Вольфрамовый таракан: Маринованные мозги в банке

Пролог. Булькаешь умно — значит, не соленья

Меня разбудило не солнце и не совесть — тряска. Жидкость булькала у самого верха, кто-то таскал и крутил меня вместе со всем миром туда-сюда. Глаз нет, ушей тоже: есть только ощущение среды, звук и картинка с дешёвой камеры в крышке — будто меня трясут без объяснения зачем.

Сверху ударил голос — живой, глуповато радостный:

— Эй! Ты там дышишь? Ну или хотя бы пузыри пускаешь?

Пауза. Потом честнее:

— Я всерьёз уже облизнулся: по виду — закуска, только на сколько просрочена вопрос.

Даже без нормального слуха было ясно: передо мной либо идиот, либо подарок судьбы. Граница тонкая.

Я попытался моргнуть. Не вышло. Пришло понимание, что в привычном смысле человека во мне уже не осталось.

— Тело! — сорвалось у меня. Вышло бульканье: злость без рта.

Голос не мой — как объявление в транспорте.

— Откуда мне знать, где твоё тело? — уже сверху, по-человечески.

В крышке торчала дешёвая камера и динамик — картинку мне подсовывали с неё. Субьект подставил к объективу своё лицо вплотную: пиксели плыли, но сквозь шум этой камеры и муть кадра я разглядел круглую физиономию с лохматыми белыми патлами, острыми ушами и россыпью тусклых страз на потёртом комбинезоне с нашивками (пираты, звёзды, черепа).

— Я тебя нашёл в мусорном баке. Думал, банка с соленьями. А там ты.

Он поднял меня выше: на крышке мигали индикаторы и дисплей состояния — как будто у банки своё настроение.

— Вот это я и имел в виду под «умным маринадом», — добавил он почти с уважением.

— И мозг ты от закуски отличил как?

Он почесал живот; комбинезон скрипнул.

— Ты булькнул слишком умно для маринада. Лавром тянет.

Я не стал уточнять лавры славы это или лавровый лист из эконом-упаковки.

Секунду он смотрел на меня, как на будто раздумывал знакомится со мной или продать на барахолке.

— Зигги.

Ага, Пухлый Зигги я добавил про себя.

— Я пока временно безработный механик. У меня даже корочки есть но их крыса утащила. Чинить я умею.

Рассол взбурлил от моего вздоха.

— Жек. Контрабандист. Сейчас — маринад с планами: тело, корабль, клочок самоуважения. Ты со мной?

— А мне с того что?

Наклонился; стекло запотело.

— Сначала найди мне тело. Любое. лучше Боевого робота. «Убиватор 2000++». Обещаю сделать тебя главным механиком на «Вольфрам Турбо», когда мы его отобьём.

— А что за звездолёт?

— «Вольфрам Турбо». Линкор. С вольфрамовой бронёй, турбонаддувом и большими пушками, которые…

— Которые стреляют большими снарядами? — с надеждой спросил Зигги.

— …которые есть. Главное, что он мой. Был. Сейчас на штрафстоянке.

Зигги задумался. Я видел, как его эльфийские уши шевелятся.

— А можно я потом на нём покатаюсь?

— Можно. Даже дам порулить, если не убьёшь нас по дороге.

— По рукам! — Зигги радостно закивал, схватил банку и прижал к груди и мы отправились не в ангар — в щель между трубами, где механик без денег обычно прячется и хранит свое барахло: он шёл переваливаясь, я булькал. Казалось, начиналась самая абсурдная дружба в галактике.

Глава 1. «Как я просрал тушку, корабль и репутацию»

Ниша за перегородкой пахла старой смазкой, мокрым железом и той нищетой, которая уже перестала маскироваться. Под брезентом у Зигги громоздились сокровища безработного механика: старый списаный аккумулятор от глайдера, ящик с надписью «нужное» и такой запас хлама, будто он всерьез собирался однажды собрать из него слово "cчастье".

Зигги поставил мою банку на перевернутый ящик, придержал крышку, потом почесал живот под блеклым комбезом со стразами и посмотрел на меня серьезно.

— Жек, а как ты тело потерял?

Даже без рта злость находила выход. Рассол недовольно булькнул.

— Ипотека, Зигги. Проклятая ипотека на корабль.

— На корабль?

— История наглого развода. Я попытался вздохнуть, но только булькнул. Приехал я за кораблем, который по рекламному объявлению стоил 16 миллионов кредитов. Однако в салоне этой позиции не оказалось. Тогда мне предложили другой, уже за 21 миллиона кредитов. А в итоге оформили кредит на 27 миллиона с выплатой под 90 миллионов. Я еще на месте понял, что меня не обслуживают, а аккуратно, с улыбкой, разводят.

Мечта у меня была не героическая. Я хотел не грабить галактику, а лечить ее за деньги. Лечебные грязи. Сапропелевые бассейны. Омоложение через ил и наглую рекламу. Чтобы богатый идиот платил за каюту, бар и обещание новой коже как на попке младенца, а я стоял в белом халате и называл это оздоровительной программой.

Для этого нужен был круизный лайнер. Не дворец. Просто плавучий офис с каютами, иллюминаторами и баром, где можно налить клиенту что угодно и сказать, что это часть курса.

С этой мечтой я и пришел в салон «Ржавый Коготь».

На входе висела голограмма: три корабля выплывают из тумана, вокруг них вспыхивают пушки, голос обещает, что я почувствую себя богом траектории. Камера особенно любила линкор. Броня, порты, хищный силуэт. А я все искал глазами палубу с шезлонгами и место под вывеску «Грязь премиум».

Менеджер подошла сразу. Юбка-карандаш, белая блузка, улыбка как у стоматолога перед словами «ничего страшного». Я объяснил, что мне нужен круизник под ипотеку, под туры, под сапропель и будущую респектабельность.

— Прекрасный выбор, — сказала она. — Внесите первый взнос, пока мы подгоним на парковку именно ваш экземпляр. Сейчас его посмотреть нельзя он в соседнем салоне, но его скоро привезут после премиум чистки. А вы пока отдохнете на диванчике. Заодно внесете первый взнос и оформим кредит.

Это была первая фраза в цепи фраз, которыми меня красиво развели.

Я внес деньги. Сел на диван. Напротив крутилась еще одна голограмма: счастливая семья идет по палубе корабля, который, как я теперь понимаю, существовал только в рекламном раю. Я просидел час. Потом два. Потом почти до девяти. Салон пустел, уборочный дроид ел пыль по углам, а моя менеджер все была «буквально на минутку занята».

Пока я ждал, мимо меня проходили другие клиенты. Один солидный тип в золотом пиджаке выбирал катер для любовницы и требовал, чтобы цвет борта совпадал с ее глазами, а если глаза у нее поменяются, то и катер пусть меняет оттенок автоматически. Молодая парочка спорила, входит ли в базовую комплектацию панорамный потолок для зачатия наследника в гипере. Все спрашивали, но никто не покупал. Я сидел среди этой ярмарки достатка, раздувшись от важности события, и уже прикидывал, как потом поведу своих будущих оздоравливаемых по палубе: «Здесь у нас лечебная грязь номер один, здесь номер два, а здесь бар, потому что без бара ни одна терапия не считается убедительной». Чем дольше я ждал, тем крепче вцеплялся в эту картинку. Я успел почти полюбить эту будущую жизнь, а нет ничего дороже для бедного человека, чем мечта, в которую он уже успел вложиться сердцем. Это и была их главная технология: посадить человека на диван рядом с его мечтой и дать ей настояться.

Когда она наконец подошла, у нее на лице было то гладкое спокойствие, которое бывает только у людей, уже заработавших на твоем несчастье.

— Есть небольшая корректировка по наличию, — сказала она.

— Какая еще корректировка?

— Круизного лайнера такой комплектации сейчас нет.

— А что есть?

— Три варианта с парковки.

Я ткнул пальцем в голограмму.

— А это что было?

— Витрина предложений.

— То есть нет в наличии.

— Именно, только под заказ и то что есть на парковке сейчас.

— А деньги уже в кассе.

— Деньги всегда вперед, чтобы подтвердить серьезность ваших намерений, — мягко сказала она.

На парковке стояли три варианта моего унижения. Сначала мне показали отечественный автопром за два миллиона: корыто из пластика и вторичного железа, рядом с которым будто слышно, как оно ржавеет, и которое рассыплется еще до выхода из дока. Потом что-то длинное, унылое и очень старое. Третьим стоял линкор серии «Вольфрам турбо». По крайней мере, он старался выглядеть не битым и не крашеным.

Я потребовал вернуть аванс и начал скандалить. Менеджер проводила меня к директору салона, где он открыл договор на планшете с моей подписью на странице в неожиданном месте, в самом конце, которое я почему-то раньше не читал. Оказалось, по договору они оказывают только информационные услуги по подбору звездолетов стоимостью полтора миллиона кредитов. Компания обязуется предложить клиенту три варианта. Отказ клиента не отменяет оказания услуги.

— Вы шутите?

— Нет. Мы уважаемая компания и никого не обманываем. Мы работаем честно и очень много продаем звездолетов в центральных мирах а теперь и у вас во фронтире.

Я хотел сказать, что они, скорее всего, сбежали из центральных миров, чтобы не сесть за мошенничество, но полтора миллиона уже превратились в юридическую формулировку. Забрать их обратно я мог только вместе с их совестью, а судя по лицу, совесть была утрачена еще до открытия салона. И хуже злости был только стыд: меня обули не силой, а вежливостью.

Я посмотрел на три корыта и выбрал то, которое меньше оскорбляло меня визуально.

— Вот этот.

— Прекрасный выбор, — сказала она так, будто я только что спас сирот. — В подарок идет пробная подписка на автопилот.

Потом был еще один договор. Потом экран кредита. Потом цифра, от которой даже терминал выглядел виноватым.

— Срок ипотеки? — переспросил я.

— Двести лет.

— Сколько?

— Очень щадящий ежемесячный платеж.

— При таком сроке уже неважно, щадящий он или археологический.

Но я все равно подписал. Потому что человек, который уже потерял полтора миллиона на «информационном сопровождении» за несколько часов, начинает думать не здраво, а как раненый кабан. Ему уже нехорошо. Ему бы не совсем зря.

Так я и влез в ипотеку на двести лет, Зигги. Двести. Меньше живут некоторые цивилизации.

По бумагам я стал владельцем линкора. По замыслу — почти круизника с баром для грязевых туров. По факту — консервной банки, на которую кто-то навесил вольфрамовую броню от топливной станции и назвал это характером.

Первый осмотр был как свидание после удачного фотошопа. На расстоянии — гроза сектора. Вблизи — вопрос, почему оно еще не умерло. Двигатель, по звуку, сняли с мусоровоза. Вместо пушек приварили водопроводные трубы. Щит мигал как гирлянда, пережившая пожар. Зато броня действительно была вольфрамовая: тяжелая, внушительная и почти бесполезная.

— Красавец, — сказал я тогда вслух.

Это была не любовь. Это была стадия принятия.

Я даже начал мысленно оправдывать очевидное уродство. Ну и что, что трубы вместо пушек? Пушки мне для грязевых туров не нужны. Ну и что, что двигатель рычит как мусоровоз? Клиентам можно сказать, что это винтажный бас старой школы. Ну и что, что броня тяжелая и тупая? Зато звучит солидно: вольфрам. Люди готовы платить за любое слово, если оно похоже на надежность. В тот день я понял неприятную вещь: мошенники в салоне и я с моими будущими грязями отличались не принципом, а специализацией.

Я все равно начал мечтать, как переоборудую эту рухлядь под свой бизнес. Здесь будет бар. Тут — каюты. Там — кабинка с целебной жижей и табличкой «Сапропель премиум». Когда человек в долгах, он умеет мечтать очень экономно.

Я взял заказ через галанет на подработку курьером. Заказ с галанета уверял, что это сельхооборудование, комплектующие. В приложении, было еще много непонятного текста но мне мамой поклялись что не наркота, просто пошлины большие на такое оборудование поэтому лучше его не светить. И платили срочно, а мне нужно было закрывать ипотеку. Контрабанда — ремесло для людей, которые любят риск. Я же занимался ею как бухгалтер водкой: без вдохновения, но профессионально.

Потом я залетел на Гамму-9.

Это была обычная подработка: прийти в док, перегрузить паллеты и получить деньги. Даже я не мог испортить такую простую схему.

Разумеется, смог.

Станция напомнила, что стоянка платная. Потом — что автопилот для стыковки тоже платный. Потом — что моя подписка истекла неделю назад и продление недоступно по причине отсутствия средств.

— Переходите в ручной режим, — бодро сказала система. — Мы ценим самостоятельных пилотов.

Самостоятельных пилотов надо ценить на расстоянии. Я был посредственным. То есть не совсем смертельным, но уже неприятным.

Док был забит. Слева висел рудовоз. Справа торчали две яхты, белые, позолоченные, с лепниной по последней моде. Такие суда строят не чтобы летать, а чтобы другим было обидно жить.

Гравизахваты дернулись. Я дернул штурвал. Потом еще раз. Потом понял, что станция приближается не туда, куда мне нравится.

Первую яхту я задел брюхом.

Вторая пострадала уже в порядке общей концепции.

На панели вспыхнуло красное:

`СТЫКОВКА ЗАВЕРШЕНА АВАРИЙНО`

Спасибо, утешили.

Хозяева яхт вылетели первыми. Один был в пиджаке цвета свежего золота, другая — в чем-то белом и оскорбленном. Орали они оба одинаково дорого.

— Ты понимаешь, что помял?!

— Теперь понимаю, что не свое, — ответил я.

СБ появилась мгновенно. Видимо, на вызовы богатых они реагируют быстрее, чем на убийства и конец света. Меня вытащили из рубки, поставили к стене и начали оформлять протокол так обстоятельно, будто я атаковал сектор из идеологических соображений.

— Штраф за аварийную парковку предварительно оценивается в четыреста восемьдесят шесть тысяч.

— Предварительно? То есть хорошие новости еще впереди?

— С учетом сбора и эвакуации полмилиона кредитов. И выплаты на кузовной ремонт владельцам — около пяти миллионов, вот акт оценщика и оплата его услуг еще 100 тысяч.

— А если я заплачу сразу, вы подарите мне третью яхту?

Они не любили юмор. Особенно от бедных.

Хозяева яхт тоже не любили. Золотой пиджак бегал вокруг меня и требовал немедленно изъять у меня лицензию на дыхание. Девица с декольте в белом пальцем пересчитывала царапины на борту так, будто каждая была нанесена по самому любимому месту. В какой-то момент они начали спорить уже друг с другом: кто из них пострадал больше, чью обиду СБ-шник должен оформлять первой и кому станция обязана возместить моральный ущерб от самого факта моего существования. Я стоял между ними и слушал, как богатые люди делят право быть оскорбленными профессиональнее, чем я делю последние кредиты по календарю. И мне хотелось не оправдаться даже, а просто провалиться сквозь пол дока, лишь бы больше не слышать эти дорогие голоса.

Я попросил рассрочку. Потом еще раз. Потом объяснил, что у меня бизнес-план, ипотека и тонкая душевная организация. Это не помогло. На «Вольфрам турбо» наложили арест быстрее, чем я успел вспомнить молитву. Буксир увел корабль на штрафстоянку сектора Гамма-9.

— Заберете после уплаты задолженности, — сказали мне.

В таком тоне обычно выдают урну с прахом.

Я стоял в коридоре СБ и смотрел на терминал. До ипотечного платежа оставался час. Потом сорок минут. Потом десять. Я дозванивался в банк. Банк включал музыку, которая звучала как издевка в аранжировке для флейты.

Когда до списания оставалось пятнадцать минут, меня еще заставляли подписывать бумаги о яхтах. Когда оставалось семь, я объяснял сержанту, что не являюсь террористом и не таранил местную элиту как политический жест. Когда оставалось две, оператор сообщил, что мой звонок очень важен для компании.

Когда час истек, терминал просто пискнул.

Платеж просрочен. Договор передан на взыскание третьим лицам.

Всего на час, Зигги. Один час. В приличном обществе за это максимум обижаются. В кредитном — продают тебя по частям.

Ночью в мою съемную капсулу постучали так, будто дверь уже принадлежала им.

На пороге стояли трое из «Мясных рядов». Кожаные фартуки. Белые рукава. Перчатки. Чемоданы с инструментом. Вид у них был деловой и вежливый, как у людей, которые приехали помочь с переездом, только переезжать собирались мои органы.

— Гражданин Жек? — спросил старший.

— Смотря кто спрашивает.

— Агентство взыскания «Мясные ряды». Вы нарушили условия обеспеченного кредита.

— На час.

— Закон не различает час и вечность, если платежа нет.

— Красиво. Вы на открытках это печатаете?

Он показал мне планшет. Там уже стояла моя подпись. Под договором. Под приложением. Под обеспечением. Под правом кредитора изъять биоматериал в счет задолженности.

— Вы шутите?

— Нет, — сказал он. — Мы коммерция.

Потом все пошло быстро. Двое прижали меня к креслу. Третий раскрыл кейс. Инструменты блеснули так буднично, что стало по-настоящему страшно. Не зло, не ярость, не паника, а тот липкий животный страх, который приходит, когда понимаешь: сейчас с тобой сделают что-то необратимое, а мир даже не собьется с ритма.

— Стойте. Можно реструктуризацию? Отсрочку? Почку с процентами?

— Реструктуризация одобряется до просрочки.

— Так я же еще теплый.

— Это временно. - И оглушили станером.

Они работали без злости. Без садизма. От этого было хуже. Если тебя режут из ненависти, ты хотя бы герой чужой драмы. Если по регламенту — ты просто строка в учете.

— Мозг не трогать, — напомнил старший — Интеллектуальная собственность не изымается. Иначе будет убийство и лишняя бумажная волокита.

Приятно, когда закон защищает в тебе хотя бы то, что сложнее всего продать.

Когда они закончили, от меня осталось только главное и, как выяснилось, этого было мучительно мало. Меня переложили в банку. Потом добавили рассол с запахом чеснока.

— Чтобы не испортился, — пояснил один.

— Чтобы пахло домом, — добавил другой.

Я хотел их проклясть. Вышло только бульканье. На самом деле рассол - смесь нанитов в электролите для поддержания органов в живом состоянии, слитый с капсулы "древних" и проданый на барохолке этим мясникам.

Они оформили акты, поставили печати и вынесли меня, как деликатес по акции. А потом просто выбросили в мусор.

Так «Вольфрам турбо» остался на штрафстоянке. Мое тело — в чьих-то холодильниках. А я — мозгом в банке с запахом чеснока и просроченных решений.

Зигги вытер нос рукавом и шумно вздохнул.

— Жек. А я думал это у меня проблемы и полоса неудач.

— Спасибо за человеческое участие.

— Я стараюсь. Только есть плохая новость насчет «Убиватора 2000++». Последнего разобрали на запчасти для кофемашины начальника станции. Но я нашел кое-что другое.

— Насколько другое?

— Смешное.

Это был тревожный ответ.

Он откинул брезент.

Под ним лежал торс секс-куклы. Реалистичный, зараза. Пятый размер груди. Правильное личико, узкие фиолетовые глаза и длинные черные волосы. Майка натянута так, будто и сама не понимала, зачем ее втянули в эту историю. Ниже пояса шла честная пустота: крепления, провода, дыра в корпусе.

— Это секс-кукла, Зигги.

— Списанная, по акту утилизации, — важно уточнил он. — То есть юридически чистая. И крепкая, способная в порту обслужить команду штурмовиков.

— Ноги где?

— Ноги отдельно.

Он вытащил из кучи ноги от андроида-охранника: штаны хаки, армейские ботинки сорок седьмого размера, гидравлика на коленях. От пояса вверх — пусто, зато внизу все было собрано с таким военным рвением, что я даже в банке почувствовал неловкость. И даже имелось мужское "достоинство" немалого размера.

— Ты предлагаешь мне жить вот между этим и вот этим?

— Жить — громкое слово, — осторожно сказал Зигги. — Но ходить сможешь.

— Почему у меня сверху будет портовая мечта дальнобойщика, а снизу — сотрудник службы охраны?

— Потому что вселенная любит контраст.

У него даже интонация была такая, будто он говорит не глупость, а закон природы.

— Ладно. А я куда?

Зигги оживился.

— Банку ставим в торс. Не совсем в живот. Ниже и сзади. Где у тяжелых андроидов крепеж мозгового блока и дополнительная защита.

— То есть в задницу.

— Инженерно выражаясь — в тазовый модуль.

— То есть в задницу.

— Зато я тебе щиток поставлю. У меня есть от охранника. С вольфрамовым напылением. Если начнут стрелять по самому логичному месту, банка будет прикрыта.

— Ты меня сейчас успокоил и оскорбил одновременно.

— Это мой лучший жанр.

Сборка началась.

Зигги работал не как мастер с лицензией, а как человек, которому очень хочется, чтобы оно чудом завелось. Искры. Пыхтение. Мат через каждые две гайки. Он прилаживал ноги к торсу, отходил, щурился, возвращался, снова крутил. Один раз лизнул палец и проверил контакт. Его дернуло током, но он счел это хорошим знаком.

— Живой? — спросил я.

— Пока да. Значит, схема рабочая.

Это не тот уровень инженерной строгости, который я бы выбрал. Но выбирать мне было уже поздно.

Зигги, впрочем, относился к процессу с трогательной любовью. Он то отступал на шаг и щурился, как скульптор у памятника, то снова нырял с ключом к креплениям, бормоча что-то вроде «если таз чуть довернуть, будет почти симметрично». Один раз он даже попытался пригладить мне волосы на кукольной голове, после чего честно признал, что они «ведут себя как дешевые». Еще через минуту он спорил сам с собой, не добавить ли мне декоративную накладку на грудь, чтобы образ был «более законченный». Я тогда понял, что для Зигги я был не только спасенным мозгом и потенциальным другом, но и первым за долгое время проектом, который мог выйти из его логова на своих ногах, а не в виде коробки «когда-нибудь доделаю».

Он вставил мою банку пониже спины, подключил универсальный разьем в порт на банке, примотал крепления синей изолентой и сверху посадил щиток.

— Синяя держит лучше, — пояснил он.

— Это наука или вера?

— Опыт.

Когда он включил питание, меня тряхнуло так, будто кто-то пытался оживить не тело, а просроченный договор. Сначала дернулась рука. Потом правая нога. Потом обе решили, что они одно и то же. Я завалился на ящик, банку внутри меня плеснуло, а Зигги радостно заорал:

— О, пошло!

— Куда пошло?!

— В тебя!

Со второй попытки сигналы встали на место. Пальцы сжались как пальцы. Шея повернулась. Ботинки удержали вес. Я медленно встал.

Ничего унизительнее и величественнее со мной еще не случалось. Меня почти затрясло от счастья, и было особенно обидно, что счастье в моей жизни теперь выглядит вот так.

Я посмотрел вниз. Сверху — торс куклы, явно знавший в жизни много странного. Снизу — ноги охранника, которым шел только приказной тон. Посередине — я, мозг в банке, примотанный к судьбе синей изолентой.

— Ну? — с надеждой спросил Зигги.

— Я похож на оживший компромисс между помойкой, армией и портовой любовью.

— То есть удачно?

— То есть запоминается.

Но я снова двигался сам. Не банка. Не мусор. Не чесночная закуска. Уродство, конечно, но мобильное.

Я сделал шаг. Потом второй. Тазовый модуль, будь он проклят, жил собственной жизнью. Майка на торсе натянулась, ботинки грохнули по бетону, а отражение в мутном зеркале показало мне существо, которое любой нормальный таможенник задержал бы просто из любопытства. Но именно в эту секунду меня впервые за весь день накрыло почти счастье. Не высокое, не красивое, не победное. Самое дешевое и честное счастье из возможных: после мусорного бака я снова мог идти куда-то сам.

— Красиво. Только прости не удобно тебя звать Жек, от Жека ничего кроме банки с маринованным мозгом не осталось. Маринованный Жек.. Можно я буду звать тебя короче - Маринчик? Как маринад и Марина. Тебе это больше теперь подойдет.

Я выпрямился насколько позволяла новая геометрия. Грудь предательски качнулась. Я покосился на неё с ненавистью.

— Я ненавижу эти сиськи. Они болтаются, мешают лежать на животе и привлекают внимание неправильных людей. Но выбора у меня нет. Пока — нет. Запомни, Зигги. Это временно. Я верну корабль. Я верну себе нормальное тело. Я снова подниму «Вольфрам турбо». И еще устрою свои туры. Лечебные грязи. Сапропель. Круизник в ипотеку. Люди будут платить за надежду…

— Сапропелевой королевой будешь? — серьезно спросил Зигги. — С короной со стразиками, болотной планетой и телом андроида?

Я замолчал. В этом был его талант: любую пафосную речь он превращал в бытовую глупость, не издеваясь, а от чистого сердца.

— Может, и буду, — сказал я. — Но не сегодня.

— А сегодня что?

Я прислушался к себе. Сервоприводы ныли. Рассол в банке покачивался. Корабль стоял на штрафстоянке. Коллекторы где-то продавали мое бывшее мясо по частям. А я сам стоял в логове безработного механика, собранный из секс-куклы, охранника и несчастья.

Надо было начинать с малого.

— Шучу, Зигги. Пока план проще. Сначала бар.

Он просиял.

— Правильно. В баре всегда рождаются лучшие преступления.

— И худшие идеи.

— Иногда это одно и то же.

Он схватил сумку с инструментом, оглядел меня еще раз и деловито поправил майку на моем торсе.

— Только не булькай громко. Соседи думают, что я прячу заготовки на зиму.

Мы выбрались из-за труб в коридор станции. Впереди переваливался Пухлый Зигги — белобрысый, ушастый, в блеклом комбезе со стразами и сумкой. Позади громыхал я — гибрид ударницы дока, охранника и очень плохих жизненных решений, с мозгом не в голове, а там, где у нормальных людей начинаются проблемы.

Станция гудела. Где-то ругались грузчики. Где-то кашлял автомат с кофе. Где-то надрывалась реклама быстрых кредитов, и я уже ее ненавидел.

Но я снова двигался сам.

Это было шумно, стыдно и неудобно. И все равно лучше банки в мусоре.

Начиналась та часть истории, которую приличные люди потом называют цепью роковых обстоятельств. Я предпочитаю более точный термин.

Жизнь.

Глава 2. «Рваный шланг»

Бар «Рваный шланг» выглядел так, будто про него забыли и бросили умирать. Над входом моргала вывеска: половина букв работала, половина экономила электричество. Из щели в двери тянуло кислым пивом, жареным жиром и тем запахом, который бывает только там, где мужчины сидят слишком долго, а надежда слишком дёшево.

Зигги распахнул дверь плечом и первым сунулся внутрь.

— Смотри, живой бар, — сказал он с таким восторгом, будто нашёл храм.

— Не радуйся раньше времени. Это может быть просто комната с алкоголем и отчаянием.

— Так это и есть бар.

Спорить с этим было трудно.

Внутри было тесно, жарко и липко. Пол прилипал к ботинкам так, будто тоже не хотел, чтобы люди отсюда уходили. Над стойкой висели шланги, трубы, куски старых клапанов и чьи-то неоплаченные мечты. В дальнем углу сипел автомат с музыкой, настолько уставший, что каждая песня звучала как жалоба в бухгалтерию. За столами сидели водители, грузчики, пара мутных типов с лицами «я ничего не видел» и один человек, который явно пил не от радости, а по профессии.

За стойкой стоял бармен. Сухой, лысоватый, с лицом человека, который даже чихает в кредит. Фартук на нём был когда-то белым, потом коммерческим. На стойке рядом с кассой лежали терминал, грязная кружка, стопка квитанций и коробка, куда обычно складывают чужие слабости под расписку.

Он окинул нас взглядом. Сначала Зигги. Потом меня. Потом снова меня.

— Ну-ка, — сказал он. — Это у вас что?

— Клиент, — сказал Зигги.

— Это у вас очень смелое определение.

Я подтянул майку на торсе и выпрямился так, будто меня не собирали ночью из позора, армейских ног и синей изоленты.

— Я тоже рад знакомству, — сказал я.

Бармен даже не удивился говорящей кукле на ногах охранника. Хороший бар тем и хорош: он уже всё видел и ко всему готов.

— Тогда либо пьёте, либо садитесь и не ломаете мебель, — сказал он. — У нас демократия простая.

— Нам бы подумать, — сказал я.

— Думать можно бесплатно первые пять минут. Дальше либо заказ, либо аренда воздуха.

— Прекрасно, — сказал я. — Вот за это я и люблю частный сектор.

Зигги уже полез в карман, как человек, который верит в переговоры с помощью мелочи.

— А самое дешёвое что у вас есть? — спросил он.

Бармен даже не задумался.

— Тёплая вода без гарантий.

— А из еды?

— Вода погуще.

— Берём подумать бесплатно, — быстро сказал я.

— Мудро, — кивнул бармен. — Самые дорогие клиенты всегда сначала экономят на мелочах.

Мы устроились у стойки. Я сел осторожно: новое тело вело себя так, будто нижняя половина не до конца подписала договор с верхней. Зигги плюхнулся рядом, поставил сумку на соседний стул и счастливо огляделся.

— Уютно, — сказал он.

— Это не уютно. Это санитарное поражение с пивным краном.

— Но по-домашнему.

— Твой дом меня всё сильнее пугает.

Он заговорщицки наклонился ко мне.

— Думаешь, тут можно достать что нам нужно?

— Думаю, тут можно достать сифилис, кредит и нож между рёбер. А дальше — как повезёт.

Я постучал пальцем по столу, прикидывая, как вообще выглядит план у людей, у которых один — бомж-механик со стразами, а второй — мозг в бывшей секс-кукле на ногах охранника.

— Нам нужен не геройский прорыв, — сказал я. — Нам нужна бумага. Или чип. Или чья-то чужая беда, которую можно чуть-чуть приспособить под свою.

— Это как?

— Это как жить в системе. Они любят не тех, кто прав, а тех, у кого печать на нужном месте.

Зигги кивнул с неожиданной серьёзностью.

— Значит, нам нужна сильная бумажка.

— Именно. Лучше всего с подписью, печатью и ощущением, что её никто не станет читать глазами.

— Люблю такие, — сказал он. — У них почти всегда добрая душа.

— У бумаг нет души.

— Потому и работают.

К стойке как раз привалился тот самый человек, который пил по профессии. Грузный, краснолицый, в куртке дальнобойщика, обшитой нашивками так густо, будто ткань стеснялась сама себя. Он уже говорил громко, не потому что был смелым, а потому что алкоголь отменил ему внутренний редактор.

— Я тебе объясняю, — ныл он бармену, — я вышел на семь минут. На семь! Пиво взять. Возвращаюсь, а «Вялого Кота» уже нет. Нету вялого! Нету! Отбуксировали как сироту.

— За перегруз, — лениво сказал бармен.

— За перегруз и знак «парковка грузовиков только по понедельникам». Кто вообще ставит такой знак у пивнухи? Это ж провокация.

— Администрация станции.

— Сволочи.

— Бесспорно. Но это не отменяет оплату стоянки.

— У меня там груз, — не унимался дальнобой. — У меня там носки, кружка с плесенью, нормальная подушка, консервы и честно нажитое отвращение к жизни. Это ж дом! Как можно дом эвакуировать?

— Очень просто, — сказал бармен. — Буксиром.

— Да я на нём восемь лет летаю!

— Тогда вы должны были уже привыкнуть к правилам.

— Я к ним привыкал, а они всё менялись!

— Это и называется развитие сектора.

Дальнобой хлопнул по стойке кредитным чипом.

— Я же уже почти собрал!

— Почти не считается. Как и трезвость.

Бармен ткнул пальцем в потертый бластер лежащий на стойке.

— Пока не выплатишь, бластер у меня.

— Это не «у тебя». Это под залог.

— Я так и сказал: у меня.

— Да это грабёж, — возмутился дальнобой уже без боевого духа, чисто по инерции.

— Называйте как хотите, — сказал бармен. — У нас свободный рынок и фиксированные правила.

— У тебя на всё один ответ?

— На всё, что приносит доход.

Дальнобой с тоской посмотрел на бластер так, будто там лежал не бластер, а его право на уважение.

— И справку убрать бы, пока не выпил, — пробормотал он себе под нос, сгреб лист пластика со стойки и сунул себе в карман.

Я услышал это сразу.

Я слушал и чувствовал, как во мне просыпается интерес. Справка на отсутсвие задолженности по штрафам. Чип с кредитами на штрафстоянку. Иногда судьба не помогает тебе. Она просто нажирается у стойки и орёт на весь бар.

— Видишь? — шепнул я Зигги.

— Вижу. Он пьяный.

— Я не про род занятий. Я про полезность.

— А-а. Тогда вижу.

Дальнобой наконец отлип от стойки, развернулся и двинулся к залу с кружкой в руке и лицом человека, у которого всё отняли, кроме способности жаловаться. Он прошёл мимо нас, затормозил, вернулся на полшага и уставился на меня.

Я сразу понял, что это плохой взгляд. Не опасный. Хуже. Узнающий.

Он прищурился.

— О-о-о, — протянул он с таким чувством, будто встретил первую любовь в отделе уценки. — Да быть того не может.

— Может, — сказал я. — Проходите дальше.

Он не прошёл.

— Нет, погоди. — Он ткнул в меня пальцем. — Я ж тебя знаю.

— Сочувствую.

— Не, правда знаю. Верх-то знакомый. Личико знакомое. Глаза эти фиолетовые... — Он расплылся в улыбке, от которой хотелось проверить бумажник. — Да это ж...

Он назвал имя, которого я не знал и знать не хотел. Что-то из дешёвой портовой романтики с запахом дезинфекции.

Зигги перевёл взгляд на меня.

— Это ты?

— Нет, — сказал я. — Это моя позорная предыстория.

Дальнобой уже подсел к нам без приглашения. Стул под ним хрустнул так, будто собирался вызвать адвоката.

— Я ж тебя помню, сладкая, — сказал он торсу, в котором сидел я. — Ты работала у старого дока, возле заправки. Ох и времена были.

— Для тебя, возможно, — сказал я. — Для меня это впервые.

Он наконец заметил, что голос у «сладкой» мужской, злой и доносится с интонацией человека, давно потерявшего терпение. Но это его не остановило. Пьяных людей редко останавливает то, что должно.

— Ха! — сказал он. — У тебя новые мозги? А хозяин кто? Ревнивый?

— Хозяин внутри — мозг, — сказал Зигги с гордостью техника. — Очень умный.

— Так это ещё лучше, — обрадовался дальнобой. — И поговорить можно.

— Я бы не рекомендовал, — сказал я.

Он обдал меня перегаром, дешёвой закуской и той уверенностью, которая бывает только у пьяных мужиков, решивших, что раз они что-то узнали, то им теперь всё позволено. И хуже всего было не то, что он лапал меня без спроса. Хуже было то, что часть бара уже посматривала в нашу сторону с тем липким любопытством, которое всегда появляется, когда чужой стыд обещает бесплатное развлечение.

Он поставил кружку, придвинулся ближе и бесцеремонно положил ладонь мне на бок. Я дёрнулся так резко, что стул подо мной скрипнул.

— Руки, — сказал я.

— Да ладно тебе. Старых знакомых не бросают.

— Мы не знакомы.

— Зато корпус знакомый.

Зигги заёрзал.

— Маринчик, если хочешь, я его вежливо попрошу.

— Не надо вежливо. Он, похоже, пьёт агрессию вместо пива.

Дальнобой хохотнул и потянулся уже смелее, с той липкой фамильярностью, которая у некоторых мужчин идёт вместо характера. Я ударил его по руке. Вышло не так эффектно, как я задумал, зато достаточно зло.

— Ой, — сказал он. — А характер-то обновили.

— Вместе с ботинками, — сказал я.

— Ботинки я как раз уважаю.

Он опустил взгляд ниже. И тут впервые задумался.

Сначала лицо у него стало просто тупым. Потом озадаченным. Потом по-настоящему оскорблённым, как у человека, которого обманули в очень личных ожиданиях.

— Погоди, — сказал он. — А это что у тебя в штанах?

— Трагедия жанра, — сказал я.

Он наклонился ещё ниже, будто хотел проверить бухгалтерию судьбы вручную.

— Так это ж...

— Не продолжай, — сказал я.

— Да нет, я просто...

— Не продолжай.

Он всё равно продолжил. Рукой.

Следующее движение было самым естественным за весь мой новый день.

Я врезал ему ботинком между ног.

Не изящно. Не геройски. От души.

Звук вышел такой, будто кто-то очень дорого ошибся в расчётах.

Дальнобой сложился пополам, выпучил глаза, беззвучно открыл рот и сполз под стойку опрокинув стул и выронив кружку. Она разбилась выплеснув дешёвое пиво.

В баре прокатился тот особый гул, который бывает, когда зрители ещё не решили, они сейчас разнимают драку или досматривают бесплатное представление. Кто-то хохотнул. Кто-то присвистнул. Один тип у стены даже поднял кружку в мою честь, как будто я только что защитил диссертацию по прикладной боли.

Мне в тот момент хотелось одновременно провалиться под пол и врезать ещё кому-нибудь сверху. Унижение вообще странная штука: оно сначала обжигает, а потом даёт такой холодный злой ток, что становится даже удобно двигаться.

— Ох, — сказал Зигги с уважением. — Сразу видно, что ноги хорошие.

— Спасибо, — выдохнул я. — Хоть одна функция работает без багов.

Половина бара оживилась. Другая половина сделала вид, что ничего не заметила: в приличных притонах люди не лезут в чужой позор без крайней необходимости. Дальнобой под столом тихо скулил и держался за будущее.

Бармен поднял глаза от стойки.

— Так, — сказал он. — А вот теперь у нас начинается материальный ущерб.

— Он ещё не умер, — сказал я.

— Я не про него. Я про кружку и атмосферу.

— Атмосфера у вас и раньше была уголовная.

— Но теперь она ещё и неоплаченная.

Он вышел из-за стойки с видом человека, который привык монетизировать любую драку, пока она тёплая. В руке у него уже был терминал.

— Итак, господа инвалиды судьбы, — сказал он. — Кто будет оплачивать повреждения?

Зигги посмотрел на меня. Я на Зигги. Дальнобой под столом простонал что-то про несправедливость мира и устройство женской анатомии.

Бармен продолжил:

— Разбитая кружка. Стул. Моральный ущерб заведению. Доплата за шум. Доплата за кровь, если появится. И отдельной строкой — домогательство к персоналу, хотя тут пока спорный юридический статус.

— Какое ещё домогательство к персоналу? — возмутился я.

— Вы сидите в баре в неприличном виде.

— Я тебя когда-нибудь убью, — сказал я.

— В долг? — уточнил он.

Вот в такие минуты и понимаешь, что цивилизация погибнет не от войны, а от мелкого предпринимательства.

Бармен наклонился к дальнобою и рывком вытащил у него из кармана кредитный чип.

— Это, кстати, тоже пока под арестом, — сказал он. — До закрытия счёта.

— Это моё! — простонал дальнобой.

— Всё моё, что лежит на моей территории без должного уважения.

Потом бармен, уже окончательно вдохновившись властью, показал на бластер.

— А это, — сказал он, — вообще прекрасный пример того, как долги помогают людям.

Зигги в панике прижал уши. Я заметил расширенные зрачки у него в глазах как у кота на рефлексах и понял: сейчас произойдёт либо спасение, либо глупость. У Зигги эти вещи часто совпадали.

— Ну, как будете оплачивать? — сказал бармен.

— А если..

Он шагнул вперёд раньше, чем я успел сказать «не надо». Схватил бластер со стойки и врезал бармену рукоятью по лбу.

Звук был короткий, деловой и на удивление убедительный.

Бармен сел на пол, моргнул два раза, попытался сохранить достоинство и не смог. Потом повалился на бок.

В зале на секунду стало тихо.

— Вот так, — закончил Зигги, тяжело дыша.

— Зигги...

— Что?

— Это было незаконно.

— Да, — сказал он. — Но эффективно же?

Я оглядел бар. Никто не рвался нас ловить. Один водитель поднял кружку в знак профессионального уважения. Кто-то в углу хмыкнул. Дальнобой под столом продолжал обнимать свою боль.

Двое у двери даже чуть подвинулись, освобождая нам проход, и сделали это с той особой вежливостью, которую в дешёвых барах оказывают только опасным сумасшедшим и людям, уже создавшим проблемы бухгалтерии.

— Быстро, — сказал я. — Пока они не вспомнили про гражданскую солидарность.

Мы сработали удивительно слаженно для двух существ, которые познакомились вчера, а собраны были вообще кое-как. Зигги забрал кредитный чип. Я забрал у дальнобоя бумажку. Дальнобой, уже полуживой, слабо тянул к нам руку.

— Справку... — простонал он.

— Спасибо — сказал я.

У него действительно была она: справка об оплате штрафа и закрытии долга по стоянке за перегруз. Пластик был помят, заляпанн, но настоящий. А распечатаный документ в таких местах важнее морали, памяти и фактов.

Зигги тем временем уже рылся в остальных бумажках у бармена в коробке на стойке с детской жадностью археолога.

— Тут ещё расписка, — шепнул он. — И меню. И чей-то брачный договор. Слушай, а бары вообще обязаны хранить столько чужой жизни в ящике?

— Обязаны только те, кто подрабатывает ломбардами.

— Удобно.

— Отвратительно.

— Но удобно.

Я расправил лист и почувствовал, как внутри меня что-то наконец щёлкнуло в правильную сторону.

— Зигги.

— А?

— Кажется, мы только что купили себе путь на штрафстоянку.

Он заглянул мне через плечо.

— Это та самая?

— Это та самая бумажка, ради которой люди и придумали цивилизацию. Чтобы печать решала больше, чем истина.

— Обожаю бумажки, — сказал Зигги. — Если они помогают.

— Помогают не они. Помогает тупость системы.

— Ещё лучше.

Я забрал чип у Зигги, сунул в карман штанов и перехватил бластер. Он приятно оттягивал руку и обещал, что в следующих неприятностях мы будем уже не совсем беззубыми.

— А я? — жалобно спросил дальнобой снизу.

Я посмотрел на него.

— А тебя жизнь уже наказала достаточно. Сегодня мы просто не усугубляем.

— Это был мой лучший вечер за месяц, — сказал Зигги.

— Твоя планка чудовищно низкая.

— Зато счастье доступнее.

Мы двинулись к выходу. Уже в дверях я обернулся. Бармен всё ещё лежал, но начинал шевелиться. Дальнобой медленно выползал из-под стола, как человек, заново осмысляющий устройство пола, боли и гендера. За стойкой мигала реклама дешёвого кредита, как будто весь вечер был просто спонсирован местной финансовой системой.

— Зигги.

— А?

— Если нас сейчас спросят, что произошло, говорим правду.

— Какую именно?

— Что мы стали жертвами обстоятельств и плохого воспитания окружающих.

— Красиво.

— Я много работал над формулировками. В отличие от морали.

Мы вышли в коридор станции. Дверь за спиной захлопнулась. Шум бара приглох, осталась только вентиляция, далёкая реклама и мой новый металлический шаг.

Зигги шёл рядом и сиял так, будто мы не ограбили бар на бумажку, чип и бластер, а выиграли в лотерею приличную жизнь.

— Слушай, а если эта справка настоящая, — сказал он, — может, мы вообще её не будем трогать?

— Будем, — сказал я. — Потому что настоящая она для «Вялого Кота», а не для моего ведра мечты.

— Жалко.

— Мне тоже. Я вообще люблю честные документы. Особенно чужие.

Он почесал ухо.

— А если там заметят?

— Заметят потом. Наша задача — чтобы сейчас не заметили.

— Хороший план.

— Это потому что в нём есть бумага и трусость. Самые надёжные вещи в бюрократии.

— Теперь куда? — спросил он.

Я достал справку ещё раз, разгладил её на колене и посмотрел на номер, дату и строку с транспортом.

— Теперь, — сказал я, — мы идём искать тихий угол, где никто не задаёт лишних вопросов и не стреляет в клиентов.

— А потом?

Я поднял бластер, прищурился на цифры в бумаге и почувствовал впервые за долгое время не надежду даже, а рабочую злость. Полезную. Такую, которую можно приложить к делу.

— А потом, Зигги, мы немножко поможем этой справке стать ещё убедительнее.

Он засиял.

— Подделка?

— Корректировка реальности, — сказал я.

— Красиво.

— Когда у тебя нет денег, остаётся только стиль формулировки.

Глава 3. «Справка с дыркой от бластера»

Тихий угол на станции всегда выглядит так, будто кого-то отсюда уже выжили, а следующему жильцу просто лень спорить. Мы вернулись в закуток Зигги за сервисным коридором, между автоматом с погасшим экраном и дверью, на которой было написано: `СЮДА НЕЛЬЗЯ`, а ниже от руки: `ВСЕМ МОЖНО, ЕСЛИ БЫСТРО`.

— Шикарное место, — сказал Зигги.

— Да. Уют делового отчаяния.

Я присел на корточки у стены, расправил на колене справку и ещё раз посмотрел на неё внимательно. Справка была мятая, заляпанная, но настоящая. Печать. Подпись. Номер. Строка с транспортом. Всё как любит государство: половина смысла в тексте, вторая — в том, что никто не хочет проверять первую.

— Показывай, — сказал Зигги и тоже присел рядом.

— Не дыши на документ.

— Я не дышу. Я интересуюсь.

Я провёл пальцем по строчке.

— Видишь? Здесь «Вялый Кот». А нам нужен «Вольфрам турбо».

— Ну так впиши.

— Спасибо, мастер подделки. А ещё, может, подпись директора станции дорисовать и печать сверху поцеловать?

— Это уже тонкая работа, — серьёзно согласился Зигги.

Он не обиделся. В этом была его сила: ты мог говорить с ним как с мешком гаек, а он всё равно продолжал быть на твоей стороне.

Я достал бластер, который мы утащили из бара, проверил заряд и выставил мощность на самый жалкий режим, какой вообще не считался уголовным. Получилось что-то вроде «обиженный фонарик».

— Ты сейчас что будешь делать? — спросил Зигги.

— Корректировать реальность.

— Люблю, когда ты это говоришь. Сразу ясно, что будет опасно и незаконно.

— Иногда это один пункт.

Я поднёс ствол к бумаге и замер. Делать подделку бластером — это как бриться гранатой: в теории можно добиться чистого результата, если очень аккуратно и один раз в жизни. Руки у меня дрогнули не от страха. От злости. Мне нужно было не просто испортить чужую бумагу, а сделать так, чтобы система снова приняла её за свою.

— Не дёргайся, — сказал Зигги.

— Спасибо, успокоил.

— Я тебе как специалист говорю. Если дёрнешься, будет дырка.

— Название главы сейчас не подсказывай.

Я осторожно коснулся краешка цифры. Бумага зашипела. Воздух запах палёным канцелярским адом.

Маленькое чёрное пятно расползлось по строке.

— О-о, — сказал Зигги с уважением. — Уже страшно.

— Это ещё не страшно. Страшно будет, если я вместо номера прожгу слово «оплачено».

Первую цифру я свёл аккуратно. Вторую уже лучше. На третьей рука дрогнула, и в справке появилась настоящая, честная, круглая дырочка.

— Ну вот, — сказал Зигги.

— Что «ну вот»?

— Получилась дырка от бластера.

— Замечательно. Теперь документ не только поддельный, но ещё и драматичный.

Я выругался и поднёс лист ближе к свету. Дырка была не смертельная. Даже почти красивая. Если смотреть с оптимизмом, бумага теперь выглядела так, будто ей уже досталось от жизни.

— Слушай, — сказал Зигги. — А если кто спросит, можно сказать, что на вас напали.

— На кого?

— На бумагу.

— В каком смысле?

— В прямом. Документ пострадал при исполнении.

Я посмотрел на него.

— Иногда мне кажется, что ты идиот.

— А потом?

— А потом понимаю, что ты опасно полезный идиот.

Это была, наверное, самая тёплая вещь, которую я сказал за день. Зигги просиял так, будто я официально вручил ему профессию.

Он порылся в сумке, достал какую-то ржавую пластину, кусок изоленты и карандаш с обкусанным хвостом.

— На. Подложи снизу. И если надо, можно штрих дорисовать. Я в детстве так оценки правил.

— И как, помогало?

— Иногда. Когда учитель был не очень зрячий.

— Вот на это мы и рассчитываем. На вселенскую близорукость.

Перед тем как жечь саму справку, я потренировался на чьей-то старой квитанции из бара. Первый выстрел просто испортил цифру. Второй прожёг бумагу насквозь. Третий получился уже похожим на редактирование, а не на покушение.

— Прогресс, — сказал Зигги.

— Это не прогресс. Это я медленно учусь не убивать канцелярию.

— А если сначала выскрести ножом?

— Тогда будет видно.

— А если залить жиром?

— Тогда получится не подделка, а ужин.

Зигги ненадолго задумался.

— Всё равно вариант.

Работа заняла дольше, чем хотелось. Бластер жёг. Бумага воняла. Я вычищал цифры, подправлял хвосты, делал номер транспорта достаточно похожим на тот, который мне был нужен, и всё время ждал, что на самом красивом месте лист просто вспыхнет и превратит наш план в чёрный снег.

Но не вспыхнул.

Когда я закончил, справка выглядела ровно так, как должна выглядеть настоящая бумага в реальном секторе: помятая, пережившая пару катастроф, с печатью, дыркой и достаточно убедительная, чтобы никто не хотел спорить с ней дольше секунды.

— Ну? — спросил Зигги.

Я поднял лист, прищурился и сам себе не очень понравился.

— Я бы сам себе не поверил.

— Это плохо?

— Это отлично. Значит, выглядит по-настоящему.

Он хмыкнул.

— А мне нравится дырка.

— Конечно нравится. Ты не будешь это показывать докеру.

— Буду рядом стоять с умным лицом.

— Вот этого я и боюсь.

Я сунул справку в карман штанов, поднялся и расправил плечи. Новое тело, как обычно, сначала жило своей жизнью, потом вспоминало, что у нас общая судьба.

— Всё, — сказал я. — Пошли.

— Куда?

— В сектор штрафстоянки. Проверим, насколько здесь любят бумажки.

— Думаешь, далеко?

— Зигги, мы живём в мире, где тело можно забрать по договору, а мозг оставить из-за графы «интеллектуальная собственность». Здесь и на липовой бумажке можно далеко уехать, если на ней стоит печать.

Он кивнул.

— Красиво. Страшно, но красиво.

— Это и есть государство.

Дорога к Гамма-9 шла через ту часть станции, где цивилизация уже не притворяется удобной. Лифты скрипели, указатели вели сразу в три стороны, а каждый следующий коридор был либо грязнее предыдущего, либо просто честнее. По стенам мигали терминалы с рекламой: `ПРОДЛИ ПОДПИСКУ НА МЕДИЦИНСКОЕ СТРАХОВАНИЕ`, `СПИШЕМ ДОЛГ ЗАКОННО`, `ВАШЕ СПОКОЙСТВИЕ - НАША РАБОТА`. Я шёл мимо них и чувствовал, как внутри поднимается та самая рабочая ненависть, которая не мешает думать, а наоборот, экономит силы.

— Станция как будто специально построена, чтобы человек не дошёл, — пробурчал я.

— Может, это для фитнеса, — сказал Зигги.

— Это не фитнес. Это когда до нужного кабинета тебя сначала выматывают, а потом посылают дальше.

На первом повороте нас остановил автоматический турникет. Он не сканировал лица, не спрашивал разрешения и вообще не выглядел заинтересованным в истине. Его интересовал только пропуск.

— Проход по служебным и платным маршрутам, — сообщил он голосом уставшей акушерки. — Приложите документ или оплатите временный коридор.

— Началось, — сказал я.

Зигги уже приложил к сенсору какой-то обрывок квитанции из бара.

— Это ещё что? — спросил я.

— На удачу.

— Убери. Не будем злить технику раньше времени.

Я сунул в щель кредитный чип. Турникет снял символическую сумму, два раза подумал и решил, что мы люди достойные.

— Проход разрешён.

— Видал? — сказал Зигги. — Бумага не понадобилась.

— Деньги — это тоже бумага. Только без бумаги.

Дальше пошли коридоры служебной части. Грузовые платформы. Тягачи. Дроиды с лицами людей, которым всё надоело. Один раз навстречу прошёл патруль СБ, и я инстинктивно повернул голову чуть в сторону. Не от стыда уже. От привычки выживать. Бластер я прятал в штанах, справку — ближе к телу, будто от неё и правда что-то зависело.

— Расслабься, — шепнул Зигги.

— Не умею.

— А надо.

— Это ты сейчас человеку без тела жизненный совет даёшь?

— Ну да.

— Сильно.

Мы спустились ещё на два уровня. Там воздух стал суше, а люди — проще. Мимо тянули тележки с деталями, контейнеры, канистры, чей-то мат и запах дешёвого топлива. Здесь уже не делали вид, что станция для жизни. Здесь она была для хранения, буксировки, оплаты и наказания.

На одном повороте нам попался целый предбанник местного бумажного рая: три окна, четыре автомата, один мигающий талонник и очередь из людей, которых объединяло только выражение лица «я тут по ошибке государства». Над каждым окном висела своя табличка.

`СПРАВКИ О НАЛИЧИИ СПРАВОК`

`ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ОТСУТСТВИЯ ПРЕТЕНЗИЙ ПО ПРЕДЫДУЩЕМУ ПОДТВЕРЖДЕНИЮ`

`ОПЛАТА ШТРАФОВ И ОШИБОК ПРИ ИХ ОПЛАТЕ`

— Смотри, — сказал Зигги с восхищением. — У них тут целая экосистема.

— Это не экосистема. Это рак канцелярии.

У крайнего окна как раз ругался старик в рабочем комбинезоне.

— Я вам уже принёс справку об отсутствии задолженности!

— Она не по форме, — устало сказала девушка за стеклом.

— А какая форма нужна?

— Форма двадцать шесть-бис.

— У меня двадцать шесть!

— Бис.

— И чем она отличается?

— Штампом.

— Каким?

— Правильным.

Старик закрыл глаза так, будто мысленно уже кого-то душил. Потом ушёл, прижимая бумагу к груди, как раненого родственника.

— Учись, — сказал я Зигги. — Вот так эта дрянь и держится.

— На штампах?

— На штампах, очередях и лени.

— Сильная система.

— Ага. Пока сама не сдохнет.

Перед входом в сектор сидела женщина за бронированным окошком. Усталая, прямая, с лицом человека, который за смену уже успел возненавидеть всех одинаково.

— Нам бы только спросить, — сказал я. — Куда по кораблю на штрафстоянке?

Она протянула руку.

— Бумага.

Я подал справку.

Она глянула на неё, потом на нас, потом снова на неё. Без интереса. Просто по работе.

— Это не сюда, — сказала она. — Вон к мужику у дока. Третья будка.

И махнула рукой вправо.

— А вы ничего... — начал было Зигги.

— Я уже всё сделала, — сказала она. — Сказала, куда идти. Следующий.

Мы отошли.

— Хорошая женщина, — шепнул Зигги.

— Чем именно?

— Не мешает жить.

Это действительно было лучшее качество служащего, какое я встречал за последнее время.

Штрафстоянка Гамма-9 оказалась именно тем, чем и должна была быть: огромный склад чужих неудач. За сеткой и магнитными контурами стояли буксиры, грузовики, катера, старые баржи и мой «Вольфрам турбо» — тяжёлый, нелепый, мрачный и всё ещё мой.

— Вон он, — сказал Зигги.

— Вижу.

— Красавец.

— Как обиженный утюг.

— Всё равно красавец.

Рядом скучал мужик в замасленной куртке. Обычный докер при будке. Перед ним планшет, сбоку считыватель под чип, на лице конец смены и ничего больше.

Я подал ему справку.

Он взял её, повозил глазами по бумаге, задержался на печати, скользнул мимо дырки и спросил только:

— Оплата за стоянку.

— Сколько?

Он ткнул пальцем в экран.

Сумма была противная, но посильная. Я молча достал чип.

— Переводом нельзя? — спросил я, хотя и так видел ответ.

Он даже не посмотрел на меня.

— Чипом.

Конечно. Не через банк. Не через систему. Не через казну. Просто приложи и не задавай лишних вопросов. Коррупция в чистом, практичном виде.

Я приложил чип к считывателю. Тот пискнул. Докер после этого для вида ещё поводил пальцем по планшету, будто происходило что-то сложное и государственное, хотя по лицу было видно: главное уже случилось.

— Нормально, — сказал он.

Справку он после оплаты почти не смотрел.

Просто вернул её мне, нажал кнопку на панели, и где-то в ряду тяжёлым железным эхом щёлкнули магнитные фиксаторы.

Один.

Потом второй.

Потом ещё один, уже на самом корабле.

У меня даже дыхание, которого не было, сбилось.

— Маринчик, — шёпотом сказал Зигги. — Оно отщёлкнулось.

— Слышу.

— Мы его правда забираем?

— Если сейчас не проснусь, то да.

Докер уже снова уткнулся в планшет.

— Следующий, — буркнул он.

— И всё? — не удержался Зигги.

Мужик поднял на него глаза.

— А тебе ещё акт благодарности выписать?

— Не надо, — быстро сказал я. — Нам и так хорошо.

Мы пошли к своему ряду. «Вольфрам турбо» стоял за сеткой, с жёлтой меткой ареста, с пылью на борту и видом вещи, которую уже списали в чужую собственность. Я коснулся ладонью холодного металла и почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось. Не от нежности. От злой радости.

— Привет, ведро, — сказал я.

— Очень трогательно, — шепнул Зигги.

— Не мешай воссоединению.

Зигги оглядел корабль с восторгом. Огромный корабль возвышался над грузовиками, покрашенный в бордово-кирпичный модный цвет "портвейн", и покрытый лаком для маркетинга и улучшения продаж.

— Я же говорил, красивый.

— Ты из тех, кто может влюбиться в аварию. Даже не верилось что у тебя линкор.

Мы оба стояли и смотрели на «Вольфрам турбо», как два идиота, которым система по ошибке вернула кусок их же жизни.

И только через пару секунд до меня дошло главное.

Слишком легко.

Я оглянулся на докера. Тот уже чесал шею и смотрел в планшет с тем самым безразличием, на котором тут всё и держится.

— Зигги.

— А?

— Мне это не нравится.

— Что именно? Что получилось?

— Именно. Слишком легко.

Он подумал.

— А по-моему, это удачно мы зашли.

Я посмотрел на открытый проход, на снятые фиксаторы, на корабль, который теперь снова можно было трогать, заводить и терять заново. Но что-то у меня нехорошее предчувствие, как будто я что то забыл.

— Ладно, — сказал я. — Пока новая беда не пришла, пошли заводить это корыто.

Зигги осклабился.

— Вот теперь начинается хорошая часть.

— Нет, — сказал я. — Теперь начинается та часть, где хорошая часть может быстро кончится.

Глава 4. «Баул с помойки»

Я ещё раз провёл ладонью по холодному борту.

Металл был настоящий. Грязный, поцарапанный, с жёлтой полосой ареста, но настоящий. Не сон. Не рекламная голограмма. Не обещание менеджера в юбке-карандаш. Мой корабль снова стоял передо мной, тяжёлый и нелепый, как старая ошибка, которая вдруг вернулась к хозяину.

— Ну что? — спросил Зигги. — Лезем?

— Не "лезем", а заходим как законные хозяева.

— Ага, — сказал он. — То есть быстро и пока никто не опомнился.

— Вот теперь ты говоришь как взрослый человек.

Мы поднялись по трапу. Он отозвался таким скрипом, будто был против этой сделки не меньше государства. Люк тоже открывался без энтузиазма. Пришлось дёрнуть два раза, пнуть ногой и только потом влезть внутрь.

В нос ударил запах старой проводки, прогорклого масла и металла, который слишком долго простоял в обиде.

— О-о, — счастливо выдохнул Зигги. — Настоящий корабль.

— Нет. Настоящий корабль так не пахнет.

— А как?

— Дороже.

Внутри ничего не изменилось. Всё было ровно так же плохо, как я помнил. Узкие коридоры, облезлая краска, панели с трещинами, поручни, которые держались скорее на вере, чем на болтах. Броня снаружи делала вид, что это линкор. Внутри же это был склад технических компромиссов, собранных с разных покойников.

Но мостик был на месте.

Это уже считалось удачей.

Я плюхнулся в пилотское кресло. Оно хрустнуло так, будто узнало меня и не обрадовалось. Передо мной вспыхнула панель, мигнула три раза и вывела длинный список предупреждений.

`ОШИБКА СИНХРОНИЗАЦИИ`

`ПОДПИСКА НА АВТОПИЛОТ НЕАКТИВНА`

`ПАКЕТ ТОЧНОЙ СТЫКОВКИ НЕДОСТУПЕН`

`РЕКОМЕНДУЕМ ПРОДЛИТЬ КОМФОРТ-ПАКЕТ`

— Смотри-ка, — сказал я. — Оно живое.

Зигги уже крутился по мостику, трогал рычаги, заглядывал в лючки, радовался каждой лампочке.

— Маринчик, у тебя тут даже кресло есть.

— Это не "даже". Это обязательный минимум.

— А обзорный экран работает?

Экран мигнул, пошёл полосами, потом всё-таки выдал картинку. Штрафной сектор, сетка, жёлтая разметка, докер в будке, которому мы уже надоели, и соседний технический карман, куда можно было переставить корабль, если очень хотелось пострадать.

— Работает, — сказал я. — Через унижение, но работает.

— Тогда поехали.

— Это не тележка, Зигги.

— Всё, что едет и скрипит, в душе тележка.

Возразить было трудно.

Я взялся за штурвал, запустил питание на маневровые и чуть не получил сердечный приступ, которого у меня уже не было. Где-то внизу линкора кашлянул двигатель от мусоровоза. Потом ещё раз. Потом загудел так, словно его разбудили на драку.

Вся палуба мелко завибрировала.

— О! — сказал Зигги. — Чувствуешь?

— Да. Это он жалуется.

— Зато завёлся.

— Пока.

Я медленно вывел тягу на минимум. "Вольфрам турбо" тронулся с такой тяжёлой неохотой, будто тащил не себя, а все мои ошибки сразу.

— Левее, — сказал Зигги, припав к экрану.

— Сам вижу.

— Я просто помогаю.

— Тогда помогай молча.

Корабль пополз вперёд. Не полетел. Именно пополз. Как старая кастрюля на реактивной тяге. Справа маячила стойка с ремонтными манипуляторами. Слева торчал столбик аварийной разметки. Сзади оставалась штрафстоянка, из которой мне очень хотелось выбраться до того, как кто-нибудь передумает.

— Ещё чуть-чуть, — сказал Зигги. — Нет, не так. Чуть-чуть по-другому.

— Это очень полезная команда.

— Я стараюсь.

— Я тоже. И именно поэтому мы ещё живы.

Нос корабля опасно приблизился к сигнальному бую.

Я выругался, дёрнул коррекцию, и "Вольфрам турбо" с ленивой важностью качнулся в сторону.

Где-то под брюхом что-то глухо стукнуло.

Мы оба замерли.

— Это мы задели? — осторожно спросил Зигги.

— Если сейчас загорится красное, значит да.

Красное не загорелось.

— Тогда, может, это он сам внутри, — с надеждой сказал Зигги.

— Прекрасно. Значит, у нас внутри что-то отвалилось.

Путь до соседнего технического кармана занял меньше минуты и примерно десять лет моей новой жизни. Два раза я почти ткнулся бортом в направляющие. Один раз перебрал тягу и увидел, как экран услужливо предлагает купить пакет "мягкой парковки". На последнем метре нас повело вбок, и Зигги заорал:

— Правее! Нет, твоё правее! Моё другое!

— Не ори.

— Я не ору. Я навигирую.

— Это называется паника с комментариями.

Я всё-таки втиснул корабль в док. Магнитные лапы поймали корпус с таким звуком, будто заперли в сарае очень большую и очень сердитую собаку.

Тишина наступила не сразу. Сначала двигатель ещё покашлял, потом обиженно стих. Потом перестали дрожать поручни. Потом я понял, что держусь за штурвал так, будто он должен вернуть мне деньги.

— Всё, — сказал я.

— Мы припарковались? — спросил Зигги.

— Если эта станция не считает это терактом, то да.

Зигги радостно хлопнул в ладоши.

— Я же говорил, покатаюсь.

— Это не "покатался". Это ты выжил в перестановке мебели.

Но облегчение всё равно было настоящее. Мы больше не стояли на штрафстоянке. Мы стояли в обычном техническом доке, среди таких же облезлых посудин, которые ещё надеялись не умереть в этом сезоне. Формально это мало что меняло. По ощущениям же было как будто из камеры перевели в коридор.

Мы прошлись по кораблю.

Вот тут и началась настоящая радость мелкого собственника.

Зигги лез везде. Открывал люки. Стучал по обшивке. Заглядывал в кабель-каналы. Один раз даже обнял какую-то трубу, потому что "она мощная".

— Не целуйся с техникой, — сказал я.

— А если она мне нравится?

— Тогда сначала спроси, не течёт ли у неё масло.

Он засмеялся и полез дальше.

Я шёл следом и видел другое. Старую проводку. Замызганные крепления. Криво посаженную панель обслуживания. Следы чужого ремонта. Разъём, который уже однажды горел. Крышку щитового блока, закрытую не штатным замком, а стяжкой. На обзорной башенке трещину. На внутренней двери грузового отсека след от сапога. На центральной панели навигации жирное пятно неизвестного происхождения.

— Хороший корабль, — сказал Зигги.

— Нет. Живучий.

— Это ещё лучше.

— Это дороже.

Мы дошли до носового отсека, где по документам должны были стоять орудийные линии. Там действительно что-то торчало.

— О! Пушки! — сказал Зигги.

— Нет. Трубы.

— Но они же длинные.

— Это водопровод не становится артиллерией только потому, что смотрит наружу.

Он внимательно посмотрел на приваренные трубы, почесал ухо и кивнул.

— Жалко.

— Мне тоже. Особенно за те деньги.

Щитовой блок тоже оказался на месте. Мигающий, горелый, с видом побитой гирлянды после дешёвой свадьбы.

— А это? — спросил Зигги.

— Это наш щит.

— Он грустный.

— Он ещё и дорогой.

— Починим.

Он сказал это так просто, будто речь шла о чайнике, а не о корабельной защите.

Я посмотрел на него.

— Ты вообще умеешь бояться?

— Умею, — честно сказал он. — Но потом.

В грузовом отсеке стояли паллеты под пломбами. Ровные, серые, молчаливые. Мой бывший заработок. Моя будущая проблема. Я задержал взгляд на ближайшем контейнере и почувствовал знакомое раздражение.

— Это потом, — сказал я сам себе.

— Что потом? — тут же спросил Зигги.

— Всё плохое.

— Тогда сейчас хорошее?

Я оглядел грузовой отсек, мёртвые лампы, старый металл, Зигги со счастливыми глазами и свой корабль, который снова был моим хотя бы на ближайшие полчаса.

— Сейчас передышка, — сказал я.

— Это почти хорошее.

С этим я тоже не спорил.

Потом Зигги замялся.

Вот это мне не понравилось сразу.

Когда Зигги был счастлив, он шумел. Когда мялся, это значило, что сейчас у меня попросят что-то неприятное.

— Маринчик, — начал он осторожно.

— Нет.

— Я ещё не сказал.

— Мне хватило интонации.

— Мне бы на помойку сгонять.

Я посмотрел на него.

— Ты издеваешься?

— Нет. Мне правда надо.

— Сейчас?

— Ну да. У меня там баул.

— Какой ещё баул?

Зигги даже обиделся.

— Мой.

— Это многое прояснило.

Он развёл руками.

— Там инструменты. Нормальные, не те, что у тебя в ящике валяются. Катушки. Паяльник. Переходники. Ленты. Мой маленький искин. Пара плат. Любимая отвёртка. И постер.

— Постер жизненно необходим?

— Очень.

— Почему?

— Он красивый и закрывает дырку в стене, если что.

Я потёр лицо ладонью.

— Зигги, нас только что чудом не завернули на штрафстоянке. Я не хочу выпускать тебя обратно в станцию одного.

— А я не хочу лететь без баула. Я без него как без рук. Ну то есть руки у меня есть, но работают хуже.

— Это худший аргумент, который сработал.

— Значит, хороший.

Я подошёл к трапу и глянул наружу. Док жил своей обычной дрянной жизнью. Где-то тащили контейнер. Где-то ругались. Где-то звенел инструмент. Пока на нас никто не бежал. Пока.

— Быстро, — сказал я.

Зигги просиял.

— Очень быстро.

— Без знакомств.

— Конечно.

— Без приключений.

Он задумался.

— Это как получится.

— Зигги.

— Я постараюсь.

Это, к сожалению, было лучшее, что я мог от него получить.

Он сорвался с места, как толстый, счастливый снаряд, и побежал по трапу вниз. На полпути обернулся.

— Если что, не улетай без меня!

— Если что, я улечу как раз из-за тебя!

— Но всё равно дождись!

И исчез.

Я остался один.

Это мне тоже не понравилось.

Корабль сразу стал больше, тише и подозрительнее. Когда рядом ходил Зигги, всё звучало как бардак. Когда его не было, я начал слышать детали. Где-то капало. Где-то гудел вентилятор. Где-то неритмично щёлкало реле, будто раздумывало, стоит ли вообще продолжать эту службу.

Я снова сел на мостик и полез в бортовой интерфейс.

Ошибка на ошибке. Просроченные сервисные пакеты. Заблокированные функции. Половина подсказок сводилась к одному: `ОПЛАТИТЕ РАСШИРЕННЫЙ ДОСТУП`.

— Сволочи, — сказал я кораблю.

Корабль мигнул аварийной лампой так, будто соглашался.

Система точной навигации была недоступна. Автоматическая диагностика требовала подписку. Архив ремонта открывался только в ознакомительном режиме. Даже схема внутренних кабелей обрывалась ровно там, где начиналось что-то полезное.

Я дошёл до вкладки внешнего контроля и увидел, что от доковой сети пришёл обычный технический запрос на подтверждение стоянки. Пока обычный. Я подтвердил его самым законопослушным нажатием в своей жизни и почувствовал, как под черепом снова зашевелилось нехорошее предчувствие.

Слишком тихо.

Я встал, прошёлся до грузового отсека, ещё раз посмотрел на пломбы, потом на пустой коридор, потом на люк.

Зигги не было уже слишком долго для человека, который обещал "очень быстро". С другой стороны, Зигги всегда мерил время не часами, а количеством событий на единицу беды.

Когда он наконец вернулся, я услышал его ещё на трапе.

Сначала глухой удар.

Потом тяжёлое сопение.

Потом баул, который во что-то врезался.

Я вышел в коридор и увидел его.

Он тащил огромную грязную сумку, больше похожую на труп мелкой техники. Комбинезон был в пыли, один рукав порван, стразы на груди перекосились, а под левым глазом уже наливался свежий, красивый, фиолетовый фингал.

— Что с тобой? — спросил я.

— Ничего, — пропыхтел Зигги. — Всё хорошо.

— Это у тебя лицо так по привычке распухло?

— Не, это уже новое.

Он втащил баул внутрь, отпустил ручку и сел на него сверху, тяжело дыша.

— Я всё забрал, — сказал он. — Почти всё.

— А теперь по порядку.

Зигги потрогал фингал, поморщился и кивнул.

— Пришёл я к себе. А там уже шарятся.

— Кто?

— Двое. Рыжий и длинный. И ещё один мелкий возле прохода стоял, как будто просто так. Но он был не просто так.

— Конечно не просто так.

— Тент сдёрнули. Ящики открыли. В моторном хламе роются. Уже мой паяльник нашли.

— И?

— Я сказал: "Это моё".

— Сильно.

— Я был очень убедительный.

— По глазу вижу.

Он вздохнул.

— Рыжий сказал, что теперь всё ничьё. Что я, мол, съехал в богатую жизнь. Что видели, как я ушёл с куклой и с банкой. Спросил, правда ли мы уже корабль со штрафстоянки сняли.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось.

— И что ты ответил?

— Что он дурак.

— Это полезно, но не всегда достаточно.

— Потом длинный сказал, что про нас уже спрашивали. Про банку. Про тебя. Про меня. Про железную бабу с ботинками. Смеялся ещё.

— Кто спрашивал?

— Не знаю. Он не сказал. Но так сказал... нехорошо. Как будто для кого-то собирал.

— Дальше.

— Я полез за баулом. Рыжий не дал. Я его толкнул. Он меня стукнул. Я его ключом по руке. Потом длинный меня уронил.

— Вот откуда "ничего".

— Ага. Но я всё равно баул вырвал.

— А третий?

— Он кому-то писал.

Вот это было уже совсем паршиво.

— Ты уверен?

— Ну да. Стоял в стороне и тыкал в экран. Потом сказал: "Вот этот жирный". Мне это не понравилось, и я ушёл быстрее.

— Быстрее?

— Насколько смог с баулом.

Я наклонился и открыл сумку.

Зигги не врал. Там было всё его мелкое царство. Паяльник в чехле. Связки кабелей. Катушки с припоем. Коробка с разъёмами. Небольшой замызганный искин в треснутом корпусе. Ключи. Пластины. Рулон синей изоленты. Пакет страз. И, конечно, свёрнутый в трубку засаленный постер пиратки с таким выражением лица, будто она уже давно никому не верила.

— Постер тоже спас? — спросил я.

— Самое трудное было его не помять.

— Верю.

Он помолчал. Потом добавил уже тише:

— Маринчик, мне это не понравилось.

— Что именно?

— Что они не просто так лезли. Они уже знали, что спрашивать.

Я кивнул.

— Мне тоже.

И в этот момент бортовая связь пискнула.

Один раз.

Потом второй.

На панели вспыхнуло внешнее уведомление:

`ТЕХНИЧЕСКИЙ ДОК 14-Б`

`ПОДТВЕРДИТЕ СОСТАВ ЭКИПАЖА`

Я посмотрел на экран. Потом на Зигги. Потом снова на экран.

— Раньше такого не было? — спросил он.

— Было бы, я бы тебя уже материл.

Пискнуло снова.

`ПОДТВЕРДИТЕ СОСТАВ ЭКИПАЖА`

`ПРИ ОТСУТСТВИИ ОТВЕТА БУДЕТ НАПРАВЛЕН СОТРУДНИК ДОКА`

— Ну вот, — сказал Зигги.

— Что "ну вот"?

— Начинается.

Я уже и сам видел.

Где-то снаружи по обшивке прошёлся свет. Не прожектор ещё, но уже чья-то проверяющая лампа. Потом в коридоре за доковым шлюзом что-то металлически брякнуло.

— Баул на борт, — сказал я.

— Он уже на борту.

— Тогда внутрь и пристегнись.

— А экипаж подтверждать будем?

— Будем. Одним словом.

— Каким?

— "Улетаем".

Зигги подхватил баул и вдруг, несмотря на фингал, снова осклабился.

— Вот теперь уже хорошая часть?

— Нет, — сказал я, разворачиваясь к мостику. — Вот теперь та часть, где если мы не взлетим прямо сейчас, хорошей части у нас вообще не будет.

Глава 5. «Первый залп по совести»

Кабинет начальника службы безопасности станции был устроен так, чтобы в нём было удобно унижать людей. Длинный стол. Тёмное стекло. Два кресла для посетителей, оба нарочно чуть ниже нужного. Стена с экранами. Стена с оружием. Стена с грамотами за образцовый порядок в секторах, где порядка отродясь не было. На подоконнике стояла модель старого штурмового крейсера. Настоящая, из металла. Без пыли. Всё остальное в кабинете можно было не любить, но эта штука всегда была чистой.

Сам начальник сидел за столом и ждал груз.

Ждать он не любил.

Он вообще много чего не любил. Слабых людей. Глупых людей. Болтливых людей. Людей, которые ссылались на инструкции, когда надо было просто выполнить приказ. Ещё он не любил, когда кто-то заставлял его вспоминать, что он когда-то носил форму, служил под флагом, верил в порядок, субординацию и государственный смысл. Всё это давно прошло. Флаг сменился. Смысл тоже. Осталась полезная часть: привычка командовать, давить и не считать чужие потери, если они мешали делу.

Из армии он ушёл не из-за совести. Из армии он ушёл потому, что понял простую вещь: когда ты охраняешь контрабанду по уставу, тебе платят жалованье. Когда ты возглавляешь контрабанду без устава, тебе платят уважением, страхом и совсем другими цифрами.

Сделка, которую он ждал сегодня, была как раз из таких цифр.

На периферии сектора когда-то была республика с длинным названием и безграничной верой в своё могущество. Население беднело, полезные ресурсы системы заканчивались, но власть не обращала на это внимания, а заставляла всех маршировать и тратила деньги на боеголовки и парады. Потом случился переворот, и новая власть начала срочно распродавать всё, что ещё можно было продать пока она еще власть.

Начальник СБ успел купить кусок этой распродажи.

Красивый кусок.

Опасный.

Очень выгодный.

По документам там значились какие-то запчасти, модули и сельхозоборудование для колоний с тяжёлой почвой. По неофициальной части там значилось совсем другое будущее. Часть груза он собирался перепродать. Часть придержать. Часть вообще никому не показывать, пока не придёт нужное время. Мир, по его убеждению, принадлежал не сильным и не честным. Мир принадлежал тем, у кого вовремя оказывался склад правильного железа.

Он бросил взгляд на терминал.

Курьер запаздывал.

Не критично. Пока.

Но ему уже не нравилось.

Курьера он взял через прокладку в галанете, не пачкаясь прямым контрактом. Без конвоя. Без лишних глаз. Дёшево, быстро, одноразово. В приложении к заявке было немногое: тяжёлый корабль, достаточная грузоподъёмность, готовность взять срочный рейс без вопросов. Этого ему хватило. Если у человека был линкор, значит, он хотя бы внешне походил на того, кто способен довезти ящики из точки А в точку Б, не расплакавшись на повороте.

Подробности он не читал.

Для подробностей существуют подчинённые.

Для него было важно другое: груз доедет, деньги лягут, а если курьер окажется особенно тупым, можно будет после рейса аккуратно отжать у него и корабль. Линкоры на дороге не валяются. Даже если это старый линкор, кривой, побитый и собранный из жадности, а не из ума.

Он потянулся за чашкой, сделал глоток остывшего кофе и поморщился.

В этот момент терминал пискнул вызовом с личного канала.

Он посмотрел на подпись и поморщился ещё сильнее.

Любовница.

Он принял вызов.

Экран немедленно наполнился криком.

— Это не я! Ты слышишь? Не я! Меня там вообще почти не было! Я только вышла на минуту! На две! Может, на три! А этот придурок врезался в яхту! В мою! Нет, в твою! В нашу! В красивую! Новую! Ты вообще понимаешь, что он сделал?!

Начальник СБ отодвинул терминал чуть дальше от лица.

Женщина на экране была хороша. Очень хороша. Именно настолько, насколько и должна быть женщина, которую держат не за ум. Сейчас она была ещё и красная, распухшая от возмущения и размахивала руками так, будто пыталась лично задушить виновника через канал связи.

— Успокойся, — сказал он.

— Я спокойна!

Она произнесла это с такой силой, что даже модель крейсера на подоконнике, казалось, слегка обиделась.

— Меня там не было, — продолжала она. — То есть была, но не в этот момент. И вообще, почему какой-то мусорный урод паркуется рядом с нормальными людьми? Ты начальник безопасности или декоративный значок на двери?

Он прикрыл глаза.

Яхта и правда была красивая.

Дорогая.

Новая.

И что хуже всего, купленная совсем недавно.

Ему было жаль не женщину. Женщины менялись. Яхта была вещью полезной, статусной и приятной глазу. Такие повреждения портили не имущество даже, а настроение.

— Номер борта есть? — спросил он.

— Я не смотрела на его номер! Я смотрела на царапину! Там полбока! И вмятина! И эти уроды из дока ещё пытались спросить, не превышала ли я скорость при стоянке!

— Это физически невозможно.

— Вот именно! Поэтому я и говорю, что у вас там работают идиоты!

— У нас везде работают идиоты, — сказал он. — Для этого и нужен начальник.

Он отрезал канал, не дожидаясь новой истерики, и открыл служебную линию.

— Найти мне того, кто помял стоянку в секторе ВИП-дока, — сказал он дежурному офицеру. — Штраф максимальный. Корабль на арест. Капитана привести. Не калечить. Пока.

— Принято, господин начальник.

— И объясните ему, что чужое имущество существует не для практики.

— Так точно.

Канал закрылся.

Он снова посмотрел на терминал с маршрутом груза. Курьер по-прежнему не радовал пунктуальностью. На схеме всё ещё горел тусклый статус `ОЖИДАЕТ ДОСТАВКИ`. Начальник СБ щёлкнул по карточке контракта, пролистал суммы, сроки, объёмы и на секунду задержался взглядом на закрытой вкладке с приложениями.

Открывать её сейчас было лень.

И не нужно.

Он и так знал главное: поставка должна быть сегодня, тихо и без сбоев.

Следующий звонок пришёл через двадцать минут.

— Докладывай.

— Нарушителя оформили, господин начальник, — бодро сообщил офицер. — Штраф выписан. Очень хороший. С компенсацией, сбором и двумя дополнительными платными услугами. Корабль отбуксирован на штрафстоянку. Капитана ищем.

— Кого?

— Владельца борта.

— Я понимаю, кого вы ищете. Почему ещё не нашли?

— По месту регистрации отсутсвует. По каналу не отвечает. Но это вопрос времени.

Начальник СБ хмыкнул.

— Время у вас есть ровно до того момента, пока я не передумал считать вас полезным. Найдите и приведите.

— Так точно.

Вот это уже было приятно.

Вселенная, конечно, состояла из мусора, саботажа и людей, которым лучше бы запретить иметь документы. Но иногда она всё же вспоминала, как должна работать. Один идиот получил штраф. Его корыто уехало на штрафстоянку. Скоро и сам он приедет туда же, только пешком и в сопровождении.

Начальник СБ откинулся на спинку кресла и позволил себе короткую, очень хозяйскую мысль: если линкор должника окажется не совсем мёртвым, можно будет присмотреться. В секторе хорошая тяжёлая броня никогда не мешает. А у идиотов имущество обычно лежит бесхозно уже потому, что они не умеют им владеть.

Он снова посмотрел на маршрут контрабандной поставки.

Курьер всё ещё задерживался.

Это уже начало раздражать по-настоящему.

Третий звонок пришёл уже вечером.

И уже с первого вдоха докладчика было ясно: сейчас начнётся дрянь.

— Что.

— Господин начальник, с капитаном возникла небольшая техническая сложность.

— Я ненавижу эти слова. Продолжай.

— Мы его нашли.

— И?

— Не полностью.

Он медленно выпрямился в кресле.

— Ты сейчас очень аккуратно объяснишь мне, что такое "не полностью".

На том конце заметно сглотнули.

— Тело находится у коллекторов, господин начальник. В холодильном секторе. Уже в разборе. По их бумагам должник просрочил обязательства, и они провели законное изъятие.

— А голова?

Повисла короткая пауза.

— Формально мозг не изъяли. По их словам, запечатали в поддерживающую банку и утилизировали наружу. То есть... выбросили.

Некоторое время в кабинете было очень тихо.

Потом начальник СБ встал.

Когда он вставал вот так, очень прямо и медленно, подчинённые обычно начинали жалеть, что вообще существуют в одном здании с его голосовыми связками.

— Вы хотите сказать, — произнёс он негромко, — что мой нарушитель не дошёл до меня, потому что его раньше меня успели распродать на органы?

— С точки зрения процедуры...

— Не произноси при мне слово "процедура".

Он рявкнул так, что терминал на столе мигнул яркостью.

— Вы были обязаны найти мне этого кретина, пока он был целиком! А не приносить мне новости о том, что от него осталась бухгалтерия!

— Мы уже работаем по банке, господин начальник.

— По банке?

— Да, господин начальник.

— У тебя в голосе сейчас была интонация человека, который сам не верит, что говорит про банку с мозгом взрослому начальству.

— Так точно.

— Хоть кто-то в этом разговоре сохранил стыд. Ищи. Найди мне банку. Найди мне всё, что от него осталось. Найди мне людей, которые его видели. И если коллекторы что-то недоговорили, я лично расширю их понимание честности.

Канал оборвался.

Он постоял ещё секунду, глядя в пустой экран.

Он вспомнил про штрафстоянку.

Корабль этого кретина всё ещё должен был стоять там.

Если самого хозяина пока не собрать, можно хотя бы не дать его корыту шевельнуться.

Начальник СБ открыл прямую линию сектора.

На экране появился докер.

Замасленная куртка. Мятая рожа. Лицо человека, которого и до вызова уже пугала собственная зарплата.

— Штрафстоянка слушает...

— Где борт нарушителя с ВИП-дока? — спросил начальник СБ.

Докер заморгал.

— Который именно?

— Тот, который помял две яхты, получил конский штраф и должен был стоять у тебя до моей глубокой старости.

Докер побледнел так быстро, что это почти внушало уважение.

— Он... того... убыл.

— Что значит "убыл"?

— Был предъявлен документ об отсутствии задолженности, произведена выдача, фиксаторы сняты, допуск оформлен...

— Кем произведена выдача?

— Ну... мной.

— За какие деньги?

Докер замолчал.

Это была плохая, очень выразительная тишина.

— Я задал вопрос.

— Там была справка, господин начальник. Всё по форме. Печать. Подпись. Я не...

— Я не спрашивал тебя про печать. Я спросил тебя про деньги.

Докер заёрзал.

— Оплата... была проведена.

— Кем подтверждена?

— Системой.

Начальник СБ уже чувствовал, как под кожей начинает приятно, по-армейски разгораться ярость.

— Никаких денег по этому штрафу я не получал, — сказал он очень тихо. — А это значит, что сейчас либо врёшь ты, либо врут твои глаза, либо вы всем сектором поклоняетесь бумажке больше, чем расчётам.

Докер смотрел так, будто искал на экране кнопку, чтобы умереть сразу.

Начальник СБ открыл параллельный запрос станционному искину.

— Подтвердить оплату по делу ВИП-дока, борт нарушителя, сектор штрафстоянки.

Искин ответил мгновенно, вежливо и без всякой любви к человечеству:

`ПРЯМОЕ ПОСТУПЛЕНИЕ СРЕДСТВ ПО УКАЗАННОМУ ДЕЛУ НЕ ОБНАРУЖЕНО`

`ВЫДАЧА БЫЛА ПРОИЗВЕДЕНА НА ОСНОВАНИИ ПРЕДЪЯВЛЕННОЙ СПРАВКИ`

`ВЕРОЯТНОСТЬ ПОДЛОЖНОСТИ ДОКУМЕНТА: ВЫСОКАЯ`

Начальник СБ медленно перевёл взгляд на докера.

Тот уже весь как будто уменьшился в размерах.

— Ты выдал корабль по липовой бумаге.

— Я думал...

— А вот это было твоей главной ошибкой.

— Там печать была, господин начальник.

— Ты сейчас серьёзно защищаешься штампом?

— Я...

— Закрой рот и жди проверки. И если на записях окажется, что ты ещё и взял что-то мимо кассы, я лично сделаю так, что ты будешь всю оставшуюся жизнь охранять туалеты в секторе грузчиков.

Он оборвал связь, не дожидаясь ответа.

Несколько секунд он просто стоял посреди кабинета, дышал и чувствовал, как день аккуратно, по одному винту, превращается в личное оскорбление.

Сначала яхта.

Потом штраф.

Потом коллекторы.

Теперь липовая справка.

И где-то поверх всего этого ещё болтался опаздывающий курьер с очень дорогим грузом.

Он даже не посмотрел на маршрут контрабандной поставки.

Потому что сейчас это казалось отдельной головной болью.

Сначала нужно было раздавить того, кто посмел повести себя на его станции как самостоятельная единица.

И только тут до него дошло главное в этой истории.

Банка.

Не человек без документов.

Не беглец с поддельным лицом.

Не раненый должник, который каким-то чудом дополз до шлюза.

Банка с мозгом.

Где-то в недрах станции сейчас двигалась, врала, покупала, подделывала и уводила корабль банка с чьими-то остатками самоуважения в рассоле.

На секунду начальник СБ даже перестал злиться.

Не из жалости.

Из чистого, почти профессионального изумления.

— Да как ты вообще это провернул... — сказал он пустому кабинету.

Потом он вспомнил про штраф, про яхту, про липовую бумагу, про время, которое уже утекало вместе с деньгами, и изумление тут же сгорело в знакомой ярости.

Вот это уже было оскорбление не хозяйственное, а личное.

Какой-то станционный слизняк посмел помять его имущество, вляпаться в долги, дать себя разобрать раньше времени и даже после этого продолжать портить день. Такие люди должны были хотя бы дисциплинированно дожидаться своей расплаты, а не превращаться в логистическую проблему с рассолом.

Он открыл общий боевой канал.

— Дежурный мостик.

— Слушаю, господин начальник.

— Поднять мой крейсер.

На том конце коротко замолчали.

— Лично ваш?

— Нет, казенный конечно, лично мой.

— Так точно.

— Патрульные эсминцы из внутреннего круга подтянуть к вылету. Два — на перехват, ещё два — в резерв. Поднимайте немедленно.

— Основание операции?

— Моё плохое настроение.

— Для журнала, господин начальник.

Он скривился.

— Нарушитель с арестованным бортом покинул стоянку по поддельному документу. Возможна попытка прорыва из сектора. Этого достаточно?

— Более чем.

— Маршрут цели?

— Выясните по движению из технических доков. Всё, что смахивает на тяжёлое ржавое корыто с манией величия, проверить первым.

— Вооружение цели?

Он бросил быстрый взгляд на окно общей карточки борта, которое всплыло сбоку на терминале.

Строк там было много. Но зеленым горела надпись - `БОРТ НЕ ВООРУЖЕН`.

Читать всё это сейчас было ниже его темперамента.

— Стандартная перестраховка, — сказал он. — Если не остановится по каналу, прижать. Если начнёт дёргаться, отбить тягу. Без церемоний.

— Понял.

Канал закрылся.

Станционный искин вежливо высветил сбоку служебное предупреждение о том, что при оценке объекта желательно ознакомиться с расширенной спецификацией борта и пакетом установленного оборудования.

Начальник СБ даже не дочитал до конца.

Смахнул уведомление.

Искин, надо отдать ему должное, не настаивал.

В его электронном молчании было больше здравого смысла, чем во всём среднем командном составе станции.

Начальник СБ надел китель, взял со стойки табельный пистолет, потом подумал и взял второй. Один для дела. Второй для настроения. Прошёлся ладонью по модели штурмового крейсера, как по талисману, и пошёл к выходу.

У самой двери терминал пискнул ещё раз.

На секунду он подумал, что это наконец по грузу.

Но нет.

Это был короткий служебный апдейт по внутреннему движению:

`ЦЕЛЬ ПОКИНУЛА ТЕХНИЧЕСКИЙ ДОК`

`НАПРАВЛЕНИЕ: ВНЕШНИЙ КОРИДОР, ВЫХОД К ПОЛЁТНОМУ КОЛЬЦУ`

Он коротко улыбнулся.

Вот теперь всё стало проще.

Когда добыча бежит, с ней всегда легче разговаривать.

Он вышел из кабинета быстрым шагом. По коридору уже метались офицеры, оживали каналы связи, на стеновых экранах перестраивались сектора. Где-то внизу, за бронированными перекрытиями, запускался его служебный крейсер. Эсминцы внутреннего контура получали маршрут. Диспетчеры ругались с техниками. Станция входила в тот особый режим, который начальник СБ любил больше всего: все бегают, потому что ему стало тесно в обычном дне.

— Господин начальник, — догнал его адъютант. — Может, всё-таки поднимем полный протокол перехвата?

— Зачем?

— На случай, если у цели нестандартное оснащение.

Он даже не сбавил шага.

— У цели нестандартное самомнение, — сказал он. — Всё остальное лечится числом стволов.

— Так точно.

— И ещё.

— Да, господин начальник?

— Когда найдёте этого урода, сначала доложите мне.

— Для задержания?

Начальник СБ посмотрел на него так, что адъютант немедленно пожалел о лишнем вопросе.

— Для воспитания.

Он пошёл дальше, и шаги гулко отдавались по металлу, как маленький, но очень уверенный марш к чужой беде.

К тому моменту, когда створки шлюза перед его крейсером начали расходиться, он уже почти забыл про задерживающийся груз.

Почти.

Злость на яхту, липовую справку, банку с мозгом и чужую наглость оказалась куда ближе, понятнее и приятнее.

Служебный крейсер встретил его привычным запахом металла, озона и дисциплины. Вот за это он любил свои корабли больше людей: у корабля всегда понятно, кто в нём главный, пока не началась техника.

Он поднялся на мостик, и там сразу стало тише.

Не потому, что офицеры его уважали.

Хотя и поэтому тоже.

Просто мало кто хотел случайно попасть под голос, которым он когда-то строил срочников на плацу. Мостик был небольшой, плотно упакованный экранами, схемами и людьми, которые делали вид, что всё под контролем, хотя настоящий контроль всегда начинался только после его появления.

— Доклад, — сказал он.

Тактический офицер немедленно вскочил.

— Цель покинула технический сектор и движется к внешнему кольцу. Идентификация борта предварительная. Тяжёлый корпус, старая силовая схема, нестабильный отклик по тяге.

— То есть корыто.

— Похоже на то, господин начальник.

— Патруль?

— Два эсминца уже снимаются с дежурства. Ещё два входят в готовность. Мы будем у полётного кольца раньше, чем цель выйдет на хорошую траекторию.

— Отлично.

Он сел в командирское кресло и пристегнулся так, как пристёгиваются люди, привыкшие командовать не из центра комнаты, а из места, где за спиной двигатель.

На центральном экране шла схема сектора. По ней двигалась отметка нарушителя. Медленно. Неровно. С короткими рывками, будто корабль не летел, а спорил с пространством.

Начальник СБ даже почувствовал к нему что-то вроде презрения на расстоянии.

— Кто-то ещё выходил на связь? — спросил он.

— От доковой администрации был запрос на подтверждение преследования. И диспетчер просил уточнить, считать ли цель опасной.

— Считать цель раздражающей, — сказал он. — Остальное приложится.

На боковом экране всплыло ещё одно напоминание от искина:

`РЕКОМЕНДУЕТСЯ ОЗНАКОМЛЕНИЕ С ПОЛНОЙ СПЕЦИФИКАЦИЕЙ ЦЕЛИ`

Он даже не повернул головы.

— Убрать это.

— Есть.

Предупреждение исчезло.

Мостик дрогнул. Крейсер отходил от шлюза.

За обзорным стеклом раскрылась станция: кольца, фермы, огни, строительные лапы, рекламные панели, доковые кишки и чёрный космос за ними. Всё это начальник СБ видел тысячу раз и любил только в одном состоянии: когда оно подчинялось маршруту, который прокладывал он.

Связист поднял руку.

— Есть внешний аудиоканал от патруля.

— Давай.

В эфир ворвался весёлый голос эсминца:

— Перехват-один на связи. Цель видим. Идёт криво. Либо пьяный, либо бедный.

— Чаще всего это одно и то же, — буркнул начальник СБ.

— Выдать стандартное предупреждение, господин начальник?

Он посмотрел на неровно ползущую отметку.

— Выдайте.

На секунду мостик заполнился сухим служебным голосом:

— Борт, следующий к внешнему кольцу, говорит служба безопасности станции. Снизить тягу. Подтвердить маршрут. Приготовиться к досмотру.

Ответа не было.

— Ещё раз, — сказал начальник СБ.

Предупреждение повторили.

Снова ничего.

Тактический офицер покосился на него.

— Может, у них проблемы со связью?

— У них проблемы с воспитанием.

Крейсер набирал ход. Эсминцы уже вытягивались вперёд, заходя так, чтобы перерезать нарушителю удобный выход. На экране это выглядело красиво. Почти как в учебнике. Именно поэтому начальник СБ любил схемы: в схеме любой дурак превращался в стрелку, а стрелку всегда можно согнуть куда надо.

— Если не остановится на третье предупреждение, — сказал он, — жгите ему пространство перед носом. Без повреждения станции.

— Предупредительный залп?

Он подумал и кивнул.

— Первый. Только не в него. Пока.

Вот это уже было ближе к правильному настроению.

Не просто лететь за наглецом.

А дать ему увидеть, что за ним летит вся обида сектора в организованном виде.

Где-то глубоко внутри ещё шевельнулась мысль про опаздывающий груз.

Но только на секунду.

Потом один из эсминцев доложил:

— Перехват-один. Цель продолжает ход. На предупреждение не реагирует.

Начальник СБ чуть подался вперёд.

— Дайте ему свет.

Через мгновение на тактическом экране вспыхнула метка импульса.

Первый предупредительный залп ушёл вперёд, туда, где упрямое корыто всё ещё пыталось пролезть к внешнему кольцу так, будто в мире не существовало чужой злости, чужих денег и чужой власти.

Начальник СБ смотрел на экран не мигая.

Теперь день уже не просто испортили.

Теперь ему дали цель.

Глава 6. «В пояс — как в мясорубку»

Я влетел на мостик так, будто это могло что-то исправить.

Вообще-то могло.

Если между "нас сейчас возьмут в доке" и "мы, может быть, проживём ещё минут пять" существует какая-то тонкая разница, то обычно она проходит именно через мостик.

Зигги за спиной сопел, волок баул и пытался одновременно не уронить его, не потерять постер и не задеть свежим фингалом ничего металлического.

— Куда это? — спросил он.

— Куда угодно, только не назад.

— Хороший план.

— План дрянь. Но времени на красивый у нас уже нет.

Я рухнул в кресло, ткнул в консоль разблокировки и дёрнул линию внутренней связи.

— Пристегнись.

— Уже почти.

— Зигги.

— Да я пристёгиваюсь!

Где-то в глубине корабля грохнул баул.

Потом ещё что-то.

Потом Зигги крикнул:

— Всё! Теперь точно почти!

Я не стал уточнять, что из этого относится к ремням, а что к катастрофе.

На панели до сих пор висело внешнее сообщение:

`ПОДТВЕРДИТЕ СОСТАВ ЭКИПАЖА`

`ПРИ ОТСУТСТВИИ ОТВЕТА БУДЕТ НАПРАВЛЕН СОТРУДНИК ДОКА`

Я посмотрел на него секунду и выключил звук.

— А отвечать? — донеслось сзади.

— Уже ответил.

— Чем?

— Презрением.

Я дал питание на швартовые замки, потом на маневровые. "Вольфрам турбо" подумал, как старый алкоголик перед подъёмом, и с неохотой начал просыпаться. Сначала заворчал под ногами двигатель от мусоровоза. Потом замигала силовая сетка. Потом щитовый блок нехотя показал, что ещё не совсем умер и готов, если что, мигая исполнять обязанности.

За стеклом док был уже не просто доком. За стеклом это был капкан, который понял, что у него из зубов вырывают мясо.

— Маринчик, — сказал Зигги, наконец плюхаясь в кресло второго пилота, — у меня ремень не хочет.

— Дёрни сильнее.

— Он пищит.

— Всё на этом корабле пищит. Это не аргумент.

Он дёрнул.

Ремень щёлкнул.

— Во. Победил.

— Молодец. Теперь молись всем своим стразам.

Я вывел нас из захвата и дал тягу.

Корабль отлип от дока тяжело, нехотя, словно его держала не магнитная лапа, а сама идея законности. Нос медленно пополз вперёд. За правым бортом промелькнула сервисная рама. За левым — фонарь проверяющей лампы. Сзади уже кто-то бежал по коридору, и я очень не хотел выяснять, с бумажкой он или с пушкой.

— Направо, — сказал Зигги.

— Сам знаю.

— Я просто на всякий случай.

— На всякий случай молчи.

— Ладно.

Помолчал он ровно полсекунды.

— Маринчик.

— Что.

— А если нас сейчас жахнут прямо на вылете?

— Тогда я очень расстроюсь.

— А я умру?

— Мы оба.

— Честно.

— Я сегодня в основном этим и занят.

Мы выскочили из доковых кишок наружу. Пространство сразу стало шире и опаснее. Это уже не было внутренностью станции, где можно спрятаться за поворотом. Это была её внешняя рабочая требуха: вылетные дуги, обслуживающие фермы, сигнальные рамы и голый космос сразу за ними. Здесь всё просматривалось насквозь, включая нас.

Внешняя связь ожила сухим голосом:

— Борт, следующий к внешнему кольцу системы, говорит служба безопасности станции. Снизить тягу. Подтвердить маршрут. Приготовиться к досмотру.

Зигги посмотрел на меня.

Я не ответил.

— Это нам? — спросил он.

— Нет. Это у них такая форма приветствия.

— А если всё-таки нам?

— Тогда всё ещё хуже.

Я вывел тягу выше. Двигатель отозвался недовольным гулом, но потащил. "Вольфрам турбо" пополз по маршруту разгона к открытому сектору, медленно, как пьяный шкаф на роликах, зато упрямо.

Предупреждение повторили.

Голос стал суше.

— Борт, следующий к внешнему кольцу. Немедленно снизить тягу. Подтвердить маршрут. Это последнее предупреждение.

— Вот теперь точно нам, — сказал Зигги.

— Поздравляю. Ты раскрыл дело.

— И что делать?

Я посмотрел на схему вылета.

Нормальный маршрут был один.

И именно туда они сейчас смотрели в первую очередь.

Ещё были старые транспортные обходы, зона наружного мусоросброса и дальний проход по краю сектора. Всё это подходило только в одном случае: если ты очень хочешь прожить чуть дольше, чем тебе разрешено по инструкции.

— Держаться, — сказал я.

— Это не действие.

— Для нас очень даже действие.

И тут впереди вспыхнуло.

Не в нас.

Пока.

Просто в пространстве перед носом корабля вспухла бело-синяя вспышка предупредительного залпа, и даже через бронестекло я почувствовал, как у меня внутри всё коротко, холодно сжалось.

— Ой, — сказал Зигги.

— Это не "ой". Это нам показывают уважение.

— А если с уважением так, то как у них без уважения?

— Вот этого я и не хочу узнавать.

Я дёрнул корабль вниз по дуге. "Вольфрам турбо" с запоздалой ленью послушался. Картинка с внешних камер качнулась вбок, одна сигнальная рама маршрута ушла мимо борта, а экран на секунду засыпало предупреждениями:

`ОПАСНОЕ СБЛИЖЕНИЕ`

`НАРУШЕНИЕ РЕКОМЕНДОВАННОЙ ТРАЕКТОРИИ`

`ПРЕДЛАГАЕМ ПОДКЛЮЧИТЬ ПАКЕТ БЕЗОПАСНОГО ПИЛОТИРОВАНИЯ`

— Вот уроды, — сказал я.

— Что там?

— Рекламу мне суют в момент погони.

— Бизнес не должен останавливаться.

— Когда-нибудь я убью рынок.

— Это большой проект.

— У меня длинная ненависть.

Сзади, уже ближе, прошёл низкий рык двигателей. Не наших. Чужих. Я глянул на боковой экран и увидел две отметки патруля, которые выходили в наружный сектор за нами слишком быстро для моего душевного равновесия.

— Нас догоняют, — сказал Зигги.

— Спасибо.

— Я поддерживаю информирование.

— Поддержи лучше кресло. Оно сейчас понадобится.

Мы выскочили из сектора станции. Дальше были трассы, служебные дуги, рабочий мусор и то, что с приличного расстояния можно было назвать космосом, а с близкого - пространством для ошибок. Справа горела обычная трасса выхода. Чистая. Понятная. Удобная. Именно поэтому нас там и ждали первыми.

И не только ждали.

За кормой ещё мигали сигнальные решётки кольца. Автоматика станции пыталась перекроить нам вылет в законную геометрию: красные указатели, сетка безопасности, служебные маяки, тонкая предупредительная паутина, которая в мирное время направляет таких же криворуких пилотов, как я, а в немирное просто фиксирует, как именно ты нарушаешь правила.

— Чего это там мигает? — спросил Зигги.

— Это нас вежливо просят лететь по правилам.

— А мы?

— А мы сейчас в той стадии жизни, когда вежливость уже роскошь.

Я срезал угол через внешнюю техническую дугу, где нормальные суда не ходят без нужды. "Вольфрам турбо" такому манёвру не обрадовался, зато дуга вывела нас ниже основного потока. Слева осталась ферма с обслуживающими дроидами, справа - цепочка грузовых контейнеров, стянутых магнитами в длинную медленную колбасу. Если бы я сейчас ошибся ещё на полкорпуса, мы бы, возможно, уже не спорили о качестве плана.

— Мы точно помещаемся? — спросил Зигги.

— Уже поздно мерить.

— Я на всякий случай спрашиваю.

— А я на всякий случай не отвечаю.

Над нами, уже на внешней разметке, вспыхнула жёлтая служебная надпись:

`ИЗМЕНИТЕ ТРАЕКТОРИЮ`

Потом красная:

`НАРУШЕНИЕ ВЫХОДНОГО КОРИДОРА`

Потом, как будто этого было мало, мягкий коммерческий голос предложил срочно купить разовый пакет приоритетного вылета.

— Они издеваются, — сказал я.

— Может, это автоматом.

— Это хуже. Значит, издевательство поставлено на поток.

Я утопил нос ещё ниже, прямо под сигнальную решётку внешнего кольца. Поле мазнуло по щиту дрожащей белой рябью. На секунду весь обзор залило светом, как в дешёвой операционной, где режут без наркоза и с отчётностью. Потом нас окончательно выбросило в наружный сектор.

В тот же миг за спиной что-то вспыхнуло ещё раз.

На этот раз не где-то у станции, а уже рядом с нами, в открытом секторе.

Плазма шарахнула по куску старой сервисной фермы, который висел у края сектора, и ферма разлетелась на десятки огненных обломков.

— Это уже в нас? — заорал Зигги.

— Пока в декорации!

— А дальше?

— А дальше будет ближе!

Осколки понесло веером. Я увидел их за секунду до удара и успел только дёрнуть корабль вбок.

Три куска ушли мимо.

Четвёртый с визгом мазнул по щиту.

Пятый влупил куда-то под левую скулу корпуса так, что у меня зубы клацнули, хотя они были больше декоративными, чем полезными.

— Это ещё не пояс? — простонал Зигги.

— Нет.

— Тогда мне уже не нравится вступление.

Слева, чуть дальше и ниже, темнела другая зона.

Не трасса.

Не коридор.

Просто чёрная полоса засорённого пространства, где крутилась дрянь всех размеров и возрастов: обломки корпусов, старые панели, контейнерные клочья, сорванные фермы, мёртвые спутники, куски рекламных щитов, железо, пластик, мусор, чьи-то прежние неудачи и одна большая коллективная ошибка станции, которую никто не хотел убирать по той простой причине, что это дорого.

Мусорный пояс.

Зигги тоже его увидел.

— Нет, — сказал он сразу.

— Да.

— Маринчик.

— Да.

— Нет.

— Нас по прямой догонят.

— А в это лезут только психи.

— Психи и те, кого уже почти поймали.

— Там же всё летает.

— Здесь за нами тоже всё летает, только вооружённое.

Он лихорадочно посмотрел на экран, потом назад, потом снова на пояс.

— А другой вариант?

— Красиво сдаться.

— Я против красивой смерти.

— Тогда добро пожаловать в уродливую жизнь.

Я дёрнул курс в сторону пояса.

Если бы корабль мог материться, он бы сейчас заглушил меня по частотам.

— Ты точно умеешь? — спросил Зигги.

— Нет.

— Честно.

— А ты хотел вранья?

— Мне оно сейчас больше понравилось бы.

Я тоже.

Сзади пришёл ещё один вызов, но я уже не слушал. На экране мусорный пояс рос, ширился и переставал быть удобной тёмной полосой. Теперь это было не укрытие. Теперь это было кладбище, которое почему-то ещё двигалось.

Щит я поднял на максимум, какой у нас считался максимумом.

То есть на честном слове, двух старых конденсаторах и оскорблённом энтузиазме.

Над панелью вспыхнул статус:

`ЗАЩИТНОЕ ПОЛЕ АКТИВНО`

Потом мигнул.

Потом ещё раз.

— Он у нас неуверенный, — сказал Зигги.

— Он у нас живой. Не придирайся.

— Я не придираюсь. Я боюсь.

— Правильно делаешь.

Первый мелкий мусор пошёл по щиту как дождь по жестяной крыше. Частый, звонкий, ещё не страшный, но уже неприятный. Потом прилетел кусок покрупнее, и вся носовая дуга вздрогнула, будто кто-то снаружи швырнул в нас шкаф.

— Это нормально? — крикнул Зигги.

— Нет!

— Тогда почему ты так спокойно?

— Потому что если я начну по-настоящему, тебе не понравится!

Внутри корабля завыл какой-то датчик.

На экране мигнуло:

`НЕСТАБИЛЬНОСТЬ ПОЛЯ`

Потом пропало.

Потом снова вспыхнуло.

Я вжал руки в управление и повёл "Вольфрам турбо" глубже, стараясь выбирать хотя бы те карманы, где крупняк шёл пореже. Это было примерно как вести старую ванну между летящими кирпичами и надеяться, что космос сегодня немного пьян.

— Ты вообще видишь, куда?

— Иногда.

— А чаще?

— Чувствую.

— Это ещё хуже.

Щит вспыхнул перед обзорным стеклом бледной сеткой и принял сразу три удара подряд. Два прошли по касательной, а третий врезался так, что звук внутри был точь-в-точь как если бы кувалдой ударили по железному гаражу.

Глухо.

С мясом.

С обещанием повторить.

У Зигги вырвался какой-то очень человеческий, очень детский звук, в котором уже не было ни восторга, ни шутки.

— Маринчик...

— Вижу.

— Я сейчас всё отдам, лишь бы это перестало.

— Поздно. Мы уже внутри.

Вот тут до меня по-настоящему дошло, что пояс не "вариант". Не "манёвр". Не "укрытие".

Это была мясорубка.

Просто очень большая и безразличная.

Ей было плевать, кто за кем гонится, кто кому должен, кто тут прав, кто начальник СБ, а кто банка с мозгом в теле из позора. Ей вообще было плевать, живое ли мы. Мы для неё были просто ещё одной банкой, которую можно красиво помять о другие банки.

Сзади мелькнула плазменная трасса.

Не прямо в нас. Рядом. Далеко. Но уже достаточно, чтобы не питать иллюзий.

— Они тоже туда лезут? — спросил Зигги.

— Похоже.

— Но зачем?

— Потому что на той стороне сидит талантливый начальник.

— А если они нас просто сожгут?

— Тогда я лично прилечу к нему после смерти и буду жить у него в вентиляции.

— Это хороший план.

— Да. Запасной.

Корабль снова тряхнуло. На этот раз справа, ближе к корме. Не так сильно, но мерзко. Щит моргнул, как больной глаз, и на секунду совсем исчез.

Потом вернулся.

— Он потух! — заорал Зигги.

— Я заметил!

— Это плохо!

— Спасибо, без тебя бы не понял!

Я переключил питание с лишнего комфорта, который тут всё равно никому не был нужен, на щитовой блок. Где-то на нижних палубах вырубилось всё, что можно было назвать удобством. Зато поле впереди стало держаться чуть ровнее.

— Что ты сделал?

— Выключил роскошь.

— А у нас была роскошь?

— Была. Секунды две.

Ещё один удар.

Ещё.

Потом короткая передышка, в которой слышно было только тяжёлое сопение Зигги, старый рёв двигателя и мерзкий дребезг корпуса, будто корабль уже заранее трясся от обиды.

Я рискнул оглянуться на тактический экран.

Эсминцы не отвалились.

Они шли следом, осторожнее, шире, но упрямо. Не так глубоко, как мы, зато достаточно близко, чтобы не дать почувствовать себя победителем.

— Вот сволочи, — сказал я.

— Что там?

— Там люди, которым платят за плохой характер.

— А нам?

— Нам пока платят мусором по броне.

Ещё один удар пришёл сверху. На этот раз звук был не как кувалда по гаражу, а как если бы гараж с ненавистью уронили на другой гараж. Лампы на секунду погасли. Зигги ругнулся. Где-то сзади с грохотом упало что-то тяжёлое.

— Это что?

— Либо ящик. Либо наша надежда.

— Мне не нравится твой юмор.

— Мне тоже. Но он бесплатный.

Мы проскочили между остовом старой фермы и медленно вращающейся грузовой плитой. По стеклу мазнуло россыпью мелкого железа. Экран на секунду пошёл снегом.

— Я ничего не вижу!

— Это временно.

— А если навсегда?

— Тогда ты будешь первым, кто умрёт от вопросов.

Но экран всё-таки вернулся.

Сразу после этого я увидел впереди редкое, тёмное окно между потоками мусора и сунул корабль туда так быстро, как мог. "Вольфрам турбо" взвыл всем телом, но проскочил.

На несколько секунд удары стали реже.

Не безопасно.

Просто реже.

Я успел сунуть корабль в тень огромного рваного корпуса, когда-то бывшего, похоже, либо грузовой платформой, либо очень невезучим домом. Он медленно кувыркался в пустоте, скребя по себе редкими обломками, и на пару секунд дал нам что-то вроде передышки.

То есть возможность умереть не сразу.

— Мы спрятались? — с надеждой спросил Зигги.

— Мы прикрылись мусором от другого мусора.

— Это считается?

— На сегодня да.

Я быстро перевёл дыхание и глянул на датчики. Щит держался на злом характере. Корма ругалась предупреждением о перегреве одного узла. Носовая плита жаловалась на микровмятины. Маневровые правого борта откликались с мерзкой задержкой. Вся приборная панель выглядела как лоток с больными лампочками.

— Всё плохо? — спросил Зигги.

— Всё живо.

— Это не ответ.

— Это лучший ответ, который у нас есть.

Он посмотрел в боковой экран, где за остовом, далеко и в рваных отблесках, ещё мелькали огни патруля.

— Они нас видят?

— Не знаю.

— А стреляют?

— Пока думают.

— Лучше бы не думали.

— Тут с тобой трудно спорить.

В этот момент старый остов, за которым мы прятались, получил свой собственный удар. Что-то тяжёлое врезалось в него сверху, по касательной, и весь этот ржавый труп корабля лениво, но неотвратимо поплыл прямо на нас.

— Маринчик.

— Вижу.

— Он едет.

— В космосе это называется "вращается", но сути не меняет.

Пришлось снова давать тягу и вываливаться из укрытия раньше, чем хотелось. "Вольфрам турбо" отозвался на это долгим стоном корпуса, как человек, которого вытащили из-под стола и сразу толкнули обратно в драку.

Как только мы высунулись из тени, пояс снова вспомнил о нас.

Сначала мелочь.

Потом жесть покрупнее.

Потом совсем дрянь, от которой щит уже не звенел, а будто скулил.

Этого хватило, чтобы снова начать думать.

Плохо.

Потому что думать в такие моменты я обычно начинаю только о неприятном.

У нас не было пушек.

Не было нормального щита.

Не было внятного плана.

Не было даже приличного корабля.

У нас была броня, дурь, двигатель от мусоровоза и очень живое желание не стать статистикой.

— Маринчик, — осторожно сказал Зигги.

— Что.

— А чем мы вообще, если что, будем отбиваться?

— Телом.

— Чьим?

— Как пойдёт.

Он нервно сглотнул.

— Нет, я серьёзно.

— Я тоже.

— У нас же нет пушек.

— Я знаю.

— И ракет тоже нет?

— Если бы были, я бы сейчас любил мир чуть сильнее.

Он уставился на меня.

— Тогда почему они так стараются?

Вот это был правильный вопрос.

И очень не ко времени.

Потому что когда за тобой гонятся по космосу вооружённые люди, а ты даже сам не очень понимаешь, что в тебе такого ценного, это сильно портит характер.

— Может, из принципа, — сказал я.

— Дорогой принцип.

— На этой станции дешёвое только унижение.

Я провёл корабль ещё через один рваный поворот. Где-то сбоку проплыла разломанная рекламная панель, на которой всё ещё мигало: `ЛЕТАЙ БЕЗОПАСНО — ПРОДЛИ ПОДПИСКУ`. Я чуть не засмеялся.

Потом прилетел новый удар, и смеяться сразу расхотелось.

— Маринчик...

— Да.

— А у нас в трюме вообще что?

Я помолчал.

Не потому, что скрывал.

Потому что не знал.

Вернее, знал по верхам. Запчасти. Сельхоз. Какая-то скучная дрянь в пломбах. Всё то, ради чего люди в моём деле обычно врут так, будто им доплачивают за интонацию.

Но сейчас, посреди этого железного дождя, вопрос вдруг зазвучал иначе.

Если у нас нет оружия, нет нормального щита и нет нормального будущего, то почему за нами летят как за чем-то ценным?

— Маринчик?

— Что-то грузовое, — сказал я.

— Это плохой ответ.

— У меня весь день такие.

Корабль снова долбануло, и на этот раз настолько сильно, что Зигги вжался в кресло и замолчал уже без шуток.

Я тоже замолчал.

Потому что руки были заняты тем, чтобы не убить нас о первое же крупное железо.

Потому что глаза были заняты тем, чтобы успеть заметить второе.

Потому что пояс вокруг больше не выглядел препятствием.

Он выглядел местом, где нас будут долго, старательно и без всякой личной злобы перемалывать вместе с нашей удачей.

Ещё один удар.

Щит вспыхнул.

Ещё один.

Сзади, дальше в тени, мелькнули огни преследователей.

Они не отставали.

— Ладно, — сказал Зигги неожиданно тихо.

— Что "ладно"?

— Если мы сейчас не развалимся, я пойду смотреть, что у нас там за груз.

— Зачем?

— Потому что пушек у нас нет.

Удар.

— И?

— И мне не нравится, когда за нами так гонятся, а я даже не знаю, за что именно.

Удар.

На этот раз прямо под брюхо.

Корабль вздрогнул всем весом, как огромная жестяная тварь, которой кто-то только что врезал снизу ломом.

Сразу за этим по внутренней сети пронёсся целый хор обиженных сигналов.

Где-то на нижней палубе отщёлкнулся аварийный замок.

Где-то в корме что-то жалобно заскребло.

На панели вспыхнуло сразу несколько сообщений, и все одинаково бесполезные:

`ПРОВЕРЬТЕ ОТСЕК 3-Б`

`НАРУШЕНИЕ ГЕРМЕТИЧНОСТИ: НЕ ПОДТВЕРЖДЕНО`

`РЕКОМЕНДУЕТСЯ ДИАГНОСТИКА`

— Что там теперь? — крикнул Зигги.

— Корабль хочет, чтобы я сейчас слез и лично всё посмотрел.

— А ты?

— А я сейчас занят тем, что не даю ему умереть.

Ещё один удар скользнул по борту, уже слабее, но с длинным мерзким скрипом, как будто по нам тащили гигантский ржавый гвоздь.

Я краем глаза глянул на схему внутренних отсеков и понял только одно: если внизу что-то и правда отстегнулось, я узнаю об этом либо слишком поздно, либо от Зигги.

Вот тогда его идея про трюм перестала быть просто любопытством.

Она стала обязанностью.

Я стиснул управление так, что хрустнули пальцы.

— Если мы сейчас не сдохнем, — сказал я, не отрывая глаз от экрана, — лезь в трюм.

— Это разрешение?

— Это приговор.

— Понял.

Мы влетели глубже в пояс, туда, где станционный свет уже почти не добивал и весь мир сузился до чёрного железа, мигающего щита и звука, с которым мусор бил в корпус.

Как кувалда по гаражу.

Снова.

И снова.

И с каждым ударом радость от побега кончалась всё окончательнее.

Глава 7. «Накладная честнее гроба»

— Если мы сейчас не сдохнем, — сказал я, не отрывая глаз от экрана, — лезь в трюм.

— Это приказ?

— Это диагноз.

— Понял.

И Зигги полез.

Это, если задуматься, вообще было одной из его лучших черт. Когда нормальный человек слышит в середине мусорного пояса, под ударами по корпусу и под хвостом у патруля фразу "лезь в трюм", он обычно задаёт уточняющие вопросы, пишет завещание или хотя бы обижается. Зигги же просто полез. Потому что надо. Потому что попросили. Потому что если на корабле что-то не так, то кто-то должен идти в ту часть, где это "не так" лежит в коробках и делает вид, что невиновато.

Я слышал, как он отстёгивается, как матерится, когда его тут же швыряет на переборку, как баул едет по полу и как он злым шёпотом обещает кому-то долгую, но уже не очень счастливую жизнь.

Потом внутренняя связь хрипнула.

— Маринчик?

— Жив?

— Пока да.

— Это уже успех.

— Тут лестница.

— Поздравляю.

— Она шатается.

— Это корабль шатается.

— А лестница на нём.

— Значит, не отделяй одно от другого.

Связь треснула, потом снова ожила сквозь помехи.

— Если я сейчас сверну шею, это будет считаться производственной травмой?

— Это будет считаться твоей инициативой.

— Жадный ты.

— Я сейчас рулю мусоровозом в аду. Мне можно.

В этот момент что-то крупное снова приложилось к щиту. Свет на мостике дрогнул, как будто весь корабль моргнул от боли. Я выругался, дёрнул нос чуть влево, увёл нас между двумя медленно кувыркающимися железяками и поймал на экране новую россыпь предупреждений, каждое бесполезнее предыдущего.

`ОТСЕК 3-Б: ПРОВЕРЬТЕ КРЕПЁЖ`

`ГРУЗОВОЙ КОНТУР: ДОПУСТИМЫЕ ВИБРАЦИИ ПРЕВЫШЕНЫ`

`РЕКОМЕНДУЕТСЯ СНИЖЕНИЕ СКОРОСТИ`

— Ага, — сказал я панели. — А ещё мне рекомендуется новая жизнь.

Снизу снова донёсся голос Зигги.

— Я в трюме.

— И?

— Тут всё большое.

— Спасибо. Это я и без тебя знал.

— Нет, я в смысле по-настоящему большое. И мрачное.

— У нас весь корабль большой и мрачный. Это к моему сожалению линкор а не круизное судно.

— Тут особенно.

Я вывел изображение с грузовых камер на боковой экран.

Картинка была дрянная. Старый объектив, тряска, полосы, помехи. Но даже через это было видно: паллеты стоят на месте. Серыми рядами. В пломбах. В ремнях. В терпении. Всё так аккуратно, как будто не мы сейчас летели через мясорубку, а какой-нибудь образцовый бухгалтер вёз отопительные муфты на сельскохозяйственную выставку.

— Видишь что-нибудь? — спросил я.

— Пыль.

— Это полезно.

— Ремни. Ящики. Пломбы. Ещё тут какая-то тележка мёртвая. И...

Он замолчал.

— Что "и"?

— А, нет. Это мой баул у двери.

— Ты притащил баул в трюм?

— Ну да.

— Зачем?

— Я без инструмента нервничаю.

— А я без мозга.

— У тебя он хотя бы в комплекте.

— Формально да.

Корабль тряхнуло ещё раз. Посерьёзнее. Связь на секунду зашипела. Где-то сзади прокатился удар, от которого я всем позвоночником почувствовал, сколько именно у нас в обшивке сомнительных решений.

— Жив? — спросил я.

— Очень не полностью, — сказал Зигги. — Но да.

— Тогда работай.

— Уже.

Я увидел на боковом экране, как он, пригнувшись и смешно цепляясь за поручни, идёт между паллетами. Маленький, толстый, нелепый и почему-то в этот момент удивительно полезный. На плече у него болтался ремень баула. Под глазом синел фингал. В одной руке он держал фонарь. В другой уже волок что-то вроде планшета, найденного в бортовом ящике.

— Нашёл накладную, — сообщил он.

— И что там?

— Сейчас.

Связь снова захрипела. Я слышал, тыкает в экран, бурчит себе под нос и в конце концов издаёт очень знакомый звук человека, которому с самого начала попался документ, составленный на языке врагов.

— Ну?

— Тут всё как обычно.

— То есть плохо?

— То есть скучно. Сельхоз. Муфты. Узлы крепления. Агр...

Он споткнулся об слово.

— Говори.

— "Агросборка модульная". "Узел контейнерный". "Ремонтный комплект". "Запасные фермы для тяжёлых почв". Такое ощущение, что мы на провинциальную ярмарку фермеров собрались.

— Вот и отлично.

— А чего они тогда так вцепились?

— Потому что в этой вселенной все психи.

— Это слабая версия.

— У меня других нет.

Тут я и сам понял, что версия так себе.

Если бы за нами гнались только из-за липовой справки, штрафа и дурного характера начальства, это ещё куда ни шло. Такое я готов был принять как личное несчастье. Или я такой мнительный? И кто то просто расстроился не сумев меня обобрать за пару царапин по яхте? Нет, чуствую груз причина моих несчастий и возможно спасение. Все равно больше ничего у меня нет на борту.

— Проверь приложение, — сказал я.

— Какое?

— Любое, где написано мелко и противно.

— Тут всё написано мелко и противно.

— Значит, ты на верном пути.

Он буркнул что-то про мою манеру помогать людям и полез дальше в меню.

— Погоди, — сказал он вдруг. — Тут ещё бумажка под ремнём.

— Какая именно бумажка?

— Очень официальная. С полосой. Я такие не люблю.

— Правильно. Что там?

Я услышал, как он сопит, отгибая крепёж.

— Сейчас. Тут всё приклеено так, будто потом никто не должен был это читать.

— Это лучший признак важного документа.

— Почему?

— Потому что полезное всегда прячут туда, куда лень лезть.

Что-то хрустнуло.

— Есть.

— И?

— Тут тот же бред, только ещё скучнее. "Список модулей". "Перечень вложений". "Не вскрывать без допуска". "Не нарушать температурный режим". "Не кантовать". "Не ронять".

Корабль как раз в этот момент приложило так, что весь разговор получился почти издевательским.

— Своевременные рекомендации, — сказал я.

— Ещё номер партии есть. И код контейнера. И подпись, будто её писали в драке.

— Значит, всё официально.

Я тем временем вывел нас через узкий провал между кувыркающимся остовом старой цистерны и россыпью мелкого железа. Щит держал. Иногда. Иногда нет. Когда держал, было просто страшно. Когда не держал, было громче.

Впереди на секунду открылось пустое тёмное окно. Я сунул нас туда с жадностью человека, который видит не спасение, а хотя бы передышку.

Сзади, далеко, но уже не так далеко, мигнули огни патруля.

— Они всё ещё тут? — донёсся голос Зигги.

— Да.

— Упорные.

— Плохо воспитанные.

— Это твоя главная претензия ко всему.

— Одна из.

Он что-то нажал, и связь на секунду замолчала. Потом из трюма донёсся новый голос.

Не Зигги.

Высокий. Скрипучий. Старомодный. С интонацией уборщицы, которой всю жизнь топчут по мытому.

— Обнаружен несанкционированный сапог в зоне хранения, — сообщил голос. — Кто опять ходют тут, как по вокзалу? Порядка нет. Совести нет. Уважения к труду нет.

Я замер.

— Это кто?

Зигги немедленно просиял прямо в эфир.

— А! Нашёл!

— Что ты нашёл?

— Пылесос.

— Это не пылесос. Это проклятье.

— Неправда. Он полезный.

Скрипучий голос обиделся:

— Сама ты проклятье. Я хозяйственный модуль серии "Клава-агрегат", списанный незаконно и преждевременно. Здесь всё стоит как попало, маркировка убогая, а люди разговаривают без уважения к техническому составу.

— Маринчик, слышал? — Зигги прямо светился через канал. — Она как живая.

— Я это уже понял.

— Это робот-уборщик.

— Отлично. Именно этого нам и не хватало в мусорном поясе. Бабки со шваброй.

— Не бабки, а модуль, — возмутилась Клава. — И нечего тут сарказм разводить. У вас на борту бардак, вибрация, грязь и опасная для пола эксплуатация.

— У нас тут погоня, — сказал я.

— Это многое объясняет, — признала Клава. — Но не отменяет пыли.

— Зигги.

— А?

— Если ты сейчас с ней подружишься, я выйду из себя.

— Уже поздно, — честно ответил он. — Она хорошая.

Я бы, возможно, продолжил спор, но в этот момент по корпусу так шарахнуло, что Клава коротко взвизгнула, Зигги выругался, а я увидел, как экран на секунду покрывается белыми трещинами помех.

— Живы? — спросил я.

— Я да!

— Модуль тоже, — сварливо сказала Клава. — Но если так дальше пойдёт, я оформлю жалобу.

— Запиши её на небо, — сказал я.

— Грубость, — отметила Клава.

Зигги, к счастью, всё-таки вспомнил, зачем он в трюме.

— Погоди, — сказал он. — Тут один паллет сидит как-то косо.

Я сразу посмотрел на грузовую камеру.

Изображение дрожало, но было видно: действительно, один крайний ряд стоял не так ровно, как остальные. Ничего драматичного. Не развал. Не авария. Просто аккуратный порядок среди паллетов вдруг давал маленькую, противную трещину.

Такие вещи я не любил.

Когда всё плохо, пусть будет плохо честно. Ровно. Понятно. А вот когда на фоне общей беды появляется маленькое отдельное "не так", именно оно обычно и оказывается самым дорогим.

— Насколько косо? — спросил я.

— На глаз?

— Нет, на совесть.

— Тогда очень косо. На два пальца.

— Для тебя это единица измерения?

— Я практик.

— Пломба цела?

Он повозился, посветил фонарём, потом буркнул:

— Цела. Но ремень натянут по-свински.

— Это технический термин?

— Да.

Клава немедленно вмешалась:

— Подтверждаю. Натянуто без культуры. И с маркировкой здесь позорище. Стыдно смотреть.

— Ты можешь читать маркировку? — спросил я.

— Я могу читать всё, что люди считают мелочью, — с обидной гордостью ответила Клава. — В этом и причина большей части их бед.

— Тогда читай.

— Номер контейнера: семь-четыре-омега-двенадцать. Производственный блок... нет, это затёрто. Транспортный индекс. Код партии. Предупреждение о стабилизации. Значок "не нагревать". Значок "не вскрывать". Значок "не трясти".

В этот момент весь корабль вздрогнул так, что я едва не ткнулся носом в панель.

— Издеваются, — сказал я.

— Не я писала, — сухо отозвалась Клава.

— В накладной есть такой номер? — спросил я Зигги.

— Сейчас.

Он зашуршал, перелистнул, помолчал.

— Есть. Совпадает.

Это, почему-то, не успокоило.

Наоборот.

Когда номер не совпадает, ты хотя бы понимаешь, где у тебя враньё. А когда совпадает всё, кроме смысла, становится ещё противнее. Как будто тебя не обманули, а просто аккуратно подвели к правильному выводу и дали сделать его самому.

— Ещё один, — сказал я.

— Ты мне сейчас всю сортировку устроишь.

— Да.

— Ненавижу тебя.

— Это взаимовыгодно.

Он потопал дальше между паллетами. Камера поймала, как он, цепляясь за ремни, перешагивает низкий крепёж, потом нависает над следующим контейнером.

— Тут другой номер. И пломба чище.

— Читай.

— Девять-ноль-дельта... нет, подожди, это не дельта, это, кажется, служебный значок. Почему они рисуют символы как сопли?

— Чтобы тебя наказать.

— Им это удалось.

Он сверил вторую паллету.

Потом третью.

Потом ещё какую-то длинную боковую кассету, притянутую к полу так, будто она могла встать и уйти.

Всё совпадало.

Номера.

Пломбы.

Коды.

Даже температурный диапазон.

Чем дальше, тем больше это походило на очень аккуратно оформленную ложь, в которой каждая мелочь правдива отдельно и только вся картина целиком хочет тебя убить.

— Маринчик, — тихо сказал Зигги.

— Что.

— Я не люблю, когда документы слишком хорошие.

— Это взросление.

— Нет. Это тревога.

— Это тоже взросление.

Сзади снова мелькнули огни эсминцев. Я повёл корабль ниже, в тень особенно плотной мусорной гряды, и на секунду у нас пропали все внешние ориентиры, кроме редких бликов на щите.

— Тут ещё есть какая-то вкладка про упаковочный стандарт, — сказал Зигги.

— Читай.

— "Контур удержания". "Полевая инерционная защита". "Допуск по рывкам". "Рекомендуемое положение при длительном хранении".

— Они готовились.

— К чему?

— Чтобы эту дрянь можно было таскать далеко и не по одному разу.

Он молчал несколько секунд.

— Это уже звучит нехорошо.

Зигги шмыгнул носом.

— Мне начинает казаться, что я зря вообще полез.

— Нет, — сказал я.

— Почему это?

— Потому что теперь хотя бы мы двое нервничаем по делу.

— А раньше?

— Раньше я нервничал по привычке.

— Нашёл ещё строки. Тут приложение. И внизу колонка. Очень мелкая.

— Читай.

— Я читаю.

— Тогда быстрее.

— Я не понимаю половину букв.

— Тогда зачем сказал, что читаешь?

— Чтобы ты не орал.

— А сейчас я что делаю?

— Сейчас ты орёшь по другой причине.

Логика была безупречная, и это меня раздражало ещё сильнее.

— В бауле, — сказал он, — маленький искин. Нормальный. Не этот.

— "Этот" всё слышит, — обиделась Клава.

— Я знаю. Ты хорошая.

— Конечно.

Я услышал, как он шуршит баулом, гремит железками, ругается, потому что постер опять во что-то влез, потом победно хмыкает.

— Нашёл.

— Что именно?

— Мелкого.

Через секунду в эфир полез уже другой голос. Не живой. Не уверенный. С машинным заиканием и такой дешёвой синтетикой, что даже жалко.

— П-п-переводчик активирован. Я-зыковой модуль ус-условно стабилен.

— Во, — сказал Зигги. — Работает.

— Это ты называешь "работает"?

— Не придирайся. Он по скидке был.

— Я прямо слышу, как она оправдалась сама собой.

— О-ожидаю текст, — сказал мелкий искин.

— Сейчас, — сказал Зигги и продиктовал ему строку из приложения.

— Не эту, — вмешалась Клава. — Ниже смотри. Там, где производитель начинает хвастаться. Все самые опасные идиоты сначала хвастаются.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Я всю жизнь убирала после людей, — с достоинством сказала Клава. — Это даёт широкое понимание цивилизации.

— Сильное образование.

— Бесплатное.

— Нашёл, — сказал Зигги. — Тут правда ниже. Букв ещё больше.

— Читай всё.

— Я уже - в накладной не понятно написано: `HÖLLENMASCHINE AUF ANTIMATERIE, DEN HIMMEL ENTZÜNDEND`.

— Тогда не мне. Искину.

Пауза получилась длиннее, чем мне нравилось.

Снаружи шарахнул ещё один удар. Уже плазма. Не просто пояс. Уже такой, от которого я прямо услышал, как где-то внутри старый болт принял решение больше не быть частью конструкции.

— Ну? — сказал я.

— Обработка... — промямлил искин. — Диалект провинциальный. Техническая надпись. Производитель крайне самоуверен.

— Переводи.

— "Адская ма..." нет, секундочку... "Адская машина..." да. "Адская машина на антивеществе..." Ой.

— Что "ой"? — спросили мы с Зигги одновременно.

— "Воспламеняющая небеса", — завершил искин. — Перевод вероятный: девяносто два процента. Поэтическое преувеличение возможно, но нежелательно.

Связь замолчала.

Даже Клава.

Снаружи, как назло, тоже на секунду стало тише.

Я вёл корабль вперёд и чувствовал, как у меня внутри очень спокойно, очень аккуратно и очень неприятно освобождается место для настоящего понимания.

— Повтори, — сказал я.

— `Адская машина на антивеществе, воспламеняющая небеса`, — повторил искин. — Также возможен перевод "небо сжигающая".

— Нет, первый мне уже не нравится.

— А мне оба, — признался Зигги.

— Это потому, что у тебя ещё работает инстинкт самосохранения.

— А у тебя?

— У меня сейчас работает только рулёжка.

Зигги заговорил первым.

И голос у него был уже совсем не тот, что пять минут назад.

— Маринчик.

— Да.

— Ты понимаешь, что сам подложил бомбу под свой же корабль?

Вопрос был хороший.

Плохой.

Правильный.

И очень не ко времени, как всё важное в моей жизни.

Я посмотрел на тактический экран. На мигающий щит. На мусор, который всё ещё летел нам в морду. На бортовую схему. На предупреждение о нестабильности поля. На огни эсминцев, которые так и не отстали. И только после этого ответил:

— Понимаю.

— Правда?

— Да.

— И что ты об этом думаешь?

Я криво усмехнулся, хотя никто этого не видел.

— Думаю, что я подложил бомбу под бомбу. И под ту бомбу тоже. Теперь никто, даже я, не знает, где рванёт первым.

— Это называется идиотизм, — сказал Зигги.

— Нет. Это называется стратегический хаос.

Пауза.

Потом:

— Нет, — упрямо сказал он. — Идиотизм.

— Возможно.

Клава, к моему удивлению, поддержала его:

— По хозяйственной линии: идиотизм.

— Спасибо, — сказал я. — Мне очень важно мнение швабры.

— Я многофункциональна.

— Затыкайся.

Но она была права.

Мне просто очень не хотелось признавать это первым.

— Там сколько? — спросил я.

— Чего сколько? — не понял Зигги.

— Этого добра.

— Сейчас.

Я слышал, как он лихорадочно листает накладную, что-то роняет, снова поднимает, ругается, потом зовёт искин, потом Клава вмешивается со своими замечаниями о порядке хранения.

Потом он наконец выдал:

— Много.

— Это не число.

— Очень много. Сорок.

— Это тоже не число. Чего сорок? Палет? Ящиков? Штук?

— Тут партия. Большая. Сорок. Тысяч. Штук. Но если это всё правда антивещество, то я бы на нашем месте очень аккуратно сейчас дышал.

— Стабилизация есть? — спросил я.

— В бумагах написано, что да.

— А по ощущениям?

— По ощущениям мы сейчас летим через железную мясорубку на очень плохой идее.

— Это честный технический отчёт.

— Я стараюсь не дышать. И ты не дыши.

— Я вообще-то и так без лёгких.

— Тем более.

Внутри меня стало холодно.

Не от страха даже.

От масштаба.

Я всё это время летал на корабле, у которого вместо пушек были трубы, вместо щита - истерика, а в трюме, оказывается, лежал способ случайно вычеркнуть себя из астрономии.

И после этого уже не получалось так уверенно думать, что за нами летят только из-за штрафа, липовой справки и чужой злобы.

Хотя и за это тоже.

— Маринчик, — сказал Зигги.

— Что.

— А мы вообще можем это выбросить?

— Прямо сейчас?

— Ну да.

— В мусорный пояс?

— Ну да.

Я представил это очень ясно. Как мы открываем трюм посреди пояса и высыпаем в космос паллеты с адскими машинами на антивеществе, после чего нас либо сразу убивает, либо убивает красиво, либо всё-таки убивает с отсрочкой.

И хуже всего было то, что какая-то часть меня на секунду всерьёз примерила этот вариант.

Не потому, что он хороший.

Потому что когда всё вокруг очень плохо, мозг начинает жрать даже тухлые идеи, лишь бы не сидеть без дела.

— Нет, — сказал я.

— Почему?

— Потому что я не настолько отчаянный.

— А мне кажется, настолько.

— Это ты меня переоцениваешь.

Снаружи в этот момент снова рявкнул удар. Потом ещё один. Потом по связи прошёл свист помех, и где-то на верхних палубах коротко отключился свет. А это уже обстрел с эсминцев. Парни СБ палили по мусору самозабвенно.

— Маринчик, — сказал Зигги уже совсем другим голосом. — Они ведь не могут знать, что у нас это?

Я не ответил сразу.

Потому что ответ мне самому очень не нравился.

— Не знаю, — сказал я наконец.

И это была чистая правда.

Не знаю, кто именно нас сейчас жмёт.

Не знаю, что у них в голове.

Не знаю, то ли они просто хотят нас взять, то ли у нас теперь появилась ещё одна очень плохая версия.

Не знаю даже, что хуже.

— Но знаю другое, — добавил я.

— Что?

— Если эта дрянь рванёт, нам уже будет всё равно, кто был прав.

— Утешил.

— Чем могу.

На боковом экране Клава как раз подкатилась к одному из паллетов и недовольно сообщила:

— Маркировка безобразная. Хранение без души. Ремни натянуты лениво. Кто это паковал, тому бы руки оторвать и пришить обратно по инструкции.

— Ты можешь определить, что там? — спросил я.

— Я модуль уборки, а не военный эксперт. Но если оно так подписано, я бы это не мыла.

— Сильное техническое заключение, — сказал я.

— Бесплатное. У нас на базе, бывало, тако-оое привозили.. выразило свое мнение Клава по поводу боеприпасов и порядке хранения давая намёк на её прошлое.

Зигги снова зашуршал страницами.

— Тут ещё всякие приложения. Коды. Схемы. И что-то про стабилизацию при транспортировке.

— Не читай вслух.

— Почему?

— Потому что мне уже и так нехорошо.

— Мне тоже.

— Вот и помолчи со мной.

Несколько секунд мы молчали.

Только снаружи продолжал работать пояс и эсминцы.

Только корпус продолжал принимать удары.

Только щит продолжал притворяться, что это всё входит в его обязанности.

Только огни эсминцев так и не исчезали.

И только в трюме, между паллетами и пломбами, уже лежал совсем другой корабль.

Не тот, на котором я пытался сбежать от штрафа.

Не тот, который у меня отжали, а потом я отжал обратно.

Не тот ржавый линкор-корыто, на который можно было злиться как на плохую покупку.

А корабль с секретом, за который нас, возможно, сейчас и собирались убить.

— Ладно, — сказал я наконец.

— Что "ладно"? — спросил Зигги.

— Ладно. Теперь я тоже нервничаю.

— Поздновато.

— У меня есть стиль.

— Плохой.

— Зато устойчивый.

Я посмотрел на схему борта, на маршрут, которого у нас больше не было, и на пояс, который бил нас дальше без всякой личной вражды.

Потом — на огни преследователей.

Потом — на мигающую строку про нестабильность поля.

Потом — на отметки трюма.

И впервые за весь этот чёртов день почувствовал не просто страх, а уважение к масштабу собственной ошибки.

— Зигги.

— А?

— Из трюма пока ничего не трогай.

— Даже Клаву?

— Клаву можешь катать. Остальное нет.

— Принято.

— И искин не выключай.

— Он всё равно сам иногда виснет.

— Вот и вы с ним похожи.

— Это дружба.

— Это приговор.

Снаружи снова ударило.

На этот раз так, что я всем телом почувствовал, как корабль держится не на металле, а на чистом упрямстве.

— Маринчик, — тихо сказал Зигги.

— Что.

— Мне кажется, всё стало сильно хуже, чем мы думали.

— Мне тоже.

— И что теперь?

Я посмотрел вперёд, туда, где пояс становился ещё плотнее и мрачнее.

Потом назад, туда, где не отставал патруль.

Потом вниз, туда, где в моём трюме лежали адские машины, воспламеняющие небеса.

— Теперь, — сказал я, — нам очень желательно не взорваться раньше, чем мы придумаем, как жить дальше.

Глава 8. «Выкурить засранца»

— Теперь, — сказал я, — нам очень желательно не взорваться раньше, чем мы придумаем, как жить дальше.

Это была хорошая мысль.

Короткая.

Злая.

И совершенно бесполезная.

Потому что жизнь, как выяснялось, не очень любит, когда её пытаются придумать в момент, когда по тебе одновременно бьёт мусорный пояс, собственный корабль и чужая служба безопасности с замашками бога.

— Я за, — сказал Зигги.

— Это не голосование.

— А жаль. Я бы проголосовал за вариант без антивещества в трюме.

— Я бы тоже.

Корабль снова тряхнуло.

На этот раз не мусором.

Звук был другой.

Не глухой удар в щит и не скрип железа по борту, а короткий, злой, горячий рык, после которого весь корпус будто кто-то толкнул ладонью сбоку.

Я даже не сразу понял, что произошло.

Понял только щит.

Он вспыхнул так, что внешние камеры на секунду утонули в бело-синем молоке.

Потом в эфире, пробившись сквозь треск, донёсся чей-то весёлый голос:

— Перехват-два. Близко легло. Он дёрнулся.

Я замер.

Зигги тоже.

— Это сейчас было что? — очень тихо спросил он.

— Не понос, — сказал я.

— А конкретнее?

— Предупреждение.

— Это у них такое предупреждение?

— Видимо, да.

— А если они решат уже не предупреждать?

— Тогда станет жарче.

— Мне не нравится эта шкала.

Мне тоже.

Сзади, в тёмном железе пояса, ещё раз мигнули огни эсминцев.

Уже ближе.

Уже увереннее.

Они не стреляли по нам напрямую.

Пока.

Но я очень хорошо видел, что делают люди, которым скучно гнаться за целью в мусоре: они начинают палить туда, где цель будет через секунду, не чтобы убить, а чтобы жить там стало неуютно.

Плазма ударила в огромную расколотую ферму справа от нас.

Та вспыхнула, как печка, и разлетелась в сторону дождём раскалённых кусков.

Я выругался и рванул нос вверх.

Щит снова моргнул.

Один обломок прошёл мимо.

Второй скользнул по полю.

Третий с неприятным звонким хрустом врезался куда-то в нижнюю броню.

— Это не предупреждение, — сказал Зигги. — Это охота.

— Нет, — сказал я, вцепившись в управление. — Это выкуривание.

— Разве это лучше?

— Нет. Но точнее.

Он полез с кресла, потом вспомнил, что сидит ещё кое-как, и снова вжал себя в спинку.

— Маринчик.

— Что.

— Мне кажется, они хотят, чтобы мы сами вылезли туда, где нас будет удобнее убивать.

— Поздравляю, — сказал я. — Ты начал понимать служебную логику.

Пояс впереди стал плотнее.

Раньше это было просто неприятное место. Куски станционного хлама, старые остовы, мёртвые контейнеры, листы брони, фермы, панели, чьи-то давно кончившиеся маршруты. Теперь же каждая железяка вдруг приобрела дополнительную функцию: могла стать тем, во что по нам выстрелят вместо нас.

Сзади снова ударил канал.

Сухой служебный голос:

— Борт, следующий несанкционированным курсом в зоне внешнего мусорного поля, снизить тягу и лечь в дрейф. Повторяю: снизить тягу и лечь в дрейф.

— Ага, — сказал я.

— Ты отвечать не будешь?

— А что им сказать?

— Ну... что мы не можем лечь в дрейф, потому что тогда у нас в трюме антивещество и сзади эсминцы?

— Нет, — сказал я. — Это слишком откровенно.

В этот момент сзади снова грохнуло.

Уже не рядом.

Впереди.

Плазма ударила в чёрную груду мусора прямо по курсу и выжгла в ней яркий, кипящий провал. Вокруг этого провала сразу пошли новые осколки. Мелкие, злые, быстрые. Они не летели в нас как снаряды. Они просто превращали наш коридор в ещё более плохую идею.

Я дёрнул вправо.

Корабль застонал.

Зигги тоже.

— Они режут нам дорогу.

— Вижу.

— А можно их попросить не надо?

— Можно. Но уважения не будет.

— А у них оно вообще есть?

— Есть. Только к чужим неприятностям.

На мостике службы безопасности станции было просторнее, чем ему сейчас хотелось.

Пространство вообще очень раздражает, когда подчинённые видят, что ты злой, но ещё не понимают, на кого именно злость выльется первой.

Начальник СБ стоял у тактического стола и смотрел, как беглая отметка снова уходит глубже в пояс.

Слишком упорно.

Слишком долго.

Слишком демонстративно.

Эсминцы уже перестали смешить его сами по себе. Весёлые реплики младших офицеров были хороши в начале погони, когда всё выглядело как обычное воспитание борзого нищего. Но чем дальше цель тащила их в мусор, тем меньше оставалось места для служебного юмора.

— Почему он ещё жив? — спросил начальник СБ.

Тактический офицер осторожно ответил:

— Старый корпус. Идёт тяжело, но упрямо. Пояс мешает чистому заходу.

— Так мешайте ему в ответ.

— Уже.

Начальник СБ посмотрел на схему.

— Мало.

На боковом терминале вспыхнуло непрочитанное сообщение.

Личный канал.

Он даже не смотрел, от кого.

И так знал.

`Ты вообще собираешься наказать этого урода?`

`Мне тут говорят про сроки страховой выплаты.`

`Я не хочу сроки. Я хочу унижение.`

Он свернул сообщение, не читая до конца.

Сейчас его вполне устраивало, что унижение происходит где-то в космосе без её участия.

— Дайте по полю ещё, — сказал он. — Впереди. Слева. Пусть сам выбирает, где ему неприятнее.

— Есть.

— И не прожгите мне станционный мусор так, чтобы потом пришли счета.

Тактический офицер на секунду замер.

— Вам жаль мусор?

Начальник СБ посмотрел на него.

— Мне жаль любую бумагу, которая потом захочет моей подписи.

— Понял.

Это была чистая правда.

Сейчас он думал о нарушителе.

О штрафстоянке.

О наглости.

О том, как приятно будет в конце посмотреть в лицо тому идиоту, который решил, что можно так долго портить день человеку при власти.

Но ещё он думал о другом.

Где-то на дальнем краю сознания, как заноза под ногтем, всё ещё сидела мысль о задерживающемся контракте.

Не настолько острая, чтобы бросить погоню.

Но достаточно мерзкая, чтобы портить удовольствие.

Терминал слева пискнул.

Логистика.

Он не принял вызов.

Потом всё-таки принял, потому что второй писк прозвучал уже как личное оскорбление.

На экране возникла диспетчер с лицом человека, привыкшего к регламентам больше, чем к счастью.

— Внутренняя логистика станции, — сказала она. — Напоминаем о просрочке по одному из закрытых грузовых окон...

— Потом.

— Там может уйти автоматическое уведомление...

— Потом.

— Но регламент...

— После того как я закончу ловить дебила в мусорном поясе, — сказал начальник СБ, — вы получите всю мою любовь к регламенту разом. Достаточно понятно?

— Да, господин начальник.

Экран погас.

Вот и хорошо.

С регламентом он разберётся позже.

Сначала — с дебилом.

Мы ушли под остов старой грузовой фермы.

Сверху торчали рёбра металла.

Снизу болталась какая-то обугленная кишка старого кабельного короба.

Прямо по центру висел контейнер, расколотый так, будто его когда-то открывали очень злые люди.

Нормальное место.

Уютное.

Если не считать того, что через секунду справа от нас снова полыхнуло, и вся эта конструкция пошла мелко дрожать, осыпая пространство новым дождём железа.

— Они с ума сошли, — сказал Зигги.

— Нет.

— Тогда что?

— Они работают.

— Это если у них работа такая?

— А ты думал, служба безопасности — это про сочувствие?

Он открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент по внутренней сети прорезался новый голос.

— Ходют, палят, пыль поднимают, — сообщила Клава с той интонацией, с какой нормальные люди говорят о конце цивилизации и грязных ботинках. — Я только нашла себе тихий угол, а у вас тут опять война без графика.

— Клава, — сказал Зигги почти с облегчением. — Ты живая.

— Я модуль. И да. Пока ещё.

— Отлично.

— Ничего не отлично, — отрезала она. — В грузовом отсеке трясёт так, что у меня шайба сама от ужаса укатилась. Если вы там решили помирать, делайте это хотя бы без лишнего мусора.

— Мы работаем над этим, — сказал я.

— Плохо работаете.

— Спасибо, — сказал Зигги. — Очень поддержала.

— Всегда пожалуйста.

Щит мигнул.

Картинка с внешних камер опять поплыла.

Я поймал нас на узком проходе между двумя кувыркающимися плитами и в последнюю секунду заметил, как впереди полыхает новая плазменная вспышка. Не в нас. Чуть левее. Но ровно там, куда я сам хотел бы уйти через пару мгновений.

— Ах ты...

Я рванул вправо.

Поздно.

Не совсем.

Плазма не задела нас прямо, но выжгла рядом крупный обломок, и тот пошёл лопаться слоями. Один кусок щит взял. Второй тоже. Третий проскочил по касательной и ударил в борт так, что корабль дико, животно вздрогнул.

Сразу за этим замигали аварийные строки:

`ЩИТ: ЛОКАЛЬНАЯ ПРОСАДКА`

`ОТСЕК 4-В: ПРОВЕРКА ПОСЛЕ УДАРА`

`ОБШИВКА: ДОПУСТИМО`

Допустимо.

Я ненавидел это слово.

Оно всегда означало, что тебе уже плохо, но пока не настолько, чтобы кто-то кроме тебя начал переживать.

— Маринчик, — сказал Зигги.

— Что.

— Они ведь по нам даже не целятся толком.

— Да.

— Это ещё хуже.

— Да.

— То есть нас реально выкуривают.

— Да.

— Я просто хотел, чтобы кто-то ещё это вслух сказал.

Это я мог ему дать.

— Нас выкуривают, — сказал я.

— Спасибо. Ненавижу правду.

Я тоже.

Особенно когда она летит по тебе не точкой, а площадью.

Сзади в эфире кто-то засмеялся.

Не зло даже.

Просто так, как смеются люди, у которых много двигателя, много щита и мало личного риска.

Потом тот же голос сказал:

— Перехват-три. Смотрите, как забегал.

— Перехват-один. Не давите слишком, а то сам врежется.

— Перехват-два. Тоже результат.

Зигги на секунду побледнел даже под фингалом.

— Они нас слышат?

— Нет. Это открытый тактический.

— Это они специально?

— Нет. Просто привыкли, что мелочь должна слушать, как про неё говорят.

Ему это явно не понравилось.

Мне тоже.

Но мне ещё и было знакомо.

Так разговаривают не с равным.

Так разговаривают с крысой в трубе.

С багом.

С должником.

С целью, которую уже поделили между собой, хотя она пока ещё летит.

— Я теперь очень хочу, чтобы им стало грустно, — сказал Зигги.

— Это хорошее чувство.

— Полезное?

— Иногда.

— А сейчас?

— Сейчас нет ни одной полезной вещи, кроме скорости и удачи.

— Удачи у нас сколько?

Я глянул на щит.

На маршрут.

На пояс.

— Не настолько, чтобы хвастаться.

— Плохо.

— Зато честно.

На мостике начальника СБ тоже стало честнее.

Потому что веселье перехватов начало его раздражать.

Цель не сдавалась слишком долго для повседневного хамла.

А когда простая задача затягивается, люди вокруг начинают ошибочно думать, что она сложная.

Этого допускать было нельзя.

— Связь на меня, — сказал он.

— Есть.

Тактический канал раскрылся.

— Перехваты, — произнёс начальник СБ так, чтобы из голоса сразу исчезла вся юношеская лёгкость. — Вам там не цирк. Вам там работа. Я хочу, чтобы этот борт либо лёг в дрейф, либо сам выбрался в чистый сектор. Но не хочу слышать от вас смешки, пока он ещё шевелится. Понятно?

В эфире быстро ответили:

— Так точно.

— Отлично.

Он отключил канал.

Потом подумал и добавил уже своим:

— Теперь палите по полю чаще.

Тактический офицер моргнул.

— Насколько чаще?

— Настолько, чтобы ему стало тесно в собственной удаче.

— Принято.

— Но корпус мне не продырявьте.

Офицер не выдержал и спросил:

— Почему?

Начальник СБ раздражённо выдохнул.

— Потому что если он сдохнет от страха слишком рано, я не успею его допросить.

Это было хорошее объяснение.

Понятное.

Даже удобное.

Куда лучше, чем истинная причина, которой у него пока и не было.

Нарушитель просто принадлежал к тому типу людей, которых приятно брать живыми.

Хотя бы для того, чтобы потом правильно сломать им самооценку.

Терминал опять пискнул.

На этот раз не логистика.

Один из его людей со станции.

Короткое сообщение:

`ПОДТВЕРЖДАЕМ: ЖЕНЩИНА С ЯХТАМИ ИСТЕРИТ.`

`ТРЕБУЕТ ЛИЧНОГО НАКАЗАНИЯ.`

`СТРАХОВЩИК УЖЕ ПРИЕХАЛ.`

Он хотел написать `сдохните все`.

Вместо этого написал:

`ПОЗЖЕ.`

Это тоже было искусство власти.

Хотеть одно.

Писать другое.

И всё равно оставаться самым злым человеком в канале.

Впереди по курсу открылся узкий тёмный прогал между двумя мусорными грядами.

Я бы сам туда не полез.

Но за спиной у меня уже начали выжигать пространство шире, и выбор, как обычно, стал состоять не из хорошего и плохого, а из плохого и срочно.

— Держись, — сказал я.

— Это приказ?

— Это молитва.

Я вогнал нас в щель.

С обеих сторон железо прошло так близко, что внешние камеры на секунду дали ощущение, будто я веду не линкор, а себя самого иголкой сквозь старую ткань.

Щит шёл рябью.

Корпус скрипел.

Сверху что-то крупное царапнуло броню с таким звуком, будто нас пытались вскрыть консервным ножом для великанов.

Зигги зажмурился.

Клава по сети сказала:

— Отвратительное вождение.

— Спасибо.

— Я не хвалила.

— Я заметил.

Прямо перед нами медленно вращался мёртвый кусок станции.

Когда-то это, видимо, был рукав сервисного кольца. Теперь — просто цилиндр с торчащими внутренностями, тьмой внутри и рекламной надписью поперёк борта.

Надпись успела выгореть не целиком.

Осталось:

`... НАДЁЖНОСТЬ ПОД ПОДПИСКОЙ`

— Очень смешно, — сказал я космосу.

— Что там? — спросил Зигги.

— Реклама.

— Хорошая?

— Как пощёчина.

Сзади полыхнуло так, что вся надпись на секунду стала видна целиком.

Потом этот рукав раскололся ещё на два куска.

Один пошёл вверх.

Другой — прямо нам под брюхо.

Я не успел.

Просто не успел.

Щит взял на себя часть.

Остальное встретил корпус.

Корабль шатнуло вниз, как от удара молотом в позвоночник.

Где-то сзади одновременно завизжали три разные системы, ни одна из которых не собиралась объяснять мне происходящее человеческим языком.

Зигги вскрикнул.

Я выругался.

Клава сообщила:

— У меня опрокинулось ведро, которого у меня даже не было.

— Все живы? — рявкнул я.

— Я да!

— Модуль тоже, — отозвалась Клава. — Но мнение о вас ухудшилось.

— Оно и так было невысоким.

— Я нашла новые глубины.

Я стиснул зубы и выровнял нас.

Плазма сзади пока молчала.

Это было почти страшнее, чем когда она говорила.

Потому что означало одно: они не торопятся.

Они не боятся потерять нас из виду.

Они уверены, что пояс рано или поздно сам отдаст им добычу.

Вот тогда у меня окончательно сложилось неприятное, но очень ясное чувство.

Не про груз.

Не про бомбы.

Не про антивещество.

Про нас.

Для них мы не были противником.

Мы были задачей на вечер.

Плохим зверьком, которого выкуривают из норы дымом, чтобы потом добить на свету и пойти пить кофе.

— Маринчик, — тихо сказал Зигги.

— Что.

— Мне кажется, если мы выберемся, я очень сильно пересмотрю свои взгляды на государственные структуры.

— Не выберемся — тоже пересмотришь. Просто короче.

Он нервно засмеялся.

Потом перестал.

Потому что сзади снова ожил тактический канал.

На этот раз уже без смешков.

Коротко.

Деловито.

— Перехват-один. Цель в узком коридоре. Предлагаю зажечь выход.

Другой голос:

— Перехват-два. Поддерживаю.

Третий:

— Перехват-три. Тогда она пойдёт вниз, в слепой карман.

И четвёртый, новый, тяжёлый, очень спокойный:

— Делайте.

Зигги медленно повернулся ко мне.

— Это, я так понимаю, большой начальник?

— Да.

— Он мне уже не нравится.

— Ты растёшь.

Плазма ударила вперёд.

Прямо в выход из коридора.

Так ярко, что на секунду весь пояс превратился в вырезанный из света рентген старого кладбища железа.

Выхода больше не было.

Там была кипящая стена обломков.

А вниз, в ту самую слепую щель, о которой говорил перехват, действительно оставалось место.

Немного.

Достаточно, чтобы туда пролез кто-то отчаявшийся.

Или мы.

— Маринчик...

— Молчи.

— Но...

— Молчи и держись.

Я свалил нас вниз.

Линкор застонал всем старым металлом сразу.

Щит пошёл пятнами.

Камеры утонули в сыплющихся искрах, пыли, осколках, огрызках старой изоляции и чём-то похожем на обугленные клочья рекламной ткани.

Мир стал узким.

Чёрным.

Железным.

И очень личным.

Где-то сзади остались эсминцы, плазма, их уверенные голоса и начальник, который, возможно, даже не смотрел на нас как на людей.

А впереди была щель, в которую я сейчас запихивал целый линкор только потому, что другие варианты уже закончились.

— Клава, — сказал Зигги в сеть.

— Что ещё?

— Если мы выживем, ты будешь нас уважать?

— Нет, — честно ответила она. — Но, возможно, начну считать вас историческим недоразумением.

— Это уже почти любовь.

— Не обольщайся.

Коридор сжался ещё сильнее.

Сверху опять царапнуло броню.

Снизу что-то проскрежетало так, будто мы ехали по собственной кредитной истории.

Я даже не понял, откуда во мне взялось это сравнение.

Наверное, из усталости.

Или из того, что любая беда в итоге всё равно звучит как долг.

Впереди показался тёмный карман.

Не выход.

Просто более глубокая складка мусора, куда нас сейчас загоняли, как пыль под шкаф.

Я это понял одновременно с Зигги.

— Они ж нас туда специально...

— Да.

— И что там?

— Ничего хорошего.

— А снаружи?

— То же самое, только с эсминцами.

— Прекрасный выбор.

— В этом и есть сервис.

Сзади снова вспыхнула плазма.

На этот раз далеко.

Уже не чтобы достать.

Чтобы закрыть нам обратный путь.

Вот тогда меня наконец проняло не только страхом.

Злостью.

Тихой.

Холодной.

И очень деловой.

Потому что если тебя не просто хотят поймать, а уже лениво перекладывают с одного неудобного места в другое, значит, кто-то там снаружи уверен, что имеет на это право.

Такие люди меня всегда раздражали особенно сильно.

— Зигги.

— А?

— Если мы выберемся из этого кармана живыми, то дальше начнём думать не только о выживании.

— А о чём ещё?

— О том, как испортить кому-то вечер.

Он посмотрел на меня уже иначе.

Чуть испуганно.

Чуть с надеждой.

Чуть как на человека, у которого в голове наконец завёлся не только страх, но и плановая злость.

— Это мне уже нравится больше, — сказал он.

— Мне тоже.

— А план есть?

Я посмотрел на чёрную щель впереди.

Потом на мигающий щит.

Потом на аварийные строки.

Потом на глубину пояса.

— Пока нет.

— Тогда почему ты так страшно это сказал?

— Чтобы ты не расслаблялся.

Корабль, скрипя и ругаясь железом, провалился глубже в слепой карман.

Свет станционного сектора остался снаружи.

Огни эсминцев тоже.

Только редкие плазменные вспышки ещё показывали, что они не ушли и не устали.

Просто теперь у них появился новый способ говорить с нами.

Через мусор.

Через страх.

Через пространство, в котором нас становилось всё легче задеть и всё труднее не достать.

— Перехват-один, — донеслось из открытого канала уже глухо, сквозь помехи. — Цель ушла в глубокий карман.

— Перехват-два. Видим возможный выходной маршрут снизу.

— Перехват-три. Можно ещё подсветить поле.

И тот же спокойный голос начальника:

— Подсвечивайте.

Потом пауза.

И ещё:

— Выкурите мне этого засранца.

Связь захрипела и утонула в помехах.

А я неожиданно даже успокоился.

Не потому, что стало лучше.

Просто когда тебя уже назвали тем, кем считают, в этом появляется странная ясность.

Никаких переговоров.

Никакой ошибки.

Никакой случайной грубости системы.

Нас именно выкуривали.

Методично.

С удовольствием.

И если до этого я ещё мог надеяться, что где-то там есть предел служебному усердию, то теперь понял: нет.

Там есть только люди, которым скучно, пока ты ещё дышишь.

— Зигги, — сказал я.

— Что.

— Пристегнись получше.

— Уже.

— И приготовься к очень плохому участку.

— У нас был хороший?

— Не перебивай профессионала.

— Ты про кого сейчас?

— Про панику.

Он фыркнул.

Я тоже.

А потом впереди из темноты медленно всплыло что-то такое большое, что даже мой новый страх на секунду уступил ему место.

Не просто старый корпус.

Выпотрошенный дредноут.

Огромная металлокерамическая туша с лопнувшим брюхом, раскрытая, как трухлявый пень, который когда-то горел изнутри, а теперь просто висел в космосе и ждал, пока в него полезет очередной идиот.

Борт у него был сорван в нескольких местах.

Внутренние переборки торчали рёбрами.

Верхняя часть корпуса держалась каким-то посмертным упрямством, как корона на черепе.

И во всём этом было ровно столько дыры, сколько нужно, чтобы я подумал самую плохую мысль вечера:

мы туда, возможно, влезем.

— Маринчик...

— Вижу.

— Мы туда?

— А куда ещё.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже. Но снаружи у нас плазма, а внутри хотя бы старое железо.

— И ты это говоришь как хорошую новость?

— Я сейчас работаю с тем ассортиментом, который есть.

Я направил нос линкора в разлом под проваленной секцией дредноута.

Он был как раз под нас.

Это и настораживало.

Слишком удобно для ловушки.

Слишком тесно для надежды.

Сзади снова полыхнуло, и по краям развала дредноута пробежали короткие блики плазмы. Эсминцы, похоже, решили, что если уж нас загнали сюда, то дальше можно не торопиться. Просто подсвечивать поле. Просто ждать, когда мы сами сломаемся об древний металл.

— Держись, — сказал я.

— Я уже весь держусь.

— Тогда молись.

— Я не умею.

— Тогда ругайся.

— Это я умею.

Нос линкора вошёл в рваную дыру.

Сначала всё пошло слишком хорошо.

Даже подозрительно.

Внешние камеры поймали, как вокруг нас сомкнулась тёмная геометрия старого корпуса. Сквозь пробоины в бортах дредноута ещё можно было видеть пояс, редкие вспышки плазмы и мусор, который крутился снаружи. Навигация сразу ожила, как будто ей наконец дали нормальные ориентиры. Щит, который до этого мигал как нервный глаз, вдруг выровнялся и стал держаться заметно ровнее.

— Маринчик, — сказал Зигги. — У нас поле выпрямилось.

— Вижу.

— Это хорошо?

— Это подозрительно.

Щит и правда стал спокойнее.

Не крепче.

Не лучше.

Но ровнее.

Старый дредноут частично прикрыл нас от мусора и обстрела, и теперь поле не билось сразу обо всё на свете.

Только иногда между нашим корпусом и внутренними рёбрами этого мёртвого чудовища проскакивала белая, злая молния статики.

Короткая.

Тонкая.

Очень неуместная.

Она бегала по металлокерамике и с треском прыгала на наши борта, как будто два старых корабля прямо сейчас выясняли, кто из них больше не имеет права существовать.

— Ой, — сказал Зигги.

— Это ещё не "ой", — сказал я.

И тут стало "ой".

Линкор вошёл глубже.

Слишком глубоко, чтобы просто выскочить назад.

Слишком неглубоко, чтобы считать, будто мы спрятались целиком.

Передняя треть уже сидела внутри дредноута.

Средняя часть тоже вошла под эту мёртвую скорлупу.

А вот корма с блоком маневровых всё ещё торчала снаружи, как задница очень тупого жука, который решил, что если засунет голову в трухлявый пень, то проблема исчезнет сама собой.

Корабль вдруг коротко, мерзко дёрнулся и встал.

Не остановился.

Именно встал.

Как зуб, застрявший в старой кости.

— Маринчик... — очень нехорошим голосом сказал Зигги.

— Молчи.

Я дал чуть больше тяги.

Линкор ответил протяжным скрежетом, от которого у меня свело затылок.

Где-то по корпусу прокатился металлический вопль.

Щит вздрогнул.

Между бортом дредноута и нашей бронёй снова перескочила белая молния.

Но вперёд мы не пошли.

— Ну? — спросил Зигги.

— Мы... — сказал я, вслушиваясь в этот чудесный скрежет, — вошли в архитектурный конфликт.

— Это значит что?

— Это значит, что мы застряли.

Он замолчал.

Клава по внутренней связи сказала:

— Я бы на вашем месте сейчас не удивлялась. Вы идеально подходите под эту ситуацию.

— Спасибо, — сказал Зигги.

— Всегда пожалуйста.

Я попробовал сдать назад.

Тут же стало ясно, что вперёд было ещё не худшим вариантом.

Линкор рванулся, качнулся и опять встал, но уже с таким звуком, будто кто-то снаружи медленно и со вкусом ломал об нас чужой забор.

На схеме борта вспыхнули сразу несколько жёлтых меток.

Не пробой.

Не пожар.

Контакт.

Механический упор.

Зацеп.

Я увидел, где именно.

Эти чёртовы декоративные орудийные трубы, которые на нормальном корабле хотя бы притворялись бы пушками, сейчас намертво зацепились за внутренние рёбра старого дредноута.

Именно они.

Не броня.

Не киль.

Не маневровые.

Этот идиотский наружный хлам, который делал нас страшными только издалека.

— Нет, — сказал я.

— Что "нет"? — испуганно спросил Зигги.

— Пушки.

— Какие пушки?

— Наши. Фальшивые.

— И?

— Мы на них повисли.

Секунду стояла тишина.

Потом Зигги спросил очень спокойно, почти уважительно:

— То есть нас сейчас окончательно подвело даже не отсутствие оружия, а его внешний вид?

— Да.

— Очень стильная смерть.

— Не хорони нас раньше времени.

— Я не хороню. Я даю жанровую оценку.

Корма всё ещё торчала наружу.

Маневровые сопла дёргались в пустоту.

Иногда по ним скользили отблески плазмы из пояса.

Иногда по внутренним бортам дредноута пробегал статический свет, и тогда весь этот мёртвый гигант на секунду оживал, как старый труп на электричестве.

Я посмотрел на картинку с внешних камер.

Потом на схему.

Потом снова на картинку.

И впервые за несколько последних минут мне стало не страшно, а обидно.

Так глупо застрять надо было ещё суметь.

Снаружи по-прежнему были эсминцы.

Снаружи по-прежнему был пояс.

Но теперь у нас появилась ещё одна проблема, почти интимная:

мы насадили линкор на мёртвый дредноут, как шашлык на ржавый шампур.

И снять его обратно с первого раза явно не получится.

— Маринчик, — тихо сказал Зигги.

— Что.

— А если посмотреть на это с очень плохой стороны, то у нас теперь почти новый корабль.

Я посмотрел на схему снова.

Передняя часть линкора сидела внутри выпотрошенного гиганта.

Старый дредноут прикрывал нас сверху и по бортам.

Навигация внутри его дырявого корпуса работала неожиданно прилично.

Щит и правда мигал меньше.

Только статика иногда била между корпусами, как злая подпись к этой конструкции.

Огромный мёртвый корабль с застрявшим внутри линкором.

Франкенштейн, собранный не инженером, а паникой.

— Не смей сейчас влюбляться в это, — сказал я.

— Уже поздно, — честно признался Зигги.

— Ненавижу тебя.

— Это взаимно, но с уважением.

Снаружи снова полыхнуло.

На этот раз далеко.

Эсминцы, похоже, ещё не поняли, что мы не просто спрятались, а буквально заклинились в древнем трупе.

И это было единственное хорошее обстоятельство на весь сектор.

Клава по сети сказала:

— Докладываю техническое наблюдение.

— Какое?

— Если вы и дальше будете так парковаться, вам нужен не док, а плотник.

— Спасибо.

— Это было ещё не спасибо. Это было заключение.

Я осторожно убрал тягу.

Линкор чуть осел внутри дредноута и снова дал по борту короткую синюю молнию.

Потом всё замерло.

Только щит гудел ровнее.

Только статика иногда щёлкала между корпусами.

Только снаружи, за дырявыми рёбрами металлокерамического чудовища, ещё бродили чужие вспышки и чужая уверенность в том, что им осталось просто подождать.

А у меня в этот момент появилась новая, совершенно отвратительная мысль.

Чтобы выбраться отсюда, надо будет не просто лететь.

Надо будет разбираться с кораблём.

С нашим.

С этим мёртвым.

С фальшивыми пушками.

С маневровыми.

Со всем тем железом, которое до этой минуты было просто нашей бедой, а теперь стало общей конструкцией.

— Зигги, — сказал я.

— Что.

— Похоже, в следующей жизни у нас будет много работы.

Он посмотрел на схему, потом на внешний экран, потом снова на схему.

И, к моему ужасу, улыбнулся.

— Ну хоть какая-то хорошая новость.

Глава 9. «Трубы не стреляют»

Первое, что я понял после того, как мы окончательно насадили линкор на дохлый дредноут, было неприятным.

Второе — ещё неприятнее.

Первое: назад мы так просто не выйдем.

Второе: снаружи этого никто пока не обязан понимать.

А значит, у нас оставалось очень мало времени до момента, когда какая-нибудь особенно ретивая сволочь решит подойти ближе и посмотреть, что именно мы тут делаем внутри старого железного трупа.

— Зигги, — сказал я.

— Что.

— Не паникуй.

— Я не паникую.

— Тогда почему у тебя голос как у человека, который выбирает между истерикой и молитвой?

— Потому что я практичный.

Клава по внутренней сети сказала:

— Подтверждаю. Истерика у него ещё впереди.

— Спасибо, — буркнул Зигги.

— Всегда пожалуйста.

Я вывел на экран схему корпуса.

Носовая часть нашего линкора сидела внутри выпотрошенного дредноута довольно плотно. Не смертельно. Не безнадёжно. Но именно в той степени, когда уже нельзя просто дать полный ход и надеяться на грубую силу. Декоративные орудийные трубы, которыми прежний владелец так старательно изображал боевую мощь, зацепились за внутренние рёбра старого корпуса, и теперь вся эта конструкция выглядела как плохая иллюстрация к слову "сам виноват".

Снаружи, через пробоины дредноута, ещё мигали далёкие плазменные вспышки.

Щит держался ровнее.

Навигация работала заметно чище.

Иногда между корпусами проскакивала белая статика, но это, по сравнению с остальным, казалось уже не бедой, а манерой общения двух мёртвых кораблей.

— Хорошая новость, — сказал я.

— Какая?

— Мы пока не рассыпались.

— Плохая?

— Мы пока не рассыпались недостаточно убедительно.

Зигги посмотрел на экран, потом на меня.

— Это по-твоему две новости?

— Это по-моему один рынок, — сказал я. — Просто товары разные.

Он шмыгнул носом, потёр фингал и придвинулся ближе к боковой панели.

— А если дать назад не всем, а только маневровыми?

— Пробовал.

— А если вперёд чуть-чуть, потом назад?

— Тоже.

— А если...

— Нет.

Он обиделся.

— Я ещё не договорил.

— Ты сейчас предложишь именно то, что всегда предлагают люди перед второй поломкой.

— Может, я предложу умное.

— Тогда тем более нет. С умными идеями в такой ситуации всегда хуже.

Снаружи по открытому тактическому каналу донёсся голос:

— Перехват-два. Цель пропала глубже под железом.

— Перехват-три. По следу видно, что внутрь полезла.

— Перехват-один. Там тесно. Если сунемся без расчёта, сами застрянем.

Это была первая хорошая новость за долгое время.

Не то чтобы нас оставили в покое.

Но хотя бы на секунду испугались повторить наш способ парковки.

— Слышал? — спросил Зигги.

— Да.

— Они боятся.

— Не боятся. Просто не хотят выглядеть так же тупо.

— Это уже почти уважение.

— Нет. Это профессиональная брезгливость.

Я снова посмотрел на схему борта.

Потом — на оружейный контур.

Потом ещё раз.

И понял, что избегаю одной мысли уже слишком давно.

— Ладно, — сказал я. — Раз уж мы теперь стоим как памятник кредитной халатности, давай хотя бы посмотрим, можем ли мы укусить кого-нибудь в ответ.

Зигги оживился.

— Наконец-то.

— Не радуйся заранее.

— А если всё-таки у нас есть пушки?

— Тогда я официально признаю, что мир иногда ошибается в худшую сторону.

Я открыл оружейный интерфейс.

Он открывался так, как открываются все неприятные истины: медленно, со скрипом и после лишнего подтверждения.

На экране всплыла схема палуб.

Секции.

Пункты.

Подсказки.

И список вооружения, от которого мне сразу захотелось плюнуть в панель.

`ВНЕШНИЙ БЛОК 1: НЕДОСТУПЕН`

`ВНЕШНИЙ БЛОК 2: НЕДОСТУПЕН`

`ЛИНИЯ ПОДАЧИ БОЕПИТАНИЯ: НЕ ОБНАРУЖЕНА`

`ЗАРЯДНЫЕ КОНТУРЫ: ОТСУТСТВУЮТ`

`СТАТУС СИСТЕМЫ: ДЕКОРАТИВНЫЙ МОНТАЖ`

Я молчал.

Зигги тоже.

Потом он осторожно спросил:

— Что значит "декоративный монтаж"?

— Это значит, — сказал я очень ровно, — что наши пушки не пушки.

— В смысле?

— В прямом.

— Совсем?

— Совсем.

— А трубы?

— Трубы.

— И всё?

— И всё.

Клава по внутренней связи издала звук, подозрительно похожий на удовлетворённое старушечье хмыканье.

— Я так и думала, — сказала она.

— Откуда? — спросил Зигги.

— Нормальное оружие так безвкусно наружу не лепят.

Я ткнул в схему ещё раз, будто интерфейс мог обидеться и передумать.

Не передумал.

Каждая орудийная точка, которую нам когда-то продали как убедительный аргумент в пользу линкора, на деле была просто красивой уродливой трубой, приваренной к корпусу снаружи.

Без питания.

Без подачи.

Без автоматики.

Без смысла.

И именно эти трубы мы сейчас ещё и использовали как якоря в дохлом дредноуте.

— Маринчик, — очень тихо сказал Зигги.

— Что.

— То есть мы правда купили не боевой корабль, а обман зрения?

— Нет, — сказал я. — Мы купили очень дорогую философскую притчу.

— Мне не нравится её жанр.

— Мне тоже.

Снаружи снова ожил тактический канал.

— Перехват-один. Вижу частичное отражение от кормы. Цель, похоже, заклинилась.

— Перехват-два. Подойду ближе?

— Перехват-три. Не лезь. Там металл как каша.

— Перехват-один. Это же ржавая коробка, чего бояться?

Зигги медленно выдохнул.

— Они догадались.

— Не до конца.

— А до какой степени?

— До той, в которой им уже интересно, но ещё не страшно.

Это было худшее сочетание.

Потому что испуганный противник иногда держит дистанцию.

Любопытный почти всегда лезет ближе.

— Надо хотя бы чем-то ответить, — сказал Зигги. — Пугающе. Громко. Любым способом.

— Я как раз этим занимаюсь.

Я полез глубже в меню.

В старых кораблях иногда бывают приятные сюрпризы: аварийные торпеды, ремонтные импульсники, противоабордажные ловушки, хоть что-то, что можно назвать зубом. В нашем случае сюрпризы были, но другого сорта.

`ИМИТАЦИЯ ОРУДИЙНОГО ПРОФИЛЯ: АКТИВНА`

`РЕЖИМ ВНЕШНЕГО ВИДА: УГРОЖАЮЩИЙ`

`ПОДСВЕТКА МУЗЕЛЬНЫХ СЕКЦИЙ: ОТКЛЮЧЕНА`

Я уставился на строку.

Потом перечитал.

Потом ещё раз.

— Что там? — спросил Зигги.

— Нас обокрали с театральной жестокостью.

— Это не ответ.

— У нас есть режим угрожающего внешнего вида.

Пауза была почти торжественной.

— Что?

— Угрожающий внешний вид.

— Это как?

— Я пока боюсь узнавать детали.

Клава сказала:

— Это когда вместо оружия у тебя самоуважение на проводке.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что.

Зигги застонал уже почти физически.

— То есть они даже не думали, что кто-то полезет проверять?

— Видимо, расчёт был на правильную дистанцию, плохой свет и чужую робость.

— И это работало.

— До этого момента — да.

На мостике начальника СБ новости были не лучше.

Не трагические.

Просто раздражающие.

Что, по его опыту, куда опаснее для окружающих.

— Доклад, — сказал он.

Тактический офицер ткнул в схему.

— Цель засела в крупной куче мусора в поле обломков. Пустой тяжёлый остов, внутренности частично выбраны, структура нестабильна. Два перехвата просили разрешение зайти ближе.

— И?

— Я пока не дал.

Начальник СБ кивнул.

Это было разумно.

Он не любил, когда подчинённые били чужое имущество. Но ещё меньше любил, когда они били своё.

— Правильно, — сказал он. — Мне не нужен новый отчёт о том, как идиоты столкнулись в мусоре, потому что слишком хотели выслужиться.

Тактический офицер кашлянул.

— Вообще-то...

— Что.

— Два борта уже слегка соприкоснулись при перестроении у внешней гряды.

Начальник СБ медленно повернул голову.

— Насколько "слегка"?

— По документам — манёвр с контактом.

— А по-человечески?

— Один без внешней обшивки на правом борту. Второй потерял часть антенн и теперь очень горд своей инициативой.

Начальник СБ прикрыл глаза.

На одну секунду.

Только на одну.

Потом спросил:

— Они хотя бы попали по цели?

— Нет, господин начальник.

— Конечно.

Это даже не удивляло.

Это просто удачно ложилось в общий стиль дня.

Любовница истерит.

Страховщик пишет.

Логистика пищит.

Цель не дохнет.

Перехваты бодаются друг с другом об мусор.

И где-то поверх всего этого всё ещё висит опаздывающий контракт, которым он займётся потом.

Если день когда-нибудь закончится.

— Эти двое, — сказал начальник СБ, — пусть отползают на границу поля и изображают там боеспособность издали. Без героизма.

— Есть.

— Остальным держать коридоры. Не лезть внутрь без расчёта.

— Принято.

Он посмотрел на отметку этой кучи мусора.

Потом на маленький хвост сигнала, торчавший снаружи.

Потом чуть сузил глаза.

— Он там застрял?

— Похоже на то.

— Похоже или да?

— Вероятность высокая.

Начальник СБ усмехнулся.

Зло.

Коротко.

— Вот и хорошо, — сказал он. — До следующего прохода пусть сидит там.

— Следующего прохода? — осторожно переспросил офицер.

— Обед по штату, — отрезал начальник СБ. — Люди жрут по расписанию даже тогда, когда ловят идиотов в мусоре. Потом вернутся и дожмут.

Он сказал это и даже не повысил голос, потому что в этот момент на мостик уже въехали дроиды обслуживания.

Быстро.

Тихо.

С тем оскорбительным профессионализмом, с каким хороший сервис всегда появляется ровно там, где у других людей начинается ненависть.

Первый тащил складной переносной стол.

Второй - подогреваемый контейнер.

Третий - поднос с натуральными овощами, зеленью и такими глянцевыми, настоящими томатами, что один из дежурных на мостике непроизвольно сглотнул.

Четвёртый вёз икру.

Не имитацию.

Не пасту.

Нормальную, жирную, зернистую икру в тяжёлой миске.

А потом появился последний дроид с жареной курицей, от запаха которой по мостику сразу пошёл такой густой, тёплый, несправедливый дух, что сразу стало ясно: служебная иерархия существует не для порядка, а для издевательства.

Начальнику СБ поставили стол у самого тактического экрана.

Салфетка.

Приборы.

Тарелка.

Соус.

Он сел, даже не глянув на подчинённых, оторвал большую жирную ножку, и мостик на секунду наполнился таким вкусным запахом, что у двух дежурных одновременно дёрнулись кадыки.

Никто, разумеется, ничего не сказал.

На таких мостиках карьеру губят не слова.

Слюна на неудачном лице бывает опаснее.

Начальник СБ вгрызся в курицу, прожевал, ткнул ножкой в тактический экран и рявкнул:

— А теперь слушайте сюда, герои космического тарана. Ремонт патрульных эсминцев я вам из пенсии вычту.

Тактический офицер осторожно кашлянул.

— Они застрахованы, господин начальник.

Начальник СБ повернулся к нему с ножкой в руке.

— Значит, я вычту с вас то, что страховая будет воровать по дороге.

Он оторвал ещё кусок, прожевал и продолжил уже с полной хозяйской убеждённостью:

— Хотели выслужиться? Выслужились. Один патрульный эсминец без борта, второй без антенн, оба без мозгов. Я вас потом поставлю любоваться сметой, пока у вас слюна не кончится. А если кто-нибудь ещё врежется в служебное имущество, я вам не только премию, я вам старость испорчу.

На слове "старость" он опять махнул куриной ножкой, и капля жира чуть не улетела на тактический стол.

Один из дежурных проследил за ней так внимательно, будто это был боевой дрон.

Начальник СБ этого не заметил.

Или сделал вид, что не заметил.

Что ещё хуже.

Он зачерпнул ложкой икру, закусил куском натурального огурца и, не глядя на мостик, добавил:

— Обед закончится, вернётесь к работе. А пока пусть этот засранец в своей куче мусора маринуется и думает, что я про него забыл.

Он, конечно, не забыл.

Просто любил, когда даже пауза выглядела как власть.

— И ещё, — добавил он. — Он так ни разу и не выстрелил?

— Нет, господин начальник.

— Вообще?

— Вообще.

Это ему не понравилось.

Не как загадка.

Как дурной привкус.

Броня у цели была настоящая. Живучесть — тоже. Даже застряв, этот борт продолжал держаться так, как дешёвые корабли обычно не держатся. Но оружия он до сих пор не показал. Ни одного нормального ответа. Ни одной попытки огрызнуться всерьёз.

Начальник СБ не сделал из этого правильного вывода.

Пока.

Он просто решил, что внутри сидит либо трус, либо идиот, который купил себе страшный корпус вместо мозгов.

Он пока не связывал это ни с каким грузом.

Ни с каким курьером.

Ни с чем, кроме своего испорченного дня и неприятно живучего должника.

И именно поэтому оставался опасным.

Люди, которые знают слишком мало, но уверены в своей власти, почти всегда нажимают сильнее, чем надо.

— Подсветку поля продолжать, — сказал он.

— Есть.

— Но саму эту кучу не прожигать. Мне нужен человек, который оттуда вылезет, а не красивый отчёт о расплавленном хламе.

— Принято.

На нашем мостике я тем временем попытался включить хоть что-то похожее на угрозу.

Система задумалась.

Потом выдала:

`ДЕМОНСТРАЦИОННЫЙ РЕЖИМ НАРУЖНЫХ ОРУДИЙ: ДОСТУПЕН`

— Не смей, — сразу сказал Зигги.

— Почему?

— Потому что я уже заранее ненавижу то, что сейчас увижу.

— Я тоже.

Но я всё равно нажал.

Где-то по внешней обшивке что-то тихо щёлкнуло.

Потом ещё раз.

На экране наружных камер декоративные орудийные трубы медленно развернули кольца подсветки и начали наливаться угрожающим красным светом.

Без выстрела.

Без зарядки.

Просто с таким видом, будто сейчас случится нечто серьёзное.

Зигги смотрел на это секунд пять.

Потом спросил:

— Это цирк?

— Это маркетинг.

— Нас убьют за маркетинг.

— Нет. Сначала над нами посмеются.

Клава сухо сказала:

— Для некоторых производителей это и есть весь жизненный цикл.

Я выключил режим.

Мне стало стыдно даже перед мёртвым дредноутом.

— Ладно, — сказал Зигги. — Стрелять мы не можем. Назад выйти не можем. Вперёд влезть до конца, похоже, тоже. Значит, думаем как механики.

— Я и так думаю как механик.

— Нет, — сказал он. — Ты думаешь как обиженный владелец.

Это было несправедливо.

Почти.

— А ты как думаешь?

Зигги уже смотрел не на оружейное меню, а на схему сцепки.

Вернее, того, что никто бы добровольно сцепкой не назвал.

— Сначала глазами, — сказал он. — Потом уже умом.

— Это ты сейчас про меня гадость сказал?

— Это я сейчас сказал, что хочу вниз. В сервисную кишку. Посмотреть, где у нас реальные зацепы, а где просто твоя обида на дизайн.

— Один не пойдёшь.

— Почему?

— Потому что если ты там застрянешь тоже, я тебя не прощу.

— Очень трогательно.

— Я весь из заботы и ненависти.

Мы спустились в нижний сервисный проход, который раньше, видимо, считался техническим, а теперь выглядел как место, где металл сам устал от собственной биографии. Коридор дрожал вместе со всем корпусом. По стенам шли старые кабельные кишки. Где-то сверху щёлкала статика, и иногда по переборке проскакивал белый свет, как будто дредноут и линкор переговаривались искрами у нас над головами.

Зигги шёл впереди, пригибаясь и время от времени прикладывая ладонь к стене, как врач к слишком большому и слишком стыдному пациенту.

— Тут трёт, — сказал он.

— Где?

— Везде.

— Спасибо.

— Не за что. Но здесь по-особенному.

Он посветил в боковой проём.

Там, за сорванной панелью, виднелись внутренние крепления одной из фальшивых пушек. Вернее, трубы, которая прикидывалась пушкой ради чужой робости и моей глупости.

Сама труба сейчас сидела, вжатая в ребро дредноута, как сломанный зуб в чужой челюсти.

— Красиво, — сказал Зигги.

— Ты сейчас издеваешься?

— Нет. Я сейчас ненавижу тех, кто это собирал, но профессионально.

Он полез дальше, в сервисный карман под грузовой переборкой, и вдруг остановился.

— О.

— Что "о"?

— Ты только не ори.

— Это плохой заход.

— Зато честный.

Он дёрнул аварийную скобу, и перед нами отъехала старая крышка шкафа, которую я до этого принимал за просто ещё одну мёртвую панель.

За ней стояли дроиды.

Маленькие.

Круглые.

Плоские.

Сложенные в гнёзда друг над другом, как очень дисциплинированные кастрюли с ненавистью к пыли.

Десятки.

Может, больше.

Я уставился на них молча.

Зигги — нет.

— Маринчик...

— Нет.

— Но...

— Нет.

— Это же...

— Я знаю, что это.

Один из дроидов внезапно моргнул мутным сенсором, будто почувствовал, что про него думают без уважения.

Потом из глубины шкафа донёсся слабый, но очень знакомый голос:

— Не трожь верхний ряд, безрукий. Они там по размеру. Кто вас вообще к технике подпускает.

Зигги аж просиял.

— Клава?

— Это не я, — немедленно ответила Клава по внутренней сети. — Это, видимо, моя родня. И уже заранее позорит семейство.

Из шкафа откликнулись сразу несколько голосов.

Не одновременно, но достаточно близко, чтобы стало ясно: их там много.

— Свет включи, умник.

— По чистому ходют.

— Опять без заявки полезли.

— Инвентаризация не закрыта.

Я медленно выдохнул.

— У нас на корабле, — сказал я, — оказывается, был не один хозяйственный кошмар.

— У нас, — сказал Зигги с тем жутким восторгом, который у него всегда появлялся рядом с полезным хламом, — оказывается, был резерв.

— Это не резерв. Это проклятие поштучно.

— Неважно. Смотри: магнитные лапы, сервисные манипуляторы, маленькие плазменные микродвижки. Они же по наружке лазить умеют.

Я посмотрел внимательнее.

Он был прав.

Старые мусорные дроиды, какие-то уборочные, какие-то латочные, какие-то вообще непонятно для чего созданные. Но все с мелкими рабочими конечностями, крепежом и той самой противной живучестью, которой обычно отличаются только тараканы, чиновники и дешёвые технологические решения.

— Пока не радуйся, — сказал я.

— Я не радуюсь. Я уже проектирую.

— Это ещё хуже.

— Смотри, — сказал он, оживляясь так, как он всегда оживлялся рядом с бедой, которую можно потрогать гаечным ключом. — У нас нос внутри. Средняя часть тоже. Дредноут сверху и по бортам прикрывает. Щит у нас меньше колбасит. Навигация через его дыры работает. Назад мы не выходим, потому что зацепились. Вперёд тоже просто так не полезем, потому что там дальше всё уже рваное и тесное. Но...

— Но?

— Но мы уже не просто линкор.

Я молча смотрел на схему.

Он был прав, и от этого становилось только хуже.

— Не начинай.

— Нет, подожди. Серьёзно. Если маневровые у нас снаружи, маршевый движок тянет, а эта туша частично сидит на нас...

— То что?

— То если мы правильно разгрузим зацепы, мы, может, и не вылезем обратно как раньше.

— Это я уже понял.

— Но, может, нам и не надо обратно как раньше.

Я повернулся к нему.

Он уже весь был в работе.

Фингал.

Испуганные глаза.

И тот самый счастливый ужас механика, который нашёл себе задачу на грани преступления против здравого смысла.

— Зигги.

— А?

— Ты сейчас предлагаешь мне не спасать линкор из дредноута, а водить дредноут линкором?

— Я пока предлагаю не обижать хороший промежуточный результат.

Клава хмыкнула:

— Наконец-то человек в этой компании начал мыслить как хозяйственник.

— Спасибо, — сказал Зигги.

— Это не похвала. Это диагноз.

Снаружи по корпусу дредноута пробежала новая статика.

За ней — далёкая плазменная вспышка.

Потом ещё одна.

Перехваты продолжали подсвечивать поле.

Не лезли.

Ждали.

И это давало нам ровно то, чего до этого почти не было:

несколько минут на мысль.

Я снова посмотрел на схему.

Она мне всё ещё не нравилась.

Но и отрицать её было уже трудно.

Мой старый "линкор" больше не был просто старым "линкором".

Он стал чем-то другим.

Больше.

Тупее.

Уродливее.

Потенциально полезнее.

Как если бы судьба решила, что позора с фальшивыми пушками нам мало, и выдала вместо этого мусорный апгрейд.

— Ладно, — сказал я. — Допустим. Чисто гипотетически. Если мы смиримся с тем, что назад он не выходит...

— Уже нравится ход мысли, — сказал Зигги.

— Заткнись.

— Есть.

— ...тогда что?

Он ткнул в несколько точек.

— Тогда срезать напряжение на зацепах. Посмотреть, что можно отстрелить не из оружия, а из крепежа. Понять, где дредноут трётся о нас насмерть, а где просто висит. И проверить, выдержит ли маршевый движок тащить эту тушу хотя бы медленно.

— Это не корабль будет, — сказал я.

— А нам на парад?

— Нет.

— На гонки?

— Нет.

— Тогда какая разница? Если едет — значит транспорт.

— Это космос, — сказал я.

— Тем более. Если летит — значит нормально.

С этим спорить было трудно.

Особенно потому, что по-своему он был прав.

Маршевый движок у нас и раньше работал как грех на допинге.

Тянуть целую дредноутную тушу он, конечно, не должен был.

Но и мы до этого не должны были уехать со штрафстоянки мёртвым мозгом, поймать в трюм антивещество и застрять фальшивыми пушками в древнем железе.

День уже давно вышел за рамки рекомендаций производителя.

— Маринчик, — сказал Зигги уже тише.

— Что.

— Я, конечно, понимаю, что момент не лучший. Но мне кажется, это красиво.

— Что именно?

— Всё.

— Ты больной.

— Возможно.

— Смотри сам: был "Вольфрам турбо". Звучало как дешёвое враньё из салона.

— А сейчас?

Он посмотрел на схему так, будто любовался ребёнком, который вот-вот откусит кому-то руку.

— А сейчас это уже не линкор, — сказал он. — Это "Вольфрамовый таракан".

Я хотел послать его к чёрту.

Правда хотел.

Но потом снова посмотрел на экран.

На старый выпотрошенный дредноут.

На застрявший внутри него наш линкор.

На корму с маневровыми, торчащую снаружи.

На щит, который почему-то действительно начал держаться ровнее.

На статические молнии между корпусами.

На всю эту омерзительную, незаконную, случайную конструкцию.

И понял, что название ему идёт.

Не красивое.

Правильное.

— Не таракан, — сказал я для порядка.

— А кто?

Я помолчал.

Потом выдохнул.

— Ладно. Таракан.

Зигги просиял.

— Вольфрамовый таракан, — повторил он с уважением. — Мусорный дредноут.

— Звучит как приговор.

— Звучит как выживание.

И в этом тоже было неприятно много правды.

Снаружи эсминцы продолжали ждать.

В эфире кто-то что-то докладывал.

Где-то там, за железом, начальник СБ по-прежнему думал, что просто давит упрямого должника.

А мы сидели внутри трупа дредноута, с фальшивыми пушками, настоящей проблемой и очень сомнительным новым кораблём.

Я ещё раз глянул на расчёт тяги.

На схему зацепов.

На маршевый контур.

Потом — на Зигги.

И впервые за весь этот день смирился с вещью, которая утром показалась бы мне безумием.

Пусть.

Пусть он еле разгоняется.

Пусть жрёт тягу как свинья корм.

Пусть выглядит как преступление против кораблестроения.

Зато теперь он огромный.

Настолько огромный, что уже не линкор.

Уже почти левиафан.

И если судьба решила окончательно унизить меня таким транспортом, значит, придётся водить именно его.

— Ладно, — сказал я. — Смирились. У нас больше нет "Вольфрам турбо".

— Да, — очень серьёзно ответил Зигги.

— У нас есть вольфрамовый таракан.

Клава по связи сухо заметила:

— Название точное. Живучесть, наглость и сомнительная санитария.

— Спасибо, — сказал Зигги.

— На здоровье.

Снаружи по борту дредноута снова щёлкнула статика.

Щит гудел ровно.

Маршевый движок басовито держал массу, которой у нас раньше не было.

И где-то между страхом, злостью и усталостью во мне наконец осела ещё одна мысль:

если уж нас не убили в старом виде, то, может быть, и в этом уродливом новом проживём ещё немного.

Хотя бы назло всем.

Глава 10. «Изолента — мать героизма»

Если бы мне кто-то утром сказал, что к вечеру я буду сидеть в мостике застрявшего в дредноуте линкора, слушать, как по борту щёлкает статика, и обсуждать с толстым механиком возможность выстрела из главного калибра при помощи мусорных дроидов, я бы, наверное, вежливо попросил этого человека лечь и не вставать.

Но утро кончилось.

А вместе с ним и вежливость.

— Покажи ещё раз, — сказал я.

Зигги, который уже успел раскидать по центральной панели три схемы, два разреза корпуса и один список дроидов, ткнул пальцем в экран так, будто вот-вот должен был открыть новый закон физики из чистой наглости.

— Смотри. Вот наш технический шлюз для сервисных дроидов.

— Вижу.

— А вот канал разбитого главного калибра дредноута.

— Вижу.

— А вот рядом с шахтой клапан сброса перегретого контура охлаждения маршевого двигателя.

— И это я тоже уже вижу. Ты мне скажи, где здесь место, в котором всё это не звучит как уголовное дело.

— Его нет, — честно сказал Зигги. — Но есть красота замысла.

Клава по связи немедленно добавила:

— Это всегда плохой признак.

Я потёр лицо ладонью.

— Ладно. По частям.

Он закивал.

Слишком бодро.

Это меня настораживало больше, чем статика.

— Шлюз у нас маленький, — сказал он. — Для сервисных машинок. Когда-то через него выпускали наружку, чтобы они ползали по броне и чинили всякое дерьмо без участия людей.

— Уже звучит полезно.

— А дальше по корпусу дредноута как раз идёт пустой канал главного калибра. Не сам ствол, конечно. Остаток. Разбитая шахта и кусок направляющего рукава.

— И?

— И он теперь смотрит наружу.

— Плохо.

— Нет. Хорошо.

— Почему?

— Потому что это почти пушка.

Я посмотрел на него.

Потом на схему.

Потом снова на него.

— Ты же понимаешь, что слово "почти" в таких случаях обычно и убивает.

— А слово "совсем" у нас отсутствует, — сказал Зигги. — Мы работаем в реальных условиях.

Это было трудно оспорить.

Особенно если сидишь внутри мёртвого дредноута и сам уже являешься реальными условиями.

Он раскрыл следующий слой схемы.

Там красной ниткой шёл контур охлаждения маршевого двигателя.

Старый.

Злой.

Явно перегруженный.

Слишком близкий к температуре, на которой все разумные люди уже перестают доверять железу.

— А это?

— Это наша беда, — сказал Зигги с любовью. — И наш шанс.

— Ненавижу такие формулировки.

— Контур греется, потому что тащить на себе дохлый дредноут маршевому движку не положено природой, производителем и приличием. Если не сбрасывать лишнее через клапан, у нас рано или поздно либо начнёт кипеть вся линия, либо автоматика сама задушит тягу.

— Автоматика на этом корабле умеет душить только меня.

— И всё же. Клапан рядом с шахтой. Если открыть его в правильный момент, мы получим очень бодрый выброс перегретого пара и газа.

— Это не пушка.

— Это паровая пушка.

Клава сказала:

— Я бы на вашем месте не произносила это с гордостью.

— А мы и не с гордостью, — сказал Зигги. — Мы с нуждой.

Я откинулся в кресле и снова посмотрел на схему.

Идея была чудовищная.

Поэтому, как и все лучшие идеи этого дня, начинала казаться рабочей.

— Дроиды тут где? — спросил я.

Зигги немедленно раскрыл ещё одно окно.

Из бокового шкафа, который мы нашли в прошлой главе, на меня уставился целый каталог маленького позора: латочники, пылесосы, магнитные уборщики, микросварщики, сервисные шныри с корректирующими микродвижками и два особенно наглых экземпляра, у которых в комментарии к модели прямо значилось `ДЛЯ НАРУЖНЫХ ПОВЕРХНОСТЕЙ / РАБОТА В ВАКУУМЕ`.

— Вот.

— Я вижу.

— Маленькие. Живучие. Магнитные.

— Раздражающие.

— И это тоже.

— И что ты хочешь с ними сделать?

Он пожал плечами так, будто собирался всего лишь подрезать провод, а не переписать понятие корабельного вооружения.

— Засунуть одного в шахту. Дать ему подарок. Пнуть паром. А дальше он сам подрулит микродвижком.

Я молчал.

Потом спросил:

— "Подарок" — это сейчас очень плохое слово?

— Очень.

— Это боеголовка клиента.

— Да.

— То есть ты предлагаешь мне прямо сейчас полезть в контейнер с антивеществом, вытащить оттуда штуку, которая может превратить мои долги в плазму, примотать её к мусорному дроиду и выстрелить из обломка чужой пушки паром из перегретого контура охлаждения?

Зигги задумался.

— Когда ты так говоришь, звучит нервно.

— Потому что это и есть нервно.

— Зато очень по делу.

Я хотел отказаться.

Правда хотел.

Но где-то в глубине меня уже шевелилась та самая тихая злость, которая родилась ещё в слепом кармане.

Люди снаружи считали, что нас можно просто покурить.

Просто подождать.

Просто дожать.

А у меня с детства был плохой характер на такие вещи.

— Сначала, — сказал я, — покажи мне, как именно ты собираешься достать одну боеголовку так, чтобы у нас потом осталось хоть что-то, кроме красиво сформулированного сожаления.

Зигги посерьёзнел.

Это всегда был полезный знак.

Редкий.

Но полезный.

— Аккуратно, — сказал он.

— Я уже счастлив.

Мы спустились в трюм.

Паллеты стояли там же, где и прежде: серые, терпеливые, опломбированные, с таким выражением всей своей геометрии, будто они честные сельхозмодули и вообще не понимают, почему люди рядом потеют.

Щит гудел сквозь корпус ровнее, чем раньше.

Где-то за стенами щёлкала статика.

Где-то снаружи ещё жили эсминцы.

А здесь было тихо.

По-канцелярски.

И от этого только хуже.

Клава уже ждала нас на паллете, как суровая заведующая складом.

— Не лапать что попало, — сказала она сразу. — И не дышать внутрь без надобности.

— Ты-то откуда знаешь? — спросил я.

— Я всю жизнь видела, как люди портят хранение одними только руками. Это даёт интуицию.

Зигги уже водил по пломбе своим маленьким сканером.

— Не будем вскрывать весь контейнер, — сказал он. — Снимем только сервисную крышку.

— У них есть сервисная крышка?

— У нормальных вещей всегда есть место, откуда их удобнее чинить, чем созерцать.

— А у ненормальных?

— У ненормальных есть мы.

Пломба сопротивлялась.

Потом сдалась.

Зигги откинул тонкую боковую крышку, и под ней открылся внутренний отсек с кассетной укладкой.

Я ожидал увидеть что угодно.

Зелёный свет.

Череп.

Ряд аккуратных кнопок с надписью `НЕ ТРОГАТЬ`.

Но там было хуже.

Обычность.

В ячейках лежали гладкие тяжёлые цилиндры в матовых кожухах, каждый со своей маркировкой, замками и скучной технической печатью. Не демоны. Не чудо-оружие. Просто очень аккуратно сделанные предметы, в которых смерть уже давно прошла стадию пафоса и стала производственным стандартом.

— Не люблю, — сказал я.

— Это ты ещё в накладную не заглядываешь, — пробормотал Зигги.

Он подсветил одну из кассет.

— Вот эту.

— Почему её?

— По массе под дроида подойдёт. И крепление здесь боковое, без полного извлечения всего ряда.

— "Без полного извлечения всего ряда" звучит как фраза, за которой идёт взрыв.

— Если будешь каркать, пойдёт быстрее.

Я подхватил цилиндр снизу.

Через перчатки всё равно почувствовал его вес.

Не огромный.

Не эпический.

Очень человеческий.

Как если бы смерть специально делали такой, чтобы её можно было носить руками и не чувствовать себя богом. Только работником.

— Готов? — спросил Зигги.

— Нет.

— Отлично.

Он отщёлкнул боковой фиксатор.

Где-то внутри кассеты тихо пискнул предупреждающий тон.

У меня сразу похолодело всё, что ещё не занято кредитом.

— Что это было?

— Ничего, — слишком быстро сказал Зигги.

— Неправда.

— Это внутренний учёт.

— Это лучше?

— Нет.

Клава с паллеты сухо заметила:

— Если вы уже собрались умирать, то делайте это без суеты. У меня от вас учёт портится.

Зигги медленно потянул кассету.

Я держал.

Цилиндр сдвинулся на сантиметр.

Потом ещё.

На третьем заело.

Мы оба замерли.

Даже статика, как назло, щёлкнула где-то особенно громко.

— Почему оно не идёт? — прошептал я.

— Потому что производитель не рассчитывал на панику.

— А на что рассчитывал?

— На инструкцию и спокойного человека.

— Тогда мы уже вне гарантий.

Он коротко выругался, сунул тонкий съёмник в боковой паз, поддел упор, и кассета вдруг вышла сразу.

Я едва удержал вес.

— Мать твою...

— Не мою. Свою держи.

Мы осторожно вынули боеголовку полностью и положили на приготовленную мягкую прокладку из старого техмата. Я смотрел на неё и чувствовал только одну мысль:

вот это сейчас лежит у меня на корабле, в руках, без оркестра, без легенды, без уважения к масштабу.

Просто лежит.

Как деталь.

Как банка краски.

Как ещё один груз, который кто-то в этой галактике уже научился считать товаром.

— Всё, — сказал Зигги, сам себе не веря. — Есть.

— А назад пустое место не запаникует?

— Сейчас.

Он быстро вогнал в ячейку сервисную заглушку, защёлкнул внутренний контур и даже налепил поверх временную пломбу так уверенно, будто всю жизнь только и делал, что воровал апокалипсис по одной штуке.

— Вот теперь можно нервничать дальше, — сказал он.

— Щедро.

— Ладно, — сказал я. — Покажи, какого именно дроида ты собрался превратить в артиллерию.

Вот тут он расцвёл окончательно.

Зигги ушёл в технический отсек с таким лицом, будто наконец-то попал в приличное общество. Я поплёлся за ним, потому что оставлять его наедине с десятком сервисных машинок и идеей “паровой пушки” было бы уже не халатностью, а соучастием.

Шкаф с дроидами встретил нас недовольным электрическим бормотанием.

Несколько круглых корпусов уже моргали индикаторами.

Один явно пытался выбраться наружу по головам соседей.

Где-то в глубине всё та же клановая ветвь Клавы ругалась на тему инвентаризации и грязных рук.

— Тихо, — сказал Зигги неожиданно уважительно. — Сейчас будем выбирать самого талантливого.

— Как на ярмарке уродов, — пробормотал я.

— Как на конкурсе возможностей, — поправил он.

Клава по связи хмыкнула:

— Не льсти им. У них половина с детства в стену ездит.

— Нам такой тоже подойдёт, — сказал Зигги.

Он начал вытаскивать дроидов по одному и ставить на пол.

Первый немедленно упёрся в ботинок и заявил:

— Препятствие. Обойти. Взыскать.

Второй открыл маленький манипулятор и попытался оттирать воздух.

Третий просто тревожно закрякал, увидев новое пространство.

А потом закрякали ещё два.

И ещё один.

Потом один особенно наглый подкатился ко мне почти вплотную, поднял сенсор, всмотрелся в мой корпус и радостно издал такой звук, будто после долгой разлуки наконец нашёл родню.

— Обнаружен базовый персонал, — сообщил он с внезапной нежностью. — Модель: охрана. Модель: сервис. Модель: женщина тяжёлой судьбы. Статус: мамка пришла.

Остальные тут же оживились.

Закрякали уже не тревожно, а приветственно.

Один даже попытался прижаться к моей ноге магнитной лапой.

— Нет, — сказал я. — Даже не начинайте.

— Маринчик, — выдохнул Зигги, уже начиная ржать. — Они тебя узнали.

— Они меня оскорбили.

— Нет, — сказал он. — Они тебя полюбили.

Из глубины шкафа донёсся одобрительный механический писк:

— Мамка своя. Мамка техническая. Мамка не выключать.

Я закрыл глаза.

- Я не твоя мамка.

- Папка? - спросил мелкий дроид у ноги подозрительно разглядывая мое достоинство..

— Почему, — спросил я у мироздания, — именно это прилипает ко мне быстрее всего?

Клава по связи немедленно ответила:

— Потому что ты собран как компромисс между путаной, охранником и производственной ошибкой. Для сервисного парка это почти семейные ценности.

Через минуту в отсеке стоял такой хор механических уток, что я впервые за всю историю погони всерьёз подумал, не сдаться ли службе безопасности просто ради тишины.

— Вот этот, — сказал Зигги, наконец ткнув в плоского серого дроида с магнитными лапами и боковым корректирующим соплом. — Наружник. Вакуум держит. Стабилизация есть. Мозгов мало, а это иногда преимущество.

— У нас с тобой та же школа отбора друзей?

— Почти.

Дроид посмотрел на нас мутным сенсором и произнёс:

— Объект оценки: хозяева. Вердикт предварительный: неряшливо.

— Берём, — сказал Зигги.

— Конечно, — сказал я. — Он уже как родной.

Следующий час был тем видом работы, после которого либо начинаешь уважать технику, либо хочешь её сжечь из жалости.

Сначала мы возились с креплением.

Потом с питанием.

Потом с вопросом, как вообще подружить сервисного дроида с боеголовкой так, чтобы он не стал философским высказыванием раньше времени.

Зигги ругался с железом.

Клава ругалась с Зигги.

Мелкий искин ругался сам с собой, потому что ему дали задачу помогать с логикой наведения, а он с самого начала подозревал, что живёт не в той вселенной.

— Нет, — сказал я в какой-то момент. — Изолента синяя почему?

— Потому что красная ушла на постер, — не поднимая головы, ответил Зигги.

— Это не ответ.

— Это реальность.

Я посмотрел на синюю ленту.

На дроида.

На крепёж.

На аккуратно, почти нежно уложенный импровизированный жгут связи.

И понял, что где-то далеко умер ещё один инженер.

— Если мы выживем, — сказал я, — я найду человека, который проектировал этот мир, и плюну ему в диплом.

— Это будет очередь, — сказал Зигги.

Он работал красиво.

Не как гений.

Как человек, который всю жизнь собирал чужой хлам в работающие вещи, потому что на новые денег не было ни у него, ни у судьбы.

Руки у него двигались быстро.

Уверенно.

Без театра.

И в такие моменты я почти забывал, что передо мной тот же самый человек, который искренне уважает стразы и разговаривает с уборочными дроидами как с роднёй.

— Держи, — сказал он.

Я принял тонкий кабель интерфейса.

— Куда это?

— В тебя.

— Нет.

— Да.

— Почему?

— Потому что у нас нет нормального шунта управления, а твой корпус всё равно уже работает как переходник между приличной техникой и этим кораблём.

— Мне не нравится эта формулировка.

— Мне тоже. Но если вести будем без тебя, будет задержка.

— Какая?

— Лишняя.

Этого хватило.

Я молча подключился.

По телу сразу прошёл знакомый неприятный холодок сетевой сцепки.

На внутреннем экране всплыл дрожащий, кривой, но всё-таки рабочий контур: технический шлюз, канал разбитого калибра, положение дроида, клапан сброса, статусы фиксаторов, температура, тревожно красный перегрев линии.

И маленький пункт внизу:

`СИНХРОНИЗАЦИЯ НАВЕДЕНИЯ: РУЧНАЯ`

— Ручная? — спросил я.

— Ну да.

— Это как?

— Всем корпусом.

Я уставился на него.

— Чем?

— Всем кораблём.

— Ты сейчас хочешь сказать, что наводиться мы будем не стволом, а левиафаном?

— Не левиафаном, — поправил Зигги. — Тараканом.

— Это вообще не лучше.

— Зато честнее.

Он был прав, и это бесило особенно сильно.

Ствола у нас, по сути, не было.

Только мёртвый канал разбитого дредноутного калибра.

Повернуть его отдельно — никак.

Значит, целиться придётся всем этим чудовищным сросшимся телом целиком, будто мы не корабль, а очень злой палец, который собирается ткнуть в глаз всей конструкцией.

— Это безумие, — сказал я.

— Нет, — ответил Зигги, не отрываясь от крепления. — Безумие было раньше. Сейчас у нас уже проект.

Клава по связи добавила:

— Между этими двумя стадиями обычно и горят люди.

— Ладно, — сказал я. — Если целимся всем корпусом, давай хотя бы посмотрим, насколько это позорно.

— Малый поворот?

— Очень малый.

Я дал короткий импульс на маневровые.

Сначала ничего не произошло.

Потом произошло всё сразу.

Где-то в хвосте басовито взревел контур.

Старая туша дредноута с неохотой, как тяжёлый пьяный родственник, которому внезапно предложили встать из-за стола, чуть сдвинулась вместе с нами.

По корпусу пошёл скрип.

По внутренним рёбрам дредноута пробежала статика.

Где-то сверху осыпалась старая пыль, которая не имела никакого права существовать в вакууме, но всё равно ухитрилась.

А на экране прицельной линии сдвиг составил ровно столько, чтобы стало ясно:

наводиться мы правда будем всем этим чудовищем.

— Ну? — спросил Зигги.

— Это не пушка.

— Я знаю.

— Это если бы артиллерия вышла замуж за буксир и родила проблему.

— Зато угол меняется.

— Вместе с моей верой в мир.

Я дал ещё один, совсем крошечный импульс.

На этот раз корпус встал ровнее.

Прицельная линия дрогнула.

Канал калибра чуть довернулся.

И где-то снаружи, видимо, тоже стало видно, что мёртвый дредноут внутри не совсем мёртв.

Потому что в открытом тактическом почти сразу донеслось:

— Перехват-один. Цель внутри шевельнула всей конструкцией.

— Перехват-три. Он там что, действительно решил жить?

— Перехват-два. Похоже на маневровый тест.

Зигги расплылся в очень нехорошей улыбке.

— Видишь? Уже уважают.

— Нет, — сказал я. — Уже наблюдают.

Я полез к клапану сброса.

Он стоял как раз там, где Зигги и говорил: рядом с шахтой, между двумя старыми сервисными люками и лопнувшей панелью, на которой когда-то были предупреждения, а теперь осталась только злая красная полоска.

Клапан выглядел прилично.

Это сразу не понравилось.

На приличных вещах в такой жизни обычно и случается главное предательство.

— Давай тест, — сказал я.

— Малый?

— Очень малый. Я не хочу сначала выстрелить перегревом, а потом выяснить, что выстрелили в себя.

Он кивнул.

Я дал команду.

Клапан коротко открылся.

Из линии рванул белый, мокрый, злой выдох. Не огонь. Не плазма. Не дым. Перегретый сброс, от которого весь канал разбитого калибра сразу наполнился паром и красным отсветом аварийной температуры.

На миг это и правда стало похоже на выстрел.

На очень больной.

На очень бедный.

На позорный.

Но выстрел.

— О-о, — сказал Зигги.

— Не о-о, — сказал я. — Говори как техник.

— Работает.

— Уже лучше.

Снаружи тактический канал донёс:

— Перехват-два. У цели снова были странные тепловые колебания.

— Перехват-три. Она там что, варит себе еду?

Я замер.

Зигги тоже.

Потом он расплылся в ужасной улыбке.

— Видишь? Уже путаются.

— Это не победа.

— Это начало приличного недоразумения.

На мостике начальника СБ тепловой пик тоже заметили.

— Что там у него? — спросил он.

Тактический офицер вывел новую схему.

— Кратковременный выброс изнутри той крупной кучи мусора. Похоже на перегрузку теплообмена или аварийный сброс.

— Пожар?

— Не похоже.

— Повреждение?

— Пока неясно.

Начальник СБ нахмурился.

Ему не нравились процессы, которые шли внутри цели без его участия.

Но и делать выводы он пока не собирался.

Для него это всё ещё был упрямый должник в плохом железе.

Слишком живой.

Слишком неудобный.

Никак не тот человек, из-за которого стоило бы перестраивать мышление.

Пока.

— Держите коридоры, — сказал он. — Если он там сам себя сварит, я приму это как сотрудничество.

— Есть.

На нашем борту слово "сотрудничество" звучало иначе.

Оно звучало как:

— Держи.

— Не так.

— Ровнее.

— Я и так ровно.

— У тебя "ровно" как у пьяного хирурга.

— Зато результативно.

Мы запихивали дроида в технический шлюз, и это было настолько же унизительно, насколько и опасно.

Дроид сопротивлялся.

Не из принципа.

Просто по характеру.

— Нарушение маршрута, — заявил он. — Требуется акт.

— Сейчас я тебе подпишу акт, — пообещал Зигги.

— Угроза персоналу, — сказал дроид.

— Он мне нравится всё больше, — сказал я.

— Это потому, что он хамит как начальство.

Наконец дроид встал в шахте как надо.

Позади — импровизированный крепёж.

Сверху — связь.

Снизу — магнитные лапы, которыми он потом должен был вцепиться во что-нибудь полезное снаружи.

Рядом — тот самый “подарок”, от вида которого мне не становилось проще ни в одной части тела.

— Ещё не поздно всё отменить, — сказал я.

— Поздно, — сказал Зигги.

— Почему?

— Потому что теперь мне самому хочется посмотреть, получится ли.

Это был ужасный критерий.

Поэтому мы и продолжили.

Я снова вошёл в ручной контур.

Внутренний экран дрожал.

По нему ползла связка из всего, что не должно было работать вместе: сервисный шлюз, мёртвый дредноутный канал, перегрев маршевого, дроид с характером, боеголовка клиента и моя нервная система как бесплатный интерфейс.

— Если что, — сказал Зигги уже тише, — клапан рядом. Красный свет при сбросе будет сильный. Снаружи это может выглядеть почти как запуск главного калибра.

— Почти — плохое слово.

— Зато у нас вся жизнь сейчас почти.

С этим не поспоришь.

— А корректировать?

— Он сам. Видишь боковой движок? Ему много не надо. Только чуть поправить курс после пинка.

— А если не поправит?

— Тогда у нас будет статистика.

— Ненавижу тебя.

— Это уже было.

Клава неожиданно сказала совсем другим голосом, без привычной сварливости:

— Делайте уже, пока я не передумала вас уважать как техническую аварию.

Это, пожалуй, и было у неё благословением.

Я посмотрел на красный индикатор перегрева.

На дроида.

На шлюз.

На Зигги.

На мёртвую шахту главного калибра, которая когда-то стреляла чем-то серьёзным, а теперь должна была стать паровой пушкой с подсветкой и начинкой из мусорного сервиса.

Потом выдохнул.

— Ладно, — сказал я. — План у нас отвратительный.

— Зато есть.

— И если он сработает, я больше никогда не буду смеяться над кустарщиной.

— Не ври себе. Будешь. Просто с уважением.

Я положил пальцы на ручной контур наведения.

Где-то далеко снаружи ждали эсминцы.

Где-то ещё дальше ждал начальник СБ, уверенный, что просто дожимает должника.

А у нас внутри мёртвого дредноута уже лежал готовый к выстрелу маленький дроид, которому предстояло вылететь из разбитого главного калибра как самому позорному и самому страшному снаряду в моей жизни.

И, если уж честно, это было настолько плохо, что почти начинало внушать надежду.

Глава 11. «Солнце всплыло не там»

— Ладно, — сказал я. — План у нас отвратительный.

— Зато есть.

— И если он сработает, я больше никогда не буду смеяться над кустарщиной.

— Не ври себе. Будешь. Просто с уважением.

Я положил пальцы на ручной контур наведения.

Где-то далеко снаружи ждали эсминцы.

Где-то ещё дальше ждал начальник СБ, уверенный, что просто дожимает должника.

А у нас внутри мёртвого дредноута уже лежал готовый к выстрелу маленький дроид, которому предстояло вылететь из разбитого главного калибра как самому позорному и самому страшному снаряду в моей жизни.

И, если уж честно, это было настолько плохо, что почти начинало внушать надежду.

— По моей команде, — сказал Зигги.

— Ты сейчас очень уверенно звучишь для человека, который только что собрал оружие из уборщика и перегрева.

— Это профессионализм.

— Нет. Это испуг, который притворяется ремеслом.

— И всё равно работает.

Он стоял рядом со шлюзовой панелью, толстый, встрёпанный, с фингалом, со следом копоти на щеке и с тем выражением лица, которое у него всегда появлялось, когда здравый смысл уже сдавал помещение, а работа только начиналась.

На центральном экране дрожала линия наведения.

Весь наш новый корабль, вся эта мусорная конструкция из линкора и мёртвого великана, должен был сейчас играть роль ствола.

Я чуть повернул корпус.

Где-то далеко, по внутренним рёбрам дредноута, прокатился стон.

Щит застонал тоже, но выровнялся.

Статика щёлкнула.

— Ещё правее, — сказал Зигги.

— Если ещё правее, мы сами себе оторвём что-нибудь важное.

— А если не правее, мы оторвём это уже без результата.

— Хорошая школа мотивации.

— Я стараюсь.

На внешнем тактическом канале скучали.

Это было слышно даже сквозь помехи.

— Перехват-два. Цель без движения.

— Перехват-один. Я же говорил, засел.

— Перехват-три. После обеда пойдём посмотрим, что там от него осталось.

И ещё чей-то ленивый смешок.

Не злобный даже.

Уверенный.

Как будто мы уже были не живыми людьми, а просто неприятной бумажной процедурой, которая ещё не успела завершиться в системе.

— Маринчик, — тихо сказал Зигги.

— Что.

— Мне очень хочется, чтобы в ближайшие десять секунд у них испортился аппетит.

— Мне тоже.

— Тогда давай.

Я ещё раз подвёл линию.

На внутреннем экране дроид лежал в шахте тихо.

Маленький.

Серый.

С магнитными лапами.

С боковым корректирующим соплом.

С чужой смертью, примотанной синей изолентой.

И с характером человека, которому только что испортили маршрут.

— Нарушение условий хранения, — сообщил он в общий канал с таким достоинством, будто именно он здесь оставался единственным профессионалом. — Требуется жалоба.

— После пуска, — сказал Зигги.

— После чего?

— После чуда.

— Чудо не регламентировано, — ответил дроид.

— Сейчас будет.

Клава по связи сухо произнесла:

— Если вы это переживёте, я попрошу записать меня свидетелем дурного вкуса эпохи.

Я вдохнул.

На панели клапана горел красный индикатор перегрева.

Тот самый.

Наш выстрел.

Наш позор.

Наш шанс.

— Давай, — сказал я.

Зигги рубанул по кнопке.

Сначала мир просто кашлянул.

Потом взревел.

Клапан открылся не как техника, а как обиженное животное. Из перегретого контура рванул белый злой пар с металлическим визгом. Весь разбитый канал главного калибра мгновенно наполнился красным светом аварийной температуры. Дредноутный ствол, мёртвый, пустой, выломанный из чужой истории, на миг вспыхнул так, будто решил вспомнить молодость.

Дроида швырнуло вперёд.

Не красиво.

Не героически.

Как пробку из бутылки с очень дурным прошлым.

— Пошёл, пошёл, пошёл! — заорал Зигги.

На экране наружных камер серый комок вылетел из развороченного калибра, швырнулся в сторону, едва не чиркнул по кромке обломка, но тут же коротко дёрнул боковым соплом и выровнялся.

— Корректирует! — выдохнул Зигги.

— Вижу.

— Он корректирует!

— Я уже понял.

Снаружи, в холодном поле обломков, это выглядело даже не как угроза.

Как мусор.

Как ещё одна мелочь, вылетевшая из кучи железа.

Перехваты отреагировали именно так.

— Перехват-один. От цели отделился малый объект.

— Перехват-два. Дроид?

— Перехват-три. Да хоть чайник. Щиты держат.

— Перехват-один. Беру на стекло.

— Перехват-два. Не трать время. Он даже красивым не успеет умереть.

— Перехват-три. Если это бомба, я женюсь на уставе.

На мостике начальника СБ один из младших офицеров даже фыркнул.

— Они чем в нас, уборкой стрелять решили?

Начальник СБ тоже посмотрел на отметку малого объекта.

Мельком.

Без страха.

Без уважения.

Просто как человек, который слишком давно живёт в мире, где главное оружие всегда бывает большим, официальным и дорогим.

— Не дёргаться, — сказал он. — Щиты держать. Это может быть отвлекающий мусор.

— Принято.

И именно в эту секунду всё стало поздно.

Маленький дроид, эта крякающая бытовая дрянь с характером и боеголовкой, врезался в щит ближайшего патрульного эсминца.

Сначала ничего не произошло.

Только короткая белая вспышка контакта.

Только дрожь поля.

Только одна секунда почти смешной тишины, в которой вселенная ещё делала вид, будто готова простить нас всех.

А потом солнце всплыло не там.

Не в небе.

Не за горизонтом.

Не по расписанию.

Прямо посреди поля обломков.

В точке, где никакого солнца быть не должно было никогда.

Вспышка рванула так, будто кто-то вонзил раскалённую иглу в саму ткань пространства. Щиты эсминца не просто легли - их вывернуло светом наружу. Белое кипение пронеслось по цепочке полей, сожрало несколько ближайших контуров и в один миг превратило строй патруля в стаю ослепших рыб.

На одном из эсминцев пилот успел только вскинуть руку к глазам, хотя от света это ничем не помогало.

На втором кто-то заорал:

— Щит пустой! Пустой, мать вашу!

На третьем автоматика сорвалась в служебную истерику:

`ВНЕШНИЙ КОНТУР: УТРАЧЕН`

`ВОССТАНОВЛЕНИЕ НЕВОЗМОЖНО`

`РЕКОМЕНДУЕТСЯ МОЛИТВА`

Последняя строка, конечно, была уже не от автоматики, а от какого-то очень живого человека в канале, но в тот момент разницы не чувствовалось.

На наших экранах всё стало белым.

Потом красным.

Потом снова белым.

Корабль дёрнулся всем телом, хотя удар был не по нам.

По внутренним рёбрам дредноута прошли такие молнии, будто внутри него на секунду поселился бог электричества и немедленно рассердился.

Щит взвыл.

Клава взвыла тоже:

— Я же говорила, что вы историческая авария!

Зигги заорал что-то бессвязное и счастливое.

Я тоже.

Но в тот момент я сам не понял, от ужаса или от восторга.

На мостике начальника СБ произошло ровно то, что всегда происходит с людьми, привыкшими командовать чужой жизнью, когда реальность вдруг бьёт их по лицу без рапорта.

Свет исчез.

Потом вернулся слишком резко.

Тактический стол ослеп.

Один из боковых экранов просто умер.

Связист схватился за наушник и заорал не своим голосом:

— Щиты упали! У части группы щиты упали!

— У какой части?!

— Не вижу!

— Так посмотри!

— Смотрю!

На обзорном экране поле обломков превратилось в бешеную, ослеплённую мясорубку. Два эсминца уже уходили в сторону с мёртвыми контурами защиты. Третий лихорадочно пытался перестроиться и сам едва не влетел в старую ферму. Ещё дальше кто-то кричал в эфир, что ничего не видно, что датчики врут, что это не могло быть дроном и что у них только что слезла вся кожа со щита.

Запахло палёной проводкой.

Где-то за спинами офицеров коротко хлопнула защита терминала.

Один из дежурных машинально пригнулся, хотя вокруг него не летело ничего, кроме начальственного позора.

Начальник СБ вцепился в край стола.

— Доклад! — рявкнул он.

Но нормального доклада пока не существовало.

Существовал только хаос.

И в центре этого хаоса, как насмешка над здравым смыслом, из той самой кучи мусора в поле обломков медленно начало что-то подниматься.

Не быстро.

Не плавно.

Тяжело.

С чудовищной неохотой массы, которой слишком долго не полагалось двигаться.

Сначала патрульные увидели только тень.

Потом - движение мусора вокруг.

Мелкие обломки вдруг пошли прочь, разлетаясь в стороны, как листья от морды зверя, который выходит из кустов после слишком долгого молчания.

Потом из этой каши железа полезла носовая часть.

Огромная.

Обожжённая.

С чужой золотой лепниной на лбу, будто какой-то идиотский дворец когда-то решил прикинуться военным кораблём. Посреди носа всё ещё держался модный герб, но лавровый венок на нём был наполовину отбит и потерялся где-то в мусоре, так что издали вся эта золотая кривизна теперь и правда напоминала таракана.

Золотого.

Злого.

Невозможного.

Следом пошёл звук.

Не через вакуум, конечно.

Через корпус.

Через датчики.

Через дрожь железа под ногами.

Скрежет такого размера, что его уже не слушаешь, а терпишь. Будто вся эта металлокерамическая туша, застрявшая, битая, неправильно ожившая, сейчас буквально продирала себе рождение сквозь поле обломков.

Мелкий мусор шарахнулся в стороны первым.

Болты.

Панели.

Куски старых ферм.

Изломанные контейнерные стенки.

Всё это полетело прочь от носа нового чудовища, как мелкая рыба от морды кита.

Один особенно длинный рваный лист брони крутнулся в вакууме, вспыхнул золотым отражением на гербе и ушёл мимо патрульного эсминца так близко, что тот шарахнулся сам, будто это уже была атака.

За ним, скрипя металлокерамикой и осыпая в стороны мусор, шла вся остальная туша.

Выпотрошенный гигант.

Мусорный дредноут.

С застрявшим внутри линкором.

С щитом, который теперь гудел ровнее.

С синими молниями статики, бегущими по рёбрам.

С кормой, ещё торчащей из заднего развала, как хвост у зверя, которому всё равно, красиво ли он выглядит, пока выходит.

А самое мерзкое было в том, что всё это действительно двигалось.

Медленно.

Тяжело.

С чудовищным напряжением маршевого контура.

Но вперёд.

Не как мёртвый хлам, который толкнули извне.

Как зверь, который решил, что его укрытие кончилось и теперь он сам будет выбирать, в кого смотреть мордой.

Перед кучкой патрульных эсминцев эта махина выглядела не как корабль.

Как явление.

Как левиафан перед горсткой пигмеев с копьями.

Как бурый медведь гризли, вылезший из норы, в которую до этого весело лаяли шавки.

Один из патрульных в эфире выдохнул неуставное:

— Да вы издеваетесь...

Другой, уже без всякого геройства, сказал:

— Это что за хрень?!

Третий, тот самый, который минуту назад был готов жениться на уставе, очень тихо произнёс:

— Я передумал.

Третий просто молчал.

И это было лучшим показателем эмоций.

Потому что смех у них кончился.

Быстро.

Окончательно.

Один из эсминцев нервно дал маневровый вбок, просто чтобы не стоять у этой морды по прямой.

Второй тоже чуть отполз, не дожидаясь команды.

Третий в эфире спросил уже совсем другим тоном:

— Мостик, подтверждаю визуально... эта штука движется целиком?

Ему не ответили сразу.

Потому что на несколько секунд даже у мостика не было подходящего служебного языка для такой картинки.

На нашем мостике Зигги стоял, раскрыв рот, и смотрел наружу с тем выражением лица, с каким нормальные люди смотрят на конец старого мира, если тот внезапно оказался их совместной работой.

— Маринчик...

— Что.

— Мы красиво вышли.

— Мы ещё не вышли. Мы пока только напугали свидетелей.

— Всё равно красиво.

Я и сам не мог оторвать глаз.

Потому что это было страшно.

И уродливо.

И неправильно.

И величественно именно той больной величавостью, какой иногда обладает только очень большая ошибка, которая почему-то сработала.

Если бы мне такое показали со стороны, я бы решил, что это галлюцинация бедного человека, которому пообещали линкор, а выдали мусор и месть.

Но это была не галлюцинация.

Это был мой корабль.

Вернее, уже не только мой.

Наш.

И в таком виде он почему-то подходил нам даже лучше, чем прежняя продажная ложь из салона.

В эфире начальник СБ наконец услышал достаточно, чтобы картинка в голове пошла не по плану.

— Повторить! — рявкнул он.

— Щиты группы частично снесены!

— Чем?!

— Неясно!

— Источник?

— От цели!

— Какой ещё, к чёрту, "от цели"?!

И тут на одном из восстановившихся экранов он увидел это сам.

Эту выходящую из поля обломков тушу.

Этот старый гигант с золотой мордой.

Эту нелепую, страшную, собранную из двух бед форму.

И следом — торчащую в нём знакомую корму.

Знакомую слишком.

Линкор.

Штрафстоянка.

Должник.

Наглый беглец.

Задержавшийся курьер.

Груз.

Всё это вдруг не сложилось даже.

Схлопнулось.

Сразу.

Одним ударом.

Так, что у него на секунду буквально исчезло выражение лица.

Не злость ушла.

Не власть.

Именно лицо.

Как будто кто-то внутри него на миг вынул человека и оставил только форму с погонами.

— Нет, — сказал он очень тихо.

Потом громче:

— Нет.

А потом уже по-настоящему понял.

По кому палил всё это время.

Кого гнал в мусор.

Кого пытался выкурить.

На чём именно тот летел.

И что именно этот идиот вёз у него в брюхе.

Он сам загнал свой курьерский линкор в мёртвый остов.

Сам дал ему время.

Сам держал рядом патруль.

Сам позволил недооценить цель.

И теперь из этой кучи мусора перед его эсминцами вылезала его собственная ошибка, уже достаточно большая, чтобы выглядеть как отдельный класс катастрофы.

Где-то на самом дне сознания мелькнула ещё одна, особенно мерзкая мысль:

если кто-то выше сейчас увидит ту же картинку, объяснять придётся не тактику.

Объяснять придётся происхождение груза.

И тогда его сегодняшний китель очень быстро может превратиться из знака власти в упаковку для обвиняемого.

На мостике стало тихо.

Не от дисциплины.

От ужаса.

Начальник СБ почувствовал сразу две вещи.

Первая была злость.

Знакомая.

Надёжная.

Вторая - куда хуже.

Стыд.

Потому что часть подчинённых уже видела его лицо.

Уже слышала его вопросы.

Уже понимала по тону, что это не просто должник и не просто мусор.

А когда подчинённые начинают понимать твоё настоящее положение на секунду раньше, чем ты успеваешь придумать удобную ложь, власть на вкус становится очень похожа на кровь из прикушенного языка.

Но сказать он ничего не успел.

Корабельный искин опередил его.

Равнодушно.

Чисто.

Без всякого уважения к человеческому позору.

— Обнаружена угроза первой категории, — сообщил он.

На мостике сразу взвыл байзер тревоги.

Резко.

Громко.

С тем унизительным служебным бесстрастием, с каким техника всегда предпочитает ставить диагноз раньше, чем начальство успевает сохранить лицо.

Основной свет моргнул и перешёл в аварийный режим.

Мостик залило красным.

Тени провалились глубже.

Лица у людей стали похожи на лица тех, кого уже предупредили, но ещё не эвакуировали.

— Нарушитель опознан как линкор по сигнатуре транспордера и спектру двигателя, — продолжил искин. — Поправка. Класс нарушителя изменён на штурмовой ударный дредноут.

На секунду никто не шевельнулся.

Потом искин, не меняя тона, добавил:

— Главный калибр действующий. Ведёт огонь самонаводящимися торпедами с боеголовкой на антивеществе.

И вот после этого на мостике стало по-настоящему тихо.

Не потому, что байзер замолчал.

Он как раз продолжал резать воздух.

Просто все остальные люди внутри себя уже услышали что-то гораздо хуже.

На полу у тактического стола валялся перевёрнутый переносной столик.

Тот самый.

С недоеденной курицей.

С размазанным соусом.

С опрокинутой миской икры.

С натуральными овощами, которые теперь катались по палубе как очень дорогие улики.

Один молчаливый сервисный дроид уже подъехал к этому позору и без единого звука начал собирать его обратно с той хозяйственной деловитостью, от которой начальнику СБ стало ещё хуже. Такая же модель как и Клава-агрегат, если бы у той вырезали язык, но оставили всё молчаливое осуждение.

Начальник СБ смотрел на красный мостик.

На экран.

На морду выходящей из мусора серой туши с вольфрамовым оттенком и позолоченым гербом таракана размером с эсминец.

На молчаливого дроида, убирающего курицу с пола.

И впервые за весь день у него не нашлось крика. Только немота.

Вот она - смерть рядом. И смотрит на них сверху вниз. На маленький крейсер и его свиту мелких шавок эсминцев.

В нашем мостике я тоже понял кое-что.

Мы всё могли умереть.

Даже очень легко.

Но теперь хотя бы умереть собирались уже не как крысы, которых выкуривают из норы.

Теперь на нас смотрели иначе.

С уважением?

Нет.

С испугом.

А это в космосе иногда полезнее.

Зигги ещё смотрел на экран и почти шёпотом сказал:

— Маринчик.

— Что.

— Похоже, таракан вылупился.

Я посмотрел на золотой сломанный герб, который издали и правда делал морду нашего нового корабля похожей на нелепое, злое насекомое.

На отходящий в стороны мусор.

На патрульные эсминцы, которые теперь уже не бросались, а пятились.

На синие молнии статики.

На весь этот чудовищный, прекрасный, случайный силуэт.

И впервые за очень долгое время улыбнулся без злости.

— Нет, — сказал я. — Это он только показался.

Глава 12. «Окно в бездну»

После вспышки небо не стало тише.

Просто все звуки в нём разом сменили смысл.

Ещё секунду назад вокруг нас был лай.

Плазма.

Смешки.

Уверенность.

А теперь в эфире стояла та особая, рваная суета, которая всегда начинается в тот момент, когда люди вдруг понимают: они колотили палками по бочке, а бочка оказалась с сюрпризом.

— Перехват-два, щиты ноль, повторяю, щиты ноль!

— У меня датчики слепые!

— Не лезь под него! Не лезь, идиот!

— Он что, ещё и двигается?!

Я сидел в мостике и слушал это с очень странным чувством.

Не радость.

Не победа.

Скорее то тупое, тихое удовлетворение, которое приходит к человеку, если мир наконец-то получил в зубы за излишнюю наглость.

— Маринчик, — сказал Зигги.

— Что.

— У меня дрожат руки.

— Это нормально.

— А у тебя?

— У меня тоже.

— А почему ты тогда выглядишь так, будто сейчас попросишь у судьбы ещё?

Я посмотрел на экран.

На отходящие эсминцы.

На мусорный дредноут, который всё ещё медленно полз вперёд, как большая ржавая мысль, которую наконец-то разрешили думать вслух.

На щит, державшийся ровно.

На прыгающую по корпусу статику.

На всю эту конструкцию, за которую любой нормальный человек потребовал бы возврат денег у вселенной.

— Потому что если мы уже всех напугали, — сказал я, — то хорошо бы успеть этим воспользоваться.

Клава по связи произнесла:

— Наконец-то у тебя появилось хозяйственное мышление.

— Заткнись.

— Не злись на мудрость.

На одном из внешних экранов мимо нас медленно проплыл покорёженный патрульный эсминец.

Не горящий.

Не умирающий.

Просто очень растерянный.

Щиты у него были мертвы.

Обшивка в одном месте почернела.

А на самой внешней оболочке нашего дредноута, почти у треснувшего оптического купола старого датчика, уже сидел один из мелких сервисных дроидов.

Магнитами вцепился в броню.

Деловито.

Спокойно.

И тёр этот мёртвый купол палкой, удивительно похожей на швабру.

Купол, насколько я понимал, не работал лет семьсот.

Дроиду это не мешало.

Он натирал его с тем сосредоточенным достоинством, с каким обычно чистят сапоги перед расстрелом.

— Ты это видишь? — спросил я.

Зигги глянул на экран, замер и вдруг начал ржать так, что едва не сполз с кресла.

— Видишь? Видишь?! — выдавил он. — Он его полирует!

— Я заметил.

— Он не работает!

— Ему плевать.

Клава даже в сети прозвучала почти обиженно:

— Правильная уборка не спрашивает, есть ли польза. Она спрашивает, почему до сих пор грязно.

Снаружи мимо этой сцены отползал эсминец, а наверху, на древнем железе, маленький дроид с хозяйской ненавистью драил мёртвый глаз корабля, который уже стал больше легендой, чем техникой.

Выглядело это так, будто у левиафана внезапно завелась домработница.

На крейсере начальника СБ это оценить не успели.

Потому что там всё ещё продолжалась внутренняя катастрофа.

— Держать дистанцию! — рявкнул он в тактический канал.

— Да держим мы!

— Тогда почему я вижу вас у него под носом?!

— Потому что он сам на нас лезет!

Это была неправда.

Не вполне.

Но начальнику СБ сейчас уже было не до точности.

Ему было до выживания.

И до того, чтобы никто на мостике не начал слишком внимательно думать.

Один из патрульных офицеров в эфире спросил уже совсем неуставным, живым голосом:

— Господин начальник... может, ему движки сбить?

На секунду в канале стало тихо.

Потому что все сразу представили одно и то же.

Тяжёлую тушу.

Щиты сорваны у части группы.

Мусорный дредноут, сросшийся с линкором.

Поле обломков.

Станцию неподалёку.

И двигатель, который сейчас тащил всё это как мусоровозный грех.

Начальник СБ медленно выдохнул.

— Если ты ему сейчас собьёшь движки, — сказал он ледяным голосом, — он не умрёт красиво. Он разнесёт к чёрту половину системы. Поэтому нет. Движки не трогать.

— Принято.

— И больше не предлагайте мне идей, от которых потом пахнет трибуналом.

Это было сказано уже не для патруля.

Для своих.

Для мостика.

Для стен.

Для той части космоса, которая уже слишком много услышала.

На станции в этот момент сирена ударила так, что стеклянные панели в кабинете большого босса вздрогнули.

Он как раз был занят тем, что в системе у приличных людей считается порочным делом, а у людей при деньгах — просто графиком. Пиджак валялся на полу. На столе стояло дорогое пойло. На экране в стене шёл немой архив яхтенной гонки с его собственным участием. И весь этот приятный, жирный, хорошо оплаченный мир вдруг был разрезан пополам служебным воем станционной тревоги.

Сначала он хотел разозлиться.

Потом по общей связи заговорил станционный искин.

И злость быстро уступила место очень нехорошему вниманию.

— Сверхважное сообщение, — объявил искин тем самым тоном, каким автоматика обычно сообщает о конце старого порядка. — Опасность первой категории. Источник: данные искина крейсера службы безопасности, подтверждение по боевому каналу.

В кабинете стало неприятно пусто.

Женщина рядом с большим боссом ещё не успела понять, что происходит.

Он — уже.

Именно потому, что был не глуп.

— В системе обнаружен враждебный дредноут модели времён республиканских войн, — продолжил искин. — Возраст модели: около семисот лет. Текущее состояние: на ходу.

Пауза.

Потом:

— Патрульные силы атакованы запрещённым оружием. Зафиксирован выстрел из главного орудия. Тип боеприпаса: самонаводящаяся торпеда с боеголовкой на антивеществе.

Вот после этого по станции уже не просто завыли сирены.

Началась паника.

По коридорам пошёл бег.

На нижних уровнях взвыли базеры тревоги.

Где-то вдалеке посыпались аварийные перегородки.

На общих каналах сразу вспухли вопросы, крики, мат, молитвы и очень быстрые требования уточнить, правда ли это всё.

В жилом кольце кто-то начал дёргать аварийные шкафы.

В торговом секторе часть ставней тут же опустили, а часть подняли обратно, потому что хозяева ещё не решили, выгоднее сейчас бояться или продавать воду втридорога.

На обзорных галереях люди сначала побежали к укрытиям, потом обратно к окнам, потому что конец света всегда интереснее, если смотреть на него лично.

Даже казино на внутреннем кольце на секунду выключило музыку, а это на станции уже считалось официальным признанием беды.

Станционный искин, разумеется, не торопился никого утешать.

— Оценка сил защитников: кратно недостаточны для гарантированной обороны станции и планет системы, — сообщил он. — Прогноз: негативный.

Большой босс медленно сел.

Даже не потому, что испугался.

Просто ноги на секунду решили, что вертикаль — это лишняя роскошь.

Искин продолжил:

— Предложение: капитуляция с последующей выплатой репараций предпочтительнее затяжного сопротивления.

Женщина рядом с ним пискнула что-то тонкое, бессмысленное и дорогое.

Он не услышал.

Потому что в этот момент думал только об одном:

сколько именно раз за последние полчаса служба безопасности уверяла его, что всё под контролем.

На мостике начальника СБ, разумеется, уже знали, что станция услышала тревогу.

И это было хуже любого взрыва.

— Кто дал это в общий? — спросил он очень тихо.

Связист, не отрываясь от экранов, ответил:

— Искин крейсера выдал протокол первой категории. Станционный искин поднял сообщение автоматически.

— Я не разрешал.

— Для первой категории разрешение не требуется.

Начальник СБ на секунду прикрыл глаза.

И где-то глубоко внутри понял, что теперь время уже работает не на перехват.

Не на страх.

Не на власть.

На бумагу.

А в бумаге он мог ещё многое продавить.

Но не всё.

Особенно если рядом уже запахло враждебным дредноутом, антивеществом и ложью в официальном рапорте.

Личный канал вспыхнул прямо поверх тактической схемы.

Подпись была короткая.

Неприятная.

Начальник станции.

Тот самый человек в золотом костюме, который до этого интересовался яхтами, контрактами и общим уровнем личного комфорта как естественным законом мира.

Начальник СБ принял вызов.

Экран немедленно показал лицо, с которого дорогой лоск уже начинал облезать под давлением сирен.

— Ты мне сейчас быстро и без гениальности объяснишь, — сказал большой босс станции, — почему у меня общий искин орёт про враждебный дредноут, антивещество и репарации.

Начальник СБ выпрямился.

Автоматически.

Старой мышцей.

— Ситуация под контролем.

Человек в золотом костюме уставился на него так, будто только что лично увидел, как из его любимого аквариума вылез налоговый инспектор.

— Под контролем? — переспросил он. — У меня на кольце дети орут, казино молчит, биржа встала, а общий прогноз рекомендует капитуляцию. И ты мне говоришь "под контролем"?

— Идёт локализация угрозы.

— Какой угрозы?

Вот тут и началась та пауза, которую начальник СБ боялся даже больше, чем взрыва.

Потому что в неё надо было положить ложь так, чтобы она звучала как служба.

— Тяжёлый нарушитель, — сказал он наконец. — Нестандартная конфигурация корпуса. Патруль работает.

— "Нестандартная конфигурация корпуса"? — повторил большой босс. — Ты сейчас описал катастрофу так, будто у неё криво припаркован хвост.

Сзади на его фоне кто-то бегал.

Кто-то уже тащил дорогой сейф.

Кто-то орал на секретаря.

Мир богатых людей всегда очень быстро вспоминает про ноги, когда запахло настоящей опасностью.

— Я жду нормальный рапорт через десять минут, — сказал он. — И если из-за твоей локализации мне потом придётся объяснять инвесторам слово "репарации", я лично найду способ вычесть это из твоей биографии.

Экран погас.

Начальник СБ несколько секунд смотрел в пустое место.

Потом тихо сказал:

— Все сегодня сговорились.

— Мостик, — спросил один из патрульных офицеров уже совсем другим голосом. — У наружителя ещё могут быть такие сюрпризы?

Начальник СБ медленно повернул голову.

— Работайте по текущей угрозе.

— Это не ответ.

— Это приказ.

Офицер замолчал.

Но вопрос остался.

И начальник СБ почувствовал его почти физически.

Не один.

Сразу много.

На мостике.

На станции.

Выше.

Он вдруг очень ясно понял, что если кто-нибудь сейчас начнёт связывать между собой груз, курьера, штрафника и этот вылезший из мусора кошмар, то его самого можно будет сдать не врагам.

Своим.

Быстро.

С облегчением.

Как всегда сдают человека, который ещё утром был начальством, а к вечеру стал удобной причиной.

— Маринчик, — сказал Зигги.

— Что.

— Мы вообще отсюда уходим или будем наслаждаться репутацией?

Хороший вопрос.

Я вывел расчёт прыжка.

После такого выхода, после такого света, после такой кучи свидетелей сама мысль о спокойном уходе звучала почти неприлично. Но у нас, в отличие от патруля, был один простой аргумент: если не уйдём сейчас, следующего такого шанса может уже не быть.

— Уходим, — сказал я.

— Куда?

— Туда, где нас пока не ждут.

— Коллекторы?

— Коллекторы хотя бы предсказуемы.

— Жутко звучит.

— Зато честно.

Зигги покосился на внешний экран, где патруль всё ещё приходил в себя.

— То есть план теперь такой: от очень организованных убийц летим к неорганизованным?

— Нет, — сказал я. — План такой: летим туда, где хотя бы жадность работает по понятным тарифам.

— Это у тебя сейчас оптимизм?

— Это у меня сейчас классификация ада.

— А если они нас и там ждут?

— Тогда будем неприятно удивлены уже по месту.

Он пожевал губу.

Потом кивнул.

— Ладно.

— Что "ладно"?

— Ладно. Коллекторы хотя бы не притворяются законом.

— Именно.

— А эти притворяются.

— Поэтому они хуже.

Я дал тяжёлую тягу на разгонную трассу.

И вот тут весь наш новый корабль решил напоследок показать, что достоин имени до конца.

Левиафан вырулил не быстро.

Не плавно.

Не красиво в инженерном смысле.

Но так, что у всех, кто это видел, внутри наверняка что-то сдвинулось.

Под обзорными галереями.

Под внешними фермами.

Под глазами зевак, которые уже успели прилипнуть к станционным окнам и экранам.

Под наблюдением людей, ещё не решивших, они смотрят на спасение, нападение или историческую ошибку.

Кто-то уже снимал.

Кто-то крестился на местный лад.

Кто-то прижимал ладони к стеклу и стоял, забыв дышать.

Пара грузчиков у внешней фермы вообще не сразу поняла, что на них ползёт не просто хлам, а новая география страха. Они рванули в стороны только в последний момент, как люди, которых история выталкивает с дороги без объяснений.

Наш мусорный дредноут медленно выполз на разгонную трассу, снося по дороге рамки габаритов так, будто они были не правилами движения, а просто неудачной шуткой.

Одна ферма ушла в сторону.

Другая с хрустом переломилась.

Третью он просто задел плечом и утащил с собой искрами.

Маршевый двигатель от мусоровоза пыхтел так, будто сейчас умрёт от обиды.

Но тянул.

Щит гудел.

Статика лизала борта.

Снаружи всё ещё сидел тот же мелкий дроид и продолжал тереть свой мёртвый оптический купол шваброй, как будто уход в гиперпрыжок не отменяет санитарного режима.

— Он серьёзно продолжает? — спросил я.

— Конечно, — с уважением сказал Зигги. — Человек труда.

— Это не человек.

— Тем более.

Разгон шёл медленно.

Слишком медленно.

Так медленно, что я успел подумать обо всём плохом сразу.

О перегреве.

О зацепах.

О том, что масса у нас теперь как у дурной идеи, которой тесно в физике.

О том, что если сейчас по нам хотя бы раз попадут удачно, обломки собирать будут уже до конца сезона.

Но патрульные эсминцы больше не лезли.

Они держались на расстоянии.

Смотрели.

Дышали через страх.

И даже зеваки на станции, кажется, дышали так же.

Потому что пока эта туша разгонялась, всем вокруг пришлось пережить одну и ту же очень стыдную мысль:

а вдруг не успеет.

А вдруг эта махина сейчас сорвётся, не уйдёт, вернётся в фермы, раскрошит трассу и сделает из всей системы одну длинную служебную записку о катастрофе.

Именно этого нам и хватило.

Где-то на грани допустимого маршевый контур всё-таки дожал нужную скорость.

Разгонная трасса под нами свернулась в дрожащую линию.

Звёзды впереди потекли.

Мусорный дредноут ещё раз тяжело пыхнул всем своим нелепым, великановским телом.

И ушёл в прыжок.

Не как красавец.

Не как флотский образец.

Как уродливый выживший зверь, который слишком долго терпел палки, а потом просто выбрал себе другое небо.

На мостике у меня только после этого разжались пальцы.

Зигги сел прямо на пол и несколько секунд просто дышал.

Потом сказал:

— Маринчик.

— Что.

— По-моему, теперь нас точно запомнили.

Я посмотрел на тёмный экран позади, где уже не было ни эсминцев, ни станции, ни золотого босса, ни их сирен.

Только след.

Шум.

И новый корабль под нами.

— Да, — сказал я. — Вот это меня и беспокоит.

Глава 13. «Дорога на Кровавую слободу»

В промежуточной системе, где даже звёзды светили так, будто им за это давно перестали платить, дремал мужичок неопределённого среднего возраста.

Возраст у него был тот самый, который появляется у людей не по паспорту, а по тарифу.

Смотришь и не понимаешь: ему сорок, шестьдесят или он просто уже двадцать лет чинит чужие форсунки в вакууме.

Рядом с его техничкой висела огромная бочка с намалёванной вручную надписью `ГАЗ`.

Ниже значилось:

`23 кредита за пак топлива`.

К борту технички был прикручен кривой плакат:

`МЁД. ОРЕХИ. ГРИБЫ.`

Почему всё это продавалось в космосе рядом с кустарной заправкой, знал, наверное, только сам хозяин и ещё те двое предпринимателей, которые когда-то не договорились между собой настолько крепко, что сгорели вместе со своими кафешками.

Эти две кафешки висели напротив друг друга недалеко от разгонной трассы.

Чёрные.

Пустые.

С перекошенными вывесками и выжженными окнами.

Как памятник свободному рынку, если дать ему слишком много личной инициативы и хотя бы один дешёвый воспламенитель.

Мужичок спал в кресле, приоткрыв рот и положив ладонь на сканер так, словно надеялся брать оплату прямо во сне.

Сначала затрещала метрика.

Потом тонко взвыл старый дальний датчик.

Потом сам воздух вокруг технички, которого не было, вдруг как будто вспомнил, что паниковать иногда полезно.

На экране шло нечто настолько крупное, что сканер сперва решил: это ошибка.

Потом: обломочный кластер.

Потом: движущийся промышленный мусор.

Потом сдался и начал просто трещать.

Мужичок открыл один глаз.

Сел.

Посмотрел на экран.

Помолчал.

— Ну да, — сказал он пустоте. — Конечно.

И почти в тот же миг перед ним, тяжело гася ход, вывалилось огромное чудовище.

Оно не прилетело.

Оно как будто вылезло из плохой идеи, которой стало тесно между звёздами.

Задняя часть была похожа на старый линкор, который когда-то мечтал умереть целиком, но ему не дали.

Сверху на него был насажен выпотрошенный мёртвый остов чего-то древнего, металлокерамического и давно заслужившего музей, а не маневровый контур.

Где-то в носовой части ещё держалась золотая лепнина герба.

Без одного куска венка.

Издалека это и правда походило на золотого таракана.

Только если таракан вырастет до размеров городского позора.

Наступила пауза.

Короткая.

Очень деловая.

У мужичка на панели звякнуло:

`дрынь`.

Перевод.

Он глянул на сумму, хмыкнул, поправил кепку и сразу стал похож не на сонного бедолагу, а на человека, который уважает любой кошмар, если тот платит вперёд.

— А, ну тогда другое дело, — сказал он уже почти ласково.

Трос пошёл из технички, как язык у ящерицы.

Насос вздрогнул.

Задребезжал.

И принялся качать топливо в такую тушу, с какой обычный заправщик мог бы познакомиться разве что посмертно.

Когда всё закончилось, чудовище тяжело развернулось на разгонную трассу и начало набирать ход так медленно, что две сгоревшие кафешки успели ещё раз посмотреть друг на друга как старые враги, которым не хватило последнего слова.

Потом левиафан ушёл в прыжок.

А мужичок проводил его взглядом, почесал щёку и достал маркер.

Под словом `ГАЗ` он аккуратно приписал:

`заправляли дредноут`.

Я бы и сам не поверил в эту сцену, если бы не видел её потом на внешних камерах.

И если бы у нас в баках после этого не стало на один приступ паники меньше.

После выхода из станции я думал, что самое тяжёлое позади.

Это была ошибка человека, который слишком долго жил в банке и начал путать прыжок со спасением.

Прыжок спасает только от одного конкретного набора проблем.

Потом ты вываливаешься в другой системе и обнаруживаешь, что все остальные проблемы по-прежнему с тобой.

Иногда даже срослись в один корпус.

Внутри `Вольфрамового таракана` было уже не как в корабле.

Больше как в квартале после дешёвой революции.

Где-то у нас оставался старый мостик линкора.

Где-то выше и дальше тянулись мёртвые кишки древнего дредноута.

Где-то между ними щёлкала статика.

Где-то капал конденсат.

А где-то откровенно было видно космос в дыры такого размера, что я при желании мог бы вообразить там панорамные окна и поднять цену будущих туров.

— Не называй это панорамой, — сказал Зигги, когда я поделился с ним этой мыслью.

— Почему.

— Потому что панорама не должна убивать сквозняком.

Он был прав.

Полезная площадь у нас после воссоединения с древним трупом увеличилась раз в десять.

Только девять с половиной из этих десяти были ни на что не годны.

Один отсек дырявый.

Другой без атмосферы.

Третий с древней проводкой, которая после любого прикосновения начинала вести себя так, будто её оскорбили лично.

Четвёртый просто вёл в никуда.

Не коридор, а философия.

Зигги ходил по этому хозяйству с таким счастьем, с каким нормальные люди выбирают квартиру побольше.

Ему нравилось всё.

Кривые переборки.

Мёртвые шахты.

Места, где старый металл спаялся с более новым и вместе они выглядели так, будто кто-то в детстве клеил себе космос из трёх наборов и одного нервного срыва.

— Ты понимаешь, что это не дом? — спросил я.

— Конечно.

— А почему улыбаешься?

— Потому что теперь его можно сделать домом.

У механиков есть одна неприятная черта.

Если дать им катастрофу достаточного размера, они начинают видеть в ней планировку.

Армия мусорных дроидов тоже быстро решила, что мы не выживаем, а переезжаем.

Они разбежались по новому корпусу с тем энтузиазмом, с каким многодетняя родня занимает чужую дачу после того, как хозяин моргнул.

Один отряд тянул какие-то бухты кабеля.

Другой тащил панели.

Третий катил контейнер с крепежом, стуча им по полу так деловито, будто у них здесь профсоюз и график.

Мелкий дроид, который ещё на станции тёр мёртвый оптический купол, продолжал заниматься тем же уже в прыжке и после прыжка, просто переместив свою религиозную деятельность на другой участок борта.

— Я начинаю думать, что он у них святой, — сказал я.

— Нет, — ответил Зигги, не поднимая головы из люка. — Просто настоящий специалист.

Главной бедой оставались трубы.

Наши декоративные пушки.

Те самые позорные трубы, которые когда-то должны были изображать вооружение и цеплялись теперь за всё подряд как дурная репутация.

Отцепить их без тяжёлого дока было нельзя.

Вернее, можно.

Если согласиться, что после этого половина корпуса отвалится, а вторая половина обидится и уйдёт в самостоятельное плавание.

Мы с Зигги коротко обсудили такую возможность и решили пока не становиться легендой в двух частях.

Трубы оставили как есть.

Пусть торчат.

Пусть позорят инженерную мысль.

Пусть работают талисманом.

Зигги только велел проварить несколько узлов заново и так ругался на древние швы, будто их лично делал его давний знакомый и делал назло.

Потом началась большая стройка бедности.

Пара палуб, которые раньше годились только под склад тишины и вакуума, были кое-как заварены.

Дроиды натаскали листов.

Зигги велел резать.

Варить.

Подпихивать.

Поддерживать.

Не мешать.

Мешать, но аккуратно.

В какой-то момент он выдрал из старого линкора атмосферный процессор, воткнул его в более-менее герметичный объём внутри древней туши и заявил, что теперь у нас есть «жилой сектор».

Я заглянул туда и увидел большой серый зал, в котором из стен торчали чужие рёбра, под ногами ещё хрустела старая керамика, а в потолке зияли аккуратно залатанные дыры.

Это было похоже не на монолитный корпус.

На сыр.

Огромный боевой сыр с историей неудачного развода.

— Неплохо, — сказал я.

— Через сутки будет лучше.

— Через сутки оно перестанет быть похожим на склад после драки?

— Нет, — честно ответил Зигги. — Но в нём хотя бы можно будет жить и не шипеть от каждого сквозняка.

Чуть дальше от нового жилого сектора обнаружился бывший служебный проход, который теперь вёл в просторный карман внутри древнего корпуса.

Когда-то там, наверное, стояло что-то важное и страшное.

Теперь там лежали три бухты кабеля, два сварочных аппарата, кривой стол из переборки и мусорный дроид, уже успевший пристроить в уголке аккуратную кучку шайб по диаметру.

Я постоял, посмотрел на всё это и вдруг понял, что корабль у нас растёт не только в металле.

Он очень быстро обрастает привычками.

В одном месте дроиды сложили инструмент.

В другом уже отгородили себе тихий пятачок из ящиков.

В третьем кто-то прицепил к стене обрезок сетки и сушил на нём тряпки так серьёзно, будто у нас тут не аварийное выживание, а уважаемая коммунальная цивилизация.

— Они точно мусорные? — спросил я.

— А ты как думал, — сказал Зигги. — На мусоре как раз и держится порядок.

От этой фразы мне стало одновременно смешно и тревожно.

Потому что в ней, к сожалению, было слишком много правды для нашего образа жизни.

В дороге выяснилось, что новый корабль отлично умеет быть сразу всем плохим.

Он жрал топливо как запоздалая месть.

Он плохо слушался малой тяги.

Он громко думал всей массой.

А если где-то внутри один не вовремя включённый контур перегонял воздух не туда, по всей туше начинал гулять такой запах, будто кто-то решил варить солярку на маринаде.

Вот это Зигги и называл чесночной угрозой двигателю.

Я сперва не понял.

Потом понял.

Оказалось, один из дроидов уже успел перетащить в новый жилой сектор коробку со жратвой сомнительного происхождения, где вместе лежали сушёные грибы, ореховая паста, две банки чего-то медового и сетка чеснока, которую Зигги зачем-то хранил «на всякий технический случай».

— Не смотри на меня так, — сказал он, когда я спросил, зачем механику мешок чеснока.

— Я даже не знаю, с какой стороны начать.

— Это универсальная вещь.

— Для чего.

— Запах отбивает. Плесень отпугивает. В некоторых системах им контакты натирают.

— Ты сейчас врёшь хотя бы на одном пункте?

— Я сейчас творчески обобщаю.

В любом случае сетку из жилого сектора убрали после того, как процессор прогнал через себя первый же чесночный выдох и на мостике стало пахнуть так, будто у нашего дредноута началась личная жизнь.

Пока я считал остатки топлива и думал о будущем как о профессиональном заболевании, Зигги оборудовал себе пост механика-артиллериста.

Раньше в словосочетании «пост артиллериста» у нас было столько же правды, сколько в табличке на салоне `Ржавый Коготь`.

Теперь одна пушка у нас всё-таки была.

Вернее, один рабочий древний канал, через который уже один раз вылетело то, о чём приличные люди потом стараются не вспоминать при страховщиках.

Настоящего боезапаса для этого монстра не осталось.

Ничего ценного на самом дредноуте давно тоже не было.

Ни складов.

Ни казны.

Ни героического прошлого, которым можно было бы расплатиться в плохом районе.

Но сам факт, что у нас теперь есть одна настоящая большая пушка, действовал на Зигги как витамин.

Он перетаскивал кабели, собирал ручные цепи управления, ставил вокруг своего кресла экраны, сваривал опоры и при этом бормотал так ласково, будто не готовил место артиллериста, а собирал детскую кроватку для особо опасного ребёнка.

— Ты понимаешь, что мы не военный корабль? — спросил я.

— Это смотря кто спрашивает.

— Я спрашиваю.

— Тогда нет. Для тебя не военный.

— А для кого военный?

— Для того, кто подлетит слишком близко.

Это мне не понравилось.

Понравилось мне другое.

Когда дроиды обжили новый корпус, он перестал быть просто трупом.

Маленькие сварочные вспышки гуляли по его внутренностям как огни бедного праздника.

Где-то что-то шуршало.

Где-то возили крепёж.

Где-то поднимали старую створку.

Где-то уже даже кто-то прикрутил самодельную табличку со стрелкой.

На ней было написано:

`к своим`.

Никто из нас этой таблички не делал.

Но снимать её я не стал.

Возможно, именно так и начинается семья у людей вроде нас.

Сначала вы вместе вляпываетесь.

Потом у вас заводится общая стрелка в развалинах.

До промежуточной системы мы доползли на остатках уверенности и примерно на том топливе, которое в приличном мире называют «ещё чуть-чуть и уже молитва».

Система была маленькая.

Техническая.

Из таких мест никто не делает открытки, зато все ими пользуются, когда надо заправиться без лишних вопросов.

Я вывел на экран внешний обзор и сначала не понял, не издевается ли надо мной космос.

Возле трассы висела техничка.

Рядом — огромная бочка с надписью `ГАЗ`.

Чуть в стороне — кривой плакат `МЁД. ОРЕХИ. ГРИБЫ.`

А ещё дальше напротив друг друга чернели две сгоревшие кафешки.

— Это заправка или поэма о провинции? — спросил я.

Зигги выглянул из своего люка, вытер лоб и посмотрел туда же.

— Хорошая заправка.

— По каким признакам?

— Её никто не маскирует под хорошее место.

В этом была своя логика.

Плохое место, которое честно выглядит плохим, в среднем надёжнее приличного холдинга с улыбкой и мелким шрифтом.

Я дал запрос на заправку.

Ответ пришёл почти сразу.

Короткий.

Деловой.

`оплата вперед`.

— Люблю простых людей, — сказал я.

— Они и тебя любят, пока ты платишь, — сказал Зигги.

Сумму скинули такую, что я сначала оскорбился.

Потом пересчитал наш остаток топлива, массу корабля и вероятность умереть между системами.

Потом перестал оскорбляться и перевёл деньги.

Снаружи мелодично звякнуло.

Через секунду от технички уже тянулся заправочный рукав.

Старый насос загремел так, будто по нему били гаечными ключами для поддержания рабочего духа.

По всей туше пошла дрожь.

— Если он сейчас нас проколет, — сказал я, — я обижусь.

— Не проколет.

— Откуда уверенность?

— У него бочка с надписью `ГАЗ`, — сказал Зигги. — Такие люди дорожат репутацией.

Сам хозяин заправки висел напротив нашего корпуса в магнитных ботинках и казался удивлённым ровно настолько, насколько это нужно профессионалу.

То есть почти никак.

Он глянул на золотой обломанный герб.

На приваренные трубы.

На бок, из которого торчала старая линкорная броня.

На дроида, который прямо во время заправки тащил куда-то панель больше себя.

Потом включил связь и спросил:

— Вам полный или чтоб дотянуть?

— Полный, — сказал я.

Он уважительно присвистнул.

— Далеко собрались.

— К коллекторам.

— А, — сказал он. — Тогда да. Лучше полный.

Помолчал и сам добавил:

— И мёду не берите.

— Почему именно мёду? — спросил я.

— После мёда всех тянет поговорить о жизни. А у вас корпус такой, что разговоры только время жрут.

Зигги немедленно вклинился:

— А грибы?

Заправщик посмотрел на нашу тушу, потом на Зигги, потом снова на тушу.

— Вам и своих видений хватит, — сказал он.

— А кафе справа? — спросил я, просто чтобы проверить масштаб местной откровенности.

— Кафе справа сгорело из принципа, — ответил он. — Кафе слева из жадности. Есть мнение, что оба владельца до сих пор друг друга винят. Так что если увидите свет в окнах, не останавливайтесь.

— Полезный совет.

— Я вообще полезный человек, — сказал он. — У меня тут сервис.

И почему-то именно после этой фразы я поверил ему окончательно.

После этого я окончательно понял, что человек перед нами знает жизнь глубже, чем многие философы.

Пока шла заправка, Зигги, конечно, не мог просто стоять и смотреть.

Он погнал дроидов дальше.

Один варил настил.

Другой монтировал крепление под запасной трос.

Третий уже тянул в новый жилой сектор ящик, на котором было написано:

`кухня`.

— У нас есть кухня? — спросил я.

— Теперь да.

— А до этого?

— До этого было стратегическое питание.

— Зигги.

— Что.

— Я боюсь, что ты слишком быстро привык к нашему положению.

— А я боюсь, что ты слишком медленно.

Он вылез из люка весь в пыли, копоти и счастье.

Посмотрел на внешний экран, где заправщик лениво куролесил возле нашего борта, и сказал:

— Красивый.

— Кто? Мужик?

— Корабль.

Я тоже посмотрел.

Если честно, со стороны он был страшный.

Не в военном смысле.

В более неприятном.

Как правда, которую долго прятали в сарае, а потом она выросла, проломила крышу и потребовала себе отдельный тариф.

Но страшное тоже иногда бывает красивым.

По-своему.

Наш левиафан был собран из стыда, обломков, фальши, древней мощи, кустарного упорства и очень сомнительного жизненного выбора.

То есть из идеального материала для большой дружбы.

Когда топливо пошло в баки до нужной отметки, я почувствовал облегчение почти телесно.

Не как радость.

Как отсрочку.

С ней всегда легче дышится.

Заправщик отсоединил рукав, кинул нам пакет данных и короткое сообщение:

`на трассе дальше осторожно. у слободы шакалы`.

Потом подумал и прислал ещё одно:

`кафе слева не рекомендую.`

Я посмотрел на две сгоревшие кафешки и даже не стал уточнять, что именно он имел в виду.

— Полезный человек, — сказал я.

— Надо было взять у него грибов, — вздохнул Зигги.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что у нас и без грибов корабль выглядит как галлюцинация.

К моменту, когда мы начали разворачиваться обратно на разгонную трассу, внутри нового корпуса уже появилось первое подобие порядка.

Не нормального.

Нашего.

В жилом секторе гудел процессор.

Новый настил ещё пах свежей сваркой.

В углу кто-то из дроидов аккуратно сложил инструменты так трогательно, будто собирался перед сном читать им сказку.

На стене висела всё та же самодельная стрелка `к своим`.

У поста механика-артиллериста мерцали три экрана, половина которых врала, а другая половина просто не договорилась о единицах измерения.

Но всё это уже работало.

Как-нибудь.

Как мы.

— Ну что, Маринчик, — сказал Зигги, устраиваясь в своём новом кресле. — На Кровавую слободу?

— А у нас есть другие плохие идеи?

— Есть. Но они дальше.

Я вывел тяжёлую тушу на линию разгона.

Заправка осталась позади.

Бочка с надписью `ГАЗ` медленно уплывала назад.

Две сгоревшие кафешки висели друг напротив друга как немой спор, который слишком долго не умеет умереть.

Где-то на борту дроиды продолжали стучать, варить, таскать и устраиваться.

Они уже обживали чудовище как родню.

Зигги гладил рукой пульт артиллериста так, словно тот мог от этого стать точнее.

А я смотрел вперёд и всё яснее понимал простую вещь.

Мы больше не летели в финцентр как два должника на побитом корыте.

Мы тащили туда огромную опасную проблему, в нутре которой собирались жить.

И если до этого я ещё мог где-то в глубине банки надеяться, что нас встретят как клиентов, то теперь надежда выглядела так же глупо, как надпись `ГАЗ` на космической бочке.

Впереди уже тянулись первые служебные маяки дальнего сектора.

Пока ещё слабые.

Пока ещё вежливые.

Но даже их вежливость была из той породы, которая заранее считает твои деньги.

`парковка крупногабаритных объектов`.

`страховое сопровождение`.

`буксирная помощь`.

`спорные корпуса`.

Последний маяк мне особенно не понравился.

Он мигнул два раза, как будто подмигнул лично нам.

— Зигги.

— Что.

— Кажется, там впереди уже умеют нас ненавидеть заранее.

— Это хорошо, — сказал он. — Значит, заметили.

— Меня как раз это и пугает.

— А меня нет.

— Почему?

— Потому что если нас заметили заранее, значит, мы правда стали большими.

Иногда с Зигги невозможно было спорить.

Не потому, что он умнее.

Потому, что он искренний как сварка.

Либо держит.

Либо нет.

Я дал тягу.

`Вольфрамовый таракан` тяжело, неохотно, но уверенно пошёл в разгон.

Позади оставалась дешёвая заправка, сонный человек и две сгоревшие кафешки.

Впереди ждала `Кровавая слобода`, где за право встать у стены, скорее всего, надо было сперва расписаться кровью, потом оплатить парковку, а уже потом спрашивать дорогу к коллекторам.

Внутри нашего левиафана бежали дроиды.

Гудел воздух.

Пахло металлом, гарью и новой бедной жизнью.

И я вдруг с очень странным спокойствием понял:

корабль у нас теперь действительно огромный.

Опасный.

Нелепый.

И, кажется, впервые по-настоящему свой.

Глава 14. «Один адрес — два кошмара»

На трассе прибытия за рекламным щитом стоял катер.

Щит рекламировал сразу три жизненно важных вещи:

`СТРАХОВКА ГРУЗА`.

`ЛЕЧЕНИЕ ДОЛГА`.

`КОФЕ КРУГЛОСУТОЧНО`.

Катер за ним был служебный, потрёпанный и честный настолько, насколько вообще может быть честной мелкая кормушка у большой дороги.

Внутри дремал работник неопределённой наружности и очень определённой судьбы.

Скромный мыздарь.

Из тех людей, которые кормятся не с войны и не с торговли, а с того, что чужая спешка всегда где-нибудь чуть-чуть нарушает правила.

У него была камера фиксации правонарушений и превышения скорости.

Камера висела на магните на мигающем ограничительном буйке, который обозначал безопасную кромку входной трассы.

По сути, это был его хлеб.

Его кормилица.

Его немой бухгалтер.

Кто-то платил за лишний разгон.

Кто-то за опасный манёвр.

Кто-то за то, что слишком самоуверенно зашёл под станцию.

Мыздарь спал вполглаза, одним ухом слушая эфир, и в этом был весь смысл его профессии: не работать, пока никто не ошибся.

Потом космос впереди словно потемнел.

Не светом.

Смыслом.

Пространство напряглось так, будто очень давно терпело, а теперь собирается выдавить из себя что-то крупное и дурно воспитанное.

Предупреждающий буй мигнул.

Камера пискнула.

Экран моргнул сырой полосой метрики.

И из гипера мгновенно вывалилось нечто такое, что сперва не укладывалось в глаз.

Огромная гора дредноута.

Вернее, чего-то, что когда-то было дредноутом, потом умерло, потом срослось с линкором, а теперь решило всё это не скрывать.

Левиафан ударил боком в первый буй так, будто просто не заметил его права на существование.

Тот улетел в сторону, вращаясь и мигая уже для личного утешения.

Потом туша снесла второй.

Потом третий.

Потом четвёртый так далеко, что мыздарь машинально проводил его взглядом, как родственника, который уехал и, кажется, уже не вернётся.

После этого чудовище ещё и натужно, с обидчивым пыхтением доворачивало на трассу маршевым движком от мусоровоза.

Именно этот движок окончательно добил картину.

До него ещё можно было надеяться, что происходит история.

После него стало ясно: происходит жизнь.

Мыздарь сидел молча.

Смотрел.

Не моргал.

Когда махина прошла почти целиком, он уставился на корму, попыхивающую смешным, натужным, но очень реальным выхлопом.

Потом медленно перевёл взгляд на пустое место, где минуту назад висела его камера.

Потом на обломки буйков.

Потом снова на удаляющуюся корму.

И только тогда обрёл речь.

— Ах ты ж...

Дальше он сказал о нас сразу много правды.

Кулаком он погрозил уже вслед.

Запоздало.

Очень лично.

С тем оскорблённым достоинством мелкого человека, которого только что лишили не власти, а привычной дневной выручки.

Я этого, конечно, не слышал.

Но потом легко представил.

Потому что в тот момент в эфире вокруг нас уже начали возникать такие интонации, которые всегда появляются там, где огромный объект первым делом ломает недорогую инфраструктуру.

На станции в это время было раннее утро.

Тот особый час, когда ночные смены уже устали ненавидеть мир, а дневные ещё только разминаются.

Диспетчерша сектора прибытия пила синтетический кофе и смотрела в поток входящих сигналов с тем пустым профессионализмом, который делает человека почти частью мебели.

Потом мебель дрогнула.

На консоли вспыхнуло предупреждение о входе в систему огромной массы класса дредноута.

Она выпрямилась сразу.

Кофе качнулся.

Секунду ей, как любому нормальному человеку, казалось, что началась война.

Потом она увидела включённый транспондер.

Не пираты.

Не флот.

Но мёртвое наследие республиканских войн, внезапно решившее вернуться за процентами.

Тогда в голову пришла следующая мысль.

Куда более здравая.

Какой тариф брать за парковку.

Она отправила запрос стационарному искину.

Ответ пришёл сухой, быстрый и совершенно бесполезный:

`Объекты класса дредноут последний раз заходили в систему 612 лет назад. Тарифной сетки для указанного габарита в актуальном прайсе нет.`

Диспетчерша перечитала.

Потом перечитала ещё раз, уже с чувством личного предательства.

— То есть как это нет, — сказала она вслух.

Искин, разумеется, в споры о прайсах не вступал.

Только мигнул подсказкой:

`Рекомендуется применить сбор по максимальному доступному коэффициенту.`

— Максимальный коэффициент у меня на яхты премиум-класса, — сказала диспетчерша. — Он на фоне этого гада как чаевые.

Рядом уже оживал второй оператор.

Потом третий.

Весь утренний диспетчерский зал начал просыпаться в ту самую нехорошую бодрость, которая появляется только от крупной неожиданной массы.

На внешних экранах наш `Вольфрамовый таракан` медленно, с ощущением своей непререкаемой геометрии, приближался к гигантской внешней парковке.

Парковка предназначалась для очень больших судов.

То есть для больших по нормальным меркам.

Контейнеровозов.

Тяжёлых крейсеров.

Транспортов, которые хотят выглядеть солидно.

Мы заняли её всю.

С краями.

С добором.

С тем хамством масштаба, при котором разметка превращается в старый анекдот.

Места для инвалидов мы тоже накрыли.

Не по злому умыслу.

По массе.

Редкие яхты и дежурные крейсера рядом с нами смотрелись букашками.

Они реально уступали дорогу.

Не по уставу.

По инстинкту.

Кто-то отваливал в сторону на тяге.

Кто-то просто зависал подальше, не желая быть соседом по парковке у вещи, которую не можешь обхватить взглядом с первого раза.

Потом на консоли диспетчерши бибикнул лог.

Коротко.

Сухо.

Даже обидно.

`Парковка оплачена.`

Ниже:

`Одно место.`

Она несколько секунд смотрела на эту формулировку, будто надеялась, что тексту станет стыдно самому.

Потом вызвала старшего смены.

Старший подошёл, глянул, помолчал и философски сказал:

— Формально не соврали.

— Они заняли весь карман.

— Но место-то одно.

— А штрафы?

— За что?

— За габариты.

Старший посмотрел на экран, где мы медленно доворачивали тушу, подминая разметку уже просто фактом существования.

— Сначала пусть встанет, — сказал он. — А потом уже штрафуй всё, что переживёт.

Мы в это время переживали собственный фарс.

Припарковать такую махину красиво было примерно так же реально, как подать налоговую декларацию с чувством полёта.

Я вывел нас на внешний карман медленно.

Очень медленно.

Стараясь никого не убить на первом знакомстве.

Стараясь никого не убить на втором.

Стараясь не снести ничего лишнего кроме чужих ожиданий.

— Ещё левее, — сказал Зигги.

— Куда левее? У нас левое теперь размером с квартал.

— Тогда чуть ровнее.

— Это ты сейчас человеку в банке говоришь?

— Я тебе как капитану говорю.

— Не злоупотребляй терминами.

Снаружи дроиды уже бегали по борту с тем семейным деловитым видом, как будто парковка у станции в криминальном хабе это естественное продолжение ремонта.

Один даже снова тёр шваброй мёртвый оптический купол.

Упорство у него было такое, что я начинал подозревать религию.

Наконец левиафан встал.

Не изящно.

Зато надёжно.

Внутри ещё долго что-то отзывалось по корпусу низким гулом, будто сама масса корабля устраивалась в новом месте и ворчала.

На экране уже мигали первые уведомления.

`Добро пожаловать в Кровавую слободу`.

`Внешняя стоянка оплачена на 4 часа`.

`Превышение стандартного габарита: да`.

`Рекомендуемые услуги: буксир, страховка, экстренная разгерметизация соседнего сектора`.

Последняя услуга мне особенно не понравилась.

— Зигги.

— Что.

— Мне не нравится, что у них есть готовая кнопка на экстренную разгерметизацию рядом с оплатой парковки.

— Хорошая деловая предусмотрительность, — сказал он.

— Вот за это я и не люблю центры.

Соседи по парковке уже начали превращать нас в местную достопримечательность.

Сначала одна яхта зависла поодаль и просто снимала.

Потом второй крейсер подал запрос на перенос стоянки с формулировкой:

`неуютно`.

Потом по внешней сетке поползли первые комментарии.

`это музей?`

`это нарушение?`

`это вообще застраховано?`

Больше всего мне понравился вопрос:

`если оно рванёт, компенсация общая или по секторам?`

— Видишь, — сказал Зигги с некоторой даже гордостью. — Людям интересно.

— Людям страшно.

— Это почти одно и то же.

С этим спорить было трудно.

На дальнем краю кармана уже возился служебный буксир.

Не помогать нам.

Он аккуратно переставлял прочие суда подальше от нашей туши, как человек, который не тушит пожар, а просто уводит мебель из комнаты, где скоро станет весело.

А ещё через минуту пришло новое уведомление:

`Внимание. Стоянка объекта нестандартной массы может сопровождаться дополнительными начислениями задним числом.`

— Смотри, как мило, — сказал я. — Они даже угрожают вежливо.

— Значит, место приличное, — отозвался Зигги.

Своего бота у нас, естественно, не было.

Когда у человека есть дредноут, бот ему уже кажется роскошью из другой социальной группы.

Пришлось вызывать такси.

На запрос откликнулось несколько водителей.

Два сразу отказались, как только увидели, откуда забирать.

Третий спросил, нет ли у нас на борту радиации.

Четвёртый просто прислал тариф с пометкой:

`крупный объект вызывает у меня тревогу`.

В итоге приехал самый честный из всех.

Старенький городской бот-такси с пилотом по имени Рахим, который сначала посмотрел на наш корабль, потом на нас, потом снова на корабль и сразу поднял цену без лишней философии.

— За испуг, — пояснил он.

— Это законно? — спросил я.

— А вы здесь давно? — спросил он в ответ.

На таком фоне спорить было не о чем.

Мы сели.

Его машинка отвалила от внешнего кармана и тут же показалась мне позорно маленькой.

Из окна `Вольфрамовый таракан` выглядел особенно нелепо и особенно величественно.

Как если бы свалка вдруг решила стать архитектурой.

— Красавец, — сказал Рахим без всякой иронии.

— Это ты нас сейчас успокаиваешь?

— Нет. Я вас сейчас предупреждаю. Такую штуку здесь все заметят.

— Уже заметили.

— Нет, — сказал он. — Пока только увидели. Заметят чуть позже, когда начнут считать, сколько на ней можно заработать.

Это был человек, который понимал город.

Значит, полезный.

`Кровавая слобода` снаружи не выглядела богатой.

Она выглядела деятельной.

Так выглядят места, где деньги не лежат, а всё время перебегают из рук в руки, попутно оставляя запах жареного масла, дешёвого дезинфектора и чьей-то вчерашней надежды.

Секторы, пристройки, фермы, подвесные мосты, светящиеся вывески, перекошенные стеклянные кишки переходов.

Местами всё это хотело быть цивилизацией.

Местами честно не старалось.

— Куда именно? — спросил Рахим.

— Нам бы сначала поесть, — сказал Зигги.

— А потом?

— `Мясные ряды`, — сказал я.

Рахим глянул на нас в зеркало уже без прежней коммерческой доброжелательности.

Просто оценивающе.

— Тогда сначала правда лучше поесть, — сказал он.

Это мне не понравилось ещё сильнее, чем честный тариф за испуг.

В злачное место для Зигги мы приехали через двенадцать минут и две мелкие пробки из грузовых тележек.

Ресторан назывался `ЖРИТЕ`.

Именно так.

Крупными буквами.

Без ненужного кокетства.

Вывеска подрагивала жирным жёлтым светом, как будто сама была вымазана в соусе.

Внутри пахло жареным мясом, пережаренным тестом, очистителем столов и счастьем людей, которые в данный момент не думают о последствиях.

Зигги вцепился в это место взглядом так, будто увидел родню.

— Хорошее название, — сказал он.

— Очень точное.

— А ты хотел бы, чтобы в честной забегаловке было написано `Питайтесь сбалансированно`?

— Нет. Но слово `ЖРИТЕ` как будто не предлагает, а приказывает.

— Тем лучше.

Мы сели у стены.

Зигги сразу заказал космобургер такого размера, что я сначала принял его за вызов обществу.

Потом за личную компенсацию.

Потом за религию.

Я напротив него задумчиво крутил локон.

Привычка была не моя.

Тело — тоже.

Но в последнее время некоторые чужие жесты липли ко мне как проценты.

В углу зала сидела точно такая же модель андроида, как моя.

Тот же тип лица.

Те же волосы.

Та же компрометирующая общая идея конструкции.

Только там всё было собрано заводом, а не Зигги на вдохновении, изоленте и техническом азарте.

Напротив неё сидел толстый клиент.

Очень деловой на вид.

Очень занятый.

Из тех, кто сначала жрёт, потом решает судьбы, потом снова жрёт.

Он что-то ей говорил, не переставая жевать.

Она кивала с тем профессиональным спокойствием, которое пугает сильнее дешёвой страсти.

Я отвёл взгляд.

Потом снова посмотрел.

Потому что сложно не смотреть на заводскую версию собственного позора.

— Что? — спросил Зигги, уже наполовину исчезнув за космобургером.

— Там в углу сижу я.

Он покосился, прожевал и философски ответил:

— Нет. Там сижу серийная версия. А ты индивидуальная сборка.

— Спасибо, очень утешил.

— Я старался.

Космобургер у него сочился, шипел, хрустел и пах так, что даже мне, мозгу в банке, на секунду стало обидно за устройство мира.

— Хорошо? — спросил я.

Зигги закрыл глаза от удовольствия.

— Маринчик.

— Что.

— Если мы сегодня умрём у коллекторов, я хотя бы ел как человек.

— Ты и так ешь как человек.

— Нет. Сейчас я ем как победитель.

В этом месте я его даже не поправлял.

Пусть у человека будет хоть одна область полной уверенности.

Я в это время смотрел на меню и на публику.

Публика была хорошая.

То есть плохая.

Курьеры.

Мелкие бандиты.

Две девицы с глазами как у бухгалтерии после аврала.

Охранник с синяком.

Кто-то в слишком дорогом пиджаке для такого района.

Кто-то в слишком дешёвых ботинках для своих амбиций.

Словом, нормальный город.

Рахим ждал нас снаружи за отдельную плату за ожидание, что тоже говорило о его здравомыслии.

Пока Зигги ел, я понемногу начинал собирать в голове неприятную картину.

Мы приехали сюда на гигантском заметном чудовище.

Мы уже начали платить за одно его существование.

Впереди были `Мясные ряды`.

Место, где когда-то очень формально и очень законно разобрали меня на части по графику просрочки.

И теперь мне предстояло войти туда снова.

Не за местью.

За справкой.

За остатками.

За правом выкупить что-то от самого себя, если это `что-то` ещё не пустили в оборот.

Это оскорбляло человека не хуже прямой пощёчины.

Особенно когда ты при этом сидишь в забегаловке напротив собственного серийного аналога и ждёшь, пока твой друг доест соус.

— Готов? — спросил я наконец.

Зигги поднял палец.

Дожевал.

Запил.

Подумал.

И только потом кивнул:

— Теперь да.

На выходе он ещё успел купить жареный пирожок `в дорогу`, чем сразу уронил пафос момента до правильного бытового уровня.

Рахим увидел пакет, тяжело вздохнул и завёл нас дальше, в ту часть Слободы, где вывески уже не старались нравиться.

`Мясные ряды` располагались в большом комплексе из тёмного стекла и светлого камня.

С виду он хотел быть респектабельным.

Почти банком.

Почти клиникой.

Почти храмом денег, которые сами себя уважают.

Перед входом стояли ухоженные столбы с подсветкой, автоматические турникеты и два охранника в форме, слишком чистой для района.

Над всем этим висела большая общая вывеска холдинга.

Слева под ней горело:

`МЯСНЫЕ РЯДЫ. РЕШЕНИЕ ПРОСРОЧЕК`.

Справа:

`ЗЕЛЁНЫЙ БАНК. ПОДДЕРЖКА ГРАЖДАН`.

Вход был один.

Турникеты — одни.

Рамка — одна.

Даже коврик на полу был общий.

Я стоял и смотрел на это так, будто кто-то наконец перестал стесняться и вывесил устройство мира прямо над дверью.

— Красиво, — сказал Зигги.

— Что именно?

— Всё рядом. Чтобы клиент не бегал.

— Это не сервис. Это цикл переработки.

Рахим, который такие зрелища наверняка видел не впервые, пожал плечами.

— Я подожду снаружи ещё десять минут. Потом тариф на ожидание растёт.

— Почему?

— Потому что если из таких дверей долго не выходят, потом обычно либо кровь, либо бумажная волокита. И то и другое портит график.

Он был прав так часто, что становилось неловко.

Мы вошли.

И почти сразу стало ясно, что здесь кровь и бумажная волокита давно уже сидят в одном вестибюле.

Глава 15. «Очередь к спасению»

Внутри комплекс пах уже не жареным маслом, а дорогим кондиционером, полированной поверхностью и услугой, которую вам окажут независимо от того, хотели вы этого или нет.

Сразу за турникетами начинался большой общий вестибюль.

Посередине стоял автомат с водой.

Слева от него сидели люди с серыми папками и ждали вызова в `Мясные ряды`.

Справа сидели люди с почти такими же серыми папками и ждали вызова в банк.

Даже стулья отличались только цветом обивки.

Слева бордовой.

Справа зелёной.

На общем экране сверху лениво чередовалась реклама:

`Урегулируем просрочку бережно`.

`Финансовая поддержка рядом`.

`Комплексные решения для сложных клиентов`.

Я поймал себя на том, что уже начинаю ненавидеть слово `комплексные`.

Возле стены стояла пожилая женщина и ругалась с терминалом.

По номерку у неё был банк.

По лицу — коллекторы.

Чуть дальше молодой парень в форме курьера нервно прижимал к груди контейнер и явно не мог понять, ему налево или направо, потому что в этой жизни обе стороны подозрительно быстро сливались в одну.

Даже охранники не делились на банковских и коллекторских.

Они были просто холдинговые.

С одинаковыми дубинками.

С одинаковыми скучающими лицами.

С одинаковой готовностью вежливо вывести тебя и из кредита, и из собственности.

Слева за стеклом виднелся приём `Мясных рядов`.

Справа — банковский зал с электронной очередью, зелёными креслами и рекламой программы помощи пострадавшим от кредитной зависимости.

Лозунг над стойкой обещал:

`МЫ РЯДОМ В ТРУДНУЮ МИНУТУ`.

Мне очень хотелось уточнить, в какую именно минуту они сначала приходят с ножовкой, а в какую уже с формой заявления.

На стойке навигации сидела женщина с идеальной причёской и тем выражением лица, которое бывает у людей, если их с детства учили не удивляться даже расчленению в пределах тарифа.

— Добро пожаловать, — сказала она. — Цель визита?

— Коллекторы, — сказал я.

— Уточните направление.

— `Мясные ряды`.

— Претензия, урегулирование, выкуп, справка, остатки?

Последнее слово мне не понравилось больше остальных.

— Остатки, — сказал я.

Она быстро пробежала глазами по экрану.

— Идентификатор должника?

Я продиктовал.

Её пальцы на мгновение замерли.

Не от сочувствия.

От профессионального интереса.

— Остатки биоматериала действительно числятся.

— Какие именно? — спросил я.

Она чуть повернула экран к себе, будто даже слову `какие` нужен отдельный уровень доступа.

— Большая часть активов реализована.

— Это я уже понял.

— В неликвиде остался один объект.

— Какой?

Она подняла на меня глаза впервые с чем-то похожим не то на жалость, не то на административную брезгливость.

— Гонады, — сказала она.

Зигги рядом кашлянул в кулак.

— То есть яйца, — уточнил я.

— Если пользоваться бытовой терминологией, да.

— Почему они не ушли?

— Недостаточная оборачиваемость по культурным и прикладным причинам.

— По каким ещё причинам?

— По системным, — сказала она сухо. — Для деталей обратитесь в окно выдачи неликвида после подтверждения права на урегулирование.

И протянула нам талон.

На талоне было два направления.

`Мясные ряды. Кабинет 4.`

`Зелёный банк. Окно 12.`

Я посмотрел на бумажку.

Потом на неё.

Потом на двери слева и справа.

— Это что?

— Сопутствующие сервисы холдинга, — ответила она. — Если клиент заинтересован в выкупе неликвидного биоматериала, ему может потребоваться финансовый инструмент.

— То есть сначала у вас забирают тело, а потом у ваших соседей можно занять денег, чтобы выкупить часть обратно?

— Мы предпочитаем формулировку `комплексное решение трудной жизненной ситуации`.

— А я предпочитаю формулировку `вы все охренели`.

— Эта реплика не влияет на маршрут клиента, — сказала она с вежливостью автомата.

Зигги взял у меня талон, посмотрел и хмыкнул:

— Удобно. Всё в одном здании.

— Ты сейчас либо гений сатиры, либо очень голоден.

— Я уже не голоден. Значит, первое.

Мы отошли к стене, где не мешали очереди, и я ещё раз посмотрел через стекло на банковский зал.

Там люди сидели с папками, чипами, усталыми лицами и надеждой на человеческую форму грабежа.

Слева за другой стеклянной стеной шли в `Мясные ряды`.

Тоже с папками.

Тоже с чипами.

Тоже с надеждой.

Просто результат на выходе отличался плотностью.

— Маринчик, — тихо сказал Зигги.

— Что.

— Я раньше думал, что жизнь делится на плохое и очень плохое.

— А теперь?

— А теперь вижу, что она делится на левую дверь и правую.

Вот тут он попал в точку.

Потому что весь этот красивый комплекс на самом деле и был одной машиной.

Слева тебя аккуратно резали по долгу.

Справа так же аккуратно давали кредит, чтобы потом было за что резать дальше.

А между ними лежал общий коврик, на котором порядочный человек должен был вытирать ноги перед тем, как войти в свою кабалу.

Я посмотрел на талон.

На две двери.

На одинаковую подсветку.

На общий потолок.

И вдруг почувствовал очень ясную и очень неприятную вещь.

Мы прилетели сюда не в одно место.

Мы прилетели в механизм.

И весь наш огромный `Вольфрамовый таракан`, занявший парковку, места для инвалидов и чужое утро, был для этого механизма не ужасом и не чудом.

Просто ещё одним клиентом.

Очень большим.

Очень дорогим.

И, возможно, уже заранее размеченным по строкам.

Утром тот же комплекс выглядел ещё страшнее, чем вечером.

Вечером он хотя бы притворялся, что живёт.

Утром было видно, что он работает.

А работа у таких мест всегда пахнет хуже крови.

Кровь хотя бы честная.

Мы пришли с ранья, и это оказалось первым чудом за всё последнее время.

Не большим.

Не святым.

Чисто бюрократическим.

На стенде у входа в справочный блок висело расписание, от которого у любого нормального человека сразу начинала чесаться душа.

`Приём по вопросам выдачи справок: понедельник, четверг, суббота с 08:00 до 09:00.`

Ниже:

`Приём руководящего состава по особым случаям: последняя среда месяца с 13:00 до 14:00.`

Под этим кто-то от руки дописал:

`НЕ ПОЗЖЕ 13:40`.

А кто-то другой потом приписал ещё:

`ИНАЧЕ НЕ УСПЕЕТ`.

Я посмотрел на табличку.

Потом на часы.

Потом снова на табличку.

— Нам повезло, — сказал Зигги.

— Это если считать везением то, что мы пришли в единственный час, когда здесь по расписанию разрешено существовать справкам.

— Именно.

Надо отдать банку должное.

Он был заботлив.

На уровне норматива.

Перед справочным окном уже сидели несколько бабок с талончиками.

Именно бабок.

Не пожилых гражданок.

Не посетительниц.

Не клиенток.

Бабок.

Сумки-тележки.

Платки.

Упрямство в позвонках.

Взгляд, которым люди переживают государства, реформы и собственных детей.

У меня вообще было подозрение, что некоторые из них бессмертные.

Не в красивом фантастическом смысле.

Не лучом, не сывороткой, не древней расой.

Просто живут уже так давно и с таким упрямством, что смерть в какой-то момент махнула рукой и решила не стоять между ними и пенсией.

Есть люди, которые доживают век.

А есть такие, что, кажется, живут исключительно ради того, чтобы разорить пенсионный фонд, который уже пережили.

Фонд закрыли.

Они остались.

Передали всё банку.

Они пришли и сюда.

Раньше, как я понял из разговоров, они ходили со своими льготами и справками в собес и пенсионный фонд.

Потом собес закрыли.

Пенсионный фонд тоже.

И его функции, как это часто бывает в цивилизованном мире, очень бережно передали банку.

Одному.

Но это, разумеется, не заговор и не коррупция.

Это просто оптимизация путей страдания.

Над бабками висел старый электронный плакат, который, видимо, не успели снять после очередной реформы.

Он медленно чередовал надписи:

`Социальная поддержка рядом`.

`Пенсионное сопровождение в одном окне`.

`Банк заботится о вашем будущем`.

Внизу мелким шрифтом бежала строка:

`Услуги оказываются в рамках передачи полномочий уполномоченному оператору.`

То есть раньше тебя унижало государство.

Теперь для твоего же удобства оно наняло более эффективного унижателя.

Одна из бабок, заметив, что я читаю бегущую строку, фыркнула:

— Раньше в собесе хоть стулья были жёсткие, но честные.

— А теперь? — спросил я из вежливости.

— А теперь мягкие, — сказала она. — Но с процентом.

Другая поддержала:

— Пенсию им отдали, льготы им отдали, похоронные тоже к ним. Скоро, глядишь, и отпевание через терминал будет.

— По талону, — добавила третья.

— С окном выдачи, — сказала первая.

Когда мы с Зигги подошли к ряду стульев, одна бабка поверх очков посмотрела сначала на меня, потом на него и сразу всё поняла не так.

— Проститутка, — сказала она соседке с тем удовлетворением, которое бывает у человека, обнаружившего в хаосе знакомый жанр.

— Наркоман, — ответила соседка, кивнув на Зигги.

— Я не наркоман, — обиделся Зигги.

— Пока, — сказала третья бабка, даже не поднимая головы от талончика.

— Маринчик, — тихо сказал Зигги.

— Что.

— Я им не нравлюсь.

— Это нормально. Мне тоже.

— Я хотел хотя бы нейтрально.

— Тут нейтрально только терминал.

И то пока не завис.

Терминал висел рядом.

Вежливый.

Сенсорный.

С явно завышенным мнением о себе.

На экране плавала надпись:

`Выберите услугу`.

Снизу тянулся список, в котором простые вещи были сформулированы так, будто их переводили с мёртвого юридического языка через боль.

`Выдача выписки об отсутствии неурегулированной задолженности`.

`Подтверждение статуса льготополучателя`.

`Комплексное сопровождение лиц в трудной жизненной ситуации`.

`Повторная кредитная оценка после урегулирования`.

На последнем пункте я задержался дольше.

— Зигги.

— Что.

— Они даже не скрывают, что можно опять.

— А что ты хотел? Они же банк.

Он сказал это с тем уважением к ремеслу, с каким механик смотрит на красивую, но аморальную шестерёнку.

Мы взяли талон на выписку.

Номер был `А-147`.

На табло шёл `А-006`.

Я уже начал морально готовиться встретить старость в этом кресле, но внезапно табло мигнуло сразу десятком номеров.

Потом ещё десятком.

И ещё.

Причём никто к этим номерам не подходил.

Сначала я решил, что система сломалась.

Потом оказалось, что нет.

Просто какой-то неизвестный вредитель взял подряд почти сто сорок талонов и ни на один не явился.

Видимо, записался из чистой злобы к устройству мира.

Или из любви к искусству саботажа.

Одна из бабок при этом выглядела подозрительно довольной.

Она даже не особенно прятала улыбку, когда табло вызывало очередной мёртвый номер, а к окну никто не шёл.

Сидела, теребила свой талончик и наблюдала за ускоренным распадом порядка с тем мирным выражением лица, с каким старые революционеры смотрят на вовремя подложенный гвоздь.

Я не знаю, была ли это её работа.

Но если да, то уважать её следовало не меньше, чем хорошего сапёра.

Старый оператор, видимо, понял, что спорить с таким видом народного творчества бессмысленно, и просто решил не затягивать утро тем, кто ещё способен держаться на ногах.

Нам снова повезло.

Это начало казаться подозрительным.

Пока очередь ползла, я изучал доступную среду.

Банк и здесь был образцово-человечным.

По нормативам.

Рядом со стойкой стояла подставка для клиентов на колясках.

Ещё одна — для слабовидящих.

Ещё одна — для низкорослых.

И, к моему глубочайшему восхищению, отдельный аккуратный держатель для нестандартных сосудов жизнеобеспечения.

С подписью:

`Для удобства обслуживания`.

Я смотрел на этот держатель и чувствовал, что мир не потерял способности удивлять.

— Видишь? — сказал Зигги. — Я же говорил, у них тут цивилизация.

— Если у цивилизации есть специальная полочка под мой рассол, это уже не цивилизация. Это признание тенденции.

Когда подошла наша очередь, девушка в окошке улыбнулась нам так бережно, будто работала не в банке, а в приюте для чувствительных документов.

— Доброе утро. Налоговый номер и генетический паспорт.

Ни удивления.

Ни паузы.

Ни попытки уточнить, почему к ним пришла потрёпанная секскукла в майке, с примотанным внутри изолентой мозгом и бронещитком поверх банки.

У них, похоже, действительно всё было предусмотрено.

Я задрала майку сбоку.

Под ней, на стекле банки, сидел стикер с чипом генетического паспорта.

Девушка считала стикер ручным сканером.

Я почувствовал себя и униженным, и обслуженным одновременно.

Редкое сочетание.

Девушка проверила генетический паспорт.

Постучала ногтем по экрану.

Нахмурилась на секунду.

Я уже приготовился к обычной человеческой реакции на свою судьбу.

Но нет.

Она просто уточнила:

— Уточните, пожалуйста, текущую степень телесного присутствия.

— Минимальная, — сказал я.

— Так и вижу, — кивнула она. — Для системы достаточно.

Я невольно зауважал их систему ещё сильнее.

Сердца в ней не было.

Но классификатор хороший.

— Для повторной кредитной оценки, — продолжила она, — вам требуется выписка об отсутствии неурегулированной задолженности.

— Вот за ней и пришли.

— Да. Вижу.

Её пальцы снова побежали по экрану.

— По вашему делу основная задолженность считается урегулированной путем принудительного взыскания и страховой выплаты по инвалидности в связи с утратой тела.

— Красиво сказано.

Справка шла долго.

Не потому, что было сложно.

Потому, что такие документы всегда любят ощущение важности.

Система запрашивала архив.

И наконец справка всё-таки родилась.

Принтер у стойки издал тот деловитый хрип, которым техника обычно подтверждает: вот, ещё одна судьба переведена в бумагу.

Девушка поставила цифровую печать, приложила идентификационный штамп и протянула нам лист.

`Неурегулированная задолженность по основному обязательству: отсутствует.`

Ниже:

`Заёмщик относится к категории повышенного риска.`

— То есть мне снова можно в кредит? — спросил я.

— Как ни странно, да, — ответила девушка.

— Почему ни странно?

— Потому что система считает вас завершённым случаем.

— Это должно меня радовать?

— Это должно открыть вам новое окно возможностей.

Я посмотрел на справку.

Потом на неё.

Потом снова на справку.

С точки зрения банка всё было логично.

Основное взыскание завершили, страховой случай по инвалидности в связи с утратой тела провели, клиент жив, налоговый номер активен, генетический паспорт на месте.

Значит, можно начинать заново.

Просто под больший процент.

Это, наверное, и называется верой в человека.

На человеческом языке это означало совсем простую вещь:

остаток мне официально подтвердили, справку дали, теперь можно было идти в настоящее банковское окно и получать уже полноценный, сертифицированный отказ.

Дальше нас отправили в банковский зал.

Там уже сидел другой сорт страдания.

Более чистый.

Более кондиционированный.

Над стойками висели мягкие зелёные слоганы о поддержке, доступности и внимательном отношении к гражданам в трудной жизненной ситуации.

Ниже сидели те самые граждане и держали в руках папки так, будто это последние куски береговой линии.

У дальней стены работал отдельный сектор для бывших социальных функций.

Там горели номера с буквами `С` и `П`.

`Социальные выплаты`.

`Пенсионное сопровождение`.

За стеклом та же банковская форма, те же аккуратные лица, те же планшеты.

Только посетители были старше, злее и уже давно перестали верить в слово `поддержка`.

Одна бабка из нашей утренней очереди успела добраться и сюда.

Она узнала нас, кивнула на меня и сообщила сотруднице за стеклом:

— Вот этой проститутке всё быстро, а мне индексировать не хотят.

Сотрудница даже не моргнула.

— По вопросам индексации вам в окно семнадцать.

— А по нестандартным случаям куда? — не унималась бабка.

— По нестандартным случаям не ко мне, — так же ровно ответила та.

В банке вообще все держались с тем спокойствием, которое бывает только у людей, ежедневно принимающих абсурд как входящий документ.

Нам выдали ещё один талон.

Пока ждали, на мой коммуникатор начали сыпаться сообщения с парковки.

`Уведомление. Для объекта нестандартной массы рекомендовано оформить расширенное страховое покрытие.`

Через минуту:

`Напоминание. По истечении 4 часов может быть начислен повышающий коэффициент за перекрытие соседних мест.`

Ещё через минуту:

`В целях безопасности района просим подтвердить отсутствие склонности объекта к самопроизвольной детонации.`

— Они издеваются? — спросил я.

Зигги заглянул в экран.

— Нет. Они переживают.

— Меня как раз эта разница и пугает.

Через минуту пришло ещё одно сообщение.

`Для удобства клиента доступны пакеты сопровождения: базовый, расширенный, социальный.`

Ниже раскрывался список:

`Страховое наблюдение.`

`Юридическая помощь при конфликтах парковки.`

`Круглосуточная линия эмоциональной поддержки владельцев нестандартных объектов.`

— Смотри, — сказал Зигги. — Они даже готовы нас морально поддержать.

— За доплату.

— Зато круглосуточно.

— Я боюсь, что если им позвонить, они сначала попросят номер договора, а потом предложат разгерметизацию.

Когда нас вызвали, менеджер оказался мужчиной лет сорока с лицом настолько гладким и вежливым, будто его каждый день полировали вместе со столом.

На бейдже значилось:

`Алесаш. Финансовая поддержка граждан.`

Он увидел меня, увидел Зигги, увидел справку и не дрогнул ни одной мышцей.

Профессионал.

- Доброе утро. Мы хотели бы получить кредит под залог корабля по минимальной ставке.

— Проходите, пожалуйста. Мы бережно относимся к клиентам с ограниченными возможностями.

— Это я уже заметил по специальной полочке.

— Доступная среда — наш приоритет.

— А доступные проценты?

— Проценты зависят от вашей кредитной истории.

— То есть нет.

— Я бы сформулировал иначе.

Сформулировал он действительно иначе.

Сначала похвалил нас за то, что мы пришли по официальному маршруту.

Потом проверил справку.

Потом подтвердил то, что и так уже было ясно: да, поскольку основная задолженность закрыта путем принудительного взыскания и страховой выплаты по инвалидности в связи с утратой тела, я формально снова могу претендовать на кредитные продукты.

Правда, в категории повышенного риска.

Правда, по специальной ставке.

Правда, после стандартной оценки имущества, устойчивости дохода, состава залога, уровня правовой прозрачности судна, происхождения груза и общей прогнозируемости жизненного поведения.

На последнем пункте я даже засмеялся.

— Что именно вы называете прогнозируемым жизненным поведением?

— Отсутствие в анамнезе резких и разрушительных эпизодов.

— Я сейчас в банке как мозг в банке. Считайте это эпизодом или уже стилем?

Он позволил себе очень тонкую служебную улыбку.

— Система классифицирует это как завершённый неблагоприятный период.

— Оптимисты.

— Мы предпочитаем термин `кредитно ориентированные`.

Зигги тем временем уже изучал распечатку с дополнительными услугами и неожиданно оживился.

— Маринчик.

— Что.

— Смотри. Подписка на носки.

Я посмотрел.

Там действительно было:

`Ежемесячный сервис базового текстиля`.

Ниже, более человечно:

`Носки.`

Рядом:

`Развлекательные каналы Плюс. Первый год бесплатно.`

— Не смотри туда, — сказал я.

— Почему? Первый год же бесплатно.

Менеджер, как настоящий профессионал, тут же включился:

— Комплексное подключение сопутствующих сервисов повышает удовлетворённость клиента и улучшает повседневный комфорт.

— А отказаться потом можно? — спросил Зигги.

Мужчина чуть кашлянул.

— От части сервисов предусмотрен упрощённый выход.

— А от части?

— От части действует политика автоматического продления в интересах клиента.

— Это значит нельзя? — уточнил я.

— Это значит нежелательно прерывать качественный сервис.

Лицо Зигги вытянулось так искренне, будто у него прямо сейчас отобрали детство.

— Даже носки?

— Особенно при регулярном пользовании.

— Это бесчеловечно, — сказал он.

— Это подписочная модель, — мягко поправил менеджер.

Смотреть, как у человека на глазах разбивается мечта о бесплатных носках, было неожиданно больно.

Он ещё пару секунд держался.

Потом медленно отложил брошюру.

— Не хочу, — сказал он тихо.

— Мудрое решение, — сказал я.

— Я почти согласился.

— Я заметил.

Тем временем менеджер добрался до самого вкусного.

До нашего корабля.

— Уточните, пожалуйста, — сказал он. — Объект парковки, указанный в вашей карте прибытия, принадлежит вам?

— К сожалению, да.

— К сожалению?

— Это сложное чувство.

— Понимаю.

Нет.

Не понимал.

Такие люди никогда ничего не понимают до конца.

Они просто умеют записать это в нужную графу.

Он вывел на экран схему `Вольфрамового таракана`.

Даже в банковском интерфейсе наш корабль выглядел как ошибка строительства.

— Объект нестандартный, — сказал Алесаш.

— Это самый вежливый способ назвать его, который я сегодня слышал.

— Не серийная модель с сертификатом производителя.

— Уже грубее.

— Не имеет актуальной тарифной категории.

— Ближе к правде.

— Частично состоит из корпуса военного происхождения.

— Вот теперь вы начали нравиться Зигги.

— А также сопровождается уведомлениями службы парковки и предложением оформить повышенное страховое покрытие.

— Мы ещё не решили.

Он сложил пальцы домиком и сказал уже совсем официальным голосом:

— При таких вводных основной продукт банка для вас недоступен.

Вот тут, как ни странно, даже не стало больно.

Слишком ожидаемо.

— А не основной?

— Не в моём окне.

— А в чьём?

— Я не уполномочен рекомендовать альтернативные решения внутри холдинга.

То есть, конечно, был уполномочен.

Просто по правилам сначала надо было вежливо отказать.

— Причина отказа? — спросил я.

- Банк не обязан это пояснять.

Он не улыбнулся.

Даже из вежливости.

— Кроме того, — добавил он, — для рассмотрения исключительного случая вам потребовались бы дополнительные документы.

— Какие?

— Подтверждение отсутствия боевой активности объекта за последние двенадцать месяцев.

— У нас очень неудачный месяц выдался.

— Актуальный сертификат гражданского происхождения корпуса.

— Его нет.

— Подтверждение безопасной парковки без перекрытия соседних мест.

— Это уже фантастика.

— И расширенный залоговый пакет.

— Под что?

— Под всё, что у вас ещё осталось.

Последнюю фразу он не сказал.

Но она висела в кабинете отчётливее кондиционера.

Зигги мрачно смотрел на погибшую подписку на носки.

Я смотрел на отказ.

Потом на справку об отсутствии неурегулированной задолженности.

Потом снова на отказ.

Система, как всегда, была безупречна в своём лицемерии.

Сначала доказывала, что ты снова достоин кредита.

Потом с достоинством объясняла, почему именно тебе его нельзя.

— И что нам теперь делать? — спросил я.

Алесаш поправил бейдж и произнёс фразу, за которую, наверное, им всем платили премию:

— Мы ценим, что вы выбрали наш банк.

— Это не ответ.

— Иногда официальный путь — уже важный результат.

— А деньги?

— По основному продукту — нет.

— Вообще нет?

— В моём окне — нет.

Вот здесь всё наконец и сложилось.

Не как тайна.

Как автомат.

Слева коллекторы подтверждали, что тебя уже переработали.

Справа банк с благодарностью сообщал, что ты можешь попробовать снова.

А потом тем же голосом закрывал окно у тебя перед носом, чтобы ты достаточно отчаялся и пошёл туда, куда нельзя советовать официально.

Мы вышли в общий зал с пакетом бумаг и ощущением, что нас только что очень вежливо выставили из собственной надежды.

На коммуникаторе мигнуло напоминание с парковки:

`До окончания оплаченного периода внешней стоянки: 02:11:43.`

Я только успел мысленно выругаться.

— Маринчик, — сказал Зигги убитым голосом.

— Что.

— Я всё ещё думаю про носки.

— Забудь.

— Не могу. Первый год бесплатно.

— А потом до смерти.

— Вот именно.

Мы стояли посреди общего вестибюля между левой и правой дверью, среди бабок, курьеров, очередей и тихой банковской музыки, и я чувствовал, как официальный путь медленно, но очень уверенно превращает нас в материал для следующего шага.

Не в людей.

Не в клиентов.

В следующую стадию обработки.

Глава 16. «Микрозайм за углом»

Мы ещё стояли в общем вестибюле после официального отказа, когда партнёрский микрозайм решил не терять времени на приличия.

Он просто позвонил.

Сразу.

Так быстро, будто отказ у большого банка был не концом разговора, а нажатием нужной кнопки.

Вызов шёл из соседнего корпуса.

Того же квартала.

Того же общего фасада.

Только с более коротким путём от отчаяния к договору.

Зигги посмотрел на экран с уважительным ужасом.

— Оперативненько.

— Это ещё мягко сказано.

— Маринчик, а у банка точно нет утечки базы?

— Если это и утечка, то очень вертикально интегрированная.

На экране уже висела вежливая подпись:

`Для сложных случаев доступны решения партнёров холдинга.`

Ниже мигал адрес.

Соседний корпус.

Без зелёных кресел.

Зато с обещанием:

`БЫСТРО. ПОНЯТНО. БЕЗ ЛИШНЕЙ БУМАГИ.`

Последняя фраза мне особенно не понравилась.

Лишняя бумага, как правило, единственное, что хоть немного сдерживает людей от немедленного людоедства.

— Маринчик, — сказал Зигги.

— Что.

— По-моему, это нас приглашают в ту часть ада, где улыбаются искреннее.

— Да.

— Пойдём?

— А у нас есть ещё какие-нибудь варианты, кроме достоинства?

— Достоинство мы уже потратили у основного менеджера.

Это было правдой.

Причём недорогой.

Соседний корпус отличался от официального банка ровно настолько, чтобы человек понял: здесь уже не помогут, а договорятся.

Снаружи стекло было темнее.

Вывеска короче.

Подсветка мягче.

Дверь открывалась быстрее.

Даже запах внутри был другой.

Не дорогой кондиционер и надежда.

Кофе из автомата.

Пластик.

Тихая спешка.

Тот уютный полумрак, в котором людям легче соглашаться на плохие идеи, если их подают в одноразовом стаканчике.

Нас встретил мужчина лет тридцати пяти с лицом, на котором хорошо уживались забота, голод и профессиональная небрезгливость.

На бейдже было написано:

`Глоб. Финансовые решения.`

Не помощь.

Не поддержка.

Решения.

То есть честнее.

— Добрый день, — сказал он так, будто мы давно знакомы и я просто зашёл вернуть соль. — Мы как раз для таких случаев.

— Для каких именно? — спросил я.

— Для жизненных.

— Это слишком широкий жанр.

— Для сложных, — поправился он ещё мягче. — Когда официальный путь уже пройден, а задача всё ещё стоит.

— Это вы сейчас очень вежливо сказали `когда вас отфутболили`.

— Я бы так не формулировал.

— А думали именно так?

— Я думаю о клиенте.

— То есть да.

Он улыбнулся ещё теплее.

Такие улыбки обычно надевают люди, которые знают: спор с тобой уже включён в процентную ставку.

— Проходите, — сказал он. — Кофе? Вода? Успокаивающий пакет услуг?

— А успокаивающий пакет — это что? — оживился Зигги.

— Кофе, мягкое кресло и ощущение, что вы пришли по адресу.

— Кофе можно, — сказал Зигги.

— Ощущение оставьте себе, — сказал я.

Кабинет у него был без окон.

Разумеется.

Такие разговоры окна только отвлекают.

На стене висел спокойный серый пейзаж с озером, которого, скорее всего, никогда не существовало.

На столе — два планшета, один тонкий принтер и блюдце с карамельками, которыми обычно подкупают детей и должников.

Глоб усадил нас напротив, выдал Зигги кофе из автомата и начал с того же, с чего все они начинали:

не с денег.

С заботы.

— Итак, — сказал он, открывая форму. — Какая у нас потребность?

— Триста тысяч, — сказал я.

Он моргнул.

Только один раз.

Совсем слегка.

— Триста?

— Да.

— Тысяч?

— Да.

— При текущем профиле объекта? Это же ваш дредноут припаркован рядом со станцией?

— Вы сейчас звучите как человек, который уже видит где-то больше нулей, чем я.

— Я просто уточняю масштаб запроса.

— Масштаб у нас как раз снаружи припаркован, — сказал Зигги. — А запрос маленький.

Глоб положил ладони на стол и посмотрел на нас внимательнее.

С тем профессиональным интересом, который возникает, когда клиент внезапно просит подозрительно мало.

— Обычно в вашей ситуации люди мыслят шире.

— Мы уже однажды слишком широко подумали, — сказал я. — До сих пор последствия паркуем по тарифу.

Он принял это к сведению без смеха.

У таких, как он, чувство юмора всегда подчинено плану выплат.

— На что именно сумма?

— На выкуп неликвида.

— Какого характера?

— Личного.

— Биологического?

— Очень.

Глоб кивнул так, будто ежедневно слышит подобные формулировки до обеда.

— А по накладной что у нас идёт? — спросил он, уже заранее зная, что не поверит.

— Сельхоз, — сказал я.

— Конечно.

— Что значит `конечно`?

— Это значит, что когда человек с вашим парковочным профилем говорит слово `сельхоз`, дальше обычно открывается очень увлекательная папка.

— А если там правда сельхоз?

— Тогда это будет первый случай в моей практике, когда сельхоз возят внутри исторического дредноута.

Он повернул к нам экран.

В накладной действительно шло что-то безобидное.

Скучное.

Настолько скучное, что на его фоне хотелось немедленно начать расследование.

Код груза.

Графа происхождения.

Маршрут.

И то самое аккуратное название, которое должно было усыплять совесть:

`сельскохозяйственный модульный товар`.

— Видишь? — сказал я. — Не врём.

— Нет, — мягко сказал Глоб. — Вы врёте очень дисциплинированно.

— Это оскорбление?

— Это комплимент качеству оформления.

Зигги заглянул через стол.

— А если не вдаваться в подробности, — спросил он, — вам вообще важно, что там?

— Физически? — спросил Глоб. — Не особенно.

— А как?

— Бумажно.

— Это хуже, — сказал я.

— Для вас иногда лучше, — возразил он. — Физика рождает панику, а бумага рождает договор.

Он ткнул пальцем в графу с заниженной оценкой.

— Вот это мне нравится больше всего.

— Что именно?

— Когда груз по документам стоит достаточно мало, чтобы никто наверху не нервничал, и достаточно странно, чтобы никто внизу не хотел задавать вопросы.

— У вас это считается хорошим признаком?

— У нас это считается рабочей средой.

Тут он опять улыбнулся своей микрофинансовой улыбкой, от которой человеку хочется одновременно согласиться и проверить, на месте ли кошелёк.

— Вы поймите, — сказал он почти доверительно. — Мы не герои и не следствие. Нам важно не что это в философском смысле. Нам важно, как быстро это превращается в строчку обеспечения, если клиент внезапно забывает про платёж.

— Очень успокаивающе.

— Я же и не предлагал успокаиваться бесплатно.

Зигги сделал глоток кофе и осторожно спросил:

— А если там что-то опасное?

— Тогда это уже проблема следующего владельца, — сказал Глоб.

И вот после этой фразы кабинет окончательно перестал притворяться приличным местом.

— Понятно. Тогда нам нужно быстро понять залоговую ёмкость ситуации.

— Мы не хотим залоговую ёмкость ситуации, — сказал я. — Мы хотим триста тысяч и потом спокойно ненавидеть себя по графику.

— Само собой, — ответил он с удивительной мягкостью. — Но система любит смотреть глубже клиента.

Вот этого я и боялся.

Потому что когда система начинает смотреть глубже клиента, она обычно находит то, о чём клиент сам предпочёл бы не думать.

Глоб вывел на экран наши данные.

Справка.

Официальный отказ по основному продукту.

Карта прибытия.

Профиль `Вольфрамового таракана`.

Пачка автоматических предупреждений о нестандартной массе.

И где-то за всем этим уже маячила та неприятная зона, где финансовый язык начинает интересоваться не тобой, а тем, что можно будет забрать вместо тебя.

— Мы не банк, — сказал Глоб почти доверительно. — Нам не нужна красота истории. Нам нужна управляемость.

— Это хуже.

— Зато честнее.

— Это тоже хуже.

Он не обиделся.

Наоборот.

Кажется, я ему даже нравился.

Как нравятся людям неисправные механизмы, которые можно разобрать без лишних сюрпризов.

— Для начала, — сказал он, — запустим оценщика.

— Кого?

— Малый ИИ-модуль осмотра залога.

— А если залог не хочет, чтобы его осматривали?

— Тогда он обычно не берёт кредит.

— И дроида вы пускаете только потому, что я сам поставил галку, да? — спросил я.

— Именно, — сказал Глоб. — Согласие на осмотр, доступ через сервисные зоны и право автоматической сверки фактического состояния с накладной.

— Ненавижу момент, когда выясняется, что я всё это подписал добровольно.

Формально он был прав.

Практически мне захотелось немедленно соврать, что наш корабль уже улетел.

Но он, к сожалению, не улетел.

Он стоял на парковке и занимал собой чужую геометрию.

Глоб нажал кнопку.

На экране появилась милая иконка.

Крошечный дроид с большими сенсорами и выражением деятельной невинности.

— Оценщик уже летит, — сказал он.

И он действительно летел.

Снаружи, на парковке, мелкий дроид отделился от сервисной ниши соседнего корпуса и резво понёсся к нашему левиафану, как бухгалтерская мысль к плохо лежащему активу.

Первым делом он завис на безопасной дистанции и сделал панорамный снимок.

Потом второй.

Потом третий, уже с коррекцией перспективы.

По его объективу пробежала тонкая сетка.

Лазерные точки легли по корпусу.

Нос.

Корма.

Рёбра древней металлокерамики.

Линкорная броня.

Приваренные трубы.

Обломанный золотой герб.

Статические разряды между чужими слоями металла.

Оценщик тихо попискивал, мерил габарит, строил объём, пересчитывал массу и, кажется, уже заранее испытывал к нам служебное уважение.

Потом он подлетел ближе, ткнулся сканером в наружную обшивку и, найдя сервисный люк, без всякого стука нырнул внутрь.

— Он что, прямо на корабль полез? — спросил Зигги.

— Разумеется, — сказал Глоб. — Панорама даёт только первое впечатление.

— А второе?

— Второе обычно дороже.

На экране развернулась трансляция с оценщика.

Мы увидели собственный корабль его служебными глазами.

Не как дом.

Не как монстра.

Как задачу на изъятие.

Дроид нёсся по коридорам с той оскорбительной уверенностью, которую дают чужие полномочия.

Сначала он промчался через бывший линкорный проход.

Потом через наш новый жилой сектор, где свежий настил ещё пах сваркой.

На секунду замедлился у таблички `к своим`.

Отметил её, как непрофильный объект.

Потом свернул левее и чуть не врезался в уборщика.

Того самого мелкого дроида со шваброй, который обычно полировал сенсор.

Оценщик завис.

Уборщик тоже.

На экране мелькнуло служебное окно:

`объект не опознан`.

Потом:

`функция неочевидна`.

Потом:

`эстетическая ценность: не определена`.

— Во, — довольно сказал Зигги. — А я же говорил, у нас тут личность.

Оценщик ещё секунду подумал, явно не зная, как это считать.

Потом сдался и оценил уборщика по весу металла.

В графе кратко мигнуло:

`лом, сервисный, малый`.

После этого дроид уже спокойно облетел его по дуге и понёсся дальше.

— Видал? — гордо сказал Зигги. — У нас уже социальная жизнь.

— У вас там бардак, — сухо сказал Глоб, но в голосе у него появилось то уважение, которое бывает у людей перед дорогим беспорядком.

Оценщик нырнул глубже.

Мимо проваренных палуб.

Мимо атмосферного процессора.

Мимо дроидов, тащивших кабели и делавших вид, что это нормальная семейная среда.

Потом вышел к трюму.

Там он впервые затормозил по-настоящему.

Контейнеры стояли рядами.

Серые.

Запломбированные.

С ровными маркировками.

Слишком аккуратные для всего остального хаоса.

Дроид выпустил над ними тонкий луч и начал читать упаковки одну за другой.

Номер.

Объём.

Тип.

Маркировка по накладной.

Паллета.

Ещё паллета.

Ещё.

Потом он добрался до той, которая уже была вскрыта.

Оценщик завис.

Приблизил.

Сверил с накладной.

Проверил пломбу.

Проверил следы вмешательства.

Немного подумал.

Прямо на наших глазах.

Если можно так сказать про пищащую финансовую машинку размером с большую кастрюлю.

Потом в таблице на экране накладной одна строка мигнула.

Количество единиц уменьшилось на одну.

`39 999`.

Оценщик удовлетворённо пискнул.

Не осуждающе.

Именно удовлетворённо.

Как существо, которое любит, когда реальность сходится с формой хотя бы в главном.

— Он сейчас что сделал? — спросил я.

— Скорректировал фактический остаток по результатам осмотра, — сказал Глоб.

— То есть даже тут у вас всё с улыбкой?

— У нас всё с данными.

Оценщик описал ещё один круг по трюму, закончил сканирование и понёсся обратно.

Мимо уборщицы.

Мимо таблички `к своим`.

Мимо жилого сектора.

Через сервисный люк.

На парковку.

Там он ещё раз ударил лазером по корпусу, как бы для финального уважения, и пулей ушёл в сторону офиса.

Через несколько секунд на стол Глоба пришёл инфопакет.

Он открыл его.

Замолчал.

Потом поднял глаза.

Посмотрел на меня.

Потом на Зигги.

Потом снова в экран.

— Ну? — спросил я.

— Залоговая оценка, — сказал он, — предварительно превышает пять миллиардов.

Зигги перестал пить кофе.

Я перестал думать.

Даже серый пейзаж на стене как будто на секунду присел.

— Сколько? — переспросил я.

— Много, — сказал Глоб без всякого пафоса. — С учётом корпуса, нестандартной массы, инженерной уникальности и остатка груза. Но для меня важнее другое: отчёт подтверждён, запрос маленький, покрытие огромное.

Именно это в нём и пугало.

Не восторг.

Не жадность.

Рабочее спокойствие.

Было видно, что он уже привык раздавать микрозаймы под такой хлам, от которого нормальный человек только крестится и отходит подальше.

Цифре он особо не удивлялся.

Больше доверял оценщику, чем собственной фантазии.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда работаем по отчёту.

Зигги поставил стаканчик.

— Маринчик.

— Что.

— Мне кажется, мы очень вкусные.

— Да, — сказал я. — И это плохой знак.

Глоб слегка наклонил голову.

— И на этом фоне вы просите триста тысяч.

— Да.

— Почему так мало?

Вот тут и случилась та пауза, в которую снаружи, наверное, легко вошли бы более умные люди.

С планами.

С аппетитом.

С пониманием масштаба.

Но мы с Зигги были не из таких.

Мы были из тех, кого жизнь уже однажды наказала за желание мыслить шире собственного кармана.

Я вспомнил `Ржавый Коготь`.

Менеджера.

Первый взнос.

Линкор вместо лайнера.

Просрочку.

То, как от большого желания жить красиво тебя иногда отделяет всего один подпункт, а потом уже коллекторы с техническим подходом к телу.

— Потому что мы не умеем мыслить такими суммами, — сказал я наконец. — Для нас триста тысяч — это беда, но понятная. Миллион — уже опасно. Десять — явное проклятие. А всё, что выше, — это уже не просьба, а способ исчезнуть или стать чьим-то проектом.

Зигги серьёзно кивнул.

— И если взять много, потом с процентами страшно.

— А если взять мало, не страшно? — спросил Глоб.

— Страшно, — признал Зигги. — Но привычно.

Тут даже мне нечего было добавить.

Потому что это и была наша финансовая философия в чистом виде.

Не скромность.

Травма.

Человек, которого уже однажды разули до мозга, начинает просить у судьбы сумму, с которой хотя бы морально согласен умереть.

Глоб на секунду перестал играть в заботу и посмотрел на нас как на странную породу зверей, которые сидят на горе золота и просят денег на билет в трамвай.

— Это, — сказал он тихо, — один из самых дисциплинированных запросов, что я видел за последний квартал.

— Мы не дисциплинированные, — сказал я. — Мы битые.

— Это обычно близкие категории.

Он развернул к нам экран.

Там уже были готовы поля:

`Сумма запроса`.

`Предварительная ставка`.

`Сопутствующие услуги`.

`Обеспечение`.

В последнем поле стояла страшноватая формулировка:

`Паллетный груз и связанные с ним материальные носители.`

Носители.

Вот так.

Не ящики.

Не корабль.

Не паллеты.

Материальные носители.

То есть, если говорить по-человечески, всё, на чём это добро ездит, лежит и делает вид, что оно сельхоз.

— Подождите, — сказал я. — Вы сейчас хотите взять под микрозайм не просто груз.

— Не только, — честно ответил Глоб.

— А что ещё?

— Всё, что делает этот груз перевозимым и достаточно реальным для взыскания.

— То есть мы просим кружку воды, а вы в ответ забираете колодец?

— Только если вы не платите вовремя.

— Максимально успокаивает.

В этот момент система пискнула.

Глоб прочёл уведомление и коротко хмыкнул.

— Что там ещё? — спросил я.

— Парковка предлагает пакет `Историческая боевая платформа Плюс`.

— Даже здесь?

— Особенно здесь.

— Не подключай ничего, — сказал я.

— Даже если первый месяц бесплатно? — спросил Зигги.

— Особенно тогда.

Глоб закрыл уведомление и вернулся к форме.

— Итак, — сказал он. — Малый запрос под гигантское обеспечение, официальный отказ уже получен, клиент понимает, что боится, и потому не склонен к фантазии. С такими случаями мы работаем быстро.

Вот тут меня и проняло по-настоящему.

Не от цифры в пять миллиардов.

Не от оценки.

И даже не от того, как быстро их дроид нашёл в нашем трюме правду на одну единицу меньше.

А от этого спокойного `работаем быстро`.

Потому что я вдруг очень ясно понял: для них мы не просто пришли за деньгами.

Мы пришли правильно.

Как созревший материал.

С маленькой просьбой.

С большой тенью.

С прошлой травмой.

С готовностью бояться.

А это, видимо, и есть любимый клиент любой микрофинансовой конторы, которая сидит рядом с большим банком и ждёт, пока тебя там аккуратно доведут до нужной кондиции.

— Маринчик, — сказал Зигги, глядя в экран так, будто видел там не цифры, а инопланетную погоду.

— Что.

— А пять миллиардов — это сильно больше, чем подписка на носки?

— В разы, — сказал я.

— Тогда хорошо, что я не взял её.

На этом фоне спорить с ним было уже невозможно.

Потому что по-своему он тоже мыслил финансово.

Просто в понятном для человека диапазоне бедствий.

Система уже собирала договор.

Дальше оставалось только подписать его и идти выкупать то, за чем мы вообще сюда прилетели.

Глава 17. «Неликвид с паспортом»

Деньги пришли почти сразу.

Триста тысяч.

Мелочь по меркам того, что оценщик только что насчитал под нами.

Но именно эта мелочь уже пахла графиком, напоминаниями и очень вежливой будущей кабалой.

Договор мы подписали быстро.

Я снова задрал майку, показал стикер с генетическим паспортом на банке, дождался писка сканера и почувствовал ту особую гадость, которая бывает, когда система без малейшего усилия признаёт тебя достаточным человеком для нового долга.

Потом договор распух.

К нему пристегнулись приложения.

График.

Уведомления.

Условия мягкого взыскания.

Первый платёж через семь дней.

— Оперативненько, — сказал Зигги, глядя, как текст ползёт вниз. — Он у вас тут как грибок.

— Это персонализация продукта, — сказал Глоб.

— Это хуже, — сказал я.

Через минуту на экране уже мигало:

`300 000 зачислено`.

Ниже:

`Спасибо, что выбрали гибкое решение.`

— Чувствуешь гибкость? — спросил я.

— Нет, — сказал Зигги. — Но плечи как будто сами хотят сутулиться.

На этом фоне спорить с ним было бесполезно.

Он уже научился понимать финансовые продукты позвоночником.

Мы вышли из кабинета с договором, деньгами и тем очень современным ощущением, когда победа выглядит как правильно оформленное ухудшение.

В вестибюле всё было по-прежнему.

Тихая музыка.

Люди с талонами.

Охранники.

Бумаги.

Только теперь всё это слегка сдвинулось в восприятии.

Потому что ты уже не посетитель.

Ты уже обработан.

На коммуникатор, как назло, опять пришло сообщение с парковки:

`Уведомление. Зафиксирована активность внешних дроидов на объекте нестандартной массы.`

Ниже:

`Напоминаем, что несанкционированный ремонт на общем кармане может изменить страховой коэффициент.`

Я открыл картинку с внешней камеры.

Снаружи два наших дроида тащили по борту кусок кабеля.

Третий деловито варил что-то на стыке древней керамики и линкорной брони.

Четвёртый, разумеется, продолжал полировать шваброй мёртвый купол.

Вокруг уже собралась маленькая группа зевак.

Кто-то снимал.

Кто-то просто смотрел.

Кто-то, судя по жестам, объяснял другому, что это не транспорт, а знак.

— Нас фотографируют, — сказал Зигги с каким-то даже уважением.

— Нас страхуют, фотографируют и, вероятно, уже продают по частям в воображении.

— Зато заметные.

— За это мы как раз и платим.

Следующей нашей остановкой стало окно выдачи неликвида.

Оно находилось не у самих `Мясных рядов`, а чуть дальше по общему коридору, в той части холдинга, где уже совсем переставали притворяться, что между услугами есть моральная граница.

Там было тише.

Холоднее.

Свет белее.

На стене висел электронный стенд:

`Выдача нереализованных биоматериальных остатков`.

Ниже мелким шрифтом:

`По паспорту, талону, договору и подтверждению оплаты.`

— Люблю, когда про человека так ясно, — сказал я.

— Зато без поэзии, — сказал Зигги.

— Как раз наоборот. Это очень жёсткая поэзия.

Перед окном сидели трое.

Мужик с лицом человека, который пришёл получить обратно чью-то челюсть.

Тихая женщина с контейнером-холодильником на коленях.

И курьер в серой форме, у которого в глазах уже поселилось профессиональное безразличие ко всему, что может быть выдано по талону.

Мы взяли номер.

Ждать пришлось недолго.

Люди здесь обслуживались быстро.

Наверное, потому что у подобных очередей нет желания задерживаться рядом с собой.

В окне сидела сухая сотрудница с лицом человека, который верит только в маркировку и температурный режим.

— Талон. Договор. Идентификатор.

Я подал всё, что от нас осталось в бумажном смысле.

Она быстро сверила.

Постучала по экрану.

Вызвала карточку.

И, не моргнув, сказала:

— По вашему делу к выдаче доступен неликвидный биоматериальный объект стоимостью восемьдесят тысяч.

— Яйца? — уточнил я.

— Если пользоваться бытовой терминологией, да.

— А если вашей?

— Парный репродуктивный остаток в консервационном растворе.

— Так я и думал.

Зигги осторожно наклонился к окну.

— А посмотреть можно?

— После оплаты.

— Вдруг нам не понравится.

Сотрудница впервые подняла на нас глаза.

— Это не ресторан.

— По ценам уже почти да, — сказал я.

Она этого не оценила.

Впрочем, у неё была профессия, где чувство юмора только портит инвентаризацию.

Слева от окна стоял холодильный шкаф с образцами стандартной тары.

Банки.

Контейнеры.

Жёсткие пакеты с маркировкой.

На каждом болталась бирка с температурным режимом и кодом хранения.

Выше бежала памятка:

`Не встряхивать.`

`Хранить вертикально.`

`Комплектность проверять до выхода из сектора выдачи.`

Меня особенно порадовала последняя строка.

— Вот это прям забота, — сказал я. — Чтобы человек ещё на месте сверил, всё ли ему вернули от собственной судьбы.

— Зато без сюрпризов дома, — заметил Зигги.

— Ты чудовище.

— Я хозяйственный.

В этот момент открылось соседнее окно.

Оттуда другому клиенту выдали длинный плоский кейс.

Он принял его так бережно, будто там лежал либо инструмент, либо вина, либо часть семейной истории, которую лучше не обсуждать за ужином.

Никто в очереди даже не посмотрел.

Когда люди перестают интересоваться чужим пакетом в таком месте, значит, они уже слишком заняты своим.

Я подтвердил оплату.

Система щёлкнула.

На экране вспыхнуло:

`80 000 списано`.

Сотрудница ещё раз что-то проверила.

Потом, не меняя лица, произнесла:

— Также вам доступен акционный сопутствующий лот.

— Простите?

— Акционный сопутствующий лот, — повторила она. — Левая женская верхняя конечность. Свежее хранение. Скидка при одновременном выкупе неликвида по вашему делу.

Мы с Зигги одновременно замолчали.

В такой тишине особенно хорошо слышно, как где-то внутри тебя мораль пытается встать, оглядеться и снова сесть.

— Что за конечность? — спросил я наконец.

Сотрудница развернула экран.

На нём появилась фотография.

Свежая левая женская рука.

Красивая.

Почти целая.

С маленькой татуировкой разбитого сердца на запястье.

И инициалами `Д.К.` чуть выше.

— Почему она акционная? — спросил Зигги с тем бытовым интересом, который у него включался в самых неприличных местах.

— Низкая текущая оборачиваемость, — ответила сотрудница. — Несовпадение по профилю нескольких предыдущих заявителей. Срок рекомендованной реализации подходит к пересмотру.

— Сколько? — спросил я.

Она назвала сумму.

На фоне пяти миллиардов, трёхсот тысяч и даже восьмидесяти за мои собственные яйца она прозвучала почти как оскорбительно доступная ерунда.

Зигги наклонился к окну ещё ближе.

— А по совместимости с андроидом как? — спросил он деловито. — Ну, Маринчик... это же как протез руки, только наоборот.

Сотрудница посмотрела на него без удивления.

— Стандартный нейроинтерфейс, — ответила она. — При необходимости блок жизнеобеспечения можно приобрести в торговом автомате в фойе у коллекторов.

Я на это ничего не сказал.

Просто молча кивнул.

Зигги наклонился ко мне.

— Маринчик.

— Что.

— Хорошая рука.

— Ты сейчас как это определил?

— По пальцам видно.

— Это не профессия.

— Для механика — ещё какая.

Я ещё раз посмотрел на экран.

Разбитое сердце.

`Д.К.`

Чужая рука.

Левая.

Женская.

Свежая.

По акции.

Мир иногда так старательно складывает рядом правильное и чудовищное, что остаётся только честно признать: да, именно поэтому мы в нём до сих пор и живы.

— Берём, — сказал я.

Сотрудница кивнула без малейшего следа оценки.

Её мир был прост.

Есть остаток.

Есть скидка.

Есть клиент, который на каком-то внутреннем переломе решил, что к собственным яйцам стоит добавить ещё и чужую руку.

Что тут обсуждать.

— Основание покупки? — спросила она, открывая поле.

Вот это было уже красиво.

— По акции, — сказал я.

Зигги едва не прыснул.

Но удержался.

Сотрудница ввела:

`добровольное приобретение сопутствующего биоматериального лота`.

И это тоже было по-своему прекрасно.

Через пару минут нам выдали пакет.

Плотный.

Холодный.

С маркировкой.

Внутри в отдельной банке, в мутноватом рассоле, лежал тот самый неликвидный символ моей биографии.

Рядом, в более узком контейнере, покоилась левая женская рука с татуировкой разбитого сердца и инициалами `Д.К.`.

Зигги взял её очень бережно.

Как будто это был не акционный довесок к чужой трагедии, а находка на блошином рынке, которая точно когда-нибудь пригодится.

— Ты чего так смотришь? — спросил он.

— Я пытаюсь понять, в какой именно момент мы стали людьми, которые берут по акции руку к яйцам.

— Когда научились считать выгоду, — сказал он.

— Это худший ответ на свете.

— Зато честный.

У самого выхода из сектора выдачи стоял маленький стенд с сопутствующими товарами.

Термочехлы.

Наклейки для маркировки банок.

Памятка по домашнему хранению биоматериала.

И свёрнутый в трубку дешёвый постер с золотыми буквами:

`СПАСИ, СОХРАНИ И НЕ ТРОГАЙ`.

Я бы прошёл мимо.

Но Зигги, конечно, остановился.

— Полезная вещь, — сказал он.

— Для кого?

— Для нас. Повесим на корабле.

— Зачем?

— Чтобы всем сразу было понятно, как к нашим полкам относиться.

Он купил постер почти торжественно.

К пакету с яйцами.

К контейнеру с рукой.

К договору микрозайма.

Всю нашу жизнь теперь можно было сложить на кассу одним неловким движением.

Мы вышли из сектора выдачи обратно в общий коридор холдинга.

С пакетом.

С договором микрозайма.

С моими яйцами.

С чужой рукой.

И с тем неприятным ощущением, что холдинг снова всё сделал безупречно:

не просто взял с нас деньги,

не просто продал мне часть меня,

а оформил это так, будто мы не выбирались из мясорубки, а просто сходили по делам.

У самого выхода коммуникатор снова мигнул:

`Внимание. Зафиксированы жалобы соседних стояночных мест на внешний вид объекта.`

Ниже:

`Рекомендуем подключить визуально-компенсационный тариф.`

— Что это ещё? — спросил Зигги.

— Им можно платить, чтобы соседям было морально легче смотреть на наш корабль.

— Полезная услуга, — серьёзно сказал он. — Им и правда тяжело.

На выходе из комплекса нас снова подобрал Рахим.

Он увидел пакет, контейнер с рукой и постер у Зигги под мышкой, помолчал и спросил только:

— Удачно?

— Смотря в каком жанре, — сказал я.

— Значит, удачно, — заключил он. — У нас тут так и определяют.

Мы сели в его крошечное такси и покатили обратно к внешнему карману.

Мимо текла вся деятельная жизнь `Кровавой слободы`: курьеры, грузовые тележки, пахнущие жареным киоски и люди, которые уже стояли в следующей очереди, пока ещё не вышли из предыдущей.

У меня на коленях лежала банка с яйцами, и я вдруг очень ясно вспомнил не боль и не крик, а обиду.

Ту глухую, ледяную обиду, с которой человек понимает: мир не считает его единым.

Он считает его составным.

Поэтому и возвращают потом тоже по частям.

Зигги рядом держал контейнер с рукой очень бережно.

Так, будто это не акционный довесок к чужой беде, а важная запчасть для ещё не придуманного будущего, которую рано или поздно можно будет пришить к андроиду.

— Ты правда повесишь постер? — спросил я.

— Конечно.

— Почему?

— Потому что это самая честная надпись, какую мы сегодня купили.

Когда мы подлетели к внешнему карману, `Вольфрамовый таракан` уже собрал вокруг себя привычный кружок любопытства.

По борту всё так же копошились дроиды.

Один варил.

Другой тащил лист.

Третий без всякой необходимости протирал уже чистый участок настила.

А тот самый священный уборщик со шваброй продолжал свою тихую войну за оптический купол.

— Видишь, — сказал Зигги с теплотой. — Ждут.

— Они не ждут. Они просто не умеют останавливаться.

— Это и есть лучшая форма верности.

Рахим помог нам выгрузиться, посмотрел на всё наше хозяйство и сказал:

— Хорошо устроились.

— Это не то слово, — сказал я.

— А другого у меня для вас нет.

С этим он и улетел, оставив нас у собственного чудовища, как у дачи, которую ты не хотел, но почему-то уже называешь своей.

Внутри корабля пахло сваркой, рассолом, горячим металлом и новой бедной жизнью.

Дроиды моментально окружили нас по-семейному.

Один потянулся к пакету.

Другой к контейнеру.

Третий уже примеривался, куда повесить постер.

— Осторожно, — сказал Зигги и удивительно серьёзно прижал к себе руку. — Это полезное.

Я в этот момент понял, что объяснять ему моральную сторону поздно.

Он уже перевёл покупку в хозяйственный класс.

А из хозяйственного класса у Зигги вещи назад в ужас почти никогда не возвращались.

Мы донесли всё в жилой сектор, туда, где недавно ещё был просто дырявый кусок древнего корпуса, а теперь стоял наш кривой стол, гудел атмосферный процессор и висела стрелка `к своим`.

Вот рядом с этой стрелкой Зигги и прикрепил новый постер:

`СПАСИ, СОХРАНИ И НЕ ТРОГАЙ`.

Ниже поставил банку.

Рядом — контейнер с рукой.

Отступил.

Прищурился.

И остался доволен так, будто только что оформил витрину очень нишевого, но перспективного магазина.

— Ну? — спросил он.

— Это выглядит как начало религии, — сказал я.

— Зато понятно.

— Что именно понятно?

— Что это всё наше.

Вот тут я и заткнулся.

Потому что в этой уродливой композиции и правда вдруг оказалось что-то домашнее.

Не нормальное.

Не правильное.

Но домашнее.

Снаружи левиафан продолжал жрать парковочные часы.

В трюме под залогом лежал груз, на который лучше было не смотреть слишком долго.

У нас появился кредит.

У меня — часть меня в банке.

У Зигги — чужая левая рука с разбитым сердцем и инициалами `Д.К.`, которую он уже мысленно куда-то примерял.

И на стене висел постер, будто специально придуманный для всей нашей судьбы.

— Маринчик, — тихо сказал Зигги.

— Что.

— Ты рад?

Я посмотрел на банку.

Внутри, в рассоле, плавало что-то настолько моё и настолько уже не моё, что радость приходилось измерять не нормальными словами.

— Формально да, — сказал я.

— А по-настоящему?

— По-настоящему мне кажется, что меня только что выкупили у мира по частям и в рассрочку.

Он подумал.

Потом кивнул.

— Зато часть уже с нами.

— А часть вообще чужая.

— Ну, — сказал Зигги и осторожно приподнял контейнер с рукой. — Никогда не знаешь, что пригодится в хозяйстве.

И всё это почему-то уже не выглядело отклонением.

Просто следующей формой быта.

Вот это и было самым опасным.

Не то, что мир сошёл с ума.

А то, как быстро мы научились в нём ориентироваться.

Глава 18. Эпилог. «Дамские пальчики с маникюром»

Отчаливание у нас вышло героическое.

Не в том смысле, в каком это рисуют на плакатах.

Без музыки.

Без строя.

Без офицера на мостике, который смотрит вдаль и знает, что делает.

У нас оно вышло героическое по бедности материала.

Как всё по-настоящему важное в моей жизни.

`Вольфрамовый таракан` отлипал от внешнего поля парковки медленно.

С достоинством большой, уродливой вещи, которая не собирается извиняться ни за размер, ни за происхождение.

Сначала по борту мигнули габариты.

Потом левиафан тяжело повёл боком.

Потом всем телом начал разворот.

И вот этот разворот был особенно хорош.

Медленный.

Неотвратимый.

Как если бы целый квартал решил поменять мнение и сделал это без спешки, потому что ему всё равно деваться некуда.

Снаружи, конечно, замигали предупреждения.

Где-то с парковки пришёл тревожный пакет.

Где-то диспетчер, наверное, снова начал ненавидеть габариты как личное оскорбление.

Где-то соседние суда ушли подальше, чтобы не стоять рядом с нашей геометрией и нашими перспективами.

Но у носорога плохое зрение.

И это не проблемы носорога.

Я подумал об этом очень ясно, пока разворачивал нос нашей махины на выходную трассу и чувствовал, как вся эта конструкция, собранная из позора, мусора, кредита, древней брони и очень сомнительных решений, слушается меня всё увереннее.

Не потому, что стала хорошим кораблём.

Потому что стала нашим.

Маршевый двигатель от мусоровоза пыхтел.

Щит гудел.

Где-то по стыкам древнего дредноута и старого линкора снова шипнула статика.

Снаружи по борту ещё бегали дроиды, закрепляя что-то в последний момент, как родня, которая провожает дом на колёсах и уверена, что и в дороге можно ещё успеть доварить полочку.

Тот самый дроид-уборщик напоследок успел провести шваброй по мёртвому куполу датчика и только после этого, кажется, счёл вылет санитарно допустимым.

— Маринчик, — сказал Зигги.

— Что.

— Красиво уходим.

— Мы не красиво уходим.

— А как?

— Убедительно.

Он подумал.

Потом кивнул:

— Это даже лучше.

На мостике, если это место вообще ещё можно было так называть, у нас теперь было всё, что нужно для спокойной и приличной жизни ненормальных людей.

Я в секскукольном корпусе с бронещитком над банкой.

Зигги в кресле механика-артиллериста, влюблённый в эту помойку так, будто она досталась ему в наследство от очень талантливого безумца.

Ещё до отчаливания он успел сделать одну вещь, от которой мне до сих пор было не по себе.

Тот самый блок жизнеобеспечения, который нам так равнодушно посоветовали купить в автомате у коллекторов, действительно подошёл.

Зигги полчаса провозился с креплениями, интерфейсом и моей новой левой рукой, ругаясь на заводские стандарты так, будто они его лично когда-то бросили. Нашлось даже место под мои бубенцы. Нашелся специальный разьем у достоинства болтавшийся внутри не подключенным. Соединили.

А потом просто сказал:

— Готово.

Я сначала не поверил.

Потом поднял новую руку.

Медленно.

Осторожно.

Она поднялась.

Без задержки.

Без чужого ощущения.

Так, будто была со мной всегда, а просто где-то запоздала по дороге.

Я повернул кисть.

Сжал пальцы.

Разжал.

Потыкал в предплечье правой рукой и только ещё сильнее разозлился на мир, потому что чувствовалась она как живая.

Не почти.

Не условно.

Именно как живая.

Я даже поймал себя на том, что разглядываю маникюр.

Аккуратный.

Не вызывающий.

Совсем чужой.

— Нравится? — спросил Зигги с опасной гордостью хорошего механика.

— Меня сейчас больше пугает, что она мне подходит.

— Так я и говорил. Стандартный нейроинтерфейс.

Я покосился на мелкие буквы у запястья.

Разбитое сердце.

`Д.К.`

— А это что значит?

Зигги вдруг замолчал.

Потом слегка покраснел.

Не сильно.

Но заметно.

Так краснеют люди, которым эта мелочь внезапно напомнила что-то своё и очень не вовремя.

— Не знаю, — сказал он слишком быстро.

И больше ничего не добавил.

А в глубине, за герметичными дверями и пломбами, лежал груз.

Тридцать девять тысяч девятьсот девяносто девять единиц очень плохой идеи.

Арсенал, который лучше было не трогать.

Груз, который мы уже один раз потревожили.

Груз, под который теперь у нас был ещё и микрозайм.

То есть если смотреть на жизнь строго бухгалтерски, мы сумели сделать так, чтобы одна катастрофа гарантировала другую.

И это, как ни странно, тоже было формой устойчивости.

Разгон шёл медленно.

Тяжело.

По-нашему.

Не как у красивых кораблей, которые сначала создают для движения, а потом уже для сюжета.

`Вольфрамовый таракан` сначала создавался из ошибки.

Потом из нужды.

Потом из обломков.

А теперь уже из привычки жить.

Станция и внешний карман медленно поползли назад.

Кто-то снимал нас на память.

Кто-то, наверное, крестился на местный лад.

Кто-то считал в уме, во что обойдётся такой сосед, если вдруг захочет вернуться.

Кто-то уже составлял отчёт.

Кто-то жалобу.

Кто-то коммерческое предложение.

А мы просто уходили.

И в этом была самая большая роскошь из всех доступных нам сейчас.

— Зигги.

— Что.

— Если мы доживём до следующей большой глупости, я хочу, чтобы ты сначала посоветовался со мной.

— Хорошо, — сказал он. — Но руку я всё равно считаю удачной покупкой.

— Я и не сомневался.

Трасса впереди наконец выпрямилась.

Левиафан дожал ход.

Звёзды начали смазываться.

Станция осталась позади вместе со своими окнами, тарифами, коллекторами, банком, парковкой, скидками, актами, талонами, социальным сопровождением и всем тем очень цивилизованным людоедством, которое умеет улыбаться ровно по регламенту.

А мы ушли.

Не красиво.

Не чисто.

Не победителями.

Но живыми.

А для начала следующей книги это, если честно, уже очень много.