Волчонок

Часть I. Ребёнок без прошлого. Глава I

Жарким летним днём в медчасти Триестской тюрьмы, где содержались беременные и только что родившие преступницы, было шумно. Медсёстры занимались новорождённым мальчиком — осматривали, обрабатывали пуповинку, пеленали.

— Да, не повезло парнишке, — с сожалением сказала молодая медсестра. — Вроде бы всем хорош, крепкий такой… А с рождения сиротой остался.

— Вот так всегда, — проворчала старшая медсестра. — Мамаша не думала, когда убивала, а мальчишке теперь отвечать за неё.

Она заколола булавками серое казённое одеяльце на малыше и отдала его своей подчинённой. Та замерла, задумчиво глядя на крошечное личико.

— Ну, чего стоишь, Фрида? Давай, неси его в кроватку!

Молодая медсестра спросила, явно пересиливая себя:

— А может, отнести его матери, чтоб покормила?

— С ума сошла? — гневно воскликнула сестра-начальница. — Она — убийца, таких я к детям на пушечный выстрел не подпущу! Да ещё с той бешеной мадьяркой сдружилась. Та своего новорождённого ребёнка на морозе бросила! И этого прибьёт, подвернись он ей только под руку. Так что, не вздумай!

Фрида согласно кивнула и отнесла малыша в детскую палату. А потом села на кушетку и погрузилась в свои мысли. Раньше она и не думала, что работать в тюрьме настолько тяжело. Она была женой солдата, переведённого сюда по службе. Чтобы быть ближе к мужу, Фрида устроилась в тюремную медчасть, где помогала беременным и только что родившим преступницам.

Иногда молодой медсестре казалось, что работа отнимает у неё все силы. Ей было жалко детей, оставшихся сиротами при живых родителях. Не всех могли забрать родственники, поэтому ни в чём не повинные малыши были обречены на одиночество. Вот и этот мальчик — лишь очередной малолетний горемыка.

«Некому его забрать. И усыновить никто не захочет», — с тоской думала Фрида, не замечая, как на глаза сами собой набегают слёзы.

Конечно, тайну усыновления можно сохранить. Но это так сложно! Слухи распространяются со скоростью лесного пожара. Людей мёдом не корми, а дай посплетничать о чужих грехах. Достаточно одному проболтаться, что мать мальчика — убийца, и его судьба навеки будет исковеркана.

Когда Фриду одолевали такие мысли, она впадала в отчаяние и хотела уволиться. Невыносимо было думать о судьбе этих детей, с самого рождения ставших лишними на белом свете. Кому-то ещё повезёт, если мамаша отсидит срок и пожелает забрать свою кровинку из приюта. Но есть малыши, которым матери никогда не дождаться.

Молодой мадьярке, которую упоминала старшая медсестра, дали пятнадцать лет за то, что она бросила своего ребёнка умирать на морозе. Её соседке по койке присуждён пожизненный срок. Но если мадьярка производила впечатление настоящего демона, вторая никак не походила на убийцу. С виду — обычная девушка, ни с кем не ссорится, грубого слова от неё не услышишь.

Мадьярка по имени Каталин пугала персонал агрессивным поведением. Когда её спрашивали, за что сидит, она криво усмехалась и отпускала какую-нибудь недобрую шуточку. Не проходило и дня, чтобы она не затеяла с кем-нибудь свары. Дралась мадьярка, как безумная — пускала в ход кулаки, коленки, ногти. Однажды она насквозь прокусила ладонь своей противнице.

— Зачем ты с ней сцепилась? — упрекнула потерпевшую тюремщица, разнимавшая драку. — Она же человека убила!

— Не человека, не человека! — шипела Каталин, сжимая кулаки. — Я убила выродка, монстра! Меня никто не послушал! Выродок оказался важнее живого человека!

Медсёстры побаивались Каталин и старались лишний раз не связываться с ней. А сейчас, проходя мимо коек, Фрида услышала, как мадьярка говорит соседке с ледяным спокойствием:

— Как принесут сосунка, просто сверни ему голову, и всё! Только не говори, что ты такого раньше не делала. Все знают — ты за убийство сидишь!

Фрида бросила презрительный взгляд на мадьярку и отправилась дальше по своим делам. Она уже привыкла к таким разговорам заключённых. Женщины часто скандалили и дрались. Некоторые бились в истериках, когда у них отбирали новорождённых детей. Многие из них совсем не походили на преступниц. Фрида удивлялась, как эти женщины, самые обычные с виду, могли совершать злодейства.

Тем страшнее было думать о судьбе новорождённого мальчика, мать которого уже никогда не выйдет из тюрьмы. Фрида с тоской думала, что его отправят в приют. Да, там сироту ждут кров, пища и уход. Но никто не будет любить его, никто не споёт колыбельную на ночь, никто не прижмёт к груди.

А когда малыш подрастёт, другие дети станут дразнить его: «Выродок! Выродок!». От вечных унижений он вырастет озлобленным. Может, и сам станет убийцей… Сама не заметив того, Фрида расплакалась.

— Чего ревёшь? — грубо окликнула её другая медсестра. — Нечего их жалеть. Все они твари бессердечные. Ты им угождаешь по-всякому, а они потом тебя прибьют втихаря!

Возможно, со временем чувства Фриды притупились бы, но сейчас, из-за молодости и врождённого человеколюбия, медсестра жалела преступниц и их детей. И когда рождался очередной ребёнок, которого некому было забрать, Фрида шептала про себя: «Бедняжка, теперь ему всю жизнь мучиться с этим клеймом».

Прошло несколько дней. В одной из палат плакала молодая женщина, а Каталин, её соседка, грубовато утешала:

— Ну, чего разревелась? Радуйся, что забрали это отродье! Не придётся руки пачкать. Там, в приюте, кто-нибудь из нянек придушит его, чтобы не возиться. Полиция даже искать не станет.

— Заткнись!!! — завопила вдруг плачущая девушка. — Я тебе сейчас все волосы выдеру!

Вскочив с кровати, она и в самом деле вцепилась в непричёсанные кудри мадьярки и начала яростно таскать из стороны в сторону.

— Эй, ты чего? — завопила Каталин. — Ай! Отпусти, скотина!

Она пыталась лягнуть свою противницу ногой, царапала ей запястья. Но та держалась за волосы мадьярки мёртвой хваткой.

— Ничего ты не понимаешь, овца тупая! — шипела девушка. — Бросила бедное дитя помирать на морозе, думаешь, и я такая же душегубка?

— Ты ещё хуже — вырываясь, хрипела Каталин. — Мне-то пятнашку дали, а ты только вперёд ногами на волю выйдешь!

— Тем лучше! Мне терять нечего! — кричала пожизненно осуждённая.

Но тут мадьярка, наконец, высвободилась и со всей силы ударила противницу кулаком в лицо. Та отлетела к стене и, вопя от боли, бросилась на Каталин. Чтобы разнять дерущихся, пришлось вызвать конвой.

— Опять эта мадьярка! — вздыхала сестра-начальница. — Придётся её в другую палату перевести или уже выписать.

Тем временем медсестра Фрида ехала в карете в сопровождении врача, держа на руках новорождённого мальчика, завёрнутого в серое тюремное одеяло. Их путь лежал в приют, где ребёнку предстояло отныне жить.Там мальчик получил имя и фамилию — Франц Нойманн. В графе «родители» у него стоял прочерк.

Фрида просила персонал приюта сохранить в тайне, что мать малыша — убийца, оформить его, как подкидыша. Начальник пообещал исполнить её просьбу, но его заверения не слишком успокоили медсестру. Вернувшись в медчасть, она не переставала думать о несчастном ребёнке, не могла отогнать от себя мысль, что ему придётся жить с позорным прозвищем «сын убийцы».

Глава II

День ото дня медсестру все больше поглощали беспокойные мысли о мальчике. Даже дома за ужином муж замечал отвлечённый взгляд Фриды. Бывало, что заварка из белого пузатого чайника с голубой росписью лилась через края изящных чашек, подаренных молодой семье на свадьбу. А глаза Фриды смотрели сквозь пелену пара в никуда.

— С тобой все в порядке, дорогая? Ты сама не своя в последнее время, — не выдержав, спросил муж.

В ответ молодая женщина лишь вздрогнула, словно проснулась от долгого сна. Но ничего не ответила.

— Что тебя тревожит? — продолжил беспокойные расспросы солдат.

Фрида тяжело вздохнула. И, немного помолчав, ответила с горечью в дрожащем голосе:

— Франц…

От такого ответа мужчина аж поперхнулся сладким чаем и уронил на стол белую чашку. Выпучив глаза, он долго кашлял, а потом с подозрением уставился на Фриду.

— Что ещё за Франц? — хрипло спросил солдат, всё ещё чувствуя в горле раздражение от терпкого чая.

В воздухе повисло напряжение. Глаза мужчины выражали недоумение и злость. Он вопросительно смотрел жену, но не мог подобрать слова. Фрида опередила его.

— Франц — это мальчик, которого я отвезла в приют. Недавно я принимала роды у его матери. Помнишь, я тебе рассказывала?

Повисла неловкая пауза. Муж виновато отвёл глаза в сторону. Потом с облегчением вздохнул и пошёл к раковине за тряпкой. Вытирая со стола пролитый чай, он пробормотал:

— Эта та, из Тироля? Кажется, осуждена за убийство. Читал я про неё в газете…

Голос его звучал задумчиво и недовольно.

— Таких надо на месте убивать без всякой жалости. Я бы так и сделал, и пусть меня судят!

— Я не о ней думаю, а о ребёнке, — возразила Фрида. — Он-то ни в чём не виноват! Как подумаю, что он там один, маленький, и никто его не приласкает, никто не пожалеет…

Солдат отнёс тряпку и снова уселся за стол, недовольно сопя. Он не умел так эмоционально выражаться, как жена, но по любому вопросу имел твёрдое мнение.

— А чего там жалеть! Вырастет, и тоже пойдёт людей убивать. Разве ты не знаешь, что всё по крови передаётся — и таланты всякие, и злодейства.

— Вилли, дорогой, кровь — это не главное! — горячо заспорила Фрида. — Я прекрасно знаю твою позицию, но не поддерживаю её. С чего ты решил, что каждый ребёнок, рождённый в этих холодных стенах, станет преступником? Я уверена, что эти дети идут по стопам своих родителей, только потому, что им не хватает любви и ласки. У них нет мамы и отца, которые дают хорошее воспитание, учат добру. Им не хватает сильных и добрых людей. Например, таких, как… мы с тобой.

В конце своего монолога Фрида заговорила медленнее. Она не знала, чем ответит любимый мужчина. Но её не покидала надежда, что Вилли поймёт и поддержит.

— Ты с ума сошла?! — вскричал солдат, стукнув крепким кулаком по дубовой столешнице. — Ишь, чего вздумала! Чтобы я воспитывал бандитское отродье? Да ни за какие коврижки!

На глазах женщины блеснули слёзы. Вилли говорил так, словно приговорил её к расстрелу. Она никак не могла примириться с его жестоким решением.

Беседа закончилась, оставив супругов в растрёпанных чувствах. Вилли пошёл в спальню, улёгся в постель и почти сразу преувеличенно громко захрапел. Фрида осталась на кухне. Всхлипывая, она мыла посуду, а перед глазами её продолжало стоять личико маленького Франца, спящего невинным сном в сером шершавом одеяльце.

На следующий день, едва кончилась смена, Фрида тайком отправилась в приют.

Глава III

Весь вечер Фрида почти не разговаривала с мужем. Она надеялась, что Вильгельм всё-таки передумает, и разрешит ей забрать Франца из приюта. Но для этого требовалось бы время. Много времени. Иногда молодая женщина с досадой думала, что её муж чересчур упрям. Да, сложно ждать покладистости от военного! Но упрямство Вилли порой переходило все грани разумного.

Он крайне неохотно признавал свою неправоту, из-за чего в семье время от времени вспыхивали скандалы. Мог накричать, а потом стыдиться собственной несдержанности. В такие моменты Вилли напряжённо молчал, лишь лицевые мышцы его подрагивали. И в этот вечер он тоже не проронил ни слова.

Пару месяцев назад они обсуждали детей арестанток, по злой воле судьбы оказавшихся в приюте, поскольку их некому было забрать.

— Дети не должны страдать за грехи родителей, — говорила Фрида.

— Ну да… Вот только чем думали их мамаши, когда шли на преступление? — презрительно отвечал Вилли.

— А дети тут при чём? — спрашивала Фрида. — Что же теперь, утопить их, как лишних котят? Или камнями забить?

Тяжко вздохнув, Вилли сказал:

— Знаешь, тебе не стоило идти работать в эту тюрьму. Ты слишком впечатлительная.

Он старался говорить как можно мягче, но в его речи всё же проскальзывали нотки раздражения.

— Я хотела быть ближе к тебе, — ответила Фрида.

— Можно подумать, я там срок отбываю, — усмехнулся солдат. — Просто делай свою работу и не воюй с ветряными мельницами. Может кому-то из этих ребятишек повезёт. Например, найдутся дяди, тёти или бабушки с дедушками.

Прежде Фриде и в голову не пришло бы усыновить ребёнка, рождённого в тюрьме. Она просто жалела малышей, оставшихся без материнской заботы. Но маленький Франц Нойманн странным образом захватил её чувства. Может быть, само небо подстроило встречу молодой медсестры с сыном преступницы?

За завтраком они с мужем снова почти не разговаривали. Как будто Вилли неведомым способом читал мысли жены и молчанием выражал своё неодобрение. Фрида ушла на работу на полчаса раньше обычного.

— Что-то ты рановато, — пробормотала медсестра Клаудия.

Она отдежурила ночную смену и выглядела измождённой.

— Нормально, — отрезала Фрида. — А ты бы уже собиралась домой, ведь спишь на ходу.

— Как знаешь, — ответила медсестра.

Фрида быстро переоделась в белый халат и отправилась на обход. Команда «подъём» ещё не прозвучала, но некоторые женщины успели проснуться. В числе ранних пташек была и мать Франца. Она сидела на кровати, бездумно водя глазами из стороны в сторону.

И снова молодая медсестра поймала себя на мысли, что эта девушка совсем не похожа на убийцу. Если бы Фрида не видела её фотографии в газете, то подумала бы, что девушка попала сюда случайно. «А мальчик ведь похож на неё, — с тревогой думала медсестра. — Чего доброго, узнает кто-то… А вдруг его уже придушили приютские няньки, как говорила Каталин?».

От этой мысли к горлу подступил ком. Фриде пришлось набрать полную грудь воздуха и задержать дыхание, чтобы не расплакаться на глазах у пациенток.

Едва дождавшись конца смены, она отправилась в приют. Не раз Фриде приходилось отвозить сюда детей. Но только сейчас она заметила, каким убогим и мрачным кажется это здание. Совсем, как тюрьма, только без решёток на окнах.

Постучавшись, она дождалась, пока не появится дежурная, и деловым тоном произнесла:

— Здравствуйте! Я хотела бы посмотреть детей, которых можно усыновить. Чем младше, тем лучше. Желательно новорождённых и только мальчиков.

— Да, конечно. Сейчас посмотрим, — ответила милая молодая девушка в медицинском халате и чепчике.

Девушка взяла с полки какие-то папки с документами и велела Фриде идти за ней. Впереди был длинный коридор со множеством приоткрытых дверей. Вот столовая, кабинеты для занятий, игровые комнаты… Отовсюду слышались детские голоса. Пахло пригорелой кашей, мелом, дезинфицирующим раствором для мытья полов. Настоящий запах сиротского детства, с грустью подумала Фрида. Две молодые женщины прошли в самый дальний корпус, где располагалось отделение для грудничков. Сердце у Фриды беспокойно стучало от нетерпения. Неужели сейчас она увидит Франца?

В блоке с новорождёнными дежурила совершенно смуглая черноволосая женщина, судя по внешности — итальянка.

— Здравствуйте, — сказала она с акцентом. — Мне сказали, что вы хотите присмотреть ребёнка для усыновления?

— Да, — деловито ответила Фрида.

— Проходите, — кивнула итальянка. — Кстати, меня зовут Франческа.

— Фрида, — представилась медсестра. — А эти приютские дети, они все подкидыши?

— По документам — да, — меланхолично ответила Франческа. — Но скажу по секрету — они родились в тюрьме. Забирать их некому, а начальство не хочет с рождения ставить на них клеймо. Вот и записывают, как подкидышей. Но мы-то тут знаем правду!

«И наверняка знаете, чей сын Франц», — мысленно добавила Фрида.

Опытным взглядом она окинула ряд кроваток и высмотрела мальчика, которого сама недавно доставила сюда.

— А откуда этот чудесный малыш? — спросила Фрида, приближаясь к кроватке.

Франц не спал. Он посмотрел на склонившуюся над кроваткой женщину, и его крохотный носик сморщился. Словно он хотел улыбнуться. Фрида знала, что в таком возрасте дети ещё не умеют улыбаться. Но поведение малыша показалось ей добрым знаком.

— Ох, этого мы недавно оформили. Тоже записали как подкидыша, хотя привезли его прямиком из тюрьмы! — хохотнула Франческа. — Все приютские документы — просто фиговые листочки!

— Не болтали бы вы, синьорина, — не скрывая недовольства, сказала Фрида.

— Как будто от моих слов что-то изменится, — равнодушно бросила итальянка. — Так… Сейчас я найду его данные…

Она взяла с полки картонную папку и, полистав, прочитала имя «подкидыша».

— Ага, Франц Нойманн. Интересно, кто его родители?

«Лучше тебе этого не знать», — подумала Фрида, а вслух сказала:

— Очаровательный мальчик! Чем-то даже похож на меня! Знаете, я бы его забрала… Но мне надо с мужем поговорить.

Она склонилась над кроваткой и взяла мальчика на руки.

— Можно мне его подержать?

— Да пожалуйста, — равнодушно отозвалась Франческа.

Фрида покачала Франца, погладила пальцем по нежной щёчке. Малыш открыл рот и бессознательно вытянул губёнки, словно искал материнскую грудь. Фрида едва удержалась, чтобы не поцеловать его. Это выглядело бы слишком подозрительно в глазах наблюдающей за нею итальянки.

«Ничего, милый, ты будешь мне, как родной. Я тебя выращу хорошим добрым человеком. Даст бог, Вилли согласится!», — думала молодая женщина.

Фрида ещё некоторое время стояла у кроватки Франца и молча, словно завороженная наблюдала за ним. Она не представляла, как ей сказать о своём решении мужу. Раньше ещё были шансы уговорить Вилли взять малыша. Но после вчерашней ссоры она не решилась бы снова завести этот разговор. Впрочем, рано или поздно придётся добиться его разрешения.

Сама Фрида не могла иметь детей, но всегда мечтала о ребёнке. Вилли считал, что для солдата и медсестры, кочующих из города в город, малыш будет обузой. Молодая женщина думала, как бы уговорить сестру-начальницу перевести её в ночную смену. Елена была женщиной своенравной и упрямой, но иногда шла на уступки своим сотрудницам. Особенно, если дело касалось детей.

«Конечно, я не скажу на работе, что усыновляю ребёнка той девушки-убийцы, — думала Фрида по пути домой. — Назову его сироткой из прюта, у которого родители погибли».

На следующий день Фрида, как и планировала, пришла на работу пораньше и сразу отправилась к старшей медсестре. Она умоляла начальницу поменять смены. Да, это было не совсем законно, но ведь обстоятельства серьёзные…. Елена была весьма недовольна. Ей хотелось, чтобы Фрида работала днём, вместе с ней. Она считалась одной из лучших медсестёр и всегда помогала начальнице. Но, когда Фрида уклончиво объяснила свои мотивы, Елена поняла, что придётся пойти на уступки. Она даже обняла молодую женщину, хотя всегда держалась с подчинёнными холодно.

— Ну что ты, дорогая? Не убивайся так! Всё будет хорошо, — сказала Елена.

Рядом с этой полноватой, уверенной в себе женщиной лет сорока Фрида почувствовала себя, словно с матерью. Елена спокойно продолжала:

— Переведу тебя в ночные смены. А Клаудию — в дневную. Сошлёмся на её проблемы со здоровьем. Она ведь, и в самом деле, валится с ног… Как бы в обморок не упала прямо на дежурстве.

— Спасибо вам! — воскликнула Фрида.

Она не ошибалась. Елена, хоть и кажется недружелюбной, не лишена человечности. Чем-то она похожа на Вильгельма. А может, у всех людей, работающих в тюрьмах, чувства притупляются?

***

Как и ожидала Фрида, муж был недоволен.

— Ну вот, дожили, — вздыхал Вильгельм за ужином. — Мало нам хлопот, так ещё тебя в ночную смену засунули!

— Вилли, не ворчи как старый дед, — устало ответила Фрида. — Мы уже привыкли к любым трудностям. Разве легче мотаться из города в город?

— Ну, раньше ты хотя бы рядом была, — обнимая жену за талию, пробормотал Вилли.

Фрида обняла его в ответ и даже начала целовать. Нужно было отвлечь мужа от этого разговора. Если она проболтается о своих истинных мотивах, скандала не миновать. Она не любила конфликтов и, как могла, сглаживала острые углы. Вильгельм тоже старался — как только понимал, что хватил через край, спешил помириться с женой.

Теперь Фрида работала в ночную смену, а днём ходила в приют и проводила время с Францем. Она носила малыша на руках, пела ему песенки, рассказывала смешные прибаутки, которыми матери забавляют младенцев. Ей даже позволяли выносить его в приютский двор, чтобы погулять на свежем воздухе. Фрида видела, как мальчик следит глазками за птицами, проносящимися над двором, поворачивает головку, слыша отдалённый лай собак и уличный шум.

«Он видит мир. Он чувствует мою любовь. Это так полезно для его развития!» — говорила себе Фрида.

Вскоре она увидела чудо, о котором давно мечтала. Маленький Франц впервые улыбнулся. И улыбка была предназначена ей!

Всё было прекрасно. Даже муж, спустя некоторое время, привык и больше не бурчал о неудобствах.

Пробегали дни и месяцы. Фрида успела увидеть первые шаги Франца, слышала, как он произнёс первые слова. Но жизнь — не любовный роман, в котором все обстоятельства складываются в пользу героев. В реальном мире всегда возникают сложности и препятствия. Неожиданно маленькое счастье Фриды закончилось.

Мальчик уже многое понимал, бегал довольно резво, чем раздражал строгих нянек и воспитательниц. Сестёр из блока с младенцами он уже знал в лицо и по именам. Ему нравилась милая простодушная Франческа, которая почему-то вызывала отторжение у Фриды. Малыш часто забегал в сестринскую, чтобы сказать итальянке: «Привет!». Она всегда улыбалась ему, шутила, давала конфетку или мастерила голубка из листка бумаги.

Однажды Франц вошёл в сестринскую, когда там никого не было. Он влез за шкаф, намереваясь неожиданно выскочить и напугать Франческу. Они часто забавлялись такой игрой. Вскоре дверь отворилась, и вошли две медсестры.

— Да, Хелен, богатый у нас урожай, — послышался голос Франчески. — Пятеро за месяц!

— Да… И что, всё оттуда же?

— По документам — найдёныши. Но я-то знаю, где их нашли, — многозначительно усмехнулась итальянка. — В тюрьме! Вот тебе и детки в клетке.

В этот момент Франц выскочил из-за шкафа. Франческа посмеялась и потрепала его по голове:

— Посмотри, какой слонёнок! Крепкий, здоровый такой…

— Он явно вырастет красавчиком, — согласилась Хелен. — Таких первыми усыновляют. А его не берут. Странно! Даже этих, из тюрьмы, и то усыновляют. На моей памяти уже нескольких забрали. Хотя ты и проболталась усыновителям.

Хелен укоризненно посмотрела на итальянку, но та лишь насмешливо отмахнулась.

— Может, и его кто-нибудь заберёт, — сказала Хелен, тоже погладив Франца по волосам.

— А почему бы и нет? — согласилась Франческа, не без труда подняв мальчика на руки. — Вон, приходит эта… как её? А, Фрида! Возится с ним, как с родным. Но домой до сих пор не забрала.

— Наверное, муж против, — задумчиво произнесла Хелен. — Знает, небось, кто его мать.

— А кто она? — в глазах итальянки зажглись огоньки. — Ты знаешь? Скажи!

Франческу разбирало страшное любопытство, когда речь заходила о происхождении воспитанников приюта. Иногда ей даже удавалось выведать, откуда ребёнок, кто его родители. Из-за этого коллеги считали итальянку сплетницей с языком без костей.

— Было бы ещё время разбираться! В нашей тюрьме всякого сброда хватает. Везут со всех концов.

Сестёр не смущало присутствие мальчика. Они были уверены, что он слишком мал, чтобы понять их разговор. И даже если скумекает что-то, так быстро забудет. И действительно — скоро раздался бой часов, и Франц побежал к окну. Обычно в это время к нему приходила Фрида. Ожидания не обманули мальчика. Вон она идёт по знакомой дорожке от ворот к приютскому крыльцу!

Мальчик ещё издалека побежал к ней, протягивая руки.

— Привет, мой хороший, — ласково произнесла Фрида. — Смотри, что я тебе принесла!

Она протянула мальчику яркий леденец на палочке. Франц немедленно засунул конфету в рот. Фрида присела на корточки и заглянула ему в глаза:

— Ну, как у тебя тут дела?

— Мама, а что такое тюрьма? — тотчас спросил Франц.

Этот вопрос ввёл Фриду в ступор. Она надеялась, что мальчику никто не скажет правду о его рождении. Но разве можно остановить бурную лавину слухов? Вот и до Франца докатилось.

— Ну… Это такое место, где люди сидят за злые дела. Нехорошие люди…

— А мы тоже? Я и другие ребята?

— Нет, что ты, Франц? С чего ты решил? — испуганно спросила женщина.

Сердце у неё учащённо забилось. Руки задрожали.

— Тёти сказали, что все дети тут из тюрьмы! Что они сделали?

Фрида аж скрипнула зубами. Она сразу догадалась, что разговор идёт от Франчески. Ей никогда не нравилась болтливая итальянка, а теперь неприязнь перешла в сильнейшую антипатию. Просили же её держать язык за зубами, но нет — выболтала мальчику! А не дай бог, Франческа узнает, кто его мать! Начнёт бегать по приюту с криками: «Представляете, этот мальчик — сын той самой волчицы!».

— Нет-нет, ты, наверное, неправильно понял, — успокаивающе сказала Фрида.

Тут она заметила, что к ним приближается Франческа. Итальянка даже вздрогнула — с такой яростью смотрела на неё Фрида.

— Подожди меня, Франц, я сейчас.

Медсестра направилась прямиком к Франческе и, буквально вытолкав её из комнаты, прошипела:

— Послушайте, синьора, вам не кажется, что вы слишком много болтаете? Зачем вы при детях обсуждаете, как они попали в приют? Вам не икается, когда такой малыш спрашивает меня о тюрьме?!

— Да я ведь ничего… Я даже не знаю, кто их матери! — испуганно оправдывалась Франческа. — Я за ними присматриваю, а откуда они, мне всё равно…

— Да, я вижу, насколько всё равно, — кипятилась Фрида. — Вам только скажи — разнесёте по всему городу! Из-за вас на бедных детях с рождения будет позорное клеймо!

Фрида разозлилась, как тысяча чертей, и готова была придушить болтливую медсестру. Наивный вопрос Франца ударил по её и без того расшатанным нервам. Вчера у неё была тяжёлая смена — ещё одного новорождённого отобрали у матери.

Эта словенка доставила немало хлопот персоналу тюрьмы. Она воровала всё, что плохо лежит — оставленный охраницей носовой платок, кружку, ключи. Зазеваешься — сопрёт. К ней бы приставили часового, будь такая возможность. Воровала она и у подруг по несчастью, за что они безжалостно колотили её. Но после родов словенка ненадолго присмирела. Даже воровать стала меньше.

Через двое суток после рождения ребёнка словенки отправили в приют. Внешне мать не проявила никаких эмоций.

— Может, у тебя есть родственники, которые могут забрать ребёнка? — тихо спросила Фрида. — По закону это разрешается.

Словенка молча покачала головой. Лицо её было бледным, но на глазах — ни слезинки.

— Ты сама сможешь забрать его, — продолжила Фрида. — Когда выйдешь на свободу.

Молодая женщина отвернулась от медсестры и легла лицом к стене, завернувшись в одеяло. Так она пролежала почти двое суток, поднимаясь только, чтобы попить воды да в туалет.

— Ничего, отлежится, — спокойно сказала сестра-начальница Елена.

А спустя двое суток Фрида нашла её в петле… Буквально десять минут назад медесестра заходила в палату, чтобы дать словенке таблетки. Пациентка была жива и даже пробурчала что-то вроде: «Доброе утро». А вернувшись за кружкой из-под воды, Фрида обнаружила, что арестантка повесилась на простыне. Медсестра тщетно пыталась привести самоубийцу в сознание, но было уже поздно.

Два месяца назад другая заключённая, немка, порезала себе вены. Тоже не вынесла вынужденной разлуки с младенцем. Фрида чувствовала, что её надолго не хватит. Только ежедневные свидания с Францем сохраняли в ней самой желание жить. Играя с малышом, она забывала ужасы тюремной медчасти, кровь и смерть, лица арестанток — скорбные, порочные, равнодушные…

Франц стал смыслом её жизни. Может быть, надо просто забрать его и поставить мужа перед фактом? А не согласится — Фрида уедет с мальчиком к родственникам! Но как это сделать сейчас?.. Слишком свежо было в памяти синюшное лицо самоубийцы, слишком страшные сны снились Фриде после этого.

Сегодня она пришла в приют с невыносимой тяжестью на душе. Её мужа перевели по службе на другой конец страны. Нужно было срочно решать — или забирать мальчика без ведома Вилли, или… сказать Францу, что она надолго уезжает. Фрида понимала, что не выдержит скандала с мужем сейчас, когда нервы и без того натянуты, словно струны.

Может, подождать с решением до завтра? Но времени до отъезда совсем мало…

Фрида так и не решилась забрать мальчика. Она пообещала ему, что обязательно вернётся, как только сможет. Теперь перед её глазами постоянно стояло детское личико искажённое нестерпимой тоской.

Гарнизон, куда перевели её мужа, был далеко от Триеста — в Карпатах. Фриду назначили медсестрой в казарме, где жил Вильгельм. Работа была гораздо легче, чем в тюрьме. По крайней мере, не приходилось ежедневно видеть муки матерей, разлучённых с детьми. Да и место было красивое — горы, густо покрытые лесами. Правда, климат был не такой тёплый, как в Приморье. Нередко в середине осени выпадал снег.

Но Фрида быстро привыкла к переменчивой погоде, разреженному воздуху, умиротворяющей тишине. Ей даже нравилось жить вдали от всепоглощающей цивилизации. Иногда, в свободное время, она гуляла с мужем по окрестным деревням, населённым преимущественно славянами. Прежде Фрида с ними не сталкивалась. Ей нравилось их простодушие и гостеприимность, пусть они не понимали ни слова по-немецки.

«Навек бы здесь осталась», — думала Фрида.

И лишь одно мешало ей чувствовать себя счастливой — мысли о Франце, которого пришлось покинуть. Как он там? Может, его кто-то усыновил? Так будет даже лучше — не пойдёт по стопам матери. А может быть, его в другой приют перевели?

Всяко лучше. В Триесте, где до сих пор помнят о преступлении его матери, мальчику лучше не оставаться.

Глава IV

С самых ранних лет Франц знал, что он особенный. Поначалу эта особенность воспринималась, как данность. Он не анализировал и не осознавал, в чём же всё-таки дело. Особенный — и всё.

Может быть, потому, что к нему приходила добрая сестра Фрида. Фрида тоже казалась данностью. Вчера была Фрида, сегодня была Фрида, она придёт и завтра. То, что к другим детям никто не приходил, Франца не интересовало. Если не приходят — значит, так и надо.

Все взрослые, кроме Фриды, относились к Францу холодно. Глядели настороженно. Разговаривали сквозь зубы. До какого-то времени он не задавал себе вопрос, почему так.

И только, когда Фрида однажды не пришла, всё изменилось. Сестра Мария, высокая, темпераментная итальянка, с лицом, немножко напоминающим лошадь, и резкими движениями, сказала маленькому Францу:

— Ну что, бросила тебя твоя мамка?

Франц ничего не понял. Фриду он никогда не называл мамой, и не думал о ней, как о матери. Она просто была «его» Фрида, и он продолжал её ждать, каждый день. И только, когда настала зима, он понял, что Фрида не придёт никогда.

Отношения с другими взрослыми у него так и не наладились. Он начал понимать, что быть особенным не так уж и хорошо, но вот в чём его особенность?..

Может быть, потому, что пока Фрида к нему ещё приходила, она с ним очень активно занималась, он был намного более развит, чем его сверстники из приюта. Намного лучше говорил, был сильным, ловким, а самое главное — он умел думать. Времени на размышления у него было предостаточно. Пока другие дети вяло перекидывали друг другу мячик, он сидел в углу и думал, потому что в общую игру его не принимали.

Вскоре он начал замечать, что взрослые постоянно шепчутся у него за спиной. Догадаться, что речь идёт о нём, не составляло труда. Иногда он улавливал слова: «Ну, а что можно ждать, ведь с такой матерью…»

Франц думал, что речь идёт о сестре Фриде, которая его бросила. Он упрекал Фриду в том, что она уехала, и вот теперь из-за неё ему так плохо живётся. То, что живётся ему очень плохо, он понял годам к пяти, не раньше, и примерно в том же возрасте он совершил свой первый побег из приюта.

Была осень, накрапывал мелкий дождик. Все дети сидели в обеденном зале и сматывали нитки. С прядильной фабрики привозили огромные тюки ниток, начальница приюта считала, что такая работа развивает мелкую моторику, а это очень хорошо для детей. Поэтому дети часами сматывали разноцветные нитки, выдёргивая их из общей перепутанной кучи. На фабрике эти кучи образовывались из остатков, намотанных на большие бобины, по сути, это был брак, который предназначалось просто выбросить. Но начальница имела с этого свой «гешефт», так как аккуратно намотанные на катушки разноцветные нитки потом реализовывались на местном рынке через родственников некоторых старших воспитанников и знакомых лавочников.

С мелкой моторикой у Франца было плохо. Катушка вечно вываливалась у него из пальцев, и приходилось лезть под стол её разыскивать. Однажды он вылез из-под стола и не сел на своё место, а просто вышел в коридор, затем во двор, а затем и на улицу. Его никто не остановил. Вряд ли отсутствие Франца даже кто-либо заметил.

С моря дул холодный, пронизывающий ветер. Тёмные высокие кипарисы склонялись в сторону. Франц пошёл прочь от моря, поднялся на холм и вышел к небольшому городскому кладбищу. На кладбище он раньше никогда не был, и поэтому даже не понял, что это за место.

Кладбище мальчику понравилось. Во-первых, за оградой не чувствовалось такого сильного ветра. Среди тёмной зелени туй и кипарисов стояли прекрасные скульптуры ангелов, плачущих женщин и Богоматери. Фигуры были сделаны из белого, серого, розового и чёрного камня. Франц никогда не видел ничего более красивого. Как заворожённый, он шёл вдаль по кладбищенской аллее, и ему казалось, что он попал в сказку. На кладбище было очень много цветов.

Возле некоторых памятников стояли разноцветные стеклянные закрытые лампадки. Некоторые были зелёные, некоторые синие, а больше всего было красных. И тут возле одной из лампадок, рядом с небольшим каменным домиком без окон, Франц увидел печенье и конфеты.

«Я, наверное, сплю. Это сон», — подумал мальчик, — «ведь не может же быть так, чтобы сладости лежали просто так на улице!»

Он подбежал к оставленному угощению и стал судорожно запихивать его в рот, и тут понял — нет, не сон. Ему часто снилась во сне еда. Но когда он пробовал её съесть, еда исчезала, а он просыпался. Сейчас же это было настоящее, очень вкусное печенье, и самые настоящие, сладкие конфеты, которые, наверное, принесли сюда феи, или другие сказочные существа.

«Почему бы мне здесь не остаться?» — подумал мальчик, — «Может быть, можно как-то попасть в этот каменный домик!»

Он обошёл домик со всех сторон. Двери, так же, как и окон, нигде не было. Тогда Франц пошёл дальше. Нужно было найти хоть какое-то укрытие, так как дождь усиливался.

И тут он увидел другой домик, но немножко разваленный. В его стене виднелась небольшая неровная дыра. Франц подошёл к дыре и сунул туда голову.

Внутри было душно, стоял какой-то затхлый запах, и слышалось чьё-то дыхание. Франц очень испугался и шёпотом спросил:

— Тут кто-то есть?

Ему никто не ответил, но сопение прекратилось.

— Можно я сюда войду погреться? — ещё тише спросил Франц.

Ответа не было. Глаза Франца привыкли к темноте, и тут он увидел, что внутри каменного домика лежат собаки. Собак было много, штук восемь, они лежали плотным живым ковром, и после того, как он с ними заговорил, некоторые из них подняли головы и начали махать хвостами.

Собак Франц не боялся. Ему всегда удавалось находить с ними общий язык. Поэтому, ни капельки не сомневаясь в том, что делает, он пролез в дыру и лёг рядом с собаками. Они окружили его, как большое меховое одеяло, и мальчик заснул.

Как ни странно, это воспоминание было одним из лучших детских воспоминаний Франца, может быть, даже самым лучшим. Заботы Фриды, которая обогрела его в юные годы, он ценил недостаточно — уж слишком он был тогда маленький. А этот день ему суждено было помнить до конца его жизни.

Наутро Франц проснулся один. Собак не было. Он вылез на воздух и увидел, что на небе ярко сияет солнце. Франц глянул на то место, где вчера лежали конфеты (вдруг феи приготовили для него еду и сегодня), но нет — сегодня ни конфет, ни печенья не было.

Зато невдалеке, на лавочке с литой узорной спинкой, сидел человек в очень странной одежде.

На нём было надето длинное чёрное пальто, наглухо застёгнутое у горла, на шее был намотан большой красный не вполне чистый шарф, голову украшала капитанская фуражка, а на ногах были лёгкие не по погоде сандалии.

Тут же, на лавочке, рядом с незнакомцем, были разложены на выдранных из какой-то брошюры листах хлеб, сыр, лук, картошка, сваренная в мундире, и соль в белой тряпочке. Сама брошюра валялась рядом.

Франц, как к магниту, потянулся к еде. Человек не казался злым или опасным. Но всё-таки Франц предпочёл остановиться шагах в пяти. Он смотрел, как ловко незнакомец нарезает сыр перочинным ножом и отправляет его в рот. Каждый раз, когда мужчина съедал кусочек сыра, Франц сглатывал.

Не стоит думать, что в приюте детей морили голодом. Это было совсем не так. Но и назвать такую еду полноценной было нельзя. Особенно трудно приходилось Францу, который, во-первых, был в своё время избалован Фридой, а во-вторых, был просто самым рослым и крупным среди всех своих сверстников.

Наконец, незнакомец поднял голову и встретился с мальчиком глазами. Рот его расплылся в улыбке, и Франц с удивлением увидел, что все зубы у него золотые.

— Хочешь есть? — доброжелательно спросил незнакомец.

Франц робко кивнул, не сводя глаз с еды.

— Ну так подходи, садись, угощайся.

Франц подошёл и боком присел на кончик лавочки. Казалось, хлопни сейчас незнакомец в ладоши, и он вспорхнёт, как птичка, на ближайшее дерево.

— И что ты здесь делаешь? — спросил мужчина, ловко откусывая кусок луковицы золотыми зубами.

— Гуляю, — невнятно ответил Франц.

Рот его был набит сыром и хлебом.

— Ну-ну… — протянул незнакомец неопределённо и вытер руки о своё пальто.

В это время со стороны входа раздались резкие громкие голоса.

— У-у-у, как плохо… — протянул незнакомец, вытянувшись в струнку. Потом он быстро встал, свернул бумажные листы вместе со всем, что ещё оставалось несъеденным, и сунул Францу. Сам же сунул руки в карманы и с независимым видом отправился вдоль по аллее.

Но было поздно.

— Стой! Стой! Цыган, остановись! — раздалось сзади. Прозвучала трель полицейского свистка.

Франц наблюдал за всем происходящим с недоумением, раскрыв рот и прижав к себе свёрток с едой. Незнакомец делал вид, что крики относятся не к нему, но больше тут никого не было. Он затравленно оглянулся и припустил бегом. Двое жандармов гнались за ним, придерживая колотящие по ногам ножны. А двое других пробирались среди крестов и памятников, надеясь перехватить его с тыла.

Вскоре всё было кончено. Незнакомец был пойман, и полицейские, схватив его под руки, поволокли несчастного к выходу с кладбища.

Проходя мимо Франца, цыган улыбнулся и подмигнул ему. И тут один из полицейских бросил взгляд на мальчика.

Он развернулся, наклонился к Францу, и, сверля мальчика глазами, начал с искусственной улыбкой на губах задавать ему вопросы:

— А ты кто? Помощник его? Ты кто такой будешь? Один здесь? Где твои родители? Немой, что ли?

Франц всё это время испуганно молчал.

— Бери и этого! — сказал второй полицейский, — он этого мальчишку, наверное, украл!

Франца схватили за шиворот и поволокли в участок. Уходя из приюта, Франц был уверен, что искать его не будут. В этом он ошибался. Уже на ужине его отсутствие было замечено. Весь приют подняли на ноги, обыскали все укромные уголки. После того, как выяснилось, что ребёнок пропал окончательно, вызвали саму начальницу, а уж она на следующий день с утра заявила в полицию.

Так что можно сказать, что Франца нашли по горячим следам.

Не прошло и часа, как за ним пришла нелюбимая им сестра Мария и повела его обратно в приют.

— Это что ж с тобой будет дальше, — выговаривала она его, — если ты уже в пять лет умудрился сбежать! И куда! На кладбище! Тебя нашли возле склепа! Ты где ночевал? В склепе, а?

— Я не знаю, — ответил Франц, — там были красивые домики, печенье, конфеты, ещё там были собаки…

— Дожили, — воскликнула сестра Мария, всплеснув руками, впрочем, тут же она схватила руку Франца снова, — этот мальчик убегает из образцового приюта к мертвецам и собакам!

— Почему к мертвецам? — спросил Франц, — там не было мертвецов.

— А кто, ты думаешь, лежит в этих красивых домиках? Уж никак не собаки!

С этим Франц мог бы и поспорить, но не стал. Он услышал, как сестра Мария бормочет себе под нос уже привычное:

— Что можно ждать от него с такой матерью…

Как ни странно, остатки еды у него не отобрали. Поэтому он хорошо позавтракал, сидя в своей спальне. Остальные дети в это время уже ушли гулять. После того, как всё было съедено до последней крошки, у него осталась только соль. Он долго смотрел на неё, а потом спрятал под матрас — вдруг пригодится. Затем расправил бумажные листы.

Читать Франц ещё не умел, хотя одна старшая девочка пыталась его учить, и говорила, что он очень способный. Но кроме букв, на листках были ещё и фотографии. На всех фотографиях были изображены какие-то страшные дядьки. И только одна представляла собою изображение молодой девушки с красивым, хоть и несколько тяжеловатым, крупным лицом и толстыми тёмными косами.

Девушка смотрела равнодушно и чуть вызывающе. Франц не мог отвести от неё глаз. Почему-то она ему очень нравилась. Вскоре в спальню ворвался весёлый шум голосов. Товарищи Франца окружили его и начали расспрашивать его, где он был и что он делал. Один из них вырвал у него из рук фотографию и спросил:

— Кто это?

— Не знаю, — ответил Франц, — просто она красивая. Отдай!

Он выхватил обратно неровно оторванную страничку, свернул её и сунул в карман.

— Да ну, «красивая», такая же уродина, как и ты! — сказал другой мальчик.

Франц прошёл в умывальную комнату, где висело маленькое надщербленное зеркало, и посмотрел на своё лицо.

«Такая же, как и ты»… А ведь она и правда на меня чем-то похожа, подумал он.

Глава V

Дверь открылась, и молодая сестра Паула, которая пришла на смену нелюбимой Марии, раздражённо спросила:

— Ты что здесь делаешь? Все дети на обед уже пошли! Или ты есть не хочешь?

Франц и правда есть не хотел, так как только что доел все припасы цыгана, но ответить так было бы глупостью. Он пискнул: «Хочу!» и прошмыгнул у неё под рукой в обеденный зал.

За обедом все смотрели только на него. Такое было первый раз, и Франц понял, что это совсем не приятно, а даже наоборот. И если сверстники просто смотрели, то дети постарше норовили дёрнуть его за ухо или показать ему язык.

К концу обеда Франц так устал быть постоянно начеку, что ему вдруг очень сильно захотелось спать. Но впереди был ещё длинный нудный вечер разматывания ниток. Он с тоской вспомнил маленький каменный домик и спящих там собак. Наверное, они там снова все собрались, может быть, они его даже ждут. Но уйти сейчас не было никакой возможности. Сестра Паула посадила его рядом с собой и целый вечер выговаривала, упрекая мальчика в том, какой он неблагодарный, ведь правительство и благотворители делают всё, чтобы он был сыт, обут и одет, а он вместо этого убегает, и куда — на кладбище! И там ночует в склепе!

Франц никак не ожидал такого от безвредной, в общем-то, сестры Паулы. Но от неё он узнал, наконец, весь смысл слова «кладбище», потому что когда ему что-то пыталась объяснить по дороге в приют сестра Мария, он просто ничего не понял и не поверил ей. Значит, каменный домик называется «склеп», а под всеми этими красивыми статуями и крестами лежат мертвецы.

Франц представил себе тесные ряды мертвецов, закопанных в землю. Много-много. От ограды и до самого конца кладбища. Но, вопреки ожиданию сестры Паулы, ему вовсе не стало страшно. Вот если бы там возле каждого креста сидели по одному мальчику, такому, как Бруно Вальтер, который его вечно задирал, вот это было бы действительно страшно.

Как раз в этот момент Бруно Вальтер обернулся к нему и бросил в него пустой катушкой.

Перед сном Франц вытащил из кармашка листочек с фотографией и ещё раз посмотрел на неё. Какая приятная девушка. Наверное, она тоже не боится ни собак, ни мертвецов. Хорошо бы узнать, что там про неё написано. Завтра надо будет попросить кого-нибудь из старших девочек это прочитать.

Своё намерение Франц исполнил на следующий день на прогулке. Он остановил добродушную розовощёкую Марту, рыжеватую девчонку лет четырнадцати, и сказал:

— Ты же хорошо читаешь? Почитай мне, что здесь написано!

— А что мне за это будет? — весело спросила Марта, потом щёлкнула его по носу и продолжила, — Шучу-шучу, малявка, так что там тебе прочитать надо? Стишки?

Дети часто собирали выброшенные кем-то юмористические журналы. Там часто публиковались политические карикатуры, а под ними печатались смешные стишки. Смысл их приютским детям был непонятен, но читать их и хохотать они очень любили.

— Нет, не стишки, — ответил Франц, и робко протянул страницу с фотографией.

Девочка разгладила её и начала читать.

«…особенно показателен недавно прогремевший по всей стране случай Анны З. Эта юная преступница, которой на время совершения преступления было всего 16 лет, посредством ножа и пожара в гимназии убила несколько десятков людей. В основном, это были её одноклассницы, с которыми у этой девушки на протяжении учёбы выработались неприязненные отношения…»

— Что за ерунда? — воскликнула Марта, отрываясь от чтения, — ты где это взял?

— Да так, — Франц пожал плечами, — нашёл.

— Лучше бы ты нашёл что-нибудь полезное, — усмехнулась девочка, — подбираешь всякую гадость. Выброси! — и она сунула листочек Францу обратно.

— А дальше, дальше там что? — спрашивал он. Но девочка уже убежала к подругам.

Франц ещё раз внимательно посмотрел на серьёзное девичье лицо на фотографии.

«Она такая красивая! Как она могла убить несколько десятков человек? — подумал он, — наверное, это неправда… Но если это неправда, зачем бы стали печатать в газете её портрет рядом с портретами каких-то страшных уродов?»

Сестра Мария подошла к Францу и посмотрела на него с подозрением. Со времени своего побега он находился под пристальным наблюдением. Заметив, что Франц что-то держит в руке, Мария попыталась посмотреть, что это, но мальчик крепко сжал в кулаке заветную страницу.

Конечно, силы детских пальцев было недостаточно. Сестра Мария через короткие мгновения непродолжительной борьбы получила желаемое. Франц ожидал восклицания: «Опять подбираешь всякие грязные бумажки, а потом во дворе вечно мусор!», но тут произошло неожиданное.

Сестра Мария резко побледнела и застыла со странным выражением на лице, а затем пристально вгляделась в мальчика, приподняв его голову за подбородок.

— Кто тебе это дал? — спросила она не обычным раздражённым, а каким-то замороженным тоном.

Францу не хотелось ничего объяснять, он не хотел нарваться на упрёки относительно своего побега: «Бегаешь по кладбищам, якшаешься чёрт знает с кем!», и поэтому он ответил:

— Никто не дал. Просто нашёл.

Сестра Мария некоторое время продолжала стоять с нерешительным выражением лица. Вместо того, чтобы выкинуть бумажку с фотографией, она аккуратно её разгладила, как будто машинально, и положила в карман передника. А затем куда-то ушла. И из-за этого до конца прогулки дети были предоставлены сами себе. Во Франца тут же полетели комья грязи.

— Эй ты, выродок! — кричали старшие дети, — ты спишь на кладбище! Кто твои лучшие друзья? Собаки, да?

Но Франц был тоже не робкого десятка. Когда сестра Мария вернулась, чтобы забрать воспитанников на молитву, во дворе было уже настоящее побоище. И конечно же, досталось Францу. Его обидчики размазывали сопли по щекам и фальшиво-плачущими голосами жаловались:

— Это всё он начал! Он нас всех бьёт! Он всех обижает, даже девочек!

Но в этот раз сестра Мария неожиданно не стала применять к Францу никаких мер. Она даже не стала его ругать. Просто сказала своим обычным резким тоном:

— А ну замолчите все! Построились! Марш на молитву!

Францу даже показалось, что она намеренно отводит от него глаза, как будто она его боится. Такое ощущение у него продолжалось несколько дней. Дети в отсутствие взрослых норовили его ударить или ущипнуть, он тут же давал сдачи, но взрослые не ругали его за это, а только шептались между собой.

Потом это ощущение прошло, и всё пошло почти по-прежнему.

«Почти», потому что некоторые изменения всё-таки можно было заметить. Во-первых, задира Бруно Вальтер начал мочиться в постель. Такой грех не был редкостью в сиротском приюте. Там даже существовали специальные резиновые простыни, которые подкладывали в постель мальчикам, не умеющим ночью держать под контролем свой мочевой пузырь. Беда была в том, что простыней было мало, а таких мальчиков (почему-то в основном это были именно мальчики, а не девочки) — много. Поэтому, когда такая неприятность впервые случилась с Бруно Вальтером, мальчишкой, который раньше ни в чём подобном замечен не был, сёстры-воспитательницы были очень разочарованы. Такой большой мальчик! Целых семь лет! И вдруг… Какой позор. Провинившегося пробовали наказывать. Не давали ему пить всю вторую половину дня. Но это ничего не меняло.

Сам Бруно, просыпаясь каждое утро в мокрой постели, никак не мог припомнить момент, в который случился конфуз. Спал он крепко, как и большинство детей этого возраста. Утром он просыпался под улюлюканье товарищей по спальне и звонкие крики: «А Бруно опять мокрый!» Мальчик спросонок обводил глазами столпившихся вокруг детей и вряд ли замечал, что из всех взглядов — любопытных, смеющихся, осуждающих — только один взгляд выражает спокойное удовлетворение — взгляд Франца Нойманна.

Затем у Бруно стали пропадать вещи. Вся одежда была казённая, поэтому на детских рубашках и штанах, едва они поступали в приют, сразу ставились большие лиловые печати. Поэтому нельзя было подумать, что свои вещи мальчик продаёт или на что-то обменивает. А вещи постепенно исчезали. Однажды, собираясь на прогулку, Бруно не обнаружил ни шапки, ни пальто, ни башмаков. Сестра Августа — женщина решительная и азартная поклялась сама себе, что раскроет необъяснимую загадку Бруно. Может быть, ему кто-то мстит за его задиристый характер? Мальчик, конечно, был далеко не сахар, но его озорство, в общем-то, было безобидным, чтобы мстить так упорно и последовательно, причин вроде бы не было.

Сестра Августа провела несколько ночей в спальне мальчиков. Она слегка дремала и дважды выходила ненадолго по естественным надобностям, но могла поклясться, что в спальню никто посторонний не входил, и все дети спали. И хотя никакие вещи Бруно в эти ночи не пропали, мальчик всё равно просыпался мокрым.

Сестра Августа стала вызывать всех детей по одному и, с посулами сладостей и увещеваниями, начала их расспрашивать, что им известно о странностях, которые в последнее время происходят вокруг Бруно. Дети недоумённо моргали ресницами, высказывали предположения одно странней другого, большинство из них выглядели обрадованными, так как Бруно многих задирал, те, что поумнее, были испуганы, ведь если такое случилось с одним мальчиком, значит, может случиться и с другими. И только Франц Нойманн смотрел абсолютно спокойно и почти равнодушно. На вопрос, кто может мстить Бруно, он убеждённо и даже немного снисходительно ответил:

— Конечно, знаю. Это Бог.

— Как Бог? Что ты болтаешь? Не богохульствуй, испорченный мальчишка!

— Ну вы ведь сами говорили, что Бог поддерживает праведников и наказывает грешников. Бруно был грешник. И Бог его наказал такой болезнью.

И сестра Августа вдруг смутилась под очень спокойным и пристальным взглядом этого ребёнка. Хуже всего было, что она не могла сказать, верит ли она, что Франц Нойманн говорит то, что думает. Не издевается ли он над ней?

Бруно Вальтер стал запуганным и дёрганным. Ночами он стал плохо спать. Лицо его вытянулось, а под глазами залегли круги. Мальчик уже давно оставил задирать сверстников, но они всё равно старались держаться от него подальше.

Продолжение эта история получила в декабре. Перед Рождеством начальница приюта приказала провести генеральную уборку. Всё здание от подвала до чердака мыли и чистили. В обеденном зале устанавливали ёлку. Ожидался приезд особенно важных гостей — богатых попечителей.

И вот, в уголке, на верхнем этаже за старым шкафом были найдены пропавшие вещи Бруно Вальтера. Для дальнейшего использования вещи уже не годились. Они были тщательно разрезаны на мелкие-мелкие полоски. Особое удивление вызвала реакция самого Бруно на это событие. Когда у мальчика спросили, кто бы мог такое сделать, он молча стоял глядя в пол перед собой. В этом худом и бледном заморыше можно было найти только тень весёлого и бойкого крепыша, которым он был всего несколько месяцев назад.

— Ну что ты молчишь! — выходила из себя сестра Августа, которая больше всего на свете ненавидела всякие тайны, — ну не ты же сам это сделал!

И тут же к всеобщему удивлению, Бруно ответил, так же тупо глядя перед собой:

— Да, я сам это сделал.

— Но зачем?! — зашумели возмущённые сёстры-воспитательницы.

Бруно молчал.

На следующий день к Бруно пригласили доктора.

А ещё через день Бруно увезли, как сказали, в больницу. Среди воспитанников ходили упорные слухи, что отправился он ни в какую не в больницу, а прямиком в сумасшедший дом.

Поразило это всех, кроме Франца Нойманна.

Прозвище «Выродок» с осени прочно приклеилось к нему. Но обижали его уже меньше. Дети стали замечать, что со всеми, кто был с Францем жесток или просто несправедлив, начинали происходить неприятности. Не то что они были уж слишком большие, но нарываться никому не хотелось. И ведь никак нельзя было доказать, что к безобразным случаям причастен именно Франц. Или он, несмотря на его очень юный возраст, был дьявольски осторожен, или просто ему везло.

Сам Франц чувствовал себя бесконечно одиноким. Иногда он получал от этого даже какое-то мрачное удовольствие. Но чаще всего ему неудержимо хотелось получить одобрительный кивок сестры Паулы, улыбку сестры Августы, поучаствовать в общей игре. Но едва только он подходил к сверстникам, они тут же отбегали от него с криками: «Уходим! Тут опять этот выродок!» А ведь он мечтал только о справедливости. Он понимал, что не хуже их всех, почему же к нему так плохо относятся?

Да, он сумел отомстить за свои многочисленные унижения вредному Бруно Вальтеру. Но ведь не он начал эту войну первым! Бруно получил то, что заслужил.

Глава VI

Второй раз он сбежал из приюта на следующий день после своего дня рождения, когда ему исполнилось шесть лет. Франц не знал об этом, потому что дней рождений в приюте не отмечали, но отмечали ежегодно день святого, именем которого были названы дети. Именинников всегда было много, поэтому такие дни никакого удовольствия Францу не доставляли.

В этот солнечный летний день он был предоставлен сам себе, так как с вечера у него был жар и небольшой кашель. Мальчика перевели в лазарет — маленькую комнатку, где не было ничего, кроме окна и четырёх кроватей. Все кровати в этот день пустовали. Франц выбрал ту, которая у окна, и стал смотреть в ясное весеннее небо.

Вскоре вошла сестра Паула и принесла ему большой кувшин имбирного лимонада — любимое всеми детьми лакомство, которое давали только больным. Но Франц закрыл глаза и сделал вид, что спит.

А едва сестра Паула вышла, он приоткрыл одну створку окна и выскользнул во двор. Лазарет был на первом этаже, но старое добротное здание приюта было довольно высоким. Франц ухнул вниз в заросли бузины и молодой крапивы и выскочил оттуда пулей.

Двое малышей лет четырёх, которые возились на крыльце с кошкой, проводили его удивлёнными взглядами, но взрослых звать не стали. А Франц уже выбежал за ворота и несся вверх по улице, знакомым путём, к кладбищу.

Долгими зимними вечерами он часто вспоминал это волшебное место, где так спокойно и так красиво, где можно найти печенье и конфеты и переночевать в уютном склепе с друзьями-собаками.

Улица сияла всеми красками. Цветущий миндаль напоминал воздушные пирожные. Над городом носились ароматы самых разнообразных цветов. Франц ещё чувствовал себя немного больным, может быть, поэтому казались такими яркими краски и такими громкими звуки. Но это всё только прибавляло ему прыти. Казалось, ещё немного, и он взлетит.

В отличие от первого раза, на кладбище были люди, и не один цыган, а много самых разных добропорядочных граждан. Франц немного оробел, сбавил шаг и стал воровато оглядываться по сторонам. Люди как будто все были заняты своими делами, никто на него не обращал внимания.

Стараясь изобразить как можно более деловитую походку, Франц отправился вглубь кладбища по боковой аллее, туда, где не было видно людей. По пути он поглядывал на могилы и памятники. Ни печенья, ни конфет нигде не было. Франц подумал, что это потому, что идёт война. Он заметил, что с тех пор, что когда им начали говорить о войне, кормёжка в приюте становилась всё хуже, хуже… В последние месяцы она совсем испортилась. Может быть, и на кладбище так? Сначала конфет и печенья было много, потом становилось меньше, а вот теперь они вообще кончились.

Разочарованно он огляделся в последний раз и тут увидел маленькую старушку, которая волокла вдоль аллеи мешок с сухими ветками.

«Как может такая маленькая женщина волочить такой большой мешок? Это же неправильно», — подумал Франц. Он молча подошёл к старушке и взялся за другой угол мешка. Женщина посмотрела на него с недоумением, но потом её лицо расплылось в улыбке.

— Спасибо тебе, мальчик, ты здесь с родителями, да? Какой хороший! Старшим надо помогать, они тебя правильно воспитали!

Франц промолчал, потому что интуитивно чувствовал, что говорить правду не нужно.

— А что это ты такой красный? И кашляешь! — неожиданно спросила старушка, останавливаясь.

— Это ничего, — пробормотал Франц, — у меня такое бывает.

— Вот и мой внучок тоже болен, — снова взялась за мешок женщина, — выгнал их на улицу с мамой зять-пьяница.

— Как это — выгнал? — тупо спросил Франц.

— Да вот так и выгнал, — с досадой махнула рукой старушка, — свою собственную жену с больным ребёнком, выставил, оставил без всего.

— Как же они теперь живут?

— Да вот я хожу, собираю хворост, а ещё травки всякие лечебные, а дочка носки вяжет, вот так и перебиваемся.

— И он совсем не даёт вам денег?

— Да разве у него есть, что дать? Он даже приданое моей дочери уже пропивать начал, вчера я видела, как он её пальто на базар нёс.

Они уже вышли из кладбища и тащили тяжёлый мешок в сторону моря.

— Вот, смотри — старушка кивнула на довольно аккуратный, приличный домик, — вот здесь они и жили, а теперь он её выгнал и продаёт вещи. Каждый день пьяный.

— Но ведь это несправедливо? — закричал Франц.

Неожиданно он почувствовал, как у него на глаза навернулись слёзы от злости.

— Так понятное дело, несправедливо, — старушка грустно усмехнулась, — да только ничего уже не поделаешь.

Франц помог ей дотащить мешок до её дома и вернулся на кладбище.

Люди уже разошлись. Он попытался найти склеп, в котором ночевал в прошлый раз, но не нашёл. Зато нашёл другой, ничем не хуже первого. Собака там была всего одна, и Францу показалось даже, что он её знает.

Собака облизала ему всё лицо и руки, и они уснули рядышком, голодные, но вполне довольные собой. Францу даже есть не хотелось.

Наутро он проснулся и почувствовал себя совершенно здоровым. Жар прошёл, но пришёл дикий голод. Возле памятников ничего не было. Внезапно Францу пришла в голову мысль — пойти к вчерашней старушке и напроситься к ней на завтрак, а потом он в чём-нибудь может помочь по хозяйству. Например, он может тоже собирать хворост.

Полный таких благих намерений, Франц отправился по вчерашнему адресу. На крыльце он увидел тщедушного бледного мальчика примерно своего возраста.

— Привет, как тебя зовут? — спросил Франц.

Мальчик сначала помолчал, потом раскрыл рот и неуверенно издал какой-то звук, сиплый и неразборчивый.

Переминаясь с ноги на ногу, через минутку мальчик тихо сказал:

— Меня зовут Франц.

— Ух ты! Меня тоже, — ответил приютский, — а у тебя есть еда?

Новый знакомый посмотрел на него немного удивлённо, но потом кивнул:

— Есть хлеб и изюм.

— Давай, тащи! — скомандовал Франц почти свысока, — я пришёл к вам работать.

Новый знакомый улыбнулся взрослой улыбкой:

— Ты? Работать? Ты же ничего не умеешь! Ты не старше меня!

— Это неважно, — снисходительно ответил Франц, — зато я сильный и здоровый, не то, что ты. Как ты думаешь, кто вчера помог твоей бабушке тащить мешок с хворостом?

— Ты, что ли? — растерянно спросил мальчик.

— Конечно. Давай, неси свой хлеб и изюм!

Через десять минут они мирно сидели рядышком на крыльце, жевали изюм, и новый знакомый рассказывал:

— Раньше мы хорошо жили. Отец счетоводом работал в порту. Потом вот я заболел…

Внезапно он прервал сам себя и спросил вполне буднично:

— Ты же знаешь, что я скоро умру?

— Нет, не знаю, — удивился Франц, — а почему?

В его жизни ещё никто не умирал, поэтому смерть казалась чем-то абсолютно не связанным с его реальностью. Иногда в приют попадали сироты — дети, у которых родители умерли, но для Франца это были только слова. Иногда он даже думал, что, может быть, никаких родителей у этих сирот и не было, и это просто выдумка.

Второй Франц важно ответил:

— Потому, что я болею. Кашляю.

— Подумаешь! — рассмеялся приютский, — я вот тоже вчера кашлял, а сегодня уже здоров. Я же не умер!

— А мой отец думает, что я скоро умру, — пробормотал второй Франц, — он и пить поэтому начал. А когда он напивается, он ничего не соображает. Он нас с мамой из дома выгнал, и все наши вещи забрал, а теперь пропивает их.

— Да знаю я уже про это… А что, он теперь всё время пьяный?

— Да почти всегда.

Мальчишки помолчали.

Вдруг Франц принял решение:

— А давай ваши вещи обратно заберём?

— Так он же не отдаст!

Франц засмеялся:

— Мы у него спрашивать не будем. Влезем в окно, когда он будет спать, и всё в окно повыкидываем.

Новый знакомый испуганно попятился:

— Ты что! Знаешь, какой он становится страшный, когда выпьет?

— Я не боюсь его. Если ты боишься, я сам всё сделаю.

Второй Франц только улыбнулся своей грустной взрослой улыбкой.

Когда Франц обещал восстановить справедливость, он вовсе не шутил и не собирался отступать. С удивительным для своего возраста упорством он представлял себе, как проникнет в дом, и станет сбрасывать в окно женские и детские вещи, пока несчастный пьяница будет спать. Этот бледный заморыш, носящий такое же, как у него, имя, даже не особо нравился Францу. Сказать по правде, он вообще не слишком тянулся к своим сверстникам, предпочитая детей постарше. Но история, которую он невольно узнал, показалась ему очень несправедливой, неправильной. Ведь этот худосочный Франц не сделал ничего плохого. Он не виноват в том, что заболел. Тем более не виновата его мама. За что же их выгнали из дома? Это была странная, несправедливая загадка. И Франц решил её исправить. Тем более, что эти люди поделились с ним своей едой.

Прослонявшись целый день по улицам, Франц под вечер очутился возле уже знакомого дома, где жил отец его нового приятеля. Дом казался нежилым, окна были закрыты, шторы задвинуты, огонь не горел.

Франц перелез через сетчатый узорный забор и подошёл к ближайшему окну. Окно было слишком высоко для него. Безуспешно попрыгав в попытке ухватиться за край подоконника, Франц развернулся и пошёл к чёрному ходу. Здесь его ждала удача в виде кошачьей дверцы, вырезанной в кухонной двери. Взрослый человек ни за что бы не протиснулся в такое узкое отверстие, но для Франца оно было в самый раз.

Оказавшись на кухне, мальчик зажал нос — запах здесь стоял мерзопакостный. Среди многочисленных объедков и гор грязной посуды Франц отыскал несколько чистых чашек и тарелок, а также большую вполне чистую сковородку. Всё это он собрал в скатерть, снятую со стола, связал узел и потащил его в комнату. «Францу и его маме ведь нужна посуда, почему же всё осталось пьянице?» — размышлял он.

Здесь было намного чище, и запах был не таким сильным. Из-за задёрнутых штор в комнате было очень темно. Франц, волоча за собой тяжёлый, позвякивающий узел, собирал какую-то одежду, почти не понимая, что он берёт. Вещей было уже очень много. Мальчик понял, что ему ни за что не дотащить это всё до домика, где сейчас живёт его тёзка.

Он ощупью пробрался к окну и, нащупав шпингалет, распахнул его. «Буду потихоньку выкидывать всё в окно, а потом в несколько приёмов всё перенесу к их дому», говорил сам себе мальчик. Ему было очень не по себе. Но утешала мысль, что он делает всё правильно. Нечестность должна быть наказана, а тот, кто ни в чём не виноват, не должен ничего терять.

Внезапно с улицы раздалась трель полицейского свистка.

«Ну вот, — подумал Франц, — наверное, меня опять ищут. В прошлый раз начальница сразу в полицию заявила, как только я ушёл»

Мальчику и в голову не пришло, что полицейских привлекло распахнутое окно тёмного дома, из которого выпадают какие-то вещи.

Он отпрянул от окна и решил пока что спрятаться в доме. Пусть полиция ищет его где-нибудь в другом месте, например, на кладбище.

Однако, полицейские вместо того, чтобы пройти по улице дальше, подошли к парадной двери и стали колотить в неё с криками:

— Откройте! Именем закона!

«Надо сматываться», — решил Франц и рванулся обратно в кухню к кошачьей дверце. Тут ему впервые пришёл в голову вопрос: а где же, собственно, сам пьяница — хозяин дома? Может быть, он спит в другой комнате, до которой Франц не успел добраться? Но разве можно спать, когда тебе в парадную дверь колотит полицейский? Выходит — его дома нет…

Тут взгляд Франца упал на тлеющие в печи угольки. Пьяницу надо наказать! Он схватил печной совок и щедро сыпанул угольков на какие-то тряпки, валяющиеся в углу. Сам же бросился к кошачьей дверце. Пока полицейские колотят в парадную дверь и наблюдают за окнами, он успеет скрыться.

Но не тут-то было! В темноте он споткнулся о свой узел с чашками и сковородкой и устроил дикий шум. Полиция, тут же оставив в покое парадный ход, кинулась к чёрному.

Через пару минут всё было кончено. Франца крепко держал за локоть высокий усатый полицейский и строго спрашивал:

— Где они? Где те, с кем ты работаешь? Скрылись? Где их логово?

— Я ни с кем не работаю, — гордо ответил Франц, — я сам решил помочь.

— Кому? Кому помочь? Кто тебя просил?

Конечно, Францу не поверили. Наказать его было невозможно, учитывая его малолетний возраст. Поэтому его просто передали с рук на руки дежурной в тот вечер в приюте сестре Августе.

— Представляете, — негодующе говорил усатый полицейский, — он мало того, что пытался украсть из дому счетовода носильные вещи и посуду, так он там же ещё хотел пожар устроить! Вам надо получше, сестра, следить за вашими воспитанниками!

— Пожар?! — у сестры Августы округлились глаза и отвисла челюсть.

Глава VII

В следующий миг у Франца зазвенело в ушах от ругани монахинь. Он не мог разобрать их причитаний, помнил только увесистый подзатыльник, затем Августа ухватила его за ухо, и, бормоча «Ах ты, маленький ворюга!», повела в чулан.

— Посиди здесь, подумай! — послышался голос монашки, — вот же дьяволёнка нам подсунули… Весь в свою мамашу!

— Я не вор! — закричал Франц, — я просто хотел, чтобы всё было по-честному! Больному мальчику и его маме нужно вернуть вещи!

Но дверь захлопнулась, и его как будто не слышали. Францу и в голову не могло прийти, что его примут за вора.

Его охватило жгучее чувство несправедливости. Он хотел выложить всё, что думает и о монашках, и о полицейских, которые его схватили за то, что он помогал несчастному мальцу. Нет уж, он это так не оставит!

В следующий миг на дверь обрушился целый град ударов. Франц словно обезумел. Ему хотелось выломать дверь, сбежать и завершить начатое. Но вскоре он утих, как будто смирился со своей участью. Он мог различить голоса сестёр.

— Это демон просто! Это ж какую змею мы пригрели! Пожар хотел устроить!

— Господи!.. Такой маленький, а уже такое творит! Ну да, с такой-то мамашей…

— А кто его мать? — кажется, это вмешалась Франческа, которую Франц помнил крайне смутно — она возилась с младенцами в отдельном крыле.

— Да эта… Тварь из Тироля… Её сюда шесть лет тому назад из Инсбрука привезли. Столько людей угробила… Гореть ей в аду!

«Инсбрук… Так вот, откуда она родом», — понял Франц.

— Вглядитесь. Похож?

— Одно лицо! — воскликнули сразу два голоса.

В следующий миг Франц, как ни прислушивался, не мог различить бормотания монахинь. А жаль — ему так хотелось узнать, кто его мать! Какое-то время он считал таковой Фриду, но теперь понял, что его мать сидит в тюрьме. Судя по всему, за страшное преступление. А его теперь из-за неё гнобят в приюте! Жгучее чувство ненависти обжигало Франца изнутри. Как так? Разве он в чём-то виноват? Разве он что-то сделал другим людям? Нет, так почему его называют «выродком»?

— Ненавижу тебя, мамаша! Ненавижу! — зашипел Франц, сев на пол.

Долгое время он провёл в кромешной тьме, не издавая ни звука. Его волновало теперь совершенно другое — Франц. Тот самый маленький заморыш, которому он так и не смог помочь! Ну уж нет, он завершит начатое, и никто ему не помешает!

Мальчик сидел в чулане тихо, как мышь, и вечером, когда его выпустили, вёл себя абсолютно обыденно, словно и не случилось ничего. Но это и насторожило монашек. Они знали, что если Нойманн ведёт себя тихо, быть беде. Они тщательно наблюдали за ним, ночью дежурная постоянно смотрела в сторону спальни, заглядывала туда, но Франц спал, как убитый. Уже в половине второго она зашла в спальню и осторожно наклонилась над кроватью. Вдруг Франц вместо себя просто положил груду вещей, а сам смотался в ночи? Но нет, мальчик был на месте, и когда над его лицом провели рукой, недовольно заворчал. Так прошёл час, другой, третий. Никому и в голову не приходило, что Нойманн и не думал засыпать. Уже когда часы внизу пробили четыре, он осторожно поднялся, и, выглянув в коридор, убедился, что никого нет. Дежурная прикорнула на своём посту, а значит, никто не помешает ему завершить задуманное.

Прокравшись на вахту, Франц стал выискивать ключи. Здесь их было великое множество: от спален, от бытовки, от кухни, от чулана… Чёрт возьми! По закону подлости нужный ключ где-то на дне этой самой горы! Ему казалось, что дежурная вот-вот проснётся и обнаружит, что Нойманн сбежал (в который уже раз). Вот тогда его опять запрут в чулане. Франц, наконец, нашёл нужный ключ, который узнал по захватанной мокрыми руками бирке и полустёршейся надписи. «Прачечная», подумал Франц.

Осторожно, стараясь не поднимать шума, он выскользнул на улицу.

День только начинался. Ночная мгла медленно, но верно отступала, и сквозь тёмную полосу неба и пелену тумана, зардевшего над соснами, можно было разглядеть алую полосу. Приют спал мёртвым сном, однако где-то вдалеке можно было смутно различить гул локомотивов и какой-то ещё шум.

Франц ещё не знал, что такое война, но чувствовал её присутствие совсем рядом: он никогда раньше не видел такого количества солдат на улицах. А главное, он слышал теперь и совершенно иную, не похожую на немецкую, речь. Он знал, что это — не немцы, и не мог понять, стоит ли им доверять, либо же опасаться. С другой стороны, они носили ту же серую форму, что и те, которые говорили по-немецки, а значит, они свои. Но Франц всё равно старался не показываться солдатам на глаза, интуитивно чувствуя угрозу от них.

Вот сейчас он наберёт вещей, отправится туда, к порту, а его хвать за руку! Куда, мол, спешишь? И снова примут за вора (правильно примут, чего уж говорить), отправят в приют, и он опять не выполнит своего обещания! Нет уж, дудки! Теперь он всё сделает.

Франц без труда открыл дверь прачечной и проскользнул внутрь. Другие двери оказались не запертыми, потому мальчик легко прошёл туда, где хранились уже выстиранные вещи, и, покопавшись в них, быстро собрал узелок и, воровато оглядываясь, положил всё, как было, чтобы никто ничего не заподозрил, выскользнул из прачечной, запер дверь и, убедившись, что никто за ним не смотрит, юркнул в прихожую, где и положил ключ на место, в душе надеясь, что никто не обратит внимание на то, что ключи как будто перемешаны. Они вечно в беспорядке. Теперь осталось самое главное — добраться до выхода.

Большая приютская дверь на ночь запиралась на замок. Но Франц решил воспользоваться уже знакомым ему выходом. По длинному тёмному коридору он протащил свой узел к двери лазарета, который никогда не запирался.

На одной из лазаретских кроватей лежала маленькая худенькая девочка. Она была настолько худой, что можно было подумать, будто бы под белой простынёй вообще никого нет, и только сверху торчит голова с косичками, похожими на мышиные хвостики. Девочка спала и тяжело дышала во сне.

Франц на цыпочках прошёл к окну и распахнул его. Франц, наученный прошлым опытом, сначала выбросил в окно узел, который упал в крапиву. Затем, мальчик спрыгнул сам.

Ночь была очень тёмной и необыкновенно красивой.

«Почему я не убегал раньше ночью?» — подумал Франц.

Огромная крупная луна освещала всё вокруг ровным бледным светом, и знакомые предметы казались посеребрёнными. Телега с задранными кверху оглоблями напоминала какое-то военное орудие, а висящие на верёвке многочисленные детские штанишки напоминали флаги капитуляции.

Волоча за собой узел, Франц подошёл к забору. Он не ожидал, что калитка будет заперта. Но надолго это его не остановило. Он легко перелез забор, наступая на железные узорные прутья.

Идти к дому своего тёзки было ещё рано, поэтому Франц свернул в соседний двор и спрятался там в пустой собачьей будке. Куда делась собака, Франц не знал, и его это не очень волновало. Почему-то он был уверен, что если собака вернётся, то его не тронет.

За вчерашний день он очень сильно устал, хоть и сам не осознавал это. Поэтому проснулся, когда было уже за полдень. Это было очень неудобно. Он-то надеялся, что сможет проснуться на рассвете и пронести узел с вещами мимо любопытных взглядов, когда на улице не будет много людей. Сейчас же людей было полно. Под крыльцом играли дети, хозяйки тут же стирали бельё, старики спорили о политике.

Оставалось ждать, пока наступит вечер. Ждать Франц умел.

Между тем сестра Августа, обнаружив утром отсутствие проблемного воспитанника, призадумалась. Если раньше сёстры-воспитательницы сразу бросались к начальнице, а та — в полицию, теперь, после строгого выговора дежурного офицера «Вам надо получше следить за своими воспитанниками» делать это совсем не хотелось. К тому же, сам по себе Франц даже у этой, увлечённой своим делом, и вполне справедливой женщины, симпатий не вызывал.

«Да он же просто над нами издевается!» — подумала она, — «Почему мы должны искать его по всему городу? Конечно, будет не очень хорошо, если он опять попадётся на глаза полиции. Но ведь он сам этого не хочет, так что будет прятаться. Подожду-ка я, пожалуй, и не буду никому ничего сообщать. Захочет — вернётся сам. Из-за этого Нойманна у нас в последние годы и так было слишком много проблем. Ох, как бы было хорошо, если бы его у нас не было вовсе». И, повязав потуже косынку, сестра Августа отправилась будить остальных воспитанников на молитву.

День клонился к вечеру. Франц то засыпал, то просыпался обратно. Голоса во дворе журчали ручейком, он слышал отдельные фразы, крики детей, и всё это было как во сне. Наконец, стало темнеть, и матери позвали детей домой ужинать. Голодный Франц выполз из собачьей будки и огляделся. К сожалению, собака так и не пришла к себе домой. Будка была, а собаки не было. Жаль, она бы наверняка поделилась с ним своей едой. Ну ничего, скоро он дойдёт до дома своего тёзки, и тот наверняка вынесет ему, что поесть, ведь это будет справедливо — Франц собрал ему столько хороших вещей.

Прошлый раз он шёл к дому больного мальчика с кладбища, другой дорогой. Поэтому сейчас немного заблудился. На этом пути было много красивых больших строений, какие-то конторы, и большой величественный храм.

Проходя мимо, Франц вдруг услышал чудесные звуки органа. Они как будто бы манили мальчика, приглашая зайти в это красивейшее здание. Приютских детей водили на службы в ближайшую церковь, которая относилась к монастырю, осуществляющему попечение над сиротским приютом. Церковь была маленькая, тесная, а на старом органчике во время службы всегда играла одна из монашек. Назвать эти звуки музыкой можно было только с большой натяжкой.

Сейчас же Францу показалось, что он слышит действительно небесные звуки. Ничего не соображая, он, как на привязи, вошёл в высокие створчатые двери костёла. Здесь стоял полумрак и запах ладана. Многочисленные свечи как будто парили в воздухе. Франц подумал, что никогда не видел ничего настолько прекрасного. Он пошёл по проходу мимо рядов резных деревянных скамеек на звук органа.

Служба, видимо, уже закончилась, и органист играл для своего удовольствия.

Проход казался бесконечным. Впереди разливалось слабое оранжевое сияние. Вдоль стен стояли какие-то скульптуры. Он захотел их рассмотреть поближе, повернул к стене, и вдруг, совершенно неожиданно, Франц почувствовал у себя на плече чью-то руку, и строгий голос спросил:

— Ты кто, мальчик?

От неожиданности он назвал своё имя, и только потом рванулся бежать. Ведь если его сейчас поймают, то вернут в приют!

Он бежал со всех ног, не глядя, куда, неожиданно он натолкнулся на какую-то резную тумбочку со множеством горящих свечей, стоявших на ней. Свечи упали и рассыпались, Франц не видел, как тут же загорелся бархатный малиновый покров, который покрывал эту тумбочку.

Он выскочил на улицу, сначала побежал в другую сторону, потом сориентировался и направился к порту. Ему очень мешал узел, который бился по ногам. Через минут пять Франц с ужасом услышал тревожные звуки колокола.

«Неужели это потому, что меня заметили, теперь ищут и хотят вернуть в приют?» — подумал мальчик. Он прибавил шагу и продолжил упорно тащить свой узел к дому своих новых знакомых.

Вот и знакомый домик. В нём мирно горит свет. Свеча, видимо, стоит на подоконнике. Францу вдруг стало немножко не по себе. Но отступать было уже поздно. Он приподнялся на цыпочки и постучал в окно. В это время он увидел, как в сторону костёла несётся пожарная команда, и вздохнул с облегчением — это не из-за него, это всего лишь где-то пожар.

Занавеска дрогнула, и он увидел бледное женское лицо, видимо, это была мама Франца. Она смотрела на него с недоумением. Мальчик сделал знаки, приглашая женщину выйти к нему на улицу. Она с таким же недоумённым видом скрылась в комнате и вскоре появилась на крыльце. Вид у женщины был серьёзный и озабоченный.

— Ты к Францу, малыш? — спросила женщина.

Вздрогнув от слова «малыш», которое он никак не относил к себе, Франц кивнул и ответил:

— Да, я его друг.

— Франц не очень хорошо себя чувствует, — ответила женщина, — он спит уже, приходи завтра, если ему станет лучше, он сможет с тобой поиграть.

— Я тут принёс ему свои вещи, — ответил Франц, подавая ей узел, — они мне уже не нужны.

Женщина удивлённо приподняла брови:

— Хорошо, скажи спасибо своей маме.

Франц понял, что просить еду сейчас будет неуместно. Грустно попрощавшись с мамой больного мальчика, он побрёл обратно по улице. «Она же не знает, что я из приюта, — думал он, оправдывая женщину, — завтра я приду, и всё будет по-другому».

Франц хотел пойти ночевать на кладбище, но у него не было на это сил, поэтому он просто устроился на пустых мешках возле какой-то лавки.

В городе было довольно шумно. Уже засыпая, Франц услышал колокольчик ещё одной пожарной телеги. Небо озаряли далёкие отблески огня.

Проснулся Франц рано утром от разговора двух лавочников.

— И что, большой ущерб? — спрашивал один.

— Да, почитай, всё левое крыло выгорело. Там ведь ткани старые, ветхие, а ещё у стены стояли ящики, в которых были сложены двенадцать апостолов. Деревянных. Готовили их отправить на реставрацию. Деревянная скульптура семнадцатого века. Всё сгорело. Там ведь одной искры было достаточно. А центральная и правая часть ничего, Бог уберёг, но всё в копоти. Сегодня всех созывают — надо оказать помощь храму.

— И что, случайность? Или поджёг какой-нибудь лиходей?

— Мальчишка поджёг, с нашего прихода! И какой наглец, даже имя своё назвал! И знаю я этого мальчишку, ходит с матерью! Такой смирный, бедный, несчастный, ни за что не подумаешь, что на такое способен! Погром в храме устроил, подсвечники опрокинул…

— Да, нынешнее молодое поколение не то, что мы были, в их возрасте, святыни не почитают! Чтобы такое да в храме!

Франц внутренне похолодел.

«Неужели это про меня?»

Но потом он отогнал от себя эту мысль, ведь он не ходил по улицам с мамочкой и совсем не принадлежал к этому приходу. Лавочники разошлись, а он, потянувшись, выбрался из своего укрытия, и отправился обратно к домику своего тёзки. Сейчас-то Франц, наверное, уже не спит! Интересно, подошла ли ему одежда? Должна подойти, хотя бы часть одежды.

Собирая вещи в темноте, он не слишком обращал внимание на размеры. Вот, например, его вещи, будут тёзке немного велики.

За такими практическими рассуждениями Франц преодолел половину дороги и вдруг увидел, что ему навстречу почти бежит бабушка Франца и тащит тот самый злополучный узел. Лицо у женщины было абсолютно белое.

Встретившись с Францем глазами, она прибавила шагу и, поравнявшись с ним, быстро зашептала:

— Я не знаю, кто ты, мальчик, и кто твои родители, и зачем ты привязался к нашей семье. Я и представить не могла, что в таком юном возрасте можно совершить таких два ужасных преступления — поджечь храм и обокрасть сиротский приют! Зачем ты сказал, что это твои вещи? Ведь на каждой из них стоит печать сиротского приюта! Возьми эти вещи, верни туда, где взял, и никогда больше не подходи к моему внуку! И знаешь, что у нас с утра сегодня был ксёндз? И он считает, что это мой внук устроил пожар! Зачем ты назвался его именем?!

— Но ведь меня тоже так зовут… — пробормотал Франц, отступая под её напором и пряча руки за спиной, чтобы не брать узел с вещами.

— Я не знаю, как тебя зовут, и знать не хочу, я не буду заявлять в полицию, но пожалуйста, больше к нам не приходи.

Женщина бросила узел на землю, резко развернулась и пошла в обратном направлении.

Франц некоторое время стоял, глядя ей вслед, затем повернулся и со всех ног побежал в сторону кладбища.

Никогда, никогда больше он не будет помогать этим людям! Они не заслужили справедливости! Потому что они несправедливы сами. Эта бабушка даже не спросила, что было на самом деле! Она с самого начала решила, что он виноват!

Двое суток он провёл на кладбище. Он не знал, дошёл ли до сестёр-воспитательниц слух о том, что городской костёл поджёг какой-то Франц, да его это и не очень интересовало. Возле могил он иногда находил какие-то подношения. Теперь он понимал, что оставляют их люди, а не какие-то там феи. Этим он и питался.

***

Однако на третий день случилось неприятное происшествие. Ещё днём Франц слышал за оградой кладбища крики и топот множества ног. Подвыпившие могильщики, сидя на краю только что выкопанной могилы, рассуждали о каких-то антимобилизационных митингах. Сложное слово Франц не понял, и ему показалось, что они говорят про то, что люди не хотят больше пользоваться кладбищем. Это его немного испугало — кто же тогда будет приносить подношения, если люди сюда перестанут ходить?

Вечером он, как всегда, спрятался в знакомый склеп, но уснуть ему не удалось. Со стороны входа раздались дикие крики и стук кувалды по камням. Он высунул голову из склепа и увидел, как какие-то молодые парни большими молотками разрушают кресты и красивые статуи. Франц в ужасе спрятался обратно в склеп, но тут ему пришло в голову, что скоро они доберутся и сюда. Тут-то ему явно не поздоровится. Жуткие звуки нарастали. Франц выскользнул из склепа и бросился бежать к задней стене кладбища. Он легко перелез через неё по растущему недалеко наклонному дереву и побежал по улице. С разгона он уткнулся головой в чей-то мягкий толстый живот. Навстречу шёл взволнованный господин в приличном потёртом костюме с аптечной бутылкой в руках.

— Что там, мальчик? Ты оттуда бежишь? Опять погром?

Франц смотрел на него непонимающим взглядом.

— О, да ты весь дрожишь! А что ты делаешь так поздно на улице? У тебя есть родители? Ты приютский, да?

Франц помимо своей воли кивнул головой. Что уж теперь делать, идти было некуда. Страшная картина, которую он видел на кладбище, стояла перед глазами. Кто эти люди? Почему они всё разрушают? Почему они так страшно кричат?

— Пойдём, я отведу тебя домой, — вздохнул мужчина, — только сначала мы занесём лекарства моей жене.

Глава VIII

Они свернули к небольшому старинному особнячку с жестяным навесом над крыльцом, и спутник Франца стал искать в кармане ключ.

— Кто они? Там, на кладбище, — решился спросить Франц.

— Идиоты и бездельники, — холодно ответил хозяин дома, распахивая перед мальчиком дверь, — я сейчас вернусь, постой в прихожей. Не годится тебе в такой неспокойный вечер торчать на улице.

Он ушёл в боковую дверь, и вскоре оттуда раздалось приглушённое журчание голосов, а Франц остался осматривать обстановку. Сбоку у стены стояло огромное трюмо тёмного дерева. Франц заглянул в его боковое зеркало и увидел почти незнакомого мальчика с огромными тёмными перепуганными глазами и паутиной в спутанных волосах. «Как только этот дядька не побоялся приводить меня домой, — подумал Франц, — я ведь и правда похож на какого-то вора или бандита». Он пригладил волосы, стряхивая с них мусор.

Напротив, на стене, висели большие настенные часы с маятником в виде лиры. Маятник гулко отстукивал секунды. Франц недавно научился определять время по часам, но ему ещё не приходилось применять в жизни это полезное знание. Так… Одна стрелка показывает больше 10, а вторая стоит ровно на 12. Как называется цифра между 10 и 12, Франц забыл, но в любом случае, было уже поздно, и дети в приюте легли спать, а главный вход заперли на ночь. Его запирали тогда, когда одна из стрелок, кажется, вот эта, короткая, доходила до цифры 9.

Ну что ж, придётся стучать. Хорошо, что его согласился проводить этот дядька. Значит, самому Францу стучать в ворота не придётся. Конечно, его всё равно посадят в чулан за побег, но, может быть, хоть получится избежать колотушек.

Вскоре появился хозяин дома. Он нёс большую железную кружку, из которой шёл ароматный пар, а позади него семенила маленькая полная старушка с большим шерстяным шарфом, намотанным вокруг талии. У старушки в руках была тарелка, на которой лежал большой бутерброд с венской колбасой.

— Жена моя, Сусанна, радикулит у неё, — представил старушку хозяин, — а я Давид. Давид Руссо. Давай, подкрепись, да пойдём. На кухню не веду тебя, у нас там Кора спит, а ей вставать завтра рано.

Франц взял кружку двумя руками, а тарелку старушка поставила перед ним на трюмо. Напиток в кружке был удивительный — странного коричневого цвета, непрозрачный и очень горячий.

— Ну что смотришь? Пей. Ты что, никогда не пробовал какао? — спросил Давид.

— Пробовал, — пробормотал Франц. Между прочим, это была чистая правда. Раньше, до войны на праздники в приюте действительно давали какао. Только вкус, цвет и аромат у того напитка были совсем другими. Франц отхлебнул один глоток и зажмурился от удовольствия.

— Что же ты так поздно гуляешь, — продолжал расспросы хозяин, — что, сестра Лаура уже не сидит, как злой Цербер, у парадных дверей?

— Не сидит, — ответил Франц с полным ртом. По правде сказать, он не знал никакой сестры Лауры, но решил не посвящать в этот факт хозяев. Мало ли, вдруг они приняли его за другого мальчика, и именно этому другому мальчику предназначена вся эта вкусная еда. Хозяева смотрели на него по-разному: Сусанна с сочувствием, а Давид с весёлым любопытством.

— Я сам вырос в этом приюте, — вдруг сказал он.

Франц так удивился, что перестал жевать. Как же так — они живут в таком хорошем, богатом доме, пьют какао, которое и на какао-то не похоже, едят венскую колбасу, а хозяин, оказывается, вырос в приюте? Не может быть. Франц решил, что Давид зачем-то врёт ему, втираясь в доверие. А Давид продолжал:

— Тут ведь приют этот при монастыре испокон веков был. Мы с ребятами тоже, вот как ты, за конфетами на кладбище бегали. Определяли по жребию, кто будет сестру Лауру отвлекать — и бегом. Сестра Лаура-то поди уже старушка?

Франц кивнул. Давид глянул на его бледное лицо и спросил:

— А что, товарищи твои испугались погромщиков и убежали? Бросили тебя одного на кладбище?

— У меня нет товарищей, — ответил Франц, облизывая грязные пальцы.

— У… как плохо. С товарищами и веселей, и надёжней. Ты с товарищами дружи. Вот выйдешь из приюта, на кого тебе опереться, кто тебе поможет? Только они. Вместе намного проще в жизни устраиваться. Вы же как братья.

Франц представил себе своих «братьев», и вздрогнул. Нет уж, не надо ему таких товарищей. Давид, заметив, что он всё съел, сказал:

— Ну, пойдём, пожалуй. А ты, Сусанна, ложись, я быстро.

Он поцеловал мимоходом жену, и они снова вышли на улицу.

Небо со стороны кладбища было подсвечено красным.

— Ну вот, — вздохнул Давид, — всегда так. Сначала погром, потом костры жгут.

— А что, они уже делали это? — удивлённо спросил Франц.

— Конечно. Только раньше больше еврейским кладбищам доставалось, а сейчас уж, видно, всё равно — крушат всё подряд. Ты слишком мал, не помнишь. А вот восемь лет назад не только могилы разрушали, но и магазинам досталось. Ну ладно, а вот ты меня просвети, что мы скажем сестре Лауре? Или не Лауре, кто там у вас сейчас вместо Цербера?

— Я не знаю, — пробормотал Франц.

— Ну хорошо, что-нибудь придумаем. Ты, если совсем плохо будет, заходи к нам. Только уговор — больше двух друзей не приводить. Мы, знаешь, тоже небогаты.

— Я не буду приводить друзей, — горячо пообещал Франц.

Давид усмехнулся:

— Ну-ну, зачем же так категорично, одного друга можно привести иногда, самого близкого.

Он подмигнул Францу. Они остановились у приютских ворот. Вышедшей на стук дежурной Давид очень убедительно поведал удивительную историю о том, как его больная жена шла мимо приютского двора с рынка, но на дороге у неё случился жесточайший приступ радикулита. И вот этот благовоспитанный мальчик, Франц, не только помог ей сдвинуться с места, но и довел её домой, помог разобрать покупки и сбегал в аптеку за лекарством.

— Я был занят на службе, — вдохновенно врал Давид уже не только дежурной монашке, но и срочно вызванной сестре Августе, — не смог отвести мальчика в приют раньше.

— Ночевал он тоже у вас? — спросила Августа, сердито зыркнув на посетителя.

— Ночевал? — переспросил Давид с тем же весёлым недоумением, но потом поправился, — да, разумеется, и ночевал у нас. Так, знаете, много работы, возвращаюсь домой совсем вымотанный — война… Надеюсь, его пропажа не доставила сёстрам большого беспокойства? Такой, знаете, воспитанный, мальчик, сразу заметно, как много забот вкладываете вы в своих воспитанников.

— Мы, конечно, волновались, — сдержанно ответила Августа, — хорошо, что в этот раз не стали заявлять в полицию. Мы благодарим, конечно, что вы его привели, но сделать это следовало намного раньше. Этот ребёнок находится на попечении нашего монастыря, мы ответственны за него.

— Каюсь, если ещё раз случится нечто подобное, я сделаю, как вы говорите, сестра, — улыбнулся на прощание Давид.

Так Франц избежал не только колотушек, но и заточения в чулан. Ну дядька и мастак врать, — думал он в эту ночь, засыпая.

Сестра Августа прекрасно чувствовала ложь, но она никак не могла найти объяснение, зачем выгораживать этого выродка Нойманна совершенно постороннему, вполне приличному человеку.

В беспросветной жизни Франца появилось светлое пятно надежды. Он очень хорошо запомнил слова Давида: «Если станет совсем плохо…» Все последующие дни он думал о маленьком старом домике и крыльце под жестяным навесом, спрашивал себя, совсем ему плохо или ещё ничего…

К тому же ему хотелось прийти к Давиду не одному, а с самым близким другом. Почему-то казалось, что Давид будет этому рад. Осталось только выбрать человека на роль лучшего друга. Выбор Франца пал на Беппо. Причин этому было две: во-первых, Беппо появился в приюте недавно, а значит, выглядел ещё вполне обычным, домашним мальчиком. Он даже одежду донашивал свою, которую привёз с собой в небольшом узелке. Во-вторых, Беппо ещё не вполне понимал распределение ролей в коллективе мальчишек, и, возможно, пока не считал Франца изгоем.

Беппо был сиротой, его родители погибли от военных действий, когда работали на своём огороде. Таких военных сирот в последнее время привозили в приют всё больше.

Выбрав подходящий день, когда обед был особенно плох, а сестра-воспитательница особенно не в духе, Франц открыл Беппо свою тайну. Беппо с восторгом принял предложение пойти к доброму дядьке, который тоже вырос в приюте и обязательно даст поесть.

Вечером они выбрались из здания уже привычным Францу путём — через окно лазарета и отправились к Давиду.

Всю дорогу Беппо расспрашивал Франца о семье, к которой они идут, но Франц и сам знал очень мало. Мог сказать только, что Давид довольно старый, у него есть такая же старая жена, у которой болит спина. Ещё у них есть какая-то Кора, но он не знает точно — дочка это или собака. Судя по имени, всё-таки собака.

Всё услышанное Беппо очень нравилось, кроме известия о собаке. Франца это удивило, так как он сам очень любил животных.

Давида дома не было. Но Сусанна узнала приютского мальчика и пригласила ребят на кухню, где каждому была предложена тарелка бараньей похлёбки. Сама Сусанна хлопотала по хозяйству, без конца входила и выходила, успевая между делом улыбаться ребятам.

Беппо постоянно ёрзал и вертелся, как будто ему в штаны кто-то насыпал семечек шиповника.

— Тебя что, блохи кусают? — недоумённо спросил Франц.

Беппо замялся, хитро подмигнул, а потом скорчил несчастную рожицу:

— Я это… хочу кое-куда.

Франц задумался, прилично ли будет попроситься у хозяйки в уборную. Вроде бы в обществе не принято говорить с женщинами на такие темы?

Впрочем, хозяйка и сама скоро заметила телодвижения Беппо и с доброй улыбкой показала ему, куда надо идти. Сама она присела на табуретку рядом с Францем и погладила его по голове:

— Ешь, ешь, бедолага. Совсем в приюте кормят плохо?

— Да, плохо, — ответил Франц, немного преувеличивая ситуацию. Хлеба и чечевичной похлёбки приютским детям пока хватало.

Францу было обидно, что они не застали дома Давида, но Сусанна пригласила мальчиков приходить на следующей неделе, когда Давид будет немного свободней.

Сусанна дала мальчикам с собой хлеба и яблок. Франц был очень доволен. Он не только хорошо поел, но у него, кажется, появился в приюте друг.

Правда, Беппо вёл себя странно. Он отказался нести хлеб и яблоки, засунул руки в карманы и не вынимал их всю дорогу. Его живая мордашка постоянно кривилась в самых уморительных рожицах, и Франц падал от хохота.

Гром грянул, едва они вернулись в приют. Сёстры-воспитательницы объявили помывочный вечер, и мальчики, не успев зайти к себе в спальню, были направлены в душевой корпус. Беппо крутился и рвался в сторону, но суровая сестра Грета крепко держала его за руку, и читала по дороге нравоучение о пользе регулярного мытья.

Секрет странного поведения Беппо обнаружился, едва они сняли одежду. В карманах штанишек Беппо были обнаружены деньги, золотые серёжки и несколько мелких фарфоровых статуэток.

На резонный вопрос, где он всё это взял, Беппо ответил плаксивым голосом, указывая на Франца:

— Это он мне дал.

Не дожидаясь следствия, Франц подхватил свою одежду и рванул из душевого помещения, одеваясь на бегу. Он понимал, что в приюте ему всё равно никто не поверит. Гораздо больше его волновали Давид и его жена.

Он бежал со всех ног к их дому, надеясь, что успеет до того, как хозяйка обнаружит пропажу. Тогда можно будет осторожно рассказать ей, что мальчик, с которым он приходил, в приюте недавно, и никто не знал, что он способен на воровство. Больше всего Франц стыдился того, что назвал Беппо в разговоре с Сусанной своим лучшим, самым близким другом.

На знакомом крылечке стояла коренастая неряшливо одетая девушка и вытряхивала половик. Увидев Франца, она уставилась на него с изумлением. «Видимо, это Кора, — решил Франц, — она служанка, а не дочка и уж, тем более, не собака»

— А можно позвать Сусанну? — несмело спросил он.

В это время из дома раздался резкий голос Сусанны, так не похожий на тот, которым она разговаривала с ребятами не больше двух часов назад:

— Кора, кто там опять? Неужели у них хватило наглости вернуться?

Франц понял, что он пропал. Хозяйка уже заметила кражу, и наверняка винит в ней не только Беппо, но и его.

Кора продолжала молча таращиться на Франца. И тут дверь открылась. На крыльцо вышел Давид. Его седые брови удивлённо поползли вверх.

Глава IX

Затем Давид протянул к мальчику свою большую руку ладонью вверх и произнёс грозно:

— Ну! Давай! Я жду!

Франц совсем забыл, что какие-то вещи в данной ситуации могут иметь значение. Что значат дурацкие статуэтки и никому не нужные серёжки по сравнению с доверием Давида, которое он, кажется, навсегда потерял, и которое ему, во что бы то ни стало, хотелось вернуть. Единственной ценностью в общей массе украденного, по его мнению, были деньги, но купюры были довольно крупные, такие, каких Франц раньше никогда не держал в руках, поэтому и настоящей их ценности он не представлял.

— У меня нет ничего, — произнёс он робко, — всё забрала сестра Грета, но вы можете пойти к ней, и она отдаст, наверное…

— Тогда зачем ты пришёл? — надменно спросил Давид, тем же грозным, незнакомым голосом. Этот голос был так не похож на прежний, которым он разговаривал с Францем в первый раз, что если бы мальчик закрыл глаза, он бы подумал, что говорит какой-то совершенно другой человек.

— Я пришёл сказать, что это не я, — попробовал объяснить Франц, — это Беппо…

— Конечно, это не ты! — заорал Давид, — ты отвлекал мою жену, в то время как второй маленький паршивец шарил по нашему дому! Вы не только забрали все деньги, которые были в доме, вы не погнушались стащить свадебные серьги моей жены, её единственную драгоценность, которую она хранила столько лет! Вы не погнушались грошовыми статуэтками несчастной Коры! А теперь ты нахально являешься к нам опять!

Франц не ожидал от старика такого напора. Он тщетно пытался вставить в эту гневную речь хоть слово, но Давид говорил очень быстро и эмоционально. Внезапно речь его стала тихой и вкрадчивой:

— Знаешь, когда я рассказал тебе о том, как мы в приюте обманывали бедную сестру Лауру, для того, чтобы выбежать на улицу погулять, я совсем не думал, что ты воспользуешься моим рассказом таким чудовищным образом. Впрочем, я не вверю, что вы это проделали в первый раз. Уж слишком ловко всё получилось. Сусанна даже не заподозрила вас! Но так как у меня нет доказательств того, что ты уже воровал у кого-то ещё, я не буду вести тебя в полицию. Я только прошу тебя — тут голос Давида снова набрал угрожающую силу, — ты сейчас уйдёшь, и больше никогда не будешь появляться вблизи нашего дома. Ни ты, ни твои приятели.

История повторилась. Перед глазами Франца, как живое, встало лицо бабушки мальчика, которого звали так же, как его самого. Она тоже сказала, что не будет заявлять в полицию, только бы он больше не приходил. Но в этот раз он не собирался сразу сдаваться. Ему очень хотелось оправдаться, рассказать Давиду, как всё было, почему-то ему казалось, что этот человек его поймёт. Семья Давида и сам Давид нравились ему гораздо больше, чем семья больного мальчика,

По лицу Франца уже текли слёзы, которых он не замечал. Он бессвязно выкрикивал какие-то подробности, стараясь рассказать всё-всё, дошёл даже до того, что стал хватать полы поношенного сюртука Давида своими не вполне чистыми пальцами. Но всё было напрасно. Давид смотрел с брезгливым возмущением, фыркал, как конь, в конце концов он оторвал руки мальчика от своей одежды и ушёл в дом, плотно прикрыв за собой дверь.

Франц в изнеможении сел на землю возле крыльца. Он горько плакал. Раньше он много раз видел, как в приюте вот так же плакали дети, особенно те, которые попали в приют недавно. Францу казалось, что он давно не способен на такие отчаянные слёзы, но, оказалось, что это не так. Мелькнула мысль остаться здесь и сидеть до тех пор, пока Давид или Сусанна не выйдут из дому, а затем уговорить их сходить в приют и спросить там, у кого нашли злополучные вещи. Не может же Давид сердиться до бесконечности, может быть потом он остынет, и с ним всё-таки можно будет нормально поговорить… Но тут он понял, что если Давид, всё-таки пойдёт в приют за своими вещами, ничего хорошего ему, Францу, это не принесёт. Ведь в приюте его тоже считают вором, и мальчиком, который способен на самые гадкие поступки.

Настала ночь. Огонь в доме Давида погас. Внезапно Франца охватила злость. «Вот, спать легли. Наплевать им. Даже не пошли добро своё забирать, видно не сильно-то оно им и нужно!» Он не думал о том, что уже поздно, что идти за пропажей в приют прямо сейчас было бы неразумным, он не думал о том, что с утра Давиду надо было идти на службу. Он распалял свою обиду, расковыривал застарелые душевные раны, которых за последнее время накопилось множество.

«Ненавижу! Ненавижу» — шептал он, сам не зная, кого он имеет в виду — сестёр-воспитательниц, которые никогда не ждали от него ничего хорошего, паршивца Беппо, который его подставил, Давида, который ему не поверил и даже не стал слушать, или вообще всех людей вместе взятых.

Мимо по улице прошёл полицейский патруль. Франц отпрянул в тень, как испуганное дикое животное. Попадаться на глаза полицейских ему совсем не хотелось. Он знал, что в приют не вернётся никогда. Это сознание не потребовало ни одной минуты размышлений. Просто появилось понимание, что идти надо куда угодно только не в приют. Идти на старое кладбище он боялся, вспоминая свою последнюю попытку там переночевать.

Францу припомнились слова Давида о том, что раньше погромщики орудовали только на еврейских кладбищах. Из этого можно было сделать вывод, что в городе не одно кладбище, их несколько. Но как найти ещё одно ночью?

В конце концов, Франц решил перенести поиски более надёжного убежища на завтра и поплёлся в знакомый двор, где стояла собачья будка без собаки. Будка уже когда-то послужила ему ночлегом, и Франц надеялся, что так будет и сегодня. Но тут его ждал сюрприз. Из будки с заливистым лаем выбежала мелкая противная собачонка и очень внятно дала понять, что уступать свою квартиру кому-либо она не намерена.

Франц попытался с ней поговорить, как всегда разговаривал со всеми собаками и кошками. Собачка вроде бы притихла, но как только мальчик попытался потеснить её в её жилище, она снова начала рычать и лаять.

«Ну и дура», — устало сказал ей Франц и пошёл, куда глаза глядят, едва переставляя ноги.

Машинально он шёл туда, куда идти было легче — вниз, к порту. Вот и памятный особняк, в который он забирался в попытке восстановить справедливость. Стоит такой тёмный, безобидный, его хозяин — бессовестный счетовод — наверняка спит. Первый раз в жизни Франц подумал: «А есть ли в жизни справедливость вообще?» Но эта мысль проскользнула по краешку его детского сознания, не оставив никаких следов.

Недалеко от порта он услышал разудалые звуки шарманки и пьяное пение. На мостовую из открытой двери распивочной падал оранжевый квадрат. Проходя мимо, Франц увидел, что внутри стоит сизый дым, в котором копошатся какие-то фигуры. Вдруг, когда мальчик уже прошёл мимо двери, из этого дыма вывалился худой человечек, весь оборванный, с грязным и заросшим лицом.

— Эй, не имеешь право! — орал этот человек, оборачиваясь к кому-то внутри помещения, кто, наверное, и придал ускорение его тщедушной фигуре.

Франц испуганно бросился в тень забора. Человечек встал, и мальчик увидел, что он очень сильно пьян. Пьян настолько, что вряд ли сможет идти сам. Однако Франц его недооценивал. Покружившись на месте, пьяница всё-таки направился, покачиваясь, к порту.

Франц следовал за ним в некотором отдалении, стараясь не попадаться на глаза.

Дома кончились. Начались унылые кварталы портовых складов. Франц слышал в приюте, как старшие мальчики рассказывали о том, что в порт теперь не попасть, он очень строго охраняется полицией. Поэтому ему было не вполне понятно, куда идёт этот пьяный человек. Куда-то же он идёт? Вот сейчас он наткнётся на полицейский дозор…

Франц немного отстал, но своими зоркими глазами прекрасно видел трёх полицейских, которые стояли у входа в порт, курили сигареты и, видимо, переговаривались между собой.

Пьяница, который, казалось, шёл прямо на них, внезапно исчез, как будто сквозь землю провалился. Держась вдоль стен и заборов, мальчик тоже пошёл вперёд. Вот, как раз на этом месте, этот человек и пропал! Оглядевшись по сторонам более внимательно, Франц увидел, что одна из досок забора, как будто, не слишком плотно держится на своём месте.

Отогнув её, он увидел проход, куда и юркнул, не забыв поставить доску на место.

Лаз вёл в какой-то заброшенный склад, видимо, когда-то, ещё до войны, он использовался для хранения тюков шерсти. Потом был заброшен. Но несколько грязных попорченных мышами тюков ещё валялись на земляном полу.

Между ними и храпел пьяница.

Франц настолько устал, что искать какое-то другое место для ночлега у него просто не было сил. Он повалился на один из тюков и тут же заснул.

Утром его разбудил грубый голос:

— Эй, ты кто? Кто тебя пустил сюда?

Мальчик проснулся. Вчерашний человек уже не был пьян, но выглядел он гораздо страшнее. Лицо его было почти чёрным из-за отросшей щетины. Чёрные глаза сверкали с негодованием и подозрением.

На нём было какое-то странное одеяние, похожее на женскую кофту, из-под которой выглядывали вполне новые, и даже не очень грязные, военные штаны.

— А ну, вставай! Табак есть? — продолжал страшный дядька.

Франц испуганно покачал головой.

— Ну, так достань!

— А где? — робко спросил мальчик.

— Ты что, идиот? — вполне добродушно поинтересовался человек, — в городе полно солдат! У всех у них есть табак! Залезаешь в карман, забираешь табак, приносишь ко мне, понял?

— Понял, — кивнул Франц, — и быстро, вскочив на ноги, бросился к лазу в заборе.

«Сам ты идиот, — думал он, возвращаясь в город, — так я и вернусь к тебе, ага, жди!»

Конечно, ничего таскать у солдат из карманов, тем более табак, он не собирался. Пусть его все считают вором, но он не вор!

Днём кладбище его не пугало. Наверняка те страшные люди, которые устроили прошлый раз погром, днём это делать не будут.

Тревожно оглядываясь по сторонам, чтобы не попасться на глаза полицейским, он бежал знакомой дорогой к кладбищенским воротам.

Прошло несколько недель. Франц совсем обносился, похудел, но в приют возвращаться не собирался. Он нашёл другое кладбище, видимо, оно было еврейским. Тут были склепы, но не было ни крестов, ни красивых статуй. Кладбище находилось высоко над городом, и это было хорошо, в какой-то степени, так как здесь было меньше риска наткнуться на полицию или кого-нибудь из сердобольных граждан, которые хотят вернуть сиротку обратно в приют.

Неприятным сюрпризом стало то, что евреи к своим склепам не приносили никаких подношений. Приходя на кладбище, посетители приносили не хлеб и конфеты, а маленькие камешки. А некоторые из них, принеся камешек, долго смотрели на него, а затем забирали его обратно и уносили с собой. Франц вспомнил, что в приюте евреев считали жадинами. Кажется, он теперь понимал, почему…

Поэтому кормиться он ходил на старое кладбище. Ещё иногда он посещал рынок. Там иногда удавалось подобрать упавшие с возов фрукты, а однажды какая-то крестьянка отдала ему красивый красный свитер своего сына, она долго пыталась этот свитер продать, но его так никто и не купил, а женщине было пора уже возвращаться домой. Поэтому очень хорошая вещь досталась маленькому оборвышу.

Поначалу Франц использовал этот свитер, как подушку, но вскоре стало холодать, настала осень. Однажды Франц стоял рядом с прилавком с осенним виноградом и ждал, когда торговец попросит его переставить ящик. За такую помощь мальчик иногда получал кисть отличного сладкого винограда.

Внезапно кто-то крепко взял его за плечо. Франц рванулся в сторону, и только отбежав на несколько шагов, оглянулся.

На него смотрел Давид.

— Ну что ты, глупый, ты куда? — проговорил Давид довольно мягко, пытаясь подойти к Францу поближе, — я же искал тебя! Обошёл всё это чёртово кладбище! Мне отдали все наши вещи ваши монашки. А этот ваш Беппо — клептоман, оказывается! Так что винить его особо не следует, это понимаешь ли, болезнь такая… Да куда ж ты убегаешь?!..

Франц посмотрел в глаза Давиду, и вдруг в нём проснулась старая обида.

— Я не знаю Вас! — крикнул он звонко, — не трогайте меня!

Развернувшись, он бросился бежать.

— Постой, постой! — слышался позади голос Давида, Францу даже показалось, что старик попытался погнаться за ним. Поэтому он прибавил шагу.

«Вот так всегда, — с горечью думал Франц. — Скажи правду — не поверят». Его тянуло хоть куда, лишь бы не в приют.

Часть II. Приёмыш. Глава I

Наступила тоскливая осень шестнадцатого года. Триест встретил Фриду дождем и слякотью. Она никогда не любила пасмурные дни, но головная боль, изрядно мучившая её после контузии, вносила свои коррективы. Без солнца с его ослепляющими жаркими лучами её существование в приступы мигрени становилось вполне терпимым, а ветер, порывистый и резкий, хорошо прочищал мозги.

Ей бы сидеть сейчас дома… Пить горячий какао с хрустящим печеньем и перечитывать любимую госпожу Бронте. Там, на страницах её романов, Фрида смогла бы затеряться и хоть на несколько мгновений забыть пережитые ужасы войны. Она так мечтала об этом в госпитале, но, вернувшись в родной город, поняла, что не в силах усидеть на месте. Тишина и одиночество тяготили её. Ещё больше её тяготила мысль, что вот-вот Триест будет потерян.

Худенький силуэт темноволосой женщины устало пробирался по узеньким тротуарам городских улиц. Сегодня зонт не прикрывал её от летящей изморози, наоборот, она подставляла ему свое лицо и благодарила бога за ещё один прожитый день. После того, что случилось в Карпатах, Фрида хромала, речь стала невнятной. Доктор сказал, что это — последствия психической травмы, и действительно — когда Фрида волновалась, хромота пропадала. Зато говорить ей приходилось медленно, чуть ли не каждое слово по отдельности, чтобы её понимали.

В руках Фрида несла цветы — букет пестрых георгинов. То были любимые цветы её матери, покинувшей мир еще до того, как он обезумел. Они скорбели вместе с Фридой, а потому тоскливо свешивали свои тяжелые шляпы вниз.

На кладбище было тихо, впрочем, как и везде сейчас. Фрида могла бы с закрытыми глазами отыскать знакомое надгробие, но все же она не торопилась, петляя между ровными рядами давно ушедших из жизни людей.

— Здравствуй, мама, — голос Фриды немного дрожал. Она поглядела на неухоженную каменную плиту и тотчас пожалела, что не взяла с собой ни перчаток, ни инструментов, чтобы привести могилу матери в порядок.

Мёртвые — отличные слушатели. Мать не перебивала Фриду, позволяя ей излить свое горе, но не в силах она была и подставить свое плечо.

Пожалуй, так бы и закончился её визит на кладбище, не заприметь Фрида неподалеку ребёнка в красном потрепанном свитере, ёжившегося от холода и прячущего лицо в своих коленках.

Как же она сразу его не заметила?

Быстро смахнув слезы и поправив выбившиеся из-под берета волосы, Фрида двинулась к худому мальчишке лет шести-семи. Она не боялась его напугать, но и при всем желании — это бы у нее не получилось. Женщина ведь не знала, что мальчик по имени Франц, все время украдкой за ней наблюдал.

— Привет, — Фрида улыбнулась. У нее была нежная и грустная улыбка. А еще добрые глаза и теплые руки.

Мальчик не сразу поднял на нее голову, а когда сделал это — на Фриду посмотрели до боли знакомые глаза. Они всколыхнули её память и с надеждой вонзились прямиком в сердце.

— Франц? Франц! Это ты! Зачем я спрашиваю, глупая, ну конечно же! Франц! — Фрида бросилась было обнимать мальчишку, но тот испуганной птицей отпрянул от нее.

— Ты не узнал меня, Франц? Это же я… — чуть не плача тараторила женщина, виновато улыбаясь и все еще протягивая ему руку.

Конечно же Франц узнал её. Как мог не узнать?

— Фрида, Фри-да, мама, ма-ма… Ты обещала за мной вернуться! И забрать меня! Ты обещала, обещала! А сама уехала… И оставила меня там… Совсем одного! Почему ты не забрала меня? Почему?

Детское горе не знает границ. Предательство дети помнят не хуже взрослых.

Когда гнев Франца на Фриду и на весь этот проклятый несправедливый мир угас, мальчик обессилено уткнулся личиком во влажный подол её темного платья. Он скулил, причитал и горько плакал. Горько плакала и Фрида, сжимая в своих руках маленькие плечики, на которые успело свалиться столько несчастий.

Они стояли под дождем — две измученные и одинокие души, напуганные собственной слабостью и грохотом неизбежно приближающихся перемен.

Кладбище они покинули вместе. Женщина с трепетом сжимала в своей руке холодную маленькую ладошку. А Франц, не познавший за свою короткую жизнь ни заботы, ни нежности, не сопротивлялся. Мальчик наотрез отказался идти в сторону приюта. Он был задумчив и молчалив, будто затаившийся в норе зверек, ждущий неминуемой гибели.

— Почему ты сбегаешь, Франц? — спрашивала Фрида, а затем сама же отвечала на свой вопрос: — Тебя там обижают?..

Мальчик понуро опускал голову вниз. Он выплакал столько слез, что иной ребенок не

проливает и за год. И все же Франц был маленьким, но очень храбрым мужчиной, а потому, позволив себе слабость на кладбище, не решался жаловаться вновь. В свои юные годы мальчик понимал, что в этом мире нет места для слез и жалоб. В нем и для него не было места.

Он клялся себе стать сильным. Это же ему говорила Фрида тогда, за пару дней до своего отъезда. И мальчик стал сильным. Насколько бывают сильными мальчики в семь лет.

Фрида набросила на плечи ребенка свой шерстяной платок. Он был колючим и пах цветочными духами. Франц непременно отказался бы, не залезай ему за шиворот ветер своими ледяными пальцами.

Потихоньку юное сердце оттаивало, и Франц вновь позволил себе помечтать — каково быть родным сыном этой доброй женщины? Каково это, когда тебя любят?

Любила ли его Фрида?

Франц не знал.

Зато знала Фрида.

Любила.

Грустным взглядом она скользила по его поношенному свитеру, который, должно быть, уже совсем не грел. Грязные штаны в заплатах и худые ботинки. Настоящее воронье гнездо на голове и грязь под ногтями. Рядом с ней шёл беспризорник, а она видела самого прекрасного мальчика на свете в синем костюме в мелкую клеточку. Том самом костюме-тройке, что висел на витрине магазина с одеждой её школьный подруги Анны. Давно нет того магазина, а память хранит все в малейших деталях.

Чем дольше они шли, тем яснее понимала Фрида: она не готова вновь расстаться с Францем — не сейчас, не сегодня, никогда.

— Франц, — серьезно сказала женщина, накрыв своей рукой руку мальчика. Она выдохнула и произнесла заветные для каждого ребенка-сироты слова.

— Я очень хочу, чтобы ты жил со мной, Франц. Я хочу, чтобы мы были одной семьей. Я буду заботиться о тебе, обещаю.

Вот и все. Фрида уже говорила, уже обещала, а потом ушла, сбежала за сотни километров, зарылась с головой в работу, лишь бы не вспоминать смотрящие на нее с тоской и надеждой глаза. Это не было спонтанным решением, женщина так долго к нему шла, носила его под сердцем, как вынашивает мать дитя в своей утробе. Она полюбила Франца еще тогда, в тюрьме.

Франц был её сыном, пусть и не родным по крови. Сколько же ей еще ждать, чтобы иметь возможность каждый день о нем заботиться? Только вот что скажет Вилли?

Сердце предательски ёкнуло, вспоминая реакцию мужа, когда она заикнулась об усыновлении. Но в этот раз она настоит на своем. Фрида чувствовала небывалую уверенность в своих силах, ведь теперь она больше не одна — у неё есть Франц.

— Я должна быть сильной, — подумала женщина, на лице её отразилось уверенное спокойствие. — Ты больше не проведешь ни дня в приюте. Мы идем домой, Франц. Сейчас.

Мальчик с радостью бросился на шею Фриде. В этот момент счастлив, как никогда. У него теперь есть мама, готовая ради него на всё. И он будет о ней заботиться, сделает всё, чтобы она была счастлива. Мальчика за год так вымотала уличная жизнь, постоянные страхи перед болезнью, дрянная пища, от которой тошнит, вши, заведшиеся в его голове. Тогда он от отчаяния даже опалил себе волосы. Но эти паразиты снова завелись. Фрида прекрасно знала, что делать, поэтому, как только отвела Франца домой, отправилась искать сменную одежду, а главное — керосин. Ей пришлось изрядно побегать, но уже через два часа Франца было не узнать: чистый, аккуратный мальчик в опрятной одежде.

— Ну вот, так лучше?

— Лучше, — кивнул Франц.

Он всё ещё не освоился в доме Фриды. Так непривычна была эта обстановка! После года, проведённого на улице, Франц бы назвал это место раем на Земле.

Глава II

Внезапно Франц засомневался, а захочет ли Фрида взять его к себе, когда узнает о нём всё? И, как подтверждение этой тревожной мысли, прозвучал её неумеренный вопрос:

— Мы, наверное, сейчас должны пойти в приют и сказать сёстрам, что я забираю тебя?

— Нет!!! — закричал Франц так отчаянно, что Фрида вздрогнула, — не надо туда идти! Я уже давно там не был, год или больше, я не помню. Там уже забыли меня, может быть. Да, точно — они меня забыли. Зачем идти туда, если меня там не помнят и не ищут?

По его торопливой речи Фрида поняла, что он хочет что-то от неё скрыть, посещение приюта видится ему сейчас, как самое нежелательное действие, и она сдалась. Мысленно Фрида всё-таки дала себе обещание наведаться в ближайшее время в приют, уже без Франца и выяснить, по какой причине ребёнок оказался на улице.

«Только бы не пошла, только бы не пошла», — твердил про себя Франц, крепко зажмурив глаза. И, кажется, это помогло. Они повернули в другую сторону. Он с ужасом думал, что могли рассказать Фриде о нём сёстры, как она отнесётся к нему — грязному, вшивому, а, по словам монашек, ещё и вору, который обокрал приютскую прачечную и добропорядочных горожан! Это ещё хорошо, что монашки не знали про его неумышленный поджог костёла! Или уже знали? Возможно слухи о том, что он совершил это, уже дошли до них?

Страшное опасение сидело крепко у него в голове, и он был рад, что домик Фриды находился достаточно далеко от тех мест, где он пытался восстанавливать справедливость. Они вошли в юго-восточную часть города. Порт и рынок остались далеко слева. Здесь стояли почти деревенские домики, под старой гнутой черепицей. Фрида заметно устала, хромота её стала более заметной.

— Давай отдохнём, мама, — сказал Франц, увидев лавочку, одного дома.

Раньше в своих мыслях и воспоминаниях он никогда не называл Фриду мамой, но сейчас произнесение этого слова доставляло ему огромное наслаждение.

— Нет, не нужно, ведь мы почти пришли, — невнятно произнесла Фрида. Она не хотела, чтобы соседи сейчас заметили её мальчика в таком виде, до того, как она приведёт его в порядок. Потрясение от их встречи сильно подействовало на Фриду. Теперь она останавливалась каждые пять шагов в попытке отдышаться, а левая рука её непроизвольно тянулась к сердцу.

— Ничего-ничего, ещё немного, — бормотала она.

Наконец, они остановились у покосившейся деревянной калитки, на которой ещё оставались следы голубой краски. Фрида откинула крючок, и пройдя маленький, грустный палисадник, с теми же наклонившимися к земле мокрыми георгинами, привалилась спиной к косяку входной двери.

Франц в испуге смотрел на неё, не зная, чем помочь.

— Наклонись, возьми ключ вот там, под кастрюлей, — едва шевеля губами, пробормотала она.

Франц быстро огляделся. Невдалеке стояла старая кастрюля с торчащей из неё небольшой засохшей пальмой. Видимо, когда хозяева покидали этот дом в прошлый раз, пальму забыли отдать соседям, и она засохла, а теперь Фрида вынесла её из дома, собираясь выбросить. Франц вдруг подумал, что он похож на эту пальму, которую Фрида бросила в запертом доме, так же как и его в приюте. Но он, разозлившись сам на себя, с негодованием отшвырнул эту мысль и пошарил под кастрюлей, ещё больше, вымазав руку. Ключ нашёлся.

В домике Фриды было чисто, тесно и как-то тускло. Как будто всё вокруг покрывал густой слой пыли, хотя никакой пыли не было. На стенах висели репродукции картин, выпущенные в 1866 году, а обои настолько выцвели, что трудно было разглядеть, что на них было изначально изображено.

Фрида, как вошла, так и упала на кровать.

— Ничего-ничего, — продолжала бормотать она, — сейчас я немного отдохну, мы с тобой помоемся, пообедаем…

Франц смотрел на её позеленевшее лицо и закрытые глаза и его охватывал страх. А что, если Фрида умрёт? Только что вновь обретённая мать может оставить его? Франц заметался по тесному помещению, побежал в кухню, заметил ведро с водой и железную кружку, набрал воды и побежал обратно к Фриде.

Она уже сидела, и щеки её постепенно теряли пугающий зеленоватый цвет.

— Какой ты молодец, — слабо улыбнулась Фрида, принимаю у Франца воду, — спасибо, мой милый.

После она уже спокойно и буднично, почти не запинаясь и не заикаясь, объяснила Францу, что сердечные приступы после контузии у неё случаются. Такой приступ может вызвать любое потрясение, даже приятное, но такие приступы не страшны. Нужно просто полежать несколько минут и всё проходит. Говорила она это так спокойно и убедительно, что Франц поверил и перестал волноваться.

Фрида вымыла Франца с большом корыте, поменяв воду раза четыре, обстригла его спутанные вихры, а оставшийся на голове ежик чистых волос намазала каким-то пахучим средством. В этот вечер они долго сидели за чаем, и Фрида подробно расспрашивал мальчика о его жизни в приюте, о том, почему он оттуда ушёл, и как жил после.

Франц рассказывал о многом, но инстинктивно старался избегать тем, которые, как он считал, могут быть неприятны его названной матери. Только один раз он ошибся, когда рассказывая историю Бруно Вальтера и, разумеется, не признаваясь в своей роли, допустил фразу:

— Я рад, что всё закончилось справедливо. Бруно получил то, что заслужил.

Лицо Фриды стало встревоженным и немного недоумевающим:

— Франц, ты и правда считаешь, что люди заслужили только справедливость?

— Конечно! — убеждённо ответил мальчик.

— Подумай, хотелось бы тебе, когда бог призовет нас всех к себе, получить только справедливость? А как же милосердие?

Франц из этой фразы не понял ничего, кроме того, что Фрида почему-то стала вдруг недовольной. Он мысленно пообещал себе никогда больше не говорить Фриде о Бруно Вальтере. А Фрида смотрела на своего подросшего малыша и с тревогой думала, какой отпечаток наложили на его характер эти долгие годы их разлуки, и как теперь этот отпечаток может проявиться.

Засыпая, Франц слышал стук ручной швейной машинки. А когда он проснулся утром, рядом с кроватью он увидел чудесный новый костюмчик, который Фрида сшила из выходного клетчатого платья своей матери, которое так и висело в шкафу все эти годы, после того, как его хозяйка умерла. Фрида не стала рассказывать мальчику о происхождении ткани, да он и не спрашивал. Франц крутился у зеркала и не мог узнать себя. В тусклом стекле старого трюмо отражался какой-то совершенно другой мальчишка — он был выше ростом, у него были торчащие уши и, конечно, этот мальчик никогда не ночевал в заброшенных склепах на кладбищах.

А днём Франц исчез. Фрида занималась приготовлением обеда и заметила это не сразу. Когда она осознала, что голоса Франца уже долго не слышно, она испугалась, выбежала на улицу, но Франца и след простыл. Перепуганная женщина обегала весь район, но мальчика никто не видел. «Он, наверное, пошёл похвастаться новым костюмом перед друзьями», — пыталась успокоить себя Фрида. Но Франц не рассказывал ни о каких друзьях. Наоборот, весь его вчерашний рассказ был пронизан таким пронзительным одиночеством, что у Фриды на глазах выступили слёзы. «Он придёт, ведь он так был рад, когда мы встретились, — бормотала женщина, — он вернётся»

И Франц вернулся. Он тащил с собой половинку дыни (вторая половина была съедена, судя по следам зубов, каким-то грызуном), четыре слегка подгнивших яблока, пару кистей винограда и большой пакет переспелого инжира. Всё это он трепетно приживал к груди, отчего новый костюм был безнадёжно испорчен.

— Франц! Что это? Где ты это взял? — ахнула Фрида.

— Заработал! На рынке, там я помогаю, а мне дают, — гордо ответил мальчик, вываливая свою добычу на чистый кухонный стол.

Фрида вздохнула. Она всё больше понимала, что жизнь с Францем на первых порах не будет лёгкой, уж слишком много уличных привычек приобрёл мальчик, скитаясь по городу, но она была готова к такой жизни. Её мучило чувство вины по отношению к этому ребёнку, которого она уже предала однажды, оставив в приюте. Сейчас она даже почти не думала, что скажет по поводу её решения Вильгельм. Она знала, что найдёт нужные слова, которые заставят её мужа принять названного сына и относиться к нему именно как к сыну, а не к лишнему рту.

До приезда Вильгельма она старалась подготовить мальчика к их встрече, много рассказывала, какой Вильгельм герой, какой он добрый и заботливый муж. В этих рассказах она немного приукрашивала действительность, скорее выдавала желаемое за действительное, чем говорила правду. Но чем больше она говорила, тем больше ей самой казалось, что всё так и есть — её муж и правда герой, и самый добрый, самый умный, самый заботливый человек на свете.

Сходила однажды Фрида и в приют. Попала она как раз на дежурство сестры Августы с которой немного дружила в прошлые времена. Поначалу они даже переписывались. Переписка прервалась по вине самой Фриды, у которой просто не оставалось времени и сил отвечать на письма. Теперь женщины обнялись и немного поплакали, увидев, как изменила их обеих война. Но затем Фрида решила исподволь узнать у старой подруги, почему она нашла Франца не здесь, а на кладбище.

— А как там мой подопечный — Франц Нойманн? — спросила она как можно более беспечным тоном.

Сестра Августа выпучила свои круглые глаза:

— Да разве ты не знаешь? Он таким дьяволёнком оказался! Он такое тут устроил!

Слова подруги неприятно поразили Фриду. Франц жил у неё уже несколько недель, и она с каждым днём убеждалась, что он очень честный, хотя и немного скрытный ребёнок.

— И что же он тут такое необыкновенное устроил? — сухо спросила она.

— Он начал воровать! — глаза сестры Августы ещё больше расширились, — представляешь, он обокрал приютскую прачечную! Он украл вещи у таких же, как и он сам, сирот! А ещё обокрал дом одного счетовода! А ещё обокрал двух почтенных стариков! А ещё говорят…

— Ну хватит! — Фрида вскочила в негодовании, — может быть, ты ещё скажешь, что он поджигает церкви и ест младенцев?

— Младенцев не ест, конечно, а вот костёл несколько месяцев назад тут у нас кто-то поджёг. Какой-то мальчик. И говорят, что звали его Франц! — сестра Августа запнулась и добавила с неудовольствием, — правда говорят, что это был другой мальчик. Но и этот, твой любимчик, я уверена, что тоже на это способен. Ведь ты же понимаешь, с такой матерью…

— Нет! Я не понимаю, — продолжала бушевать Фрида, — дети повторяют поступки взрослых, которые их воспитывают. Значит, плохо вы его воспитывали, если он, как ты говоришь, что-то у кого-то украл! Кстати, где он сейчас? Может быть, ты приведёшь его к нам?

Невнятность речи Фриды при этом неприятном разговоре куда-то исчезла, но появилась одышка. Она с трудом закончила фразу и упала на стул.

Сестра Августа опустила глаза:

— Дело в том, что этот противный мальчишка сбежал из приюта уже давно…

— И вы, наверное, заявили в полицию и всё делаете для его поисков? — саркастически спросила Фрида, с трудом переводя дыхание.

— Да, мы заявляли в полицию! Но он убегал снова! Мы не хотим рисковать репутацией нашего заведения из-за одного паршивца! — вспылила, наконец, Августа.

— Он не паршивец, он честный мальчик, он мой сын! И я прекрасно знаю, кто его мать. Да, я принимала у неё роды. А вы… Дожили — невинному ребёнку жизнь ломаете! Вам за сплетни платят, или за воспитание детей?! — Фрида вновь вскочила и выбежала в коридор, громко хлопнув дверью.

Там она остановилась, прислонившись к стене и прижав руку к сердцу.

Сестра Августа, будучи человеком глубоко порядочным, хоть и недалёким, покрутила пальцем у виска и подумала с жалостью: «Вот что война с людьми делает. А ведь была такая приятная женщина…»

Парадоксально, но после посещения приюта вера Фриды в её названного сына только укрепилась. Она понимала, как трудно было этому честному, незаурядному ребёнку находиться среди такой системы, изначально предполагающей сплетни, доносительство и несправедливые наказания. Произвел на неё тяжёлое впечатление и сам приют. Приходя туда раньше, она как будто не замечала замызганных стен, убогой мебели и одежды на сиротах, вечного запаха переваренной чечевицы из кухни. Сейчас же всё это, вместе с разговором с сестрой Августой, так сильно ударило по её расшатанным нервам, что ей опять стало плохо. Она едва дошла до дома, где её ждал Франц. В пёстром кухонном фартуке, который почти волочился по полу, он варил картошку, воображая себя поваром.

— Ты мой сынок, — обняла его Фрида, — ты самый честный мальчик на свете, правда?

— Правда, — ответил Франц без малейшей доли иронии. В его представлении ему действительно не в чем было себя упрекнуть, он всегда действовал справедливо и правильно.

Глава III

Ночью, глядя на спящего Франца, Фрида продолжала мысленный диалог то ли с сестрой Августой, то ли с кем-то ещё, высказывая всё, что не высказалось днём при встрече. Была у неё такая привычка, от которой она долго и безрезультатно пыталась избавиться. На ум приходили всё новые и новые аргументы в пользу усыновления ею именно этого мальчика, всё новые хлёсткие ответы, которыми можно было бы поставить собеседницу на место.

«Да разве я не знаю, кто его мать! — мысленно восклицала она, — я сама принимала у неё роды! Я видела это чудовище, лишившее жизни стольких детей! Но даже она, после того, как узнала, что ей не суждено больше увидеть своего ребёнка, лила слёзы в подушку. Даже в самом гадком человеческом существе хранится образ божий. Как же можно говорить об испорченности ребёнка, которому только семь лет? И как нужно воспитывать этого ребёнка, чтоб он не понимал слов «любовь» и «милосердие», а постоянно говорил бы только об одной справедливости?

Да как же можно не любить его?» — она гладила короткие волосы спящего Франца. Мальчик казался ей ангелом — таким невинным и чистым было его лицо.

А утром их обоих ждало потрясение в виде телеграммы от Вильгельма, в которой он сообщал о своём скором приезде. И если для Фриды это потрясение было радостным, то Франц сразу замкнулся и неприятно насупил брови.

— Что ты не рад, сынок? — растерянно спрашивала его Фрида. Она металась по дому, хватаясь то за одно, то за другое, готовясь к приезду мужа.

— А чего мне радоваться? — хмуро ответил Франц, — ведь ты из-за него меня не взяла из приюта раньше? Из-за него, да?

Фрида и не подозревала, что у мальчика могут быть такие мысли. Когда она в прошлый раз покинула Триест, Франц был совсем малышом. Как он мог сделать такой вывод? И ведь он прав! Фрида одновременно испытывала и гордость за своего названного сына, за его необыкновенный ум, и одновременно непонятный страх перед этим умом. Не смотря на то, что мальчик в некоторых вещах был очень наивен, например, он до сих пор не знал, как завязывать шнурки и как пользоваться вилкой, он был чрезвычайно развит для своего возраста во всем, что касалось человеческих отношений.

— Ну что ты, что ты! Всё совсем не так, — бормотала она, — у меня просто не было возможности взять тебя с собой. Ты не представляешь, в каких условиях мы жили, там было не место для детей.

Когда она это говорила, у неё перед глазами стояли унылые приютские коридоры, и она беспощадно спрашивала себя: «А разве там место для детей? Разве там ему было лучше?»

Вильгельм объявился под вечер, когда они уже решили, что в этот день он не приедет. Мать с названным сыном сели ужинать. Над столом уютно светила керосиновая лампа, на большом красивом блюде высилась стопка блинчиков, а чайник уже шумел на печке.

В это время в двери громко постучали и не дожидаясь ответа, дверь приоткрылась. Фрида бросилась в прихожую и Франц, слезая с высокого стула, услышал её радостный визг. Приехал. Чтобы там ни говорила мама (с недавних пор Франц называл её только так), радоваться приезду Вильгельма он не мог. Он и сам не понимал, почему. Если бы у него сейчас это спросили, он бы ответил, глядя на блины, что здесь их не так уж и много, и этот мамин мух, небось, все их съест. Это было простое, понятное объяснение, как раз такое, какое поняли бы в приюте. Хотя на самом деле всё было гораздо сложнее.

Между тем, Вильгельм вошел в комнату. Франц увидел человека, который показался ему великаном. Фрида, которая семенила следом едва доставала ему до плеча. Поднимаясь на цыпочки к его уху, она что-то быстро-быстро шептала в это ухо. Затем показала на Франца и сказала громко, как показалось Францу неестественным фальшивым голосом:

— А вот и наш Франц!

Мальчик понял, что Фрида не меньше его самого боится реакции мужа на появление в их маленькой семье кого-то третьего.

Вильгельм хмыкнул и только и спросил:

— А что худой-то такой?

Фрида заулыбалась, поцеловала мужа в щёку и весело защебетала:

— А это ничего, он же маленький ещё, потом поправится.

Есть блины Вильгельм не стал. Они почти все достались Францу, так как в заплечном мешке Вильгельма нашлось кое-что поинтереснее блинов — и сало в белой тряпице, и большой ячменный каравай, и кружок колбасы, и пузатая бутыль самогона.

— Он не пьяница? — спросил мальчик Фриду тихонько.

Она рассмеялась беспечным молодым смехом:

— Нет, он не пьяница. Уж в этом ты можешь быть вполне спокоен.

Но помня про историю со своим тёзкой, которого вместе с матерью выгнал из дома пьющий отец, Франц поглядывал на Вильгельма и бутыль поначалу с недоверием.

Ночью он слышал, как взрослые шепчутся между собой, думая, что он уже давно спит. Его диванчик стоял в другой комнате, и даже дверь была прикрыта, но домик был таким маленьким, что каждый шорох был отлично слышен во всех углах.

— Зачем тебе это? — с лёгким неудовольствие, хотя и без особого протеста спрашивал Вильгельм.

— Мне одиноко без тебя, да и семья без детей — не семья. А свои у нас вряд ли уже будут. Разве он тебе не понравился?

— Да уж, понравился. Вон как блины наворачивал — тихонько хохотнул Вильгельм, — но как хочешь. Тебе с ним возиться. Если так хочешь детей… Только вот время ты выбрала неподходящее.

Фрида ответила что-то, что Франц не расслышал, а Вильгельм продолжил:

— Ты хоть узнала, кто были его родители? Может быть больные какие или того хуже воры или разбойники?

— Узнала, — ещё тише ответила Фрида, — обычные люди, умерли от болезни, а родных у него больше не было.

Фрида лгала настолько уверенно, что у мужа не возникло и тени подозрения, что это — сын одной из бывших подопечных Фриды.

— Ну, добро, — вздохнул Вильгельм, — давай спать, устал я.

Франц понял, что Вильгельм, хоть и без особого восторга, но принял его. Теперь у него была задача расположить к себе этого человека. Конечно лучше бы было, если бы никакого мужа у мамы Фриды вообще не было, но тут уж ничего не поделаешь.

Он проснулся рано утром, когда ещё не начинало светать. Из комнаты взрослых не доносилось ни звука. Франц на цыпочках прокрался в переднюю, нащупал там под вешалкой огромные сапоги Вильгельма, и потащил их на кухню. Там он зажёг свечу и стал яростно чистить сапоги воском. Если он решил завоевать доверие Вильгельма, делать это надо прямо сейчас.

Глава IV

То, что обувь надо чистить воском, Франц узнал в приюте от старших девчонок. У некоторых их них были туфли, которые девочки натирали воском до зеркального блеска. С сапогами Вильгельма у Франца сразу не заладилось. Он довольно быстро натёр верх голенища, а вот стоптанный низ продолжал оставаться серым и некрасивым. К тому же блестящие участки натёртой кожи расположились несимметричными пятнами. Франц весь взмок, извёл на сапоги эти две хорошие свечи, а дело не двигалось. «Зачем я только взялся за эти чёртовы сапоги, — думал мальчик, — лучше бы я приготовил для него завтрак, чтобы он увидел, что я могу быть очень полезным» Мужа Фриды он пока называл про себя «он», не определившись, какое наименование ему дать. Рассвело. Из комнаты Фриды раздались звуки шевеления и тихий смех. Франц судорожно ускорил свои усилия, хотя уже было понятно, что затея с треском провалилось. В таких сапогах Вильгельму нельзя выходить со двора. Мальчик подумал, что пока можно спрятать сапоги куда-нибудь, а потом незаметно привести их в первоначальный вид. Правда, нужно будет ещё объяснить, куда делить две большие восковые свечи. Но может быть, взрослые их пропажу и не заметят. Франц встал и хотел уже юркнуть с сапогами обратно в прихожую, но тут дверь открылась. Но пороге стоял заспанный Вильгельм, а из-за его плеча выглядывала улыбающаяся Фрида. Выражение её лица поразило Франца. Это было лицо совершенно другой женщины, не той, которая подобрала его на кладбище и не той, с которой они вчера сели за ужин. Лицо Фриды как будто освещала яркая лампа. Черты стали мягче, моложе, а выражение было беспечным и спокойным. В этом выражении её лица Франц почувствовал даже что-то оскорбительное по отношению к нему, Францу. — Это что такое? — с недоумением и нарастающим возмущением спросил Вильгельм, забирая у мальчика один сапог и покачивая этим сапогом в воздухе. Фрида неожиданно хихикнула, чего Франц от неё никак не ожидал, в такой, как ему казалось, трудный для него момент.

А Вильгельм продолжал: — Тебе что, свечи девать некуда? Ты зачем это сделал? Я что, обидел тебя, я хоть слово против тебя сказал, что ты мне с первого дня пакостишь?! — Я хотел почистить, — пробормотал Франц, глядя в пол. — Да, он же помочь хотел, — улыбнулась мужу Фрида, — он ведь в приюте жил, и не знает ещё, что сапоги надо ваксой мазать, да сынок? Оставь, я потом почищу. — А что он ещё не знает? — буркнул Вильгельм. Сапог покачивался в нескольких дюймах от носа Франца и мальчик кожей чувствовал, как хочется этому сильному мужчине, отхлестать его голенищем сапога по щекам. Но, покачав ещё немного сапогом в воздухе, Вильгельм запустил его в угол кухни. Фрида принялась готовить завтрак, негромко напевая, а Вильгельм сел за стол и закурил коротенькую трубочку. Запах табака был Францу противен, поэтому он отступил в прихожую и сел там на сундук, наблюдая за взрослыми в открытую дверь. Он видел, как Вильгельм с довольным видом хлопает Фриду по заду, как только она проходит мимо в своём вылинявшем, старом халатике. А Фрида, вместо того, чтобы возмутиться, только кокетливо отмахивается. — Сынок, иди завтракать, — позвала Фрида. Франц поплёлся на кухню с унылым видом. Есть ему не хотелось. Он не выспался, образ качающегося перед носом огромного сапога стоял перед глазами, к тому же он не доверял Вильгельму и не ждал от него ничего хорошего. С чего это этот человек решил, что он ему пакостит? «Я что, обидел тебя?» — вспомнил он слова Вильгельма. Но ведь и Франц его тоже ничем не обидел, наоборот, хотел помочь! Конечно, если бы он не хотел понравиться мужу Фриды, он бы ни за что не прикоснулся к злосчастным сапогам, но почему этот человек, сразу подозревает в нём какие-то злые намерения? Франц видел как взрослые обмениваются поверх чашек какими-то новыми, понимающими взглядами. По этим взглядам было заметно, что сейчас в их мире ничего нет, кроме их двоих, а тем более нет там никакого Франца.

Он встал из-за стола, сунул в карман горбушку хлеба, но этого никто не заметил. Франц вышел в палисадник, а потом на улицу, как когда-то в первый раз вышел на улицу из приюта. Он уходил не от Вильгельма, а от новой Фриды, которой, как ему казалось, он больше не нужен. Накрапывал дождик. Франц по привычке направился на рынок, но продавцов было совсем мало, может быть из-за погоды. Всё вокруг было грустным, тусклым, грязным. Пройдя рынок насквозь, мальчик вышел на улицу, ведущую к порту. По ней, на расстоянии пары десятков метров впереди него, шёл его маленький тёзка за руку со своей бабушкой. На мальчике было новое синее пальто и матросский берет. Наверное, пьяница-счетовод всё-таки отдал своей жене и сыну их вещи. Франц вздохнул и свернул в переулок. Здесь у одних ворот сидела большая одноглазая дворняга с репьями в грязной, свалявшейся шерсти. Франц немного поговорил с ней, обняв псину за шею. Собака облизала ему щёки, а когда мальчик поднялся, чтобы идти дальше, собака пошла за ним.

— Куда ты, медведь? — печально спросил Франц, — у меня нет дома. Но собака только дружелюбно виляла хвостом и жалось к его ногам. — Ну что ж, пошли, — вздохнул мальчик, — я знаю одно место возле порта, там можно ночевать. Только там живёт злой дядька. Но поздно вечером он будет, наверное, пьяный, и мы прокрадёмся мимо него. А пока просто так походим. Мальчик уже начинал понимать, что, наверное, зря ушёл от Фриды, ведь его никто не выгонял. Ну и что, что Вильгельм был не доволен тем, что он сделал с его сапогами? А кто бы был доволен? Будь у самого Франца такие сапоги, он бы сам был не доволен, если бы кто-то их так «почистил». Да, но Фрида… Когда он вспоминал абсолютно счастливое, светящееся лицо Фриды, он даже головой тряс, стараясь прогнать это воспоминание. И чего бы ей, казалось бы, светиться? Не светилась же она, когда нашла его, Франца. Наоборот — почти умирала. Бледная была, страшная. А сейчас враз выздоровела! Франц нарочно растравлял своё возмущение, глуша малейшее сомнение в том, что ушёл от Фриды правильно. Узкие безлюдные переулки вывели Франца на центральную городскую площадь. Он помнил, как будучи пятилетним малышом, ходил сюда вместе с другими приютскими детьми, выстроившись в пары, на праздники. У памятника какому-то худому дядьке в обтягивающих штанах и высоких сапогах ставили увитую цветочными гирляндами трибуну. С трибуны выступали солидные богатые люди — говорили долго и непонятно. Дети очень уставали стоять почти неподвижно и пережидать эти нудные речи. Поэтому они с огромным воодушевлением махали маленькими флажками, которые им раздавали перед праздником, когда речь заканчивалась. В этом трепетании флажков после каждого выступления и состоял смысл присутствия сирот на празднике.

Сейчас никакой трибуны возле памятника не было, стояла только небольшая кучка людей, которая постепенно всё увеличивалась. Франц разобрал некоторые реплики, которыми перекидывались горожане, видимо, в ожидании непонятного события: — Точно здесь поведут? — Да, да объявления по всему району расклеены, неужели не видели? — Ой, что ж теперь будет с ними? — тревожно вздохнула какая-то женщина с плетёной кошелкой. — Да понятно что — расстреляют, — солидно ответил кудрявый парень в форме почтальона. — Неужели расстреляют?! — ахнула тётка. — Конечно. Дезертиров расстреливают. — Неужто здесь стрелять будут, — испуганно спросила какая-то старушка. — Нет, тут только соберут всех, в колону построят, а потом прочитают им про их преступление, чтоб другим неповадно было, а затем поведут за город и там расстреляют. — Ужас какой! — произнесла тётка почти с восхищением.

Франц остановился невдалеке от этих людей, предчувствуя интересное, но опасное зрелище. Слово «дезертир» было ему не знакомым, а вот слово «расстрелять» он знал. В приюте незабвенный Бруно Вальтер, ещё до того, как отправился в психиатрическое заведение, частенько любил ставить малышню вдоль забора и «расстреливать» сушёным горохом. Сёстры-воспитательницы изо всех сил пытались прекратить такие развлечения. Не столько потому, что им было жалко малышей, сколько потому, что Бруно для своей любимой забавы таскал горох из кухни. Но прекратилось это только тогда, когда у Бруно появились другие заботы в виде мокрой простыни и пропадающей одежды. Сейчас Франц смутно чувствовал, что ожидается нечто посерьёзнее гороха, но до конца происходящее не понимал. Вдруг толпа загудела: «Идут, идут» Франц увидел, как из одной из боковых улиц на площадь втягивается длинная узкая, нестройная колонна. По бокам колонны шли военные с ружьями, и лица у них были каменные. Франц никогда раньше не видел таких лиц. Казалось, что даже у торчащего посередине площади памятника лицо более живое. Люди в колоне были одеты самым причудливым образом. Некоторые из них носили солдатский мундир, но большинство были в простых сюртуках и куртках, часто не по размеру. Руки у некоторых из этих людей были связаны за спиной, а у других болтались свободно.

Нет, им не стали ничего читать про преступления, как предполагал молодой почтальон. Они просто медленно брели через площадь, а горожане таращились на них в немом испуге. Вдруг Франц увидел в колоне что-то знакомое. Ну да, эта самая женская кофта над военными штанами. На расстоянии вытянутой руки шагал со связанными руками тот самый дядька, с которым Франц однажды ночевал на портовом складе, который пытался потом отправить его воровать для себя табак. У него было такое же чёрное, заросшее густой щетиной до самых глаз, страшное лицо. Но сейчас этот человек смотрел себе под ноги и выглядел совсем не угрожающе, а очень жалко. Франц, сам не понимая, что делает, сунул руку в карман штанов, вытащил свою горбушку и протянул этому человеку. Но он не взял хлеб, хотя руки у него связаны не были. Возможно, он его даже не заметил. Зато хлеб заметил пёс, которого Франц уже окрестил про себя Медведь. Собака выхватила хлеб из руки Франца и ещё дружелюбнее замотала пушистым хвостом. — Ты подумал, что это тебе? — вздохнул мальчик, — ладно ешь, что уж теперь… Колона прошла. Часть людей, собравшихся на площади, потянулась следом, но Франц повернул в другую сторону. Теперь он знал, что место на складе свободно, но ему почему-то не хотелось туда идти. — Пойдём на старое место, Медведь, — обратился он к собаке, имея в виду один очень неплохой склеп на еврейском кладбище. Медведь радостно оскалился. Он лежал у ног Франца и жевал хлеб, сжимая его сложенными передними лапами.

И тут раздался звонкий отчаянный крик: — Франц! Мальчик увидел, как к нему со всех ног бежит Фрида. Она бежала так быстро, Франц даже не представлял себе, что она умеет так быстро бежать. «Он» едва поспевал за своей женой. Платок съехал у Фриды с головы, волосы растрепались, левая рука держалась за сердце. Фрида почти упала на колени перед Францем. Мальчик никак не мог понять, что заставило её так быстро бежать к нему, так волноваться. Пёс Медведь недовольно зарычал, но Фрида это не заметила. Она трясла и обнимала Франца, повторяя: — Куда же ты ушёл, зачем? Я чуть не умерла от беспокойства! Почему ты ничего не сказал, ни мне, ни отцу? Отцу? Гм… Франц поднял глаза с Фриды на её мужа. Великан смотрел на свою жену, и его лицо не выражало ничего кроме участия.

— Тебя видела соседка, она шла с рынка, и сказала, что ты на площадь пошёл. А я ведь знаю, что тут должны вести дезертиров. А если бы ты захотел пойти за ними дальше? — обнимая и тормоша Франца, спрашивала она. — Я не захотел пойти за ними, — наконец смог хоть что-то ответить Франц, — но многие пошли. — Ох, сынок, — бессильно выдохнула Фрида, — зачем же ты ушёл из дома? Франц вдруг почувствовал себя очень маленьким и очень-очень глупым. — Я думал, что больше не нужен тебе, — пробормотал он и заплакал. — Эй, парень, ты это брось, — вдруг вмешался Вильгельм, помогая жене подняться, — как это ты ей не нужен? Фрида — верная душа, уж если она взяла тебя в сыновья, приглянулся ты ей (уж не знаю, чем), то она тебя ни за что не оставит. Да и меня не бойся. Чёрт с ними с сапогами. Вильгельм неожиданно улыбнулся. Франц несмело посмотрел на него и улыбнулся тоже. Домой они вернулись уже настоящей семьёй. Причём в семье этой появился ещё один нахлебник — одноглазый пёс по кличке Медведь. Фрида, заметив, что собака идёт за Францем, как привязанная, заявила мужу, что давно хотела завести собаку, так как жить одинокой женщине с ребёнком одной в доме страшновато.