

Метробий осторожно притворил дверь, огляделся по сторонам. Сердце его билось так часто, что он всерьёз опасался, как бы оно не проломило грудь.

То, что молодой человек сейчас совершал, противилось его естеству категорически. Иные домашние рабы бывают столь наглы, а положение своё числят неизменным до такой степени, что крадут хозяйское добро направо и налево, совершенно не опасаясь последствий. Однако Метробий с малолетства был воспитан в примерном послушании, к тому же с совсем юного возраста счастливо погрузился в мир книг, недоступный многим свободнорожденным. А в этом мире преобладали поучения и наставления премудрых мужей, что пеклись о нравственности подрастающего поколения. Обычно тщетно.

Потому кожаный цилиндрический футляр, который Метробий прижимал к груди, казался ему раскалённой железной крицей.

Луна всё же соскользнула с края крыши, но не упала, зацепилась за крашенное тёмной вайдой покрывало, что Нюкта-Ночь набросила за небосвод. Половина улицы уже утонула в чернильных сумерках, на другой ещё можно различить мостовую, но Метробий туда не пошёл. Ощупывая рукой стену, он осторожно пробирался в темноте. И рад бы быстрее идти, поскорее избавиться от жгущего руки футляра, да так скорее лоб расшибёшь.

Тихо. Только пара котов на соседской крыше придумали выяснить отношения.

Метробий напряжённо вслушивался в ночь. Ему казалось, что вот-вот зацокают шляпки гвоздей на подошвах тяжёлых солдатских калиг «бодрствующих» и его, конечно же, немедленно разоблачат. Если бы боги наделили его хладнокровием, он бы в два счёта отбрехался от ночной стражи и доказал, что ничего предосудительного не совершает. Но он отчётливо сознавал, что на деле будет заикаться и невразумительно блеять, потому любой заподозрит его в преступлении. Как выражался один из приятелей Метробия, раб господина Антиноя: «Прихватит за задницу».

Молодой человек покрепче сжал зубы, дабы не отбивали замысловатую дробь и завернул за угол. Здесь было чуточку светлее. Метробий прошёл совсем немного, как вдруг замедлился. Испуганно прищурившись, он различил впереди неясный силуэт, человеческую фигуру.

Она неспешно приближалась. Ноги пронесли Метробия ещё с полдюжины шагов, прежде чем он остановился.

К нему, грациозно покачивая бёдрами, шла женщина.

Совершенно голая.

Первой мыслью было — он видит одну из «волчиц» из лупанария весёлой толстухи Филомелы по прозвищу Клепсидра. Но как-то поздновато завлекать проезжих.

Метробий стоял столбом и хлопал глазами, продолжая прижимать к груди футляр.

Женщина улыбнулась. Или, скорее, оскалилась, глядя исподлобья.

— Радуйся, красавчик!

Метробий готов был поклясться, что произнесла она это свистящим шёпотом, вот только он почему-то смог услышать его за три десятка шагов.

Молодой человек попятился. Женщина всё так же неспешно приближалась. Она игриво высунула язык, потом приоткрыла рот.

Метробия прошиб холодный пот. Голову его железным обручем сжала тьма. Зрение внезапно обострилось так, как будто смотрел он в маленькую дырочку в заборе, ничего не видя вокруг себя, кроме белеющих в темноте зубов, которые сейчас легко мог пересчитать, хотя в ясный солнечный день на таком расстоянии не различил бы их вовсе.

Клыки женщины вытягивались на глазах.

Метробий, пятясь, споткнулся и задницей грохнулся на мостовую. Футляр выскользнул из рук и покатился по камням. Крышка отлетела в сторону.

— Давай полижемся? Ты, верно, сладкий.

Молодой человек вскочил и, позабыв про футляр, бросился бежать. Позади раздался негромкий смех.

Пробежал Метробий совсем немного. Неведомая сила сбила его с ног, обвила, облекла, будто опока восковую модель, предназначенную к отливке. Он ощутил, как к телу прижалась женская грудь, довольно большая, упругая и необычно высокая для такого размера.

Она была не теплее меха с водой, вынутого из студёного ручья.

И эта мысль стала последней для Метробия. Резкая боль рванула шею, и он полетел в глубокий колодец, стены которого сжимались с каждым мгновением всё больше, выдавливая из несчастного молодого человека жизнь.

Оглохшее, ослепшее сознание всхлипнуло последний раз, и послушный раб по имени Метробий перестал существовать.

Упырица-эмпуса выпустила обмякшее тело, и оно распласталось на мостовой. Женщина медленно опустилась на четвереньки, уставилась на тускло блестевшие в лунном свете гладкие камни. Замерла.

Из тени появилась ещё одна еле различимая фигура и спокойный голос уверенного в себе мужчины недовольным тоном произнёс:

— Дорогая, ты все сильнее уподобляешься конченному пропойце. Капля на дне кувшина — последний вздох. Это нектар и амброзия. Язык наилучшего любовника не доставил бы тебе и сотой доли наслаждения. А ты хлещешь в три горла, будто изжарилась в пустыне и еле доползла до тухлой лужи.

Эмпуса медленно повернула голову на голос. Глаза её закатились, а на измазанном кровью лице застыла странная маска — невыразимый словами восторг, разочарование, злость, всё одновременно. Не видя, он смотрела сквозь мужчину.

Тот вздохнул. Случайному свидетелю показалось бы, что наиграно.

Мужчина нагнулся и, не подбирая с мостовой футляр, вытащил из него наполовину выпавший свиток. Развернул.

В окружавшей их тьме решительно невозможно было разобрать ни строчки, но повисшая пауза ясно говорила — мужчина читал.

— Хм… Занятно.

Вновь зашуршал папирус — явно его развернули ещё сильнее.

— Поразительно… Невероятно!

Он присел на корточки рядом с эмпусой, что так и стояла на четвереньках, и ныне явно находилась где-то вне ткани бытия.

— Вот это нежданный улов, дорогая! Ты не представляешь! Прогулка себя стократно оправдала! Подумать только — такая дыра и какое хранила сокровище… И ведь случайно… Бывают ли такие случайности?

Он встал.

— Пожалуй, это будет лучшее развлечение за последние… лет пять. А то и десять.

Эмпуса наклонила голову набок, как делают собаки, внимающие хозяину. Взгляд её при этом так и не стал вновь осмысленным.

— Пойдём. Нужно уходить.

Она не шевелилась.

Он легонько пнул её

— Очнись, дура! Уходим! Я не хочу оставлять за спиной ещё несколько трупов.

Упырица не без труда поднялась и шатающейся походкой пьяницы двинулась прочь. Вслед за ней растворилась во тьме и мужская фигура.

* * *

— Гостилий! Открывай!

— Кто там буянит? — недовольно проворчал пожилой дочерна загорелый раб-привратник, — подите к воронам, мерзавцы! Придумают же барабанить в такую рань…

Стук в дверь прекратился.

— Это ты, Эфиоп? Здесь Калвентий Басс. Отворяй скорее, да буди своего господина! И поживее! Дело тут безотлагательное!

— Какое ещё?

— Не твоего ума оно.

— Вот ещё, — фыркнул старик, — тогда и будить не стану. Вдруг оно выеденного яйца не стоит, кого потом господин накажет, что выспаться не дал? Он вчера с господином Фронтоном у почтенного Артемидора знатно погулял, сегодня отсыпаться изволит.

— Ах ты негодный раб! Получишь ты нынче палок, к саге не ходить! Открывай, да буди господина! Убийство у нас!

Эфиоп, услышав такое, поспешил дверь открыть и внутрь дома вошёл, вернее ворвался Луций Калвентий Басс, по-военному подтянутый совершенно седой пятидесятипятилетний ветеран, бывший центурион Одиннадцатого легиона, а ныне член совета декурионов в Филиппах, иринарх и жрец Геркулеса.

Советы декурионов в провинциальных городах совсем необязательно состояли из бывших военных, тем более служивших декурионами в коннице.Иринарх — «хранитель мира», глава охраны правопорядка в эллинистических городах Римской империи.

— Убийство, — повторил он привратнику, — пусть Гостилий поторопится.

Эфиоп засеменил в глубь дома, всё ещё ворча, что угораздило же какого-то дурня нелёгкая прижмуриться в такую рань, когда приличным людям полагается спать. К «приличным», разумеется, относилось большое начальство, ибо даже люди низкорожденные, но свободные давно уже встали и занялись делами, не особенно отставая от своих рабов.

Басс остался ожидать в атрии, куда некоторое время спустя выполз заспанный хозяин дома, Публий Гостилий Филадельф, мужчина тридцати семи лет, выглядевший несколько старше своего возраста из-за посеребрённых сединой висков и мешков под глазами. Он широко зевнул и лениво приветствовал декуриона.

— Что случилось, Луций?

— Убийство, — мрачно повторил декурион.

— И что? Пускай Инсумений разбирает.

Басс всплеснул руками.

— Да вы совсем стыд потеряли, мерзавцы! Был я у него, он меня к тебе послал!

— Это на каком основании? — сдвинул брови Гостилий, — а сам что?

— Скорбит телесно. Животом занемог. Видать, полдома засрал уже.

— А не врёт? Мы вчера одно и тоже с ним у Артемидора ели.

— Не знаю, я не проверял.

— Понятно, — вздохнул Гостилий, — у нас тут почтенным господам принято верить на слово.

— Публий, — недобро прищурился декурион, — если и ты сейчас будешь упираться, я всё расскажу Скаеве, он поднимет такой вой — не отмоешься потом. Оно тебе надо?

Филадельф вздохнул, повернулся к привратнику и грустно сказал:

— Свистни там на кухне. Пусть воды поднесут. Всё, что в спальне было я выпил уже.

Он повернулся к декуриону:

— Дай хоть позавтракать.

— Ты вчера плотно поужинал, — злобно прошипел тот, — даже чересчур. Пошли уже, началась твоя магистратура. Не того ли добивался, эдил Гостилий?

Филадельф снова вздохнул и крикнул в глубину дома:

— Эй, подайте тогу!

* * *

Дом Гостилия располагался неподалёку от театра, на первой террасе, которая возвышалась над Эгнатиевой дорогой, что рассекала Филиппы на две части с запада на восток. Эдил и декурион спустились по лестнице к дороге и некоторое время шли по ней. За квартал до форума Басс потащил Гостилия в южную часть города и вскоре они достигли перекрёстка, возле которого над распластанным на мостовой телом стояли трое вигилов, «бодрствующих» из ночной стражи, и толпилось десятка два зевак.

Эгнатиева дорога — стратегическая римская дорога в Иллирии и Македонии, шла от Диррахия до Византия.Филадельф ещё издали отметил, что лица у всех собравшихся донельзя испуганные. Такие злодейства в благополучных и богатых Филиппах были чем-то из ряда вон выходящим. Чай не Рим, где не протолкнуться от бедноты, порождающей воров и душегубов. Хотя, благодаря Эгнатиевой дороге, в Филиппах круглогодично останавливалось множество проезжего и прохожего люда, после учреждения в Риме Августом службы «бодрствующих», колония его имени постаралась от столицы в этом деле не отстать. Так что здесь по ночам было вполне спокойно и безопасно. Благодаря куда меньшим размерам, в этом деле Филиппы превзошли Рим.

«Колония его имени» — после победы над Антонием Октавиан переименовал колонию ветеранов Антония Victrix Philippensium в Colonia Augusta Iulia Philippensis.Подойдя ближе, Гостилий понял, что перепугало горожан не редкое злодейство само по себе, а нечто куда более загадочное.

— Кто это? — спросил он, — что-то не узнаю.

— Это Метробий, — сказал Басс, — раб Софроники.

— А, припоминаю. Довольно безобидный малый. И вроде не таскался с деньгами.

— Ну да, — кивнул Калвентий, — всё больше со свитками или табличками. Но его и не грабили.

Он присел на корточки рядом с телом.

— Смотри, Публий, что скажешь?

Декурион указал на шею покойника. Филадельф нахмурился. Шея несчастного разорвана зубами, явно звериными.

— У нас тут завелась бешеная псина?

— Сказал бы я, что похоже на то, — мрачно усмехнулся Басс, — если бы не одно «но».

— Какое?

— Где кровь, Гостилий?

Филадельф приблизился. Хотел было тоже присесть рядом с трупом, дабы осмотреть поближе, но брезгливо поморщился и просто наклонился над ним, немного подобрав тогу. Однако он совершенно напрасно опасался испачкать её — лужица крови возле головы убитого действительно оказалась совсем небольшой, с ладонь в поперечнике.

— Вот же, — ткнул он у неё пальцем.

— Да? — усмехнулся декурион, — сразу видно, не служил ты в легионах, Публий. И даже на бойне, поди, ни разу не был. Не знаешь, сколько крови в человеке? Или хотя бы в свинье?

Филадельф поджал губы. Его не первый раз задевали напоминанием, что он не служил. Филиппы были старой ветеранской колонией. Таковые поставляли в легионы младших командиров — центурионов, декурионов конницы — сыновей, внуков и даже правнуков бывших легионеров Цезаря, Антония, Октавиана и последующих принцепсов.

В случае же с Калвентием дела обстояли ещё обиднее. Бывший центурион и вовсе происходил ex castris, «из лагеря», то есть родился в канабе и законным сыном своего отца был признан только после того, как тот вышел в отставку. После окончания собственной службы, Калвентию полагалась земля где-нибудь в болотах Германии. Там стоял его родной Одиннадцатый Клавдиев. Потому то, что в итоге он оказался в тёплых Филиппах, декурионом, иринархом и жрецом, говорило о его немалой предприимчивости. Басс не плыл беспомощно по течению реки под названием «Судьба», а усиленно работал вёслами. В совет декурионов он попал ещё семь лет назад после годичной магистратуры эдила, той самой, на которую накануне заступил его более молодой коллега Публий Гостилий. А избрался тогда без существенных денежных затрат, проявив себя в охране правопорядка.

Все эти годы Калвентий весьма небезуспешно боролся с преступностью, по большей части проезжей. За что и получил прозвище Ринэлат — «Нюхач». Причём слово это было греческим, ибо сограждане, римляне, относились к деятельности Басса исключительно положительно, и недолюбливали его именно местные эллины и македоняне.

— Про кровь я знаю, — раздражённо ответил Гостилий, — просто не подумал.

— А зря. Важно примечать мелочи. А это, кстати, совсем не мелочь. Бешеная псина могла бы загрызть беднягу и шею своими зубищами вот так рвануть. Но не выпила же она всю кровь?

Филадельф сглотнул. Выпрямился и огляделся по сторонам.

Мрачные вигилы, ночная стража и пожарные в одном лице. Пара женщин с бледными лицами. Шепчутся, прикрыв рты. Рабы-водоносы, тащившие полные амфоры от фонтанов на форуме по домам. Метельщик. Несколько случайных зевак неопределённого рода занятий.

Среди лиц, по большей части незнакомых, Гостилий выхватил одно, хорошо ему известное. Этот человек в добротной одежде, довольно молодой и по всему видать — ухоженный — стоял чуть в стороне от основной толпы. Задумчиво поглаживал пальцами аккуратно подстриженную бородку.

Эвримах, сын Херемона. Около двадцати пяти лет. Родовит, но беден. Гражданства римского не имеет. Красив, красноречив, неглуп. Гостилий знал его, как одного из заводил среди местной «золотой молодёжи» наряду с Юлием Антиноем. Эти потомки старой македонской знати держались наособицу по отношению с нынешними хозяевами города. Гражданством обладали лишь немногие из них, например тот же Антиной, их негласный предводитель, чей предок получил имя от самого Августа.

На денежки своего отца, Гая Юлия Филокида, одного из богатейших здешних купцов, Антиной регулярно устраивал симпосионы, где молодёжь предавалась философским диспутам, упивалась до поросячего визга, после чего вповалку трахала флейтисток, которые развлекали их в отсутствие дорогих гетер. Такое времяпрепровождение молодые люди ставили себе в достоинство, почитали признаком большого ума, и свысока взирали на «тупых солдафонов» римлян.

Гостилий не был вхож в сей круг. Однако немало общался с отцами этих людей, господами куда более практичными. Не случайно вчера, в день вступления в должность эдила он, вместе с коллегой, Публием Инсумением Фронтоном, вторым новоиспечённым эдилом города Филиппы, посетил торжественный ужин, данный в их честь никем иным, как Клавдианом Артемидором, пожалуй, самый богатым человеком во всей здешней хоре. Именно потому ныне страдал от похмелья.

Хора — сельскохозяйственная округа древнегреческого полиса.Что принесло сюда Эвримаха в такую рань? Почему вообще зацепила эта мысль? Гостилий сам себе удивился — тут есть, над чем крепко поразмыслить и без гаданий о похождениях красавчика. Может до самого утра тешил свой приап в одной из девочек Филомелы. И, кстати, её весёлый дом тут тоже неподалёку.

— Боги, какой молоденький-то… — запричитала одна из женщин. Её товарка принялась что-то ей говорить.

Рабы перешёптывались. Глаза у них распахнуты от ужаса. Вот эти точно растащат слухи по всему городу ещё до полудня. А к вечеру они опишут уже пару кругов от Кренидских до Неапольских ворот, видоизменившись до неузнаваемости. Чего доброго, к закату выяснится, что всю кровь из несчастного Метробия высосала эмпуза. Или стрикс.

«Неапольские ворота» города Филиппы вели к порту Неаполь, который, разумеется, ничего общего не имеет с Неаполем в Италии. В обоих случаях это просто «Новый город».Филадельф снова посмотрел на покойника. На белом, как лучшее полотно лице Метробия застыла маска неизбывного ужаса.

— А ну-ка расходитесь, — велел эдил зевакам, — давайте, нечего тут толпошиться!

Он посмотрел на «бодрствующих» и приказал:

— Займитесь делом. Труп пока несите в крипту. Хозяйку его уже уведомили?

— Сейчас её нет в городе, — сказал Калвентий, поднявшись, — она в отъезде.

— Ясно. В крипту позовите Мофия Эвхемера, пусть осмотрит тело.

Когда вигилы отогнали зевак он осмотрелся, сходил поближе к перекрёстку и подобрал с земли футляр для свитка.

— Что там? — спросил Гостилий.

— Пуст, — ответил декурион, — интересно.

— Что ты думаешь, Луций? Это же не собака? И не волк.

— Ножом такую рваную рану сделать — это очень постараться нужно. Хотя, конечно, при должной сноровке всякое бывает. Однако, похоже всё-таки именно на собачьи клыки. Если бы не кровь, которую из него как будто действительно выпили. Ну или специально ведро подставили, чтобы стекла, да забрали. Вот только зачем? Ну и знаешь, Публий, тут бы всё забрызгано было кровью. Артерия же разорвана. А выходит так, будто кто-то порвал, да сразу присосался.

«Будто действительно выпили…»

Гостилия передёрнуло.

— Стрикс?

Кто это сказал? Вернее, кто это сказал первым? Он, или Басс?

У дураков мысли сходятся? Н-да… Хорошо быть умным, да всё объяснить безо всяких там злобных гоэсов, коварных венефик и чудовищных порождений Орка. Эвримах и его начитанные дружки, особенно Ктесипп-книжник, наверняка бы объяснили.

Декурион покачал головой.

— Вот сколько душегубств видел, ещё когда среди рыжих варваров жопу свою морозил в тамошней слякоти, а такого не встречал.

— Что делать? — спросил Гостилий, безоговорочно подчиняясь опыту старого сыскаря.

— Вот ума не приложу… Хотя… Ты помнишь, что болтал этот приезжий парень, ветеран, муженёк Руфиллы? Будто в Дакии довелось ему схватиться с ликантропом?

— Да, что-то слышал краем уха.

— Может его позвать? Вдруг подскажет чего?

Эдил почесал бритый подбородок.

— Пожалуй. Зови.

* * *

Тиберий взял пёрышко зелёного лука, макнул в соль и сунул в рот. Закончил с одним, принялся за другой и так увлёкся, что и не заметил, как неодобрительно смотрит на него Руфилла.

Завтракали они свежими пшеничными лепёшками, только из печи, солёными оливками и сыром. Тиберий съел всё, что на столе было, похрустел зеленью и с тоской поглядел на опустевшие тарелки. Руфилла смотрела на супруга со странным выражением. Навсикая, старая рабыня-кухарка, что ни день, с круглыми глазами докладывала ей, сколько и чего господин сегодня съел. Бывший декурион целыми днями пасся возле кладовых, заглядывал в горшки на огне и норовил сожрать что-нибудь ещё не готовое.

Руфилла велела себе не удивляться — известное дело, как на военной службе кормят. Едят, что придётся, живы, тому и рады. Сколько месяцев прошло, как они сказали друг другу: «Где ты Гай, там я Гайя», а никак супруг не отъестся. Приехал худущий. И дёрганный. Не раз по ночам вскрикивал и вскакивал. Она слышала от товарок, что с ветеранами такое бывает, да только Тиберий, похоже, вовсе не варваров во сне пугался.

Отставник заметил взгляд жены.

— Что?

— Да всё вспоминаю, чего ты мне в письмах писал. Сердце кровью обливается, — вздохнула Руфилла и выпрямилась, как обычно позаботившись, чтобы складки столы изящно обтянули грудь.

Тиберий кивнул. В письмах из Дакии он безбожно врал, расписывая собственные подвиги и рассказывая об ужасах ледяной зимы в варварской стране. Там и вино в чашах замерзает, и птицы на лету от холода падают, но отважным воителям всё нипочём. Они храбро идут вперёд и скоро вместе с императором завоюют для Рима новую провинцию.

Уж очень хотелось Тиберию, чтобы старый Домиций не изменил своего завещания за время оставшейся службы декуриона. Предполагалось ведь ещё три года торчать под Орлом. Однако всё сложилось наилучшим образом. Август даровал миссию хонесту до срока. Старый мельник не изменил завещания, и, хотя помер, не дождавшись приезда будущего зятя, его дочь, молодая вдова Домиция Руфилла стала законной женой Тиберия Клавдия Максима.

Дом, мельница, несколько рабов и прочее имущество остались в семье, поскольку покойный муж Руфиллы и первый зять Марка Домиция приходился Максиму старшим братом. Виделись они редко, Тиберий давно покинул отчий дом. Так, до смерти и не встретились. Умер брат после первой войны Траяна с даками, всего лишь год прожив с молодой женой. Сей брак был для него вторым. Первая жена скончалась раньше. Детей не родилось ни от неё, ни от Руфиллы. Согласно закону Вокония, а вдобавок ещё и Юлиеву, бездетная вдова не получала ничего, кроме своего приданого. Была она единственной дочерью мельника Марка Домиция. Старик не дождался внуков, и наследников у него не имелось вообще, окромя очень далёких родичей, которых он терпеть не мог. Однако они всё же существовали, и имущество не осталось бы «лежачим». Вот только вдовушке почти ничего бы не досталось.

Предвидя такое, старый мельник обратил внимание на декуриона, что приехал в дарованный начальством отпуск, дабы разобраться с делами покойного брата. Тиберий ему приглянулся своей практичностью и Домиций велел дочери активно покрутить перед ним хвостом. А той двадцать два, в самом соку. Короче, уговаривать не пришлось.

Тиберий посмотрел на неё, прикинул, что задница у вдовушки очень даже ничего, а водяная мельница за городом так и ещё лучше. И ударил с мельником по рукам. Ему предстояло получить всё наследство старого Домиция по завещанию при условии, что декурион сочетается законным браком с Руфиллой. Ради такого ей предстояло шесть лет пробыть конкубиной, но боги сжалились — скостили до трёх.

Воспоминания об округлостях будущей жёнушки не давали декуриону спокойно спать все эти годы. Фигура — огонь! Куда там эллинским мраморным Афродитам Каллипигам до неё. Как из Македонии в дакийские горы пешком, короче говоря. Волосы рыжие, вьются без всяких щипцов и завивки. В общем — красотка. Что плохо — так только то, что сослуживцы не увидят, как повезло бывшему декуриону Второй Паннонской алы. Хоть Бессу бы похвастать. Ну и Титу. Хотя нет, Тит не впечатлится, у него там свои странные заскоки.

Ну и дело не только в сладких женских местах под тонкой шерстью туники и столы. Главная награда за многолетние лишения — дом. Основательное такое строение, настоящий domus, в каком и положено жить приличному человеку. Да не один, а два. Один, в городе — достался от брата. Другой, в городской хоре, возле мельницы — наследство молодой жены. На вилле декурион пока что редко бывал. Там заправлял старый вилик Домиция. А вот городским домом хотелось заняться всерьёз, отделать его изнутри, как водится у людей уважаемых. Тогда можно будет считать, что для Тиберия началась счастливая новая жизнь.

Вилик — раб или вольноотпущенник, управляющий виллой.Но не тут-то было. Именно переделка дома стала такой огромной задачей, с которой Тиберий уже не знал, как справляться.

— Я думаю, надо нам всё-таки на чём-то остановиться, — сказал Тиберий, закончив завтрак, — в конце концов, мастеру надоест слушать наши пререкания, и он уйдёт к другим заказчикам.

— А чего думать, ведь мы всё уже решили, — промурлыкала Руфилла, — в атрии сделаем «нильские берега», а для триклиния подойдёт «грязный пол».

Триклиний — столовая в греческом и римском доме. Так названа из-за трёх клинэ — обеденных лож, что ставили вокруг столика с блюдами так, чтобы возлежащим было удобно есть и беседовать.Тиберий нахмурился. Речь шла о мозаиках, которыми они собирались украсить полы. Договорились с мастером, он пришёл к ним домой, осмотрелся и показал раскрашенные папирусы с образцами мозаик. Вот тут у них глаза разбежались! Всё было красивым и модным. И, конечно же, очень дорогим.

Больше всего Тиберию понравились мозаики с изображением моря, множеством рыб и кораблей. А Руфилла выбрала картинки с великолепным видом Египта, где по берегам Нила рос богатый урожай, цвели лотосы, гуляли роскошно одетые женщины, все сплошь в золоте и царских нарядах.

Ладно, хоть и дорого выглядел Египет, но по крайней мере ярко и богато. Но вот зачем супруга решила на полу триклиния изобразить замусоренный пол, Тиберий не имел ни малейшего понятия. Это же надо такие деньги отдать за то, чтобы на полу в камне выложили обглоданные кости, гнилые фрукты и мышей! Ничего себе, мода пошла! Только и делал, что ворчал:

— Дорогая, нет никакого смысла заказывать мозаику. Просто не следи за рабами, и на полу после обеда всякий раз будет оставаться куча мусора. Ну, как вчера! Причём, совершенно бесплатно.

Руфилла на такое дулась. Замечание было справедливым, но кто бы согласился это признать?

— Такой пол сейчас во всех богатых домах. Приличные люди, с состоянием, уже давно подобное себе сделали. И никто не говорит, что у них на полу мусор!

— ещё бы, считай серебряными монетами пол выложен, а не тессерами из камешков! Где мы столько денег возьмём?

— А что, у нас нет? — жалобно захлопала ресницами Руфилла, — ты же говорил, что денег у нас достаточно, и я думала…

— Смотря для чего, — мрачно заявил Тиберий.

В мечтах он видел себя заседающим в совете декурионов, вот это было бы достойным венцом его карьеры. Но достичь этого непросто. Деньги, которые достались ему после отставки, казались весьма значительной суммой. Но для того, чтобы войти в совет декурионов, надо по местным установлениям владеть собственностью не меньше, чем в пятьдесят тысяч сестерциев. А у Тиберия было чуть больше тридцати, и они стремительно таяли.

Особенно после того, как он расплатился с долгами, которые успела наделать Руфилла за время его отсутствия. Подумать только, она стала горячей поклонницей Исиды, соорудила дома алтарь и приобрела дорогущую статуэтку богини. И ещё старательно посещала собрания культистов, на которые приходили сплошь женщины из самых богатых семей города. И не раз жертвовала какие-то безумные суммы.

Этих новомодных варварских культов Тиберий не одобрял. Но Руфилла всякий раз уверяла, что у них так хорошо всё сложилось благодаря заступничеству египетской богини. Именно Исида устроила счастливое возвращение декуриона со службы живым и невредимым. Раньше он бы усомнился, посчитал бы это пагубным суеверием. Но после того, как увидел в Дакии ликантропа, уже не был столь твёрдо в том уверен.

Потому смирился с египетским культом и сейчас не стал возражать. Руфилла истолковала его молчание по-своему. Она принялась с восторгом описывать обстановку дома Ливии, жены Гая Филокида. Та однажды устроила у себя собрание изиаков. Как Руфилла там побывала, так впечатлилась богатой обстановкой и мечтала завести у себя нечто подобное.

— А ещё у неё все стены расписаны! Так красиво! Ливия сказала, что там нарисована свадьба Александра и персидской царевны. Там столько украшений! А какие яркие цвета!

— Чем тебе наши хвостатые не нравятся? — спросил Тиберий и кивнул на стену триклиния, где были нарисованы несколько танцующих котов с флейтами и лирами.

Руфилла фыркнула. Ну и понятно, роспись сделана давно, краски выцвели. Тиберий предлагал их просто подновить, уже и художника нашёл, но жене хотелось новых впечатлений.

— А ещё у неё в комнате на полу совсем маленькая мозаика — сорока ворует из шкатулки колечки! Так мило! Птичка, как настоящая! Пёрышко к пёрышку!

— Хорошо ей, — согласился Тиберий, — супруг-то считай самый богатый в нашем городе. Отчего бы на красоту не потратиться? А мы люди новые, надо сначала пристойное место в городе занять, а потом уже деньги на ветер пускать!

— А для того, чтобы важное место занять, тебе надо в городе себя проявить, — неожиданно серьёзным тоном сказала Руфилла, — чтобы все о тебе узнали, какой ты энергичный и способный человек, и будешь незаменимым.

Тиберий едва не поперхнулся от неожиданности.

Руфилла будто спохватилась и принялась щебетать прежним восторженно-умоляющим тоном:

— Ты же у меня такой умный, такой хороший, самый лучший!

Вот так, пожил спокойно! Но супруга права, ему следует проявить себя в городе. Но как? Это же на войне всё просто, там у него получалось. А здесь что такого надо сделать? Ходить по обедам Филоклида, смеяться над его несмешными шутками и восхищаться дрессированной собачкой Ливии? Так что ли достигают успеха на гражданском поприще? Да и надо ещё попасть на те обеды, о которых он только покамест наслышан. Кто он сейчас такой? Ветеран с занимательными военными байками? Тут полгорода — потомки ветеранов, от дедов-прадедов и не такого наслушались.

Интерес к декуриону в Филиппах быстро сошёл на нет. Ну воевал, интересные подробности о Дакийской войне поведал. Ну мельница Домиция досталась. Подумаешь. Выбиваться в высшее общество придётся долго, а он уже не мальчик.

В следующем году в Филиппах назначено очередное избрание пятилетних дуумвиров, а значит будут ревизироваться списки декурионов. Но ценз немаленький. Денег у Тиберия на сей «лёгкий» путь не хватало. Имелся другой — избраться в эдилы. После года в должности эдил зачислялся в ряды городских декурионов.

К выборам этого года Тиберий не успел, да и не избрали бы вчера приехавшего. Нужно проявить себя, примелькаться к следующей весне.

Как?

Он грустно прикинул, какую сумму может потратить на мозаику, чтобы и прилично было и не разориться. И сказал жене тоном, не терпящим ни малейших возражений:

— Я всё решил! Закажем у мастера простой узор с меандрами и цветами. В триклинии пусть будут розы, а в атрии, ладно, египетские лотосы!

Руфилла уставилась на него с недоумением, а Тиберий невозмутимо показал ей мешочек с монетами, да и завязал его покрепче. Жена скорчила обиженное личико и приготовилась ругаться, но тут на пороге появился один из домашних рабов и заявил:

— Господин, к тебе посетитель.

— Кто? — удивился Тиберий.

Он никого не ждал.

— Калвентий Басс.

Тиберий приподнял бровь, посмотрел на жену. Та состроила многозначительную гримасу: «Вот! Давай, цепляйся!»

Как у неё всё просто.

— Зови в таблиний, — велел Тиберий, — иду туда.

Таблиний — кабинет хозяина дома.Беседа с иринархом вышла недолгой. Проводив его, ветеран вернулся к жене. Был он задумчив.

— Что там? — спросила Руфилла.

— Проявить себя надо, значит… — пробормотал Тиберий, — вот, как говорят — на ловца и зверь бежит. И всё бы хорошо, кабы…

Он замолчал.

— Кабы что? — продолжала выпытывать Руфилла.

— Кабы не зверь.

— Какой?

Он не ответил. Покусал губу, посмотрел на танцующих котов.

— А может раз на раз-то не придётся? Эй, подайте тогу!

Глава II. Мусорщик

Фессалоникея, провинция Македония

Этот город более известен, как Фессалоники, так назван царём Кассандром в честь его жены, дочери Филиппа II. Название периодически незначительно видоизменялось. Под именем Фессалоникея город упомянут в «Географии» Страбона.— Попробуй вот так, господин. Ловчее будет, — кожевенник Демострат прижал левую руку Диогена к столу и Луций, наконец-то, смог затянуть ремешок, — вот, видишь.

Диоген поднял на уровень глаз культю предплечья с надетой на неё «рукой» из железа, дерева и кожи. Медленно повращал, осматривая со всех сторон.

А неплохо. Он, конечно, надеялся на большее, очарованный рассказами людей, что «сосватали» ему Демострата. Но другие, с которыми он делился своими переживаниями насчёт «железной руки», участливо вздыхали и только качали головами. Таких было большинство. А некоторые прямо говорили:

— Да разве ж кто сделает тебе такое?

Но Луций не сдавался. Он свято верил в то, что расхваленный мастер сотворит ему чуть ли не живую руку, надо лишь доходчиво объяснить, чего желает заказчик. Чертёж нарисовать. И всё будет.

Когда его свели с первым кузнецом, он ему битый час рассказывал историю Марка Сергия Сила, прославленное имя которого опозорил презренный потомок.

Правнук полководца Марка Сергия Сила — Луций Сергий Сил, более известный, как Катилина, составил заговор против Республики, раскрытый Цицероном.Марк Сергий во вторую войну с пунами потерял правую руку, был ранен двадцать три раза (Луций это особо подчёркнул), дважды попадал в плен к Ганнибалу, сбегал и продолжал сражаться с ним. Искусный кузнец сделал для него железную руку, такую, что Сергий мог с её помощью держать щит, и доблестный полководец совершил ещё немало подвигов.

Первый кузнец не дослушал эту пламенную речь и до половины. Вытолкал Луция, заявив, что у него нет времени на пустую болтовню. Неудачный опыт немного расстроил Диогена, но больше всё же раззадорил.

Он продумал речь получше. Ему казалось, что она просто обязана воспламенить мастера на ремесленный подвиг, а потому её непременно следует произнести до конца.

Удалось это Луцию Корнелию с четвёртого раза. Очередной кузнец, в отличие от коллег, пребывал в благодушном настроении, потому выслушал увечного, не перебивая, и только потом спросил:

— Так тебе крюк нужен? Чтобы щит держать?

— Ну, не совсем, — смутился Диоген, — мне бы вот такое.

Он показал мастеру кусок папируса, на котором было изображено нечто, напоминающее человеческую руку. Рисовал Диоген не очень хорошо.

Кузнец повертел папирус, почесал затылок и спросил:

— А к руке как крепить?

И тут Диоген понял, что constructio продумано недостаточно полно.

— Господин, тебе ещё к кожевеннику надо, — шепнул Луцию один из молодых подмастерьев, которые слушали историю Сергия Сила, разинув рты, немало приободряя своим видом вошедшего в риторический экстаз Диогена.

Он забрал папирус, вернулся в мансион «Золотой осёл», где снимал комнату, и предался двухдневным размышлениям, рисуя на вощёной табличке. Их результатом стало осознание, что сначала нужно и правда искать умелого кожевенника.

Мансион — «хорошая» гостиница. Существовали ещё стабулярии — своеобразные «хостелы» для бедноты, без даже минимальных удобств.На следующий день ему указали мастерскую Демострата. Диоген сначала собрался повторить речь, но мастер не дослушал и её четверти, покосился на культю Луция и спросил:

— Крюк на руку надо?

— Да, — ответил Диоген, — то есть нет. То есть да. Вот, такое нужно.

Мастер посмотрел на папирус, поднял взгляд на Луция.

— А железную часть сделает почтенный Агафокл, — поспешил добавить Диоген.

— Можно, — ответил мастер.

Диоген просиял.

Обсуждение цены прошло быстро. Луций не торговался. Ныне он был при деньгах.

При больших деньгах.

Получив уважительную отставку, миссию кавсарию, бывший легионер положенное жалование, донативу и «отставные» пожелал взять монетой, отказавшись от земли. Увечных воинов, хвала Божественному Августу, принцепсы не обижали и одаривали их так, будто те отслужили полный срок. Землевладельцем Луций Корнелий себя не видел и получать надел не жаждал. Тем более в унылых варварских краях.

Сердечно обнявшись с Авлом Назикой, и даже пожав руку мрачному Балаболу, Диоген без приключений добрался до Дробеты на купеческой телеге. Там пришлось киснуть в ожидании весны. Когда Данубий стал судоходен, Луций с речным торговцем сплавился до Аксиополя. Оттуда сушей переехал в Томы. Там некоторое время ждал попутное судно в Афины. Не дождался, и сел на то, что отправлялось в Фессалоникею.

В Афинах Луций рассчитывал поступить в одну из многочисленных риторических школ, дабы зарабатывать на жизнь речами. К сему занятию он чувствовал наибольшую предрасположенность.

По дороге пара словоохотливых купцов, братья Соклей и Сострат, дали ему несколько ценных советов. Одним из которых было предложение открыть depositum у некоего аргентария, случайно оказавшегося родственником попутчиков Диогена, и внести туда все деньги.

Честность и порядочность почтенного аргентария неизменно описывалась в превосходной степени, а Луций к тому времени и сам начал тяготиться полновесными денариями в тяжёленьком сундучке, и решился не тянуть до приезда в Афины. Ему заявили, что по выданной расписке он получит всю сумму у коллег достойного аргентария не только в Афинах, но и в Лариссе, Филиппах и Византие. А также в Эфесе, куда Диоген категорически не собирался, опасаясь, что Цельс его там и закопает.

Когда «гусь» прибыл в Фессалоникею, Диоген последовал ценному совету и открыл счёт.

«Гусь» — корбита, римский торговый парусник часто украшался изображением изогнутой лебединой шеи на корме, которая называлась «хениск» — «гусёк».В городе он решил задержаться, поскольку эти же купцы расхвалили ему и местных мастеров. Дескать, «руку тебе сделают в два счёта». Хочешь — железную. Хочешь — серебряную. Соклей и Сострат помогли ему и мастеров найти.

Луций свёл друг с другом кузнеца и кожевенника, и смог им объяснить, чего желает.

Нет, это был не крюк Марка Сергия. Диоген больше не собирался даже дотрагиваться до щита и прочего воинского снаряжения. Ему была нужна рука с кистью и пальцами. Тем предстояло служить зажимом, в котором можно удерживать папирус. Ну, вообще-то не только его, но и какой-то другой предмет. Но в первую очередь, папирус. Вещь это нежная и «пальцы» не должны быть грубыми. Потому лучше всего железо обтянуть кожей.

Оба мастера выслушали, пожали плечами. Обговорили цену, ударили по рукам и Луций принялся ждать.

Он поселился в недешёвом мансионе, над дверями которого позолотой по резному дереву был изображён вставший на дыбы осёл Диониса со здоровенным приапом. Это, верно, символизировало внушительные достоинства заведения. Хотя, скорее всего дело было в том, что приап указывал на лупанарий по соседству. Хозяин гостиницы, вероятно, состоял в сговоре с тамошней мамашей «волчиц». Луцию, однако, заведение описали, вовсе не как дешёвый портовый волчатник, а уважаемое место, где бывают богатые господа.

В общем, так оно и было, хотя гостиница и снаружи, и изнутри, производила впечатление очень не новой. Позолоту осла кто-то даже пытался отскоблить. Вероятно, надеялся таким образом невероятно обогатиться.

Мансионом Луций звал гостиницу по привычке. За пять лет в легионе латынь так крепко прописалась в голове, что, хотя он вовсе не забыл родной греческий, а точнее «общий», александрийский койне, но многие слова произносил теперь, как настоящий квирит.

Обедая в таберне на первом этаже, Луций, сам ощущавший себя в те дни этаким Крассом с необъятной мошной, поначалу ни в чём себе не отказывал, но быстро опомнился. Деньги убывали, а их прибыток он до сих пор не обеспечил, хотя покинул легион уже более четырёх месяцев назад.

Следовало расходовать деньги бережнее, и Диоген прекратил устраивать Лукулловы пиры, к которым его легионерский желудок и так отнёсся с неодобрением. Перешёл на бобы и чечевицу в термополиях.

Термополий — римский «фастфуд».Соклею и Сострату Луций поведал о своей давней службе в библиотеке Цельса и посетовал, что те дни были лучшими в его жизни.

— Подобной даже в Афинах нет, — вздыхал он.

— Я слышал, что в Филиппах есть библиотека, — ответил ему Соклей, — даже две.

— Вот как? Большие?

Собеседник пожал плечами.

— Сам не видел. Вроде бы не маленькие. Как говорят. Хозяин одной — Валенс Ульпиан. Он там несколько раз избирался дуумвиром. Очень уважаемый человек. А другой владеет Софроника, вдова книготорговца Амфигея. Женщина она странная, скрытная. Поговаривают, будто сага.

— Сага? — переспросил Луций, — она прорицает? Или привораживает?

Собеседник пожал плечами.

— Болтают разное. Но, мнится мне, всё это выдумки досужих людей. Хотя… не исключено, что муженька она таки сжила со света колдовством. Так говорят.

— Интересно, — пробормотал Луций.

Помолчал немного, обдумывая услышанное, потом спросил:

— А ей, случайно, не нужен работник в библиотеку? Смотритель? Грамматик? Переписчик?

— Кто же его знает. Но если ты о себе — то зачем вдове тебя нанимать? Раба купит и все дела. Сейчас и цены упали ниже некуда.

— Подходящего раба ещё найти надо, — поджал губы Диоген, — на рынках, куда ни плюнь, одни тупые даки.

— Это верно. Этим варварам одна дорога — на рудники или арену. Злобная неприручаемая скотина, — заявил Соклей, — кстати, ходят слухи, будто цезарь решил продлить Игры ещё на двадцать дней. Я вчера беседовал с Помпонием, он тут как раз сейчас. Говорит — продал почти всех гладиаторов. Почти никого в школе не осталось. Сметают повсюду, и не скупятся. Верно, в Риме сейчас чудовищная резня. Люди рассказывают — медведей и львов травят сотнями, навезли и множество совсем невиданных зверей, а гладиаторы разыгрывают целые сражения. Поистине, цезарь невероятно щедр.

— Подстать победе, — кивнул Диоген и осторожно уточнил, — Помпоний — это ланиста?

— Да. Там же, в Филиппах живёт.

Весь следующий день Луций расспрашивал знакомых о Софронике. Оказалось, что вдова-книготорговка регулярно приезжает в Фессалоникею в лавку одного из партнёров своего покойного мужа. Привозит редкие книги, которые ей поставляет другой партнёр, с противоположного берега Боспора Фракийского.

Луций крепко задумался, стоит ли ему вообще ехать в Афины. Филиппы тут совсем недалеко, рукой подать. Может и верно, попытать там счастья?

Сидя вечером с своей комнате с кувшинчиком хиосского, он блаженно прикрыл глаза и погрузился в мир грёз. Вспомнил Юлию, дочь Цельса. В разных позах.

Язык — его главное оружие. Во всех смыслах. Луций улыбнулся. А ведь обаять женщину ему доставит куда меньшего труда, чем убедить мужчину дать ему работу. Состоятельный владелец библиотеки обошёлся бы рабами или вольноотпущениками, чем связался бы с незнакомцем. Но вот вдова… Почему бы не попробовать? А то, что сага… Ну, во-первых, это ещё бабушка надвое сказала. Люди склонны преувеличивать. А во-вторых… Это даже интересно. Его всегда привлекали тайны. В Эфесе, в прошлой жизни, он каждый раз с благоговейным предвкушением разворачивал свитки, написанные префектом Мизенского флота, высокоучёным Гаем Плинием. Буквально тонул в них, восхищаясь премудростью. Ну в самом деле, это куда интереснее, чем переписывать записки Катона Цензора о вкусной и здоровой пище.

Правда, Юлию он обнимал двумя руками, а теперь у него только одна. Впрочем, есть надежда, что эту проблему хотя бы частично удастся решить.

Наконец, подошёл день, когда ему сообщили, что заказ готов и он пришёл в мастерскую Демострата на примерку.

Кованную железную кисть мастер насадил на гладко оструганную деревяшку. Обшил и железо, и дерево кожей, соорудил ложе для культи с ремнями.

Первые ощущения было неплохи. Жёсткая вываренная кожа с мягкой подкладкой охватила обрубок предплечья плотно. Ничто нигде не болталось. На счастье Луция ему осталось достаточно собственной плоти до локтя, чтобы вся эта конструкция вообще могла держаться. Повезло, да. В том плане, что ушлый варвар мог отхватить руку гораздо выше, у плеча.

Саму «кисть» кузнец не закаливал, отпустил ровно настолько, чтобы усилием здоровой руки можно было немного сгибать железные «пальцы». И вкладывать в сформированную щепоть разные предметы.

— Прекрасно, — проговорил Луций.

— Демострат и сыновья, — усмехнулся довольный мастер, — это тебе не… как вы там говорите? Non penis canis est.

Скрипнула входная дверь. Луций отвлёкся на неё. На пороге мастерской возник здоровенный детина, с ручищами в обхвате как ноги Диогена, а бывший легионер вовсе не был дохляком. Нечёсанные волосы и борода вошедшего топорщились в разные стороны. Одет он был в эксомиду не первой свежести. На плече здоровяк держал большой свёрток кож.

Эксомида — грубая одежда крестьян и рабов, похожа на хитон, но оставляла открытым правое плечо.Луция поразило его лицо. Верзила скалился то ли злобно, то ли добродушно, не понять. В чёрных волосах серебрились несколько седых прядей, а взгляд какой-то… детский. Иначе и не сказать.

Демострат тоже повернулся к нему.

— Палемон, дружочек! Что ты мне принёс?

Тон мастера немало удивил Луция. Так обращаются к маленьким детям. А тут дядька, на вид лет сорока.

— Ко-о-ж-и-ы-ы, — протянул верзила.

— От Эргокла? Положи их туда.

Здоровяк свалил свёрток кож, как видно, увесистый, в указанный угол.

— Вот спасибо тебе, умница!

Демострат снова повернулся к Диогену, но Луций боковым зрением заметил, что верзила не уходит.

— А де-е-нежку-у-у?

Демострат снова расплылся в улыбке, подошёл к Палемону, вложил в его протянутую ладонь несколько монет. Луций не разглядел, каких.

Всё это время Палемон не прекращал улыбаться. Получив деньги, кивнул, и вышел из мастерской.

— Кто это? — спросил Луций.

— Палемон-то? Да дурачок наш местный. Боги его, беднягу, умом обделили. Видал, какой он?

— Зато силища, как у титана! — вставил подмастерье.

— Это да, — кивнул Демострат, — там убыло, здесь прибыло. Да ты не смотри, почтенный Диоген, что он такой страшный. Парень мухи не обидит. Живёт в порту, у кораблей. Подрабатывает то грузчиком, то агору метёт. Тяжести перетаскать — первее нет помощника. У нас его не обижают, платят. Ему много и не надо. Миску каши в термополии закинул и прёт, что твой бык.

— Парень? На вид он не очень-то молод.

— Так ведь разум, как у ребёнка пятилетнего.

— Он чей-то раб?

— Да не. Вроде свободный. По крайней мере, как он в городе появился, давненько уже, никто его не опознал. Никакой хозяин не объявлялся. А парень до чёрной работы безотказный. Иной раз рабов пятерых надо гонять, да с палкой над ними стоять, а он один всё сделает. За пару ассов. Ну и безобидный, беззлобный.

— Ага, безобидный, — снова встрял подмастерье, — а по осени, когда он весь в крови в город заявился?

Демострат пожал плечами.

— Так ведь никаких трупов не нашлось. Люди не пропадали. Может на него за городом звери напали.

— В Анфеме пара женщин пропала, — возразил подмастерье, — трупы так и не нашли.

— Так это до того было, как он в крови пришёл. Тёмное дело.

— А его допросили? — поинтересовался Диоген.

— Пытались, но дело это гиблое. Сам видишь, как он говорит. Лыбится всё время, и за тобой же и повторяет чаще всего.

Диоген покосился в сторону двери.

— Ну ладно, — хлопнул ладонью по столу мастер, — доволен ли ты работой, почтеннейший?

— Вполне, — ответил Луций.

Он повесил на палец своей новой «руки» за петельку небольшой мешочек и извлёк из него несколько монет, серебряных денариев. Работа вышла недешёвой, но Диоген и впрямь остался доволен. По крайней мере, таковым вышло первое впечатление.

Расплатившись, он покинул мастерскую кожевенника.

Постоял некоторое время на улице, обдумывая идею поехать в Филиппы. Вспомнил, что не обедал и даже не завтракал, а на голодный желудок думалось плохо.

Луций миновал два квартала в сторону агоры и зашёл в терпомолий. Как и во многих подобных заведениях тут было тесновато. Обычно их хозяева не устраивали сидячих мест, чтобы принять разом побольше народу. Расставляли высокие узкие столы. Здесь не собирались компании выпить и сыграть в кости, скоротать время за беседой. Народ забегал быстро слопать миску бобовой каши и опрокинуть в рот чашу вина, смешанного с горячей водой. Однако в этом термополии имелся и стол со скамьями.

На него первым делом Диоген и посмотрел. Тот не пустовал и сидел за ним новый знакомец — скорбный умом верзила Палемон.

Луций подошёл к стойке, в столешнице которой, в круглых отверстиях разогревались большие горшки-долии. В одном молодая рабыня помешивала кашу. Нос подсказал Диогену, что она чечевичная.

— Подай-ка мне вот этого, милая, — обратился бывший легионер к девице, выложив на прилавок асс.

Она протянула ему миску. Луций подмигнул ей и устроился так, чтобы поглядывать на Палемона. Кроме них в термополии обедали ещё два человека, но они Луция не заинтересовали. Обычные работяги, скорее всего вольноотпущенники.

Палемон ел со странным выражением лица. Смотрел в миску и зачерпывал кашу куском хлеба. Облизывал его, не откусывая. И не вертел головой по сторонам, как Луций.

Скрипнула дверь и в термополий зашли ещё два человека. Один из них, коротко стриженный, широкоплечий малый, по виду из восточных варваров, скользнул цепким взглядом по всем присутствующим, похлопывая себя по бедру толстой палкой. Он был весьма мускулист и тем похож на Палемона. Хотя нет. Диоген решил, что дурачок будет посуше, а у вошедшего мышцы, хотя и внушительные, но более оплывшие.

Луций сразу же заподозрил в нём гордеария, «ячменника». А взгляд, как у хищного зверя только подтвердил его подозрения. И сало для гладиатора скорее достоинство, чем недостаток. Железу сложнее добраться до потрохов.

Гордеарии — «питающиеся ячменём», прозвище гладиаторов.Вторым вошедшим оказался лысый толстяк, просто необъятной толщины. Он сразу же направился к Палемону и подсел к нему за стол.

— Вот ты где, парень. Я уж тебя обыскался.

Палемон продолжал сосредоточенно облизывать хлеб, не обратив на толстяка никакого внимания.

— Ну как, Палемон, надумал?

Тот пропустил эти слова мимо ушей, а со стороны прилавка с долиями раздался смешок. Луций и «ячменник» одновременно посмотрели туда. Рабыни там уже не было, зато нарисовался хозяин заведения.

— Чего веселишься? — недружелюбно спросил «ячменник».

Говор его звучал просто чудовищно и подтвердил предположение Луция, что его обладатель — уроженец Сирии.

— Что вам Палемон надумать должен? — улыбался хозяин.

— Предложение господина, — процедил сириец.

Хозяин снова прыснул.

— Иди ко мне, сынок, — сказал толстяк Палемону, — кормить хорошо буду. Как сыр в масле станешь кататься.

Бородатый «сынок» с седыми прядями, наконец, удостоил его взглядом и медленно проговорил, растягивая слова:

— Ка-а-ак сы-ы-ыр?

— Точно, — кивнул толстяк, — и девочку будешь получать. Хочешь девочку?

Палемон смотрел на него, не мигая.

— Ну что? По рукам?

Палемон не шелохнулся.

— Мы теряем время, господин, — сказал «ячменник», — видишь же, он туп, как полено. И совсем не боец. Подумаешь, здоров, как бык. Толку от этого не будет. Бесполезный кусок мяса.

Толстяк покосился на него, поджав губы. Потом посмотрел на Палемона. Выражение лица у того не изменилось. Всё та же улыбка. И полное отсутствие мысли в глазах.

— Оставь парня в покое, Помпоний, — сказал хозяин, — твой человек дело говорит.

Толстяк вздохнул, пробарабанил пальцами по столешнице и встал.

— Ладно, Урс, пошли отсюда. Похоже, этот вол и верно ни на что не годен.

Они удалились.

Палемон повернулся к своей каше. Доев, встал из-за стола и направился к выходу.

Диоген, торопливо дожевав ещё пару ложек, поспешил за ним. Почему-то ему вдруг стал любопытен этот человек.

Палемон заглянул в неприметную дверь у входа в большой рыночный перистиль и вышел наружу, вооруженный метлой и деревянной лопатой. А ещё тачкой. Её он и покатил на площадь, раздвигая встречный людской поток. Пройдя несколько шагов, остановился. Лопатой подобрал с мостовой воловью лепёшку и закинул в тачку. После чего двинулся дальше.

Диоген, увидев такое, поморщился, почесал отросшую бородку. Интерес его к мусорщику-золотарю, занятому наибанальнейшим сбором дерьма, мгновенно улетучился и бывший легионер, вздохнув, отправился в мансион, обдумывать предстоящее путешествие в Филиппы.

Вся агора была заполнена деревянными прилавками и плетёнными из лозы или полотняными навесами. Где-то в дальнем конце блеяли овцы и повизгивали свиньи. Их пугал запах крови у мясных рядов. Его пытался перебить аромат свежеиспечённого хлеба. Возле бассейна в центре торговали рыбой, ближе к выходу зеленью. За портиками по периметру перистиля прятались входы в несколько таберн. Поблизости от них кучковались пьяницы.

Ругались возчики, чьи телеги не смогли разъехаться на въезде. Надрывали горло зазывалы. Вдоль торговых рядом прогуливались почтенные матроны в сопровождении рабынь. Сновали носильщики.

Солнце перевалило за полдень, и агора мало-помалу начала пустеть, ибо большинство жителей городка и приезжие стремились завершить торговые дела до наступления полуденного зноя.

Однако суеты тут пока что хватало. Народ торговался, спорил, кричал, кто-то веселился. С языка на язык перетекали новости и сплетни. Греческий и латынь, всё вперемешку.

— А вы слыхали, Гектор в Риме сразился в шести боях и во всех победил!

— Да уж, удачно Помпоний его продал.

— Что же он теперь ходит с кислой рожей? Думает, что продешевил?

–… Вот я и говорю, он совсем обнаглел! Тридцать пять денариев! Он возомнил себя ритором?

— Кто? Помпоний? — встрял в разговор двух явно состоятельных мужей какой-то зевака.

— О чём ты, уважаемый? Мы обсуждаем Аргея, учителя грамматики.

— А, простите, почтенные, не расслышал.

— Бывает, — пожал плечами хорошо одетый мужчина и снова повернулся к своему собеседнику, — он за двоих детей берёт такие деньги, надеюсь?

— Какое там! За одного! Поистине, воспитать достойного сына всё дороже и дороже…

— Боги, неслыханная жадность! Но, может, он учит ещё и арифметике?

— Вовсе нет! Только чтение и письмо. И хочет получать, как ритор.

— Э нет, дорогой Кимон, ритор слупил бы с тебя сотню.

— Кошмар. А отрок потом начнёт читать всякие непристойности. Уж лучше уделить внимание счёту, куда полезнее в делах.

–… И тогда царь Децебал бросил в лицо своим палачам…

–… Сезам отборный! Подходи, покупай!

— Сколько хочешь за модий?

— За сто денариев отдам.

— Сколько?! Богов побойся, несчастный! Агорей тебя накажет за обман! Тут же красная цена — семьдесят!

Агорей — «рыночный», эпитет Гермеса. Сезам — кунжут. Модий — мера объёма, 8,754 литра.— Ай, зачем говоришь такую глупость, чтоб ты был здоров, уважаемый! Настоящий индийский сезам ты нигде не найдёшь дешевле!

–… А вы слыхали, люди, Август издал указ собрать всю монету прошлых цезарей, а взамен выдавать новую. Говорят, в Италии уже так и сделали.

— Это ещё зачем?

— Чтобы переплавить и новую отчеканить. Дескать, старая пообтёрлась.

— Я слышал — что по весу новые денарии меньше!

— Какая чушь! Кто говорит такое?

— Архилох. Он врать не станет, я знаю его давно.

— Ужас! Это же грабёж среди бела дня!

— Corruptio destruet statum.

— Vero!

— Истинно так!

— А ведь Домициан, наоборот, утяжелял монету. И этого принцепса принято проклинать.

— Осторожнее, люди, тут кругом уши! Неровен час, обвинят в оскорблении Августа.

–… Уважаемые, а вы заметили, что сезам и перец снова подорожали?

— Omne malum ex Iudaeis!

— Верно-верно! А ещё от христиан!

— Nonne eaedem sunt?

— Да нет же, воду мутят проклятые арабы в Набатее.

— Разве Пальма их не усмирил в прошлом году? «Мулы» из Железного не справляются?

«Железный» — VI легион. Пальма — Авл Корнелий Пальма, наместник в Сирии, с предыдущего, 106-го года подавляет антиримское восстание в Набатее (аннексированной Римом, как Арабия Петрейская).— Я слышал, наместником назначен Клавдий Север. Не значит ли это, что и Третий Киренаикский подтянется?

— Ну, значит, скоро всё закончится.

— Ах, это всё равно, что гоняться с мечом за комарами.

— Ха, за комарами! По пустыне, да.

— Забавно будет, если порты в Эритрее снова станут безопасными, а цены не упадут.

— С чего бы им упасть, пока торговля в руках у иудеев?

— Вот я и говорю, всё зло от них. Напасть, хуже комаров.

— Истина. Иногда мне кажется, что это не мы их покорили, а они нас.

— Вот именно. И христиане эти. Развелось сектантов…

— Уместно ли эллину говорить «мы» в отношении римлян?

— Puto suus ' melius est ut quietam graecorum.

— …Чтоб ты провалился… — с безопасного расстояния еле слышно прошипел грек, коему посоветовали заткнуться.

Палемон подбирал воловье, овечье и конское дерьмо, складывал его в тачку, мёл мостовую, и время от времени оглядывался по сторонам. Если бы Диоген сейчас продолжал следить за ним, то, верно, немало удивился бы. Лицо здоровяка менялось на глазах. Куда-то делась блаженная улыбка. Взгляд стал сосредоточенным, тяжёлым. Сейчас он напоминал медведя, который унюхал нечто тревожащее, но в то же время интересное, необычное. Палемон хмурился, временами замирал. Он словно пытался расслышать сквозь рыночный шум и гам… нечто.

— Палемон!

Голос был женским. Мусорщик в очередной раз на мгновение замер, и медленно повернулся.

Его окликнула женщина лет тридцати на вид, или даже старше. Одета она была не в римскую столу, а в греческий ионийский пеплос с отворотом-диплодионом, наброшенным на голову и скрывавшим чёрные волосы, собранные в узел-коримб ближе к шее. На бёдра женщина повязала шафрановый треугольный платок-диплакс. В руках держала небольшую корзинку.

— Радуйся, Палемон, — повторила женщина, — вот и свиделись.

— Радуйся, синеглазка, — проговорил здоровяк.

От его недавнего мычания не осталось и следа, а взгляд стал совершенно осмысленным.

Женщина усмехнулась. Глаза её и правда прямо лучились небесной синевой.

— Здесь меня знают, как Софронику.

Палемон не ответил. Они, не отрываясь, смотрели друг на друга, будто изучали. И при этом явно не видели никого и ничего вокруг. Агора же, в свою очередь, словно не замечала их. Никто не возмущался, дескать, «встали тут на дороге», не ворчал. Снующие по своим делам люди просто обтекали их, не обращая внимания.

Из-за плеча женщины выглянула молоденькая девица, весьма легкомысленного вида, «вооружённая» корзинкой побольше, чем у Софроники. Палемон перевёл на неё взгляд, а потом снова посмотрел на Софронику, явно вопросительно.

— Это Миррина, — ответила та на невысказанный вопрос, — моя служанка.

— Она… — проговорил Палемон.

— Просто служанка, — поспешила ответить женщина.

— Ясно.

Они снова замолчали.

— Давно ты здесь? — спросила Софроника.

— В Фессалоникее?

— Здесь, — повторила она с нажимом.

— Давно, — ответил он, — почти сразу после казни. Как… началось. Понимаешь, о чём я?

Она медленно кивнула.

— И… как? Успешно?

— По-всякому бывает.

— Я живу в Филиппах, — сказала женщина, — там у меня книжная лавка. Осталась от мужа.

Палемон еле заметно усмехнулся. Женщина тоже улыбнулась. Странная вышла улыбка. Будто виноватая.

— Ты видишься… с роднёй? — спросил он с некоторой запинкой.

— Нет. Думаю, это сейчас излишне. А ты?

— Я тоже.

— Значит, мы — два отрезанных ломтя?

— Похоже на то.

Они снова надолго замолчали. Палемон заметил, что женщины здесь гуляют явно не одни. Чуть поодаль замер, скрестив руки на груди, и не сводя с него внимательного взгляда, поджарый малый весьма разбойного вида.

— Ты чувствуешь здесь нечто… странное? — спросила Софроника.

— Да, — кивнул Палемон.

— Я не могу понять… — смущённо проговорила женщина, — что это?

— Не знаю. Странное чувство, — признался он.

— Завтра утром я уезжаю домой, — сказала Софроника, — все дела завершила. Сейчас мы живём в мансионе Астифила. Найди меня, если понадоблюсь.

Он снова кивнул. Софроника повернулась и двинулась к выходу. Миррина, которая в течение всего разговора молча хлопала пышными ресницами, одарила Палемона прощальной улыбкой и поспешила за госпожой, перекладывая корзинку из одной руки в другую. Поджарый парень тоже двинулся следом, но помочь девушке даже и не подумал.

Мусорщик некоторое время смотрел им вслед. Затем огляделся по сторонам. Очень сосредоточенно. Он будто к чему-то прислушивался и даже опустил взгляд, словно глаза только мешали.

Наконец, очнувшись от странного оцепенения, он поднял голову и покатил тачку дальше. Миновал ряды зеленщиков, добрался до скотьего рынка. Здесь работы ему прибавилось, но он будто позабыл о ней.

По левую руку скот четвероногий, по правую двуногий. И именно там, справа, скользил взгляд мусорщика.

— Уважаемые! Посмотрите на этого варвара. Глядите, какие мышцы! Настоящий Геракл! Силён, вынослив! К самой тяжёлой работе способен! Пятьсот денариев!

— Дракил, да ты из ума выжил? Какие пятьсот? Столько даже толковый мастер нынче не стоит! А он у тебя, похоже только и годен, что камни таскать. Сотня ему цена, да и то — грабёж!

— Э, зачем обижаешь? Видят боги — и так в убыток продаю! Даже девки всегда стоили дороже!

— Нашёл с кем сравнить! Он же дикий совсем! И даром такого не надо.

— Вовсе нет! Хоть и вида свирепого, но покорен, а для бунта слишком туп. Вол, а не бык. И ребёнок управится!

— Прялку ему надо. Омфала Геракла за прялку усадила!

В толпе раздались смешки.

— Дракил, в том году ты бы ещё нашёл простаков, а теперь его у тебя и за двести никто его не купит. Так что сто пятьдесят.

— Опомнись, почтеннейший, тут перед тобой Аякс, а ты его с мальчишками сравниваешь!

— Атлант! — подсказали из толпы.

— Точно!

— Ха, мальчишки дёшевы, пока с яйцами! Отрежешь — ещё дороже лучшего мастера продашь!

— Слыхал я, что в прежние времена за некоторых евнухов выкладывали целые наследства, — заметил кто-то из зевак.

— Верно. Не так уж давно за этакого верзилу давали две тысячи денариев. Как рухнули цены.

— Риск большой. Вдруг не выживут?

— Из десяти четверо выживут, а ты перепродашь втрое дороже, а то и впятеро, и все убытки покроешь.

— Так это надо сразу много брать. А у тебя Дракил, что, только двое осталось?

— Облава была третьего дня, — поморщился работорговец, — по закону Домициана. Пришлось почти всех за бесценок спихнуть сирийцам.

— Облава? Граждане, да что же это делается? Разве Фессалоникея теперь не вольный город?

— Иринарху, говорят, мало на лапу положили в прошлом месяце, вот он и бесится.

— Что творит мерзавец! — бушевал особо ретивый радетель за вольности civitas libera, коими пользовалась и Фессалоникея.

— Закон соблюдает.

— Так это римский закон!

— Скажи спасибо, что у нас тут не Филиппы.

Палемон, оставив свою «благоухающую» тачку, довольно бесцеремонно отодвинул рассерженного гражданина плечом и протолкался к помосту. Рабов на нём к полудню осталось немного. Трое косматых даков, полдюжины женщин с которых ещё в утренние смотрины сорвали последние лохмотья. И двое мальчиков.

Одному было на вид не больше шести. Он испуганно сжимал ладонь довольно высокого для своего возраста парнишки лет девяти или десяти. Старший смотрел исподлобья и по его весьма осмысленному взгляду Палемон догадался, что мальчик понимает всё, что тут говорят. Это удивило мусорщика, ведь местную гремучую смесь из койне и латыни, разбавленную македонскими и фракийскими словами едва ли могли разобрать и взрослые рабы-даки. Других в последние месяцы на рынках просто не водилось.

Мальчики были русоволосы, худы, но умыты и причёсаны. Хозяин понимал, что грязных никто не купит. Видно, что они давным-давно не ели досыта, тем удивительнее казался взгляд старшего, не обещавший ничего хорошего потенциальным покупателям, среди которых нашлись те, кто заинтересовался младшим.

Торг за малыша вышел кратким. Дракил, как видно, торопился избавиться от детей, дабы не дразнить местного иринарха. На того, как говорили, давил наместник Македонии, проконсул Аррунций Клавдиан. Дескать, надо исполнять закон Домициана. Его и Нерва подтверждал, а Траян и вовсе извлёк на свет позабытый закон Корнелия, грозивший карами всякому врачу, кто решится кастрировать мальчиков. Наказание, однако, распространялось лишь на римских граждан, а как поступать с негражданами в провинциях местные власти решали на своё усмотрение. Клавдиан решил вполне определённо, но политархи вольного города сопротивлялись, ибо доход Фессалоникее евнухи приносили немалый. Особенно сейчас, после войны, когда сюда свезли тысячи детей. Многих здесь и похоронили. Остальных искалечили и морем отправили на все стороны света. По большей части в Рим и Антиохию.

Закон Домициана запрещал кастрацию. «Закон Корнелия об убийцах и венефиках (ведьмах)» издан Суллой в 81 году до н. э. Он был более суров и запрещал среди прочего аборты, кастрацию и обрезание.Работорговец Дракил и покупатель, по виду варвар из восточных провинций, ударили по рукам. Сириец или каппадокиец, а может вообще парфянин щёлкнул пальцами и один из его звероподобных слуг оторвал младшего мальчика от старшего товарища по несчастью и потащил прочь. Малыш отчаянно заревел. Старший закричал, начал рваться из рук надсмотрщика, биться и, наконец, извернувшись, укусил его за руку. Тот взвыл, отшвырнул мальчика, выхватил из-за пояса плеть, размахнулся. Но не ударил. Не успел. Палемон перехватил его руку. Хрустнули кости, и надсмотрщик заорал пуще прежнего.

Старший мальчик рванулся было бежать, но тут же был пойман работорговцем, а на Палемона ринулся ещё один надсмотрщик. Мусорщик походя уронил его на землю, и тот решил, что пока лучше не вставать. Его товарищ, стоя на коленях, подвывал, укачивая сломанную руку.

Дракил успел огреть мальчика палкой по спине, но второй раз ударить не смог. Палка как-то неуловимо быстро оказалась в руках мусорщика, рука Дракила вывернулась на излом, а сам он согнулся, вопя от боли. Палемон приблизил своё лицо к его уху.

— Не надо. Я мальца покупаю.

— Не продаётся! — Дракил почти визжал.

— Конечно продаётся, — с точки зрения собравшихся зевак Палемон шевельнулся еле заметно, но работорговец заверещал ещё сильнее.

— Стража!

— Не по делу орёшь, — огорчился Палемон, — лучше цену называй.

— Стра-а-а-а…

— Цену, — повторил Палемон.

— Сто… — прохрипел белый, как известь работорговец, но потом его мысль, подстёгнутая болью, провернулась бодрее, — пятьсот…

— По рукам, — спокойно кивнул Палемон и немного ослабил захват.

— Пятьсот денариев, — повторил Дракил, не ожидавший столь лёгкого согласия.

— Я слышал, — мусорщик похлопал работорговца по плечу и отпустил его. Посмотрел на увечного надсмотрщика, перевёл взгляд на другого и посоветовал, — ты не вставай пока. Не надо.

Денег таких у него не было. Мог наскрести несколько ассов.

Толпа возбуждённо зашумела, но препятствовать творимому мусорщиком безобразию никто не решился. Тот наклонился к мальчику, который скорчился на мостовой, в ожидании новых побоев. Поднял его на ноги.

— Малыш. Ничего не бойся. Больше тебя никто не обидит. Сейчас мы уйдём отсюда, я пытаюсь помочь тебе. Ты мне, пожалуйста, не мешай. Договорились?

Мальчик дважды кивнул, шмыгнул носом и размазал слёзы по лицу. Он явно понимал греческий.

Дракил меж тем увидал пару стражей порядка, прибывших на шум. Рослые парни в паннонских шапках-пиллеях, с палками.

«Паннонский пиллей» — войлочная шапка. Самый ранний образец найден в Египте и датируется 100-м годом, а с III века это основной головной убор в римской армии. Усиливалась стальной налобной пластиной.— Спасите! Грабят!

— Никакого грабежа. Я парня купил, — объяснил стражам Палемон.

Те одновременно кивнули. Они смотрели на всей Фессалоникее известного городского дурачка, разинув рты. Да не они одни. Все зеваки будто оцепенели от творившихся тут чудес.

— Деньги получишь в мансионе Астифила, — повернулся к работорговцу Палемон, — спросишь там госпожу Софронику. Она сполна заплатит. Да поспеши сегодня, завтра она уедет. Пусть твои люди ей купчую на парня передадут.

Дракил, видя, что стража хватать смутьяна не торопится, притих.

— Ну, мы пойдём? — спросил мусорщик у стражников.

— П-проходите, — посторонился один из них.

— Давай, малыш, поспешим, — шепнул Палемон мальчику, — а то сейчас они опомнятся и побегут за иринархом. Хлопот не оберёшься. Надо нам сегодня убраться из города.

Он потянул мальчика за руку. Люди перед ними расступались, испуганно перешёптывались.

Мальчик извернулся в сторону, куда увели его друга.

— А Тару? Как же Тару?

Палемон не ответил.

Глава III. Подземелье

Это небо, свинцово-серое, тяжёлое, низкое, не предвещало ни удачи, ни радостной встречи в конце долгого пути. Будто хмурый взгляд в спину, желавший лишь воздаяния и справедливого суда, подгонял беглеца и жёг его измученный разум злее калёного железа — «виновен».

Он не сдавался, не желал признавать чужого права судить его. Разве должно быть так, что вот они живут, дышат, смеются, поют песни, любят? Разве это справедливо?

Нет, они должны гнить в земле. Они должны умирать. Пусть сдохнут все. И пусть в их стекленеющих глазах отражается его лицо. Вот так будет справедливо.

Но они должны понимать — за что. А они не понимали. Когда кровь из очередного перерезанного горла хлестала в его лицо, он видел в глазах жертвы лишь ужас и изумление.

И вот именно это не давало покоя.

Изумление.

Он не вершил справедливый суд. Он просто убивал. И это была не месть.

Он просто забирал их еду и одежду, чтобы не сдохнуть самому. И потому его гнал этот хмурый взгляд в спину. Там, среди мрачных туч, никто не желал его победы. Никто не дарил надежды.

Он должен был умереть. Ещё там, возле остывшего тела Тиссы.

Влажный воздух наполнен запахами талого снега, прелой листвы и свежей хвои. Вода повсюду. Она струится между деревьев, порождая причудливые узоры волн, что разбиваются о чёрные корни старых елей. Затопленный лес полон звуков — громкое журчание воды перекрывает их, глушит почти все, но нет-нет да прорывается звонкая дробь дятла, или хриплое воронье карканье.

А ещё издалека долетал беспокойный, нервный пёсий лай. Это погоня.

Он не боялся собак. За два месяца голодных скитаний сначала по Мёзии, а потом по Македонии, забредая в селения, чаще всего ночью, как вор, каковым он, в общем-то и являлся, слышал лишь преисполненное ужаса гавканье, переходящее в скулёж. Он уже убедился — собаки боятся его до смерти. И потом лишь злорадно ухмылялся — ну, идите сюда.

Они не хотели, пятились, поджав хвосты и пугали охотников, заражая их своим ужасом. Но всё же с собаками, или без них, но люди нашли его и пришлось бежать в затопленный лес. Народу по его душу в этот раз собралось прилично.

Идти по мокрым корням по щиколотку в воде было тяжело. Грубые башмаки-карбатины, добытые ещё зимой, снятые с подростка, которому он без затей свернул шею, почти развалились.

Он не знал здешних мест, а люди, что гнали его на юг через затопленный разлившимся Стримоном лес, знали хорошо. И как бы не противились этой погоне их собаки, люди оказались умнее и хитрее волка.

Да и какой он волк… Глупый щенок. Не раз и не два по ночам перед ним появлялось суровое лицо Дардиолая и мрачный взгляд Молнии без слов говорил:

«Соплив ты ещё, парень, а в душе-то уже напутано».

Он огрызался:

«А в твоей?»

Збел не отвечал. Молчал, как и Датауз, что нередко стоял с ним рядом, прячась в тени:

«Оставь надежду. Лучше Молнию догоняй. Не догонишь — просто на север иди. Там ещё есть свободные».

Он шёл на юг. Мать всегда считала его упрямым. Его гнал оберег Дарсы и совершенно необъяснимая уверенность, что идёт он правильно. Сколько было развилок на его пути? Сколько раз он мучился этой неизвестностью — направо или налево? Но каждый раз, принимая решение и делая шаг, не просто верил, был убеждён — так правильно. Этот путь приведёт к брату. Он будто видел маяк, призрачное пламя далеко-далеко в ночи.

Его, весьма легко одетого, не мучил холод, но он голодал.

Воровал.

Убивал.

Где-то возле Мелдии, вблизи от границы четырёх римских провинций, о чём он, конечно, не подозревал, его вновь настигла ночь Бендиды. Он вышел к людям, небольшому спящему фракийскому селению. А потом покинул его, оставив за собой красный снег.

Мужчины, женщины, дети. Он убил двадцать человек.

Был ли он тогда беспамятен, зачарован мучительным полусном, как в тот, первый раз, когда по его вине погибла Тисса?

Нет.

Тогда, у Мелдии, он хотел убить этих людей. Он надеялся на это, когда неведомая сила вновь начала скручивать мышцы. Ныряя в омут безумия, он рассчитывал, что всё рассчитал правильно и ведомое Рогатым тело двуногого волка сделает так, как задумал человек. И потом он осознавал произошедшее, даже не помня этого.

Никто никогда не объяснял ему, как это будет. Как это может быть с ним.

Весна вступила в свои права, потекли ручьи, вспучились реки. От Павталии он шёл берегом Стримона, по довольно оживлённому тракту. Встречал проезжих людей, даже говорил с ними, уже не скрываясь. Расспрашивал дорогу. Призрачный огонь начал звать на юго-запад. Его предупредили о развилке возле озера Керкиней. Нужно идти направо. Некоторые из этих встречных людей навечно остались лежать в придорожных кустах, но кого-то он отпустил, упиваясь властью. Мог убить, но не убил. Это тоже власть.

Слишком много крови позади. Так не могло продолжаться бесконечно. На него началась охота.

Озеро, длинное и узкое летом, сейчас разлилось широко, будто море. Давно ожидаемое, оно возникло перед ним внезапно. Сердце бешено колотилось — он не смог оторваться. Вдалеке, за деревьями появились конные и пешие, их было много. Десятка полтора или даже больше. Визгливо заливались псы.

Он стиснул зубы. Бежать некуда. Охотники загнали волка.

Что было потом?

Тьма. Густая, липкая, как смола. Голова раскалывалась, будто кто-то вбил в неё раскалённый гвоздь и оставил его там, чтобы он ржавел и гноил всё вокруг. Трудно дышать, потроха будто скручены. Во рту кровь.

Удар. Ещё один. Они не останавливались. Ноги, руки, спина — одна сплошная боль. Кто-то кричал. Все звуки смешались — хлюпанье воды, хриплое дыхание, удары, удары, удары… Голоса, злые, чужие.

— Ну что? Подох?

— Похоже.

Тело не слушалось, оно сейчас существовало отдельно от погасшего разума. Пыталось бороться.

— Не, смотри, шевелится ещё.

— Переверни-ка его, Стенон.

Черное и серое поменялись местами.

— Это точно он? Ты погляди, мальчишка ведь совсем.

— Сомневаешься? Забыл, что Ферекл шепнул, когда кончался? Все приметы подходят.

— Вижу. А всё одно, не верится, что такая вот сопля Ферекла уработала.

— Жилист, сука.

— Ладно, режь ему башку, да пошли.

— Не, так слишком просто. Разозлил меня этот сучонок безмерно.

— А как ты хочешь? Десять раз его убить?

Смешок.

— Вот именно.

Снова смешок, но теперь скорее удивлённый.

— Это как?

— В Скаптесилу отвезём.

— Да нахера? Вот ещё, такой крючище делать!

— Не скули, тут недалеко. Зато хоть полста денариев дадут. А, парни?

— Да щас, жди! Хер без масла ты за эту падаль выручишь. Он подохнет по дороге.

— Спорим, что нет? Топор ставлю.

* * *

Серое небо. Сколько уже прошло дней, как он видел его в последний раз? Не сосчитать. Здесь, в яме, почти не ощущалась смена дня и ночи. Шахта слишком глубока и солнцу никак не пробиться до её дна. Вся гора, будто огромный муравейник прорезана сотнями куникул. Большинство не шире и не выше четырёх локтей, квадратные в сечении или сужающиеся кверху.

Куникула — штольня, горизонтальная или наклонная горная выработка.Порода мягкая, сланцы с кварцевыми золотоносными прожилками. Обрушение выработок происходило постоянно, не спасали никакие крепи. И тогда Мойры или Парки обрезали за раз сотни нитей несчастных судеб, даруя узникам избавление от бесконечного мучения.

Внутри проклятой горы царил вечный мрак. Только надсмотрщики ходили с масляными лампами, а как убирались наверх, так куникулы погружались во тьму. Рабы и трудились зачастую вообще без света, передавая тяжёлые корзины с породой по цепи. Каждый узник перетаскивал очередную на десяток шагов и оставлял соседу, забирая у него пустую. Люди медленно ползли вперёд, колыхаясь туда-сюда, будто гусеница в древесной коре.

Лампы полагались только «грызунам», как здесь называли рубщиков. Рабы привыкали к темноте и щурились даже при виде слабого огонька. Смену дней и ночей они могли определить только по уходу и новому появлению надсмотрщиков. Бергей поначалу пытался считать, но быстро сбился. Живодёры с палками сменялись и часов отдыха рабам выпадало куда меньше, чем их мучителям. Время для попавших сюда остановилось навсегда.

Жили здесь недолго. Сланцевая пыль, изнурительная работа собирали обильную жатву. Хорошо кормили лишь «грызунов», вот тем удавалось протянуть несколько лет, хотя их работа была не легче, чем у остальных.

Рабы быстро слабели. У большинства к исходу первого месяца каторги не оставалось сил драться за еду и «грызуны», кои изначально были крепче других, за что и получали в руки кирку вместе с усиленным питанием, часто становились царями куникул.

Бергей плохо помнил, как оказался в Скаптесиле. Провалялся в полузабытье в какой-то телеге. Он даже не догадывался, что схватившие его, всю дорогу смотрели на полубезумного пленника с ужасом. А всё потому, что знали толк в битье, ранах и увечьях. И весь их опыт говорил — парень уже должен был ехать на лодке с мрачным Перевозчиком, ну или куда там держат посмертный путь всякие варвары. Везли, и поначалу посмеивались на счёт удачного разрешения спора. А потом перестали. Пленник очнулся и совершенно передумал подыхать. Страшного вида кровоподтёки сходили прямо на глазах.

Он слышал их разговоры. Голоса дрожали от страха. Они предлагали своему главному поскорее добить пленника и лучше всего сжечь тело, но тот закусился и свирепо отрыкивался. Видать, ещё сильнее укрепился в намерении заработать на Бергее. Юношу связали крепче, заткнули рот, чтобы проклятия никакого бросить не мог.

Везли его два полных дня. На третий скрипучая телега катила по разбитой дороге в гору мимо многочисленных каменных и деревянных построек. Все они были очень старыми. На город это мало походило, хотя народу там сновало не меньше, чем в Дробете.

Бергей слышал журчание воды, видел большие водяные колёса и огромное кирпичное сооружение с множеством арок, этакий бесконечный мост, только не над рекой. Акведук. Он уже встречал такой в Македонии.

Его стащили с телеги и, подгоняя пинками, потащили в какой-то сарай, служивший, похоже, мастерской. Там скрутили, не давая пошевелиться. Плешивый детина с плетью ощупал мышцы, заглянул в рот. На ноги Бергею надели кандалы, кузнец несколькими скупыми ударами молота заклепал их. Потом юношу затолкали в деревянную клетку, и она под скрип ворота медленно поехала вниз.

Светило солнце. Он не смотрел на него. Вскоре над головой Бергея сомкнулась тьма.

Внизу, при тусклом свете огонька лампы, лысый толстяк, дыша в лицо чесночным духаном, поинтересовался, понимает ли Бергей греческий. Юноша не ответил. Он не проронил ни слова с момента пленения. Толстяк ударил его в живот, заставив согнуться, и огрел палкой по спине. Повторил вопрос. Бергей молчал.

Толстяк окликнул ещё кого-то. Били недолго и не слишком сильно. Как видно, калечить рабов, за которых плачены деньги, надсмотрщикам не позволялось.

Бергей поднялся на четвереньки. Сплюнул кровь.

— Ишь ты, — удивился кто-то, цокнув языком, — бодаться будет телёночек. Тоже из даков что ли? Бесполезное тупое зверьё.

— Да не таких ломали, — ответил другой голос, высокий, — даки-хренаки. Срал я на них всех. И этот говно моё жрать станет и нахваливать.

— Куда его?

— Давай к Аорсу.

— Ты что? Он его придушит.

— Да не, Ыы не даст. Может быть. Ты не говори сразу-то, что дак.

— Староват он для Ыы.

— Ну так и хорошо.

Палка обрушилась на спину Бергея.

— Вставай, парень. Пошли, познакомишься с братвой.

Пинками и палками они погнали юношу в тёмный тоннель. Он спотыкался на каждом шагу. Сопротивляться не было сил, а упираться, чтобы, молча с достоинством сдохнуть под градом ударов, он не собирался. Ведь это не спасёт Дарсу.

Тьма. Она везде — вокруг, внутри, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца. Шахта поглощала свет, звук, надежду. Воздух густой, спёртый, он пропитан пылью, тяжёлым запахом пота, кровью, страхом и отчаянием. Но не острым, что разрывает сердце, когда разум, погружаясь в засасывающее безумие, ещё надеется на спасение, цепляется, словно утопающий за соломинку. Нет, отчаяние изрядно притупилось, теперь оно давило неподъёмной плитой, выжимая из необратимо умирающего тела последние капли живой мысли.

Рыжий огонёк выхватывал из чернильной тьмы неровные стены. Под ногами копошилось многорукое и многоногое чудовище. Голые тела, согнутые потные спины. По ним катилась волна, сопровождаемая скрипом корзин с породой. Они нескончаемой вереницей ползли из сердца тьмы к выходу. Где-то там, в глубине сталь лязгала о камень. Ей вторил звон цепей. Жуткая музыка.

— А кто это у нас тут лежит? Не видать ни хера. Ушастый!

— Шаво нада? — пробормотал голос из тьмы.

— Кто кончился?

— Одоат.

— Одорат? Ишь ты. Точно он. Знакомая вонища. Вот сучий потрох, чего ему тут не перделось? Тащи теперь его.

— Не ты ж поташшишь, Фуфидий.

— Поговори мне тут. Вот тебе, Ушастый, новенький. Давай, учи его, а то он дикий совсем. Эй вы, двое, а ну-ка хватайте падаль и тащите за мной.

Пока рабы, звеня цепями, подбирались к телу умершего собрата, к Бергею, упавшему на четвереньки, приблизился ещё один невольник, бесцеремонно схватил за волосы и повернул голову юноши к себе. Их взгляды встретились. В тусклом рыжем свете Бергей увидел перед собой обезображенное лицо. У нового знакомого не было ушей, волос, на лбу горели буквы FVG, а на левой щеке гноилась жуткого вида рана. Из-за неё бедняга, на вид глубокий старик со скрипучим голосом, как раз и шепелявил.

«Fugitivus» — «беглый». У римлян не было буквы «U», вместо неё использовалась «V».— Ждаова! — заулыбался Ушастый.

Во рту у него виднелось всего два зуба.

Надсмотрщики удалились и куникула погрузилась во тьму.

— Хватай кахжину и ташши. Да не штолбеней, а то ж’ать ижжа тебя не будем.

Он сунул в руку Бергею верёвку и подтолкнул.

— Давай.

У Бергея перед глазами ещё стояли круги от огонька лампы. Юноша не сдвинулся с места. Тогда под рёбра ему прилетел кулак. Ещё один в плечо, третий в спину. Били со всех сторон. Явно не один Ушастый. Удары слабые. И злые. Он стиснул зубы. Подчинился.

И началась монотонная, выжигающая остатки разума работа. Где-то в глубине куникулы били кирки. «Грызунов», коих кормили куда лучше других, в этом тоннеле работало двое. Одного звали Аорсом, по роду-племени. Был он из тех сарматских дурней, что римляне переловили, как мышей в долине Ятра. Пять лет назад. Многих, в том числе и Аорса, за насилие над женщинами оскопили. Большинство из тех степняков уже давно сточилось о рудники, но Аорс, отличавшийся немалой силой, ещё был жив. Более «красношеих» он ненавидел даков, коих винил в своих несчастьях, не утруждая себя размышлениями о том, справедливо ли это. Ушастый, выяснив, откуда родом Бергей, велел ему об этом помалкивать.

— Убьёт.

Неприязнь к дакам, однако, Аорс не распространял на своего напарника, звероподобное всклокоченное и совершенно безумное существо по прозвищу Ыы. Он, по словам Ушастого, как раз и был даком, попавшим в плен ещё в первую войну с Траяном. Ыы не говорил, только мычал. Его тоже кормили лучше других, поскольку сланец он рубил, будто был не человеком, а заводным медным автоматоном Гефеста, или ходячей статуей Дедала.

Аорс Ыы не трогал, хотя, как рассказал Бергею говорливый шепелявый раб, на них давно сделаны ставки — кто кого и с каким результатом в конце концов потрогает. Спорили на миску каши или кусок хлеба.

Ушастый болтал без умолку. Казалось, увечное лицо не особенно ему в этом мешало. А ещё он источал какое-то ненормальное жизнелюбие. Несмотря на то, что выглядел, как покойник, уже полежавший пару месяцев в сырой могиле.

Он как ребёнок радовался новому человеку, поведав немало, с его точки зрения интересного и занимательного. К тому же сам выпытал многое. Как-то легко это у него получалось. Бергей, сам себе удивляясь, не только собственное имя ему назвал, но немало о своих злоключениях поведал, умолчав, правда, главную тайну. От клеймёного балабола он и узнал, куда же его занесло.

Во времена стародавние хребет Пангейон и окрестности были настолько набиты золотом, что иногда пахари плугом выворачивали из земли огромные самородки. Несколько веков здесь шли разработки, но всё когда-нибудь кончается. Иссякло и Пангейское золото.

Уже сто лет назад рудники приносили в казну совсем мало денег, и Божественный Август отдал управление ими на откуп прокураторам из местных. Но от такой передачи золотоносные жилы по волшебству не воскресли, прииски захирели. Лет сорок здесь ещё наблюдалась какая-то вялая возня, но почти не осталось рабов, прокорм которых стал невыгоден. В земле ковырялась свободная беднота, вольноотпущенники. Они поддерживали в худо-бедно рабочем состоянии все водопроводы, Архимедовы винты в шахтах, каналы для промывки руды, с уложенным по дну дроком для сбора золотой пыли. Огромных арругий по образцу испанских здесь не строили, но воды всё равно требовалось много, потому имелся акведук, и со многих горных ручьёв и речек вода собиралась по трубам, вращала огромные колёса, которые были соединены с молотами в дробилках руды.

Арругии — разработка руды смывом, масштабная гидросистема из труб и многих акведуков. Воду накапливали в искусственных озёрах, а потом пускали в подготовленные шахты и штольни, обрушивая в считанные минуты огромные горные пласты. Арругии характерны для римских рудников в Испании.Прииски медленно помирали, однако при цезаре Веспасиане здесь открыли новую богатую жилу. Вновь рудничный городок Скаптесила на северо-восточном склоне хребта наводнился людьми, опять нагнали рабов и два поколения семейства Гая Юлия Филокида, нынешнего рудничного прокуратора, самого богатого человека на огромном пространстве от озера Керкиней до реки Гебр, каталось, как сыр в масле.

Фракийский город Скаптесила известен тем, что здесь прожил последние годы и был совладельцем приисков греческий историк Фукидид.— Тока шаш опять ушо коншаетша, — заявил Ушастый, — мало жолотишка штало.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросил Бергей.

— Да я ишо шоплёй быв, жа хожаином вшуду тут шаашився, — усмехнулся Ушастый, — ш маалештва, жнашит.

— С малолетства? — переспросил Бергей, не без труда угадав то, о чём говорит клеймёный.

— Ага.

История словоохотливого собеседника оказалась весьма необычна. Был он потомственным рабом и родился в зажиточном доме. С детства прислуживал в семье этого самого прокуратора, главного в Филиппах богатея Юлия Филокида. В юности стал скрибой, хозяйским секретарём.

— Гашпада не ш’ишком ж’ые быи. Намана так. Обешаи женить, я ужо и девку п’ишмот’ев. Кухаошку. Тока мне не повеж’о. Пейшону уонив.

— Что? — не понял Бергей.

— Ну пейшону. Об’аж. Башка и вот пошуда, — Ушастый показал себе по грудь, — у д’ебежги. Шамого шежая.

— Цезаря?

— Ага.

Уронил он бюст самого Божественного Веспасиана. Всё бы может и обошлось, Филокид ценил своего раба, да, на беду, в тот самый момент он принимал в своём доме тогдашнего проконсула, наместника Македонии. Времена были Домициановы, все свидетели, а случилось их там немало, испугались, каждый сам за себя, что кто-то донесёт куда следует, «если не донесу я». Проконсул потребовал криворукого раба примерно наказать и проследил, чтобы кара вышла суровой. Палками Ушастый, у которого тогда было совсем другое имя, не отделался. Филокид отправил его на рудники.

— Шнашаа абота шавшем п’оштая быва, тока я вшо одно ашшт’оивша. И жбежав.

— Сбежал?

— Ага. П’ибивша к ихим юдям. Ну и погуяв маошть ш ими. Поймаи.

Взгляд Бергея невольно скользнул по лбу Ушастого. Клеймо FVG в полумраке подземелья было неразличимо, но, конечно, никуда не делось.

— Два ажа я в беах быв, — вздохнул раб, — в т’етий аж шонышко уж не увижу.

— Сколько тебе лет? — спросил его Бергей, прикидывая, как же долго продержался под землёй этот старик.

— Много, — ответил Ушастый, — двадшать пять.

В их разговоры мало кто встревал. Бергей узнал имена троих рабов, но те, в отличие от Ушастого, не горели желанием общаться. Спали узники тут же, где работали. Гадили в вёдра, которые забирали другие, почище, те, что приносили еду. Про них говорили, что они видят солнце и вообще живут не так уж плохо, ходят без цепей. За это всё кандальники их ненавидели. Временами грозились побить, но это были пустые угрозы — сил против «верхних» ни у кого из узников не хватило бы, не говоря уж о холёных надсмотрщиках.

Бергей с удивлением узнал, что эти ублюдки с палками — по большей части тоже рабы, только кормят их не хуже, чем легионеров и даже снабжают женщинами. Последним обстоятельством Фуфидий особенно любил позлить Аорса, всё время рассказывал в какой позе только что отодрал очередную «волчицу».

— Да-а, будь у Аооша хег, нам тут вшем не шдобовать, — ухмылялся Ушастый во время отдыха.

— Даже если бы не отрезали, всё одно не стоял бы, на таких харчах, — пробормотал ещё один сосед Бергея, что сидел слева.

— Верно, — поддакнул третий, — у Ыы хер на месте, а тоже не стоит.

— Так он же Детоюб, — заметил Ушастый, — не по бабьей шасти. И не по мушшкой.

— Детолюб? — нахмурился Бергей, — он что же, детей насиловал?

— Не, — сказал сосед слева, — заливает Ушастый.

— А вот и нет, — возразил дважды беглый, — ты не видев. Малшонку к нам кинули как-то. Ыы его увидав, да жаюбив.

— Сука… — процедил Бергей.

— Да не, он не хегом. Он его эта. Об’имав. Затискав, каоше. Дошмехти. Выв и кашавси. Как ш ебетёнком мевким. Будто пешню пев. У Ыы, говоят, детей убии, на г’ажах ево. Вот он и юбит тепей всех, кто похож. Тока паень жадохша. Бед’яга.

Бергей скрипнул зубами. Представил Дарсу в лапах неведомого чудовища. Нет, это неправда. Это невозможно. Он закрыл лицо руками.

Эта мысль теперь его не покидала. Точила изнутри. Он до сих пор не видел «грызунов», о которых было столько разговоров, и прежде не жаждал встречи, но вот теперь его неудержимо тянуло в глубь куникулы. И однажды, когда туда пронесли еду, он, гремя кандалами, поковылял за рабом с лампой. Никто его не задержал.

В самом конце тоннеля тьма извергла из себя косматое человекообразное существо. Оно сидело на корточках и держало в руках большой продолговатый камень. Бергей содрогнулся. Камень был грубо обтёсан киркой в форме… спелёнутого младенца. И косматый баюкал его, негромко подвывая.

— Ты! — в грудь Бергея упёрлась широкая жёсткая ладонь другого «грызуна», Аорса, — кто?

Голый сармат был плечист и ширококостен, наверное, когда-то отличался не только силой, но и немалым жирком. Однако сейчас усох, хотя всё ещё выглядел куда бодрее остальных кандальников. При этом мужские причиндалы у него отсутствовали.

Бергей не ответил. Попятился.

— Дак? — угрожающе оскалился Аорс.

Бергей мотнул головой и отступил во тьму. Где сразу получил по спине палкой Фуфидия.

— А ты чего сюда припёрся? А ну марш назад!

Бергей повиновался.

С того дня он окончательно потерял покой и сон.

Перед глазами всё плыло. Голова кружилась. Забываясь сном, он видел брата в руках косматого чудовища. Дарса кричал, звал его на помощь.

Бергея трясло. Следующие два или три дня, вернее, их подобия, ему становилось всё хуже. Он еле волочил ноги, корзина стала совсем неподъёмной. Перед глазами мелькали красные сполохи. Голову будто тисками сдавили. А когда натянулись канатами мышцы, затрещали суставы и кости, он всё понял.

На невидимом из подземелья небе взошла полная луна.

Но здесь, во тьме, под толщей горы, Бергей не слышал голос Владычицы. Зов её был совсем слаб. Ногти на скрюченных судорогой пальцах так и остались ногтями.

Он встал и, спотыкаясь, снова побрёл вглубь куникулы. Никто его не остановил, рабы спали. В ещё недавно совершенно непроглядной темноте он видел белёсые силуэты каждого из них. Это тоже было даром Владычицы.

Ыы дремал, скорчившись вокруг своего камня. Рядом растянулся Аорс.

«Об’имав. Затискав дошмехти».

Бергей глухо зарычал, и косматый безумец тут же распахнул глаза. Они полыхнули, как две белых звезды, видимых только молодому волку. В следующее мгновение Бергей вцепился «грызуну» в горло. Тот захрипел, попытался оторвать пальцы убийцы. Он был сильнее юноши. Там. Наверху. Даже и здесь, но только не сейчас, не в эту ночь, пусть и не принёсшую Бергею полной силы.

Он хрипел, глаза вылезли из орбит. Бергей глухо рычал и продолжал давить.

Косматый обмяк.

Едва юноша это почувствовал, как в тот же миг чья-то костистая рука перехватила за горло уже его. Но удержать ликантропа, пусть и в замершем превращении, у сармата не получилось. Бергей вывернулся. Они схватились с Аорсом лицом к лицу. Сцепились и замерли на мгновение, тяжело дыша. Оба не проронили ни звука. Сармат не звал никого на помощь, давил своим немалым весом, а юноша, быстрый и гибкий, наполненный нечеловеческой силой, сделал нырок, проскользнул под рукой неискушённого в борьбе Аорса, прошёл в ноги и, зацепив голень, повалил противника. Весьма неудачно для того. Здесь не песок палестры, а грубый и острый камень. Череп сармата хрустнул и Аорс затих.

Бергей отполз на четвереньках от его тела. Повелитель Зверей и Владычица Луны так и не сумели в полной мере пробудить своё дитя. Дарованные силы покидали юношу с каждым ударом сердца. Вновь закружилась голова и он, так и не сумев встать на ноги, провалился во тьму. В беспамятство.

Глава IV. Перекрёсток

Дарса любил смотреть на огонь. Наверное, не меньше, чем на воду. В журчащих струях лесного ручья он видел неведомое и прекрасное море, корабли, а в огне… Сам не знал. Ему просто нравилось смотреть и мечтать.

Море он увидел на исходе зимы. Мрачное, под непроницаемой серой пеленой облаков. Оно не манило обещанием чудес далёких стран. Оно пугало.

Первый корабль, на который он попал, оказался не прекрасным грациозным лебедем, как в мечтах Дарсы. Протекающее беспалубное корыто, на котором в жуткой тесноте сбились в кучу сорок дрожащих от страха и холодного ветра детей.

Корбиту качало на волнах чёрного Понта, маленьких пассажиров мутило, рвало. Почти всех душил кашель. Двоих выбросили за борт ещё до первого порта. То, что они не дышат, заметили не сразу. С одним из них, уже окоченевшим, Дарса просидел вплотную целый день.

Мальчик слышал, как ругались моряки, он понимал их речь. Они злились, что так испортится весь товар, что некие неведомые Дарсе хозяева жадны настолько, что не дали даже одеял для рабов.

Потом был какой-то порт и детей загнали в тёмный сарай, где они провели несколько дней, прежде чем их снова повели на корабль, куда больше прежнего.

На нём имелась жаровня и прямо в море корабельщики варили кашу. Дарсе повезло сидеть неподалёку от горячих мерцающих красным углей, ему было теплее, чем другим. Он смотрел на них и ничего не чувствовал. Его слёзы давно высохли, этому ещё дома поспособствовали палки надсмотрщиков, коих раздражал детский плач.

Дома… Его больше нет. Нет мамы. Нет Меды. Нет Бергея.

Они все мертвы… Наверное. Маму красношеие убили на его глазах. О судьбе брата и сестры он ничего не знал.

Первое время мальчик надеялся, что вот-вот появится Бергей, непременно в сверкающих доспехах, на коне, по правую руку от грозного и великого царя Децебала. что приведёт новое войско на помощь, как обещал. Надеялся и даже ободрял своих товарищей по несчастью.

Надежда давно растаяла без следа.

Но вот теперь он сидел в лесу у костра, смотрел на огонь и пытался осознать перемены в собственной судьбе, что произошли столь стремительно.

Сухо потрескивал хворост. Весело плясало пламя. Оно будто ободряло Дарсу: «Не грусти, малыш! С ним тебе больше нечего бояться».

С ним. С кем? Кто он такой?

Здоровенный дядька, забравший его у работорговцев, назвался Палемоном. Он сидел напротив на коряге и задумчиво разглядывал своё немногочисленное имущество. Прежде оно бы восхитило мальчика, но ныне он смотрел на него отстранённо. Способности удивляться и радоваться ещё предстояло вернуться в его сердце.

Палемон поглаживал ладонью лезвие боевого топора. Дарса, сын тарабоста, за свою жизнь перевидал немало оружия и вовсе не только дакийского. В свои девять с небольшим лет он легко отличил бы сарматский топор от фракийского. Первые узкие, чуть изогнутые вниз. Ими хорошо прорубать доспехи. Лезвие вторых более широкое, с «бородой».

Он видел и простое, никак не украшенное оружие, и дорогие топоры богатых воинов с волками или грифонами на обухе. Имелись и двуострые, где на обухе вместо фигурки второй клинок, причем сарматский, тогда как первый — фракийский.

Топор Палемона не походил ни на те, ни на другие. Его лезвие было широко, но не «бородато», равномерно загибалось вверх и вниз красивой дугой, а на обухе разместилась острая пика. Но это было ещё не самое необычное. Даже не подержав оружие в руках, Дарса видел, что оно тяжело, гораздо тяжелее, чем принято ковать, стало быть, рассчитано на очень сильного человека. Но вот зачем?

А ещё топор был богато украшен. Сталь протравлена и в канавки искусно вделана серебряная проволока, сплетавшаяся в изображение чьей-то оскаленной пасти. Что за зверь не разобрать, только зубищи блестят.

— Кто это? — осторожно спросил Дарса, — волк?

Палемон улыбнулся.

— Лев.

— Я видел львов, — тихо сказал Дарса, — золотых и серебряных. У отца на кубке такой зверь был.

— А живых видел?

— Нет.

— Сейчас почти невозможно здесь льва встретить, — согласно кивнул Палемон, — а когда-то было много. Но за морем их по-прежнему видимо-невидимо.

— А ты видел… господин? — это слово далось мальчику непросто.

— Видел, — ответил Палемон, — вот этого мне хороший мастер сделал. На память. У него и имя есть. У льва то есть.

— Правда? Какое?

— Карксар.

«Зубастый».

Говорили они на греческом. Язык этот мальчик знал весьма сносно и даже умел на нём читать и писать. Отец наказ великого царя обучать отроков греческому и латыни успел исполнить только в отношении старшего сына, учением младшего занималась уже мать. Дарса науку сию не любил, норовил убежать пускать в ручье кораблики. Но многое в голове всё же осело.

— И вот что, парень, — сказал Палемон, — ты не зови меня господином. Ты больше не раб. Придём в Филиппы, у властей всё сделаю по римским законам.

— А этим сказал, что покупаешь, — буркнул мальчик.

— Ну а как было иначе? Шеи им всем свернуть? Купил. Если Софроника им заплатит, — усмехнулся Палемон.

— А если не заплатит?

— Да наплевать. Ничего они нам не сделают.

Точно не сделают? В это Дарсе не слишком верилось, поскольку из Фессалоникеи они выбирались чуть ли не бегом. Сначала быстрым шагом пришли в некий дом, где Палемон встретился с какой-то очень красивой тётей, весьма строгого вида, с яркими голубыми глазами. Даже, скорее, синими. Она посмотрела на мальчика так, что он ощутил, будто его, как букашку приподняли на пальце к глазам и повертели со всех сторон.

— Это он? — спросила Софроника.

— Да, — ответил Палемон, — возмутитель спокойствия.

— Что ты намерен делать?

— Мне нужна твоя помощь.

Дальнейший разговор Дарса не слышал, но этот дом они с Палемоном очень быстро покинули. Миловидная девушка сунула здоровяку в руки небольшой узелок с лепёшками и подмигнула мальчику. Далее они направились к городским воротам и миновали их без приключений.

Когда за спиной осталась ближайшая к городу оливковая роща, что росла по обе стороны от мощёной камнем дороги, Палемон свернул в сторону. Неподалёку, шагах в пятидесяти, он остановился возле группы заросших мхом камней. Осмотрелся и, не без натуги сдвинул один из тяжеленных на вид валунов. Под ним обнаружился клад. Завёрнутый в несколько слоёв полотна кожаный футляр. Палемон раскрыл его и извлёк вот этот самый топор. Кинул беглый взгляд и сунул назад. Но под камень прятать не стал, забрал с собой.

Они вернулись на дорогу и зашагали на север. Шли, пока Дарса не начал хромать. Он совсем сбил ноги. Вообще-то был привычен бегать босиком, хоть и сын знатного воина. Слишком мал ещё, чтобы постоянно в сапогах щеголять, их мать выдавала для торжественных случаев, в остальное время Дарса ничем не отличался от детей коматов. Однако за минувшие месяцы мальчик совсем мало ходил — малолетних рабов или везли на телегах, или на корабле. Отвык.

Палемон, увидев, что Дарса спотыкается на каждом шагу, наругал его за молчание. Они свернули в лес. Только сейчас мальчик заметил, что новый знакомый тоже бос, да и вообще одет очень бедно. Как-то это плохо вязалось с диковинным топором, отделанным серебром.

Лес тут был… Да разве это лес? С точки зрения юного дака — так, кусты.

Дарса всё время опасался погони, оглядывался, но Палемон, кажется, совсем её не боялся.

— Заночуем здесь, — заявил он, присмотрев удобную полянку, — вон, сухое видишь? Ветки ломай и сюда тащи.

Он оглядел окружавшие их заросли маквиса и проворчал:

— Не степь и на том спасибо.

Кремень и кресало у Палемона нашлись в том же футляре, где помимо топора лежало еще несколько полезных вещей. Здоровяк высек огонь, скормив искрам найденный сухой мох, а потом тонкие веточки. Вскоре костёр разгорелся.

— Увидят? — опасливо спросил Дарса.

— Наплевать, — беспечно ответил мужчина, — ничего не бойся. Тебя теперь никто не тронет. Здесь мы заночуем. Подождём Софронику.

— Ту женщину? — переспросил Дарса.

— Да. Она утром поедет в Филиппы, и мы присоединимся к ней.

Он развязал узелок и протянул Дарсе лепешку.

— Ешь.

Им передали и флягу из тыквы с водой. Вскоре живот у мальчика перестал жалобно урчать, он пригрелся у костра. Тот пожирал хворост с пугающей быстротой и Палемон, ворча, бродил по округе, рубил и ломал сушняк. Дарсу больше не тормошил, позволив отдохнуть и мальчик впал некое оцепенение, почти блаженное.

Он вновь смотрел на огонь не равнодушно и весёлое пламя снова обещало ему… что-то.

«Всё будет хорошо. Теперь вот точно».

На небе зажглась россыпь звёзд, ярко сиял серебряный месяц убывающей луны.

Палемон, закончив заготовку хвороста, уселся возле огня напротив мальчика. Спрятал топор и достал из всё того же кожаного футляра несколько ножей. Рукояти у них были странными, для руки неудобными — узкое продолжение клинка без деревянных накладок, без какой-либо обмотки. На них в свете костра тоже угадывался узор. И здесь серебро? Странное оружие, а уж какое дорогущее и не представить.

Палемон осмотрел их, попробовал пальцем заточку и убрал. Затем взглянул на Дарсу так, будто впервые увидел и, задал вопрос, который мальчик ожидал давно, но он всё равно застал его врасплох, ибо был произнесён очень странным тоном:

— Ну что. Теперь к делам нашим. Скажи-ка мне, парень, ты кто? Как тебя зовут?

— Пер, — пробормотал Дарса первое, что пришло в голову.

Пер — «мальчик» на гетском.— Мальчик, не ври мне, — спокойно заявил Палемон на языке гетов, — как тебя мать звала?

— Дарса, — буркнул сын Сирма нехотя.

— Какое хорошее имя, — улыбнулся Палемон, — с таким именем неужели меня боишься? Не бойся и не прячься. Я же сказал — с тобой больше ничего плохого не случится.

Дарса смотрел на огонь.

— Кто твои отец и мать?

Дарса шмыгнул носом. Отвернулся.

Палемон подсел к нему и обнял, провёл ладонью по волосам. Жёсткая могучая лапа. Такая голову, как яйцо расколет. И не ребёнку, а взрослому мужу.

— Ясно. Римляне их убили?

Плечи мальчика вздрогнули.

— Я не римлянин, малыш. Не бойся меня. Расскажи о себе.

И Дарса заговорил. Сначала медленно, помня, что нельзя чужому человеку душу выворачивать, он злым колдуном может оказаться и порчей со свету сжить. Но если имя назвал — тут уж не спастись.

Постепенно, слово за словом, он позабыл об этом, всё больше частил, начал всхлипывать, а в конце концов не выдержал и заревел, не вспоминая более о том, что он сын могучего и достойного воина и показывать такую слабость, да ещё и незнакомцу — великий стыд.

Палемон крепче прижал его к себе, гладил по волосам. Слушал очень внимательно, не перебивая.

Молчал.

* * *

Летняя ночь пролетела быстро. Чуть свет Дарса продрал глаза. Костёр ещё не успел догореть. Палемон сидя дремал, опустив голову на грудь.

Мальчик осмотрелся и, осторожно ступая, внимательно глядя под ноги, двинулся к дороге.

— Ты хорошо подумал? — раздался за спиной голос Палемона.

Дарса замер. Обернулся.

— Куда побежишь? До первого доброго человека?

Мальчик не ответил, смотрел исподлобья.

— Тебя этот добряк сердобольно продаст, чтобы ты не сгинул, а прожил долгую жизнь в достойном доме, послушании и сытости, — усмехнулся здоровяк.

Дарса сжал зубы. Процедил:

— Почему ты не забрал Тару?

— Твоего друга? Я здесь не для того, чтобы освобождать всех рабов, малыш.

— А для чего? Почему забрал меня?

Палемон заметил, что мальчик старательно избегает слова «освободил».

— Ты храбрый парень. Дрался за друга. Мне не хотелось, чтобы тебя забили до смерти.

— Ты мог увести и его.

— Нет, малыш. Я, знаешь ли, не всемогущ.

Дарса покосился на топор в кожаном чехле. Помолчал. Видно было — не поверил. Немного погодя, спросил:

— Что с ним будет?

— Скорее всего оскопят, — Палемон поковырял прутиком угли, — это строго запрещено, но тут на некоторые законы смотрят сквозь пальцы. До Рима, дескать, далеко. Мальчишка без яиц стоит втрое дороже. С пригожим личиком ещё больше. А если вдобавок умеет петь, так и в десять раз. Риск для торгашей оправдан. Если выживет, попадёт в богатый дом. Может быть, проведёт жизнь в роскоши.

Он взглянул на Дарсу. У того дрожали губы.

— Тебе такое вряд ли светит, — мрачно усмехнулся здоровяк.

— Что будет со мной?

— Не знаю, малыш. Но я постараюсь, чтобы с тобой ничего плохого не случилось.

— Почему?

— Что «почему»?

— Постараешься. Зачем я тебе?

— Я пока и сам не знаю, — буркнул Палемон.

Он видел, что такой ответ душевного спокойствия Дарсе не добавил. Мальчик сидел сгорбившись. Несчастного воробья напоминал.

Солнце проползло полпути до зенита, когда лениво развалившийся возле костра здоровяк встрепенулся. За кустами на дороге цокали копыта по гладким камням и поскрипывали колёса. Палемон подхватил своё имущество.

— Пойдём.

Они вышли на дорогу. По ней медленно катилась лёгкая двухколёсная повозка-карпента, которую тащила рыжая лошадка. В повозке сидели две женщины. Обеих Дарса сразу узнал, к ним они вчера приходили. Та, что старше, строгая, держала в руках поводья. Молодая, которая дала им узелок с лепёшками, сидела рядом. Чуть поодаль, но не отставая от повозки, шёл молодой крепкого вида мужчина в серой тунике, с широким кожаным поясом и перевязью, на которой висел меч. За него парень сразу же и схватился, когда Палемон затрещал кустами.

Дарса увидел, что старшая женщина потянула из повозки к себе какую-то палку. Длинную.

Не палку. Копьё.

Однако, разглядев Палемона, затолкала древко обратно. Повернулась к мужчине и как-то мягко махнула рукой, дескать — «расслабься». Тот послушался не сразу.

— Радуйся, Главкопея, — приветствовал женщину Палемон.

Вроде бы это значило — «синие глаза». Синеокая, вот. И ещё на что-то было похоже. Дарса нахмурился, вспоминая эллинские слова. Он знал их довольно много, достаточно, чтобы объясниться, но всё же нередко в речи надсмотрщиков попадались и незнакомые.

Но вот чего память мигом подсунула, так то, что ещё вчера Палемон в доме обращался к женщине иначе. Софроникой её звал. А «синеглазкой» почему?

Да всё просто — глаза у неё и правда были голубые, очень яркие.

Женщине, как видно, приветствие Палемона не понравилось. Она поморщилась.

— Язык у тебя без костей. Когда и где такой болтливости набрался? Всегда ведь молчуном был.

— От братца твоего, — усмехнулся Палемон.

Софроника ничего на это не ответила и посмотрела на Дарсу.

— Давай, мальчик, залезай к нам.

Дарса обернулся на Палемона.

— Лезь, — добродушно разрешил тот, — а я пешком.

Дарсе помогла забраться в повозку девушка, сидевшая рядом с Софроникой.

— Как тебя зовут? — спросила она шёпотом.

Дарса покосился на Палемона и назвал своё имя, на сей раз не пытаясь выдумать иное.

— А меня Миррина, — представилась она, — есть хочешь?

Мальчик кивнул. Девушка развязала полотно на одной из корзинок, что занимали почти всё свободное пространство в повозке и протянула Дарсе лепешку.

Палемон смерил взглядом сопровождавшего женщин вооружённого парня.

— Как звать?

Тот не ответил, сверлил здоровяка глазами, не убирая ладонь с рукояти меча.

— Его Целер зовут, — сказала Софроника.

— Твой?

— Не совсем. Наняла.

— Вот как? Не у Помпония, часом?

— Откуда знаешь? — удивилась Софроника, — ты же не бывал в Филиппах.

— Ну, слухами земля полнится, — усмехнулся Палемон, — кто не знает сего мужа, изобильного телом. Он и сам знаменит, в Македонии точно, а уж мальчики его и подавно. Может уже и в Риме слышали, а, Целер?

Тот не ответил.

— Никто не увязался за вами? — спросил Палемон у Софроники, — из мордоворотов местного начальства.

— Приходили ещё вечером. И утром у ворот смотрели пристально так. Да я им сказала, что знать не знаю никаких мальчиков, они и отстали.

— И денег не спросили?

— О чём-то таком хотели заикнуться, да передумали, — улыбнулась Софроника.

— Видал? — довольный Палемон, посмотрев на Дарсу, ткнул пальцем в небо.

Мальчик ничего не понял. Он недоумённо переводил взгляд с Палемона на Софронику.

— Ладно, потопали, — сказал Палемон, — дорога дальняя.

Софроника легонько стегнула лошадку и колёса, каждое выше Дарсы, заскрипели снова.

Дорога, по которой катилась повозка, от Фессалоникеи сначала шла на север, но потом резко поворачивала на юго-восток, а далее на восток. Была она вымощена камнем. Палемон, бодро топая рядом с повозкой, рассказывал Дарсе, что зовётся она Эгнатиевой, в честь римского проконсула Гнея Эгнатия, который начал её строить. Прокладывали дорогу, как у римлян заведено, легионеры. Трудились аж сорок лет и связали Диррахий на западе с Византием на востоке.

Палемон рассказал, что едут они в город Филиппы, что раньше назывался Крениды, пока его не захватил царь Филипп, сын Аминты. Захотелось царю заграбастать золотые рудники, которыми славилась гора Пангейон.

— Мы её обогнём, она по правую руку от нас будет. Это, брат, гора непростая.

«Как Когайонон?» — чуть не спросил Дарса, но прикусил язык.

— Если бы не она, может у всей Ойкумены судьба была бы другая, — продолжал вещать Палемон.

— Почему?

— Здесь царь Филипп прибрал к рукам золото, что позволило ему с Элладой воевать. Не будь его, сидел бы он себе в Македонии, да с иллирийцами махался. А так гегемоном всех эллинов стал. Ну, почти всех, кроме спартанцев. А сын его, Александр, и вовсе половину Ойкумены завоевал.

Дарса слушал, разинув рот. Его спаситель, казался неисчерпаемым кладезем разных историй и всю дорогу почти непрерывно что-нибудь вещал. Иногда пару слов в его речь добавляла Софроника.

Целер шёл молча, ни на шаг не отставая от Палемона, который, как видно, и вовсе был совершенно не знаком с усталостью. У Дарсы от долгого сидения на доске затекла задница. Женщины-то восседали на подушках, набитых шерстью, а ему не предложили.

Когда Палемон затыкался, начинала щебетать Миррина. Она слово за слово умудрилась вытянуть из Дарсы куда больше, чем тот раскрыл Палемону. Отвечать на вопросы улыбчивой девушки было проще, и она нашла такие слова, от которых мальчик смог сдержаться и не проронил ни слезинки, хотя опять рассказывал о вещах очень горьких.

Палемон сказал мальчику, что до цели их пути ехать шесть дней. Эгнатиева дорога, как скоро убедился Дарса, была весьма оживлённой. Навстречу им неоднократно попадались купеческие телеги, груженые мешками, корзинами и амфорами. Крытые, похожие на сундуки, повозки-реды, настоящие домики на колёсах. И, конечно же, вереницы вьючных ослов и мулов, всадники и пешие странники.

Палемон рассказал, что сейчас дорога ещё не особенно загружена, поскольку на дворе лето и многие путешествуют морем, это дешевле и больше грузов можно перевести, чем на телегах и ослах. Вот осенью и зимой здесь по-настоящему многолюдно.

— Ты где намерен остановиться в Филиппах? — спросила Палемона Софроника.

— Не знаю пока. На месте разберусь.

— Живите у меня.

Палемон посмотрел на неё, потом на Дарсу и твёрдо ответил:

— Нет.

— Почему?

Он промолчал.

Софроника усмехнулась.

— Ладно. Так и знала. Всё такой же упёртый, — она повернулась к служанке, — Миррина, подай-ка вон тот сундучок.

Из сундучка был извлечён небольшой свиток.

— Держи, — Софроника протянула папирус Палемону.

— Что это?

— Рекомендация для тебя. Что ты муж достойный, благонадёжный и сдать тебе жильё можно безопасно.

Палемон развернул свиток, пробежал глазами строчки.

— От Кирилла Афанасию. Кирилл с улицы сукновалов?

— Знаешь его?

— Да. Он христианин.

Софроника кивнула.

— Рекомендует тебя своему единоверцу.

Палемон помолчал, подумал. Раскрыл свиток до конца — в самом низу была нарисована небольшая рыба. Усмехнулся.

— Однако, быстро у тебя всё. А сам Кирилл знает, что меня рекомендует?

Софроника тоже улыбнулась. Не ответила.

* * *

Путешествие их протекало без каких-либо неприятных приключений. Трижды останавливались на ночлег. Возле городка Эвпория пересекли на пароме большое и длинное озеро Керкиней в самом узком его месте. Дорога приближалась к отрогам хребта Пангейон.

Огненная колесница Гелиоса катилась в безоблачной ослепительной синеве. Дул свежий ветерок, худо-бедно остужавший разгорячённую кожу. Сердобольная Миррина укрыла мальчика от злого солнца своим платком-диплаксом.

Высоко-высоко в небе пел жаворонок.

Палемон шёл на два шага позади повозки, добродушно болтал с Мирриной о каких-то пустяках, как вдруг изменился в лице. Оно разом стало чрезвычайно сосредоточенным. И в тот же миг Дарса услышал странный звук — будто целая прорва комаров над ухом зудела. Или струна звенела, не затихая.

Он огляделся по сторонам, пытаясь определить источник. Повернулся к Миррине:

— А что это звенит?

— О чём ты? — удивилась девушка, — ничего не звенит.

Дарса помотал головой, отгоняя наваждение. Звук не прекратился.

Палемон подскочил к повозке и схватил свой футляр, расстегнул. Тут-то Дарса и понял, что это звенит.

Топор Палемона.

И он не просто звенел тонко-тонко, будто жалобно, но ещё и как-то странно блестел.

Дарса протёр глаза. Ничего не изменилось. Еле различимый колдовской блеск пробегал по серебряным клыкам Зубастого. Мальчик вновь посмотрел на Миррину. Теперь и она выглядела испуганной, но, скорее, от резких действий Палемона.

Софроника тоже напряглась и схватилась за копьё, укреплённое с внутренней стороны борта повозки. Заметив её движение, взялся за меч и Целер.

— Что случилось? — проговорила Миррина.

Палемон не ответил, провёл ладонью по лезвию топора.

Впереди, примерно в стадии, виднелась небольшая, чуть выше пояса взрослого человека квадратная колонна с грубо изображённой бородатой головой. Герма на перекрёстке. Здесь на Эгнатиеву дорогу выходила другая, что вела к морю, в сторону Амфиполя.

Возле гермы остановилась встречная реда. Именно на неё смотрели Палемон и Софроника. На козлах сидел сгорбленный седой человек. Он повернулся и, похоже, говорил с пассажирами реды.

Софроника придержала лошадь. Палемон вышел вперёд и остановился. Обернулся, посмотрел на Дарсу, но ничего не сказал.

Встречная реда стояла на перекрёстке и не двигалась. Её дверца отворилась и на брусчатку ступил человек в чёрной пенуле, скрывавшей всю его фигуру, голову и лицо. Плащ почти доставал до земли, это было необычно, пенулы не делали такими длинными.

Человек смотрел на них, а они на него. Дарса испуганно переводил взгляд с затылка Палемона на сосредоточенное лицо Софроники и обратно. Нервозность передалась и Миррине, которая, как видно, тоже не понимала, что происходит и на всякий случай обняла мальчика. Целер напоминал рысь, что готовится к прыжку. Весь подобрался. При этом Дарса готов был поклясться, что телохранитель Софроники тоже не знает, что за опасность их ждёт и почему вообще хозяйка и прибившийся к ним здоровяк ведут себя так, будто впереди толпа разбойников. Он огляделся по сторонам, явно ожидая, что из-за кипарисов и кустов действительно сейчас посыплются головорезы.

Но ничего не происходило. По-прежнему пел жаворонок, дул ветер, светило солнце. А подобных повозок они на своём пути встретили уже не менее двух дюжин и никогда прежде Палемон и Софроника так себя не вели.

Человек в чёрном плаще вернулся в повозку. Седой возница на козлах стегнул лошадей и реда свернула на дорогу в Амфиполь. Отъехала на стадию. Палемон и Софроника пристально следили за ней.

— Трогай, — велел Палемон.

Женщина послушалась, убрала копьё и взяла в руки поводья. Они двинулись дальше и миновали перекрёсток. Палемон теперь шёл позади и постоянно оглядывался.

Когда они отъехали совсем далеко, Дарса решился спросить:

— Что это было?

Палемон не ответил, но всю его говорливость и расслабленность как ветром сдуло. Весь оставшийся день и два следующих, пока они не добрались до цели, лица его не покидало выражение крайней озабоченности.

* * *

…Вот сейчас он себя ощущал кабаном, которого поворачивали на вертеле над костром. Солнце стёрло с лица всегдашнюю ироничную усмешку. Оно жгло злее раскалённого железа, жарило нестерпимо, невыносимо. Кожа покраснела и начала дымиться. Ему казалось, будто проклятые лучи достали его даже под плотным плащом. В голове пойманной птицей билась единственная мысль:

«Скорее назад!»

Назад, под спасительную крышу.

Но он стоял снаружи, превозмогая себя. Даже сделал несколько шагов вперёд. Зачем? Чтобы лучше видеть?

Но он сейчас не видел ничего. Только свет, ослепительный белый свет, что бил одинаково со всех сторон.

Хотя… нет. Не со всех. Там, впереди, он казался куда интенсивнее того источника, что висел в небесной синеве и потому так привлекал внимание.

Что это?

«Госпожа моя, что там? Я не вижу…»

Ответа не последовало.

Алатрион больше не мог терпеть и вернулся в реду. Захлопнул дверь. Бесчувственная женщина внутри, с ног до головы закутанная в черное так, что только глаза торчат наружу, не очнулась.

Алатрион поднёс ладонь к глазам. Дрожали пальцы. Они тоже покраснели и покрылись волдырями, будто он их засунул в кипяток.

— Ехать вперёд, мой господин? — спросил сидевший на козлах Ликимний.

Вперёд? К этому свету? Нет… Нет, невозможно. Кем бы ни был этот враг, схватиться с ним сейчас, под солнцем, немыслимо.

Но всё же, кто это? Что это?

— Нет… — прохрипел Алатрион, — сверни с дороги. Пропусти их… Кто бы там ни был…

Глава V. Дело о пропавшем свитке

Тело несчастного Метробия отнесли в крипту, подвал возле городской курии. Это небольшое сводчатое подземное помещение выполняло несколько функций. Иногда здесь содержали заключённых. Бывало, что на время сюда приносили покойников для осмотра врачом и установления обстоятельств смерти. Разумеется, лишь в тех случаях, когда мертвец оказывался человеком из низов и его не могли сразу забрать родственники.

Курия — изначально совокупность нескольких родов в Древнем Риме, а также здание для заседаний Сената или городских собраний в колониях и муниципиях.Увиденное в крипте Тиберия не слишком впечатлило. За годы службы он встречал раны куда страшнее. Даже вердикт врача, что эта действительно нанесена зубами и кровь в теле напрочь отсутствует, не особенно его напугал. Но вот слова, что произнесли Калвентий Басс и Публий Гостилий заставили напрячься не на шутку.

Эмпуса? Стрикс?

По приказу Филадельфа стража доставила в крипту домашних рабов Софроники. Их было всего двое — пожилой хромой привратник Гениох и толстая кухарка Трифена. Они ничего не смогли рассказать по сути дела. Толстуха непрерывно причитала и голосила, эдил в конце концов велел её гнать. А старик-варвар говорил на греческом исключительно скверно, латынь вообще не знал. Но хотя бы остался невозмутим и поведал, что убиенный юноша служил у госпожи Софроники переписчиком книг, был тих и незаметен, водил дружбу с рабом молодого господина Ктесиппа.

— Ясно. Из одного теста, — отметил Гостилий.

— Кто? — спросил Тиберий.

— Покойник. Этот Ктесипп у нас тут известен, как книгочей. В облаках витает. Тоже, как варвар сказал — «тыхэй, низаметнай». Вот я и говорю — из одного теста.

Тиберия подобное сравнение рабов и господина несколько покоробило, но он промолчал. Басс усмехнулся. Он, в отличие от приезжего отставника знал, что хотя Ктесиппа нередко видели в компании молодых богатеньких бездельников, но был он чрезвычайно беден. Постоянно над ним подшучивали из-за этого, особенно Юлий Антиной, местный «арбитр изящества». Однако Ктесиппа всегда приглашали на симпосионы, ибо «золотая молодёжь» любила выделить себя перед римлянами показной образованностью и потому им был нужен книжник — развлекать их в подпитии философскими диспутами.

Арбитр изящества — arbiter elegantiae — законодатель мод.— Не следует ли поговорить с рабом этого Ктесиппа? — спросил Тиберий, — да и с самим хозяином не повредит.

— Да они тут причём? — фыркнул эдил, — не думаешь ли ты, Максим, что эти книжные черви ночью бегают по улицам и пьют кровь прохожих? И приятеля своего загрызли?

Тиберий не ответил, подумал только, что вот Марциал бы так не отмахнулся. А эти… Да уж, как всё же отличается служба на границах империи от здешней благополучной жизни. И сколько ему придётся к этому привыкать.

— Никто никогда не слышал, чтобы кровь сосали существа мужского пола, — с видом знатока добавил Калвентий, — всё это зло исходит от баб.

В общем, от предложения Тиберия эдил и иринарх отмахнулись, и немедленного согласия поучаствовать в розыске убийцы бывший декурион не дал. Весь день потом терзался и метался. Перед глазами стояла оскаленная пасть ликантропа.

Бесила Руфилла. Жёнушка, когда он рассказал ей о сути дела, дважды завела разговор о том, как замечательно пошли бы их дела, стань Тиберий эдилом, а потом и декурионом. В её рассуждениях он лет за пять вообще до дуумвира подрастал.

— Коль ты богат, серебряным-то копьём воевать легко, — ворчала Руфилла, показно вздыхала и демонстративно бросала взгляды в сторону комнатушки, где было сложено воинское имущество мужа, — а ты стальным попробуй.

«Сражаться серебряным копьём» — добиваться своего путём подкупа.Намёки Домиции Максим прекрасно понимал, и они его раздражали. Хотелось её треснуть. Но в конце концов он решился и вечером явился к Калвентию.

Во всеоружии.

Басс удивлённо вытаращился на бывшего декуриона в кольчуге и шлеме, с длинным мечом, кинжалом и овальным щитом. Разве что копья тот не захватил.

— Ты чего? — спросил иринарх.

— Ловить эмпусу, — мрачно ответил Максим.

Калвентий заметил, что декурион накрутил вокруг шеи не один, а целых два шарфа, да так, что голова у него еле поворачивалась.

Они разделили городскую стражу и всю ночь слонялись по улицам, вздрагивая от каждого шороха. Никаких стриксов и эмпус, конечно, им не встретилось. До полудня Тиберий отсыпался, потом пил, успокаивая нервы, и опять спал.

Ночь снова провёл на улицах.

На третью над ним уже начали тихонько посмеиваться. Он это видел и злился. Из-за какой-то мелочи разругался с Руфиллой.

Ближе к вечеру опять явился к Филадельфу узнать, не будет ли каких новых распоряжений, в надежде, что эдил ночную суету отменит. Нежелание Публия Гостилия заниматься сим делом Тиберий видел совершенно явственно.

И на сей раз действительно всё изменилось.

— У нас тут интересное, — сказал отставнику Калвентий, встретив его в дверях дома эдила, — Публий беседует с потерпевшей.

— С кем? С этой вдовой, хозяйкой убитого?

— Да, она вернулась в город. Представляешь, сама пришла. Весьма ответственная баба и, знаешь, какая-то слишком спокойная.

Они прошли в таблиний, и Тиберий увидел женщину лет тридцати или немногим старше, красивую, одетую строго, без украшений. Тиберий не был с ней знаком, но не раз видел в городе, знал, что её зовут Софроника, она вдова-книготорговка. Долетали до его ушей и слухи, будто она увлекается колдовством. По крайней мере горожане, особенно женщины, нередко кидали ей вслед недобрые взгляды. Именно её раба и выпила досуха эта, предположительно, эмпуса.

В ночь убийства Софроника была в отъезде. Вот, вернулась.

Гостилий предложил ей вина, она отказалась.

Тиберий, которого иринарх пригласил присоединиться к опросу потерпевшей, отметил, что женщина держится весьма достойно. Она не ударилась в истерику, не размазывала слёзы по щекам, не заламывала руки. Отвечала деловито, хотя несколько сбивчиво. Нет, она не выглядела в полной мере спокойной, как заявил Басс. Явно растеряна. Хотя Максим признал, что сейчас она, как видно, ещё не вполне пришла в себя от потрясения, однако обычно, скорее всего, весьма хладнокровна. Так что подозрительность Калвентия в какой-то мере оправдана.

— Свиток? — переспросил Филадельф.

— Да, свиток, — подтвердила Софроника, — он пропал.

Гостилий посмотрел на иринарха.

— Футляр, — мрачным тоном напомнил Калвентий.

— Да, возле тела лежал футляр для свитка, — сказал эдил книготорговке, — но он был пуст.

— Этот свиток ценен? — спросил Басс.

— О да! — ответила она печально, — это книга Мемнона из Гераклеи, которую я купила за довольно большие деньги у Гармодия из Никомедии.

— О чём эта книга, госпожа? — спросил Тиберий, которому имя автора ни о чём не говорило.

— Это сочинение по истории, — охотно пояснила Софроника, — в нём Мемнон пересказал весьма ценный фрагмент из Домиция Каллистрата, который ему якобы поведал лично сам проконсул Гней Домиций Агенобарб и повествует он о…

— Я полагаю, такие подробности можно опустить, — нетерпеливо перебил вдову Филадельф, — достаточно упоминания, что книга ценна. Можно ли в таком случае предположить, будто имела место кража с целью продажи похищенного?

— Боюсь, что… да, — вздохнула Софроника, — пропал именно оригинал, который переписывал Метробий.

— Он знал о ценности книги? — спросил Тиберий.

— Разумеется. Метробий был весьма образованным юношей. Но я никогда и представить не могла, что он соблазнится…

— Люди способны на многое, человеческая натура вообще весьма переменчива и обманчива, — расслабленно откинулся на спинку стула Филадельф.

Он выглядел так, будто ему всё стало ясно.

Больше Софроника ничем не смогла помочь следствию и удалилась, пообещав, что, без сомнения, станет оказывать всяческое содействие в дальнейшем.

— Полагаю, теперь ты можешь расслабиться, Тиберий, — усмехнулся Филадельф, выразительно скользнув взглядом по кольчуге отставника, — вряд ли похитители книг столь опасны.

— Ты раскрыл дело? — усмехнулся Басс.

— Калвентий, — улыбнулся эдил, — я отдаю должное твоему опыту, но тут даже мне, новичку, всё совершенно ясно. Имеется мотив. Я куда больше твоего общался с этим юношей, Ктесиппом. Он всегда производил впечатление одержимого неким папирусным даймоном. И, похоже, из-за книг заболел-таки опасной манией, толкнувшей его на преступление. Эта книга дорого стоит и очевидно, вожделенна для него. Денег у Ктесиппа никогда нет. Он предложил Метробию её выкрасть. Конечно же пообещал хорошую цену, но, чтобы не платить — зарезал парня. Полагаю, не сам. Нужно будет с пристрастием допросить его раба, скорее всего он и есть исполнитель.

— А кровь?

— Калвентий! Ну конечно же они подготовились! Нож в шею, подставили ведро. Да может даже потом мостовую отмыли. Зато какой отличный ложный след! Полгорода обгадилось!

Филадельф бросил многозначительный взгляд на Тиберия.

— Сложновато, — недоверчиво покачал головой Басс, — и Эвхемер уверен, что там поработали клыки. И даже не сказать, что собачьи. Тонкие и острые.

— Несколько раз ударили шилом, — отмахнулся эдил.

— Примеривались, чтобы было похоже, — заметил Тиберий, — в темноте. А жертва, конечно, стояла смирно.

— Сейчас как раз вы усложняете, — надулся Филадельф, — лучше пойдите и возьмите под белы руки сего книгочея, пока он не сбежал. Надо скорее успокоить город.

Иринарх и Тиберий вышли на улицу. Переглянулись.

— Сначала «да они тут причём?» — передразнил Гостилия Басс, — а спустя три дня «хватайте их». Всё ему понятно. Легко и быстро переобувается. Далеко пойдёт.

* * *

Ктесипп, сын лавочника Полиферса, рано остался без родителей и унаследовал семейное дело. Однако отцовской хваткой его боги обделили. Парень был себе на уме.

— Промотал всё, — рассказывал Калвентий Тиберию, — но вот некоторые на пьянки и баб тратятся, а этот книги покупал. Пока старый управляющий был жив, то дела ещё шли, более-менее. А как и он помер, так всё у парня из рук посыпалось. Сейчас он небо коптит, скорее, милостями Антиноя. Как до сих пор единственного раба не продал, ума не приложу.

Иринарх, как заметил Тиберий, книгочея угрозой не воспринимал. Брать его отправился с парой стражников лишь потому, что тащить задержанных через полгорода самолично — не по достоинству блюстителя порядка.

Всё прошло, как Басс и предполагал. Ктесипп был очень удивлён визитом властей, растерян, не сопротивлялся, хотя много верещал о произволе и своей невиновности. Больше суеты навёл его раб, Иероним. Когда он услышал обвинение в адрес господина, то попытался удрать, протиснувшись в окошко второго этажа, но был пойман Тиберием.

— Чует кошка, чьё мясо съела?! — расплылся в довольной улыбке иринарх.

Тиберий, однако, остался с ним не согласен. Попытку побега он не воспринял равнозначной признанию вины, просто раб прекрасно знал, что его теперь ждёт, даже если господин отделается лёгким испугом.

Более того, по мнению бывшего декуриона конницы Ктесипп вёл себя странно. Почему он, будучи виновен, не попытался сбежать из города? Тиберий задал этот вопрос Бассу, но тот отмахнулся:

— Ну видал же, как след запутали? Вот и были уверены, что никто не размотает, оттого и расслабились.

Иероним не зря пытался удрать. Первым же делом, как задержанных привели в крипту, Басс распорядился раба посадить «на лошадку». Вести с ним долгие беседы он не собирался.

Палач-торментарий усадил подвывающего и связанного Иеронима голой задницей на козлы. Бревно, служившее «спиной лошадки», обтесали так, чтобы вверх торчал острый клин. Раб сразу заорал, но это было только начало. Ему даже ещё не задали ни одного вопроса. Калвентий намеревался его «малость размягчить». Торментарий привязал к ногам бедняги свинцовые гири. Его господина посадили на стул напротив. Обычный.

Торментарий — «растягиватель».Раб истошно орал, а Ктесипп обливался холодным потом и стучал зубами.

— Ну так вот, стало быть, — Калвентий уселся подле книгочея, — рассказывай, как удумали вы раба Софроники прирезать.

— О чём ты?! Я не понимаю! — верещал Ктесипп, — я невиновен! Отпустите! Я пожалуюсь дуумвирам! Это произвол!

— Ясно, — вздохнул иринарх, — отдохни пока.

Он повернулся к рабу и задал тот же вопрос ему. Иероним орал, но в убийстве не сознавался.

— Ишь ты, — раздражённо протянул Калвентий, — никогда бы не подумал, что этакий слюнтяй упёртым окажется. Говори, дурень! Коли жопа привычна, так железо-то раскалить недолго!

— Не то ты спрашиваешь, — нахмурился Тиберий.

— Ну сам спроси!

Тиберий повернулся к торментарию:

— Расслабь-ка его.

Тот посмотрел на иринарха. Калвентий кивком подтвердил приказ. Палач снял с ног раба гири. Иероним заёрзал, пытаясь приподняться на бёдрах и спасти задницу от острого клина.

— Известно нам, что водил ты дружбу с убиенным Метробием? Было такое?

— Было… — пробормотал Иероним, стуча зубами, — приятельствовали…

— От него ты узнал о книге этого, как там его, Мемнона? Из Гераклеи. Цены немалой.

— Да… От него…

— И господину рассказал, — кивнул Тиберий, — а он, значит, так ей соблазнился, что покой и сон потерял.

Декурион посмотрел на Ктесиппа. Тот тоже стучал зубами. И, похоже, все ещё не понимал, куда клонит дознаватель.

— Потерял… — подтвердил раб, покосившись на господина.

— А денег у него на книгу не было, — продолжал рассуждать Тиберий, — вот и придумал ты подговорить Метробия её выкрасть, да вам продать.

— Я не придумывал! — заорал раб.

— А, стало быть, это твой господин горазд на такие подлости? — подал голос Калвентий, — а с виду и не скажешь.

— Что вы пообещали Метробию? — спросил Тиберий, — он, как говорят, тюфяк, вам под стать.

— Я не п-покупал его! — неожиданно возопил Ктесипп, — у меня и денег нет!

— Ну да, потому и зарезали.

— Не резали! И на кражу не п-п-подбивали! Я П-плутарху… Плутарху п-письмо написал! Сюда его п-пригласил. А с Метробием я о книге говорил раз, но не п-просил ничего, не склонял ни к каким з-з-з…

Он аж покраснел, пытаясь выговорить последнее слово

— Злодействам! — подсказал Иероним.

— Да!

— Плутарх? — спросил Тиберий, — кто такой Плутарх?

— Учёный муж. Из Херонеи, — ответил Ктесипп, — это в Б-беотии.

— Он здесь причём?

— Я писал ему… П-пару раз… В-выражал в-восхищение. А он мне отвечал! — Ктесипп зачастил, сбиваясь и заикаясь, — он сейчас п-про К-к-красса п-пишет. Жжиыы…

— Чего жужжишь? — поморщился Калвентий, — то зудит, то жужжит.

— Ж-жизне… Опп… п-писание.

— Про Красса? — приподнял бровь Тиберий, — какого Красса?

— Ну, п-про три… триумв-в-вира. Д-давно жил. Лет п-полтораста н-назад. Б-больше. Эта книга Мемнона, т-там в-важжное. П-про Красса и Сп… Спп… Я х-хотел п-первым… Рассказать.

Тиберий и Калвентий переглянулись. Декурион кивнул в сторону, дескать, отойдём.

— Может и не врут.

— С чего бы? — недоверчиво нахмурился Калвентий.

— Да как-то замудрёно всё. Плутархи какие-то, Крассы. Язык заплетается, а чешет несусветную хрень бодро. Был бы он воришка рыночный, я бы не купился, но этот явно не таков, чтобы сходу сочинять.

— В книгах своих набрался, — буркнул Калвентий.

Он велел подручным разделить подследственных. Ктесиппа увели в отдельную камеру и продолжили допрос раба. К «лошадке» больше не прибегали. Иероним и без неё трещал, как цикада. Потом их с Ктесиппом поменяли местами. Показания в целом сходились.

Иероним узнал о книге от своего приятеля. Метробий похвалялся на агоре, что госпожа его купила свиток за большие деньги. Деньжищи, как говорил он, закатывая глаза. А ему, Метробию, конечно, досталась великая честь переписывать это редчайшее сокровище. Он весь раздулся от гордости.

Иероним рассказал о том господину, тот тоже возбудился. Но даже речи не шло, чтобы книгу купить или украсть. Ктесипп просто переговорил с Метробием в лавке Софроники, узнал кое-какие подробности о содержании свитка и вприпрыжку побежал домой, писать Плутарху из Херонеи. Он жаждал лишь славы открывателя, который первым сообщит ценнейшие для известного историка сведения. Пригласил Плутарха в Филиппы.

— Едва ли они, — подвёл итог Тиберий.

— Что же, снова на эмпусу валить? — мрачно буркнул Калвентий.

Бывший декурион наклонился к Ктесиппу:

— А ещё кому-нибудь про книгу ты рассказывал?

— Да… — признался тот, — на симпосионе п-похвастался. У Антиноя.

Тиберий посмотрел на Калвентия.

— А вот этого так запросто на «лошадке» не прокатишь, — мрачно покачал головой Басс.

Они вышли из крипты. Калвентий подозвал старшего из своих подчинённых и распорядился:

— Ктесиппа отпустить. Запретить выезжать из города, предупредить все смены стражи на воротах.

— Через стену не перелезет? — хихикнул Тиберий, — а вдруг у вас тут по клоаке можно к морю проплыть?

— Не смешно, — поморщился иринарх, — раб его пока у нас посидит.

— Что дальше? — спросил Тиберий.

— Не знаю. Пошли к Филадельфу.

Эдил выслушал дознавателей с таким видом, будто проглотил таракана. Или жабу. И когда Тиберий тот же вопрос задал ему, лишь вздохнул и поджал губы.

— Скаева сегодня орал на форуме, что эдилы обгадились и не могут обеспечить безопасность и правопорядок.

— И поди, пытался организовать сбор денег на чистые тоги? — поинтересовался Калвентий.

Филадельф наградил его свирепым взглядом. Гай Муций Скаева был городским заводилой. Будоражил горожан рассказами о том, что во власти воры, совет декурионов в сговоре с публиканами и налоги завышены чуть ли не вдвое, суды продажны, кругом заговоры и вообще разврат. А эдилы всё это покрывают за подарки от богачей. И потому надо выбрать эдилом его, Гая Муция. Очевидно, только он достоин покрывать эти безобразия.

Публиканы — откупщики налогов, они выплачивали государству фиксированную сумму налога с провинции, а взамен получали право собирать деньги с населения. Если удавалось собрать меньше, публиканы оставались в убытке, но обычно было наоборот.Почему-то добрые граждане ему не очень верили, поскольку на выборах Скаева пролетел уже четырежды. Антиной недавно рассказал на форуме анекдотон, будто после такого же числа неудачных выборов в консулы известный в прошлом смутьян Катилина задумал устроить кровавый пеерворот. Дескать, надо и к Гаю Муцию присмотреться. Вдруг он оплёл своими сетями гладиаторов Помпония и завтра затеет новую рабскую войну?

На это Ктесипп, который, похоже и был истинным автором сей речи Антиноя, со вздохом заметил, дескать, война с гладиаторами — не то же самое, что рабская. Понимать надо.

— И наверняка сказал, что если бы выбрали его, то убийца уже сидел бы в крипте? — предположил Калвентий.

— Именно так, — подтвердил Филадельф, — а я объявил, что ничего он не знает, убийца пойман и куда следует посажен.

— Ясно. Поэтому ты такой кислый.

— Прокиснешь тут с вами.

— Послушайте, а вам не кажется, что у этого Скаевы есть мотив? — спросил Тиберий.

— Какой? — повернулись к нему иринарх и эдил.

— Подставить Ктесиппа. Отомстить за неуместные шутки.

— Пошутил Антиной, — заметил Басс.

— Луций, да всем же ясно, что он только рот открывал. Своих-то мыслей там ровно две — чего бы необычного и дорогого сожрать, и где взять очередную неопробованную девку.

— Кстати, хорошая идея, — поднял палец Басс.

— О чём ты?

— О девке. Надо сходить к Филомеле.

— Зачем? — не понял Филадельф.

Калвентий закатил глаза, всем своим видом показывая, сколь нелеп вопрос эдила и потянул Тиберия за рукав туники на улицу. Когда они вышли из дома. Тиберий спросил:

— Филомела, это хозяйка «волчатника»? Я ещё не всех знаю в городе.

— Ага. Её девочки и она сама нередко рассказывают мне что-нибудь интересное. Не бесплатно, разумеется. «Волчицы», Тиберий, пожалуй, самые осведомлённые из здешних обитателей. Филомела натаскивает девочек развязывать языки. Во всех смыслах. Знаешь, зря женщин считают болтушками. Знал бы ты, сколько всякого выбалтывают ублажённые и расслабленные простаки. Был бы я каким-нибудь парфянским шпионом, я бы только возле «волчатников» и пасся.

Тиберий неопределённо хмыкнул.

— Ты это, — продолжил Басс, — не ходи со мной.

— Почему?

— Филомела — баба своеобразная. Иногда я думаю, что она слона на скаку остановит и хобот ему оторвёт. И при этом временами бывает такая пугливая. Ты человек новый. Засмущаешь её и не скажет ничего. Короче, не ходи.

Они распрощались. Тиберий пошёл домой, а Калвентий отправился в заведение, которое обеспечивало досуг и сулило множество приятных ощущений.

Филомела, хозяйка лупанария, встретила иринарха перепуганным лицом.

— Что стряслось? — спросил Калвентий, — выглядишь так, будто все мужи в Филиппах решили свято блюсти верность жёнам.

— Да ты и сам, поди, знаешь. Страсти-то какие! Не знаю, кому и молиться о спасении. Диане или Минерве, кому жертвы приносить, чтобы оберегла.

Упоминанию римских богинь эллинкой давно уже никто бы не удивился. В головах смертных за последние пару веков, если не больше, всё изрядно перепуталось.

Калвентий хмыкнул. Тут сам выбор богини-заступницы необычен. Вряд ли бессмертные девы должным образом прониклись бы просьбами хозяйки лупанария.

— От чего беречь-то?

— Как от чего? От эмпусы! Которую уже ночь шаги слышу! Крадётся тварь по кровушку мою! Страх-то какой! Диане надо жертвы принести! Вдруг, не побрезгует моим подарком?

Филомела размотала шерстяной диплакс, который прикрывал шею и пышную некогда грудь, слегка обвисшую от усердного труда на ниве любовного искусства. Женщина будто задыхалась и всхлипывала. Видно было, что её одолел нешуточный страх.

— Вот дурёха, — вздохнул Калвентий, — эй, девки! Воды мамаше поднесите!

В таблиний хозяйки проскользнула полуголая девица с кувшинчиком. Басс проводил её заинтересованным взглядом, вздохнул и объяснил:

— У страха глаза велики. Эмпуса детей крадёт, у юношей и девушек кровь пьёт, это всем известно. Тебе-то чего бояться? Или ты себя тоже девой считаешь?

За дверью хихикнули.

— А ну цыц! — повысил голос Калвентий, — и ты кончай верещать. Нет тут никаких кровососов.

— Я думаю, это Софроники сова, — уверенно заявила Филомела, пропустив его слова мимо ушей, — давно я говорила, надо сову ту изловить и к дверям прибить. Даже если это не она кровь сосёт, всё одно — несчастья от неё. Теперь вот девка совсем осиротела.

— Какая девка? — не понял Калвентий.

— Сестра Метробия.

— У него есть сестра?

— Ну да. Разве не слышал, как Метробий у Софроники очутился?

— Я со всеми рабами в городе не знаюсь, — раздражённо ответил иринарх.

— Амфигей, муженёк покойный Софроники, как приехал, искал себе грамматика. Вот с Ульпианом и столковались. Метробий же у него в доме с младенчества рос, при книгах. Вот книжным червём и стал.

— Сестра старше? — Калвентий нахмурился. То, что в деле прозвучало имя Валенса Ульпиана, одного из дуумвиров, ему совершенно не понравилось.

— Младшая она. Сопливка совсем, ещё двенадцати нет, кровь не уронила пока.

— Она по-прежнему в доме Ульпиана?

— В том-то и дело, что нет. У меня она. Уже три месяца как. Госпожа Аврелия жаловалась на неё, дескать девка нерасторопна, рукожопа и ленива. Всех достоинств — смазливое личико. На кухне за что не возьмётся — сразу вдребезги. И много ест, хоть и худа. Тридцать три несчастья, в общем. Я и предложила купить.

— С тобой знается жена дуумвира? — скептически хмыкнул Калвентий.

— А что? Алектору зовут в богатые дома, а я чем хуже?

Басс насмешливо смерил взглядом толстуху. Крякнул.

— Не веришь? Ну и дурак.

— У Алекторы хоть сиськи ещё не обвисли.

— Это ненадолго. А я зато дела веду выгодно и надёжно. Она и продала. Госпожа Аврелия, то есть.

— А тебе зачем?

— Так красивая девка! Когда совсем округлится — отбою у мужиков не будет. Я думала вскорости «свадьбу» тут устроить, ну, ты знаешь. Чтобы торги, кто за девственницу больше даст, тот и «женихом» станет. Да тут братец её прибежал. Умолял, чуть не в ногах валялся. Говорил, что Софроника вернётся, и он уговорит её выкупить сестру. Не хотел, чтобы та по рукам пошла. Сопливку видел Антиной и сразу запал. Обхаживает. Я её пока спрятала.

— Зачем?

Филомела усмехнулась.

— Чтобы «жених» настоялся. Чтобы извёлся посильнее и покой потерял. С ним такое провернуть — большая удача. Он когда хочет кого трахнуть, а сходу нагнуть девку не выходит — накручивает себя и любые деньги отдаст. Даже если потом будет ныть, что, мол, скука. У всех там всё одинаковое.

— Значит, Метробий хотел выкупить сестру, — проговорил Калвентий тоном, скорее утвердительным.

— Ну да.

— А ты отказала.

— Ага. Только он не отступился. За день до того, как его… того… Прибежал. Опять упрашивал продать. Потом уговаривал подождать ещё немного. Дескать, совсем скоро деньги будут. Больше, чем Антиной даст. Я посмеялась, конечно. Откуда у него такие? А потом… Ужас, Калвентий… Совсем ведь молодой мальчишка был.

— Деньги будут, говоришь? — нахмурился иринарх.

— Ну да. Что теперь делать-то, Калвентий?

— Геркулесу надо жертвы принести, — уверенно сказал Басс, — он с любой тварью совладает, ему всё по силам. А в храм Дианы или Минервы не суйся, не примут они от тебя жертвы. Венере молись. Но лучше Геркулесу.

Он вышел из лупанария и остановился в задумчивости. Рассеянно огляделся по сторонам.

Чуть поодаль какой-то юнец, по виду нетрезвый, покачиваясь, выводил на стене углём надпись:

OPTIME FVTVI CHLOEN

Вернее, текст он уже дописал и теперь рядом набрасывал рисунок, чтобы все видели, в какой позе давала ему Хлоя.

— А ну кыш! — спугнул его иринарх.

Юнец убежал.

Калвентий медленным шагом задумчиво прошёл всю улицу, по рассеянности проскочив нужный ему перекрёсток.

«Я никогда и представить не могла, что он соблазнится…»

«Деньги будут…»

Итак, Метробия нельзя было купить за деньги, но похоже, слабина у него-таки имелась. Сестра, которую он хотел уберечь от Антиноя. И кто-то ему что-то пообещал. За свиток. Пообещать — пообещал, но платить не собирался.

Кто?

Глава VI. Хлеб насущный

Миновала ночь, но пустые улицы не спешили пробуждаться. Эос ещё не простёрла свои розовые персты над горизонтом, но с гор уже дул прохладный ветерок, звёзды бледнели, небо утратило непроницаемую черноту.

В это благословенное время свободные жители богатого города Филиппы ещё спали. Лишь немногие поднимались до рассвета и начинали трудиться. Пожалуй, те, кто обладал определённым достатком и избавлен был от жестокой необходимости зарабатывать на жизнь трудом, посчитали бы их неудачниками.

Афанасий себя таковым не признавал. Он любил дело, которым занимался, и говорил, что считает его одним из самых важных и полезных на свете. Афанасий давно уже поднялся и с головой нырнул в дела пекарни и термополия. Они занимали первый этаж инсулы, на втором жил Афанасий с семьёй, а на третьем располагались квартиры для сдачи в наём. Правда, они пустовали который месяц, жильцов, желающих их снять, не находилось, ибо большая часть путешественников летом едет морем, да и конкурентов у Афанасия в городе хватало.

Каждый день он начинал одинаково. Спускался вниз, проверял порядок в термополии, не сломан ли запор на дверях, всё ли на месте. Потом растапливал печь. Следом в пекарню спускалась его вдовая тётка Евдоксия. Тесто она ставила с вечера, так, что уже на рассвете можно было открывать заведение. И почти сразу появлялись первые покупатели, охочие позавтракать свежими лепёшками.

Афанасий внимательно осмотрел помещение. Всё в порядке, никто за ночь сюда не наведался. Он потянулся, разминая уставшую спину. Вот, и сорока ему ещё нет, а ежедневный труд даёт о себе знать. То поясница болит, то в ногу вступило. Ну, так он, который год сам таскает мешки с зерном и мукой, без рабов, оттого и болями стал мучиться.

На погруженной в дрёму улице раздались душераздирающие вопли:

— Мааааауууууу! Мааааааауууу!

На пьяную драку это не очень походило и заинтригованный хозяин выгянул наружу. Несколько мгновений крутил головой и всматривался в предрассветные сумерки, напрягая глаза. Потом посмотрел себе под ноги. Источник страшного шума сидел перед ним.

Это был крупный кот, необычного вида, лохматый, с длинным густым мехом. Прямо перед котом, под ногами Афанасия на мостовой лежала пара мышей.

Кверху пузом, без признаков жизни.

Кот внимательно поглядел на Афанасия и мяукнул. Он был чрезвычайно упитан и мордаст, казался крупнее обычных кошек раза в полтора. Может быть за счёт внушительной пушистости. Шерсть у него была серой, а глаза горели, будто начищенный медный поднос.

— Вот чудеса, — только и сказал Афанасий, — откуда же ты здесь взялся? Это твоя добыча?

Кот снова мяукнул и будто кивнул, соглашаясь с Афанасием. Хотя пекарю, конечно, это померещилось. Лохматый котище смотрел прямо на Афанасия и не спешил уходить, будто ждал чего-то.

Афанасия развеселило это забавное происшествие. Вот уж не знаешь, чего ждать от каждого нового дня.

— Если ты решил мне мясо по сходной цене сдавать, то не годится. Я мышатиной не торгую, — пошутил пекарь.

— Маааууу! — разочарованно протянул кот и деловито засеменил куда-то во тьму, что при его комплекции выглядело довольно забавно.

Афанасий улыбнулся и вернулся в пекарню. Высек огонь, скормил ему сухую растопку. На улице снова раздался призывный вопль:

— Маааууу!

— Какой настырный, — пробормотал пекарь и снова выглянул за дверь.

Кот сидел на прежнем месте и в зубах держал ещё одну мышь. Увидев Афанасия, выложил её в ряд с другими, будто туши на прилавке, после чего уставился на человека явно вопросительно.

Афанасий рассмеялся.

— А ты мне, часом, не услуги охотника предлагаешь? Если так, то я, пожалуй, соглашусь. Такой работник мне нужен! От мышей совсем спасу не стало, лезут и лезут. Зерно портят, женщин моих пугают. Так что работа для тебя найдётся! Согласен?

Афанасий опустился на корточки, протянул руку, чтобы погладить кота. Кот сжался в комок, поджал уши и хвост, и будто задрожал всем телом. Но погладить себя дал, не царапался. Мех у него был на диво мягким и шелковистым. И ещё показался Афанасию холодным, словно на кошачьей шерсти таяли снежинки. Нет, такого не может быть, наверное, это роса.

— Значит, договорились, — усмехнулся Афанасий, — беру на службу. Только как звать тебя, не подскажешь?

— Мааауууу! Пшшшш! — откликнулся кот.

— Не пойму, не по-нашему говоришь, — улыбнулся Афанасий, — голос у тебя чудной! Значит, тебя звать Ксенофонт. Угадал?

Ксенофонт — «говорящий чужим/странным голосом».Кот подскочил на четыре лапы, распушил хвост и всем видом выразил полное одобрение слов Афанасия.

— Ну, тогда пошли, Ксенофонт, работа не ждёт!

Пекарь махнул рукой, приглашая кота. Тот живо поспешил за ним, смешно перебирая короткими толстыми лапами.

Рассвело. В лавке появились посетители. Народ всё подходил и подходил. Покупали свежий хлеб, завтракали им на ходу, запивая чашей сильно разведённого вина. А потом отправлялись работать. Жители инсул брали сразу по несколько лепёшек, на всё семейство.

Кто-то просил миску с кашей из ячменя или чечевицы, ближе к полудню стали заходить те, кто начал трудовой день с самого рассвета. Они обычно заказывали миску гороховой похлёбки на сале.

Афанасий так закрутился, обслуживая покупателей, что совершенно забыл о коте. Тот где-то затихарился, на глаза не попадался и голос не подавал.

Народ в лавку заходил самый разный, но всё больше небогатый. Редко здесь показывался покупатель, для которого потратить несколько денариев — сущий пустяк. Разве какой-нибудь путешественник, что впервые очутился в Филиппах и зашёл в первый попавшийся термополий по дороге. Обычно к Афанасию заходили те, кто трудом зарабатывал себе на хлеб, платил медью, потому и радовался простым кушаньям. И всякий раз благодарил повариху Евдоксию, ведь после тяжелой работы свежий хлеб и каша кажутся яствами, достойными стола богачей.

Таким же, самым обычным, небогатым, Афанасию показался новый посетитель. Одет он был совсем бедно, в одну запылённую эксомиду, будто крестьянин, только-только с полевых работ. Однако даже среди них, людей по большей части крепких, он выделялся высоким ростом и могучим сложением. Из-за спины силача выглядывал мальчик, лет девяти-десяти на вид.

Незнакомец сел за стол, усадил рядом с собой мальчика. Потом попросил гороховой похлёбки и хлеба для обоих. Афанасий только мельком взглянул на них, не до того было. Народу в лавке прибыло, поди успей угодить каждому.

Внезапно хозяин услышал тонкий писк, будто плачет голодный младенец. Он повертел головой, нет тут никаких младенцев. Неужели померещилось?

Афанасий обернулся к очередному покупателю, положил в его корзину четыре лепёшки, но не успел взять в уплату несколько ассов, как вновь услышал писк. Совсем рядом, почти под ногами.

Неожиданно Евдоксия бросила ложку, которой помешивала кашу в котле, и перегнулась через прилавок.

— Котик! Бедненький! Проголодался!

Она взяла кувшин с молоком и налила его в миску. Тут же рядом возник Ксенофонт. Котище сначала пискнул, словно младенец, а потом принялся лакать молоко. Евдоксия стояла рядом и улыбалась от умиления.

— Ничего себе, работника нанял, — пробормотал пекарь, — утром орал на всю улицу, а теперь уже у женщин еду клянчит.

И тут над головой его прогудел незнакомый голос:

— Уважаемый! Не ты ли Афанасий, хозяин сего заведения?

Афанасий обернулся и кивнул, хотя проделать это задранной вверх головой было неудобно. Незнакомый силач стоял перед ним, росту в нём обнаружилось побольше, нежели показалась Афанасию поначалу. Не меньше, чем на полторы головы он был выше пекаря.

— Тогда это письмо для тебя.

Говор у гостя напоминал дорийский, да и ещё какой-то простонародный, будто прибыл он из каких-то захудалых задворок эллинского мира.

Афанасий взял папирус, запечатанный воском с приложенной к нему знакомой печатью. Кирилл из Фессалоникеи был его давним гостеприимцем, но не просто приятелем, а единоверцем. Он просил содействовать в разных житейских делах подателю сего письма, мужу достойному во всех отношениях. Печать Кирилла не оставляла сомнений в подлинности письма.

— Моё имя Палемон, — сказал незнакомец, — там это написано.

Афанасий снова кивнул. Он оглянулся по сторонам, рядом с ними никого не было, и слегка подмигнул Палемону. Но силач никак на это не отреагировал. Пекарь ждал, что здоровяк нарисует на прилавке рыбу, или поднесёт палец ко лбу и начертит крест, но тот ничего из этого не сделал. Только неотрывно смотрел на пекаря, будто взглядом хотел в нём дыру просверлить.

Оба молчали, потом Палемон сказал:

— Я жильё ищу. Кирилл рассказывал, что ты комнаты сдаёшь.

Свободные комнаты у Афанасия были. Как раз весь третий этаж пустовал. Только он рассчитывал на единоверцев, а не на язычников. Ведь жильцы станут невольными свидетелями того, как устроена жизнь семьи Афанасия. А ему этого не хотелось. Чужих людей лучше всего держать подальше от семейной жизни.

Но комнаты стояли пустыми который месяц. Афанасий терял деньги, для него немалые. Они бы ему весьма пригодились.

К тому же Кирилл ручается. Может здоровяк уже на пути к крещению, просто таинство ещё не свершилось.

Он колебался недолго:

— Пятнадцать денариев в месяц за комнату.

— Годится, — неожиданно быстро согласился Палемон.

Он тут же вытащил из-за пояса кошель, развязал и расплатился серебром.

— Вот, держи за месяц. Я думаю, здесь надолго задержусь, как только устрою свои дела, так и продлю плату.

Афанасию стало неловко, ведь он мог бы и скинуть цену. У единоверца запросил бы меньше. Выходит, сразу же забыл об истинном учении, едва появилась возможность заработать на простаке? Он попытался исправить впечатление:

— Мебель там есть, две кровати, большой стол. Для жильцов я делаю скидку у меня в термополии. Ещё одеяла дам, если нужно.

Хорошо, — согласился Палемон, — сейчас я вещи там оставлю. А ты, уважаемый, подскажи, где в Филиппах можно найти хорошего врача?

Афанасий задумался. Врач жил как раз по соседству. Вот только он был из изиаков, которых пекарь не любил, и даже побаивался. Ему казалось, что поклонники египетской богини обладают какой-то особой магической силой, конечно же дурной и опасной. Но тут пекарь догадался, зачем новому жильцу понадобился врач. Наверняка, для мальчика. Это и устранило его сомнения.

— Есть тут у нас лекарь, недалеко, через дом живёт.

За врачом послали соседского мальчишку, который крутился поблизости от пекарни Афанасия. Потёртый асс прибавил ему прыти, и гонец, сверкая голыми пятками, помчался к дому Эвхемера.

Афанасий взял лампу и отвёл новых жильцов в квартиру. Палемон отметил, что содержалась она в чистоте. Ни пыли, ни паутины. Мебели и правда хватало. Две кровати, маленький столик, а на нём кувшин и миска для умывания. В углу большой сундук для вещей. Окно маленькое, наглухо закрытое. Без слюды, только ставни, добротные, без щелей и трещин.

Палемон открыл их и выглянул наружу. Окно выходило во внутренний двор.

— Очень удобно, — отметил силач, — сразу видно, кто в гости идёт.

Афанасия даже слегка тряхнуло от неожиданности. Сейчас его новый постоялец выглядел, как бывалый воин, который готовился оборонять крепость.

Палемон довольно оглядел новое жилище, всё под рукой, на первом этаже обеды готовят, никуда ходить не надо.

— Хорошо у тебя, мне понравилось, — одобрил он жильё.

Заскрипела деревянная лестница. По ней поднимались мальчишка-посыльный и незнакомый человек, закутанный в синий плащ.

— Вот и лекарь идёт, — сказал Афанасий, — а мне пора, пойду я работать, а то нельзя надолго лавку оставлять.

Врачом оказался мужчина, немногим старше сорока лет, чернобородый, очень загорелый.

— Квинт Мофий Эвхемер, — представился врач, — что у тебя случилось?

— Не у меня, — ответил Палемон.

Он вкратце пересказал историю Дарсы, не скрывая как тот к нему попал. Пояснил, что хочет точно узнать, не болен ли мальчик какой-нибудь хворью, ведь от работорговцев, нечистых на руку, можно ожидать всяких подлостей.

Врач кивнул. Подвёл Дарсу к окну, стащил с него драную эксомиду. Он ощупывал исхудавшее тело мальчика, считал биение сердца, даже приложил ухо к груди.

Дарса безропотно подчинился всему. Показал язык, дышал и не дышал по указу лекаря.

— Прежде чем-нибудь болел подолгу?

— Не помню, — тихо сказал Дарса.

— Мать не рассказывала?

— Нет, — Дарса шмыгнул носом.

Квинт Мофий внимательно посмотрел ему в глаза, потрепал по волосам и сказал сочувствующим тоном:

— Со временем пройдёт.

— Что? — нахмурился Палемон.

— Тоска, — сказал врач и отвернулся. Он надолго замолчал, смотрел в окно, на воробьёв, чирикавших на крыше напротив. Потом с видимым усилием отвлёкся от своих мыслей, и сказал Палемону:

— Мальчик здоров. Конечно, он сильно устал и напуган, но со временем это пройдёт. Просто надо кормить его получше. Мясной бульон, молоко, овощи свежие, ну и побаловать иной раз чем-то повкуснее. Ты любишь пироги с мёдом?

Дарса кивнул.

Лекарь взял оплату и собрался уходить. Палемон придержал его у двери и шёпотом спросил:

— Почтеннейший, ты точно не заметил ничего необычного?

— Нет, — удивлённо ответил Эвхемер, — а что ты ожидал услышать? Похоже, добрый человек, ты чего-то недоговариваешь.

Палемон смутился.

— Да нет… По правде сказать, я сам не знаю. Переживания просто какие-то. Похоже, уже привязался я к парню.

Эвхемер прищурился. Было видно — объяснениям Палемона не поверил. Уж очень странной выглядела эта просьба в устах человека, отобравшего мальчика у работорговцев меньше нундин назад.

— Нет. Ничего необычного. По правде сказать, для более полной картины стоило бы осмотреть и попробовать мочу мальчика.

— Это важно? — спросил Палемон.

— Не думаю, что есть большая нужда, — пожал плечами врач, — я не вижу никаких хворей, увечий или скрытых пороков. Душевные раны лечит время. Возможно, что-то проявится позже. Ты знаешь, где меня найти.

Палемон кивнул. Врач удалился.

Здоровяк прошёлся по комнате, потом сел на табурет, который заскрипел под его весом. Он внимательно смотрел на Дарсу, который сжался в комок, и не знал, что и сказать.

— Этот лекарь был рабом, — уверенно заявил Палемон, — видишь, до сих пор забыть не может. А свободу, значит, не так давно получил. Так что ты, гляди на людей, примечай, пригодится.

Потом он попытался улыбнуться, но вышла кривая усмешка.

— Ну, хватит сидеть тут. Пошли лучше проверим, какие у нашего Афанасия пекут пироги.

Голос его прозвучал как-то невесело.

* * *

Вот чего в благополучных Филиппах не хватало добрыми квиритам, так это амфитеатра. Но мириться с сим вопиющим неудобством они, разумеется, не собирались, а потому ещё при Марке Антонии приспособили под свои нужды местный театр.

Конечно, это получился такой рак на безрыбье. Орхестру ареной без смеха не назвать. Кавея — словно надкусанное яблоко. В общем, сплошное недоразумение. Но сколько прошений колонисты не подали цезарям о строительстве приличного амфитеатра — всё без толку. Потому как накладно для провинции. Особенно скупердяйствовал Траян. Без его личного дозволения даже бань не построить.

Орхестра — «место для танцев» — круглое (в Греции) или полукруглое (в Риме) пространство между трибунами зрителей (кавеей, «пещерой») и проскением. Проскений — «перед скеной» (сценой) — возвышение, на котором играли актёры. Возвышался над орхестрой примерно на полтора метра. За ним располагалась скена, ещё одно возвышение, или даже здание в несколько этажей, с театральными машинами, комнатами для переодевания актёров.В Италии школы гладиаторов строили прямо возле амфитеатров. В Риме колосс Флавиев соединялся с Большим лудием подземным переходом. В Филиппах всё иначе. Школа ланисты Гая Помпония располагалась вне города. Но в то же время совсем близко. Шагах в трëхста от Неаполитанских ворот.

Лудий, лудус — школа гладиаторов.К ней и направлялся Палемон, оставив Дарсу на попечение Афанасия.

Он постучал в дверь. Открылось маленькое квадратное окошко.

— Что надо? — поинтересовался раб-привратник.

— Доложи господину, что Палемон из Фессалоникеи желает обсудить с ним важное дело, — сказал здоровяк.

Окошко закрылось. Палемон упёр руки в бока и неодобрительно покосился на солнце.

— Кто?! — раздался в глубине дома исполненный изумления возглас.

Палемон усмехнулся. Что-то грохнулось, наверное, стул.

Дверь отворилась.

— Прошу, следуй за мной, — пролепетал раб, смущённый необычным поведением господина.

Они прошли вестибул и атрий к хозяйскому кабинету, таблинию. Палемон отметил, что здесь имелась дверь и открывалась она наружу. Не сказать, что деталь совсем уж необычная, но всё же чаще хозяева ограничивались простой занавеской

За дверью в небольшой комнатке ожидали двое. Он обоих знал. Был ещё третий — один из домашних рабов, ничем не примечательный малый, почти неотличимый от мебели, не в счёт.

За столом сидел лысый толстяк, а за его спиной скрестил руки на груди «ячменник» по имени Урс. Медведь.

— Палемон! — воскликнул Помпоний с искренним удивлением, — дружок! Ты ли это?

— Он самый, — усмехнулся гость.

Помпоний обернулся к Урсу. Тот остался невозмутим. Ланиста снова посмотрел на посетителя.

— Боги подземные… Какими… э… судьбами у нас? Неужто решил принять моё предложение?

— В некотором роде, да.

— Вот как? — Помпоний снова посмотрел на Урса.

«Ячменник», в отличие от господина, ни на ломаный асс не выглядел удивлённым. Или успешно это скрывал.

— А как ты… Это самое… Ты же… Ну, короче, как бы…

— Умом скорбный? — спросил Палемон.

Помпоний кивнул.

— Знаешь, бывают такие люди, в театре дают представления? Личины надевают богов и всяких там героев.

— Так ты актёр? И это твоё… как бы… короче… Притворство?

— Вроде того, — усмехнулся Палемон.

— Но зачем?

— Я, видишь ли, человек уж больно приметный. Как там у вас, римлян, говорят? Популярности не люблю. Узнают. Просто имя утаить — маловато будет.

— Значит, ты скрываешься?

— Порешил кого? — подал голос Урс.

Палемон отметил, что ланиста не возмутился тем, что раб открыл рот без дозволения. Видать — доверенный.

— Я думаю, почтенный Помпоний, звать эдила не стоит, — спокойно ответил Палемон.

— Это с чего бы? — спросил Урс.

— Так все выгоды мимо пройдут.

— А! — заулыбался ланиста, — так всё же ты принимаешь моё предложение?

— Не совсем. У меня есть встречное.

— Это ещё какое? — снова удивился Помпоний.

— Доктор у тебя негодный, почтенный Помпоний. Гони его в шею и меня на его место возьми.

Помпоний пару раз моргнул, а потом затрясся, заколыхался, захрюкал. Урс оскалился.

— Да ты, я смотрю, всё ещё роль дурня играешь!

— Нет. Доктор твой плохо учит. Я лучше могу. Найми меня.

Помпоний захохотал ещё сильнее. Палемон терпеливо ждал. Ланиста отсмеялся и сказал гордеарию:

— Нет, он по-прежнему дурак, только теперь с другого боку. Дай-ка ему пинка, Урс.

Медведь двинулся на Палемона. Тот расстроенно вздохнул.

Далее всё случилось столь быстро, что ланиста ничего не успел понять, несмотря на весь свой опыт выращивания бойцов из неуклюжих мясных болванов. Урс по достоинству оценил размеры Палемона и намеревался стремительным броском вынести его из таблиния в дверь, но встретился с ней сам. Вернее, с дверным косяком. Головой. Палемон ему в этом помог.

Помпоний, хлопая глазами, смотрел, как оседает туша гордеария.

Ланиста завизжал, зовя на помощь, вскочил и, уронив стул, попятился.

Палемон усмехнулся, присел рядом с бесчувственным «ячменником» и похлопал его по щеке.

На вопли Помпония примчались два охранника-каста. Оба были в плотных стёганных субармалиях, ибо, хотя такого безобразия, как когда-то в школе Лентула Батиата больше не случалось, однако сторожить десятки, а иногда сотни исключительно опытных в мордобое людей без оружия и совсем уж без какой-либо защиты — полнейшее безумие. Субармалии были довольно толстыми, подобно обмоткам-фасциям для рук и ног гладиаторов, и хорошо защищали от ударов кулаками и тупым оружием.

Первый из молодцев прискакал с толстой палкой, длиной в четыре локтя, настоящим копьём. Только вместо наконечника на древке сидел деревянный шар, больше кулака размером. Его прибежавший каст попытался впечатать Палемону в живот. Тот сместился с линии удара, перехватил древко и помог стражнику улететь вперёд, мордой в стол.

Следом в комнату влетел второй. Этот был вооружён палкой покороче, навроде витиса из лозы, что носят центурионы. Но увидев, бесчувственного Урса под ногами, а также своего товарища, что мычал под обломками стола, каст перебросил палку в левую руку, а правой рванул из ножен меч.

Палемон увернулся от укола, сцапал стражника за запястье, подхватил под локоть и повернул его руку, заставляя беднягу пробежать пару шагов согнувшись в сторону стены. Голова встретилась с ней, и второй каст тоже обмяк.

Палемон вывернул из его пальцев меч, захлопнул дверь и закрыл задвижку. Подумал, что, пожалуй, только на вилле ланисты и встретишь запоры внутри дома. Откуда-то из задних помещений доносился топот и крики. Спешила подмога.

Возмутитель спокойствия повернулся к Помпонию. Тот втянул голову в плечи и превратился в трясущийся шар.

— Почтенный, я, кажется, погорячился, — виноватым тоном произнёс «гость». — прошу простить моё высокомерие. Давай начнём сначала? Ты готов меня выслушать?

— Д-да… — пролепетал Помпоний, не сводя глаз с меча в руках Палемона.

Тот заметил его взгляд и демонстративно отбросил меч в дальний пустой угол таблиния.

— Не стоит вот так бегать с железками, можно пораниться ненароком. И, по правде сказать, я вовсе не стремлюсь выгнать твоего доктора. Мне просто нужна работа.

Он подобрал с пола палку первого каста. Тот встал на четвереньки и помотал башкой, пытаясь прояснить сознание. Палемон ударил его палкой по черепу. Не слишком сильно. Только чтобы угомонить.

— Полежи ещё немного.

Топот был уже совсем близко. Дверь дёрнулась наружу, а потом содрогнулась от мощного удара.

— ещё! — раздался крик в атрии.

Дверь вздрогнула снова.

Палемон встал перед ней с «копьём», как Леонид при Фермопилах. Жаль щита нет для полного сходства. Чуть вполоборота, так, чтобы и Помпония краем глаза видеть. Тот сжался в углу.

— Вели им угомониться, иначе переломов не избежать, — бросил Палемон через плечо, — да и ты, не приведи боги, можешь случайно пострадать.

— Господин?! — крикнули снаружи.

— Я не хочу никому повредить, — снова сказал Палемон, — я пришёл поговорить. Давай обойдёмся без поножовщины.

Дверь снова вздогнула.

— Сейчас сломают хороший засов, — грустно заметил Палемон.

— Ферокс, не трогай дверь! — взвизгнул Помпоний, — со мной всё хорошо! Мы разговариваем!

— Отлично, — Палемон опустил палку, — я снова приношу извинения, что необдуманными речами спровоцировал это недоразумение.

— Чего ты хочешь? — пролепетал Помпоний.

— Я бы хотел поступить к тебе на службу в качестве доктора.

— У меня уже есть доктор, — ответил ланиста, голос которого начинал звучать ровнее, — но я готов принять тебя, как ауктората. Платить буду сразу, как за второй срок.

Аукторат — вольнонаёмный гладиатор. За каждый бой он получал установленную законом сумму в 500 денариев, при продлении контракта — уже 3000.— Нет, — покачал головой Палемон, — меня это не интересует. Но уверяю тебя, что в качестве наставника принесу тебе куда большую выгоду.

— Не всякий ловкий мордоворот — хороший учитель, — возразил Помпоний, который почти совсем успокоился.

— Справедливо. Готов продемонстрировать своё искусство. Выстави против меня своих бойцов. Я их немножечко побью, но подробнейшим образом объясню ошибки каждого. Вот увидишь — лучше доктора тебе не сыскать.

— Что ж, если мальчики тебя покалечат — сам виноват, — усмехнулся осмелевший ланиста и крикнул, — парни! Я выхожу! Уберите железки!

Палемон помог ему встать, распахнул дверь. За ней поджидали ещё два охранника, тоже в субармалиях, с мечами, и муж лет сорока, сурового вида, в простой тунике и с палкой в руках. Из-за колонн атрия испуганно выглядывали несколько домашних рабов, мужчин и женщин.

Помпоний вышел, провёл ладонью по лицу.

— Господин? — обратился к нему человек с палкой.

На Палемона он косился весьма недобро.

— Всё в порядке, Ферокс. Это было недоразумение, — Помпоний повернулся к рабам и сказал, — помогите Урсу и этим бедолагам.

Он снова посмотрел на Ферокса, затем перевёл взгляд на Палемона:

— Это и есть мой доктор. Ну что, пойдём? Поглядим, чего стоит твоя похвальба.

Они прошли в перистиль. В дальнем его конце находился вход в лудий. Он представлял собой перистильный двор, по площади больше всей виллы. По периметру располагались маленькие тесные кельи, подсобные помещения и общая столовая. Несколько келий размещались в подвале. Двор, посыпанный песком, был заставлен деревянными болванами и помостами для оппугнаций.

Оппугнация — штурм помоста, один из видов сражения на арене.Занимались здесь двадцать пять гладиаторов или около того. Ферокс призвал их к вниманию. Ланиста кратко обрисовал предстоящую задачу и повернулся к Палемону.

— Ну, показывай.

Палемон усмехнулся и потребовал себе вооружение «фракийца» — слабо искривлённый деревянный меч, вдвое тяжелее боевого, и небольшой, почти квадратный щит. Против «гостя» Ферокс выставил мирмиллона.

Мирмиллон — гладиатор, вооруженный мечом-гладием, легионерским щитом-скутумом. Использовал защиту-манику на правую руку, обмотки на ногах и шлем с полями, маской и гребнем.Всё последовавшее представление ланиста кусал губы. Палемон поочерёдно наставил синяков трём мирмиллонам, повалял их в песке. Затем велел нападать одновременно. Ферокс кричал им, чтобы действовали слаженно и задавили противника щитами с трёх сторон, но не тут-то было. Палемон перемещался невероятно быстро для человека его сложения, и мирмиллоны всё время мешали друг другу, толкались и пропускали удары. Вскоре все трое опять растянулись на песке, постанывая и потирая ушибы.

— Болваны! — в сердцах вскричал Помпоний.

Палемон потребовал трезубец ретиария, взошёл на помост и велел его штурмовать двум секуторам. Результат оказался тем же. Потом он опять избивал мирмиллонов, гопломахов, «фракийцев», при этом, как и обещал, непрерывно комментировал все свои действия, вообще не запыхавшись.

Ретиарий — гладиатор, вооружённый трезубцем и сетью. Из защиты имел только наплечник-галер на левом плече. Секутор — гладиатор, по вооружению похожий на мирмиллона. Отличался гладким шлемом без полей и с глухой маской.Гопломах — гладиатор, вооружённый копьём, маленьким круглым щитом-пармулой и кинжалом.Ферокс скрипел зубами. Помпоний на чём свет стоит бранил «лентяев» за их «толстые неповоротливые жопы». В его устах это звучало особенно забавно.

Наконец, он не выдержал и велел прекратить безобразие.

Палемон отдал рабу оружие.

— Ну, что скажешь, почтеннейший?

— Тебе повезло, — мрачно изрёк Помпоний, — это бестолковые новички. Мои лучшие мальчики сейчас в Риме.

— Продал? — поинтересовался Палемон, — или сдал в наём?

— Кого и продал, — нехотя ответил ланиста, — но Гектор ещё вернётся. Посмотрим, как справишься с ним.

— Говорят, цезарь объявил сто двадцать дней игр. Прошло полтора месяца. Твоему Гектору ещё долго махаться.

— Ты на что намекаешь? — недовольно проговорил Помпоний, — чего ты хочешь? На место Ферокса метишь? Он мне только доктором десять лет служит. А ещё был рудиарием и аукторатом, как деревянный меч получил. Да и вообще. С семнадцати лет в моей фамилии. Он мне верен, и я его не прогоню.

Рудиарий — гладиатор, получивший свободу и её символ — деревянный меч рудий (рудиус).— Я о том и не прошу.

— Тогда чего желаешь?

— Я готов стать помощником Ферокса, — Палемон посмотрел на доктора и спросил его, — сколько господин тебе платит?

— Пятьдесят денариев, — буркнул тот.

— В месяц? Неплохо. Даже очень, видать он и правда тебя высоко ценит.

Палемон повернулся к ланисте.

— Я попрошу ровно половину этой суммы.

— С чего бы так скромно? — недоверчиво прищурился толстяк.

— Ну… Будут и другие условия.

— Какие?

— Я стану учить всех, но особо выделю пятерых. Присмотрюсь и выберу. Эти люди поступят в моё распоряжение вне школы. Так, как ты сдаёшь парней в наём, например, госпоже Софронике. Я буду время от времени отлучаться, а они меня сопровождать. Если с ними произойдёт какая-нибудь неприятность, я возмещу полную стоимость.

Помпоний и Ферокс переглянулись.

«Порешил кого?»

— Уж не собираешься ли ты промышлять… всяким непотребством? — подозрительным тоном поинтересовался ланиста.

Эти новые обстоятельства весьма его насторожили.

— Ты хотел сказать — «разбоем»? — улыбнулся Палемон, — нет, ни в коем случае. Но мне всё же потребуются крепкие парни. Ещё одно условие — ты не должен их продавать или сдавать в наём. Они будут мои. Хотя, конечно, ты хозяин. Можешь выставлять на игры. И я буду рад, если ты соблаговолишь одарить меня донативой на радостях от их успехов.

— Успехи… — усмехнулся ланиста, — тебе не кажется, дорогой Палемон, или как там тебя на самом деле зовут, что ты делишь шкуру неубитого льва?

— Я предлагаю подождать до Нептуналий, где твои сомнения развеются. Выстави пятёрку, которую я назову — они всех там уделают.

— Три нундины, — с сомнением в голосе заметил Помпоний, — маловато. А если обгадишься?

— Тогда договор будет недействителен, — спокойно ответил Палемон, — и я, разумеется, не стану выбирать совсем уж неумех. Ну что? По рукам?

Помпоний колебался. Заявления гостя о предстоящих отлучках его весьма озадачили. С одной стороны, гладиаторов нередко привлекали для охранных дел. Но только не всякие там оборванцы, а люди знатные и состоятельные. Бывало, что их использовали для выбивания долгов, а то и вовсе, как убийц. Не этим ли собирается промышлять странный здоровяк?

Однако, его условия выглядели необременительными, а представление Помпония весьма впечатлило. Хоть он и не был бойцом сам, но всю жизнь прожил бок о бок с гладиаторами и в кровопускании разбирался. Со стороны, разумеется.

«Чем рискую?»

Он подумал немного, взглянул на мрачного Ферокса и спросил у него:

— Посмотрим на Нептуналиях?

Доктор пожал плечами. Ланиста решился.

— По рукам!

Глава VII. Initium

Фессалоникея

Реда въехала в город в начале десятой хоры через Кассандровы ворота и остановилась неподалёку от них возле дома с вывеской — CVRSVS·PVBLICVS.

В данном контексте хора — не сельская округа, а 1/12 светлого времени суток, условно час. «В начале десятой хоры» — летом приблизительно между 17 и 18 часами.У дверей стояла ещё одна, точно такая же повозка. В неё запрягали пару лошадей. Два человека грузили на крышу реды какие-то тюки, а важный мужчина в тоге ими командовал.

К подъехавшей повозке подскочил мальчишка, попрыгал на одной ноге возле возницы, немолодого горбуна, весьма непривлекательной наружности.

— Господин! Пошли, покажу мансион хороший? Всего за асс!

— Кыш отсюда, — недружелюбно отмахнулся горбун.

Мальчишка отбежал, рядом с ним появились ещё двое. Один указал на возницу пальцем и язвительно пропел:

— Горбатый конь уродлив видом, — кричал верблюду жеребец. Ответил тот — ещё бы один горб, я был бы всех на свете краше!

Ликимний мрачно погрозил им кулаком. Мальчишки со смехом и визгом бросились врассыпную.

Какой-то случайный прохожий рассмеялся:

— Эти засранцы верблюда и не видали!

Ликимний покосился в его сторону:

— Ты сам-то видал?

Прохожий не ответил.

Горбун подошёл к двери повозки, приложил к ней ладонь и сказал:

— Мой господин, мы на месте. Здесь конюшни. Я позабочусь о лошадях и всё узнаю.

— Действуй, — раздался голос Алатриона.

Дверь повозки так и не открылась. Ликимний достал из ящика под козлами пару кожаных мешочков с деньгами и ушёл на конюшню. Через некоторое время вернулся с двумя людьми. Лошадей распрягли и увели. Ликимний огляделся по сторонам и тоже удалился. Пара зевак смотрели ему вслед и обсуждали горб.

Реда осталась стоять возле почтовой станции. Мало кто обращал на неё внимание. Какой-то забулдыга обошёл кругом, хотел было заглянуть в ящик, из которого Ликимний доставал деньги, но только дотронулся до него, как тут же подскочил, словно ошпаренный и удрал.

Больше к повозке никто не подошёл. Её будто даже мошкара стороной облетала.

Ликимний вернулся на закате. Он не успел постучать в дверь повозки, как она отворилась и Алатрион вышел наружу. Он был закутан в плотный плащ, покрывавший голову. Посмотрел на своего слугу и спросил:

— Успешно?

— Да, мой господин, — ответил горбун, — дом у северных ворот. Они маленькие, и улица не проезжая. Малолюдно.

— Пойдём.

На повозку Алатрион даже не оглянулся.

Стремительно сгущались сумерки, горожане покинули улицы, и врач с горбуном на своём пути почти никого не встретили. Но даже если кто и попался навстречу, Алатрион вряд ли его заметил. Он шёл, погружённый в своим мысли настолько глубоко, что не видел ничего и никого вокруг. Даже семенившего впереди Ликимния. Всех чувств осталось лишь на то, чтобы не потерять горбуна в лабиринте здешних переулков.

Дома врач видел сложенными из грязных полупрозрачных стеклянных кирпичей. Людей — едва различимыми бледно-жёлтыми пятнами. Некоторые здания источали бледный багрянец. Но далеко не все. Заходящее солнце позолотило множество домов, но для Алатриона большая часть оставалась серыми. И лишь немногие будто в пламени горели.

Храмы.

Он смотрел на них с раздражением, как на досадную помеху. Всё должно быть серым. Всё.

Пусть горят лишь следы.

И они здесь были. Вот только очень слабые, едва различимые. Он не мог сказать, куда они вели.

Меж домами гулял разыгравшийся к ночи ветер и полы плаща Алатриона развевались, словно крылья огромной птицы.

Шли долго, город немаленький. Наконец, Ликимний сказал:

— Этот дом.

— Стучи.

Ликимний огляделся по сторонам. Постучал в дверь. Ждать пришлось недолго, внутри раздался молодой голос:

— Кто там?

— К почтенному Салмонею, сыну Салмонея, по делу! — громко ответил горбун.

— Поздно уже! Господин не принимает. Ступайте прочь.

— Негодный раб! Твой господин лишится корня дураков из-за твоей нерадивости!

— Ничего не знаю! Проваливайте!

Алатрион закрыл глаза и спросил, очень медленно и негромко, свистящим шёпотом:

— Юноша. Как твоё имя?

Ликимний считал удары сердца. На двенадцатом из-за двери снова послышался голос. Звучал он странно, совсем не так раздражённо, как прежде.

— Герпилл.

— Открой дверь, Герпилл.

Щёлкнула задвижка, заскрипели петли. Раб отворил дверь. Ликимний посторонился. Привратник, молодой человек лет двадцати, выглянул наружу с зажжёной лампой.

— Кто здесь?

— Это я, Герпилл. Ты узнал меня.

То был не вопрос.

— Да, господин, узнал. Радуйся!

Слабого света лампы хватило Ликимнию, чтобы разглядеть, как расширились зрачки раба, при этом он смотрел на Алатриона так, будто не видел его. Или, наоборот, видел, но нечто иное.

Глаза врача были по-прежнему закрыты.

— Ты тоже рад меня видеть, Герпилл. Сейчас ты хорошо послужишь хозяину. Он будет доволен. Позови его. Он давно хотел купить траву-человека, белый корень, мужчину.

— Да, господин.

Раб скрылся в доме, оставив дверь распахнутой. Алатрион не двинулся с места.

Внутри раздался сердитый возглас:

— Что ты несёшь, дрянной бездельник! Какой ещё корень в такой час?

Через некоторое время на пороге появился раздражённый хозяин. Из-за его спины выглядывали двое рабов, мужчина и женщина.

— Что надо?

— Радуйся, Салмоней, сын Салмонея, — глаза врача распахнулись, — ты ведь помнишь, как сегодня в полдень на агоре мы сговаривались с тобой о покупке мандрагоры? Она очень нужна для твоих занятий.

— Да… — пробормотал хозяин внезапно изменившимся тоном, — нужна… Для моих занятий.

— Я принёс её. Позволь мне зайти в дом.

— Конечно. Проходи, уважаемый, — хозяин посторонился.

— Ты позволяешь мне входить в твой дом, когда мне будет угодно, — добавил Алатрион.

— Да… Когда угодно…

Алатрион вошёл в дом. За ним последовал Ликимний. Герпилл закрыл дверь. Врач улыбнулся и снова обратился к хозяину:

— Благодарю тебя. Теперь иди спать. Все уходите, вы мне не понадобитесь.

— Да, господин… — хором ответили хозяин и его домочадцы.

Салмоней повернулся и слепо, спотыкаясь, поковылял вглубь дома. Рабы тоже исчезли. Ликимний забрал у Герпилла лампу.

Алатрион и горбун прошли в атрий. Ликимний пару раз втянул носом воздух, будто пёс, ищущий след.

— Наверх.

Они поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. Горбун распахнул перед врачом дверь, они вошли в комнату. Внутри стоял стол с весами и свинцовыми гирьками, ступками для приготовления порошков. Все стены были заставлены скаларами, забитыми снизу доверху склянками и горшочками, амфорисками, мешочками, ящиками, вязанками трав, источавших безумную смесь ароматов, способную вызвать головокружение.

Скалар — открытые полки, стеллаж.— Прекрасно, — улыбнулся врач, — то, что надо. Останься тут. Я вернусь за нашей спящей красавицей.

* * *

Салмоней, сын Салмонея, фармакопол, бесстрастно смотрел на обнажённых мужчину и женщину, слившихся в одно целое на ложе, которое ещё утром принадлежало ему. Странное это было зрелище. Вроде любовь. Но какая-то… дикая. Звериная.

Фармакопол — аптекарь.Женщина шипела, как змея, и извивалась. Из груди мужчины извергался низкий рык. Но не было слышно, ни частого прерывистого дыхания, ни наигранных стонов, коими так любят изображать неземную страсть диктериады, надеясь раскрутить мужчину на лишний сестерций.

Диктериады — проститутки самого низшего класса.Одежда Салмонея была забрызгана кровью. Только что он перевязал разорванное запястье Герпилла и выпроводил его из своей спальни, а теперь ждал новых распоряжений господина. Но тому пока не до того. Он пожелал свою женщину, что пила кровь Герпилла. Господин добр, он мог захотеть и жену Салмонея. Может ещё и захочет. Фармакапол был не против. Как и его жена. Как и все домочадцы.

Хозяин оставил имя. Мог бы дать другое. Бывший домовладелец так и поступал со своими рабами — называл их именами растений. Герпилл, Артемисия, Книдэ… Но господин добр, он сказал, что утром Салмоней снова будет Салмонеем. «В некоторой степени». Чтобы соседи не спрашивали лишнего. Наверное, это хорошо. Фармакапол не знал точно. Он сейчас ни о чём не думал и ничего не чувствовал. Он ждал.

Герпилл — тимьян. Артемисия — полынь. Книдэ — крапива.Алатрион оскалился и резко оттолкнул от себя Гермиону. Та сползла на пол и вновь издала свистящее шипение, продемонстрировав врачу длинные клыки. Рот измазан кровью. Алатрион позволил ей напиться из вен одного из рабов, дабы пришла в себя. Возможно, это было ошибкой. Она теперь выглядела ещё более безумной, чем тогда, в Филиппах, после ночной прогулки.

Потому что мало дали. Поманили пульсирующей веной на шее, но напиться вдоволь не позволили.

Голая эмпуса на коленях подползла к неподвижному фармакаполу. Посмотрела на него снизу вверх. Улыбнулась. Такая улыбка легко обратила бы в бегство целый легион.

— Ступай, Салмоней, ты хорошо послужил сегодня. Отдыхай, — сказал Алатрион.

Фармакопол кивнул и удалился из собственной спальни в помещение для рабов. Гермиона вновь издала шипение. Обиженное. Как же, надкушенный кусок хлеба отняли.

— Тебе хватит, — врач остался непреклонен.

— Я хочу пи-и-ть…

— Дорогая, ты знаешь пословицу: «Где живу — там не гажу?» — проговорил Алатрион раздражённо, — попила и будет.

Право, не стоило её будить. Хлопот теперь не оберёшься из-за мимолётной слабости.

Эмпуса забилась в угол.

Алатрион провёл ладонью по лицу. Сейчас бы в самом деле выпить. Вот только для него давно нет в вине ни истины, ни лекарства. Долгое путешествие отняло слишком много сил. Он несравнимо выносливее человека, но дорога измотала вовсе не мышцы. К тому же под конец добавила тревог.

Что это было там, на перекрёстке? Проклятое солнце ослепило все его чувства, но он готов был поклясться, что сквозь стену неодолимого жара всё же уловил… нечто.

Что, если это был один из мальчишек? Призрачный след здесь, в Фессалоникее, запросто мог принадлежать ему. Что же теперь, бросаться обратно? В Филиппы? В Амфиполь? Дальше?

Бесполезно взывать к Госпоже. Рогатая Змея не ответит. Полтора века — слишком малый срок, чтобы её изучить, но всё же кое-что он понял. Ни она, ни Падший — далеко не всемогущи и не всеведущи. Это знание окрыляло его, ибо в нынешнем теле он имел куда больше возможностей, чем Госпожа.

А цена… Цена невысока.

Но сейчас он слишком утомлён для блуждания в тонких мирах. Нужен отдых. Эти забавы с Гермионой может ничего и не стоят, но и прибытка сил тоже не дают. Человек бы сейчас отвернулся на бок и захрапел. Алатрион, напротив, жаждал деятельности. Нет, не отрывать головы руками. Упражнять разум — вот, что нужно. Да хотя бы в латрункули сыграть. Только не с кем. Ликимний не силён. О Гермионе и говорить нечего.

Латрункули — римская игра, похожая на шашки.Всю дорогу он тосковал по своей обширной библиотеке в Антиохии. Собираясь в путь, взял с собой накопленные за долгие годы изыскания о ликантропах, а также собственный трактат о телесных жидкостях, коему было ещё очень далеко до завершения. И несколько сочинений на ту же тему от коллег.

Чтение получилось тяжёлым, работа не шла. Какими только мысленными упражнениями он не пытался заставить себя сосредоточиться. Всё без толку.

А теперь слабый след мальчишек совсем выбил его из колеи. Тем, что выглядел он, будто мираж в пустыне. Было? Не было?

Проклятье…

— Мне нужен отдых… — пробормотал Алатрион.

Занять мысли чем-то иным. Хотя бы на вечер-другой. Игрой ума. И тут, внезапно, настоящий подарок ему преподнесла, сама того не желая, Гермиона.

Алатрион встал с кровати, подошёл к сундуку, который втащили в спальню рабы Салмонея и извлёк из него найденный в Филиппах свиток.

— Сокровище… — прошептал он еле слышно, — какое же это сокровище. Саллюстий отдал бы руку за обладание им!

Алатрион имеет в виду современника Нигидия, историка Гая Саллюстия Криспа.Он закрыл глаза. Поднёс свиток к лицу, вдохнул запах папируса. Перед мысленным взором врача вихрем, галопом неслись картины юности Публия Нигидия.

Ему было всего двенадцать, когда начались события, о которых повествовала книга Мемнона Гераклейского. Она оказалась редчайшим сочинением, написанным со слов врагов Рима, и рассказывала о деяниях слуг понтийского царя.

Первая Митридатова война. Поход легионов Флавия Фимбрии. Битва при Риднаке. Осада Питаны. Попытка марианца Фимбрии договориться о совместных действиях против царя с сулланцем Лицинием Лукуллом. Неудачная. Стороны ненавидели друг друга гораздо больше, чем царя-варвара. И эта ненависть затянула в водоворот событий молодого трибуна по имени Квинт Север.

Алатрион посмотрел на сидящую в углу Гермиону.

— А я ведь слышал о нём! Когда мне было шестнадцать или около того. Ходили разговоры, будто Анний Луск поймал в Испании марианца, что продался царю и пытался сговорить понтийцев с Серторием. Его называли дезертиром из легионов Суллы. А я тогда всех спрашивал, как такое может быть — марианец, бежавший из сулланских легионов? Бессмыслица, ты не находишь, дорогая?

Эмпуса не отвечала, смотрела на врача, не мигая. Он скривился, но не прекратил свой монолог. Эти воспоминания, размышления вслух, сейчас были ему нужнее, чем вода путнику в пустыне.

— И вот, ты представляешь, Мемнон пересказывает слова некоего вифинца, будто этот самый Квинт Север — ни кто иной, как Спартак! Каково?

Гермиона не отвечала, она будто в оцепенение впала, как тогда, в Филиппах.

Алатрион налил себе вина и выпил. Поморщился. Бесполезное пойло. Тепло по жилам оно давно не разливало, и непреходящую жажду не могло утолить.

— Даже вот самому интересно, как бы я поступил, попадись мне эта книжка тогда. Отнёс бы Саллюстию? А вот не знаю. Не какой-то там фракиец гонял в хвост и гриву легионы по Италии, а самый, что ни на есть римлянин. Что дороже? Душевное спокойствие добрых квиритов или торжество истины? — он потряс свитком, — а здесь между строк ещё кое-что можно вычитать. Пострашнее. Стояли за Спартаком не только битые «марианцы», их уж и не осталось почти к тому времени. Стояли нобили из тех, кто совсем близко тогда у власти топтался. Многим этот свиток мог хвост прищемить. Он не весит почти ничего, а способен головы проламывать.

Алатрион помолчал немного и добавил:

— Был способен… Сейчас-то всем плевать. Иных уж нет, а те далече. И вот что мне с ним теперь делать?

Он надолго замолчал, разглядывая отрешённую от всего и вся Гермиону. Скрипнул зубами с досады. Эта проклятая жажда особенно мучительна, когда не с кем поговорить. Когда ничто не может от неё отвлечь. Аретей бы и то выслушал с интересом, даже задал бы вопросы, хоть он и не знаток истории. Но муж любознательный. Завязалась бы беседа, это лучшее лекарство для измученного разума Публия Нигидия.

Алатрион пробурчал негромко:

— Знаешь, сколько раз я раздумывал, что неплохо было бы как-то разменять твоё смазливое личико на толику ума?

Гермиона прошипела:

— Ты нудный, Публий. Пусти меня на улицу, если уж тебе так милы эти туши. Пусти, а то я сойду с ума здесь, в четырёх стенах.

«Туши». Она всё чаще стала произносить это слово. А он давно перестал её одёргивать. И даже не ощерился, привычно, на Публия. Мысли улетели слишком далеко.

— Захлопни пасть.

Зашипела, змея. Сойдёт она с ума. Давно уже тронулась.

Алатрион закрыл глаза. Хватит забивать голову этой ржавчиной воспоминаний. Она только отвлекает от дела. Шипение Гермионы напомнило голос Госпожи. А вот её лишний раз слушать совсем не хотелось.

След слишком слаб. Просить помощь бессмысленно. Она скажет лишь: «Ты знаешь, что делать». Ещё и разозлится. Конечно, он знает. Тут всё просто. Но так хотелось…

Хотелось, что? Продолжать играть в человека?

Для Гермионы тоже всё просто. Для себя она — высшее существо, а люди для неё — туши. А по сути — кровожадная тварь. Ну так и он такой же.

Да? Или нет?

Полторы сотни лет он пытался убедить себя, что ничего, в общем-то не изменилось. Да, возникли некоторые… неудобства. Вернее, одно сменилось другим. Он заставлял себя думать, что это такая болезнь, вроде той, что мучила его в последние месяцы в облике Нигидия Фигула.

И он всё тот же. Учёный, жадный до знаний. И при этом никакой не людоед, а человек достойнейший, коего сам Цицерон, совесть Республики, «Отец Отечества», не гнушался называть своим лучшим другом.

Но нет, это самообман. Нигидий закончил свои дни больным шестидесятилетним старцем. А выглядящий на сорок Алатрион — совсем иное существо. И не пора ли раз и навсегда пресечь это постыдное самоедство? Тварь я дрожащая?

Да, тварь, но вовсе не дрожащая! Могучее, совершенное, высшее существо!

Хватит терзать истлевшие остатки совести Нигидия. Есть дело поважнее. Что-то господин medicus совсем расклеился. Надо привести себя в должный вид.

Алатрион поднялся. Набросил на плечи плащ.

— Ты куда? — прошипела Гермиона.

— Прогуляюсь. Только попробуй кого-нибудь здесь тронуть.

Она проводила его злобным взглядом.

Он вышел на улицу.

Снаружи пели цикады. В небе сияла убывающая луна. Он осмотрелся, а потом пошëл, куда глаза глядят.

Почти добрался до порта. Пахло морем, солью и гниющими водорослями.

Впереди замаячила тень. Коренастая фигура, нетвëрдая походка. Загулявший моряк. Прекрасно.

Его рывок никто не видел. А даже если бы и случились там свидетели — всё равно не поняли бы, что произошло.

Не в силах больше сдерживать себя, он заключил жертву в свои объятия, рванул клыками обветренную кожу на шее. И утонул в алых волнах. Вот тот нектар и амброзия, пища богов, средоточие вечной жизни, источник ни с чем не сравнимого блаженства!

Он выпил жертву досуха и оттолкнул от себя безжизненную оболочку. Кровь пьянила сильнее крепчайшего вина. Алатрион парил над мостовой. Плащ развевался, как крылья.

Его окружала алая дымка, туман стелился по земле, обволакивал дома. Призрачная пелена укрыла город саваном. Она не была однородна, он видел несколько сгустков. Один едва различим. Он растянут в пространстве, будто распущенный канат, петляет от агоры к Кассандровым воротам.

— Мальчишка… — прошептал Алатрион.

А второй… Он выглядел иначе. Более плотный, он напоминал человеческую фигуру. Даже две.

Мальчишка сбежал. Похоже, это действительно он смутил врача на том перекрёстке. Если так, Госпожа права, щенок не прост. Но гоняться за ним преждевременно. Тут появились не менее интересные гости.

— Великий сиракузец просил точку опоры, чтобы перевернуть Землю, — улыбнулся Алатрион, — а вы станете такой для меня. Добро пожаловать.

Initium — точка отсчёта или опоры.

Глава VIII. Сова и свитки

— Подъезжаем, — сказал редарий, — Кренидские ворота.

Диоген заглянул в зарешеченное окошко повозки и увидел на повороте дороги две привратных башни. За городской стеной возвышалась высокая гора, на которой стоял акрополь. Луций разглядел колонны и раскрашенный фронтон храма Юпитера. Именно Юпитера, а не Зевса, ибо построен он был после учреждения ветеранской колонии.

Реда въехала в ворота и почти сразу за ними остановилась на небольшой площадке. Диоген вышел из повозки и вручил редарию несколько сестерциев, вторую часть оговоренной платы. Тот помог ему скинуть с крыши реды на плечо фурку с поклажей отставника. Самую обычную, легионерскую. Диоген закинул её на левое плечо, придерживая искусственной рукой. Он старался пускать сей простэт анкалэ в ход как можно чаще, чтобы поглубже прочувствовать свои теперешние возможности. Подбоченился и с важным видом осмотрелся. При этом выглядел, будто полководец, обозревавший покорённые земли. Товарищи, во главе с Балаболом, сейчас неминуемо подняли бы его на смех.

Простэт анкалэ — искусственное, приставное предплечье, протез.Вначале следовало разобраться с делами, а уже потом подыскивать жильё. Он обратился к прохожим и те подсказали, как найти дом Софроники. Пришлось немного поплутать по улочкам за городским форумом, но вот, кажется, искомая дверь.

Луций постучал. Ему открыл пожилой горбоносый привратник. Сразу же посторонился. У него из-за спины выглянула симпатичная девушка. Она захлопала ресницами, разглядывая Диогена. А тот успел рассмотреть копну тёмных кудряшек и жёлтый хитон. Цвет был бледноват, явно не дорогим шафраном ткань окрашена, а, скорее, дроком или резедой.

— Моё имя Луций Корнелий Диоген. Я пришёл к госпоже Софронике по важному делу, — представился он.

— Позволишь ли ты мне узнать, что это за дело? — спросила девица.

Голос у неё был приятный, очень мелодичный. Сказала — будто пропела.

— Я хочу предложить ей кое-какие услуги по части книготорговли.

Девица кивнула, грациозно взмахнула рукой, приглашая гостя в вестибул и далее в атрий, и удалилась вглубь дома. Диоген остался наедине с привратником, который сложил руки на груди и поглядывал на гостя чуть исподлобья.

Луций чувствовал, что слишком уж волнуется перед встречей, потому стал про себя проговаривать:

«Да не ссысь, дурень. Ну, не выйдет здесь, так поедешь в Афины, как собирался».

Ведь лучший способ добиться желаемого — это представить себе, будто цель не так уж важна.

Диоген осмотрелся. Первым, что привлекло его внимание, стала удивительная по красоте роспись на стенах за колоннами атрия. Она изображала некое морское путешествие. Уж не Одиссея ли? Очень похоже. Прямо перед ним бушевало море, корабль Одиссея с трудом преодолевал его могучие волны. Спутники Одиссея из всех сил налегали на вёсла, а сам Лаэртид богоравный был привязан к мачте, как и положено у Гомера.

Самих сирен Диоген не смог разглядеть, они прятались за колоннами, а подойти ближе он постеснялся.

Вернулась девица в жёлтом хитоне, подошла к Диогену и с почтением произнесла:

— Госпожа ждёт тебя. Прошу, иди за мной!

Диоген повиновался, стараясь не отстать. Всё его внимание захватила прекрасная роспись, которая занимала большую часть стен. Фрески были необычайно яркими и изображали разные сцены из Илиады и Одиссеи.

Девушка подвела Диогена ко входу в таблиний, кивнула ему и отошла в сторону.

— Миррина! Пусть войдёт! — послышался приятный женский голос.

Он звучал несколько ниже, чем у служанки.

Диоген переступил порог. Хозяйкой дома была женщина зрелая, но далеко не старуха. Диоген дал бы ей лет, примерно, тридцать пять. Фигуристая, наружности привлекательной, хотя, как ему показалось на первый взгляд, слишком серьёзная.

Софроника сидела за столом, на котором было разложено множество папирусных свитков. Перед его приходом хозяйка писала и теперь вытирала пальцы, испачканные чернилами.

Диоген поклонился и назвал себя:

— Я Луций Корнелий Диоген. Пришёл поговорить с тобой, domina, по важному делу.

Он произнёс это по-гречески и лишь одно слово «госпожа» выделил на латыни. Так подсказал сам облик хозяйки, она была одета, скорее, как римлянка, в богатую столу из светло-зелёного шёлка. Тёмные волосы были изящно прикрыты белой полупрозрачной накидкой.

Диогена восхитил взгляд Софроники — глаза у неё были необычными, яркой, удивительной синевы. Он будто в бездонное небо заглянул.

— Радуйся, Луций Корнелий, — хозяйка обратилась к нему на аттическом диалекте, не поддержав образ римлянки. Да он, если честно, ей не очень-то и шёл, — прошу, присаживайся. Я слушаю тебя.

Диоген сел в кресло напротив хозяйки и начал заранее приготовленную речь:

— Полагаю, прежде чем перейти к сути, следует представиться подробнее. По происхождению своему я римский гражданин, предок мой получил гражданство ещё во времена Суллы. Родился я на Самосе, отец мой был почтенным человеком из старинного рода. Он посчитал необходимым дать мне достойное образование, потому не жалел на это средств. Для того, чтобы обучаться у лучших риторов и философов, я покинул отеческий дом и отправился в Эфес. И с тех самых времён я словно слышал голос в своей голове. Он приходил ко мне во сне и наяву, в разных обстоятельствах. Но всякий раз говорил одно и то же: «Твори и трудись на поприще Муз».

Услышав эти слова, Софроника улыбнулась и благосклонно кивнула. Ободрённый её вниманием, Диоген продолжил:

— Я смиренно следовал его советам, прилагая силы к одному лишь учению. Мои скромные успехи заметил один из известнейших людей Эфеса и пригласил меня на службу. Его не остановили мои юные годы, которые обычно молодёжь проводит в праздности и развлечениях. Так я стал смотрителем библиотеки Тиберия Юлия Цельса. Поистине, те пять лет, что я провёл на этом почтенном поприще, стали самыми счастливыми в моей жизни!

Почти всё из этого было правдой. Отец потратил солидные средства на образование Диогена, он надеялся, что сын сделает карьеру чиновника. Но потом очень неудачно вложил деньги в покупку участка земли. И едва не разорился. С тех пор денег отцу не хватало, однако достало связей, дабы уговорить Цельса взять юношу на службу. Отец рассчитывал, что Диоген заведёт полезные знакомства, а его денежные дела со временем наладятся. Сама просьба сия была необычной, ведь для таких дел повсюду, от Испании до Сирии привлекали рабов или вольноотпущенников.

— В библиотеке я изучал труды философов, великих поэтов и риторов. Поистине, прикоснуться к сокровищам мудрости было ни с чем несравнимым удовольствием!

И это было правдой. Только помимо чтения трактатов, Диоген предавался и другим наслаждениям. В основном, с дочкой Цельса, Юлией. Взяла над ним верх Киприда. Патрон их застал, и пришлось Луцию бежать.

— Однако семейные дела не позволили продолжить службу у моего тогдашнего патрона. Потому, следуя принципу, что главной добродетелью мужчины и гражданина, является защита отечества, я поступил в легион. Война с Дакией была тяжёлой, и оттого победа цезаря стала ещё более величественной и славной. Но, щадя нежное женское сердце, я пропущу подробности кровавых сражений. После победы я получил отставку по ранению.

Диоген слегка приподнял левую руку, чтобы Софроника получше разглядела кожаную перчатку, коя, хотя и была исполнена весьма искусно, но всё же заметно отличалась от живой руки.

— И теперь я занят устройством своей судьбы. Ведь голос, который заставлял меня, не жалея сил трудиться, всё также звучит в моей душе. А если богам было угодно сохранить мою жизнь в кровавых битвах, значит, Мойры приготовили для меня немало иных дел.

— Выходит, ты ищешь место смотрителя библиотеки? — Софроника спокойным тоном прервала пафосную речь Диогена.

— Так и есть! Ты совершенно права, domina! Первоначально я собирался в Афины, ведь я долго пробыл на военной службе и ничего не знаю о том, что нового среди философов и риторов. Потому и хотел отправиться в город Паллады. Но по дороге услышал от сведущих людей о твоей библиотеке, госпожа Софроника. Потому решил первым делом приехать в Филиппы, — Диоген намеревался набить себе цену, чтобы Софроника знала — на ней одной свет клином не сошёлся.

— Что же, смотритель лавки и библиотеки мне действительно нужен. Тебе известно, по какой причине?

Луций покачал головой.

— Давно ли ты в нашем городе?

— Приехал сегодня чуть за полдень и сразу принялся разыскивать твой дом.

— Тебе что-нибудь поведали обо мне люди, к которым ты здесь обращался?

Странный вопрос. Луций пожал плечами.

— Н-нет… Ничего не говорили. Просто рассказали, как пройти.

Он подумал о том, что у них как-то странно лица вытягивались.

«Говорят, она сага, колдунья».

Из-за этого? Соклей и Сострат тоже такое упоминали.

— Послушай, Луций, — Софроника слегка наклонила голову и внимательно поглядела на него, будто в душу заглядывала, — ты римский гражданин, после отставки, полагаю, получил вознаграждение, то есть человек обеспеченный. А должность смотрителя библиотеки люди не слишком уважают. Считают, что это занятие пристало рабу. В юности ты, возможно, следовал только своим душевным порывам, но сейчас, пора обращать внимание на положение в обществе. Скажи, тебя не смущает это? Ведь люди непременно будут смотреть на тебя свысока.

Диоген не сразу нашёл, что ответить. Софроника с ходу назвала единственное препятствие на пути к его новой службе. Взгляд Луция скользнул по росписи в таблинии. Перешагнув порог, от волнения он её просто не заметил. Нагромождение цветных пятен. Теперь же перед его глазами разыгрывалась трагедия. На картине Кассандра обнимала алтарь Афины, пытаясь в храме спастись от ахейцев, разоряющих Трою. А на другой стене Одиссея встречали Телемах и Пенелопа.

— Ты совершенно права, госпожа. От отставного легионера все ждут, что он получит надел земли и сделается его рачительным хозяином. Но меня не привлекала жизнь землевладельца вдали от просвещённых земель. Город на краю Ойкумены, в котором ещё нет театра, библиотек, и не собирается образованная публика, чтобы сойтись в философском диспуте, сделает меня несчастным. Потому я отказался от земли в Дакии и приехал сюда. Я надеюсь, посвятить жизнь занятиям философией и риторикой, и расширить своё образование. В конце концов, я не один год провёл на военной службе, и там не было возможности для занятий философией. А кроме того, госпожа, что значит достойное место в обществе? Ведь в своё время Гомер пел в домах разных уважаемых людей. Кто вспомнит сейчас имена басилеев, что слушали великого аэда? А его слава пережила века. Так что не всякий достаток, и знатность, и власть ныне обеспечивают доброе имя среди потомков.

Софроника слегка улыбнулась. Видно было, что её забавляет напыщенная многословность Луция. Она слегка поправила паллу, будто кусок полупрозрачной ткани мешал ей слушать. И продолжила куда более доброжелательным тоном:

— Думаю, нет ничего страшного, что у тебя в легионе не было возможности вести философские беседы. Вижу — ты счастливо избежал косности разума. Мне понравилось, как ты легко вставил в речь слова Платона о голосе, что вёл Сократа на жизненном пути. Ведь о многих людях можно сказать, что они испытывали нечто сходное. Тех, кто посвятил жизнь служению мудрости, словно вёл их собственный даймон. Иной раз мне тоже хочется обсудить труды Платона. Его Федона есть за что критиковать. Мне всегда казалось, что одно из его доказательств бессмертия души всё же надуманное. Я сомневаюсь, что существует одно, врождённое и одинаковое для всех понятие о справедливости. Неужели на войне ты не сталкивался с подобным противоречием? Разве побеждённый противник сочтёт справедливой твою победу?

Диоген слегка склонил голову, в немалом удивлении от услышанного. Женщина-философ? Он представлял её обычной вдовой-купчихой, предполагая, что книжником был муж Софроники, а она просто продолжает доходное дело. А тут явление ещё более редкое, чем появление кометы.

Луций смущённо улыбнулся и попытался разрядить собственное смятение шуткой:

— Я тоже думаю, что труды Платона нуждаются в серьёзнейшем разборе и беспощадной критике. Ведь под его определение человека, то есть двуногого без перьев, подошёл ощипанный петух!

Софроника рассмеялась. Она вдруг показалась Диогену значительно моложе, чем он предположил вначале.

— Скажи, Луций, тебе приходилось составлять кодексы?

Кодекс — книга современной формы.— Да, госпожа, я умею резать листы и сшивать тетрадионы.

— Прекрасно. Я намереваюсь оформлять новые книги именно так.

Луций удивился.

— Не сочти за дерзость, госпожа, но… — он замялся.

— Продолжай, не тушуйся.

— Я думаю, это не лучшая форма. Конечно, должен признать, так гораздо удобнее искать нужное.

— Да, — она кивнула, — потому кодексы так ценят законники.

— Но ведь износ сильнее. Полагаю, для истинных сосудов знания куда мудрее составлять волумен.

Волумен — свиток, на котором текст записывается вдоль длинной стороны узкими «кадрами», псевдо-страницами, в отличие от традиционного ротула, где текст пишется вдоль короткой стороны. Волумен применяли для литературы, ротул для документов.— Я думаю, мы ещё не раз поспорим об этом, — улыбнулась хозяйка, — что же, ты весьма впечатлил меня и думаю, мы можем достичь соглашения. Я готова принять тебя на службу. Мой прежний смотритель был рабом, довольствовался столом и кровом, к тому же отличался усердием и непритязательностью в желаниях.

Она опёрлась подбородком на сложенные в замок пальцы и задумалась. Диогену очень хотелось спросить, куда делся упомянутый ею прежний смотритель, но он побоялся ухудшить первое впечатление бестактностью.

— Признаться, в этой должности я и не помышляла увидеть свободного человека, да ещё и римского гражданина, — проговорила Софроника, — однако, сейчас у меня нет выхода. Подходящего раба ныне проще воспитать, чем купить.

— О да, — кивнул Диоген, — рынки переполнены даками. Едва ли среди них тебе удалось бы найти подходящего слугу.

— Какую оплату ты желал бы получать?

Диоген замялся. О сумме он вообще не задумывался.

«Эх ты, дрочила, абдерит!» — перед мысленным взором нарисовалась насмешливая рожа Балабола, — «на работу попёрся наниматься, а о самом главном и не подумал!»

Абдерит — уроженец города Абдеры. Так называли наивных простаков, лохов.— Я… даже не знаю… — промямлил Луций, — ну… то есть… господин Цельс платил мне ровно столько, что хватало на съём жилья и пропитание. Не скудное, но и не лукулловы пиры. Иногда доплачивал сверху, но редко. Видишь ли, он всегда ворчал, что я обхожусь ему дорого, и проще завести раба, а мне довольно было радости жить среди книг.

«И кувыркаться с Юлией».

— Что ж, — прищурилась хозяйка, — я поступлю так же. Оплата съёма жилья и стола. И десятая доля с выручки. Редкие книги нужно переписывать, за что я отдельно доплачиваю. Подходит?

— Да, я согласен, — ответил Диоген.

— Ты уже нашёл, где поселиться? — спросила Софроника.

— Пока нет.

— Я укажу тебе подходящую инсулу. Один уважаемый пекарь неподалёку сдаёт комнаты. На первом этаже термополий.

— Благодарю.

— Ну что же, пойдём, покажу тебе библиотеку и лавку.

Софроника встала из-за стола. Диоген решился задать ещё один вопрос:

— Прости госпожа. А можно тебя спросить, кто рисовал эти картины? Они очень хороши, удивительно красивы, но многое в них странно выглядит. Вот наряд женщины. Это Пенелопа? Разве такое платье пристало надевать добропорядочной жене?

Диоген указал на фреску. Пенелопа действительно была одета очень необычно для эллинок. Яркое разноцветное платье со множеством пышных оборок. При этом оно оставляло грудь совершенно голой.

— Мне уже задавали этот вопрос, но я, признаться, не знаю, что ответить. Художника нанимал мой покойный муж, когда перестраивал этот дом. Увы, ему почти не довелось после здесь пожить, он заболел и скончался. А в пору болезни неуместно расспрашивать о столь незначительных вещах. Художник был родом из Александрии, возможно, таковы там наряды. Я не была, не знаю.

Софроника пошла к выходу. Диоген направился за ней.

«Не исключено, что муженька она таки сжила со света колдовством».

В перистиль хозяйка Луция не повела. Ему удалось лишь быстрый взгляд туда бросить, увидеть пышные розовые кусты. Библиотека располагалась на втором этаже. Маленькие окошки здесь смотрели на восток. Скалары со свитками тянулись до потолка, царил полный порядок, на каждой полке висел подробный список. Каждая книга лежала в собственном футляре, ничего просто так, без присмотра, не валялось. Имелся отдельный скалар с кодексами.

Посреди комнаты стоял столик на трёх ножках. На нём мирно дремала серая сова.

— Так, Клефтис, просыпайся! У нас теперь новый смотритель библиотеки, — Софроника хлопнула в ладоши, отчего сова открыла один глаз и внимательно поглядела на Диогена.

Он вздрогнул от неожиданности и уставился на необычного питомца.

— Не обращай на неё внимания, — небрежно бросила Софроника, — она мирная, мышек ловит в библиотеке. Я её пару лет назад в окрестностях подобрала. Крыло было сломано, потом поправилась, да и прижилась у меня в доме. На волю уже не хочет.

Диоген подошёл к полкам, начал читать названия.

Софроника поглядела на него, усмехнулась и сказала:

— Вот, что тебе надо будет делать.

Диоген с трудом заставил себя оторваться от разглядывания великого сокровища.

— Обязанности такие. Здесь лежат те книги, которые чаще всего покупают. Гомер, Вергилий, Еврипид. Наибольший спрос на Овидия и Валерия Катулла. Копии этих свитков в лавке, там вход с улицы, ты его, верно, уже видел. Сейчас пройдём туда. Вот в этом рационарии всё расписано, приходы и расходы. Здесь абак. Хорошо ли ты считаешь?

Рационарий — счёт, опись, бухгалтерская книга. Абак — счётная доска.— Вполне, — ответил Диоген.

— Среди прочего ты будешь ещё и аркарием, вот денежный ящик. В лавку я отдаю не более ста денариев. Нам, в Филиппах, грабители не докучают, но осторожность всё же не повредит. Бывает, кто-то спрашивает редкую книгу. Такую, что интересует далеко не всех, и её здесь нет. В этом случае следует очень вежливо побеседовать с покупателем. Постараться разузнать о нём побольше, даже такое, что к его просьбе никоим образом не относится. И ненавязчиво. Я смотрю, язык у тебя подвешен хорошо, надеюсь, справишься.

Аркарий — казначей.— Прошу простить, госпожа. А зачем узнавать подробности о покупателе, кои не относятся к предмету торга?

— Пути книг бывают весьма извилисты, — ответила Софроника, — иной раз усилия по добыче запрошенной редкости не только затратны, но и вредны. Некоторым книгам лучше оставаться сокрытыми. Бывают такие, что ни за какие деньги не следует продавать.

— Разве распространение знания может быть вредно? — удивился Луций.

Софроника взглянула на него очень внимательно и, выдержав паузу, ответила:

— Может, Диоген. Ещё как может.

Дать объяснения она не удосужилась и вернулась к рассказу, что где лежит, как составлять записи в табулах, формулах и рационариях.

Табула — табличка для письма, список, стол. Формула — договор.— Всякие люди заходят. Некоторые — лишь бы спросить. Таких лучше сразу узнать. Долго их обхаживать не стоит, они всё равно ничего не купят. Непростая наука. Будем надеяться, что освоишь.

Софроника оглядела комнату и добавила:

— А ещё надо за чистотой следить. У меня пауки будто нарочно плодятся. Паутины столько, просто беда. Не знаю, почему так. Так что ты следи. Как только паутина появляется, зови Миррину, она всё приберёт.

— Ясно.

— Ну, вроде всё. Пойдём теперь в лавку

Софроника повернулась, сделала пару шагов, остановилась и снова посмотрела на Луция:

— А, не всё. Забыла я. Ещё переписка. У меня договор с несколькими купцами. Как доставят письмо — сразу в таблиний отнеси, в лавке не держи.

Она замолчала, задумчиво поглаживая подбородок. Что-то вспомнила и пробормотала, не обращаясь к Луцию напрямую:

— От Плутарха в этом месяце, наверное, ждать ещё не стоит.

— От какого Плутарха? — спросил Диоген, — из Херонеи?

— Ну да. Он мой давний заказчик.

Диоген стоял столбом и хлопал глазами. Ничего себе у неё знакомства! Луций Местрий Плутарх, историк, он же у самого Квинта Сенециона в друзьях, нынешнего консула! И с целой толпой знатных римлян знаком. А книг сколько написал! Луций читал многое, а в легионе регулярно травил байки о жизни Александра и Божественного Цезаря.

— Рот закрой — ворона залетит, — улыбнулась Софроника.

Сова вдруг захлопала крыльями. Хозяйка подошла к ней, нагнулась, погладила и прошептала что-то ласковое.

— Не волнуйся, это не дурной человек, не бойся его. Мы двери запрём, плохие люди не попадут. А Луций теперь у нас всё время бывать будет, я его на службу взяла. Он как Метробий. Ты же не боялась Метробия? Вот и Луция не бойся.

Речь хозяйки выглядела так, будто сова её понимает.

«Говорят, что сага».

Диогену вдруг стало не по себе. Куда он по своей воле влез?

— Ладно, — сказала Софроника, — здесь всё, пройдём теперь в лавку.

Глава IX. Убить их всех

Били Бергея надсмотрщики основательно. Палками, ногами. С намерением не просто наказать, а непременно прикончить. Любому из несчастных доходяг для того, чтобы прервать эту бесконечную муку под неуместным на рудниках названием «жизнь» хватило бы и пары ударов. Кому-то и одного. Людобои были уверены, что лупят уже бездыханное тело, но не могли остановиться от злости, ибо сей скверный раб нанёс господам немалый убыток. Мало кого из невольников в шахте хватало надолго, их смерть не считалась значительным ущербом. Но вот «грызуны» ценились. Надсмотрщикам мерещилось наказание за недосмотр, вот и вымещали злобу и страх на юноше.

В полумраке подземелья, слабо освещённого лампами, что они принесли с собой, никто не проверял, жив ли ещё раб. Никому и в голову не пришло усомниться в том, что он в самом в начале избиения отбыл к своим варварским богам. Его бросили в каникуле. Скорее в назидание остальным. Трупы Аорса и Ыы вытащили из шахты.

Вместо убитых «грызунов» Фуфидий, злющий как сам крылатый погонщик, вручил кирки другим рабам, но, когда вечером подсчитали накрошенную породу, её оказалось куда меньше, чем обычно добывали Аорс и Ыы.

Орк — римский бог подземного мира. Бородатый, покрытый шерстью демон с крыльями. Гонит души в царство мёртвых. Возможно, имя происходит от древней формы Ураг, означающей — «погонщик», «надсмотрщик».За это надсмотрщики сорвали злобу уже на всех рабах в каникуле. Ещё двоих забили до смерти. Утащили.

А Бергей всё там и лежал, где бросили.

Ушастый, человек в перенесении побоев многоопытный, отделался легче других, во время экзекуции смог затеряться во тьме и всего лишь раз получил палкой по спине. Позже он подполз к Бергею, пощупал биение жилки на шее, приложил ухо к груди покойника и удивлённо пробормотал:

— Да он дышит!

Никто на его слова не обратил внимания. Рабы стонали, тихонько подвывали, скулили.

Спустя какое-то время, может на следующий день, что точно определить было весьма непросто, в куникулу явился некий начальник повыше Фуфидия. Вольноотпущеник. Механизм добычи колотого сланца разладился, требовалось оценить масштаб бедствия для наладки.

Он велел убрать из забоя ещё троих доходяг, что готовились протянуть ноги от побоев и крайнего истощения. Они уже не могли работать. Лечить их, конечно, никто не собирался. Их убирали, чтобы не занимали место в цепи передававших корзины с породой, и не жрали кашу.

Вольноотпущеник поорал на Фуфидия за то, что тот загнобил столько рабов быстрее обычного и допустил смерть «грызунов». Потом пообещал доставить новых. Погрозил карами, если после этого каникула не заработает, как прежде в течение суток.

И, наконец, велел убрать «труп».

Бергея волокли за руки. Голова его безвольно болталась, а острые камни в кровь разодрали ноги. Юношу вытащили из подъёмника. Бросили на землю. Пинком перевернули на спину.

Здесь, наверху, светило солнце, и когда лучи его резанули юношу по глазам — он застонал.

Вот тут у надсмотрщиков случилась медвежья болезнь.

Людобои всполошились.

— Лемур… — прошептал один из них.

Лемур или лярва — дух умершего злого человека, приносящий живым несчастья и смерть. Мог принимать ужасные формы.Другой полез за пазуху, вытащил висевший на шнурке медный фасцин, и, стуча зубами, зачастил:

Фасцин — распространённый амулет в виде фаллоса и руки, показывающей кукиш.— Лярва, уходи…

— Да не, — неуверенно пробормотал побледневший Фуфидий, — не может быть…

— Он же дохлым был! К кашеварам надо бежать! Бобы просить!

— Янус, защити от зла… Абрасакс…

Абрасакс — магическое заклинание, произносилось для защиты от лярв. Так же в специальные дни Лемурий (9, 11, 13 мая) хозяин дома в полночь обходил его босым и бросал через плечо чёрные бобы. Считалось, что лемур начнёт их подбирать и забудет про живых.— Не поможет! Время не то! Спасайтесь!

— Стоять! — рявкнул Фуфидий, — это не лемур! Просто вы, дармоеды, ничего не способны сделать, как надо! Не добили, ротозеи!

— Да не может быть! Отделали на совесть. Человек не вынесет такое! Это тварь Оркова…

Фуфидий присел на корточки рядом с Бергеем. У того дрогнули веки.

Надсмотрщик прикусил губу. На юноше действительно не было живого места, но он каким-то чудом категорически не желал умирать.

— В яму его? — спросил кто-то за спиной Фуфидия.

— Ты что? — возразил ему другой надсмотрщик, — а вдруг он и там не сдохнет?

— Тащите на крест, — распорядился Фуфидий.

Рабов здесь распинали совсем редко. Зачем такие излишества? Тут мало кому сил хватало бунтовать. Так что на кресте оказывались лишь те, кто пытался сопротивляться по прибытии на рудники. Некоторые бедолаги, понимая, что их ждёт, даже закованные в цепи бросались на охрану, намереваясь подороже продать свои жизни. Таких всегда были считанные единицы, ибо человек до последнего на что-то надеется.

При въезде на рудник располагался «рынок», где шла первичная сортировка рабов. Там и стояли три креста. Сейчас они пустовали. Устроены были так, чтобы можно их опустить на землю и снова поднять. Не ладить же каждый раз новый крест для очередного строптивого раба?

Пока Бергея тащили к месту казни, он балансировал на тонкой кромке сознания, то приходя в себя, то вновь проваливаясь в небытие. Все эти вспышки света и тьмы после убийства «грызунов» в его памяти не сохранились.

Когда его разложили на опущенном кресте и уже собирались продырявить запястья, раздался голос:

— За что это его?

Голос принадлежал Гнею Косконию, работорговцу. Тот только что доставил из Амфиполя три телеги с клетками, в каждой из которых сидело десять обречённых. Уже собирался в обратный путь, но необычная суета надсмотрщиков привлекла его внимание.

Те неплохо знали Коскония, он был постоянным поставщиком двуногого скота в здешние душегубки. Фуфидий поприветствовал его и рассказал, за что распинают раба.

— Убил двоих «грызунов»? — удивился работорговец, — интересно. На вид мальчишка совсем.

— Но жилист, — отметил его помощник-вольноотпущеник, тоже подошедший посмотреть, что происходит, — готов поспорить, что парень вынослив.

— Это верно, — подтвердил Фуфидий, — сукин сын невероятно живуч. Мои ребята отработали его на славу, а он всё ещё дышит.

— Интересно, — повторил Косконий, разглядывая Бергея.

К ладони юноши приставили большой гвоздь. Людобой с молотком примерился.

— Постой! — воскликнул работорговец.

— Что такое? — удивился Фуфидий.

— Ты знаешь, Фуфидий, что-то в этом парне просматривается… многообещающее, — проговорил работорговец, сложив руки на груди, — я бы у тебя его купил.

— Зачем он тебе?

— Перепродам Креонту.

— Ха! — воскликнул один из надсмотрщиков.

Фуфидий тоже скептически усмехнулся.

— Чего тебя так веселит? — поморщился Косконий.

— Да это просто кусок отбитого мяса. Он скоро уже загниёт. Ты не довезёшь его до Амфиполя.

— Вам тоже никакой выгоды с его смерти, — возразил работорговец.

— Ничего. Повисит немного, повоняет. В назидание дуракам.

— Фуфидий, ты хочешь отказаться от денег? Не заболел часом?

— Да я твои сберегаю, господин, — расплылся в улыбке надсмотрщик, — скверная сделка. Будешь потом нам пенять, за обман. А мы безо всякого обмана. Плохой раб, негодный.

— Сам рассказал, как вы все тут обосра… — Косконий запнулся, усмехнулся и поправился, — поразились его живучести. А что кусок мяса — так для мясника и покупаю. И даже то, что оно отбитое, Креонту поглянется. Он знает толк в отбивных. Сдохнет — значит сдохнет. А если отлежится и оклемается — кто знает, может далеко пойдёт.

— Пятьдесят денариев, — сориентировался Фуфидий.

— Богов побойся! — возмутился работорговец, — ему красная цена — десять.

— Сорок.

— Двадцать.

— По рукам! — заулыбался Фуфидий, — сегодня же выпьем за твоё здоровье, почтенный Косконий!

Работорговец повернулся к помощнику:

— Парня — в клетку. И деньги принеси.

— Рискуешь, господин, — покачал головой тот.

— Ты забыл, что лучших мальчиков Креонта я привёз ему тоже весьма помятыми.

— Но не до такой степени.

— Посмотрим.

Косконий присел на корточки рядом с Бергеем, который всё ещё лежал на кресте. Юноша открыл глаза.

— Посмотрим, — повторил работорговец.

Бергея бросили в деревянную клетку на колëсах и вскоре под их мерный скрип он опять провалился в забытье.

Когда вновь пришёл в себя, оказалось, что из отрогов Пангейона они уже выбрались и повозки Коскония катились по ровной дороге мимо оливковых рощ и фаланг кипарисов.

— Пить… — прохрипел Бергей.

Два человека, сидевших на козлах, обернулись. В одном из них юноша узнал работорговца. Другой был, верно, возницей.

Косконий просунул в клетку небольшой мех с водой. Бергей не без труда вытащил пробку и начал жадно пить.

Глядя на его дрожащие руки, возница покачал головой и пробормотал:

— Столько денег на ветер…

— Не на то ты смотришь, — возразил работорговец, — гляди — он сидит, пьëт. А утром был трупом. Много времени прошло?

Возница пожал плечами:

— Тебе виднее, господин.

Вскоре Бергей пришёл в себя настолько, что смог осознать — его везут по той же дороге обратно. И даже усмехнулся — в обе стороны прокатился избитым до полусмерти.

О том, что ждëт его в конце пути он и не пытался гадать. Подумал только, что хуже мучения, верно, сложно измыслить.

Он просто лежал и смотрел, как за решëткой плыли облака. Вечером, когда встали на ночлег, не отказался от каши. Он понял, что умирать, похоже, в ближайшее время совсем не обязательно, а значит потребуются силы.

Юноша потянулся, покрутил головой, разминая затëкшие мышцы. Не видел, как внимательно следит за ним Косконий.

На следующий день, не доехав до большого моста повозки работорговца повернули налево, на юг. Вскоре впереди показался город.

Две телеги Коскония поехали к воротам, но он сам, обменявшись парой слов со своими людьми, свернул в сторону виллы, что стояла недалеко от дороги.

Их без разговоров впустили внутрь. Бергей огляделся. Встречали прибывших несколько крепких мужчин в стëганных безрукавках. Они поигрывали палками и плëтками.

Косконий сошëл на землю. Навстречу ему вышел худой немолодой мужчина с внушительным хищным орлиным профилем, одетый в коричневую тунику. Короткие седые волосы, залысина.

— Хо, Косконий! — воскликнул «Клюв», как мгновенно окрестил его про себя Бергей, — я не ждал тебя так рано. Думал, ты посетишь меня уже после Нептуналий.

— Я в общем-то и не собирался заезжать, — кивнул работорговец, — но в Скаптесиле купил с оказией интересного раба. Подумал, что тебе, дорогой Секст, он тоже приглянется.

Хозяин виллы по имени Секст подошëл к клетке и посмотрел на Бергея. Прищурился.

— Этот? Какой-то он помятый. Как будто его кто-то пожевал и выплюнул.

— Так и есть! — усмехнулся Косконий, — гора его выплюнула! Не смогла переварить. Ты не смотри, что он такой заморенный. Парень невероятно живуч. Ты бы видел, как его отделали парни Фуфидия. Живого места не было. А сейчас, смотри, заживает, как на собаке! И прошло всего два дня! Думаю, он тебе подойдëт.

— Достаньте его, — велел Секст своим людям, посмотрел на Коскония и уточнил, — ты ведь позволишь?

— Конечно, — улыбнулся тот.

Бергея вытащили из клетки. Он не упирался. Заметил, что на ногах стоит уже довольно твëрдо. Эта способность быстро приходить в себя его давно не удивляла.

Секст приблизился и бесцеремонно раскрыл юноше рот. Тот и теперь не сопротивлялся, но, когда «Клюв» убрал руки, скривился злобно и насмешливо, глядя на римлянина исподлобья.

Секст посмотрел на Коскония.

— Изрядно наглая рожа для этакого сопливца. И, говоришь, живуч? Сколько ты за него отдал?

— Пятьдесят денариев.

— Мне-то не ври, дружище. Я готов поверить, что за того пафлагонца ты и верно заплатил двести сестерциев. Но этот щенок стоит не больше сотни.

Косконий скривился. Барыш в пять денариев его не слишком вдохновлял.

— А вдруг это будет второй Гектор? Кстати, не слышно, как он там?

— Не знаю. Надеюсь, сдохнет. Попил он моей крови изрядно.

— Ну вот, а парень его превзойдёт и отплатишь Помпонию сполна.

— Да с чего ты взял? Это бабушка надвое сказала. Пока я вижу заморенного дрища.

— Просто ты, Секст, не ездишь в Скаптесилу и не видишь, какие они там, эти доходяги. Вспомни, ты мне жаловался на того непослушного сирийца. Скариф огулял его палкой. А когда я приехал снова через пару нундин, тот всё ещё не встал! А этот мальчишка уже через два дня стоит на ногах! Или ты мне не веришь?

— Верю. Но он не стоит пятидесяти. К тому же Гектор попал к Помпонию в семнадцать. А этому же лет пятнадцать. Не меньше года откармливать. Если не все два. Сплошные расходы.

— Сорок.

— Чего сорок?

— Денариев.

— Тридцать, — отрезал Секст.

— Тридцать пять.

— По рукам.

— Ты не теряешь хватку, — одобрил Косконий.

— Да не. По правде сказать — размяк и обленился. А времена ныне непростые. С одной стороны — цезарь проявил невероятную щедрость. Но с другой — у меня тут сейчас убранное поле. Чуть ли не сначала придётся начинать.

— У Помпония дела не лучше.

— Только тем и утешаюсь. Останешься на обед?

— Когда отказывался от твоих восхитительных разносолов? Конечно останусь. Кстати, как там тот пафлагонец? Уехал в Рим?

— Нет, придурок позволил себе пустить кровь на Луперкалиях.

— А-а… Ну вот увидишь, этот парень не таков.

Бергея увели со двора и втолкнули в тесную каморку с маленьким окошком почти под потолком, крепкой дверью и лежанкой с набитым соломой тюфяком. Довершало скудную обстановку вонючее ведро.

Когда стража удалилась, он внимательно осмотрел дверь, попробовал толкать. Засов, похоже, был крепким.

Бергей доковылял до кровати, лёг на кровать и закрыл глаза.

Вспомнили про него под вечер. Солнце ещё не зашло, но двор, в который юношу вывели, уже погрузился в полумрак. Только черепичная крыша отливала медью.

Охранник подвëл Бергея к двум мужчинам. Одним из них был «Клюв». Второй, широкоплечий и мускулистый, практически квадратный, стриженный коротко, почти наголо, похлопывал палкой по ладони.

Он шагнул к Бергею, упëр палку ему в грудь.

— Ты из этих косматых говноедов-даков?

Бергей не ответил.

— Не стоит с этого начинать, — оценил его молчание здоровяк.

Удара палкой Бергей не увидел. Скривился, но скорее не от боли. Его весьма уязвило само это неуловимое движение.

— Стало быть, быстро поднимался? — спросил здоровяк.

Бергей не ответил.

— В общем так. Как тебя звали прежде, нас не интересует, — спокойно заявил доктор, — пока будешь Стабиула. И если окажешься не бесполезным куском говна, в чём я сильно сомневаюсь, то может быть, заслужишь погоняло поприличнее.

Стабиула — от слова stabilis («устойчивый»). С уменьшительным суффиксом -ula слово можно перевести, как «маленький устойчивый», или «неваляшка».Бергей выдержал его взгляд, а затем демонстративно осмотрелся по сторонам. Во дворе, посыпанном песком, обнаружилось несколько странных деревянных сооружений, назначения коих он не понял. Одну из стен лениво подпирали, сложив руки на груди, двое мускулистых парней. Они что-то вполголоса обсуждали, поглядывая на юношу и скаля зубы.

— На меня смотри, — угрожающе прошипел здоровяк.

Бергей снова сцепился с ним взглядом.

— Ты понял, куда попал?

Юноша медленно помотал головой. Он действительно до сих пор не мог сообразить, что это за место.

— Ты, отродье шлюхи, теперь собственность почтенного Секста Юлия Креонта, владельца лучшей школы гладиаторов в Македонии. Здесь из подобного тебе говна лепят мужчин, титанов, богов арены. И если в тебе, дрисня ты жидкая, найдётся толика стали, то может твоя никчёмная жизнь обретёт смысл. Будешь убивать людей, есть досыта, пить допьяна и трахать лучших «волчиц». Ну или быстро кончишься. Моё имя Скариф. Но ты будешь звать меня Наставником. Всё уяснил?

— Достаточно, — ответил Бергей, — ты оскорбил мою мать. Я тебя убью.

Вновь свистнула палка. На сей раз Бергей ждал удара и смог уклониться, но успех оказался кратким. Скариф нисколько не смутился промахом и кистевым вращением достал юношу. А потом ещё раз. И ещё.

— Может и убьёшь. Лет через пять. Но скорее раньше сдохнешь.

Удары сыпались градом. Бергей упал на колено, прикрывая голову.

— Достаточно, — подал голос ланиста, — Скариф, ты бьёшь его, будто он взрослый.

— Сопля чрезвычайно дерзкая для такого дрища, господин, — ответил доктор.

— Ну так надо откормить его. Завтра посмотрим, из какого он теста.

Сказав это, Креонт удалился.

— Вставай, убивец, — велел Скариф тоном совсем не злобным, а даже, странное дело, каким-то участливым, заботливым, — сейчас пойдёшь на ужин, а потом спать. Завтра трудный день. Парни всё дерьмо из тебя выбьют. Ступай вон за тем малолеткой.

Он указал палкой на мальчишку лет десяти, ожидавшего поодаль.

Тот отвёл Бергея в небольшой тёмный зал со столами и лавками. Зажёг лампу. Поставил перед юношей большую миску ячменной каши, щедро сдобренной салом. Принёс кружку кислого вина и лепёшку. И сел напротив.

Бергей покосился на него исподлобья. Мальчишка был довольно смугл, черноглаз. Ещё во дворе, в последних лучах заходящего солнца Бергей обратил внимание, что густые всклокоченные волосы провожатого горят рыжим пламенем.

Мальчишка прямо-таки источал любопытство.

— Тебя ведь не для кухни купили? — спросил он дружелюбным тоном.

— Похоже, что нет, — буркнул Бергей, сунув ложку в рот, — а ты кухонный раб?

— Я буду гладиатором, — насупился мальчишка, — самым великим из всех. Мой отец был воином. И я стану.

— А откуда твой отец?

— Он из галатов, — сказал рыжий с гордостью.

Бергей, будучи отпрыском благородного рода, был образован, как подобает тарабосту и, конечно, имел некоторые познания о многих народах, живущих вокруг Дакии и даже не очень близко к ней. Разумеется, был наслышан и о галатах, родичах соседей даков, теврисков и скордисков. Эти высокие, светлокожие и светловолосые или рыжие усачи некогда огнём и мечом прошлись по Элладе, разорили Дельфы, а потом переправились через узкое море и основали сильное царство.

— Из галатов? Ты, вообще-то, не похож на галата, — хмыкнул Бергей, — темноват.

— Здесь света мало.

Бергей взял в руку лампу, поднёс ближе к лицу мальчика. Усмехнулся.

— Всё равно темноват.

— Это потому, что моя мать сирийка, — смущённо буркнул тот.

Бергей подумал, что сирийцем парнишка быть явно не жаждал. Хотел в галаты.

— Как тебя зовут?

— Фламма, — ответил мальчик.

Пламя. Мать сирийка, отец галат, а прозвище римское.

— Тебя эти так зовут?

— Нет, — сердито ответил мальчик, — это я сам себе придумал. Когда стану великим гладиатором, весь Рим будет моё имя выкрикивать!

— Ясно. А эти как зовут?

— Минут, — буркнул мальчик, и добавил, — иногда ещё Скатон.

Скатон — миска. Минут — мелкий.Бергей некоторое время ел молча. После рудничного прогорклого варева эта трапеза казалась пищей богов.

— А почему ты хочешь стать гладиатором? — спросил юноша.

— Потому что их все обожают. И подарки дарят. И едят они от пуза. И слава знаешь, какая? Когда кого убьют, то иногда даже статуи им ставят.

Гладиаторы.

Бергей пытался припомнить, что рассказывали друзья отца об этом обычае красношеих. По правде сказать — немного. Дескать, любят римляне кровавые зрелища. Норовят стравить друг с другом своих пленников и собираются большими толпами смотреть, как эти бедолаги режутся насмерть.

«Когда кого убьют».

«Когда». Не «если».

— Так их ведь убивают, — заметил Бергей, — на потеху красношеим.

— Кому? — не понял Фламма.

— Римлянам.

— Ну и что. Все умирают. Лучше так, чем до старости на кухне торчать, как старый Сальс.

Бергей вспомнил рабов-поварят в родительском доме. Он никогда не задумывался, довольны ли они своей долей. Сам бы он такой не желал. Но Фламма ведь, похоже, раб с рождения, другой жизни и не знал.

А мальчишка ещё добавил гирьку на весы, что измеряли преимущества бытия гладиаторов:

— И женщин им приводят красивых.

— Тебе рановато о женщинах думать, — фыркнул Бергей.

Фламма надулся. Смотрел, как Бергей куском лепёшки вычищает миску.

— Тебя, наверное, ретиарием сделают.

— Кто такой ретиарий?

— Это рыбак. У него трезубец и сеть. А я, когда вырасту, непременно стану секутором.

— А это кто такой?

— У него щит большой, как у легионера, меч, и шлем красивый. И он с ретиариями дерётся. А ещё лучше мирмиллоном, у него ещё красивше шлем.

— Значит, я стану ретиарием, а ты меня убивать будешь?

Фламма замялся. Не ответил.

Бергей отодвинул миску и подумал, что не представился. Называть своё имя римлянам он не собирался, да те уже дали понять, что им наплевать. Но к этому парнишке он почувствовал симпатию.

— Меня Бергей зовут.

На кухню заглянул стражник.

— Эй, новенький, ты закончил? Пошли.

Он отвёл Бергея обратно в камеру и запер.

От невероятно сытного ужина веки юноши налились свинцом, неудержимо клонило в сон. Он чувствовал, что сил ещё очень мало. Но мышцы почти не болели и кости не ломило, хотя кожа щедро расписана скверного вида кровоподтёками.

Борясь со сном, он обдумывал слова Фламмы.

Гладиаторы бьются насмерть.

И не голыми руками — оружием. Вот это, пожалуй, самое важное.

Эта внезапная перемена, новая напасть, Бергея совсем не напугала. Наоборот, он вновь увидел потерянный путь к спасению для себя и брата.

Из подземелья не было выхода, там его захлестнуло отчаяние, он хотел умереть. Но теперь совсем другое дело. Пусть они будут бить его, истязать. Наплевать. Он вынесет всё ради Дарсы. Эти дураки сами дадут ему в руки оружие.

И тогда он убьёт их всех.

Глава X. Умные книги

Жизнь в провинции куда приятнее, чем в огромных городах. Те, полисы, что в своё время были столицами великих держав, не идут ни в какое сравнение с уютными и зажиточными Филиппами. Взять, к примеру, Эфес, в котором Диоген жил в годы юности. Там вечная толчея, огромные толпы народа снуют по улицам. Среди них полно искателей лёгкой наживы, попросту проходимцев.

Некоторые выдают себя за прорицателей, оракулов никому не известных богов, жрецов неведомых культов. Сочиняют туманные пророчества, которые можно толковать так, что они подходят на все случаи жизни, и потом гребут лопатой деньги с доверчивых простаков.

Хуже иных бед в большом городе — приезжие варвары. Глядят на храмы и статуи, разинув рты, оскорбляют достойных граждан своим видом, дикарской одеждой и нечёсанными бородами. К женщинам относятся без почтения, норовят оскорбить, ибо не знают, как отличить добропорядочную матрону от «волчицы».

Но и жизнь в глухой деревне Диогена не привлекала. Совсем не хотелось оказаться в такой дыре, где тогу надевают только собираясь на похороны соседа. Вокруг сплошь неграмотные пастухи, потому разговоры ведутся лишь о погоде и приплоде скота. А крестьянин, который владеет упряжкой мулов, мнит себя богатым хозяином жизни.

Только Луций успешно доказал сам себе неудобство больших городов, как тут же озадачился вопросом: «А Рим?»

Вот на это он ничего ответить не смог, ибо там не бывал. Но не просто же так, когда говорят «Город», всякому понятно, о каком речь. Видать, столичная жизнь всё же особенная.

Диоген мысленно, а иногда вслух, вёл диалоги сам с собой, называя их риторическим упражнениями. Надеялся отточить мастерство и вскоре поразить слушателей, которые обязательно оценят его таланты. Лучше бы, конечно, разбирать судебные дела, но на огорчение Луция он их доселе не касался никоим образом. Как тут станешь великим оратором? Вот и приходилось придумывать состязания из головы.

Однако, на своё счастье, в библиотеке он нашёл несколько сочинений Цицерона и увлёкся речью в защиту Клуенция. Она была сшита в виде новомодного кодекса в мягком переплёте из козьей кожи. Эта книга второй день лежала на его столе, а на ближней полке за спиной несколько свитков из дела против Верреса.

Афанасий, хозяин инсулы, где он обосновался, весьма воодушевился, оценив лёгкость, с которой Луций согласился на условия оплаты. Однако, всё же немного покривился и покусал губу. Диоген не понял причины сего недовольства, но не стал допытываться. К тому же и домочадцам пекаря, и соседям Софроники он, вроде бы, пришёлся по душе. Все сразу оценили его подвешенный язык и начитанность. С ним было приятно поговорить о том, о сём, он знал и повидал многое. И охотно делился знаниями о вещах, как возвышенных, так и приземлённых. Служба в легионе избавила его от многих иллюзий и наделила немалым опытом в разных сферах, хотя товарищи так до самой отставки Луция и считали его белой вороной.

К своей работе он быстро привык. Даже не ожидал, как резво у него пойдёт торговля книгами. Никто не попрекал его этим занятием. Несколько дней подряд в лавку Софроники люди заходили просто поглазеть на нового управляющего, перекинуться с ним парой слов. Смотрели странно, но он быстро выяснил причину. Не тушевался, обращался доброжелательно и быстро располагал людей к себе. Он даже сумел продать паре таких случайных зевак свитки с собранием скабрезных стихов Валерия Катулла.

У Миррины Луций выяснил, что его предшественник был не таков. Замкнут, рассеян и погружён в свои мысли. Она сказала, что говорить с Метробием было трудно, да и не о чем. А вот с Луцием — другое дело. Диоген с первого дня заметил симпатию девушки к своей персоне.

Утро он начал в хорошем настроении. Первые три дня тщательно запоминал списки того, что имелось в лавке. Это было очень трудным делом, поскольку в процессе он несколько раз начинал читать какую-то книгу и тонул в ней. Так случилось, например, с записками Цезаря о Галльской войне. И если вот только что Луций предавался мечтам, о том, как станет вторым Цицероном, а ещё лучше Квинтом Гортензием, то теперь задумался о сочинении Notae de Bello Dacico. И уже слышал, как наяву, восторженные отзывы:

«Читал? Поистине восхитительно! Подумать только, простой легионер, а какой слог! Не хуже, чем у Божественного Юлия!»

От грёз Диогена отвлёк покупатель. В лавку вошёл юноша лет семнадцати на вид, в добротной тунике и плаще, но какой-то нескладный. С тощей шеей и взлохмаченными волосами. Он неловко потоптался на пороге, а потом переступил его и уселся в кресло, на которое любезно указал Диоген.

— Я хотел бы купить книгу. Ну, как бы, в подарок. Как бы, для девушки. Чтобы ей понравилось. Ну и, чтобы она всё поняла. Посоветуй мне.

Диоген смотрел на парня озадаченно. Надо же. На вид отпрыск состоятельного семейства. Родился на земле Эллады, отсюда пошли и философия и риторика. А он двух слов связать не может. Что за постыдное косноязычие! Тем более странно, что он решил подарить молодой женщине именно книгу, а не дорогие духи.

Неужели не понимает, как надо себя вести с женщинами? Если его избранница гетера, то лучшим подарком послужит звонкое серебро или украшение, на него купленное. Драгоценности пробуждают страсть в женщинах гораздо легче, чем стихи. А если вздыхает о деве из хорошей семьи, то свиток со стихами тем более не подойдёт.

— Послушай меня, — Диоген обратился к парню таким тоном, будто разговаривал с любимым младшим братом, — чтобы понравится прекрасной девушке, следует поступать иначе. Послушай:

«Лжива богиня надежд, но без нее не прожить.

Если принес ты подарок — тебя уже может и бросить

Женщина: взятое — с ней, и не упущена дань.

Если же ты не принес — будет ждать и надеяться будет».

— Чё? — вытаращился на него юноша.

Диоген вздохнул с видом опытного волчары:

— Если ты просто предмету своих воздыханий подарок отправишь, Анакреонта стихи или Сафо, страсть они в юной душе пробудят. Но не к тебе. А к мужчинам другим. Надо тебе самому стать желанным для дев и выучиться, как изящно вести себя в обществе милом! Короче говоря, тебе стоит прочитать Овидия!

С этими словами Диоген поднялся и выбрал на полке свиток в расписном футляре. Немного размотав его, прочитал наугад:

«Будь уверен в одном: нет женщин, тебе недоступных!

Ты только сеть распахни — каждая будет твоей!»

— Овидий? — переспросил юноша, — ну он же этот, как бы… Короче.

— Тебя что-то смущает?

— Ну, он, короче, непристоен, вроде. Мой наставник говорит, что такое нельзя читать благородным юношам.

— Конечно можно! Ты же хочешь нравиться женщинам? Только не дари ей свиток, а сам прочитай и действуй, как советует Назон.

Парень рассеянно отсчитал деньги и удалился почти бегом. Видимо, торопился просвещаться.

Диоген усмехнулся и записал на табличке название проданного сочинения и цену. Сгрёб сестерции в ящичек под столом.

Довольно долго никто не заходил. Диоген достал свиток из пятой книги Bello Gallico, начал разматывать. Он остановился на рассказе о доблестях неких центурионов, Луция Ворена и Тита Пуллиона, но никак не мог найти это место. Подумал, что Софроника не так уж и ошибается, отдавая предпочтение кодексам. Ведь там можно было сделать закладку.

Искусственной рукой он с каждым днём орудовал всё ловчее. Вкладывал в «пальцы» край папируса, прижимал и разворачивал свиток так, что тот не рвался, не мялся и не выскакивал из зажима. Даже Софроника впечатлилась искусством мастера.

Скрипнула дверь, вошёл новый посетитель. Да такой, что Диоген вздрогнул, будто школьник, застигнутый наставником за рисованием непристойных картинок.

Вошедший мужчина был высокого роста, седовласый, но с военной выправкой. Сразу видно — ему уместнее рядиться не в тогу, а в полудамент.

Полудамент — римский военный плащ, который носили старшие командиры.Диоген против воли вытянулся по струнке, судорожно вспоминая, в порядке ли его одежда и оружие.

— Приветствую. Я Калвентий Басс, — представился незнакомец.

Имя иринарха было уже знакомо Диогену, за несколько дней жизни в Филиппах он успел услышать о нём пару-тройку занятных историй.

Луций почтительно ответил на приветствие и назвал себя.

Калвентий скользнул взглядом по искусственной руке Диогена, прищурился:

— Ветеран?

— Так точно!

— Пятый Македонский?

— Нет, Первый легион Минервы! — бодро ответил Диоген.

Ему и в голову не пришло удивиться догадке Басса. К тому же весьма польстило обращение «ветеран».

— Отлично, отлично, — сказал Калвентий и присел в кресло.

Он не стал долго тянуть и сразу перешёл к делу:

— Хотел с тобой познакомиться, — пояснил Калвентий, — ты человек новый, я поясню. Одной из своих главных обязанностей, вернее, долгом, считаю помощь отставным легионерам. Дабы достойные сыны отечества могли занять почётное место в городе и после окончания службы.

Речь у иринарха вышла довольно искренней. Не похоже, чтобы подобные слова произносили из одного лишь чувства долга.

— Потому я хотел бы поближе с тобой сойтись и содействовать, если случиться в том нужда. Город у нас хороший, я вот в своё время тоже решил в Филиппах остановиться. Всё есть, чтобы приличному человеку свою жизнь устроить.

— Да, город мне понравился, — согласился Диоген, — я вообще думал сначала осмотреться, хотел бы в будущем заняться подобным делом, как здесь. Только не на чужой службе, а на себя трудиться.

Он обвёл рукой лавку. По правде сказать, эта мысль у него только сегодня оформилась в определённое желание. Риторика, судебные речи, это хорошо, но и такая торговля ему скорее нравилась.

— Хочу вот опыта набраться, да и связи приобрести, — Диогена потянуло на откровенность, — книгами торговать увлекательно, да и неплохие деньги приносит.

— Но в книгах надо хорошо разбираться, невежда в таком деле успехов не добьётся, — задумчиво сказал Калвентий, разглядывая многочисленные папирусные свитки.

— Так точно! Думаю, справлюсь. Где наша не пропадала.

— Это верно. Про твой легион я наслышан. Он, вроде, из тех, что более других в Дакии повоевали? И командует им родственник цезаря?

— Так точно, претор Адриан. Ну, то есть, он сейчас уже пропретор, наместник в Паннонии.

— Бравые парни, которые взяли Красную Скалу и Сармизегетузу, добьются успехов в любом деле, — отвесил комплимент иринарх.

Диоген заулыбался, прямо расцвёл.

— А скажи мне, сынок, не замечал ли ты чего-нибудь подозрительного в лавке? Может, какие-то люди приходили, которые на обычных горожан не похожи? — осторожно спросил Калвентий.

— Нет, ничего такого не было. Хотя я тут всего несколько дней, но подозрительного не заметил.

— Ты, полагаю, знаешь, что случилось с твоим предшественником?

— Наслышан. Хотя не уверен, что мне известны все подробности. Бедняга, — посочувствовал Луций Метробию.

— Подробностей, увы, пока никто не знает. И про пропавшую книгу тебе известно?

Диоген кивнул.

— Книга и правда дорогая и ценная?

— Я сам, конечно, не видел, но Софроника такое говорила, да.

— О чём эта книга?

— Мне точно не известно, — признался Диоген, — но госпожа Софроника собиралась отослать копию Плутарху из Херонеи. Он, вроде как пишет жизнеописание Марка Красса, триумвира, и эта книга могла бы стать ему подспорьем.

Калвентий кивнул и откинулся на спинку кресла. Скользнул взглядом по кодексу на столе с речью Цицерона. Заинтересовался.

— Позволишь взглянуть?

Диоген протянул ему книгу, всем своим видом показывая, что преподносит величайшую ценность. Басс усмехнулся. Прочитал вслух заглавие:

— «В защиту Авла Клуенция Габита».

Раскрыл наугад и прочитал первое, что попалось на глаза:

— «Что это за невероятный, необычный, небывалый способ отравления — давать яд в хлебе? Разве это было легче сделать, чем поднести его в кубке? Разве яд, скрытый в куске хлеба, мог проникнуть в тело легче, чем в случае, если бы он был весь растворен в питье? Разве съеденный яд мог быстрее, чем выпитый, проникнуть в жилы и все члены тела?»

Калвентий поднял взгляд на Диогена.

— А эта книга о чём?

— О, она весьма интересна. Это речь Марка Туллия Цицерона в защиту человека, по закону Корнелия обвинённого в отравлении.

— Закон об убийцах и венефиках?

— Да, он самый.

— И что? Защита была успешна?

— Тут об этом не сказано, — честно признался Диоген, — но ход дела очень увлекательный. Там множественные отравления, суды тянулись несколько лет, и сопровождались кривотолками о подкупе судей. И обвинитель, и обвиняемый подозревались в попытках убийства друг друга ядами.

Калвентий хмыкнул. Диоген добавил смущенно:

— Я ещё не дочитал до конца. Подозреваю, Марк Туллий раскроет там колдовство.

— Даже так?

Иринарх почесал колючий подбородок. Помолчал. Он будто хотел о чём-то спросить Луция, но… стеснялся, что ли. Хотя столь сурового серьёзного мужа сложно было в таком заподозрить. Наконец, всё же решился:

— Скажи-ка, Луций. Вот ты служил в Первом легионе, а он воевал в Дакии. А не слышал ли ты неких разговоров… о всяких там ликантропах?

Луций удивился и чуть было не сказал «нет», ибо прекрасно помнил запреты Марциала и обещания всяческих кар. Но ведь были…

— Д-да, — ответил он всё же неуверенно.

— Слышал? Действительно? — Калвентий даже привстал, — значит, это правда? Тиберий не врал?

— Об этом много говорили в лагере, в Апуле, — признался Луций, — в самом конце войны, перед выступлением против недобитых варваров. Я потерял в том деле руку.

Сказал он это голосом вовсе не скорбным, а даже как будто с некоей гордостью. Он не раз вспоминал злополучную последнюю битву Дакийской войны. Холодный заснеженный лес, варваров, которые рубились так, будто уже попрощались с миром живых и хотели лишь забрать врагов с собой, в царство смерти. И страшную боль, от которой он едва не умер, когда один из них отрубил ему часть руки. Воспоминания, в общем-то, безрадостные. Но сейчас он чувствовал, что увечье возвысило его в глазах иринарха.

— В деле с ликантропом?

— Нет, в битве с варварами.

— А что ты знаешь о звере?

— Ну… — замялся Луций, — по правде, немного. Он перебил немало наших. Один раз даже прямо в лагере. Но я не видел, его быстро изгнали, дело было ночью. Потом мы выступили с «быками» на север и чем всё кончилось, я не знаю.

— И что же, действительно, это был получеловек-полуволк?

— Я не видел. Но кто видел, говорили, что это страшная зубастая тварь. Здоровенная. Ходили слухи, что её невольно призвал из оркова царства тот декурион, что привёз цезарю голову Децебала.

— Тиберий Максим? Он сейчас здесь живёт, в Филиппах. Мой помощник в деле Метробия.

Настала очередь удивляться Луцию.

— Я не то, чтобы знаком с ним, — сказал Диоген, — видел в прошлые Сатурналии. Не уверен, что он меня вспомнит.

Калвентий вздохнул.

— Н-да. Ликантропы, эмпусы… Как всё стало сложно. Нет, чтобы по старинке резать людей, за деньги. И мотивы простые, и что делать с такими душегубами понятно, да и ловить не так уж сложно. А с этими как?

Он вновь посмотрел на книгу, которую всё ещё держал в руках.

— И венефики-отравители… Ладно. Пожалуй пойду.

Басс шагнул к двери. Остановился.

— Слушай, а продай-ка мне эту книгу про отравителей.

— Она пока всего одна, — смутился Диоген, — и редкая. Госпожа Софроника желает, чтобы такие перед продажей переписывали.

— Ну так перепиши. Я её куплю, обещаю.

Диоген воссиял. Определённо, у него открылся новый талант. Вот бы его превратить в талант полновесный.

Талант — античная мера веса, около 26 килограмм.Калвентий попрощался с Луцием, условился с ним встретиться, если узнает что-то новое. И удалился.

Не успел Диоген вернуться к чтению, как перед входом в лавку восьмёрка рабов опустила на мостовую роскошные носилки. В них приехал молодой мужчина, одетый богато, совсем не по эллинской моде. Он вошёл внутрь, поглядел на Диогена, будто муху увидел, и сказал небрежным тоном:

— Ты новый раб Софроники? Я оставлю подарок для твоей хозяйки. Смотри, отдай его только в её руки, в целости передай! Я потом всё проверю и спрошу, если что не так!

Ну, вот, началось. То самое, о чём его предупреждала Софроника.

— Уважаемый! — новоиспечённый книготорговец ответил громко, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — я человек новый, потому сам представлюсь. Моё имя — Луций Корнелий Диоген, я римский гражданин и отставной легионер. И уж, конечно, не раб. А теперь, пожалуйста, назови своё имя!

Незнакомец поначалу не сказал ничего, слов не нашлось. Он ошалело посмотрел на Луция, будто статуя заговорила с ним человеческим голосом.

— Я Гай Юлий Антиной, — ответил он, справившись с удивлением.

Тон, впрочем, так и остался высокомерным.

Антиной положил на стол нечто, завёрнутое в вышитую ткань и сказал Диогену:

— Отдай это… — он скривил губы в усмешке, — своей хозяйке. Гражданин.

Он вышел наружу. Луция хотя и разозлил пренебрежительный тон молодого человека, но любопытства не убавил. Диоген выглянул за дверь, посмотреть, что это за чудо его посетило.

Красавчик важно сел в лектику, рабы подняли её и удалились.

Диоген уже хотел вернуться в лавку, но тут заметил, что и за визитёром, и за ним самим наблюдали ещё двое молодых людей, одетых в белоснежные тоги. Один из них был довольно толст, на его пухлых пальцах блестело по перстню. Другой выделялся меньше.

— Смотри-ка опять Антиной в лавку Софронике заходил. Домой она его не зовёт, так он сам сюда таскается, — сказал толстяк, — как собачка.

Его приятель ответил:

— Не пойму, чего он за ней увивается. Она же старуха совсем. Шутка ли, за тридцать уж. Пора внуков нянчить. Был бы он беден, а она, наоборот, богата, я бы ещё понял.

— Да уж, с его-то деньгами клеиться к саге…

Правая рука Диогена сжалась в кулак. На скулах заиграли желваки. Богатенькие мальчики это заметили.

— Смотри, смотри! Недоволен! — хохотнул толстяк.

— Сейчас загавкает! Пошли-ка, Агелай, тут злая собака!

Они удалились.

Диоген вернулся в лавку. Остаток рабочего дня прошёл для него спокойно. Зашли ещё два человека, посмотрели кое-какие свитки, но ничего не купили. После полудня уже никто не пришёл. Диоген остался в одиночестве.

Он продолжил разбирать книги. Большим спросом пользовались любовные истории, описания дальних странствий и приключений. Такими было заполнено несколько шкафов. Диоген зашёл во внутреннее помещение лавки и начал увлеченно рыться в свитках.

Пока перебирал их, заметил, что в шкафах развелась паутина. Верно говорила Софроника, от неё спасу нет.

Один из папирусов выскользнул из футляра. Диоген подобрал его и хотел уже поставить на место, но не удержался и чуть развернул.

И обмер.

То было сочинение о двух влюблённых, которые преодолели множество препятствий на пути к счастливой жизни. Называлось «Габроком и Антия». Написана книга была несколько коряво, но лет шесть или семь назад Луций считал её гениальнейшим творением.

Ну ещё бы. Именно он сию книгу и написал.

Цель тогда преследовал простую — развлечь Юлию. Дорогие подарки он делать не мог, но решил подарить нечто удивительное. Своей цели книга достигла, Юлия поняла, на что так изящно намекает Диоген, сочиняя про преодоление препятствий меж любящими сердцами.

Ему стало стыдно. Сейчас он понимал, что история вышла редкостной ахинеей, и не стоила чернил и папируса, на неё потраченных.

Эта книга вроде бы осталась в библиотеке у Цельса после поспешного бегства из Эфеса. Как она оказалась в лавке Софроники?

Книга была подписана, как «сочинение неизвестного автора из Эфеса».

Луций растерянно рассматривал её и уже хотел сунуть за пазуху, но тут неожиданно обнаружилась сова. Когда она влетела в лавку? Он не заметил.

Клефтис уселась напротив Диогена, склонила голову и заухала. Луций почувствовал себя неуютно, будто его человек застал за непотребством, а не птица.

— Это вообще-то моя книга, — сказал он недовольным тоном, — но раз ты настаиваешь, так уж и быть, поставлю на место.

Глава XI. Быть котом непросто

— Вот, смотрите. Я делаю шаг вперёд-вправо, обвожу его щит и колю подмышку. Что он сделает, Тетраит?

Коротко стриженный каппадокиец, прозвище которого означало «Четырёхкратная честь» и было получено за четыре победы в один день, кончиком деревянного меча лениво почесал свое заросшее щетиной горло и ответил:

— Просто повернёт щит, чтобы прикрыть бок.

— Верно, а вот так вы этому помешаете, — Ферокс прижал своим щитом правую кромку скутума лопоухого тирона к его телу, — ясно?

— Да, наставник.

— Пруденций, поработай с ним. Палемон, чем ты там занят? Покажи им, как опустить щит. Тетраит и вы двое, за мной, — скомандовал доктор.

Палемон, занимавшийся с гопломахами и ретиариями, отвлёкся от своих подопечных, щёлкнул пальцами:

— Книва, ко мне!

К помощнику доктора приблизился молодой германец, обучавшийся, как мирмиллон.

— Целер, работаешь с ним.

Знакомец Палемона по путешествию из Фессалоникеи, вооруженный, как «фракиец» кривым мечом и почти квадратным щитом-пармулой встал перед германцем.

— Сначала медленно.

— Медленный Целер! — хохотнул из-за спин тиронов гопломах Персей, не отвлекаясь от «маятника».

Целер — «быстрый».— Поговори мне ещё! — раздался грозный голос Палемона, — тебе отдых не давали!

— Книва, щит выше!

Молодой германец повиновался, принял стойку. Тренировочный скутум, весивший аж полталанта, заметно тяжелее легионерских щитов, прикрывал его от колена до подбородка.

«Фракиец» шагнул вперёд и ударил нижней кромкой пармулы в верхнюю часть умбона на щите противника, увлекая его вниз. Книва скутум не удержал, открыл плечи и Целер мигом обозначил укол в шею.

— Такое провернуть может только «фракиец» против мирмиллона, — объяснял Палемон четверым стоявшим перед ним тиронам, — секуторы и мирмиллоны между собой н арене не встречаются.

— Почему? — спросил один из молодых.

— Римлянам не нравится это зрелище, — объяснил Палемон, — очень уж похоже на гражданскую войну.

— У провокаторов тоже такие большие щиты, — заметил другой тирон, попавший в школу пораньше остальных и косивший под знатока.

— У провокаторов нет умбонов, — возразил Палемон и спросил, — как мирмиллон может держать «фракийца» на расстоянии?

Молодые пожали плечами.

— Книва! Руку со щитом вперёд, щит горизонтально! — распорядился помощник доктора.

Германец повиновался.

— Вот так и стой. Это называется наложение щита.

Палемон тоже взял скутум и повторил позу германца, не давая Целеру приблизиться, смещаясь влево-вправо. Как «фракиец» ни танцевал перед ним, подойти для укола не смог. Тогда он попытался пройти низом, намереваясь подрезать выставленную вперёд левую ногу наставника. Но каким бы стремительным не был рывок Целера, Палемон оказался быстрее. Его скутум рухнул вниз, прикрывая ногу, а меч скользнул по шее гладиатора.

— Вот так. Мирмиллон, секутор и провокатор нижней кромкой щита могут ломать колени и голени. И по ступне можно ударить. Ещё раз.

Они вернулись в прежнюю стойку и вновь Палемон удерживал «фракийца» на расстоянии, вытянув вперёд щит.

Тем временем рука молодого германца, которому никто не велел менять позу, заметно затряслась. А вот скутум Палемона оставался неподвижен весьма продолжительное время, будто держал его не человек, а бронзовая статуя.

Книва скорчил рожу и уронил щит.

— Дохляк, — прокомментировал Палемон, — ну, чего уставились? Все делаем это упражнение! Руку на уровень плеч! Щит горизонтально!

Тироны повиновались.

— Вот так, — Палемон прохаживался вдоль строя, — а теперь усложняем. Выпад левой ногой! И вернуться. И выпад. И раз! И два!

Неподалёку Урс работал сразу двумя щитами, будто крыльями махал.

— Сменили руку! И раз! И два!

— Тройка! — командовал подле столбов Ферокс, — в голову! Сбили вниз! Подмышку! И снова! Одним движением! Не замирать! В голову, сбили, и подмышку! Быстрее! Раз, два, три!

— А теперь, — распорядился Палемон, — щит над головой и вокруг двора кругом! Тридцать кругов и сменить руку! Вперёд!

Отправив тиронов в забег, Палемон вернулся к занятию, от которого его оторвал Ферокс. Несколько гопломахов и ретиариев выполняли «маятник» — перехватив копьё возле тупого конца, совершали махи руками влево-вправо так, чтобы наконечник оставался в одном и том же положении. Работали они в парах. Противник у каждого выполнял обратное упражнение — описывал своим копьём подкову вокруг наконечника напарника. Древки не должны были соприкасаться. Каждое соударение Палемон обещал покарать десятью кругами по двору со щитом над головой. И не с маленькой пармулой, как рассчитывали гопломахи.

Продолжалось это довольно долго, многие парни уже вовсю скрипели зубами.

— Достаточно.

Гладиаторы шумно выдохнули и опёрлись о копья.

— Сил нет?

Гладиаторы закивали.

— Врёте, не устали. Вы просто жопы ленивые, не понимаете, что леность в школе дорого встанет на арене. Берите пример со слонов.

— С каких слонов? — спросил один из гопломахов.

— С обычных, у которых хобот и уши вот такие. Не видали?

— Ну-у… Слоны, они такие… Большие, — неуверенно протянул другой гладиатор.

— И умные, — добавил Палемон, — а ещё ответственные. Слыхал я байку, как нескольких слонов обучали танцевать под кимвалы. А одного наругали, у него плохо получалось. Так он так расстроился, что всю ночь тренировался.

— Правда? — разинул рот от удивления молодой ретиарий.

Палемон усмехнулся. Не ответил. Он сходил к стойке с оружием и вернулся с необычным предметом — скиссором. Тот представлял собой бронзовый цилиндр, куда по локоть просовывалась рука, и оканчивался широким стальным полумесяцем. Редкое, необычное развлечение гораздых на выдумки римлян. Оружие димахера, когда его большей забавы ради выставляли против ретиария. Здоровенная ручища Палемона пролезла внутрь не без труда.

Димахер — гладиатор, вооруженный двумя мечами.— Вот эта штука, парни, хороша будет против льва.

— Это как? — спросил германец Ретемер.

— Ты же лесной житель, — прищурился Палемон, — а значит охотник. Неужто не догадаешься?

— У нас не водятся львы.

— Зато по арене бродят чуть ли не стадами, — усмехнулся Персей, самый способный из нынешних «мальчиков» Помпония, рудиарий, получивший свободу за доблесть, но вернувшийся на арену в качестве вольнонаёмного ауктората, поскольку иной жизни давно для себя не мыслил.

— Медведи? — спросил Палемон, — волки?

Ретемер пожал плечами.

— Эх ты. Лев, когда прыгнет — подставляешь ему руку со скиссором. Суёшь прямо в пасть, пусть зубы обломает. Ну а сам другой рукой колешь.

— Не знаю, как эти ваши львы, — возразил Ретемер, — но медведь так полоснёт когтищами, мало не покажется. И никакая железяка не спасёт. Зубами он уже труп рвать будет. Чтобы поесть.

— Верно, — поддакнул другой гладиатор, — ну сунешь ты эту штуку льву в пасть, а когти же никуда не денутся. Он лапой башку снести может. А коли примешь его тушу на грудь, так и задавит попросту.

— С другой стороны, — возразил третий, — жить захочешь — не так раскорячишься.

— Сейчас венаторам ни щита, ни шлема, ни маники не дают, — заметил Персей, — одно копьё и вперёд с голой жопой.

— Ну жопу-то прикроют, — хохотнул кто-то, — срама-то они не любят.

— Да по-всякому бывает. При Домициане вон, девок с сиськами голыми выпускали, народ радовать.

— Брехня. Заматывали их.

— Сейчас-то не так, — сказал чёрный, как головёшка эфиоп Карбон.

— При нынешнем цезаре не так, а кто знает, как потом будет?

— Ты доживи сначала до этого «потом».

— Палемон, ты что, решил из нас венаторов сделать? — спросил Персей с явным неудовольствием, — я на такое не подписывался.

— А ты слышал, как одного храброго ретиария Калигула наградил? — прищурился Палемон.

— Нет.

— Тот во время оппугнации одолел двух секуторов, один из которых был любимчиком цезаря. Так тот пожаловал ему свободу, нарёк Геркулесом и повелел всюду носить львиную шкуру. А на арену выпустили льва. Вот мол, и шкура твоя, снимай.

— И что? — спросил Ретемер.

— И всё, — буркнул Палемон, — догадайся сам, что дальше было. Парень после драки, выдохся уже весь.

Гладиаторы потупились.

— Сейчас-то не так, — повторил Карбон неуверенно, — нынешний-то цезарь, говорят, наилучший.

— Ретемер, ну-ка встань против меня.

Германец взял наизготовку копьё. Щита и кинжала у него сейчас не было.

— Вот. Ты — венатор. А я лев.

Послышались смешки. Персей не веселился, поджал губы.

Палемон припал к земле и глухо зарычал. И впрямь будто зверем стал. Льва, правда, на мили слыхать. Здоровяк потише оказался.

Ретемер тоже не смеялся, он со всей серьёзностью смотрел глаза в глаза противнику.

Палемон прыгнул, сбивая в сторону копьё, и нанёс удар в голову сбоку, растопыренными пальцами, согнутыми, будто когти.

Германец из-под «лапы» увернулся, они покатились по песку.

— Неплохо, — Палемон встал и помог подняться гопломаху, — мы ещё отработаем это.

— Зачем? — упрямо повторил вопрос Персей.

— Я же сказал — пригодится.

Он отряхнул песок с туники, потянулся и с усмешкой пробормотал:

— Котом-переростком, однако, быть непросто. Никогда не думал, что придётся изображать этого блохастого.

Боковым зрением Палемон заметил на балконе Помпония. Толстяк поманил его. Помощник доктора направился к господину. Прошёл мимо Ферокса, который собрал вокруг себя тиронов и вещал:

— При обводе сбоку резать хорошо вот здесь.

Деревянный меч коснулся подколенной ямки гладиатора, служившего «болваном», вместо деревянного столба-палуса.

— …и вот здесь, под жопой. Тут крупные жилы. Быстро кровью истечёт.

Рудий ткнулся в край сублигакула.

Сублигакул– набедренная повязка гладиаторов.Палемон вошёл в дом и поднялся на второй этаж.

— Ты чем это занят? — поинтересовался ланиста.

— Разве не видишь? Работаю.

— Я вижу, что ты моих лучших мальчиков пытаешься обучать венации. То есть, на текущий момент лучших, — оговорился ланиста.

— Ну да. И что?

— Палемон, ты дурак? — раздражённо спросил Помпоний, — я никогда не выставлю своих гладиаторов на венацию. Это дно, ты что, не понимаешь? Пусть зверей травят люди Креонта. У него там всякий сброд. А я в своих вкладываю слишком много сил. И денег.

— Цезари любят травлю зверей, — возразил Палемон, — если тебе сделают предложение, от которого ты не сможешь отказаться? Ходят слухи, что в Рим свезли тысячи львов и медведей. Может один из них вот прямо сейчас доедает твоего Гектора. Ты в договоре-то указал, чтобы без венаций?

— Такого не будет никогда, — Помпоний перегнулся через перила и сплюнул, — никогда, слышишь! Там тоже не дураки, чтобы лучших гнобить. Сброда хватает.

— Помпоний, давай ты не будешь мне мешать? Мы договорились — на Нептуналиях посмотрим, как они выступят.

Наставник и ланиста сцепились взглядами. На лице здоровяка появилась тень улыбки. «Мясник» отвернулся и снова сплюнул.

Палемон покосился на солнце. Оно приближалось к зениту.

С самого утра его что-то беспокоило. Нечто необъяснимое, но и совсем не похожее на то чувство в Фессалоникее, когда он нашёл Дарсу. Будто взгляд в спину.

— Я отлучусь ненадолго. До Афанасия.

Помпоний проводил его взглядом.

— И что тебе надо? Свалился на мою голову… Львов он тут изображает…

В последние несколько дней ланисте начало казаться, будто зловредный здоровяк натаскивает его людей вовсе не для венаций.

А для чего?

* * *

День давно вступил в свои права. На смену утренней свежести пришла дневная жара, хоть до полудня было ещё далеко. В эту пору в лавке Афанасия наступило затишье. К счастью для хозяина, временное.

Посетители, которые приходили позавтракать и купить свежего хлеба, уже разошлись. А желающие обедать посытнее ещё не объявлялись. Потому Евдоксия резала лук и морковку для похлёбки, а хозяин неторопливо протирал прилавок, сметал хлебные крошки и пыль.

В термополии сейчас сидели только Палемон и Дарса. Мальчик медленно жевал кусок лепёшки, макая её в молоко под пристальным взглядом Палемона.

В последнее время тот не часто бывал здесь в полдень. Обычно уходил рано утром и возвращался под вечер. Теперь его было совсем не узнать, он носил не эксомиду, как бедный землепашец, а купил добротную одежду и себе, и Дарсе. Сам щеголял в гиматии с тонким тканым узором и мальчика нарядил в хитон с меандром по подолу.

— А ты чего в обед пришёл? — спросил Дарса.

— Да что-то показалось… Решил вот глянуть, как тут дела.

— Да нормально. Как вчера. И позавчера. И третьего дня. Всё тут у нас спокойно, — произнёс Дарса удивлённо, — а что показалось-то?

— Человек тут крутился. Не понравился он мне. Вида такого, знаешь, разбойного. С серьгой в ухе.

— Не видел такого, — проговорил Дарса с набитым ртом.

— На улицу выходил? — строго спросил Палемон.

— Нет.

— Врёшь ведь.

— Да я только за котиком. Там тачку катили, а Ксенофонт не видел. Разлёгся посреди улицы. Чуть не задавили его, а я спас.

— Вот ещё вздор-р-р какой! Не было этого! — произнёс чей-то незнакомый голос.

Дарса от неожиданности вздрогнул, огляделся по сторонам, но никого постороннего не увидел.

Палемон нетерпеливо побарабанил пальцами по столу.

— Ты чего так медленно жуёшь? Голодный же.

— Не могу я быстрее, — виновато сказал Дарса, — не получается.

— Это потому, что долго кормили плохо, — заметил из-за прилавка Афанасий, — теперь вот кусок в горло не идёт. Ничего, всё наладится.

— Да ворон он считает.

— Вовсе и нет, — насупился Дарса.

— Ладно, — Палемон поднялся из-за стола, — пойду я, толстяк там изворчался.

— Да ты не беспокойся, — сказала Евдоксия, помешивая похлёбку, — никто тут чужой не крутился. Здесь во всём квартале только наши живут.

Палемон кивнул и удалился.

Дарса посмотрел ему вслед. Он уже знал, что «наши» для Афанасия и Евдоксии — это такие люди, что, входя в дом, поминают рыбу и крестят пальцем лоб. Об иных горожанах и приезжих обитатели инсулы и лавки отзывались нередко неодобрительно. Особенно об изиаках.

Палемон лоб не крестил, но Евдоксия как-то, в разговоре с племянником, назвала постояльца «хорошим парнем». И добавила;

— Ты с ним поговори как-нибудь.

— Да повода нет, — отмахнулся Афанасий.

Потом они дружно посмотрели на Дарсу, а когда он заметил их взгляды, переменили тему.

Палемон ворочал в пекарне мешки с мукой, как пушинки, и воду таскал от ближайшего фонтана. При этом Евдоксия охала, ахала и норовила его плотнее накормить, а когда он отшучивался и сбегал, переносила благодарность на Дарсу. Именно поэтому мальчик так медленно жевал. Закормила она его.

Дарса слышал, как они обсуждали занятие постояльца. Неодобрительно. Ему было стыдно, это же он проболтался, рассказал Афанасию, что Палемон устроился к Гаю Помпонию. Пекарь поначалу будто даже перепугался.

Потом Афанасий и Евдоксия долго ахали и шептались про «поговорить» и «отмолить». Дарса ничего из их слов не понял.

Палемон по-прежнему оставался загадкой для Дарсы. Кто этот загадочный человек, спасший его от рабства? Тот ничего о себе не рассказывал, не делился планами относительно их будущего. Хоть мальчику не было ещё и десяти лет, но он знал, что не бывает таких добряков, готовых помогать чужим людям за просто так. Все искали какой-то выгоды, хотели награды за добрые дела.

Дарса задумался и не заметил, как на соседний табурет прыгнул кот. Он уставился на Дарсу жёлтыми глазищами, почесал задней лапой себе за ухом, потом раскрыл пасть и громко мяукнул.

— Мяу, — сказал Дарса в ответ.

Ксенофонт фыркнул и распушил хвост. Дарса разглядывал его с удовольствием. Здоровенный кот, а шерсть какая густая! Будто пушной зверь, только и они на лето линяют. А этот мог похвалиться роскошной серой шубой, которая лоснилась и блестела на солнце. Ксенофонта мальчик полюбил с первого взгляда, как только они с Палемоном здесь поселились. Афанасий рассказал, что кот заявился сюда жить в тот же день, что и они.

— Он будто не ко мне пришёл, а к тебе. Смотри, всё вокруг тебя крутится, — посмеивался пекарь.

Дарса отломил веточку от миртового куста, что рос во дворе возле имплювия. Пощекотал кота, почесал его за ухом, а потом принялся водить ею у него перед носом. Кот нехотя стучал по ней лапой. А потом схватил ветку зубами, вырвал из рук Дарсы и унёс в угол. Положил на пол и долго смотрел на неё. Потом потеребил лапой.

Имплювий — бассейн для сбора дождевой воды в римском доме.Дарса хихикнул.

Кот посмотрел на него, фыркнул и куда-то важно удалился.

Мальчика окликнула Евдоксия, попросила помочь перебрать крупу. Занятый этим делом, он начал раздумывать, какая же всё-таки работа у Палемона, что хозяева так распереживались. Тот ему рассказывал только то, что учит людей драться разным оружием. Поглощённый в размышления, он снова услышал незнакомый голос, хотя и не сразу это осознал.

— Боже мой, какое унижение! — пробормотал некто смущённым тоном.

Дарса обернулся, ища того, кто сказал эти слова. Но вокруг никого не было. Евдоксия помешивала бульон в котелке, Афанасий вовсе стоял спиной к нему и пересчитывал монеты. Ксенофонт сидел на полу, раскорячившись пузом кверху и сосредоточенно вылизывал себя под хвостом. Почувствовав взгляд Дарсы, посмотрел на него и мяукнул.

И в тот же миг мальчик вновь услышал голос:

— За что мне это? В чём я виноват?

Дарса снова огляделся.

Вокруг было тихо, никаких посторонних людей рядом не наблюдалось. А голос будто звучал у Дарсы в голове.

Мальчик снова растерянно огляделся.

Показалось?

Афанасий говорил: «Креститься надо, когда кажется».

Дарса осторожно провёл себе пальцем по лбу. Крест-накрест.

— Это ты зря. Так не следует. Это тебе не игрушки.

— Какие игрушки? — шёпотом спросил Дарса.

— Ну, какие у тебя тут.

— Никаких, — оторопело пробормотал Дарса.

— А дома-то были?

— Д-дома?

Перед его мысленным взором нарисовалась любимая деревянная лошадка с гривой и хвостом из пеньки. Да и то — давно уж не игрушка. Скорее, оберег. Был…

Дарса почувствовал ком в горле.

Кот встал, подошёл к его ногам и потёрся.

— Ну будет тебе. Не плачь.

— Ксенофонт, это ты говоришь? — прошептал Дарса.

Кот посмотрел на него и муркнул.

— Ну-у… Не то, чтобы говорю… Но, в некотором смысле — да.

— Ксенофонт! — Евдоксия отвлеклась от готовки и позвала кота, — иди, молочка налью!

Тот снова потёрся о ноги Дарсы. Мальчик подхватил его за передние лапы и усадил себе на колени.

— Ты?! Не может быть!

— Нежелание доверять сходу чему-то неведомому, это конечно, хорошее качество, — фыркнул голос, — особенно в столь юном возрасте! Вот, смотри. Я чешу ухо правой задней лапой, потом левой! А теперь поцелую тебя.

Ксенофонт выполнил действия в той же последовательности, как и обещал Дарсе неведомый голос. Кот потянулся и ткнулся мокрым холодным носом в нос мальчика.

— Не может быть… — прошептал тот.

— Ну что ты какой трудный! Вот, кручусь вокруг себя три раза, ловлю свой хвост!

Ксенофонт спрыгнул на пол и всё исполнил.

— Но коты и неговорящие так делают, — пробормотал Дарса.

— Ты считать умеешь? Три! Обещал три раза — сделал три. Что тебе ещё показать?

— Ух ты, волшебный кот! — только и смог вымолвить Дарса.

Ксенофонт снова фыркнул.

— Не совсем волшебный. Вернее, не совсем кот. Хотя, это сложно объяснить неподготовленному слушателю. Я надеюсь, ты не против продолжить наше знакомство?

Дарса только кивнул в ответ, слов у него не нашлось, настолько удивительным было происходящее.

— Тогда, юноша, поступим так. Пойдём в твою комнату, побеседуем наедине. Так, встали, поднялись, идём!

Дарса не успел встать с табурета, а кот тут же запрыгнул ему на руки.

— Сделай одолжение, возьми меня с собой. У нашего доброго хозяина слишком большие расстояния между ступеньками. И полно пыли на лестнице, я от неё чихаю.

— Ксенофонт! Молоко! — снова позвала Евдоксия.

— Миску, миску с молоком не забудь, — настойчиво потребовал голос в голове Дарсы, — я как видишь, не могу её донести, у меня лапки!

Кот устроился на плече у Дарсы, обвил хвостом его шею наподобие воротника. Дарса взял миску с молоком, и медленно, стараясь не расплескать его, направился к выходу.

В дверях он едва не столкнулся с молодым мужчиной, который распахнул двери и переступил порог.

— Вот это шейный платок! Красота! Мне бы в Дакии такой пригодился, — сказал он, указывая на кота.

Этого человека Дарса знал. Диоген, тоже постоялец Афанасия. Он поселился в инсуле через несколько дней после них с Палемоном.

И почему-то, столкнувшись со здоровяком впервые, Диоген как-то странно на него посмотрел. Прямо разинув рот от удивления. Да и потом, спустя несколько дней косился подозрительно. Дарса рассказал об этом Палемону, но тот только плечами пожал. Не обратил внимания.

Этот увечный отставной легионер был весьма общителен, словоохотлив, со всеми перезнакомился. Когда вызнал у Дарсы, что тот из Дакии и был рабом, смутился. Мальчик потом спросил у Афанасия, чего это он, а пекарь объяснил, что руку ветеран потерял как раз в Дакии.

Дарса на него разозлился и теперь избегал. Потому, едва увидев, ускорился, прошмыгнул мимо и стремглав взлетел по лестнице на третий этаж.

— Ну, что юноша, давай тепер-р-рь познакомимся в спокойной обстановке, без свидетелей, — сказал кот.

Говорил он медленно, растягивая некоторые звуки.

— Я Дарса, сын Сирма, — представился мальчик. Он решил, что нечего скрывать своё имя от волшебного кота.

Кот прогнулся, вытянул вперёд передние лапы, задрал кверху пушистую задницу и распушил хвост. Очевидно, это означало церемонный поклон.

— А как тебя зовут? — спросил мальчик.

— Моё настоящее имя слишком значимо, чтобы его произносить. По крайней мере до тех пор, пока мы не познакомимся ближе. Зови меня, как и все в этом доме. Признаться, это даже льстит.

— Почему?

— Ты не слышал о Ксенофонте? — фыркнул кот.

— Нет. Он чем-то знаменит?

— Он не слышал! — кот демонстративно повернулся в профиль, — с кем приходится работать!

— Прости меня, пожалуйста, — смутился Дарса, — я правда не знаю.

— Хорошо, — сменил гнев на милость кот, — сказать по правде, что сей муж, чьё имя я ныне ношу, хотя и знаменит служением Клио, но по сути своей скорее ближе к твоему соседу. Такой же солдафон.

— Какому соседу? — не понял Дарса.

— Этому однорукому легионеру Луцию.

— Ты его знаешь?

— Я знаю всех здешних обитателей. Должен признаться, Луцию я в некоторой степени завидую.

— Почему?

— Видишь ли, моя нынешняя служба несколько… претит моей натуре. Я как-то оказался не готов к вот этому всему.

— К чему? — спросил Дарса, но кот, то ли не расслышал, то ли не пожелал ответить, продолжил разглагольствовать.

— По мне бы тихое спокойное местечко, среди книг, в приятной компании собеседников, способных по достоинству оценить душу скромного философа. Но увы… Видать, тот, кто ещё вчера маршировал в строю дуболомов с тремя мыслями в голове, оказался достойнее. Я несколько разочарован, Дарса.

— Твоя служба… Что это за служба?

— Я, некоторым образом, епископ. Прошу любить и жаловать. Сандалиями не гонять и не наступать на хвост.

— Епископ? Это, вроде бы, тот, кто смотрит? — нахмурился Дарса, припоминая значение слова, не так уж часто слышанного.

— Да. Я приставлен сюда присматривать. Приглядывать.

— Присматривать? За кем?

— За тобой, Дарса. За тобой.

Глава XII. Друзья Рима

Апул, провинция Дакия

— Не бычи на меня, Тит! — защищался пекуарий, пятясь от закипающего Лонгина.

— Децим, я с тобой спокойно разговариваю, — отвечал Тит Флавий, заслуженный ветеран-отставник и всеми уважаемый декурион канабы, — и ты не верещи. Отдай шесть моих свиней и разойдёмся, как в море корабли.

— Не положено!

— Что ты несёшь? Я тебя уже дважды носом ткнул в договор. Вот, вполне ясно сказано — десятая доля.

— Шесть Тит! Здесь сказано шесть от шестидесяти!

— Ну а я о чём? Десятая доля и есть. Или ты, Децим, не умеешь считать?

— Нет тут никаких долей! Ты получаешь шесть свиней, если в легион доставят шестьдесят! А доставили пятьдесят!

Тит вздохнул.

— Ну хорошо. Пусть пять.

— Ничего подобного! По договору легион получает пятьдесят четыре свиньи. Но раз доставили пятьдесят, то легион нужного числа не получил. Стало быть, и ты ничего не получишь!

— Где?! Где это написано? — зарычал Тит, поднеся к самому носу пекуария вощёную табличку.

— Отвали от меня! — опасливо отпрыгнул от декуриона хранитель хрюкающего легионного довольствия, а также бекающего, мекающего и гогочущего, — не положено! И так шикарно живёте! Вас там сколько? Хер, да маленько, а целую десятую долю вынь да положь! А тут, между прочим, не только парням в кашу, но ещё и Геркулесу, и Нептуну, и Вулкану!

— А нам не надо Геркулесу, да? И до Нептуналий месяц почти. Новых пригонят.

— Иди к квестору, Тит! С ним препирайся. Можешь ещё с Аполлинарием поругаться. А я человек маленький. Не положено!

Тут к выходу загончика подошли два вчерашних тирона с вёдрами, полными свинского дерьма и Тит Флавий, поморщившись, ретировался.

— Геркулесу, как же… — проворчал он себе под нос, — хвост с ушами. А окорок Аполлинарий будет жрать…

Лонгин сплюнул с досады и побрёл в сторону квестория. Лагерь уже на треть оделся в кирпич и тёсанный камень, а главные здания, принципий, преторий и квесторий были закончены ещё раньше крепостных стен.

Вокруг, как обычно, жизнь била ключом. Маршировали на работы легионеры, командовали центурионы. Меж деревянных бараков распространялся знакомый запах солдатской похлёбки. Особенно необычно пахло возле валетудинария, рядом с ним прямо под открытым небом пара иммунов варили «тинктуру» и головокружительная смесь ароматов — лавр, шафран, перец, финики и греческое сдобренное смолой вино — натурально валила с ног.

Валетудинарий — госпиталь.Лонгин сглотнул и поморщился. В его воспоминаниях запахи валетудинария никак не получалось связать с этим питьём. Где только парни ингридиенты достали? Чай не тёплые юга. В какой-нибудь там Сирии, у Шестого Железного, с этим нет никаких затруднений, а тут поди найди. Здешнее лето друг императора, мавретанец Лузий Квиет называл «зеленой зимой».

Возле Десятинных ворот мычала и хрюкала не доставшаяся Титу скотина. Он снова горестно вздохнул.

Десятинные ворота, противоположные главным, Преторианским, располагались в задней части лагеря. Возле них размещались бараки или палатки десятой когорты.Декурионом канабы его избрали единогласно. Здесь, в Апуле, осталось полторы сотни отставников, ожидавших выделения земли. Ещё столько же разъехалось. Некоторые взяли деньгами. Кто-то дал на лапу начальникам, чтобы поспособствовали ускорению сего процесса. Иные за годы службы обзавелись патронами и те похлопотали за своих клиентов.

Патрон имелся и у Тита, да ещё такой, о каком только мечтать можно. Сам пропретор Публий Элий Адриан, ныне наместник в Нижней Паннонии. Возвратившись из успешного похода на север, он позвал Лонгина с собой, и Тит некоторое время колебался. На весы, где он взвешивал «уехать» и «остаться» легло и письмо от старого друга, Квинта Турбона, примипила во Втором Вспомогательном. Легион этот как раз в Паннонии стоял и Квинт звал Лонгина к себе. Аквинк, конечно, не так уж и близко от малой родины декуриона, но всё же и не сравнится с этой дырой.

Примипил — «первое копьё», главный центурион легиона.Но Тит остался. Из-за Меды. Потому что решил для себя — если увезёт её на чужбину, то никогда не проломит стену отчуждения, недоверия и временами, как ему казалось, тщательно скрываемой ненависти.

Они поселились здесь, в Апуле. Марциал предлагал переехать хотя бы в Колонию Ульпию. Сам он теперь нёс службу там, в резиденции проконсула Децима Скавриана. Время от времени наезжал в Апул.

Лонгин колебался, постепенно склоняясь к идее согласиться с Гаем Целием. Свой дом в канабе он не спешил как следует обживать. Несколько раз спросил жену, хорошо ли ей здесь. Она неизменно отвечала «Да». Прошло полгода с того дня, как она… досталась ему. И до сих пор по большей части говорила лишь «да» и «нет».

Тит первое время не знал, как вести себя, как с ней обращаться. До самого конца зимы они спали раздельно и Лонгин опасался, что ночью она его зарежет. Пришлось набить морды паре насмешников, что, подглядывая за их семейной жизнью, которую не очень-то скроешь в маленьком городке, советовали ему входить к жёнушке в панцире и со щитом. Зубаскалы предлагали себя в качестве контуберналов. Прикроем, мол, со спины. Или, скорее, наоборот — отвлечём волчицу, а ты ей под хвост и задвинешь.

Отделав их по-свойски и выпустив пар, Тит Флавий почувствовал себя увереннее. Оказалось, что он вполне ещё это может — успешно бить морды. Раны, которыми его наградила проклятая тварь, зажили. И даже мелькнула мысль вернуться на службу. Но он её сразу отмёл, ведь, весьма вероятно, пришлось бы расстаться с Медой.

Только ближе к весне он, наконец, решился. Выпил для храбрости, ночью стащил с жены одеяло, задрал её рубаху до пупа и навалился сверху. Она не сопротивлялась. Он был уверен, что станет действовать нежно, но, как видно, едва владел собой, пыхтел и даже глухо рычал. Она прерывисто дышала. В какой-то момент ему показалось, что она отвечает, подаётся навстречу. И от этого у него будто крылья выросли.

Позже, прежде чем блаженно захрапеть, он думал, что, верно нет этой ночью во всей Ойкумене человека счастливее. И, конечно, не видел, как она размазывала по щекам слёзы.

Но отныне они спали вместе. Шли дни. Растаяли снега. Лонгин надеялся, что весна растопит и лёд в сердце жены. Он никогда не повышал на неё голос, обращался неизменно мягко, старался быть внимательным, но она оставалась столь же неразговорчивой, хотя на супружеском ложе стало получше. В одну из ночей, которые он всё чаще записывал в «прекрасные», Тит проснулся от того, что почувствовал, как Меда прижимается к нему всем телом. Она закинула бедро ему на живот и положила голову на грудь. Он лежал, боясь пошевелиться, не веря своему счастью.

Зажурчали ручьи, распустились листочки. Лонгин с головой погрузился в дела канабы. Меда дичилась всё меньше, но в какой-то момент стала необычно задумчива. Снова замкнулась в себе, и отвечала ему, только когда Тит к ней обращался.

А потом вовсе заболела. Так показалось Титу. Меда почти перестала есть, осунулась и побледнела. Когда они сидели вместе за столом, Меда не ела ни мяса, ни похлёбки. Только хлеб щипала мелкими кусочками. Тит допытывался, что с ней, но жена неизменно отвечала — всё хорошо.

Однажды утром она встала с постели ставить хлеб и тут же села обратно. А потом и вовсе прилегла.

— Что с тобой? — спросил Тит.

— Ничего. Голова не хорошо.

— Болит? Кружится?

— Да. Кру-жи-тся, — произнесла она по слогам, — пройдёт.

На латыни она говорила в целом сносно, понятно, хотя и нередко с ошибками. Лонгину было очень интересно, откуда жена знает язык, коматы ведь не знали. Все его расспросы о её семье ни к чему не привели. Она призналась только в том, что у неё был муж, но он погиб. Тит заподозрил, что Меда из семьи знатной только из-за её познаний в латыни. Дом жена вела умело, не хуже простолюдинок.

Как-то в беседе с Марциалом Тит осторожно поинтересовался, что тот об этом думает. Гай Целий совсем не удивился:

— Децебал всю дакийскую знать заставлял учить латынь и даже койне. Если она дочь тарабоста, запросто могли и её учить.

— Женщин-то зачем? — удивился Тит.

Гай Целий пожал плечами.

— Я думаю, отец её не просто из тарабостов, а из ближних царя. Раз такое рвение в исполнении его наказа проявил.

После таких слов Тит долго пребывал в смятённых чувствах. Сам-то из низов.

Он пощупал лоб жены. Горячий, а руки ледяные. Выходит, и правда, что заболела. Что же делать-то?

Лонгин побежал к лекарю.

Перед началом войны Траян щедро пополнил легионы медиками, ополовинив штаты частей, не задействованных в кампании. Кроме того, привлёк немало вольнонаёмных. Когда в Дакии всё закончилось, многие врачи оставили службу или уехали в свои прежние легионы. Отбыл в Аквинк с Адрианом и штопавший Тита Минуций Дентат. Ещё один врач Тринадцатого, грек Филон, сменил службу в легионе на новый городок, в надежде стать единственным и потому самым уважаемым врачом в округе. Теперь он пользовал канабу.

К нему Тит и прибежал, однако дома врача не оказалось. Раб Филона рассказал, что врач должен вернуться завтра.

Вот неудача, Тит задумался, не зная, как поступить дальше, где искать помощи. Тут, у дверей Филона, Лонгин столкнулся с Лицинией, хозяйкой лупанария, выстроенного ещё по осени. Женщина поприветствовала его и спросила:

— Ты что, Тит, заболел, что ли?

— Жена заболела, — буркнул Лонгин не слишком-то приветливо.

Помощи нет, а сейчас ещё эта языком зацепится. Лициния слыла изрядной болтушкой. Большая часть городских сплетен через неё распространялась.

— Ишь ты… Жена… — усмехнулась Лициния.

Лонгину её тон очень не понравился. Все эти бесконечные ухмылки, намёки, поддёвки и подначки окружающих, ещё вчера считавших его убеждённым холостяком, бесили неимоверно. Ему казалось, будто ночью у его дома выстраивается очередь желающих подглядеть в щёлочку. Да что там казалось — он пару раз действительно из дома вышел их гнать, до чего воображение разыгралось. Никого, конечно, там не было, но Тит всё равно не мог успокоиться.

— Чего ухмыляешься? Тебе какое дело до моей жены? — взвился декурион.

— Да никакого. Я может за тебя переживаю. Смотрю издали на твою дикарку — совсем ведь деревянная, а ты извёлся весь.

— Да пошла ты.

— Не, лучше ты сам заходи.

— Куда? — не понял Тит, — зачем?

Сорокалетняя бывалая тётка бесстыдно почесала себя в паху.

— Расслабишься в кои-то веки. Я тебе скидку сделаю.

Тит сплюнул. Решил, что пререкаться с бывшей «волчицей» — уж вовсе недостойно. Потому просто сказал рабу:

— Как только твой хозяин вернётся, первым делом дай мне знать.

— Почему это ты первый! — возмутилась Лициния, — мне совсем худо, так что я первая должна к Филону попасть! Я еле на ногах стою! Всё здоровье потеряла из-за таких, как ты, вояк! И теперь на старости лет не пожить спокойно! Мигренями страдаю! Мне первой к Филону надо! А твоя жена молодая ещё! Что с ней такого может быть?

Тит понял, что, если сейчас просто уйдёт, так эта пышнотелая баба так вперёд и пролезет, не переставая орать о произволе декуриона.

— Господин, что с женой-то твоей? — спросил раб — ты расскажи, я передам хозяину. Он решит к кому первому идти.

Лонгин покосился на Лицинию и процедил:

— Лихорадит её. Бледная, ветром шатает, от еды отказывается.

— Ха! — неожиданно сказала Лициния, — так это не болезнь. Ты сейчас должен Юноне и Весте жертвы поднести. И нечего почтенного Филона дёргать.

— Не болезнь? — опешил декурион, — а что?

— Ты чего, Тит? Совсем дурной? У неё уже сколько времени крови нет?

Лонгин фыркнул.

— Да заняться мне нечем, только за вашими бабскими делами следить.

Лициния покачала головой.

— Ох и темнота ты. Из лесу, что ли, вышел?

— Да чего случилось-то? Говори толком!

— Непраздна она, старый ты дурак! — заявила Лициния и скрестила руки на необъятной груди.

— Что? — опешил Лонгин, попятился, а потом, едва не грохнувшись в грязь, повернулся и побежал к дому, спотыкаясь на каждом шагу.

Меда встала с постели и варила кашу, но Тит сразу увидел, что лучше ей не стало. Он подхватил жену на руки, закружил, расцеловал.

— Убьёшь… — прошептала она, испуганная неожиданной радостью мужа.

— Почему молчала? — спросил он, улыбаясь.

— Боялась… — прошептала она, — что с ребёнком-то будет…

— Дурёха моя, да чего бояться-то? Ведь не рабыни сын! Законный! Римский гражданин он будет! Чего бояться-то?

И тогда Меда впервые за долгие месяцы смущённо улыбнулась.

— А если дочь?

Тит не ответил, снова поцеловал.

Нельзя сказать, будто стена между ними в одночасье рухнула, но всё же первый удар тарана вышел таков, что стало ясно — эта крепость не устоит.

* * *

Лонгин остановился возле квестория и некоторое время раздумывал — зайти поругаться или махнуть рукой?

Или пожаловаться Марциалу? Он как раз третьего дня приехал. Тит представил, с какой миной на лице Весёлый Гай будет слушать «дело о свиньях» и идти к нему расхотелось.

Он двинулся к лагерным воротам. Едва поравнялся с преторием, как навстречу ему попалась вереница всадников. То были эксплораторы, но не его бывшие товарищи-паннонцы. Другие. Однако одного из них Тит узнал. И немало удивился.

— Батюшки! Балабол? Да ты ли это?

— Он самый, — недобро оскалился Гней Прастина, спешиваясь.

Лонгин уставился на него, разинув рот. Балабола он знал легионером, но тот сейчас был облачён в кольчугу ауксиллария, да ещё и приехал верхом.

— Рот-то захлопни, Тит, а то ворона залетит, — усмехнулся Гней и поинтересовался, — давненько не видал тебя. Как сам? Бабу, говорят, завёл?

Декурион не ответил.

— Что с соблибцеб-то деладь, Гдей? — раздался голос ещё одного всадника.

— К Хмурому тащите, — велел Прастина.

Лонгин повернул голову и увидел гундосого Авла Назику. У того за спиной поперёк конского крупа висел вниз головой… ребёнок. Мальчик лет двенадцати.

Носач и ещё один эксплоратор сдёрнули его с лошади. Он не сопротивлялся и вообще не подавал признаков жизни. Его потащили в преторий.

— Вот такие, сука, дела, Тит, — сказал Балабол, сплюнув, — вот так выйдешь за ворота, пёрнуть не успеешь, а у тебя уже стрела в жопе. Вот таким, сука, говном малолетним пущенная.

Он поскрёб заросший щетиной подбородок.

— У тебя, говорят, баба-то из этих? И как, хер не откусила ещё? Ты осторожно ей присовывай, у них там, сука, зубы.

На скулах Лонгина заиграли желваки. Он грустно подумал, что отделать Балабола, как прежних зубоскалов не выйдет. Но пальцы сами собой снова сжались в кулак.

Гней, однако, того и не заметил. Снова сплюнул и вошёл в преторий. Тит остался стоять столбом и оторопело хлопать глазами.

Наружу вышел Назика.

— Вы как здесь оказались? — спросил Тит.

— Да бот, — пожал плечами Носач, — стгеляли.

— Кто?

— Эти, — он кивнул в сторону претория, — лобим, каоче. Оди стгеляют — бы лобим.

— Не, я не об этом.

— А, — догадался Авл, — что эксблогатоы бы тебегь? Так это Атгиан пгидумал. Гдей таб, да себеге, его зак’ыл од одгого богзого хега, бот Атгиан и сказал Хмугому взять дас в нубег. Твагь лобить.

— Тварь ловить? В нумер?

Нумер – отряд, не входивший в легион, алу или отдельную когорту. Служивших в нём называли нумерарии.— Ага.

Теперь всё ясно. Действительно, после возвращения из северного похода Адриан посоветовал Марциалу сформировать нумер из лучших бойцов для поимки ликантропа. Ходили слухи, будто Гней Прастина весьма отличился в бою при Поролиссе. Его и взяли. Ясно теперь, почему он здесь и в таком виде. А командовать нумером поставили Сальвия Бесса. Тит не видел его уже довольно давно. Бесс постоянно мотался по лесам.

— Гдей дубал, его бобысят, — продолжал Авл, — а тут такое. Ди то, ди сё… Бгоде даггадили. А вгоде и дет. Злится.

— Что это за мальчишка?

— Да хег какой-то соблибый. Стгелял. Тгое было. Двогих пгигезали, а этот жибой ещё. Вгоде. Когайодод бы искали. Гога это их. Сбящеддая.

— Не нашли?

— Даддёб ещё, — пообещал Авл.

Он и остальные эксплораторы повели лошадей к коновязи, а Лонгин, наконец, увидел Бесса. Сальвий, теперь декурион, шёл пешком и вёл коня в поводу. Подчинённых вперёд пропустил, а сам задержался по какому-то делу у Преторианских ворот.

— Привет, Тит, — приветствовал он старого друга и бывшего командира бесцветным голосом.

Они обнялись. Лонгин сразу отметил, что Бесс совершенно вымотан.

— Тяжко, Марк?

Сальвий вздохнул.

— Знаешь, Тит, мне давно уже кажется, что это не кончится никогда. Они продолжают стрелять нам в спины. Тут почти не осталось мужчин, так подростки стреляют. В этот раз трое. Двоих мы там и бросили, на съедение волкам. Одного притащили, может Хмурый из него что-то вытрясет.

— А что гора?

Сальвий сплюнул.

— Это призрак какой-то. Я двум проводникам из коматов перерезал горло. Ну, не сам. Балаболу велел. Он такое с радостью исполняет.

— Зачем? — спросил Тит, догадываясь, каким будет ответ.

— Кругами водили. Пытались мы сами искать. И вот вроде есть тропа и хорошая такая, видно, что не козья. Ходят по ней и верхом ездят. Идёшь и вдруг к началу возвращаешься.

— А про тварь что узнать удалось?

— Толком ничего. В окрестных деревнях никто ничего сказать не может. Смотрят исподлобья и молчат. Пытались с пристрастием допрашивать. Без толку. А в той деревне, возле кастелла, ты уж знаешь — никого не нашли. Вот оттуда ему кто-то помог, но все ушли.

— На Когайонон?

— Да, — кивнул Бесс, — я уверен. Больше некуда. Мы тут за эти полгода каждый куст обшарили.

Мимо них пробежал запыхавшийся легионер, нырнул в преторий. Очень скоро вышел обратно. Вместе с Марциалом и Балаболом.

— Тит, — приветствовал Лонгина кивком Гай Целий, — ты чего здесь? По делу?

— Ну… есть кое-какое, — признался Лонгин, — не срочное.

— Тогда потом. Пошли к воротам, глянем. Ты тоже, Марк.

— Что там?

— Докладывают — какие-то варвары. Конные. Много. Марк, они же на хвосте у тебя приехали. Ты не заметил?

Сальвий устало помотал головой. Последние несколько миль до крепости он только и делал, что мечтал об отдыхе и ничего не замечал вокруг.

— Конные? — удивился Лонгин, — они ещё и конные тут ездят? Неужто не всех перебили? Я было подумал, что мужчин совсем не осталось, раз вы взялись за детей.

— Не «вы», а «мы», Тит, — поправил Марциал, — ты по сегодняшнего мелкого лучника? Таких хватает. Пока. Но скоро они закончатся.

Сальвий скептически хмыкнул.

Гай Целий двинулся к Преторианским воротам. Тит и Бесс шли рядом.

— Как только ты найдёшь эту их священную гору? — спросил Лонгин.

— Ты проболтался? — Гай Целий, покосился на Сальвия.

— Нет, не он, — вступился за товарища Лонгин.

— Значит, Носач. Да, ищем. Как и тварь, которая едва не свела тебя с Хароном. Ниточки, знаешь ли, на эту самую гору ведут.

— Ниточки? — удивился Лонгин.

— Тонкие, да. Но есть. Прикинь, я не так давно совершенно случайно узнал, что тот борзый рубака, про которого рассказывал Адриан, тоже с сей горы приехал.

— Как выяснил?

— Одного из варваров, что уцелел в деле при Поролиссе, отправили на здешние рудники. И мне недавно доложили, что он там всё ещё не сдох и рабов баламутит. А они его слушают. Знатным оказался. Ну я выдернул его сюда. Поговорил. Пришлось изрядно повозиться. Варвар гордый, не сломался. Но один из тех рабов, что ему внимали, оказался пожиже.

— И чего удалось узнать?

— Немного, но кое-что интересное есть. Якобы тех отборных бойцов Диурпанея, что почти прорвались к Адриану, возглавлял некий знаменитый у варваров герой, и про него ходят слухи, будто он оборотень. Зовут его Дардиолай, по прозвищу Молния. Судя по показаниям и некоторых наших, и пленных, их, кстати, было немного, это как раз его завалил Прастина. Тело, конечно, не искали. Там это никому в голову не пришло.

— А тебе бы пришло?

— Вполне возможно. Публий Элий немало впечатлился его прытью. Может это и есть наш ликантроп, а, Тит? Вернее, был.

Лонгин покачал головой.

— Вот так запросто Гней его завалил? В кастелле полсотни человек не смогли, а Балабол у нас прямо Геркулес?

— Он был в человеческом облике, — пожал плечами Марциал, — может так он не сильнее обычного человека.

— А если не выжил, зачем тогда зря гоняешь Сальвия по лесам? Ведь с тех самых пор мы о ликантропе не слышали.

Бесс фыркнул, обозначая полное и безоговорочное согласие с Титом Флавием.

— Гора, Тит, — возразил Марциал, — нужно найти её. От коматов мне удалось узнать, что, якобы, сидит там некий жрец и вот он-то ликантропов и пестует.

— Их ещё и несколько? — удивился Тит.

— Не знаю.

Лонгин поёжился, припомнив кастелл бревков.

— Ты вспомни, Гай, как он нас отделал. Один. А если несколько? У тебя сколько людей его ищет?

— Тридцать человек здесь, — ответил Марциал, — и столько же в Колонии Ульпии.

— Нас в кастелле было больше.

— Вас он застал врасплох. И там был так себе состав. А здесь у меня отборные бойцы. С четырёх легионов сведены.

— Ну-ну…

— Сомневаешься?

Тит не ответил. Они подошли к воротам и поднялись на башню.

Снаружи обнаружилось нечто, давно в этих краях невиданное — в Апул пожаловали сарматы. Роксоланы. Не меньше полусотни. Все, разумеется, верхами, да ещё и с заводными конями. Несколько кибиток и даже стадо овец, десятка два голов.

— Однако… — пробормотал Марциал. Он повернулся к легионерам-часовым и спросил, — оповестили префекта?

— Так точно! — ответил опцион, командир охранения.

Марциал огляделся — да, обе дежурных центурии в полном вооружении выстраивались внутри лагеря возле ворот. Из-за угла одного из бараков появился сам префект, Ульпий Аполлинарий со свитой.

Марциал не стал его ждать, перегнулся через стену и громко спросил:

— Кто такие?

— Мы — друзья Рима! — ответил один из варваров на недурной латыни и потряс каким-то папирусом.

— Чего хотите?

— Просто проехать! У нас подорожная от наместника Мёзии! Мы мирно едем и никому не повредим!

На башню поднялся префект и Гай Целий в нескольких словах, лаконично и понятно, как только он один и умел, обрисовал, что происходит.

— Куда едете? — спросил Ульпий Аполлинарий у варваров.

— На запад! Через Дакию короче!

— А что за дела у вас на западе? Там ваши не кочуют.

— Совсем-то наши не кочуют, — согласился варвар, — а не совсем наши есть!

— И зачем едете к этим самым «не совсем вашим»?

— В гости! — ответил варвар.

— В гости? — удивился префект.

— Ага! — заулыбался сармат. Несколько его соплеменников тоже оскалились.

Полсотни степняков. Едут через горы и гонят стадо. Ну не в набег же собрались? И не совсем же дураки безобразничать прямо возле лагеря легиона?

Префект выглядел не слишком озабоченным возможной опасностью от варваров, а Марциала больше обеспокоило то, что роксоланы доехали до самого Апула и никто из отдалённых дозоров не предупредил. Это он сразу же и высказал Аполлинарию.

— Было предупреждение, что едут, — возразил тот, — ещё до твоего появления.

— Почему мне не сказал?

— Их же немного. И намерений дурных не видать.

Марциал недовольно покачал головой. Для него неважных мелочей не существовало, но префект, да и многие другие начальники в Дакии в последние месяцы немало расслабились. Лонгин подумал, что префекта, как видно, мальчишки с луками, которых ловит Сальвий, вообще не беспокоят.

Тит переводил взгляд с одного степняка на другого и выделил среди них молодую девушку. Одета она была, разумеется, по-варварски, но сразу видно — не бедно. И белая лошадь золотыми побрякушками украшена, да и сама девица в серьгах, браслетах да с тяжёлой пекторалью на груди. И при этом к поясу подвешены сарматский длинный меч с кольцом вместо яблока, и лук в горите.

Девушка держалась рядом с дородным мужчиной, что взирал на римлян спокойно и будто даже свысока, хотя как у него так получалось, глядя снизу вверх, Тит не мог понять. Был сей варвар немолод, но ещё и не слишком стар. Одет, пожалуй, лучше других. Особенно выделялась украшенная золотыми заклёпками ярко-красная островерхая шапка.

— Кто главный у вас? — спросил Гай Целий.

— Вот! — варвар, знавший латынь, повернулся к этому самому мужу в красной шапке, — перед тобой сильномогучий царь Сусаг, сын Вараза!

Аполлинарий и Марциал переглянулись.

— Ишь ты, какие люди… — пробормотал префект.

— Надо побеседовать, — предложил Марциал, — когда ещё такая возможность представится.

Префект кивнул.

— Что вы намерены делать в Апуле? — спросил Гай Целий, — хотите разбить лагерь или ехать дальше?

— Можно и лагерь! Передохнуть не помешает.

— Центурию в канабу, — приказал Аполлинарий пришедшим с ним трибунам, — две здесь в полной готовности.

Он посмотрел на Марциала.

— Пригласи его.

— Не желает ли сильномогучий царь Сусаг, сын славного Вараза отобедать с префектом Ульпием Аполлинарием, ныне главным начальником в Апуле? — вновь перегнулся через стену Марциал, — мы приглашаем его самого и четверых людей по его выбору. А остальным укажем удобное место для стоянки.

Роксоланы перекинулись между собой несколькими словами, после чего Сусаг важно кивнул.

— Открыть ворота и впустить пятерых, — распорядился Марциал.

— Всем быть начеку! — добавил Аполлинарий.

Заскрипели отворяемые ворота. Тит заметил, что девушка тронулась было вслед за царём, но тот придержал коня и что-то строго ей сказал. Она недовольно фыркнула, но осталась на месте.

Пятеро варваров, самых важных и богато одетых въехали в лагерь Тринадцатого и ворота за ними закрылись.

Глава XIII. Варка

Утренний туман давно рассеялся, солнце поднималось всё выше. Начинался новый день, который будет обязательно лучше, чем предыдущие. А по-другому и быть не может, ведь над головою ясное небо, а под копытами коня зелёная степь, у которой нет ни конца, ни краю.

Куда не глянешь, всюду простор, свобода. Ветер подгоняет в спину всадников, чтобы ехали быстрее, пригибает к земле ковыли, они блестят ярче серебра. Да и как можно не торопиться, когда твой конь бежит, будто птица летит. Кажется, стоит только захотеть, и сам воспаришь над облаками. И помчишься на крыльях, обгонишь даже слуг Галагона.

Галагон — хозяин ветров у алан.Ехать быстрее ветра у Фидан не получалось. А вот иных всадников она легко обгоняла, то и дело вырывалась вперёд, давая Снежинке волю. Пока не услышала за спиной гневные окрики отца:

— Ты куда опять понеслась? — крикнул Сусаг, когда Фидан обогнала его на полёт стрелы, — а ну рядом держись!

Девушка послушалась, повернула назад и дальше ехала подле отца. Сусаг, конечно, прав. Места тут уже незнакомые. Нехорошо в таких ездить самой, отрываться от своих. Всякое может случиться. Вдруг в здешних оврагах и балках, среди кустов притаились разбойные люди на лихих конях. Стоит зазеваться — накинут петлю на шею и поволокут незнамо куда. А успеют ли отбить свои, кто знает, тогда уже только на богов одна надежда.

Теперь Фидан не летала мыслями в облаках, а внимательно прислушивалась к разговорам, что вели между собой Сусаг с побратимом. Вернее, говорил по большей части царь. Амазасп больше рассеянно поддакивал, соглашаясь иной раз даже тогда, когда Сусаг начинал сомневаться и спорить сам с собою.

— Хорошо же, что напрямик поехали? — рассуждал царь.

— Отож, — кивал Амазасп, — Рекой-то вона сколько, а так вдвое короче. Конечно, хорошо.

— И на витязей урумы посмотрели, — убеждал сам себя Сусаг, — пусть не забывают.

— И то верно, — поддакивал побратим, — битьё-то, оно забывается, коли не напоминать.

— С другой стороны, — почесал бороду сын Вараза, — а витязей-то мало. Решат ведь — оскудела витязями степь.

— Правильно говоришь, — сказал Амазасп, — и Варка такое говорил, помнишь?

Сусаг недовольно покосился на него, перехватил настороженный взгляд дочери.

— Ты что, сейчас его сторону принял?

— Да не, — махнул рукой Амазасп, — он в печали был, вот и говорил обидное. Подначивал, помнишь?

Фидан усмехнулась.

— Горазд ты, дядя Амазасп сапоги в прыжке менять.

— Цыц, девка! — повысил голос царь.

Фидан фыркнула и отъехала подальше. Отец проводил её взглядом, потом наклонился ближе к побратиму и с лукавым прищуром ему шепнул:

— А она права. Ты сейчас сам-то понял, что сказал?

— Ха! — только и отмахнулся Амазасп.

— Рекой надо было ехать, — вздохнул Сусаг, — хоть и дальше, да не дразнили бы урумов малостью нашей.

— По Реке их крепостям числа нет, — возразил Язадаг, муж лет тридцати, что знал язык голомордых урумов и гласом царя послужил на обеде у Марциала, — там бы на нас больше глаз глядело.

Толмач ехал чуть поодаль, но в речи царя и его побратима вслушивался. Сусаг обернулся к нему, прищурился. Потом посмотрел на Амазаспа и сказал:

— Вот я и говорю — хорошо, что напрямик, через горы поехали.

* * *

Обед в крепости Сусагу не слишком понравился. Жареного мяса подали мало, всё больше стряпню странную. Непонятно, съедобна ли. Вино и вовсе попортили водой по обычаю своему дурацкому. Ни тебе рассесться на коврах, как в сарматском шатре, ни улечься на ложах, как те же римляне любят, вот только не в лагере военном. На скамьях сидели. Сусаг в очередной раз подумал, что многим одарили боги урумов, да цену за то немалую спросили. Нехороши их обычаи. Сарматские правильнее.

Ульпий Аполлинарий говорил мало. Всё больше вещал Марциал. Хвалил царя за его великую мудрость, что удержала от помощи безнадёжному делу Децебала. А того ругал за глупую недальновидность. Потом бранил за то же самое Диурпанея и Сабитуя.

Сусаг важно кивал. Всё верно. Децебал был могуч. С ним приходилось считаться степным царям. И всё же не орлом оказался, что воспаряет к самому солнцу. Это римский орёл поднял в небо глупого серого варку и сбросил вниз, на самое дно самого глубокого ущелья.

Дурные даки надорвались и сгинули, а умные роксоланы и дальше будут кочевать по Вечной Степи. Урумам там нечего делать. Они никогда не придут туда, потому что не могут там жить.

Царь вспомнил просьбу дочери, высказанную перед тем, как он с ближними въехал в ворота крепости. Осторожно повёл расспросы о судьбе дакийских витязей, объяснив, что знавал многих из них.

Марциал отвечал охотно. Ему было известно немало. От пленных, конечно же. Рассказал он о смерти Дуирпанея, Вежины, Сабитуя и других. Когда же Язадаг, повторяя за царём, упомянул Молнию, от цепкого взгляда Сусага не укрылось, что Марциал даже немного подался вперёд. Это имя явно было знакомо ему и какой-то интерес тут присутствовал. Гай Целий ухватился за Варку. С чего бы это? Тот не тарабост, не знатен совсем. Да, великий воин, но какое дело до него урумам?

— Один воин Диурпанея так крепко бился там, при Поролиссе, что попался на глаза пропретору, — объяснил Марциал, — хочу вот знать, не тот ли, кого называют Молнией? Не первый раз это имя слышу от даков, а от тебя, сильномогучий царь, признаться, не ожидал. Интересно мне, что тебе самому о нём известно. Не зря же ты имя его помянул.

«А тебе какое дело до простого воина?» — подумал Сусаг.

Помогать урумам, дав то, что они хотят, у царя роксолан не было ни малейшего желания. Он велел Язадагу уклониться от прямого ответа и тот сплёл мудрёную вязь слов, уводя разговор в сторону. Марциал едва заметно поморщился.

Он попытался добиться от Сусага подробностей о нынешней цели путешествия царя. И кто «остался на хозяйстве» в восточной степи.

— Распараган там, — не стал на сей раз уходить от ответа Сусаг, — совсем возмужал он, власть над родами держит крепко. Я с лёгким сердцем еду.

Гай Целий покивал. Распараган — это хорошо. Марциал знал, что сына Сусага люди императора весьма привечают. Вот он — истинный друг Рима. Удобнее, нежели хитрый и скрытный отец.

Цель путешествия Сусаг всё же утаил. В гости едем. К побратимам, языгам. Почтенному Марциалу нечего переживать. Языги — тоже друзья Рима, ему же это известно?

Известно, да. Сносились с западными варварами иные люди цезаря, повыше Марциала, но его ушей разговоры о том не миновали.

Пока Гай Целий принимал царя с ближними, остальные варвары встали лагерем возле канабы. Стреножили лошадей, развели костры. Шатры ставить не стали. Сейчас жаркое лето, им, степнякам, не привыкать ночевать под звёздами. Соседство с римлянами, которые по приказу префекта выдвинулись из крепости в неукреплённый городок, их совершенно не смущало, видать верили словам больших людей на говорящем свитке.

Шумной гурьбой сарматы потянулись в канабу, опробовать местную таберну. Заглядывали в лавки. Молодёжь таращилась на «волчиц» у лупанария Лицинии.

Обитатели канабы тоже высыпали поглазеть на пришлое диво, успокоенные присутствием легионеров. Знакомство проходило мирно, хотя Лонгин немало переживал. А ну как варвары налижутся до скотского состояния в заведении Перисада? То, что пить они не умеют — всем известно.

Апул очень заинтересовал Фидан. Крепость только-только обзавелась настоящими стенами, да и то пока не по всей окружности. В городке всего пара каменных домов, остальные деревянные и многие выстроены наспех. Девушка немало наслушалась от соплеменников рассказов о городах эллинов и урумов, но воображать их с чужих слов — не то же самое, что наяву увидеть. Удивительно и непривычно. Она бывала когда-то давно в Ольвии, только совсем мелкой была, плохо помнила. А сейчас смотрела во все глаза, указывала то и дело воинам на разные диковины. Вот строят большой дом из белого камня, рабы таскают булыжники вверх по деревянным лестницам.

В дороге Фидан вела себя рассеянно. Мысли убежали далеко за горизонт. Она вспоминала Дардиолая, злилась то на него, то на себя.

Варка повернулся и уехал. А теперь вовсе вестей не подаёт. Кто знает, что с ним теперь. Может, забыл он о Фидан, и дела нет до неё. Как по ночам к ней в шатёр приходить, так завсегда рад был. А как остаться с ней, да назвать перед роксоланами своей женой, тут же сбежал.

А следом Фидан принималась уже саму себя в мыслях поедом есть. Как же она может страдать из-за мужчины, который сам от неё отказался. Она от него ни на шаг не отходила. И отец готов был Дардиолая зятем назвать, а ведь прежде никто и помыслить не мог, чтобы старшая царевна, наследница и жрица взяла себе чужеземца. Да ещё и простого витязя, незнатного. Вот что Молнии надобно было, чем ему Фидан не хороша?

Всем хороша! Молодая да красивая, от рожденья царевна, любимая дочь и сестра. Да ещё и верховная жрица в своём роду. А поглядите-ка, как Фидан на лошади верхом скачет! Да из лука метко стреляет! Любой мужчина увидит и скажет, что лучше хозяйки в шатре не сыскать! И коня объездит, и за стадом присмотрит, и кочевье на такую жену не боязно оставлять. Мигом чужакам ответит, так, что головы с плеч полетят.

Так что нечего страдать! Гордость терять не надо. А что до любви, которая терзает душу, словно в ней колючие заросли выросли, так она по милости богов пройдёт. Надо лишь молиться Агунде и Прародительнице, жертвы им приносить. Дочь Солнца и Великая Мать укажут ей верный путь и избавят от неразделённых чувств.

Пока Фидан разъезжала по улочкам канабы, ещё не замощённым, а просто утоптанным и засыпанным песком, вокруг неё начал собираться народ.

Поначалу девушка на зевак внимания не обращала, но потом заметила. Да как было не заметить, когда на тебя пялятся мужчины, одетые только в короткие рубахи и без штанов. Про сей малопристойный обычай царевна знала. Послы от урумов из Мёзии бывали в ставке отца, но там таких голоногих на пальцах сосчитать можно было. Может только они одни под небом так одевались, кто ведает. А тут, оказывается — все. Женщин урумов она смогла рассмотреть немногих, они жались в стороне, боялись подойти. Но издали чуть не пальцем на неё показывали. А вот кто больше всего поразил, так это полуголые девицы-рабыни. Этих бесстыдниц мигом окружили воины отца, принялись заигрывать. Те им улыбались. Фидан такому зрелищу возмутилась и своим велела от девок отстать. Молодёжь послушалась, да только до тех пор, пока царевна подальше не отъехала.

Так-то её единоплеменники чтили, подчинялись, и чаще всего беспрекословно. Царевна. И не только.

Фидан увидела девятнадцать вёсен. Совсем старуха. Человек простой старается дочь с рук сбыть пораньше и подороже. В четырнадцать — край, да и то, говорят про такую — «передержали в девках». А тут вроде бы совсем беда. Но то для доителя кобыл, коему не нужно о всём народе печься. А царю так не пристало. Обустроить её судьбу следует обдуманно, не абы с кем руки соединить. А ежели она ещё и единственная, то и вовсе думать — не передумать.

Царевна с богами будет говорить, когда те мать её приберут.

Мать Фидан ушла к Прародительнице людей и коней, Змееногой Дзерассе, три года назад. Великая была жрица. Говорила с Хурзаэрином, Золотым Солнцем. И с дочерью его Агундой. И с рогатым Афсати говорила, Хозяином Зверей. И с Хозяйкой Очага. И со Змееногой, конечно же.

Ведала жрица сокрытое от смертных и учила тому дочь. Все матери в её роду так поступали. Долго учиться надо, иные тайны доведётся познать только после того, как первая кровь пройдёт. Потому царские дочки не из тех, кто замуж выходит в четырнадцать.

Они вообще не выходили замуж, а наоборот — брали в свой род мужчин из чужого. Когда-то так поступали все жёны языгов и роксолан, и то было хорошо, правильно и мудро. Но теперь времена наступили тёмные, мужские. Теперь только в царском роду хранят сей обычай.

Фидан должна была смотреть мужа в шестнадцать, как мать слегла и более не поднялась. Да не слишком удачный набег на Мёзию, а потом и новая война урумов с даками планы отца придержали. Сусаг бдительно по сторонам озирался. Решил погодить.

Но вот установился мир. Самое время.

Чего народ дивится, непонятно. Фидан даже смутилась немного. Быстро провела руками по одежде, ища непорядок.

Нет, всё вроде было хорошо. Вышитый кафтан не расстегнулся, золотая гривна с шеи не сваливалась. Лук в горите, меч на поясе, да ещё рукоять длинного ножа торчит из голенища. Всё в порядке. Что на неё таращиться?

Чужеземцы же, чудной народ. Вроде тоже люди, а всё не как у людей.

Фидан отвернулась от толпы любопытных, сделала вид, что вовсе в их сторону не смотрит. А они мало внимания обращали на других степняков, только на неё одну пялились.

Она решила поближе к своим подъехать, может так навязчивые урумы отстанут. Но не тут-то было.

Толпу растолкал мужчина, не старый ещё годами, с короткой чёрной бородой, одетый как все иные, без штанов, только в льняной рубахе и плаще из некрашенной шерсти. Он подбежал к Фидан и начал что-то быстро говорить ей, указывая на её лошадь и оружие. Фидан с недоумением головой повертела, по-здешнему она не понимала. А Язадаг, как назло, с отцом сейчас.

На помощь её пришёл другой воин, что язык урумов немного разумел. Не как Язадаг, похуже. Но понять смог.

— Говорит он, царевна, что мастер, богов и богинь изображает. Просит дозволения посмотреть на тебя немного.

— Это зачем?

— Запомнить хочет. Сказывает, что замыслил богиню… как там… — воин задумался, а потом по складам сказал, — Ар-те-ми-ду, вот. В серебре делать хочет.

— Ишь, ты, — восхитился другой воин, — в серебре! Богато живут урумы!

— А я ему для чего? — спросила Фидан, немало польщённая, что незнакомый ей урумский мужчина сравнил её со своей богиней.

Толмач что-то сказал ему, и незнакомец громко заговорил, да ещё и руками замахал. Помощник Фидан только головой покачал, такими странными показались ему слова римлянина.

— Говорит он, царевна, что никогда девок верховых не видел, не ведает, как могут они из лука стрелять.

Мастер похлопал себя по груди и что-то сказал. Толмач прыснул:

— Переживает, что титька мешать будет!

Фидан рассмеялась. Как тут сдержаться, когда пожилой степенный муж такие глупости болтает? Нашёл диво! Он нарочно повернула коня, проехалась перед мастером туда и обратно, чтобы получше разглядел. А сама потихоньку показала ему рукоять плети. Вспомнила, как отец рассуждал, что перед урумами нельзя слабину давать. Пусть видит, что среди роксолан все добрые воины, и мужчины, и женщины.

Вместо того, чтобы испугаться, римлянин пришёл в неописуемый восторг, начал кричать чего-то, да радоваться.

Кто их разберёт этих городских урумов, по всему видно, люди совсем неучёные, как дети малые.

Поездив по городу, подивившись всякому, Фидан вернулась к стоянке. Несколько воинов разложили костёр. Она уселась поблизости и стала смотреть на огонь.

К вечеру вернулся отец с Амазаспом и Язадагом. Все немного навеселе. Сусаг перекинулся несколькими словами с воинами. Она издали видела — он доволен. Видать хорошо поговорил с начальником урумов, не будут они чинить препон. Однако, как посмотрел царь на дочь, так сразу сделался задумчив. От неё это не укрылось.

Она тут же пристала к нему с распросами, но он будто в рот воды набрал. Всё норовил говорить с воинами о разных пустяках. Шутил, сам же и смеялся. А дочь старался не замечать.

Что же такого случилось, отчего отец избегает с ней говорить? Неужто, прогневала она его? Вроде бы, и нечем.

Наконец, ближе к ночи, Сусаг подошёл к Фидан поближе, взял её за руку, рот раскрыл, будто сказать что собирался. Да так и закрыл, не решившись.

— Узнал ты о нём, отец? — спросила девушка, поняв, что придётся слова тащить из него клещами.

Сусаг вздохнул.

— Децебала они, как волка затравили. Но многие витязи даков до самой Длинной ночи ещё сражались. Да и после. Думаю, он с ними был. Помнишь ведь, как уезжал. Будто ошпаренный помчался. Коня, верно, загнал. Знаешь его — он бы в стороне не остался.

— Ты точно узнал? — нахмурилась девушка.

— Нет, — признался отец, — не точно.

— Стало быть, не знают они его судьбу.

Сусаг медленно покачал головой, помолчал, а потом сказал, будто готовился перескочить на коне глубокий ров:

— Узнал я от урумов, что зимой была великая сеча. Собрались на неё все даки, что не захотели с поражением смириться, да только снова урумам проиграли. Те заприметили в битве храброго витязя, что бился злее всех и чуть ихнего воеводу не сразил. Да сам сложил голову.

Фидан стиснула зубы.

— Почему же решили, что… он?

— Имя Молнии они слышали от пленных. И среди них его не было. Что же до прочего… Ну а где бы он ещё мог быть, как не в самом жарком месте? Нет его, дочка, в живых.

Фидан не произнесла ни слова. В темноте не было видно, лица на ней нет.

А Сусаг продолжал рассказывать:

— Эх, жалко его. Вот, пусть сам Хурзаэрин свидетелем мне будет, жалею я, что у вас с ним не сладилось. Уж я так старался, и угощал его, и на охоты возил. Да всё напрасно. Убеждал, что не выдержит Децебал против всего урумского войска. Не послушался. Звала его родная земля. Ну, да. Витязь он славный, не стерпел позора. Да что уже говорить теперь.

Она не ответила. Просто молча смотрела перед собой.

Совсем беда, понял отец. Что тут сказать. Трудно найти слова сарматскому царю, когда любимая дочь страдает. Это не воинами командовать, тут подход нужен. Потому и сказал Сусаг, тщательно подбирая слова:

— Мы Тутыру дюжину овец поднесём.

— Почему ему? — спросила она бесцветным голосом.

— Ну а кому ещё, как не Волчьему Хозяину? Пусть душа Варки с предками соединится. А ты не горюй! Такая, значит, судьба у него. Раз храбро бился и голову сложил, выходит, боги его любят и к себе забрали. А тебе надо про себя подумать. Скоро уж к Сайтафарну приедем. Другая жизнь настанет и печали забудутся.

Сусаг говорил ещё что-то, но Фидан уже отца не слушала. Она вдруг вспомнила странный сон, что ещё зимой видела. И крепко он в память врезался, хотя там толком понять ничего не удалось. Человек там был, но ни лица, ни голоса не разобрать. Она помнила только одежду его праздничную, не сарматскую. И говорил он что-то радостное.

Мёртвые так во сне приходят. Отчего же вспомнился сей сон именно в день, когда такая страшная новость пришла? Как ей истолковать его, да и как жить дальше?

Фидан задумалась, слёзы душили её, но сил, чтобы плакать, не нашлось.

Тогда, зимой, она раскинула кости на кошму, да показали они странное. Вроде всё поняла верно — приходил к ней во сне Дардиолай, чтобы отпустила. Говорил, чтобы не вспоминала больше. Хорошо ему там, с богами и предками. И не ей, Фидан с судьбой спорить.

Она тогда костям не поверила. Ибо слышала в злую зимнюю ночь, сквозь завывание ледяного ветра голос:

«Не забывай!»

Она будто наяву чувствовала тепло его ладони на своей щеке. А потом эта память растаяла без следа.

Неужто обманулась?

— Забудь, Фидан.

* * *

Кусты тёрна росли над ручьём, спускались до самой воды. Они закрывали берег от посторонних взглядов. Колючие ветви были схожими с пастью хищного зверя, норовили то и дело впиться в кожу, оставить после себя глубокие раны.

Цветы на тёрне давно облетели, а плодам созревать срок ещё не пришёл. Ни пчелам, ни охочим до терпкого терновника никакого дела до здешних зарослей не было. Кого бы они ни скрывали.

А одинокому охотнику кусты тёрна пришлись в самый раз. Его в тени не разглядеть, а вот ему всё вокруг хорошо видно. Хотя охотник мало полагался на зрение, иные чувства служили ему лучше.

От ручья тянуло свежестью, запахи полевых трав смешались между собой. Пахли они и пылью, и мёдом, и летней жарой. Всем сразу. Но сквозь запахи леса и луга настойчиво пробились чуждые свободной жизни.

В заросли тёрна доносился едкий запах дыма, неподалёку горел костёр. Отсюда его пламя едва можно было разглядеть, но ветер гнал запах всё сильнее с каждым ударом сердца. Оно вдруг забилось чаще, хотя охотник сидел совсем спокойно. Что-то заставило его прислушаться и замереть.

Он на мгновение перестал дышать, и сердце глухо застучало, требуя прекратить пытку. Охотник вдохнул полной грудью, и перед ним раскрылось новое необычайное разнообразие запахов.

И смоляные поленья, и отсыревшая трава, что медленно обугливалась от пламени. А через множество удивительных запахов пробился один, заставив охотника подобраться, и напрячь все мышцы.

Это был запах добычи. Лёгкой и безопасной. Но у неё уже имелся хозяин, который не по праву сильного присвоил её себе. Не в схватке, и не в погоне получил её, а просто владел ей, отобрав желанную пищу у всех остальных. Не должно так быть! Он, охотник, самый сильный, и он отберёт у людей этого барана, чей запах манил так призывно.

А баран упирался в людских руках. Животина не понимала, зачем её утащили так далеко от родных краёв. Неужели много дней он прошагал через степь и горы, чтобы просто быть зарезанным?

Да, именно так. Роксоланы гнали стадо овец. Так постепенно и поели их в дороге. Так что баран разделил судьбу сородичей.

— Эй, что вы там возитесь? — Сусаг недовольно закричал на воинов, — с бараном что ли справиться не можете.

— Да мы быстро, мигом всё сделаем! — ответил Язадаг.

Царь посмотрел на воинов, что развалились на траве и лениво следили за Язадагом.

— Хоть бы помогли ему.

— Что же, он сам не справится? — ответили те.

— Эх, обленились вы у меня, — вздохнул царь, поглядывая, как воины разделывали баранью тушу, — даже ради жратвы задницу с земли не подымете.

— Да, не стало у молодёжи ныне усердия, — поддакнул ему Амазасп.

— А вот в прежние стародавние времена народ трудолюбивый был, — вставил слово подошедший Урызмаг, — раньше ведь как? Не успеет вождь и приказание дать, как его воины тут же суетятся, один перед другим старается, вождю угождает.

— Старый, ты когда врал? Сейчас или прежде? — недовольно поморщился Сусаг.

Ему показалось, что его приятели намекали, будто он, правитель, распустил народ, и нынешние времена стали куда хуже прежних.

— Да что же ты говоришь такое, царь?

— А как ещё сказать? Сейчас ты заливаешь, будто люди раньше были не ленивы. А прежде всем втирал, что в Золотой Век куски мяса с вертела сами в рот прыгали и ложка в котле кашу сама собой мешала?

Урызмаг смутился и спрятался за спиной у Амазаспа.

Царь решил было разгневаться на дурь ближних, но предвкушение скорого ужина разогнало раздражение. После целого дня пути так приятно было сейчас посидеть у костра, выпить по чаше забродившего кобыльего молока и закусить добрым куском мяса. Что перед этими простыми радостями какой-то пустяковый спор?

Вскоре над костром закипел котёл, вертела с кусками баранины весело, будто сами собой, начали крутиться над пламенем. Во все стороны потекли приятные запахи. Все, кто допущен был к походному столу царя собрались вокруг. Будто от их взглядов и каша быстрее приготовится и мясо зажарится.

— Дочь, ужинать иди! — закричал Сусаг.

— Совсем в дороге отощала, — заметил Амазасп, — глядишь, Сайтафарн рожу недовольную скорчит.

— Я ему скорчу, — пообещал Сусаг.

Девушка приблизилась.

— Что-то ты с лица осунулась, — заявил отец, — ешь плохо. А девице молодой от еды отказываться не пристало. Так что гляди мне! Кто ест плохо, тот завсегда болеет!

Фидан тут же бровь заломила. Как отца понять? Малым дитём её считает, раз так заговорил. Или решил, будто лицом подурнела?

Подошёл Язадаг, сказал, что ужин готов и можно садиться. Только услышал слова царя и обратился к Фидан:

— Вот бы мне царевна, так кто-нибудь говорил! Что бы я ел побольше, да не отказывался!

— А хочешь, я тебе всё время так говорить буду? — усмехнулась Фидан, — только у тебя жена есть, разве тебя не кормит?

— Дождёшься от моей змеюки, — оскалился в ответ Язадаг, — я думал, то хоть в походе вздохну свободно, а не тут-то было. Кусок в горло не идёт. Неужто сглазила она меня?

— Вот по тебе и дело, — ткнул дочь локтем в бок Сусаг, — хватит киснуть. Давай, спасай Язадага.

Фидан усмехнулась, встала, приняла важный вид, отвела Язадага в сторону и спросила:

— Отчего думаешь, что сглазила? Видел, что ли, как порчу на тебя наводила?

— Видеть не видел, врать не буду. Только который день кусок не идёт, что не съем, поперёк горла стоит. Раньше ел всё подряд, а сейчас самую малость пожую и всё, беги в кусты.

Фидан внимательно поглядела на него, прислушалась, нет ли на мужчине порчи какой. Вроде бы чужого да дурного глаза не заметно. Только всё одно поправить надо, не дело храбрым воинам по кустам печально сидеть.

— Погоди, попробую помочь тебе, — сказала Фидан.

Она осмотрелась по сторонам и пошла к ручью, прямо к зарослям тёрна.

Людей оказалось много. Охотник не смог бы совладать со всеми сразу, потому отказался от борьбы.

От стоянки двуногих тянуло запахом свежей крови, а потом и горелого мяса. Охотнику бы пора покинуть заросли и отправиться куда-нибудь подальше, где у него не будет соперников. Но он оставался на месте, вдыхая удивительные запахи человеческой жизни.

Кто знает, зачем ему было это нужно. Размышлять он не умел, просто лежал среди зарослей и всматривался в сумерки. Горел костёр, вокруг него сновали люди. Охотник слышал их голоса, но не понимал, что они значат.

Но вот один из двуногих отошёл от костра и направился к его укрытию.

Фидан прошлась по лугу, рассматривая травы под ногами. Вот и ромашка, а рядом растёт тысячелистник. Они подойдут от хворей живота. А вот и полынь, она вообще от всего помогает. Нет такой порчи и злых духов, чтобы устояли перед силою полыни.

Девушка срезала стебли, острое лезвие ножа тускло блестело в лучах закатного солнца. Так, травинка за травинкой, она нарвала большой пучок. Не удержалась, поднесла его к лицу и вдохнула аромат трав и цветов.

Полынь заслонила собой остальных. Свежая и горькая, верный спутник кочевника по бескрайним степям. От востока до запада, на тысячах стоянок растут бледно-зелёные стебельки с колдовскими свойствами. Летняя степь пахнет полынью, а значит, и свободой.

А вот она, Фидан, другой жизни, как в степи, не знала и не хочет. Потому для неё самое лучшее — остаться в роду, даже когда мужа возьмёт. Никуда не уезжать и прожить жизнь с теми, кого знает и любит.

Вот только никогда с ней не будет того мужчины, которого она сама хотела. Отец отвезёт её к языгам, там сыщется хороший муж для Фидан. С ним они вернутся в кочевья у моря, возле устья Великой Реки. И заживут счастливо. Так и сердце успокоится, перестанет страдать.

Только бы Дардиолай больше не снился. С тех пор, как она о смерти Молнии услышала, так он вновь начал во сне к ней приходить. А сам, будто живой, всякий раз веселый и счастливый. Как эти сны растолковать, Фидан не знала.

Раньше она сердилась на него, думала, уехал потому, что была у него на родине зазноба. А вот оно как на самом деле оказалось. Не выдержал позора, не стерпел униженья. Решил с честью в бою умереть. О таких витязях песни слагают и спустя много лет после смерти помнят.

Жалко его было, иной раз до слёз. Как представишь, что умирал в одиночестве, остался без погребения и тризны.

Ну, ничего. Теперь Фидан каждый день за его душу молится и жертвы приносит. А как до места доберутся, проведёт настоящую тризну, как положено.

Фидан горько вздохнула, пока никто не видит. Поглядела ещё разок на ручей, заросли терновника, и ушла прочь, к отцу и соплеменникам.

Будто небо на землю упало, так больно стало охотнику. Неведомая тяжесть прижала его голову к земле, будто силилась расколоть. Ему даже дышать стало больно. А потом вдруг отпустило разом.

Женщина медленно шла от ручья к костру. Того, кто прятался в кустах тёрна захватило странное желание — подбежать к ней. Это неведомый порыв, что противился всему естеству, отозвался дрожью в напряжённых мышцах охотника. Он остался на месте.

Фидан сложила травы в кувшин, залила кипятком да три раза наговор сказала. А потом поднесла кувшин Язадагу:

— Пей и выздоравливай!

— Вот спасибо тебе, Фидан! Пусть боги твои желанья исполнят!

Роксоланы сели ужинать. За едой поначалу помалкивали, за день все устали. Только когда голод утолили, принялись беседовать.

— А в этот раз мы славно путешествуем, — сказал Урызмаг, — каждый день баранину едим. Богато!

— Вот если бы оголодали в дороге, а потом у Сайтафарна куски друг у друга выхватывали — вот сраму то было бы, — усмехнулся Сусаг!

— Недолго уж! — Язадаг вытер жирные руки прямо об штанину и начал отбивать ритм, хлопая себя по колену, — погуляем там! Вино будем пить! Песни петь!

— Ты смотри, выздоровел уже, — ехидно заметил Урызмаг.

— Э, да это меня от царевниного зелья враз отпустило! Теперь могу и есть, и пить, сколько влезет! А ещё песни петь! А ты, царевна, хочешь в гостях повеселиться? Спеть да сплясать перед языгам так, чтобы они разума лишились?

Фидан, которую отвлекли от печальных мыслей только и сказала в ответ:

— Я три сотни песен знаю, как приедем, все спою!

— Вот молодец! А я толком ни одной припомнить не могу! Даже мою любимую, которую Урызмаг поёт, про царя Гатала, про старину!

Язадаг запел, прихлопывая в ладоши:

— Как в полуденном краю, да у моря синего, стоит город Херсонес!

Урызмаг скривился:

— Ох и переврал! Там всё не так было! Ты лучше не пой сам. А если сильно спеть захочешь, пожуй чего-нибудь!

— А хоть немного подпевать можно?

— Можно, только тихо! Чтобы люди не слыхали!

Все засмеялись. Стало весело, тепло и легко на сердце. Как бывает, когда собирается вокруг люди, которые ценят редкие мгновения покоя и веселья. В их жизни они бывают нечасто, потому и стараются не упустить ничего.

Кто знает, что ждёт завтра, какой жребий приготовила им судьба. Потому и радуются сейчас, не откладывая счастье на потом.

Фидан смеялась шуткам вместе со всеми остальными, ей самой не хотелось печалиться. Может, завтрашний день будет лучшим, может, он принесёт долгожданные перемены.

А нет-нет, да представляла Дардиолая. Будто он сейчас тоже сидит у костра и веселится со всеми вместе.

Ужинать закончили уже затемно, легли спать. А наутро, едва рассвело, роксоланы снова отправились в путь.

Никто и не заметил, как следом за ними, прячась в кустах и высокой траве, бежит волк.

Глава XIV. Невеста

Лето перевалило за середину. Давно прошёл день солнцестояния, становилось всё жарче. Небо опрокинулось над землёй, словно громадная чаша, переливалось бесчисленными оттенками синевы. Было тихо в степи, ни ветерка, ни тучки. Ковыли серебрились под полуденным солнцем, между ними алели маки, словно языки пламени.

Хорошо ехать по родной земле, вольно. А где её границы, где край? Можно ли домчаться до него? Кто знает. Всю жизнь по степи будешь ездить, а так и не узнаешь, где её пределы. Не увидишь ничего, кроме бесконечных трав, да великих рек, коим боги начертали стать рубежами посреди дикого поля.

Но разве этого мало?

Там, где река Дану течёт — там родная земля, там когда-то давно кочевали роксоланы. А поедешь от Реки на закат, за солнцем, увидишь ковыли да курганы, под которыми спят великие предки. Пересечёшь пороги Данапра, и там тоже широкий простор. До великого Данубия, до самого синего моря.

Названия многих больших рек в Северном Причерноморье происходят от скифо-сарматского «дану» — «река», «вода» — Дану (Дон, Танаис), Данапр (Днепр, Борисфен), Данастр (Днестр, Тирас), Данубий (Дунай, в нижнем течении Истр).Везде родные края для Фидан. Там, где бесчисленные конские табуны пасутся, там своя земля. За неё немало крови пролили сарматские воины, известные могучей конницей. Множество чужеземцев узнали силу её ударов и навечно их кости остались лежать в степи.

Хорошо предками гордится, только станет ли твоя жизнь такой же славной, будут ли сказители петь о тебе? Как поют они о царице Амаге и её воинских подвигах. Да и сможешь ли ты продолжить славный род жриц? Так размышляла Фидан, подъезжая к царскому кочевью языгов.

Ещё до отбытия в это путешествие она гадала на жениха для себя. Несколькими способами. И каждый раз выходило нечто путанное. Словно будущее её на острие иглы стоит, да качается. Ветерок подует так — всё по отцовому замыслу выйдет. А если эдак — то наперекосяк. Дочь она добросовестная, отцу о своих сомнениях донесла. Он остался внешне спокоен. Знал, в подобных делах так и бывает. Смотря ведь, с какой ноги Сайтафарн встанет.

Всё в руках богов, но ты, девка, о своём долге помни. Он у тебя несложный — хвостом покрутить перед тем, на кого отец укажет и с будущим сватом столкуется. Ну и догнать себя позволить тому, кому следует.

Отцу нужен союзник. Крепкий и надёжный.

Ещё несколько лет назад Сусаг даже и не подумал бы родниться с Сайтафарном. Много ли прока с такого союза, когда их земли горами разделены? Но теперь, глядючи на то, что случилось с Дакией, и такой уже мил будет.

Все эти размышления были верными. Фидан легко с ними согласилась бы. Если бы дело касалось не её.

Когда она сама себе представляла будущего мужа, в голове быстро складывался вполне определённый образ. По имени Дардиолай. С одной оговоркой — суженный с неё глаз не сводил, только о ней и думал. В отличие от Молнии.

Сыщется ли такой среди языгов?

Неопределённость гадания привела её в замешательство. Имелись иные способы. Более действенные, но и непростые. Она долго раздумывала, и не решилась их применить. Боги явно не желали открывать ей будущее. Словно и меж ними не было на сей счёт согласия. А когда такое дело — тут уж смертным лучше сидеть тихо и не высовываться.

Уже несколько дней они ехали в пределах царского кочевья языгов. Посетили четыре стоянки. Везде их приняли радушно, и послали гонцов в главную ставку Сайтафарна. Потому, едва она показалась в сумерках, уже и сам царь тут как тут.

Солнце зацепилось самым краешком за дальние холмы на западе. Закат горел багрянцем. Должно быть, завтра поднимется ветер. А там, на восходе, откуда приехали гости, уже стремительно сгущались сумерки.

Встречал их сам Сайтафарн, царь языгов. Он выехал навстречу роксоланам вместе с ближними людьми. Вечером красные плащи обоих царей казались тёмно-багровыми, а оружие в закатных лучах сверкало золотом, ярким даже в сумерках.

Сайтафарн первым протянул руку, приветствуя славного соседа. Цари сцепили предплечья, а потом и вовсе обнялись.

Они сошли с коней. Несколько воинов последовали их примеру. С конской спины скинули мех с вином, наполнили отделанный резьбой рог. Сусаг принял его из рук Сайтафарна, пригубил и передал Амазаспу. От царского побратима рог пошёл по рукам воинов, каждый выпил по глотку.

Навстречу гостям выехали не только воины, но и женщины. Конные, разумеется. За ними даже дети малые увязались и тоже верхами.

Народ гостям бурно радовался, в степи такое событие нечасто. Хотя дальние родичи жили, разделённые горами и иными племенами, но брачных связей меж ними хватало и многие предвкушали рассказы о житье-бытье своих.

Все были очень возбуждены. Предстояло немало пиров, один из которых, самый главный, должен был стать свадебным, ибо царь Сусаг проделал столь непростой и неблизкий путь с единственной целью — вернуться в родные степи с мужем для Фидан.

Именно так. Не выдавать дочь он приехал, а выбирать для неё мужа, ибо Фидан, «Отчая» — жрица. После смерти матери — главная. Род не может без жрицы, и она берёт себе мужчину, а не выходит за него. Так повелось от начала времён. Когда-то все сарматские женщины брали мужей. С тех пор многое поменялось.

Но не для главной жрицы рода. Не для Фидан.

Сайтафарн посмотрел на девушку. Цокнул языком:

— Красавица выросла!

Отец улыбался.

— А ты быстро, — сказал царь языгов, — не ждал тебя так скоро. Как заметили вас, думал дней через пять здесь будете, а вы в три управились.

— Хороша тут земля, ехать легко, — ответил Сусаг.

— Где кибитки будешь ставить?

— Укажи куда.

Сайтафарн запустил пятерню себе в бороду.

— Вот там ставь. Хорошо будет. Ручей рядом.

Указанное место располагалось в четырёх полётах стрелы от шатров языгов. Такое удаление не было невежливым и всех устраивало. Поступи Сайтафарн иначе, пригласи роксолан встать поближе — зароптали бы и те, и другие. Родня всё же дальняя. Бывало всякое.

— Ставьте там кибитки! — распорядился Сусаг, — да разворачивайте шатры.

Фидан ещё дома слыхала о священном источнике, который течёт в здешних краях. Потому надумала первым делом с утра отправиться туда, поклониться Донбеттыру, господину воды.

Ещё не рассвело, а девушка уж поднялась, взяла с собой кувшинчик с драгоценным ароматическим маслом и отправилась к источнику. Заодно мех для воды прихватила. В кочевье ещё спали, потому Фидан никто не заметил.

К ручью вела хорошо утоптанная тропинка. Здесь, в балке, среди зарослей вербы, прямо над ручьём стоял алтарь из трёх массивных глыб необработанного камня. На нём одиноко лежал засохший венок из ромашек. Фидан не стала отодвигать в сторону чужое приношение. Только вылила масло на камни, с которых оно капля за каплей стекло в воду. И помолилась, назвалась здешним духам, попросила их не вредить ей, а помогать.

Девушка наполнила мех, умылась. Щедро поплескала на себя воды. Та была ледяной, хотя жара днём стояла такая, что даже ночью прохлады не дождаться. От студёных струй кровь быстрее по жилам потекла. Стало тепло и радостно, будто не было тяжести на душе, не лежал на сердце камень.

Когда Фидан возвращалась назад, ноги её несли, будто крылья. Так легко стало, теперь уж точно будет всё хорошо, ждёт впереди только удача. Начинался новый день, который обязательно принесёт перемены к лучшему.

Выбравшись из балки, она призадумалась. Надо бы к своим идти, но необъяснимое любопытство тянуло её в сторону кибиток хозяев. И девушка сей тяге сопротивляться не стала, хотя и не отдавала себе отчёт в том, что же, собственно, желает.

Едва она добралась до ближней кибитки языгов, как услышала впереди странный шум и окрик. Из-за высоченных колёс кубарем выкатилась странная фигура. Шагах в пяти от Фидан.

За первой последовала вторая — некий высокий мужчина. Он подскочил к первому и пнул его.

Девушка просто оторопела от неожиданности. А второй продолжил избивать первого. Ногами и плетью. Тот не сопротивлялся, лишь голову руками прикрывал.

Царевна и не подумала, что не у себя дома и не ей в чужие дела влезать, потому тут же вмешалась:

— Эй, ты чего творишь-то? — сурово сказала Фидан, — где же это видано, так драться? Должен быть честный поединок! Как положено между воинами из одного рода!

Фидан хотела рассказать ещё что-нибудь о чести, но не успела. Тот, кто бил лежачего, наконец, обратил на неё внимание.

— Ты кто?

Царевна от такого вопроса опешила. Думала, тут каждая собака про неё уже слышала, даже если ещё не видела.

— Гостья вашего царя, — сказала Фидан, уперев руки в бока.

Лицо мужчины на миг исказила странная гримаса. Будто бы смущение. Стало быть, о гостях слышал.

Мужчина внимательно оглядел её и видно было, что никакого почтения Фидан ему не внушила. На ней были простые штаны и белая рубашка, волосы распущены для священных обрядов, а из всех украшений на голове только венок из зверобоя, который Фидан нарвала тут же вблизи ручья. Золотая гривна и иные украшения вместе с нарядным платьем до поры упрятаны в тюки.

Похоже, её образ в глазах мужчины довершил мех с водой и стало ему всё понятно.

— Иди-ка, девка, отсюда. К своим. Без тебя там просо не сварят.

Царевна решила возмутиться:

— С какого это перепуга?! Или вы тут все обычаи гостеприимства забыли?

— Гостья? Не всякий, кто с Сусагом приехал — гость нашего царя.

Взгляд незнакомца задержался на груди девушки. Белая рубашка мокрая от родниковой воды, и оттого вполне проницаема для чужих глаз.

Лежавший на земле застонал и пошевелился. Собеседник Фидан снова его пнул.

Девушка недовольно фыркнула, решила уязвить незнакомца:

— Я думала, витязи языгов славные на копьях сражаться, а они только лежачего бить умеют.

Мужчина хищно усмехнулся:

— Хочешь попробовать моё копьё, малышка?

Ха! Не на ту напал. Фидан не умела краснеть и смущаться от подобных намёков. Она с презрением глянула на незнакомца, а потом засмеялась и сказала ему:

— Тебе который год, отрок?

Неизвестно чем бы закончилась их перепалка, но тут избитый мужчина приподнялся, встал на четвереньки. Он стонал и бранился на неизвестном языке.

Только сейчас она разглядела, что никакой он не сармат. Волосы и борода светлые совсем, лицом похож на жителей лесного края, что к северу от Ольвии. Да и не молод явно. Лет сорок.

Фидан встретилась с ним взглядом. Странные глаза, синие, как вода в колодце, смотрит, словно в душу ей заглядывает.

Он стёр кровь с подбородка и воскликнул:

— Царь-девица! Вот радость-то очам!

— На кого вылупился, раб?! — рявкнул сармат, пнул светловолосого снова и гневно зыркнул на гостью.

Похоже, тут до него дошло, с кем разговаривал. Он явно смутился. Попятился, потом повернулся и резво убрался, скрылся за кибитками.

Фидан поморщилась. Вот уж незадача. Выходит, за раба заступалась? Если раба наказывают, значит, за дело. Только вот зачем так спешно бежать отсюда?

Раб тем временем на четвереньках уполз за кибитку, откуда выкатился. Фидан заглянула следом и увидела, что он, цепляясь руками за колесо, встал на ноги. Вернее, на одну правую. Пока вставал, подцепил с земли некий длинный предмет, оказавшийся костылём. На нём раб и упрыгал, поджимая левую ногу, и оглядываясь на Фидан.

Девушка не стала его задерживать.

Она не успела и двух десятков шагов пройти, как услышала мерный и чёткий топот копыт за спиной.

Чёрный конь, как ночная мгла. Грива густая и длинная, шелковистая по виду, как девичьи косы. Грудь широкая. Дышит легко, будто и всадника на нём нет. А глаза словно огнём налиты.

Степнячка на коня засмотрелась, по всаднику лишь мельком взглядом скользнула. На голове у того чёрная островерхая шапка, ниже бровей надвинута, так, что и лица не видать. Одет в простой чёрный кафтан, без вышивки и украшений. А вот сбруя вся серебряными бляшками отделана, и ножны меча в серебре.

В общем, человек внимание царевны не привлёк. Вот конь — другое дело.

Фидан отступила назад на несколько шагов, любуясь скакуном. Вот бы и ей такого! Только в царском табуне достойное место для эдакого красавца.

И тут вдруг она едва не упала, наткнувшись своей спиной на чью-то чужую. Отпрыгнула в сторону, ойкнув совсем по-детски.

Позади неё стоял молодой парень и справлял малую нужду. Был он высоким и толстым, даже жирным по виду. И нисколько не смутился, что застали его за непотребным занятием.

— Ты, чего, совсем сдурел?! — возмутилась Фидан, — тут же люди ходят!

Чёрного всадника развеселило это забавное происшествие. Он начал смеяться, похлопывая себя по бокам:

— Э, Тотразд, отчего девушку пугаешь? Царевна в такую даль к нам приехала, а ты её так встречаешь!

Толстяк подтянул штаны и медленно обернулся к ним. Был он совсем молод, не старше Фидан. Но толстый до безобразия. Жирный живот перетянут узорчатым поясом, кафтан и штаны цветные.

Он смерил девушку взглядом, будто из одежды вытряхнул и повертел со всех сторон.

— Это ты что ли, царевна?

— Она самая, — ответила Фидан, которая после встречи с рабом ожидала ещё какого-нибудь подвоха и решила вести себя осмотрительнее.

— Ну прости, коли напугал. По тебе и не скажешь.

Фидан сдержанно кивнула.

Всадник отсмеялся, вытер глаза кулаком и представился.

— Меня Асхадаром зови. А это Тотразд-дурачок. Ты на его выходки внимания не обращай. Парня мамка из люльки головой уронила.

Вот как? Дурак, но рода, видно, знатного. На шее гривна золотая.

Красавец конь подошёл ближе к Фидан, она потянулась к его морде, погладить хотела, а он ноздрями задвигал.

Асхадар перекинул одну ногу через конскую спину, уселся боком, вальяжно так. Усмехнулся.

— Ты, Фидан, не думай. У нас, языгов, не все мужи таковы, как этот увалень.

— Будешь меня поносить, мамка тебя в жабу обратит, — пообещал Тотразд.

— Ой, страх-то какой! Не хочу в жабу. Поеду, пожалуй, пока цел.

— Давай-давай, вали.

— А ты, коли умный, подумай. Посмотрит царевна, как ты тут сэгом трясёшь, рассердится, да и уедет. Что царь мамке твоей скажет?

— Не уедет. Она за сэгом и приехала, потому останется! — заявил Тотразд, бесцеремонно разглядывая Фидан.

— Уж не за твоим ли?

— А то! У меня длинный!

— Да она не разглядела! — Асхадар уже откровенно веселился.

— Не видала? — повернулся к девушке Тотразд, — так я покажу!

Он начал снова распускать пояс. Фидан поморщилась и сделала отвращающий жест руками:

— Нет, пожалуйста не надо!

— Ты хоть знаешь, зачем жена нужна? — продолжал подначки Асхадар.

— А то! Знаю, конечно! — важно ответил Тотразд.

Он начал руками показывать процесс совокупления. Вот тут уже Фидан совсем не смешно стало. Это же надо, какой болван, да не из простых, а из царского рода. Только и знает, что перед людьми позориться.

— Не, я спрашиваю, тебе зачем жена нужна?

— Затем, чтобы уважали! — Тотразд снова принял важный вид, — когда я женюсь, меня сразу девки уважать станут, смеяться не будут. А то каждая сейчас норовит толкнуть, щипнуть да подножку поставить. А как будет у меня жена, так они ко мне не полезут больше!

Фидан стало стыдно, что она такое слушает. Взрослый мужчина уже, а ведёт себя как малое дитя, недоумок. А у здешней молодёжи подшучивать над ним — это развлечение такое? Нехорошие шутки, и без того его боги наказали, дураком родился. Другие же умнее должны быть.

— Пойду я, славные витязи, — нервно хихикнула Фидан, — пора мне, отец ждёт. Счастливо оставаться.

С этими словами она и сбежала.

К полудню в ставку царя съехались старейшины родов языгов и знатные люди. Сайтафарн собрал всю округу в честь приезда гостей. С самого рассвета резали овец, жарили мясо. Расстилали яркие ковры, на них раскладывали богатое угощение.

В полдень сели пировать.

Сайтафарн поднялся и провозгласил первую здравицу в честь гостей:

— Сегодня день праздничный. Гости приехали долгожданные. Сам Сусаг, сильномогучий царь и великий витязь братьев наших, роксолан. Сдвинем чаши в честь дружбы и братства!

Фидан подумала, что царь языгов говорить не мастер.

Сайтафарн поднял чашу из окованного серебром черепа. Отпил и протянул Сусагу. От царя роксолан череп пошёл по рукам его ближних людей.

Пили не перебродившее кобылье молоко, а настоящее вино, взятое в землях заречных соседей.

— Это тот урум, что защищал «Орла»? — поинтересовался Сусаг.

— Он самый, — важно ответил Сайтафарн, — великий воин был.

— Хорошая чаша, — похвалил Сусаг, — как его звали?

— Позабыли расспросить. Слишком быстро всех урумов на чаши пустили, — оскалился Сайтафарн.

Несколько его ближних заржали. Сусаг тоже рассмеялся. Ему было немного завидно. Вроде бы не раз воевал с урумами, но вся степь знает, что самый дорогой череп у Сайтафарна. А это даже не легат. Какой-то центурион, что дрался до последнего возле «Орла». А то и вообще аквилифер.

Пятнадцать лет прошло, как языги наголову разбили Двадцать первый «Стремительный». И с тех пор с урумами не воевали. Если не считать мимолётных стычек на границе и малых набегов за Реку. Царь роксолан воевал, в большой набег ходил, и не так уж давно в сравнении с Сайтафарном. И голов немало снёс. И даже чаши кое из кого сделал, но вот прославить их не довелось. Эти проклятые родичи прекрасно знали, что из Мёзии роксоланы еле ноги унесли. Похваляться начнёшь — засмеют. Им-то за давний разгром легиона в Паннонии ничего не было.

Потому Сусаг лишь важно кивал, восхваляя доблесть языгов, и скрывал досаду.

Выпили вино, вновь наполнили чаши и ответную речь взял Сусаг. По его знаку двое роксолан принесли подарки для радушного хозяина. Первым делом развернули мешок из замши. Внутри оказалась диковинная одежда из вовсе далёких и неведомых краёв. Ярко-зелёная шёлковая ткань, искусно вышитая голубыми нитками. На зелёном, будто весенняя трава фоне, летели пёстрые птицы, распускались прекрасные цветы. Диковина оказалась мужским кафтаном, привезенном из восточных краёв, из-за моря, из-за гор. Языги ахнули, рассматривая невиданную красоту.

Следом роксоланы подарили Сайтафарну золотую чашу и меч в драгоценных ножнах, отделанных кроваво-красными гранатами. Этот подарок понравился ещё больше. Череп, взятый в бою — знатный трофей, но золото — всегда золото. Особенно такой тонкой работы. Заморские тряпки хороши, но верное оружие и чаша вина в кругу друзей куда лучше.

— С давних времён чтим мы старый обычай, — говорил Сусаг, — когда гость приходит к хозяину, тот его угощает и едой, и питьём, что послали боги. А если гостю какая вещь приглянется, радушный хозяин должен без сожаления её подарить. Только в наши дни мы по-иному старые обычаи хотим повернуть. Мы в гости сами с подарками приехали. А кому понравится самое дорогое, что в моём роду есть, тому и вручу со спокойным сердцем!

Народ одобрительно загудел, все поняли, на кого царь намекал. Языги смотрели на царевну во все глаза. Фидан не осталась равнодушной к вниманию, но сделала вид, что её это вовсе не трогает. Подумаешь, всё кочевье с неё взгляда на сводит, мужчины восхищаются её красотой, а женщины нарядным платьем и золотыми украшениями.

Снова выпили, здравица Сусага пришлась всем по душе. И Фидан вина выпила, кто же откажется за себя пить. Дальше ближние люди Сайтафарна поднимались и по старшинству говорили речи, пили вино и желали всяческих благ гостям и хозяевам. Сайтафарн называл их по именам, рассказывал роксоланам о том, чем они знамениты. Среди прочих царь языгов указал на высокого молодого витязя могучего телосложения.

— А это Саурмаг, воин славный, ему боги и духи благоволят. Глаз, как у орла и рука твёрже стали. Вчера вы его не видали, отослан был по делу. А как о вашем приезде прослышал, так сразу и примчался.

Фидан узнала нахала, которого встретила на рассвете. Того, кто избивал раба. Он любезно улыбался, но ничем не выдал, что уже виделся с ней.

«Хоть бы этот не стал в мужья набиваться».

Саурмаг ей вовсе не понравился, ни утром, ни сейчас.

Сайтафарн знакомил соседей и с другими мужами. Среди них оказались и толстяк Тотразд, что сидел рядом с дородной важной женщиной, которая то и дело подкладывала сыну самые лучшие куски. Мать Тотразда приходилась царю племянницей и главной жрицей рода. Обнаружился тут и Асхадар. Он оказался богат многочисленной роднёй, хотя уселся от них всех подальше, рядом с молодыми и незнатными воинами.

А потом Сусаг снова поднялся и громко сказал:

— Славные у тебя витязи, брат мой. Поистине, глаза разбегаются!

— Песня просится, царь! — выкрикнул Язадаг.

— Верно! Пусть наш лучший сказитель Урызмаг споёт о славной старине!

Урызмаг с кряхтением, помянув колени, вышел вперёд, поклонился гостям и завёл старинную песню. О том, что с давних лет роксоланы жили вольно, кочевали по степи, от одной великой реки к другой. Нынче они далеко ушли на запад от вод Дану, но оставленные берега помнят дым очагов предков.

Вовек не забудет Дану лихую конницу, что била многочисленные рати врагов. Помнит, как возвращались роксоланы из дальних походов, как встречали их жёны, те, что издавна славились красотой и отвагой. На них без опаски оставлял муж родной дом, малых детей и стариков. Крепки были их руки, остёр глаз, без промаха разил лук.

Много славных имён осталось в памяти народа, и жён, и мужей. Ныне спят они под курганами, но живы, пока о них слагают песни потомки. И род продолжается славными детьми, такими, как Фидан.

Протяжный, величавый зачин старинной песни закончился. Урызмаг обернулся назад, подмигнул царевне, и следом завёл совсем другую песню. Весёлую и озорную, от которой ноги сами в пляс просились. Все её подхватили, хор из сотни голосов распевали так, что на всю степь было слышно, от великой Реки до северных лесов.

— Эй! Кто станцевать хочет? — крикнул Сайтафарн, который уже изрядно был навеселе, — так и будете сидеть, как сычи?

К удивлению Фидан первым выскочил вперёд Саурмаг. Вот чего она не ожидала, ибо только что весь такой важный сидел. По обычаю от приглашения отказываться нельзя. Некрасиво это, позвали танцевать, так идти надо. Ведь никто за бока хватать не будет, да и близко к девушке в танцах не подходят, пляшут поодаль друг от друга.

Фидан вышла в круг танцевать, а сама нос задрала, видно, что не любо ей. Хотя Саурмаг подле неё выплясывал, будто орёл вокруг добычи. Так уж старался, и в глаза заглядывал, и улыбался, и танцевал лихо.

Да только напрасно всё, Фидан весь танец плыла лебедем, будто она сама по себе, и резвого плясуна не замечает. Когда первая песня закончилась, она на Саурмага даже не взглянула. Отошла в сторону и села наособицу. Пусть все видят, что не проста царевна, не будет на первого встречного бросаться.

А веселье не прекращалось. Урызмаг запел новую песню. Фидан не терпелось снова станцевать, только пока никто в круг не выходил. Неужто больше нет желающих?

Но тут Фидан разглядела, как молодые парни подшучивают над Асхадаром, пытаются его заставить танцевать. А он отнекивается, делает вид, что его это вовсе не касается.

— Эй, ты что, Асхадар, девушки испугался? — веселились они.

В конце концов он понял, что глупо дальше отказываться, нехотя поднялся на ноги и вышел в круг.

Он подошёл к Фидан, а сзади закричали:

— Асхадар! Ты шапку сними! А то тебя из-за неё не видать!

Парень ругнулся с досады, стянул с головы огромную шапку и на землю её бросил.

Да и правильно сделал. Оказалось, что он очень даже привлекательный и молодой. Немного на Распарагана похож. Сходством с братом он к себе Фидан и расположил. Вот тут они сплясали, так сплясали. Пыль летела из-под сапог танцоров, Фидан будто по небу плыла. А глазах у неё словно огонь загорелся, душа сама собой запела. И парень себя показал, настоящую лихость явил.

Всё кочевье глаз с них не сводило, порадовали народ молодостью и весельем. Когда пришло время следующей песни, с места поднялся было толстяк Тотразд. Но его мать осадила:

— Сиди уже, горе моё!

Глядя на это дело, народ веселился вовсю. Даже царь не выдержал. Сайтафарн поднялся, плечи расправил, да и стал в круг к Фидан. Сказал ей:

— Ну, что душа-девица! Уважь старика! Хоть я тебе даже не в отцы — в деды гожусь, да не откажи мне!

Фидан и не думала отказываться. Сплясала вместе с царём. Вот тут уже веселье приобрело настоящий размах. В круг вышли все, кто способен был на ногах держаться. Пели и плясали, забыв о заботах, о годах и иных различиях.

Веселились до глубокой ночи, пока не сдались самые стойкие. Шумели так, что всё зверьё в округе распугали на дюжину перестрелов, а то и больше.

Кроме одного волка, что стоял на вершине дальнего холма и смотрел на огни.

Глава XV. Мастер

Тропа медленно спускалась, петляла между молодых дубков. Уже рассвело, но здесь, в рощице, ещё царил полумрак и прохлада. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев, ветерок шумел ветками. Ехать в такую погоду легко и приятно, жары нет, и не скажешь, что уже середина лета.

Снежинка осторожно ступала по тропе, беспокоилась, видно, не нравилась ей роща. Это не степной простор, тут оглядываться надо по сторонам, не таится ли в зарослях опасность.

Деревья постепенно поредели, Фидан выехала из рощицы на пригорок. Отсюда открывался хороший вид на округу. Чуть поодаль начиналась балка, заросшая камышом. Из неё вытекал ручеёк, к середине лета наполовину пересохший.

— Вот здесь мы встанем, и будем глядеть. Отсюда хорошо видно, — сказала Шатана.

Она была одних лет с Фидан, но уже успела побывать замужем и быстро овдоветь. Мужа она потеряла в прошлом году в стычке с урумами и теперь вертела головой по сторонам, строя глазки роксоланам, особенно Язадагу. Он тоже поглядывал на неё с интересом. Шатана была хороша собой, видная, статная, с густой рыжей косой, и зелёными глазами.

Фидан кивнула, соглашаясь с ней. Говорить ей не хотелось, слишком хорошо и спокойно на душе, не нарушать же тишину пустыми словами. Сарматки заняли места на пригорке, приготовившись наблюдать за охотой.

Утренний туман ещё не развеялся, толком ничего разглядишь. Верхушки камышей едва выступали из молочной невесомой шали. И где-то там, среди них, прятались охотники.

Товарки Шатаны тихо переговаривались между собой, просто так стоять, когда ничего не происходит, им было скучно. А Фидан зачарованно смотрела, как туман медленно рассеивался под солнечными лучами. Роса россыпью самоцветов переливалась на метёлках, стеблях, листьях травы.

— Какая красота!

Фидан обернулась на голос. Она хотела согласиться, да поняла, что Шатана вовсе не игрой восходящего солнца в каплях росы любуется, а её наряд рассматривает.

Там было на что посмотреть. Фидан любила красиво одеваться, так, чтобы её издалека заметили. Островерхая шапка, вышитая бисером и украшенная пером белой цапли. Замшевый кафтан, персидскими золотыми нитками расшит. На шее гривна и цепочка с медальоном. Даже рукоять плети украшена золотой проволокой. Она и вызвала самое большое восхищение у Шатаны.

— Это всё мне Варка подарил, — сказала Фидан.

Начала горделиво, а вспомнила Дардиолая и грустно вздохнула.

— Плеть хороша, — отметила Шатана.

— Я ей на скаку зайца сбиваю, — похвасталась Фидан, — а это вот богиня урумов, видишь, у неё шлем и копьё. Варка мне много такого привёз.

«Чтобы я отца лучше уговаривала», — подумала она, прикусив губу.

Вслух сказала:

— И Распараган с отцом мне многое дарят, чтобы я была самая красивая, и на мне женился лучший витязь в всей степи.

Шатана не нашла, что ответить. Да и похвала её прозвучала натянуто, только Фидан того не разглядела. Не увидела зависти. Вдова происходила из рода многочисленного, но небогатого. Фидан знала, что дзахи, «серые», царский род языгов шёл от прародителя-волка, а одна из младших ветвей звалась «волчатами» — оурги. Они хоть и бедные совсем, но очень воинственные и гордые. Шатана такова. Прочие роды — дандары, «владеющие рекой», гозары, «владеющие золотым скотом», и другие — рассеяны по огромной равнине и съезжаются в главную ставку лишь на большие праздники. Или собираются для войны. Ныне никого из них здесь нет, только оурги. Те смотрели на царевну, тая неприязнь. Шатана столько золота и на собственную свадьбу не надевала, сколько Фидан на охоту нацепила.

Царевна отвернулась от неё и вслушивалась в шум дубов за спиной.

Ну вот, пока о глупостях болтали, всё и началось. Вдалеке запел рог и залаяли собаки. Камыши зашевелились, по ним будто волны пробежали. Даже туман, словно по заказу, совсем рассеялся, только стелился по балке молочным ручейком.

И вот уже всё видно, как на ладони.

Загонщики кричали, заливались псы. Женщины вокруг Фидан затихли, напряжённо всматривались вдаль.

Лай и крики приближались. Вдруг кусты на самой опушке раздвинулись, и оттуда выскочил кабан. Здоровенный и свирепый вепрь. Из раны в боку у него сочилась кровь. Он крутился на месте, пытаясь стряхнуть висевшего на спине пса. Ещё трое собак, визгливо лая, уворачивались от длинных клыков матёрого одинца. Тому, наконец, удалось стряхнуть «наездника», а сразу следом ещё один из псов подлетел вверх с распоротым животом, визжа от боли.

В этот момент из зарослей кони вынесли охотников. Фидан издалека разглядела и отца, и Сайтафарна, даже Саурмага.

Кабан прикончил ещё одну собаку, лишился уха, после чего пригнул голову и бросился на ближайшую лошадь. Сидевший на ней царь языгов ударил рогатиной, но промахнулся, а его кобыла поднялась на дыбы. Рогатина ткнулась в корягу и застряла.

Сайтафарн, наездник многоопытный, на коня сел раньше, чем ходить научился. Он сжал колени и приник к конской шее, но его кобыла, неловко переступив задними ногами, споткнулась и завалилась. Царь успел соскочить, не очень удачно, расшибся, но всё же не был придавлен лошадью. Теперь оказался один на один с кабаном. Из оружия у Сайтафарна остался только длинный кинжал.

— Саурмаг! — крикнул царь.

Молодой человек оказался к нему ближе всех, но медлил. Тут на помощь пришёл Сусаг. Он всадил рогатину секачу в бок, под лопатку. Следом за ним копьё бросил Амазасп. А в руках у Сусага блеснул узкий топор.

И вот уже всё закончено. Сайтафарн бранился, отряхивая с одежды грязь. Саурмаг оправдывался, виновато глядя на царя. А роксоланы горделиво озирались, чувствуя себя героями охоты.

Фидан ударила Снежинку пятками и помчалась по склону вниз.

— Отец победил! Отец победил!

— Ладно, хватит с меня сегодня, — раздражённо сказал Сайтафарн, — возвращаемся.

От ставки отъехали далеко, только к вечеру вернулись, сели ужинать.

— Спасибо тебе, брат мой, — поблагодарил Сусага Сайтафарн, — вот, одарить тебя хочу. Верно, у тебя такой работы нет.

У него в руках появился кинжал с рукоятью из кости с вырезанной фигурой барса, что, разинув пасть, пожирал солнце, сделанное из янтаря.

— Вах! — воскликнул Сусаг и цокнул языком.

Он показал кинжал дочери, Амазаспу и Язадагу и все они разделили восхищение тонкой работой.

— Великий мастер делал, — сказал Амазасп.

Сайтафарн расплылся в улыбке.

— Да, продешевил ты, Сусаг! Но теперь этот кинжал твой. Клинок урумы ковали, а кость и янтарь мой человек резал.

— Почему продешевил? — не понял Сусаг.

Царь языгов, не переставая улыбаться, щёлкнул пальцами.

— Эй, тащите сюда Армага.

«Что значит, тащите?» — удивилась Фидан.

Само имя, Армаг, «Рукастый» представило мастера лучше любых слов. Но каково же было её удивление, когда в пиршественному кругу пришёл, вернее припрыгал на одной ноге с костылём тот мужчина, которого избивал Саурмаг.

— Садись с нами, Армаг, — широким жестом пригласил его царь.

Тот смотрел недоверчиво. Не двинулся с места.

— Садись, садись! Саурмаг, подвинься-ка.

Тот, однако, возмутился:

— Да что мне, с рабами рядом сидеть?!

— Я в своём роду хозяин! Моё слово здесь закон! Прикажу, и с рабами сядешь, — повысил голос Сайтафарн.

Он сильно расшибся, когда с коня падал, оттого, как подумала Фидан, и решил зло выместить на Саурмаге, что с помощью промедлил.

— С ним не сяду! — упёрся тот.

— Ну и иди тогда отсюда! Вон, к молодёжи!

Саурмаг вскочил, сплюнул с досады, но не в круг, а в сторону, чтобы не видели. Хотел вообще уйти, но передумал. направился, куда царь указал — к неженатым юношам. Был он их старше лет на пять, кого и на десять, но тоже пока не женат, хотя и считался равным взрослым мужам.

Фидан толкнула под локоть Асхадара и спросила:

— А что за человек, на которого Саурмаг злится, в чём дело-то?

— То Армаг, он хоть и невольник, но в большой милости у царя. Царь его ценит и обижать не позволяет, потому что он хороший мастер, резчик по кости, и дереву, и солнечному камню.

— Славная работа, — согласилась Фидан, разглядывая кинжал, который ей передал отец, — а ещё на него заговор положен, от дурного глаза!

— Верно, — удивился Асхадар, — ещё про Армага говорят, что он ведун и разные заговоры знает. А ты как догадалась?

— Мне ли не знать! — усмехнулась девушка, — я так тоже могу!

Раб Армаг сел чуть ли не напротив Сусага. Смотрел на него исподлобья.

— Здрав будь, царь. Помнишь меня?

Сусаг прищурился.

— Так это ты, негодный раб? Я думал — ты сдох давно. Или сбежал.

— Как сбежать с твоим подарком? — прошипел раб.

Фидан нахмурилась. Армаг с отцом явно друг друга хорошо знали, но она этого раба не помнила.

— Что за подарок? — шепнула она Асхадару.

— У него на левой ноге сухожилие перерезано. Калека он, ходить не может, на костыле прыгает.

— Вот видишь, говорю же — продешевил! — продолжал улыбаться Сайтафарн.

— Верно, — процедил Сусаг, — надо было ему обе ноги подрезать. Сейчас бы сидел на заднице ровно и ещё больше тебя обогащал.

— Хорошо сказано! — хохотнул Сайтафарн, — а ведь верно, Армаг, давай тебе и вторую ногу подрежем? Меньше тут бегать будешь, а работать больше. А я тебя от пуза кормить стану и лучших рабынь на сэг подкину! Он от нехожалых ног не ослабнет. Хочешь ту русоволосую медведицу из твоей чащобы?

— Её уж не найти, — заметил кто-то из языгов, — она давно сэг какого-нибудь урума ублажает.

— Ещё найдём! Вон, брат наш Сусаг и привезёт. Ему там близко!

— Правильно! Торговать станем! Братья наши роксоланы нам светловолосых баб, а мы им кость резную и солнечный камень!

— Нет, я тогда стану толстым и ленивым, как Тотразд, — спокойно заметил раб, которого шутка царя, от коей заржали все языги, будто бы вообще не тронула.

— Что сразу Тотразд?! — взвизгнул толстяк.

— Сиди! Чего подскочил? — толкнул его кулаком в плечо Саурмаг.

Он пытался улыбаться через силу, но больше это походило на свирепый оскал.

Когда Асхадар поднялся и сказался, что отлучится до ветру, Саурмаг бесцеремонно занял его место и обнял Фидан за плечи.

Девушка тут же отстранилась.

— Гляди, какой быстрый! Ещё зверя не заполевал, а уже шкуру снимает!

Фидан хотела побыть во главе общества молодёжи, а потому выбрать сходу одного ухажёра ей нельзя. Остальные обидятся. Пусть пока помучаются, поборются за неё.

Но молодёжь поняла слова Фидан по-своему.

— Эй! Смотри, Саурмаг! Теперь о тебе слава пойдёт среди зверья! Всё оно к тебе само побежит, и кабану, и волку жить охота!

— Верно! Зверь не глупый, прознает теперь, кто тут столбом стоит!

— Кому на охоте не повезло, тому в любви повезёт! — самоуверенно сказал Саурмаг, — боги две неудачи разом не насылают.

— Точно! — подхватили несколько голосов.

— Да по-всякому бывает, — возразили другие.

— Ха, Саурмаг-столпник! Девкам надо рассказать, как мухи на мёд слетятся на такого мужа, крепкого, да несгибаемого!

— Девки-то видели, чего им рассказывать?

— Фидан, ты не гони его!

Тут вернулся Асхадар и обнаружил, что его место занято. Он громко возмутился. Саурмаг вскочил и выпятил грудь.

— Молодые, — проворчал с улыбкой Сайтафарн, — озоруют. Какого себе хочешь?

— Как бы не зарезали друг друга, — встревоженно сказал Сусаг.

Парни встали нос к носу. Одну руку на пояс, а другую на рукоять ножа. Уступать никто не собирался.

Царь понял, что у молодых кровь вскипела и у кого-то её сейчас пустят. Против его слова. И поспешил вмешаться:

— А ну охолоните оба! Разошлись!

Несколько языгов вскочили их разнимать, но это не потребовалось. Саурмаг, кидая взгляды исподлобья, отступил первым.

Сайтафарн поднял свою чашу из черепа центуриона и громко сказал:

— Выпьем за нашего дорого гостя! За лучшего охотника! За Сусага! Славного витязя, мудрого вождя и моего побратима!

Сусаг важно поднялся, взял чашу с вином, и выпил её одним махом. А следом принял и вторую, ведь славному витязю пристало пить на пиру сразу из двух чаш.

Сарматы одобрительно загудели. Всем по нраву пришлась удаль царя. Остальные гости принялись есть и пить, обсуждать перипетии охоты.

Настало время и царям перекинуться парой слов о делах не слишком радостных.

— Суровые времена настают, не то, что в старину, — негромко проговорил Сайтафарн, — иной раз не знаешь, как поступить. Меняется жизнь, да не к добру эти перемены. По старым, дедовским обычаям жить станешь, да тут же видишь, как молодые обгоняют. А будешь за ними повторять, так засмеют. Скажут, вот, поглядите на старика! Борода седая, а ума не нажил! У внуков совета спрашивает!

— Это ты верно говоришь, — ответил Сусаг, — тёмные времена. Перестали города Степи бояться. Раньше ведь, как было? Едешь к Ольвии, а яуны тут как тут с дарами. Сами к тебе бегут. Бывало и раз, и другой, и третий за лето приедешь, а они всё несут и несут. Последнюю рубаху с себя снять готовы были, ничего не жалели. А теперь что?

— Да вы обленились, — предположил Сайтафарн, — поди уж и стрел боевых не льёте, одни срезни на зверя.

— Нет, брат. Инисмей бы тебе рассказал, каковы урумы. Они платят не потому, что слабы, как яуны. Это совсем другой народ. Платят, а сами как со слугами говорят. И знаешь, что?

— Что?

— Мне иной раз хочется топор взять, да приложить промеж глаз этим голомордым. Но я помню, что они с Децебалом сотворили. Плюнули и растёрли!

— Степь большая, — ответил Сайтафарн, — места для костей хватит.

— Да и не сунутся, — сказал Амазасп, — городские они, жить тут не смогут, как и яуны. Но не в этом дело.

— А в чём?

— В том, что мы сами без них не сможем уже. Вот кинжал этот, сам сказал — сталь урумы ковали. А наши мастера смогут так?

— Красоту наведут поболее, — Сайтафарн мотнул головой в сторону мастерового раба, который спокойно и непринуждённо обгладывал кость.

— А остроту?

Сайтафарн не ответил.

— Мы тут схожи с тобой, — сказал Сусаг, — или у тебя не так? За какую вещь не возьмись, что фибула, что горшок бронзовый — всё от них. А стекло? Ведь диво! Твои люди сделают такое? Чтобы с брызгами, да сотни цветов? Так и яуны не могут! И признай, брат, не мила тебе чаша из глины, когда из стеклянной пил.

— Это я отрицать не буду, — нахмурился Сайтафарн, — но покамест не забыл, какая чаша для степного витязя ценнее.

— Из черепа врага, вестимо, — кивнул Сусаг, — но стеклянная у тебя есть.

— Есть, — согласился царь языгов, — к чему ты клонишь?

— Как тебе торгуется с ними?

— Скверно, — признался Сайтафарн, — хотят много, дают мало. Коней да овец берут, но платят скупо. Есть там, за Рекой, один жадоба. Янтарь любит, за него даёт стальные пластины для панцирей. Вор он, у своих крадёт.

— Тебе за них обидно, что ли? — усмехнулся Сусаг.

— Мне наплевать. Только даёт мало. И янтаря везут мало. На западе главная дорога и торг, но там маркоманны, я с ними сейчас ссориться не хочу.

— И в набег давно не ходил, — кивнул Сусаг.

— Давно. Молодёжь зимой озорует, но я их придерживаю.

— Почему?

— Пусть урумы слово сдержат, — сказал Сайтафарн, — отдадут моё. Так справедливо будет!

Сусаг кивнул. Он знал, о чём царь языгов повёл речь. За отказ в помощи Децебалу Сайтафарн потребовал земли буров. И золотые шахты Децебала на западе Дакии.

— И что? — спросил Сусаг, — обещают?

— Есть у меня тут человек один. Паннонец. Купец. Через него говорил я с новым начальником. Вроде как племянник цезаря, — Сайтафарн сплюнул в сторону, — но без него всё одно не решает. Говорящий свиток послал.

— И как?

— Никак. Жду. Путь дальний.

Сусаг покачал головой. Некоторое время они молчали, только знай себе жирного барана пережёвывали.

— А если откажут? — спросил Сусаг.

Вообще, он понимал, что это не его дело. Но если откажут Сайтафарну, стало быть, и с роксоланами могут так поступить. Сын в это не верил, горячо убеждал отца, что такого не будет.

Он покосился на дочь. Та чему-то смеялась с Асхадаром.

Сайтафарн ударил ладонью по колену.

— Хватит думу думать! Давайте веселиться! Пусть славный Урызмаг опять споёт!

Урызмаг снова вышел на середину, с достоинством поклонился гостям и хозяевам. Одет он был не хуже иного знатного воина. Замшевый кафтан и шапка богато расшиты серебряными бусинами, пояс изукрашен бляшками из серебра с сердоликом. Прежде чем заиграть на фандыре, Урызмаг обратился к пирующим:

— Спою вам, гости и хозяева про времена старые, про витязей храбрых, про подвиги славные. Эта дума не для кручины, а для веселья! Жил в те времена на свете царь Гатал, славен был на войне. Знают его на обоих берегах Данапра! Пусть старики вспоминают, а молодые не забывают!

Он поманил Язадага, тот вышел в круг, а старик ударил по струнам. Язадаг же в свою очередь подмигнул Фидан. И она с места соскочила, ноги сами вперёд вынесли. Что же, пришло время и себя показать. Не только Сусаг удалью славен, но и дочка от него не отстанет.

Сказитель запел, подыгрывая себе на трёхструнном фандыре. Голос у него был на диво силён. Словно обладал он особым даром перенести и в давние времена, и взлететь к самим небесам.

Как в полуденном краю,

Да у моря синего,

Стоит город Херсонес.

Язадаг приобнял за талию Фидан, и они пошли по кругу, пританцовывали, отбивая ритм песни.

Как к воротам Херсонеса

Войско царское подходит,

Из ворот народ выходит,

Гаталу поклоны бьёт!

На серебряном на блюде,

Меч выносят золотой!

Фидан и Язадаг остановились, стали напротив друг друга. Язадаг поклонился девушке, вынул из ножен меч, простой, без украшений, длинный, с кольцом-навершием, перебросил клинок Фидан. Та его легко поймала на лету и завертела над головой, да так споро, что глаза воинов еле успевали его ловить.

Изящно, без видимых усилий, будто не мечом, а платочком махала. Меч блестел в свете костра, со свистом рассекал воздух. А Фидан вертелась на четыре стороны, не сбиваясь и замедляя темпа.

Народ теперь только на неё и глядел, а девушке будто и дела до них не было. Она на Язадага смотрела. Тот не утерпел, и пустился вокруг в пляс. Да так близко от неё, что казалось — сейчас зарубит. Но клинок воина так и не коснулся.

Урызмаг замолчал, весёлая песня закончилась. Меч вернулся обратно к Язадагу. Он проводил Фидан и усадил её на прежнее место. Да и не удержался, похвалился перед всеми:

— Это я её научил! Вот, глядите, как славно вышло!

Но ему неожиданно возразил Асхадар:

— Это всё баловство и забава. В настоящем бою от такого толку не будет!

— Забава? — усмехнулся Язадаг и подмигнул Фидан.

Кто-то из пожилых воинов сказал:

— Эх! Хороша девка! Был бы я молодым…

Фидан обернулась, чтобы отыскать того, кто это произнёс, но не нашла, зато услышала шипение Шатаны:

— Ничем не хороша! Старая и тощая. И по всему видно, что не девка уже. Вон как глазами зыркает!

— Да кто ж из наших парней пойдёт в род далосаков? — негромко вздохнула другая женщина.

Стало быть, Фидан «из далосаков». Вот, как они говорят, вот, что на уме у них. Это почти что оскорбление. Если мужчине сказать. Далосаки — это «те, кто под женщиной». Так языги иной раз норовили назвать восточных родичей. От очагов пращуров языги вышли первыми, ушли дальше всех, потому им более других претит древний обычай, когда женщины родом правят. Уже и у роксолан такого нет, но они всё равно далосаки. Настоящий мужчина под женщиной не лежит. Верно говорили отцу старики — не всякий в роду Сайтафарна согласится стать мужем для Фидан. К себе бы в шатёр её утащить — многие бы в первый ряд выскочили. А к роксоланам, в чужой род ехать… Это не для них. Непросто отцу будет.

Да, это оскорбление для мужчин, а для неё, скорее, наоборот. Как повернёшь, как себя подашь.

Фидан этим змеищам не ответила, сделала вид, что не расслышала. Но ухажёров, что заигрывали с ней в тот вечер, почему-то убавилось.

Праздник завершился за полночь. Немногие остались стоять на ногах к концу пира. Большинство народу уже храпело, разметавшись кто где. Одни на расстеленных коврах, другие прямо на земле, возле остывающих углей.

Фидан было не до отдыха. Она поглядывала в сторону Шатаны. Та тоже время от времени кидала в сторону царевны косые взгляды, а ближе к рассвету удалилась в ближайшую рощицу с Язадагом. Только тогда Фидан с облегчением вздохнула.

Ей хотелось прибить завидущую вдовушку. Просто так, взять и руками придушить, чтобы знала, как про Фидан гадости говорить.

Но нельзя, в гостях она, ссору на пиру никто не одобрит. Пришлось терпеть, а та много всякого нашипела.

Злоба не покидала Фидан. Хотелось ответить хоть чем-нибудь.

Она ушла к зарослям тёрна и бузины. Ещё на охоте собирала всякое, на что глаз ляжет, к ворожбе подходящее. Мать учила — надо тебе, не надо, заметила — возьми. Кто знает, когда пригодится? А тут вдруг сама по себе нашлась и трава любистка, и перо, оброненное чёрной птицей, и увядшие стебли мака. Как по заказу. И всё это запасливая дочь мудрой матери прихватила с собой. Ну, держись теперь Шатана! Будешь знать, как языком трепать! Ты у меня до утра в кустах просидишь, животом скорбная! Или красными пятнами наутро покроешься!

Летняя ночь коротка, вот уже и небо на востоке посветлело. Скоро вспыхнет над далёкими горами небесный огонь, золотой лик Хузаэрина.

Полянка была занята. Посередине, прямо на земле сидел тот самый раб Армаг. Он медленно раскачивался, закрыв глаза, и что-то шептал.

Фидан зачем-то стала подкрадываться к нему, скорее из баловства, но раб не дал застать себя врасплох, открыл глаза.

Девушка вздрогнула, почувствовала присутствие чужой колдовской силы.

— Ты чего здесь, царевна? — спросил русобородый растрёпанный раб.

— Что же, нельзя? — нахмурилась она.

— Как же я запретить могу? Ты гостья моего господина. Я просто удивился, что тебе не спится.

Она не ответила. Армаг помолчал немного, а потом, совершенно неожиданно для нее сказал:

— Ты сюда пришла порчу творить.

И даже не вопрос это был, а утверждение с грустной укоризной в голосе.

— Так у меня ничего не выйдет.

Не «у тебя» — «у меня».

Фидан вдруг стало неловко, она села рядом с рабом, прямо на землю, и спросила:

— Что не выйдет?

Он не ответил.

Тут она увидела в его руках фигурку медведя. И показалось, будто на кончике пальца раба горит искорка.

— Армаг, ты колдун? — напрямик спросила царевна.

Русобородый улыбнулся, но снова ничего не ответил.

Фидан покусала губы и задала другой вопрос:

— Это правда, что мой отец тебя искалечил?

— Правда, царевна.

— За что?

— Я бегал быстро. От него. Теперь не бегаю.

— Я не помню тебя, — покачала головой Фидан.

— Это давно было. Ты ещё за мамкин подол держалась. Ростом в два вершка.

— Он тебя пленил? И языгам продал?

— Да.

— А если бы не продал, ты бы для него красоту творил?

— Нет.

Оба некоторое время молчали.

— Ты, верно, отомстить отцу хочешь? — спросила Фидан.

— Подползти в ночи к спящему и горло перерезать? Отец твой за реку пойдёт, за белым оленем к предкам. А меня конями разорвут и бросят волкам без погребения. Хороша месть?

— Асхадар говорил, ты колдун. Можешь порчу навести.

— Как ты собралась? Из-за пустячной обиды чёрные силы станешь призывать? Ведь они потом с тебя десятикратно спросят. Попросишь от безделицы избавиться, а накличешь большую беду.

Фидан это и сама понимала, её злость на Шатану не стоила того, чтобы связываться с духами тьмы. Да и сама она этого не стоила. Пустая обида.

Колдовские травы сами собой выпали из рук, и злость прошла без следа. А вот любопытство осталось.

— Твоя-то обида не пустячная.

— Что было, то быльём поросло. Твой отец сам себя наказал, что языгам меня продал. Меня Сайтафарн ценит.

— А Саурмаг?

— Ты про то, как бил он меня? — Армаг усмехнулся, — а может за дело? Разве раба просто так колотят? Ясен пень — за дело.

— Ясен кто? — удивилась Фидан.

Раб не ответил, заулыбался.

— Откуда ты, Армаг? — спросила девушка, — из каких краёв?

— Из далёких. Отсюда не видать.

— А откуда видать?

— Как на высокий берег Данапра выйдешь, так, пожалуй, разглядишь чащи северные.

Вот, значит, как. Из лесовиков, выходит, ведун. С ними царевна мало зналась. Люди простые, живут оседло, но не как урумы или яуны. Бедно живут. Не кочуют, не воюют. Нож, топор, да рогатина — уже великое богатство. И городов в лесах нет.

Ворожба у этого племени, верно, необычная, сарматской жрице неизвестная. Вдруг, он может настоящие чудеса творить, о которых Фидан только в старых сказках слышала? Ей очень захотелось его о том расспросить. Но станет ли отвечать? Отца, конечно, ненавидит. А ну как и на неё ненависть перекинет?

Её бы родичи так и поступили. Кровная месть. Целые поколения из-за неё, бывает, режутся насмерть.

Но Армаг смотрел на неё вполне дружелюбно, хотя и насмешку не скрывал.

— А как ты догадался, из-за чего я разозлилась? Неужто мысли умеешь читать?

— Нет, мне сие неподвластно, врать не буду. Просто видел я, как на тебя все глядели, уж больно ты царь-девица ловка оказалась. Словно лисица между перепелов и перепёлок. Вот и не выдержали, решили сами укусить!

Фидан хихикнула, представив это себе.

— А что это у тебя? Оберег?

Армаг спокойно протянул ей фигурку, медведя, искусно вырезанного из кости, лопатки тура, лесного быка. Фидан подержала её в руках, закрыв глаза. И будто жар от кончиков пальцев стал по всему телу разливаться.

Незнакомое чувство, чужое. В голове слова зазвучали на неведомом языке.

— Что это, Армаг? Что за сила?

— На здоровье заговор, — ответил раб, — неужто чувствуешь?

— Чувствую.

— Ишь ты, — удивился он, — а я думал, что не получился. Отвлекла ты меня.

Фидан вернула ему фигурку. Он закрыл глаза и ощупал её пальцами. Под ними снова будто солнышко зажглось. С муравья размером. А за спиной мастера поднималось другое. Могучее, пышущее нестерпимым жаром, силой богов, приносящее и жизнь и смерть.

Фидан замерла в восхищении, воспринимая чужую силу. Настоящее безобманное волшебство.

Но вдруг всё кончилось. Раб обмяк, поник.

— Я плохой колдун, царевна. Никудышный.

— Что же ты коришь себя, Армаг? А руки-то у тебя какие золотые! Славно имя твоё! Никогда я такого мастерства не видала.

— Имя моё иное, — ответил раб, — тут никому оно не ведомо, да и не нужно. Но ты, коли хочешь, зови меня Деян.

И Фидан поклонилась мастеру.

Назад она вернулась с лёгким сердцем. Глупые обиды скрылись сами собой. Стали незаметными, как перо чёрной птицы в ночном сумраке, завяли, как сорванная трава любистка.

Утро Фидан начала с твёрдого решения выбросить из головы навсегда мысли о завистливой и ревнивой Шатане. Решить-то она решила, но именно Шатана оказалась первой, на кого царевна наткнулась, покинув Деяна.

Вдовушка стояла с недовольным видом и что-то выговаривала Язадагу. Небось, он только сейчас ей про жену рассказал.

Заметив царевну, Язадаг отвернулся от Шатаны и крикнул:

— Ты куда собралась?

— Да проедусь немного.

— Я с тобой, Сусаг меня бранить станет, если одну отпущу, — заторопился Язадаг.

По всему видно, хотел побыстрее покинуть Шатану.

Но Фидан только рукой махнула.

— А я недалеко, дальше того овражка не поеду!

Овраг начинался в трёх стрелищах от кибиток и тянулся далеко в сторону реки.

Фидан сбежала от незадачливых любовников. Ей хотелось побыть одной, поглядеть на окрестности без лишней суеты. Сейчас и погода хорошая, но лето уже стало к закату клониться. Не успеешь оглянуться, как осень настанет. Дожди пойдут, холод.

Не давало ей покоя новое знакомство. Крепко засела в голове мысль, что отец Деяну задолжал.

Разум говорил: «Не лезь, не твоё дело, нет никакого долга у вольного всадника перед рабом».

Но сердце не соглашалось. Хотело чего-то. Вот только непонятно, чего.

Фидан рассеянно крутила головой по сторонам. А неплохо бы сейчас зайца добыть. Плетью, как похвалялась перед Шатаной. Вот только откуда ушастый тут возьмётся? Он умный, к людям так близко не подойдёт. Надо дальше ехать.

Стоит ли? Чего ты хочешь, царь-девица?

Да просто по степи пронестись. Пустить Снежинку вскачь и руки во все стороны раскинуть, как крылья. Не думать ни о чём. Ни о каких женихах и ведунах. Забыть про дочерин долг.

Однако, будучи дочерью благоразумной и ответственной (ну, почти!), перед этим она оглянулась по сторонам посмотреть — не скачет ли за легкомысленной беглянкой Язадаг.

И обнаружила, что, блуждая в своих путаных мыслях, давно едет вдоль того самого оврага. И уехала уже очень далеко.

Ей бы назад повернуть, но тут, откуда ни возьмись, мелькнули перед ней длинные серые уши. Близко совсем! Для Снежинки два шага сделать!

Фидан покрепче плеть сжала и пустила кобылу вскачь. Вот сейчас она чуток замахнётся, и ушастому конец придёт.

Только заяц оказался проворнее. Метнулся в сторону. Фидан за ним погналась.

Косой предчувствовал последние мгновения жизни, и мчался, как дюжиной пчёл ужаленный. Будь это в открытой и ровной степи, его бы ноги не спасли, но погоня затащила девушку в овражек, сплошь поросший низкими кустами. Снежинка замедлила бег, она оказалась осторожнее всадницы, выбирая путь между зарослей шиповника.

Фидан щёлкнула плетью, но промахнулась. Косой стремглав скакнул в сторону, а прямо на девушку из кустов выскочил… волк!

Тоже ушастым закусить намеревался?

Фидан замерла на мгновение, волк сжался, приготовился к прыжку. Снежинка заржала испуганно и попятилась назад. А у хозяйки только плеть в руках, да кинжал за голенищем.

Фидан размахнулась плетью, знала, что пугаться зверя нельзя. Слабину дашь, и враз станешь его добычей. Но тут у неё из-за спины вылетел серый вихрь.

Ещё один здоровенный волк кинулся на первого, ухватил за шею, повалил на землю. Звери сплелись в клубок, покатились по траве, рычали и грызлись. Фидан в ужасе замерла. От страха у неё и руки, и ноги не слушались. Снежинка скакнула вверх, выбираясь из оврага, и всадница едва кубарем не полетела назад. В последнее мгновение опомнилась и удержалась верхом.

Один из волков заскулил. Фидан обернулась. Из шеи серого хлестала кровь. Волк-победитель лапой тронул труп собрата, понюхал его и уставился на всадницу.

Девушка, зачарованная его взглядом, осадила Снежинку на краю оврага. Кобыла подчинилась, хотя её била крупная дрожь.

Фидан разглядела, что этот волк очень крупный, и уши у него приметные. Сам серый, с сединой, а они чёрные.

Она сообразила, что это был второй. Первый-то ничем особенным не отличался. Вроде бы. Может не разобрала от испуга?

Волк не пытался прыгнуть, напасть на лошадь и всадницу. Он лёг на склоне и смотрел на девушку снизу вверх.

Тут у Фидан будто пелена с глаз спала. Она сжала поводья, и пустила кобылу в галоп. Снежинка неслась обратно огромными скачками, а вслед им со всадницей нёсся волчий вой.

Будто жалобный. Зовущий.

Интерлюдия II. Игра с огнём

Тридцать восемь лет назад. Год четырёх императоров. Александрия Египетская

69 год н.э.Тьма подкрадывалась мягко и незаметно, словно прилив. Сначала она растворила дальние корабли, затем стерла границу между морем и небом, и вот уже весь город погрузился в синеватые сумерки, лишь кое-где мерцали желтые точки светильников. На мраморных колоннах ещё держался последний отблеск заката, но море уже потемнело, и только редкие блики дрожали на волнах, словно осколки разбитого зеркала.

И стал свет.

Сначала это была крохотная точка на вершине огромной башни, сотворённой гением Сострата Книдского, слабая и робкая, как одинокий светлячок. Будто кто-то зажег маленькую лампадку в бескрайней тьме. Но огонь, питаемый маслом, раздуваемый мехами, быстро набирал силу, и вот уже пламя задышало во всю свою мощь, разгоняя тьму. Медные зеркала, словно послушные слуги ловили каждый луч, умножая и направляя вдаль – туда, где чёрное небо слилось с Великой Зеленью, как называли бескрайнее море прежние хозяева этой части мира столетия назад.

Алатрион стоял, привалившись к колонне на третьем этаже главного здания Библиотеки и завороженно смотрел на тёмную громаду маяка. Здесь не было перил, неловкий шаг и свернёшь шею. Верхний портик – не место для прогулок, но он любил выходить сюда по ночам, ибо из него открывался вид на море.

Солёный ветер приятно холодил лицо, обожжёное злыми лучами солнца на закате, когда он поднялся сюда, повинуясь необъяснимому порыву. Он вновь и вновь начинал этот бессмысленный и безнадёжный поединок, зная, что проиграет.

Он словно кричал беззвучно:

"Я найду!"

Гелиос, а может быть старик Атум, взирал на него равнодушно.

Алатрион вернулся в комнату, где работал уже много дней. Стол завален папирусами. Они грудой лежали и на паре стульев, и на сундуке с плоской крышкой. А стопка глиняных табличек расположилась прямо на полу.

Эти таблички некогда прислал из Вавилона царю Птолемею царь Селевк. Они некоторое время были дружны. А вот их потомки только и делали, что воевали между собой и, в конце концов, взаимно источили два великих царства. На радость Риму.

Таблички в Библиотеке содержались, как диковина. Если в те времена, когда Птолемей Сотер начал собирать знание в Доме Муз, Музейоне, было не так уж сложно найти людей, что могли прочитать их, то теперь, спустя почти четыреста лет, это уже непросто. Древний аккадский язык повсеместно на востоке вытеснен арамейским и греческим. Учёные писцы, способные понимать клинопись – в годах. И скоро наука сия уйдёт в небытие.

Последняя известная клинописная табличка (астрологический текст) датирована 79 годом н.э.Алатриона научил читать на аккадском один из писцов Ирода Великого.

Врач сел за стол и придвинул к себе папирус. Слева лежала глиняная табличка, древняя, как само время, покрытая трещинами и сколами. Часть клиновидных знаков повреждена и не читается, но то, что ему удалось перевести и выписать, заставило врача вскочить и некоторое время нервно вышагивать взад-вперёд по комнате, а потом отправиться гулять едва ли не по крышам, приводя мысли в порядок.

"Я найду!"

Записано рукой Ур-Намму, посвящённого.

Во имя Шамаша, Судьи Небес, и Эрешкигаль, Владычицы Подземного Царства, говорю я!

Да будет ведомо тебе, что тёмная река – есть суть жизни, дарованная Кингу, чьи жилы рассекли боги, дабы сотворить род человеческий.

Да будет ведомо тебе, что есть среди сотворённых такие, чья сила плоти не подобна той, что течёт в жилах смертных, живущих под справедливым оком Шамаша. Ибо сии сотворённые – дети Лахаму, духи пустыни, урмиту, что бегут меж мирами.

Да будут ведомы тебе свойства тёмной реки урмиту.

Она горяча, как пламя Гирры, и чёрна, как масло земли и вода Пуратты.

Она зовёт детей ночи, что жаждут её, ибо если сольются воды жил их в единый поток, дабы тьма их чрева поглотила жар Шамаша – станут неуязвимы и крепки, как несокрушимые стены Урука!

Если испить её, смешав с молоком лилит и пеплом священного древа, то раны затянутся, даже если меч пронзил печень. Тени станут слугами, ибо кровь урмиту повелевает этимму.

Ты возьмёшь тёмную реку урмиту, добытую в ночь Небесного Быка, смешаешь с молоком лилит, пеплом древа, что растёт у врат Иркаллы и семью зёрнами мака.

Ты смешаешь всё в чаше из обсидиана, вскипятишь на углях и выпьешь, обратив лицо к Совершенному Свету.

Ты скажешь слова...

Алатрион закрыл глаза и прошептал заученное наизусть:

dNer-gal pu-luḫ-tu be-lum ša kur-nu-gi-a

a-na-ka aš-ba-ku a-na be-li-ia

da-am eṭ-lu ša ur-mi-ti a-na-ku a-ta-tal

ša ta-ṣar-ra-an-ni ina IGI ša e-ru-ub e-reṣ-ti

ina mu-ši Gu-an-na ina u-mi Nam-ru-ri

ṣi-it-ta-ka u ku-uz-ba-ka liš-šu-kin

ina u₄-mi lem-nu-ti dŠa-maš šar-ru-tu-šu la i-šak-ka-an

Šu-i-la-ka dNer-gal liš-mu

Он посмотрел на другой папирус, где ранее выписал перевод с ещё одной таблички:

Видел я – когда кровь пьющих тьму станет единой, и Шамаш не повредит им, ибо примут они силу Гирру – того, кто гложет светила!

Дети ночи, пьющие тьму.

"Да не станут эти речи достоянием непосвящённого..."

Алатрион вздрогнул – послышались шаги. На пороге появился служитель Библиотеки. Он бережно нёс свёрток. Под тканью угадывались ещё несколько табличек.

– Вот, Алатрион. Это, наверное, последние. Больше не нашёл.

Врач благодарно кивнул. Этот человек, Гелиодор, сын разбогатевшего вольноотпущеника, добившийся высокой должности старшего смотрителя Библиотеки, давно помогал ему, явно заинтригованный личностью таинственного ночного посетителя.

– Что-нибудь ещё? – спросил он.

Алатрион устало откинулся на спинку кресла и задал вопрос, который смотрителя изрядно удивил:

– Гелиодор, какой сегодня день?

– Четвёртый день лооса, – опешив, с некоторой запинкой ответил смотритель на старый манер, по привычке, не изжитой в Библиотеке за столетие, и добавил, – два дня до июньских календ.

Лоос – июнь в эллинистическом Египте (точнее – 26 мая – 24 июня). "Два дня до июньских календ" – 29 мая.– Уже почти июнь... – пробормотал Алатрион, – надо же так выпасть из жизни. Скажи, Гелиодор, что сейчас снаружи происходит? Какие новости?

– Стабильности нет. В иудейском квартале какие-то зелоты опять подрались с легионерами. Был пожар, к счастью, быстро потушили.

Алатрион усмехнулся. Всё-таки при всех достоинствах Гелиодора, нет в нём души истинного учёного. Остаётся местечковым обывателем, хотя и живёт в самом прекрасном городе мира. Какая-то драка с участием парней из Третьего Киренаикского – вот для него предел переживаний. Хотя пожар, это серьёзно, да.

– Ну а в целом как? – спросил врач и уточнил, – в Ойкумене.

– А ты с какого дня, достойнейший, как ты выразился – "выпал из жизни"?

Алатрион задумался. Он безвылазно сидел в Библиотеке уже довольно давно, поражая местных служителей своей невероятной неприхотливостью. Сам слышал, как рабы шептались, будто странный посетитель вообще ничего не ест. Месяц? Около того. Надо же так утратить бдительность.

– Ну, с начала мая, наверное. Там, вроде, очередная война намечалась?

Очередная, да. Гражданская. Скольким он уже стал свидетелем?

– А, тогда как раз пришли новости, что на следующий день после апрельских ид Авл Цецина и Фабий Валент разбили Светония Паулина возле Кремоны. А через два дня Отон совершил самоубийство. Вителлий провозгласил себя цезарем.

– Вот как... – пробормотал Алатрион, – новый цезарь у нас. И как к этому отнеслись... все?

Под "всеми" Гелиодор понял жителей Александрии.

– Люди шепчутся, будто Юлий Александр и Лициний Муциан поддерживают Веспасиана. А легионеры ходят по городу и открыто кричат, что цезарем надо сделать Тита Флавия.

– Ну, значит, сделают, – усмехнулся Алатрион, – скажи, Гелиодор, в Библиотеку ведь привезли "Ежедневные события" за те дни?

– Конечно. Принести?

– Да, будь так добр.

Смотритель удалился.

Алатрион подпёр щёку кулаком.

Авл Цецина разбил отонианцев. Авл Цецина Алиен. Необычное прозвище. Как, интересно, оно досталось его семейству?

Иногда врач задумывался, как его собственное имя воспринимают здесь. Верно, тоже считают странным. Вроде звучит на эллинский манер, но при этом какое-то "не говорящее". Иноземное.

Интересно, услышал ли хоть кто-нибудь в его звучании это слово, что прилипло к роду Цецины в качестве когномена? Такое же, только на греческом.

Аллотриос.

"Чужой".

Нигидий исказил его. Так оно лучше передавало нынешнюю суть бывшего претора. Искажённую. Исковерканную.

Он – вовсе не высшее существо, как говорила Керастэ. Он не в восторге от собственных возможностей и, скажем так – особенностей. И жадно ищет способ избавиться от них. Или хотя бы облегчить своё, ныне исключительно ночное существование.

Какая-то есть насмешка судьбы в том, что ему, обречённому таиться в тени, книги приносит Гелиодор, дар бога Солнца.

Смотритель вновь появился и положил на стол несколько свитков.

"Ежедневные события". Записанные государственные новости, судебные решения, хроника столичной жизни, даже слухи и сплетни. Их читали на Форуме в Городе, а потом развозили по провинциям. Одна из многих чрезвычайно удачных идей Цезаря.

У него было много таких идей, весьма ценных, даже великих. Как же это раздражало Нигидия.

Алатрион развернул первый попавшийся свиток и погрузился в чтение.

Гелиодор не уходил. Смущённо мялся неподалёку.

Врач поднял на него взгляд.

– Что-то ещё?

– Алатрион, у меня есть к тебе дело. Просьба.

– Говори, я слушаю.

Гелиодор прикусил губу. Он не вполне справился с неуверенностью, но всё же заговорил:

– Я хотел просить тебя об одолжении. О тебе говорят, ты знаменитый врач. Вижу, как просиживаешь сутками за книгами в поисках знаний. Я хочу поделиться бедой. Может быть, ты поможешь.

Алатрион прищурился.

– Ты заболел?

– Н-нет... Тяжело болен мой старший брат. Мы обращались к врачам, но никто не помог. Я подумал, может, ты осмотришь его? Клянусь, я хорошо заплачу, у меня есть деньги.

– Хорошо, – ответил врач, – есть условие. Я приду на закате. Устроит?

– Да-да, конечно.

Следующим вечером Гелиодор привёл Алатриона в богатый дом в купеческом квартале. Врач знал, что смотритель поднялся из низов, но не ожидал, что настолько высоко. Дом, куда они пришли, стоял на Канопской улице. Здесь жили богачи и высшие чиновники. Когда-то её контуры начертил на песке сам великий Александр.

В доме купца рабы и домочадцы почтительно расступились перед Гелиодором и его спутником. У покоев хозяина несло, как из отхожего места. Мочой и затхлостью, какая бывает только в домах тяжёлых больных.

Алатрион присел на табурет рядом с ложем терпящего. Деметрий, брат Гелиодора, оказался тучным мужчиной, с физиономией багрового цвета. Каждое слово давалось ему с трудом, купец задыхался, хватал ртом воздух, будто выброшенная на сушу рыба.

Алатрион спокойно слушал его, не демонстрируя ни капли брезгливости:

– Ноги болят. Распухли так, что и шагу ступить не могу. Врачи сказали, что это подагра. Сказать-то сказали, а делать что? Никто не знает!

Врач бесцеремонно стянул с ног больного одеяло. Они изрядно распухли, на стопах живого места не было, сплошь наросты и шишки.

– Был беден – ничего не болело, – вздыхал купец, – достаток пришёл, а жизни нет. Даже из дома выйти не могу. Иной раз такая боль, что и жить не хочется.

Алатрион взял его за запястье. Сердце у Деметрия билось часто. Врач почувствовал дурноту, близость пульсирующей жилки разбудила жажду, о которой он благополучно сумел позабыть в плену Библиотеки.

Он стиснул зубы. Жажда мешала думать, но он боролся.

В юности братья бедствовали, отказывали себе в лишнем куске. А когда старший разбогател, то стал предаваться излишествам в вине и пище. Между тем, все медицинские трактаты, от времени фараонов, до нынешних дней, призывали к умеренности. Но немногие люди находили силы отказать себе в простых радостях, особенно, если раньше пришлось голодать.

– Начнём с кровопусканий, – сказал Алатрион, – инструменты у меня с собой. Завтра я пришлю лекарство. Но прямо сейчас хочу поговорить с твоим поваром, достойнейший.

Кто-то из слуг побежал исполнять распоряжение врача. Вскоре в спальню хозяина вошёл повар, почтительно поклонился.

Алатрион усмехнулся – сей муж необъятностью легко поспорил бы с Деметрием.

– С сегодняшнего дня я назначаю для почтенного Деметрия строжайшую диету! – обратился к нему Алатрион, – ты должен готовить для твоего хозяина только те блюда, что я разрешу. От этого зависит его жизнь. А если станешь нарушать мои предписания, то будешь обвинён в попытке отравления и убийства своего господина!

Повар перепугался, побледнел.

– Да я... Да я ведь, как скажешь... Да разве ж я могу...

Он явно подумал, что в отравлении хозяина его обвинят немедленно.

– Запомни! – строгим тоном продолжил Алатрион, – с сегодняшнего дня вари для твоего господина только кашу из овса, без соли. И давай ему свежий пшеничный хлеб, раз в день можно съесть немного пресного сыра. А из напитков я разрешаю только воду! А теперь принесите мне чистые льняные полотенца. Да и выходите из комнаты все лишние.

Слуги попятились. С братом остался только Гелиодор.

В руке Алатриона блеснул остро отточенный нож. Купец зажмурился. Врач уверенно рассёк вену, багровый ручеёк полился в подставленный горшок.

Алатрион считал про себя, отмеряя время. Если перестараться, от кровопускания будет только вред. Хотя, что ему до жизни этого купца? Его врачебное искусство продлит её на пару-тройку лет. Всего лишь. Но даже этот ничтожный срок принесёт ему славу среди александрийских медиков. Впрочем, деньги и популярность не слишком его интересовали.

Главное – это власть над силами природы. Его знания способны отсрочить смерть. Он должен проникнуть в тайны человеческого тела, тайны мироздания. Чтобы однажды сравниться... Кое с кем.

Кровь остановилась, Алатрион туго перевязал рану. Физиономия у купца стала заметно бледнее. А Гелиодор вовсе сидел белый, словно стена, обмазанная известью. Крови он боялся, что ли?

– Я пойду, – сказал Алатрион, – вернусь через три дня, вечером. Сейчас сам тут всё уберу, не трудитесь, не зовите слуг.

Он забрал горшок с кровью, чем удивил Гелиодора. Тот довёл его до дверей.

– Ты начал свою речь с того, что я, дескать, провожу много времени за книгами, – сказал Алатрион, – почему упомянул это? Признайся, другим врачам, что не помогли твоему брату, пенял, мол читают мало?

Гелиодор смущённо кивнул.

– И что ответили?

Гелиодор замялся.

– Да говори уж.

– Сказали, что врач должен практиковаться, а не закапываться в книги.

– Это верно, – согласился Алатрион, – практика – дело важнейшее. Чем лечили?

– Серой ноги натирали. Рвоту вызывали. Есть велели капусту и виноград.

– Ну да, ну да, – покивал Алатрион, – Педаний Диоскорид так советует. Но если бы читали книги, знали бы – ещё Гиппократ писал, что начинать лечение подагры следует с кровопускания. И немедленно применить строгую диету.

Гелиодор смотрел на него, как на бога.

Алатрион вернулся домой. Невыносимо мучила жажда. Его неудержимо тянуло немедленно выпить эту дурную кровь, которую он забрал с собой. "Для изучения".

Он держался изо всех сил. Не хотелось уподобляться законченному пьянице.

Алатрион перелил кровь из глиняного горшка в тонкостенный стеклянный сосуд. Стекло переливалось всеми цветами радуги, но от крови потемнело.

Он провёл десятки опытов с человеческой кровью, перечитал множество книг. Иные из них были написаны в незапамятные времена, даже просто достать такие – уже невероятная удача.

Вывод был прост – не обладает она никакими магическими свойствами.

Для обычных людей.

А для него?

Даже в своём нынешнем состоянии Алатрион воспринимал кровь только как воду и пищу. Источник сил. Он до сих пор не мог объяснить, как она продлевает его жизнь. И, самое главное, придаёт ему иные свойства. Пользоваться которыми он избегал.

Теперь врач смотрел на стеклянный сосуд и представлял себе, как устроено тело Деметрия. Много лет купец травился избытком выпивки, жирной и острой пищей. Печень и почки его совсем никуда не годились.

Сейчас его тело, должно быть, напоминало сточную канаву, Большую Клоаку. В этой тёмно-красной жидкости, что он слил из его вены, растворены миазмы, которые так и не стали мочой и калом.

И вот это пить? Алатриона затошнило. И, как не странно, полегчало. Жажда и голод будто ослабли.

"Неплохо. Надо, как накатит, представлять себе вот такого жирного борова".

С другой стороны, это единственная пища, в которой он нуждается. Остро нуждается. Без крови он теряет силы. Эти миазмы ничего ему не сделают, он неспособен заболеть. Просто потому, что уже давно мёртв. Ха-ха. Мертвее некуда.

Он не человек, а страшная зубастая кровососущая тварь. Эмпуса, только, почему-то, мужского пола.

Вот только он не караулил по ночам случайных путников. Он никого не убивал.

Он так хотел остаться человеком...

Ну право слово, что за глупая брезгливость? Ну зажми ты нос, наконец. Набери побольше воздуха. И пей.

Алатрион медлил.

Задумчиво раскачивал пальцами стеклянный флакон, глядя, как кровь переливается по стенкам.

"Когда кровь пьющих тьму станет единой, и Шамаш не повредит им".

"Ты возьмёшь тёмную реку урмиту, добытую в ночь Небесного Быка, смешаешь с молоком лилит, пеплом древа, что растёт у врат Иркаллы и семью зёрнами мака".

Дети ночи, пьющие тьму. Демоны утукку.

Великую силу придаст им тёмная река урмиту, людей-волков, что бегут меж мирами.

Он долго не мог понять смысла сей фразы, и вот сейчас его, наконец, осенило.

Тёмная река. Кровь. И не просто кровь. Жертвенная.

Для некоторых не вполне живых существ она имеет невероятную власть. Одиссей кровью жертвенного барана на время возвратил память тени прорицателя Тиресия.

Она питает богов.

За век своего бессмертного существования Алатриону удалось познать немало о сущности тех, кто обратил его. Они нарекли себя богами, но он уже знал, что это ложь. Существует лишь один Бог-Творец. Прочие – бесчисленные духи. Они заселили мир по воле Творца задолго до пробуждения разума в людях.

Духи-хранители лесов, полей, рек, ручьёв. Огненные и воздушные создания, бесплотные, невидимые. Все они были очень слабы. Лишь немногим досталась некоторая власть над стихиями. Но даже и эти с незапамятных времён испытывали зависть к плотской оболочке смертных. Хрупкой, недолговечной, подверженной боли и увяданию. Такой вожделенной.

И они нашли способ достичь желаемого, отыскали путь к возвышению. Они стали говорить со смертными. Слышать их могли немногие одарённые. На свою беду. Духи стали советчиками, учителями, а взамен потребовали плату.

Жертвы.

И потекла кровь. Ручейки. Реки.

Нагих охотников, бродивших по пустошам, сменили земледельцы, что оделись в тканое платье. Во главе их встали жрецы и цари, те, что говорили с богами. Так самонадеянно нарекли себя самые удачливые из бесчисленных духов. Среди них тоже поднялись цари. Смертные дали им десятки имён.

Тешшуб, Тархон, Индра, Зевс, Юпитер.

Бог Грозы.

Он властвовал в половине мира. Где-то безгранично царил, а где-то и уступал другим, не менее сильным. Он даже мыслил теперь, подобно своим смертным почитателям, за тысячелетия отравленный их кровью.

Мириады незримых нитей протянулись меж мирами, сплетаясь в тугие канаты. Жертвы питали новых владык, что теперь могли, время от времени, облекаться вожделенной плотью, жить среди смертных.

А цена была различна. Великий царь, совершая гекатомбу, платил больше, но давал им меньше, нежели нищий, что возлагал на алтарь последний кусок хлеба. Впрочем, заклание скота вообще мало к чему обязывало тех, кому предназначалось подношение. Как и кровь пленников. Смертные это не понимали. Боги могли воздать за жертвы. А могли и не снизойти.

И совсем другое дело – жертва собственной крови. Она пьянила богов сильнее крепчайшего вина. В буквальном смысле сводила их с ума. И не позволяла отказать в просьбе.

И многие из них испугались.

Да, кровь смертных для них самих не несла ничего сверхобычного, магического. Но она разжигала незримый огонь в недоступных им тонких мирах. А игра с огнём опасна. Это путь к безумию.

Кое-что из всего этого поведала Керастэ. Скупо, обмолвками. Но Алатрион умел слушать и слышать, вычленять главное среди незначительного. До чего-то он дошёл своим умом. Предположил, что Дионис придумал вино и обучил смертных последователей безумным оргиям, как некий обман устроенного Творцом Мироздания. Дабы подменить кровь иным приношением, опасным для людей, но действенным и безвредным для духов. Интересно, получилось у него?

Как-то, набравшись смелости, он спросил у Госпожи, верны ли его размышления и изыскания, указывающие на то, что кровь для высших сил – величайший яд и вожделенный дурман, дающий силы и власть. Ведь и он сам теперь не мог избавиться от гнетущей, забирающей силы жажды, с коей он боролся денно и нощно изо всех сил, не слишком преуспевая.

Она рассмеялась и назвала его безмозглым куском мяса, коему даровали высочайшую благодать и мощь, и которое в неизбывной глупости своей того не понимает. А по делу не ответила. После ему стало гораздо труднее достучаться до неё. Она отстранилась.

Алатрион понял, что попал в цель. Это охлаждение со стороны Керастэ он воспринял, как благо. Свободы уже, похоже, не видать, но хотя бы пореже будет тварь проявляться в его голове.

Он стал очень осторожно собирать сведения о тайных сообществах и культах, участники которых пили кровь и приносили человеческие жертвы. Всё теперь ему указывало на то, что именно там сохранялись и умножались рабы Луция Ферона. Алатрион уже понял, что не одинок в этой западне и пытался выяснить, чего Прим хочет. Что он, в конце концов, потребует?

И не пришлось искать их среди далёких неведомых варваров, ибо с самой его юности таковые широко расплодились в Риме.

Врач смотрел на склянку с кровью, представляя себя Александром в тот самый момент, когда тому поднесли тухлой воды посреди пустыни Гедросии. Великий царь окинул взглядом своих друзей, воинов, и воду вылил. А он, Алатрион, сможет так?

Сзади повеяло холодом.

– Да чтоб тебя... – пробормотал Алатрион, не оборачиваясь, – ещё не надоело?

Тишина.

– Мёдом что ли здесь намазано? – спросил врач, всё же обернувшись, – или ты, как собака, норовишь вернуться к своей блевотине?

"Вот уж сказал, так сказал. И кто это у нас тут блевотина?"

За спиной врача стояла призрачная, полупрозрачная человеческая фигура без лица.

Высокий, худой, череп лысый. И облачён в тогу. Голова – словно заготовка статуи. Резец ваятеля до неё ещё не добрался. И кожа бледная, будто действительно мрамор.

Иных примет нет.

А, хотя, в этот раз что-то новое. На голове будто венок проступал.

Алатрион усмехнулся.

– Аве, Цезарь, друг сердечный, – врач кивнул на табурет в углу, – ты проходи, давно заждались. Извини, кресла не предложу.

Призрак молчал и не двигался с места.

Алатрион поставил склянку с кровью на стол. Голова призрака чуть повернулась, будто он проследил движение врача. Интересно, чем? Глаз-то нет.

Алатрион сложил руки на груди.

Признак снова повернул голову к нему. Чуть склонил на бок, как делают собаки. Говорят, за великим Александром тоже такое водилось.

Может, ошибся? Не Гай Юлий это? А кто?

Алатрион готов был поклясться, что различает черты лица Цезаря. Воображение разыгралось?

Призрак повернул голову к склянке, а потом снова к врачу.

А, вот оно что. Вот, что нам сегодня интересно. А может, он и раньше того же хотел? Сегодня и верно, необычайно "разговорчив". В смысле – башкой бодро крутит.

– А не маловато будет? Уверен, что хватит?

Батюшки, он кивнул! Алатрион рассмеялся.

– Так ты и правда за мной бегаешь, чтобы поговорить? Сто лет прошло с лишним! И что, все эти жертвы, жрецы, храмы, образы, на которые раззорились твой внучатый племянничек и наследники его, не успокоили?

Призрак как-то странно дёрнулся и снова повернул голову в сторону склянки. Алатрион готов был поклясться, что тот в отчаянии. Разве можно так сказать про бесплотную тень?

Врач поднялся и с металлом в голосе произнёс:

– Нет! Ты мне категорически неинтересен, Гай Юлий! Проваливай.

Призрак отшатнулся и поднял руки, будто в мольбе. Не так ли он смотрел на Брута там, в курии Помпея?

Сейчас ведь на колени бухнется.

– Но за идею спасибо. Как-то не приходило в голову прежде.

Алатрион поставил на пол глиняную миску. Сойдёт за ямку в земле? Он сейчас чувствовал себя полнейшим дураком. А как же – "омыться в водах семи источников"? Молочай ещё нужен, кикеон, лавр, мандрагора. Или всё это чушь собачья?

Почивший четыре года назад стихоплёт из Бетики, воспевший битву при Фарсале, навыдумывал много занятного про некромантию, устроенную ведьмой Эрихто для Секста Помпея. Гемонида начинила труп легионера разными зельями, оживила его и тот прорицал сыну Помпея печальное будущее.

"Стихоплёт из Бетики" – поэт Марк Анней Лукан, написавший поэму "Фарсалия" о решающем сражении Цезаря и Помпея.Гемониды – фессалийские колдуньи. Фессалия "славилась" ведьмами.

Алатрион "Фарсалию" прочитал внимательно. А из того эпизода даже кое-что выписал. Но остался в уверенности, что написаны там глупости, а Лукан с гемонидами не знался. В "Одиссее" как-то проще было. Жертвенный баран, ямка в земле. А пафосные речи точно нужны?

– Там Катилина грозил, порвав, разметав свои цепи, – с выражением продекламировал Алатрион строки "Фарсалии", – с Марием дикие там ликовали нагие Цетеги.

"Там" – это в Аиде. Вот и проверим, грозен ли всё ещё сей покойник.

Алатрион, захваченный внезапным порывом, опрокинул склянку с кровью над чашей. Призрак упал на колени и накрыл голову тогой. Да, говорят, именно так Цезарь и умирал. Перестал сопротивляться, как увидел Брута. Может и врут.

– Луций Сергий Сил! Явись по моему зову!

Сплошная импровизация. Никаких жертв, зелий, курений, омовений и таинственных слов. И порченная кровь болезного бедняги. Н-да...

Врач провёл ладонью по лицу. Ему хотелось смеяться. Заржать громко, во весь голос, на всю улицу, чтобы соседи в ужасе повскакивали с постелей.

– Лучше бы выпил... – прозвучал свистящий шёпот.

Алатрион поднял глаза.

В углу на табурете сидел человек. На вид вполне живой. Крепкий мужчина лет сорока пяти. Он был знаком Публию Нигидию. Очень хорошо знаком.

Алатрион вздрогнул, будто не было этих ста лет мрачных тайн, чудес, открытий и откровений.

Перед ним сидел Луций Сергий Сил, более известный, как Катилина.

Человек невероятного честолюбия, но лишённый даже намёка на честь, беспринципный мерзавец, убийца, мошенник, соблазнитель и прелюбодей, он прославился во время сулланских проскрипций. Тогда Город содрогнулся от неописуемой словами жестокости, с какой Сергий Сил резал марианцев и в первую очередь Марка Мария Гратидиана. Ему он сломал руки и ноги, отрезал уши, выколол глаза и лишь после этого убил. Отрубил голову.

– А что, пить вовсе не обязательно было? – пробормотал Алатрион, заглянув в чашу.

Кровь никуда не делась. Да уж, кругом обман.

– Всегда к твоим услугам, – прошипел Катилина, – хотя ты и друг этого сукиного сына.

Это он про Марка Туллия, стараниями которого и загремел навечно в гости к Орку. Ну или туда, где сейчас торчит.

– Ты же у нас теперь на особом счету.

– У кого? – спросил Алатрион.

– А ты догадайся.

Врач покатал кровь по стенкам чаши. Как интересно. С одной стороны, вскрылась очередная сказочка для простаков. А с другой... Н-да, весьма любопытно.

"Лучше бы выпил..."

– А ты, я смотрю, большой дока по этой части? – холодно поинтересовался Алатрион, показав пришельцу чашу.

– Ты сомневался? – оскалился Катилина, – зря. Люди, как известно, попусту болтать не станут.

– В голове не укладывалось. Я даже подозревал Марка Туллия, что это он распространяет и специально преувеличивает слухи о твоих злодеяниях.

– Зачем?

– Чтобы отбить всеобщую ненависть к себе. За бессудную казнь твоих сторонников.

– А сейчас?

– И сейчас не укладывается.

– Ха! – только и сказал пришелец.

– Вы действительно принесли в жертву ребёнка? И выпили его кровь?

– Да. В канун выступления.

Вот так просто. "Да".

"Да, мы принесли в жертву ребёнка и выпили его кровь."

Алатриона передёрнуло.

– И Лентул?

– И Лентул, – заулыбался Катилина, – и Цетег. И Автроний Пета. И родичи Суллы, и братья Марцеллы. Все, Публий, все. Пили, клялись. Разве что не нахваливали.

– О, боги... – прошептал Нигидий, – консуляр... Претор...

– Эдилы, квесторы, сенаторы, – покивал Катилина, – как ты сказал? Боги? Ты всё ещё поминаешь богов, Публий? А этого похотливого быка с молниями и замашками центуриона, поди называешь Наилучшим, Величайшим?

Нигидий не ответил.

– Все они – ничтожества, Публий. Все эти Аполлоны с Геркулесами. Мелочные, завистливые. Недалёкие. Ты знаешь, чего они хотят больше всего? Плоть, Публий. Обычную смертную плоть. Чтобы бухать и трахаться. Они готовы заплатить любую цену. Ничтожества. Я знаю это давно.

– Узнал, когда безнаказанно совершал святотатства, одно за другим? И вовлекал молодёжь?

– Ага. Десятки юнцов, Публий, – с улыбкой подтвердил Катилина, – может и сотни, я, признаться, не считал. Хотя мог. У меня всё было записано. Знаешь, завёл такую книжицу. Много имён там прописалось. Громких. На весь Рим гремевших. Ты, верно, удивишься.

– Зачем? – спросил Алатрион, догадываясь, каков будет ответ.

– Я учил их не бояться никого. Ни людей, ни богов. Ну и привязывал. Крепко-накрепко. Ну скажи, что ты не знал, я не поверю. Неужто настолько был увлечён своими книжками, что не слышал и не видел ничего вокруг?

– Привязывал, но ведь не к себе? – Нигидий вопрос проигнорировал.

Катилина хмыкнул.

– К сообществу, Публий. К наследию Суллы. Красс держал казну, а я всех этих золотых мальчиков за яйца. Всех, Публий. И Цезаря, которого ты так любишь. Полагаю, это согреет твою душу. Тебе ведь тоже холодно?

Упоминанию Цезаря Нигидий не удивился. Тогда, в дни разоблачения чудовищного заговора Катилины против Республики, Гая Юлия тоже считали причастным. Правда доказать не смогли.

– Катула ты тоже к себе привязал? Или наоборот, он тебя? – спросил Нигидий, намекая на прозвище Сергия Сила – "Катулов", человек Катула, Катилина.

Катилина скривился.

– Не трогай Квинта Лутация. Он был единственным в Риме приличным человеком.

– Честным, ага. Отмазывал тебя от казни за прелюбодеяние с весталкой.

Катилина улыбнулся.

– Полагаешь, что он преступил закон?

– Я думаю, он считал себя обязанным тебе. За убийство Гратидиана. И спасая тебя, вернул старый долг.

– То было не убийство, – возразил пришелец, – а справедливое возмездие. Казнь убийцы на могиле убитого. Кровь за кровь, Публий. А насчёт Фабии – что ты считаешь обманом суда? То, что Квинт Лутаций всего лишь предложил сначала голосовать по судьбе девушки, а уж потом моей?

– Будь иначе, Город избежал бы многих бед, – пробормотал Нигидий.

– А ты кровожадный! В таком случае казнили бы и девушку. Жуткой смертью. Ты бы хотел на это посмотреть?

Нигидий не нашёл, что ответить. Да, репутация Катилины была такова, что, если бы их с весталкой судили вместе, или Сергия первым – смерти не избежать обоим. А так – она оправдана, и расправа над ним становится неуместной.

И всё же в Городе никто не сомневался, почему Квинт Лутаций Катул, в ту пору возглавлявший коллегию понтификов, и суд по делам о святотатстве, так поступил. Действительно, отдал старый долг за возмездие. И самое главное – непричастность его, Катула к оному. Тогда, в дни сулланских проскрипций, когда стены Города можно было красить кровью, к Сергию Силу и прилипло это прозвище – "Катулов".

Уязвлённый насмешкой, Нигидий попытался ответить с показным ехидством:

– А ведь он осудил тебя за мятеж, присоединился к Цицерону с обвинениями.

– И что? Я должен расстроиться? Какой ужас, меня предали! Скажу тебе, Публий, так – это всё мелочи. И я, кстати, трахнул далеко не одну весталку. Уверяю тебя, им всем понравилось. И никто не попался.

– Зачем это всё? – сжав зубы, проговорил Нигидий, – я понимаю, поставки "волчиц" и катамитов, этому лошадей, тому собак, и все тебе обязаны. Все за тебя и проголосуют, и любую просьбу выполнят. Но святотатства... жертвы... людоедство... Зачем?

– Кровь на вкус не очень. Но дело ведь не во вкусе. Неужели не распробовал? Какой же ты рохля, Публий. Впрочем, ты всегда был книжным червём. И претор из тебя вышел так себе.

– Человеческая кровь не несёт в себе никакой силы, если ты об этом.

– Но меня ты чем сейчас разговорил? Смотри, болтаю, как баба. Ещё бы, полтора века воздержания.

– Я не понимаю, – честно признался Нигидий.

– Ну и дурак. Кровь нужна им, Публий. И нужны люди, которые не боятся ничего. Вообще ничего. И при этом полностью управляемы. Знаешь, что такое "полностью"?

Нигидий молчал.

– Это значит, что я мог сказать кому-нибудь: "Умри". И он бы умер. С радостью. Вручая свою кровь...

– Некоему существу с красивой побрякушкой в виде павлина, – перебил его Нигидий.

Катилина замолчал.

– Неужели всё это безумие только ради консулата? Банально, годик посидеть у власти? – спросил Нигидий.

– Ради спасения Города. От плесени в вашем лице. Всех этих двоедушцев, Цезарей и Цицеронов. Кодлы Метеллов. Мясника Помпея, предателя, цапнувшего руку, что возвеличила его. Нобилей-паразитов. Ты ведь знаешь, что меня поддерживал весь Рим? Город – это не вы. Это простые люди, погрязшие в долгах, потерявшие землю, ограбленные вами. Они все были за меня.

– Ишь ты, какой благодетель. Второй Спартак. А по правде, и первый таковым не был.

Катилина не ответил.

Опять повисла пауза.

– У меня мало времени, – сказал Катилина.

– Всё это безумие началось в Митридатову войну, – сказал Нигидий тоном, скорее утвердительным, нежели вопросительным, – когда Сулла побывал на востоке и провозгласил себя "Любимцем Афродиты".

– Он не единственный её любимчик, – усмехнулся Катилина.

– Да. Потом ей что-то пообещал Цезарь.

– Не потом.

– Возможно, – легко согласился Нигидий, – действительно раньше. Когда ему было лет пятнадцать. Только это была не Венера. Вернее, не совсем Венера.

"Нинсианна изрядно заигралась".

Нигидия несло на крыльях прозрения. Многие тайные, скрытые смыслы обретали вдруг чёткие очертания.

"Но Цезаря прикончили на вершине могущества. Стало быть, свою роль он отыграл. Понять бы, в чём она".

– Я не понимаю, какова здесь выгода Венеры, – сказал Нигидий, – но очень хорошо сейчас вижу, кому продался ты, Луций. За банальную властюшку. И не такую уж и большую.

– Ну-ну, давай, поведай, – оскалился Катилина.

– Павлин вознамерился разрушить договор с Нумой. Выбить из-под Города его фундамент. Сходящие всем с рук святотатства, сожжение Рима и всех храмов. Вы же так намеревались поступить? Убийство магистратов. Кровавое безумие, которое затмило бы проскрипции Суллы. Павлин уничтожал Олимпийскую дюжину, рвал связи народа с ней. Кто вспомнит о Юпитере, когда вокруг... такое?

– У меня мало времени, – мрачно напомнил Катилина.

– А Метелл Пий кровь не пил. Наверное, – Нигидий проигнорировал слова пришельца, – зато построил первый в Городе храм Исиды. Не мытьём, так катанием, да, Сергий? А ведь он был вашим врагом, сулланцы. Все продались чужим богам. Все рушили Город по кирпичику. Все виновны.

– Мало времени, – повторил Катилина.

Его фигура начала таять на глазах.

Нигидий бесстрастно смотрел не него.

– Ты дурак, Публий, – сказал Катилина, – пьёшь из чаши. Это так... по-детски. Тебе дали такие возможности, а ты готов заморить себя. Ради чего?

– Тебе не понять.

– Это ты ничего не понял. Ладно, ещё увидимся, – снова показал зубы Катилина, его лицо стало совсем прозрачным, – в следующий раз крови побольше плесни.

– Не будет следующего раза. Надеюсь, больше тебя не видеть, ублюдок. Прощай.

– Какие мы брезгливые. Стою весь такой в белой тоге. Сам же позвал.

– А теперь гоню. Проваливай.

– Никогда не говори "никогда", – сказала тьма, которая уже не была Луцием Сергием.

Странный звук. Будто струна звенит.

Алатрион откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Ему стало страшно от произнесённых догадок.

Что она могла слышать? И он.

Уже давно Алатрион понял, что его мало-помалу обретаемая способность закрывать разум изрядно бесит Госпожу. После обращения он больше не видел Павлина и не говорил с ним, но постоянно в краткие и редкие визиты Керастэ в свою голову угадывал присутствие некоей... тени. Незаметной и почти неосязаемой. Змея же врывалась в его разум, будто бронированный боевой слон в толпу бездоспешных застрельщиков. Каждый раз он подолгу приходил в себя.

"Вы заигрались, ублюдки. Может и мне пора присоединиться к этой увлекательной игре?"

Но сначала рабу нужно сломать цепи.

"Если сольются воды жил их в единый поток, дабы тьма их чрева поглотила жар Шамаша – станут неуязвимы и крепки, как несокрушимые стены Урука!"

– Мне нужен урмиту, – прошептал Алатрион, – бегущий между мирами.

Глава XVI. Призраки и тени

Шесть дней после июльских ид. Два дня до Нептуналий. Рим

21 июля.Марк Ульпий Нерва Траян Цезарь Август принял из рук раба, разодетого богаче большинства квиритов, очередной пилум, шагнул к черте и поднял его для броска. Замер на полдюжины ударов сердца. Прищурился, примерился к дакийскому щиту, что висел на треноге в двадцати шагах.

Метнул.

— И снова мимо, — с улыбкой прокомментировал неудачу императора консул Лициний Сура.

— Проклятье…

— Боги подают тебе знак, Марк.

— Какой?

— Щит пора заменить.

— Совет столь же мудрый, как и предложение переставить кровати в лупанарии, когда он перестал приносить доход, — усмехнулся Траян.

— Не скажи. Полагаю, Юпитер не в восторге, что ты пытаешься ещё раз прикончить уже убитого.

— Предлагаешь заменить на парфянский? — хмыкнул император, — что ж, вполне здравая идея.

Сура не ответил. Поманил пальцем юношу виночерпия, ожидавшего поодаль с серебряным кувшином.

Тот приблизился, консул протянул ему опустевшую чашу, и виночерпий наполнил её.

— Пить с утра, — неодобрительно покачал головой Траян, — стыдись, Луций.

Восходящее солнце заглянуло за высокую стену Домицианова стадиона, и Сура прищурился, приложил ладонь к глазам козырьком.

— Не так уж и рано.

Шум из-за стен подтверждал его слова. Величайший в Ойкумене город давно пробудился и голоса его шумной повседневности без труда долетали даже на Палатин.

— К тому же это не мульс, и не фалерн, — добавил консул, — а тебе, Марк, не помешало бы взбодриться. Выглядишь несвежим. Плохо спал?

Траян ответил не сразу. Он взял в руки очередной пилум. Сура посмотрел на его тень. На золотистом песке к броску копья готовился великан. И ведь так и есть. Кто ныне сможет противостоять Траяну Дакийскому, триумфатору? Междуземное море — давно римское озеро. Не осталось врагов в его пределах. Правда ещё бунтуют петрейские арабы, но по донесениям Пальмы доблестные «мулы» Шестого Железного почти додавили и этих сынов пустыни.

И кто останется?

— Парфия… — озвучил свои мысли Траян.

А потом? Индия! Пройти путём Александра!

Вот только лет ему не как Александру.

Но, может, и правда пора заменить щит?

Послы из Индии сейчас здесь, в Риме. Пытаются сохранить лицо, изображая, что пышные празднества их ничуть не поразили. Дескать, у них роскоши не меньше. Глупцы. Не понимают, что лишь разжигают интерес.

Кстати, они очень сносно говорят на койне, хотя и с ужасным выговором. На лица — сущие варвары. Скифы. Правит ими некий царь Канишка. Их верительные грамоты написаны греческими буквами, которые складываются в варварскую речь. Но при этом их совсем не удивил театр. Один из послов и вовсе оказался знатоком. Странный человек с невероятным именем — Гераклид Васудева. При осмотре статуй во дворце, он отметил различия в каноне. Дескать в их далёких краях, просвещённых мудростью Будды, и бёдра у дев круглее и груди полнее. Их следует изображать подобно чашам. Аполлодор долго потом возмущённо фыркал.

Император примерился и снова метнул пилум. Железо лязгнуло по окованному краю щита.

— Всё равно не засчитано, — отметил Сура.

Траян поджал губы с досады.

— «Так же и ты, мой Марк, и печали, и тягости жизни нежным вином разгонять научайся, если владеет тобой значками блистающий лагерь», — Сура перефразировал Горация, заменив «Планк» на имя цезаря.

Он протянул другу чашу.

— Если бы всё было так просто, — скривился тот, — пей! И Орк тебя доведёт до конца.

— Не напьёшься, Август, — сказал Сура, — это не пятнадцатилетний фалерн.

— Мульс?

— Ну что ты, как можно. Мульс по утрам не способствует долгой дневной бодрости, чего бы тебе там не советовал Статилий.

— Суррентинское? — догадался император.

— В данный момент лучший выбор, не находишь? — улыбнулся Сура.

— «Благородно при умеренном хранении, но слабо по крепости, и нравится лишь воздержанным мужам», — процитировал Траян строки Гая Плиния.

Вино философов. Закономерно — любимый напиток «учёнейшего» Луция Лициния.

— Спал да, скверно, — сказал Траян, приняв из рук раба чашу и пригубив, — мне снилась Марциана. А с самого рассвета стучит в висках. К чему это может быть, Луций?

— Ты же знаешь моё отношение к толкованию снов. Я разделяю мнение и Цицерона, и дядюшки нашего дорогого Секунда.

Секунд — Гай Плиний Младший, наместник Вифинии, друг Траяна и Суры, племянник учёного и государственного деятеля Плиния Старшего, погибшего в спасательной операции при извержении Везувия.— Да, знаю. Но всё же?

— Никаких «всё же», Марк. Дурные сны говорят лишь о скверном телесном, либо душевном состоянии. Или сразу о том и другом.

— Этак вы дойдёте до отрицания богов, — неодобрительно покачал головой Траян, — хорош же я буду, если к вам присоединюсь. Великий Понтифик, отрицающий Юпитера, Наилучшего, Величайшего. И вот вам, квириты, сулланское безумие.

Сура нахмурился.

— Ты всё-таки считаешь, что эти россказни правдивы? Будто Сулла заключил союз с неведомым тёмным богом?

— Скорее не он, а Цетег, Красс и Катилина уже после смерти «Любимца Венеры».

— Так может, с Венерой? Как и Божественный Юлий? И всё вполне логично. К чему тут выдумывать неведомых богов?

— Может и так. Только почему Венера допустила такую смерть своего верного служителя?

Сура пожал плечами.

— И ты, надеюсь, помнишь, в том анонимном доносе на Гнея Аррия указано было то, что бог именно «неведомый» и при этом «тёмный», — добавил Траян.

— Да, я помню, как и то, что Домициан долго смеялся. У злословных завистников и языки длинные, и дури в головах много.

— Ну разумеется, донос смехотворен. Два века почти прошло. Кто там из давно почивших предков чем нехорошим баловался… Предъявлять их грехи ныне живущим? Хотя Нерон и Калигула не погнушались бы. Но знаешь, Луций, когда я осторожно расспросил об этих слухах самого Аррия, он так снисходительно улыбался… Мне было немного не по себе.

— Вот, Марк. Я об этом и говорю. Ты склонен прислушиваться к суевериям, что я безуспешно пытаюсь в тебе искоренить. И не в тебе одном. Третьего дня я получил письмо от Плиния, где он, вслушайся только, интересуется моим учёным мнением о призраках.

Траян усмехнулся.

— И что ты ему ответил?

— Пока ничего. Он там расписал три случая. Первый — с Курцием Руфом, коему прекрасная призрачная женщина напророчила проконсульство в Африке.

— Я слышал. И ведь сбылось.

— Если не выдумка. Второй — история со стоиком из Тарса Афинодором и неким проклятым старым домом в Афинах, где призрак лохматого старика гремел цепями и пугал соседей.

— И что он с ними хотел сделать? Предать ужасной смерти?

— Вовсе нет. Он лишь привлекал внимание к своим непогребённым бренным останкам, заброшенным в саду. Когда Афинодор их отыскал и похоронил, призрак удалился.

— А третий случай?

— Секунд уверен, что с головы его вольноотпущенника призраки регулярно срезали волосы. И это, послушай только, уберегло Плиния от неправедного суда.

— Но донос-то в письменном ящике Домициана был найден. А в дело не пошёл. Может призраки и правда уберегли нашего друга, а, Луций? Хотя, согласен, звучит странно. Как Секунд сам это объясняет?

— Дескать, у узников отрастают длинные волосы. А тут они пропадали, это был знак, что он спасён.

— А как ты объясняешь пропажу волос, Луций?

— Болезнью, Марк. Всего-то.

На песке стадиона появился Титиний Капитон, ab epistulus, секретарь императора.

— Август, прибыл курсор из Аквинка.

— Письмо от Публия? Что он пишет?

— Дело касается договора с сарматами.

— Что же, пошли, взглянем.

— Я с твоего позволения, Август, тебя покину, — сказал консул, — надо переменить одежду и перед сегодняшними скачками ещё много дел.

— Сегодня не выступают гладиаторы? — спросил Траян.

— Нет, будут колесницы.

— Хорошо. Я, наверное, пропущу. Что-то действительно побаливает голова. Мне бы хотелось посмотреть, найдётся ли, наконец, Ахилл на этого македонского Гектора.

— Насколько я знаю, шансы невелики. Сей здоровяк исключительно могуч и проворен. Он будет выступать на Нептуналиях, так что поправляйся.

Они прошли в Domus Augustana, роскошный дворец Августов, выстроенный Домицианом. Неприязнь к последнему Флавию не помешала Траяну занять его покои.

Места на Палатине было не так уж много, дворцы тесно прижимались друг к другу. Стадион переходил в обиталище семьи императора, а оно тесно соседствовало с другим дворцом, Домом Флавиев. Здесь цезарь занимался делами государства.

Сура покинул Траяна и в сопровождении ликторов отбыл на роскошных носилках. Сегодня он будет наблюдать за Играми один.

Игры. Который по счёту день? Они длятся третий месяц. Безостановочная резня, звериный рык, крики, что слышны в любом уголке Города. Реки крови. Рукоплескание толпы, опьянённой щедростью императора. Он затмил всех предшественников. Dacia Capta определённо стоила столь безумных трат.

Цезарю передали письмо от наместника Нижней Паннонии. Оно было вскрыто, Капитону это позволялось, иначе Август просто утонул бы в бесчисленных прошениях. Печать Адриана легко определить, но Траян специально не делал для него исключений. И без того слишком много внимания оказывает «гречонку» Плотина.

Капитон однажды получил анонимный свиток, на котором с внешней стороны было написано: «О неверности Августы». Секретарь отправил его в огонь, не разворачивая. Доложил повелителю и тот одобрил его действия. Став цезарем, он пообещал не поступать, как Домициан, и не читать анонимных доносов. Слово строго держал.

Траян развернул свиток, пробежал глазами по строкам.

Адриан передавал просьбу варваров. Напоминал о давней сделке.

Языги по уговору не поддержали Децебала, как и роксоланы, их сородичи. Но если последние удовольствовались субсидией, то первые накануне войны выторговали себе кусок равнины за Данубием. С предгорьями. Земли буров. И теперь требуют оплату.

Траян подозвал писца с табличкой.

— Пиши. Траян Публию Элию Адриану, пропретору — привет.

Он в раздражении покусал губы. В висках продолжало стучать.

Цезарь повернулся к секретарю:

— Капитон, составь письмо сам. Справься о здоровье, всё как положено. Расспроси, как там Сабина. Хотя нет, про неё не стоит. Опять взбесится. В общем, расцвети своим красноречием.

— А что ответить по варварам, Август? — спросил секретарь.

— По варварам… Напиши — отказать.

— И всё?

— И всё. Много им чести. Совсем обнаглели.

От разбора иных дел на сегодня цезарь отказался, сославшись на нездоровье. Прошёл в свою опочивальню и уснул.

Пробудился за полдень. Солнце уже катилось к закату.

Со стороны Большого Цирка доносился возбуждённый рёв толпы. Двести с лишним тысяч римлян следили за зрелищем, вероятно, даже более любимым, нежели бои гладиаторов.

Траян встал, прошёл перистиль с огромным бассейном, украшенным многочисленными статуями обнажённых нереид прямо в воде. Поднялся на второй этаж и вышел в большую эскедру — длинную изогнутую галерею с аркадами. Она соединяла два крыла дворца и выходила прямо на Большой Цирк. Учитывая, что Палатин возвышался над ним, цезарь мог без труда наблюдать за скачками. Ко всему и зрение вдаль с возрастом обострилось.

До самой эскедры за ним тенью следовали Эвфросин, виночерпий и дежурный преторианец, но, усевшись в кресло, Траян жестом их отослал. Хотелось побыть одному.

Цирк извергал волны восторженного рёва. Цезарь легко определил, кто побеждает. На целый корпус вперёд вырвалась квадрига в зелёных цветах. И лошади ими украшены, и борта и, конечно, возница. За ней по пятам гналась упряжка «Синих». Остальные отстали. Но всё равно боролись. На повороте «Красные» и «Белые» сцепились колёсами и обе квадриги рассыпались едва не в пыль. Цирк взорвался, подобно Везувию. И горестный стон, и ликование, всё вместе.

Прошлые цезари, особенно Нерон и Домициан, благоволили некоторым командам, иные при их покровительстве изрядно возвеличились. Траян подчёркнуто соблюдал нейтралитет.

— Марк? — раздался за спиной голос.

До боли знакомый, но совершенно невозможный здесь и сейчас.

Цезарь резко обернулся. Похолодел.

Позади него стояла Марциана.

Сестра не была той, какую он похоронил два года назад. Нет, она выглядела, как юная девушка, только что сказавшая Салонию Матидию: «Где ты Гай, там я Гайя».

— Кто… Что… ты такое… — прошептал цезарь потрясённо.

— Я — Ульпия, — мягко ответила Марциана, — неужели ты не узнал меня, Марк?

— Нет… Ты не она. Ты — лярва?

Цезарь вскочил, опрокинув кресло.

— Зачем ты пришла? Разве я не насытил тебя?

Огромное, вырезанное из тяжёлого ливанского кедра, украшенное золотыми фигурами, кресло грохнуло о мрамор так, что, верно, слышно было во многих закоулках дворца. Здесь, в эскедре, звук передавался хорошо, благодаря вогнутой форме стены.

Траян попятился, прижался к колонне. Сейчас прибегут рабы и преторианцы. Призрак, кто бы он ни был, похоже, тоже о том догадался. Лицо его исказила гримаса, по нему пробежала удивительная волна, но оно всё же осталось лицом молодой сестры Августа.

— Ну что же ты так разбушевался? — с досадой произнесла Лже-Марциана новым голосом, тоже довольно молодым, но явно мужским, — я думал, тебе доставит радость снова увидеть её. Я ведь знаю — ты тоскуешь.

— Кто ты? — прошипел цезарь, — чего ты хочешь?

— Не совсем мы правильно начали, Марк. Приношу извинения за эту театральщину. Я посланец тех, с кем у тебя зарок, Великий Понтифик.

Лицо Траяна вытянулось. Он начал понимать.

Они приходили дважды. Оба раза во снах. Первый раз это случилось накануне его усыновления Нервой. И второй два года назад, когда сенат присвоил ему титул Optimus — «Наилучший». Перед новым наступлением на Децебала.

Во сне ему являлся юноша, закутанный в гиматий, с покрытой головой. С керикеоном в руках, жезлом, который обвивали две змеи. И первый его вопрос был:

«Чего ты хочешь»?

Он долго не понимал, но разговор вышел весьма продолжительным и, что для сна необычно — удивительно связным. И он впечатался в память от начала до конца.

Тогда, в первый раз, Траян был на редкость откровенен. Да и как скрыть во сне свои мысли от… бога? Но его ответы были путанными. Тогда командующий германскими легионами по большому счёту не знал, чего он хочет. Успешного Пути Чести? Да. Процветания государства? Конечно. Юноша на многие его ответы кивал.

Спустя много лет ответ был уже чётким, определённым. И юноша на вид совершенно им удовлетворился.

— Марк, ты нашумел и я, увы, ненадолго. Отца не устраивает твоя неспешная возня с арабами. От тебя утаивают истинное положение дел. Пальма вязнет. Удвой усилия. Храмы, Марк. Новая Траянова Босра должна сверкать храмами. И ещё — эти дикари поклоняются демонам — их имена, Аллат, аль-Узза, и другие. Они должны исчезнуть из разговоров мужей и жён. Все. Но главное — забвение водителя караванов, того, кто не пьёт вина и принимает жертвы кровью. Имя его — аль-Каум. Навсегда, Марк.

— А что взамен? — процедил цезарь.

— Зарок продолжится. Ты хотел шагать, подобно Александру.

— Мне пятьдесят три года.

— Ты достигнешь большего, чем все Юлии, — пообещал призрак и с усмешкой добавил, — если не подведёшь Отца, Наилучший цезарь.

В эскедре послышались шаги. Траян обернулся, а когда вновь посмотрел туда, где стоял пришелец — того и след простыл. Будто растворился.

Марк Ульпий вытер испарину со лба. Арабы? Они так переживают из-за каких-то жалких арабов?

Траян прижался лбом к холодной колонне и закрыл глаза.

Лорий, вилла в двенадцати милях от Рима по Аврелиевой дороге

Гней Аррий, муж лет весьма преклонных, дважды суффект и, в прошлом, проконсул Азии, расслабленно сидел в беседке, пил вино и сочинял стихи, вполглаза наблюдая за парочкой молодых мужчин, что степенно прогуливались по кипарисовой аллее. Они направлялись к нему.

Один из них, тот, что моложе, двадцатилетний юноша, приходился Аррию внуком. Звали его пышно, чему поспособствовала череда славных предков — Тит Аврелий Фульв Бойоний Антонин. Или просто Антонин.

Второй постарше, ему тридцать или даже несколько больше. И имя попроще. Совсем не знаменитое.

Посетителем он был редким. С того дня, как юный Антонин надел мужскую тогу, заглянул в Лорий дважды. Этот визит — третий.

Весьма образованный и учтивый молодой человек. Исключительно благочестивый и добродетельный. Аррий горячо способствовал его беседам с внуком и с удовольствием отмечал, что они крайне полезны.

Антонин рано осиротел и был воспитан обоими дедами. Аврелии Фульвы возвысились в Нарбоннской Галлии при Флавиях, но мальчик гораздо чаще проживал у Гнея Аррия в окрестностях Рима. Сейчас, когда юноша уже на пороге Пути Чести — это гораздо удобнее.

Плебейский род Арриев куда древнее, чем Аврелии, хотя звучало это имя не так уж и громко. К дням нынешним редко вспоминали, что первым из них, добившимся известности, был сулланец, претор Квинт Аррий, битый Спартаком.

Молодые люди приблизились.

— О чём вы беседовали, Луций? — спросил Аррий.

— О праве, — ответил вместо старшего товарища Антонин.

— Вот как? Интересно.

— Наш Тит уверен, что исключительно достойно добиться такого закона, дабы обвиняемые не рассматривались, как виновные до суда, — ответил Луций.

— Весьма похвально, — кивнул старик.

— Кроме того, необходимо смягчить пытки рабов и не применять к детям, — горячо добавил юноша.

— А это сомнительно, — возразил Аррий, — ты жил в саду, Тит, и ещё не видел многих малолетних зверьков.

Антонин поджал губы.

— Впрочем, и эта идея достойна всякого одобрения. А ещё о чём говорили?

— О христианах.

— Вот как?

— Луций негодует, описывая зверства Нерона. И я с ним совершенно согласен.

— Ты бы так не поступил? — спросил старик.

— Ни в коем случае! Более того, ты мне говорил, дед, что цезарь советовал Плинию наказывать христиан, лишь в том случае, когда они не отрекаются от своей беззаконной коллегии.

Гней Аррий с Секундом тоже активно переписывался, посылал ему свои стихи, и об их эпистолярной беседе с Траяном знал.

— А ты бы узаконил их коллегию?

— Да, — ответил Антонин.

— Но они замкнуты и не хотят иметь дел с властями, — возразил Луций.

— Боюсь, что власти в провинциях ленивы. Им проще давить. Но, ты рассказывал, дед, что число христиан со времён Нерона весьма возросло. То есть скармливать их львам — глупейшая идея.

— Я считаю, что принятие богов перегринов в прошлом было вполне оправдано и вознесло Рим на вершину власти в Ойкумене, — заметил старик, — однако, многое меняется и сейчас все эти восточные верования не лучшим образом воздействуют на мораль молодёжи.

— Я согласен, — ответил юноша.

Луций тоже кивнул.

— Никто не устраняет первопричин их появления и распространения. Христиане противостоят власти, а она гонит их, даже Наилучший Август. Стань я цезарем, гипотетически, разумеется, то приложил бы в первую очередь усилия для восстановления наших пошатнувшихся отеческих первооснов. Почему перегрины не приносят жертв Юпитеру, и ютятся по каменоломням?

— Похвальное устремление, — ответил Луций с явным удовольствием.

— И прекрасная беседа, — подытожил Аррий, — теперь, пожалуйста, оставь нас, Тит.

Антонин сдержанно кивнул и удалился.

— Как ты его находишь, Прим? — спросил Аррий

— Ты великолепно потрудился, старина, — улыбнулся Луций Ферон Прим, — сейчас я вас оставлю. Посмотрим, как пойдёт квестура Тита. Ты уже подумал о его женитьбе?

— Поглядываю на Галерию Фаустину, — ответил старик.

— Старшую?

— Да.

— Я присмотрюсь, — пообещал Луций, — за сим — прощай.

— Мы больше не увидимся? — мрачно спросил Аррий.

— Как знать, — ответил Луций.

Он вдруг покосился в сторону и будто невпопад пробормотал:

— Смотри-ка… И Психопомп нарисовался.

Он ощущал, как мириады тончайших и невидимых смертным нитей сгустились, образуя некую плотность.

— Решили сами поиграть… Но как-то по мелочи. Без огонька. И какие нетерпеливые. А я о них забочусь.

Он оскалился.

— Значит, вам не нравится водитель караванов…

Аррий на его речь никак не отреагировал, будто вообще не слышал. Старик спросил о своём:

— Мне семьдесят семь. Когда я умру?

— Не думай об этом, старина. Я позабочусь о тебе.

Он шагнул из беседки и исчез среди кипарисов.

Гней Аррий задумчиво покручивал на пальце перстень с изображением павлина.

Глава XVII. Нептуналии

Этот день, самый жаркий, когда не только в Италии, но и здесь в Македонии, в городах и селениях возносились мольбы к Нептуну, дабы грозный морской бог сжалился, унял засуху, ниспослал дожди и наполнил реки и источники, Диоген ждал особенно. С тех пор, как Софроника сообщила ему, что произойдёт после утренних жертвоприношений на берегу Ганга, он потерял покой и сон. В предвкушении.

Ганг — небольшая река, огибает Филиппы с востока и севера, впадает в Стримон.Нынешнее утро Луций встретил в самом отличном настроении. Наверное, сказывалась его эллинская кровь. Так он решил. Римское гражданство, служба в легионе, и латынь, на которой он даже частенько думал — всё это внешнее.

А истинным оказалось то, что Диоген собирался в театр, как на самый большой праздник. Его не покидало ощущение, что он участвует в чём-то особенном, почти священном. Представление в театре, это не просто зрелище, не обычное развлечение. Оно сродни мистерии, особенного сближения с богами.

Стоило ему узнать, что постановку трагедии оплачивает Софроника, как он тут же принялся помогать. Первым делом познакомился с главой местной катервы, Клеодаем. Римляне относились к актёрам так же, как к продажным женщинам, но в Греции и Македонии их весьма почитали, как в старые времена. В Филиппах Клеодай не просто возглавлял труппу, но и представлял интересы «Синода Дионисовых актёров» и даже регулярно ездил в Афины для обсуждения важных дел.

Катерва — труппа актёров и, кстати, команда гладиаторов.Клеодай с большим воодушевлением принял заказ Софроники. Знали они друг друга давно и при первой встрече с Луцием глава катервы не поскупился на славословия в адрес «этой удивительной женщины, которая прекрасна и образована, как лучшая из гетер, и при этом целомудренна, подобно римской весталке». Луций, однако, сразу понял, что Клеодай весьма не прочь оказаться тем, кто сие целомудрие преодолеет. Но исключительно из любви к искусству.

Глава актёров запросил пару свитков трагедии, предложенной Софроникой для постановки. Диоген сам вызвался переписать песни хора на отдельный лист. Потом Софроника поручила ему проверить смету на оплату изготовления костюмов и новой эоремы.

Эорема — подъёмная машина в древнегреческом театре для опускания и поднимания актёров.— Я, кажется, забыла её в трагедионе. Вчера заглядывала туда и, вероятно, там и оставила.

— Я сбегаю, — пообещал Луций.

«Трагедионом» Софроника называла часть своей библиотеки, хранилище свитков рядом с комнатой Миррины. Там все полки-скалары были заполнены свитками с комедиями и трагедиями, сатировскими драмами от Гомера и Гесиода до Аннея Сенеки. Было и ещё кое-что, глиняные таблички с непонятными значками.

— Что это? — спросил как-то Луций.

— «Луна, упавшая с неба», — ответила Софроника и с улыбкой добавила, — может, как-нибудь, расскажу.

Вынырнув из «трагедиона» со свитком сметы, Луций нечаянно так хлопнул дверью, что отворилась соседняя. Он подошёл закрыть её и замер.

В комнате одевалась Миррина. Вернее, она только начала одеваться.

Диоген отвернулся и покраснел. От того, что он успел увидеть, сердце забилось часто-часто. Девушка обернулась, ойкнула. Луций закрыл дверь и поспешно убежал. Весь день потом чувствовал, что у него пылают уши, будто первый раз в жизни девичьи прелести увидел.

Дела по подготовке шли весьма неплохо. Актёры включились в работу с воодушевлением и разучивали роли. Клеодай несколько раз приходил к Диогену в лавку навеселе с красным носом, хвалил Софронику и намекал, что на Вулканалии стоит повторить.

— Ещё эту не сыграли, — отвечал Диоген.

— Сё будт ф лучшм фиде! — обещал глава актёров заплетающимся языком.

Диоген только головой качал. Он вдруг осознал, сколько это стоит. А каковы доходы Софроники? Он прежде о том не задумывался. Внезапно оказалось — то, что он для неё заработал в лавке — капля в море, по сравнению с расходами.

Луций серьёзно призадумался, а не добывает ли она серебро колдовством. Доселе все эти сплетни он с негодованием отвергал, но теперь игнорировать их стало сложно.

Когда Софроника выходила в город, он пару раз заметил, как на неё смотрят обыватели. Искоса. Женщины шептались, мужчины провожали подозрительными взглядами.

При этом эдил Фронтон, который руководил всеобщей подготовкой к празднику, предложение вдовы принял с воодушевлением, очень благодарил. Ещё бы, она брала расходы на себя, а скажут потом что? «Эдил устроил».

В последний момент Софронику посетила идея, что неплохо бы приобщиться к столичной моде и начать раздавать зрителям угощение, как на Играх в Риме. Потому Диогену пришлось договариваться с торговцами, искать самые спелые яблоки.

Участие Фронтона свелось к тому, что он прислал из дома пятерых рабынь, которые должны были стоять с корзинами на входе в театр и раздавать яблоки зрителям.

У Диогена даже мысли не закралось, чтобы попросить Софронику об отдельной оплате за помощь. Теперь он чувствовал, что стал настоящим жителем этого города, если уж приобщился к театру.

Да ещё какую трагедию надумала ставить Софроника. Это «Паламед» Еврипида! Вот так, не какая-то там непристойная комедия! Не сатировский фарс, а Еврипид!

Диоген явился в театр рано, начали собираться только первые зрители, но Софронику не смог опередить. Она прохаживалась рядом с орхестрой. Увидела Диогена, подошла.

— Я так рад, что ты мне позволила в этом поучаствовать, — с улыбкой сказал Луций.

— Что ты, это мне повезло с помощником, — улыбнулась она в ответ.

На представление она нарядилась богато, и как настоящая эллинка. Шафрановый хитон, золотые украшения с бирюзой сверкали так, что были бы заметны с самых дальних рядов. Да и настроение у Софроники тоже было праздничным.

Она подмигнула Луцию и сказала:

— Мне досталось место внизу, в проэдрии. А ты садись вот сюда, поближе. Заодно послушаешь, что люди будут говорить о нашей трагедии!

Софроника уселась не на каменной скамье, что дугой огибали орхестру и лесенкой росли вверх, а в кресле, чуть ниже первого ряда. Кресло было роскошным, чуть поодаль стояло такое же, предназначенное для эдила. Диоген сел в нижний ряд, и стал внимательно присматриваться к публике.

Народ потихоньку собирался. Люди заходили, занимали места. Видные граждане рассаживались на нижних рядах театра, простолюдины на верхних. Диогену не пришлось прислушиваться, голоса неслись со всех сторон.

— Яблоки раздают! Ещё бы и вина наливали!

— Кто же это потратился? Фронтон?

— Он самый! Решил постараться, раз в магистратуру выбрали!

— Небось, думает, что за год на должности затраты оправдает!

— Да ну, он не таков, он за граждан, за город.

— Слыхали, в Риме лев из клетки выскочил и смотрителя загрыз!

— Да не одного, а дюжину человек!

— Сразу дюжину? Быть такого не может!

— Половину сразу загрыз, а половина потом от ран померла! Он бы ещё больше народу загубил, только наш Гектор, которого для Игр в Риме выкупили, ему одним махом голову срубил!

— Врёшь ты всё!

— Да когда я врал?

— Да только вчера, когда рассказывал, что к северу от Керкинея появился Кербер и людям головы откусывает!

— Да не Кербер, а ликантроп!

— Ликантроп? — переспросил заинтересовавшийся Диоген.

— Ага! Человек-волк! Он уже двадцать человек сожрал!

— Врёшь!

— А вот и нет! Это мне Архилох рассказывал, а он врать не будет!

— Ну, если Архилох говорил, значит, правда!

— Да они не только на севере! Вчера на возчиков напали, слышали? И говорят — серая такая тварь, мохнатая, башка волчья, но на задних лапах скачет и здоровый, будто Гектор.

— Ужас какой! Как уберечься?

— Дома сиди! По улицам ночью не шастай!

А ведь буквально накануне Луций обсуждал с одним из покупателей ликантропов. Тот зашёл спросить, нет ли среди собрания премудростей в этом почтенном заведении чего-нибудь о том, как уберечься от оборотня. И Диоген, немного подумав, припомнил, что в «Сатириконе» Петрония Арбитра рассказывалось, как один легионер-оборотень мочился на свою одежду, заклиная её так, чтобы никто не похитил, пока он бегает по лесу в облике волка.

— Вот и средство, — сообщил он покупателю, — надо у ликантропа одежду украсть, тогда его себе подчинишь.

— Так это легко сказать… — протянул тот, — а сделать-то как?

Луций вынужден был с ним согласиться.

Вот, оказывается, откуда сей интерес. Оказывается, весь город уже об оборотнях говорит.

Луций покрутил головой, высматривая, кто ещё тут обсуждает ликантропа и увидел Палемона. Здоровяк стоял на орхестре, облокотившись о бортик и тоже внимательно слушал. Они с утра не виделись, потому кивнули друг другу приветственно, после чего Палемон почти сразу ушёл. А тут и разговор о людях-волках съехал на другие темы.

— Египетский лён отчего подорожал, не слышали? Так я вам скажу — это нарочно на него цены взвинтили и не дают сбавлять. Говорят, цезарь хотел издать указ о защите морали, чтобы запретить носить на улице прозрачные ткани! Но потом передумал и тайно приказал держать цены повыше!

— Что делают, изверги.

— А вы слышали, как только Игры в Риме закончатся, цезарь запретит секту изиаков. Чтобы не развращали добропорядочных женщин.

— А ну это давно пора, развелось сект. Одни христиане чего стоят. Не зря говорят, что в Фессалоникее объявились ликантропы. Это вот всё из-за них, из-за иудеев.

— Христиане же не все иудеи.

— Как есть — все! Ублюдки обрезанные!

— Кто тебе сказал? Я слышал, сейчас в христиане любого берут и можно не обрезаться. Ихний самый главный жрец разрешил.

— Ну сейчас к ним набегут.

— А мне вот не понять, что там такого, чего бегут. Их же львами травят.

— Сходи, узнаешь.

— А слыхали, Филомела принесла жертвы в храм Диане, просила, чтобы богиня защитила её от эмпусы! Вот дура то, как бы не разгневалась на нас богиня, слыхано ли — из лупанария в храм Дианы! Не позор ли для честных людей!

— Позор, что и говорить! Не зря слухи про того парня загрызенного. Всю кровь из него выпили, ужас какой.

— Да ладно, из меня жена каждый день по котиле выпивает, и ничего.

Котила — мера жидкости, от 0.21 до 0.33 литра.— А может твоя жена и есть эмпуса?

— Иди ты, скажешь тоже.

— Эй, покричите там Калвентию! Эмпусу поймали!

— Захлопни-ка едало!

— А на-ка вот тебе в рыло!

Началась потасовка, соседи принялись растаскивать драчунов.

— Кровь-то выпили, а иринарх и не знает, как дело было. Нечего ему сказать!

— А потому что туп и ленив! Вот был бы я эдилом, я бы тогда…

— Ох ты, Скаеву принесло.

— Всё, не унять теперь.

— Да тихо вы, вон иринарх идёт, вместе с эдилами!

Калвентий Басс вместе с Фронтоном, Филадельфом и жёнами всех троих подошли к креслу Софроники. Жена эдила поздоровалась с ней и тут же отправилась на места для знатных женщин, выше рядов для мужчин.

— Приветствую тебя, Луций!

Калвентий подошёл к Диогену, и тут же обернулся назад, недовольно бормоча:

— Да где же они? Только что за мной шли, уже отстали. Вот так с жёнами куда-то ходить. Только и опаздываешь из-за них.

Недовольство иринарха было недолгим. Отставшие быстро догоняли. Это оказался Тиберий с супругой. Он сам подошёл к иринарху, а про жену позабыл. Руфилла растерянно оглянулась по сторонам. Прямо над ней, в верхних рядах занимали места знатные женщины. Но в таком блестящем обществе ей раньше не приходилось сидеть.

Вон какие нарядные, с изящными причёсками. А она даже волос не уложила. Не привыкла в театр ходить. Тут на греческом поют, она хоть и понимала многое, да не всё. Одно дело на рынке по-гречески общаться с мясниками и зеленщиками, а тут другое. Высокий слог. Через слово не понять ничего.

Руфилла бы ещё раздумывала, но тут её окликнули:

— Руфилла! Девочка! Иди к нам!

Её позвала не кто-нибудь, а сама Ливия! Вот удача! Руфилла поспешила за ней, но от Ливии её тут же оттеснили другие поклонницы Исиды, которые оказывали супруге Гая Филокида почести сравнимые с египетской богиней.

Сам Филокид важно уселся в первом ряду, вместе с другим богачом, крупнейшим местным землевладельцем, Клавдианом Артемидором. На двоих в местной хоре им принадлежало почти всё. Одному недра, другому то, что над ними.

— А дуумвиров не будет? — спросил Филокид.

— После полудня будут, — пообещал Филадельф.

Руфилла вздохнула и заняла первое попавшееся место. Но рядом с ней сидела жена Филадельфа, Марция. Она недовольно скривилась от соседства с какой-то там мельничихой.

Внизу, на местах для мужчин царили иные нравы. Диоген вежливо поздоровался с Тиберием, представился.

— Ты должно быть меня не помнишь, мы виделись в прошлые Сатурналии.

— Нет, я как раз тебя запомнил. Ты ведь из контуберния Балабола?

— Так точно!

— Потому и запомнил. Балабол всегда к себе внимание приковывал. И к тому, кто поблизости. Рад видеть тебя здесь, в Филиппах! — Тиберий покосился на искусственную руку Луция, — при прошлой нашей встрече ты был целее, сочувствую.

— Это моя награда за дело при Поролиссе, — невесело усмехнулся Луций, — но я не жалею!

— Вот, это по-нашему! — хлопнул его по плечу Калвентий, — так и пристало отвечать ветерану!

Диоген смутился, наклонился ближе к Тиберию и шепнул:

— Сейчас бы продолжал там на северах тягать фурку, да махать долаброй. И не занесло бы меня в сей прекрасный город!

Тиберий понимающе заулыбался. Он не врал, действительно вспомнил его, этого гречонка, на которым вечно подтрунивали другие легионеры. Потому улыбнулся как можно вежливее.

— Радуйся, моя милая Софроника! — раздался голос за спиной Диогена.

Моя. Милая. Софроника.

Луций обернулся. К ним подошёл тот самый молодой человек, что приносил подарок и надменно разговаривал с ним в лавке — Юлий Антиной.

Он был в белом гиматии и тонкой шерсти с вышитым красным меандром по краю. Высок, строен, мускулист, хотя и не массивен, подобно Палемону. Гладко выбрит. Пожалуй, с Антиноя можно было ваять Аполлона.

За его спиной стояло ещё двое богато одетых молодых людей, среди которых Диоген узнал тех самых, что за глаза посмеивались над Антиноем возле книжной лавки, а потом тыкали пальцев в него, Луция. Один толстый, другой худой.

Антиной слегка поклонился Софронике. Та ответила ему сдержанным кивком.

— Великолепна, как всегда! Тебе очень идёт этот цвет!

Антиной был чем-то надушен. Луцию захотелось чихнуть.

— Я весь в предвкушении. Уверен, ты приготовила нам удивительное зрелище и сегодня Клеодай затмит прошлогоднюю постановку «Антигоны».

— Он постарается, — улыбнулась Софроника.

— Да, почтеннейшие, — Антиной будто только сейчас обнаружил вокруг себя множество людей, — пользуясь случаем, напоминаю вам о завтрашнем симпосионе. Надеюсь, мои рабы не проявили лености и все приглашения достигли адресатов?

— Я не смогу прийти, — сказал Фронтон, — увы, но перед тем, как идти сюда, я получил сообщение от вилика. Некое дело требует моего срочного присутствия. Сегодня я вынужден быть здесь, но уже вечером отбуду на виллу.

— Может не стоит добираться затемно? — забеспокоился Антиной, — сейчас на дорогах небезопасно. Болтают, знаешь ли, всякое.

— Скорее всего обычные глупости досужих людей, — вставил Филадельф.

— Кто знает, — покачал головой Антиной.

Калвентий наклонился к Фронтону и прошептал на ухо:

— Что случилось?

— Одного из рабов нашли мёртвым.

— Домашних?

— Нет, он работал в поле.

— Возьми охрану, — посоветовал иринарх.

Он повернулся к Антиною и сказал:

— Любезный Юлий, я тут подумал — раз наш дорогой Инсумений посетить симпосион не сможет, не стоит ли заменить его кем-то? Дабы не пустовало ложе.

— И у тебя, полагаю, есть кандидат? — улыбнулся Антиной.

— Вот этот доблестный воин, храбро сражавшийся во славу Рима с дикими варварами в Дакии.

Диоген с удивлением обнаружил, что Калвентий указывает на него. Антиной встретился взглядом с бывшим легионером и Луцию показалось, что сын одного из богатейших здешних граждан удивлён так, словно перед ним даже не статуя ожила, а бронзовый треножник.

Антиной, однако, быстро совладал с собой.

— Что ж, это весьма интересно. Мы с удовольствием послушаем свежие военные байки. Не обижайся, но твои, дорогой Калвентий, изрядно поросли мхом.

Двое молодых людей за спиной Юлия засмеялись. Их примеру последовал Филадельф. Калвентий беззлобно улыбнулся. Фронтон остался серьёзен.

Антиной ещё раз поклонился Софронике и удалился занимать своё место в первом ряду.

— Что это сейчас было? — повернулся Диоген к иринарху.

— Язык у тебя хорошо подвешен, парень, — ответил тот, — хочу внимательно посмотреть на этих золочёных жаб в их родном болоте. Но без тебя они примутся подшучивать надо мной. Я же легионер, центурион, в их понимании тупее деревенщины. А ты послужишь щитом. Уверен — ещё и сам будешь колоть.

— Так уже было? — спросил Диоген.

Калвентий поморщился и махнул рукой, дескать: «Не бери в голову».

Наконец все расселись, Фронтон произнёс короткую речь и началась трагедия. Запели флейты.

Напрасно всё, троянец

Ещё надеется на чудо

И бессмертных милость.

Но усилья бесполезны.

И мужей троянских храбрость,

— И слёзы жён, и кровь на алтарях, и жертвы, — тихо, но старательно продекламировал Диоген.

— Отец мой, Зевс, — раздался весёлый голос Софроники, — Диоген, все в Филиппах убедились, что ты образованный человек и знаешь Еврипида наизусть. Дай людям послушать!

При помощи эоремы перед зрителями появились актёры, которые изображали Афину и Аполлона. На лицах яркие маски, на ногах высокие котурны.

Котурны — обувь трагических актёров на высокой платформе.Афина произнесла:

Отец мой, Зевс,

Давно решенье принял.

Погибнет вскоре Троя.

Её судьбу не изменить.

А на рядах для прекрасного пола все ещё не разместились. Разговаривали и не могли усесться. Руфилла решила завести благопристойную беседу со знатной соседкой:

— Хорошая сегодня погода, не правда ли? Не жарко и ветра нет. Как раз всё будет отлично слышно.

Марция поглядела на неё, словно на мышь, но потом слегка обернулась на шумную компанию культисток Исиды. Марция считала, что настоящий аристократизм, это такое, что ни за какие деньги не купить. Потому заговорила погромче:

— Я настояла, чтобы муж убедил Фронтона выбрать именно еврипидовского «Паламеда». Хоть это вторая трагедия, но ничего, там всё понятно, даже для тех, кто всех трёх не читал. В первой, о том, как родители признали Париса. Чудо, как хороши речи Кассандры. Но нет такого напряжения, нет действия. Третья трагедия, о пленных троянках, божественна! Но слишком тяжела, все будут плакать! А вторая будет в самый раз. Я особенно люблю, как хор в ней поёт: «О, как я тоскую по берегам Итаки милой»! Из-за этого хора я на ней остановилась!

Руфилла закрыла рот и не пыталась больше заговаривать с соседкой. И молча следила за представлением.

Богов сменили люди. Перед зрителями появились Одиссей и Диомед. Одиссей принялся жаловаться, что вся эта Троянская война ему вовсе не нужна. Он хотел бы сейчас жить на родной Итаке, заниматься делами семьи и царства. А вместо этого торчит под Троей.

И виной всему проходимец Паламед. Он заставил его отправиться в поход на Трою, не дал прикинуться сумасшедшим, положил маленького сына прямо под плуг. А когда Одиссей пытался договориться с троянцами, всякий раз срывал переговоры. Причиной всему непомерное тщеславие Паламеда. Ему эта война нужна, чтобы возвысится над остальными правителями.

Даже теперь, когда и троянцы, и ахейцы устали от затяжной осады, Паламед не даёт Одиссею решить дело миром.

Но пришёл час расплаты! Сегодня царь Итаки отомстит Паламеду!

Диоген сообразил, что его соседи, Тиберий и Калвентий Басс — настоящие квириты, потому могут не знать предысторию этой пронзительной истории. И принялся их просвещать:

— Эту трагедию Еврипид сочинил во время войны Афин со Спартой. Как раз афиняне устроили знатную резню на Мелосе, а потом собрались в поход на Сицилию. Только Еврипид сразу сообразил, что дело тухлое. Потому написал три трагедии. Эта вторая. И в первой части, про Париса, и во второй про гибель Трои, речь об одном и том же. Не надо было на Сицилию соваться. Только афиняне его не послушали, а потом продули вчистую и в собственной кровище чуть не потонули!

Соседи вежливо покивали. Диоген приободрился и продолжил:

— А я вот думаю, Еврипид не с Алкивиада ли Паламеда списал? Такой же самодовольный и тщеславный тип.

Софроника выглянула из-за спинки кресла:

— Я тоже так думаю! Один в один! Очень похож на Алкивиада!

Диоген довольно усмехнулся. Ему было лестно то, что Софроника по достоинству оценила его знания и внимательно прислушивалась к словам.

Тем временем хор запел прекрасную мелодию о том, как хорошо жить в мире, в родном краю, на берегах Итаки милой. Великий трагик написал стихи, которые должны были удержать соотечественников от неразумного похода. Но тогда их никто не услышал. Однако, затаив дыхание, слушали сейчас.

Наконец, хор покинул орхестру. Наступила небольшая пауза. Диоген вдруг осознал, что услышал нечто новое для себя в давно известном тексте трагедии. Он повернулся к Софронике:

— А я одного не пойму, почему Диомед называл Одиссея другом троянцев? Откуда это взялось?

— Давняя история, — усмехнулась Софроника, — как-нибудь дам тебе почитать, что писали о временах Троянской войны египтяне. О том, когда на земле был золотой век и цари говорили с богами.

Тиберий смотрел вполглаза, погруженный в свои мысли. Не давали покоя подслушанные сплетни о загадочных убийствах.

«Так ведь не дождётся она тебя…»

«Схарчат тебя к весне, декурион. Не доведётся больше с бабой полежать, лучше сейчас девку свою попользуй…»

Боги… Неужели эта тварь следует за ним по пятам? И она уже здесь, в Македонии… Боги, за что караете?

— Калвентий! Как ты думаешь, может надо написать в официум проконсула? Узнать, насколько верны эти слухи? Вдруг, люди не врут.

— Ты о чём сейчас? — рассеянно спросил иринарх.

— О ликантропе.

— Да ну, быть того не может, — отмахнулся Калвентий, — это народ привирает, за те несколько дней, что к нам новости дошли, их десятикратно преувеличили. А там, небось, кого-то разбойники ограбили и больше ничего.

— Ты думаешь, я тебе привирал про то дело в Дакии? — обиделся бывший декурион.

Калвентий повернулся к нему.

— Я тебе верю. Разослал, знаешь ли, пару писем. В Эск и Дробету. Знакомцам. Подтвердили — разговоров было много. Разговоров, Тиберий.

— Думаешь, трём легионам привиделся морок? Расскажи-ка это тем парням, которых собирали по частям. Рука здесь, нога там, голова вообще хер знает где.

— Я не оспариваю правдивость этих рассказов, — резко ответил Калвентий, — но это земли варваров. Всем известно, что где-то там живут и киноцефалы, и скиаподы, гиганты и всякие там гипербореи. Я служил в Германии, там тоже было много рассказов про людей-волков и неубиваемых безумных варваров, что обжирались мухоморами. Но никто из тех людей, коим я доверяю, ничего такого не видал. Эти мрачные чудеса, Тиберий — они где-то там. А здесь разве что саги, что за сестерций приворожат к тебе жену соседа. Или, наоборот.

— Мёртвых ещё поднимают, — заявил Филадельф, который одним ухом слушал трагедию, а другим их разговор, — а те потом пророчествуют.

Иринарх хмыкнул.

— Правду говорю! — возмутился Филадельф, — если ты забыл, то есть указ — преследовать и искоренять тех, кто знает будущее!

Действительно был такой указ, но относился он к концу II века, издан префектом Египта. Однако, почему бы в Македонии не быть аналогу?Тиберий смотрел на скену, а видел там жуткую морду. И её торжествующий рык:

«Ты!!!»

Бывшего декуриона передёрнуло. Ему стало отчаянно жаль себя, совсем как Одиссею, который в очередной раз принялся страдать о том, что мечтает попасть домой.

Страдания не помешали Одиссею сплести хитроумную интригу. Сейчас она начала вовсю действовать. Троянцы согласились объявить перемирие сроком на три дня для священного праздника и жертвоприношениям Афине. Передали вместе с Паламедом письмо и ценные дары для жертвы. Он не знал, что это был коварный замысел Одиссея.

Только Паламед вернулся от троянцев и объявил о перемирии, как тут же Одиссей обвинил его в предательстве и сговоре с врагом. Сын Лаэрта произнёс речь, в которой прямо заявлял, что Паламед продался врагам. Его тут же поддержал Диомед:

Он перемирие устроил,

Чтоб дать троянцам укрепиться,

И снова с нами воевать.

Теперь нет веры Паламеду!

Пока на скене бушевали страсти, в верхних рядах было не менее интересно. Руфилла почувствовала, что соседка выше похлопывает ей по плечу:

— Эй! Передай вон той женщине в жёлтом хитоне!

И окликнула приятельницу:

— Каллидора! Держи! Это тебе!

Женщина в жёлтом хитоне обернулась. В руки Руфилле сунули свёрток из вышитой ткани. Она передала его Каллидоре. Та его развернула, внутри кусочек папируса. Каллидора охнула, послала подруге воздушный поцелуй и принялась читать.

— Надо же, — хмыкнула Марция, — Каллидора решила отомстить муженьку.

— За что? — спросила Руфилла.

— Потратил уйму денег на гетер, — снизошла до объяснения Марция, — а теперь и жена назло ему решила завести любовника.

Руфилла с интересом поглядела на изменщицу. Непонятно, почему подруга не передала это письмо тайно. Решила показать, что Каллидоре наплевать на мужа и она крутит любовь в открытую?

Трагедия потеряла привлекательность для Руфиллы, теперь она следила за более интересным действием.

Каллидора прочитала письмо, глубоко вздохнула, приложила его к губам. А потом любовно разглаживала папирус, улыбаясь своим мыслям. Пока порыв ветра не подхватил листок. Каллидора попыталась удержать его, но не смогла. Листок сдуло с её коленей и понесло вниз по рядам. К мужчинам. Чем вызвал переполох у хозяйки и её соседок.

Волнения добавил Агамемнон. До него дошли вести о предательстве Паламеда, и великий царь потребовал разбирательства.

— Письмо! Письмо из Трои принесите! — гневно провозгласил Агамемнон.

Письмо принесли хозяйке. Поймавший его молодой человек оказался довольно вежливым и не стал вчитываться. Просто подошёл и отдал папирус. Каллидора тут же начала с ним заигрывать. Пока окружающие зрители не попросили их прекратить безобразие и не мешать смотреть.

Паламед произнёс речь, где по всем правилам ораторского искусства опроверг обвинения в измене. Но разозлённым ахейцам уже не хотелось искать правды. Они жаждали свалить вину за затяжную осаду хоть на кого-нибудь.

Воины и вожди ахейцев удалились для голосования, на котором должна была решиться судьба Паламеда. Паузу вновь занял хор. В театре зазвучала печальная и пугающая мелодия о страданиях и ужасах войны.

И даже смерть спасенья не несёт.

Тела непогребённые повсюду.

И смрад от них стоит до неба.

Их ждёт гниение и тлен, а душа

На земле страдать без утешения навеки.

Ночной порой, в полночной тьме

Пить кровь у одиноких путников

На перекрёстках,

Моля лишь только о забвении…

Тиберий вздрогнул и пробормотал:

— Этот грек прав, — он указал на скену, — теперь вся эта мерзость придёт к нам. Тела непогребённые без утешения пьют кровь у одиноких путников. Мы в полной заднице, Калвентий.

Иринарх угрюмо поскрёб отросшую седую щетину на подбородке.

— Возможно, ты тоже сейчас прав. Меня угнетает это незавершённое дело. Ктесиппа отпустили, а кто же истинный убийца? Гуляет на свободе?

Его неожиданно услышала Софроника. Она выглянула из-за спинки кресла и сказала иринарху:

— Вот я и о том же!

Собрание ахейцев вынесло единодушный приговор Паламеду. Его предательство считалось доказанным. Повинен смерти. На эккиклеме выкатили мёртвое тело Паламеда.

Эккиклема — выдвижная площадка на низких колёсах. Её применяли для демонстрации мёртвых, Ипполита в «Федре» или Эвридики в «Антогоне». Использовали и в комедиях для пародирования трагического эффекта.Трагедия на этом не закончилась. Тут же перед зрителями появился вестник, который объявил, что в ахейском лагере назревает смута. Недовольные казнью Паламеда готовы были взбунтоваться против несправедливого решения.

Но Троянская война не могла завершиться так бесславно. Тут же в вышину, при помощи эоремы, подняли Афину. Богиня провозгласила речь, в которой примирила всех ахейцев. Объявила, что они должны забыть распри и объединиться перед врагом ради общего дела. А Одиссею не следует противиться воле богов. Если суждено ему разрушить Трою, то ничто не помешает исполниться предначертанному.

На явлении богини из машины представление закончилось. Возможно, зрители испытали то чувство, которое называли катарсисом. Приобщились к великому через страдания героев, очистились душой. Но это не точно. Во время трагедии нередко стояла такая тишина, что было слышно, как зрители хрустят подаренными яблоками.

По крайней мере обыватели просто хорошо провели время.

Софроника позвала Диогена. Он подал руку, помог ей встать. Она подмигнула Луцию:

— А счастье для людей поступать так, как желают того боги! Хорошо мы всё устроили?

— Хорошо есть и хорошо весьма! — улыбнулся Диоген.

Глава XVIII. Jugula! Verbera! Uге!

Jugula, verbera, uге — режь, бей, жги.В полдень театр немного опустел. Часть зрителей отправилась домой обедать, но некоторые остались, достали из корзинок и прямо на каменных скамьях разложили сырные запеканки, многослойные пироги с сыром и мёдом, медовые жаренные шарики из теста, вытащили фляги с вином и мульсом, и принялись угощаться, не прерывая бесед и громко чавкая.

Тех, кто не принёс своего, выручали циркулаторы, что ходили по рядам с деревянными подносами, на которых лежала похожая снедь. Зазывали приобщиться к пище богов за малый асс.

Ещё за две нундины до Игр на форуме появилась большая надпись, гласившая, что: «Гай Вибий Флор с неизменной щедростью выставит на Нептуналии пять пар гладиаторов». Объявление о щедрости Софроники при этом совсем затерялось.

В сих горделивых надписях, прославлявших всем известного дуумвира и мунерария Флора, никогда не уточнялось, что он, обычно, брал на себя расходы по привлечению гладиаторов из Амфиполя, а Помпонию обязаны были платить эдилы, что они и делали по очереди. Меценатство же Софроники оставалось не на слуху и не так уж способствовало популярности вдовы. Кто знал про него, шептались, будто она так делает, дабы её перестали считать сагой. Хочет горожанам понравиться. Но их, умных, не проведёшь.

Мунерарий — человек высокого достатка и статуса, который за свой счёт устраивал развлечения обывателей, в первую очередь бои гладиаторов.Пока местная греко-македонская публика обсуждала Еврипида, римляне горячо предвкушали предстоящее зрелище, ими более любимое.

— А кто будет-то? Помпоний же плакался, дескать продал всех.

— Я слышал — у Креонта тоже шаром покати.

— Целер с Персеем выступят?

— Нет, говорят, Фронтон отзвенел Помпонию только за тиронов.

— Тю-у-у?! Новички?!

— Да уж. К гадалке не ходи — зрелище, верно, будет жалкое.

— Может, ну его? Пошли лучше, выпьем?

— Чем тебе здесь не пьётся? Марк, разливай.

— Ну, я имею в виду — по-настоящему. А потом к девкам!

— Нет уж, на девочек Клепсидры у меня нынче того…

— Не встанет? Сатирион пей. Имбирь ещё хорошо.

— Не, это херня. Я на рынке одного катамита видел, деревянными членами торгует…

— Это для матрон.

— Дурак, не перебивал бы ты! Они заговорённые! Будешь с собой носить, тебе сам Приап в нужную минуту хер подымет!

— Сам дурак. Я говорю, на девок Филомелы у меня сегодня не звенит ничего.

— В смысле, яйца не звенят?

Через некоторое время народ принялся возвращаться в театр. К обоим входам подъехали повозки с клетками, в которых сидели гладиаторы. С одной стороны бойцы Секста Юлия Креонта из Амфиполя, а с другой местные, мальчики Гая Помпония.

Народ повалил смотреть, кто ныне участвует в кровопускании, благо в Филиппах отдельного помещения для гладиаторов не имелось и те ждали выхода, сидя в клетках, у всех на виду.

Кто-то ворчал, дескать, это убивает всю интригу, но, справедливости ради, на форуме всегда писали имя самого знаменитого бойца, что будет драться на ближайших Играх. Правда, не в этот раз, что лишь подстегнуло ворчунов, предрекавших унылое пыряние неумех. Если кому и выпустят кишки, то без огонька.

Предчувствуя такой исход, несколько человек принесли в театр тухлые яйца и у многих зрителей от тяжёлого запаха глаза на лоб полезли. С одного края кавеи даже началась потасовка.

Палемон стоял возле клетки, сложив руки на груди. К нему, тряся подбородками присеменил Помпоний.

— Готов?

— Всегда, — ответил помощник доктора.

— Смотри! — погрозил пальцем ланиста.

Подошёл мрачный Ферокс, из-за какой-то мелочи облаял возчиков, обстрелял глазами бойцов и обложил семиэтажной бранью.

— Что случилось? — спросил Помпоний.

— Креонт привёз Феррата и Аякса.

— Не продал? Ах он пёсий сын! — побледнел ланиста, — и где теперь тот членоед, что втирал мне, будто будут одни тироны?

— Что-то случилось? — спросил Палемон.

— Случилось… — буркнул ланиста, — конец тебе, ты проиграл. Жаль только, с моими парнями.

— Там Аякс и Феррат, — объяснил Ферокс, — «Железный» из наших по плечу Персею. Если очень повезёт. Аякса может Урс вытянет.

— Так в чём же дело? — спросил Палемон, — не поздно переиграть.

— Поздно! — взвизгнул толстяк, — Фронтон дал денег на тиронов! Если выставлю опытных, что их потеря нанесёт мне чудовищный убыток. Кто же останется?

Палемон пожал плечами и посмотрел на сидящую в клетке пятёрку.

Дракон из даков. С ним всё ясно, свежее приобретение. Как его на самом деле зовут, Помпония не интересует, но у него наколка сажей на левом плече — волкоглавый дракон. Ланиста специально сделал парня гопломахом, чтобы наколку не закрывал от зрителей большой щит. У ретиариев её бы скрыл наплечник-галер. Так что гопломах.

Карбон — эфиоп. Или откуда-то дальше, пёс их разберёт, загорелых. Этот, как раз — ретиарий.

Эфиоп — «загорелый». Карбон — «уголь».Пруденций. Этот из домашних рабов, за что-то провинился бедолага. Помпоний настоял, чтобы в пятёрке был «фракиец». Парень трусоват, хотя и весьма умён и сложён неплохо. Палемон выбрал его в надежде, что с головой тирона сможет разобраться, а двигался тот неплохо.

Книва, маркоманн, будет выступать, как секутор. Попался прошлой осенью, когда его соплеменники вырезали пару ветеранских усадеб в Паннонии, но нарвались на бравых парней из Второго Вспомогательного. Совсем молодой, подвижный.

И, наконец, пятый. Тоже германец. Тоже секутор.

Из назначенных ему тиронов, Палемон особо выделил именно его, Ретемера. Среди них он был самым великовозрастным, ему уже исполнилось двадцать девять лет и годами он превосходил даже весьма опытных Персея и Целера, которые ныне оказались сильнейшими гладиаторами Гая Помпония.

Ретемер происходил из племени хаттов, но при этом на латыни говорил едва ли не лучше Палемона. Он умел читать и писать, прекрасно считал и если бы не светлые волосы, едва ли кто-то заподозрил бы в нём германца.

Судьба ему выпала удивительная. За двадцать лет до его рождения, хатты в очередной раз насмерть схватились с соседями, гермундурами, за месторождения соли на реке, которую римляне называли Висугрис. Хатты считали себя свободными людьми, а гермундуров римскими подстилками, ибо те вкусили немало прелестей жизни в окружении кастеллов и лагерей легионов и уже давно не буянили против власти цезарей. Не удивительно, что римляне, напрямую не вмешиваясь в разборки варваров, всё же благоволили и оказывали некоторую помощь гермундурам. Тем в итоге соль и досталась.

Висугрис — современная река Верра.Но разве можно просто так от неё отказаться? В варварских лесах соль куда ценнее золота, вот хатты и не смирились. Однако, обескровленные поражениями, они довольно долго копили силы, пока, наконец, не решились начать новую войну. Но на этот раз за них взялись уже римляне и легаты Домициана отодрали варваров в хвост и в гриву.

Ретемер оказался одним из многих младших сыновей вождей, отданных после этого разгрома в заложники. Ему тогда было всего пять лет.

Впрочем, детство мальчику досталось совсем неплохое. Он воспитывался в семье дуумвира Колонии Агриппины, Квинта Туллия Целера. Разумеется, не совсем, как родной сын, но и не как раб. Дуумвир и родных детей, и заложников растил в строгости, но образование и тем, и другим дал равное. Достойное. В шестнадцать Ретемер был в качестве контубернала легата зачислен в Первый легион Минервы, который стоял в Колонии. Командовал им в ту пору Квинт Сосий Сенецион, консул нынешнего года.

Жизнь текла своим чередом, всё у юного варвара было хорошо. На латыни он говорил лучше, чем на родном языке. О родных отце и матери не вспоминал. Обещали гражданство. Постоянно торчал на виду возле легата. Некоторые начальники уже заранее его стали в шутку звать Квинтом Туллием. Но тут он сам себе всё обговнял. Причём сделал это с большим удовольствием. Ретемер наградил двойней дочку одного из декурионов Колонии. Тот пришёл в ярость, поднял все связи, дабы мерзавца примерно наказали. Сенецион долго размышлял, что делать с блудливым засранцем, а того в легионе прозвали — Ретемер — Быстрый Хер. Что недвусмысленно указывало на когномен его воспитателя. Туллий тоже совсем не обрадовался этим новостям.

Целер — «быстрый».В результате приговор был и суров, и мягок одновременно. Никакого гражданства. Ретемера перевели в торментарию, в команду вольнонаёмных фабров, благо за годы службы контуберналом он нахватался много всякого и с какой стороны к машинам подходить имел понятие.

Двухкратный новоиспечённый дед таким решением не удовлетворился, но тут начались войны с даками, легион отправился на Данубий, а командование им принял Элий Адриан. Под его началом Ретемер обстреливал и Красную Скалу, и Сармизегетузу, но дальше вместо почестей случилась беда.

Он сам не сразу понял, что произошло, давным-давно позабыв о своём статусе заложника. Просто в один пасмурный день поздней осени его вытащили из палатки, скрутили, и без всяких разговоров запихнули в клетку на колёсах. Которая в конце концов приехала сюда, в Филиппы.

По ночам, ворочаясь на койке, он долго пытался понять, что произошло. За что с ним так? Несправедливо. Беззаконно. А дело, оказалось, совершенно банальным. Старший брат, который давно забыл о существовании младшего, пользуясь ослаблением германского лимеса, ограбил на реке большой караван лодок гермундуров с солью и при этом поубивал некоторое число римлян. Добросовестное начальство провинции не только обеспечило возмездие, но и сообщило об инциденте по инстанциям. Дошло и до Адриана. Тот раздумывал недолго. Подумаешь, парень воевал. Подумаешь, выступление на север на носу. Наказание должно быть неотвратимым даже для граждан, а он не гражданин. В таких случаях заложника ждала удавка, но Публий Элий проявил некоторое милосердие с учетом каких-никаких заслуг фабра.

Хотя, это с какой стороны посмотреть. С точки зрения римлян сделать человека живым мертвецом — это ужас ужасный. А тут ещё и законность шита белыми нитками. Когда-то из-за такого полыхнуло по всей Италии.

Но эти соображения, если и пришли Адриану в голову, то на его решение не повлияли. В ту пору он был очень зол, раздражён и на всех срывался.

И отдали несостоявшегося Квинта Туллия Ретемера в гладиаторы, а поскольку как раз тогда в канабе Апула крутился Гай Помпоний, он его и прибрал к рукам.

Здесь, в Филиппах, германец мигом нажил врага в лице Целера. А просто из-за имени. Ибо ланиста со смехом разболтал всю подноготную нового гладиатора доверенному рабу, а тот всей школе. Моментально понеслись шутки. Целеру не понравился ещё один Целер. Вернее, Недо-Целер.

Первое время германец, конечно же, был очень подавлен, но постепенно осмыслил своё новое положение, начал свыкаться с ним. По натуре он не был угрюм и замкнут. Напротив, весьма разговорчив. Ну а как же ещё убалтывать девушек подарить ему самое ценное, что у них имеется? Дочка декуриона ведь не была единственной, просто оказалась невезучей. То есть плодовитой.

В результате Палемон на четвёртый день знакомства с тиронами уже знал об одной прелюбопытной истории, что произошла в окрестностях Апула в прошлом декабре.

А когда узнал, то, придя домой, перепугал Дарсу, затискав его в объятиях. Весь вечер был чем-то очень возбуждён, говорил невпопад, выпил вина, а потом зачем-то долго втирал Ксенофонту, что тот дармоед и бездельник. Кот слушал очень внимательно.

Хатт, который в Апуле слышал много всякого, оказался для Палемона даром свыше, ибо избавил от необходимости… рассказывать сказки.

Вот тогда Ферокс и заметил, что навязавшийся помощник вечерами собирает пятёрку на кухне и вещает странное. Поварята донесли, что он рассуждает о ликантропах. Их повадках и особенностях. И как с ними бороться. И не только с ними. Ещё с разными другими… не людьми.

Ферокс сообщил хозяину. Помпоний аж лицом потемнел. Слухи в канабе Апула его, разумеется, не миновали. А как иначе? Там три легиона тряслись, не то, что всякие торгаши в канабе.

Ланиста вызвал Палемона на разговор, но тот не получился.

— У нас уговор, — напомнил Палемон, — если эти пятеро переживут Нептуналии, я буду делать с ними всё, что хочу. Разумеется, со всем почтением к твоей собственности, дорогой Помпоний.

— А что ты хочешь? — раздражённо барабанил пальцами по столу ланиста.

— А вот это только моё дело.

— Я раньше думал, что ты намерен кого-нибудь ограбить. Но теперь вижу, что ошибся. Ты безумен. Неужели и правда собираешься охотиться на ликантропа?

— Не забивай этим себе голову, — посоветовал помощник доктора, — а то станешь ещё пухлее.

— И где здесь у нас ликантропы? Или ты в Апул собрался? Тогда огорчу. Мы договаривались, что гладиаторы поступают в твоё распоряжение в пределах провинции.

— Я помню.

— Помнит он…

Ланиста вдруг похолодел. А что, если не безумен? Ведь там, в Дакии, никому и в голову не пришло усомниться. Десятки свидетелей нашлись. Он тогда уже из Апула уехал, но задержался в Колонии Ульпии и сплетни догнали. Потом до самой Дробеты от страха трясся и озирался по сторонам.

Неужели здесь, в Македонии, тоже?

— Я свободен? — спросил Палемон.

— Нет! — взвизгнул Помпоний, — не отпускаю! Признавайся! Это правда?

Здоровяк демонстративно сложил руки на груди и замер, всем своим видом показывая, что продолжения не будет. Пришлось ланисте его отпустить, но сам он с той минуты потерял покой и сон. Дураком Гай Помпоний не был, вот и здесь сумел сложить два и два — загадочное убийство, с которым всё ещё носится угрюмый Калвентий Басс, пережитое в Дакии, и загадочное поведение помощника доктора.

И тогда Гай Помпоний велел достать из подвальчика виллы амфору самого крепкого вина, к которой немедленно и приложился.

От страха.

Кавея набилась до отказа, чего не наблюдалось на «Паламеде». Публика уже начала скандировать: «Начинайте!»

Палемон посмотрел на своих бойцов и сказал:

— Спокойно, парни. Вы всё сможете.

Прибежал помощник эдила и велел гладиаторам строиться для помпы. Касты вывели всех из клетки и повели к проходу на орхестру. Запели трубы, зрители загудели в предвкушении.

Помпа — торжественное шествие гладиаторов по арене перед началом Игр.Ланиста ушёл занимать своё место, с Палемоном остался Ферокс, Урс и Персей. Последние не сидели в клетке, а могли перемещаться свободно. Оружия, правда, у них не было.

— Щедростью достойнейшего Гая Вибия Флора… — с орхестры, которая ныне служила ареной, хотя и не была посыпана песком, донёсся голос эдила Инсумения Фронтона.

Славословия в честь мунерария потонули в нетерпеливом рёве толпы.

Помпа длилась недолго. Кто-то ворчал, что смотреть особо и нечего. Гладиаторы, обойдя орхестру по кругу, вернулись в клетку.

Их место перед зрителями заняли тироны Помпония из числа тех, кто вообще ещё ничего не умеет. Они вышли без щитов, с деревянными мечами и началась прелюдия. На эту бескровную беготню никто смотреть не хотел, кавея раздражённо гудела.

Наконец, предварительные ласки публики закончились, она достаточно завелась, и Фронтон вышел вперёд объявлять первый бой.

–… наш гость, великолепный Секст Юлий Креонт, представляет…

Рёв тысячи глоток.

–… Против него выйдет стремительный Дракон! Гопломах!

Дракон ушёл в сопровождении Ферокса. Палемон ещё раз бросил взгляд в сторону оставшихся и отправился следом.

На первые два боя эдил выставил новичков. Гопломах от Помпония и мирмиллон от Креонта.

Дракон, вооружённый маленьким круглым щитом и кинжалом, которые держал вместе в левой руке, а также копьём в правой, изображал греческого воина, хотя и совершенно непохоже, ибо римляне не видали таковых уже несколько веков. Тем не менее, обыватели греки, коих в Филиппах всегда была ровно половина, его немедленно освистали.

Помпоний прекрасно знал, что гопломахи популярны лишь в Италии, но эдилы требовали разнообразия.

— Начинайте!

Дракон принялся кружить вокруг мирмиллона. Перемещался легко, хотя его изрядно сковывали толстые стёганные обмотки-фасции на каждой ноге от ступни до паха. Однако и на плохо гнущихся ногах, практически на пальцах он порхал, как бабочка. Ещё бы и жалил, как пчела, вот только мирмиллон заученно прикрывался своей «дверью» и не предпринимал никаких активных действий. И правда — новичок.

Так они некоторое время покружили, подзуживаемые нетерпеливой толпой, которая постепенно начинала гудеть, недовольная пассивностью бойцов.

Мирмиллон не атаковал, однако и не подставлял копью дака никакой добычи. Кроме, разве что лица, закрытого решетчатой маской.

Его Дракон и прощупал, но мирмиллон не держал подбородок на кромке щита, как сей вид «ячменников» наставляли для борьбы с «фракийцами». Потому резко дернул щит вверх и спасся.

Вот только закрыл себе обзор и Дракон, выпустив из рук маленький, практически кулачный щит, оставил в кулаке кинжал, нырнул мирмиллону в ноги и полоснул. Тот заорал, хотя зрителей перекричать было невозможно.

Дракон, не теряя ни секунды, уронил противника на каменные плиты, наступил коленом на руку с мечом и сунул под шлем кинжал.

После чего повернулся к дуумвирам, сидевшим в первом ряду.

Вибий Флор и Валерий Валенс переглянулись, потом обернулись к толпе. Та, ещё не слишком перевозбуждённая видом крови, явила благосклонность.

Флор встал, вытянул вперёд руку с растопыренными пальцами.

Толпа притихла.

Пальцы дуумвира сжались в кулак.

Меч в ножны!

Дракон поднялся с колен и отошёл в сторону. Мирмиллон медленно встал на четвереньки.

Не сегодня.

— Выдохнул? — повернулся Помпоний к Палемону.

Тот лишь улыбнулся уголком рта.

Следующий бой вышел совсем простым. Карбон совершенно доминировал над бойцом Креонта. Тот двигался столь неуверенно, что чёрный обнаглел и даже начал обращаться к зрителям, принимая горделивые позы и потрясая трезубцем.

— Режь! Бей! Жги! — скандировала толпа, бранилась, требуя крови, а не театра.

Мирмиллон Креонта несколько раз порывался атаковать, но подвижный ретиарий танцевал вокруг него что-то варварское и разве что задницу не показывал.

А потом первым же броском сети зацепил ею гребень шлема, уронил бедолагу и приставил трезубец к горлу.

И снова меч в ножнах, хотя зрители явно остались недовольны.

В перерывах между боями на орхестру выбегали мимы и акробаты. Гибкая девушка в коротенькой эксомиде, обнажавшей правую грудь, жонглировала яблоками, которые затем пронзил метательными ножами её партнёр, молодой человек, сложённый, как Аполлон.

Фронтон наблюдал за этим представлением, прислонившись к ограждению орхестры подле своего коллеги.

— Как-то пока без огонька, — отметил Филадельф.

— Зато не так дорого, — возразил Фронтон.

— Скаева будет орать, что ты оскорбил народ своей неслыханной жадностью.

— Да? А где бы он нашёл сейчас других гладиаторов?

— Кого это волнует? Главное орать погромче.

— Да плевал я на него, — отмахнулся Фронтон.

— Не скажи. От таких как он беды больше, чем от разбойных и всяких там эмпус.

Фронтон снова махнул рукой, дескать: «Оставь».

Тем временем акробаты закончили представление.

Эдил вышел в центр орхестры и провозгласил:

— А теперь первый из двух главных боёв!

— Ага, уж такой главный! Всего-то третий! — раздался чей-то возглас.

— Позор эдилам! — послышался вопль Муция Скаевы.

Фронтон поморщился, но продолжил:

— …украшение сегодняшнего дня! Кто вы думаете?

— Чё так мало!

— Это Аякс-великан — оплот и защита ахейцев! Вот он сам, со щитом необорным своим семикожным, дышащий бурною славой!

— Аякс!

— Порви его!

–… против «фракийца» Пруденция!

Ферокс открыл клетку.

— Выходи, парень.

Пруденций, бледный, спрыгнул на землю.

— Спокойно, — добавил Палемон, положив руку на плечо гладиатору, — бодрее двигайся. Аяксом не назвали бы подвижного бойца. Он силён неподъёмным щитом семикожным, который там славят, а не скоростью.

Пруденций надел бронзовый шлем с грифоном на гребне.

На орхестру-арену первым вышел мирмиллон Креонта. Действительно, невероятно здоров. Щит у него, правда, был не таков, какой воспевал Гомер. Обычный легионерский скутум.

Появление Пруденция толпа встретила свистом — многоопытные в зрелищах обыватели раскусили «фракийца» в одно мгновение. Боится.

По рядам зрителей покатилась волна негодования.

— Откуда такого вытащили?

— Смотри-смотри, это не лужа под ним?

Пруденций вступал на каменные плиты так, будто к каждой его ноге привязали гирю весом в талант. Шаркающей походкой, едва не на полусогнутых.

Мирмиллон ожидал расслабленно. Тяжеловес, настоящий откормленный «ячменник». Да уж, явно не тирон, тот бы просто не успел наесть столько сала на пузе.

Пруденций приблизился.

— Начинайте! — взмахнул рукой Фронтон.

Вальяжный мирмиллон, однако, не стал красоваться далее и положил подбородок шлема на верхнюю кромку щита. Тот прикрыл всё его массивное тело до коротких понож.

Пруденций приближался очень осторожно. Он попытался отдалить от себя мирмиллона наложением щита. Со скутумом у него получилось бы успешнее, чем с более короткой пармулой.

Аякс бросился вперёд, едва не сбив фракийца с ног. Меч змеёй метнулся в ноги Пруденцию, скользнул по поношу, вспорол обмотку на ноге. «Фракиец» спасся, проворно отскочив. Мирмиллон продолжил напирать, как взбесившийся слон, уколол в шею, Пруденций отбил клинок щитом, после чего разорвал дистанцию, отпрыгнув на три шага.

Толпа разочарованно загудела.

— Убей труса! Рази его!

Пруденций побежал вокруг мирмиллона, зрителям это ещё меньше понравилось, в него полетели огрызки яблок, а одно из тухлых яиц смачно разбилось о шлем.

Театр взорвался хохотом и принялся рукоплескать бросавшему.

А на обмотке левой ноги «фракийца» проявилось багровое пятно. Он начал прихрамывать.

Мирмиллон приближался.

Пруденций, несмотря на рану, вдруг принялся «раскачивать» противника. Он перемещался перед ним непредсказуемыми скачками, рывками.

— Давай, «грифон»! — раздался чей-то неожиданный возглас.

Мирмиллон разозлился, вытянул вперёд щит горизонтально, пару раз толкнул Пруденция кромкой, вынуждая отступить. Попытался снова пройти в ноги. Неудачно.

Толпа совсем завелась и требовала более активных действий от обоих.

Мирмиллон давил, «фракиец» пятился. Кровь капала на плиты орхестры.

Палемон сжал зубы. Ферокс сплюнул и выдал свой вердикт:

— Покойник.

Аякс, зарычав, ударил кромкой щита в голову «фракийца», попал прямо в грифона. Пруденций покатился в одну сторону, а слетевший шлем в другую.

— Убей труса! — скандировали добрые обыватели, лавочники, ремесленники.

— Убей! Убей!

Пруденций поднялся, затравленно огляделся.

Мирмиллон неумолимо приближался.

«Фракиец» стиснул зубы. И тут Палемон отметил, что взгляд его гладиатора стал более сосредоточенным, осмысленным. Хотя от лица вся кровь отхлынула.

Пруденций вновь побежал вокруг Аякса посолонь, тот разворачивался вслед и рычал.

«Фракиец» резко бросился в противоположную сторону, почти сразу прыгнул влево и, пока тяжеловес поворачивался, вновь вправо и своей сикой таки достал противника. В обвод щита. В спину. Кривая фракийская сика прямо-таки создана для подобных уколов. Мирмиллон выгнулся от боли, взвыл. Неловко махнул мечом с разворота. Это было уже бесполезно. Проворный Пруденций подрезал ему голень, а потом ударил снова. Опять в спину.

— Получил! — орали в восторге зрители, даже те, кто совсем недавно жаждал крови «фракийца», — и ещё!

Аякс рухнул на колени и завалился набок.

Театр затих. А потом взорвался от восторга.

— Сукин сын! — верещал Креонт, — членоед жоподраный! Ты что натворил?!

Помпоний, сияя, утирал пот со лба. Повернулся к доктору и с видом знатока заявил:

— А правильно, что назвали благоразумным! С этой горой так и надо было. Осторожно и по-умному.

Пруденций — «благоразумный».Ферокс хмурился. Палемон дёрнул уголком рта.

На орхестру вышел, вдохновенно хлопая, Инсумений Фронтон. Он что-то говорил. Пруденций этого не слышал. Он стоял на коленях, жадно глотал воздух, как рыба на берегу. Голову ему будто в тисках сдавили.

Победителю помогли подняться и уйти. Персей и врач тут же отстегнули понож, сняли обмотку. Врач осмотрел рану.

— Ну ты даёшь, парень! — уважительно цокнул языком Персей, — это же надо, Аякса ушатал! Ты сам-то понял, что сделал?

Но это было ещё не всё. Игры по мнению большинства горожан вышли нищебродскими и всем ответственным лицам предстояло как-то спасать репутацию. Филиппы — далеко не Рим. Даже во фракийском Тримонтии амфитеатр есть. А в Филиппах нет. Здесь, в общем-то, Игры с пятью парами гладиаторов на празднике — обыденность. Но публику это устраивает, только если бойцы опытные. Которые друг от друга не бегают и при этом способны дать зрелище — долгое, с красивыми размашистыми ударами, а не быструю поножовщину. Дабы толпа восхищённо рукоплескала.

Тримонтий — современный Пловдив.Помпоний пожадничал. Креонт оказался щедрее. Он сейчас себе в убыток выручал Фронтона, спасал от завтрашних воплей Скаевы на форуме.

Секст Юлий, безутешно рыдающий над трупом Аякса, выставил на Игры своего лучшего бойца, Феррата.

«Железному» было двадцать семь лет, канун заката для гладиатора. Сражался с семнадцати. Владел любым оружием, но чаще выступал, как гопломах или ретиарий.

Он был аукторатом, свободу получил ещё четыре года назад, но, как и многие в его положении, не смог покинуть арену.

Феррат стоил дорого. Оба эдила не могли себе его позволить даже вскладчину. «Железному» платил мунерарий Флор.

Участие Фронтона здесь сводилось к обсуждению, как лучше завершить праздник, имея такой шикарный инструмент.

И Фронтон предложил оппугнацию. Штурм помоста. С ретиарием Ферратом в качестве защитника, и двумя секуторами Помпония — нападающими.

Ими стали Книва и Ретемер.

Рабы быстро возвели на орхестре помост из заранее приготовленных деталей.

— Великий, непревзойдённый Феррат против братьев-германцев! — провозгласил Инсумений Фронтон.

Филадельф скривился. Придумка коллеги с «братьями» показалась ему пошлой. Очевидно же, что это не так. Даже не зная об их происхождении — за милю видать, совершенно непохожи.

Ретемер — истинный германец, высокий, белокурый, широкоплечий. Книва ниже на голову, рыжий, скорее жилистый, нежели массивный. Хотя мышцы и у того, и другого выделялись весьма рельефно.

Феррат, рассылая воздушные поцелуи публике, взошёл на помост. Зрители визжали от восторга, особенно женщины на верхних рядах. Тут было, от чего возбудиться. Ретиарии сражались без шлемов, а «Железный» весьма хорош собой и побывал в постелях многих матрон по всей Македонии, пока их мужья пеклись о благосостоянии городов в Советах декурионов. За его пот после боя иной раз даже случалась драка с визгом и вырыванием волос.

Пот гладиатора считался сильнейшим афродизиаком.Секуторы подошли к краю помоста. Их вооружение было подобно тому, что использовали мирмиллоны. Отличались шлемы. У мирмиллонов они с решетчатой маской, с широкими полями. У секуторов гладкие, с круглыми отверстиями для глаз, и без полей. Всё для того, чтобы в маске не мог застрять трезубец.

— Сказано же было — пять пар, — ворчал кто-то недовольный.

— Ах, не нуди! Так интереснее.

Феррат принимал горделивые позы, потрясал трезубцем. На двух секуторов смотрел сверху вниз, как на говно. И даже крикнул:

— Почему их только двое? Несите ещё столько же!

Публика билась в экстазе. Неравный, на первый взгляд, бой, ретиария совершенно не беспокоил. Многие знали, что он и не на такое способен.

Эдил поднял руку. Под ногами Феррата на помосте лежали две горки каменных ядер, каждое с крупное яблоко размером. Подспорье ему, ведь он практически без защиты должен противостоять двум тяжеловооружённым воинам.

Эдил приготовился подать знак. Феррат взял и сеть, и трезубец в левую руку, нагнулся и подобрал два камня. Один и без того перегруженной левой прижал к груди, второй играючи подбросил и поймал.

Ретемер и Книва положили подбородки шлемов на кромки своих щитов.

— Начинайте!

Ретемер взлетел по крутому пандусу почти на самый верх и тут его щит вздрогнул от могучего удара. То был первый камень «рыбака». А второй через мгновение прилетел хатту в голову. Оглушенный секутор свалился с помоста.

Помпоний аж вспотел.

Феррат стремительно повернулся к второму противнику и своевременно остановил его, ударив трезубцем в щит в опасной близости от горла Книвы, хотя и прикрытого подбородком шлема.

Книва попытался рубануть по древку, но трезубец исчез, чтобы через мгновение скользнуть по маске секутора в опасной близости от глазниц.

Маркоманн отмахнулся мечом, но его опять постигла неудача. «Железный» захватил клинок трезубцем и, используя мощный рычаг, легко и непринуждённо вывернул из пальцев Книвы. Кувыркаясь, меч улетел в сторону проскения. А «рыбак» в прыжке ногой ударил в щит и столкнул с помоста обезоруженного противника.

Оба германца растянулись на плитах орхестры, а Феррат под восторженный рёв толпы снова принял горделивую позу победителя и вскинул руки.

Книва поднялся первым, но озадаченно остановился. Завертел головой по сторонам в поисках улетевшего меча. «Железный» издевательски подвигал тазом, изображая совокупление.

Дамы визжали громче всех.

Очухался Ретемер, поднялся на ноги. Вопли толпы он слышал плохо, голова гудела, в ушах шумело. Однако, собравшись, он снова полез на помост.

Феррат вновь метнул в него камень, но секутор на сей раз подставил щит под углом. Чего «рыбак» и ждал. Он сделал стремительный выпад в открывшийся живот противника. Ретемер отпрянул, но трезубец всё же оставил ему кровавые отметины, проникнув, правда, неглубоко. Менее, чем на ноготь.

Хатт удрал с помоста.

Тем временем прибежал маркоманн, который нашёл меч и вернулся. «Рыбак» вновь отогнал его, не давая взойти и на середину пандуса.

Ретемер вспомнил наставления Палемона, что действовать надо слаженно, напасть одновременно, но претворять в жизнь сию очевидную премудрость бросился с опозданием и ретиарий успел отбиться от Книвы, после чего с разворота метнул сеть в хатта. Того накрыло с головой, свинцовые грузики закрутились вокруг тела и запутавшийся секутор спрыгнул с помоста сам, спасаясь от трезубца.

Феррат не замирал ни на мгновение, он уже снова отгонял Книву, метнул в него камень, а потом, недолго думая, прыгнул вниз, добить Ретемера.

— Разве это допустимо? — спросил Филадельф, — они должны биться на помосте.

— А кто ему сейчас запретит? — возразил Фронтон.

Помост опустел, а Феррат подлетел к лежащему Ретемеру. Ударил. Спелёнутый хатт чудом успел качнуться в сторону. Трезубец высек искры из камней, а Ретемер в следующее мгновение перекатился назад, лёжа извернулся, как акробат, махнул ногой и подсёк колени «рыбака».

Феррат упал на задницу, а через мгновение к нему подскочил Книва и всадил сзади меч под ключицу. Выдернул и ударил снова, более прицельно.

В театре воцарилась гробовая тишина.

Хатт выпутался из сети. Маркоманн помог ему встать и оба германца поднялись (вернее, вползли) на помост.

— А-а-а-а! — возопил Гай Помпоний, а следом за ним и весь театр.

Солировал в этом тысячеголосом хоре волчий вой Секста Креонта.

Палемон, не отрывавший напряжённый взгляд от кончиков мечей своих подопечных, расслабленно выпрямился, сложил руки на груди и улыбнулся.

Глава XIX. О волках и вакханалиях

На следующий день, когда завтрак уже закончился, а обед ещё не думал начинаться, Палемон постучал в дверь дома иринарха. Представился. Домашние рабы покосились на него подозрительно, но ответили, что хозяин отправился в термы. Но и потом застать его не удастся, ибо он приглашён на симпосион. Палемон рассудил, что мытьё не повредит и тоже двинул в сторону бань.

Эта мысль в то утро пришла в голову не ему одному.

Диоген вошёл в аподитерий, огляделся. Народу ещё немного, человек пять. Он сел на лавку и принялся расшнуровывать ремешки на сандалиях-солеях. Одной рукой получалось неловко. Кое-как справился.

Аподитерий — раздевалка в термах, римских банях.— Диоген! — окликнул его знакомый голос.

Девичий.

Луций аж подпрыгнул.

В прежние благонравные времена, в небогатых городках и маленьких банях, где не было раздельных помещений для мужчин и женщин, утром посещали термы только дамы. Сейчас всё поменялось даже в Риме, а в Ахайе, Македонии, Вифинии и Азии, то есть там, где доводилось бывать Луцию до того, как он встал под «Орла», стыдливость квиритов, ныне по мнению иных моралистов безнадёжно развращённая, и вовсе не ночевала. Впрочем, раздевалки во многих термах, и в Филиппах тоже, были всё же раздельными и обнаружить здесь Миррину он никак не ожидал.

— Ты… как здесь? Тебе нельзя.

— Ой, да ладно. Это матронам нельзя. Я пока рабыня, а рабов господа не замечают.

Пока рабыня? Что она имеет в виду?

— Ещё как замечают!

— Ой, не нуди! Вот, я тебе одежду принесла. Потом вот это наденешь. И вот это.

— Это что, гиматий? Почему он такой… вызывающий?

— Он просто яркий. Будешь самый красивый. Нельзя же на симпосион идти в обносках.

— Я нормально одеваюсь, — обиделся Луций.

Миррина слушать не стала и сложила на полку одежду. Всё-то у неё получалось всегда аккуратно.

— Тунику снимай, заберу стирать.

— Потом заберёшь, — Диоген покраснел. Ему показалось, что весь аподитерий только на них и смотрит.

Миррина фыркнула.

— И вот ещё тебе гребень. Обязательно причешись. Говорят, тонсор тут дерёт безбожно, лучше с ним не связывайся.

Тонсор — банный цирюльник.— Дерёт? — пробормотал Луций.

— Во всех смыслах, — произнесла Миррина с таким серьёзным видом, что Диоген едва не рассмеялся, — хотя, я бы тебя подстригла. Давай помогу снять деревяшку.

— Я сам!

— Сам… — проворчала девушка, — неудобно же.

— Миррина, я каждый день сам снимаю и оде…

— Ой, не нуди! — перебила она его до умиления сердитым голосом, и таки расстегнула ремни на искусственной руке.

После чего Диоген уже не выдержал и выпроводил её из раздевалки. Встал спиной ко входу и неловко стянул тунику через голову. Обернулся.

Дверь осталась приоткрыта и за ней виднелся любопытный глаз. Луций покраснел ещё больше. Глаз исчез. Послышались лёгкие удаляющиеся шаги.

— Если нагая со мною затеет борьбу за одежду, буду я рад сочинять целые тьмы «Илиад», — смущённо пробормотал Луций строки Валерия Катулла.

— Нынешние дамы терпеть не могут бань, где нет мужчин, — усмехнулся один из свидетелей их разговора.

Диоген возмущённо повернулся к нему, собираясь заявить, что Миррина не такова, но сказать ничего не успел, потому что сосед того мужчины, молодой человек, на вид ровесник Луция или несколько младше, выдал:

— Этим же женщинам жарко бывает и в тонкой накидке, нежность их жжёт и тонкий платок из шёлковой ткани.

Луций нахмурился и забыл всю свою отповедь. Это снова оказался один из тех насмешников, что он видел уже дважды.

— Ты, уважаемый, знаток Ювенала? Читал «Сатиры»?

— Кое-что, — уклончиво ответил тот.

— Но, должен бы знать, что сразу за этим строками становится ясно, кого осуждает Ювенал. Эта девушка не такова.

Его собеседник усмехнулся. Спросил:

— Ты ведь Диоген, грамматик Софроники?

— Верно. Раз уж знаешь меня, представься и ты.

— Моё имя Эвримах, — ответил молодой человек, — так вот, насчёт того, что там дальше следует. И твоей хозяйки, кстати…

— Она мне не хозяйка, — резко ответил Диоген, — я свободный человек и римский гражданин!

Эвримах едва заметно дёрнул щекой.

— Да, мы наслышаны.

«Мы?»

— Речь не о тебе, а о Софронике. Как там сказано? «Разве может быть стыд у этакой женщины в шлеме, любящей силу, презревшей свой пол».

— Причём здесь это?

— А ты не знал? — усмехнулся Эвримах, — ни разу не видел, как Софроника уезжает по делам и копьё в свою повозку складывает? Меот как-то приносил ей подарок, так видел — она в перистиле с этим копьём упражнялась! И весьма недурно, Меот в этом деле понимает. Так вот, знаешь ли, каковы господа — таковы и рабы.

Диоген пропустил последние слова мимо ушей.

— Кто такой Меот?

— Раб Антиноя. Оставь его, он не стоит расспросов.

«Вот как? Значит, этот самый Антиной присылает Софронике подарки уже не в первый раз?»

Это заинтересовало Луция куда больше, нежели копьё.

— На дорогах может быть небезопасно, как одинокой вдове защитить себя, если дела требуют поездок?

— Кто же спорит. Но состоятельная вдова способна нанять внушительную охрану. А Софроника, как ты мог вчера убедиться, деньги взвешивает. Немногим в этом городе по средствам поставить трагедию, да ещё и не с одним-двумя актёрами, а с четырьмя. И хором!

Non numerat, sed ponderat pecuniam — «не считает, а взвешивает деньги», т. е. их очень много. При зарождении древнегреческого театра актер был один. Эсхил ввёл второго. Потом их стало больше, но часто всё равно меньше, чем персонажей в постановке. Играли они в масках сразу несколько ролей.Диоген нахмурился. Его тоже поразили эти затраты, несопоставимые с известным ему источником дохода. Но сейчас следовало разобраться с этим неприятным насмешником. Луций уже собирался дать ему гневную отповедь, но тут в аподитерий вошёл Палемон.

— Хо, Диоген, и ты здесь? Радуйся.

Они поздоровались, а когда Луций снова повернулся к Эвримаху, тот уже ушёл.

Палемон быстро разделся и они вдвоём вошли в тепидарий. Здесь было тепло, теплее, чем на улице, и очень красиво. Стены расписаны деревьями, среди которых гуляли лани и перелетали птицы. Вдоль них стояли ложа, на некоторых рабы-массажисты мяли посетителей. В тёплом бассейне отдыхало несколько человек.

Палемон огляделся по сторонам. Луцию показалось, что он кого-то искал. Похоже, не нашёл и заявил:

— Пошли, погреемся. Здесь слишком прохладно.

Он потащил Луция в кальдарий. Помещение это было небольшое, не украшенное, не расписанное, что не удивительно — никакая роспись не выдержала бы жары и пара.

Диоген сжал зубы и начал пританцовывать — пол обжигал ступни. Под ним находился гипокауст — трубы для горячего воздуха от главной банной печи-профурнии. В кальдарии царил полумрак, освещался он жаровней, от которой было больше тепла, чем света.

Жарило тут неслабо. Диогена хватило ненадолго. Он уже порывался убежать, но Палемон удержал его, заговорив зубы. Обсудили они последние новости инсулы Афанасия, вчерашний праздник.

Ну как «обсудили» — Диоген отвечал односложно, ему даже дышать было тяжело, не то, что говорить. А здоровяку хоть бы что.

Потом Палемон натёрся маслом, и банщик-трактарор принялся скоблить его могучее тело стригилем, сгоняя грязь вместе с потом. Последовал его примеру и Луций. Зря что ли сюда пришёл?

Они вернулись в тепидарий.

— Хо! — воскликнул Палемон, — вот он где! В холодной прятался от меня, не иначе!

Палемон имеет в виду фригидарий, помещение с холодным бассейном.Диоген увидел в воде Калвентия Басса. Тот вальяжно привалился к бортику бассейна, держа в руках чашу с вином. К нему, на удивление Луция, и подошёл Палемон, сел на бортик, свесив ноги в воду.

— Радуйся, иринарх, — сказал помощник доктора и представился.

— Наслышан, — кивнул Калвентий — всякого.

— Хорошего или плохого? — усмехнулся Палемон.

— Всякого. Раздражаешь ты Помпония, парень. Но, как мне тут шепнули — вчерашнее во многом твоих рук дело?

— По справедливости — не очень, — признал Палемон, — не так-то просто за три нундины создать бойцов из зелёных новичков. Я лишь отобрал тех, кто уже что-то из себя представляет.

— Стало быть, глаз намётан, — заметил Калвентий.

— Есть немного.

— Ясно. С какой целью завёл разговор?

— Дела в округе нехорошие творятся.

Калвентий прищурился.

— Это какие?

— А ты не слышал?

— Я, парень, на слух не жалуюсь. Род занятий, знаешь ли, обязывает. Но ты не ходи вокруг да около, сам ведь ко мне подсел.

— Говорят, в Фессалоникее свирепствуют какие-то неведомые твари. Убивают людей.

— Болтают, да, — кивнул Калвентий.

— Это не просто пустая болтовня зевак.

— Вот как? И ты точно знаешь, что там происходит?

— Точно не знаю, — покачал головой Палемон, — но хочу узнать, и, если слухи правдивы — помочь справиться с напастью.

— Каким образом? — практичный иринарх всегда хватался за главную мысль, откладывая второстепенные на потом. Осведомлённость Палемона, или иллюзия таковой, его изрядно встревожила, но то было именно второстепенное.

— По договору с Помпонием в моём распоряжении сейчас пять гладиаторов. Всех ты вчера видел. Парни неплохие, хотя и не выдающиеся. Но, уверяю тебя, они получше будут твоих вигилов.

Калвентий ответил не сразу. Этот здоровяк, помощник доктора, конечно, прав. «Бодрствующие», как воины, немногое из себя представляли. Повязать пьяного буяна в таберне им под силу. Но не более. В общем-то эти ночные стражи и пожарные — обычные лавочники, обыватели, коим Совет декурионов доплачивал за общественную службу. Однако для охраны Эгнатиевой дороги вдоль неё располагалось несколько постов стационариев, небольшие вексилляции из Первой Галльской вспомогательной когорты и Восьмой когорты римских граждан-добровольцев. Большая часть последней была расквартирована в Диррахии и Фессалоникее, а в Филиппах постоянно находилось около двадцати человек. Все они происходили из здешней округи или имели тут родственников. Их задачи — не пьяниц призывать к порядку, а ловить беглых рабов и гонять разбойников, буде появятся.

После Великого Паннонского восстания Август сформировал 44 вспомогательные когорты римских граждан-добровольцев (voluntariorum civium Romanorum). Они охраняли внутренние дороги и другие стратегические объекты.Стационариев Калвентий и привёл Палемону в качестве аргумента — кто будет получше вигилов.

Палемона заявление иринарха не проняло, он скептически усмехнулся.

Калвентий спорить не стал.

— Ладно, вижу, не убедил. И даже готов согласиться — если нам тут не варваров гонять правильным строем, то гладиаторы — хорошее подспорье. Вот только…

Калвентий подплыл ближе к Палемону, поставил чашу на бортик бассейна.

— …а зачем ты мне вообще это говоришь? Все слухи идут из Фессалоникеи. Езжай туда, если так не терпится поохотиться на неведомых тварей. Там большое начальство. Сам проконсул.

— Потому что туда ехать не нужно. Скоро всё это будет здесь. Мне известно, что ты ищешь эмпусу, иринарх. Уже месяц как. Это не тайна, весь город знает. Поиски твои тщетны. Её здесь нет. Но, готов поспорить, скоро снова появится. И не одна. Ты уже слышал о ликантропах?

Калвентий поджал губы, нахмурился.

— Откуда знаешь?

— Да все знают, иринарх! Весь город.

— Что именно? — сурово спросил Калвентий.

— Позавчера напали на возчиков, что ехали с рудников. Нескольких убили. Двое выжили и рассказали, что напали не разбойники и вообще не люди. Что это была здоровенная мохнатая тварь с вот такими зубищами, людям бошки отрывала играючи и загрызла так двадцать человек.

— Будь моя воля — языки бы рвал, — буркнул Калвентий и позвенел ногтями по бронзовой чаше, — на самом деле шестерых. И да, двое выжили. Один спятил, а второй несёт такое, что, верно, близок к тому, чтобы разделить участь товарища.

Он помолчал немного, пристально глядя в глаза Палемона, который взгляд не отводил. И был тот взгляд… осуждающим, что ли.

— Ты знаешь, иринарх, и нежишься себе в тепидарии?

Калвентий скрипнул зубами.

— Фронтон уехал к себе на виллу. А она у него как раз по дороге в Скаптесилу. Убили его раба. Считаешь — тоже ликантроп виновен?

— Я бы хотел ошибиться, — сказал Палемон, — не могу утверждать наверняка.

— Это верно, что не можешь, — иринарх задетый обвинением в бездействии, решил перейти в наступление, — всегда уместнее предполагать ссору рабов по пьяни, а не всяких там неведомых тварей.

Палемон не ответил. Но и взгляд не отводил. Калвентий не выдержал первым. Скосил глаза в сторону и заметил Диогена, который сидел поодаль и явно грел уши.

— Ты предложил помощь, — медленно проговорил Басс, — убить тварь, правильно понимаю? С чего бы такое рвение?

— Считай это, в некотором смысле призванием, иринарх, — усмехнулся Палемон, — люблю я, знаешь ли, людей. И меня очень огорчает, когда некая зверюга их убивает.

Калвентий легко, как юноша, отжался на руках без всякого старческого кряхтения, вылез из воды на бортик, сел рядом с помощником доктора и наклонился к его уху. Произнёс совсем тихо:

— Ты встречался прежде с такой тварью?

— Мне приходилось видеть немало такого, о чём ты даже не слышал, иринарх.

— Ишь ты. Верно, не слышал. Больше скажу — тут отродясь, от начала времён ничего такого не видели и не слышали.

— Ну ты загнул. От начала времён по здешним горам и болоту много бегало… интересного.

Между хребтом Пангейон, Кренидами (Филиппами) и морем некогда располагалось болото, впоследствии осушённое.— Сатиры и нимфы? Сатиров тут действительно иногда видят. Когда идут в лес по праздникам Сильвану поклониться. И под это дело вмажут по-скифски. Знаком с медником Порфирием? Вот он кого только не видел. Сатиры — самая малость. Ещё как-то дочка зеленщика из леса на карачках приползла, причитала, что её трахнул сатир. Приап у него, дескать, по колено. Всю порвал. Правда, ребятëнок вполне обычный потом родился. Неясно только, от кого.

Сильван, римский бог лесов. С колонистами-ветеранами его культ распространился и в Греции. В Филиппах был один из центров поклонения.— Сатиры безобидны, по большей части, — серьёзным тоном произнёс Палемон, — если тут не заведётся бассарида.

— Вакханалии запрещены законом, — заметил Басс.

— А законы все и всегда соблюдают? — хмыкнул Палемон.

— Ну… по справедливости, кое-кто из местных матрон от скуки придумывает себе развлечения. Но оно, скорее, опасно для их мужей, нежели для города. Вот в прошлом году Ливия устроила…

— Я говорю не о матронах, — перебил его Палемон.

Калвентий вдруг понял, что здоровяк и не думает шутить.

— Мне нет дела до знатных пьяных баб, которые от скуки готовы поиметь всех своих рабов. Я говорю о бассаридах. Вакханках. Настоящих, иринарх. Тех, что могут свести с ума целый город. Ты слышал о происшествии в Анфеме прошлой осенью?

Калвентий медленно покачал головой.

— Напиши коллеге в Фессалоникею.

Палемон соскользнул в воду, окунулся, вытер лицо и сказал:

— Здесь, в предгорьях, есть заброшенный храм Диониса.

Это прозвучало не как вопрос.

— Что-то я о таком не слышал, — удивился Калвентий, — храмы есть, но, чтобы заброшенные…

— Он скрыт в пещере. О ней немногие знают.

— Так это варварское капище?

— Храм Диониса, — упрямо нагнул голову Палемон, — не варварский. Но и не эллинский. Ему тысяча лет. Людям там находиться не стоит. А вот волкам… Я бы туда в первую очередь заглянул, если бы их искал.

Калвентий помрачнел.

— Может и заглянем.

— Со мной, иринарх, только со мной. Волки порвут твоих людей. А если там не волки, если бассарида и обезумевшие сатиры… С нею не справится никто. Вообще.

— Кроме тебя? — прищурился Калвентий.

Палемон усмехнулся.

— У меня это от прадеда. Я, иринарх, в некотором смысле, знаток безумия. В том числе и на собственной шкуре испытал.

Калвентий покусал губу. Сам признаётся, что сумасшедший? И ведь чрезвычайно опасный. Уж в чём, а в головорезах иринарх хорошо разбирался. Но очень странная просьба. Предложил услуги, но даже не заикнулся о деньгах. Готов рисковать шкурой. Чьей? Своих гладиаторов? Почему-то Калвентий был уверен — этот полезет в пасть ликантропу первым, а «ячменники» так, на подхвате.

— Один ничего не решу. Нужно поговорить с эдилами. Может даже с дуумвирами.

— Так высоко лезть не стоит. Поговори с эдилами.

— Надеюсь, Фронтон вернётся живым и здоровым, — пробормотал Басс, — если твои слова правдивы, я теперь буду переживать за него десятикратно.

— Ты, главное, не делай резких движений. Без меня. С тебя станется послать за ним стационариев. Они могут угодить в ловушку.

Калвентий посмотрел в опустевшую чашу. На языке вертелся вопрос о мотивах. И он решился.

— Ты, я вижу, парень простой и прямой, потому я тоже спрошу прямо. В чём твоя выгода, Палемон?

— Ты ведь жрец Геракла, Калвентий. Ну или Геркулеса, если тебе так больше нравится. Ты помнишь, в чём была его выгода? Ради чего он совершал свои подвиги? Что он получил за это?

— Бессмертие, нет? И ты, стало быть, тоже обречён кем-то свыше? Рисковать шкурой безо всякой платы? Ради чьей-то прихоти?

Палемон еле заметно поморщился. Калвентию показалось, что он ожидал другого ответа.

— Нет. Я свободен. Но так уж вышло, что я простой мусорщик, Калвентий. Мусор сам себя не уберёт.

Глава XX. Симпосион

Палемон покинул термы первым. Диоген задержался подле Калвентия. Он расслышал только часть их разговора, но ничего выпытывать не решился. Вернее, ещё как решился, только о другом.

— Калвентий, вот ты меня просил сегодня послужить твоим щитом. А можешь, хотя бы вкратце рассказать, что это за люди, которых ты… опасаешься?

Иринарх взглянул на него, будто только что увидел.

— Люди? Какие люди? А, эти…

Он помолчал немного. Видно было, что мысли его далеко, всё ещё продолжают диалог с Палемоном. Наконец, произнёс:

— Пир устраивает Антиной. Гай Юлий Антиной. Он сын Юлия Филокида, который владеет откупом на золотых рудниках в Пангейоне. Один из двух главных здешних богатеев. Гражданство предки получили от самого Божественного Августа за услуги при учреждении здесь колонии. Молодой человек, как ты понимаешь, родился даже не с серебряной, а с золотой ложкой во рту. Со всеми отсюда вытекающими.

— Ясно, — ответил Луций, — избалованный богатенький мальчик.

— Вроде того. Вокруг него постоянно роится местная молодёжь, но не наши. Не римляне.

Диоген решил это самое «не наши, не римляне» пропустить мимо ушей и не развивать.

— Эвримах, Агелай, Ктесипп, — перечислял Калвентий, — Писандр, Димоптолем. Некоторые — сыновья богачей, как, например, толстый Агелай и Писандр. Другие бедные — Эвримах и Ктесипп. Но Антиной всё равно водит с ними дружбу, покровительствует, ссужает деньги.

— Почему?

— Они его развлекают. Он считает себя философом. Ктесипп у них самый нищий, но при этом весьма начитанный, он Антиноя в основном и развлекает разговорами. Про Эвримаха знаю, что он тоже кичится, будто знаток писаний всяких там Плутархов-хренотархов. Но этот больше по части пыль в глаза пустить. Как мне кажется. Тебе признаюсь — их речи слишком заумны для меня, они это чувствуют и всегда стараются поддеть. Потому ты мне и нужен. Отвлечёшь на себя. Но если начнут смеяться, дескать, легионер, твердолобый мул — я впрягусь. Своих не бросаем.

— Эвримах и есть главный насмешник, что тебя раздражает? — догадался Луций.

— Верно. Короче, это свора клиентов, которая каждый день сидит под дверями патрона в ожидании, что он им кинет кость, возможно с куском мяса. За это они ходят перед ним на задних лапах, гавкают по команде и только то, что ему приятно.

Калвентий и Диоген вернулись в аподитерий, оделись, вышли на улицу. Неподалёку от бань возле Эгнатиевой дороги на перекрёстке располагался скафис, солнечные часы в виде полусферической каменной чаши с делениями, в центре которой торчала палка-гномон. Калвентий заглянул туда.

— Пожалуй, нам уже пора.

Они отправились к дому Антиноя.

Луций прежде в зажиточных домах бывал, потому роскоши не слишком удивлялся. Дом Цельса в Эфесе и выстроен богаче, чем у македонского откупщика, и внутри обставлен шикарнее.

На входе в триклиний Диогена встретили две симпатичные девушки с цветочными гирляндами в руках. Он подмигнул им обеим и наклонил голову. Девицы захихикали, надели на него благоухающий венок из роз и белых лилий. Гости сели на предложенную лавку, рабы омыли им ноги и втёрли в них какое-то душистое масло. Луций потом едва не поскользнулся на полированных мраморных плитах.

Диоген переступил порог триклиния. Поприветствовал собравшихся. Хозяин дома и пира, Юлий Антиной, одарил его сдержанной вежливой улыбкой.

Антиной занял положенное ему место. На самом почётном, «высшем» возлёг эдил Публий Гостилий Филадельф и справа от него супруга — Марция.

Ложа в триклинии-столовой располагались вокруг стола в виде буквы «П» по три с каждой стороны, если зал небольшой. Самое престижное место «высшее» — крайнее слева от входа. Далее, если считать против часовой стрелки, ложе 4 — «консульское». Ложе 7 — «хозяйское» в самом непрестижном, «нижнем» ряду.Далее некий Агелай, молодой толстяк, коего иринарх упоминал, как богатого друга Антиноя. Его Диоген и видел возле книжной лавки вместе с Эвримахом.

Следующее место, «консульское», занял Калвентий. Справа от него возлегла мать хозяина, Ливия. Отец, глава фамилии, Юлий Филокид находился в отъезде.

Затем расположился Эвримах. Софронике указали место по правую руку от Антиноя. С одной стороны, не слишком престижное, но Юлий сразу же повернулся к ней, отчего Диоген уже окончательно понял — все эти подарки и знаки внимания — неспроста. Сохнет по ней Антиной, это совершенно очевидно.

Диогену досталось место рядом с Софроникой. То, что ему указали третье ложе в «нижнем» ряду, нисколько его не удивило, ведь он здесь оказался случайно, а по сути, никто и звать никак.

Софроника лежала совсем близко. Луций чуть было не задохнулся в облаке египетских духов, которыми она щедро надушилась. Стоило Диогену слегка повернуться, он то и дело касался её одежд, роскошного гладкого голубого шёлка из загадочной Серики. Стоило Диогену невзначай к нему прикоснуться, тот будто жаром отдавал.

«Какая горячая красавица. А на вид словно лёд».

Взволнованный близостью соседки, Диоген не сразу разглядел других гостей.

Антиной произнёс короткую приветственную речь и совершил возлияние богам, после чего пригласил гостей угощаться.

Для возбуждения аппетита подали оливки с пряностями, мидии и морет, сыр с травами. А также мульс.

— Как я рада тебя видеть, Софроника! Ты редко бываешь в обществе! — ворковала Ливия, сорокалетняя дама в белокуром парике, накрашенная, надушенная. Она мило болтала, успевая давать распоряжения слугам, — а жаль. Ты такая красивая и обходительная. Такой благородной женщине не стоит вести жизнь затворницы.

— Я бы и сама рада, только редко кто приглашает, — со скромной улыбкой вздохнула Софроника, — у меня же в Филиппах нет ни родни, ни друзей, я здесь совсем одна. Большинство людей не хочет приглашать в гости одинокую вдову, опасаясь неизвестно чего. А сама я не люблю напрашиваться.

— Надеюсь, что в твоей жизни скоро начнутся счастливые перемены! — Калвентий поднял чашу, — женщине тяжело жить одной, нужна поддержка достойного мужчины. А он вскоре найдётся! И давайте выпьем за устроительницу вчерашнего восхитительного зрелища!

Агелай еле заметно скривился. Эвримах, напротив, мило улыбнулся и поднял чашу. Филадельф с Марцией присоединились к Калвентию с пожеланиями Софронике найти нового супруга.

— Ведь бывает, что нет подходящего мужчины, а потом раз, и кто-то новый появится! — хитро улыбалась Марция.

Антиной кашлянул, будто поперхнулся. Диоген подумал, что как-то это слишком напоказ. Эвримах похлопал его по спине и хозяин, который подставил было чашу виночерпию, выронил её. Молодой раб ойкнул. Ливия наигранно извинилась перед гостями за неуклюжего бедолагу и посулила тому палок. С милой улыбкой на лице.

— Это на счастье! Это для богов! — воскликнул Антиной.

— Одиночество — тяжкий груз для столь прекрасных плеч, — произнёс Филадельф, с улыбкой глядя на Софронику.

— И недостойная участь для женщины, — подхватил Антиной, — разве Платон не говорил, что даже самая прекрасная статуя мертва без восхищённых взглядов?

— Платон такого не говорил, — спокойно ответила вдова.

— Однако, лишать мир красоты — всё равно что запирать солнце в амбаре! — заявил Эвримах.

Агелай фыркнул, обливаясь сладким мульсом:

— Или прятать вино в амфоре, не давая ему дышать!

— Наш дорогой Антиной предпочитает… распечатанное, — усмехнулся Эвримах.

Марция, жена эдила, хихикнула, прикрыв рот веером.

— Женщина должна быть окружена заботой, — сказал эдил, — особенно та, что уже познала радости брака. Ведь вдовство — это лишь временное состояние, не так ли?

— Временное? Дорогой Гостилий, некоторые вдовы носят траур дольше, чем носили брачные покрывала, — заметила Ливия.

— Но все они просто ждут, чтобы их траур… снял достойный человек, — снова встрял Эвримах.

Намёки были такими явными, что у Диогена дух захватило. Ничто сейчас не могло испортить ему настроение сильнее. Даже ужасный вкус тушёных абрикосов в солёном рыбном соусе. Это изысканное кушанье Диоген попробовал впервые, и теперь горько сожалел о содеянном. Сладкие абрикосы смешались с жирным анчоусом, и стали совершенно невыносимыми. Гадкий привкус отравил ему все остальные блюда. Даже главное, отлично зажаренного поросёнка с соусом из мёда и перца, коего подали после первых закусок вместе с жаренными дроздами.

— Ты совершаешь преступление против Афродиты и Гименея, дорогая, — с улыбкой заявила Марция.

Ливия, покосившись в её сторону, фыркнула. Диоген подумал, что мать хозяина не в восторге от этого явно спланированного, но как-то странно воплощаемого соблазнения вдовы. Не та партия для её сына, о которой следует мечтать.

Однако Эвримах и Агелай поддакнули Марции.

Диоген нахмурился, припомнив их речи возле лавки.

«Не пойму, чего он за ней увивается. Она же старуха совсем. Шутка ли, за тридцать уж. Пора внуков нянчить.»

Это слова были произнесены Эвримахом.

«Клеится к саге».

А эти — Агелаем. Теперь же оба яростно подмахивают Антиною, помогая ему… Собственно, в чём? Они что, и правда уверены, что соблазняют Софронику? Или их цель прямо противоположна желаниям Антиноя?

Однако вдова держалась стойко, ничем не выдавала смущения, не демонстрировала, что задета этими речами или оскорблена.

Само спокойствие, вежливость и такт. Никакая грязь к ней не липнет.

Гости расправлялись с поросёнком, запивая жгучий перец прохладным вином. Диоген решил, что бестактность хозяина и лицемерие некоторых гостей достойны того, чтобы и он отбросил всякую скромность. И принялся поглощать предложенные яства без стеснения. Выбрал кусок свинины пожирнее, обмакнул в гарум. Но проклятые абрикосы снова напомнили о себе.

Разговоры свернули куда-то в сторону и походили теперь на речи Павсания из Платонова «Пира», о низменной и возвышенной любви.

Антиной пафосно рассуждал об Урании, тогда как уже довольно пьяный Агелай, почёсывая себя в паху, бесстыдно вещал, что её не существует, как не бывает дам, «у которых поперёк». Марция хихикала, прикрывшись веером. Ливия закипала от возмущения. Софроника оставалась совершенно холодной и невозмутимой. Эвримах попытался пересказать речи Сократа, но запутался и вскоре стал нести чушь, противоположную тому, с чего начал.

Эдил, иринарх и Диоген слушали молча.

Пир шёл своим чередом, гости беседовали, Диогена демонстративно не замечали, что того вполне устраивало. Весь интерес к «байкам о Дакийской войне» оказался показным на публику. А у себя дома Антиной играть не собирался. Выполнил настойчивую просьбу иринарха и будет с того.

Калвентия тоже не донимали речами, которых он опасался, и Луций в раздражении думал, что, если бы не прихоть иринарха, он не слышал бы сейчас этих скрытых под кривой маской любезностей подначек, унижающих Софронику. Весь удар этих насмешников приняла на себя вдова. С другой стороны — теперь Луцию выпал шанс защитить не Калвентия, а Софронику. Вот только все должные речи почему-то улетучились из груди.

В Античности преобладало мнение, что центр мыслительной деятельности человека находится в груди.Слуги убрали со стола блюда с мясом и закусками, расставили вазы с фруктами и медовым печеньем. Один из рабов подошёл к хозяину и что-то прошептал ему на ухо.

— Кстати, о любви! Я приготовил маленький подарок для вас, дорогие гости. Надеюсь, он понравится и дамам, и они его не осудят.

— Мне уже не по себе, — фыркнула Ливия, — что на этот раз, сын? Опять эти чёрные акробаты с дубинами между ног?

— Мне больше понравились акробатки, — заметил эдил, ощипывая гроздь винограда.

Марция толкнула его в спину, Филадельф поперхнулся и закашлял.

— Сегодня я не стану смущать тебя матушка, все будет благопристойно. Ну, почти, — пообещал Антиной, щёлкнул пальцами и провозгласил, — встречайте прекрасную Алекто!

Пьяный Агелай восторженно замычал и энергично заёрзал тазом.

Алекто слыла первой красавицей в Никомедии. Её нередко приглашали в другие города на симпосионы. Как водится среди гетер, она была не только красива, но и умна, образованна. И подобно великой Мнесарет себя уничижительно называла Алекторой.

Алекто — неописуемая. Алекторис — курица. Мнесарет — афинская гетера IV века до н. э., натурщица Праксителя, позировала для статуи обнажённой Афродиты, более известна, как Фрина — «Жаба».«Дабы не вызвать ревность богинь».

Алектора вошла в триклиний в сопровождении флейтистки. Музыкантша начала играть, а гетера сбросила плотный тёмно-синий плащ, оставшись в нежно-розовой эксомиде из полупрозрачной ткани, не скрывавший соблазнительной фигуры. Никаких украшений на гетере не было, только пышная роза на левом плече, которая заменяла брошь.

Алектора закружилась в танце вокруг лож, вынуждая гостей вытягивать шеи, дабы разглядеть всё интересное.

Это самое «интересное» не замедлило явиться — когда Алектора кружилась, подол короткой одежды взлетал вверх, и почти сразу обнажилась правая грудь, которую эксомида до этого прикрывала с большим трудом.

Гетера описала полтора круга и приблизилась к ложу Антиноя. Тот привстал и изящным жестом протянул ей яблоко, на которое не пожалели позолоты. Видно было, что оно лёгкое, из дерева, а не медное или бронзовое.

— Ха, Парис! — воскликнул Филадельф и толкнул жену в бок, — смотри, это Парис! А она, значит, Афродита!

— Может, Афина, — усмехнулся Эвримах.

— Или Гера, — добавила Марция, поморщившись.

Диоген видел, что жена эдила возбуждённый восторг супруга совсем не разделяет. Как и Ливия.

Гетера грациозно скользила по триклинию, взлетала в воздух, изящно изгибалась, раскинув руки.

— Это торжество Афродиты! — пресёк домыслы Антиной.

Алектора выглядела достойным воплощением божественной покровительницы любви и страсти. Она кружилась в танце, подбрасывала яблоко и легко ловила, похваляясь победой над богинями-соперницами.

Наконец, «Афродита» вернулась к «Парису», изящно поклонилась, и в благодарность за яблоко оторвала от эксомиды розу и бросила ему. Эксомида упала к ногам Алекторы розовым облачком.

Филадельф в полном восторге барабанил ладонью по ложу. Агелай хрюкал и яростно работал кулаком, спрятав его под туникой, отчего ложе жутко скрипело и ходило ходуном. Ливия прикрыла лицо веером.

Алектора подхватила эксомиду, завернулась в синий плащ и упорхнула из зала вместе с музыкантшей.

— Ну как? — спросил Антиной.

Он выглядел, как обожравшийся кот.

— И это всё? — удивился Эвримах, — а беседа? Она не скажет речь?

— Страшно представить, сколько стоит один танец, даже без бесед, — заметил Филадельф.

— А я боюсь, что он всё же заплатил не только за танец, — проворчала Ливия, — и ночью последует продолжение. Уже не для всех.

— От нас не убудет, матушка, — ответил Антиной.

— Следовало бы пригласить ещё танцовщиц, — сказал Эвримах, — на роли Афины и Геры. А то получилось как-то однобоко.

— Ты предлагаешь их тоже раздеть? — спросил Антиной.

— Что в этом такого? Помнишь ту постановку мимов на прошлых Сатурналиях? О подвигах Тидея. Когда они так распалились, что в красках показали зачатие Диомеда. «Афина» там была недурна.

— Матерью Диомеда была Дейпила, дочь Адраста, — холодно заметила Софроника, — а вовсе не Афина.

Повисла небольшая пауза. Филадельф воспользовался ею и обратился к вдове:

— Кстати, о мимах. Хотел тебя поблагодарить, Софроника, за помощь городу. Третий год подряд ты щедро жертвуешь значительные суммы для театра. Вот и вчера ты преподнесла нам шикарный подарок!

Диоген хотел возмутиться этим — «кстати, о мимах», ибо подобное пренебрежительное сравнение унижало достоинства катервы Клеодая. Но прикусил язык, увидев, как Софроника вежливо склонила голову.

Филадельф продолжал:

— Потому я хочу спросить твоего совета. На Вулканалии уже мне предстоит организовать представление. Вот я раздумываю, какой сюжет выбрать для них? Может «Федру»? Или «Гераклидов»?

— Лучше что-нибудь повеселее, — заметила Ливия.

— А мне нравится «Федра», — скривила недовольную мордашку Марция, — она такая бедняжка. Я всегда плачу.

— Нет, плакать ни к чему, — сказал Антиной, — лучше повеселиться. Как насчёт Аристофана?

— Я считаю, надо обратиться к Овидию, — встрял Эвримах, — Аристофан слишком пошлый.

— Не ты ли только что восхищался мимами, борец с пошлятиной, — деланно возмутился Антиной.

Эвримах фыркнул и добавил:

— Постановка любовной лирики куда уместнее для женщины, нежели возвышенные смыслы Еврипида. Они не каждой по уму.

— Что же, ты утверждаешь, будто вчера мы лицезрели неудачу Софроники? — спросил Калвентий.

— Я думаю, что сия постановка не получила бы даже второй награды в Афинах, если бы её ставила женщина.

— Играли актёры Клеодая, — напомнил Антиной.

— Но кто их вдохновлял?

Антиной поморщился. Диогену показалось, будто он крайне недоволен речами товарища, ибо они резко контрастировали с теми, что Эвримах произносил в начале пира, пока внутри не шумел Акрат. Но, как известно, что у трезвого на уме — то у пьяного на языке.

Акрат — даймон, вызывающий опьянение. Спутник Диониса.Софронику уже практически открыто пытались задеть и унизить. Диоген решил, что ему просто необходимо вмешаться. Хотя подобная тема никогда раньше его не интересовала и при иных обстоятельствах он бы, скорее всего, и сам сказал нечто, подобное речам Эвримаха.

— Было немало женщин, которые избрали как жизненную стезю занятие философией. Для тех, кто хорошо разбирается в ней, никакого особого труда не составит назвать несколько имён женщин-философов. Например, Арета из Кирены. Или Феано, супруга Пифагора. Могу вспомнить и Аспазию, или учениц Платона Аксиотею и Ластению. Это только навскидку, не заглядывая в книги.

— Да, а какими достижениями они могут похвастаться? — заулыбался Эвримах.

Все гости посмотрели на Диогена и, как ему показалось, взгляды их были таковы, будто только-что перед ними мул начал цитировать Сократа.

А ведь так и произошло, по сути. Действительно, «мул Мария».

— Это не совсем правильная постановка вопроса. Какие могут быть успехи у философов? Разве можно однозначно расценить успехи философа? Можно оценить его известность, только и всего. Мне представляется, что на свете мало философов-женщин, но и философов-мужчин не так уж много. Тем более сама божественная покровительница мудрости Афина — женщина. Невежды среди обоих полов преобладают. А предназначение женщин — рожать и воспитывать детей. Продолжение рода куда важнее философских бесед.

Эвримах задумался, подыскивая слова для ответа. Все замолчали, ожидая его слов. Гостям стало интересно, как он вывернется.

— А мне кажется, это божественный порядок. Да, истинное предназначение женщин — продолжать род. Но и услаждать мужчин. Как наша прекрасная Алектора. Скорее всего, Перикл ценил свою ласковую полужену не за философские беседы. А за круглую задницу и страсть. Ведь Афродита победила Геру и Афину в споре за золотое яблоко. Значит, божественный порядок как раз состоит в том, что женщины не должны заниматься философией. А когда они пренебрегают своим долгом, и посвящают себя науке или ремёслам, выходит дурно. Как это вышло в споре Арахны и Афины. И причина в самой богине. Скорее Афина не даёт смертным женщинам проявить себя в науках, исключительно из зависти. Как Афина позавидовала Арахне, которая превосходила её в ткачестве, и превратила в паука.

Имя Аспазии переводится, как «ласковая». Её сожительство с Периклом обозначается термином «паллактэ». Близкий аналог — «конкубинат» — разрешённое законом сожительство, не имеющее статуса официального брака.Диоген заметил, что Софроника смотрит на Эвримаха с явной неприязнью. Однако она ничего ему не сказала. Подвинула к себе вазочку с фруктами и начала выбирать из неё абрикосы поспелее. Философский диспут затих было на несколько мгновений, но тут неожиданно в беседу вклинился Филадельф:

— Мне кажется, от философии вовсе нет никакой пользы. Не зря правители Сиракуз не стали слушать Платона и воплощать в жизнь его сомнительные советы. В юности я обучался у философов и риторов, труды Платона я заучил, но так толком ничего из них не понял. А потом, много лет спустя, стал обдумывать то, что зазубрил в юности. Так и понял, что все рассуждения об идеальном государстве полнейшая глупость. Если бы идеальная республика Платона существовала на свете, и я в ней очутился, так тут же сбежал оттуда. Или даже восстание поднял. Богами клянусь, я бы нашёл там желающих поддержать меня. Недовольных оказалось бы там большинство.

— Ну вот и вызрело восстание против идеальной республики, — саркастически хмыкнул Эвримах, — их всегда рушат не всякие там митридаты, а собственные граждане.

— Ты сейчас о некоем трибуне Гая Мария? — неожиданно спросила Софроника, — верно, Эвримах?

— В том числе, — ответил тот с нотками пренебрежения в голосе.

— Занятная история, — сказала Софроника, — способная смутить немало умов. Я придержала бы её на полке.

— И тем явила бы ещё одну ущербность женщин, — усмехнулся Эвримах, — что транжирят состояния мужей на глупости, вроде актёров, и не подозревают, как его можно преумножить! При этом обладают всеми возможностями к тому!

— А ты точно знаешь цену этой истории? — прищурилась Софроника, — не поделишься, какова она?

— Немалая, — уклончиво ответил тот.

— Кто интересно, тебе это подсказал? Ктесипп или сам Плутарх?

— Ктеси… — Эвримах вдруг осёкся.

— Если не хочешь отвечать, я не настаиваю, — улыбнулась Софроника, — расскажешь потом Калвентию.

— Что именно? — не понял иринарх.

— Это ему нёс свиток Метробий, — ответила Софроника.

Повисла пауза.

— Как интере-е-есно… — медленно проговорил Филадельф.

— Я собиралась продать свиток Местрию Плутарху. А этот молодой человек рассчитывал сделать то же самое. Полагаю, за несколько большие деньги.

Эвримах втянул голову в плечи. Всё понял.

— Любезный Юлий, — сказал иринарх, — мне крайне неприятно, что я, твой гость, обращаюсь к такой просьбой, попирающий законы гостеприимства, но будучи должностным лицом, прошу тебя — выдели мне пару рабов. Дабы сопроводить другого твоего гостя туда, где мы с ним побеседуем. И прости меня, я очень сожалею, надеюсь, моя просьба не слишком оскорбила тебя.

— Я не убивал! — заорал Эвримах, — я не убивал его!

Он вскочил с ложа и бросился к выходу, но Антиной успел щёлкнуть пальцами и путь беглецу преградил дюжий раб-эфиоп.

— Марция, у меня дела, — Филадельф посерьёзнел и встал с ложа вслед за иринархом, — развлекайся далее одна.

— Фу, — скуксилась та, — вы всё испортили своей дурацкой болтовнёй. Уж лучше снова посмотреть на тех прыгунов с ослиными членами.

— Ты, как всегда, преуспел, сын мой, — заметила Ливия.

— В чём, матушка? — процедил Антиной.

— В выборе друзей.

Вечер был безнадёжно испорчен. Хозяйские рабы увели Эвримаха вслед за иринархом и эдилом, а сам Антиной извинялся перед Софроникой, уговаривал не волноваться.

— Да я и не волнуюсь, — спокойно ответила вдова.

— Позволь я предоставлю тебе носилки.

Софроника любезно согласилась. Дорогой она молчала, задумчиво разглядывая из-за занавесок лектики тёмную улицу. Диоген шёл рядом. Тоже молчал, переваривая произошедшее.

Возле своих дверей вдова отпустила рабов. Повернулась к Луцию.

— Видишь, жизнь преподносит сюжеты для трагедий на каждом шагу. Несчастный Метробий вынужден был сделать страшный выбор — между преступлением против хозяйки, от которой он видел только добро, и судьбой младшей сестры. Это поистине ужасно. Как и его смерть.

— Судьбой сестры? — переспросил Луций.

— Калвентий сумел раскопать его мотивы. Рассказал мне на днях. Я знала про сестру, но не думала, что там всё так… непросто. Недостойное пренебрежение людьми, за которых я в ответе. Мне стыдно.

Она вкратце пересказала Луцию, что узнал иринарх. Диоген покачал головой. Да уж. Печальная история.

— Ты защищал меня сегодня…

— Пустое. Нелепые косноязычные попытки. Мне тоже очень стыдно, я мог бы раздавить их без труда, поставить на место. Они бы осознали себя ничтожными червями.

— Нажил бы врагов.

— Я и без того в их глазах видел неприязнь. Стоит ли с такими иметь дело?

— Ты прав. А я что-то сегодня сама не своя. Не стоило соглашаться.

— Да и меня… какое-то странное оцепенение… сковало.

Софроника грустно улыбнулась.

— Зайдёшь ко мне?

Сердце Луция забилось чаще. Да что там, оно просто готово было выпрыгнуть из груди. Пока он шёл за Софроникой, воображение услужливо нарисовало множество картин, одна другой соблазнительнее.

Но Софроника привела его не в спальню, а в таблиний. Уселась за стол, предложила ему вина и стул рядом. От первого Луций отказался. Изрядно уже выпил. Не хотелось… опозориться.

— Наверное, я согласилась прийти на этот пир, потому что устала. От каждодневной обыденности. Давно не представлялась возможность вновь окунуться в этот поток — изящную игру ума. Антиной прослыл любителем софистики, и я подумала…

Она не договорила.

— А ты очень умный человек, Диоген. Начитанный. Я бы сказала — всесторонне развитый.

Она словно невзначай коснулась его руки. Правой. Луция будто молнией ударило. Он сглотнул. Его буквально трясло от возбуждения. Софроника улыбнулась, встала из-за стола, взяла что-то с полки. Это была табличка, для письма. Только необычная. Глиняная.

— У меня есть для тебя нечто любопытное. Взгляни.

Табличка была покрыта странными значками. Это явно некое письмо, но язык ему незнаком.

— Не понимаю, — признался Диоген, — что тут написано?

— Прости, — спохватилась Софроника, — всё время забываю… Ты ведь уже знаешь, я считаю своим призванием сохранение древнейших книг. И даже просто обрывков утраченного знания. Не все из них можно показывать другим. Может быть, позже. Иные ждут своего часа уже давно. Но в этом письме нет ничего опасного. Просто список, составленный Одиссеем.

— Одиссеем? — оторопело переспросил Луций.

— Ага, — улыбнулась Софроника, — тем самым, который был царём Итаки.

— И что же тут написано? Ты можешь прочитать?

Она кивнула.

— «Для храма Владычицы Атаны — овец десять голов, вина двадцать амфор, и золотой браслет».

Она замолчала.

— Это всё?

Кивнула.

— И это подлинное письмо Одиссея?

— Составлено его рукой.

Диоген выдохнул. Что вообще происходит? Она играет с ним?

Он поднялся.

— Я думаю, мне пора.

— Мы ведь ещё поговорим? — спросила Софроника, — мне кажется, начало было неплохим.

— Да-да… Конечно… Спокойной ночи.

Он двинулся к выходу. У двери его за рукав поймала Миррина.

— Диоген! Я приду завтра в лавку, убраться надо в ней.

— Приходи, — кивнул он отстранённо, повернулся и побрёл домой.

Глава XXI. Дети ночи

Три дня до августовских календ, Фессалоникея

28 июля.Вечерний бриз, тёплый и упругий, шуршал листьями платанов, гнал по переулкам клочья дыма и теребил выцветшие полотняные навесы над лавками.

По улицам тянулся тяжёлый запах рыбы — рабы катили тачки, нагруженные свежевыловленными анчоусами за город, где располагались каменные ванны для приготовления гарума. Торопились обернуться до закрытия ворот.

Дельцы, владевшие ваннами, устраивали новые всё ближе к городу, чем вызывали лютую ненависть местных обитателей, ибо зловоние, коим сопровождалось многомесячное гниение рыбы, пересыпанной солью, легко преодолевало стены.

Все любят гарум — и эллины, и римляне. Но терпеть соседство с ваннами, где в эту «приправу для всего» однородную и жидкую, превращается протухшая рыба — никто не горел желанием. Однако властям пресечь сие безобразие было сложно — запрет касался приготовления гарума в городах. К тому же, покрывая этих предприимчивых людей, кое-кому удавалось поднять тысячу-другую сестерциев. Или миллион. Как повезёт.

На некоторых улицах запах рыбы перебивался резкими нотками уксуса и лука из открытых дверей таберн и термополиев. Пахло прогорклым маслом. Из переулков несло мочой, а возле общественного фонтана воняло ослиным дерьмом — здесь несколько погонщиков поили своих животных. И над всем этим витал пряный шлейф — корица и тмин, мирра и ладан. Он тянулся из дома фармакапола Салмонея.

Неподалёку, у того самого фонтана, собралось несколько женщин с кувшинами. В ожидании очереди, излив праведный гнев на погонщиков за то, что их ослы засрали весь город и дерьмо скоро перельётся через стены, дамы принялись обсуждать более интересные дела. На шум и сплетни подтянулись и другие прохожие.

— Видела Салмонея сегодня? — спросил кожевенник Демострат толстую женщину, — идёт, будто его кто за ниточки дёргает.

Круглая, как спелый гранат, дама с обветренным лицом, поправила корзину с луком, висевшую у неё на сгибе локтя.

— Сам от своих зелий вконец окосел, — фыркнула она.

Второй из присоединившихся мужчин, худощавый старичок, местный учитель грамматики, с ученическими табличками подмышкой, молча слушал, поглаживая козлиную бородку, и настороженно поглядывал на дом фармакопола.

— И это ведь уже почти месяц так, — проговорил он негромко.

— Да? — удивился кожевенник, — а с чего это он? И впрямь травы своей надышался?

Учитель пожал плечами.

— Говорят, это заказ иринарха. Якобы Салмоней составил вонючую смесь и окуривал ею «бодрствующих». Чтобы эмпусу отпугнуть.

При слове «эмпуса» женщины заохали.

— Да что же это они?! Этак получается — себя обороняют! А должны наоборот — тварюгу приманивать!

— Вот так всегда, начальство спасётся, а простым людям как быть?

— Поменьше ночью шататься, — заметил Демострат, — тварь забулдыг загулявших хватает, в дом не лезет.

— Это верно, — кивнул учитель, — все трое выпитых — пьяная матросня.

— Четверо, — мрачно возразил Демострат, — Палемон ещё пропал.

— Так ведь тело не нашли, — заметила толстуха, — а оно у него вон какое приметное, поперёк дверей шире.

— Сейчас-то, поди, схуднул, — сказала другая женщина, — как те бедолаги. Одна кожа да кости, видать и остались.

— Ужас-то какой.

— Я слышал, что Палемон кого-то на агоре ограбил, — сказал учитель, — потому и сбежал. Так что тут эмпуса не причём.

— Ты ври, да не завирайся, — резко возразил Демострат, — Палемон мухи не обидит, я давно его знаю.

— А я слыхала, что видели его с той бабой, вдовой заезжей, что папирусами торгует. Он от неё выходил с каким-то мальчишкой.

— Говорят, она сага.

— Ужас-то какой! А мальчонку-то, мальчонку тоже порешили?

— Так немудрено, когда тут здоровых мужиков досуха выпивают.

— Мальчишка-то из местных? — растягивая слова, спросил рыжий верзила, по виду сущий варвар. Он, как и все, грел уши у фонтана и грыз фисташки, сплёвывая скорлупу прямо на мостовую.

— Да вроде нет. Не слышно, чтобы дети пропадали.

— Из рабов? — уточнил варвар.

— А ты с какой целью интересуешься? — подозрительным тоном спросил Демострат.

Варвар не ответил. Он всем своим видом демонстрировал скуку.

Демострату он не нравился. Эта рожа уже примелькалась и в порту, и на агоре. Чуть меньше месяца рыжий в городе торчал. И про мальчика из даков не первый раз спрашивал. Но в последнее время как-то лениво, будто занятие это ему давно надоело.

— Вы, мужики, ночью по домам сидите, — посоветовала кожевеннику толстуха.

— А вы, бабы, с дрекольем по улицам ходите, — оскалился в ответ Демострат, — как тварь попадётся — так дубьём её. Она, говорят, сама баба. Голая тут шныряет.

— «Волчица» что ли?

— Может и так. Давно пора все эти «волчатники» спалить.

— Ага, и весь город заодно.

В этот момент из переулка, прижимая к груди связку свежесрезанных ивовых прутьев, появился юноша. Он шёл быстро, глядя прямо перед собой и ни на кого не отвлекаясь. Босые ноги шаркали по пыльной мостовой, поднимая мелкие облачка золотистой пыли.

— О, и этот такой же, — отметила толстуха.

— Герпилл! — окликнул юношу Демострат, — твой хозяин теперь решил торговать корзинами?

Несколько женщин засмеялись.

— Верно, очухался и сообразил, что трава до Харона доведёт!

Герпилл не замедлил шага. Его плечи напряглись, он сгорбился и втянул голову.

— Чего это он? — удивилась толстуха.

— Может провинился в чём и Салмоней сейчас отделает его этими прутьями? — предположил кожевенник.

Раб скрылся в доме, а на улице возникло трое «бодрствующих». Они были облачены в стёганные субармалии и паннонские шапки. Двое вооружены копьями и щитами. Третий нёс в руках дымящийся горшок, источавший резкий запах неопределённой природы. Вся троица периодически кашляла.

— О, защитнички наши.

— Сейчас провоняют тут всё.

— Больше трёх не собираться! — визгливо крикнул вигил с горшком, — приказ иринарха!

— Ещё не ночь! — ответил Демострат.

Однако многие послушались. Народ стал расходиться.

Рыжий варвар, что спрашивал про мальчишку, отправился в сторону порта и вскоре вошёл в стабулярий «Драный карбатин». Здесь обитала свободнорожденная беднота, ночевали матросы и члены «портовой коллегии» — воры и душегубы всех мастей.

Карбатины — закрытые башмаки.Тут каждый вечер гудели, били морды, трахались — в общем, отдыхали после праведных трудов. Раз в несколько лет новый свежевыбранный иринарх, не слушая советы опытных товарищей, порывался вычистить это осиное гнездо и на улицах случалось очередное «вступление Пирра в Аргос». С такими же результатами, как у эпирского царя. Только без участия слонов, о чём неизменные победители сожалели — это изрядно приукрасило бы событие.

Ни местные политархи, ни люди проконсула так ни разу не преуспели. «Портовая коллегия» Фессалоникеи представляла собой копию Субурской или Авентинской в миниатюре. Там никто из принцепсов не смог порядок навести, и здесь так же. А потому что и в Риме, и тут давно всё возглавили уважаемые люди. Чьи имена совсем необязательно произносить.

Рыжий варвар дёрнул дверь заведения, изнутри пахнуло сыростью и кислым запахом блевотины. Где-то в глубине громко треснул кувшин. Вроде не об пол. Наверное, о чью-то голову.

— Мекистий! — хрипло пропел в полумраке женский голос, — угости меня? А я тебе отсосу!

— Отвали, — огрызнулся варвар Мекистий, которого на самом деле звали Мокасок, но никто здесь не мог это выговорить.

— Ну дай денежку-то, — продолжился скулёж, — что тебе стоит?

— Сказал — отвали!

Он прошёл вглубь небольшого зальчика, слабо освещённого с двух концов масляными лампами. Здесь стояло несколько грубо сколоченных столов, прилавок с отверстиями под горшки.

Половина столов ещё пустовали. За одним играла в кости небольшая компания. За другим в одиночестве сидел, обнимая кувшин, косматый здоровяк, шириной плеч подстать Мокасоку.

Рыжий приземлился на скамью напротив.

— Ну и напердели… Аж глаза режет.

Полусонный верзила разлепил один глаз и посмотрел на рыжего мутным взором. Промычал нечленораздельно:

— Нда прве… С-с-са…

— Страммила, ты чего какой смурной? Сегодня проветримся, погуляем, — пообещал Мокасок.

Лохматый Страммила помотал башкой и выговорил чуть более разборчиво:

— Много ты нгуляш-ш…

Он покачал в руке кувшин. Внутри булькнуло. Верзила запрокинул пасть и сделал большой глоток. После чего протянул сосуд рыжему.

— Откуда сомнения? — спросил тот, тоже отпив.

— Про эмпусу слыхал? — взгляд Страммилы прямо на глазах приобретал осмысленность, а речь твёрдость. Видать внутри кувшина плескалось могучее лекарство.

— Кто не слыхал. И что? Пересрался уже?

— На улицах никого не будет, — сказал Страммила, — кроме мяса с палками.

— Ты что, испугался? Да там на один укус.

— Визжать будут. Весь город сбежится. Что потом? Валить отсюда?

— Может и валить. Мне тут надоело. И парня нет. Может и не было.

— Был, — уверенным тоном заявил Страммила, — отец не ошибается.

— Отец… У меня от его нудежа башка уже раскалывается. Валить надо отсюда подальше, может отстанет.

— Не отстанет.

— Ну не так громко будет зудеть, — Мокасок потёр виски.

— Мекистий! — на колени рыжего бесцеремонно уселась возникшая из ниоткуда голая девица, что выпрашивала «угощение», когда он вошёл. Её рука скользнула ему в пах, — давай попрыгаем.

— Да уйди ты, дура! — рявкнул он, отпихнув её, — не видишь, у нас важный разговор?

— Чё, не стоит что ли? — огрызнулась она и добавила, — малакион.

Малакион — ласковое обращение — «дружочек», «душенька», а также «мягкотелое», «моллюск».Мокасок поднял на «волчицу» столь свирепый взгляд, что она поспешила ретироваться.

Мягкотелым в этой паре был, скорее, Страммила. Да и то сказать, этот эпитет подходил ему больше из-за неторопливости и показной лени, а вовсе не потому, что был верзила рохлей. Совсем нет, голов он разбил не меньше, чем Мокасок, когда месяц назад два этих ранее никому не известных варвара явились в Фессалоникею и перестроили всю вертикаль власти «портовой коллегии» в свою пользу. Бывшая верхушка «глубокоуважаемых» ныне кормила рыб на дне бухты, а варвары заняли освободившиеся места.

Оба, и Мокасок, и Страммила в процессе знакомства позволили ножам местных головорезов вдоволь выпить своей крови и даже попробовать печени. Когда «коллеги» с ужасом осознали, что залётным варварам их железки навроде комариных укусов, то желающих оспаривать внезапные перемены нашлось немного. Кто оказался тугодум, тот отправился кататься на лодке.

Иерархия дна Фессалоникеи выстраивалась десятилетиями, если не веками, а переменилось всё в считанные минуты.

При этом новые господа не уставали удивлять подданных. Страммила вовсе не стремился в вожди преступного мира. Мокасоку эта роль скорее нравилась, но и он вёл себя не как рачительный хозяин, кропотливо преумножающий достояние и потому вхожий во многие уважаемые дома. Предыдущие иерархи «коллегии» ручкались с политархами и даже, страшно сказать, с самим проконсулом. А варвары-головорезы вели себя, будто волки, попавшие в хлев. Всех убьём, отпуза пожрём и свалим.

Никто, конечно, не знал, что голос в головах обоих варваров не давал им покоя, ни днём, ни ночью. Впрочем, он, как видно, был здесь довольно слаб и мог лишь бессильно браниться. Варвары из-за него злились, но не слишком страдали. И задержались в Фессалоникее куда дольше, чем должны были. Просто потому, что им здесь понравилось.

— Я тебя и не зову по улицам гулять, — сказал Мокасок, — я тут один дом присмотрел.

— До-о-ом? — протянул Страммила, — это скучно. Я хочу побегать. Уже всю жопу отсидел. Пошли за город.

— Говномесов гонять? Нет уж, мой нос не выдержит.

— А если нас в этом доме заловят?

— Кто? Палконосы эти? Не дури. Нынче ночью никто носа не высунет. Только дерьмо по улицам потечёт, когда споём.

Страммила, поломавшись, как девица, всё же сдался.

Едва ночь вступила в свои права, оба варвара покинули «Драный карбатин», в который народу набилось, как анчоусов в ванну для гарума.

Мокасок бодро и решительно зашагал в богатый квартал. Страммила от него не отставал, но всю дорогу ворчал, что задуманное душе его противно и надо бы ноги за городом размять.

Ещё на полпути обоих начало потряхивать. На пустой тёмной улице Мокасок вдруг перешёл на бег, промчался шагов тридцать, споткнулся и кубарем покатился по мостовой. Страммила сорвал с себя тунику, отшвырнул, оставшись голым. Его скрюченные пальцы царапали могучую волосатую грудь. Все мышцы напряглись, будто натянутые канаты.

Мокасок, сидя на гладких холодных камнях, разорвал одежду. Он глухо рычал.

Сзади послышались шаги. Страммила обернулся. На улицу завернули вигилы со своим вонючим окуривающим горшком.

— Эй, вы чего там? — окликнул варваров один из «бодрствующих».

Страммила помотал башкой и зарычал. С его лицом что-то происходило, оно вытягивалось вперёд, уродливо искажалось. По всему телу бугрились мышцы, росли волосы. Серые. А у Мокасока рыжие. Удлинялись руки. Горели во тьме глаза.

Мокасок вскочил на четвереньки, запрокинул голову в небо и протяжно завыл.

— О-о-у-у-у-у!

— А-а-а!!! — заорали в ужасе вигилы, побросали копья, щиты и горшок, бросились наутёк.

Мокасок в два прыжка настиг одного из бедолаг. В последний момент тот обернулся, встретился глазами, распахнутыми от ужаса, с двумя раскалёнными добела углями на оскаленной морде ликантропа.

Рубиновые брызги.

Полная луна в небе.

— О-о-у-у-у-у! — выл Мокасок.

Ему вторил Страммила. Сутулясь, оборотень бросился в темноту, разбежался и одним прыжком взлетел на крышу ближайшего дома. Вниз, на мостовую, соскользнула черепица и превратилась в кирпичные брызги. Через мгновение к собрату присоединился Мокасок.

В этой части города стояли зажиточные дома, роскошные двух и трёхэтажные домусы. Ликантропы огромными прыжками неслись по крышам, легко перелетая шахты имплювиев, немаленькие в длину и ширину.

— О-о-у-у-у-у!

Оба уже полностью утратили человеческий облик. Будучи простыми, рядовыми воинами Залдаса, в ночь Бендиды они почти потеряли и разум. Какой дом присмотрел для кровавого пира Мокасок, им было уже не важно. Их гнала луна.

Но в эту ночь они на крышах оказались не одни.

И дорогу им заступила тень.

Две тени.

* * *

Ожидание было долгим.

Почти месяц назад Алатрион учуял оборотней. Госпожа не подвела. Она не видела мальчишек, врач знал, что о том постарался бог Когайонона. Но туманных подсказок и намёков ему оказалось достаточно.

Где-то во Фракии. Или в Македонии, к востоку от Неста. Нет, к западу. Ближе к Халкидике? В Фессалоникее?

Алатрион будто сматывал нить Ариадны. Пробирался, как слепец, растопырив руки в стороны.

Мальчишек в городе не оказалось, но, как быстро выяснилось, их разыскивал не он один. И когда он это осознал — запрыгал от восторга.

Резать молодняк — должно быть интересно. Это обещало ему решение всех проблем. «Сбычу мечт», — как он любил приговаривать.

Но ведь это дети…

«Ты дурак, Публий, тюфяк, рохля, слабак, ничтожество. Тебе дали такие возможности, а ты готов заморить себя. Ради чего?»

Он так долго сопротивлялся, отвергая сей проклятый дар…

Действительно, ради чего?

Ведь стоило выпить раз, другой, третий — словно крылья за спиной развернулись.

Непередаваемые словами чувства. Он как будто задышал полной грудью, перед этим проведя полтора столетия в пыльном сундуке, в затхлом подвале.

Кровь пьянила. Он осознал, наконец, как она вожделенна, какую она дарует мощь. Невероятную быстроту и силу.

Она утоляла нестерпимый голод и жажду. Сводила с ума. Он понял, насколько они все безумны — Падший, Керастэ.

Они поддались соблазну, от коего многие их собратья бежали. И кровь смертных наделила их таким могуществом, подобного которому не могли принести никакие другие жертвы.

Особенно, если кровь проливалась своя и добровольно.

Алатрион понял, что может взять всё это сам. Он с ужасом и восторгом смотрел, как спокойно под его пристальным взглядом режут себе вены Салмоней и его домочадцы.

Безграничная власть.

Но он слишком долго боялся и сопротивлялся, не желая ступать на этот путь. Никак не мог убить в себе останки человека.

«Они же дети».

Тёмная река урмиту. Тихая река плещет в ночи.

Этот плеск сводит с ума.

Но всё выходило куда лучше, чем он ожидал.

Мальчишки потом. Судьба преподнесла ему роскошный подарок — два взрослых ликантропа. О которых в приказе Госпожи ничего не говорилось. А значит — делай с ними, что хочешь.

Как долго он этого ждал…

Каждую ночь, нарезая круги вокруг их логова, он быстро выяснил, что это тоже сопливые щенки, несмотря на их возраст, силу и скорость. Они не чуяли его.

Ждать пришлось почти месяц. Ему не нужны были эти туши в человеческом облике. Только урмиту, бегущие меж мирами. Он опасался, что оборотни уедут из города, ведь они тоже явно искали мальчишек и не нашли. Но оба ликантропа остались. Видать, такова их судьба. И его.

— Добро пожаловать! — воскликнул Алатрион, созерцая две пары горящих глаз, — станцуем?

Если бы сейчас его видел кто-то из смертных, то для них врач просто бы исчез, а через мгновение возник подле Мокасока. Массивный оборотень покатился по крыше вниз и рухнул в перистиль. Алатрион прыгнул вслед за ним.

Страммила зарычал и встретился взглядом с Гермионой. Она сидела на корточках и скалилась, глядя исподлобья. Ликантроп бросился на неё, эмпуса взмыла в воздух и, перевернувшись, оказалась за его спиной. Он кувыркнулся через голову и взмахнул могучей лапой. Когти рассекли пустоту.

Гермиона двигалась стремительно, будто порхая, и опять очутилась позади оборотня, обхватила шею, сжала. Смертного она могла бы просто разорвать надвое, не напрягаясь, но Страммила вывернулся. Огромные зубы клацнули возле её лица. Она оскалилась в ответ, зашипела. И исчезла. Неведомая сила отшвырнула ликантропа, он покатился по крыше. Черепица рекой потекла вниз, в перистиль.

А там Мокасок и Алатрион бросали друг друга в стены, разбивая кирпичи в пыль, снося колонны по периметру перистиля.

Обитатели дома, насмерть перепуганные жутким рыком и грохотом, попрятались, забились под кровати.

Две тени сплелись в одну, кружились в хороводе под серебряным ликом богини Луны прямо в воде бассейна-имплювия. Несколько прекрасных статуй походя смахнули с постаментов, они раскололись на куски.

Мокасок не успевал. Его когти ни разу не пустили стриксу то, что там у него заменяет кровь. А неуловимая тень голыми руками вырвала ликантропу несколько кусков тёмно-рыжей шкуры с мясом. Алатрион безнаказанно рвал его или бил сомкнутыми пальцами, словно мечом, разил в грудь и живот. Мокасок уже сообразил, что кончится это для него плохо. Он еле успевал уворачиваться.

Две фигуры будто размазаны. Ни одну не выхватить взглядом — чёрный вихрь, тени над холодным зеркалом, отражавшим небесное серебро.

Вода бассейна плескала через край. Стрикс снова и снова швырял массивную тушу оборотня в имплювий, порождая фонтаны брызг.

Сверху продолжала сыпаться черепица, там кипела своя схватка.

Алатрион видел, что ликантроп устаёт. Сам он чувствовал себя прекрасно, но, захваченный азартом, не слышал Гермионы.

А вот ей приходилось туго. Страммила промахивался лишь поначалу, но вскоре смог встряхнуться и стал одолевать. Исполосованная когтями эмпуса отлетала от его мощных ударов, как пёрышко и вскоре вниз, в имплювий, скатилась сломанная хрипящая кукла.

И тогда Алатрион понял, что пожадничал. Двоих урмиту живыми, как он уже начал надеяться, не взять. Пора заканчивать.

Мокасок пропустил мощнейший удар, столь быстрый, что даже он не увидел его начала. А вот конец прочувствовал в полной мере — голая рука Алатриона пробила ему грудь и вырвала горячее трепещущее сердце.

Каким бы здоровьем не наделяла Луна детей Сабазия, предел был отмерен и для них. Следующий удар смял, раздавил горло ликантропа. Но он, наверное, был уже и не нужен.

Раскинув лапы, Мокасок рухнул навзничь. В воду.

Алатрион же уловил стремительное движение за спиной, ушёл перекатом и вскочил, встречая Страммилу.

Тот, одолев Гермиону, хотя и не убив её, заплатил дорого. Он зажимал живот. Пальцы эмпусы проникли ему в потроха.

Алатрион не стал с ним долго возиться. Стремительным прыжком оказался за спиной, охватил рукой горло и бросил оборотня на подставленное колено. Хрустнул хребет. Ликантроп захрипел и обмяк. Врач схватил его за задние лапы, оторвал от земли, словно не великих размеров собаку, и швырнул в стену.

Он знал, что это ещё не конец, но выиграл некоторое время.

Гермиона приходила в себя, странно и страшно дёргалась, ставя сломанные кости на место. И срастались они практически мгновенно.

— Цела?! — рявкнул Алатрион.

Эмпуса зашипела в ответ.

— Утащишь этого? — указал он на бездыханное тело Мокасока.

Кивнула.

— Давай, убирайся!

Она встала, покачиваясь. Взгромоздила здоровенного мёртвого оборотня на плечо, не демонстрируя никакой натуги, и взлетела вверх.

Алатрион, забрав хрипящего Страммилу, последовал за ней.

Глава XXII. Natura Bestiarum

Природа зверя.Амфиполь

— Вот, Неваляшка, смотри. Если он бьёт сверху, вот так, то щит выше и наклони верхний край вперёд. Видишь? Рука его в кромку придёт. Можно кость сломать. Понял?

Бергей ни словом, ни жестом не отреагировал, но Скариф к этой предерзостно-угрюмой роже уже привык. Хотя и постоянно хотелось накормить злобного щенка песком.

— Встань с Тремулом. Работайте.

Стабиула-Неваляшка повернулся к тирону, лет на пять старше себя. Тот был вооружён, как мирмиллон, а Бергей, как «фракиец».

— Наставник! — возопил Тремул, — можно не с ним?

— Да что ты за ссыкливая псина! — рассердился Скариф, — работать!

— Он отбитый! — выдохнул, будто всхлипнул гладиатор, которого «Дрожащим» прозвали вполне заслуженно.

— Работать!

Бергей смотрел исподлобья. Здесь, в школе Креонта, у него только такой взгляд и видели. Он редко говорил и спустя почти месяц, как попал сюда, всё ещё напоминал дикого зверя. Если бы не Фламма, все обитатели школы считали бы его немым. Кухонному мальчишке удалось кое-что вытянуть из сына Сирма и благодаря ему Скариф выяснил, что Бергей из семьи знатного воина. После чего доктор уже не удивлялся весьма сносному обращению с мечом в исполнении пятнадцатилетнего сопляка. Лучше большинства тиронов, а ведь все они были старше.

Креонт испытывал те же затруднения, что и его главный конкурент, Гай Помпоний — лучших гладиаторов скупщики, не жалея денег, выманили у ланист для великих игр Траяна. Увезли в Рим. Опытных осталось немного и даже на их фоне Бергей смотрелся весьма недурно.

Юноша поднял щит, изготовился. Тремул пританцовывал перед ним. Деревянный меч в его руке находился постоянно в движении, но скупом на размах. Дрожал.

Бергей шагнул с левой ноги, ударил щитом в щит, сразу же шаг вправо, и выпад. Слегка искривлённая наподобие серпа деревяшка метнулась бурой молнией в намерении подсечь колено сбоку сзади. Тремул всё же успел закрыться своей здоровенной «дверью». Укол в ответ, но мимо, в щит.

Бергей двигался очень быстро, а его противник топтался на месте, поворачивался, как неуклюже танцующий медведь, и немного пятился. Он почти не работал мечом, будто забыл про него, всей его невеликой выучки хватало только на то, чтобы помнить про щит, коим он худо-бедно парировал наскоки Бергея, да и то лишь потому, что скутум закрывал его почти полностью.

Неваляшка обнаглел, стал раскрываться и бить в щит противника ногой. Подглядел у Феррата и других, до того, как мальчики Помпония пустили им кровь в Филиппах.

— Чо ты! Чо ты, хер бодливый! — возопил Тремул, — уймись, козлота!

Бергей не отвечал. Римских ругательств он запомнил достаточно, но в словесные перепалки не втягивался. Лишь бил злее. Его уже и немногие оставшиеся опытные обитатели школы называли не иначе, как «бешеная псина».

— Ты, дрожащая членобаба! — рассердился доктор, — от кого ты пятишься? Это сопля зелёная перед тобой! Нападай, или я тебя сам порву от жопы до макушки!

Угроза немного подстегнула трусливого мирмиллона, он начал махать мечом. Пармула Бергея затрещала. Раз, другой.

— Коли! — рычал доктор.

Но Тремул, сердце которого рвануло в галоп, сих ценных указаний не воспринимал. Вновь прямой рубящий сверху… и хруст костей.

Мирмиллон истошно заорал. Бергей сотворил с ним именно то, что продемонстрировал ему Скариф — верхним краем щита навстречу вверх под рубящую руку.

Бергей сбил противника с ног. Тот орал, рука явно сломана.

— Да ты что творишь, ублюдок?! — возопил Скариф.

Он подскочил к юноше и обрушил на него град ударов. Бергей защищался и двигался быстро, но опытнейший доктор всë равно моментально раскрыл его. И вот уже затрещали кости Бергея. Бедро, плечо. Не спасло и то, что у Скарифа не было щита.

Неваляшка покатился по песку.

Встал.

Вновь был сбит. Снова попытался встать.

Удар ногой опрокинул его на спину.

— Ты кого калечишь, мерзавец? Ты знаешь, сколько он стоит? — прошипел Скариф.

Доктора трясло от злости. Увечья в подготовке «ячменников» совсем не редкость и Скариф сам наносил их нерадивым без зазрения совести.

Но только не сейчас, когда школа обескровлена и даже самый бестолковый тирон внезапно сделался очень ценным.

— В камеру его! — рявкнул доктор, — пусть остынет!

— Тебе то же самое не помешает, — раздался голос Креонта.

Скариф обернулся.

Секст Юлий выполз во двор впервые после трёхдневного запоя. Заливал горе. Не случалось ещё такого, чтобы проклятый толстяк уделал его всухую. Лучших из оставшихся парней утащили в мертвецкую. А тут продолжается порча имущества.

— Господин, — склонился Скариф, — прости меня, я погорячился.

— Оба поломались? — процедил ланиста.

Выглядел он скверно. Бледный, небритый, мешки под глазами.

— Уверен, Неваляшка к утру оклемается, — пообещал доктор, — и верно, невероятно живуч. Никогда не видел такого прежде.

— Ладно. Не бери в голову. Все мы сейчас не в себе. Скажи лучше, что думаешь о парне.

— О Неваляшке?

— Да.

— Злобный и упрямый малолетка, — ответил Скариф, — никогда не видел, чтобы об раба сломали столько палок, а он продолжал смотреть зверем.

— Так и молчит? — спросил ланиста.

— Да, слова не вытянешь. Но какой же способный! На лету схватывает. И невероятно живуч. Завтра даже синяков не будет. Никогда такого не видел.

— Мелкий с ним болтает, мне доносили, — сказал ланиста, — через него надо парня разговорить. Может он колдун и ему помогают варварские боги? Это следует выяснить. Бесплатный сыр, Скариф, только в мышеловке. Надо бы узнать, какова будет цена таких способностей.

— Может он сам не знает.

— Может и так. Но Мелкого надо научить. Языком чесать осторожно, но в правильную сторону. А вдруг этот парень — наше спасение? Аккуратнее надо, Скариф. Не ломать. Тоньше работай.

— При всё уважении, господин… — набычился доктор, который совершенно не представлял, как это — «тоньше».

— Да знаю, — отмахнулся ланиста, — что не понимаешь. Я и сам не понимаю. Думать буду.

Бергей лежал на старом пропахшем потом тюфяке и скрипел зубами. Доктор, похоже, сломал ему ключицу, и так взбеленился, что даже осмотреть не удосужились. Да и наплевать. Кости срастались и очень быстро. Бергей понимал это по тому, что под кожей бегали сто тысяч муравьёв.

Ныли мышцы, ломило кости. Всё это было очень похоже на…

Бергей похолодел.

Какой сегодня день?

Он совсем потерял им счёт. Неужели этой ночью снова?

Мышцы скручивало, будто они превратились в волосяные торсионы баллисты. Глаза наливались кровью. Красная пульсирующая тьма неумолимо пожирала разум. Хотелось орать, выть.

В маленьком зарешеченном окошке камеры, почти по самым потолком, виднелся край серебряного денария, что горел на тёмно-синем небосводе.

— Бергей! — позвал Фламма, — я тебе поесть принёс.

Мальчишка с коптящей лампой сунулся в небольшое окошко на двери, в которое можно было просунуть миску с кашей. Надсмотрщики очень любили через них смотреть, как гладиаторы обжимаются с «волчицами». Давали советы и ржали. Те бесились.

— Уходи! — прорычал Бергей чужим низким хриплым голосом, — убирайся!

Фламма не послушался. Заглянул в окошко.

И заорал от ужаса.

Миска упала и разбилась вдребезги.

Мальчик попятился, не переставая орать. Повернулся и бросился наутёк.

— А-а-а! Та-а-ам!

— Что? — всполошилась стража.

Двое прибежали к камере Бергея.

А тот с разбегу обрушился на дверь. Она вздрогнула.

Охранники заглянули внутрь и тоже заверещали.

— Держи!

— Подпирай!

Дверь открывалась наружу, в коридор. Была она довольно прочной, висела на добротных петлях и запиралась надёжным железным засовом. Всё потому, что буяны, сильные, как Аякс, были в гладиаторских школах не так уж редки.

Но сейчас двери предстояло выдержать испытание, на которое она совсем не была рассчитана.

Она снова вздрогнула.

— А-а-а!

— На помощь!

— Держи!

— Та-а-ам! А-а-а!

— Что случилось?! — на шум прибежал доктор и с ним ещё двое охранников.

Никто не мог ничего объяснить, все орали от невыразимого словами ужаса.

Скариф заглянул в окошко и побледнел. Да что там, он даже поседел в одно мгновение.

Внутри камеры билась, рычала и выла здоровенная волосатая тварь с оскаленной мордой, в которой не было ничего человеческого.

Дверь ходила ходуном. Гвозди, которыми были прибиты петли, с каждым ударом вылезали всё сильнее.

— Брёвна! — заорал, срывая голос Скариф, — тащите!

Трое стражников бросились исполнять. На тренировочном дворе школы валялось несколько тяжёлых брёвен, которые гладиаторы таскали на плечах. Их подволокли к камере.

— Подпирай!

Один из охранников примчался с несколькими копьями.

— Дай сюда! — рявкнул доктор.

Волосатая когтистая лапа вылезла из окошка и шарила, до кого бы дотянуться.

— Н-на! — Скариф ударил копьём в окно.

Тварь внутри взвыла. Попал!

Копьё вырвалось у него из рук и исчезло в камере.

— Ещё!

Доктор схватил другое. Ударил снова, чувствуя, как наконечник продавливает плоть.

На дверь обрушился ещё один мощный удар. Тварь возопила как дюжина львов.

— Колите! — срывая голос взвизгнул ланиста, который тоже прибежал на шум, а теперь пятился, прятался за спины своих людей.

Несколько копий ударили одновременно. Тварь захрипела и будто бы обмякла. Удары прекратились.

— Убили? — прошептал Креонт, — оно сдохло?

— Открыть дверь? — прохрипел доктор.

— Нет! — взвизгнул ланиста.

До утра вся школа стучала зубами. Дверь решились отворить лишь тогда, когда солнце проделало половину пути к зениту.

Внутри лицом вниз лежал Бергей. Голый. На полу, в большой бурой высохшей луже валялись клочки его туники.

Юношу перевернули на спину древками копий. Он явно был жив, хотя и без сознания, а на теле виднелись лишь несколько еле заметных новых шрамов.

— Я ведь попал… — прошептал Скариф, — и не раз…

— Что это за тварь? — простучал зубами один из охранников.

— Надо добить! — доктор вскинул копьё.

— Нет! — воскликнул Креонт, — не смей!

— Почему? — удивился Скариф.

— Это же ликантроп! Настоящий ликантроп! Я слышал о нём. Говорили, будто человека-волка видели к северу от Керкинея.

— Тварь очень опасна, господин. Нужно немедленно её прикончить!

— Нет! — воскликнул ланиста, — тащите его в железную клетку, пока не очухался.

— Господин!

— Скариф, как ты не понимаешь?! Эта тварь дороже самого свирепого льва! Она не имеет цены!

— На ней не заработать, господин, — покачал головой доктор.

— Посмотрим, — отрезал ланиста, в глазах которого зажёгся алчный огонь.

Железная клетка в школе имелась. Бесчувственного Бергея впихнули туда и заперли. Когда он после полудня пришёл в себя, то на прутья уже не бросался. Скорчился в углу и молчал.

Креонт послал за бабкой-травницей, которая слыла в Амфиполе сагой, причём сильной.

Ведьма посмотрела на Бергея, дозналась у свидетелей подробностей произошедшего. Все они путались в показаниях. Одни видели волка, другие волосатого человека, третьи лемура. Бабка пошептала у клетки, подымила какой-то вонючей травой и подтвердила предположение ланисты:

— Ликантроп.

— Он снова… обернётся ночью? — проговорил, запинаясь, Креонт.

— Не исключено.

— Его можно убить? — спросил Скариф.

— Когда человек — да. Станет волком — хлопотно будет.

— Надо прикончить его сейчас, господин, — уверенно заявил доктор.

Ланиста поджал губы.

— Можно его опоить чемерицей, — предложила бабка, — тогда ночью вялый будет. А там и луна на убыль пойдёт. Сейчас-то, пока он человек, вы с ним справитесь.

Чемерица, геллебора — считалась лекарством от безумия.— Вчера было полнолуние, — сказал ланиста, — это бывает только в полнолуние?

— Да, — подтвердила сага, — и один-два дня после.

— И если бы его вчера опоили, то он бы не обернулся?

— Возможно, — уклончиво ответила бабка.

— Тащи свою чемерицу, по оплате столкуемся, не обижу.

— Господин, это очень опасно, — снова подал голос доктор, — давай его просто прикончим. Поползут слухи, весь город на уши встанет.

— Да, — спохватился ланиста, и посмотрел на стражников, — никому ни слова! Всем по пятьдесят денариев. И чтобы языки за зубами. Кто будет его сторожить — стану доплачивать. А проговоритесь — сгною!

Стражники поспешили пообещать, что будут немы, как могила. Секст Юлий скривился. Видно было — не очень поверил.

Он наклонился к бабке и прошептал на ухо:

— А тебе триста. За молчание. И столько же, если его тихим и спокойным сделаешь.

Сага тоже часто-часто закивала.

— Тут не только чемерица потребна. Ещё кое-какие травы нужны.

— Ну так тащи, вари, чего там надо. Действуй, короче.

— Чего ты хочешь, господин? — встревоженно спросил доктор, — неужто приручить тварь надеешься?

— Он так-то денег стоит, Скариф.

— Да не таких уж больших.

Секст Юлий поморщился. Последние убытки вынуждали его цепляться за каждый асс, а тут ещё и непредвиденные траты для запирания языков.

— Приручить, не приручить, а кое-какое применение найду. Ты не трясись, Скариф, — сказал смелый ланиста, который ещё несколько часов назад вынужден был сменить запачканную тунику, — тварь конечно же следует прикончить. Но не бесплатно. Понимаешь?

— Нет, — признался доктор.

Ланиста вздохнул.

— Давай ещё месяцок поглядим на него. До Вулканалий? В клетке посидит. Всё ещё не понимаешь? Есть у меня одна идея.

Доктор скрипнул зубами.

Фессалоникея

Гермиона шипела и плевалась. Рот перепачкан чёрной кровью, к губам прилипли волчьи волосы. На белых клыках тёмно-рубиновые капли.

Она стояла на четвереньках над телом Мокасока, брошенным возле дождевого бассейна в доме Салмонея.

Кашляла, хрипела. Потом повалилась на бок рядом с обескровленным трупом, перевернулась на спину, сунула ладонь в пах, скрестила ноги, выгнулась. Глаза её закатились, она нечленораздельно мычала.

— Хватит валяться, — прошипел Алатрион, — давай, мни дойки.

Он поставил рядом с ней миску.

— Уйди-и-и…

Однако грудь одной рукой сжала.

Врач удалился, но вовсе не потому, что послушался. Ему хватало забот. Ещё живой оборотень мог прийти в себя.

Страммилу Алатрион втащил на второй этаж, где всё уже было подготовлено для вскрытия. Врач ворочал здоровенного ликантропа, совершенно не напрягаясь. Взвалил его на крепко сколоченный дубовый стол и приковал цепями. Всё это, включая прочные замки, заранее купил Салмоней и его домашние рабы.

Ликимний накинул на шею и лапы оборотня хитрые кожаные удавки, на которые были нашиты несколько серебряных монет. Алатрион прикоснуться к ним не мог, но это и не требовалось. Конструкция, сооруженная помощником, позволяла ему просто дернуть за ремень, и удавка перемещалась на горло оборотня. Собственно, это и удавкой назвать нельзя, ремни не душили и лапы не стягивали. Врач не был уверен, что серебро подействует, он исходил лишь из того, что ему самому оно ныне причиняло боль.

— Ну, Педаний, смотри, если соврал, — пробормотал он негромко.

— Не думаю, что почтенный Педаний Диоскорид неправ, — заметил Ликимний, — фоэникул действительно наполняет груди молоком. В Антиохии ко мне обращались женщины, и я продавал им настойку.

— Вот только неизвестно, как это подействует на неё, — возразил Алатрион, — месячных у неё нет, может и молока не будет. Она никогда не рожала и вообще не человек.

— Но была таковой, — заметил горбун совершенно спокойным тоном, — я месяц давал госпоже сильнейшие галактогоги. Должно получиться.

— Скоро узнаем. Может нужна всего капля.

«А вдруг целая амфора?»

Спросить бы у Керастэ, она наверняка могла подсказать. Но нельзя. Мышка хочет сбежать из мышеловки и ни к чему Змее об этом знать.

Горбун тем временем тщательно сметал с железной жаровни толстой кистью в миску ивовый пепел.

Древо, что растёт у врат Иркаллы… Ива. До царства мёртвых тут вот так запросто не сбегать, чтобы ещё и вернуться. Подойдёт ли ива, что растёт на берегу Эхедора? Скоро и узнаем.

Почти всё готово. Давно уже куплена чаша из обсидиана, он привёз её с собой, бережно сохраняя. Пепел есть, зёрна мака имеются, ликантроп прикован и кровь ему пустить несложно. Дело за малым — молоко лилит. Ликимния доить Гермиону не пошлёшь, она сейчас пьяная настолько, что совершенно невменяема, чего доброго, откусит фармакополу голову и не заметит.

Всё приходится делать самому…

Страммила зашевелился, задёргался. Видать, позвоночник восстановился или близок к тому. Какая всё-таки восхитительная природа. Природа зверя. Могучее и живучее существо. Почти совершенное. Хоть и уступает ему, стриксу, в некоторых свойствах, но способно находиться под солнцем.

И вот это утраченное свойство Алатрион намеревался вернуть себе. Ради него он готов был на всё.

— Я к Гермионе. Смотри за зверем, — велел врач Ликимнию, — будет сильно дёргаться — придуши немного.

Горбун кивнул. За всю жизнь, и до, и после обращения не было у Алатриона слуги лучше. Спасённый некогда из рук разъярённой толпы фармакопол-отравитель предан, как собака. Он знал всё о своём господине, вот уже тридцать лет он был для врача единственным существом, с которым можно поговорить по душам. Если так, конечно, справедливо утверждать о том, у кого наличие души весьма сомнительно. Но почему нет? Что есть душа? Разум и чувства? Они никуда не делись, более того, они обострены, как никогда, и многократно превосходят те, коими одарены Творцом смертные.

Ликимний немногословен, не слишком образован в областях, которые не касаются врачевания или изощрённого смертоубийства ядами. С ним не обсудить речи Цицерона или сочинения о добродетелях и пороках знаменитых греков и римлян, что пишет один учёный муж из Херонеи.

Увы. Но, по крайней мере, он умел слушать, в отличие от Гермионы. Той в одно ухо влетело, в другое вылетело.

Алатрион тосковал. По Александрии и беседам с давно покинувшим сей мир смотрителем Гелиодором. По Антиохии и ночным прогулкам с Аретеем в кедровой роще у подножия Сильфия. Аретея этакая эксцентричность коллеги поначалу весьма смущала, но потом он привык. Алатрион иногда позволял себе пройтись и в тенистых портиках возле театра Цезаря. Обычно зимой, на закате. Бывали и гости в доме. Нечасто, но случались. Он выбирал знакомства, которые способствовали совместным занятиям философией. Необразованные толстосумы, что посещают симпосионы лишь ради изысканной жратвы и дорогих девок его не интересовали.

На праздники богачей его зазывали неоднократно, всё же в Антиохии он был хорошо известен, можно даже сказать — знаменит. Но он появлялся там крайне редко и всегда приходил лишь после заката.

Он очень устал от тьмы. Как он мечтал вновь увидеть солнце…

Какая же это пытка — невозможность поговорить по душам. О природе вещей. О политике и метафизике. О неведомом. Об искусствах. Обо всём на свете.

Он жаждал общества людей. За полтора века своего бессмертного бытия так и не ощутил превосходства над ними. Это для Гермионы они — куски мяса, еда. А сама она, необразованная деревенщина — высшее существо. С давно не бьющимся сердцем.

Ликимний уже стар, ему больше шестидесяти. Алатрион тщательно заботился о здоровье своего вернейшего слуги, но сознавал — в этой области он не бог. С другой стороны, имелся простой и действенный способ обеспечить его вечное служение — обратить. Алатрион не делал этого, хотя с каждым днём о том всё чаще задумывался.

Эту деревенщину с прекрасными формами спереди и сзади он превратил в себе подобную без угрызений совести. А где ещё взять молоко лилит, упомянутое в наставлении Ур-Намму, посвящённого? Но вот с вернейшим слугой так поступить…

Он колебался. В чём большее зло? Отдать Ликимния смерти? Или превратить в вечно голодную безумную тварь, которой придётся скрываться в тени?

Насчёт последнего, возможно, сегодня всё образуется и одним неудобством станет меньше. Но вдруг искомой субстанции выйдет всего капля и её хватит лишь на себя? Он не знал.

В любом случае скоро придётся подыскивать нового слугу. Смертного. И очень неплохо бы не просто исполнительного помощника, но ученика.

И об этом Алатрион задумывался всё чаще. Он писал книги не для того, чтобы они пылились и покрывались паутиной в чулане. Их должны читать люди. Ведь именно ради этого он и отдал себя тьме. Разве нет?

Стало быть, нужен ученик. Обретённые знания не должны остаться лишь его личным достоянием.

Иногда, глядя на Гермиону, Алатрион задумывался, а есть ли в Ойкумене ещё подобные им двоим? Луций Прим, которого врач, узнав от Змеи немало интересного, теперь в мыслях своих именовал исключительно Падшим, намекал о многих хранимых драгоценностях. Тайных слугах. Такой же природы или иных?

Об этом Алатрион наверняка не знал, лишь предполагал — есть.

Интересно, они одиночки, или имеют склонность собираться в стаи?

Страммила пришёл в себя, открыл глаза. Задёргался, забился в кандалах, и горбун применил хитрую удавку. Ликантроп захрипел и начал рваться сильнее. Ликимний загодя подготовил его, срезал шкуру в верхней части груди. Рана зарубцевалась на глазах, но волосы не проросли. Теперь там лежали монеты и жгли оборотня, словно раскалённое железо.

Выходит и на этих тварей серебро действует так же.

Страммила завыл.

— Ты можешь говорить? — спросил его Ликимний.

Тот не ответил, бился, рвался и рычал.

Горбун сдвинул удавку так, чтобы серебра на рубце стало больше. Тут оборотень его и заметил, защёлкал зубами. Ликимния это совсем не тронуло, он оставался совершенно невозмутимым.

В комнату вернулся Алатрион с миской.

— Удалось, господин? — спросил горбун.

— Немного. В кормилицы нашу дорогую Гермиону точно не возьмут. Такие сиськи только лапать, иной пользы нет. Но, надеюсь, хватит.

— Похоже, наш друг не способен к беседе, — флегматично заметил Ликимний.

— Я так и думал. Не беда. Посмотрим, что тут получится сделать non verbis.

Он приблизился к оборотню. Тот заметил его и снова заклацал зубами. Цепи натянулись.

Алатрион положил ладонь ему на лоб. Ликантроп попытался извернуться и цапнуть руку, но не тут-то было. Пальцы врача сжали его голову сильнее, чем кузнечные клещи. Вторую ладонь Алатрион положил оборотню на грудь.

— Ты можешь выть, рычать или молчать. Мне всё равно. Полагаю, это не помешает.

О том, какие ужасные звуки разлетались сейчас из дома Салмонея, он не думал.

Оборотень опять забился, выгнулся, захрипел.

Алатрион закрыл глаза.

Он ворвался в запертый дом, разнеся в щепки прочную дверь и засовы. Он был как таран, ломающий борт корабля. Он был тем морем, что стремительным потоком ворвалось в пролом и забрало в свои холодные объятия всё, до чего могло дотянуться в лабиринте мыслей.

Он крушил двери. Не кулаком, не плечом — просто взглядом. Они рассыпались в пыль, впуская насильника в очередную комнату, где таились чувства, страхи, желания, надежды. Он выворачивал их наизнанку, рассматривал, словно любопытные артефакты, и отбрасывал в сторону ненужные

Разум жертвы наполнился мраком и хаосом. Стены, которые казались неприступными, рушились под натиском чужой воли. Мысли разлетались, как перепуганная стая птиц, не в силах противостоять этой неодолимой силе.

Бессловесная тень, душа человека, скованная по рукам и ногам в темнице разума зверя, пыталась спрятаться, но было поздно. Она не могла ни бежать, ни ползти, её словно тяжёлые калиги легионера раздавили. Она лишь всхлипнула под ними.

«Крепостные стены, растущие ввысь, под ударами каменных ядер… Пляска мечей… Ярость… Пламя и кровь… Зимняя чаща… Стремительный бег сквозь тьму… Сокрытая гора… Ятрак! Терей! Мокасок! Отец… Гнев и обида… Неодолимые тиски чужой воли, они не дают вздохнуть… Принуждение… Искать… Бергей…»

Что?

Новая дверь обращается в щепки.

«Дарса… Кровь Зейпирона…»

Вот оно! Вот он, след! Дальше! Дальше!

«Братья… Тзир… Река… Дороги… Распутье…»

След вновь ускользает. Растворяется в гневе размолвки, ссоры.

«Вали прочь! Убирайся! Ты со мной, брат? Убирайтесь вы все!»

Не то! Дальше!

«Город… Кровь… Восторг! Власть!»

Не то!

Алатрион зарычал едва ли не громче оборотня и с силой вдавил кулак в его грудь. Затрещали кости. Тот захрипел, горлом пошла кровь.

— Вы два тупых бесполезных куска мяса… — прошипел Алатрион.

Он провёл ладонью по лицу, без сил рухнул в кресло и повернул голову к Ликимнию.

— Они ослушались своего отца. Ничего не знают. Их соблазнила власть и удовольствия. Но есть ещё трое. И они не здесь. Я видел… Видел, как они разделились… Восток… Трое пошли на восток. А эти на запад. И все они искали мальчишек.

Ликимний терпеливо ждал продолжения. Алатрион молчал. В оцепенении смотрел на хрипящего оборотня. Тот больше не бился. Из пасти его толчками выливалась кровь. Драгоценная тёмная река урмиту…

Алатрион очнулся.

— Всё. С ним всё. Пора заканчивать, нужно заняться главным.

Он встал и шагнул к ликантропу. Оскалился. Вновь начали вытягиваться клыки. Острые и прочные, как халибские клинки. Алатрион сжал в руке лапу оборотня. Наклонился пониже.

— Прощай, урмиту!

Тёмная река хлынула в подставленный сосуд.

Ты возьмёшь тёмную реку урмиту, добытую в ночь Небесного Быка, смешаешь с молоком лилит, пеплом древа, что растёт у врат Иркаллы и семью зёрнами мака.

Ты смешаешь кровь, молоко и пепел в чаше из обсидиана, вскипятишь на углях и выпьешь, обратив лицо к Совершенному Свету.

Ты скажешь слова…

Он вышел в перистиль. Серебряный Совершенный Свет сиял в ночном небе. Алатрион смотрел на него и видел прекрасное женское лицо. Незнакомое. Суровое.

Он отпил из чаши.

dNer-gal pu-luḫ-tu be-lum ša kur-nu-gi-a

О грозный бог Нергал, владыка мёртвых!

К тебе взываю, господин мой.

Тёмную кровь человека-волка пью я,

Да защитишь меня от взгляда, что проникает в царство тьмы.

В ночь Небесного Быка, в час Совершенного Света

Даруй мне милость свою и защиту.

В час злого солнца да не будет власти Шамаша надо мной!

Да услышишь ты мольбу мою, о Нергал!

Всё.

Сделано.

Он упал на колени, а потом завалился на спину и так лежал.

Ночь Небесного Быка, час Совершенного Света.

Полная луна отражалась в тёмной воде бассейна.

Оба оборотня мертвы. Они отдали свою кровь. Он пил её и приготовил venenum. Его немного. Будет ли он действовать — неизвестно. Но скоро всё прояснится.

Venenum — волшебное снадобье.Гермиону, пребывающую в забытье, в безумном дурмане, он ранее отнёс в комнату и запер. Ликимний хлопотал наверху. Намусорили они тут изрядно. Впрочем, Салмоней возражать не станет.

Алатрион лежал ничком возле бассейна и ждал рассвета. Он был готов и к тому, что злые лучи Шамаша испепелят его. Стал бы он сопротивляться, бежать, прятаться? Как вот уже сто пятьдесят лет…

Он не знал ответа.

Быстро пролетела короткая летняя ночь.

Просветлел небосвод.

Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос.

Алатрион ждал. Неподвижно. Покорно.

И вот в перистиль осквернённого дома проник первый луч. Коснулся лица существа, лежавшего возле бассейна.

Алатрион зажмурился.

И ничего не произошло.

Он открыл глаза. Прямо над ним, в бездонной голубой выси сиял ослепительный лик бога. И никак не мог ему повредить.