Волхв севера

Часть 1

На самом деле, есть ещё один остров. Вы о нём не знаете и ни разу не видели его даже на самых древних картах – оно и понятно, всякий картограф что и мог сделать, так это максимум записать что-то о большом леднике. Если пальцы этого бедняги не окоченеют от холода или его судно не разобъётся о – уже – настоящую глыбу льда.

Есть ещё один остров, истории которого суждено было плохо кончиться. Эта история о моём народе – выживших в холоде и отчаянно пытавшихся продержаться до завтрашнего дня. Если вам интересно послушать, то, пожалуйста, налейте себе какой-нибудь горячий напиток. Думается мне, те метели даже через мой рассказ вызовут у вас дрожь.

***

Может быть, вам знакомо это ощущение. Полагаю те, чья родина находится в высоких непроходимых горах, точно меня поймут. Когда всё ваше тело сжимается и вы молитесь, чтобы ветер дул не так сильно, когда становится всё труднее дышать и сердце то бьётся сильнее, то, кажется, замирает, вы понимаете, что осталось не так долго до обморожения или простуды, что нужно скорее вернуться домой, развести костёр и согреться, больше не выходить за пределы лагеря – потому что там снова поднялась метель, и завтра снега будет так много, что пройти через него будет практически невозможно, да и вряд ли эти ветра закончатся к завтрашнему дню...

Холод – это то, что будет страшнее любого дикого зверя, недруга или бедствия. Однако, с ним мой народ имеет неразрывную связь.

Начало нашей истории довольно размыто. Мы были брошены выживать в снежных пустынях – но кем были брошены и откуда, уже давно все забыли. У нас не было богов, чтобы списать наше появление на них. А если и были, то, вероятно, они очень гневались на нас. Мы верили только в собственные силы – с самого начала.

Одна быль гласит, что наши предки, почти побеждённые холодом, однажды нашли руины какого-то древнего города. Он был полностью сделан из металла – материала, который не спасал от низких температур, но только его можно было добыть на этом острове в большом количестве. Центром города было высокое сооружение, также возведённое из металлических пластин, и больше напоминало огромный камин: внизу, в закрытом от ветров куполе, когда-то собирались жители города и разводили огромный костёр, тепло от которого поднималось выше по разветлённым трубам и каким-то образом в итоге наполняло ближайшие дома. Как-нибудь я расскажу об этой конструкции подробнее: она имела большую роль в нашей жизни, так как спасала от обморожения и смерти. Также она когда-то спасла и наших предков, которые нашли оставшиеся запасы угля и смогли разжечь его – тепло от костра пусть и не пошло вновь по проломанным трубам, но согрело тех, кто находился рядом.

Так мой народ, появившийся из непроходимой метели, смог укрепиться на этом острове и получить больше шансов на выживание. По сути, это и является началом истории.

Дальше...

Очевидно, город начали отстраивать заново. Пытаться. Это был тяжёлый труд: недостаток инструментов, материалов и незнание того, как обращаться с металлами приводили к тому, что руины так и оставались руинами, сколько бы их восстановлением не занимались. От домов были отколоты металлические куски – к счастью, обломки лежали неподалеку, занесённые снегом, но никто не знал, как закрепить их на место. Любая буря могла за пару минут лишить жизни всех выживших, если бы костёр однажды потух – а такое случалось, и итог был плачевным.

Когда моему народу в очередной раз грозило полное вымирание, под толщей снега было найдено ещё одно ключевое место – проход в угольные и рудниковые шахты. Это то, благодаря чему выживал древний город. Это же помогло спастись и нам – подбрасывая запасы угля в один общий костёр, наши предки обдумывали дальнейший план действий. У них было ещё очень много забот: им нужно было научиться охотиться, чтобы добыть себе пропитание; научиться строить, чтобы создать себе жилище; научиться шахтёрскому ремеслу – в кратчайшие сроки, ведь огонь костра мог угаснуть в любой момент, оставив мой народ посреди холода.

Они научились всему, что нужно было для выживания.

Они отстояли своё право жить на этом острове – и в последствии взрастили новое поколение, а то поколение взрастило ещё одно, и каждый отец передавал сыну все свои знания и опыт, чтобы костёр окончательно не угас – а с ним не угасла и жизнь.

***

Город рассчитывался на немного меньше пяти тысяч жителей, но наше селение едва переваливало за тысячу. На столько же человек были восстановлены дома – остальной металл пошёл на возведение стен от хищных животных, которые укрепились на острове намного раньше нас, и снега, который иногда мог засыпать весь город. Летописей, статуй, вообще какой-либо информации о предыдущих жителях города не сохранилось вовсе. Я скажу вам больше: в мире, где нужно заботиться только о сегодняшнем дне, чтобы дожить до завтрашнего, не принято тратить время на увековечивание воспоминаний.

И городу было дано название не для красоты, а только из-за удобства: Кастл-ирон. Это был город с крепкими стенами и волей его новых жителей. Он заслуживал такого названия.

Мой народ начал покорять этот остров, закрепившись именно в Кастл-ироне, настолько быстро, насколько было возможно. Шахты в городе – место добычи угля и металлов (как вы поняли, по большей части железа) – помогли спастись от холода, но вопрос о пропитании населения давил всё сильнее. Еды не хватало на всех – и это заставило нас исследовать снежные пустыни в поисках того, что выжило вместе с нами и чьё мясо было пригодно в пищу. Те твари, что переживали холода без костров или убежищ, не давали убить себя так просто, и потому непонятно было, какой жизненно важный для нас ресурс добывался сложнее: уголь для костра из забытых шахт или мясо и шкуры диких животных, охота на которых могла завершиться смертью самого охотника.

Итак, в поисках пропитания остров был исследован почти полностью – его небольшие размеры позволяли сделать это. По итогу, там были некоторые звери, мясо которых можно было есть, а шкуры носить, но они также имели при себе когти и клыки, а ещё были достаточно умны, чтобы сбиваться в стаи. Мы научились охотиться на них и, закалившись в первых боях, могли теперь поддерживать свои запасы пищи. О их пополнении путём растениеводства не могло быть речи – вы понимаете.

Но я рассказываю вам о покорении острова немного по другой причине: когда он был исследован полностью, то мы нашли другие местонахождения горючего. Например, негустые леса на юге или уголь, залежи которого были в горах на севере. Понятное дело, рядом с источником ресурсов для поддержки тепла сразу образовывались лагеря – так мой народ впервые вышел за пределы Кастл-ирона.

В конечном итоге на острове образовалось сразу несколько населенных пунктов, и каждый из нас по достижению юношества перебирался туда, где он считал себя нужнее всего.

Например, вы могли стать одним из шахтёров в Северных Горах. Это небольшая горстка самых выносливых из всех остальных: их кожа огрубела спустя месяцы, проведённые под землёй, а здоровье настолько велико, что они готовы спать в холоде, чтобы сохранить запасы угля для остальных. Шахтёры жили своей постоянной работой и часто, чтобы добыть нужное количество горючего, прерывались лишь на сон. Северные Горы находятся далеко от Кастл-ирона и потому поставки всего необходимого шахтёрам занимали много времени. Впрочем, они научились экономить на еде и инструментах – всё ради того, чтобы остальные засыпали в тепле.

Или, посетив Южные Леса, вы могли бы наткнуться на мрачных и всегда молчаливых лесорубов. Ими обычно становятся те, кто с детства занимался с топором – для них важно не потерять ни одну, даже малую ветку, так как деревья на нашем острове – большая редкость. Лесорубы также заботятся о том, чтобы деревья с острова не исчезли совсем, а из добытой древесины часто готовят средства передвижения: сани, снегоступы или даже телеги. На самом деле, лесорубы ещё давно полюбили изготавливать то, что помогало им быстрее передвигаться вместе с добытыми ресурсами – в их работе это было важно.

Жители Кастл-ирона, считающие себя первоначальниками, тем не менее, имели такую же нелёгкую жизнь, как и те, кто ушёл за стены города. Даже если они и жили рядом с постоянным источником тепла, многие из них периодически выбирались в снежные пустыни, так как взяли на себя работу охотников или переносчиков ресурсов из лагеря в лагерь. Местные шахты, исследованные ещё прошлыми жителями этого города, вскоре иссякли, и потому Кастл-ирон жил благодаря поставкам с севера. Впрочем, Кастл-ирон всё равно был относительно безопасным местом – тут оставляли своих жён и воспитывали детей.

В нём также орудовала небольшая горстка наших светлых умов, мы их называли, вполне понятно, инженерами. Именно они дали нам возможность возвести стены, укрепить дома и изучить новые механики во многих отраслях. Их главным достижением, за которое их почитание закрепилось на долгое время, стала починка труб, через которые передавалось тепло из центральной Печи во все дома. До сих пор только инженеры знают, как это работает и как это чинить – потому в Кастл-ироне их уважают до сих пор. Сами они предпочитают не раскрывать своих секретов и постоянно пытаются создать или изучить что-то новое.

А на востоке, недалеко от города, разбили свой лагерь те, кто не стал закалять себя в горном деле или охоте, но предпочли развить в себе способности, которыми они отличались от остальных. Я говорю о шаманах, чьи навыки управления холодом пусть и могли поражать, но они всё равно оставались незамеченными, так как не помогали добывать ни пищу, ни тепло. На восток эти властители льда перебрались, чтобы уйти от Печи и закалиться в вечном холоде. Там они изучали свои способности и пытались достичь единения со снежной пустыней. К сожалению, зачастую вблизи их лагеря находили окоченевшие трупы – печальный конец тех юных шаманов, что переоценили свои способности.

Это и был наш мир. Весь этот грёбанный остров – целый мир.

***

Будучи ещё молодым, мне не разрешали выбираться за пределы Кастл-ирона. На то была причина: меня тянуло к красоте снежных пустынь, но я совсем не замечал их опасностей. Не испытав их на себе, я даже завидовал охотникам и перевозчикам ресурсов, которые могли находиться вдали от дома по несколько дней, и только спустя годы я понял, насколько сложны их обязанности.

Тем не менее, в те времена детство, проведённое в Кастл-ироне, тоже нельзя было назвать лёгким.

Ни в жизнь не видев своих родителей (это один абзац истории, который мне бы хотелось сейчас опустить – давайте позже...), я был предоставлен самому себе сразу же, как только меня научили ходить, разговаривать и пользоваться ножом. Работы в Кастл-ироне всегда полно, а потому, что бы как-то расплачиваться за еду и кров, меня отправили к городским стенам. Там я либо помогал в их укреплении, волоча к механикам инструменты и материалы, либо заменял часовых, из-за чего пейзаж снежных пустынь был передо мной по несколько часов – возможно, поэтому у меня возникла к ним такая тяга.

Возиться с железками на холоде, будучи ещё ребёнком, для меня было невыносимо тяжело, а потому я больше предпочёл взять на себя роль наблюдателя: в мои обязанности входила разведка всей округи, высматривание проходящих мимо хищников для того, чтобы минимизировать шанс встретить их у тех, кто собирался выйти наружу. Достаточно скучно, учитывая, что ещё давно звери на этом острове перестали пытаться выбить нас отсюда и теперь не подходили к Кастл-ирону слишком близко. Тем не менее, когда я оставался в одиночестве, на возвышенной стене, где с одной стороны простирался город из железа с его вечногорящей Печью, а с другой – сплошные снега до горизонта... в этом что-то было. Я запомнил детство именно таким; и даже когда становилось слишком холодно или поднималась метель, я не покидал свой пост.

...

Нет, это всё же не то, чем я хотел заниматься. Меня тянуло туда, в снежную бурю, где твою жизнь могла прервать только лишь непогода. Долгими ночами, когда я разводил костёр для себя одного, я смотрел вдаль, каждый раз борясь с желанием спрыгнуть со стены и упасть в снег внизу, начать прорываться сквозь него, туда, далеко – даже если и пусто там, или проходит стая хищников, или караван с углём, перевозчики которого погонят меня обратно. Хотя бы на несколько минут выйти за стены, ощутить, какого это – бороться с холодом. Конечно, меня там ждали опасности, многие из которых могли закончиться плачевно, но именно желание противостоять им и остаться в живых подогревало во мне такой интерес.

Вы понимаете... это как в одиночку убить очень большого зверя или пережить сильную бурю. Мне не нужна была награда за это, самого факта победы было бы достаточно, чтобы утолить ту жажду.

И это детское желание, которое могло показаться уже одержимостью, сподвигло меня доказать остальным, что я достоин выйти наружу. Продолжив держать пост наблюдателя на стенах, однажды я начал отвлекаться от своей работы на тренировки с ножом. И хотя изначально я использовал его только в бытовых целях, мои упорство и мечта выбраться из Кастл-ирона давали плоды. Однажды подросшего юношу, нелепо рассекающего воздух тупым ножом на стенах города, заметили. Но вместо того, чтобы поднять на смех, отвели к главному вождю. Как всем показалось, у меня было стремление помогать своему народу. Отчасти они были правы, но знали бы они мои истинные цели...

...

Сомнение охватило нашего вождя: перед ним был щуплый, непохожий на настоящего охотника ни телом, ни характером юноша, что, однако, упрямо не хотел отпускать тупой нож из своей руки. Но моё стремление отчётливо читалось по побелевшим от холода костяшкам пальцев, держащих рукоять ножа, по серьёзному взгляду и уверенной речи перед вождём: "Моё призвание – быть охотником, как бы вы не считали".

Вождь, одетый в шкуры убитых им животных, держащий в руках посох из кости, стал тем, кому в тот день удалось предсказать мою судьбу. Он улыбнулся мне, наказав не ослушаться учителей – и тем самым дал понять, что видит во мне того, кем я хотел стать.

Моё обучение начиналось со следующего дня.

***

Я стоял посреди улиц железных домов, одетый в старый дублет и капюшон из шкуры какой-то мелкой дичи. Мне пришлось остановиться по пути к Печи, так как я услышал какой-то свист над своей головой – и, взглянув вверх, увидел, что одну из труб, по которой передавалось тепло, начало трясти. Через секунды она уже разошлась настолько, что готова была обвалиться в любой момент – я поспешил отбежать в сторону.

Сразу же со стороны Печи выбежала группа инженеров. Один из них, который нёс на себе лестницу, крикнул кому-то сзади, громко ругаясь, чтобы тот что-то вырубал, иначе половину города подорвёт к чертям. Тем временем от трубы откололся кусок и полетел на землю, за ним струёй начала литься вода, которая сразу же растопила снег внизу и, когда инженеры приставили лестницу к трубе, из неё уже поднимался какой-то дым. Я решил не задавать вопросов.

Механики, громко крича друг другу какие-то команды, подняли такой шум, что недовольные жители города понемногу начали собираться вокруг происшествия – было ранее утро. Среди всей шумихи, когда один из инженеров, попытавшийся взобраться по лестнице и мигом свалившийся с неё, ошпарившись кипятком, было отчётливо слышно лишь одно бранное слово, интонацией походящее на протяжный вой – оно одно могло описать всё, что тогда происходило.

На самом деле, такое происходило у нас довольно часто. Когда где-то что-то ломалось, бригада таких же механиков выбиралась из своих каморок, чтобы исправить это. Инженеров легко можно было отличить от остальной толпы: чаще всего они носили с собой сразу несколько вещмешков для инструментов и ещё больше для материалов, а их одежда из грубой кожи и толстых металлических пластин была попрочнее и толще брони некоторых наших охотников – работа с Печью рано или поздно заканчивалась плачевно, если не быть подготовленным к происшествию. Голову инженеры защищали всегда по разному, смотря на то, чем они обычно занимались: то могли быть целые шлемы, полностью закрывавшие лицо, или специальные маски, через которые можно было дышать даже среди загрязнённого гарью воздуха над огнём Печи. Понятное дело, такое доставалось не всем: только те, кому было доверено обнаружение и исправление неполадок в жизненно важных для города систем могли носить такое необычное снаряжение. Оно (и ещё ряд других навороченных штуковин, но об этом ничего конкретнее я уже не могу сказать) стало отличительной чертой среди наших механиков, и часто они носили его, даже если опасности и не грозило.

Я говорю об этом, так как близко знаком с инженерами, ведь в детстве, на стенах, я работал как раз с ними. Это те, кто со всей серьёзностью подходят к своему новому изобретению и те, кто с безумием в глазах потом пытаются это починить.

Понаблюдав за работами совсем недолгое время, я пошёл дальше, в центр города.

Печь – довольно банальное название, я знаю, но мой народ скуп на фантазию.

За несколько поколений она перестала быть просто местом, где можно согреться. Инженеры не только полностью отремонтировали её, но и обустроили под нужды горожан – так к ней было возведено несколько пристроек, от чего сама Печь приобрела огромные размеры. Например, с одной стороны от неё находилась кузница и основное здание инженеров, а с другой – наша общая кухня. Различные пристройки с различными целями могли достигать высоты в пять этажей, но только одним инженерам было известно, для чего они. Остальным же хватало знать того, где во всём этом муравейнике находится место, в котором можно было поесть и согреться.

Если вам интересно, центр самой Печи я видел всего раз в жизни: то было огромное горящее жерло, плюющее языками пламени, жар от которого заставил меня выбежать на улицу почти сразу, как только я подошёл к нему.

...

Тренировки давались мне сложно, ведь работа никуда не делась. Первую половину дня я таскал металл от Печи к стенам или стоял в качестве дозорного, вторую занимали тренировки с ножами – другого оружия я не признавал. Топоры были для меня слишком тяжёлые, копья, кинутые мною, никогда не достигали цели, а стрелковое оружие мне просто не доверяли. Никто не верил, что с такими успехами я когда-нибудь стану хорошим охотником. И хотя я был быстрее и проворнее многих, мы все всё же понимали, что среди снегов эти качества мало что значат.

Тот день, когда в безветренную погоду не было так холодно, а на улицах города после починки одной из труб стояла такая тишина, что только стук молотка о листы железа раздавался где-то в кузнице, был очередным днём моих занятий. За долгое время обучения в импровизированных казармах, находившихся в том же "муравейнике", я освоил все нужные мне навыки и теперь мне оставалось только оттачивать своё мастерство.

У меня не было хороших друзей среди ровесников, чтобы отдохнуть с ними в перерывах между обучением; честно говоря, меня скорее замечало только старшее поколение. Поэтому однажды, видя меня в одиночестве, наставник подошёл ко мне и завязал разговор: как оказалось, у нас с ним было то, о чём можно поговорить. В тот день мы тоже беседовали.

Мой учитель в прошлом перевозчик ресурсов с юга, теперь потерявший ногу по известным только ему причинам – ходили слухи, что он дополз до города уже без неё, тем не менее, оставив телегу с древесиной совсем неподалёку. Когда дозорные на стенах заметили его и помогли вернуться в город, тот не мог говорить ещё долгое время и вряд ли бы сказал что-то, если бы был в силах. Старика оставили в покое и позволили ему прожить остаток лет возле Печи, но вовсе не так он хотел проводить время. Когда инженеры сделали ему протез, он вновь попытался выбраться за стены, но этого ему уже не позволяли. Неуклюжая палка вместо ноги помогала бедняге ходить по городу, а вот в снегах она создавала ещё больше проблем. Тем не менее, у старика был опыт – и в конце концов он согласился делиться им с младшим поколением.

Так вот, мой учитель... у нас с ним было кое-что общее. У нас обоих было то стремление, которое заставляло мечтать выбраться за стены Кастл-ирона. В перерывах одинокий старик был рад разговору со мной – и несмотря на то, что и по его мнению я не мог быть хорошим охотником ("Но перевозчики всегда нужны, хе-хе!"), часто он делился со мной своими знаниями о снежных пустынях. Чаще всего, прежде чем дать мне очередной совет, он начинал со слов:

– Вряд ли я уже выберусь за стены с этой деревяшкой, но ты послушай, если голова не из того же сделана...

Или что-то в том духе. Он обязательно упомянул бы о том, что уже не может выйти за стены, в отличие от меня, и поэтому просил слушать внимательно.

Я слушал.

...

В тот день тренировки занимали всё свободное время, и на работу я не вышел. Наставник заступился за меня насчёт этого, передав инженерам какое-то послание от вождя. Я следил за ними вовремя тренировок: механики, что-то проворчав (пар от тяжёлого дыхания клубами выходил из прорезей в их стальных масках), могли бы силой забрать меня на работы, но не осмеливались ослушаться вождя. На самом деле, мне был интересен их разговор, хотя из-за лязга оружия я практически ничего не услышал: сам вождь освободил меня от тяжёлых работ на этот день... Для чего?

В своих догадках мне не удалось прийти к какому-то конкретному выводу. Лишь когда мой учитель, гулко отстукивая деревянным протезом, подошёл ко мне в перерыве, чтобы поговорить, я начал догадываться. Первым же делом он спросил:

– Хотелось бы выйти за стены, да?

– Да, – Ответил я, не совсем понимая, к чему был задан такой очевидный вопрос. – За этим я тут.

Наставник одобрительно кивнул.

– Послушай, Лост. – Тут мне стоило насторожиться. Он очень редко называл меня по имени: чаще всего, когда сердился и отчитывал. – Мне больше нечему тебя обучить.

Я молча ждал, что он скажет дальше.

– ... твоё рвение, я его понимаю, ты знаешь. Оно сподвигло тебя со всей серьёзностью подойти к тренировкам, но я боялся, что из-за него же ты натворишь глупостей.

Из-под капюшона я смотрел в эти хмурые старческие глаза, которые были похожи на две маленькие щели. Всё ещё молчал. Моя спина похолодела: только когда учитель выдохнул и из его рта пошёл пар, я вспомнил, что в казармах было достаточно холодно.

– Но я давно увидел, что ты готов. Я переговорил с вождём. – На этих словах старику удалось заставить меня сделать то, что, видимо, он изначально хотел увидеть: мои глаза загорелись, а руки сжались в кулаки. Он довольно улыбнулся. – В общем, я уговорил его взять тебя с собой.

Потом как бы невзначай добавил:

– На разведку.

Обычно я старался не показывать своих чувств. Ничего особенного, просто черта характера: когда все вокруг заботятся о собственном выживании, не очень хочется мешать им со своими переживаниями. Тем не менее, тогда я вскочил на ноги, в полном непонимании, как мне реагировать: я был рад настолько, что мне хотелось кричать об этом, но даже в таком беспамятстве я понимал, что это будет по меньшей мере странно. Мне не оставалось ничего, кроме как обнять своего учителя: он слегка пошатнулся, пытаясь правильно поставить деревянную ногу, но не свалился. На самом деле, такое искреннее выражение чувств у нас точно не было принято. Я не обнимал кого-то с тех пор, как когда-то один охотник нашёл меня в снегах, взялся накормить и согреть, чтобы я выжил.

Но ведь наставник – тот, кто со всей серьёзностью взялся за моё обучение. Он хотел, чтобы я не только ушёл за стены, но и вернулся оттуда живым.

Я был благодарен ему за это.

***

– Последний караван с севера немного опаздывает... Ничего такого, мы просто пойдём ему навстречу – кому-то, возможно, пригодится наша помощь...

Я внимательно слушал вождя. Разведка местности подразумевала найти задержавшийся караван с углём. В последнее время, говорят, метель становилась намного сильнее – неудивительно, что пару повозок, возможно, занесло снегом или они перевернулись, а без них перевозчики никуда бы не ушли.

Тем не менее то, что я внимательно слушал, не значило, что мне было интересно.

– Охота. Будет охота?

Не очень понимая, от чего вождь засмеялся, я спросил ещё раз:

– Охота.

– Да, конечно! – Вождь похлопал меня по плечу, улыбаясь. – Это твоя первая вылазка и, значит, по традиции тебе нужно убить своего первого зверя, оставив себе его шкуру.

Он провёл рукой по густой белой шерсти своей кухлянки, которую надевал специально для охоты.

Да, я хорошо знал традиции. Любой охотник имеет право распоряжаться своим первым убитым зверем как ему угодно, и чаще всего местного кожевника просили сшить что-нибудь из добытой шкуры. Юнцы не осмелились бы в первый же раз пойти на медведя или более опасного хищника, поэтому чаще всего из рук кожевника в таких случаях выходили шапки, сапоги или, в худшем случае, пара перчаток. Такой сувенир будущий охотник хранил бы всю жизнь.

Бывали счастливые исключения, конечно: добытой шкуры хватало на целый дублет или вещмешок. Таких охотников почитали, и каждый бы хотел быть на их месте.

Вождь шёл впереди меня. Это был мужчина средних лет, ненамного выше остальных, но всё равно казавшийся очень сильным. Больше него были, наверное, только те, кто решился стать шахтёром. Его отросшие чёрные волосы, часто сплетённые в хвост, сейчас были распущены. Он щурился, задумываясь, и на его лице оставалась спокойная улыбка. Тот, кто объединил мой народ и успокаивал его вовремя раздоров и ссор после смерти старого вождя. Его почитали даже шаманы на востоке, которые отличались попыткой выразить свою независимость от общества. И я стоял рядом с ним – с тем, кто когда-то решил мою судьбу, разрешив мне учиться охоте. Я был бесконечно благодарен ему за это, а он порой вёл себя, будто мы давние друзья.

Возможно, поэтому он стал нашим новым вождём. Он не ставил себя выше других. Для него мы были все наравне: что юный ученик, что занятой механик, что он сам. Лишь тех, кто не помогал своему народу или хотя бы собственной семье, он не признавал. Впрочем, таких в нашем обществе практически не было: если тебе хотелось выжить в этих холодах, нужно было пройти через упорную работу над собой и своим духом.

Возле стен были расположены шатры, поставленные на скорую руку. Вождь жестом пригласил меня в один из них: там на полу, укрытым шкурами, в ряд лежали грубые топоры и копья, ножи, больше походящие на топоры поменьше и даже что-то из стрелкового оружия, только очень поношенное. Мне не нужно было большого ума, чтобы догадаться, что в этом шатре было собрано проверенное временем, но старое оружие, наверное, специально для тех, кто только начинал познавать охотничье ремесло.

Я не позволил себе больше, чем пара увесистых ножей, одной рукоятью которых можно было оглушить кого-нибудь. Заткнув их за пояс, я посчитал этого достаточным. Вождь неодобрительно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Наверное, подумал, что юнцам свойственно ошибаться. Сам же он держал на плече топор, а за спиной носил колчан с копьями.

...

После ряда несчастных случаев (учитывая тот, когда мой учитель лишился своей ноги), мы никогда не выбирались туда в одиночку. Вышедшие без сопровождения либо погибали от хищников, либо навсегда исчезали с окончанием холодной метели. Охотники или перевозчики всегда ходили группой.

В тот раз я насчитал больше десятка тех, кто собирался выйти за стены. Двое из них – такие же юные, как и я, это была и их первая вылазка. Остальные уже были закалены в подобных походах: все в шкурах или броне из кожи, кто-то подтачивал оружие, кто-то высматривал горизонт. Стемнеет нескоро, но затягивать тоже не стоило – ночью в разы холоднее.

Когда я был ребёнком ("Ох, чёрт," – Подумалось мне. – "А ведь тогда это всё было для меня только мечтой!") и стоял на стенах в качестве наблюдателя, то видел, как те, кто собирался выйти наружу, спускались вниз на больших вагонетках из старых шахт, которые подвесили на цепях. Такая конструкция сомнительной надёжности нужна была потому, что толщина снега снаружи значительно выше, чем в городе, и постоянно менялась. Цепи наматывались на несколько установленных катушек, их же в свою очередь крутил один из наблюдателей – всё просто. Нашу группу спускали по два человека и меня посадили в вагонетку с одним из тех, кто тоже выбирался за стены впервые: тощий юноша, даже худее меня. И я то хотя бы казался полнее из-за толстого дублета, а вот он был одет в достаточно лёгкую одежду. Тонкий капюшон, никакого шарфа или шапки. Какие-то тряпки...

Вспомнив, где я в последний раз видел такие одеяния, я не смог не спросить:

– Шаман?

– Ученик шамана. – Поправил меня юноша. Он забился в угол вагонетки, которая, на минуту, металлическая. – Что-то хотел?

Подул ветер, и вагонетка качнулась на скрипучих цепях. Я посмотрел вдаль: снега становились всё ближе. Совсем другой вид, если смотреть не с высоты городских стен.

– Тебе не холодно? – То было моим следующим вопросом. На время разговора стянув с лица шарф, чтобы меня было лучше слышно (впрочем, ученик шамана не проявлял особого интереса к моей болтовне), я вдруг заметил, что юноша совсем не дышит, а если и не так, то дышит редко и коротко.

– Нет.

Этого ответа было достаточно, чтобы понять, что он не был настроен на разговоры. Я поспешил надеть шарф обратно и закрыть лицо капюшоном: снова подул ветер.

Снова качнулась вагонетка, стукнувшись о стену, снова заскрипели цепи...

...

Потом ко мне пришла другая мысль: "Он не взял с собой оружия".

Впрочем, спрашивать что-либо было уже поздно – мы шли по направлению к северу, но постоянно немного сворачивали на восток. Трое учеников и девять охотников. Всего дюжина.

Я шёл впереди всех, рядом с вождём. Пошёл бы и дальше, но он попросил держаться рядом.

Ветер был слабый, но всё равно с каждой секундой мне становилось всё холоднее. Особенно когда я повернулся назад, чтобы посмотреть, как далеко мы ушли – я вдруг осознал, что мы уже находимся не рядом с Печью, и негде больше согреться, если станет совсем уж худо.

Тут даже костёр не разведёшь. Страшно.

Я ожидал почувствовать что угодно, но не страх. Прорываясь через снег и постоянно поправляя шарф, когда ветер дул мне в лицо, я не подавал виду (не перед охотниками, которые, получается, взяли с собой такую обузу в виде меня), но внутренняя борьба продолжалась до тех пор, пока я совсем не забылся, думая лишь о том, как растянуть остатки тепла.

Из состояния, похожего на сон, меня вырвал грубый голос. Обращались ко мне:

– Ты так и будешь тащиться передо мной или дашь пройти?

Я повернулся на звук. Взглянул на того, кого я, как оказалось, задерживал, потом посмотрел вперёд: я отстал от вождя на приличное расстояние и теперь шёл в центре группы. Тот, кому я не давал пройти, был третьим из учеников, полная противоположность того, с кем я спускался на вагонетке: выше и больше меня, с чёрными, как два уголька, глазами, такими же волосами и суровым лицом. Несмотря на то, что он был одет намного теплее меня, он не носил ни шарфа, ни капюшона. Я дал ему пройти, и он проворчал саркастическое "спасибо".

Какое-то время я просто смотрел ему в спину. У него... кирка болталась за вещмешком. Мне стало интересно, и я поспешил догнать его.

– Стой, где твоё оружие? – Спросил.

– Вот. – Он потянулся за спину, снял кирку с петли и показал мне. – Моё оружие, ага.

Кирка, в местах ржавая, всё ещё выглядела прочной и имела большие размеры. На металлической её части было что-то высечено.

– Ты уверен, что она вообще может пригодиться в охоте?

– Как будто твои железки смогут. – Владелец кирки указал на мои ножи. – Я то уж точно найду ей применение и без этой чёртовой охоты.

Я уже понял, кто он – точнее, кем хотел стать в будущем.

– Шахтёр.

– Хотелось бы да, но мой наставник пожелал, чтобы я мотался за местными шакалами ради какой-то шкуры, прежде чем направиться на север. Традиции вроде. Мне всё равно.

Он изображал из себя человека, отчуждённого от общества, живущего только своей работой. Наверное, так можно было описать и шахтёров, и лесорубов – любых. Тот, кто вместо нормального оружия берёт с собой на охоту кирку, либо полный идиот, либо просто не желает изменять своим принципам.

Потом я вспомнил, что видел его несколько раз в Кастл-ироне: он также как и я работал с инженерами, но в отличие от меня не на стенах, а вблизи Печи, разгружая запасы угля. Шахтёр был здоровее меня – теперь я понял, почему.

– Единственные традиции, которые я готов чтить, связаны с моей семьёй. – Он неожиданно продолжил. – Эта кирка досталась мне от отца. Он получил её от деда. Они все добывали уголь, чтобы наш народ мог прожить ещё один день в тепле. Я не намерен слушаться какого-то старого ублюдка, который говорит мне заниматься охотой. Пошёл он нахер.

– Ты прав. – Ответил я ему. – Но горы на севере – опасное место. Разве не будет лучше, если ты для начала освоишься здесь?

Шахтёр не нашёл, что ответить. Он лишь коротко кивнул, продолжая путь. Я ответил ему тем же и поспешил вернуться к началу группы – что-то мне подсказывало, что мы с ним ещё встретимся.

...

– Посмотри... Мы достаточно круто свернули на восток, чтобы увидеть. Вон там, вдалеке... Лагерь шаманов.

Вождь показал мне. Через расстояние почти до горизонта я не видел ничего, кроме нескольких точек. От них поднималась одна единственная полоска дыма. Шаманы там, возможно, знали о нашем присутствии и тоже смотрели на нас. Я взглянул на того, кто назвался их учеником – он стоял, легко улыбаясь, и поднял руку вверх в знак приветствия.

Через пятнадцать минут после того, как мы пошли прямо на север, лагерь исчез.

– Когда-нибудь я расскажу тебе о них подробнее. – Говорил мне вождь. – Шаманы спокойны, но довольно своенравны, а ещё упёрты. Они посчитали себя изгоями этого мира, но в большинстве случаев они сами уходят от общества – на то есть причина, поверь.

Его монолог прервал басистый возглас одного из охотников: "Там, смотрите!". Он указывал куда-то в сторону.

– Стойте! – Пытался крикнуть я, но крик заглушил порыв ветра. Я тоже кое-что заметил. Прямо у себя под ногами.

К сожалению, группа уже отдалилась от меня, быстро спустившись со снежного холма. Они нашли там перевёрнутую повозку, из которой рассыпанный уголь был отчётливо виден на снегу, но меня до сих пор интересовала собственная находка. Я крикнул ещё раз:

– Эй! – И ветер снова заглушил мои слова. Какое совпадение, но из-за него же я не смог никого окликнуть ни в третий, ни в четвёртый раз.

Мне стоило подойти к ним самому...

– Да пошли они к чёрту, я сам всё сделаю.

Не имея лопаты, я сначала попробовал поковыряться в снеге ножом, пытаясь понять, что же такое мне удалось найти. Поразительно, но это не дало результатов. Выбравшись на снежную поверхность (мои ноги изначально были по бедро в снеге) и сев на колени, я руками начал раскапывать пространство перед собой.

Сначала показалась перчатка. Хорошая такая, из кожи, я бы даже себе забрал, если бы сразу не понял, что её тут не просто потеряли. Вскоре я откопал всю руку. Чёртову человеческую руку. И... это всё.

Как-то инстинктивно я потянул за неё, приготовившись увидеть целый труп. Однако, я поддался назад, и в моих руках оказалась только оторванная конечность.

Я смотрел на неё несколько секунд, не особо осознавая, что происходит. Потом заметил что-то перед собой и посмотрел вперёд, чуть дальше: там, из-за моих копаний, из-под снега показалась голова мертвеца. И его плечо – без руки.

Меня могло стошнить, наверное: под трупом снег окрасился в алый. Я бы с радостью выругался или закричал, или заплакал, или ещё что-нибудь сделал. Но тогда моё сознание будто отключилось, и его остатков хватило только на то, чтобы понять, из-за чего мертвец остался без руки.

Да, от какого-то хищника, понятное дело. Но меня интересовало, при каких обстоятельствах.

Меня учили не только тому, как махать оружием. Мой учитель – перевозчик в своём прошлом. Будучи следопытом, он рассказывал мне кое-что из этого...

Культя не имела много рваных краёв, то есть, мертвец не защищался, даже не рыпался особо. После смерти руку ему тоже не могли отгрызть – любой зверь её скорее просто обгладает. То есть, напали внезапно – и рука была отделена от тела за считанные секунды.

Внезапно...

Мне понадобился лишь момент, чтобы отреагировать: я просто упал на спину, отбросив от себя оторванную конечность, и крепче сжал нож в своей руке. Надо мной пролетело что-то огромное и упало рядом, подняв снежные комья в воздух. Ещё секунда и это "что-то" оторвало бы мне голову. Впрочем, у этого до сих пор были все шансы – я мигом поднялся на ноги и приготовился к защите... но не успел среагировать. Существо, передвигающееся с такой скоростью, что я не мог его рассмотреть, даже не помедлило, свалившись в снег, и вновь напало. Меня ударило в живот с такой силой, что я отлетел, наверное, на несколько метров, свалился с холма и кубарем покатился вниз. Я закричал – чёртов ветер наконец-то перестал дуть так сильно – но голоса охотников раздавались где-то далеко. Самым страшным было то, что, судя по их интонации, они не понимали, где я нахожусь.

У меня похолодело в районе живота. Когда я свалился в снег, то рукой нащупал, что дублет разорвало, а на коже раны только начинали кровоточить. Мне стоило огромных трудов тогда перевернуться на спину и достать второй нож: на холме я успел взять в руки только один, но, кажется, я потерял его в полёте. В глаза попал снег, я ничего не видел и действовал почти вслепую. Услышав рычание, мне оставалось только одной рукой прикрыть шею, другую, та, что с ножом, выставить перед собой.

В последнюю секунду, как я сделал это, на меня что-то набросилось. Оно издало очень отвратительный вой, к тому же, очень громкий, к тому же, у меня под ухом. Вместе со зрением я тогда потерял и слух – и тогда мне показалось, что это и есть смерть.

...

Живот обожгло чудовищной болью, как и руку, которой была прикрыта моя шея. Нож упёрся рукояткой мне в грудь – я не смог удержать его. Но это всё. Я продолжал слышать рычание, пасть того чудища была совсем рядом, прямо перед моим лицом. Рычание утихало, становилось более обессиленным.

Интересно... Я не услышал в нём ярости. Скорее, спокойствие. Облегчение. Никогда не думал, что хищники могут быть рады смерти, но...

– Лост! Лост! – Когда слух вернулся, первым, что я услышал, было моё имя.

Потом слышал, что кто-то спустился с холма. Снова мне пришлось оглохнуть: я вдруг почувствовал, как мне было больно. Ладно рука, такое ощущение, что мне вспороли живот. Раны на нём жгло невыносимо, я бы предпочёл тогда быстрее довершить дело того, кто хотел убить меня, если бы был в состоянии пошевелиться – что-то придавило меня.

– Это что за хрень?! – Сквозь пелену из боли уловил я крики вождя откуда-то сверху. – Уберите это чудовище от него!

Потом был чей-то незнакомый голос, одного из охотников, вероятно:

– Кажется, он уже не жилец. Позвольте...

Последнее что я услышал, прежде чем отрубиться, был звук, очень похожий на то, что кому-то проломили череп.

Часть 2

Было холодно.

Конечно, чёрт, я же лежал, засыпанный снегом, и думал только о том, как бы не уснуть.

В сон клонило всё сильнее.

Это самое паршивое. Никогда нельзя позволить себе вырубиться посреди метели. Бывало, в затянувшихся походах какой-нибудь охотник отстанет от своей группы, понурив голову, забудется и упадёт в снег. После находили окоченевший труп: без ран, без выражения страха на лице. Ещё один пример того, что будет, если сдаться так быстро.

И я, когда отчаянно пытался согреться вовремя этой чёртовой метели, засыпал, уже не в силах пошевелиться. И ведь почти уснул – так что когда чья-то рука схватила меня за шиворот и потащила по снегу, мне даже хотелось вырваться.

***

Звук проломанного черепа раньше не доводилось слышать, конечно. Я просто предположил, что должно звучать так – мне не нравилось. Слишком резким и противным был звук, не то что завывание ветра или треск костра.

Кто-то где-то басистым и уже знакомым мне голосом спросил:

– Он очнулся?

– Да... – Ответили ему. – Лост?

Теперь от меня ждали ответа. Мне было не до этого: я пытался понять, не потерял ли ещё зрение. Какие-то пятна всплывали передо мной, исчезали, соединялись вместе и показывали более понятные образы. Я медленно повернул голову набок, и на моих глазах возникло одно большое красное пятно. Потом я понял, что это кровь на снегу, разлитая на пару метров точно – моя кровь.

– Лост, ты победил. – Снова тот голос. – Это должно было закончиться смертью для тебя, но ты победил.

– Побе... дил... – Будто сквозь сон повторил. Я бы порадовался, сказал, как мне стало тепло от этих слов (это действительно было так – один из лучших моментов в моей жизни), но сознание постепенно начало возвращаться ко мне, а вместе с ним и осознание того, как мне было больно.

Я поднял взгляд чуть выше, от пятна своей крови к охотникам. Среди них стоял будущий шахтёр, с окровавленной киркой в одной руке и трупом какого-то животного с размозжённой головой в другой.

Ага. Остаётся только порадоваться, что голову разбили не мне.

– Это мой? – Спросил.

– Нет, это мой. – С усмешкой ответил шахтёр. – Наш охотник вроде в порядке. Мы можем идти?

***

Когда вождь с охотниками спустились с холма к повозке, они сразу же нашли рядом и несколько трупов. Некоторых уже успели обглодать местные хищники. Это был последний караван с углём, который должен был поспевать за предыдущим. Наши охотники только начали выдвигать версии произошедшего: малая группа перевозчиков, возможно, пыталась вытащить из-под снега погрязшую телегу, когда на них наткнулась стая каких-то диких зверей. Отвлечённые работой, перевозчики не смогли дать отпор – по крайней мере, охотники сошлись на этом сценарии, в то время когда я откапывал труп одного из тех перевозчиков.

И одновременно с этим замечал какое-то движение рядом с собой.

Услышав крики, меня нашли не сразу: вождю пришлось обратно взобраться на холм, чтобы там, увидев кровавые пятна, он мог определить, где я. Охотники могли и не заметить меня вовсе, кстати, если бы не кровь – я был придавлен тушей какого-то зверя, размерами походящего на медведя с лохматой и, как всем тогда показалось, сероватой шерстью. Зверь с таким окрасом был не сильно заметен на снегу, но выдавал себя на фоне пятна моей растёкшейся крови. Понадобилась сила троих охотников, чтобы убрать его с меня, и только тогда появилась возможность рассмотреть мои раны.

– Кажется, он уже не жилец. – Один из охотников посмотрел на вождя: тот, съехав с холма вслед за остальными, всё ещё поднимался. Охотник протянул ему руку: – Позвольте...

Договорить он не успел: за его спиной раздался знакомый ему звук. Так трескался череп животного, если топор попал туда, куда нужно. Охотник обернулся: позади него стоял тот юноша, что хотел стать шахтёром, с киркой в обеих руках, конец которой застрял в голове молодого волка. Юноша, наверное посчитав, что выглядит недостаточно жестоко, вытащил кирку, поднял её над собой (капли крови, уносимые ветром, разбрызгались по снегу) и снова опустил её на голову волка. У того не было шансов выжить, так что он так и остался лежать в позе хищника, готовящегося к атаке, когда кирка разбила ему череп.

Больше волков нигде не было.

– Какого чёрта? – Спросил охотник, но имел в виду не жестокость юного шахтёра. Волки – слишком умные твари в этих местах. Они бы никогда не напали в одиночку на целую группу охотников. К тому же, вероятно, не дали бы себя убить так просто.

– Этот мой. – Процедил сквозь зубы шахтёр, пытаясь не обращать внимание на кровь на своём лице. Кажется, он был не в лучшем расположении духа. – Свою цель я выполнил. Шкуру добыл. Разбирайтесь с этим придурком.

– Ох, дрянь. – Прошептал один из тех, что рассматривал труп зверя с серой шерстью. – Это... это...

– Что там? – Вождь, посмотревший сначала на меня (я, всё ещё без сознания, был под присмотром тех, кто занимался моими ранами), потом на зверя, подошёл к его трупу поближе. – Что это такое?

– Это не просто зверь. Посмотрите! Шерсть! Она изо льда!

Любые звуки в миг прекратились: шахтёр больше не пытался утащить тушу волка с собой (однако, всё равно продолжал держать её за шею), остатки угля из повозки перестали закидывать в вещмешки. Даже ветер по совпадению дул немного тише – и все обратили внимание на "ледяную шерсть".

Она, будто сальные волосы, немного сверкала. Сверкала как... лёд.

– Если это дело рук шаманов... – Вождь не договорил. Он посмотрел на морду хищника – его пасть осталась приоткрытой. Вождь кончиком копья приподнял верхнюю губу зверя. – Ох, ну и клыки...

Если присмотреться, при этом не беря во внимание необычность шерсти, странным этот зверь не был настолько, на сколько вы сначала могли подумать. На самом деле, он очень был похож на волка – но на волка размером с медведя. Его шерсть была густой и длинной, из-за чего он казался ещё больше, а пасть широкой и мощной по виду. Больше никаких примечательных деталей не замечалось. Шкура этого хищника возле головы и шеи была вся в ранах, оставленных, видимо, ныне покойными перевозчиками. Особенно выделялся длинный разрез на шее, нанесённый каким-то топориком. Однако, из него торчал мой нож, от чего казалось, что именно им была нанесена такая рана.

На ранах не было крови, кроме моей. Изнутри хищника по его шерсти текла какая-то прозрачная жидкость и застывала на шерсти. Вот это точно было странно.

Когда я наконец очнулся, то не смог сначала внятно объяснить, что на самом деле произошло. И что большинство нанесённых этому хищнику ранений – не мои, но...

***

Раны на моём животе горели до сих пор, хотя мне повезло, что они не были глубокими. Охотник, занимавшийся ими, какое-то время просто пялился на них, прежде чем прикрыть тканью. Потом поводил пальцем возле ран (я скорчил гримасу боли и недоумения), поднес его к носу и понюхал смесь крови и прозрачной жидкости на нём.

Охотник окликнул тех, кто стоял рядом с убитым мною зверем:

– Так что, говорите, из него течёт вместо крови?

– Это... вода? Похоже на воду. – Ответили ему.

Охотник снова посмотрел на меня.

– Кажется, на раны парня попало немного... воды этого зверя. Воды... Какого же хрена...

Он подумал немного, гадая о чём-то своём. Я понадеялся, что этот чудак ещё не забыл о моём кровотечении. Он спросил:

– Болит?

– Очень. – Прошипел я и попытался поднять руку, указывая на живот. Охотник медленно кивнул. Выражение его лица давало понять, что он думает об очень пессимистичном итоге всего этого, но продолжил заматывать раны.

...

Темнело. И дул ветер. И вообще, моё состояние тогда было одним из наихудших, не только из-за погоды.

Мы возвращались в город. Меня волокли по снегу, схватив за капюшон (меня не покидало стойкое ощущение, что это мне уже знакомо), а рядом со мной трое тащили труп убитого мною чудища. Он был повёрнут мордой ко мне – я смог положить на его лоб свою руку.

В местах его шерсть белела. Но в остальном всё действительно было покрыто серо-голубым льдом, треснувшей коркой покрыв тело и обвисая сосульками по всей шкуре. Я не мог сказать, чувствовал ли более сильный холод от этого всего – мои руки давно ещё окоченели и теперь ничего не чувствовали, кроме ноющей боли. Впрочем, она отзывалась не только в руках – морально я тоже чувствовал себя паршиво.

Это ведь не я убил зверя, получается. Только добил. Те перевозчики наверняка защищались отчаянно и нанесли много ран, а я всего лишь раз пырнул ножом, и то вслепую. Все подумали, что это я нанёс критические для хищника ранения, но на самом деле одно – тот глубокий порез на шее – точно уже был до меня, я это знаю. Я только закончил дело постаравшегося покойника, вонзив нож в открытую рану и присвоив победу себе.

Честно говоря, не знал, как реагировать на собственные размышления. С одной стороны, принимать поздравления о том, что со своей первой вылазки я принёс такую большую добычу будет стыдно, и я каждый раз буду вспоминать тот труп без руки – возможно, именно он ударил хищника в шею, просто ему оставалось надавить только чуть сильнее...

С другой стороны, что мне нужно было делать? Ждать, пока эта тварь меня сожрёт?

Никому я не буду говорить правды. Это – мой убитый зверь. Я заслужил носить его шкуру и есть его мясо.

Если в этой водянистой туше есть мясо, конечно.

...

Этот и без того безумный вечер завершил ученик шамана. Мы возвращались к Кастл-ирону с добытым углём и дурными вестями о караване, насчёт охоты всем почему-то хватило убитого мною зверя.

Ученик вдалеке заметил какую-то мелкую дичь. Такая в основном обитала ближе к югу, но иногда доходила и до нас. Чёрт знает, чем такое мелкое животное могло питаться в этих снегах: большинство сошлось во мнении, что это падальщик, откапывающий из снегов замёрзшие трупы, людей или животных.

Ветер дул сильнее, когда мы подошли к падальщику поближе. Зверёк не замечал нас, зарывшись в снег, из-за чего сам был почти незаметен. Дальше должен был идти только ученик шамана.

Кто-то попытался дать ему копьё, но он отказался. Вся группа наблюдала за ним – кто-то и с ухмылкой, думая, как же этот парень будет охотиться голыми руками.

Он поднял обе руки вверх, и мы почувствовали, как ветер переменился. Мне пришлось с трудом перевернуться на бок, чтобы наблюдать за ним – он почти не двигался, держа руки чуть ниже уровня головы, будто пытался успокоить кого-то. Ветер закручивался рядом с тем зверьком, который, почувствовав неладное, глубже зарылся в свою нору. Уже поднимая снег в воздух, ветер превращался в миниатюрную бурю – в конце концов над падальщиком нависла настоящая туча из снега.

Шаман сжал кулаки – снег сильным потоком обрушился вниз.

Вся группа стояла, завороженная таким зрелищем. Засыпанный падальщик попытался выкарабкаться, но его снова накрыло снегом. Даже на расстоянии я чувствовал, как в том месте становится всё холоднее и холоднее.

Это продолжалось до тех пор, пока голова падальщика не перестала показываться из-под снега.

– Он умер. Я чувствую. – Равнодушно сказал ученик и вернулся к нам. Его одеяние постоянно трепыхалось под порывами ветра, но сам он ни разу не дрогнул.

Позже один из охотников откопал зверька и показал нам: тонкое тельце с пушистой шерстью, которое всё было облеплено снегом. У каждого из нас возникла мысль о том звере, которого я (и перевозчики) убил, но ученик шамана ничего не собирался говорить.

Мы шли дальше – усилившийся ветер снова подгонял нас, дуя в спину.

Кастл-ирон был уже близко. Дым Печи и зажжённые костры наблюдателей виднелись ещё издалека.

***

В этот раз в вагонетке я поднимался один – мне наказали не вставать на ноги с такими ранами. Начавшаяся метель постоянно качала вагонетку, та билась о стену и цепи противно скрипели. Я закрыл глаза, пытаясь не зацикливаться на своём состоянии.

События этого вечера, конечно, останутся в моей памяти навсегда. Я наконец-то вышел за стены города, узнал, какого это – в итоге замёрз до самых костей. Снег попал мне под дублет и в сапоги, таял там; было неприятно, но вместе с тем я чувствовал к этому что-то такое родное, что был не против, отогревшись, ринуться в снег вновь. Конечно, я был опустошён и морально, и физически – но это только сейчас...

Я был готов снова выйти за стены! Да! Это ведь то, о чём я мечтал всю жизнь!

Наблюдателя, поднимавшего меня на вагонетке, я встретил с измученной, но радостной улыбкой. Я помахал ему рукой: он ответил что-то невнятное из-под шарфа и издавал какие-то недовольные звуки.

***

Когда я вернулся в Кастл-ирон с тяжёлыми ранами, в рваной одежде и жутко замёрзший, меня встретили с теплотой, которую мне ещё не доводилось испытывать. Я как раз успел к общему ужину возле Печи: выстраивались небольшие очереди за своей порцией мяса и горячей воды, но меня пропустили первым. О моих ранах позаботились получше, так что теперь я уже мог сидеть возле общего костра с некоторыми жителями города, что пришли сюда, проводя время за разговорами.

Мы часто тут собирались по окончанию дня. С тех пор, когда в Печи костёр разгорелся так сильно, что был способен поддерживать теплом весь город, и рядом с ним, понятное дело, находиться было невозможно, одну из пристроек возвели с целью, чтобы в ней могли собраться подобным вечером, обсудить последние новости или просто отдохнуть.

Сегодня не обошлось без похвал в мою сторону. Мне пришлось ответить, откуда у меня появились раны, и я коротко ответил, что моя первая добыча не очень-то была согласна с распределением ролей охотника и жертвы. Это ни у кого не вызвало удивления. Но когда вождь подошёл к общему костру, а за ним следовали носильщики с трупами убитых на вылазке животных (сначала падальщик, потом волк, потом... волк побольше), когда объявили, кто одолел столь необычного и свирепого хищника, все сначала таращились на его труп, потом на меня.

Я, постоянно дрожащий, но пытавшийся не беспокоить раны, пытался согреться у костра и виновато улыбался.

Вождь пересказал события прошедшего дня. Скорбь семей убитых перевозчиков смогли унять новостью о том, что я один прикончил напавшего на караван (по крайней мере, этот вариант напрашивался сам собой) зверя, тем самым отомстив. Это явно был мой день, и хотя тогда я всё-таки чувствовал себя наихудшим образом, я старался принять любые поздравления: и от бывалых охотников, и от жён, которые только сейчас узнали, что отныне они останутся вдовами.

Я был рад, но... Меня это вымотало ещё больше.

Не остались без внимания и ученик шамана с шахтёром, что также сегодня успешно закончили свою первую вылазку. Правда, ученику досталось меньше всего почестей, к тому же, он куда-то быстро ушёл. Шахтёру тем временем было всё равно на любые похвалы, касающиеся убитого им волка. Лишь раз он улыбнулся: когда один из охотников предположил, какую силу нужно было вложить в удар, чтобы с одного раза убить хищника киркой.

...

– Тебе нужно отдохнуть. – Вождь смотрел на меня сверху вниз: я сидел на коленях и пытался держать голову ровно. Кажется, меня клонило не в сон, а в обморок. – Завтра мы сможем всё обсудить: что делать с убитым тобою... зверем.

Вождь, я заметил, всё пытался подобрать нужное слово для описания того хищника. Он не мог назвать его волком, потому что волков таких размеров не бывает. Не мог назвать и медведем, так как медвежья голова выглядит совсем по-другому. Это что-то среднее и в то же время что-то такое различное от этих двух хищников. Что-то, чему ещё не придумали названия.

И его шерсть...

– Только постарайся не забивать себе голову, договорились? – Вождь помог мне подняться.

– Не буду. – Пробубнил я с полной уверенностью в том, что не совру. Я знал, что если дойду до кровати, то сразу вырублюсь.

От Печи вождь дотащил меня до моего дома. В металлическом здании на два этажа (второй небрежно возведён намного позднее первого), рассчитанного на две семьи, мне была выделена небольшая комнатка, площадью превосходящей мой рост в полтора раза. Её пол застелен старыми шкурами, в углу лежал ржавый и тупой нож, с которого когда-то всё началось. Вождь оставил меня здесь, и я, не раздеваясь, упал на пол.

Стараясь дышать как можно реже, всё-таки я ещё какое-то время наблюдал за тем, как пар из моего рта поднимается к потолку и исчезает во тьме. Только тогда я припомнил, что сломанная сегодня труба, которой занимались инженеры, вела к тому же и в этот дом.

Зарывшись в шкуры и постаравшись больше ни о чём не думать, я попытался уснуть. Холод ещё долгое время не отпускал меня, но в один момент дикая усталость взяла своё.

При каждом вздохе раны на животе немного болели.

Часть 3

Вспоминая слова наставника, иногда мне становилось легче. Большинство своих решений я выбирал, основываясь на его советах. И они ещё не подводили меня.

Учитель говорил, что без разницы, каких размеров живность обитает в снегах. Если это хищник, то почти всегда бой предстоит быть трудным. Холод закаляет, а те звери буквально живут среди метели. Они превратились в самых опасных существ, проводящих свою жизнь в постоянном выживании, после чего они точно сделают всё, чтобы сохранить её и дальше. Наставник вспоминал как-то, что видел двух медведей, которые не поделили какую-то мелкую дичь. Один набросился на другого, перегрыз ему шею и съел сначала его, а потом и то, за что они боролись. Потом спокойно уснул среди кровавых ошмётков и костей. Наставник рассказывал мне об этом в детстве, пытаясь объяснить на примере, что меня может ждать там, за стенами, и какие ещё опасности могут быть.

Но я думаю, чтобы отпугнуть меня, ему стоило рассказать мне о последствиях после увиденного.

Мне снились кошмары. В них либо чудище с ледяной шерстью всё-таки сжирало меня живьём, либо никто не верил на самом деле, что я, весь в ранах, одержал над ним победу.

"Это не ты," – Говорил мне вождь, пока я истекал кровью. – "Ты – слабак, неспособный на победу. Тут нечем гордиться. Твоя судьба – умереть здесь."

Я, напуганный до смерти, пытался избавиться от этого. Но проснуться мне удалось, только когда, ворочаясь, я ударился головой о стену своей комнаты.

Проснулся в слезах и холодном поту. Посреди ночи дома было холодно также, как и на улице – всё остальное время я провёл в размышлениях.

***

Будничные дела никуда не делись. Со своими ранами мне, правда, разрешили работать меньше обычного, но тогда любое задание давалось с трудом. Благо, на тренировки я теперь мог не тратить своё время – учитель сказал об этом, с гордостью в глазах посмотрев на меня и похлопав по плечу (рана на руке отзывалась при каждом прикосновении). Теперь мои тренировки – вылазки за стены, но только после того, как я смогу перемещаться по городу без нужды в опоре.

У меня появилось свободное время. Такое случалось очень и очень редко, так что я полностью не понимал, как можно проводить его. Мне наказали отдыхать, чтобы раны быстрее зажили – звучало довольно скучно. По итогу я бесцельно отсиживался в месте, где мы собирались на общий ужин, провожая взглядом жителей Кастл-ирона, которые все постоянно куда-то спешили. Такое странное ощущение у меня возникло тогда: я впервые увидел со стороны, как этот город жил в постоянных заботах и делах, сам не принимая участия во всём этом. Шум города – стук молотка по листам железа, крики механиков, треск горящих костров – звучал где-то там, снаружи, и я наблюдал за всем этим из той каморки, в которой засел.

Ближе к вечеру меня нашёл вождь. Он сказал, что дело связано с убитым мною зверем. Я оживился.

...

– Лост, мы занялись его тушей тем же днём, как вернулись в город. – Вождь говорил бодро, совсем не как вождь из моего сна. – Это что-то действительно необычное. Шкура толстенная, крепкая – с этим тебе точно повезло, но внутри...

Я смотрел на него из-под капюшона, пытаясь представить себе всё по его рассказу. Мне приходилось передвигаться, используя железный прутик – иногда у меня не получалось держать равновесие.

– Мы сначала подумали, что у этого зверя вода вместо крови. – Продолжал он. – Отчасти это так, да. Там под шкурой – чёртов слой льда. Лост, не снаружи лёд. Снаружи он мог налипнуть на шерсть или, я не знаю, кто-то облил бы её водой. Но лёд был внутри.

Вождь выдохнул, продолжил:

– Дальше всё было нормально. Органы, кровь, кости. Не самое приятное зрелище, но я испытал облегчение, когда увидел это всё под толстой коркой льда.

– Откуда она могла взяться? – Было очевидным вопросом с моей стороны.

– Послушай, Лост. – Говорил вождь. – В этом мире мы видели много странных вещей, но ещё никогда что-то подобное. Ты убил это чудище ближе к востоку. Шаманы... Возможно, это они виновны в том, во что этот зверь превратился. Им подвластно многое, что связано со льдом и холодом, ты был свидетелем этого. И я не удивлюсь, если они признаются, что это они всё устроили.

Какое-то время мы шли молча. Куда – я без понятия.

– Это непохоже на них... – Прервал я тишину. – Ну, по вашим рассказам. Стали бы они так издеваться над кем-нибудь? Замораживать изнутри? Или что это было вообще?

– Не знаю. – Закончил наш диалог вождь. По его лицу было понятно, что он действительно не знал.

Пытаясь представить себе, как можно жить (и передвигаться), если в твоём теле корка изо льда, я вдруг вспомнил один момент из той вылазки. Зверь не был в ярости, когда я добил его.

Возможно, он хотел, чтобы его убили. Также возможно, что это причина того, почему я тогда выжил.

...

Мне позволили увидеть только снятую со зверя шкуру. Она действительно была покрыта льдом с обеих сторон – с внутренней, однако, он был более гладким, чем на шерсти.

В первые секунды у меня возникло неприятное чувство при виде этого. Такого НЕ МОЖЕТ быть. Это неправильно, чёрт, но оно существовало – пока я не привык, мне приятнее было бы видеть кровь или трупы животных, нежели лёд там, где его быть не должно.

Он был сильно потресканным с обеих сторон – иначе тот зверь вообще не смог бы двигаться.

Я спросил, где остальная туша хищника. Мне сказали, что ею занимаются мясники, но вряд ли кто-то решится попробовать её мясо.

Определённо, в этом есть здравый смысл.

Шкура действительно была толстой и тяжёлой. Лёд на ней не спешил таять – я очень хотел надеяться, что это только из-за всего холода вокруг. В принципе, лёд как лёд. Он изредка трескался и ломался.

Я наконец понял, зачем вождь таскал меня с собой. Теперь мы шли к единственному кожевнику, который согласился заняться с таким необычным материалом. С меня нужно было снять мерки – вождь хотел, чтобы получилось что-то хорошее и надёжное. По крайней мере, шкура сама по себе была тяжёлой – если бы она мне не подошла, передвигаться в ней было бы ещё сложнее.

...

Шатёр кожевника, в котором днём он работал, был маленьким и тесным. Не знаю, почему сам кожевник предпочитал заниматься своим делом здесь, а не у себя дома, где чуть более тепло.

Когда я зашёл в шатёр, кожевник – седой старик в толстой шкуре – сидел, скрестив ноги, и держал перед собой миску с чем-то горячим. Из миски шёл пар, пар шёл и изо рта старика, когда тот начал говорить:

– А, приветствую. – Как-то равнодушно сказал кожевник. Было понятно, что мы с вождём прервали его от каких-то раздумий.

Вождь немного рассказал мне о кожевнике перед тем, как мы сюда вошли – в шатёр, где пахло незнакомо, каким-то странным дымом. Кожевник считал, что он, как и шаманы на востоке, имеет более крепкую связь с холодом. И хотя сам он никогда не горел особым желанием выйти за стены, охотно отправил на восток своего сына, когда тот смог заморозить воду из своей миски с ужином. Поэтому, когда кожевник узнал, из чего сделана шерсть моей шкуры, то он с радостью согласился помочь.

– Хороший материал. Работы не на один день, но результат... Обрадует. – Бубнил про себя старик, отложивший миску подальше, чтобы рассмотреть ледяную шерсть в своих руках.

Его не смутило то, что она не таяла. Ему вообще было всё равно. Кажется, он вновь погрузился в размышления – и видел перед собой работу, к которой так долго готовился.

С меня сняли мерки. Шкуры хватит на то, чтобы одеть меня с ног до головы, это ни у кого не вызывало сомнений. Огорчало в этом только одно: результат мне придётся ждать очень долго, а пока только ходить в обносках.

– Лост, тебе сильно повезло, ты это и так знаешь. – Говорил кожевник, убирая деревяшку с какими-то линиями от моей груди. – Такое важное событие. Пожалуй, для всего нашего народа – подобное случается впервые. Есть какие-то пожелания к работе?

Я посмотрел на шкуру, которая снова оказалась в руках вождя. Лёд потускнел в не освещённом шатре, но я чётко различил два места, в которых когда-то были глаза зверя. Казалось, они до сих пор там, просто чудище опустило веки в глубоком сне. Я знал: если бы сейчас глазницы не пустовали, звериные глаза смотрели бы прямо на меня.

– Сделайте... Просто сделайте потеплее.

Кожевник широко улыбнулся и заверил, что это у него получится. Не зря же всё, что выходило из его рук, согревало охотников до самой их смерти.

Когда мы заканчивали, вождь ушёл первым, оставив шкуру в шатре. "Глаза" всё равно были направлены на меня.

Лишь две полоски сомкнутых век – и я сразу вспоминаю все события той вылазки. К сожалению (или к счастью, да, вероятнее всего), в ключевой момент я был ослеплён снегом, так что не разглядел зверя, ещё живого, и не увидел его настоящих глаз. Наверняка они были полны безумия. Или залиты кровью.

Или покрыты льдом.

Я поспешил выйти из шатра, но меня остановила рука кожевника. У него был ко мне разговор, я же почувствовал, как тут похолодало:

– Слушай, Лост. – Кожевник усердно подбирал слова. Харизмой он не отличался. – Лёд на твоей шкуре. Как считаешь, он обычный? Как замороженная вода, не так ли?

– Не знаю. – Ответил я. – Лёд был и под шкурой. Между ней и мясом, и костями.

– Тебя удивило, что несмотря на это, зверь всё ещё мог двигаться?

– Лёд был потрескавшийся! – Будто оправдываясь, я воскликнул. – Не на мелкие кусочки, но близко к этому.

Я сделал шаг назад, в сторону выхода.

– Даже если и так, – Продолжил. – Даже если лёд был под шкурой, а такого ни у кого никогда не было, я бы лучше задался вопросом, почему он ещё не тает.

– Тут холодно. – Равнодушно пояснил кожевник.

Я не ответил. Мы оба молчали. Кожевник продолжил:

– Слушай, Лост. Я понимаю, это всё странно и необычно для твоего юного ума. В казармах тебя учили тому, чему должны были учить: как избежать встречи с волками или что-то ещё, мне всё равно, тебе это и так не помогло, а? Ты можешь попытаться избавиться от этого, попытаться растопить лёд и сделать вид, что ничего не было, а можешь оставить так, как есть сейчас, и просто порадоваться, что с тобой случилась такая редкость. Просто чтобы ты знал: я бы предпочёл второе, поэтому не хочу очищать шерсть ото льда, не только потому, что это трудоёмкая работа.

Кожевник потянулся к своей миске. Он отхлебнул немного кипятка, который за время моего пребывания здесь стал просто прохладной водой. Потом заговорил снова:

– Мне лишь нужно, чтобы ты был согласен. По крайней мере, разве не этого бы хотелось юному уму? Оставить как есть и посмотреть, что будет. Может, это и не лёд вовсе. А может, от него не исходит холод, потому что холодно сейчас везде.

– Мне всё равно. – Прервал я монолог кожевника. – Делайте, как считаете нужным. Хоть всё льдом покройте, я не знаю.

Кожевник кивнул.

– Чтобы ты понимал, мы беседовали с твоим вождём ранее. Он был за то, чтобы растопить лёд, но у меня есть некоторые подозрения на этот счёт. Будет сложнее заниматься с таким материалом, конечно, но мне нужно было лишь твоё согласие – иначе бы вождь спустил шкуру уже с меня.

Я смотрел на кожевника, не понимая, как реагировать в этой ситуации. "Старикан совсем крышей поехал" – было моей мыслью и он, будто прочитав её, хохотнул:

– Приходи через несколько дней. Посмотришь, что получается.

– Да.

Я вышел – нет, выбежал – из шатра на улицу. Поднялась метель, и ветер гонял снег по земле. Вождь, как оказалось, ждал меня неподалёку. Увидев моё лицо, он улыбнулся:

– Ну, я же тебе говорил, что у него есть свои странности. Но своего дела он мастер, конечно.

Кивнув, мне оставалось только спросить:

– Как близко он связан со своей семьёй? Его сын... у него с ним общие вкусы, не так ли?

– Ну, от его семьи остался только сын, – Вождь задумался. – Но да, у них много общего. Малой, вроде, уже состоявшийся шаман. А почему ты спрашиваешь?

***

Все последующие дни прошли так же, как должны проходить у героя, о вчерашних подвигах которого уже все забыли. Я работал ежедневно, но больше всего отдыхал и выздоравливал. Некоторые жители Кастл-ирона узнавали меня, спрашивали о всяком; я отвечал неохотно.

Раны на животе не спешили затягиваться, а с ними меня за стены не отпустят. Я ждал. По моим меркам – ждал очень долго.

На самом деле, прошло всего несколько дней. Если вам интересно, за это время трубу, ведущую в мой дом, исправили окончательно, так что я снова засыпал в более тёплой обстановке, и кошмары прекратились.

Потом мне передали, что кожевник почти закончил – результат можно посмотреть уже сейчас. Я отказался, сославшись на то, что предпочёл бы видеть уже готовую работу. На самом деле, мне больше не хотелось пересекаться с этим безумцем лишний раз.

Мясо убитого мною хищника попробовало лишь пару человек – и те слегли с сильнейшим отравлением. Как оказалось, мясо было вовсе вовсе не съедобным, так что всё оставшееся пришлось выкинуть.

...

Когда я окончательно выздоровел, меня снова начали брать на охоту. Ничего сверхъестественного в этот раз не случалось: мы просто прошлись в местах недалеко от Кастл-ирона, чтобы подготовить караван пищи на юг. Мне не попадалось ничего стоящего кроме каких-то мелких зверей, которых можно было убить одним точным броском ножа.

Однако, такие короткие походы вернули меня в строй быстрее, чем все те дни, которые я провёл не отходя от Печи. Увидев повадки местных хищников вживую или стойко терпя холод от поднявшейся бури, я набирался опыта и сил. Охотники уже ничего не говорили про то, что я беру с собой ножи, но и не хвалили, предпочитая не доверять слухам. Часто они наблюдали за мной и моими навыками – и потому я старался показать себя.

Наконец, настал тот день, когда работа со шкурой была готова. Мне рассказал об этом сам вождь в очередной раз, когда мы возвращались с охоты. В то время все уже привыкли к новости о ледяной шерсти, и выражение удивления при упоминании о ней сменилось на усмешку, означавшую что-то вроде "Ну да, слышали о таком. Довольно интересно, хотя жаль тех перевозчиков". В конце концов, шкура с ледяной шерстью – единственная необычная вещь за последнее время, которая начала уже превращаться в байку. Кожевник порядком затянул с работой, но наконец-то мне снова пришлось направиться к нему.

У меня были смешанные чувства ко всему этому. Мне хотелось примерить на себя новую шкуру и одновременно с этим никогда её больше не видеть. Ладно, в конце концов, деваться некуда, и было бы глупо отказываться от всего этого.

Я снова был у того шатра. Внутри него также сидел и вождь – я слышал его голос. Из шатра, как и в прошлый раз, пахло дымом и свежей кожей.

На окраине города (тут, в основном, везде шатры – используются вместо складов) было холоднее всего. Я поёжился от подувшего ветра, но всё равно вошёл внутрь только через какое-то время.

– О, вот и ты. – Услышал я хриплый голос кожевника, когда прикрыл за собой полог. Посередине шатра слабо горел небольшой костёр, своим треском немного успокоивший меня. Чувство уюта почти незнакомо мне в этих холодах, но если бы я представил себя в более комфортной обстановке, в ней обязательно были бы догорающие поленья.

– Работа вышла превосходной. Лост, признаться, я тебе даже завидую. – Вождь, довольный, сжимал в руке кость с куском мяса на ней. Он улыбался. – Ну же, проходи скорее. Она вон там.

Вождь показал мне. Среди лоскутов кожи и шерсти, разбросанных по всему деревянному полу, лежала в три раза сложенная шкура зверя с ледяной шерстью. Честно, я понадеялся, что кожевник в процессе работы избавится от головы, но две узкие щёлки вместо глаз продолжали смотреть прямо на меня. Кажется, холод исходил как раз от них, не от льда и даже не из-за того, что этот шатёр не устоит перед чуть более сильным ветром. Я робко, неуверенно подошёл к своему подарку в этот день и сел перед ним на колени.

На шкуре остался лёд. Он не растаял, конечно же нет, чёрт. Может, ледяные кусочки, выглядевшие переломанными, и могли осыпаться в любой момент, но они точно бы не растаяли. Это безумие не исчезнет так просто – я понял это тогда, пытаясь вслушиваться только в завывание ветра и треск костра, а не в голоса кожевника и вождя, что подначивали меня примерить шкуру быстрее.

– Ну же.

Нет, я до сих пор не был уверен. Мне стоило убедить себя, что это не необычно, просто какая-то случайность. Кожевник, возможно, совсем поехал крышей и работал на морозе, чтобы лёд не мог растаять.

Да, это, наверное, так. Мне нужно было быть уверенным в этом. На самом деле, шкура как шкура, просто вокруг неё слишком много шума. Хах, точно.

Я посмотрел на кожевника: тот улыбнулся и кивнул мне.

"Катись ты к чёрту." – Подумал я. – "И со своими странностями, и со льдом своим тоже катись".

Мои руки прикоснулись к шерсти, пытаясь её взъерошить. Вдруг я почувствовал боль, сильную боль – я вскрикнул.

Пальцы окоченели от внезапного холода и почувствовали только его, но я чётко видел: из мелких ранок, которые появились только что, медленно выступала кровь.

Часть 4

Тогда я тоже испытал подобное. Не знакомое чувство боли, но самого неприятного жжения, от которого пальцы на руках хочется раскусать, чтобы уже та боль затмила это. Делать этого я, конечно, не стал, но прошло не мало времени, как я начал чувствовать что-то другое. Чувствовал холод, что же ещё. Остаток той внезапной бури, что прошла здесь.

Холод губил меня с каждой секундой, но именно он заставил меня пойти дальше. Куда он меня вёл, я тогда не знал, но просто надеялся, что в этом "дальше" будет хоть немного теплее. Крайне медленно передвигаясь через снег, я не имел каких-то мыслей по этому поводу. Честно, я ещё даже не знал, что такое снег и что такое "теплее", не имел понятия и о том, хорошим ли знаком является свет впереди. Мне хотелось спать (что это, я тогда тоже не догадывался), но тогда во мне нашлись последние силы сделать то, чего хотелось всякому юному уму, которому было любопытно.

Я выкарабкался из-под снега, встал лицом к свету и посмотрел, что будет.

***

Вождь вскочил со своего места. Бежать ко мне ему не пришлось – достаточно было двух шагов.

– Ты в порядке? – Он выглянул из-за моей спины: я рассматривал собственные руки, которые, клянусь, секундой назад были в крови.

Царапины остались, но эти появились ещё давно, после работы на стенах.

Или сейчас появились.

Я не помнил.

Не найдя, что ответить, я вновь дотронулся до шкуры. Аккуратно, как будто водил пальцем по острию ножа.

Ничего не происходило.

Сзади раздался смешок:

– На мои работы, конечно, по-разному реагировали, но чтобы кто-то так переволновался, хе-хе...

К моему горлу подкатил комок обиды. Мысленно я оскорбил кожевника, но высказать старику всё в лицо не мог, конечно. Это выглядело бы ещё более глупо.

Я взял шкуру в руки и поднял, всё ещё не спеша надевать. От неё больше не исходило такого сильного холода и на ней не было ничего острого. То, что я почувствовал... это было похоже на вспышку. Случилось за секунду и также быстро исчезло – я очень хотел надеяться, что тут только переутомление сыграло роль.

Лёд на шкуре просто отражал свет затухающего костра.

Я развернул её и не увидел льда внутри, но вместо него оказался слой из какой-то другой шкуры. И я знал, чёрт, что находится за ней. Иногда был слышен хруст.

"Безумие какое-то," – Думал я, пока снимал старый дублет и мерил своё новое одеяние. – "Шкура со льдом, чтобы согреться. Отлично."

Это было похоже на очень толстую кухлянку (два слоя из шкуры подтверждали, что это именно она), только с плащом позади и капюшоном из звериной головы. Она свисала до колен, имела внутренний мех и пояс с ножнами. Мне было неудобно в этом хотя бы из-за большого веса: плащ тянул меня вниз и я постоянно терял равновесие. Капюшон, будучи слишком широким для моей головы, постоянно спадал, и тогда звериные "глаза" оказывались на уровне моих, а я сам переставал что-либо видеть.

Кожевник прогадал. Такой наряд оказался мне большим, но несмотря на все мои ожидания, холодно не было. Наоборот – я чувствовал тепло.

На фоне шатра из старых шкур серо-белая кухлянка казалась слишком яркой.

– Ну вот, другое дело. – Вождь с гордостью смотрел на меня. – Лёд... Выглядишь необычно, парень. Как настоящий охотник, переживший бурю.

Он усмехнулся. Мне приходилось постоянно приподнимать капюшон рукой, чтобы что-то видеть. Думаю, это было не самое худшее из неудобств, ведь всё же, капюшон можно откинуть. Иногда был слышен хруст – теперь прямо у меня под ухом.

Кожевник смотрел на меня, за спиной сложив руки в замок, и ждал, что я скажу по поводу его работы. Отказаться от неё я попросту не мог (хотя какая-то часть меня хотела этого), но зато подчеркнул то, что эта одежда была мне велика.

– О, это исправится со временем. – Ответил кожевник. Больше он ничего не сказал. Наверное, мог бы намекнуть на то, что я ещё подрасту (хотя это вряд ли), но у меня было чувство, будто он имел ввиду что-то другое.

– Плащ... к чему он? Только мешает. – Уже на этом вопросе мне начало казаться, что я просто придираюсь к работе. Я попытался повернуться в одну и другую сторону – плащ неохотно последовал за мной.

– Он поможет согреться, если станет слишком холодно.

Я понял, что это за чувство. Я различал ложь. Непонятно почему это увидел, но кожевник что-то недоговаривал. Моё чутьё... оно било тревогу.

Я смотрел на старика, будто это помогло бы мне понять что-то. Он отвечал невозмутимым взглядом – и, казалось, чего-то ждал. В этот момент я вспомнил о том, что случилось, когда я взял шкуру в руки в первый раз. Перед глазами снова замерцал вид окровавленных рук, покрывающихся царапинами, но я быстро избавился от этого.

"Что ты сделал?" – Думал я, не отрывая взгляда от кожевника. – "Я почти уверен, что ты виноват этом".

Кожевник зашептал еле-еле, настолько тихо, что слова мне удалось разобрать уже позднее:

– Возможно, я просто ускорил то, что должно было произойти.

...

Затянутую тишину прервал вождь. Он вернулся к своему месту, покопался в суме и достал оттуда какую-то металлическую коробку.

– А этот подарок уже от меня. – Вождь отдал коробку мне. – Тебе, наверное, было обидно знать, что всё то мясо, добытое тобой, пришлось выкинуть... Так что наши мастера сделали это. На память.

Я открыл коробку, не сразу, ведь в перчатках было неудобно, и увидел внутри неё пару хороших обоюдных ножей, рукояти которых были сделаны из кости.

Это были добротные, но самое главное обычные ножи без какой-либо мистической чертовщины. Меня это немного успокоило.

***

Вечером, конечно, холодало, но когда я вышел из шатра, то вообще ничего не почувствовал. Не потому, что в самом шатре было холодно точно также – просто как раз потому, что моя кухлянка была толстой, мне в ней было тепло.

Пока я возвращался в центр Кастл-ирона, жители города, идущие к Печи, останавливались и смотрели на меня. Кто-то даже спутал меня с хищником, пока я не убрал капюшон с лица и не осмотрелся вокруг. Сам же я себя чувствовал, как будто замотанный в несколько шкур сразу: было неудобно, но я ощущал себя защищённым, как от холода, так и от клыков хищников, поджидавших меня за стенами.

На ужине меня в шутку предостерегли не приближаться к костру близко. Никого не волновало, что лёд не таял вообще. Все восприняли это как просто необычную новость, но никто не захотел разбираться в этом, предпочитая отдать время сытному ужину.

"Возможно, я просто накручиваю себя." – Подумал я и последовал примеру остальных.

...

Можно предположить, что наша жизнь полна рутины, связанной с постоянным выживанием. Отчасти так и есть, но я клоню к тому, что в Кастл-ироне – и за его пределами – достаточно других интересных историй. Событий в нашем мире предостаточно, и они ничем не отличаются от ваших. Кто-то героически умирает ради жизни других, кто-то выделяется среди остальных, усерднее обучаясь своему будущему ремеслу. Просто у нас, где один единственный город – поселение на несколько тысяч жителей, они имеют бо́льшую ценность.

Именно поэтому, когда весь Кастл-ирон узнал о моей первой добыче, о том, как странно переливается нетающий лёд на её шкуре, мне не стоило особо гордиться тем, что об этом узнали практически все сразу. Новость разлетелась моментально не потому, что кому-то было до этого дело, а потому что стенами города огорожена очень небольшая территория.

Я немного отклонился от темы. Вообще-то, мне бы хотелось сейчас прерваться от повествования о всём том, что тогда со мной происходило и что я чувствовал. Иначе история моего народа превратится в историю обо мне самом – а насчёт себя я ещё успею рассказать, времени теперь полно.

Так. Возвращаясь домой после ужина (каждый день – кусок мяса и горячая вода, тут нечего описывать), я услышал ругань и характерный шум того, когда в одном месте собирается очень много взволнованного народу. Подобравшись ближе, я увидел небольшую толпу, которая не осмеливалась подходить к центру. Там были знакомые мне лица – я молча наблюдал, что происходило.

Тот юноша, что хотел стать шахтёром. Сейчас он стоял посреди, не выпуская кирку из своих рук, но опустив её на землю. Парень был зол: его грудь постоянно вздымалась от тяжёлого дыхания, а лицо покраснело, видимо, не только от мороза. Он также, как и в прошлый раз не носил шарфа, да и вообще был в той же самой одежде, в какой я видел его в последний раз.

– Будь ты проклят! – Перекрикивал будущий шахтёр порывы ветра. – Будь ты трижды проклят! Я всё равно направлюсь на север, даже если придётся идти одному!

Ответил старческий голос, почти охрипший и надрывистый. Старик кричал со стороны одного из домов:

– Благодари меня за то, что я хотя бы отпустил тебя за стены! Охота станет твоей будущей профессией, а твой отец умер, работая в горах! Я не могу позволить, чтобы ты кончил также!

Шахтёр обозлился ещё сильнее. Я не знаю, как у него так вышло: он с самого начала будто еле сдерживался, чтобы не разбить кому-нибудь голову этой киркой. Шахтёр закричал, направил кирку в сторону дома, на крыльце которого стоял старик, и выпалил, выпуская клубы пара через каждое слово:

– Мой отец умер из-за твоей чёртовой охоты! Он работал, чтобы этот город жил, – Шахтёр задыхался, ничем не прикрыв шею на таком морозе, а из его глаз текли слёзы. – Но его отправили охотиться с одной этой чёртовой киркой! Если бы вы не забывали о тех, из-за кого вы все ещё не передохли на морозе! Если бы пищу на север доставляли вовремя! Ничего! Ничего бы этого не случилось!

А ты, ублюдок, говоришь мне заниматься охотой! Это ты должен быть благодарен за то, что я не изменил традиции и сваливаю отсюда, чтобы ты не помер от простуды!

Под конец юный шахтёр уже не мог не то что кричать – каждое слово давалось с трудом. Снежинки падали ему на лицо, таяли, затекали под шиворот – вместе с проступившим потом.

Юноша швырнул что-то в снег. Как я понял, это было похоже на выделанную шкуру, заменявшую одеяло. Опустив кирку, юноша ушёл от дома. Старик кричал ему вслед, но поняв, что это бесполезно, лишь махнул рукой и вернулся к себе в дом.

Шахтёр прошёл сквозь толпу и столкнулся со мной. В темноте я сливался со снегом.

– Ну и прикид. Смотри, как бы с волчарой не спутали. – Он, узнав меня, сплюнул в снег и голосом, полным пренебрежения, добавил: – Охотник...

Он ушёл куда-то в сторону стен, в более тихое место, наверное. От той толпы, что живо начала обсуждать произошедшее.

Я видел, как за шахтёром на снегу оставалась вскопанная полоса от его кирки. Он волочил её и, видимо, был уже сильно уставшим.

В толпе рядом с собой из знакомых я увидел только своего наставника. Он узнал меня, только когда я приподнял капюшон, чтобы были видны глаза.

– Бывает и такое. – Задумчиво сказал наставник, лишь на миг окинув мой наряд взглядом. – Если этот парень действительно отправится на север прямо сейчас, то ему точно повезло.

– Почему?

– Караван туда немного опаздывает, выезжает только сейчас. Прицепившись к нему, парень то хотя бы не умрёт от холода.

Мы смотрели в сторону стен какое-то время. Там ничего не было освещено, и след от кирки того шахтёра исчезал в темноте.

– Ты, я вижу, сам уже весь оледенел. – Усмехнулся наставник, решив сменить тему. Толпа к тому времени уже разошлась, предпочитая топтанию на месте глубокий сон.

– Всё ещё не привык к этому. – Ответил я. – Как будто... ну, действительно примерил на себя звериную шкуру. Я имею в виду, во всех смыслах.

– Да. У меня тоже было такое в первый раз. Хотя моя первая добыча была самой обычной, не то что убитое тобою порождение льда – наверное, к счастью.

Мы разошлись, больше не найдя, о чём поговорить. Точнее, ушёл наставник, оставив меня одного посреди заснеженной улицы, на которой снега становилось ещё больше с каждой минутой. След от кирки исчез, но только тогда появилась мысль о том, что можно было догнать шахтёра и поговорить с ним.

Но он уже ушёл, и искать его сейчас – пустая трата времени. По крайней мере, мне хотелось так думать. Я пошёл домой.

***

В полусне я постоянно слышал хруст, похожий на то, когда ломается тонкая корка льда. Я думал снять кухлянку вовремя сна, но в ней было так уютно. Укрывшись плащом, я впервые засыпал без долгой борьбы с холодом. Лёд также не собирался таять. Ну и чёрт с ним.

Ночью, заметил, вообще многое теряло значение. Поверьте мне как тому, кто проводил поздние часы в бессоннице, когда в доме снова становилось очень холодно. Внезапно окровавленные руки, безумный кожевник, тот парень, что, вероятно, помрёт один за стенами города – какая разница, если сейчас хочется только выспаться?

Это мне удалось тогда. Наверное, в первый раз за жизнь. Без попыток согреться и всяких кошмаров – я очнулся бодрым.

...

– Шаманы хотят тебя видеть.

– Чего?

Вождь отправил ко мне своего посыльного. Тот ждал меня у двери дома, пока я не вышел.

– Вождь говорил, ты знаешь, по какому поводу. – Посыльный осмотрел меня: серо-ледяная шкура не вызвала у него особого удивления. – Да и я догадываюсь.

Новость не то чтобы радостная. После знакомства с кожевником у меня осталось не самое лучшее впечатление о шаманах и им подобных.

– И... что, они ждут меня у Печи? Или куда мне идти?

– Нет-нет, никуда они не пришли. Знаешь, некоторые считают, что если тебе удалось одолеть такого зверя и ты теперь носишь его шкуру, то небольшая прогулка до лагеря шаманов не составит тебе неприятностей.

Он закашлялся, потом добавил:

– Некоторые уверены, что у тебя теперь... Что тебе сопутствует Дух этих снежных пустынь. И потому, мол, ты выжил тогда.

Наверное, жители города всё-таки отреагировали на меня не так равнодушно, как мне казалось.

– Впрочем, это лишь слова одного из шаманов. – Закончил посыльный. – Многим сейчас не до этого. Тут и без тебя хватает странностей.

...

Если я хотел двинуться на восток без последствий, мне стоило направиться прямо сейчас. Ветра успокоились, снег не шёл, и никто не знал, сколько такая погода бы ещё продлилась.

Но понятное дело, я не хотел никуда идти. После всего того, что я видел и пережил за последние дни, встреча с шаманами с лёгкостью могла довершить всё это очередным безумством, как мне казалось тогда.

С другой стороны, они помогли бы мне разъяснить кое-что. Да и кто стал бы меня слушать, если бы я отказался?

В какой-то момент сборов для выхода за стены я заметил, что начал привыкать к своему новому одеянию. Шкура больше не казалась мне слишком большой и толстой, а плащ почти не мешался. Возможно, я просто привык. Вспоминая слова кожевника, искать в этом что-то паранормальное мне совершенно не хотелось.

Снова я взобрался на стены (железные прутья, заменявшие лестницу во многих местах, часто были покрыты льдом и снегом, но мои руки теперь укрыты перчатками) и снова подолгу засматривался на пейзаж снежных пустынь. После того, как я свободно смог передвигаться по ним, у меня больше не было настолько сильного желания, чтобы не задумываясь спрыгнуть со стен и побежать вперёд. Не только потому, что я понял, что бежать в этих снегах практически невозможно. Тем не менее, желание это осталось: чувствуя к ним что-то родное, я и не смел задумываться о том, что могу с ними расстаться.

Я дождался группы, что могла меня подбросить: пара перевозчиков спешила на восток с целью отнести шаманам немного угля. Не то чтобы тем, кто мог буквально жить среди снегов, нужно было много горючего: каждый перевозчик взял на себя всего по одной суме с углём, таская их на спине.

Спустившись на вагонетке в снега, вместе с такой компанией я направился на восток, в шаманский лагерь.

Часть 5

Часто упоминалось о том, что вокруг Кастл-ирона одна снежная пустыня, лишённая чего-либо, за что мог зацепиться взор. Ни гор, ни деревьев не будет здесь до самого горизонта. Зато южный край острова зарос еловым лесом, северный имеет горный хребет, дугой растянувшийся от запада до востока, но центр острова – одна лишь гладь из снега, и единственный город посреди. В какой-то степени, это является плюсом для перевозчиков, но из-за того, что и так приходится постоянно прорываться через снег, даже короткая дорога занимает большое количество времени. А караван без подготовки должен обязательно успеть до ночи – иначе просто погибнет в холоде.

Ещё большие трудности возникают у тех, кто следует по маршруту от Кастл-ирона на север и наоборот. Перевозчики готовятся заранее, вместе с ресурсами берут с собой много шкур и жира, а чтобы не замёрзнуть ночью, везут с собой пустые телеги, в которых и спят. В таких условиях приходится идти несколько дней.

Но дорога на восток, напротив, является самой безопасной. Хищники, зная, что это наша территория, редко суются сюда, и хотя некоторые всё ещё приходят в поиске лёгкой добычи, перевозчики готовы дать отпор, либо берут с собой кого-то из охотников. В тот раз я понял: двое перевозчиков взяли меня с собой, чтобы я защитил их от возможной опасности. Они рассказали, что слышали обо мне – и потому посчитали меня способным справиться с этой задачей. К счастью, за всю дорогу мы не повстречали никого, кроме сильных ветров.

***

Кастл-ирон тем временем утопал в звуках рабочего дня. Ближе к Печи начиналась стройка нового водонагревателя, так что скрежет металла, стук инструментов и звон от цепей разносились по всему городу, заглушая даже вой ветра. Среди всего этого никто не замечал поникшую фигуру мужчины в толстой шкуре, еле стоящего только благодаря какому-то железному пруту. Он поднёс руку ко рту, пытаясь сдержать что-то, и дышал очень коротко, будто каждый вздох заканчивался для него острой болью. Мужчина – кухарь, совсем недавно оправившийся от отравления – медленно опустился на колени, схватился за живот и закашлялся так сильно, что его наконец заметили. Беднягу начали хлопать по спине, спрашивать, что случилось – этот кашель был не от простуды, которая так часто появлялась у слабых перед болезнями, все это поняли сразу, когда перед кухарем на снег упало несколько капель почти чёрной крови.

***

Подходя к лагерю шаманов, нас встретил только ещё более напористый ветер. Единственная полоска дыма никуда не исчезла с тех пор, как я был рядом с этим местом в последний раз: здесь горел единственный костёр, довольно большой, но не настолько, чтобы согревать весь лагерь, даже если он состоял только из пары десятков чум.

Это не было безопасным от холода и зверей местом, не имело стен, как Кастл-ирон. Жилища из шкур и металлических прутьев не пережили бы опасности, но тем не менее, они всё ещё стояли здесь, в низине, где глубокий снег часто пытались расчистить. Несмотря на это, подобный пейзаж показался мне занимателен: небольшой лагерь посреди снега был более приятен глазу, чем металлические и ржавые постройки города.

Я обменялся с перевозчиками благодарностями за пройденную дорогу, и мы договорились вместе направиться обратно через недолгое время. Они пошли обменивать принесённый уголь на шаманские украшения для своих жён, мне же стоило поспешить к тому, кто хотел меня видеть.

Лагерь, конечно, небольшой. Шаманы разговаривали между собой тихо, почти шёпотом, и некоторые иногда обращали на меня внимание приветствуя и рассказывая о том, какие слухи обо мне до них дошли. Кто-то мог осторожно прикоснуться ко льду на моей кухлянке – тогда шаманы завороженно смотрели на него и восхищались работой кожевника.

Когда я только собирался в путь, то был склонен к тому, чтобы сравнивать шаманов с безумцами, а не мудрецами. Здесь же я понял, что они достаточно тихие и с виду вряд ли кому могут навредить. Интересно, почему никто из хищников на них не нападал. Нормального оружия не было ни у кого.

Меня направили в чум, который отличался от остальных чуть большими размерами, а также различием нанесённых на шкуры узоров. Почти все жилища были украшены длинными линиями, иногда волнистыми или завивающимися, на этом же с явным усердием оказались вырисованы спирали, россыпь точек и ещё много изображений ветров и снега. Это выглядело красиво, и прежде чем войти, я долго рассматривал рисунки, водя по линиям пальцем.

Зайдя внутрь жилища, первым делом я отметил, что в нём было темно – место для костра пустовало – и свет был только из отверстия наверху, в которое должен уходить дым. На полу лежал, на первый взгляд, всякий сор: перья летающих хищников, живущих в горах, и сушёные ветви деревьев с юга. Наверное, это всё было очень важным ингредиентом у шаманов для... для чего-нибудь.

В дальнем конце чума сидел мужчина в шерстяных тканях, скрестив ноги, пил какое-то варево, от которого исходил незнакомый мне запах, и задумчиво смотрел куда угодно, но не на меня. Старший шаман был в шапке из шерсти, на его плечах свисали всё те же перья, которые наверняка привозили с севера (некие птицы вьют там свои гнёзда среди скал, спасаясь от ветра, и лишь изредка вылетают на свою охоту), а бледное лицо украшено рисунками, сделанными кусочками угля.

– Юный охотник! – Воскликнул шаман, наконец обратив на меня внимание. После его слов подул ветер и чуть не снёс этот чум с места. – Так... Ты пришёл. И принёс с собой доказательство тех слухов, что молвили о тебе!

Он оставил миску с варевом и предложил мне сесть. От движений его рук перья приятно шуршали, и когда шаман подобрал к себе деревянную палку, похожую на посох (дерево в этих местах – редкость, из него готовят только что-то важное), потянулся, подняв её над головой и опустив, то перья сначала расправились, а потом сошлись обратно, снова зашуршав.

– Ты пришёл, чтобы получить свои ответы, но позволь – вести к тебе у меня как хорошие, так и плохие. Так... Очень плохие для нашего народа, атэ-ток.

Последнее слово не было мне знакомо. Более того, я понял, что это даже не наш язык.

– Так... Атэ-ток. Я чувствовал, что ветра переменились, когда этого зверя приняла смерть. – Шаман ткнул посохом мне в грудь, в ледяную шерсть. – Обычное существо не способно на такое! И ты, инкот-хо, тоже заметил, что это не простой зверь.

– Да...

– Инкот-хо, у нас обоих есть вопросы, на которые хочется знать ответ. Так... Ты носишь шкуру убитого тобой ледяного зверя, могущественного и сильного, но никогда невиданного тобой или кем-нибудь из других инкот-хо. Позволь... Я расскажу все свои догадки, но взамен ты ответишь на то, что тревожит меня.

У меня не было поводов не согласиться.

– Так... Я слышал, тебе хватило мастерства взмаха одного лишь ножа! Похвально. Но мне интересно другое: как и я, чувствовал ли ты что-то необычное, когда убил зверя? И было ли что-то потом, инкот-хо?

Я попытался вспомнить. Как ветер заглушил мои крики; как рычание зверя утихало, но без ярости, только лишь со вздохом облегчения; как кровь... нет, вода, вода попала в мои раны и осталась там, когда они зажили, от чего у меня ещё долго болел живот. Всё это я пересказал старшему шаману в надежде на то, что мои переживания не окажутся напрасными (или наоборот, я не понимал) – где-то коротко, где-то во всех красках описывая, что я тогда чувствовал. Это само по себе странно: обычно я не многословен, но в этот раз мне хотелось поделиться со всеми своими размышлениями за последние дни – в этом рассказе.

Старший шаман слушал меня внимательно, не смея перебивать. Более того, он словно застыл, задумчиво наблюдая за моими дрожащими губами, что рассказывали ему о вещах, в которых разобраться мог если не он, то никто больше. И только порывы ветра иногда заглушали мои слова, заставляя меня повторять. После того, как я вспомнил убийство зверя ("Он уже был ранен, но именно я перерезал ему шею" – Удалось соврать мне), последние слова того рассказа заканчивались тем, что я почувствовал, когда взял сшитую кожевником шкуру в руки. О странностях самого кожевника я не стал упоминать: в моей памяти он задержался очень недолго, в отличие от всего остального.

Мы с шаманом сидели молча какое-то время. Он раздумывал над сказанным мною, я ждал. Надеясь обратить его внимание на себя, я поднял руку в перчатке перед собой и сжал её в кулак – корочка снега на ней потрескалась.

– Да, я тут, всё ещё. Просто пытался представить... Так... ты говоришь, что увидел, когда в первый раз взял её на руки?

– Кровь. – Сказал я. – И царапины. Но это исчезло очень быстро, так что... показалось. Наверное.

Шаман кивнул. Я добавил:

– Вождь сказал... Вы могли быть причастны к этому? В смысле, вы и остальные шаманы. Они способны сделать такое?

– Ох, нет. – Отвечал он, и в этот раз довольно понятно для меня. – Мы многое изучили за несколько поколений, конечно. Способны управлять силой ветра, взывать к небу для снегопада, даже самим переживать снежные бури! Но я уверяю тебя: ни один из приёмов шаманизма не позволяет нам так изуродовать животное, заморозить его снаружи и изнутри, но оставить в живых.

Старший шаман протянул бледную руку под дыру чума, в которую должен был уходить дым от костра. Он поймал пару снежинок, которые в его ладони почти не таяли. Шаман сдул их, всё ещё раздумывая.

– Инкот-хо, это не можем быть мы просто потому, что мы не способны на это. Это какая-то другая волшба. Более древняя, ведь все те признаки, что ты описал, ставят меня в тупик, заставляя только надеяться на знания наших предков – или их предков, или далее. Древняя, да, но несмотря на это вовсе не примитивная.

Я слышал, как вне чума гулял ветер, разнося по всему небольшому лагерю тихие разговоры шаманов. В отличие от Кастл-ирона, никто здесь не говорил слишком громко, ведь никому не приходилось перекрикивать металлический скрежет или грохот инструментов, или крики остальных. И тишина, которую создавали жители лагеря, от того уступала место звукам природным: завывание ветра, треск снега под подошвой, вой бродячих животных на горизонте. В городе всё это тоже слышалось, конечно, особенно по ночам, но не так сильно. Удивительно, что в Кастл-ироне мы пытались уберечь себя от этого – холодов и хищников – возведя стены и затачивая оружие, а здесь же шаманы пытались жить с этим, слиться среди всего того, что хранил в себе остров, но не оградиться от этого. Возможно, поэтому отношение жителей Кастл-ирона к шаманам двоякое: кто-то считал их только изгоями, вообразивших себе что-то непонятное для остальных, а кто-то верил, что однажды они откроют нам многие тайны этого острова. По крайней мере, об этом спорили наши предки: ведь шаманы объясняют своё дело тем, что этот мир заканчивается не только снегом и вечным холодом. Они постоянно ищут, кажется, остатки истории этого острова – о тех временах, когда даже мой народ ещё не укрепился в Кастл-ироне.

Что же, наверное, это всё-таки даёт свои плоды. Все эти обряды, долгое уединение среди только снегов и холода – от того шаманы так преуспели в своём искусстве, но самым главным остаётся не управление природной стихией. Насколько я знал, некоторые из них проводят большинство времени в попытках перенять воспоминания острова, веря, что он мыслит и помнит также, как и мы.

Давало ли это какие-нибудь результаты? Да, в тот день старший шаман обратился к памяти этих снегов прямо при мне. Ничего сверхъестественного не происходило (или, по крайней мере, я этого не замечал), никакой крови на руках или видений, но искаженное страхом лицо самого шамана давало понять, что он то как раз что-то видит. Шаман, с закрытыми глазами, аккуратно касался пальцами шерсти моей кухлянки, изображая вой, совсем как ветер. Второй рукой он прижимал посох к себе.

Интересная палка, думал я. На её конце был закреплён кусок льда, похожий на наконечник копья. Но он хотя бы таял – судя по следам от стекающих капель, его смачивали водой время от времени и оставляли на морозе.

– Силы две! – Воскликнул шаман, вытащив меня из раздумий.

– Что...

– Ох, инкот-хо, у меня наконец получилось! – Он отдал посох мне. Как будто, взяв эту палку в руки, я сам должен был что-то увидеть – но ничего не было, и шаман в явном возбуждении стал рассказывать: – Это поразительно! Несколько бесплодных ночей я провёл с того момента, когда узнал о тебе, но теперь пришёл ты и будто сам мне всё рассказал! Я как в живую видел то противостояние и томление в сотнях лет... Так... инкот-хо, силы две. И одну, – Шаман ткнул пальцем в ледяную шерсть. – Ты сейчас носишь на себе.

Я кивнул, будто что-то понимал, и молчал в ожидании продолжения.

– О, я объясню, позволь. Эта мощь приняла интересные формы! Инкот-хо, звериные шкуры наш народ носит, чтобы защититься от ветра и укусов. Так... Шкура зверя – это защита от многих опасностей. Но сам зверь и есть эта опасность! И лёд этот – не лёд вовсе, это только мы так его видим, потому что что-то приняло более привычный для нас облик, более... родной для нас.

Пожалуй, это объясняло то, почему он не таял. Потому что лёд не настоящий.

Как же просто.

– И если звериная шкура, лёд на ней являются защитой, то нутро зверя – проклятие, сдерживаемое столько лет? Да! Атэ-ток! Я же собственными глазами видел: сила, мрачная и молчаливая, непонятная мне, но всё-таки сдерживающая ещё большее зло, что с яростью зверя пыталось выбраться наружу!

Шаман закашлялся. Он махнул рукой, и я поспешил дать ему миску с ещё тёплой жидкостью. Отпив немного, провидец посмотрел на меня, и в его взгляде читался не то страх, не то изумление, может, и восхищение. А может, всё это вместе.

– Так... Вам следовало немедленно отдать зверя мне, когда нашли его. Хотя – что там! – даже моих знаний не хватило бы, чтобы разобраться во всём. Знаю лишь, что шерсть изо льда, какой бы странной и недружелюбной нам не казалась, сдерживала то, что было внутри, что приняло вид звериного нутра. Так... И если мясо было съедено, а из костей сделаны украшения для жён и игрушки для детей...

– Да. Кто-то пробовал мясо, а из кости...

Я не закончил. Мои новые ножи с костяной рукоятью были у меня прямо за поясом. И что теперь, это в них заключается большее зло, чем в этой шкуре? Но, в отличие от последней, они мне казались более нормальными.

Ножи как ножи...

Шаману, впрочем, хватило слов и о мясе:

– Инкот-хо, ты немедленно должен вернуться и предупредить остальных. Я уверяю тебя: это не закончится хорошо. Теперь, когда содрали шкуру и убрали единственное препятствие, проклятию в облике зверя ничего не мешает выбраться наружу. Так... нам стоит опасаться худшего, и ведь я даже не догадываюсь, чего именно! Видение предостерегло никогда не иметь с этим воплощением дел, но не показало, что может произойти. Одно вижу точно: вам стоило сразу бросить зверя в снегах и забыть о нём навсегда.

– Ладно... Это похоже на что-то плохое. Вы говорили, что есть и хорошие новости.

– Да. – Шаман кивнул и улыбнулся – нервно, скорее, пытаясь успокоить самого себя. – Тебе выделали эту шкуру, чтобы ты носил её. Но я чувствую, пока ты сидишь рядом, что её не лишили той силы.

Это значит, что чтобы не случилось с нами в ближайшее время – ты будешь защищён.

Больше он не говорил. Мы снова сидели молча, и я, пытаясь переварить всё то, что мне сказали ранее, вскоре предпочёл отвлечься, чтобы уловить звуки вне жилища.

Ветер, ненадолго утихший, заревел с новой силой. Вдалеке слышался треск общего костра, но голоса остальных шаманов совсем стихли.

Я слишком молод, чтобы увидеть за свою жизнь, действительно ли сбывались когда-нибудь предсказания этих шаманов. Именно поэтому я не был уверен.

– Тебе действительно уже нужно идти. – Тихо говорил шаман, забирая у меня посох. – Так... Выспись, а то понурил голову, я даже лица твоего не вижу. Я как будто разговаривал не с тобой, а с этим... волком! Эй, просыпайся!

– Что? Но я не сплю, я вас прекрасно ви...

Шаман своим посохом дотянулся до звериного капюшона и приподнял его, чтобы посмотреть мне в глаза. Только тогда я понял, что капюшон действительно всё время закрывал моё лицо – но как я тогда мог что-то разглядеть?

Шаман мрачно покачал головой и жестом приказал мне идти.

Я посчитал это отличной идеей.

***

Оцепенение охватило меня, когда я вышел к окраине лагеря в ожидании перевозчиков. Пытаясь осознать то, что говорил мне старший шаман, у меня было много размышлений по этому поводу, но ни одно не могло меня успокоить. Эй, я просто убил это животное, я всего лишь должен был отметить это, закутавшись в его шкуру и съев его мясо!

А вместо этого предсказания молвят об опасности. И что, получается, я виноват в этом?

Но меня сковало другое. Пока я думал, что буду говорить вождю, да и остальным тоже, у меня появилось ощущение, что за мной кто-то следит. Я обернулся: позади сонный лагерь был безлюден, шаманы перебрались в центр, к костру для каких-то своих обрядов. Полоска дыма вскоре исчезла.

Я снова посмотрел вперёд, на пустыню. Шёл снег, и усилившийся ветер торопил его, а больше ничего не видно. Метель поднялась, так что стоило бы поспешить обратно в город, но перевозчики, наверное, опаздывали, а я старался отогнать навязчивую мысль, что они могли пойти без меня.

И это ощущение... Что же, оно не появлялось у меня, даже когда на меня действительно кто-то смотрел, но сейчас я чувствовал это, и даже больше.

Да, оно ещё и направляло меня. Когда сильнее подул ветер, я встал и пошёл вперёд, навстречу метели.

Безумие, но – кажется, это уже было логичным завершением после последних событий.

Прикрывая глаза рукой, чувствуя, как мороз кусает меня за щёки, я осматривался вокруг и старался убедить себя, что просто вышел на прогулку от скуки. Только вовремя таких прогулок стоит сразу развернуться и пойти обратно в лагерь, когда снег налипает тебе на ресницы и брови, а не продолжать топтаться на месте в ожидании чего-нибудь интересного. Мне нужно было думать тогда, что меня могло либо занести снегом, либо сдуть ветром – одно из двух и ничего более. Но я прошёл чуть дальше от лагеря (вы должны уже понимать, какое это безрассудство: одиночка в этих снегах обречён на смерть), из низины забрался на снежный холмик, и будь я проклят, если не знал, что увижу там. Грудь сдавливало от холодного воздуха, но кухлянка надёжно защищала тело. Кажется, в тот момент я почувствовал, что она стала слишком узкой для меня, будто сама сжалась от холода. Полнейший бред, если учитывать, что она сделана из льда-не-льда.

Я (вновь) обернулся на лагерь, поймав себя на мысли, что собираюсь покинуть безопасную для себя зону. Ещё шаг, и каждая секунда сможет стать для меня последней, особенно в такую погоду.

Не знаю, может, я и не хотел никуда идти. Но что-то незримое толкнуло меня, возможно, даже с грубостью и нетерпением.

Да, я взобрался на холм, но даже не поднимая глаз от снежной глади, которую вспахивали мои ноги, я видел, что меня ждёт впереди. Метель, конечно, сильно уменьшала обзор, но с холма уже был виден серый человеческий силуэт. Он стоял на коленях (я видел это также отчётливо, как и снег на собственных глазах, даже если ни черта нельзя было понять с такого расстояния), но всё сильнее опускал голову и сжимался, пока не превратился в один серый комок.

То чувство, когда за мной кто-то следил, но вместе с тем и направил меня сюда, не исчезло. А может и исчезло, но теперь я уже без подсказок знал, что нужно делать.

Спустившись с холма, я как можно быстрее начал прорываться вперёд, надеясь только, что ещё не поздно. Это было сложно, ведь чем дальше я пытался пройти, тем глубже был снег под ногами, и часто я проваливался под своим весом. К тому же, приходилось идти против ветра, который дул в лицо. Со стороны я, наверное, действительно был похож на белого волка: в шерсти, облепленной снегом, с рычанием и злостью пытавшийся бороться с непогодой.

Когда мне уже начало казаться, что эта борьба длится слишком долго, я дошёл. Расчистив снег, которым уже успело занести беднягу, я взглянул на него. Это был молодой шаман, и он был ещё жив, но это стало понятно только по тому, как он медленно повернул ко мне голову, поднял свою бледную руку без перчатки и начал бубнить:

– Ты дух?.. Я... смог?..

Я узнал его по голосу, так как его лицо, как и у меня тогда, видимо, было закрыто капюшоном. Вместе с этим чудиком я выходил на свою первую охоту.

Шаман старался сдерживать кашель, но его всё равно трясло в приступе.

– Пошли! – Сказал я, прикрывая одной рукой лицо от ветра . – Всё, что ты смог, это подхватить простуду.

Ветер сдул с шамана (или с ученика шаманов? Я не помнил) капюшон, и я увидел, как расширились его глаза. Если бы он мог закричать в таком состоянии, он бы закричал на меня, но тогда только проговорил сквозь хрипы:

– Нет! Уходи, идиот! Я должен продержаться... кхх...

Больше он ничего не смог сказать.

Метель, чтобы вы понимали, была нешуточной. Спустившись с холмика и пройдя всего несколько метров, я уже терял его из поля зрения и только по памяти знал, в какую сторону идти. Под моими ногами худой ученик шамана заливался в кашле, ему в лицо бил ветер со снегом, а тряпье под ним намокало.

Я попытался взять его на руки, но внезапно он начал дёргаться и царапать мне лицо. В конце концов, я бросил его в снег, но схватил за капюшон и потащил за собой. Тогда у него уже не осталось сил сопротивляться.

За спиной раздавалось:

– Они не верят... не верят... А я могу... – По крайней мере, было похоже на это. На самом же деле, хрипы и кашель искажали слова шамана до неузнаваемости: "Охрр кхе врят, хр-кхя... хрогу..."

Когда мы поднялись на холм (шаман был действительно тощий, тащить его не составляло проблем) и готовы были уже спуститься к лагерю, до меня наконец дошло. Как я нашёл этого парня, если отсюда не видел и не слышал его?

Что это было?..

...

Он выжил.

Как мне объяснили, это был один из тех частых случаев, когда неопытный ученик пытался прыгнуть выше головы. Да, я слышал о таком. И охотники, и перевозчики иногда находят трупы в снегах. Пугает только то, что такое действительно случается часто.

"Как будто что-то ведёт их туда, к смерти." – Подметил один из тех шаманов, который взялся вылечить беднягу. Эти слова запомнились мне. Вы знаете, почему.

***

Перевозчики вернулись, без угля, но обвешенные различными оберегами и украшениями. Сделаны такие штуки были из всего, что можно было найти на этом острове: кости и перья, железные пластинки и цепочки, нити из шерсти и даже какие-то деревянные детали. Мне тоже дали один такой оберег за спасение ученика шаманов: говорили, он поможет избежать ночных кошмаров и через сон подскажет верную дорогу в трудные времена. Мне тогда оставалось только надеяться, чтобы это было правдой.

Появился вопрос, стоит ли вообще возвращаться в город, когда стало понятно, что метель не станет утихать. Перевозчикам стоило вернуться к своим семьям, мне же нужно было пойти к вождю, рассказать ему всё. И никто из нас не хотел оставаться у шаманов надолго, ведь те вряд ли будут разводить костры в ближайшее время... Да, наверное, мы бы всё равно замёрзли, остались бы или пошли, так что в итоге всё равно решено было идти.

Лагерь исчезал в метели, его заносило снегом и он казался от того безлюдным, будто был заброшен давным-давно.

Дорога занимала в разы больше, чем ранее. Если, найдя замёрзшего ученика, мне пришлось пройти несколько метров туда и обратно и я уже был вынужден сделать передышку, то путь до города казался мне бесконечностью.

Перевозчики, тем не менее, не жаловались. Они только громко ругались, когда их товар слетал с сум и его уносило ветром. Когда один провалился под снег и упал навзничь, нам всем пришлось остановиться, чтобы подобрать раскиданные украшения. Тогда я тоже начал чувствовать, что за мной кто-то следит. Посмотрел сквозь бурю и увидел силуэт волка. Вскоре он исчез.

Я попытался заверить себя, что мне всё кажется.

Когда сквозь метель появились огни Кастл-ирона, нам всем оставалось только порадоваться. Уставшие и голодные, при скором возвращении в город мы хотели только оказаться по ту сторону стен.

– Замёрз до костей, а? – Спросил меня один из перевозчиков, у которого шарф заменил сплошной слой снега.

– С этим порядок, – Отвечал я, одновременно осознавая, что холод вообще не чувствуется. Кухлянка плотно прилегала к телу, теперь даже казалось, что она мне немного мала, но потому мне в ней было тепло. – Ноги только не держат.

– Скоро дойдём, скоро... – Кажется, перевозчик сказал бы это в любом случае, вне зависимости от моего ответа.

...

Город встретил нас пустотой на улицах, хотя уже вечер, в такое время у моего народа обычно всё ещё разгар рабочего времени. Наблюдатель на стенах сказал, что это из-за каких-то тревожных новостей все сбежались к Печи, он сам не разобрался ещё. Знает только, что даже вождь там сейчас находится. Ну, пусть вождь подождёт – у меня для него тоже вести не из ряда прекрасных.

Но я не спешил: дорога измотала меня, и сперва я зашёл к себе домой, чтобы сделать небольшой перерыв и собраться с мыслями. Заодно взял молоток, вбил гвоздь в тонкие металлические стены своей комнаты и повесил на него подаренный оберег. Костяные фигурки на шерстяных нитях ещё долго бились друг об друга, глухо постукивая, и я начинал догадываться, каким именно образом они защищают от неприятных снов. Впрочем, неплохое украшение для пустой тесной комнаты, которой отсутствие освещения шло только на пользу. После уютных, хоть и ненадёжных жилищ шаманов дома из железа выглядели скучно и уныло.

Я подумал, почему бы не лечь спать прямо сейчас, под стук этих костяшек. Какая вообще разница, что предсказал этот старый шаман? Я лично укреплял стены Кастл-ирона, так что уверен, что уж эта груда металла точно спасёт нас от любой опасности, даже если все волки мира соберутся в одну стаю и попробуют прогрызть её. Ну или необязательно волки...

Я коснулся ледяной шерсти ближе к носу зверя, чью шкуру я ношу не снимая уже столько времени. Холода не чувствовалось. Ну конечно, лёд же ненастоящий!

Я мог забыть обо всём и лечь спать, потому что мне хотелось спать – с радостью! Но меня не этому учили предки. Если моему народу грозит опасность – или намёк на опасность, или предсказание опасности – моим долгом будет сделать всё возможное, чтобы помочь предотвратить это. Это будет долгом любого из нас. Только так мой народ и выживал всё это время: сообща, вместе. Один в этих метелях не справится.

...

– Вождь приболел. – Сказал мне кто-то, когда я дошёл до общего костра у Печи и никого не увидел. – Прямо тут и упал. Сейчас в лазарете.

– Так... Это и есть те тревожные новости, о которых говорили?

– Ох, нет. – Кто-то – молодой юноша в броне из металлических пластин, в которых он еле шевелился – покачал головой, продолжая натирать свой шлем до блеска. – Вождь пока на ногах был ещё, говорил о какой-то болезни, которая нашего кухаря поразила. А потом сам от неё слёг, видимо. Прискорбно. Все боятся...

– Где мне его найти, в лазарете?

– ... по домам сидят. – Договорил юноша после того, как я его перебил. – В лазарете, где ещё.

У входа в лазарет меня встретил лекарь. Не впустив меня внутрь, он сказал, что вождь сейчас точно не настроен на разговоры. Лекарь говорил глухо, так как его лицо было замотано в тряпки, и только чёрные глаза не упускали меня из виду.

– Шёл бы ты отсюда, дружище. Твоя шкура изо льда тебя точно не спасёт, если болезнь схватит.

Отступив от лазарета, я ещё долго стоял на улице, поражённый, пока снег падал мне на голову и плечи, а ветер трепал плащ моего одеяния. Тревога, страх, что ещё я мог чувствовать в этой ситуации?

Ведь кажется, предсказание сбывалось.

Часть 6

Когда я вернулся домой, остальные его хозяева уже были внутри – они пришли почти сразу же после того, как я ушёл к Печи – и готовили себе поесть. Все мои соседи, в основном преклонного возраста или ещё дети, натянули на лицо шарфы, надеясь уберечь себя от болезни.

От их вида мне сразу вспоминалась давняя эпидемия, которая вполне себе могла сгубить город: все также ходили в шарфах и пили какие-то травы, принесённые с юга. Мой народ привык действовать и работать сообща, рядом друг с другом, но болезни – опасность, которой только на пользу наша сплочённость. И если хворь достаточно сильна, чтобы сразить даже сильных духом, это уже заставляет думать о худшем.

Поэтому мы впервые за долгое время ели молча. Как если бы вспоминали кого-то из умерших, но именно тогда мы думали о вожде. Воплощение стойкости и смелости, болезнь одним из первых поразила его, прямо на глазах своего народа. Это было для нас печальным знаком: следующим может стать кто угодно.

Закончив есть, я и остальные также молча убрали со стола (металлический лист на металлической бочке – по крайней мере, это надёжно), и только изредка я слышал шёпот соседей из других комнат. Кто-то спрашивал, скорее себя, чем других, что теперь будет, кто-то утверждал, что паниковать ещё рано. Я же пошёл к себе в комнату и занялся единственным верным тогда решением: постарался уснуть без кошмаров.

Оберег на стене медленно покачивался, тихо отстукивая свой непонятный ритм.

***

И я стоял, заворожённый этим зрелищем. Свет там, впереди, непонятный для меня и настолько красивый – а позади холод, и ветер подгонял моё тело, будто пытался вышвырнуть подальше.

Меня накрывало снегом, я уже сам превратился в один маленький снежный ком, который, весь дрожа, не двигался с места. Одно лишь чудо помогло заметить меня тем, кто владел всем светом: кто-то подошёл ко мне, отряхнул голову от снега и тогда ещё на непонятном мне языке сказал остальным:

– Выжившие есть.

Я смотрел на незнакомца из-под порванного капюшона, и в моих глазах читалось искреннее удивление.

***

Инженеры в своих железных масках (надев их уже по весомой причине) ранним утром прошлись к каждому дому, чтобы найти тех, кто успел заразиться за ночь. В нашем доме все были здоровы, но, кажется, я видел, как механики уносили прикрытые тканью тела куда-то к Печи. Кто-то плакал.

Кастл-ирон впервые за долгое время чувствовал страх. Болезнь сразила вождя, а заодно весь наш дух, и в тот день мы даже не знали, что предпринять. Против зверей мы используем оружие, против холода разводим костры и укутываемся в шкуры, но как противостоять неизвестной болезни?

Я слышал тогда, что кто-то отправил гонцов к шаманам, а ещё на юг. Насчёт лесорубов я ничего не мог сказать: может, они пришлют какие-то травы с деревьев. Но я всё ещё помнил слова старшего шамана – он сам ничего не знал.

...

Несмотря на печальные новости, работа не могла ждать: Кастл-ирон, как и всегда, утопал в звуках застройки новых зданий, а возле кузниц слышался оглушительный грохот. Посреди работы жители города делились новостями, иногда смешивая их с не очень правдивыми слухами. И от того беспокойство нарастало, но – мы старались не паниковать раньше времени. В конце концов, никто ещё не умер, и неизвестная болезнь могла быть вовсе неопасной.

Хотя о правде я догадывался.

Лекарь лишь разводил руками всякий раз, когда к нему доставляли новых заболевших. Хворь распространялась медленно, и к концу дня в лазарете лежало только пятеро или шестеро, зато с очень сильными симптомами. Наш вождь всё ещё не мог подняться на ноги, и его состояние только ухудшалось.

Вечером меня наконец пустили внутрь лазарета. Не обошлось без слова вождя: он сам захотел меня видеть.

Его на время нашей встречи переместили в другую комнату, от остальных заразившихся. Истощённый, с кровавыми пятнами возле рта, прикрытым тканью, и жуткими нарывами по всему телу, вождь лежал на расстеленных шкурах, его руки дрожали, а голову он повернул набок, чтобы своим дыханием не заразить меня. Глаза вождя были закрыты, и лишь пару раз он открывал их, чтобы взглянуть на меня.

Мне же было горько смотреть на него. Куда делась его сила, воля к жизни? Неужели всё может измениться так быстро, за пару ночей – и всё потому, что...

Потому что я убил того зверя. Я был виноват в этом.

Когда вождь ещё был в состоянии на разговор, я пересказывал ему всё, что предвидел шаман. Он слушал меня внимательно, иногда перебивая сильным кашлем с кровью. Но когда мои слова дошли до того, что лёд на шкуре всё время защищал остров от какого-то проклятия, вождь заговорил сам:

– А, проклятый кожевник! Он уговаривал меня оставить этот лёд – думаю, знал, какую силу хранит в себе. Может, и ещё что-нибудь знает – я бы пошёл к нему сейчас, но... Как видишь. Отправлю к старику кого-нибудь, так уж и быть.

Вспомнив кожевника, меня передёрнуло. Я продолжил рассказ, медленно кивнув.

И закончил тем, что кухлянка, по разумению шамана, не растеряла свои силы и всё ещё способна защищать. Вождь покачал головой и сказал снова:

– А я ему верю. Быть может, у меня тоже было видение – хах! – но я верю, что ты в безопасности, Лост. Распорядись этим с умом.

А потом вождю стало трудно дышать, и лекарь увёл меня, чтобы заняться им. У выхода врачеватель провёл меня мрачным взглядом и словами:

– Зря он тебя впустил. День-два – и окажешься вместе с ним, а с собой ещё и с десяток утащишь, а каждый из них ещё десяток...

...

Следующие дни я провёл, наблюдая, как сильно мой народ изменился за последнее время. Все стали вдруг какими-то нелюдимыми, сторонились друг друга и прятали лица в шарфах и масках. Но больше всего меня поразил один случай.

Возвращаясь к себе домой, по дороге я встретил нескольких охотников с оружием в руках. Они отгоняли от себя остальных жителей города – тем оставалось только пятиться назад и толкать друг друга, как стадо. Все из жителей кашляли, и когда капли крови падали на снег, охотники только злились сильнее:

– Не подходите близко.

– Что вы, это же... Просто простуда, правда!

– Не подходи!

– Болезнь... кхр... Но ведь от неё ещё никто не умер, верно? Почему, кхр, вы...

– Твою мать, не двигайся! – Один из охотников поднял арбалет и прицелился. Толстый арбалетный болт был предназначен для охоты на крупную дичь.

– Пожалуйста... Мы просто хотим домой...

Один из охотников заметил меня и, похоже, спутав с хищным зверем, чуть не бросил в мою сторону топор. Я поспешил уйти. Уйти и не выходить из своего дома.

Всё, что мне хотелось тогда – это забыть. Притвориться, что всё – бредовый кошмар, недостойный переживаний.

Мой народ, всегда сплочённый вместе, теперь распадался на глазах.

...

– Заходи. – Гулко сказал инженер из-под своей металлической маски и, сразу схватив меня за руку, повёл внутрь кузницы. Железные пластинки на его перчатке были покрыты инеем, да и сам бригадир как будто только что пережил бурю: на его широких плечах ещё оставался снег.

Несмотря на последние события и то, что я заслужил почёт у своего народа, мне не было разрешено прекращать работу. Иногда охотники не брали меня по разным причинам, и тогда я шёл к инженерам. Сегодня это случилось ещё и потому, что я нуждался в тяжёлой работе: мне нужно было забыться.

– Давно тебя не видел. – Сказал бригадир. Его маска заглушала любые слова, но в детстве мне как можно быстрее пришлось научиться различать приказы в свою сторону. – Многое поменялось. Снаружи тоже.

Инженер, здоровый, в своей толстой броне из металлических пластин (он работал очень близко к Печи – там, где ты мог поджариться в любой момент) вёл меня из кузницы вглубь "муравейника" по тёмным коридорам. Мы ещё находились на поверхности, но были уже готовы спуститься ниже, под землю.

Старые шахты, те, которые наши предки нашли в Кастл-ироне, когда пришли сюда, были отведены инженерам для их мастерских и складов. В них темно и (если не рядом с Печью) сыро, всё обнесено железом, а эхо иногда приносило хлопки от небольших взрывов.

Наконец, бригадир остановился у какой-то толстой двери. Он попросил подождать. Я встал в коридоре и в тот же миг услышал то, что вполне стоит ожидать от любого инженера, который усердно занят своей работой.

Я слышал ругательства.

А ещё слышал далёкий треск огня. Было слишком тепло: я оказался близко к самому центру Печи, и эта новость нервировала меня. Мне был ближе холод. Холод и снег. Холод и ветер.

Отвлёкся на брань, чтобы не задумываться над тем, насколько легко огонь из Печи однажды может охватить весь город. Голос исходил из другой двери, противоположной той, в которую зашёл бригадир. Она была приоткрыта – я заглянул внутрь.

Один из инженеров сидел за столом и что-то ковырял там инструментом. Ставни над потолком были открыты, из небольшой решетчатой дыры вместе со снегом в комнату попадал свет, и в полумраке я разглядел, что инженер работал над какой-то перчаткой из железа. Перчатка была надета на его руку, её пальцы то сжимались, то разжимались, а инженер завороженно наблюдал за её работой. Наконец, отложив инструмент, он сказал:

– Отлично, закончил. Осталось только проверить это...

Немного помедлив, инженер вдавил кнопку на перчатке... И та вдруг развалилась на нескольких частей. Судя по разбросанным болтам, ей предназначалось не это.

Инженер какое-то время смотрел на то, что осталось от его изобретения. Один из металлических кусков упал под стол, и скрежет эхом разнёсся в коридоре.

– Твою мать. – Сказал инженер, всё ещё смотря на свою руку. – Два месяца. Я потратил на это два грёбанных месяца.

И потом, держась за голову, с досадой добавил:

– Надо по новой...

Пожалуй, эта картина достаточно ярко описывала инженеров со стороны изобретателей. С их лучшей стороны.

...

Бригадир вскоре вышел в коридор, с протяжным скрежетом захлопнув дверь. На спине он нёс перевязь с прутьями.

– Повезло. Тебе. – Говорил бригадир по пути. Коридор уходил вглубь, под землю. – Болезнь. Тут не достанет. Могли бы спрятаться, но это удел трусов.

Становилось всё теплее. Моя кухлянка изо льда (со временем я понял, что он не растает даже возле сотни костров) укрывала меня от холода – должен признать, очень надёжно – но она и была творением холода, к теплу совсем неприспособленным.

"Интересно, – Думал я. – Былины молвят, что раньше Печь была создана из одного лишь небольшого костра. Но теперь... Не рискуем ли мы в попытках удержать огонь, бушующий возле этих ржавых стен?"

В какой-то момент из коридора мы свернули в проход, ведущий ещё глубже, к продолжению шахт. Металлические стены исчезли – теперь это был только небольшой тоннель из камня. Лампа в моей руке еле-еле освещала то, что было впереди.

– Сюда. – Всё время пыхтел инженер, таская у себя на спине железо. – Дошли. Почти. Дошли.

Старые шахты, кажется, были частью "муравейника", но доступные только инженерам. Множество комнат и проходов – мне казалось, что иду я по какому-то лабиринту. Проводились работы: также, как и на поверхности, слышались удары о металл.

Мы пришли к небольшой площадке, на которой устраивали привал. На ней было светло благодаря лампам, и в их тусклом жёлтом свете инженеры отдыхали от тяжёлой работы.

– Да, пришли. – Сказал бригадир напоследок. – Сегодня ты нужен здесь. Кстати, тут. Безопасно. Ты знаешь, Лост.

Он ушёл обратно, наверх, оставив меня в шахте.

Я всё ещё чувствовал тепло, но не так сильно, как в коридорах – кажется, я прошёл под Печью и теперь был с другой её стороны. Это радовало: работа даётся намного лучше, если знаешь, что над твоей головой не бушует огненное жерло.

...

Всё, чем мы тогда занимались – разгружали металл с места на место для дальнейших работ. Меня бы вряд ли взяли для какого-то более серьёзного задания: в строительстве я не разбирался.

Старые шахты не были слишком глубокими, и большая часть туннелей проходила близко к поверхности. Со временем многие проходы по ним оказались заброшены и завалены, но под Печью инженеры расчистили некоторые, чтобы обустроить их под рабочие помещения. На перерывах механики говорили редко, предпочитая молча раздумывать над своей работой, но как-то я всё-таки услышал занятные слова: эти катакомбы стали бы отличным убежищем от опасностей на поверхности, особенно если учитывать последние события.

Начал размышлять тогда, что лучше: рисковать жизнью в борьбе за выживание или жить в пещерах, не видя света. Первое было для меня более родным, второе – каким-то мерзким, даже не заслуживающим, чтобы это рассматривали как вариант.

Моё одеяние не спасало от тепла поначалу, но очень скоро я почувствовал, что начал привыкать к таким температурам. И даже когда я разгружал металл, задыхаясь, то внезапно почувствовал прохладу. Это придало мне сил, помогло завершить работу, но ещё долго не оставляло меня в покое: я подумал о своей кухлянке. В конце концов, на ней этот чёртов лёд.

Инженеры тоже это заметили, и предложили снять её, ссылаясь на то, что в шкурах будет ещё жарче. К тому же, как они говорили, звериный капюшон постоянно закрывал мои глаза – хотя я всё прекрасно видел даже в полумраке шахт.

Механики удивились, когда я отказался снимать её, но предпочли не отвлекаться от работы. Я же попытался вспомнить, когда снимал кухлянку в последний раз. Кажется, мне не приходилось делать этого ни разу с того момента, как в первые надел её.

Рутинная работа выматывала, а под землёй не получалось понять, сколько времени уже прошло. Без конца таская металл, мне становилось хуже и хуже. Я уже начинал думать, что был заражён – но не валился с ног, как произошло с вождём, а отделался лишь головной болью и обессиленными руками.

...

Вечер был полон суеты. Возле общего костра она оставалась в виде тревожных разговоров:

– Что будет с шахтёрами на севере?

– Мы отправим к ним только тех, в ком уверены, что они не успели заразиться.

– Интересно, помогут ли травы с юга... Там же одни только ели.

– Караваны из Кастл-ирона нужно сокращать. Некоторые перевозчики у меня под подозрением, и их придётся заменить.

– Я слышал, кто-то умер... От болезни или от старости? Чёрт...

– Лост? Лост, слушаешь меня?

– Да? – Погруженный в размышления, как делал я очень часто, до меня не сразу дошло, кто ко мне обратился. То был один из перевозчиков. На его плече свисал моток цепи, используемый для телег – знак того, что в долгих дорогах на север он бывал уже не один раз.

– Ты выглядишь бодрым, друг. – Для меня до сих пор осталось загадкой то, как он разглядел во мне бодрость. – Кажется, ты абсолютно здоров.

– Но он был в лазарете, рядом с вождём...

– ... И до сих пор не лежит там вместе с остальными, вот в чём суть.

Перевозчик вновь обратился ко мне:

– Нам бы пригодилась помощь. Мы слышали о тебе, а ты как раз был бы кстати: большинство охотников ведут себя странно в последнее время. Не хочу их тревожить.

– Конечно... Если это нужно... – Проговорил я с лёгким удивлением. – А куда мы направимся?

– На север, к шахтёрам.

– Ох...

...

Перевозчики снова просили меня о помощи, но теперь дело звучало серьёзнее, чем небольшая прогулка до лагеря шаманов. Несколько дней тащиться на север, засыпая вдали от Печи и её тепла, опасаясь бури и хищников – это тяжёлое испытание, и только те, кто готовится к нему заранее, могут отправиться к шахтам в горах. Но ситуация в Кастл-ироне вынудила брать новичков, включая меня, и это ставило под сомнение успешность такого похода. Тем не менее, я не мог отказаться.

К тому же, в то время мне было больно смотреть на то, что происходит с моим народом... Отсутствие вождя повлияло на жителей Кастл-ирона, и далеко не в лучшую сторону. У меня была идея взять контроль над ситуацией в свои руки – в конце концов, носящий шкуру ледяного зверя находится не на последнем месте – но я усомнился в её успехе.

И предпочёл присоединиться к каравану, преследуя ту же цель, что и вовремя работы с инженерами: тяжёлый труд помогал мне пережить нахлынувшие эмоции.

Выдвигаться на север нужно было как можно быстрее – шахтёрам в горах всегда недоставало припасов.