Волчья пора

Глава 1

Вельмир пришёл в себя от резкой боли в затылке. Голова гудела так, будто по ней проехались телегой, во рту пересохло, а запястья стягивало тяжёлое железо. Он открыл глаза — и тут же зажмурился от тусклого света факела, пляшущего где-то в конце каменного коридора. Пламя то разгоралось, то припадало, и от этого тени на стенах шевелились, как живые. Где-то капала вода — мерно, с долгими промежутками, и каждый каплей отдавался в висках тупой болью. Пахло сыростью, мокрым камнем и чем-то кислым, застоявшимся, от чего сводило горло.

Он лежал на холодном полу. Каменный мешок, вырубленный в скале: низкий потолок, решётка из толстых стальных прутьев, а на запястьях — кандалы, соединённые короткой цепью, продетой через железное кольцо, вбитое в пол. Цепь была короткая, шага два, не больше, и всякий раз, когда он шевелился, звенья натягивались с металлическим лязгом. Вельмир дёрнул цепь — и зашипел: кандалы впились в кожу, оставив на запястьях красные полосы. Он попробовал потереть запястье о рукав, но ткань была жёсткой и грязной, и легче не стало.

— Ну конечно, — пробормотал он, морщась. — Всё как я люблю. Вонь, железо и никакой надежды на завтрак.

Память возвращалась обрывками, как сквозь мутную воду. Он полуэльф — ловкий, быстрый, с острым слухом и глазами, что видят в темноте лучше, чем у людей. Но это ему не помогло. Попался в сети. Снова. Он помнил, как бежал через лес, как под ногами хрустел валежник, как он прыгнул — и как сеть взметнулась из-под листвы, опутала, придавила к земле. А потом был удар по голове. И вот — яма.

Теперь он сидел в клетке у кострового племени, где-то в предгорьях Железных холмов. Он знал эти места: тут промышляли гноллы и кобольды, сбиваясь в ватаги, угоняя скот, грабя караваны. Он слышал их говор ещё до того, как попал сюда, — визгливый, злой, с присвистом. А рядом, за решёткой соседней клетки, кто-то тихо бормотал. Ровный, скрипучий шёпот, без пауз и передышек, будто человек говорил сам с собой уже много часов подряд.

Вельмир подполз к прутьям и вгляделся. В темноте напротив угадывалась сгорбленная фигура. Длинные космы, лохмотья, руки, обвитые чем-то чешуйчатым. Старик сидел, привалившись к стене, и раскачивался взад-вперёд, и его бормотание то складывалось в слова, то распадалось на бессмысленный шорох. Временами он замирал, будто прислушиваясь к чему-то, и тогда в камере становилось совсем тихо — только вода капала где-то в глубине коридора.

— Эй, — позвал он тихо. — Ты меня слышишь?

Бормотание стихло. Потом скрипучий голос произнёс:

— Я слышу всё. Я всегда всё слышу. И голосов в голове у тебя тоже слышу, не надейся.

— Прекрасно, — вздохнул Вельмир. — Мне достался безумный сосед.

— Безумный! — старик прильнул к решётке, и Вельмир увидел косматую бороду и глаза, в которых горели золотистые искры. — Ха! Что ты знаешь о безумии, полукровка? Что ты видел? Пятнадцать вёсен? Я видел всё. Я король!

— Если ты король, то я — бог кузнечного дела. Слушай, у меня есть идея получше. Помоги мне выбраться — и я помогу тебе. Мы оба отсюда уйдём.

Старик захихикал, и смех его был сухим, как шелест старой листвы.

— Никто отсюда не выходит. Здесь тихо. Спокойно. Мой дворец. Много-много комнат. Я тут живу, и ты будешь жить. А потом тебя съедят. Круть-круть-круть. Люблю пальчики. Круть-круть-круть. Люблю ножки.

Вельмир отвернулся. Бесполезно. Он не первый раз встречал таких — сломленных, ушедших в себя, бормочущих про дворцы и пиры. С ними не договориться. Он повидал таких на улицах после того, как их с отцом выгнали из дома: людей, у которых отняли всё, и они спрятались в собственные головы, где никто не мог до них добраться. С ними можно было говорить часами, и всё равно оставалось ощущение, что говоришь со стеной.

Он осмотрел кандалы. Замок литой, грубый, но без него не обойтись. Он пошарил рукой по голени — и нащупал в шве штанины тонкий стальной стержень. Привычка, вбитая в пальцы с детства: всегда носить с собой то, что отпирает чужие двери. Он согнул стержень, вставил в скважину, прислушался к металлу. Пальцы работали сами, наощупь, как учили. Замок сопротивлялся, потом дрогнул и щёлкнул.

Кандалы упали. Вельмир растёр запястья, потом обмотал цепь вокруг кулака и рванул — раз, другой. Металл заскрипел, кольцо в полу качнулось. Он упёрся ногами в камень, зарычал от натуги и выдрал его из пола вместе с куском породы. Камень брызнул крошкой, цепь звякнула, и Вельмир едва удержался, чтобы не упасть. Несколько мгновений он стоял, согнувшись, тяжело дыша, и слушал, не бежит ли кто на шум. Но в коридоре было тихо.

— Готово, — выдохнул он и вскрыл замок на решётке. Дверь отворилась с протяжным скрипом.

— Стой! — заорал старик во всё горло. — Стража! Стража!

Вельмир замер, проклиная всё на свете.

— Ты что творишь, старый дурень?

— Я не с тобой, — прошипел старик. — Я не с тобой!

С другой стороны коридора уже топали лапы. Дверь распахнулась, и внутрь ввалились трое кобольдов — низкорослые, с лисьими мордами, покрытыми чешуёй, с копьями наперевес. Они озирались, щерясь острыми зубами, и тыкали копьями в темноту. Один из них принюхивался, поводя плоским носом, другой рычал что-то на своём языке, третий просто визжал от возбуждения. Их факелы метались по стенам, и тени от решёток прыгали, как безумные.

Вельмир прижался к стене за дверью. Когда последний прошёл мимо, он подставил ногу — и вся троица с грохотом растянулась на полу. Он подхватил упавшее копьё, перепрыгнул через барахтающийся клубок и рванул к выходу. Кобольды визжали, скребли когтями по камню, но подняться в тесноте не могли — один пытался встать, но наступил на собственное копьё и снова упал.

— Давай, заяц! — донеслось вслед. — Кто ищет — тот находит! В Красном Когте! Где-то там! Кто-то там!

Вельмир вылетел из подземелья и зажмурился от дневного света. Вдохнул холодный воздух — и замер.

Перед ним, на утоптанной земле, среди хижин из жердей, стояло украденное стадо — овцы, козы, несколько лошадей. А вокруг сновали кобольды и громилы-гноллы: волчьи морды, бычьи шеи, железо на боках. Они готовились к пиру, плясали у костров, привязывали к шестам кости, таскали вязанки хвороста. Дым от костров стлался низко, смешиваясь с запахом мокрой шерсти и жареного мяса. Где-то взвизгнула свинья, где-то заржала лошадь, и этот шум сливался с хриплым хохотом гноллов и визгом кобольдов. Над всем этим висел низкий, тяжёлый гул — голоса, лязг, треск огня.

Вельмир присел в тени хижины, сжимая копьё. В голове стучала одна мысль, и это была не мысль о бегстве.

Это моё стадо. Его увели у наших.

Три года назад его отца, Доброслава, казнили за измену. Дом отняли. Имя вымарали. Вельмира вышвырнули на улицу, и он поклялся себе: не просить. Делать. Он помнил тот день до мелочей: как его вывели на площадь, как толпа кричала, как он смотрел в спину отцу и не мог понять, за что. Потом ему объяснили — коротко и зло, — что Доброслав продал короля врагам. Вельмир не поверил ни одному слову. И не поверит. Но доказать ничего не мог.

Он помнил и другое: как отец учил его читать следы, как показывал, где прошёл зверь и где — человек, как объяснял, что каждая вмятина в земле — это рассказ. «Не проси, — говорил он тогда, — делай. Просящий ждёт. Делающий идёт». Вельмир тогда не понимал, к чему это. Теперь понимал слишком хорошо. Отец знал, что говорит: он всю жизнь делал, не просил, и всё равно его сломали. Но это не значило, что он был неправ. Это значило только, что мир был злее, чем отец думал.

И если сейчас он приведёт этих овец обратно — это будет не просьба. Это будет дело.

За ставку он не думал долго: если его схватят — продадут в рабство. Навсегда. И тогда он уже никогда не узнает, за что убили отца. Эта мысль была холоднее камня под ногами.

Он перехватил копьё поудобнее и пригнулся. В голове прозвучал голос отца, тихий и спокойный, как тогда, в детстве: Не проси. Делай.

— Делаю, — прошептал Вельмир и скользнул в тень между хижинами. — Как умею.

Глава 2

Вельмир крался вдоль хижин, прижимаясь к стенам, и считал. Считать он умел с детства — отец учил: «Прежде чем что-то делать, посчитай. Сколько врагов, сколько выходов, сколько шагов до укрытия». Тогда это казалось игрой. Теперь — спасало жизнь.

Кобольдов у костров было десятка полтора. Гноллов — пятеро, и все рослые, с железом на боках, у всех — мечи на поясах. Собаки бегали между хижинами: две, нет, три. Ещё пара гноллов сидела на завалинке у дальней хижины и лениво перекидывалась словами, не глядя по сторонам. Стражи у стада не было — зачем? Кто полезет к ним в селение?

Он обогнул хижину и присел у загона. Стадо сбилось в кучу — овцы, козы, несколько лошадей в отдельном загоне. Вельмир узнал своих. Он не мог бы сказать, откуда это знание, но узнал: вот эта овца с тёмным пятном на боку, вот эта коза с обломанным рогом. Он помнил их ещё с тех времён, когда у отца было хозяйство. Может быть, не эти самые, но такие же.

— Это моё стадо, — повторил он одними губами. — Значит, выведу.

Он перелез через ограду, оказавшись среди овец, и замер, прислушиваясь. Овцы сбились плотнее, шумно дыша. Вельмир не стал их гладить и уговаривать — с животными, которые напуганы, разговоры только хуже. Он просто открыл створку загона — тихо, насколько позволяли петли, — и толкнул стадо в проход.

Первая овца вышла робко. Вторая — смелее. Через десяток шагов стадо пошло само, как вода в прорыв.

— Пошли, пошли, — шептал Вельмир, подгоняя отстающих. — Тихо, тихо.

Он вывел их к краю селения, где начинался подъём в холмы. Никто не заметил. Костры горели, гноллы гоготали, кобольды визжали — им было не до загона.

Он уже почти поверил, что всё обойдётся. Почти.

— Эй! — донёсся визгливый крик от костров. — Загон открыт!

Вельмир обернулся. У загона стоял кобольд, тыча пальцем в пустой проход, и орал так, что закладывало уши.

— Угоняют! Угоняют!

Гноллы вскочили. Один из них — тот, что сидел на завалинке, — рявкнул что-то гортанное, и вся ватага сорвалась с места.

— Беги, — сказал себе Вельмир. — Просто беги.

Но стадо не бежало. Стадо шло, как шло всегда, — медленно, упрямо, сбившись в кучу. Вельмир хлестнул ближнюю овцу по крупу — она прибавила шагу, но остальные не спешили.

Он побежал вдоль стада, подгоняя, покрикивая. Сзади уже топали лапы. Первый кобольд догнал отставшую козу, ухватил за рог и потянул назад. Вельмир развернулся и ткнул копьём — без расчёта, наотмашь. Кобольд отскочил, зашипев, но коза метнулась в сторону, и половина стада шарахнулась за ней.

— Нет, нет, назад!

Он бросился наперерез, заворачивая овец. Это было всё равно что пытаться завернуть реку. Стадо распадалось, как развязанный мешок. Кто-то из гноллов ухватил овцу за задние ноги и поволок к селению. Кто-то швырнул копьё — оно пролетело мимо, и Вельмир услышал, как древко с треском вонзилось в землю у его ног.

— В холмы! — крикнул он стаду, будто оно могло понять. — В холмы!

И тут сработало. Лошади, до тех пор стоявшие в отдельном загоне и не тронутые, вдруг сорвались с места. Вельмир не успел даже понять, что произошло: он просто рванул створку — и табун вылетел наружу, как выпущенная стрела. Лошади понеслись вниз по склону, прямо на гноллов, и те шарахнулись в стороны.

Вельмир воспользовался мгновением. Он погнал овец за лошадьми — и на этот раз стадо пошло быстрее, будто лошади тянули его за собой.

Он бежал последним, подгоняя отстающих, и слышал за спиной яростный вой. Кобольды и гноллы бросились в погоню. Но лошади уходили вперёд, и стадо, подгоняемое страхом, тянулось за ними.

Он не помнил, как добрался до холмов. Помнил только, как бежал, как под ногами скользила мокрая земля, как хлестали ветки по лицу, как овцы блеяли и лошади фыркали в темноте. Помнил, как один раз обернулся — и не увидел погони. Гноллы отстали. Может быть, побоялись идти в холмы ночью. Может, им было не нужно стадо так сильно, как ему.

Он остановился только у ручья, в лощине между холмами. Стадо сбилось у воды, тяжело дыша. Лошади стояли поодаль, в тени деревьев. Вельмир опустился на колени, зачерпнул воды, выпил — и только тогда почувствовал, как горит всё тело.

Тогда он и понял, что голоден. И что руки дрожат. И что он не помнит, когда ел последний раз.

Ночью у костра он вспоминал отца.

Огонь он развёл в ложбине, под защитой двух валунов, чтобы свет не был виден с холмов. Овцы сгрудились вокруг, как живая стена, и их тепло согревало не хуже огня. Вельмир сидел, обхватив колени, и смотрел в огонь.

Три года назад Доброслава казнили за измену. Дом отняли. Имя вымарали. Вельмира вышвырнули на улицу — ему было двенадцать, и он не понимал, что происходит. Тогда ему казалось, что это ошибка, что сейчас всё разъяснится, что отец вернётся и всё будет как прежде. Не вернулся. Не разъяснилось. И он поклялся себе: не просить. Делать.

Он вспоминал, как отец учил его читать следы. Они ходили в лес, и Доброслав показывал ему каждую вмятину в земле — вот здесь прошёл олень, здесь — лиса, здесь — человек. «След — это рассказ, — говорил отец. — Надо только уметь прочитать». Вельмир тогда думал, что это про зверей. Теперь понимал, что это про всё на свете.

И ещё он вспоминал, как отец учил его другой вещи: «Не проси. Делай. Просящий ждёт. Делающий идёт». Вельмир тогда не понимал. Теперь понимал слишком хорошо.

— Я вернусь, — сказал он тихо, глядя в огонь. — Я вернусь и докажу, что ты не виноват.

Огонь трещал, овцы дышали ровно. Вельмир закрыл глаза — и впервые за долгое время заснул спокойно.

Утром его разбудил голос.

— Ты не спишь? — голос был спокойный, ровный, без угрозы.

Вельмир вскочил, схватил копьё и развернулся. У края ложбины, между деревьями, стоял человек в тёмном плаще с капюшоном. Он стоял спокойно, руки на виду, и не делал резких движений.

— Кто ты? — спросил Вельмир, беря копьё наперевес.

— Меня зовут Давен, — сказал человек и откинул капюшон. Лицо у него было молодое, но глаза — старые, внимательные. — Я следопыт-вербовщик.

Вельмир напрягся. Он слышал о вербовщиках — о тех, кто приходит к сыновьям следопытов и вручает грамоты. Но он не ждал никого. И меньше всего — их.

— Я не понимаю, о чём ты, — сказал он.

Давен шагнул вперёд, и Вельмир отступил на шаг, не опуская копья.

— Ты — Вельмир, сын Доброслава, — сказал Давен. — Я искал тебя. И нашёл. Ты не первый, кто не хочет. Но ты первый, кто боится.

— Я не боюсь, — сказал Вельмир, и это была правда. Он не боялся. Он просто не верил.

Давен медленно достал из-за пазухи свиток, перевязанный шнуром с печатью. Он положил его на камень у края ложбины и отступил.

— Это грамота, — сказал он. — Приглашение в Заставу. Ты можешь взять её. Или не брать. Это твой выбор.

Вельмир смотрел на свиток. Он знал, что там написано. Сын следопыта имеет право на приглашение. Но он также знал другое: Застава не примет сына предателя. Не примет. И если он возьмёт грамоту — это будет просьба. А он поклялся не просить.

— Я возьму, — сказал он.

Он шагнул вперёд, взял свиток и сунул за пазуху. И не развернул.

Давен смотрел на него долгим взглядом.

— Ты не прочитал её, — сказал он.

— Прочитаю, — сказал Вельмир.

— Нет, — сказал Давен. — Ты боишься, что там написано то, чего ты не хочешь знать. — Он помолчал. — Я был таким же. Я тоже не хотел. Но я пришёл. И ты придёшь.

— Я не приду, — сказал Вельмир.

— Придёшь, — сказал Давен. — Потому что тебе некуда больше идти.

Он повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Вельмир смотрел ему вслед, пока фигура не растворилась между деревьями.

Он стоял ещё долго. Потом достал свиток, посмотрел на печать — и сунул обратно.

— Я не приду, — сказал он вслух, будто спорил с кем-то. — Я вернусь домой. И докажу.

Стадо ждало его. Овцы подняли головы, лошади стояли в тени. Вельмир поднял копьё, и они пошли — вниз, к дороге, которая вела в деревню.

Он не знал, что через несколько дней Давен снова найдёт его — у мельницы, за рекой, — и он не знал, что скажет ему тогда. Но это было потом. А сейчас он шёл, и стадо шло за ним, и это было первое дело, которое он сделал сам.

Глава 3

Кривовражье лежало в низине, между двумя лесистыми холмами, и утренний туман ещё держался в лощине, когда Вельмир вышел на околицу. Дым из труб поднимался прямо, безветренно, и пахло мокрой соломой и хлебом. Он остановился, перевёл дыхание и оглядел знакомые крыши. Три года он не был здесь. Три года — и ничего не изменилось. Разве что забор у крайнего дома покосился сильнее прежнего, да колодезный сруб потемнел от сырости. Он узнал каждый дом, каждую тропинку между плетнями, каждую скамейку у ворот — и от этого узнавания внутри что-то сжималось, как от холода. Вот здесь он мальчишкой гонял обруч, вот здесь отец учил его запрягать лошадь, вот здесь, у поворота, стояла телега, на которой их увозили. Вельмир тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Не время. Не сейчас. Он сделал глубокий вдох, будто нырял в холодную воду, и шагнул вперёд. Ноги сами несли его по знакомой улице, и от этого становилось ещё горше: тело помнило дорогу, а дом, который ждал в конце, был уже не его. Он шёл мимо плетней и думал о том, что три года — это много и мало одновременно. Много — потому что он успел стать другим человеком. Мало — потому что здесь всё осталось прежним, будто время остановилось, не пуская его дальше околицы.

Стадо он оставил в роще за околицей, под присмотром двух псов, которых приучил ещё в холмах, — они слушались его лучше, чем люди. Овец и коз осталось немного: при погоне часть отбилась, но то, что он довёл, было его. Он собирался продать шкуры и мясо, получить монеты и уйти. Не задерживаться. Не давать повода. Он даже прикинул, сколько времени займёт всё дело: до полудня обернуться, а к вечеру быть уже далеко отсюда. Он не собирался заходить в деревню дольше, чем нужно, и не собирался ни с кем говорить, кроме торговца. Он даже приготовил слова — короткие, сухие, чтобы не дать никому повода зацепиться. «Шкуры. Две овцы. Одна коза. Сколько дашь?» — вот и всё, что он собирался сказать. Он повторял эти слова про себя, как заклинание, пока шёл по улице, и они придавали ему уверенности. Только бы не встретить никого. Только бы обойтись без разговоров. Он знал, что стоит кому-нибудь его окликнуть — и всё пойдёт не так, как задумано.

Он вошёл в деревню, и первые несколько шагов дались легко. Улица была пуста, только куры копались в навозе у плетня, да где-то за домом тявкнула собака. Потом его узнали.

Первый, кто его окликнул, был старик у колодца. Он выпрямился, приложил ладонь к глазам, всмотрелся — и лицо его переменилось.

— Это ты? — сказал он. — Сын Доброслава?

Вельмир кивнул.

Старик отвернулся и пошёл прочь, не сказав больше ни слова. Ведро осталось стоять у сруба, и вода в нём ещё качалась.

Дальше пошло хуже. На площади, у торговых рядов, где он собирался продать шкуры, дорогу ему перегородили. Волк — здоровый парень, на голову выше Вельмира, с руками как брёвна, — стоял в середине, а за ним двое его дружков. Волк был из тех, кто в детстве бил слабых, а с возрастом нашёл этому оправдание: он теперь «блюл порядок». Его дружки были под стать ему — один пониже, но шире в плечах, другой с длинными руками, которые так и тянулись что-нибудь схватить. Они стояли, расставив ноги, и ухмылялись, будто ждали представления. За их спинами виднелись торговые ряды: лотки с овощами, связки сушёной рыбы, горшки и утварь. Торговцы делали вид, что заняты своим делом, но Вельмир видел, что все они косятся в его сторону.

— Ты чего припёрся? — сказал Волк.

— Я пришёл продать шкуры, — сказал Вельмир. — И уйду.

— Тут торгуют только честные люди, — сказал Волк. — А ты — сын предателя. Тебе тут не место.

Вельмир сжал кулаки, но не двинулся с места. Он знал, что будет, если он ударит первым. Он знал, что будет, если он не ударит. И то и другое было плохо.

— Мне нужно продать шкуры, — повторил он. — Пропусти.

Волк шагнул вперёд и толкнул его в грудь. Вельмир отступил на шаг, но удержался на ногах.

— Вон пошёл, — сказал Волк. — Пока цел.

Вельмир огляделся. Вокруг собирались люди — торговцы, крестьяне, несколько женщин с корзинами. Все смотрели. Никто не собирался вмешиваться. Он был один, как всегда. Он искал глазами хоть одно лицо, которое не отвернулось бы, — и не нашёл. И в этот момент понял, что не найдёт. Никогда. Что ж, значит, так. Он и раньше был один. И дальше будет один. Эта мысль не была горькой — она была холодной, как камень под ногами, и от неё становилось легче. Легче, потому что не надо было больше надеяться.

— Я не уйду, — сказал он.

Волк ударил первым. Кулак прошёл у самого виска — Вельмир успел отклониться, и удар только скользнул по скуле. Он отскочил, и второй удар — от дружка слева — прошёл мимо. Он развернулся, поставил подножку, и один из них покатился по земле. Но Волк уже схватил его за ворот, рванул на себя, и Вельмир получил коленом в живот.

Он согнулся, и в этот момент третий ударил его по спине. Он упал на колени, но не остался на земле. Оттолкнулся, вскочил, толкнул Волка в грудь — тот не ожидал и отступил. Вельмир развернулся и побежал.

Он бежал не к выходу из деревни — это было бы слишком просто, за ним бы погнались. Он бежал к дому. К крайней избе, где крыша спускалась низко, а рядом стоял сарай. Он прыгнул, ухватился за край крыши, подтянулся — и оказался наверху.

— Слезай! — кричал Волк снизу. — Слезай, трус!

Вельмир не отвечал. Он перебежал по крыше к сараю, перепрыгнул на соседнюю крышу, потом на следующую. Снег был мокрый, скользкий, и один раз он чуть не упал, но удержался, схватившись за трубу. Он бежал по крышам, как бегал в детстве, и это было единственное, что у него осталось от прежней жизни. Внизу кричали, кто-то бросил в него палкой, но промахнулся. Он спрыгнул на землю у дальнего конца деревни, в переулке между двумя домами, и остановился, переводя дыхание. Погони не было слышно. Он проверил карманы: монет не было и раньше, а теперь не было и шкур. Шкуры остались на площади — их, наверное, уже подобрал кто-нибудь из торговцев.

Он выругался сквозь зубы и пошёл прочь.

Вечером он сидел в сарае Ульфа, старика-кузнеца, и смотрел, как тот копается в углях.

Ульф был старый — очень старый, — с седой бородой и руками, покрытыми шрамами. Он был единственным в деревне, кто не отвернулся от Вельмира три года назад. Не защищал, нет, — но и не гнал. Иногда давал хлеба. Иногда — работу. Вельмир не знал, почему. Может быть, у Ульфа были свои счёты с теми, кто вершил суд в деревне. А может быть, он просто помнил отца Вельмира другим — не предателем, а человеком, с которым можно было поговорить у горна.

— Значит, ты решил идти в Заставу, — сказал Ульф, не оборачиваясь.

Вельмир кивнул. Он не помнил, говорил ли он об этом вслух, но Ульф всегда знал больше, чем ему говорили.

— Там тебя сожрут, — сказал Ульф. — И не заметят.

— Может быть, — сказал Вельмир. — Но там у меня есть шанс. Здесь — нет.

Ульф выпрямился, вытер руки о фартук и посмотрел на него. Глаза у него были усталые, но острые.

— Я знал твоего отца, — сказал он. — Он был хороший человек. И он был сломлен. Не имей привычки путать эти две вещи.

Вельмир молчал.

— Ты не сын предателя, — сказал Ульф. — Ты сын человека, которого сломали. Разница есть.

Вельмир поднял голову.

— Ты веришь, что он невиновен?

Ульф помолчал. Потом сказал:

— Я верю, что люди ломаются. И верю, что не все ломаются по своей воле. — Он снова помолчал. — А вот насчёт остального — тебе придётся выяснять самому.

Он подошёл к дальней стене сарая, отодвинул мешки и вывел пони. Тот был низкорослый, лохматый, с умными глазами.

— Это Топотун, — сказал Ульф. — Он старый, но крепкий. Дойдёт.

Вельмир смотрел на пони.

— Я не просил, — сказал он.

— Знаю, — сказал Ульф. — Поэтому и даю.

Он сунул ему в руку повод.

— Ты не сын предателя, — повторил он. — Ты сын человека, которого сломали. Разница есть. И если ты будешь это помнить — может, и не сломаешься сам.

Вельмир взял повод. Он хотел сказать что-то ещё, но горло перехватило. Он кивнул, отвернулся и вывел Топотуна из сарая. Ульф смотрел ему вслед, стоя в дверях, и огонь из горна бросал на его лицо красные отсветы.

Ночью он выехал из Кривовражья. Стадо он оставил у Ульфа — тот обещал продать и прислать монеты, когда будет оказия. Вельмир не рассчитывал на монеты, но это было неважно. Важно было то, что он уезжал. Не бежал — уезжал.

Он ехал к мельнице, за рекой, где договорился встретиться с Давеном. Не потому, что поверил ему. А потому, что выбора не было. Волк и его дружки найдут его рано или поздно. А в Заставе у него был шанс.

Он ехал и повторял про себя слова Ульфа: «Ты не сын предателя. Ты сын человека, которого сломали. Разница есть».

Он не знал, правда ли это. Но ему хотелось верить.

Глава 4

Вельмир проснулся от холода. Сизый рассвет сочился сквозь щели в стенах сарая, и от соломы, на которой он лежал, шёл пар — его дыхание замёрзло за ночь на соломинках. Он сел, растёр онемевшие руки и прислушался. В доме Ульфа было тихо. Старик спал — или делал вид, что спит.

Накануне вечером они почти не разговаривали. Вельмир вернулся с рынка ни с чем: шкуры остались в грязи у фонтана, кошель — пуст, а под глазом наливался синяк размером с кулак Волка. Ульф выслушал его молча, потом поставил на стол миску с похлёбкой и сказал только:

— Ешь. Утром уйдёшь.

Сейчас, в холоде сарая, эти слова звучали приговором.

Вельмир вытащил из-за пазухи грамоту. Пергамент был тёплый — он грел его всю ночь, сам не зная зачем. Он так и не развернул её. Давен сказал: подпиши кровью, приходи к мельнице на рассвете третьего дня. Вельмир не подписал. Не потому что не хотел — потому что не верил. Застава не примет сына предателя. Даже если сам вербовщик этого хочет. Особенно если сам вербовщик этого хочет — значит, за этим что-то стоит.

Он спрятал грамоту обратно и принялся за работу: натаскал дров, наколол лучины, вычистил очаг. К приходу Ульфа дом был тёплым, а на столе стояла каша. Старик вышел из своей комнаты, хромая сильнее обычного, — видно, ночью ныла нога, — и молча сел есть.

— Я ухожу, — сказал Вельмир, когда молчание стало невыносимым.

Ульф не поднял головы.

— К мельнице.

— Знаю, куда.

— Ты не сказал, что мне делать.

— А что тут скажешь? — Ульф отложил ложку и посмотрел на него своим единственным глазом. — Ты уже всё решил. Только вот что, парень. Я тебе не отец. Не мне тебя отговаривать. Но одно скажу: там тебя сожрут. Не за то, что ты сделал. За то, что ты — это ты. Сын Дакона. Они это чуют, как псы — кровь.

— Я знаю.

— Не знаешь. — Ульф поднялся, подошёл к нему вплотную. — Думаешь, самое страшное — это когда тебя бьют? Нет. Самое страшное — когда бьют свои. Те, кто должен был прикрыть тебе спину. Те, кто ест с тобой из одного котла. Вот там, — он ткнул пальцем в сторону севера, — у тебя будут не враги. У тебя будут товарищи, которые станут врагами. Каждый день. Каждую ночь. И ты не сможешь отличить одно от другого, пока не получишь нож в спину.

Вельмир молчал. Слова старика ложились на старую рану — ту, что не заживала три года.

— Тогда зачем ты даёшь мне пони? — спросил он наконец.

— Потому что не могу дать тебе ничего другого, — буркнул Ульф и отвернулся. — Пони — это не благословение. Это чтобы ты не сдох по дороге. А до Заставы путь неблизкий.

Он доковылял до сундука в углу, откинул крышку и достал оттуда что-то завёрнутое в промасленную тряпицу. Вельмир не сразу понял, что это — короткий охотничий нож в потёртых кожаных ножнах. Не боевой. Не такой, каким дерутся. Такой, каким свежуют дичь и режут верёвки.

— Держи. Не для драки — для дела. — Ульф сунул ему нож в руки. — И вот ещё что. — Он помолчал, словно решаясь. — Я знал твоего отца. Не так, как другие. Не понаслышке. Мы вместе ходили в один поход, давно, ещё до того, как он стал Первым. Он был не из тех, кто предаёт. — Старик замолчал, и его лицо стало жёстким, будто он говорил через силу. — Но и не из тех, кто просто ломается. А таких, как он, ломают. Понимаешь? Его сломали. Кто-то. Что-то. И это не то же самое, что предать.

Вельмир поднял на него глаза.

— Ты мне это сейчас говоришь, чтобы я ушёл спокойно?

— Я тебе это говорю, потому что ты уходишь, а я остаюсь, и мне надо будет с этим жить. — Ульф отвернулся к очагу. — Ты не сын предателя, Вельмир. Ты сын человека, которого сломали. Разница есть. Запомни это. Может, там, на Заставе, тебе это понадобится. А может, и нет. Но ты запомни.

Он больше не сказал ни слова. Вельмир собрал свои вещи — немного: сменная рубаха, кусок хлеба, фляга с водой, отцовский свёрток, который он так и не показал никому, — и вышел во двор. Топотун ждал его у коновязи, лохматый и невозмутимый, как сама зима. Пони был неказистый, низкорослый, с мохнатой гривой и спокойным взглядом, каким смотрят на мир существа, которых нечем удивить.

— Ну что, — сказал Вельмир, — поехали.

Он седлал Топотуна молча, стараясь не думать о том, что оставляет позади. Ульф так и не вышел проводить его. Только когда Вельмир уже сидел в седле и собирал поводья, дверь дома скрипнула. Старик стоял на пороге, опершись на палку, и смотрел на него. Ничего не сказал. Только поднял руку — коротко, будто отмахиваясь, — и скрылся в доме.

Вельмир тронул пони с места.

Дорога к мельнице шла через рощу и овраг, и Вельмир поначалу ехал спокойно. Утро было ясное, морозное, снег поскрипывал под копытами, и в этой тишине было что-то обманчивое — слишком тихо, слишком пусто. Он чувствовал это спиной, тем самым чутьём, которое всю жизнь заставляло его оборачиваться в самый неподходящий момент. Оно и спасло его сейчас.

Волк вышел из-за деревьев на повороте тропы — не один, с Игорем и Свеном, и ещё трое незнакомых парней маячили за ними. Они не бросились сразу. Стояли, загораживая дорогу, и ждали, пока он подъедет ближе.

— А, предателево семя, — сказал Волк, и его лицо расплылось в ухмылке. — Смотри-ка, на коне. Богато зажил, а?

Вельмир натянул поводья. Сердце упало. Тропа была узкая, с одной стороны — откос, с другой — деревья. Объехать негде.

— Я тебя не трогал, — сказал он ровно. — Дай проехать.

— Ты вчера весь рынок переполошил, — Волк шагнул ближе, и за ним качнулись остальные. — Сбежал, как крыса. Думал, так и сойдёт?

— Я уезжаю. Навсегда. Тебе-то что?

— А мне вот интересно, — Волк прищурился, — куда это ты собрался? Не иначе — к Заставе. Следопытом стать решил? — Он захохотал, и эхо отозвалось от деревьев. — Сын предателя — и в Следопыты! Да тебя там на порог не пустят!

Вельмир почувствовал, как холодеет внутри. Значит, кто-то рассказал. Давен сказал: не хвались. А он, выходит, и не хвалился — просто слух дошёл. В Кривовражье слухи ходили быстрее, чем он сам.

— Пропусти, — сказал он тихо. — У меня нет времени с тобой драться.

— А у меня есть, — Волк сделал ещё шаг и схватил Топотуна под уздцы.

Пони попятился, замотал головой, и Вельмир едва удержался в седле. Он понял: не уедет. Если сейчас даст шпоры — Волк вывернет узду, пони встанет на дыбы, и он слетит в снег. Надо было решать на земле. И решать быстро.

Он соскочил с седла сам — раньше, чем его стащили бы, — и приземлился на ноги. Снег был рыхлый, глубокий. Трое уже обходили его сзади.

— Ну, теперь поговорим, — Волк шагнул вперёд, и его кулак, тяжёлый, как кувалда, пошёл в ход.

Вельмир уклонился. Ушёл в сторону, скользнул за спину пони, и первый удар Волка распорол воздух. Он не пытался драться. Драться с ними означало проиграть. Ульф учил его давно, ещё в первые зимы, когда били его на рынке, — учил не бить, а уходить: «Ты не сильный. Ты быстрый. Значит, не стой. Никогда не стой».

Он рванулся к деревьям. Но Свен, приземистый и цепкий, перехватил его, и они оба покатились в снег. Вельмир успел вывернуться, вскочил на ноги, но тут же получил удар в спину от Игоря. Его швырнуло вперёд, он упал на колени, и снег забился в рот, в нос, в глаза.

— Держи его! — заорал Волк.

Его схватили за руки, за плечи, прижали к земле. Вельмир извернулся, лягнул кого-то ногой, услышал сдавленный вскрик, но тут же на него обрушился град ударов. Волк бил ногами — по спине, по бокам, по рёбрам. Боль была такой, что в глазах вспыхнуло белое.

— Сын предателя, — прошипел Волк, наклонившись над ним. — Думал, уедешь? Думал, Застава тебя спасёт? Заставь тебя высечь должны, вот что!

Он пнул ещё раз, и Вельмир почувствовал, как что-то хрустнуло в боку.

А потом он услышал топот. Сначала далёкий, потом ближе. Кто-то бежал по тропе — или ехал. Волк выпрямился, оглянулся, и его лицо исказилось.

— Следопыт! — крикнул один из парней, и вся свора бросилась врассыпную — кто в лес, кто в овраг, не разбирая дороги, проваливаясь в снег по пояс.

Вельмир лежал на снегу и не мог подняться. Он слышал, как рядом кто-то спешился. Потом над ним склонилось лицо — тёмное, с острыми скулами, с глазами, которые смотрели не на него, а словно сквозь него, куда-то дальше. Давен. В плаще, в капюшоне, с непроницаемым лицом.

— Не вставай, — сказал он спокойно. — Дай рёбрам улечься.

Вельмир попытался оттолкнуть его руку.

— Ты… — выдохнул он сквозь зубы, и рот наполнился кровью. — Ты за мной следил. Ты видел.

— Видел.

— И не помог?!

— Это была проверка. — Давен выпрямился, и его голос был ровным, как у человека, который говорит очевидные вещи. — Ты сказал, что хочешь в Заставу. Я проверил, как ты держишься, когда тебя бьют. Когда тебя бьют свои. Ничего нового я не увидел. — Он помолчал. — Но увидел кое-что важное. Ты не ударил в ответ. Ты не сдался. Ты искал выход.

Вельмир сел, прижимая руку к боку, и это движение отозвалось такой болью, что он зажмурился.

— Я не просил меня проверять, — сказал он.

— А я не спрашивал. — Давен присел на корточки рядом. — Послушай меня, мальчик. Ты не умеешь просить. Ты не умеешь доверять. Ты всё держишь в себе, как копьё. И знаешь что? С таким, как ты, в Заставе не выживают. Там, если ты упадёшь, рядом никого не будет, потому что ты сам всех оттолкнул. И тогда ты либо научишься просить — либо умрёшь один. Третьего не дано. — Он поднялся. — Так было с твоим отцом. Он тоже всё держал в себе. И знаешь, что из этого вышло.

Вельмир поднял на него глаза. В груди у него горело — от боли, от злости, от чего-то ещё, чему он не находил названия.

— Ты ничего не знаешь о моём отце.

— Знаю больше, чем ты думаешь. Но сейчас не время об этом. — Давен кивнул на Топотуна, который стоял неподалёку, испуганно кося глазом. — Твой пони хромает. Подкову он потерял, что ли?

Вельмир обернулся. Топотун и правда стоял неловко, с перекошенным крупом, и одна нога у него подгибалась.

— Он поранился, — сказал Вельмир и сам не узнал свой голос. — Из-за меня.

— Из-за них, — поправил Давен. — А ты тут ни при чём. — Он помолчал. — Но факт остаётся: он не пойдёт. Или пойдёт, но медленно. А нам нужен темп.

Вельмир поднялся на ноги — с трудом, опираясь на сломанную ветку. Бок горел, но ноги держали. Он подошёл к пони, погладил его по морде, прислушался к дыханию — ровное, не хрипит. Значит, не смертельно.

— Он не боевой конь, — сказал Вельмир. — Он пони. Он не привык, чтобы его ловили под уздцы в драке.

— Ну, значит, поедем шагом, — сказал Давен. — Дорога долгая. Ты пойдёшь пешком. Так быстрее, чем если бы он тебя нёс. — Он указал на запад, за рощу. — Секретная долина не так далеко, как ты думаешь. Но и не близко. Идти будем три дня.

Вельмир кивнул. Он чувствовал, как внутри у него всё сжимается в тугой узел — боль, злость, обида, — и понимал, что ни одну из этих ниток сейчас нельзя дать распустить. Надо было идти. Просто идти.

Он взял Топотуна в повод и пошёл следом за Давеном. Пони хромал, но шёл, держал голову высоко, и в этом было что-то упрямое, но не злое — как будто он тоже решил, что не сдастся.

— Ты так и не подписал грамоту, — сказал Давен, не оборачиваясь.

— Не подписал.

— Почему?

Вельмир молчал долго. Потом сказал:

— Потому что не верю, что вы возьмёте сына предателя.

— Возьмём.

— С чего вдруг?

— Потому что ты нужен. — Давен остановился и обернулся. — Не как сын Дакона. Не как предатель. А как тот, кто умеет читать следы лучше, чем половина моих действующих разведчиков. Ты нужен, Вельмир. И это единственное, что имеет значение. Остальное — шелуха.

Вельмир хотел сказать, что не верит. Хотел сказать, что шелуха — это он сам, что его имя, его кровь, его прошлое — всё это уже вписано в него, и никакая Застава этого не отменит. Но не сказал. Слова застряли в горле, потому что где-то под рёбрами, там, где больно дышать, шевельнулось что-то похожее на надежду. Маленькое, злое, упрямое.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём.

Давен усмехнулся — впервые за всё утро, — и пошёл вперёд. Вельмир шагал за ним, ведя хромого пони в поводу, и снег скрипел у него под ногами, и дорога уходила за поворот, и он не знал, что ждёт его там. Но шёл.

Глава 5

Дорога до Секретной долины заняла три дня, и все три Вельмир шёл пешком, ведя Топотуна в поводу. Пони хромал, но упрямо переставлял ноги, и Вельмир подолгу разговаривал с ним шёпотом, потому что молчать рядом с Давеном было ещё тяжелее, чем идти с разбитым боком.

Ребра ныли при каждом вдохе. Вельмир придерживал бок рукой и старался дышать коротко. Давен не предлагал помощи, не замедлял шаг и не оглядывался. Только один раз, на второй день, когда Вельмир споткнулся о корягу и упал на колено, следопыт остановился и, не оборачиваясь, сказал:

— Если не можешь идти — скажи. Я понесу. Но тогда ты признаешь, что не можешь.

Вельмир поднялся сам.

— Могу, — сказал он.

Давен пошёл дальше.

На третий день, к вечеру, они вышли на берег реки. Вельмир ещё издали услышал глухой стук — размеренный, тяжёлый, будто кто-то бил молотом по воде. Потом увидел струги. Три длинных узких лодки стояли у деревянного помоста, и на каждой возились люди. Нос первой был украшен резной головой морского змея с разинутой пастью, корма — хвостом. Вельмир остановился и смотрел, не в силах отвести глаз: он впервые видел корабль так близко.

— Это что? — спросил он.

— Струги, — коротко ответил Давен. — Речные. Быстрые и тихие. На них пойдём вверх по Реке.

— Вверх по реке? — Вельмир нахмурился. — А что там, наверху?

— Застава.

— Я думал, мы пойдём через горы.

— Через горы идут дураки и беглецы. Следопыты ходят водой. — Давен кивнул на лодки. — Садись на вторую. И не высовывайся.

Вельмир подвёл Топотуна к помосту, и навстречу ему вышел человек в кожаном жилете, с седой щетиной и руками, покрытыми старыми шрамами. Он мельком глянул на пони, потом на Вельмира, и его взгляд задержался на лице мальчика чуть дольше, чем нужно.

— Хромой, — сказал он, кивнув на Топотуна.

— Поранился, — ответил Вельмир.

— На войне или в драке?

— В драке.

Человек усмехнулся, и в усмешке не было злобы.

— Тогда поставим его в тень, пусть стоит. — Он махнул рукой кому-то за помостом. — Место для пони найдётся.

Вельмир передал повод и на секунду задержал руку на шее Топотуна — пони ткнулся мордой ему в плечо и шумно выдохнул.

— Я вернусь, — сказал Вельмир. — Я тебя не брошу.

Пони мотнул головой, будто понял.

Вельмир поднялся на борт второй лодки. Там уже сидели люди — не следопыты, а такие же юнцы, как он, — и все они разом обернулись. Вельмир увидел девицу с длинными светлыми косами и упрямым подбородком — она сидела на скамье, выпрямившись, как копьё, и смотрела на него в упор. Рядом с ней — девчонка с рыжими волосами и веснушками, которая не могла усидеть на месте: то подпрыгивала, то озиралась, то вертела головой. Дальше — огромный парень с широкими плечами и испуганными глазами, который при виде Вельмира втянул голову в плечи, будто ждал удара. И ещё один — худой, с длинными чёрными волосами, смотревший на всех с таким видом, будто уже знал наперёд, кто здесь чего стоит.

— Ещё один, — сказал худой. — Надеюсь, он не такой, как предыдущий.

— Заткнись, Виг, — бросила светловолосая девица. — Не тебе судить.

Вельмир сел на свободную скамью, стараясь не глядеть ни на кого. Он чувствовал, как они его разглядывают, и от этого бок болел сильнее. Он уже знал, что будет дальше. Он всегда знал.

Рыжая девчонка не выдержала первой. Она подалась вперёд и спросила громким шёпотом:

— А ты кто?

— Вельмир, — ответил он.

— А откуда ты?

Вельмир помолчал.

— Из Кривовражья.

— Это где? — не унималась рыжая.

— На северо-западе. За Железными холмами.

— А я из Сосновки, — сообщила она с гордостью. — Это у самого моря. У нас там рыба, и ветер, и чайки. — Она вдруг осеклась и посмотрела на него с любопытством. — А почему ты идёшь пешком? Ты же вон какой… — Она оглядела его с головы до ног и, видимо, не нашла ничего подходящего.

— Хромой пони, — коротко ответил Вельмир.

— А-а, — протянула она и тут же затараторила снова. — А я Нильса. А это Ингрид. — Она ткнула пальцем в светловолосую девицу. — Она у нас командир. Ну, не командир, а так, строит всех. А это Герд. — Она махнула рукой на огромного парня. — Он большой, но добрый. А это Виг. — Она поморщилась. — Он злой, но иногда полезный.

— Я не злой, — сказал Виг, не поднимая глаз. — Я справедливый.

— Вот-вот, — сказала Нильса. — Справедливый.

Вельмир невольно усмехнулся. Впервые за много дней.

На палубу поднялся Давен. Следом за ним — ещё двое следопытов, оба в серых плащах. Один из них — высокий, широкоплечий, с глубоким басом — прошёл к носу и обвёл всех взглядом.

— Я капитан Астол, — сказал он. — Это моя лодка. Второй такой не сыскать во всей Норгхане. Вы будете уважать её, как родную мать, а меня — как родного отца, пока находитесь на борту. Кто не будет, того я лично выброшу за борт. Голым. Понятно?

Все молчали.

— Понятно? — повторил он, и его голос громыхнул так, что Нильса подпрыгнула.

— Понятно! — хором ответили юнцы.

— Хорошо. — Астол кивнул. — Теперь слушайте. Первый год идёт последним. Так положено. На вёсла. По двое на весло. Двадцать пар на каждом борту. Живо!

Началась толкотня. Вельмир не сразу понял, что нужно делать. Он встал, оглянулся, и Давен, стоявший у борта, кивнул ему на свободное место. Вельмир подошёл. На скамье рядом уже сидел Герд — тот самый огромный парень, который при виде Вельмира втянул голову в плечи. Он посмотрел на Вельмира с опаской, но ничего не сказал.

— Ты когда-нибудь гребал? — спросил Вельмир.

— Нет, — ответил Герд, и его голос был тихим и каким-то виноватым. — Я вообще первый раз на лодке.

— Я тоже.

Герд посмотрел на него с недоверием.

— Правда?

— Правда.

Герд выдохнул и улыбнулся — неуверенно, но искренне.

— Тогда, может, вместе разберёмся?

— Давай, — сказал Вельмир.

Астол встал у руля и зычно скомандовал:

— Раз! Раз! Раз!

Вёсла ударили по воде вразнобой. Лодка дёрнулась, качнулась, и Нильса, сидевшая впереди, свалилась со скамьи. Виг захохотал. Ингрид, не оборачиваясь, бросила через плечо:

— Не смешно. Помоги ей.

Виг перестал смеяться, но помогать не стал.

Первый день на вёслах был похож на пытку. У Вельмира горели ладони, плечи, спина — и особенно бок, который отдавал при каждом рывке. К полудню он понял, что если не найдёт способа грести иначе, то к вечеру просто свалится. Он вспомнил, как Ульф учил его колоть дрова: не бить со всей силы, а дать топору сделать работу. Он ослабил хват, позволил веслу идти по дуге, и боль в боку стала глуше. Герд рядом сопел, но держался.

К вечеру, когда струги пристали к берегу и все попадали на траву, Вельмир лежал на спине, глядя в небо, и слушал, как Нильса трещит без умолку. Она рассказывала про свою деревню, про то, как отец учил её стрелять из лука, про то, как она случайно подожгла сарай, и про то, как её за это чуть не выпороли. Герд слушал её с открытым ртом, Ингрид делала вид, что не слушает, а Виг лежал в стороне и смотрел в небо.

А потом кто-то сказал:

— Говорят, среди нас сын предателя.

Вельмир не пошевелился. Он знал этот голос — голос Игоря, одного из тех, кто бил его на рынке, а потом и на дороге к мельнице. Он слышал его всю жизнь.

Разговоры стихли.

— Какой предатель? — спросила Нильса.

— Дакона, — сказал Игорь. — Того самого. Который короля предал. Сын его здесь. Среди нас.

Вельмир медленно сел. Бок отозвался болью, но он не позволил себе даже поморщиться.

— Это правда? — спросила Ингрид, и её голос был ровным, без злобы, но и без тепла.

— Правда, — сказал Вельмир.

Тишина стала густой.

— Я знал, что от него дурно пахнет, — сказал Виг, и в его голосе не было насмешки, только усталость.

— Замолчи, — сказала Ингрид. Она посмотрела на Вельмира, и в её взгляде было что-то такое, чего он не ожидал: не злоба, не жалость, а холодное, оценивающее любопытство. — Ты сам-то в это веришь? В то, что он сделал?

— Нет, — сказал Вельмир. — Не верю.

— Почему?

— Потому что знаю, каким он был.

Ингрид помолчала. Потом сказала:

— Ладно. Посмотрим, что ты за человек. По делам, а не по крови.

Она встала и отошла к своей скамье. Нильса смотрела на Вельмира во все глаза и вдруг сказала:

— А мне всё равно, чей ты сын. Ты мне вон пони своего не бросил. Я видела. Значит, ты хороший.

— Это не так работает, — сказал Виг.

— А я говорю, так, — отрезала Нильса.

Герд ничего не сказал. Но когда все стали укладываться спать, он подошёл к Вельмиру и молча протянул ему кусок хлеба — свой, последний. Вельмир посмотрел на него.

— Зачем?

— Ты сегодня не ел, — сказал Герд. — Я видел.

Вельмир взял хлеб. Он был тёплый от рук Герда.

— Спасибо.

Герд кивнул и отошёл.

Ночью Вельмир лежал на палубе, глядя в звёзды, и слушал, как река шуршит у борта. Бок болел, ладони горели, но где-то глубоко внутри впервые за долгое время было тепло — от куска хлеба, от взгляда Ингрид, от того, что кто-то в этом мире — хоть один — не отвернулся. Он достал из-за пазухи грамоту и развернул её. Пергамент был тёплый. Вельмир смотрел на буквы, которые не мог прочесть, и думал: «Ну вот. Я иду. А дальше — как получится».

Он поднёс грамоту к лицу, и в этот момент — сам не зная зачем — прижал её к груди. Будто пытался услышать, что скажет ему эта бумага. Или, может быть, будто просил её — и всех, кто был рядом, — не подвести.

Утром Давен подошёл к нему, когда струги снова двинулись вверх по реке.

— Ты знал, кто его отец? — спросил Вельмир.

Давен смотрел вперёд, на воду.

— Знал.

— И всё равно взял?

— Я взял тебя не за кровь. Я взял тебя за то, что ты сделал. — Давен помолчал. — И за то, что ты не сделал.

— То есть?

— Ты мог ударить Волка в ответ. Мог сдаться. Мог бросить пони. Ты не сделал ни того, ни другого, ни третьего. Это важнее, чем имя твоего отца. — Он повернул голову и посмотрел на Вельмира. — Но запомни: другие этого не поймут. Для них ты всегда будешь сыном предателя. Ты будешь слышать это каждый день. И от этого нельзя убежать. Можно только не сломаться.

Вельмир кивнул. Он смотрел на воду, на то, как она бежит под килем, и вдруг почувствовал, что больше не боится. Или почти не боится.

— Давен, — сказал он. — Я не умею просить.

— Знаю.

— Но я хочу научиться.

Давен не улыбнулся. Но в его глазах что-то дрогнуло.

— Хорошо, — сказал он. — Это первый шаг.

Вечером третьего дня на берегу зажгли костры. Нильса сидела рядом с Вельмиром и ела печёную рыбу. Ингрид сидела напротив, скрестив ноги, и точила нож о камень — короткими, точными движениями. Виг лежал поодаль и смотрел в небо. Герд сидел у огня и грел руки.

— Я читал про твоего отца, — вдруг сказал Герд. Все обернулись. Он покраснел и опустил голову. — Ну, то есть… в книге одной. Там написано, что он предал короля. Но написано как-то… неправильно.

— Что значит «неправильно»? — спросил Вельмир.

— Ну, как будто это писал человек, который сам не видел, а только слышал. — Герд пожал плечами. — Мой брат говорит, что если что-то написано в книге, это не значит, что это правда. Он говорит, что книги пишут люди, а люди ошибаются.

Вельмир смотрел на него и не знал, что сказать. Впервые за долгое время кто-то сказал о его отце не «предатель», а «может быть, неправда».

— Спасибо, — сказал он тихо.

Герд кивнул и снова уставился в огонь.

Нильса ткнула Вельмира локтем в бок — и попала прямо по больному месту. Вельмир охнул.

— Ой, прости! — она зажала рот рукой. — Я нечаянно.

— Ничего, — сказал Вельмир, хотя бок горел огнём.

— А давай я тебе за это покажу, как стрелять из лука? — предложила она вдруг. — Я хорошо стреляю. Ну, то есть папа говорит, что я хорошо стреляю. А я думаю, что я лучше всех. Но это не точно.

Вельмир невольно усмехнулся.

— Давай.

— Только у нас нет лука, — огорчилась она.

— Я умею делать луки, — сказал Вельмир. — Отец учил.

Он сказал это и сам удивился — впервые за три года он сказал «отец учил» без горечи. Просто сказал.

Глава 6

Река петляла между холмами ещё два дня, и на третий, к полудню, Вельмир увидел впереди ущелье — узкую щель между двумя каменными стенами, поросшими соснами. Струги вошли в неё один за другим, и на несколько мгновений стало темно, будто наступила ночь. Вельмир поднял голову: над ним, высоко-высоко, светилась полоска неба, и по ней плыли облака. Потом ущелье кончилось, и лодки вынеслись на широкую воду, и Вельмир замер.

Долина открылась перед ним вся сразу, как будто кто-то распахнул дверь. Слева — озеро, гладкое, синее, с островками, поросшими тростником. Справа — лес, сосны высотой с башню, и между ними прогалины, засыпанные снегом. Впереди — поля, белые до горизонта, и над ними — дым, тонкий, сизый, поднимавшийся из труб. А за полями — горы, высокие, с ледяными шапками, и солнце стояло прямо над ними, и от этого казалось, что долина светится изнутри.

Вельмир не заметил, что стоит с открытым ртом, пока Нильса не толкнула его в плечо.

— Красиво, да? — сказала она. — Я тоже первый раз так стояла. Как дура.

— Не как дура, — сказал Вельмир. — Как человек, который никогда такого не видел.

— А ты никогда такого не видел?

— Никогда.

— Тогда ладно, — сказала Нильса. — Тогда можно.

Струги пристали к деревянному помосту, и на берегу их уже ждали. Вельмир сошёл на землю — ноги после двух дней на воде плохо слушались, — и увидел, что навстречу идут трое. Двое в серых плащах, а третий — высокий, седой, с лицом, будто вырезанным из старого дерева: глубокие морщины, тяжёлый подбородок, глаза светлые, как лёд. Он шёл, опираясь на посох с серебряной инкрустацией, и смотрел не на всех сразу, а на каждого по очереди, будто пересчитывал.

— Долборан, — сказал Давен, и в его голосе Вельмир впервые услышал что-то похожее на уважение.

Седой кивнул.

— Давен. Привёл?

— Привёл.

Долборан обвёл взглядом юнцов, стоявших на берегу, и его глаза остановились на Вельмире. Не на ком-то ещё — именно на нём. Вельмир почувствовал это, как удар.

— Этот? — спросил Долборан.

— Этот, — сказал Давен.

— Сын?

— Сын.

Долборан подошёл ближе. Он был на голову выше Вельмира, и от него пахло снегом и дымом. Он смотрел долго, не мигая, и Вельмир выдержал взгляд. Он не знал, что нужно сказать, поэтому молчал.

— Докажи, что ты не тень отца, — сказал наконец Долборан.

Вельмир нахмурился.

— Как?

— Это ты мне скажи. — Долборан чуть склонил голову набок. — Тень — она длиннее человека. Она ложится на снег и пугает тех, кто идёт следом. Здесь, в Долине, теней не любят. Тени здесь не живут. — Он выпрямился. — Ты пришёл сюда не как сын Дакона. Ты пришёл как Вельмир. Покажи мне, кто это.

Он отвернулся и пошёл прочь, не дожидаясь ответа.

Их поселили в избе на краю лагеря — длинной, сложенной из сосновых брёвен, с крышей, ещё покрытой снегом. Внутри было тепло, пахло смолой и дымом, и стояли шесть коек: три у одной стены, три у другой, разделённые занавеской. Вельмир бросил свой мешок на свободную койку и сел.

— Ну вот, — сказала Нильса, падая на соседнюю. — Теперь мы одна команда. Снежные барсы.

— С чего ты взяла, что барсы? — спросил Виг, заходя следом.

— А мне нравятся барсы, — сказала Нильса. — Они красивые.

— Они белые, — сказал Виг. — А мы не белые.

— Это неважно.

— Это всё важно, — сказал Виг и лёг на свою койку, не раздеваясь.

Ингрид вошла последней, осмотрела избу, проверила, закрывается ли дверь, и только потом села на койку у окна.

— Завтра начнётся, — сказала она. — Учения. Наставники. Испытания. Кто не выдержит — уедет. — Она посмотрела на Вельмира. — Ты уверен, что хочешь остаться?

— Уверен, — сказал Вельмир.

— Тогда не подведи.

Герд ничего не сказал. Он сидел на своей койке, сгорбившись, и глядел в пол. Вельмир хотел было подойти к нему, но передумал.

Утром их разбудил колокол — маленький, серебряный, но такой пронзительный, что Вельмир вскочил с койки раньше, чем понял, что происходит. На улице, перед избой, уже стоял человек в сером плаще. Он был немолод, с лицом, обветренным до цвета старой кожи, и с глазами, которые, казалось, видели всё насквозь.

— Я Оден, — сказал он. — Старший наставник. Здесь я слежу за порядком. Кто нарушит правило — вылетит. Не завтра, не через неделю — в тот же день. Понятно?

Все молчали.

— Я не слышу.

— Понятно! — рявкнули хором.

— Хорошо. Первое правило: услышал колокол — бросай всё и вставай в строй. Второе правило: не спорить с наставником. Третье правило: не поднимать руку на товарища без приказа. Нарушишь — пеняй на себя. — Он обвёл всех взглядом. — А теперь на озеро. Бегом.

Они бежали вокруг озера — три круга. Вельмир сбился со счёта после первого. Бок отзывался болью, но он не сбавлял шага. Герд бежал рядом, пыхтя, как кузнечный мех, и не отставал. Нильса спотыкалась на каждом шагу, но каждый раз вставала и бежала дальше. Виг бежал впереди всех, и было непонятно, откуда у него столько сил.

К концу третьего круга Вельмир понял, что не может дышать. Он остановился, упёрся руками в колени и стоял, пока перед глазами не перестало темнеть.

— Не останавливайся, — сказал Оден, проходя мимо. — Остановишься — свалишься.

Вельмир выпрямился и пошёл.

После бега их повели в лес — на поляну, где стояли мишени. Там их ждала женщина. Она была красива той красотой, от которой становится холодно: светлые волосы, стянутые в тугой узел, серые глаза, тонкие губы. Она стояла, держа лук, и смотрела на них так, будто они были мишенями.

— Ивана, — сказала она. — Наставница стрельбы. Кто из вас умеет стрелять?

Нильса подняла руку. Ингрид тоже. Вельмир помедлил и поднял.

— Хорошо, — сказала Ивана. — Тогда покажите.

Она дала каждому по луку и по три стрелы. Мишени стояли в двадцати шагах.

Нильса выстрелила первой. Первая стрела ушла в молоко — в снег, в двух шагах от мишени. Вторая — в край щита. Третья — в центр. Она просияла.

Ингрид выстрелила трижды и трижды попала в центр. Она даже не улыбнулась.

Вельмир взял лук. Он был тяжелее, чем тот, что он делал себе в детстве, и тетива была тугая. Он натянул её, прицелился, и выстрелил. Стрела ушла высоко, в ствол сосны за мишенью. Вторая — в снег. Третья — в край щита.

Ивана смотрела на него без выражения.

— Плохо, — сказала она. — Но не безнадёжно. Будешь тренироваться.

Вельмир кивнул. Он не ждал похвалы.

Вечером, когда все вернулись в избу, Вельмир открыл свой сундук — тот самый, что стоял у койки, с вещами, которые ему выдали. Внутри лежала сменная рубаха, тёплые штаны, кожаные перчатки. И ещё что-то — завёрнутое в тряпицу, тяжёлое. Он развернул и замер.

Это был свёрток. Отцовский. Тот самый, который ему передали через Ульфа — плащ, пробитый насквозь, и яйцо. Вельмир не помнил, как он оказался здесь, в сундуке. Может, Давен принёс, пока он был на озере. Может, Ульф передал кому-то. Он не знал. Но свёрток был здесь.

Он развернул плащ. Ткань была плотная, тёмно-зелёная, с бурыми разводами, и в центре — дыра, ровная, будто прожжённая. Такая же дыра была и на спине. Вельмир провёл по ней пальцем. Он знал, откуда она. Стрела. Та, что убила отца.

Он отложил плащ и взял яйцо. Оно было гладкое, тёплое, белое, и на его поверхности — он только сейчас заметил — были мелкие чёрные точки, которые складывались в узор. Вельмир повертел яйцо в руках. Узор поплыл, меняясь, и на мгновение ему показалось, что он видит буквы. Своё имя. Л-а-с-г-о-л.

Он вздрогнул и чуть не выронил яйцо. Но оно осталось в ладони, тёплое, живое.

Вельмир оглянулся. Все спали. Он сел на койку, положил яйцо на колени и прикрыл глаза. Внутри него что-то шевельнулось — тёмное, тяжёлое, — и он понял, что это не просто яйцо. Это что-то, что связано с ним. С его отцом. С тем, что случилось три года назад.

Он вспомнил, как однажды, в детстве, отец учил его говорить с собакой — старой охотничьей сукой по кличке Верная. Вельмир тогда не понимал, что делает, но собака слушалась. Она приносила палку, садилась, ложилась — по одному его слову. Отец тогда сказал: «У тебя есть дар. Но о нём нельзя говорить. Никому». Вельмир тогда не понял, о чём он. А потом отец умер, и он забыл.

Сейчас он вспомнил.

Он приложил ладонь к яйцу и попытался сосредоточиться. Он не знал, что делать. Просто хотел — и всё. Яйцо дрогнуло. По его скорлупе пробежала золотая искра. Вельмир почувствовал, как что-то тянется из него — из груди, из горла, из глаз, — и в следующий миг яйцо вспыхнуло.

Свет был такой яркий, что Вельмир зажмурился. А когда открыл глаза, яйцо лежало на полу, потухшее, серое. И он сам лежал на полу, щекой на холодных досках, и не мог пошевелиться.

В ушах звенело. В голове было пусто и тяжело. Он попытался встать и не смог. Тогда он просто закрыл глаза и подумал: «Не проси. Делай». Но как — он не знал.

Утром его разбудил Герд — тряс за плечо и повторял его имя.

— Вельмир. Вельмир, вставай. Оден придёт.

Вельмир открыл глаза. Он лежал на полу, рядом с койкой, и яйцо было у него в руке — серое, тёплое, живое. Он поднялся, стараясь не показывать, как кружится голова.

— Ты чего на полу? — спросил Герд.

— Упал, — сказал Вельмир.

— С койки?

— Ага.

Герд посмотрел на него с сомнением, но ничего не сказал.

Вельмир спрятал яйцо обратно в сундук, под рубаху. Потом закрыл крышку и выпрямился. Бок болел, голова гудела, но он стоял.

«Не проси. Делай. Но как?» — подумал он снова.

Ответа не было.

Глава 7

Три недели прошли как один день — и как один бесконечный день, потому что каждый начинался с колокола и заканчивался тем, что Вельмир падал на койку, не успев снять сапоги.

Бег вокруг озера. Стрельба по мишеням. Лазание по скалам. Следопытство — читать следы на снегу, на мокрой земле, на камнях. Вельмир оказался хорош в следах. Лучше, чем хорош. Оден это заметил и ничего не сказал, но Ивана однажды остановилась рядом с ним, когда он разбирал цепочку отпечатков у ручья, и бросила через плечо:

— Неплохо. Для сына предателя.

Вельмир не поднял головы. Он уже понял: здесь не хвалят. Здесь просто перестают бить. Он провёл пальцем по отпечатку, проверяя глубину, и подумал: отец гордился бы. Или нет. Отец учил его не гордиться, а делать. «Не проси. Делай» — так он говорил. Но как делать, если не знаешь, что именно? Вельмир не знал. Он просто шёл по следу и старался не думать о том, что будет завтра.

С луком было хуже. Стрелы уходили в снег, в стволы, в небо — куда угодно, только не в цель. Ивана смотрела на него с холодным презрением и говорила:

— Ты держишь лук как вилы. Ты целишься как слепой. Ты отпускаешь тетиву как трус.

Вельмир стискивал зубы и стрелял снова. И снова. И снова. Иногда, после особенно неудачного выстрела, он ловил себя на мысли, что ненавидит этот лук, эту поляну, этот снег — и тут же одёргивал себя. Ненависть — это роскошь. У него нет на неё времени. Он вспоминал отца: тот никогда не злился, когда у него что-то не получалось. Он просто откладывал в сторону то, что не выходило, и брался занова. И Вельмир брался занова. Натягивал тетиву. Целился. Отпускал. Мимо. Снова. Мимо. Снова.

Герд был ещё хуже. Его стрелы не долетали до мишени. Он краснел, извинялся и опускал глаза. Нильса, наоборот, стреляла хорошо — не так, как Ингрид, но хорошо. Ингрид стреляла так, что Ивана однажды сказала:

— Из тебя выйдет толк.

Это была самая большая похвала, которую Вельмир слышал за три недели. Он не завидовал. Он просто смотрел на Ингрид и думал: вот так надо. Не просить. Делать. И делать так, чтобы тебя заметили.

Виг держался в стороне. Он хорошо бегал, хорошо стрелял, хорошо дрался — но делал это так, будто ему всё равно. Будто он уже решил, что проиграет, и просто ждал, когда это случится. Иногда Вельмир ловил его взгляд — пустой, как выстуженная изба, — и от этого взгляда становилось холоднее, чем от ветра с гор.

Однажды ночью Вельмир не мог заснуть. Он лежал на койке, глядя в потолок, и слушал, как Герд храпит, как Нильса бормочет что-то во сне, как Виг ворочается. Он думал об отце. О том, как тот учил его читать следы, как показывал, где живут бобры, как объяснял, почему заяц бежит по кругу. Он думал о даре. О том, как отец сказал: «У тебя есть дар. Но о нём нельзя говорить». Тогда Вельмир не понял. Теперь — начинал понимать. Дар — это не то, чем хвалятся. Дар — это то, что прячут. Как нож под рубахой. Как грамота за пазухой.

Он встал. Тихо, чтобы не разбудить остальных, подошёл к сундуку, открыл крышку и достал свёрток. Плащ с дырой от стрелы. И яйцо.

Он сел на пол, прислонившись спиной к койке, и положил яйцо на колени. Оно было тёплое. Он смотрел на него долго, а потом вспомнил тот день, когда отец учил его говорить с Верной. Он тогда не понимал, что делает. Просто хотел — и всё. И собака слушалась. Она приносила палку, садилась, ложилась — по одному его слову. Отец тогда сказал: «У тебя есть дар. Но о нём нельзя говорить. Никому». Вельмир тогда не понял, о чём он. А потом отец умер, и он забыл. Сейчас он вспомнил. И от этого воспоминания внутри что-то дрогнуло — как лёд на реке, который трещит перед тем, как тронуться.

Вельмир закрыл глаза и сосредоточился. Он не знал, что нужно делать. Просто хотел. Хотел, чтобы яйцо отозвалось. Хотел понять, что с ним происходит. Хотел, чтобы дар — если это дар — перестал быть тайной, которую он носит в себе, как камень за пазухой.

Сначала ничего не было. Потом по скорлупе пробежала золотая искра. Вельмир почувствовал, как что-то тянется из него — из груди, из горла, из глаз, — и в следующий миг яйцо вспыхнуло.

Свет был такой яркий, что Вельмир зажмурился. А когда открыл глаза, яйцо лежало на полу, потухшее, серое. И он сам лежал на полу, щекой на холодных досках, и не мог пошевелиться.

В ушах звенело. В голове было пусто и тяжело. Он попытался встать и не смог. Тогда он просто закрыл глаза. И подумал: «Не проси. Делай. Но как?» Ответа не было. Только темнота — и в темноте, где-то далеко, — голос отца: «Не проси. Делай». Но как, отец? Как делать, если не знаешь как? Он не успел спросить. Темнота сомкнулась.

Он пришёл в себя от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Вельмир. Вельмир, вставай.

Это был Герд. Он стоял над ним на коленях, и в его глазах был страх — не за себя, за Вельмира.

— Ты чего на полу? — спросил он. — Ты весь белый. Я думал, ты умер.

Вельмир сел. Голова кружилась. Он посмотрел на яйцо — оно лежало рядом, серое, потухшее, но тёплое. Он взял его и спрятал за пазуху.

— Упал, — сказал он.

— С койки?

— Ага.

Герд посмотрел на него с сомнением, но ничего не сказал. Он помог Вельмиру подняться и сесть на койку. Вельмир сидел и смотрел в пол, и в голове у него было пусто, как в выстуженной избе. Он не знал, что сказать. Он вообще не знал, что теперь делать. Дар не слушался. Яйцо гасло. А он — он лежал на полу и не мог пошевелиться. Что, если бы Герд не пришёл? Что, если бы он пролежал так до утра? Что, если бы его нашли здесь — беспомощного, белого, с потухшим яйцом в руке? Он не знал. И от этого незнания было хуже, чем от боли в боку.

— Ты это… — Герд помялся. — Ты не говори никому. Ладно?

— О чём?

— О том, что я тебя будил. Оден узнает — скажет, что я тебе помогаю. А я не помогаю. Я просто… — Он замолчал.

— Просто что?

— Просто не хочу, чтобы ты умер, — сказал Герд и покраснел.

Вельмир смотрел на него и не знал, что сказать. Впервые за три недели кто-то сказал ему что-то не про отца, не про предателя, не про тень. Просто — «не хочу, чтобы ты умер».

— Спасибо, — сказал он.

Герд кивнул и вернулся на свою койку. Вельмир лежал и слушал, как он засыпает — долго, тяжело, с присвистом. И думал: вот кто-то, кто не отвернулся. Один. Пока — один. Но и это уже что-то.

Утром Вельмир проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Он открыл глаза и увидел Нильсу. Она стояла над ним и смотрела на него с тревогой.

— Ты чего такой? — спросила она. — Ты вчера ночью стонал.

Вельмир сел. Голова была тяжёлая, бок ныл, но в остальном он был жив.

— Приснилось что-то, — сказал он.

— Плохое?

— Не знаю.

Нильса помолчала, потом сказала:

— Ты это… если тебе плохо — скажи. Мы же команда.

Вельмир смотрел на неё и думал: «Мы даже не команда. Мы просто шестеро в одной избе. Мы друг друга не знаем». Но вслух сказал:

— Ладно.

Нильса кивнула и отошла. А Вельмир подумал: может, и команда. Может, и знаем. Просто не всё сразу.

После завтрака их повели на поляну, где Оден объявил:

— Сегодня — проверка. Следопытство. Читать следы. Кто справится — получит первый балл. Кто нет — будет чистить конюшню. И не жалуйтесь. Конюшня — это тоже наука. Там тоже следы. Только другие.

Он разделил их на пары. Вельмир оказался с Гердом.

— Идите по следу, — сказал Оден. — Ищите то, что я спрятал. Кто найдёт первым — получит балл.

Следы вели в лес. Вельмир шёл медленно, низко наклонившись, и читал их так, как учил отец: не просто смотрел, куда ступала нога, а думал, почему она ступала именно так. Вот здесь человек замедлился — значит, искал что-то. Вот здесь повернул — значит, увидел. Вот здесь остановился — значит, положил. И ещё: вот здесь он срезал угол — значит, торопился. Вот здесь примял траву — значит, сворачивал. Вот здесь оступился — значит, нёс что-то тяжёлое. Или просто устал. Вельмир не знал наверняка, но он читал след так, как читают книгу — с начала, а не с середины.

— Ты чего? — спросил Герд, плетясь сзади.

— Он шёл не прямо, — сказал Вельмир. — Он петлял. Значит, хотел запутать след. Но он торопился. Вот здесь он срезал угол. — Вельмир указал на примятую траву. — Он пошёл туда. К ручью.

Они вышли к ручью, и Вельмир увидел на другом берегу, у корней старой ивы, что-то тёмное. Он перешёл ручей вброд — вода была ледяная, обожгла ноги — и вытащил из-под корней кожаный мешочек. Внутри был камень с вырезанной на нём руной. Руна была странная — не буква, не знак, а что-то среднее. Как будто кто-то вырезал её наспех, торопясь. Или как будто она сама проступила на камне.

— Это? — спросил Герд.

— Это, — сказал Вельмир.

Они вернулись. Оден посмотрел на камень, потом на Вельмира, и ничего не сказал. Но балл записал. И в его взгляде было что-то — не тепло, нет, но и не презрение. Что-то среднее. Как руна на камне.

Вечером, когда они сидели у огня в избе, Ингрид подошла к Вельмиру и села рядом. Она долго молчала, глядя в огонь, потом сказала:

— Ты хорошо читаешь следы.

— Отец учил, — ответил Вельмир.

— А он хорошо читал?

— Лучше всех.

Ингрид кивнула. Потом сказала:

— Мой отец тоже был следопытом. Он пропал на задании, когда мне было десять. Не вернулся. — Она помолчала. — Я не знаю, что с ним случилось. Может, убили. Может, он сам ушёл. Может, предал. Я не знаю. — Она повернула голову и посмотрела на Вельмира. — Но я знаю, что ты не виноват в том, что сделал твой отец. И я не буду тебя за это ненавидеть.

Вельмир смотрел на неё и чувствовал, как что-то внутри него сжимается и разжимается — как кулак, который долго был сжат, а теперь отпустил.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари, — сказала Ингрид. — Просто не подведи.

Она встала и отошла. А Вельмир остался сидеть у огня и смотреть на пламя. И думать: вот второй. Второй, кто не отвернулся. Может, будет и третий. Может, и четвёртый. Может, и вся команда. Он не знал. Но он сидел и смотрел на огонь, и впервые за три недели ему было не холодно.

Ночью Вельмир снова не спал. Он лежал на койке и смотрел в потолок. Яйцо лежало у него за пазухой, тёплое, живое. Он думал о том, что сказала Ингрид. О том, что сказал Герд. О том, что сказал Давен: «Ты не умеешь просить».

Он сел на койке. Потом встал. Тихо, чтобы не разбудить остальных, подошёл к сундуку, открыл крышку и достал свёрток. Плащ с дырой от стрелы. И яйцо.

Он сел на пол, прислонившись спиной к койке, и положил яйцо на колени. Оно было тёплое. Он смотрел на него долго, а потом вспомнил тот день, когда отец учил его говорить с Верной. Он тогда не понимал, что делает. Просто хотел — и всё. И собака слушалась.

Вельмир закрыл глаза и сосредоточился. Он не знал, что нужно делать. Просто хотел. Хотел, чтобы яйцо отозвалось. Хотел понять, что с ним происходит. Хотел — и всё. Как тогда, с Верной.

Сначала ничего не было. Потом по скорлупе пробежала золотая искра. Вельмир почувствовал, как что-то тянется из него — из груди, из горла, из глаз, — и в следующий миг яйцо вспыхнуло.

Свет был такой яркий, что Вельмир зажмурился. А когда открыл глаза, яйцо лежало на полу, потухшее, серое. И он сам лежал на полу, щекой на холодных досках, и не мог пошевелиться.

В ушах звенело. В голове было пусто и тяжело. Он попытался встать и не смог. Тогда он просто закрыл глаза. И в темноте, где-то далеко, — голос отца: «Не проси. Делай». Но как, отец? Как? Ответа не было. Только темнота. И в темноте — золотая искра, которая гасла медленно, как уголёк в остывающем очаге.

Глава 8

Утро выдалось ясным и морозным. Вельмир проснулся от холода, хотя под ним была медвежья шкура, а сверху — два шерстяных одеяла. В избе стоял запах дыма и мокрой шерсти. Герд уже ворочался на нижней койке, а Виг сидел на краю своей, глядя в стену с таким видом, будто она его чем-то смертельно оскорбила.

— Подъём! — донёсся снаружи голос Одина, и следом за ним зазвенел серебряный колокольчик.

Вельмир натянул красный плащ, который выдавали всем новичкам, и выскочил наружу. Снег хрустел под ногами. Уже через неделю в Заставе он понял простую вещь: здесь не спрашивают, готов ли ты. Здесь просто ждут, что ты встанешь и побежишь. Неважно, что у тебя болит голова или что вчера ты до крови стёр ноги о каменистую тропу — колокольчик звенит, и ты уже стоишь в строю, потому что иначе тебя просто не будет.

Один выстроил все тринадцать команд перед избами. Его рыжие волосы были собраны в хвост, а янтарные глаза смотрели холодно и внимательно — так смотрят на инструмент, который должен работать без сбоев.

— Сегодня, — объявил он, — вас ждёт испытание, которое покажет, кто из вас умеет держать равновесие, а кто нет. — Он усмехнулся. — А заодно покажет, кто из вас слишком много думает о себе.

Он повёл их к ручью, который протекал между двумя невысокими холмами. По пути Вельмир заметил, как Нильса то и дело подпрыгивает на ходу, будто не может идти спокойно. Егор шёл рядом, засунув руки в карманы, и о чём-то сосредоточенно думал — наверное, о том, какую книгу будет читать вечером. Ингрид шагала впереди, расправив плечи, будто уже знала, что победит. Герд шёл последним, тяжело ступая по снегу, и Вельмир слышал, как он бормочет себе под нос что-то вроде молитвы.

Через ручей было перекинуто бревно — толстое, очищенное от коры, но узкое, не шире ладони. На дальнем конце бревно блестело, будто его облили водой. Вельмир пригляделся и понял: жир. Топлёный жир, размазанный по всей последней трети.

— Правила простые, — сказал Один. — Перейти по бревну с одного берега на другой. Кто упадёт — вернётся и попробует снова. Команды проходят по очереди. Считается, сколько раз каждый из вас упал. Команда с наименьшим числом падений получает зачёт. Команда, где упадёт каждый хотя бы раз, зачёт не получает.

— А если упадёт один, а остальные пройдут? — спросила Ингрид.

— Тогда зачёт зависит от того, сколько раз он упал. Один раз — простительно. Два — уже нет. — Один обвёл их взглядом. — Начинаем с Барсов. Вы первые.

Вельмир подошёл к бревну и заглянул вниз. Ручей был неглубоким, но дно каменистое, и вода ледяная. Падение — это не только мокрые ноги, но и синяки. Он посмотрел на дальний берег и попытался представить, как пройдёт. В голове было пусто. Никакого плана, никакой уверенности — только холод и понимание, что отступать некуда.

— По одному, — скомандовал Один. — Капитан, вперёд.

Ингрид вышла первой. Она не стала раздумывать — просто шагнула на бревно и пошла. Уверенно, ровно, глядя не под ноги, а вперёд. На скользком участке она чуть замедлилась, но не остановилась. Перешла и обернулась, скрестив руки на груди.

— Барсы, — сказала она, — не падают.

Следующей была Нильса. Она вышла на бревно, сделала три шага, поскользнулась и свалилась в ручей. Выбралась, отряхнулась и, бормоча ругательства, полезла обратно.

— Нильса, падение первое, — сказал Один.

Нильса пошла снова. На этот раз она добралась до скользкого участка, присела, вытянула руки и медленно, шаг за шагом, продвинулась. Перешла и подняла кулак.

— Прошла!

Герд вышел на бревно и застыл. Бревно под его весом едва заметно прогнулось. Он посмотрел вниз, на воду, и лицо его побелело.

— Я не могу, — сказал он тихо.

— Можешь, — отозвалась Ингрид. — Просто не смотри вниз.

Герд сглотнул и сделал шаг. Потом ещё один. Он шёл медленно, но шёл. На скользком участке он пошатнулся, замахал руками — и упал. Вода плеснула, когда его огромное тело рухнуло в ручей.

— Герд, падение первое.

Он выбрался, отряхнулся и пошёл снова. Со второй попытки он дошёл до середины, но на скользком участке снова поскользнулся. Упал, но на этот раз схватился за бревно и повис на нём, а потом подтянулся и с трудом переполз на дальний берег.

— Герд, падение второе. — Один взглянул на Ингрид. — Это уже не простительно.

Ингрид нахмурилась, но промолчала.

Вельмир вышел на бревно. Он не смотрел вниз. Он смотрел на дальний берег — на камни, на снег, на Герда, который стоял мокрый и дрожал. Бревно под ним было твёрдым, надёжным. До скользкого участка оставалось пять шагов. Он прошёл их, чувствуя, как подошвы сапог цепляются за дерево. А потом бревно стало гладким. Он замедлился, но ноги поехали. Он упал на колени, ухватился за бревно, но пальцы соскользнули, и он рухнул в воду.

Холод обжёг его, будто ножом. Он выбрался на берег, тяжело дыша. Вода стекала с него ручьями, и он чувствовал, как дрожь пробирает до костей.

— Вельмир, падение первое.

Он пошёл снова. На этот раз он не смотрел ни на Герда, ни на бревно, ни на воду. Он смотрел на своё дыхание — на пар, который выходил изо рта. На скользком участке он присел, как Нильса, вытянул руки и медленно продвинулся. Каждый шаг был осторожным, будто он шёл по краю пропасти. Но он не упал. Перешёл и сел на снег, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Вельмир, прошёл.

Следующим был Виг. Он вышел на бревно, прошёл до скользкого участка и остановился. Оглядел его, будто оценивая. Потом развернулся и пошёл обратно.

— Отказ, — сказал Один. — Это хуже, чем падение. Команда Барсов получает штраф.

Ингрид дёрнулась, будто хотела что-то сказать, но сдержалась.

Егор вышел последним. Он неловко ступил на бревно, но не стал спешить. Он шёл медленно, глядя на дальний берег. На скользком участке он не присел — просто остановился, глубоко вдохнул и пошёл дальше, короткими шагами, будто отмерял расстояние. Он не упал. Перешёл и обернулся.

— Егор, прошёл.

Один кивнул.

— Итог: три падения и один отказ. Барсы, вы сегодня не блеснули.

Ингрид сжала кулаки.

— Мы ещё покажем.

Один не ответил. Он уже смотрел на следующую команду.

Вельмир отошёл в сторону и сел на камень, чтобы перевести дух. Мокрый плащ неприятно лип к телу, но он не обращал на это внимания. Он смотрел, как проходят другие команды — Волки, Медведи, Совы. Астрид прошла с первой попытки, легко и уверенно, будто бревно было для неё ровной дорогой. Он смотрел на неё и чувствовал, как в груди что-то сжимается. Не зависть — что-то другое, чего он не мог назвать.

— Ты как? — Егор подошёл и сел рядом, держа в руках свою книгу.

— Живой, — ответил Вельмир.

— Это уже неплохо. — Егор помолчал. — Ты знал, что у бревна есть свойство? Если смотреть на точку на дальнем берегу и не отводить взгляда, равновесие держать легче.

— Теперь знаю.

— Я мог бы сказать раньше.

— Почему не сказал?

Егор пожал плечами. — Ты бы не послушал. Ты всегда сначала делаешь, потом думаешь.

Вельмир хотел возразить, но понял, что Егор прав.

Вечером, когда все сидели у костра, к лагерю пришла тень. Сначала её заметил Егор, который читал книгу, подложив под неё колено. Он поднял голову и замер.

— Смотрите.

Над лесом, над самыми верхушками сосен, медленно кружила огромная крылатая тень. Она была тёмной, будто вырезанной из ночного неба, но по краям её крыльев дрожало что-то багровое, будто отблеск далёкого пожара. Тень заслонила луну, и на мгновение весь лагерь погрузился в темноту.

— Дракон, — выдохнула Нильса.

Тень сделала ещё один круг и начала снижаться. Ветер от её крыльев пригнул костёр, и искры взметнулись в воздух. Тень коснулась земли за пределами лагеря, и через несколько минут к костру вышла женщина. Она была высокой, с длинными светлыми волосами, заплетёнными в косы, и в лёгкой кожаной броне, будто не замечала холода. За ней, тяжело ступая, шёл дракон — огромный, с серо-стальной чешуёй и рогами на морде. Его глаза светились тусклым жёлтым светом, а из ноздрей вырывались струйки дыма.

— Я Аня, — сказала женщина. — Небесная всадница. Я ищу мальчика с яйцом.

Вельмир почувствовал, как холод пробежал по спине. Он сидел у костра, и яйцо лежало у него за пазухой, завёрнутое в тряпицу. Он не двигался. Не дышал.

— Что за мальчик? — спросил Один, поднимаясь навстречу.

— Тот, у кого есть то, что принадлежит нам. — Аня обвела взглядом сидящих у костра. Её глаза задержались на Вельмире. — Ты, — сказала она. — Ты пахнешь драконом. Странно, да?

Вельмир почувствовал, как яйцо за пазухой дёрнулось. Будто услышало. Он заставил себя не измениться в лице.

— Я не понимаю, о чём вы, — сказал он.

Аня шагнула ближе. Дракон за её спиной опустил голову, принюхиваясь. Его огромные ноздри раздувались, и Вельмир видел, как в глубине его жёлтых глаз что-то мелькнуло — узнавание.

— Странно, — повторила она. — Потому что я чувствую запах. И он идёт от тебя.

— Аня, — вмешался Один. — Здесь дети. Если у тебя есть дело, говори прямо.

Аня помолчала. Потом улыбнулась — нехорошо, будто что-то решила для себя.

— Ладно. Я останусь на несколько дней. Проверю, не ошиблась ли я. — Она посмотрела на Вельмира. — Надеюсь, ты не против.

Вельмир покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Не против.

Он соврал.

Аня кивнула и отошла к своему дракону. Тот опустил голову, и она что-то тихо сказала ему на ухо. Дракон фыркнул, выпустив облачко дыма, и улёгся на снег, свернувшись кольцом. Аня села рядом, прислонившись спиной к его тёплому боку, и закрыла глаза.

Вельмир смотрел на неё и чувствовал, как яйцо за пазухой снова дёргается. Будто хотело вырваться. Будто тянулось к дракону.

— Не сейчас, — прошептал он. — Не сейчас.

Егор рядом с ним молчал, но Вельмир видел, как он смотрит на Аню — внимательно, изучающе, будто читал страницу книги, которую ещё не встречал.

— Она останется, — сказал Егор тихо. — Это плохо.

— Знаю.

— Что будешь делать?

Вельмир посмотрел на огонь. Пламя танцевало, отбрасывая тени на снег.

— Не знаю, — сказал он. — Но что-нибудь придумаю.

Он не был уверен, что это правда. Но он знал одно: он не отдаст яйцо. Никому.

Глава 9

Аня осталась в лагере. Её дракон Циндер улёгся на краю поляны, свернувшись кольцом, и его дыхание вырывалось облачками пара, которые таяли в морозном воздухе. Утром Вельмир проснулся от того, что яйцо за пазухой дёргалось — ритмично, настойчиво, будто кто-то изнутри стучал по скорлупе. Он лежал неподвижно, глядя в тёмный потолок избы, и слушал, как стучит кровь в висках. Рядом посапывал Егор, а с нижней койки доносился храп Герда, похожий на далёкий обвал в горах.

Он выбрался из избы, стараясь не разбудить Егора. Снег блестел под первыми лучами солнца, и воздух был таким чистым, что каждый вдох резал лёгкие. Вельмир отошёл за угол, сел на корточки и достал яйцо. Оно было тёплым — теплее, чем должно быть. Скорлупа светилась изнутри мягким золотистым светом, и по ней змеились тонкие трещины.

— Не сейчас, — прошептал он. — Не здесь.

Но яйцо не слушало. Трещины становились глубже, и из них сочился свет. Вельмир почувствовал, как через ладонь в него вливается что-то — не тепло, а скорее ощущение чужого присутствия, будто кто-то невидимый смотрел на него изнутри скорлупы. Он вспомнил, как в детстве отец сажал его на колени и рассказывал о драконах — о том, как они появляются на свет, как выбирают всадника, как становятся не просто спутниками, а частью души. Тогда это казались сказками. Теперь — нет.

Сзади хрустнул снег. Вельмир обернулся — и увидел Аню. Она стояла в десяти шагах, скрестив руки на груди, и смотрела на него с выражением, которое он не мог прочесть.

— Я так и знала, — сказала она тихо. — Ты пахнешь не просто драконом. Ты пахнешь яйцом.

Вельмир вскочил, пряча яйцо за спину.

— Это не то, что вы думаете.

— Это именно то, что я думаю. — Аня шагнула ближе. — Я искала тебя три месяца. Сначала по слухам, потом по следам. Драконьи яйца не должны оставаться у людей. Они принадлежат всадникам.

— Оно не ваше.

— Оно ничьё. Оно ещё не вылупилось. — Аня посмотрела на его руку за спиной. — Дай мне его, и я уйду. Никто не пострадает.

Вельмир покачал головой.

Аня вздохнула. — Ты не понимаешь. Если оно вылупится здесь, в лагере, где полно людей, — это будет опасно. Для всех.

— Я знаю.

— Тогда отдай.

Вельмир почувствовал, как яйцо снова дёрнулось — сильнее, чем раньше. Трещины расширились, и из них брызнул свет. Он посмотрел на него и увидел, как скорлупа трескается — медленно, будто кто-то изнутри осторожно раздвигал её. Свет стал ярче, и на снег легли тени — длинные, дрожащие.

— Оно вылупляется, — сказал он.

Аня замерла. Её лицо изменилось — раздражение сменилось чем-то другим, похожим на благоговение.

— Не может быть, — прошептала она. — Так быстро?

Яйцо треснуло с громким щелчком, и верхняя часть скорлупы отвалилась. Из отверстия показалась голова — маленькая, покрытая сине-серебристой чешуёй, с огромными круглыми глазами и рожками над бровями. Дракончик посмотрел на Вельмира и открыл рот, издав тонкий, вопросительный писк. Его крылья, ещё влажные, топорщились, как у мокрого цыплёнка, и он неуклюже перебирал коготками, пытаясь выбраться наружу.

— Вот те на, — выдохнул Вельмир.

Дракончик выбрался из скорлупы — неуклюже, цепляясь коготками за края, — и упал ему на ладонь. Он был размером с ладонь взрослого мужчины, с длинным хвостом и перепончатыми крыльями, которые он тут же растопырил, будто проверяя, как они работают.

— Он тебя узнал, — сказала Аня. В её голосе было что-то странное — не злость, а скорее удивление. — Он выбрал тебя.

Вельмир смотрел на дракончика и чувствовал, как через ладонь в него вливается что-то тёплое, будто связь — тонкая, но прочная. Дракончик пискнул снова и лизнул его палец. Его язык был шершавым и тёплым.

— Как его зовут? — спросила Аня.

— У него нет имени.

— Дай ему имя. Он должен знать, кто он.

Вельмир подумал. Дракончик смотрел на него огромными глазами, и в их глубине было что-то, что он не мог назвать. Не просто животное — что-то большее. Он вспомнил отца, который говорил, что имя — это не просто звук. Это обещание. Обещание защищать, оберегать, быть рядом до конца.

— Камо, — сказал он.

Дракончик пискнул и завертелся у него на ладони, будто соглашаясь.

Аня покачала головой.

— Ты не понимаешь, что ты только что сделал.

— Я дал ему имя.

— Ты привязал его к себе. Теперь он не уйдёт. — Она помолчала. — И ты не сможешь его отдать. Ни мне, ни кому-либо другому.

— Я и не собирался.

Аня посмотрела на него долгим взглядом. Потом вздохнула.

— Ладно. Я останусь ещё на несколько дней. Понаблюдаю. — Она повернулась и пошла к своему дракону. — Но если он начнёт представлять опасность — для лагеря, для людей — я вмешаюсь. И тогда не жди пощады.

Она ушла. Вельмир остался стоять на снегу с дракончиком на ладони.

— Камо, — сказал он тихо. — Значит, Камо.

Дракончик смотрел на него и улыбался — или ему так казалось.

В избу он вернулся, когда все уже встали. Егор сидел на койке с книгой, но не читал — смотрел на дверь. Когда Вельмир вошёл, он поднял голову.

— Ты где был?

Вельмир молчал.

— Покажи, — сказал Егор.

Вельмир достал дракончика из-за пазухи и посадил на стол. Камо тут же начал исследовать стол, обнюхивая всё подряд, и чуть не свалился с края. Вельмир поймал его в последний момент, и дракончик возмущённо пискнул.

Егор смотрел на дракончика долго и внимательно. Потом отложил книгу.

— Это не яйцо, — сказал он. — Это ответственность.

— Я знаю.

— Ты понимаешь, что будет, если его увидят?

— Понимаю.

— И что Аня не уйдёт просто так?

— Тоже понимаю.

Егор помолчал.

— Тогда почему ты не отдал его?

Вельмир посмотрел на Камо. Дракончик сидел на столе, обхватив хвостом лапу, и смотрел на него с доверием, которое резало сердце.

— Потому что он выбрал меня, — сказал Вельмир. — И я не могу его предать. Не после того, как предали моего отца.

Егор кивнул, будто ожидал такого ответа.

— Ладно. Тогда нам нужно его спрятать. И придумать, как кормить.

— Ты мне поможешь?

Егор посмотрел на него с удивлением.

— Ты впервые просишь.

Вельмир не ответил. Он сам не заметил, как это вырвалось. Он привык справляться один — так его научила жизнь после смерти отца. Просить — значит признать, что тебе нужна помощь. А он не умел.

— Помогу, — сказал Егор. — Но не потому, что ты попросил. А потому, что это правильно.

Дверь избы распахнулась, и на пороге появилась Ингрид. Она посмотрела на дракончика, потом на Вельмира, потом снова на дракончика. На её лице отразилась целая гамма чувств — от шока до ярости.

— Что это? — спросила она.

— Это… Камо, — сказал Вельмир.

— Я вижу, что это дракон. Я спрашиваю, что он делает здесь, в нашей избе?

— Он вылупился сегодня утром.

Ингрид подошла ближе и посмотрела на Камо сверху вниз. Дракончик поднял голову и посмотрел на неё с любопытством.

— Он опасен?

— Не думаю.

— Ты не думаешь? — Ингрид сжала кулаки. — Ты притащил в лагерь дракона и не думаешь, опасен ли он?

— Он только что вылупился. Он не может быть опасен.

— А когда вырастет?

Вельмир не нашёлся, что ответить.

Ингрид вздохнула. Тяжело, будто на её плечи свалился груз.

— Ладно. Но если кто-то узнает — не я. Я не буду тебя покрывать.

— Я не прошу.

— И не проси. — Она повернулась и вышла, хлопнув дверью.

Егор посмотрел ей вслед.

— Она злится, но не выдаст.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она всё ещё здесь. Если бы она собиралась выдать, то уже ушла бы.

Вельмир кивнул. Внутри у него было тяжело. Он знал, что Ингрид права. Он знал, что подвергает опасности всех — команду, лагерь, себя. Но он не мог отдать Камо.

Дракончик пискнул и ткнулся носом в его ладонь. Вельмир почувствовал, как через пальцы в него вливается что-то тёплое, будто связь, которая с каждым часом становилась всё прочнее.

— Ладно, — сказал он тихо. — Что-нибудь придумаем.

Камо посмотрел на него огромными глазами и, казалось, улыбнулся.

Глава 10

Прошло три дня. Камо рос быстро — слишком быстро, как показалось Вельмиру. За три дня дракончик увеличился вдвое, и теперь его уже нельзя было прятать за пазухой. Он сидел на плече Вельмира, обвив хвостом его шею, и оттуда наблюдал за миром огромными круглыми глазами. Кормить его оказалось просто: Камо ел всё — мясо, рыбу, хлеб, даже сырую морковь, которую он вытаскивал из миски Герда, когда тот отворачивался. Но чем больше он ел, тем больше становился, и тем труднее было его скрывать. Вельмир просыпался от того, что Камо тыкался носом ему в ухо, требуя еды, и к концу третьего дня понял, что дракончик стал размером с крупную кошку — и продолжал расти.

— Он не может оставаться в избе, — сказал Егор однажды утром, глядя, как Камо гоняется за собственным хвостом по столу. — Скоро он перестанет помещаться в дверь.

— Я знаю, — ответил Вельмир. — Но куда мне его девать?

— В лес. Он дракон, он должен жить в лесу.

— Он ещё слишком мал. Он не выживет один.

— Тогда тебе придётся ходить с ним в лес. Каждый день. Пока он не научится охотиться сам.

Вельмир кивнул. Он понимал, что Егор прав. Но он также понимал, что каждый день, проведённый в лесу с Камо, — это день, когда его могут увидеть. Аня осталась в лагере, и её дракон Циндер кружил над лесом, и Вельмир чувствовал, что она ждёт. Ждёт, когда он ошибётся. Иногда он ловил её взгляд — холодный, внимательный, будто она уже всё решила, но ещё не сказала.

В тот день Один объявил испытание по следопытству. Все тринадцать команд собрались на поляне перед Командным домом. Один стоял на камне, и его янтарные глаза блестели на солнце.

— Сегодня вы покажете, чему научились за эти недели, — сказал он. — Испытание простое: найти Зелёный платок. Он спрятан на Одинокой скале к северу отсюда. Кто найдёт и принесёт первым — получит зачёт. Кто не найдёт до заката — зачёт не получит.

Вельмир почувствовал, как внутри что-то сжалось. Следопытство было его сильной стороной — он учился этому с отцом, ещё в детстве, в лесах под Кривовражьем. Он умел читать следы, как другие читают книги. Но Одинокая скала была далеко, и он не знал дороги.

— У вас есть полдня, — сказал Один. — Начинайте.

Команды разбежались в разные стороны. Барсы двинулись на север, и Вельмир шёл впереди, потому что Ингрид сказала: «Ты у нас следопыт. Веди». Он не стал спорить. Он просто опустил голову и принялся смотреть на снег.

Следы были везде — заячьи, лисьи, птичьи. Но среди них были и другие: человеческие. Кто-то прошёл здесь до них. Вельмир присел на корточки и провёл пальцами по отпечатку. Свежий. Не больше часа назад. Кто-то из другой команды уже нашёл тропу.

— Сюда, — сказал он и свернул в лес.

Они шли молча. Ингрид держалась рядом, готовая в любой момент броситься вперёд. Нильса то и дело спотыкалась о корни, но не отставала. Герд шагал тяжело, но упорно. Виг замыкал шествие, и Вельмир чувствовал его взгляд на своей спине — холодный, оценивающий. Егор шёл рядом с Вельмиром и иногда указывал на что-то, что тот пропускал: сломанную ветку, примятую траву, комок снега, скатившийся с камня.

Они нашли Одинокую скалу к полудню. Это был огромный валун, торчащий из земли, как зуб великана. Вельмир обошёл его, изучая следы. Платок был где-то здесь — но где? Он посмотрел вверх. На вершине скалы что-то блестело. Зелёный шёлк.

— Там, — сказал он.

Ингрид уже карабкалась наверх. Она была ловкой, как кошка, и через минуту уже держала платок в руке.

— Есть! — крикнула она. — Мы первые!

Они повернули обратно. Вельмир шёл последним, замыкая шествие, и чувствовал, как внутри растёт напряжение. Что-то было не так. Он не мог понять что, но что-то было. Он оглядывался по сторонам, вглядываясь в деревья, но ничего не видел. Камо на его плече тоже беспокоился — он вертел головой и тихо шипел, будто чувствовал то же, что и Вельмир.

А потом услышал свист.

Стрела вылетела из кустов слева. Вельмир не успел даже обернуться — он почувствовал удар в плечо, будто кто-то ткнул его раскалённым железом. Он упал на колени, и Камо с криком соскочил с его плеча.

— Вельмир! — закричала Нильса.

Ингрид бросилась к кустам, но там уже никого не было. Только примятая трава и следы — быстрые, лёгкие, будто кто-то бежал на цыпочках. Вельмир лежал на снегу, и из его плеча торчала стрела с зелёным оперением. Он чувствовал, как холод разливается по телу — не от снега, а от чего-то другого, что было на кончике стрелы.

— Яд, — прошептал Егор. Он уже стоял рядом, бледный как мел. — Это яд.

— Нужна Эдвина, — сказала Ингрид. — Быстро.

Герд подхватил Вельмира на руки, будто он ничего не весил, и побежал. Ингрид бежала впереди, прокладывая дорогу. Нильса и Виг замыкали шествие. Камо летел над ними, и его крылья били по воздуху с отчаянным свистом. Вельмир видел небо — серое, холодное, — и чувствовал, как сердце бьётся всё медленнее.

Они добрались до лагеря, когда Вельмир уже почти не дышал. Эдвина, знахарка, встретила их у порога своей избы. Она была старой, с седыми волосами и лицом, изрезанным морщинами, но её глаза были ясными и острыми.

— На стол, — сказала она. — Быстро.

Она склонилась над Вельмиром, осмотрела стрелу и покачала головой.

— Хорошо, что не в сердце. Но яд сильный. Ему нужно время.

Она вытащила стрелу, промыла рану и наложила повязку с какой-то остро пахнущей мазью. Потом взяла его за руку и закрыла глаза. Вельмир почувствовал, как через её пальцы в него вливается что-то тёплое — не такое, как от Камо, а скорее как солнечный свет. Он посмотрел на Эдвину и увидел, как её руки на мгновение окутало голубое сияние.

Он вздрогнул.

Эдвина открыла глаза и посмотрела на него внимательно.

— Ты видел, — сказала она тихо.

— Что?

— Сияние. Ты его видел.

Вельмир молчал.

— Не бойся, — сказала Эдвина. — Ты не один такой. Но будь осторожен. В этом лагере не все любят тех, кто видит.

Она отвернулась и занялась своими снадобьями.

Вельмир лежал на столе и смотрел в потолок. Камо сидел рядом, свернувшись клубком, и лизал его руку. Он чувствовал, как тепло от языка дракончика растекается по телу, и яд отступает. Медленно, но отступает.

— Он тебя лечит, — сказала Эдвина, не оборачиваясь. — Драконы умеют это. Их слюна — лекарство.

Вельмир посмотрел на Камо. Дракончик поднял голову и посмотрел на него с тревогой.

— Я знаю, — прошептал Вельмир. — Я знаю.

Долборан пришёл вечером. Он вошёл в избу Эдвины, и его длинная тень легла на пол, будто ещё один человек вошёл вместе с ним. Он посмотрел на Вельмира, на Камо, на Эдвину.

— Стрела с зелёным оперением, — сказал он. — Яд. Кто-то хотел тебя убить.

— Я знаю.

— Кто?

— Не знаю.

Долборан помолчал. Потом подошёл ближе и посмотрел на Камо.

— Это твой дракон?

Вельмир не стал врать.

— Да.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— Тогда ты понимаешь, что я должен его забрать.

Вельмир посмотрел на Камо. Дракончик смотрел на него. В его глазах было что-то, что Вельмир не мог назвать — не страх, а скорее доверие. Он ждал.

— Нет, — сказал Вельмир.

Долборан поднял бровь.

— Нет?

— Он мой. Он выбрал меня. Я не отдам его.

Долборан смотрел на него долго. Потом вздохнул.

— Ладно. Но если он причинит вред кому-то в лагере — я лично убью его. И тебя вместе с ним.

— Я понял.

— Найди того, кто стрелял. У тебя есть время до конца испытаний. Если не найдёшь — я найду сам. И тогда не жди пощады.

Он ушёл. Вельмир остался лежать на столе, глядя в потолок. Камо свернулся рядом, и его тепло было единственным, что не давало ему провалиться в темноту.

— Я найду его, — прошептал Вельмир. — Я найду его, и он ответит за всё.

Камо пискнул и ткнулся носом в его ладонь. Вельмир улыбнулся — впервые за долгое время.

Глава 11

Вельмир провалялся в избе Эдвины два дня. Рана затягивалась медленно — яд, по словам знахарки, был не смертельным, но коварным: он ослаблял тело, заставляя его бороться с собой. Камо не отходил от него ни на шаг. Дракончик сворачивался клубком у него на груди и лизал рану, и Вельмир чувствовал, как тепло от его языка разгоняет холод, засевший в плече. К концу второго дня он уже мог сидеть и даже стоять, хотя голова ещё кружилась, а при резком движении перед глазами вспыхивали тёмные пятна. Он смотрел на Камо и думал о том, что дракончик спас его дважды — сначала от яда, а до того — от одиночества, в котором он жил с тех пор, как отца не стало.

— Тебе нужно отдыхать, — сказала Эдвина, когда он попытался встать. — Ещё хотя бы день.

— Не могу, — ответил Вельмир. — Долборан дал мне время до конца испытаний. Если я не найду стрелка, он найдёт сам.

Эдвина посмотрела на него долгим взглядом. Потом вздохнула и покачала головой, будто он был не первым упрямцем, которого она видела, и наверняка не последним.

— Упрямый. Как твой отец.

Вельмир вздрогнул.

— Вы знали моего отца?

— Знала. Он приезжал сюда, в Заставу, много лет назад. С яйцом. — Она кивнула на Камо. — Я тогда не поняла, зачем ему дракон. Теперь понимаю.

— Что вы имеете в виду?

— То, что он знал, что делает. — Эдвина отвернулась к полкам с снадобьями. — Иди. Но если тебе станет плохо — возвращайся.

Вельмир вышел из избы. Снег блестел на солнце, и воздух был морозным и чистым. Камо сидел у него на плече, обвив хвостом шею, и тихо пищал, будто спрашивал, куда они идут. Вельмир не отвечал. Он сам не знал.

Он вернулся в избу Барсов, где его встретили молчанием. Ингрид сидела на койке, точила нож и не поднимала головы. Нильса что-то шила, но игла то и дело выскальзывала из пальцев. Герд сидел на полу и чинил ремень. Виг лежал на своей койке, глядя в потолок. Егор читал книгу, но Вельмир видел, что он не переворачивает страницы, — глаза его были неподвижны, будто он думал о чём-то другом.

— Я должен найти стрелка, — сказал Вельмир.

Ингрид подняла голову.

— И как ты собираешься это сделать?

— Не знаю. Но у меня есть идея.

Он подошёл к своей койке и открыл сундук. Вещи были перевёрнуты — не так, как он их оставил. Он опустился на колени и принялся перебирать. Всё было на месте — кроме одного. Кинжала. Того самого, с гербом наёмников, который он нашёл в первый день в Заставе, в куче старого оружия. Он был не его, но он его хранил — как напоминание о том, что даже в Заставе есть место тайнам.

— Кто-то рылся в моих вещах, — сказал он.

— И что? — Виг приподнялся на локте. — У нас у всех рылись.

— У всех?

— Да. Вчера. Кто-то перевернул всё вверх дном, пока мы были на испытании.

Вельмир посмотрел на Вига. Тот пожал плечами.

— Я думал, это ты.

— Я был в избе Эдвины.

— Ну да. А кто тогда?

Вельмир не ответил. Он снова опустился на колени и принялся перебирать вещи — медленно, внимательно, будто искал следы. И нашёл. На дне сундука, под ворохом одежды, лежал кинжал. Но не тот, который он хранил. Этот был другой — с гербом наёмников, точно таким же, как на его собственном. Только этот был вычищен до блеска и лежал так, будто его специально подложили.

Вельмир взял его в руки и повертел. На рукояти была гравировка — маленькая, едва заметная. Он пригляделся. Буква «В».

— Виг, — сказал он тихо.

Виг поднял голову. — Что?

— Это твоё?

Виг посмотрел на кинжал. Его лицо изменилось — сначала недоумение, потом страх.

— Нет. Я никогда его не видел.

— Он был в моём сундуке. С твоей гравировкой.

Виг вскочил. — Я не подкладывал! Кто-то хочет меня подставить!

— Кто?

— Я не знаю! — Виг сжал кулаки. — Я не предатель. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

Вельмир смотрел на него. Виг был бледен, и в его глазах был страх — не тот страх, который бывает, когда человек лжёт, а тот, который бывает, когда человек говорит правду и знает, что ему не верят. Вельмир вспомнил, как сам стоял перед толпой в Кривовражье, когда его обвиняли в том, чего он не совершал. Он знал этот страх. Знал, как он сковывает горло, как хочется кричать, но голос не слушается.

— Я тебе верю, — сказал Вельмир.

Виг замер. — Что?

— Я тебе верю. Кто-то подбросил кинжал. И этот кто-то хочет, чтобы мы перессорились.

Ингрид поднялась с койки. — Тогда кто?

— Не знаю. Но я выясню.

Ночью Вельмир не спал. Он лежал на койке, глядя в потолок, и слушал, как посапывают его товарищи. Камо свернулся у него на груди, и его дыхание было тёплым и ровным. Вельмир ждал. Он не знал, чего именно, но чувствовал, что сегодня что-то произойдёт.

Он вышел из избы, когда луна поднялась высоко. Снег скрипел под ногами, и воздух был таким холодным, что каждый вдох обжигал лёгкие. Камо сидел у него на плече и тихо шипел, будто чувствовал то же, что и он.

Вельмир обошёл лагерь, держась в тени. Он не знал, куда идёт, но ноги сами несли его к лесу — туда, где заканчивались избы и начинались деревья. Он остановился у края леса и прислушался.

Голоса.

Он узнал один из них — низкий, хриплый. Хаакон. Мастер школы Мастерства. Вельмир никогда не любил его — в нём было что-то холодное, змеиное. Но сейчас он говорил с кем-то другим — тихим, быстрым, будто шелест листьев.

— …он не должен был выжить, — говорил Хаакон. — Яд был сильный.

— Но он выжил, — ответил второй голос. — И теперь он ищет.

— Он не найдёт. Он ребёнок.

— Он сын своего отца.

Пауза. Вельмир слышал, как снег скрипит под чьими-то ногами — медленно, будто человек переступал с ноги на ногу.

— Ты уверен, что он не знает? — спросил Хаакон.

— Он ничего не знает. Пока.

Вельмир стоял, не дыша. Камо на его плече замер, и его хвост обвился вокруг шеи Вельмира, будто пытался удержать его на месте. Вельмир чувствовал, как сердце колотится в груди, и понимал, что если его услышат — ему конец. Он хотел подойти ближе — увидеть лицо второго. Но Камо вдруг зашипел — громко, пронзительно — и Вельмир отпрянул. Ветка хрустнула под его ногой.

Голоса стихли.

Вельмир бросился в сторону, прячась за дерево. Камо вцепился в его плечо когтями, и Вельмир чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Он ждал. Шаги приближались — медленно, осторожно. Потом остановились. Пауза. И шаги удалились.

Вельмир выждал ещё немного, потом выглянул из-за дерева. На краю леса никого не было. Только снег, деревья и тишина. Он посмотрел на то место, где стояли голоса. Там остались следы — два pair of footprints, один больше, другой меньше. Он запомнил их. Один — тяжёлый, глубокий, будто человек стоял долго. Другой — лёгкий, быстрый, будто он пританцовывал на месте.

Он вернулся в избу, когда луна уже начала клониться к западу. Камо сидел у него на плече и не отпускал его шею. Вельмир лёг на койку и закрыл глаза.

Он знал одно: Хаакон — не тот, за кого себя выдаёт. И кто-то ещё — тот, второй, с тихим голосом, — был рядом. Но он не знал, кто это.

Он запомнил место. И запомнил голос.

Утром он рассказал всё Егору. Тот слушал молча, не перебивая, и когда Вельмир закончил, отложил книгу.

— Ты уверен, что это был Хаакон?

— Уверен. Я узнал его голос.

— А второй?

— Не знаю. Но он говорил так, будто знает меня. Будто знает, кто я.

Егор помолчал.

— Тогда нам нужно быть осторожнее. Если Хаакон знает, что ты его слышал, он может попытаться снова.

— Я знаю.

— И ещё одно. — Егор посмотрел на него. — Ты сказал, что Камо зашипел. Это он предупредил тебя об опасности?

Вельмир кивнул.

— Тогда он чувствует больше, чем мы думаем. — Егор посмотрел на дракончика, который сидел на столе и гонялся за собственным хвостом. — Он может стать нашим преимуществом.

— Или нашей гибелью.

— Всё может стать нашей гибелью, — сказал Егор. — Но пока мы живы, мы можем что-то сделать.

Вельмир посмотрел на Камо. Дракончик остановился и посмотрел на него в ответ. В его глазах было что-то, что Вельмир не мог назвать — не просто доверие, а что-то большее. Будто он знал, что они связаны. Будто он знал, что они пойдут до конца.

— Ладно, — сказал Вельмир. — Тогда давай выясним, кто второй.

Глава 12

Вельмир проснулся от холода — не зимнего, а того, что поднимается изнутри, когда тело чует опасность раньше разума.

Он лежал в снегу под чёрными ветвями елей. Рядом фыркал Топотун. Лагерь «Снежных барсов» ещё спал: Герд храпел так, что снег осыпался с лапника; Егор свернулся у погасшего костра, прижимая книгу; Ингрид стояла на часах у дальнего края, и её белый плащ почти растворялся в утренней мгле.

Третий день они шли через перевал. «Зимний поход» — так называли испытание наставники. У «Барсов» получалось сносно, если не считать Герда, который замёрз в первую же ночь и полночи грелся, прижимаясь к Камо.

Камо сидел на плече Вельмира, свернувшись в сине-серебристый клубок, чешуя чуть светилась в полутьме. Вельмир прикрыл его ладонью и подбросил веток в костёр. Егор заворочался.

— Ты чего вскочил ни свет ни заря?

— Снег скрипит, — сказал Вельмир.

— И что?

— Здесь нечему скрипеть. Мы на лапнике. А скрип — с той стороны, от оврага.

Егор сел прямее. Он уже знал: когда Вельмир говорит о следах, лучше слушать.

— Волк?

— Не один. Идут по кругу, принюхиваются.

— Снежный волк, — сказал Егор тихо. — Голодные, злые. Подходить близко не боятся.

Вельмир кивнул. В «Пути следопыта» о них говорилось с уважением, почти со страхом: зверь умный, стайный, не отступает, если почуял добычу.

— Разбуди Ингрид. Тихо. И Герда с Вигом.

Но Ингрид уже шла сама — пригнувшись, лук в руке, стрела на тетиве.

— Сколько? — спросила она.

— Двое. Может, трое. Один подходил к самой кромке — вот здесь. — Он показал на следы у края стоянки. — Ушёл. Но вернётся.

Ингрид присела, потрогала отпечаток. Она была спокойна — так, как бывает спокоен человек, который знает, что делать. Только руки выдавали: лук она перехватывала чуть крепче, чем нужно.

— Будить остальных не будем. Герд с перепугу весь лагерь перебудит. Пошли. Вдвоём сподручнее.

Они двинулись к оврагу. Вельмир шёл впереди, ступая точно по своим же следам. Камо притих, хвост его обвился вокруг шеи Вельмира, как ошейник.

У кромки оврага Вельмир поднял руку. Внизу, между стволами, двигались две белые тени. Одна — крупная, вожак, — шла медленно, обнюхивая снег. Вторая держалась позади.

— Вожак, — прошептал Вельмир. — Без него стая не пойдёт.

— Его не напугаешь, — отрезала Ингрид. — Он голодный. Голодный волк не боится ничего.

— Боится, — сказал Вельмир. — Только не того, чего мы думаем.

Он и сам не знал, откуда эта уверенность. Просто чувствовал. Волк шёл не за добычей. Он шёл потому, что его гнал страх. Что-то в этих горах было для него страшнее голода.

Вельмир закрыл глаза и потянулся внутрь себя — туда, где, как учил отец, живёт дар. Не проси. Делай.

Он не стал просить.

Он посмотрел на вожака и представил нить — тонкую, как паутина. Волк остановился. Поднял голову. Обнюхал воздух.

Уходи, — сказал Вельмир беззвучно. — Здесь нет того, что ты ищешь. Уходи.

Волк смотрел долгие мгновения. В его глазах не было ненависти. Только усталость и страх.

Тепло разлилось по телу. Камо тихо зашипел, и его чешуя стала горячей.

Волк опустил голову. Повернулся. И — ушёл, уводя за собой второго.

Вельмир выдохнул. Внутри всё дрожало, как натянутая тетива.

— Ты чего это? — раздался голос за спиной.

Ингрид стояла, глядя на него во все глаза. В её взгляде было не восхищение. Страх.

— Вельмир, — сказала она медленно. — Что ты сделал?

Он не успел ответить. В глубине леса треснула ветка — хрустнуло что-то тяжёлое, будто по снегу ступил человек, который не хотел, чтобы его слышали.

— Ложись! — крикнул Вельмир.

Он толкнул Ингрид в снег за мгновение до того, как из-за елей вылетела стрела. Она прошла там, где только что была голова Ингрид, и воткнулась в ствол позади, дрожа зелёным оперением.

Такое же он видел у стрелы, которая чуть не убила его осенью.

— Наёмник! — выдохнул он.

Ингрид уже перекатилась за валун, лук наготове.

— Уходи! — крикнула она. — Я его задержу!

— Не уйду.

Он уже бежал — вдоль оврага, вниз по склону, в обход. Он знал эти места лучше любого наёмника: два дня они ходили по ним, и он запомнил каждый камень, каждую ложбинку.

Он нашёл его за поваленным стволом, откуда был виден весь лагерь. Наёмник не прятался. Стоял во весь рост, лук опущен, в руке короткий меч. Немолодой, сухой, с седой щетиной и тяжёлым взглядом.

— Ты ещё жив, — сказал наёмник без удивления. — С той стрелы мало кто выживает.

— Ты — Нистром, — сказал Вельмир. — Ты был у нас в деревне. Победил на состязании.

Наёмник усмехнулся.

— Был. И тебя там видел. Мальчишка, которого все гнали. Я тогда подумал: этот далеко пойдёт. Ошибся. Ты не пошёл. Ты побежал.

— Зачем? Зачем ты меня убиваешь?

— За деньги. Я всю жизнь за деньги. Только на этот раз деньги хорошие. Очень хорошие.

— Кто?

— Ты же не думаешь, что я скажу? Но раз уж мы здесь... Тебя заказал очень сильный человек. Настолько сильный, что я даже не знаю его имени. Знаю только, что он не любит, когда задают вопросы.

Он поднял лук.

Вельмир нырнул за ствол. Он бежал, петляя между деревьями, слыша за спиной тяжёлые уверенные шаги. Нистром не спешил.

Вельмир выскочил на поляну — и увидел то, чего не ожидал. В центре, у огромного камня, поросшего мхом, была нора. Снег вокруг истоптан, из темноты поблёскивали глаза. Два волка — те самые, которых он только что прогнал, — вернулись. И смотрели на него.

Он понял всё в один миг. Волки не ушли далеко. Они не могли. У них было то, что сильнее страха, — у них были волчата.

За спиной раздался хруст снега.

— Бежать некуда, — сказал Нистром спокойно. — Сдавайся. Я сделаю быстро.

Вельмир не ответил. Он закрыл глаза и потянулся туда, где жил дар. Он не знал, что делает, не знал, хватит ли сил. Но он не просил. Делал.

Он представил, что он сам волк. Ощетинившийся, загнанный в угол, готовый драться.

Камо зашипел — громко, пронзительно. И в тот же миг волки вышли из норы.

Они не бросились на Вельмира. Они обогнули его — и встали между ним и Нистромом.

Наёмник остановился. Его лицо изменилось. Он медленно опустил лук и взял меч обеими руками.

— Занятно, — сказал он. — Ты умеешь говорить со зверьём. Слыхал я о таких. Только ты забыл одно, мальчишка. — Он улыбнулся. — Я тоже не первый день живу.

Он поднял левую руку — и Вельмир увидел на его запястье браслет из чёрного камня. Браслет тускло блеснул, и внутри Вельмира что-то оборвалось. Дар — тепло в груди, нить, которую он тянул к волкам, — вдруг исчез.

Волки замерли. Один заскулил, повернулся и побежал. Второй — за ним.

— Амулет, — сказал Нистром. — Глушит вашу магию. Не всё, конечно. Но достаточно.

Вельмир отшатнулся — и в этот миг Нистром ударил.

Он не пытался убить. Бил мечом плашмя — по плечу, по руке, по рёбрам. Вельмир падал, поднимался, снова падал. Дар молчал. Ни кошачьей ловкости, ни броска земли — всё было бесполезно. Он был просто мальчишкой, которого бил опытный убийца.

Меч рассёк ему плечо. Боль была такой яркой, что на миг он перестал видеть.

— Всё, — сказал Нистром, занося меч. — Хватит.

И тогда из-за деревьев вылетел Герд.

Он не кричал. Просто бежал — огромный, неуклюжий, в расстёгнутом меховом плаще, с таким лицом, что Нистром на мгновение опустил меч. Этого мгновения хватило. Герд ударил его головой в грудь, и оба покатились по снегу.

— Вельмир! — крик Ингрид прозвучал слева.

Нистром отбросил Герда и вскочил, но было поздно. Ингрид уже стояла над Вельмиром, лук поднят. Егор бежал следом, сжимая кинжал, — и было в его лице что-то такое, отчего Вельмир понял: этот человек никогда прежде не дрался и сейчас преодолевает себя.

Нистром оценил расклад: один мальчишка с луком, один без оружия, один раненый на снегу. И волки, которые уже вернулись — Вельмир слышал, как они рычат в кустах.

— Амулет треснул, — сказал Нистром, показав на запястье. По чёрному камню змеилась трещина. — Твоя взяла, мальчишка.

— Брось меч, — сказала Ингрид.

— Не брошу.

— Тогда я выстрелю.

— Стреляй. — Нистром ухмыльнулся. — Только сначала подумай: если я умру, ты не узнаешь, кто меня послал. А я знаю. И могу сказать.

Вельмир поднялся на локте. Плечо горело, снег под ним был красным.

— Хочешь узнать, кто тебя заказал? — спросил Нистром.

— Хочу.

— Тогда скажи своей волчице, чтобы опустила лук.

— Не опускай, — сказал Вельмир.

Ингрид не опустила.

Нистром усмехнулся снова — и вдруг рванулся в сторону. Бросил меч и прыгнул в овраг, туда, где начинался крутой склон. Вельмир понял: это был его шанс, единственный, и он им воспользовался.

Ингрид выстрелила. Стрела вошла наёмнику в плечо, он качнулся, но не остановился. Упал на склон и покатился вниз, исчезая в предрассветной мгле.

Герд рванулся за ним.

— Стой! — крикнул Вельмир. — Там обрыв!

Герд замер на самом краю.

Погони не было. Они стояли и смотрели, как внизу, среди камней и снега, стихает шум падения.

Герд вернулся. Помог Вельмиру сесть. Ингрид опустилась рядом на колени и осмотрела рану.

— Глубоко. Но не смертельно. Кровь остановим.

Егор подошёл, всё ещё сжимая кинжал. Его руки дрожали.

— Я... — начал он. — Я не...

— Ты молодец, — сказал Вельмир.

— Я ничего не сделал.

— Ты пришёл. Это больше, чем ничего.

Егор посмотрел на него, и в его глазах было что-то новое. Понимание.

Потом Егор перевёл взгляд на его плечо, на кровь, на разорванную куртку.

— Камо, — сказал он.

Дракончик всё ещё сидел на плече Вельмира, прижавшись к шее. Чешуя потускнела, но глаза горели.

— Он тебя не оставил, — сказал Егор.

— Нет, — Вельмир погладил Камо по голове. — Не оставил.

Они перевязали рану. Ингрид сорвала с себя нижнюю рубаху и туго перетянула плечо. Вельмир стиснул зубы, но не издал ни звука.

— Ты видел, как я его отпустил? — спросила Ингрид, не поднимая глаз. — Я могла его убить. Могла. Но я не выстрелила второй раз.

— Он бы всё равно не сказал.

— Дело не в этом.

— А в чём?

Она затянула узел и посмотрела ему прямо в лицо. Её глаза были очень близко — серые, как зимнее небо.

— Ты мог уйти. Когда он появился. Мог бросить нас. Бросить меня. И спастись. Тебя же не догнать.

— Не мог.

— Почему?

— Потому что это не я.

Она долго смотрела на него, будто искала что-то — и не находила. А потом покачала головой, встала и пошла к лагерю.

Вельмир смотрел ей вслед. Камо ткнулся носом ему в щёку.

— Не проси, — сказал Вельмир тихо. — Делай.

Но что делать — он не знал. Плечо горело. Внутри — там, где жил дар, — было пусто. И в этой пустоте звучали слова Нистрома: тебя заказал очень сильный человек. Настолько сильный, что я не знаю его имени.

Они вернулись в лагерь к полудню. Виг встретил их с мрачным лицом: он всё видел издалека, но не пришёл на помощь. Не потому что не мог — потому что не хотел.

— Это не твоё дело, — сказал он, когда Ингрид обрушилась на него. — Он сам влип. Пусть сам и выкручивается.

— Он твой товарищ по команде.

— Товарищ — это тот, кому можно доверять. — Виг посмотрел на Вельмира. — А ему нельзя. Он слишком много скрывает.

Вельмир не стал спорить. Он сидел у костра, завернувшись в одеяло, и смотрел в огонь. Герд сидел рядом, молча, и в его огромных руках была кружка с горячим отваром. Он протянул её Вельмиру.

— Пей.

Вельмир взял. Отвар был горьким, но согревал.

— Ты его убил? — спросил Герд, помолчав.

— Не знаю. Может, он выжил.

— Если выжил — он вернётся.

— Знаю.

— Что будем делать?

Вельмир сделал глоток. Посмотрел на Егора, который сидел поодаль и водил пальцем по строкам, не видя их. Посмотрел на Ингрид, которая стояла на часах и глядела вдаль, будто надеялась, что наёмник вернётся и можно будет его добить.

— Я не знаю, — сказал он. — Но он придёт снова. И на этот раз один.

Глава 13

Дорога назад в Заставу заняла два дня. Вельмир шёл пешком — Топотун прихрамывал после перехода через каменистый склон, и Вельмир вёл пони в поводу, хотя плечо отзывалось болью на каждое движение. Повязка, которую наложила Ингрид, пропиталась сукровицей и затвердела на морозе, и временами Вельмиру казалось, что плечо горит изнутри — не от раны, а от чего-то другого, глубокого, что не желало заживать.

Он думал о словах Нистрома. Тебя заказал очень сильный человек. Настолько сильный, что я не знаю его имени. Кто-то в Заставе — или за её пределами — хотел его смерти. И этот кто-то знал о даре. Знал достаточно, чтобы снабдить наёмника амулетом, глушащим магию. Вельмир прокручивал в голове каждую мелочь: как Нистром появился, как держал лук, как усмехался. Он не был простым убийцей. Он был осторожен. Он знал, кого ему заказали. И всё равно пошёл.

Ингрид шла рядом молча. Она не задавала вопросов — и Вельмир был ей за это благодарен. Он не знал, что ответить. Не знал, как объяснить то, что она видела: как волки вышли из норы и встали между ним и наёмником. Как он стоял, закрыв глаза, и что-то делал — что-то, от чего снег подтаял у него под ногами.

Герд нёс часть поклажи Вельмира, не спрашивая разрешения. Он вообще не спрашивал ни о чём — просто подхватил мешок и пошёл. Вельмир видел, как он украдкой поглядывает на него, и в этом взгляде была не жалость, а что-то другое — упрямое, тёплое. Герд уже однажды спас его. И, судя по всему, был готов сделать это снова.

Егор читал на ходу — вернее, делал вид, что читает, потому что глаза его то и дело возвращались к одному и тому же месту на странице. Он не переворачивал страницу уже второй день. Вельмир это заметил, но не сказал ничего. У Егора была своя война — та, что шла внутри, между книжной мудростью и тем, что он увидел на поляне: как Нистром бьёт Вельмира, как Герд сбивает наёмника с ног, как сам он стоит с кинжалом, не зная, что делать.

Виг держался в стороне. Он не сказал ни слова с той ночи, когда отказался помочь, и теперь шёл впереди, будто хотел оказаться в Заставе раньше всех и забыть всё, что видел. Его спина была прямой и напряжённой, как тетива. Вельмир не винил его. Виг был прав: он слишком много скрывал. И теперь, когда тайна вышла наружу, легче не стало.

Когда они вошли в ворота Заставы — через тот самый проход, который открывался в живой стене леса, — их встретил Оден. Мастер-наставник оглядел команду, задержал взгляд на перевязанном плече Вельмира, на прихрамывающем Топотуне, на мрачных лицах.

— Все живы? — спросил он коротко.

— Все, — ответила Ингрид.

— Хорошо. — Оден не выглядел удивлённым. — Долборан ждёт тебя, — сказал он Вельмиру. — Немедленно.

Вельмир кивнул. Он ожидал этого. Он даже хотел этого — поговорить с кем-то, кто знал его отца, кто мог объяснить то, чего он сам не понимал. Но в то же время внутри росло другое чувство — глухое, тяжёлое. Долборан не был добрым. Вельмир помнил их первую встречу: «Докажи, что ты не тень отца. Тени здесь не живут». Тогда он не понял, что это значило. Теперь, кажется, начинал понимать.

Он передал Топотуна конюху — молодому парню с испуганными глазами, который взял повод так, будто пони мог его укусить, — и пошёл к дому на озере. Озеро было подёрнуто льдом, и в сером вечернем свете лёд казался матовым, как старое стекло. Над водой висел туман, и в этом тумане дом на озере выглядел призрачным, будто не принадлежал этому миру.

Дом был тих. Вельмир вошёл в большой зал, где горел огонь в очаге, и увидел Долборана. Глава Заставы сидел за длинным столом, и перед ним лежала грамота — та самая, с королевской печатью, которую Вельмир когда-то получил от Давена и так и не развернул до конца. Рядом стоял Егор. Он уже был здесь — его вызвали раньше.

— Садись, — сказал Долборан.

Вельмир сел. Плечо дёрнуло, и он поморщился. Огонь в очаге трещал, и тени плясали по стенам, и в этом свете лицо Долборана казалось вырезанным из старого дерева — твёрдое, сухое, с глубокими трещинами морщин.

— Расскажи мне всё, — сказал Долборан. — С самого начала. Не пропускай ничего.

И Вельмир рассказал. О яйце, которое он нашёл в отцовском свёртке. О том, как яйцо светилось и как он потерял сознание. О Камо — о том, как дракончик вылупился и как он понял, что между ними есть связь, которую он не может объяснить. О даре — о том, как он чувствует чужой взгляд, как говорит с волком, как его тело становится быстрее, чем должно быть. О Нистроме. Об амулете. О словах наёмника: «Тебя заказал очень сильный человек. Настолько сильный, что я не знаю его имени».

Долборан слушал не перебивая. Его лицо оставалось неподвижным, только пальцы — длинные, сухие — медленно перебирали край грамоты. Когда Вельмир закончил, он долго молчал.

— Ты понимаешь, о чём меня просишь? — спросил он наконец.

— Я ничего не прошу.

— Хорошо. Потому что я не могу поверить тебе на слово. — Долборан поднял глаза. — Покажи мне яйцо.

Вельмир вытащил из-за пазухи скорлупу — точнее, то, что от неё осталось: два обломка, которые он носил с собой с тех пор, как Камо вылупился. Он положил их на стол. Они были острые, как ножи, и в свете очага отливали сине-серебристым.

Долборан взял один обломок, повертел в пальцах. Потом посмотрел на Вельмира.

— Это не яйцо, — сказал он. — Это скорлупа. Значит, ты не лжёшь хотя бы в этом.

— Я не лгу ни в чём.

— Посмотрим. — Долборан развернул грамоту. — Ты знаешь, что это?

— Грамота. Мне дал её Давен. Я её не читал.

— Не читал? — Долборан поднял бровь. — Почему?

— Потому что не верил, что Застава примет сына предателя.

Долборан усмехнулся — коротко, без веселья.

— А зря. Прочти.

Вельмир взял грамоту. Бумага была старая, плотная, с водяными знаками. Он пробежал глазами по строкам — и остановился.

Там было написано не то, что он ожидал.

«…по итогам дознания, проведённого по приказу Его Величества, установлено, что Первый Следопыт Доброслав был подвергнут воздействию печати рабства — руны, нанесённой на его плоть без его ведома и согласия. Под воздействием руны он утратил волю и совершил деяния, которых не совершил бы по своей воле. Печать рабства снимается только кровью носителя руны или его смертью. Поскольку носитель руны мёртв, печать считается снятой посмертно. Доброслав признаётся невиновным в измене. Его имя подлежит восстановлению в списках Следопытов…»

Дальше Вельмир не читал. Строчки расплывались. Он слышал, как трещит огонь, как где-то за окном кричит ночная птица, как его собственное сердце бьётся где-то в горле.

— Он не предатель, — сказал он хрипло. — Он никогда не был предателем.

— Нет, — сказал Долборан. — Не был. И я знал это с самого начала.

Вельмир поднял на него глаза.

— Знали?

— Знал. Но не мог ничего сделать. Грамота пришла ко мне через три месяца после его смерти. До тех пор я считал его предателем, как и все. — Долборан помолчал. — А когда узнал правду, было уже поздно. Мальчишка, сын предателя, исчез из деревни. Я не знал, где тебя искать. А когда Давен принёс твоё имя в списке кандидатов — я не поверил. Подумал: сын предателя. Такое не забывается. — Он посмотрел Вельмиру прямо в глаза. — Я ошибся.

Вельмир молчал. Внутри было пусто и тихо, как бывает, когда боль, которую ты носил годами, вдруг отпускает — и ты не знаешь, что с этим делать. Он смотрел на грамоту в своих руках, на королевскую печать, на строчки, которые перечёркивали три года его жизни, — и не чувствовал ни радости, ни облегчения. Только усталость. Глубокую, как колодец.

— Это ещё не всё, — сказал Долборан. — Егор нашёл кое-что в библиотеке. Говори.

Егор шагнул вперёд, сжимая книгу — ту самую, с которой не расставался. Его лицо было бледным, но голос — твёрдым.

— Печать рабства — это руна. Она наносится на грудь. — Он открыл книгу на заложенной странице. — Я нашёл описание в старом томе по истории магии. Руна подчиняет волю носителя тому, кто её наложил. Носитель сохраняет разум, память, характер — но его поступки управляются извне. Он может сопротивляться, но недолго. — Егор перевёл дыхание. — И самое главное. Снять печать можно только кровью носителя руны. То есть кровью того, кто её наложил. Или его смертью.

— Кровью того, кто наложил, — повторил Вельмир. — Значит, чтобы снять печать с отца…

— Ты должен найти того, кто её наложил. И убить его. Или взять его кровь. — Егор закрыл книгу. — Но это вряд ли возможно. Судя по всему, печать наложил сам Дартор.

— Дартор, — сказал Долборан. — Тёмный владыка. Тот, кто стоит за всем этим. — Он откинулся на спинку кресла. — И теперь у него есть дракон.

Вельмир вздрогнул.

— Камо?

— Ты сам сказал: Нистром хотел убить тебя, но не дракона. Дракона он хотел забрать. Для кого-то. Для Дартора. — Долборан подался вперёд. — В лагере есть предатель. И это не Виг. Я проверил Вига. Он зол, он одинок, но он не предатель. Кто-то другой.

— Кто?

— Я не знаю. Но он знает о твоём даре. Он знает о Камо. И он ждёт. — Долборан посмотрел на Вельмира. — Я не могу тебя защитить, если ты будешь молчать. Ты понимаешь?

Вельмир кивнул. Он понимал. Но понимал и другое: тот, кто охотится за ним, находится здесь, в Заставе. Среди тех, кто ест с ним за одним столом, кто учит его, кто стоит рядом на тренировках. И этот кто-то знает о Камо. Знает о даре. Знает больше, чем должен.

— Я понимаю, — сказал он.

— Хорошо. — Долборан встал. — Иди. Отдыхай. Завтра ты начнёшь тренироваться по-настоящему. И ещё одно. — Он помолчал. — Ты веришь мне?

Вельмир посмотрел на него. На старого человека с усталыми глазами и длинной тенью на снегу. На того, кто знал правду об отце и молчал. На того, кто мог быть предателем — и кто мог быть единственным, кто способен ему помочь.

— Не знаю, — сказал он честно. — Пока не знаю.

Долборан кивнул, будто ожидал этого ответа.

— Справедливо. Иди.

Вельмир вышел на морозный воздух. Камо сидел у него на плече — тёплый, живой, настоящий. Егор шёл рядом, и его дыхание вырывалось облачками пара.

— Ты веришь ему? — спросил Егор.

— Не знаю. — Вельмир посмотрел на скорлупу в своей руке — два обломка, острые, как ножи. — Но я знаю одно. Печать с отца не снята. Он всё ещё предатель в глазах всех. И пока я не найду Дартора — он таким и останется.

— Это опасно.

— Знаю.

— Я пойду с тобой.

Вельмир остановился.

— Ты не обязан.

— Я знаю, — сказал Егор. — Но я пойду.

Они стояли в темноте, и снег падал им на плечи. Вельмир сжал скорлупу так, что её острый край впился в ладонь. Боль была отрезвляющей — как холодная вода.

— Спасибо, — сказал он.

Егор кивнул.

— Это не яйцо, — сказал он тихо. — Это ответственность.

— Знаю, — ответил Вельмир. — Теперь знаю.

Они пошли к бараку. Вельмир чувствовал, как Камо прижимается к его шее — тёплый, живой. Дракончик ничего не боялся. Но Вельмир боялся. За него. За Егора. За всех, кто окажется рядом, когда предатель сделает свой ход.

Он остановился у двери барака и оглянулся. Дом на озере светился в темноте — одинокий огонёк среди снега и льда. И в этом огоньке была и надежда, и угроза. Он не знал, что из них сильнее.

— Завтра, — сказал он тихо. — Всё начнётся завтра.

Камо тихо пискнул — будто соглашаясь.

Глава 14

Утро пришло серым и тихим. Снег перестал идти ещё ночью, и теперь над Заставой висело низкое небо, тяжёлое, как мокрая шерсть. Вельмир проснулся от холода — печь в бараке почти погасла, и Камо, свернувшийся на его груди, был единственным источником тепла. Дракончик спал, приоткрыв рот, и его дыхание выходило крошечными облачками пара.

Вельмир лежал и смотрел в потолок. Он не спал почти всю ночь. Слова Долборана крутились в голове, как листья в водовороте: в лагере есть предатель, и это не Виг. Кто-то знал о даре. Кто-то знал о Камо. Кто-то ждал.

Он сел, и плечо отозвалось тупой болью. Рана затягивалась — медленно, но затягивалась. Он нащупал повязку: сухая, чистая, Ингрид перевязала её на ночь, хотя он не просил. Она вообще ничего не говорила — просто вошла в барак, размотала старую повязку, промыла рану отваром, который пах горькой корой, и наложила новую. И ушла, не сказав ни слова.

Герд уже встал. Он сидел на своей койке, огромный и сонный, и натягивал сапоги. Увидев, что Вельмир проснулся, он кивнул.

— Как плечо?

— Терпимо.

— Хорошо. — Герд помолчал. — Ты вчера долго у Долборана был. Что он сказал?

Вельмир не знал, с чего начать. Он посмотрел на Егора — тот уже сидел за столом с книгой, но не читал, а смотрел в окно. Виг ещё спал, отвернувшись к стене.

— Сказал, что отец невиновен, — сказал Вельмир. — Что его подчинили. Руной. И что предатель — не Виг.

Виг шевельнулся под одеялом, но не обернулся.

— А кто? — спросил Герд.

— Не знаю. Долборан не знает. Но этот кто-то знает о Камо. И о даре.

Герд медленно кивнул. Его лицо было задумчивым, и в нём не было страха — только сосредоточенность.

— Значит, мы должны его найти.

— Мы?

— Ты не один, — сказал Герд просто.

Вельмир посмотрел на него. На этого огромного, неуклюжего парня, который боялся собственной тени, но не боялся Нистрома. Который бросился на наёмника, не думая. Который вчера нёс его поклажу, не спрашивая.

— Спасибо, — сказал Вельмир.

— Не за что, — ответил Герд. — Мы же команда.

Егор закрыл книгу и повернулся к ним.

— Я тоже пойду, — сказал он тихо. — Я уже говорил.

— Я знаю, — ответил Вельмир. — И я благодарен.

Виг наконец сел. Его лицо было мрачным, и под глазами залегли тени.

— Вы, кажется, забыли, — сказал он. — Я не с вами.

— Виг, — начал Герд.

— Нет. — Виг встал. — Я не предатель. Но и не союзник. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Это всё, чего я хочу.

Он оделся и вышел, хлопнув дверью. Снег, набившийся в щели, осыпался с косяка.

Герд вздохнул.

— Он не плохой. Он просто... — Герд поискал слово. — Закрытый.

— Я знаю, — сказал Вельмир. — И он прав. Я слишком много скрывал. Он не обязан мне верить.

— Ты не виноват, — сказал Егор. — Ты не мог рассказать. Ты боялся.

— Боялся, — согласился Вельмир. — И это не оправдание.

Он поднялся. Камо пискнул и перебрался к нему на плечо, цепляясь коготками за рубаху. Вельмир накинул куртку — ту самую, с разорванным плечом, — и вышел на улицу.

Снег скрипел под ногами. Застава просыпалась: где-то стучал молот, кто-то тащил воду от колодца, из трубы кухни поднимался дым. Вельмир шёл к озеру, не зная, куда именно, — просто шёл. Ему нужно было подумать.

Он остановился у кромки льда. Озеро было гладким, как стекло, и в нём отражалось серое небо. Камо сидел на плече и смотрел на лёд с любопытством.

— Что мне делать? — спросил Вельмир тихо.

Камо ничего не ответил — только ткнулся носом в его щёку.

Вельмир услышал шаги за спиной. Он обернулся.

Ингрид стояла в нескольких шагах, скрестив руки на груди. Её волосы были заплетены в две тугие косы, и на щеке темнел свежий синяк — откуда, Вельмир не знал.

— Ты рано, — сказала она.

— Не спалось.

Она подошла ближе. Встала рядом, глядя на озеро.

— Я видела, что ты сделал с волком, — сказала она. — И с Нистромом. Ты использовал магию.

Вельмир кивнул. Он не собирался отрицать.

— Да.

— Я не верю в магию, — сказала Ингрид. — Я верю в сталь, в лук, в руку, которая держит меч. В то, что можно потрогать. Магия — это... — она поморщилась. — Это то, чего я не понимаю. И не хочу понимать.

— Я не просил этого дара.

— Знаю. — Она помолчала. — Но он у тебя есть. И ты им пользуешься.

— Я использовал его, чтобы спастись. И чтобы спасти тебя.

— Я знаю. — Она повернулась к нему. — И это меня злит.

Вельмир не ожидал этого.

— Злит?

— Да. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Потому что ты пошёл к Долборану. Сначала. Не к нам. Не ко мне. Ты рассказал ему всё — про дар, про яйцо, про Нистрома. А нам — ничего. Мы узнали правду случайно. Я увидела свечение. Герд увидел, как ты говоришь с волком. Егор знал с самого начала. Но ты не пришёл к нам. Ты пришёл к нему.

Вельмир молчал. Она была права. Он не знал, что сказать.

— Я не привык просить, — сказал он наконец. — Не привык доверять. Меня гнали всю жизнь. Я не знаю, как это — когда есть кто-то, кто может помочь.

— А ты попробуй, — сказала Ингрид.

— Что?

— Попроси. — Она скрестила руки на груди. — Скажи: «Ингрид, помоги мне». Вот и всё. Это не так сложно.

Вельмир смотрел на неё. На её упрямое лицо, на синяк на щеке, на сжатые кулаки. Она была права. Он не умел просить. Он умел только бежать — или драться.

— Ингрид, — сказал он тихо. — Помоги мне.

Она долго смотрела на него, будто взвешивала. Потом кивнула.

— Ладно. — Она опустила руки. — Я помогу. Пока.

— Пока?

— Пока ты не докажешь, что тебе можно верить. — Она повернулась и пошла к Заставе. — И не опаздывай на тренировку. Оден будет в ярости.

Вельмир смотрел ей вслед. Камо на плече тихо пискнул.

— Я знаю, — сказал Вельмир. — Я тоже её боюсь.

Камо фыркнул — будто засмеялся.

Он нашёл Егора в библиотеке. Тот сидел за дальним столом, окружённый книгами, и его лицо было бледным, а глаза — красными от недосыпа.

— Ты не спал? — спросил Вельмир.

— Не мог. — Егор отодвинул книгу. — Я всё думал о печати. О том, как её снять. Кровь носителя или смерть. Это значит, что нам нужен Дартор. Живой или мёртвый. А Дартор — это... — он покачал головой. — Это не просто человек. Это тёмный владыка. Тот, кто подчинил твоего отца. Тот, кто хочет получить Камо. Тот, кто послал Нистрома.

— Я знаю.

— И ты всё равно хочешь идти?

— Хочу.

Егор посмотрел на него. Потом кивнул.

— Тогда я с тобой. — Он помолчал. — Но я не воин. Я не умею драться. Я умею читать и думать. Если это тебе пригодится...

— Пригодится, — сказал Вельмир. — Ты уже помог. Ты нашёл описание печати.

— Это было несложно. — Егор пожал плечами. — Книги — это то, что я умею.

Вельмир сел напротив него.

— Егор, — сказал он. — Я хочу тебе кое-что сказать. Я должен был рассказать раньше. О даре. О Камо. Обо всём. Я не рассказал, потому что боялся. Боялся, что вы отвернётесь. Что вы станете смотреть на меня так, как смотрели все остальные. Как на сына предателя. Как на чудовище.

— Ты не чудовище, — сказал Егор.

— Знаю. Теперь знаю. — Вельмир вздохнул. — Но я всё равно боялся. И это моя вина. Я должен был доверять вам. Тебе. Герду. Ингрид. Даже Вигу. Я не доверял — и потерял ваше доверие. Я понимаю это. И я хочу это исправить.

Егор долго молчал. Потом закрыл книгу.

— Я не верю в магию, — сказал он. — Я верю в знания. В книги. В то, что можно понять и объяснить. Магия — это то, чего я не понимаю. Но я верю тебе. — Он посмотрел Вельмиру в глаза. — Ты спас мне жизнь. Тогда, на перевале. Ты мог убежать, но остался. Ты мог бросить нас, но не бросил. Это важно. Это важнее, чем магия.

Вельмир почувствовал, как что-то тёплое поднимается в груди. Не дар — что-то другое. Что-то, чему он не знал названия.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответил Егор. — Мы же друзья.

Камо на плече Вельмира тихо пискнул — будто соглашаясь.

Они вышли из библиотеки вместе. Снег снова начал падать — мелкий, редкий, как крупа. Вельмир подставил лицо ветру.

— Что теперь? — спросил Егор.

— Теперь — тренировка. — Вельмир поморщился. — Оден будет в ярости, если мы опоздаем.

— А потом?

— Потом — найдём предателя. — Вельмир сжал скорлупу в кармане. — И снимем печать с отца.

Егор кивнул.

— Звучит как план.

Они пошли к тренировочному полю. Вельмир чувствовал, как Камо прижимается к его шее — тёплый, живой. И впервые за долгое время он чувствовал не страх, а что-то другое. Что-то, похожее на надежду.

Глава 15

Вельмир проснулся от холода. Камо лежал на его груди, свернувшись в клубок, но даже его тёплое дыхание не спасало от озноба, который шёл изнутри. Мальчик сел на койке, прислушался. Егор спал на соседней койке, свернувшись калачиком. Герд похрапывал. В соседней половине избы было тихо — Ингрид и Нильса тоже спали.

Вельмир посмотрел на свои руки. Те же руки, что держали лук, вскрывали замки, бросали землю в лицо Нистрому. Те же руки, что светились зелёным. Он сжал пальцы в кулаки, разжал. Кожа была чистой, без единого следа свечения, но память об этом свете жила в мышцах, в костях, в самом дыхании.

«Не проси. Делай». Голос отца звучал в голове так ясно, будто Доброслав стоял за спиной. Но как делать, если каждое движение дара — это риск? Если команда видела свечение? Если Нильса шарахается от Камо, как от чумного?

Вельмир встал, накинул плащ, вышел на крыльцо. Морозный воздух обжёг лицо. Небо над Заставой было ясным, звёзды висели низко, как сосульки. Где-то в лесу ухнула сова, и этот звук показался Вельмиру насмешливым. Даже птицы знают, что он не справляется.

— Ты чего не спишь? — раздался голос за спиной.

Вельмир обернулся. Егор стоял в дверях, зябко кутаясь в одеяло.

— Не спится, — коротко ответил Вельмир.

Егор подошёл, встал рядом. Молчал. Это было одно из его достоинств — он умел молчать так, что молчание не давило, а давало место для мыслей.

— Ты знаешь, что я могу, — сказал наконец Вельмир. — Видел.

— Видел, — согласился Егор.

— И не боишься?

Егор пожал плечами. — Я читал про таких, как ты. В книге. Там написано, что дар — это не проклятие. Это инструмент. Как нож. Можно хлеб резать, можно человека.

Вельмир усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — А если я не умею резать хлеб? Если у меня нож в руках дёргается?

— Тогда не бери нож, — просто сказал Егор. — Пока не научишься.

Вельмир молчал. Камо высунул голову из-за пазухи, посмотрел на Егора огромными глазами, моргнул. Его чешуя тускло блеснула в звёздном свете.

— А если без ножа нельзя? Если нож — это единственное, что у меня есть?

Егор посмотрел на него внимательно. — У тебя есть мы. Даже если Ингрид злится. Даже если Виг ворчит. Мы — есть. И мы никуда не денемся, даже если ты будешь бояться.

Вельмир хотел ответить, но горло сжало. Он отвернулся, чтобы Егор не видел его лица.

— Я не буду использовать дар, — сказал он тихо. — Пока не пойму, как его контролировать. Пока не буду уверен, что не наврежу.

Егор кивнул. — Хорошо. А Камо?

Вельмир посмотрел на дракончика. Тот смотрел на него снизу вверх, и в его глазах было что-то такое, от чего у Вельмира сжималось сердце. Доверие. Полное, безоговорочное.

— А Камо... — Вельмир запнулся. — Камо придётся подождать. Я не могу... не могу говорить с ним. Не сейчас.

Егор нахмурился, но ничего не сказал. Только крепче закутался в одеяло и остался стоять рядом, будто охраняя.

Утро началось с тренировки. Инструктор Оден гонял их по снегу, и Вельмир бежал, чувствуя, как лёгкие горят, а ноги проваливаются в сугробы. Рядом пыхтел Герд, позади — Нильса. Ингрид бежала впереди, ровно, будто не чувствуя усталости.

После тренировки — стрельба. Вельмир взял лук, натянул тетиву. Стрела ушла в мишень, но далеко от центра. Он попробовал ещё раз. И ещё. Результат не улучшался. Руки дрожали, и он знал, что дело не в усталости.

«Раньше я мог... с даром...» — подумал он, и тут же одёрнул себя. Нет. Нельзя. Нельзя даже думать об этом. Если он начнёт использовать дар, то не сможет остановиться. Он чувствовал это — как зверь, которого держишь на цепи. Отпустишь — и он бросится.

Ингрид стреляла рядом. Её стрелы ложились точно в цель, одна за другой. Она обернулась, поймала его взгляд.

— Ты сегодня какой-то... — она подыскивала слово. — Пустой.

— Устал, — соврал Вельмир.

Она не поверила, но не стала допытываться. Только поджала губы и отвернулась. Вельмир смотрел ей в спину и думал: «Скажи ей. Скажи, что боишься. Что не знаешь, как быть». Но слова застревали в горле. Он не умел просить. Не умел признаваться в слабости.

Днём, на занятии по природоведению, Эйра рассказывала о ядовитых растениях. Вельмир слушал, но мысли его были далеко. Он думал о Камо. Дракончик остался в избе, и Вельмир знал, что он ждёт. Ждёт, когда Вельмир вернётся. Ждёт, когда Вельмир снова заговорит с ним.

Но Вельмир не мог. Каждый раз, когда он думал о том, чтобы протянуть нить дара к Камо, его охватывал страх. А что если он не удержит контроль? Что если Камо почувствует его страх и... что? Уйдёт? Умрёт? Он не знал. И это незнание парализовало. Оно было хуже любого врага — потому что врага можно победить, а собственный страх — нет.

«Печать рабства снимается кровью носителя. Или смертью». Он вспомнил слова Егора, сказанные когда-то раньше. Тогда они говорили об отце. О руне на его груди. О том, что нужно найти способ снять её. И вот теперь Вельмир думал: а нет ли такой же печати на нём самом? Не держит ли его что-то — страх, незнание, привычка полагаться только на себя?

Вечером, когда все собрались в избе, Вельмир сидел на своей койке, глядя в стену. Камо лежал рядом, свернувшись в клубок. Он не двигался. Не издавал звуков. Его чешуя потускнела ещё больше, и Вельмир с ужасом заметил, что дракончик стал меньше. Будто гас, как яйцо в тот страшный день.

Герд подошёл, сел рядом. — Он не ест, — сказал великан тихо. — Я предлагал ему мясо. Он отвернулся.

Вельмир не ответил.

— Вельмир, — Герд положил руку ему на плечо. — Он ждёт тебя.

— Я знаю.

— Тогда почему...

— Потому что я не могу! — Вельмир вскочил. — Не могу, понимаешь? Каждый раз, когда я использую дар, я рискую. Рискую вами. Рискую собой. Рискую им! — он указал на Камо. — Что если я не смогу остановиться? Что если дар вырвется и...

Он замолчал, тяжело дыша. В избе было тихо. Герд смотрел на него без страха.

— Ты боишься себя.

— Да, — прошептал Вельмир. — Боюсь.

Герд встал, подошёл к нему вплотную. — А я боюсь пауков. И знаешь, что? Я всё равно живу. Каждый день. Потому что есть вещи важнее страха. Ты — важнее. Камо — важнее. Твоя мать, твой отец, правда о том, что случилось. Всё это важнее твоего страха.

Вельмир смотрел на него. Великан говорил простые вещи, но в его устах они звучали как приговор. Как призыв. Как то, чего Вельмир боялся больше всего — необходимость действовать.

Ночью Камо стало хуже. Он лежал на боку, тяжело дыша, и его чешуя потускнела до цвета старой золы. Вельмир сидел рядом, не зная, что делать. Он пробовал поить его водой — Камо не пил. Пробовал кормить — Камо не ел. Он даже попробовал согреть его своим дыханием, но это не помогло.

— Он угасает, — сказал Егор, стоя в дверях. — Как яйцо в тот раз. Помнишь?

Вельмир помнил. Тогда яйцо погасло, и он потерял сознание. Тогда он был один. Теперь... теперь у него был Камо. И Камо угасал. И Вельмир знал, что это его вина.

— Есть способ, — сказал Егор. — Я нашёл в библиотеке. Описание... связи. Между всадником и драконом. Она работает в обе стороны. Если ты отказываешься от связи, дракон... гаснет.

Вельмир поднял на него глаза. — Ты знал?

— Догадывался. Прочитал между строк. В книге было про печать рабства — что она снимается кровью носителя или смертью. Но там же было и другое. Про связь. Про то, что она — как река. Если её перекрыть, вода уйдёт. И земля высохнет.

— И молчал?

— Ты должен был сам решить, — Егор говорил спокойно, но в его глазах была боль. — Это твой дар. Твой дракон. Я не мог решать за тебя.

Вельмир посмотрел на Камо. Тот лежал, закрыв глаза, и его дыхание было едва слышным. Грудка поднималась и опускалась всё медленнее.

— Я не хочу, чтобы он умирал, — прошептал Вельмир.

— Тогда не отказывайся от него, — сказал Егор. — Не отказывайся от себя.

Вельмир протянул руку. Медленно, будто касаясь огня. Камо открыл глаза. Один. Потом другой. Посмотрел на Вельмира.

И Вельмир сдался.

Он не стал использовать дар. Не стал тянуть нить. Он просто... позволил ей быть. Позволил себе чувствовать. И Камо ответил. Слабо, едва заметно, но ответил. Тёплая волна прошла от кончиков пальцев вверх, к сердцу. Не зелёная вспышка, не сила — просто тепло. Просто жизнь.

Камо лизнул его руку. Раз. Другой. И Вельмир почувствовал, как что-то внутри него — то, что было сжато в кулак с самого утра — начало разжиматься.

Вельмир закрыл глаза. — Прости, — прошептал он. — Прости, что бросил тебя.

Камо издал тихий звук — не шипение, не рык. Что-то среднее между мурлыканьем и вздохом.

Егор подошёл, сел рядом. — Ты принял его.

— Принял, — сказал Вельмир. — И принял дар. Но я всё ещё боюсь.

— Это нормально, — сказал Егор. — Бояться — нормально. Главное — не позволять страху решать за тебя.

Вельмир кивнул. Он всё ещё боялся. Но теперь он знал, что делать. Он будет учиться. Медленно, шаг за шагом. Он научится контролировать дар. И тогда... тогда он сможет защитить Камо. И отца. И всех остальных.

Он сжал скорлупу, которую всё ещё носил на шее. Она была тёплой — будто Камо передал ей часть своего тепла. — Я справлюсь, — сказал он тихо. — Я справлюсь.

Камо свернулся у него на коленях, согревая теплом.

Утром Вельмир первым делом пошёл к Ингрид.

Она стояла у колодца, набирая воду. Увидев его, напряглась — будто ждала удара. Или признания. Или чего-то ещё, чего сама не могла назвать.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал Вельмир. — Я не справлюсь один.

Ингрид смотрела на него долго. Потом поставила ведро.

— Ты просишь. Впервые.

— Да.

— Ладно. Я помогу. Пока.

Она сказала это так, как говорила всё — резко, прямо. Но Вельмир услышал в её голосе что-то ещё. Не прощение. Но... начало пути к нему.

Он кивнул. — Спасибо.

И пошёл обратно в избу, где его ждали Егор, Герд, Нильса, Виг и Камо. Его команда. Его ответственность. Его жизнь. На пороге он обернулся.

— Ингрид.

Она подняла голову.

— Я боюсь, — сказал он. — Боюсь дара. Боюсь, что не смогу контролировать. Но я не буду больше от него бегать.

Она ничего не ответила. Только кивнула — медленно, будто взвешивая его слова. И вернулась к колодцу. Но Вельмир знал: она услышала. И это было важнее любых слов.

Глава 16

Утро выдалось серым и тихим. Снег шёл всю ночь, и Застава утонула в белом безмолвии. Вельмир проснулся оттого, что Камо возился у него на груди, пытаясь протиснуться под воротник. Дракончик был тёплым — живым, не гаснущим. После вчерашнего он поел, и чешуя его снова заблестела, хотя и не так ярко, как прежде. Вельмир лежал неподвижно, чувствуя, как маленькие коготки царапают кожу, и думал о том, что вчера он едва не потерял его. Эта мысль была холодной, как снег за окном.

Он сел на койке и огляделся. Егор уже проснулся и читал, сидя у окна. Герд спал, раскинувшись на койке так, что ноги свисали до пола. Из соседней половины доносилось недовольное бормотание Вига и резкий голос Ингрид.

— Вельмира вызывают к Долборану, — сказал Егор, не поднимая глаз от книги. — Оден приходил, пока ты спал. Сказал — срочно.

Вельмир нахмурился. — Зачем?

— Не сказал. Но лицо у него было… — Егор помедлил, подбирая слово. — Торжественное.

Это не понравилось Вельмиру. Торжественное лицо Одена обычно означало неприятности. Или что-то серьёзное. Или и то, и другое.

Он оделся быстро, накинул плащ, сунул Камо за пазуху — дракончик пискнул, но не стал вырываться — и вышел. Снег хрустел под ногами, воздух был свежим и колким, как стекло. У дома Долборана стояли двое следопытов с луками. Они не сказали ни слова, только посторонились, пропуская Вельмира внутрь.

В большой комнате, служившей Долборану и кабинетом, и местом для приёмов, было тесно. За столом сидел сам Долборан — прямой, как жердь, с непроницаемым лицом. Рядом стояли Ивана, Эсбен и Эйра. Хаакон сидел на стуле в центре комнаты, связанный по рукам и ногам. Его тёмное лицо было спокойным, почти скучающим.

— Подойди, Вельмир, — сказал Долборан.

Вельмир подошёл. Он чувствовал, как Камо под рубахой напрягся, и мысленно попросил его сидеть тихо. Дракончик замер.

— Мы взяли Хаакона прошлой ночью, — сказал Долборан. — Он пытался уйти через северный перевал. Один. Без припасов. Без лошади. Так уходят не от погони, а от чего-то, что страшнее погони. Он сам сдался, когда понял, что его окружили.

Вельмир посмотрел на Хаакона. Тот встретил его взгляд и улыбнулся — спокойно, почти дружелюбно. Эта улыбка не вязалась с верёвками на запястьях.

— Он хочет говорить с тобой, — сказал Долборан. — Только с тобой. Мы будем рядом, за дверью. Но разговор — твой.

Вельмир кивнул. Он не знал, что сказать. Голова была пустой, как снежное поле.

Долборан поднялся. Ивана, Эсбен и Эйра вышли следом. Дверь закрылась. В комнате остались только Вельмир, Хаакон и Камо, спрятанный за пазухой.

— Присядь, — сказал Хаакон. — В ногах правды нет.

Вельмир не сел. — Что тебе нужно?

Хаакон пожал плечами — насколько позволяли верёвки. — Поговорить. Просто поговорить. Я устал молчать.

— Тогда говори.

Хаакон посмотрел на него внимательно. Его тёмные глаза были умными и усталыми. — Ты знаешь, почему я здесь? Почему я делал то, что делал?

— Долборан сказал, ты работал на Владыку. На того, кто хочет получить дракона.

— Хочет получить дракона, — повторил Хаакон, будто пробуя слова на вкус. — Да. Но не так, как ты думаешь.

— А как?

Хаакон помолчал. За окном кружился снег. Потом он заговорил — тихо, ровно, без надрыва. — Я не злодей, Вельмир. Я не родился с чёрным сердцем. Я был следопытом. Хорошим. Одним из лучших. Двадцать лет я служил Заставе. Ходил в разведку, ловил предателей, защищал границы. Я верил в то, что делаю. Я верил в Долборана. В короля. В дело.

Он замолчал, глядя в окно. За стеклом кружился снег.

— А потом я встретил человека, который умел убеждать. Он не угрожал. Не запугивал. Он просто говорил — и его слова были слаще меда. Он сказал, что Застава прогнила. Что следопыты служат не королю, а своим амбициям. Что Долборан — старик, который держится за власть, потому что боится её потерять. И я поверил. Потому что хотел верить.

— И ты согласился ему помогать?

— Я согласился слушать. А потом… — Хаакон поднял глаза. — Потом на моей груди появилась руна. Я не помню, как это случилось. Помню только боль. А потом — тишину. Будто кто-то выключил во мне что-то. Я продолжал думать, чувствовать, хотеть. Но мои желания больше не были моими. Я хотел того, что хотел он.

Вельмир почувствовал, как внутри что-то сжалось. — Руна на груди. Как у моего отца.

— Да. Как у твоего отца.

— Ты знал?

— Знал. — Хаакон не отвёл взгляда. — Я знал, что Доброслав был под руной. Знал, что он не предатель. И молчал. Потому что руна не позволяла мне сказать. Каждый раз, когда я пытался — горло сжималось, будто петля. Я мог только смотреть, как его имя поливают грязью. Как тебя гонят. Как ты живёшь в изгое.

Вельмир сжал кулаки. — Ты мог найти способ. Мог предупредить.

— Мог, — согласился Хаакон. — Но не стал. Потому что боялся. Не Владыку — его я почти не видел. Боялся того, что будет, если руна сожмётся сильнее. Боялся боли. Боялся смерти. Я трус, Вельмир. Обыкновенный трус, который двадцать лет притворялся героем.

Он замолчал. В комнате стало тихо — так тихо, что Вельмир слышал, как Камо дышит у него за пазухой.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил Вельмир.

— Потому что ты можешь меня понять. Ты тоже боишься. Я видел, как ты смотришь на свои руки. Как вздрагиваешь, когда Камо шевелится. Ты боишься дара. Боишься себя. Я знаю это чувство.

Вельмир хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что Хаакон был прав.

— Я могу тебе помочь, — сказал Хаакон. — Снять руну. Но не так, как ты думаешь.

— Как?

— Ты должен сам захотеть. По-настоящему. Не из страха, не из долга. Из желания защитить. Тогда руна ослабнет. А потом… — он помедлил. — Потом её можно будет снять. Кровью носителя. Или смертью.

Вельмир вспомнил слова Егора. «Печать рабства снимается кровью носителя. Или смертью». Это было в книге. Егор нашёл это в библиотеке.

— Ты хочешь, чтобы я снял с тебя руну?

— Я хочу, чтобы ты снял её с себя. — Хаакон подался вперёд, насколько позволяли верёвки. — Ты тоже под руной, Вельмир. Может, не такой, как моя. Может, не на груди. Но она есть. Ты боишься своего дара, боишься своей силы, боишься того, что можешь стать тем, кем стал твой отец. И этот страх — твоя руна. Он держит тебя крепче любой верёвки.

Вельмир почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло. Не гнев, не страх. Что-то другое. Будто стена, которую он строил годами, дала трещину.

— А если я не смогу?

— Тогда ты умрёшь. Рано или поздно. Дар не прощает отказа. Он либо служит тебе, либо пожирает тебя. — Хаакон откинулся на спинку стула. — Я не прошу тебя спасать меня. Я прошу тебя спасти себя. Потому что если ты не сделаешь этого — Владыка придёт за тобой. И за Камо. И за всеми, кто тебе дорог.

Вельмир молчал. Он чувствовал, как Камо под рубахой прижимается к его груди — тёплый, живой. Дракончик не боялся. Он просто был рядом.

— Я подумаю, — сказал Вельмир.

Хаакон кивнул. — Это всё, о чём я прошу.

Дверь открылась. Вошёл Долборан, за ним — остальные. Хаакон снова стал бесстрастным, будто маска упала на лицо. Долборан посмотрел на Вельмира, потом на Хаакона, потом снова на Вельмира.

— Что он сказал?

Вельмир помедлил. — Сказал, что руна на нём. Что он был под властью Владыки. Что мой отец тоже был под руной. И что… — он сглотнул. — Что я тоже.

Долборан нахмурился. — Что значит «ты тоже»?

— Он сказал, что мой страх — это руна. Что дар не прощает отказа. Либо я учусь им пользоваться, либо он меня пожирает.

Долборан долго смотрел на него. Потом повернулся к Хаакону. — Ты сказал ему правду?

— Зачем мне врать? — Хаакон пожал плечами. — Я связан. Меня ждёт суд. Мне нет смысла лгать.

Долборан кивнул. — Уведите его.

Двое следопытов вошли и вывели Хаакона. Когда дверь за ними закрылась, Долборан снова посмотрел на Вельмира.

— Он сказал тебе что-то ещё?

Вельмир покачал головой. — Нет. Только это.

Долборан вздохнул. — Я отправляю гонца к королю. Владыка идёт с войском. Это уже не слухи. Это факт. Нам нужно готовиться.

Вельмир кивнул. — Я могу идти?

— Иди. Но помни: то, что он сказал тебе, — правда. Дар не прощает отказа. Если ты не научишься им пользоваться, он тебя уничтожит. И не только тебя.

Вельмир вышел на улицу. Снег всё ещё шёл. Камо высунул голову из-за пазухи, посмотрел на него огромными глазами.

— Я знаю, — сказал Вельмир. — Я знаю.

Он не был уверен, что сможет. Но он знал, что должен попытаться. Ради Камо. Ради отца. Ради себя. И может быть — ради всех, кто остался в Заставе, кто спал под снегом, не зная, что Владыка уже идёт. Вельмир сжал скорлупу на шее. Она была тёплой. Как и Камо. Как и слова Хаакона, которые жгли изнутри.

Он вернулся в избу. Егор ждал его на крыльце.

— Ну что?

— Он был под руной, — сказал Вельмир. — Как мой отец. И он сказал, что я тоже. Только моя руна — это страх.

Егор помолчал. Потом кивнул. — Тогда мы найдём способ её снять.

— Как?

— Вместе, — просто сказал Егор. — Как всегда.

Вельмир посмотрел на него. И впервые за долгое время почувствовал, что, может быть, всё не так безнадёжно. Может быть, он справится. Может быть, он не один.

Глава 17

Вельмир не спал. Он лежал на койке, глядя в потолок, и слушал, как за окном воет ветер. Камо спал у него на груди, свернувшись в тугой клубок, и его дыхание было ровным и спокойным — впервые за много дней. Вельмир не хотел его будить. Он лежал неподвижно, чувствуя, как маленькое тёплое тело поднимается и опускается в такт дыханию, и думал о том, что это, возможно, последняя спокойная ночь в Заставе. Может быть, вообще последняя спокойная ночь.

Решение пришло ночью, тихо и просто, как это часто бывает с самыми трудными решениями. Он не мог остаться. Хаакон сказал: Владыка придёт за Камо. И Долборан подтвердил: гонец отправлен к королю, но войско Владыки уже в пути. Если Вельмир останется в Заставе — Камо найдёт Владыка. Рано или поздно. Через предателя, через руну, через что-то ещё. Застава — это крепость, но не крепость от драконов. А Владыка идёт именно за драконом.

Он не мог отдать Камо. Не мог позволить, чтобы кто-то снова использовал его — как использовали отца. Как использовали Хаакона. Как использовали бы любого, кто оказался бы слабее. Вельмир сжал кулаки под одеялом. Он не позволит. Никогда.

И он не мог остаться и ждать, пока всё решится без него. Он не мог сидеть в Заставе, зная, что где-то там, в горах, Владыка собирает силы, и ждать, пока тот придёт. Он должен был действовать.

Он должен был уйти. И уйти с Камо.

Вельмир встал тихо, чтобы не разбудить Егора. Но Егор уже не спал. Он сидел на койке, глядя в темноту, и Вельмир понял, что он ждал. Может быть, всю ночь.

— Ты уходишь, — сказал Егор. Это был не вопрос.

— Ухожу.

— Куда?

— Не знаю. В горы. Подальше от Заставы. Подальше от людей, которые захотят отобрать Камо.

Егор помолчал. Потом встал, подошёл к своей сумке и достал что-то завёрнутое в ткань. — Вот. Это тебе.

Вельмир развернул ткань. Внутри была книга — та самая, с описанием руны и печати рабства. Та, которую Егор нашёл в библиотеке. И ещё что-то — маленький мешочек с травами.

— Эйра дала, — сказал Егор. — На случай, если ранят. Там ещё описание, как готовить отвар. На последней странице.

Вельмир посмотрел на него. — Ты знал, что я уйду.

— Догадывался. После допроса. — Егор пожал плечами. — Это логично. Если Владыка идёт за Камо, то лучше увести Камо туда, где его не найдут. Или туда, где мы сможем дать отпор.

— Ты сказал «мы»?

— Я иду с тобой.

Вельмир хотел возразить. Хотел сказать, что это опасно, что Егор не должен рисковать, что это его, Вельмира, ноша. Что у Егора есть семья, отец, место в Заставе. Что он не имеет права тащить его за собой в неизвестность. Но слова застряли в горле. Потому что в глубине души он хотел, чтобы Егор пошёл с ним. Очень хотел. Он не хотел быть один.

— Я не могу тебя просить, — сказал он наконец.

— Ты и не просишь. Я сам.

— Но твой отец, твоя семья, твоё место в Заставе…

— Моё место — рядом с тобой, — просто сказал Егор. — Ты мой друг. И ты в опасности. А я, как-никак, учёный. Могу пригодиться.

Вельмир усмехнулся — впервые за долгое время. — Учёный с книгой наперевес.

— Именно. Кто-то же должен записывать, что с нами происходит. Для истории.

Они вышли из избы, когда небо только начинало сереть. Снег перестал, но ветер был ледяной. Камо высунул голову из-за пазухи и пискнул — тихо, будто спрашивая, куда они идут.

— В горы, — сказал Вельмир. — Найдём место, где нас никто не тронет.

Они прошли мимо конюшни, мимо кузницы, мимо дома Долборана. Никто их не остановил. Вельмир знал, что это ненадолго — скоро хватятся. Но у них было немного времени.

У ворот стояла Ингрид.

Вельмир остановился. Сердце упало куда-то вниз. Он не ждал её здесь. Не хотел, чтобы она видела его уход. Но она стояла — прямая, как стрела, с руками, скрещёнными на груди, и в её глазах было что-то, от чего Вельмиру стало стыдно.

— Ты уходишь, — сказала она. Голос был ровным, но в нём была горечь.

— Да.

— И не попрощался.

— Я думал, ты не захочешь.

Ингрид смотрела на него долго. Потом покачала головой. — Ты не позвал меня.

Вельмир молчал. Он не знал, что сказать. Он не мог сказать правду — что боялся за неё, что не хотел, чтобы она пострадала, что не верил, что сможет её защитить. Он не мог сказать, что не верил в себя.

— Я не верю в магию, — сказала Ингрид. — Я не верю в твой дар. Но я верю тебе. Пока. И я думала, что этого достаточно.

— Ингрид…

— Я знаю, что ты боишься. Я видела, как ты смотришь на свои руки. Я знаю, что ты не хочешь брать никого с собой, потому что боишься, что мы пострадаем. Но знаешь что? — Она сделала шаг вперёд. — Ты не имеешь права решать за нас. За меня. За Егора. За Герда. За Нильсу. Мы — твоя команда. Ты не можешь просто уйти и оставить нас.

— Я не оставляю. Я защищаю.

— Нет. Ты бежишь.

Слово ударило, как пощёчина. Вельмир хотел возразить, но не смог. Потому что она была права. Он бежал. От Владыки, от руны, от собственного страха. От себя.

— Я не могу идти с тобой, — сказала Ингрид. — Не потому, что не хочу. А потому, что не верю, что ты справишься. Ты сам не веришь. А без веры далеко не уйдёшь.

— Тогда почему ты здесь?

— Чтобы сказать тебе это. — Она подняла голову. — И чтобы ты знал: когда ты вернёшься — если вернёшься — я буду ждать. Не потому, что я тебя простила. А потому, что я хочу увидеть, сможешь ли ты доказать, что я ошибалась.

Она повернулась и пошла обратно в Заставу. Вельмир смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. В груди было пусто и холодно. Он хотел окликнуть её, хотел сказать что-то, что всё изменит, но слова не шли. Он стоял и смотрел, как она уходит. Как всегда уходит.

— Пойдём, — тихо сказал Егор.

Они вышли за ворота. Снег скрипел под ногами. Камо высунул голову, посмотрел на Вельмира, будто спрашивая, всё ли в порядке. Вельмир погладил его по голове.

— Всё будет хорошо, — сказал он. — Мы справимся.

Он не знал, говорит ли он это Камо, Егору или самому себе. Может быть, всем троим.

Они шли по дороге, которая вела к горам. Вельмир знал, что за ними скоро отправятся. Знал, что их будут искать. Знал, что Долборан не простит самовольного ухода. Но он также знал, что не мог поступить иначе.

Он должен был увести Камо. И он должен был найти способ снять руну. Свою руну. Руну страха.

Они шли весь день, не останавливаясь. Камо спал у Вельмира за пазухой, иногда просыпаясь, чтобы пискнуть или лизнуть его руку. Егор шёл рядом, иногда читая на ходу, иногда просто глядя по сторонам. Они почти не разговаривали. Каждый думал о своём.

К вечеру они дошли до подножия гор. Вельмир выбрал место для ночлега — небольшую пещеру, скрытую за выступами скал. Здесь было сухо и не так холодно, как на открытом воздухе.

Они развели костёр. Егор достал из сумки хлеб и сыр, и они поели, глядя на огонь. Камо выполз из-за пазухи и уселся на плечо Вельмира, разглядывая пещеру с любопытством.

— И что теперь? — спросил Егор.

— Теперь мы ищем способ снять руну. — Вельмир достал книгу, которую дал ему Егор. — Ты сказал, на последней странице описание.

— Да. Но там не всё. Там написано, что нужно найти того, кто наложил руну. Или того, кто может её снять. А для этого…

— Нужно найти Владыку, — закончил Вельмир.

Егор кивнул. — Или кого-то, кто знает, как он это делает. Кто-то, кто был под руной и освободился. Или тот, кто накладывал руны.

— Хаакон сказал, что руна снимается кровью носителя. Или смертью.

— Но твоя руна — не такая. Это не руна на груди. Это руна внутри. И снять её можно только одним способом.

— Каким?

Егор посмотрел на него. — Ты должен перестать бояться.

Вельмир молчал. Камо пискнул и потёрся головой о его щёку.

— Я не знаю, как это сделать, — сказал он наконец.

— Я знаю, — сказал Егор. — Ты должен использовать дар. Не бояться его. Не отталкивать. Принять.

— Я пытался.

— Ты пытался не использовать. А нужно — использовать. Каждый день. Пока страх не станет меньше. Пока ты не научишься контролировать. Пока дар не станет частью тебя.

Вельмир посмотрел на Камо. Дракончик смотрел на него своими огромными глазами. В них было доверие. Полное, безоговорочное. Он не боялся. Он просто был рядом.

— Ладно, — сказал Вельмир. — Я попробую.

Он закрыл глаза. Потянулся внутрь себя, туда, где жил дар. Голубое озеро, которое он так долго пытался запереть. Он не стал его запирать. Он просто позволил ему быть.

Тепло разлилось по телу. Камо пискнул и прижался к нему. Вельмир почувствовал, как между ними протянулась нить — тонкая, но прочная. Он не использовал дар. Он просто позволил ему быть.

И страх — немного, но отступил.

— Получилось? — спросил Егор.

— Не знаю, — честно сказал Вельмир. — Но начало положено.

Он посмотрел на огонь. Где-то там, в горах, их ждал Владыка. И руна, которую нужно было снять. И, может быть, ответы на вопросы, которые он боялся задавать.

Но сейчас, у костра, с Камо на плече и Егором рядом, он чувствовал, что справится. Может быть, не сразу. Может быть, не сегодня. Но справится.

Он посмотрел на Егора.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что пошёл со мной.

Егор пожал плечами. — Я же сказал. Кто-то должен записывать. Для истории.

Глава 18

Он открыл глаза и не сразу понял, где находится. Над ним нависал каменный свод, покрытый мхом и лишайником. Свет пробивался откуда-то сбоку — серый, ровный, как бывает только в горах перед рассветом. Где-то капала вода. Капля за каплей, мерно, как метроном, отбивала время.

Вельмир попытался сесть и застонал. Всё тело ныло так, будто его пропустили через мельничные жернова. Плечо, куда его ранил Нистром, дёргало тупой болью, отдающей в шею и затылок. Повязка, которую наложила Ингрид, была влажной и липкой.

— Очнулся, — сказал Егор. Он сидел рядом на корточках, сжимая в руках книгу. — Я уж думал, ты до утра не встанешь. Дар твой тебя вымотал.

Вельмир сел, прислонившись спиной к холодной стене. Голова кружилась. Во рту было сухо, как в пустыне. Он потянулся к фляге, которую Егор протянул ему, и сделал несколько жадных глотков. Вода отдавала металлом и дымом.

— Где мы?

— В горах. К северу от Заставы. Мы шли всю ночь.

Вельмир огляделся. Они находились в небольшой пещере — скорее даже в углублении под скальным навесом. Снаружи виднелась узкая тропа, вьющаяся между камнями и снегом. Где-то далеко внизу, сквозь утреннюю дымку, угадывались очертания долины. Леса, озёра, крыши Заставы — всё казалось игрушечным, ненастоящим.

— Ингрид? — спросил он.

Егор опустил глаза.

— Ушла.

Вельмир закрыл глаза. Он знал. Он знал ещё тогда, на развилке, когда она стояла и смотрела ему вслед, не двигаясь с места. Ветер трепал её светлые волосы, она ждала. Ждала, что он обернётся. Ждала, что он скажет хоть слово. И он не сказал. Не смог. Или не захотел.

— Я не смог её позвать, — сказал он тихо.

— Знаю.

— Почему?

Егор пожал плечами. Его худые плечи под тёмным плащом казались ещё уже, чем обычно.

— Потому что ты не умеешь просить. Ни у кого. Даже у тех, кто готов помочь.

Вельмир хотел возразить, но слова застряли в горле. Он вспомнил, как Ингрид смотрела на него — не с презрением, нет. С ожиданием. Она ждала, что он скажет хоть слово. Одно слово. И он не сказал.

— Она вернётся? — спросил он.

— Не знаю. — Егор открыл книгу на заложенной странице. — Но нам надо идти дальше. Если Хаакон послал за нами погоню, они будут здесь к полудню.

Вельмир кивнул и поднялся. Тело ныло от усталости, но он заставил себя стоять прямо. Он проверил повязку — она держалась, хотя и пропиталась кровью. Рана была неглубокой, но саднила так, будто в неё насыпали соли.

— Камо? — спросил он.

Что-то шевельнулось у него за пазухой. Маленькая голова с большими глазами высунулась наружу, и Камо издал тихий, вопросительный звук. Его чешуя отливала синевой и серебром в полумраке пещеры, а глаза — огромные, круглые — смотрели на Вельмира с таким доверием, что у него сжалось сердце.

— Я здесь, — сказал Вельмир, и сам не понял, кому это адресовано — дракону или себе.

Они вышли из пещеры, и Вельмир впервые увидел горы вблизи. Это было не то, что он представлял. Не просто снежные вершины вдали, а живой, дышащий мир: скалы, поросшие мхом, трещины, заполненные льдом, узкие карнизы, по которым мог пройти только горный козёл. Ветер здесь был другим — резким, злым, он бил в лицо, как пощёчина, и уносил прочь все мысли.

— Куда мы идём? — спросил Вельмир, кутаясь в плащ.

Егор указал вперёд, на восток. Там, за чередой заснеженных пиков, небо было чуть светлее — словно занимался новый день.

— Там, за перевалом, есть древняя дорога. Я читал о ней. Она ведёт к заброшенным вратам.

— Вратам?

— Да. Говорят, они старше самого королевства. Их построили те, кто умел говорить с драконами.

Вельмир остановился. Сердце пропустило удар.

— Ты уверен?

— Нет, — честно ответил Егор. — Но Камо туда тянется. Разве ты не чувствуешь?

Вельмир прислушался. И действительно — что-то тянуло его вперёд. Не мысль, не желание, а смутное ощущение, будто там, за перевалом, есть что-то важное. Что-то, что имеет отношение к яйцу, к дару, к его отцу. Оно было слабым, как далёкий огонёк в ночи, но оно было. И оно звало.

— Чувствую, — сказал он.

Они шли весь день, карабкаясь по скалам, перебираясь через ледяные ручьи, обходя трещины. Вельмир несколько раз поскальзывался, но каждый раз успевал ухватиться за выступ или за руку Егора. К полудню они достигли перевала — узкой седловины между двумя вершинами. Ветер здесь завывал так, что приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. Снег бил в лицо, слепил глаза, набивался за воротник.

А потом они увидели их.

Врата стояли на краю обрыва, врезанные в скалу. Два огромных каменных столба, увитых мхом и лишайником, соединённые сверху перекладиной. На перекладине был высечен знак — дракон, свернувшийся в кольцо, с раскрытой пастью и глазом, горящим в центре. Камень был старым, очень старым, но знак сохранился так чётко, словно его высекли вчера.

Вельмир замер. Знак был ему знаком. Не из книг, не из рассказов — изнутри. Словно он всегда его знал. Словно он родился с этим знаком в крови.

Камо высунулся из-за пазухи и издал громкий, пронзительный крик. Он не был похож ни на что, что Вельмир слышал раньше — ни на птичий, ни на звериный. Это был крик узнавания.

Вельмир почувствовал, как дар пробуждается в нём, как тепло разливается по телу. Он моргнул — и увидел.

Видение накрыло его, как волна.

Стая драконов — десятки, сотни — кружит над горами. Их крылья закрывают небо, их крики сотрясают воздух. Они летят строем, и во главе их — дракон, чья чешуя горит золотом. Внизу, на земле, стоят люди в плащах цвета мха. Они поднимают руки, и драконы опускаются к ним. Лица людей светятся радостью, и в их глазах — любовь.

А потом — огонь. Крики. Падение. Драконы падают с неба, как горящие звёзды. Люди в плащах цвета мха бегут, но их настигает пламя. И голос — глубокий, насмешливый — произносит: «Последний. Останется только последний».

Вельмир рухнул на колени. Голова раскалывалась, из носа текла кровь. Он чувствовал, как Камо царапает его грудь, пытаясь выбраться, и слышал, как Егор зовёт его, но слова доносились будто сквозь толщу воды.

— Вельмир! — Егор бросился к нему, схватил за плечи. — Что ты видел?

— Драконы, — прошептал Вельмир. — Они были здесь. Все. И они погибли.

Он поднял голову. Кровь заливала подбородок, но он не обращал на неё внимания. И увидел, что они не одни.

Из-за врат, из тени, выступила фигура. Женщина в доспехах, с длинными светлыми волосами, собранными в хвост. Её лицо было спокойным, но глаза — глаза воина, повидавшего смерть, — смотрели холодно. Она стояла так, словно ждала их здесь давно.

— Аня, — выдохнул Вельмир.

Она кивнула, словно он был учеником, опоздавшим на урок.

— Я ждала тебя.

За её спиной, из-за скалы, раздался низкий рокот. Вельмир узнал его — он слышал этот звук раньше, на поле у Железных холмов. Циндер, дракон Ани, поднялся из-за камней. Его чешуя блестела в лучах утреннего солнца, а глаза были устремлены на Камо. Он был огромен — больше любого зверя, которого Вельмир видел в жизни. Его крылья, сложенные за спиной, казались двумя парусами.

Маленький дракончик зашипел. Его чешуя встала дыбом, и он, впервые в жизни, издал звук, похожий на рычание. Это было смешно и трогательно одновременно — крошечное существо, бросающее вызов гиганту.

— Он растёт, — сказала Аня, глядя на Камо. — Быстрее, чем я думала.

— Зачем ты здесь? — спросил Вельмир, поднимаясь. Ноги ещё дрожали, но он заставил себя стоять прямо.

— Проверить тебя.

— Проверить?

Аня сделала шаг вперёд. Её рука лежала на рукояти меча, но она не обнажала его. Ветер трепал её волосы, и в этом движении было что-то хищное, как у большой кошки перед прыжком.

— Ты думаешь, что ты избранный? — спросила она. — Что дракон выбрал тебя, потому что ты особенный?

Вельмир молчал. Он и сам задавал себе этот вопрос — много раз, в бессонные ночи, глядя на спящего Камо. Почему он? Что в нём такого, чего нет в других?

— Ты не избранный, — сказала Аня. — Ты просто тот, кто ещё жив.

Слова ударили больнее, чем он ожидал. Он почувствовал, как что-то сжалось в груди — не от обиды, а от узнавания. Он и сам это знал. Знал, но не хотел признавать.

— Я не выбирал дар, — сказал он, и голос его окреп. — Он выбрал меня. Или, может быть, мой отец выбрал за меня. Но я выбираю, кому им служить.

Аня смотрела на него долго, не мигая. В её глазах было что-то, чего он не мог прочесть — то ли жалость, то ли уважение, то ли и то и другое вместе.

— Красивые слова, — сказала она наконец. — Но слова — это ветер. Я видела, как умирают те, кто говорил красивые слова. Твой отец говорил красивые слова. И что с ним стало?

Вельмир стиснул зубы. Боль в плече отступила перед другой болью — той, что жила в нём три года.

— Мой отец не был предателем.

— Знаю, — сказала Аня, и это было неожиданно. — Я знала это ещё до того, как ты родился. Но это не спасло его. И тебя не спасёт.

Циндер сделал шаг вперёд, и Камо, не выдержав, выскочил из-за пазухи Вельмира. Он встал на задние лапы, растопырив крылья, и издал пронзительный, яростный крик. Его маленькое тело дрожало от напряжения, но он не отступал.

Циндер остановился. Склонил голову набок. И в его глазах — огромных, янтарных — мелькнуло что-то странное. Не угроза. Интерес.

Аня усмехнулась. Это была первая улыбка, которую Вельмир увидел на её лице, и она ему не понравилась — слишком много в ней было превосходства.

— Твой дракон смелее тебя.

— Он не мой дракон, — сказал Вельмир. — Он... сам по себе. Я просто помогаю ему.

— Вот как? — Аня подняла бровь. — Тогда, может быть, ты не так безнадёжен, как я думала.

Она повернулась и пошла к вратам. Циндер последовал за ней, и его шаги отдавались в камне низким гулом. Вельмир смотрел им вслед, чувствуя, как что-то уходит — какая-то возможность, которую он не использовал.

— Куда ты? — крикнул он.

— Проверка ещё не закончена, — ответила она, не оборачиваясь. — Но первый шаг ты сделал. Приведи своего дракона в порядок. И приходи в Приморскую Твердь. Если сможешь.

Она исчезла за вратами, и Циндер — с ним. Вельмир остался стоять на краю обрыва, с Камо на руках, с кровью на губах и ветром в лицо. Внизу, далеко-далеко, лежала долина, и где-то там, за горизонтом, была Приморская Твердь. Он не знал, где это. Он не знал, что его там ждёт. Но он знал, что пойдёт.

Егор подошёл и встал рядом. Ветер трепал его тёмные волосы, и он казался ещё более худым, чем обычно.

— Что это было?

— Не знаю, — честно сказал Вельмир. — Но, кажется, я только что провалил экзамен. Или сдал. Или... что-то среднее.

Камо лизнул его в щёку. Вельмир вздрогнул — язык дракона был шершавым, как наждак, и обжигал холодом.

— Ладно, — сказал он. — Приморская Твердь. Где бы это ни было.

Он посмотрел на врата, на дракона, высеченного в камне. Глаз дракона смотрел на него, и в этом взгляде было что-то, чего он не мог понять. Обещание? Предупреждение? Или просто камень, старый, как мир, которому нет дела до мальчика с драконом на руках.

Он не знал. Но он знал другое: он больше не бежит. Он идёт вперёд.

Глава 19

Вельмир не спал. Он лежал на холодном камне, укрывшись плащом, и смотрел в небо. Звёзды здесь были другими — крупными, яркими, словно кто-то рассыпал по чёрному бархату горсть алмазов. В Заставе таких не увидишь: там над лесом всегда висела дымка, и небо казалось близким, тяжёлым, будто одеяло. А здесь, в горах, оно было бесконечным.

Камо спал у него на груди, свернувшись в клубок. Его чешуя слабо мерцала в темноте — сине-серебристым светом, ровным и спокойным, как дыхание. Вельмир чувствовал его тепло сквозь рубаху и думал о том, что за какие-то несколько недель это маленькое существо стало ему ближе, чем кто-либо за последние три года. Кроме Егора. Может быть, кроме Ингрид.

Ингрид.

Он снова увидел её — стоящую на развилке, с ветром в волосах и немым вопросом в глазах. Он не позвал. И она ушла. Ушла не потому, что не верила в него, а потому, что он не дал ей повода остаться.

— Не спится? — тихо спросил Егор.

Он лежал рядом, на другом конце расщелины, которую они выбрали для ночлега. Книга лежала у него на груди, открытая, но он её не читал — просто держал руки поверх страниц, будто боялся, что она улетит.

— Думаю, — ответил Вельмир.

— О ней?

— Обо всём.

Егор помолчал. Потом сказал:

— Ты не виноват, что она ушла. Она сама выбрала.

— Она выбрала потому, что я не дал ей другого выбора.

— Может быть. А может быть, она испугалась. Не тебя — того, что с тобой связано. Дар, дракон, Владыка… Это слишком для одного человека. Для неё — тоже.

Вельмир повернул голову. В темноте он едва различал лицо Егора — только бледное пятно и отблеск звёзд в глазах.

— Ты не боишься?

— Боюсь, — просто сказал Егор. — Но я книжник. Я привык бояться того, чего не понимаю. А потом — читать про это. И переставать бояться.

Вельмир усмехнулся. Впервые за долгое время.

— Ты странный.

— Знаю. Мне говорили.

Они замолчали. Ветер стих, и в наступившей тишине стало слышно, как где-то далеко, внизу, шумит река. Вельмир закрыл глаза. Сон пришёл не сразу, но когда пришёл — был глубоким и без сновидений.

Утром они спустились с перевала. Врата остались позади — два каменных столба на краю обрыва, с драконом, свернувшимся в кольцо. Вельмир оглянулся на них один раз, коротко, и больше не оборачивался.

Дорога вела вниз, в лес. Не в тот лес, что окружал Заставу — густой, тёмный, полный скрытых троп и засад. Этот был другим: светлым, просторным, с высокими соснами и мягким мхом под ногами. Здесь пахло смолой и снегом, и воздух был таким чистым, что кружилась голова.

К полудню они вышли к реке. Широкой, быстрой, с ледяной водой цвета тёмного стекла. На берегу, в заводи, стояла лодка — небольшая, плоскодонная, с одним веслом. Она была старой, но крепкой, и на носу её был вырезан тот же знак, что и на вратах: дракон в кольце.

— Она ждала нас, — сказал Егор, разглядывая лодку. — Или кого-то другого.

— Аня?

— Возможно. Или тот, кто был здесь до неё.

Вельмир подошёл к лодке и провёл рукой по борту. Дерево было гладким, отполированным водой и временем, но знак был чётким, словно его вырезали недавно. Под пальцами что-то дрогнуло — слабо, как далёкий толчок крови. Дар отозвался на прикосновение.

— Мы поплывём? — спросил он.

— А ты умеешь?

— Нет.

— Я тоже, — сказал Егор. — Но, полагаю, это не сложнее, чем читать. Главное — понять, куда дует ветер и куда течёт вода.

Они столкнули лодку в воду. Вельмир сел на вёсла, Егор — на нос, с книгой на коленях. Камо устроился на плече Вельмира, вцепившись коготками в плащ, и с интересом смотрел на воду. Река подхватила лодку и понесла — сначала медленно, потом быстрее.

Вельмир грёб неумело, но река делала большую часть работы. Он смотрел на берега, на деревья, на небо, и в какой-то момент поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему не хочется никуда бежать. Просто плыть. Просто быть.

— Егор, — сказал он.

— Да?

— Что ты знаешь о Приморской Тверди?

Егор открыл книгу, полистал страницы. Ветер трепал их, и ему приходилось прижимать их ладонью.

— Немного. Это крепость на западном побережье, к северу от Зелёных островов. Её построили очень давно — ещё до объединения королевства. Говорят, она стоит на месте, где когда-то был город драконьих всадников.

— Драконьих всадников?

— Тех, кто умел летать на драконах. Как Аня. Как её Циндер. — Егор поднял глаза. — Как ты, возможно, однажды.

Вельмир промолчал. Он не чувствовал себя всадником. Он чувствовал себя мальчишкой, который держится за весло и надеется, что река вынесет его куда надо.

— А что случилось с городом?

— Он погиб. Как и все остальные. — Егор закрыл книгу. — В том видении, что ты рассказал, было то же самое: драконы падали с неба. Их убивали. Кто-то очень могущественный, очень древний. И этот кто-то до сих пор жив.

Вельмир сжал весло. В памяти всплыл голос из видения — глубокий, насмешливый. «Последний. Останется только последний».

— Владыка, — сказал он.

— Да, — тихо ответил Егор. — И он знает о тебе. Он знал о твоём отце. Он знает о Камо.

— Тогда зачем он ждёт? Почему не убьёт нас прямо сейчас?

— Потому что ему нужно, чтобы ты пришёл сам. — Егор посмотрел на него в упор. — Он не охотится за тобой. Он тебя приманивает. Как рыбу на крючок.

Вельмир ничего не ответил. Он смотрел на воду, на бегущие по ней блики солнца, и думал о том, что крючок уже проглочен. Он плывёт прямо в пасть Владыке. И единственное, что он может сделать — это плыть быстрее, чем Владыка ожидает.

К вечеру они увидели море. Оно открылось внезапно, за поворотом реки: бескрайняя серо-синяя гладь, сливающаяся с небом на горизонте. Вельмир никогда не видел моря. Оно показалось ему огромным, как целый мир, и таким же равнодушным. Волны бились о берег, накатывали и отступали, и в этом ритме было что-то древнее, как дыхание земли.

На берегу, на скале, стояла крепость. Серые стены, высокие башни, узкие бойницы. Над главными воротами развевался флаг — не королевский, другой. На нём был дракон, расправивший крылья, и Вельмир узнал его. Тот же дракон. Тот же знак.

— Приморская Твердь, — сказал Егор. — Мы дошли.

Лодка ткнулась носом в песок. Вельмир выбрался на берег, чувствуя, как ноги дрожат от усталости. Камо спрыгнул с его плеча и побежал по песку, смешно подпрыгивая и оставляя за собой цепочку следов.

— Стой! — крикнул Вельмир, но дракончик уже нёсся к крепости.

Навстречу им вышел человек. Высокий, седой, с длинной бородой и лицом, изрезанным морщинами. Он был в простой одежде — кожаная куртка, штаны, тяжёлые сапоги. Но в его глазах было что-то, от чего Вельмир остановился.

— Стой, — сказал он. Голос у него был низкий, спокойный. — Кто такие?

— Я Вельмир, сын Доброслава, — сказал Вельмир. — А это Егор. Мы пришли к вам.

— Зачем?

Вельмир замялся. Он не знал, что сказать. «Меня послала Аня»? «Я ищу драконьи врата»? «Я хочу узнать, кто я»? Всё это было правдой, и всё это было слишком.

— Меня прислала Аня, — сказал он наконец. — Небесная всадница. Она сказала, что я должен прийти сюда.

Человек смотрел на него долго. Потом перевёл взгляд на Камо, который вернулся и теперь сидел на плече Вельмира, глядя на незнакомца с любопытством.

— Аня, значит, — сказал он. — Аня не посылает сюда кого попало.

— Она послала меня.

— Вижу. — Человек помолчал. — Меня зовут Святополк. Я хранитель этой крепости.

Он повернулся и пошёл к воротам.

— Идите за мной. Но знайте: я не верю ни одному слову, пока не увижу доказательств.

Вельмир переглянулся с Егором и пошёл следом.

Крепость внутри оказалась не такой, как он ожидал. Не мрачная, не пустая — живая. На стенах горели факелы, во дворе сновали люди, кто-то чинил сети, кто-то точил оружие. Пахло рыбой и дымом. Святополк провёл их через двор, мимо колодца, мимо кузницы, к низкой каменной двери в стене.

— Здесь вы будете жить, — сказал он. — Пока я не решу, что с вами делать.

Он открыл дверь, и Вельмир увидел маленькую комнату: две кровати, стол, окно с видом на море.

— Аня сказала, что вы знаете о моём отце, — сказал Вельмир.

Святополк остановился. Его спина напряглась.

— Доброслав, — сказал он, не оборачиваясь. — Я знал его.

— Что вы о нём знаете?

— Что он был хорошим человеком. И что он умер не по своей вине.

Вельмир почувствовал, как что-то сжалось в горле.

— Вы знаете, почему?

Святополк повернулся. Его глаза были усталыми, старыми, как само море.

— Потому что он привёз сюда яйцо, — сказал он. — И забрал его обратно. Значит, не доверял.

— Не доверял кому?

— Всем, — сказал Святополк. — Включая меня.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Вельмир стоял в центре комнаты, чувствуя, как пол качается у него под ногами — или это качается он сам. Егор опустился на кровать, раскрыл книгу, но не читал. Просто смотрел на страницы.

— Он знал твоего отца, — сказал Егор.

— Знал.

— И твой отец не доверял ему.

— Не доверял всем.

Камо спрыгнул с плеча Вельмира и забрался на подоконник. Он смотрел на море, и его чешуя мерцала в свете заходящего солнца.

— Что нам делать? — спросил Егор.

Вельмир подошёл к окну и встал рядом с Камо. Море простиралось до горизонта, серое и бесконечное. Где-то там, далеко, за этой водой, был Владыка. И Вельмир знал, что рано или поздно они встретятся.

— Ждать, — сказал он. — И учиться.

Он посмотрел на Камо. Дракончик повернул голову и посмотрел на него своими огромными глазами, и в них было что-то, чего Вельмир не видел раньше. Не просто доверие. Готовность.

— Мы научимся летать, — сказал Вельмир. — Ты и я.

Камо издал тихий звук — не крик, не шипение, а что-то среднее между мурлыканьем и вздохом. И это было первое, что показалось Вельмиру похожим на согласие.

Глава 20

Утро в Приморской Тверди началось с крика чаек. Вельмир проснулся от того, что Камо спрыгнул с подоконника ему на грудь и принялся тыкаться мордой в лицо, требуя внимания. Дракончик был голоден — Вельмир чувствовал это через дар, хотя тот ещё плохо слушался его.

— Погоди, — пробормотал он, садясь. — Дай хоть глаза продрать.

Егор уже не спал. Он сидел за столом, склонившись над книгой, и что-то писал на клочке пергамента, который раздобыл неизвестно где.

— Святополк ждёт нас во дворе, — сказал он, не поднимая головы. — Я слышал, как он ходил под дверью час назад. Он не из терпеливых.

— Сколько мы спали?

— Часа четыре. Может, пять.

Вельмир выбрался из постели. Тело всё ещё ныло после гор, но рана в плече почти не болела — Эдвина сделала своё дело. Он натянул рубаху, накинул плащ и вышел во двор.

Святополк стоял у колодца, скрестив руки на груди. Утренний свет делал его лицо ещё более резким — глубокие морщины, тяжёлый подбородок, глаза, которые, казалось, видели всё насквозь.

— Ты долго спишь, — сказал он.

— Я шёл через горы.

— Знаю. Поэтому и не выгнал.

Он кивнул в сторону ворот, и Вельмир понял: надо идти за ним. Они вышли за стены крепости на узкую тропу, которая вилась по скале над морем. Внизу волны бились о камни, и брызги долетали до них, оседая на одежде солёной пылью.

— Ты сказал, что тебя послала Аня, — начал Святополк. — Это правда. Но это не всё.

— Что ты хочешь знать?

— Всё. Кто ты, откуда, что у тебя за дракон, и почему Аня — которая не доверяет никому, кроме своего Циндера, — отправила тебя сюда.

Вельмир помолчал. Потом рассказал. Всё: про отца, про казнь, про изгнание, про Заставу, про яйцо, про дар, про Нистрома, про Хаакона, про побег. Святополк слушал, не перебивая. Только когда Вельмир закончил, он подошёл к краю скалы и долго смотрел на море.

— Доброслав был моим другом, — сказал он наконец. — Мы вместе служили. Не в Заставе — здесь, в Тверди. Тогда она ещё была жива.

— Жива?

— Не в руинах. Здесь был гарнизон, был порт, были люди. Мы охраняли побережье от северных пиратов. И от того, что хуже пиратов.

— От Владыки?

Святополк обернулся. В его глазах было что-то, чего Вельмир не видел раньше — не страх, а усталость. Усталость человека, который слишком долго живёт с тем, чего не может изменить.

— Владыка не приходил сюда лично. Он посылал своих. Сначала — людей. Потом — не людей. Тех, кто не боится ни меча, ни огня. Мы держались год. Потом ещё год. А на третий — пали.

— Что случилось с гарнизоном?

— Погиб. Почти весь. Я выжил, потому что был в патруле, когда они пришли. Вернулся через три дня — нашёл только пепел и головешки. И дракона, который умирал у ворот.

Вельмир сглотнул.

— Дракона?

— Да. Они убили дракона. Здесь, в Тверди, был свой дракон. Не такой, как у Ани, — старый, большой, он не летал уже много лет. Но он был. И они его убили. — Святополк помолчал. — Я похоронил его на том холме. До сих пор хожу туда по праздникам.

Он снова повернулся к морю.

— Твой отец приехал сюда через год после этого. С яйцом. Он хотел спрятать его в Тверди, потому что это было самое защищённое место на побережье. Но потом забрал обратно. Сказал, что не доверяет никому. Даже мне.

— Почему?

— Потому что кто-то уже пытался украсть яйцо. Здесь, в Тверди. Он не сказал кто. Просто уехал, и больше я его не видел.

Вельмир стоял, чувствуя, как холодный ветер пробирается под плащ. Он думал о том, что его отец был здесь. Ходил по этим камням. Смотрел на это море. И уехал, потому что не доверял. Потому что кто-то предал его даже здесь.

— Ты знаешь, кто это был? — спросил он.

— Нет. И твой отец не сказал. Но я догадываюсь.

— Кто?

Святополк посмотрел на него. Долго, пристально.

— Ты уверен, что хочешь знать?

— Я уверен.

— Тогда сначала докажи, что ты не зря сюда пришёл. — Святополк кивнул на Камо, который сидел у Вельмира на плече и с интересом смотрел на волны. — Ты умеешь с ним обращаться?

— Я учусь.

— Плохо учишься. Он голоден, и ты даже не чувствуешь этого.

Вельмир вздрогнул. Он чувствовал — смутно, через дар, — но не знал, что делать.

— Дракон не кошка, — сказал Святополк. — Его нельзя просто накормить и погладить. Его надо понимать. Чувствовать. Слышать.

— Я слышу.

— Нет. Ты думаешь, что слышишь. Это разное.

Он повернулся и пошёл обратно к крепости.

— Сегодня начнём учиться. Сначала — слышать. Потом — летать.

Вельмир догнал его.

— Летать? Он же ещё маленький.

Святополк усмехнулся. Впервые за всё время.

— Маленький, — согласился он. — А ты думал, драконы сразу рождаются большими? Нет. Они растут. И если ты не научишь его летать сейчас, пока он лёгкий, пока ты можешь его удержать, — потом будет поздно. Он вырастет, и ты его не удержишь. Он улетит. Или упадёт.

Вельмир посмотрел на Камо. Дракончик моргнул своими огромными глазами и издал тихий звук — что-то между вопросом и согласием.

— Хорошо, — сказал Вельмир. — Учи меня.

Весь день они провели на скале над морем. Святополк оказался жёстким учителем — не кричал, не бил, но заставлял повторять одно и то же снова и снова, пока Вельмир не начинал делать это правильно. Сначала — «слышать» Камо. Не через дар, а через тело. Чувствовать его настроение, его желания, его страх. Вельмир закрывал глаза и пытался уловить то, что Камо чувствовал, — и поначалу у него ничего не получалось. Дракончик сидел у него на коленях, смотрел на море и не обращал на него внимания.

— Ты слишком стараешься, — сказал Святополк. — Дар — это не сила. Это течение. Если ты бьёшь по воде, она расступается. Если ты плывёшь с ней, она несёт тебя.

Вельмир попробовал ещё раз. Перестал давить. Просто позволил себе чувствовать. И вдруг — как будто открылась дверь — он ощутил Камо. Не мысли, не слова — просто ощущение: тепло, любопытство и лёгкий голод. И ещё что-то, чего он не ожидал: доверие.

— Получилось, — сказал он, открывая глаза.

Святополк кивнул.

— Хорошо. Теперь летать.

Он показал Вельмиру, как держать Камо на руке, как подбрасывать его — сначала на ладонь, потом чуть выше, чтобы дракончик учился раскрывать крылья. Камо сначала падал, но потом — с третьей или четвёртой попытки — замахал крыльями и пролетел несколько футов, прежде чем приземлиться на скалу.

Вельмир засмеялся. Впервые за долгое время — легко, без горечи.

— Он летает!

— Он падает, — поправил Святополк. — Но пока падает в правильном направлении. Это уже победа.

К вечеру Камо мог пролететь от руки Вельмира до ближайшего камня — футов десять, не больше, но для него это было огромное расстояние. Вельмир поймал его, когда он приземлился, и прижал к груди.

— Ты справился, — сказал он.

Камо лизнул его в щёку. Язык был шершавым, как наждак, и обжигал холодом. Вельмир не отстранился.

Святополк стоял у края скалы, глядя на море. Солнце садилось, и вода стала тёмно-красной, как кровь.

— Завтра продолжим, — сказал он. — А сейчас идите есть. И спать. Утром будет тяжелее.

Вельмир кивнул. Он уже повернулся, чтобы уйти, когда Святополк заговорил снова:

— Вельмир.

Он обернулся.

— Твой отец не доверял мне, — сказал Святополк. — Но я доверял ему. И если ты его сын — я научу тебя всему, что знаю. Но сначала ты должен мне кое-что пообещать.

— Что?

— Что ты не станешь тем, кем был он. Не станешь жертвой. Не станешь пешкой в чужой игре.

Вельмир посмотрел на него. На его суровое лицо, на его усталые глаза.

— Я не пешка, — сказал он. — Я Вельмир, сын Доброслава. И я сам выбираю свой путь.

Святополк долго смотрел на него. Потом кивнул.

— Хорошо. Тогда иди. Завтра будет трудный день.

Ночью Вельмир снова не спал. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и слушал, как море бьётся о скалы. Камо спал у него на груди, свернувшись в клубок, и его чешуя слабо мерцала в темноте.

Егор посапывал на соседней кровати. Его книга лежала на полу, раскрытая на странице с руной — той самой, что была на груди у отца Вельмира. Он читал её весь вечер, что-то бормоча себе под нос, но так и не сказал, что нашёл.

Вельмир закрыл глаза. В памяти всплыло видение — драконы, падающие с неба, как горящие звёзды. И голос — глубокий, насмешливый: «Последний. Останется только последний».

Он открыл глаза.

— Я не последний, — сказал он тихо. — Я только начинаю.

Камо шевельнулся во сне. Его чешуя вспыхнула ярче — на мгновение, — и снова погасла.

Вельмир улыбнулся. И впервые за три года ему показалось, что будущее — не приговор, а возможность. Он не знал, что его ждёт. Не знал, сможет ли он снять печать с отца, победить Владыку, стать тем, кем хочет. Но он знал другое: он не один. У него есть Камо. Есть Егор. Есть Святополк, который, может быть, когда-нибудь станет ему другом. И есть Ингрид — где-то там, за горами, — которая, может быть, ещё вернётся.

Он закрыл глаза. И уснул.

Глава 21

Прошло три недели. Вельмир перестал считать дни — они слились в одну длинную полосу из тренировок, бессонных ночей и солёного ветра. Каждое утро они уходили на скалы, и Святополк — не крича, не грозя, но с упорством камня — заставлял его повторять одно и то же, пока тело не начинало запоминать само. Держать Камо на вытянутой руке. Чувствовать его вес. Читать ветер по тому, как он треплет плащ, по тому, как чайки меняют направление полёта, по тому, как море вдруг покрывается рябью.

Камо вырос. Не сильно — он всё ещё помещался на плече, — но его крылья окрепли, чешуя затвердела, а полёт стал увереннее. Теперь он мог пролететь от скалы до крепостной стены, и Вельмир бежал за ним по камням, задыхаясь и смеясь, а Святополк стоял внизу и качал головой.

— Ты бегаешь, как раненый олень, — говорил он.

— Зато он летает, как дракон, — отвечал Вельмир.

— Он и есть дракон. А ты — нет. Так что бегай быстрее.

Вельмир смеялся, но бежал. Каждый день — быстрее. Каждый день — дольше. Он чувствовал, как тело меняется: мышцы наливаются силой, дыхание становится ровным, шаг — твёрдым. Дар слушался всё лучше — не как зверь на поводке, а как течение, которое он научился направлять. Иногда, если он закрывал глаза и переставал давить, ему удавалось почувствовать Камо не только как тепло на плече, но как часть себя — его голод, его радость, его страх. Это было странно и прекрасно одновременно, и Вельмир ловил себя на том, что улыбается без причины.

Егор всё это время просиживал в старой библиотеке Тверди. Она была маленькой — несколько полок, забитых книгами, половина которых истлела от времени и сырости. Но Егор находил в них то, чего не было в Заставе: старые карты, записи о драконах, описания мест, которых Вельмир никогда не слышал.

Однажды вечером он вернулся в комнату возбуждённый, с картой в руках. Его глаза горели тем особым светом, который Вельмир уже научился узнавать: Егор что-то нашёл.

— Смотри, — сказал он, разворачивая карту на столе. — Это старая карта побережья. Ей лет двести, не меньше.

Вельмир склонился над картой. Море, берега, крепости. И в самом центре — остров.

— Что это?

— Остров Драконьих Врат. Он в двух днях пути отсюда, если плыть на лодке. — Егор ткнул пальцем в крошечный рисунок на карте: арку, увитую vines. — Здесь написано, что на этом острове есть развалины. Древние. Старше Тверди.

— Драконьи врата?

— Да. Такие же, как те, что мы видели в горах. Только больше.

Вельмир долго смотрел на карту. Потом сказал:

— Нам нужно туда.

Святополк не спорил. Он вообще редко спорил — просто смотрел, думал, а потом говорил «делай» или «не делай». В этот раз он сказал:

— Возьмите лодку. И возвращайтесь до шторма. Через три дня начнётся.

Они отплыли на рассвете. Море было спокойным — серым, гладким, как стекло. Камо сидел на носу лодки, свесив голову над водой, и смотрел на своё отражение. Вельмир грёб. Егор читал.

К острову они добрались к вечеру второго дня. Он оказался не таким, как Вельмир представлял: не голый камень, а холм, поросший травой и низким кустарником. На вершине холма, среди камней, угадывались очертания развалин.

Они вытащили лодку на берег и пошли наверх. Камо бежал впереди, подпрыгивая и временами взлетая на несколько футов. Он словно чувствовал что-то — что-то, чего Вельмир пока не ощущал.

Развалины оказались аркой. Огромной, вросшей в землю, увитой мхом и диким виноградом. Камни были старыми, очень старыми — такими же, как на вратах в горах. Но здесь, на острове, они были другими: более гладкими, словно их отполировало море. На перекладине арки был высечен дракон — тот же знак, что и везде. Свернувшийся в кольцо, с раскрытой пастью и глазом в центре.

Вельмир подошёл к арке и коснулся камня. Под пальцами что-то дрогнуло — слабо, как далёкий толчок крови.

И тут его накрыло.

Видение было ярче, чем в горах. Десятки драконов — не стая, а целый народ — кружили над островом. Они были разных цветов: золотые, серебряные, синие, зелёные. На их спинах сидели люди — в плащах цвета мха, с длинными копьями. Драконы опускались на остров, и люди сходили с них, смеясь и разговаривая. Здесь был город — не крепость, а настоящий город, с домами из белого камня, с башнями, с рынком. И над всем этим — арка, через которую проходили драконы.

А потом — огонь. Тот же огонь, что и в прошлом видении. Драконы падали с неба, люди бежали, город горел. И голос — глубокий, насмешливый: «Последний. Останется только последний».

Вельмир рухнул на колени. Голова раскалывалась. Камо подбежал к нему и ткнулся мордой в лицо, издавая тревожные звуки.

— Вельмир! — Егор схватил его за плечи. — Что ты видел?

— Здесь был город, — прошептал Вельмир. — Город драконьих всадников. Он погиб. Как и все остальные.

Он поднял голову. Море было спокойным, серым, равнодушным. Но где-то там, за горизонтом, что-то двигалось.

— Егор, — сказал он. — Смотри.

На горизонте появилась точка. Чёрная, маленькая, но быстро растущая. И с каждым мгновением она становилась всё больше.

— Корабль, — сказал Егор. — Но не наш. Не рыбацкий.

Вельмир вгляделся. Корабль был большим — гораздо больше любой лодки, которую он видел. Чёрные паруса, высокий борт, и на носу — фигура, которую он не сразу узнал. Дракон. Но не свернувшийся в кольцо, а расправивший крылья, с раскрытой пастью.

— Это они, — сказал Вельмир. — Люди Владыки.

Камо зашипел. Его чешуя встала дыбом, и он, не дожидаясь команды, взлетел — на несколько футов, кружа над головой Вельмира.

— Нам нужно уходить, — сказал Егор. — Немедленно.

Они побежали к лодке. Камо летел над ними, временами опускаясь на плечо Вельмира, временами снова взмывая вверх. Море, ещё недавно спокойное, начинало волноваться. Ветер крепчал.

Они успели отплыть на несколько сотен ярдов, когда корабль подошёл к острову. С него спустили шлюпку. Вельмир видел, как в неё садятся люди — тёмные фигуры, слишком крупные для обычных людей. И ещё кого-то — или что-то, — что двигалось между ними, низкое и тяжёлое.

— Греби, — сказал Егор. — Греби быстрее.

Вельмир грёб. Руки горели, плечо дёргало, но он не останавливался. Камо летел над лодкой, и его крик — пронзительный, яростный — разносился над водой.

А потом появился дракон.

Он поднялся с корабля — чёрный, огромный, с крыльями, которые закрывали половину неба. На его спине сидел всадник — человек в тёмном плаще, с длинным копьём в руке. Дракон заревел, и от этого звука вода всколыхнулась, а лодка качнулась так, что Вельмир едва не выронил весло.

— Камо! — крикнул он. — Камо, ко мне!

Но Камо не слушался. Он взмыл вверх — высоко, как только мог, — и полетел навстречу чёрному дракону. Маленький, сверкающий, он казался игрушкой рядом с гигантом.

— Камо! Нет!

Чёрный дракон замахнулся лапой. Камо увернулся — в последний момент, — и струя пламени прошла мимо него, обдав лодку жаром. Вельмир закричал. Он рванулся вперёд, но Егор схватил его за руку.

— Ты его не спасёшь! Он должен сам!

Камо кружил вокруг чёрного дракона, уворачиваясь от его атак. Он был быстрее, но меньше — и это было его единственным преимуществом. Чёрный дракон ревел от ярости, пытаясь достать его лапой или пламенем. Всадник на его спине поднял копьё.

Вельмир не выдержал. Он закрыл глаза и потянулся к Камо через дар. Не приказом, не силой — просьбой. Камо. Вернись. Пожалуйста.

На мгновение ему показалось, что он слышит ответ — не слова, а ощущение: страх, ярость, и что-то ещё. Что-то, похожее на упрямство.

А потом Камо нырнул. Он спикировал вниз, к воде, и чёрный дракон бросился за ним — слишком быстро, слишком тяжело. Камо врезался в воду и исчез. Чёрный дракон замер над водой, хлопая крыльями, ища его. Всадник что-то кричал.

Вельмир ждал. Сердце колотилось так, что болело в груди.

И тут Камо вынырнул — в двадцати футах от лодки, — и полетел к ним. Низко, над самой водой, из последних сил. Чёрный дракон снова заревел и бросился за ним, но было поздно: Камо врезался в Вельмира, и они оба повалились на дно лодки.

— Греби! — крикнул Егор.

Вельмир схватил весло. Лодка рванулась вперёд. Чёрный дракон пролетел над ними — так низко, что они почувствовали жар его тела, — но не стал преследовать. Всадник что-то крикнул, и дракон взмыл вверх, к кораблю.

Вельмир грёб, не оглядываясь. Камо лежал у него на коленях, тяжело дыша, и его чешуя потускнела, стала серой. Он был жив. Он был жив.

Они добрались до Тверди к утру. Шторм, который предсказал Святополк, начался через час. Волны бились о скалы, ветер выл, и море стало чёрным, как паруса корабля Владыки.

Вельмир сидел в комнате, держа Камо на руках. Дракончик спал, свернувшись в клубок, и его дыхание было ровным. Егор сидел рядом, с книгой на коленях, но не читал. Просто смотрел на огонь.

— Они знают о нас, — сказал Вельмир. — Они знают, где мы.

— Да, — сказал Егор. — И они придут.

— Тогда нам нужно уходить.

— Куда?

Вельмир помолчал. Потом сказал:

— В Заставу. К Долборану. Если Владыка идёт с войском, Застава — единственное место, где мы можем найти помощь.

Егор кивнул. Он не спорил.

— Тогда утром, — сказал он. — Как только шторм стихнет.

Вельмир посмотрел на Камо. Дракончик шевельнулся во сне, и его чешуя слабо мерцала — сине-серебристым, как всегда.

— Ты не готов, — сказал Вельмир тихо. — И я тоже. Но мы должны.

Глава 22

Шторм бушевал три дня. Вельмир не выходил из комнаты — сидел у окна, смотрел, как волны бьются о скалы, и держал Камо на коленях. Дракончик спал почти всё время, просыпался только чтобы поесть, и снова засыпал. Его чешуя медленно возвращала цвет — от серого к синему, от синего к серебру. Но Вельмир видел, что он ещё слаб.

Егор читал. Он читал всё, что нашёл в библиотеке Тверди — старые хроники, записи о драконах, трактаты о даре. Иногда он что-то бормотал себе под нос, иногда делал пометки на клочках пергамента, которые потом складывал в книгу. Вельмир не спрашивал, что он ищет. Он знал: Егор ищет способ снять печать с отца. И ещё — способ победить Владыку.

На второй день шторма Егор оторвался от книги и сказал:

— Здесь написано, что драконы дышат огнём с рождения. Это не магия, это их природа. Как дыхание. Как сердцебиение.

— И что?

— И то, что Камо рано или поздно это сделает. Может быть, случайно. Может быть, во сне. Ты должен быть готов.

Вельмир посмотрел на спящего дракончика. Тот свернулся в клубок у него на коленях, и его чешуя слабо мерцала в полутьме.

— Я не готов, — сказал он.

— Знаю, — ответил Егор. — Но это не значит, что ты не сможешь.

На четвёртый день шторм стих. Море стало серым и гладким, как стекло, и Святополк, стоя на стене крепости, сказал:

— Уходите завтра. Пока погода держится.

Вельмир кивнул. Он уже собрал вещи — немного, всё, что у него было. Лодка стояла у причала, готовая к отплытию. Егор упаковал книги в кожаный мешок и перевязал его верёвкой.

— Ты уверен, что мы должны вернуться в Заставу? — спросил он.

— Нет, — честно сказал Вельмир. — Но я не знаю, куда ещё идти.

— А если Долборан не поможет?

— Тогда мы найдём другой способ.

Егор кивнул. Он не спорил.

Утром они вышли на скалы — в последний раз. Вельмир хотел потренироваться с Камо перед дорогой: дракончик должен был вспомнить, как держаться в воздухе после трёх дней сна. Святополк пришёл с ними — стоял в стороне, скрестив руки на груди, и наблюдал.

Камо взлетел с руки Вельмира — неуверенно, тяжело, — и пролетел несколько футов, прежде чем приземлиться на камень. Вельмир подхватил его и подбросил снова. И снова. И снова.

— Ты слишком его жалеешь, — сказал Святополк. — Он не сломан. Он просто устал. Дай ему больше свободы.

— Он ещё маленький.

— Он дракон. Драконы не бывают маленькими. Они бывают только молодыми.

Вельмир вздохнул. Он подбросил Камо выше — на этот раз без страховки, без подстраховки ладонью. Дракончик замахал крыльями, поймал поток воздуха и полетел — не вниз, а вперёд, к краю скалы. Вельмир замер.

Камо летел. По-настоящему летел — не падал, не планировал, а держался в воздухе. Его крылья работали ровно, уверенно, и его чешуя сверкала на солнце.

— Он летает, — прошептал Вельмир.

— Он всегда умел, — сказал Святополк. — Это ты не верил.

Камо сделал круг над скалой и вернулся к Вельмиру, приземлившись ему на плечо. Он тяжело дышал, но глаза его горели — гордостью, радостью, чем-то ещё, чего Вельмир не мог назвать.

— Хорошо, — сказал Вельмир. — Очень хорошо.

Он протянул руку и коснулся головы Камо. Дракончик зажмурился и издал тихий звук — что-то между мурлыканьем и вздохом.

А потом случилось то, чего Вельмир не ожидал.

Камо открыл рот и выдохнул. Из его горла вырвалась струя пламени — короткая, яркая, ослепительно-белая. Она ударила в плечо Вельмира, и он закричал от боли.

— Камо! — Святополк бросился к нему, схватил за руку, повалил на землю. — Не двигайся!

Вельмир лежал на камне, стиснув зубы. Плечо горело — не так, как от раны Нистрома, а иначе: остро, ярко, как будто в кожу вогнали раскалённый прут. Он смотрел на Камо, и в глазах дракончика был ужас. Настоящий, животный ужас. Камо не понимал, что сделал. Он просто... выдохнул.

— Это ожог, — сказал Святополк, осматривая рану. — Неглубокий, но болезненный. Нужно промыть и перевязать.

Вельмир кивнул. Он не сводил глаз с Камо.

— Это не твоя вина, — сказал он. — Ты не знал.

Камо издал жалобный звук. Его чешуя потускнела, стала серой — как тогда, после погони. Он был напуган. Напуган собой.

— Драконы дышат огнём, — сказал Святополк, помогая Вельмиру подняться. — Это их природа. Он не хотел тебя ранить. Но он должен научиться контролировать это. Иначе он будет опасен — для тебя, для себя, для всех вокруг.

— Я знаю, — сказал Вельмир. — Я научу его.

— Ты не сможешь научить его тому, чего не понимаешь сам.

Вельмир посмотрел на Святополка. В его глазах была усталость — та же, что и всегда, но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Что-то, похожее на предупреждение.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что дракон — это не оружие, которое ты держишь в руках. Это не меч и не лук. Это живое существо, которое чувствует, думает, выбирает. И если ты не научишься понимать его — по-настоящему понимать, — он убьёт тебя. Не потому, что злой. Потому, что не будет знать, как не убить.

Вельмир молчал. Он смотрел на Камо, который сидел на камне, поджав крылья, и не смотрел на него. Дракончик был напуган. И Вельмир понимал, что это его вина. Он слишком многого ждал. Слишком быстро. Слишком...

— Я не готов, — сказал он тихо.

— Нет, — согласился Святополк. — Не готов.

Весь день Вельмир провёл с Камо. Не тренировался — просто сидел с ним. Говорил. Не приказывал, не просил — просто рассказывал. О себе, об отце, о Заставе, о том, как он жил в изгнании, как его били, как он прятался. Камо слушал. Его чешуя медленно возвращала цвет — от серого к синему, от синего к серебру. Он больше не выпускал пламя. Вельмир чувствовал через дар, что он боится — боится себя, боится того, что может сделать.

— Это нормально, — сказал Вельмир. — Бояться. Я тоже боюсь.

Камо посмотрел на него. Его огромные глаза были полны чего-то, чего Вельмир не мог прочесть. Но он чувствовал — через дар, через кожу, через что-то ещё, — что Камо понимает. Не слова. Не смысл. Но тон. Настроение. Страх.

— Мы научимся, — сказал Вельмир. — Вместе.

Он протянул руку, и Камо ткнулся в неё мордой. Его чешуя была тёплой — не горячей, не обжигающей, а просто тёплой, как живое тело. Вельмир закрыл глаза и позволил себе почувствовать это. Просто быть здесь. Просто дышать.

Егор пришёл к вечеру, принёс еду — хлеб, сыр, вяленую рыбу. Он сел рядом, не говоря ни слова, и тоже стал смотреть на море. Солнце садилось, и вода стала тёмно-красной, как кровь.

— Я нашёл кое-что, — сказал Егор наконец.

Вельмир повернул голову.

— В книге. Той, что с руной. — Егор помолчал. — Там написано, что печать можно снять. Но для этого нужна кровь того, кто её поставил. Или смерть носителя.

— Смерть отца?

— Да. Если он умрёт, печать исчезнет. Но он уже мёртв, Вельмир. Печать осталась. Значит, смерть не снимает её. Значит, нужна кровь Владыки.

Вельмир молчал. Он смотрел на море, на тёмную воду, на последние лучи солнца.

— Значит, мне нужно найти Владыку, — сказал он. — И убить его.

— Или заставить его отдать кровь добровольно. Что вряд ли.

— Вряд ли, — согласился Вельмир.

Он посмотрел на Камо. Дракончик спал у него на коленях, свернувшись в клубок, и его дыхание было ровным.

— Я найду его, — сказал Вельмир. — Рано или поздно. И тогда...

Он не закончил. Ему не нужно было.

Ночью ему приснился сон.

Он стоял в комнате, которую не узнавал. Стены были из белого камня, пол — из мрамора. В окно светило солнце, и за окном было море — синее, яркое, не такое, как в Тверди. Здесь был мир. Настоящий мир.

В комнате был человек. Он стоял у окна, спиной к Вельмиру, и смотрел на море. Его плечи были широкими, волосы — светлыми, с проседью. Он не оборачивался.

— Отец? — сказал Вельмир.

Человек обернулся. Это был Доброслав. Таким, каким Вельмир его помнил: сильным, спокойным, с добрыми глазами. Но в этих глазах было что-то ещё. Что-то, чего Вельмир не видел раньше. Вина.

— Ты знал, — сказал Вельмир. — Ты знал, что тебя используют. И молчал.

Доброслав кивнул.

— Почему?

— Потому что ты был ребёнком. Потому что я не хотел, чтобы ты жил с этим. Потому что я думал, что смогу защитить тебя.

— Ты не смог.

— Нет. Не смог.

Вельмир хотел закричать. Хотел сказать, что это несправедливо, что отец бросил его, что он мог бы рассказать, мог бы предупредить. Но он не мог. Слова застревали в горле.

А потом голос — другой, глубокий, насмешливый — раздался из-за спины отца.

— Он знал, — сказал Владыка. — Он всегда знал. Он просто был слишком труслив, чтобы сказать.

Вельмир обернулся. Но никого не было. Только тень — огромная, чёрная, — которая росла на стене, на полу, на потолке. И голос — из тени, из стены, из воздуха:

— Ты думаешь, что ты сильнее его? Ты думаешь, что ты сможешь сделать то, что он не смог? Ты ошибаешься. Ты такой же. Слабый. Одинокий. Обречённый.

Вельмир закричал. И проснулся.

Он сидел на кровати, тяжело дыша. Камо смотрел на него с подоконника — его глаза были огромными, встревоженными. Егор спал на соседней кровати, не проснулся.

Вельмир провёл рукой по лицу. Он был в поту. Сердце колотилось.

— Это был сон, — сказал он. — Просто сон.

Но он знал, что это не так. Это было видение. Владыка говорил с ним. Не во сне — через руну. Через печать на груди отца, которая всё ещё существовала. И Вельмир понял: он не сможет убежать. Не сможет спрятаться. Владыка найдёт его везде.

Он посмотрел на Камо. Дракончик всё ещё смотрел на него, и в его глазах было что-то, чего Вельмир не видел раньше. Не страх. Готовность.

— Я не сдамся, — сказал Вельмир. — Не ему. Не тебе. Никому.

Камо издал тихий звук — согласие. И Вельмир впервые за долгое время почувствовал, что, может быть, он не один.