Волчья Песнь

Виса I. Раз

На утро пришла зима.

Я понял это не потому, что в комнате было холодно, ведь стылый мороз властвует на севере с ранней осени и размыкает свои цепкие объятия только к середине весны. Не потому, что ветер то и дело завывал за окном, грозясь выбить ставни, а снег шел уже третий день, здорово припорошив скользкие дороги и не собираясь останавливаться. Лед еще, конечно, окончательно не встал, но все чаще по вечерам я едва ли мог разглядеть силуэты огромных дредноутов и ролкеров, выступающих из тумана, окутывающего море. Не потому, что все раньше к вечеру стихал грохот лесопильни, который разносился по всей коммуне.

Зима, суровая правительница нашего края, окончательно вошла в свои владения. Своим дыханием она оставила узоры на стеклах, потушила яркий глаз маяка на пристани, распушила голубые лапы елей в лесу. Она пришла. Как и любой уроженец севера, я это почувствовал.

Эта зима обещала быть суровой и трудной. Это подсказали мне лоси — обычно они спускаются с гор гораздо позже, не сейчас, во второй декаде осени. Их следы я обнаружил на просеке три дня назад. Уже тогда вовнутрь закралось неприятное предчувствие. Это обнаружил отец — с каждым днем лицо его серело, теряя краски и приобретая озабоченное хмурое выражение. Молчание, из отстраненного превратившееся в ледяное, и то, что он велел мне подниматься на завтра как можно раньше, потому что мы будем готовиться к зиме.

Это ощутил я сам, прислушиваясь к тому, как ночью все чаще в моей груди зарождаются тяжелые хрипы, сердце стучит в ушах и отчаянной болью сковывает пораженные вены на руке.

Я натягиваю армейские штаны, доставшиеся мне от отца, стягиваю с полки шкафа самый теплый свитер из черной овечьей шерсти — в нем я проведу всю зиму. В ванной умываюсь, пытаясь стереть с осунувшегося лица понурое выражение и усталость. Не помогает. Синяки под глазами за ночь стали еще темнее и глубже, или мне только кажется? Кожа окончательно поблекла. Я пытаюсь разобрать на голове ворох черных кудрей, которые топорщатся в разные стороны, но быстро сдаюсь. Плевать, они и в лучшие времена никогда не лежали должным образом. С полки я хватаю баночку, высыпаю на ладонь две таблетки, одну — чтобы притупить боль, вторую — чтобы притупить мысли. Глотаю, запивая водой из под крана. Сегодня мне снился очередной кошмар, о котором хочется поскорее забыть.

Внизу на кухне уже хлопочет бабушка. Она бросает на меня раздраженный взгляд — для нее я поднялся слишком поздно. В недрах дома младший брат рассказывает что-то маме восторженным голосом. На газовой плите сковорода, в ней, утопая в масле, лежит жареная треска, оставшееся с ужина. От одного ее запаха в горле встает ком. Завтракать совсем не хочется; вот уже полгода меня тошнит по утрам. Так что я ставлю на плиту чайник, отрезаю себе кусок хлеба, кладу на него ломтик козьего сыра и вгрызаюсь в бутерброд скорее из уверенности, что иначе у меня совсем не будет сил работать.

— Позавтракал бы, — бормочет себе под нос бабушка, очищая рыбину в раковине. — Кожа да кости. Если бы ел хоть по утрам, может быть, и вытянулся немножко.

— Точно. Все дело в завтраках. Сейчас я отведаю этой масляной рыбы, и сразу же поправлюсь, — ощетиниваюсь я. Бабушка цыкает, но больше ничего не говорит.

Вместо завтрака я включаю радио. Старый приемник сначала еле слышно что-то бурчит, настраиваясь на волну, и только потом начинает вещать хриплым голосом диктора сводки новостей. Я слушаю его, бездумно пялясь в окно.

"...после голосования в нынешнюю пятницу, Куриатная Комиция окончательно приняла решение о продлении срока правления Верховного Консула…"

Почти голая ольха, растущая во дворе, затрепетала на ветру. Забавно. Разве нынешний консул хоть как-то справлялся со своей работой? Во время его правления нашу страну, Фьордланд, только отгородили от внутренних государственных дел. Здесь все либо работают на фабриках или лесопильнях, либо заняты охотой и разведением коз с оленями. Мы едва ли можем прокормить самих себя, не говоря уже обо всем Содружестве, которое то и дело поднимает налоги.

"...налог на охрану границ и сбыт повысится в ближайший месяц. Сенат планирует сдать эти суммы в поддержку армии…"

Что и требовалось доказать. Голос диктора перекрывает свист чайника. Я снимаю его с плиты, наливаю себе кипяток и возвращаюсь к радио, переключая волны. Музыка обычно играет только к вечеру, а потому мне приходится опустить рубильник. И без новостей паршиво. Остается успокаивать себя тем, что все решения приходят с юга. Я все равно ничего не могу исправить.

Ни умирающий мир, так и не сумевший оправиться после войны наших предков.

Ни родной край, задыхающийся от радиации, фабрик и сегрегации.

Ни свою семью, расколотую непониманием, горем и скорбью.

Ни даже самого себя, умирающего и потерянного.

Ветра с каждым годом все злее, урожаи все меньше, законы все жестче. Отец отчаянно пытается справиться со всем сам, но даже ему это не под силу. Я стараюсь ему помочь, но с каждым днем становится все тяжелее. Мой брат еще слишком мал, чтобы помогать, бабушка слишком стара, а маме в последнее время нездоровится. Она так и не смогла привыкнуть к здешним горным ветрам.

Мое самобичевание прерывает отец, появившийся на кухне. Он меня не приветствует — разве что смиряет укоризненным взглядом. Борода у него в снегу, под глазами залегли темные тени от тяжелых дум. Я жду выговора, но вместо этого отец хлопает меня по плечу своей огромной, как у всех северян, ладонью, и хмуро говорит:

— Идем.

На улице холоднее, чем я предполагал. Я застегиваю куртку на все заклепки, поднимаю повыше ворот свитера. Снег уныло заметает дорожку, которую я чистил вчера вечером. Я вздыхаю и бреду за отцом, который уже вдоволь повоевал с растениями и протекающей крышей. Теперь настала и моя очередь.

Сначала мы обставляем деревянными пирамидками кустарники, чтобы их не пригнули сугробы. Затем я катаю туда-сюда тачку с оставшимися листьями и перегноем, а отец обсыпает им жалкие растеньица, которые пытается выращивать мама. Потом мы принимаемся латать стену птичника — тот опять прохудился за лето, а нам нужны все наши жалкие пять куриц, с которых хоть иногда можно получить яйца, и старая гусыня, которую так трепетно любит мой брат. После отец удаляется пилить старые ветви ольхи, а я рублю дрова. Дело, которое раньше мне ничего не стоило, теперь дается с трудом — через каждые несколько ударов топором я останавливаюсь, чтобы перевести дух. Через несколько минут в груди уже зарождаются предательские хрипы, и мне приходится снять куртку и перчатки, чтобы стало немного полегче.

Фрисур, в снегу с головы до ног, появляется когда я уже расколол добрую половину дров. Он единственный, кто рад этому серому утру, этому бесконечному снегопаду и колючему морозу. Глаза у него светятся, из-под шапки, нахлобученной до самых бровей, смешно топорщатся черные кудри — такие же, как у меня.

— Надень перчатки, не то заболеешь! — строго предупреждает меня братишка.

— Мне терять нечего, — фыркаю я, натягивая шапку ему на глаза.

— Надень! Перчатки! — не сдается Фрисур.

Я бы рассердился на него, его детская непосредственность — единственный лучик тепла, оставшийся в этом промерзшем доме. Не могу же я гонять его так же, как бабушка или отец.

— Помоги мне, — решаю я остановить спор. — Потаскай готовые поленья в общую кучу. Все равно ты уже накатался в снегу.

Фрисур тут же принимается за работу, на ходу распевая песенку о том, что я должен надеть перчатки. Я его не останавливаю. Лучше работать под аккомпанемент, чем постоянно отвечать на миллион его вопросов.

Я колю дрова до тех пор, пока из-за ворот не доносится звук копыт. Кто-то зовет моего отца по имени раскатистым голосом. Я бросаю топор, Фрисур бросает поленья, и мы оба идем смотреть, кто пришел.

Это оказывается Сверр. А вместе с ним его сын Берси, их лошади и тройка молодых оленей. Видимо, они ведут их домой с пастбища. Или же купили новых только что.

— С утра на ногах, Хавтур? — спрашивает Сверр, протягивая моему отцу жилистую ладонь. Отец жмет ее, не снимая перчатки.

— Навожу порядок, покуда морозы не ударили, — по сравнению со Сверром у отца усталый, глухой голос.

— Благо, есть помощники. — Сверр подмигивает мне и Фрисуру. Я выдавливаю из себя улыбку. Сверру куда легче моего отца. У него, помимо Берси, еще двое здоровых сыновей, оба работают на лесопильне, а сам Берси помогает отцу с оленями.

— Благо, — бесцветно отзывается отец, — проходи.

Сверр опускает поводья своей лошади и идет вслед за отцом. Фрисур увязывается вслед за ними, распустив уши. Я же подхожу к лошади Сверра и осторожно хлопаю ее по шее. Низкорослая лошадка, растрепанная и мохнатая, неопределенного мышастого цвета, точно такая же, как все лошади на севере, бурчит под нос и встряхивается. Лошадям я никогда не нравился.

— Как оно? — спрашивает меня Берси, не слезая со своей лошади.

Берси — ходячая иллюстрация “северной породы”. Широкий, как дуб, с голубыми глазами с небольшим прищуром и платиновыми, почти белоснежными волосами. Сегодня у меня плохое настроение, поэтому я стараюсь на него не смотреть. Не важно, сколько мне лет, меня все равно будет задевать то, что он похож на моего отца куда больше, чем мы с Фрисуром.

— Выживаю, — честно признаюсь я и киваю на оленей. — Готовитесь к зиме?

— Закупаем молодняк. Скоро они уже подорожают в цене. Ну, до этого еще дожить надо.

Я придвигаюсь поближе к оленям, чтобы рассмотреть их получше. Серые шкуры, маленькие отростки рогов. Самый ближний косит на меня испуганный черный глаз. Все они рослые и упитанные. Хорошие олени, если не лучшие. Видно, дела у Сверра идут на лад, раз он может позволить себе сразу троих.

—Знаешь что? — Берси выдергивает меня меня из задумчивости, пока я осторожно касаюсь оленьей шеи, — вчера видел песца на опушке. Мелкий был такой. Весь в грязи.

— Не видел, — вздыхаю я, не поднимая на него глаз.

— С чего это — не видел? Говорят тебе, видел. Ну… краем глаза. Даже следы на снегу остались.

— И какие были следы? Спорим, не ровной цепочкой. Два рядом, а затем еще два. Полупарный галоп.

Берси задумывается, прищурив глаза и смотря куда-то в забор.

— Не могу сказать точно, — уклончиво сообщает он, улыбаясь.

— А я могу. Песцы в эту пору уже не могут нигде изваляться — на дороги они не выходят, а тропы уже замело. Ты видел зайца. Песцы уже выбелили к зиме, а зайцы еще нет. И отметины от лап песцов другие. Они двигаются ровно, потому идут рысцой. А зайцы — скачут. Ты бы это знал, если бы поглубже заходил в лес.

— Вот еще, — усмехается Берси, показывая ряд крупных зубов. — Это ты любитель таскаться по лесу и рассматривать там следы всех подряд. Много кого поймал на зиму?

Я неопределенно пожимаю плечами. Я уже давно не захожу глубоко в лес. Теперь зачастую у меня не хватает сил пробраться через снег. А у подножья немногих встретишь. Мелкие зверьки да птицы. Одна шкурка захудалой куницы никого не прокормит. Охотиться я не особо любил, зато обожал идти по следу. Мой родной отец не был охотником, зато тот, что не по крови — был. Один из лучших охотников нашей коммуны.

— Почему вы вообще ведете оленей отсюда? Вам же спускаться вниз добрый километр? — решаю я перевести тему, чтобы избежать расспросов.

— Так отец пришел за вашим оленем. Ты не знал?

Не знал.

Протянув Берси поводья, я спешу во двор, чтобы поверить в то, что Берси не шутил — Сверр выводит из загона нашего единственного оленя. За ним следует все такой же хмурый отец и безмятежный Фрисур.

— Зачем вам он? — требовательно спрашиваю я, перегородив всей процессии дорогу. — Ягель слишком стар, чтобы быть производителем. И мяса в нем немного — одни только жилы.

Словно соглашаясь с моими словами, старый Ягель утомленно вздыхает. Вторую зиму он тяжело кашлял. Может, ему недолго осталось, может, он не такой крепкий, как раньше. Ну и что? Это все равно наш старый Ягель, который в детстве катал меня на санках. О чем отец думает? Да даже если Сверр, войдя в положение, заплатит за него втридорога, молодой олень будет стоить куда больше. Да и обмениваться, видимо, отец не собирался.

— Твой отец сам предложил, — недоуменно отвечает Сверр, переводя взгляд с меня на отца. — Сказал, что вы не успеваете за ним должным образом ухаживать. А так… шкура-то у него приличная.

Я требовательно гляжу отцу в глаза.

— Потом поговорим, — произносит он со сталью в голосе.

— И как ты собираешься таскать бревна? Загружать их в машину? Носить в руках?

— Одолжим лошадь. Это не так важно, — отец делает строгий взмах рукой. — Я принял решение. Не спорь.

По взгляду отца, по тону его голоса и развороту плеч, я понимаю, что лучше сдаться. Поэтому я отхожу в сторону, позволяя Сверру увести Ягеля за ворота, к остальному стаду. Фрисур подходит ко мне, обнимает за пояс, цепляясь за куртку. Я кладу руку ему на плечо, не зная, чем приободрить.

Все становится только хуже.

— Как ты мог продать Ягеля?

Я накидываюсь на отца сразу же, как мы вошли домой. Он слушает меня, стягивая куртку, глядя на меня сверху вниз.

— А что ты предлагаешь, продать кур? Старую гусыню Фрисура? Ковер в комнате бабушки?

— Зачем вообще продавать что-то? — продолжаю я. В отличии от отца я даже куртки не снял. Так и стою перед ним, сложив руки на груди и хмурясь от негодования.

— Фрисур, иди в дом, — приказывает отец, не поворачиваясь к младшему брату, — Нам надо поговорить.

Фрисур, тихий и беспрекословный, стоит отцу заговорить подобным тоном, быстро разувается и тут же протискивается в коридор. Мы остаемся одни в узкой прихожей. Отец устало опускается на скамью у стены и проводит рукой по дверце старого шкафа, краска на которой уже облупилась.

— Нам нужны деньги, — утомленно повторяет отец свою самую частую фразу за последнее время. — Чтобы пережить эту зиму. Чтобы у тебя были таблетки. Чтобы я мог… — отец глубоко вздыхает, — …чтобы я мог быть уверен, что в случае чего, у меня будут средства.

— Но это не выход! — Я замираю перед ним, а затем все же решаю стянуть с себя хотя бы шапку. — Ты не можешь продавать все, что у нас есть! Ты уже продал наших перепелов. Теперь оленя. Только овцы и остались. Что дальше? Будем продавать все, что есть в доме? Так и до маминых украшений доберемся?

— Будем продавать все, если понадобится, — рычит отец, вскидывая голову. И тут же поджимает губы. — Я бы не продавал Ягеля, если бы у твоей матери оставались украшения, которые можно было продать.

Меня словно ледяной водой окатили. Лучше бы он меня ударил — сильно, наотмашь. Потому что от его слов земля под моими ногами потеряла устойчивость, ноги сделались ватными.

— Ты заставил маму отдать все ее украшения? — голос звучит слишком глухо. Почти сипло.

— Я ее не заставлял. Она сама предложила.

— И ты согласился?! — Из горла вырывается хрип. Я сжимаю кулаки от раздражения. Это все равно, что предательство. — Как ты мог? Ты знаешь, как к ней относятся. Она для них все равно чужая, сколько бы времени ни прошло. У нее за спиной все и так шепчутся!

— Это неважно. Она переживет. Мы переживем, но для этого нам нужна вся наша стойкость и выдержка.

В оцепенении я шагаю взад-вперед по узкой прихожей. Я согласен продать все, что есть в моей комнате, только бы это не касалось мамы. Конечно, она отдала все свои украшения. Она пойдет и на большее, стоит только отцу попросить, обронить неаккуратное слово или просто многозначительно промолчать на заданный ею вопрос. Теперь каждая хозяйка в коммуне начнет обсуждать ее. Только потому, что северяне крайне неохотно принимают чужаков. Меня, полукровку, они еще могли вынести, но маму, такую маленькую, хрупкую, темноволосую, с ее мягким акцентом и тихим нравом, они никогда не примут. Она навсегда останется для них чужестранкой. Уроженкой востока, которую отец привез домой, подобно победному трофею с войны. Даже бабушка ее не приняла, что уж говорить об остальных?

Украшения, которые дарил ей отец, хотя бы заставляли зажиточных хозяек считаться с ней. А теперь… какого ей будет теперь? Не все, конечно, были к ней строги, однако я слышал надменность в голосах некоторых соседок, которые заходили к нам с просьбой или новостями.

— Ты даже со мной не посоветовался! — наконец кричу я, снова бросаясь к отцу. — Что насчет меня? Ты мог бы сказать мне, что нам нужны деньги! Мы бы придумали что-нибудь! Я могу охотиться! Могу работать! Вернусь на фабрику или пойду на верфь!

Отец резко поднимается на ноги, тут же делая шаг ко мне, словно намереваясь схватить за шкирку.

— Ты не можешь работать, как раньше, — чеканит он.

— Могу! — голос упрям, пусть я и не до конца уверен в своих словах.

— Нет! — резко рявкает отец. — Не можешь. Мы уже говорили об этом. Я тебе не позволю. Тебе нельзя возвращаться на фабрику. Там ты начинаешь задыхаться. Не хочу больше слышать, как ты отхаркиваешь свои легкие по ночам. А в лесу для тебя слишком опасно. Достаточно того, что ты таскаешься на охоту с Греттиром и Арвёстом.

Я поджимаю губы, чтобы найти еще какой-нибудь аргумент против. Да, в прошлом месяце я несколько раз едва ли не задохнулся. Ну и что? Может, в этот раз я продержусь чуть дольше. Может, надо просто привыкнуть.

Отец отворачивается, снова садится на скамью, изможденно протирает лицо ладонью, глубоко вздыхая.

— Не заставляй меня указывать на это, — вдруг почти умоляющим голосом просит он. — Просто… просто послушай меня, ладно? Мы живем в суровом краю. Наступают тяжелые времена. Все, что я могу сделать — я делаю.

В миг отец кажется мне гораздо старше, чем есть на самом деле. Сгорбленный, уставший мужчина с сединой в волосах и бороде. Когда он сидит вот так, позволив грузу всей ответственности разом свалиться ему на плечи, мне становится стыдно за свои слова. Он и сам прекрасно понимает, на что идет с продажей Ягеля и украшений матери. Но у него просто не было выбора.

Я действительно не могу больше работать как раньше. Проклятая болезнь пожирает меня изнутри. Мне тяжело дрова наколоть, что говорить о том, чтобы часами рыскать по лесу или не разгибать спину на фабриках. Мне даже на текстильном предприятии становится душно. От запаха рыбы на причале тошнило.

— Но почему сейчас? — вопрошаю я не столько отца, сколько судьбу. Свой тихий дом, холод за его стенами, вечную мерзлоту в горных вершинах и весь родной край, погрязший в снегах и бесконечных правилах, которые насылают на нас члены комиций с юга. — Тебе же исправно платили на предприятии. Ты ветеран войны. Тебе положена надбавка.

Отец вглядывается в меня так, словно я вот-вот должен рассыпаться в прах перед ним.

— Федеративному Республиканскому Содружеству не хватает камня. Угля. Древесины. Мехов. Всего того, что поставляет Фьордланд. Поэтому они повышают ставки. Они не могут платить больше. Только заставлять нас работать усерднее.

— Но это несправедливо! Почему мы должны работать на их благо? Почему бы южанам самим не приезжать сюда на работу?

— Кто захочет жить здесь, кроме нас? Одни скалы, холод, да дикие звери. Может быть, правительство не может понизить мне пенсию, зато может повысить налоги. Им нужно кормить армию. Для нашей же защиты.

Я наконец стягиваю с себя куртку, а затем и ботинки. Продолжать колоть дрова, казалось, не имело смысла. Ничего не имело смысла.

— Прок от этой армии, если нас не от кого защищать, кроме как от медведей и собственных преторов, — буркаю я, пиная обувь к стене.

— Успокойся. Можешь злиться сколько хочешь, но они не виноваты в том, что ты болеешь.

После ужина, на котором вся семья перекинулась едва ли парочкой слов, я возвращаюсь в свою комнату и принимаюсь листать новую книгу из своей скудной коллекции. Подарок матери на семнадцатый день рождения в начале осени. Последний день рождения.

Рисунком чернил на серой бумаге на странице замер громадный зверь со вздыбленным загривком. Я прожу ладонью по иллюстрации, силясь представить ощущение густого жесткого меха между пальцами. На севере можно найти не так много книг. А все, которые мне дарили, почти всегда были об одном и том же.

Волки.

Огромные свирепые звери с длинными когтями, сильными лапами и пастью с частоколом клыков. Как только одного из волков видят в ближних квадратах леса, тут же бьют тревогу. Они по праву считаются одними из самых опаснейших хищников.

Когда-то давным-давно, еще до войны, которую затеяли предки, много видов волков жило по всему миру. Они сильно отличались от тех, которых я знаю. Те волки, волки прошлого, были гораздо мельче наших. Не такие свирепые. Не такие голодные. Здешние, северные волки нашего времени, крупнее оленя и яростно защищают свою территорию. Они взяли из своих предков все, что позволяет им переживать самые холодные зимы: способность неделями обходиться без пищи, умение преодолевать сотни километров без остановки, острый нюх и зрение. Изредка охотники выходят отстреливать волков, чтобы загнать их подальше в лес. Но мало кто хотел встретиться с волком на его территории. Радиация превратила лесных зверей в монстров с кровью в глазах, а стойкий мороз и холод только закалили их.

Я встречал волков только раз. Видел их следы, рассматривал кости их жертв, находил клочки шерсти, зацепившийся за колючки терновника. Но их самих видел только один раз, в прошлом году, издали. Невероятное зрелище. Старшие всегда убеждали меня, что оно и к лучшему. «Если ты заметил волка, то волк заметил тебя пять минут назад,» — вот что неустанно продолжали повторять охотники. В такие дни, как сейчас, мне как никогда хотелось жить там, в морозном лесу, среди волков.

Волки не считают деньги. Не слушают правила, придуманные где-то далеко на юге. Не ругаются с собственными отцами из-за бессилия.

Иногда быть растерзанным волками казалось куда более приятной смертью, чем умирать вот так, мучительно медленно, в окружении родных, которые стали невольными свидетелями, и то ведут себя так, словно ты в порядке, то уже готовы похоронить.

Я беру в руки другую книгу и раскрываю форзац, чтобы взглянуть на карту. Атлантический Эмират, материк на юге в углу карты. Вольные острова, архипелаг восточнее — земли тех, кто нигде не нашел приюта. Восточная Коалиция, родина моей матери, три острова, сосуществующие под одним флагом, но сохраняющие суверенитет. Угасающий от радиоактивной лихорадки Асанту внизу карты. Материк близко к нам, на котором расположились Конфедерация, следовавшая путем милитаризма, королевство Воцен, известное своими торговцами, которые занимаются своими удивительными животными, которых я видел только в книгах. И Кай-Яр, маленькая страна фанатиков. Сам Фьордланд, несколько островов, примостившихся на краю карты. И огромный материк в центре, обозначенный Федеративным Республиканским Содружеством. Империя, слишком огромная, чтобы пасть. Вот и все, что осталось от мира предков.

Когда-то давно Фьордланд не был зависим от Содружества. Не было ни департаментов, ни трех комиций во главе с Верховным Консулом. Но однажды на Фьордланд напала Конфедерация. За неимением достаточно сильной армии, чтобы противостоять ей, Фьордланд обратился к Федеративному Республиканскому Содружеству с просьбой о помощи. Старшая, Куриатная Комиция, закрытый сенат, была согласна отправить войска на защиту Фьордланда, только если он после согласится делиться ресурсами. С этого все и началось.

С каждым годом Федеративное Республиканское Содружество все глубже вгрызало свои когти в Фьордланд. И когда северяне поняли, что страна пала не в честном бою, а была задушена медленно и умело, стало слишком поздно.

Я не застал то время, когда Фьордланд был независим. Отец говорит, что Содружество защищает нас, пусть и требует за это слишком высокую цену. Правда в том, что Содружество нас даже от последствий радиаций в виде болезней или мутаций защитить не в состоянии.

Теперь уже ничего не поделаешь.

Мне приходится захлопнуть книгу, чтобы не думать о том, насколько Фьордланд крошечный по сравнению с Федеративным Республиканским Содружеством, и насколько же крошечная моя коммуна по сравнению с самим Фьордландом. Я переворачиваюсь на спину, протягиваю перед собой руку, пораженную болезнью. Черные полосы зараженных вен ползут от локтя к кисти. Гниение изнутри. Каждый день я смотрю на них, и каждый день болезнь все глубже и глубже проникает вовнутрь. Долго слушаю свое дыхание, пытаясь понять, есть ли в глубине грудины тяжелый хрип. Растворяюсь в пульсирующем стуке в голове.

Раньше мне не хотелось умирать, но у меня больше нет сил сопротивляться. Каждый день как близнец похож на прошлый. Каждый шаг тяжелее предыдущего. Эта дорога никуда не ведет.

Ночью ветер принес запах леса.

Два

По утру на коммуну спускается вязкий туман, такой плотный, что за ним едва можно рассмотреть вершины горных пиков, поднимающихся над горизонтом. Кридет, остров, лежащий всего в нескольких миль от нас, и вовсе скрывается за сизой вуалью. Небо затягивают серые тучи, пряча слабое солнце, которое, впрочем, все еще проглядывает через завесу, намеком тепла касаясь кожи. Я слушал как свежевыпавший снег скрипит под ногами, бездумно вглядываясь в одинаковые дома соседей по пути на работу. Голова тяжелая, не то от недосыпа, не то от мрачных мыслей, от которых нет сил избавиться.

Я заметил ее почти сразу, как спустился вниз по склону. Стояла на повороте, обхватив рукой в перчатке рюкзак, кутаясь в шерстяную шаль, расписанную традиционными узорами, натянутую поверх дубленки. Северный ветер трепал ее длинные темно-каштановые волосы, водопадом растекшимся по плечам, перебирал воротником из горностаевой шубки. Едва взглянув на меня, она поманила к себе рукой. Я молча подошел, не споря. Турид не требовала ни объятий, ни приветственного поцелуя, ни даже улыбки. Вместо этого мы продолжили молча стоять на ветру.

Когда прошло достаточное количество времени, я сказал:

— Не придет.

Турид раздраженно повела плечом, соболиные дуги ее бровей изогнулись. Потом она хмыкнула и уверенно зашагала вперед, цокая каблуками по замерзшей дороге.

— Его дело, — шелковистым голосом сообщила она, не оборачиваясь. Я последовал за девушкой.

— Жалко? — спросил я у нее, поравнявшись.

— Вот еще! Зря правда, на него, дурня, время потратила. Небось думает показаться недоступным и загадочным, чтобы за ним побегала. Только я не деревенская баба с соседского двора. Я на такое не ведусь. Не пришел — пусть хоть под лед провалится.

Я подумал о незадачливом бедняге, трудолюбивом парне, который приехал к нам около двух недель назад, чтобы работать на большое производство. Возомнив себя знатным вором сердец, он с первых дней ухаживал за Турид, и, видимо, даже удачно, раз она вышла ради него на мороз.

— Ну, может быть, он действительно не смог прийти. Случилось что, — несмело предположил я, вспомнив о мужской солидарности.

— Тогда ему придется найти очень хорошее оправдание, чтобы я ему поверила. Впрочем, хорошее впечатление уже испорчено. И, смотри-ка, желание с ним водиться сразу пропало. Ах, как жалко. Что ж, ничего не поделаешь, придется позабыть о моей благосклонности.

— Труба промерзла. Несчастный случай на фабрике. Занемог с простудой, — не сдавался я, пытаясь не отставать от нее. Холодный воздух зарождал хрипы в легких.

— Или ночью его дом разграбили лисы. А то и медведи, — фыркнула Турид, — был бы несчастный случай, мы бы уже все об этом знали.

Сдавалось мне, парень и вправду решил рискнуть, но сплоховал. Бесконечная игра человеческих отношений с высокими ставками. Может быть, ему польстило, что на его ухаживания ответила такая красавица, как Турид, и решил позволить себе такие вольности. Но разве если ты искренне любишь девушку, ты бы не бежал со всех ног, чтобы проводить ее до мануфактуры и провести с ней лишнюю свободную минуту? Значит, оно и к лучшему.

— Плевать, — заявила Турид, поворачивая ко мне голову. Ее синие глаза блеснули хитрым прищуром при свете проглянувшего сквозь тучи солнца. — А где твой дружочек? Я думала, по утрам вы решили ходить вместе, пока смерть не разлучит вас.

Я смешливо фыркнул.

— Клеитосу надо записать свое имя в учетный лист. Завтра он едет в Сигейдр.

— Вечная бумажная волокита. А ты не настолько щедр, чтобы подниматься ради него ни свет, ни заря?

— Полагаю, уж вписать свое имя в список без моей помощи он способен. С великим трудом, разумеется, но как-нибудь сдюжит.

Турид коротко рассмеялась. В действительности, я бы не поднялся с кровати даже при всем желании. Меня постоянно клонило в сон, и бороться с этим лишний раз только для того, чтобы Клеитос, с трудом переживающий все изменения в его рутине, чувствовал себя спокойнее, я не мог. Я-то в Сигейрд не ехал. Поездки в другой город на обучение в машинный цех были привилегией только для тех, кто с отличием окончил школу. А еще здоровых. Я же даже работу на фабрике оставил. Все, на что я мог надеяться — получить разрешение на выезд в соседнюю фюльке, где производили сталь. Буду работать вахтами, пока не умру.

Губы Турид окрасила хитрая ухмылка.

— Допустим, он справится. Возвращаясь к насущным вопросам, тебе выплатили за прошлую неделю?

— Неа. Да и план не выполнил, так что в этом случае бессмысленно обвинять руководство или Колля.

— А я выполнила. И знаешь что? Они отдали мне половину. О переводе в красильный цех речи и не было, хотя в начале месяца обещания были.

Она взяла меня под локоть, и я, повинуясь какой-то силе, бесконтрольной и безотчетной, согнул руку, чтобы ей было удобнее, и постарался идти ровнее. Турид грациозным движением отвела в сторону упавший на лицо локон. Есть в ней что-то такое, что заставляет тебя подчиняться, не задавая вопросов.

— Это всего лишь очередной месяц, — успокаивающе заметил я, — рано или поздно тебя точно переведут и повысят.

— Но я не собираюсь ждать годами! И вообще, работать на текстильной мануфактуре — не моя великая мечта, как ты понимаешь. Ты там видишь свое будущее?

Я уже нигде не видел свое будущее. Обработка шерсти была практически последним моим шансом. Платили за нее немного, и, что самое унизительное, работа считалась женской. Юноши моего возраста предпочитали верфь, шахты, на крайний случай фабрики и лесопильню.

— Стараюсь думать, что это временно. А ты?

— Уйду, если не дождусь повышения через пару месяцев. Потом что-нибудь придумаю. Я же умница, меня куда угодно возьмут. Да и ты в любой момент можешь вернуться на фабрику. Если сомневаешься, я могу переговорить с Регином, мы с ним добрые знакомые, знаешь? Он возьмет тебя к себе подмастерьем.

— Я подумаю, — пообещал я, сцепив зубы.

Турид расценила это иначе. Цокнула языком, неодобрительно косясь на меня.

— Что, Греттир все же одержал безоговорочную победу над твоим родным отцом, и ты выбрал всю жизнь провести в лесу, под боком у лесных зверей?

Я с деланным усилием отвел глаза, рассматривая окоем леса, видневшийся из-за домов, делая вид, что призадумался. Конечно, меня и раньше посещали такие мысли. Отец никогда не настаивал на том, чтобы я пошел по его стопам и начал военную карьеру. Однако, был не слишком доволен, когда я делился с ним о том, что подумываю стать охотником. Ему почему-то всегда казалось, что охота нас не прокормит. То ли дело каменоломня или мастерские.

— Ясно, можешь не отвечать. Я выражу соболезнования Хафтуру при встрече. Я, конечно, слышала, как уводят жен, но увести сына… — Турид озадаченно качнула головой, — на самом деле, я так и думала.

— Что именно? Что Греттир переманит меня на свою сторону?

— Нет, что ты все же выберешь охоту. Ты с детства бредишь этим лесом. Удивительно, как ты еще туда не переселился.

Никто из моих друзей не знал, что я болен. И я всеми силами старался скрывать это от окружающих, покуда мог. Нет ничего невыносимее, чем умирать, и видеть, как все, кого ты знал, вмиг превратились в суетливых наседок. Отец уверял меня, это плохая идея, но я надеялся придерживаться своего выбора, пока еще мог стоять на ногах. Не хочу быть жалким.

Отрывисто глянув в сторону, я понял, что нас провожают взглядами двое парней, о чем-то разговаривающих у ближайшего дома. Ребята из выпускного класса, на год младше нас. Турид вот уже третий год покоряла сердца всех мальчишек нашей коммуны и двух соседних впридачу. Она обладала поистине редкой, северной красотой, какую я еще не встречал ни в одной другой коммуне — высокая, статная, с синевой узких глаз, гладкими темно-каштановыми волосами и изящными чертами лица с высоким лбом и скулами. Ягода голубики на замершем кусте. Взяв лучшее от своих предков, Турид была горда, своенравна и хорошо знала себе цену. В четырнадцать я был тяжело, беспросветно болен ей, как и почти все мальчишки в коммуне. Но я был болен сильнее — они просто глядели на нее издали, а я смотрел, как она, недосягаемо близкая, уходит по вечерам гулять с юношами постарше, красивее и увереннее. Это давно прошло. Уже тогда я знал, что Турид никогда не посмотрит на парня, вроде меня.

— А что мне еще делать? Можно, конечно, получить степень исследователя, но в университет мне не попасть. Вот и остается только охота, если я хочу быть поближе к лесу.

Турид хмыкнула, а затем махнула парням, замершим у домов. Те помахали ей в ответ, я отвесил им короткий кивок в знак приветствия.

— Думаешь, этот закон о том, что жителям дальнего севера все же придется проходить переподготовку перед поступлением в университеты, все же примут? Дудки. Если у претора есть голова на плечах, он ни за что это не подпишет. Вот еще, заставлять молодое поколение два года сидеть в большом городе, выживая за свой счет. Он же должен заботиться о будущем поколении, а не душить их собственными руками.

— Я бы не был так уверен. Ты так же говорила, что они налог на сбыт больше не повысят, а повысили. И четыре года назад, когда решали вопрос с пропусками, тоже мало кто верил, что их введут. И вот мы здесь.

Турид нахмурилась, косясь на меня недовольным взглядом. Я ответил ей тем же. Ну, нельзя же вечно не замечать, что происходит.

— Говоришь совсем как Лодур. Что, сейчас тоже начнешь читать нотации о том, что Содружество медленно пожирает нас целиком?

— Ну, в чем-то Лодур прав. Я не согласен со всем, что он говорит. Иногда он перегибает палку, и все же… его прогнозы сбываются чаще, чем твои.

Турид утомленно застонала, пряча лицо в ладони. Мне даже стало неловко. В последнее время мы редко говорили. А времена, когда я заходил к ней домой, обменяться сплетнями и просто поболтать, уже давно сгинули в прошлом. Если до болезни я чувствовал отрешенность от остальных, то сейчас между нами и вовсе стояла глухая стена.

— И мы опять все свели к политике… знаешь, мне это надоело. Вот что. Я хотела сообщить тебе новость, но просто так ты ее не получишь.

Я вопросительно вскинул брови.

— Вот как?

— Именно. Пошли с нами к Эгилю после работы. Будем я и Ирса, там я и сделаю объявление, при всех. И Клео позови.

Я задумался. С одной стороны, в бар мне идти не хотелось, с другой… дома меня опять окружат давящие стены, печальный взгляд матери и тиканье часов, отмеряющие останки моей жизни.

Как же ей удалось вытащить Ирсу? Видимо, обаяние Турид действовало даже на него, вечно замкнутого и отмалчивающегося.

— Если тебе так необходимо мое присутствие…

— Вот и чудно, буду ждать вас у школы. Не опаздывайте.

И тут Турид начала болтать обо всем на свете, не особо заботясь, слушаю ли я ее. Мы шли дальше, все ниже спускаясь по склону, к центру, проходя мимо школы. Наша коммуна, как и все остальные в фюльке, распласталось у подножья громадных гор, что заслоняли от нас вечную мерзлоту на севере. Я вдохнул поглубже морозный воздух. Слева уже замаячило полотно синего моря. Загремела лесопильня, где-то вдалеке вырывался из фабричных труб черный дым, протяжно выл гудок роллкера, покидающий северные края до лета. Люди постепенно выбирались из домов, спеша на работу. Почти каждого я знал по имени. Коммуна ведь совсем небольшая. Мы годами ходили в школу по этой самой дороге, спускались по извилистому склону, преодолевали торговые лавки и площадь. И ничего никогда не менялось.

Скоро придется доставать куртку потеплее, скоро отцу придется отогревать свою машину за час до работы, скоро бабушка будет жаловаться на всеобъемлющую тоску. Скоро Фрисур вытащит свои санки, а мама перестанет появляться на улице. Скоро Клеитос заведет разговоры о том, что он отправится на юго-запад, где он хочет прожить жизнь, полную открытий и амбиций. Скоро люди соберутся в небольшую облаву, чтобы волков подальше в лес.

Это скоро настолько близко, что я кожей чувствую, что вот-вот оно начнется. Скоро сдвинутся стрелки часов.

А что после?

После обеда мороз отступает, солнце заливает улицы, и чувствуется, как веет холодом с моря, а теплом с фабрик по другую сторону коммуны. Я вытащил руки из карманов, подставляясь ветреным порывам. Иногда кажется, что после смерти мне не будет хватать даже их.

Вчетвером мы преодолеваем крутой спуск, то и дело поскальзываясь и запинаясь. Впереди шагает Турид, сутулясь и пригнув голову слегка отстает от нее Ирса, за ними едва поспевает Клеитос. Я шел следом, пытаясь не упасть.

— Ну и погодка, — озвучил мои мысли Клеитос, поравнявшись рядом. Как раз вовремя, потому что в этот самый момент моя нога проскользила по ледяному настилу и я ухватился за его плечо.

— Скорее бы уже морозы, будет хотя бы не так скользко, — процедил я между зубами, пока Клеитос держал меня за шиворот, чтобы я не упал.

— Морозы! — воскликнула Турид, останавливаясь. — В Снокушгарде — морозы. В Новой Скандии морозы. На Орловом Острове морозы. А у нас не морозы. У нас это издевательство природы над человеком. Я устаю натягивать на себя два свитера и дубленку, чтобы дойти до амбара еще до начала зимы!

— Ну, может Цезарю не стоило строить амбар так далеко от дома, — предположил Клеитос, смахивая с лица длинные светлые волосы. Он всегда забирает их в хвост, но ветер такой, что сейчас они треплются и путаются.

Турид скорчила недовольную мину, а затем, убедившись, что я уже твердо стою на ногах, продолжила путь.

— Ты так мудр, Клео. Самый умный человек во всем севере. И как пропретор не сдал свои полномочия в твою пользу? Только я не об этом. Я, черт возьми, по горло сыта этим холодом. Вода в море не успевает нагреться, а уже осень.

— В этом году теплее было, чем в прошлом, — заметил Ирса, тряся взъерошенной головой, привычно сбивая шапку на лоб, — да и не думаю, что в фюльке ближнего севера намного теплее. Они просто под горами находятся.

Голос у него басистый, но говорит Ирса всегда тихо. И после сказанного он тут же оглянулся на нас, словно ждал оценки своим словам. Под глазом у Ирсы свежий синяк, и я указал на то же место на своем лице.

— Что это у тебя?

Ирса поспешно отвернулся, пытаясь прикрыть синяк мышастой челкой.

— Ударился об косяк, когда шел с книгой на кухню.

— Во дурень, — без особой злобы пожурила его Турид.

Прежде чем она произнесла эти слова, мы с Клеитосом переглянулись. Он сокрушенно покачал головой. Наверное, мне и правда не стоит спрашивать. Но каждый раз я жду, что Ирса ответит правду. И, может быть, тогда он хоть позволит себе хоть чем-то помочь. Однако, как и всегда, Ирса находит все новые и новые причины, чтобы объяснять отметины на своих руках и лице.

Чтобы отвлечь всех от произошедшего, Турид наскоро придумала новую тему для обсуждения, спрашивая Клеитоса, так же суровы мастера на обогатительной фабрике, как на текстильной мануфактуре. Она припоминает последние отчеты производства, что нашла у дяди на столе, это заставляет Ирсу оживиться — ничто не может заинтересовать его сильнее, чем обсуждение точных наук. Пока он пытается объяснить Турид нюансы бухгалтерских отчетов, Клеитос дернул меня за локоть.

— А ты уже получил разрешение от департамента?

Еще одна причина, по которой я бы лично проголосовал за отставку Верховного Консула и претора Фьорланда вместе с ним. Дурацкие правила, которые запрещали нам, жителям фюльке дальнего севера, ехать в ближний без пропусков. Еще четыре года назад, северяне хотя бы могли спокойно перемещаться по собственной стране. А сейчас и это нам недоступно. Видимо, по мнению консула и претора в фюльке дальнего севера жили исключительно медведи, олени и волки.

— Неа. Сегодня пропретор возвращается из поездки. Пойду в департамент ближе к вечеру.

Все было бы куда быстрее, не катайся бы пропретор по коммунам на свои званые встречи. Но что я, выходец из коммуны на краю севера, мог знать о его жизни?

— Говорил я тебе, надо было подавать вместе со мной. А теперь мы ждем твоего добрую неделю. Я пойду с тобой.

Вот только когда Клеитос запрашивал разрешение, я был в больнице. Из-за этого наша поездка на заработки в Версвар, центр фюльке Сёрвалинг на юге, откладывалась. И во время этого томящего ожидания я боялся, что отец передумает и запретит мне ехать. Он итак согласился на нее с трудом, когда я окончательно утомил его своими аргументами и мольбами. Я уже и сам начинал сомневаться в этом. Время неумолимо утекало.

— Нет, лучше приготовься к завтрашнему отъезду. Я все равно только разрешение забрать.

Клеитос, кажется, хотел настоять на своем. Но тут перед нами возник кабак: старое, но крепко сложенное здание, немного крупнее, чем остальные. Кабак «У Грюннлова» единственный в нашей коммуне, и тихо там бывает редко. С утра сплетницы обмывают здесь косточки соседям, днем забегают работяги после ночных смен, подкрепиться или просто влить себя побольше алкоголя перед сном, а вечером собираются охотники, чтобы в очередной раз рассказать байки и устроить дружеский мордобой.

Ирса толнул дверь, мы влились в теплое помещение, пропахшее деревом и выпечкой. В это время здесь совсем пусто — поздно для дневных посетителей и слишком рано для вечерних. Деревянные столы ожидали постояльцев, чучела голов животных мрачно взирали на нас мертвыми глазами. У двери нас встретил большой пушистый кот по кличке Толстяк. Турид погладила его по ушкам, задавая традиционный вопрос: «ты котик? Кто котик?». Клеитос, не сдержавшись, ответил: «я!», и Турид рассмеялась. Наконец-то напряженная атмосфера спала, и мы просто наслаждаемся обществом друг друга.

— С утра по дороге в школу мы обсуждали будущее, — Турид жарко поблагодарила Эгиля и уселась за ближайший стол, — а кем вы станете, когда окончите обучение, ребята? Вот я планирую стать женщиной.

Клеитос шутливо толкнул ее локтем. Мы все получили свою порцию сидра, которого и алкогольным считать нельзя. Добродушный Эгиль разливает нам его из бочки по кружкам, ухмыляясь в бороду. Он и его жена владеют баром сколько я себя помню, а старины Грюннлова в этих краях и в помине не было. Свою работу они любят, любят алкоголь, посетителей, городские байки, старый магнитофон, который вечно сбивается с волны, и, конечно, друг друга. Оба с мягкими чертами лица, инеем седины и еле заметной сеткой морщин.

Ирса слабо улыбнулся.

— Уеду поближе к теплу, по другую сторону моря, — сообщил он после.

— Чтобы стать конструктором? — спросил я.

— Инженером, — Ирса сделал щедрый глоток, — надеюсь попасть на обучение к лучшим ученым Восточной Коалиции.

— Думаю, ты будешь прекрасным инженером, — Я кивнул ему, а затем сам отпил из кружки. Напиток щекотал горло и истончал теплый аромат яблок, лета и счастливых воспоминаний.

Ирса не сдержал кроткой улыбки. Из нас троих он больше всех похож на типичного северянина — долговязый, с длинными руками и серьезным лицом. Только слишком худой, нескладный, и глаза у него не голубые, а желтые. Блеклые, почти белые волосы смешно топорщатся, и Ирсе вечно приходится приглаживать их нервными, беспокойными движениями. Сегодня он особенно молчалив и мрачен. Если бы я не общался с ним с детства, для меня было бы загадкой, почему этот молчальник, с головой погруженный в микросхемы и механизмы, вечно таскается за громким, самоуверенным Лодуром. Но, на самом деле, иначе и быть не могло. Казалось, Лодур своей неутомимой энергией и подвижностью воплощал в себе все то, чего Ирсе не хватало в себе.

— Спасибо, — юноша качнул головой в ответ. — А ты прекрасным...

— Испытателем. — Ложь. Я все равно уже не успею никем стать, у меня даже право на такое желание нет.

— Никогда бы не подумал, что тебе нравятся инновации, — удивленно поделился Ирса.

Оставалось только неопределенно пожать плечами.

— Что за пургу ты мелешь? С утра ты говорил, что собираешься стать охотником, — поморщилась Турид.

Ирса смерил меня тяжелым взглядом, почти что разочарованным. Я не хотел его расстраивать, ведь все равно не стану ни тем, ни другим. Если Ирсе было приятнее поверить в то, что я хочу быть испытателем — пускай.

— Я что, должен прямо сейчас дать окончательный ответ? — я повернулся к Турид, спрятавшей лицо за опрокинутой кружкой, — мы ещё не празднуем наше зачисление в университет.

— Испытатель лучше, чем охотник, — уронил Клеитос, — хотя риска все равно много. Почему бы просто не пойти в машиностроение? Там и платят хорошо, и работа всегда есть.

Как и мой отец, Клеитос весьма практичен. Его мечты приземленные и исполнимые. Для него нет ничего лучше, чем иметь хорошую оплачиваемую работу и быть образцом приличного поведения. Эта простота притягивала к нему людей. Всем нравились его добродушный нрав, дружелюбие и оптимизм, который он распространял на окружающих. Иногда казалось, что окружающие считают, что Клеитос напрочь лишен отрицательных качеств. И ростом вышел, и широк, и на лицо пригож, и даже щербинка между передними зубами его не портила, а добавляла обаятельности. Всегда везде кстати, всегда всем готов помочь. Таков уж Клеитос.

Потом они говорят. О том, как все будет дальше. Турид мечтает о том, как уедет в большой город и станет певицей, будет вдохновлять народ. Я поддерживаю ее, Клеитос спрашивает о мелочах. Ирса тоже говорит, но в основном это просто простые замечания. Разговоры о будущем, которое для меня никогда не наступит.

— Что думаете насчет нового закона? — спросил Клеитос после того, как у нас уже не остается тем для разговоров, — Сегодня все-таки подписали. Про то, что жители дальнего севера должны проходить дополнительные экзамены, если захотят учиться на материке.

Я в недоумении опустил кружку.

— Разве уже приняли? — голос у меня осевший.

— Ну, тебя-то не должно это беспокоить, — ехидно заметила Турид, укладывая голову на свою ладонь. — Ты-то точно это оценил. Куда тебе ехать? Ты же намереваешься всю жизнь провести в лесу.

Мы обменялись недоброжелательными взглядами. Я покосился на Ирсу — он совсем бледный, как полотно.

— Как… его могли принять? — тихо спросил он.

— Фьордланду нужно больше рабочих рук. Вот и придумывают новые условия. Теперь перед обучением в университетах жители дальнего севера должны прожить два года на ближнем, чтобы доказать свою состоятельность. И стипендия не предусмотрена.

Если я все правильно помнил. Мне отчаянно не хватало Лодура, но его сегодня нигде не видно.

— Два года?! — Ирса едва не вскочил со своего места.

— Говорят, наш претор был против новых правил, но остальные проголосовали за. Может, он сумеет это исправить.

Тон у Клеитоса не слишком-то уверенный.

— Надеюсь, у него получится. Мне очень жаль, Ирса. — Турид осторожно дотронулась до плеча юноши, но тот даже не обратил на это внимание, все еще глядя перед собой. Мне хотелось его чем-то утешить, но нужные слова не торопились. Если раньше Ирса был далеко от своей мечты, то теперь перед ним разверзлась пропасть.

Клеитос отрешенно опустил взгляд. Думалось мне, ни столько его заботит закон сколько то, что его вопрос вернул напряженную атмосферу между нами. Отчего-то это меня злило, хотя я прекрасно знал, что Клеитосу гораздо важнее всем нравиться, чем общее благополучие Фьордланда. Да и что ему с этого закона? Если отец Клеитоса захочет, чтобы он учился в университете, у него хватит денег, чтобы Клеитос жил в даже столице, не работая. Еще и в не самой дешевой коморке.

Мы молчали некоторое время, а затем Турид резко подняла голову и щелкнула пальцами. Это вывело нас из нервной задумчивости.

— Новость, — громко провозгласила она, как будто у нее есть что рассказать не только нам, но и Эгилю. — У меня есть новость.

Я нагнулся ниже, стремясь не пропустить ни слова. Турид обещала новость еще у школы, и теперь я внезапно понял, что заинтригован.

Она тоже заскользила ближе к столу. А затем четко произнесла:

— Фьор возвращается.

И уставилась прямо на меня. Не моргая и не сводя глаз. Из-за этого я не мог позволить себе даже вздрогнуть, увести взгляд, нахмуриться. Осталось только внимательно смотреть на нее в ответ.

— О. И насколько он?

Мне надо знать, сколько дней безвылазно сидеть дома.

Турид потрясла головой.

— Нет, — прочеканка она. — Возвращается. Насовсем.

Как же трудно не отвести взгляд. Смотря в ее лицо, я понял, что она уловила это. Мое секундное замешательство. Непонимание и недоверие.

Теперь на меня смотрели все. Деваться от этого некуда. И прежде чем Клеитос открыл рот, чтобы сказать что-нибудь едкое, я произнес:

— А чего так?

— Город, кажется, не понравился. Или люди. В общем, он пишет, что дома ему лучше.

Я все еще хранил молчание.

— Он изменился, — добавила она чуть тише.

Как будто это может хоть что-то исправить.

— Рад, что ты его повидаешь. — Мне надо выдохнуть спокойно и как можно непринужденнее вернуть в руки кружку, сделать вид, что ничего не случилось. Но пальцы тряслись от нервного напряжения, и поэтому оставалось только спрятать руки под стол.

— Ну, дела, — Клеитос раздраженным движением отвел с лица выбившуюся из хвоста прядь. — Что ему могло не понравиться в Новой Скандии? Это же одна из самых богатых фюльке на севере.

— Я бы ни за что не вернулся, — вставил Ирса, прикасаясь к фиолетовой отметине.

— Все равно, это опыт. Согласна, Ирса, побывать там стоит. Хотя бы чтобы понять, что там, за неизведанным.

Однако, говоря это, Турид все еще смотрела на меня. Теперь взгляд ее почти виноватый. И зачем она это сделала? Ради мести? Из-за милосердия, потому что решила, что мне будет легче принять эту новость в компании друзей? Какая глупость.

Все итак было плохо. А теперь мне придется еще и постоянно наблюдать лицо Фьора на каждом углу. Тогда лучше уж смерти поторопиться.

Зазвонил колокольчик, но я не это заметил. Только спустя полминуты, до меня дошло, что люди редко приходят сюда в такое время. Я обернулся, чтобы узнать, кто из пришел и удивился, увидев Атли Лундина и его подручных.

Двое мужчин и женщина бросили на нас безразличные взгляды. Под ними горячилась кожа, я инстинктивно сразу напрягся. Это потому, что они настоящие охотники. Рядом с ними мы все чувствуем себя добычей.

Атли засмеялся. Смех у него недобрый.

— Детишки, — поздоровался.

Мы затихли и кивнули в знак приветствия.

Мужчина тут же потерял к нам интерес. Сделал громадный шаг к стойке, опустил на нее свою двустволку и прохрипел:

— Что-нибудь покрепче и горячее. Всем нам.

Под «нам» он не имел в виду нас.

Эгиль тут же налил что-то из многочисленных бутылок, стоящих у стойки. Его жена вынырнула откуда-то с кухни, посмотреть, кто пришел.

— Атли, ты ли это! Какими ветрами? — спросила она, расставляя стаканы. Друзья Атли сели по две стороны от своего вожака. Они похожи на лесных зверей больше, чем сами звери.

— Выходили на небольшую облаву, — сообшил Атли для всех.

И каждый насторожился. Ходить на облаву втроем — опасное дело даже для опытных охотников. Их — трое, волков — кто знает. Десятки? Сотни?

Только глупцы или безумцы способны на такое.

— Плохи дела. Эти твари заполонили весь Аусиновский спуск и четвертый квадрат у западных ворот.

Жена Эгиля негромко всхлипнула. Турид обхватила себя за плечи. Ирса хмурился. Я ждал.

— Мы насчитали пятерых, пока обходили по тропе. Не знаю, что заставило волков подойти так близко к городу, не то холод, не то голод, мало ли, что взбрело им в голову.

— Пятерых, — повторила Турид одними губами.

— Если здесь уже пять, то сколько их у Синегривого косогора? — Эгиль закусил губы, — похоже, придется доставать ружье. Втроем вы их, ребята, в лес не загоните.

— Мы пытались, — возразил друг Атли. — Вышли, потому что Кристер примчался к нам, после того как подстрелил одного.

— Волка? — удивилась хозяйка.

— Нет, лосося! — зарычала женщина. Она светловолосая, широкая в груди и плечах, — Кристер сокращал путь через перелесок. Идет себе, глядь — а этот черт за деревьями стоит. Хорошо хоть ружье взял.

— И где же его шкура?

— При нем, — Атли с грохотом поставил кружку на прилавок. — Кристер не охотник. Выстрелил раз и дал деру. Трусливый обмудок. Говорит, бедро прострелил. Мы нашли кровь, но след потеряли.

Минута молчания. Я, закрыв глаза, представил зимнюю тропу и темные капли крови на белоснежном саване снега. Мурашки по коже. Что заставило волков подойти к коммуне?

— Продолжать не стал, потому что их там много. И все же, вернуться он не сможет, ясно знаю, пошел в другую сторону от чащи. Если повезет, то через два дня, когда он ослабеет, я найду его по следам. Ха!

— Зачем же его искать? — неожиданно слова сами слетели с губ.

Атли повернулся ко мне. Неодобрительно щурился, а затем на его лице появился оскал.

— Что говоришь? — переспросил он, хотя мы не так далеко друг от друга, чтобы он меня не услышал.

Я почувствовал, как Клеитос наступил на мою ногу под столом. Предупреждая. Отговаривая.

— Волкам не за чем подходить настолько близко к людям в такое время. В лесу полно дичи. Скорее всего, они гнались за кем-то. Оленем или лосем. Они бы отошли сразу, как закончили. А подстрелив одного, вы заставили всю стаю затормозить, чтобы оберегать раненого. И зачем его искать? Волчьи шкуры сейчас не в ходу. Отправляясь на поиски, вы рискуете встретиться с целой стаей.

— И что прикажешь, оставить его там? — Атли развернулся, хмуря кустистые брови, — сейчас за волчатину отдадут мало, но все изменится к зиме. Да и риск будет оправдан. Мы охотники. Но откуда тебе понимать, что это такое? Сам, наверное, никогда не ходил на крупных зверей, Греттирово отродье. Как его дела, кстати? Так и собираете падаль, сурков и ласок? Или, может быть, ему хватило ума застрелить целую куропатку?

Впервые за долгое время я почувствовал злость, а не отчаяние. Я хотел вскочить, сам не зная для чего, но Клеитос ухватил меня за руку, навалился всем телом, заставляя остаться на месте. Ирса напряженно глядел на меня. Атли вскинул ладонь в примиряющем жесте.

— Смотрите-ка, — шутливо заметил он, — они уже достаточно взрослые, чтобы показывать зубы.

— Греттир по крайней мере не идет на необдуманный риск, — процедил я. — Незачем загонять волков дальше в лес еще до начала зимы. Лучше уж потратить время, чтобы запастись продовольствием.

Клеитос все еще крепко держал меня, хотя я не делал новых попыток. Атли махнул на рукой, отворачиваясь. Он тоже одержим волками, но совершенно другим, извращенным образом. Ради охоты на них он может пренебречь даже здравым смыслом.

Охотники и Эгиль с женой еще долго обсуждали произошедшее. Мы постарались быстрее уйти, чтобы не слушать. У перекрестка мы разошлись — Турид направилась к подруге, Клеитос домой, а я с Ирсой побрели к центру. Мне надо в департамент, а ему нужно вернуться в цех, где он работает подмастерьем.

Пока мы были в кабаке, сизый вечер снова окрасил небо в темные тона, заслоняя четкость морского полотна. Я не смотрел на него. Вместо этого я не мог отвести взгляда от синих деревьев, великанами окружающих коммуну. Они выглядят черной размазанной краской, заслоняющей горизонт.

От этого вида съедала тоска.

Ирса нахмурился, его мышастые волосы падают на бледное лицо и синяк, заслоняют глаза. Я спросил у него, что он думает о подстреленном волке, но он лишь отмахнулся. Ему всегда неприятно говорить об охоте, ведь его отец — сам Атли, который с детства пытался приучить его к ружью. Мужчина жаждал видеть в Ирсе охотника, такого же как он, но сына гораздо больше интересовали механизмы, а не кровь подбитых зверей. Только сейчас я заметил, как сильно Ирса вытянулся за это лето, однако все еще по-юношески узок в плечах и нескладен. Останется ли эта нескладность с ним навсегда?

Мы шли вдоль поселка молча, и только у площади Ирса сказал:

— Я пойду на облаву в этом году.

Три и две четверти

— Почему? — собственный голос слышался так, словно в уши набили ваты.

Марна занималась, закусывая губы, отводя от меня взгляд. Ее напускное спокойствие сползло, будто маска. Никогда раньше ее такой не видел, хотя многие годы женщина работала в школе и только два года назад получила должность секретаря пропретора в департаменте.

Сам пропретор, только сегодня прибывший из Атрида, самого большого города нашей фюльке, где заседало все управления, только пожал плечами, сидя в своем кресле. У него серебристые волосы и тепло-карие глаза, которые не идут ни его угловатому лицу, ни строгому образу. Он занимает пост недавно, и прежде я его не видел.

— Видите ли, — обратился он ко мне с почти издевательским уважением, — в виду вашего... гм. Здоровья, администрация отклонила вашу заявку на...

— Но это же не заразно. Совсем не заразно.

Пропретор только потер переносицу. Такие, как он, только и делают, что курсируют до центров фюльке и обратно. Они ведь ничего не знают. Ни о том, как на самом деле здесь живут люди, ни о том, какого это — смертельно болеть.

— Возможно, не заразно. Однако вы больны и прекрасно об этом знаете. Вследствие этого должны понимать, что вероятность осложнений во время поездок и на предприятиях крайне высока.

Я не хочу сдаваться ему. Этот отказ, да еще и после новостей о принятии закона, выбивает последние остатки почвы из-под ног. Комок обиды застрял в горле. Вспоминается развевающийся флаг на площади: белый с красными полосами и надписью «дорогу новому поколению», а еще голос претора севера, искаженный радио: «Мы заботимся о людях и стараемся сохранить их быт и просвещение».

Это все — бред и фарс. Даже после войны, которая обрекла мир на медленное вымирание, правительство умудряется наступать на те же грабли.

— Все болеют, — уверенно заявил я. — А на случай осложнений придуманы таблетки и уколы.

— Болеют не тем, чем болеете вы, — пропретор недобро сощурился на меня. — Я не могу одобрить вашу заявку на трудоустройство в Версваре в виду того, что ваше заболевание может пагубно сказаться на остальных рабочих, не говоря уже о вас. Большего сказать не могу. Там очередь, молодой человек.

— Вы не можете просто выгнать меня, потому что я болен. Это даже не причина! Что не устраивает комиссию по заявкам? Я могу отправить объяснительную, предоставить справку или написать лично консулу фюльке.

Марна глядела на меня с тревогой. Ее взгляд не меняется с тех пор, как она узнала, что я болен. Под ним кожей ощущаешь себя проклятым на смертном одре. Я благодарен ей за то, что она сохранила мой секрет от соседей, но не более.

— Атрид не хочет проблем. Как и весь департамент.

— Именно поэтому вы закрыли выезд с дальнего севера и издали указ о дополнительном обучении для его жителей?

Пропретор слабо поморщился. Постучал по столу папкой с документами, с неприкрытым раздражением глянул мне в лицо.

— Центуриатная комиция контролирует перемещения, чтобы населению ничто не угрожало. Это естественный процесс. Чтобы защищать людей нам нужно избавиться от угроз: будь то контрабандисты, террористы, радиация и ее последствия.

Внутренности захлестнула ярость. О каких контрабандистах речь? Что они будут провозить? Дичь и пушнину?

Хотелось ударить пропретора по лицу, однако, во мне достатоно самообладания, чтобы вспомнить, чем это грозит. Медленно я сосчитал про себя до пяти. Лучше не стало.

— Так я — последствие? От меня нужно избавляться?

Пропретор только протянул папку в ответ:

— Отклонено. До свидания, — затем наклонился, чтобы видеть широкоплечих людей в проеме, с которыми он приехал. — Проводите этого юношу, пожалуйста.

Я не попрощался. Схватил документы и быстрым шагом вышел на улицу, не дожидаясь навязанных сопровождающих.

Небо начало тонуть в ранних сумерках. Я глядел в него, задрав голову и разминая пальцы, сжимая и разжимая кулак. В конце концов, не выдержав, пинаю снег у дороги. Заявка оказывается в мусорке, смятая в комок.

Тоже мне. Отказ из-за болезни. Я могу пожить еще немного.

Здание департамента выводил из себя, поэтому я отвернулся и пошел прочь, только бы оно скрылось из виду. Хотелось кричать, хотелось ударить что-нибудь, а вокруг только немногочисленные прохожие и бить их не за что.

Очень здорово, вопить направо и налево о поддержке и внимании к заболевшим, а в итоге отказывать в самом простом — разрешении отправится в соседнюю фюльке заработать денег. Только потому, что я болен! Как будто я сам об этом мечтал. И потом, черное дерево появилось только благодаря радиации, которая так и не осела после ядерных ударов. Поколения назад люди, как коррозия, проедали запасы земли и терроризировали ее, затопили половину мира и разрушили величайшие империи, а теперь я являюсь «последствием» всего этого.

Меня тогда даже не было! Моих родителей не было. Ни одного из пращуров. Как это пропретору только в голову пришло?

На перекрестке я затормозил. Если свернуть направо и спустится вниз по склону, то окажусь дома. Впереди же, вдалеке, зеленели первые кроны леса.

Домой хотелось. Что там делать? Опять читать, глядеть в окно и чувствовать, как органы медленно отмирают.

Поездка в Версвар была последним шансом устроиться на хорошо оплачиваемую работу. Заработать достаточно, чтобы отцу не пришлось искать вторую работу, а матери продавать последнее платье, чтобы хватило денег на лекарства. На ближнем севере теплее, климат мягче, от того и работа не такая тяжелая. В просторных помещениях тамошних фабрик, где было больше света и воздуха, у меня, может быть, был шанс задержаться.

Я не могу больше позволить своей семье так страдать из-за меня и этой проклятой болезни.

Не зная, зачем, и чего желая, я продолжил идти вперед. Мимо медленно убывал город — в окнах горел свет, раздавались отголоски разговоров во дворах, ревел олень. Через три сотни шагов даже этих звуков не осталось Я брел вдоль забора, окружающего кромку леса, глядя себе под ноги.

Надо успокоится и придумать, что делать дальше. Только успокаиваться совсем не хочется. Отчаяние накатывает бурной волной с новой силой. Что не делай, выхода не видно.

В металлических пластинах реет узкий лаз. Я нагнулся, чтобы пробраться в него, и тут же первые деревья окружили меня плотным кольцом. Вот тогда, собрав всю свою злобу и ярость, я начал упрямо пробираться иду.

Сначала шел, сцепляя зубы, а затем, когда и это не помогло, начал бежать, проваливаясь в вязкие сугробы. Потеряться не страшно — погода в меру ясная, следы тянулись широкой колеей, единственной через гигантские сосны. Хватаясь за ветви, я боролся со снегом, расшибая его в серебряные брызги, скачал дальше, все глубже в необъятный лес, в дремучие заросли молчаливо сомкнувшихся над моей головой деревьев.

Здесь никогда не было больших городов. Климат слишком неподходящий, что уж говорить о рельефе — крутые спуски и скаты по хребту цепочки скал, где, если поднимешься выше, уже ничего не будет — ни земли, ни деревьев, ни озер, лишь одни камни, да угрюмый ветер, швыряющий тебе морось в лицо. После войны оставшиеся выжившие обустроили здешние маленькие развалины чуть лучше. Это все, что нам дали для жизни. Мы — сплошь рабочий класс. Фермеры ради своего пропитания и рабочие для всего мира. На севере радиация порой зашкаливает. Только строить производственные станции близ больших городов на юге не хотелось. А нас не жалко.

Несколько раз мне приходится замедлить ход. Тяжело дыша и опираясь на колени, я ощущал, как дерет морозным воздухом горло, жжет мышцы, дрожат ноги. Стало жарко, пришлось расстегнуть куртку, ослабить шарф. Едва дыхание немного восстанавливалось, я снова бросался вперед, будто унося ноги от преследователя.

Идти вперед, не зная ни устали, ни страха. Хотелось представить себя волком, огромным диким зверем, которого не остановит ни железный забор, ни люди с ружьями. Я давно уже бегу через эти сосны, вверх, в гору, чтобы поймать что-то съестное. У меня нет ни стаи, ни подруги: мне не нужны сопровождающие. Я одинокий, очень злой и очень сильный, серая тень меж деревьев, опасный странник и чья-то погибель. Лучше никому, а в особенности пропретору Содружества, не попадаться мне на пути!

Наконец, силы оставляют меня и я останавливаюсь, тяжело дыша. Легкие жалило огнем, по лбу стекал пот. Каждый вдох сопровождался тяжелым хрипом из легких. Коммуна скрылась за деревьями; назад меня приведет лишь тропинка. Сдавшись, я опустился в снег, тот обнял стылой прохладой. Я вдыхал его, а потом взял горсть и забросил в рот. Снежинки таяли на языке. Кашель сжал легкие и горло, пришлось дарить его, дышать глубоко и размеренно. Если закашляться, уже не остановлюсь.

Перевернувшись на спину, я долго смотрел в тусклое небо, глядящее на меня в ответ сквозь верхушки могучих сосен и елей. Они прислушивались ко мне, чужестранцу, зачем-то пробравшегося в их обитель. Я закрыл глаза, чтобы узнать, о чем говорят деревья. Не получилось. Понять их я был способен только во снах. Здесь же их ропот — звук на языке, которого мне не выучить.

Повернув голову, я осмотрелся вокруг. Сизая насыпь свежего снега, облезлые кусты бересклета, зеленые лапы сосен и елей. Неподалеку, всего в паре десятке шагов от меня, смутно угадывались следы. Некоторое время я бестолково рассматривал их, и все же любопытство взяло верх. Я поднялся и под пристальным взглядом леса побрел дальше, уже спокойно и осмысленно, глубоко дыша. Следовал вдоль отпечатков чьих-то ног, пока не понял, что это неровные, стертые следы охотников. Впереди лежит бурелом, но даже ему меня не остановить.

За ним — поваленные на друг друга деревья — земля просела, сосны долгое время склонялись друг к другу, пока одна из них не упала от старости, утянув за собой две другие. Приваленные у возвышенности, они создали природный шалаш, убежище, будто приглашение леса отдохнуть, укрыться среди тяжелых ветвей, которые расползлись по снегу. Следуя по следам, я дошел до него, обошел, проверив, не жилище ли это лесных обитателей, постучав по коре, но внутрь зайти не решился — мало ли кто там живет? Следы здесь лежали плотным ковром, человеческие и какого-то зверя. Снег так растоптан, не разобрать, за кем они шли. Наверное олень или вепрь. Я походил вокруг, ради интереса рассматривая снег, пытаясь понять, сколько было людей и животных. Убедился, что охотники так ничего и не нашли и повернули в сторону.

Привалившись спиной к одному из темных стволов, шершавых и промерзших насквозь под холодным ветром, я снял перчатки и долгое время водил по коре пальцами, чувствуя, как она цепляется за огрубевшую кожу. Рука быстро замерзала, но это даже несколько успокаивало. Дарило ощущение того, что я живой и мое сердце все еще бьется.

Вдалеке вскрикнула птица. В лесу, особенно сейчас, когда при мне нет ружья, всегда немного волнительно. Никто, кроме охотников, не знает, как близко волки, медведи, рыси и другие хищники к коммуне. Лес не выдаст своих детей, и сами себя они не покажут. Сейчас — все еще достаточно светло и тихо, лес молчит, но кто знает, что таится в этой тишине? Не приметил ли меня уже кто-нибудь?

Вспоминается, как впервые тайком вывел в лес Фрисура. Мать долгое время запрещала мне брать его с собой, и не знаю, чего она боялась больше: самого леса или того, что Фрисуру он полюбится также, как и мне. Этого впрочем, так и не случилось.

Поначалу, оказавшись в лесу, Фрисур здорово обрадовался. Распугал последних птиц криками, принялся кататься по снегу и пытался залезть на ближайшее дерево. Но, отойди мы от лаза пятьдесят шагов, он тут же отказался идти дальше.

«Он,» — прошептал брат, указывая вперед, — «гудит.»

И как только он это сказал, я понял, что это правда.

Лес, на самом деле, не может по-настоящему затихнуть. Он галдит, дышит, подобно фабрике или дому со спящими людьми. Его обманчивая тишина — лишь краткое молчание.

Вздохнув, я свернулся в комок, прижав к себе колени, опустив на них голову. Возможно, еще немного, и я замерзну тут насмерть. Ну и пускай. Если болезнь хочет помучать подольше меня и мою семью подольше, не торопясь подарить смерть есть и другой способ. Главное, чтобы мне хватило на него смелости.

Я прикрыл глаза, чувствуя, как ощущение времени уходит на второй план. Мне уже все равно, много ли его, мало, все равно недостаточно, чтобы насладиться тем, чем я хочу.

Нет, прочь эти мысли. Лучше представить себя кем-то другим. Соколом в небе, летящим над чащей, хлопая пестрыми крыльями, танцующим с ветром. Бурной рекой, стачивающей древние камни и размывающий земляной настил во времена половодья. Диким огнем, рожденным ударом молнии во время страшной грозы и пожирающим все, что одряхлело и высохло.

Отправится куда угодно. Быть кем угодно. Переговариваться с вольными птицами в небе, узнать все секреты деревьев, открыть тайны, что прячут под ледяным саваном горы…

И тут я услышал треск.

Откуда может быть треск в омуте, где я блуждал? Мне пришлось вынырнуть из мечтательной дремоты, протереть глаза, ощущая, как у ноет локоть, как замерзли руки и щеки, и впивается в спину кора старой сосны.

Что это было?

В недоумении, я приподнялся, чтобы посмотреть, есть ли кто-то за поваленными деревьями. Тут же раздался новый шорох. Я замираю, забыв, как дышать.

Потому что в этот самый момент из темного провала за деревьями возникла черная голова с острыми ушами. Чудовище, выглянувшее наружу.

Он по-настоящему огромен. Я никогда не видел их так близко, и теперь эта громадная животная сила потрясла своей необузданностью. Он космат, могуч, на его морде подпалины крови, уши приложены к голове. Он совсем не такой, как на фотографиях или картинках. Гораздо больше. Гораздо страшнее.

А потом волк обернулся.

В моей голове только одно:

«Прочь»

Четыре

Точно не знаю, что я испытывал, смотря на него. Знаю одно — в его глазах я встретил абсолютно все. Я заглянул в них, и на мгновение почти повелся, смирился с этой ловушкой, с древними чарами свирепого хищника. Миг, когда я встретился с этими огромными, не янтарными, нет, какими-то темно-рыжими глазами, навсегда запечатлелся в моей памяти. Когда я смотрел на него, меня впервые обуял по-настоящему животный страх. И все. Ни мыслей, ни воспоминаний.

«Прочь»

Короткое, броское слово. Оно было сказано, кажется, где-то между ударами сердца. Или, скорее, без него бы сердце не продолжило биться. Оно бы разорвалось от страха в ту же секунду.

Слово меня спасло. Неведомо откуда пришедшее, неясное мне слово. Если делить мгновение на крохотные осколки, оказалось бы, что в этом слове я нашел ответы на все свои вопросы.

В следующую секунду я откатился назад, вскочил и опрометью бросился по своим следам, падая в снег, спотыкаясь и задыхаясь от ужаса. Не обращая внимания ни на цепляющиеся за меня ветки, ни на колотящаяся сердце, ни на то, что кровь моя превратилась в лед. Говорят, в такие моменты не можешь думать ни о чем, кроме того, как острые зубы сомкнутся на твоей шее, только я вообще ни о чем не думал. Все мое существо приказывало мне бежать, и я повиновался.

Неизвестно, каким образом, но за какую-то долю мгновения я оказался у окраины леса, а потом у калитки собственного дома. Очнулся только когда дрожащими руками выронил ключи, тяжело и прерывисто дыша. Даже в этот момент страх не выпустил меня из своих цепких когтей.

Подняв ключи, я с трудом вставил их в скважину и отпер калитку, все-таки заставив себя обернуться.

Конечно, позади никого не оказалось.

Заперев дверь дома, я сполз по ней на пол, дыша сбивчиво и часто. Ко мне медленно, словно через туман, начала возвращаться реальность: режущая боль в разрывающихся легких, судороги в коленях, мучительное покалывание в боку и стук собственного сердца, отдающийся тугой болью по грудине. Я обхватил голову руками и, скрутившись в клубок на полу, силился успокоиться. Меня трясло колотящей дрожью, от боли и перенапряжения в глазах все плыло и темнело. Ни шевельнуться, ни двинуться.

В голове еще стоял его образ. Смутная тень воплощения смерти.

Почему он там?

Почему не напал сразу?

Почему отпустил меня?

Это волк, которого пристрелил Атли?

Чье было слово, пронёсшееся у меня в голове?

Сидя за столом вечером, я все еще не мог выкинуть из своей головы образ мрачного силуэта чудовища, смотрящего на меня огромными глазищами. Вокруг меня разворачивался радиоспектакль, который я слушал каждый день: вот отец ругался с бабушкой, мать утирала лицо Фрисура салфеткой, пока тот игрался с едой, звучали заученные фразы, гудела старая печь. А я смотрел на них, словно житель другой вселенной и времени — через толстое непробиваемое стекло. Их слова доносились до слуха приглушенно, с опозданием, движения размытые, нечеткие, кухонный свет — слишком яркий и слепящий. Становилось все дурнее.

Я ничего никому не рассказал. Ни о прогулке по лесу, ни об отказе, ни о волке. Не потому, что мне не хватило храбрости. Не потому, что я боялся наказания или испуганных до смерти глаз матери.

Узнает отец — и что? Я стану узником собственного дома.

Пару раз я пытался. Действительно пытался. Окликал отца, и что-то неразборчиво бормотал под нос. «Говори четче, не понимаю я тебя!» — закипал уже и так раззадоренный бабушкой отец. И я замолкал.

Мама прикоснулась к моей щеке, встревоженно заглядывая в глаза.

— Как ты себя чувствуешь? — она задавала вопрос не из-за моего состояния. Мама делает так каждый день, будто надеясь, что когда-нибудь я отвечу, что все хорошо.

Я вскинул голову, смотря не в глаза, а на ее нос. Изогнутый, с небольшой горбинкой, который достался и мне и Фрисуру. Чувствует ли она себя так же одиноко, вдалеке от родных мест и старых друзей, даже сейчас, спустя столько времени жизни на севере?

— Нормально. Устал немного.

— Выпей таблетки и ложись, — попросила она. Осторожно погладила по щеке и отвернулась.

Я послушно выпил таблетки. Послушно лег в кровать. Но мне не спалось. Вместо этого я снова и снова прокручивал у себя в голове эпизод в лесу.

Открываю глаза, слыша странный, приглушенный треск ветвей. Под спиной стелется рифлеными ребрами кожа дерева.

Ощущал ли я тревогу? Чувствовал ли я его присутствие за секунду?

Потом шум. Словно поступь по мху — приглушенная, неясная.

Слышал ли я вибрации от земли, что пробивались через снег?

Затем тень. Вязким озерцом она растекается на снегу, смешиваясь с полосами от деревьев, которые наполняют ее, как капли.

Ужас охватил меня уже тогда или позже?

Я поднимаю глаза, вижу его. Длинную широкую морду, взъерошенный мех и темные янтарные глаза.

Я мучился пол ночи, думая о слове. Не само слово было странным. Странным было, каким оно было для меня. Размытым. Чужим. Незнакомым. Черным и тягучим. Вязким, как нефть. Я попробовал его на вкус, прошептав в темноте. По спине тут пробежали мурашки, в горле застыл металлический привкус.

Я лежал и лежал, то погружаясь в тревожную полудрему, то снова просыпаясь, стоило моему блуждающему сознанию зацепиться за отрывистое воспоминание. Я потерялся во времени, реальности и себе.

Хуже всего было то, что меня неумолимо тянуло в лес. Туда, в темноту деревьев. Туда, к вою волков и вечной мерзлоте. К своей погибели.

Спустя какое-то время страх улегся, уступив место болезненному любопытству. Я не хотел забывать хоть что-то. Хоть самую малую толику моего чудесного спасения.

Теперь мне казалось, что не стоило от него бежать. Какая разница — разорвал бы он меня на части, или же я умру сегодняшней ночью от удушья болезнью.

Слово. Только оно помешало мне.

Зажмурившись, я снова оказался в лесу и вновь увидел волка. Я постарался вспомнить все, до каждой точки и детали, а затем едва ли не вскрикнул, понимая, что все это время я не замечал самого важного. Того, что напугало меня больше всего.

У волка были человеческие глаза.

Я проснулся от невыносимого жара.

Все мое тело горело, мышцы ломило, голову набили кирпичом. Схватил вдохом воздух, но его мало, ничтожно мало. Меня вот-вот вывернет на подушку. Руки била крупная дрожь, в глазах зудело от сухости. Я повернулся на бок, глотая воздух.

Снова закашлялся. Горло болезненно сжалось.

Предки, ну пожалуйста, не надо.

Я зажмурился, силясь восстановить дыхание. Можно принять лекарство, оно тут, на столе. Только бы добраться.

Вены жгло. Сердце напряженно перегоняло зараженную кровь по венам. Я схватился рукой за сгиб локтя, чувствуя, как вздулись черные корни под кожей. Не отдавая себе отчета, поскреб по ним пальцами, чтобы унять жжение.

Страшно. Я не сумею никого позвать на помощь.

Нет, еще не время. Еще не время, ведь так?

Кашель невыносим. Кажется, я сорвал горло.

Очень холодно. И очень жарко.

А еще больно, больно, больно.

Я скрючился в постели, представляя, что это все не я. Тело — всего лишь оболочка. Я — сознание, заключенное в нее. И я улетаю отсюда. Выше, дальше, к лету с весной, к теплому морю и солнцу. Там нет боли, нет отчаяния, нет страха. Там пусто. Пусто и хорошо.

Живот пытался сожрать самого себя.

Высоко-высоко, над облаками и дымом, уже никого нет. Только я, синяя вышина и белое пуховое покрывало облаков. Оно тянется подо мной на тысячу кряд позади и впереди, и я лечу, едва касаясь его руками. Весь этот огромный пустой мир — мой.

Боль последней вспышкой прошлась по телу. Я рвано глотнул воздух, пытаясь наполнить им легкие. Дрожь, не то от боли, не то он холода.

Потом все исчезло. И небо, и боль, и озноб.

Я долго пялился в стену, лежа в постели. Размеренно несмело дышал, слушая, как сердце возвращается к привычному ритму. Как страх уступает усталости и жалости к самому себе.

Закрыв глаза, позволил им охватить себя. Но едва провалился в темный омут забытья, осознание схватило меня, вытащив паникой наружу.

По венам бежала отравленная болезнью кровь. Ядом она омрачала остальную, проходила сквозь сердце, оставляя гниющие раны. Разъедала изнутри.

Я не могу этому противостоять. Это сожрет меня.

Подняться с кровати удалось со второй попытки. Ноги, как будто бы чужие, не желали слушаться. Я медленно, шатаясь, побрел к окну, с усилием повернул ручку и открыл его, впуская в комнату ледяной воздух. С глубоким вздохом попытался выморозить болезнь из легких.

Лениво, украдкой и тягуче меня заполнял холод. Обхватил стальными рукавицами близкой зимы, растрепал волосы, обкусал нос, разогрел щеки. Я и рад. Плевать, если слягу с простудой. Это будет еще одно дополнение к моей болезни.

Вот бы ветер вытащил меня из этих стен, подхватил и понес куда-нибудь подальше. Здесь все пропахло мной, моими метаниями и понурой тоской.

Тут раздалась первая протяжная нота над лесом.

Я навалился на балкон, высовываясь из окна. Задышал часто-часто, через кашель, стараясь не вывернуться наизнанку (хрипы ухают где-то в глубине гортани). Затем затаил дыхание. Вокруг полная тишина.

Мне послышалось?

Словно в ответ раздалась другая. Длинное продолжительное звучание, откуда-то из глубины леса, ближе к забору и третьему квадрату. Она звучит дольше и громче, чем первая.

Я слушал. Мое сердце колотилось быстрее, чем у подстреленной птицы.

Наконец, волк замолк. С его выдохом у меня заухало в груди. Мысли о болезни улетучились.

Молчание.

Я поскреб ногтями об балкон. Изнемогая от ожидания. Что дальше? Возможно, они общаются между стаями, а может, кто-то был убит, и вся волчья семья горюет по нему.

Я вспомнил об Атли и его охотниках.

Они убили его? Волка, которого я видел?

— Ну же... кто-нибудь…

Через несколько минут прозвучала третья нота. Громом она пролетела над лесом, дотягиваясь до самых фабрик, разлилась, разрушая ночную тишину. Я вдохнул глубже, стараясь запечатлеть этот звук.

И, как только вожак закончил, волки, все разом, кажется до единого, от старых до молодых, запели.

Песня их, всего лишь одной ноты, длинного простирающегося над елями «а-уу-уу», полна скорби и печали. Волки брали ее снова и снова, из самых разных уголков леса, проносили рокотом по ночной тишине. Я слышал, как громко поют вожаки, сильно, тяжелыми нотами громче остальных, как вторят им волчицы легким тенором и фальцетом подхватывают переярки. Хрипели старые, тявкали совсем юные, но пели все.

А я стоял у балкона и дрожал от восхищения. Я любил их вой, как бы абсурдно это не звучало. Они пели о жизни, пели о потерях, и кошки бежали в темные углы, в неистовство приходил скот, люди зажимали уши и мучились, ворочаясь в постелях от тревоги, дети плакали от ужаса, а я... я безумно желал, чтобы они замолчали, и молился, чтобы они не заканчивали. Мне казалось, что где-то там, за снежными хребтами и еловым лесом, волки поют и о моем горе.

Они плакали холодной осенней ночью не только за своего погибшего брата, но и за каждого потерянного в этом мире.

Меня безумно тянуло в лес.

Спустя некоторое время, недоступное моему пониманию, эта сладостная пытка прекратилась так же, как и началась. Взял свое длинное громовое слово вожак, и все потихоньку утихли. Его голос в последний раз отшумел и растворился где-то в лесу.

Я еще несколько минут постоял в полной тишине, вспоминая волчью песнь. Она отголосками отдавалась в ушах.

Полтора

Я стою посреди летней чащи. Несмотря на холодный климат на севере, даже тут бывает солнечно. В середине небольшой поляны в окружении огромных гигантов-елей, через пуховые лапы которых нельзя толком разглядеть лес за пределами поля. Воздух свеж и чист, а я — легок и спокоен, как уже давно не был.

Я вдыхаю глубже. Лес шумит мне в ответ.

Я прислушиваюсь.

Деревья, как всегда, что-то тихонько бормочут про себя. Я спросил, о чем это они.

Огромные ели затихли.

Я тоже.

Мимо меня скользнула какая-то еле заметная гибкая тень.

Я оборачиваюсь.

Пять

Вставал я утра с больной головой и тяжелым сердцем. Все кости до единой нещадно ломило, от чего я разом превратился в древнего старика, для которого обычное поднятие своего тела с кровати являлось невиданной удалью. От еды воротило, чай с травами казался обжигающе горячим и по-настоящему мерзким.

Фрисур с утра капризничал, не желал идти в школу и просился остаться дома. Мать пыталась решить обычным методом: наливала ему теплое молоко с медом в кружку, предлагала печенье, которое мы держали только для того, чтобы его успокоить. Она никогда не ругала Фрисура, никогда не повышала на него голос и ничего не запрещала. Когда я был маленьким мама еще могла прикрикнуть на меня или влепить слабую оплеуху. Но после ряда выкидышей и рождения Фрисура она окончательно угасла. Когда он впадал в истерики, мама просто стояла и смотрела на него потерянным взглядом, будто сил, чтобы успокоить его или накричать, у нее не осталось.

Отец пытался успокоить его по-своему. Слова его дерганные, резкие и строгие. Когда уговоры не сработали, он переходит на угрозы. Это заставило Фрисура хныкать еще больше. У отца уже закончилось терпение, а потому он поднялся со стула:

— Я отвезу тебя к Ринд, раз уж ты так не хочешь в школу.

— Я не хочу к тетушке Ринд. Не хочу! И не поеду! — Фрисур уже приготовился зайтись новым криком, но тут отец схватил его за руку.

— Почему?

— Она скучная. И злая. Бесполезная старая...

Тут мне все же захотелось вмешаться. В конце концов, его крики пагубно действовали на мою больную голову.

— Наша бабушка тоже старая и бесполезная, по твоему мнению? Все старые бесполезные?

Бабушка злобно зыркнула на меня, но я только пожал плечами. Слишком плохо себя чувствовал, чтобы быть добрым и понимающим старшим братом.

— Бабушка — это другое дело! Она дома, к ней не надо тащиться через всю комнату, только ради того, чтобы поучить тупые слова!

— Так ты хоть чему-нибудь научишься.

— Хватит! — резко оборвал нас отец. Фрисур обиженно заскулил. — Почему вы не можете вести себя прилично хотя бы с утра?

Вся семья погрузилась в молчание. Мама снова повернулась к плите.

— Я все равно не поеду! — несмело буркнул Фрисур.

— Ты поедешь, — тон у отца холодный, в нем нет и шанса на уступки. — Отвезу к Ринд, и ты останешься там, пока я не вернусь за тобой.

Аргументов против не предусматривалось. Фрисур надул губы со вселенской печалью на лице. Отец продолжил пялиться в какую-то брошюру, изредка поднося кружку к губам. Мама расставила перед нами плошки с овсянкой на воде. Бабушка осталась сидеть с обиженным видом. Из магнитофона на подоконнике вещали о каком-то деятеле прошлого, сегодня у меня не было желания это выслушать. Семейная идиллия.

— Собери его, — приказал мне отец после того, как допил свой чай.

Пока мы завтракали, я не говорил о своем приступе. Не говорил, пока искал тетрадь Фрисура в его ужасном бардаке, не говорил, когда одевал брата, и одевался сам. Молчал, и только когда Фрисур заметил:

— Ты становишься таким же старым и беспомощным стариком.

Я ответил:

— В моем возрасте и положении все старые и беспомощные старики.

Понятно, что рассказать о приступе нужно. Кто знает, что это означает? Болезнь может вести себя непредсказуемо. Она может надвигаться скачками и затихать ненадолго. Это не заражение радиацией, коим страдают люди с юга, первые симптомы которой быстро можно быстро обнаружить и свести к минимуму. Их вычисляют по сыпи на руках, болях в животе и голове, кровоизлиянии из носа. Нет, северный вирус мутировал, приживаясь на ослабленных мерзлотой и простудами организмах. Я много что знал о болезни, и это не сухие факты на белоснежных листах докторов в больнице. Знал, потому что она дотронулась до меня своим клювом, въелась в кожу и теперь самая близкая мне подруга.

Сначала она вытягивает из тебя все силы, и ты ходишь, будто сомнамбула, хуже, чем во время гриппа. Под глаза западают мешки, постоянно клонит в сон. Бесконечная пустота и тяжесть внутри. Даже во сне от нее нет передышки: спишь и ничего не видишь, сплошная чернота и тишина. Она съедает все твои сны и мысли. Это только начало.

Потом, словно в отместку, когда она забирается тебе под кожу, ты не можешь уснуть. Бросает то в жар, то в холод, вечно болят мышцы, словно ты ежедневно бегаешь по горам, ноет голова. Ночью просыпаешься от того, что кожа у тебя шелушится и чешется, и ты пытаешься совладать с этим, не расцарапав тело до крови. Твое лицо вытягивается от недосыпа, ты глушишь нехорошее предчувствие ночными прогулками по комнате в темноте или книгами под светом лампы.

И когда ты понимаешь, что болен, уже слишком поздно.

Кожа на сгибе вен темнеет, тебя сводят судороги, тошнит так, что даже выпить воды не можешь. Ни на мысли, ни на ощущения сил не остается. Ты лежишь на кровати и силясь дышишь, и этот кислород, который казался тебе таким привычным, пустым и легким, оседает на легких тяжелой ношей. Черным дерево уже сжало твою грудь в когтях, уже поселилось в твоей тени, обнимая за плечи, шепчет о секретах, что приходят со смертью, о бессмысленности жизни. Оно берет твои пальцы в ладони и вдыхает себя в твои артерии, забирается внутрь и пожирает, медленно, лакомя каждый твой кусочек.

Оно всегда за моим плечом, такая уродливая, страшная, непостоянная.

Вот кто она. А вовсе не записи врачей и мои всхлипы в темноте.

Я прекрасно знал, что никто и ничто не защитит меня от нее, но это не повод не попытаться. И поэтому, когда отец вышел в коридор, я остановил его знаком.

— Мне было плохо ночью.

Отец хмуро глянул на меня.

— Покажи.

Я послушался. Сам еще не смотрел. Задернул рукав, протянул руку на свет. Пальцы немного дрожат, смесь страха и нетерпения.

Чернота впилась в кожу с прежней силой. Темные линии стали длиннее, но ненамного. Если постоянно не пялиться собственный на локоть, можно и не заметить разницы.

Я зажмурился. Когда отец прикоснулся к венам, испугался, что оно и его заразит.

— Сегодня вечером, — голос у него тяжелый. — Поедем в больницу.

Он со мной не попрощался. В последнее время он вообще так не делает — видно боится, что после его прощания я внезапно решу скончаться.

Я глядел вслед ему и Фрисуру, трепля ткань свитера.

Во время дороги в мануфактуру я постоянно косился на крайние сосны, частоколом притесняющие дома.

Где-то там был волк. Слизывающий свою горячую кровь, тяжело скуля от боли.

Мануфактура расположена ближе к западной части, ниже по склону и ближе к другим фабрикам. Из окна виднелась школа, где располагается ещё типография с библиотекой. Турид пропадает где-то в цехах, окруженная небольшой группой друзей и знакомых. С утра нас ждет небольшое собрание в небольшой комнате для отдыха. У дверей я останавливаюсь, блуждая взглядом по полупустой комнате. И, к своему облегчению, нахожу взглядом ярко-рыжую голову, склоненную столу. Ирсы рядом нет, а потому я подсаживаюсь к парню.

— Представь, — произнес я вместо приветствия. — Что у волков в лесу человеческие глаза.

Больше Лодуру и не нужно. Он вскидывает на меня взгляд, лицо его на мгновение трогает хитрая ухмылка.

— А знаешь почему? — серьезно ответил он и тут же наклонился поближе, понижая голос. Его темные глаза, кажется, глядели мне прямо в душу. — Потому что они наши предки. Люди после войны не погибли. Почти никто не умер. Все теперь заперты в телах лесных монстров.

— Нет, — возразил я, наклоняясь еще ближе, так, что наши лбы почти соприкоснулись — Это здешние. Северяне послевоенного поколения. Их покусали волки и они обратились в зверей.

Для этой игры нужна лишь идея. Наше дело — раздуть ее и построить на ней все, что угодно. От заговора до проклятия всего нашего рода. Иногда наши идеи, не самые глупые и надуманные, даже приближены к правде. В праздной скуке во время обеда мы с Лодуром со времен школы хорошо научились играть в эту игру. Начали еще три года назад, когда он явился к нам в класс, такой нескладный, лишний, нездешний.

Он всегда и везде кажется удивительно не к месту, и всегда невообразимым образом оказывается очень кстати. С первого раза так и не поймешь, чем Лодур Хольм отличается от остальных. Нет ни броской одежды, ни явных привычек, ни странного говора. Однако, потом понимаешь, что дело в деталях, совсем не заметных при первом взгляде. Так Лодур единственный из всех мужчин во всей коммуне носил позолоченную сережку в правом ухе. Любил книги до безумия, часто цитировал какие-то афоризмы, и был подкован, кажется, в любом вопросе. Выучился писать левой и правой рукой забавы ради. Выбирал для себя самую трудную и сложную работу, хотя постоянной никогда не имел и перебивался сменами то на шахтах, то на верфи, то на мануфактуре. Даже внешность его отличалась от остальных, хотя это можно было объяснить его происхождением с южной части Фьордланда. Лодур невысок, даже я его выше, почти щуплый, зато суетливый и проворный. Волосы торчат ярко-рыжими вихрами, а глаза его, подвижные и цепкие, глубокие и темные. Бледные тонкие губы с кривым тонким шрамом в уголке частенько кривились в усмешке. Голос тоже отличался — если мои уроженцы все басили, то Лодур обладал звонким, с едва заметной хрипотцой, бархатистым тембром. И говорлив он был точно сорока. Если Клеитоса любили за приятный характер, Лодура любили за то, что с ним всегда было о чем поболтать. Впрочем, особой популярностью он не пользовался; мало кто был готов терпеть от него бесконечные поражение в спорах.

Лучше всего не хранить секреты. Хоть кому-то одному его надо открыть. С огромным камнем на душе ходить невозможно. Это вредит. Если не хочешь открывать, можно частями. Рассказом. Выдумкой. Полуправдой.

Лодуру просто открывать секреты. Я говорил ему лишь первые строки. И он старался превратить это в самое ужасную или прекрасную в сказку. Он знает все самые страшные сказки на свете.

Они меня успокаивали.

На середине собрания Лодур перелистал страницы моего блокнота, в котором я черкал маленькие ели, вполуха слушая главу цеха, почти до самого конца, а затем, неловко вывернув рукой, склонившись поближе, записал что-то по белой странице. Когда он выпрямился и снова обратил взгляд на говорящего, я сощурился на неровную строчку его букв.

"Волки — больные черным деревом мертвецы. После того, как их хоронят, они вырываются из-под промерзлой земли, раскапывая собственные могилы, несутся в лес, теряя человеческий облик и сущность, и там остаются жить зимними дьяволами с человеческими глазами".

Меня пробил озноб. Я кошусь на Лодура, и тот подмигивает мне, лукаво улыбаясь. Буквы расплываются под моим взглядом.

Звучит как бред. Как феноменальная догадка, близкая к истине.

Нет-нет. Быть такого не может. Все больные черным деревом умирают в муках на руках у родных или в одиночестве, скорчившись в больничной постели. Никто не раскалывает могил. Лодур даже не знал, что я болен.

Или же знает? Все знает?

В столовой, расположенной школе и от того больше похожей на кабак, ведь вместе с учениками тут теснились работники типографии, редкие ликарии, приходящие в библиотеку и рабочие фабрик, что ютились неподалеку, было, как всегда, не протолкнуться. Вокруг стоял гомон, в воздухе висел запах пота и разваренной каши.

Мы вчетвером сидели за крайним столом. Турид увлеченно рассказывала свои вечерние похождения с подругой Лодуру, тот деловито кивал, я делал вид, что участвую в разговоре, только Ирса упорно молчал.

—... в итоге вы вместе поедете в Тьяльви на праздник или нет? — уточнил Лодур.

Турид покачала головой. Она уже минут пять зазывала всех нас на праздник, который устраивается в соседней коммуне, куда ее пригласили молодые рабочие.

— Пока не понятно. Офелия ведь следит за тетей. Сегодня, например, ее снова нет. Илтри может стать хуже в любую секунду, а оставаться с ней больше некому.

Лодур с раздосадованным видом постучал костяшками по столу. Разговор утих сам собой. Все старались деликатно обходить стороной эту тему. Несмотря на оптимизм, который все время проповедовала тетя Офелии Илтри, которая занимала раньше должность при пропреторе, болезнь пожирала ее куда быстрее, чем меня. О заболевших черным деревом говорили как об усопших, либо хорошо, либо никак. И любой разговор, касающийся статистики заболевших, методах лечения и тяжести болезни, зарождал в сердцах тревогу и грусть. От этого никто не был защищен.

Это позволяло мне не рассказывать о том, что я при смерти.

Новую тему для разговора найти не удавалось. Мы так и сидели, перекидываясь короткими фразами, пока Лодур не приподнялся и не воскликнул: «старшие вернулись!». Мы вытянули головы, чтобы проследить, как в столовую входят торопливым шагом ребята-подмастерья. Зарумянившиеся от холода и уставшие с дороги из Сигейдра, они ворковали друг с другом и облизываясь.

— Интересно, как там, на производстве? — спросил я, ни к кому не обращаясь. Раньше и мне приходилось работать на металлургическом заводе или лесопильне. А сейчас из нас всех туда наведывался только Лодур.

— Радуйся свободным денькам, — Ирса смерил меня неодобрительным взглядом. — Придет время, и мы все там окажемся.

— Смотря, где, — холодная ладонь упала мне на плечо, и я поежился. Пока я оборачивался, Клеитос уже пожимал руку Лодуру. — Привет. Есть местечко?

Мы с Лодуром подвинулись, чтобы уступить ему пространство. Клеитос уселся сбоку от меня, ставя на стол свою тарелку с кашей и тут же бесцеремонно схватил мой стакан, делая опустошающий глоток. После поморщился, словно вода, которая там плескалась, была собрана из лужи. На его разочарованный взгляд я пожал плечами. Компот из облепихи сегодня еще не варили. Сладковатую гущу из еловых шишек пить не хотелось.

— И я рад тебя видеть, — заметил я.

— Ага, видно по твоему лицу. Это снег с улицы?

— А ты как считаешь?

— Мы ведь всегда возвращаемся во время обеда. Мог бы и обо мне подумать.

— Извини. Почему-то я решил, что вы вернетесь позже.

Клеитос с разочарованным видом допил остатки воды. Обычно старался заботиться о том, чтобы по его приезду из Сигейдра ухватить для него компот или другой напиток, ведь воду Клеитос пить не любил. Так же, как Клеитос раньше, если я запаздывал, брал на меня порцию обеда. Сейчас у меня действительно не было времени думать об этом.

— Разлады в семье к беде, — нарочито учительским тоном заметил Лодур.

— Как жизнь, Клео? — Турид протянула ему ладонь. Клеитос вытер рот рукавом, галантно поцеловал ее тыльную сторону, отчего девушка смешливо фыркнула.

— Тьма. Я записался к токарям, но и там работы невпроворот. Пока дослужишься до хорошей должности, все здоровье уже сгубишь.

— М-да, — Лодур отодвинул пустую тарелку, забавно морща нос. — И это — «работа будущего»? Мы должны быть «счастливы, работая на следующее поколение»? Блаженно.

— А что делать? — Клеитос проглотил очередной комок наверняка уже остывшей каши, под скептический взгляд Лодура. — Мол, руками рабочих куется новое будущее. Должны же мы, ну, занимать себя. Нам на что-то надо жить.

— Жить-то надо. Только не сгибаясь в три погибели еще и для юга, — возражаю я. — Они нам продыху не дают.

— И запрещают покидать север, — Ирса отпил из своей кружки, не сводя глаз с Клеитоса, уминающего обед. — Не в открытую, конечно.

— Опять вы про указ, — вздохнула Турид.

— Да они нас ни во что не ставят! — возмутился Лодур, хлопнув ладонью по столу. — Два года в северной столице. До нее добраться еще надо! Почему нам два года живи не понятно, на что и где, а южанам и восточным — сразу куда хочешь?

— Откуда знаешь? В Орсмаре все в плантациях. Нам оттуда зерно поставляют. Думаешь, они тоже куда хотят едут? — мягко возразил Клеитос.

— Край юга — не край севера. И им-то два года ждать не приходится.

— Так может и придется, мало кто знает, что у них там твориться.

Турид дернула плечами, как будто вдруг резко похолодало.

— Одно радует, — снова начал Клеитос, когда увидел, что Лодур открыл рот. — Претор на нашей стороне. Я слышал, что он собирается создать петицию, чтобы центуриатная комиция отозвала указ. Я уверен, он что-нибудь придумает. Да и курии молчать долго не будут.

— На нашей, как же, — хмуро повторил я, вспоминая, как схватил подписанный отказ со стола. Претор и проконсулы явно не на стороне «последствий мутации». Я подвинул свою недоеденную порцию Клеитосу. — Можешь и мою съесть. Я не буду.

— И каков процент, что нас окончательно лишат прав? — задумчиво спросила Турид, вертя в пальцах темный локон.

— Никакой. Почему не будешь? Ты так себя голодом уморишь. — Я упрямо качнул головой, и Клеитос, цокнув, продолжил, — подумайте сами. Федеративное Республиканское Содружество создано для того, чтобы различные страны объединились, поддерживая друг друга. Они же не зря создавали систему государства заново. Война предков случилась из-за того, что люди взбунтовались против друг друга. Управление это помнит. Не могут же в сенатах трех комиций сидеть сплошь дураки и рыть себе яму, в которую мы все попадем.

— Уже роет! Не рыло бы — не издавало бы новый закон о невыезде. И как насчет того, двухлетней давности? Теперь наши конунги вообще не имеют прав, выступая только как представители. Я молчу, что раньше наши коммуны имели собственные названия, а не жалкую букву в начале и цифры в конце. Они даже наши исторические названия запоминать не желают! А куриатная комиция может создавать издавать указы сразу, без соглашения с коллегией кардиналов. Между прочим, последняя существует, чтобы блюсти закон и порядок среди власти. Или может быть ты забыл, как подавляли бунт в Восточной Коалиции? А что насчет того, как именно образовалось Содружество? Ты забыл, сколько жертв и крови несогласных для этого потребовалось? И это ты называешь «управление это помнит»? Не яма, а зияющая пропасть.

— Лодур прав, — я гляжу в своей пустой стакан, — если они помнят ошибки прошлого, это не значит, что они их учитывают. Закрытый сенат куриатной комиции заседает на материке. Мы для них далекая от светского общества рабочая сила.

Северяне. Отбросы. Деревенщины. Что есть на севере? Снег. Холодное, почти вечно скованное льдом море. Мутировавшие болезни и страшные обезумевшие звери в лесах.

С человеческими глазами.

— Будет вам! Наверняка отзовут указ. В Восточной Коалиции был прецендент, — настаивал Клеитос.

— Не скажи. То, что они отменили жесткий регламент проверок химических производств и отозвали указ на изъятие запрещенных книг со штрафом их удержания мало что говорит в пользу правительства. Это больше похоже попустительство за хорошее поведение после бунта. Законы для востока неровня попыткам всячески запретить нам покинуть север, — проворчал Ирса.

— Да какие у нас могут быть книги? У нас даже книг нет! Ни книг, ни ртути! А для юга, мы, видите ли, дикие звери! — Лодур уже начинал повышать голос.

— Успокойся, Лодур, — я повернулся, уставившись в его горящие глаза. — Мы все равно ничего не можем сделать. Подумай, кто ты сейчас. Просто работяга, распинающийся в столовой.

— Все с этого и начинается, идиот! Почему, я, по-твоему, распинаюсь? Потому что хочу заставить вас задуматься!

— Все об этом думают! — не выдержал я. — Все думают, но мы еще слишком юны, чтобы что-то сделать. Да даже наша юность тут не причем. Посмотри на нас. На всех. Мы просто маленькая коммуна на краю умирающей земли. Между нами и столицей — тысячи миль. Соберись мы всем Фьордландом и закричи о несправедливости, до столицы долетит лишь приглушенный писк.

Лодур — холерик по натуре, и всегда готовый влезть в драку, еле сдержался, чтобы не ударить меня. Клеитос тревожно глянул на нас обоих и призвал к спокойствию.

— «Маленькая коммуна?» Знаешь, в чем твоя проблема? Ты думаешь, как все. Что «нас не услышат, мы слишком юны, мы так далеко». Что, разбей мы заставу, люди с юга лишь махнут рукой. Ты... черт! Я думал лучшего о тебе мнения, вот что.

— Я не говорю, что все бесполезно. Я о том, что пока люди просто не готовы. И зачем? Опять война? Разве человечество готово вырыть себе могилу, когда едва вылезло из другой?

Глаза Лодура превратились в две узкие щелки.

— Чтобы что-то поменять, нужен риск. Нужно рисковать, порой не думая о последствиях. Риск всегда оправдан. Именно поэтому Катехизатор не сдается и люди идут за ним, несмотря ни на что.

Наш спор внезапно остановился. Тема, о которой мог только смело говорить только упрямый Лодур и на которую многие пытались закрыть глаза. Пока мы сидели в столовой и спорили, в этот самый момент в фюльке южнее уже зрело восстание. В Сырте Фрейра, располагавшемся на холмах, уже примерно полгода действовал Катехизатор — загадочный человек, о котором не было известно ничего, кроме этого прозвища. Он уже собрал вокруг себя немалую группу сторонников мятежа. Долгое время Катехизатор просто ходил по коммунам, выступая со своими речами и скрываясь от представителей закона и их легатов, и видимо народу он нравился настолько, что никому из ликариев еще не удалось схватить его. Только недавно он и его сподвижники решились на открытый бунт, а потому теперь весь сырт Фрейра был растерзан огнем и короткими вооруженными стычками. И неясно было, как все обстояло на самом деле. По радио ежедневно твердили, что Катехизатор — безумец, распространяющий лживые учения, которые вредят общественному порядку, и что управление Содружества вот-вот загонит его и его людей в угол. Однако, те немногие, что приезжали нам с фюльке поближе к Сырту Фрейра, заявляли обратное. Изредка сторонники реформации прорывались сквозь радиоэфир. Даже я несколько раз слышал речи Катехизатора, что рождали во мне смутную тревогу, страх и надежду. Кто-то боялся Катехизатора, кто-то ненавидел его, кто-то боготворил, как Лодур. Я же не знал, как к нему относиться. Его речи были полны сладких грез — свободный Фьордланд, открытый рынок, независимость. Однако, все это означало жертвы мирного населения и кровь. Если север действительно восстанет, две комиции обрушат на нас всю королевскую рать. Поэтому я и не соглашался с Лодуром. Тому будто бы было все равно, сколько людей погибнет в этой бойне. А я по ночам страшился того, что однажды в наш дом придут легионеры в зеленых форменных куртках с оружием наперевес и заберут отца с собой, как это случилось тогда, когда Скёльдские горы подверглись нападению группировок из Вольных Островов, и многих бывших военных мобилизовали. И тогда отец уже не вернется. Он уже пережил одно восстание во времена своей юности. Отец редко вспоминал то, что произошло в Восточной Коалиции, когда ее жители подняли бунт. Я и без его рассказов я знал, сколько было смертей и жестокости. Сотни отдали свои жизни, чтобы ничего не достичь. Я видел шрамы на теле отца, видел его взгляд, обращенный в пустоту, и слышал, как вздыхает он ночью, не в силах уснуть или избавиться от воспоминаний.

— Катехизатор, — прошипела Турид, сдвигая брови к переносице, — и чего добился твой Катехизатор? Того, что все дороги от и к Сырту Фрейра перекрыли? Большое дело! — она откинулась на стуле, смиряя нас всех неодобрительным взглядом. — Вы все — самовлюбленные петухи, которые только и делают, что могут спорить о политике, ничего не предпринимая. Один уперся, как баран, в то, что все будет хорошо, стоит только подождать. Второй жаждет революции. Третий ноет, четвертый вообще только жалуется. Вы мужчины, или дети, играющие во взрослых, в конце концов? Будете ждать решения от Катехизатора или пропретора вечность, но сами палец о палец не ударите. Какая разница, что творится в соседней фюльке, если вы в первую очередь должны думать о собственной. Позаботьтесь о собственном благосостоянии, а не вините во всем Содружество. Разве оно виновато, что у кого-то протекает крыша, не хватает угля на зиму, или теплой одежды? В коммунах всегда было принято помогать друг другу. Мы должны держаться вместе, чтобы пережить зиму, а не ругаться из-за разных политических воззрений и ждать, пока претор протянет нам все на ложечке.

— Ха! Наш претор, уважаемый тобой Сигурд Норберт, как и любой другой, заседает в столице и кутаясь в дорогие меха передает слова своего обожаемого верховного консула. От таких как он ничего ждать не приходится, — гневная тирада Турид, по-видимому, нисколько не отбила у Лодура желание спорить дальше, — кто, если не он и остальное управление виновато в том, что у многих едва хватает денег на пропитание? Преторы устанавливают цены на биржах, так почему он тогда не может просто понизить их?

— Потому что он надеется, что тогда Катехизатор больше не сможет рассчитывать на поддержку населения. Голодные люди в первую очередь будут думать о еде и теплом крове, а не восстании. А что еще ему остается делать? Репрессии могут привести к еще большим недовольствам, — заметил я.

— О, да ты видный детерминист. И что, по-твоему, мы сами во всем виноваты? Надо всего навсего сидеть, чинить дома и послушно спаивать сталь и пилить деревья, как утверждает Турид, и тогда все наладиться? Наш претор — подлая змеюка, которая жаждет собрать дань с нас, несмышленых кроликов, только бы хватило денег на безбедное будущее. Мы его даже не избирали! Да я бы пристрелил его при случае или задушил собственными руками.

— Тише! — Турид едва не побледнела от ужаса. — Тебя же могут услышать.

Лодур повернулся к ней, воздев брови.

— Да? Ну тогда я буду говорить громче. Сигурд Норберт — крыса, который стелиться под Верховного Консула, целуя его в ноги и все двенадцать золотых колец, на его толстых пальцах.

— У верховного консула всего десять пальцев, — возмутился Ирса, складывая руки на груди, — на что он еще два надел?

— Так у него на больших пальцах по два кольца, — ехидно заявил Лодур вытягивая собственные пальцы. — Огромные кольца. За одно такое можно купить в ближнем севере неплохой дом, а за два — открыть собственное предприятие.

— Центуриатная комиция состоит не только из преторов, — надавил я, пока он не начал вдаваться в еще более детальные подробности. — Это еще и военный трибун, управляющий легионом пропретора, квесторы-министры и секретариат. И ты думаешь, что Катехизатору удасться сотрясти их всех?

— А также кардиналов-викариев, судей в каждой фюльке. Да, всех, но точно не одному, — Лодур внезапно с силой хлопнул по столу. —Что с вами? Хватит уже прятать голову в снег. Оглянитесь. Из всех вас здравую мысль высказала только Турид. Мы не можем больше сидеть, ожидая избранного героя, который спасет нас. Мы изберем себя сами. Сколько еще времени вы собираетесь терпеть бесконечные законы и правила Содружества только потому, что они кидают вам жалкие объедки? Фьордланд должен стать независимым!

— И что ты предлагаешь? Присоединится к Катехизатору? Промаршировать до самого Сырта Фрейра и вступить в борьбу? — зарычал я на него, выпрямляясь, — Скажи это Цезарю на собрании. Скажи, что все мы должны забыть о семьях и собственных домах ради свободы.

— Цезарь даже распри соседей иногда решить не в состоянии. Без обид, Турид, — Лодур кивнул девушке, лицо которой уже потемнело от ярости, — да и что могут конунги, у которых отобрали всю власть?

— Цезарь хороший конунг. Он уже трижды отстаивал наше право на собственные предприятия. Благодаря нему у нас есть хоть какая-либо свобода, — вставил Клеитос. Голос у него уже становился нервным.

— Да ну? Ну отстаивает он наши права, а толку? Завод Йорма задушили на корню, как только пропретор понял, что он может составить конкуренцию государственным текстильщикам. Сходи, погляди на это пустое, холодное здание, где теперь ютятся только пьянчуги, а потом посмотри мне в глаза и скажи, что беззаветно веришь в их желание сделать Фьордланд пригодным для жизни. А я тебе в лицо плюну.

— Он по крайней мере пытается, — не сдавалась Турид. — А что мы еще можем?

— Будь Цезарь хорошим конунгом, он бы не позволил этому случиться. Он бы собрал людей и попробовал хоть как-то исправить ситуацию. Подумай только, недовольных на Фьордланде гораздо больше, чем преданных Содружеству. Чтобы мы могли, объединившись?

— Люди итак объединились. Чтобы противостоять морозу, холоду и голоду, которые царствуют зимой. Я согласен с тобой, что Федеративное Республиканское Содружество с каждым годом душит нас все сильнее. Но подумай о людях. Многие выживают, как могут, а потому еще и идти на рискованное предприятие они не станут. Да и не стоит оно того.

— Именно потому, что они выживают, когда-нибудь они поднимут голову, а не будут ходить на поводке у Верховного Консула. — Лодур одарил нас хитрой улыбкой, от чего мне тут же стало не по себе. — Мы не станем действовать так, как в Восточной Коалиции. У них не было выбора. От одного сильного удара легко увернуться, но, если это будет множество царапин… Здесь важна точность и осторожность. Начать надо с малого. Взбираться по этой системе, как по лестнице.

— Можешь сколько угодно ходить по этой лестнице взад и вперед, сколько тебе влезет. Не обрекай остальных на верную смерть.

— Хватит, — рявкнула Турид.

— А ты как всегда согласен стерпеть все, что выпадет на твою судьбу. Что с тобой стало? Еще год назад ты был согласен с тем, что мы должны сдвинуть власть на Фьордланде. И что теперь? Ты настолько глубоко зашел в лес, что у тебя теперь еловые иголки вместо мозгов?

— Я согласен терпеть все, что потребуется, если это будет будет означать, что моя семья будет иметь хлеб на столе и крышу над головой. Ты слишком радикален в своих идеях.

— Я что, предлагаю взять ружья, ворваться в департамент перестрелять всех, кто там находится? — Лодур поморщился. — Я последователен. А ты только и делаешь, что ноешь о долге и семье. Будешь продолжать прятаться и этой самой семьи у тебя не останется.

Клеитос поднялся с места, глубоко вздохнув.

— Достаточно. Я больше не могу это слушать. Обед кончился. Расходимся.

— Ну, хоть у кого-то здесь осталось достаточно благоразумия, — буркнула Турид, после чего забрала свою посуду и тут же ушла, не оборачиваясь. Похоже, никто из нас мог не рассчитывать на ее дружелюбие в ближайшее время.

Мы тоже покинули стол. Ирса держался ближе к Лодуру, все еще раздраженному после спора, а я шел за Клеитосом. Все мы молчали. Только у входа в мануфактуру Лодур, пропустив вперед остальных, резко схватил меня за локоть. Цепкие пальцы почти до боли вцепились в руку.

— Пора бы уже принять сторону, а не метаться между двумя огнями, — прошипел он. — Под лежачий камень вода не течет. Я собираюсь собрать людей. Так же, как Катехизатор. И если здешние вечность готовы терпеть измывательства Содружества, я заставлю их поменять свое мнение. А ты так и будешь ныть, что ничего не исправить?

Я резко выдернул свою руку.

— Делаю все, что в моих силах.

Лодур пристально посмотрел в мое лицо. Мне казалось, что его взгляд забрался под кости и осмотрел внутренности. Вот-вот, еще секунда, и он поймет, что со мной.

— Кто ты? — спросил он наконец, — я тебя совсем не узнаю. Кажется, ты потерял себя где-то, и теперь вместо тебя передо мной лишь оболочка.

Он обошел меня и устремился к цеху. Я хмуро встряхнул рукой и поплелся следом. Лодур прав. От меня действительно осталась лишь оболочка. Я уже ничего не могу исправить, зачем же тогда рисковать?

Шесть сотых

В больнице у меня всегда озноб. И все здесь поначалу слаженно и постоянно, как по рабочему графику. А я все равно ощущаю себя, как осужденный перед казнью.

Сначала медсестра осматривает меня, замеряет вес, давление, размер заражения, реакцию зрачков на свет, реагирование нервных окончаний. Просит снять свитер с рубашкой и лечь на кушетку у аппарата. Все это время отец мрачным немым призраком маячит у двери, пристально следя за нами. Когда он на меня так смотрит, я чувствую себя очень виноватым, словно он только что поймал меня на лжи, а то и на воровстве. Отец хмурится, его широкие плечи опущены, борода обвисла, а сам он сгорблен. Ему хочется, чтобы все это оказалось кошмарным сном. Что это не ему приходится отвозить сына в больницу каждые две недели, не ему приходится тратить последние деньги на лекарства, слушать, как жена ночью молит непонятно кого о чуде, а врачи, даже зная все это, даже войдя в его положение, все равно уставившись в свои учетные книги с серьезным видом воркуют об ухудшении.

Как бы мне хотелось, чтобы это был всего лишь наш общий кошмар.

Медсестра в очередной раз осмотрела мои вздутые вены, обтерла их спиртом, проверила сгибы локтей, послушала пульс. Это все казалось показухой. Вступление к песне, пролог перед книгой, эпиграф. Ласковое слово напоследок — и она поспешила удалиться, уступая место центральному герою.

Доктор Йофур считался лучшим в ближайших двух фюльке. Именно из-за него отец тратил полтора часа, чтобы по узким горным дорогам добраться в Атрид, в больницу. Так делали очень многие. Руки доктора почти что руки чудотворца Нет, он так и не смог никого вылечить. Но его пациенты живут долго. Долгая жизнь в два-три года с подобной болезнью — предел мечтаний. От черного дерева все равно рано или поздно умирают.

— Привет, — доктор Йофур улыбнулся усталой серьезной улыбкой. — Как у тебя дела?

Лицо у него утомленное, голова по раннему лысеет. Такие же утомленные, повидавшие сотни смертей глаза и красивые ухоженные руки в перчатках. Отработанным движением он снял с шеи стетоскоп одной рукой, второй же натянул очки.

— У меня был приступ, — я даже не поднялся с места, чтобы пожать ему руку.

— Ну что ж, посмотрим, Вдохни поглубже.

Доктор слушал мои сердце и легкие. Потом попросил встать и слушал уже так, приказывая то выдохнуть, то вдохнуть. Пристальным пытливым взглядом осматривал пораженные места: сгиб правой руки и темные пятна вдоль позвоночника.

Оно всегда начиналось с позвоночника. Черное дерево — это вирус, хоть и не передается обыкновенным путем. Лишайник. Спорами въелся в ствол, врезался в опору, медленно обрастая утробу. Внутренности становились хрупкими и податливыми, крошились и раскалывались под ее гнетом.

Ночью я слушал, как кости ноют от объятий болезни.

Чтобы отвлечься, я думал о своем первом визите в больницу. Все было не так, как в старых книгах. Мы нашли болезнь не неожиданно. Стояло лето, и мы с Ирсой и Клеитосом отправились на берег, искупаться в холодных водах. Недавно я оправился после затяжной простуды, и был абсолютно счастлив плескаться в прохладной воде под пасмурным летним небом. Волны соленого моря, тяжелые капли на моих волосах и лице, шум от далеких кораблей и песка, который мы тормошили ногами. Я повалил Ирсу в воду, и тогда Клеитос, отмахивая длинные волосы с лица, удивился.

«Ничего себе, как ты умудрился так удариться?» — звучал вопрос.

«О чем ты?» — спросил я. Клеитос хмыкнул и ответил, что у меня на спине, вдоль позвоночника, еле заметные синяки. Словно я прокатился по лестнице. Я отмахнулся. Однако, спустя через три дня, когда они не прошли, я спросил у матери, что это может значить.

А через две недели, после затяжных головных болей, мне поставили диагноз.

— Что ж, — вынес приговор доктор Йофур. — Возьмем кровь и поставим систему.

Вместо того, чтобы крикнуть, дернуться или сбежать, я обреченно кивнул.

По ощущению, они забрали с пол-литра крови, голова тут же начала жутко кружится, тошнота подкатывает к горлу. Все та же медсестра проводила к знакомой палате для ожидания.

Сюда отводят всех больных черным деревом. Два небольших помещения, мужское и женское, отведенные специально для них. Здесь лежали все из окружных коммун. И я лежал. Еще в то время, когда мой отец думал, что можно отвадить беду. Тогда мне пришлось соврать друзьям впервые, начав длинную изломанную цепочку вечной лжи.

С моего недолгого пребывания здесь, из той группы, которая здесь проживала, в живых остался только один мальчик.

Я толкнул дверь и зашел внутрь. Казалось, здесь будет много новых, или еще хуже, знакомых лиц, но на кровати у окна сидел один Мистивир. Увидев меня, он радостно улыбнулся, собираясь спуститься босыми ногами на пол.

— Не ходи по холодному, — тут же подала бесцветный голос его мать с другого конца палаты.

Я позволил Мистивиру обвить шею тонкими ручонками. Ему нет и восьми лет. Однако, под свитером, на животе, у него уже расползлась сетка пораженных вен. Он очень бледен и худ, что-то лепетал, утыкаясь белесой головушкой мне в грудь. Я погладил его по макушке. Хорошо, что он может так бодро двигаться.

— Ну, как дела? — спросил я, усаживаясь на кровать рядом с ним.

Мистивир смотрел на меня большими озерцами голубых глаз. Рассказал о своих больничных буднях. Назвал по именам новоприбывших, блюда, которые ел последние дне недели. Поведал о том, что на прошлой неделе к ним заходила тетя. Бессчетное количество житейских мгновений, которыми он довольствовался, сидя взаперти.

Его мать сидела в дальнем конце комнаты, в тени на табуретке, помешивая чай. Отец, больше по принуждению вежливости, чем с интересом, расспрашивал о состоянии здоровья сына, выводах врачей. Мать изможденно качала головой. Она очень устала и с каждым днем ей все сложнее. Муж ее давно умер при несчастном случае на заводе, родители скончались от старости. Теперь она вынуждена наблюдать, как ее единственный сын медленно угадает от болезни.

Я достал из рюкзака леденцы и пару рисунков, которые я начеркал в школе. Леденцы Мистивира не особо интересуют, он уже давно потерял аппетит и теперь даже сладостями его не накормишь. Рисунки нравятся ему куда больше. С заинтересованной улыбкой он рассматривал картинки, то щурясь, то распахивая глаза, пока я рассказывал.

— Это заяц, он живет в своей маленькой норке. Вот-вот придет зима, поэтому он сбрасывает свою бурую шкурку и одевается в белую. У него большая семья с кучей детишек и каждый день он возвращается домой с припасами, чтобы все были сыты.

— А как он всех прокормит? У них же нет грядок!

Придумывать истории для него приходилось на ходу.

— Так он дружит с ежиком, — я указал на край листа, куда поместил круглого ежа. Рисовал с натуры, когда заметил звереныша у дороги на прошлой неделе. Удивительно, как еще не впал в спячку. — У ежика дома большая кладовая, наполненная всякой всячиной. Он очень запасливый и щедрый. Когда у зайца неудачный день, он идет к ежику и просит его поделиться. И ежик никогда не отказывает, даже передает детям гостинцы.

— Как моя тетя! Мы с мамой тоже иногда к ней ходили, когда дома не было припасов.

Я слабо ему улыбнулся. Мистивир уже рассматривал на другой лист.

— А это волк?

Кучу листов после встречи в лесу я израсходовал на волков. Этот самый безобидный из них. Стоит между сосен, низко опустив голову, уперевшись пристальным взглядом в нас.

— Какой-то он грустный. А у него есть друзья? Или семья?

Я посмотрел на нарисованного волка. Может быть, он и правда был грустный. Или скорее настороженный. Десяток раз я пытался повторить именно ту позу, в которой замер встреченный мною зверь. Изгиб спины, широкие лапы, подобранное к броску тела. Не выходило. И ни разу я не пробовал изобразить на его волчьей морде строение их человеческих глаз, неправильное и неуместные.

— Нет, думаю нет. Он сам по себе.

Мистивир протянул мне листок с серьезным видом.

— Ему будет грустно одному. Нарисуй еще кого-нибудь.

Я послушно забрал лист и достал огрызок карандаша из рюкзака. Подложил блокнот под лист и быстро набросал второго волка, поменьше. Он выходит не так хорошо, потому что я торопился. Когда я лежал в больнице, Мистивир постоянно просил меня что-нибудь ему нарисовать или рассказать. Сверстников у него тут не было, да и игрушек было мало, а потому он частенько скучал. Хотя все остальные — я, Йорд, Ормар, Эринг, Рерик и женщины из соседней палаты — пытались поочередно развлекать Мистивира, пока были силы, чтобы его мать хоть немного отдыхала. Теперь все они кроме нас давно лежат в могилах. Я стараюсь не думать и не вспоминать о них.

— Вот, — я возвратил Мистивиру лист. — Теперь он не один.

Мальчик смотрел на картинки блестящими глазами. Сама мысль о том, что где-то у воображаемых зверюшек есть настоящая жизнь, наполненная простыми радостями и впечатлениями, его успокаивала.

— А про него расскажешь?

— Ну, — я нахмурился, возвращая мысли в прежнее русло. — Это его друг. Как-то раз большой волк угодил в беду. Упал в яму и поранил лапу. Мимо проходил другой волк и помог ему ее вылечить. С тех пор они добрые друзья и часто ходят друг другу в гости. Большой волк живет в норе под деревьями, а другой в пещере на скалах.

— Это хорошо, — удовлетворенно качнул головой Мистивир, — ты говорил, волкам нужна стая. А в стаях все помогают друг другу.

Я вгляделся в рисунок. Где же стая волка, которого я встретил в лесу? Он был совсем один. Что привело его так близко к коммуне? А что, если не все так, как сказал Атли? Вдруг я действительно был прав? Он ведь охотник. К тому же, он говорит о вреде волков столько, сколько я себя знаю. Но что тогда Кристер? Я плохо знал этого доходягу, но не стал бы он врать, что встретил волка.

Ну и что с того? Лучше было сообщить людям, как можно скорее, чтобы опасались ходить этими тропами. Только почему же волк не напал на меня? Волки нападали редко и не без причины, да только я стоял прямо у его порога.

Теперь я ощущал себя обязанным. Нужно же хоть что-то сделать. Помочь ему, даже если эта помощь заключалась только в том, чтобы окончить страдания. Глупости. Это волк. Ему вовсе не нужна была моя помощь.

Мистивир забрал у меня листы с картинками и сложил рядом с другими, которые я приносил две недели назад. Попросил рассказать еще что-нибудь. Я послушался, во всех возможных красках описывая свои серые будни. Мистивир меня не перебивал, только болтал ногами и слушал. А я все равно возвращался к своим мыслям.

Надо пойти в лес, как бы ни было страшно. После утреннего спора в столовой я почти смог преодолеть эту неясную мне тоску по глубокой чаще. Теперь же, едва я заговорил о волках, она снова возвращалась. Я попытался отринуть ее прочь: подумал о Содружестве, о бесконечных разговорах о Катехизаторе, о деньгах и всем том человеческом, что окружало меня. В конце концов, я погрузился в мыслях о смерти, черном дереве, Мистивире. У него осталось так мало времени. А ведь когда-то палата была полной. Люди уходили и приходили, оставались ненадолго и занимали койки долгие месяцы. В этой самой комнате, пропахшей скорбью и химикатами, я впервые увидел человеческую смерть. Безразличие врачей, с которым они ее встретили. Страх перед неизбежностью. Перед смертью все мы беспомощны, и каждый из нас, кем бы он ни был, все равно ляжет в могилу, оказавшись в ее вечных объятиях. Все мы равны. Именно поэтому на закате наших дней мы играли в игры и сочиняли песни. Все, чтобы не думать о том, что вот-вот в дверь палаты постучиться смерть.

Голос подала мать Мистивира, несмело расспрашивая о новостях. Отец неохотно делился с ней, а я вспоминал, каково было здесь раньше. Это заставило внезапно вспомнить о Фьоре. Этими воспоминаниями я точно не хотел ухудшать и без того мрачное настроение. Они погружали во второй самый страшный день в моей жизни. Вереница мыслей, которые я не мог собрать воедино, тут же снова привела меня к лесу. Теперь все путается.

Холодная вода захватывает меня целиком.

Гомон леса. Кровь на снегу. Волчья морда.

Толчок назад, ноги мои увязают в снегу. Лед трещит под руками.

Человеческие глаза. Человеческие глаза.

Кто-то постучал в дверь палаты. Я обернулся, чтобы увидеть медсестру, которая называет мое имя и делает знак отправиться за ней. Пришлось подняться с места, оцепенев от страха. Мистивир схватил меня за руку, заглядывая глазами будто бы в самую душу.

— Ты не останешься на ночь? — спросил он.

Я попытался улыбнуться. Когда это не выходит, просто въерошил ему волосы.

— Нет, сегодня нет. Прости.

Мистивир скривил уголок губ, однако стойко выдержал этот удар. Лишь повернулся к матери.

— А когда мы тоже можем поехать домой?

Его мать отвернулась в сторону. Сегодня ее лицо совсем блеклое, волосы потускнели. С каждым разом женщина все больше походила на одно воспоминание о себе.

— Когда разрешат, — сухо ответила она.

Мистивир глубоко вздохнул, подтягивая ноги под себя. Раньше он частенько плакал и просился домой. Сейчас уже он даже этого не пытается.

— Ничего, — я присел на колено, чтобы заглянуть его в лицо. — Я в следующий раз останусь. И вообще, когда ты поправишься, придешь к нам в гости, хорошо? Вы с моим братом поладите.

Мистивир с серьезным видом протянул мне руку. Я пожал ее на прощание, но в глаза ему больше не смотрел. Мне никогда не исполнить этого обещания. Мистивир уже больше не выйдет отсюда. Его организм настолько ослаблен, что любое дуновение ветерка способно его убить.

Я вытащил себя в коридор, захлопывая за собой дверь и вместе с этим приказывая себе не возвращаться к мысли о Мистивире и остальных до самого следующего посещения больницы. Отец молчаливой громадной тенью последовал за мной. Я чувствовал его взгляд у себя на загривке, рождающий мурашки. «Бедные дети», сказал бы любой другой. Только отец ничего не говорил. В его молчании похоронено столько слов, что он и не пытается их раскапывать.

Дорога до процедурного кабинета напоминало хождение по раскаленным углям. Когда я лег в кровать и меня окружила стайка медсестер во главе с доктором, реальность утрачивает всякий смысл.

— Вдохни глубже. Небольшое жжение, и все.

Как же она не права! Какая же это легкая, неприкрытая ложь!

Я лежал на боку, задержав дыхание. По спине электрическими разрядами бежали мурашки. Ни то от страха, ни то от спирта, ни то от холода.

Момент между тем, как игла коснулась кожи, и момент, когда она уже в тебе, очень отчетливый, запоминающийся, но разобрать его не получается. Страх перед ним слишком велик. Йорд, умерший последним из нашей палаты, всегда проводил аллегорию врачебной иглы и смерти. «Момент перед тем, как она касается твоей кожи — безумно страшный. Ты ждешь его больше всех. Но стоит ей пронзить тебя, как это все становится неважным. Ты уже проколот. Ты уже мертв».

Когда игла впилась в меня, я сильно дернулся. Медсестры и доктор наваливаются, чтобы игла не погнулась. Доктор медленно вводил ее глубже. Никогда не понимал, почему это нельзя сделать сразу. Он давит на нее, и она входит в глубинную связку моих нервов. Невольно скулю. Где-то глубоко в недрах спинного мозга болят те части, о которых я и не подозревал до этого самого момента.

Игла глубоко во мне.

Я чувствовал себя стрекозой, насаженной на иголку. В банке. Задыхался в темноте.

— Дыши ровно. Вдох и выдох. Насчет пять. Повтори.

Старался. Каждый вдох судорогой отдается в позвоночнике. Так дышать невозможно. У меня темнело в глазах, сжимало горло. Но доктору мало. Он что-то бормотал другим, опустил руку мне на грудь и диктовал вдохнуть снова и снова.

Почему я человек? Зачем такие извращения с лечебной практикой? Почему меня просто не пристрелят?

— Вдохни!

Я сделал жалкую попытку. Спину сводило в конвульсиях от боли. Мозг протестует. Все мои кости, нервы, мышцы — тоже.

Почему. Почему?

Я ощущал, как возится врач за спиной. Перед глазами немного прояснилось: я все еще на боку, передо мной все еще такая же кремовая кушетка.

Доктор Йофур что-то произнес. В моей голове это отдавалось как гул. Шум приближающегося поезда или рев прибоя. Я его не понимал. Отдельные смазанные слова:

Надо. Тяжело. Вдох.

И их непостижимый мне смысл.

Почему они не могут замолкнуть?

— Ладно, — сказал кто-то знакомым голосом над ухом. Я сощурился, чтобы заметить краем глаза на отца. Он протянул мне руку. — Сожми мою ладонь. Вот так.

— Надо чтобы ты вдохнул. Глубже, — словно откуда-то издалека произнес доктор.

Я не уверен, что знал, что такое «вдохнуть».

Мне просто больно. Очень-очень больно.

— Ну же, — попросил меня отец.

Боль комкало тело настолько, что думать тяжело. Но я пытался. Пытался вспомнить, зачем это все. Затем, выхватив какую-то мысль, ухватился за нее, вдохнул.

Игла, вероятно, проткнула меня насквозь. От яркой вспышки меня парализовало, вышибло дыхание и скрутило. Я тупо дернулся, но меня держали крепко. Во рту противный металлический привкус. Перед глазами стоит туман.

Голоса. Голоса. Голоса. Я не знаю чьи они. Я их не понимаю.

«Господа!» — обращался к нам Эринг, — «Я вынужден заметить, что мы жили как свиньи. Ни вкусив порочного плода, ни познав всей радости, мы умрем на исходе нашей юности, как животные. Но, прошу вспомнить, что наши отцы и наши прадеды, все они, все наши предки в большинстве своем жили и умирали как свиньи. Но нам выпал шанс! Так давайте, друзья, прожив всю жизнь как свиньи, умрем как короли. Ибо мы — благословенные мученики. Прежде умершие венцы творения природы! Жить нам и умереть!»

Хорошо этот Эринг умел говорить. Лучше, чем Лодур.

— Вот. Двадцать минут. Зовите, если что-то случится.

Йофур ушел. Я все еще держал ладонь отца. Он сел рядом со мной на стул. Я не смотрел в его лицо. Держал глаза закрытыми и прерывисто коротко дышал. Он настоящий герой. Наверное, очень тяжело держать за руку умирающего сына.

— Как ты? — спросил он.

Я вдохнул чтобы сказать что-либо, все мышцы сводит от боли. От неожиданности сбиваюсь, схватил глубже воздух, и здесь моя новая ошибка — игла вонзилась с прежней силой. Не знаю, как это возможно, но я чувствовал все разорванные ткани мышцы, расторможенные нервы и костный мозг.

— Тихо. Не говори, — попправился отец.

С каждым разом это все невыносимее.

Препарат мешался с кровью. Бежал по венам, раздувая их, и вся моя суть кричала, отталкивая его, силясь вытеснить прочь. Жутко тошнило, но не было сил, чтобы извергнуть из себя содержимое. Каждое мгновение — бесконечное море боли и ужаса.

Я снова слышал голоса. Не знаю, кто это — отец, медсестра, врач. Мне казалось, еще чуть-чуть и я сойду с ума. Уже схожу.

Они что-то бормочут. Не понимаю, шепот ли это, крик, плач. Это какие-то звуки, схожие с человеческой речью.

Они говорят. Говорят, говорят, говорят. Слова застилают уши.

А потом медленно превращались в песню. Звенят, перебиваются, танцуют, заглушая и подхватывая друг друга. Они окружали меня, влекли за собой. Я пытался слушать.

Очень древняя песня. Настолько старая, что ее текст давно утерян, а язык, на котором она повествует забыт или никогда не был записан.

Однако, я знал слова.

Это песня ветров и снегов. Песня лихих гор и подземного пламени. Песня мудрых богов и старинных сказок. И я слышал ее. Шел вслед за ней, позволяя голосам увлечь меня.

И голоса перестают быть человеческими. Они никогда не были голосами людей. Теперь я понимаю это.

Это всегда были голоса волков, поющих свою песнь.

Ее слова — не слова в обычном понимании. И я не знал, откуда мне известен ее язык. Но этот язык знает и море, и лес, и земля под лапами зверей, и птицы, парящие в небесах, и даже сами небеса. До меня доходит — если все его знают, почему не могу знать я?

Волки танцевали вокруг плотным кругом. Волки, все до единого с человеческими глазами. Они воют, и я вою вместе с ними. Так же легко, как я когда-то каркал с воронами, двигался с рыбами и ревел с медведями.

«На заре времен, две луны назад, ворон шел по миру и пел лучам солнца»

Песне научили волков деревья. А их — камни.

«Он пел лучам солнца и пел земле, славя этот мир, и это время. Он пел добру и набитому животу.»

Маленькие волчата повизгивали от смеха. Старые басисто смеялись, брали ноты снова.

«Но он не пел переменам, и не пел холодным месяцам. И когда земля умерла и укрылась белым саваном скорби, ворон остался ни с чем.»

Я кружился среди них, не осознавая кто я и где я. Для меня не важно, сон это, бред воспаленного рассудка или помешательство. Как и то, кто я — человек, песня, или волк.

«Ведь он не пел переменам, и не пел холодным месяцам. Они знали, что не могут ничего ему принести, и ворон стался мертвым, как и земля.»

Мы выли все вместе. Наш общий рокот могучим звуком сотрясал чащу.

Виса II. Семь

Дорогу назад из больницы я никогда толком не запоминал. После смеси химической концентрации, влитую в спинной мозг, трудно вообще что-то помнить. Трасса змеилась под колесами отцовской машины, мимо плыл туман и горные возвышенности. Отец что-то говорил, но это был белый шум, только бы не слушать молчание. Потом асфальтовая дорога сузилась, завертелась, сменилась на узкие аллеи. Отец вытащил меня из машины, помог подняться в дом. На пороге стояла мама. Лицо ее накрыла маска горя, рот изогнулся в печальной складке. Она дотронулась до меня с недоступной пониманию нежностью, с которой прикасаются матери, когда ты наконец вернулся после долгого отсутствия. Отец что-то рассказал ей, но я так и не понял, что именно. Я оказался в кровати и тут все заполнила бесконечная бездна.

Из этой пустоты вынырнула мама. Она села на край моей кровати, там же, где садился отец, протянула руку, гладя бесформенные клочки того, что осталось от моего тела. Ночь пошла наискось, рушились горы, падали с небосвода россыпью муки звезды, месяц тащился на убыль, трепетали электрическими огнями лампы, пламя алкало землю яркими кровоподтеками, а мама все сидела, сидела, и сидела. Может быть это мне только снилось. И все же, чудилось, как она замерла рядом в своей молчаливой скорби, древний истукан давно почившей богини. Она проводила здесь месяцы и годы, или же всего полчаса, но за это время она лишь единственный раз протерла глаза. Мама давала воды, когда я умирал от жажды в пустыне, мама натягивала на мои кости одеяло, когда я погибал под стужей. Она делала это молча, не стоная и не жалуясь. Она наклонилась, касаясь губами моего лба, растворялось в темноте, потому что ее здесь никогда не было.

На следующее утро в пустоте начали образовываться прорехи, и через эти прорехи пробирался окружающий мир. Тикали часы, шумело радио на кухне, гремел басом на Фрисура отец, за то что тот приволок из птичника старую гусыню прямо в дом, шаркала по коридору бабушка, шуршал за окнами лес, кипел чайник, стучала в голове кровь. В комнату заявлялись все члены моей семьи по очереди: ранним утром отец, позже мама, умоляющая меня поесть, потом Фрисур, до обеда бабушка, снова мама, Фрисур и опять отец. Заглядывал Клеитос, я слышал его голос, доносящийся снизу, отец спровадил его, убедив, что я простудился. Я лежал, бестолково пялясь в серую стену, не пытаясь пошевелиться или хотя бы о чем-то подумать. Закрыв глаза, я провалился в сон о пустоте, и кроме нее ничего не существовало.

На второй день я все же смог подняться. Чтобы дотащиться до туалета, мне потребовалась добрая неделя. Потом дело пошло быстрее, и я даже спустился на кухню, запихнул себя еду и самостоятельно вернулся на второй этаж. Я пробовал читать. Когда буквы начали плыть у меня перед глазами от нетерпения, я все же решил попробовать совершить самый отчаянный поступок в своей жизни.

У меня не было денег, чтобы купить мяса. Зато в морозильнике нашелся здоровенный окунь, который я благополучно умыкнул, хотя совесть все же заскрежетала под ребрами. Ладно, обворовывать самого себя, но собственную семью?

Путь до леса я проделал с постоянными остановками и передышками, надеясь, что я не состарюсь, когда доберусь до просеки. Сугробы не увеличились, снег больше не шел, мои следы все еще проглядывали кривой тропой, однако, новые следы охотников уходили в сторону. Атли все же потерял добычу. До поваленных деревьев я добрался почти ползком. Мне уже даже страшно не было. Только тянущая боль и свинцовая многотонная усталость, да хрипы, которые выбивали из себя легкие. Я вытащил рыбу, освободил ее из пакета и отбросил поближе к логову.

Ничего не произошло.

А у меня не было достаточно храбрости, чтобы удостоверится, что волк все еще здесь.

На третье утро я спустился к завтраку. Отец хмуро глянул на меня из под опущенных бровей.

— Я не думаю, что тебе стоит идти, — это не было мнением. Это было решением: «ты не пойдешь».

Я только пожал плечами.

— Не могу же я остаток дней провести в постели. Я так с ума сойду.

— Где ты таскался вчера днем?

Я снова пожал плечами. Даже если отец запрет меня дома, я вылезу через окно. Все, чего мне хотелось — убраться подальше отсюда и от пустоты, которая обволакивала меня, стоило закрыть глаза.

Я вновь повторил свой отчаянный поступок. На этот раз я все же решил обокрасть самого себя, купив на последние деньги кусок оленины в лавке. Впрочем, совершать один и тот же маршрут по лесу каждый день, складируя еду под поваленными деревьями, нельзя назвать отчаянным поступком. Вчерашняя рыба оказалась нетронутой. Однако, ее никто не забрал. А если никто из лесных жителей не решил подойти к ней настолько близко, это что-то да значило.

Сегодня на мануфактуре был выходной, однако, отрабатывать за такие прогулы все равно приходилось. Чтобы случайно не наткнуться на коллег, Колля, заведующего цехом, или Клеитоса, мне пришлось тащится окружной дорогой. Повезло: дойдя до открытой дороги, я поймал редкую в выходной день машину. Удача улыбнулась снова, — человек из соседней коммуны, не здешний. Никто не упомянет меня в разговорах.

Человек, имени которого я даже не запомнил, подвез меня к другой стороне косогора, петляя по дорогам. На прощание мы пожали друг-другу руки. От него пахло салом.

Дальше — крутой путь по снегу. Испытание для моей спины. Я прошел его медленно, размеренно, но не останавливаясь. Наконец, впереди показался пригорок. Через коммуну путь проще и спокойнее. Но я осторожничал.

Наконец, я на вершине. Позади меня — крутой спуск, слева — обрыв и сизые шапки гор. Я глядел на изогнутый хребет древних спящих каменных великанов, и слушал, как ветер гуляет среди вершин. Здесь высоко и пусто. Мне хотелось крикнуть что-нибудь нависающим тучам или горам, или спрыгнуть вниз.

— Ты что, решил стать орлом? На кой черт ты туда забрался?

Я опустил взгляд, чтобы разглядеть недовольное лицо мужчины. Ему приходилось кричать, чтобы я его услышал. Я сложил ладони у рта и закричал:

— Привет!

Греттир поморщился, встряхивая головой, как раздраженная лошадь.

— Хорош орать! Спускайся немедленно. Да не отсюда, горный ты козел! Предки! Арвёст, поди сюда, погляди, что малой вытворяет. Стой, кому говорят! Сейчас все кости себе переломаешь, я что твоей матери скажу?

Однако, я не остановился, продолжил медленно спускаться вниз по отвесной природной стене. Когда я спрыгнул на землю, рядом с Греттиром уже стоял Арёст. Лицо у него задумчивое и серьезное.

— А неплохо вышло, — похвалил он.

— От глупого риска до беды близко. Дорогу для кого придумали? — ворчал Греттир, потирая короткую бороду.

— Да ведь так интереснее. Преодоление себя, все такое, — заверил я.

— Дурь молодая, — вынес приговор Греттир, но хлопнул меня по спине, отчего я чуть ли не согнулся пополам. — Ба, совсем тощий стал. Тебя голодом морят?

— Нет, просто есть не хочется.

— А ты попробуй чего спиртового с утра выпить. Чуток, глоток-другой. Говорят, помогает.

— Или яичные белки пить, — поддержал Арвёст.

— Яичные белки? Ишь чего выдумал! Кто яичные белки пьет? Он что, скотина какая-то?

— Так в них жиров нет. Известный факт.

— Да я попробую, — сделал я попытку остановить их спор, пока они не разошлись. — Спасибо.

Греттир сегодня в добром расположении духа, а потому не продолжил.

— Черт с вами. Давай, шагай, коль пришел, а то итак дел невпроворот.

— Все равно неплохо вышло, — не сдался Арвёст, и мне захотелось улыбнуться ему в ответ.

Они живут в нашем краю давно, но никто из них здесь не родился. Пришли сюда издалека, никто не мог взять в толк, из какого именно. Пришли, и были открытым плевком во все устои местного общества. В самых северных коммунах ходило негласное правило: у бескрайних лесов выживают только семьями. Стаями. Все старались кучковаться. Построить жилище поближе, завести семью побольше и покрепче. Чтобы твердо стоять на ногах.

А Греттир и Арвёст поселились на отшибе. Оба без жен и без детей. Молодые, но не настолько, чтобы так беззаботно выставлять на показ то, как им все равно. Я прекрасно помнил момент, когда они здесь появились. По коммуне позли злые слухи. Мужчины фыркали о том, что они долго не протянут. Женщины помалкивали, а особо злые — плели сплетни. Юношам советовали найти знакомство получше, а девушкам запрещали с ними якшаться. Да только интерес спал так же резко, как и начался. Очень быстро все поняли, что пришельцы обыкновенные. Все окончательно закончила для меня Турид. Однажды мы с Фьором пытались приготовить свой кулинарный шедевр, засахарив курицу, а она вернулась домой, стянула с себя кофту и, упав на стул, сообщила:

— Я побывала у пришлых.

Мы оживились. Чего я тогда только о них не слышал. Турид только потянулась и заявила:

— Ничего интересного. Думала, может они хоть контрабанду возят или людей убивают. А они… ну, обыкновенные. Один из них меня даже компотом угостил.

И еще долгое время я о них ничего не слышал.

Пока мы с Греттиром перетаскиввали в машину шкуры, Арвёст снимал с крюков свежий улов. Недопалку здесь протекала речушка, она не замерзает даже в морозы, что уж говорить об осени — вода, весело журча, обегает большие валуны и стремится вниз, к реке в долине, уже за границей коммуны. Ей они в основном и кормятся. Вместе с охотой, разумеется. Живут в маленьком доме на отшибе, построенном из сруба и отапливаемого дровяной печью, в котором всего две комнаты и даже водопровода нет. Крыша у домика покатая, засыпана дерном, как в старые времена, так, чтобы летом на ней вырастала поросль травы. Настоящая лесная жизнь.

— Что-то лис в этом году маловато, — заметил я, когда мы с Греттиром закончили.

Он встряхнул руки друг об друга, осматривая содержимое багажника. А затем покосился на меня, щуря подслеповатый глаз. Греттир северянин, только другой, западной породы, он, по крайней мере, не выше меня на добрые пол головы как остальные, хоть и крупный. Но имеет такой же высокий лоб, костистый череп и строгие голубые глаза. Лицо Греттира изуродованно шрамами — несколько длинных полос от лба до шеи слева направо. Такие шрамы оставляют медведи, точнее, медвежата. Медведи после себя уже ничего не оставляют.

Мужчина взъерошил курчавые темные волосы у себя на затылке.

— Было бы больше, если бы кое-кто не прохлаждался, — в конце концов без особой строгости заметил он. И все же я чувствовал себя провинившимся.

— Извини. У меня работа. Дел к зиме по горло.

— А, да махни ты на нее. Что ты в этом нашел, шерсть прясть? Я же знаю, тебе лес больше по сердцу. Да, денег поменьше, зато в петлю лезть не любо.

— Это только до конца года, — пообещал я. Ложь, конечно, но больше всего на свете я боялся, что они с Греттиром узнают, что я болен. Я не желал делать их еще одними зрителями этого жалкого зрелища.

— Этого или будущего? Одна яма. А лис и вправду мало. Да а что делать? У окраины только куницы да белки. Я вот, что думаю: стало быть, надо на восток идти. На оленьи тропы.

— Так это ведь далеко, — слишком далеко, чтобы мне не хотелось пойти с ним, — и выследить их надо. Ты что, в лесу ночевать будешь?

— Соколу лес не диво, волку зима за обычай. Коль придется, заночую. Выследить — дело обычное.

— А Арвёст что?

— Так он разве ко мне привязан? Будет тут сидеть, сети свои плести, чтобы ему пусто было.

Мы оба повернулись, чтобы посмотреть на Арвеста. Тот затолкал в машину последнее ведро с сельдью и ответил Греттиру недовольным взглядом.

— Мы с рыбы осенью больше денег получаем, чем с охоты, — он подумал, а затем продолжил, — и сети у меня хорошие.

— Подумать только! Ну, ты давай еще прясть научись, чтобы мы лишнюю монету с шарфов и шалей получали. Знаешь, малой, что он мне недавно заявил? Говорит, готовить я не умею, и мясо у меня сухое. Айя! Век жили, и тут на тебе.

Арвёст захлопнул дверь старенькой машины, но сделал это без раздражения. Спокойным движением поправляет русые волосы, стянутые в узел на затылке. Он высокий и длинный, а кажется каким-то узким рядом с широкоплечим Греттиром. Арвёст не северянин, и это выдают его мягкие черты лица, запавшие глаза и бледные руки с длинными узловатыми пальцами. И двигается он по-другому, плавнее и легче. Его мало кто может победить в схватке, не сколько из-за точности его ударов, сколько из-за тактики боя, которой здесь не следуют, от того не знаешь, как подступиться.

— Так сухое же. И пироги ты печь не умеешь.

— Пироги! — воскликнул Греттир, а затем резко схватил пригоршню снега и бросил в Арвёста. Тот даже не шевельнулся, ведь снежок пролетает мимо; если бы Греттир захотел, он бы попал, но Арвёст знает, что тот не хочет. — Пень старый! Я тебе что, южанка городская, пироги печь? Сам своими пирогами давись.

— И буду. Не веришь, что готовка у тебя паскудная, его накорми. Я, между прочим, тоже на охоту хожу. А ты удочку лет пять в руки не брал.

— Великое дело, на реку твою пялиться!

Греттир пригрозил Арвёсту кулаком и захлопнул багажник. Мы устроились в машине: Арвёст за рулем, Греттир на соседнем сиденье, а я позади, рядом с рыбой, от запаха которой меня скоро начало подташнивать. Пока мы выруливали по тропе мимо откоса на дорогу, Греттир продолжил ворчать а Арвёст иногда бубнил ему короткие ответы под нос. Это они невсерьез, только паясничают. И их одинокая жизнь напоминает семейную больше, чем жизнь моих родителей. Отец постоянно хмур и отбивался короткими фразами, а мать почти всегда молчало. Зато смотря на Арвёста и Греттира понимаешь, что они семья. Вечно спорят и ссорятся, только о том, чтобы разойтись в разные стороны никогда не заговаривают.

— Что в лесу нового? — спросил я, когда мы сделали очередной поворот, преодолевая горный серпантин. Мне приходилось повышать голос, чтобы перекрыть им рев мотора старого автомобиля и держаться за переднее сиденье обеими руками: Арвёст водит лихо и смело, выжимая из двигателя все, что есть. Иногда мне кажется, что мы вот-вот вылетим в кювет, тут же мужчина резко поворачивает, не сбавляя скорости.

— Все по-старому. Недавно пересмешника застрелил, представляешь? Он падаль какую-то доедал, вскинулся на меня, а я — бах! — и наповал. А все одно, что дерево, что бревно, много за него не дадут. Этот остолоп Атли со своей шайкой всю дичь распугал. Нет, ну где это слыхано, осень еще не закончилось, а он давай по лесам скакать, «волки-волки». Одни волки у него на уме, мозги пропил.

— Он еще раз на облаву ходил?

— А я свечку держал, что ли? Делать нечего, только считать, сколько раз этот бездарь в чащу заявится. Да чтоб тебя лоси драли, Арвёст! Веди ровнее, не дрова везешь.

Арвёст, разумеется, не послушался. Он вообще медленно водить не умел.

— Мы с ним столкнулись у Эгиля. Атли заявлял, что Кристер подстрелил волка, а потому он и его шайка пошли на облаву.

— Слышал, — заметил Арвёст, а затем глянул на меня через стекло заднего вида, — да только для доказательств шкура нужна. А так и я могу заявить, что медведя уложил. А ты что в кабаке делал?

— Друзья позвали, — мне не слишком-то хотелось заострять на этом внимание. Греттир и Арвёст мне, конечно, не родители, и ругать не станут. И все же это они научили меня охотится, рыбачить, находить дорогу в лесу, зашивать прорехи в одежде. Я, в конце концов, был обязан им жизнью. И ответственности перед ними у меня было почти столько же, сколько перед родным отцом. Вряд ли Арвёсту пришлось бы по душе то, что я прохлаждаюсь в кабаке, вместо того, чтобы помогать Греттиру в охоте. — А вы сами волков видели? Может быть, они далеко, а вой все равно слышно. Я по ночам слушаю.

— Каких волков, малой? — фыркнул Греттир, — у тебя там ум за разум зашел. Выть-то они всегда воют. Только волки в начале зимы сюда носу не сунут. Я в последний раз их весной видел.

Зато я видел одного. Совсем недавно. Говорить этого не стал. Если бы Греттир узнал, что я заявился к волку на порог, а затем еще и начал таскать ему еду, он бы задал мне такую трепку, что я бы уже этого самого волка не боялся.

— А вы никогда не задумывались, что у волков могут быть человеческие глаза?

Мне казалось, даже они должны над этим посмеются. Я бы посмеялся.

Но они молчат. Лишь оба косятся на меня.

— Да ты видать сбрендил. От голода, сталось. Идеи, у тебя, конечно, ночами глаза не сомкнешь, — в конце концов пробурчал Греттир, потирая бороду, еще совсем темную, без седого волоса, — Если по чесноку, почему и не быть? Дико, только али что…

— Что мешает ими такими быть? — Арвёст пожал плечами, не смотря на меня, — На севере высокая радиация, всем известно. Тут разное встретишь. Они могут быть и не волками вовсе.

Тут они переглянулись. Мне чудилось найти в их взглядах что-нибудь заговорщическое. Там только немой вопрос.

— В конце концов, что только не произошло. Радиация. Распадающиеся ледники. Черное дерево. Думаю, в этом мире и место волкам с человеческими глазами найдется. Как тебе в голову такое пришло?

От объяснения меня избавляет окончание поездки. Арвёст вильнул влево, и мы остановились у дома скворняка. После я долго жду, слушаю то, как мужчины торгуются и думаю о сказанном Арвёстом. Когда Греттир и скворняк все же сходятся в цене, мы втроем перетаскиваем к нему шкуры и тушку пересмешника. Скворняк передает Греттиру деньги и они жмут руки. Мы возвращаемся в машину.

— Ну, добра земля — полна мошна, — удовлетворенно заключил Греттир. — Так хоть на птиц наскребем.

— Вы птиц купить хотите?

— Решили, лучше пусть будут. Зима нынче будет свирепая. Так хоть и яйца есть и, если что, зарезать можно, — Арвёст вернул машину на дорогу, мы катим дальше.

— Будешь из этих самых яиц себе пироги печь, — огрызнулся Греттир.

— Не из твоих же мне их делать.

— Из своих сготовишь! А птицы — это неплохо. Разве что их еще кормить надо. Цены нынче — особо не разгуляешься. Налог на прибыль снова повысили. И на охоту собираются. Что они с этими деньгами делают? Шелка с юга заказывают?

— Это из-за восстаний на Сырте Фрейра, — предполагаю я.

— Вот ведь, — цокнул Греттир, сжимая переносицу, — горя не знали. Еще и восстание.

— Считаете, что у них ничего не получится?

— Я никак не считаю, — однако, лицо у Арвёста помрачнело. — О себе бы позаботиться до того как в соседнюю фюльке лезть.

Следующая остановка — торговая лавка. На этот раз цена оговорена заранее, и поэтому мне остается только перетаскать ведра с рыбами. Кто-то окликает меня, и я оборачиваюсь. У прилавка оказывается Берси. Что ж, сегодня выходной день. Кого-то же я должен был встретить.

— Я думал, ты болеешь, — заметил Берси, когда я перетащил последнее ведро, — так Клеитос сказал.

— Мне лучше, — не слишком уверенно заявил я.

— Были сегодня на охоте? Атли опять со своими людьми в лес ушел.

Кто бы сомневался.

— Нет, сегодня не ходили. Только товар поставляем. А ты?

Берси покупал рыбу, да и дела, в целом, у него хорошо. Все это он мне рассказывает, а потом мы недолго молчим, потому что с Берси мне говорить и не о чем. Я знаю его с детства, но мы никогда близко не общались. Разве что он расспрашивал меня про Турид.

— Как Ягель? — спросил я, вспоминая о старом олене.

Берси дернул плечом, улыбнулся щербатым ртом почти с извинением.

— Так мы его зарезали. Шкура-то была хороша.

Мне не то чтобы грустно или печально. Я никогда не любил Ягеля как домашнего любимца. Скорее я все еще злюсь, что отцу пришлось пойти на подобное.

— Понятно. Ну, он старый был.

Мы прощаемся и я забираюсь в машину. Греттир отсчитывает деньги, пока Арвёст перебирает пальцами на руле, о чем-то задумавшись.

— Ну и увалень твой дружок, — заметил Греттир, удовлетворенный полученной суммой, а потом обращается к Арвёсту, — видал, а? Сверров сын. Сколько ему?

— Он мой ровесник.

— Семнадцать, значит. А уже как бочка здоровый. Сдается мне, самого Сверра перерастет. Он его что, с оленихой заделал?

Арвёст усмехается, и даже я улыбаюсь. Мы берем курс назад, поднимаемся в горы. Греттир протягивает мне несколько купюр, но я их не забираю.

— Я ничего не сделал, — запротестовал я, смотря на деньги.

Греттир сделал раздраженный жест, не разжимая пальцев.

— Руку кормящую не кусай. Бери, кому говорят. Брату мелкому чего купишь. Или сам поешь. А то как не встречу твоего отца, так он все старее и грустнее кажется. Ты хоть помогай ему, что ли, а не только в кабак таскайся.

Досадно слушать его слова. Греттир, разумеется, не знает всего, а от того судит со своего места. Он вовсе не пытается меня задеть, наоборот, хочет поддержать. Я для них не чужой и о моей семье они пекуться. От того мне тяжелее принять его помощь. Потому сейчас мне кажется, что я вечно где-то прохлаждаюсь и ничего не делаю, потому мой отец вынужден тащить все на себе. Да и Греттир с Арвёстом не больно то живут припеваючи. Они ведь хотели купить птиц.

И все же я беру деньги, как бы не перечила мне гордость. Не ради себя, а ради отца. Так я хотя бы смогу вернуть домой что-нибудь вместо украденного окуня.

— Спасибо. Я отработаю, — пообещал я, хотя это горькая ложь.

— Айя. Пустяки. Я же тебя не нанимал. Всегда деньги делили, подумаешь, в этом сезоне ты на охоту редко выходишь.

— Может быть, я тоже научусь сети плести? — предположил я после некоторого затишья. — Или удочки делать?

А это ведь выход. Для такой работы мне не потребуется бегать по лесу или задыхаться на производстве. Запах рыбы я еще могу терпеть. Да, много денег этим не заработаешь, но перебиваться можно. Почти тоже самое, что стричь овец и ощипывать птиц по весне. И как мне раньше это в голову не пришло?

Арвёст смерил Греттира победным взглядом, а тот возмущенно фыркнул.

— И что вы все на этих сетях помешались…

— Отличная идея, — перебил Арвёст, — я тебя всему научу.

— Вот и сидите-кукуйте у своей реки. Кто знает, может быть вы еще рыб научите трюки выделывать, ох, как заживем. Все свои деньги понесут, только бы на ручных лососей посмотреть.

— А ты птиц песни петь разучи, — улыбнулся я.

— Ха! Делать мне больше нечего. Может мне еще и зверей диких научить на задних ногах ходить.

— Почему нет? Волков же раньше приручали. Так собаки получились, — мне пришлось задуматься. Собаки.

— Скажешь тоже. Теперь-то у нас собак толком нет, — продолжал ворчать Греттир.

Однако, я уже сосредоточился на этой идее.

— А ведь волков раньше действительно приручали. Так в книгах написано. Только как?

— Так же, как и всех животных, — рассудил Арвёст. — Кошек же бродячих приручают. Молодых оленей и лошадей.

— Волки же не олени и лошади.

— А разница? Принцип тот же, — Греттир задумчиво постучал по подбородку, — почти все животные приручаются. И даже люди. Нежели ты никогда лошадей не объезжал?

Я помотал головой.

— Отец ведь лошадей не держит. Да и родственники тоже.

Греттир потер лоб, убрал с него упавшую прядь волос.

— Дела. Вечно запамятоваю, что на крайнем севере лошади не в ходу. У нас на равнинах с этим попроще. В целом, принцип такой: если тебе что-то от скотины надо, сначала нужно это объяснить. Скотина-то, она говорить не умеет. Значит надо показывать.

— И как мне это показать?

— Ну, гляди, — Греттир повернулся ко мне и выставил вперед две ладони на расстоянии, — допустим, это олень, лошадь или еще кто. Она тебя в первый раз видит, стало быть ты ее тоже. Сначала надобно к ней подойти. Ажно аккуратно, как с девушкой. — Арвёст хмыкнул и Греттир мимолетно на него оскалился. — Значит, нужно не испугать. Сокращаешь дистанцию и ждешь. Она стоит, на тебя вылупилась и думает. Ежели стоит и не отдоходит, еще подходишь. Ежели и теперь стоит, то еще ближе. Говорить чего ласковое. Главное следить, чтобы она не шуганулась и не ломанулась в сторону. Коль ломанулась, опять повторяешь. Только осторожно. Так она к тебе привыкает.

Греттир сократил расстояния между ладоней. Я нахмурился. Это что-то новенькое. Обычно бродячие кошки всегда доверчиво ластились к ногам, а оленей, овец и прочую живность мы отлавливали.

— Ладно. А что делать, когда подойду?

— А вот тут хвалить за то, что не сбежала. Даешь ей чего съестного, скотина, она же такая, не привередливая. Дал сладкого, полюбезничал. Мол, молодец ты, скотинка, а я не опасен, я к тебе с добром и наилучшими пожеланиями.

— Все, как с девушкой, — насмешливо вставил Арвёст.

— Нашелся умник. Вот ты стоишь перед скотинкой. Та не уходит. Можно отойти и снова повторить. Кабы она вроде как и не против, что ты рядом стоишь, можно ее потрогать. А коль потрогал, похлопал, там и дело за малым. Повторил так эдак раз пять, она к тебе и привыкла. И так со всем.

Греттир опустил руки, с ободряющей улыбкой смотря на меня.

— Это называется условный знак, — продолжил Арвёст, не отвлекаясь от дороги, — с повторением одного и того же сценария действий, животное понимает, что от тебя можно получить одобрение за какое-то действие. Еду или похвалу. Так учат откликаться по имени или зову. Ты зовешь, лошадь подходит и получает одобрение. А если не подходит, то и не получает. Главное добиться этого понимания.

— Но ведь те же лошади с оленями бывают опасны. Что делать, если я к ней подошел, а она меня лягнула, боднула, или еще что?

Или укусила. Точнее, проглотила целиком.

— Ты этого не допускай. Ее ведь не только хвалить нужно. Видишь, что тебя собираются укусить — кусай первым. Можно по морде хлопнуть или прикрикнуть, — Греттир щелкнул пальцами.

— Отрицательное подкрепление, — поддержал Арвёст. — За какие-то действия ты получишь одобрение, за какие-то — наказание. Тот же условный знак, только наоборот. Еще важно терпение иметь. Ждать, настаивать, только не грубить. Можно, конечно, просто заставить животное тебя бояться, но многого тогда не жди. Чтобы чего-то добиться, нужно тридцать раз повторить, и если повезет, на тридцать первый животное научится.

— А если я, например, ну… просто дам животному еды? А оно не ест. Что тогда делать?

— Искать другие методы одобрения.

Арвёст нахмурился, задумавшись, видимо пытаясь вспомнить, какие еще эти методы бывают.

— Да и толку с того, что ты ей еду бросишь, — заметил Греттир, — Звери тоже не дураки. Олень, который людей в глаза не видел, вряд ли сразу яблоко с руки возьмет. Только если очень голодный будет.

Теперь я понял. Если волк еще там, он скорее умрет с голода, чем заберет оставленные мной подачки. Потому что он не знает, почему я их оставляю. Но он ведь голоден. Должен быть голоден.

— Допустим, только олени и другой скот — это травоядные. А если это собака или другой хищник?

— Как и сказал Греттир, большой разницы нет. Коты, например, тоже хищники. Тут за лакомство — мясо. Предки так волков и приручали. С хищниками даже проще. Они обычно остаются там, где еда. В Атлантическом Эмирате таким образом хищных птиц приручают.

Арвёст вырулил на трассу. Его словам я мог доверять. В отличии от нас с Греттиром, Арвёст ураженец Конфедерации, видел за свою жизнь больше собак и даже приручал. А собаки всяко ближе к волкам, чем олени и лошади.

Все стало понятнее. Если я хочу помочь волку (в чем я еще сомневался), мне нужно быть более настойчивым. Сократить дистанцию.

Вдруг откуда-то сбоку до нас донесся оглушительный рев. Земля словно вздрогнула, от неожиданности Арвёст дернул руль и машина потащилась юзом. Я зажмурился, вцепившись в кресло, но Арвёст тут же остановился. Кровь загремела в ушах.

— Это что за чертовщина? — донесся до меня изумленный возглас Греттира.

Я распахнул глаза, боясь увидеть на дороге не весть что. Впереди было пусто. Оказалось, Греттир смотрел в окно. Арвёст перегнулся к нему, смотря туда же. Я повернулся.

Не так далеко, внизу, под возвышающимся склоном, стояла водонапорная башня. Вернее, раньше стояла. Теперь же ее почти всю заслонили клубья черного дыма, быстро поднимающийся ввысь. Отсюда нам было хорошо ее видно: серпантин уходил наверх, открывая вид на дома и фабрики, располагающиеся ниже. С замиранием сердца я смотрел, как башня покачнулась, дрожа многотонным железным корпусом.

— О, предки, — прошептал Греттир, — сейчас рухнет…

И словно по его воле, башня заскрежетала, разнося над коммуной тяжелый стон. Время замедлилось. Я наблюдал, как громадная махина медленно накренилась и, наперекор всем балкам и конструкциям, поддерживающим ее, тяжело начала опускаться, склоняясь все ниже и ниже. Липкий ужас сковал легкие, сердце остановилось, а башня все падала, падала, падала. Черное марево, сгущалось под ней, будто силясь удержать, но расступалось, не в силах выдержать напряжение. Железные пруты ломались под ее стонами и всхлипами. Проседала металлическая обшивка. Башня падала, и в какой-то миг, когда все на свете замерло в ужасе, она рухнула, издав последний предсмертный крик. Земля затрепетала под ее весом. Звук был такой, что сами горы содрогнулись. Черный туман вскинулся, погребя под собой здоровенного монстра.

Мы все продолжали смотреть.

Как такое могло произойти? Как водонапорная башня могла рухнуть?

Греттир очнулся первым. Он локтем пихнул Арвёста, приводя его в чувство и заставляя вернуться на место. Глянул на меня, бледного от ужаса и потрясения, но удостоверившись, что я в сознании, снова толкнул Арвёста.

— Разворачивайся, — резко сказал он, — едем туда.

Восемь

Домчали мы за каких-то двадцать минут, проскальзывая по крутым склонам. Машину швыряло из стороны в сторону хуже прежнего, заносило на поворотах, раскачивало. Арвёст даже не подумывал немного сбросить скорость, хотя Греттир его не подгонял, впрочем, и вести медленнее не просил.

Совсем близко подъехать не получилось. Землю медленно поглощала вода, отвоевывая все больше территории у людей, не собираясь останавливаться или замерзать. Черный дым рассеивался так же быстро, как и появился. Арвёст остановил машину рядом с другой на обочине; на место происшествия уже стекались испуганные зрители. Жители окружных домов и те, кто был поблизости.

Греттир первым вышел из машины, осматривая останки громадной постройки. Мы с Арвёстом выбрались следом. Рядом зрелище оказалось поистине ужасающим. Расколотый череп великана, рухнувшего с высоты всего своего роста.

Греттир засеменил вперед, пока не протолкнулся через толпу поближе. Я нетвердым шагом последовал за ним.

— Что было? — спросил Греттир, обращаясь ко всем и ни к кому разом.

— Водонапорная башня рухнула, — объяснила рядом стоящая женщина.

— Глаза у меня еще на месте. А как это вышло?

— Если бы мы знали! Бредятина какая-то, — сказал мужчина слева.

— Говорю вам, это потому что она была старая, — заметил кто-то позади.

— Вот уж нет! Ее лет пятнадцать назад поставили.

— Значит, чинили плохо. Кто починкой в последний раз занимался?

— Пришлые. Кажется, со Кридета.

— А я о чем! Нечего островным доверять!

— Так ее после этого наши проверяли. Это все Цезарь виноват. Этим он должен был заниматься.

— И где его носит?

— Кто-нибудь пострадал? — с трепещущим сердцем прервал я спор.

Старик, стоящий так близко, что я невольно касался его локтем, покачал головой.

— Все мы пострадали. Пока башню не починят, воды нам не видать, как собственных ушей. А это, кто знает, месяцы, а то и вся зима. Хорошо еще, что башня далеко от домов стояла. Авось многих и не затопит.

Какой-то ночной кошмар.

— Я имел в виду… никого не задело? — еще тише спросил я.

Старик раздраженным движением поскреб по шее.

— Откуда нам знать? Все затопило, не пройдешь. Надо ждать, пока кто-то решиться туда подойти.

— Говорю я вам, это Цезарь оплошал! Не надо было всем подряд такую работу доверять! И что теперь нам делать? — не сдавался мужчина слева.

— Уймись, а? Цезарь-то тут причем? Он итак делает, что может. Из чьего кармана эту самую башню чинили?

— Из нашего!

— Так а если что-то замкнуло? Или, может быть, вода замерла. В этом тоже Цезарь виноват? — поинтересовался Греттир.

— А чего ей мерзнуть? Не так уж и холодно.

Люди все переругались, беспокойно переступая с ноги на ногу, вертя головами, размахивая руками, бормоча под нос, вскрикивая, а вода прибывала и прибывала. Широкой рекой заливала дорогу, ручейками обвивала снежный настил, уходя ниже по склону. Толпа увеличивалась с каждой минутой. Кто-то предпринял попытку пройти к башне в рыбацких ботинках, едва не упал. Я продолжал пялиться на страшную картину перед собой.

Краем глаза я заметил, что Греттир попятился назад и обернулся. Арвёст тоже уходил в сторону, пробираясь между людей. Когда они отошли на достаточное расстояние, Арвёст наклонил голову, что-то негромко говоря. Лицо у Греттира тут же помрачнело, приобретая озадаченное выражение. Я протиснулся через толпу к ним.

— Что такое?

Арвёст пристально посмотрел на меня, но после все же сказал:

— Водонапорная башня не сама рухнула.

Я во все глаза уставился на него.

— Ты уверен?

— Перед тем, как она упала, что-то взорвалось. Если бы конструкция просела, или трубы прорвало, такого взрыва бы не было. Шум и треск — да, но не взрыв. И дыма такого быть не могло.

У меня не находилось слов, чтобы ему ответить. Я даже толком не мог понять, к чему он клонит. Я попытался вспомнить, как это произошло. И правда, вначале же действительно мы услышали взрыв.

— А если что-то замкнуло? Или же насосы дали сбой? Или… — я растерянно переводил глаза с лица Арвёста на Греттира. Что тот, что другой, серьезно смотрели на меня. Они ведь не шутят. Не могут так шутить.

Прошла одна вечность моих метаний, прежде чем Арвёст спросил:

— Чувствуешь, как пахнет?

Я нахмурился, но спорить не стал. Осторожно втянул ноздрями воздух. Пахло, как всегда, солью и хвоей, но теперь еще и дымом. Только сейчас я различил еще резкий кисловатый запах, который с каждым мгновением становился все сильнее. Сначала я принял его за запах старых труб или ржавчины. Теперь же я был не уверен.

— Так пахнет аммиачная селитра при нагревании, — слова Арвёста звучали как приговор.

— Что?

И тут я понял, что Арвёст пытался мне объяснить. Селитра. Ну, конечно, при высокой температуре и дополнительных средствах, вроде пороха или гремучей ртути, она может легко сдетонировать. Но откуда ей было тут взяться? Никаких предприятий, где использовали селитру рядом не было.

А значит, кто-то принес ее сюда. Принес и взорвал прямо под несущей конструкцией, чтобы башня рухнула. Отсюда и черный дым.

— Это какой-то бред, — уверенно заявил я. — Зачем кому-то взрывать башню?

Арёст только вздохнул, на мгновение прикрывая глаза. На какую-то долю мгновения я увидел, нет, даже предвосхитил страх на его лице.

— Не знаю. Раньше нас учили изготавливать такие взрывчатые устройства. Нитрат аммония сам по себе достаточно инертное вещество. Однако, при смешении с дымным порохом или другой взрывчаткой, которая выделяет достаточно тепла, он способен сдетонировать.

Арвёст отвел глаза в сторону. Я не хотел продолжать давить на него, не хотел заставлять его вспоминать обо всем, что ему пришлось пережить в юности. Только водонапорную башню кто-то взорвал. У меня не было выбора.

— И сколько нужно селитры, чтобы заставить упасть такую махину?

— Не так много, — вмешался Греттир, — взорвали же не чашу, а опорную конструкцию. А балки эти все равно что на соплях держаться.

Я не верил в это. Не мог поверить. Зачем кому-то взрывать проклятую водонапорную башню на краю севера? У нас даже важных объектов нет.

— Если это так, должны остаться следы взрыва, — заявил я.

— Ага. Только попробуй из сыщи в этой воде, — буркнул Греттир, а затем схватил Арвёста за плечо, — а теперь дуй туда и расскажи им все то, что ты нам поведал.

Этого Арвёст уже выдержать не мог. Он сделал неосознанный шаг назад, едва ощутимый, почти незаметный. Его не хватило даже на то, чтобы вырваться из хватки Греттира. И сразу же после него Арвёст подобрался, вытянулся во весь рост, вскидывая подбородок, сжал челюсти, ощетинился, показывая, что так просто его с места не сдвинуть.

— Нет, — негромко, но упрямо сказал он, — я не пойду.

Если бы речь шла о вещах попроще, если бы это заявление не могло посеять панику среди людей, если бы сами люди, не любившие конфедератов и чужаков, относились к Арвёсту проще, Греттир бы настоял. Словами, упреками, силой бы вытащил к толпе. Может быть, Арвёст сам бы сдался ему, как сдавался почти всегда, ведь находил в Греттире кого-то вроде старшего брата, который всегда знает лучше Но речь шла о том, что кто-то взорвал водонапорную башню. И Греттир не настоял. С тенью досады и понимания он посмотрел на Арвёста, который глядел перед собой. И отпустил его руку, сдаваясь.

Рядом послышались шаги. Это оказался мой отец. Видимо, приехал сюда за всеми остальными. Он мельком взглянул на меня, а затем протянул руку, совершая сухое рукопожатие сначала с Греттиром, а потом с Арвёстом.

— Вы давно здесь?

— Недавно приехали. Поднимались по склону, когда башня начала падать, — рассказал я.

— Цезарь уже едет.

— Пусть поторапливается, — бросил Греттир, сердито глядя на толпу, — он что, с того конца моря плывет, чтобы так запаздывать?

— Есть погибшие?

Я пожал плечами.

— Пока ничего не известно толком. Вода продолжает прибывать.

— Половина коммуны на зиму без воды осталась, — кивнул головой отец, — беда.

— Это было похоже на взрыв, — решился Арвёст.

Впрочем, когда отец вскинул на него глаза, на этом вся его решимость закончилась и он опустил глаза на Греттира. Арвёст не был трусом, и я это знал. Но жителей коммуны, которые могли запросто отвернуться от него все разом, он боялся.

Греттир потер переносицу, глубоко вздыхая.

— Беда на беде бедою погоняет. Все самому делать приходится.

Он сунул руки в карманы и, опустив голову, зашагал вперед. Отец проводил его хмурым взглядом.

— О чем это он?

Арвёст продолжал молчать, так что говорить пришлось мне.

— Перед тем, как башня упала, произошел взрыв. Тут повсюду был дым. И аммиаком пахнет.

Очень скоро Греттир разнес эту весть по всей толпе. Но сделал это не объявлением. Вместо этого он медленно и верно подводил к этой мысли. Очень скоро некоторые вспомнили о селитре, которая содержалась на судне, прибывшего из Восточной Коалиции, что все еще стояло в порту. Многие отказывались в это верить. Кто-то начал вычислять, сколько могло потребоваться селитры и где можно добыть остальную взрывчатку. Гомон толпы не утихал ни на мгновение, голоса предлагали, сомневались, доказывали.

— Вы все сбрендили! Ну кому могло прийти в голове взорвать водонапорную башню? В этом нет смысла!

— А кто ж знает? Террорист какой-нибудь. Или преступник, сбежавший из Мертвого Простора.

— Конфедераты! — взвыл кто-то и Арвёст невольно поморщился.

— Это люди Катехизатора. Эти крамольники и сюда добрались!

— Верно-верно, пытаются и тут беспорядки устроить!

— Успокойтесь, — теряя терпение призвал я, — это же абсурд.

Несколько лиц повернулось ко мне. И я, поджав губы, продолжил:

— Зачем повстанцам взрывать нашу водонапорную башню? Если бы они хотели запугать нас, они бы испортили трансформаторы или остановили работу фабрик. Да и они тут причем? Зачем им наша коммуна? Они же грызуться с Содружеством, а не с самим севером. Подрыв водонапорной башни им никак не поможет и ничего не исправит.

Какое-то время над публикой замерла сладостная секунда тишины. И тут же гул поднялся снова. Кто-то оспаривал мои слова, кто-то соглашался, однако, большинство все-таки сочли теорию о повстанцах не рабочей. Только вот если не они, то кто?

С дороги раздался шум. Сюда приближалась массивная машина, гулко рыча и шлифуя дорогу широкими шинами. Как только она остановилась, из нее выпрыгнули несколько человек в спецовке. Они тут же рассеялись и перед нами наконец предстал Цезарь. Он двинулся вперед уверенным торопливым шагом, и толпа быстро отступила перед ним, будто стая рыб перед хищником.

— Разойдитесь, — велел Цезарь, — надо расчистить дорогу и увести воду, пока дома не затопило.

Жители тут же накинулись на него с вопросами:

— Почему башня рухнула?

— Говорят, это взрыв!

— И что мы теперь будем делать?

— Здесь такой лед ляжет, ни пройти, ни проехать!

— Что говорят в департаменте?

Цезарь вскинул руку в перчатке, призывая всех к молчанию. И все тут же умолкли. Когда-то давно, во времена предков наших предков, на нашей земле властвовали конунги. Короли, правившие небольшими россыпями людей, расселившихся тут много веков назад. Потом их не стало, но много лет спустя, когда люди вновь начали отстраивать города, это название вернули. Конунги сохранились даже сейчас, когда все решали департаменты. Только уже не правили, а защищали народ, договаривались с пропреторами, разрешали междоусобицы и в целом являлись представителем интереса народа. Наших конунгов избирали, и когда людей не устраивали их решения, они уходили, не споря. Однако, Цезарь был конунгом уже давно. У него имелось все, чтобы сохранить эту должность: суровый взгляд из под опущенных темных бровей, природная властность, которая внушала послушание, холодный тон сильного голоса, с которым он обращался к народу. Решения он выносил справедливо, бесконечные часы мог беседовать со спорящими, пытаясь прийти к решению, не жалел времени и сил на то, чтобы выбить для нас побольше выплат или выходных для рабочих, помогал беднякам, порой жертвуя средствами из собственного кармана. Даже некая тучность его фигуры внушала мысли не о толстяке, наживающимся на народе, а на зажиточном хозяине, земли которого не ведают голода.

— Мы все испуганы, — в голосе его слышалось понимание, но не жалость, — я, как и вы, не знаю, что произошло. Со своей стороны мне остается заявить, что водонапорную башню мы проверяли в начале осени и она была в порядке. Сейчас не время разбираться с причинами, как это произошло. Спросите себя, чем вы можете помочь. Отправляйтесь в дома ниже по склону и окажите любое содействие пострадавшим. Не бросайте ваших соседей на произвол судьбы. Сначала мы уберем весь беспорядок, а затем выясним все остальное.

— А как с дорогой быть?

— Департамент знает?

Цезарь снова поднял руку, останавливая вопросы. Его присутствие действовало на толпу успокаивающее.

— Спокойно. Не надо паники. Это катастрофа, у нас есть силы с ней справиться. В ближайшее время придется придется трудно, не спорю. Вероятно, всю зиму нам придется провести без воды. Некоторые заводы встанут. Это лишь временно. Я лично встречусь с пропретором и удостоверюсь в том, что в ближайшее время дело будет улажено. Но сейчас своими разговорами и рассуждениями вы только тратите драгоценное время. Так что прошу, разойдитесь. Как только мы поймем причину, я созову собрание, и мы решим, что делать дальше.

Однако, этого было недостаточно. Пусть кто-то и действительно тут же отошел прочь, многие остались, продолжая засыпать Цезаря вопросами и требовать объяснений. Группа людей, которых привел конунг, направилась к последкам катастрофы.

— Во перепел, — усмехнулся Греттир, — все они такие. Много слов, а ты смотри рот на замок и помалкивай.

— Мы уже тут ничем не поможем, — возразил отец, глядя на Цезаря, который выслушивал вопросы, изредка кивая головой. После чего он повернулся к нам, — могу я вас попросить отвести его к себе?

— Мы тоже можем помочь, — неодобрительно заметил я, — людей может затопить. Нельзя вот так просто уехать.

— Два горя вместе, третье пополам, — согласился Греттир.

Отец оставался непреклонен. Он пристально поглядел мне в глаза.

— Я не хочу, чтобы сразу после простуды ты лез в воду или таскался где попало. Тебя итак в последнее время здоровье подводит. А рабочих рук тут предостаточно.

Это была неприкрытая угроза. «Не заставляй меня объявлять при всех о том, что ты болен,» — говорил отец. А ведь он мог вполне это сделать. Я ощутил как злоба разливается в груди. Ну что еще за ультиматумы? Я не хочу сидеть в стороне, когда людям нужна помощь!

— Не такой уж он и хилый, — сказал Арвёст, тоже смотря на меня.

Отец на это никак не отреагировал. Он ждал решения Греттира, надеясь на его понимание. А Греттир колебался, угрюмо потирая бороду.

— Пожалуйста. Я не могу бегать за ним из стороны в сторону, — надавил отец.

Греттир фыркнул, встряхиваясь.

— Айя, Хавтур, твоя взяла. Только смотри, чтобы сын у тебя потом в конец не обленился, уж больно ты за него радеешь.

Развернувшись, он хлопнул меня по спине и направился к машине. Арвёст все еще стоял рядом, ожидая, пока я пойду за ним. А я не шел. Я злобно смотрел на отца, пытаясь заставить его пожалеть об этом. Отец не выглядел сожалеющим. Только немного растерянным. Мне хотелось накричать на него или упереться, но если я сейчас начну с ним ругаться, это никому не поможет. В конце концов Арвёст положил руку мне на плечо и потянул в сторону.

— Идем, малой, — позвал он.

— Поговорим дома, — произнес отец заученную фразу, все еще смотря на меня.

Каждый день одно и то же. Я стряхнул с себя руку Арвёста и раздраженно зашагал к машине. Сколько еще это может продолжаться? Сначала работа, теперь это. Скоро он запрет меня в птичнике и будет выгуливать на цепи.

— Проследите, чтобы не сбежал! — крикнул отец нам вслед.

Я обернулся, но не для того, чтобы ответить. Вместо этого я снова обратил внимание на башню. Казалось, что если я хорошенько зажмурюсь, помотаю головой и ушипну себя, то наконец проснусь и все это закончится.

Девять

Едва моя голова коснулась подушки, я тут же провалился в сон. Он тяжелый и темный, и я плавал в нем, не задыхаясь и не ища воздуха. Мне ничего не снилось. Это просто мгла, которая поглощала меня, а я настолько устал, что и рад.

А затем я проснулся посреди ночи.

Сначала я лежал, не понимая, от чего проснулся. Моргая, молча смотрел в потолок. В комнате оглушающе тихо. Я прислушивался к себе, но понимал, что не задыхаюсь. И ничего не болит. После недавней терапии болезнь отступила на некоторое время, и сидит, вжавшись в клубок под ребрами. Вот бы снова заснуть. Я повернуся на другой бок, выцепил взглядом детали моей маленькой комнаты в ночи. Мебель темными силуэтами чертила странные фантасмагорические глыбы. В темноте трудно разглядеть, что является каким предметом. Светлый лик луны, пробивающийся через шторы, серебрил комнату, освещая мягким светом. В этом свете, холодным и приятном, тонуло все: и предметы на гротескно-темном столе, и мои недавние картины, приколотые к доске на стене, и олень, который стоял посреди комнаты. Свет ложился по на пол длинными ломаными линиями, дотягивался до меня, и я нежился в нем вместе со всей комнатой.

Что-то не так. В моей комнате. Что-то неправильно. Я пригляделся пристальнее, чтобы проверить все еще раз. Комод в углу, стул, ковер... а, ну да. Точно. Олень с горящими глазами, стоящий в комнате, не мигая смотря на меня. Кажется, это неправильно. Но я слишком хотел спать, чтобы разбираться с этим.

Я закрыл глаза, снова проваливаясь во тьму.

Через час или минуту я проснулся. Слышал дыхание надо мной. Прерывистое и быстрое. Затем дыхание превратилось в голос. Он что-то шептал мне. Что-то, чего не понять. Шептал и шептал, покашливая и сбиваясь, скрежеща в темноте. Он наклонился надо мной, и его горящие глаза смотрели мне прямо в лицо. Он шевелил оленьими губами, что-то бормоча, но я не знал этого языка из мешанины звуков и треска.

Вся кровать мокрая и липкая от его крови, которая хлестала из его перерезанного горла. Он потянулся ко мне, и я вскрикнул от ужаса, вскочил и упал на пол, запутавшись в одеяле.

Ни оленя, ни его крови не видно. Я зарылся пальцами в волосы. Голова ужасно болит.

— Ненавижу это. Ненавижу. Ненавижу, — шепнул я, чувствуя, как дрожат пальцы и губы.

В ушах все еще стоял шепот оленя.

Я сел на кровать, закрывая глаза и пытаясь вернуться в спокойное состояние. Это нервы. Это нервы ведь, да?

Я тихо кашлянул. Вены на руке саднили. Наверное, мои сны не сколечко не улучшают мое самочувствие. Плевать. Почему все так резко навалилось? Новый закон. Приезд Фьора. Охотники. Водонапорная башня.

У меня даже умереть спокойно не получалось.

Через какое-то время я понял, что меня колотит не от ужаса, а от холода. Я не закрыл окно перед сном. Надо встать на ноги, чтобы запереть.

Тихая нота раздалась в глубине леса. Тут же узнал ее. Она протяжная и длинная. В одиночестве она звучит еще жалобнее, чем когда волки поют все вместе.

Я слушал, не вставая с постели. Тошно.

С какой-то другой стороны раздалась другая нота. Она ниже, но не сильнее. Это вожак?

Вой раскатился по горам, звучит чистым звуком, долго и тоскливо. Слушая его, я забыл о олене и его шепоте. Волк пел одной нотой, но так раскатисто и сильно, что я не мог больше ни о чем думать. Только слушать его. Наслаждаться этим звуком.

Он затихает.

Это не столько песня, сколько перекличка. Наверное, разделились. Как они далеко друг от друга? Встретятся ли когда-нибудь вновь? Вдруг один из околел, или тяжело болен, или ранен?

Я ждал. Лес молчал. Волки в нем тоже. Ночь тиха, это безмолвие сводит меня с ума. Смешно. Меня печалит, что звери в лесу растерялись.

Опустив голову, обнял ее ладонями. От их воя мне стало только хуже. Только больнее. Навалилась усталость. Глаза начало невыносимо щипать, пришлось проглотить ком в горле. Не смотря на холод, я начал задыхаться. Во мраке вновь зародился шепот.

Ну пожалуйста. Еще раз. Вы же не поете каждый день.

Наверное, волки меня услышали. Потому что кто-то третий ответил на зов. По голосу слышно, как волк молод, и от того его вой слабее предыдущих. Но он поет, не сбиваясь, и так долго, что я успел встать и подойти к окну.

Где-то на середине его воя к нему присоединился с дальней стороны леса кто-то еще. Кто-то очень далеко, и от этого зов звучит глухо. Я слушал их, отдаваясь этому вою полностью. Позволяя захватить меня, отнести в лес, полностью погрузиться в щемящий сердце дуэт.

О чем они поют?

Интересно, как волков слышно там, на горе, где живут Арвёст с Греттиром. Там, где нет забора и течет вниз узкая река. Громче или глуше звучит вой?

Тут я услышал кое-что еще.

Этот звук длился буквально мгновение, но я услышал.

Какое-то поскуливание, непохожее на привычный вой. Аккорд расстроенной скрипки. Удар по струнам. Лишняя нота в секвенции.

И это совсем близко.

Я высунулся из окна, чтобы расслышать. Взвизг слишком короткий.

Волки тоже услышали. Вой резко оборвался и некоторое время только ветер трепал гриву деревьев. Мы прислушивались все вместе.

Однако, больше это не повторяется. Вожак снова завыл, громко и отчаянно. Я слышал призыв в голосе. Никто ему не ответил. Несмотря на то, что вожак пробует два раза.

Только я знал, кто это был. Кто может кричать от отчаяния так близко.

Вот бы никто из людей этого не услышал.

Я еще долго стоял у окна. Так долго, что меня начало колотить от холода. Но я не заметил этого.

Вместо этого я... счастлив?

Это так глупо, что я криво улыбнулся, смотря в лес. Не знал, чего я жду. Наверное, ничего.

Я точно сумасшедший.

Но почему-то ужасно, до мандража рад. Волк жив. Все еще жив. Он там. В своем убежище. Продрогший и обессиленный, но он жив.

— Я смогу тебе помочь, — пообещал я, наваливаясь на ручку окна. Нельзя его закрывать. Кажется, это может убить волка, умирающего в лесу. Мне так казалось.

Конечно, волк меня не слышал. А если бы слышал — ни за что бы не поверил.

Десять на ноль

Хотелось бы верить, что после воя волков стало спокойнее, а принятое мною решение придало мне уверенности, а от того я тихо и мирно спал без задних ног.

Вместо этого я мучился от нетерпения до самого утра. Нервно перекатываясь с этого бока на другой, трепля ногтями рукав кофты и расчесывая темные отметины на руке. Тревожно и взволнованно вглядываясь в тьму своей болезни и комнаты.

Как только за окном небосклон начал бледнеть, я вскочил на ноги и принялся поспешно одеваться, наскоро вытягивая одежду из шкафа. Отчасти потому что торопился: мне надо было сбежать из дома раньше того, как проснется мама приготовить завтрак. Раньше, чем отец выйдет на улицу покормить птиц. Раньше, чем оживет вся коммуна, чем начинается смена. И раньше, прежде чем я передумаю совершать самый глупый поступок, до которого только доходил исступленный болью и измотанный рассудок.

Я проглотил таблетки, захватил с собой кусок хлеба и сала с кухни, направился в сарай. Там я снял с крюка свое ружье — старую двустволку с испещеренным царапинами прикладом, которая уже успела запылиться. Ссыпал несколько патронов в карман. «Видишь, что тебя собираются укусить — кусай первым,» — шелестел в ушах голос Греттира. Из-под залежей сена я вытащил припрятанную вчера тушку лосося, денег, что я незаслуженно получил, хватило на две рыбы. Мало того, весь вчерашний вечер Арвёст учил меня плести сети. Я надеялся отблагодарить его, когда все-таки научусь.

Чтобы у меня были силы пройти через сугробы, всю дорогу от дома до забора я с величайшим усилием и упрямостью запихивал в себя куски хлеба и мяса, которые утащил с кухни.

Высокие сосны и ели закрывали собой еще еле светлеющее небо, поэтому в чаще было гораздо темнее, чем в коммуне. А еще до жути тихо. С утра не было ни промёрзлого ветра, ни снегопада, как будто весь мир замер, оледенел, смотря на меня, пробирающегося через снег.

И было холодно. Холодно, холодно, холодно.

Я не знал, откуда этот холод. От снега, от леса, или от моих внутренностей, сжавшихся от страха.

Однако, я продолжал идти, барахтаясь в снегу и спотыкаясь. Я хорошо запомнил дорогу. Очень скоро, даже быстрее, чем ожидал, я оказался у логова.

Когда я положил рыбу к остальным, так и валяющимся на снегу, отошел немного в сторону и сел в снег, держа ружье на коленях, сомнения боролись во мне, пробуждая то холодную уверенность, то животный страх.

Хотелось бы сказать, что я внимательно и спокойно выжидал момента, когда волк появится. Вместо этого, мне показалось, что я просидел час, после чего погрузился в болезненную дрему, вымотанный бессонницей и тревогой.

Проснулся я от тихого шуршания в глубине норы и хруста веток.

Первым моим порывом было тут все вскочить на ноги и броситься прочь. Но я удержал себя.

Вторым моим порывом было перестать дышать и свернуться в клубок, надеясь на безболезненную быструю смерть. Я удержал себя и теперь.

Третьим... третьего порыва не было. Я просто замер на месте, стараясь не дрожать от ужаса.

Из-за веток показалось чудовище. Сначала я даже не увидел его целиком — только яркие огни глаз в темноте. Затем они мигнули, волк выбрался наружу. Он был похож на волка меньше, чем на жуткое нечто, которое являлось потерявшимся путникам в знак их погибели. Морда покрыта толстым слоем запекшийся крови. Шесть на шее и загривке свалялась, свисая комьями, длинные лапы ступали в снег как-то неправильно, не по-звериному. Все движения его были скомканы и дерганы. Когда он вышел на свет весь, я увидел, что хвост его тоже испачкан кровью и облез. Волк был ужасно тощий, так, что видно ребра под его свалявшийся темной шерстью и мышцы, веревками висевшие на теле.

И рана, которая черным озером крови растекалась на его бедре.

Я сглотнул, смотря, как он приближается.

Никогда еще я не видел волка так близко.

Он замер передо мной, словно изваяние из камня, кошмарное наваждение, оживший ужас северных лесов. Я знал, что даже раненому, ему ничего не стоит броситься на меня и сомкнуть свою черную пасть на моем горле. Но он стоял, высясь надо мной, рассматривая глазами цвета темного янтаря, пристально и осуждающе.

Он стоял, и я чувствовал его горячее смердящее дыхание у себя на лбу.

На что я надеялся, придя сюда? Он — не домашняя зверюшка, понимающая мои знаки и речь. Не человек. Как я ему помогу? Я просто безрассудный мальчишка, случайно наткнувшийся на волка.

Лучшее, что я мог сделать — это выдать его местонахождение, чтобы Греттир или Атли окончили его мучения.

Что я здесь делаю? Что я, черт возьми, здесь делаю?

Мы оба не двигались. Волк смотрел на меня жуткими человеческими глазами. Я глядел на его огромные лапы, утопающие в снегу. Меня била мелкая дрожь. От ужаса, собственной глупости и беспомощности хотелось кричать.

Но я не двигался.

Наконец, спустя добрую бесконечность, волк опустил голову. Пусть я и не видел толком волков, я знал о них многое.

И я знал, как волки готовятся к прыжку.

Я медленно поднял голову, осторожно протянул руку с раскрытой ладонью. Прошла секунда. Волк не бросился.

Я тихо вздохнул. В ушах гулко стучало сердце.

— Я… не…

С первым звучанием моего голоса волк издал гулкое рычание. Оно было настолько резким, настолько диким и грозным, что я невольно дернулся.

Волк замолчал так же резко, как начал, наклонил голову, содрогнувшись всем телом. Я опустил руку, с замиранием сердца глядя на то, как он возит мордой по снегу, пытаясь подавить хрипы внутри себя. Наконец волк сильно закашлялся и, раскрыв пасть, выхаркнул густую, темную кровь.

Она небольшими каплями разлилась по белому полотну.

Я с медленно перевел глаза на нее. От одного вида меня тошнило.

Волк сглотнул, потом снова поднял голову, оскалив частокол крупных зубов, окрашенных в алое.

— Ты умираешь, — тихо произнес я, смотря на его морду в крови и капли на снегу.

Волк зарычал снова. Рык получился более хриплым и тихим. Ему не нравился мой голос.

Мой страх отступил куда-то назад, забившись вглубь. Теперь я видел перед собой не жуткое чудовище, а умирающего раненого. Волк стоял согнувшись, широко расставив лапы, потому что не мог наступить на правую заднюю. Из его пасти текла вязкая кровь. Теперь мне было ясно — почти все силы у него ушли на то, чтобы выбраться из убежища.

С не зная почему, я быстрым движением подхватил хвост лосося, которого притащил. От моего резкого движения волк вытянулся и клацнул зубами. Я, осторожно размахнувшись, бросил рыбу ближе к нему, и подальше от себя.

Тут волк не выдержал. Он прыгнул на меня, и его прыжок, пусть был коротким и явно болезненным, не был лишен необузданной невероятной грации. Именно об этом я подумал, прежде чем зажмуриться, а его зубы сомкнулись на моей шее, и я издал последний вздох, утопая в жуткой боли.

Ничего не произошло. Я, дрожа сильнее прежнего, приоткрыл глаза. Волк не допрыгнул. Он еще ниже пригнулся в снегу, смотря на меня, ощетинившись и прижав уши. Его глаза даже показались мне чуточку оскорбленными.

— Для тебя, — тихо произнес я.

Волк тихо рыкнул. И затих.

И тут, где-то в дальних уголках своего сознания, я снова почувствовал это.

Словно рефлекс. Как воспоминание, давнишнее, из раннего детства, пробившиеся в голову из-за запаха, вкуса, который пробуждал его.

И мое сознание преобразовало его в слово.

«Прочь.»

Я замер, во все глаза уставившись на волка.

Это было оно. Снова.

Волк снова показал ряд зубов.

И я почувствовал. Рябь на воде. Песни и слова в видениях воспаленного мозга. Помехи в вещании радиостанции, когда ее волны сталкивались с другой.

Но вместо шума я слышал это. Потайной смысл. Предметы в темноте.

«Уходи прочь.»

Я все еще оставался на месте, не веря тому, что слышу в своей голове. Я не мог понять, что это. Не слова. Не образы.

Вернее, я понимал. Но я не мог принять это.

«Беги. Прочь. Уходи. УХОДИ!»

С последним словом я почувствовал неминуемую опасность. Страх перед чем-то необъяснимым. Он ударил меня, с клокотанием пройдясь мурашками по рукам и шее. Волосы на затылке стали дыбом.

— Это… ты делаешь? — язык меня не слушался. На губах пересохло.

Волк снова низко зарычал. Он пригнул голову, показывая, что сейчас кинется на меня. Я поспешно отодвинулся, барахтаясь в снегу, но не мог позволить себе убежать.

«ПОШЕЛ ПРОЧЬ!»

Гром! Удар ножа куда-то под дых. На миг я даже потерял дыхание. От напряжения ломило кости.

— Я не могу уйти! — потеряв всякую осторожность крикнул я, — если я уйду, ты умрешь здесь сегодня же ночью.

Волк зарычал еще громче. Вытянулся так, что передние лапы его задрожали.

«Уходи. Или я сожру.»

Волк моргнул. Я нахмурился, пытаясь понять, что он хочет.

«Тебя.» — Похоже, это давалось ему с трудом. Однако, давалось.

— Если ты не будешь есть, ты умрешь сегодняшней ночью. Понимаешь? У-м-р-е-ш-ь.

Вместе со словами я решил доносить сказанное образами. У меня не было уверенности, что волк случайно не читает мысли. Или что я окончательно не свихнулся.

И я представил волка мертвым. Мертвым, одиноко свернувшимся в клубок в своей норе, замёрзшим на холоде. Его морда искажала боль и отчаяние, на пасти застыла кровь, а темно-янтарные глаза превратились в тусклые безжизненные стекла.

Волк все-таки приподнял голову. Но уши не развернул. Я несмело отложил ружье в сторону и отодвинул его не так далеко, чтобы не успеть схватить.

— Я принес тебе рыбу. Ты не можешь охотится. Ее не так много, но это еда.

Волк раскрыл пасть. Из нее тут же на снег тонкой струйкой закапала кровь. Я не мог понять, оцарапал ли он ее, или просто кашляет ею.

«Отравлено.»

— Что?

«Отра в л е н о.» — с паузами возникло у меня в голове.

— С чего это? Если бы я пытался тебя отравить, я бы подбросил только одну рыбу!

Волк ничего не предпринял. Так и остался стоять, хмуро глядя на меня. Через минуту до меня дошло, что он не понимает.

— Не отравлено. Мне незачем тебя травить. Ты уже умираешь.

И я на всякий случай подкрепил это образами в голове.

Волк издал какой-то неявный звук.

«Все. Что людей. Отравлено».

Я фыркнул.

— Бред. Это даже не наша. Я же предлагаю тебе жареное мясо. Это рыба!

«Отравлено.»

— Нет! — Помотал я головой. — Да послушай меня! Это просто рыба. Съешь ее! Я... клянусь, что она не отравлена.

Вряд ли для волка было понятно значение слова «клянусь».

Он наконец соизволил глянуть на рыбу. Медленно переводил глаза с рыбы на меня, а с меня на рыбу.

«Ладно,» — прохрипел волк в моей голове, — «ты впереди».

— Что? — я задумался над значением. — Я не ем... сырую рыбу.

«Ты впереди. Ты...» — снова пауза. — «Ты первый.»

— Люди такое не едят.

Волк резко зарычал.

«Отравлено.»

— Нет, послушай! Я... — с усилием я подавил вдох. До меня начало доходить, что я не смогу объяснить это волку. Мне не рассказать, почему именно я не хочу пробовать рыбу.

— Ладно. Я первый? И тогда ты съешь?

Волк сел в снег, видно показывая, что не бросится. Признав это за согласие, я осторожно и медленно подполз к лососю, которого принес. От мороза рыба уже начала коченеть. Я подышал на ее бок, пробуя хоть немного разогреть. Рыбья чешуя скользнула по губам противным мокрым касанием.

Я еще раз взглянул на волка. И зачем я все это делаю? Надо было бежать, пока он предлагал. У меня даже нет шанса разделать рыбу. Глубоко вздохнув, слушая, как стучит мое сердце, я наклонился и так быстро, как только мог, сомкнул челюсть на мерзко холодном боку рыбы, на животе, там, где чешуя была не такая толстая. Но даже там у меня не удалось прокусить ее с первого раза. Первым укусом я только оттянул кожу. Стараясь не обращать внимания на привкус тины, слизи и соли, я снова вгрызся в бок лосося. Наконец, я смог оторвать кусок, и принялся разжевывать его. Сырое рыбье мясо оказалось еще хуже, чем привкус чешуи. Оно прекращалось в какую-то кашицу, схожую с резиной, у меня во рту, вперемешку с кровью, чешуей и, кажется, какими-то хрящами. Лишь оказавшись у меня во рту, мякоть породила рвотный рефлекс.

Я закрыл рот ладонями, чтобы не вытошнить рыбу вместе с завтраком. Солоноватая пресная мякоть была отвратительна. Отвратительно держать ее во рту, отвратительно ощущать на языке, и хуже всего, отвратительна была мысль, что это сырая рыба.

«Глотай.»

О, предки, нет.

Я едва держал ее во рту. Как я мог проглотить это? Да меня тут же вывернет прямо на снег. Кашица превращалась в еще больнее противную субстанцию. Я вздохнул, подавив еще один рвотный рефлекс, и сглотнул. Глотать тоже пришлось два раза. Как только мякоть прошла в горло, я закашлялся. Желудок упрямо не хотел принимать это. Меня трясло изнутри.

Наконец, это улеглось. Я еще раз осторожно вдохнул, и закашлялся. Затем, зачерпнул снега и принялся есть его, чтобы хоть как-то избавиться от противного привкуса.

— Вот, — устало произнес я, когда смог произнести хоть что-то.

Волк долго смотрел на меня, а затем, поднявшись, прошел к рыбе. Он внимательно обнюхал сначала одну, потом другую, снова уставился на меня. Все еще не спуская глаз, подхватил рыбу за хвост и проглотил одним махом. Вместе с головой и хвостом. После, немного подождав, схватил следующую.

Я, глубоко вздохнув, кинул ему третью. Наверное, я не смогу есть рыбу до конца своих дней. Буду питаться только хлебом и сыром. И ягодами, если будут.

Однако, волк попятился от рыбы, брошенной мною и оскалился.

— Ну что? — это звучало неожиданно раздраженно.

«Ты держал это.»

— И что? Отравлено теперь все, что я держу в руках?

Волк мигнул рыжими глазами и перестал скалиться.

«Не буду.»

— Как хочешь. Будет валяться тут. Я не заберу это.

Мы с волком долго переглядывались. Я осматривал его массивную челюсть, темную шерсть, лапы, погруженные в снег, изогнутую спину, под которым прятался прочный скелет. Я читал, что волки до «раскола», момента, когда предки окончательно превратили планету в непригодное для обитания место, не достигали высотой выше метра. Я не мог представить их настолько маленькими. Это просто не укладывалось у меня в голове.

Волк тоже наблюдал за мной. Я не мог знать, что он думает. И не догадывался, отчего я понимаю его.

В конце концов, он все-таки снова сдвинулся, осторожно подцепил лапой оставшуюся рыбу, взял в зубы и проглотил.

Я выдохнул. Что ж, зато теперь он не умрет от голода. Не знаю, зачем я подверг себя таким мучениям ради какого-то зверя в лесу. И все же внутри разлилось чувство внутреннего удовлетворения.

«Зачем.»

Я моргнул, глядя на то, как волк снова подходит ко мне в плотную и нагибается ближе.

— Если ты сожрешь меня, я не смогу носить тебе рыбу, — голос больше был похож на писк. Он был так близко.

В глазах волка читалось раздражение.

«Зачем.»

Я, наконец, собрался с мыслями, и попытался не думать о том, что ему нужно всего лишь вытянутся, чтобы достать меня зубами.

— Что зачем?

«Зачем. Ты пришел.» — волк долгую паузу, видно пытаясь объяснить, — «Рыба».

— Я хочу помочь.

«Зачем.»

Я хорошенько задумался над этим вопросом. Зачем я ему помогаю? Для чего? Какая мне разница, что какой-то волк ранен? Летом, во время охоты, их трупы привозят по пять штук. И ничего. Он мог спокойно оказаться среди этих пяти. И все жили бы дальше. А я просто человек.

Я отвел глаза от него. Просто человек. Умирающий человек.

— Я слышал тебя этой ночью. И тогда, когда я сидел здесь... ты увидел меня и не бросился. А мог. Я решил, что ты... отличаешься.

Волк продолжал смотреть на меня, ничего не отвечая. Пусть у него были и человеческие глаза, но не было человеческого лица. Я с трудом распознавал его эмоции.

— Мы было бы... грустно? Если бы ты умер. Я ведь мог что-нибудь сделать. Помочь. Я тоже умираю.

«Тогда почему не съел сам.»

— Нет, это не то... не от голода или ран. Я... — замолчав, я потянул свой рукав, чтобы показать волку темные вены, отравленные болезнью.

Волк в некотором замешательстве смотрел на мою руку. Затем он наклонился ближе, и мне снова пришлось заставлять себя не дергаться от страха. Волк, раздувая ноздри, осторожно обнюхал мое запястье. Затем фыркнул, отступил на несколько шагов. Я смотрел, как маленькие капли крови из его пасти расплываются на моей руке.

«Пахнет смертью,» — как-то одобрительно сообщил он.

— Ага.

«И людьми.»

— Неужели? — с нескрываемым раздражением отозвался я.

Волк опустился на снег, внимательно глядя мне в лицо.

«Ты тоже человек?» — впервые я отчетливо слышал вопрос в том, что он пытался до меня донести.

— Конечно. Ты же сам пытался на меня наброситься. Я пахну людьми.

«Ты с ними живешь. Пахнешь. Если жить с людьми, пахнешь людьми,» — волк мигнул глазами, облизнулся красным языком. — «Но ты понимаешь.»

— Понимаю?

«Меня. Ты понимаешь меня. Как?»

Я пожал плечами, а затем вспомнил, что я разговариваю с волком.

— Не знаю. А как ты понимаешь меня?

«Как остальных.»

— А я нет. Не так, как людей. Это…ну, как... знание. Я просто знаю, что ты говоришь.

«Ты говоришь на моем языке.»

— Нет, не говорю. Ты первый из волков, с кем я общаюсь.

«Говоришь.»

— Нет. Ну, может быть... — пришлось сделать паузу, чтобы задуматься, — Может, я всегда его знал. Но не учился. Самому языку. Я знаю, как вы двигаетесь. Как живете. Иногда я понимаю, почему вы воете. Но я не знал, что можно так говорить. То есть... чтобы я понимал. Все волки так умеют?

«Язык нельзя «учить». Только понимать. И разговаривать. Ты первый человек, который говорит на нашем языке. Остальные не говорили.» — Он сделал паузу, и в мне показалось, что он усмехается. — «Все волки умеют говорить.»

Я таращился на него, как последний баран. Мой страх исчез, уступив место возбуждению от услышанного. Если я понимаю его, значит я понимаю и остальных? Но почему я? Или не только я? Кто-нибудь еще умеет разговаривать с волками? А если я действительно говорю на его языке, когда я научился?

У меня в голове был целый кладезь вопросов. И я не знал откуда подойти и за что схватиться.

«Это неправильно,» — вдруг заметил волк и поднялся с места.

— Что неправильно?

«Разговаривать с людьми. Люди, знающие наш язык. Это неправильно»

— Но ты же сам сказал, что я просто говорю на нем! — Я вскочил со снега, глядя на то, как он пятится назад. — Если я просто говорю на нем, значит это мой язык тоже!

«Не твой,» — зарычал волк. — «Это неправильно. Люди не разговаривают с волками.»

Я стоял, молча глядя, как он отходит еще дальше. Волк не рисковал поворачиваться ко мне спиной, двигался полубоком. Вероятно, он ждал, когда я нападу, или рассчитывал, что отвернусь, и тогда он бросится первым. На морде замер оскал.

Не может все так закончится. Отчего так резко он изменил свое решение, хотя минуту назад был готов к разговору? Почему это неправильно? Разве у волков вообще есть такие понятия? Я нахмурился, глядя на его неестественные для животного движения. Ломаные и дерганные.

Наверное, волкам тоже с детства прививают, что люди опасность. «Не ходи за крайние деревья,» — говорит волчица волчонку, облизывая его языком. «Там живут люди. Если они увидят тебя, то погубят. Никогда не разговаривай с людьми».

Я ухватился за эту мысль.

Никогда не разговаривай с людьми.

— Но когда-то люди говорили с волками.

Волк остановился.

— Когда-то давно. Очень давно. Они говорили с ними. Я читал про это. Они жили вместе. Волки и люди. Совсем рядом. Так близко, что волки спали, чувствуя человеческое дыхание, — я снова сделал паузу. — Думаю, тогда волки пахли людьми, а люди — волками.

Волк все еще стоял, искоса глядя на меня. Опустив голову. Ничего не говоря мне. Я думал, он начнет протестовать, что это полный бред, и только человеку может прийти такое на ум, но он просто молчал, хмуро глядя на меня.

— Ты знал это? — удивленно пробормотал я.

«Все это знают,» — резко сообщил он. Так же, как и говорил, что все волки умеют говорить.

Я помолчал, собираясь с силами.

— Вы были... людьми?

Волк развернулся и снова зарычал, прижав уши. Затем закашлялся, но кровь не выхаркнул.

«Волки никогда не были людьми!» — возмущенно сообщил он, подходя ближе, — «Чушь. Волки всегда были волками. Волки были волками от начала времен и останутся ими до конца.»

Он выпрямился, по-звериному грозно. Это была довольно хорошо связанная фраза для него. Напоминало больше... что-то отдаленно знакомое. Как сон, когда я лежал в больнице. Слова из песни, которые пели животные.

Я восхищался им. И не мог подавить в себе это. Будучи раненым и изможденным, волк оставался угрожающим. Сильным. Он двигался нервно, но не загнанно. Даже с кровью на морде он был красив.

«Но люди... люди были волками.»

— Были волками?

Волк сокрушенно посмотрел на меня.

«Это было давно. Никто этого не помнит. Может быть, этого и не было».

— А может и было! Ты сам только что сказал. Если не было, то как я тебя понимаю? Как ты меня понимаешь?

Волк ничего не ответил.

— Разве ты не хочешь узнать, каким образом? Хоть немного. Должно же быть какое-то объяснение. Разве тебе не интересно? — мне не требовалось слышать его согласие в голове. — Интересно. Тебе интересно. Иначе ты бы не стал меня спрашивать.

Волк еще помолчал, но затем все же буркнул:

«Может быть.»

Я сложил руки на груди.

— Не притворяйся, что нет. Не одному тебе говорили, что с людьми волки не разговаривают. Мне вообще нельзя быть здесь.

Волк фыркнул. Затем осторожно поднялся, обошел меня на расстоянии, внимательно рассматривая. Ходил он с трудом.

«Так ты волчонок. Я думал просто калека.»

Тут фыркнул уже я.

— Как будто ты самый высокий и страшный из волков. Да ты, верно, до груди вожака не дотягиваешь!

«И скалишься как волчонок.»

— Между прочим, этот волчонок принес тебе еду.

Волк повел ухом.

«Спасибо.»

Это было приятно. Я, по крайней мере, знал, что мои старания оценены. И что даже если волк считает меня несмышленым ребенком, он все равно признает то, что я принес ему еду.

«Но я все равно умру.»

Мы оба перевели глаза на его бедро, окрашенное в кровь.

«После того, как люди пометили, волки не выживают»

— Пометили?

«Черными палками. Они наставляют их на нас. И жалят. Палки грохочут, как гром.»

Волк посмотрел на мое ружье, валявшееся в снегу.

— Охотники с ружьями, — для самого себя перевел я, — Я могу посмотреть. Вытащить пулю. И тогда, может быть, ты перестанешь хромать.

Волк показал зубы.

«Ты человек.»

— Человек, — согласился я, — но тебя ранили люди. А значит я, человек, могу тебя вылечить. Потому что я тоже человек.

«Люди не лечат. Только убивают.»

— А еще люди не разговаривают по-волчьи. Но я говорю.

Волк приложил уши к голове, хотя и не поднялся со снега.

«Возможно, ты не человек,» — заметил он наконец, — «Посмотри. Но если ты будешь опасен, я брошусь.»

Я сглотнул. Было не очень понятно, какое у него, это понимание опасности. Сама идея была глупой. Я даже не знал, как вытаскивать пули. А даже если бы знал, чем бы я ее вытащил? Сучком?

Но отступать было поздно. Сжав кулаки, чтобы руки не тряслись от страха, я серьезно посмотрел на него, собрав все мужество, что у меня было.

— Тебе нужно лечь.

Волк оскалился, и на миг мне показалось, что ложиться он не собирается. Но потом волк все-таки тяжело опустился в снег. Я, пробираясь через запутанный танец его и моих следов, прошел к нему.

«Люди мерзко пахнут,» — волк сморщил нос.

Я был слишком близко, чтобы отступать назад. И слишком далеко ушел от черты каких-то правил и устоев, чтобы слышать голос разума. Поэтому, когда я оказался вплотную к волку, в моей голове была абсолютная пустота.

Краем глаза я видел, как он щурит на меня рыжий глаз, развернув голову. И слышал его горячее дыхание под ухом.

Перед тем, как коснуться его шерсти, я погрузился в воспоминание из детства. Однажды Атли протащил убитого волка через главную улицу. Сани тащили трое молодых мужчин, а Атли шел впереди, размахивая шапкой и зазывая народ купить шкуру. Заинтересованные жители высыпали на улицу. Дети бежали на расстоянии от саней, боязно оглядываясь на убитого зверя.

Мы с Фьором подходили ближе всех.

У площади Атли остановился. «Я убил тварь, которая таскала наших оленят третий месяц,» — его голос раскатывался, словно грохот грома. — «Каждый имеет право на его шкуру. Не стесняйтесь. Можете даже потрогать.»

Никто особо не горел желанием трогать хладный труп. Мех гораздо приятнее, когда шкура снята и подбита кожей. Каждый из нас, северных жителей, прикасался к такому меху. Обработанному, очищенному. Свалявшуюся же шерсть волка трогать не хотелось никому. Кроме меня. Я сделал несколько неуверенных шагов. Фьор, тогда еще совсем юный и боязливый, схватил меня за руку. «Может, не стоит?» — читалось в его глазах. Я отвернулся от него, но рук мы не расцепили. У него вряд ли хватит смелости прикоснуться к убитому. Но также я знал, что он хочет пройтись пальцами по шерсти не меньше, чем я. И должен был показать хороший пример. Фьор поддерживал меня, только вперед лезть не решался. Тогда я протянул руку. Коснулся жесткого, холодного меха. Он был серым, с чернеющими к концу ворсинками. И, прикоснувшись к нему, я ничего не почувствовал. Это был просто мертвый мех мертвого волка. «Ничего,» — произнес я тогда, поворачиваясь к Фьорую. Он немного постоял, встревоженно глядя мне в глаза, а затем, сжав мою ладонь сильнее, ступил ближе к трупу и тоже осторожно провел по ней пальцами. Плечи его дрожали.

Мех волка, лежавшего на снегу передо мной, был вовсе не такой, как у убитого много лет назад. Когда я коснулся его, шерсть, словно отказываясь подчиняться моим касаниям, наэлектризовалась. Черная шкура грубая и густая, пальцы путались в шести. Бок был горячий, а сам волк пах зимой, лесным простором, мускусом и ночными кошмарами.

Волк заворчал, и я одернул руку. На пальцах сохранилось ощущение тепла и осадок шерсти. У меня часто-часто билось сердце. И дыхание совсем сбилось. Тут я понял, что я и вовсе не дышал, пока касался его шкуры. Руки мелко дрожали. Я все еще ощущал мех между пальцами.

И я чувствовал. Чувствовал.

«Что ты делаешь?»

Мне хотелось ответить ему, что ничего, но это повлекло бы вопросы или зубы на мой загривок, так что я снова протянул руку, и на этот раз сдвинул ее ближе к ране.

Шерсть у раны скаталась в сосули от запекшейся крови. Крови на шкуре не могло быть так много, но, вероятно, он сам расковырял рану, отчего почти все бедро было вымазано ей. Я осторожно прошелся пальцами вокруг раны — дыра с разорванными краями, из которой сочился не то гной, не то кровь или сукровица. Выглядело это плохо. Прикасаться к ней не спешил. Даже на первый взгляд это выглядело болезненно. Кто знает, не возникнет ли у волка желания схватить меня за руку зубами, если дотронуться?

Я осмотрел рваную рану. На черном меху это было трудновато, но старался вглядеться изо всех сил. И что-то здесь не сходилось.

Под каким углом стрелял Кристер? Если напротив — то рана должна быть более ровной. Пуля могла задеть позвоночник. Волк бы не выжил столько времени с таким ранением. Тогда под углом?

Я сдвинулся, сосредоточившись на всем боку и ноге. На свалявшийся черной шерсти, на росписи крови, пересекающей мех, на рваной ране. И, пройдя рукой по задней части ноги, услышав сдавленный восклик, я все понял.

— Пуля прошла навылет, — радостно сообщил я, — это значит, что в тебе ее нет. Ну, то есть... жала? То, чем кусаются.

«Пули,» — повторил волк, видимо, выучив слово.

— Будет немного больно. Пожалуйста, не кусай меня, — предупредил его я, и, получив выразительный взгляд, зачерпнул снега и приложил к ране. Волк дернулся.

— Это чтобы было полегче. Ты должен перестать облизывать рану. Это не поможет.

«Ты не помогаешь.»

— Я не могу вылечить тебя по щелчку пальца. Это же возможно сделать за мгновение.

«Зато ранить за мгновение можешь.»

Я зачерпнул еще снега.

— Ранить всегда быстрее, чем залечить.

Мы на некоторое время молчали. Я отмывал рану снегом, а волк, тяжело дыша, облизывался, видимо, чтобы проглотить привкус крови. Наконец я встал, понимая, что больше ничего не могу сейчас сделать.

— Я что-нибудь придумаю.

Волк еще тяжелее, чем прежде, поднялся на ноги. Раненную он держал на весу.

«Тебе стоит уйти.»

Это было правдой. Я не знал, сколько я был здесь, но достаточно, чтобы отец уже издергал всех в доме, спрашивая, где я. Мне нужно было возвращаться, чтобы успеть к отъезду.

Но уходить мне не хотелось.

— Я принесу еды завтра.

Мне бы хотелось, чтобы волк кивнул или сказал что-нибудь. Но он все так же смотрел на меня.

Я отошел на несколько шагов подальше, но затем снова развернулся.

— У тебя есть имя? Меня зовут...

«Волкам не нужны имена,» — перебил меня волк с низким рычанием, — «имена дают люди. Себе, потому что не знаете, кто вы такие, и остальным, потому что не знаете, кто такие они. А мы знаем, кто мы.»

Я дернул плечами. Наверное, я правда не знал, кто я. Вернее, я знал. Но не понимал.

— Ну и кто я?

Волк махнул хвостом, и тысячи снежинок взмыли от этого движения.

«Для меня ты Человек.»

Я стоял перед ним, огромным зверем, замершим над сугробами. Перед зверем, чьей шкуры я касался. Которому принес еду. С кем разговаривал, как с равным.

Стоял, понимая, что он мне непостижим

— Тогда ты для меня Волк.

Одиннадцать

Балансирование на краю рациональности. Как будто мне приснился сон, настолько отчетливо хорошо запомнившийся, что я принял его за действительность. Я проснулся, а мир вокруг остался прежним. Это сводило с ума.

Я метался от эйфории к тревожным размышлениям, от размышлений к переживаниям,запирался от них, пытался включится в дело, сделать вид что я нормальный человек. У меня ничего не получалось.

Я шел, будто после препаратов, ничего не разбирая вокруг. Я не хотел возвращаться в эту реальность.

В голове у меня было только две вещи:

Раз:

«Я говорил с волком»

Два:

«А волк говорил со мной»

Я хотел ринуться к людям. Кидаться к каждому, кого знаю, крича об этом. Бежать по улицам, барабанить в двери Клеитоса, Лодура, Ирсы, Турид, Греттира с Арвёстом, чтобы рассказать обо всем, что случилось. Но они бы не поняли. Не смогли понять.

Для меня теперь все было иначе. Все было слишком серым. Обыденным. Простым и понятным.

А я говорил с волком. И волк говорил со мной.

За следующим же поворотом меня вывернуло: отвратительная жижа, бывшая когда-то рыбой и бутербродом выплеснулась из меня, и я еще с минуту просто стоял, прислонившись спиной к холодной стене.

Затем, окунув голову и руки в снег, я побежал дальше. Так быстро, что почти не опоздал.

Из-за случившегося с водонапорной башней день был сокращенный, и отработать Колль мне тоже не разрешил. Вместо этого я, Фрисур и отец отправились к сестре бабушки, которая жила недалеко от места происшествия. Ее дом не затопило, однако, помощь бы ей не помешала. Вместе с нами поехала и семья Клеитоса. И когда я увидел его у дома, я хотел рассказать ему, что произошло. Но не стал. Вместо этого сегодня мне придется сообщить ему нечто другое.

Я очень долго ждал подходящего момента. Мы успели доехать до тетушки Ринд, успели разгрузить вещи, успели перенести продукты и теплые одеяла по домам родственников, прежде чем я наконец-то поймал Клеитоса. Он сделал знак дяде, к которому они с родителями приехали, мы отошли от дороги.

— В чем дело?

— Разрешения на выезд. Помнишь?

Клеитос кивнул. Я почти увидел улыбку на его губах, как он старается подавить ее, сохранить серьезность. Он слишком доволен.

Я закусил губу. Мне нужно было выглядеть расстроенным и растерянным. Будто я не понимал причину отказа. Проблема в том, что уже давно знал, что так и будет. К чему им не пропускать Клеитоса? У него в графе здоровья наверняка написано «как у медведя». Лгать во благо иногда слишком трудно. Особенно, когда не понятно, во благо чего ты врешь.

— У меня отказ, — сокрушенно выдал я.

Клеитос по-настоящему растерян. С удивлением посмотрел на меня.

— Почему? Как? Что-то случилось?

— Вероятно. У них с головой, — а вот раздражение не наигранно. Я действительно зол, вспоминая лицо пропретора, его холодное «Вы — последствие.» — У них якобы появился какой-то учет, контроль, и в общем... не знаю. Может это связано с тем, что мама не местная.

— Что за глупости? Она живет здесь уже с двадцать лет! Они не могут просто так взять и...

— А вот могут. Раз делают. Им видимо все равно, могут они или нет, — я ударил ботинком снег. Клеитос сделал шаг в сторону, предполагая, что я разойдусь сильнее, но больше мне ничего пинать не хотелось.

Вместо этого я поежился и с ноющим сердцем объявил:

— В общем, поездка со мной отменяется. Найди себе другого провожатого.

Я собрался развернуться и уйти, но Клеитос был другого мнения. Схватил меня за рукав и насупился.

— Да погоди! Ну в смысле, «у них какой-то учет»? Мы должны во всем разобраться! Мы ведь... мы ведь рассчитывали эту поездку. Нельзя просто так забрать документы и уйти. Ты пытался до них достучаться?

Я горько усмехнулся.

— Ты думаешь, я просто сказал «о, благодарю вас!» и ушел? Хорошего же ты обо мне мнения.

— Я уже не знаю, что о тебе думать, — парировал Клеитос, хмурясь. Что ж, это был меткий удар, мне не защититься. — Ты со мной почти не разговариваешь. Да я даже тебя не вижу! Где ты был сегодня утром? А вчера? Я заходил к тебе, но ты даже не спустился!

— Я болел.

— Только отец видел тебя, там, у башни с Греттиром и Арвёстом. Значит, на охоту ты ходил.

— Они попросили помочь продать шкуры. Я не знал, что ты приходил, — на мои слова Клеитос подозрительно сощурился и я махнул рукой, — ладно. Да, я просил у них написать письмо консулу, просил объяснить, что не устраивает комиссию. Знаешь, что они сделали? Вышвырнули меня оттуда. Вот она, твоя холеная справедливость.

Клеитос отвел глаза в сторону. В них такая растерянность, что мне стало стыдно. Нельзя было так поступать с ним.

— Это ведь незаконно. Они не могут так сделать. Тут должно быть объяснение. Давай запросим еще раз? Ты разговаривал об этом с отцом?

— Это не то, что я могу обсуждать с ним. Если он узнает, что я подал документы второй раз, он меня уже не пустит. Он ведь вообще не хотел меня отпускать.

Клеитос кивнул, но я не видел, чтобы он сдался.

— Надо поговорить с моим. Решить что-нибудь. Они же не могут просто так, не называя внятной причины!

— Могут. Наверное, — я глубоко вздохнул. — Я сам найду причину.

— Я тоже схожу. Должно быть какое-то объяснение! Не сказали тебе, пусть скажут мне. Я ведь один из лучших учеников.

Кислая улыбка коснулась моих губ.

— Ну да. Как они могут утаить информацию от Клеитоса Лучезарного. Он же будущий Претор. Глава всех фюльке.

— Тут должно быть какое-то объяснение.

Раздался окрик. Это отец Клеитоса.

— Парни, хорош языками чесать! За работу!

— Сейчас! — хором ответили мы и вновь повернулись друг к другу.

— Не ходи туда. Ко всему прочему они и у тебя разрешение заберут. Это ни к чему. Я сам справлюсь.

— Не имеют право.

— Все равно не стоит действовать им на нервы. Клеитос, я серьезно, сотри ухмылку с лица. Лучше найди еще кого-нибудь, у кого есть разрешение. Может у меня получится в другой раз.

— Ребята! — мы оба поморщились от еще одного окрика.

— Да сейчас! — Клеитос понизил голос, — смысл мне ехать с кем-то другим, если мы договаривались с тобой? Ехать с другими будет не так здорово, понимаешь? Ты бы поехал с кем-нибудь, если бы я не смог?

Я пожимал плечами, потому что я уже вообще бы никуда не поехал, даже если бы это треклятое разрешение было у меня на руках. Теперь я был ответственен за жизнь волка, только Клеитосу это было знать необязательно. Для него поездка в Версвар была сродни веселому приключению, а не для заработка денег, в которых он особо и не нуждался.

— Я не поеду, — настоял он, — либо едем оба, либо никто. Решим эту проблему вместе.

— Но….

Он меня не послушал. Хлопнул по плечу и поторопился к отцу. Смотря ему вслед, я лихорадочно пытался придумать объяснение, чтобы он не совался в департамент.

Если он узнает о том, что я болен от них, это будет катастрофа.

Клеитос хороший друг. И я знал это. Он не давал и шанса в этом сомневаться. Мы подружились с первого дня как он со своей семьей переехал сюда из фюльке Сёрвалинг, где раньше его отец работал в коммуне Скинфакси, самой южной точке северного материка. С Клеитосом, кажется, вообще невозможно было не подружиться. Только у Фьора не выходило, а все остальные тянулись к нему, как тянуться к солнцу. Было странным, что Клеитос из всех ребят нашей коммуны выбрал меня в друзья. Может быть, ему казалось, что я не такой запущенный вариант, как Ирса. Или что у нас есть чему поучиться друг у друга. Но с тех самых пор он всегда старался оправдать мое доверие. Пытался всячески помочь, таскался со мной в лес, хотя ему это не нравилось, мог часами выслушивать про волков, ни говоря ни слова против. Я старался платить ему тем же. Изучал с ним машиностроение, шел на вечеринки, куда он меня звал, вставал ни свет ни заря, когда ему нужно было отправляться в Сигейдр, чтобы проводить. И теперь был не в состоянии сказать, что болен. В Сёрвалинг он уже потерял одного друга, когда тот по несчастливой случайности упал с утеса. Я знал, что когда-нибудь придется ему рассказать. Предупредить, утешить. Но не сейчас, когда я еще стоял на ногах.

Тетушка Ринд двигалась вперевалку, наваливаясь на левую ногу, которая так и не оправилась после травмы на производстве. Она часто охала, куталась в свой шерстяной халат, такой длинный, что я бы мог завернуться в него два раза. Ее домик меньше нашего, в один этаж, но гораздо светлее и уютнее. Когда мы появились на пороге, она улыбнулась так тепло и искреннее, что я не мог не улыбнуться в ответ. На кухне она сжала меня в объятьях, обдавая дыханием шею.

— Как ты вырос! Каким высоким стал, а каким красавцем! Небось и суженная есть? — она хлопнула меня по щекам, — любо дорого глядеть. Только кислый да тощий. Водой питаешься?

— Нет, тетушка. А у тебя как?

— Потихоньку, — как всегда ответила она, — потихоньку.

Пока она готовит кушать, я выполняю указания отца. В одиночестве вдодам, как тетушка Ринд, такие холодные зимы не пережить. В этом году, правда, с ней будет жить кто-то из наших родственников, однако, мы все равно делаем все необходимое, чтобы подготовить дом к морозам. Я достаю с дальних полок зимние вещи, выношу проветрить ковры, протираю картины и полки, которые находятся слишком высоко, раскладываю одеяла, помогаю отцу приладить крышу и вместе с ним окружаю деревянными досками юные деревья, чтобы их не погнул снег.

После работы мы садимся обедать. Тетушка Ринд выкладывает на стол оленину под тонким слоем теста и масла, политую вареньем, похлебку с овощами. Отец разливает нам медовуху, разбавленную с еловым отваром. Фрисур куксится и просит попробовать тоже, протягивая к моему стакану руки, но я отставляю от него подальше. Отец ест быстро, почти не разговаривая, а потом и вовсе оставляет похлебку недоеденной. «Хочу закончить с забором. Потом доем, если получится,» — торопливо объяснился он и удалился. Фрисур побрел за ним, мы с тетушкой Ринд остались вдвоем. Она внимательно наблюдала за тем, как я ем своими ясными серыми глазами. Едва удерживаясь от желания подложить мне еще.

— Спасибо, это очень вкусно, — мне даже не пришлось делать усилие, чтобы заглотить очередной кусок. Давно у меня не было такого аппетита. — Могу я спросить у тебя?

Тетушка кивнула, откидывая с плеча тяжелую косу, от улыбки у нее на щеках прорезались глубокие ямочки. И как такая улыбчивая женщина может приходиться единоутробной сестрой моей бабушке?

— Твое удовольствие — главная похвала. Ну, а что за вопрос?

— Мне сняться сны.

— Какие?

— Тревожные. Иногда.

Она смешно поморщилась.

— И что там?

— По-разному. Смутные тени в лесу. Олень в моей комнате. Иногда мне кажется, что я слышу песню.

— Я дам тебе сбор трав для хорошего сна. Юношей твоего возраста часто одолевают подобные сны. Сомнения. Желания, которые кажутся вам запретными... ты понимаешь.

Мне пришлось неопределенно кинуть. Я чувствовал румянец на своих щеках.

— Однако, сны говорят больше, чем нам кажется. Давай взглянем, — объявила она, посмеиваясь моему смущению и поднимаясь с места.

Больше чем кажется? И что мои сны пытались до меня донести? Что меня съедает моя собственная ложь? Что я умру от собственных метаний быстрее, чем меня угробит болезнь?

Тетушка Ринд вышла из кухни, но через мгновение вернулась с холщовым мешочком в руках. Я выпрямился, оставляя от себя тарелку. Тетушка знала древнее, мало кому доступное искусство гадания. Чаще всего ее слова были загадочны и туманны, но в какой-то мере они исполнялись. Она расстелила поверх кухонной скатерти черное полотно и уселась напротив меня.

— Продумай пока свой вопрос, — указала мне тетушка.

Я наклонил голову и закрыл глаза. Действительно стараясь придумать вопрос получше. У меня не было понятия, как это работает, а я не хотел случайно оскорбить неуважением эту тонкую науку. Когда-то давно я сам попросил научить меня. Но тетушка Ринд только рассмеялась. «Это искусство только для женщин, малыш,» — зарекла она, — «Должны же хоть какие-то вещи остаться мужчинам недоступны.»

Пока размышлял, тетушка некоторое время глядела в окно. Затем она неколько раз методично встряхнула свой мешочек и раскрыла его передо мной.

— Вытащи столько, сколько уместится в кулак, — объявила она, — а потом брось на полотно.

Я послушался. Протянул руку и выудил на свет пять камушков, на плоской грани которых были выграверены непонятные знаки. Я не пытался их разгадать. Просто аккуратно бросил их перед тетушкой на полотно.

— Посмотрим, — она склонилась ниже, пристально глядя на знаки, напоминающие буквы.

Долгое время мы молчали. А затем тетушка протянула руку, указывая на крайний камушек.

— Этот знак означает дорогу. В древности им обозначали повозку. Он говорит о том, что ты вскоре куда-то отправишься.

Я вопросительно вскинул брови. И куда же я могу поехать? Видимо, камни тетушки и не подозревали об отказе департамента.

Тетушка ткнула в другой камушек.

— Этот — о том, что вскоре тебя будут ждать испытания. Тяжелые испытания во всех смыслах. Но также это символ познания и защиты. Сила жизни, вславствающая над смертью. Только чтобы ей овладеть, нужно не мало потрудится.

Она перевела палец на следующий.

— А это — изменения. В нашей жизни вечно что-то заканчивается и что-то начинается. Очищающий огонь, через который тебе придется пройти, чтобы добиться изменений. Этот знак чаще всего указывает на крах и разрушение старого, а вместе с этим, на начало чего-то нового. — На лице тетушки Ринд появилась хитрая улыбка, — также это был знак колдунов и магов. Послание прислушаться к интуиции.

Я хмыкнул. Многие из здешних действительно верили в ворожбу. До сегодняшнего утра я не слишком в это верил. Даже гадания тетушки Ринд можно было бы объяснить более прагматичным способом, а не заявлять, что она общается с духами. Только после событий сегодняшнего утра я уже здорово в этом сомневался.

— Вот этот означает надежду. Доброе послание и хороший знак. Он также может означать друга, помощь, которую ты вскоре встретишь на своем пути.

Рисунок напоминал два треугольника, соприкасающиеся друг с другом. Мог он обозначать Клеитоса?

— Этот — твоя судьба, — указала тетушка на камушек, на котором была изображена перечеркнутая палочка, — этот знак связывали со временем и миром. И луной, потому как она меняет свои фазы со временем. Видишь ли, все познать мы не можем. Но именно то, что мы делаем, какой путь выбираем день ото дня, это и есть наше время. Мы сами. Очень скоро тебе придется сделать выбор, как ты хочешь прожить эту жизнь.

Я смотрел на россыпь знаков на серой поверхности камня. Решительно ничего не было понятно. Дорога, испытания, изменения, надежда, судьба. Это мне ничего не объяснило. Только запутало. Видимо, я должен быть благодарен, что гадание тетушки хотя бы не предвещает мне скорую смерть.

— И что, в итоге, означают мои сны? — спросил я, когда понял, что ответ самостоятельно не придет в мою голову.

Тетушка Ринд усмехнулась, а затем сгребла камушки в ладонь и вернула их в мешочек.

— Вот тебе подсказки. До всего остального тебе придется додуматься самому.

Фрисур бежал впереди, петляя в просеке, спотыкаясь и катаясь в снегу, оставляя после себя рыхлый змеющийся след. Я двигался прямо, тяжело и медленно, не то из-за мокрого снега, не то от тяжести галлона, который младший братец совсем не помогал нести.

У окраины нашей коммуны, по другую сторону от откоса, где жили Арвёст с Греттиром, из недр земли скважиной пробивается родниковый ключ. О нем многие уже успели позабыть, но сейчас, когда воды у половины коммуны не было, потребность в нем вновь появилась. Сам ручеек бьет из каменистой насыпи обжигающе холодной, кристально чистой водой. Повезло, что геологи Содружества еще не отыскали такое чудо; чистой воды, особенно на востоке, осталось не так много. Может быть потому, что путь до источника довольно тяжел: крутой спуск в деревья от домов по извилистой дороге. А возвращаться в такую погоду вообще приходилось окружным путем, так как подъем с такой тяжестью был довольно опасен.

Так что теперь я шел, задыхаясь, как столетний старик, пока братец скакал по глубокому снегу не хуже северного оленя.

— Эй, — крикнул я ему, — не убегай далеко!

Фрисур завопил что-то раззадоривающее в ответ. Делать нечего. Я остановился, чтобы перевести дух на минуту и двинулся дальше.

И что, все-таки, означало предсказание тетушки? А что теперь будут делать с водонапорной башней? Интересно, Цезарь уже разговаривал с пропретором? Стоило спросить у Турид, он ведь ее дядя и опекун. Может, позвонить ей сегодня? Или дойти до их дома. Нет, к ним домой я не пойду, не ходил после произошедшего на озере и не стану. Неужели башню действительно кто-то подорвал? Может ли Арвёст специально кого-то обвинять? Нет, ему это делать незачем. Фьор возвращается. Надеюсь, я его не увижу. Смешно, как будто я смогу не встретить его в крошечной коммуне, где почти все знают друг друга по именам. Что же сказать Клеитосу? Возможно, настала пора признаться. И как я смогу ему об этом сказать? К кому относилась руна, означающая друга? Что теперь мне делать с раненым волком? Нужно пойти в библиотеку, отыскать какие-нибудь книги по медицине. Или лучше спросить у доктора Йофура? И как я ему объясню, что хочу знать, как лечатся пулевые ранения? Нужно пойти к Греттиру с Арвёстом, они наверняка знают. Или к отцу. Его ведь тоже ранили, пулевая отметина навсегда замерла на его плече. А ему я что скажу?

Почему я понимаю волка, а он понимает меня?

Я пришел в себя, услышав окрик. Вскинул глаза, поправляя галлон. Впереди меня какая-то странная, узловатая стена, переполненная щербинками. Фрисур позвал еще раз, и мне становится понятно, что это не стена. Я уперся в дерево.

— Я здесь! — наконец хрипло отвечаю я ему. Благо, я не сбился с тропинки.

— Сюда! Иди сюда!

Ворча под нос, я побрел на его голос. Он раздавался где-то сверху. Подниматься через снег и ветви для меня почти что агония.

Хорошо, что Клеитоса тут нет. Не хватало тут еще его насмешек.

— Сюда!

— Лучше бы сам шел сюда, если так не терпится! Это тяжело! — злобно крикнул я в ответ. Братец с минуту молчит, а потом заливается вновь. От его криков голова болит.

Дурацкие сны. Отвратительное чувство. Все тело саднит и ломит. Ноги подкашиваются.

Наконец, я достиг Фрисура. Он с ног до головы в снегу. Завидев его я остановился, опустил галлон и размял руки со спиной. Брат следил за моими движениями придирчивым взглядом.

— Ты правда такой слабый?

— Попробуй сам его потащи!

— Папа не велел. Он сказал, что мне нужно только следить.

Фрисур хитро улыбнулся. Мама могла бы и лучше его воспитывать. И куда делать армейская выучка моего отца? Когда я был в возрасте Фрисура, он меня вечно гонял. А ему разрешается пропускать школу, дерзить и ничего не делать. Да что там, даже сейчас галлон тащу я, а ему можно нисколечки не помогать. И почему все вечно достается младшим?

— Я хотел показать тебе это, — Фрисур ткнул пальцем куда-то вдаль, по другую сторону дороги. Я сощурился, пытаясь рассмотреть, что там. Пытаясь понять, мерещится мне это или нет.

На той стороне дороги, в подлеске, стояли четверо человек. Вернее, не стояли, а топтались, уставившись в снег и переговариваясь. Один из них поднял голову, глянул через плечо, обошел остальных, чтобы встать по другую сторону. Отсюда не ясно, что у них под ногами. На всех них были тяжелые армейские ботинки и одинаковые серые жилеты с нашивками жука скарабея, некогда обитавшего в пустынной стране. На руках черные перчатки с металлическими пластинами на костяшках и ребре ладони. А еще при них винтовки. Не такие, как у жителей коммуны. Не ружья охотников.

Я сглотнул. Солдаты Конфедерации.

— Что они тут делают? — спросил Фрисур. Даже ему понятно, что солдаты «Скарабея» здесь — неправильно. Неестественно.

Это наваждение. Сон. Очередной кошмар.

— Я не знаю. Я не знаю, что они тут делают, — я невольно перешел на шепот.

Фрисур переступил ноги на ногу, неловко взял меня за руку.

— Мы можем спросить, — неуверенная пауза, — папе это не понравится.

Еще бы. У меня нет достаточного самообладания, чтобы ответить ему.

— Куда мы пойдем? — Фрисур дернул меня.

Нам некуда идти. Повернуть назад и сделать вид, что нас здесь не было? И сколько придется ждать в лесу? Отец совсем скоро нас хватится. Пройти мимо и сделать вид, что мы их не заметили? Как же. Скарабеи перед носом. Они уже нас заметили по крикам Фрисура.

Я снова взвалил на себя галлон, сделал несколько шагов вперед. Дорога дальше, чем я предполагал. Фрисур опасливо трусит следом, прячась мне за спину. Хорошо. Последнее, что мне сейчас нужно — чтобы он выпрыгивал из-за деревьев.

Солдаты замечают нас гораздо скорее, чем я планировал. Не придумав ничего лучше, я начинаю рассказывать Фрисуру какой-то бред. Заслышав голоса раньше, чем скрип снега, они оборачиваются спокойнее, хотя один все-таки вскидывает оружие. Фрисур едва не взвизгивает от страха, и я шикаю на него, чтобы он молчал. Другой мужчина ударом опускает винтовку напарника. Тот, кто вскинул его, явно рекрут. Младше и беспокойнее.

Пожалуйста, просто дайте нам пройти мимо.

Я хочу двинуться дальше, когда один из них, с нашивкой золотого креста на плече, шагает ко мне. Смотрит исподлобья, внимательно, хмуро. От этого взгляда мне становится не по себе.

— День добрый, — можно сказать, что он улыбается. Только это скорее оскал. Хуже, чем у Атли.

Я осматриваю остальных. После случая с озером, мне пришлось очень быстро научится, как вести себя увереннее с людьми, которые могут сломать тебе жизнь.

Ладно, они не захотели нас просто проигнорировать. И что мне теперь делать? Слезно умолять отпустить нас? Если они застрелят нас здесь на дороге, где нет свидетелей, никто не узнает, что это будут они. Запоздало я понимаю, что стоило оставить Фрисура в лесу. Стоило развернуться. Деваться уже некуда.

— Что здесь делают солдаты Конфедерации? — спрашиваю я вместо приветствия.

Командир натянуто улыбается. Никто из них не двигается. Зато теперь я могу немного рассмотреть, что у них под ногами. Какая-то масса, припорошенная снегом, втоптанная в грязь.

— Мы не «солдаты Конфедерации». Мы одни из «Скарабея».

Я не произвожу никаких эмоций. Только переглядываюсь с ним.

Когда образовалось Федеративное Республиканское Содружество, объединив в себе несколько стран материка и подчиняя сопротивляющееся территории, некоторые соседние государства, боясь растущей силы нового строя, объявили ему войну. Долго она не продлилась. Содружество всеми силами пыталась доказать выбить расположение внешней политикой. В конце концов ему даже удалось запустить корни в некоторые недружелюбные страны. Но не в Конфедерацию. Долгое время она отсылала дипломатов Содружества и отказывалась от торговли. Только это было тогда, лет двадцать назад. Теперь же Конфедерации приходилось считаться с Содружеством. Да и Содружеству приходилось, ведь хотя экономика у Конфедерации была гораздо слабее, это не отменяло ее военной мощи. Они заключили более или менее выгодный союз. Так что представители «Скарабея», группы разведывательных сил, которые занимались еще и исследованиями, действительно могли находится на землях Фьордланда.

Но ведь не так глубоко. Что им здесь делать?

У меня внутри все похолодело. Сердце провалилось в желудок. Это ведь они могли подорвать водонапорную башню.

— Что отряд «Скарабея» делает здесь? — с усилием поправил я себя.

— Все в порядке. У нас есть на это разрешение, — заявлил командир.

Нельзя соваться дальше. Просто скажу остальным. Если меня сейчас не пристрелят.

Мне пришлось приложить все свое мужество, чтобы беспечно пожать плечами.

— Тогда всего доброго.

Я толкаю Фрисура. Тот, шмыгая носом, торопливо переставляет ноги. Лучше убраться отсюда по-хорошему.

— Эй! — окликнул командир и я сцепил зубы от страха, — встречный вопрос.

— Сельские дела, — мне пришлось замедляться, чтобы произвести впечатление, что не убегаю от них со всех ног.

— А в галлоне что?

А ему какое дело? Неужели Скарабеи шпионят для Содружества за северянами?

— Отвар. С шишками. Мы ходим за ними в лес, потому что там не порченные. Понимаете?

Командир улыбнулся в усы. И что за чушь я только что сказал? Только лучше им не знать об источнике.

— Не ходите в чащу одни. Это дружеский совет.

Я ухватился за это, позабыв о безопасности.

— Почему это? Это наш лес.

— Это вы тут чужие, — заявил Фрисур. Я толкнул его, веля закрыть рот.

— Как скажете, — согласился командир. Кажется, пока он не собирается отдавать приказ стрелять. Нам повезло? — И все равно, не ходите.

— Почему?

Командир пожал плечами. Его отряд все еще стоит, глядя на нас.

— Совет на будущее, — туманно сообщил он, а затем нахмурился. — Лучше будет, если никто не узнает об этой встрече.

Как же.

— Мы не трогаем вас, вы нас. У вас есть разрешение. Все улажено. Мы уходим.

— Для того, чтобы рассказать другим? — это рекрут. Как только он произнзнес эти слова, солдат рядом с ним несильно хлопнул его по затылку и рекрут сделал шаг в сторону.

— Для того, чтобы сварить отвар. Если вам поставляют наш алкоголь, вы же его будете пить, — оскалился я.

— Нам не нужны проблемы. Или перепалки, — успокоил командир.

Я кивнул и продолжил путь, чтобы наконец покинуть это проклятое место. Но вдруг понял, что Фрисур будто окаменел. Его лицо не выражало какую-то точную эмоцию. Он замер, широко распахнув глаза.

Обернувшись, я понял, в чем дело. Рекрут сдвинулся, все остальные последовали за ним. Нам открылся обзор на то, что было у них под ногами.

И все происходит за четыре секунды.

Раз. Я сощурился на массу, растоптанную на снегу. Она вся раскурочена, разлеглась на белоснежной скатерти ошметками, неясными кусками розового и красного. Кажется, что эту кашу кто-то очень долго пытался зарыть, от чего все примято, растоптано, да еще и солдаты постарались, топча вокруг разорванных кусков смятый рисунок следов.

Два. Я понял, что под ногами у них вовсе не бесформенная масса. И не каша из ошметков. Вообще-то, это тело. Теперь я ясно видел обглоданные кости, которые торчали из грудной клетки, кишки, распластанные по снегу, серебристо-серый мех, точнее жалкие остатки от него, полностью размалеванные в грязи, крови и снеге. Я даже видел голову, раскрытую пасть, очертания распахнутого глаза и небольшой рог, обломанный и единственный. Это олень. Все то, что когда-то было оленем.

Три. Цельный пазл. Это растащенное, разобранное в клочья тело оленя. Дикого оленя, потому что у скотоводов таких больших не бывает. У просеки. Рядом с коммуной. В лесу. В нашем лесу.

Волки так не убивают. Это не волки. В лесах водятся не только волки.

Четыре. Я резко повернулся и рычу Фрисуру закрыть глаза. Зажмуриться. Он вздрагивает всем телом и слушается.

Это невозможно. Невозможно. Невозможно.

Командир не заорал на рекрута. Слышится короткий удар без замаха. И сдавленное шипение. Вот и «перепалки».

Мутило. Перед глазами все ходуном. Я смаргивал дурноту, раскуроченное тело стояло перед глазами. В горле ком.

— Сомкнитесь, — приказ командира.

Я потряс головой, а затем понял, что я склонился над землей, пытаясь преодолеть рвотный позыв. С усилием выпрямился.

Надо убираться отсюда.

Но я не успел и шагу сделать, потому что Фрисур, жмурившийся все это время, упал как подкошенный.

На какую-то долю секунды я ждал, что упаду следом за ним в снег. Кровь под ним, вытекает из невидимой раны, окрашивает снег в такой же алый цвет, как и кровь оленя.

Я не слышал выстрела.

После этого осознания кровь исчезла. Фрисур все еще на земле, он все еще бледен, и его глаза все еще закатаны. Но крови нет.

Я опустил баллон и наклонился к брату.

— Фрисур, — позвал я, хлопая по щекам, — очнись, давай же, очнись!

Чья-то тяжелая рука опустилась на плечо. Я вздрогнул, оборачиваясь. Передо мной стоял высокий солдат. Протянул мне склянку.

— Нашатырь, — мягким голосом объяснил он. Вернее, не он, а она. Это женщина.

Я схватил у нее склянку, поднес к носу брата. Сначала ничего не происходило, но затем он зашелся в приступе кашля, начал хватать воздух. Женщина молча забрала у меня склянку.

— Очнись. Вот так. Посмотри на меня, — я потряс Фрисура за плечи, а тот продолжал кашлять. Слабо приоткрыл глаза.

Он не в состоянии ответить. Я снял перчатку, схватил снег, обтер его лицо. Это помогает, но не так хорошо, как нужно.

— Поднимайся, — быстро шепнул я, рывком подняв его на ноги. Самостоятельно Фрисур не стоял. Как бы я не старался.

— Ну спасибо, — зашипел я в сторону солдат. Они опять столпились вокруг оленя, закрывая обзор.

Командир глубоко вздохнул. Отдал солдатам приказ на своем языке, тихо, я не могу расслышать. Затем взглянул на женщину, которая все еще стоит подле нас.

— Отведи их домой, — бросил он.

— Разве это разумно? — неуверенно откликнулась женщина.

— Лейтенант, — командир процедил сквозь зубы на своем языке, — это приказ.

Женщина не задавала больше вопросов. Сделала к нам несколько шагов, но Фрисура я ей не отдам. Мне вообще не хотелось, чтобы нас провожали, но у меня не было сил, чтобы сопротивляться. Осталось лишь кивнуть на галлон и перехватить брата, чтобы взвалить себе на спину, хотя я сам едва стоял на ногах.

Уходя, я ничего не сказал оставшимся скарабеям. Старался идти так быстро, чтобы не думать о раскуроченным в снегу олене.

В лесу есть еще один хищник.

Куда хуже волков.

Глупо было полагать, что скарабей, который привел двух мальчиков со скрытого родника до которого более получаса пути, не вызовет никаких вопросов у жителей коммуны.

Стоило нам подойти к дому, навстречу вышел отец. Он шел тяжело, уверенно, и с каждым шагом его лицо все мрачнело. Я старался смотреть не на него, а за дом, из окна которого выглядывала тетушка Ринд. Фрисур дрожал, прижимаясь к моей спине.

Отцу хватило ума выйти без ружья. А вот Варли, дяде Клеитоса, не достало.

— Он упал в обморок, — сообщил я, оказываясь около отца. Но он не взял Фрисура на руки. Он вообще на него не смотрел.

Женщина-скарабей за моей спиной поставила галлон на землю.

Клеитос тоже выскочил на улицу. Его дядя выбросил руку, осаживая его, чтобы не наделал глупостей. Клеитос замер, с тревогой глядя на нас.

Так мы и стояли посреди улицы. Молча.

Пока Варли громко, на всю округу, не провозгласил:

— Что здесь делают скарабеи?

— Геологическое исследование, — кратко отозвалась женщина, — У нас есть на это разрешение. Мне отдан приказ доставить их до дома. Всего доброго.

Она спокойным жестом отдала честь и развернулась. Я оглянулся, смотря в ей спину.

Никто не шелохнулся. Наверное, боялись. Потому что она, хорошо выученная и беспристрастная, была скарабеем. Настоящим. Не рекрутом.

— Спасибо, — достаточно громко произнес я. Женщина не обернулась.

Несколько обитателей соседних домов тоже высыпали на улицу. Все они смотрели на уходящую конфедератку, провожая ее, как крысы затравленную кошку. С минуты они молчали, пока кто-то не крикнул:

— Убирайтесь прочь с наших лесов!

И, словно волны от удара камнем, вслед за этим криком тут же заслышались другие:

— Конфедератам тут не место!

— Не трогайте наш лес и нашу землю!

— Прочь отсюда!

— Вон с нашей земли!

Люди лаяли. Лаяли, потому что не могли укусить.

А я стоял и смотрел ей вслед. Мне хотелось обернуться к людям и крикнуть людям, чтобы они прекратили. Что она не виновата. Но это было неправдой.

Потому что сколько бы растерзанных оленей не лежало у дороги, солдаты Конфедерации, пусть и Скарабеи, не могли быть так глубоко в землях Фьордланда.

— Домой. Живо, — отчеканил отец.

После таких расспросов было не избежать. В дом тетушки Ринд набились соседи. Чертыхались и ходили по кухне и залу, морща хмурые лица. Комнаты заполнили разные запахи, которые принесли с собой люди: от мокрой шерсти, ягодного варенья и сырости, до запахов костра, гнили и перегара. Дышать было трудно. Я ютился на тахте на кухне. С одной стороны сидел Фрисур, все еще мелко дрожа, а с другой стороны Клеитос. Он с сочувствующим видом смотрел мне в лицо, но ни о чем не спрашивал.

Я рассказывал, что увидел снова и снова. Не сложно догадаться, в каком ужасе были люди.

— Половина беды, этот олень, — серьезно говорил Варли. — А что здесь делают проклятые скарабеи?

— Мало того, что теперь в лес нельзя зайти спокойно. Так еще и в домах спать страшно, — согласился мужчина из дома напротив.

— Зря ты привел их сюда, — произнесла тучная женщина, покачав головой.

— А что, это он их привел? Что ему было делать? — с несвойственной для себя злобой огрызнулся Клеитос.

Они все говорили, говорили и говорили. Спрашивали. Переспрашивали. Снова обсуждали, строили догадки.

Просто устройте собрание. Вы же давно уже это решили. Созовите собрание и заставьте меня говорить там. Я больше не могу.

От недостатка воздуха голова кружилась. Перед глазами плыли остатки оленя на снегу, закатанные глаза брата, и нашивка скарабея на куртке.

— Я выйду. Подышать, — объяснился я, но все были слишком заняты обсуждением.

Через несколько минут отец вышел следом. Постоял рядом немного, помолчав. Мы смотрели на вереницу мужчин, которые собирались в группу, выходя из дома тетушки Ринд.

Я не спрашивал, куда они пойдут. Было предельно ясно: к скарабеям. Выяснить, что они тут забыли. Что собираются делать с оленем.

— Завтра собрание. Это уже не наше дело, — отец посмотрел на меня. Его лицо нисколько не посветлело. Он казался только еще более скорбным, жестким, и одиноким. Может быть, он был рад, что его сыновья вернулись домой живыми, однако раскуроченный олень у дороги и скарабеи поблизости не облегчали сердце. — Ты все правильно сделал.

Вечером Клеитос пришел ко мне домой. Я не просил его об этом, но и не прогонял. Хотел как можно дольше не вспоминать о трупе оленя. Теперь мы оба расположились на полу моей комнаты, слушая приглушенный плач моей матери, с которым она кутала Фрисура в одеяло.

— Почему ты не свернул? Не бросил воду? — спросил меня Клеитос. Мы сидели бок о бок, прислонившись к краю моей кровати.

— Куда свернул? Там же узкая тропинка и подъем. Некуда там сворачивать. А воду... не знаю. Даже если бы бросил, мне бы не хватило времени вернуться через спуск. Отец бы пошел нас искать в окружную. Лучше пусть будет так, — мне пришлось немного помолчать, чтобы подумать о сказанном. Я подтянул к себе ноги, укладывая на них голову, — не хочу в это вмешиваться.

— Они сами вмешались. Иначе, чтобы они тут делали. — Клеитос глубоко вздохнул, а затем дернул себя за локон длинных светлых волос, — почему страны просто не договорятся упразднить Скарабеев? Вечно Конфедерация лезет везде со своими солдатами.

— Когда я назвал их «солдатами Конфедерации», их командир поправил меня, что они не солдаты. Может быть «Скарабей» больше не принадлежит Конфедерации. Что, если теперь они наемники, как жители Вольных Островов? Их могло нанять само Содружество.

— Зачем Содружеству держать у себя таких цепных псов? Против кого?

— Против нас?

— Не повторяй за Лодуром, — поморщился Клеитос, — Содружеству ни к чему использовать Скарабеев на мирных жителях. Легионерам запрещено по нам стрелять. Что уж говорить о Конфедератах.

— Но они могли подорвать водонапорную башню. И если это они, должна быть какая-то причина это сделать.

Потому что Содружество их руками могло нас запугивать. Или же Конфедерация вновь готовила нападение на Фьордланд. Все, что угодно.

— По-моему, тебе надо отдохнуть. Еще даже неизвестно, почему башня упала, — заметил Клеитос, похлопав меня по ладони. Я убрал руку.

— Все нормально.

— А олень? Неужели ты думаешь...

— Это были не волки, — оборвал его я, — волки могут подойти близко, но они осторожны. Они бы не бросались за оленем к домам. Волки так не убивают.

— Но…

— Это не волки, Клеитос, — я вскинул голову, уставившись в его глаза. — Это я знаю точно.

Клеитосу пришлось сдаться. У него нет аргументов. А еще он не хочет ссориться.

— Прости. — ответил он, кивая. Я тоже не хочу ссорится, а потому просто пожимаю плечами. — Неважно. Пойдем завтра вместе? Нам еще нужно в департамент пойти.

И это отличный момент, чтобы все ему рассказать. Наконец признаться. Клеитос выскочил сегодня из дома, даже не подумав одеться. Он пришел ко мне домой, просто чтобы посидеть рядом, хотя я не просил его о поддержке.

— Завтра не могу. Я попросил Арвёста научить меня плести сети, надо успеть до смены. Буду ходить к ним по утрам и вечером.

— О-о, — разочарованно протянул Клеитос, понуро опуская плечи.

Я через силу улыбнулся, толкая его локтем.

— Не расстраивайся. Еще найдем время. Все равно завтра собрание, да и пропретор наверняка будет занят с водонапорной башней. Надо подождать, когда все уляжется. Вот тогда мы уж и нагрянем к ним.

— Точно, — Клеитос тоже улыбнулся, — мы еще им всем покажем. Тогда сыграем во что-нибудь?

Я кивнул. Пусть так.

Двенадцать и треть

Сначала я обтер края раны спиртом, а потом вылил немного на нее саму. Волк с рыком дернулся, выпустил из зубов палку, бросился на меня. Предвидя это, я успел откатиться. Его пасть захлопнулась в каком-нибудь миллиметре от моего капюшона. Страшно щелкнули зубы, хватая воздух.

Мое сердце сначала пропустило удар, а потом трепыхнулось подстреленной птицей.

— Не трогай! — мой голос сиплый от пережитого страха.

«ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ?» — ярость передавали не его слова в моей голове, а рычание. Однако, он слушался. Прижав к голове треугольные уши, зло смотря на меня, но слушался.

Я видел, как он мелко дрожал. Скорее всего, у него температура. Рана загноилась. Он неровно ставил лапы, нервно моргал и слишком часто тянул носом воздух.

Когда я пришел, он уже ждал меня у норы, низко опустив голову и расставив длинные ноги. Черная шерсть на загривке свалялась, образуя хохол, он напоминал мне наступившегося орла.

Мне пришлось заметить, что опасно стоять вот как, у всех на виду.

«Какой глупец кроме тебя будет таскаться по лесу так рано,» — оскалился Волк. — «Я запомнил твои шаги. Я тебя чую.»

— Я же сказал, что помогу! — с трудом я поднялся, отряхиваясь от снега. Сердце никак не хотело успокаиваться. — И предупреждал, что будет больно.

Волк низко зарычал. Я не очень понимал, от раздражения или злости. Но пока он так рычал и косился на меня ярким глазом, рисковать приближаться не стал.

— Вот почему, — я глубоко вздохнул, встряхивая ладони, — ты держишь палку в зубах.

Палка — это мягко сказано. Идея для предохранения: если ему станет больно, то пусть сожмет палку в зубах посильнее и не отпускает. Беспроигрышный замысел в теории.

Первая палка, которую я выломал из сука поваленного дерева, сломалась, едва он взял ее в пасть. С сухим звуком треснула, как прутик, как только волчьи зубы коснулись ее. Вторая, которую я ломал чуть дольше, поддалась так же. Я предложил ему самому выбрать ветвь, которую он не сможет сломать.

Недалеко от логова росло еще совсем молодое дерево, метра два ростом. Волк наклонился, уперся лапами в снег и вырвал нижнюю ветвь шириной с половину ладони. Дерево покосилось и тихо застонало от боли. Волк же хмуро смотрел на меня, сжимая огромную ветвь в зубах.

Я прикинул, на что вообще способны его челюсти.

«Еще раз так сделаешь, и я пройдусь зубами по твоей морде,» — рыкнул Волк в последний раз и отвернулся, снова беря свою палку в зубы.

Я попытался напомнить себе, почему я ему помогаю. Было трудно, потому что весомой причины не было.

— Это, вроде, не должно жечь. Но если будет, чур, ты грызешь палку и представляешь, что это мое лицо.

Волк ответил рычанием. Интересно, у них у всех проблемы с гневом?

Я достал из рюкзака баночку с заживляющей мазью. Вчера у меня не было времени узнать, как лечат пулевые ранения. Отец ничего толкового не ответил, я только заставил его тревожиться, особенно после вчерашней встречи с Конфедератами. Поэтому я решил лечить рану, как лечат все остальное.

То есть дезинфицировать, промывать, смазывать заживляющей эссенцией, и так по кругу. Антибиотиков мне было не найти, да и я был без понятия, какие нужны. В конце концов, это все-таки волк. Здоровенное чудовище, воспитанное лютыми снегами на краю мира. Он может выживать недели без пищи, бежать без устали сотню миль, выламывать ветви деревьев в один присест. Я надеялся, что такая рана для него — всего лишь царапина. Большая царапина.

Я же слышал, как что волки уходили после и более серьезных ранений. Только вот уходили и выживали — разные вещи.

Синеватая субстанция с трудом отлипала от холодных пальцев. Я размазывал ее по горячему боку, потом грел дыханием ладонь. С каждым днем становилось все холоднее, светлело все позже. Скоро солнце совсем скроется в пелену серого низкого неба и не появиться до весны. Это не так плохо. Где-то там, через мили земли, которую на вечность сковал мертвый лед, вообще уже больше не светлело.

«Оно кусается,» — заявил Волк, мучая палку.

— Щиплет.

«Что?»

— Это мазь. Она не может укусить. Когда не может укусить, говорят «щиплет».

Волк хмуро покосился на меня. Я растирал руки друг об друга. Мазь была с ментолом, а от того было еще холоднее.

«Щиплет,» — задумчиво повторил Волк и отвернулся.

Удивляло то, что он не отмахивался от моих слов. Вместо этого, услышав новое, он только медленно и вдумчиво повторял его.

Значило ли это, что он сам хотел узнать побольше о людских словах и о самих людях?

Я выудил из рюкзака кусок марли и большую старую тряпку. Я бы хотел принести настоящий бинт, но как потом объяснить пропажу? Мне пришлось достать в меру чистое тряпье, некогда бывшее отцовскими штанами и из штанины сделать повязку.

— Я перевяжу тебе рану. Если ты будешь послушным волком, я дам тебе мясо.

Это было блефом. Бессмысленным и горделивым. Я бы все равно дал ему поесть. Волк прекрасно знал это, и мои шутки ему не нравились.

«Перевяжешь?»

— Ну да. Потому что в нее может попасть инфекция и все такое.

«Что ты сделаешь?»

— Если попадет инфекция? — я недоуменно посмотрел в его глаза. Только спустя некоторое время я понял, что он имеет в виду. — А-а. Прости. Перевяжу. То есть обмотаю вот этой тряпкой. Чтобы в рану не попала грязь.

Волк оскалился.

«Нет.»

— Нет?

«Она пахнет людьми.»

Я сложил руки на груди.

— Мы, кажется, уже выяснили, что если тебя ранили люди, то и вылечить тебя сможет только человек. Со всем... тем, что пахнет людьми.

«Другим человеком.»

— Раньше она принадлежала моему отцу. Теперь нет, — я поднес штанину к носу, но ожидаемо ничего не почувствовал. Мой нюх был в сотню раз хуже, чем у Волка. Я немного потупился на ткань, а потом посмотрел на коченеющие пальцы, все еще перемазанные в мази. Недолго думая, я растер их об старую штанину и протянул Волку. — Так лучше?

Волк поморщился, прижимая уши, несколько раз фыркнул.

«Нет. Может быть. Немного. От вашего запаха болит голова.»

— Потерпишь. Вытяни ногу.

Волк все же слушался, хоть и не без препинаний. Через фразу пытался воспротивится. Скорее всего из-за страха, либо упорства доказать мне, что мы с ним не в ладах.

Я кое-как перевязал его бедро, чтобы закрыть рану. Выглядело очень ущербно.

— Вот и все.

«Хватит перевязывать.»

— Я закончил, — спустя некоторое время переглядывания, я снова сообразил, чего он хочет. — Она останется на твоей ноге до завтра. Потом я приду и сделаю новую. Если этого не делать состояние будет ухудшаться.

Волк зарычал.

«Я не стану это терпеть.»

— Тебе придется! Иначе ты не встанешь на ноги.

Волк потянулся к повязке. На мгновение мне захотелось ударить его по носу, как я бил Ягеля, когда тот лез под руку, и меня охватил ужас от того, что я могу забыться и действительно это сделать. Если я ударю Волка по носу, точно без руки по локоть останусь.

— Ты же хочешь вернуться к стае? — я не решался подходить к нему совсем близко, исключая моменты, когда осматривал рану, а поэтому стоял, сложив руки на груди. — Жить с другими волками, а не сидеть в затхлой норе, выжидая человека или смерть? Тогда тебе придется слушаться.

Из гортани Волка раздался какой-то рокочущий угрожающий звук. Он все же отвернулся, облизнувшись красным языком. Я кинул ему кусок оленины. Самый большой, что мне удалось найти в лавке. Только денег у меня после этого вообще не осталось.

Волк молча встал, бросив палку, схватил мясо. Я сосредоточенно разглядывал ветку, оставшуюся сиротливо валяться на снегу. Длинные зарубы от зубов тянулись почти по всему стволу. Я провел по ним пальцами.

«У людей лапы более цепкие, чем зубы.» — Волк в пол-оборота косился на то, как я натягивал перчатки. — «Но на них нет шерсти. Вам приходится надевать ее?»

— Вроде того, — я посмотрел на свои перчатки. — У некоторых руки не мерзнут, и они ходят просто так. Кстати, это называется перчатки. А это, — я двинул пальцами. — Это…

«Пальцы.»

Я опустил ладонь.

— Откуда знаешь?

Волк повел ушами, оторвал кусок и проглотив, снова глянул на меня.

«Услышал.»

Я не был уверен в том, что я произносил это слово.

— Ладно, — протянул я, хмуро уставившись в него.

«Твой отец,» — произнес Волк.

— А? — я положил почти пустой рюкзак на снег и сел на него, смотря, как Волк расправляется с остатками мяса. Ему явно не хватало такого куска. В последнее время я чувствую себя лучше. Может быть, стоит попробовать поохотиться?

«Он тоже был ранен?» — Волк развернул уши. — «Перевязка»

— Нет, не был. Перевязка — отдельная вещь, это вот... — не зная, как объяснить, я просто махнул рукой в его сторону. Волк, видимо, не поняв жест, на всякий случай сделал шаг в сторону. — ...это вот такое. Когда это принадлежало ему, это не было перевязкой. Эта была одежда. — Я тронул край своей куртки.

«Ваша шкура.»

— Ага. Вроде того.

Волк сел напротив меня. Кажется, говорить становилось легче.

«Твой отец.» — Волк снова сделал паузу, будто обозначил тему разговора. — «Тоже умеет говорить на нашем языке?»

— Нет, не думаю. — Мне почему-то было не так сложно в чем-то признаваться Волку. Он был далеко. Он был чудовищем в лесу. Никто из моих друзей никогда не заговорит с ним. — Порой, мне кажется, он на моем языке-то не говорит.

«Почему?»

Этого вопроса я не ожидал. Подняв голову, я встретился с его человеческими глазами на волчьей морде. Поежился.

— Потому что у нас с ним сложные отношения. Он все время молчит. Почти всегда. А если и говорит, то так, словно я совсем несмышленый... — я сделал паузу, а затем улыбнулся уголком губ, — ...волчонок. Только чтобы я успокоился и перестал ему мешать. Он меня словно не слышит. Или притворяется, что не слышит.

Волк выдохнул. Это был глубокий вздох, почти утомленный. Но больше он ничего не произнес.

— А твой? Твой отец понимает людей?

Я сделал акцент на этом слове. «Понимает». Не «разговаривает».

«Нет. Он вряд ли понимал, о чем говорят люди.»

— Понимал? Он умер?

Волк облизнулся.

«Давно. Он был стар.»

— Извини. Я сожалею.

«Сожалеешь?»

— Твой отец умер. Мне жаль.

Волк повел ушами. Я решил для себя, что это некий эквивалент пожиманию плеч, раздраженному или вопросительному движению.

«Это было давно. Волки не сожалеют долго. Они оплакивают. Потом появляются новые волки.»

— Разве вы не скучаете по своей семье? По матери и отцу, братьям, сестрам? Всем тем, кто умер?

«Семья,» — волк мигнул, — «ты имеешь в виду... стая?»

— Отчасти, но...

До меня вдруг дошло, в чем различие. Ну конечно. Если для нас наша семья — стая, то для волков вся стая — семья. Это оказалось таким простым открытием, что я удивился, почему до меня это не дошло сразу.

— У вас не такое понимание семьи. Вы все просто... большая семья.

Волк ниже опустил голову. Через некоторое время он все же согласился.

«Да. Стая. Мы все сестры и братья. И если кто-то умирает, мы тоскуем по нему вместе. Потому что он был одним из нас. Он всем был... семьей.»

Я ведь это знал. А теперь словно открывал это по новому. Одно дело — узнавать это из книг, другое — вживую. Стало понятно, почему все волки выли разом, чтобы найти одного-единственного. Они все были стаей. Все искали пропавшего брата.

«Разве люди не живут стаями?»

— Отчасти. Это трудно объяснить. Мы живем семьями. Например, у меня в семье есть отец, мать, мать отца и мой младший брат. И мы все живем в одном... доме. Это как... — я попытался изобразить знаками дом. Волк хмуро смотрел на мои руки. — Дом — это как нора. Только над землей. Как пещера. Ну, может ты видел, если поднимался на горы. Домов очень много. Они все стоят рядом. И в других таких тоже живут семьи. Необязательно, такая же, как наша. Они образуют коммуну. Или город. Таких много. И иногда еще люди в коммунах собираются, чтобы что-то обсудить. Только вот, — я опустил руки, — я не знаю, можно ли назвать какое-то количество людей стаей. Мы просто живем рядом. Наверное, много стай. А еще бывает такое, что кто-то из семьи живет в другом месте. У моей бабушки есть сестра, и она живет в своем доме. Тогда мы наверное не считаемся с ней одной стаей. Или считаемся? Это все… трудно.

Объясняя это, я совсем выдохся.

«Ясно. Семья. Такие же, как стаи, только маленькие.»

Я помолчал, вдохнул чуть глубже.

— Я... не уверен, что могу назвать свою семью стаей. У меня также есть друзья. Наверное, это тоже можно считать стаей. Вроде того, как волчий молодняк из разных стай объединяется весной, чтобы погонять дичь. Только друзья — это надолго. При лучшем исходе. — Мне уже хотелось перевести эту тему. — Так ты, получается, совсем ничего не знаешь о людях?

Волк глянул на меня, как на умалишенного. Насколько я мог распознавать эмоции на его морде или вообразить их себе.

«Я много что знаю о людях.»

— Например?

Волк шумно вдохнул воздух, поморщившись, затем обмахнул хвостом снег.

— Мне интересно, — Волк все еще продолжал молчать. Я попробовал снова, — пожалуйста?

«Люди приходят в леса по несколько морд. Когда ручьи освобождаются от льда их видно чаще всего. Они размахивают палками, которые гремят. Ружьями. Мы прячемся от них в глубине. Люди носят шкуры, которые могут менять. Еще они меняются сами. Некоторые нас совсем не боятся. Некоторые опаснее медведей. Их волчата меньше и больше кричат. Они живут в домах. Коммунами. У них дурацкий запах. Люди могут оказаться не тем, чем кажутся. Некоторые из них,» — Волк заглянул мне в глаза. — «Умеют говорить на нашем языке. Но я знаю больше.»

— Это и правда много.

«А ты много знаешь о волках?»

Я скорее почувствовал на своем лице улыбку, чем осознал, что улыбаюсь. Притронулся к лицу, чтобы стереть ее.

— Может быть. Я знаю, что у вас есть вожак, и что в разные периоды стая разбивается на несколько частей. Знаю, что вожаки всегда идут впереди, чтобы вести стаю вперед, в середине идут взрослые, затем молодые, а потом старики. Знаю, как вы обычно охотитесь, какие места выбираете для ночлега, как метите территорию. Я… — мне снова захотелось улыбнуться, — я много спрашивал о вас. И читал. Читать это... ладно. Это трудно объяснить.

Волк внимательно слушал, наклонив голову. Когда я закончил, он издал непонятный звук из гортани.

«Пожалуй, ты знаешь действительно много. Для человека.» — Волк оскалился, когда я фыркнул, но, кажется, несерьезно. — «А как много ты знаешь о людях?»

Этот вопрос немного выбил меня из колеи.

— О людях? — нахмурился я, — я ведь сам человек.

«И?»

Долгое время я ничего не мог ответить ему. Не знал, что сказать. Что Волк хотел узнать? Что он хотел услышать?

— Все, — неуверенно произнес я. — Если я человек, то, наверное, знаю все.

Волк сощурился.

«Ты не уверен.»

Конечно, не уверен. Никто не спрашивал у меня, что я знаю о людях. Это мой вид. Я с ними вырос. Видел их на протяжении всей жизни. При таком раскладе не было сомнений, что я знал все о людях и чем они занимались.

— Это странный вопрос. Что ты знаешь о волках?

«Многое. Но не все.» — Волк снова встряхнулся, а затем внимательно уставился мне в глаза. — «Это и выдает в тебе волчонка. Если ты волк — это вовсе не значит, что ты знаешь о волках. Знания и опыт — разные вещи. Ты знаешь, кто такие волки?»

— Да, но... — я отвел глаза. — Только от людей

«А кто такие люди?» — я промолчал, а Волк снова оскалился. — «Так ты, получается, совсем ничего не знаешь о людях?»

— Я многое знаю. Потому что я живу с ними. Я знаю, где они живут и о чем тревожатся. И я... я правда не знаю, кто они такие, — я вытянул перед собой ладони, сняв одну перчатку, внимательно рассматривая сухую обветренную кожу, исполосованную линиями, кости пальцев, дрожащих на холоде. — Я только знаю, что я человек. И все. Я даже не знаю, как им быть.

Волк поморгал, словно пытаясь отогнать сонливость. За деревьями тихо дребезжал свет бледного солнца.

«Кто знает,» — Волк повёл носом, и я поднялся на ноги, понимая, что мне скоро нужно возвращаться назад. — «Человек, понимающий язык волков. Может, ты и не человек вовсе.»

Тринадцать

Люди вокруг меня говорили. Обсуждали, спрашивали, разъясняли. Рассказывал про удачи отца на охоте Ирса, пытался достучаться Клеитос, уверял в своей правоте Лодур. Долгое время я их не слушал.

— Отстаньте от него, — в конце концов попросил Лодур, когда мы сидели в столовой, — не видите, наш Платон собирается с мыслями, чтобы выдать вселенскую мудрость.

Турид предложила сходить к медикам, но я только покачал головой. Бормотал что-то про «просто устал», «не мог заснуть». Никто, кажется, мне не поверил. Я и не старался. Мне было все равно. Мои мысли упрямо возвращались к Волку.

— То, что Скарабеи так глубоко находятся в землях севера не может быть обычным совпадением, — настаивал Лодур, потирая пальцем шрам на губах, — как вы это видите? Содружество само выдало им разрешение на нахождении в одном фюльке, а они всем отрядом, с техникой, провизией и инструментами собрались и отправились в другую. И никто нам ничего не сказал. А что Цезарь думает по этому поводу?

Турид надула губы.

— Как будто со мной он охотно делится. Он даже от пропретора добиться ответа по поводу водонапорной башни не может. Я слышала, как он звонил ему по телефону вчера. И, судя по всему, разговор был неутешительный.

— Черта с два мы получим финансирование, — выплюнул Ирса, оставляя стакан подальше, — претору не с руки на нас тратиться и в лучшие времена. А уж сейчас, когда все его внимание сосредоточено на Сырте Фрейра…

— Могли ли Скарабеи подорвать башню? — спросил я, глядя на Лодура.

Тот ответил мне усмешкой, обнажив зубы.

— Ах, вот и великий философ пришел к неутешительному выводу.

— Я серьезно.

Лодур фыркнул.

— Вот тебе непреложная истина: любой мог подорвать водонапорную башню. Другой вопрос, зачем это делать.

— Говорят, это могли сделать люди Катехизатора, — вставил Клеитос. — Чтобы накалить обстановку еще сильнее.

— Между кем? Между нами и работающим водопроводом? Тогда они постарались на славу, — Лодур оскалился, демонстрируя ровные зубы с острыми клыками, — если раньше воды небывало только зимой из-за того, что она замерзала, теперь ее вообще не будет. Браво. Клеитос, мой доверчивый друг, я понимаю, что природа наградила тебя несравненной красотой и характером овцы, но стоит же иногда использовать то небольшое количество извилин, что сохранилось у тебя в голове. Для чего повстанцам проделывать такой путь, чтобы рушить нашу башню? От нее претору ни горячо, ни холодно, и прямо сейчас он, возможно, нежится в горячей ванне. Потому что у него есть собственная водонапорная башня, а если точнее, водохранилище, и работает оно исправно, пока наша башня — бесполезная груда металлолома. Версия со Скарабеями мне больше прельщает.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался Ирса, нахмурившись.

Клеитос раздосадованно фыркнул. Я сощурился.

— По крайней мере Клеитос может изложить свою мысль, не прибегая сарказму и оскорблениям.

Лодур вскинул руки. Они с Клеитосом никогда особо не ладили, но откровенно не ругались. Слишком разные. Лодур никогда не стеснялся в выражениях, а Клеитос считал это откровенным хамством.

— Я на твоей стороне, вообще-то, — Лодур заломил бровь и вернул руки на стол. — Скарабеям тоже не зачем взрывать нашу башню, это верно. Сами они бы никогда на это не пошли: Конфедерации незачем эскалировать Содружество, их союз итак не является примером взаимовыгодного сотрудничества, и существует из-за вынужденности. Однако, может статься, что Скарабеи вполне способны сотрудничать с Содружеством напрямую, преследуя свои собственные цели. Это ведь не регулярная армия Конфедерации. Что сказала та женщина, что проводила тебя до дома?

— Что они здесь на геологической миссии.

Лодур щелкнул пальцами.

— Ручаюсь, что Цезарь без понятия, в чем она заключается. Если он вообще знал, что Скарабеи находятся так близко. Не хватает деталей. Однако, эволюция наградила нас абстрактным мышлением. Потому я предлагаю вам погрузиться в теоретический эксперимент. В одной из фюльке, не совсем маленькой и бесполезной, гремит восстание. А у претора севера не так уж много военных сил, чтобы быстро его подавить. Легионы немногочисленны, еще меньше согласны воевать со своими соотечественниками, что приводит к угрозе мятежа или дезертирства. Мобилизовать армию с материка Содружества тоже проблематично — это новые затраты, да и само Содружество не лезет вон из кожи помогать. Пока еще претор справляется. Только восстание может вспыхнуть в любом другом месте. Пропаганда не помогает, заплатить народу не получается, ведь армию тоже надо оплачивать, как оружие и технику. В то же время фабрики и шахты на Сырте Фрейра стоят, и это не благополучным образом сказывается на экономике. Однако, — какая удача! — в глубине севера по лесам шляется небольшая группа военного подразделения соседней страны. Их итак на Фьордланде не жалуют, так зачем испытывать судьбу и отказываться от подарка? Почему бы не заплатить Скарабеям, сделать им поблажки, разрешить углубиться в территории Фьордланда, какая разница, что они там ищут. А взамен они должны просто напросто стать козлом отпущения. Северяне привыкли к Содружеству, но не к Скарабеем. Пусть эти страшные конфедераты наведут шуму, переключат внимание. И тогда уж северянам будет не до Катехизатора с его пламенными речами. И все в выигрыше.

— Гладко стелешь, — огрызнулась Турид, — только что-то в эксперименте не все сходится. Если у тебя конфедераты под боком, так любезно предлагающие свою помощь, почему бы тебе не пригласить их на главное пиршество? Зачем просить их кошмарить фюльке крайнего севера, а не отправлять на передовую? Натрави Скарабеев на жителей Сырта Фрейра, и те первыми побегут к тебе за помощью. Настроение у нас не особо повстанческое, исключая тебя. И мне не верится, что ты настолько популярен, что по ночам претор севера дрожит в кровати, вспоминая, что ты еще на свободе. Не говоря уже о том, что для скарабеев сделка-то не особо выгодная. Они находятся глубоко в землях севера. Чтобы выжить во льдах нужно расположение местных.

— Тебе и не нужно, чтобы они воевали за тебя, — догадался я. — Если ты попросишь их напасть в открытую, это только разозлит северян. К тому же, марш-бросок от Скёльдских гор до Сырта Фрейра это длинный и сложный путь даже для небольшого отряда. По пути может произойти все что угодно. Другое дело — приказать Скарабеям потревожить население. Тогда у них появится другой враг.

— «Враг занимает больше места в наших мыслях, чем друг — в нашем сердце»

— театрально процитировал Лодур, постучав по книге, лежащей рядом с ним на столе. — Бужар, кстати. Эта версия тоже может показаться абсурдной, хотя вполне имеет право на существование. Я рад, что мы с тобой хоть в чем-то согласны, мой пессимистичный Грантер.

— Еще неизвестно, действительно ли водонапорную башню взорвали, — напомнил Клеитос.

— Я был там. Это было похоже на взрыв. Вероятно, селитра. Так Арвёст сказал.

— А насчет скарабеев он ничего не говорил? — ехидно уточнила Турид.

Я неприязненно уставился на нее. Тогда Турид покачала головой, отводя глаза.

— Прости. Это было слишком.

— Что ж, тогда не будем ничего утверждать. Пока не будет ясно, что именно произошло с башней, — заявил Лодур, барабаня пальцами по столу. — Нам же должны будут хоть что-нибудь сказать сегодня на собрании.

— Вот только, — протянул я, ощущая, как начинает ныть голова от всех этих раздумий, — если Содружество действительно заключило сделку со Скарабеями, этот шаг кажется мне довольно опрометчивым. Ведь если ты хочешь показаться народу другом, ты должен бежать ему на помощь со всех ног. А претор, судя по всему, не слишком торопится. В такой ситуации это недальновидно, ведь своим бездействием ты рисуешь разозлить их еще больше.

— Мы не видим всей картины, — напомнил Ирса, блуждая глазами, — для начала надо дождаться развития ситуации.

— Все ваши теории ведут к тому, что Содружество так или иначе в чем-то виновато, — буркнул Клеитос, — почему нельзя хотя бы на секунду допустить, водонапорная башня рухнула из-за несчастного случая, а скарабеи тут ни при чем?

— Потому что я отказываюсь жить, напялив на нос розовые очки, — осклабился Лодур, наклоняясь вперед. Когда он смотрел на нас вот так, с горящими глазами и хищной улыбкой на лице, он казался почти безумцем. — Рано или поздно вам придется признать, что с нас достаточно. Если департамен и претор следуют морали господ, так почему бы нам не уподобиться им? Я больше не собираюсь сидеть в стороне. И намерен объявить об этом на сегодняшнем собрании.

Клеитос сердито смотрел Лодуру в лицо. Турид смешливо фыркнула. Ирса, как всегда, промолчал.

А мне думалось, если наши теории имеют под собой хотя бы некоторое обоснование, Лодур действительно прав.

После рабочего дня я коротал время в библиотеке, выискивая хоть что-нибудь, что могло бы помочь мне вылечить Волка. Записей было мало. Специализированных книг не было вообще.

Смотритель (который также некогда была нашим преподавателем по языку) отдала мне книгу писателя предков про какое-то сражение. Спустя полчаса продирания через рамки сюжета, я отыскал лечение главного героя, который схватил пулю при сражении.

Это все равно дало весьма скудный результат. Стоило отправиться в библиотеку коммуны побольше или в Атрид. Но я не мог броситься туда посреди недели. Машина была только у отца, и он постоянно ее использовал, да и водил я посредственно. Никто бы не согласился меня отвезти.

Слова Волка. Не то чтобы слова. Пока не знал, как это назвать. Если не слова — то что? Мысли? Образы? Все, что он говорил мне, оседало в мозгу точно ржавчина. Ужасно хотелось вернуться в лес. Каждую минуту меня окутывал страх: а что если он соберется с силами и уйдет прочь от пристанища? Или еще хуже — что найдут и убьют.

Я представил его, лежащего на снегу у ног охотника. Морда вся в крови, неестественно вывернутые лапы, обвисшая шесть и стеклянные глаза. На лбу, точно в центре — черная дыра, чистая рана от пули в упор.

Тут же я попытался отделаться от этого образа — зажмурился, помотав головой, протер лицо ладонями. Это слишком.

И я продолжал сидеть и сидеть над книгами. С попыток поиска того, что поможет мне с лечением я вернулся к книгам про волков. Только вот никто бы мне не объяснил, почему я понимаю их речь. Приходилось не сбрасывать со счетов, что окончательно сбрендил, и Волк существует только в моем сознании.

Рядом со мной скрипнул стул. Я ожидал увидеть Клеитоса, но это оказалась Турид. Она села рядом, уложила голову на свои руки, отчего длинные волосы шатром рассыпались по столу. Никому недоступная задумчивая красавица, воспетая поэтами и драматургами. Я невольно отложил книгу и взял со стола блокнот. Перелистнул его на чистую страницу и отсел подальше от Турид, чтобы рассмотреть представившуюся мне картину в деталях.

— Что, опять? — усмехнулась Турид,— предки. Когда я умру, меня прославят твои портреты. Знаешь, ты давно бы мог завоевать сердце любой девушки, если бы рисовал ее с такой же частотой, как и меня.

— Я и других рисую, — буркнул я, набрасывая контур ее лица. — Просто они не так часто принимают подобные живописные позы. Ты можешь сдвинуть голову немного влево? Да, вот так.

Турид хмыкнула, но послушалась. Я не особо любил рисовать людей, но ее рисовать мне нравилось. Когда она сидела передо мной, вот так, расслабленно опустив плечи, сложив друг на друга изящные руки, с лукавой чувственной улыбкой, которая едва теплилась на ее губах, сладко жмурясь, заставляя меня утопать в своих изумительных синих глазах, а свет из окна высвечивал ее аккуратный профиль, высокий лоб и узкий подбородок, касался ее локонов, превращая их в темное золото, мне казалось, что я все еще влюблен в ее. Может, и действительно был влюблен. Ни одна девушка не волновала меня так, как делала это Турид. В прошлом году я добился определенных успехов с Альдой, девушкой из класса младше, но она быстро забылась, уступив в мыслях черному дереву.

— Снова читаешь о волках?

— Вроде того.

Мы немного помолчали. Я пытался добиться такого же эффекта мягкости и вместе с тем горделивости на рисунке. Пока получалось не очень.

— Ты до сих пор на меня злишься? — внезапно серьезно спросила Турид.

Я глянул на нее поверх рисунка.

— А ты на меня?

— Сколько бы я не злилась, все равно каждый обед в столовой превращается в политические дебаты, — она элегантно дернула плечом, — я же все равно не отсаживаюсь к подругам. Просто… тебя долго не было. Я думала, ты нова переведешься после того, как сообщила тебе новости. Уйдешь в артель или на верфь. Не хотелось бы мне быть виноватой в том, что ты потерял место.

Нахмурившись, я попытался вспомнить. И только через некоторое время сообразил, что она о Фьоре. Я и забыл, что он существует где-то, кроме воспоминаний. Впрочем, того Фьора, которого я помнил, в реальности уже точно не существовало.

— Я не приходил, потому что болел.

— В тот день ты был абсолютно здоров.

Я уже давно не был абсолютно здоров.

— Наверное тогда и продуло. Я не злюсь на тебя, правда. Меня просто расстроило то, каким образом ты это сделала.

— Я подумала, так тебе будет легче. Клеитос был рядом, — Турид недолго помолчала. — Хорошо, давай поговорим об этом. Сначала я не понимала, что произошло. Злилась на Фьора, за то, что он не смог мне ничего объяснить. Злилась на тебя, потому что ты ничего объяснять не хотел. За какой-то проклятый вечер все это просто… разрушилось. Все, что меня окружало, все, к чему я привыкла, всего этого вмиг не стало. И я даже не понимала, почему.

Мне захотелось протяжно горестно вздохнуть. Прошло три года, а мы все также продолжали прокручивать это на языках.

— Уж прости, что тебе пришлось это пережить, а я не смог тебя пожалеть. Видишь ли, был немного занят, пытаясь выжить после обморожения, — рыкнул я, надавив на рисунок карандашом. Зря я это сделал. Только бумагу испортил.

— Я не прошу тебя меня пожалеть, — мягко возразила Турид, — я пытаюсь заставить тебя понять. Я хочу сказать… Фьор — мой брат. Когда мои родители погибли, и дядя взял меня к себе, он стал мне родным. Но мы втроем столько времени провели вместе, отчего и ты невольно стал моим братом тоже. Я просто… — Турид закрыла глаза, сипло вздыхая. — Прошу тебя, не заставляй меня выбирать между вами. Потому что я не смогу. Я не надеюсь на то, что все станет, как в детстве. Продолжай ходить под ручку с Клеитосом, обходи Фьора десятой тропой, обсуждай с Лодуром планы восстания, сколько влезет, но не отворачивайся от меня. Мне не хватает того, что было раньше. Тогда, когда я была тебе почти сестрой, а не просто девушкой, которую ты рисовал.

Я остановил карандаш в своей руке. Турид могла злиться, могла лукавить, смеяться, заигрывать или подначивать. Нничто из этого не обезоруживало меня больше, чем искренность. Она умоляла меня, не двигаясь и смотря в глаза, и я просто не мог ей сопротивляться. Как бы сильно я не ненавидел Фьора. Мне просто придется смириться с тем, что он очень скоро будет здесь и я буду свидетелем его присутсвия до самой смерти. Только Турид была из тех девушек, ради которых мужчины зачинали войны, заключали союзы и приносили жертвы. Даже если речь шла о собственной гордости.

— Я не стану сопротивляться, если ты посадишь Фьора за наш стол, — сдался я, — и не буду устраивать скандалов или истерик. Только если я захочу уйти, чтобы лишний раз не видеть его, не пытайся меня остановить. Обещаю тебе терпеть его, покуда смогу.

— Спасибо, — Турид мягко улыбнулась, — ты еще не закончил?

— Пока нет.

Мы продолжали сидеть молча. Я рисовал ее. За окном снег большими хлопьями лизал землю, беля маленькие домики. Турид не двигалась, не спуская с меня глаз.

— Так где ты был все это время? — спросила она снова.

Я поморщился, штрихуя тени у нее на свитере.

— Болел.

— Как же. Ходил к Конфедератам за лекарством?

— Я болел до этого. Вчера ты сама не пришла, а я ездил к тетушке Ринд, — я сделал паузу, снова сравнивая лицо Турид с нарисованным, — она мне гадала. Опять какая-то сумятица.

— И на что гадал? Нет, погоди, дай угадаю. На девушку? Ой, нет, глупое предположение. На волков.

Я невольно прыснул. Турид была ближе к правде, чем она думала.

— Конечно. Спрашивал, встречу ли я девушку своей мечты в лесу. Вместе с волками.

— И что сказала тетушка Ринд?

— Понять бы. Камни указали на дорогу, испытания, изменения, надежду и судьбу. И что это может значить, по твоему мнению?

— Так тут все понятно. Чтобы найти девушку, надо пойти в лес. А пройти по лесу — то еще испытание. Ты полон надежд. Это тебя изменит. Вот и встретишь свою судьбу.

— Как просто.

— Еще бы. Гадание — женская наука. А вам бы, остолопам, лишь бы в столовой собачиться, кто виноват. Правда, говорят, когда-то давно и мужчины ворожили.

Я взялся рисовать ее волосы. Карандашом я был не в силах передать этот блеск и мягкость шелка.

— Серьезно?

— Да, но только в определенных случаях. Я много что про это знаю. Двоюродная тетка по матери тоже умеет гадать и меня учит. Она много что рассказывала. Ты знал, что раньше, давным-давно, в наших землях жили настоящие ведьмы? Они носили перчатки из кошачьей шерсти и смушковую шапку. Их все уважали, даже конунги. Делали все, чего они скажут. А чего только не умели эти ведьмы! Пели песни, настолько красивые, что послушать их приходили духи. Могли видеть будущее, делать сильнее своих воинов, разгадывать сны. Варили отвары и зелья, лечили самые тяжелые болезни, влияли на погоду и избавляли народ от голода и жажды. Правда, просто так это не получилась. Магия всегда требует жертв.

— А почему тогда мужчины подобным не занимались? Для перчаток на их руки достаточно большой кошки не находилось?

Турид негромко рассмеялась.

— Еще бы! Наверное, им всему этому обучаться терпения не хватало. Вот и стояли на подпевках. Песни вообще важная часть ворожбы. Они складывались определенным стихом, который давно утерян. С помощью них облегчали роды, молили о победе, отводили беды. Ну, и будущее предсказывали, конечно. Только ни одна такая песня не сохранилась. Они вообще, кажется, для каждого случая складывались по новой.

Я невольно остановился. Мне вспомнилось, что я видел в больнице. Тогда я тоже слышал песню.

— А могли они с помощью песни, допустим, общаться с животными?

Турид сощурилась.

— Все ты о своем. Конечно. Они ведь при помощи песен с духами общались, я же говорила. С духами животных, разумеется тоже. А еще с духами природы, вроде духов воды, травы, деревьев. Это шаманизм называется. Говорят, — Турид слегка придвинулась вперед, — они могли подчинять духов зверей, вроде волка или медведя, и даже уговорить их слиться с телом воина. Тогда воин не знал страха и поражения. И все с помощью песни, представляешь? Ну и жертвоприношений со всей атрибутикой, конечно. Магия свою цену знает.

Я едва не выронил карандаш из рук. Древние ведьмы, которые говорили с волками. Как такое возможно? Это же просто сказки. Только и я с утра говорил с Волком. И это тоже можно было считать сказкой. А для меня это была действительность. И это значило, мне стоит отбросить всякую рациональность. Ответ с большей вероятностью должен лежать за гранью привычной реальности. В мире духов, ведьм и песен, что рассказывали будущее, врачевали раны и вершили судьбы.

— И мужчины тоже так могли? Подчинять себе духов?

— Наверное, — Турид пожала плечами, — кто знает. Скажу только, что мужчины колдунами назывались. Или шаманами.

— А сейчас? Живут ли среди нас сейчас такие ведьмы?

Это было катастрофически важным. Кто-то должен был знать ответы на мои вопросы.

Турид недолго помолчала, но потом все же вздохнула и отрицательно мотнула головой.

— Магия — особый талант. Люди рождались с ним, понимаешь? Нельзя стать ведьмой или колдуном просто так. Нужно родиться в определенное время в определенном месте. Вроде того, что колдуном может стать только сын седьмого сына, родившийся в грозу. Или в полнолуние. Думаю, такие люди были детьми природы. А после того, как произошел «разлом», все поменялось. И такие люди стали больше не нужны. Вот они и не рождаются. Если бы они все еще существовали, до нас дошли бы их песни. Мы бы знали, как общаться с духами.

Никогда еще я не испытывал такого разочарования. Если и были кто-то, кто мог мне помочь, кто находился по другую сторону слов, ощущений и мира, были мертвы уже за добрые несколько сотен лет назад. Оставались мертвыми еще до «раскола». До войны, Содружества, черного дерева. Никто уже не сможет объяснить мне, что происходит.

Я протянул рисунок Турид, и та с любопытством взяла альбом в руки. Придирчиво осмотрела и улыбнулась.

— Этот еще лучше, чем предыдущий. До чего я хороша! — она протянула его мне, и я забрал альбом без особой благодарности, только кивнул. Турид потрепала меня по колену. — Ну, что ты, расстроился? Перестань. Может быть, ты не шаман и не ведьма, зато рисуешь ты отлично. А это тоже почти магия. Выходит, она еще не совсем покинула наш мир.

Это осенило меня. Колдуны и ведьмы уже не рождались. Только когда-то давно, во времена предков наших предков, где-то точно также были колдуны, которые ни у кого не могли спросить совета, как им быть. Они не умели плести свои заклятия, не умели складывать песни, не умели говорить с духами. Но ведь они научились.

А значит, пока это моя единственная зацепка, я могу верить, что мне под силу этому научиться.

Четырнадцать

Собрания проводились в большом доме на главной улице коммуны. Когда-то он принадлежал семье, которая возводила первые фабрики и фактически управляла поселенцами, держа власть, как конунги. Постепенно семья редела, денег и господства становилось все меньше. Наконец, их потомки отдали дом в пользование всей коммуне, а после затерялись среди остальных семей. Сначала дом хотели использовать как музей, только что исторического может быть в глухом селении у леса? Заваливать балками, инструментами и прочим хламом дом тоже не хотелось, так что люди, посовещавшись, решили сделать его домом для собраний. Когда конунг объявлял собрание, сюда стекались по желанию все, кто был старше четырнадцати лет и находился при здравом теле и рассудке, чтобы обсудить насущные проблемы или произнести речь.

У дома уже толпились люди. Некоторые заходили и выходили, не желая тесниться в духоте, а кто-то просто поджидал у входа. Мы пришли сюда все вместе: я, Клеитос, Турид, Лодур и Ирса. У двери я махнул парочке коллег, поискал глазами другие знакомые лица. Знал я почти всех. И почти все знали меня. Жизнь в маленькой коммуне довольна скудна на новые знакомства.

Лодур протиснулся вперед, потирая сережку в ухе. Я пропустил мимо себя Ирсу, остался поджидать остальных. Турид и Клеитос о чем-то беседовали с соседями, стоявшими неподалеку. Когда они наконец закончили, я развернулся, чтобы переступить порог, и тут Цезарь перегородил дорогу.

— Добро пожаловать, — он протянул мне руку, и пожал ее, а потом, подбоченившись, прошел вперед, останавливая Турид, — тебе будет лучше подождать снаружи.

Турид возмущенно наморщила нос.

— Это еще почему?

— Для твоего же блага. Поверь мне на слово, — заверил ее Цезарь, удерживая за плечо, потому что Турид уже пыталась его обойти. — Я расскажу тебе обо всем позже. Возвращайся домой.

— Я сама решаю, куда мне ходить, а куда нет. Пусти! — возмутилась Турид, сбрасывая руку Цезаря со своего плеча, — я не маленькая девочка.

— Ничего не будет, если она просто послушает, — возмутился я.

Цезарь смерил меня тяжелым взглядом. Указывая на то, что лучше не вмешиваться.

— Я не хочу, чтобы ты слышала все, о чем будут сегодня говорить.

— Как будто я не слышала, как вы ругаете друг друга на чем свет стоит!

— Тем более нет веских причин, чтобы ты тут присутствовала. У Рекюр есть задание для тебя дома.

— А может быть я хочу что-то сказать!

— Турид.

— В чем проблема? У меня есть все права присутствовать здесь! Я здесь живу!

— Турид, — повторил Цезарь.

— Даже если на обсуждения будут касаться спорных тем, это же не значит, что Турид не может слушать, — вступился я.

— Вот! Почему ты их пускаешь, а меня нет? Тут есть и другие женщины!

— Ты закончила?

Глаза Турид метали молнии. Только Цезарь был несгибаем. Он, бывало, противостоял пропретору и его легиону, что уж говорить о племяннице. Сила, самообладание и упрямство; Цезарь был воплощением этих черт. Не зря же Цезарь не зря держал пост конунга так долго.

— Я не разрешу тебе пройти, — заключил Цезарь, — возвращайся домой.

— Но это просто нечестно! — возмутилась Турид.

Это никак не подействовало на Цезаря. Турид глянула на меня, но я-то как мог ей помочь? Мне пришлось только сокрушенно покачать головой. Тогда Турид развернулась на каблуках, раздраженно зарычав и, расталкивая толпу локтями, скрылась из виду. Цезарь напряженно смотрел ей вслед.

— Зря ты не позволил ей пройти, — заметил я.

— Не хочу, чтобы она знала о медведях, — Цезарь сделал усталый знак рукой, приглашая столпившихся у входа во внутрь.

— Она все равно узнает. Рано или поздно.

Цезарь решил меня проигнорировать. Мне пришлось сдаться и пройти в главный зал. Обыкновенная серая комната без украшений и утвари была битком забита народом. Несмотря на то, что все стояли буквально плечом к плечу, воздух из-за постоянно открывающейся и закрывающейся двери был не таким затхлым и душным. Клеитос пробрался к углу, где я различил его отца. Лодур же пробивался вперед, я начал протискиваться за ним.

На единственном сосновом столе, возле которого люди образовали плотный круг, лежала огромная карта. Вся исколота и исписана, исходя из прошлых советов. Меня пропустили неожиданно близко, потому что мы вошли как раз тогда, когда Греттир и Атли уже заканчивали спорить и начинали откровенно ругаться.

— Конфедераты не имеют права на нашу землю точно так же, как проклятые лесные звери! — рычал Атли, раздуваясь в раза два шире. С последним словом он ударил об стол. — Не будем разбираться лично с каждым. Перестрелять скарабеев, к чертовой матери, и дело с концом!

— Скарабеи не переступят закон, пока не прикажут. Они с-о-л-д-а-т-ы. — По сравнению с высоким и крупным Атли коренастый Греттир выглядел мелким грызуном, скалившимся на разъяренного медведя. Я заглянул ему за спину, чтобы найти Арвёста. Тот стоял в напряженной позе, по армейски заложив руки за спину. — Важнее то, зачем они сюда пришли и что им нужно. То, что они нашли у дороги, сделали не волки.

— Почему ты так думаешь? — спросила женщина в первом ряду.

— Волки не разбрасывают так объедки. Это делают медведи.

Каждый раз, когда речь заходила о медведях, я ощущал привкус страха на языке.

— Медведи, — хохотнул Атли, заставив Греттира насупиться еще сильнее. — Так близко к городу?

— Ты уже ходил на облаву, Атли. Не было мыслей, что медведи могут идти за волками также, как те идут за оленями и лосями?

— Медведи не подходят так близко к дорогам. Медведи! — Атли выплюнул это слово, словно это было оскорблением. — Да их никто лет десять не видел! Они может вообще уже передохли.

Атли резким движением повернулся к залу.

— Медведи — надуманная угроза! А волки и конфедераты — весомая проблема. Их всех надо перестрелять, пока не заявились в наши дома. Не за чем опасаться медведей, которые давно сидят по ту сторону гор.

— Ты так замкнулся на волках, что дальше носу своего не видишь. Вы два года восстанавливали землю после нападения «надуманных угроз». Некоторые коммуны севернее и вовсе были разрушены после того, как их нашли медведи. Невероятно просто забыть, что это самые опасные хищники на севере, а, Атли? Как же нам повезло, что они оставили постоянное напоминание об этом на моем лице!

Он указал пальцем на свои шрамы. Атли только усмехнулся.

— Шрамы на твоем лице — твоя вина. Медведи в наших краях не заявлялись очень давно. Да, кто-то из них убил оленя. Только они могли пойти дальше, спустится ниже. А конфедераты уже крутятся у нашего порога, как проклятые волки!

Арвёст, стоящий позади Греттира нахмурился, поджав губы.

Теперь я понимал, почему Цезарь так упорно отказывался впускать сюда Турид. Тогда, у дороги, я не ошибался. Волки не оставляют добычу раскуроченной.

В последний раз медведи подошли к коммуне четырнадцать лет назад. Они обглодали десять оленей и дюжину коз, разрушили дом, изрыли землю, повалили несколько деревьев, ранили множество людей и убили троих — родителей Турид и моего деда.

— Греттир прав, — я узнал голос нашего преподавателя из школы. — Если медведей здесь долгое время не было, не значит, что они не могут вернуться. Но если конфедераты были там. Они могут что-то знать.

— Какая разница, что они знают? — из толпы выступил дядя Клеитоса, Варли. — Они зашли на нашу землю! Кто знает, вдруг это они медведей приманили? Может это они этого оленя подложили? Или водонапорную башню испортили? Гнать их надо отсюда!

— Гнать? У них есть разрешение быть здесь! Что ты потом будешь делать, если к нам заявятся основные войска конфедерации, Варли? — выкрикнул женский голос. Кажется, это была Марна. — Мы с лесными зверями справиться не можем, что уж говорить о вооруженных людях! Попытаемся их выгнать, и нам мало того, что от конфедератов, так еще от своих достанется.

— Поддерживаю! — громко выкрикнул Лодур, — Республиканскому Содружеству не понравится, что мы, северяне, чем-то недовольны!

— Пацан дело говорит!

— Содружество точно не станет на нашу сторону! Один закон о невыезде чего стоит!

— Мы выгоняли со своих земель волков и других зверей, эти чем лучше? — прорычал Атли.

— Тем, что у них есть оружие и командование, — оскалился Греттир, — Скарабеи не станут нападать, потому что им дорого перемирие. Волки по нам стрелять не начнут: ты уже всех распугал. Они коммуны всю жизнь боком обходили. А медведям все едино.

— Откуда такая уверенность, что волки на нападут? — спросили из толпы.

— Дуболомы вы этакие, давайте еще верить, что на нас тетерева нападут! — Греттир уже начинал злиться.

— Не тебе указывать мне, в чем кого убеждать, урод медвежий, — сощурился Атли.

Ситуация накалялась. Греттир с Атли уже замерли друг напротив друга так, будто готовились схватиться в драке. Люди волновались. В круг протиснулся Цезарь и хлопнул ладонью по столу.

— Довольно, — отчеканил он, — мы вернулись к тому, с чего начали. Ваши препинания ни к чему не приведут.

Атли и Греттир не двигались. Спустя добрую минуту, молча кивнув, Греттир первым отцепился от края стола. Атли остался на месте даже под раздраженным взглядом Цезаря. На место Греттира вступил Эгиль, владелец кабака.

— Не будем ругаться. Мы пришли сюда за решением, а не за дракой, — добродушно напомнил он.

Цезарь глубоко вздохнул.

— Мы собрались здесь обсудить проблемы. Начнем с того, что водонапорная башня рухнула. И, после осмотра места происшествия, вынужден заявить, что причиной этому мог послужить взрыв.

Люди зароптали между собой. Посыпались вопросы. Я взглянул на Арвёста, который невольно напрягался.

— Это точно конфедераты сделали!

— И что теперь с нами будет? Они ведь могут в любой момент нагрянуть!

Церазь постучал по столу, призывая к тишине.

— Тихо, — повысил он голос, — люди департамента пытаются выяснить, кто это мог сделать. Мы не можем сразу же обвинить скарабеев. По заявлению пропретора, их лагерь слишком далеко, чтобы кто-то мог добраться до башни в кратчайшее время. А даже если мог, вдумайтесь сами, разве вы не могли заметить пришлого? Он не мог пройти всю коммуну незамеченным. Даже будучи переодетым, он бы вызвал подозрения.

— Получается, это сделал кто-то из наших? — пискнул чей-то голос.

Все тут же начали оглядываться, словно подрывник, если это кто-то из нас, не пойманный за несколько дней, сейчас мог внезапно объявиться.

— Что за вздор, — фыркнул Варли, — какой дурак самостоятельно лишит себя воды? Сумасшедших у нас отродясь не было.

— Это может быть кто-то из соседней коммуны.

— Верно!

— Зачем им это?

— У департамента действительно есть версия, что это мог сделать кто-то из местных, — неловко произнесла Марне. — В качестве доказательств они приводят то, что в порту стоит судно с селитрой на борту, к который имел доступ каждый рабочий. Однако, эта версия ничем не подтверждена.

— Это могли быть люди Катехизатора!

— Да, пешком сюда от Сырта Фрейра дошли, — засмеялся Лодур, а затем сделал шаг вперед, внимательно глядя на Цезаря, — предки с этой водонапорной башней. Ты нам скажи, когда ее отремонтируют. Пропретор ее чинить собирается?

Гомон понемногу утих. Теперь все смотрели на Цезаря. А тот напряженно поджал губы.

— Пока что я не могу добиться четкого ответа. Для ремонта нужны деньги и люди, а это нужно обсудить с квесторами, занимающимся финансами. Не стоит уповать на должностные лица. Это наша водонапорная башня. При худшем исходе, мы починим ее своими силами.

Некоторые заворчали.

— Интересно получается, — протянул Лодур, — как платить налоги, то это для благополучия всего Фьордланда. А как только нужно выделить деньги на ремонт, мы должны рассчитывать только на себя. Как-то нечестно.

Многие изъявили свое согласие. Цезарь нахмурился, глядя на Лодура.

— Сейчас большие суммы уходят на то, чтобы подавить восстание.

— Против Содружества. Которое нам в карман лезет. Разве тогда это не оправдано?

На этот раз Лодура мало кто поддержал. Однако, и сейчас подобные нашлись. Цезарь оглядел зал пристальным взглядом.

— В любом случае, не нужно поддаваться панике. Виновного так или иначе найдут, даже если это кто-то местный. Однако, я настоятельно прошу вас воздержаться от подобных теорий. Мы не должны вносить склоки и распри в коммуну. Пока я не добьюсь офицального ответа от пропретора, мы будем вынуждены оставить этот вопрос. Меры, которые мы предпримем, чтобы облегчить наше выживание, пока нет воды, я объявлю позже. Предлагаю перейти к остальным вопросам. Вчера у семнадцатого квадрата леса были обнаружены скарабеи, окружившие труп дикого оленя. По заявлению Атли несколько раз в округе были замечены волки. Еще?

— Принят указ, что жители крайнего севера должны два года прожить до поступления в университеты, — напомнил Лодур.

— Запреты на выезд по необоснованным причинам, — чуть тише добавил я, потому что Клеитос смотрел на меня.

— Этим занимается пропретор, — фыркнул Варли.

— В том-то и дело, что не занимается.

Лодур протиснулся вперед, к столу.

— Неужели вы не понимаете? — Лодур обернулся к залу. — Волки и медведи — не самая большая опасность. Скарабеи бы не подошли так близко, если бы Содружество бы им не позволило. В то же время, нас никто не спрашивал, желаем ли мы их присутствия на нашей земле.

Люди недоверчиво забормотали. Лодур пристально оглядывал толпу. Я знал, что он прав. И многие это знали. Но никто до сих пор не хотел признать очевидного.

— Конфедерации незачем начинать новый конфликт, — мой голос немного дрожал. И все же, стоило показать, что не только один Лодур так думает. А мне надо было увести внимание от волков подальше. — Они с трудом подписали договор о перемирии. И армия ее не столь многочисленна, как раньше. Они не смогут противостоять тысячам легионеров Содружества и гвардии консистории.

Хотя последние вряд ли бы вступили в войну, так как являлись личными защитниками патриарха куриатной коммиции. Только кто знает, может быть сам патриарх решит в это вмешаться.

По залу прокатился неуверенный шепот.

— Но Содружество позволяет им находится здесь, верно? И не позволяет нам учиться в университетах, что доступно жителям материка и Восточной Коалиции.

— Это не первый раз, когда нас не считают за людей, — добавил Лодур.

Люди продолжали перешептываться. От их волнения я почувствовал себя увереннее. Они должны понять, что Лодур не помешанный на заговорах сумасшедший.

— Содружество не позволило бы влезть скарабеям на территории Фьордланда без особой причины. Мы тоже принадлежим Содружеству!

— Дело не в территории, а в людях, — парировал я. — Республиканское Содружество использует нас как рабочую силу. Даже у нашего претора в сенате меньше полномочий. И, судя по новым законам, ничего меняться не будет. Мы для них — не граждане с присущими ими правами. А если на севере нет значимых людей Содружества, чего волноваться, что здесь свободно разгуливает кто угодно?

У меня дрожали руки. Я старался не заглядывать людям в глаза и игнорировать взгляд Цезаря на себе.

— Подумайте хорошенько, — убеждал Лодур, — Содружество обещалось защищать нас. Мы платим налоги ради нашей же безопасности. Вместо этой хваленой защиты скарабеи разгуливают на наших землях, медведи слоняются по дорогам, важные объекты социального обеспечения мы должны чинить сами. А разрешения на выезд и перемещение? Сомневаюсь, что на материке они есть. Мы для них не люди, а ломовые лошади. Так в чем смысл продолжать терпеть это? Взгляните на нас! Мы жалуемся, мы скорбим, мы возмущаемся. И ничего не меняется. Потому что они сидят там, наверху, смотрят на нас с веселой улыбкой на лице. Мы для них — забава, сельский сброд, не сумеющий палку от ружья отличить. Мы сами виноваты в своей погибели. Это мы позволили Содружеству вести нас, как ягнят на заклание. Пока изменить это. Мы сами себе консулы, хозяева и конунги.

Публика замушела. Кто-то забранился, кто-то тихо запричитал. С дальних рядов послышался восклик: «они правы! Если бы Содружество помнило бы о нас, скарабеев бы не было!». Пара других тоже выкрикнули слова одобрения.

— Блажь! — рыкнул Атли. — Содружество охраняло наши земли не для того чтобы потом тут шастали конфедераты! Верховное управление может и запрещает нам въезды и выезды, но уж точно не станет отдавать заводы и фабрики в контроль скарабеям.

— Живем здесь с целый век, ничего с нами не случалось. Это единичный случай. Мы же не знаем всех договоренностей Содружества со Скарабеем, — пробормотала Марне.

— Это и пугает, — заметил Лодур. — Они не считают нужным посвящать народ в детали. Как давно вы слышали объяснения лучше, чем банальное «все делается для вашего блага»? В чем тогда разница между республикой и монархией?

— Содружество не стало бы наступать на те же грабли!

— Но ведь наступает же! — послышался знакомый голос из задних рядов. Я с удивлением обнаружил, что это говорил Берси.

— Послушаешь вас, так у вас всегда виноваты высшие чины! — закряхтел старческий голос по другую сторону.

Люди снова начали роптать и ругаться, да так, что Цезарю пришлось призвать к спокойствию.

— Волки и медведи действительно подошли слишком близко, — снова взял слово Лодур, когда все немного утихли, — Но Греттир прав, у зверей нет оружия, так же, как и нет закона. Вам не кажется, что закона нет уже и у нас?

Участники совета снова начали горячее обсуждение. Воздух становился все тяжелее и тяжелее.

— Закон — не то, что обеспечивает только государство. Его должны обеспечивать и сами люди.

Я напрягся, закусив губы. Толпа расступилась, пропуская моего отца вперед. Он медленно выступил вперед. Эгиль, изначально не желавший спорить, уступил ему место. Цезарь кивнул. Глаза отца по обыкновению усталые, широкие плечи опущены, волнистые светлые волосы с седыми прядями убраны с лица.

— Если мы будем бросаться на собственное правительство, о каком законе может идти речь? — он переводил глаза с Лодура на меня и обратно. — Это будет просто еще одна война. А нет ничего хуже гражданской войны.

Зал затих. Я непроизвольно дернул плечами от этой тишины.

— Вы обвиняете Содружество в том, что оно халатно к вам, — отец развернулся к залу, — но Содружество — единственное, что стоит между нами и холодной смертью в снегах, террористов или Конфедерации, которой нужны наши фабрики, но не нужны наши люди. Содружество поставляет нам зерно, сырье, продовольствие, специи, лекарства. Без помощи материка нам бы грозил голод. Да, оно устанавливает жесткие правила. И может быть, не всегда слушает нас. Возможно, иногда это нам на пользу. Посмотрите с другой стороны. Так, например, два года помогут приспособится к правилам жизни в больших городах. А застава… — отец мельком глянул на меня, в затем отвел глаза, — …защитит жителей ближнего севера от болезней, к которым мы имеем иммунитет.

У меня упало сердце. Я замер, глядя на отца, который стоял рядом с Цезарем не смотря в мою сторону, и не мог поверить соим ушам.

Он ведь сам не поддерживал решения Содружества, так ведь?

Так что же тогда говорит сейчас?

Я снова провалился под лед. Темная, промерзлая вода затягивалась над головой, немели руки, я не мог сделать ни выдоха, ни вдоха.

Цезарь взмахнул рукой.

— Дайте слово другим. Достаточно, — ровно произнес он, обращаясь к нам. Я послушно шагнул обратно в толпу. Лодур все еще стоял, приготовившись защищаться, но потом тоже после некоторого колебания встал рядом со мной.

— Что же ты предлагаешь, Хавтур? — крикнула Марне.

Тот покачал головой.

— Ничего. Я предлагаю успокоится, а не тратить время на глупые споры.

С этими словами он отошел от стола. После него еще несколько человек подходили к карте, чтобы поспорить с Атли или просто высказать свое мнение. Новые идеи никому в голову не приходили.

— Возвращаясь к вопросам, — произнес Цезарь после того, как очередной житель опять отвел тему в сторону своего хозяйства. — Сегодня я связался с Лухильдом, конунгом коммуны О-37. Он говорит, что не видел скарабеев на своих территориях. Кто-нибудь знает о других случаях, когда скарабеи нарушили наши границы и приближались к гражданским?

С минуту в зале было тихо. Пока по другую сторону от стола не раздался голос:

— Один человек из коммуны М-44 месяц назад говорил мне, что видел скарабеев к югу от реки.

К столу вышел Арвёст. Он не наклонился к столу, как сделали остальные, а оставался поодаль, хмуро глядя на людей. Греттир встал по левую сторону от него. Молчаливая поддержка.

Несколько мгновений все молчали.

— Это тебе сам конфедерат сообщил? — прошипел наконец Атли.

Греттир бросил на него такой уничтожающий взгляд, я был почти уверен, что сейчас они схватятся друг с другом и кому-нибудь точно придется разнимать их.

— Нет, — ледяным тоном ответил Арвёст, — то был старый рыбак Олрун.

— Я знаю Олруна. Он знатный выпивоха, но на лжи его никогда не ловили, — сообщила женщина из толпы.

— Если он не пойман на ней, не значит, что он не врет, — опроверг скворняк, стоящий подле нее.

— А зачем врать про конфедератов? — спросил я у него.

— Что они там делали? — спросил Цезарь, повернувшись к Арвёсту.

— Набирали воду. Отдыхали. Олрун не заметил ничего подозрительно. Да и они не обращали на него внимания.

— Олрун и правда как-то упоминал скарабеев, — прохрипел наш преподаватель. — Я покупал у него рыбу две недели назад. — Сделал паузу, и добавил, будто оправдываясь, — осетра. У них он лучше.

— Значит, и Олрун х видел, — вздохнул Цезарь.

— А что ж ты говоришь об этом только сейчас? — Атли оскалился, глядя на Арвёста. — Почему не месяц назад? Никак не мог решится сдать братьев по оружию? Боишься прослыть среди своих крысой?

Я пропустил вздох. Все в этот момент смотрели на Атли, который стоял с улыбкой и высоко поднятой головой, как будто только что убил зверя с прекрасной шкурой.

Греттир, не выдержав, схватил охотника на ворот куртки.

— Посмей только еще раз пасть разинуть, — зарычал он, — и убедишься, что медведи существуют, потому что я скормлю им тебя заживо.

Он тут же отпустил мужчину, резко тряхнув. Атли же нанес руку для удара, ее тут же перехватил Цезарь. За спину Греттира ступил Арвёст. Люди попятились от них троих, кто-то запричитал. Лодур присвистнул.

— Хватит, — теперь уже рычал Цезарь, — уймись, Атли. И ты, Греттир. Отойдите друг от друга, — он сжал руку Атли и отпустил. — Хватит, я сказал! Разойдитесь.

Наконец Атли попятился назад. Греттир тоже отошел буквально на пару шагов.

— Из-за этого, — процедил сквозь зубы Арвёст, глядя с прищуром на Атли.

— Приношу извинения, — ответил Цезарь, и ему и правда как-то удалось вложить в официальный тон понимание и сожаление.

Я слишком хорошо знал Арвёста, чтобы понять, сухой кивок в ответ Цезарю ничего не значит. Ничего и не значили эти и короткие слова. Мне оставалось надеяться, что мало кто был согласен с Атли. Только никто не знал, как об этом заявить.

— Не говорил, потому что М-44 и река Гёкотта довольно далеко от нас, по ту сторону фьорда, — продолжил Арвёст. — Никто не знал, что они подойдут ближе.

— Происходящее в коммуне М-44 и не должно контролироваться нашим департаментом. У них свой департамент, — это был отец Клеитоса.

— Тогда это не было значимо. Слухи, которые заимели вес только сейчас, — законил Арвёст.

— Стоит поспрашивать других, — отметил Цезарь. — Мы можем подать еще одну заявку в департамент.

— Которую они вновь проигнорируют, — бросил Лодур.

Цезарь снова глянул на Арвёста.

— Эта тема может быть для тебя неприятна, но я обязан спросить. Ты сам говорил с конфедератами?

Арвёст сжал челюсти. Мне показалось, он хочет бросить конунгу в лицо нечто едкое. Однако, он всего лишь медленно покачал головой.

— Нет. Сам я их не видел. И вряд ли бы заговорил.

— Понятно. Извини.

Арвёст сделал шаг назад, ничего не ответив. Люди немного притихли. Мне было жаль. Северяне всегда недолюбливали чужаков. Так уж повелось, даже Содружество было тут ни причем. Это было сродни инстинкту выживания. Они с горем пополам приняли меня, полукровку, но я-то здесь родился и отличался от остальных детей только цветом волос и чертами лица. Однако, маму они так и не смогли засчитать за местную. Даже бабушка частенько упрекала ее в том, как сильно она отличается от местных женщин. Маму уже давно никогда не прогонял в открытую, и все же многие до сих пор шептались у нее за спиной и не одобряли выбор отца.

С Арвёстом было все еще труднее. Для многих конфедераты не были никем иным, кроме как захватчиками. Да и репутация самой страны образу не помогало. Греттир, пусть и чужак, но все еще северянин, делал все возможное, чтобы исправить ситуацию. Работало это не со всеми. Иногда я готов был умолять Арвёста рассказать всем, что он пережил. Как провел детство, полное лишений, как из-за безвыходности поступил в армию, а потом отобрался в «Скарабей». Как выживал и там, среди конкурентов и жестких порядков. Чему именно стоил его побег. Что порой он не может уснуть от тревоги и часами меряет кругами их крохотный дом ночами. Что ему трудно заговаривать с местными, потому что он нервничает, вдруг спутает слово на не родном языке или не поймет сказанное. Что он не знает, чего боиться больше: того, что северяне никогда не посчитают его местным или того, что рано или поздно Конфедерация отыщет его и тогда Содружество выдаст его, как дезертира. Все это знал я, но не они. И сколько бы я не любил свой народ, я понимал, даже услышав, половина все равно будет относиться к нему с недоверием.

— Что ж, кто еще хочет высказаться? — спросил Цезарь.

Высказаться никто не хотел.

— И что мы будем делать со всем этим?

— Пока у нас нет четкого решения. Я постараюсь добиться ответа от пропретора. Мы можем еще раз заявить о нарушении границ правительству. Кто за?

Многие подняли руки.

— Кто за то, чтобы отправиться на волков в ближайшее время?

На этом вопросе у меня замерло сердце. Если сейчас проголосуют многие, то Волк будет в большой опасности. И чтобы я не делал, он не сможет встать на ноги так быстро. Его точно найдут.

Мои следы приведут их к нему.

Несколько человек подняли руки. Я огляделся. Большинство из них были охотниками. Кто-то поднял руку, а затем отпустил.

— Кто против?

Я поднял руку. За мной последовали другие. Даже конунг.

— Неопределенно, — заключил Цезарь. — Я считаю, пока слишком рано этим заниматься. Подождем зимы. Пожалуйста, воздержитесь от охоты на волков. Особенно это касается тебя, Атли.

Тот самодовольно фыркнул.

— Кто за то, чтобы проверить медвежьи тропы?

Многие снова подняли руки. К моему удивлению, даже Лодур, Клеитос и его отец.

— Кто против?

Голосов против тоже было много. Половина опять воздержалась.

— Это не решение. Это даже не подступ к решению. — Цезарь потер глаза. Я хорошо чувствовал, как тяжела должность конунга. Люди постоянно спорили, ругались, росли личная неприязнь и междоусобицы. Цезарь обязан был мирить их и заставлять работать вместе. Порой это не выходило даже у него. — Ладно. Продолжаем обсуждение.

Я не смог стоять в душной комнате так долго. У меня уже голова кружилась. Бесконечные препинания вконец утомили, я осторожно проскользнул к выходу, надеясь, что отец не заметит моего ухода. На свежем воздухе стало получше. Я поискал глазами Турид, но нигде не нашел. Лодур остался на совете. Клеитос вышел за мной. Он ничего не говорил, однако, в его взгляде я видел неодобрение за мои споры со старшими.

Мой собственный отец считает меня «последствием мутаций».

Спустя десять минут молчаливого стояния на морозе, я заявил, что собираюсь домой. Клеитос остался дожидаться отца.

Делать здесь было больше нечего. К решению сегодня никто и правда не придет. Через несколько шагов меня остановили люди, расспрашивая о произошедшем со Скарабеями. Когда я пересказал историю в сотый раз, то заметил выходящих из зала Арвёста и Греттира. Я наспех попрощался с соседями и кинулся догонять их.

— Думал, ты ушел уже около получаса назад, — удивленно пробурчал Арвёст, завидя меня.

— Я искал подругу. А потом меня попросили рассказать о том, как я встретил Скарабеев. Снова.

Я поравнялся с ними, мы втроем пошли прочь от дома собраний.

— Готовься рассказывать эту историю еще раз сорок в ближайшие месяцы. — Греттир раздраженно потер лоб. Я невольно засматривался красные полосы на его лице.

Я мало что знал об этих шрамах. Неуютно было спрашивать о них. Да и Греттир говорил мало. «Когда я был юн,» — однажды рассказал он мне, — «думалось, мне все по плечу. И спесив я был, что уж там. Отправился в лес, завалить медведя. Да назвался груздем — полезай в кузов. За свою выходку я поплатился лицом, половиной зрения и чуть не лишился ноги. От храбрости до глупости всего ничего, ты это помни».

— Почему?

— Потому что никто так просто это не оставит. Он не знают, что делать.

— Собрание же не всегда сразу приходит к решению. Цезарь что-нибудь придумает.

— Ты не понял, — покачал головой Арвёст. — Они не знают, что делать. Коммуна много лет жила в мире. А здесь навалилось все сразу.

— Кого-то беспокоят хищники, — продолжил Греттир, — Кого-то не устраивает близость конфедератов. Кого-то — политический режим. — он бросил на меня снисходительный взгляд. — Еще и башня. Дале в лес — больше дров; дале в спор — больше слов.

— А вы будете делать? — спросил я.

— Послушаем, что Цезарь придумает и сделаем, что сказано. Не хватало еще, чтобы нас обвиняли в неповиновении, — хмуро буркнул Арвёст. Я заглянул в его лицо, но не увидел там ничего, кроме пренебрежения.

— За себя говори, — неожиданно огрызнулся Греттир. — Не пойду на волков, пусть Цезарь хоть на колени встает. Я по указке дурака Атли с места не сдвинусь. Может быть, охотник он не плохой, но, простят меня предки, я терпеть его не могу.

— Не стоит рассчитывать, что он станет умолять тебя на коленях. Как на это взглянет его жена? — смешливо спросил Арвёст.

— Атли перегибает палку. Не все думают, как он. Даже Цезарь так не считает, — по крайней мере, я на это надеялся.

— Цезарь старается прислушиваться ко всем порой больше, чем к себе. Он начинает уставать от этого поста, — заметил Арвёст.

— Это видно, — согласился я.

— Вот потом и суйся к ним за решениями. Они будут там еще три дня стоять, и все равно ничего не придумают.

Пока мы молчали,я прокручивал день в голове. Совет отнял столько времени, что мне казалось, я ходил к Волку вечность назад, а не с утра. От этого было тоскливо. Еще я очень устал. Вены на руке тянуло неприятной болью, ныла шея и подташнивало.

— Арвёст, — я попытался отвлечься от усталости. Мужчина повернул на меня голову. Я сглотнул. — Ты когда-нибудь получал пулевое ранение?

Арвёст качнул головой.

— Однажды, — коротко отозвался он и сделал паузу, — в чем дело?

— Просто стало интересно. Я читал книгу. Там героя лечили после войны.

— Успешно? — поинтересовался Греттир.

— Вроде как. Пуля прошла на вылет. Выстрел пришелся на ногу. После этого ведь выживают?

— Смотря чем стреляли, — проговорил Арвёст, глядя в даль. Ему, похоже, не слишком нравилась эта тема. — От ранения в бедро запросто умереть. Сразу или через неделю от кровопотери. Тут важно не только то, куда пришлось ранение, но и как ухаживают за раной. Ткани отмирают. Если ранение пришлось в ногу, да и долгое время не промывалось, возможно заражение. Ногу могут ампутировать.

Я слушал его в ужасе. У меня не было ни умений, ни знаний чтобы понять, не слишком ли поздно помогать Волку.

— Это сложно, — Арвёст снова немного помолчал. — Я видел, как по людям стреляли. Однажды мы наткнулись на наемников с островов, и рекрут, такой же юный, как я, высунулся первым. Его тут же сняли.

— А сам ты их не лечил?

— Нет.

Он снова взял паузу.

— От пуль тяжело умирают.

Греттир похлопал его по плечу. Я не знал, что ответить. Только тихо сказал:

— Мне жаль.

Многие из наших не видели разницы между «скарабеями» и «убийцами». Скарабеи были хорошо выученными, беспринципными солдатами, из которых конфедерация воспитывала лучших из лучших. Арвёст был одним из них когда-то давно. Но ушел. Только никто не забыл о том, что он когда-то был Скарабеем. Все об этом знали.

Все, что осталось у Арвёста от скарабеев — военный медальон с номером и именем. Этого было достаточно, чтобы некоторое называли его «Скарабей».

— Ну и вопросы у тебя в последнее время, — хмыкнул Греттир. — То про волков, то про пули. Спрашивал бы хоть что хорошее.

— Нужно же знать, за что ругаться на будущих собраниях. — То, что я не получил руководство по лечению от Арвёста немного расстраивало. Не то, чтобы я хотел, чтобы он получил ранение, но я надеялся, что он знал больше, чем в книге.

— На собраниях найдут тему, чтобы поругаться, — усмехнулся Греттир и взъерошил мне волосы. Я зажмурился. — Запомни, малой, на собрания большинство ходит, чтобы после них пить.

Три двадцатых

Над полем, на котором я стоял, кружили птицы.

Я скорее слышал их, чем видел. Их было множество. Каким-то отдаленным знанием я осознавал это. Ну, и конечно, слышал. Слышал шелест крыльев.

Слышал клекот ворон.

Уханье сов.

Крик ястребов.

Песню соловьев.

Но головы я не поднимал. От чего-то меня пугала канитель птиц вокруг. Их голоса, косые взгляды, едва весомые прикосновения крыльев.

И я стоял, не шевелясь, на поле. Мне казалось это лучшим выходом.

Но крик птиц нарастал.

Нарастал.

Нарастал.

Я чувствовал их ярость кожей. Беспокойство передавалось мне, обжигая ледяным огнем.

Кто-то их них слетел ко мне, и издав тяжелую трель, клюнул в плечо. Боль пронзила острием ножа, кровь медленно засочилась из раны.

И я, наконец, бросился вперед.

Я бежал и бежал, ноги путалась в осоке, глаза упирались в синий небосвод. Я бежал, и чувствовал, как крылья сотни птиц касаются моих плеч.

Это подгоняло меня сильнее.

Я бежал, пока у меня не сбилось дыхание, не закончились силы и еще дальше.

Я бежал, пока впереди не разинул свою пасть обрыв. Остановился, в ужасе смотря под ноги.

Прямо передо мной молчала пустота. Только облака и очертания чего-то далекого и неясного плыли внизу.

Пути назад не было.

Замер, глубоко дыша, слушая свое перепуганное сердце. Меня съедал жуткий страх. Я не знал, чего я именно боюсь — птиц или пропасти.

И то, и то вызывало дрожь.

За моей спиной снова послышался шелест крыльев и птичий крик. Я обернулся, осознавая еще до этого, что я катастрофически ошибался.

Птиц никогда не было много. Она всегда была лишь одна.

И сейчас это существо, которое было всеми птицами разом, смотрело на меня. Я четко знал, что оно хочет.

С усилием мой голос вырвался из гортани. Но это вовсе не было словами.

Я не птица. Я не умею летать.

Я не птица. Я не...

Оно крикнуло, развернув свои пёстрые крылья, от которых рябило в глазах и гудело в голове. Тогда я повернулся, напружинил ноги и сосчитал до трех, сбиваясь на первой цифре.

Потом я прыгнул. И ветер ударил мне в лицо.

Я камнем рухнул вниз.

Один.

Два.

Два и семь четвертых.

Десять.

Семь и три.

Сто и капля.

Три.

Три.

Я очнулся на диване, лежа под газетой. Не помнил, как заснул, не помнил, как проснулся. На мне все еще были рубашка и брюки. В маленькой прокуренной комнатушке было душно и жарко. Синим холодным светом горела настольная лампа в углу, дребезжал за окном рассвет (или закат?). Кто-то трезвонил в дверь.

Динь-дон.

Динь-дон.

Мне хотелось крикнуть, что я иду, но слова застряли в горле.

Убрав с себя газету, я прошел по коридору к двери (он был неестественно длинным, меня это насторожило), а затем мельком скользнул взглядом по зеркалу (отражение моего обычного заспанного лица с налетом щетины, сломанным носом и глубокими морщинами под глазами успокоило меня), и я протянул руку к дверной ручке.

Сейчас меня это напугало.

Вернее, пугало всегда.

Я сделал шаг назад, смотря, как мир маячит передо мной. Кто там за дверью?

Кто там?

Что ему нужно?

Динь-дон.

Динь-дон.

В дверь продолжали звонить, а я так и замер в ужасе. Зная, бежать некуда. Негде скрыться. Негде спрятаться. Если стучатся в мою квартиру, значит УЖЕ здесь. Не важно, откроешь им или нет.

Динь-дон.

Динь-дон.

Мои руки дрожали. В горле пересохло. Я смотрел на дверь, она расплывалась передо мной. От страха даже стоять было тяжело. Тут я услышал еще кое-что. Глухой стук в окно.

Бам.

И тишина.

Мне было достаточно этого звука, чтобы осесть на пол, трясясь от ужаса.

Картина предстала у меня перед глазами, хотя и я не смотрел в окно.

Бам. Бам. Бам.

Птицы бились в окно. С размаху врезались в стекло, оставляя кровоподтеки от своих маленьких тел, разбрасывая перья и головы.

Динь-дон. Динь-дон.

Звонили в дверь.

Бам-бам-бам.

Бились головой в окно птицы.

Перед глазами плыло. Сердце вот-вот пробьет грудную клетку. Страх впивался в кожу, не позволяя дышать.

Я заткнул уши ладонями, свернувшись в клубок и закричал, продолжая считать.

Один.

Два.

Четыре.

Восемь.

Восемьсот.

Одиннадцать.

Пятьдесят.

Три.

Я внимательно пригляделся к ладоням. Сероватые, с натруженными неровными пальцами и синими корнями вен, уходивших вглубь. Я долго гипнотизировал их, пока не очнулся и не осмотрел локоть.

Темные зараженные вены все еще вились по моей руке. От чего-то это успокаивало.

Оглядевшись, я понял, что я в больнице. В старой палате.

Стены были исписаны надписями. Пустые грязные матрасы лежали на кроватях, а пол весь прогнивший и холодный на ощупь.

Где-то капала вода.

Я встал, не понимая, что меня только что так напугало. От пережитого страха колени дрожали, я чувствовал себя дурно.

В палате больше никого не было. Только старые кровати и тумбы. Я провел рукой по стене: буквы цеплялись за мою ладонь, но послушно оставались на стене. Вода из крана действовала на нервы. Я прислушался.

«Что ты слышишь?»

«Ты что-нибудь слышишь?»

Кап.

Кап.

Кап.

И наконец, я услышал.

Я развернул голову к окну, но за окном было слишком темно, чтобы хоть что-нибудь рассмотреть. И все же, я уловил знакомый силуэт и бросился вон из палаты.

Я бежал по полю, мои ноги путались в осоке, она резала руки и колени до крови. Но я не останавливался. Все бежал, бежал, бежал, вылавливая из тьмы человеческую фигуру.

И как только я крикнул ему, я увидел другую и замер от страха.

Рядом с Мистивиром стояло Черное Дерево. Оно тоже остановилась, услышав мой голос, улыбнулось беззубой пастью. Развернулось, неестественно расставляя изуродованные тонкие ноги, впилось в меня мрачными глазами.

Мне хотелось закричать. Только звуков не существовало.

Мистивир глядел сквозь меня затуманенным взглядом.

Черное Дерево рассмеялось, впилась в его тело острыми когтями, принялась кромсать, точно мешок с пшеном. Как же много крови, как же много внутренностей.

Я понял, что нахожусь от них очень, очень далеко.

Тогда я бросился вперед.

Черное Дерево пуще прежнего схватилось за Мистивира, обхватывая за плечи, забираясь ногтями во внутренности.

Я бежал все быстрее и быстрее.

Черное Дерево перебивалось на хрипы и вздохи, но даже тогда я не остановился.

Воздуха почти не осталось. Смех чудовища застилал мне уши.

Я сделал еще один рывок,

но тут что-то навалилась на меня,

сбросило с ног,

вышибая воздух из легких, и погребло под собой.

И я проснулся, помня только ощущение черного жесткого меха между пальцами.

Пятнадцать

Вскочил как ошпаренный, тут же едва не рухнул на пол от того, что мой организм был решительно против таких резких движений.

Это было... что это было?

Вернулся в кровать, протирая глаза. За окном тихо дребезжал рассвет, на краях оконной рамы мороз чертил бледные стеклянные узоры. Лоскуты бумаги с набросками облипли черными ореолами теней, от чего казалось, что они еле заметно трепещут. Никаких существ в комнате не было.

Чертовы сны.

Такие яркие, такие настоящие. Были ли это галлюцинации от моей хвори или препаратов? Системы, которые ставили больным, были экспериментальными, могли повлечь за собой ни один побочный эффект, хотя я ни разу не слышал, чтобы они вызывали такие яркие, сумбурные сны.

Я едва ли мог вспомнить, что там было. Кажется, птицы. Много птиц. Кровь и газеты. А еще, кажется, черное дерево.

И... Волк?

Я зарылся пальцами в волосы, стараясь вспомнить. В голове стучало от резкого пробуждения. Жутко мутило. Левую руку будто молотом ударили.

Сколько это еще может продолжаться? Приступы, скачущая температура и сердечный ритм, кашель, тошнота, жжение изнутри, слабость, а теперь еще и кошмары. Это лечение ничем не помогает.

Впрочем, в моей ситуации следовало оставаться благодарным за возможность ходить.

Я откинулся на кровати, глубоко дыша, успокаиваясь. На веки понемногу налегала дремота, поэтому очень скоро пришлось усилием воли поднять себя. Все равно нужно было вставать, чтобы навестить Волка.

Он выполз из своего укрытия, как только я подошел к поваленным деревьям. Молча сел у входа в нору и зажмурился при свете сизых солнечных лучей, прошивающих плотное марево облаков. Возможно, только что проснулся. Теперь по пути сюда я долго петлял, боясь, что мои следы обнаружат охотники. Страх царапал изнутри, и я без устали повторял про себя, что в основном они бродили не по этой части леса. Только Атли ведь не оставил так просто свою добычу.

К моему большому разочарованию Волк все-таки стащил перевязь с себя, хорошенько обваляв ее в грязи и собственной крови. Мало того, он еще и горделиво вытащил ее на показ, чтобы я уверовал, теперь это никуда не годится. Хорошо, хоть не стал слизывать остаток мази с раны; она кровоточила, исходясь сукровицей.

Я с усилием подавил вздох. Нельзя было сегодня оставаться у него надолго, а он явно настаивал. Оставалось снова спорить с Волком, пока он не перестал упрямиться, и дал мне возможность еще раз смазать и перевязать рану другой штаниной.

— Тебе снятся сны? — спросил я у него, когда заканчивал обвязывать ранение тканью. Сегодня оно выглядело ничуть не лучше.

«Сны?»

— Это когда ты спишь, но видишь... разное. Образы. Других животных. Вещи. Но это все не взаправду. Потом ты просыпаешься и понимаешь, что ничего этого не было.

«Похоже ты говоришь о другом лесе. Да. Я бываю там.»

— Нет, это не другой лес. Это происходит, ну, не по-настоящему. Когда ты ложишься и засыпаешь. Ну как бы, ты отдыхаешь, но при этом...

«Я понял, о чем ты,» — Волк на мгновение ощетинился, чтобы я перестал тараторить. — «Когда спишь, ты оказываешься в других местах. И не всегда понимаешь, где и зачем. Те места бывают расплывчатыми. Неясными. Далекими.»

— Да, именно и...

«Но другой лес — это не настоящее.»

Я затянул узел на перевязи и сделал несколько шагов назад. Неужели Волк думает, что сны — это реальность? У них у всех такое восприятие? Все животные не различают сон и реальность? Если Волк вообще является животным.

«Некоторые в моей стае зовут его темным. Потому что порой он мрачен, полон тумана. А кто-то просто лесом. Там легко заблудиться, если не знать, какая тропинка — твоя.»

— Мне все-таки кажется, что мы говорим о разных вещах.

Волк издал глубокий гортанный звук, напоминающий рык и кашель одновременно.

«О чем говоришь ты?»

— Сны. Они разные. Это не... деревья и тропинки.

Волк ощетинился снова, а затем вытянулся на снегу. Я кинул ему целую куропатку. Вчера отец выделил мне денег на неделю. Их решительно не хватало, ведь мясо стоило дорого, а мне еще следовало купить подарок Ирсе на день рождения.

«Лес — не только «деревья и тропинки». Мы видим в лесу разное, каждый свое. Для любого из нас у леса есть своя история. Я вижу не только деревья в лесу. Иногда это ровные пещеры из камня. Или много воды, море. Или огонь. Иногда люди. Или другие создания.»

Подняв голову, Волк некоторые время пристально приглядывался ко мне. Затем фыркнул, отряхнулся и схватил птицу зубами. Все, что он говорил, действительно было похоже на сны. Отчего же Волк считал это реальностью?

— Почему ты утверждаешь, что это настоящее? Ведь... несмотря на то, что ты видишь разные места, ты всегда просыпаешься там, где заснул. И то, что происходит там, никак не влияет на тебя.

И зачем я до него допытываюсь? Каким образом я вообще могу оценивать уровень его интеллекта? Может быть я его понимаю, и что с того? Как будто овцы и бараны сказали бы мне что-то мудрое, если бы я мог с ними разговаривать. Хотя волки, разумеется, были куда хитрее и разумнее этих бедных созданий.

Волк не торопился с ответом. Сначала он отгрыз у птицы крыло, пережевал его, а затем оторвал внушительный кусок мяса с груди. Только потом ответил:

«Влияет. Лес рассказывает тебе, что ему нужно. Может показать тебе то, что попросишь. Найти что-то. Или кого-то. Он направляет нас.»

Я нахмурился, пытаясь понять, о чем он. Но так и не смог дойти до чего-то. Сны ведь... были снами? Возможно, они и как-то могли влиять на тебя, однако, мне они уж точно ничего не рассказывали. Смутные видения больного рассудка. Возможно, у волков все по-другому. Существуют же вещие сны. Я их не видел, но верю, они есть. Бабушка рассказывала, что когда никто еще не знал о беременности мамы Фрисуром, ей приснился сон, как мама умывается в реке, и река ее была такой прозрачной и чистой, что в нее можно было вглядеться, как в зеркало. А все знают, что текущая вода во сне — верный признак беременности.

Я вспомнил мертвого оленя у своей кровати. Могло ли это считаться вещим сном? На следующий день после этого видения я встретил скарабеев. Разница была только в том, у оленя из сна было вспорото горло, а настоящий был растерзан.

Даже если так, что мог означать сегодняшний сон?

В конце концов я сдался. Волк был недоволен тем, что я так его и не понял. За своим завтраком он еще пару раз пытался что-то объяснить мне, но в конце концов бросил это занятие, раздраженно поедая мясо.

— Вот, выпей.

Когда он закончил, я открыл свой термос, достал глубокую миску и вылил туда содержимое. Напиток еще дымился.

«Что это?»

— Ягодный отвар с имбирем. Мама такие варит, когда у меня или брата температура. Не знаю, поможет ли, но попробовать стоит.

«Я не стану это пить.»

— Предки, ты хоть один раз можешь просто согласиться, не споря?

Волк осторожно подошел поближе к моей руке. Обнюхал термос со всех сторон и облизнул зубы.

«Пахнет ягодами.»

— Может потому что он из ягод?

Волк повел носом, прижимая уши. Встряхнулся.

«Вылей на снег.»

Что ж, главное было напоить его. Больше пить ему не повредило бы, так что пришлось пойти на компромисс. Я опрокинул миску. Снег тихо зашипел от кипятка. Волк опустил голову и принялся слизывать горячие капли. Недолгое время я наблюдал за ним, потом поднялся, чтобы совершить медленный круг у норы.

Только тогда я увидел следы.

Они были в метрах десяти от поваленных деревьев. Я пролез к ним ближе, чтобы убедится: следы больше, чем волчьи. Глубже. И ровные, а не как у раненого зверя. А еще свежие.

Они привели меня в ужас. До стены не было и нескольких километров, какие там мили или квадраты. Совсем близко.

Волк, треща сухими ветвями, просунулся между поваленными деревьями, взобрался повыше, чтобы молча составить мне компанию. Когда я повернулся к нему, он стоял, широко расставив лапы, низко опустив голову, развернув уши, вслушиваясь.

Я тоже прислушался. Ничего не услышал.

Мне в голову закралась мысль, что, возможно, Волк пошел за мной, чтобы предупредить о чем-то.

— Это же медведь, — сдавленно сообщил я ему.

«Медведица была здесь ночью. Проходила. Наверное, шла вниз. К реке.»

— Как она здесь оказалась? Медведи... медведи здесь не ходят.

Волк повел носом.

«Холодает. Зима будет холодной. Зимой они всегда спускаются вниз».

Вниз. Но не так близко.

«Возможно, она учуяла человека,» — Волк опустил голову ниже, чтобы своими рыжими глазами встретится с моими. — «Больного человека.»

О, нет. Нет-нет-нет. Я не мог привести медведицу в коммуну. Медведи не ходят за людьми. Даже больными и слабыми. Они их не бояться, это верно. Но по пятам не ходят. Правда же? Или я об этом просто не слышал?

«А может, раненого волка. Или потеряла медвежонка. Все может быть. Она не нашла то, что искала.»

— Думаешь, она тебя не учуяла?

Волк издал что-то схожее с кряхтением. Возможно, пытался повторить смех. Обнажил зубы.

«Меня не так-то просто отыскать.»

— Я рад, — честно признался я, поднимаясь на ноги. Мне нужно кому-то сказать об этом. Люди в опасности. Если я скажу кому-нибудь, они придут сюда и найдут не только мои следы и следы медведицы. Еще и следы Волка. А он слишком слаб, чтобы уйти достаточно далеко.

Волк мигнул яркими глазами, снова вслушиваясь в лес.

— А что... что было бы, если бы вы с ней столкнулись? Что будет, если она вернется?

Я напряженно ждал ответа. Очень хотел, чтобы он ответил хоть что-нибудь. Даже правду. А лучше, если бы он расхрабрился и сказал мне, что я глупый волчонок, и никакие медведи волкам не страшны.

Но то, как Волк развернулся и по валежнику молча спустился вниз, дало мне понять, что все это значит лучше всяких слов.

В мануфактуру я шел быстрым шагом, пытаясь убежать от мыслей, которые упрямо настигали меня. Знакомые, шедшие мне навстречу, поднимали ладонь в знак приветствия, едва отвечал им.

Они не знали. Они ничего не знали.

Мало было холодной зимы, скарабеев, подорванной водонапорной башни, так теперь еще и медведи спускаются ближе.

Что заставило их пойти ниже? Почему они так близко подходят к границе? Значит ли это, что какой-нибудь медведь войдет в поселок?

Я должен был сказать об этом хоть кому-нибудь. Но кому?

Если отец узнает, что я бродил в лесу рано утром, он меня на на цепь посадит. И соберет людей, чтобы осмотреть местность. А еще хуже, если он сообщит Атли. Тот пристрелит Волка раньше, чем обнаружит следы кого-то еще.

Греттир с Арвёстом меня тоже слушать не станут. Это был самый простой вариант, к тому же я видел их почти каждый день, когда приходил учиться плести сети. И все равно я буквально слышал их слова у себя в голове: «мы не для того вытаскивали тебя из ледяной воды, чтобы ты потом шлялся по лесу и подкармливал диких животных,» — сказал бы кто-нибудь из них, а второй бы добавил: «диких животных, которые перегрызли бы тебе глотку при первой возможности».

А кто кроме них?

Турид вообще об этом знать не должна. Клеитос? Он бы не понял. Решил бы, что моя привязанность к волкам перешла уже в манию, рассказал бы все старшим. Ирса? Он, может быть, и не расскажет никому, но и помогать не станет. Или все может стать только хуже: Атли заподозрит, что он что-то скрывает и тогда Ирсе придется не сладко. Лодур? Вряд ли бы он стал молчать, правда если бы я очень попросил его, может быть он бы меня и послушал. Но как бы он мне помог? Лодур и близко к лесу не подходит. А больше тех, кому я мог доверять, не осталось.

Молчать нельзя. Люди были в опасности. Близкие мне люди. Я не мог сохранить это, как свою тайну, — речь уже не шла о том, что мне так будет спокойнее. Это была настоящая опасность. Опасность, которую у меня был соблазн проигнорировать из-за Волка. Да, раненого. Да, говорящего со мной по какой-то очень странной, неведомой мне причине. Стоила ли его жизнь жизней всего поселения?

Это был второй след медведей так близко к коммунам. Не то, на что закрывают глаза как совпадение.

Скарабеи, стоящие плотным кругом перед останками оленя. Что знает Конфедерация о медведях? Может ли она знать гораздо больше, чем мы? В конце концов, даже не понятно, что им здесь надо. Пришли ли они сюда из-за медведей?

Я даже не заметил, как дошел до мануфактуры. В коридорах еще не разошлись люди, желающие поболтать перед сменой. Я искал глазами кого-нибудь из друзей. Вот бы сюда заглянул Клеитос, сейчас он был невероятно мне нужен, занял собой все окружающее пространство, не позволяя мне впадать в панику. Но за поворотом я увидел только Турид вместе с Лодуром у окна.

Рядом с ними стоял Фьор.

Его образ был настолько нереальным, искаженным, гротескным, что сначала мне подумалось, что это очередная галлюцинация. Я моргнул. Фьор никуда не исчез.

Земля покачнулась, мягко уходя из-под ног. Смотря на него, я резко ощутил тянущую боль в суставах и ужас, перехвативший горло. Такие же, какие я ощущал сегодня утром после своего пробуждения.

В глазах потемнело. Я оперся о стену и зажмурился, чтобы не свалится с ног.

Чувствуя это.

осколки льда, режущие лицо и руки.

сводящие от холода узлы пальцев и ног

и свою беспомощность.

Я не могу.

Бесполезно сопротивляться этой толщине черных вод, которые заглатывают целиком.

Лодур заметил меня быстрее, чем я успел развернуться, сделал знак подойти. Когда я не послушался, настойчиво окликнул меня.

Мне ведь все равно когда-нибудь придется взглянуть в глаза своему страху.

Нехотя я подошел ближе.

— Что-то ты неважно выглядишь, — язвительно подметил Лодур.

Мне хотелось сказать ему, что это от нервов и недомогания. От того, что мое тело медленно разлагается изнутри, от того, что я не могу разобраться, что со мной происходит. От того, что не могу понять, голос волка в моей голове — это реальность, или я окончательно сошел с ума. От того, что я запутался и не знаю что мне делать и кому я могу рассказать тайну, которая может убить всех нас. И вид Фьора передо мной окончательно убивает меня.

— Сам-то не лучше.

— Как ты смеешь, прокаженный? — Лодур театрально вскинул брови, — ты уязвил бога своей дерзостью. Я всегда прекрасен и пахну как цветы вереска ранним утром.

Турид удивлена меня видеть. Улыбнулась мне, улыбка выходит нервная. Даже не тронула, бросила вежливое «привет», не добавляя «как ты?», потому что знала ответ.

На Фьора я не смотрю.

— Готовы к сегодняшним крикам Колля? Снова с женой с утра поругался, зуб даю. Ходит с таким видом, будто собирается всех нас на станки намотать. — произнесла Турид. Ее глаза блуждают по мне, словно боясь зацепится за что-то конкретное.

— Как всегда, — мой голос звучит увереннее, чем я предполагал.

— Вы не собираетесь ладить, верно? — перебил Лодур Турид, которая собиралась ответить. Он повел пальцем, указывая попеременно меня и Фьора. — Это не заслуживает быть скелетом в шкафу.

Я сцепил челюсти от негодования. Лодур никогда не отличался особой тактичностью.

Фьор, кажется, что-то хотел сказать. Я мотнул головой.

— Донсон заявляет: Уильямс обязан заплатить по двойной цене. Боливару не вынести двоих, — деловито заявил Лодур. На лице его все еще хитрый прищур. — Только Уильямс не так прост, как кажется.

— Да уймись уже, — хмуро бросила Турид.

Я пожал плечами. И почему я до сих пор тут стою? Лодур меня подозвал только для того, чтобы поиздеваться? Похоже на то.

— Мы говорили о том, что от Новой Скандии путь не близкий, — как ни в чем не бывало продолжил Лодур, — как добрался, Фьор?

Он держался с Фьором без какой либо натянутости, будто бы знал его всю жизнь. А между тем, он видел его впервые; Фьор уехал раньше, чем Лодур сюда переехал.

От голоса Фьора я все равно невольно вздрогнул. Он кажется мне слишком знакомым и чужим одновременно.

— Я... хорошо. Спасибо, — Фьор сделал паузу. Голос у него более хриплый, чем я помню. — Это не так далеко. Пролив Рукхёнг можно пересечь за час на барже. В Атриде меня встретил отец.

— Какой удивительно незатейливый променад, — Лодур покосился в мою сторону. — А ведь Новая Скадия уже ближний север. Теперь нужно получать разрешение, чтобы выехать туда.

Мы с Турид продолжали переглядываться. Я не могу ее винить. Тогда она пришла ко мне следующий день после произошедшего. Забежала ко мне в комнату, и, прикрыв дверь, почти в слезах умоляла меня рассказать, что случилось. Она защищала Фьора, она обвиняла его, снова защищала и так по кругу. Пыталась сделать хоть что-то. А потом Фьор уехал. И она сдалась.

Я обещал ей, что постараюсь.

— Как там в Новой Скандии, Фьор? — получилось более резко, чем я планировал.

Фьор застыл в неожиданности от моего вопроса, а может быть, голоса. Мне он казался незнакомцем: за три года черты его лица утратили детскую неровность, теперь он почти точная копия своего отца, Цезаря. Высокие скулы, ровный нос, квадратная вытянутая челюсть. Глаза с таким же небольшим прищуром, как у Турид, бледно-голубые, как облачное небо, только волосы пошли в мать, они светлые и слегка волнятся. Царапина на носу, совсем свежая. А еще он высокий, наверное, ростом с отца, намного выше, чем я помню. Молодой мужчина, а не мальчишка.

— Неплохо, — он удивлен или взволнован. В глаза он мне не смотрел. Я же немного удивлен, что был способен удерживать на нем взгляд. И мне нравилось, что он на меня смотреть не может.

— Там очень красиво. Правда шумно. Наша коммуна молчит по сравнению с их городами. Но там... интересно.

— Здорово, — я сморщил уголок губ. Из-за того, что он стушевывался, стало немного лучше, — а почему ты тогда вернулся?

Турид хотела возразить, но закрыла рот, не успев открыть.

— Я.... не уверен, что мне было там место.

— А с чего ты решил, что твое место здесь?

Лодур присвистнул от удовлетворения. Еще бы, для него это все равно что персональное представление.

Наконец, теперь Фьор посмотрел мне в лицо. Его глаза, с детства почти всегда сосредоточенные и встревоженные, уперлись в мои. Я не пытался прочитать их выражение, раздумывая, что мне все равно.

Я умираю. Около коммуны, где-то совсем рядом, бродит одинокая медведица. Мой отец не воспринимает меня всерьез, Клеитос наверняка злиться после собрания, а я пытаюсь прокормить огромного волка, который был подстрелен одним их самых опытных охотников, что всегда ищет свою добычу до последнего.

И Фьор — очередной пункт в этом списке.

— Изысканный аргумент. Что на это может ответить оппонент? — Лодур будто бы комментировал спортивные игры, которые иногда устраивали жители коммун между собой.

Лицо Турид приобрело ледяное выражение. Вот теперь она злилась.

— Извините. У меня плохое настроение. Поэтому срываюсь на всех. — Я перехватил лямку своего рюкзака покрепче и махнул рукой разом всем и никому из них. — Добро пожаловать домой.

Лодур разочарован. Меня это не волнует.

В последнее время по вечерам я настолько уставал и настолько плохо себя чувствовал, что сил злиться у меня не хватало. Любые эмоции смешивались с бессилием и безнадежностью, которые я постоянно испытывал с тех самых пор как мне поставили диагноз. Отголосками они оседали внутри, повинуясь апатии.

Сейчас все наоборот. Я честно и по-настоящему злился.

Злился на Фьора потому, что он вернулся в коммуну, заявился прямо в мануфактуру (что ему вообще здесь надо?), злость буквально разгоралась во мне ярким, обжигающим пламенем, настолько сильным, что само черное дерево пряталось от него глубоко внутрь.

До обеда Лодур прилипал к другим рабочим, намереваясь промыть им мозги своими речами про восстание. Вместе с пушниной, которую я наматывал на станок, чтобы тот вил из нее нить, коллега передала мне сложенную записку. На ней ровным почерком Турид было написано: «Можно было и помягче». Я нацарапал большими буквами «НЕТ» на обратной стороне, и отдал обратно.

Часы на стене мерно отмеряли время:

тик-так, тик-так.

Злость не утихала.

Это мне даже нравилось. Словно глоток свежего воздуха. Что-то другое по сравнению с тревогой и бессилием. Злость настолько сильна, что давала мне возможность сопротивляться дреме, наваливающейся из-за тепла и баюкающего стука станков.

Спустя какое-то время Лодур щелкнул пальцами у самого носа.

— Есть разговор.

И вышел изцеха, не говоря больше ни слова. Мне не очень хотелось слушать его, особенно после утреннего события, но Лодур вполне мог рассказать что-нибудь полезное.

— Почему мы не можем поговорить за обедом?

Я не взял куртку, потому что искренне верил, что моя ярость согреет меня, и только теперь понял, как ошибался. Мне пришлось кутаться в свитер, стоя под ударами холодного ветра, пока Лодур разжигал сигарету и медленно, почти вальяжно, раскуривал ее.

— Потому что ты не пойдешь в столовую на обед. А после работы мы с Турид договорились провернуть маленькую шалость, но никакого распутства, не завидуй. — Лодур подмигнул мне и выдохнул дым прямо в лицо. Улыбнулся, наблюдая за тем, как я отмахиваюсь. — Поставленная мной сцена с утра достойна трагедии предков. Такие пьесы сейчас уже не пишут. Театр поучает так, как этого не сделать толстой книге…

— Ты поэтому подозвал меня? Представление продолжить?

— Эта коммуна мала и скучна. Надо же себя чем-то развлекать. Ты что же, обиделся?

— Это было жестоко.

— Жизнь никогда не бывает ласковой. Тебе ли это не знать.

— Интересно только, что он здесь делает, — я поежился, фыркая от дыма. Лодур протянул мне пачку, и я принял его предложение. Взял сигарету и спичечный короб, с трудом разжег огонь на ветру не без помощи Лодура. — И я бы пошел в столовую. Наверное. Если бы у тебя был разговор.

— Какое мужество! — воскликнул Лодур, отнимая сигарету от губ. Они у нас толком не продаются, хоть и курят здесь с многие. Лодуру проходится либо ездить в города побольше, либо покупать табак и бумагу. — Наверное, меня никто никогда не любил, как ты.

Сигарета горчила на языке. Я выдохнул белесый дым, он растворился на фоне снега в тусклой изморози. Вероятно, мне не стоит курить. Только какая теперь разница? Что бы сказал Волк, если бы учуял такой резкий запах?

— Никто не любит тебя так сильно, как ты сам. Зачем ты меня позвал?

Лодур расслабленно сделал еще одну затяжку. Он никуда не торопился, хотя понимал, что я мерзну.

— Сначала расскажи мне, как тебе влетело после после собрания, — Лодур издал короткий смешок. — Нас заткнул твой отец. Просто пришел и сказал завалить. Я его ненавижу, ничего личного, однако, вместе с этим он вызывает во мне неподдельное уважение. Или презрение. От любви до ненависти один шаг, знаешь ли.

— Никак. Мы с ним не разговаривали после собрания, потому что предпочитаем избегать друг друга. Мама и бабушка ничего не знают, точнее бабушка не знает, а маме все равно. А с тобой кто-нибудь разговаривал?

— О! — почти восторженно протянул Лодур. — Мужик, с которым трахается моя мать орал на меня весь вечер, так что перепонки лопались. Его аргументы были что-то вроде «в книгах, которые ты читаешь, сплошной бред» и «если бы Содружество захотело, мы бы уже были рабами». Последнее — единственная здравая мысль, только вот Содружество уже захотело.

— Ты о Амадее? — раньше они вместе работали с отцом, даже вместе на охоту, пока Амадей не понял, что мой отец самый неразговорчивый человек в мире. — Ожидаемо услышать от него подобное. И грубо так говорить об отчиме.

— Ожидаемо услышать это от человека, который не интересуется ничем кроме выпивки, выпиливания ножей и охоты. Казалось бы, сколько можно переделать дел после сокращения. — Лодур поморщился. — Извини, неженка. Я называю вещи своими именами. Хорошо, они занимаются сексом. Лобызаются. Совершают половой акт. Беспутничают. Сношаются. Грешатся. Сколько еще синонимов тебе нужно? Кстати, что насчет моей матери, то она лишь смотрела на все это и тоскливо качала головой, ничего не говоря. А у этого олуха даже нет права носить это имя. Почему мода называть детей именами выдающихся предков еще существует? Бесчинство. И в честь кого, черт возьми, назвали Клеитоса? Ты спрашивал? Я вот не знаю. И меня это бесит. Бестолковое все-таки имя.

— Не нужно мне больше синонимов, — я дышу на пальцы, чтобы хоть как-то согреться. — Сам спроси, нормальное имя. В общем, мать тебе тебе тоже ничего не сказала. А раньше, вроде, она интересовалась собраниями.

— Пока не осознала всю их бессмысленность. Лучше два часа копаться в козьем дерьме в поисках монетки, чем снова вступать в подобную конфронтацию с этими узколобыми. Мне следовало понять это давным-давно. Только книги научили меня упорству и вере в человечество. Однако. — Лодур снова выдохнул в меня сигаретный дым, я вынужден был несильно толкнуть его в знак протеста. — Это принесло свои плоды. Мы не единственные думающие люди во всем треклятом Фьордланде. Нас поддержали. Не многие. Но поддержали.

— Кто нас поддержал, Лодур? — я горько усмехнулся. — Такие же подростки, как мы. Никто из старших даже слушать не хочет.

— О, я и забыл, ты же самый унылый человек в этой части света, — Лодур раздосадованно покачал головой. — Давай признаем, что ни ты, ни я не обладаем достаточным ораторским мастерством, чтобы покорить аудиторию за две минуты, которые были нам даны. И все же, тот факт, что нас хоть кто-то поддержал, говорит в первую очередь о том, что люди задумываются, что с Содружеством не все так гладко. Понимаешь?

Конечно, об этом задумываются. Об этом постоянно думает Ирса, который хочет поступить в университет и заняться наукой. Об этом думает Арвёст, когда вспоминает, что Содружество порой отдает северян-сироток Конфедерации. Об этом думают рабочие, получающие копейки в шахтах и каменоломнях. Об этом думает мой отец, когда понимает, что в этом месяце за мое лечение снова он вынужден платить из своего кармана.

И это — всего лишь маленькая часть. Что это меняет? Ничего. Мы здесь. А столица далеко-далеко на юге.

— И что с того?

— А то, что мы не одни. Нас может быть больше. Нужно объединяться. Становиться сильнее. Говорить громче.

Я покрепче перехватил тлеющую сигарету в руках.

— К чему ты ведешь?

Лодур сощурился, его глаза превратились в две темные щелки. Он наклонился ближе.

— Я не хочу больше мяться на одном месте. Ты поддержал меня на собрании. Только я не хочу ограничиваться одним только собранием. Мы будем поднимать этот вопрос снова, и снова, и снова, и все, чего мы добьемся, это то, что Цезарь не впустит на десятый раз. Ты этого хочешь? Я нет. Я хочу, чтобы меня услышали.

— Услышали? — я пренебрежительно фыркнул, — тебя и так услышали. И нам не дали договорить. Это даже нельзя считать открытым спором. Просто некоторые начали сомневаться на долю секунды.

— Вот именно. Начали сомневаться! Поэтому я хочу собрать людей. Чтобы бы всем стало ясно, что мы не одни в этой коммуне. Они не одни. Что это — не просто прихоть. Это проблема.

— У нас нет людей, которых можно собрать. У тебя нет людей. Что ты собираешься говорить? Ты что, вообразил себя вторым Катехизатором? Старшие заткнут тебя также, как на собрании. Если не они, то работники департамента. Если будешь действительно хорош, может быть, приказать тебе закрыть рот может сам пропретор. Вот и весь потенциал твоих планов.

Лодур оскалился.

— Если нас будет достаточно, заткнуть уже не получится. Люди Катехизатора — отличный тому пример. Когда нас будет больше, мы сможем присоединится к ним. А что предлагаешь ты? Молчать, пока Содружество не закует нас в цепи? Продолжать ждать? Если ты думаешь так же, как они, зачем же тогда поддержал? — Лодур затянулся еще раз. — Будущее куется нашими собственными руками. Если не пытаешься бороться, не удивляйся, что потом останешься ни с чем.

— Я не думаю, как они, — хмуро буркнул я, — но не верю, что таким способом мы что-то поменяем.

— А как мы сможем тогда что-то поменять? По-моему, ты совершенно не веришь в людей.

— Наоборот. Я верю, что люди поймут это сами. Со временем. — Я потушил сигарету о снег. — Сейчас другие проблемы. Зима уже почти вступила в силу. А у нас Конфедераты у коммуны, водонапорную башню кто-то подорвал, и медведи могут ходить поблизости. Это мы еще как-то можем исправить. А ты предлагаешь восстание. Революцию. Чтобы это произошло нужно слишком много ресурсов. Люди. Деньги. Решения, на которые мы не способны. Возможно, у Катехизатора получится что-то исправить. Но чтобы одолеть Содружество нам нужно настоящее чудо.

— И что, нам ждать божьего провидения? Космическая непостижимая сущность спустится с небес и назовет мессию? Что за абсурд. Этим балом никто не правит, пойми уже наконец. Если бы за нами кто-то приглядывал, разве допустил ли он все то, что устроили предки? Разве мучались бы мы от болезней, разве плакали от горя, разве ощущали бы себя такими одинокими? Власть, что дается нам, зарабатывается трудом, волей и рвением, а не чьей-то милостью. И с чего это ты так переобулся? Боишься, что Греттир назовет тебя приемным, если не будешь поддерживать его идею с медведями? Что дальше? Поскачешь в лес за Атли охотиться на волков? Будешь переживать из-за пропавших посевов или о новых смертях из-за черного дерева?

— С того, что это действительно серьезные проблемы! Мы живем не в том мире, где во всем виноваты Содружество и Конфедерация, к сожалению. Нас так же пытаются загрызть лесные звери и убить радиация. Мы пытаемся выживать, если ты не заметил. И порой, это тяжелее, чем хотелось бы.

— Тогда перестань выживать, черт возьми! — Лодур бросил сигарету, резко схватил меня за ворот свитера и встряхнул. — Да, мы в дерьме. Но в этом-то и проблема! Федеративное Республиканское Содружество не делает абсолютно ничего, чтобы мы могли начать жить. Только загоняет нас все дальше в лес. За три года, пока я тут живу, они уже четыре раза повысили налоги на сбыт и продажу. Забрали у нас право отсюда выбраться. Они даже деньги на починку твоей проклятой башни давать не хотят! Пора уже начать сопротивляться, а не ходить вокруг насущных проблем, которые никак не уменьшаются!

Я схватил его за запястья, пытаясь отцепить от себя. Лодур попытался вывернуть мою руку, но я сильнее, а потому он быстро передумывал, и мы молча сошлись на том, что этот спор не стоит драки.

— Если мы будем пытаться уговорить людей пойти против Содружества, эти «насущные проблемы» могут прикончить нас раньше, чем мы успеем достучаться до правительства. Не на что будет агитировать людей, если этих самых людей не останется.

— Что ты несешь? — зарычал Лодур. — Да ты просто... ты просто издеваешься надо мной! — Он пнул снег носком ботинка от раздражения. — Ты думаешь, были бы здесь были медведи, Содружество выделяло бы нам солдатов для чего-то более, чем флиртовать с деревенскими шлюхами? Сокращался ли уровень урожая, если бы власти разрешали давать отдыхать почве? Нет, я правда не понимаю. — Лодур вскинул глаза на мои, и взгляд у него почти бешеный от ярости. — Как ты это делаешь? Ты полностью понимаешь, что я говорю, но не делаешь абсолютно ничего, чтобы как-то исправить ситуацию!

— Я пытаюсь, — тут уже я зарычал, не в силах сдерживаться. Мне почти плевать, что нас, наверняка, очень легко услышать, потому что мы стояли у окон. — Люди нас не послушают, вот и все! И я не хочу бросаться в огонь просто потому, что кто-то должен что-то понимать. Я пытаюсь делать все, что от меня зависит. Мне не повлиять на Содружество. Потому что правительство — оно все там, на юге, претор там, в Снокушгарде. А то многое, что усложняет нам жизнь — здесь. И я не могу просто так пойти с тобой под руку вербовать каждого, кто хоть как-то прислушивается к чужим словам. Я не могу просить людей пойти за мной на верную смерть.

У меня нет на это права. Потому что я могу и не дожить до того момента, когда наши старания принесут хоть какие-то плоды, хотелось добавить мне. Не могу, потому что Волку в лесу требуется моя помощь больше, чем тебе.

Но этого не сказал. А Лодур тяжело дышал от злости.

— Ладно, — наконец почти спокойно выдал он. — Как хочешь. Можешь продолжать переживать по поводу медведей в лесу, о трупике оленя на дороге, или о парне, который кинул тебя на лед кучу времени назад. Плевать. Когда-нибудь, до тебя дойдет, что пора совершать более серьезные действия, чем простое нытье.

Лодур протянул мне руку в знак того, что разговор окончен, и он не желает свернуть мне шею. Я опасливо вложил в нее свою. Парень сжал ее, а затем подтянул меня ближе.

— Посмотрим, не станет ли слишком поздно.

Он отпустил меня и пошел прочь, не оглядываясь.

На обед я не пошел в столовую. И не потому, что с Лодуром говорить было не о чем.

Там будет Фьор. Я не хотел вынуждать остальных испытывать неловкость, а Турид точно бы притащила его к нам за стол.

Так что после от отвратительно разговора с Лодуром во время обеда я рылся в библиотеке, пытаясь отыскать еще какую-нибудь книгу о волках, ведьмах или снах. Когда я уже осматривал седьмую по счету, передо мной возник Клеитос. Он даже не выглядел рассерженным.

— Скажи мне, что собирался в столовую.

— Вообще-то нет. Я планировал больше никогда не находиться с Фьором в одном помещении.

— Да брось, — коротко рассмеялся Клеитос, впрочем, он оставался достаточно серьезным. — Ты ведь не можешь голодать весь день из-за собственной упрямости. Идем.

Я мог. Хотя впервые за долгое время испытывал голод. Но желание не видеть Фьора было сильнее.

Клеитос оставался непреклонен, а я решил лишний раз не препираться, чтобы окончательно не рассориться с окружающими. В конце концов, на Фьора смотреть было не так тошно, как я ожидал. Да и Клеитоса обижать не хотелось.

В столовой мы взяли по порции обеда. Супов, как раньше, из-за отсутвия воды больше не варили, как и компотов, а потому теперь нас почивали вездесущим лососем и картошкой (казалось, куски рыбы кидали в на огонь, даже не очистив от кожуры). Хотя бы хлеб еще выпекали. Я думал, что Клеитос собирается сесть вместе с какой-нибудь другой компанией, ведь знакомых и друзей у него было полно, но он решительно направился к выходу из помещения. Я молча проследовал за ним невольно скользя взглядом по столам. Как и я думал, Ирса, Турид и Фьор сидели вместе. А с ними были еще и Берси и девушка из рыболовного магазина.. Она махнула нам рукой, Клеитос улыбнулся в ответ, но не остановился.

Я решил было, что мы вернемся в библиотеку. Вместо этого мы пристроились на полу у дальней лестницы. Это был странный выбор, хотя вполне неплохой — не так далеко от столовой, коридор почти безлюдный во время обеденного перерыва. Дети из младших классов возраста Фрисура часто играли здесь в прятки.

Клеитос смахнул с лица светлые пряди, которые спускались ему на плечи. Я разделил свой кусок хлеба на две половины, и одну тут же засунул в рот, вторую убрал в карман рюкзака.

— Ну и ветер сегодня, — поделился Клеитос, устраиваясь поудобнее. — Снотра звала меня сегодня прогуляться к причалу, но в такую погоду нет никакого желания слоняться по улице. Ты как себя чувствуешь?

— Нормально. К вечеру должен улечься. Вы что, снова общаетесь? — удивился я. — Ты же говорил, что она слишком ревнивая. Вы же в прошлый раз поэтому расстались.

— Да, но… — Клеитос проглотил кусок рыбы, а затем глубоко вздохнул, — …она бывает такой милой, понимаешь? Когда она улыбается мне этой своей улыбкой, еще и волосы за ухо зачесывает, я ни в чем ей не могу отказать.

У меня было подозрение, что дело не только в этом. Клеитос обладал недюжинной популярностью среди девочек, а сам всегда робел перед ними. Снотре же храбрости было не занимать. Сдается мне, это его и привлекало.

— Невероятно, как у тебя хватает самообладания смотреть ей в лицо, а не в ее декольте, — Клеитос обиженно посмотрел на меня, а я пожал плечами, — что? Все смотрят на ее декольте. Зря что ли она носит такие глубокие вырезы. И правильно делает. Мы должны ценить свои сильные стороны.

— Хочешь сказать, что ты на нее тоже пялишься?

— Я пялился еще когда вы встречались. Только за стол ее не зови. Они с Турид никогда не поладят. И меня Снотра не любит.

Мне вообще казалось, что Снотра с Клеитосом не слишком друг другу подходят. Мне бы хотелось, чтобы он нашел себе какую-нибудь милую добрую девушку, которая бы его заслуживала. Видимо, противоположности все же притягивались.

— Дело не в ее… внешности, — объяснил Клеитос не слишком уверенно и снова убрал волосы с лица. — Ну, может быть, отчасти. Она просто… не знаю. Веселая. Уверенная. С ней всегда есть о чем поговорить.

— Конечно. Ты же известный любитель обсудить моду в столице.

Я полез во внутренний карман рюкзака и протянул Клеитосу его резинку. Иногда он забывал их в моей комнате, все они были черные и немного растянутые.

— Спасибо, — с облегчением вздохнул Клеитос.

Я откусил еще хлеба и принялся за суп.

— Почему ты вообще не собрал волосы? Ты же ненавидишь, когда они падают на лицо. Снотре ты так кажешься привлекательнее?

— Не говори с набитым ртом. Ну, я хотел сегодня поехать в Сигейдр, но машина сломалась, так что я решил прогулять. И тут папа сказал, что ему надо подсобить с беседкой. Тогда я соврал, что ты попросил помощи у себя дома. Только твой двор прекрасно виден из окон моего дома, так что когда я дошел до тебя и узнал, что ты, как всегда, отсутствуешь по утрам, отец позвал меня назад. Пока мы ставили подпорку, ее надо было чем-то подвязать, и я решил использовать свою резинку. Когда мы закончили, я так торопился сбежать, что забыл об этом.

Я слушал его, раздумывая, насколько же Гилленриг отличаются от остальных здешних семей. Ничего удивительного: они ведь были с Сёрванлиг, а это почти самая южная фюльке Фьордланда. Клеитос рассказывал, что зимы у них куда мягче, много дубов и разных цветов, которые тут бы окочурились, едва ударили бы первые морозы. Я там никогда не бывал. Наверняка у них там и беседки эти в ходу, а тут их зачем строить? Бесполезная трата дерева. Лучше уж клеть или еще один сарай.

— Твое рвение отлынивать от помощи просто потрясающее. В итоге ты не только помог, но и пошел на работу. — Я помешал густой суп. — Браво. Ты пытался быть плохим парнем, а остался вдвойне хорошим.

— Я понадеялся на тебя.

— Неужели тебе так нужно мое плохое влияние, чтобы прогуливать? Нужно учиться самостоятельности.

— Чтобы прогуливать мне нужно особое настроение и компания. А тебя вечно не бывает дома.

Я промычал что-то не членораздельное. Клеитос не отводил от меня взгляда.

— Я учусь плести сети.

— Это не такая уж сложная наука.

— В последнее время у меня трудности. Мне надо подумать.

Клеитос шумно вздохнул, качая головой.

— Я знаю, что ты скажешь, — сказал я до того, как он открыл рот, — мы могли бы подумать над этим вместе. Но, иногда, когда все наваливается, мне надо поразмыслить самому. И я не странный. Многие так делают.

— Я говорю, что ты загадочный, а не странный, — усмехнулся Клеитос. — Только почему ты уходишь так рано? Я встал на двадцать минут раньше, чтобы застать тебя, а ты все равно уже ушел. Куда ты вообще ходишь?

Я мог бы наплести Клеитосу всякого. Может быть, если быть достаточно убедительным, он бы мне даже поверил. Только нельзя же вечно всем врать. Скажу, что я хожу к Греттиру с Арвёстом, он рано или поздно не побоится к ним завиться. Так что я решил за столько дней впервые сказать правду.

— Я хожу в лес.

Клеитос опустил ложку и нахмурился. А потом, поняв, что я не шучу, протер ладонью глаза и сжал челюсти.

— Ты ходишь в лес? Зачем?

— Я хочу понять, как близко медведи подходят к селению. И правда ли идут за волками.

— Ты... что? О, Предки. — Клеитос сокрушенно покачал головой, потом возмущенно уставился на меня. — Ты свихнулся? Ты же видел труп оленя. И Атли недавно подстрелил волка в лесу. О чем ты только думаешь? Сколько историй о том, как люди пропадали в лесу, пока ходили там в одиночку, и их больше никогда не видели, только находили какой-нибудь сапог или ошметки куртки. Тебе мало? Хочешь проверить на собственной шкуре?

— Я не захожу так далеко, — возмутился я. — Я же знаю лес. И умею обращаться с оружием. Мне интересно. Мне нравится ходить по просеке и делать вид, что я что-нибудь могу найти. Нравится чувствовать себя там.

— Нравится себя чувствовать почти в темноте в промерзшем лесу, пробираясь через сугробы. Мне тебя никогда не понять.

— Я и не прошу меня понимать. Просто смириться с тем, что я делаю. Да, мы всегда ходили по утрам вместе, почти с самых первых дней, как ты сюда переехал, и мы продолжим. Это ненадолго, правда. Мне хочется побыть там, пока дорогу совсем не замело и не начались полноценные облавы.

Клеитос хотел возразить, но, не ничего не придумав, снова взял миску в руки.

— У меня просто нет слов, — заключает он. — Ты идиот, каких только поискать.

Я улыбаюсь.

— Я хочу понять, свидетелем чего я недавно стал. Разобраться в этом. И в себе самом. Я очень осторожен, честно. И скоро закончу. Будем ходить как раньше.

Я не уверен, что сдержу это обещание. Сейчас мне надо убедить Клеитоса не вмешиваться в это любой ценой.

— Почему ты не можешь предаваться меланхолии как обычные люди? Вроде того, чтобы просто лежать на полу и задумчиво глядеть в потолок под звуки радио. Или строить карточные домики. Рисовать. Я не знаю. Вместо этого, тебе надо тащиться в лес ранним утром, чтобы подумать. И как тебе только не лень? Мне бы просто хотелось поваляться в кровати.

Я рассмеялся. Ну, от Клеитоса не зависела жизнь Волка.

— Это как-то связано с собранием?

От его слов захотелось отряхнуться или низко зарычать. Я размял пальцы, пытаясь выместить свое раздражение.

— Не совсем. С Лодуром вообще отдельная история.

И я кратко описал Клеитосу суть нашего разговора у школы. Он задумчиво рассматривал собственный ботинок. Я невольно сравнил его с Фьором; он ведь тоже когда-то был мне другом. С Фьором я всегда делился гораздо больше, потому что не чувствовал обязательство поддерживать его веру в свою лучшую сторону. Зато я знал, что Клеитос всегда старается меня поддержать, хоть иногда это и превращается в какую-то опеку. Мне всегда казалось, что мы должны привлекать к себе одних и тех же людей, но Фьор и Клеитос совершенно разные. Хотя бы потому, что я уверен, что Клеитос не бросит меня тонуть в ледяной воде. Это только верхушка айсберга. Клеитос всегда общительный, доброжелательный, открытый и добродушный, в то время как Фьор с детства был замкнут, чуточку заносчив и осторожен.

— Ты знаешь, я не поддерживаю ваши с Лодуром идеи. Если честно, я даже не считаю его хорошим парнем. Если откинуть все это, отрешенно взглянуть на ситуацию, то я, возможно, понимаю его? — Клеитос закусил губу, и положил свою тарелку на пол, а затем развернулся ко мне. — Ему кажется, что Содружество — корень всех проблем, а ты отчасти его поддерживаешь. Но, когда он попросил пойти за ним на еще более резкие меры, ты отказываешься. На его месте я бы был в ярости. Может, он и прав в своем рвении решать сразу глобальные проблемы, а не ходить вокруг, — Клеитос задумчиво постучал пальцем по колену, — и все же, я рад, что у тебя есть своя голова на плечах.

— Я не понимаю его резкости. Мало кто в восторге от решений Содружества. И отец прав, когда говорит, что это может перерасти в еще одну войну. Не хотелось бы в открытую сталкиваться ни с Содружеством, ни с Конфедерацией. В Сырте Фрейра уже много убитых и раненых, и последнее, о чем я мечтаю — увидеть подобное здесь, — я сделал паузу, а потом вынуждено добавил, — и нужно еще сходить в департамент, выбить свое разрешение. Но только после того, как они дадут Цезарю деньги на починку водонапорной башни и найдут виновника.

— Думаешь, после этого они расщедрятся? — Клеитос поджал губы и опустил взгляд. — С разрешением можно и подождать. Стоит разобраться сначала со всем остальным.

Это меня удивило. Вроде бы я должен был и обрадоваться, что Клеитос так быстро сдался. Однако, меня лишь кольнула небольшая досада.

— Не думаю, что расщедрились. Но у тебя разрешение есть. Главное, чтобы его не отобрали.

— Неужели ты поддержал Лодура, потому что так зол на Содружество? Даже если тебе отказали…

Клеитос вопросительно, почти напряженно посмотрел куда-то позади меня. Некоторое время я ждал, думая, что он просто отвлекся, но потом понял, он смотрит на что-то конкретное и тоже обернулся.

Позади меня, у лестничной площадки, стоял Фьор. Мне опять показалось, что он наваждение, настолько сильно я отвык видеть его перед собой. Возможно, он забрел сюда случайно, не ожидая на нас наткнуться. Однако, пауза затягивалась, а он никуда не уходил.

— Привет, — наконец обратился к нему Клеитос. Голос у него спокойный, но гораздо менее дружелюбный, чем обычно. — С приездом.

— Спасибо, — коротко отозвался Фьор, а затем перевел взгляд на меня. — Можно тебя на пару слов?

Прежде чем я успел отказать ему, Клеитос выдал еще более холодным тоном:

— Зачем?

— Это не твое дело, Клеитос, — голос звучал предостерегающе, хоть и не в открытую агрессивно. Фьор поскреб ногтем свою ладонь. Нервничал. Он изменился, но привычки у него такие же, как в детстве.

— Ты так думаешь? — странно было слышать такую неприкрытую неприязнь в голосе Клеитоса.

Я повернулся к Фьору. Тот выжидающе глядел на меня.

— Я не собираюсь с тобой разговаривать, — я встал с пола, подбирая тарелку, Клеитос тут же поднялся за мной. — Не знаю, что ты хочешь, но не впутывай меня в это.

Фьор сделал шаг назад.Он не станет нас останавливать. Вся эта ситуация кажется почти смешной. Четыре года назад Клеитос подошел к нам с Фьором в школе познакомиться. Мне он тогда понравился, вежливый и добродушный. Понравился он и Фьору, пусть и показался поверхностным. Если бы тогда мне сказали, что спустя четыре года я и Клеитос будем стоять у лестницы в школе, стараясь отвязаться от него, ни за что бы не поверил.

— Мы ни разу не поговорили, — тихо произнес Фьор.

— Так не о чем, — прошипел я. — Если ты вернулся, это не значит, что теперь ты можешь делать все, что захочешь. Давай так. — Я остановился напротив него. — Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Но я потерплю тебя из-за Турид. Так что можешь стать лучшим другом всем моим знакомым или постоянно проводить время с нами за одним столом. Но не цепляйся ко мне.

Я раздраженно фыркнул и отступил от него. Клеитос стоял за моей спиной, и я чувствовал его напряжение.

— Мы поговорили, — заключил я, — всего хорошего.

Я обошел его, глядя под ноги. То, что я чувствовал даже не было злостью. Просто ненависть и непонимание. Ну что ему от меня было нужно?

Впрочем, я не собирался это узнавать.

Шестнадцать с половиной

— Я уже подумала, что вы решили и вовсе не ехать.

Турид смотрела на нас, недовольно сдвинув брови. Она стояла, сложив руки на груди и неодобрительно отбивала тонкими пальцами по сгибу локтя.

— Это все он! — заявил Клеитос, тыкая в меня пальцем. — Я его полчаса прождал!

— Каюсь, — нехотя сдался я. — А ты предатель, Клеитос.

Тот вскинул руки с извиняющейся улыбкой на лице.

Хотя что уж тут, он был прав. Я действительно был виноват. Попытался встать как можно раньше, но сил не было и головы поднять. С каждым днем просыпаться было все тяжелее и тяжелее. К ежедневным походам в лес прибавлялись все новые обязанности. До или после работы нужно было набирать воду из реки. После обеда я плел сети. Два раза я даже сумел сходить на охоту с Греттиром, и хотя дичи много найти не удалось, Волка прокормить все еще удавалось. Цезарь получал от пропретора все новые и новые отговорки. Воздух по утрам превращался в стужу, заставляя коченеть, едва закрывалась за спиной дверь дома. Люди бесконечно роптали и жаловалась. Одно к лучшему: ни конфедератов, ни медведей больше никто не видел. И все же, то, что раньше казалось обыденностью, теперь переживалось с великим трудом.

К Волку сегодняшним утром я не столько дошел, сколько дополз, и этот путь занял у меня по ощущениям все время мира, наполненное страданиями и слабостью. Волк снова стащил с себя повязку, я снова ее перевязал. Это становилось обыденностью, потому что повторялось уже с неделю. В голове крутились миллионы вопросов, а сил их задавать не было, да и времени не оставалось. Все доступное мне я потратил на споры с Волком, который упрямо не хотел снова терпеть перевязку. Победа досталась мне дорого и удовлетворения не принесла. Хотя бы новых следов медведицы не появилось, да и Волк сообщил, что ночью все было тихо. Я не успел к Греттиру с Арвёстом: путь назад отнял последние силы. А когда я, наконец, силком дотащил самого себя до дома, оказалось, что Клеитос уже ждал меня. Я и забыл, что сегодня мы должны были отправиться в центр фюльке на день рождения Ирсы. Однако я был не в состоянии собраться так быстро, как следовало бы. Хорошо хоть на поезд успели.

— Ничего, — Ирса улыбнулся нам тихой улыбкой, поднимаясь с деревянной скамьи у единственного железнодорожного пути. — Главное, вы не опоздали.

Клеитос хлопнул его по руке в качестве приветствия. Несмотря на то, что Ирса был именинником, одет был он так же, как и всегда. Та же рубашка и грубо вязаный светлый свитер, та же темно-зеленая шапка, натянутая на лоб, те же заношенные сапоги, доставшиеся ему от отца. Из нас всех, пожалуй, прилично, будто для поездки до самой столицы, оделись только Турид и Клеитос. Последний надел свою лучшую полосатую кофту и новые брюки, которые привезла его мать из ее последней поездки в Трюске — центр Йеслингланна. Турид же, и в обычное время привлекающая внимание, была просто неподражаема. Длинное темно-бордовое платье, подол которого простирался за края дубленки, она затянула строгим поясом, подчеркивающим талию. На ногах красовались новые сапожки с блестящей окантовкой на носу, а на шее висела подвеска в виде ландыша изумительно тонкой работы, да еще, по-видимому, из чистого серебра. Похоже, выпросила у матери. Волосы Турид заплела в какую-то сложную косу, перевязанную лентой. Что и сказать, она точно будет ловить на себе взгляды городских.

Все остальные меркли по сравнению с ней. Лодур был слишком занят собственными думами, чтобы наряжаться. У меня не было времени, чтобы переодеться. Фьор же попросту оделся прилично, хотя я был уверен, что он сделал это, чтобы не выделяться. Уж наверняка в Новой Скадии магазины одежды пестрели ассортиментом не хуже, чем в самом Снокушгарде.

Я уныло мазнул по парню взглядом. До последнего надеялся, что его здесь не будет. Хотя было логично, что Турид спросит, может ли он прийти и Ирса не найдет в себе сил отказать. В детстве мы вчетвером неплохо общались, хотя Ирса никогда не был полноценным членом нашей команды. Он и гулять-то выходил без особой охоты.

Мы немного поболтали о еруде, ожидая поезд, который должен был доставить нас в Атрид. Ирса оставался молчалив даже в день своего рождения, Клеитос жаловался на меня и отсутствие воды, Лодур выстраивал свои страшные прогнозы по поводу того, что за зиму трубы заледенеют и по весне всем придется отвалить приличную сумму, чтобы все это починить. Я же попытался насладиться немногими минутами бездействия.

— Что с тобой? — спросил Клеитос, прикасаясь к плечу. — Весь бледный.

— Опять не выспался, — буркнул я.

— Может, сядешь? — предложила Турид.

Сесть хотелось, но я не стал мириться со слабостью. Если они сейчас примутся уговаривать меня остаться дома, это будет нечестно по отношению к Ирсе.

Поезд приехал с небольшим опозданием. Старый состав с глухим стуком протянулся по рельсам, раскуривая из трубы облака густого дыма, заскрежетали колесные пары, тормозя по путям. Поезд гулко загудел, будто устало выдохнув после тяжелой дороги. Мы и еще несколько человек выстроились перед пассажирским вагоном разноцветной группой. Я поглядел на других путешественников. Две дородных хозяйки с плетеными корзинами, застеленными плотными тканями. Молодой мужчина с выдающимся носом и девушка, по-видимому, молодожены, потому как она все время крепко обвивала его локоть, а он ласково гладил ее по по спине и щеке, что-то воркуя. И одинокий работяга, в котором я смутно признал парня со школы, выпустившегося пару лет назад. Те, кто работал в других коммунах, в дневную пору уже не садились на поезд, да и в целом на поездах ездили редко, предпочитая справляться попутками. В основном днем в Атрид отправлялись разве что за покупками и по делам. Ну, или для прогулки, как в нашем случае.

Через несколько минут дверь тяжело отворилась и нас окинул безразличным взглядом старик-контролер, лицо которого глубоко прорезали морщины. Он работал тут уже лет десять, и процедура никогда не отличалась одна от другой: принял от нас небольшую плату и пропустил в узкий вагон.

Мы расселись по местам — края деревянных сидений изрядно истрепались и обзавелись царапинами за долгие годы службы. Они походили на контролера так же, как контролер походил на поезд. В каком-то смысле, все эти три вещи — контролер, поезд и сидения — были единым целым, громадным механизмом, не способным существовать без какой-либо своей части. Может ли существовать контролер за пределами железной дороги? Не распадутся ли на щепки эти сидения, когда, внезапно, в один из рейсов, сердце старого контроллера перестанет отбивать в такт ударам ходовых частей по рельсам и навсегда умолкнет? А может ли сам поезд двигаться после этого дальше? Разумеется, да. Однако в моей голове все изменится. Поезд, пусть и останется тем же самым, уже никогда не будет прежним.

— Куда пойдем? — восторженно спросила Турид, оборачиваясь к нам — они с Фьором расположились на сидениях впереди нас. — О, можно пройтись по магазинам. Или даже зайти в музей. Или посмотреть на мост! А еще на пристань. И, конечно же, нужно устроить праздничный обед. Найти лучшее заведение в городе!

— Что ты там не видела, в этом музее? — поинтересовался Лодур со скамьи напротив. — Мы там сотню раз были. Что-то за последнее время их коллекция вещей, оставленных предками, не меняется.

— Да и в магазинах делать нечего. Лучше давай ты туда заглянешь с подругами, — предложил я. Все равно в магазинах мало кто из нас мог позволить себе купить нечто стоящее. Уж я точно нет.

Турид театрально фыркнула.

— Тогда сами предлагайте. Или пусть Ирса решит. Это же он виновник торжества.

Ирса потерянно воззрился в окно. Скорее всего, он вообще не хотел праздновать свое семнадцатилетие. Да и отец вряд ли отпустил его с большой охотой. Но Турид настояла на том, что мы должны устроить праздник. И, хотя по обычаю в основном северяне собирались у именинника дома, накрывали стол и чествовали хозяина тостами, разговорами или алкоголем, в случае Ирсы мы предложили поехать в центр фюльке. Все равно у того не было никакого настроения, если бы празднование происходило дома в компании его отца.

— Я… думаю, что мы можем приехать и решить на месте, — в конце концов вынес вердикт Ирса.

Поезд еще раз издал оглушительный гудок и тронулся, медленно двинувшись по рельсам. Я глядел в окно на проплывающие мимо домишки родной коммуны. Железная дорога была самым большим нашим подарком от предков. Да, ее пришлось перекладывать, потому как к тому времени, как люди заново начали обживаться на Фьордланде, она уже никуда не годилась. Однако спустя много лет, вложенных сил и упорства по ней вновь заходили поезда. А они являлись сердцем нашего жизнеобеспечения: на поездах перевозили грузы, технику, продовольствие, людей. Состав, на котором мы ехали, трижды в день преодолевал нелегкий путь через горные ущелья и холмы, ухая и петляя по железным путям и разворачивался в Атриде. Я даже немного гордился тем, что наша фюльке может похвастаться железной дорогой. Вот в кряже Гёндуль поезда уже не ходили. Хотя я все равно редко ими пользовался. По обыкновению в Атрид я ездил только в больницу, а меня туда возил отец.

Ребята все еще обсуждали, как нам следует распорядиться временем в городе. Фьор спрашивал, что за это время изменилось в Атриде. Лодур припоминал последние новости, Турид его поправляла, Ирса слушал. Из-за мерного покачивания и стука меня клонило в сон.

— Поспи, пока есть возможность, — посоветовал Клеитос. — Я тебя разбужу, как будем подъезжать.

Мне хотелось возразить, однако сонливость была сильнее. Я благодарно улыбнулся ему, устроился поудобнее, уперев подбородок в грудь и проспал до самой нашей остановки.

Атрид, центр фюльке Скёльдских гор — последний самый большой город на крайнем севере. Он расползся по отрогам у моря, сверкая темными крышами, протянувшись линиями электропередач, подставляя бока ярко раскрашенных домов, остовы которых достались нам от предков. Здесь было гораздо больше людей; все они куда-то торопились, шурша по обледенелым дорогам подошвами обуви, скрежеща по трассам шинами, оставляя белые полосы кильватера корабельных судов на вяло раскачивающихся водах. Из-за постоянного посещения больницы я бывал здесь гораздо чаще, чем остальные, хотя времени бродить по городу у меня почти не находилось. Здесь было красиво, гораздо просторнее и богаче, чем у нас. Впрочем, он сильно уступал центрам других фюльке, особенно, когда речь заходила о ближнем севере.

Выйдя из депо, мы неспешным шагом отправились на прогулку. Погода милосердно наладилась, потоки холодного морского ветра забирались под куртку, но солнце стояло высоко, едва прикрытое тучами. Хоть я и проспал всю дорогу, особой бодрости это не придало, зато я, по крайней мере, уверенно стоял на ногах и чувствовал себя капельку отдохнувшим. А вот придумать, куда пойти, ребятам так и не удалось. Потому мы шли по обыкновенному маршруту: с депо дошли до обрушенного моста, там прошлись по исторической части города и добрались до центра, к площади.

Клеитос поравнялся с Турид, продолжая спор, начавшийся еще, как я понял, с поезда. Они шли впереди, и я не мог толком расслышать, что объясняет Клеитос, попеременно вскидывая руки и выставляя их перед собой, словно прикидывая размер. Может быть, говорил о кораблях или деревьях. Впереди них шли Лодур с Фьором. Видимо, Лодур, охотный на разговоры и всегда радостный новым лицам, пытался пробить ледяную стену отчуждения и стеснительности знакомого. Он громко рассказывал все, что ему было известно о городе, попутно задавая Фьору вопросы. Тот больше слушал, но изредка я слышал его голос, шелестящий что-то в ответ. Рядом со мной шел Ирса, спрятав руки в карманы и замотавшись шарфом. Мы молчали достаточно долгое время, чтобы я чувствовал себя обязанным хоть о чем-то поговорить. Однако Ирса первым нарушил тишину.

— Извини, — глухо произнес он так, что я едва его расслышал.

— За что?

Ирса кивнул в сторону идущих впереди.

— За то, что позвал Фьора. Мы с ним… толком и не разговаривали. Турид упросила. Сказала, что так ему будет легче привыкнуть.

Я пожал плечами, опуская взгляд на дорогу.

— Я не злюсь. Нам не обязательно себе выбирать команду, свои или чужие. Мы с Фьором сохраняем нейтралитет. Наше с ним… обоюдное недружелюбие не помешает остальным.

Ложь. Вероятно, ситуация не волновала одного лишь Лодура. Турид же изрядно нервничала. Клеитос с Фьором не разговаривал. А Ирса, по-видимому, тоже ощущал себя не в своей тарелке. И что же Фьору было от меня нужно? Больше он не пытался вызвать меня на разговор. Однако частенько смотрел в мою сторону, будто затравленный зверь, не решаясь подойти. Я предпочитал его игнорировать. Это раздражало, как и то, что теперь он работал в библиотеке, и потому я не мог вечно там ошиваться, опасаясь столкнуться с ним нос к носу.

Ирса качнул головой, то ли соглашаясь, то ли отрицая.

— Мне все-таки кажется, что я должен был отказать.

— Ничего, мало кто может отказать Турид, когда она начинает упрашивать.

— Это было бы честно по отношению к тебе, — продолжил Ирса после паузы. — В смысле, мне кажется, я его совсем не знаю. Совершенно другой человек.

Мы оба посмотрели на Фьора. Наверное, было нехорошо обсуждать его вот так, за спиной. Но я видел: Ирсу это мучило, а он редко делился переживаниями. Если бы мы не прожили столько времени в одной коммуне, где круг общения сильно сужен, мы бы никогда не стали друзьями. Ирса для меня всегда являлся частью компании, а не существовал отдельно. С детства мы редко гуляли вдвоем. Он никогда не менялся — хмурое лицо, плотно сжатые губы, рассеянный взгляд из-под пушистой мышастой челки. У нас не было общих интересов, потому один из нас чаще всего делился тем, что его самого волнует, пока другой вежливо слушал. Говорить я был не мастер, а Ирса так вообще почти всегда молчал. Вечно находился за оградой, которую он выстроил для себя сам. Человек, в обществе которого все равно чувствуешь одиночество. И потому я не мог огрызнуться на него или закрыть тему.

— Фьор сильно изменился за то время, пока жил в Новой Скадии. Никто из нас его не знает, если подумать. Только Турид.

— Не понимаю, что заставило его вернуться. Будь у меня такой шанс, ни за что бы не вернулся на крайний север.

Еще одно отличие. Ирса всю жизнь стремился уехать из родной коммуны в город покрупнее и забыть о ней навсегда. Его не прельщала ни работа на заводе, ни необъятные горы, ни лес или рыболовные сети. Я же никогда не верил, что приживусь в больших городах. Да, порой я страстно желал посмотреть на мир. Но с возрастом понял, что вполне можно обойтись книгами. Все равно бы я ни на что не променял наш родной край. Ирсу же он тяготил.

— А у него ты спрашивал?

— Нет, — Ирса пожал плечами. — Лодур сказал, что Фьор пожаловался, как ему было тяжело там. Ну и что с того? Как будто у нас тут все просто. В Новой Скадии можно хотя бы получить достойное образование.

— Не все же стремятся получить образование и хорошую работу, — возразил я, хотя и чувствовал желание поддержать Ирсу только для того, чтобы пойти наперекор Фьору. — В любом случае, точно не узнаем. Придется тебе спросить его самого.

— А ты?

— Я?

— Будешь делать вид, что ничего не произошло?

Ирса вскинул на меня желтые глаза. Я поджал губы.

— Не знаю. Стараюсь не думать об этом. Куда мне деваться? Не могу же я из-за того, что он вернулся, стать затворником или убить его. Остается надеяться, что в какой-то момент он одумается и уедет обратно.

Ирса потупился.

— Извини, — зачем-то снова попросил он.

— Неважно. Что подарил тебе отец на день рождения?

Из горла Ирсы раздался невеселый смешок, он поглубже зарылся подбородком в шарф. На нас оглянулся Клеитос, удостоверившись, что мы не отстаем.

— Ружье.

Я присвистнул. Ружье. Такой подарок обрадовал бы меня, но уж точно не Ирсу. Атли скорее бы прыгнул бы в море с утеса или признал поражение перед Греттиром, чем оставил бы попытки навязать сыну любовь к охоте.

— Дорогой подарок. И бесполезный.

— Отдал бы его тебе, да только отец будет в ярости. Оно опять провисит на крюке пару месяцев, прежде чем он наорет на меня и заберет его себе.

— А на детали ты его разобрать тоже не можешь?

Ирса мотнул головой.

— Это больше подарок ему, чем мне. Он опять разглагольствовал о том, чтобы я бросал свою работу в мастерской, мол, там не платят. Как будто на охоте можно здорово заработать в наше время.

— Но ты же… — я сглотнул, подбирая слова. — …идешь на облаву в этом году?

— Иду, потому что иначе не получится, — Ирса горестно выдохнул. — Я несколько лет оттягивал этот момент. Да и если пойду, стрелять не стану. А потому все равно, какое при мне ружье.

— А Атли говорил, когда они собираются на облаву?

— Последняя декада осени. Тебе зачем? Ты же на облавы не ходишь.

И не собирался. Мне важно было знать, к какому времени я должен был придумать, куда увести Волка.

— Буду знать, к какому числу Греттир начнет ворчать про то, что Атли занимается дурью.

— Загонять волков — это не дурь, — серьезно заметил Ирса. — Он верно говорит, что если бы мы этим не занимались, они бы осмелели и подходили к самому краю коммуны.

— Да нужны мы им. Волки — животные осторожные. Они и на милю к людям не подойдут.

— Осторожные, а от того они хитрее и куда опаснее. Я бы не был так уверен.

Тут мы взглянули друг на друга, поняв, что спор продолжать не за чем. Мы все равно бы никогда не сошлись во мнениях. Да и наша процессия все равно уже почти добралась до моста.

Мы выстроились в рядок у берега, глядя на громадные останки наследия предков. Такие мосты сейчас уже не строили. Несмотря на искусство инженерии и ресурсы, которыми владели предки, мост все же не выдержал гнета времени и погодных условий. Бóльшая его часть обрушилась, пролетное строение ощетинилось зазубринами сколов, за которыми следовала разинутая пасть морских вод. Часть обломков, потемневшая от времени, затянутая тиной и плесенью, проглядывала со дна, будто волнорезы. Огромные распорки, служившие некогда промежуточными опорами, ощерились зарубками и медленно гнулись, подставляясь жестоким ветрам, и напоминали ребра. Да в целом вся картина напоминала кости давно почившего в море неописуемых размеров чудовища, скелет которого нашел приют на морском дне. По другую сторону от моста виднелись полузатопленные острова с небольшой россыпью домишек.

— Ну и громадина, — произнесла Турид, — каждый раз поражаюсь. Лучше бы в музей пошли.

— Чем тебе не музей? — осведомился Лодур, кривя улыбку. — Время — великий целитель, но плохой реставратор. С каждым разом эта штука выглядит все хуже. Но, без сомнения, это потрясающее напоминание людям о том, как велики были предки и как низко можно пасть, возгордившись.

— Не могу понять, почему его уже просто не уберут, — заметил Фьор, делая шаг назад, видимо для того, чтобы охватить взглядом больше пространства. — Обломки мешают судам проходить по этой части фьорда. Приходится оплывать острова, что занимает куда больше времени.

— Это дорого, — Клеитос потер нос и нахмурился. — Это сколько времени, техники и людей надо потратить, чтобы достать хотя бы часть того, что на дне.

— К тому же, Лодур прав. Людям же нужно как-то развлекаться. Я слышала, что многие приезжают в Атрид только для того, чтобы взглянуть на мост, — вставила Турид.

— Верно говоришь, Клеитос. Это дорого. У крайнего севера нет таких денег. К тому же, наш претор не слишком сильно заботится о том, чтобы суда исправно и без забот курсировали от коммуны в коммуну в нашей фюльке. Гораздо лучше выстроить еще один сад в Сёрвалинге или выделить деньги на очередной завод.

Турид толкнула Лодура локтем.

— Ну хоть не сегодня. Мы же договорились.

Лодур вскинул перед собой руки.

— Ладно-ладно. Кинем монетку в море и загадаем желание в честь праздника?

Я усмехнулся. Приезжие за такое количество времени уже, наверное, озолотили берег. И вряд ли это хоть чем-то помогло.

— Гораздо лучше будет не сносить мост, — подал голос Ирса, — а отстроить его заново. Тогда люди бы могли поставить на оставшихся островах большие города. Только это еще менее вероятно.

Лодур открыл было рот, но, глядя на Турид, все же решил промолчать. Клеитос хлопнул Ирсу по плечу.

— Ну, может быть, когда-нибудь у нас будет достаточно ресурсов и умений, чтобы это сделать.

Я нашарил монетку в кармане и протянул ее Ирсе. Тот принял ее с сомнением на лице.

— Не будем о грустном. Загадай желание, раз уж ты сегодня именинник. Станется, что у тебя все получится и ты поедешь на Восточную Коалицию, а то и на сам материк Содружества. Обломки моста хоть чем-то подсобят.

Ирса недолгое время рассматривал монетку в руке, а затем улыбнулся мне. Улыбку с грехом пополам можно было назвать веселой, хотя он вообще редко когда улыбался. Может, дело было в Атли, который с трудом справлялся с воспитанием сына в одиночку, пытаясь совмещать строгость в одних вопросах и вседозволенность в других. Или Ирса же был таким от природы. Ему недоставало матери, которая умерла при родах, и в детстве я часто замечал, как он терялся при любом проявлении мягкой заботы и женского сочувствия. Многие, видя, что Атли не справляется, готовы были забрать мальчишку к себе, но умолкали, когда мужчина восставал против. Жаль, потому что мне казалось, что Ирсе было бы гораздо лучше с чужими, чем с родным отцом, который его никогда не понимал и понять не пытался. Но теперь было поздно.

— Если… — Ирса сцепил зубы, — Когда я уеду отсюда и стану инженером, я вернусь для того, чтобы отстроить мост заново. И уже никому не придется ежедневно проделывать путь на барже или плыть через острова вверх по берегу. — Он взглянул на остальных. — Это не желание, а обещание.

Потом он размахнулся и выбросил монетку в море. Та бесшумно упала в воду и ушла на дно к тысячам таких же.

— Так держать! — довольно похвалил Клеитос.

— С семнадцатилетием! — поздравила Турид и кинулась обнимать Ирсу, который зарделся от смущения.

— С днем рождения, — тихо произнес Фьор.

Я чувствовал себя взбодренным. Это был совсем малый, ничего не значащий вклад, однако он хоть чего-то, да стоил.

После этого Лодур заявил, что замерз, и мы отправились в центр, чтобы найти какое-нибудь место для праздничного обеда. В Атриде, разумеется, было куда больше заведений: столовые для рабочих, кабаки, погребки и даже рестораны, куда ходили есть более зажиточные жители. На подобное денег у нас не хватало, но и без этого выбора было предостаточно. Турид втащила в нас в одну из закусочных, над дверьми которой висела яркая, свежевыкрашенная вывеска. Мы расселись за столом — совсем новым, блестящим свежим лаком без единой царапины.

— Нужно устроить королевский обед, — заявила Турид, пока Фьор помогал ей стянуть с себя дубленку. — Мы ведь редко выбираемся в Атрид. А могли бы приезжать каждые выходные.

— И какой в этом смысл? — Лодур улыбнулся единственной работнице, которая поприветствовала нас и протянула три тяжелых папки с листами меню, и уставился в написанное. — Если еженедельно созерцать мост, красивее он этого не станет. К тому же, почти все из нас работают. Да и денег устраивать королевские обеды не напасешься.

— Если бы мы каждую неделю ездили в центр, ощущения праздника бы не было, — поддакнул я.

— Вы такие скучные, — Турид поправила прическу и взялась за меню. Фьор устроился рядом с ней.

— Можно же ездить не только в Атрид. Скульд и Ингвибю тоже не так далеко.

— Может быть тогда сразу в Новую Скадию поедем? — ядовито поинтересовался я прежде, чем успел подумать.

Между нами повисла пауза. Турид метко зарядила мне каблуком по ноге под столом, и я приложил все усилия, чтобы не зашипеть от боли. Фьор отвел глаза, неосознанно растирая тыльную сторону руки другой от нервозности. Меня так и подмывало сказать ему прекратить, но я промолчал.

— Ингвибю слишком далеко, — как ни в чем не бывало заметил Лодур. — Впрочем, я не против отправиться туда сейчас, когда местные то и дело отбрасывают легатов от себя и оставляют их с носом. Я был там однажды, еще когда жил на Орловом Острове. Их статуя первого претора в парке, поставленная только для того, чтобы потешить самолюбие Содружества, нравится мне куда меньше, чем наш старый добрый мост. Но их городская библиотека… я бы с удовольствием так жил. Вы знали, что они владеют самым большим количеством экземпляров книг прошлого времени? Туда съезжаются все историки Фьордланда, чтобы переводить эти тексты. Уж надеюсь, жители сейчас не сжигают их, чтобы согреться. Да и церквушку, сохранившуюся от предков, я нахожу довольно милой.

— Ты? Церквушку? — удивился я.

Лодур перебрал пальцами по корешку меню.

— Церковь — это просто здание. Оно имеет крайне опосредованное отношение ко всей этой канители вокруг веры, устраиваемой предками. Что такого в том, что я нахожу ее вид по-милому жалким и домашним? Жителям Сырта Фрейра хватило ума оставить ее стоять как есть, а не возвращать в эксплуатацию, как, например, церковь в Арьермарке.

— В газетах писали, что это выгодное предприятие, — возразил Клеитос. — Они назначили священника. И люди действительно туда ходят.

— Умоляю. Поставив навес для овец, не удивляйся, что они начнут под него ходить. Вот, что меня поражает — как же сильно многие жаждут всеми способами сократить тот краткий миг вечности, которым им достался. Можно переделать столько дел, а некоторые все равно будут идти спозаранку послушать проповеди балагуров, потому что их сосед так делает. И речи эти устарели еще несколько сотен лет назад.

— Ходят и ходят, тебе какое дело? — Турид слегка сморщила носик, глянув на Лодура исподлобья.

— Многие даже сейчас нуждаются в вере. Кому-то важно знать, что мы не одни. Если им угодно надеяться на бога, я не вижу проблемы, — поддержал я.

— А что есть бог? — спроси Лодур, опуская меню. — Мужик, заседающий в облаках в окружении чудищ с крыльями? Хтоническое не поддающееся осознанию существо, скрывающееся под водной гладью? Закон? Судьба? Великий разум, который направляет дланью на путь истинный? Если священник в Арьермарке захочет обратить меня в веру, пусть представит мне доказательства. В ином случае, если мы допускаем существование бога, почему мы должны его любить? Разве тогда не он повинен в том, что произошел “раскол”? Тогда благодарить его не за чем. Вера в существование божественного происхождения — пережиток прошлого. Когда-то давно люди не могли объяснить, почему небо разрезает молния, почему весна приходит вслед за зимой, почему жизнь конечна и почему стекленеет песок. Поколение за поколением мы учились новому, искали рациональность, постигали науку, отбрасывая фанатичные молитвы и кровавые ритуалы незримым сущностям, подглядывающим за нами с неба. Труд и наука превратили нас из мнимых овечек в высших хищников. Коленопреклонение сменила механика, мольбы заменила химия, нам подчинились неприступный гранит, наука чисел и электричество. На протяжении веков, следуя зову гносеологии, общество разрушало культуру и отстраивала заново. Если бог и существовал когда-то в сознании людей, теперь он мертв. Мы убили его собственными руками, и это, пожалуй, было лучшим решением за все существование человечества.

Клеитос задумчиво нахмурился. Турид качнула головой, глубоко вздохнув и показав Лодуру кулак. Ирса слушал, перебирая край салфетки. Я задумался о лесе и моей внезапной способности к пониманию волчьей речи.

— Есть вещи, которые нельзя объяснить.

— Все можно объяснить, — не сдавался Лодур. — Просто для многого нам не хватает знаний и ресурсов.

— Я с ним больше никуда не поеду, — серьезно сказала Турид и хлопнула меню по столу. — Лодур, если бы ты был священником, у тебя были бы все шансы великолепно устроить свою карьеру. Молчи, ни слова! Давайте выберем еду прежде, чем я отрежу тебе язык вот этим ножом.

Мы послушно принялись глядеть в список блюд. Ничего изысканного тут не было. На крайний север вообще редко когда ввозили иностранные припасы. Обычно даже в заведениях не подавали ничего, что нельзя было приготовить дома. Картофельный пирог, баранина, тушеная в капусте, сметанная каша, копченая рыба, бараньи ребра и множество выпечки. Я поглядел на цены. Все стоило, разумеется, куда дороже, чем в коммуне. И, хотя платили Фьор с Турид, потому что обед был их подарком, ничего дорогого заказывать я не хотел. Все равно в горло не лезло.

Когда заказ был сделан, работница заведения предупредила нас, что готовка займет около получаса. Лодур ткнул меня в плечо.

— Пошли, составишь мне компанию, — предложил он.

Никто больше выходить не захотел и я, натянув куртку, последовал за ним. Погода не успела измениться. На улице Лодур зажег сигарету, а я от предложенной отказался. Мы медленно двинулись вдоль здания. В отличие от нашей коммуны, тут порой встречались многоквартирные дома. Каждый раз, когда я глядел на них из окна больницы, мне казалось жутким жить в месте, где за стеной проживает другая семья.

— Ну, что обсудим? Продолжим дискуссию о вере? С каких пор ты вообще решил податься в ортодоксаль? Отличное время объясниться, потому что Турид затыкает меня, как только я открываю рот. Видите ли, мы пришли сюда веселиться. Я и веселюсь.

— Она не затыкает тебя. Ты успел произнести целый монолог до того, как она сказала тебе замолчать.

— Разве это монолог? Я еще не высказал всех своих аргументов.

— В любом случае, я не хочу об этом говорить. Бестолковый какой-то спор.

Лодур хмыкнул, сбрасывая пепел под ноги.

— Я тебя услышал. Хорошо, а что насчет Фьора? Животрепещущая тема. Я как будто сижу на пороховой бочке. Любое лишнее слово с его стороны, и ты набрасываешься на него не хуже лисицы на куропатку. А Клеитоса видел? Я даже и не думал, что он умеет строить такую мрачную мину. Заглядение.

На другой стороне улицы столкнулись двое знакомых. Мужчина и женщина удивленно поприветствовали друг друга и принялись что-то обсуждать. Я поглядел на них, но разговора не услышал.

— И об этом я говорить тоже не хочу.

— А, прекращай нос воротить. Этого ты не хочешь, того ты не хочешь. Совсем брюзгой стал. Не забывай, что, в отличие от сидящих сейчас за столом, я надеюсь, в неловком гробовом молчании, которое всеми силами пытается исправить Турид, меня в момент случившегося в городе не было. Все, что я знаю — туманные сведения, которые слышал от остальных. Будь другом и разъясни детали. И, быть может, я даже не выкину тебя в озеро, когда ты мне наскучишь.

Я с раздражением покосился на него. Лодур не улыбался и смотрел вполне серьезно. Скорее всего, он всего лишь дразнился, пытаясь вытащить из меня хоть что-то. Может быть, это было и к лучшему. Лодур умел хранить секреты, этого не отнять. Только это вовсе не означало, что он в любой момент не мог ими воспользоваться. А было ли это секретом? Многие об этом знали, как бы ни пытался Цезарь замять дело. Да и самому Лодуру в целом это было известно. В конце концов, с кем я еще мог поделиться? Турид настаивала на том, что Фьор изменился. Клеитос был уверен, что я должен держаться от него подальше. Ирса не смог бы сказать мне ничего конкретного. А Лодур отлично понимал людей. Если кто-то и мог бы ответить мне, что от меня хочет Фьор, кроме самого Фьора, это был Лодур.

— В тот вечер я пошел с ним и его друзьями, чтобы просто понять, с кем он общается. Мы тогда начали отдаляться друг от друга.

— Из-за этих новых личностей?

— Не знаю. Мне так казалось. Мы всю жизнь были не разлей вода. Их появление казалось мне чем-то странным.

— И в чем же странность?

Я не очень хорошо помнил тот день. Вернее, помнил, но все сводилось к резкому испугу уже на льду.

— Это были не те, кого я хотел бы называть друзьями.

Не то, чтобы Судри и Хюмир были последними подлецами. Они всего лишь немного отличались от тех ребят, с которыми я и Фьор обычно общались. О Сундри и Хюмире ходили злые слухи по всей коммуне. Подростками они дебоширили, выпивали, не стеснялись в выражениях при старших, да и в принципе веселились так, как им нравилось. С ними было интересно, до поры до времени, пока ты не понимал, что они делают одно и то же, и разговоры у них об одном и том же. Было неясно, почему Фьор так близко общался с ними. На тот момент во мне зрела уверенность, что это я в чем-то ошибаюсь. Что Сундри и Хюмир имеют в себе лучшую сторону, которую разглядел Фьор, но не я.

Я попытался передать это Лодуру. Тот внимательно слушал.

— Дальше, — указал он.

— Мы разговаривали и пили. Точнее, они разговаривали, а я решил помолчать, чтобы понять, о чем они обычно разговаривают между собой. Мне не нравился ни настрой, ни разговоры, но я не стал возражать. Они все еще были друзьями Фьора. Они злились на рабочих, высказывали неприкрытые обвинения в адрес нашего конунга, отца Фьора. Я не понимал их. И не понимал Фьора, который оставался спокойно сидеть, не споря.

Я сделал паузу, пытаясь вспомнить все в деталях. Костер. Кислое пиво. Приглушенные голоса и раскатистый хохот Сундри. Прохлада, веющая с озера в двух шагах от нас. Темное весеннее небо над головой, затянутое тучами. Свежий, теплый циклон.

— Я попросил Фьора отойти в сторону. Он послушался, но далеко мы уходить не стали. Попытался объяснить, что думаю, что они — не самый лучший пример для подражания. Фьор сразу же принялся огрызаться. Хоть мы и ссорились, но никогда сильно не ругались. Сейчас я понимаю, что отвечать на его выпад было глупо, но тогда я этого не осознавал. И Сундри и Хюмиром.

«Я знаю, что ты о нас думаешь. Возомнил себе, что самый умный?» — Хюмир старше, шире и крупнее меня. Он постоянно дерется, и от этой мысли еще страшнее. — «Хороший правильный мальчик. Меня тошнит от таких, как ты».

«Я не утверждаю, что ты ни в чем не прав. Я не воспринимаю твои методы. Воровать общее, а потом жаловаться на недостаток чего-то — глупо.» — Я просто хочу уйти, пока это не превратилось в потасовку.

«Методы? Чьи методы ты не воспринимаешь? Ты всегда ждешь всего на тарелочке, никогда не пробовал взять самостоятельно?»

«Успокойся, Хюмир,» — холодно бросает Фьор. Затем, после паузы продолжает: «Он того не стоит».

Я почти пораженно смотрю на него.

«Да у тебя все того не стоят. Что, для твоего царского внимания нужно особое положение? Интересно какое, раз даже твой дружок того не стоит». — Хюмир смотрит на меня уже с яростью. — «Меня бесит, что ты смотришь на меня свысока, щенок. Что вы считаете меня третьесортным. Даже ты,» — последнее он произносит, обращаясь к Фьору, — «который постоянно жаловался на подобное. Что теперь? Не стоит?»

«Хватит. Я ухожу.»

Это было моей главной ошибкой. Потому что это выбешивает Хюмира окончательно. Он хватает меня за руку, а затем с силой отталкивает назад. Он рычит еще что-то о том, что я останусь тут. Но я его уже почти не слышу. Я кубарем качусь по утесу вниз и падаю на лед. Он скользит у меня под ладонями.

Я больно ударился локтем. В голове глухо ноет от удара.

«Ну как тебе, неженка?» — издевается сверху Хюмир. Нельзя позволять им насмехаться. Лучше уйти прямо сейчас.

Я сажусь и собираюсь подняться, как тут до меня доносится страшный звук.

Тихий скрежет где-то из глубин. Легкое колебание под ладонями и коленями, дрожь ледяных глыб, которая передается по пальцам.

Я резко вскидываю голову, чтобы понять, слышат ли это остальные, и по остановившемуся смеху Хюмира догадываюсь: слышат.

Но это все, что я успеваю осознать, потому что в следующую секунду лед с хрустом проваливается подо мной и я оказываюсь в черной пучине.

— О-о, — произнес Лодур, когда я закончил.

Несколько минут никто из нас ничего не произносил, а меня била мелкая дрожь, с которой я пытался справиться. Я все еще ощущал, как вода сомкнулась над моей головой. И то, как сводит все тело, как ужас подступает к горлу, паника овладевает разумом. Вокруг — лишь бесконечный мрак озерных вод. Когда я только провалился под лед, я понял, что это — моя смерть.

Только после этого я смог окончить свой рассказ тем, что коротко описал Лодуру нашу недолгую встречу с Фьором под лестницей и его слова.

— Глупая история, — заметил Лодур, развернувшись назад и выкинув окурок в ближайший бак. — Об этом даже поэмы не написать.

— Уж прости, что она тебя не позабавила, — процедил я.

— Не в этом дело. Сдается мне, ты цепляешься за ненависть к нему.

— Цепляюсь? Его друзья толкнули меня на лед, а он ничего не сделал. Если бы не Арвёст и Греттир, я бы уже давно был трупом.

— Соболезную твоей упущенной возможности, если ты так страдаешь. Никогда не гадал, что Фьор мог попросту испугаться?

— Испугаться, — эхом повторил я.

— Да. И замереть. Типичная реакция при стрессе, мы либо бежим, либо нападаем, либо замираем. Ты не можешь с уверенностью заявить, что его реакция будет в точности такой же, как твоя. Он испугался. Не понял толком, что случилось, не нашел в себе храбрости помочь. А потом было уже слишком поздно.

Я не знал, что ответить. Конечно, за три года я возвращался к этому. Пытался понять. Люди не менялись так резко. И Фьор не мог.

С каждым разом я заканчивал на том, на чем начинал. Никто из них даже не пытался рассказать об этом. Они не позвали на помощь. Они просто ушли прочь и закрыли на это глаза. Мне не нужны были объяснения Сундри и Хюмира или их извинения. Через год после произошедшего Хюмир оказался в окопах, а Сундри уехал работать на Кридет. Но мне нужно было хотя бы что-то от Фьора.

А он просто уехал, словно мы были незнакомцами. И теперь хочет чего-то добиться от меня после стольких лет.

— Сам подумай, — настаивал Лодур, — это довольно очевидно. Знаешь, иногда нужно посмотреть на все с другой стороны, а не крестить остальных глупцами или предателями.

— Кто бы говорил, — огрызнулся я.

Лодур скривился.

— Я обвиняю других только в случае полной уверенности своей правоты и наличии неопровержимых доказательств. Присутствуют ли они в твоем случае? Вот мой тебе совет: перестань думать о людях лучше, чем они есть на самом деле. Это вредно для здоровья. Спусти Фьора из прошлого с пьедестала верного безотказного друга и допусти мой вариант развития событий. Потому что в таком случае все складывается в логичную картину. За три года он переосмыслил картину и банально хочет извиниться. А ты цепляешься за обиду.

— Что толку сейчас от его извинений или объяснений? Время уже ушло. Они мне не нужны.

Лодур вздохнул, глядя на меня с капелькой жалости и ухватился за ручку двери заведения, к которому мы вернулись, описав круг вокруг здания.

— Ладно, можешь меня не слушать. Продолжай его ненавидеть, мне так даже веселее. Только не пожалей об этом после.

Обед удался на славу. Готовили здесь просто, но вкусно, к тому же это все равно было какое-никакое разнообразие по сравнению с моими рутинными обедами в столовой и дома. Я даже смог осилить свою порцию запеченой свинины с картофелем. Вместо торта Турид заказала блинчики с медом и брусникой, которые здесь готовили повсеместно на любой праздник. После пришла пора подарков. Клеитос подарил Ирсе новый шарф, гораздо лучше и теплее, чем у него был. Лодур ожидаемо протянул книгу. Я ее никогда не читал и не видел, хотя он утверждал, что это редчайший экземпляр произведения нашего предка, что некогда жил в наших землях. Роман повествовал о жизни голодного нищего журналиста.

В свою очередь я вручил Ирсе свою поделку — маленькую сову из листа металла, сидящцю на старой отвертке, впаянной в основу из-под консервной банки. Сова вышла немного кривоватой и не отличалась изяществом. Делал я ее дома, в мастерской отца до поздней ночи, и она мне даже нравилась. Хоть какое-то применение всему тому, чему я научился во время работы на фабрике. И, что самое главное, она мне почти ничего не стоила — металлический лист отец принес с работы, болты для глаз, гвозди для лапок, инструменты для работы и старая отвертка нашлись дома. Это был бесценок, но, когда я спросил, какой подарок хочет получить Ирса, тот пожал плечами. А сова ему, кажется, пришлась по душе. Ирса вертел ее в руках, с удовольствием проходясь пальцем по крыльям, которые я выделывал добрые два часа, чтобы они хоть как-то напоминали оперение. К ней я добавил еще и портрет самого Ирсы за работой.

— Сова очень славная, — тепло произнес Ирса. — И рисунок тоже. Спасибо.

— Можешь поставить ее на стол. Или отнести в мастерскую, — предложил я.

— В геральдике сова — символ мудрости, бдения и благоразумия, — заметил Лодур, надавив на одно из крыльев и тут же отпустив, чтобы металл издал тихий звон. — Забавная штука. Мне такую сделаешь?

Я пожал плечами, надеясь, что ко дню рождения Лодура в середине зимы я все же скоплю денег на что-то более ценное. Ну или хотя бы наловчусь создавать из металла более тонкие вещи.

Мы вновь вернулись к площади. Здесь было не так уж красиво, она почти в точности повторяла нашу — плоский камень с невысоким шпилем часов и здание департамента. Турид разъясняла мне тонкости вязания крючком, когда я остановился.

— Вы идите на поезд, а я должен остаться. Обещал сходить с отцом за покупками. Он должен приехать через час.

Турид глянула на часы, а Лодур на меня с подозревающим видом.

— У нас еще достаточно времени до поезда. Можем подождать вместе с тобой, — предложила девушка.

— Могу остаться, подсобить, — Клеитос, шедший позади, тоже взглянул на часы. — Вдруг он запоздает. Тогда надо будет придумать, чем заняться.

— Не стоит, — я попытался расслабленно улыбнуться. — Зайду куда-нибудь, позвоню домой, узнаю, во сколько он выехал. Все равно надо ждать его тут, иначе растеряемся.

Клеитос смотрел на меня со смесью сомнения и непонимания. Потом моргнул и, поджав губы, дернул плечами, будто бы от озноба.

— Тогда ладно. Все равно надо строить эту проклятую беседку.

— А какой смысл в беседке, еще раз? — осведомился Лодур, вскидывая бровь. — Не то, чтобы я не ценитель садового дизайна. Всего лишь хочу удостовериться, что твой отец не сумасшедший.

Клеитос коротко рассмеялся, убирая от лица выбившуюся прядь волос.

— Не уверен, что в ней есть хоть какой-то смысл, кроме того, чтобы потешить его самолюбие. Смысл не в самой беседке, а в процессе.

— Демонстрация способностей, — предположил я.

— Кому? Другим сумасшедшим? — Лодур смешливо фыркнул.

Турид потянула Фьора за локоть.

— А у нас вот нет беседки. Надо бы сказать Цезарю, чтобы построил. Мы, Гуннрефр, семья конунга, должны быть лучше во всем.

Фьор несильно толкнул сестру.

— Эту беседку будешь строить не ты, а я. И я этого делать не собираюсь.

— Зануда!

— Куда же без беседки, символа богатства и процветания? — Лодур воздел руку, пытаясь добавить веса к своим словам. — Чую, что отец Клеитоса введет новую моду на беседки в коммуну, а то и во всю фюльке. Так что не жалуйся, Фьор, когда следующим конунгом изберут не тебя, а Клеитоса Гилленриг, потомка величайшего мастера дворовых построек.

Фьор глянул на Лодура, потом Клеитоса и позволил себе осторожно улыбнуться.

— Из Клеитоса конунг выйдет лучше, чем из меня.

— Глупости это, — заявила Турид. — Я буду следующим конунгом. И первым моим указом будет заставить Лодура молчать три дня в неделю. Иначе изгнание.

Лодур выставил кулаки перед собой.

— Никакой король мне не указ, женщина. Ничто на свете не заставит меня замолчать. Я принимаю вызов и сам стану конунгом, чтобы запретить тебе запрещать мне говорить.

Они осыпали друг друга шутливыми оскорблениями. Я смотрел на это, ощущая себя мирно и спокойно. Пока существовали дни, когда Лодур и Турид ругались из-за пустяков, все было в порядке.

Я не стал дожидаться отца, когда попрощался с друзьями. Он вообще не собирался приезжать. Сегодня я шел в больницу в одиночестве.

Она находилась не так далеко от центра, в старом здании на углу, торец которого можно было разглядеть почти от самой площади. Мне совершенно не хотелось идти туда. От напряжения я что есть силы сжимал лямку рюкзака всю дорогу, считая собственные шаги. Шаг - тик, шаг - так. Атрид внезапно оказался слишком узким и темным, чтобы легким доставало воздуха. Мне вспомнилось, как загоняют диких зверей, замыкая их в круг и заставляя бежать точно вперед по тропе, не давая свернуть, прямо в ловушку. Сейчас мне казалось это еще более тягостным, ведь я самолично должен был довести себя до клетки.

Едва я открыл дверь приемного крыла, в нос ударил специфический запах спирта вперемешку с фенолом. Последние шаги до стола регистрации я буквально протащился, смотря по сторонам, страшась, что тут может быть кто-нибудь из моей коммуны. Молодая женщина, разбирающая документы за стойкой, вопросительно взглянула на меня.

— Я к доктору Йофуру, — нехотя объяснился я.

Она кивнула и знаком велела мне ожидать.

Потом все было как обычно. Осмотр, контроль данных, забор крови. Бесконечные процедуры, которые я был вынужден проходить каждые две недели как и другие больные черным деревом только для того, чтобы доктор Йофур после всего этого качал головой и говорил, прогрессирует ли болезнь с невероятной скоростью или продлевает страдания. Ремиссии никогда не наступало.

— Подожди в палате, — попросила медсестра, всучив в руки сладкий чай после того, как выкачала из меня добрый литр крови.

Теперь стало по-настоящему дурно. Я пожалел, что отца не было со мной. С ним, его напряженным, но собранным видом и ледяным взглядом, было хоть немного спокойнее. Отец становился между мной и экзекуцией хотя бы на короткие пятнадцать минут. Сейчас его не было рядом, и ожидание показалось мне еще хуже, чем само лечение.

У палаты я опустошил стакан с чаем, от чего мне тут же здорово поплохело. Но сдаваться так просто я не собирался. Нужно было собрать всю свою храбрость и оптимизм.

Я толкнул дверь, натягивая на себя улыбку, изо всех сил надеясь, что она не выглядит вымученной.

Кровать Мистивира пустовала.

На какой-то краткий миг я успокоился тем, что его могли увести на процедуры или осмотр. Но, бездумно взглянув на прикроватную тумбу и рядом стоящую кровать я заметил: они тоже были пусты. Голова тут же закружилась. Сердце точно кольнули ножом и теперь оно трепыхалось, не в силах разогнать леденящую кровь.

На меня вопросительно смотрел старик, сидящий на кровати в углу. Его я раньше не видел. В руках он держал газету, а левую ногу держал на низкой табуретке. Я видел часть оголенной плюсны, не занятую бинтами — кожа одрябла и морщилась, вены набухли, но еще только налились намеком на черное.

— Тут был мальчик, — вопросительно произнес я, надеясь, что мой голос не дрожит.

Мне не хотелось больше тянуть. Если уж так, то лучше удостовериться, чем мучить себя.

Взгляд старика превратился в сочувствующий. Я понял его без слов.

— Когда? — спросил я хрипло.

— Две ночи назад, — старческим скрежетанием ответил он. — Сначала пытались спасти, но ничего не помогло. Мать всю ночь проплакала.

Я помолчал, закрыв глаза. Это было ожидаемо. Нужно просто это пережить.

— Понятно. Спасибо.

Мне не хотелось оставаться в палате с еще одним будущим мертвецом. Я притворил дверь и дошел до ближайшего стула, тяжело опустившись на него. Затем закрыл лицо руками и попытался заново научиться дышать.

Все это было бессмысленно: мои походы в больницу, попытки продлить время. Ни у кого ведь не было и шанса на выживание. А какой еще конец мог ожидать нас?

Это несправедливо. Мистивир заболел куда позже, чем я. Когда он приехал в больницу, он казался таким радостным и здоровым. Вечно просил нарисовать ему что-нибудь и бегал по коридорам от мамы. Я помнил, как он лепетал мне о своих детских переживаниях, строил догадки о неизведанном мире взрослых, делился мнением обо всем на свете. Он скучал по дому и школе и каждый раз расстраивался, когда мать говорила ему, что им придется остаться в больнице еще на неделю. До самого конца она наверняка не призналась ему, что он уже никогда не выйдет отсюда. Болезнь забирала его медленно и мучительно. Кожа серела, будто бы на детское еще лицо налегали серые листы бумаги, постепенно отдаляя зрителя этого процесса от настоящего Мистивира. Каким он был в последний раз? Почему я не запомнил этого, почему не обратил внимание?

Я вспоминал все, о чем не хотел думать с тех пор, как я отказался от стационара. Я помнил всех, кто был здесь вместе со мной. Помнил каждую их смерть. То, как задыхался Йорд, свернувшись в клубок на матрасе. Как Ормар перед смертью всю ночь бродил по палате из угла в угол, без устали, потому что внутри полыхал огонь. В него влили столько обезболивающего и успокоительного, что упала бы и лошадь, но это не помогло. Как Рерик выл и кричал от боли. Он разодрал собственную руку в мясо, прежде чем его удалось успокоить. Как Эринг бредил в горячке, зовя давно почившую жену и упрямо твердя, что не умрет. Я был свидетелем всех этих смертей и страданий и ничего не мог поделать. В первый раз было тяжело. В остальные я задумывался, как же будет происходить моя. Почувствую ли я? Узнаю ли ее?

А теперь и Мистивир. Последний из тех, кто лежал вместе со мной. А как же его мать? Стоило ли мне найти ее, выразить скорбь или попытаться поддержать? А как я могу ей помочь? Ее сын умер быстрее, меня. Как же такое могло произойти? Мистивир младше Фрисура. Был младше.

Мне безумно захотелось услышать песню волков за окнами. По крайней мере она успокаивала меня, разделяла горе. Но волки были далеко. Мой Волк был далеко.

Медсестра притронулась к моему плечу и сообщила, что доктор Йофур ожидает. Я с трудом поднялся. Уже не было разницы, что меня ждет.

— Как дела?

Я пожал плечами. Непохоже было, что это действительно его тревожило, но он, очевидно, обязан был спросить. Доктор Йофур взглянул на бумаги, подслеповато сощурившись за толстыми стеклами очков.

— Что ж, каких-то резких изменений я не наблюдаю. Артериальное давление в норме. Пульс тоже. Явных ухудшений нет, это хорошо. Нужно дождаться утра, когда будут сделаны анализы крови. Есть какие-нибудь замечания по поводу самочувствия?

Я покачал головой. Нужно было сосредоточиться на задаче. Смерть Мистивира ничего не изменила.

— Не знаю. Можно спросить?

Доктор Йофур отложил бумаги, выжидающе глядя на меня.

И я принялся рассказывать. Я начал с того, что обычно причисляют к «черному дереву» и что я чувствовал постоянно: тошноту, головокружение, жжение изнутри, болезненность в легких и темную, ноющую боль в запястьях, коленях и сгибах локтей. Про ломоту в костях и про слабость. Я попытался рассказать это максимально быстро, потому что это было понятно. А затем я перешел на другое, то, что беспокоило меня гораздо больше.

Голоса в темноте. Галлюцинации. Странные, яркие сны, которые я почти не помнил по пробуждении. Беспокойные ночи. Нервозность. Резкие приступы паники. Апатия.

Доктор выслушал меня, ни разу не перебив. Только потом, как я закончил, он устало постучал ручкой, зажатой в пальцах.

— Все, что ты описал, тянется продолжительное время?

Я покачал головой.

— В последние дни мне иногда что-то мерещится. И я вижу странные, насыщенные сны каждую ночь. Мне снятся птицы. Или какие-то места, где я раньше никогда не был. И еще, иногда мне кажется... — Я делаю паузу, пытаясь сформулировать свою мысль. — Мне кажется, что я слышу голоса животных по ночам.

Это было дико. Может быть, я и схожу с ума, но Волк тут не при чем. Если бы я просто воображал наш диалог у себя в голове, тогда в какой-то момент Волк все же кинулся бы на меня. Но он понимает, что я ему говорю. Однако мне нужно было упомянуть это. Я не мог снимать даже такую бредовую теорию со счетов.

— Ко мне уже обращались с жалобами на галлюцинации. И нервозностью. Но яркие сны и все остальное. Это я встречаю редко.

Доктор Йофур что-то записал себе на листе в моей папке.

— Возможно, морфин или золпидем так на тебя действует. Или более токсичные вещества, — он все еще пристально всматривался в лист. — Капецитабин может также вызывать астению. Нельзя назвать конкретный препарат. Это экспериментальное лечение, для каждого заболевшего мы используем новую комбинацию веществ. При удачном наборе это помогает приостановить процесс заражения, но последствия уникальны. Есть общие побочные явления: снижение уровня гемоглобина, артериальная гипотензия, артралгия, тахикардия, в редких случаях проявляются остеопороз и миалгия. Однако, многие симптомы — воля случая. Может быть, какие-то из химических соединений вызывают у тебя что-то вроде наркотических переживаний, приводят к измененному состоянию сознания. От этого яркие сны, галлюцинации, голоса. Я обсужу это с другими врачами.

— Спасибо. И все же, кто-нибудь жаловался на подобное когда-нибудь? Я чувствую себя... очень неуютно.

Мне нужно узнать об этом поподробнее.

— Как я и сказал, тут все очень индивидуально. На моей практике были пациенты, которые ощущали внезапные приливы сил. Другие — панические атаки, или наоборот, сонливость. Ты не первый и далеко не последний, кто подвержен галлюцинациям. — Доктор Йофур повесил медицинский халат на крючок и задумчиво глянул в окно. — Однажды я лечил человека, который утверждал, что медленно сходит с ума и превращается в лесного зверя. Мол, он теряет человеческое тело, обращается в животное и идет куда-то далеко-далеко каждую ночь, а потом возвращается.

Вот оно. Вот то, что мне нужно.

Я резко выдохнул. Мне резко стало легче и радостнее, хотя я, по большому счету, ничего еще не выяснил.

— А что конкретно он говорил?

Доктор Йофур наморщил лоб.

— То, что я тебе только что сказал. Я прописывал ему нейролептики, но это не слишком помогало. Я надеюсь, тебе они не понадобятся. Думаю, дело было в подвижности мозговой коры, но я не могу это утверждать. Он мог быть болен шизофренией или чем-то другим до того, как ему диагностировали «черное дерево». Опять же, не могу утверждать. Я не психиатр.

— И больше вы ничего не помните?

Доктор Йофур глянул на меня подозревающим взглядом.

— Нет. Больше ничего.

Из-за его взгляда я тут же почувствовал себя не в своей тарелке. Я не хотел принимать еще и психотропные вещества, хотя, может быть, уже стоило начинать. Только тогда я вообще до самой смерти буду лежать в кровати.

— И что с ним теперь?

— Он умер. Пять лет назад.

Я едва не взвыл от этой потери. Это была редкая ниточка, за которую я мог ухватиться, но и та оборвалась, даже не начавшись.

— Мне бы не хотелось назначать тебе новую систему в таком случае, — обеспокоенно поделился доктор Йофур. — Нужно дождаться анализов крови. Вероятно, можно будет перебрать компоненты. Если кровь окажется в порядке, смысла ставить систему я не вижу.

Несмотря на все, новость о том, что мне не придется переживать в очередной раз ад, меня успокоила.

— Хорошо. Спасибо.

Доктор Йофур не улыбнулся мне, но глаза его несколько потеплели сочувствием.

— Твой отец может забрать тебя?

— Не знаю. Я могу позвонить ему.

— Если нет, можешь остаться в больнице. Я передам сестре.

Я поблагодарил и вышел, направляясь к стойке. Просить отца тратить столько времени на дорогу не хотелось, но оставаться тут казалось невыносимым.

Когда-то в мире существовали ведьмы и колдуны. Они могли слышать голоса зверей, птиц и камней. Они пели древние песни, и песни эти позволяли им подчинять себе законы мироздания.

Когда-то в этом мире умирал человек, который уверял, что он превращается в зверя каждую ночь.

Где-то между двух этих историй был я, тот, кто разговаривает с волком в лесу.

Нужно было искать дальше.

Я думал о том, что я буду делать позже, когда «черное дерево» расползется сильнее. Настолько, что его невозможно будет прятать. Что будет с мамой? Что я скажу Клеитосу? А остальным? Мне стоит признаться сейчас, чтобы для них это не было таким ударом. Или лучше все оставить так, как есть. Я все равно вынужден продолжать лгать, пока я не разберусь, что происходит.

Больше всего я боялся, что болезнь подкосит меня до того, как Волк встанет на ноги. Даже сейчас, будучи в больнице, я невольно возвращался к нему. Конечно, я предупредил его, что завтра приду позже, чем обычно, и намеревался бежать к нему сразу, как только окажусь в коммуне.

Но кто знает, что может случиться, пока меня нет?

Мне хотелось привести его домой и спрятать в своей комнате, пока он не поправится. Даже если после этого для меня в комнате не останется места. Я боялся всего. Лихорадки. Осложнений. Охотников, которые могли отыскать его в любой момент. Других волков, которые могли вернуться за ним. Медведицу, которая бродила где-то рядом. Себя, который мог сделать что-то неправильно. Время ускользало.

Я сидел в коридоре до вечера, дожидаясь отца, бесконечно прокручивая это в голове. Какой во всем этом был смысл? Нас всех лечили по-разному. И в самых удачных случаях это увеличивало продолжительность жизни в кровати на месяц.

А я болел уже почти год. Невообразимо долгий срок. Но почему? Почему, когда Мистивир уже был мертв, я все еще был способен стоять на ногах?

Кто-то из больных мог держаться в одном состоянии полгода. И все же, десять месяцев — слишком большой срок. Болезнь у всех протекает по-разному. Это же радиация. Она не может быть полностью отслежена. Вирус попросту мутирует в процессе заражения.

Мутирует. Именно, и по какой-то причине со мной она справляется не так удачно, как с остальными. Ведь многие больные не умирают от самого «черного дерева», а потому, что от препаратов быстрее отказывает печень, сердце или легкие. И что с того? Препараты блокируют распространение заражения. А когда мне было лучше после систем? По обыкновению я просто лежал, не в силах даже двинуться, полтора дня. И еще долго отходил после них. Мне правда становилось лучше, но потом. Потом — когда их действие ослабевало?

Мне становилось лучше в лесу. Больше воздуха, больше пространства. Только ведь черное дерево — это не туберкулез. Улучшение самочувствия заканчивалось, едва я вновь оказывался в коммуне. Но у меня все еще имелись силы, чтобы проделывать длинный путь до леса и обратно. Разве все это — благодаря препаратам?

Я размышлял об этом всю дорогу до дома и даже в кровати. На столе в темноте все еще стояла баночка с таблетками, выданная мне в больнице. Доктор Йофур сказал, что система может мне и не потребоваться. Мистивир умер две ночи назад на больничной койке. Его пытались спасти, но не смогли. Всех нас ждет подобный конец. А мне нужно было протянуть подольше. По крайней мере, пока Волк не поправится.

Мне отчаянно хотелось, чтобы волки пели и сегодня. Лес оставался тих. Я лежал, прислушиваясь к собственному дыханию без хрипа.

Таблетки я так и не выпил. Ни сегодня, ни на завтрашний день.

Ноль, один

Волки шли друг за другом по снежному мареву цепочкой, шаг в шаг, нос к носу, спина к спине.

Широкие лапы месили сугробы, покрывающие чащу — волки возвращались в низины каждый раз, когда большую воду начинал сковывать лед, с утра из пастей шел пар, иней оседал на шкурах. Двигались так быстро, как только позволял рыхлый влажный снег. Настроение у всех напряженное: они не могли разойтись, не могли потерять еще кого-то. Старики рычали на молодняк. Матери подзывали волчат, чтобы проверить, все ли в порядке. Кто-то иногда схватывался в короткой, бурной стычке, которую тут же прекращали.

Я шел вместе с ними.

Деревья уступали нам дорогу. Небольшие хищники прятались, завидев нас. Мы вслушивались в лес, продолжая идти, а лес вслушивался в то, что находилось за его пределами.

Нам нужно было бежать. Все дальше в лес. Затеряться среди деревьев.

Скоро сезон жатвы.

Сезон, когда в наши владения вступают другие хищники. Те, что живут за пределами леса.

Это пугало. Не так сильно, как голод, который мог поджидать нас в чаще.

Один из самых старых, волк с почти лысой мордой и разорванным ухом, недавно обнюхал землю у воды, а затем долго наблюдал издали за белками, лежа в укрытии между ветвей. Потом, придя в круг, сел и сказал, что зима будет холодной. Олени уже спустились в низины. А за ними медведи.

Сейчас эта мысль порхала между нами, будоража сердца, заставляя их все быстрее переставлять лапы. Если не обогнуть кряж и не спуститься в лес, ближе к людям, но дальше от гор, можно было напороться на медведей.

Один стае был не так страшен. Если будет схватка, возможно, трое волков смогут одолеть медведя.

Если медведей будет несколько, всем не поздоровится.

Мы шли, подчиняясь памяти и зову леса. Расстояние стелилось под лапами, дни проходили один за другим, окружение оставалось привычным — хмурый, неприступная чаща, разодетая белоснежным саваном. Мы устали и проголодались, но речи об охоте и быть не могло — люди могли оказаться где угодно. Нужно было бежать все дальше и дальше, пока не окажемся глубоко в глуши, куда люди не сумеют добраться.

Когда я бежал с ними, я чувствовал странные, запутанные ощущения. Словно я не испытывал их ранее, хотя, казалось бы, в стае ничего не изменилось. Я видел, как волки внимательно поглядывают на меня и друг на друга. Как они изредка во время бега поворачиваются и языками проходятся по щеке или уху собрата, как одобрительно пофыркают. Старый волк, когда я споткнулся о кривую корягу, больно ударившись, остановился, чтобы проследить, все ли со мной в порядке. Он засеменил рядом, пока я недолго хромал, пережидая боль, а после несильно схватил меня за ухо, растрепав шерсть, затрусил дальше.

Я чувствовал себя защищенным. Опекаемым. Силу, которая текла с кровью по нашим жилам.

Мы остановились. Ровная колонна волков смешалась, сбилась, превратилась в пестрость разноцветных спин и морд, которые с опаской переглядывались и внюхивались в воздух.

«Что случилось?» — проносилось между нами.

Это не к добру.

Я прорысил вперед, осторожно пробираясь между спин. Сам я шел с молодняком, после матерей, от этого подходить близко было несколько опасно — могло прилететь от старших за мой любопытный нос. На меня рыкнула волчица, скаля зубы, проводила внимательным взглядом.

Я протиснулся вперед, низко опустив голову. Впереди стая, пятясь, плотным кольцом обступила незнакомого мне волка.

Я почувствовал запах болезни и крови еще задолго до того, как его увидел.

Волк был слаб, но не стар. Вся его серая опальная шкура была покрыта запекшейся кровью, шерсть слиплась в красные сосули и скаталась. Его бок был полностью в крови, даже сейчас она капала на снег, растоптанному нашими следами. Волк стоял, тяжело дыша, опустив уши и подогнув переднюю лапу — она была сильно повреждена. Возможно, он угодил в ловушку.

Волки волновались. Они повизгивали, оглядывались, прикрывали собой молодняк.

Я невольно шагнул к незнакомцу, чтобы обнюхать его. Узнать, что случилось.

Меня остановил резкий рык позади. Стая расступилась, пропуская перед Вожака.

Я попятился назад. Вожака я боялся, как подобает. Наш Вожак не был стар, но он умен и мудр, а еще силен как медведь. Он стал вожаком совсем недавно, почти сразу, как прибился к стае. Никто не оспаривал его право, когда старый вожак умер.

Я опустил глаза, смотря только на белые лапы Вожака, сливающихся со снегом. Он был или слишком встревожен незнакомцем, или не посчитал нужным поставить меня на место. Однако, когда я поднял глаза, я все-таки получил несильный толчок от его волчицы: она ощерилась на меня, распушив свой красивый пушистый мех, больше для вида. Она была младше меня, бойкая и прыткая.

Я попятился еще на пару шагов, не больше, все еще оставаясь в первом ряду.

Вожак подобрался к незнакомцу и осторожно обнюхал его. Волчица приблизилась с другой стороны, осматривая рану. Незнакомый волк никак не отреагировал на это. Он так и стоял, тяжело дыша, казалось бы, вот-вот готовый уйти к предкам.

«Люди,» — наконец поведал незнакомец, — «Они идут с края леса. Наступают все ближе, прячутся между деревьями.» — Волк прижал уши — «Они убили моих братьев».

Я распушил загривок. Моя стая начала беспокоиться еще сильнее. Они скулили, подзывали друг друга к себе. За мгновение все изменилось. Наша большая, сильная стая, стала казаться мне маленькой и беззащитной в этом огромном ледяном краю, в котором скрывались охотники.

Я хотел защитить их. Больше всего на свете. Бежать все дальше в лес. А если нужно, то даже броситься людям наперерез, чтобы сбить их со следа.

Но я сам был еще совсем юн и неопытен. Меня самого опекали старшие.

Несправедливо. Я должен помочь. Стать сильнее.

Вожак придвинулся ближе к незнакомцу. Несмотря на искреннее сочувствие, которое исходило от него, он двигался напряженно.

«Я бы хотел помочь тебе.» — Он прикоснулся лбом ко лбу раненого. — «Но я не могу.»

Незнакомец не поднял голову и не вздрогнул. Возможно, он вовсе и не рассчитывал на помощь. Ему просто хотелось поделиться с кем-то своим горем.

«Укройся в валежнике вниз по склону.» — Посоветовала волчица Вожака, утыкаясь в шею незнакомца. — «Там они тебя не найдут.»

Это вряд ли ему пригодится. Он умрет от потери крови совсем скоро.

«Удачной охоты.» — Вожак лизнул волка в лоб и отвернулся. Его волчица тоже прижалась к раненому, а затем последовала за ним.

Стая зашевелилась. Многие подходили к раненому, а некоторые сторонились, прижимая уши и стараясь уйти прочь как можно скорее. Я не винил их. Это было не их горем.

Но я хотел попрощаться. Когда я подошел к нему, в ноздри ударил резкий запах крови и страха. Он зародил в груди тянущее, болезненное чувство, и я лизнул незнакомца в щеку, пытаясь разделить с ним горе.

Я почувствовал это. Осознание ударило меня по груди, смело с ног.

Синее небо и белоснежный снег. Люди обступили с трех сторон, по кругу, у каждого в руках длинные палки, отдающие смрадом и пеплом. Они издают громкие звуки, напоминающие вороний клекот. Оскал и серая спина где-то сбоку. Человек впереди вскидывает палку, и нужно прыгать, точно нужно прыгать, я двигаюсь

И тут:

Гром!

Боль пробивает легкие, жалит изнутри. Она такая, что темно в глазах, ничего не слышно, она вытесняет мысли из головы и воздух из легких. Она скрючивает, и только не то лес, не то брат, кричит: «б е г и!»

И я бросился вперед, заскользил прочь от умирающего, прижимая уши и ощущая ужас в каждой частичке тела. Страх гнал вперед, к людям, к семье, пока передо мной не возникли золотые глаза вожака.

Тогда мир превратился в карусель, и лес вокруг померк, превращаясь в темные, длинные тени.

Я чувствовал свое дыхание. И тепло одеяла на плече. Дрожащие ресницы. Свое слабое, ноющее тело. Человеческое.

Я не хотел просыпаться. Я не хотел возвращаться.

Назад.

Попытался скользнуть обратно в сон. Если не в заснеженный лес, то хоть в черный, беспросветный омут.

На грани сна я вспоминал, что говорил мне Волк. Лес. Не тот, что стоит веками за моим домом. Другой лес.

Я сделал вдох...

Лишайник провалился у меня под ногами. Мох опускался и поднимался на груди. Я попытался смахнуть его, он мягко спал, выпуская из своих тенетов.

Тут столько теней, что я не мог различить деревья.

Поднявшись, я попытался понять, где я. Что-то похожее на комнату, вроде гостинной, только здесь нет ни стен, ни мебели, ни дверей, а вместо пола лишайник, в котором утопают ноги по щиколотку. И почему это должно быть комнатой?

Я сделал шаг вперед, становилось страшно. Существо, стоящее неподалеку и смотрящее на меня черными глубокими прорезями в животном черепе, тоже двинулось следом. Я дернулся, тут же позади тень обхватила меня, хлопанье крыльями. Клекот пугал еще сильнее, я попытался сопротивляться, но только кубарем скатился куда-то вниз, в темноту.

Лед. Я провалился в ледяную воду, а когда судорожно схватил воздух и принялся выбираться из ила, существо с черепом на голове наклонилось, с неимоверной силой надавливая на голову. Я захлебнулся, вода застилала глаза и уши, утягивала вниз. В попытках сопротивляться, я барахтался в мутной воде изо всех сил. Мне не справиться. Вокруг такая темнота, что резало глаза. Тяжесть расплывалась по телу, я летел со скалы вниз, ниже, ниже, ниже, во мглу.

А потом все прошло.

Я сделал вдох. Пытался выкашлять темную воду, распахнул глаза. Та же поляна с синими елями.

Впереди меня сидело существо. Оно развернулось ко мне, и я увидел, что это девушка. Вернее, что-то похожее на девушку.

У нее серое лицо, лоб окрашен охрой, и двигалась она так, словно ее руки и ноги липли к земле, растворяясь между лишайников, а она едва помнила, как это делается. Когда она оказалась ближе, я сел на землю, чтобы быть с ней на одном уровне, и заглянул в ее огромные жуткие глаза — пустые светящиеся белки без зрачков и радужки.

Позади нее замирает тень.

«Вот ты где.»

Девушка не размыкала губ, однако я понял — это ее слова. Она протянула руку, грязной ладонью дотрагиваясь до моего лица. И от чего-то это прикосновение дало мне такое облегчение и спокойствие, что я почувствовал неуместные слезы на своих щеках. Словно я всю свою жизнь шел сюда, и ради этого был согласен тонуть в мрачных водах, падать и умирать еще и еще. Мне хотелось прижаться к ней, свернуться у ее колен на мхе и просто дышать, тихо и ровно.

«Ты потерялся.» — какой-то частью сознания я не понимал ее слов. У нее нет голоса, не слышно интонации или мне неизвестен язык, на котором она говорила. Этого языка и не могло существовать.

Она кивнула в сторону. Где-то там, между деревьев, стоял еще кто-то. Яркие огни глаз рыжиной светились в темноте.

«Он тебя привел.»

«Почему я.…» — попытался заговорить с ней, а девушка смотрела на меня в упор. Волосы у нее длинные, почти белоснежные. Тонкие косы пронизаны украшениями — черепами маленьких животных, древесными бусинами, красивыми перьями и листьями. На руках у нее вытатуированы незнакомые символы и знаки, напоминающие клейма на камушках тетушки Ринд. Они мелкой вязью карабкались по ее предплечьям и локтям.

«Потому ты был рожден для этого. Ты всегда был среди нас. С тебя все началось, тобой все и закончится. Ну же, вспомни.»

В ее словах слышалось легкое пренебрежение. Самозабвенность вечного существа.

«Однажды не ты ли бродил по свету, наблюдая за людьми и храня их покой? Однажды не ты ли не вопрошал о мудрости у рек, ветров, камней и диких зверей? Однажды не ты ли нарушил древнюю клятву? Перетерлись твёрдые оковы, людьми гоним, людьми прославляем? Однажды не ты ли низверг недобрых, избег вражеских пут, уплатил высокую цену за ворожбу. Сам Высокий назвал тебя своим сыном, а он отец всему на свете. Тебе, как и ему, подвластно таинство сейдр. Слово заклятья на члены положено — узы спали с рук. Тебе покорился фьон, и море почтило твою долю, и стылый мороз твоей кожи не тронет, и неживая ведьма тебе волшебством не вредила. Однажды не ты ли спустился в Гнипахеллир и вышел из царства мрачной богини невредимым?»

Да. Это был я. Это случилось давным-давно. Тогда, когда я был молод, и лес был больше, и боги творили миры, своей волей одаривая червей разумом и вырубали людей из ясеня и ивы. Именовали мена по-разному — Игг, Хникар, Граульв. Даром, что имена эти принадлежали не мне. Тогда она была молода. А теперь она стара, как само время. И я был стар.

А кто я теперь?

«Я верну тебе то, что принадлежит по праву. Дорого обошлась нам ворожба, только не за чем лить слезы. Помни, что мы обещали, иначе войдешь ему в немилость.»

Я моргнул.

Старуха берет мою руку, и я понял, что я абсолютно обнаженный. Она тоже, и ее нисколько это не смущало. Она ощупала темные пятна, которыми черное дерево впивалось в меня, отбирая право на собственное тело и жизнь. Каждое ее прикосновение отдалось в груди каким-то непонятным, смешанным чувством.

«Как глубоко он забрался» — шепнула она.

Мне больно от ее слов, однако я не дернулся. До этого момента мне казалось, что она, кем бы она ни была, видением, призраком или очень старым, забытым богом, сможет меня излечить. Теперь уже слишком поздно.

«Не хочу умирать» — сказал я ей, имея в виду, что не хочу больше. Не хотел продолжать. Хотел, чтобы все закончилось.

Тени за спиной старухи двигались. Теперь я знал, кто она. Хозяйка этого леса. Он сам. Каждая его тропинка, каждое существо в нем.

«Не глупи,» — шипела Хозяйка, — «ты потерялся.»

Потерялся.

Хозяйка похожа на чёрное дерево. Не болезнь, а то, что я видел во снах и в ночных видениях. То безобразное, искалеченное существо. Они не были похожи внешне, и все же между ними была какая-то связь, которую понимал тот, кем я был когда-то.

Хозяйка сделала движение в сторону, не разжимая руки. Мне открылась поляна за ней, призрачные силуэты, замершие там. Они казались мне волками. А может быть я уже совсем запутался.

«Потом ты уйдешь. Этот путь можешь пройти лишь ты. Все в этот раз запуталось.»

Она снова прикоснулась к моему лицу. Хотелось ластиться под ее ладонь с крючковатыми пальцами.

«Могу я вернуться?» — мысль о том, что я больше никогда не увижу ее, ужасала больше, чем что-либо.

«Ты всегда возвращался. Хочешь ты этого, или нет.» — прошептала хозяйка и снова провела по щеке. Я ощущал это так отчетливо, как не ощущал прикосновения матери. — «Всё возвращается. Он укажет тебе путь.»

Хозяйка обхватила мое лицо ладонями, прижала свой лоб к моему. В то мгновение, когда она придвинулась ближе, я смог разглядеть тень за ее спиной. Это было еще существо с костяной маской птицы вместо лица. Только громадное, изогнутое и укрывавшееся собственными перьями, как длинным плащом.

«Ты готов?»

Я не знал ответа на этот вопрос, но она и не ждала его. Хозяйка притянула меня к себе и выдохнула в мои губы слово.

Первое заклятие.

Слово, на языке, который я не мог понять. И не мог осознать. Слово такое странное и изогнутое, что его звучание стерло осознание того, что происходит. Как бы я постарался, я бы не смог его повторить. Никто бы не смог. Слово было сказано на языке, который был старше предков. Старше любого растения и любых гор на земле. Любой песни, которую знали волки, любого молчания.

Когда-то я назвал его первым.

И когда она произнесла его, лес вокруг поглотил меня. Тени обступили со всех сторон, наклоняясь. Все птицы, что сидели на ветках, слетели ко мне и впились в мое тело. Они клевали, щебетали и рвали на кусочки. Это было больно. Боль и ужас застилали мысли. Я хотел закричать, но держался. Ради нее. Я обещал ей, что не буду сопротивляться.

Затем птицы, кажется, нашли что-то, и с усилием выдернули из меня. Я задохнулся, огромное существо с костяной маской упало на меня, я очутился во мраке его перьев.

А затем в огне. Гибкие тени танцевали вокруг меня. Огонь языками касался рук и ног. Я жмурился от этого яркого света и сквозь боль слышал песню. Она лилась и лилась, и я не мог ни разобрать слова, ни подпеть.

Танцующие касались меня вместе с огнем. Я удивился, когда понял, что это не лесные звери, которых я видел. Это были люди. Кто-то похожий на них. Лица их менялись, как зыбкий песок, голоса дрожали, когда они тянули ноты. Пятнадцать мужчин и пятнадцать женщин.

Огонь расступился, и вперед вышло черное существо с черепом птицы вместо лица. Оно наклонилось, и я ощутил, какое оно холодное. Ледяное. Настолько, что бушующий огонь не мог согреть его.

«Как тебя зовут?» — Спросило меня оно. Говорило еще страннее, чем девочка. Словно переворачивая слова задом наперед, а то вообще издавая звуки, которые были просто похожими на слова.

Я бы хотел назвать ему имя. Но я его не помнил. Я даже не знаю, было ли оно у меня когда-либо.

Затем люди вокруг затянули длинную, протяжную ноту. И кто-то ответил им, заставляя огонь виться сильнее.

Песня была не просто песней. Они звали кого-то. И он ответил.

Мне стало страшно. Я боялся того, кто шел сюда.

«Как тебя зовут?»

Я не знаю. Не знаю. Не могу вспомнить.

«А как звали когда-то?»

Когда-то? Когда-то давно?

Было много имен. Было много лиц. Я не помню все. Разве имена так важны? Волки ими вообще не пользуются. Зачем оно мне?

«Как тебя зовут?»

Но я не мог сказать ему. А люди вокруг танцевали, танцевали, танцевали и пели. И одна ночь сменялась другой, росли и разрушались города. Расцветали и падали империи. Рождались и умирали горы.

И он, тот, кого звали, был совсем близко.

Существо с костяным черепом ждало ответа, наклонившись низко-низко. И тут, когда песня оборвалась, я вспомнил.

Ему нужно было не мое имя. Никакое из них. Ему нужно было то, как я зовусь. Как называюсь.

И когда я понял это, я назвал то, чего он хотел.

Он раскрыл свои черные крылья, отчего я вздрогнул.

Что-то скользнуло сквозь его перья, проникло куда-то внутрь моих костей, внутрь

головы и нутра, и от этого я проснулся.

Семнадцать

С утра первым делом я навестил Волка. Затем отправился к Греттиру с Арвёстом, посмотреть на волнующуюся реку и послушать, как они спорят о покупке тетеревов. Отработал в мануфактуре. После вернулся домой, перевернул комнату вверх-дном, раскроил костяшку, перечеркнул пару листов своих старых рисунков и принялся убирать все то, что я устроил.

Часы на столе тикали:

тик-так.

У меня еще было время. Потому что, какой бы бессмыслицей это не казалось, что-то внутри, неведомый инстинкт диктовал мне, что я прав. Таблетки делали меня с утра медлительным, от них тошнило, была тяжелой голова и уже через полчаса хождения до леса я начинал задыхаться. Разумеется, это могло и не быть последствием таблеток. Трезвый вывод, что не было.

Теперь с утра меня поднимали вопросы, которые ворошились в моей голове. Вопросы порождали другие, они множились и множились, а я продолжал ходить по кругу. Я не переставал задаваться ими ни на секунду.

Почему я понимаю Волка, а он понимает меня? Связано ли это как-то с черным деревом? Связано ли это с моими снами? Почему моя болезнь протекает иначе, чем у остальных? Что знали ведьмы и колдуны из далекого прошлого? И как мне узнать это, если все ведьмы и колдуны давно мертвы? Иду ли я по верному пути? Кому я могу рассказать о медведице? Кто подорвал водонапорную башню? Что задумал Лодур? Продолжится ли восстание? Почему мне так тоскливо, когда я слышу волчий вой по ночам? Почему я не могу просто смириться? Почему я не умер первым? Почему я встаю каждое утро, чтобы в очередной раз подвергнуть себя опасности?

Почему? Почему? Почему?

Мне хотелось отправится к Клеитосу и рассказать ему все. Все, что было у меня на душе. До последней капли. Мне просто хотелось посмотреть в его лицо и почувствовать, что он понимает меня, что скорбит и сожалеет.

Чтобы изменила моя исповедь? Ничего. Это бы оставило огромную дыру в душе Клеитоса. Ни у кого бы ни нашлось совета для меня. Никто бы не сказал мне, что делать, чтобы перестать так себя так чувствовать.

Я бросился на поиски ответов. Перерыл библиотеку, но это мне ничем не помогло. Спросил о ведьмах и колдунах у учителя истории, а он рассказал мне не больше Турид. Вновь посетил тетушку Ринд, она только покачала головой. Эти знания не для мужчин. Я слушал радио каждый вечер, и там говорили, что восстание скоро будет смято, я слушал Лодура каждый день, и он говорил, что восстание уже не остановить. Цезарь говорил, что виновника подрыва обязательно найдут, Арвёст говорил, что, вероятно, его, может быть, никогда не отыщут. Пропретор и департамент молчал, Клеитос спрашивал у меня, где я пропадаю, а я просматривал все книги, что мог найти, шел с Греттиром на охоту, помогал Берси с оленями, разделывал мясо, потому что мне нужны были деньги.

И так и не перезвонил, когда мама сообщила, что звонил доктор Йофур и спрашивал, как я себя чувствую.

А потом случился сон.

И на утро все изменилось.

Хотя бы потому, что я помнил сон. Не весь. Только прошлые сны я всегда вспоминал с трудом: калейдоскоп ощущений, страхов, странные образы и тени. Теперь же я помнил больше. Помнил, как был волком, помнил загадочное место, смутно похожее на лес, создание, именуемое Хозяйкой, и то, что когда она сидела передо мной, я уже был не собой, а кем-то другим.

И решил, что с меня хватит.

— Расскажи о лесе, — попросил я Волка, кидая ему тушку кролика. Он словил ее на лету: вскинул морду за моей рукой, раскрыл пасть и она была у него в зубах. Он опустил голову, трупик слабо трепыхнулся. — О том другом лесе.

Волк внимательно оглядел меня, сжал зубы покрепче. Кроличий позвоночник хрустнул от силы его челюстей, на снег закапала вязкая кровь.

«Я рассказал тебе все, что нужно.» — пророкотал он.

— Нет, — я сел прямо в снег, складывая руки на груди. — Ты ничего не говорил. Это даже не одна пятая.

Волк озадаченно прижал уши. Я предполагал, что волки умели считать — об этом даже писалось во многих книгах. Однако, они вряд ли постигали тайны математики так глубоко. Хотя, чему мне оставалось верить?

— Я вижу сны, — упрямо попробовал я снова.

Волк потрошил кролика на снегу. На мои снова он показал зубы, не поднимая головы:

«Все видят сны.»

— Не просто сны, — я затянул шарф на шее потуже. — Раньше мне не снилось подобное. Даже когда я заболел. Но потом, когда я понял, что могу говорить с тобой, я начал видеть сны. Я пытался разгадать их смысл. А затем ты сказал, что лес показывает нам, что мы попросим.

«И? Сны ведь просто сны.» — передразнил Волк мою интонацию и снова принялся за кролика.

Я был зол. Мне пришлось подняться и переместится поближе. Раз уж он действует мне на нервы, почему я не могу?

Волк вскинул морду и низко зарычал. Я не сдвинулся с места.

«Глупый человек. Еще слишком мал, чтобы показывать зубы.»

— Давай проверим, — не отступал я.

Волк издал тихое рычание себе под нос. Нечто вроде бормотания.

— Значит есть другие сны. Или не сны вовсе. — Волк подозрительно глянул, как я двигаюсь к нему. За время, проведенное с ним, я научился различать, когда он смотрит на меня устрашающе для вида, а когда действительно может кинуться. — Я вижу разные вещи во снах. Смерть. Тени. Волков. И существо в лесу. Она была похожа на девочку — маленькую человеческую волчицу, — уточнил я, допуская то, что Волк не знает, кто такие девочки. — Но еще она была старой, почти древней. Она сказала, что я потерялся, а она вернет то, что всегда было моим. А потом был огонь. И какая-то песня, и я… я не помню.

Волк, держа морду над тушкой кролика, продолжал внимательно рассматривать меня, не мигая. В какой-то момент мне показалось, что он вообще ничего не скажет — разве только то, что я рехнулся и должен дать ему спокойно поесть.

А потом внезапно придвинулся почти вплотную, так, что если бы я протянул руку, то уперся в его темный мех. От Волка пахло кровью, заживляющей мазью и мускусом, но в гораздо большей степени — ледяным простором и лесом, который шумел вокруг.

«Мы можем общаться,» — спокойно произнес Волк. — «И рассказывать друг-другу истории. Кто мы. Откуда пришли.»

Я не двигался.

«Мы учим волчат охоте. Как отыскать верную тропу. Как выть. Как идти по следу и защищать друг друга,» — продолжил Волк, все еще смотря мне в глаза. — «Но мы учим не только этому. Мы рассказываем. И показываем. А лес ведет нам.»

— То есть, вы... показываете друг-другу воспоминания? С помощью снов?

«Не всегда. Иногда мы просто обмениваемся ими. Это могут быть не только воспоминания. Это может быть то, что показал нам лес.»

— Во сне я словно сам был волком. Чувствовал свои лапы. Тепло других волков. И кровь. Кровь раненого... — на секунду я снова оказался там. Вспышки боли, древняя песня, беспокойные глаза волков. Я потер лоб, пытаясь вернуться назад. Внезапная догадка ударила меня. — Это ты мне показал?

Волк повел ушами, скользя глазами по деревьям. Он выглядел озадаченным.

«Но люди этого не умеют. Они не могут так общаться. И наш язык им непонятен.»

— Ты хотел проверить? — Волк вернул взгляд на мои глаза, и я понял, что угадал. — Почему я могу это видеть?

Мне хотелось обнять волка за шею, прижаться к нему и потребовать объяснить, что происходит, сейчас же. Потому что я больше не могу.

«Раньше такое бывало. Были те, кто мог понимать наш язык. Они были волками, но... другими.»

— Но ты говорил, — возмутился я, — Волки всегда были волками. И никогда не разговаривали с людьми. — Я попытался вспомнить наш первый разговор. — А еще, что люди... люди могли быть волками когда-то.

Может быть, по непостижимой воле небесных тел, в его словах действительно был смысл. И как люди могли становится волками? Значило ли это, что они тоже могли разговаривать на языке волков и видеть сны, или было что-то большее?

— Моя подруга…в смысле, это как… сестра? Рассказывала мне о ведьмах и колдунах. Они давным-давно жили на этих землях. Эти люди могли лечить раны, предсказывать будущее, понимать язык трав, рек, животных и духов. Ты слышал о таких?

«Возможно. Я слышал. Я слышал о зверях, что могли становится кем угодно, стоит им захотеть. Хотя они и зверями вовсе не были.»

— Но ведьмы и колдуны рождались такими, а потом учились всю жизнь. Я же никогда не разговаривал с кем-то еще, кроме людей и тебя. Я не понимаю язык других животных, уже пробовал поговорить с оленями. — Волк насмешливо фыркнул. — Не смешно! Я пробую все варианты. И ничего такого больше я не умею. Ведьмы давно исчезли; усопли в мховых чащобах, наверное, еще до того, как последний город предков рухнул. Я не могу внезапно оказаться одним из них. Но, по какой-то причине, я понимаю твой язык. И вижу сны.

Волк повел носом, вытянул шею и обнюхал меня. Я не сопротивлялся, а потом, не выдержав, протянул руку, чтобы тронуть его черную шкуру на боку. Медленно провел рукой, чтобы длинный мех оказался между пальцев. Я был в отчаянии. То, что я понимаю язык Волка было единственным, что позволяло мне сохранять решимость и крупицы рассудка. Я должен был понять, почему. Мне нужна была хоть какая-то поддержка. Толика сострадания.

И то, что Волк выдержал мое прикосновение придало мне сил.

«Люди, что могут быть волками, не исчезли.» — серьезно сказал Волк. — «И ты тому подтверждение. Волки говорят, те, кто родился не волком, но им является, всегда слышит зов леса. Может быть, поэтому лес указал, что ты потерялся. Потому что лес давно звал тебя, а услышал ты только сейчас.»

Не сказать, что я не верил в сказки волков. У меня даже выбора не было, чему верить, а чему нет. И все же это объяснение было крайне туманным, и не вписывалось в тот резкий человеческий мир вокруг меня.

И если Волк прав, то я — не человек. Я тоже был волком, отчасти. Просто им не родился. Как бы странно это ни было.

— Тогда что она мне вернула?

Волк развернулся, прошел к кролику. Ходил он немного лучше, менее дергано и болезненно. Я не хотел думать о времени, когда его придется отпустить.

«Попробуй узнать у леса. Может быть, он приведет тебя к ответу. Или ответ к тебе.»

В следующую ночь я не видел снов. Обдумав все еще раз, с утра я пришел к Волку уже раздраженным.

— Это не все, — заявил я вместо приветствия, подходя к нему вплотную. Волк сидел, сгорбившись и обернув лапы хвостом. — То создание сказало, что ты меня привел.

Волк повел носом.

«Мы выяснили это вчера.»

— А вот и не выяснили. Ты заявил, что хотел проверить.

«Это сказал ты, а не я.»

— Ты невыносим! — гаркнул я на него.

Большего Волк ждать не стал. Он рванулся вперед ошеломительно быстрым движением. От неожиданности я повалился в снег. Волк возвышался надо мной, как огромная черная гора, низко рыча.

«Кто-то не обучил волчонка манерам.» — пророкотал Волк, оскалившись. — «Тогда это придется сделать мне.»

Меня сковала липкая паника. Всего лишь на несколько мгновений. А затем я, повинуясь внезапному порыву, с силой толкнул его назад. Волк лязгнул зубами и не думая отходить. С таким же успехом я мог пытаться оттолкнуть каменную гряду.

— Тебе придется мне ответить! — крикнул я ему в морду. — Ты был там! И я это знаю.

«В тебе слишком много спеси. Слишком много гордости.» — Он наступил меня передней лапой. В миг я ощутил, насколько же он тяжелый и сильный. — «Ты так стремишься знать все на свете, не задавая вопроса, куда тебя это приведет.»

— В лес, — уверенно заявил я. — Это приведет меня в лес.

Волк замолк, но не отступил. Мы пялились друг на друга. Я не собирался забирать свои слова назад. Когда я стоял напротив Хозяйки, она просила вспомнить. Но она просила не меня. Кого-то, кем я был. Давно-давно. Я не знал, как это осознать. Голова шла кругом.

— Кто на самом деле такая Хозяйка? — спросил я.

Волк прижал уши и убрал с меня лапу. Медленно попятился назад.

«Никто не знает, кто она на самом деле. Но она всегда была. Всегда будет. Хозяйка — лес, в котором мы живем. Луна, на которую мы воем. Вода, которой мы утоляем жажду. Добыча, которую мы поедаем. Все принадлежит ей.»

Я сел, отряхиваясь от снега. Это я итак знал.

— Хозяйка сказала, что ты мне поможешь.

Волк мигнул несколько раз.

«Не я.»

— Не ты? — ошарашено переспросил я. — Если не ты, то кто?

«Мы лишь указываем дорогу. Волчата должны пройти по ней сами.»

Больше Волк ничем не помочь не мог или не хотел. Хозяйка тоже говорила, что мне придется научится всему самостоятельно. Что ж, я был готов. Правда, не знал, с чего начать.

В тот день я впервые заметил чужие следы у опушки. Они были человеческими и свежими — хоть я не был настолько опытным следопытом, чтобы понять, насколько. Человек, кажется, был один, и по свежему снегу уходил куда-то влево от моей тайной тропы. Я надеялся, что на мои следы он внимания не обратил.

Позже, я спросил у отца, кто из коммуны мог отправится в лес рано утром и зачем, но он ничего об этом не знал. Я не придал этому большое значения: многие заходили неглубоко в лес по своим делам.

Следующие дни выдались трудными — зима окончательно захватила наш край. Из-за этого приходилось проводить много времени с отцом — мы заканчивали подготовку дома к зиме, ездили к родственникам и к реке набирать воду, резали птиц, торговали мясом, закупались специями и всем тем, что обычно не поставляли долгой зимой. Теперь я лгал еще и отцу — о том, что я пью лекарства и все нормально. По ночам меня мучили боли, но не такие сильные, чтобы я сдался. Лекарства делали меня слабым и усталым. А мне нужно было оказываться в лесу. Получалось это с трудом — Волк хотел мне объяснять, как это делать. Или не мог. Он умел это с рождения, просто потому что был волком. Для него это было подобно бегу или ходьбе. А я не умел. Приходилось спать урывками, спать в разное время, спать с открытым окном, с закрытым, без одеяла, с ним, спать на полу, не спать, и опробовать еще сотню разных вариантов.

Когда Волк посмеялся надо мной, я понял, что дело не в этом. Не в том, как я сплю. Мне пришлось посоветоваться с Турид о вещих снах. Она предложила сомнительные способы, вроде записи своего вопроса на листке перед сном, и обдумывание вопроса весь вечер напролет, но это тоже особо не помогло.

Сны, или то, что я мог так называть, приходили ко мне совершенно внезапно, без предупреждения. Смысла в них не было — все такие же образы и видения. Мне виделось, что сквозь мою кожу растут грибы. Или что я иду по длинному склону вдоль моря верхом на тощем животном, а иногда, что я несусь сквозь чащу на четырех лапах или стою бок о бок с другими людьми, сжимая в руках незнакомое оружие. Все они были короткие, резкие, перемешивались с друг другом и путались. В конце концов, я просто начал записывать все, что мне снилось. Времени с утра у меня было очень мало, поэтому приходилось непослушной после сна рукой выводить крючковатые слова, которые я после часто даже не мог разобрать.

Каждое утро лед укрывший море все больше белел. Из порта под горами с натужным гудением отчаливали ролкеры и паромы, под завязку забитые механическими и человеческими деталями. Корабли покидали Фьордланд на всю зиму, и только с первыми ласточками ослабевший лед вздыбят форшпевени торговых и буксирных суден. До этого по заполярному морю будут курсировать только военные дредноуты и линкоры.

У подножья гор вечерами, все раньше и раньше разгорался яркий глаз маяка. Его было видно даже из-за дымки, что ночами стелилась по морю. Иногда мы с Клеитосом и Ирсой собирались на другой стороне холма и долго сидели, болтая и смотря на этот одинокий желтый огонь.

По возможности я держался Клеитоса. С приездом Фьора все менялось, не только из-за него самого. Лодур собирал себе последователей. Всего через пару дней после нашего разговора, в столовой он подсел к парням с литейной и завязал диалог. Слушали его с неохотой, но Лодур не сдавался. Так что им пришлось либо согласится, либо начать спор. Гуннар, негласный глава компании, с которой разговаривал Лодур, выбрал второе. Все понимали, что долго он не продлиться — Лодур была куда умелее в словах. Несмотря на все самообладание и желание оставаться на своем, Гуннар довольно быстро проиграл. Тем самым Лодур заронил зерно сомнения в окружающих.

И колесо завертелось.

Я знал, что Лодур не станет отстаивать свое мнение на кулаках. Я ясно видел, по какой схеме он действует. Найди среди маленьких компаний главаря, вступи с ним в спор, заставь поверить тебе. Убеждай одиночек отдельно. Лесть или несгибаемость. Я осознавал это не потому что был знатоком дела. Все три года я много играл с Лодуром, много спорил, много разговаривал, многое от него слышал. Я не до конца понимал, как это работает, однако понимал, почему люди пойдут за ним.

Так что на следующей неделе в столовой вокруг него сидело уже пять человек.

Меня он перестал игнорировать довольно быстро. Холода между нами не было, но каждый день Лодур с прищуром смотрел на меня: «Что, этого для тебя недостаточно?». Я не отвечал на этот вопрос. Он уходил, собирая вокруг себя еще больше молодых людей.

Клеитос хмурился ему вслед.

С Фьором все тоже было не так просто. Единственный сын конунга не мог просто так вернуться и отправится на какую-нибудь фабрику. К тому же, он проучился в Новой Скандии. Фьор начал работать в типографии. И это сильно усложнило мне задачу, потому что теперь в библиотеке я долго находится не мог. Уж не знаю, что он от меня хотел, только я упорно чувствовал его взгляд у себя на спине, пока рылся в книгах.

Турид бесконечно могла жаловаться на погоду на отсутствие воды.

— Еще немного и мы будем ходить стирать как в стародавние времена, — ворчала она, — рубить проруби и стирать в ледяной воде. Так жить нельзя! У меня пальцы отвалятся!

Таким образом, не специально или по оговоренному умыслу, Турид, являясь одной из самых влиятельных фигур в молодом окружении коммуны, помогала Лодуру. Через пару дней уже никто не стеснялся в выражениях и бранил пропретора на чем свет стоит.

По утру и вечерам владельцы хозяйств гнали свои стада к воде, чтобы напиться. Это создавало проблемы на дорогах.

Ирса действительно отправился на облаву с отцом. Весь день я ходил как ужаленный с места на место и полдня просидел с Волком, чему тот был крайне недоволен. Все это было подстраховкой: охотники рыскали в другой части леса, мы даже выстрелов не услышали. Когда они вернулись, Ирса рассказал, что они никого не видели, даже следов не нашли. Я облегченно выдохнул. Расслабляться себе, впрочем, не позволил.

Спустя время Лодур стал порой посвящать меня в детали своих интриг, когда мы оказывались за одним столом или наедине. Его цели казались мне далекими и недосягаемыми. Этого я ему не говорил. Похоже, Лодур намеревался заставить меня примкнуть к нему во чтобы то не стало. Я предпочитал оставаться слушателем.

— Я бы поучаствовал в этом. Правда.

Мы сидели в его комнате. Здесь повсюду были книги — на полках, на столе, пирамидкой брошенные на прикроватную тумбу, стопками сложенные на полу и ютившиеся на подоконнике. А еще карты. Много действующих и недействующих карт на стенах, некоторые перекрывали друг-друга, взаимодополняли, были испещрены пометками и разноцветными кнопками. Сама комната была почти мрачной — не то от атмосферы, что создавал ее хозяин, не то от того, что стены были выкрашены в холодный, графитовый оттенок, а мебель аляписто собрана из различных материалов. Широкий письменный стол и узкая кровать казались вещами из разных вселенных. По всей площади были разбросаны обрывки записей и скомканные листы на столе. Лодур уверял, что знает, о чем говорится в каждом из них. Не верилось, что в этом хаосе возможно разобраться.

Его мать, явная уроженка северо-запада, приземистая, но худосочная, с глубокими морщинами под глазами и подрагивающими пальцами, чем-то шуршала в своей комнате. Амадея не было — кажется, он пил в кабаке с другими мужчинами. Лампа у кровати горела темным теплым светом.

— ...Но сейчас у меня есть другие дела. Это связано с волками.

— Волки. Разумеется, — Лодур кисло мне улыбнулся, откинувшись на стуле. — Кто же еще, если не волки. Напомни, почему ты еще не убил Атли? Переживаешь за Ирсу? Щедро с твоей стороны. Не стоит, ему без отца будет только лучше.

— Ты знаешь что-нибудь о ведьмах и колдунах, которые жили здесь когда-то давно? Или о шаманах.

— Шаманах? — он прошелся ладонью по своим огненным вихрам. — Вроде оккультизма? Или тебя интересует то, что церковь в далеком прошлом была настолько могущественной, что резала всех, кто поклонялся не ее идолам?

— Нет. Вроде... разговоров с чем-то потусторонним. Или лечение неизлечимых болезней. Или сны. Вещие. Которые кажутся реальными.

— Попробуй для начала излечить свой маразм. — Предложил Лодур. — Шаманизм — пережиток прошлого. Как то, что читают в церквях про бога и справедливость. Это учение восходит к вере в то, что определенные люди могут общаться с духами с помощью камлания или транса. Что касается местных оккультных религий, — Лодур посмотрел в потолок, слегка нахмурившись. — Тут я мало что могу сказать. Основная информация должна была сохраниться в старых книгах, а до нас толком не дошли их переводы. Видишь ли, еще в стародавние времена наших предков церковь активно ратовала на запрет подобных культов. Это была война идеологий: единый бог против множества. Любой фетишизм, анимизм или тотемизм под запретом. А магия — она от дьявола, сын мой. Что касается описания процесса самого колдовства, тут я тебе не помощник. Я никогда не углублялся в эту бредятину.

— Выходит, церковь уничтожила всех ведьм?

— А они что, популяция кроликов — перестреляй всех и новые не появятся? — усмехнулся Лодур, поворачивая ко мне голову. — История раз за разом доказывает, что всегда и везде сохраняются иноверцы. Хорошо хоть сейчас люди осознали, что ни на какого бога уповать не стоят. Хотя и теперь находятся уникальные индивиды.

Может быть, кто-то и остался верить в многобожие тогда. Только с тех пор прошла ни одна сотня лет.

— Что касается снов… что ж, Зигмунд Фрейд и Карл Юнг исследовали этот вопрос.

— И что они говорили?

— О, занимательные вещи, — Лодур размял шею. Во время разговоров дома он расслаблялся и давал волю своим резковатым, беспокойным движениям. Я предполагал, что так Лодур пытается унять ту неудержимую энергию, что никогда не дает ему покоя. — Самое смешное, что Юнг начинал как ученик Фрейда, но после отказался от его воззрений. Фрейд видел сны как подавляемые нами желания. Карл Юнг же писал об коллективном бессознательном, состоящем из архетипов. По его теории с помощью снов бессознательное, а оно куда обширнее, чем наше сознание, пытается символами достучаться до нас. При чем, понять это можешь только ты сам, потому что толковать то, что ты видишь надо основываясь на твоих суждениях и опыте. В любом случае, труды этих психологов были первыми попытками осмыслить субъективный опыт снов.

И что я мог подавлять в себе по версии Фрейда?

— А если одинаковые снятся двум разным… людям?

Лодур перебрал пальцами в воздухе.

— Предлагаю выбрать самому. Либо они оба подавляют одно порочное желание, либо для них у коллективного бессознательного одна задача.

Второе казалось мне более логичным вариантом.

— У тебя есть книги про теории Карла Юнга?

— Неа. Психоанализ занимательная вещь, но я предпочитаю труды Милгрэма и Адлера. Я читал пересказ теории Юнга на Орловом Острове, там эта книга и осталась.

Я был разочарован. Опять я подобрался ближе, и клубок снова размотался и что-то ускользнуло от меня. Однако, это был новый взгляд на вопрос; что, если мне стоит взглянуть на все это с позиции науки?

— Что ж, возможно, в библиотеке что-нибудь найдется. Вот еще вопрос: что, если мы помним наши прошлые жизни?

Лодур постучал пальцами по собственному подбородку, с хитрым прищуром глядя в мое лицо.

— Теряешь хватку. Ты говоришь о реинкарнации или метемпсихозе. Это философско-религиозное учение, распространенное во многих культурах. Достаточно древний феномен, полагаю, его последователи существовали и здесь, в ту пору, когда землю населяли саамы. Предусматривает то, что мы состоим из личности и бессмертной души. Некоторые системы предусматривают «эволюцию души», не в понимании естественных процессов, как эволюция Дарвина. Какие-то же наоборот считают, что душа неизменчива, чем ты ее не тресни. Спорное учение. Не существует ни одного научного доказательства феномена реинкарнации. Во все времена находились индивидуумы, утверждающие, что в прошлой жизни они были Траянами, Наполеонами, Романовыми. Проверить это невозможно, так что я со всей ответственностью могу заявить, что в этой жизни они душевнобольные.

— А если это правда? И реинкарнация существует?

— Тогда мне всех нас очень жаль. Бесконечный круговорот, из которого не выбраться. Это значит, что я жизнь за жизнью сижу тут и отвечаю на твои тупые вопросы. Ну, хорошо, допустим, она существует. В таком случае я рассматриваю концепт перерождения в одной родовой группе, раз только что мы говорили об архетипах Юнга. В таком случае это кажется мне более вероятным: личность человека изменяется с каждым воплощением, однако, его личное бессознательное сохраняет связь с коллективным, то есть, с набором ценностей и морали его культуры. Твой ход.

— Если мы сохраняем связь с коллективным бессознательным, то оно так или иначе отражается на нашей личности. Таким образом, не смотря на то, что каждый раз мы новый человек с различным набором черт и внешности, мы повторяем одни и те же действия и ошибки. Двигаемся по одному и тому же сценарию.

Лодур скептически усмехнулся.

— В этом-то и заключается трагедия. Даже если душа стремится к эволюции, коллективное бессознательное бесконечно ставит ей палки в колеса. Именно поэтому реинкарнация кажется мне бессмыслицей. Если бы смысл нашей жизни являлся в эволюции души, мы бы знали, по каким критерием эта эволюция происходит.

— И в чем тогда смысл по твоему мнению?

— Ни в чем. Не за чем искать во всем этом смысл. Нашу жизнь определяет воля и наш выбор. Мы достаточно высокоорганизованные существа, чтобы сами наделять нашу жизнь смыслом.

— Ладно-ладно, — пробурчал я, глядя на то, как он треплет сережку в ухе. — Еще одно. Однажды ты встречаешь человека на улице, он заговаривает с тобой на незнакомом тебе языке. Ты его никогда ранее не слышал, однако, понимаешь все, что он говорит.

— Дудки. Это уже что-то из сферы фантастики. В твоей задачи даже контекста нет. В крайнем случае я могу допустить, что, находясь в определенной ситуации и времени, ты логически понимаешь сказанное, а не прямое значение слов. И это еще с допущением, что человек говорит без переносного смысла. В ином случае, такое невозможно. Только если язык не смежный твоему, из одной языковой группы.

Захотелось заскрежетать зубами от злости. Почему иногда Лодур был таким невыносимым занудой?

— Тогда зайдем еще глубже в фантазии. Однажды ты открываешь для себя, что можешь говорить с животными.

— Поздравляю, ты сумасшедший.

— Я говорю о фантазии.

Лодур развернулся на стуле так, чтобы оказаться лицом ко мне, упираясь локтями на спинку. В темных глазах плескались веселые искры.

— Хорошо. Это ведь фантазия, так? Только в наших играх мы не пренебрегаем пресловутой логикой и здравым смыслом. Допущение раз, — ты выучил язык животных, как любой иностранный, человеческий язык.

Я хотел возразить, но понимая, что нарушаю правила, кивнул.

— Допущение два, — Лодур вытянул вперед пальцы, — животные достаточно разумны, чтобы вести с тобой осмысленный диалог. Однако, их культура, мировосприятие и суждения далеки от нас настолько же, как далек Атлантический Эмират. Тебе пришлось здорово постараться, чтобы выучить этот язык, потому что сама система языка тебе была незнакома. Так?

Я кивнул еще раз.

— Тогда мы говорим о гипотезе лингвистической относительности.

— И в чем она состоит?

Лодур опустил голову на руки, прикрыв глаза.

— Множество ученых занимались ею. Грубо говоря это теория, что язык является «душой нации». Идея состояла в том, чтобы выяснить, до какой степени язык влияет на мышление носителя, или же и вовсе определяет его. Якобы вместе с лингвистическими категориями формируются наши когнитивные процессы, традиции и виды неязыкового поведения.

— И ты в это веришь?

Лодур весело фыркнул.

— Отчасти. Семантика действительно может влиять на отдельные виды когнитивных процессов, впрочем, мы не можем утверждать, что это работает поголовно со всеми, ведь есть и отдельные субъекты. Что насчет тебя?

— Меня? — язык примерз к небу от страха. По загривку пробежались мурашки. Что он знает? Откуда?

— Тебя. Ведь твоя мать с востока и в детстве говорила с тобой на восточном наречии. В то время как отец говорил на северном. Арвёст учит наречию Конфедерации. Так что, при таком раскладе, определило твои когнитивные связи? Сделало ли это тебя более гибким в мышлении или способным к языкам?

Я глубоко выдохнул от облегчения. Разумеется. Лодур говорил не о волках.

— Не знаю…

— Мой ответ — нет, не сделало. Потому что ты все еще упертый тупой баран. Возвращаясь к фантазиям, ты выучил язык животных. Говорить ты можешь, да, но понимать тебе позволяет именно лингвистическая относительность. Животные слишком различаются с нами, куда там, это совершенно другой эволюционный вид. Чтобы познать всю глубину смысла сказанного, ты должен был коррелировать язык и мышление. Подогнать одно под другое, строго говоря. То есть изменить собственную психику и паттерны. Когнитивная функция языка — средство для выражения мыслей. И начав говорить с животными, ты перекрываешь свое сознание, чтобы донести эти мысли способом и методом, используемым в их языке без потери смысла.

Я понял далеко не все, что сказал Лодур, потому что он и сам порой будто бы начинал разговаривать со мной на незнакомом языке. Но смысл я уловил. И схватился за него, как за соломинку.

Лес направлял меня с помощью снов. Это был его язык. В этом языке был ограниченный запас «слов», — то, что наполняло, если уж на то пошло, коллективное бессознательное. А я понимал его с трудом. Именно поэтому многое из моих снов оставалось не ясным.

Я не собирался сдаваться. Во снах иногда я видел поля, бесконечные долины, старые покошенные дома, высокие скалы, загадочных животных, древних созданий, людей у костров, и бесчисленное количество деревьев.

Лодур был слишком занят, чтобы я обсуждал с ним каждый сон — уже через неделю он собрал с добрую половину столовой. Вместе они протестовали у здания департамента. В этом поучаствовали даже я и Турид. Длился протест недолго, и никто к нам так и не вышел. Так что Лодур распустил всех с уверенностью, что нужно перегруппироваться. Зато после этого я проводил Турид до дома, и на несколько мгновений мне показалось, что все как раньше.

Но перед самой калиткой нас встретил Фьор, и я понял, что как раньше уже ничего не будет.

Цезарь объявил, что при подрыве водонапорной башни действительно была использована селитра. Лодур на следующий день заметил, что это можно было выяснить и за более короткий срок. Селитру мог достать любой, кто имел доступ к докам, туда мог попасть любой рабочий. Недоверие среди жителей росло. Ликарии опрашивали местных, никто ничего не мог сказать. Множились сплетни и злословия.

— Все это потому, что пропретор всеми силами старается ухитриться не платить за ремонт из своего кармана, — убеждал Лодур. — Таким образом еще сильнее закапывая себя в могилу.

Его протесты продолжались и проходили довольно мирно. В основном два-три легионера просто разгоняли его шайку, чтобы на следующий день они собирались вновь. Все больше и больше.

Разговаривать о снах мне пришлось с Волком. С каждым днем он становился чуть капельку здоровее и чуть лучше держался на ногах. Ранение было тяжелым, но он боролся. Боролся вместе с ним и я; выкручивался, как мог. Доставал мясо, порой помогал с чем-нибудь за него, копил деньги, отданные мне отцом.

Волк понимал мои сны довольно плохо, и объяснить, что лес пытается мне сказать, не мог.

«Когда я хочу что-то увидеть,» — ворчал он, перекатывая огромного сома с одного бока на другой. — «Я просто ищу это в лесу, пока не найду. А ты топчешься на месте.»

Может быть, я топтался. Потому что не знал, как двигаться дальше. Сны не отвечали мне на вопросы, а может быть, я неправильно их задавал. Это все превращалось в рутину: раз в несколько дней я видел полчища теней, созданий, слышал песни и звуки, падал, летел, поднимался, слушал голоса, а потом резко просыпался в своей кровати.

Было кое-что очень странное. Следы в лесу. Не медвежьи. Человеческие.

Сначала я думал, что мне мерещится. В конце осени кто угодно мог ходить с утра на окраину леса: за дровами, за припасами, может быть, проверить силки и капканы. Только следы всегда были свежие, и с утра до меня на свежем снегу их не было. А когда я возвращался — уже появлялись. Я попытался успокоить себя тем, что кто-то просто на просто идет в лес чуть позже меня. Попробовал убедиться, сменив тактику: зайдя в лес, я прошел немного и скрылся за поваленным деревом.

Никто не появился. По возвращению следы оказались на месте. Значит ли это, что он не следит за мной?

Тогда я пошел за следами. Тут возникла проблема: кто-то их здорово путал. В итоге я провел в лесу два часа, напрочь отморозив пальцы и нос, и выяснил кое-то более ужасающее: путая следы и постоянно меняя путь, он преследовал меня. Мою дорогу к укрытию Волка.

Это было еще хуже, чем медведи.

— Ты не слышал ничего странного? — я вернулся к Волку в тот же день. Потому что это было важнее, чем если меня не хватились бы в мануфактуре Я бы смог объясниться.

«Я вижу тебя второй раз за день. Это странно.» — Недовольно буркнул Волк, щурясь на солнце.

— Нет, никто не приходил сюда? Ты не чуял ничей чужой запах? Ничего не слышал?

Волк повел ушами, прислушиваясь. Мое волнение передалось ему. Я положился на его чутье, и принялся отогревать руки своим дыханием. Было ужасно холодно.

Волк все стоял и стоял, нюхал воздух, слушал, а затем сдался.

«Здесь только мы. Больше никого. Нет ни птиц. Ни зверей. Ни людей.»

Кто может скрываться так хорошо, что Волк его не заметил. Хороший охотник? Атли? Кто-то другой? Или же это паранойя. Если нас кто-то видел, почему молчал?

— Я видел следы! — Хрипло произнес я, и услышав это, почувствовал себя совсем дурно. — Людские следы.

Я боялся медведей, огромных призраков леса. Я боялся, что Волк не выкарабкается. Но больше всего на свете я боялся, что укрытие найдут люди. Охотники. И собственные слова заставили меня предаться отчаянию — если они придут, я ничего не смогу. Толку от моих снов, если ими Волку не помочь? Никому не помочь.

Я закрыл лицо ладонями, пытаясь совладать с собой. Я дрожал уже не от мороза, а от напряжения и ужаса.

Наверное, я сидел так достаточно долго. Настолько, что в конце концов Волк неуклюже ткнутся носом мне в макушку и обдал тяжелым дыханием. Он стоял очень близко, ничего не говоря. А я не мог просто так взять и обхватить его руками, лицом зарывшись в густой мех, чтобы почувствовать, что он еще жив. Волк бы мне ни за что не позволил. Я все равно протянул ладонь, и Волк нехотя подставил мне плечо. После этого он фыркнул и опустил голову, чтобы посмотреть мне в глаза.

«Покажи,» — приказал он.

Шли мы медленно. И тихо. Я боялся, что нас заметят, но делал гораздо больше шума, чем Волк, который крался, несмотря на рану на бедре. Через какую-то чертову вечность мы достигли первых следов.

Волк прошелся вдоль них. Обнюхал несколько раз. Покрутился, а затем пошел дальше, с трудом перелезая через валежник. Я шел следом, ежась от холода и страха.

«Он осторожен.»

— Я знаю! — раздраженно заметил я. — Но кто он? Чего хочет?

Волк обернулся. Оскалился и сложил уши.

«Это человек. И ты человек. По крайней мере, живешь среди них. Я не знаю людей. Я — волк. Не я его привел.»

— Я был осторожен! — возразил я, понимая, что это неправда. Я был осторожен. В какой-то мере. И все-таки никогда не уделял внимание безопасности столько, сколько требовалось. Я должен был путать следы лучше. И каждый раз убеждаться, что никто не знает, что я здесь. А я рассказал это Клеитосу.

Клеитос.

Мог это быть он? Нет. Клеитос лес недолюбливал. Спокойно слушал мои рассказы о волках, всегда поддерживал, но леса опасался. Он не был охотником. Плохо ориентировался. Ему нравились растения, только больше те, которые можно было растить и окучивать на грядке. Он не был способен так путать следы.

— Что теперь делать? Вдруг он уже идет сюда? С ним могут быть другие люди. А если нет, чего хочет?

Волк сел, и его хвост взметнул снег, рассыпая в блестки.

«Если он идет сюда, то я не смогу уйти далеко. Если ему что-то нужно, придется ждать. Близко он не подходит — у норы я его не чую. Стоит поискать другое убежище,» — Волк сощурился, — «Но я слаб. И ты тоже. Мы не сможем уйти далеко.»

Я сипло вздохнул. Мне хотелось снова сесть в снег и уронить лицо в ладони. Или просто свернуться в клубок и умереть прямо здесь, в лесу. Но я не мог. Нужно было взять себя в руки.

— Значит, будет лучше остаться? Надеяться, что он не вернется?

«Нужно понять, чего он хочет.» — Яркие огоньки глаз мигнули. — «Выследить его раньше, чем он нас.»

— А потом?

Волк показал частокол белоснежных зубов.

«И убить. Потому что он бы поступил точно также.»

Земля невольно качнулась под ногами. Я не мог просить Волка не делать этого — промедление могло стоить ему жизни. Его слова означали только одно: я должен найти преследователя первым.

В тот же вечер отец узнал, что я не принимаю таблетки. Звонили из больницы, опасаясь за мое здоровье. Со всей кутерьмой я и забыл, что таблетки промаркированы. Дата изготовления горела на боку, как знак «виновен». Их упаковывали для каждого больного отдельно.

Когда отец злился, сопротивляться было бесполезно. И я молча терпел ураган его эмоций. Это было трудно: он был даже не в силах отвести меня в сторону. Я не пытался вставлять слова, не пытался защищаться. Мне нужно было дождаться, пока он успокоится. Только он был в настоящей ярости.

Хуже всего, что все это видели. И мама, и бабушка, и Фрисур. Правда бабушка, прожив столько лет с мужем и сыном, прекрасно зная их взрывной характер, все таки смогла совладать с собой, и с неодобрением глядя на меня, увела начинающего хныкать Фрисура наверх. Мама осталась.

Слезы катились по ее щекам, и она только тихо всхлипывала, даже не пытаясь их стереть. Она плакала, смотря на меня своими большими глубокими глазами. А отец все кричал и кричал. В нем было столько гнева, что он несколько раз ударил по столешнице и, когда это не помогло, с размаху швырнул в меня кружкой. Кружка с грохотом раскололась, и я надеялся, что хоть это его успокоит, но и этого было недостаточно.

— Ты понимаешь, что делаешь? — Рычал на меня отец. — Я трачу на тебя все сбережения. Я пытаюсь справится, как могу. Я потакаю твоим прихотям. А ты даже пытаешься лечиться! Зачем это все тогда? ЗАЧЕМ?

Он выговаривал это мне уже два раза. Злости в нем было куда больше. Да, я должен был лежать в больнице и умереть, как Мистивир. А если не так, то хотя бы все время пить лекарства. Только если я постоянно пил лекарства, мир вокруг превращался в серое марево. А мне было нужно было понять загадку с волками. И выследить того, что шел по моим следам в лесу.

Я все равно умру. Какая разница? Важно как. И я не хотел прожить последние дни, лежа в кровати держа брата за руку.

Я бы хотел сказать это отцу. Все сказать. Только когда я пробовал открыть рот, он зажигался с новой силой. Мама все сидела и плакала.

— Чего? Чего ты хочешь от меня? — взревел отец медведем после очередной моей попытки.

Я подождал немного, чтобы он остыл. И чтобы мама успокоилась. Это не особо помогло.

— Я не просил тебя об этом. Я делаю так, как кажется нужным.

Отец тоже долго молчал. Наконец, я поднял на него глаза. Смирения или понимания я там не увидел.

— Что ты сказал? — в голосе отца звенел лед.

Мне пришлось вдохнуть побольше воздуха.

— Я имею в виду, раз уж мне суждено умереть, то пусть...

Отец размахнулся и влепил мне пощечину. Этот удар отрезвил меня не хуже утреннего ужаса следов преследователя. Короткий резкий толчок и ощущение того, как немеет половина лица. Отец не бил изо всей силы. Да и бил редко.

Сейчас я это заслуживал. Я не был в обиде.

Я рвано вдохнул. Мать замерла так, словно отец ударил ее, а не меня.

— Прости, — коротко отозвался я, не зная, что ему ответить. Кровь отхлынула от щеки.

— Не просил? — прогремел отец, сжимая и разжимая кулак. — А чего ты хочешь? Просто умереть у нас на глазах? Ты хоть понимаешь, каково это, смотреть, как твой сын умирает? И ради чего? Ты выступаешь на собраниях с какими-то бредовыми идеями, шляешься поутру непонятно где, и при этом даже не пытаешься хоть как-то бороться. Если тебе все равно на то, кто ты, и как живешь, подумал бы хотя бы о нас. Хотя бы на секунду!

Он был прав. Я не знал, какого это. И не думал. У меня не было времени думать.

— Прости, — попробовал я снова, еще тише. — Я не могу. Я не могу вечно находится в больнице. Да, я знаю, тебе кажется, что это все исправит, и я стану первым, кто вылечиться. Но так не бывает. Я не хочу умереть запертым в четырех стенах. Мне жаль, что я разочаровал тебя. И все равно я не стану принимать таблетки и в больницу больше не поеду.

Отец выждал паузу, а затем пропустил воздух сквозь зубы.

— Ты… — и снова замахнулся. Этого удара я собирался увернуться: рука у отца все же тяжелая.

Тут за его плечом оказалась мама. Она повисла на его на руке, вцепилась, наваливаясь всем своим небольшим весом.

— Хавтур! Остановись!

Отец попробовал выдернуть руку, вытянул вторую, не то чтобы ударить, не то чтобы оттолкнуть маму. И видеть это гораздо больнее, чем ощущение пощечины.

— Не трогай ее! — я вскочил, оказавшись между ними, загораживая маму.

Тут все прекращается. Мы все замерли от ужаса, страха и отчаяния. Отец смотрел на меня со смесью непонимания и недоверия. Глаза мамы я не видел, но ощущал, как она дрожит.

— Я не… — выдохнул отец.

Лучше бы он ударил меня еще раз. И еще раз. Швырнул чем-нибудь. Но не стоял, опустив плечи и голову, растерянный посреди кухни. Теперь, когда ярость ушла, он выглядел совсем старым и слабым. Печальные складки на лбу. Сеть морщин и седина на висках. Он вовсе не был тем сильным, несгибаемым рассудительным человеком, которого я помнил. Он был надломлен. И очень печален.

— Ничего, — глухо произнес я, чувствуя, как колотится собственное сердце. — Я понимаю. — еще пауза, чтобы голос не дрожал. — Ты не хотел. Ты прав, я понятия не имею, каково это. Я просто хотел сказать, что я... хочу иметь выбор, — комок подступил к горлу, — вот и все. Это просто не помогает.

— Ты жив. Это не может не помогать, — у отца голос тоже сиплый.

— Да. Но от препаратов гниют внутренности. Ты спишь и разлагаешься изнутри. Я не хочу так. Это все равно больно. Нет никакой разницы.

Я отступил назад, они оба смотрели на меня. Мои отец и мать. Они не были плохими родителями. Они вырастили меня, заботились обо мне, многому научили. Пусть и не понимали. Между нами всегда была стена, сколько я себя помнил, это никогда не мешало мне любить их меньше. Мы не были близки, а все равно, своей смертью я так или иначе раню их. Заберу нечто очень важное. И эта рана, которую я пытался перекрыть ежедневными переживаниями. Их рана, которая не будет кровоточить у меня. Смерть переживаешь не ты, а те, кто любил тебя.

Я просто умру. А им жить с этим дальше.

— Мне... надо пройтись.

Я вышел из кухни, схватил свитер, куртку, натянул шарф и шапку, как и был, в домашних штанах, выбежал из дома. Бежал и бежал по дороге, спотыкаясь, мимо домов, амбаров и заборов. Петлял по коммуне, и во многих домах приветливо горел свет. Где-то ели теплый ужин, слушали радио, разговаривали, сидели рядом. Где-то читали книги, чинили снасти, запирали на ночь оленей и овец, жили своей обыкновенной, полной жизнью. Не умирали. И не пытались выходить раненого волка в лесу. Их друг не собирался начать восстание против необъятной империи. А другой человек, который раньше был почти братом, не пытался после предательства достучаться непонятно зачем.

Прочь от этих людей. В конце концов я забрался во двор пустующего дома, влез на крышу хлева. Черепица крошилась под ногами и ныла от старости. Стена укрывала от ледяного ветра, и я затих, кутаясь в куртку и вытирая щеки, хотя не понятно, есть ли там слезы, или это просто мороз. Огни чужих окон нагоняли такую тоску, что я обнял колени и опустил голову, только бы не видеть их, провалится во тьму и не существовать хотя бы какой-то крошечный кусочек времени. Все бессмысленно. Волки. «Черное дерево». Лекарства. Медведи. Департамент. Фьор. Моя ложь. Лес. Просто мозаика событий, сплошные осколки, блестящие на снегу. Они ни к чему не приведут.

Я слишком расстроен и устал, чтобы справляться. Горели легкие, стягивало вены и ныли ребра.

А потом кто-то из волков далеко в лесу взял тихую, чистую ноту. Я медленно открыл глаза, смотря в мрак чащи. Подхватывали немногие. Вожака тоже не слышно. Волки поют за несколько миль отсюда. И их песнь разливалась, как нестройный ручей, протяжный и холодный. Она заставляла желать одного — вскинуть голову и залиться воем вместе с ними. Только я все еще был здесь, в коммуне. Это казалось нечестным, несправедливым, неправильным. Я до безумия тосковал по бесконечному родному краю, в котором я никогда прежде не был.

Волки пели в ночном лесу, а я молча сидел на крыше старого дома, кутаясь в куртку. Больной, уставший и совсем один.

Восемнадцать и больше

Люди интересовали меня сколько я себя помню.

Они были загадкой. Далекими, смутными силуэтами, которые маячили меж деревьев и передвигались по предгорьям малыми группами. Таинственными. Непостижимыми. Влекущими.

«Они убийцы,» — ворчали в моей стае. — «Они даже нас не едят. Убивают ради забавы. Нечего пытаться понять убийц.»

Это было правдой. Убийцы. Они были и оставались ими.

Но также они были чем-то загадочным. Чем-то удивительным. Томящим. Волнующим.

Юным переярком я шел по их следам. Несся сквозь чащу, и низко висящие лапы елей касались моей спины, ноги проваливались в валежнике, сопрелом под весенним солнцем и теплом земли. Свежие отпечатки вились заманчивой змеей. Людей было двое — я чуял их хорошо, ощущал пот их кожи, запахи их тел. Я не пытался их догнать. Мне было достаточно оставаться наблюдателем. Волку они бы уж точно не были рады.

След увел меня с предгогорья вниз, к берегу холодных широких вод. Выходить за деревья я не мог, потому пошел вдоль нити их запаха, скрываясь между порослью кустарника. Здесь песок мешался с галькой. Я ступал по нему, чувствуя, как мелкие камушки зарываются меж когтей и едва ощутимо скребут по подошве лап.

Люди стояли по пояс в воде. Голые, лысые, с лапами, сгибающимися не как подобает. Страшные. Счастливые. Манящие и далекие.

Я мог смотреть на них часами.

Я понимал их язык, хотя никогда не разговаривал с людьми. Это было запрещено, нет, не обсуждалось. Знание о том, что с людьми нельзя разговаривать вливалось в нас с материнским молоком. Это было так естественно, как пение птиц по весне. Как охота. Как то, что некоторые ягоды смертельны.

Я все равно шел к этой притягательной смерти.

«У тебя,» — ворковала старая волчица-мать, после таких вылазок проводя языком по моей шерсти, не то чтобы сбить запах, не то чтобы унять раздражение, — «человеческое сердце. Ты тянешься к людям, как ива к воде. Крутишься у них, будто,» — она сморщила нос. — «Будто собака. Скоро позабудешь, как быть волком.»

«Все тянутся к людям,» — огрызался я, прижимая уши и отворачиваясь. — «Не надо делать вид, что нам всем все равно.»

«Они узнают людей, чтобы знать свою смерть!» — рычала волчица-мать в ответ. — «А ты ведешь себя, словно братья и сестры тебе не нужны. Только люди. Ходишь за ними, будто сам человек.»

Я просил лес рассказать мне о них больше. Многие ходили по снам, ни о чем не жалея и ничего не прося. Я же рыскал по мрачным чащобам и темным омутам так, что едва не забывал самого себя. И лес рассказывал мне. Поднимал ветви, указывал путь. Хозяйка приветствовала в чертогах, протягивая крючковатые пальцы, ласково касаясь носом носа. Она всегда была так добра.

Я видел воспоминания. Видел жизни. Узнавал секреты. Сны наяву и явь во сне. Познал имена многих вещей — как у людей все не просто! — я выучил их язык как свой родной.

Зимы сменялись веснами, старели горы, менялись русла рек. Умерла волчица-мать, нашли по нраву подруг сверстники. Поздним летом, когда стая собралась вместе вновь, я не вернулся. Пересек родной ручей, который спускался к равнинам, и пошел все дальше и дальше, поднимаясь выше. Жил один и рассчитывал только на себя. Никто мне был не нужен. Я встречал людей и все так же следил за ними. А затем ночью, когда приходила пора снов, я сам становился человеком. И каждый раз просыпаясь, я чувствовал острую тоску по тому, что испытывал, будучи ими. Другими людьми. Эта скорбь снедала меня, царапала по груди и сжимала ребра.

И однажды, когда от этой тоски не стало спасения, я задрал голову и протяжно завыл. Я молился большой круглой луне лишь об одном:

Пожалуйста.

Пожалуйста, пусть когда-нибудь, через сотню или тысячу лун,

через несколько зим или к старости лет,

пожалуйста,

пусть я стану человеком.

Хоть ненадолго.

И я выл и выл, пока тоска не пожрала меня целиком. Тогда, и только тогда, лес потянулся ко мне, горестно стягивая в объятьях, горы протяжно вздохнули. Колесо прялки сделало оборот, Хозяйка прошептала свое слово, роняя хрустальные слезы и я наконец получил то, о чем так долго просил.

Девятнадцать

Проснулся я тяжело.

После своей ночной прогулки я все-таки простудился, отчего два дня лежал с температурой, которая усугубилась черным деревом. Всю следующую неделю по ночам меня мучили боли. Я до крови расчесывал руку, задыхался, страдал от головных болей и галлюцинаций, которые маячили передо мной. Наверное, пришла пора сдаться. Однако, с утра я каждый раз чувствовал себя лучше. А потому каждый раз все еще сомневался. Отец и вовсе после ссоры перестал со мной разговаривать.

Проснувшись после очередного сна, я понял, что наконец-таки напал на след.

Волков тоже могло тянуть к людям. Волки тоже понимали чужой язык. А еще волки... волки могли…

Был ли этот сон действительным воспоминанием, или же сном другого волка в моем сне? Выдумка, чтобы облегчить собственные страдания. Разве лес был так милосерден?

Волки относились к лесу, как божеству. Разделяли лес, как место, и лес, как что-то за пределами их понимания, только грань эта была с трудом различима. К этому примешивалось и то, что Волк порой не делал различия между лесом и Хозяйкой. Это все осложняло. То ли Хозяйка была отдельным существом леса, по какой-то причине наделенным вседозволенным могуществом, то ли самим лесом, то ли все вместе. Еще одна догадка: Хозяйки в принципе не существовало. Она являлась собирательным образом, собранным в коллективном бессознательном.

У леса были свои законы. Волки их чтили. Лес был своенравен. Однако, во многое он не вмешивался, потому что не мог. Или не хотел. Из-за снов я тоже перестал относится к лесу, как к обыкновенному месту. Я не превозносил его, как многие превозносили первых людей, которые объединились, чтобы построить города на юге, или пресловутого Бога. Однако, лес все еще имел множество загадок, которые я не мог разгадать.

Я мог разговаривать с Волком, лес и Хозяйку напрямую не понимал. Дело было не в языке, ведь даже сам Волк не строил с ними (с ней?) диалога. Я не понимал, как это работает; порой я весь вечер пытался достучаться до леса и проводил ночь без сновидений, а порой я вовсе не вспоминал о нем и получал запутанные сны.

От чего же это зависело? Как выучить язык, в котором не существовало ни слов, ни звуков?

Волк учил меня, как оказываться в лесу. И как искать ответы, и не более.

На кухне была мама. Она что-то жарила на сковородке, лицо ее было печальным. Завидев меня, она попыталась улыбнуться, вышло плохо. Говорить чаще мы не стали. Тот вечер не обсуждался.

Поел я только потому что мама, не сводя глаз, молча смотрела на меня. От этого было не по себе, но возникать и просить так не делать я не стал. Позавтракал и ушел, прихватив рыбу, которую спрятал в сарае.

За неделю следы не пропали. Преследователь так и не появился. Меня никто нигде не останавливал и даже записки не подкидывал. Кто это был и чего хотел я так и не узнал, хотя теперь некоторое время всегда кружил по лесу и путал следы. Это уже не тревожило. Только разочаровывало.

Я прошел в лаз и отправился в глубь, петляя между деревьев. Настроение было сосредоточенное, хоть и с привкусом усталости. Я постарался сильнее; вместо стандартных хождений около троп и старых следов, я сделал огромную петлю, близко подбираясь к логову Волка. Но в месте, где деревья из больших превращались в гигантские, я свернул и пошел назад, к пролеску. Я уже хотел снова свернуть, пока не поднял глаза и не наткнулся на темный силуэт впереди.

Сначала я испугался, что это охотники. Сны невольно оставляли на мне отпечаток, как и общение с Волком. Я резко попятился, спрятался в тени елей. Только через мгновение до меня дошло, что человек не был охотником — ружья в руках он не держал. К тому же, шел не в лес, а из него.

Бежать к нему не было смысла. Я не видел издалека, кто это, хоть и силуэт казался мне смутно знакомым. Обнаруживать себя было глупым. Я выжидал, пока силуэт не скрылся за деревьями.

Сердце билось так сильно, что мне казалось, гремит на всю чащу. Тянуть было нельзя. Я пересек рощу и осторожно подступил к следам преследователя.

Они оплетали мои следы.

Я бежал так, что легкие болели от напряжения. Пока я перепрыгивал через поваленные деревья и обходил подозрительные холмики снега, в голове вертелось одно: «Он здесь, он здесь, ОН ЗДЕСЬ».

На опушке я остановился, хотя до норы оставалось несколько метров.

Что-то было не так. Не только из-за человека, который шел по пятам.

Лес был непривычно тих. Он молчал. Лишь ветер легко трепал кроны вековых деревьев, заставляя их тихо поскрипывать.

Я вслушался. Так, как учил меня Волк: замерев. Затихнув. Пропуская километры чистой, пронзительной тишины через себя.

Позади отчётливо послышался шорох.

На мгновение я подумал о загадочном преследователе. Оборачиваясь, я был готов увидеть человека. Был готов защищаться.

Но я не успел полностью обернуться. Лишь проскользнул взглядом, тут же резкий удар пригвоздил меня к земле, а грудь сдавило что-то очень тяжёлое, не давая мне подняться.

Я вытянул вперёд руки, пытаясь сопротивляться. От удара перед глазами все плыло. Из горла вырвался хрип, на мгновение я зажмурился, чтобы мир прекратил мерцать перед глазами.

Мои руки наткнулись на густой жесткий мех. Я распахнул глаза, наконец осознавая, что происходит.

Меня к земле прижимал волк, низко склонившись надо мной. Так, что я слышал вибрацию его рычания всем телом. Так, что я мог рассмотреть каждый белоснежный зуб в его пасти.

Мои глаза уперлись в волчьи. Зелёные прищуренные глаза на бурой морде.

Человеческие.

Я приглушенно всхлипнул. Хотел произнести хоть что-то. Хоть что-нибудь, чтобы волк понял мою речь. Но огромные лапы зверя прижимали меня к земле, и у меня получился только тихий, сдавленный хрип. Я боялся пошевелиться. Страшился бездействия.

Волк склонился, прижав уши вплотную к голове.

«Ч е л о в е к» — пронесся у меня в голове незнакомый шипящий голос.

А затем зверь раскрыл пасть, собираясь вонзить в меня частокол зубов.

Я не хотел ему вредить, но в таком положении оказался беззащитным, как кролик. Даже нож не вытащить. Надо выбросить вперед руку и не потерять голову от боли, когда его зубы раздробят мне кости. Надо сдержаться и второй рукой ударить волка по морде или груди. Сбросить его с себя. А потом уже произнести что-то или…

Додумать я не успел. Где-то слева послышался другой рык — короткий и угрожающий. Волк отвлёкся и развернул голову, напрягшись.

Я уловил только краем глаза движение на снегу, а затем чёрная молния бросилась на волка, молча, без рычания и каких-то слов, сбила его с меня.

Бурый волк откатился в сторону и вскочил на ноги в ту же секунду, отряхиваясь. Как только тяжесть исчезла, я перевернулся на живот, упираясь локтями в снег и судорожно закашлялся, не в силах подняться так же быстро.

«Не трогай.»

Я поднял взгляд. Мой Волк переступил через меня, так, чтобы я оказался между его передними лапами, под его защитой. Он стоял, низко опустив морду и глухо рыча на соперника.

Бурый волк озадаченно глядел на него.

«Что ты делаешь?» — голос у незнакомца был гораздо мягче и звонче. Теперь я понял, это не волк. Волчица. Она была меньше, грациознее и двигалась по-другому — ловчее и быстрее.

«Не трогай,» — повторил Волк. — «Или пожалеешь.»

«Это человек!» — Бурая прижала уши и напружинила лапы, собираясь напасть. Волк не отступил. Только наоборот оскалился сильнее и взметнул хвостом снег.

«Ни шагу ближе.»

«Безумец!» — Бурая взвизгнула от ужаса. — «Он убьёт тебя! Отойди от него. Ты бредишь!»

Она сделала выпад, намереваясь сдвинуть Волка с места, свалить с ног, но он, хоть и раненый, был явно сильнее и больше. Он ощетинился и хватанул её за загривок, продолжая глухо рычать, не подпуская ближе. Его укусы казались мне страшными, но очевидно, ранить по-серьезному он не пытался. Бурая испуганно тявкнула, отскочила назад. Однако, голову не подняла.

— Нет, — глухо проговорил я, пытаясь подняться. — Нет, не надо.

Волчица резко осела. Опустив на меня глаза, она сощурилась и даже затихла, не ожидав, что я заговорю на её языке.

— Я не враг. Я не сделаю ничего плохого. — Пришлось глубоко вздохнуть, успокаивая сердце, которое от пережитого страха все ещё не ухало в груди. — Волк. Всё нормально.

Он сощурился, не прекращая скалиться. Только спустя долгую минуту послушал и отступил назад, давая мне место, чтобы я поднялся.

С громандным усилием я сел на снег, жмурясь от слабости и кружащейся головы. Волк оставался рядом, не торопясь отходить. Вместо этого он наклонил морду и обнюхал мою куртку, приоткрывая пасть.

Мне хотелось протянуть руку, чтобы коснуться его тёмной шкуры и потрепать по боку.

Волк бросился на свою подругу. На свою стаю. Защищая меня. Не стал останавливать ее словами, не стал раздумывать. Просто ударил и встал между нами, готовый отразить атаку снова. И ведь было даже неизвестно, чем это кончится.

«Почему ты говоришь на нашем языке?» — Бурая прижала уши, ощетинившись. — «Кто тебе позволил? С чего... ТЫ его слушаешь?»

«Он — друг,» — отчеканил Волк, снова низко зарычав. Не знал, что Волк считает меня своим другом, а не раздражающим куском человечины. Конечно, Волк интересовался моим миром. Как и я его. И он был вынужден терпеть меня, потому что я был его единственной надеждой. Но друзья? Это было выше моих желаний.

«ОН ЧЕЛОВЕК!»

— Не совсем, — я подогнул ноги. Решив, что лучше пока не вставать, а не то разозленная и сбитая с толку Бурая захочет снова броситься на меня. — Вернее, да, я человек. Но неправильный. Мы пока не выяснили детали.

«Не выяснили?» — Поза Бурой говорила о напряжении. Она не собиралась отступать. Не уверен, что она вообще собиралась меня слушать.

— Ну, я знаю ваш язык, а еще...

«ЗАМОЛКНИ.» — Рявкнула Бурая и сдвинулась. Волк совершил такой же шаг наперерез, низко рыча. Волчица быстро переводила глаза с Волка на меня и обратно. — «КАК ТЫ МОГ ПОДПУСТИТЬ ЕГО К СЕБЕ?»

«Ты предлагаешь мне умереть?»

«МЫ ИСКАЛИ ТЕБЯ. МЫ ЗВАЛИ.»

«Я не мог ответить вам.»

«ПОЧЕМУ?»

«Потому что люди бы пришли раньше. Слишком близко к ним. Слишком далеко от нас.»

«ТЫ НЕ ДУМАЛ ОБО МНЕ? ОБ ОСТАЛЬНЫХ? Я СБИЛАСЬ С НОГ В ПОИСКАХ. МЫ ВЕРИЛИ, ЧТО ТЫ ЖИВ, ХОТЬ И У СКЛОНА ПУТЬ ОБРЫВАЛСЯ. МЫ ДНЯМИ РЫСКАЛИ ПО ЛЕСУ. А ТЫ...ТЫ СВЯЗАЛСЯ С НИМ. С ЧЕЛОВЕКОМ.» — В голосе Бурой чувствовалась невероятная обида и скорбь. — «ТЫ БРЕДИШЬ. ЧТО С ТОБОЙ? ТЕБЯ ЖЕ НИКОГДА НЕ ВЛЕКЛО К ЛЮДЯМ. ТАК ПОЧЕМУ...»

«Потому что он не человек,» — рявкнул Волк. — «Я бы не стал звать семью. Ты бы стала? Конечно же нет. Никто бы не стал. Но пришел он и заговорил со мной. Он дал мне пищу. И он пытается вылечить меня от жала людей. Это все,» — Волк опустил морду, заглядывая мне в глаза. — «Не делает его человеком.»

«Но ты мог показать мне, где ты. Мы бы выслушали. Мы бы...»

«Выслушали так же, как ты его? Выслушивали бы предсмертные вздохи?» — Волк раздраженно повел ушами. Бурая уже не рычала. Хотя было ясно, что она все еще злится.

«Вожак бы понял,» — оскалилась она. — «Он всегда понимал.»

Волк не смотрел ни на меня, ни на Бурую. Я не знал, могу ли я что-то вставить, не накаляя отношения между ними. Бурая явно была здорово раздражена на меня и на Волка за то, что он меня выгораживал.

— Почему… почему вожак всегда понимал? — все же решился я.

Бурая глянула на меня. Мигнув, она словно собралась что-то сказать, но Волк перебил ее:

«Попробуй отыскать Вожака в лесной чаще. Попробуй убедить его прийти так близко к людям. Он ни за что не подступится. Никогда не пожертвует стаей ради жизни одного волка. Тем более,» — Волк снова обернулся, — «человека.»

«Ты сказал, он не человек.»

«Не человек. Но и не волк. Вожак бывает отчаянным, но он не глупец. Если этот человек слышит зов Леса, значит Лес защитит его и направит. Вожаку незачем рисковать своей жизнью или жизнью кого бы то ни было ради того, кто может оказаться не человеком.»

— Прекратите, — раздраженно прервал я. — Волки и люди, люди и волки, вожак. Вы просто рычите друг на друга и треплите нервы. — Я хмуро посмотрел на обоих, и все-таки обратился к Волку. — Что вожак всегда понимал? Ему незачем рисковать жизнью, но говоришь так, словно он мог. Почему он бывает отчаянным?

Волк молчал. Его глаза цвета темного янтаря недобро блестели, словно я снова обрабатывал рану и пытался перевязать человеческими вещами.

Бурая сощурилась. Затем она выпрямилась и сделала шаг вперед. Волк напрягся, но прыгать она явно не собиралась. Прошла еще немного вперед и села. У нее был красивый мех, на спине отливающий рыжиной на солнце, а щеки были почти светлыми, палевыми.

«Ты ничего не сказал?» — осведомилась Бурая.

— Не сказал что?

Волк показал зубы.

«Сказли для волчат. Для того, чтобы они не сомневались, Вожак защитит их от всего на свете.»

«Это не сказки. Ты прекрасно знаешь. Моя мать видела это своими глазами.»

«Бред полевых мышей,» — прорычал Волк, — «Мать видела, как луну подъедал орел.»

— Так о чем мне незачем знать? — Они вновь начинали спорить, а мне нужно было еще рассказать Волку про человека в лесу. — Что за сказки?

Волк снова промолчал. Бурая же наоборот, повернула ко мне голову и развернула уши. Близко она не подходила, а оглядывала пристально, внимательно. С меньшей враждебностью.

«Это не сказки,» — в ее голосе было столько уверенности, что даже если бы я хотел сомневаться, делать это было бы куда сложнее. — «Наш Вожак. Хозяин всех волчьих троп. Когда-то был человеком.»

Я моргнул. Смысл ее слов все равно остался мне непонятен.

Я просто не понимал, что она сказала.

Вожак. Был. Человеком.

Набор слов. Бессмыслица.

«В это верят только несмышленые волчата. Волки не могут становиться людьми.» — Рявкнул Волк так, что Бурая напряглась.

«Зато люди могут становится волками,» — волчица повела носом. — «Или ты забыл? Забыл, что говорят старшие, когда луна округляет бока? Забыл рассказы матери, что она шептала тебе перед сном?»

«Волки. Всегда. Остаются. Волками,» — Волк поднялся. Это, кажется, снова было готово перерасти в драку, а я толком не понимал, почему они ругаются. Впервые нить разговора ускользала. Словно все это было не со мной.

— Подождите, — я протянул руку, и Волк щелкнул зубами, не то для того, чтобы я замолчал, не то для того, чтобы я не думал касаться его. — Пожалуйста, я хочу послушать.

«Незачем слушать эти бредни.» — хмуро отозвался Волк.

«Будь это бредни, ты бы убил его тут же, как увидел. Ты бы не стал слушать то, что он говорит. А он бы не понял тебя,» — заметила Бурая.

Они переглядывались некоторое время. А затем Волк сделал шаг в сторону. Бурая издала гортанный звук одобрения.

— Так что значит «вожак был человеком?»

«Это и значит.» — Бурая вильнула хвостом, — «Все это знают. Только этот упрямец не хочет верить в очевидное. С рождения нам рассказывают о том, как велик лес. О горных тропах, об оленьих равнинах и о жизни и смерти. Лес — куда больше, чем мы видим вокруг. Больше, чем горы, чем деревья, чем земля под лапами, больше, чем наши сородичи и добыча.»

— Другой лес, — догадался я.

«Верно,» — склонила голову волчица. — «Лес всем нам отец и мать. Он кормит. Он заботится о нас. Скрывает от людей и открывает свои тайны. Мы его дети. А раз лес больше, чем его границы, то иногда его дети живут не только в нем самом, но и за пределами.»

Она выдержала паузу. Я подавил желание сказать ей, что я человек, а не глухой с задержкой в развитии, но прикусил язык и не сдвинулся с места.

«Дети леса могут долгое время не слышать зов родителя. И все равно рано или поздно приходят. Бывает такое, что дитя леса родилось человеком. Но людям не место в лесу.»

— Тогда что делать человеку, который слышит зов? — нахмурился я.

«То же и Вожаку. Многие говорят, что он родился волком с сердцем человека. Другие — что он вырезал волчье сердце, чтобы стать волком. Моя волчица-мать рассказывала мне, что Вожак был человеческим ребенком, которого оставили в лесу. Лес сжалился над бедняжкой, привел к нему старую волчицу, что согрела его теплом и вскормила собственным молоком. Она кормила его и кормила, обогревала горячим дыханием и облизывала языком, пока человеческий ребенок не превратился в волчонка. Я верю этой истории больше, чем какой-либо другой.»

— А что случилось потом?

«Сердце волчонка не стало волчьим. Лес подарил ему стаю, радость охоты, быстрые лапы, белоснежный мех и громкий голос. Волчонку все было мало. Его влекло к людям, хоть он и был сыном леса. И однажды он ушел.»

— Ушел? Как он мог уйти?

За всю мою жизнь был лишь раз, когда волк выходил за пределы чащи к людям. Лишь один раз, одна-единственная история. Никто до конца не мог объяснить мне ее. Многие в нее вовсе не верили, а многие при упоминании плевались через плечо, опасаясь темных сил.

«Он упросил лес вернуть ему человеческий облик. И лес вновь сжалился над ним. Тогда волчонок ушел.» — Я открыл рот, чтобы спросить, в чем же тогда смысл, но Бурая ощерилась, указывая, что это не конец истории. — «Никто не знает, что с ним стало. Никто не видел его после. Пока однажды, через много лун, в лесу не появился чужак. Шкура которого была белая, как снег, а глаза яркие, как солнце.»

Волк фыркнул.

— Лес позволил ему вернуться? Он ведь был с человеческим сердцем, — тихо произнес я, думая о том, как уступчива была Хозяйка по отношению к приемному сыну. У нее могли быть любимчики? Волк мог погибнуть тут, если бы не я, а не-волк-не-человек из истории Бурой мог играть в «хочу — не хочу».

«Не позволил,» — прорычал Волк. — «Потому что если этот волчонок и существовал, то он покинул лес навсегда. А наш Вожак волк с ушей до хвоста. Он родился волком. Волком и умрет.»

Бурая снова повела носом.

«Этого никто не знает. Но он вернулся, прибился к одной из больших стай, а затем стал нашим Вожаком. Все, что у него осталось от людей — это понимание, что они делают. Он оберегает нас от опасностей и многим спас жизни. Никто никогда больше не скажет, что у него человеческое сердце.»

Кое-что из этой истории я уже знал. Вожак — белогривый волк с желтыми глазами, это даже людям известно. Не просто один из вожаков расселенных по лесу стай, глава всех волков наших предгорий. Король королей, вожак вожаков, лучший из лучших. Конечно, я никогда не видел его собственными глазами; вожак умело прятался в своих владениях, но я много раз слышал о нем. Охотники говорили, что он хитер как дьявол, и ловкий, как кошка, а размерами с медведя. Атли тратил месяцы, чтобы отыскать его следы, а Греттир был уверен, что если Атли что-то и погубит, так это будет желание стать обладателем шкуры хозяина леса.

И все же, Вожак — человек? Это действительно напоминало сказку. С другой стороны, я разговаривал с волками, видел во снах образы, которых не мог объяснить, а болезнь еще не приковала меня к постели, хотя мой срок давно вышел. Если все окончательно едет с катушек, так почему волк не мог становиться человеком и обратно?

— Но вожак был... приемышем. Допустим, лес разрешил ему снова стать волком. Хочешь сказать, что таких, как вожак несколько?

«Те, кто родился с волчьими сердцами, всегда возвращаются. Им не место среди людей. Они — дети леса. Его часть. И когда возвращаются, они теряют свою людскую суть. Твой брат,» — Бурая показала зубы, оборачиваясь к Волку. — «Прав, говоря о том, что волки всегда остаются волками. Но люди нет. Люди, что рождаются детьми леса, порой приходят сюда и становятся его частью.» — Она помолчала еще немного, ожидая замечаний и возмущений от Волка, но в итоге добавила: «Возможно, Лес простил Вожака, потому что Вожак пообещал охранять всех детей леса. Потому что он знает мир людей и знает наш мир.»

Волк молчал. Я пытался сложить все, что знал, в голове.

Волк говорил о зове и раньше. Предполагал, что, возможно, я не человек. Но не рассказывал мне, что их Вожак тоже не совсем волк.

Я повернулся к нему, не зная, что сказать. Мне хотелось вскочить на ноги и наорать на него. Я столько времени проходил вокруг да около! Мне нужна была хоть какая-то зацепка. Даже старая волчья сказка. Хоть что-то! А он промолчал, заставляя ходить по кругу и сходить с ума от загадок.

— Почему? — только спросил я.

Взгляд его оставался спокоен.

«Потому что это — сказки.»

— Мне были нужны были эти сказки. Хоть что-нибудь! Ты знал, что такое бывает. Но ничего мне не сказал. Ничего! Только о том, что волки не разговаривают с людьми. И все!

«Успокойся,» — отозвался Волк. — «Я сказал тебе все, что следует.»

— Ты ничего не говорил, — обида подступила к горлу. — И чтобы случилось, когда бы ты поправился? Да ты бы просто ушел, предпочитая забыть обо всем, что произошло. Оставил бы меня здесь гадать до конца всей моей жизни, что это, к черту, было!

«Хватит.» — Волк совершил скачок, от которого я неловко отполз назад, хотя Волк нападать на собирался. Он хватил край моей куртки и несильно тряхнул. На мгновение я даже испугался, но он тут же отпустил, на оставив следов на материи. Волк понимал разницу в наших размерах и то, что меня нельзя хватать на руки; на них нет шерсти и они довольно полезные.

«Я бы не оставил тебя. Мы не забываем тех, кто спас нам жизнь. Я тебе обязан. Как бы сильно мне не было противно.» — Я возмущённо вздохнул, но Волк поднял голову, призывая выслушать. — «Я не верю в сказки про то, что у леса есть дети за пределами. Я не верю в то, что люди могут становиться волками, когда пожелают, а волки — людьми. Но ты понимаешь наш язык. Ты можешь оказаться в темном лесу. Этого недостаточно.»

— Недостаточно? — нахмурился я. Недостаточно? Да я часами голову ломал, как мне разгадать сны. Я до сих пор не понял, что вернула мне Хозяйка. Этого было мало?

«Это все не делает тебя волком. Говорят, люди и волки раньше жили вместе, помнишь? Мы так или иначе помним об этих временах. Мы ели одну еду, спали под боком у друг друга и видели одни и те же сны. Почему же отголоскам тех времен не достигать до нас?» — Мы с Волком смотрели друг другу в глаза. — «Я не буду искать Вожака только потому, что какой-то человеческий волчонок понимает наш язык. Я хотел убедиться, что ты действительно слышишь зов. Расскажи я тебе сказку о Вожаке, ты бы продолжал искать?» — Он выдержал паузу, чтобы я подумал. — «Вряд ли. Ты бы решил, что Вожак ответит на все твои вопросы. Ты бы искал не лес, а Вожака. И этим накликал бы беду.»

Я поджал губы. Наверное, Волк прав. Я и правда сосредоточился бы на Вожаке, а не собственных снах.

«Если я выживу. И если ты выживешь, Человек.» — Волк опустил морду, оказываясь так близко, словно хотел потереться головой о мой лоб. — «То я приведу к тебе Вожака, чего бы этого ни стоило. Но пока я ранен, а волков преследуют охотники. Он нужнее моим братьям и сестрам, чем тебе.Тебе нужно искать не Вожака, а лес. Потому что если ты истинно дитя леса, а Вожак хранит всех его за пределами, то он рано или поздно сам отыщет тебя.»

Я протянул ладонь, и на этот раз Волк сам уткнулся мне в грудь. Коротким, сдержанным движением. Затем он отступил.

Хотелось что-то сказать, да в голову ничего не приходило. Я не понимал, что это все значит. Волки — люди и люди — волки. Вожак, который когда-то был человеком. Бурая, отыскавшая Волка, и Волк, который пообещал мне отыскать Вожака во что бы то ни стало.

Неужели лес — не просто лес? Тогда, когда он стал таковым? Был ли он таким при наших предках? Как много людей превращались в волков, и как много волков — в людей?

— Мне надо принять это все, хорошо? И пережить. Я просто... запутался.

Бурая, кажется, ухмыльнулась. Я неловко достал рыбу (волчица с крайней брезгливостью смотрела, как Волк забирает у меня еду), а затем я втер в бедро Волка лечебную мазь. Мне нужно было идти. Обдумать то, что сейчас произошло.

Бурая шла за мной несколько ярдов, а затем все же остановилась, напряженно вглядываясь в редеющие деревья. Я невольно тоже остановился.

— Ты хочешь меня убить? — Невольно спросил я, оборачиваясь.

Волчица переступила с лапы на лапу.

«Хотела. Но теперь нет. Теперь я хочу поблагодарить тебя. Мой брат умер бы до того, как я отыскала его.»

Я помолчал, не зная, что ей ответить. Мысли путались.

«Ты носишь мало еды. Я сама буду охотиться.»

— У края леса мало еды. И много людей. Тут опасно. Кажется, где-то неподалеку медведи, — только сейчас я спохватился. — Я видел человеческие следы неподалеку.

Волчица сощурилась, а затем сделала невероятное — завиляла хвостом из стороны в сторону. Всего пара движений, но развернутые ко мне уши подсказали, что это был не угрожающий жест.

«Я — хорошая охотница.» — Заявила она, и я не смел ей не верить.

— Но можно мне все равно приходить? — попросил я у нее, если бы она захотела, то могла бы прикончить меня до того, как Волк учует мой запах или шаги.

«Разумеется,» — Бурая попятилась. — «Ты тоже дитя леса, я чую это, даже если мой сварливый брат отрицает это. Я не доверяю тебе. Но если ты докажешь, что в тебе больше волчьего, чем человеческого, то будешь мне братом не меньше, чем остальные.»

Идя домой через лес, путая следы и перешагивая поваленные деревья, я все еще думал о ее словах.

Братом не меньше, чем остальные.

На минуту, совсем долго, я задумался, если все, что они сказали, не старая легенда, а правда. Что если я — действительно один из них?

Я — дитя леса, брат Бурой, Волку, даже Вожаку. Такой же, как они. Волк. А волки не живут с людьми. Даже с ними не разговаривают.

Уйти в лес, стать волком, означало навсегда покинуть нынешнюю семью. Никогда больше не увидеть родителей, брата, бабушку. Друзей, Арвёста и Греттира, остальных. Позволено ли мне это? Готов ли я?

В конце концов, это, во всяком случае, лучше смерти. И, даже если придется выбирать, выбор этот нужно будет делать не скоро: Волк едва стоит на ногах. Кто знает, сколько я протяну?

О человеческих следах и фигуре в лесу я и думать забыл. Не замечал их, даже идя по ним.

Из-за всей этой перепалки я опоздал на работу. За обедом решил не идти в столовую, а остаться отработать хотя бы дополнительный час. Колль, впрочем, все равно освободил всех нас раньше, чтобы многие успели набрать воды.

Дойдя до дома и отворив калитку, я опустил глаза и заметил пятно в снегу у забора. Это было нечто, завернутое в холщовую ткань. Я поднял голову, чтобы оглядеться. Поблизости никого не оказалось. Некоторое время я стоял, рассматривая находку, не решаясь открыть. Чувство было такое, как когда вручают конверт с официальной подписью. Ты заранее знаешь, что там, все твое существо знает, и не хочет в это верить. И все же какая-то часть внутри тебя, нечто вечно алчущая и дрожащая в предвкушении диктует тебе открыть его. Потому что тебе нужно удостовериться, хотя все уже ясно и ошибки быть не может.

Пальцы сами собой прошлись по изогнутым краям, тонко выструганным плечам, спине и хвосту. Волк замер в прыжке, изогнувшись дугой и вытянув вперед лапы. Искусная, мелкая работа. Почти идеальная, если не считать, что глаз был немного не ровный — очевидно, настолько тонко, как он хотел, проработать было невозможно, потому он бросил эту идею, остановившись на половине, а затем попытавшись скрыть это. Но я видел слишком много резных дощечек и фигурок, чтобы упустить эту деталь.

Я сжал в руке изделие, пока в голове все приобрело цельные очертания. Кому я был нужен все это время? Почему силуэт показался мне таким похожим? Кто пытался достучаться до меня уже с неделю?

Я зажевал губу почти до крови. Аккуратно убрал дощечку в рюкзак, хотя мне хотелось с размаху бросить ее в кирпичный забор. Руки мелко дрожали от злости.

Двадцать

До обеда следующего дня я работал с трудом. И с таким же трудом выслушал Лодура, который рассказывал о собственных успехах — ему и его компании, которая насчитывала уже пятнадцать человек, включая ребят из соседей коммуны, все же удалось добиться, чтобы к ним вышли из здания департамента. Ничего конкретного им не сказали, разве что попытались разогнать по-хорошему. Лодур останавливаться на этом был не намерен. Люди заинтересовались им. Учителя говорили о бедах, которые он может навлечь на коммуну, если не на весь округ.

— Главное продолжать двигаться, — заявил он мне, наклоняясь ближе. — Я уверен, не только люди нашего возраста против. Только старшие более закоренелые.

Я пожал плечами. После встречи с Бурой я железно решил не ввязываться в этот процесс. Я должен держать во внимании лес и охотников, а не участвовать в протестах.

Во время обеда Лодур удалился, забрав с собой добрую цеха. В столовой было неожиданно пустынно. Клеитос предложил сесть со своими знакомыми, и я согласился, хотя разговор не клеился. Тот, кого я искал, в столовой так и не появился. Пришлось идти в библиотеку.

Сердце колотилось в груди.

Тук-тук-тук.

Нужно сохранять хладнокровие. Мне не до этого. У меня есть более важные проблемы.

Я отворил дверь и прошел мимо длинных книжных рядов, одеваясь в их тени. Библиотеку и правда можно назвать большой: будучи отдельным пристроем, она имело большой зал и даже второй этаж. Книг здесь много, не так много, как в больших городах. Наша гордость и достояние, которое годами помогало мне искать ответы на вопросы о волках, прошлом и будущем. Тут имелись даже тексты написанные во времена предков — старые и хлипкие, выносить их настрого запрещаось.

Искать мне пришлось довольно долго. Так что когда я увидел Фьора, который заполнял тару черными чернилами, я остановился, чтобы успокоиться. Почувствовав мой взгляд на себе, Фьор вскинул голову.

Я нехотя придвинулся. Вспомнилась вчерашняя утренняя картина: Волк и Бурая стоят друг напротив друга, между ними шагов двадцать, напружинили лапы, ощетинились, растрепали загривки. Мне тоже хотелось прижать уши и показать зубы, но я все еще обыкновенный человек.

— Зачем? — холодно спросил я. Фьор поджал губы, его взгляд рассеян. Меня раздражало в нем абсолютно все; начиная с того, как он стоит, до того, что ему приходилось опускать глаза, чтобы смотреть в мое лицо.

— О чем ты? — я по голосу знал, что он понимает, о чем я.

— Зачем эти игры? Что ты от меня хочешь? Я сказал, что не намерен с тобой разговаривать.

Наконец его взгляд уперся в меня. Ненадолго.

— Ты все время с Клеитосом. Я не мог застать тебя в одиночестве. И не мог заявиться к тебе домой. Мне не хотелось втягивать в это Турид. Поэтому я подумал, что ты можешь прийти, если я напомню тебе.

— О, спасибо, — процедил я сквозь зубы. — А то напоминаний о тебе мне не хватало! Да я прямо соскучился. Даже хочется спросить, почему ты не писал мне столько времени. Действительно.

Фьор с сомнением взглянул в лицо, но поняв, что это ирония, вновь принялся смотреть куда-то в сторону. Я достал из рюкзака дощечку, и протянул ее, взяв за край.

— Забери, — голос мой холоден.

Какая-то моя часть не хотела расставаться с изделием. Это была очень тонкая, искусная работа, на которую Фьор, наверное, потратил много времени. Он начал вырезать по дереву в восьми лет, с тех пор его навыки заметно возросли. Мне всегда нравилось как он может выдолбить из бездушного дерева сложный узор или фигуру. В детстве я рисовал для него наброски, он работал по ним, затем мы вдвоем красили фигурки. Парочка таких до сих пор стояла у меня на полке — я не мог заставить себя от них избавиться.

Фьор почти минуту глядел на дощечку в моей руке.

— Это подарок.

— Я его не принимаю.

Фьор с трудом подбирал слова или просто тянул время. В конце концов я шагнул ближе, заставив его попятиться, и положил дощечку на стол.

— Пожалуйста, — голос у Фьора тихий, но настойчивый. Я видел, как он готов преградить мне путь, только знал, это усугубит все еще сильнее. — Просто выслушай меня.

— Нет, — огрызнулся я, собираясь уже отвернуться от него и уйти прочь. Мне нечего тут делать. Стоило отдать резного волка Турид. И попросить Бурую откусить Фьору палец, как только она его увидит.

— Неужели для тебя это ничего не значит? — Фьор вдруг потерял терпение. Он оказался передо мной, от чего я тут же здорово напрягся. Двигался он медленно, но и я не в лучшей форме.

— Не приближайся, — процедил я.

— Мы столько лет были друзьями. А теперь ты даже выслушать меня не можешь. Почему?

— Почему? Может быть потому что ты и твои подпевалы толкнули меня на лед и оставили умирать? Может быть потому, что друзья так не поступают? Что думаешь? — я повысил голос и с трудом удержался, чтобы не треснуть его. — И после этого ты возвращаешься и смеешь возмущаться, почему я с тобой не разговариваю, Фьор? У меня было право пристрелить тебя еще тем утром, когда ты заявился в коммуну. Я думал, тебе хотя бы хватит совести больше не приставать ко мне, но нет, ты снова и снова настаиваешь на разговоре. У тебя есть хоть капля уважения к другим? Немного сострадания?

У меня в запасе еще много слов, но они совершенно бессмысленны. Вот бы он исчез и больше никогда не появлялся. Я настолько зол на Фьора, что мне даже больно на него смотреть. Открытая рана, которая постоянно кровоточит.

— Я просто... — Фьор говорит громче. — Мне надо извиниться, хотя бы для себя. Я знаю, это эгоистично, и ты меня никогда не простишь. Можно мы... — Фьор выдыхает. — Можно мы поговорим пять минут? И потом я отстану. Правда. И ты можешь меня ударить. Столько раз, сколько захочешь.

Хотелось забить его до смерти. Хотя я не желал ему смерти. Она мне ничего бы не принесла. А вот если он от меня отстанет, будет легче.

— Ладно, — коротко ответил я.

— Ладно?

Я ударил его кулаком в лицо. Сначала наметился в глаз, но это было бы слишком. Попал я хорошо, хоть бил не из-за всех сил. Драться меня учил Арвёст, потому что ему больше не хотелось вытаскивать меня из ледяной воды.

Фьор отшатнулся, неловко ухватился за стол, осел. На нас удивленно таращились двое детей, стоящих у стеллажей, выглянула из-за своего места библиотекарь. Фьор, вероятно, ждал еще одного удара, но я уже сложил руки в карманы. Нельзя же избивать его у всех на виду.

— Я это заслужил, — сдавленно сказал Фьор. Ошарашенный ударом выпрямился он с трудом.

— Заслужил, — удовлетворенно согласился я. Надо было ударить еще раз.

— Давай сядем.

Мы сели за читательский стол. Фьор глубоко, почти обреченно выдохнул.

— Мне жаль, — начал он. — Я бы хотел извиниться. За тот случай.

— Ты о том, что ты уехал, не попрощавшись, или о том, что ничего не сделал, когда я провалился под лед?

— Обо всем, — Фьор прошелся ногтем по тыльной стороне своей исцарапанной ладони. Это отвлекало. Я переводил глаза с его лица на ладонь и обратно. — Я не хотел, чтобы все так получилось. Прости меня. Мне... мне так жаль, правда. Мне бы хотелось хоть как-то загладить свою вину.

— Хюмир толкнул меня в озеро. А ты стоял и смотрел. Как ты собираешься заглаживать вину?

— Я растерялся! — вскрикнул Фьор. Я сложил руки на груди. — Послушай, мне... мне было тринадцать. Когда ты оказался на льду, я хотел сказать, что это перебор. Я хотел остановить их. А потом лед треснул, и я просто... испугался. — Фьор наконец взглянул мне в глаза, а затем закрыл лицо ладонью, словно попытался спрятаться. Мне на мгновение показалось, что он не притворяется. — Это было так страшно. У меня сердце замерло. Я смотрел, как ты проваливаешься в воду и пошевелиться не мог. Не верил в происходящее. Это словно... страшный сон, и я вот-вот проснусь. Но я не просыпался. Судри оттащил меня прочь. Он сказал, кажется, что надо бежать, пока нас никто не увидел. Уносить ноги. И я не мог сопротивляться, потому что я… не знаю. — Фьор потер глаза, а затем отнял ладонь от лица. — Все тогда было не по-настоящему. Я понял, что наделал, когда уже был далеко. И я вернуться туда, после. Я не знаю, зачем, но я просто хотел сделать хоть что-то. Но увидел лишь темноту.

Если Фьор правда возвращался, то, может быть, действительно ничего не увидел.

Когда я провалился под лед, вода сковала меня ужасом и холодом, я еще инстинктивно пытался сопротивляться. Это меня и спасло. Мне удалось ухватиться за край, вытолкнуть свое тело из-под толщи воды. Но сил было недостаточно, я снова провалился, на этот раз повинуясь судьбе. Она почему-то была благосклонна — чьи-то сильные руки ухватили меня, потянули наверх. Я был уже не в состоянии осознать, что происходит. Только потом узнал, что Греттир и Арвёст в ту ночь пришли на другую сторону озера порыбачить. Все случилось так быстро. Арвёст прыгнул в воду, не задумываясь, вытащил мое трепыхающееся тело на устойчивый лед, а потом и берег. Греттир сбросил с меня верхнюю одежду, растер, закутал в свою дубленку. Вместе они дотащили меня до их дома, а я очнулся ближе к утру, когда приехал отец с врачом. Все произошло так быстро.

— Предки, — сипло произнес Фьор. — Я думал, что ты утонул. Погиб из-за меня. Сам был готов в воду прыгнуть.

— И что тебя остановило? — может быть, это было слишком, но я не собирался сглаживать углы.

— Не хватило решительности, — Фьор покачал головой. — Я вернулся домой, и оказалось, что ты жив. Я никогда такого облегчения не испытывал. Вся эта ссора... была такой глупой. Все наши ссоры. Я был так рад, что ты жив.

— Так почему не пришел тогда, раз был так рад? — я криво улыбнулся уголком губ, щурясь. Фьор говорил убедительно. Верить я ему не хотел. Фьор, которого я знал много лет, был человеком чести. Он всегда держал слово, всегда старался мириться, как бы сильно мы не ругались. А после того, как я едва не умер, он даже не пришел. Просто исчез.

— Ты бы не захотел меня видеть. Я это знал. Теперь я понимаю, как это было глупо. Но тогда это казалось правильным. Выждать время, чтобы ты оправился. Переждать. Я хотел навестить тебя, очень хотел, но я боялся, что могу услышать. — Фьор ненадолго замолчал. — А потом отец предложил мне отправиться в Новую Скандию. И я согласился. Потому что не знал, как продолжать жить со всем этим. Теперь я понимаю, — он выпрямился. — Это тоже было ошибкой. Я не должен был исчезать. Мне стоило поговорить с тобой. Мне стоило сделать хоть что-то.

Я поджал губы.

— А зачем сейчас вернулся?

Фьор снова посмотрел через меня. Этой привычки у него раньше не было.

— Я знаю, это… очень жестоко. Но там было еще хуже. Здесь я чувствовал себя одиноко, а в Новой Скадии я просто сходил с ума. Мне было тошно. И противно от самого себя. Я начал пить, чтобы забыть это, в итоге стало еще хуже от того, насколько я жалок. Мне не хотелось ни разговаривать, ни куда-то идти, ни сопротивляться этому. Я думал, это пройдет. Что я справлюсь. Но я не смог. Я думал о том, что натворил каждый день. Мы... мы дружили с раннего детства. А я все разрушил за какой-то час. Я чуть не убил тебя. — Фьор наконец сфокусировал взгляд. — Поэтому я решил, что даже если ты не простишь меня, уж лучше здесь, чем там. Так я хотя бы смогу быть рядом с родителями. И Турид. Поэтому я вернулся. Я хочу все исправить. Хотя бы настолько, насколько это возможно.

— Как мило, — я недоброжелательно усмехнулся. — Ты и обо мне подумал. Правда, конечно, мог сделать это заранее. Хотя бы тогда, когда я говорил, что Хюмир не внушает доверия.

— А что мне было делать? — В голосе Фьора скользнула обида, и я удивленно вскинул брови. Он принялся вновь расчесывать руки.

— Да прекрати в конце концов, — зарычал я.

Фьор остановился, сцепив зубы так, что заходили желваки.

— Мы всю жизнь провели вместе. У меня не было друзей кроме тебя и Турид. Мне никто был не нужен. А ты просто... ты просто променял меня на Клеитоса.

Я застыл, хмурясь. Его слова ударили меня. Сбили с ног.

— Что? — переспросил я, не до конца уверенный в том, что услышал то, что услышал.

— Мы... — Фьор потер ушиб на скуле, который отекал и превращался в полноценный синяк. — Мы постоянно были вместе. Я думал, что так будет вечно. Надеялся, что когда мы вырастем, то уедем втроем куда-нибудь, будем заниматься всем, чем душе угодно. Но потом... — Фьор нахмурился. — Рядом с тобой поселился Клеитос. И я просто потерял тебя. Вы днями напролет чем-то занимались вместе.

— Я звал тебя присоединиться, — фыркнул я. — Но ты всегда находил причину для отказа.

— Все говорили, какой Клеитос хороший. Умный, внимательный, добрый. Такой идеальный, что отнял у меня лучшего друга в два счета. Я не мог смотреть, как вы смеетесь над своими шутками. Не мог смотреть, как ты отдаляешься все сильнее. Поэтому и завел дружбу с Хюмиром и Судри. Но даже это тебе не нравилось! Я никогда не считал их своими друзьями. А знаешь что? — в глазах Фьора светилась обида. — Я не слушал тебя на зло. Хотел, чтобы тебе было обидно, если не больно. Хотя бы в половину, как мне.

Молчание. Я не двигался, как и Фьор. Сказанное им было открытием. Мой мир покачнулся. Я увидел то, чего не замечал ранее — я в действительности начал проводить времени с Клеитосом больше, чем с Фьором. С новым знакомым было интересно. Он много чего знал. У него были другие интересы. Я и не задумывался, как это все выглядит со стороны Фьора.

— Почему ты не сказал об этом раньше? — я опустил руки на стол. Мне и правда не стоило так резко отвечать на все попытки Фьора поговорить.

— Потому что я… я просто не мог. — Фьор тоже положил руки перед собой. — Я пытался заговорить пару раз, но ты не понимал. Я не хотел ругаться. Мы итак тогда часто ссорились. Я решил, что больше не нужен тебе.

Серое солнце светило из окна, наполняя библиотеку ярким светом. Кто-то тихо переговаривался, стоя за стеллажами, шуршала бумагами библиотекарь. Я недолго вслушивался в это, понимая, насколько я был зациклен только на том, что сделал Фьор. Не я.

— Прости, — наконец выдавил я из себя, и это далось нелегко. — Мне нужно было понять это раньше.

— Ничего. Это уже не важно, — печально отозвался Фьор. — Я просто хотел извиниться перед тобой. Сказать, что мне не все равно. И никогда не было все равно. Я правда сожалею, что так вышло. Если тебе понадобится любая помощь, ты можешь всегда обратиться ко мне.

Я качнул головой, не зная, что ответить. Все еще злился, но теперь потому, что он ничего не сказал мне. Так и молчал, пока ситуация превратилась в плачевную. Я не собирался менять Фьора на Клеитоса. Почему я вообще должен был выбирать? В итоге, спустя четыре года мы сидели друг напротив друга и выговаривали то, что уже давно не имело смысла.

— Я не знаю, смогу ли я простить тебя, — честно признался я Фьору.

— Я понимаю, — еще более печальнее заметил Фьор и горько усмехнулся. — Ты с детства стоял на своем.

— Надо было выслушать тебя тогда. Надо было... черт. — Я недовольно растер костяшки, — теперь я думаю, не стоило бить тебя. Одновременно с этим мне хочется ударить тебя снова. Ты придурок, Фьор.

Теперь он смотрел на меня без опаски. Впервые его глаза показались мне знакомыми.

— Если хочешь, можешь ударить еще.

— Нет, — я помотал головой, — так или иначе, я готов остаться добрыми знакомыми в знак нашей старой дружбы. В общем я понимаю, почему ты испугался.

Фьор слабо улыбнулся. Он протянул ладонь, и я пожал ее. Это прикосновение отдалось далеким воспоминанием.

— Можем даже сидеть за столом все вместе. Только, пожалуйста, не преследуй меня в лесу. Я хожу туда, чтобы побыть наедине с самим собой. А заметив тебя с утра, я здорово разозлился. Никому не говори, что я бываю там.

К моему удивлению, Фьор вопросительно наклонил голову.

— В лесу? — я кивнул в ответ. — Но я не заходил в лес с тех пор, как уехал.

Я усмехнулся.

— Это не смешно, Фьор. Мы же только что разобрались с недомолвками.

— Я не лгу. Мы с Турид каждый день ходим вместе до ее работы. Я бы не стал поджидать тебя у дома или преследовать. Только сегодня оставил волка у ворот. — Фьор нахмурился. — Подожди, хочешь сказать, что ты в одиночестве бродишь затемно в лесу, а кто-то преследует тебя?

Мое сердце пропустило удар.

Только сейчас я вспомнил. Фьор всегда провожал Турид по утрам. Я знал это, потому что я замечал их по дороге на работу. Потому что Лодур подтрудинал над этим.

Это был не Фьор. Тот силуэт в лесу был на него не похож. Следы не принадлежали ему.

По коже пробежал озноб.

— Зачем ты гуляешь по лесу в одиночку? Это небезопасно. Почему лес? Ты мог бы прогуливаться с таким же успехом по улочкам. И теперь ты говоришь, что кто-то преследует тебя?

— Неважно, — бросил я, подавляя панику. — Я подумал, что это ты. И с деревянным волком совпало. Вот и все. Силуэт показался мне знакомым. Наверное, это кто-то из здешних шел по своим делам.

— А вдруг нет? Вдруг это конфедераты? Или что похуже. Охотники уже загоняют волков. Вдруг ты наткнешься на одного, он выстрелит, не рассмотрев цель? — Фьор нахмурился сильнее. — Тебе не следует ходить туда в такую темень.

Ох, как он был прав. Мало того, неподалеку бродила медведица. Мне не следовало туда ходить. Мне-человеку. Мальчику из коммуны. А того, кого Бурая могла посчитать братом, в лесу ждали и звали. И я не мог этому противиться.

— Я не захожу далеко. Буквально прохожусь мимо больших деревьев и назад. Разгадаю эту загадку позже. Но обещай мне, — серьезно сказал я Фьору. — Что никому не скажешь о том, что я хожу в лес. И за мной не сунешься.

— Ходить в лес по темноте запрещается. — Не сдавался Фьор. — Не просто так. Там же заплутать можно за минуту. Сколько людей исчезало в лесу?

А сколько не-людей? Это еще предстояло выяснить.

— Я не захожу далеко. Я же сказал, — надавил я. — Мне не потеряться, когда забор перед моим носом. Я не отхожу в чащу. Только если меня поймают за этим, могут возникнуть проблемы. Так что чем меньше людей знает об этом, тем меньше шансов. Понимаешь?

Я сделал акцент на последнем слове. Волк для меня превыше всего. Я должен был защищать его от чего бы то ни было. Повезло, что сейчас Фьор не хотел спорить со мной. Козырь, которым я поспешил воспользоваться.

— Ладно. Я обещаю. — Фьор помолчал. — Но будь там осторожнее. Не стоит туда ходить.

Мне оставалось надеяться, что он все еще держит свои обещания.

— Наверное, Турид тебя ищет.

Фьор кивнул, убирая прядь светлых волос с лица.

— Скорее всего.

Фьор одним движением заполнил чернилами контейнер для печатной машины и отставил его подальше от края. Я в последний раз взглянул на резного волка, но все же в руки его не взял. Вместе мы выбрались в коридор.

Фьор открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут из-за поворота возник Ирса. Он налетел на меня с такой силой, что я едва ли не повалился, утягивая его за собой. Он согнулся, тяжело дыша и в этот миг его длинное тело задрожало от напряжения. Я схватил его за локоть. Куда он так спешил? Ирса ведь всегда пренебрегал физическими упражнениями.

— Я тебя нашел… — он глотнул еще воздуха, и на сердце потяжелело от нехорошего предчувствия.

— В чем дело?

— Они... — она снова вдохнул, — они обвинили Лодура в хранении запрещенных книг!

Цельный

Снег, выпавший с прошлого вечера, скрипел под ногами, пока мы бежали вдоль главной улицы к зданию департамента. Я не до конца понимал, что происходит, чего от меня ждут и что предстоит делать, но останавливаться не собирался. Фьор бежал следом, на ходу путаясь в широком шарфе, который не успел повязать. Ирса, измученный беготней, отставал.

Мы оказались на площади вовремя. Я осмотрел собравшихся — множество людей высыпало на улицу, отвлекшись от рутинных дел, замкнуло площадь в плотный круг. Собравшийся на казнь зрители.

Тут были продавцы лавок, и скучающий люд, и проезжие, и все те, кого увел с собой Лодур. Я протиснулся вперед, как тут кто-то окликнул меня. Я развернулся на звук и увидел Турид, пробивающуюся сквозь толпу ко мне.

— Он совершит нечто глупое, — сказала она мне, и посмотрела так, словно я обязан был помешать этому.

Я протиснулся вперед, ближе, чем стояли ошарашенные зрители, невольные свидетели, коллеги и даже те, кто пошел за Лодуром. Остановился я только тогда, когда двигаться дальше было уже невозможно.

Внутри кольца стояли солдаты, по несколько штук с каждой стороны. Я бы хотел, ужасно хотел, чтобы солдатская форма была зеленой с нашивками на плечах в форме золотых жуков.

Но одеты они были в черное, а на нашивках красовался серебряный дракон-змея, который запирал в кольцо собственного тела молот. Такой же знак, который красовался на флаге на здании департамента.

Легион Федеративного Республиканского Содружества.

На другой стороне кольца двое солдат держали под руки мать Лодура. Женщина с волосами цвета льна не сопротивлялась. Обвисла на руках, стеклянным взглядом уставившись вперёд, в центр круга.

Там стоял Лодур. Его никто не держал, видимо потому, что солдат вокруг и так было достаточно. Лодур не выглядел растерянным. Или загнанным в угол. Он даже не ощетинился. Просто стоял, развернув плечи и упрямо подняв голову. Несгибаемый.

— Найдите Цезаря кто-нибудь, — голос Фьора казался далеким, словно я слышал его сквозь стену, хотя стоял он близко.

— Уже сделали, — тихо ответил кто-то. — Дважды посылали, еще никто не вернулся.

Перед Лодуром стоял пропретор. Рядом с ним остановился командующий когортой, широкоплечий человек с лысой головой.

Позади пропретора лежала гора какого-то мусора.

Это был суд. Вернее, его жалкая пародия. У Лодура не было защиты. Только свидетели. Его обвиняли. И решали, что с ним делать.

— Именем закона Республиканского Содружества, — громко произнес пропретор. — Я постановляю, что вы, Лодур Хольм, в силу обвинения за учинение беспорядков, мелкий разбой и хранение запрещенных книг, должны быть наказаны. Вы будете заключены под стражу до вынесения приговора, — пропретор сделал паузу и продолжил чуть тише, — а затем вы отправитесь в окопы на семь месяцев.

Пропретор не имел право постановлять подобное. В окопы отправляли только настоящих преступников, сроком от года, который шел в окопах не за два, а то и три. Окопы находились в Мертвом Просторе — глубокие широкие ямы, самые близкие к местам, где упали когда-то бомбы. Радиация там зашкаливала. Пять лет в окопах — и человек напоминал живой труп.

— Так же у вас будут изъяты и сожжены все экземпляры запрещенных книг. Приговор не подлежит оспариванию.

Командир поднял руку, чтобы отдать приказ легионерам. Тут молча стоящий Лодур улыбнулся. Так, словно приговор был для него радостной новостью и обещанием счастливой жизни. Мое сердце ускорило бег.

— «Приговор не подлежит оспариванию», — громко повторил Лодур, голос его прогремел над головами людей. — Так вы говорили, когда вырезали людей Конфедерации и Восточной Коалиции? Так вы говорили, когда Верховный Консул приказывал пустить пулю в лоб неугодным, что высказывались против объединения? Так вы говорите каждый раз, когда кто-то выходит вперед с недовольством и протестами?

— Увести, — приказал командир. Солдаты тут же подступили к Лодуру.

Надо было срочно что-то придумать. Нельзя стоять и смотреть.

— По правилам международного суда я имею право на слово, — рявкнул Лодур, шагая вперед — Если понятие чести и здравого смысла для вас пустой звук, имейте уважение по крайней мере перед законом правосудия.

Пропретор поджал губы. Люди вокруг зароптали. Берси, стоявший неподалеку от меня, крикнул что-то поддерживающее. Некоторые другие ребята Лодура тоже принялись кричать.

— Пусть говорит, — пророкотал пропретор.

Командир знаком отдал приказ. Солдаты отступили, Лодур заулыбался еще шире.

— Своими действиями вы доказываете мою правоту, — Лодур развернулся к толпе людей и солдатам. — Федеративное Республиканское Содружество годами вдалбливает нам в голову, что заботится о нас. Что бдит, пока мы спим. Что с ним мы в безопасности и спокойствии. Что оно сделает все, чтобы произошедшее с предками не произошло вновь, и мы отстроим цивилизацию на руинах прошлого. Вы видите это?

Лодур прошел ближе к людям, разворачиваясь не к своей компании, а к незнакомцам.

— Я просто мальчишка из маленькой коммуны. Позади меня стоят мои друзья. Таких, как я, во всем севере тысячи. Но стоит сказать мне о том, что я недоволен порядками громче, чем в шумной зале столовой, так наше любимое Содружество, — он вновь обернулся к солдатам и пропретору, — присылает за мной целую когорту легионеров. Словно я опасный преступник. Террорист. Убийца. — Лодур выдержал паузу, хмурясь на пропретора, пока тот стоял, не двигаясь. — Они вламываются в мой дом. Они хватают мою больную мать. Обыскивают мою комнату и конфискуют книги, половина из которых даже не является запрещенными. Солдаты делают это по приказу пропретора. И вот в чем вопрос, — Лодур оскалился. — Имеет ли право пропретор так поступать без решения средней коллегии?

— Высшим чинам незачем знать о подобном хулиганстве, — буркнул командир легионеров.

— Правда? А легионерам есть за чем вламываться в дома к беспризорникам? Мы с вами содержим эту армию. Отстегиваем по трети своих зарплат каждый месяц. Для чего? Чтобы бравая армия защищала нас от подростков, которые выходят на улицу, не собираясь что-то поджечь? В отличии от вас, уважаемый пропретор. Вы собрались жечь книги, мои книги, некоторые из которых являются последними из существующих экземпляров. Уничтожать их — преступление против человеческой истории. Что уж сказать, люди спят спокойно!

— Вы закончили? — процедил сквозь зубы пропретор. — Уводите.

— Я только начал, — рыкнул Лодур, но его уже подхватили солдаты. — Это только начало! Вы затыкаете любого, стоит ему только нелестно отозваться о вас! Содружество превратилось в диктатуру тирании!

— Подобными высказываниями Вы лишь усугубляете свою участь, — прошипел пропретор.

— Развести костер, — приказал командир, пока Лодур яростно сопротивлялся. Я чувствовал движение позади меня, но никто не решился противостоять солдатам. От отчаяния я бездумно сделал шаг вперед. Стоящий рядом Берси схватил меня за руку, дергая назад.

Ближайший к горе книг солдат поджег факел, и тот красным огоньком смерти вспыхнул на фоне темнеющего неба. Лодур дернулся с такой силой, что его едва удержали двое солдат. Я не мог отвести взгляд от факела. Солдат опустил его, и за долю секунды ценные реликвии, редкие книги и даже обычные записи Лодура охватило огненное марево. Люди вокруг загнанно вздохнули, а мое сердце, кажется, готово разорваться от тоски. Лодур издал что-то схожее со стоном и смертельно побледнел. Солдаты приближаются к костру, чтобы самые смелые не посмели выхватить еще не охваченную пламенем книгу. Реющее пламя подбросило в воздух черный пепел, хищно шипя.

Это конец.

— Вы не сможете ломать восстание вечно! — за спинами солдат раздается сдавленный восклик, кажется, Лодур укусил солдата, скрутившего ему руку. Тот с силой зарядил ему тяжелой рукой по затылку.

Раздался выстрел.

Мое сердце ушло в пятки, а внутренности прилипли в желудку. В короткий страшный миг кажется, что это кто-то из легионеров выстрелил в Лодура.

Толпа расступилась, явив глазам Цезаря. Следом за ним шел дядя Клеитоса, Варли, хмурясь, с ружьем в руках. Теперь мне ясно — он выстрелил в небо, чтобы привлечь внимание.

— Добрый день, пропретор, — тон у Цезаря почти властный. — Пожалуйста, отпустите мальчишку.

Пропретор поморщился, ни он, ни командир не отдал приказ. Правда солдаты тут же перестроились. Словно в отклик на их действия из-за толпы вышли еще несколько людей. Среди них отец Клеитоса, мой отец, знакомые по лицу охотники, которые вечно ходят за Атли. Все с ружьями в руках.

— Если вы так реагируете, значит ли это, что все, о чем он распинается, правда? — Цезарь произнес это, как заученный текст.

Я встретился взглядом с отцом. Он медленно перехватил свою винтовку. Почему он здесь? Неужели Цезарь позвал его, потому что готовился к наихудшему сценарию?

— Он совершил преступление. И будет осужден по закону, — не сдался пропретор.

— И каково его наказание? — осведомляется Цезарь.

— Они назначили семь месяцев в окопах! И сожгли книги! — крикнул кто-то с нашей стороны.

Цезарь покачал головой.

— Не слишком ли много для деревенского юноши с ветром в голове?

— Это дискредитация правительства. За это требуется соизмеримое наказание. — Пропретор раздражен появлением конунга. У него нет над Цезарем большой власти. Если он прикажет взять и скрутить его, дело придется иметь со всеми окружающими коммунами.

— В таком случае, разве его судьбу не должен решать судья? У пропреторов нет права выносить приговоры. — Цезарь будто вправду удивлен.

Пропретор пожевал губами.

— Для подобного не следует привлекать такую значимую фигуру, как судья.

— Ну, если для подобного не следует, то, полагаю, проступок не так велик. Мальчишка не заслуживает оков только потому, что изъявил свое недовольство. Давайте так, мы заплатим две тысячи крон как штраф, и мы забудем об этом. Вы уже и так сожгли его книги.

— Это не рынок, чтобы торговаться. Не думайте, что можете просто так купить представителей закона и порядка.

— Но тут их нет, — задиристо произнес Варли. — Тут только вы, пропретор.

— Вы сами сказали, это не стоит внимания судьи. Мы проследим, чтобы такого не повторилось. Мы уважаем Содружество. Но мы также защищаем наших людей. От чего бы то ни было, — спокойно продолжил конунг.

— Порой людей стоит защищать от них самих, — раздраженно отпарировал пропретор. Слова Варли здорово задели его. — Мы не можем позволить поселить этому мальчишке террористические идеи в головах будущего поколения!

— И что вы сделаете в следующий раз? — вставил Лодур. — Убьете меня или отрежете язык и руки, как в старые времена?

— Стоит ли позаботиться об этом сейчас? — хмуро отозвался легат, теряющий терпение.

— Мы чтим закон. Только сейчас это не выглядит, как закон, написанный Содружеством. Это выглядит самоуправством, — заключил Цезарь.

— Вы обвиняете меня в самоуправстве? — пропретор сузил глаза.

Мой отец вышел вперед.

— Если содеянное не стоит такого внимания. Лодур должен быть наказан, но не подобным образом. Такие наказания выносятся при более тяжких преступлениях и членом судейской коллегии. Менее серьезные наказания, вроде уплаты штрафа, может налагать и пропретор. Подобный суд недействителен, — он говорил тихо, но твердо, даже пропретор немного стушевался.

— Суд не может быть приведен в более традиционной мере. Пока судьи нет, его замещаю я. — Пропретор оглядел собравшихся и продолжил. — Здесь даже нет обвинителя и защиты, хоть свидетелей и предостаточно. Суд, проведенный в моих полномочиях, самый близкий к традиционному в данном случае.

— Если вы собираетесь провести наказание на потеху толпе, то, может быть, Лодура и стоит выслушать? — осведомился один из охотников.

Люди зароптали. Солдаты тоже забеспокоились. Один только обвиняемый стоял в центре этой бури и слабо улыбался, глядя в глаза пропретору.

Яне мог не восхищаться его спокойствием.

— Вы нарушаете закон, — рявкнул пропретор Цезарю в лицо. — Вы оговариваете решение представителя Содружества!

— Это вы нарушаете закон, — конунг тоже повысил голос. — Вы не имели права врываться в дом юноши только за его резкие выражения.

— Верно! Это самоуправство!

— Содружество должно защищать людей, а не упекать их в окопы!

— Правосудия!

Публика начала бесноваться. Легат отдал приказ и солдаты снова расформировались, чтобы сдерживать толпу. Стоящие рядом с Лодуром наконец отпустили его.

— Молчать! — крикнул пропретор. — Разойдитесь!

— Это все, что вы можете, пропретор. — Лодур выступил вперед. Ребята вокруг меня, заслышав лидера, замолчали, и от этого на площади стало гораздо тише. — Вы можете только затыкать людей. Говорить им о законах, правилах, о том, что решение департаментов неоспоримо. Содружество всегда знает, как лучше, да? Но правда в том, пропретор, что вы препираетесь, защищаетесь армией и уже давно не говорите с народом. Правда в том, что вы поднимаете налоги, и при этом даже не в состоянии оплатить ремонт водонапорной башни. Правда в том, что вы заставляете нас работать на фабриках, заводах и в окопах, а потом запрещаете въезд на юг только потому, что вы относитесь к нам, как к животным. Но мы не животные. И мы не позволим вам помыкать нами.

— Лодур, — резко осадил его Цезарь.

— Замолкни, пока я не вынес приговор о заключении, — прошипел пропретор, испепеляя Лодура взглядом.

— И что? Вы запрете меня в подвалах, заставите трудиться в окопах, кинете в Мертвый Простор, а дальше что? Я окажусь одним из тех, кто гниет на костях предков, пока Содружество будет глубже пускать свои ядовитые корни повсюду, крича, что мы все равны. Продолжая сегрегацию и самоуправие. Это не будет продолжаться вечно. Так вы только отсрочите нашу месть. Когда-нибудь нас станет так много, что вы больше не сможете постоянно упрекать нас в тюрьму. Сырт Фрейра уже тому пример.

— Уведите его, — приказал пропретор, сжимая ладонь в кулак. Солдаты сдвинулись с места, но Цезарь тоже отмахнул рукой, показывая, что если солдаты хотят драки, они ее получат.

— Мы пройдем через снег и лед босиком, лишь одна ненависть согреет нас. Мы пойдем на все, только бы свергнуть тех, кто прячется за спинами солдат и уютом мехов, пока мы часами торчим на холоде и задыхаемся на предприятиях, только бы прокормиться. Мы объявим войну, и по крови она не будет уступать ни войне при объединении мира, ни войне прошлого. Мы располземся, как мор, и окончим этот проклятый век несчастья. И начнем с таких, как вы. — Лодур уже вплотную подошел к пропретору. — Предателей Фьордланда. Крыс, которые прикрываются властью и затыкают всех неугодных, лишь бы пригреть свое пузо и собрать больше денег!

Голос Лодура гремел, подобно грому. Говорил он четко и уверенно. Пропретор краснел от ярости с каждым его словом. Лица легатов мрачнели. Цезарь был бел, как мел.

А затем, словно в страшном сне, пропретор просунул руку во внутренний карман своего пальто и выхватил револьвер.

Цезарь, наверное, не видел этого из-за спины Лодура. Да и многие не видели, потому что их взгляд был прикован к Лодуру, а не пропретору. Но я стоял сбоку и видел. Прекрасно видел металлический блеск на корпусе оружия, обезумившие глаза пропретора и его палец на курке.

И тут до меня дошло.

Как и Вожак в лесу, я никогда не смогу выбрать сторону. Я слышал зов леса, оставаясь человеком. А это означало, что я оставался в этом мире. Мире ружей, книг, притеснения, недомолвок и войн. Я все еще был членом своей семьи. Я был другом людей, стоящих за моей спиной. Человеком во всем понимании этого слова. И как человек, и как дитя леса, я обязан защищать свою стаю. Не волчьи лапы, не острый нюх, не знание волчьего языка делает тебя волком. А ярость, с которой ты готов защищать себя и свою семью, решительность, непоколебимая храбрость, с которой волки бросаются на противника, который вдвое больше их. На верную смерть.

Я был человеком. Но еще я был волком.

Где-то там, за сотнями миль, люди шли за Катехизатором на верную смерть, люди пели о свободе и равноправии. Не зная, услышат ли их песню, не ведая, изменит ли их жертва что-либо. Только Катехизатор начал с большого города. Он творил слова, говорил и говорил, пока множество мнений, интересов, решений не стеклись расплавленным железом ему в руки, из которого он смог выковать меч. Что было у Лодура? Горстка подростков и людей постарше. И многие встали перед солдатами, плечом к плечу, чтобы отбить его у служителей Содружества. И это чего-то стоило. Лодур был единственный, кто был способен разжечь пламя и донести его жар до сердца.

Если он умрет сейчас из-за приступа ярости, на этом все закончится.

Я знал эту историю. Я уже видел ее когда-то. Менялись декорации, менялось время, менялись судьбы, менялись причины. Но суть всегда была одна и та же.

Теперь я слышал ее. Старую песню о воинах, набат барабанов, крик вёльв, призыв богов, указывающих биться до последней капли крови. Все мы — стая, ведь волки страшны не поодиночке, а вместе. Алеет вражеский стяг над полем, блестит сталь в свете звезд. Битва пролегла маревом сломанных костей, разрубленных кольчуг, разрубленных шей, воем убитых. По пятам ходила смерть, протянувшись кругом погребальных костров и спущенных на воду ладьей. Неважно, сколько врагов, ведь выигрывает тот, кто умел в бою.

Я вспомнил.

Расстояние между мной и Лодуром удалось приодолеть за два скачка. Я толкнул его, вытесняя локтем, заставив повалиться на землю. Выбросил вперед руку и услышал грохот.

А затем все прекратилось.

За мгновение я вспомнил все: от утреннего разговора с волками до того, как я впервые вышел на улицу, пробуя на вкус белый, пушистый снег. Я вспомнил улыбку Турид, шепот Хозяйки, как она отдала мне то, что всегда принадлежало по праву. В короткий миг я услышал песнь, громогласную, далекую песнь, веками разливающуюся по этой земле. Песнь, в которой пелось о храбрости, страсти и жизни.

«Мучениям — мгновение, смерти — вечность.»

Черное дуло смотрело мне в глаза. Я все еще держался за рукоять, чувствуя свои пальцы на пальцах пропретора в перчатке.

Затем я позволил себе выдохнуть. Ощутил северный ветер, целующий в затылок, ноющее сердце и что-то теплое на своей щеке. Время, растягивающееся, подобно меду, наконец разогналось до привычного ритма.

Я был жив. Жив, как никогда прежде.

Я заставил свои пальцы напрячься, выхватил револьвер из рук пропретора. Он почти не сопротивлялся. Его лицо отражало ужас, сомнение и замешательство. Я протянул ладонь к лицу и стер что-то теплое и липкое на лице, а затем посмотрел на пальцы.

Кровь. Боли не было. Всего лишь отметина, оставленная едва ощутимым прикосновением пули.

— Какого... — сипло произнес Лодур позади.

Я решительно вскинул глаза на пропретора, а затем вытянул руку и кинул револьвер под ноги. Пропретор отшатнулся от него прочь, будто тот был ядовитой змеей.

— Мое имя... — голос мой дрожал, и мне пришлось выдохнуть. — Мое имя Ялгтай Ликайя, и я обвиняю пропретора своей коммуны в покушении на убийство Лодура Хольма, свидетелями которого являются все находящиеся здесь.

Люди вокруг все еще оставались тихими. Я отступил назад, подальше от пропретора, который еще не обрел дар речи. Не стоило поворачиваться к нему спиной, как и к легату.

— Как... — наконец прошептал пропретор. Руки у него дрожали.— Ты не...

Но я знал, что посмею. Я уже это сделал.

Я наклонился и помог подняться на ноги Лодуру, который не до конца понимал, что происходит.

— Это клевета, — сдавленным голосом заявил пропретор. — Он вынудил меня. Вынудил!

Легат не сдвинулся с места. Он переводил глаза с меня на пропретора и обратно.

Позади послышался шорох. Я обернулся, увидев, как мой отец опускает ружье и проходит вперед.

— Я выступаю свидетелем, — коротко произнес он.

По толпе пронесся шорох. Люди в ужасе переговаривались, смешались, сбившись в кучу. Это напомнило мне сон, который поведал мне Волк: мешанина серых спин и волки, воркующие перед умирающим незнакомцем.

А потом по другую сторону от меня из-за людей вышел Клеитос. Он выглядел взволнованным и таким растерянным, что я понял, сейчас он, возможно, едва не пережил сердечный приступ.

— И я, — голос у Клеитоса был сдавленный, — выступаю свидетелем.

— Я выступаю свидетелем. — Поднял руку Варли.

— Я выступаю свидетелем, — Эхом повторил Фьор, выбираясь вперед.

— И я тоже! — громко воскликнула Турид, бросившись ко мне, чтобы встать рядом. — Я тоже выступаю свидетелем.

Мои друзья, знакомые, родные, люди, которых я не знал по именам и люди, с которыми я прожил всю жизнь, толпа людей все громче наполнялась звуками. Они снова и снова повторяли фразу: «Я выступаю свидетелем».

Пропретор попятился назад, сломленный такой мощной волной обвинений. Он покусился на жизнь их собрата. Волка из их стаи.

— Отзови обвинение, — потребовал он, глядя на меня. — Пожалуйста.

Люди кричали громче и громче. Теперь и солдатам пришлось отступить.

— Отзови обвинение. Прошу.

Если пропретор совершает покушение на убийство, его судят в два раза строже. Снимут с поста и отправят в окопы на десять лет как минимум.

— Отзови обвинение, — вновь попросил он. — А я... отзову свое. Твой друг будет оправдан.

Но я продолжал молчать, хмуро глядя на него.

— Чего ты хочешь? — Наконец сдался пропретор.

— Я хочу, чтобы вы оставили Лодура в покое и в впредь не имели к нему никаких обвинений. Я хочу, чтобы вы отказались от права судить его, изымать у него имущество и наказывать. Я хочу, чтобы вы дали слово при легате легиона Республиканского Содружества, что не станете мстить мне и арестовывать меня или мою семью.

— Это бессмыслица! — пропретор задрожал от негодования. — Я не собирался убивать его!

Толпа позади ревела. Внутри меня клокотала такая уверенность, какую я не чувствовал за всю жизнь. Люди позади кричали о победе, и песнь их не уступала к красоте волчьим.

— Хорошо! Хорошо, я даю клятву перед предками, перед старым миром и новым. Я даю клятву, и Ингиред Раккан, главнокомандующий когорты легиона Содружества, является свидетелем моей клятвы. Я отзываю свои обвинения в сторону Лодура Хольма и оправдываю его.

Я коротко кивнул. Затем повернулся и взглянул на Цезаря. Тот принялся утихомиривать толпу.

— Я отказываюсь от своего обвинения, — сказал я, — Но это не значит, что мне не хватит храбрости обвинить Вас вновь.

Я развернулся и пошел к толпе. Люди кричали, кто-то мешал с грязью пропретора и оробевших солдат, кто-то ликовал, скандируя о справедливости. Люди пропускали меня, хватали за плечи, обнимали, снова принимались гнать пропретора и когорту обратно в здание департамента. Вокруг костра, который минуту назад был символом невежества, мы впервые объединились и превратили его в символ горько-сладкой, первой победы.

Первый костер перемен.

Виса III. Двадцать два

— Да уж, малой. Горбатого могила исправит. Если бы я знал, до чего ты жаждешь смерти, тогда из воды бы и не вытаскивал.

Я улыбнулся, следя за тем, как Греттир чистит затвор своей винтовки и проходится чистой тряпкой по корпусу. Он то и дело поднимал на меня взгляд, качал головой, цыкал и снова опускал. Однако, я знал — он мной гордится. Пусть и ворчит.

После произошедшего по коммуне тут и там слышались недовольные возгласы. Многие хотели снова созвать собрание, Цезарь же медлил, утверждая, что всем стоит для начала обдумать случившееся. Жители разделились на два лагеря: одни говорили, что всё правительство Содружества прогнило насквозь, другие утверждали, что не стоит судить подобное по одному лишь пропретору. Даже в шайке Лодура произошли изменения: многие покинули ее, испугавшись реальной опасности, другие наоборот предпочли присоединиться.

— Ты правильно сделал, отказавшись от обвинения, — заметил Лодур, стуча костяшками пальцев по столу. Мы сидели на кухне в его доме в окружении книг. Потеря библиотеки была страшным ударом, но многие пытались хоть как-то облегчить ее; тащили из дома старые запыленные тома, дарили новые экземпляры с наилучшими пожеланиями. Лодур искренне радовался, когда среди книг находились непрочитанные или редкие. — Если бы ты не поменял своего мнения, средняя коллегия сразу же прислала бы нового. Не скрепленного клятвой при свидетелях. Нынешний же выиграет нам время. А мне оно сейчас необходимо.

— Думаешь, он сдержит обещание? — я протер ладонью старую книгу. Она была написана на общем языке, обложка простая, обветшалая, с одним лишь названием «Консуэло» на сером картоне.

— У него нет выбора. Вся коммуна помнит о данном слове. Департамент силен, однако, ему не выгодно поддерживать решения пропретора, против которого настроено целое поселение. А сам пропретор будет держаться за место до конца.

Я кивнул. Мы еще не обсуждали, что будем делать дальше. Зато теперь я был уверен, что пойду за ним. После произошедшего я не мог стоять в стороне.

Клеитос эту идею не поддерживал. Был в ярости из-за того, с какой готовностью я выскочил под дуло револьвера, не попробовав крикнуть или отвлечь внимание на себя. Никакие аргументы на него не работали, а когда я еще и рассказал о том, что мы поговорили с Фьором, Клеитос, кажется, вообще перестал слушать.

— Ты — упертый осел, творящий что душе вздумается, не раздумывая ни минуты! — Клеитос схватил меня за плечи и хорошенько тряхнул. Я этому не сопротивлялся. — Нельзя так безалаберно относиться к собственной жизни! Если тебе все равно, подумай о родителях. О друзьях. Обо мне, в конце концов! Жизнь тебя ничему не учит. Ни-че-му. — Клеитос тряхнул меня еще раз. — Хочешь, чтобы все повторилось? Оказаться в озере или под дулом?

Я попытался утихомирить его. Это не сработало. Вечером после произошедшего он несколько часов отговаривал меня от моего решения участвовать в кампании Лодура, и ушел крайне раздосадованный своей неудачей. Мать, узнавшая о произошедшем от соседок, долго обнимала меня и целовала лицо. Бабушка обозвала бестолковым, Фрисур — героем. Отец ничего не говорил вплоть до следующего утра. Только потом, когда я собирался к Волку, он вошел в мою комнату, недолгое время стоял молча, следя за тем, как я одеваюсь. А потом произнес:

— Твои с Лодуром начинания не приведут ни к чему хорошему. Только лишь к новой войне и новым бедам.

Я натянул свитер.

— Если это остановит тиранию и сбросит запреты, я согласен сражаться.

— Сражаться будешь не ты. Из-за ваших спорных идей сражаться будут все. Старики. Женщины. Дети. Это может затянуться на много лет, — он сделал паузу. А затем сел на край кровати, жестом приглашая меня сесть. Я уперся на край стола и сложил руки на груди. — Содружество делает ошибки в своей политике. И я признаю это. В свое время, чтобы объединить материк, Коалицию и нас, оно повергло полмира в войну. Это должно стать тебе уроком. — Отец поджал губы. — Благими намерениями выложена тропа в ад.

Я фыркнул, недовольно смотря на него. Он ответил мне строгим взглядом.

— Содружество силой заставило другие государства и общины вступать в союз. Теперь у него самые многочисленные военные силы, уступающие только Конфедерации, но и та почти сломалась, когда Содружество подчинило себе сильных союзников. В этом суть: Содружество установило контроль, и теперь верхние слои греются под лучами солнца и распивают вина, в то время как мы все вынуждены работать, не разгибая спины. Они уже запрещают нам выезд! А что насчет Восточной Коалиции? Ты видел тот кошмар, который устроило Содружество, когда люди попробовали вернуть свои права.

— Вот именно. И я не хочу, чтобы это повторилось. Ты просто... — Отец качнул головой, словно пытался сосредоточится на словах. — …ты никогда не видел войны. Гражданской войны. Если все зайдет слишком далеко, Содружество введет на Фьордланд основные военные силы, не маленькую когорту, а настоящий, целый легион. И, в отличии от местных солдат-северян их не станет мучать совесть. Да, Содружество стесняет нас, но лучше так, чем кровавая бойня.

— Лучше так? — я глухо рассмеялся. — Лучше загибаться на заводах и фабриках, пытаясь выжить на морозе, среди диких зверей, чем попытаться сопротивляться? Ты этому меня пытаешься научить? Смирению? Разве не ты почти каждый день талдычишь мне не сдаваться? «Не смей умирать, сынок, ведь тебя ждет великолепное будущее на фабрике. Возможно, ты дослужишься до управляющего!». Ради этого мне стоит жить?

— Я пытаюсь образумить тебя. Хочу, чтобы мои дети жили как можно дольше, а не бросались под пули или ввязывались в войны.

— Я не могу жить только потому, что вы с мамой хорошие родители! — ощетинился я в ответ. Отец нахмурился сильнее. — Забудем обо мне. Ты хочешь, чтобы Фрисур всю жизнь горбатился на фабрике? Стирал руки в кровь? Тебе-то, как ветерану войны, досталась пенсия и высокая должность, а он? Он даже в школу толком не ходит, потому что постоянно болеет и капризничает. Исключений не будет. Я не хочу такого будущего для своего брата.

— Может быть, он и будет всю жизнь работать на фабрике. — Тише сказал отец. — Но это будет лучше, чем гибель.

Я глубоко вздохнул. На отца мои убеждения не работали. Я злился, но ничего с этим поделать не мог. Он устал, я видел это. Слишком старый для войны, слишком истлевший для сопротивления. То, что случилось на востоке во время восстания его сломало. Я понимал, почему он не хочет пережить это снова.

— Люди Восточной Коалиции начали слишком поздно. — Я все же сел рядом с отцом. — Это был крик отчаяния. Слишком слабый. Слишком быстрый. У них не было плана, не было четких целей. Ни лидера, ни продуманных действий. Кто-то первый взял ружье, остальные прокричали клич. Это была месть. За убитых, покалеченных, сломленных. Люди просто ударились об стену, которую Содружество выстроило вокруг себя. Именно это превратило восстание в бойню. У нас все иначе. Ты видел Лодура. Он способен заставить людей себя слушать, заставить людей пойти за ним. У него много хороших идей. И мы не одни. Есть еще Катехизатор. Мы ведь уже одержали несколько побед! На востоке у людей была лишь искра, но Лодур и Катехизатор способны разжечь огонь, который осветит людям путь.

Отец поджал губы.

— Все что я увидел — это то, что твоего обожаемого Лодура могли пристрелить, как мародера. И на этом бы все закончилось. Ты говоришь об огне, но этот огонь не осветит путь. Он сожжет тебя и твой дом дотла.

— Вот поэтому ему нужны люди. — Я сжал ладонь в кулак, силясь подобрать слова. — Ему нужен я. В одиночку никто не справится. Нужен кто-то, кто будет прикрывать спину. Кто-то, кто будет рядом и поддержит.

— И это будешь ты? Не слишком ли ты много на себя берешь? — Голос отца похолодел еще сильнее. — Ты порой едва стоишь на ногах. Кашляешь кровью и не можешь уснуть от боли. Спеси в тебе больше, чем во взрослом, но на ней одной ты долго не удержишься. Я рад, что у тебя есть увлечение, которое помогает тебе бороться. Только не бери на себя много.

Я молча встал. Поднял с пола рюкзак, проверил в кармане свой нож.

— Я понял. Значит, я должен противостоять болезни, только когда ты этого хочешь. Как только я делаю что-то неугодное, я сразу слабый и немощный, и слишком много брать на себя не нужно. Ну, я пойду, пока мне еще не опасно ходить на работу.

— Ялгтай, — окликнул меня отец. Я обернулся, уже положа ладонь на ручку двери. Отец немного помолчал, а затем медленно выдохнул. — Я лишь только хочу, чтобы ты приготовился к разочарованию. Этот путь не пройти без крови. Это всегда требует жертв. И я не всегда смогу быть рядом, чтобы помочь.

— Я знаю, — серьезно отозвался я. — Понял, еще когда заболел.

— Нужно разработать план, — Лодур потер переносицу. Его темные глаза гуляли по всей комнате, словно он пытался зацепиться за что-то. Левая рука теребила рыжую прядь. — Содружество все еще молчит на эту выходку. Долго это продолжаться не будет. Им не выгодно, ведь тогда люди могут почувствовать свою безнаказанность.

— Мне казалось, они хотя бы попробуют замять это дело. Хотя бы откупом. Деньгами на починку водонапорной башни.

— Раньше, может быть, они так и поступили, — Лодур откинулся на спинку стула, щурясь в потолок. — Но не теперь. Для них мы последствие действий Катехизатора. Он это начал в одной фюльке, подхватили другие. В отношении последователей политика должна быть такой же жестокой, как и в отношении Сырта Фрейра. Так что действовать стоит решительно.

— Не думаю, что стоит идти напролом. Сырт Фрейра гораздо более многочислен, чем Скёльдские горы.

— Я похож на идиота? — усмехнулся Лодур. — Мы не будем долбиться в ворота и осаживать крепость, имея при себе две лопаты. Торопиться тоже не следует. Правда, есть у меня одна мысль. Я бы хотел оставить ее при себе до лучших времен. Но, поверь, такого представления ты больше нигде не увидишь.

Лодур недобро подмигнул мне. Я напряженно провел пальцем по краю чашки, пытаясь убрать налет. Слова отца вернули сомнения. Что нас отличает от Восточной Коалиции? Многие среди нас знакомы с войной. Больше ружей. Больше пороха. Мы закаленнее. С другой стороны — слабее, потому как никаких новейших разработок, или военной техники мы не имеем. Даже если соберется весь север, легион разобьет его подчистую.

— Значит, война? — Я поднял глаза на Лодура. Тот морщился, смотря на блеклый свет, вырывающийся из окна. День был пасмурный.

— Полномасштабная война должна быть последним исходом. Катастрофа. Мы сейчас здесь только потому, что когда-то давно наши предки решили перекинуться ядерными боеголовками, не задумываясь о последствиях. Открытый бой на костях старого мира способен окончательно сгубить последнее, что у нас осталось. Будем действовать осторожно. Связывать им руки. Смещать неугодных и продвигать своих. Тех, кто будет защищать наши интересы. Война, но подпольная. Это будет непросто. Сдаваться я не собираюсь. — Лодур повернулся ко мне. — И ты, надеюсь, тоже.

Я коротко кивнул. Лодура это устроило. Он потянулся через стол, а затем вытащил из небольшой стопки какую-то книгу.

— Рад, что ты со мной. Важно иметь рядом того, кому ты доверяешь. И я, разумеется, безмерно благодарен тебе за спасение. — Он протянул мне книгу. — Этого мало, чтобы отплатить тебе за спасение моей жизни, но надо с чего-то начинать.

Я взял у него из рук книгу. «Архетипы и коллективное бессознательное», значилось на обложке.

— Не оригинальный текст, но выжимка. Выменил у старика-букиниста.

Я внимательно смотрел на обложку. Мне очень хотелось верить, что в этой книге будут хоть какие-нибудь ответы на мои вопросы.

— Спасибо. Это важно для меня.

Лодур пожал плечами. А затем улыбнулся уголком губ.

— Не забывай, что ответы иногда могут прятаться в самых неожиданных местах.

Где искать ответы теперь стало понятнее. Правда, вопросов было столько, что я не знал, откуда подступиться. Лес все еще порой показывал мне сны, пытаясь странными видениями донести что-то до меня, Лодур дал мне книгу. В конце концов, Бурая тоже пролила свет на то, что некоторые из волков были не совсем волками. И на то, кем являлся я.

Это все еще не отвечало на вопрос, как это все связано. Черное дерево тоже имело здесь какой-то вес, но пока я не мог понять, какой именно.

Я вспомнил записку Лодура и слова доктора Йофура. Волки в лесу — бывшие люди, переболевшие черным деревом. Больной, утверждавший, что превращался по ночам в зверя. В симптомах черного дерева никогда не значилось «несет бред о том, что разговаривает с волками». Оно действовало по-разному, убивало по разному, и мало кто жаловался на странные сны. Действительно ли черное дерево связано с волками в лесу или это всего лишь удачное совпадение?

Вожак, который умел превращаться в человека, черным деревом явно не болел. То есть болезнь никак не связана с этим? Или же я был прав, и многие умирали от лекарств, а не от самой болезни? Раньше, чем лес позовет их?

Вся эта смесь метафизического и реального сильно трепала мне нервы. Именно поэтому, как только у меня выдалось время, я пошел навестить Греттира с Арвёстом. Мы собирались на охоту: проверить силки и попробовать подстрелить кабана-секача, которого Греттир видел пару дней назад на опушке.

Я застал их во время ссоры. Ругались они всегда громко, но никогда не рукоприкладствовали, какой бы ни была причина. А причина была довольно большая, дотягивала Арвёсту почти до середины бедра, серовато-бурая, с небольшими аккуратными рожками и белыми пятнами на морде и ушах.

— Поверить не могу, что ты купил козу, — в пятый раз повторил Греттир. — Мы договаривались на птиц. Я мог понять перепела, куропатку, гуся, черт с ними, с тетеревами. Но это, — Греттир указал на мирно стоящую козу. — Это не птица. Это недоразумение.

— Это не «недоразумение». — Почти обиженно отозвался Арвёст. От своей покупки он, кажется, был в восторге. Любовно гладил козу по темной спинке и чесал за ухом. — Это Эсмеральда. В честь красивой девушки из книги. У нее тоже была коза и...

— Пропади пропадом со своей Эсмеральдой! — перебил его Греттир. — И знаю, была у нее коза, только вот, кладя руку на сердце, Эсмеральдой ее не звали.

— Она может жить в сарае. Выделим ей место, а весной построим загон. — Арвёст упрямо глядел на Греттира, будто ребенок, упрашивающий оставить у себя зверушку. — Она полезная. Будет давать молоко, которое мы можем пропадать на рынке. Или делать из него сыр.

— Предки, ты и сыр варить умеешь? Что ж мы жили столько времени, как мыши у плохого хозяина? Ну, смотри только чтобы вместо сыра кисель не вышел, а то я не уверен в твоей грамотности — в последний раз ты купил вместо птицы козу!

— Коза не сложнее птицы, — фыркнул Арвёст. А затем, помолчав, заметил, — ты вечно ворчишь.

— Да я пол севера отходил, чтобы сбежать от женитьбы и ведения хозяйства, а ты предлагаешь мне коз разводить! Да лучше бы мне нож в спину всадил!

— Многие держат коз, — попытался я убедить мужчину. — Это же молочная, не шерстяная. Они неприхотливее, чем олени или овцы.

— Я понять не могу, вы когда спеться успели? Твоя семья коз держит? — Греттир с прищуром обернулся ко мне. Его глаза ничего хорошего не сулили, да и врать не было смысла.

— Ну... нет. Только птиц. Раньше еще были олени, но отец говорит, на них надо тратить больше времени…

Греттир снова повернулся к Арвёсту. Тот, похоже, готов был драться за Эсмеральду. Он сказал что-то резкое в сторону Греттира на родном языке, и тот возмущенно фыркнул. Его родное наречие я знал неплохо, но слово явно было крепкое, такое, которому он меня не учил.

— Спросим у Ловиз. Или еще кого-нибудь. — Арвёст снова погладил Эсмеральду. Та темным носом ткнулась ему в руку, а затем попыталась боднуть головой. Это, кажется, окончательно растрогало мужчину. — Мы тут уже столько лет живем. Что плохого в том, чтобы завести хозяйство?

На это Греттир фыркнул и неприязненно посмотрел на козу, хотя больше ничего не сказал, видимо смирившись. Я подумал, будет ли Ловиз так уж рада отвечать на вопросы по поводу Эсмеральды. Турид, которая была в курсе всех сплетен, не раз говорила, что Ловиз все ждет, когда Арвёст позовет ее замуж. Но мужчина все равно отдавал предпочтение жизни на окраине деревни с Греттиром. А купленная коза явно намекала на то, что Арвёст пока не собирается менять образ жизни.

— Так мы пойдем? — спросил я, продолжая держать ружье Арвёста в руках.

После случившегося я чувствовал себя как никогда бодрым. Почти также, как со мной это было раньше.

— Да-да. — Греттир забрал у меня ружье, поднялся и передал его Арвёсту, ткнув его мушкой в грудь. Эсмеральда попятилась от него, встревоженно заблеяв. Я улыбнулся, услышав звонкий голос. Арвёст, фыркнув, забрал двустволку. — Привяжи свою подружку куда-нибудь.

Вместе с Арвёстом (который сохранил гордое выражение лица, даже когда Эсмеральда начала жевать его рукав) мы завели козу в сарай, оставили ее вне досягаемости до всего, что можно сжевать, а потом высыпали немного сена прямо на пол.

— Она ему понравится, — заявил Арвёст, пока я трепал козочку по спине. — Вот увидишь. Он всегда сначала ворчит.

Греттир ждал нас у просеки. Лес около дома Арвёста и Галкая был немного реже. Деревьям приходилось взбираться по каменистой почве горы, а нам подниматься на яры, спускаться в небольшие седловины и обходить овраги, которые оставляли после себя деревья, разламывая почву своими корнями.

Я шел за Греттиром, который лучше всех знал эту часть леса. Он вполовину так не любил охоту, как Атли, но она кормила Греттира большую часть его жизни, так что охотиться он умел. Арвёст же, который больше предпочитал рыболовлю (и, что стало довольно неожиданным, козоводство), шел за моей спиной, изредка останавливаясь, чтобы проверить ближние тропы на наличие следов.

Ходить с кем-то по лесу было странным. Хоть это была и не та, моя часть, лес все равно оставался лесом. Я недовольно высматривал волчьи следы и вслушивался в тихое шуршание снега под ногами, ощущая тревожную тоску у себя на сердце.

Следы, что я находил с утра, так и не исчезли, как бы сильно я этого ни желал. Я бы хотел верить, что это охотник или кто-то, что выходит на прогулку засветло, но вера в это таяла с каждым днем.

Зато Волк с появлением сестры быстрее пошел на поправку. Я понимал, что это потому, что Бурая могла согреть его по ночам и таскала еду. Она и правда была хорошей охотницей — сегодня она выскочила ко мне на встречу из-за деревьев с большим беляком в зубах. Добродушно помахала хвостом в знак приветствия, а затем мы молча отправились в волчье логово. Несмотря на все заверения Бурой, что она не доверяет мне, этого почти не чувствовалось, особенно на фоне замкнутого недружелюбного Волка. Я думал, они все такие, как мой новый друг, однако, его сестра была гораздо общительнее. Она меньше интересовалась людьми, зато засыпала меня вопросами о снах и о том, как я живу такой: без шерсти, с крючковатыми лапами.

«Не понимаю, как люди могут так выживать. Даже со своей меняющейся шкурой. Дети у Вас тоже рождаются лысыми? Полностью?» — Бурая обхаживала меня со всех сторон, пока Волк пережевывал добычу, напряженно поглядывая на нее.

— Да, — я старался сидеть ровно, иногда поворачиваясь вслед за ней. Бурая была красавицей, хоть вблизи я видел не так много волков. Я не уставал ей восхищаться. У нее был пушистый, лоснящийся мех, аккуратные ушки и узкая морда. Трогать я ее не решался. Волк привык совсем не сразу, с чего Бурой было мне разрешать.

«Бедные создания,» — сочувствующе заскулила она.

Я показал волчице все, что было у меня в рюкзаке. Каждый предмет Бурая внимательно обнюхала. Книги осторожно потрогала лапой. Фыркнула на баночку с мазью. Бутыль с водой покатала по снегу. Похоже, ее очень забавлял звук жидкости, ударяющейся о стенки. После схватила в зубы и хорошенько встряхнула; сталь стойко выдержала такое обращение, но все же на корпусе остались заметные отметины. Некоторые рисунки в альбоме она тщательно рассматривала, но, кажется, не очень поняла применение моим каракулям. Лизнула рукоять моего ножа и сообщила, что деньги неприятно пахнут. После она даже сунула нос в сам рюкзак, но поняв, что это не бесконечный кладезь «забавных человеческих штук», немного расстроилась.

«Говоришь, что я привязываюсь к людям,» — Волк низко зарычал, смотря на блестящие от любопытства глаза Бурой. — «А сама из кожи вон лезешь, чтобы посмотреть на все, что у него с собой.»

«Он не человек!» — возмутилась Бурая. — «Я же думала, что он человек. Но это оказалось не так. Значит, я могу узнать, что он носит с собой в этой... этом...»

— Рюкзаке, — подсказал я.

«Именно.» — Бурая махнула хвостом, а Волк, фыркнув, принялся вылизывать свои лапы. Мне думалось, что он чувствует себя обделенным, но глядя на то, как он умиротворенно лежит неподалеку, я думал, что он наоборот рад спокойствию.

Человека Бурая тоже видела, но следить за ним опасалась.

«Он не подходит близко.» — сообщила она, и принялась таскать мой бедный шарф по снегу, изредка поднимая голову и встряхивая ей, не разжимая зубов, отчего тот трепался в воздухе. — «Обходит нору стороной. Возможно, он знает, что мы здесь, всегда двигается по дуге. Он идет по твоим следам, а потом все время уходит.»

«Ты кому-нибудь говорил о нас? Кто-то мог выследить тебя?» — Волк повел ушами, следя глазами за развлекающейся Бурой.

— Нет. Никому. Я говорил, что хожу в лес с утра, но тем, кто в лес не суется. Я осторожен. Я путаю следы. Но он все равно у меня на хвосте.

«Значит будь еще осторожнее. Если он нас выследил, то нам несдобровать.» — Низко пробурчал Волк.

— Я знаю. Не знаю, может следует... самому выследить его. Зайти в лес и притаиться. Только не ясно, когда он приходит. Может раньше. Может позже.

«Ночью я никого не слышала в лесу.» — Заметила Бурая. — «Я прошлась по округе. Пусто. Возможно, он приходит рано утром или после тебя.»

— Я видел, как кто-то выходил из леса. Вероятно, раньше. Что ему тут нужно в такую рань? Не понимаю.

«Следует убить его. Раньше, чем он убьет нас.» — Недовольно буркнул Волк.

Я задумался.

— А что если... что если это такой же, как я? — Волки вдвоем посмотрели на меня. — Вдруг он тоже дитя леса?

Волк издал что-то схожее между фырканьем и рыком. Бурая подошла ко мне вплотную и положила шарф у моих ног. А затем вытянула шею и прошлась грубым языком по моему лбу. Я зажмурился, не двигаясь и не защищаясь. Это был искренний, почти материнский жест, которым она пыталась образумить волчонка-недотепу, строящего пустые теории.

«Это человек,» — со строгой лаской сообщила она. — «Я уверена.» — Волк глухо зарычал, и Бурая кинула на него обиженный взгляд. — «Я не слишком умею вас различать, но он пах по-другому. Не так, как ты. И ведет себя иначе.

— Пахнет по-другому? — Я поднял измятый шарф со снега. Его здорово потрепало.

«Да,» — Бурая вернулась к брату и села рядом. — «Словно он не отсюда.»

Это замечание крутилось у меня в голове. Я смотрел на отпечатки ботинок Греттира, который продвигался вперед. Пах по-другому.

С одной стороны, откуда тот, кто за мной следит, если не отсюда? Соседняя коммуна? Какой-то правительственный рекрут? С другой стороны, я уверен, что Бурая не часто обнюхивала людей. Может быть, она решила, что все люди пахнут, как я. Только волчий нюх в сто раз острее, чем у людей. Может быть Бурая правда учуяла, что человек нездешний?

Еще одна загадка в копилку.

В первых силках никого не оказалось, а вот во втором запутался горностай. Зверек пищал и бился, пытаясь вырваться из ловушки и тихо рычал, глядя на нас глазками-пуговками. Арвёст передал Греттиру нож, и тот, осторожно прижав зверька к земле, одним движением убил его.

Алая кровь брызнула на снег, горностай дернулся, тут же затих. Я смотрел, как Греттир осматривает его на наличие отметин и ран. Голову забивали мысли об отце. Следах. Волках. Я размышлял, прав ли отец на самом деле, и ждет ли впереди война. Если это так, значит, мне придется стоять за свое дело. Я не был уверен, что я смогу убить человека. Даже если это будет необходимо. Вряд ли у меня хватит храбрости.

— Мда, так пойдет, много на зиму не наскребем, — Греттир подождал, пока с горностая стечет кровь и перевязал ему задние лапы. — С налогами та же беда. Да и война в двери постучать норовит.

— А вы... — я невольно зацепился взглядом за изуродванное ухо Греттира, вернее за то, что от него осталось. — Вы что думаете про этот случай?

Они оба выдержали паузу. Видимо, попытавшись сбросить объяснение на другого. Но в итоге заговорил Арвёст:

— Ничего.

— Ничего?

— Говорили же об этом. Если Цезарь скажет свое решение, то придется идти. Если появится шанс избежать этого, то лучше оставаться в стороне.

— Нейтралитет, чтоб его, — отозвался Греттир.

Я нахмурился.

— Сохранить нейтралитет? То есть, ничего не будете делать?

Греттир обернулся, чтобы встретиться взглядом с Арвёстом. Затем оба посмотрели на меня. Греттир протянул мужчине зверька и принялся устанавливать силок заново. После мы продолжили путь. Все молчали.

— Но это ведь… — я перебрал пальцами на ружье. — Это не работает. Я пытался стоять в стороне, а потом пропретор ткнул револьвером в моего друга. Все будет только хуже. Нельзя же просто стоять и смотреть.

— Почему нельзя? — уточнил Арвёст.

— Потому что это жестоко, — я фыркнул от негодования. — Содружество забирает у нас право жить и работать, как хочется. Оно подавляет восстания, лишь бы сохранить свою власть над землями.

— Вот тебе и ответ, — Греттир развернулся ко мне, идя спиной вперед. — Мне-то от Содружества ни горячо ни холодно.

— Ты ведь сам только что жаловался на налоги.

— Жаловался, — согласился Греттир. — Да только налоги везде одинаковые. Всегда больше, чем нужно. Деньги — гости, то нет, то горсти.

— Он о том, что нет разницы, — голос Арвёста стал слегка напряженным. —

Если не Содружество со своими жесткими рамками, то Конфедерация, которая убьет тебя при первом неподчинении. Если не она — Атлантический Эмират или Мертвый Простор. Подашься на Вольные Острова — и кто-нибудь из пиратов прикончит тебя на месте. Сгинешь от лихорадки Асанту или падёшь перед культистами в Кай-Яре. Везде одинаково. Сражайся или нет — горя не убавится.

— А что насчет того, чтобы сражаться за себя? Или... семью. — Я поднял глаза на Арвёста. — У тебя ведь... есть дочка. В Конфедерации. А у тебя, Греттир, семья за Тиддельским фьордом.

— Тоже мне, семья. — Греттир рассмеялся, почти весело. — Ни одна моя сестра не попыталась найти меня, как я ушел. Я даже имен племянников не знаю. — Он тряхнул головой и поднял глаза на Арвёста.

Я слышал, как Греттир заводил эту тему несколько раз. Он настаивал на том, что Арвёст хотя бы попытался узнать, как дела у его собственной дочери. Но тот всегда отмахивался. «Я слишком далеко, чтобы сделать хоть что-то,» — однажды услышал я от Арвёста. — «Я не стал ей хорошим отцом, а пытаться сделать что-то сейчас уже слишком поздно. Она меня ни разу не видела.»

— Они в Конфедерации, — Арвёст поправил хвост на затылке. — Да и вряд ли я могу считать ее семьей. Лишь кровь. У нас есть только мы сами.

— Кровь не водица, — заметил я.

— Ну, теперь еще у нас есть коза, — съехидничал Греттир.

— Единственное, меня беспокоит, это то, как ты собираешься сражаться. — Арвёст решил проигнорировать выпад друга. — Ты уверен, что в тебе достаточно решимости?

— Нет, — честно ответил я. — Но я хочу попробовать. Мне... мне не все равно. Не только потому, что это мои друзья. Но из-за себя самого тоже. Я люблю этот лес. И люблю свой дом. Может, я бы хотел побывать и в других местах. Как вы. Посмотреть мир, пока он окончательно не сгнил. Увидеть что-то новое. И мне кажется... мне кажется это правильным. Я хочу, чтобы люди как-то могли выбраться отсюда. Иметь свои права. Могли защищаться.

Греттир снова повернулся вперед. Я знал, что они привязались ко мне, так же, как и я к ним, и теперь волнуются. И все же, они слишком многое пережили, чтобы оставаться здесь при междоусобицах. Если здесь начнутся смуты, они покинут это место так же, как покидали прошлые.

В следующих силках мы нашли двух зайцев.

— Ты знаешь, как убить его? — спросил у меня Греттир, удерживая второго зайца, когда первый уже был убит.

— Не люблю я это. Уж лучше пристрелить.

— Кто ж любит? Только ружье не всегда при себе носишь. Могут и раненые животные встретятся. Или заблудишься.

Я потоптался рядом, сжимая и разжимая кулак, уперевшись взглядом в изуродованное шрамами лицо. Однажды я уже встретил хромого песца. У бедняги была искалечена лапа, и он мучился, скуля и ползая по снегу. Тогда мне пришлось его застрелить. Греттир был прав. Я ведь ружье даже к волкам не таскал.

Я неловко сел рядом, следя за его руками. Греттир вытащил нож. Арвёст опустился с другой стороны.

— Горло? — вздохнул я.

— Это самый безболезненный способ, если, конечно, ты только не можешь выстрелить ему в лоб. Заяц махонький, а нам шкура его нужна. Сначала рассмотри шею. — Греттир прижал голову зайца сильнее, тот задергался. — Вот здесь, видишь? Из-за шерсти трудновато бывает разобрать. Резать нужно здесь. У оленя под подбородком лучше видно. Постарайся одним движением вогнать нож. Резко.

Греттир перехватил нож удобнее и всадил его в горло зайцу. Тело зверька свела судорога. Кровь хлынула из раны рекой, и Греттир быстро схватил зайца за задние лапы и приподнял, чтобы алое теплое не запачкало шкуру. Нож передал Арвёсту. Тот молча опустил его в снег, а затем счистил остатки крови, утерев нож об куртку.

— Лучше уж стрелять, — сказал я, смаргивая дурноту.

— Никогда не знаешь, что понадобится в будущем. Может, и не пригодится.

— Хорошо, если живности не уменьшится. Горностаевые и соболиные шкурки даже на юге пользуются спросом. — сказал Арвёст, принимая зайца у Греттира.

— Зачем шкуры на юге? Там же тепло. — Я придержал согнутое молодое дерево, на котором держалась петля для силка, пока Греттир устанавливал зацепку.

— Статус, — в голосе Арвёста послышалось пренебрежение. — Южанки готовы отдать половину своих украшений и благ, лишь бы получить те меха, в которые заворачиваются наши люди для тепла.

— Да и мужчины у них тоже хорошо заплатят, — усмехнулся Греттир.

— В мире осталось так мало изысков, что многие будут гнаться за ними, лишь бы знать, что могут позволить себе этим обладать. Война людей не слишком изменила. — продолжил Арвёст.

— Но разве… —

Арвёст резко вскинул глаза. Тогда я обернулся на Греттира, который замер, во что-то вслушиваясь. Я тоже напряг слух.

Сначала я ничего не услышал. Мне показалось, что лес все так же тих: холодное королевство, застывшее в елеразличимом шепоте деревьев.

Раздался шорох. Слишком громкий для мелкого животного. Слишком броский для аккуратных шагов волков. Слишком громоздкий для оленя.

Арвёст медленно снял ружье с плеча.

Теперь это был шум. Хруст валежника, ломающегося под чьим-то весом. Я обернулся на звук, пытаясь рассмотреть приближающегося среди темных стволов деревьев. Удалось плохо — я заметил только темное размытое пятно, которое мелькнуло в просвете. Снова хруст. Чье-то едва слышное ворчание. Или низкий рокот.

Греттир вскочил на ноги, даже не закончив ловушку. Схватил ружье в руки.

— Что это? — тихо спросил я.

Греттир сделал неопределенный жест Арвёсту — настолько быстрый, что я не смог распознать его. Тот кивнул и схватил меня под руку: я чувствовал, как его длинные пальцы крепко сжимают мой локоть.

— Медведь, — ответил Арвёст, потянув меня за собой. — Ни слова.

Меня учили что делать при встрече с медведем. Только одно дело — помнить это, когда кто-то решил удостовериться в твоих знаниях, а другое — вспоминать, когда огромный зверь рыщет где-то в нескольких ярдах от тебя.

Мы сошли с тропы и двинулись обходить зверя по широкой дуге против ветра.

Перспектива встретиться с огромным чудовищем накатывала ледяным ужасом. Сердце тревожно колотилось в груди. От напряжения начало тошнить. Вены на зараженной руке кололись вспышками огня. Мне хотелось расчесать их, но Арвёст все еще тащил меня за собой, чтобы я не споткнулся и не сделал чего глупого.

Греттир шел не впереди, а сбоку, подняв ружье. По его лицу я хорошо понимал, что медведя здесь быть не должно. Они никогда не спускались на эту сторону гор. Им здесь даже есть было нечего. И это было еще хуже.

Надо было сказать еще тогда. Надо было сказать. Надо было.

Через какое-то время раздались новые шорохи. Я замер, как вкопанный. Шум доносился уже откуда-то справа.

— Дьявол, — шепотом выругался Греттир. Арвёст отпустил меня, делая шаг в сторону. — Идет следом, тварь.

— И что нам делать? — почти одними губами произнес я.

— Обойдем по кругу. Пойдем к воде, по ручью спустимся ниже. Так он нас потеряет. — Арвёст щурился, всматриваясь в деревья, потом повернулся к Греттиру. — Что?

Мужчина стоял на месте, не двигаясь, наклонив голову. Взгляд его упирался в ружье. Он закусил губу, нахмурив брови.

— Спятил? — зашипел Арвёст, еще до того, как Греттир открыл рот. — Эта зверина размажет тебя по земле, как только заметит.

— Он идет к коммуне, — напряженно ответил ему Греттир, поднимая ружье. — Даже если мы дальше в лес его уведем, все равно близковато. Чей, думаешь, дом первым попадется ему на пути? У нас не то, что твоей козы не останется. Ничегошеньки не останется.

— Идем за людьми, — предложил я. — Если собрать людей, они быстро его уложат. До того, как он выйдет из леса.

— Да где ж мы эту зверюгу искать потом будем? Жить, предлагаешь, зная, что в любой момент к тебе медведь заявится? Ну нет, — Греттир покачал головой. — Я убью его. Заодно Атли шкуру притащу. Во потеха-то будет.

— Не глупи, — Арвёст опустил руку на ружье Греттира. — Одному с медведем не справиться.

— Так а ты что, грибы пойдешь собирать? Сядешь у тропы и будешь стрелять точнее, чем я. — Греттир сжал запястье друга. — Я его отвлеку. А ты — стреляй. Будет у тебя время.

— С одного выстрела его не убьешь.

— А ты не засиживайся.

— Не проще тогда выйти обоим?

— Брось, не такие шрамы дамы любят. Мне-то уж терять нечего.

— Я тоже могу стрелять. — Уверенно произнес я, заставив их обоих повернуться к себе.

— Не вздумай, — неодобрительно прошипел Арвёст. — Ты будешь сидеть молча и не высовываться.

— Хватай ноги в руки и засядь где-нибудь.

— Я не промахнусь. Так у нас будет больше шансов. У Арвёста будет только один выстрел, потом медведь поймет, откуда он стрелял. Я собью его с толку.

Греттир покачал головой.

— На быка не лезь, у него рога есть.

— Значит кто-нибудь выстрелит ему в затылок.

— Нет времени спорить, — Арвёст толкнул меня к дереву. — Забирайся на него. Живо. И сиди тихо. Если что-то пойдет не так, спрыгнешь и побежишь. Мы его задержим.

Я не решил не сопротивляться. Дело было не только в том, что во время спора я слишком боялся упустить момент, когда появится медведь. Но и в том, что я не был уверен, что я правда смогу выстрелить. Мне казалось, что у меня не хватит храбрости поднять ружье, не то, что нажать курок.

Медведь появился неожиданно. Ввалился на тропу, выламывая молодые деревья и хрустя валежником, издавая низкий, утробный звук. Я замер, смотря на него: даже с высоты, на которой я находился, было понятно, насколько он огромный.

Это был не медвежонок. Настоящий, громадный медведь. Стоя на четырех лапах, он был ростом почти с Арвёста, и я не представлял его размер, когда он поднимется за задние. Темно-бурая, свалявшаяся в комья шерсть, кое-где седая и редкая, не то от старости, не то от мутаций. Медведь шел, приоткрыв черную пасть, обнажая огромные клыки на нижней челюсти и капая слюной на снег. Морда и грудь была исполосована широкими шрамами, некоторые были совсем свежими — должно быть, он не поделил что-то с собратом. Медведь осматривался, подняв голову, принюхиваясь, и я увидел, как блеснули его глаза — черные прогалины смерти.

Греттир вышел к нему на встречу. Медленно. Спокойно.

Я слышал много баек охотников про медведей. Почти все сводились к тому, что разойтись с ними по-мирному трудно. Медведи, испорченные радиацией гораздо сильнее, чем другие животные (теперь исключая, конечно, волков), всегда нападали первыми, не глядя на размер противника или его намерения. Возможно, это была жажда убийства, а может быть, какой-то извращенный инстинкт. Им было все равно, если их одолевал голод. Они могли спуститься к людям и вычистить подчистую все, что сумели найти. В голодные времена они охотились вместе, чтобы собирать больше дичи, а когда дело было совсем плохо — ели друг друга. От полного исчезновения их спасало только то, что медведи жили у самого края вечной мерзлоты, да и большую часть времени спали, завалившись в берлоги.

Медведь повернулся к Греттиру. Снова издал звук — рычание, такое громкое, что от него кровь стыла в жилах, а живот скручивало от ужаса. Я слышал, как нечто страшное клокочет у него в груди.

Греттир не двинулся с места.

Тогда лесной монстр, не прекращая рычать, двинулся на него, медленно, переваливаясь с лапы на лапу. Поняв, что человек никуда не собирается, бросился вперед, в мгновение сокращая дистанцию. Ему достаточно было всего взмаха, чтобы проломить Греттиру череп.

Мужчина вскинул ружье и наскоро прицелился. Я знал, что смысла стрелять в череп нет: у медведя он слишком прочный, и пробить его можно разве что из дробовика в упор или разрывными пулями. Медведь совершил скачок, чтобы свалить противника на землю, и в этот момент Греттир выстрелил. Тут же упал в снег и откатился вбок, чтобы медведь не задавил его тушей.

Медвежьи когти прошлись в каком-то сантиметре от его куртки, настолько близко, что я сначала испугался, медведь все-таки достал. Но нет, Греттир быстро вскочил на ноги и зашел медведю за спину. Тот тяжело поднялся на ноги, развернулся. Из ранения на плече ручьем стремилась черная, вязкая кровь. Медведь снова зарычал, рык был похож на смертный приговор: резкий, глубокий, не дающий шансов на спасение. В этот раз Греттир не торопился стрелять. Когда медведь снова бросился на него, он опять попытался откатиться в сторону, но когда зверь пресек это, совершив наскок и ударив лапой, отпрыгнул назад и кинулся в другую сторону. Медведь так быстро маневрировать не мог, а от того с глухим рычанием развернулся и ударил наугад.

И попал.

Широкий замах сбил Греттира с ног. Оглушенный, он не смог так быстро подняться на ноги, как в прошлый раз. Медведь, поняв это, наскочил еще раз, издавая рев, от которого я вцепился руками в ружье. Зажмурился, чтобы не видеть, как он крошит Греттиру череп.

В последний момент мужчина выстрелил медведю прямо в морду. На мгновение рев стих и превратился в протяжный, болезненный стон. Распахнув глаза, я увидел, как Греттир поднимается на ноги, а медведь трясет головой, утробно ворча и проходясь по морде лапой, брызгая черной кровью на снег. Мужчина с умелой быстротой перезарядил ружье и сделал еще два выстрела: в затылок и бедро. Медведь взревел. Взору открылась его морда: искаженная болью и залитая кровью. Греттир не стрелял, потому что целился в глаз. Теперь на морде медведя светился злобой только один — правый.

— Да сдохни наконец, сукин ты сын, — выплюнул Греттир и передернул затвор.

На этот раз медведь не стал ждать, а прыгнул на человека сразу. Греттир отшатнулся, увернулся от смертельного удара лапой. Принялся кружить вокруг него. Пытался разозлить еще сильнее.

Выстрелил еще раз. Пуля пробила лапу, заставила медведя взреветь от боли и ярости. Зверь накинулся на Греттира, тот выстрелил снова, чтобы заставить медведя остановиться. Но тот, обезумев от жажды крови, не свернул. Греттир на секунду замер, ожидая, какой лапой замахнется медведь, чтобы отскочить, но медведь уже понял, что противник куда ловчее его. А поэтому он хватанул зубами.

Рядом со мной грянул выстрел.

Греттир, когда медведь прыгнул на него, перехватил оружие и вытянул вперед, так, чтобы медвежьи зубы уперлись в железо, прежде чем достанут его самого. Медведь, конечно, собирался сразу же после того, как схватит жертву, повалить ее, но выстрел Арвёста оглушил его, он попятился, мотая головой и оглушительно ворча. Арвёст выстрелил метко — под подбородок. Снег вокруг залило кровью, а медведь прерывисто закряхтел. Греттир поднял ружье и встряхнул его, чертыхнулся: зубы медведя погнули целье и ствол.

Чудовище обтёрло лапой нос, развернулось. Но не к Греттиру, а к Арвёсту, сидевшему в засаде. Он не должен был додуматься, что он там. Должен был потерять его. Боль заставляла думать медведя быстрее. Он бросился к деревьям. Где было куда меньше места, чтобы увернуться, и мужчина не успел бы вскочить на ноги. Он стрелял в медведя раз за разом, так, чтобы не дать ему приблизиться. Только последний выстрел сработал — Арвёст попал в ухо, и медведь замедлился, чтобы прийти в себя. На мгновение, и снова двинулся вперед. Теперь он был так близко, что я мог рассмотреть его пустой, черный глаз, горящий безумием. Бездушный. Мертвый. Совсем не такие, как у волков.

Греттир запрыгнул на медведя сзади. Выхватил нож и с силой вонзил ему в загривок, а затем еще раз. Чудовище вскрикнуло от боли, повалилось вбок, сбросило с себя мужчину. Безумно рыча, он развернулся, раскрыв черную пасть.

Я знал, что Арвёст не успеет выстрелить.

Все было не так, как тогда, когда пропретор вытащил револьвер. Там я выскочил вперед, повинуясь выбросу адреналина, импульса, который заставил меня решить все за один момент.

Сейчас же я все сделал спокойнее. Может потому что заранее знал, что придется стрелять. Или все это время сидел в напряжении. Я просто выхватил ружье,

Прицелился

И выстрелил.

От боли медведя перекосило. Он взревел, и крик его, наверное, можно было услышать в коммуне. Ударил снег и наконец, сделал то, на что так долго провоцировал его Греттир.

Поднялся на задние лапы.

Медведи стоят на задних лапах неустойчиво, но если и встают, сила их броска точно будет смертельной. И все же, ему нужно время, чтобы прицелиться.

Арвёст выстрелил снова. Всего один раз, но он целился с того момента, как выстрелил я.

Пуля пробила медведю открытое горло. Тот пошатнулся, закачался на задних лапах. В горле вместо рыка что-то заклокотало. Он попытался в последний раз ударить лапой, а затем осел, повалился на бок и тяжело застонал.

Недолго думая, я спрыгнул вниз.

Снег на побоище полностью пропитался черной кровью. Она мешалась со снежинками, превращаясь в красноватую кашицу, хлюпающую под ногами. Там, где медведь понесся на Арвёста, было поломано несколько сучьев и изрыт снег до промерзлой земли.

Вблизи медведь выглядел еще более страшным. В длину он был огромен, голова с две головы Волка. Греттир лежал на земле неподалеку. Арвёст подошел к нему, протянул руку. С усилием Греттир схватил ее, встал, а затем отряхнулся. На его куртке остались полосы от когтей, руки были в крови. Арвёст выглядел не лучше: взъерошенный, с несколькими ссадинами от веток и широкой царапиной на переносице.

— Чудно, — заявил Греттир. — Приятно исполнять детские мечты.

Окинув нас взглядом, повернулся к медведю и громко рассмеялся. Прошел ближе, хлопая медведя по бурому плечу.

— Ну и ублюдок. Я слишком стар для этого.

— Шевелишься точно как старый дед, — недовольно заметил Арвёст.

— Да состарился, пока ты целился, — Греттир забрался на медведя, ощупывая загривок. Я завороженно смотрел на убитого монстра. Правый черный глаз так и застыл, уставившись перед собой. Левый пуля разворотила, превращая в кровавое месиво.

Арвёст похлопал меня по спине. Я поднял на него глаза. Он кивнул мне в знак благодарности.

Греттир сунул руку куда-то между складок меха и, поднатужились, вытащил нож. Тот был весь заляпан черной кровью, как и руки мужчины.

Арвёст насупился, а затем повернулся ко мне:

— Готов стать гвоздем программы еще одного собрания?

Двадцать двадцатых

Мир вокруг рушился.

Это было осознание во сне. Не то, что могло мне угрожать. Я сидел в большой комнате, похожей на библиотеку, но заполненной множеством столов и людей, которые кричали и сбивали друг друга в панике. И смотрел на это все со стороны, как в кино.

Кино, где я сидел в самом фильме.

За окном виднелся город. Серые силуэты домов терялись где-то внизу, я понимал, мы находимся в очень высоком здании. Город был громаден, большая его часть скрывалась под туманным заслоном, а другая высветлена взрывом, который залил своим светом окно.

Он рос на глазах, цветочным бутоном раскрываясь под летним солнцем. Разрастаясь, набирая силу, расцветая.

Люди вокруг плакали, стучали по дверям, звонили куда-то, перебирая в руках телефонные трубки.

Я оставался на месте. Лишь внимательно, зачарованно смотрел на взрыв. Я никогда не видел их так близко в живую. Даже во снах.

Наверное, этот взрыв снесет нас подчистую. Как только ударная волна доберется сюда. Смертоносная красота.

Я повернул голову, чтобы в последний раз оглядеть комнату. Все звуки исчезли. Я сидел один в пустой комнате.

Мне пришлось снова обернуться на взрыв, который лизал волной апокалипсиса ближайшие здания. В комнате белые листы бумаги порхали вокруг, точно птицы, подчиняясь ветру, которого я не слышал.

И только тогда я заметил в дальнем углу тень.

Я знал, она не была тенью какого-то предмета. Слишком мрачная, слишком темная даже для отбрасываемого света. Сплошной, беспроглядный мрак.

И, хоть тень не двигалась, только взглянув на нее, я почувствовал укол неконтролируемого ужаса. Он накрыл с головой, заставляя пространство вокруг всколыхнуться, пойти рябью. Нагрянул яркой вспышкой. Страшнее взрыва за окном.

Я закрыл ладонями глаза.

Не то. Это не то.

Другая тропа. Другой путь.

Я ухожу.

Лес протянулся корнями ближе, послушал. Я позволил себе сделать шаг, отпрыгнуть, броситься назад в коридор призрачных листьев и дорог, который выдумал себе сам.

Очутился на корабле. Полуденное солнце пекло макушку, вода разлилась на много миль вперед, переливаясь на свету серебристыми нитями. Стоял на палубе, опершись ладонью о борт, и смотрел вперед, туда, где с востока медленно ползли тучи. Мне подумалось, что скоро начнется гроза.

«Гроза еще далеко,» — произнес кто-то.

Надо бы возвращаться на мостик.

Юноша посмотрел туда же, куда и я. Его неопытность в морском деле отражал блуждающий взгляд, не способный поймать явные предупреждения о буре. Он в первый раз в море. Мне хотелось указать ему на очевидное. Направить и по-наставнически посмеяться. Странное чувство.

Открыл рот, чтобы рассказать о волнах, но тут за его спиной показалось темное размытое пятно.

Меня обдало первобытной паникой. Страх забил легкие, заставил сердце бежать быстрее. Зараженные вены загорелись.

Зажмурился и скользнул прочь. Дальше, дальше, туда, где он не достанет меня. Мрачная тень, внушающая такой страх, что лед разливался по костям.

Перебирал коридоры, что открывались мне, мчался дальше. Эпохи, столетия, близкие и дальние, болезненные и радостные. Оказывался в шумном классе, где встревоженно вслушивались в выстрелы, рыл лапами вязкий дерн, перебирал в руках древний механизм, проеденный коррозией, шутливо катался с другим волчонком по траве. И всюду, где бы я ни оказывался, меня преследовала по пятам черная тень, прячась между гранями снов и рябью колыша пространство. Она пугала до смерти, и я бежал и бежал дальше, не вдаваясь в сны, что мне открывались.

По мере моего продвижения, пространства становились все более призрачными и прозрачными. Материя рассыпалась в глазах, мир дрожал, поглощенный тьмой, серые силуэты воспоминаний колебались на ветру.

А вот тень не менялась. Так и шла за мной.

Знал, что если не остановлюсь, дальше будет только хуже. Мне надо либо проснуться, либо встретиться с ней лицом к лицу.

Храбрости ни для того, ни для другого недоставало. Я не мог воспротивиться ей.

Снова отрывочное воспоминание. Мучительно томящее. Передо мной лежала старая женщина, пустым взглядом уставившись в сторону. Не двигаясь. Мертвая.

Мое тело сотрясал кашель. Тяжело дышал, пытаясь схватить воздух.

Смутные очертания возникли справа. Прямо у моих ног.

«Чего ты хочешь?» — спросил я преследователя.

Тень молчала. Будучи просто пятном в сером мире, сшитым так, что я едва различал очертания предметов, она вряд ли могла говорить.

«Что тебе нужно?»

Опять закашлялся. Изо рта хлынула кровь, столько, что я едва не захлебнулся ею. Тень подступила ближе. В отчаянии я протянул руки к женщине. Скользнуть в другой сон сил не осталось.

Кровь продолжала ручьем литься с губ.

«Лес,» — взмолился я, обращаясь не то к нему, не то к Хозяйке, — «пожалуйста. Я не смогу.»

Тень раздулась, раздалась в размерах. Липкий ужас окутал меня, сотряс до дрожи. Холод пробежал по загривку. Я бы уже давно проснулся, если бы это было возможно. Это конец. Она настигла меня. И теперь убьет.

«Возвращайся.» — потребовал голос.

Я поднял глаза на женщину, она продолжала смотреть на меня мертвыми глазами.

«Возвращайся назад.»

Голос был спокоен, непреклонен. Я попытался понять, что он имеет в виду. Смыслы и мысли ускользали.

Я зажмурился и попытался отбросить страх. Однако, он только нарастал, превращаясь панику, и тогда я просто позволил себе вспомнить и ухватиться:

Черные глаза медведя. Голодные. Пустые. Безумные.

Ощущение колющего мороза. Пережитый страх. Тяжесть ружья на руках.

Я снова стоял на снегу. Медведь лежал перед моими ногами, а Греттир вытаскивал нож. Я выдохнул. Сосредоточился снова.

Это не сны.

Мои и чужие воспоминания проносились мимо. Я бежал и бежал, стараясь не запинаться ни обо что. Ни за что не цепляться.

«Выбери,» — приказал голос.

И я выбрал. Зацепился за первый же образ, что возник передо мной.

Вытянул руку, задыхаясь под землей. Чернозем был насыпан сверху неплотно, но выбраться стоило немалых усилий. Какое-то время я рыл вверх, ловя крупицы воздуха, а потом сделал рывок, поднялся.

Меня окружал плотный лес. Слева к рослой осине был прислонен труп, насквозь прошитый стрелой. Протянул руку, касаясь тонкого оперения. Оно едва ощутимо отозвалось на пальцах.

Затем я услышал зов.Слышал его еще в больнице — томящая, необъяснимая, беззвучная песня, гулом звучащая в ушах. Она была столько пленительна и тосклива, что казалась воздухом, без которого я задыхался. Откликнулся на нее инстинктивно, раньше, чем успел задуматься.

Поле. Низкое серое небо, желтая трава, шуршащая под ветреными дуновениями. Запах хвои и вереска.

Передо мной лежали камни. Огромные глыбы, но не сваленные кучей, а сложенные друг на друга. Их торцы расписывали надписи и рисунки, выдолбленные сотни лет назад. Я огляделся. Неподалеку еще камни, заключающие ровный круг вокруг странного наложения.

Поднял руку, и мир вокруг дрогнул. Где-то высоко в небе заполыхали огни. Разлились по темному небосводу, как разводы краски, засияли длинными, танцующими линиями.

Северное сияние.

Между камней появилась тень. Я напрягся, готовый ускользнуть, тут на плечо опустилась тяжелая рука.

Чувствовал, что это не человек из воспоминания. Даже не был уверен, что это в самом деле было чьим-то воспоминанием. Ощущение было такое, как с Хозяйкой — я знал, что он настоящий, но понимал, что его не существует в самом деле.

Подняв голову, я уставился на него. Мужчина, высокий и стройный. Длинные волосы такие бледные, что казались почти белыми, спадали на плечи. Борода неровно острижена, из-под нависших бровей серьезные золотые глаза светились мудростью и строгостью. Худое лицо со шрамом на щеке, тонкой линией губ и сломанным носом. Все его черты были немного нечеткими, размытыми. Я не столько смотрел на него, сколько вспоминал его образ.

«Остановись.»

Я послушался, хоть меня изнутри снедал страх. С мужчиной рядом было легче. Он держал меня на месте, хоть подобный контакт ничего не значил в этом мире.

Тень замерла. Я пригляделся. Казавшееся раньше просто сгустком темноты, оно имело очертания зверя.

«От него никуда не сбежишь.»

«Почему?» — спросил я, не спуская глаз мрачного силуэта. Тот не двигался.

«Потому что это — твоя тень. Часть тебя. Он принадлежит тебе.»

«Нет.» — я сипло выдохнул. — «Нет, это не может принадлежать мне. Оно пугает меня.»

«Хочешь ли ты этого или нет, это и есть ты. Чем дальше ты будешь отвергать его, тем опаснее будет становиться.»

Тень шагнула ближе. Я инстинктивно попятился, прижимаясь к незнакомцу.

«Дай ему силу. Дай ему имя. Облачи в кости, сплети мышцы, сшей кожу и шкуру. Напои своей кровью, вдохни в него жизнь. Отдай все, сразу и без остатка.»

«Это убьет меня,» — я точно это знал. — «У меня не хватит сил. Ему будет недостаточно.»

«Он — и есть ты. Он возьмет все, и это будет ровно столько, сколько нужно. Но пока ты будешь бежать от него, он будет слабеть. Будет становится более голодным. Более жестоким.»

Тень двинулась ко мне. Я вспомнил создание с крыльями птицы и черепом вместо лица. Оленя в комнате. Это одни и те же. Молчаливые создания, что были, кажется, еще дальше от человечности, чем Хозяйка и незнакомец за спиной.

«Он всегда принадлежал тебе. Не отворачивайся от него.»

Чем-то другим. Чем-то более.

Не просто тени. Порождения мрака, ночи, эбонитовой темноты, которой боялись первые предки, страх их был настолько велик, что заставил прикоснуться к огню. Древние, старше, чем первые горы, старше, чем шепот деревьев, старше, чем песни волков.

Мы их призвали.

«Таков наш путь. Благословение или проклятье.»

Мрак шел вперед. Теперь я видел его хорошо — поляну заливал свет северного сияния, а камни отбрасывали переливающиеся, гарцующие образы. Краем глаза я о видел, как вокруг вспыхивают огни и кто-то поет древние песни, сплетая из них мироздание. Пятнадцать мужчин и пятнадцать женщин. Человек опустил руку с моего плеча, и я на мгновение обернулся к нему, чтобы заглянуть в его лицо. Теперь я понял, что за его спиной тоже стоит схожее пятно.

Такое же создание, что и мое. Мгла, что всегда существовала рядом. Материя, змеей скользящая между миром настоящего и миром прошлого. Тайна, которая была известна лишь единицам.

«Таков наш удел — иметь две тени. Одна из них всегда человеческая...»

Я повернулся к своему Мраку. Он замер, смотря прямо в мои глаза. Вернее, он смотрел бы, будь у него глаза по-настоящему. Но они были у нас.

На мгновение, только лишь на короткий миг, он позволил мне рассмотреть то, какой он. Какими мы могли бы быть или уже были когда-то.

Сильные ноги, крепкая изогнутая спина, широкие плечи, хвост, почти касающийся земли. Длинная морда, с темной линией, которая пересекала лоб и уходила вниз по переносице. Белые подпалины на щеках и глазах, черные уши. Серая шкура, темная и почти серебристая на кончиках шерсти. Бурые пятна на крупе, светлые лапы и внимательные зеленые глаза с охристыми крапинками.

И я, пересиливая страх и ужас, что делали человека — человеком, что закреплялись в нас тысячами лет, срослись с костями и мышцами, стали единым целым, протянул с своему Мраку руку.

«...а другая...» — произнес белый волк рядом со мной. — «Принадлежит им.»

Мрак шагнул ко мне, и там, где его морда коснулась

моей руки прошелся электрический разряд.

Чистый ток ударил по коже, прошелся по телу и импульсом сотряс мир.

Я хотел поблагодарить того, кто пришел мне на помощь, но не успел.

Мрак поглотил все вокруг, воздух завибрировал от напряжения.

Я очутился в нем, а он — во мне. Руку обожгло болью, и, опустив взгляд,

я увидел, как черное дерево распускается цветком. Оно затягивало мои вены

в черные коконы, отбирая право на жизнь.

Я бы испугался,

но я сам позвал создание ночи,

от которого бежали мои прародители,

позволил завладеть собой,

и отдал все, что осталось.

Я покажу, произнес Мрак, шевельнувшись внутри, оказавшись запертым в моей грудной клетке, там, где он и был рожден.

И я открыл глаза.

Нас всегда было трое. Хозяйка. Пастырь. Волхв. Эти имена не были даны нам при рождении, и наши кости не были упокоены с ними. Имена подарили нам гораздо позже, уже когда скальды окончили складывать свои песни, наши земли покинули карлики и дисы, а страна к востоку от Танаквисля пала. Разлилось черное море, сложили оружие Инглинги и Вёльсунги. Имена наши произносились шепотом у костров, назывались людьми в белых халатах, выкрикивались последними сейдконами, которые таковыми уже не являлись. В ту пору эти имена ничего не значили. А те, что достались нам от родителей, мы давно уже позабыли.

«Таков уговор,» — изрек Мрачный Бог и сделка была совершена.

Мы пошли на это из-за алчности, гордыни и страха. Мы пошли на это, потому что таков людской порок — всегда желать большего, чем отведено. Мы пошли на это, потому что приближалась война, потому что седовласый король пожелал, чтобы северные земли осенились крестом. И никто из нас никогда не сожалел об этом.

Наши имена стали зарубками на камнях, а те камни истлели и рассыпались в прах. Наши имена стали строчками песен, а те песни истрелись в памяти.

А когда пришла беда, Мрачный Бог сдержал свое обещание. Мы не прогадали, хоть выбора у нас не было. Наши боги отвернулись от нас, покачивая древними головами. Мы нарушили все законы и правила, которыми нас учили.

Мы оставались в лесах. Меняли обличия, имена и морды. Только не Хозяйка. Она всегда оставалась прежней, и лишь бесконечность вечности накладывала на нее свои отпечатки.

И диск золотой луны катился по горизонту. И волчий век никогда не знал конца. И песня лилась и лилась, и замолкнуть ее мог заставить лишь Рагнарёк.

Теперь же она начиналась вновь.

Нас всегда было трое.

Двадцать три

В то утро я проснулся от того, что захлебнулся собственной кровью.

Кровь из носа шла так сильно, что я заляпал всю подушку, простынь и одеяло, но даже после этого она не остановилась.

Мне пришлось сидеть, согнувшись и приложив холодное полотенце к носу минут пятнадцать, и только потом это закончилось.

После этого я заглянул в зеркало, чтобы посмотреть на свое лицо.

На меня все еще смотрел неладно сложенный юноша с зелеными глазами в крапинку и темными запутанными волосами, которые сбивались в некрупные неровные кудри. Осунувшееся лицо, заляпанное кровью, родинка на левой скуле и едва заметный шрам от пули на правой, темные синяки под глазами.

Что-то изменилось. Я не мог назвать что именно. Не мог указать пальцем. Но это было заметно. Все поменялось.

Мрак оставался в моей тени.

«В тебе гораздо меньше человеческого, чем всегда,» — заметил Волк.

Я наложил ему на рану щедрый слой мази. Первая коробочка у меня уже закончилась, и теперь я пытался экономить. Получалось плохо.

— И гораздо больше волчьего.

Края раны затягивались. Волка больше не лихорадило, по ночам его грела сестра. Это было достаточно впечатляюще.

Краем глаза я ухватил движение и резко отскочил назад. Затем, поняв, что выпад не единственный, упал на спину и откатился, а после выбросил руки вперед, чтобы обхватить широкую шею Волка. Тот попытался ухватить меня за куртку, но не ожидал и все же свалился в снег, а после, перевернувшись, свалил и меня.

— Ну и что это было? — спросил я, запыхавшись.

«Хотел проверить, сколько в тебе волчьего.» — Волк поднял голову и рыкнул. — «Выглядишь все так же — облезлый, слабый, с кривыми лапами.»

Теперь я наскочил на него. Бороться с Волком сложно — он слишком огромен, чтобы драться с ним на равных, но и бить его кулаками тоже неправильно, хоть я и пробовал так защищаться. В основном мы просто катались по снегу, сбивая друг друга с ног. Это было всего лишь жалкой пародией настоящей волчьей игры, хотя и этого мне было достаточно.

«Прекратите! Ведете себя, как щенки.» — Бурая недовольно ощетинилась на нас, и после пары толчков мы прекратили. Похоже, Бурая остановила нас только потому, что ей самой хотелось принять участие. Я ощупал куртку, но Волк умудрялся ее не рвать. Потом я утер кровь из ссадины на подбородке и понял, что у меня нет шапки. Бурая терпеливо держала ее в зубах и ждала, пока я обнаружу пропажу.

«Как это было?» — спросила Бурая, вильнув хвостом. В знак благодарности я коротко прижал щеку к ее щеке.

— А ты знаешь, как это происходит?

«Нет,» — Она явно оскорбилась. — «Я ведь волчица. И всегда ею была.»

— Тогда ты многое упускаешь, — я ухмыльнулся и сел в утоптанный снег. Волк лег под боком, и я положил ладонь ему на загривок. — Не знаю, как это происходит у остальных, но для меня это странно.

«Странно?» — Волк повел ушами.

— Ага. Словно... — Я поднял глаза на Бурую, которая села напротив, а затем опустил глаза на свою раскрытую ладонь. — Словно я не замечал, что части меня всегда не хватало. А сейчас она на месте. И я не могу представить, как я жил прежде.

«Это то, что всегда принадлежало тебе по праву,» — напомнил Волк.

— То, что всегда было частью меня. — Я провел рукой по его затылку. — Спасибо, что привел меня в лес.

Волк покосился на меня, ничего не отвечая. Я знал, что это было вроде кивка головой.

— Это еще не все.

«Не все?» — Бурая наклонила голову.

— Вожак умеет перекидываться со стороны на сторону. Он был и человеком и волком. Возможно, кто-то еще из детей леса так умеет. Но я — нет. Я не понимаю, как. Знаю только, что, вероятно, могу. Но как — я не понимаю.

«Что ты видел в другом лесу?» — поинтересовался Волк.

— Разное. Многое. И все же, впервые я встретился со своей частью только сегодня. Мне помогли... — Я нахмурился. — Кажется, однажды я видел, как Вожак перекидывался. Из волка в человека. Я плохо помню тот сон.

«Возможно, не все так сразу.»

— Мне стоит поторопиться, — Я расстегнул замок и высвободил руку из куртки. Бурая поднялась, заинтересованная. Задернув рукав свитера, я показал обоим волкам зараженные черным деревом вены. Корни болезни вытянулись, чернилами расплылись по руке. Теперь пораженный участок начинался от запястья и поднимался к плечу. — Вожак сказал мне, что он заберет все без остатка, и это будет ровно столько, сколько ему нужно. Но если он голоден, этого может оказаться недостаточно. Я не знаю, сколько у меня времени. Теперь я с ним, кто бы он ни был, одно целое. Но только там, в другом лесу, а не здесь. Он показал мне… то есть... — Я покачал головой. Нельзя же называть Мрак “им”. Нельзя разделять нас. Это было неправильным. — Я понял, чтобы полностью стать им, а он мог стать мной, нужно перекинуться полностью. Не то та часть, что проявляется здесь, пожрет меня.

«Уж легче родиться волчицей,» — фыркнула Бурая.

«Не торопись становиться волком.» — Я дал обнюхать мою зараженную руку, а затем Волк поднял на меня яркие глаза. — «Никто из нас не знает, как это происходит.»

— Я все еще на какую-то часть человек. И как человек, я многое не понимаю. То, что вам кажется само собой разумеющимся, у нас является невозможным. Тут есть еще кое-что. И я хочу понять, что именно. Как человек. И я... пока не могу оставить тех, кто живет за пределом леса. Свою человеческую стаю.

«Тебе предстоит большая охота,» — Бурая завиляла хвостом.

— Не волнуйся, — я самодовольно оскалился. — Пару месяцев назад я думал, что я скоро умру. А теперь — я наполовину волк. Я твой брат. Ине собираюсь просто так подохнуть после всего, что произошло.

«Не дерзи, несмышленый волчонок,» — огрызнулся Волк. — «Будь внимателен. Ты хоть знаешь, с чего начать?»

Несмотря на то, что было совершенно логично созвать собрание на следующий день после убийства медведя или через день, этого не случилось. Цезарь упорно сопротивляться. Вместо этого он, похоже, пытался ухватиться за все проблемы сразу. Запрашивал у центуриатной коммиции ответы. Обходил с группой людей лес. Разговаривал с Лодуром с глазу на глаз.

И, очевидно, это не принесло должных плодов. Раз уж даже ни одно предложение не выдвигалось.

— Цезарь думает, что лучше лишний раз не тревожить общественность. Как тут не потревожишь, когда из леса приволакивают труп медведя!

Турид раздраженно взмахнула рукой. Мы сидели все вместе. Я, Клеитос, Лодур, Ирса, Турид с Фьором. Места на скамье стало так мало, что я едва мог согнуть локоть.

— Нужно собрание. Рассказать всем, что происходит!

— Всё и так знают, что происходит, — Лодур отпил из своего стакана и не то попытался улыбнуться, не то скривился. — Только медведи — не проблема, решаемая по щелчку пальца. Как волков их в лес не загонишь. Нужно больше людей. Больше оружия. Цезарь не знает, за какой вопрос хвататься.

— Не могу его винить. В последнее время много что произошло. Ему, похоже, трудно приходится, — глухо отозвался Ирса. Он сидел с краю и хмуро смотрел перед собой.

— По радио говорят, Содружеству вновь удалось вернуть контроль над департаментом в Сырте Фрейра, — Турид глубоко вздохнула, упирая локоть на стол и укладывая на ладонь подбородок. — Сколько не дерись с ними, легионеров все равно больше.

— Вернули, чтобы тут же потерять. Легионеров может быть и больше, только есть одна примечательная деталь. Вы знаете, почему восстание началось сейчас? — поинтересовался Лодур.

— Всмысле? — уточнил я.

— В приближении зимы. Зима — трудное время. Ночные температуры и ледяной ветер сильно отбивают желание восставать против кого-либо, кроме самой погоды.

Все мы ненадолго задумались. Первым не выдержал Фьор.

— И почему же?

— Потому что лед вот-вот встанет, — торжественно объявил Лодур. — А многие легионеры привезены сюда на службу с материка. Людской ресурс в принципе ограничен. Легионеры-северяне могут и отказаться поднимать оружие на северян, даже под угрозой получить обвинение в дезертирстве. Попросту сменят лагерь, а Содружеству вдвойне невыгодно иметь противника, который знает их структуры изнутри. И вот задачка: солдат не хватает, а призвать новых невозможно. Не поведешь же ты шеренгу через море пешком. Так что нечего волноваться. Легион не так велик, как о нем говорят.

— Даже если легион не такой большой, я бы больше беспокоился об оружии, — заметил я. — Не каждый из наших способен стрелять по людям. И охотничьи ружья точно не справятся с бронированной техникой.

Лодур смешливо фыркнул.

— Как будто на Фьордланде ее завались. Так или иначе, восстание на Сырте Фрейра для нас отличный способ выиграть время. Однако, я не намерен ждать вечно. Не созовет собрание Цезарь, я созову свое. Кто-то же должен решать проблемы.

— Ты и собрание? — изогнула брови Турид. — Я что-то пропустила, или теперь тебя конунгом назначили?

— Видишь ли, — Лодур отодвинул от себя стакан подальше. — Я хочу принять во внимание, что будет делать Цезарь. Какую проблему он сочтет нужным решить первой. Возьмется за волков, и я буду делать то, что мне вздумается. Решит разобраться с медведями, я приму это, хотя молчать и не стану. В конце концов, моя правая рука и телохранитель — новый ассасин медведей. — Лодур толкнул меня в ребро локтем, и я зашипел. — А если он призовет коммуну молчать, я не собираюсь дальше с ним иметь дело.

— Это бред, Лодур. — Фыркнул Клеитос. — Тебе нужен Цезарь. Ты собрал вокруг себя таких, как мы — молодое поколение. Даже среди нас найдутся те, кто охотнее послушает Цезаря, чем тебя. Что уж говорить о старших.

— Может быть, — кивнул Лодур. — Но тут такое же дело, как и с нашим великолепным правительством Содружества.

— Такое же дело? — Клеитос склонил голову. — Что ты имеешь в виду?

— О иерархии власти. Я, как пропретор севера, подчиняюсь претору Фьордланда, но не подчиняюсь претору Восточной Коалиции.

— Власть, — вздохнула Турид. — Я не посещала эти уроки.

Лодур пристально поглядел на нее. В этом не было ничего зазорного — некоторые должности имели двойные названия, и я готов был дать руку на отсечение, с трудом их запоминали даже их носители. Многие из нас просто держали в голове систему коллегий, зависящих друг от друга, мировом совет и пост верховного консула.

Лодур не выглядел раздраженным. Он просто пожал плечами и задвигался.

— Смотрите. Ял, я возьму? — пожав плечами, я подтолкнул к Лодуру свою ложку. Тот приблизил к себе еще тарелку Ирсы, который сидел рядом. — Управляющая власть делится на три коллегии, старшую, среднюю и младшую. И на три комиции соответственно. Первая, куриатная комиция — Лодур ткнул в свой кусок хлеба, лежащий на столе. — Закрытый сенат, старшая коллегия. Здесь издают законы, ведут внешнюю политику, следят за внутренней, выносят все окончательные решения и вообще делают все, что захотят. Эпицентр абсолютной власти, где сидят изнеженные главнокомандующие, воротят нос от устриц и подтираются позолоченной бумагой. В ней заседает зажравшийся старик Верховный Консул. Помимо него префект, главнокомандующий легионом Содружества, цензоры с финансами, прочие шестерки, вроде консулов.

— И наш тоже? — Турид придвинулась поближе.

— Консул севера? А как же. Но сегодня консулы — это просто представители областей, их должность потеряла настоящую силу. Они здесь не имеют особой власти, так как ее осуществляют преторы, которые находятся на Фьордланде постоянно. Так вот, — Лодур постучал по горбушке. — В старшей коллегии также находится высший суд, которым заведует патриарх. Он осуществляет отдельную, судебную власть и может оспорить решения верховного консула, и даже, при поддержке префекта, цензоров и остальных, отдать его под трибунал.

— Он может осудить самого верховного консула? — Удивился Ирса. — Я об этом не знал. Мне казалось, что власть верховного консула распространяется на патриарха.

— Об этом не слишком-то распространяются за пределами Корсунга и остальных стран центрального материка. — Лодур покачал головой и снова расплылся в недоброй улыбке. — Формально, патриарх может упечь верховного консула в тюрьму и снять его с поста, хоть процесс непростой и небыстрый. Такое, кстати, уже было, когда Содружество только объединилось. Высший суд патриарха Камиллы признал второго по счету верховного консула, Секстина Далески, виновным в злоупотреблении властью и с поддержкой закрытого сената отнял у него полномочия. Только вот... — Лодур раздражённо хмыкнул. — То были золотые времена, когда в Содружество объединялись добровольно.

Клеитос пригляделся к горбушке с таким видом, словно она действительно представляла собой куриатную коммицию в миниатюре, на которую мы смотрели сверху.

— Разве это разумно? Зачем верховному консулу считаться с кем-то, кто может его свергнуть?

— Чтобы пресловутая власть не могла чувствовать себя безнаказанно и действовать, как хочет без взора закона и права. Видишь ли, высший суд патриарха не имеет управляющей власти и не может вмешиваться в политику. А закрытый сенат не имеет права осудить кого-то на смерть или принять поправки в законы без решения высшего суда патриарха. Таким образом, они должны взаимнодополнять друг друга. Только, как видишь, это не работает, потому что патриарх и верховный консул сейчас сидят рука об руку и о людях даже не задумываются. — Лодур сделал паузу, чтобы прочистить горло. — О чем это я? Ах, да. Патриарху подчиняется коллегия кардиналов, которые проводят суды по всему Содружеству, а также гвардия консистории. Это тоже армия, можно сказать, элитная, как скарабеи. Гвардейцы охраняют кардиналов и патриарха и могут использоваться как посланники или шпионы. В целом, вся старшая коллегия самые-самые богатые крысы. Это все — в центральной части юга, в столице.

Ненадолго он прервался, чтобы дать Клеитосу с Турид уложить все в голове.

— Дальше — средняя коллегия, центуриантая коммиция. — Лоудр очертил круг вокруг тарелки Ирсы. — Преторы областей, у которых в подчинении военные трибуны, что руководят легионами в отдельной области, многочисленные министры-квесторы и секретариат. Преторы имеют право проводить внутреннюю политику на своих землях и между друг другом. Сенат севера, заседающий в Снокушгарде — центурии. Они не могут выносить законы, зато могут предлагать их к рассмотрению старшей коллегии, якобы влиять на его решения и мобилизовать своих легионеров. Но центурии не могут ослушаться приказов курии. Кстати, суды между преторами осуществляет кардинал-викарий, настолько патриарху лень выполнять свои обязанности верховного судьи. Ну и власть в городах, ненужные никому черви, — Лодур с отвращением ткнул в оставленный стакан. — Трибутная коммиция. Младшая коллегия. Они, в принципе, ни на что не влияют, как мы видели. Пропреторы или проконсулы, может быть, еще что-то и решают. Но когда управленцев департаментов, таких как наш пропретор, можно легко уличить в покушении, судья где-то прохлаждается. Все, что они могут — регулировать внутренние междоусобицы, контролировать сбор налогов, поимку мелких преступников, проводить суды между гражданскими и держать у себя когорту-другую легионеров под командованием легата. Казалось бы, хоть что-то, однако... — Лодур выхватил у Ирсы ложку из рук и забросил ее в стакан. Вода вспенилась, пара капель все же упала на стол и мой рукав. Клеитос возмущенно ойкнул. — ... на севере их власть еще меньше. Как мы помним, еще до Содружества Фьордланд был расколот на небольшие селения, которыми управляли конунги. И даже когда Содружество сломило север, подчинить его без конунгов означало долгую и мучительную бойню. И тогда они просто позволили им остаться. Этим и отличается наша страна, и вот почему нам так и не присвоили название, как Восточной Коалиции, а просто называют Фьордландом. Власть наших конунгов до сих пор не слабеет, и с ней до сей поры надо считаться, хоть они и неофициальные представители власти. И хотя младшая коллегия и гроша ломанного не стоит, с нее, — Лодур постучал по стакану. — И надо начинать. Сейчас мы с вами — трибы. Цезарь — центурий, а наш департамент — курия. Центурии могут повлиять на куриатную партию, а вот трибы — нет. Но если трибы, как один, голосят об одном, центуриям придется их выслушать и послушаться. Если центурии и трибы объединятся, то свалить старшую коллегию, с патриархом или без, не так трудно. — Лодур вскинул глаза на Клеитоса. — Мне нужен Цезарь. Тут ты прав. Но если он будет вести свою политику, не вникая в происходящее, я не буду с ним сотрудничать.

— Что ты можешь? — насупился Клеитос. — Что мы вообще можем? Гавкать на пропретора? Эта авантюра... не внушает никакого доверия. Да, сенат поступает низко. Они отгородили и нас: издают указы о дополнительной аттестации, запрещают въезды на ближний север. Но, может быть, на это есть причина?

— Конечно есть! — радостно воскликнул Лодур. — Старшая коллегия — зажравшиеся мрази, которые не хотят видеть рядом с собой каких-то отбросов с Фьордланда!

— Не язви. Я серьезно. — Клеитос посмотрел на нас по очереди. — Они же не могут так поступать. Может где-то здесь есть глобальный план. Да и подумаешь. Всего два года. Если очень захотеть, то можно хоть пять лет вытерпеть. Это будет даже что-то вроде подготовки.

Мы все выдержали паузу. Лодур глянул на меня с неясным выражением лица. Я знал, что все ждут, пока я начну. Первым не выдержал Ирса. Он резко закашлялся, а потом невесело рассмеялся.

Слышать его смех было странным. Ирса вообще редко разговаривал, а тем более смеялся. Если я и слышал его смех, то парень давил его где-то в себе, смеялся коротко и тихо.

— Если очень захотеть. — Ирса издал еще один смешок. Голос его был полон яда. — Клеитос, ты... ты не понимаешь. Тебе повезло родиться в семье уважаемого человека. Твой отец — заслуженный ученый. У него есть свои лавки в ближних коммунах. У тебя никогда не было и не будет проблем с деньгами. Если ты захочешь, ты сможешь завтра же переехать на ближний север. Черт, я вообще не понимаю, почему ты торчишь здесь, а не в Сёрвалинге, Снокушгарде или Новой Скандии. Ты можешь делать что хочешь. Я — нет. Мой отец охотник, и хочет, чтобы я стал охотником. Только я скорее умру. Мой единственный шанс кем-то другим, это перебраться в фюльке ближнего севера или в Восточную Коалицию. И он рухнул совсем недавно, когда объявили о принятии закона. Охота приносит все меньше денег из-за повышения налогов. Чтобы зарабатывать прилично, мне нужно добрых лет десять убиваться на фабрике. Мне не на что жить во время переаттестации. Никто за меня не заплатит. — Ирса усмехнулся. — «Да и подумаешь,» — как ты сказал.

Клеитос опустил глаза, смущенный своим заявлением. Я на него не злился. Скорее всего, он просто не слишком задумывался об этом.

— Лодур прав, Клеитос, — мягко продолжил я, — Верховный сенат так и будет нас прижимать, пока не станет слишком поздно. Мы должны сопротивляться. Если Цезарь решит, что это — дело пустое, это не значит, что мы сами ничего не сможем сделать. Лодур ведь добился того, чтобы его выслушали.

— Нельзя же вот так лезть на рожон. Нужно выждать. Поговорить по-хорошему, — не сдался Клеитос. — Почему вы все решили, что они все такие, как наш пропретор? Я не верю, что каждый станет угрожать оружием мальчишкам из коммун.

— А что, если они не понимают по-хорошему? Лодур пытался говорить с ними. Закончилось тем, что я выбил револьвер из рук пропретора, который собирался его пристрелить.

— Устраивать забастовки перед зданием департамента — это не говорить «по-хорошему».

— Ты думаешь, что можно решить проблемы, написав на белом листочке жалобу и отправить его на рассмотрение? Мы даже не можем повлиять состав центуриатной коммиции, как можно говорить, что они нас слушают? Им все равно.

— Да даже если так, действовать так агрессивно — не выход. Да, они сожгли книги Лодура, но мы не должны отвечать им так же. Вы говорите, что они думают, что мы — лесные невежи, так давайте убедим их в обратном.

— Они не слушают, — хмуро отозвался Лодур. — Мы уже пробовали. Нельзя топтаться на месте. Насильно мил не будешь.

— Но нельзя же идти на них войной. Вы хоть знаете, что происходит на Сырте Фрейра?

— Вот именно! — я попытался не повышать голос, хотя понимал, что нас слушает вся столовая. — Они мобилизуют легионеров сразу, как их что-то не устроит. Но им не хватит когорты, если все фюльке будут восставать против.

— И что, вы хотите также? Вы хотите, чтобы улицы заполонили легионеры и угрожали нам ружьями? С каких пор ты жаждешь войны у своего порога?

— Мы не хотим также, — подал голос Фьор. — Нужно поднять восстание здесь, чтобы сподвигнуть других участвовать. Так у трибов не хватит местных сил, и хотя бы центуриатная комиция воспринимает нас серьёзно. И побоится использовать основные силы против местных. Неспокойствие в Содружестве заинтересует Атлантический Эмират и Конфедерацию вместе с Вольными Островами.

— Да что ты? — Зарычал Клеитос. — То есть мы надеемся только на трусость центуриев? Которые без замешательств отправили легион убивать во время бунта Восточной Коалиции?

— И что, нам сидеть и дрожать от страха? Работать не покладая рук, чтобы такие как ты, имеющие деньги, смогли куда-то пробиться? А остальные пусть сидят и работают, не поднимая головы? — Фьор нахмурился, на лице его застыло отчуждение. — Судя по твоим словам, ты просто последний лицемер.

— И это говоришь мне ты? Разве это я уезжал в Новую Скандию? А жизнь там едва ли дешевле, чем в самом Снокушгарде. По крайней мере, я собираюсь самостоятельно оканчивать свое обучение и работать, пока твой отец преспокойно оплатит тебе обучение в любом университете Фьордланда, после чего ты можешь спокойно вернуться и занять его должность.

— Я не собираюсь становится конунгом, — огрызнулся Фьор. — Не приплетай сюда мою семью.

— Хватит цепляться, — процедил я. — Вы переходите на личности.

— А ты не затыкай нам рты, — Клеитос обернулся ко мне, едва не толкнув Турид. В его глазах горела ярость. — Дай мне высказать свое мнение, а не только слушать, как вы поете о том, как здорово будет пойти войной на Содружество.

— Мы не хотим войны! — воскликнул я, а затем попытался успокоить голос. — Мы пытается ее избежать, как можем. А Цезарь пытается проигнорировать ее возможность.

— Пытаетесь избежать агрессивным поведением? Что же ты тогда не его правая рука? Ты-то спец по игнорированию.

— Уважаемые супруги, вы можете поругаться дома, — примиряюще заявила Турид.

— Мы не агрессоры. Мы не хотим стоять в стороне, — заметил Лодур.

— Если наша первая проблема — это легионеры, то ее надо решить количеством. Да, мы возьмем часть удара на себя. Это оправданный риск, — продолжил я спокойнее. — Слушай, я понимаю, ты злишься. Но от этого зависит наше будущее.

— Вы пытаетесь решить проблемы путем их усугубления, — буркнул Клеитос. — Я злюсь? Да, я злюсь, а что еще остается? Извини уж, но я не хочу, чтобы от моей коммуны камня на камне не осталось.

— Ох, извини, а что тогда ты тут делаешь? — смешливо поинтересовался Лодур. — Это же сбор общества террористов, которые рассчитывают заложить тротил под каждый дом. Что-то ты перепутал, хорошие мальчики сидят за соседним столом.

— Потому что мне не все равно, — с нажимом зарычал Клеитос. — Я не верю, что нельзя с ними договориться.

— Так попробуй. Иди в департамент и убеди пропретора убраться отсюда на материк. Таков твой план? На что ты надеешься?

Фьор скептически устремил взгляд на Клеитоса. Тот сжал челюсти от негодования.

— О чем мы сейчас вообще ругаемся? — поинтересовалась Турид. — Вы себя слышите? Говорите так, как будто у нас в распоряжении целая армия, и мы вот-вот должны решить, начать ли полномасштабное нападение или нет. Прекратите хорохориться и включите головы.

— Пусть Клеитос займется этим первым, — огрызнулся Фьор.

— Я, по крайней мере, не строю из себя умника. — Но Клеитос прислушался к Турид. Он повернулся к Ирсе и кивнул ему в знак примирения. — Прости. Мои слова были лишними.

Ирса пожал плечами, уронив взгляд на стол.

— И ты. Не стоило так закипать.

Лодур похлопал Ирсу по плечу. Я глубоко вздохнул, потирая лоб. Нет, это было невозможно. Клеитос и Фьор просто не могли долгое время находиться рядом. Постоянная неприязнь друг к другу рано или поздно должна была перейти в конфронтацию. Клеитос итак был не в восторге, что я помирился с Фьором, а тот видимо все еще считал его виновником произошедшего.

— Турид права. Мы не можем быть просто мальчишками с игрушечным оружием в руках. Только сейчас мы не можем ничего сделать. Поэтому остается только ждать. — После продолжительного молчания заключил я.

— Я всегда права, — лаконично заметила Турид. — Должен же кто-то вносить крупицы разума в ваше сборище олухов.

— «Даже суровость любимой женщины полна бесконечного очарования, которого мы не находим в самые счастливые для нас минуты в других женщинах.» — продекламировал Лодур и сделал вид, что поклонился.

Ирса нахмурился, пытаясь понять, к чему была цитата. Клеитос и Фьор остались такими же напряженными. И я отчетливо понимал, что отношения между ними никогда не наладятся.

И вынужденное ожидание точно не пойдет ни к кому из нас на пользу.

Двадцать четыре

Вечером следующего дня по радио нас объявили изменниками. По призыву куриатной коммиции, легион должен был прибыть в коммуну, чтобы арестовать неугодных.

Я слушал об этом с замиранием сердца. Конечно, Лодур говорил, что Содружество не будет ждать долго. Однако, в глубине души я все еще надеялся, что они не сразу перейдут к серьезным действиям.

И это было крахом. Окончательным и бесповоротным.

Собрание Цезарь созвал только через два дня.

Теперь в доме собраний было не протолкнуться. На собрание пришли все, кто мог ходить — старые, молодые, женщины, мужчины, дети, охотники, рабочие, мастера и другие. Я был уверен, что здесь, пожалуй, почти все коммуны фюльке. Людей было так много, что дом, казалось, трещал по швам. Они заняли не только большой зал, но и те небольшие комнаты, что прилегали к нему, не говоря уже о том, что и на улице собралась внушительная толпа.

Входная дверь попросту не закрывалась.

От множества голосов и глаз у меня тут же разболелась голова.

За эти два для Лодур всеми силами приумножил свою разношерстную шайку. Теперь мы выглядели настолько внушительно, что могли позволить себе протолкнуться вперед. У стола теперь стоял не только Цезарь, но и другие конунги соседних коммун.

— Спасибо, что пришли на собрание, — сухо пророкотал Цезарь вместо приветствия.

— Ну что вы, — Лодур усмехнулся и дернул плечом. — Это наша гражданская обязанность.

Тут матерый мужчина с короткой бородой и почти обритый налысо, стоящий у стола, сделал к нему широкий шаг. Все в нем, от разворота плеч до взгляда говорило, что он хочет напасть. Я невольно тоже подался навстречу — подкожное ощущение опасности вело меня, хотя умом я понимал, что мне его не одолеть.

— Ты, — резко выдохнул мужчина Лодуру прямо в лицо. — Гнилая хворь. Это из-за тебя мы сейчас на грани войны. Мелкий подонок, я сдам тебя псам претора лично.

Он плюнул Лодуру под ноги.

— О, уважаемый Лухильд, — Почти ласково промурлыкал тот. — Рад встречи. Много раз слышал о конунге восточной коммуны Скёльдских гор. Приятно знать, что вы тоже обо мне слышали. Правда, слухи о вас не всегда лестны. В юности вы в приступе гнева покалечили человека из своей коммуны. Признаться, я таких уважаю. Человек дела, а не разговоров.

Лухильд сжал челюсти так, что под кожей заходили желваки. Если вправду покалечил человека, то вполне вероятно, собирался повторить это прямо сейчас.

— Успокойся, Луг. Мы пришли сюда решать вопросы, а не угрожать мальчикам.

Голос принадлежал старику, стоящему рядом. Он кашлянул, а потом зябко дернул плечами. Скафинн, конунг коммуны у подножья гор.

Женщина с рыжими волосами, заплетенными в две косы и большими круглыми серьгами в ушах, стоявшая с краю, сложила руки на груди с серьезным лицом.

Фритта, Лухильд, Скаффин. Три конунга, главы коммун фюльке Скёльдских гор. Главные лица нашего края. Все трое были со своими людьми здесь. Из-за нас.

Лухильд гневно раздул ноздри, но все же отступил, позволяя Лодуру пройти вплотную к столу.

— Думаю, не нужно говорить, для чего мы здесь собрались, — Цезарь говорил с толикой усталости, хотя в его голосе не было испуга или растерянности. — Давайте решать сразу. Что мы будем делать. Или же, скорее, стоит сказать, что можем.

Последние его слова едва ли не утонули в шуме людских голосов. Хотели высказаться все. И местные, и пришлые.

— Попытаемся договориться! Легионеры — выходцы из таких же коммун, что и мы, они послушают!

— Бред! Сдадим голодранцев им! Пусть сами разбираются с законом, и если надо, закуют их в цепи!

— За то, что просто навели беспорядок? Они не воры и не убийцы! Тогда мы и правда под гнетом Содружества!

— Мы сражаемся за свободу! — Крикнул Берси, взъерошенный от ярости.

— Молчи!

— Это наши дети! Если так хотите выдать их легионерам, придется выдать и нас!

И еще тысячи слов, что я не смог разобрать в общем гомоне. Цезарь почти сразу же постучал по столу, но ему пришлось сделать это еще раз, прежде чем люди хоть немного успокоились. Напряжение сразу же подскочило. Я ощущал злость и недоверие между людьми почти своей кожей.

Цезарь выдохнул и повернулся к Марне.

— Есть что сказать?

Женщина дернула плечом, словно Цезарь ее только что разбудил. Глаза у нее были стеклянные от ужаса.

— Приказ пришел в департамент вчера ночью. Легионеры придут сюда с верховным судьей фюльке.

— Что они собираются делать?

Марне вновь застыла.

Люди снова заспорили. Волна негодования и страха прокатилась между ними, готовая перерасти в нечто большее. Цезарь снова стукнул по столу.

— Хватит! Не время поддаваться панике. Мы взрослые люди. Придем к единому решению.

В ответ послышалось несколько проклятий и протестов. На них тут же откликнулась наша шайка. Я оглядел людей за столом: все из них были мрачны, кроме Скаффина. Его губы грела смешливая улыбка.

— Ну, молодой человек, — обратился он к Лодуру. — Ваш ход.

Лодур воспринял это как разрешение говорить. Он расправил плечи, коснулся руки Цезаря, предлагая ему отсупить назад, занял его место.

— Жители Фьордланда! — громко обратился он к людям, а затем замолчал, ожидая, пока обвинения в его сторону стихнут. Только потом он продолжил, — в первую очередь, спасибо вам. За то, что собрались здесь. Это, по крайней мере доказывает, что вам не все равно. Не все равно на нашу судьбу, не все равно на судьбу наших земель. Как видите, мне тоже. Безразличие страшнее ненависти и страха. Поэтому я здесь со своими людьми, как и вы — со своими. Не буду произносить длинных речей. Здешние жители уже слышали их, а те, кто не слышал, вероятно, знают, кто я и чего хочу. Многие из вас здесь, чтобы услышать о том, как я сожалению, как мне стыдно за то, что я повел самых юных, едва окрепших птенцов, на подобные поступки, омрачающие репутацию всех Скёльдских гор. Что я, как и вы, в ужасе. Что не ведал, что творю. Что для меня это было игрой с огнем, и я заигрался, и теперь пожар в виде кары нашего уважаемого претора захватит всех, кто здесь. Вы хотели бы услышать мои извинения и мольбы о прощении.

Он остановился, а затем, гордо подняв голову, высокомерно оглядел присутствующих.

— Все это вы не услышите. Потому что я не сожалею о содеянном. И, уверен, никто из моих ребят не жалеет. Я не буду жаловаться, ныть и умолять вас. Потому что в каждом моем поступке был расчет, у каждого моего действия была цель. Спросите хотя бы у моих ребят. Я угрожал кому-нибудь из вас? Заставлял идти со мной на подобное, не рассказывая о рисках, что нас ждут?

— Нет!

— Мы знали, на что идем.

— Это был наш выбор!

— Мы с тобой!

Лодур взмахнул рукой.

— Видите? — с самодовольной улыбкой спросил он. — Я знаю, вы испуганы. Легион не посещал наши горы… сколько? Десять лет? Не я виновен в их визите. А Федеративное Республиканское Содружество. Проконсулы, пропреторы, многочисленные работники департаментов и, наконец, наш уважаемый претор. Только послушайте: претор, хранитель севера, сам Сигурд Норберт, наш щит и меч, отправляет легионеров на крайний север… чтобы разобраться с людьми, которые просто кричали у департамента? Почему? Потому что Содружеству так важно заткнуть нам рот? Потому что претор… — глаза Лодур сверкнули. — Боится?

Люди некоторое время молчали. А затем медленно, тягуче, начали кричать. Накал наконец-то достиг предела. Люди выкрикивали ругательства, спорили, обвиняли почти дрались между собой, и даже призывы конунгов к спокойствию не помогали. Толпа обступила стол собрания плотным кругом и была готова схватить Лодура прямо на месте. Я потеснился к нему ближе, готовый защишаться.

— Вы злитесь, но выбрали для злости самую очевидную, близкую цель! — воскликнул Лодур, перебивая рокот. — Как это просто! Обвинить того, кто все это начал! Закрыть глаза на все, что происходит вокруг. Вам же так хорошо, верно? У вас нет проблем! Наш край все равно что небеса, за которыми присматривают предки, а я, как дьявол, явился, чтобы разрушить их. Разве вы всем довольны? Разве вы радостно встречаете все законы, что приходят к нам с материка? Ложь! Страх затмил вам глаза. А я, даже сейчас, остаюсь зрячим. И я вижу, что дальше будет только хуже. Так что, когда все молчат, мне тоже молчать, скромно уставившись в пол? Нет. Я не стану агнцем, как бы вы этого не желали, уж простите. Я не позволю самоуправству, не позволю этим жалким людям на постах, что бояться, как бы кто не очернил их достоинство, трясуться из-за каждого дерзкого слова, продолжать зажимать нас в тиски своего права. Одумайтесь! Сколько людей умирает за непосильным трудом? Сколько жителей живут на последние копейки, чтобы у материка вдоволь было дерева, стали, мехов? Сколько мы уже сидим без воды? Людям наверху все равно! И если вам все равно, то мне нет. Я готов сражаться за вас, даже если вы не готовы. «В будущем все наладится.» Бред. Будущее творим мы собственными руками. Вы вините нас за то, что мы сделали. А кто, если не мы? Кто если не мы позаботимся о будущем? Вы все — жалкие трусы! Протрите глаза и увидите то, что вижу я!

Речь произвела почти мгновенный эффект. Люди, почти обезумевшие, налетели друг на друга.

Потребовалось минут пятнадцать, чтобы весь собрание хоть как-то успокоилось. В помещении было нечем дышать, хотя все окна были открыты. Мои волосы липли ко лбу, ужасно хотелось снять свитер. От духоты меня била нервная дрожь.

— Успокойтесь! Вы что, затравленные животные? — Процедила Фритта. — Я привела сюда сильных, здравомыслящих людей, а теперь вижу перед собой гнусных волчат! Утихомирьтесь!

— Спокойно. Мы пришли решить вопрос мирно, — вторил ей Скаффин.

Один только Лухильд не призывал своих людей к спокойствию. Вместо этого он грубо схватил Лодура за плечо и толкнул в сторону.

— О, мне твоя забота не нужна, дряной мальчишка! — зло воскликнул конунг. — Если ты так уж печешься о севере, раз заварил эту кашу, тебе ее и расхлебывать. Ну? Если уж он все для себя решил и погром с его легкой руки, кто за то, чтобы выдать его?

Его люди согласно взревели. В этот момент я осознал, что собрание поделилось на два лагеря — скопление людей и нашей шайки и у другой стены. За и против.

— Мудро, — заметил Скафинн, поглаживая седую бороду. — Ваши люди против, чтобы мы выдавали своих детей. Но что насчет одного единственного?

Мне хотелось, чтобы все разом тут же запротестовали. Чтобы вы сразу же поняли, о чем говорит Лодур. Этого не произошло. Вместо этого люди притихли.

В их глазах я прочитал сомнение. Да, много кто был согласен с Лодуром. Но этот маленький шанс, призрачное обещание спокойного будущего, вселил в них растерянность.

— Эй, — Лухильд обратился к Марне, которая все это время молчала. — Если сказать им, что это он всех их подговорил, сработает?

Она ничего не ответила.

Цезарь оглядел присутствующих. Даже расправил плечи — тяжесть опасности отступила.

— Что же, люди! — Крикнул Лухильд. — Кто за то, чтобы выдать этого мерзавца правительственным псам?

Жители его коммуны, и, скорее всего, коммуны Скафинна, согласно закивали. Несколько из нашей с сомнением подняли руки. Лодур разглядывал собрание. На его лице не было испуга или сожаления.

Я не винил их. Возможно, будь я на их месте, тоже стал сомневаться. Очаг родного дома лучше, чем борьба, что требует жертв, ненависти и усилий.

Но я не был среди них. Согласись я с решением Лухильда, откажись, какая была разница? Меня все равно ждала смерть. Она так или иначе подстерегала меня. Дома, в лесу, на каторге. Всюду, куда бы я не шел. Когда Мраку надоест ждать? Я уже слишком сильно повязан со всем этим.

И я стукнул по столу собрания.

— Если хотите выдать Лодура, — четко произнес я. — Отдайте и меня вместе с ним.

Глаза Скафинна превратились в две узкие щелки. Лухильд с ненавистью уставился на меня.

Я почувствовал, как Лодур прикоснулся к моей руке, но я тут же одернул ее.

— Мы сделали это вместе. Если мы потерпели неудачу, то расплачиваться я буду вместе с ним. Потому что, — я мельком взглянул на оторопевшего Лодура. — Люди идут за своим конунгом до конца не за его речи или силу. Люди идут за ним, так как считают, что его действия правильные.

Зал встретил меня молчанием. Даже Лодур не нашел, что сказать — он смотрел на меня со смесью недоверия и непонимания, оставаясь на месте.

Лухильд фыркнул.

— Что ж, двое. Двое — небольшая расплата за то, чтобы нас не тронули.

— Трое.

Люди расступились. Между ними показалась фигура Турид. Она едва стояла на ногах, наверняка ужасаясь тому, что ее ждет на каторге в Мертвом Просторе или в местной тюрьме, но голос ее звучал четко.

— Пойдут трое.

С губ Цезаря невольно вырвался вздох боли и отчаяния.

Люди зароптали, и тогда вперед протиснулась вторая фигура. Высокая и мрачная. Фьор прошел вперед и взял сестру за руку.

— Четверо, — он посмотрел прямо на меня. — Пойдут четверо.

Цезарь, возможно, хотел что-то сказать, тогда вперед выпрыгнул Берси.

— Пятеро!

— Шестеро!

Ребята выходили снова и снова. Все они, вчерашние дети, такие же как мы, кто слабо, кто решительно вызывались.

Когда над собранием пронеслось четкое «двенадцать», всё остановилось. Я обернулся. Фритта не смотрела на меня. Она смотрела на людей, что пришли с ней.

— Пойдут двенадцать, — уверенно повторила она.

— Пойдем мы все, — наконец заключил Берси и повернулся к остальным. — Мне стыдно, что я позволил себе промедлить. Если мы так и будем молчать, ничего не изменится. Нельзя отступать.

— Нельзя отступать, — повторили за ним сразу хором несколько ребят.

Люди снова зароптали.

Цезарь повернулся к Лухильду и почти сломленным голосом сообщил:

— Не получится. Мы не можем отдать всех.

Лухильд едва ли не зарычал от ненависти.

— Верно. Либо мы, либо никто, — раздался голос позади толпы.

Медленно, тягуче и нехотя толпа начала расползаться в стороны. Люди прилипали к стенам. Кто-то хмурился, кто-то тихо перешептывался, кто-то бранился. В узком коридоре между ними навстречу к столу шагал человек. Он хромал, припадая на левую ногу. Облик человека напоминал о бродягах с рисунков старых книг: худощавое телосложение, изношенная одежда, потрепанные сапоги, обтертые рукава грубой дубленки. Красный шарф, обмотанный вокруг шеи незнакомца посерел и выцвел, на краях ниточками свисала бахрома. Человек поднял голову, и теперь, вблизи, я смог различить черты его лица. Овальный подбородок покрытый клочками не подстриженной бороды, широкий лоб, прогалины морщин у носа и под усталыми блекло-голубыми глазами. В светло-русых волосах, как и в бороде, уже явно залегла паутина седины. Некоторые пряди растрепанно падали ему на лоб и виски. Брови незнакомца были сдвинуты, и из-за этого в его выражении замерло что-то глубоко трагичное, подчеркнутое изгибом губ и краснотой глаз, какая бывает у тех, кто много времени проводит на холоде.

Позади него шла компания таких же оборванцев. Потрепанных, усталых, серьезных. Человек встал у стола и обернулся к людям.

— Таков закон нашего края. Испокон веков наши предки были суровыми воинами. Их боялся весь свет, настолько страшны они были. Но даже в те времена, времена, что позабыли наши деды и пращуры, времена, когда не существовало ни государства, ни власти, ни морали, наши предки чтили закон. Брат не убивал брата. Сосед не грабил соседа. Наши предки отправлялись в дальние странствия, подчиняли себе страны, добывали золото и скот. Путем крови и ратных боев. Однако, возвращаясь назад, они становились добрыми хозяевами своих одалей и верными мужьями. Никто из северян не смел поднять руку на северянина. Потому что мы все были заодно. И сейчас, когда в наш край вторглись захватчики, нам стоит вспомнить эту традицию. Стоит вспомнить, кто мы с вами на самом деле. Пойдет не двенадцать человек. Пойдут сотни.

Голос у него был сухой и хриплый. Толпа молча таращилась на него. Человек встречал их спокойным выражением лица. Он немного ссутулился, но сутулость эта была не стеснением, а результатом возраста и тяжелой жизни.

Я никогда не видел его прежде.

— А ты кто? — с раздражением спросил Лухильд.

Мужчина повернулся к нему размеренным движением. Взглянул на конунга так, словно он был деревенским мальчишкой, распугивающим куриц. С добротой и толикой упрека.

— Меня называют Катехизатором.

Вот тут зал уж точно погрузился в кромешное молчание. Некоторые посторонились прочь от людей, что привел с собой мужчина. Все молчали. Я рассматривал Катехизатора во все глаза. Быть того не может. Неужели этот утомленный человек с обветренным лицом в грязной одежде и есть глава повстанцев? По радио толком и не говорили, как он выглядит. Я представлял его совсем иначе. Мое воображение рисовало бравого мужчину средних лет с красивым лицом и чарующим голосом. Бесстрашного воителя, который шел первый в рядах отчаянных. А передо мной стоял пожилой человек, которого я бы без сомнения принял за обыкновенного рыбака.

— Я прибыл сюда по вашему приглашению, как только смог. Сожалею, что вышло так долго; мне нужно было удостоверится, что мои люди на Сырте Фрейра справятся и без меня, — сказал Катехизатор, пристально смотря на Цезаря.

Тот кашлянул, словно слова мужчины вернули ему дар речи.

— Моему приглашению?

Катехизатор морщинистой рукой с обломанными ногтями залез за край своей дубленки и выудил оттуда свернутый в несколько раз лист. Он распрямил его и протянул Цезарю. В углу красовалась его печать.

— Это же ваша подпись и печать? — осведомился Катехизатор.

Цезарь изумленно уставился в письмо. Остальные конунги не менее удивленно переглянулись. Публика зашепталась.

— Я не… — Цезарь сглотнул, забирая письмо. — …я не писал этого письма.

— Вот как, — теперь уже Катехизатор был озадачен, — а мне казалось, мы вели с вами продолжительную переписку.

— Прошу прощения за неурядицу. — Лодур придвинулся ближе и протянул Катехизатору ладонь. — Вы прибыли сюда по моему приглашению.

Катехизатор внимательно оглядел Лодура, а затем его протянутую руку. И со слабой улыбкой пожал ее.

— Вот как, юноша. Вы хитры, как лис в курятнике.

Я покосился на Турид, стоящую в первых рядах. В ее глазах блестел восторг. Я вспомнил, как в то утро, когда вернулся Фьор, Лодур говорил, что они с Турид собираются что-то провернуть. Они собирались стащить печать Цезаря.

— Мне пришлось стать таковым. К кому бы вы прислушались с большей охотой, к бахвалистому мальчишке или к уважаемому конунгу? Я не мог рисковать лишний раз. Если я хочешь разворошить змеиное гнездо, нужно самому уподобиться змеям.

Цезарь все еще стоял, переводя взгляд с Катехизатора на Лодура. Постепенно на его лице сквозь непонимание проступала злость. Никто не любил оставаться в дураках. Фритта же наоборот улыбалась. Скафинн погрузился в раздумья.

— Не стоит становиться похожим на них, — Катехизатор возложил Лодуру на плечо свою ладонь. — Этим мы только усугубим свою участь. Вам можно простить эту шалость. Вы совершили ее не из-за злого умысла, а из отчаяния.

— Только это все меняет, — пророкотал Лухильд. — Вас призвал не Цезарь, а этот щенок. У вас нет причин находиться здесь.

Катехизатор качнул головой.

— Вы правы. Однако, мои люди устали. Мы проделали долгий путь, чтобы добраться сюда. Вы ведь сами понимаете, какого это. Я не конунг, но у меня есть обязательства перед теми, кто верен мне. Они — моя коммуна. Мой долг обеспечить им безопасность, теплый кров и хлеб. Теперь же, когда ввиду обстоятельств этого уже не предвидится, позвольте мне сказать свое слово. Я не могу позволить этому путешествию пройти бесцельно. Пока я здесь, мирные жители на Сырте Фрейра погибают в неравном бою.

Он взглянул на Лухильда. В его голосе не было раздражения или злобы. Лишь усталость и желание примирения. Это, кажется, немного сбило конунга с толку. Цезарь поджал губы.

— Пусть говорит, — предложила Фритта. — Раз пришел, мы должны дать ему слово.

— Пусть говорит! — выкрик из толпы.

Цезарь перевел глаза на Лодура. Тот расслабленно улыбнулся.

— Извините, конунг. Да ведь вам частно подкладывает свиней департамент. Что такого, если сегодня это сделали негодный мальчишка и ваша племянница?

Цезарь поднял руку, призывая к молчанию. Когда толпа более-менее успокоилась, он пригласил Катехизатора говорить. Тот благодарно кивнул и развернулся.

— Я рад, что мы сегодня мы все стоим здесь, — начал он.

Когда он заговорил, голос его неведомым образом изменился. Стал громче и сильнее, хоть и не утратил ощутимый надломленности и усталости.

— Я рад, что вижу перед собой ваши лица. Посмотрите на себя. Какие вы красивые. Какие разные. После собрания вы отправитесь домой. Кого-то из вас ждут семьи и друзья. Других — свое собственное хозяйство. Вы придете домой, устало опуститесь в кресло, на кровать или на стул. Вы нальете себе бокал чего покрепче, вздохнете с облегчением. «Хороший был день,» — скажите вы себе, — «а завтра надо трудится». Хороший был день. Взгляните, как падает снег. Как прекрасны эти горы. Как разливается шлейфом море на горизонте. Всю дорогу до сюда я любовался этими видами. «Хороший был день,» — скажете вы себе. Выпьете. И даже не заметите, как вас обкрадут этой ночью.

Люди невольно покосились друг на друга, а потом на пришельцев, не понимая, к чему ведет Катехизатор.

— Да, — голос мужчины стал тверже. — Вас обкрадут этой же ночью. Как делают это каждую ночь. Каждый миг вашей жизни. Пока вы спите. Пока вы едите. Пока вы работаете, пока трудитесь в море, на фабриках или в собственном амбаре. Каждый миг вашей жизни. Крадут понемногу. Так, чтобы вы не заметили. И продолжат красть, пока не украдут ваше дыхание. И тогда, может быть, вы вспомните тот хороший день, когда я стоял перед вами и предупреждал об этом.

Катехизатор коротко кашлянул в кулак, словно ему внезапно стало тяжело говорить.

— Я могу вечно расписывать вам, что режим Содружества полон ужасов. Доказывать, приводить примеры. Но лучше я расскажу о себе. Моя история совершенно не примечательна. Я такой же рабочий, как и вы. Годами я проработал на фабрике на Сырта Фрейра. Вытачивал сталь, подгонял детали. На протяжении всей своей юности и взрослой жизни, каждый вечер я шел домой, оглядывался вокруг и думал: «Хороший был день». А потом, однажды, я задумался — в действительности ли он был так хорош? Разве нам нужно столько работать, чтобы прокормить себя? Разве нужно столько леса, столько камня, столько угля? Разве нас так много? А если не нам это нужно, то кому?

Катехизатор вновь замолчал. Толпа тревожно вслушивалась.

— Я могу вечно рассказывать о том, что центуриатная коммиция прогнила изнутри. Но лучше я расскажу о вас. Что у вас случилось за последнее время? Всего я не знаю. Я ведь только прибыл сюда. Вот, что я услышал по дороге: у вас рухнула водонапорная башня. Я глубоко сожалею об этом. Неважно, кто это сделал. Это привело ко множеству трудностей. Таскать воду из русел рек в приближении зимы — не простая задача. У стариков не хватает сил. В одних семьях много детей. У кого-то больная мать или отец. И когда вы обратились с просьбой к пропретору, что он сказал? Что он сделал, чтобы найти виновника?

Катехизатор обернулся на Цезаря. Тот нехотя покачал головой.

— Что он сказал? — спросил Катехизатор у толпы.

Поднялся гвалт голосов. Мужчина наклонился поближе, чтобы выслушать. Никто не дал ему четкого ответа.

— Ничего, — заключил Катехизатор. — А что сделали вы? Уверен, в вашей коммуне нет страждущих. Сосед подвозит воду соседу, потому что тот не в состоянии справиться сам. Хозяйка стирает белье подруги вместе со своим, потому что та не успевает из-за работы. Сын приносит воду матери, хотя путь ему пришлось делать пешком в мороз и руки у него совсем окоченели. Это — трудное время. Но вы справляетесь с ним вместе. Разве это не чудо?

Катехизатор дал людям подумать о своих словах. На губах его замерла ласковая улыбка.

— После вы узнали, что в ваших лесах разгуливают скарабеи, солдаты чужой страны. Вам никто не рассказывал, что они шастают так близко. И что сказал пропретор, когда вы рассказали ему об этом?

— У них есть разрешение, — заметил Цезарь.

— Верно, есть. А разве это не ваши леса? Разве вас кто-нибудь спрашивал, хотите ли вы, чтобы они тут находились?

На этот раз толпа выразила отрицание.

— Совсем недавно в лесу был убит медведь. Медведи — страшная опасность для маленьких коммун. Это свирепые хищники, безумная проказа, кара природы за то, что наши предки обращались с ней таким жестоким образом. Медведи не виноваты, что стали такими. Однако, это не умаляет их жестокости. Этого медведя застрелили местные охотники. Эти же самые охотники, которые почти каждый день отправляются в лес. Вы носите шкуры убитых их руками зверей. Эти охотники хранят вас от медведей, волков, рысей и прочих опасных созданий. А что сделало Содружество, когда узнало об этом?

Теперь уже Катехизатор не оборачивался к Цезарю. Он говорил с людьми, стоявшими перед ним.

— Ничего!

— Они заявили, что это не их проблема!

— И последнее, что я услышал, было о том, что юноша, стоящий рядом со мной, выразил свое неудовольствие бездействием Содружества. Он собрал горстку молодых, таких же, как он, ваших сыновей и дочерей, и подвел их к департаменту. И что тогда сделал пропретор?

— Попытался меня застрелить, — в голосе Лодура почти проскользнуло удовольствие. Как если бы тот день был просто забавным воспоминанием.

— Попытался его застрелить. А теперь, давайте подумаем об этом все вместе. Когда у вас случается беда Содружество молчит. Ему некогда говорить: оно пожирает наш камень, нашу древесину, наши меха. Нас самих. Оно пожирает все, до чего может дотянуться. И молчит, пока кто-то из нас не начинает сомневаться, а стоит ли его кормить. Тут Содружество приходит в неистовство. Его такой расклад не устраивает. И оно пугает нас оружием, легионами, законами, Мертвым Простором. И, испугавшись, мы продолжаем его кормить. Еще и еще. Ему никогда не будет достаточно. Змей, изображенный на его флагах зажал в пасти собственный хвост; вот настолько он был голоден. А если ему всегда мало, есть ли смысл продолжать его вскармливать?

В толпе зароптали, но Катехизатор не дал много времени на размышления.

— Я могу вечно вещать о том, что мы — обыкновенные люди. Мы слишком слабы, у нас нет ни армии, ни оружия, ни продовольствия. Но лучше я расскажу вам о Фьордланде. Маленькая страна на границе карт. Здесь дождь длиться пять месяцев в году, в остальные землю сковывает стужа и снег. Неприветливый край туманов и льда. Но у нас есть наш лес, наше море, наши горы и люди. Люди, которые согревают друг друга теплыми словами, огнем очагов, историями на ночь. У нас говорят: на севере одному не выжить. И это правда. Только с каких пор на севере стало не выжить, если нас не будут контролировать чужестранцы? Что они делают, чтобы облегчить нам задачу? Ничего. Они молчат, грозятся и крадут. А потому, если это так, почему мы не можем собраться все вместе, чтобы выжить, и выдворить их с наших земель? Почему мы не можем рискнуть, почему не можем быть достаточно отчаянными?

Толпа волновалась все больше с каждым его вопросом.

— Я знаю, вам страшно. И мне страшно. Я не стану вас обманывать. На Сырте Фрейра идет война и лицо ее неприглядно. Много смертей. Много разрушений. Много крови. «Всего этого можно было избежать, если бы не ты,» — подумаете вы. И будете правы. Но мне надоело знать, что каждый день меня обкрадывают. Мне надоело кормить зверя, что не знает сытости. И не одному мне. Взгляните на людей, что я привел сюда. Они измучены, они усталы, каждый из них кого-то потерял. И всего этого можно было избежать, если бы они тоже не поняли, что их обкрадывают. Если бы они не задумались, что будет, когда Содружество начнет красть само их дыхание. Мы уже здорово хлебнули крови. Теперь же Содружество идет сюда, чтобы заставить вас захлебнуться в ней. У вас есть выбор: выдать мальчишку и забыть об этом или прогнать Содружество прочь. И если вы выбрали первый вариант, задумайтесь — а действительно вы все еще северяне, а не уроженцы Содружества? В какое время мы забудем о том, что на севере в одиночку не выживают? Когда мы перестанем стоять друг за друга? Сейчас тяжело, а каково будет нашим детям? Им уже запрещают делать то, чего они желают. Учиться, где они хотят, быть тем, кем они хотят. Так что же, мы тоже превратимся в вечно голодного змея и украдем будущее у собственных детей? Разве это — не страшнее смерти?

Голос Катехизатора все нарастал и нарастал, смешиваясь в выкриках толпы. Вдруг он вскинул руку, призывая к тишине.

— Я — один из вас. Обычный рабочий из коммуны. Я не прошу вас взять в руки оружие. У меня нет на это права, я не ваш конунг и я не могу вам указывать. Я прошу вас подумать, что будет правильно. Должны ли мы встать на защиту Фьордланда? Можем ли мы рискнуть? Ведь если мы рискнем, если попытаемся, даже путем жертв и потерь, мы освободим любимый всеми нами Фьордланд. И тогда мы поймем, что этой кровью мы искупили кровь наших поколений, которые бы умирали от голода под гнетом Содружества. И, может быть, тогда, спустя много зим, вы вновь окажетесь дома в своем кресле. Вы также вернетесь с работы или собрания. Разотрете усталую спину, разведете огонь. Но вы будете знать, что вас никто не обкрадет этой ночью. Вы скажете себе: «Хороший был день». И день действительно будет хороший.

Катехизатор опустил руку и развернулся к столу. Все молчали. Катехизатор тяжело откашлялся в кулак. Я задумался, что он может быть болен, или кашель является следствием долгого вдыхания ядовитых паров на производстве.

Эта была хорошая речь. Почти тоскливая, полная отчаяния и боли.

— Благодарю вас за предоставленное мне слово, — хрипло обратился Катехизатор к конунгам. — Я не могу просить у вас большего. И все же, буду счастлив, если вы дадите мне и моим людям приют на эту ночь и немного еды.

— Мы не выдадим им мальчишку, — сказала Фритта.

Она посмотрела на остальных конунгов, и тогда Скафинн кивнул.

— Это было бы подлостью.

Лухильд гневно сдвинул брови. Цезарь усталым движением потер переносицу.

— И что тогда вы предлагаете? Дождаться того, когда сюда войдут легионеры и принять бой?

— Нет, мы нападем первыми, — поправил Лодур, хлопнув по столу. — Если мы выдворим их из департамента, у них больше не будет аванпоста, на который они могут рассчитывать.

— Какой в этом смысл? В департаментах заседают те же самые люди, что и мы, — фыркнул Лухильд.

— Не только. Выгоним отсюда пропретора и его легионеров. — Фритта была настроена воинственно больше остальных.

— А дальше-то что? — осведомился Цезарь, отнимая ладонь от лица. — Займем департамент, а что потом? Присоединимся к Катехизатору и сразимся с самим Содружеством?

— А какой у нас выбор? Продолжать дрожать и сдавать им каждого недовольного? Тогда у нас и вовсе людей не останется.

— Теперь у нас есть Катехизатор, — Лухильд недобро взглянул на мужчину. — Сдадим его и, может быть, они нас не тронут.

Катехизатор в ответ развел руками.

— Я бы не рассчитывал на их милость. Если вам так будет угодно, я не стану сопротивляться. На смену меня придёт другой. Я верю, что когда-нибудь мы выставим Содружество за дверь.

— Я не позволю тебе сдать его, — прорычала Фритта. — Сдавать наших? И кто мы после этого?

— Конунги! Которые прежде всего думают о своих людях, а не о призрачных надеждах.

Тут все заспорили. Переговаривалась толпа, ругались конунги. Лишь один Катехизатор и его люди стояли молча. Маяк, возвышающийся над бушующим морем.

— Проведем голосование, — предложил Скафинн и сделал шаг вперед. — Жители коммун Скёльдских гор! Поднимите руку те из вас, кто согласен сдать Содружеству наших зачинщиков!

Никто не поднял руку. Все переглядывались, но никто не решился.

— Кто согласен дать бой Содружеству?

На этот раз люди начали поднимать руки. Медленно и нерешительно поначалу, постепенно они множились. С каждым мгновением их становилось все больше и больше. Затем люди принялись кричать. И это были не крики страха. Это были крики одобрения.

Скафинн сам поднял руку и, не опуская ее, повернулся к остальным.

— Жители хотят драться, — вынес он приговор. — А хороший конунг всегда делает то, что желает большинство.

— Если вы решили сразиться, я помогу вам, чем смогу, — Катехизатор слабо улыбнулся. — У меня не так много людей, но все они — хорошие ребята. Они знают, что нужно делать. У нас есть оружие и опыт.

— Тогда проясним детали, — предложила Фритта, явно удовлетворенная решением.

Мы стояли неподалеку от дома собраний, издали наблюдая, как народ разбредается по своим делам. Изредка люди подходили к нам, спрашивали у Лодура, что он будет делать дальше, или каких размеров был медведь у меня. Некоторые недоверчиво косились на нас и спешили обойти стороной. Люди Катехизатора, он сам и конунги все еще оставались внутри.

— Поверить не могу, что это сработало, — Турид дернула Лодура за локоть. — Мы позвали Катехизатора и он действительно пришел. Предки! Подумать только!

— А как могло быть иначе? Твоему мастерству подделывать подписи можно только позавидовать.

Лодур схватил ее за руку и принялся кружиться с ней в танце. Девушка весело смеялась. Клеитос и Фьор неодобрительно смотрели на них. Ну, хоть в чем-то они сходились.

— Как вам это удалось? Что вы такого написали, что он пришел сюда? — спросил я, когда они остановились.

— Только правду и больше ничего. Ну, разве что прибавили, что люди испуганы и им нужен сильный лидер. Возможно, парочка слов для красноречия. И это сработало. Правда, я не верю, что Катехизатор вошел в коммуну именно в тот момент, когда нужен был больше всего. Первое письмо мы отправили довольно давно. Скорее всего он здесь уже несколько дней.

— И как вы их отправляли? Связь с Сыртом Фрейра перекрыта.

Лодур самодовольно подмигнул мне.

— О, а это маленький секрет. Скажу лишь, что важно иметь много знакомых. И не забывать маршруты кораблей.

К нам медленно стекалась вся шайка Лодура. Лица приобретали самые разные выражения. Кто-то был растерян, кто-то сохранял боевой настрой. Почти все разговоры были о Катехизаторе. Я вытянул шею, чтобы рассмотреть позади их спин выход из дома, но ни Греттира, ни Арвёста там не оказалось. Возможно, они вообще не появлялись на собрании.

— Осталось последнее, господа. — Лодур вдруг расправил плечи и заставил нас немного расступиться, чтобы образовать перед ним полукруг. — Пришла пора переходить к серьезным действиям. И когда наши потомки будут вспоминать наш первый шаг против тоталитарии, они должны будут величать нас как-то более серьезно, чем «какие-то деревенские ребята из дальних коммун» или «юные энтузиасты». Нам с вами, уважаемые, нужно придумать название. Что-то броское и яркое. Жду ваших предложений.

— Мы же часть людей Катехизатора, — возразил я.

— А вот и нет, мой друг. Люди Катехизатора действуют в ближнем севере. А мы — другое повстанческое движение.

Я не видел много смысла в том, чтобы как-нибудь называться. Разницы-то особо не было. Цели у нас были одни.

— Почему тогда просто не назваться «сторонниками равноправия»?

— Неплохо, но слишком длинно. Другие варианты?

— Можно назваться как-нибудь по-крутому, — предложил Фьор. — «Разящие». Или «Справедливые».

— Ну, это слишком, — заметил Берси. — Может что-то историческое? Вроде... не знаю. Декабристы начинали революцию. Или что-то более старое. Государственные чины называются в честь Римской республики. Может что-то вроде троянцев?

Я с удивлением воззрился на него. Никогда не думал, что Берси увлекался историей.

— Неплохая идея, — Лодур согласно закивал. — Но не троянцы. Ахейцы развалили трою, устроив подлянку, подсунув им шикарный подарок. Но и не спартанцы, с ними тоже не все так гладко. Декабристы потерпели крах... Возможно, стоит пойти в другую сторону. Якобинцы были сторонниками эгалитаризма, как и мы.

— А потом тебя убьют, как Жаль-Поля Марата.

— Марат не был якобинцем, Ял. Он держался в стороне, это его и погубило.

— Слишком трудно, — пожала плечами Турид, — нам придется разъяснять свое название тем, кто не знает ничего о предках.

Ребята оживленно заспорили между собой. Я продолжал не видеть в этом особого смысла.

— Она права. Нужно что-то попроще, — Берси нахмурился. — А что насчет того, чтобы избрать своим талисманом какое-то животное и назваться им? Как Скарабеи. Можем назваться Медведями. Или Волками. Или Во̀ронами.

— Медведи? Ты что, рехнулся? — рассмеялась Турид. — Мы собираемся создать свою политическую партию, а не играть в снежки с соседней деревней. Ну нет, это уже слишком.

— Северные медведи крутые, — обиделся Гуннар. Кто-то рассмеялся. Я усмехнулся, решив, что он не догадывается, насколько.

— Во̀роны звучит сильно, — протянул Лодур. — Только какие вороны у нас на севере? Они все греются на чердаках всю зиму. Мы себе такое позволить не можем.

— Можно выбрать другую птицу? — предложила Альда.

— Ну не называться же нам белыми куропатками, — фыркнул Ирса.

— Я выступаю против птиц, — вставил я. Лодур, Турид и Берси вопросительно взглянули на меня. — Это даже не звучит.

— Извините. У моего телохранителя личная неприязнь к птицам. — Объяснился Лодур. — Ему больше по душе волки. Медведей он тоже недолюбливает.

— Возвращаясь к истории, можно же не только связывать название с революциями, — продолжил Фьор. — Было же много других объединений. Например, рыцари. Ионниты звучит неплохо.

— Может лучше сразу «Лодур и рыцари круглого стола»? — осведомился Клеитос. — Чтобы по мелочам не размениваться.

Я толкнул его в бок, но улыбнулся.

— Фьор прав. Можно назваться еще проще. Например, «Миротворцы», или как-нибудь так.

— Есть куча других животных. Львы, коты, росомахи, олени.

— Я слышал об рыцарском ордене горностаев.

— Можно выбрать что-то крутое и связанное с Фьордландом. У нас много охотников. «Охотники за головами». Звучит круто.

— Мы что, террористы? — возмущенно поинтересовалась Турид.

— Ласки, сурки. Ну или что-то мифическое, как грифоны или жирафы.

— Жирафы вправду существовали! — возмутилась Альда. — У меня есть фотография.

— Да брось, это бред. Такое животное не могло существовать. Как оно стояло по-твоему?

— Змееяды.

Мы все обернулись на Ирсу. Тот стоял, держа в руки в карманах и пряча лицо в вороте куртки и под нависающей челкой. Когда мы все посмотрели на него, он смутился, потупил глаза на свои ботинки.

— Ну... на гербе Республиканского Содружества изображен дракон-змей. А мы... мы как бы... ладно. Забудьте.

Лодур сделал шаг к Ирсе и схватил его за плечи.

— Ирса, — серьезно провозгласил он, — ты гений, знаешь?

Ирса, оказавшийся в центре внимания, окончательно смутился и отвернул голову.

— Только не змееяды. Мы слишком малы для подобных орлов, чтобы пожрать эту змею, — продолжил Лодур. — Змееборцы. Все согласны?

Мы переглянулись. А затем, один за другим, закивали головами, подавали голос, хвалили Ирсу. Лодур встал перед нами.

— Тогда я приветствую вас на первом собрании нашей партии, мои дорогие друзья.

Так родились змееборцы.

Двадцать пять

На коммуну опустились сумерки, отчего резко похолодало. Дороги быстро покрылись коркой льда и когда мы спускались вниз, к кабаку, я без конца поскальзывался, потому что нетвердо стоял на ногах. Клеитос раз за разом хватал меня то за локоть, то за капюшон и возвращал в вертикальное положение.

— Ты можешь под ноги смотреть? — осведомился он, в четвертый раз помогая мне встать на ноги.

— Почему мы с вами перестали гулять? — спросил я, отряхиваясь. Мне нужно было поскорее попасть в тепло, потому что меня уже начинало колотить от холода. Собрания не слишком хорошо сказывались на моем самочувствии. — Раньше ведь мы постоянно куда-то ходили. А в последнее время разве что на маяк ходили смотреть.

— Потому что ты нас не зовешь. — Клеитос потер нос. — Вечно где-то пропадаешь.

В его голосе не было обиды. Лишь констатация факта.

— Так позвали бы сами.

— Но ты нас всегда звал, — Ирса поднял голову, показывая впалые бледные щеки из-под нового шарфа, подаренного Клеитосом.

— Бросьте, — я пожал плечами. — Вы ведь тоже могли бы меня позвать. Я нашел бы для вас немного времени. Обязательно.

По взгляду Ирсы я понял, что он не смог бы меня никуда позвать. Это попросту претило правилам в его голове. Клеитос фыркнул, видимо показывая, что сомневается, что у меня найдется время на прогулки.

— Что ж, — в конце концов подытожил я. — Теперь мы все равно будем ходить только на собрания.

— Так себе прогулки, — усмехнулся Клеитос. — Хотя, если Лодур не будет предлагать бесплатные напитки…

Эта дурацкая шутка помогла нам расслабиться, тем более, что после нее я снова споткнулся. Мы дошли до «У Грюннлова» переговариваясь уже о чем-то совсем несерьезном.

В кабаке было жарко и душно. Из-за громких разговоров и черных теней, залегших на лица, внутри казалось тесно и узко. Однако, здесь все равно было уютно. Над барной стойкой горели желтыми огоньками лампы, на стенах висели небольшие картины в рамках: старые произведения и агитационные постеры Содружества, а также оленьи рога и чучела охотничьих трофеев. На стульях лежали теплые шкуры, а на барной стойке с переменным шипением радио проигрывало что-то похожее блюз. Около радиоприемника Толстяк умывался, почесывая лапкой за ушами. За ближайшим столом сидели Атли и его компания, а за вторым — тройка чужеземцев, прибывшая на собрание. Ирса, который компанию отца терпеть не мог, держался отстраненно. Мне Атли уж точно не обрадовался; они с Греттиром никогда не оставляли своего соперничества. А вот Клеитос вышел вперед и улыбнулся своей самой добродушной улыбкой. Ему везде были рады.

Слова за слово, охотники, уже пропустившие пинту-другую, подвинулись, пропуская нас за стол. Кто-то расспрашивал про собрание, кто-то об учебе, но все старательно избегали разговоры о Лодуре и Катехизаторе. Жена Эгиля поставила передо мной кружку хмельного меда и потрепала по волосам с теплой улыбкой. Я сдул с лица длинный кудрь и глотнул алкоголь. Он обжег горло своим теплом.

— Что ты думаешь насчет собрания, Атли? — спросил Амадей. Мне же было интересно, что он сам по поводу собрания; Лодур был ему пасынком, и мне отчасти хотелось узнать, какое у него мнение по поводу происходящего.

— Сумасшедший сброд, — оскалился мужчина. — У нас зима на носу, воды нет, а тут еще и это. Сдается мне, лучше вообще с концами в лес уйти. Там хотя бы насущные проблемы решаются.

Атли невесело рассмеялся, ему завторили охотники. Ирса поежился. Я часто невольно сравнивал их. Ирса совсем не был похож на отца. Пошел больше в мать, которую я никогда не знал. Глаза Атли были темные, как кора дуба, а у Ирсы — желтые. Глаза рысей и ястребов. Даже характером Ирса на отца не походил. Атли был словно ударная волна — широкий, громкий, властный. Он был лидером, обожал быть в центре внимания, быть в курсе всех событий, говорить, встревать, спорить. Ирса же говорил крайне редко, смущался от любой заинтересованности незнакомцев и держался всегда сам по себе. Я знал, что ему с отцом приходилось нелегко — Атли никогда не хотел принимать то, что Ирсу больше интересуют механизмы, а не ружья и силки.

— Теперь еще Цезарь уж больно пристально приглядывается к медведям. Ну и что с них взять, с этих зверей? Медведи всю жизнь жили в наших лесах. Они спускаются с гор и поднимаются, как и все животные. Вот только живут они на краю вечной мерзлоты, а не у нас под носом, даже если и сейчас они спустились ниже к коммуне. — Атли поставил свою кружку на стол, взглянул на меня. — Не знаю, чем забивает тебе голову Греттир, но волки куда опаснее. Думаешь, они просто так крутятся у нашего порога? Эти твари заявятся к нам в любой момент, и никакие двери их не остановят. Их в разы больше, чем медведей. Да и к тому же, — он хмыкнул. — Их шкуры везде в ходу.

Ирса ногтями впился мне в запястье. Я молча смотрел в темные глаза Атли, а затем все же решил коротко кивнуть. Начинать с ним перепалку по поводу волков — пустое дело. Мне Атли ничего не сделает. А вот Ирсе достанется.

Разговаривали они долго, настолько, что я успел прикончить свою кружку меда, а старшие вообще пропустить парочку. Я даже начал немного засыпать под тихую музыку радиоприемника, и очнулся только тогда, когда широкая в плечах светловолосая женщина, на груди которой уже с глупой улыбкой засыпал один из охотников, задала вопрос:

— Пойдешь охотиться на вожака в этом году?

Мой сон как рукой сняло. Своим вопросом она окатила меня холодной водой, заставляя забыть обо всем, что мне виделось в сладком мареве.

Я совершенно забыл про то, что забывать не следовало.

Атли улыбнулся уголком губ и пригладил свою темную косматую бороду.

— Разумеется. Мне нужно больше снега, чтобы устроить ему теплый прием. На этот раз он точно от меня не спрячется. Я почти подобрался к нему.

— Ты говорил так и в прошлый раз, — с улыбкой отметила женщина.

— Терпение, Туве. Это самое важное. Я каждый раз подбираюсь к нему все ближе. Этот белый демон подохнет от моей руки. Я даю тебе слово. Никто больше не посмеет приходить ко мне на порог.

Волк был прав, когда говорил, что я навлеку беду, расскажи мне он правду о Вожаке. Я действительно мог начать его искать.

Теперь же, когда Атли открыл сезон охоты, про я себя молил лес, чтобы Вожака никто не нашел. Волки живут стаями, постоянно перемещаясь. Они сталкиваются, перемешиваются, расходятся и снова воссоединяются. Каждую стаю ведет свой вожак, но над всеми ними возвышается лишь один — вожак вожаков. Хозяин леса. Призрак в наших горах.

И теперь я знал его секрет. Он почти за руку подвел меня к Мраку, когда я был слишком труслив, чтобы встретится с ним лицом к лицу. Если с Вожаком что-нибудь случится, кто будет хранить детей леса? Кто поможет им? Подходить ближе слишком опасно. Он должен оставаться в лесу.

— Так это правда? — спросил один из чужаков за соседним столом. — Ты тот самый, к кому волки наведываются домой?

Атли прищурился.

— Нет, — усмехнулся он.

— Просто байки? — осведомился второй. На вид он был старше и болезненнее первого.

— Смотря что вы называете байкой. Волк был — это да. И мой дом тоже. Но, как видишь, я сижу здесь в окружении людей, а не волков. И не отбиваюсь от их набегов.

— Так что же случилось? — второй чужак тоже нахмурился. — У нас часто об этом толкуют. Что ты один раз поймал вожака за хвост. Забрал то, чем он дорожил больше всего.

Атли отпил из своей кружки и вернул ее на стол.

— Хочешь послушать?

— Хотелось бы. Не каждый день услышишь такую байку.

Атли сделал знак рукой и крикнул Эгилю, чтобы тот принес еще меда. Я подвинулся вплотную к Ирсе, чтобы освободить место для троих чужаков. Клеитос переставил свою кружку ближе к моей. Эгиль, разлив мед по кружкам, подтащил стул и тоже уселся рядом.

— Вожака мы увидели впервые лет десять назад, — начал свой рассказ Атли, откинувшись на стуле. — Как его не заметить. Шкура белая, без единой отметины, грудь широкая, как у медведя, а ростом на локоть выше любого волка. И глаза у него яркие, переливаются, как золото. Он тогда еще не был вожаком, обычным бродягой, который прибился к стае, но среди них он быстро завоевал уважение. Так что, когда старый вожак большой стаи умер, мы особо не удивились, увидев его во главе.

— С этого момента все и захотели его шкуру, — вставила Туве. — Кто ж не захочет? Вожак все-таки хитер, свиреп, да и мех у него, как у песца.

— Мы за ним долго гонялись. Вожак умен. Он хорошо путает следы. Обходит все силки и капканы. К горам валежника с ловушками даже не приближается, что уж говорить о приманке. Этот дьявол ведет свою стаю так, словно заранее знает обо всем, что мы ему подложим. Это меня вымораживало получше всякого собрания. Смерть как хотелось выбить из него все самомнение. И тогда, словно подарок судьбы, появилась волчица. Сначала она была просто какой-то пятнистой замарашкой, тощей и мелкой. Видно, едва-едва отделилась от общей малышни. Мы все удивлялись, как вожак позволяет ей находится рядом. Но прошло две весны, и мы ее не узнали.

— Прозвали ее Лисицей, — вставил Амадей. — Потому что хвост у нее был пушистый, как у лисы. Шикарный такой хвост. Сама она была красавицей. Грудь и лапы черные, а на боках и спине и ушах рыжие отметины, которые на бедрах мешались с каким-то серым оттенком. Редкий окрас у волков.

— Называется «крестовка». Тоже лисий окрас. И глаза золотые, такие же, как у вожака. Я это заметила уже перед самым концом, когда мы ее поймали. И от кого они оба такую породу взяли? — вспомнила Туве, и как-то протяжно вздохнула.

— Вожак хитер, но Лисица была еще хитрее. Однако, характер сыграл с ней злую шутку: она любила игры. Там, где вожак обходил капканы, она подходила вплотную. Скакала вокруг силков, будто дразнилась. Вожак никогда не отпускал ее от себя далеко, видимо понимал, что ее тяга риску приведет к беде. Она была хорошим игроком. Я гонялся за ней три месяца кряду, толком не выходя из леса. Расставлял самые сложные ловушки и сооружал самые трудные силки. Мы ее неделями выслеживали. Поймали двух волков, а ее — нет.

— Почему ты просто не пристрелил ее? — спросил третий чужак.

— И испортить все веселье? Ну уж нет. Охота — это соревнование в некотором смысле. Я не хотел просто убить ее. Я хотел поймать. Рассмотреть вблизи.

— И как она попалась?

— Очень глупо, — Атли смочил горло, прежде чем продолжить. — Сошла с тропы, чем-то заинтересовавшись, и угодила в петлю. Я даже отчасти расстроился. Она обходила целые системы, а попалась из-за невнимательности.

— Любопытство кошку сгубило, — пожала плечами Туве.

— Я хотел привести ее сюда. Протащить по улицам, устроить торги, показать, что любой волк нам не помеха. Но сучка оказалась слишком свирепой. Рвалась и рычала, падала с ног и вскакивала. Ни на секунду не останавливалась. Мы все ждали, пока она устанет, но она продолжала и продолжала вырываться. В конце концов, я решил ее пристрелить. С ближнего расстояния можно было прицелиться, так, чтобы мех не повредить. Поднял ружье и положил палец на курок, как вдруг увидел вожака.

— Лисица, когда поняла, что она окончательно запуталась и живой не уйдет, на секунду остановилась. — Перебил его Амадей. — А потом как поднимет морду и примется выть. Тоскливо так, протяжно. Как будто плакала. Мне ее даже жалко стало.

— Оно и понятно. Звала своих. Лучшие песни всегда поются перед смертью, — покачал головой второй чужак.

— Этот ублюдок стоял на краю оврага и следил за нами. Я видел, в какой он ярости. Решает, на чью спину лучше прыгнуть. Только он был один. А нас — четверо. Пустое дело. Я отвернулся, сделал вид, что целюсь в Лисицу, а сам обернулся и выстрелил в него. Я должен был попасть. Должен. А он все равно как-то увернулся от пули. То ли пролез под нее, то ли вовремя дернулся. Ему пришлось убежать, поджав хвост. Хотя, надеюсь, что он увидел, как она упала. — Атли снова отпил хмельного меда, а затем поднял глаза на стену, где висели чучела голов. — Хорошая была волчица.

Чужаки тоже обернулись посмотреть на голову Лисицы, прибитую к стене. Я на нее не смотрел. Мне стало дурно. Мир вокруг плыл неровными очертаниями, гудела голова. Я потер зараженные вены пальцами.

Я хорошо чувствовал то, о чем говорил Атли. Ощущал это перед собой. Одинокий отчаянный вой. Тень над оврагом. Два выстрела — один промах, а другой точно в цель. Алое тепло на снегу. Остекленелые мертвые золотые глаза.

Я помотал головой, пытаясь отдышаться от кошмара.

— Что было потом? — осведомился первый чужак.

Ирса получше спрятался в полумраке между отцом и мной.

— Самое интересное, — улыбнулся Атли, приглаживая бороду. — На последующую ночь я услышал шорох с улицы. Не стал подниматься — мало ли что может быть. Перевернулся на другой бок — и дальше спать. Только чуть погодя заслышал, как Ирса, — Атли хлопнул парня по плечу так, что тот поморщился, — мой сын, вышел проверить. Назад он так и не вернулся.

Атли сделал паузу, снова глотая алкоголь, нагоняя интерес слушателей. В это время все три пары глаз уставились на Ирсу, разглядывая его, и он ответил им недружелюбным взглядом.

— Тогда я взял ружье и вышел из дома. Дверь в амбар была распахнута. То что я там увидел.... — Атли покачал головой. — Иногда это мне даже снится. Настоящая бойня. Все мои овцы с разорванными глотками. У некоторых куриц были оторваны головы. Весь пол залит кровью. Мне пришлось застрелить лошадь, потому что волк просто оставил ее умирать раненую. Лошадь, за которую я в свое время отвалил огромную сумму! Но Ирсы нигде не было. Я собрал людей, кого смог, и мы пошли в лес. Не знаю, о чем ты думал, — обратился он к сыну. — Только идти в лес за волком с одним ружьем в руках глупо даже для тебя. — Атли цыкнул и снова повернулся к слушателям. — Мы нашли Ирсу у леса, а вожака так и не поймали. Он ушел. Ушел, погубив все мое хозяйство, до которого сумел добраться.

Чужаки переглянулись. Один из них, самый старый, внимательно пригляделся к Ирсе.

— То есть, ты один видел волка?

Ирса молча неопределенно покачал головой.

— Не обязательно было его видеть, — произнес охотник, пробудившийся ото сна вздохами Атли окончательно. — Чтобы понять, что это волк. Отметины укусов на животных. Кровавые следы лап.

— И это, — Атли достал из нагрудного кармана клок белоснежной шерсти. — Обтер свой хвост, пока спасался бегством. Треклятый призрак, — мужчина вернул клок шерсти на место. Темные тени залегли на его лицо.

— Сколько шуму потом было, — вспомнил Амадей. — Мы лес прочесывали с десяток раз. Даже легионеры пришли. И Конфедерация заинтересовалась.

Шуму действительно было много. Я тогда без конца вился у дома Ирсы, чтобы посмотреть. Не верил, что такое возможно. Это был первый и единственный раз, когда волк забрался в чей-то дом. Как он мог так просто пройти мимо всей коммуны?

Впрочем, теперь я знал. В голове мельтешили другие мысли. Волк как-то сказал, что Вожак бывает отчаянным. Получается, об этом случае знали и волки?

— Ну, ты сам виноват, Атли, — добродушно сообщил Эгиль. — Любой бы возненавидел тебя, убей ты на глазах его женщину.

— Это была не женщина, — усмехнулся Атли. — Псина, каких полон лес. Вини бы я себя за каждого убитого волка, с ума бы сошел. В тот вечер вожак доказал мне, то, чего я боюсь — возможно. Волки могут прийти в ваш дом, и никакой забор их не остановит. Нечего верить в сказочки, что они не заходят дальше опушки. Если потребуется, один такой монстр выжрет отару овец и глазом не моргнет. Я убил его волчицу. А он перебил весь мой скот. Только за вырученные деньги со шкуры Лисицы я кое-как смог удержаться на плаву. И я не позволю ему больше вытаскивать овец из своего дома. Поэтому и ищу его по всему лесу. — Голос Атли стал более серьезен. — И никто не смеет вставать между мной и ним. Дело чести, друзья. Однажды я встречусь с ним. И либо он, либо я.

Охотники согласно закивали и приободрили его. Эгиль слабо улыбнулся. Двое из чужаков тоже поддержали его идею, а Клеитос, казалось бы, хотел пожелать удачи, но взглянув на меня покачал головой.

Я же много чего хотел сказать Атли. Одной частью себя я понимал, что я не должен желать ему зла. Он был человеком, охотником, который зарабатывал на хлеб, продавая шкуры и мясо. Отцом моего друга.

Но другая часть, которую занимал Мрак, была в ярости. Ядовитая злоба клокотала в горле. Первородный инстинкт. «Этот человек был опасен. Напади первым, если не хочешь быть убитым», — твердил он мне.

Третий чужак, самый старший, все еще подозрительно смотрел на Ирсу.

— А ты, — произнес он хриплым голосом. — Что ты увидел, когда пошел за волком в лес? Ведь, получается, ты вышел, когда волк только-только скрылся, а то и был там.

Все замолчали. Даже Атли внимательно уставился на сына. Ирса, бледный и напряженный, сглотнул, смотря в глаза незнакомцу.

— Ничего, — тихо произнес он. — Я ничего не видел. Просто шел по следам.

Мы с Клеитосом и Ирсой предпочли уйти раньше, чем Атли и его компания наговорятся с чужаками. Отцу Ирсы это не особо понравилось, но останавливать он сына не стал, а поэтому, как только разговоры о вожаке совсем закончились, мы почти сразу вышли из кабака, теснясь друг к другу, пошли вверх по улице.

Мне казалось, я уже справился с той вспышкой ненависти, которая возникла у меня, пока Атли говорил о своих планах на вожака. Оказалось, желание ударить его все еще щекотало сознание. Хотя медленно уступало другим мыслям.

За все время, что я прожил после случившегося, я совершенно не задумывался о том, мог ли Ирса что-то скрывать.

Он никогда ничего не утверждал. На все вопросы он отвечал, что просто пошел к лесу и ничего не видел. Но с какой кстати Ирсе, который не любил отцовское дело, вообще идти в лес?

Он ведь точно видел то же, что и Атли. Разодранные в клочья овцы, задушенные птицы, умирающая лошадь и кровь. На полу, на сене, на стенах. И даже его отец, опытный охотник, вспоминал это с ужасом. И после этого Ирса мог спокойно развернуться и пойти в лес?

Как можно быть таким придурком и не задумываться о таком столько лет? Вероятно, для меня было само собой разумеющимся то, что Ирса пошел за волком. Я бы поступил точно так же. Но Ирса не я.

У поворота на главной площади мы разделились. Клеитос намеревался еще зайти в лавку по дороге домой, а Ирса не мог позволить себе сделать такой большой крюк по дороге к дому. Я пошел с ним, потому что время уже было позднее, а мне надо было хоть сколько-то поспать.

Ну и потому, что я хотел спросить у него о том, что произошло.

Долгое время слова не находились. Ирса рассказывал об устройстве механизмов, схожих с часами, что он изготавливал в мастерской. О вещах, что нравились, он говорил с небывалой, тихой страстью, и мне не хотелось перебивать его желание говорить. Учитывая, что весь вечер он сидел молча, упрямо смотря то в свои ладони, то на свою кружку, это казалось несправедливым.

Так что я просто слушал, что он говорит, и задавал наводящие вопросы, хотя плохо понимал, что именно он объясняет. Мне надо было все это увидеть. В механизмах я совсем не разбирался.

Но оставаться без ответов я тоже не мог. Я решился спросить только тогда, когда Ирса закончил рассказ, и мы должны были разделиться на повороте. Вокруг уже царила темнота, разгоняемая только серым светом фонарей и полумесяцем, который одиноко висел на затянутом тучами небосводе.

— Ирса, — обратился я к нему. — Я могу спросить о том, что же все-таки тогда случилось?

Юноша вздрогнул, дотронулся рукой до своих светлых волос и нахмурился, закусив губу. То спокойствие и заинтересованность, что были в нем, тут же испарились.

— Я же рассказывал. Сегодня. Тогда. Тебе лично, раз десять.

— Да, но скажи честно. Насколько правдивы твои слова?

Ирса остановился. Его желтые глаза блестели под тусклым светом фонарей.

— Ты имеешь в виду... — протянул он, задавая вопрос.

— Я никогда об этом не задумывался, — честно признался я, тоже замерев напротив. — Только бросаться ночью в лес, после того, как ты увидел... такое, это на тебя непохоже. Ты никогда не действуешь опрометчиво. И уж тем более в том, в чем ты не смыслишь. А ты далек от охоты.

Ирса немного помолчал, смотря мне в лицо, а затем обвел глазами тихую улицу.

— Ты уличаешь меня во лжи? — почти уверенно произнес он.

— Нет, мне скорее кажется... это не вся история. Что было что-то еще. О чем ты не говоришь.

Ирса снова сделал паузу, то ли обдумывая мои слова, то ли придумывая ответ.

— Там ничего не было. Я пошел за вожаком потому что... потому что я не знал, что мне еще делать. Я был зол. Растерян. И, возможно, мне хотелось доказать что-то отцу.

Я молча ждал, когда он продолжит. В глаза Ирса мне не смотрел.

— Да, это было глупо. Что я мог сделать волку? Я дрожал от страха. До леса добрался незадолго до прихода отца. Я хотел войти в лес, но... уже не мог заставить себя идти дальше. Мне было страшно. И дурно от вида крови.

— Волка ты не видел?

Ирса покачал головой, все еще не смотря на меня и говоря слишком быстро.

— Может, чуть-чуть. Я смотрел в землю, на его следы. Едва плелся. Он все равно бежал куда быстрее меня.

В этом был смысл. Только по словам Атли Ирса вышел почти сразу, как раздался шум. Даже если шум был от того, как вожак толкал дверь в волчьем обличии, Ирса бы все равно увидел его. Или нет? Может быть, он слишком долго провел у амбара, осматривая потери.

Он говорит, что едва плелся. А вот Атли наоборот, сразу же начал собирать людей. Кто-то, живущий ближе к лесу, разбуженный криками, должен был заметить Ирсу. Но его нашли только у леса.

Что-то в этой истории не сходилось.

— Я не знаю, верю ли я в эту историю окончательно. Но у меня нет доказательств или аргументов.

Ирса ощетинился.

— Не тебе меня судить. Посмотрел бы я, что ты придумал в этот момент. Если ты думаешь, что я остановил вожака, и он дал себя погладить и облизал мне руки, то ошибаешься. Тебе сильно нравятся эти волки. Но на твоем месте я держался бы от них подальше. Отец прав. Они монстры. И их много.

— Ты так не считаешь, — спокойно возразил я. — Иначе бы поддерживал отца. А ты молчишь на все его выпады. Если бы ты правда так считал, то шел в лес на охоту с остальными при каждом случае. Тебе было бы не до змееборцев.

Ирса фыркнул.

— Я хочу уехать отсюда. А не спасаться от волков. Мы вообще не должны были здесь жить. С этими снегами. Фабриками. Дурацкими волками и медведями, под боком у Конфедерации. Может, остальным это нравится. Мне вообще нет до них дела. Уехать бы, и забыть обо всем навсегда. И я... — Ирса выдохнул. Помотал головой. — Можешь не верить мне. Как хочешь. Строй свои теории, но не приплетай в них меня. Доброй ночи.

Он отвернулся, чтобы уйти прочь. Я набрал воздуха, чтобы остановить его, крикнуть что-то, что заставило бы его говорить. Вместо этого я только выдохнул:

— Ирса, я...

Он обернулся, смотря на меня недоверчивым взглядом. Плечи его сгорбленны. Замер, будто готовый защищаться.

Мне безумно хотелось поделиться с ним тем, что я знаю о волках. Рассказать, почему его отец не прав. Что волки в лесу — не волки вовсе. И что поступать так с ними — нечестно. Рассказать ему правду, чтобы он рассказал правду мне. Что-то было между его молчанием и отпечатками кровавых лап на земле. Я чувствовал это.

Язык не поворачивался говорить ему обо всем, что я знал. Я боялся. Боялся человека, что ходил за мной по пятам, боялся длинной холодной зимы, черного дерева и даже самого себя. Я знал, что когда-нибудь мне придется сказать. Но все, что было мне дорого и имело значение, было таким хрупким и ненадежным, что я боялся делиться этим с кем-то. Слишком опасно.

— Извини, — наконец произнес я. — Мне жаль, что я расстроил тебя. Наверное, я вспылил.

Ирса помолчал немного, опуская глаза, а затем выдохнул, кивнул.

— Ладно, — произнес он. — Ничего. Увидимся на собрании?

— Увидимся на собрании, — охотно согласился я. — Доброй ночи.

Я смотрел вслед Ирсе, уходящим в след. А затем развернулся и побрел домой, глядя под ноги.

От него мне ответов не добиться. Мне — человеку. Но теперь был еще и Мрак.

И кое-кто еще, кто мог поведать мне детали этой истории.

Двадцать шесть

Проснулся я по звону будильника и еще долго не мог разлепить глаза. Мне казалось, я прилег лишь на мгновение, и вот уже должен вставать.

За окном царила молчаливая темнота. Я включил свет и быстро оделся, перебрал руками волосы. На улице в этот час стоял жуткий мороз, и я с вечера приготовил всю самую теплую одежду, что у меня была. Даже она вряд ли спасет.

Я надел рюкзак, проверил нож в кармане и спустился вниз, пытаясь действовать бесшумно. Наскоро позавтракал тем, что осталось с вечера, зашнуровал ботинки, снял ружье с крюка и вышел в еще ночной мрак.

Подобрал рыбу, что зарыл в снег у сарая, быстрым шагом отправился в лес. Мне было, словно впервые, страшно, что меня кто-нибудь заметит. Час был слишком ранний. Гуляки уже закончили веселиться, а самые ранние пташки еще не встали. Почти середина ночи.

Вошел в чащу через свой лаз, потирая плечи от холода. Натянул шапку на лоб, замотался в шарф и принялся шагать вперед, неустанно повторяя себе, что мне не так холодно, как кажется. У первых больших деревьев я заметил длинную гибкую тень. Я остановился и дождался, пока волчица подкрадется ближе. Мне думалось, она попытается напугать меня или свалить с ног, но Бурая только ласково потерлась своим лбом о мое плечо и двинулась рядом, ничего не сказав.

Волк ждал нас у норы. В темноте он выглядел не более чем размытым пятном на фоне заснеженных деревьев, и только его темно-янтарные глаза выдавали то, что он настоящий.

«Рано,» — я протянул руку, он позволил похлопать себя по шее. — «Его еще нет в лесу.»

— Кто знает, когда он появится? — Захотелось сильнее закутаться в куртку. — Лучше перестраховаться и прийти раньше, а не бегать за ним по чаще.

Вчера утром мы пришли к решению все же застать преследователя первыми. Так не могло больше продолжаться.

«Твоя шкура не спасает тебя от холода,» — Бурая мордой пролезла мне под руку, прижалась ближе, словно хотела согреть. — «Идем. Еще есть время.»

Мои спутники спустились к норе. Я не думал, что мне позволят войти туда, и от того волнение только росло. Там, возможно, сыро, но зато нет промерзшего зимнего ветра.

«Все внутри пропахнет людьми,» — фыркнул Волк, забираясь внутрь. — «Придется ли потом искать новую нору.»

«Спи в снегу,» — проворчала Бурая. — «Нежный, как заяц.»

Волк буркнул еще что-то, но без особого смысла. Я пролез в нору следом. Ее своды держались на сетке корней поваленного дерева. Потолок был низким, а холодная земля усыпана гниющими листьями и еловыми иглами. Волки легли вплотную друг к другу, оба молча смотря меня — две пары человеческих глаз, горящие в темноте.

Я лёг между ними, отставив ружье, оказавшись среди запахов сопрелой травы, хвои и мускуса. Втроем в узкой норе мы едва помещались, и я, последовав их примеру, свернулся калачиком, обвив рукой широкий бок Бурой. Она прижалась ко мне вплотную, лизнула в щеку и тихо засопела.

Холод пронизывал до дрожи, но благодаря их теплу, я понемногу согрелся. Клонило в сон. Ощущая под пальцами пушистый мех Бурой, ровное несонное дыхание Волка за спиной и тихий шёпот леса над нами, я впервые после встречи с Хозяйкой почувствовал себя совершенно спокойным и счастливым.

От этой радости щемило сердце и сбивало дыхание. Это было сродни тому, что чувствуешь, когда после долгих скитаний возвращаешься домой. Ответ на все вопросы. Заветное тепло. Вечное обещание.

И теперь, свернувшись между ними в ледяном, замеревшем лесу, среди скал и деревьев, смертельно больной и ужасно уставший, я чувствовал себя дома. Чувствовал, что я не один. Теперь у меня была еще одна семья. Стая, куда я всегда мог вернуться, что бы ни произошло.

«Проснись,» — прошептал Волк. — «Он здесь.»

Я открыл глаза. Казалось, я проспал минуту, но из-за спутанных корней проглядывало уже понемногу сереющее небо. Сонно протирая глаза, я выбрался из пещеры. От сна на холодной земле спину ломило. Зараженные вены несильно кололо, голова кружилась, и холодно было, как в аду. Но я был живой, со всеми пальцами без обморожения и вполне неплохо себя чувствующий.

— Где?

Волк поднял голову, развернул уши, вглядываясь в черные деревья. Бурая уже стояла между деревьями, от нее на снегу тянулась длинная цепочка следов. Вероятно, это она учуяла человека. Я тоже уставился в чащу, но ничего не услышал и не почувствовал.

«Ближе к людям. Ниже по склону. Я его чую.»

«Я нашла его,» — Бурая пробралась через снег ближе к нам.

— Хорошо, — я снял перчатки, растер занемевшие пальцы, снова надел. — Нужно идти, пока он не сдвинулся с места. Найдем его прежде, чем он найдет нас.

«Я проведу тебя,» — Волк развернулся ко мне, четкое, быстрое движение. — «Опасно встречаться с этим человеком лицом к лицу. Один ты не справишься.»

«Вот ещё,» — фыркнула Бурая, прижимая уши. — «Я пойду с ним. А ты останешься тут, в норе. Я сумею защитить его.»

Я хотел оставить перепалку, только понял, они правы. Я слишком слаб, чтобы противостоять противнику в одиночку. Чёрное дерево впивалось в меня корнями пуще прежнего, прожигало изнутри. В лесу мне было лучше — темнота вокруг вибрировала, колебалась силой, которая наполняла Мрак. Но я все ещё был недостаточно силен.

— Волк, это... — хотел влезть я в спор. Он меня опередил.

Сделал выпад, короткий и резкий. Столкнул Бурую с ног, схватил её за загривок. Волчица сначала рассеяно тявкнула, а затем зарычала, изогнулась и сомкнула зубы на шее брата. Они оба упали снег и так же быстро вскочили, но ненадолго; поднявшись, Волк сделал обманный выпад, вновь бросился Бурой в лоб. Она попыталась напасть на него, Волк пресёк это, схватив за горло первым, а затем обхватив лапами, бросил в снег. Волчица хотела подняться, и Волк прижал передними лапами к земле. В отличие неё он не рычал. Напал молча.

— Прекратите, — я вскочил на ноги. Волк обернулся и оскалился на меня. Это движение заставило меня остановиться, понять, что он не шутит.

Он наклонился к сестре и низко зарычал.

«Слишком много думаешь о себе. Вчерашний волчонок. Думаешь, доросла, чтобы спорить со мной?» — Он зарычал громче, и на секунду мне показалось, что он схватит ее за горло. — «Я, раненый, повалил тебя без усилий. А на что способен человек? Тебе нужно напомнить?»

Бурая лежала, не упираясь. Волк постоял над ней ещё мгновение, а затем подошёл ко мне.

«Я пойду с тобой.»

Мне оставалось согласиться, сочувстванно гляжя на отряхивающуюся Бурую. Я никогда не задавался вопросом, сколько лет им обоим. Сколько вообще живут волки? В книгах сказано, что около шестнадцати лет. Никто не знал, сколько живут эти. Может быть, столько же, сколько и люди? Волк относился к Бурой так, словно она была сущим ребёнком. Это могло быть его личное отношение. Бурая же ворчала на него и опекала, как равная по годам, но, возможно, она относилась так ко всем и переживала за брата. Сколько лет самому Волку? Он был уже взрослым, но не старым — ни намека на седину на его чёрной шкуре не было. Может быть, между ними была небольшая разница.

«Будьте осторожнее,» — смущенно посоветовала Бурая. Я ободряюще ей улыбнулся, но она уже раздраженно вылизывала пушистую грудку.

Волк шёл первым, прихрамывая. Его след в снегу был четкий, не смазанный: он уверенно пробирался через лес, немного придерживая больную ногу на весу. Изредка он останавливался, втягивал воздух, приоткрывая пасть и раздувая чёрные ноздри, в затем снова продолжал путь.

Я крался следом, чувствуя себя неуклюжим кабаном, глядя на то, как тихо и спокойно, не тратя усилий, Волк шёл по заснеженной чаще. Не издавая ни звука, ни шороха. Искали мы недолго. Бурая почти выследила человека самостоятельно — нам оставалось только пройти по её следу. Не пройдя и десяти ярдов, я заметил его в полумраке, выжидающего в тени можжевельника. Человек пригнулся, и сидел, внимательно разглядывая тропу.

Мою тропу.

Меня охватила злость. Я притронулся к ножу, лежащему в кармане, но после неохотно убрал пальцы — я ведь хочу поговорить с ним, а не убить.

Лес теперь тоже изменился. Раньше он казался чужим, отстраненным. Теперь же я понимал, что лесная глушь — надёжная, крепкая твердыня. Не знаю, что дало мне такое ощущение — та часть меня, которую я наконец обрёл, дело привычки или и то, и другое. Я видел, чувствовал, как человек нервничает, пригнувшись в темноте. Ему казалось, что он незаметен, но сейчас, смотря на него, я чувствовал, как сильно он выделяется на фоне ночи, как прерывисто дышит и как напрягается, чтобы слышать каждый шорох. Чтобы ничего не упускать из виду.

Я же ощущал, как лежит валежник под ногами, как шепчутся деревья, как Мрак вокруг колеблется и шипит свои песни, как серебристый лунный свет гаснет, отдавая свои владения серому свету слабого солнца.

Человек был здесь чужаком. А я охотником.

Я поманил Волка к себе и одними губами прошептал:

— Я нападу на него, а ты держись позади. Появишься, если он повалит меня на землю, или когда я смогу выхватить ружье.

Волку эта идея не понравилось, и все же осторожность не позволяла ему противиться — я, пусть и слабее его, знал людей лучше.

Когда он развернулся, и крадучись, зашел по другую сторону от человека, я подобрался ближе, осторожно беря ружье в руки.

Напасть я хотел нечестно — со спины. Решить все сразу: приставить нож или ружье к горлу человека, и заставить говорить. Но в последний момент он обернулся. Половина лица скрыта за высоким воротом, другая под капюшоном.

Резким неожиданным движением незнакомец выбил ружье у меня из рук. И мне пришлось действовать.

Я ударил его в висок. Это его оглушило, заставило потерять концентрацию. Я тут же ударил ещё раз, поддых, замахиваясь кратко, но сильно, как учил меня Арвёст. Однако, человек сгруппировался, ушёл от удара, сбив мою руку. Я отскочил в сторону, не давая ему утащить меня за собой и сбить с ног. Мрак клокотал внутри. Даже с его помощью во мне не было столько сил, чтобы долго драться. Поэтому нужно свалить человека с ног быстро, пока я не устал, нападать резко, нечестно и с обманками.

Он попробовал достать меня снова, сделав выпад, я ушёл от него вниз, и, схватив за руку, ударил по колену. Человек выстоял, хоть и попятился. Тогда я ударил коленом в живот и, извернувшись, толкнул его, за что получил хороший удар в ребра. Зато схватить он меня не успел. Арвёст учил меня, что драться чаще всего придётся с теми, кто выше и шире меня — я не так высок, не так силен. Мне следовало наскакивать и защищаться. Только преследователь был куда способнее. Он отбивал почти все мои удары, предугадывал маневры и на наскоки отвечал теми же уклонениями. Почти сразу я понял: Бурая была права. Он не из этих мест. Никто в коммунах так не дерётся.

Я парировал, чтобы избежать его удара в шею, получилось не так резво, как нужно. Его кулак пришёлся по губе, оставляя ссадину. Я почувствовал привкус горячей крови на языке. Сил оставалось все меньше.

Я ударил его по голени, а затем попытался сбить его равновесие ударом в плечо, он ушёл от него, столкнув меня, и равновесие потерял уже я. Человек схватил меня за ворот куртки и с силой впечатал в сосну позади. Я задыхался, но с удовольствием отметил, что он задыхается тоже.

— Дерешься... — через рваный вдох сообщил человек. — Как конфедерат.

Голос был не такой низкий, как я думал. Это женщина. Я вцепился ей в запястья ногтями. На ее поясе блеснула кобура. Пистолет.

Позади нас возникла темная фигура. Я перевёл глаза на Волка, который крался, низко пригнув голову к земле. Ему даже не нужно было рычать, чтобы нагнать страху. В своей смертоносной тишине он и так был ужасен.

Женщина, поняв, что я смотрю на что-то конкретное, все же обернулась. Темно-янтарные глаза зверя и вид его зубов так впечатлили ее, что она тут же выпустила меня. Именно в тот момент я выхватил пистолет из кобуры и толкнул женщину в снег. Та упала почти к ногам Волка, оторопело отползла от него, рвано дыша. Я снял пистолет с предохранителя и взвёл курок. Волк зарычал — страшным, гортанным звуком. Я встал перед ним на случай, если у женщины будет ещё пистолет.

— Стой. — Она воздела обе руки, не пытаясь подняться со снега. — Я сдаюсь.

«Убей,» — прорычал Волк. — «И дело с концом.»

Моё сердце бешено колотилось в груди. Я не смогу ее убить. Я молился, чтобы моя рука не дрожала от страха.

«Убей или убью я.»

— Я не хотела навредить тебе. То есть, вам. — Женщина медленно опустила руки. Волк предостерегающе зарычал, и она поспешно вернула их в воздух. — Я здесь, чтобы поговорить.

«Что это значит?»

— Говорит, есть разговор, — перевёл я Волку и только теперь понял, что Волк понимает, что говорю я, но не то, что говорит другой человек перед нами.

— Что? — спросила женщина, наклоняясь ближе. Волк прижал уши, подаваясь вперёд. Его явно это нервировало.

«Разговор? Я не стану говорить. И тебе не следует.»

— Ты не убил меня тогда, — я бросил на Волка серьезный взгляд.

Женщина медленно перевела взгляд с меня на Волка и обратно. А затем выдохнула.

— Ты его понимаешь. Всё, что он говорит. Это правда.

Она опустила руки, заставив меня поднять пистолет выше, а Волка обнажить частокол зубов. Она всего лишь стянула с себя капюшон, шапку, припустила ворот. Я уставился в ее лицо. Холодные серо-голубые глаза. Худое, узкое лицо. Волосы, цвета запекшийся крови, коротко остриженные. И понял, почему силуэт в лесу показался мне знакомым. Почему Бурая назвала ее чужой. Почему женщина распознала стиль боя, которому научил меня Арвёст.

Это была высокая конфедератка, что довёла меня до дома, после того как мы столкнулись с трупом оленя, убитого медведем.

— Я ее знаю, — поделился я с Волком.

«Твои следы привели его?» — он яростно хлестнул хвостом по снегу.

— Нет. Она чужая, — я повел плечом, обращаясь к женщине, — о чем ты хочешь поговорить?

Скарабей все ещё была в замешательстве. Недоверчиво осматривала Волка с головы до ног.

«Почему он пялится?» — не выдержал Волк. — «Я выгрызу глаза с его лица.»

— Это она, а не он. — Мне пришлось выдерживать паузы, чтобы оба понимали, к кому я обращаюсь. — Перестань пялится на... моего спутника. Его это бесит.

— Как ты его понимаешь? — Спросила скарабей, вскидывая глаза. — И как он...

Я приподнял пистолет выше. Волк клацнул зубами точно в такт.

— Ладно. Ладно, спокойно. — Скарабей вздохнула. — Я хотела поговорить об этом. О нем и... О тебе.

— Поэтому ты следила за мной? Как ты вообще нашла меня?

— Да, — скарабей выдохнула. — Кто-то из местных подстрелил волка. Я отправилась на его поиски и нашла. Но вместе с ним еще и тебя. Юношу с младшим братом с дороги.

Я фыркнул.

— Зачем тебе раненый волк?

— Послушай. Я много что знаю о них. О тебе. О таких, как ты.

— Откуда? С чего мне доверять тебе?

«Что она говорит?» — рыкнул Волк.

— Знает что-то обо мне. О нас.

«Бред...»

— Ты болен, — уверенно произнесла скарабей, — чёрным деревом. Но оно... Развивается иначе. И ты понимаешь его язык, — она кивнула на Волка, — язык их всех, если конечно ты знаком не только с ним.

Ее северное наречие звучало с явным акцентом, хотя говорила она бегло. Я напряженно вглядывался в нее. Откуда она могла это знать? То, что я болею, можно было найти в документах Республиканского Содружества, вот только вряд ли их представили конфедерату.

Я медленно опустил пистолет. Волк недовольно скользнул по мне взглядом.

— У нее есть ответы. На то, кто я.

«Ты знаешь, кто ты.»

— Не совсем. Я же говорил: то, что для вас само собой разумеющееся, для людей не является таковым. Я ещё многого не понимаю.

«Она мне не нравится.» — Волк сделал шаг вперёд, заставляя скарабея дернуться. — «Она следила за нами.»

— Тебе никто не нравится. Ну пожалуйста. Я хочу узнать больше.

Волк недовольно повёл носом и отступил.

Я снова поднял пистолет.

— Подними руки. Я обыщу тебя. Дернешься — и он откусит тебе кусок шеи.

Волк продемонстрировал пасть, полную зубов. Женщина молча подняла руки, и я хорошенько прошёлся руками по ее куртке, внутренним карманам и сапогам и даже обшарил сумку на плече, но обнаружил там лишь ворох бумаг. Всё это время Волк стоял перед ней, изредка недружелюбно ворча.

— Хороший, — не очень уверенно сообщила скарабей, глядя на Волка. — Ты... ты можешь приказать ему сесть, или отойти?

— Он не слушается приказов. — Я убедился, что кроме ножа и пуль для пистолета у нее больше нет оружия. — Он не собака. Он — мой названный брат. Если он захочет, то нападет. Сейчас ты жива только потому, что он разрешил мне поговорить с тобой.

Скарабей молча кивнула. Я обошёл ее и положил ладонь на плечо Волка, чувствуя вибрацию его голоса пальцами.

— Если ты сама хотела поговорить, почему так долго следила, и ни разу не подошла?

— Я не знала, как ты поступишь. Северяне не слишком жалуют скарабеев. Я хотела сделать это сегодня. Во время того, как ты шел к нему. Вот почему я ждала здесь.

Я поморщился. Пока это не слишком внушало доверия. С другой стороны, скарабеи, что я видел, носили при себе винтовки. А при ней был один только пистолет. Если бы она хотела, давно бы пристрелила меня.

— Что ты знаешь?

Скарабей ощутимо расслабилась. На щеках у нее была россыпь неуместных веснушек, которые в некоторых местах перекрывали едва заметные ссадины. Нос ее был несколько свернут, возможно, сломан. Я задумался, сломала ли она его на службе или же по своей глупости в юности. Хотя Арвёст утверждал, что у конфедератов не бывает детства и юности.

— Не знаю, с чего начать. Мне так много надо от тебя узнать.

— От меня? — я нахмурился. — Мы, кажется, договаривались, что говорить будешь ты.

Скарабей снова качнула головой. Вид Волка мешал ей собраться с мыслями.

— Когда я была маленькой, нас пугали волками из северных лесов. Спорю, тебя тоже. Я никогда не видела их так близко. Дай мне время.

Через несколько долгих минут, она все же заговорила.

— Наверное, нужно начать сначала. — голос у нее был взволнованный, как бы она ни пыталась это скрыть. — У меня был брат. Старший брат. Отец погиб при исполнении, мать умерла ещё раньше от хвори. Нас воспитывала бабушка, так что, по большому счету, друг у друга были только мы. Я не знаю, хорошо ли ты знаком с устройством Конфедерации, но каждый юноша обязан идти на службу, едва ему исполнится семнадцать. Но мой брат, Дэвин, пошёл дальше, прошёл отбор в «Скарабей» и дослужился до лейтенанта. Я пошла за ним. Мы недолгое время служили вместе, пока я не узнала, что он болен чёрным деревом.

Я поежился. Вряд ли я хоть примерно представлял, какого это, узнать, что твой родной брат смертельно болен. Если бы Фрисур заболел, я бы был в отчаянии.

— Мы решили скрывать это как можно дольше. Конфедерация — не Содружество, она не станет бесплатно лечить и раздавать лекарства.

— Поверь мне, — раздраженно отозвался я. — Федеративное Республиканское Содружество тоже не станет.

— Но я слышала, что в больницах предоставляют бесплатные инъекции.

— Они действуют как обезболивающие на первых этапах болезни. Что ж, это правда.

Скарабей опустила голову.

— Мы боялись. Конфедерация могла посчитать, что лечить молодого скарабея не имеет смысла. Поэтому мы пытались протянуть сами, хотя бы немного. Надеялись в лучшем на месяц, но в итоге, продержались почти полгода, до следующего медицинского осмотра. И гораздо раньше мы поняли, что его заболевание не типично.

— Не типично? — нахмурился я, — в смысле, «не типично»? Черное дерево всегда развивается по-разному. Это же радиационная мутация. У неё только ряд общих признаков.

— А у тебя? У тебя оно проявляется так же, как у остальных? — Женщина глянула на Волка. — У всех больных в документах записано «разговаривает с волками»?

Я насупился, и, видно решив, что она произнесла оскорбление, волк ощетинился. Скарабей отползла чуть дальше. Я повнимательнее взглянул в ее лицо. Она была молода. На лет пять старше меня, не больше.

— Ты знаешь, о чем я говорю. Беспокойные сны. Галлюцинации. Инстинктивные реакции.

Я сглотнул.

— Твой брат... чувствовал тоже самое?

— Можно сказать и так. Сначала все было по-обычному, но потом он начал видеть сны. Не мог толком спать. Ему стало видеться... что-то. Видения. Он сходил с ума, говорил, что слышит волчий вой. Ворочался в постели и причитал про то, что они зовут его. В лес.

В животе похолодело. Я невольно поскреб пальцами по венам, которые отдались на слова скарабея тянущей болью. Томящая болезненная истома, которую я чувствовал каждый раз, когда ночью волки начинали свою песнь. Призыв вернуться туда, где ты никогда не был. Всепоглощающая тоска, раздирающая сердце и лёгкие. Раньше мне казалось, чувствую это просто потому, что я в отчаянии. От того, что я любил сказки о волках и байки охотников с детства. Потому что волки — это волки, а я — это я.

— Дэвин был сильным. Самым храбрым и добрым из всех людей, кого я только знала. Но это сломало его изнутри. Ни болезнь, ни таблетки. Зов аморфных волков и сны, в которых они преследовали его.

Я невольно опустился на снег перед ней. Угрожать больше не хотелось. Волк тихо заворчал.

«Что ты делаешь?»

— Она говорит, что ее брат был такой же, как я. Говорит, что с ним было то же самое. Говорит, что брат был тоже... дитя леса.

Волк повёл ушами, но ничего не сказал и остался стоять за моей спиной.

— Я не могла больше выносить его метаний. Через пять месяцев болезни мы принялись искать все, что было связано с чёрным деревом. Всë о нетипичных заболеваниях, необычных проявлениях или редких случаях.

— Вы имеете доступ к базе хранилища. Если у скарабея высокий уровень доступа, он может запросить любую информацию, и хранители не могут ему отказать... — пробормотал я. — К тому же, вы имеете открытый доступ к информации о всех экологических происшествиях.

Она нахмурилась.

— Откуда знаешь?

Я махнул рукой, но ее это не успокоило.

— Ты дерешься, как конфедерат. Знаешь, чем занимаются скарабеи и к чему у них есть доступ. Но ты не из Конфедерации или из близлежащих к ней коммун. Ты…

— Виятх, — перебил я, смутившись. — Наполовину. Моя мать виятханка.

Виятха была одним островов-государств из состава Восточной Коалиции. Типичная внешность той стороны света — тёмные волосы, молочная кожа, широко распахнутые глаза навыкате, густые брови, нос с горбинкой, невысокий рост.

После восстания Восточной Коалиции деспотичная Конфедерация заявила, что не может поддерживать бунтовщиков, и закрыла въезд для жителей Коалиции, а также депортировала всех, кто хоть как-то был причастен к ней. Даже семьи смешанных браков. Очередное желание поддерживать чистоту крови или угождение старшей коммиции?

— Так как ты...

Я закусил губу, уже жалея о том, что не удержал язык за зубами.

— Один мой друг из Конфедерации. Мы говорим не об этом.

«Хватит трепаться зазря,» — подтвердил Волк, показывая зубы. — «Пусть говорит.»

Скарабей нахмурилась, но, взглянув на Волка, кажется, поняла все без перевода и решила не рисковать.

— Что-то мы могли найти по доступу Дэвина, что-то — через разрешение командиров, придумывая причины, зачем нам это. Мы нашли множество случаев, которые были похожи на чёрное дерево Дэвина. Десятки случаев.

— И что стало с этими людьми?

— Они мертвы. Все, как и полагается, — вздохнула Скарабей. — Всё, чего мы добились, это ещё большее количество вопросов без ответа. Почему иногда черное дерево протекает таким образом? Что это могло значить для Дэвина и людей в целом? Я сидела над этой загадкой долгие ночи, пока брат выкашливал лёгкие и метался в галлюцинациях. Но мы искали не там.

— Не там? — то, что они зашли с той же стороны, что и я, казалось поразительным. У меня были Волк и Лодур, которые, зная или не зная, наталкивали меня на мысли, а сны открывали потаенное. А что было у них? Бумаги и записи. Пустые, сухие отчёты. Возможно, сны. Как из всего этого можно собрать картину? — Вы нашли лес? Хозяйку? Твой брат нашёл свою тень?

«Волчонок...» — Предупреждающе рыкнул на меня Волк. — «не растявкивай ей, что знаешь. Ты даже не можешь быть уверен, что она говорит правду. Это чужак.»

Он прав. Мне следовало соблюдать осторожность. Это все казалось нереальным. Конфедератка что-то знала. Я мог поделиться с ней.

Скарабей сокрущённо качнула головой.

— Я… я не понимаю, о чем ты говоришь. Скорее всего, ответ нет. Искать надо было в прошлом. В далёком прошлом. В золотом веке предков.

Я прищурился. Слова сбивали меня с мысли. Я, конечно, видел что-то похожее на времена предков во снах, но не придавал значения этим отголоскам. То были просто смешанные воспоминания, которыми делились друг с другом волки.

Нет, стоп. Моя теория была в том, что лес связывал все воспоминания в одно целое. А ведь откуда-то они должны были браться. И если я видел времена предков… значит, лес действительно был таким еще задолго до «раскола»?

— В прошлом?

— Чёрное дерево уходит корнями в прошлое. Все утверждают, что это последствие радиационного выброса после ядерных ударов. Такое же, как Мертвый Простор, тысячи разрушенных обломков городов, мутировавшие животные. Одно из болезней-мутаций. Ведь информация о том, что подобное заболевание существовало, отсутствует. Его первые упоминания находятся после того, как люди заново начали заселять север. Это заставило меня задуматься, действительно ли чёрное дерево — то, чем его все считают.

— И что ты нашла?

Я видел свой Мрак. Он не походил ни на мутацию, ни на заболевание. Он словно раньше был чёрным деревом, а потом обратился в нечто другое. Недосягаемое. Могущественное.

Скарабей вытащила из сумки, перекинутой через плечо, блокнот, а затем и папку с бумагами. На папке красовался герб Конфедерации — белый ирис, охваченный золотым пламенем. Она раскрыла папку, вытащила бумаги, передала их мне. Я взял их в руки и встретился с кучей дат, чисел и слов. Они были написаны на общем языке, но я все равно с трудом понимал, о чем идёт речь. Волк обнюхал бумаги, а затем пробормотал что-то про «людские забавы».

— Кое-что, во что сложно поверить. Информация была под шестым уровнем доступа. Засекречена. Без послужного списка Дэвина я бы до неё не добралась. Почти все сведения стерты. Мне пришлось выцарапывать их по крупицам. Я потратила на это почти все время после того, как Дэвина забрали.

Я молча смотрел в ее почти прозрачные глаза. Она была похожа на Арвёста — чертами лица, движениями, упрямым разворотом плеч. В этом не было ничего удивительного — Миельг, центральная страна Конфедерации, породила такую же явную породу, как и Виятха. Многие из конфедератов были рыжими и высокими. Конфедерация пропагандировала чистоту крови.

— Его стали лечить?

— Стали, — перебила меня скарабей, — командир отряда замолвил за ним словечко, а главнокомандующий решил, что Дэвин все равно оставил после себя наследие — меня. Наших денег хватило, чтобы оплачивать его лечение, но врач сказал, что было уже слишком поздно. Долго он не прожил. Его забрали в реанимацию, и там он умер.

— Мне очень жаль, — честно признался я. Затем повернулся к Волку, чтобы дать ему понять, о чем мы. — Ее брат умер от черного дерева. А она нашла что-то важное про болезнь. На этих бумагах.

«Если он был одним из нас, то сейчас он с предками на вечной охоте. Не о чем волноваться».

— Волк говорит, — попытался я выразить соболезнования снова. — Что если Дэвин был такой же, как мы, то сейчас с ним все хорошо.

Скарабей отстраненно кивнула. Наверное, она знала, что мне не понять такой потери.

— После его смерти я принялась копать еще глубже. Мне было важно понять, чем в итоге было черное дерево. И в итоге я нашла. Все, что осталось.

Она перелистнула несколько листов в моих руках, чтобы найти нужный.

— От проекта «Фенрир».

Я внимательно посмотрел на листы. В темноте разобрать что-то было сложно. Первыми заголовками обозначались начало и окончание проекта: «1977 — 1986». Девять лет. Большой промежуток времени. Далее шли фотографии ученых в белых халатах, краткая информация о них. У некоторых не было имени и дат жизни. У некоторых наоборот имелись даже названия научных степеней.

Я перевернул страницу.

— Что это? — мой голос дрожал.

На страницах мелким почерком были прописаны даты, имелись черно-белые фотографии событий, ничего не значащих для нас.

— Проект «Фенрир» был разработкой биологического оружия взамен термоядерному вооружению. Им занимались ученые нескольких стран. В первую очередь для того, чтобы использовать для войны.

Я снова перелистнул страницу. Ее испещряли уравнения и текст, видимо с пояснениями, в котором через слово было вставлено химическое соединение. Язык предков я не понимал. На следующей появились фотографии волков. Ниже — людей. По-видимому, данные тех и других. На правой стороне листа были другие числа, на них сверху было подписано на общем наречии «среднее значение». Все человеческие значения были ниже.

— Идеальные солдаты, — догадался я.

— Именно, — кивнула скарабей. — Ученые хотели создать тех, кто сможет выживать в самых тяжелых условиях. Кто сможет идти мили сквозь снег, дождь, солнцепек и бурю. Кто будет драться с яростью зверя, но выполнять приказы человека.

Она подняла глаза на Волка, и это заставило меня тоже обернуться. Тот сделал шаг назад, недоверчиво глядя мне в глаза.

— Здесь, — сбито проговорил я. — Здесь говорится о том, что таких как я и ты... создали люди. Из прошлого.

Волк фыркнул и издал звук, который напоминал смех.

«А сурков создали птицы?» — Проворчал он. — «Тебя, может, и создали люди. Но я волк. Мы когда-то жили рядом с людьми, но никогда не были ими созданы.»

— Мы мало чем различаемся. И ты знаешь это, хоть постоянно отнекиваешься.

Волк показал свой оскал, я его не боялся. Он мог бы тут же прижать меня к земле, чтобы показать, что он старший, и мне стоит слушать его, но он этого не сделал. Потому что знал, что я прав.

«Чушь,» — Прорычал Волк. — «Мы всегда жили в лесу. Я, мой отец, его отец и отцы наших отцов. Лес всегда кормил нас, проводил по своим скрытым тропам и хранил. Никто никогда не говорил таких глупостей.»

— А как же Вожак? И другие. Они могут становится людьми, помнишь?

«Вожак может становится человеком, потому что лес этого хочет. Он не просит стать человеком у людей.»

Я внимательно вгляделся в его яркие глаза, напряжённо размышляя, а затем повернулся к скарабею и осмотрел фотографии в папке.

— Здесь должно быть что-то ещё. Не только это.

Я не мог поверить, что все это — проект учёных давних времен. Мои сны не были уравнениями на листе. Мрак не был фотографией давно почившего учёного.

— Вероятно. Но пока есть только это, — Скарабей перелистнула страницу, и для этого ей снова пришлось вытягивать руку и тянуться ко мне. Приближаться она опасалась. — Центральную лабораторию разместили здесь и волков для эксперимента тоже набирали отсюда. Это был масштабный проект с большими ожиданиями. Передовые знания генной инженерии.

— Генная инженерия?

— Раздел биотехнологии. По существу, это проведение манипуляций с генами, введение их в другие организмы и создание новых организмов, искусственных. Это... — Она остановилась. — Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Нет, — честно признался я, опуская глаза в снег. — Нам говорили что-то о генах в школе, но если честно, я далек от этого.

Скарабей проворчала что-то про себя. Волк вопросительно развернул уши ко мне, я покачал головой, показывая, что объясню позже.

— Ладно, опустим. Ученые, вероятнее всего, пытались объединить геномы животных и человека, превратить их клетки в один цельный строй. Они выбрали волков, потому что волки обладают высоким эмоциональным и социальным интеллектом. В стаях есть четкая иерархия, каждый выполняет свою задачу. К тому же, они выносливы. Сильны. У них чуткий слух и нюх. В них природой заложен инстинкт охотника.

— Почему волков, а не собак? — Я хмуро смотрел в белые листы. — Собаки ведь сотни лет жили рядом с людьми. Приручить их было куда легче.

— Возможно, плохая селекция. То есть, — исправилась скарабей, — ученые боялись, что собаки подвержены изменениям, которые поколениями вдалбливали в них люди. Вроде коротких ног у одних пород, деформации морды у других. Волки — прародители первых собак. Нетронутый вид. Это уже мои догадки.

Я кивнул, решив, что это не лишено смысла.

— Сам процесс очень сложен, — она продолжила и я перелистнул еще две страницы. — Им нужно было разложить гены обоих существ, а затем собрать их во что-то новое. Так что дальше пошли эксперименты.

Фотографии. Много-много фотографий. Где их нашли? Некоторые из них были жуткие — измученные изувеченные люди и волки, фотографии органов, растерзанные тела. Некоторые, наоборот, воодушевляющие: ученые в белых халатах, поднимающие руки в приветствии, девушка, обнимающая волка. Все вперемешку, без какого-то смысла и пояснений. Хроника забытых лет.

— Не могу сказать точно, как это происходило. Создание гибрида невозможно без объединения генетического материала разных клеток в одной. Ну, грубыми словами, оплодотворение человеческие яйцеклетки волчьими сперматозоидами с приправленным геномом, чтобы прижились. Искусственно, разумеется.

От услышанного я поперхнулся. Захотелось вытошнить на снег свой скудный завтрак. Как это могло прийти кому-то в голову? Это же полнейшее безумие. Никто бы не смог пойти на такое. Я еще раз взглянул на записи. Неужели предки уже тогда окончательно свихнулись?

— Это ужасно, — в конце концов выдавил я из себя.

Скарабей только пожала плечами.

— Это наука. Ученые пытались создать гибрида, но не волка с умом человека, или человека с физическими качествами волка. А того, кто смог быть ими обоими. В первое время задумка была создать что-то среднее. После они остановились на метаморфозе. Человек, способный становиться волком в физическом плане. В теории, это должно было напоминать переход гусеницы до бабочки. Но в обе стороны и гораздо быстрее. Однако, неизвестно, какие именно изменения они внесли. Для подобного нужно гораздо больше энергии, чем есть в млекопитающих таких размеров и сложности. Это ведь не членистоногие. Смертей было много. Организм должен полностью распасться и собраться заново во что-то новое.

Даже после ее слов фотографии оставались для меня все такими же серыми. Безжизненными. Почти бесполезными.

Волк глубоко вздохнул, скучающий от непонимания человеческих слов.

— Им не столько нужен был один удачный результат, сколько некоторое количество почти удачных. Видишь ли, еще одним полезным волчьим навыком была коммуникация. Их вой. Он служит им для...

— Связи. Заявление прав на территорию, координация действий стаи. — Продолжил я, — они хотели добиться того же и у гибридов. Возможность общения на многие мили.

— Но возвести это на новый уровень. Ученые пытались создать некую грибницу, если можно, так сказать. Где один индивид питал бы информацией других. Систему, благодаря которой приказы передавались бы гораздо быстрее. Общая психика, воспоминания, разделенные на нескольких особей. Общие инстинкты и реакции. Коллективный разум. Как…

— Коллективное бессознательное, — выдохнул я.

По коже бегали мурашки. Руки подрагивали от напряжения.

Лодур мог случайно угадать про связь черного дерева и волков. Любой полет фантазии имел право на жизнь. Но угадать то, что мне нужно дважды — вряд ли чудесное совпадение. Только Лодур никогда не стремился в лес. Он мало интересовался волками или охотой в целом. Даже со всеми запрещенными книгами мира, как он мог знать то, что раскопала скарабей в засекреченных документах?

— В теории. Коллективное бессознательное — это все-таки нечто другое. Параллель можно провести, если увеличить силу бессознательного в несколько сотен раз. Я так и не получила ответ, стоила ли их игра свеч. В 1986 году проект был окончательно закрыт из-за начавшейся войны. После произошла утечка из лаборатории, и все подчистили. Теперь найти любую информацию о происходящем после начала войны невозможно. Никакие архивные документы тех времен не помогут. Зато помогут новые. Нашей эпохи. — Скарабей снова подняла глаза на волка, потерла нос. — Вероятно, что-то случилось. Проект слишком быстро свернули, пусть и начиналась война. Что-то пошло не так. И спустя много лет эксперименты вылились в черное дерево. Смертельное радиационное заболевание, проявляющееся исключительно на севере. С закономерной протекаемостью болезни двух типов: обыкновенного, и, — она сделала паузу, — твоего.

Я не мог успокоить дыхание. Здесь было слишком много всего. Слишком много нужно было понять и осмыслить. Эксперименты. Черное дерево. Волки. Какие-то ниточки происходящего то завязывались, то обрывались. Я не мог собрать это все в кучу. Увидеть целую картину.

«Что с тобой?» — Спросил Волк, обеспокоенно ткнув меня носом в висок. — «Что она сделала?»

— Рассказала мне. Очень многое.

Успокоится удалось далеко не сразу.

— То есть, ты говоришь, что волки в лесу с человеческими глазами — тоже последствия эксперимента? Как и больные черным деревом? — она только нахмурилась. — Допустим, это все — из прошлого. Но что-теперь-то с этим делать?

Скарабей снова перевернула страницу.

— Заболевания черным деревом не просто начались здесь. Смотри. — Она ткнула на карту на странице. — Это — ареол заражения. Большинство болеющих черным деревом проживают по эту сторону гор. Очаги болезни были замечены тут, тут, и здесь. — Скарабей продолжала водить пальцем по маленькой карте. — Видишь закономерность? О-37, Н-20, М-09, А-18. Все около этой части леса. Знаешь, что здесь?

— Кладбищенские останки, — осевшим голосом произнес я. — Постройки предков.

— То, что нужно, еще глубже в лесу. — Скарабей раскрыла свой блокнот передо мной. Внутри тоже была нарисована карта леса, испещренная записями, замерами и поправками. — В документах были координаты, но старой системы исчисления. Я перенесла их с новыми значениями и нашла это. — Она ткнула в большую точку в левом углу, обведенную красным.

— Ты нашла лабораторию предков? — охнул я.

— Ну, не то, чтобы нашла... — протянула скарабей. — Скорее отыскала ее заново при помощи незаконно собранной информации. Конфедераты были там когда-то.

— Подожди, были? Так глубоко в землях Фьордланда?

— Слушай, — она кашлянула, — Содружество почти не волнуют знания, что оставили нам предки. И очень зря. Это кладезь информации, который лежит перед самым носом. Парламент Конфедерации это не устраивает. Скарабеи иногда получают задания на вылазки далеко за оговоренные границы. Но по полному согласию сената Содружества. Конфедерация хорошо платит, а оно дает разрешения. Все честно.

Я недолго глядел на нее, а затем закрыл лицо ладонями и попытался подавить в себе нервный смех. Выходит, Содружество действительно не единожды допускало скарабеев так близко.

— Прости. Прости, — я потер глаза. — Это смешно. Правда. Давай продолжим.

— Все в порядке? — недоверчиво спросила скарабей.

«Что с тобой происходит?» — прорычал Волк. — «Тебя слышно в другом конце леса.»

— Извините. Что с той лабораторией?

— Я была там, — неохотно продолжила конфедератка. — Но мне... многого не понять. Не только потому, что я не разберусь в языке. Я не могу узнать, что там происходило. Я смотрю на детали, но не вижу все целиком. Понимаешь?

— И тебе нужен кто-то, — нахмурился я. — Кто находится в связи с волками. Чтобы он смог найти для тебя зацепки. Открыть историю полностью.

— Именно. Мне важно знать это. Я... как тебя зовут?

— Что? — вопрос сбил меня с толку.

— Твое имя. Как тебя зовут?

— Ялгтай. Все зовут меня Ял.

— Ялгтай, — повторила скарабей, и мое имя странно и неправильно прозвучало у нее на языке. — Я Кайса. Кайса Хельспайн.

— Дикий гусь, — удивился я тому, что понимаю значение имени. В Конфедерации многие имена означали названия животных или растений. Арвёст не слишком горел желанием выучить меня своему языку, и я упросил его только спустя двух лет упорных просьб. Говорил я на нем все равно не слишком хорошо. Мало практики.

— Верно, — Кайса пойти обрадованно закивала, — Ты говоришь на нашем наречии?

— Знаю пару слов.

Кайса прищурилась, недоверчиво оглядывая меня. Я пожал плечами, собираясь напомнить ей о друге-конфедерате, но решил лишний раз не поднимать эту тему.

— Я уже больше года занимаюсь этим. Не сколько из-за своего брата, сколько из-за себя самой. Это ведь лес. Целый лес, в котором живет другое функционирующее общество. Неразрывно связанное с нашим. Люди просто истребляют их. Не понимая, кто они на самом деле. Черное дерево убило Дэвина. И убьет еще. Если мы поймем, что происходит с зараженным организмом, то, может быть, мы сможем как-то остановить эти бессмысленные смерти. Я хочу быть готовой, если и я заболею.

— Для меня... для нас все немного иначе. Мы воспринимаем это по-другому. И чувствуем иначе. — Я положил ладонь на пушистый волчий мех, глубоко выдохнул, радуясь, что большая часть тяжести на сердце у меня испарилась. Кайса была человеком, хоть и конфедератом, но понимала меня как человек. Ей были знакомы такие вещи как ложь, непонимание близких, законы. Волки были добры ко мне, защищали и опекали меня. Но во мне оставалось еще много чего человеческого. А Кайсе почти не нужно было объяснять — она знала, каково это. — Многое осталось мне непонятным. Это трудно: всю жизнь прожить человеком, а потом узнать, что ты кто-то другой. И все же, я помогу тебе, чем смогу.

«Поможешь с чем?» — осведомился Волк. Я сделал Кайсе знак и быстро объяснил Волку суть дела. Ему идея не слишком понравилось. — «Ты ее не знаешь. Готов ехать через весь лес с чужаком. Которая может запросто устроить тебе ловушку. Еще сегодня мы хотели убить ее.»

Я обернулся на Кайсу.

— Мне придется поверить ей на слово. Она — единственный человек, который может показать мне то, что хранится в старом лаборатории.

«Глупость,» — раздраженно продолжил Волк. — «Ни к чему хорошему не приведет. Я не смогу пойти с тобой. Если что-то случится, то тебе придется справляться самому.»

— Я ведь не смогу вечно на вас надеяться. Я справлюсь. — Я прислонился щекой к его щеке, и волк пророкотал что-то в ответ, и я счел это за согласие, а потому повернулся к Кайсе. — Когда мы сможем отправится?

— Не сейчас. И не завтра. Мне нужно все подготовить. Путь не близкий. Найти причину, чтобы отсутствовать столько времени. К тому же, если меня кто-то увидит, это будет конец. Командование и так зло за то, что вы видели нас с тем оленем. Я постараюсь решить это в ближайшее время. — Он выдержала небольшую паузу. — А у тебя… время еще есть?

Задернув рукав, я показал Кайсе черные отметины на руке. Открывать их едва знакомой было странно. Словно сон.

— С такой зоной поражения обычно уже не живут. Так что у меня не было шанса спросить.

Кайса с бесконечной печалью в глазах смотрела на зараженные черные вены. Затем пожала плечами.

— У меня есть остаточные записи о препаратах. Если получиться, я смогу достать блокатор. Мы найдем ответы. И ты сможешь жить.

И я задернул рукав.

Минус сорок

Я шёл во тьме.

Мрак обступал меня со всех сторон. Таился под стволами деревьев, шипел ветром в хвое, перетекал по небу, разливался в озере. Клубился вокруг, суетясь и вибрируя, наполняя собой воздух и мою грудь.

В ней тоже засел мрак.

Ночь была тёплой. Пахло черноземом и дождем, тишина звенела, прерываемая только моими шагами.

Я упрямо шагал вперед. Мрак стелился следом.

Лес молчал. Смотрел мне вслед, склонив кроны деревьев. Я знал, он не одобрял моего решения. Там, за его пределами, за окраиной, я буду в опасности. Совсем один. Совсем беззащитен.

Страха я не испытывал. Лишь ненависть. С каждым шагом она становились все сильнее.

Мрак разрастался во мне, подобно терновнику. Пустота грызла внутренности. Боль поломала ребра, заставила стянуться в нить. Я не чувствовал ни голода, ни жажды. Ночь я провел без сна и покоя. Лишь выл от боли, ужаса и скорби. Мои братья и сестры пытались помочь мне, но как им было понять, что я чувствую?

Никто не мог помочь мне. Ни они, ни я сам.

Я молил о чуде. Чтобы лес вернул мне её. Чтобы сделал хоть что-нибудь. Но он молчал. Хозяйка всегда была против. Терпеть ее не могла. Она ничего не сделала, когда ее поймали. Только смотрела. Я больше не мог выносить этого.

Лес обрывался, словно устав карабкаться на гору. У кромки я замер, вглядываясь в далекие строения.

Один раз. Всего лишь один.

И если я вернусь, никогда не позволю себе этого вновь. Я знаю свой удел. Но оступлюсь. Оступлюсь, даже если это приведёт к моей смерти.

Я спустился вниз по пригорку, выйдя из чащи.

Лес застонал, протянув ко мне свои ветви. Горестно склонил клоны деревьем, залепетал просьбы. Мрак перекатился по земле, заурчал, заставляя воздух дрогнуть.

Ужаса я все равно не испытал. Лишь напряжение, легкий укол тревоги в груди.

Отвернулся и пошёл прочь.

Порох и кровь. Сера, рыба, нефть. И дерн.

Я шёл по смеси этих запахов, низко опустив голову, раздувая ноздри. Запах мешался с сотнями других — древесина, железо, мокрая шкура, мускус, ягоды. Несколько раз я терял его, находил вновь. Часто я замирал, вслушиваясь во мглу глубокой ночи.

Я знал, что если меня увидят, живым мне отсюда не уйти.

Наконец, я нашёл. У самого края людей. Появились длинные одинокие столбы, пахнущие ржавчиной и грозой. Дорога под лапами скользила.

Я юркнул за ближайший дом, от которого человеческим запахом веяло меньше, чем от остальных.

Там я лёг, прижимаясь грудью и животом к мокрой траве, закрыл глаза.

Прислушался к стуку собственного сердца.

И попросил у леса дар.

Мрак расстелился вокруг. Мир под закрытыми глазами вспыхнул.

Тысячи имён. Тысячи лиц.

Мрак разворачивался полотном. Врезался в воздух, переворачивался, словно ножом разрезая реальность. Затмевал собой окружающие звуки, свет, мысли.

Слова-слова-слова. Произношения. Знаки. Звуки. Названия.

Всё это обретало смысл.

В груди потянуло от боли и печали. Я сосредоточился на этом. Сосредоточился на этом чисто человеческом чувстве.

Убийство ради убийства. Желание причинить боль.

Ненависть.

Месть.

Мрак в груди завибрировал, замурчал диким зверем. А затем замер, затмевая собой тихую ночь.

Черные крылья. Лицо сотни птиц. Я уже видел его. Когда-то давно.

Или ещё увижу?

Я не помнил.

Мрак молчал в ожидании. И я назвал свое имя.

Тогда он скрутился и объял меня.

Боль была такой, что я забыл, как дышать.

Она зазвенела стрелой изнутри, распорола грудь, лапы и хребет. Вскрыла живот, выломала шею и вырвала глаза. Заставила биться в конвульсиях, переворачиваться и дрожать. Нитями оплетала тело, иглами впивалась в мозг.

Перекроила мышцы. Позвоночник. Лапы. Лишила шкуры.

Рябь в сознании превратилась в волны. Такой боли я никогда не испытывал.

(В мгновение я даже оказался на своей кровати в комнате, но от шока и бессилия, я не смог окончательно очнуться и сон утащил меня обратно.)

И наконец боль утихла.

Сосчитай до десяти.

Я заскулил от слабости и ломоты в суставах. Все тело горело.

Сосчитай до десяти.

Раз.

Два.

Что дальше?

Я понял, что задыхаюсь. Мне надо вдохнуть. Сделать вдох, как младенцу, которого только что достали из утробы матери. Иначе умру.

Ужас охватил меня. Я не помню этого. Не помню как дышать.

Пальцами я схватился за горло. Паника нарастала с каждой секундой.

До десяти.

Вспомни кто ты.

Твоё имя.

Вспомни.

Давай.

Четыре.

Пять.

Шесть.

Я сделал вдох. А затем еще и ещё. Глотал воздух, кашляя и ощущая, как легкие движутся под рёбрами.

Спокойно. Ты это уже делал. Можно привыкнуть.

Я дышал, свернувшись на земле и пытался привыкнуть к тому, что чувствую. Закрыв глаза и считая про себя. Тело сдавливала дрожь.

Пока мрак снова не задвигался во мне.

И ненависть не поступила к горлу.

У чужой клети я нашёл себе потрепанные обноски.

Холод резал по незащищенной коже. Каменистая дорога неприятно саднила нежные человеческие стопы.

Мне было все равно.

По дороге мне встретился лишь один человек. Он шёл, не разбирая дороги, с бутылкой в руках. От острого запаха перегара я поморщился.

Человек удивился мне. Сощурился, но, так и не вспомнив моё лицо, махнул мне и улыбнулся кривой улыбкой. Я прошёл мимо, не скрываясь. Мрак звенел между ступнями. Он все равно не поймёт, кто я.

Дом стоял на отшибе.

Я бы мог найти его быстрее, но лес с другой стороны был перегорожен. Пришлось бы прыгать или искать обход.

Я замер у дома.

Мне казалось, что вот-вот в окне возникнет силуэт. Вот-вот человек выглянет на улицу, и тогда я не смогу себя сдержать.

Я не хотел его убивать.

Что принесёт мне его убийство? Кровь на руках. Молчание. Удовольствие, вероятно.

Но это монетой не переплатить мою. Ничто не переплатит.

Я могу сделать больно. Лишить его чего-то важного.

Замок в амбар я сломал лопатой. Один точный удар в упорную точку – как когда-то меня учили. Звук разорвал тишину, грохотом прокатился по ночи. Мрак закипел, бурля в напряжении, а я остался стоять, напрягая ноги и спину.

Никто не вышел.

Тогда я распахнул дверь.

Овцы внутри беспокойно принялись кучковаться и толкать друг друга, превращаясь в месиво пушистых кудрявых боков. Амбар заполнило встревоженное блеяние, топот копыт и хруст.

Я оглядел их. Небольшое хозяйство — штук десять овец. И птицы. Лошадь в загоне, сипло вдохнувшая холодный воздух.

Я прикрыл дверь. Сделал шаг вперёд. А потом ещё и ещё. Я знал, что начинаю войну.

Боль в груди не давала мне отступить. Поздно было возвращаться назад. Как бы ни старался лес, как бы ни старался я, во мне всегда жило это.

Нечто человеческое. Нечто мрачное.

Над этим убийцей не будет суда. А когда нет суда – начинается самосуд. Я имел на него право. Я служил лесу верой и правдой. Ни разу не дал усомниться в себе.

Ведь так?

Я скинул одежду. Откинул с лица волосы и коснулся ладонями пола. Имя растворилось у меня в сознании. Мрак зашептал свою песнь, и я скользнул в опьяняющую боль.

Кровь.

Овцы, не самые умные создания, если быть откровенным, не сразу поняли, что происходит. Страх смерти был неизвестен им. Ужас неведом.

Так что до конца понять, что происходит, ни одна овца не успела.

К первой я подошёл в открытую, и когда она испуганно шарахнулась, схватил её за горло и рванул. Она упала замертво, не успев издать ни звука.

Ко второй я прыгнул на спину. Она трепыхнулась под лапами, стихла, едва я сомкнул челюсти у неё на шее.

Алое тепло растеклось по полу, залило вкусно пахнущее сено, кудри шерсти, мои собственные лапы. Овцы отчаянно блеяли, пинались, толкались. В общей панике ни одна не могла толкнуть дверь и выбежать наружу.

Так они и умирали. С криком, замеревшим в горле. С ужасом в глазах.

Я не притрагивался к мясу. Лишь валил их на землю, рвал, наскоро обдирал пушистую шкуру и бросался на следующую.

Кровь, кровь, кровь.

Кровь солоноватым привкусом на языке. Кровь бьёт из теплых жил. Кровь под ногами. Кровь, стучащая в висках. Кровь, разлитая на снегу.

Кровь за кровь.

Убийство ради убийства.

Я сомкнул челюсти на ещё одной, вспоминая отчаянный вой, который преследовал меня в темноте. Вой, который разбил моё сердце на тысячи осколков, выбил дух и разломал кости. Ни одна кровь теперь не исправит это.

И все же я чувствовал ликование.

Овцы падали одна за другой.

Птиц я тоже разорвал в клочья. Перепуганные курицы носились по амбару, теряя перья и издавая громкий клекот. Я ловил их в полете, смыкал зубы на трепещущем тельце и потрошил, вскрывая грудину. кроша кости. Я убивал и убивал снова, в ярости и злости, на грани безумия. Загнанная в углу лошадь в ужасе отбивала копытами ритм смерти.

И Мрак вокруг бурлил и шумел, заглатывая овец.

Они были невиновны. Все они.

Только я хотел мести. Я хотел крови.

Это была моя жатва. Кровавое подношение, что я дарил своему жестокому богу, после того, как он покинул меня. Я не молил его о прощении. Я не просил его вернуться.

Хотел показать, что будет, если он оставит меня снова.

Смерть. Ужас.

Всё для тебя, отец мой, Мрак, заглоти кровь и смерть, что я принёс тебе.

Всё для тебя, мать моя, Луна, освети путь мой, не дай отступиться.

Когда последняя овца пала, издавая тихий жалобный звук, я остановился посреди амбара. Стены были заляпаны кровью. Алое тепло заливало сено, блестело озерцами в пустых глазах мертвецов. Пол был изрыт отметинами копыт.

Морда была вся в крови. Я тяжело дышал, не найдя спокойствия.

Я перепрыгнул перегородку стойла, оказываясь под ногами лошади. Та, перепуганная происходящим до паники, взбрыкнула, ударив меня копытом по морде. Это несильно оглушило меня, и за это мгновение она успела выскочить из стойла, хрипло хватая воздух. Тут же лошадь поскользнулась на пропитанном крови сене, и я прыгнул ей на спину, сбивая с ног. Она перевернулась, борясь за свою жизнь, однако я уже располосовал ей спину и вцепился в загривок. Лошадь тихо заржала, я схватил ее за ногу и рванул, перекусывая сухожилие.

Я был так зол, что не хотел ее убивать. Пусть умрет сама, не сумев подняться на ноги.

Этого было недостаточно.

Я не мог пойти дальше. Я не мог убить человека. Это бы означало предательство. После моей выходки мне и так придётся увести стаи глубоко в лес.

Если только человека не убьет другой человек.

Я остановился.

Это не даст мне спокойствия. Ненависть не утихнет. Боль не угаснет. Убийство будет пустым звуком.

Я опустил голову. Вздохнул воздух, пропахнувший ужасом.

Нужно было уходить. Как бы это ни было бессмысленным. Детская шалость.

Я знал свой удел. Храни стаю, храни лес. Зимы сменяются веснами, луна щерит свой огромный глаз. Сделка есть сделка. Нас всегда было трое, трое были и остануться. Нечто древнее шепчет мне, что я не смогу ее оставить, сколько бы во мне не было человеческого. Моя смерть повлечет другие.

Шорох.

Я поднял голову.

В темноте замер человек. Замер у входа в амбара, пригнувшись у тюка сена.

Я оскалил зубы.

Человек дрогнул, пришёл в движение. Подобрал ноги, дрожа от страха.

Даже отсюда я чувствовал его страх. Леденящий ужас, объявший его.

Я сделал несколько шагов вперёд. Человек вжался в свой угол, поднял перед собой палку, выставляя её вперёд. Спустя мгновение я понял, что это ружье.

Остановился.

Лунный свет, осветивший амбар из небольшой щели приоткрытой двери, упал на пол и заскользил, гонимый не то роком, не то благословением, не то обычной тучей.

Передо мной дрожал мальчишка. Светлые волосы. Жёлтые глаза, кричавшие о панике. Бледная кожа, серая в полутьме, тёмные круги под глазами. Колеблющиеся руки, сжимающие ружье. Отцовское ружье.

Сын.

Не шевелится.

Я сделал ещё шаг.

Мальчишка дёрнулся.

Он не выстрелит. Слишком напуган. Слишком дрожит.

Сощурился. Мрак внутри зазвенел.

Мой жестокий бог, случай или предзнаменование привело его сюда?

Я заберу большее. Самое дорогое, что у него есть.

Самое важное.

Как он забрал у меня.

Рассмеялся. Волком сделать это было непросто, и вряд ли бы мальчишка понял.

В этом смехе было все. И Мрак, и скорбь, и торжество.

Я сделал шаг навстречу.

Двадцать семь

Я начал привыкать, что во снах мне открывали тайны. Старые секреты, забытые истины, стертые истории. Но почти все, что я знал, я нашел самостоятельно. Украдкой, спутанными мыслями и образами. Порой, просыпаясь, я не мог вспомнить и половины.

Этот сон мне показал Вожак. Я прекрасно это понял.

Безумно хотелось поговорить с ним как тогда, когда он помог мне устоять перед Мраком. Однако, эта эфемерная связь мало чем-то напоминала диалог, переносимый электронными проводами из одной части света в другую.

Стало понятно: было что-то еще. Что-то, чего Вожак не мог или не хотел мне показывать. Даруя жалкий клочок произошедшего, он не спешил объяснять детали. Может быть, потому что он, как и Волк, опасался, что я навлеку беду. Или потому что его история обрывалась здесь, а дальше была уже чужая, которую он не имел права рассказывать.

История, принадлежащая Ирсе.

Он всегда твердил одно и то же: с волком он не сталкивался. Сразу пошел по его следу. А вот Вожак рассказал другую историю, от которой холодило кровь. Во сне мне передалась вся его ярость, вся ненависть. Жажда крови и отмщения. Когда я проснулся, я все еще чувствовал алое тепло убитых животных во рту и мрачное торжество.

От этого было дурно. Волки отзывались о Вожаке как о мудром, осторожном правителе. Готового защищать и защищаться. И я не винил, не мог винить за месть. И все же, незнакомые до этого чувства ворошили что-то страшное у меня в сознании. Вожак определял их как человеческие. Я не том уверен.

Почему для того, чтобы перекинуться на другую сторону, Вожаку было достаточно попросить? Неужели лес для него был не более чем достаточно строгим, но понимающим родителем, который не без уговоров, но все же отпускал свое дитя в человеческий мир? Во сне я отчетливо чувствовал, что Хозяйка восставала против его решения. И все же пустила. Остальные волки так не могли. Или просто не пытались?

Так или иначе, мне нужно было поговорить с Ирсой обо всем этом.

Однако, я не мог к нему подступиться. Не только потому, что был не в состоянии поздороваться с ним и дружелюбно сообщить, что Вожак мне все рассказал. А потому что я сам не знал, что знает он. Какая часть волчьего секрета ему известна? Вожак не просто так показал мне его. Возможно, он лишь указал на того, кто стал свидетелем его появления. И я осторожничал, боясь выдать себя. Ирса же воспринимал все мои жалкие попытки начать разговор на эту тему в штыки.

Один раз настолько резко, что Лодур, заметив его дрожащие руки и замкнутость после моей очередной попытки, знаком показал мне отойти в сторону.

— Зачем ты к нему цепляешься? — сухо поинтересовался он, зажигая сигарету. — Он мне нужен в нормальном состоянии, это и так портит его папаша. Ты делу не помогаешь. Посмотри на него. Я сейчас ничего не смогу добиться.

— Мне нужно было у него кое-что узнать, — честно признался я. — О том, что произошло той ночью с волком. А он меня слушать не хочет.

— Нашел, что спрашивать! — неожиданно рявкнул Лодур, выдыхая дым. — Ирса вообще не может спокойно об этом говорить. Мало того, что его порой заставляет пересказывать эту сказочку Атли, так теперь и ты еще пытаешься вытянуть из него что-то.

Я нахмурился, смотря на сердитое лицо Лодура.

— Так ты тоже в это не веришь?

Он снова затянулся, с прищуром смотря мне в глаза. Оперся на стену дома, где мы проводили мозговые штурмы по поводу наступления, и поза его ни капли не выражала ни заинтересованности, ни раздражения.

— Я, по-твоему, идиот? Любой, кто знает Ирсу дольше двух часов, поймет, что эта история шита белыми нитками. Однако, мой юный детектив, у меня хватает тактичности не теребить эту ложь, в которую так сильно жаждет поверить Ирса. Я же не пытаюсь вытащить из тебя, почему ты так резко заинтересовался психологией.

Недолгое время мы враждебно переглядывались друг с другом. Наконец, я выдохнул:

— Ты знаешь, что произошло?

Лодур пожал плечами, а затем все-таки милосердно достал пачку и протянул мне сигарету. Я предпочел не отказываться.

— Если бы и знал, тебе все равно ничего не сказал. Это дело Ирсы. Только он имеет право ее рассказывать. Не время рыть ямы с усопшими псами. Волки останутся с волками, ясно? Можешь хоть влезть в дом к Ирсе ночью или тяжело дышать в телефонную трубку, но только после того, как мы разберемся с Содружеством. А пока ты мне мешаешь.

— Я хочу узнать правду, — с нажимом сообщил я, а затем закашлялся, выдыхая. — В моих планах не было мешать тебе.

— Хочешь ты или нет, это влияет на Ирсу, выводит его из колеи. Ты мог бы быть милосерднее, учитывая, сколько нервов тратит Ирса из-за своего отца, по сравнению с которым ты мастер дипломатии. — Лодур отнял сигарету от губ и покачал головой. — Старый сукин сын. Видел эти синяки на руках у Ирсы?

— Думаешь, это он?

— Я знаю, что это он, — прорычал Лодур. — Почему я живу в обществе слепых? Или немых? Ирса не умеет придумывать истории. Его объяснения звучат еще хуже, чем история с волком. Ответить отцу он не может — еще бы, в нем силы, как у медведя. А вы все до единого продолжаете закрывать на это глаза!

Я отвернулся от него. Лодур был прав. Я знал, что Атли может ударить Ирсу, и бьет он совсем не так, как мой отец — не от отчаяния и скорби, без замаха и едва ли прикладывая силу. Синяки Ирсы выдавали это.

— Вряд ли мы можем что-то сделать, — выдохнул я. — Я не верю, что кто-то сможет достучаться до Атли. Даже Цезарь. А Ирсе некуда больше идти. Только если уехать.

— Вот почему надо заканчивать с Содружеством поскорее. — Лодур стряхнул пепел, а затем затушил сигарету, кинув окурок в снег. Я на автомате поднял его, чтобы потом выбросить в более подходящее место. — Чтобы такие как Ирса хотя бы имели шанс на будущее. А для этого мне нужен сам Ирса, не задерганный твоими расспросами, понял?

Я чувствовал враждебность, исходящую от Лодура, и сам волей-неволей испытывал ее. Да, мы были заодно, и я хотел помочь ему. В то же время я умирал от съедающей меня болезни, и Ирса мог оказаться еще одним ключом к разгадке. Это не терпело отлагательств.

— Ладно, — проворчал я. — Не стану больше упоминать эту историю. Но только до того, как мы организуем нашествие.

— Вот и умница, — язвительно пропел Лодур, делая шаг ко мне. — Однако, если передумаешь, я всажу нож тебе под ребро, несмотря на то, что мы единомышленники. Ничего личного. Я не люблю, когда мне мешают.

— Прямо уж под ребро, — улыбнулся я.

— Ну хорошо. Куда-нибудь в менее болезненное место, — ухмыльнулся Лодур в ответ. — Тренируюсь запугивать ренегатов. Помни наш уговор.

Дом, где теперь собирали все необходимое для восстания, принадлежал Гуннару. Когда-то здесь жили его родственники. Они уже давно скончались, а сам Гуннар ухаживал за больной матерью, поэтому предпочитал продолжать жить в отчем гнезде. Дом порядком обветшал и кое-где покрылся плесенью из-за отсутствия должного ухода, но стоял уверенно под гнетом северных ветров. Гуннар, присутствующий при торжественном создании змееборцев и на каждом маленьком собрании, которые собирали Лодур и Катехизатор, предложил расположить базу здесь почти сразу же.

У входа меня догнал Берси. Он тащил на руках большой радиоприемник, покрытый пылью.

— Как оно? — улыбнулся он щербатой улыбкой, как только мы обменялись приветствиями.

Я ответил что-то отстраненное и пропустил его вперед. Берси, который, видимо, и не ожидал вразумительного ответа, обогнал меня, пыхтя от тяжести. Я до сих пор не понимал, почему он присоединился к восстанию. Железная калитка с простенькими узорами между балок покосилась от старости и нещадно скрипела, распахнутая на ветру. Узкий двор был наскоро очищен от сугробов, снег вместе с кучей металлолома и мусора был навален у забора. Это выглядело даже почти обжито, если бы не стоящий на одном добром слове амбар не выдавал запущенности дома под снегом. У него же были привязаны две рабочие северные лошадки, пушистые и коренастые. Они щурились от снега и встряхивались. Одной из них Альда вплетала ленту в длинную гриву. Я помахал ей, но она, занятая делом, не ответила мне.

Внутри было гораздо теплее, хоть дом и не отапливался должным образом. В зале горел камин, а дыхание множества молодых людей согревало стены. В том же зале зрело совсем юное сердце восстания. Одна лишь маленькая комнатка, которую Лодур жаждал превратить в легенду. Ковер свернули, старый диван и тахту отодвинули к краю комнаты. В центре стоял небольшой стол, помеченный Лодуром стопкой книг. На правой стене висели карты — мировая (широкая линия океана, разделяющая Фьордланд и центральную южную часть. Неровные берега Конфедерации сбоку от них невольно каждый раз привлекали мой взгляд), карта всего северного края (смотря на нее, я ненароком переводил глаза на общую карту, понимая, насколько мы далеко от верхов Содружества), и лично мной перерисованная карта из атласа еще более ближних окраин, на которой Лодур выставлял метки разноцветными кнопками.

Соседняя комната, некогда бывшая хозяйкой спальней, была завалена радиооборудованием. Различные части разобранных приемников, трансиверы и трансмиттеры разного диапазона вещания, множество непонятно откуда взявшихся деталей от давно почивших устройств. В центре всего этого, как король, прямо на полу, восседал Ирса. Он уверенно перебирал какие-то провода длинными пальцами, напряженно вглядываясь в соединения. Когда Берси поставил сбоку от него приемник, Ирса вопросительно вскинул на нас взгляд.

— Может ты найдешь там что-нибудь полезное, — тепло улыбнулся ему Берси.

Ирса медленно перевел глаза с приемника на говорившего, а затем обратно. После посмотрел на меня. Я слабо улыбнулся ему и поднял руку в знак приветствия. Хотел, чтобы он знал, что сегодня я не буду его нервировать.

— Спасибо, — отозвался Ирса. Помолчав, прибавил, — сейчас любой приемник пригодится.

План был предельно прост: выгнать из департамента всех служащих, занять позиции и удержать их, когда к нам придут легионеры. Это нужно было сделать разом всей фюльке, чтобы после легионеры не смогли зайти к нам в лоб. И, хотя Фритта желала действовать в одиночку, Катехизатор уверил ее, что в данном случае командная работа необходима. Именно поэтому Ирса был так важен — используя свои познания в радиотехнике он вместе с остальными мог создать нестройную, но необходимую сеть вещания от базы к другим, а также незаметно подключиться к радиолиниям управления или армии, чтобы вычислять координаты.

Впрочем, смысла в последнем все равно было мало — свои данные и Содружество хорошо шифровало, и подобрать ключ к разгадке было не так-то просто. Лодур надеялся разгадать этот секрет, когда мы окажемся в здании департамента. Ирсе предстояло создать свою трансиверную радиостанцию, которая могла передавать сигнал на пока еще небольшое расстояние. Небольшое, но достаточное, чтобы беспрепятственно связываться с остальными коммунами. Те, имея при себе трансивер и радиоприемник, также могли передавать сигналы. Мы все пользовались шифром, что придумал Лодур. Он был не слишком сложным, но пока что защищал нас от чужих ушей. Так что углу зала теперь поставили маленькие столы, где ютились радиоприемники и кипа бумаг. За каждым столом почти постоянно сидел кто-то из нас — слушал белый шум номерной радиостанции и вылавливал редкие сообщения оттуда.

В планах же люди не сходились. Кто-то говорил о необходимости блокад, и мы добрые два дня собирали их из подручных материалов. Кто-то заверял, что нам не хватит ружей, и Лодур с небольшой командой целый день пересчитывал их, ходя по коммуне. Менялись стратегии и тактики, бесконечные споры жужжали в воздухе. Я предпочитал в это не вмешиваться; у меня просто не было опыта в военных науках. Даже сейчас, когда титаническими усилиями план был скроен, детали все равно не сходились. Поняв, что я здесь бесполезен, я отошел прочь от Ирсы с Берси и вернулся в главный зал. Катехизатор объяснял что-то Лодуру и двоим своим людям, указывая на карту. По сравнению с остальными они казались островком покоя. Все другие здесь присутствующие бегали из стороны в сторону, таскали бочки с маслом и бензином, прочищали оружие, проверяли запасы, точили топоры и ножи.

Я подошел ближе, чтобы послушать.

—... поэтому они пройдут по этой дороге, — заканчивал Катехизатор свое объяснение. — Потому что основная будет уже под нашим контролем. Не исключено, что они попробуют пройти по этому утесу, но техника там не пройдет. Однако, все равно там кто-то должен оставаться на страже. Но и о пути к коммуне Скафинна забывать не стоит. Эстейн, их будешь курировать ты.

— Почему мы не можем просто заложить взрывчатку на дороге? — спросил человек со свежим шрамом на бритом черепе. — Как тогда, при Вёльстире.

От его вопроса меня пробрала дрожь. Катехизатор качнул головой.

— Здесь не так, как при Вёльстире. Во-первых — горы и извилистые дороги, а мы не можем рисковать обвалом снежного покрова или же обрушением породы. Во-вторых — тяжелую технику они сюда не поведут. Нет такой стратегической важности.

— Почему? — вмешался я. — Они ведь назвали нас изменниками и направили к нам легионеров почти сразу же после случившегося.

— В том-то и дело. Они не сумеют при нынешних ресурсах собрать внушительное количество солдат и мобилизовать нечто стоящее. Сейчас они постараются в большей степени припугнуть, чем действовать радикально. Их задача — разогнать нас по домам и заставить сидеть тихо.

В этом был смысл, однако, все равно хотелось подстраховаться.

Катехизатор опустил руку с карты, но продолжил задумчиво рассматривать ее.

— Идите, помогите остальным, — обратился он к своим людям. — Эйстейн, отправляйся к Скаффину. Жди моих дальнейших указаний там.

Его люди почти синхронно кивнули и удалились, не задавая никаких вопросов. Я смотрел им вслед, а когда обернулся, понял, что Катехизатор смотрит прямо на меня.

— Это ведь ты убил с охотниками медведя в лесу, верно?

— И выхватил револьвер из рук пропретора, — добавил Лодур, подмигивая мне. — Ял у нас бесстрашный малый.

Катехизатор протянул мне руку. Я неловко пожал ее, ощущая робость рядом с такой значимой фигурой. И что мне нужно было делать? Что говорить?

— Отрадно понимать, что ты среди нас. Нам нужны такие люди. Не балагуры, как я или Лодур, вступившие в эту войну с единственным орудием — словами. А бойцы. Те, которые доказывают свою преданность общему делу поступками. Солдаты, если тебе будет так угодно.

— Мой отец военный. А я нет, — зачем-то признался я. — Не уверен, что в чем-то могу быть полезен. Собственно, мои умения мало чем могут пригодиться.

— В любом деле важна помощь. Важно только желание, — милосердно приободрил меня Катехизатор. — Храбрость — это тоже навык. А чем еще ты владеешь?

Катехизатор выглядел точно также, как в тот день на собрании. Истрепанная одежда, уставшее восковое лицо. Изнуренный человек, практически больной, и только огонь в его блеклых глазах, искры неугасимого пламени, давали понять, сколько же силы и несгибаемости в этом мужчине. Несмотря на то, что плечи его были опущены, и дышал он с тяжестью лет, полных лишений и бесконечной борьбы, в нем безошибочно угадывался стальной стержень, вшитый под истлевающий каркас человеческого тела. Именно это заставляло меня испытывать непомерное уважение и неловкость, потому как я иной раз был готов сдаться в любой момент.

— Меня натаскивали на охоту. Я могу начертить карту местности, — я указал на висевшие перед нами листы бумаги, скрепленные малярным скотчем. — Неплохо обращаюсь с козами и овцами. Могу копать, могу рыть, могу таскать тяжести, но это не является чем-то отличительным. Могу обработать рану, если понадобиться. На этом, пожалуй, все. А, ну, и еще… как охотник, я неплохо знаю лес.

— Ял слишком скромно отзывается о своих талантах, — вмешался Лодур, толкая меня плечом. — Он отлично знает лес. Ведь, в отличии от охотников, он таскается туда ради личного научного своего интереса.

Я с недовольством покосился на него. Так он понимал мою одержимость волками?

Катехизатор смотрел на меня с толикой вежливого интереса.

— И в чем же заключается твой научный интерес?

Ненадолго я растерялся. Потому что Катехизатор как никто другой внушал доверие, которому я не мог сопротивляться. Ответственный взрослый, явившийся к нам, несмышленым детям, чтобы решить все проблемы. Только обманываться было нельзя. Мои проблемы Катехизатор вряд ли мог решить. Он даже был не отсюда. Чего ему знать о лесе и его секретах?

— Собственно, ничего особенного. Я проверяю тропы.

— Его уж очень сильно интересуют волки. И речь не о шкурах, как вы могли подумать. Зоопсихологическая сторона вопроса, если позволите. Повадки, ареал обитания, миграция, поведение.

Я вновь покосился на Лодура, тот едва заметно скривил уголок губ. Что за бред он несет? Мне почти хотелось удушить его на месте.

— Не все так серьезно, — поспешил заверить я Катехизатора. — Я не ученый и не собираюсь им становиться. Мне… просто нравится находится в лесу.

Только Катехизатор уже едва ли услышал. Он сощурился, разглядывая меня так, будто впервые заметил перед собой.

— Если ты хорошо знаешь лес, тебе, вероятно, известны волчьи тропы? Все самые затаенные места?

Я открыл рот, а затем закрыл, не найдя, что сказать. Да, мне были известны волчьи тропы. А даже если нет, у меня не было сомнений, что я способен их отыскать. Сам лес мне покажет. Только я не готов был вести по ним людей.

— Разве что в округе…

— О, да брось. Ты ведь охотишься не только на этой стороне косогора. Медведя вы убили гораздо выше по склону, — вновь вставил свое Лодур.

— Там со мной были Греттир и Арвёст, — возразил я.

— Но дорогу ты запомнить сумеешь? — поинтересовался Катехизатор, и когда я вновь промолчал, слегка нахмурился. — Сейчас не время для скромности. У нас слишком мало людей и еще меньше среди них тех, кому я могу доверять.

Я сам загнал себя в эту ловушку. Чего он хочет?

— А те двое, другие охотники, — обратился Катехизатор к Лодуру, — они есть среди наших рядов?

Лодур уклончиво качнул головой. Катехизатор уверенно кивнул в ответ. Не планирует же он отправиться к просьбе к Греттиру с Арвёстом? Возможно, его-то они не послушают, но если к ним обратиться сам Цезарь…

— Для чего вам волчьи тропы? — не выдержал я.

— Все тот же утес, — Катехизатор обернулся к карте, пробежавшись по ней глазами. — Если они пойдут по этому пути, нам следует знать об этом заранее. Для этого нам нужны люди, которые смогут в любой момент предупредить нас об этом. Подъем отсюда, — он указал на карте дорогу, которая стелилась со стороны коммуны, — довольно труден. Есть ли шанс, что через лес пройти будет проще?

Ненамного, подъем там был не такой крутой. Со стороны моря горные выщербины огибали петли дорог, ведущие с низин. Именно отсюда могли пройти легионеры. Второй путь лежал из коммуны, резкий подъем, по которой, учитывая скользкий камень и снег, на машинах было не взобраться. И третий — тропа из леса. И я знал, что она действительно существует. Осталось узнать, можно ли было по ней пройти.

— Да, есть, — заключил я, — небольшой, но есть. Следует съездить туда и удостовериться своими глазами, но я почти уверен, пройти можно. Если будет нужно, я проведу туда людей.

В конце концов, если хочешь, чтобы все было сделано правильно, сделай это сам. Я не мог рисковать людьми, которые могли в ответственный момент растеряться в лесу. Я не мог рисковать Волком и Бурой, которых могли застигнуть врасплох, хотя тропа до утеса была далеко от берлоги. И я не мог рисковать Греттиром с Арвёстом, которые могли наткнуться на них же или на других волков.

Катехизатор улыбнулся. Слабо, но удовлетворенно, даже по-наставнически. Его ладонь легла мне на плечо и слегка сжала, будто он делился со мной крупицами своей решимости.

— Я чрезмерно тебе благодарен. Никогда не следует забывать о своих талантах, пусть порой они для нас самих остаются скрытыми до определенного времени. Сейчас ты можешь не доверять моим словам, так поверь опыту: если ты останешься верному пути, что наметил, ты будешь способен на многое.

Я ощутил, как лицо мое предательски заливает краска.

— Мне следует отправиться сейчас? — поинтересовался я вместо благодарности, потому что не был уверен, что она уместна.

Катехизатор снял руку с моего плеча и поджал губы, обращая взгляд куда-то за мою спину.

— Нет. Отправишься завтра утром, вместе с моим человеком. Фриске более подробно изложит мне ситуацию. Сегодня мы займем департамент.

Его слова вернули мне нервную дрожь. Уже сегодня? Разве план уже был готов? Разве мы были готовы?

— А теперь иди, помоги остальным, — Лодур махнул рукой перед собой, словно отгоняя от себя нервирующих мошек. — Есть еще пара вопросов, которые следует обсудить. Того же Цезаря, который не собирается пользоваться своим влиянием, чтобы больше людей прислушилось.

Я послушно сделал пару шагов в сторону, однако, все же мои желания не давали мне так просто уйти. Видя мое сомнение и Катехизатор не спешил отворачиваться к Лодуру.

— Почему вас называют Катехизатором? — спросил я, понимания, что этот вопрос уж точно терпит отлагательств.

Мужчина не выглядел рассерженным или оскорбленным, и не потребовал меня убираться.

— Ты хочешь узнать, что означает это слово? — уточнил он.

— Нет, на самом деле… — я глубоко выдохнул, пытаясь преодолеть застенчивость. — На самом деле, я хотел спросить не это. Я не могу понять, почему вы решили оставить своих людей и присоединиться к нам.

Кожей я чувствовал на себе цепкий взгляд Лодура. Катехизатор же все еще не злился. Лишь качнул головой.

— В твоем вопросе нет ничего постыдного, — расценил он мое смущение по-своему. — Разумно, что тебя беспокоит судьба жителей Сырта Фрейра. Ведь они ничем не отличаются от жителей твоего собственного фюльке. И ты боишься, не оставлю ли я вас в столь ответственный час.

Я неуверенно кивнул. Катехизатор вновь улыбнулся мне, на этот раз, чуть шире. Было в нем что-то спокойное, размеренное, отдаленно напоминающее повадки доктора Йофура.

— В давнюю пору катехизаторами называли тех, кто передавал основы веры обывателям. Перед тем, как принять ту или иную религию, новиций, или же просто решивший принять веру, должен был изучить главные устои и правила, что несли в себе учения. Впрочем, в широком смысле, катехизис — это в целом процесс изложения каких-либо основ, зачастую в виде учебника или текста. Сейчас же вопрос вероисповедания или религии не слишком заботит людей, исключая, разумеется, Кай-ярцев. Слишком уж сильно веру в бога подкосил «разлом». Однако, я занимаюсь именно этим, — передачей основ своей веры.

Что ж, на первый мой вопрос он ответил. Я оставался на месте, потому что меня интересовало другое. Катехизатор сделал ко мне небольшой шаг, чтобы оказаться вплотную, и слегка понизил голос, не так, чтобы нас никто не услышал, но достаточно, чтобы это слышалось почти заговорчески.

— Однако, катехизаторы — не пресловутые пророки, чудесники, вершившие некую потустороннюю всесильную волю и способные демонстрировать невиданные ранее фокусы, с которыми осеняла их милость Господа. Они не способны на волшебство, и все же, они преданы своей вере и делу, за которое они стоят, не жалея жизней. И, в отличии от пророков, коим сам Бог указал путь, катехизаторы не более чем проповедники, и судьба их разнообразна и запутанна. А еще их много. Каждый из нас может сам стать катехизатором, ведь это не имя, а просто призвание. Может быть, я это и начал, но никому не воспрещается называться так же.

Потом он подмигнул мне и отошел к Лодуру. Я недолго постоял, пытаясь собраться с мыслями, а затем двинулся в другую сторону.

Выходит, Катехизатор был ни один. И не факт, что тот, кто орудовал на Сырта Фрейра был тот же самый, что и наш. И был ли он там вообще? Вероятно, да, потому как его человек обмолвился о распре при Вёльстире. Однако, какое именно участие предпринимал наш Катехизатор во всем этом? Или, возможно, он был одним из многих, но был тем самым. Или же весь его рассказ о себе на собрании был всего лишь искусственно придуманной ложью?

Я встряхнулся, пытаясь отделаться от непрошенных дум. Уже нельзя было обернуть время вспять. И зачем только он заронил зерно сомнения во мне?

На втором этаже я обнаружил Турид и Фьора. Последний проверял наши запасы бензина и сверялся с описями, а сестра видимо составляла ему компанию, прохлаждаюсь рядом и мило беседуя с Реаном, юноши с машиностроительного. Мне достаточно было увидеть, с каким вниманием и упоением Реан смотрит на нее, чтобы все понять. Турид с улыбкой прикоснулась к его руке, тихо смеясь. Ревности я не испытал, только легкую смешливость. Интересно, сколько продержится Реан, прежде чем ей надоест?

Увидев меня, Турид поспешила подойти ближе, пока я здоровался с Фьором. На обоих имелись тяжелые высокие сапоги, оба были одеты в практичную одежду. Волосы Турид были убраны в крепкий хвост, глаза подкрашены сурьмой.

— А где Клеитос? — спросила она почти сразу.

Я пожал плечами, стараясь выглядеть бодро и добродушно.

— Сказал, что подойдет позднее. Как ваш настрой?

— Немного волнительный. — Честно признался Фьор, поднимаясь на ноги, и растер пальцами тыльную сторону ладони. — Похоже на опасную авантюру.

— А я в восторге, — с хвастливой улыбкой заявила Турид. — Лодур ловко это придумал. Устроить засаду в ночь единения Содружества, когда все будут заняты. Уж надеюсь, после этого Цезарь сдаться.

— В каком смысле? — уточнил я.

— Папа согласился с мнением большинства, но не более. Сам он до сих пор и пальцем не двинул в нашу поддержку, — вздохнул Фьор.

— Видимо, его поддержка — это просто сидеть и молчать в тряпочку. Никакого спонсирования, никаких припасов или вооружение. Тоже мне, конунг, — фыркнула Турид, поправляя хвост на затылке. — Ну и ладно. Мы ему еще нос утрем. Посмотрим, будет ли он и дальше считать меня маленькой девочкой после подобного.

— Ты что же, пошла за Лодуром, только чтобы доказать что-то Цезарю? — изумленно спросил я.

Турид лукаво улыбнулась с прищуром. Когда она так на меня смотрела, я отчасти понимал, о чем говорил Клеитос, когда рассказывал о своей неспособности сопротивляться Снотре.

— Отчасти. Сначала мне представлялось это авантюрой. Когда дело пошло серьезнее, у меня были сомнения. Но Лодур бывает чертовски убедительным. А потом пропретор выхватил револьвер, и я поняла, что так просто это оставлять нельзя. Впрочем, это все же отличный способ утереть Цезарю нос.

Она была настроена решительно, и это заражало храбростью остальных — а сейчас Лодуру как никогда было важно, чтобы его идеи поддерживались. Он собрал вокруг себя немало людей, и усилия к этому он приложил немалые: постоянно с кем-то говорил, постоянно встречался, постоянно обдумывал план действий. Хоть и прибытие Катехизатора здорово облегчило дело, труд все равно нелегкий. Четыре вечера я провел с ним, разложив на полу листы бумаг с путанными схемами и записями действий.

И дело было не в том, что многие из нас были обыкновенными детьми северных земель. А в том, что нас было много. И до каждого нужно было донести свои идеи.

«Пытаться удержать всех страхом сейчас пустая затея.» — Сообщил мне Лодур в один из вечеров, отпивая сосновый отвар, чтобы смягчить уставшее горло. — «Страх — хорошая политика управления толпой. Но сейчас она попросту не сработает. Мы ничем не можем угрожать. Я бессилен — мальчик крайнего севера без славы и гвардии. Катехизатор бессилен — его люди насмерть стоят на Сырте Фрейра. Людям не нужен еще один Верховный Претор или главнокомандующий. Им нужен кто-то, кто жил среди них. Такой же, как они. Именно поэтому надо уговорить их словами, а не аморфной силой в будущем.»

— Может быть, после сегодняшней операции Цезарь передумает, — предположил я. Оставалось гадать, ждет ли нас успех или провал.

— Он сделает правильный выбор, — Турид еще раз улыбнулась.

Внизу послышались голоса, а затем раздались отчетливые шаги по лестнице. Я обернулся, почти столкнувшись носом с Гуннаром.

— Припасы, бензин и оружие, все спускайте вниз, — коротко объявил он, а затем, схватив одну из канистр, развернулся.

Я передал сообщение другим людям, те цепочкой передали следующим. Турид тут же удалилась к припасам — канистры были ей не по силам. Люди засуетились — в зале звенел шум радиоприемника и голос Лодура. Я поднял с пола следующую канистру с бензином. Моя усталая от болей спина сразу же заныла.

— Ты сам как? — поинтересовался Фьор позади меня.

Я обернулся. Он стоял, вопросительно склонив голову и пристально глядел на меня.

— Стараюсь отогнать тревожные мысли.

Фьор помолчал, задумчиво почесав шею.

— А как себя чувствуешь?

Я сглотнул от напряжения. Фьор пожал плечами, отводя взгляд.

— Выглядишь неважно, будто болеешь. Турид сказала, ты часто жалуешься на бессонницу и головные боли.

Эти слова меня расстроили. Конечно, Фьор сам по себе был внимательным, всегда легко подмечал детали. Только если он мог заметить, что со мной что-то не так, могли и другие.

— Иногда бывает. Да кто из нас полностью здоров?

— Ты смотри, это может быть что-то неврологическое. В больницу надо обратиться.

Его непрошенная забота меня раздражала. Внезапно вспомнился привкус чужой крови во рту, ненависть и злоба. Я ухватился за канистру и поднял ее, невзирая на слабость.

— Да не все так серьезно. Идешь?

Мы пару раз преодолели путь по лестнице вниз и обратно. Фьор встряхнул ладони друг об друга, отвел с лица прядь светлых волос.

— Если честно, мне до сих пор не вериться, что все взаправду. Ощущение такое, словно мы просто-то готовимся к какой-то масштабной стройке, или вроде того.

— Может, лучше так и думать. Меньше тревожишься о будущем.

— Ты ведь так не думаешь.

— И что с того? Необязательно думать, как я.

Фьор слабо улыбнулся. Несмотря на то, что они с Турид были удивительно похожи, улыбаться как она Фьор никогда не умел.

— Я удивился, что ты не сразу встал в первых рядах восстания.

— В каком смысле? — я сложил руки на груди, недоверчиво вглядываясь в его лицо.

— В детстве ты всегда за меня заступался. Неважно, сколько мальчишек меня задирали. На самом деле, когда ты выскочил перед пропретором, это поразило меня куда меньше. Наверное, я с самого начала ожидал нечто подобное.

— Не могу же я стоять в стороне. Это низко.

В детстве Фьора часто травили из-за его особого положения. Зачастую дети делают все наоборот тому, что просят родители, а те постоянно поучали их вести себя уважительно с сыном конунга. Для многих мальчишек постарше это было все равно что вызовом драки. Никто из взрослых и представить не мог, как призывы к уважению портили Фьору жизнь. Возможно, именно поэтому он всегда держался рядом со мной. И так разочаровался, когда я сдружился с Клеитосом.

— Если бы ты в детстве не вступался, я бы тебя не винил. Меньше было бы тумаков. К тебе они не цеплялись, ты ведь, не… — Фьор разом выдохнул прозвище, которое с издевательством кричали дети ему в лицо. — «позолоченный мальчик». Из-за меня с тобой никто не хотел водиться.

— А нужно было с ними водится, если они так относились к тебе? Мы были друзьями. Друзья не стоят в стороне, когда их друзей травят. Какая разница, сколько их было и как мне доставалось? Кем бы я был, если бы отвернулся?

Фьор покачал головой.

— Об этом и речь. Только теперь одними синяками дело не кончиться.

Разницы, впрочем, особой не было. Не то чтобы я готов был кидаться в защиту Лодура напропалую. Когда я находился здесь, успех восстания невольно занимал лидирующую позицию в списке приоритетов. В остальное время там все еще находилось собственное выживание.

— Столько лет прошло, а мало что изменилось. Мне до сих пор сложно доверять людям, — печально поделился Фьор.

— Брось, дай местным шанс. Никто уже цепляется к тебе, как раньше. Ирса, вот, к примеру…

Тут меня окликнул Клеитос, только что вошедший в дом. Я хлопнул его по протянутой руке.

— Я еле смог уйти, — пожаловался мне он. — Мой отец в ярости.

— Первый раз, когда ты не проводишь праздник с семьей, — сочувственно улыбнулся ему я. — Теперь ты стал мужчиной.

Клеитос шутливо ткнул меня в бок и приветственно улыбнулся Фьору. Тот кивнул головой и тут же отошел.

Лодур теперь сидел около Ирсы, в королевстве проводов и схем. Слишком заинтересованных он отгонял подальше нервным жестом. Я все равно решился подойти. Катехизатор куда-то испарился.

Все внимание Лодура упиралось в небольшой ящик, в котором помещалось громоздкое приспособление, напоминающее печатную машинку. На ней тоже имелась клавиатура, даже две: на одну из них нажимал Ирса, перебирая по буквам осторожными движениями, а вторая, сверху, на крышке ящика подсвечивала различные буквы, совершенно не те, что набирал юноша. Ниже клавиатуры торчали спутанные провода, а выше крутились круглые механизмы.

Клеитос недоверчиво оглядел машину, и даже протер глаза.

— Где вы достали «Энигму»? — удивленно осведомился Клеитос.

Через пару минут Ирса прекратил печатать, и только потом Лодур поднял на нас горделивый взгляд.

— Валялась у одного собирателя в коммуне Скафинна.

— А у кого она еще?

— У Фритты. К сожалению, пока у нас их только две. Если мы и найдем третью в департаменте, я еще не уверен, что ее стоит забирать себе. Содружеству лучше не знать, что у нас есть шифровальные машины.

— Разве радио недостаточно? У нас же есть шифр.

Ирса вручил Лодуру лист с записанными на нем буквами и цифрами. Лодур взглянул на него, а затем протянул Снотре, стоящей поблизости. Та подошла немедленно, забирая лист, а потом подняла голову на нас и улыбнулась Клеитосу. Тот чуть смущенно улыбнулся ответ, а затем спрятал глаза.

— Конфедерация, Содружество и Атлантический Эмират годами шифровали данные друг от друга. Расколоть простой шифр для специалистов будет проще простого. Энигма же удобнее. Она проверена на войне. И никто из Содружества не подумает, что у нас она есть, поэтому не будут пытаться перехватить сигнал.

— Поэтому ты в ней так уверен? Выглядит… не очень надежно.

— Однако гораздо надежнее радиосвязи, — заключил Лодур, поднимаясь на ноги. — Даже перехватив сигнал в будущем, Республиканское Содружество не сразу станет его проверять. Энигмы уже почти никто не использует. А чтобы дешифровать ее сообщения, требуются специальные машины. Видишь ли, пространство ключей энигмы слишком велико, чтобы расшифровывать их вручную. Каждая шифровка начинается с нужной постановки конфигурации роторов. Именно поэтому расшифровать сообщения энигмы без нужной конфигурации не может ни Содружество, ни мы.

— И что передает Фритта?

Лодур с торжеством в темных глазах посмотрел на меня, а затем обвел взглядом всю комнату.

— Что они готовы. Идем.

Он быстрым шагом направился в зал. Там, сметая со стола книги и записи, он запрыгнул на него сверху, хлопнув в ладоши. Люди вокруг остановились, а затем тягучим ручьем потянулись к нему. Кто-то тут же открыл дверь и позвал внутрь остальных на улице. Я замер у стола за спиной Лодура. Никто не толкал меня и не напирал на стол. Все старались облепить его полукругом, смотря на главу: кто с вожделением, кто с настороженностью, кто с дружелюбием.

Змееборцев все еще было слишком мало. Но мы все-таки были.

— Господа, — обратился к людям Лодур, когда дверь хлопнула в последний раз. — Я рад приветствовать всех и каждого здесь сегодня. Мы проделали сложный путь до этого момента. Кто-то сделал больше, кто-то меньше. Но мы все трудились ради одной цели. И, прежде всего, я хочу сказать вам спасибо.

Небольшая толпа добродушно загудела. Преимущественно здесь были молодые люди: из школы, только что ее окончившие, совсем юные работники фабрик и ферм. Были и постарше — недавно пришедшие после собрания Цезаря люди ближайших коммун. Каждое новое лицо заставляло мое сердце стучать увереннее. Среди стоящих я заметил и Катехизатора, замершего у стены. Вот как. Значит, он все же рассудил, что говорить лучше Лодуру.

— Спасибо за то, что стоите здесь передо мной. Спасибо, что в темный час откликнулись на мой зов. Спасибо, что остались неравнодушными. — Лодур немного помолчал. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы совершить первый судьбоносный шаг против самоуправства высших чинов и системы. Системы, которая устарела еще в то время, когда громадные города наших предков золотыми шпилями поднимались к небу. Алчность, жажда власти и смешивание себе подобных с грязью уничтожила великую эпоху наших прародителей, оставила на земле тяжелые раны и прорехи в нашем развитии. Так скажите мне, мои друзья, нужно ли этой истории повториться, чтобы человечество усвоило урок?

— Нет! — крикнула Турид.

— Мы довольно натерпелись!

— Долой самоуправство!

«Нет, нет, нет!» — уверенный клич людей наполнил стены небольшого дома. Кричали почти все: громко и с чувством.

— И мы не позволим подобному случиться, — продолжил Лодур, перебивая крики. — Мы вырубим жадность и прожорливость на корню. Заставим их на своих шкурах поверить, что север не хуже какого-то там юга!

— Да! — крикнула толпа в ответ на призыв.

— Буду честен с вами: нас мало. Меньше, чем хотелось бы. Меньше, чем нужно. Однако, любое великое начинается с малого. Лес прорастает из семени, упавшего в поле. Империи выходят из первого, сложенного из бревен, домишки. И мы не станем исключением!

— Не станем!

— Я ненавижу, — выплюнул Лодур, фыркнув от злости. — Я ненавижу каждого, кто сидит в старшей коммиции. Я ненавижу главнокомандующих, кардиналов, преторов, квесторов и в особенности я ненавижу верховного консула, что позволяет всему сенату бесчинствовать. Мы полно прожили в холоде и тьме, смиряясь с вечной работой на заводах и фабриках, получая с этого лишь гроши. Серебряный змей отобрал у нас все, лишь бы его шкурка сияла драгоценностями. Но я больше не хочу отдавать ему подать. Я — змееборец. И я придушу эту змею, заставлю ее запутаться в собственных кольцах, захлебнуться собственном ядом и сгинуть. Кто из вас со мной?

Громогласное «Мы!» было слышно с улицы.

— Сегодня мы ворвемся в здание департамента и проучим тех, кто бесчинствует в наших землях. Да, это будет всего лишь шаг. Маленький, едва заметный шажок, про который куриаты едва услышат за обедом. Это будет начало. Начало нашей новой истории и истории Фьордланда. Мы покажем, как они ошибались, не воспринимая нас всерьез. Вы готовы, Змееборцы?

— ДА! — взвыла толпа.

Лодур спрыгнул со стола, и люди отхлынули от него, давая простор для его голоса и мыслей.

— Вы готовы идти против Содружества под моим началом?

Каждое выражение лица сменялось с сомневающегося на вдохновленное. Многие, кто стоял вплотную друг к другу, касались соседа, так, как будто это придавало решимости. Люди возбужденно суетились, некоторые едва не подпрыгивали от нетерпения. Лодур не зря спустился к своему «войску»; люди должны были понимать, что он с ними, а не над ними.

— ДА!

— Вы готовы шагнуть всему наперекор ради лучшего будущего?

— ДА!

Люди воодушевленно впивались глазами в Лодура. Не только Ирса и Турид с решимостью готовы были броситься на полчища легиона в этот самый момент, но уже и Фьор с Клейтосом тянулись к нему, стараясь не пропустить ни слова. Я и сам чувствовал дрожь в пальцах. Живот сводило от напряжения, а сердце колотилось, как бешеное. Прошлыми вечерами я слушал, как Лодур репетировал свою речь, набрасывая ее на чистом листе. И речь эта работала.

— Тогда идемте со мной!

Люди ударяли в ладоши и кричали, создавая бесноватую толкотню, полную надежд и решимости. Я волей-неволей оказался среди них, позволил возбуждению охватить меня. Тревожное предчувствие закотилось под грудину, вместе с ним я ощутил радость единения и нашу силу, что невозможно было удержать.

К департаменту мы шли нестройной шеренгой, продвигаясь через коммуну почти безмолвно. Сама коммуна тоже оставалась тихой: многие отправились в Атрид и другие ближние города на праздник, кто-то дома слушал, как проходит парад, а кто-то просто не решался выйти к нам навстречу.

За весь наш путь нас так никто и не остановил.

Я шел сразу за Лодуром и Катехизатором. Место телохранителя так и сохранилось за мной, хотя, кажется, всем было понятно, что есть более подходящие кандидаты на эту должность. Я понимал это лучше всех.

Тем не менее, Лодур настоял на своем. Вероятно, ему просто хотелось держать меня ближе, а другой должности для меня не нашлось: его правой рукой все-таки был Ирса.

Мне вспоминался недавний разговор с Лодуром. В одну из ночей, когда мы сидели в его доме, он редактировал свою речь, а я перерисовывал карты, стараясь сохранить размеры. В какой-то момент мы оба так выдохлись, что просто лежали на полу. Лодур докуривал очередную сигарету, а я смотрел в потолок, наблюдая за извивающимся дымом и слушал его рассказы о прошлом.

«На Орловом Острове много торговых сделок. Я слышал, раньше туда приезжали послы Конфедерации и Воцена,» — сказал я, когда он в очередной раз запнулся. Это был впервые, когда Лодур рассказывал мне о доме и единственный раз, когда он затихал во время рассказа. Он никогда особо не рассказывал, как рос. По приезде старался со всеми подружиться, но на вопросы о детстве всегда отвечал безликое: «Жил с родителями на Орловом Острове».

«Верно. Дома стоят ближе друг к другу. Медведи лишь в виде статуи на центральной площади. Я ошивался там, будучи ребенком, глазел на расписные вывески и воровал плюшки в одной из булочных. Странно, я почти не помню, какого жить там. Словно все это было не со мной.»

Он выдержал паузу.

«Чтобы сказал мне отец, если бы знал, что я делаю? Наверное, тоже, что и твой.»

«Мой только злиться.»

«Мой бы тоже злился. Просто он имел имел привычку открывать рот. Просто мой имел привычку открывать рот. «Что ты делаешь, мой мальчик? Ты поведешь людей на смерть, и они полягут на снег, словно расставленное домино. Ты сделаешь ход конем, а тебя перекроют ладьей. Ты залезешь на баррикады и сияющее солнце обожжет твои крылья. Падение Икара нового времени.» Такой он был — любитель развернутых метафор и аллюзий на шахматы. Он учился в Восточной Коалиции, я рассказывал? Нет, конечно нет.»

Лодур сбросил пепел на жестяную банку,а затем глубоко вздохнул, отвернувшись.

«Так будет лучше, говорил он, когда его сняли с поста управляющего и отправили на фабрику. Так будет лучше, говорил он, когда отказывался от врачей. Знаешь, как вредны пары на производстве? Люди жалуются на чёрное дерево, а умирают из-за туберкулеза. Наверное, как только он начал кашлять, понял, что умирает. Но, верящий в бравое дело или судьбу, продолжал работать, только бы обеспечить нам пропитание. Мнил себе, что его сын станет полезен машине смертей и бедности. Я оказался испорченным винтиком. И он умер. Умер от того, что его легкие сдали прежде, чем уверенность в правоту системы. Умер сначала он, потом моя маленькая сестричка.»

«У тебя была сестра?» — я невольно коснулся его плеча. Лодур повел с досадой.

«Я не прошу меня жалеть. Просто хочу, чтобы кто-нибудь знал, зачем это все. Потому что тогда, стоя у свежевырытой могилы своей пятилетней сестры, я решил, что больше так не могу. Если уж я — ошибка в этом слаженном строе, почему бы не пойти до конца? Это — моя история, а таких как я — сотни. Лучше умереть в драке, чем паршивым трусом. За идею, а не за жалкие гроши, задыхаясь от смрада машин и указаний управляющих. Пускай я и сгорю как Икар. Возможно, я всего лишь самонадеянный болван. Только во мне всегда это было. Я люблю нарушать правила. И ненавижу всех, кто их диктует.»

Лодур скривил губы в невеселой улыбке и сел, смотря на меня сверху вниз.

«Кто-то влюбляется в одноклассницу, сестру друга, собственных кузин. Моей же первой любовью была революция.»

Сейчас мне думалось, как много Лодур вложил в эти слова. Каждый из нас видел смерть, каждый из нас знал, какого это, ощущать себя беспомощным. И Лодур был одним среди нас, ничем не отличающийся юноша с севера. И все же, несмотря на схожесть, у всех нас были разные мотивы. Ирса пошел на это, потому что у него не было выбора. Турид пеклась о коммуне и хотела доказать что-то дяде. Я делал это из-за любви к людям. А Лодур делал это из-за ненависти.

Даже у департамента нас никто не остановил. Редкие легаты, завидев нас издали, попросту отступили, понимая, что им не совладать с яростью толпы.

В здании были и другие люди. Незнакомцы, которые курсировали с документами и описями, несколько рабочих. Мы вывели из здания их всех. Кто-то выходил молча, без споров. Кто-то сопротивлялся, но открытая драка завязалась лишь раз и быстро закончилась. Марне, которую я проводил до двери лично, встревоженно обернулась на темные коридоры.

— Обещай мне, что будете осторожны, — попросила она.

Когда я вернулся, вокруг уже воцарился ад. Змееборцы бегали из комнаты в комнату, каждый занятый своим делом. В центре управления Лодур раздавал указания.

— Ирса, оборви связь с управлением, — Коротко скомандовал он. — Они не должны даже шороху получить. Альда, свяжись со Скаффином и узнай, что там у них. Ял, — Лодур обвел рукой комнату. — Найди мне листы ключей.

Легко сказать. Листы ключей должны были выдаваться каждому связисту отдельно, и меняться, по предположению Лодура, раз в месяц. Это были записи, расшифровывающие сообщения от управления, касающиеся всего, чего только можно. Конечно, скорее всего, как только выяснится, что листы ключей у нас, Содружество сменит шифр, но попробовать стоило.

Мы с Клеитосом разделились. Мне пришлось обойти все здание целиком, изредка возвращаясь в центр управления, чтобы принести документы, казавшиеся мне важными. В это время ребята занимались вандализмом в пределах разумного. Лодур не собирался сносить здание с лица земли. Его воздвигали наши деды своими руками, и отстраивать заново пришлось бы нам. Вокруг стоял грохот.

После осмотра всех верхних помещений я спустился ниже — в комнаты технического управления и кладовые. Там Гуннар и еще несколько ребят искали все, что могло пригодиться в будущем, будь то инструменты, конфискованные вещи или служебное оборудование. Я спросил о листах ключей, но никто их не находил. Пришлось рыскать и тут. Не найдя искомого, было решено отправиться в комнату персонала.

Она была обставлена весьма просто. В углу покоились старые тахты, у стены притаилось несколько шкафчиков. В противоположной стороне стоял стол, на котором ютился чайник, упаковка старого печенья и кружка с разводами, наполовину наполненная застоявшимся компотом. На полке над столом обнаружились другие промаркированные кружки. Чтобы как-то сбросить напряжение, я опрокинул тарелку, посмотреть, как она разлетится на белоснежные осколки.

Ключей от шкафов не нашлось, к счастью, замок был простой, и, как только Гуннар объяснил мне смысл и продемонстрировал на одной из дверей, я выломал все до единого. Внутри каждого из них спряталась крошечная история человека. У меня не было времени погружаться в них, как бы этого ни хотелось. Зато в одном из них я нашел то, что искал: несколько листов с ключами, по-видимому забытых незнакомцем.

Как только я выбрался из комнаты, где-то сверху раздался грохот. Встревоженные, все находящиеся на нижнем этаже выскочили наверх.

— Мы сорвали флаги! — радостно воскликнула Турид, налетев на меня и заключив в объятья. — Все флаги!

— Даже огромный гобелен, что висит на здании?

Турид восторженно рассмеялась.

В это было почти невозможно поверить. Гобелен, расстилающийся почти на четверть торца здания, был огромен. Не такой большой, как на ратуше в Атриде, например, но все же достаточно объемным. То, что ребята смогли снять его, было почти никчемной, пустяковой победой, и все же она заставляла решимость разгораться сильнее, чем прежде.

— За север! За справедливость! За нас! — крикнул я, позволив втянуть себя в омут всеобщего ликования.

Призыв эхом повторили люди. Гул нарастал, воинственные скандирования повторялись снова и снова. А потом, сама собой где-то в глубинах департамента зародилась песня. У нас не было ни гимна, никакой-либо речевки, даже девиза. Всего лишь детская колыбельная, которую пели матери детям на ночь. Произошедшая из этих холодных земель, как и мы. Песня росла и росла, и все больше змееборцев подхватывали ее, протягивали звенящим аккордом.

Гори, звезда моя ночная.

Спи, землица луговая.

Когда солнышко взойдет,

Встанет птичка и споет.

Придет старый мудрый котик,

В светлый час за ним восход,

Юркнет мышка в огородик;

Спи, дитя, не знай забот.

Я шепну им всем на ушко,

Про закат и про рассвет.

Чтобы каждая зверушка,

Знала наш с тобой секрет.

Чтобы волк шел стороною,

Брел тропинкою лесною.

Чтоб наш край не чуял бед.

Страха — нет и горя — нет.

Ветер воет за порогом,

Он баюкает, малыш.

Здесь, за северным чертогом,

Ты слова его услышь.

Постучится сон в окошко,

Встанет у твоей двери,

И не бойся, спи, мой крошка,

Спи ты крепко до зари.

Змееборцы пели, нескладно, в разлад, и это пение, громкое и отчаянное, напоминало волчью песнь над лесом.

Появился я у Лодура как раз в тот момент, когда Ламис доламывала замок при помощи Реана. Девушка изо всех сил навалилась на отвертку, вкрученную в скважину замка, и дверь с натужным скрипом просела. Я протянул Лодуру листы, и он распорядился, чтобы с них сняли копии.

В кабинете пропретора было безукоризненно чисто. Наверное, ровно так же, как в его кабинетах в других коммунах нашего фюльке. Практически пустой стол в центре (календарь, позолоченная перьевая ручка на подставке, печать и невысокая кипа бумаг: вот и все обитатели дорогого стола из красного дуба), темные колонны заполненных книгами и документами шкафов по обеим сторонам стен, узкая дверь в помещение секретаря или хранилища. Два кресла с низким столиком с правой стороны, старый, добротный ковер со скудным рисунком и большой плакат с изображением пяти важных лиц нашей цивилизации. Предводители прошлого воодушевленно смотрели на Первогород внизу. «Построим и укрепим нашу мощь вместе! Вместе — сила!» — горели красные буквы вверху плаката.

Лодур раздраженным движением сорвал плакат.

— Ял, разыщи что-нибудь интересное. Ламис, я хочу знать, что в этой комнате.

Девушка тут же принялась искать ключ от двери, но быстро передумала и подняла инструменты для взлома.

Я принялся рыскать по шкафам, открывая их и вытаскивая папки, тетради и книги. В моей голове все быстро смешалось. Мне нужно было больше времени, чтобы просмотреть все это внимательнее. И лучше обшарить все здание в поисках ответов.

Ни времени, ни возможности у меня не было.

Я попытался выделить две главные задачи в голове. Первая — найти информацию о больных черным деревом или о волках в лесу. Второе — найти упоминание о разрешении конфедератов находиться здесь. Хоть что-нибудь, что могло натолкнуть Лодура на мысль. Доказать, скарабеи действительно бродили по нашим лесам.

Бумаг было много, а я здорово устал. Лодур просматривал другие шкафы, с его феноменальной памятью и сосредоточенным вниманием выходило куда быстрее. За пятнадцать минут я нашел только книгу и протянул ее Лодуру.

— Дьявол! — он практически вырвал произведение у меня из рук. — Это же «Уиллис». Мой «Уиллис»! — Лодур развернул ко мне корешок, заботливо склеенный. — На эту книгу распространяется запрет. И этот... мудак... я его заживо похороню. — Серьезно сообщил он, поглаживая книгу так, словно та была дорогим ему питомцем, внезапно потерянным и найденным вновь. — Отрежу ему все пальцы на руках, подвешу на крюк и скормлю крысам. Слышал про то, что раньше предки сажали крысу в горшок на живот приговоренного, а сверху насыпали углей, чтобы крыса, спасаясь от жара, прогрызала кожу и внутренности?

— Нет, — ответил я, чувствуя, как по коже бегут мурашки.

Лодур облизнулся, а затем любовно положил «Уиллиса» на стол.

— Они знали толк в пытках. Пропретор был жесток со мной. Почему я не могу быть жестоким в ответ?

Я разрыл два шкафа, опрокинув несколько коробок. Старался действовать аккуратно, так, чтобы Лодур при желании мог сам проверить, и все же, скорость была для меня важнее.

В третьем шкафу я наконец наткнулся на нужные мне записи. Две папки: одна узкая, другая пошире. Я раскрыл вторую. В ней лежало досье.

«Илтри Саоль» — значилось в графе имени. Я смотрел на улыбающуюся женщину. Дата смерти — буквально пара дней назад. Кто-то не поленился отнести сюда сводку.

Тут же открыл вторую папку.

Имена, имена и лица. Смутно знакомые и нет. Никого из моих родных и друзей.

Я наткнулся на себя и на секунду остановился, выдохнув. Юноша на фотографии был мало чем похож на меня сейчас, смотрел встревоженно, почти грустно. У него не было ни осунувшегося лица, ни кругов под глазами, черные кудри аккуратно подстрижены, а не лезли на лоб. Я вытащил свои листы из папки и, хорошенько смяв их, уместил в карман. В документах не было ничего, что помогло бы мне. Среди множества глаз заболевших мне не встретились золотые.

Я отбросил папку в сторону и, немного подумав, снова вернулся к первой. И тут не было ничего важного: снова люди. Имена и лица. Никого из моих родственников. Никого, кого я знал по больнице. Никого с золотыми глазами, светлыми волосами и шрамом на щеке.

Зачем нужны документы, в которых значились лишь поступление в больницу и даты смертей? Иногда в записях не было даже очагов заражений, что уж говорить об историях болезни.

— Что ты ищешь?

Я тут же захлопнул папку и почти со злостью обернулся на Фьора, который стоял за моей спиной.

— Что-нибудь полезное. А ты?

Лодур тоже поднял голову, мне пришлось обернуться на него. На мгновение он смерил нас взглядом, а затем все же спросил:

— Проблемы?

— Никаких, — слишком быстро отозвался я.

— Фьор, — даже когда Лодур позвал его по имени, парень не отвел от меня взгляд. — Помоги нам, если ты ничем не занят и не отвлекай других.

На этот раз он послушался. Я, разбитый и испуганный от того, что Фьор, вероятно, начинал что-то подозревать, продолжил поиски.

Вспомнились слова Лодура: «никогда не знаешь, где найдешь ответы на свои вопросы.» Кайса разрыла информацию, начав рыскать в совершенно неожиданном месте. Что может мне помочь? Что может хранить у себя пропретор?

Ночное происшествие в амбаре Атли не могло пройти незамеченным. Где-то должны были остаться записи.

Беглым взглядом я просмотрел заметки о всем, что происходило за два последних года. Из прочитанного я понял, что даже сам пропретор не знал, кто является виновником подрыва водонапорной башни. На полях была сделана заметка, пропретор действительно докладывал о произошедшем самому претору и запрашивал финансирование на ремонт, ответа так и не получил. Расследование давно зашло в тупик. На месте крушения были найдены следы селитры, только давно было известно, что она хранилась в судне в порту. Список тех, кто имел к ней доступ слишком обширен. Что касается убитого медведя, пропретор даже не потрудился сообщить об этом в другие инстанции. Это было странным.

Я отложил бумаги и занялся другими шкафами, пытаясь найти записи двухлетней давности. Наконец, нашлась сводка, напечатанная на двух страницах. Ничего нового. Это не ответило мне на вопрос, что видел Ирса. Не показало, что случилось на самом деле.

Зато после сводки значилась запись:

«Передать информацию командиру отряда 27 разведывательной части «Скарабей», Хамору Аппелю, лично. Сообщение шифруется в обычном порядке.»

— Лодур, — я постарался, чтобы в моем голосе звучало удивление, а не торжество.

Глава Змееборцев откликнулся, прошел ко мне и принял протянутую папку. Некоторое время внимательно разглядывал записи.

— А ты, как погляжу, — с усмешкой произнес Лодур, — не чураешься параллельно достигать собственных целей, да?

Я ощутил, как щеки запылали.

— Просто искал что-нибудь интересное.

— Почему-то пропретор докладывал о наших личных проблемах скарабеям. К чему бы это?

Я пожал плечами и отвернулся. Это не было связано с черным деревом, зато наводило Лодура на правильные мысли, хотя ставило под удар Кайсу.

Попытки найти что-нибудь еще не увенчались успехом.

Самая большая находка оказалась в соседней подсобке, которую вскрыла Ламис. Личная комната пропретора с его скудными пожитками. Реан выудил из ящика книжонку в кожаной обложке. Лодур развязал расстегнул застежку, скрепляющую страницы и явил свету личный журнал пропретора.

— Вот, дорогие друзья, почему все свои списки дел надо или шифровать, или хранить в голове, — заметил он.

Уже на улице, куда мы вытащили почти весь бесполезный хлам, что нам удалось найти, Лодур окликнул меня и протянул стопку листов.

— Отнесешь это завтра с утра Цезарю и убедишь его поддержать нас. Нам нужно его влияние и, черт возьми, его деньги, — четко расставляя слова приказал он. Я взглянул в лицо чтобы удостовериться: он не потерпит отказа.

— Почему я? Что это?

— Бумаги с отчетами о налогах и твоя находка. Потому что я тебя прошу. И потому что тебе все равно придется где-нибудь достать лошадей.

— Лошадь? Зачем мне лошадь?

Лодур раздраженно махнул листами перед моим лицом. Я фыркнул.

— Я собирался идти к утесу пешком. Мне не нужна лошадь. На крайний случай я возьму лыжи.

— И мы будем вынуждены весь день прождать, откладывая планирование, пока ты туда доползешь? А лыжи что, будут все это время скрашивать тебе обзор или станут приятной компанией? Не забывай, с тобой еще идет человек Катехизатора. Ты позабыл о гостеприимстве? Добраться до утеса нужно как можно быстрее, а для этого лошади нужны хорошие. Такие имеются у нашего глубокоуважаемого конунга. Я ценю твое упорство вести здоровый образ жизни, но для этого сначала нужно, ну не знаю, например спать и полноценно питаться.

Пришлось прочистить горло.

— Цезарь наверняка будет здорово уставшим после праздника. И я тут не лучший выбор. У него, если ты забыл, есть сын.

— Ага, только сделаешь это ты. Я не слишком-то доверяю Фьору. Я его едва знаю.

— Что насчет Турид? Ее ты знаешь. И, какое совпадение! Она живет в том же доме. Мне незачем тащиться к Цезарю. С чего бы ему вообще давать мне лошадей?

Лодур с прищуром посмотрел мне в глаза. От его взгляда у меня невольно пробежал мороз по коже. Не стоило лишний раз показываться Фьору на глаза.

— Ты доставляешь неудобства.

— Какие?

— Дрянная овца все стадо портит. Ситуацию с Ирсой мы прояснили, теперь ты решил цапаться с Фьором. Он что, решил попробовать утопить тебя еще раз?

— Нет, — хмуро отозвался я.

— И что тогда? Мне казалось, вы решили перевернуть страницу.

— Я не цапаюсь с ним, — мне пришлось надавить, чтобы мой голос оставался спокойным, — просто не хочется лишний раз пересекаться. Это, знаешь ли, довольно-таки тяжело.

Лодур усмехнулся, на этот раз с ощутимой иронией.

— Хватит строить из себя деревенскую девственницу. Не устраивай проблем на ровном месте. Мы не в той ситуации, чтобы ты воротил нос от дел, которые я тебе поручаю. Иди к Фьору и поговори с ним. Можешь взять с собой Клеитоса, если тебе так хочется. Замечательная прогулка, что думаешь? — Лодур практически впечатал листы в меня. — Трое в лодке, не считая твоих фортелей. Будь умницей. Мне нужны сподвижники, а не дети.

Он развернулся ко мне спиной и устремился к лестнице. Мне ничего не оставалось, кроме как поудобнее перехватить листы, подавляя недовольство и зуд в венах, пойти за ним. На нижней ступени стоял Катехизатор. Плечи его распрямились, глаза мерцали, словно огни. Лодур занял ту же ступень. У лестницы уже стоял Ирса, хмуро оглядывая площадь. Ее наводнили люди. Теперь вместе со змееборцами еще и простые жители. В тусклом свете фонарей я узнал лица продавца из бакалеи, людей департамента, соседей. Кто-то смотрел на нас затуманенным хмелем взглядом. Чье-то лицо светилось от вдохновения и восторга. У другого серело от ужаса и злости.

— Змееборцы! — внезапно крикнул Катехизатор так громко, что его услышала вся площадь. — Сегодня мы совершили свое первое вмешательство в государственный строй. Сегодня мы впервые поднялись и показали, на что мы способны. Показали, на что способен Фьордланд!

— Показали! — захвалился кто-то в толпе.

— Все еще впереди!

— Верно, мы проделали славную работу. Это только начало. Через десятилетия люди, стоящие на площади, будут вспоминать эту ночь. Ночь, что стала роковой для Республиканского Содружества!

Змееборцы громко закричали слова одобрения. Тихие зрители не спешили присоединяться к празднеству.

— Мы оставим здесь знак, — завил Лодур. — Отметим землю, что принадлежала нам с самого начала. И закончим эпоху толстосумов, змей и яда, что отравляли наши земли.

Он кивнул мне, и я передал ему факел, который мы с Ирсой разжигали все это время. Пламя зазмеилось оранжевым пятном в темноте, Лодур поднял его повыше.

— Я не буду врать. Мы начинаем войну. А это больше, чем детские игры или разговоры в барах. Либо мы, либо они. Мы должны стоять до конца. Держаться друг за друга до последнего и никогда не уподобляться им. Только так и никак иначе мы сможем сломить их. Их систему. Их закон. Их правила.

— Да! — зашумели Змееборцы, перекрикивая друг друга.

Лодур глянул на Катехизатора, но тот молчал, отдавая ему право говорить.

— Содружество — змея, что расплодилась в нашем родном краю. Ее выводоки заползли к каждому в дом и теперь сидят, обвив свои серебристые кольца вокруг ваших шей. Хватит их мерзкого шипения, что они называют правосудием. Когда змей слишком много, их вытравливают с насиженных мест. Нанимают охотников с орлами, которые не оставляют им шанса.

Лодур спустился по ступеням, подняв факел над головой. Люди немного попятились назад, освобождая проход к огромной кучи хлама — сломанные вещи, кипы бумаг, осколки гравюр, и, самое большое — огромные флаги, которые будто кровяными подтеками растекались над всем этим.

— Мое имя Лодур Хольм. И я клянусь стать орлом, что склюет сердце каждой змеи на нашей земле. Всех до последней, — с этими словами он поднял факел над головой. — А вы?

Змееборцев лишний раз уговаривать было не нужно. Они взревели разом, дружно разнося звуки ликования по всей коммуне. Слышно их, наверное, было даже в лесу. Даже у дороги, где другая часть мятежников все еще выстраивала блокаду.

— Убьем этих змей! Остановим их!

— Нет Республиканскому Содружеству!

Я скользнул взглядом по невольным свидетелям. На лицах замер нескрываемый ужас.

Губы Лодура тронула улыбка. Он сделал последний шаг к огромному полукругу обломков, облитых бензином.

— Зуб за зуб, — почти шепотом произнес он, и если бы Мрак не бурлил у меня в легких, я бы этого и не услышал.

И бросил факел.

Огонь занялся тут же. На какое-то мгновение мне показалось, что даже быстрее, чем тогда, когда легионеры подожгли книги самого Лодура. Неистовый свет запалил площадь, бросая длинные черные тени под ноги людям. Пламя рычало и струилось, согревая лица и руки.

— Змееборцы! Змееборцы! Змееборцы! — бесновалась толпа. Меня била мелкая дрожь. Мысли метались в голове.

Краем глаза я покосился на Ирсу. На его лице горела мрачная решимость и что-то ещё, более темное и зловещее.

После этого короткого празднества много кто остался на площади. Я поспешил отправиться домой. Мне удалось изловить из толпы Фриске — коренастого широкоплечего мужчину, с которым я должен был отправится завтра на утес. Мы договорились, что он будет ждать меня и лошадей у дома Гуннара около одиннадцати часов утра. Сначала речь шла о раннем утре, и мне пришлось сослался на неотложные дела, вроде того, что нужно притащить домой воды. На самом же деле, я не мог пренебречь завтрашней встречей с Кайсой. Фриске, разумеется, не был доволен и вероятно, посчитал мое поведение ребяческим, и все же согласился.

Домой я возвращался в компании Клеитоса. На первый взгляд казалось, что вся важность произошедшего возымела на него крайне скудное влияние. Всю дорогу до дома он только и делал, что ворчал о том, что его родители будут крайне недовольны таким поведением, возмущался тем, что изо дня в день приходится таскать в дом литры воды и конца-края этому не видно. Я слишком хорошо знал Клеитоса, чтобы понять, что все это он делал, только бы отвлечь меня и самого себя от тяжелых дум. Департамент-то мы заняли, а в сущности это ничего и не значило. Все решал только приход легатов.

И все же, я был благодарен ему. Разговоры о пустом и обыденном, вот чего мне сейчас по-настоящему не хватало.

— А чего Фьор ходит за тобой, как привязанный? — осведомился Клеитос, когда мы медленно продвигались по полуспящей коммуне.

Я подавил возмущенный возглас внутри.

— Понятия не имею. Может быть, все еще испытывает вину. А что насчет тебя и Снотры? Как продвигается дело?

— Я ему о Фьоре, а он мне о Снотре, — возмутился Клеитос, забавно морща нос. — Другое дело, если бы я спрашивал о Турид.

— У нас с Турид все замечательно. Готовимся к свадьбе, спасибо, что спросил. Тебя решили не звать.

— Мечтай! Она-то хоть о свадьбе знает?

— Собираюсь сообщить ей на следующей неделе.

Клеитос коротко хохотнул, потом все же украдкой посмотрел на меня. Я, как мог, весело ему улыбнулся. Если раньше меня задевало то, как Клеитос подначивает, сейчас это уже не имело значения. Я прекрасно знал, что Турид меня никогда не выберет. Оно и к лучшему. Сложить все иначе, я бы сошел с ума, зная, какую боль я могу ей причинить своей смертью.

— Так что с Фьором?

— Чего ты к нему прицепился? Может он пытается наладить общение. Только одно дело простить, другое — возобновить близкие отношения. Если он еще раз спросит меня, как я себя чувствую, я заеду ему по зубам.

— А что, у него есть основания интересоваться?

Я поджал губы. Здорово устал и отвлекся на разговоры Клеитоса, что невольно проговорился.

— Нет, не особо.

— Точно?

— Ну, голова бывает болит. Тошнит иногда.

— И чего ты такого ешь?

— Да питаюсь как обычно.

— Дурень. Сколько раз я тебе говорил, нельзя есть рыбу, которая неделю пролежала в холодильнике.

— Один раз было! Ты второй год уже об этом вспоминаешь.

— Так не давай повода вспомнить. Знаешь, у нас в сарае где-то завалялся клубень с того года, может быть…

— Еще слово, и я скормлю его тебе.

— Ладно-ладно, — смешливо согласился Клеитос, растирая замерзшие ладони с расслабленной улыбкой. — Так может у Фьора есть причины, почему он так беспокоиться?

Я удивленно вскинул брови, искоса глядя на него.

— С каких пор ты его защищаешь?

— Я хотел сказать, может быть он придумал что-то похуже, и теперь переживает, что тебя травит кто-то другой?

— Ну, тут он опоздал. Ты уже отравляешь меня своими шутками.

— Грубо!

— Извини.

— Я серьезно, — продолжил Клеитос, возвращая руки в карманы. — Тебе не кажется это странным?

Я пожал плечами, потому что мне не слишком казалось это странным. Мне просто хотелось, чтобы Фьор отвязался от меня поскорее. Меня беспокоил его вопрос.

— А если взаправду, ты себя нормально чувствуешь?

Я повернулся к Клеитосу с сердитым выражением лица. Однако, тот не улыбнулся.

— О чем ты?

— Сам не знаю, — Клеитос задумчиво опустил взгляд. — Вечно ходишь хмурый, да и чувствуешь себя, судя по всему, не важно. Еще и в лес ходишь. Что-то случилось?

Он вновь обратил на меня взгляд. От этого хотелось поежиться. В полумраке ночи мы остановились у ворот моего дома. Небо затянули тяжелые тучи, хотя снегопада и не было. От этого стало еще тоскливее. Я стоял, разглядывая ледяной настил под ботинками, а Клеитос смотрел и смотрел на меня.

Вот он, этот момент, понял я. Вот когда мне придется выложить ему все подчистую. Час расплаты. Я кучу времени откладывал его.

— Клеитос, я…

Сколько раз я пытался ему сказать и никогда не мог найти достаточно храбрости. И почему? Почему я просто не могу сказать ему, что болен? Почему каждый раз все мое существо противиться этому? Так уж это сложно, принести плохую весть. Что это изменит? Клеитос не Фьор. Может быть, мне даже не будет тошно от того, что он будет вечно интересоваться, как я себя чувствую. Он бы прикрывал меня, и, возможно, мне удалось бы поделиться с ним о волках.

Я сжал ладонью здоровой руки запястье другой с пораженными венами. Мне даже не требовалось ничего говорить. Достаточно было закатать рукав и дать ему рассмотреть.

Мои пальцы меня не слушались. Губы отказывались складывать слова. Сейчас казалось, что лучшим исходом будет то, что меня застрелят где-нибудь на утесе или завтра в поисках подходящей тропы я упаду в овраг, сломаю себе спину и сгину. Все, лишь бы не говорить Клеитосу о болезни.

— …на самом деле в вчера я так хотел есть, что не дождался, пока мясо прожариться и проглотил полусырой кусок.

Я вскинул на друга глаза. Клеитос молчал мгновение, а затем залился смехом. Веселым и чистым. Я смотрел на то, как он смеется, чувствуя облегчение и разочарование разом.

— Ну, все! Приходи завтра, я отдам тебе этот клубень! — продолжал смеяться Клеитос, а затем, отдышавшись, прочистил горло. — Не думал податься в актеры? У тебя здорово выходит нагонять драму.

Мне пришлось скривиться в улыбке.

— Это мой запасной план. Ловко я тебя, а? Ты небось подумал, что кто-то умер.

— Еще бы! — Улыбка Клеитоса медленно угасла. — А если серьезно? Тебя ведь что-то мучает. Я это вижу.

От Клеитоса ничего так просто не скроешь. Пусть мы теперь и не виделись так часто, и ему хватало тактичности не донимать меня вопросами, вероятно, он тоже давно подозревал.

— У кого сейчас забот нет? — Я понуро выдохнул, позволяя усталости упасть на плечи. — Сначала башня, потом Скарабеи, медведи, и это назревающее восстание… Я рад, что дело сдвинулась с мертвой точки, что у нас есть шанс на лучшее будущее, только вот я не Лодур. Нет во мне абсолютной уверенности. Только и думаю, правильно ли я поступаю или нет. Документы еще эти, — я двинул рукой, чтобы бумаги, зажатые между моим боком и плечом, прошуршали коротким звуком. — И… мне жаль, что мы так и не смогли поехать в Сёрвалинг.

Клеитос внимательно слушал меня, наклонив голову. А затем придвинулся ближе и ободряюще похлопал по предплечью.

— Ну эй, — тепло улыбнулся он мне, — Не надо вариться в своих мыслях одному. Я тоже не совсем уверен, что восстание себя оправдает. Собственно, я вообще был против. Только ведь от того, что ты вечно это в голове прокруиваешь, ничего не изменится. Да и поздно что-либо менять. Придется действовать намеченному курсу. Знаешь, как говорят? Если проблема, что тебя беспокоит, имеет решение, реши ее, а если нет, перестань о ней беспокоиться. А что касается поездки, не бери в голову. Не вышло в этом году, поедем следующим или летом.

У меня не было сил даже улыбнуться ему в ответ. Вместо этого я как никогда ощутил себя последним мерзавцем. И как у меня хватало наглости смотреть Клеитосу в глаза?

— Не расстраивайся, — продолжал настаивать Клеитос. — Все образуется, вот увидишь. Надо верить в хорошее.

Надо верить в хорошее.

— Я постараюсь, — пообещал я, все же выуживая слабую улыбку. — Ладно. Просто мне тяжело даются перемены.

Клеитос еще раз хлопнул по моей руке и согласно закивал.

— Ты всегда можешь на меня положиться, знаешь?

— Да. И ты тоже. Спасибо.

Я хлопнул по его протянутой ладони. Клеитос выглядел довольным, решив, что все-таки выяснил, что со мной происходит. Он отдалялся от меня все дальше в сторону своего дома, а я смотрел ему в спину.

Катехизатор и Лодур ошибались. Я вовсе не был храбрецом.

Только последним трусом.

Предтечи

Тяжелые ветви громоздких деревьев тянутся к нам, цепляясь за плащи и накидки, касаясь затылков, ползут вверх, заключают в плетеную небо. Деревья по-старчески сутулятся, ноги увязают в глубоких сугробах. Мы идем так долго, что пальцы в плотных варежках абсолютно закоченели. Лучи солнца, зашедшего за горизонтом, обратились смутным, тревожным воспоминанием, будоражащим рассудок.

Холод такой, что о нем уже не и вспоминаешь. Отлаженная работа с одной целью — движение вперед. Шаг, шаг, шаг. Ногу в сугроб, ногу из сугроба. Вороты подняты до ушей. Взгляд у всех хмурый, мрачный.

Лес всегда был так темен?

Мы, люди, молчим. Все, кроме девчонки, которая уже устала брыкаться и кричать. Теперь она лишь изредка всхлипывает и дрожит. Чаща же, недружелюбная, черная, поет. Всегда пела, стоило полной луне взойти на небосвод. Песнь раздается шорохом крыльев, хрустом ветвей, воем ветра, гробовой тишиной.

Я слышал эту песню с детства. Все ее слышали. Но никто не хотел слушать.

Шаг за шагом, верста за верстой. Скорбная тень, почти неотличимая от деревьев. Он появляется — шаг его легок и тих, беспечен, почти ленив. На нем маска из черепа северного оленя, на котором сажей написаны письмена. Он беззвучно разводит руками — приветственный жест — и становится понятно, что это не он, а она. Послушница молча ведет нас по волчьей тропе, каждый наш шаг словно дает девчонке, которую несет один из нас на спине силы: она изворачивается и протяжно кричит.

Мы выходим на узкую поляну. Пятеро пришлых мужчин, и они, послушники. Мороз стоит лютый, середина зимы, да и глубокая ночь, пусть и освещенная полной луной, а им, в их одних только шкурах, казалось бы, и не холодно вовсе. Все они двигаются странно, по-звериному, и я стараюсь не смотреть ни на них, ни на их тени. Вместо этого гляжу на факел, который держит один из послушников.

Девчонка исступленно дергается, за что получает по лицу. Она слишком труслива, чтобы вскинуться, опрометью броситься в лес, сгинуть там. Иные храбрецы выбирали смерть от холода и голода. Все, лишь бы не ее доля.

Она, их королева, возникает перед нами неожиданно, я шарахаюсь прочь. Голову венчает череп оленя с обломанными рогами. Он огромен, мне никогда не понять, как Она удерживает такую тяжесть на своей тонкой шее. Кроме волчьей шкуры на ней ничего нет. Ее бледные груди закрывают длинные черные волосы, в них вплетены кости и зубы мелких грызунов, перья птиц и ветки вечнозеленых растений. Я не вижу Ее лица под маской, хотя чудится, Ее глаза горят во мраке.

«Дети,» — обращается Она к нам.

Мы преклоняем головы, неважно, что у нас есть свой король. В ее голосе столько власти, столько силы, ведь Она — воплощение воли здешних богов, а мы — беззащитные маленькие зверьки, забредшие не в свои земли. Так далеко от дома.

Сердце испуганно колотится в груди.

Она протягивает руку. Один из нас послушно шагает навстречу. Я вижу, как страшно ему делать шаги. Никому не хочется прослыть трусом, а потому он не может позволить себе замедлиться. Мужчина тащит за собой усталого черного козла, издающего возмущенное блеяние. Она забирает его, а потом долгое время почти любовно гладит по спине и рогам.

«Наш дар тебе,» — говорит наш главарь, а затем указывает на девчонку. — «И это — тоже.»

Она немигающим взглядом смотрит на девчонку, а ту всю трясет от ужаса. Она больше не кричит и не плачет, замирает от ужаса под этими внимательными невидимыми глазами.

«Хорошо,» —шипит Она, и, кажется, смеется. — «Хорошо!»

Ее послушники приходят в движение. Спускаются ближе к нам, окружают рябым кольцом. Один из нас не выдерживает, начинает размахивать факелом, от чего Она смеется громче. Ей вторят послушники.

«Привяжи ее.»

Я чувствую на себе Ее взгляд, кошусь на главаря. Тот делает знак рукой — лучше как можно скорее закончить с этим. Страх и липкий ужас внутри мне ничем не подавить. Словно заведенный, покоряясь безвыходности, я хватаю девчонку за шиворот и тащу к дереву. Тут она уже не молчит.

Она извивается, кричит, воет, молотит ногами по снегу. Длинные косы растрепались, мокрые от снега и слез волосы липнут к щекам. Девчонка плачет, молит, зовет на помощь и проклинает. Ее крики — тоже песня, песня отчаяния, и она леденящей кровь жутью вплетается в эту непроглядную ночь. От крика закладывает уши. Ее голос разлетается на мили вокруг, и все же, не так далеко, чтобы ее услышал кто-нибудь, кроме нас и послушников.

Я тащу ее, кажется, вечность, каждый шаг — смертельная война. В какой-то момент девчонка даже умудряется извернуться и впиться зубами меня за руку. От неожиданности я расцепляю пальцы, роняя ее. Ноги, наверное, обморожены, потому она не может подняться, потому ползет, оставляя глубокие борозды на снегу, яростно дыша сквозь зубы от холода.

Я раздраженно вздыхаю, размахиваясь, бью ее ногой по животу. Несильно, только от страха. В обычный день я себе такое бы не позволил. Сейчас я изможден, замерз и испуган вот и срываюсь на девчонке. Она всхлипывает, молотя связанными руками по снегу. Я хватаю ее за волосы, продолжая тащить к дереву.

«Нет! Нет, нет, пожалуйста, не надо!» — причитает она. Откуда в ней столько силы? Неужели ей нас наделяет разум, из последних сил сопротивляющийся судьбе?

Дерево передо мной — гигант, возвышающийся над своими собратьями. Я кидаю девчонку под корни, она с рыданиями пытается отползти прочь.

«Раздень.»

Череп оленя наклоняется надо мной слева. Ну, это уже слишком. Она так близко, что, кажется, меня хватит удар от ужаса. Никогда не приходилось испытывать такое — горло сжали в тиски, в живот воткнулись ледяные иглы. Я краем глаза кошусь на череп, руки мелко дрожат от отвращения этого живого идола.

Я молча слушаюсь — дар речи пропал. Мороз такой, что отнимаются пальцы и индевеют ресницы. Сначала думается разрезать веревку, но тогда девчонку нечем будет привязывать. Я долго развязываю сложные узлы под гробовое молчание.

Расстегиваю фибулу, стягиваю с плеч накидку и платок на шее. Развязываю тканевый пояс, отороченный вышивкой и с трудом высвобождая ее из хенгерёка. Кольца, наручи и торквесу сняли с девчонки еще дома. Лицо у нее совсем детское, округлое, испещренное мелкими веснушками и дорожками слез. Глаза, опухшие после стольких часов плача. Я крепко прижимаю ее к дереву, чтобы не сбежала. Она глядит на меня с мольбой.

Разве я могу ей помочь?

«Полностью.»

Голос у Нее глубокий, шипящий, как грохот волн. Мне не хочется этого делать, в закромах моего сознания еще осталась жалость к бедной мученице. Только любая жалость затмевается ужасом от взгляда глаз за черепами животных.

«Прошу, не надо. Я же умру... умру...»

Я шикаю на девчонку. А затем неловкими, замерзшими пальцами стягиваю с нее верхнюю сорочку. Справляюсь с обувью и нижней рубашкой. Девчонка остается на снегу совсем обнаженной, стыдливо подтягивает ноги, сворачивается в клубок.

Пока я привязываю ее к дереву, не могу взять в толк, почему нельзя просто отдать им дары. Почему всегда именно мы должны тащить, раздевать, связывать?

Возможно, сама мысль касаться тех, кто еще человек, для них противна. А может быть, просто не хотят утруждать себя этим.

Моя работа окончена. Я делаю шаг в сторону, девчонка молит меня о милости шепотом. Ее я не слушаю — те, кто привязан к дереву. уже не люди.

Она заменяет меня, наклоняется ниже над перепуганным существом, низко, череп оленя едва не касается носа девочки, водопад черных локонов занавешивает обзор. Абсурдный интерес — теплее или холоднее от Ее дыхания? Оно, как у нас, живых, или же пропитано могильным холодом?

Она дотрагивается до лица девочонки черными руками, ногти точно когти ястребиных лап, скоблят девичьи щеки.

«Прошу...» — хнычет девчонка, наконец совладав с собой.

«Очень скоро все забудется. Страх, холод, люди. Скоро это превратится в пепел, да не привлечет твоего взора.»

Она распрямляет спину, разводит руки и откидывается назад, мелко дрожа. Послушники заводят танец. Они кружатся, их тени пляшут на утоптанном снегу, тянутся друг к другу, сливаются и разъединяются. Я пячусь к своим, мы встаем спина к спине, каждый дрожит от неприязни и страха. Одно из созданий задирает голову к небу, из горла его раздается животное завывание. Другие вторят ему — глубокий, нечеловеческий звук из глоток. Какофония криков, шагов и танца, с каждым мигом становится все безобразнее, страшнее и более завораживающее. Они осыпают девчонку своими дарами — головы убитых грызунов, лапки птиц, хвосты лис и высушенные растения. Дитя дергается каждый раз, когда что-нибудь из «подарков» падает ей на колени. Кто-то из них поит девчонку отваром — и та захлебывается, тяжело кашляя. Послушники радостно кричат, и крики эти отдаются в лесу могучей, древней песней.

Главарь пытается перекричать их:

— Мы отдали дань! — говорит он. — Сохрани наши земли. Сделай поля щедрыми. Одари рыбой и мясом, как велит уговор!

Глупый главарь. Почему жребий выпал на него? Он ни черта не понимает.

Они всегда хотят, чтобы мы смотрели.

Звуки, движения, крики — все смешивается в одно отвратительное, колотящее марево, тянущее за собой. Все инстинкты, каждая часть, само существо хочет отвернуться и бежать, бежать, бежать отсюда прочь в холодный лес, потому что где угодно, даже в самом ледяном и жестоком аду лучше, чем здесь. Лучше умереть от чего-то понятного, чем стать свидетелем подобного.

И все же какая-то часть, дикая, звериная, заставляет смотреть. Стоишь, околдованный их заклятиями, хотя никто и пальцем тебя не коснулся.

Послушники танцуют и кричат, может быть, целую вечность, пока в какой-то момент она рывком не выпрямляется и не произносит слова на их языке. Тогда они собираются подле нее, жмутся, как несмышленые слепые щенки, крадутся по снегу, кланяясь и завывая. Она протягивает ладонь, козла подводят к ней ближе. Ухватив его за рога, Она тащит животное, бормоча себе под нос заклинание, к девчонке, которая, почему-то, еще не умерла от холода и ужаса. Послушники вторят Ей, и этот тихий, едва разборчивый шепот еще хуже, чем крики и песня. Я смотрю на них, не отнимаю взгляда, лучше смотреть на этих грязных, оборванных безумцев, чем на тех, кто стоит сейчас между деревьями и безмолвным удовольствием наблюдает за происходящим.

Баран упирается изо всех сил, испуганно блеет, Она едва ли обращает на это внимания. Лишь у самого дерева Она затихает, плечи горбятся. Послушники на секунду затихают тоже, а затем, все так же, сидя на снегу, принимаются хлопать. Ритмично, четко, так, будто бьют в барабаны, и звук этот эхом отдается в сердце.

Она откидывает с лица череп, одним движением отнимает козла от земли и хватает его длинными нечеловеческими зубами за горло. Животное исступленно дергается, кричит от ужаса холодного дыхания смерти, молотит копытам. Она рывком выдирает шмоток мяса у козла с горла, и черная, вязкая кровь заливает девчонку под ними, панически визжащую от ужаса и омерзения. Ее светлая кожа, волосы, грудь, все теперь заливает жертвенная кровь. В путах она мечется, словно жидкость обжигает ее, а еще живой козел отчаянно блеет, удары его слабеют и гаснут.

Она снова смеется, опускает едва дышащее создание на снег. Как только копыта касаются земли, на него бросаются послушники. Они тормошат его заживо, сдирают шкуру и тянут за ноги, извлекают кишки, сердце, выковыривают глаза чёрными пальцами. Остальные поднимаются на ноги и вновь воют — протяжно и яростно.

Один из нас падает на снег, складываясь в конвульсиях рвоты. Кто-то шепчет молитвы.

Послушники катаются по снегу, Она же смотрит на едва живую девчонку, залитую кровью. Затем она вскидывает голову, смотрит на еле видимые тени в лесу. И произносит слово.

Девочка начинает кричать.

Этот крик напомнил мне рев водопада, звук лязга по металлу и вой дикого животного. Еще никогда я не слышал такого безумного, наполненного до краев отчаянием и агонией крика. От него кровь стыла в жилах и что-то дикое рвалось наружу.

Она мечется так, что, вероятно, уже сломала себе обе руки. Кровь на ее теле прохладно мерцает в свете взошедшей луны, а мука исказила лицо. Она бьется и кричит, кричит, кричит.

До тех пор, пока тени существ, что прятались между деревьев, не разлились по снегу, вступив в освещенный факелом круг.

Существа, что явились мне, казались преступлениями против самого мироздания. Ужасны ровно настолько, насколько прекрасны. Я видел их второй раз в своей жизни, но впервые смотрел, не отводя взгляда. Они казались всем сразу. Что-то в создании шептало, что они приняли такой облик только ради того, чтобы мы поняли их сущность, не сойдя с ума.

Тенистые создания окружили Ее и послушников, замерли черными пятнами, углубили темноту ночи. Девочка продолжала кричать.

Каждый стоял и смотрел. Стоял и смотрел, смотрел, смотрел. Смотрел, пока поляну не залил призрачный, неестественный свет. Пока все до одного послушники не повернулись ко мне, и у всех до одного в прорезях черепов я увидел глаза. Пока создания, настолько древние, что сама земля не помнила рассвет их племени, начали для меня отделяться друг от друга, приобретая контуры и вес. Пока древняя песня ужаса и боли, что пела девочка, не приобрела для меня смысл и слова.

И тогда что-то изменилось. Щелкнуло, перевернулось, оказываясь на своем месте. Голос рассудка призывал меня очнуться. Он твердил о невозможности, о роковых ошибках и безумии.

Нечто в костях, спрятанное глубоко в крови, заставило меня сделать шаг. А потом второй.

Она обернулась на меня последней. Теперь я видел ее в совершенно ином обличии. Жрица. Та, что слышала их голоса с рождения. Во всем мире было лишь одно место для нее — быть стражем на границе миров — и Она заняла его.

Почему мы были обречены? Почему наши земли не возымели себе других богов? Почему уже ни один век мы подносили им дары, чураясь священных крестов и языческих идолов? Верно ли говорили старцы, когда сухими прогорклыми голосами заклинали нас не ссорится с теми, кто жил в лесу? Каждый год мы бросали жребий и выбирали того, кто приумножит их страшное племя. И каждый год, по воле их богов или судьбоносному року, на наши земли не ступала война и голодомор.

«Не нужно,» — сказала Она, имея в виду мертвую девочку у дерева. — «Это ты.»

Я уже знал это. Это всегда был я. Раз за разом, оборот за оборотом. Звон стали сменится ружьями, люди возликуют божьего сына, назовется Нидарос Тронхеймом, земли наши займут другие короли, их заставит преклонить колени новый.

И каждый раз это буду я.

Я шел к ним навстречу. Люди позади звали меня назад, понять их было не в силах. Раз за разом я жил среди них и раз за разом занимал свое место в круге. Она протягивала ко мне руки, радостная и восхищенная. Теперь почти неумелая девочка, избранная Хозяйкой на время, пока я и другой не возвратимся к себе самим.

И существа, сотканные из теней, поглотили меня целиком.

Двадцать восемь и один третьих

Накануне ночью я никак не мог уснуть. Сказалось нервное напряжение после взятия департамента, невысказанные Клеитосу слова все еще крутились в моей голове. Битый час меня снедала тоска и злоба на самого себя. Хотелось резко откинуть одеяло и вскочить, стучаться Клеитосу в дом. И сразу же я останавливал себя, приказывая оставаться на месте. Ничего-ничего, это подождет. А сколько еще это может ждать?

С позднего вечера метель стучалась в окна и утихла только под утро. Вставать пришлось рано. Сон нисколько не помог мне успокоиться. Как только видение закончилось, нечто выдернуло меня из тревожной дремы. Кто мог показать подобный ужас? Воспоминание было очень старым, я понял по окружающей действительности сна и тому, что ни одного лица из пришлых в лес людей я различить не мог. Происходящее мракобесие тревожным чувством отзывалось в сознании. Видеть подобное я не просил и не мог понять, к чему это воспоминание.

Еще засветло я притащил в дом воду, которую отец заблаговременно набирал из реки и оставлял в сарае. Перетаскав несколько цистерн, тут же, не позавтракав, я схватил со стола в своей комнате документы, что передал мне Лодур, сунул их в рюкзак с кусками мяса и направился в лес.

«Что-то грядет,» — заметил Волк, когда я опустился перед ним в снег и вытряхнул из рюкзака всю еду, что мне удалось принести.

Бурая без восклицаний и замечаний принялась облизывать мне лицо. Я зажмурился, перебирая ее мех между пальцами.

— Человеческие забавы, — сделал я попытку объясниться. — Хотя это уже с трудом можно назвать забавами.

«Дурное предчувствие,» — Волк, отрываясь от завтрака, приподнял голову и понюхал воздух, приоткрывая пасть.

«Это опасно?» — поинтересовалась Бурая, попеременно смотря на меня и брата.

Я поджал губы. Не могу же я врать уже и им. И все же у меня были сомнения по поводу того, как именно преподнести им происходящее.

— Для людей, не для волков. Вам стоит некоторое время лишний раз не высовываться.

«А для тебя?» — Волк пристально уставился мне в лицо. Мне оставалось пожать плечами.

— Вы не можете связаться со своей стаей?

«Слишком близко к людям,» — Бурая точно испытывала сожаление.

— А что насчет другого леса? Вожака? Можете передать им, чтобы они зашли глубже в лес на всякий случай?

Волк недоверчиво повел ухом.

— Скоро, возможно… мне придется провести людей по лесу. Не для охоты. Я не хочу, чтобы кто-нибудь с ними столкнулся.

«Зачем тебе приводить сюда людей? Мало было одного?» — Бурая сердито повела носом.

— Это сложно объяснить. Мы должны выйти на восточный утес, а затем вернуться обратно.

Волки недоуменно переглянулись. Больше вопросов не было.

Гораздо с меньшим расположением новость восприняла Кайса. Для нее у меня не нашлось детальных объяснений, а потому, когда она спросила, что у нас происходит, я коротко ответил:

— Революция.

Мы снова увиделись, хоть и добраться до места встречи в глухом лесу конфедератке было очевидно непросто. Волк все еще ходил со мной, не доверяя человеку. Каждый раз, когда Кайса обращала на него внимание, он скалился.

Кайса удивленно нахмурилась, покрепче обнимая себя руками.

— И ты с ними? — было странно слышать от нее неприкрытую взволнованность.

— Конечно.

Внезапно она схватила меня за ворот куртки, дернув на себя. Волк тут же вскочил на ноги, щелкая пастью. Даже это Кайсу не остановило. Я выставил локоть вперед, другую руку вскинул в сторону, чтобы Волк не решил кинуться.

— Что ты творишь?! — рыкнула Кайса. — Ты в своем уме?

— Ты не знаешь, каково нам, — холодно отозвался я.

— Какого вам? А каково тебе? Времени совсем мало. Ты должен был помешать этому случится. Остановить их. Посмотри на себя. Лучше тебе не станет!

Отчасти Кайса был права. Лучше мне вправду не становилось. Кое-как я держался, а что будет потом? Рука постоянно болела. Порой я слышал в груди такие хрипы, которых уже давно не слышал.

— Если ты умрешь, я не найду ответы. Я не смогу ничем помочь. И ты мне не поможем. — Кайса нетерпеливым движением отпустила меня и принялась раздраженно шагать взад и вперед. Волк тяжело плюхнулся в снег, успокоенный тем, что женщина убралась подальше, хотя и не спускал с нее пристального взгляда. — Слушай, я понимаю, вам не легко. Но из-за беспорядков нам придется отложить поход в лабораторию. Это слишком далеко. А мне нужно вернуться на форпост. Нам уже отдали приказ собирать лагеря на предгорье. Известно только, что фюльке подняло мятеж.

Это было ужасно. Я тормозил весь наш план. У Лодура были другие люди, а вот у Кайсы — никого. К тому же идея в большей степени была направлена на то, чтобы помочь мне, а не ей самой.

— Я не могу стоять в стороне. У меня есть родители, брат, родные. Я не могу оставить их только потому, что это мой шанс на спасение. Может быть, если все получится, отношения между Фьордландом и Конфедерацией наладятся. Тогда и Скарабеям не нужно будет скрываться.

Кайса бросила на меня скептический взгляд, на мгновение замирая на месте, а затем продолжила свое хождение вперед и назад.

— Ты ведь можешь пойти и без меня.

— Какой в этом смысл? Я предлагаю туда отправится не ради какого-то путешествия. Это не я говорю с волками.

— Может быть и нет никакой связи между лабораторией и тем, что я говорю с волками.

На этот раз Кайса взглянула на меня с открытой враждебностью. Я и без ее слов понимал, что она обо мне думает.

— Дело ведь не только в том, чтобы спасти мне жизнь, — решил я зайти с очевидной стороны, — по сути, мы друг другу никто. А значит, даже если со мной не вышло, ты можешь притащить кого-то другого.

— Кого, позволь спросить? Каким образом я смогу взять с собой кого-то другого? Предлагаешь мне изловить волка и без устали таскать к нему зараженных, пока у кого-то не получится установить с ним контакт? Я не могу сидеть здесь вечно. Он, — она указала на Волка, который тут же отозвался на ее жест глухим рычанием, — не будет сидеть тут вечно. Да пойми же ты!

Кайса остановилась передо мной, сцепив челюсти.

— Речь идет не только о твоем спасении. О спасении многих других. Даже обо мне, потому как я не собираюсь всю жизнь прозябать в лесах с ружьем наперевес. И Конфедерацию ни с чем, — Кайса свернула кулак, пытаясь утихомирить свое негодование, — я тоже не вернусь.

Я плохо знал устои Конфедерации. И еще хуже я знал саму Кайсу. У меня не было уверенности, что она так сильно радеет над судьбой больных. Я лишь понимал, что жизнь у членов разведывательного подразделения не сахар.

«Чего она там лопочет?» — буркнул Волк.

Кайса перевела на него взгляд. Я уже собирался предупредить, чтобы она опасалась глядеть в глаза хищнику, как она отвернулась, оказавшись к нам в полоборота.

— Знаешь, я ведь могла заставить тебя пойти со мной.

— Каким образом?

— Любым. Я могла бы угрожать тебе его жизнью. Всего лишь один точный выстрел и ему конец. Мне необязательно подходить близко.

Мне вспомнились винтовки, которые держали в тот день конфедераты, обступившие оленя. Сейчас такой при Кайсе не было, но не было сомнений, винтовка у нее имелась. Мрак поднял меня на ноги.

— Не трогай его, — зарычал я.

Волк, встревоженный переменившимся настроением, тоже встал, расставив лапы.

Кайса не сдвинулась с места.

— Я не стану этого делать, — согласилась она, и только потом повернулась ко мне. — Потому что знаю, он тебе важен. И я не настолько отчаянная, чтобы рисковать так сильно. Однако, это я. А ведь рано или поздно о моем открытии узнают другие. Или же я могу сама им об этом рассказать. Много ли конфедератов будут столь же добры?

Я помолчал, не зная, что на это ответить.

«Она угрожает?» — ощерился Волк.

Я мог бы обрубить это на корню. Прошептать «да» и Волк бы бросился на Кайсу без промедления. Конечно, я не был в состоянии на это смотреть. Только речь шла не обо мне. Речь шла обо всех волках в лесу. Нельзя было так рисковать.

— Пока нет, — бросил я.

Кайса сощурилась, но поняла, что эта реплика была обращена не к ней.

— Еще я могу заставить тебя силой. Другие Скарабеи могут заставить. Множество людей бесследно исчезает в лесу.

— Иногда оказывается, что многих из исчезнувших загрыз волк, — предостерегающе заметил я.

Кайса дернула плечом, без опаски прошла ко мне.

— И этого я делать не стану. Потому что в твоих же интересах узнать, что сохранилось в лаборатории. Только если ты хочешь бросить все и отдать свою жизнь во имя северян, на мое добродушие и поддержку не рассчитывай.

— Это мои люди, — отчеканил я. — Разве ты бросила бы своих людей?

— Речь идет о высшей цели. А насколько сильна твоя уверенность, что ты сам человек? Много ли твоих сородичей знают, что ты наведываешься в лес?

Тут она попало в яблочко. Я рассеянно заморгал, в голове зароились непрошенные воспоминания о вчерашнем разговоре с Клеитосом.

— Много кто из них отвернется от тебя, если ты попытаешься объяснить им природу черного дерева. Сочтут это бреднями сумашедшего или несмешной шуткой. Разве нет? Тогда почему ты сразу не побежал рассказывать им о положении дел?

— Это все… сложно, — попытался сопротивляться я.

Это Кайсу не успокоило. Она скривила рот от моих слов. Глаза ее напоминали две льдинки на бледном лице.

— Три дня и я буду готова. Если утром четвертого ты не появишься в лесу на этом месте, я предоставлю всю найденную информацию начальству. И о тебе рассказать не забуду.

— К нам идут легионеры Содружества.

Кайса мигнула, и на какой-то бесконечно краткий миг в глазах ее промелькнуло удивление. Она тут же справилась с собой.

— Тогда пусть идут быстрее, если ты собрался везде успеть.

Она сунула руку в один из множества карманов своего бронежилета, вытащила оттуда небольшую баночку с пластиковой крышкой, впечатала мне в грудь.

— Здесь доза ровно на четыре дня. Не блокатор, но уже что-то. — Сухо сообщила она и развернулась.

— Спасибо, — тихо отозвался я, хотя пить их не собирался.

Кайса уже удалялась прочь. Волк смотрел ей вслед. К горлу подступали все слова и возражения, что я собирался ей высказать, только было уже поздно. У меня не было сил с ней ругаться.

Волк подставил мне плечо, и ощутив его тепло, меня тут же начало клонить в сон. Мы побрели назад, пробираясь через снег. Я попытался кратко пересказать ему слова Кайсы.

«Я понимаю. Ты не можешь оставить свою стаю.»

Замечание это было наполнено горечью, которую я ощутил как свою. Чем больше я видел снов, чем глубже я углублялся в лес, тем сильнее крепла эта тонкая, дрожащая связь между нами. Если раньше я с трудом понимал его слова, теперь же угадывал его эмоции по движениям ровно так, как мог распознавать человеческие. Волк судил меня исходя из своих устоев и правил, однако они не были так уж далеки от человеческих. Да, он знал, я не могу бросить свою стаю. И вместе с тем он сожалел, что я отчаянно цепляюсь за нее. Для него все было куда проще. Мою человеческую сторону он никогда бы не принял. Для него я был почти таким же волком, как и он сам. А волки должны жить с волками.

Шли мы медленно. Я спотыкался на каждом шагу и ежесекундно протирал глаза. Лицо жалил ветер, щеки щипало. Каждый раз, когда я падал в снег, Волк толкал меня носом, помогая подняться.

«Тебе хуже».

— Сугробы.

«Из-за метели дичь ушла глубже в лес.» — Заметил Волк, остановившись. — «Скоро мне нужно будет охотиться. Моя нога. Она почти зажила.»

Я протянул руку, коснулся рубца на бедре. И правда.

«Зимой трудно жить одному,» — продолжал Волк.

Я понял, к чему он клонит.

— Вам придется уйти?

Волк вскинул на меня взгляд человеческих глаз.

— Но… а что мне делать?

«Мы поможем тебе. Будем возвращаться, если потребуется. Ты всегда можешь позвать меня и я услышу, где бы ты ни был.» — Волк коснулся носом моего. — «Отыщем Вожака и приведем его к тебе.»

Сердце гулко ухнуло в груди. Казалось, это край обрыва. Разве я мог поступать так с ними? С ними всеми. Я не мог позволить Волку рисковать Вожаком ради меня. Не мог допустить, чтобы Кайсе пришлось исполнить свои угрозы. Не мог оставить людей в коммунах.

— До этого не дойдет, — пообещал я. Надеясь, что сдержу хотя бы это обещание.

К дому Гуннрефр я прибыл слишком рано. Дверь мне открыла Турид, приветливо улыбаясь, предложила мне выпить чего-нибудь горячего. Это было здорово, потому я даже не успел позавтракать. Все остальные пока еще спали.

— Тетя с дядей вчера поздно вернулись. Праздник, все-таки. Посиди немного, — попросила она.

Находиться здесь было странным. Я всеми силами старался избегать этого места. Каждый раз, когда Турид звала меня зайти, я отказывался.

Дом пестрил оттенками желтого. Из-за теплых оттенков в интерьере или из-за освещения. Напротив входа сразу выглядывала лестница на второй этаж. Я пялился на ее темные ступени, раздеваясь. На самых нижних стояли банки, наполненные чем-то консервированным, на перилах лежал кашемировый женский шарф.

Усадив меня за стол и доверху наполнив кружку свежесваренным морсом из ягод облепихи, Турид продолжала хлопотать на кухне. Радиоприемник исторгал из себя звуки веселой мелодии. Стол постепенно полнился блюдами: сырокопченой колбасой, ломтиками коричневого сыра, обжаренными ножками куропатки, вареным картофелем, плавающим в масле. Я предпочитал ничего не трогать, хотя желудок возмущенно урчал от голода. Смотрел то на стену, увешанную деревянными барельефами авторства Фьора, на которых изображались различные рыбы, птицы, другие загадочные звери, растения и даже горы, то на Турид. Её длинные волосы были заплетены в две тугие косы, иногда делала лёгкие взмахи рукой, чтобы согнать с лица прядь выбившихся из прически локон. Бормотала себе под нос или весело щебетала, обращая ко мне лицо на несколько мгновений. Улыбка слегка стягивалась, брови чуть изгибались, и она вновь возвращалась к готовке. Ткань ее фартука едва слышно шелестела при каждом движении. Я пожалел, что не взял с собой альбом, чтобы запечатлеть такую дивную сцену.

— Интересно, что теперь будет? — спросила она, вырывая меня из мирного созерцания, — ты еще не слышал никаких новостей?

Я признался, что нет, не слышал. Заметив, что я ничего не ем, Турид указала мне позавтракать. Аппетит пересилил гордое сопротивление. Мы еще раз обсудили произошедшее накануне, хотя мне хотелось вовсе не этого. Голос диктора прервал музыку и сообщил о прошедшем параде в Снокушгарде. Мы слушали молча, но ничего полезного из радио так и не донеслось. Во время метеосводки с лестницы донеслись шаги и в комнату с заспанным видом вошел Фьор, одетый только в майку и пижамные штаны. Он удивленно вытаращился на меня, словно увидел привидение.

— Доброе утро, спящая красавица, — язвительно произнесла Турид, оглядывая брата снизу-вверх. — Мог бы ради приличия сначала надеть что-то более подобающее, прежде чем спускаться вниз.

— А что, к нам на завтрак зайдет Верховный Консул? — ощетинился Фьор, оправляя свою майку с едва различимым старым пятном.

— Ага. Вот он я, — я коротко махнул рукой, — и меня разочаровывает ваш внешний вид, молодой человек. А ведь цель моего визита — предложить вам работу.

— Работу, — передразнила Турид. — Вообще-то, у него уже есть работа. Сейчас он надевает сапоги и идет кормить скот.

Фьор смерил сестру угрюмым взглядом и только спросил:

— А мне завтрак не положен?

— А ты что, Верховный Консул?

Я коротко рассмеялся. Что-то в этой обыденной сцене прямиком из прошлого согрело меня. Фьор все еще поглядывал на меня недоверчиво.

— Ты ведь останешься на завтрак?

— Я уже завтракаю.

Фьор слегка нахмурился, а затем живо развернулся.

— Тогда сейчас вернусь.

Нацепив на себя рабочую куртку, он вышел. Турид поставила на стол еще одну чашку и присела рядом.

— Он рад тебя видеть, — удовлетворенно заметила она.

Наверное, а вот я его не очень. Я до последнего надеялся, что Цезарь проснется раньше и мне не придется заговаривать с Фьором. Я даже помощи ему не предложил, лишь бы лишний раз не оставаться с ним наедине.

— Хорошо все это, — продолжила Турид, когда поняла, что ответа от меня не дождется. — Сидишь тут и завтракаешь, как в старые добрые. Мне почти кажется, что вот-вот, и сейчас мы отправимся играть в снежки во дворе, как в старые времена.

— Да. Было здорово.

Только вот старые времена было уже не вернуть.

Фьор не успел вернуться до того, как вниз спустилась Рекюр. Светловолосая женщина вплыла в комнату, окутанная ароматом розовой воды и свежепритянной ванны, сияя грациозностью и достатком. Я подавил в себе желание подняться с места при ее виде. Она смерила меня внимательным взглядом серо-голубых глаз, таким же, как у Фьора и Турид, а затем слабо улыбнулась. Она была старше моей матери, но настолько болезненно красива, что казалась иллюстрацией к сказке, а не настоящим человеком.

— Рада тебя видеть, — произнесла она, хотя ничто в ее тоне об этом не сообщало, — как поживают твои родители?

Удостоверившись, что у них все хорошо, и ничего более я ей рассказывать не собирался, Рекюр помогла Турид с последними приготовлениями к завтраку. Когда Фьор вернулся, мать все же отправила его переодеться. Последним спустился Цезарь. Он даже вида не сделал, что рад меня видеть, отчего мне стало совсем неуютно.

Если мы в тишине, изредка прерываемым которыми фразами.

В кабинете Цезаря я вытащил листы из рюкзака, положил перед ним на стол. Вчера я все же подсмотрел, что всучил мне Лодур. Сведения о налогах, записи пропретора и тот самый доклад о Скарабеях. Благодаря этому я хоть немного представлял, что следует говорить. Мне тут же пришлось добавить, что я пришел сюда просить лошадей. На это конунг выразительно промолчал.

Пока Цезарь угрюмо бегал по ним глазами, я невольно оглядывался. У моего отца не было собственного кабинета. И у отцов других моих друзей не было. Кабинет Цезаря был антонимом кабинета пропретора. У того он был вычищенным достоянием порядка и роскоши, а у Цезаря напоминал мастерскую. На полках ютились книги вперемешку с документами, дорогие подарки мешались с детскими неумелыми поделками Фьора, когда еще он только-только учился строгать по дереву. На стенах не было лозунгов или благодарственных писем. Напротив окна висела пара картин: одна изображала натюрморт с цветами, который я пытался повторить в детстве раз пять, и портрет их семьи на заказ от художника из коммуны Кряжа Гёндуль. Мастерски разложенные мазки краски, точь-в-точь повторяющие лица всех четырех членов семьи Гуннрефр. Недостижимое для меня совершенство.

Цезарь хмыкнул, переворачивая последний лист.

— И что вы предлагаете мне с этим делать?

Он поднял глаза сначала на Фьора, который стоял рядом и только потом на меня. Может быть, он был рад, что мы помирились. Или не одобрял этого.

— Что вы сами об этом думаете? — Я расправил плечи, чтобы казаться выше и старше. Только рядом со мной все еще находился Фьор, против которого у меня не было шансов.

— Думаю, — выдохнул Цезарь, опуская лист на стопку и слегка оттолкнув ее от себя. — Вся эта затея дорого обойдется.

Я поджал губы.

— И что, мы должны просто сидеть и смотреть, как сенат наглеет все сильнее?

— Сенат? Сенат занят более важными вопросами у себя на материке.

— Именно, — надавил я. Лодур доверял мне. Отправляя меня сюда с папкой, он не просил просто показать ее. Нужно было убедить Цезаря задуматься. — Им нет до нас дела.

— Мы живем в составе Содружества. И потому получаем множество полезных ресурсов, — поправил Цезарь. — Иначе бы мы так и выживали сами по себе. Республиканское Федеративное Содружество обеспечивает нас пропитанием, техникой, защитой. Взамен мы платим налоги и обеспечиваем их необходимым. Это — равноценный обмен.

— Защитой? Эта защита больше не работает, да и работала ли когда-либо? Иначе почему по нашим территориям просто так разгуливают Скарабеи?

Я указал подбородком на бумаги, чувствуя себя паршиво. На самом деле, я не имел право заходить с этой темы. Вероятно, мне вообще стоило выразить Содружеству глубокую благодарность за договор с Конфедерацией. Только благодаря нему Кайса отыскала меня.

Только это — счастливое удача. Кайса не упомянула ни единого случая, когда конфедераты помогали больным черным деревом еще хоть раз. Да даже если бы помогли, нас были единицы. А людей, проживающих на севере — тысячи. У них было право ненавидеть конфедератов. У меня было право рассказать им правду.

— Это мало что доказывает. Этим записям несколько лет. Как я могу доверять бумагам, которые вы достали путем хищения государственного имущества?

Цезарь уже смотрел на меня с неприкрытым неодобрением. Оно заставило стушеваться.

— А как иначе их достать, если ни вы, ни другие конунги и не подозревают о их существовании? Если у пропретора были причины их скрыть, разве это не странно?

Цезарь вздохнул и потер свою самую аккуратную бороду, которую я когда-либо видел. Он еще раз взглянул на бумаги, а затем принялся блуждать взглядом по кабинету, так, словно ни меня, ни Фьора здесь не было.

— У каждого из нас есть собственные причины. Или желания. Они есть и у Лодура. Насколько ты уверен в нем? Да, жить в составе Содружества трудно. Нам не всегда хватает денег. Тяжело дается переживать зимы. Но слова одного взбалмошного сверстника вскружили вам и другим молодым людям головы. И все же, действительно ли он хочет того, о чем кричит? Какова его конечная цель?

— Для начала — освободить Фьордланд.

— А потом?

— Показать, что в этом мире нельзя подчинить всех и каждого указами, законами и деньгами.

Последнее я сказал с нажимом. Цезарь, кажется, понял, куда я веду.

— Не дерзи мне. Я пытаюсь сказать, твой отец прав. Вы не знаете цену этой войны. Вы не представляете, насколько она страшна. В нашей стране немногие хорошо живут, но добиться благосостояния возможно. Все это, — он обвел рукой кабинет, имея в виду гораздо больше, — далось мне великим трудом. Ваше восстание требует куда больше. Если ты не задумывался о себе, Фьоре, нас всех, то подумай хотя бы о своей семье. Не все из нас могут держать в руках оружие. Сейчас нелегко. А когда жизнь на севере была легкой? Всё требует жертвы. И идти на ту жертву, что предлагаете вы, я не согласен.

Тут настал мой момент замолчать. Лодур был хорош в убеждениях. Только Цезарь был опытнее. Он знал, за что зацепиться. Я мимолетно взглянул на Фьора, тот смотрел куда-то за отца, осторожно дыша.

— У вас был шанс, — после вынужденной паузы продолжил, — шанс на тысячу. Ваши родители были теми, кем были. А многие другие такого шанса не имеют. Я знаю, восстание потребует жертв. Содружество не вернет наши земли без боя. А все-такие, сколько будет еще жертв в будущем, если мы его не поднимем? Сколько еще людей погибнут от тяжелой работы, снега, морозов, болезней, не имея защиты? Конунги всегда заботятся о своих коммунах. Не пора ли им позаботиться о самом Фьордланде?

Цезарь выдохнул через плотно сжатые губы. Он вот-вот прогонит нас. Неужели я даже с такой задачей не справлюсь?

— Во сколько раз увеличились налоги за последние десять лет?

Мы с Цезарям оба подняли глаза на Фьора. На его щеках горел румянец. Он плотно сжал ладони в кулаки, и глядя на отца.

— К чему ты ведешь? — Цезарь изогнул черную бровь. Голубые глаза уперлись в голубые.

— Ты знаешь? — конунг промолчал. — На сорок процентов. Сорок. На дерево, шкуры, материалы, на все.

Голос Фьора становился тверже. Он сделал шаг, еще шаг, пока не оказался вплотную к столу отца. Взгляд его помрачнел.

— Я считал. Не только я. Многие способны сложить два и два в уме. Официальная информация гласит, что мы отдаем Содружеству тридцать пять процентов того, что производим. А на деле же — не меньше пятидесяти. Многие из нас в дальних селениях живут за чертой бедности, перебиваясь чем попало. Они не могут позволить себе кабинет. Не могут позволить себе даже теплый очаг. Наши леса богаты древесиной. Мы куем железо не хуже, чем в Восточной Коалиции. Мы выращиваем оленей и коз — а ведь их шкуры, рога, копыта — все это в ходу на юге. У нас есть горные породы и полезные ископаемые, которых в других странах их ничтожно мало. У нас сильные, выносливые люди, готовые работать. И здесь люди должны выживать? Содружество не дает нам защиты. Только отбирает. Дерево, камень, права, время. Только у нас болеют черным деревом, а все лучшие врачи там, на юге, и сюда прибывают единицы. В Корсунге и Хенвенберге болтают об открытом рынке. Есть ли у нас нечто схожее? Почти все производства принадлежат Содружеству. Сейчас мы отдаем пятьдесят, что будет потом? Семьдесят, Восемьдесят пять, девяносто, пока они не превратят нас в далеких молчаливых рабов. Лодур прав. Федеративное Республиканское Содружество сожрет нас до костей и даже на этом не остановится.

Фьор отлип от стола, попятился, встал рядом со мной, словно искал защиты. Цезарь никогда не поднимал на него руку, но был строгим родителем.

— К любым условиям мы привыкаем. Дело не в будущих жертвах. Дело в цифрах и числах, — тихо закончил юноша.

Цезарь молчал. Через какое-то время взаимных переглядываний, Фьор с толикой горького веселья произнес:

— Разве ты не хотел, чтобы я учился экономике, когда отправлял меня в Новую Скандию, папа?

Мне и в голову не пришло зайти с этой стороны. Более того, я плохо разбирался в экономике. Никогда не думал, какую именно выгоду приносит север Содружеству.

И даже не догадывался, насколько осведомлен об этом Фьор. Когда он присоединился к Змееборцам, мне показалось, что он сделал это из-за сестры. Теперь стало понятно, что Фьор четко осознавал положение вещей. И, возможно, не был готов с этим мириться.

Мне хотелось улыбнуться ему. Поблагодарить.

— Я знаю, налоги только растут, — недовольно согласился Цезарь. — Но, подумай сам, как мы будем жить без его поддержки? За наши ресурсы они сами нам платят.

— Они платят копейками в собственную выгоду. Зачем нам поддержка Содружества? Фьордланд же торговал когда-то. Может торговать и сейчас. С Вольными островами, Воценом, да даже с Атлантическим Эмиратом, пускай он далеко. Черт, мы можем торговать даже с Конфедерацией, раз они уже на нашей земле! Конфедерация даст нам технику и наемную армию. Остальные — сахар, топливо, да что угодно, — Фьор поднял голову выше, — если мы выйдем из состава Республиканского Содружества, в будущем это будет северу только на руку. Это потребует жертв. Может быть, твои внуки смогут жить на те средства, что ты заработал. А что потом? Ты нужен Содружеству, пока ты танцуешь под их музыку. Что случится, когда сенату это наскучит?

Цезарь наконец-то отвел глаза. Лодуру нужно было больше доверять Фьору. Только он, понимая, какие слова заставят отца прислушаться, мог воздействовать на него.

Чувствуя, что конунг сдается, я продолжил:

— Из-за эксплуатации Содружества людей погибнет в разы больше, чем может погибнуть сейчас. Пока нас немного. И мы даже вряд ли что-то кардинально поменяем в ближайшее время. Только мы не можем дальше выживать. Вы конунг. К вашему мнению прислушаются. Вас услышат. Вопрос только в том, захотите ли вы говорить или дальше будете прикрывать правительство.

Цезарь криво усмехнулся.

— И что мне следует сказать?

Я пожал плечами.

— Мы не Содружество. Мы не станем кого-то заставлять. Я просто показал вам бумаги. Ваше решение, открывать правду или нет.

Цезарь с сомнением прищурился, вновь опустил взгляд на бумаги. Мы стояли в кромешной тишине. Слышно, как кухне Рекюр и Турид о чем-то переговаривались.

— Фьор, — внезапно громко подал голос Цезарь. — Дай ему лошадей.

Больше он ничего не сказал. Только знаком велел нам выйти.

Двор и хозяйство семьи Гуннрефр были куда богаче и шире, чем наши. Мой отец никогда не слыл умелым хозяином, предпочитал покупать или выменивать за услуги еду, шерсть и остальное.

Конунгов выбирали из самых зажиточных семей. Эта традиция, очевидно, велась еще с тех, довоенных времен предков. Конунги были для жителей комунн лицом порядка, стабильности и защиты.

Цезарь — конунг в самом традиционном понимании. От отца ему осталось семейное дело, прибыль от него он многократно приумножил. Благодаря расчетливости, незаурядному уму и дружелюбию он разбогател настолько рано, что в моем возрасте уже мог позволить себе неплохую (для здешних мест) машину. Чтобы стать конунгом у него было все — теплый просторный дом, крепко сложенные амбары, лучший скот, охотничьи трофеи, красавица жена и красавец-первенец. Семья Гуннрефр была преуспевающей во всех отношениях, и если бы я не был близким другом Фьора, я бы думал, что они такие же идеальные, какими кажутся издали. Но я знал больше. Что Рекюр больше всего на свете переживала о том, какое впечатление они производят в обществе и жила по строгим правилам, выписанным у себя в голове. Что Цезарь из-за объема работы частенько перебашивал с алгоголем, из-за этого они с женой громко ругались, и в это время Турид уходила гулять поздними вечерами, а Фьор часами строгал по дереву в своей комнате.

Впечатление у остальных Гуннрефр оставляли превосходное, да и Цезарь действительно вкладывался в бразды правления, а потому он держал власть конунга уже лет двадцать подряд. Ни у кого не было сомнений, что этот титул возьмет себе его сын, хоть конунги и выбирались голосованием. Фамилия уже бы заставляла людей отдавать свои голоса.

Фьор отворил широкие двери амбара, повеяло теплом сена, запахом животных и пыли. Небольшой отар овец и коз взволнованно начал перебирать копытами, потянувшись к нам нестройной шеренгой. В другом загоне трое оленей сонно хлопали черными глазами.

Я, очарованный простодушными взглядами животных, принялся хлопать овец по кудряшкам на затылках. Фьор же заторопился к складскому помещению.

— Я думал у вас четверо оленей.

— Было. Горбуша умер в начале осени. Кажется, отравился.

— Жалко.

Смерть оленя напомнила мне о трупе, что я увидел под ногами конфедератов. Страх от пережитого уже настолько потускнел в памяти, что я и думать забыл о медведях, что бродят в округе. Кайсе следовало быть осмотрительнее.

В складе Фьор стащил с кронштейна седло. Я протянул руки, чтобы принять его. Парень качнул головой. Это кольнуло тревогой.

— Я сумею оседлать лошадь.

— Не в этом дело. Оно тяжелое.

Я нахмурился.

— И что?

Фьор промолчал, отведя глаза.

— Не майся дурью и отдай мне седло. Времени мало, — процедил я.

Ему пришлось подчиниться, пусть и после затяжной паузы.

Молча мы прошли в дальнюю часть амбара. Лошади вытянули шеи, чтобы посмотреть, кто к ним пришел. Я зачем-то поздоровался. Грузным вздохом мне ответил Мышь — старый седой мерин, на котором я учился ездить верхом, будучи ребенком. К моему удивлению, Фьор прошел мимо него и отпер соседнюю дверь молодой кобылы, подаренной Цезарю одним из торговцев для охоты. Выше и изящнее здешних лошадок, совершенно другой породы и нрава. Я недоверчиво уставился ее в вороную лоснящуюся морду. Кобыла поджала уши, отходя подальше от юноши, который пытался накинуть ей на шею повод уздечки, снятой с крюка на стойле.

Не раздумывая, я отворил дверь в стойло Мыша.

— Вторым будет Быстряк, — остановил меня Фьор, не отвлекаясь от занятия. — Возьми себе Тавлею.

Я поглядел на третьего коня. Матерый и рыжий, той же породы, что и Тавлея. Хоть он был и старше, доверия у меня не вызывал. Я с трудом и с северными лошадьми справлялся, что уж говорить об охотничьих?

— Я предпочту старого знакомого.

— Ехать нужно быстро. Мышь слишком старый, чтобы осилить дорогу в таком темпе.

— Я толком ездить не умею.

— В седле же ты держишься.

Полагая, что Фьор разбирается в этом лучше, я прошел к рыжему. Он был здесь давно, но сидеть на его спине приходилось. Цезарь вообще держал лошадей только ради доказательства, что сможет их прокормить. Быстряк оказался сговорчивее кобылы и сразу же позволил взнуздать себя.

Я накинул седло и затянул подпругу. Вместе мы вывели лошадей на улицу и прошли к воротам. Фьор оправил один из ремней на оголовье кобылы.

— Тогда уж лучше я поеду на этом. Он кажется спокойнее.

Словно в доказательство моих слов Быстряк опустил голову. Фьор упрямо протянул мне поводья кобылы.

— Не обольщайся его именем. Тавлея быстрее, выносливее и надежнее.

— Так и что? Я все равно не еду один.

Фьор немного помолчал, не меняя позы.

— А как же риск? Где твой запал? Раньше ты первый лез на самое высокое дерево и забирался на самые крутые камни.

Я пожал плечами. В детстве, может быть, так и было. Мы давно уже не были детьми. Да и деревья с камнями сменили опасности рутинных дней.

— И все же, возьми Тавлею. Она устойчивее и ход у нее приятнее. Мне будет спокойнее.

Я глубоко вздохнул и неохотно принял у него поводья. Фьор слабо улыбнулся и заставив меня сцепить зубы. Ну что за глупые уговоры, что за услужливые улыбки? Еще пара таких разговоров, и я готов был ни в чем не уступать ему.

Я похлопал кобылу по вороной шкуре. Она мотнула головой, издавая нетерпеливый звук, отклонилась в сторону, кося на меня темный глаз. Фьор, не выпуская поводья второй лошади, отпер ворота.

— Ты как? — спросил он, оборачиваясь. — Уверен, что стоит ехать?

— Думаю, проход там все же найдется. По весне тропа точно есть, я ходил по ней, когда мы охотились на рысей.

Конечно, он имел в виду другое. Только это нисколько не заботило. Я потянул за собой Тавлею, выходя со двора. Надеясь, что как только я окажусь в седле, Фьор сразу же развернется и уйдет.

— Здорово, что ты пришел на завтрак, — вдруг поделился он.

— Ага, — мне так совершенно не казалось.

— Приходи еще.

— Посмотрим.

— Не только на завтрак. Можешь и на обед или ужин. Завтра, например.

— Я даже не знаю, что нас ждет завтра.

Фьор помолчал, проглатывая мой отказ.

— Тогда, когда все это закончится.

— Посмотрим, — повторил я.

С одной стороны, его настырность злила. Вместе с этим, мне было жаль. Потому что, может быть, окажись в его ситуации, я бы вел себя точно также. И все же сейчас ничего не мог с собой поделать.

— Помнишь, как в детстве ты постоянно у нас ужинал? Мама в конце концов просто начала каждый вечер ставить на стол тарелку для тебя, неважно, вернусь ли я с тобой или без.

— У твоей мамы лучше всех получаются блинчики, — нехотя я смягчился, — в основном я приходил из-за них.

Фьор коротко усмехнулся.

— И Турид в одно время вечно пыталась их повторить. В конце концов они поперек горла встали.

— Ага, но к утру тарелка с ними всегда была пуста. Оказалось, Цезарь скармливал остатки овцам.

На этот раз Фьор рассмеялся. Даже я улыбнулся. Дурацкая картинка прошлого: всеми уважаемый конунг скармливает блины тайком от племянницы, лишь бы та не расстраивалась в собственных кулинарных способностях.

— Весело было. А в последнее время все так заняты. Я даже не знаю, что изменилось за то время, пока меня не было, — сокрушенно выдохнул Фьор.

— Если не считать восстания, относительно ничего нового. Это не Новая Скандия. Здесь толком ничего не происходит.

Я знал, к чему он ведет. И предпочитал игнорировать. Некогда мне было обмениваться задушевными разговорами с Фьором. Я Клеитоса-то толком не видел. И не знал, изменится ли это когда-нибудь.

— В Новой Скандии я думал, что умру от тоски. Я пытался завести друзей, но… все там было не так. Даже сейчас не так. Я могу разговаривать с людьми, делиться, поддерживать, но при этом я ничего не ощущаю. Словно бумажный человечек из настольной игры. Действую по своду правил и двигаюсь на нужное количество клеточек, может быть, даже понимаю цель, но не вижу смысла.

Я задумчиво поджал губы. Фьор никогда не отличался общительностью. Вечно держался обособленно. Да и многие дети его дразнили. Фьору нередко приходилось только играть по их правилам. Если мы бедокурили, Цезарь всегда винил только его. Это так или иначе наложило свой отпечаток.

Сейчас же мне думалось, что он преувеличивает. Фьор вернулся и все его приняли. В мануфактуре уже несколько девушек лукаво обсуждали его в коридорах. Внешность Фьора располагала к себе. Что уж и говорить, даже вечно молчаливый Ирса мог завести себе друзей. Конечно, таким любимцем общества, как Клеитос Фьору не стать. Все равно, если он попытается быть более открытым, люди бы сами к нему потянуться.

— Печально звучит, — отстраненно отозвался я. — Ты мог бы поговорить об этом с Турид. Она что-нибудь придумать.

Фьор мотнул головой, убирая с глаз не приглаженные по обыкновению светлые волосы.

— Я говорю с тобой.

Фьор предпочитал не сдаваться. Мне пришлось подбирать слова. Фьор, которого я помнил, был нескладным мальчиком. Олененок, едва вставший на ноги. Длинные темно-русые волосы, темнее, чем теперь, обрамляющие лицо, цепкий взгляд, непропорционально вытянутые руки с обломанными ногтями и обкусанными пальцами. Рекюр вечно отглаживала ему брюки и свитера в школу, но, будто повинуясь тихому бунту внутри мальчишки, вся одежда сидела на Фьоре смято и невпопад. Предпочитая домоседство активным играм, он не отличался здоровьем, зато обладал сосредоточенным вниманием. Цезарь всегда настаивал, что он ничем не отличается от других, и все же, несколько превозносимый другими взрослыми, Фьор мог быть спесив, хотя отличался добрым сердцем и всерьез воспринимал все невзгоды персонажей детских книжек, которые мы вдвоем читали. Этот образ намертво впечатался мне в память. Фьор передо мной был совершенно другим человеком. Чужим и непонятным. Как и Лодур, я едва знал его. Он походил на загадочного принца из сказок. Голос его утратил детские нотки и теперь шелестел, напоминая звук камня по гравию. Смиренность обратилась замкнутостью. Я был привязан к образу из своей памяти, а не к тому, кто стоял передо мной.

— Фьор, мне жаль, но я не могу просто взять и перевернуть страницу. Прошло слишком много времени.

Он неосознанно потянулся пальцами к собственной ладони, державшей повод, но вовремя спохватился.

— Понимаю. Просто я надеялся, что мы вновь сможем стать друзьями.

Без оглядки на то, что я испытывал к нему неприязнь, мне захотелось утешить его. Хотя бы во имя того, что все мое детство он оставался рядом.

— Дело прошлое. Ты слишком сильно цепляешься за это. Тут ведь не только я. Ты легко найдешь себе новый круг общения. Меня радует, что ты вспоминаешь о детстве с такой же теплотой, как и я, однако, теперь все иначе. Потому что, как бы сильно мне самому того не хотелось, я не смогу забыть произошедшее.

Фьор покачал головой, ничего не ответив. На какую-то долю мгновения мне стало так горько, что подумалось, а не довериться ли ему. Рассказать если не о волках, то хотя бы о болезни. Он итак знал о том, что я хожу в лес, итак подозревал, что со мной что-то не так. В прошлом Фьор всегда понимал меня, всегда выслушивал.

Нет, конечно же я не стал бы этого делать. Просто был не в состоянии. Если кто-то и должен будет об этом знать, пускай это будет Клеитос. Лодур, Ирса, кто угодно. Не он. Потому что даже уверившись в том, что Фьор оставил меня в озере не со зла, я все равно не мог отпустить мысль, что он может повторить это вновь.

— Мне надо идти, — напомнил я, когда молчание затянулось, а он все еще ничего не отвечал.

— Да, извини. Я тебя подсажу.

— Не стоит.

Я накинул повод на шею кобылы и с трудом забрался в седло. Тут же пришлось вцепиться в Тавлею изо всех сил: лошадь всхрапнула и заплясала на месте, явно недовольная моим пребыванием на собственной спине. Может быть, стоило все-таки поменяться с Фристе?

Фьор протянул мне поводья рыжего. Я неумело пристегнул его к одному из креплений на седле.

— Будь осторожен, — посоветовал Фьор.

— Я верну лошадей, как только смогу.

Он кивнул мне в ответ. Я направил кобылу вниз по дороге, все еще ощущая его взгляд мне в спину.

Мы скакали во весь опор. Вернее, двигались настолько быстро, насколько позволял ландшафт гористой местности и снежный наст, суливший разъехаться под копытами каждый раз, когда лошади взбирались на очередной подъем. Фриске ехал позади, понукая коня двигаться побыстрее. Фьор не соврал: Тавлея действительно была проворнее и маневреннее. Благодаря ей я прибыл к дому Гуннара почти не опоздав. Фриске не отличался разговорчивостью, и это было мне на руку. Он вскочил в седло, и мы двинулись в путь.

Лес взволнованно перезванился дрожью еловых пальцев, пропуская в свои объятья. Копыта лошадей увязали в снегу и скребли камень. Я низко пригнулся в седле, стараясь не свалиться. Тавлея рвала поводья, яростно пофыркивая, норовила встряхнуться или отлягнуть, стоило мне лишний раз обжать ее коленями. Я ворковал ей на ухо бессмысленные слова успокоения, только лошадь — не волк, а от того не понимала, что я говорю. Охотничья кобыла со взрывным характером было последним, о чем я сейчас мечтал. Она совершенно точно меня ненавидела. По сравнению со мной Фриске сидел верхом как влитой.

Мы преодолели очередной слон, выехав на пологую местность. Я позволил кобыле роздых — она была вся в пене от быстрого бега и тяжело дышала. Задрав голову, я взглянул в небо, там, где надо мной смыкались кроны многолетних деревьев. Те мерно и безразлично проплывали надо мной. Как сильно изменился лес с той поры, что привиделась мне в сегодняшнем сне? А когда вообще это было? Одежда на людях была похожа на очень старую, времен предков наших предков. Во сне я отчетливо помнил, как что называется, а теперь забыл. Фриске продолжал отмалчиваться. Закрыв глаза, я силился успокоиться. Восстановить дыхание и собственные мысли. Лес был тих. Если кто-то и скрывался меж деревьев, его присутствие осталось неузнанным. Я редко бывал в этой части чащи. Особой дичи тут не водилось.

Турид говорила, что некогда здешние колдуньи устраивали жертвоприношения. Ходили байки, что в расход шли даже люди. Я никогда особо в это не верил. Только ведь девочку из сна натурально замучали. А потом тот, кто я был во сне, ощутил прикосновение Мрака. Если связать все воедино, может ли статься так, что сейчас черное дерево заменяло жертвоприношение? В ту пору люди выбирали, кого отдать лесу жребием. Однако, он упал на девочку, а Мрак коснулся другого. Выходит, так это не работало. Сам Мрак выбирал, кого отметить. От чего это зависело? От предназначения? Есть ли научная сторона вопроса, точные данные, которые могла бы рассчитать Кайса? Или это единичный случай?

Это возвращало меня мыслями к Вожаку. Глубоко выдохнув, я попытался сосредоточиться. Мерный бег лошади задавал такт — шух-шух-шух по снегу. Вожак ведь как-то мог общаться с лесом. Значит и я могу.

Только я даже не мог придумать, что ему сказать. Захочет ли лес вообще говорить со мной, если я явился сюда с чужим человеком? Попытался представить Хозяйку — древнее создание, девочку и старуху одновременно. Образ ее расплывался, не в силах удержаться в памяти.

Являюсь ли я тем же, кем являлся Вожак? Что произошло тем вечером, когда Ирса встретился с ним? Есть ли у меня шанс на исцеление? Правильно ли я поступаю? Стоило ли довериться Кайсе?

Внезапно, я ухватился за еще одну мысль. А что, если мне вообще не стоит больше терять времени? Уйти вместе с Волком и Бурой в лес, добраться до Вожака. Он ведь точно знал ответы на все мои вопросы. Какие жертвы нужно принести.

Путь на утес действительно был. Пусть и не близкий. Пройдя по еле знакомой тропе, мы уткнулись на череду поваленных деревьев, окруженных буреломом. Если на охотничьей лошади еще представлялось возможным преодолеть эту преграду, пешим ходом это заняло бы гораздо больше времени.

— Стоит завалить тут все окончательно, если им вздумается идти через лес, — заметил Фриске.

Я обернулся на него. Почти голый череп мужчины покрывал сероватый пушок, ворот дублета натянут до носа. Серые глаза сверлили окружение с колкостью рациональности. Фриске отличался от известных мне людей. Мне так много хотелось от него узнать: о Катехизаторе, Сырте Фрейра и его жителях. Еще проезжая коммуну, я попробовал развязать с ним разговор. Фриске отвечал вяло и односложно, а потому я сдался.

Мне почти хотелось согласится. Почти, потому что уголком своего сознания я понимал чуть больше. Мрак внутри меня, оказавшись в родных владениях, зашевелился. Вены ощутимо закололо. Я поджал пальцы, прислушиваясь. Нечто потустороннее, поселившиеся во мне, или попросту спящее, пока встреча с Волком не пробудила его, не могло говорить. Вместо этого оно даровало знание. Попытки постичь его означали призрачную погоню за тревожными мыслями.

Я бросил попытку думать, как человек и подчинился его воле. Чутью, ведущего зверя.

— Есть другая тропа, — с сомнением произнес я. — Надо ее найти.

— Так на кой черт ты вел нас по этой? — проворчал Фриске.

Я предпочел оставить это без внимания.

Мы вернулись к развилке, и мне пришлось искать другой путь, следуя по едва различимым следам и смутным инстинктам. Со второй попытки у меня получилось — излом закосился вправо, я подогнал лошадь и всего через несколько минут мы оказались у утеса. Даже поднялись к нему, останавливаясь на вершине. Далеко-далеко, за завесой тумана и вышиной деревьев, проглядывали смутные домики. С другой стороны утеса вилась дорога, утопая в снегу и расширяющаяся где-то там, за ребристыми камнями. Отсюда я даже едва мог различить хребты коммуны Фритты.

Получилось.

Я оглядел весь утес, вертя под собой начинающую терять терпение лошадь. Небольшой склон, на которым много людей и не поместится. Только большое пространство нам было и не нужно. Важно только знать, что отсюда можно пройти.

— И что нам делать? — спросил я у Фриске, который сидел неподвижно, осматривая местность.

— Когда передадут о приближении легионеров, я или ты встанет здесь часовым. Если они пойдут отсюда, часовой пройдет через лес и оповестит остальных.

Фриске двинул Быстряка, чтобы он подошел ближе к краю. Конь, более опасливый чем Тавлея, не решился приближаться к обрыву. Фриске спешился, передав мне повод, начал осматривать местность.

— С чего им вообще идти отсюда?

— Нельзя исключать даже самые малые вероятности. У них перевес в вооружении и подготовке.

Я не стал замечать, что сюда вряд ли отправят хорошо закаленных в бою солдат. Это ведь не Сырт Фрейра.

— Попытаться остановить их здесь не вариант? Перекрыть путь или, не знаю, устроить волчьи ямы? — поинтересовался я, следя за Фриске, кажется бездумно бродившим туда-сюда.

— Как тут остановишь? Куча гражданских с вилами против солдат с винтовками. Как встанем — так и поляжем. На то, чтобы разложить тут тенеты у нас может не хватить времени.

— У нас тоже есть ружья.

Фриске поднял на меня скептический взгляд.

— Ружья может быть и есть, а все ли смогут стрелять по людям? Ты сможешь?

Только сама мысль об этом вызывала во мне дрожь.

— То-то и оно. Это не игры в войнушку и не забава с охотой. Попытка остановить их здесь будет настоящей отчаянной бойней. Разве что мы… — Фриске задумался, — …разве что мы могли бы заложить динамит под утес и взорвать его.

— Это слишком опасно. Внизу люди.

Фриске раздраженно поморщился.

— Об этом и говорил Катехизатор. Опасность обрушения пород и снежных лавин. Остается только наблюдать.

Он вернулся в седло. Я развернул кобылу, намереваясь вернуться в лес.

— Не лучше будет проехать через коммуну? — спросил Фриске, впрочем, его тон едва ли напоминал вопросительный.

Я мотнул головой без раздумий.

— Нет. Лучше всего оставить пометки на дороге, если завтра пойдет снег и следы заметет.

Фриске хмыкнул почти одобрительно. Может быть, по дороге было и безопаснее, только я гораздо спокойнее чувствовал себя в лесу.

Хорошо питавшаяся и здорово выученная лошадь подо мной показывала чудеса выносливости, быстрой рысью помчалась назад, будто бы запомнила дорогу. На этот раз я не обращался к лесу. Все мои мысли были заняты восстанием и словами Кайсы. Действительно ли она выждет только три дня?

Раз в несколько деревьев мы останавливались, делая ножами едва заметные зарубки с разных сторон. Фриске больше ничего не говорил.

Я несколько отстал, помечая очередной ствол, когда внезапно в лесу что-то изменилось. Меня окатило неизведанное чувство — приступ тревоги, смешанный с тошнотой и подкожной дрожью. В глазах заплясали черные крапинки. Я притормозил кобылу, вначале решив, что это очередной приступ. Даже закашлял. Приступ все никак не накатывал. Тогда я огляделся, пытаясь выцепить что-нибудь взглядом.

Лес замер в мертвой тишине.

Кобыла подо мной занервничала. Ударила копытом снег, протяжно заржала, принявшись танцевать на месте, пытаясь вскочить на задние ноги. Я пустил ее дальше, только чтобы она перестала бесноваться. Однако, не проехали мы и десяти ярдов, кобыла резко дернулась в сторону, спотыкаясь в снегу и рванула вперед. Я изо всех сил вцепился в повод, пытаясь затормозить, и это и стало моей последней ошибкой. Лошадь задрала голову и сделала резкий скачок, выбив меня из седла.

Удар вышиб воздух из легких. Я погрузился в темноту. Когда она рассеялось, удалось вздохнуть. В голове громко звенело. Я перевернулся, с трудом поднялся на локтях, жмурясь от боли.

Но топот удаляющихся копыте не был слышен. Только кромешная тишина вокруг.

Я поморгал глазами. Это был все тот же лес. Та же тропа, по которой я следовал по пути сюда и обратно.

Передо мной стоял человек. И это не был Фриске.

Вернее, фигура была похожа на человека. Однако, все инстинкты кричали о том, что передо мной нечто другое. Он был явно не отсюда. Спокойно стоял, не делая попыток приблизиться, опираясь на палку, которую держал в ладони. Одежда его отличалась от нашей.

Мы смотрели друг на друга. Внезапно я понял, что мы похожи. Тот же разворот плеч, те же темные кудри, нос с горбинкой. Только стоящий передо мной был гораздо старше, подбородок украшала борода, у глаз собрались морщинки. Какую-то часть меня неумолимо тянуло к нему. Невесть откуда взявшееся облегчение осело глубоко в груди, путаясь со страхом. Я не мог отвести от него взгляда, не мог пошевелиться.

А потом я осознал, что я смотрю на самого себя, лежавшего на снегу. Тени деревьев пролегли между нами, переплетаясь покрывалами ночи, вытягивая длинные изломы, ближе и ближе, соединяя нас в один искореженный силуэт. Воздух вокруг вибрировал от мрака, заполняющего пространство.

«Потому ты был рожден для этого. Ты всегда был среди нас. С тебя все началось, тобой все и закончится. Ну же, вспомни.»

Да, я помнил. Помнил ту человеческую часть, которая никак не хотела стираться из памяти. За прошедшую вечность она истлела и посерела, как испытанный в боях стяг. Почему-то он так и не забрал ее без остатка, когда сделка была исполнена. Вероятно, таков был замысел. Капелька жалости. Капелька осознания собственного бесцельного существования.

Бесконечный цикл повторяемого пути, замыкающего круг. Время — это нить, натягиваемая прялкой на колесо. Оно жужжит от натуги, делая еще один поворот. Нити налягают одна на другую, ровные борозды, сплетенные мирозданием. Из них ткут полотно, то самое, которое мы называем судьбой.

Я звал лес, да только лес этот — наша часть, только с ней мы — цельное. Вены издавна обратились в корни деревьев, кровь — в бурные реки, дыхание наше вызверилось дыханием каждого существа в этом холодом краю. Здесь бродил Мрак, и я обязательно его нашел, должен был найти, потому как это предначертано. Нити сшиваются в полотно, а они ничто иное, как время, однако, у каждого оно свое, и мой час еще не наступил, и все же наступит, потому как Мрак голоден, Мрак жаждет крови, и он возьмет все без остатка, ровно столько, сколько ему причитается. Так уж заведено. Этот круг ничем не разорвать, над ним не подвластны, ни жизнь, ни смерть, ни даже людская доля. Полотно будет соткано, нити будут натягиваться, колесо сделает свой оборот.

Так кто я такой, чтобы пытаться это исправить? Мы дорого заплатили, чтобы все вышло таким образом. Есть сделки, которые нельзя ни расторгнуть, ни нарушить.

Хорошо. Сейчас это буду я, однако, и он способен изъявить свою волю. Пять знаков нацарапанных на пяти камнях. Вот что следует помнить. И где же среди этих обещаний война? Когда-то мы уже стремились в ее безобразные объятья и кем мы стали? Нет, у меня другой путь. И путь этот мглист и запутан, стелется вереницей тайн и чужих вещих снов. Сам Равновысокий именовал меня сыном, а он отец всему. Мой удел — шепот зверя, темнота мглы самой беззвездной ночи. Как же люди? Наши люди? А когда они стали нашими, когда я сам стал их?

Ну же, вспомни.

Я моргнул. Через гул в ушах слышался далекий раскат копыт убегающей стремглав лошади. Видение передо мной исчезло. Что-то назойливое вертелось в мозгу, деревья склонялись все ниже. Здорово же я приложился об землю.

С трудом сел, сцепив от натуги зубы. Нужно было бежать кобыле вдогонку, пока она не подскользнулась или, того уже, не свалилась в какой-нибудь овраг. Лес вновь затрепетал. Древняя, как остовы мира, песнь, вторящая волчьему вою, прервалась. Свое одиночество и растерянность я ощущал, как никогда прежде. То, что секунду назад полнилось откровениями и ответами, сейчас не имело смысла.

Через боль и онемение я встал, не трудясь отряхнуться от снега. Попытался осознать, что только что произошло. Я что-то видел. Неужели видения выбрались из моих снов и теперь бродят в реальности?

Мысли плыли и путались, пока я брел по тропе. Ко мне приближался Фриске, таща за собой взбелененную испугом кобылу.

— Что произошло? — спросил мужчина, кидая мне повод в протянутые руки.

— Не знаю. Не удержался в седле. Я плохо управляюсь с лошадьми.

Голова так кружилась, что пришлось упереться лбом в горячую шею Тавлеи, только бы все вокруг прекратилось вертеться. Кобыла шарахнулась от меня, взбивая снег, прижимая уши, готовая защищаться. Я попытался ее успокоить. При каждой моей новой попытке приблизиться, Тавлея рвалась в сторону. Пришлось ждать, пока она и я успокоимся.

— Дурная скотина, — вновь подал голос Фриске. — Головой ударился? Крови не видно. Делать нечего, надо ехать.

Я кивнул, хотя сердце еще бешено колотилось. Страх от соприкосновения с чуждым подступал к горлу и даже присутствие другого человека не могло привести в чувство. Да и Тавлея, дрожащая рядом со мной первобытным страхом, только нагнетала мрачные мысли. Я с трудом взобрался в седло, преодолевая слабость и дрожь. Отмеченную черным деревом руку невыносимо жгло.

Мы двинулись дальше. Когда я почти пришел в себя, Фриске обернулся.

— Ты ничего не слышал, когда упал?

— Нет, — быстро отозвался я, — а ты?

— Не знаю. Шорохи какие-то. Может зверек какой. Видать поэтому лошадь и понесла.

Мрак заурчал под кожей. Тавлея вздрогнула, боязно вскинув голову. Фриске и лошади были здесь лишними. Внезапно меня охватила острая неприязнь к ним. Пришло понимание. Мое место здесь. Мне не следовало вмешиваться в человеческие дела. Не теперь. Я знал, что следует сделать.

И совершенно был с этим не согласен.

Двадцать девять

После возврата лошадей хозяину, мы отправились в дом Гуннара, где ютилось маленькое сопротивление. Он был уже полон.

— Хорошо, — без особо энтузиазма похвалил Катехизатор, когда я доложил ему о наличии пути, а Фриске изложил детали. — Значит, этот вариант мы тоже исключить не можем.

Он вновь повернулся к столу, заваленному бумагами. Я постоял, смотря как он выслушивает замечания Фриске и обсуждает вооружение с несколькими мужчинами из деревни. Поняв, что больше заданий мне не дадут, я решил поискать их в другом месте. Никому помощь не требовалось, зато нашелся Лодур, который прозябал около Ирсы, возившегося с техническим оборудованием. Завидев меня Лодур поднялся, разбирая пальцами свои рыжие вихры, прошел мимо, сделав знак рукой.

— Пошли, — велел он и я потащился следом.

Оказавшись во дворе у дома, он протянул мне сигарету, закусил зубами другую и чиркнул спичкой.

— Нашел дорогу?

Он передал мне коробок. Курить не особо хотелось, и все же это могло помочь отвлечься от мыслей.

— Ага. Было не так уж сложно.

— Для такого как ты.

— Для такого как я проще простого.

Лодур ощерился в дружелюбном оскале.

— Я планирую нанять тебя на службу.

— И сколько ты собираешься мне платить?

— Могу позволить тебе забирать одну книгу из моей коллекции раз в месяц. Пойдет? На самом деле это был комплимент. Ты хорошо справляешься с конкретными заданиями, если на тебя надавить, — я фыркнул, Лодура это не смутило. — Путь на утес через лес отыскал. Да и Цезаря сумел уговорить.

— Это был не я.

Лодур вопросительно вскинул брови, выдыхая белесый дым.

— Со мной был Фьор. Это он повлиял на Цезаря. Ты зря его недооцениваешь. В отличии от меня, он разбирается в экономике. Знает детали, проценты и все такое. Думаю, он может здорово пригодиться. Сможет убедить еще кого-нибудь.

Добрые две минуты Лодур молчал, задумчиво оглядывая двор, входящих и выходящих из дома людей. Потер сережку в ухе.

— Твои отношения с окружающими знатный бардак, — заключил он после размышлений. — Сегодня ты ядом в человека плюешься, назавтра холишь его и лелеешь. Или так дела обстоят только с Фьором?

Насупившись, я мотнул головой, не зная, что ему ответить.

— Идея хорошая. Только вот в чем дело: Фьор может быть, и способен разобраться во всех этих числах или экономических тенденциях. Однако, выпускать его убеждать толпу гиблое дело. Интеллигенция — худший враг пропаганды. Вот ты бы пошел за человеком, который всю свою речь строит на точных цифрах и рассуждении о валовом внутреннем продукте?

— Наверное, нет.

— Потому что ты даже не знаешь, что такое валовый внутренний продукт. Люди не идут на войну за экономическую программу. Пропаганда должна быть обращена к массам и ограниченности их суждения. Предупреждая твой вопрос, да, ты тоже представитель массы. И я, и мы все вместе. Это и хорошо, потому как история доказывает, что малое количество аристократии зачастую не способно удержать общественный бунт. Что касается Фьора, я придумаю для него другую роль. В конце концов, когда-нибудь нам придется обратиться не только к нашим соседям, а к более зажиточным людям. Таким, для которых приумножающаяся прибыль — не пустой звук.

Я недоверчиво нахмурился, сбрасывая пепел с сигареты.

— Не слишком ли высоки твои амбиции? Зачем подобным вообще нас слушать?

— А почему нет? Несмотря на то, что Содружество всеми силами старается монополизировать рынок, местных предпринимателей все равно не искоренить окончательно. Сейчас многие из них, сотрудничая с трибами и центуриями, получают определенные привелегии. А будет ли так всегда?

— Зачем кому-то отказываться от выгоды?

— Только если кто-то другой посулит больше. Это можно отложить в дальний ящик. Ни о каких привилегиях с нашей стороны речи быть не может, пока мы не докажем свое преимущество или, по крайней мере, конкурентоспособность. И лучше, как можно скорее, потому что нужно вооружение, провизия и все то, на что требуются деньги. Без них победы нам не видать.

Лодур докурил сигарету и протянул мне окурок. Я глянул на свою, чтобы понять, она почти выгорела, а я сделал всего пару затяжек.

— С Катехизатором ты об этом говорил?

Лодур скривил рот.

— Пока что он сосредоточен на более обыденных вещах. Не смей говорить мне о «падении кумиров», я совершенно им не разочарован. Катехизатор мыслитель, но не мечтатель. Я же предпочитаю ставить для себя более грандиозные цели.

Позади послышались шаги. К нам приближалась Турид, на ходу приподнимая воротник из горностаевого меха.

— Ну и ветер. Чего вы тут стоите? На вашем месте я бы курила в окно, оставаясь под крышей.

— И где тогда вся романтика? — осведомился Лодур. — Покурить выходят для того, чтобы обменяться последними сплетнями.

— Есть что-нибудь, чего я не знаю?

— Лодур может рассказать тебе о финансах, — предложил я.

Турид показательно закатила глаза.

— Лодур может рассказать на только это. Лодур может поведать, что жену забойщика видели у реки с молодым Иваром. И беседа их не напоминала светскую. О, нет. Пойманы с поличным. Скандал. — Парень лукаво улыбнулся.

— Вот это да, — от изумления Турид распахнула глаза. — Да ведь он ухаживал за Оддой. Что, теперь ни одной юбки не пропускает? А жена забойщика, как ее там? Муж ее поколотит, если узнает.

— Вопрос, узнает ли. Только не знаю, когда случилось. Сходи, расспроси остальных, потом мне расскажешь.

Они принялись обсуждать последние новости. Я постоянно умудрялся забывать, насколько близко они общаются. И никогда точно не понимал, почему. Турид даже согласилась участвовать с Лодуром в авантюре с печатью Цезаря. А ведь она всегда старалась следовать правилам, что диктовал ей дядя, хотя и не так успешно, как Фьор.

И слушая их пересуды, я ощущал скуку и облегчение одновременно. Будто бы не было ни надвигающейся угрозы, ни начинающегося восстания, ни вопросов, которыми я бесконечно задавался. Только беседы о насущном и надвигающиеся экзамены. И все было как прежде.

Накануне вечером отец впервые заговорил со мной на кухне. К несчастью, это случилось, когда меня все же одолел приступ. Я задыхался, откашливая кровь, скрючившись на стуле, до одури вцепившись пульсирующие пораженные вены. Хрипы сотрясали тело, воздуха отчаянно недоставало, озноб пробирал до основания позвоночника. Отец придерживал меня молча, со сосредоточенным и хмурым выражением на лице. Но приступ закончился также быстро, как начался. Это даже было странным. Мрак внутри ворочался, шипя и клокоча. Напоминал ли он подобным образом о себе? Отец предложил мне прилечь. Я отказался, потому что мне было не так уж плохо. Через каких-то десять минут я уже мог разговаривать.

Оказалось, днем к нам заходил сам Цезарь.

— Просил меня присоединиться к восстанию, — рассказал отец, когда я спросил, о чем они говорили. — Сначала уговорами, затем даже предложил деньги. Считает, что вам я пригожусь.

Вот как. Значит, Цезарь все же окончательно принял нашу сторону. Или же слишком беспокоился о жителях собственной коммуны.

— Ты отказался, — догадался я.

Отец прикрыл глаза, плечи его сгорбились. Если для других у меня еще находились слова, для него их совсем недоставало. Потому что любое утешение казалось лицемерием. Ведь я сам был корнем его проблем.

— Я не пойду стрелять по людям. Больше не стану. Ты не представляешь, что значит быть солдатом. Не представляешь, что значит быть убийцей.

Голос его слабо дрогнул. Я ощутил, как по спине ползут мурашки липкого страха.

— Мы никого не убили.

— Вам придется убивать. Если не сейчас, то очень скоро.

Как бы я не хотел заявить, что это не так, я знал, что он прав. Рано или поздно речь пойдет не о драках.

— Мы хотим защитить свой дом. Чем это плохо? Если с ними не получается договорится, что еще нам остается?

— Вы хотите разрушить наш дом до основания.

Я знал, что наша ссора ни к чему не приведет. Спорить с отцом было бесполезно. Даже Цезарь его не переубедил. А я и не собирался. Лучше уж он остается дома. Позаботился о матери и Фрисуре.

Понимая, что отступать я не собираюсь, отец глубоко вздохнул, а затем поднялся, вытащил из кухонного шкафа упаковку таблеток и поставил передо мной. Я недоверчиво оглядел баночку.

— А это откуда? В больнице уже наверняка решили, что я умер.

Отец качнул головой. Устало и раздраженно.

— Тебе это знать необязательно.

— Что ты продал? Не поверю, что у тебя есть лишние деньги.

Отец ничего не ответил.

— Это было твое ружье? Одежда? Часы? Лучше тебе позаботиться о деньгах. Не надо закладывать из-за меня ценные вещи. Этим ты…

— Замолчи.

Он отвернулся от меня, смотря в окно. Я не собирался настаивать. Мог бы успокоить его, что у меня самого есть таблетки, только как бы я объяснил, откуда они взялись?

— Предки, помолчи хоть минуту, — снова попросил отец, хотя я ничего не говорил. — Иной раз хочется отрезать тебе язык. Упрям, как баран, суетлив, как сокол. Почему ты просто не можешь быть послушным?

Он изнеможденно вздохнул.

— Пей таблетки. В больницу все равно уже не проехать. Это все, что есть.

Я хотел снова напомнить ему, что не стоило.

— Спасибо, — вместо этого отозвался я. — Это все равно слишком дорого.

— Ты представить себе не можешь, как дорого ты мне обходишься, — отец смерил меня тяжелым взглядом. А затем прикоснулся пальцами к шраму на щеке, тут же отдернул руку. Кажется, проглотил ком, подступивший к горлу. — Никогда не поймешь.

Отец не видел созданий в безде за деревьями, но видел войну. Это, наверное, не менее страшно. Может быть, расскажи я ему, он бы понял.

Это было свыше моих сил.

Легионеры настигли нас следующим днем.

Об этом мне доложила Турид. Ранним утром я одевался, собираясь отправиться к Волку и Бурой. Днем мы должны были отправиться к утесу, чтобы заложить баррикады со стороны спуска в коммуну. Но, едва я успел затянуть ремень на своих штанах, дверь моей комнаты распахнулась. На пороге замерла Турид, взъерошенная и взволнованная. Щеки ее раскраснелись от холода, тяжелое дыхание вырывалось из груди. Слава предкам, что не зашла минутой раньше.

— Они здесь, — хрипло выдохнула она.

Мне пришлось потратить добрую минуту, чтобы осознать, о чем она говорит; я все еще раздумывал о своей провалившейся попытки достучаться во сне до леса. Когда же я осознал, что происходит и должно будет произойти, не то мое сердце упало в желудок, не то желудок поднялся к горлу.

Машинально я подтянул рукав рубашки на свое запястье, скрывая темнеющие вены, но Турид, кажется, не обратила на это внимание.

— Скачи на утес. Если они появятся там, возвращайся как можно скорее.

— Почему я? — в это время я уже пытался выбраться из горла собственного свитера.

— Катехизатор так решил. Идем скорее. Я привела лошадь.

Прицепив нож к шлевке, я почти бегом спустился за ней вниз. Отец дома отсутствовал, от этого меня тут же окатило волной тревоги. Мне стоило радоваться, ведь его присутствие могло нас задержать, но в голове тут же зароились вопросы. Где он? Куда ушел в такую рань?

В коридоре нас встретили мама и Фрисур. Турид, как оказалось, даже не успела стянуть сапоги, а потому лишь кивнула на прощание и выскочила на улицу. Я же принялся натягивать куртку и зашнуровывать обувь.

— С тобой ведь ничего не случится? — осторожно спросил Фрисур, замирая рядом.

Я вскинул на него взгляд. Глаза Фрисура, блестевшие от вот-вот набухающих слез, казались огромными. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, комкая подол бурого ватника, который раньше принадлежал мне и все еще был ему слишком большим. Совсем еще мальчик, просто ребенок, до конца не понимающий, что происходит, но инстинктивно страшащийся этого, потому что его окружали напуганные взрослые.

— Да, конечно, — я выдавил из себя улыбку, а затем вернулся к своему занятию. — Просто постою на стреме. Это как игра в прятки.

Где гарантия, что я завижу солдат раньше, чем они завидят меня? Или то, что завидев, не пристрелят?

— Тогда почему нельзя с тобой? Что будут делать остальные?

— Потому что там может быть для тебя небезопасно. Я расскажу обо всем, когда вернусь, ладно? Где папа?

— Ушел, едва рассвело. Сказал, что не собирается сидеть в стороне.

Это произнесла мама, стоящая в углу. Слезы катились у нее по щекам, а она, кажется, и не осознавала этого. Я уже и не помнил женщину, которой мама была во времена моего детства. Это был лишь образ, призрак ощущения хрупкости и бесконечной тоски.

— Он сказал, что не будет стрелять, — заметил я, не зная, как ее успокоить.

Мама ничего не ответила. Зашнуровав ботинки, я поднялся, чтобы взять ее за плечи и собрать все свое оставшееся мужество.

— Ну все, успокойся. Ты пугаешь Фрисура. Оставайся дома и запри двери. Отец должен скоро вернуться. Это не продлиться долго. Позаботься о бабушке.

Это маму не успокоило. Она лишь сипло всхлипнула, глядя мне в глаза. Не зная, что делать, я обнял ее, ощущая, как она что есть силы цепляется за мои плечи. Ее прерывистое дыхание и тепло нисколько меня не утешило. Я оторвался от нее, потому что время не ждало. Мама схватила меня за руку.

— Не уходи, — взмолилась она, — не иди туда. Пожалуйста, не иди.

— Я должен.

Через силу я попытался стряхнуть ее пальцы с запястья. Отшатнулся в сторону, чтобы она не последовала за мной. Позади меня Фрисур глубоко вдохнул, пытаясь удержать слезы.

— Я должен. Потому что мы это начали. Это мой долг, мама. Помочь им.

— Нет, — мама сглотнула, голос ее дрожал. — Ты им не нужен. Найдуться другие. Они забудут о тебе. Мы всегда были для них не… нездешними. Чужими.

Это было правдой только для нее. И мне было жаль. Я никогда не был здесь чужим. В этом был уверен отец, об этом говорили мои друзья. Снаружи меня ждала Турид. Может быть, найдутся другие. Сейчас был только я.

— Даже если так, я не стану убегать. Все будет хорошо.

Я взял с собой ружье, молясь, чтобы мне не пришлось им воспользоваться, хотя машинально сунул в руку в карман куртки, пересчитав патроны. Открыл дверь, намереваясь выйти из дома, и все же в последний момент обернулся. Фрисур подбоченился к матери, что-то лепеча и дергая ее за юбку. Она не обращала на него внимания.

— Неважно, будете ли вы стрелять или нет. Неважно, останетесь вы дома или уйдете навсегда. Я все равно так или иначе вас потеряю. Война отобрала у меня родных, а теперь отбирает сына. Ну почему вы просто не можете не сражаться? Почему вы всегда обязаны стоять до конца? Мне приходится сидеть и смотреть, как вы разрушаете нашу семью, последнее хорошее, что осталось. Вы уйдете без сожалений, думая о долге, правилах, обещаниях, а я останусь. Я всегда остаюсь.

Я отвел глаза и вышел за дверь. В доме мама издала протяжный стон, от которого глаза жмурились сами собой.

Турид стояла у калитки, держа нервничающую Тавлею под уздцы. Не смотря на все, девушка не выглядела напуганной. Только собранной и серьезной.

— Где остальные?

— Собираются у площади. Поторопись.

Я вскочил в седло, Тавлея тут же попыталась развернуться на задних ногах, пришлось использовать все свои умения, чтобы остановить ее.

— Возвращайся домой. Тебе не следует это видеть.

Ее губы сложились в усмешку. Турид выпрямилась, смотря на меня из-под опущенных ресниц, гордо и упрямо.

— Я северянка. Меня не пугают ни морозы, ни тяжелая работа, ни вид крови убитых зверей. И каким-то шавкам, разодевшимся в армейскую форму, испугать меня не получится. Цезарю не удалось запереть меня дома, как и Фьору. Тебе я точно не уступлю.

Всегда рассудительная, жизнерадостная Турид сейчас напоминала воительницу, о которых писалось в книгах по истории. Если бы она могла, вгрызлась бы зубами солдатам в глотку. Мне было не отговорить ее. Никому это не под силу.

Только это не умалило моей тревоги. Мне хотелось что-то сказать, что-нибудь важное, просто потому, что шанса сказать больше могло не представиться. Но что? О том, что когда-то, и может быть, даже сейчас, я без памяти влюблен в нее? Она знала. Всегда знала.

— Попозируешь для моих рисунков завтра?

Губы Турид растянулись сильнее.

— Если хорошо справишься. Пошел!

Она хлестко ударила кобылу по крупу. Та кинулась вперед, и я едва удержался в седле.

Люди высыпали из домов. Улицы были забиты, и мне приходилось маневрировать, чтобы не сбить никого с ног. Я не обращал внимания ни на восклики, ни на знакомые лица, упрямо глядя перед собой. Путь до леса занял приличное время, а вот на пригорок мы вскочили в два счета, почти галопом. Чаща тревожно звенела, песня Мрака тянулась меж ветвей и крючьев. Мне было не до этого. Я бегло считал метки, оставленные на деревьях.

Утес возвысился впереди. Здесь все было точно так же, как и вчера. Спокойно и тихо. Это шло вразрез с тем, что творилось в коммуне и моими собственными ощущениями. Неудачно спрыгнув на землю, я ударился коленом о камень, не чувствуя боли. Заглянул за каменную гряду, на дорогу. Там было пусто.

И оставалось пусто еще долгое время. Минуты текли, как застывающая в зиму река. Лес продолжал мятежно перешептываться за моей спиной. Я сделал попытку успокоится, глубоко дыша. Стало только хуже. Пальцы невольно дрожали, я боялся лишний раз моргнуть, даром, что солдаты не появятся здесь ниоткуда. Если вообще появятся. И почему меня послали сюда? Логикой я понимал этот выбор: Фриске нужен был Катехизатору там, внизу, проверенный в бою матерый мужчина. Я же доказал, что смогу быстро проехать сюда и также скоро вернуться.

Я не мог стоять здесь, так далеко от остальных. Здесь мне ничего не грозило. Это было неправильным.

Вены кололо. Я принялся растирать их, ухудшая положение. К собственной тревоге примешивалось другое ощущение, сопровождаемое не звуком, но его ощущением. Гулкое рычание или бой барабанов. Тавлея раздула ноздри, тихо заржав. Я тут же ухватил ее за поводья, испугавшись, что она метнется в сторону или убежит. Люди, может быть, и не чувствовали присутствия того, что оживало в лесу и во мне самом, но животные, как оказалось, очень даже.

— Тише, — призвал я себя, кобылу и Мрак.

Никто не послушал. У меня попросту не получалось утихомирить ритм своего сердца, кобыла продолжала беспокоится, а Мрак не подчинялся. Песня, слышимая гулом в сознании, звала скрыться в чаще. На мгновение я даже не выдержал, обернулся проверить, не замер ли кто-то там, под сенью деревьев? Там все еще было пусто. Все мои инстинкты диктовали развернуться и сойти со склона.

А потом внизу, на дороге, мелькнула фигура. Затем еще и еще. Мое сердце остановилось от ужаса. Это действительно были легионеры. И все они шли сюда. Неровным строем ползли вверх, чтобы через утес спуститься в коммуну. Я смотрел на их темно-зеленую форму, на оружие, поблескивающее за спинами. А они все шли, будто волна, набегающая на берег.

Наконец, я моргнул. Понимая, что смотрю на них так долго, что вижу слишком хорошо. Один из солдатов скинул голову, от этого дыхание у меня перехватило. Он лишь жалкую секунду всматривался за бровку подъема и опустил взгляд. Не заметил. Может быть, туман?

На этот раз ощущение опасности хлестнуло, заставив попятится назад. Мрак зарычал, вены прожгло. Лес больше не звенел, он кричал. Я вскочил на кобылу, выслал ее вперед. Вихрем мы помчались через чащобу. Тавлея спотыкалась и увязала в снегу, но я не жалел ее. Над нами мелькали тени распахнутых елей, Мрак стелился следом.

«Останови их,»— взмолился я. — «Запутай, сбей со следа. Не дай им пройти к людям»

Лес не в силах был это сделать. Воля Хозяйки придавливала меня, точно камень. Останься тут, останься. Нечего тянуться к людям. Перед глазами мелькали сны. Дерн под пальцами, ощущение звериной шкуры, старые кости, запах крови и темноты, лицо Ирсы, крики девушки, привязанной к дереву, образ Хозяйки, Вожака и того, кто явился мне на тропе.

Пять знаков нацарапанных на пяти камнях.

Две тени, одна человеческая, а другая…

Они убийцы. Убивают ради забавы.

Когда они стали нашими, а я стал их?

Стоп.

Не то, не сейчас, не это.

Лес выпустил меня из своих объятий. Стоило нам выскочить из-за деревьев, все прекратилось. Я тяжело дышал, голова кружилась. Медлить было нельзя. Взглянул на просеку, и что-то в ней напомнило мне взгляд матери. Тоска и печаль сжали грудь. Я отвернулся. Как человека, я был должен следовать пути, что выбрал.

— Они на утесе!

Катехизатор повернулся ко мне, лицо его исказило непомание. Расталкивая людей, я пробирался к нему.

— Они идут через утес, — выхаркнул я между вздохами.

Потеряно слишком много времени. В доме никого уже не оказалось и мне пришлось гнать задыхающуюся кобылу через улицы, чтобы разыскать Катехизатора. Мы стояли в плотном кругу людей. Тавлею я оставил, не позаботившись даже о том, чтобы привязать ее где-нибудь.

Вокруг меня поднялся рокот голосов.

— Вот как, — отозвался Катехизатор, отвернувшись к Фриске. — Значит, планы меняются. Они решили взять нас в кольцо.

Из-за спин показалась рыжая макушка Лодура. За ним следовал Ирса. Мне казалось, вид друзей подарит мне хоть какое-то успокоение. Вместо этого меня затрясло от напряжения.

— В кольцо? — едва ли не поперхнулся я.

— Фритта передала нам, что они идут по главной дороге, — объяснил Лодур. — Значит, они рассеялись. Часть пошла через утес.

— И как же быть?

Катехизатор развернулся и воздел руки, оканчивая беспокойные споры, зарождающиеся в толпе.

— Спокойно! — громким голосом призвал он. — Не будем паниковать. Это может оказаться нам на руку. Расформировавшись, они потеряли преимущество в количестве. Нас больше. Часть из нас встретит их на другой дороге.

— Сколько их было? — спросил Цезарь, стоящий рядом с Катехизатором, щуря на меня холодные глаза.

Я попытался вспомнить. Ужас и зов леса не дал мне их посчитать.

— Не могу сказать точно. Немного.

— Ничего, — вновь успокоил Катехизатор, — главное было остаться незамеченным и предупредить нас. Значит, разделимся. Фриске, ты пойдешь со второй группой.

Мужчина угрюмо кивнул.

— Думаю, мальчишка прав. Их не может быть много. Мне не нужна половина людей.

— Собирай, кого нужно, но не недооценивай их. Лодур, пойдешь с ним.

Лицо парня вытянулось, однако, он только кивнул. Я огляделся в попытке отыскать остальных.

— И ты тоже, — обратился ко мне Катехизатор. — Как и Цезарь.

Затем он снова повернулся к толпе.

— Перестаньте дрожать. Сегодня будет хороший день, запомните это. Вы расскажете о нем своим друзьям и семьям, когда вернетесь домой. Они вряд ли решатся стрелять. Пришли напугать, но народ у нас не из робких. А поэтому ведите себя храбро. Эти хищники не свирепее тех, что мы встречаем в лесу.

Мне подумалось, что может быть и так, только у хищников не имелось при себе винтовок.

Фриске принялся собирать людей, мы с Лодуром потянулись за ним. Толпа рассеивалась. А где же отец? Разве он не должен быть тут?

Через несколько минут кто-то коснулся моей спины, и я обнаружил рядом Фьора. Что ж, хотя бы он был тут.

— Где Турид? — спросил я.

— На площади.

— И Клеитос с ней, — вставил Берси, подходя ближе.

Я пока не был уверен, радоваться ли мне или огорчаться этим новостям.

— Я был с ними, но потом кто-то сказал, что ты вернулся с утеса и мне захотелось послушать. В итоге меня дернул этот мужик, — продолжил болтать Берси, видимо, чтобы заполнить мрачное молчание.

С другого конца улицы показались знакомые фигуры. Греттир протянул Арвёсту руку и тот коротко пожал ее, что-то говоря. После этого Греттир вышел вперед, увлекаемый отрядом Фриске. Я ускорил шаг, чтобы нагнать его.

— Ну, привет, — поздоровался со мной мужчина. — Ружье при тебе?

Я двинул плечом, чтобы Греттир обратил внимание на оружие.

— Славно. Вперед не лезь, договорились? Мух за назойливость бьют.

— Почему ты здесь?

— Как не прийти, коли позвали?

Я почувствовал неприятный осадок от его слов.

— А Арвёст?

— Решили разделиться для большего толку.

Это было неправильным. С чего им расходится? Они ведь всегда были рядом.

— Какой с этого прок?

— Он будет приглядывать за теми храбрецами, а я за тобой. Надеюсь, меня сегодня и прикончат. Видеть его козу больше не желаю.

— Не говори так, —попросил я, сглатывая от тревоги.

Греттир дернул уголком губ.

— Ладно-ладно, прости старика за шуточки. Надо было козу с собой притащить да пристрелить по-тихому. Свалил бы все на легионеров.

Больше никто ничего не говорил. Мы выстроились у дороги за спиной у Фриске и Цезаря.

— Держите ружья наизготовку, — указал первый. — Только не вздумайте стрелять без команды.

— Не делайте резких движений, — продолжил инструктаж Цезарь. — Если что — тут же врассыпную. При стрельбе падайте в снег.

Он говорил что-то еще, я уже не мог его слушать. Лодур толкнул меня в ребра, криво улыбаясь.

— Держись ближе, ладно? Перехватишь пулю, если она будет лететь мне в лицо.

Его шутка меня не позабавила. По толпе прокатился тихий восклик и Фриске расправил плечи.

Стройная шеренга солдат показалась на дороге. Сначала это были лишь тени, явившиеся в селение, чтобы принести смуту. Но с каждым мгновением они обретали все больше страшных деталей. Рослые, широкоплечие мужчины. Все до одного — в темно-зеленых куртках с белой нашивкой змея на рукаве. Черные высокие сапоги приминали свежий снег, оскверняя его глубокими следами. На головах были защитные каски. Под рукой — металлический блеск ружей.

Они оцепили нас в полукруг. Я пересчитал их навскидку — человек сорок. Нас больше.

Легионеры расступились. Вперед вышло два человека. Легат, которого я видел в прошлый раз. Второго, того, что встал по его правое плечо, я не знал. На его рукаве не было опознавательных знаков. Может быть, это был центурион — главный над несколькими когортами? Или судебный трибун.

— Именем претора севера, Сигурда Норберта, — голос главы когорты прокатился громом над нами, — выдайте нам изменников. Они будут преданы суду.

Вперед вышел Цезарь.

— Мы все тут — изменники. — Отчеканил он.

Лицо легата побагровело от гнева.

— Вам прощена измена один раз. Не рассчитывайте на второй.

Слова не были сказаны лично мне. Однако, по спине пробежались мурашки.

— Насколько мне помнится, — Цезарь сощурился, — вы лишились права нас судить.

— Вас судит сам претор.

— Мы больше не подчиняемся претору севера.

Фриске сплюнул себе под ноги.

— Так ему и передай.

— Хотите забрать всех? — крикнул среди позади нас.

Командир когорты обернулся к человеку, стоящему рядом. Да, он точно был званием выше.

Я пригляделся к солдатам. И тут до меня дошло. С первого взгляда можно не заметить — все они стояли плотным кругом, все хранили молчание, облаченные в щиты зеленых курток. Но некоторые из них явно отличались. Другая форма. Другой разворот плеч. Неостриженные по-армейски головы. Некоторые лица были совсем молоды — едва начавшие свою подготовку рекруты.

Не все из них были солдатами. Скорее всего, тут были вчерашние гражданские.

Незнакомец сохранял молчание. А затем поднял глаза. Он разительно отличался от других. Лицо у него было спокойное, несколько осунувшееся. Во взгляде не было ни заинтересованности, ни ярости, ни страха. Только скука.

— Претору севера будет угодно перестрелять вас всех, если захочется.

Голос его был глубок, хотя говорил он не так громко, как бывало представителям курий. Он прошелся взглядом по нашим лицам.

— Но претору важны люди. Важны мнения.

— Брешешь, — тут же вставил Лодур, делая шаг вперед. Я поспешил протиснуться между людей, тенью последовать за ним. Что я вообще творю? — Сигурду плевать на рабочий люд. Так же, как было всем преторам до него. Вы просто кучка завоевателей, когда-то ступившая на эти земли. Возвращайтесь туда, откуда пришли.

Человек, кажется, был готов нахмурится, однако, удержал маску безразличия на лице. Обернулся к командиру когорты.

— Заберите конунга. И этого мальчишку.

И сделал шаг назад.

Тогда командир развернулся. Прогремел страшный приказ:

— Стройся.

Вот и все переговоры.

— Только попробуйте, — зарычал Фриске.

Я схватил Лодура за плечо, чтобы не наделал глупостей.

В ответ плотное кольцо солдат сомкнулось вокруг жителей. Люди попятились назад. Что мы могли сделать против обученных солдат?

— Решим все тихо. Будьте разумны, — почти ласково попросил легат.

Командир когорты уже шел нам навстречу.

Фриске обернулся к нам.

— Не смейте бояться.

— Это будет хороший день! — вскричал Лодур.

Крупицы змееборцев крикнули, а вторили им те, кто не отхлынул от солдат. Незнакомец сдвинул брови. Тут уже жители коммуны бросились вперед. Вся нестройная, рассыпчатая пестрая толпа. Мы не должны стрелять — и все до одного выдержали приказ. Солдаты не станут стрелять — иначе это превратится в бойню. Таков был план.

— Не стрелять! — Пророкотал человек без нашивки, — держите строй!

План работал.

Неожиданно мы схлестнулись. Не все мужчины Фьордланда проходили военную подготовку, но уж каждый махался в кабаке и умел за себя постоять. Местные налетали по двое-трое человек на одного солдата. Те отбивались прикладами ружей, отвечали отточенными приемами боя. Люди превратились в размытую, яростную массу — пестрый на зеленое, и зеленое на пестрое.

Крики и воинственный клич оглушили меня.

Где-то справа повалили солдата. Фьор с Ирсой готовились столкнуться с другим. Краем глаза я видел, как Фриске толкнул в снег один из легионеров, и тот яростно одаривал его ударами в живот.

Лодур схватил меня за ворот, вскинул руку.

— Цезарь! — прошипел он.

Ближе всех к конунгу оказался командир когорты. Мужчины схватились в яростной борьбе, отсюда я понимал: Цезарь проиграет. Конунг был силен словом и живым умом, а не кулаками.

Лодур кинулся к ним. Я хотел окрикнуть его, остановить, даже если бы у меня получилось, мой крик бы утонул в общем гвалте.

Казалось, бег заставит меня тут же задохнуться от беспомощности. Я пересилил себя, свою слабость и беспомощность, рванулся вперед, понимая, что неважно, умру я сейчас и потом, бездействовать невозможно.

Оказавшись у легата, я бросился на него, не раздумывая. Ударил по колену, навалился сверху. В ответ мужчина отвесил мне ощутимый пинок, но я не ослабил хватки, сжимая челюсти. Все уже шло не так. Страх во мне зверился яростью, порождаемой Мраком. В голове было пусто, лишь только жажда драки. Я отхватил командира когорты по лицу, в солнечное сплетение. Тот хлестнул кулаком в живот, заставляя потерять дыхание, швырнул в сторону. Пряжка на ремне ружья отлетела, а у меня не было времени, чтобы поднять упавшее оружие; легат тут же двинулся на меня. Цезарь возник сзади, обхватил поперек туловища. Я наскочил следом. Командир когорты, может быть, и смог выстоять нас обоих, однако, и Лодур не стал стоять в стороне. Метко зарядил мужчине в горло. Я тут же снова попытался свалить его с ног, и на этот раз почти получилось, если бы он, вывернувшись, не приложил меня головой о каменные плиты под ногами.

В мгновение перед глазами все расплылось. Дыхание сбилось, вокруг заплясали пятна. Мрак заклокотал, наискивая подняться. Превозмогая дурноту, я вскочил на ноги и вцепился легату в руку, которую он занес над Лодуром.

Цезарь толкнул его, мужчина повалился и взвыл. Металлическая молния полоснула его по лицу.

— Это за мои книги, — прохрипел Лодур.

В руках его блестел узкий окровавленный нож.

Легат сощурил глаз. Кровь с узкой раны на лбу заливала лицо.

— А это — за отца!

Лодур размахнулся, но ударить не успел. Слева от него словно из ниоткуда появился человек без нашивки, заломил его руку с оружием. Лодур вскрикнул, выпуская нож. Я был готов прыгнуть на противника, только он сразу же выпустил парня, отталикая на меня.

В руках у него ничего не было. Взгляд был твердым, как сталь.

Легат живо отполз назад, поднялся, стер кровь с лица. А затем тихо зарычал.

— Когорта! — заорал он во все горло. — Стреляй!

Люди разом отцепились друг от друга. В глазах незнакомца промелькнуло замешательство. Солдаты вскидывали винтовки. Местные в ужасе попятились.

— Ружья! — раздался голос Фриске.

Ни солдаты, ни мы сами не были готовы стрелять.

— Отставить! — прогремел человек без нашивки.

Командир когорты снял с плеча винтовку.

— Мои люди будут стрелять, — отчеканил он, — Строй!

Мужчина обернулся на нас. Я был готов сопротивляться, а он только толкнул меня, заставляя сделать несколько шагов прочь.

— Назад, — почти прошептал он.

Что-то в его лице, во взгляде, в движении, заставило меня послушаться. На ощупь я отыскал руку Лодура, протащил его за собой.

Черные дула целились нам в лица, пророча скорую смерть. Вокруг суетились люди, кто-то толкался, кто-то бежал прочь, кто-то наставлял ружья в ответ. Запоздало я вспомнил, что мое ружье лежит здесь, в снегу, совсем близко. А потом меня накрыла волна безразличия и спокойствия. Все улеглось.

Конечно, все так и должно было и закончится. К этому и шло. Разве не об этом предупреждал меня лес, разве не это я понял, встретившись с видением на тропе? Одно было жалко: Кайсе придется отправиться в лабораторию самостоятельно. Никто не расскажет Волку и Бурой, что со мной сталось. Мама будет убита горем, отец еще сильнее замкнется в себе. Греттир и Арвёст жутко расстроятся. Я всех разочаровал. Печально, что так и не набрался храбрости, чтобы признаться Клеитосу о болезни.

Я сжал руку Лодура. Я должен был стараться лучше. Может быть, стоило сейчас толкнуть его прочь. Еще было время. Или не было? Какое это имело значение?

Пять знаков, начертанных на пяти камнях. Среди них никогда не было войны. Теперь я понимал, о чем мне говорили.

Первыми выстрелили не солдаты. Это сделал Фриске.

Я понял это гораздо позже. Сначала грянул выстрел, один из солдатов передо мной повалился на землю, как подкошенный. Люди оторопело оглядывались. Никто не понимал, что к этому привело.

— Хороший день, — прохрипел Фриске и дернул затвор.

Все мигом пришло в движение.

— Стреляй! — приказ, раздавшийся непонятно с какой стороны.

Я не собирался двигаться, тело сделало это за меня. Возможно, это был инстинкт выживания, который отчаянно мне сопротивлялся или сам Мрак. Я рванулся назад рухнул вниз, утягивая за собой Лодура. Сверху прозвучали винтовки, вопли заполнили пространство. Не было времени думать, я откатился в сторону, придавливая Лодура к земле.

Свистели пули, грохотали шаги. Падали мертвые и раненые. Кто-то споткнулся об меня, зарядив ногой в плечо. Боль огрела горячей вспышкой, я не пошевелился. Мрак приказывал лежать на месте.

А потом ударил гром. Земля дрогнула под нами, тряхнулась, гул напомнил мне рокот волн, разбивающихся о скалы. Панический ужас сковал по рукам и ногам. Песня перестрелки оборвалась.

Я рискнул поднять голову. Позади наших людей, над домами расстилался дым. Люди вокруг замолкли и застыли, кто стоя на ногах с ружьем в руках, кто лежа на земле. Некто невидимый мне выл от боли. Все ошарашенно смотрели на дым. Снова прозвучал гром, — гром людских голосов из коммуны.

— Слышите это?

Я покосился в сторону, на Фриске. Тот не выпрямлялся и не опускал ружья, лицо его приобрело странное, кровожадное выражение.

— Слышите? Это кричат победители. Это кричат наши люди, впервые сбросившие с себя оковы. Это наш гимн, и мы споем его во всех северных землях.

Лицо командира когорты побелело от смеси ярости и страха.

Еще один взрыв. Это точно был взрыв, теперь я знал это. Вот что принес сюда Катехизатор. Вот каким был его план.

Кольцо легионеров разомкнулось, поползло назад. Снег взметнулся белоснежной пылью, в воздухе застыл запах пота и крови. Медленно и решительно часть жителей двинулась к ним.

— Отступление, — наконец произнес командир.

Повторять было не нужно. Кучка солдат отхлынула, бросилась в рассыпную. Они не бежали, боясь получить град пуль в спину. Быстро оставляли позиции, теснясь и толкаясь. Никто их не останавливал. Некоторые оставались на месте, перепуганные и дрожащие, провожающие взглядом уходящих. Жители двигались за солдатами, будто бы хотели проводить их до самой окраины.

Все закончилось так же внезапно. Цезарь остановил погоню несколькими возгласами. Толпа замерла, разбушевавшаяся и злая.

За какие-то минуты все стихло. Не было ни победных кличей, ни радостных криков. Добрая полсотни северян просто молчала, мрачно и болезненно.

Это не было победой. Просто мщением.

Только тут я решил подняться на ноги, подтаскивая Лодура за собой за шкирку. Его лицо заливала кровь, и на какую-то секунду в голову пришла абсурдная мысль, что он мертв. Однако, Лодур поднял руку и отстраненно стер кровь с глаз. Во время падения он ударился головой.

Раздался болезненный вопль. Неподалеку сбились в круг трое человек. Перед ними на снегу лежал парень. Обыкновенная серая куртка, ореол платиновых волос. Отсюда я не мог видеть ни его щербатое лицо, ни голубые глаза, уставившиеся в небо. Я понял, кто это. Потому что за плечи парня обнимал его отец, Сверр. Потому что я сотни раз сталкивался с Берси в мануфактуре, на улице, в бакалеях, в единственном кабаке. Я привык слушать его болтовню, привык к его постоянным «как оно» и добродушным улыбкам.

И даже не мог подумать, что это был последний день, когда я его вижу.

— Берси! Берси… мой мальчик… — всхлипывал Сверр, не выпуская сына из рук. — Они…убили…

Мир вокруг обрушился на осколки и медленно собирался вновь подобно мозаике. Это была уже исковерканная, чуждая мне действительность. Я бездумным взглядом шарил по земле. Вокруг лежали тела. Жителей и солдат. Снег окрасился красным, превратился в месиво. Многие сидели, зажимая ладонями раны. Разносились новые возгласы боли.

Все это время мой отец был прав.

Невыносимая тошнота подступила к горлу. Меня отчаянно трясло. Будто штырем проткнули. Невыносимая тяжесть пригнула к земле. Это я был во всем виноват.

Лодур, стоящий рядом, молчал. Лицо у него было каменным.

А где-то в другом мире между тел шагал Фриске. Дергал остальных, бил по лицу, раздавал приказы. Вот очнулся Цезарь. Медленно приходили в себя остальные.

— Они вернуться, — произнес конунг.

— Вернуться, — согласился Фриске. — Но не завтра. Им нужно время, чтобы зализать раны.

— Что же мы наделали… — прохрипел кто-то.

— Сражались, — голос Фриске был сух. Он хлопнул по плечу говорившего. — Помогите раненным. И возьмите оставшихся легионеров под стражу.

— Возвращайтесь к семьям. Скажите, что вы живы, — сказал Цезарь.

Я все еще оставался свидетелем. Этого просто не могло произойти. Просто сон. Очередное видение из далекого прошлого, которого никогда не существовало.

— Эй, малой.

Я попытался сфокусировать взгляд на изуродованном лице перед собой. Греттир. Он внимательно оглядывал меня с головы до ног. Все те же полосные шрамы, все тот же взгляд внимательных карих глаз.

— Жив? Ранен?

Он не казался расстроенным. Даже удивленным. Наоборот, был предельно собран, будто бы мы вот-вот собирались выйти на охоту, а не пережили это.

Я сглотнул, мотая головой. Язык отсох во рту.

— А дружок твой? Дай посмотрю.

Лодур не сопротивлялся. Греттир ощупал его голову, хмурясь.

— Царапина. До весны доживет. Да отцепись ты от него.

Только теперь я понял, что все еще держу Лодура за шкирку и разжал пальцы. Лодур медленно осел на землю, не в силах устоять самостоятельно. Греттир не обратил на это внимание.

— Эй, — снова позвал он меня, а когда я не ответил, легко щелкнул по носу. — Дыши. Все кончилось.

Потом он обнял меня одной рукой, прижимая к себе. Я уткнулся ему в плечо. И от ощущения этой близости, его тепла и дыхания, слов «все кончилось» стало в сто крат хуже. Дыхание сбилось, ком застрял в горле. К глазам подступили горячие слезы пережитого испуга и собственной вины.

На наших руках была кровь. Кровь Берси, других жителей, солдат.

— Ничего-ничего, — глухо произнес Греттир, однако, голос оставался твердым. — Ничего, я знаю. Ох, и испугался же я за тебя, малой…

Мне ничего больше не хотелось. Просто стоять здесь, в его объятиях. Это было последним, самым важным что осталось. Если он меня отпустит, я тут же умру.

И все же Греттир отпустил. Заставил меня отлипнуть от себя, сделал шаг назад. Наклонился, поднял мое ружье и всучил в руки.

— Это все потом. Сейчас надо ранеными заняться. После погорюем.

Раненые. Я сделал усилие и собрался, пытаясь не смотреть на убитых. Кто еще здесь был?

Ирса стоял далеко, поддерживаемый женщиной, что вечно ходила за Атли. Скворняка, которому мы передавали обычно шкуры, живого, но изрядно помятого поднимали на ноги двое мужчин. Я судорожно заметался взглядом, и наконец увидел его. Фьор зажимал баюкал руку на груди, смотря на отца.

— … это не страшно. Сейчас подлатаем, — успокаивал его Цезарь, придерживая его руку. С нее капала кровь.

Греттир был спокоен, и не выглядел раненным. Какая-то часть дурноты прошла. Хотя бы они все были живы.

Я опустил глаза на Лодура. Тот сидел, тупо глядя перед собой.

Тридцать

По коммуне шуршали голоса. Ошарашенные люди, не способные прийти в себя, после пережитого, слонялись туда-сюда, пытаясь приторочить свое тело в новой реально туда, где оно перестало бы казаться лишним.

У группы, которая встретила легатов у основной дороги, не было потерь. Их было больше, у них были самодельные гранаты, что принес Катехизатор. К тому же, во главе солдат, пришедших с этой стороны был сам пропретор, а тому видимо не хватило достаточной жестокости, чтобы открыть огонь по людям, многих из которых он знал в лицо. Сама взрывчатка тоже никого не задела; Катехизатор использовал ее, только чтобы припугнуть.

Все это я узнал у Турид, когда мы собрались в общую группу. До нее меня довел Греттир, не рискующий оставить меня одного. Очень скоро нас нагнал Фьор. Турид крепко сжала нас обоих в объятиях. Те, кто подошел первым, уже объяснил, что случилось.

Арвёст протиснулся через людей с серьезным лицом, которое смягчилось, едва он заметил нас, и помрачнело, когда он понял, что произошло нечто серьезное.

— Что там было? — спросил он. Рука его зависла над моим плечом, но дотронуться он так и не решился. — Я слышал, как стреляли.

— Мало хорошего, — качнул головой Греттир, затем глянул на Турид, а все же продолжил, — командир приказал стрелять. Пришлось отбиваться. Там убитые, черт бы их драл.

— Только с нашей стороны?

— С их больше.

Арвёст молчал, понуро хмурясь. Турид изо всех сил вцепилась в плечо брата, слез в ее глазах не было. Она сжала зубы и через силу выдохнула.

— Надо обработать рану, — напомнила она, пройдясь ногтями по рукаву Фьора, чтобы отвлечь всех тихим звуком. — Идем.

Фьор, кажется, и не обращал внимания на кровь. Цезарь уже перевязал ранение обрывком ткани.

— Ага, — сипло прошелестел он. — Надо.

Турид потянула брата за собой. Тот послушно двинулся следом, но в последний момент обернулся.

— Я благодарен, что ты остался жив, — сказал он мне.

А вот я не был. Почему погиб Берси, а не я? Это должен был быть я. Почему сейчас это он лежит в снегу, и лед намерзает на его серых щеках, затуманенные последним сном глаза бессмысленно уставились в небо? Почему он, а не я? Почему Берси и другие несчастные?

— Надо было идти мне, — сокрушенно сообщил Арвёст.

Греттир деловито ощупывал свои бока. Может быть, его что-то беспокоило, или он ушиб в драке ребра.

— Пустое. Я жив, малой тоже. Остальное наладится. — Греттир вновь взглянул на меня. — Надо узнать, чем помочь можем. Только найдем, с кем тебя можно оставить.

Так мы ходили от небольшого собрания людей к другому, пока меня не окликнул Клеитос.

— Ял! — он буквально налетел на меня с объятиями. И я обнял его в ответ, несколько успокоившись, что он жив и с ним все в порядке. — О, предки, ты в порядке. О, предки… ты же в порядке?

— Вроде бы.

Мне казалось, повторится то же, что я ощущал, когда меня обнял Греттир. Оказалось, это еще более невыносимо. Лучше не стало. Мне нужно было оставаться спокойным, чтобы не напугать его еще сильнее.

— Не ранен, но состояние плачевное, — заметил Греттир, глядя на нас. — Сделай одолжение, доведи до дома.

— А вы? — спросил я, отпуская Клеитоса.

Арвёст потер бороду, глядя в сторону.

— Уберем беспорядок.

Клеитос говорил, говорил, говорил. Он не замолкал до вечера, будто бы замолчать означало окончить наше существование. Я понятия не имел, откуда у него находилось столько слов. И молча глотал их все, сидя на краю кровати. Мама какое-то время сидела рядом, смотря на меня, почти не моргая, будто бы не могла наглядеться. Потом ушла, так ничего и не произнеся.

Вечером вернулся отец. Вошел в мою комнату без стука, прерывая этот неиссякаемый поток слов. За один день лицо его исполосовали борозды новых морщин, глаза затуманились горем и другим, более глубоким, болезненным чувством, плечи сгорбились, словно позвоночник был едва способен выдержать то одряхлевшее месиво, что некогда было его телом.

— Тебя ищет семья, — сухо сказал он Клеитосу.

Тот вскочил со своего места, смахивая волосы с плеча.

— Да, конечно. Я просто…

— Будет погребальный костер, — проигнорировал его лепет отец.

Я вытаращился на него.

— Так скоро?

Отец пожевал губы, не смотря на меня. Ему будто бы тяжело это давалось, смотреть в мою сторону.

— Лучше сейчас и всех разом.

Заложенный костер был самым большим, которые я когда-либо видел. На похороны собралась вся коммуна. Некоторые несли свои маленькие дары, необязательные подношения в знак уважения: хлеб, украшения и одежду, крохотные безделушки, любимые мертвецами жизни. Многие плакали, кто-то оставался молча стоять в стороне, кто-то стенал и бубнил под нос, некоторые вспоминали былое, прикладываясь к бутылкам. На Фьордланде мертвых редко когда хоронили в земле; замерзшую почву не разломать заступами. Потому мы сжигали тела на холме. После, когда от мертвых остануться только кости, мы припорошим их снегом и укроем в земле по весне.

Никто не был против единой братской могилы. Это была дань уважения тем, кто участвовал в сегодняшней бойне. Своим и чужим.

Стоял колючий обжигающий мороз. Я ощущал на своей коже смрад мертвых тел, запах застывшей крови и ледяного прикосновения смерти. Люди подходили к кострищу один за другим, беря слово. Одни провозглашали соболезнования родным погибших, вторые обвиняли в смерти Содружество, третьи — нас самих. Даже Катехизатор держал речь. У меня не было ничего, чем я мог почтить мертвых. В кармане нашелся патрон, я бросил его к другим дарам. Хотя стоило отдать им гораздо больше. Взойти на этот костер и позволить сжечь себя вместе с ними.

Не все сказали то, что накопилось на сердце. Совсем скоро люди начали мерзнуть, даже согреваемые спиртным. Холод ночи гнал людей по домам. Двое мужчин залили костер бензином, а Цезарь, произнеся последние слова прощания, поджег.

Огонь зашипел, комкая под себя сухое сено, хрустя бревнами, кашляя ветками и смолой. Потрескивая и кружась, он захлестнул сиянием человеческие тела. К костру из толпы рванулась женщина, протягивая руки, падая в снег. Ее поймали несколько рядом стоящих людей. Женщина запрокинула голову и протяжно застонала. Пламя разгоралось сильнее, шурша своей податью.

Смотря на костер, я вспоминал огонь, что я видел во снах. Тридцать мужчин и женщин, ведущих свое торжество в отблесках золотисто-красного пыла. Тогда они вели песню, сейчас я ее не слышал. Я вообще ничего не слышал, только смотрел, как кожа знакомых мне людей плавится от жара, как лица сминаются в прогалины, обнажая кости, которыми по утру будут лакомиться вороны.

Память посетила чуждая молитва.

«Всё для тебя, отец мой, Мрак, заглоти кровь и смерть, что я принёс тебе.

Всё для тебя, мать моя, Луна, освети путь мой, не дай отступиться.»

Смрад стоял ужасный. Толпа удалялась от костра, люди зажимали ладонями и рукавами лица. Становилось омерзительно тепло, только это нисколько не грело. Кто-то потянул меня в сторону. Снова Клеитос, а может быть и кто-то другой.

Я очутился дома. Будто во сне, ничего не помня и не осознавая.

— Теперь ты знаешь, — сказал мне отец. — Теперь ты понял, что это такое. Я тебя предупреждал, а ты не послушал.

Предупреждал. И не он один.

— Ты никогда не слушал. Вот что вышло. Ты доволен? Ты этого хотел?

Его слова отчасти привели меня в чувство. Я проглотил кислую слюну.

— Нет. Не хотел, — пауза. — Они вернуться.

— Они всегда возвращаются. И теперь будут мстить. Жестокость порождает жестокость.

— Это казалось правильным. Мы не могли жить так больше.

— Скажи это тем, чей пепел разлетелся по морю.

Я не смотрел на него. Даже не видел в темноте кухни. Свет мы не включали, однако, я отчетливо представлял, как подсвечивается его профиль, обращенный к окну, одиноким фонарем с улицы.

— Рано или поздно это случилось бы, — продолжил отец. — Восстания всегда требуют жертв, гораздо больше, чем мы рассчитываем.

— Я… не хотел…

— Сумасбродный глупец. Я должен был быть строже. Должен был остановить тебя. Вас всех. Мне не хватило…меня не хватило. Когда вы перетащили на свою сторону Цезаря, я понял, что все будет кончено.

Он прогремел шагами в мою сторону, хотя близко не подошел.

— Думаешь, ты поступил правильно? Заботился о других? Заботился о будущем? Ты едва можешь позаботится о себе самом. Ты говорил, что не хочешь такой жизни для Фрисура. Так вот теперь Фрисур каждый день будет вынужден бояться. Потому что они вернуться. Они всегда возвращаются. Ему придется взять в руки ружье. Бежать и бояться. Как и всем нам.

А потом время застыло. Кристаллизовалось. Я не знал, говорил ли он еще что-то. В кровати, слышал его последние слова:

— Вот к чему это приводит.

Спал я без снов. Без ощущения Мрака и близости леса. Если вообще спал, а не утопал в океане бесконечной вины и сожаления. Когда это стало невыносимо, я выбрался из постели и машинально оделся. Ничего не взяв с собой, в сотый раз направился к знакомой тропе.

Лес молчал. Он принял меня без особого радушия или сожаления. Я пробирался через снег, с трудом переставляя ноги. Не чувствуя ледяного ветра и стужи.

Запнулся об очередную корягу. Кашель сдавил грудь. Вены отмеченной руки полыхнули вспышкой боли. Я прижал ладонь к груди, не переставая кашлять, разрывая легкие. Мир вокруг сдвинулся, закачался, краски замаячили причудливыми пятнами. Озноб прошиб до костей.

Да, пусть так. Разве не за этим я пришел? Я ослушался воли древних созданий, что обитали здесь. Сейчас было самое время.

В мозгу прошелестели мысли, до ушей донесся отдаленный гул. Во рту раздался металлический привкус. Я выхаркнул на снег вязкую алую жидкость. Закрыл глаза. Вот и хорошо. Разве моя смерть уже кого-нибудь может расстроить? Чаща станет мне последним приютом. Снег уютно ляжет на плечи. Мои кости станут желанной пищей голодных зверей.

«Волчонок!» — донеслось до края угасающего сознания.

Что-то мокрое и горячее коснулось моей щеки. Запахло мокрой шерстью и мускусом.

«Маленький брат,» — позвала волчица громче.

Теперь я ясно ее слышал. Громкий требовательный голос, напиравший на череп. Я уже не мог остановиться кашлять.

«Вставай. Вставай!»

Бурая суетилась рядом. Скакала вокруг, бегала кругами, повизгивая от беспокойства. Разворачивалась, не то стоном, не то тявканьем обращаясь к тишине глуши, возвращалась ко мне снова, облизывая лицо, толкая носом. Я пытался сказать, что все в порядке. Что так и должно было закончиться. Не нужно волноваться. Но из горла вырывались только хрипы.

«Маленький брат…» — отчаянно взвизгнула Бурая, а затем вскинула голову и издала короткий вой, точно плач и призыв о помощи.

Я нашарил рукой ее бок, задыхаясь от кашля. Легкие рвало пыткой, грудную клетку сдавливало тяжело ухающее сердце. Вцепился в длинный мех, пытаясь заставить замолчать. Нельзя было шуметь так близко к людям. Бурая же попробовала помочь мне подняться, подставляя под руку бока и морду. Я не мог удержаться на ногах. Тогда волчица внезапно исчезла. Я снова закрыл глаза. Затем почувствовал, как ее зубы вцепились в мой капюшон. Волчица потащила меня по снегу, упираясь лапами и глухо рыча от напряжения.

Нет, оставь меня. Не нужно этого делать.

Бурая не останавливаясь. Она тянула и тянула, тяжело дыша. Я не знал, куда она меня тащит и для чего. Однако, ее упорство, ее жестокое, неистовое желание помочь мне, заставило меня попытаться утихомирить кашель. Засунуть вину и сожаления подальше. Я не мог позволить себе умереть у нее на глазах. Не сейчас, когда она, непоколебимая, пыталась сделать все, чтобы спасти меня.

Эта мысль заставила меня заупрямится, вернула остаток сил. Усилием воли я открыл глаза, отнял от груди изможденную болью руку и попробовал упереться, чтобы она отпустила меня. Я могу пойти сам, куда бы она не вела. Я сумею.

Бурая восприняла это как мое желание остаться и предупреждающе рыкнула. Только спустя несколько метров она выпустила меня. Я медленно подпер под себя локоть. Она вновь пролезла мордой под руку, чтобы своим телом поднять меня хотя бы на колени.

Впереди замаячила тень. Я сфокусировал зрение, чтобы рассмотреть Волка, кравшегося нам навстречу.

«Он задыхается!» — воскликнула Бурая, не бросая попыток вытянуть меня. — «Сделай что-нибудь!»

Волк был куда сильнее сестры. Он подошел ближе, и я смог обнять его, чтобы опереться. Так они дотащили меня почти до своего логова. Я опустился в снег. Волк обнюхал мой загривок.

«Пахнет смертью,» — сообщил он с тенью печали.

«Как ему помочь?»

Волк промолчал. Он и другому волку вряд ли бы помог в такой ситуации.

Едва я сумел восстановить дыхание, я попробовал заговорить. С первого раза не получилось.

— Я поступил неправильно… — из груди раздавались хрипы.

Пришлось зачерпнуть снег в ладонь и проглотить, чтобы хоть как-то смягчить горло. Бурая ткнулась мне в лоб, прижалась, пытаясь обогреть своим телом. Волк не двинулся, развернул ко мне уши, внимательно прислушиваясь.

— Вчера умерли люди, — продолжил я, когда смог продолжить. — Много людей.

«Твоя стая?» — ужаснулась Бурая.

— Из-за меня.

«Что произошло?» — Волк низко склонился ко мне.

Я не знал, как им обо всем рассказать. Не имел ни малейшего понятия. Стаи порой сталкивались друг с другом и даже дрались. Стоило ли начать с этого?

Волк понял мое замешательство. Опустил голову, так, чтобы мой лоб коснулся его.

«Мы видим в лесу разное. Для каждого у него своя история. Иногда мы рассказываем ему свои.»

Смогу ли я? Ведь я не являлся полноценной частью леса. Более того, когда меня предупреждали об опасности, я не послушался. Я оставался глух. Лес так силился удержать меня в тот день. Станет ли он принимать меня вновь? Позволит ли вплести свое слово в песню?

Глаза защипало.

— Я… я его совсем не чувствую, — пожаловался я, и сердце защемило от сожаления. Какой-то части меня не хватало. Мрак оставил меня вчерашним днем.

«Но я чувствую,» — возразил Волк, не убирая головы. — «Попробуй.»

Я закрыл глаза. Его дыхание. Прикосновение теплого лба к моему собственному. Запах шерсти и звериного духа. Ощущение деревьев, обступающих нас плотным кругом, снег, бледным саваном укрывающий землю. Реки, струящиеся чередой бесчисленных миль с предгорья. Каждый камень, каждая свящая под покровом травинка и каждое горячее сердце. Здесь проходила граница. Граница жизни и смерти, ведь за столько веков, что простоял здесь лес, эти две стихии, законы мироздания, сплелись в единый клубок. Колесо делает оборот. Нити сплетаются в полотно.

Я всегда был и буду среди них. Так было и будет всегда, никто не в силах отнять у меня это право. Веками мы вели эту песнь. Веками она журчала в наших мыслях, плескалась в венах, направляла каждый наш шаг.

Все глубже и глубже я забирался в чащу. Не оставляя следов, не ведая направления. В темноту, скрывающую в себе всполохи умирающих звезд и первые лучи рассвета.

Наконец, когда почва просела под моими ногами, все звуки утихли и только звон песни окружил меня, я закричал.

Вот что я спел: воздух застыл удушливым зеркалом, камни обточены под ногами. Где-то под горами зреет беда, она красным дождем проливается на землю, бродит, рыча и щерясь от голода. Громадный змей расползается на тысячи себе подобных, сжимая кольцами одаль. Люди стоят напротив друг друга, все до единого разом охотники и добыча. Запах крови, запах пороха, запах страха. Звенит серебряный ливень, градом падают на землю тела. По земле проходятся удары грома. Змей туже сжимает кольца.

Такое уже было. Это случалось, и не раз. Змеи, львы, криворогие звери. Все они бывали в отчем крае. И земля умывалась кровью, и гнили кости. И меч, раскаленный до красна, велел ковать себе сестер и братьев, чьи бока острее льда. Это случалось ранее, это случится вновь.

Такова моя собственная песнь? Разве она об этом? Разве я стою среди них, а не среди мглистых теней, облаченных в меха и кости? Разве песнь, что мне суждена, звучит набатом ратных барабанов, а не тянется звериным воем?

«Тише.»

Я понял, что плачу, уткнувшись Волку в шею, из последних сил цепляясь в его черную шкуру. Слезы катились по щекам, из груди рвались вздохи и вопли. Никогда не было так дурно. Будто бы все повторялось снова и снова, а я ничего не мог поделать, только стоять и смотреть. И только в этот раз у меня получилось, нет, не что-то исправить, а высвободить это из себя. Рассказать, что мне не все равно. Рассказать, что я ошибался.

Я еще долго не мог успокоиться. Волк сидел, уложив морду мне на макушку, терпеливо выжидая. Бурая прижималась к плечу.

— Мне так жаль, — всхлипывал я, — так жаль…

«Неужели люди тоже охотятся на людей?» — спросила Бурая.

«Замолкни,» — огрызнулся Волк.

Потом слез не осталось. Я задышал глубоко и ровно. Мир не стал прежнем, не собрался заново. Зато теперь я мог существовать в нем. Примириться с ним. Я потер лицо, ощущая, как печет глаза и щеки.

— Простите, — получилось глухо и рвано.

Волк отступил, чтобы заглянуть мне в глаза.

«В том нет твоей вины. Если волки избирают себе вожака, они следуют туда, куда он скажет, делают, что он посчитает нужным.»

— Но я… я сам пошел за ними. Я тоже вел за собой других.

«Ты был одним из многих. Волком среди стаи.»

«Ты не можешь нести на себе всю вину,» — поддакнула Бурая.

Возможно, они были правы. Я слишком уповал на то, что все обойдется. Откладывал решения на потом. Не смог разглядеть опасность. Но если бы меня не было, чтобы изменилось? Лодура бы застрелил пропретор. А его место рано или поздно занял бы кто-то другой. Это все равно бы началось. Кто-то бы умер, а кто-то остался жив.

Волки проводили меня до опушки. Бурая упрашивала меня остаться. Я должен был идти. Часть меня, теперь уже гораздо меньшая, оставалась человеческой. Слившись с песней, тянувшейся испокон веков, я наконец вспомнил того, кто явился мне на тропе. Теперь я знал — это не было отдельным созданием. Ни Мрак, ни Хозяйка, ни даже воспоминание. Он высился над здравым смыслом, был окончанием и началом, единственным, кто оставался частью леса, всегда покидая его. Я был им, а он был мной.

Поднимаясь на утес, я воззвал к лесу. На самом же деле, мне нужен был его совет, мне не нужен был Вожак. И он, будучи частью песни, не предупреждал меня об опасности, как казалось ранее. Укорял за медлительность и нерешительность. Переярки покидают стаи, чтобы понять, кто они такие. Бегут сквозь чащобу, раздувая ноздри, навострив уши. Иногда они возвращаются в родную семью, иногда создают новые, иногда навечно остаются одинокими. Для каждого из них у леса своя история. Все находят свои пути.

И только они сами могут пройти по нему.

Тридцать один

— Какого черта ты выстрелил? Кто тебя просил?

— Если бы я этого не сделал, они бы выстрелили первыми. Нас спас этот выстрел. Сбил их с толку.

— Если бы ты не стрелял, они бы не посмели!

— Так уж? Готов ли ты поклясться, что все до единого ослушались бы приказа? Они солдаты!

На этот раз Атли не выдержал. Навалился на Фриске, метя кулаком в грудь. Окружающие зароптали, самые смелые бросились разъединять дерущихся. Катехизатор в третий раз призвал к спокойствию.

— Паршивые куски овечьего дерьма! Пусти меня! Если бы не вы, всего этого бы не было! — Атли рвался из рук двух мужчин, колотя локтями. Требовалась недюжинная сила, чтобы удержать его на месте.

Фриске ощетинился, готовый размозжить лицо обидчика кулаком. Катехизатор вышел перед ним, подняв руку. Это несколько успокоило мужчину.

— Не нужно драк, — попросил Катехизатор, — давайте успокоимся. Я понимаю ваш гнев.

Недовольные, которых привел Атли, зароптали. Уже с час они спорили, набившись в дом Гуннара, как селедки в бочку. Впору было переходить в дом собраний. Прибыла даже Фритта со своей свитой. Тут же был Цезарь. Коммуна раскололась. Одни полны гнева и жаждой мести, готовые прямо сейчас штурмом брать сам Снокушгард. Вторые злились на само восстание и причитали о бессмысленности. Третьи пытались смириться с происходящим. Четвертые оплакивали погибших. Ссоры не утихали.

— Я доверяю Фриске, — заявил Катехизатор. — Если хотите осудить его, осудите первым меня. Он проверенный человек, сам когда-то был легионером. Если он говорит, что солдаты собирались стрелять, значит так и было. Жертв избежать не удалось. Если бы не он, пало бы больше.

— Если бы не вы они бы были сейчас живы! — сплюнул под ноги один из рабочих.

— Если бы не они, на нас бы нацепили кандалы, — огрызнулась Фритта. — Думаете, одни вы потеряли людей? Не один ваш костер горел вчера ночью. Лухильд потерял с десяток человек.

— И чья это вина?

— Винить их за помощь? Это мы виноваты, что тянули так долго.

— Не стоило так бросаться в бой. Стоило подготовиться. Выдать им мальчишку и выиграть время.

— И сколько еще наших детей ты собираешься им отдать?

Казалось, это никогда не закончится. Я все дожидался Лодура, а он не появлялся. За это время я уже успел всего наслушаться: взаимных упреков и обвинений, стенания, хороших прогнозов, плохих прогнозов, крайне дурных прогнозов. Разъяснил, что пошло не так в изначальном плане. Во время встречи с легатами Катехизатор использовал гранаты, изготовленные повстанцами еще на Сырте Фрейра. Такие же были у конунгов всего фюльке. Всех, кроме Цезаря, потому что материалов, чтобы изготовить больше, у нас было мало, да и времени не хватало, а потому пришлось оставить последние самому Катехизатору. Взрыв не был большим даже никого не задел: Катехизатор скорее заставил легионеров поверить, что у нас есть подобное вооружение и мы не постесняемся им воспользоваться. Фриске должен был потянуть время, пока не прогремит взрыв, однако не вышло, и он действовал по ситуации. Наверное, даже удачно, потому что в коммуне Лухильда потери были больше. Зато у Скаффина никто не погиб, хотя его коммуна находилась дальше остальных.

Это уже не утешило погибших. Да и меня тоже.

Да где же Лодур?

— Так мы ничего не решим, — заметил Цезарь, щипая себя за нос. — Все взвинчены. Решение надо принять немедленно. Мы уже не можем так просто замять все это. Надо либо стоять до конца, либо сдаваться.

— Хрена с два я вручу им коммуну в лапы! — вскричала Фритта, злобно рыща глазами по толпе. — Пусть только попробуют зайти на мою землю снова!

— Речь идет не только о твоей коммуне, — мягко заметил Эгиль, владелец единственного кабака, — дело всей фюльке.

— Лухильд не спустит им смерть своих людей. А вы разве спустите?

— Чтобы они убили больше? — осведомилась Туве.

— Что делать с пленными солдатами? Мы так и будем держать их взаперти?

— Убьем их?

— Ты сбрендил?! Надо их отпустить!

— Если бы Содружество взяло пленных, они бы никого не отпустили. Заставим их работать.

— С каких пор здесь Мертвый Простор?

— А ты что скажешь?

Цезарь обратился к молчащему Катехизатору. Тот глядел на остальных с искренней печалью в глазах.

— Я не вправе указывать твоим людям, что делать. Это ты конунг. Из-за меня вы пострадали, я сожалею об этом. Только задумайтесь, сколько бы людей полегло, если бы мы не выступили? Медленной, мучительной смертью. Сражаться или нет — ваше право, и я не в силах на него повлиять. Если вы сдадитесь, я не стану называть вас трусами. Потому что вы можете бояться, можете дрожать от страха. Я и сам боюсь. Вы вольны вернуть плененных солдат, выдать меня Содружеству, вольны убить. Или отпустить. Я не буду сопротивляться, ведь я — в вашем доме, в ваших руках. Однако, если вы решите драться, я буду стоять за вас до конца. Убью и умру за вас, как умирают и убивают мои люди на Сырте Фрейра за своих.

Это заставило всех ненадолго задуматься.

— Не стоит ли созвать собрание? — подал голос некто рациональный.

Я обрадовался этому вопросу. Хоть какое-то продвижение.

— В этом уже нет смысла. Тут уже итак большая часть жителей, — возразил Цезарь.

— Тогда надо голосовать?

— А как же остальные конунги? Дело ведь и правда всей фюльке.

— Свяжемся с ними!

Еще добрые полдня пытались решить этот вопрос. За это время я решил, что Лодур наверняка сидит у себя и продумывает какой-то хитроумный план. Поэтому я решил пойти с Турид, которая звала меня проведать Фьора. У них дома мы пообедали, сидя в богато обставленном зале. Фьор продемонстрировал свою повязку.

— Но вырезать по дереву ты же все-таки сможешь? — поинтересовался я.

Фьор слабо улыбнулся.

— Конечно. Через месяц заживет. Многим пришлось куда хуже.

Повисла тишина. Я повозил последний кусок лосося по тарелке, чувствуя нервозность из-за бездействия.

— Не хотите… поговорить о том, что случилось?... — неуверенно подала голос Турид.

Мы оба уставились на нее. Она сидела, свернувшись в клубок в кресле. Шатер волос обрамлял расстроенное лицо.

— Слишком рано, — пробубнил Фьор себе под нос. — Я не смогу. Это было…

— ...ужасающе, — законичил я, когда он запнулся. — И вряд ли это когда-то забудется.

— Ну да, — протянула Турид, опуская глаза. — Я понимаю, мне просто подумалось, если поговорим, станет легче.

— Ты сама хочешь об этом говорить? — спросил я, потому что мне уже было легче. Эту историю знал лес. Вплетая ее в куплеты, я ощутил, как отстраняюсь от нее. Бойня была все еще моей, в тоже же время — частью воспоминаний огромного множества.

Турид пожала плечами.

— Не уверена. Меня там не было. Вы — были. Я не хочу, чтобы вы переживали это в одиночестве.

— Мы не одни, — возразил я, — с нами были другие. И когда мы все будем готовы, сможем обсудить.

Фьор потупился перед собой, потом промычал в знак согласия.

— Как вы думаете, что они решат? — не ушла далеко от темы Турид.

— А ты что хочешь?

Она помолчала, а затем сжала челюсти, что зашлись желваки и сдвинула брови.

— Я хочу чтобы каждый легионер захлебнулся рвотой в своей постели. А лучше вырвать им всем глаза собственными ногтями.

Мы с Фьором покосились друг на друга. Турид становилась настораживающе кровожадной.

— Мне страшно, — тихо признался Фьор. — И, кто знает, может быть в следующий раз мне так не повезет. Я просто хочу, чтобы все закончилось. Однако, я понимаю, мы не можем сдаться сейчас. Тогда смерти будут бессмысленны. На Сырте Фрейра умерло гораздо больше людей.

Он повернулся ко мне.

— А ты?

— Нужен план. Больше не стоит действовать впопыхах. Еще бы хорошо знать, что думает Лодур. Я искал его утром в штабе, его там не оказалось. Он не заходил?

На мое обращение Турид удивленно мигнула глазами.

— Нет. Да и вчера вечером я его не видела. У Ирсы спрашивал?

— Его я тоже не нашел.

— Это же не похоже на Лодура, — несмело предположил Фьор. — То есть… все время пока я здесь, он вечно окружен людьми. Кто-то же должен знать, где он.

— Я спрашивал, когда был в доме, там его тоже не видели.

— Наверное, сидит у себя. Придумывает новый план, — Турид ободряюще улыбнулась. — Вот-вот позвонит или зайдет, узнать, где Цезарь. Или предстанет перед всеми с новыми речами.

Но Лодур не позвонил и не зашел. И в штабе змееборцев так и не появлялся. Даже когда люди все-таки пришли к окончательному решению — они продолжат бороться. Я вернулся туда, когда уже все расходились. У стола оставались только Цезарь, Катехизатор и его люди. Побродив вокруг, я все же решился направиться к ним.

—...а если они откажутся? И нам что вы предлагаете делать? — услышал я Цезаря, когда примостился вплотную. Голос его был холоден.

Катехизатор коснулся воспаленного глаза усталым движением.

— Ждать. Я нужен на Сырте Фрейра и в других фюльке. Рано или поздно все до одной встанут на нашу сторону.

Это заставило меня оторопеть от неожиданности.

— Вы уходите? — я без стеснения подлез к столу. — Как вы можете?

Катехизатор взглянул на меня, на мгновение сощурившись, но тут же признал.

— Я останусь верным своей роли. Нести основы своей веры, — серьезно произнес он. — Вчера мы одержали победу, но в битве, а не в войне. Чтобы выиграть войну, нам нужно больше времени, людей, ресурсов.

— Вы не можете нас бросить. Не сейчас, когда люди поверили вам и приняли решение.

Цезарь недовольно кашлянул.

— Я и не бросаю. С вами остануться двое моих людей. А я попытаюсь найти способы, как обеспечить вас необходимым. Мы хотим организовать систему обеспечения и связи. К тому же, нужно решить вопрос с водой здесь. А чтобы заняться этими вопросами, я не могу сидеть, сложа руки.

Может быть, в его словах был смысл и звучал он убедительно. Для меня это все равно было предательством. Легионеры могли заявиться к нам в любой момент. И кто поможет нам с ними сладить?

— Я вернусь, как только будет возможность, — продолжал Катехизатор, уже вновь обращаясь к Цезарю. — Так скоро они не придут. Им не хватает людей. Скорее всего, перегрупперуются в коммунах Кряжа Гнёдуль, подтащат людей из Новой Скадии. Снова приведут с собой местных. А к этому времени у нас уже будет все необходимое. Придерживайтесь плана, и…

Это меня не успокоило. Хотелось кричать, угрожать, молить его остаться. Это бы ничего не поменяло. Цезарь, кажется, не был доволен, но не возражал, выслушивая Катехизатора.

Я развернулся и вышел на улицу. С серого неба вяло летели на землю снежные хлопья. Злость закипала внутри. Я проглотил ее, пусть и не без усилий.

В конце концов, Катехизатор никогда не обещал, что останется. Он говорил, что уйдет еще тогда, когда я спросил, почему его так называют. Каждый мог стать Катехизатором. Только я им становится не собирался. И не выбирал его в вожаки, хотя выбрал другого, кто жаждал быть как Катехизатор.

Почти бегом я бросился к дому Лодура.

Калитка оказалась отворена. Я толкнул ее, чтобы пройти через заснеженную тропинку до небольшого серого дома. Каменные плиты, покрывающие лестницу, были уже скошены и покрылись трещинами от старости, дверь с облупившейся краской просела. Я постучал, ответа не последовало. Долго ждать я не стал и почти сразу дернул ручку, едва не слетев с крыльца от того, что дверь распахнулась. Она тоже была не заперта. Я прошел во внутрь, внутри меня нарастало беспокойство.

— Лодур? — крикнул я в темный тихий коридор.

Ответа не последовало. Мне пришлось продолжить поиски. Я заглянул на кухню — самую большую комнату в доме — там оказалось пусто. Развернувшись, я едва не отскочил от испуга. В дверях стоял Ирса.

— Ты пришел, — вместо приветствия утвердил факт он.

— Где Лодур?

Ирса наклонил голову. Выглядел он неважно. Волосы спутаны, глаза потухшие, лицо посерело. Все в его виде и позе сквозило болезненностью. Парень никогда не отличался жизнерадостностью, но раньше я хотя бы мог с уверенностью заявить, что он здоров и чувствует себя вменяемо. Взгляд Ирсы блуждал по комнате, будто он пришел сюда что-то найти и никак не мог вспомнить, что именно.

— В комнате.

— А ты что тут делаешь?

Ирса проигнорировал мой вопрос, да и я не слишком нуждался в ответе. Он мог быть здесь, потому что не боялся попасться на глаза отцу, потому что Лодур нуждался в его поддержке или наоборот. Гораздо больше меня интересовала связь Ирсы и Вожака. Однако, я уже смирился, что от него самого ответов, видимо, никогда не получу.

— Помоги ему. У меня не получается, — вместо ответа попросил Ирса.

Он сдвинулся в сторону, когда я прошел мимо, но следом не пошел. Комната находилась в упадке. Хаос, такой выверено организованный в обычное время, теперь выглядел погромом. Листы бумаги рассыпались на полу, стопки книг были обрушены, ящики шкафов были выдернуты. Лодур сидел на полу у стола, уперевшись головой в колено, задумчиво перебирая пальцами порошок в крупных гранулах, высывавшийся из пакета рядом. Ирса не просил меня помочь ему с планом, потому что было очевидно, никакого плана у Лодура не было. Он вовсе не собирался поразить всех своим появлением, вселить надежду, утешить тревоги. Гибель земляков оказала на него гораздо более серьезное влияние, чем ожидалось. Я здорово пожалел, что не попросил Турид отправиться со мной. Лодуру, кажется, стоило поговорить о произошедшем.

В нос ударил едкий кисловатый запах аммиака, спровоцировав кашель, вызывая головную боль. Сначала мне пришлось открыть окно, чтобы не задохнуться.

— Вставай, — попросил я Лодура, когда остановился подле него. Запах был невыносим. Я опустил голову, чтобы осознать, что он разносится от пакета с гранулами и пихнул его ногой. — Ты что, решил отравиться селитрой? Откуда она у тебя?

Лодур меня не послушал. Вряд ли вообще слышал и замечал. Продолжал таращиться в пустоту перед собой.

— Катехизатор уходит, — поделился я с ним. — Но фюльке Скёльдских гор сдаваться не намерена. Цезарь и остальные конунги провели собрание. Люди выбрали сражаться. А Катехизатор уходит. В тот момент, когда нам больше всего нужна поддержка.

Лодур и на это не отреагировал.

— Где твоя мать и Амадей?

Лодур продолжал меня игнорировать. Я присел перед ним и потряс за плечо. Наконец он дернулся, моргнул и сбросил мою руку. Пришлось повторить вопрос.

— Не знаю. Должно быть у Сверра, — Лодур запнулся и сипло выдохнул, — они ведь… близко общаются.

Видеть в его в таком состоянии было немыслимо. Кто угодно мог скорбеть, только не Лодур. Он всегда с равнодушием относился ко смерти, даже если речь шла о тех, кого он непосредственно знал. Потеряв отца и сестру, Лодуру удалось принять кончину окружающих как неизменный процесс жизни. «Смерть нельзя обмануть, только примириться,» — как-то процитировал он. Гибель бунтовщиков не должна была сказаться на нем так сильно. Настолько, что Лодур вмиг утратил свои подвижность и громкость. Теперь он и сам казался мне мертвым.

Это меня разозлило. «После погорюем,» — сказал мне Греттир после бойни, и это «после» еще не наступило, если вообще когда-нибудь наступит.

— Вставай, — сказал я тверже, — у нас нет на это времени. Ты нужен людям.

Лодур лишь качнул головой. Тогда я взял его за локоть и рванул, чтобы привести в чувство.

— Ты это начал, — продолжил я, когда это не сработало. — Так продолжи. Один Цезарь не справится. Катехизатор уйдет. Остался ты.

— Это моя вина, — неожиданно заявил Лодур, обхватывая себя руками. — Из-за меня… из-за меня они все погибли. Нужно было сдаться. Нужно было…

— А какая уже разница? — перебил я лепет, — ничего не воротишь. Ты сам говорил, что будут жертвы. Рано или поздно это бы произошло. Что теперь? Ты сдашься? А как же твои слова, речи, планы? Будешь просто сидеть тут после всего, что сделал?

— Я ничем не отличаюсь от Содружества.

Я нахмурился, собирая слова. Ну что за бредни? Он убил всех этих людей не своими руками. Он никогда не делал никому зла специально.

И тут я опустил глаза на порошок, рассыпанный на полу. И все понял. Почему здесь лежала селитра, почему Лодур не торопился искать виноватого в подрыве подонапорной башни.

— Это сделал ты, — заключил я. — Это ты обрушил башню.

Молчание Лодура сказало мне больше, чем его согласие. Мрак, молчащий до этого момента, вскинулся внутри. Я накинулся на парня, схватил за края кардигана и повалил на пол, приложив затылком об землю. Лодур зашипел от боли, вцепившись в мои руки.

— Скажи это, — рявкнул я, еще раз впечатывая его в пол, — Скажи!

— Отцепись… — Лодур попытался ткнуть меня в подбородок. Мне даже не потребовалось прикладывать силу, чтобы отбить его руку и самому ударить его по лицу.

Лодур взвизгнул от боли и неожиданности. Это меня не отрезвило. Хотелось вцепиться его горло, избить до полусмерти, затолкать в него весь остаток проклятой селитры, заставить его пожалеть в сто крат больше, чем он сожалел сейчас.

— Да, — наконец прохрипел он.

— Остановись.

Я повернулся на звук голоса. В комнате оказался Ирса, и я понятия не имел, как долго он здесь находился. Он не делал попыток приблизится, не пытался расцепить. Только стоял, беспомощно глядя на нас.

— Остановись, — он почти умолял глухим и дрожащим голосом. — Не убивай его. Я тоже виноват. И я в этом участвовал.

Плевать, я могу справиться с ними обоими. Лодур был слабее, а Ирса никогда не давал сдачи. И это будет правильным. Я пошел за Лодуром, я доверял ему, я верил каждому его слову. А он и вправду был ничем не лучше Содружества. Мрак утробно рычал и я слышал свой рык ему в тон.

Но все же ослабил хватку. Отпустил руки и поднялся на ноги. Лодур закашлял, сипло вздыхая, прижимая ладонь к рассеченной губе. Ирса осторожно попятился назад, видимо думая, что теперь и ему достанется.

— Зачем вы это сделали?

Ирса забегал глазами по комнате. Я придвинулся ближе, заставляя его попятиться.

— Зачем? — я уже не столько говорил, сколько рычал.

— Потому что тогда это казалось единственным выходом, — ответил мне Лодур, — Нам нужно было заставить людей прислушаться. Доказать на практике, что Содружество не придет на помощь в час нужды. Я знал, что даже если бы пропретор желал нам помочь, у него не будет возможности это сделать, потому что трибы зависят от центуриев, а те все деньги спускают на подавление мятежа.

— И поэтому ты решил взорвать водонапорную башню? — я вновь обернулся к нему. Лодур не вставал, хотя и не выглядел загнанным в угол, как Ирса. — Ты хоть представляешь, сколько людей пострадало из-за тебя? Что мы все будем вынуждены прожить зиму без воды? А сколько человек осталось без дома из-за потопа? А что насчет самого взрыва? Он мог погубить гораздо больше, чем солдаты!

— Это было единственным возможным решением, — промямлил Ирса. — Иначе это бы продолжалось вечность. Мы не хотели никому вредить. Я все рассчитал, видишь? Поэтому у нас и осталась селитра, мы не рисковали понапрасну. Никто ведь не погиб во время взрыва. В порту стоял грузовой корабль с селитрой, и мы…

— Вы последние отморозки, — закончил я.

Лодур не пытался сопротивляться. Ирса закрыл глаза и зажмурился. Меня колотило от злости. Я мог принять поступок Катехизатора. Но не их.

Все с самого начала было ошибкой.

— А медведи? — спросил я. — Вы с этим связаны?

Я не оборачивался к Лодуру, пристально глядя на Ирсу. Если он что-то знал, он бы чем-нибудь выдал себя. Он лишь изумленно уставился на меня.

— Нет. Как…

— Каким образом? Это никому не под силу, — глухо сказал Лодур. — Если бы мы знали, что вокруг бродят медведи, не стали так рисковать.

Я не хотел даже близко осознавать, что именно он хочет именно сказать. Злость смешивалась с обидной, мрак царапался, просясь сдаться и уступить место ярости. Мне так сильно хотелось ударить кого-нибудь из них снова, что я принялся наворачивать круги по комнате. Ирса усилием воли оставался на месте. Лодур не двигался.

Я вновь ошибся, и на этот раз хуже было некуда.

В действительности ли так? Ведь мое участие вновь бы ничего не решило. Ничего уже нельзя было исправить. Все что оставалось — смириться с происходящим.

Лодур был нашим огнем. Пламенем, которое бушевало в самую лютую метель. И я позволил себя обжечь. Сейчас оно затухало, сгибаемое чувством вины. Ожег же никогда не пройдет, он останется, навечно напоминая об ошибках. Так же, как и отметина черного дерева на руке. Я сжал и разжал пальцы. Смерть уже долгое время была моей спутницей. Вчера она избрала других, но очень скоро выбор может пасть и на меня. Я не мог умереть сегодня. Ни сегодня, ни в ближайшее время.

Вожак, за которым я пошел, не оправдал ожиданий. И все же я не мог оставить свою стаю.

— Поднимайся, — произнес я, а затем резко кинулся к Лодуру. Тот выставил руки, чтобы защититься, я ухватил его за них и дернул наверх. Ирса позади издал возглас протеста. — Хватит себя жалеть. У тебя нет на это права. Это ты во всем виноват.

Лодур не опустил глаз. Ему хотя бы хватило мужества выдержать мое обвинение.

— Так неси за это ответственность.

— Хочешь, чтобы я сдался Цезарю? Содружеству? — спросил Лодур.

— Нет. Это будет побегом. Ты должен сделать что-то похуже. Ты должен продолжить сражаться.

Лодур непонимающе нахмурился.

— Все эти люди будут мертвы, — мой голос даже не дрогнул. — Твоя мать, мои родители, отец Ирсы, Цезарь, Клеитос, Турид и Фьор, все до последнего в нашей фюльке. Вопрос только, где и когда из заберет смерть.

Лодур продолжал смотреть на меня с хмурым выражением лица. Это он был мастером убеждений, а не я.

— Никто не собирался восставать против Содружества. Но такие как ты и Катехизатор заставили нас это сделать. Сражайся или умри, когда прикажут, вот и весь выбор, что теперь у нас есть. Дальше отступать некуда. Ты уже возложил на себя ответственность, так теперь возьми себя в руки и исполни обещанное.

После длинной паузы Лодур слабо скривился.

— Твои слова не слишком-то успокаивают, знаешь ли.

— А я здесь не для того, чтобы тебя успокаивать. Люди пошли за тобой, они доверились тебе. Я доверился. И если в тебе есть хоть капля человечности, ты будешь стоять и смотреть на все смерти, надеясь, что у нас есть шанс на победу и умрешь, если мы потерпим поражение. Потому что люди в тебя поверили.

Лодур сокрушенно покачал головой, поджимая губы, отчего его лицо приобрело скорбное выражение.

— Не уверен, что во мне столько же веры в людей, сколько у тебя. Когда упал первый солдат… когда все поняли, что нужно стрелять… я не был готов. А это только начало. Я не смогу вынести все это только потому, что люблю Фьордланд.

Пришлось сделать паузу, чтобы напомнить себе об этом. Это я был готов умереть за северян. Только потому, что мне казалось, так они того стоят. Я чувствовал к окружающим глубокую признательность — за то, что они вырастили меня, за то, что приняли, за то, что как бы много ссор и сплетен не было в коммуне, все стояли друг за друга горой. Лодур был другой. И следовало задуматься еще после его рассказа о прошлом.

— Так не делай это из-за любви. Сделай это из-за ненависти. Из-за мести. Ты говорил, что решил все изменить, когда твой отец и сестра оказались в могилах. Так измени. Заставь Содружество сделать то, о чем ты постоянно говоришь. Заставь его заплатить.

Лодур пристально вгляделся мне в глаза. Больше слов не находилось. Вместо этого я перешел к действиям. Потащил его к выходу, заставляя Ирсу шарахнуться в сторону.

— Иди и сделай что-нибудь. Придумай речь, предстань перед людьми, покайся в собственной глупости, заставь их вновь взяться за оружие. Найди в себе силы, чтобы перестань быть никчемным трусом.

— Как я смогу это сделать? — Лодур шел за мной, едва переставляя ноги.

— Не моя забота, — ядовито выплюнул я, не оборачиваясь. — Сам разберешься.

Ирса следовал за нами молчаливой тенью. На него я тоже злился, хотя подорвать башню было явно не его идеей. Он лишь был исполнителем. Ирса всеми силами пытался сбежать отсюда. Неудивительно, что он ухватился за первую протянутую руку. Вот и сейчас Ирсе оставалось только подчиняться. Это заставляло чувствовать едва ли не омерзение. Он действительно не врал, когда говорил, что ему плевать на остальных. Все поставлено на кон ради цели.

— А что будешь делать ты? — спросил Лодур, когда я отпустил его в узкой прихожей.

— Тебя это не касается, — огрызнулся я, а затем взял его за ворот и притянул к себе, оказавшись нос к носу. — Только уясни последнее. Если ты еще раз впадешь в уныние, попробуешь сбежать от ответственности или подчинишься спеси, оставляя остальных в опасности, можешь больше не боятся Содружества. Потому что я убью тебя. Клянусь, Лодур, убью. И сделаю это куда более болезненно, чем просто выпущу пулю в лоб. Так что если в какой-то момент тебе может не хватить храбрости, может хватит страха за свою жизнь.

— Ты меня не убьешь, — заявил Лодур.

Голос его дрогнул неуверенностью. Я отпустил его, скалясь.

— Вот и проверишь. Во мне много веры, так что не растрачивай ее за зря. Одевайся и живо иди к Цезарю.

Боясь, что он передумает, я следил за тем, как он надевает куртку и шнурует сапоги. Сам его вид мне теперь был неприятен. Ирса оделся следом. Я повел их к дому Гуннрефр, как под конвоем. Только тогда, когда Турид открыла дверь и подтвердила, что Цезарь на месте, я мог спокойно уйти.

Тридцать два

В ту ночь мне приснился сон. Запах лесных соцветий и голос журчащих ручьев. Под моими лапами стелился вязкий весенний дерн, сминались насыщаемые цветом весны колосья, шуршали еще не успевшие перегнить листья. А потом я сбросил серую шкуру, выбрался из звериного нутра, поднялся на задние ноги и шел уже так, обнаженный. Ветер трепал чресла, камни царапали ступни, я шел и смеялся. За мной шли сотни моих братьев и сестер, кто-то из них стоял на двух ногах, кто-то на четырех. Мы вели хороводы и взывали песней, углубляясь в чащу темнее самой темной ночи. Гул наших шагов обратился ратными барабанами, и меч ударялся о меч, и трое людей, что выбрали ими не быть, тянули руки к тому, кто никогда человеком и не был. Нити прялки ткали единое полотно.

— Я поживу с Греттиром и Арвёстом пару дней.

Отец не обернулся на меня. Продолжил копать, забрасывая снег с брусчатки перед домом на сугроб. Я подождал, но быстро понял, что он не собирается ничего говорить.

— Я ошибался. В этой затее, в Лодуре, во всем. Теперь уже поздно. Поэтому я буду делать, что мне по силам. Я знаю, что ты никогда не простишь меня. И знаю, как тебе больно и тяжело. Потому что я болею, потому что я решил в участвовать восстании. Люди погибли, и это моя вина. От этого тебе тоже больно, потому что однажды из-за тебя тоже гибли люди. Ты не хотел этого, не хотел и я. Только не надо винить себя из-за меня. Ты был хорошим отцом, ты дал мне все, что мог и даже больше. Я сам отвечаю за свои поступки. Можешь ничего не отвечать. Фрисур обещал позаботиться о вас, пока меня нет.

Сказав это, я двинулся к калитке. Ничего страшного, даже если он никогда больше со мной не заговорит. Это ведь не мешало быть с ним искренним.

— Я тоже.

Отец поднял голову, когда я обернулся на него.

— Я тоже ошибался, — закончил отец. — Когда обвинял тебя одного. Мы все виноваты. В случившемся или в том, что долго тянули. Тут как посмотреть.

Я взялся за дверцу калитки. Отец потер бороду тыльной стороной ладони.

— После восстания в Восточной Коалиции я не знал, как дальше жить. Там все было разрушено. Не знаю и теперь. Все, чего я хочу, это того, чтобы это никогда не повторялось на здесь. И чтобы ты никогда не оказывался на моем месте.

Я уже жил с этим. Не я сам, но та моя часть, которая была навечно связана с лесом, знала, какого это.

— Не задерживайся у них надолго, — попросил меня отец. — И следи за своим состоянием. Если что я приеду, заберу тебя.

Он отвернулся. Этого было более, чем достаточно. От его слов защемило в груди. Он мог ненавидеть меня, мою упрямство, непослушание или безрассудство. И все же всегда оставался мне отцом.

Я не пошел к Греттиру и Арвёсту. До этого мне нужно было совершить еще одно признание.

Гилленриг, семья Клеитоса, разительно отличалась от остальных. Их двор был чист, в то время как дворы остальных были завалены всякой всячиной. Они не держали ни птиц, ни овец, ни коз ни другую живность. Никто здесь не тратил денег и времени на облицовку дома природным камнем, а отец Клеитоса делал это с охотой. И семья была под стать — именно такую, вероятно, представляли себе южане, когда речь заходила сливках общества севера: трудолюбивый отец, хозяйка мать и их приятный во всех отношениях сын. Они переехали сюда из южной части Фьордланда из-за работы отца Клеитоса; выдающийся конструктор, приглашенный чтобы развивать здесь промышленность.

В детстве я столько времени провел у Турид с Фьором, что знал их дом как собственный. Я знал, что где лежит, когда все отходят ко сну, когда следует латать крышу и как следует разжигать камин, сложенный на манер восточных земель. Цезарь и Рекюр воспринимали мое присутствие в их доме как само собой разумеющееся. С родителями Клеитоса все было по-другому. Мне казалось, я никому из них не нравлюсь.

Я постучал в массивную дверь, ладно приложенную к косяку. Отец Клеитоса, Лейв, пропустил меня во внутрь, вежливо улыбаясь. Его мать из зала спросила, кто пришел, и мне пришлось поздороваться. Только потом, после краткого диалога, наполненного соседским дружелюбием с щепоткой неодобрения, которое сквозило в словах супругов Гилленриг, Клеитос показался в пролете лестницы со второго этажа.

— Тебе лучше? — осведомился Клеитос, пожимая мне руку, когда я поднялся к нему. — А зачем оделся так тепло? Куда-то собираешься?

— Да, мне нужно будет уйти в лес.

— Опять? — Клеитос не скрывал своего расстройства. — Ты уверен, что сейчас хорошее время?

— Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Клеитос удивленно вскинул брови, а я пожалел, что сказал невпопад. Мы прошли в его комнату. Она была похожа на него и дом в равной степени: такая же светлая, просторная и убранная. Вместе с тем в ней было капельку больше цветов — лоскутное одеяло, зеленые листья растений на подоконнике и несколько забавных почтовых открыток, которые он развешивал на стене, подобно памятным фотографиям.

Клеитос закрыл за мной дверь и сел на свою просторную кровать, на которой мог бы уместиться даже Волк. Я садиться не спешил.

— Что-то случилось? — спросил Клеитос, встревоженно хмурясь.

Много чего случилось. Например, Лодур оказался не таким уж хорошим лидером, как я думал. Катехизатор уходил проповедовать о восстании в другие фюльке. Разговор с отцом вышел куда лучше, чем я планировал.

Я мог заговорить о чем угодно. Только не сейчас. Потому что тянуть больше не было возможности. Сердце в груди стучало так громко, что я был уверен, Клеитос вот-вот услышит. Все тело сковала едва ощутимая дрожь. Это надо было сделать. Я глубоко вдохнул и выдохнул. Совершенно не зная, с чего начать. Стоит ли его подготовить? А как я смогу это сделать?

— Мне давно следовало тебе рассказать, — начал я. — Но я трус. У меня никогда не хватало решительности.

Клеитос не отвесил какую-нибудь шутку и не улыбнулся. Оставался сидеть, молча и пристально глядя на меня.

Тогда я совершил самый эгоистичный поступок из возможных. Я мог говорить еще добрый час, толку в этом не было. Поэтому я просто задрал рукав свитера, демонстрируя Клеитосу вязь черных вен на правой руке.

— Я болен черным деревом, — вот и все, что мне осталось сказать.

Облегчения я не почувствовал. Клеитос не двинулся. Не бросился ко мне, не задал ни вопроса, не стал кричать. И на ступор это тоже не было похоже. Он тяжело вздохнул, его зеленоватые глаза затянула вуаль скорби и печали.

— Я знаю, — через целую бесконечность пробормотал Клеитос. — Давно знаю.

Я растерянно опустил руку. Мне захотелось, чтобы он снова повторил свои слова, потому что я не был уверен, что правильно расслышал.

— Ты знал? И давно? Откуда?

Клеитос прочистил горло, поскреб пальцем ноготь другого пальца.

— Помнишь тот день, когда ты встретил Конфедератов у дороги? С утра ты упрашивал меня не идти в департамент. Я все равно пошел. Выдавать документацию о других запрещено, но Марне поделилась со мной. Она же знает, что мы дружим. Тогда я и узнал.

— Почему ты мне ничего не сказал? — непонимающе спросил я.

— А почему ты ничего не сказал мне?

Клеитос похлопал рядом с собой, приглашая меня присесть. Я не был уверен, что смогу сейчас усидеть на месте, и все же опустился на другой край кровати.

— Сначала я не поверил. «Этого ведь не могло случиться,» — подумалось мне. Ял болен черным деревом. Здесь какая-то ошибка. А потом у меня наконец-то открылись глаза. Твои вечные пропажи, то, что ты не ходил со мной на работу, то, что ты уволился с фабрики. Ты уехал из коммуны на добрые три недели, объясняя это поездкой к родственникам, но родители твои остались здесь. Иногда жаловался на мигрени и бессонницу. Мне казалось, это может быть что угодно, кроме черного дерева. Я… не знаю, что я чувствовал, — Клеитос еще раз вздохнул, не смотря на меня. — Может быть, я был в отчаянии. Или скорбел. И здорово на злился. На тебя, на себя, да на всех подряд. Я хотел тут же пойти к тебе и потребовать объяснений. Только понял, что должна быть какая-то причина, почему ты ничего не сказал. И я решил подождать. Очень скоро до меня дошло, что никто этого не знает. Да и тебе хуже не становилось. Тогда я снова подумал, что это ошибка. Глупая шутка или вроде того. Бумаги спутались. Но теперь я видел признаки болезни и не мог их развидеть. К тому времени я уже порылся в библиотеке, чтобы побольше узнать о черном дереве. А ты все молчал и молчал. Я уж решил, никогда не признаешься. Но почему ты ничего не говорил? Почему сказал теперь?

Все вышло не так, как я планировал. Я был готов к чему угодно, но не к этому. Клеитос знал. Более того, он сохранил мой секрет. Знал, и все это время и виду не подавал.

Стало тошно. Все это время, стараясь уберечь его, я делал только хуже.

— Мне не хотелось тебя расстраивать, — тихо признался я. — Было страшно. Потому что я не хотел, чтобы ты относился ко мне иначе. Или чтобы тебя это мучило. Так же, как и остальных.

— Это и так меня мучило. Даже когда я не знал. То, что ты вечно где-то пропадаешь, отшучиваешься и становишься все более замкнутым и молчаливым. Я думал, может, ты недостаточно мне доверяешь. Иногда мне казалось, что ты сказал всем. Кроме меня. Поэтому я и не признался, что знаю. И не собирался помогать, когда ты пытался сказать мне.

Слов не находилось. Здорово же я его обидел. Все время метался от леса к людям, пытался помочь всем, чем могу, отстаивал мнения и поддерживал восстание. А Клеитосу в это время оставалось стоять в стороне и наблюдать, ощущая себя преданным.

— Прости, — мой голос звучал задушенно. — Я очень… очень перед тобой виноват.

Клеитос ничего не ответил. Долго сидел, опустив взгляд. А потом внезапно повернулся и обнял меня за плечи.

— Ты же все равно мне сказал. А время, чтобы горевать и обижаться, уже ушло.

Мы посидели так немного. Я был таким глупцом. Все это время Клеитос был рядом, а я так и не мог с ним объясниться. Если бы я нашел в себе храбрости признаться, мне бы давно стало легче. Ему бы стало легче. Но я тянул и тянул, будто бы мое выжидание могло что-то исправить.

— Я сожалею, что не сказал тебе раньше.

— Я тоже, — Клеитос отпустил меня и слабо улыбнулся, похлопав по плечу.

Глаза его влажно блестели в сером свете комнаты. Я смотрел в его лицо. Клеитос изо всех сил старался не поддаваться печали. Ни тогда, на площади после бойни, ни даже сейчас. Он не выдал мой секрет, не стал таить обиды. Может быть, я ошибался в Лодуре или Фьоре. Но в Клеитосе — никогда.

— Хорошо, — согласился я, — тогда слушай.

Тогда я рассказал ему все. То, чего еще никогда никому не рассказывал. Я поведал о том, как заболел и о времени в больнице. О первой встрече с Волком, о его ране и ужасе, смешанным с болезненным интересом, когда я понял, что он понимает меня, а я — его. О пугающих снах и лесе. О Хозяйке, Вожаке, знакомстве с Бурой. О медведе, которого мы убили с Греттиром и Арвёстом, о разговорах с Лодуром, признании Фьора. О Мраке, о древней песни, о Кайсе и ее находках. Даже о том, что я подозреваю Ирсу, сам не знаю в чем. Не рассказал только о виновности Лодура. Потому что это был не мой секрет, и я не властен им делиться. Я все говорил, говорил и говорил. Солнце медленно сползало с небосвода к горизонту. Клеитос слушал, изредка задавая вопросы и подбадривая, когда я спотыкался.

— Вот теперь ты знаешь все, — в конце концов закончил я.

Клеитос оставался молчалив, хмурясь на фотокарточки, развешанные на стене.

— Да, может быть, я сумасшедший. Черное дерево повредило мой рассудок. Или я все это выдумал. Я знаю, звучит как безумие. Но это реальность, в которой я живу. Сам долгое время думал, что свихнулся. И все же доктор Йофур сказал, что не только я жаловался на нечто, зовущее в лес. Кайса точно знала, где меня искать. И…

— Я тебе верю, — перебил меня Клеитос, обращая ко мне взгляд. — Это все… трудно, но я тебе верю. Хотя бы потому, что тебе бы не хватило фантазии такое выдумать.

Он успокаивающе улыбнулся.

— К тому же, ты болеешь довольно давно. Именно это меня смутило. Болеющие черным деревом не могут так долго скрывать свое состояние. По тебе было видно, что не все в порядке. И все-таки ты оставался на ногах. Этому должно было быть какое-то объяснение. Только я бы никогда не подумал о подобном.

Вот теперь пришло облегчение. Я так долго лгал и умалчивал, что это становилось мучительным. А теперь стало так легко и спокойно, как никогда не было. Черное дерево, лес, надвигающаяся война, даже моя скорая смерть — все это оказалось неважным. Не таким опасным, угрожающим, пугающим. Стало казаться, что с этим можно справиться. С трудом, но можно.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— И что теперь ты собираешься делать? Отправишься в лес, чтобы встретиться с Кайсой? Мне пойти с тобой?

Я покачал головой.

— Нет, это слишком опасно. Кайса — подготовленный скарабей, а я как-нибудь справлюсь, меня учили выживать в стужах. Но ты никогда не заходил в лес так далеко.

Клеитос втянул голову в плечи, кивнул с сожалением.

— Ты прав. Я буду вам обузой. Тогда что я могу сделать?

Мне захотелось обнять его снова. Клеитос уже нисколько на меня не злился. Даже если он до конца не верил моим словам, все равно пытался помочь.

— Пригляди за остальными. Береги себя. Когда я вернусь, я расскажу, что мы нашли. А там посмотрим.

Пора было уходить. Клеитос проводил меня до калитки и протянул руку. Я пожал ее, ощущая радость и тепло. Чтобы ни случилось, у меня был друг. И он всегда был готов помочь мне, как бы я себя не вел. Разве этого было недостаточно?

— Если солдаты вернуться и все пойдет не так, не рискуй. Попробуй увести семью глубже в лес, — посоветовал я, хотя не был уверен, что так будет безопаснее.

— Не волнуйся. Как-нибудь справимся, — Клеитос отпустил мою руку. — Только возвращайся скорее.

— Спасибо. За все.

Клеитос улыбнулся мне на прощание и еще долго оставался у калитки, провожая меня взглядом.

Я явился к Греттиру и Арвёсту ближе к вечеру. Попросил их пустить меня переночевать. Они впустили меня без лишних вопросов. Весь вечер мы просидели в их маленьком доме. Пахло рыбой и сухоцветами. Они переругались обо всем на свете, а я пытался допить горячую брагу, которая никак не заканчивалась, потому что Греттир так и норовил подлить мне еще, убеждая, что иначе во время сна я околею.

Ночью мне ничего не снилось.

А едва занялся рассвет, я поднялся, собрав свои вещи и вышел в морозное стылое утро. Горные пики скребли затянутое облачной ватой небо, туман растекался холстиной над морем. Вокруг меня привычно шуршала чащоба, гогоча криками далеких птиц, шелестом шагов спрятавшихся меж стволами зверей, переливаясь песней. Снег скрежетал под ногами ледяной коркой, мороз обкусывал лицо. Я сотнями раз видел этот пейзаж. И он оставался самым удивительно близким и родным, сколько бы я на него не смотрел.

Мрак вился следом, нашептывая дорогу. Вниз по склону, свернуть в волчьи тропы, пройдя через косогор и сугробы. Где-то там, у опушки, меня дожидалась Кайса, и глубоко в чаще, подобно старым костям, был зарыт секрет, который предстояло явить на свет. Где-то там, за холмами и укрюченами, бродил Вожак, ведя за собой братьев и сестер, облаченных в разноцветные шкуры, глаза у которых оставались человеческими. Где-то там, за изнанкой леса, следила за всеми нами Хозяйка, заботливо раскручивая ленты дорог и пряча за ветвями от любопытных глаз.

И я шел по тропе, углубляясь все дальше в лес, следуя за песней, древнее гор и старше слов, велящей мне отыскать свой путь.

Даже если он был мглист и запутан, стелился вереницей тайн и чужих вещих снов.