Волчий след

Пролог

Тот, кто сидел в кустах.

Он сидел в кустах и смотрел на повозку.

Это не было началом великого приключения. Не было пророчества, не было знамения. Просто усталый путник, который давно забыл, каково это — сидеть у чужого костра и не бояться, что его прогонят.

Рядом с повозкой возился молодой торговец — проверял колёса, ругался на непогоду. На мешках с пшеницей сидела девушка с волчьими ушами и хвостом. Она грызла яблоко и поглядывала на торговца с насмешкой.

Он знал, кто она. Древняя волчица. Холо.

Он знал, кто он. Странствующий торговец. Лоуренс.

Он не знал, зачем смотрит на них. Может быть, потому что давно не видел, как двое улыбаются друг другу, даже когда спорят о цене на яблоки. Может быть, потому что ему стало одиноко.

Он не заметил, как девушка повернула голову и посмотрела прямо в кусты.

— Выходи, — сказала она. — Я не кусаюсь. Пока что.

Он вышел.

Не герой. Не воин. Просто путник в потрёпанном плаще, с усталыми глазами и старым, как мир, взглядом.

Лоуренс напрягся, рука потянулась к кошельку. Холо прищурилась, её хвост медленно качнулся.

— Ты кто? — спросил торговец.

Он пожал плечами.

— Путник. Увидел костёр. Решил подойти.

— Врёшь, — усмехнулась волчица. — У тебя глаза старые. Такие только у нас, бессмертных.

Он промолчал. Не стал отпираться. Не стал объяснять. Просто сел у костра, взял яблоко, которое она протянула, и впервые за много лет почувствовал, что его не гонят.

Так началось.

Он не искал их. Они не искали его. Но как-то так вышло, что он остался.

Сначала — на одну ночь. Потом — до следующего города. Потом — до следующего. А потом Лоуренс перестал спрашивать, как долго он будет с ними. Холо перестала принюхиваться к его сумке. Он перестал спать в кустах.

Он стал тем, кто сидит у костра и слушает. Тем, кто подкидывает ветки в огонь, когда разговор затихает. Тем, кто прикрывает спину в драке и молчит, когда нужно просто молчать.

Они не задавали лишних вопросов. Он не давал лишних ответов.

Только однажды Лоуренс спросил:

— Ты кто?

Он подумал и сказал:

— Тот, кто помнит. И тот, кто будет помнить.

Лоуренс не понял, но кивнул. Этого было достаточно.

Годы спустя.

Лоуренс и Холо осели в Ниёхире, открыли баню, вырастили дочь.

Он остался рядом. Не как слуга, не как родственник — как друг. Тот, кого Миюри звала «дядькой» и дёргала за хвост, когда сердилась.

А потом появился Коул. Мальчик, которого обманули, который потерял всё и молился в пустоту.

Он увидел в нём себя.

Он не стал его учителем. Он стал его тенью. Тем, кто идёт следом и смотрит, чтобы парень не сломался.

Когда Коул решил отправиться к церковным делам, он не колебался.

— Я с тобой.

Миюри, конечно, увязалась следом. И вот уже втроём они ехали по дорогам, спорили, торговались, мёрзли у костров и смотрели на звёзды.

Теперь они возвращались домой. Повозка скрипела, Миюри дремала на мешках, прижимаясь к Коулу. Тот шептал молитву — то ли вслух, то ли про себя.

Он сидел на козлах и смотрел на дорогу. Впереди, за поворотом, ждала Ниёхира. Холо, Лоуренс, яблочный пирог и тепло.

Он улыбнулся.

Он не знал тогда, что книга уже ждёт его. Что имена, которые появятся на её страницах, изменят всё. Что впереди — Гнездо, звезда и прощание, от которого сжимается сердце.

Он не знал, что его прошлое — богиня воды, река, первая любовь и первая смерть — когда-нибудь настигнет его.

Но это будет потом.

А пока — он просто ехал домой.

Туда, где его ждали.

Он не рассказывал о себе. Не потому, что боялся — потому что не видел смысла. Его история была спрятана глубоко, как корни старого дуба. Но однажды она прорастёт.

Читатель узнает её позже. Не сейчас.

Сейчас — просто дорога. И люди, которые стали семьёй.

Том 1 Глава 1

Дорога до Ниёхиры. Ты, Коул и Миюри едете в повозке. Миюри болтает без умолку, но ты замечаешь, как её хвост слегка поджат — она волнуется. Коул молчит, но его губы шевелятся — он молится. А ты… ты просто смотришь вперёд и думаешь: «Сейчас я увижу её. И скажу то, что должен был сказать тогда».

Вход в баню «Spice and Wolf». Вы заходите, и на пороге стоит Холо. Она почти не изменилась — те же уши, тот же хвост, тот же насмешливый взгляд. Но ты замечаешь: в уголках её глаз появились новые морщинки. Не от старости — от улыбок. От долгих лет, проведённых с Лоуренсом.

Она смотрит на вас. На Миюри. На Коула. На тебя.

Холо: «Ты… ты вернулся».

Не «вы вернулись». А «ты вернулся». Потому что она всегда знала: ты не обычный человек. И она ждала.

«Ты же не забыла? Я всегда буду с тобой. И Миюри будет с тобой. Мы всегда будем помнить о Лоуренсе».

Ты подходишь к ней. Не обнимаешь — вы оба знаете, что нежности не ваша роль. Ты просто берёшь её за руку. И говоришь тихо, чтобы слышали только вы двое:

«Я божество, помнишь? Я хранитель связей. И ваша связь с Лоуренсом… она не оборвалась. Она просто… изменила форму. Он в Миюри. В Коуле. В этих стенах. И в тебе. А я… я здесь, чтобы ты никогда не забыла, как это было важно».

Холо молчит. Её уши дрожат. Она не плачет — богини не плачут. Но ты видишь, как её пальцы сжимают твои.

Холо: «Дурак… Какой же ты дурак…»

Ты: «Знаю. Но я твой дурак».

Ты остаёшься в Ниёхире на несколько дней. Помогаешь по бане. Слушаешь истории Холо о том, как Лоуренс в старости стал ещё упрямее и ещё нежнее. Смотришь, как Миюри обнимает мать, а Коул пытается что-то доказать местным священникам.

А когда вы снова уходите в дорогу, Холо стоит на пороге и машет вам рукой. И ты знаешь: она не забудет. Ни Лоуренса. Ни тебя. Ни то, что кто-то за её пределами помнит их историю.

Итак, мы втроём снова в пути. Миюри, Коул и ты. Божество-хранитель связей, его ученик-священник и дочь древней волчицы.

Позади — тёплая баня «Spice and Wolf» и Холо, которая машет нам с порога.

Впереди — новая дорога. Первые километры.

Повозка мерно скрипит. Миюри, которая всю дорогу до Ниёхиры болтала без умолку, вдруг замолкает. Её хвост лежит на мешках неподвижно. Она смотрит назад, туда, где скрылся дом.

Ты (тихо, чтобы не спугнуть): «Скучаешь?»

Миюри (вздыхает, как её мать): «Мама стала… другой. Мягче, что ли. Раньше она только делала вид, что ей всё равно. А теперь… теперь она правда улыбается, когда говорит о нём».

Коул (отрываясь от своих записей): «Это потому, что она больше не боится. Он дал ей то, чего не могла дать ни одна вечность. Покой».

Ты: «А ты, Коул? Ты нашёл свой покой?»

Коул не отвечает. Он смотрит на Миюри. Та смотрит на дорогу. Ты улыбаешься и делаешь вид, что не заметил.

Через несколько дней вы останавливаетесь на постоялом дворе. Тебе приносят письмо. Ты узнаёшь почерк — Холо писала сама, хотя обычно диктовала Лоуренсу.

«Ты. Тот, кто назвал себя божеством. Если ты врёшь — я приду и укушу тебя за пятку, даже если ты бесплотный дух. Если не врёшь — присмотри за моей дочерью. Она слишком похожа на меня в молодости. А это опасно. Для окружающих.

Коул должен чаще мыть шею.

Я помню. Всё помню. Даже то, как Лоуренс впервые чихнул в мою шерсть. Спасибо тебе. За это. За всё. Холо».

Ты прячешь письмо в сумку. Миюри подозрительно косится, но не спрашивает. Коул старательно отмывает шею.

Вы едете не просто так. У Коула новое задание — в городе, где местный барон поссорился с церковью из-за старых реликвий. А Миюри, конечно, чует, что среди этих реликвий есть что-то… нечеловеческое.

Миюри (принюхиваясь): «Там пахнет древним. Не как мама. Но тоже… волчьим».

Ты: «Значит, наша старая знакомая? Или кто-то новый?»

Миюри (хвост распушился): «Не знаю. Но мне не терпится узнать!»

Коул вздыхает. Ты хлопаешь его по плечу.

Ты: «Привыкай. Это теперь наша жизнь. Церковные интриги, древние божества и одна волчица, которая любит создавать проблемы».

Коул (устало): «Я привык. Я молился об этом».

Ты: «И боги услышали. Вот мы и здесь».

Вечером вы сидите у огня. Миюри уснула, свернувшись в клубок, её хвост иногда дёргается во сне. Коул чистит свою одежду и бормочет молитву. Ты смотришь на звёзды.

Коул (не поднимая головы): «Ты правда божество?»

Ты: «А ты правда священник, который задаёт такие вопросы?»

Коул (улыбается краем губ): «Просто… я никогда не думал, что буду путешествовать с тем, кто старше самой церкви».

Ты: «Не такой уж я и старый. По меркам вечности — ещё щенок».

Коул: «А Холо?»

Ты: «Она… она древнее, чем кажется. И мудрее, чем показывает. Не обижай её. И не пытайся понять. Просто будь рядом. Так же, как Лоуренс».

Коул (пауза): «Я не смогу быть как Лоуренс».

Ты: «Не надо. Будь собой. Этого достаточно».

Коул молчит. Миюри во сне что-то бормочет. Ты подкидываешь ветку в костёр.

Повозка неспешно катится по пыльной дороге. Справа и слева — бескрайние пшеничные поля. Они колышутся на ветру, как золотое море. Миюри сидит на мешках, свесив ноги, её хвост лениво помахивает в такт движению.

Ты смотришь на поля и вдруг говоришь:

«Миюри, я помню эти времена. Вместе с Лоуренсом и Холо. Мы тогда тоже ехали через такие поля. Она ворчала, что пшеница не та, что в её родных краях. А он спорил с ней о ценах на зерно. А потом они оба замолкали и просто смотрели вперёд. Как сейчас мы».

Миюри поворачивает голову. Её глаза, такие же золотые, как у матери, внимательно смотрят на тебя.

«Ты их правда помнишь?»

«Каждую морщинку на лице Лоуренса, когда он улыбался. Каждый взмах хвоста Холо, когда она злилась. Помню».

Коул, сидящий на козлах, молча сжимает поводья. Ему тоже есть что вспомнить.

*Вот мы подъехали к стенам города.

Город встречает их высокой стеной и опущенной решёткой. У ворот — стража. Четверо мужчин в кожаных доспехах, с усталыми лицами и тяжёлыми копьями.

Старший стражи: «Повозка. Остановитесь. Досмотр. Что везёте?»

Коул (спокойно): «Личные вещи. Книги. Припасы. Мы путники, едем по церковным делам».

Стражники начинают осматривать мешки. Один из них подозрительно косится на Миюри, но та прячет хвост под плащом и делает самое невинное лицо, на которое способна.

Стражник: «А это кто?»

Ты: «Моя племянница. Сирота. Едем к родственникам».

Миюри улыбается так сладко, что стражник сразу теряет интерес. Осмотр заканчивается быстро — ничего запрещённого, ничего подозрительного.

Миюри (уже садясь в повозку, оборачивается и подмигивает стражникам): «Спасибо, дядечки! Вы такие внимательные! Прям как моя бабушка!»

Стражники переглядываются. Ты дёргаешь поводья, и повозка въезжает в город.

Ты (тихо, на ухо Миюри): «Ты вылитая мать».

Миюри (гордо): «Я знаю».

*В городе.

Узкие улочки, вывески таверн, запах свежего хлеба и жареного мяса. Миюри вертит головой, её нос дрожит — она чует всё и сразу.

Миюри (тянет Коула за рукав): «Давай заедем поедим! Я хочу баранину. Особенно баранину!»

Коул вздыхает. Он уже знает, что спорить с голодной волчицей бесполезно.

Коул (поворачиваясь к тебе): «А ты как думаешь?»

Ты смотришь на вывеску ближайшей таверны — «Тихий пёс». На ней нарисована собака, спящая у миски с костью.

Ты (улыбаясь): «Давай. Я не против. Заодно… расскажу тебе своё прошлое».

Миюри замирает. Её уши приподнимаются под капюшоном. Коул тоже смотрит на тебя с интересом.

Миюри: «Прошлое? Ты никогда о нём не говорил».

Ты: «Значит, пришло время. За бараниной и кружкой эля. Как это делали Лоуренс и Холо».

*В таверне «Тихий пёс»

Вы сидите за деревянным столом в углу. Миюри уже заказала двойную порцию баранины, Коул — хлеб и воду, ты — эль и жареную рыбу.

Миюри жуёт так быстро, что Коул боится за её пальцы. Ты делаешь глоток эля и ставишь кружку на стол.

Ты: «Вы знаете, кто я такой. Но не знаете, откуда я пришёл. Наверное, пора рассказать».

Миюри перестаёт жевать. Коул откладывает хлеб.

Ты смотришь на огонь в очаге и начинаешь…

Ты начинаешь рассказывать, глядя на огонь. Миюри забывает про баранину. Коул замирает, боясь пошевелиться.

«Да... получается, я родился не в этом мире. Был я обычным человеком... который любил романтику. Путешествовал при этом торгуя разными вещами.

И вот... я встретил девушку. Ту самую, которую ты назвала богиней воды. Она была прекрасна. Не как Холо — по-другому. Тихая, как утренний ручей. И такая же холодная поначалу.

Я не торговал с ней. Не заключал сделок. Я просто... был рядом. Каждый день. У реки. Я приносил ей цветы. Она учила меня слушать воду. Я думал, это навсегда.

Но я старел. А она — нет. Она плакала, когда я впервые не смог подняться с постели. А потом... потом я умер. Она держала меня за руку. И её слёзы капали мне на ладонь.

А потом... потом я проснулся здесь. В этом мире. И понял: я стал божеством. Тем, кто хранит связи. Потому что я знаю, каково это — когда нить обрывается.

И я не хочу, чтобы так случилось с теми, кого я люблю».

Ты замолкаешь. В таверне тихо. Даже хозяин перестал греметь посудой.

Миюри (тихо, не поднимая глаз): «Ты… ты поэтому всегда такой? Спокойный. Терпеливый. Как будто знаешь, что всё пройдёт… но это не страшно».

Ты: «Наверное. Когда сам пережил потерю, перестаёшь бояться. Начинаешь ценить».

Коул (голос чуть хриплый): «Ты поэтому вернулся? Не только за нами? Чтобы… чтобы снова быть рядом?»

Ты (улыбаешься, поднимаешь кружку): «Чтобы помнить. И чтобы мне помогли помнить. Вы — моя новая связь. Самая крепкая».

Миюри (вдруг, резко): «А та богиня? Ты её больше не видел?»

Ты (пауза, долгий глоток эля): «Видел. Однажды. Когда только стал божеством. Она стояла на берегу реки. Смотрела на воду. Я хотел подойти. Но не смог. Потому что понял: её связь теперь с кем-то другим. И это правильно».

Миюри задумчиво жуёт баранину. Коул смотрит в свою кружку с водой. Ты чувствуешь, что сказал достаточно. Может быть, даже слишком много. Но почему-то становится легче.

Миюри (неожиданно тепло): «Ты хороший, дядька. Правда. Даже если божество».

Ты (смеёшься): «Спасибо. Это лучший комплимент за последние сто лет».

Коул (поднимает голову, смотрит тебе в глаза): «Я буду молиться за тебя. Хотя ты, наверное, выше молитв».

Ты: «Молись. Это помогает. И мне, и тебе».

*Ночь в таверне

Вы заказываете ещё еды. Миюри отбивает у тебя половину рыбы. Коул делает вид, что не замечает, как она облизывается. Ты допиваешь эль и чувствуешь: что-то изменилось. Вы стали ближе. Не потому что ты раскрыл тайну. А потому что ты показал им свою боль. И они приняли её.

Ты (про себя): «Спасибо тебе, богиня воды. Где бы ты ни была. Ты научила меня любить. А теперь я учу этому их».

и встаёшь.

Ты: «Тогда не будем тянуть. Реликвии сами себя не найдут. А древнее божество — само не объявится».

Вы выходите из таверны. Утро свежее, город просыпается. Впереди — восточный рынок, старый храм и новая встреча с прошлым.

*Выезд из города. Виноградники и река.

Повозка медленно катится по дороге, оставляя позади городские стены. Утро ещё свежее, но солнце уже начинает припекать.

Слева от повозки раскинулись холмы, покрытые аккуратными рядами виноградных лоз. Между ними — тропинки, где уже ходят сборщики с корзинами. Воздух наполнен сладковатым, чуть терпким запахом созревающих ягод и земли, прогретой за ночь.

Справа тихо и плавно течёт река. Её вода блестит на солнце, отражая облака. По берегу тянутся ивы, низко склонившие ветви к воде. Где-то вдалеке видна мельница, её колесо лениво вращается.

Ты смотришь на виноградники, и лицо твоё становится задумчивым, почти ностальгическим. Миюри замечает это.

Миюри (тихо): «Ты о чём, дядька?»

Ты (не отрывая взгляда от холмов): «Твоя мать… она очень любила выпить. Ещё до встречи с Лоуренсом. Я как-то застал её в одной деревне, за праздничным столом. Она пила вино кружками и пела песни на древнем языке, которого никто не понимал. А потом уснула в стоге сена, обняв бочонок. Крестьяне боялись к ней подойти. А я сидел рядом и слушал, как она бормочет во сне».

Миюри (смеётся): «Мама? Пьяная? В стоге сена? Не могу представить!»

Ты (улыбаясь): «А зря. Она была ещё той гулякой. Лоуренсу повезло, что он застал её уже… остепенившейся. Отчасти».

Миюри (хитро): «А ты? Ты пил с ней?»

Ты (делаешь глоток из фляги, которую достаёшь из-за пазухи): «Я божество. Мы не пьянеем. Но компанию составляем».

Коул, правящий повозкой, качает головой, но на губах его прячется улыбка.

*Прибытие к храму.

Дорога сворачивает от реки и идёт вверх по невысокому холму. Впереди, среди старых дубов, показываются каменные стены.

Храм выглядит древним. Он сложен из серого камня, местами поросшего мхом. Крыша — тёмная черепица, кое-где просевшая. Но ворота массивные, кованые, с новыми петлями — их недавно ремонтировали.

Перед воротами — небольшая площадь, вымощенная булыжником. В центре — высохший фонтан с каменной чашей. На стенах храма — барельефы: какие-то сцены из священных книг, святые с нимбами, но между ними… между ними вырезаны странные символы. Не церковные. Древние. Те, что были здесь ещё до того, как этот храм построили.

Миюри, сидящая рядом с тобой, приподнимает голову, принюхивается. Её хвост под плащом напрягается.

Миюри (тихо): «Здесь есть… что-то. Не мама. Другое. Старое. Очень старое».

Ты (киваешь): «Я знаю. Я чую это с полдороги».

*Стража у ворот.

У ворот стоят четверо. Не обычные городские стражники — это храмовые рыцари. На них лёгкие доспехи, поверх — белые плащи с вышитым золотым крестом. У каждого — короткий меч и копьё. Их лица серьёзны, но не враждебны. Скорее… усталые от долгого дежурства.

Один из них, с нашивкой десятника, делает шаг вперёд.

Десятник: «Храм закрыт для посещений. Здесь ведутся работы по очищению святых земель».

Коул (спрыгивает с повозки, достаёт свиток с печатью): «Я священник из восточной епархии. У меня письмо от настоятеля Ансельма. Нам нужно осмотреть хранилище реликвий».

Десятник берёт свиток, внимательно изучает печать, читает письмо. Возвращает.

Десятник: «Проходите. Но без повозки. Оставьте её здесь. И… — он косится на Миюри, — чтобы никаких глупостей».

Миюри (самым невинным голосом): «Я паинька, дяденька».

Ты (тихо, на ухо Миюри): «Только попробуй».

Вы входите в ворота. Внутренний двор храма больше, чем кажется снаружи. Посередине — колодец с чистой водой. Вокруг — каменные скамьи, где отдыхают паломники. Но сейчас здесь пусто.

Справа — пристройка, где, судя по запаху, готовят еду. Слева — конюшня. Прямо — главное здание храма: высокие окна с витражами, массивная дверь из тёмного дуба, над которой вырезан крест.

Атмосфера тяжёлая. Не враждебная, но давящая. Как будто сам воздух здесь старше, чем должен быть. И в этом воздухе едва уловимо пахнет… древностью. Не тленом — временем. Тем временем, когда боги ещё ходили по земле.

Миюри сжимает твой рукав.

Миюри (шёпотом): «Оно здесь. То, что я чуяла. Внутри».

Ты (спокойно): «Значит, пойдём внутрь. И будем готовы ко всему».

Коул (поправляет свою сумку): «Я с вами. Что бы там ни было».

Вы поднимаетесь по каменным ступеням к главной двери. Где-то внутри слышен приглушённый голос — читают молитву. Или поют. Или… говорят на языке, которого никто из живых не помнит.

*Внутри храма.

Дверь со скрипом открывается. Внутри сумрачно, но глаза быстро привыкают. Высокие своды, каменные колонны, между которыми висят тяжёлые бархатные знамёна. В конце зала — алтарь с горящими свечами. И перед алтарём, на коленях, спиной к вам, стоит человек.

Он не в церковном облачении — скорее в дорожном плаще, из-под которого виден простой шерстяной камзол. На плече у него кожаная сумка, туго набитая свитками и книгами.

Он бормочет что-то на древнем языке — том самом, который редко услышишь даже от самых учёных мужей.

Ты замираешь на пороге.

Миюри дёргает тебя за рукав, хочет что-то спросить, но ты поднимаешь ладонь — тихо.

Ты (тихо, с ноткой узнавания): «Это… не может быть…»

Человек перед алтарём заканчивает молитву, поднимается и оборачивается.

Он выглядит… никак. Средних лет, невысокий, с усталыми, но очень живыми глазами. В его взгляде — спокойствие человека, который видел слишком много странного, чтобы чему-то удивляться.

Человек (прищуриваясь, смотрит на тебя): «Вы кто? Посторонним вход сюда запрещён… — Его взгляд на секунду задерживается на твоём лице. — Погоди-ка…»

Он делает шаг вперёд. Другой. Его глаза расширяются.

Человек (голос срывается на шёпот): «Да ты что… Это ты?!»

Ты (выдыхаешь с улыбкой): «Ты тоже не умер, как я посмотрю».

Они обнимаются. Как старые друзья, не видевшиеся века. Миюри и Коул стоят с открытыми ртами.

*Необычная встреча.

Ты (отстраняясь, поворачиваешься к спутникам): «Познакомьтесь. Это Эдвин. Мой старый знакомый. Ещё до встречи с Холо».

Эдвин (кланяется с лёгкой иронией): «Божество связей называет меня своим знакомым. Лестно».

Коул (опомнившись): «Эдвин… Эдвин из Морбрука? Тот самый переводчик древних языков? Автор трактата "О голосах камней"?»

Эдвин (усмехаясь): «О, меня читают даже священники? Приятно».

Миюри (моргает): «Подождите. Вы… переводите старые языки? Те самые, на которых говорили боги?»

Эдвин (подмигивает): «Пытаюсь. Иногда даже получается».

Коул выглядит так, будто увидел призрака. Он делает шаг вперёд, почтительно склоняет голову.

Коул (срывающимся голосом): «Ваш труд о северных рунах… я изучал его в семинарии. Вы перевели то, что церковь считала утерянным навсегда. Я… я не думал, что встречу вас. Тем более здесь».

Эдвин (махнув рукой): «Брось, парень. Я всего лишь старый любитель покопаться в пыльных свитках. — Он смотрит на тебя. — В отличие от некоторых, кто предпочитает копаться в чужих судьбах».

Ты (пожимаешь плечами): «Работа у меня такая».

Миюри, которая обычно болтает без умолку, молчит. Она смотрит на Эдвина, прищурившись, как её мать. Её нос дрожит — она принюхивается.

Миюри (медленно): «Ты… не совсем человек».

Эдвин (пауза, затем улыбка): «А ты — совсем не человек. Яблоко от яблони… — Он смотрит на тебя. — Это дочь Холо?»

Ты (киваешь): «Миюри. И её спутник — Коул. Священник, ученик Лоуренса».

Эдвин (смотрит на Коула с интересом): «Ученик торговца? Необычно для священника».

Коул (прямая спина): «Жизнь иногда ведёт странными путями».

Эдвин (усмехается): «О да. Знаю».

Эдвин проводит вас в боковое помещение — что-то вроде скриптория, где вдоль стен стоят полки с книгами и свитками. На столе — лупа, чернила, перья и несколько старых манускриптов.

Эдвин (указывает на стулья): «Садитесь. Раз уж мы встретились… видимо, это неспроста. — Он смотрит на тебя. — Ты ведь не просто так пришёл? Чуешь что-то?»

Ты (садишься, жестом приглашая Миюри и Коула последовать твоему примеру): «Мы ищем реликвии. Те, что хранятся здесь. Среди них… что-то древнее. Очень древнее. Моя спутница чует это».

Эдвин (переводит взгляд на Миюри): «Волчье чутьё. Полезная вещь. — Он встаёт и идёт к полке. — Реликвии здесь. Но одну из них… я не могу перевести. Она поёт на языке, которого нет ни в одном словаре».

Коул (напряжённо): «Поёт?»

Эдвин (оборачивается, в его глазах — странный блеск): «В прямом смысле. Иногда по ночам. Тихо. Жалобно. Как будто… зовёт кого-то».

Миюри вздрагивает. Её хвост под плащом заметно подрагивает.

Миюри (тихо): «Это оно. То, что я чуяла».

*Скрипторий. Разговор о прошлом.

Эдвин откладывает лупу и откидывается на спинку стула. На его лице — смесь усталости, тепла и той особенной грусти, которая приходит, когда встречаешь кого-то, кто помнит тебя другим.

Эдвин (смотрит на тебя поверх очков): «Знаешь, сколько лет прошло? Я уже и счёт потерял. А ты… ты выглядишь так же, как в тот день, когда мы пили дешёвое вино на развалинах старого моста».

Ты (усмехаешься): «А ты, как всегда, носишь этот плащ. Даже дырок на нём прибавилось».

Эдвин (хлопает по потертой ткани): «Дыры — это история. Каждая — о встрече или расставании. — Он замолкает, смотрит в сторону, в огонь свечи. — Рассказывать?»

Ты киваешь. Миюри пододвигает свой стул ближе. Коул замирает, боясь пропустить слово.

Эдвин (начинает, голос тихий, чуть хрипловатый): «Это было задолго до того, как ты встретил Холо. Ты тогда ещё… был человеком. Не божеством. Просто странником с добрым сердцем и дырявым кошельком.

Я тогда тоже был моложе. Гораздо моложе. И глупее.

Я путешествовал по северным землям, собирал древние тексты. Однажды забрёл в заброшенный храм в горах. Там, в подвале, я нашёл манускрипт. На коже. На незнакомом языке. Я сидел и плакал от бессилия — потому что не мог прочитать ни слова.

И тут появился ты. Сказал, что заблудился в горах и ищешь убежище от бурана.

Я спросил: "Ты умеешь читать древние языки?"

А ты ответил: "Нет. Но я умею слушать".

И сел рядом. Закрыл глаза. И начал переводить. Не слова — чувства. О чём этот манускрипт. О потере. О надежде. О том, как боги уходят, а люди остаются с их памятью.

Мы проговорили всю ночь. А утром ты сказал: "Я должен идти. Но мы встретимся ещё".

И ушёл в метель».

Эдвин замолкает. Миюри смотрит на тебя с новым, почти благоговейным любопытством.

Миюри (тихо): «Ты тогда уже знал, что станешь божеством?»

Ты (качаешь головой): «Нет. Я тогда вообще ничего не знал. Просто… я чувствовал связь. С тем манускриптом. С тем местом. С ним. — ты киваешь на Эдвина. — Я не понимал, что это такое. Но знал: это важно. Что я должен помочь».

Эдвин (усмехается): «И помог. Тот манускрипт стал основой моей первой книги. "Голоса камней". Ты даже не представляешь, сколько дверей она открыла. Сколько забытых языков удалось расшифровать благодаря одной ночи разговора».

Коул (тихо): «Я читал эту книгу. Она изменила моё представление о том, что церковь называет "ересью"».

Эдвин (смотрит на Коула с интересом): «Умный парень. Церковь боится того, чего не понимает. А перевод древних языков… это как смотреть на мир глазами тех, кто жил до нас. Это страшно. И прекрасно».

Ты (помолчав): «Эдвин… Ты знаешь, почему я стал божеством».

Эдвин (серьёзно): «Догадываюсь. Та девушка. Богиня воды. Ты рассказал мне о ней. Той ночью. Перед тем как уйти в метель.

Я тогда подумал: "Он сошёл с ума. Любовь к бессмертной? Это же боль".

Но потом… потом я узнал, что ты умер. И снова появился. Уже другим.

И понял: ты не сошёл с ума. Ты просто… слишком сильно любил. Так сильно, что сама смерть не смогла вас разлучить».

Миюри (шёпотом): «Ты поэтому не боишься? Потери? Одиночества?»

Ты (смотришь на неё, в её золотые глаза, похожие на материнские): «Я боюсь. Но я научился с этим жить. И помнить».

Эдвин (допивает вино из стоящей на столе кружки): «Ты всегда был сентиментальным болваном. — Он улыбается. — Но это тебя и спасло».

Ты: «Эдвин… Ты так и не сказал, зачем ты здесь. В этом храме. Среди реликвий, которые поют по ночам».

Эдвин (пауза, затем тяжело вздыхает): «Я ищу не реликвии. Я ищу… продолжение. Того манускрипта. Того, что мы читали в горах. В нём была только первая часть. О том, как боги уходят.

Я хочу найти вторую. О том, как они возвращаются».

Он смотрит на тебя. Прямо. С надеждой и страхом.

Эдвин: «Ты — живое доказательство того, что это возможно. Что божество может быть рождено из человеческой любви. Я хочу понять — это случайность? Или закон?

И если это закон… то кто ещё может вернуться?»

Разговор прерывается. За окном темнеет. Где-то в храме слышен тихий, жалобный звук — та самая реликвия «поёт».

Миюри (вздрагивает): «Опять…»

Эдвин (встаёт): «Пойдём. Я покажу вам её. Может быть, сегодня она запоёт для вас».

*Путь к реликвии.

Эдвин берёт со стола масляную лампу и жестом приглашает следовать за ним. Вы идёте по длинному тёмному коридору. Сырость, каменные стены, кое-где — ниши с потухшими свечами и истлевшими свитками.

Миюри идёт рядом с тобой, её хвост напряжён, уши прижаты — она не просто чувствует запах, она слышит.

Миюри (шёпотом): «Этот голос… он не злой. Но очень старый. И… грустный».

Ты (тихо): «Какой он? На что похож?»

Миюри (закрывает глаза): «На ветер в сухой траве. На воспоминание о ком-то, кого больше нет».

Эдвин оборачивается, бросает на неё быстрый взгляд.

Эдвин: «Ты слышишь то, что я слышу ночами. Но тебе он говорит больше».

Коридор заканчивается массивной дубовой дверью, окованной железом. На двери — три замка. Эдвин достаёт ключи из-за пазухи, открывает их. Дверь со скрипом поддаётся.

За ней — каменная лестница, уходящая вниз. Воздух становится холоднее, тяжелее. Пахнет пылью, старым камнем и… чем-то ещё. Чем-то живым, несмотря на вековую тишину.

Коул (зажимает нос): «Что это за запах?»

Эдвин: «Это она. Реликвия. Она пахнет временем».

Вы спускаетесь. Внизу — небольшое помещение, похожее на склеп. Посередине — каменный постамент. А на нём…

Это не золото. Не драгоценный камень. Не древний меч или корона.

На постаменте лежит простой кожаный мешочек, перевязанный выцветшей лентой. Мешочек старый, потёртый, почти рассыпающийся. Но от него исходит слабое, едва заметное свечение.

И он поёт.

Тихо. Жалобно. Как будто внутри него заперт чей-то голос.

Миюри (замирает, её глаза расширяются): «Мама… этот голос… он похож на мамин. Но не совсем. Только… когда она говорит о чём-то очень далёком. О том, что было до Лоуренса».

Ты (делаешь шаг вперёд, чувствуешь, как внутри тебя что-то отзывается): «Это не Холо. Это… кто-то, кто знал её. Давно. Очень давно».

Эдвин (тихо): «Я пытался открыть мешочек. Пытался перевести то, что он поёт. Но он поёт только ночью. И только для тех, кто умеет слушать».

*Голос реликвии.

Свечение усиливается. Голос становится громче. Теперь ты слышишь не просто мелодию — ты слышишь слова. На древнем языке, которого не знает никто из живых. Но ты понимаешь их.

Голос (женский, далёкий, как эхо):

«Я ждала тебя у реки, где мы встретились впервые.

Ты сказал: "Я вернусь".

Я ждала. Сто лет. Двести.

Потом я узнала, что ты умер.

Но я не поверила.

Потому что ты обещал.

Где же ты теперь, божество воды?»

Миюри плачет. Тихо, не всхлипывая — просто по щекам текут слёзы. Коул не знает, что делать, и просто берёт её за руку.

Эдвин смотрит на тебя.

Эдвин: «Ты знаешь, чей это голос?»

Ты (не отрывая взгляда от мешочка): «Знаю. Это она. Богиня воды. Та, которую я любил… когда был человеком».

Эдвин (поражённо): «Но как… как её голос оказался здесь? В этом мешочке? В этом храме?»

Ты (медленно подходишь к постаменту, протягиваешь руку, но не касаешься): «Она не хотела меня отпускать. И когда я умер… она заперла часть себя в этом мешочке. Свою память. Свою боль. Свою надежду, что однажды я вернусь».

Миюри (вытирает слёзы): «Она ждала тебя. И теперь… теперь ты здесь».

Ты (тихо, почти шёпотом): «Я здесь. Но я уже не тот, кого она ждала».

Мешочек затихает. Свечение меркнет. Голос замолкает — до следующей ночи.

Эдвин (смотрит на тебя с сочувствием): «Что ты хочешь делать? Мы можем оставить его здесь. Можем забрать. Можем… открыть».

Коул (тихо): «А если открыть — что тогда?»

Эдвин (пожимает плечами): «Я не знаю. Может быть, голос замолчит навсегда. Может быть, богиня воды вернётся. Может быть… произойдёт что-то, чего никто не ждёт».

Ты отступаешь на шаг от постамента. Мешочек затих, но воздух вокруг всё ещё дрожит — как после грозы. Эдвин смотрит на тебя выжидающе. Миюри вытирает последние слёзы. Коул всё ещё держит её за руку.

Ты (глубоко вздыхаешь, поворачиваешься к ним): «Я не могу решить один. Не здесь. Не сейчас. — Ты смотришь на Миюри, потом на Коула. — Вы — моя новая связь. Самая крепкая. Поэтому… что вы скажете?»

Миюри и Коул переглядываются. В их взглядах — растерянность, но и какая-то твёрдость.

Миюри отпускает руку Коула, подходит к постаменту. Она не боится. Она — дочь Холо. Она знает, что такое древняя магия, и не отступает перед ней.

Миюри (не оборачиваясь): «Дядька… ты когда-нибудь жалел, что стал божеством? Не потому, что это больно или трудно. А потому что… ты потерял ту, кого любил?»

Ты (честно): «Каждый день. Но если бы я не стал божеством, я бы никогда не встретил вас. Не помог бы твоим родителям. Не увидел бы, как ты растёшь. Это… это тоже любовь. Другая. Но не меньше».

Миюри кивает. Она поворачивается к тебе, и в её золотых глазах — мудрость, которой не должно быть у такой юной волчицы.

Миюри: «Тогда не открывай мешочек. Не сейчас. — Она делает паузу. — Этот голос… он не зовёт тебя назад. Он прощается. Но если ты откроешь его сейчас… ты не услышишь, что она хочет сказать на самом деле».

Ты (удивлённо): «А что она хочет сказать?»

Миюри (улыбается, грустно и тепло): «Что она гордится тобой. Что ты стал тем, кто хранит связи. Что она отпускает тебя. Но хочет, чтобы ты помнил».

Коул подходит ближе. Он не такой смелый, как Миюри, и не такой древний, как ты или Эдвин. Но в его словах есть что-то… правильное.

Коул (тихо): «Я священник. Я должен говорить о долге и вере. Но сейчас… сейчас я скажу как друг. — Он смотрит на мешочек, потом на тебя. — Эта богиня воды ждала тебя века. Она заперла свою память в этом мешочке, потому что не могла смириться с потерей. Но теперь… теперь ты здесь. И ты можешь сказать ей "прощай". Не открывая мешочек. Просто… мысленно. Или вслух. Она услышит. Такие, как вы, всегда слышат друг друга».

Ты (после паузы): «Ты правда в это веришь?»

Коул (прямо смотрит в глаза): «Я верю в связи. Ты сам меня этому научил».

Эдвин до сих пор молчал. Он стоит у стены, скрестив руки на груди. Его лицо — смесь надежды и усталости.

Эдвин: «Я всю жизнь расшифровываю древние тексты. Ищу ответы на вопросы, которых никто не задаёт. И знаешь, что я понял? — Он усмехается. — Иногда лучше не знать ответа. Иногда лучше просто… принять. Что прошлое не вернуть. Но оно всегда с тобой».

Он подходит к постаменту, бережно поправляет ленту на мешочке.

Эдвин: «Я оставлю его здесь. В этом храме. Буду приходить, слушать его песни. Переводить. Медленно, по слову. А когда расшифрую всё… может быть, напишу книгу. О богине, которая ждала слишком долго. И о божестве, которое нашло новую семью».

Ты смотришь на мешочек. На Миюри. На Коула. На Эдвина.

Ты (тихо, но твёрдо): «Спасибо вам. — Ты делал вдох. — Мы не будем открывать его. И не будем забирать. Пусть остаётся здесь. Как память. Как напоминание о том, что даже божества имеют право на прошлое».

Миюри (кладет голову тебе на плечо): «Правильное решение, дядька».

Коул (кивает): «Я буду молиться за неё. За богиню воды. Чтобы она обрела покой».

Эдвин (берёт лампу): «Тогда пойдёмте наверх. Ночь ещё не кончилась. А завтра… завтра новый день».

Вы поднимаетесь по каменным ступеням. Мешочек остаётся внизу — тихий, тёплый, хранящий голос той, кто ждала слишком долго.

Наверху, в скриптории, Эдвин наливает вам по кружке травяного отвара. Миюри засыпает на скамье, свернувшись клубочком. Коул накрывает её своим плащом.

Ты сидишь у окна, смотришь на луну.

Ты (про себя): «Прощай, богиня воды. Спасибо, что любила меня. Я не забыл. И никогда не забуду».

Где-то в подвале, глубоко под землёй, мешочек тихо вздыхает — и замолкает. Навсегда. Или до тех пор, пока кто-то снова не придёт его слушать.

Том 1 Глава 2

*Утро.

Солнце только встаёт, когда вы просыпаетесь. Эдвин уже хлопочет у печи — греет воду и вчерашний хлеб.

Эдвин (не оборачиваясь): «Выспались? А я вот не спал. Всё думал о вашем мешочке».

Ты (зевая): «И к чему пришёл?»

Эдвин (усмехается): «К тому, что вы — самые странные божества, священники и волчицы, которых я встречал. — Он ставит на стол кружки с отваром. — И это прекрасно».

Миюри уже бодра, хотя глаза ещё слипаются. Она быстро наворачивает хлеб с мёдом и тянет Коула к выходу.

Миюри: «Давайте быстрее! Я хочу увидеть новый город!»

Коул (покорно): «Мы только завтракать сели…»

Эдвин (протягивает тебе небольшой свёрток): «Возьмите. Это мои записи о северных землях. Там, куда вы направляетесь, могут пригодиться».

Ты (прячешь свёрток в сумку): «Спасибо. Может, ещё встретимся».

Эдвин (подмигивает): «Божества говорят "может"? Я думал, вы всё знаете наперёд».

Ты (улыбаешься): «Мы делаем вид».

Мы отъезжаем от храма. Дорога идёт через невысокие холмы, поросшие дикими цветами. Миюри сидит на мешках и болтает ногами. Коул правит повозкой. Ты смотришь вперёд, но краем глаза замечаешь — в придорожном кусте что-то мелькнуло.

Ты (останавливаешь повозку): «Погодите».

Ты спрыгиваешь на землю, идёшь к кусту. Там — свёрток. Перевязан грубой бечёвкой, на нём — клочок пергамента. Ты узнаёшь почерк. Не Холо — Лоуренса. Его старую, немного дрожащую руку.

Ты (возвращаясь к повозке): «Письмо. От них».

Миюри вмиг оказывается рядом.

Миюри (нетерпеливо): «Читай! Что они пишут?»

Ты разворачиваешь пергамент. Голос читает вслух, чтобы слышали все.

«Привет, старый бродяга.

Надеюсь, это письмо найдёт тебя в целости. Мы с Лоуренсом узнали, что вы отправились к северным храмам. Холо ворчит, что ты мог бы заехать попрощаться, но я понимаю — у вас свои дела.

Миюри, не балуйся. Коул, не давай ей баловаться.

А ты… ты смотри за ними обоими. И за собой тоже.

P.S. Холо хочет кое-что добавить. Передаю перо».

Другой почерк, более резкий, с хвостиками:

«Ты. Если вдруг встретишь в северных землях кого-то из древних — не лезь к ним первым. Я знаю этих старых богов. Они обидчивые и злопамятные. А ты у нас нежный.

И ещё. Миюри, дочь моя, если ты читаешь это — помни: я горжусь тобой. Даже когда ты проказничаешь. Особенно когда проказничаешь.

Лоуренс велел передать, что купил новую бочку яблок. Я съем их без вас. Не завидуйте.

Возвращайтесь.

Твоя Холо».

Миюри смеётся, вытирая глаза.

Миюри: «Мама… она такая…»

Коул (улыбается): «Такая же, как всегда».

Ты (прячешь письмо в сумку, рядом со свитками Эдвина): «Значит, у нас есть цель. Вернуться к ним. С историями. И с яблоками».

К вечеру мы въежаем в город, название которого ты даже не пытаешься запомнить. Он небольшой, но шумный. Здесь смешались купцы, паломники, нищие и жонглёры.

На главной площади — ярмарка. Пахнет жареным мясом, пряностями и… волшебством.

Миюри дёргает тебя за рукав.

Миюри (шёпотом): «Здесь есть кто-то из наших. Из древних. Я чую».

Ты (спокойно): «Знаю. Я тоже чую. Но пока не будем искать. Пусть первый шаг сделает он».

Коул (напряжённо): «А если он сделает его в нашу сторону? С мечом?»

Ты (усмехаешься): «Тогда ты покажешь ему своё церковное письмо. А Миюри — свой "милый" взгляд».

Миюри (гордо): «Он убойный».

Вы снимаете две комнаты. На этот раз ты берёшь отдельную для себя, но оставляешь дверь приоткрытой — мало ли.

Перед сном вы сидите в общем зале. Миюри уплетает жареную курицу. Коул пьёт чай и читает письмо Эдвина. Ты смотришь на огонь и думаешь о том, как странно устроена жизнь.

Ты (про себя): «Божество, хранитель связей. А у самого — целый ворох своих. И это… это хорошо».

Миюри (сытая и сонная): «Дядька, а ты завтра расскажешь нам ещё что-нибудь? Про старые времена?»

Ты: «Расскажу. А теперь спи. Завтра нас ждут приключения».

Коул (поднимается): «Я помолюсь перед сном. За всех. За нас. За Холо и Лоуренса. За богиню воды. За тебя».

Ты (киваешь): «Спасибо. Это важно».

*Утро следующего дня.

Солнце только встаёт, а Миюри уже сидит на подоконнике и смотрит, как на площади разворачивают ярмарочные палатки. Её хвост ритмично бьёт по подоконнику — верный признак нетерпения.

Коул (зевает, завязывая пояс): «Миюри, ты могла бы дать людям хотя бы позавтракать».

Миюри (не оборачиваясь): «Я уже позавтракала. Два раза. Дядька приносил лепёшки с мёдом».

Ты (входишь с кружкой какого-то дымящегося отвара): «Не лепёшки, а какое-то местное чудо. С мёдом и орехами. Надо запомнить рецепт, Холо оценит».

Коул (вздыхает): «Вы оба невозможны».

Миюри (спрыгивает с подоконника): «А теперь — торговать! Дядька, ты обещал научить меня торговаться».

Ты (ставит кружку): «Научил бы. Но ты умеешь лучше меня. У тебя мамины гены».

Миюри (гордо): «Правда?»

Ты (усмехается): «Правда. Поэтому сегодня ты ведёшь переговоры. А мы с Колом будем стоять за спиной и делать страшные лица».

Коул (смущённо): «Я не умею делать страшные лица».

Ты: «А ты не делай. Ты просто молись. Это действует безотказно».

Вы выходите на площадь. Шумно, пёстро, пахнет пряностями, жареным мясом и навозом — классический набор любого средневекового базара.

У вас с собой несколько мешков товара: купленная по пути шерсть, пара туесков с мёдом и вязаные вещи, которые Коул научился делать в дороге (у него хорошо получается).

Ты (показываешь на лавку торговца тканями): «Вон тот, в синем плаще. Он даст хорошую цену за шерсть. Но будет торговаться до последнего».

Миюри (поправляет капюшон, прячет хвост): «Я справлюсь».

Она подходит к прилавку. Её голос становится сладким, как тот самый мёд.

Миюри: «Доброго дня, почтеннейший! Не желаете ли шерсти? Отборная, мягкая, зимой согреет лучше любой печки».

Торговец (жуликоватый мужик с пышными усами): «Дёшево?»

Миюри (вздыхает, как будто её просят о невозможном): «Дёшево — обидеть. Но для такого приятного собеседника — сделаю скидку».

Торговец косится на тебя и Коула. Ты делаешь «страшное лицо» (получается так себе). Коул начинает шептать молитву. Торговец почему-то бледнеет.

Торговец: «Беру. По вашей цене. Только заберите этого… святого».

Миюри (хитро щурится): «Договорились».

Вы получаете серебро. Миюри прячет монеты в кошель, который сама же сшила из старого плаща.

Ты (хлопаешь её по плечу): «Профессионал».

Миюри (пожимает плечами, но уши под капюшоном довольно подрагивают): «Мама бы гордилась».

Вы находите тихое место за городскими стенами, у реки. Расстилаете плащ, достаёте припасы: хлеб, сыр, вяленое мясо, яблоки (последние — особая ценность).

Коул (жуёт хлеб и смотрит на воду): «Знаешь… я никогда не думал, что буду так жить. Торговать, путешествовать, сидеть у реки с… — он запинается, — с вами».

Ты (откусываешь яблоко): «А что ты думал? Будешь сидеть в библиотеке и переводить древние тексты?»

Коул (усмехается): «Примерно так. Но сейчас… сейчас лучше».

Миюри (кладет голову ему на плечо): «Конечно лучше. Я же рядом».

Коул краснеет. Ты делаешь вид, что не замечаешь, и откусываешь ещё яблоко.

Возвращаясь на закате. Миюри несёт кувшин с местным вином (купила на оставшиеся монеты). Коул тащит мешок с новой партией шерсти (обменяли на мёд). Ты идёшь сзади и смотришь на них.

Ты (про себя): «Странная семья. Божество, священник и волчица. Но… хорошая».

В таверне вы заказываете ужин. Миюри, конечно, баранину. Коул — похлёбку. Ты — рыбу, потому что соскучился по морской (хотя моря здесь нет).

Миюри (жуя): «Дядька, а ты расскажешь ещё что-нибудь? Про старые времена?»

Ты (отпиваешь вино): «Расскажу. Но сначала — новости. — Ты достаёшь из сумки свёрток, который нашёл утром у дверей таверны. — Нам опять пишут».

Коул (напряжённо): «От кого?»

Ты (разворачиваешь пергамент): «От Эдвина».

«Друзья мои.

Я всё думал о вашем мешочке. И о богине воды. И о вас.

Решил проверить одну старую легенду. К северу от храма, куда вы направляетесь, есть долина, которую местные называют "Долина забытых голосов". Говорят, там можно услышать тех, кто ушёл, но не забыл.

Не знаю, зачем вам это. Но чувствую — должно пригодиться.

Берегите себя. И пишите мне. Мне скучно одному.

Ваш Эдвин».

Миюри (читает через твоё плечо): «Долина забытых голосов… Звучит жутковато».

Коул (хмурится): «И заманчиво».

Ты (прячешь письмо): «Значит, будет следующая цель. А пока — доедайте и спать. Завтра рано вставать».

Вы не можете уснуть. Ты — потому что привык бодрствовать под звёздами. Миюри — потому что её волчья природа просыпается в темноте. Коул — потому что не хочет оставлять вас двоих.

Поэтому вы сидите на крыше таверны (хозяин косо посмотрел, но лишняя монета смягчила его сердце).

Ночь тёплая, почти летняя. Звёзды видны отчётливо, как на ладони. Где-то вдалеке лают собаки — или воют волки. Миюри прислушивается, но хвост её спокоен — это чужие.

Миюри (мечтательно): «Интересно, мама сейчас тоже смотрит на небо».

Ты: «Смотрит. И ворчит, что Лоуренс храпит».

Миюри (смеётся): «Она его всю жизнь за это дразнила».

Коул (тихо): «А ты… ты дразнил кого-то? До того, как стал божеством?»

Ты молчишь. Смотришь на звёзды. Миюри и Коул ждут.

Ты (наконец): «Был у меня друг. Человек. Обычный кузнец. Он любил повторять: "Если боги существуют, почему они не приходят на помощь?" А я ему отвечал: "Может, они приходят. Просто мы не замечаем".»

Ты (пауза): «Он умер от чумы. Я сидел у его постели три дня. А перед смертью он сказал: "Ты был прав. Они приходят. Ты, например". Я тогда не понял. А потом… потом умер сам. И стал тем, кто приходит».

Миюри (кладёт голову тебе на плечо): «Ты не виноват, что не смог его спасти».

Ты (гладишь её по голове, как делал когда-то Лоуренс с Холо): «Знаю. Но всё равно иногда кажется — мог бы постараться сильнее».

Коул (после долгой паузы): «Я тоже кого-то не спас. Младшую сестру. Она умерла от лихорадки, а я молился всем богам подряд. Никто не ответил. Тогда я решил стать священником. Не потому, что уверовал. А потому что хотел понять — почему они молчат».

Ты: «И понял?»

Коул (криво усмехается): «Понял, что они не молчат. Просто мы не умеем слушать. — Он смотрит на тебя. — Ты научил меня слушать. По-настоящему. Спасибо».

Миюри (не поднимая головы с твоего плеча): «Дядька, а ты веришь, что любовь бывает навсегда? Даже если один умирает, а другой остаётся?»

Ты (честно): «Верю. Потому что видел. Твои родители. Они до сих пор любят друг друга. Лоуренс постарел, Холо — нет. Но когда он смотрит на неё… я вижу то же самое, что и двадцать лет назад».

Миюри (тихо): «А у меня будет так?»

Ты (улыбаешься, смотришь на Коула, который тут же отводит взгляд): «Думаю, у тебя всё будет даже лучше».

Миюри (поднимает голову, переводит взгляд с тебя на Коула и обратно): «Ты о чём?»

Ты (делаешь глоток из фляги): «О том, что священники — народ терпеливый. А волчицы — настойчивые. Хорошая комбинация».

Коул кашляет. Миюри хихикает.

Ты (смотрит на звёзды): «Знаете, в чём разница между божеством и человеком?»

Миюри: «Бессмертие?»

Ты: «Нет. Воспоминания. Человек помнит свою жизнь — и этого ему достаточно. Божество помнит всех, с кем пересекалось. Каждую встречу. Каждое прощание. Это… тяжело. Но и прекрасно».

Коул: «Ты поэтому путешествуешь с нами? Чтобы собирать воспоминания?»

Ты (смотришь на него, потом на Миюри): «Чтобы создавать их. Вместе с вами».

Миюри (зевает, прижимается ближе): «Ты слишком сентиментален для божества, дядька».

Ты (укрывает её своим плащом): «А ты слишком болтлива для волчицы. Мы друг друга стоим».

Вы спускаетесь с крыши, когда луна уже высоко. Миюри еле бредёт — её клонит в сон. Коул поддерживает её за локоть. Ты идёшь сзади, придерживая дверь.

Коул (оборачиваясь): «Спасибо. За вечер».

Ты: «Не за что. Завтра будет новый. И тоже хороший».

Миюри (сквозь сон): «Я хочу баранину…»

Ты (усмехаешься): «Будет тебе баранина».

В дверях своих комнат вы расходитесь. Ты задерживаешься на мгновение, смотришь, как Коул осторожно ведёт Миюри в их комнату, как она почти падает на кровать, а он поправляет одеяло.

Ты (про себя): «Лоуренс и Холо, вы бы гордились. У вас выросла хорошая дочь. И хороший ученик».

Ты закрываешь дверь, ложишься на кровать, смотришь в потолок.

Завтра — новый день. Новый город. Новые голоса.

Но этот вечер останется с тобой навсегда.

*Рассвет.

Ты просыпаешься с первыми лучами солнца. В таверне тихо — все ещё спят. Ты накидываешь плащ, выходишь в коридор и, не стучась, открываешь дверь в комнату Коула и Миюри.

Коул спит на своей кровати. Одеяло сбилось, одна рука свесилась вниз, в другой он всё ещё сжимает маленькое распятие. На его лице — умиротворение. Во сне он выглядит моложе, почти мальчишкой.

А Миюри…

Миюри сидит на подоконнике. Окно распахнуто, утренний ветер играет с её волосами и кончиком хвоста, который свесился наружу. Она не спит. И смотрит на тебя.

Не так, как обычно — с хитрецой или озорством. А… задумчиво. Почти печально.

Вы молчите несколько секунд. Потом она говорит. Тихим голосом, которого ты у неё никогда не слышал.

Миюри: «Дяденька… ты расскажешь про Эдвина?»

Ты закрываешь за собой дверь, проходишь к подоконнику, садишься напротив — на край кровати Коула. Тот не просыпается.

Ты (тихо): «Про Эдвина? А что ты хочешь узнать?»

Миюри (не отводит взгляд): «Всё. Как вы встретились. Почему он такой… одинокий. И почему он смотрит на тебя так, будто ты его единственная нить, которая связывает его с прошлым».

Ты (после паузы): «Эдвин… он был моим первым другом. В этом мире. После того как я стал божеством».

Миюри: «До Холо?»

Ты: «До Холо. И после. — Ты смотришь в окно, на розовеющее небо. — Я тогда ещё не понимал, что я такое. Проснулся в поле, в чужом теле, с чужими воспоминаниями. И вдруг — голос. Эдвин сидел у костра и читал вслух древний манускрипт. Я подошёл. Спросил: "Ты веришь в богов?" Он ответил: "Я верю в слова. Они единственное, что остаётся после того, как боги уходят".»

Миюри: «И вы подружились?»

Ты: «Да. Он учил меня читать старые языки. А я… я помогал ему не сходить с ума от одиночества. Мы путешествовали вместе несколько лет. Пока он не решил, что должен найти "Голоса камней" — ту самую книгу, о которой он говорил в храме».

Миюри: «А потом вы расстались?»

Ты (криво усмехается): «Потом я встретил Холо. И понял, что не могу больше быть просто спутником. Мне нужно было… расти. Становиться тем, кем я стал».

Миюри (тихо): «Он не злился?»

Ты: «Нет. Он сказал: "Иди. Я буду помнить". И я ушёл. Мы не виделись много лет. А потом — храм, реликвия, его усталое лицо…»

Миюри: «Он всё ещё помнит».

Ты (смотришь на неё): «Да. Как и я».

Миюри (после долгой паузы): «Дядька… а ты не боишься, что однажды… мы тоже расстанемся? Что я вырасту, Коул уйдёт в свою церковь, а ты останешься один?»

Ты (не сразу): «Боюсь. — Ты проводишь рукой по её волосам, как делал когда-то Лоуренс с Холо. — Но я боюсь не расставания. Я боюсь, что мы перестанем помнить друг друга. Поэтому я рядом. И буду рядом, пока ты меня помнишь».

Миюри (слёзы в глазах, но не плачет): «Ты странный, дядька. Для божества».

Ты (улыбается): «А ты — для волчицы. Мы друг друга стоим».

Коул шевелится во сне, бормочет что-то неразборчивое, переворачивается на другой бок. Миюри смотрит на него, и её взгляд становится мягче.

Миюри: «Он хороший. Даже когда спорит».

Ты: «Знаю. Поэтому он у тебя и останется. Надолго».

Миюри (прячет улыбку): «Ты опять за своё».

*Новый день.

За окном окончательно светает. Где-то внизу слышны голоса — хозяин таверны уже встал и гремит посудой.

Ты (поднимаешься): «Пойдём завтракать. А потом — в Долину забытых голосов».

Миюри (спрыгивает с подоконника, поправляет плащ): «А Эдвин? Мы напишем ему?»

Ты (достаёт из сумки пергамент и перо): «Напишем. Сегодня же. Пусть знает, что мы его помним».

Миюри кивает. Будит Коула (не церемонясь — дёргает за хвост). Тот вскрикивает, падает с кровати, но, увидев ваши лица, только вздыхает:

Коул: «С добрым утром…»

Миюри: «С добрым! Дядька, я хочу кашу! С мёдом!»

Ты (уже у двери): «И с бараниной?»

Миюри: «С бараниной!»

Вы спускаетесь в общий зал. Новый день начинается.

После завтрака (Миюри съела три порции каши и выпросила у повара ещё лепёшку) вы поднимаетесь в комнаты собираться.

В коридоре — суета. Миюри мечется между своей и твоей комнатой, потому что «так быстрее». Коул размеренно укладывает свои вещи — книги, письма, чистое бельё. Ты сидишь на подоконнике и наблюдаешь.

Миюри (высовывается из твоей комнаты с твоим запасным плащом): «Дядька, а этот можно взять? Мой прохудился».

Ты (не глядя): «Ты прохудила свой плащ две недели назад, когда лезла за дикими яблоками. Конечно, бери».

Миюри (надевает плащ, он ей великоват): «Я в нём как летучая мышь».

Коул (складывает свою сумку): «Ты в любом плаще как летучая мышь. Просто привыкни».

Миюри показывает ему язык. Ты делаешь вид, что не замечаешь.

Вы спускаетесь во двор, где уже запряжена повозка. Хозяин таверны принёс корзину с провизией: хлеб, сыр, копчёное мясо, кувшин молока, мешочек с орехами и… небольшой бочонок пива.

Ты (подозрительно): «Пиво мы не заказывали».

Хозяин (подмигивает): «Это от меня. За то, что ваша… племянница помогла моей кошке родить вчера ночью».

Миюри (скромно): «Я просто сидела рядом и мурлыкала. Это мамины штучки».

Коул (тихо): «Ты умеешь мурлыкать?»

Миюри (гордо): «Я много чего умею».

Ты (прячешь улыббу): «Бочонок — в повозку. Пить будем на привале».

Повозка — ваше второе жильё. Ты проверяешь колёса, подтягиваешь ремни, насыпаешь овса лошади (которую Миюри назвала Снежком, хотя она серая в яблоках).

Коул (помогает): «Снежку нужна новая подкова. Заметно хромает».

Ты (осматриваешь копыто): «Да, старая стёрлась. Заедем к кузнецу на выезде из города».

Миюри (гладит лошадь по морде): «Ты потерпи, милый. Мы тебе новые башмачки купим. Красивые».

Снежок фыркает. То ли соглашается, то ли смеётся.

Кузница стоит на окраине, рядом с городскими воротами. Кузнец — здоровенный мужик с рыжей бородой — оценивает лошадь, щупает копыта, цокает языком.

Кузнец: «Четыре серебряные монеты. За новые подковы и ковку».

Ты: «Две».

Кузнец (усмехается): «Три. И мешочек орехов в придачу — вон тот, что у твоей дочки в руках».

Миюри (прижимает орехи к груди): «Он мне самой нужен!»

Ты: «Две с половиной. И орехи оставьте девочке».

Кузнец (смотрит на Миюри, на её «убойный» взгляд, вздыхает): «Две с половиной. И чтобы она больше так на меня не смотрела».

Миюри (прячет взгляд и улыбается в плащ): «Я ангел».

Коул (тихо): «Ты волчица».

Миюри (ещё тише): «Ангельская)».

Наконец всё готово. Вы выезжаете за ворота. Снежок бодро трусит по дороге, колёса мерно скрипят. Миюри сидит на мешках, жуёт орехи и кидает скорлупу в Коула. Тот делает вид, что не замечает.

Ты (правишь повозкой): «Следующая цель — Долина забытых голосов. По словам Эдвина, это в двух днях пути к северу».

Коул (смотрит на карту): «Там есть небольшая деревня. Можем заночевать».

Миюри (оживляется): «А в деревне есть еда?»

Ты: «В деревне всегда есть еда. Вопрос — сколько ты за неё отдашь».

Миюри (гордо): «Я умею торговаться!»

Ты (усмехается): «Ты умеешь запугивать. Это разные вещи».

К полудню вы останавливаетесь у небольшого ручья. Снежка отпаивают водой, сами перекусываете на траве. Миюри скинула плащ и греет хвост на солнце. Коул читает письмо Эдвина (в который раз). Ты лежишь на спине и смотришь в небо.

Миюри (жуя сыр): «Дядька, а в Долине страшно?»

Ты: «Не знаю. Не был там никогда».

Миюри (удивлённо): «Ты? Не был? Ты же божество!»

Ты (закрывает глаза): «Божество, но не всеведущее. Я тоже учусь. Путешествую. Иногда боюсь».

Коул (отрывается от письма): «Чего ты боишься?»

Ты (пауза): «Что однажды проснусь и пойму — я забыл, зачем путешествую. — Ты открываешь глаза, смотришь на них. — Но пока вы рядом — этого не случится».

Миюри откладывает сыр. Подходит и ложится рядом с тобой на траву, положив голову тебе на плечо. Хвост укрывает вас обоих, как одеяло.

Миюри (тихо): «Мы никуда не денемся, дядька».

Ты (гладишь её по голове): «Я знаю. Потому и спокоен».

Коул смотрит на вас, прячет улыбку и возвращается к письму.

Вы решаете не ехать до деревни. Слишком хорошо на привале: ручей журчит, трава мягкая, а небо над головой — как чёрный бархат, усыпанный бриллиантами.

Коул собирает хворост, Миюри пытается высечь искру (безуспешно), ты чиркаешь кресалом — и через минуту костёр весело потрескивает.

Миюри (трёт замёрзшие руки): «Дядька, ты волшебник».

Ты: «Я божество. Это почти то же самое, но без пафоса».

Коул (усаживаясь на плащ): «Божества бывают без пафоса?»

Ты (усмехается): «Это я экспериментальный экземпляр».

Миюри достаёт из своей сумки маленькую деревянную флейту. Ты с удивлением смотришь на неё — раньше она не показывала этот инструмент.

Ты: «Откуда?»

Миюри (пожимает плечами): «Мама дала. Сказала: "Заиграешь, если станет грустно". Я пока не умею. Но пытаюсь».

Она подносит флейту к губам и дует. Сначала получается противный писк. Коул морщится. Миюри пробует снова — чуть лучше. На третий раз выходит простая, неуклюжая, но очень трогательная мелодия.

Ты (тихо): «Холо играла на такой же. В молодости. Когда была одна в поле».

Миюри (опускает флейту): «Она тебе рассказывала?»

Ты: «Нет. Я сам видел. Однажды ночью, когда Лоуренс спал. Она сидела у костра и играла. И плакала. Думала, никто не видит».

Коул (после паузы): «О чём она плакала?»

Ты: «О том, что всё проходит. Даже самая долгая любовь когда-нибудь станет воспоминанием. Но пока оно есть — она будет играть».

Миюри прячет флейту, вытирает глаза рукавом. Коул отводит взгляд.

Ты (меняет тему): «А теперь — моя очередь».

Ты достаёшь из сумки маленький блокнот, весь исписанный мелким почерком.

Миюри (пододвигается ближе): «Что это?»

Ты: «Дневник. Который я веду с тех пор, как встретил Лоуренса и Холо. Хотите послушать?»

Коул и Миюри кивают.

Ты (открываешь первую страницу): «День первый. Встретил торговца, который везёт пшеницу и глупую надежду. Рядом с ним — девушка с ушами и хвостом. Они спорят о цене на яблоки. Я сижу в кустах и слушаю. Кажется, это начало чего-то большого».

Миюри (смеётся): «Ты сидел в кустах?!»

Ты (смущённо): «Я тогда ещё стеснялся знакомиться с божествами».

Коул разогревает похлёбку в котелке, Миюри достаёт лепёшки, ты нарезаешь сыр. Едите молча, но это молчание — не тяжёлое. Такое, когда слова не нужны.

Миюри (жуя): «А что было дальше? В дневнике».

Ты (листает): «Дальше — ваши родители. Как они ругались, мирились, торговались. Как Лоуренс учился понимать Холо. Как Холо училась доверять. Много страниц».

Коул (тихо): «А про нас там есть?»

Ты (находит нужную страницу): «Есть. "Встретил мальчика, которого обманули. Он плачет и молится. Рядом — девочка с хвостом, которая не знает, как его утешить. Я сижу на крыше и думаю: из них выйдет толк"».

Миюри (краснеет, хорошо, что в темноте не видно): «Ты… ты и тогда за нами следил?»

Ты: «Я всегда за вами слежу. Это моя работа — хранить связи».

Вы затихаете. Коул смотрит на звёзды, Миюри — на огонь, ты — на них обоих.

Коул (неожиданно): «А ты веришь, что у нас всё получится? Мы — священник, волчица и божество. Не самая обычная компания».

Ты (честно): «Не верю. Я знаю. Потому что видел такие же компании раньше. И они справлялись».

Миюри (кладёт голову Коулу на плечо): «Справимся».

Коул (не отстраняется): «Справимся».

Ты (поднимаешь кружку с тёплым пивом): «За нас. За связи. За то, чтобы никогда не забывать».

Миюри и Коул (поднимают свои кружки): «За нас».

Вы закапываете костёр песком, расстилаете одеяла. Миюри сворачивается клубочком у самого тёплого места — между тобой и Коулом.

Миюри (уже сонная): «Дядька…»

Ты: «М?»

Миюри: «Спой что-нибудь. Как мама».

Ты (помолчав): «Я не умею петь».

Миюри: «А ты попробуй».

Ты вздыхаешь, закрываешь глаза и начинаешь напевать старую северную мелодию — ту, что когда-то пела Холо. Голос твой хриплый, немного фальшивый, но в ночной тишине он звучит… правильно.

Миюри (засыпая): «Хорошо…»

Коул (тоже закрывая глаза): «Спасибо».

Ты поёшь ещё немного, потом замолкаешь. Смотришь на звёзды. Думаешь о том, как странно устроена жизнь — когда-то ты был человеком, потом стал божеством, а теперь — нянькой для волчицы и её священника.

И это, наверное, лучшее, что с тобой случалось.

Ты просыпаешься не от птиц и не от света. От тишины.

Слишком тихо. Даже ручей, кажется, замер. Коул спит, подложив руку под голову. Миюри свернулась клубочком у его плеча, её хвост прикрывает их обоих, как одеяло. Всё как обычно.

Но что-то не так.

Ты садишься, оглядываешься. Туман. Густой, молочный, он подступает с востока, лижет языками траву, обволакивает повозку. Ты не чувствуешь холода. Не чувствуешь вообще ничего — ни запахов, ни ветра. Только тишину.

И голос.

«Ты пришёл».

Не громкий. Не шёпот. Он звучит у тебя в голове, как чужая мысль. Знакомая. Очень старая.

Ты (встаёшь, оглядываясь): «Кто здесь?»

Голос: «Ты знаешь. Ты всегда знал. Я та, кого ты ищешь. Или… та, кто ищет тебя».

Из тумана выступает фигура. Женская. В длинном сером платье, мокром у подола. Волосы — цвета речной тины, глаза — как два омута. Она не идёт — она плывёт над землёй.

Ты замираешь. Ты узнаёшь её. Как можно узнать сон, который снился сто лет назад.

Ты (сдавленно): «Богиня воды…»

Она останавливается в нескольких шагах. Смотрит на тебя без улыбки, но и без злобы.

Богиня воды: «Ты назвал меня так. Когда был человеком. Я не возражала. Имена — это нити. Ты это знаешь лучше других теперь».

Ты (голос дрожит, хотя ты божество): «Ты… ты была в мешочке. В храме. Твой голос. Песня. Как ты…»

Богиня воды (перебивает): «Я не была в мешочке. Там была только память. Кусочек меня. Который я отдала, чтобы ты вернулся. — Она делает шаг вперёд. — Но ты вернулся не ко мне. Ты вернулся к ним».

Она смотрит на спящих Коула и Миюри. Туман расступается, открывая их — беззащитных, тёплых, живых.

Богиня воды (тихо, с горечью): «Я ждала. Века. А ты выбрал смертных».

Ты делаешь шаг к ней. Не к спящим. К ней. Туман липнет к твоим ногам, но ты не останавливаешься.

Ты: «Я не выбирал. Я просто… жил. Помнил тебя. Всегда. Но я не мог вернуться к прошлому. Оно стало воспоминанием. А они — настоящим».

Богиня воды (её глаза блестят, но это не слёзы — вода): «Настоящее пройдёт. Они состарятся. Умрут. А ты останешься. Как и я. И тогда… что?»

Ты (останавливаешься в шаге от неё): «Тогда я буду помнить. Как помню тебя. И ждать новой встречи. Не с тобой. С кем-то другим. Потому что это и есть моя природа — хранить связи. Даже те, что оборваны».

Она молчит. Долго. Туман начинает редеть.

Богиня воды (почти шёпотом): «Я отпустила тебя тогда. У реки. Когда ты умирал. Я думала — если отдать часть себя, ты вернёшься. Ты вернулся. Но не узнал меня. Или не захотел узнавать».

Ты: «Я узнал. В храме. Когда услышал голос. Я просто… не смог открыть мешочек. Потому что боялся. Не того, что внутри. А того, что придётся выбирать».

Туман рассеивается. Богиня воды становится прозрачной, как сама вода.

Богиня воды (улыбается — первый раз за этот разговор): «Ты всегда был слишком честным. Для человека. Для божества. — Она протягивает руку, но не касается. — Прощай, хранитель связей. Я больше не буду тебя искать».

Ты (хватаешь воздух, но её уже нет): «Постой… как тебя зовут? Настоящим именем?»

Богиня воды (последним эхом): «Ты забыл. И это правильно. Живи с ними. Будь счастлив».

Исчезает. Вместе с туманом. Остаётся утро — чистое, золотистое, с птицами и шумом ручья.

Миюри (зевает, садится на траве): «Дядька, ты чего не спишь? Стоишь как столб».

Ты (проводит рукой по лицу): «Снилось что-то. Забыл уже».

Коул (потягивается): «Ты бледный. Всё в порядке?»

Ты (смотрит на них — на Миюри с её растрёпанным хвостом, на Коула со спутанными волосами): «Всё отлично. — Ты улыбаетесь, и улыбка выходит настоящей. — Завтракаем и едем. Долина ждёт».

Миюри пожимает плечами, лезет в корзину за лепёшками. Коул начинает складывать одеяла. А ты смотришь на восток, где только что растаял туман, и шепчешь:

Ты: «Прощай. И спасибо».

Ветер доносит едва уловимый запах речной свежести. Или кажется.

*Дорога к Долине. Утро.

Вы едете уже около часа. Солнце поднялось высоко, туман давно рассеялся, но ты всё ещё молчишь. Миюри то и дело косится на тебя, Коул напряжённо сжимает поводья. Снежок мерно трусит по дороге, колёса скрипят в такт.

Миюри (не выдерживает первой): «Дядька, ты какой-то… другой. С утра. Что случилось? Ты правда ничего не помнишь?»

Ты молчишь. Смотришь на поля, которые медленно сменяются перелесками.

Коул (тихо): «Если не хочешь говорить — не говори. Мы не давим».

Ты (вздыхаешь, наконец решаясь): «Нет. Вы должны знать. Это… это касается всех нас».

Ты останавливаешь повозку. Снежок благодарно замирает. Вы сидите втроём — ты на козлах, Миюри и Коул на мешках с припасами.

Ты (начинаешь, глядя вдаль): «Этим утром, когда вы спали… ко мне приходила она. Богиня воды».

Миюри (замирает с открытым ртом): «Та самая? Из твоего прошлого?»

Ты: «Да. Та, которую я любил. Когда был человеком».

Коул (напряжённо): «Она хотела тебе навредить?»

Ты (качает головой): «Нет. Она хотела… попрощаться. По-настоящему. Не через мешочек в храме, не через голос в стенах. А лицом к лицу».

Миюри (тихо): «О чём вы говорили?»

Ты (смотрит на свои руки): «Она сказала, что ждала меня века. Что отдала часть себя, чтобы я вернулся. Но я вернулся не к ней. К вам».

Коул (хмурится): «Она злилась?»

Ты: «Нет. Она была… грустной. И отпустила меня. Сказала, что больше не будет искать».

Миюри (пододвигается ближе): «А ты? Что ты чувствовал? Когда её увидел?»

Ты закрываешь глаза. Вспоминаешь серое платье, мокрый подол, глаза-омуты.

Ты: «Страх. И облегчение. И боль. И благодарность. Всё сразу. Как будто старую рану открыли, но сразу же залечили».

Коул (после паузы): «Ты её… любишь до сих пор?»

Ты (открывает глаза, смотрит на него честно): «Памятью. Не сердцем. Сердце теперь занято другим».

Миюри (не спрашивает — кем, она и так знает): «Она больше не придёт?»

Ты: «Обещала, что нет. И я верю богиням. Даже тем, кого когда-то любил».

Миюри молчит. Долго. Потом вдёргивает носом, трёт глаза рукавом.

Миюри (голос чуть дрожит): «Дурак ты, дядька. Божество называется. — Она шмыгает носом. — Нельзя было разбудить нас? Мы бы… я бы… я бы её укусила!»

Ты (усмехается, гладит её по голове): «Она из воды, Миюри. Её не укусишь».

Миюри (упрямо): «Я попробовала бы».

Коул качает головой, но на губах его прячется улыбка.

Коул берёт твою руку и сжимает. Сильно, как брат.

Коул: «Ты не должен был проходить через это один. — Его голос твёрд. — Мы твоя семья. Не божество, не священник, не волчица. Просто… твои люди».

Ты (смотришь на его руку, потом в глаза): «Знаю. Потому и рассказал».

Коул (отпускает, отводит взгляд): «И… спасибо. Что доверился».

Миюри (снова шмыгает носом): «Ладно, хватит соплей. Едем дальше. Долина сама себя не найдёт».

Ты (смеёшься, дёргаешь поводья): «Священник, волчица и божество. Впечатляющая компания».

Миюри: «Самая впечатляющая!»

Снежок снова бежит по дороге. Миюри достаёт флейту и пытается сыграть ту самую мелодию — получается чуть лучше, чем вчера. Коул читает карту и бормочет что-то про сокращённый путь. Ты правишь повозкой и думаешь о том, как странно устроена жизнь.

Ты (про себя): «Богиня воды, если ты слышишь… спасибо. За то, что пришла. За то, что отпустила. И за то, что помнишь».

Ветер доносит едва уловимый запах реки. Или кажется.

Но ты знаешь — она услышала.

*Вторая половина дня. Дорога становится тише.

Вы решаете остановиться пораньше. Не потому, что устали, а потому что место слишком красивое — небольшая поляна, окружённая старыми дубами, с ручьём, который звенит, как колокольчик.

Миюри (спрыгивает с повозки первой): «Я забираю этот дуб!»

Ты (усмехаешься): «Он не твой».

Миюри (обнимает ствол): «Теперь мой».

Коул распрягает Снежка, ведёт его к воде. Ты собираешь хворост. Миюри сидит под своим дубом и пытается вспомнить мелодию, которую играла её мать.

Вторая ночь в пути.

Вы сидите втроём. Огонь трещит, над котелком поднимается пар — Коул сварил похлёбку с травами, которые собрал по дороге. Миюри жуёт лепёшку и смотрит на звёзды.

Ты (помешивая похлёбку): «Расскажите что-нибудь. О себе. О том, что было до меня».

Миюри (жуя): «А что рассказывать? Я родилась, мама радовалась, папа плакал. Потом я выросла и сбежала с Коулом. Всё».

Коул (тихо): «Ты не сбежала. Ты… убедила меня взять тебя с собой».

Миюри (гордо): «Убедила. Потому что я волчица, а волчиц не оставляют».

Ты (смеётся): «Логично».

Коул (отставляя миску): «А я… я был сиротой. Меня взяли в церковную школу, потому что у меня был голос. Я пел в хоре. Думал, что стану священником, буду молиться за людей, и это будет моя жизнь».

Ты: «А потом?»

Коул (смотрит на Миюри): «А потом меня обманули с ценными бумагами. Я остался без ничего. И встретил Лоуренса. И Холо. И… её».

Миюри (не поднимает головы, но хвост довольно подрагивает): «Меня тогда ещё не было».

Коул: «Но ты уже была. Где-то там, в будущем. Они говорили о тебе. О том, что ты родишься. Я молился за тебя, ещё до твоего рождения».

Миюри (тихо): «И боги услышали?»

Коул (усмехается): «Один бог — точно. — Он смотрит на тебя. — Ты же здесь».

Ты (поднимаешь кружку): «За услышанные молитвы».

Миюри и Коул (чокаются): «За услышанные».

Миюри снова достаёт флейту. На этот раз мелодия получается почти чистой — та самая, северная, которую играла Холо.

Ты (тихо): «У тебя талант».

Миюри (опускает флейту): «Мама говорила, что у неё не было таланта. Просто она вкладывала душу. Я пытаюсь так же».

Ты: «Получается».

Миюри (улыбается): «Правда?»

Ты: «Правда».

Коул молчит, но его глаза блестят в свете костра.

Ты (после долгой паузы): «Знаете, я часто думаю: а что было бы, если бы я не встретил вас? Не стал божеством? Остался человеком и умер той зимой, у реки?»

Миюри (хмурится): «Не надо так думать».

Ты: «Надо. Чтобы понимать, как повезло».

Коул: «И что ты понял?»

Ты (смотрит на огонь): «Что связи — это не то, что даётся свыше. Это то, что мы создаём сами. Каждый день. Каждым словом. Каждым молчанием».

Миюри (кладёт голову тебе на плечо): «Тогда мы создали хорошую связь, дядька».

Ты (гладит её по уху, как делал когда-то Лоуренс с Холо): «Лучшую».

*Перед сном:

Коул молится, стоя на коленях у костра. Миюри сворачивается клубочком на своём плаще. Ты сидишь, прислонившись к дубу, и смотришь, как звёзды медленно плывут по небу.

Коул (закончив молитву, тихо): «Ты не боишься, что она вернётся? Богиня воды?»

Ты (после паузы): «Нет. Она сказала — прощай. А богини не лгут».

Коул: «Откуда знаешь?»

Ты (усмехается): «Я сам почти богиня. Мы такие».

Коул качает головой, ложится на свой плащ рядом с Миюри. Та во сне придвигается ближе, хвост укрывает их обоих.

Коул (уже сонно): «Спокойной ночи…»

Ты: «Спокойной ночи».

*Утро. Поляна у дубов.

Солнце только встаёт, когда ты открываешь глаза. Костер почти потух, над углями вьётся тонкий дымок. Миюри ещё спит, свернувшись калачиком, её хвост прикрывает лицо от утренней прохлады. Коул сидит на бревне, чистит зубы прутиком и смотрит на восток.

Ты (зевая, садится): «Ты когда успел встать?»

Коул (полощет рот): «Я не ложился. Думал».

Ты: «О чём?»

Коул (вытирает губы рукавом): «О Долине. О голосах. О том, что мы там найдём».

Ты: «И что надумал?»

Коул (пожимает плечами): «Что бы мы там ни нашли — мы справимся. Потому что мы вместе».

Ты (хлопает его по плечу): «Из тебя вышел бы хороший проповедник».

Коул (усмехается): «Я и есть проповедник. Просто… необычный».

Ты (кричит): «Миюри, подъём!»

Миюри не просыпается. Только хвост лениво дёргается.

Ты (подходит, щекочет её за ухом — знаешь, что она это ненавидит): «Вставай, волчица. Пора».

Миюри (резко садится, глаза открыты, но взгляд мутный): «Я не сплю! Я… медитировала».

Коул (тихо): «Ты храпела».

Миюри (возмущённо): «Волки не храпят!»

Ты (уже у повозки): «Твоя мать храпела. И Лоуренс её за это дразнил».

Миюри открывает рот, закрывает, потом хмурится и начинает собирать одеяла.

Миюри (бормочет): «Я на тебя обиделась. На полчаса».

Ты: «Идёт».

Вы едите остатки вчерашней похлёбки — холодной, но вкусной. Миюри жуёт лепёшку и бросает крошки Снежку, который тычется носом в её ладонь.

Миюри: «Снежок меня любит. А ты нет».

Ты (откусывает сыр): «Я тебя обожаю. Просто не показываю».

Миюри (фыркает): «Божества — скрытные твари».

Коул (запрягает лошадь): «А ты — болтливая. Садитесь, поехали».

Повозка катится по дороге, которая постепенно сужается. Лес сменяется кустарником, кустарник — редкими деревьями. Где-то вдалеке виднеются холмы — Долина начинается.

Миюри (сидит на мешках, болтает ногами): «Дядька, а ты помнишь свой первый день как божество?»

Ты (не отрывая взгляда от дороги): «Помню. Я проснулся в поле. Подумал: "Я умер". Потом понял — нет. Просто… стал другим».

Миюри: «Страшно было?»

Ты: «Очень. Я не знал, что делать. Кем быть. Куда идти. А потом увидел Эдвина. Он сидел у костра и читал манускрипт. Я подошёл. Спросил: "Ты веришь в чудеса?" Он ответил: "Я в них живу". И мы пошли вместе».

Коул (тихо): «А потом ты встретил Холо».

Ты (улыбается): «Да. И жизнь заиграла новыми красками».

Дорога выводит к огромному полю пшеницы. Оно колышется на ветру, как золотое море. Миюри замирает.

Миюри (шёпотом): «Как в маминых рассказах. Она говорила, что поля — это её дом. Её память».

Ты: «Она права. Поля помнят тех, кто их растил. И тех, кто по ним ходил».

Коул (останавливает повозку): «Давайте пройдёмся пешком. Хочется… почувствовать».

Вы идёте по тропинке между колосьями. Пшеница выше пояса, шуршит, как живая. Миюри проводит рукой по колосьям, закрывает глаза.

Миюри: «Я слышу маму. Она смеётся. И говорит: "Не бойся, дочка. Я всегда с тобой"».

Ты (кладёт руку ей на плечо): «Она права. И не только мама».

К вечеру вы добираетесь до края Долины забытых голосов. Она открывается внезапно — лес расступается, и внизу, в ложбине, виднеются серые камни, старые деревья и… тишина. Даже ветер здесь затихает.

Коул (смотрит вниз): «Жутковато».

Миюри (принюхивается): «Здесь пахнет старым. Очень старым. И… голосами».

Ты: «Голосами?»

Миюри (кивает): «Они не говорят. Они… звенят. Как струны. Оборванные. Ждут, чтобы их кто-то услышал».

Ты (берёт поводья): «Тогда поехали. Они нас заждались».

Вы спускаетесь в Долину. И тишина становится плотнее, как вода.

*Долина забытых голосов. Сумерки.

Вы спускаетесь по каменистой тропе. Повозка скрипит, Снежок осторожно переступает копытами — ему здесь не нравится. Миюри прижимает уши, хвост поджат. Коул шепчет молитву. Ты ведёшь лошадь под уздцы и всматриваешься в серые сумерки.

Тишина давит. Даже ветер не шумит.

Миюри (шёпотом): «Дядька… здесь кто-то есть. Я чую. Живой».

Ты: «Я тоже чую. Не бойся».

Вы огибаете огромный валун, поросший мхом, и видите его.

В небольшом углублении между камнями горит костёр. Рядом сидит человек. Старик. Очень старый — его лицо в морщинах, как кора старого дуба, борода седая, глаза светятся в темноте, как угли.

Он не удивлён вашему появлению. Даже не оборачивается.

Старик (голос хриплый, но спокойный): «Давно у меня не было гостей. Садитесь. Огонь тёплый, места хватит».

Ты (останавливаешь повозку): «Ты здесь живёшь?»

Старик (усмехается): «Живу? Нет, путник. Я здесь храню. То, что другие забыли».

Вы садитесь у костра. Миюри жмётся к тебе, Коул сжимает в руке распятие. Старик смотрит на них по очереди, потом на тебя.

Старик: «Божество, священник и волчица. Необычная компания для этих мест».

Ты (напряжённо): «Откуда ты знаешь?»

Старик (пожимает плечами): «Я здесь давно. И научился видеть. Ты — хранитель связей. Твой юный друг — тот, кто ищет веру. А девочка… — он смотрит на Миюри, и его глаза теплеют, — она дочь древней волчицы. Я знал её мать. Много лет назад. Она приходила сюда, когда тосковала по дому».

Миюри (изумлённо): «Мама была здесь?»

Старик: «Была. Плакала. Говорила, что боится забыть своё прошлое. Я сказал ей: "Ты не забудешь. Пока есть те, кто помнит тебя"».

Ты: «Кто ты? Настоящее имя?»

Старик (молчит, смотрит на огонь): «Я потерял своё имя много веков назад. Зови меня… Хранителем. Я здесь, чтобы слушать голоса. Те, что звучат в камнях, в траве, в воздухе. Я запоминаю их. Чтобы никто не был забыт».

Коул (тихо): «Ты поэтому не уходишь? Боишься, что голоса умолкнут?»

Старик (кивает): «Боюсь. Потому что когда умолкает последний голос — умирает память. А без памяти даже боги становятся никем».

Он смотрит на тебя. Ты понимаешь — он говорит не только о древних божествах.

Старик (закрывает глаза): «Хотите послушать?»

Не дожидаясь ответа, он начинает напевать. Тихо, почти беззвучно. Но вы слышите. Не ушами — сердцем.

Женский голос: «Я ждала тебя у реки…»

Ты вздрагиваешь. Это она. Богиня воды.

Старик (открывает глаза): «Ты знаешь эту. Она часто приходит. Спрашивает о тебе. Я говорю: "Не приходил". Она кивает и уходит».

Ты (сдавленно): «Она… она здесь? Сейчас?»

Старик: «Нет. Но её голос остался. Как и многих других. Хочешь услышать ещё?»

Он снова закрывает глаза. Теперь звучит мужской голос. Усталый, но тёплый.

«Холо, я купил тебе яблок. Не спорь, они свежие…»

Миюри (всхлипывает): «Папа… это папа…»

Старик (кивает): «Лоуренс. Он не знает, что его голос здесь. Но я запомнил. Когда он умрёт — его голос останется. Для Холо. Для дочери. Для тех, кто помнит».

Ты (после долгой паузы): «Ты можешь… вернуть голоса? Тем, кто их потерял?»

Старик (качает головой): «Нет. Я только храню. Возвращать — не моя работа. Это работа тех, кто создаёт новые связи. — Он смотрит на тебя. — Например, твоя».

Ты: «Я не умею возвращать мёртвых».

Старик (усмехается): «А никто и не просит. Просто помни их. Рассказывай о них другим. И они будут жить. В твоих рассказах. В твоём сердце».

Старик предлагает вам остаться. Угощает травяным чаем (он сам собирает травы среди камней). Миюри засыпает прямо у костра, положив голову на колени Коулу. Тот молится — тихо, одними губами.

Ты (сидишь напротив Хранителя): «Сколько ты здесь?»

Старик: «Не считал. Сначала были годы. Потом десятилетия. Потом… я перестал замечать время. Здесь его нет. Есть только голоса».

Ты: «Не скучаешь по людям?»

Старик (смотрит на Миюри и Коула): «По таким, как вы — да. По остальным — нет. Вы — живые. Настоящие. С вами и голоса звучат иначе».

Ты (протягиваешь руку): «Ты мог бы уйти с нами».

Старик (качает головой): «Нет. Кто тогда будет хранить голоса? Иди, божество. И помни: ты теперь тоже часть Долины. Твой голос я уже запомнил».

*Ночь. Костер в Долине.

Вы остаётесь. Старик Хранитель молча подкидывает ветки в огонь. Миюри уже спит, свернувшись на плаще, её хвост укрывает лицо от отсветов костра. Коул сидит рядом, прислонившись к камню, и смотрит на звёзды — здесь они кажутся ближе, чем обычно.

Ты не спишь. Смотришь на Хранителя, на огонь, на спящих.

Старик (тихо, чтобы не разбудить): «Ты боишься за них».

Это не вопрос. Утверждение.

Ты (киваешь): «Боюсь. За Миюри — потому что она слишком похожа на мать. За Коула — потому что он слишком хрупкий для этого мира».

Старик (усмехается): «Ты плохо их знаешь. Она сильнее, чем кажется. А он — крепче, чем думает. Они справятся. С тобой или без тебя».

Ты: «Я не хочу без них».

Старик (смотрит на огонь): «Знаю. Потому и боишься».

Долина оживает. Не звуками — вибрациями. Камни дрожат, трава шевелится без ветра, воздух становится плотным, как вода.

Старик (закрывает глаза): «Они поют. Для вас. Слышишь?»

Ты прислушиваешься. Сначала — ничего. Потом — шёпот. Много голосов. Мужских, женских, детских. Они не сливаются в какофонию — они звучат отдельно, но вместе, как струны оркестра.

Голос (знакомый): «Не бойся, малышка. Я рядом».

Миюри (во сне улыбается, поджимает хвост): «Мама…»

Голос (другой, мужской, усталый): «Коул, ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь».

Коул (вздрагивает, но не просыпается): «Лоуренс…»

Ты (смотришь на Хранителя): «Они слышат. Тех, кого любят».

Старик (кивает): «Здесь все слышат. Потому что здесь нет барьеров между живыми и теми, кто остался в памяти».

И тут ты слышишь её. Голос, который не ждал.

Богиня воды: «Ты вернулся. Я знала, что ты придёшь».

Ты замираешь. Хранитель открывает глаза, смотрит на тебя, но не мешает.

Ты (шёпотом): «Я не вернулся. Я просто… проезжал мимо».

Богиня воды (голос звучит в твоей голове, тёплый, как летняя река): «Неважно. Ты здесь. Я могу сказать тебе то, что не сказала тогда, утром. Прости меня. За то, что ждала слишком долго. За то, что не отпустила сразу. За то, что сделала тебя божеством».

Ты (ком в горле): «Ты не виновата. Я сам выбрал этот путь».

Богиня воды: «Знаю. Потому и люблю тебя до сих пор. Не как женщина — как память. Ты — моя самая дорогая связь. И я рада, что ты нашёл новых. — Пауза. — Береги их. И себя. Прощай».

Голос затихает. Ты сидишь, смотришь на огонь, чувствуешь, как по щеке течёт слеза. Ты не вытираешь её.

Старик (тихо): «Ты слышал».

Ты: «Да».

Старик: «Тебе стало легче?»

Ты (проводит рукой по лицу): «Легче. И тяжелее одновременно. Но это… правильно».

*Утро. Рассвет.

Ты просыпаешься от того, что Миюри трясёт тебя за плечо.

Миюри: «Дядька, вставай! Хранитель ушёл!»

Ты садишься. Костер потух. Хранителя нет. На камне, где он сидел, остался только маленький кожаный мешочек.

Ты (берёшь мешочек, развязывает): Внутри — камешек. Гладкий, серый, с выцарапанным на нём символом. Древним. Тем, что означает «память».

Коул (подходит): «Что это?»

Ты (прячет камешек в сумку): «Подарок. На память. Чтобы мы не забывали эту ночь».

Миюри (оглядывается): «А где Хранитель?»

Ты: «Он… всегда рядом. Просто мы его не видим».

Миюри хмурится, но не спорит.

Вы запрягаете повозку, едете к выходу. Долина просыпается — птицы поют, ветер шумит в траве, голоса замолкают. Только иногда, на повороте, слышен едва уловимый шёпот.

Ты (правишь повозкой): «Мы ещё вернёмся. Когда будет нужно».

Миюри (сидит на мешках, жуёт лепёшку): «Сюда? Зачем?»

Ты (смотрит на неё, на Коула, на дорогу впереди): «Чтобы напомнить себе, кто мы. И чтобы не забывать тех, кого любим».

Коул кивает. Миюри вздыхает и откусывает ещё кусок лепёшки.

Миюри: «Ладно. Но в следующий раз пусть Хранитель угощает нас не чаем, а чем-то повкуснее».

Ты смеёшься. Коул улыбается. Дорога идёт вверх, Долина остаётся позади.

*Дорога домой. Несколько дней спустя.

Вы едете молча, но это молчание — не тяжёлое. Такое, когда все слова уже сказаны, а новые ещё не придуманы. Миюри вяжет шарф (Коул научил — получается криво, но тепло). Коул читает письма, которые накопились за время путешествия. Ты правишь повозкой и думаешь о том, как встретит вас Холо.

Миюри (не поднимая головы): «Дядька, а мама обрадуется?»

Ты: «Обрадуется. И будет ворчать, что мы долго не писали».

Миюри (усмехается): «Как всегда».

Коул (откладывает письма): «Я написал им. Три дня назад. Отправил с оказией. Должно дойти».

Ты: «Тогда нас будут ждать с ужином».

Миюри (оживляется): «С бараниной?»

Ты: «С бараниной».

*Ниёхира. На подъезде.

Город встречает вас запахом моря и свежего хлеба. Всё тот же — узкие улочки, кривые мостовые, суетливые торговцы. Но вам он кажется родным.

Миюри (высовывается из повозки, машет рукой): «Мы вернулись!»

Прохожие улыбаются — многие знают дочь хозяев «Spice and Wolf».

Ты (правишь к дому): «Держись, сейчас начнётся».

Баня «Spice and Wolf».

Вы останавливаетесь у знакомых дверей. Дом не изменился — те же ставни, та же вывеска с волчицей и пряностями. Но на пороге…

Холо стоит на крыльце, скрестив руки на груди. Её хвост спокоен, уши насторожены. Она смотрит на вас, прищурившись.

Холо (громко, чтобы слышали соседи): «Явились, путешественники! А я уж думала, вы забыли дорогу домой!»

Миюри (спрыгивает с повозки, бежит обниматься): «Мама!»

Холо не выдерживает, разводит руки, прижимает дочь к груди.

Холо (тихо, только для Миюри): «Соскучилась, глупая».

Миюри (всхлипывает в плечо матери): «Я тоже».

Из дома выходит Лоуренс. Он постарел — волосы седые, морщин прибавилось, но глаза всё те же — живые, хитрые, тёплые.

Лоуренс (смотрит на тебя): «А ты… ты совсем не меняешься. Божество, оно и видно».

Ты (пожимаешь плечами): «Стараюсь».

Лоуренс подходит, хлопает тебя по плечу, потом обнимает. Крепко, по-мужски.

Лоуренс (шепчет): «Спасибо, что присмотрел за ними».

Ты (отвечает тем же): «Спасибо, что доверил».

Вечером вы сидите в общей зале. Холо накрыла на стол — баранина, свежий хлеб, соленья, пиво и, конечно, яблоки.

Миюри (жуёт за обе щеки): «Мама, ты лучшая!»

Холо (гордо): «Я знаю. — Она смотрит на Коула. — А ты, священник, похудел. Плохо ели?»

Коул (смущённо): «Дорога была долгой…»

Холо: «Теперь будешь есть за троих. Я сказала».

Коул кивает и накладывает себе добавки.

После ужина вы сидите у камина. Холо прижалась к Лоуренсу (он уже старый, но ей всё равно — он её человек). Миюри дремлет на коврике, положив голову на лапы (в человеческой ипостаси, но привычки волчьи). Коул читает книгу — местные хроники.

Холо (смотрит на тебя): «Рассказывай. Всё. С самого начала».

Ты (начинаешь): «Мы были в храме. Встретили Эдвина…»

Ты рассказываешь о старом переводчике, о мешочке с голосом, о богине воды, о Долине забытых голосов, о Хранителе. Холо слушает молча, иногда сжимает руку Лоуренса. Тот хмурится, но не перебивает.

Когда ты заканчиваешь, Холо говорит:

Холо: «Ты встретил её. Ту, что была до меня».

Ты: «Да. Она простилась. Окончательно».

Холо (смотрит на огонь): «Это хорошо. Теперь ты свободен».

Ты: «Свободен?»

Холо (поворачивается к тебе): «От прошлого. Можешь жить настоящим. С нами».

*Ночь в «Spice and Wolf»

Тебе дают отдельную комнату — ту, где ты останавливался раньше. Всё по-старому: кровать с резными столбиками, шкура на полу, окно с видом на море.

Ты не спишь. Сидишь на подоконнике, смотришь на луну.

Ты (про себя): «Богиня воды, если ты слышишь… я дома. У них. Спасибо, что отпустила».

Где-то вдалеке плещется море. Или это просто ветер.

*Ночь. «Spice and Wolf». Закрытая веранда.

Ты не спишь. Выходишь на веранду — ту, что выходит в маленький сад. Здесь пахнет морем и хвоей. Луна висит низко, освещая камни и редкие цветы.

Холо уже там. Сидит на скамье, кутается в шаль (Лоуренс подарил, когда они только поженились). Хвост её спокоен, уши слегка повёрнуты в твою сторону — она знала, что ты придёшь.

Холо (не оборачиваясь): «Не спится, божество?»

Ты (садишься рядом): «Не спится, волчица».

Она усмехается. Молчание — долгое, тягучее, как тянучка, которую Миюри в детстве воровала с кухни.

Холо (наконец): «Ты говорил с ней. С той, из воды».

Ты: «Да. В Долине. Она пришла попрощаться».

Холо (смотрит на луну): «Я никогда её не встречала. Но знала о ней. Старые богини рек — они редко покидают свои берега. А она покинула. Ради тебя».

Ты: «Ты ревнуешь?»

Холо (фыркает): «К мёртвой памяти? Я не настолько глупа. — Она поворачивается к тебе, её золотые глаза блестят. — Но я хочу знать: ты жалеешь? Что не остался с ней? Что стал божеством?»

Ты (честно): «Жалел. Долго. Но теперь… нет. Потому что иначе я бы не встретил тебя. Лоуренса. Миюри. Коула».

Холо (тихо): «Сентиментальный дурак».

Ты (усмехается): «Я божество связей. По-другому не умею».

Холо (после паузы): «Ты боишься за них. За Миюри и Коула».

Ты: «Да».

Холо: «Не надо. Она сильнее, чем я была в её возрасте. А он — вернее, чем Лоуренс в молодости. Они справятся. С тобой или без тебя».

Ты: «Я не хочу без них».

Холо (кладёт руку на твою): «Знаю. Потому и не оставляй их. Будь рядом. Как сейчас. Как всегда».

Ты (смотрит на её руку — тёплую, живую): «Ты тоже боялась? За Лоуренса?»

Холо (усмехается): «Каждый день. С первой встречи. До сих пор. Я боюсь, что он умрёт, а я останусь. Но это не отменяет того, что я счастлива. Каждую минуту. С ним. С Миюри. С тобой».

Ты: «Что будет, когда он уйдёт?»

Холо (смотрит в сад, на цветы): «Я буду помнить. И жить. Потому что он просил. И потому что есть вы. — Она поворачивается к тебе. — Ты же хранитель связей. Ты поможешь мне не забыть».

Ты: «Помогу. Обещаю».

Холо (улыбается — грустно и светло): «Значит, я в безопасности».

Вы сидите молча. Луна поднимается выше, сад серебрится. Где-то внутри дома скрипит кровать — Лоуренс проснулся, понял, что Холо нет, и снова уснул.

Холо (встаёт): «Мне пора. Он спит без меня плохо».

Ты (тоже поднимаешься): «Я понял».

Холо (уже у двери, оборачивается): «Спасибо тебе. За Миюри. За Коула. За то, что не дал им пропасть».

Ты: «Не за что. Я же божество».

Холо (фыркает, но в глазах — тепло): «Дурак».

Дверь закрывается. Ты остаёшься один в саду, слушаешь море и думаешь о том, что даже божества иногда нуждаются в том, чтобы кто-то сказал им: «Ты не один».

*Утро. «Spice and Wolf». Кухня.

Ты встаёшь рано. На кухне уже горит свет — Лоуренс сидит за столом, пьёт травяной чай и читает старую бухгалтерскую книгу. Очки на носу, волосы совсем седые, но руки ещё твёрдые — привычка считать монеты не прошла.

Лоуренс (не поднимая головы): «Садись. Чайник горячий».

Ты (наливаешь себе кружку, садишься напротив): «Ты всегда так рано встаёшь?»

Лоуренс (усмехается): «Когда старею — сплю меньше. Когда был молодым — тоже мало спал, но по другой причине. — Он закрывает книгу, снимает очки. — А ты? Божествам нужен сон?»

Ты: «Нужен. Чтобы помнить, что ты ещё живой».

Лоуренс кивает, отпивает чай.

Ты: «Ты не боишься?»

Лоуренс (смотрит в окно): «Старости? Нет. Боюсь оставить её одну. — Он кивает куда-то вверх, где спит Холо. — Но она сильная. Сильнее, чем я. Справится».

Ты: «А ты? Ты справишься?»

Лоуренс (молчит, потом усмехается): «У меня был хороший учитель. Холо. Она научила меня не бояться того, что нельзя изменить. Только тому, что можно. И делать это вовремя».

Ты: «Ты о чём?»

Лоуренс (смотрит на тебя поверх кружки): «О любви. О том, что её нельзя откладывать на завтра. Я понял это, когда мы почти расстались. Никогда больше не повторял этой ошибки».

Ты (меняет тему): «Ты скучаешь? По дорогам, по ярмаркам, по торговле?»

Лоуренс (задумывается): «Скучаю. Иногда. Особенно когда весна и пахнет ветром. Но потом я смотрю на эту баню, на Холо, на Миюри… и понимаю, что это — лучшая сделка в моей жизни».

Ты: «Никакой выгоды, кроме счастья».

Лоуренс (усмехается): «Самая прибыльная. — Он отставляет кружку. — Знаешь, чему меня научила торговля? Что всё имеет цену. Кроме любви. Её не купить и не продать. Её можно только… заслужить».

Ты: «Ты заслужил».

Лоуренс (краснеет, машет рукой): «Ладно тебе, божество. Смущаешь старика».

Лоуренс (становится серьёзным): «Я никогда не говорил тебе, как вижу твою… природу».

Ты: «И как же?»

Лоуренс (смотрит в окно, на сад): «Ты не как Холо. Она — древняя, как земля. Ты — новый. Созданный из боли и надежды. Как торговый путь, который пробивают через горы. Трудно, но нужно».

Ты (молчишь, слушаешь).

Лоуренс (продолжает): «Ты хранишь связи. Это не про магию. Это про… память. Про то, чтобы помнить о людях даже тогда, когда они забывают самих себя. Ты напоминаешь Миюри, кто она. Коулу — зачем он идёт. Нам с Холо — почему мы вместе».

Ты (тихо): «Я просто делаю то, что должен».

Лоуренс (качает головой): «Нет. Ты делаешь то, что хочешь. Потому что ты любишь. Как человек. Как божество. Как… кто-то, кто помнит, что такое терять».

Лоуренс (после паузы): «Ты знаешь, я ведь благодарен тебе».

Ты: «За что?»

Лоуренс: «За то, что ты появился в нашей жизни. Не как божество. Как друг. Как брат, которого у меня никогда не было. — Он смотрит на тебя, и его глаза блестят. — Спасибо».

Ты (протягиваешь руку, он сжимает её): «Спасибо тебе. За то, что поверил. Принял. Не прогнал, когда я сказал, кто я».

Лоуренс (усмехается, вытирает глаза): «Я старый торговец. Мы не прогоняем тех, кто приносит удачу».

Ты: «А я приношу?»

Лоуренс (смотрит на тебя с теплом): «Счастье. Это самая большая удача».

Утро входит в свои права

Где-то наверху слышны шаги — Холо проснулась. Миюри кричит из своей комнаты: «Мама, я хочу есть!». Коул что-то тихо отвечает ей.

Лоуренс (встаёт, надевает очки): «Пора завтракать. А потом… что дальше?»

Ты (тоже встаёшь): «Дальше — новая дорога. Но сначала — яблочный пирог. Холо обещала».

Лоуренс (улыбается): «Она всегда обещает. Хорошо, что ты здесь — можешь проследить, чтобы сдержала слово».

Вы идёте на кухню, где уже шумит семейная суета.

*Завтрак в «Spice and Wolf».

Стол ломится. Холо, как и обещала, испекла яблочный пирог — пышный, румяный, с хрустящей корочкой. Лоуренс принёс из погреба кувшин молока и вчерашний хлеб. Миюри уже сидит на своём месте и нетерпеливо постукивает хвостом по лавке.

Миюри: «Мама, можно начинать?»

Холо (ставит на стол тарелку с мёдом): «Можно. Но сначала — помолитесь. У нас тут священник, не забывай».

Коул краснеет, но послушно складывает руки. Ты делаешь вид, что тоже молишься — на всякий случай. Холо кидает на тебя насмешливый взгляд, но ничего не говорит.

Лоуренс режет пирог. Холо разливает молоко. Миюри уже умудрилась вымазать мёдом щёку и хвост. Коул с ужасом смотрит на свою рясу — кажется, туда упало яблоко.

Лоуренс (жуя): «Ты, божество, как там наша дочь? Не балуется?»

Ты (смотришь на Миюри): «Ну… как сказать…»

Миюри (возмущённо): «Я веду себя идеально!»

Холо (фыркает): «Как и я в молодости».

Лоуренс (усмехается): «Вот это меня и пугает».

Ты (отпиваешь молоко): «Если честно, она молодчина. Торгуется лучше тебя, Лоуренс. И поёт почти как Холо».

Миюри гордо вскидывает подбородок. Холо прищуривается, но в глазах её — тепло.

Холо: «Петь я её сама учила. Плохо, но старательно».

Миюри: «Мама!»

*После завтрака.

Вы сидите за столом, пьёте травяной чай. Лоуренс чистит яблоко (Холо следит, чтобы не срезал слишком много кожуры — она любит хрустеть). Коул пытается оттереть пятно на рясе. Миюри рисует что-то на обрывке пергамента — кажется, карту.

Лоуренс (откладывает нож): «Так какие планы? Надолго вы?»

Ты (смотришь на Миюри и Коула): «Это к ним вопрос».

Вы идёте в сад. Там, под старой яблоней, стоит скамья. Миюри садится, поджав хвост, Коул рядом, ты напротив, на перевёрнутом ведре.

Миюри (вертит в руках травинку): «Дядька… мы не можем остаться надолго».

Ты: «Я знаю».

Коул (тихо): «Эдвин прислал письмо. Ночью, пока вы с Лоуренсом говорили. Он нашёл что-то на севере. Что-то… связанное с древними».

Миюри (бросает травинку): «И мы должны это проверить. Понимаешь? Мама здесь, папа здесь… но мы — мы другие. Мы ищем».

Ты (смотрит на них обоих): «Вы ищете себя? Или что-то, что потеряли?»

Коул (после паузы): «И то, и другое. Мы не можем осесть, как твои родители, Миюри. Не сейчас. Может, никогда».

Миюри (кладёт голову ему на плечо): «Но мы будем возвращаться. Сюда. К ним. К тебе».

Ты: «Куда именно ведёт письмо Эдвина?»

Коул (достаёт из сумки пергамент): «На север. Дальше, чем мы заходили. Есть там одно место… "Гнездо забытых богов". Говорят, там до сих пор обитают те, кто не ушёл в землю и не растворился в воздухе».

Миюри (хвост напрягается): «Древние. Настоящие. Не такие, как мы с тобой, дядька. Первородные».

Ты: «Опасные?»

Миюри (пожимает плечами): «Может быть. Но мы справимся. С тобой или без тебя».

Ты (обиженно): «Без меня?»

Коул (улыбается): «Ты же божество связей. Твоя работа — хранить, а не воевать».

Ты (встаёт, ходит по саду, потом останавливается): «Моя работа — быть с вами. Где бы вы ни были. Что бы вы ни делали. Я пойду с вами».

Миюри (смотрит на Коула, потом на тебя): «Ты уверен? Там может быть страшно. Для божества вроде тебя».

Ты: «Я не из пугливых. К тому же… — ты усмехаешься, — кто присмотрит за вами? Лоуренс стар, Холо нужна здесь. Остаюсь я».

Коул (протягивает руку): «Тогда… добро пожаловать в наше маленькое путешествие. Официально».

Ты (пожимаешь руку): «Официально».

Миюри (подходит, обнимает вас обоих — хвост обвивает, как верёвка): «Вы оба ненормальные. Но я вас люблю».

*Сборы, суета, прощальные подарки.

Утро в «Spice and Wolf» начинается не с петухов, а с грохота. Миюри переворачивает свою сумку вверх дном — ищет запасной плащ («Он был здесь! Я его видела!»). Коул складывает книги, письма, сушёные травы и пытается не наступить на хвост Миюри. Ты проверяешь повозку, колёса, ремни — Снежок терпеливо ждёт.

Лоуренс (появляется в дверях с большим свёртком): «Это вам. В дорогу».

Ты (разворачиваешь): Внутри — вяленое мясо, сыр, лепёшки, фляга с вином и… небольшой мешочек серебра.

Ты (поднимаешь бровь): «Ты с ума сошёл? Это же целое состояние».

Лоуренс (усмехается): «Старый торговец знает, что в дороге без денег — как без рук. Бери. Не обеднею».

Холо (спускается с лестницы, несёт узелок): «А это от меня. — Она протягивает его Миюри. — Открой, когда станет трудно».

Миюри заглядывает внутрь, глаза её расширяются.

Миюри (шёпотом): «Мама… это же твоя…»

Холо (прижимает палец к губам): «Тсс. Не здесь».

Коул смотрит на них с недоумением. Ты тоже, но ничего не спрашиваешь — это женские тайны.

Миюри наконец находит плащ (он лежал под кроватью, где она его и оставила). Коул пересчитывает книги и вздыхает — одну придётся оставить, места в повозке мало. Ты подкидываешь ему ещё одну сумку:

Ты: «Держи. Здесь место найдётся».

Коул (благодарно): «Спасибо».

Лоуренс проверяет подковы (Снежок фыркает — надоело). Холо поправляет Миюри капюшон, прячет выбившуюся прядь волос.

Холо (тихо): «Береги себя. И его береги. — Она кивает на Коула. — И его. — На тебя. — И себя».

Миюри (обнимает мать): «Я всё поняла, мама».

Холо (отстраняется, вытирает глаза): «Врушка».

Повозка готова. Снежок нетерпеливо бьёт копытом. Миюри сидит на мешках, Коул на козлах, ты рядом с ним. Лоуренс и Холо стоят на крыльце.

Лоуренс (громко, чтобы скрыть дрожь в голосе): «Вы хоть пишите! Не забывайте стариков!»

Ты: «Будем писать. И приезжать. Обязательно».

Холо (подходит к повозке, смотрит на тебя): «Ты обещал».

Ты (смотрит ей в глаза): «Я храню связи. Это моя работа».

Холо (усмехается, но глаза влажные): «Тогда не подведи».

Миюри (высовывается из повозки): «Мама, мы приедем! На яблочный пирог! И на день рождения папы!»

Лоуренс (машет рукой): «Только предупреждайте заранее — я буду готовить баню!»

Повозка катится дальше. Солнце клонится к закату, тени становятся длиннее. Миюри вдруг оборачивается назад, туда, где остались дом, мама, яблочный пирог и старый торговец у крыльца.

Миюри (тихо): «Мама, если ты слышишь… у нас всё будет хорошо».

Ты (кладёт руку ей на голову, как когда-то Лоуренс — Холо): «Обязательно. Потому что мы вместе».

Коул (поправляет вожжи, смотрит вперёд): «И потому что мы не одни».

Ветер стихает, и в этой тишине кажется — кто-то шепчет с холмов:

«…помните…»

А может, просто показалось.

Повозка уходит за поворот. Снежок мерно стучит копытами. Миюри снова подносит флейту к губам, и её мелодия плывёт над дорогой, теряясь в сумерках.

Коул сжимает в руке маленькое распятие — губы его шевелятся в тихой молитве. Ты смотришь на них обоих и чувствуешь: что бы ни ждало впереди, вы справитесь.

Ты (про себя, туда, где может быть богиня воды или никто): «Спасибо. За них. За этот день. За дорогу».

Флейта затихает. Повозка скрывается за холмом. На землю опускается ночь.

А на севере, там, где спят забытые боги, кто-то открывает глаза.

Том 1 Глава 3

Утро. Дорога на восток.

Вы сворачиваете с северного тракта на восток — туда, где, по словам Лоуренса, старый переводчик арендует домик у самого леса.

Дорога становится уже, деревья — выше. Снежок осторожно ступает по корням, повозка иногда подпрыгивает на камнях, но вы привыкли.

Миюри (сидит, обхватив колени): «Дядька, а Эдвин обрадуется? Мы же не предупредили…»

Ты: «Он всегда рад. Особенно если мы привезём что-нибудь вкусное».

Коул (роется в мешке): «У нас остались лепёшки, сыр и… кажется, полфляги вина».

Миюри (оживляется): «Вино оставим себе. Эдвину — лепёшки».

Ты (усмехается): «Эдвин любит вино. И хорошую компанию. Так что всё пригодится».

К полудню вы выезжаете к опушке. Дом стоит на отшибе — старый, сложенный из тёмного камня, с соломенной крышей. Окна маленькие, зато дверь массивная, с железными петлями.

Рядом — сарайчик для дров и небольшой огород. На грядках что-то зеленеет, но сорняков больше.

Миюри (принюхивается): «Пахнет книгами и… супом. Кажется, Эдвин дома».

Ты (останавливаешь повозку): «Сейчас проверим».

Вы спрыгиваете на землю. Миюри бежит к двери первой, стучит когтями (не сняв перчатки).

Эдвин (из-за двери, хрипло): «Кого там нелёгкая принесла?»

Миюри (звонко): «Твою совесть и старые долги!»

Дверь открывается. Эдвин стоит на пороге в растёгнутой рубахе, лохматый, с заспанными глазами. Увидев вас, он моргает, трёт лицо… и вдруг улыбается.

Эдвин: «Божество связей, волчица и священник. Я думал, вы уже в Гнезде. — Он отступает, пропуская вас внутрь. — Проходите. Только обувь снимите. У меня тут порядок».

Миюри (озираясь): «Порядок? Это вы про тот хаос на столе?»

Эдвин (пожимает плечами): «Это творческий беспорядок».

Вы сидите в комнате Эдвина. Камин горит, пахнет сушёными травами и старым пергаментом. Эдвин суетится у печи, разогревает суп, ставит на стол тарелки.

Коул (оглядывая полки с книгами): «Вы правда перевели все эти свитки?»

Эдвин (машет рукой): «Не все. Некоторые только начал. А некоторые… — он вздыхает, — может, никогда не закончу».

Ты (садишься к столу): «Мы по делу, Эдвин. Нам нужно знать, куда именно идти».

Эдвин (ставит перед вами миски): «Ешьте сначала. Дорога долгая. А говорить мы будем потом».

Миюри не заставляет себя уговаривать. Коул кивает, берёт ложку. Ты тоже ешь — суп вкусный, с травами и мясом.

После обеда Эдвин расстилает на столе карту. Старую, потрёпанную, с пометками на полях.

Эдвин (водит пальцем): «Вы здесь. — Он ставит точку на домике. — А Гнездо забытых богов — здесь, — палец уходит далеко на север, за реку, за горы. — Три дня быстрым ходом. Четыре — если с повозкой».

Миюри (наклоняясь): «А там… правда боги?»

Эдвин (смотрит на неё, потом на тебя): «Не те, кого люди знают. Те, кого забыли. Они не спят. Они ждут».

Коул (напряжённо): «Чего ждут?»

Эдвин: «Кого-то, кто их вспомнит. Или… кто сможет их проводить».

Ты: «Проводить? Куда?»

Эдвин (пожимает плечами): «В небытие. Или в новую жизнь. Я не знаю. Никто не знает. Потому что никто ещё не возвращался оттуда».

Миюри молчит. Коул сжимает распятие. Ты смотришь на карту, на север, на белые пятна, где даже Эдвин не ставил пометок.

Ты: «А ты? Ты был там?»

Эдвин (криво усмехается): «Я не божество, не волчица и не священник. Я просто старик, который переводит мёртвые языки. Моё место — здесь. — Он хлопает по столу. — А ваше — там. Если вы, конечно, решитесь».

Миюри (выпрямляется): «Мы решимся. Мы не боимся».

Эдвин (смотрит на неё с теплом и грустью): «Ты вылитая мать. Такая же упрямая. — Он переводит взгляд на тебя. — Присмотри за ними. Там, на севере, даже ветер может солгать».

Ты (киваешь): «Присмотрю».

Эдвин даёт вам припасы — сушёное мясо, тёплые носки (Миюри фыркает, но берёт), карту, компас и маленький амулет из старого серебра.

Эдвин (протягивая его Коулу): «Это тебе. Чтобы не потерял веру».

Коул (берёт, прячет под рубаху): «Спасибо».

Эдвин (смотрит на тебя): «А тебе, божество, я даю слово: если что — пиши. Я приду. Правда, быстро ходить не умею, но… попробую».

Ты (хлопает его по плечу): «Ты уже сделал достаточно. Спасибо».

Вы выходите из дома. Эдвин стоит на пороге, кутается в старый плащ.

Эдвин: «Помните: Гнездо — это не место. Это состояние. Те, кто забыли страх, иногда забывают и себя. Не теряйте друг друга».

Миюри (уже в повозке, машет ему): «Не потеряем!»

Коул (правит лошадью): «Берегите себя, господин Эдвин».

Ты (кивает): «До встречи».

Эдвин молчит, только машет рукой. Потом долго смотрит вам вслед, пока вы не скрываетесь за поворотом.

Повозка катится к лесу. Солнце стоит высоко, но на севере уже сгущаются тучи.

Миюри (достаёт флейту, играет что-то тихое): «Дядька… а ты веришь, что мы справимся?»

Ты: «Верю. Потому что мы вместе».

Коул (сжимает амулет под рубахой): «И потому что нас ведут».

Флейта поёт. Ветер свистит в ответ. Где-то далеко на севере спят забытые боги.

Они ещё не знают, что гости уже в пути.

Вы въезжаете в лес, который Эдвин обозначил на карте как «Старый бор». Здесь даже днём сумрачно — кроны смыкаются над головой, пропуская лишь редкие лучи. Воздух пахнет влажной корой, грибами и… чем-то ещё.

Миюри (принюхивается, хвост поджат): «Дядька, здесь кто-то был. Не человек. Не зверь. Древний».

Ты (останавливаешь повозку): «Чувствую. Идём пешком?»

Коул (спрыгивает на землю, сжимает амулет): «Оставим Снежка здесь. Дальше, наверное, не пройдёт».

Вы привязываете лошадь к дереву, оставляете повозку. Миюри идёт вперёд, пригнувшись, её уши поворачиваются в разные стороны — она ловит звуки.

На лесной тропе вы замечаете отпечатки. Не лисьи, не волчьи. Большие, глубокие, с когтями, оставляющими борозды в земле.

Ты (приседаешь, трогает край следа): «Свежий. Может, несколько часов».

Коул (шепчет): «Что это могло быть?»

Миюри (замирает, её хвост распушился): «Я не знаю. Но это не зверь. Это… оно. То, о чём говорил Эдвин. Один из забытых».

Ты (встаёт, смотрит в глубь леса): «Идём по следу. Но будьте готовы ко всему».

След приводит вас к поляне. Посередине — каменный алтарь, заросший мхом. На нём — странные символы, не похожие на те, что вы видели в храме. Старше. И… живее.

Коул (проводит рукой по камню): «Они тёплые».

Миюри (принюхивается к алтарю): «Здесь недавно кто-то был. Приносил… жертву?»

Ты (осматривает землю вокруг): «Не жертву. Предложение. Видишь?»

На камне — горсть ягод, несколько колосьев пшеницы, кусочек ткани.

Ты: «Кто-то помнит древних. Кормит их. Просит о чём-то».

Коул (хмурится): «Кто? Люди? Здесь, в глуши?»

Миюри (вскидывает голову): «Тише. Я слышу шаги».

Из-за деревьев выходит человек. Старая женщина в лохмотьях, с клюкой, но глаза — молодые, живые. Она смотрит на вас без страха, даже с любопытством.

Старуха: «Давно у меня не было гостей. А вы… не простые путники. Волчица, священник… и ты, — она смотрит на тебя, прищурившись, — божество. Молодое, но уже почти настоящее».

Ты (напряжённо): «Кто ты?»

Старуха (усмехается): «Я та, кто помнит. Кто приносит дары забытым. Кто молится в пустоте. — Она кивает на алтарь. — Вы ищете Гнездо. Я могу показать дорогу».

Миюри (настороженно): «Почему ты нам помогаешь?»

Старуха (смотрит на неё, и её глаза становятся влажными): «Потому что вы — моя последняя надежда. Те, кто могут напомнить богам, что они не одни. Или… проводить их туда, откуда нет возврата».

Вы садитесь на траву. Старуха достаёт из мешка лепёшки, делится с вами.

Старуха: «Меня зовут Марта. Я живу здесь одна. С тех пор, как умер мой муж. Он был охотником. Нашёл этот алтарь, начал приносить дары. А потом… исчез. Ушёл в лес и не вернулся. Я думаю, боги позвали его. Или… забрали».

Коул (тихо): «Ты не боишься? Одна, в глуши, рядом с забытыми богами?»

Марта (пожимает плечами): «Чего бояться? Они не злые. Они забытые. Им просто нужно… внимание. Как цветам. Как старикам».

Ты: «Ты знаешь, как пройти в Гнездо?»

Марта (кивает): «Знаю. Я хожу туда каждую луну. Приношу дары, слушаю их голоса. Они просят… свободы. Или смерти. Я не поняла».

Миюри (смотрит на алтарь): «А что ты скажешь им от нас?»

Марта (улыбается): «Я скажу, что гости идут. И пусть они решают — встречать вас с миром или… не встречать вовсе».

Марта приглашает вас переночевать у её хижины. Костер трещит, Миюри спит, свернувшись у тёплых камней. Коул молится, сидя на пеньке. Ты сидишь рядом с Мартой.

Ты: «Ты не боишься, что боги причинят нам вред?»

Марта (помолчав): «Боюсь. Но я боюсь больше, что они останутся одни. Забытые — самые опасные. И самые несчастные».

Ты: «Ты поэтому осталась здесь? Чтобы не дать им забыть себя?»

Марта (смотрит на огонь): «Я осталась, потому что здесь мой дом. И потому что кто-то должен их помнить. Как ты помнишь свою богиню воды».

Ты вздрагиваешь.

Ты: «Откуда ты…»

Марта (усмехается): «Я многое вижу. Я здесь давно. И я знаю, что такое — любить того, кто ушёл. Но ты нашёл новых. Радуйся этому».

Утро. Прощание.

Марта даёт вам карту — нарисованную на бересте, с пометками, понятными только ей.

Марта: «Идите на север. Через три дня будет овраг. За ним — вход в Гнездо. Не бойтесь. Помните, зачем вы идёте».

Миюри (обнимает старуху): «Спасибо, бабушка».

Марта (гладит её по голове): «Будьте осторожны, внучка. И помните: боги тоже умеют плакать».

Вы уходите. Марта долго стоит на опушке, глядя вам вслед.

Ты (оборачиваясь, машет рукой): «Мы вернёмся! Расскажем, что там!»

Марта (кричит в ответ): «Я буду ждать!»

Повозка снова катится по лесной дороге. Миюри вертит в руках берестяную карту. Коул сжимает амулет. Ты правишь лошадью и думаешь о забытых богах, о Марте, о том, что даже в глуши есть те, кто помнит.

Миюри (тихо): «Дядька, а как думаешь, её муж правда ушёл к богам?»

Ты: «Может быть. А может, просто заблудился в лесу. Но ей так легче верить».

Коул: «Вера иногда важнее правды».

Ты: «Ты это как священник говоришь?»

Коул (усмехается): «Как друг».

Флейта Миюри поёт в такт колёсам. Впереди — овраг, Гнездо и неизвестность.

А позади остаётся старуха, которая верит в забытых богов и ждёт тех, кто помнит.

*Три дня до оврага.

День первый. Лес.

Лес расступается неохотно — корни лезут на дорогу, ветки хлещут по повозке. Снежок идёт медленно, осторожно. Миюри сидит на мешках, свесив ноги, и перебирает колосья пшеницы — сухие, шершавые, пахнущие полем.

Миюри (не глядя на тебя): «Дядька, а ты помнишь, как мы первый раз встретились? Не ты и я. Ты и мама».

Ты (поправляет шляпу): «Помню. Я тогда ещё не знал, что она меня видит. Сидел в кустах у дороги, смотрел на повозку. Она высунулась, посмотрела прямо на меня и сказала: "Выходи, божество. Я не кусаюсь. Пока что"».

Миюри (смеётся): «Это на неё похоже».

Коул (правит повозкой, улыбается краем губ): «А что ты ответил?»

Ты: «Сказал: "А я и не божество. Я просто путник". А она: "Врёшь. У тебя глаза старые. Такие только у нас, бессмертных".»

Миюри (хвост медленно помахивает): «И ты признался?»

Ты: «Признался. А она… она просто кивнула и сказала: "Тогда поехали с нами. Место есть"».

Коул (тихо): «Странная у них была дружба».

Ты: «Странная? Она единственная, кто меня принял без вопросов. Как Холо. Как Лоуренс. Как вы».

Миюри откладывает колосья, смотрит на тебя. В её глазах — что-то тёплое, почти как у матери.

Миюри: «Ты не один, дядька. Ты нас теперь не выгонишь».

Ты (усмехается): «Даже не пытался».

*День второй.

Вы останавливаетесь у небольшого ручья. Вода звенит по камням, пахнет тиной и свежестью. Миюри скинула обувь, закатала штаны и бродит по воде, пугая мелких рыбок. Коул сидит на берегу, чистит картошку (на ужин). Ты собираешь хворост.

Коул (не поднимая головы): «Я часто думаю — почему я не стал обычным священником? Сидел бы в храме, читал проповеди, пил чай с прихожанами».

Ты (подкидывая ветку в костёр): «И почему же?»

Коул (усмехается): «Потому что одна волчица спряталась в моей повозке и не захотела вылезать».

Миюри (из воды, громко): «Я слышу!»

Коул (тихо, тебе): «Она всегда слышит».

Ты (подмигивает): «Такова жизнь с волчицей».

Коул (смотрит на Миюри, та плюхается в воду, хохочет): «Знаешь… я не жалею. Ни разу».

Ты: «Я знаю».

*Вечер.

Миюри сушит хвост у огня, Коул размешивает похлёбку, ты смотришь на звёзды.

Миюри (вдруг, тихо): «Дядька, а тебе не страшно, что в Гнезде нас встретят не как гостей, а как… добычу?»

Ты (честно): «Страшно. Но я боюсь не за себя. За вас».

Коул (кладёт ложку): «Мы не дети. Мы сами выбрали этот путь».

Ты: «Я знаю. Но я всё равно буду бояться. Это моя работа — бояться за тех, кого люблю».

Миюри (пододвигается ближе, кладёт голову тебе на плечо): «Ты слишком хороший для божества».

Ты (гладит её по уху, как когда-то Холо гладила Лоуренса): «А ты слишком добрая для волчицы».

Коул (улыбается в темноту): «Мы все друг друга стоим».

День третий. Перед оврагом.

Дорога становится всё уже. Лес редеет, уступая место каменистым холмам. Воздух холоднее, ветер пахнет снегом и древностью.

Миюри (кутается в плащ): «Близко. Я чую запах камня. Старого. Очень старого».

Ты (всматривается вдаль): «Овраг будет за тем поворотом».

Коул (сжимает амулет под рубахой): «Что мы скажем, когда войдём?»

Ты: «Скажем правду. Мы пришли не за богатством. Мы пришли понять».

Миюри (поправляет капюшон): «И спросить — зачем они ушли. И можно ли им помочь».

Ты: «А если они не захотят помощи?»

Миюри (усмехается, но в глазах — тревога): «Тогда мы просто посидим рядом. Как ты с богиней воды. Как я с тобой. Иногда молчание важнее слов».

Коул кивает. Ты тоже.

Вы останавливаетесь у края оврага. Он глубокий, с отвесными стенами, поро

сшими мхом. Внизу — темнота, даже днём.

Ты (смотрит вниз): «Туда».

Миюри (шёпотом): «Пахнет… снами. И слезами».

Коул (берёт факел, зажигает): «Идём?»

Ты (кладёт руку ему на плечо, потом на голову Миюри): «Идём. Но помните: я с вами. Всегда».

Вы начинаете спуск.

А внизу, в темноте, кто-то открывает глаза.

Овраг встречает вас сыростью и тишиной. Коул поднимает факел выше, но пламя не разгоняет тьму — оно лишь подчёркивает её, как свеча в огромном зале.

Миюри идёт впереди, её хвост напряжён, уши поворачиваются — она ловит звуки, которых нет. Ты замыкаешь шествие, одной рукой придерживая стену, другой — касаясь плеча Коула, чтобы не потеряться.

Миюри (шёпотом, но эхо разносит голос, делая его гулким): «Здесь пахнет… временем. Как в храме, где мы нашли мешочек. Но сильнее. Гораздо сильнее».

Ты (тоже шёпотом): «Это потому, что здесь время не течёт. Оно стоит. И ждёт».

Коул молчит, но ты чувствуешь, как его плечо под твоей ладонью напрягается.

Тропа расширяется. Вы выходите в подобие зала — каменного, круглого, с высоким сводом, теряющимся в темноте. По стенам — светящиеся пятна. Не грибы, не кристаллы. Что-то живое. Мерцает, как звёзды, но холодное, белое.

Коул (замирает): «Что это?»

Ты: «Память. Камни помнят тех, кто здесь жил. И светятся от их воспоминаний».

Миюри (касается стены пальцем, и пятно вспыхивает ярче): «Я вижу… поле. Пшеницу. И девушку. Похожую на маму, но не маму. Она смеётся. Крутится в танце. А рядом — мужчина в странной одежде».

Ты (подходит, тоже касается): «Это они. Те, кто жил здесь до нас. Боги и люди. Вместе».

Коул (тихо): «Почему они ушли?»

Из темноты доносится голос. Не громкий, не шёпот — он звучит у вас в головах, минуя уши.

Голос: «Потому что люди перестали верить. А боги без веры — как рыбы без воды. Мы заснули. Но не умерли».

Из темноты выступает фигура. Не человек, не зверь — нечто среднее. Высокий, тощий, с длинными руками, почти достающими до пола. Лица не видно — оно скрыто капюшоном из мха. Но глаза светятся — жёлтые, как у волка, но спокойные.

Миюри (не отступает, хотя хвост распушился): «Ты… ты один из них? Из забытых?»

Фигура (голос — как шорох листьев): «Один из многих. Меня зовут… когда-то звали… — Пауза. — Я забыл своё имя. Но я помню, зачем я здесь. Ждать. Тех, кто придёт».

Ты (шаг вперёд): «Мы пришли».

Фигура (наклоняет голову, как птица): «Знаю. Я чувствовал вас за три дня пути. Волчицу. Священника. И… — жёлтые глаза останавливаются на тебе, — хранителя связей. Ты не похож на других божеств. Ты… тёплый».

Ты: «Я был человеком».

Фигура (кивает): «Это объясняет многое».

Фигура приглашает вас сесть на камни, нагретые странным светом.

Фигура (садится напротив, поджав длинные ноги): «Вы хотите понять. Мы — те, кого забыли. Мы не злые. Но мы… устали. Спать без снов. Ждать без надежды».

Коул (сжимает амулет): «А что вы хотите? Чего ждёте?»

Фигура (смотрит на него, и в её глазах — грусть): «Кто-то из нас хочет уйти. Насовсем. Раствориться в воздухе, как утренний туман. Кто-то — вернуться. Напомнить людям, что мы есть. А кто-то… — пауза, — кто-то просто хочет, чтобы его обняли. Сказали: "Ты не один"».

Миюри (неожиданно встаёт, подходит к фигуре, протягивает руку): «Ты не один».

Фигура замирает. Долго смотрит на её ладонь. Потом — осторожно, как слепой котёнок — касается. Его пальцы холодные, шершавые, как кора.

Фигура (голос дрожит): «Спасибо. Я… я почти забыл, как это — когда тебя касаются. Не из страха. Не из жалости. А просто… потому что ты есть».

Ты (подходишь, кладёшь руку на плечо фигуры): «Мы не уйдём, пока не узнаем. Что вам нужно. И как помочь».

Коул (тоже подходит): «Я буду молиться. За вас. За всех, кто здесь».

Фигура (смотрит на вас троих, и в её глазах загорается что-то — надежда?): «Тогда идите дальше. Вглубь. Там — наши сны. Наши страхи. Наши желания. Слушайте. Смотрите. И… не бойтесь. Мы не причиним вреда тем, кто пришёл с миром».

Фигура исчезает — медленно, растворяясь в темноте, как тень на закате. Вы остаётесь одни. Только светящиеся пятна на стенах мерцают, как далёкие звёзды.

Миюри (выдыхает, хвост медленно опускается): «Он… он был почти как человек. Только очень старый. И очень одинокий».

Ты: «Они все здесь такие. Ждут. Годами. Веками. Мы — первые, кто пришёл не за золотом и не за славой».

Коул (зажигает новый факел, старый почти догорел): «Тогда идём. Они заждались».

Вы идёте дальше. Впереди — новые голоса, новые тени, новые забытые боги, которые помнят, каково это — быть живым.

*Дорога вглубь.

Вы идёте по туннелю, который постепенно расширяется. Светящиеся пятна на стенах становятся ярче, теплее. Они уже не просто мерцают — они дышат. Пульсируют, как живое сердце.

Миюри (останавливается, прижимает руку к груди): «Дядька… мне кажется, что я слышу чей-то пульс».

Ты (кладёт ладонь на стену, чувствует вибрацию): «Это не пульс. Это Гнездо. Оно помнит. И сейчас… оно хочет нам что-то рассказать».

Коул (поднимает факел выше): «Что ты имеешь в виду?»

Ты: «Гнездо — это не просто место. Это… хранилище. Воспоминаний, снов, чувств. И иногда оно делится ими с теми, кто умеет слушать».

Внезапно свет меркнет. Факел гаснет — не от ветра, а потому что пламя… уснуло.

Миюри (в темноте, хватает тебя за руку): «Дядька, страшно!»

Ты: «Не бойся. Закрой глаза. Слушай».

Ты чувствуешь, как земля уходит из-под ног. Вы падаете — но не вниз, а внутрь. Сквозь тьму, сквозь камни, сквозь века.

А потом — свет.

Вы стоите на холме. Внизу — долина, зелёная, цветущая, с рекой, извивающейся, как серебряная лента. Небо голубое, солнце золотое. И воздух — он другой. Пахнет не просто травой и цветами. Пахнет счастьем.

Миюри (оглядывается): «Где мы?»

Ты: «В прошлом. В том времени, когда Гнездо было домом».

Внизу, на лугу, кипит жизнь. Люди — в простых одеждах, с улыбками — строят дома, пасут скот, танцуют в хороводах. А рядом с ними — они. Боги.

Вот женщина с волчьими ушами (не Холо, другая) помогает пастуху найти потерявшуюся овцу. Вот мужчина, весь в зелени, с рогами на голове, поливает огород — и овощи растут на глазах. Вот девушка, прозрачная, как вода, сидит на камне у реки и смеётся, когда дети бросают в неё камешки.

Коул (шёпотом): «Они жили вместе. Боги и люди. Не боялись друг друга».

Ты: «Да. Это было время, когда вера была не ритуалом, а дыханием».

Картина меняется. Та же долина, но солнце садится. В центре — костёр. Вокруг — люди и боги. Все молчат. Старики в белых одеждах поднимают руки, произносят слова на древнем языке — ты не понимаешь их, но чувствуешь смысл: «Мы благодарим вас. Мы помним вас. Мы не оставим вас».

Миюри (всхлипывает): «Они клялись… а потом забыли».

Ты (кладёт руку ей на плечо): «Не все. Марта, например, помнит. И мы теперь тоже будем помнить».

Видение тускнеет. Долина исчезает, уступая место пустоте. Вы снова стоите в туннеле, но светящиеся пятна на стенах теперь кажутся… грустными. Их пульс замедлился.

Коул (вытирает глаза): «Почему они показали нам это?»

Голос (из темноты, старый, усталый): «Чтобы вы поняли. Мы не были чужими. Мы были семьёй. А потом нас выбросили, как старые вещи. И мы уснули. Но не умерли».

Перед вами возникает новая фигура. Старше, чем та, что встретила у входа. Она почти прозрачная, сотканная из света и теней.

Фигура: «Меня зовут… — пауза, — меня звали Айрин. Я была богиней рассвета. Я открывала утро для этой долины. А теперь… — она смотрит на свои прозрачные руки, — теперь я даже не могу рассветить темноту».

Ты (шаг вперёд): «Мы не можем вернуть вам веру людей. Но мы можем помнить. Рассказывать другим. Чтобы вы не исчезли совсем».

Айрин (смотрит на тебя, и в её глазах — слёзы, светящиеся, как звёзды): «Ты… ты правда так сделаешь?»

Ты: «Обещаю».

Миюри (подходит к Айрин, протягивает руку): «Я расскажу маме. Она — древняя волчица. Она поймёт. И maybe её люди тоже вспомнят».

Коул (сжимает амулет, потом снимает его и протягивает Айрин): «Возьми. Это тебе. Чтобы ты знала — кто-то верит. Даже сейчас».

Айрин берёт амулет. Её пальцы проходят сквозь него, но потом — чудо — она сжимает его. Материализуется. Становится плотнее.

Айрин (голос дрожит): «Я… я чувствую. Твою веру. Спасибо… священник».

Коул (смущённо): «Я просто делаю то, что должен».

Ты (смотришь на них обоих, потом на Миюри): «Мы сделаем больше. Мы вернёмся. Расскажем людям о вас. Не все забудут».

Видение исчезает. Вы снова стоите в туннеле. Но теперь стены светятся теплее, пульс бодрее. Айрин стоит перед вами, уже не прозрачная — почти живая.

Айрин: «Идите дальше. Вас ждут другие. Но помните: вы изменили меня. Одним словом. Одним обещанием. Это… это больше, чем вера. Это любовь».

Миюри (улыбается сквозь слёзы): «Мы вернёмся. Обяз

ательно».

Вы идёте дальше. Впереди — новые тени, новые голоса, новые забытые боги.

Но теперь вы знаете: они не злые. Они просто… очень одинокие.

Овраг встречает вас сыростью и тишиной. Коул поднимает факел выше, но пламя не разгоняет тьму — оно лишь подчёркивает её, как свеча в огромном зале.

Миюри идёт впереди, её хвост напряжён, уши поворачиваются — она ловит звуки, которых нет. Ты замыкаешь шествие, одной рукой придерживая стену, другой — касаясь плеча Коула, чтобы не потеряться.

Миюри (шёпотом, но эхо разносит голос, делая его гулким): «Здесь пахнет… временем. Как в храме, где мы нашли мешочек. Но сильнее. Гораздо сильнее».

Ты (тоже шёпотом): «Это потому, что здесь время не течёт. Оно стоит. И ждёт».

Коул молчит, но ты чувствуешь, как его плечо под твоей ладонью напрягается.

Тропа расширяется. Вы выходите в подобие зала — каменного, круглого, с высоким сводом, теряющимся в темноте. По стенам — светящиеся пятна. Не грибы, не кристаллы. Что-то живое. Мерцает, как звёзды, но холодное, белое.

Коул (замирает): «Что это?»

Ты: «Память. Камни помнят тех, кто здесь жил. И светятся от их воспоминаний».

Миюри (касается стены пальцем, и пятно вспыхивает ярче): «Я вижу… поле. Пшеницу. И девушку. Похожую на маму, но не маму. Она смеётся. Крутится в танце. А рядом — мужчина в странной одежде».

Ты (подходит, тоже касается): «Это они. Те, кто жил здесь до нас. Боги и люди. Вместе».

Коул (тихо): «Почему они ушли?»

Из темноты доносится голос. Не громкий, не шёпот — он звучит у вас в головах, минуя уши.

Голос: «Потому что люди перестали верить. А боги без веры — как рыбы без воды. Мы заснули. Но не умерли».

Из темноты выступает фигура. Не человек, не зверь — нечто среднее. Высокий, тощий, с длинными руками, почти достающими до пола. Лица не видно — оно скрыто капюшоном из мха. Но глаза светятся — жёлтые, как у волка, но спокойные.

Миюри (не отступает, хотя хвост распушился): «Ты… ты один из них? Из забытых?»

Фигура (голос — как шорох листьев): «Один из многих. Меня зовут… когда-то звали… — Пауза. — Я забыл своё имя. Но я помню, зачем я здесь. Ждать. Тех, кто придёт».

Ты (шаг вперёд): «Мы пришли».

Фигура (наклоняет голову, как птица): «Знаю. Я чувствовал вас за три дня пути. Волчицу. Священника. И… — жёлтые глаза останавливаются на тебе, — хранителя связей. Ты не похож на других божеств. Ты… тёплый».

Ты: «Я был человеком».

Фигура (кивает): «Это объясняет многое».

Фигура приглашает вас сесть на камни, нагретые странным светом.

Фигура (садится напротив, поджав длинные ноги): «Вы хотите понять. Мы — те, кого забыли. Мы не злые. Но мы… устали. Спать без снов. Ждать без надежды».

Коул (сжимает амулет): «А что вы хотите? Чего ждёте?»

Фигура (смотрит на него, и в её глазах — грусть): «Кто-то из нас хочет уйти. Насовсем. Раствориться в воздухе, как утренний туман. Кто-то — вернуться. Напомнить людям, что мы есть. А кто-то… — пауза, — кто-то просто хочет, чтобы его обняли. Сказали: "Ты не один"».

Миюри (неожиданно встаёт, подходит к фигуре, протягивает руку): «Ты не один».

Фигура замирает. Долго смотрит на её ладонь. Потом — осторожно, как слепой котёнок — касается. Его пальцы холодные, шершавые, как кора.

Фигура (голос дрожит): «Спасибо. Я… я почти забыл, как это — когда тебя касаются. Не из страха. Не из жалости. А просто… потому что ты есть».

Ты (подходишь, кладёшь руку на плечо фигуры): «Мы не уйдём, пока не узнаем. Что вам нужно. И как помочь».

Коул (тоже подходит): «Я буду молиться. За вас. За всех, кто здесь».

Фигура (смотрит на вас троих, и в её глазах загорается что-то — надежда?): «Тогда идите дальше. Вглубь. Там — наши сны. Наши страхи. Наши желания. Слушайте. Смотрите. И… не бойтесь. Мы не причиним вреда тем, кто пришёл с миром».

Фигура исчезает — медленно, растворяясь в темноте, как тень на закате. Вы остаётесь одни. Только светящиеся пятна на стенах мерцают, как далёкие звёзды.

Миюри (выдыхает, хвост медленно опускается): «Он… он был почти как человек. Только очень старый. И очень одинокий».

Ты: «Они все здесь такие. Ждут. Годами. Веками. Мы — первые, кто пришёл не за золотом и не за славой».

Коул (зажигает новый факел, старый почти догорел): «Тогда идём. Они заждались».

Вы идёте дальше. Впереди — новые голоса, новые тени, новые забытые боги, которые помнят, каково это — быть живым.

*Дорога вглубь.

Вы идёте по туннелю, который постепенно расширяется. Светящиеся пятна на стенах становятся ярче, теплее. Они уже не просто мерцают — они дышат. Пульсируют, как живое сердце.

Миюри (останавливается, прижимает руку к груди): «Дядька… мне кажется, что я слышу чей-то пульс».

Ты (кладёт ладонь на стену, чувствует вибрацию): «Это не пульс. Это Гнездо. Оно помнит. И сейчас… оно хочет нам что-то рассказать».

Коул (поднимает факел выше): «Что ты имеешь в виду?»

Ты: «Гнездо — это не просто место. Это… хранилище. Воспоминаний, снов, чувств. И иногда оно делится ими с теми, кто умеет слушать».

Внезапно свет меркнет. Факел гаснет — не от ветра, а потому что пламя… уснуло.

Миюри (в темноте, хватает тебя за руку): «Дядька, страшно!»

Ты: «Не бойся. Закрой глаза. Слушай».

Ты чувствуешь, как земля уходит из-под ног. Вы падаете — но не вниз, а внутрь. Сквозь тьму, сквозь камни, сквозь века.

А потом — свет.

Вы стоите на холме. Внизу — долина, зелёная, цветущая, с рекой, извивающейся, как серебряная лента. Небо голубое, солнце золотое. И воздух — он другой. Пахнет не просто травой и цветами. Пахнет счастьем.

Миюри (оглядывается): «Где мы?»

Ты: «В прошлом. В том времени, когда Гнездо было домом».

Внизу, на лугу, кипит жизнь. Люди — в простых одеждах, с улыбками — строят дома, пасут скот, танцуют в хороводах. А рядом с ними — они. Боги.

Вот женщина с волчьими ушами (не Холо, другая) помогает пастуху найти потерявшуюся овцу. Вот мужчина, весь в зелени, с рогами на голове, поливает огород — и овощи растут на глазах. Вот девушка, прозрачная, как вода, сидит на камне у реки и смеётся, когда дети бросают в неё камешки.

Коул (шёпотом): «Они жили вместе. Боги и люди. Не боялись друг друга».

Ты: «Да. Это было время, когда вера была не ритуалом, а дыханием».

Картина меняется. Та же долина, но солнце садится. В центре — костёр. Вокруг — люди и боги. Все молчат. Старики в белых одеждах поднимают руки, произносят слова на древнем языке — ты не понимаешь их, но чувствуешь смысл: «Мы благодарим вас. Мы помним вас. Мы не оставим вас».

Миюри (всхлипывает): «Они клялись… а потом забыли».

Ты (кладёт руку ей на плечо): «Не все. Марта, например, помнит. И мы теперь тоже будем помнить».

Видение тускнеет. Долина исчезает, уступая место пустоте. Вы снова стоите в туннеле, но светящиеся пятна на стенах теперь кажутся… грустными. Их пульс замедлился.

Коул (вытирает глаза): «Почему они показали нам это?»

Голос (из темноты, старый, усталый): «Чтобы вы поняли. Мы не были чужими. Мы были семьёй. А потом нас выбросили, как старые вещи. И мы уснули. Но не умерли».

Перед вами возникает новая фигура. Старше, чем та, что встретила у входа. Она почти прозрачная, сотканная из света и теней.

Фигура: «Меня зовут… — пауза, — меня звали Айрин. Я была богиней рассвета. Я открывала утро для этой долины. А теперь… — она смотрит на свои прозрачные руки, — теперь я даже не могу рассветить темноту».

Ты (шаг вперёд): «Мы не можем вернуть вам веру людей. Но мы можем помнить. Рассказывать другим. Чтобы вы не исчезли совсем».

Айрин (смотрит на тебя, и в её глазах — слёзы, светящиеся, как звёзды): «Ты… ты правда так сделаешь?»

Ты: «Обещаю».

Миюри (подходит к Айрин, протягивает руку): «Я расскажу маме. Она — древняя волчица. Она поймёт. И maybe её люди тоже вспомнят».

Коул (сжимает амулет, потом снимает его и протягивает Айрин): «Возьми. Это тебе. Чтобы ты знала — кто-то верит. Даже сейчас».

Айрин берёт амулет. Её пальцы проходят сквозь него, но потом — чудо — она сжимает его. Материализуется. Становится плотнее.

Айрин (голос дрожит): «Я… я чувствую. Твою веру. Спасибо… священник».

Коул (смущённо): «Я просто делаю то, что должен».

Ты (смотришь на них обоих, потом на Миюри): «Мы сделаем больше. Мы вернёмся. Расскажем людям о вас. Не все забудут».

Видение исчезает. Вы снова стоите в туннеле. Но теперь стены светятся теплее, пульс бодрее. Айрин стоит перед вами, уже не прозрачная — почти живая.

Айрин: «Идите дальше. Вас ждут другие. Но помните: вы изменили меня. Одним словом. Одним обещанием. Это… это больше, чем вера. Это любовь».

Миюри (улыбается сквозь слёзы): «Мы вернёмся. Обязательно».

Вы идёте дальше. Впереди — новые тени, новые голоса, новые забытые боги.

Но теперь вы знаете: они не злые. Они просто… очень одинокие.

Айрин идёт впереди, её полупрозрачная фигура мерцает в темноте, как маяк. Вы следуете за ней, не задавая вопросов — чувствуете, что она ведёт вас к чему-то важному.

Миюри (тихо, тебе): «Дядька, а куда мы идём?»

Ты: «Туда, где Гнездо хранит самое ценное. То, что пережило века».

Коул (оглядывается): «И что это может быть?»

Ты: «Узнаем».

Туннель расширяется. Стены больше не просто светятся — они испещрены символами. Древними, как мир, но ты понимаешь их. Они говорят о памяти, о связях, о любви.

Айрин (не оборачиваясь): «Мы почти пришли. Там, в центре, лежит то, что наши предки оставили для тех, кто придёт после. Вы — первые, кто достоин это увидеть».

Вы входите в огромный зал. Круглый, как амфитеатр, с высоким сводом, теряющимся в темноте. Посередине — каменный алтарь. На нём — не золото, не драгоценности. На нём лежит книга.

Огромная, в кожаном переплёте, с медными уголками. Она закрыта, но даже так от неё исходит тепло — как от живого существа.

Миюри (замирает): «Что это?»

Айрин (подходит к алтарю, касается обложки): «Это — Книга Забытых Памятей. В ней записаны все боги, все духи, все существа, когда-либо жившие в этих землях. Их имена. Их истории. Их песни».

Коул (шёпотом): «Их много?»

Айрин (грустно): «Тысячи. Многие уже исчезли навсегда. Но их имена остались здесь. В книге».

Ты: «Зачем ты привела нас сюда?»

Айрин (поворачивается к вам, её глаза блестят): «Чтобы вы взяли её с собой. Книга не должна оставаться в Гнезде. Она должна путешествовать. Рассказывать людям о нас. Чтобы мы не исчезли совсем».

Ты подходишь к алтарю. Кладёшь руку на обложку. Книга отзывается — тепло разливается по пальцам, поднимается выше, к сердцу. Ты чувствуешь: она живая.

Ты (тихо): «Она выбрала меня».

Айрин (кивает): «Она выбирает хранителя. Ты — божество связей. Кто, как не ты, сможет сохранить эти имена и передать их дальше?»

Миюри (подходит, касается книги): «Я чувствую… маму. Её имя здесь. И папу. И Эдвина. И нас».

Коул (тоже касается, вздрагивает): «Здесь даже те, кого я не знаю. Но они… они живые. Пока есть книга».

Айрин (улыбается — впервые): «Теперь вы понимаете. Книга — это не просто записи. Это память. Это связь между мирами. Берегите её».

Книга сама поднимается с алтаря, парит в воздухе, а потом опускается тебе в руки. Она тяжёлая, но не физически — весом веков.

Ты (прижимаешь книгу к груди): «Я сохраню её. Обещаю».

Айрин: «Имена тех, кто ещё жив, будут появляться в книге сами. Тех, кто исчезнет — исчезать и из книги. Это будет твоей заботой. Смотреть, запоминать, рассказывать».

Миюри (смотрит на книгу с благоговением): «Мы поможем. Правда, дядька?»

Ты (кивает): «Правда».

Коул (достаёт маленький блокнот): «Я буду записывать. Всё, что мы узнаем. Чтобы не забыть».

Айрин смотрит на вас, и её фигура становится плотнее, теплее.

Айрин: «Спасибо. Теперь я могу уйти спокойно. Меня не забудут. Пока есть вы и эта книга».

Айрин растворяется — медленно, как утренний туман. Но на прощание она шепчет:

Айрин: «Помните: имена имеют силу. Называйте нас, когда будет трудно. Мы услышим. Мы всегда будем рядом. С книгой».

Вы остаётесь одни в центре Гнезда. В руках — Книга Забытых Памятей. Вокруг — стены, помнящие века. А впереди — выход наружу.

Миюри (выдыхает): «Что теперь?»

Ты (прячет книгу в специальную сумку, которую нашёл у алтаря — видимо, для неё и предназначена): «Теперь — возвращаться. Рассказывать. Помнить».

Коул (зажигает новый факел): «И готовиться к новым приключениям».

Вы идёте назад, к выходу. Гнездо прощается с вами тихим гулом — камни вибрируют, прощаясь.

Вы выбираетесь из оврага. Снежок ждёт вас наверху, нетерпеливо бьёт копытом. Солнце садится, окрашивая небо в розовое и золотое.

Миюри (садится в повозку, обнимает свои колени): «Мы вернёмся сюда? Когда-нибудь?»

Ты (правишь повозкой): «Обязательно. Навестить тех, кто остался. Рассказать, как живут люди».

Коул (сжимает в руке амулет, который подарила Айрин — тот самый, что он отдал, но она вернула, сделав его сильнее): «И помолиться за них».

Повозка трогается. Гнездо остаётся позади, но его память — с вами. В книге. В сердцах. В обещаниях.

Том 1 Глава 4

Утро после Гнезда

Вы ночуете на опушке леса, недалеко от тропы, ведущей к дому Марты. Снежок пасётся рядом, повозка стоит под старым дубом. Ты просыпаешься от того, что Миюри уже не спит — сидит на камне, смотрит на восток, где небо только начинает розоветь. В руках у неё флейта.

Ты (подходишь, садишься рядом): «Не спится?»

Миюри (качает головой): «Думаю. О книге. О том, как мы её покажем Марте. О том, что скажет мама».

Ты: «Холо обрадуется. И удивится».

Миюри (усмехается): «Мама редко удивляется. Но когда удивляется — это смешно».

Коул просыпается, подходит, протягивает вам по кружке травяного чая.

Коул: «Вы про книгу? Я тоже думал. Она тяжёлая. Не физически — морально».

Ты (отпивает чай): «Именно. Но мы справимся».

Вы заезжаете к Марте. Старуха уже на ногах — возится в огороде, собирает травы.

Марта (увидев вас, вытирает руки о фартук): «А, гости дорогие! Не ждала так скоро. Ну, рассказывайте, как там в Гнезде?»

Вы сидите на лавке у её дома. Ты достаёшь книгу, кладёшь на колени.

Марта (замирает, глаза становятся влажными): «Это… это она. Книга Забытых Памятей. Я думала, она только в легендах…»

Миюри (тихо): «Мы её нашли. В центре Гнезда. Айрин — богиня рассвета — сказала, что мы должны её хранить. Рассказывать людям».

Марта (протягивает руку, но не касается — боится): «Можно мне… посмотреть?»

Ты киваешь, открываешь книгу. Марта проводит пальцем по странице, шепчет какие-то имена.

Марта (вытирает слёзы): «Здесь мой муж. Я вижу его имя. Он… он не забыт».

Коул (кладет руку ей на плечо): «Никто не забыт. Пока есть книга».

Вы прощаетесь с Мартой. Старуха даёт вам мешочек с травами — от простуды и от сглаза.

Марта: «Приезжайте ещё. Я вам пирогов напеку. И расскажете, что нового в книге появилось».

Миюри (обнимает её): «Обязательно, бабушка».

Ты (правишь повозкой): «Дальше — в Ниёхиру. К Холо и Лоуренсу. Покажем им книгу».

Коул (смотрит на карту): «Дорога займёт неделю, если не будем задерживаться».

Миюри (достаёт флейту, играет что-то весёлое): «А если будем задерживаться — две. Но мы же не будем, правда?»

Ты и Коул переглядываются, вздыхают.

Ты: «Не будем».

Миюри: «Вруны».

Вы едете по знакомым дорогам, но всё кажется другим. Книга лежит в сумке, привязанной к борту повозки, и иногда — особенно на закате — от неё исходит слабое свечение.

Ты (думает вслух): «Мы не можем просто сидеть на месте. Книга должна путешествовать. Имена должны звучать».

Коул (кивает): «Значит, будем путешествовать. Показывать книгу тем, кто захочет узнать».

Миюри (подбрасывает вверх яблоко, ловит): «И есть яблоки в разных городах. И слушать истории. И записывать новые».

Ты (улыбается): «Звучит как план».

Вечер. Костер.

Вы останавливаетесь у ручья. Коул варит похлёбку, Миюри сушит хвост у огня, ты листаешь книгу. На одной из страниц замечаешь новое имя. Оно светится золотом.

Ты (тихо): «Кто-то новый. Кто-то, кого только что вспомнили».

Миюри (пододвигается): «Кто?»

Ты (закрывает книгу): «Пока не знаю. Но мы узнаем. Когда придём в Ниёхиру».

Коул (разливает похлёбку по мискам): «А если не узнаем?»

Ты (отпивает из миски): «Тогда будем искать. Это же приключение».

Ты засыпаешь с книгой в руках. Снится тебе долина, полная цветов, и боги, которые танцуют с людьми. Айрин стоит в стороне, улыбается.

Айрин (во сне): «Ты на правильном пути. Храни книгу. Храни имена. И помни — ты не один».

Просыпаешься от того, что Миюри дёргает тебя за рукав.

Миюри: «Дядька, вставай! Коул уже завтрак собрал. И Снежок нетерпеливый».

Ты (зевая, прячет книгу в сумку): «Идём. Нас ждут новые имена».

Утро. Дорога.

Повозка катится по знакомой дороге. Впереди — Ниёхира. Холо и Лоуренс. Яблочный пирог и тёплые объятия.

Но за ними — новые дороги. Новые города. Новые забытые боги, которые ждут, чтобы их вспомнили.

Миюри (играет на флейте, мелодия плывёт над полями): «Дядька, а какое следующее приключение будет?»

Ты (правит повозкой, смотрит вперёд): «Какое-нибудь обязательно будет. У нас теперь книга. А где книга — там и истории».

Коул (улыбается): «И яблоки».

Миюри (хохочет): «И яблоки!»

Солнце поднимается выше. Повозка скрипит. Снежок фыркает.

Возвращение в Ниёхиру.

*Утро у ворот.

Ниёхира встречает вас привычным шумом — торговцы зазывают покупателей, дети гоняют кошек, старухи сплетничают у колодца. Повозка медленно катится к бане «Spice and Wolf». Снежок, почуяв дом, ускоряет шаг.

Миюри (высовывается из повозки, машет рукой): «Мы вернулись!»

Коул (усмехается): «Ты кричишь, как будто нас не было год».

Миюри: «А мне кажется — год. Так много всего случилось».

Ты (правишь повозкой, смотрит на знакомую вывеску): «Сейчас будет ещё больше. Холо устроит разнос».

Миюри (хихикает): «Мама любит делать вид, что сердится».

Лоуренс возится у входа — чинит дверную ручку. Увидев вас, он выпрямляется, трёт спину (старость, даёт о себе знать) и улыбается.

Лоуренс: «Явились, бродяги. А мы уж думали, вы совсем забыли дорогу домой».

Ты (спрыгиваешь с повозки, хлопает его по плечу): «Как можно забыть ту, где самый вкусный пирог?»

Лоуренс (подмигивает): «Холо слышит. Она уже на кухне. И готовит своё фирменное».

Из дома вылетает Холо — волосы растрёпаны, фартук в муке, глаза блестят.

Холо (громко, чтобы слышали соседи): «А вот и пропажа! Миюри, ты почему волосы не расчесана? Коул, ты бледный! А ты, — она смотрит на тебя, прищурившись, — ты вечно выглядишь как божество, которому не спится веками!»

Миюри (бросается на шею матери): «Мама, мы так соскучились!»

Холо (смягчается, обнимает дочь): «Я тоже. Заходите, я пирог испекла. И баранину зажарила. Расскажете всё».

Вы сидите в общей зале. На столе — пирог, баранина, соленья, свежий хлеб, мёд и кувшин молока. Холо наливает всем, Лоуренс разрезает мясо.

Лоуренс (жуя): «Ну, рассказывайте. Не томите стариков».

Ты (отодвигает тарелку, достаёт из сумки книгу): «Сначала — это».

Холо замирает. Лоуренс перестаёт жевать.

Холо (тихо): «Что это?»

Ты (кладёт книгу на стол, открывает): «Книга Забытых Памятей. Мы нашли её в Гнезде забытых богов».

Холо проводит пальцем по страницам. Её рука дрожит — чуть-чуть, но ты замечаешь.

Холо (шёпотом): «Здесь есть имена… тех, кого я знала. Тех, кто ушёл раньше меня».

Миюри (пододвигается): «Айрин — богиня рассвета — сказала, что книга должна путешествовать. Рассказывать людям о забытых. Чтобы они не исчезли навсегда».

Лоуренс (смотрит на Холо, потом на тебя): «И вы решили её хранить?»

Ты (кивает): «Да. Мы будем путешествовать. Показывать книгу тем, кто захочет узнать. Записывать новые имена».

Холо (закрывает книгу, вытирает глаза — незаметно, но ты видишь): «Это правильно. Это… это важно».

После обеда вы садитесь за стол в комнате Лоуренса. Ты берёшь перо, чернила, кладёшь перед собой чистый лист.

Ты (пишет вслух):

«Эдвин, старый друг.

Мы вернулись из Гнезда. Книга у нас. Она жива, она помнит, она выбирает имена.

Айрин — богиня рассвета — передала её нам. Сказала: "Путешествуйте, показывайте, рассказывайте. Чтобы никто не был забыт".

Мы так и сделаем. Сначала отдохнём у Холо и Лоуренса. А потом — в дорогу. Новые города. Новые имена.

Ты был прав. Гнездо — это не место. Это память. И мы теперь её хранители.

Приезжай в гости, когда сможешь. Мы будем рады. Пирогов Холо напечёт, пива Лоуренс нальёт. Будет что обсудить.

Твой друг,

Хранитель связей»

Миюри (смотрит через плечо): «Добавь: "Миюри шлёт привет и обещает научиться играть на флейте так, чтобы Эдвин не плакал"».

Ты (усмехается, дописывает): «Добавил».

Коул (протягивает маленький листок): «И это. Молитва. Чтобы у него всё было хорошо».

Ты прикладываешь листок к письму.

Вы идёте на почтовую станцию. Лоуренс отдаёт письмо знакомому вознице — тот поедет на восток, через земли Эдвина.

Лоуренс: «Через неделю будет у него. Если, конечно, дороги не размоет».

Холо (смотрит на тебя): «Ты напишешь ему ещё. Когда начнёте путешествие».

Ты: «Обязательно».

Ночь. Разговор у камина.

Вы сидите вчетвером — Холо, Лоуренс, ты, Миюри и Коул (который уснул на скамье, прижавшись к стене). Холо вяжет носки (Лоуренсу), Лоуренс чистит старую трубку.

Лоуренс (тихо, чтобы не разбудить Коула): «Ты думаешь, что будет дальше? С книгой?»

Ты: «Не знаю. Но чувствую — это только начало. Книга покажет нам дорогу. Имена появятся — и мы пойдём к ним».

Холо (не поднимая головы): «А если имена приведут вас в опасные места?»

Ты: «Тогда мы будем осторожны. Но мы не можем отказаться. Это наш долг — хранить память».

Холо (откладывает вязание, смотрит на тебя): «Ты стал мудрее. И добрее».

Ты (усмехается): «Это вы на меня так влияете».

*Дни покоя.

Первый день. Утро.

Ты просыпаешься от запаха свежего хлеба. Холо уже на кухне — возится с тестом, напевая что-то древнее. Миюри сидит на подоконнике, свесив хвост наружу, и смотрит, как просыпается город.

Ты (входишь на кухню, трёшь глаза): «Ты когда успела встать?»

Холо (не оборачиваясь): «Я не сплю по ночам. Думаю».

Ты (садится за стол): «О чём?»

Холо (ставит перед ним кружку молока): «О вас. О книге. О том, что вы уйдёте снова. И я не знаю, вернётесь ли».

Ты (отпивает молоко): «Вернёмся. Мы всегда возвращаемся».

Холо (поворачивается, смотрит на него — в глазах тепло и грусть): «Знаю. Поэтому и не сплю».

Второй день. Хозяйство.

Лоуренс учит Коула чинить крышу — старый торговец ещё может забить гвоздь, хотя руки уже не те.

Лоуренс (сверху, с молотком): «Держи ровнее. Не бей по пальцам!»

Коул (кривится, но старается): «Я молился, чтобы не промахнуться».

Лоуренс (усмехается): «Бог помогает тем, кто сам не ленится. Забивай!»

Миюри сидит внизу, на траве, и пытается выучить новую мелодию — ту, что подсказала Айрин. Получается не очень, но хвост её довольно помахивает.

Ты (подходит, садится рядом): «Слышал, ты письмо Эдвину написала?»

Миюри (не отрываясь от флейты): «Написала. Короткое. "Мы нашли книгу. Приезжай, если сможешь". Думаешь, приедет?»

Ты: «Обязательно. Эдвин не упустит шанса увидеть такое своими глазами».

Третий день. Книга.

Вы сидите вчетвером в гостиной. Книга лежит на столе, открытая на странице с именами. Холо водит пальцем по строкам, иногда останавливается, шепчет что-то на древнем языке.

Холо: «Здесь есть те, кого я знала. Мы пили вместе. Танцевали. А потом… они ушли. А я осталась».

Лоуренс (кладет руку ей на плечо): «Ты осталась не одна».

Холо (прижимается к нему): «Знаю. Потому и не жалуюсь».

Миюри (смотрит на книгу): «А здесь есть мы?»

Ты (листает): «Нет. Книга записывает только тех, кто уже не ходит по земле. Или тех, кого забыли. Мы пока ещё… помнимся».

Коул: «А если нас забудут?»

Ты (закрывает книгу): «Тогда мы появимся здесь. Но я надеюсь, до этого не дойдёт».

Четвёртый день. Письмо от Эдвина.

Утром приходит посыльный — грязный, усталый, но довольный.

Посыльный: «Вам письмо. С востока. Велели передать, что важное».

Ты даёшь ему монету, разрываешь сургучную печать.

Эдвин (пишет, как всегда, неровно, с кляксами):

«Друзья мои!

Я знал! Я чувствовал, что книга существует! Айрин… я читал о ней в старых свитках. Богиня рассвета. Она ушла одной из первых. Грустно, что она уже не может открывать утро, но радостно, что она нашла вас.

Я приеду, как только смогу. Но не ждите меня — вы должны идти. Книга сама укажет путь. Следите за именами. Те, что засветятся золотом — зовут вас.

Берегите себя. И пишите мне. Я буду ждать.

Ваш Эдвин»

Миюри (читает через плечо): «Золотые имена?»

Ты (открывает книгу, листает): «Вот. Смотрите».

На одной из страниц имя светится — мягким золотым светом. Ты проводишь пальцем, чувствуешь тепло.

Ты: «Оно зовёт нас. Куда-то на северо-восток».

Коул: «Значит, собираемся».

Холо (вздыхает): «Я знала, что вы не останетесь надолго. Но всё равно… грустно».

Лоуренс (обнимает её): «Они вернутся. А пока — будем ждать и пироги печь».

Вы собираетесь недолго — привыкли. Миюри упаковывает флейту, тёплые носки (Холо сунула тайком), сушёное мясо. Коул — книги и амулеты. Ты — книгу и карту, которую начертил Эдвин.

Холо (стоит у двери, скрестив руки): «Ты присмотришь за ними. Обещал».

Ты (кивает): «Обещал».

Лоуренс (протягивает тебе мешочек с серебром): «Это не плата. Это… на дорогу. Чтобы не голодали».

Ты (прячет мешочек): «Спасибо».

Миюри (обнимает мать): «Мы будем писать. Часто».

Холо (гладит её по волосам): «Пишите. И возвращайтесь».

В дорогу.

Повозка трогается. Снежок бодро бежит по знакомой улице. Холо и Лоуренс стоят на крыльце, машут руками.

Миюри (оборачивается, машет в ответ): «Мы любим вас!»

Холо (кричит вслед): «И мы вас! Берегите друг друга!»

Вы сворачиваете за угол. Дом скрывается из виду.

Ты (правишь повозкой): «Куда теперь?»

Коул (смотрит на карту): «На северо-восток. К горам. Там, где когда-то жили древние кузнецы».

Миюри (достаёт флейту): «Значит, будем искать забытых мастеров. Интересно, они ещё помнят, как ковать звёзды?»

Ты (усмехается): «Узнаем».

Флейта поёт. Колёса стучат. Новая дорога зовёт вперёд.

Том 1 Глава 5

Дорога к горам

Утро. Первые километры.

Вы выезжаете затемно. Ниёхира ещё спит, только редкие фонари мерцают в тумане. Снежок бодро трусит по мостовой, вывозя вас за городские ворота.

Миюри (кутается в плащ, хвост прячет под одеяло): «Холодно. Почему мы всегда уезжаем рано утром?»

Ты (правит повозкой): «Чтобы к вечеру быть в пути. И чтобы никто не видел, как ты плачешь».

Миюри (возмущённо): «Я не плакала!»

Коул (тихо, с улыбкой): «Нос красный. Глаза блестят. Это не слёзы, это… утренняя роса».

Миюри (швыряет в него травинкой): «Молчи, священник».

Дорога идёт через старый лес — тот самый, где вы встретили Марту. Но сейчас он выглядит иначе. Тише. Таинственнее. Листья шелестят без ветра, птицы молчат.

Ты (прищурившись): «Что-то не так».

Миюри (принюхивается): «Воздух… пахнет гарью. Но не пожаром. Чем-то другим».

Коул (напряжённо): «Может, это из Гнезда? Мы далеко от него».

Ты: «Нет. Это что-то новое».

Вы едете дальше. Лес редеет, уступая место холмам, поросшим вереском. Небо затягивается облаками, солнце прячется.

Впереди, посреди дороги, стоит фигура. Человеческая, но не совсем. Высокая, худая, закутанная в чёрный плащ. Лица не видно — только глаза. Светятся, как угли.

Миюри (хватает тебя за рукав): «Дядька…»

Ты (останавливает повозку): «Я вижу».

Фигура не двигается. Только глаза горят — ярче, когда вы приближаетесь.

Ты (громко): «Кто ты? Что тебе нужно?»

Голос (хриплый, как шорох камней): «Я тот, кто ищет книгу. Ты хранитель?»

Ты (кладёт руку на сумку с книгой): «Допустим. А ты кто?»

Фигура (снимает капюшон): Под ним — лицо мужчины. Старого, измождённого, с белыми шрамами на щеках. Глаза — чёрные, без зрачков.

Мужчина: «Меня зовут… когда-то звали… — Пауза. — Я забыл своё имя. Но я помню книгу. Я её первый хранитель. Тот, кто потерял её много веков назад».

Ты спрыгиваешь с повозки. Миюри и Коул остаются на месте, но готовы к обороне.

Ты: «Как ты её потерял?»

Мужчина (смотрит в сторону, на горы): «Я предал доверие. Я показал книгу тем, кто не должен был её видеть. Они попытались украсть. Я дрался. Я победил, но книга… исчезла. Исчезла в воздухе. Я искал её века. И вот — нашёл. Она выбрала нового хранителя».

Ты (напряжённо): «Ты хочешь её отобрать?»

Мужчина (качает головой): «Нет. Я хочу помочь. Я знаю, куда она ведёт. Золотые имена — это не просто места. Это судьбы. Если вы пойдёте туда одни — не вернётесь».

Коул (подходит ближе): «Почему ты нам помогаешь?»

Мужчина (усмехается — криво, грустно): «Потому что я помню. Каково это — быть хранителем. Одиночество. Ответственность. Страх. Вы не должны повторять мои ошибки».

Мужчина представляется — или тем, что помнит о себе — Альдрик.

Альдрик (садится в повозку, укутывается в плащ): «Я пойду с вами. До гор. Покажу путь. Расскажу, что знаю. А потом… потом я уйду».

Миюри (недоверчиво): «А если ты врёшь?»

Альдрик (смотрит на неё — в чёрных глазах мелькает что-то живое): «Тогда убей меня. Но сначала дай мне шанс».

Ты (после паузы): «Хорошо. Едем».

Повозка трогается. Альдрик сидит с краю, молчит, смотрит на дорогу. Миюри косится на него, Коул сжимает амулет.

Вечер. Костер.

Вы останавливаетесь у подножия холмов. Альдрик помогает собирать хворост — делает это странно, словно забыл, как держать ветки.

Ты (сидя у костра): «Ты правда забыл своё имя?»

Альдрик (кивает): «Я забыл почти всё. Свою семью. Свой дом. Своих друзей. Но я помню книгу. Каждую страницу. Каждое имя. Это моё проклятие».

Коул (тихо): «Ты молился? Чтобы вспомнить?»

Альдрик (усмехается): «Кому? Боги забыли меня. Как и я их».

Миюри (протягивает ему лепёшку): «Ешь. Голодный хранитель — плохой проводник».

Альдрик берёт лепёшку, смотрит на неё, потом на Миюри.

Альдрик: «Ты похожа на мать. Она тоже была… доброй».

Миюри: «Ты знал мою мать?»

Альдрик (качает головой): «Нет. Но я знал ту, кто была похожа на неё. Тоже волчица. Тоже древняя. Она тоже хранила книгу. До меня».

Вы сидите у костра. Альдрик рассказывает о древних хранителях, о том, как книга переходила из рук в руки, как имена появлялись и исчезали.

Альдрик: «Книга не просто хранит память. Она сама — живое существо. Она выбирает. Она чувствует. И она никогда не ошибается».

Ты: «Тогда почему она выбрала тебя?»

Альдрик (молчит, потом смотрит на огонь): «Потому что я был один. И она хотела меня спасти. Но я не дался. Я ушёл в тень. Я предал её доверие».

Коул: «Ты не предал. Ты ошибся. Это разные вещи».

Альдрик (смотрит на него с удивлением): «Ты… ты как тот священник, который молился за меня в детстве. Я забыл его имя. Но помню его голос».

Коул (кладет руку на плечо Альдрика): «Молись. Даже если забыл слова. Просто говори. Боги услышат».

Альдрик закрывает глаза. Шевелит губами. Может, молится. Может, просто вспоминает.

Утро.

Вы просыпаетесь под крики птиц. Альдрик уже на ногах — смотрит на восток, где в тумане виднеются горы.

Альдрик: «Сегодня мы войдём в предгорья. Там, где когда-то жили древние кузнецы. Им молятся до сих пор. Только редко».

Миюри (зевает, трёт глаза): «А они опасные?»

Альдрик (усмехается): «Они кузнецы. Они опасны для железа. Для путников — нет. Если, конечно, не лезть в их печи».

Ты (запрягает Снежка): «Тогда едем. Нас ждут горы».

Повозка катится вперёд. Горы становятся ближе.

Альдрик сидит с краю, молчит, смотрит на дорогу.

Миюри (тихо, тебе): «Дядька, а ему можно верить?»

Ты: «Не знаю. Но пока — он наш проводник. Будем смотреть и слушать».

Коул (сжимает амулет): «И молиться».

Вход в предгорья.

Дорога петляет между серыми валунами. Лес остался позади — теперь вокруг только жёсткая трава, карликовые кусты и редкие сосны, скрюченные ветрами. Небо низкое, облака цепляются за вершины. Воздух звенит — от холода или от древности, непонятно.

Миюри (кутается в плащ, хвост поджат): «Здесь даже ветер другой. Острее. Как будто он помнит что-то, чего мы не знаем».

Альдрик (сидит на мешках, смотрит на горы): «Ветер помнит всё. Каждое имя, произнесённое здесь. Каждую молитву. Каждое предательство».

Коул (правит повозкой, оглядывается): «Вы часто бывали здесь?»

Альдрик: «Когда-то — часто. Потом перестал. Слишком больно возвращаться туда, где тебя забыли».

Ты (кладёт руку на сумку с книгой): «Альдрик… ты говорил, что книга живая. Что она выбирает. Но есть что-то ещё, о чём ты молчишь».

Альдрик молчит. Долго. Так долго, что Миюри начинает ёрзать.

Альдрик (наконец, не поднимая головы): «Книга не просто хранит память. Она питается ею. Именами. Историями. Слезами. Если имя исчезает из книги — значит, того, кто его носил, больше нет нигде. Ни в этом мире, ни в следующем. Он стёрт. Навсегда».

Миюри (шепотом): «Но как же… как имя может исчезнуть?»

Альдрик (поднимает голову, его чёрные глаза смотрят пустотой): «Его нужно забыть. Полностью. До последнего человека, который его помнил. До последней страницы, где оно было записано. И тогда… оно исчезает. Как будто никогда не существовало».

Коул (бледнеет): «Это же… это же хуже смерти».

Альдрик: «Да. Смерть — это конец жизни. Забвение — конец всего. Даже боги боятся его».

Ты сжимаешь сумку с книгой. Под пальцами — тепло.

Ты: «Ты поэтому искал её столько лет? Чтобы не дать исчезнуть тем, кого помнил?»

Альдрик (усмехается — горько, надтреснуто): «Я искал её, чтобы уничтожить. Я думал — если книги не будет, никто не сможет исчезнуть. Но потом понял… книга не причина. Она — свидетель. Уничтожив свидетеля, мы не меняем прошлое. Мы просто делаем его ещё темнее».

Повозка ползёт вверх. Снежок пыхтит, но идёт — привычный к трудным дорогам. Миюри молчит, переваривая услышанное. Коул сжимает поводья так, что костяшки белеют.

Ты: «Как мы узнаем, что имя исчезает? Оно просто меркнет?»

Альдрик: «Оно бледнеет. Сначала — становится серебряным. Потом — серым. А потом… просто пропадает. Остаётся пустое место. Иногда я открываю книгу — и вижу пустоты. Их становится всё больше».

Миюри (вдруг, испуганно): «А наши имена? Они… они тоже могут исчезнуть?»

Альдрик (смотрит на неё, и в его чёрных глазах впервые появляется что-то похожее на жалость): «Пока вы помните себя — нет. Но если однажды вы потеряете память, или кто-то забудет вас… тогда — да».

Коул (тихо, твёрдо): «Этого не случится. Я буду помнить. Мы будем помнить».

Ты (кивает): «Мы будем помнить. Всех. Даже тех, кого уже забыли».

Привал у подножия

Вы останавливаетесь у большого валуна, испещрённого старыми рунами. Альдрик трогает их пальцами, шепчет что-то.

Альдрик: «Здесь когда-то был алтарь. Местные поклонялись богам камня. Теперь богов нет, камни остались».

Ты (открывает книгу, смотрит на имена): «Они здесь? В книге?»

Альдрик (заглядывает через плечо): «Некоторые. Те, кто ещё не исчез. Но их мало».

Миюри (подходит, смотрит): «Это имена? Похожи на царапины».

Альдрик: «Древние языки не пишут — их высекают. В камне. В памяти. В книге».

Коул (достаёт хлеб и сыр): «Перекусим. Потом пойдём дальше».

Вы сидите на камнях, жуёте молча. Альдрик не ест — смотрит на горы, на облака, на что-то, что видит только он.

Дорога идёт серпантином. Снежок устал, но не сдаётся. Ты идёшь рядом, придерживая повозку, чтобы не перевернулась.

Ты: «Альдрик, почему ты решил рассказать нам это сейчас?»

Альдрик (идёт сзади, почти не касаясь земли): «Потому что вы должны знать. Книга — не игрушка. Она — ответственность. Вы можете спасать имена, но не сможете спасти всех. Рано или поздно кто-то исчезнет. И вы будете винить себя».

Миюри (вспыхивает): «Мы не будем винить! Мы будем помнить!»

Альдрик (смотрит на неё, и в уголках его губ появляется тень улыбки): «Ты права. Прости меня, девочка. Я слишком долго был один. Я забыл, как это — надеяться».

Коул (протягивает ему флягу): «Надейся. Мы с тобой».

Альдрик берёт флягу, делает глоток. Вода кажется ему вином — или слезами.

К вечеру

Вы добираетесь до плато. Отсюда видна долина — вся в золотых огнях заката. Где-то там, внизу, дымятся трубы — кузницы забытых мастеров.

Альдрик (указывает рукой): «Там. Завтра будем там. А сегодня — отдых. Ночь в горах холодная, но костёр согреет».

Вы разбиваете лагерь. Миюри играет на флейте — тихо, грустно. Коул молится. Альдрик сидит у огня, закрыв глаза.

Ты держишь книгу на коленях, смотришь на имена. Одно из них — золотое — мерцает ярче, чем вчера.

Ты (про себя): «Мы идём к тебе. Держись».

Ветер свистит в камнях. Или это кто-то плачет?

Ночь на плато.

Костер трещит, разгоняя темноту. Звёзды здесь, в горах, кажутся ближе — крупные, холодные, они мерцают, как забытые боги, наблюдающие за вами сверху. Альдрик сидит у огня, поджав длинные ноги, и молчит уже час. Миюри спит, свернувшись клубочком у тёплого камня, её хвост прикрывает нос от холода. Коул возится с котелком — греет травяной чай.

Ты (подбрасываешь ветку в костёр): «Альдрик, ты обещал рассказать, как стал хранителем. Мы слушаем».

Альдрик поднимает голову. В его чёрных глазах отражается пламя — кажется, что оно горит внутри него.

Альдрик (начинает тихо, как будто боится разбудить мёртвых): «Я не был рождён хранителем. Я был обычным охотником. Жил в лесу, к северу отсюда. Знал каждую тропу, каждое дерево. Однажды я нашёл пещеру. В ней — книгу. Она лежала на камне и светилась, как живая».

Коул (разливает чай по кружкам): «Ты взял её?»

Альдрик: «Я испугался. Я убежал. Но книга… она позвала меня. Не голосом — сердцем. Я вернулся. Я взял её. И с тех пор… я стал другим».

Ты: «Другим? В каком смысле?»

Альдрик (смотрит на свои руки — бледные, почти прозрачные): «Я перестал стареть. Перестал болеть. Люди стали меня бояться. Я ушёл в горы. Жил один. Только книга была со мной. Я читал имена, запоминал их. Мне казалось — это мой долг. Но потом… — голос его срывается, — потом я встретил её».

Миюри (вдруг, не открывая глаз): «Её?»

Альдрик (усмехается): «Ты не спишь, волчица».

Миюри (открывает один глаз): «Я чую интересное. Рассказывай».

Альдрик: «Её звали Элинор. Она была смертной. Дочери кузнеца. Я встретил её в долине, куда мы завтра пойдём. Она не боялась меня. Она смеялась над моими страхами. И я… я полюбил».

Коул (тихо): «Что случилось потом?»

Альдрик (смотрит в огонь, глаза блестят — может, от пламени, может, от слёз): «Я показал ей книгу. Она не испугалась. Она помогала мне читать имена. А потом… кто-то узнал. Пришли люди. С факелами. С криками: "Сожгите ведьму! Убейте колдуна!" Элинор закрыла меня собой. Её убили. На моих глазах».

Миюри (садится, хвост напряжён): «А книга?»

Альдрик: «Книга исчезла. В тот же миг. Я искал её века. И вот — нашёл. Вас».

Ты (после долгой паузы): «Ты винишь книгу? В том, что случилось?»

Альдрик (качает головой): «Нет. Я виню себя. За то, что показал. За то, что не уберёг. За то, что жив».

Утро. Спуск в долину.

Вы просыпаетесь под крики горных птиц. Альдрик уже на ногах — стоит на краю плато, смотрит вниз, где в утреннем тумане дымятся трубы.

Альдрик (не оборачиваясь): «Спуск будет трудным. Держитесь ближе к стене».

Ты (запрягаешь Снежка): «Ты поведёшь?»

Альдрик (кивает): «Я знаю каждую тропу».

Дорога вниз — узкая, каменистая. Снежок осторожно переступает копытами, иногда повозка накреняется, и Миюри вскрикивает. Коул сжимает амулет, шепчет молитву. Ты идёшь рядом с повозкой, придерживая её.

Миюри (вцепившись в борт): «Альдрик, а Элинор… она здесь похоронена?»

Альдрик (идёт впереди, не оборачиваясь): «Нет. Её тело сожгли. Прах развеяли над рекой. Но я знаю место. Я хожу туда каждый год. Приношу цветы».

Коул: «Может, мы тоже сможем… помянуть её?»

Альдрик (останавливается, поворачивается — в глазах благодарность): «Вы бы это сделали? Для неё? Для той, кого вы не знали?»

Ты: «Для того, кого ты любил — да».

К полудню вы спускаетесь. Долина встречает вас гулом — десятки кузниц, дым, стук молотов, звон металла. Но это не обычные кузницы. Здесь куют не подковы и не плуги. Здесь куют… звёзды.

Миюри (высовывается из повозки, глаза горят): «Смотрите! Вон тот кузнец — он ударяет молотом, и из-под него летят искры, похожие на маленькие солнца!»

Альдрик (усмехается): «Это древние мастера. Они помнят то, что забыли люди. Они куют не металл — они куют судьбы».

Ты (останавливаешь повозку): «Нам нужно с кем-то поговорить. Кто здесь главный?»

Альдрик указывает на большую кузницу в центре — с каменными стенами и трубой, уходящей в небо.

Альдрик: «Там. Старший кузнец. Его зовут Торбьорн. Он древний, как эти горы. И он знает о книге. Возможно, даже больше, чем я».

Вы входите в кузницу. Жарко, пахнет металлом и потом. За наковальней стоит огромный мужчина — плечистый, с рыжей бородой, в кожаном фартуке. Он не оборачивается, но голос его гремит:

Торбьорн: «Чую запах древних. И книги. Альдрик, это ты привёл гостей?»

Альдрик (кланяется): «Я, мастер. Они — новые хранители. Я хочу показать им, что мы здесь храним».

Торбьорн поворачивается. Его глаза — серые, как горный хрусталь — смотрят на вас по очереди. На Миюри, на Коула, на тебя.

Торбьорн: «Хранитель связей. Волчица. Священник. Необычная компания. — Он откладывает молот. — Что вам нужно?»

Ты (достаёшь книгу): «Знания. И помощь. Мы хотим сохранить имена. Не дать им исчезнуть».

Торбьорн смотрит на книгу, и его лицо смягчается.

Торбьорн: «Тогда вы пришли по адресу. Садитесь. Разговор будет долгим».

Том 1 Глава 6

В кузнице Торбьорна.

Торбьорн (смотрит на книгу, которую ты держишь на коленях): «Ты принёс её. Я думал, она исчезла навсегда».

Ты: «Она нашла нас. В Гнезде забытых богов. Айрин сказала, что мы должны хранить её».

Торбьорн (кивает): «Айрин — мудрая. Жаль, что она уже не открывает рассветы».

Миюри (не выдерживает): «Мастер, что вы здесь куёте? Мы видели искры, похожие на звёзды!»

Торбьорн усмехается — густо, раскатисто, как далёкий гром.

Торбьорн: «А ты любопытная, волчица. Как и твоя мать. — Он встаёт, подходит к горну, берёт щипцами раскалённый металл. — Смотрите».

Он поднимает молот и ударяет. Не по металлу — по воздуху над ним. И в тот же миг из-под молота вылетает искра. Не простая — она поднимается вверх, к потолку, и застывает там, мерцая, как маленькая звезда.

Торбьорн (опускает молот): «Это — память. Каждый удар — имя. Каждая искра — душа, которую мы не даём угаснуть».

Коул (заворожённо): «Вы куёте… имена?»

Торбьорн: «Мы куём звёзды для тех, кто ушёл. Чтобы они светили тем, кто остался. Это наша работа. Наш долг. Наше проклятие».

Альдрик (тихо): «Торбьорн — старейший из кузнецов. Он помнит имена, которые исчезли из книги. Он выковывает им новые звёзды, чтобы они не пропали навсегда».

Ты: «Но если имя исчезло из книги… как вы его помните?»

Торбьорн (смотрит на тебя, и в его глазах — вечность): «Я помню всех, кого когда-либо знал. И тех, кого не знал, но чьи имена слышал. Память — это тоже кузница. Только куём мы не металл, а свет».

Вы возвращаетесь на скамью. Торбьорн наливает вам травяного отвара — густого, пахнущего горными травами.

Торбьорн: «Книга, которую вы храните, — это не просто список имён. Это карта. Карта мира, который уходит. Каждое исчезнувшее имя — это потерянный уголок земли, забытый язык, умершая песня».

Миюри (грустно): «И мы не можем их спасти?»

Торбьорн: «Можете. Но не все. Вы — хранители, а не боги. Ваша задача — не спасти всех, а не дать забыть тех, кого ещё можно вспомнить».

Коул: «Как мы узнаем, кого можно спасти?»

Торбьорн (кивает на книгу): «Она сама покажет. Золотые имена — те, кто ещё ждёт. Серебряные — те, кто на грани. Серые — тех уже не вернуть. Но вы можете помнить их. Рассказывать о них другим. Чтобы они не исчезли совсем».

Ты (открывает книгу, смотрит на золотые имена): «Мы уже идём к одному из них. В горах?»

Торбьорн (берёт книгу, листает, останавливается на одной странице): «Да. Его зовут Эйнар. Он был кузнецом, как я. Но он ушёл в горы, чтобы выковать самую большую звезду. И пропал. Его имя ещё светится — значит, он жив. Но скоро может погаснуть».

Миюри (встаёт): «Мы должны найти его!»

Торбьорн (поднимает руку): «Не торопись, волчица. Горы опасны. И вы не одни — кто-то ещё ищет Эйнара. Кто-то, кто хочет, чтобы его имя исчезло».

Торбьорн уходит в глубину кузницы, возвращается с тремя предметами.

Торбьорн (протягивает Миюри небольшой амулет в виде волчьего клыка): «Это тебе. Он сделан из серебра, которое помнит твою мать. Он защитит тебя в горах от холода и злых духов».

Миюри (надевает амулет, и тот начинает светиться теплым светом): «Спасибо, мастер. Он… тёплый».

Торбьорн (протягивает Коулу маленький молоточек на цепочке): «А это тебе, священник. Он не для битвы — он для веры. Когда будешь молиться, сжимай его — и боги услышат тебя быстрее».

Коул (берёт, сжимает в кулаке): «Я… я чувствую силу. Не мою — чью-то древнюю».

Торбьорн (усмехается): «Это сила тех, кто верил до тебя. Не подведи их».

Торбьорн (поворачивается к тебе, протягивает небольшой камень — серый, с золотыми прожилками): «А тебе, хранитель, — особый дар. Это — осколок звезды, которую выковал Эйнар. Он приведёт тебя к нему. Следуй за его светом».

Ты берёшь камень. Он пульсирует в руке, как живое сердце.

Ты: «Спасибо, мастер. Мы не подведём».

Торбьорн (кладёт руку тебе на плечо): «Знаю. Потому и доверяю».

Вы выходите на воздух. Солнце клонится к закату, долина кузнецов утопает в золотом свете.

Альдрик (стоит у порога, опираясь на посох): «Торбьорн дал вам больше, чем надеялся. Вы ему понравились».

Миюри (вертит в руках амулет): «А ты? Ты тоже пойдёшь с нами к Эйнару?»

Альдрик (смотрит на горы): «Пойду. Провожу. Покажу путь. А дальше… дальше вы сами».

Ты (прячет камень в сумку, рядом с книгой): «Тогда завтра на рассвете — в горы».

Коул (запрягает Снежка): «А сегодня — отдых. Выспимся перед дорогой».

Вы едете к постоялому двору, который указал Торбьорн. Внутри — тепло, пахнет пирогами и мёдом. Миюри заказывает баранину, Коул — чай, ты — кружку эля.

Миюри (жуя): «Дядька, а как думаешь, Эйнар ещё жив?»

Ты (отпивает эль): «Камень светится — значит, жив. Найдём».

Коул (сжимает молоточек под столом): «Найдём. И поможем. Чего бы это ни стоило».

Альдрик сидит в углу, не ест, не пьёт. Смотрит на горы через окно.

Альдрик (тихо, себе под нос): «Держись, Эйнар. Мы идём».

Постоялый двор «Горный ключ»

Двор оказался уютнее, чем можно было ожидать от места в долине кузнецов. Хозяйка — круглолицая женщина с веснушками и вечно мокрыми от мытья посуды руками — накормила вас до отвала, а потом постелила свежее бельё, пахнущее лавандой.

Хозяйка (поправляя подушку в комнате Миюри и Коула): «А вы, никак, к Эйнару собрались?»

Миюри (навострив уши): «А вы откуда знаете?»

Хозяйка (вздыхает): «Кто ж сюда ещё ездит? Искатели приключений, да странники, что звёзды хотят увидеть. Только мало кто возвращается».

Коул (напряжённо): «Почему?»

Хозяйка: «Горы не любят, когда к ним лезут без зова. А Эйнар… он сам кого захочет — позовёт, а кого нет — лучше не ходить».

Ты (кладёт руку на сумку с книгой и камнем): «Нас позвали».

Хозяйка смотрит на тебя, на сумку, и крестится — старым, забытым жестом.

Хозяйка: «Тогда — счастливого пути. И возвращайтесь. Я пирогов напеку».

Вечер. Комната.

Вы расходитесь по комнатам. Миюри и Коул — в одной (хозяйка только вздохнула, увидев, что они не спорят). Альдрик попросился в кладовку — говорит, что в темноте ему спокойнее. Ты остаёшься один.

Луна светит в окно, заливая комнату серебряным светом. Ты сидишь на кровати, держишь в руках камень — серый, с золотыми прожилками. Он пульсирует, как живое сердце. Тепло.

Ты (про себя): «Что ты хочешь мне показать?»

Камень вспыхивает — ярко, на мгновение — и мир вокруг исчезает.

Ты стоишь на вершине горы. Вокруг — снег и ветер, но тебе не холодно. Небо чёрное, без звёзд — только одна звезда, огромная, золотая, висит прямо над тобой.

Голос (древний, как эти скалы): «Ты пришёл».

Ты оборачиваешься. Перед тобой — старик. Невысокий, согбенный, с руками, покрытыми шрамами и ожогами. Но глаза его — молодые, светятся, как тот самый камень.

Ты: «Ты… Эйнар?»

Старик (кивает): «Я. Тот, кто куёт звёзды. И тот, кто потерял себя».

Эйнар (садится на камень, жестом приглашает тебя сесть рядом): «Ты хранитель. Я знал, что придёшь. Книга не ошибается».

Ты (садится): «Почему ты ушёл в горы? Торбьорн сказал — выковать звезду».

Эйнар (смотрит на свои руки): «Я хотел выковать звезду для неё. Для той, кого забыли. Чтобы она не исчезла навсегда. Но звезда получилась слишком большой. Она погасила другие звёзды. И теперь я не могу её отпустить».

Ты: «Что значит — не можешь отпустить?»

Эйнар (протягивает руку к небу, и огромная звезда над вами пульсирует): «Она держит меня здесь. Я не могу уйти, пока она не упадёт. А она не падает, потому что я не могу её отпустить».

Ты: «Но мы можем помочь?»

Эйнар (смотрит на тебя, и в его глазах — надежда): «Вы — можете. Нужно подняться ко мне. И помочь мне разбить звезду. Тогда я освобожусь. А она… она рассыплется на тысячи искр и станет памятью для тех, кто её помнит».

Ты (кладёт руку на сумку, чувствует тепло камня): «Мы придём. Завтра».

Эйнар (улыбается — впервые, наверное, за много лет): «Я буду ждать. Идите по свету камня. Он приведёт вас».

Ты просыпаешься от того, что в дверь стучат. Миюри уже на ногах — слышно, как она гоняет хозяина по коридору, требуя завтрак.

Миюри (за дверью): «Дядька, вставай! Мы идём в горы! Я уже съела трёх овец! Ну, почти!»

Ты (трёшь лицо, сжимает камень — он всё ещё тёплый): «Иду».

Выходишь в общий зал. Коул сидит за столом, пьёт чай. Альдрик — в углу, на полу, поджав ноги.

Коул (смотрит на тебя): «Ты бледный. Не выспался?»

Ты (садится за стол): «Мне снился Эйнар. Он просит помочь. Его звезда держит его в горах».

Альдрик (поднимает голову, его чёрные глаза блестят): «Звезда? Он всё-таки выковал её. Глупец».

Миюри (наливает тебе чай): «Значит, нам туда. И мы поможем. Правда?»

Ты (отпивает чай, кивает): «Правда. Сегодня идём в горы».

Вы быстро собираетесь — привыкли. Миюри нацепляет амулет, подаренный Торбьорном, Коул вешает молоточек на грудь, ты проверяешь камень — он светится ровным золотым светом.

Альдрик (у порога, смотрит на горы): «Путь будет трудным. Звезда притягивает не только тех, кто хочет помочь. Там могут быть и те, кто захочет помешать».

Ты (прячет камень в сумку): «Тогда будем осторожны. Но идём».

Вы выходите из гостиницы. Хозяйка машет вам вслед с крыльца.

Хозяйка: «Возвращайтесь! Пироги будут ждать!»

Миюри (оборачивается, машет рукой): «Обязательно! И баранину готовьте!»

Дорога идёт вверх. Горы раскрываются перед вами — серые, суровые, но в их глубине, за перевалом, мерцает слабый золотой свет.

Ты (про себя): «Держись, Эйнар. Мы идём».

Утро. Начало пути.

Тропа, которую указал Альдрик, теряется среди валунов почти сразу. Кажется, что камни специально сдвигаются, чтобы запутать путников. Но камень в твоей сумке светится ровно, и ты ведёшь повозку за ним — туда, где золотое сияние становится ярче.

Миюри (сидит на мешках, кутается в плащ): «Здесь холоднее, чем внизу. И ветер какой-то… злой».

Альдрик (идёт рядом, опираясь на посох): «Это не ветер. Это дыхание гор. Они не любят, когда их тревожат».

Коул (правит повозкой, осторожно объезжая камни): «А нас они любят?»

Альдрик (усмехается): «Пока — терпят. У вас есть проводник. И камень. Это меняет дело».

Ты (смотришь на камень — он пульсирует в такт сердцу): «Он ведёт нас к перевалу. Там, за ним — звезда».

Дорога сужается. По бокам вырастают каменные столбы — высокие, тонкие, похожие на стражей. На некоторых — вырезаны лица. Древние, с закрытыми глазами.

Миюри (принюхивается): «Они пахнут… старым. Очень старым. И грустным».

Альдрик (останавливается, кладёт руку на один из столбов): «Это те, кто пытался подняться к Эйнару раньше. Они не дошли. Горы забрали их, превратили в камень».

Коул (бледнеет): «И мы… можем превратиться?»

Альдрик: «Если потеряем цель — да. Но у вас есть цель. И камень. Идите за ним, не сворачивайте».

Ты (сжимаешь камень в руке, тот вспыхивает ярче): «Идём».

К полудню вы находите небольшой ручей — вода ледяная, но чистая. Снежок пьёт долго, фыркает. Миюри умывается, ёжится.

Миюри (вытирая лицо платком): «Дядька, а долго ещё?»

Ты (смотрит на камень, на горы): «К вечеру будем у перевала. Там — звезда».

Коул (достаёт хлеб и сыр, раздаёт всем): «Надо поесть. Силы нужны».

Альдрик не ест — сидит на камне, смотрит вверх. Его чёрные глаза, кажется, видят то, что скрыто от вас.

Альдрик (тихо): «Он знает, что мы идём. Я чувствую. Звезда дрожит».

Ты: «Это хорошо или плохо?»

Альдрик: «И то, и другое. Он ждёт. Но и те, кто хочет помешать, тоже могут прийти».

После привала тропа уходит в облака. Туман густой, молочный — в двух шагах ничего не видно. Камень светится ярче, освещая путь.

Миюри (хватает тебя за руку): «Я ничего не вижу. Даже свой хвост».

Ты: «Держись за повозку. Иди за моим голосом».

Коул (шепчет молитву, сжимая молоточек): «Господи, не дай нам сбиться с пути…»

Альдрик (идёт впереди, его фигура едва различима): «Не бойтесь тумана. Это горы проверяют вас. Идите прямо».

Вы идёте. Медленно, осторожно. Камень пульсирует — быстрее, когда вы приближаетесь к цели, медленнее — если чуть сворачиваете.

В тумане начинают звучать голоса. Тихие, далёкие. Они зовут по именам.

Голос (женский, ласковый): «Миюри… останься. Здесь тепло. Здесь твоя мама…»

Миюри (замирает): «Мама?»

Ты (резко): «Не слушай! Это не настоящие голоса. Горы проверяют тебя».

Голос (мужской, твёрдый): «Коул… брось книгу. Брось амулет. Вернись в церковь. Там твоё место…»

Коул (сжимает молоточек так, что костяшки белеют): «Нет. Моё место — здесь».

Ты (слышишь свой голос — но не свой, чужой): «Ты не божество. Ты никто. Оставь их. Иди один…»

Ты (громко, чтобы перекрыть шёпот): «Я — хранитель связей. Я — там, где мои друзья. Я не оставлю их!»

Голоса смолкают. Туман редеет.

Вы выходите на перевал. Туман рассеивается, открывая небо — чёрное, усыпанное звёздами. Но одна звезда — огромная, золотая — висит прямо над вами. Она пульсирует, как живое сердце.

Миюри (шепотом): «Вот она… звезда Эйнара».

Ты (смотрит на камень — он горит, как маленькое солнце): «Мы почти пришли».

Внизу, в небольшой котловине, виден силуэт человека. Он сидит на камне, сгорбленный, старый. Рядом — наковальня. И молот.

Альдрик (тихо): «Эйнар. Он ждал».

Коул (выдыхает): «Сколько же он здесь…»

Ты (делает шаг вперёд): «Сейчас узнаем».

Вы начинаете спуск к котловине. Звезда мерцает, камни под ногами светятся — они помнят каждый шаг, каждое имя.

Том 1 Глава 7

Вблизи звезды.

Вы спускаетесь в котловину. Камни под ногами светятся — каждый шаг оставляет за собой золотистый след, который медленно угасает. Воздух звенит, как натянутая струна. Звезда висит низко — так низко, что кажется — её можно достать рукой.

Огромная, ослепительная, она пульсирует в такт вашему дыханию. Внутри неё — не огонь, не свет. Внутри неё — воспоминания. Лица, голоса, обрывки песен. Ты видишь среди них и свои — богиня воды, Эдвин, Холо, Лоуренс, Миюри, Коул. Все те, кого ты помнишь.

Миюри (замирает, не в силах отвести взгляд): «Дядька… там мама. И папа. И я маленькая…»

Ты (кладёт руку ей на плечо): «Это звезда памяти. Она показывает то, что ты любишь. Не дай ей забрать тебя».

Коул (смотрит в звезду, и его глаза наполняются слезами): «Я вижу храм. Свою комнату. Свои книги… и её. — Он кивает на Миюри. — Она там, рядом со мной. Мы молимся вместе».

Альдрик (стоит чуть поодаль, не смотрит на звезду): «Не смотрите слишком долго. Звезда забирает тех, кто теряет себя в воспоминаниях».

Ты (отводит взгляд, сжимает камень в руке): «Эйнар! Где ты?»

Из-за наковальни поднимается фигура. Эйнар — такой же, как в видении, но ещё более измождённый. Его руки дрожат, лицо покрыто пеплом, глаза впали. Но в них — искра. Та самая, что когда-то зажгла звезду.

Эйнар (голос хриплый, как шорох камней): «Вы пришли. Я знал. Камень не обманывает».

Ты (подходишь ближе, но осторожно — звезда излучает тепло, почти обжигающее): «Мы здесь, чтобы помочь. Как разбить звезду?»

Эйнар (качает головой): «Не так просто. Она — часть меня. Если разбить её грубо — я умру. Надо… уговорить её. Отпустить».

Миюри (хмурится): «Как можно уговорить звезду?»

Эйнар (усмехается — горько, надтреснуто): «Как человека. Сказать ей: "Ты сделала своё дело. Теперь пора уходить". Но она не слушает меня. Она боится. Боится исчезнуть».

Коул (подходит ближе, протягивает руку к звезде — свет ласкает его пальцы, не обжигает): «Может, она боится не исчезновения. Может, она боится одиночества».

Эйнар смотрит на Коула, и в его глазах появляется что-то новое — надежда? Или страх?

Внезапно воздух холодеет. Звезда меркнет — не гаснет, но её свет становится резким, колючим. Альдрик вскидывает голову, его чёрные глаза расширяются.

Альдрик: «Они здесь. Я чувствую. Те, кто хотел помешать».

Из тумана, который сгущается вокруг котловины, начинают выходить фигуры. Их несколько. Они закутаны в чёрные плащи, лиц не видно — только глаза. Глаза, горящие алым.

Миюри (хватается за амулет, хвост распушился): «Кто это?»

Альдрик (голос низкий, напряжённый): «Охотники за именами. Они хотят забрать звезду. Использовать её силу, чтобы стирать имена из книги. Чтобы никто не мог вспомнить забытых».

Ты (становится между ними и Эйнаром, рука на сумке с книгой): «Что вам нужно?»

Главный из теней (голос — как скрежет металла): «Книгу. И звезду. Отдайте — и мы уйдём».

Ты: «Не отдадим».

Тень (усмехается): «Тогда умрёте».

Тени бросаются вперёд. Альдрик встречает их первым — его посох вспыхивает синим светом, отбрасывая одного из нападающих. Миюри рычит — по-настоящему, как волчица — и кидается на второго, её амулет светится золотом.

Миюри (кричит): «Не подходите к дядьке!»

Коул сжимает молоточек — тот вспыхивает белым светом, и тень, приблизившаяся к нему, отшатывается, как от огня.

Коул (тихо, но твёрдо): «Именем всего, во что я верю — не трогайте их».

Ты вытаскиваешь камень — он светится ярче звезды. Тени замирают.

Тень (главный, шипит): «Что это? Откуда у тебя…»

Ты (поднимает камень высоко): «Это — осколок звезды Эйнара. Он приведёт нас к нему. И он защитит нас от вас».

Камень взрывается светом — ослепительным, золотым. Тени кричат, закрывают лица, отступают.

Тень (главный, уже издалека): «Вы ещё пожалеете! Книга будет нашей! Звезда — нашей!»

Они исчезают в тумане. Тишина. Только тяжелое дыхание и пульс звезды.

Альдрик опускается на камень — его посох треснул, но он цел. Миюри облизывает царапину на лапе (она на мгновение приняла волчью форму). Коул опускается на колени, шепчет благодарственную молитву.

Ты (подходит к Эйнару): «Ты в порядке?»

Эйнар (кивает, но его руки дрожат сильнее): «Они приходили раньше. Но никогда не подходили так близко. Звезда притягивает их. Она — как маяк для тьмы».

Миюри (подходит, смотрит на звезду): «Тогда надо разбить её быстрее. Пока они не вернулись».

Коул (встаёт): «Как? Ты говорил — надо уговорить».

Эйнар (смотрит на звезду, и в его глазах — боль и решимость): «Я знаю как. Но мне нужна помощь».

Ты: «Мы поможем. Говори».

Эйнар (поднимает голову, голос — как скрип ржавых петель): «Она не слушает меня. Я создал её из памяти. А она стала моей тюрьмой».

Миюри касается звезды. Та тянется к ней золотой нитью.

Миюри: «Она тебя узнаёт, дядька. Пахнет книгой. И Гнездом».

Альдрик (из тени, глухо): «Звезда помнит всех, кто был в Гнезде. И боится исчезнуть».

Ты касаешься звезды обеими руками. Мир гаснет.

Ты стоишь посреди золотого поля. Ни неба, ни земли — только свет и тишина.

Голос (звенит, как колокольчик): «Зачем ты пришёл, хранитель?»

Ты смотришь вверх. «Поговорить».

Голос (смеётся): «Давно никто не пробовал».

Ты улыбаешься уголками губ. «Значит, пришло

время».

Голос (тише, почти шёпот): «Зачем? Чтобы уговорить меня умереть?»

Ты молчишь секунду. «Чтобы уговорить тебя отпустить».

Тишина. Золотой свет меркнет, становясь теплее, мягче — как пламя свечи.

Из ниоткуда перед тобой появляется девушка. Молодая, с рыжими волосами, рассыпавшимися по плечам, и глазами — золотыми, как сама звезда. Она не человек. Она — память. Она — та самая первая искра.

Девушка (садится на невидимую землю, поджимая колени): «Эйнар назвал меня Лейлой. Это было имя его матери. Он думал, что я не знаю. Но я знаю всё, что помнит он».

Ты садишься напротив. «Ты боишься исчезнуть».

Лейла (смотрит на свои прозрачные пальцы): «Я не боюсь исчезнуть. Я боюсь, что он забудет. Когда меня не станет — он останется один. А он не умеет быть один. Он всегда кого-то спасал. Сначала мать. Потом меня. Потом… звёзды».

Ты качаешь головой. «Он не будет один. У него есть Торбьорн. Есть долина кузнецов. Есть мы».

Лейла (поднимает глаза, и в них — боль): «Вы уйдёте. Вы все уходите. А он остаётся. И помнит. Всегда помнит. Я не хочу быть для него ещё одной потерей».

Ты протягиваешь руку, но не касаешься. «Ты не будешь потерей. Ты будешь памятью. Самой светлой. Он сможет жить с этим. Он уже прожил века с этой мыслью».

Лейла (шепотом): «А если не сможет?»

Ты: «Тогда я приду. И буду рядом. Столько, сколько понадобится. Я — хранитель связей. Я не даю рваться самым важным нитям».

Лейла (смотрит на тебя долго, очень долго): «Ты правда так сделаешь?»

Ты: «Обещаю».

Она протягивает руку. Ты берёшь её. Ладонь холодная, но не мёртвая — как вода в горном ручье.

Лейла (улыбается — впервые): «Передай ему… скажи, что я не сержусь. Что я ждала не зря. И что он может отпустить. Теперь может».

Ты чувствуешь, как что-то меняется. Свет становится ярче, а потом начинает меркнуть. Не гаснуть — успокаиваться. Как море после бури.

Лейла (встаёт, становится прозрачной, почти невидимой): «Иди. Я закрою звезду сама. Только пообещай… навестя его. Иногда. Когда сможешь».

Ты киваешь. «Обещаю».

Лейла (последний раз смотрит на тебя): «Ты хороший, хранитель. Для божества — слишком добрый. Не меняйся».

Она исчезает. Свет гаснет. Мир вокруг тебя сжимается, а потом — тишина.

Ты открываешь глаза. Стоишь на коленях у наковальни. Вокруг — Миюри, Коул, Альдрик. И Эйнар.

Эйнар (смотрит на небо, где только что висела звезда): «Она… она ушла».

Ты поднимаешься, держась за камень. «Она сказала, что не сердится. Что ждала не зря. И что ты можешь отпустить. Теперь можешь».

Эйнар (закрывает лицо руками. Плечи его дрожат): «Лейла…»

Ты молчишь. Слова не нужны.

Миюри (подходит, кладёт руку ему на плечо): «Она в порядке. Теперь — в порядке».

Вы сидите у костра. Эйнар — живой, свободный — впервые за много веков ест горячий хлеб и пьёт эль. Он молчит, но молчание это — не тяжёлое. Такое, когда все слова уже сказаны, а новые ещё не родились.

Альдрик (сидит в стороне, смотрит на огонь): «Ты сделал то, что я не смог. Уговорил её уйти».

Ты: «Я просто обещал помнить».

Альдрик (усмехается, но в глазах — благодарность): «Иногда это — самое трудное».

Коул (шепчет молитву, потом поднимает кружку): «За тех, кого мы помним. И за тех, кто помнит нас».

Миюри (чокается): «За дядьку! Он у нас герой!»

Ты отпиваешь эль. «Я просто делаю свою работу».

Возвращение в долину.

Дорога обратно кажется короче. Может быть, потому что вы идёте легче — без тяжести звезды над головой. А может, потому что Эйнар, идущий рядом с повозкой, то и дело останавливается, чтобы потрогать камни, траву, воздух.

Эйнар (глухо): «Я забыл, как это — чувствовать ветер. Не помнить его — чувствовать».

Миюри (смотрит на него с жалостью и теплом): «Теперь научишься заново».

Эйнар (кивает, но ничего не отвечает).

Вы спускаетесь в долину кузнецов. Гул молотов, дым, звон металла — всё как в первый раз. Но теперь это не кажется чужим. Теперь вы знаете, что здесь живут те, кто помнит.

Вы входите в кузницу. Торбьорн стоит у горна, держит в руках незаконченную подкову. Увидев вас, он замирает.

Торбьорн (смотрит на Эйнара, и его серые глаза расширяются): «Ты… ты вернулся».

Эйнар (голос дрожит): «Вернулся. Живой».

Торбьорн опускает молот. Подходит к Эйнару, долго смотрит на него. А потом обнимает — крепко, по-медвежьи, так, что у того хрустят кости.

Торбьорн (глухо, в плечо): «Я думал, ты уже никогда…»

Эйнар (отвечает на объятие): «Я тоже думал. Но они пришли. — Он кивает на вас. — Они поговорили с ней. Уговорили. Она отпустила».

Торбьорн (отстраняется, смотрит на тебя): «Ты вошёл в звезду».

Ты пожимаешь плечами. «Пришлось».

Торбьорн (качает головой, но в глазах — уважение): «Ты опасный человек, хранитель. Для божества — слишком смелый».

Ты улыбаешься. «Мне часто говорят».

Вы сидите у горна. Торбьорн разливает по кружкам горячий травяной отвар. Эйнар жадно пьёт, обжигается, но не останавливается.

Торбьорн (смотрит на тебя): «Что теперь? Куда дальше?»

Ты достаёшь книгу, открываешь. Золотые имена светятся ровно, но одно — ярче других.

Ты проводишь пальцем по странице. «Сюда. Название я не могу прочитать, но камень тянет на северо-запад».

Торбьорн (кивает): «Земли старых пастухов. Там, где скот помнит имена хозяев дольше, чем люди».

Миюри (оживляется): «Овцы? Я люблю овец!»

Коул (тихо): «Ты их ешь».

Миюри (отмахивается): «Это разные вещи».

Вечер. Альдрик подходит к тебе.

Ты сидишь на крыльце кузницы. Смотришь на закат — горы наливаются багрянцем, звёзды одна за другой зажигаются над головой.

Альдрик подходит, садится рядом. Долго молчит.

Альдрик (наконец): «Я останусь здесь».

Ты поворачиваешься к нему. «Здесь? В долине?»

Альдрик (кивает): «Торбьорн обещал место. Я буду помогать в кузнице. И… — он замолкает, — я устал, хранитель. Устал бежать. Устал искать. Устал бояться».

Ты молчишь. Даёшь ему время.

Альдрик (голос тихий, но твёрдый): «Спасибо тебе. За эти дни. Я забыл, каково это — быть среди тех, кому не всё равно. Ты, Миюри, Коул… вы дали мне то, чего у меня не было века. Надежду».

Ты кладёшь руку ему на плечо. «Ты заслужил отдых, Альдрик. Ты достаточно сражался».

Альдрик (усмехается — впервые по-настоящему тепло): «А ты — нет. У тебя ещё имена. И книга. И эти двое, — он кивает в сторону таверны, где слышен голос Миюри, требующей ужин, — они без тебя пропадут».

Ты улыбаешься. «Не пропадут. Они сильные».

Альдрик (встаёт, опираясь на новый посох — Торбьорн выковал ему сегодня): «Ты приходи, если будет трудно. Я здесь. Буду ждать».

Ты киваешь. «Обязательно».

Утро. Прощание.

Вы стоите у повозки. Снежок нетерпеливо бьёт копытом. Торбьорн и Эйнар вышли проводить. Альдрик — тоже. Он стоит чуть поодаль, опираясь на посох.

Миюри (обнимает Альдрика, тот сначала напрягается, потом отвечает на объятие): «Ты будешь скучать, дядька Альдрик?»

Альдрик (голос срывается): «Буду. Очень».

Коул (протягивает руку): «Мы будем молиться за вас».

Альдрик (пожимает руку): «Молись. Мне это пригодится».

Ты подходишь последним. Протягиваешь руку, но Альдрик вместо рукопожатия обнимает тебя — по-братски, крепко.

Альдрик (тихо, только для тебя): «Береги их. И себя. Ты — хороший, хранитель. Слишком хороший для этого мира».

Ты отвечаешь на объятие. «Ты тоже. Не пропадай».

Вы отходите. Повозка трогается. Альдрик машет рукой, потом долго стоит, глядя вам вслед.

Миюри (оборачивается, машет в ответ): «Мы напишем!»

Альдрик (кричит): «Жду!»

Вы выезжаете из долины. Горы остаются позади. Впереди — холмы, а за ними — земли старых пастухов.

Ты открываешь книгу. Золотое имя светится ярче.

Миюри (жуёт лепёшку, свесив ноги с повозки): «Дядька, а как думаешь, кто нас там ждёт?»

Ты смотришь на дорогу. «Тот, кто хочет, чтобы его помнили. Как и все мы».

Коул (правит повозкой, сжимая молоточек): «Тогда поехали. Они заждались».

Флейта Миюри поёт в такт колёсам. Дорога уходит за горизонт.

Том 2 глава 1

Вечер. Земли старых пастухов.

Дорога в этот вечер была долгой, но спокойной. Холмы встречали вас тишиной — ни птиц, ни ветра, только мерный стук копыт Снежка и шелест травы, которой касались колёса.

Вы остановились на ночлег у невысокого кургана, поросшего вереском. Внизу, в долине, виднелись редкие огни — деревня, куда вы направлялись.

Миюри (зевая, трёт глаза): «Дядька, а почему здесь так тихо? Даже сверчки не поют».

Коул (разводит костёр): «Может, чувствуют что-то».

Альдрика с вами больше нет. Только ты, Миюри, Коул и книга. И тишина, которая кажется живой.

Ты сидишь у костра, держишь книгу на коленях. Золотое имя на найденной странице светится ровно, но не ярче обычного. Ты закрываешь глаза, устав от дороги.

А потом — слышишь шёпот.

Не сон. Не явь. Что-то между.

Ты стоишь посреди огромного поля. Пшеница? Рожь? Трава? Ты не можешь понять — колосья серебряные, переливаются в лунном свете, хотя луны нет.

Вдалеке — фигура. Женщина. Она пасёт скот — огромные, белые существа, похожие на быков, но с глазами, светящимися в темноте.

Ты делаешь шаг. Она оборачивается.

Женщина (голос — как шелест сухой травы): «Ты пришёл. Я ждала».

Ты останавливаешься. «Кто ты?»

Женщина (улыбается, и в её улыбке — грусть): «Та, кого забыли. Та, чьё имя светится в твоей книге. — Она указывает на стадо. — Они помнят меня. Скот помнит дольше, чем люди. Но и они уходят. А когда уйдёт последний — исчезну и я».

Ты сжимаешь книгу, которой в руках нет, но ты чувствуешь её тяжесть. «Что мне делать?»

Женщина (подходит ближе, но не касается): «Прийти. Вспомнить. Рассказать другим. Не дать моему имени угаснуть. — Она смотрит на звёзды, которых тоже нет. — У меня мало времени. Скоро зима. Скот уйдёт в горы. И я — за ними».

Ты хочешь спросить ещё, но видение меркнет.

Ты открываешь глаза. Костер почти догорел. Миюри спит, свернувшись клубочком у тёплого камня. Коул сидит рядом, сжимая молоточек — он не спал, смотрел на огонь.

Коул (тихо): «Ты кричал во сне. Не громко. Так… стонал».

Ты трёшь лицо, проводишь рукой по книге. Она теплее, чем обычно.

Ты: «Я видел её. Женщину. Пастушку. Она ждёт нас».

Коул (напряжённо): «Она говорила что-то важное?»

Ты смотришь на звёзды, которые наконец появились. «Скот уйдёт в горы. Зимой. Если мы не успеем — она исчезнет навсегда».

Миюри (просыпается, трет глаза): «Что случилось? Вы оба какие-то… серые».

Ты рассказываешь. Коротко, без деталей. Только главное: видение, женщина, скот, зима.

Миюри (хмурится): «Значит, надо торопиться».

Коул (смотрит на карту): «До деревни — полдня. Если повезёт, застанем их до того, как стада уйдут».

Ты встаёшь, хлопает по спине Снежка. «Тогда не будем тянуть. Позавтракаем в дороге».

Вы запрягаете повозку. Солнце только встаёт, когда вы съезжаете с холма.

Миюри (оборачивается на курган, где ночевали): «Дядька, а она… она настоящая? Или просто сон?»

Ты (правит повозкой, смотрит вперёд): «Камень теплый. Книга светится. Значит — настоящая».

Миюри (достаёт флейту, но не играет — вертит в руках): «Странно. Мы спасаем тех, кого не знаем. А они — ждут нас, как будто мы — последняя надежда».

Ты молчишь. Потому что это правда.

Вечер. Привал перед деревней.

Вы остановили повозку на вершине холма. Внизу, в долине, уже виднелись огни деревни — редкие, тёплые, мерцающие, как светлячки в сумерках. Но вы не спешите. Снежок устал, да и вам нужно перевести дух перед встречей с неизвестностью.

Миюри сидит на траве, свесив колени, обхватив их руками. Плащ её распахнут, хвост лежит рядом, медленно помахивая. Она смотрит на запад, туда, где солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая небо в багрянец и золото.

Коул садится рядом. Не вплотную — оставляет немного места. Кладет молоточек на колени и тоже смотрит на закат. Его лицо в этом свете кажется мягче, моложе. Без той вечной напряжённости, что обычно застыла в его глазах.

Они молчат.

Тишина — не тяжёлая. Такая, когда слова не нужны. Ветер ерошит траву, где-то далеко лает собака, и первый робкий сверчок пробует голос.

Миюри первой нарушает молчание. Не поворачивая головы.

Миюри (тихо): «Красиво».

Коул (кивает, тоже не глядя на неё): «Да».

Миюри (пауза): «Иногда я забываю, что мир такой. Не только дорога, погони, книга. А ещё… это».

Она обводит рукой горизонт — небо, холмы, далёкие огни деревни.

Коул (тихо): «Мы редко останавливаемся. Всё время куда-то спешим».

Миюри (усмехается): «Ты — точно. Вечно боишься не успеть».

Коул (теперь улыбается — краем губ): «А ты — вечно боишься, что я убегу».

Миюри (поворачивает голову, смотрит на него. В её глазах — закат, золотой и тёплый): «Убежишь?»

Коул (смотрит на неё, и на секунду его лицо становится серьёзным, почти испуганным): «Нет».

Миюри (отворачивается, но её хвост довольно подрагивает): «То-то».

Край светила касается горизонта, и небо взрывается красками — розовое, лиловое, оранжевое. Облака горят, как угли. Холмы становятся почти чёрными, только трава на их гребнях ещё золотится.

Миюри кладёт голову на плечо Коулу. Тот не двигается, но ты видишь — он боится дышать, чтобы не спугнуть этот момент.

Миюри (почти шёпотом): «Коул, а ты веришь, что мы всё успеем? Что спасём все имена, всех, кто ждёт?»

Коул (молчит, потом отвечает так же тихо): «Не знаю. Но мы попробуем. Это главное».

Миюри (закрывает глаза): «Дядька говорит, что важно не успеть всё, а не забыть тех, кто уже ушёл».

Коул (кивает): «Может, он прав».

Миюри (улыбается, не открывая глаз): «Он всегда прав. Это бесит».

Коул тихо смеётся. Смех его — редкий, короткий, но тёплый, как этот закат.

Миюри вдруг поднимает голову, хитро щурится. «Знаешь, чего я хочу?»

Коул (напрягается, ожидая подвоха): «Чего?»

Миюри (абсолютно серьёзно): «Чтобы ты однажды сказал, что любишь меня. Не как священник — как мужчина».

Коул застывает. Даже не моргает.

Миюри смотрит на него, и в её глазах — не озорство, а что-то настоящее, почти взрослое. «Ты можешь не сейчас. Но когда-нибудь. Когда мы спасём всех, кого можно. Я подожду».

Коул открывает рот, закрывает. Потом, наконец, выдавливает: «Ты… ты невозможна».

Миюри (снова улыбается, снова кладёт голову ему на плечо): «Я волчица. Мы такие».

Коул молчит. Но ты замечаешь, как его рука — осторожно, будто боясь обжечься — ложится поверх её руки, сжимает пальцы.

Солнце ушло. Небо темнеет, становится синим, почти чёрным. Первые звёзды зажигаются одна за другой.

Ты сидишь чуть поодаль, у повозки. Вы не хотели мешать — и ты это понимаешь. Улыбаешься в темноту, гладишь Снежка по морде.

Ты (про себя): «Холо, Лоуренс, у вас выросла хорошая дочь. И хороший ученик. Можете гордиться».

Миюри (встаёт, потягивается, хвост распушился — от счастья или от вечерней прохлады): «Дядька, мы идём в деревню?»

Ты поднимаешься. «Идём. Нас там ждут».

Коул (тоже встаёт, поправляет рясу, сжимает молоточек): «Женщина из видения. Её имя».

Ты киваешь. «Мы должны успеть до зимы».

Вы спускаетесь с холма. Огни деревни становятся ближе. Где-то внизу мычит скот — низко, протяжно, почти печально.

Миюри (достаёт флейту, играет тихо, почти беззвучно): «Пусть слышат. Что мы идём».

Вы въезжаете в деревню, когда сумерки уже сгустились, но огни в окнах ещё не зажглись. Деревня кажется вымершей — ни собак, ни детей, ни старух на лавках. Только тишина и запах овечьей шерсти, разогретой за день.

Миюри (принюхивается, хвост напряжён): «Что-то не так. Слишком тихо».

Коул (сжимает молоточек, оглядывается): «Может, они спят?»

Ты (правишь повозку, всматриваясь в темноту): «В такое время? Нет».

Из-за угла появляется старик. Очень старый — лицо в морщинах, как кора старого дуба, глаза выцвели, но смотрят цепко. Он опирается на посох из искривлённого дерева, и его руки дрожат.

Старик (голос — как скрип несмазанной телеги): «Вы к кому, странники?»

Ты (останавливаешь повозку, спрыгиваешь на землю): «Ищем женщину. Она пасёт скот. Белые быки со светящимися глазами».

Старик замирает. Посох выпадает из его рук, падает в пыль.

Старик (шепотом): «Вы… вы говорите о Хельге?»

Миюри (соскакивает с повозки, подходит ближе): «Хельга? Это её имя?»

Старик (не поднимая посоха, смотрит на вас широко открытыми глазами): «Хельга — последняя из рода Белых Пастухов. Она уже много лет не спускается в деревню. Говорят, она… она ушла в стадо. Стала призраком».

Коул (бледнеет): «Призраком?»

Старик (наконец, нагибается, поднимает посох, опирается на него): «Её имя знают только старики. Молодые даже не помнят, откуда взялись эти быки. А Хельга… она исчезнет, когда уйдёт последний бык».

Ты (кладёт руку на сумку с книгой): «Мы здесь, чтобы этого не допустить».

Старик смотрит на тебя долго, потом кивает.

Старик: «Тогда идите к северному пастбищу. За холмом. Там стадо. И там — она. Но будьте осторожны. Белые быки не любят чужих».

Вы едете к северному пастбищу. Дорога идёт в гору, Снежок пыхтит, но не сдаётся. Миюри то и дело принюхивается, Коул сжимает молоточек.

Миюри (тихо): «Пахнет старым. Очень старым. Как в Гнезде».

Ты (кивает): «Здесь время течёт иначе. Забытые живут дольше, чем люди. Но и умирают тяжелее».

Вы поднимаетесь на холм. Внизу, в лощине, пасутся быки. Огромные, белые, их шерсть светится в темноте, как лунный свет. Глаза — золотые, как звёзды.

И среди них — женщина. Она сидит на камне, поджав колени. Её одежда — такая же белая, как шерсть быков, и её почти не видно среди стада.

Ты (останавливаешь повозку, идёшь к ней): «Хельга?»

Она поднимает голову. Её глаза — серые, как утренний туман — смотрят на тебя без удивления.

Хельга: «Ты пришёл. Я знала. Книга привела тебя».

Ты (садишься на соседний камень): «Твоё имя светится золотым. Ты ещё не забыта».

Хельга (усмехается, но грустно): «Скот помнит меня. А люди — нет. Когда уйдёт последний бык — я исчезну».

Миюри (подходит, садится на траву рядом): «Мы не дадим тебе исчезнуть».

Хельга смотрит на неё, потом на Коула, который остановился чуть поодаль, сжимая свой молоточек.

Хельга: «Как вы собираетесь меня спасать? Именем, которое никто не произносит?»

Ты (достаёшь книгу, открываешь на нужной странице): «Мы произнесём. Расскажем другим. Твоя история будет жить».

Хельга (молчит, гладит быка, который подошёл и положил ей голову на колени): «Моя история длинная. И грустная. Ты готов её слушать?»

Ты (закрывает книгу, кладёт руку на её обложку): «Готов».

Хельга (смотрит на звёзды, которые начинают зажигаться одна за другой): «Тогда слушай. Я расскажу тебе, как стала последней из рода Белых Пастухов…»

Костер горит в центре пастбища. Быки лежат вокруг — белые, огромные, их глаза светятся в темноте, как маленькие луны. Хельга сидит на камне, поджав ноги, и гладит морду ближайшего быка. Ты — напротив. Миюри пристроилась на траве, положив голову тебе на колено. Коул сидит чуть поодаль, сжимая молоточек, но слушает внимательно.

Хельга (начинает тихо, голос — как шорох сухой травы): «Я родилась здесь, в этой долине. Мой отец был пастухом, его отец — тоже. Мы пасли белых быков. Не для мяса, не для кожи — для памяти».

Миюри (тихо): «Для памяти?»

Хельга (кивает): «Белые быки помнят имена. Всех, кто когда-либо жил в этих землях. Они старше богов, старше людей. Они были здесь ещё до того, как первый человек ступил на эту землю».

Ты (смотришь на быков, чувствуешь, как они смотрят на тебя в ответ — спокойно, без страха, без угрозы): «Почему они выбрали твою семью?»

Хельга (усмехается, но в глазах — горечь): «Мы не выбирали их. Это они выбрали нас. Мой отец говорил, что первый из нашего рода спас быка из болота. С тех пор быки и люди вместе. Но люди стареют и умирают, а быки — нет. Они только помнят».

Она замолкает. Смотрит на звёзды. Бык вздыхает, закрывает глаза.

Хельга: «Я была последней. Мой отец умер, когда мне было шестнадцать. Мать — ещё раньше. Братьев и сестёр у меня не было. Осталась только я и стадо. Я пасла их, разговаривала с ними, спала рядом. А люди в деревне… они забыли, зачем мы здесь. Они перестали приходить. Перестали просить благословения. Перестали верить».

Коул (голос срывается): «А ты? Ты верила?»

Хельга (смотрит на него, и в её глазах — что-то тёплое, живое): «Я верила в быков. Они никогда меня не подводили. Они помнили всех, даже тех, кого люди стерли из памяти. Я думала, этого достаточно».

Она замолкает. Надолго.

Миюри (не выдерживает): «А потом?»

Хельга (тихо): «Потом я состарилась. Быки — нет. Они всё так же паслись, всё так же светились в темноте. А я поняла, что скоро уйду. И некому будет их пасти. И некому будет помнить имена».

Ты (протягиваешь руку, кладёшь на её холодные пальцы): «Мы пришли, чтобы этого не случилось».

Хельга (смотрит на твою руку, потом тебе в глаза): «Как? Как вы можете заставить людей помнить?»

Ты (достаёшь книгу, открываешь на странице с её именем — оно светится золотом, ровно и спокойно): «Мы расскажем. Твою историю. Имя. Почему ты важна. И пусть даже не все поверят — это будет искра. А из искры может разгореться огонь».

Хельга (гладит книгу, но не касается — словно боится обжечься): «А если не разгорится?»

Ты (закрывает книгу, прячет в сумку): «Тогда огонь буду поддерживать мы. Пока живы».

На следующий день вы спускаетесь в деревню. Хельга осталась с быками — она редко покидает стадо. Ты идёшь к дому старосты — старику, который вчера встретил вас на въезде.

Старик (сидит на лавке, грызёт травинку): «Ну, встретили Хельгу?»

Ты (садишься рядом): «Встретили. Она рассказала свою историю».

Старик (молчит, потом вздыхает): «Я помню её деда. Он был хорошим человеком. И отец — тоже. А Хельга… она всю жизнь посвятила быкам. Детей не родила, семьи не завела. Теперь она осталась одна».

Коул (подходит, встаёт рядом): «Не одна. Мы с ней».

Старик (смотрит на него, щурится): «Вы — странники. Вы уйдёте. А она останется. И быки останутся. И кто тогда будет помнить?»

Из-за угла выбегает мальчишка. Лет десяти, вихрастый, с разбитой коленкой. Останавливается, увидев вас, смущается, но не убегает.

Мальчишка (смотрит на старосту): «Деда, а это кто?»

Старик (кивает на тебя): «Путешественники. Они Хельгу навещали».

Мальчишка (глаза расширяются): «Ту самую? Которая с быками живёт?»

Старик (вздыхает): «Ту самую».

Мальчишка (подходит ближе, смотрит на тебя с надеждой): «А она… она правда говорит с ними? С быками?»

Ты (присаживаешься на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне): «Правда. И они её слушают».

Мальчишка (шепотом): «А можно я когда-нибудь увижу её?»

Старик (качает головой): «Нельзя, внук. Она не любит чужих».

Ты (смотришь на мальчишку, на старика, потом на книгу в сумке): «Может, пора это изменить?»

Через час вы стоите на холме. Мальчишка — его зовут Миккель — прячется за спиной старосты. Внизу пасутся быки. Хельга сидит на своём камне, гладит одного из них.

Миккель (шепотом): «Они красивые. И такие большие».

Старик (держит внука за плечо, голос дрожит): «Не бойся. Они не обидят».

Хельга поднимает голову. Видит мальчишку. Замирает.

Хельга (тихо, почти неслышно): «Ты… ты пришёл».

Миккель (делает шаг вперёд, потом ещё один): «Можно я поглажу быка?»

Хельга (кивает, сглатывает ком в горле): «Можно. Он добрый».

Миккель подходит к ближайшему быку. Тот открывает глаза, смотрит на него. Потом медленно наклоняет голову — и мальчишка касается его белой шерсти. Бык вздыхает — глубоко, по-человечески.

Хельга (смотрит на тебя, и в её глазах — слёзы): «Ты сделал это. Ты привёл того, кто будет помнить».

Ты (качаешь головой): «Это не я. Это книга. И Миккель. Он сам захотел прийти».

Миюри (обнимает тебя за плечи, хвост довольно помахивает): «Дядька, ты всё равно молодец».

Вы остаётесь в деревне на несколько дней. Миккель теперь каждое утро бежит к быкам — Хельга учит его понимать их язык, различать имена, которые они помнят. Староста только качает головой, но не мешает — впервые за много лет в деревне появилась надежда.

Ты сидишь на крыльце дома старосты, чинишь сбрую Снежка. Миюри рядом — пытается выучить новую мелодию на флейте, но сбивается, ругается по-волчьи и начинает сначала.

Из-за поворота появляется всадник. Молодой парень, грязный, уставший, но довольный. В руках — небольшой свёрток, перевязанный бечёвкой.

Парень (спрыгивает с лошади, протягивает свёрток тебе): «Вам из Ниёхиры. Велели передать — срочное».

Ты (даёшь ему монету, разрываешь бечёвку): Внутри — письмо. И маленький мешочек с сушёными яблоками.

Миюри (бросает флейту, подбегает): «От мамы? Точно от мамы!»

Ты (разворачиваешь пергамент, читаешь вслух):

«Ну что, бродяги, добрались до пастухов?

Лоуренс говорит, что я слишком волнуюсь. А я говорю — он мало волнуется. Вы там, в горах и долинах, а мы здесь — считаем дни.

Яблоки — чтобы не забывали, откуда вы. И чтобы голодными не ходили.

Миюри, дочка, если ты опять не расчёсываешь хвост — я чувствую. Коул, если ты забываешь молиться — боги чувствуют.

А ты, хранитель… ты береги их. И себя. И пиши чаще. Мы волнуемся.

P.S. Лоуренс купил нового коня. Говорит, старый уже не тянет. Я говорю — ты тоже не молод. Он обиделся. Я ему яблоко дала. Простил.

Ваша Холо».

Миюри (вытирает глаза рукавом, хотя никто не плакал): «Мама… она такая».

Коул (улыбается, прячет письмо в свою сумку): «Лоуренс купил коня? Надо будет посмотреть, когда вернёмся».

Ты (прячет мешочек с яблоками в сумку, рядом с книгой): «Вернёмся — посмотрим».

Вы сидите у костра на краю пастбища. Быки лежат вокруг — согревают землю своим дыханием. Хельга рядом с Миккелем — мальчишка слушает её рассказы, открыв рот.

Староста (сидит на бревне, пьёт травяной чай): «Вы завтра уезжаете?»

Ты (кивает): «Завтра. Нас ждут другие имена».

Староста (молчит, потом смотрит на внука, на Хельгу, на быков): «Спасибо вам. За то, что вернули надежду. Мы… мы постараемся не забывать».

Миюри (подходит, садится рядом со старостой): «А Миккель будет приходить к быкам?»

Староста (вздыхает): «Будет. Привязался уже. Хельга говорит, у него дар. Может, он и станет следующим пастухом».

Миюри (смотрит на мальчишку, который сейчас гладит быка по огромной морде): «Хороший будет пастух».

Староста (усмехается): «Такой же непоседливый, как ты».

Миюри (возмущённо): «Я не непоседливая! Я энергичная!»

Коул (тихо, тебе): «Разница небольшая».

Ты (усмехаешься): «Никакой».

Ночной разговор.

Хельга подходит к тебе, когда все уже спят. Сидит на камне, смотрит на звёзды.

Хельга (тихо): «Ты знаешь, что твоя книга теперь светится ярче?»

Ты (кладёшь руку на сумку, чувствуешь тепло): «Знаю. Это ты — твоё имя стало спокойнее».

Хельга (качает головой): «Не только моё. Там появились новые. Я видела, когда ты чинил сбрую — книга открылась сама».

Ты (удивлённо): «Новые?»

Хельга (кивает): «Два. Одно яркое, другое — почти тусклое. Тот, кто яркий — рядом. Тусклый — далеко. Но вы успеете».

Ты (смотришь на звёзды): «Ты видишь имена?»

Хельга (улыбается — впервые по-настоящему светло): «Быки научили. Я теперь тоже немного помню».

Вы запрягаете повозку. Снежок бодр, выспался. Миюри проверяет сумки — ничего не забыли. Коул прощается со старостой, с Миккелем. Ты идёшь к Хельге.

Хельга (стоит у камня, опираясь на посох): «Спасибо тебе, хранитель. За то, что пришёл. За то, что привёл мальчишку. За то, что не дал мне исчезнуть».

Ты (протягиваешь руку): «Ты теперь не исчезнешь. У тебя есть он».

Хельга (пожимает руку, сжимает крепко, по-мужски): «И вы. Я буду помнить. И быки будут помнить».

Миккель (подбегает, обнимает Миюри — та сначала напрягается, потом отвечает): «Вы правда уезжаете?»

Миюри (треплет его по вихрастой голове): «Правда. Но мы вернёмся. Расскажешь нам, как тут дела».

Миккель (кивает, вытирает глаза — тоже никто не плакал): «Я буду ждать».

Ты (забираешься на повозку, дёргаешь поводья): «Счастливо оставаться, долина Белых быков».

Хельга (машет рукой, рядом с ней — Миккель и староста, и быки подняли головы, смотрят в вашу сторону): «Счастливого пути, хранитель!»

Повозка трогается. Дорога уходит за холм.

Миюри (оборачивается, машет в ответ, потом достаёт яблоко из маминого мешочка, откусывает): «Хорошая деревня. Хорошие люди».

Коул (правит повозкой): «И быки».

Ты (открываешь книгу, смотришь на новые имена — одно золотое, яркое, другое — серебряное, почти прозрачное): «И быки. А теперь — к новым».

Том 2 Глава 2

Вы переезжаете реку. Снежок ступает осторожно, повозка покачивается, вода блестит в лучах утреннего солнца. На том берегу, среди ив, стоит фигура. Мужчина. Немолодой, но и не старый. Одежда простая, как у пастуха, но в руках — не посох, а что-то похожее на молот. Не кузнечный — меньше, изящнее. Серебро, дерево и руны на рукояти.

Ваша повозка выбирается на берег. Фигура не двигается. Только смотрит.

Ты (натягиваешь поводья, останавливаешь Снежка): Странное чувство. Не страх — недоумение.

Твоё лицо меняется. Брови сходятся к переносице, губы сжимаются. Ты смотришь на мужчину, но видишь не его — что-то вокруг него. Мерцание. Как воздух над костром.

Миюри (замечает, дёргает тебя за рукав): «Дядька, ты чего?»

Ты (наклоняешься к её уху, шепчешь так, чтобы не услышал тот, кто ждёт впереди): «У него странная аура. Не как у человека. И не как у божества. Что-то… другое».

Миюри (тихо, но глаза расширяются): «Опасное?»

Ты (отстраняется, качает головой): «Не знаю».

Коул (смотрит на мужчину, сжимает молоточек): «Он нас ждёт. Надо идти».

Ты (спрыгиваешь с повозки, поправляет сумку с книгой): «Идём».

Вы подходите ближе. Мужчина не двигается, но его глаза — серые, как утренний туман — следят за каждым вашим шагом. На лице — ни улыбки, ни враждебности. Только спокойствие.

Мужчина: «Вы — хранитель. Я чувствую книгу».

Ты (останавливаешься в нескольких шагах, смотришь ему в глаза, чувствуешь, как мерцание вокруг него становится плотнее): «Ты — Эйрик, сын Эйнара?»

Эйрик (усмехается — но не зло, скорее грустно): «Сын Эйнара. Давно меня так не называли. Отец… он ушёл в горы много лет назад. Я думал, он умер».

Ты (проговариваешь осторожно): «Он жив. Мы вытащили его из звезды».

Эйрик (впервые замирает, его глаза расширяются, рука, сжимающая серебряный молот, дрожит): «Вы… вы вернули его?»

Ты (кивает): «Он свободен. Живёт в долине кузнецов. У Торбьорна».

Эйрик (отводит взгляд, смотрит на реку, на воду, которая течёт, не останавливаясь): «Я не видел его с детства. Он ушёл, когда мать умерла. Сказал, что должен спасти её. А я… я остался один».

Миюри (тихо, почти ласково): «Ты не один. Мы здесь».

Эйрик (смотрит на неё, и его глаза теплеют — капельку, самую малость): «Ты — волчица. Дочь Холо. Я знаю твою мать. Мы… встречались. Давно. На ярмарке в Ниёхире».

Миюри (удивлённо): «Ты знаешь маму?»

Эйрик (усмехается): «Она пыталась украсть у меня яблоки. Я не дал. Она обиделась. Потом мы пили пиво и мирились».

Ты (чувствуешь, как напряжение спадает, но аура вокруг Эйрика всё ещё странная — не опасная, но чужая): «Почему ты здесь? Почему твоё имя засветилось в книге?»

Эйрик (молчит. Долго. Потом садится на камень, жестом приглашает сесть рядом): «Я хранил кое-что. То, что отец оставил. То, что он выковал для меня, когда я родился. Амулет. Он хранит память. О тех, кто ушёл. О матери. О нём».

Ты (чувствуешь, как книга в сумке теплеет): «Покажи».

Эйрик (расстёгивает ворот рубахи, достаёт амулет. Серебряный круг, на нём — выгравированы руны. Имя. Не его — её. Матери. Светится слабо, но ровно): «Я не могу его снять. Он прирос ко мне. Когда я умру — он погаснет. И память о ней — тоже».

Миюри (смотрит на амулет, потом на тебя): «Мы можем помочь?»

Ты (протягиваешь руку, но не касаешься — чувствуешь тепло, живое, как сердцебиение): «Книга. Она может принять это имя. Если ты готов».

Эйрик (смотрит на тебя, долго, как будто читает что-то в твоих глазах): «Я готов. Но сначала… расскажи мне об отце. Всё. Как он жил. Как вы его нашли. Что он говорил».

Ты (садишься на траву, жестом приглашая Коула и Миюри сесть рядом): «Будет долгий рассказ».

Эйрик (усаживается поудобнее, кладёт молот на колени): «Я никуда не спешу».

Вы сидите на берегу реки. Солнце поднялось выше, но воздух ещё прохладный. Эйрик сжимает в руке серебряный молот и слушает. Ты рассказываешь — о горах, о звезде, о Лейле, о том, как Эйнар ждал и боялся, и как он плакал, когда звезда наконец погасла.

Ты (заканчиваешь рассказ, отпиваешь из фляги): «Твой отец свободен. Он живёт в долине кузнецов. Торбьорн взял его в помощники».

Эйрик (молчит. Долго. Его глаза блестят, но он не плачет): «Он говорил обо мне?»

Ты (честно): «Нет. Может, не знал, что ты жив. Может, не мог говорить».

Эйрик (кивает, проводит рукой по лицу, выдыхает): «Он всегда был таким. Уходил в себя. А я… я думал, он забыл».

Миюри (тихо): «Он не забыл. Он просто не мог вспоминать. Слишком больно».

Эйрик (смотрит на неё, и в его глазах — что-то тёплое, почти благодарное): «Ты мудрая для волчицы».

Миюри (усмехается): «Ты не первый, кто говорит. Я привыкла».

Эйрик (снимает с шеи тонкую кожаную верёвку. На ней — маленькая медалька. Тёмная, почти чёрная, но в глубине металла мерцают золотые искры, как звёзды в ночном небе): «Это тебе. Не за историю — за то, что ты пришёл».

Ты (берёшь медальку, чувствуешь, как она пульсирует в руке, как живое сердце): «Что это?»

Эйрик (усмехается): «Память. О тех, кто был до нас. Мой отец выковал её для меня, когда я родился. Она хранит аурой того, кто её носит. Но… она странная. Не всем её дано увидеть».

Ты (вертишь медальку в пальцах, чувствуешь, как воздух вокруг неё мерцает — той самой аурой, которую ты заметил ещё на берегу): «Я видел твою ауру. Когда мы подъехали».

Эйрик (удивлённо): «Ты видел?»

Ты (кивает): «Но странно… её никто, кроме меня, не замечает».

Миюри (вглядывается тебе в руку, щурится, трёт глаза): «Дядька, там ничего нет. Просто верёвка и кусок железа».

Коул (тоже смотрит, качает головой): «Я вижу только медальку. Никакой ауры».

Эйрик (внимательно смотрит на тебя, потом на медальку, потом опять на тебя): «Ты — хранитель связей. Может, поэтому. Медалька хранит память. А ты — тот, кто умеет её видеть. Не глазами — сердцем».

Ты (чувствуешь, как медалька нагревается в руке, как она начинает светиться — сначала слабо, потом ярче, но только для тебя): «Что это значит?»

Эйрик (пожимает плечами): «Что ты — особенный. Даже среди божеств».

Миюри (недоверчиво): «Дядька, ты что, светишься?!»

Ты (смотришь на свои руки — они обычные. Но медалька в них — да, горит, переливается золотом и серебром): «Это не я. Это она. Она показывает мне тех, кого нужно помнить. Кого могли забыть».

Коул (тихо): «Может, это неслучайно. Что ты нашёл её именно сейчас, перед новым именем».

Эйрик (встаёт, подходит к повозке, гладит Снежка по морде): «Я отдаю её тебе. Не просто так. Вы идёте к тому, чьё имя почти погасло. Медалька поможет. Она покажет дорогу».

Ты (прячешь медальку в сумку, рядом с книгой, и чувствуешь, как они отзываются друг другу — тепло, спокойно, по-родственному): «Эйрик… спасибо».

Эйрик (улыбается — впервые за этот разговор, открыто, светло): «Это ты спасибо. За отца. За память. За то, что не даёшь исчезать тем, кто ещё может жить».

Вы стоите у повозки. Эйрик не провожает — он смотрит вам вслед с берега. Медалька на его шее больше не светится — он отдал её тебе, и аура вокруг него исчезла. Или стала обычной — как у любого человека, который много видел и много потерял.

Миюри (оборачивается, машет рукой): «Приезжай в гости! К маме! Она тебе яблоки вернёт!»

Эйрик (смеётся — первый раз за день): «Передай Холо, что я не держу зла!»

Коул (правит повозкой): «Куда теперь?»

Ты (открываешь книгу, смотришь на тусклое имя — оно почти серебряное, но ещё живо): «Туда. К тому, кто почти угас».

Повозка трогается. Река остаётся позади. Эйрик стоит на берегу, пока вы не скрываетесь за поворотом.

Миюри (тихо, тебе): «Дядька, а эта медалька… она правда светится?»

Ты (кладёшь руку на сумку, чувствуешь тепло, пульсацию, связь): «Правда. Но только для меня».

Миюри (вздыхает): «Вот всегда так. Самое интересное — только божествам».

Ты (усмехаешься): «Зато тебе — яблоки. И флейта. И Коул».

Миюри (краснеет, хвост поджимается): «Дядька!»

Коул (кашляет, правит повозкой): «Я вообще ни при чём».

Ты (смотришь на дорогу, на запад, где ждёт новое имя): «Ещё как при чём».

Том 2 глава 3

Вы едете уже второй день. Дорога становится всё уже, холмы — всё круче. Медалька в сумке пульсирует ровно, но иногда, когда вы приближаетесь к развилке, начинает биться быстрее. Ты следуешь за ней, не открывая карты.

Миюри (жуёт лепёшку, свесив ноги с повозки): «Дядька, а этот забытый — он кто? Человек? Божество?»

Ты (правишь повозкой, одной рукой придерживая сумку): «Не знаю. Имя почти погасло, я не могу его прочитать».

Коул (смотрит вперёд, щурится от солнца): «Может, его уже никто не помнит».

Ты (качает головой): «Книга помнит. Значит, есть надежда».

На дороге появляется фигура. Человек. Сидит на камне у обочины, прислонившись к посоху. Одежда потрёпанная, лицо усталое. Он просто сидит и смотрит на вас.

Миюри (хватает тебя за рукав): «Дядька, там кто-то».

Ты (останавливаешь повозку, сжимаешь сумку, проверяя, теплеет ли медалька — нет, спокойна): «Вижу».

Человек поднимает голову. Глаза — чёрные, как у Альдрика, но без пустоты. В них — усталость и что-то ещё. Боль? Надежда?

Человек (голос хриплый, как будто он долго молчал): «Вы в ту сторону? — он кивает на запад. — Можно с вами? Я пешком, а ноги не те, что раньше».

Миюри (смотрит на тебя, потом на Коула): «А ты кто?»

Человек (усмехается): «Имя? Забыл. Давно. Зовите… попутчиком».

Ты (чувствуешь, как медалька дёрнулась, но быстро успокоилась): «Садись. Место есть».

Человек (кивает, с трудом поднимается, забирается в повозку, садится на мешки): «Спасибо. Добрые люди — редкость».

Коул (трогает повозку, Снежок идёт дальше): «Куда ты идёшь?»

Человек (смотрит на запад, туда же, куда и вы): «Туда, где меня ждут. Или где уже забыли. Не знаю».

Миюри (смотрит на него с подозрением, но хвост успокаивается): «Ты странный, дядька».

Человек (усмехается): «Я знаю».

Вы едете молча. Потом человек начинает говорить — негромко, как будто сам с собой.

Человек: «Я ищу одну женщину. Давно. Столько лет, что забыл счёт. Она была пастушкой. Пасла белых быков. Потом… исчезла. Говорят, ушла в стадо».

Миюри (замирает, смотрит на тебя, потом на него): «Ты… ты знаешь Хельгу?»

Человек (поворачивается к ней, и в его глазах загорается что-то — искра, надежда): «Ты знаешь Хельгу? Она жива?»

Ты (останавливаешь повозку, смотришь на него в упор): «Кто ты?»

Человек (молчит, потом проводит рукой по лицу, стирает пыль, и ты видишь — он старше, чем казалось. Намного): «Меня зовут… когда-то звали… — пауза. — Я её муж. Я ушёл в горы, хотел найти для неё звезду. А когда вернулся — её уже не было. И быков не было. И деревня забыла нас».

Ты (тяжело выдыхаешь): «Эйнар?..»

Человек (смотрит на тебя, и в его глазах — удивление, страх, надежда): «Откуда ты знаешь это имя?»

Вы разворачиваете повозку. Эйнар — теперь ты понимаешь, что это он, хотя он ещё не подтвердил — сидит на мешках, сжимая свой серебряный молот. Миюри молчит, глядя на него. Коул сжимает молоточек, но не вмешивается.

Ты (правишь повозку обратно, на восток, в долину Белых быков): «Ты не знал. Ты не знал, что она жива».

Эйнар (голос срывается): «Я искал её. Всю жизнь. Думал, она ушла в небо, стала звездой. А она… она была здесь. Рядом».

Ты (чувствуешь, как медалька в сумке пульсирует — спокойно, ровно, как будто подтверждает): «Она ждала. Всё это время. И стадо ждало».

Эйнар (закрывает лицо руками, плечи дрожат): «Я должен был вернуться раньше».

Миюри (кладёт руку ему на плечо): «Ты вернулся сейчас. Главное, что ты жив. И она — тоже».

Эйнар (поднимает голову, смотрит на неё, и в его глазах — слёзы): «Ты права, волчица. Спасибо».

Вы едете обратно. Эйнар молчит, смотрит на дорогу. Иногда достаёт из кармана маленький камень — серый, гладкий, как тот, что подарил тебе Торбьорн.

Эйнар (тихо): «Она узнает меня? После стольких лет?»

Ты (уверенно): «Узнает. Ты — её имя. Её память. Она ждала».

Миюри (достаёт флейту, играет ту самую мелодию, что играла Хельга — негромко, почти шёпотом): «Пусть слышит. Что ты идёшь».

Солнце клонится к закату, когда вы въезжаете в долину. Вдали виднеются белые быки. И среди них — женщина. Она сидит на камне, гладит одного из быков.

Эйнар (шепчет, срываясь): «Хельга…»

Он спрыгивает с повозки, не дожидаясь, пока она остановится. Бежит. Спотыкается, падает, встаёт. Бежит дальше.

Хельга поднимает голову, смотрит. И замирает.

Вы остаётесь на холме. Не мешаете.

Миюри (вытирает глаза, хотя никто не плакал): «Дядька, а они… они простят друг друга?»

Ты (правишь повозку в сторону деревни, оставляя их двоих наедине с быками): «Они уже простили. Им просто нужно время».

Коул (шепчет молитву, смотрит на закат): «Время — это то, что у них теперь есть».

Вы ночуете в деревне. Староста уступил вам свой дом — сам ушёл к соседям. Миюри спит на лавке, укрывшись хвостом, Коул сидит у окна, смотрит на звёзды. Ты не спишь — сидишь на крыльце, держишь в руках медальку. Она пульсирует ровно, спокойно, как сердце спящего человека.

Ты (про себя): «Куда теперь?»

Медалька вспыхивает — на секунду, не ярче, чем надо, но ты чувствуешь. Запад. Снова запад.

Из темноты выходит Эйнар. Он не один — Хельга рядом. Держатся за руки, как в первый день.

Эйнар (останавливается перед крыльцом, смотрит на тебя): «Мы пришли поблагодарить».

Ты (встаёшь, кланяться не пробуешь — не тот случай): «Я ничего не делал. Вы сами нашли друг друга».

Хельга (качает головой, улыбается — светло, по-молодому): «Ты привёл его. Ты рассказал ему обо мне. Ты не дал нам исчезнуть поодиночке».

Ты (пожимаешь плечами): «Я просто выполняю свою работу».

Эйнар (усмехается — впервые без горечи): «Ты странный для божества».

Ты (улыбаешься в ответ): «Мне часто такое говорят».

Эйнар протягивает тебе небольшой свёрток. Кожаный, перевязанный бечёвкой.

Эйнар: «Это тебе. Не за нас — за тех, кто ещё ждёт. — Он кивает на сумку с книгой. — Медалька покажет дорогу. А это… это даст силы. Когда будет трудно».

Ты (развязываешь бечёвку, заглядываешь внутрь): Там — маленький коготь. Серебряный, светится изнутри. Похож на волчий, но не волчий. Древний.

Ты: «Что это?»

Хельга (тихо): «Коготь белого быка. Того, который был первым. Он хранит память всех стад. Теперь — и твою».

Ты (зажимаешь коготь в кулаке, чувствуешь тепло, пульс — быков, пастбищ, веков): «Я… я не знаю, что сказать».

Эйнар (хлопает тебя по плечу): «Скажи "спасибо". Этого достаточно».

Ты (убираешь коготь в сумку, рядом с медалькой и книгой): «Спасибо».

Вы собираетесь в дорогу. Снежок выспался, фыркает, бьёт копытом. Миюри проверяет припасы, Коул запрягает.

Миюри (кричит Эйнару и Хельге, которые стоят на крыльце): «Вы приезжайте в Ниёхиру! Мама яблоками угостит!»

Хельга (машет рукой): «Обязательно! Передай Холо привет!»

Эйнар (молчит, но в глазах — тепло).

Ты (поднимаешься на повозку, дёргаешь поводья): «Счастливо оставаться, долина Белых быков».

Эйнар: «Счастливого пути, хранитель».

Повозка трогается. Дорога уходит на запад — туда, где ждёт новое имя. Тусклое, почти серебряное, но ещё живое.

Вы едете молча. Миюри первая нарушает тишину.

Миюри (вертит в руках флейту, не играет): «Дядька, а как думаешь, сколько ещё имён нас ждёт?»

Ты (правишь повозкой, смотришь на дорогу): «Столько, сколько мы успеем».

Коул (сжимает молоточек): «А если не успеем? Если какое-то имя погаснет, пока мы едем?»

Ты (молчит. Потом отвечает честно): «Значит, будем помнить сами. Рассказывать другим. Книга — не последняя надежда. Она — начало».

Миюри (вздыхает): «Ты всегда так говоришь. Как будто мы — единственные, кто может спасти мир».

Ты (усмехается): «Мы не спасаем мир. Мы спасаем память. Иногда это важнее».

Коул (кивает): «Память — это то, что делает нас людьми».

Миюри (смотрит на него, потом на тебя): «И волчицами».

Ты (гладит её по голове, не отвлекаясь от дороги): «И божествами».

К вечеру вы останавливаетесь у ручья. Ты открываешь книгу, смотришь на тусклое имя. Оно почти не светится — серебряное, холодное, как иней.

Ты (проводишь пальцем по странице, чувствуешь дрожь — книга просит поторопиться): «Мы близко. Завтра будем на месте».

Миюри (жуёт лепёшку, смотрит на звёзды): «Как думаешь, кто нас там ждёт?»

Ты (закрываешь книгу, прячешь в сумку): «Тот, кто почти забыл себя. Наша задача — напомнить, кто он. И почему его должны помнить».

Коул (шепчет молитву, сжимая молоточек): «Справимся».

Ты (смотришь на костёр, на них двоих, на звёзды, которые зажигаются одна за другой): «Справимся».

Том 2 Глава 4

Солнце только встаёт, когда вы останавливаетесь у небольшого ручья. Снежок пьёт воду, фыркает, Миюри умывается и ёжится — вода холодная, горная. Коул разводит костёр, ставит греться похлёбку. Ты сидишь на камне, держишь на коленях лист пергамента и макаешь перо в чернильницу.

Миюри (подходит, вытирает лицо подолом): «Дядька, ты чего?»

Ты (не поднимая головы): «Письмо пишу. Холо и Лоуренсу».

Миюри (оживляется, хвост подрагивает): «О, а я добавлю!»

Коул (помешивая похлёбку): «И я. Если можно».

Ты (отодвигаешься на камне, освобождая место): «Садитесь. Пишите по очереди».

Ты начинаешь первым.

«Холо, Лоуренс. Дорогие мои.

Мы живы, здоровы, насколько это возможно для тех, кто гоняется за призраками. Хельгу мы нашли — она пасла белых быков и почти исчезла. Но теперь с ней её муж, Эйнар — тот самый кузнец, который ковал звезду. Они вместе. Быки с ними. Имя её теперь золотое, спокойное.

Едем дальше. К следующему имени. Оно почти погасло — серебряное, холодное. Медалька ведёт на запад. Кого там встретим — не знаем. Но надеемся на лучшее.

Вы там как? Холо, не слишком загоняй Лоуренса по хозяйству. Лоуренс, не слишком потакай Холо в её капризах. Берегите друг друга.

Скоро увидимся. Обнимаю.

Ваш хранитель».

Миюри (выхватывает перо, приписывает внизу, крупными буквами): «Мама, я по ним скучаю! Особенно по тебе! И по пирогам! Коул освоил молитву про быков — теперь читает её каждый вечер. Это умилительно. Привет папе! Целую, твоя Миюри».

Ты (усмехаешься): «Умилительно?»

Миюри (краснеет): «Ну… типа того».

Коул (берёт перо, пишет мелко, аккуратно): «Холо, Лоуренс. Я молюсь за вас каждый день. Хранитель нас бережёт, но и мы его — иногда. Миюри стала играть лучше. Почти не фальшивит. Передавайте привет вашему новому коню. С уважением и верой, Коул».

Миюри (заглядывает через плечо): «Почти не фальшивит?»

Коул (пожимает плечами): «Я не мог сказать "совсем не фальшивит". Это было бы неправдой».

Миюри (тыкает его в бок): «Ты невыносим».

Коул (улыбается краем губ): «Я знаю».

Вы запечатываете письмо сургучом. Ты отдаёшь его проезжему торговцу, который идёт на юг — обещает доставить через неделю.

Торговец (прячет письмо в сумку, подмигивает): «Холо из "Spice and Wolf"? Знаю такую. Она ещё должна мне кружку пива».

Ты (даёшь ему ещё монету): «Передайте, что мы скоро вернёмся. И пиво — пусть ждёт».

Торговец (хохочет, трогает лошадь, уезжает): «Передам!»

Миюри (смотрит вслед, машет рукой): «Передайте маме, что я её люблю!»

Торговец (не оборачиваясь, кричит): «Она знает!»

Вы едете дальше. Дорога сужается, холмы становятся круче, лес — темнее. Медалька в сумке пульсирует чаще — вы близко.

Коул (правит повозкой, смотрит на карту): «Здесь даже деревни не отмечены. Пусто».

Миюри (принюхивается, хвост напряжён): «Здесь кто-то есть. Я чую. Запах… старый. Очень старый».

Ты (кладёт руку на сумку, чувствует, как книга нагревается): «Это оно. Имя. Почти угасло».

Дорога выводит вас на небольшую поляну. В центре — камень. Серый, замшелый, почти сливается с землёй. На камне — сидит фигура.

Миюри (шепотом): «Человек?»

Ты (останавливаешь повозку): «Был когда-то».

Фигура поднимает голову. Лица почти не видно — оно скрыто капюшоном из мха. Но глаза… глаза светятся. Слабо, как угли, которые вот-вот погаснут.

Существо (голос — как шорох сухих листьев): «Вы пришли. Я знал. Книга не обманывает».

Ты (спрыгиваешь с повозки, подходишь ближе, но не касаешься): «Ты… кто ты?»

Существо (снимает капюшон): Под ним — лицо старика. Изумрудные глаза, седые волосы, морщины, как трещины на старой земле.

Существо: «Меня зовут… когда-то звали… — пауза. — Я забыл своё имя. Но я помню, зачем я здесь. Ждать. Тех, кто придёт. Тех, кто вспомнит».

Ты (садишься на траву, жестом приглашая Миюри и Коула сесть рядом): «Мы пришли. Расскажи нам свою историю».

Существо (молчит, потом начинает говорить — медленно, как будто вспоминает забытый язык): «Это будет долго. Вы готовы?»

Ты (киваешь): «Мы никуда не спешим».

Существо сидит на камне, поджав колени, и смотрит на огонь костра — вы развели его прямо на поляне, чтобы согреться и чтобы свет разгонял тьму, которая сгущается вокруг. Его глаза — тусклые, серые — иногда вспыхивают, когда он говорит о прошлом.

Существо (голос — как шорох сухих листьев): «Меня звали Эйрик. Нет, не так. Эйрик — это тот, с медалькой. Другое имя… я забыл. Я был хранителем леса. Не богом — сторожем. Следил, чтобы звери не голодали, чтобы деревья не засыхали, чтобы ручьи не мелели».

Миюри (тихо): «Как — хранителем? Как дядька?»

Существо (качает головой, его пальцы, длинные, почти прозрачные, сжимают мох на камне): «Нет. Он хранит связи. Я хранил землю. Это просто работа. Не благословение. Не проклятие. Просто — работа».

Коул (сжимает молоточек, слушает внимательно): «Что случилось? Почему тебя забыли?»

Существо (закрывает глаза, и ты видишь, как по его щеке течёт слеза — не вода, не свет, что-то другое, почти живое): «Люди перестали приходить в лес. Они вырубили старые деревья, отвели ручьи в трубы, построили дома там, где были поляны. Я пытался напомнить. Шептал ветром, шумел листвой, показывал тропы. Но они не слышали. А потом… потом я перестал слышать себя».

Ты (чувствуешь, как книга в сумке нагревается, пульсирует — сильнее, чем обычно): «Погоди».

Ты достаёшь книгу, открываешь на странице с его именем. Оно почти серебряное — холодное, бледное, едва заметное.

Ты (смотришь на имя, потом на существо, потом снова на имя): «Ты не угас. Ты ещё светишься».

Существо (смотрит на страницу, и его глаза — на секунду — вспыхивают теплом): «Я… я вижу. Слабо. Но вижу».

Книга начинает светиться. Не вся — только страница с именем. Серебро мерцает, переливается, и постепенно — медленно, как рассвет — начинает теплеть. Золотые искры проступают на кончиках букв, разбегаются по строчкам, складываются в новые узоры.

Миюри (шепотом): «Оно оживает!»

Ты (проводишь пальцем по имени, чувствуешь пульс — живой, сильный, настойчивый): «Ты не забыт. Мы тебя помним. Я — помню».

Существо (закрывает лицо руками, его плечи дрожат): «Никто не называл меня по имени… так давно… я думал, никто уже не вспомнит…»

Книга вспыхивает в последний раз — тепла, золотом — и затихает. Имя теперь не серебряное. Оно золотое. Тусклое, не яркое, но живое.

Существо (поднимает голову, смотрит на тебя, и ты видишь — в его глазах появляется осознанность, память, свет): «Меня зовут… меня звали… Эйнар. Нет. — Он зажмуривается, трясёт головой, как после долгого сна. — Эйрик? Тоже нет. Я — Эйрин. Хранитель леса. Я помню».

Ты (закрываешь книгу, прячешь в сумку): «Эйрин. Мы пришли тебя проведать. Ты не один».

Коул (тихо, сжимая молоточек): «Я буду молиться за тебя. Чтобы ты не забывал себя».

Миюри (достаёт флейту, играет ту самую мелодию — северную, тихую, ту, что играла Холо и Хельга): «Пусть лес слышит. Что ты вернулся».

Вы ночуете на поляне. Эйрин сидит у костра, не спит. Смотрит на деревья, на звёзды, прислушивается к ветру.

Ты (подходишь, садишься рядом): «Что теперь?»

Эйрин (усмехается — слабо, как первый луч солнца): «Теперь — жить. Помнить. Ждать тех, кто придёт. Может, они тоже захотят услышать».

Ты (смотришь на небо, на звёзды, которые начинают гаснуть перед рассветом): «Может».

Эйрин (поворачивается к тебе, кладёт руку на сердце): «Ты хранитель. Не только связей. Ты возвращаешь надежду».

Ты (качает головой): «Я просто делаю свою работу».

Эйрин (улыбается — впервые, открыто, по-живому): «Тогда твоя работа — самая важная».

Вы ночуете на лесной поляне. Эйрин ушёл в глубину леса ещё затемно — сказал, что хочет проверить старые тропы, убедиться, что ручьи живы, а звери сыты. Вы не стали его задерживать. Ты проснулся от того, что Миюри трясёт тебя за плечо.

Миюри (с зажатым в руке конвертом): «Дядька, дядька, письмо! Тот торговец вернулся! Сказал, что ответ от мамы!»

Ты (садишься, трёшь лицо, принимает конверт): сургуч цел, печать знаком — волчица с яблоком. Твои пальцы дрожат, когда ты разрываешь конверт.

Коул (подходит, садится рядом, Миюри прижимается плечом к твоему боку): «Читай вслух».

Ты (разворачиваешь пергамент, читаешь, и голос твой становится мягче):

«Хранитель, Миюри, Коул.

Получили ваше письмо. Лоуренс всплакнул — не показывал, но я видела. Я ему яблоко дала, успокоился.

Рады, что вы живы. Рады, что Хельга больше не одна. Белые быки — это хорошая встреча.

У нас — всё тихо. Лоуренс учит нового коня подковывать; конь умный, но упрямый. Я учу Лоуренса печь пироги; он безнадёжен, но старается. Ждём вас. Скучаем. Особенно по вечерам, когда костер трещит, а рядом — пусто.

Миюри, дочка, не запугивай местных жителей хвостом. Коул, сынок, не забывай, что ты священник — молитвы важнее, чем молоток.

А ты, хранитель… ты береги их. И себя. Пиши чаще. Мы здесь — всегда.

P.S. Лоуренс велел передать, что купил новую бочку мёда. Я сказала, что придержу до вашего приезда. Только не задерживайтесь слишком долго.

Ваша Холо».

Миюри (вытирает глаза, хотя никто не плакал): «Мама… и пироги… и мёд…»

Коул (улыбается, прячет письмо в свою сумку рядом с молитвенником): «Она права. Я слишком много думаю о молотке».

Ты (прячет конверт в сумку, рядом с книгой и медалькой): «Поехали. Дорога дальняя».

Эйрин возвращается к полудню. В руках — охапка свежей зелени. Глаза его светятся теплее, чем вчера.

Эйрин (кладёт зелень в повозку): «Это вам. В дорогу. Лес благодарит».

Ты (пожимаешь руку Эйрину, чувствуешь, как между вашими пальцами пробегает искра — тепла, связи, памяти): «Ты теперь будешь себя помнить?»

Эйрин (кивает, в его глазах — уверенность): «Я буду помнить. И лес будет помнить. Спасибо, хранитель».

Миюри (обнимает Эйрина, тот сначала напрягается, потом отвечает): «Не пропадай, старый лес».

Эйрин (усмехается): «Я старый, но не пропащий. Приезжайте ещё».

Ты (забираешься в повозку, дёргаешь поводья): «Приедем. Обещаю».

Вы съезжаете с поляны. Эйрин долго стоит у камня, смотрит вам вслед, пока вы не скрываетесь за деревьями.

Книга открывается сама. Ты замечаешь это, когда останавливаетесь на привал.

Ты (смотришь на страницу, где раньше было пусто): новое имя. Золотое, яркое, как только что зажжённая звезда. «Эйрин». Твоим пальцем написано, медленно проступает на пергаменте.

Миюри (заглядывает через плечо): «Оно теперь золотое! Ты спас ещё одного!»

Ты (закрываешь книгу, гладишь обложку): «Не я. Он сам. Я просто напомнил».

Коул (правит повозкой, смотрит вперёд): «Те, кого мы помним, не исчезают. А те, кто помнит нас — дают силу».

Ты (киваешь, чувствуешь, как медалька в сумке пульсирует — спокойно, ровно, в такт твоему сердцу): «Дальше. К следующему».

Вы едете на запад. Солнце садится, окрашивая небо в багрянец и золото. Миюри играет на флейте — ту самую мелодию, северную, тихую. Коул шепчет молитву, сжимая молоточек.

Миюри (откладывает флейту, смотрит на тебя): «Дядька, а как думаешь, сколько имён может быть всего?»

Ты (правишь повозкой, не глядя на неё): «Столько, сколько живых существ. И тех, кто ушёл, но не забыт».

Коул (тихо): «И тех, кого мы ещё не встретили».

Миюри (вздыхает): «Значит, работы много».

Ты (усмехается): «Работа на всю жизнь».

Миюри (кладёт голову тебе на плечо, хвост обвивает плечо, как тогда, в детстве): «Хорошо, что мы не одни».

Ты (гладишь её по уху, как когда-то Холо гладила Лоуренса): «Хорошо».

Дорога уходит за горизонт. Снежок бодро стучит копытами. Книга в сумке тихо светится — золотым, тёплым, обещающим новые встречи, новые имена, новую память.

Том 2 Глава 5

Было утро, такое тихое, что даже ветер, казалось, боялся пошевелиться. Дорога петляла среди невысоких холмов, поросших серебристой травой, и вела к небольшой впадине, где стояла одинокая хижина. Стены её покосились, крыша провалилась, но из трубы — чудо из чудес — вился тонкий, почти прозрачный дымок.

Ты (натягиваешь поводья, останавливаешь повозку):

«Здесь».

Миюри вытянула шею, принюхалась. Хвост её напрягся, но не от страха — от недоумения.

Миюри: «Пахнет… деревом, старой золой… и одиночеством. Очень старым одиночеством».

Коул (сжимает молоточек, смотрит на хижину):

«Кто здесь может жить?»

Ты (спрыгиваешь на землю, поправляешь сумку с книгой):

«Тот, кого забыли последним».

Вы подходите к двери. Она не заперта.

Внутри было темно и тесно. Пахло сушёными травами и давно не топленной печью. У потухшего очага, на низкой скамье, сидела женщина. Очень старая, согбенная, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта забытых земель. Глаза её были закрыты, но когда вы вошли, она их открыла. Светло-серые, почти прозрачные, они смотрели куда-то сквозь вас и одновременно прямо в душу.

Женщина (голос — как потрескивание углей):

«Вы пришли. Я знала. Чуяла книгу за много вёрст».

Ты (садишься перед ней на корточки, чтобы быть на одном уровне):

«Кто ты?»

Женщина (усмехается, и морщины на её лице собираются в странный, грустный узор):

«Я та, кто зажигала первые очаги. Я учила людей добывать огонь, хранить тепло, варить похлёбку долгими зимами. Меня звали… когда-то звали Веста. Потом люди забыли. Придумали новых богов, новых хранителей. А я осталась здесь. Доживать. Забывать себя».

Миюри тихо ахнула. Коул перекрестился — старым, почти забытым жестом.

Ты (чувствуешь, как книга в сумке нагревается, пульсирует гневом и тоской одновременно):

«Твоё имя почти погасло».

Веста (смотрит на сумку, будто видит сквозь кожу и пергамент):

«Знаю. Но ты пришёл. Значит, ещё не всё потеряно».

Ты (достаёшь книгу, открываешь на странице с её именем):

Оно было почти серым. Холодным, как зола.

Веста (протягивает дрожащую руку, но не касается):

«Коснись. Пожалуйста. Я забыла, как это — когда кто-то прикасается к моему имени».

Ты (кладёшь ладонь на страницу, закрываешь глаза и просто вспоминаешь):

Вспоминаешь, как в детстве, в другой жизни, сидел у костра и слушал, как потрескивают дрова. Как мать пекла хлеб в печи, и дом наполнялся теплом и запахом счастья. Как впервые добыл искру сам — и огонь, живой, благодарный, лизнул сухие ветки.

Книга вспыхнула. Не тьмой — светом. Тёплым, золотистым, как пламя свечи. Имя на странице засветилось — сначала розовым, потом алым, и наконец стало золотым. Не ярким — спокойным, ровным, как утренний огонь в печи, который догорел, но ещё хранит тепло.

Веста (смотрит на страницу, и по её морщинистой щеке течёт слеза):

«Я снова чувствую себя живой».

Ты (закрываешь книгу, прячешь в сумку, чувствуешь, как тепло разливается по груди):

«Ты всегда была живой. Просто тебе нужно было напомнить».

Вы выходите из хижины. Веста осталась на скамье — смотреть на огонь, который она зажгла в ваших сердцах. Миюри вытирает глаза, Коул шепчет благодарственную молитву. Ты садишься на траву, открываешь книгу, листаешь страницы.

Одна за другой. Имена. Золотые. Серебряные. Медные. Но серых — нет. Ты листаешь от корки до корки, потом ещё раз.

Миюри (усаживается рядом, заглядывает через плечо):

«Дядька? Ты чего?»

Ты (закрываешь книгу, медленно поднимаешь голову, смотришь на неё, на Коула, на запад, где садится солнце):

«Имён больше нет».

Коул (подходит ближе):

«Как — нет?»

Ты (проводишь рукой по обложке):

«Почти забытых имён. Тех, что были на грани исчезновения. Я не вижу ни одного тусклого. Они либо спаслись, либо… исчезли навсегда».

Миюри замирает. Коул крестится.

Миюри (тихо):

«Мы всё сделали? Закончили?»

Ты (качаешь головой, смотрит на восток, туда, где идёт дорога в Ниёхиру):

«Мы сделали всё, что могли. А теперь… пора домой».

Вы едете молча. Снежок бодро трусит по знакомой дороге. Миюри не играет на флейте — просто сидит, положив голову тебе на колени. Коул правит повозкой, но его мысли, кажется, далеко.

Коул (не оборачиваясь):

«Как думаешь, нас ждут?»

Ты (гладишь Миюри по уху, смотришь на облака, которые плывут навстречу):

«Ждут. И пироги уже, наверное, остывают».

Миюри (не открывая глаз):

«Я съем холодный. Мне всё равно».

Ты (усмехаешься):

«Волчица. Что с неё взять».

Солнце садится за спиной. Дорога идёт на восток — домой, к тёплым стенам «Spice and Wolf», к Холо и Лоуренсу, к яблокам и пирогам, к тишине, в которой не нужно спасать имена, а можно просто… жить.

Ты (открываешь книгу в последний раз на этом пути, смотришь на золотые имена, которые теперь не гаснут — твоя заслуга, ваша заслуга — и закрываешь):

«Спасибо вам. Всем. За то, что позволили вспомнить».

Книга тихо вздыхает и затихает.

Том 2 Эпилог

Вы въезжаете в Ниёхиру на рассвете. Город просыпается, пахнет хлебом и морем. У крыльца «Spice and Wolf» стоят двое — высокий седой мужчина и женщина с волчьими ушами.

Холо (скрестив руки на груди, но глаза блестят): «Явились, путешественники! А мы уж думали, вы забыли дорогу домой!»

Миюри (спрыгивает с повозки, бежит обниматься, хвост распушился от счастья): «Мама! Мы вернулись!»

Лоуренс (подходит к тебе, хлопает по плечу, молчит, но в глазах — всё: благодарность, радость, облегчение): «С возвращением, хранитель».

Ты (пожимаешь его руку, чувствуешь, что она тёплая, живая): «Я дома».

Книга в сумке тихо светится — в последний раз, на прощание.

И гаснет.

Том 3 Глава 1

Утро в "Spice and Wolf"

Ты просыпаешься не от крика — от тишины. Её так много, что она звенит в ушах, как струна. Солнце уже высоко, сквозь неплотные шторы пробиваются золотые полосы, ложатся на потертый деревянный пол. Внизу, на кухне, кто-то гремит посудой — Холо встала раньше всех и уже возится с тестом.

Ты лежишь, смотришь в потолок, слушаешь собственное дыхание. Нет книги, которая тянет тебя за руку. Нет имён, которые просят о помощи. Только тишина. И запах свежего хлеба.

Ты (про себя): «Странно. Я почти забыл, как это — не спешить».

Ты встаёшь, умываешься холодной водой из кувшина, спускаешься вниз.

Холо стоит у печи, по локоть в муке. На ней фартук Лоуренса — слишком большой, подвязанный сзади узлом. Она напевает что-то древнее, северное, и хвост её покачивается в такт.

Холо (не оборачиваясь): «Явился, соня. Я уж думала, ты решил проспать весь день».

Ты (садишься за стол, наблюдаешь за ней): «Не мог. Запах пирога разбудил».

Холо (усмехается): «Льстец. Пирог ещё в печи. Это хлеб подгорел».

Холо достаёт из печи противень, и ты видишь — хлеб и правда подгорел, но она всё равно выкладывает его на решётку, аккуратно переворачивает.

Холо (тихо): «Лоуренс любит с хрустящей корочкой. Я делаю вид, что это специально».

Ты (встаёшь, берёшь нож, помогаешь разрезать хлеб): «Я никому не скажу».

Холо (смотрит на тебя, и в её золотых глазах — что-то тёплое, почти человеческое): «Знаю. Потому и говорю».

Миюри спускается первой. Волосы растрёпаны, хвост спутан, глаза ещё слипаются. Она садится за стол, пододвигает к себе тарелку с маслом и начинает её с аппетитом, ни на что не глядя.

Миюри (жуя): «Дядька, а почему сегодня так тихо?»

Ты (наливаешь себе чай): «Потому что ты не вопишь. И флейта молчит».

Миюри (возмущённо): «Я никогда не воплю! Я выражаю эмоции голосом!»

Коул (входит, уже одетый, поправляет рясу): «Ты вчера вопила, когда не могла найти свой амулет».

Миюри (отмахивается): «Это был не вопль. Это была паника».

Ты и Коул переглядываетесь. Холо, стоящая у печи, усмехается в спину.

Лоуренс (спускается последним, опираясь на перила — старость даёт о себе знать, но он держится молодцом): «Что за шум? А, это вы. С добрым утром».

Только сейчас, глядя на Лоуренса в домашней рубахе, с заспанным лицом и чашкой чая в руках, ты понимаешь, что такое счастье. Не громкое. Не героическое. Просто — все вместе, за одним столом, и никто никуда не спешит.

После завтрака ты выходишь в сад. Садишься на скамью под старой яблоней, достаёшь книгу. Кладёшь на колени, открываешь.

Имена. Золотые, серебряные, медные. Но тусклых — нет. Ни одного. Книга молчит. Не греется, не пульсирует, не зовёт.

Ты (про себя): «Ты устала?»

Книга не отвечает. Но ты чувствуешь — она не спит. Она ждёт. Когда понадобится — проснётся.

Миюри (выходит из дома, садится рядом, кладёт голову тебе на плечо): «Дядька, а как думаешь, когда мы снова отправимся в путь?»

Ты (закрываешь книгу, гладишь обложку): «Не знаю. Может, нескоро. А может, завтра».

Миюри (вздыхает): «Странно. Всё время хотелось домой. А теперь… я скучаю по дороге».

Ты (треплешь её по уху): «Это нормально. Дорога — тоже дом. Просто другой.»

Вы сидите в общей зале. Лоуренс курит трубку, Холо вяжет носки (никто не знает, кому, но все боятся спросить). Коул читает псалтырь. Миюри рисует — ты видишь, как на пергаменте появляются белые быки, звезда, лесной старик.

Холо (не поднимая головы): «Ты, хранитель, долго ещё будешь сидеть без дела?»

Ты (отпиваешь эль): «А что, есть работа?»

Холо (усмехается): «Работа всегда есть. Можешь дров наколоть. Потолок покрасить. Снежка выгулять. Или — она поднимает глаза, — можем просто сидеть. Молчать. Никуда не бежать».

Ты (смотришь на огонь, на них всех, на книгу, которая лежит на столе, закрытая, спокойная): «Второе. Давай просто сидеть».

Холо (кивает, возвращается к вязанию): «Тогда молчи. И не мешай».

Тишина. Только потрескивают дрова.

И этого — достаточно.

Прошла неделя с тех пор, как вы вернулись. Город встретил вас запахом рыбы и свежего хлеба, крыльцо "Spice and Wolf" – скрипом, которого вы не замечали раньше, а Холо – долгим молчаливым взглядом, после которого она просто сказала: "Мойте руки и садитесь за стол".

С тех пор вы живёте без дороги. Без погони. Без имён, которые зовут. Только быт. Только тишина. Только привыкание к тому, что можно не спешить.

Ты сидишь на крыльце чинишь сбрую Снежка, который стоит рядом и сонно жуёт сено. Внутри дома слышны голоса. Лоуренс ворчит на Коула, который перепутал ящики с бухгалтерией. Холо что-то напевает – кажется, ту самую северную мелодию, которую Миюри теперь играет почти без ошибок.

Миюри выходит из дома, садится рядом, свесив ноги. Хвост её лениво помахивает.

Миюри: «Дядька, а ты скучаешь? По дороге?»

Ты (не поднимая головы): «Иногда. По ночам. Когда костер снится».

Миюри (вздыхает): «Мне тоже. Странно. Дома хорошо, а сердце всё равно куда-то тянет».

Ты (откладывает сбрую, смотрит на неё): «Это нормально. Ты волчица. Волкам нужно движение».

Миюри (усмехается): «А тебе?»

Ты (смотрит на запад, туда, где за горизонтом – новые имена, которые пока не зажглись): «Мне нужно помнить».

Коул теперь часто остаётся в комнате Лоуренса. Помогает с бухгалтерией, чинит старую мебель, перебирает запасы. Лоуренс сначала отнекивался, говорил: "Я сам", но быстро привык – старость даёт о себе знать, руки уже не те.

Коул (сидит за столом, разбирает счета): «Лоуренс, здесь ошибка. Ты поставил цену на мёд вдвое ниже».

Лоуренс (пьёт чай, смотрит в окно): «Это не ошибка. Это скидка для старых клиентов».

Коул (хмурится): «Но ты теряешь прибыль».

Лоуренс (усмехается): «Ты, священник, слишком много думаешь о деньгах. Помолись лучше, чтобы клиенты не разорились».

Коул краснеет, но спорить не решается.

Однако по вечерам, когда дом затихает, он выходит в сад. Садится под яблоней, сжимает молоточек и молится. Ты иногда слышишь его шёпот – не слова, а ритм, что-то древнее, что он принёс из своего прошлого, из семинарии, из дороги.

Ты (однажды садишься рядом): «Ты не спрашивал, зачем тебе молоток».

Коул (не открывая глаз): «Я знаю. Чтобы помнить. Что даже священник может защищать».

Ты (молчишь, потом тихо): «Ты защищаешь. Не оружием – верой».

Коул (открывает глаза, смотрит на тебя): «А ты? Ты защищаешь памятью».

Ты (встаёт, хлопает его по плечу): «Наверное. Спи. Завтра рано вставать».

Коул (кивает, прячет молоточек под рясу): «Спокойной ночи».

Миюри теперь играет каждый день. Утром – на крыльце, днём – в саду, вечером – у камина. Холо иногда подпевает, и тогда получается странный дуэт – волчий, северный, немного грустный.

Однажды вечером Миюри откладывает флейту, смотрит на огонь.

Миюри: «Мама, а ты жалеешь? Что осталась здесь? Не ушла в стаю?»

Холо (вяжет носки, не поднимая головы): «Ни разу».

Миюри (тихо): «А как ты поняла, что это – правильное место?»

Холо (откладывает вязание, смотрит на неё, потом на Лоуренса, который задремал в кресле): «Поняла, когда перестала хотеть уходить».

Миюри (молчит, потом кивает): «Кажется, я понимаю».

Холо (возвращается к вязанию): «Тогда не задавай глупых вопросов».

Ты помогаешь Лоуренсу. Чинишь забор, красишь ставни, ходишь на рынок за продуктами. Иногда берёшь книгу и уходишь на берег моря. Сидишь, смотришь на воду, думаешь о богине рек. Она не приходит. Ты и не ждёшь.

Но однажды, когда ты сидишь на камне, в сумке что-то теплеет.

Ты открываешь книгу. Одно из имён – самое дальнее, почти на границе пергамента – начинает мерцать. Не золотом – серебром, холодным, тревожным.

Ты (про себя): «Пока не время».

Ты закрываешь книгу. Прячешь в сумку. Возвращаешься домой.

За ужином никто ничего не замечает. Ты улыбаешься, шутишь, съедаешь две порции пирога. Но когда все расходятся по комнатам, Миюри задерживается в коридоре.

Миюри (тихо): «Что-то случилось?»

Ты (качаешь головой): «Пока нет».

Миюри (смотрит на сумку, на книгу): «А когда будет – скажешь?»

Ты (кивает): «Скажу».

Миюри (вздыхает, идёт в свою комнату): «Спокойной ночи, дядька».

Ты (стоишь в коридоре, слушаешь, как скрипят доски, как дышит дом): «Спокойной ночи».

Ты идёшь к себе. Садишься на кровать, открываешь книгу. Серебряное имя всё ещё мерцает – но тихо, не настойчиво. Как напоминание. Как вопрос.

Ты (шепотом): «Погоди. Ещё немного».

Книга вздыхает – или тебе кажется – и затихает.

Ты ложишься, накрываешься одеялом, смотришь в потолок.

Завтра – новый день. Снова завтрак, снова дела, снова тишина.

А послезавтра – может быть, дорога.

Но не сегодня.

Сегодня – дом.

Обычный день в «Spice and Wolf»

День выдался на диво спокойным. С утра Лоуренс уехал на рынок — менять старую упряжь на новую, Холо пообещала присмотреть за купальней, но сама ушла в сад, якобы собирать травы, а на самом деле греться на солнышке. Миюри взялась учить Коула новой мелодии — получалось у обоих так себе, но они не сдавались.

Ты сидел на крыльце, чинил старый хомут и слушал, как ветер шумит в кронах яблонь. Хорошо. Спокойно. Почти как в той, другой жизни, когда ты ещё не был божеством, а просто человеком, который не знал, что такое вечность.

Коул (высовывается из двери, взъерошенный, но довольный): «Миюри говорит, что я безнадёжен. Она права, но я стараюсь».

Ты (не поднимая головы): «Старайся дальше. У тебя неплохо получается… для священника».

Внутри дома кто-то кашлянул. Не Миюри. Не Холо. Чужой.

Ты поднимаешь голову. У калитки стоял мужчина. Простой, неприметный: серая рубаха, потертые штаны, на плече — тощий мешок. Ничего особенного. Но было в нем что-то, от чего Снежок, жующий сено за сараем, тревожно забил копытом.

Незнакомец (голос — как утренний туман, мягкий, но плотный): «Доброго дня. У вас тут говорят, купальня лучшая в городе».

Ты (встаёшь, хомут кладёшь на перила, смотришь внимательно): «Говорят. Заходи».

Миюри уже стояла в дверях. Её хвост напрягся, уши прижались — странная реакция даже для волчицы.

Миюри (тихо, почти беззвучно): «Дядька… он не человек».

Ты (чувствуешь, как медалька в сумке нагревается, пульсирует тревожно): «Я знаю».

В этот же миг из сада появилась Холо. Неспешно, с корзиной трав, но глаза её сузились, а волчий слух, должно быть, уловил то, что вы слышали только сердцем.

Холо (прищурившись): «Давненько таких гостей не было. Ты кто?»

Незнакомец (улыбнулся — странной улыбкой, в которой не было ни тепла, ни холода): «Меня зовут Нар. Я… путешественник. Ищу покоя. И может быть — ответа».

Холо качнула головой, и вы поняли: разговор будет не при гостях. Нар вошёл в купальню, но вместо парной Холо привела его в малую гостиную — ту, где стоял дубовый стол, на стенах висели старые карты, а в камине ещё теплились угли.

Миюри и Коул остались за дверью, но ты знал: они слушают.

Ты (садишься напротив, Холо рядом — по бокам, как стражи): «Нар — это не настоящее имя».

Нар (пожал плечами, уселся на лавку, вытянул ноги): «Настоящее никто не помнит. Даже я. Нар звали меня в этом городе, когда я заходил последний раз. Лет сто назад».

Холо (усмехнулась, но в глазах — настороженность): «Сто лет? Что ж, долго же ты не заходил».

Нар (глянул на неё): «Не любил я ваши края. Слишком… тепло. А теперь — тоска. Захотелось тепла».

Ты (чувствуешь, как книга за спиной дышит — книга всегда с тобой, в сумке, через плечо, она не спит): «Ты божество. Какое?»

Нар (склонил голову, глядя на тебя с любопытством): «А ты — хранитель. Я слышал о тебе. Шёпот в горах. Тени в лесах. Ты спасаешь имена. Помогаешь забытым. А я — забытый. Уже почти никто».

Он говорил просто, без пафоса. И от этого становилось не по себе.

Нар не отводил взгляда.

Нар (тихо): «Когда-то я помогал рыбакам. Успокаивал море, нагонял ветер в паруса, отводил шторм от берега. Меня звали… как звали — не важно. Остался только Нар — коротко, как вздох. А потом люди перестали выходить в море. Переселились в горы. Корабли сгнили. И я… усох».

Холо (подалась вперёд, в её глазах мелькнуло что-то — не жалость, но понимание): «Ты усох, но не умер».

Нар (усмехнулся): «Я не знал, что так можно — просто высыхать. Но однажды я услышал шёпот: есть хранитель, который возвращает имена. И я пришёл».

Ты (чувствуешь, как медалька на груди теплеет — не сильно, но ровно): «Ты хочешь, чтобы я вернул тебе имя? Чтобы книга приняла тебя?»

Нар (молчал. Долго. Потом помотал головой): «Нет. Я хочу понять, — он поднял глаза, и только сейчас ты увидел — они были серебряными, как луна на воде, — почему я ещё жив. Если меня никто не помнит, если я никому не нужен, почему я не исчез?»

Вопрос повис в воздухе, тёплый, как пар из купальни.

Холо (переглянулась с тобой). В её взгляде читалось: «Отвечай осторожно».

Ты (помолчал, потом сказал правду): «Ты сам себя помнишь. Этого достаточно, чтобы не исчезнуть. Пока ты жив — есть надежда. А надежда… она не требует чужих молитв».

Нар (замер): «Ты думаешь?»

Ты (киваешь): «Знаю. Я был человеком, который умер. И стал божеством, потому что меня помнила та, кому я был дорог. Но когда её не стало… я не исчез. Потому что научился помнить себя сам».

Нар (сжал пальцы на коленях, потемневшие, как корни старого дерева): «Значит, я сам себя держу в этом мире?»

Ты (встал, подошёл к нему — не близко, но руку протянул): «И мы. Не одних себя — друг друга. Это и есть связь. Я — хранитель не имён. Я хранитель связей».

Нар посмотрел на твою ладонь. Потом медленно, осторожно — как будто боялся обжечься — коснулся её.

Медалька на твоей груди вспыхнула — на мгновение, не для всех, но Холо прищурилась, поняла. А Миюри, подглядывавшая в щёлку, ахнула и тут же прикрыла рот ладошкой.

Нар ушёл на закате. Выпил кружку эля, похвалил пирог (Холо поджала губы, но смолчала), поблагодарил за кров.

Миюри (стояла на крыльце, глядя ему вслед): «Он странный. Как ты, дядька. Только грустнее».

Ты (стоял рядом, смотрел, как фигура уходит к морю, растворяется в золотом свете): «Он не грустный. Он ищущий».

Коул (подошёл, встал с другой стороны): «Что он ищет?»

Ты (помолчал, потом улыбнулся): «Как и мы. Себя. И место в этом мире».

Внутри дома Холо возилась с посудой, Лоуренс только что вернулся с рынка и что-то рассказывал ей про новую упряжь. Солнце садилось, окрашивая стены купальни в красный и золотой.

Ты (достал книгу, открыл её на новой странице):

Имени Нара там не было. Но между знакомых букв, на полях, кто-то вывел тонкую, едва заметную нить — не имя, не слово. Знак. Как обещание.

Ты (закрыл книгу, сунул в сумку):

«Значит, ещё не время».

Нар ушёл. Растворился в золотом закате, как будто его и не было. Только лёгкий запах моря — соли, водорослей, далёких штормов — остался висеть в воздухе.

Вы сидите в малой гостиной. Лоуренс вернулся с рынка, сбросил тяжёлую сумку у порога, сел в своё кресло — то, что с высокой спинкой, где он обычно курит трубку и делает вид, что не слушает женских разговоров.

Миюри устроилась на коврике у камина, поджав хвост. Коул — рядом, на табурете, сжимая в руке кружку тёплого молока. Холо прошлась по комнате, остановилась у окна, глядя на тёмную полосу моря на горизонте.

Лоуренс (негромко, раскуривая трубку): «Странный был тип. Что ему было нужно?»

Ты (сидишь на лавке у стены, книга в сумке за спиной): «Понять, почему он ещё жив».

Лоуренс (усмехнулся, выпустил колечко дыма): «Философ. Их в последнее время много развелось».

Холо (не оборачиваясь): «Он не философ. Он — забытое божество. Таких, как он, раньше было много. Сейчас — почти нет».

Коул (тихо): «А раньше — были?»

Холо (повернулась, прислонилась спиной к косяку, скрестила руки на груди): «Были. Боги ручьёв, ветров, старых троп. Те, о ком никто не слагал песен, но без них мир был бы другим. Они не требовали жертв, не строили храмов — просто жили рядом. Помогали. Дышали. А потом люди перестали замечать. И они… усохли».

Миюри (хвост дёрнулся): «Как Нар».

Холо (кивнула): «Как Нар».

Лоуренс (попыхтел трубкой, потом вдруг спросил): «А ты? Ты бы усохла, если бы я… ну, если бы всё сложилось иначе?»

Холо (смотрит на него долго, потом усмехается, но без насмешки): «Я — богиня урожая. Пока растёт пшеница, я буду жить. А пшеница будет расти всегда. Даже если люди перестанут её сеять — она выживет. Как память».

Лоуренс (крякнул, отвёл взгляд): «Ну-ну».

Холо (подошла к нему, положила руку на плечо — жест не нежный, скорее хозяйский): «Ты — моя память. Самая живучая. Так что не боись, старик».

Миюри (фыркнула в кружку, но в глазах — тепло): «Мама, ты у нас романтик».

Холо (метнула в неё взгляд): «Я практик. Романтика — это когда яблоки дарят просто так, без повода».

Ты (чувствуешь, как уголки губ сами собой поднимаются): «Лоуренс, ты слышал? Холо ждёт яблок».

Лоуренс (махнул рукой, но губы его дрогнули в улыбке): «Слышал. Завтра куплю. Целую корзину».

Холо (удовлетворённо кивнула): «То-то».

Коул (после паузы): «А Нар… он ушёл насовсем?»

Ты (качаешь головой): «Не знаю. Может, вернётся. Может, нет».

Миюри (сощурилась): «Он тебе понравился, дядька».

Ты (вздохнул): «Он — напоминание. О том, что даже божества могут быть одинокими».

Холо (села на подлокотник Лоуренсова кресла, закинула ногу на ногу): «Ты — не одинок. У тебя есть мы».

Ты (смотрит на неё — дерзкую, вечную, домашнюю; на Лоуренса — старого, морщинистого, но с живыми, умными глазами; на Миюри — юную, горячую, с хвостом, который вечно лезет не в свои дела; на Коула — серьёзного, верного, который научился молиться не только богам, но и людям): «Знаю. Потому и не усох».

Лоуренс (поднял кружку с элем, которую Холо поставила перед ним незаметно): «За это и выпьем. Чтобы не усыхали».

Миюри (подхватила): «За дядьку! И за маму! И за папу! И за Коула!»

Коул (смущённо): «За всех».

Холо (чокнулась со всеми, усмехнулась): «За нас. Потому что других таких нет».

Ночь.

Вы разошлись по комнатам поздно. Миюри заснула прямо на коврике — Коул отнёс её на руках, не разбудив. Лоуренс, кряхтя, поднялся наверх, Холо за ним. Ты остался один.

Вышел на крыльцо. Ночь стояла тёмная, но звёздная. Где-то вдали шумело море.

Ты (достал книгу, открыл наугад. Страница с именем Нара — нет, на полях всё та же тонкая, светящаяся нить): «Ты ещё вернёшься? Или растворишься в волнах?»

Книга молчала.

Ты (закрыл её, погладил обложку): «Я буду помнить. Даже если ты не вернёшься».

Ветер донёс запах соли. Или это только показалось.

Утро.

Ты проснулся оттого, что книга… пела. Негромко, не словами — вибрацией, будто струна внутри переплёта задрожала и никак не могла успокоиться. Ты сел на кровати, потёр лицо, достал её из сумки.

Страница с именем Нара. Нити стало больше — она тянулась через поле, к краю пергамента, спускалась вниз и… обрывалась.

Ты (провёл пальцем по нити, чувствуя тепло, почти живое): «Ты зовешь? Или прощаешься?»

Книга молчала. Только нить мерцала — серебряная, как луна на воде.

В дверь постучали. Осторожно, костяшками пальцев.

Коул (из-за двери): «Хранитель? Ты встал? Холо сказала, что если ты проспишь завтрак, она скормит твою порцию Снежку».

Ты (вздохнул, убрал книгу в сумку, накинул рубаху): «Скажи, что я уже иду. И что Снежок не любит яичницу».

Миюри уплетала третью порцию каши, параллельно строя планы на день: сначала искупаться в море, потом пойти на рынок, потом закатить бочку с яблоками в подвал — для тренировки.

Холо (наливая тебе чай): «У тебя лицо как у человека, который не спал. Что случилось?»

Ты (сделал глоток, помолчал, потом сказал): «Нить в книге изменилась. Она тянется на северо-запад. Мимо гор, через перевал, к побережью. Я не знаю, что там».

Лоуренс (отложил ложку): «Северное побережье? Там — скалы, ветер и старые маяки. Ничего интересного».

Коул (смотрит на карту, которую ты вытащил из сумки): «Маяки? Может, там кто-то живёт. Смотритель, отшельник… или божество».

Миюри (перестала жевать, хвост напрягся): «Ты думаешь, это Нар?»

Ты (пожал плечами): «Не знаю. Но книга не успокоится, пока мы не проверим».

Холо (вздохнула, отставила чашку): «Опять вы уезжаете. Только вернулись — и снова в дорогу».

Лоуренс (хмыкнул, но в глазах — понимание): «Не ворчи. Они делают важное дело. Без них имена бы гасли».

Холо (метнула в него взгляд, но смолчала. Потом повернулась к тебе): «Когда едете?»

Ты (посмотрел на Миюри, на Коула — оба кивнули): «Завтра на рассвете».

Следующий день.

Весь день прошёл в суете. Миюри упаковывала свои пожитки — флейту, тёплые носки, подарок Торбьорна, и пару яблок про запас. Коул перебирал книги — брал только нужное, остальное оставлял в «Spice and Wolf». Лоуренс проверял повозку, смазывал колёса, менял подковы.

Холо (стояла у крыльца, глядя, как ты прилаживаешь к сумке новый ремень): «Ты уверен, что это не ловушка?»

Ты (не поднимая головы): «Нить не обманывает. Она ведёт туда, где нужна помощь».

Холо (тихо): «Помощь — это хорошо. Иногда помощь бывает опаснее, чем битва».

Ты (выпрямился, посмотрел на неё): «Ты боишься за них. За Миюри. За Коула».

Холо (усмехнулась, но глаза были серьёзными): «И за тебя. Вы — моя стая. А я — волчица. Мы не отпускаем стаю просто так».

Ты (кивнул, ничего не сказал. Слова были не нужны).

Ночь.

Вы сидели у камина. Миюри дремала, положив голову на колени Коулу, её хвост укрывал их обоих как одеяло. Лоуренс о чём-то шептался с Холо на кухне.

Ты (открыл книгу, посмотрел на серебряную нить — она дрожала, как струна на ветру): «Завтра мы выходим. Что нас ждёт — не знаю. Но мы вместе».

Книга (тихо, почти неслышно): «Вместе…»

Ты вздрогнул. Это было слово. Или показалось?

* Эпилог

На рассвете вы выехали. Снежок бодро трусил по дороге, Миюри играла на флейте, Коул смотрел на карту. Холо и Лоуренс стояли на крыльце, провожая вас взглядами.

Повозка скрылась за поворотом. Ветер донёс запах моря — или это только показалось?

Ты (обернулся, посмотрел на дом, на дымок из трубы, на два силуэта, которые всё ещё стояли у крыльца): «Мы вернёмся».

Серебряная нить в книге вспыхнула ярче. И погасла.

Впереди ждала дорога.

Том 3 Глава 2

Утро.

Вы выехали затемно, но рассвет застал вас уже далеко за холмами. Дорога здесь была шире, чем в горах, но пустынна — ни встречных повозок, ни всадников, ни даже пеших. Только ветер, травы и редкие одинокие деревья, склонённые к земле.

Миюри (сидела на мешках, свесив ноги, и грызла яблоко): «Дядька, а ты заметил, что чем дальше от Ниёхиры, тем тише становится? Как будто мир засыпает».

Ты (правил повозкой, всматриваясь в горизонт): «Или ждёт. Не засыпает — ждёт».

Коул (смотрел на карту, поправляя её на ветру): «До северного побережья — три дня, если нигде не задерживаться. А если задерживаться — неделя».

Миюри (оживилась): «А давайте задерживаться? Я хочу посмотреть на маяк!»

Ты (усмехнулся): «Ты хочешь посмотреть на маяк, потому что надеешься найти там клад».

Миюри (возмущённо): «Клады ищут в пещерах! А на маяках — смотрители. И привидения. И старые карты».

Коул (тихо): «Ты просто хочешь приключений».

Миюри (гордо): «Я хочу быть полезной. Приключения — это побочный эффект».

К вечеру вы остановились у небольшого ручья. Вода в нём была холодная, но чистая, как слеза. Снежок пил долго, потом лёг прямо на траву — устал. Миюри развела костёр, Коул достал припасы.

Ты (сидел на камне, смотрел на закат, держал в руке медальку — она была тёплой, пульсировала спокойно, как сердце): «Близко. Я чувствую. Она ведёт».

Миюри (подсела рядом, сунула нос в твоё плечо): «Дядька, а что мы будем делать, когда найдём то, что ищем?»

Ты (пожал плечами): «Поможем. Как всегда».

Миюри (вздохнула): «А если не сможем помочь? Если придётся просто смотреть?»

Ты (обнял её за плечи, прижал к себе): «Тогда будем помнить. Это тоже помощь».

Коул (сидел у костра, сжимая молоточек, и не мешал вам).

На второй день дорога пошла в гору. Холмы становились круче, трава — жёстче, ветер — холоднее. Он нёс с севера запах соли и водорослей — море было близко.

Ты (остановил повозку, сошёл на землю, принюхался): «Слышите?»

Миюри (тоже спрыгнула, прищурилась): «Море. И… гул. Как будто кто-то поёт».

Коул (остался в повозке, сжимая поводья): «Может, это ветер в скалах?»

Ты (покачал головой): «Нет. Это зов. Книга дрожит».

Ты открыл сумку, достал книгу. Серебряная нить на странице Нара горела ярко — теперь она не обрывалась, а вела к краю пергамента, к самому полю, где почти не было имён.

Ты (провёл пальцем по нити, чувствуя, как она теплеет под рукой): «Он там. Ждёт».

К вечеру второго дня вы добрались до перевала. Дорога здесь была заброшена — камни, корни, колея, заросшая травой. Снежок шёл медленно, осторожно; Миюри шла рядом, помогая придерживать повозку.

Коул (шёл спереди, раздвигая кусты): «Здесь никто не ездил годами. Может, десятилетиями».

Ты (оглядывался по сторонам): «Люди забыли эту дорогу. Но книга помнит. Значит, есть зачем идти».

Вы поднялись на самый гребень. Внизу, далеко впереди, блестело море. А на берегу, на высокой скале, стоял старый маяк. Он не горел, но в его окнах мерцал свет — слабый, но живой.

Миюри (выдохнула): «Там кто-то есть».

Ты (достал медальку, она горела серебром, почти ослепительно): «Там — Нар. Или то, что от него осталось».

Вы не стали ждать утра. Спускались в сумерках, освещая путь фонарём, который зажёг Коул. Дорога вилась серпантином, иногда обрываясь в пропасть, иногда ныряя в заросли колючего кустарника. К маяку подошли уже глубокой ночью.

Дверь была приоткрыта. Внутри пахло морем, старым камнем и… ладаном.

Ты (обернулся к Миюри и Коулу): «Ждите здесь. Я пойду один».

Миюри (схватила тебя за рукав): «Дядька, нет!»

Ты (погладил её по руке, убрал пальцы): «Он звал меня. Не вас. Я вернусь».

Ты шагнул за порог.

Внутри было темно, но медалька на твоей груди горела ярко, освещая каменные стены, старую лестницу, уходящую вверх, и фигуру, сидящую у погасшего очага.

Нар (поднял голову, и его серебряные глаза сверкнули в полумраке): «Ты пришёл. Я знал».

Ты (сел напротив него, чувствуя, как книга за спиной греется, почти поёт): «Ты звал. Я пришёл».

Нар (устало улыбнулся): «Я не звал. Я надеялся».

Ты (протянул руку, не касаясь): «Надежда — это тоже зов. Просто тихий».

Снаружи. Холодный ветер с моря.

Дверь за тобой закрылась. Миюри осталась стоять на пороге, прижав уши, хвост поджат — ветер с моря был холодным, но она не двигалась. Коул подошёл ближе, встал рядом, сжимая в руке молоточек. Снежок, уставший после долгой дороги, стоял понурив голову, но тоже не спал.

Миюри (тихо, почти не разжимая губ): «Долго он там?»

Коул (качнул головой): «Не знаю. Но он вернётся».

Миюри (вздохнула, обхватила себя руками за плечи, её хвост обвил талию — так она делала, когда боялась или мёрзла): «А если нет? Если Нар злой? Если он заберёт дядьку, как те тени в Гнезде?»

Коул (сжал молоточек сильнее, но голос его был спокоен): «Тогда мы войдём и заберём его. Ты умеешь кусаться».

Миюри (усмехнулась краем губ, но шмыгнула носом): «Я не кусаюсь. Я защищаю своих».

Они замолчали. Слышно было, как где-то внизу, под обрывом, бились о скалы волны. И как внутри маяка, за старой дверью, иногда что-то звенело — тихо, не страшно, почти как струна.

Внутри. Ты и Нар.

Ты сидел на корточках у погасшего очага, руки не грели — внутри было холодно, несмотря на то, что стены маяка держали тепло, накопленное днём. Нар напротив, на старом ящике, смотрел на тебя серебряными глазами, не мигая.

Нар (тихо, как волна за стеной): «Зачем ты пришёл? Я не звал. Я только надеялся».

Ты (чувствуешь, как книга в сумке шевелится, будто дышит): «Надежда — это тоже зов. Я пришёл посмотреть, нужна ли тебе помощь».

Нар (усмехнулся, но без злости): «Я не знаю. Я забыл, как это — принять помощь. Люди, которым я помогал, не умели её давать. Они просто… платили. Рыбой. Молитвами. Обещаниями. А потом уходили. А я оставался здесь».

Ты (киваешь, вспоминая богиню воды, вспоминая Альдрика, вспоминая всех, кто ждал и боялся): «Я знаю, каково это. Ждать, когда никто не приходит. Я тоже ждал. Но потом я понял — иногда нужно не ждать, а идти самому».

Нар (смотрит на тебя долго, потом переводит взгляд на окно, на звёзды): «Я думал об этом. Думал уйти. В море. Стать водой, ветром, пеной на гребнях волн. Но я боялся».

Ты (тихо): «Чего?»

Нар (голос его дрогнул там, где не должно было дрожать): «Что меня никто не вспомнит. Что я исчезну, как камень, упавший в воду. И никто не скажет «спасибо». Никто не вспомнит моего имени. А я сам его забыл... совсем. Остался только Нар. И этого мало».

Ты почувствовал тепло — не медальки, не камня, а самой книги. Она будто проснулась, потянулась, и... сама открылась на странице, где ещё не было имени. Чистое поле. И серебряная нить, которая привела тебя сюда.

Ты (достаёшь книгу, кладёшь на колени, смотришь на пустую страницу): «Книга помнит не только имена. Она помнит тех, кто ищет себя. Кто готов вспомнить».

Нар (смотрит на книгу, и в его глазах мелькает что-то — страх? надежда?): «Ты можешь... вернуть мне имя?»

Ты (качаешь головой): «Не я. Ты сам. Я помогу».

Нар (зажмурился, сжал пальцы в кулаки, потом медленно разжал): «Меня звали... когда-то звали... там, на берегу... я был ветром... нет... не ветром. Течением. Меня звали Течением. Но люди говорили — Текен. Коротко, как удар весла... Текен...»

Серебряная нить на странице вздрогнула и начала загораться — не ослепительно, но ровно. Словно кто-то зажёг свечу в тёмной комнате.

Ты (кладёшь руку на книгу, чувствуешь, как имя проступает на пергаменте — буква за буквой, слово за словом): «Текен. Ты — помогал рыбакам. Ты успокаивал море. Ты — божество течений. Живое. Пока живут волны».

Нар... Текен (открыл глаза, и они светились — серебром и золотом одновременно): «Я... я слышу. Своё имя. Я звучу. Как колокол на маяке».

Снаружи. Миюри и Коул.

Миюри (вздрогнула): «Ты слышал?»

Коул (насторожился): «Что?»

Миюри (прижала ухо к двери, хвост распушился): «Я слышала имя. Кто-то назвал имя. Громко, как будто кричал в пустоту».

Коул (подошёл, тоже прислушался, но разобрал только шум ветра): «Может, тебе показалось?»

Миюри (отступила, выпрямилась, в её глазах — уверенность и покой): «Нет. Это дядька. Он сделал это. Он помог».

Она улыбнулась и вдруг, впервые за весь вечер, села на камень, положила хвост на колени и закрыла глаза.

Миюри: «Теперь можно ждать спокойно. Он скоро выйдет».

Ты вышел из маяка, когда звёзды уже начали гаснуть. На пороге — бледный, немного уставший, но с книгой в руке, на которой светилось новое имя.

Миюри (вскочила, подбежала, вцепилась в твой рукав): «Дядька! Ты как? Живой? Целый? Ничего не откусили?»

Ты (усмехнулся, погладил её по голове): «Целый. Живой. Ничего не откусили. Имя вернул».

Коул (подошёл, заглянул в книгу, увидел Текена): «Он... он теперь будет жить. Пока есть море. Пока кто-то помнит».

Ты (кивнул, спрятал книгу в сумку): «Он решил остаться здесь. На маяке. Ждать корабли. Даже если корабли не приходят — он будет светить. Хотя бы для себя».

Миюри (посмотрела на маяк, в окнах которого теперь действительно загорелся слабый, но ровный свет): «А мы? Мы поедем домой?»

Ты (обернулся, посмотрел на дорогу, на восток, где где-то далеко остались Холо, Лоуренс, яблоневый сад и тихие вечера у камина): «Поедем. Но сначала — позавтракаем. Снежок устал, да и ты... ты, кажется, не спала всю ночь».

Миюри (вздрогнула): «Я спала! Я... я просто глаза закрыла. На минуту».

Коул (вздохнул): «Ты храпела. Минут сорок».

Миюри: «Не храпела! Я дышала в ритме моря!»

Ты (направился к повозке, чувствуя, как книга за спиной успокаивается, как медалька греет грудь, а в душе разливается странное, давно забытое чувство — покой): «Волчица. Священник. Божество. И одна дорога домой».

Они сели в повозку. Снежок бодро зацокал копытами по камням. На востоке занимался рассвет.

Дорога домой.

Через несколько дней. Ниёхира.

Холо стояла у крыльца, сложив руки на груди. Лоуренс вышел с трубкой, прищурился, увидев повозку на дальней дороге.

Лоуренс (с облегчением): «Едут».

Холо (не улыбнулась, но глаза её блестели): «Я же говорила — вернутся. И не одни. У них теперь новое имя».

Лоуренс (выдохнул клуб дыма): «Ты и это чувствуешь?»

Холо (повернулась к нему, и в её взгляде была такая древняя, такая спокойная мудрость, что Лоуренс, старый торговец, почувствовал себя мальчишкой): «Я чувствую связи. Они стали крепче».

Повозка подъехала к крыльцу.

Миюри спрыгнула первой, бросилась на шею матери. Коул, смущаясь, поздоровался с Лоуренсом. Ты подошёл последним, с книгой в руке, открытой на странице с именем "Текен".

Лоуренс (глянул в книгу, потом на тебя): «С возвращением, хранитель».

Ты (убрал книгу, посмотрел на желтеющие яблони, на дымок из трубы, на Холо, которая обнимала дочь и делала вид, что не плачет): «Я дома».

Книга закрылась. Имена светились — золотые, серебряные, медные. Ни одного гаснущего. Ни одного забытого.

Божество связей вернулся домой.

Том 3 Глава 3

Утро. Купальня.

В «Spice and Wolf» утро начиналось не с петухов — с пара. Густой, горячий, он клубился над деревянными чанами, оседал на стенах, стекал по потолку каплями. Пахло дубом, мятой и чем-то ещё — может быть, древностью, въевшейся в доски за многие годы.

Первыми всегда приходили женщины — старухи из соседних домов, которые любили посплетничать и погреть кости после бессонных ночей. Они сидели в углу на низких скамьях, мочалки в руках, голоса приглушённые — не хотели, чтобы мужчины слышали.

Холо (разливала настой из трав по деревянным ковшам, ловко обходя босыми ногами скользкие доски): «Кому ещё? Линда, тебе добавить?»

Линда (старуха с острым, как клюв, носом): «Добавь, дочка. У меня вчера поясницу скрутило — хоть на погост ложись».

Холо (налила, протянула ковш): «Вот, настой из зверобоя. Лоуренс говорит, помогает. Хотя он и в бога верит, и в травы, и в удачу».

Линда (усмехнулась беззубым ртом): «Ваш Лоуренс — мужик правильный. Всё знает. И про цены, и про баб».

Холо (фыркнула, но без злости): «Про баб он ничего не знает. Иначе не женился бы на мне».

Все засмеялись — тихо, в бороду, в полотенце.

Вторая смена. Мужская половина.

Мужчины обычно приходили после обеда — поправить здоровье, обсудить цены на рынке, а заодно и новости из столицы. Лоуренс сидел в углу, прислонившись спиной к нагретой стене, и смотрел, как парень из соседней лавки, помогавший с ремонтом, отжимает мокрую рубаху.

Лоуренс (негромко, но с хрипотцой): «Ты, Эрик, не усердствуй. Жена скажет — пальцы не те, опять её гребень сломаешь».

Эрик (покраснел, вытирая лицо): «Так она сама мне, дядька Лоуренс, этот гребень и дала. Починить».

Лоуренс (усмехнулся): «Ага. А ты и рад. Молодые, дураки. Всё-то вы делаете ради улыбки женской».

Коул (сидел чуть поодаль, на низкой скамейке, сжимая в руке кружку с травяным чаем): «А разве плохо — делать что-то ради улыбки?»

Лоуренс (помолчал, потом вздохнул): «Плохо, когда ради улыбки забываешь про себя. Но вы, священник, этого не поймёте. У вас там — Бог, молитвы, душа».

Коул (пожал плечами): «У нас там — тоже люди. И тоже иногда хочется... делать что-то просто так. Без молитвы».

Ты (до этого молчал, сидел в тени, глядя, как пар танцует над водой): «Это и есть молитва. У каждого она своя».

Эрик (не понял, но покладисто кивнул): «Ну, если вы так говорите...»

* Миюри)

Миюри обычно мылась в последнюю очередь. Не потому, что стеснялась — а потому, что любила, когда в купальне никого нет. Тогда она могла плескаться в своё удовольствие, гонять по воде хвостом и даже напевать свои северные мелодии без свидетелей.

Но сегодня свидетель нашёлся.

Коул зашёл, когда Миюри уже вылезала из купальни, закутанная в большое льняное полотенце. Хвост её торчал сзади, мокрый, жалкий, похожий на мышиного короля.

Коул (замер на пороге, потом быстро отвернулся): «Прости. Я думал, тут никого».

Миюри (фыркнула, но не рассердилась): «Ага, ага. Специально подгадал, да? Чтобы подсмотреть?»

Коул (поперхнулся воздухом, кашлянул): «Я... я бы никогда...»

Миюри (расхохоталась, подошла, ткнула его пальцем в спину): «Да шучу я, шучу. Священники с нашей породы в баню не ходят подглядывать. Потому что боятся, что мы их по голове полотенцем огреем».

Коул (выдохнул, всё ещё не поворачиваясь): «Ты и без полотенца опасна».

Миюри (вдруг стала серьёзной): «Потому и опасна, что без полотенца?»

Коул (помолчал, потом ответил тихо): «Потому что ты — волчица. А я — человек. Иногда я забываю, где кончаюсь я и начинаешься ты».

Миюри (обошла его, заглянула в глаза — снизу вверх, хитро, но с какой-то странной, незнакомой прежде теплотой): «А может, не надо забывать? Может, надо помнить? Что мы — вместе. И никуда от этого не денемся».

Коул (не нашёлся, что ответить). Только кивнул — раз, другой, потом наклонился, поцеловал её в макушку — быстро, будто украл, — и вышел.

Миюри (осталась стоять посреди пустой купальни, прижав полотенце к груди, хвост её медленно, задумчиво покачивался): «Вот вам и священник...»

К вечеру купальня пустела. Только близкие задерживались — попить чаю в малой гостиной, поговорить о том, о сём, о вечном.

Холо разливала отвар по кружкам. Лоуренс курил трубку в кресле. Миюри сидела на коврике у камина, сушила хвост. Коул читал книгу — ту, старую, псалтырь, которую возил с собой с самой семинарии.

Ты (сидел у окна, смотрел на закат, держал в руках медальку — она сегодня была спокойна, почти холодна): «Знаете, я думаю, что самое главное — это не спасённые имена, не книга, не связи даже. Это вот так — сидеть, молчать, знать, что все живы и все рядом».

Холо (не глядя на него): «Ты становишься сентиментальным, хранитель».

Ты (усмехнулся): «Я всегда был сентиментальным. Просто раньше мне некогда было это показывать».

Лоуренс (выдохнул клуб дыма): «Ничего, мы привыкнем».

Миюри (подвинулась ближе к огню, хвост её уютно обвил колени): «Дядька, а завтра что делаем?»

Ты (подумал, потом ответил): «Завтра — топим купальню, кормим Снежка, пишем письмо Эдвину. А послезавтра — видно будет».

Коул (закрыл книгу, зевнул): «Послезавтра — тоже топим купальню. И молимся. И едим. И живём».

Холо (подняла кружку, чокнулась с невидимым собеседником): «За жизнь. За хвосты. За яблоки. За всех нас».

Ты (поднял свою кружку, и в свете камина медалька на твоей груди сверкнула серебром — на миг, не дольше): «За всех нас».

Утро. Гости на пороге.

В «Spice and Wolf» редко бывало тихо по утрам — Холо вставала затемно, Лоуренс кряхтел, спускаясь по лестнице, Миюри ворочалась во сне. Но сегодня к обычному шуму прибавилось что-то ещё. Кто-то кашлянул за дверью. Твёрдо, требовательно, как человек, который привык, чтобы его слушали.

Ты (отложил в сторону сбрую, которую чинил на крыльце, поднялся, пошёл открывать).

На пороге стоял парень. Лет двадцати, загорелый до черноты, в куртке, пропахшей дорогой и лошадиным потом. В руках — туго перевязанный свёрток.

Парень (выдохнул с облегчением): «Вы — хранитель? Мне велели передать вам. Из самого… ну, из тех мест. Где старые камни и ветер воет».

Ты (взял свёрток, повертел в руках — сургучная печать была цела, но незнакома): «Кто велел?»

Парень (пожал плечами): «Старик какой-то. Сказал, что вы поймёте. И что ждёт весточки».

Парень ушёл так же быстро, как появился. Ты вернулся на крыльцо, разорвал верёвку, развернул пергамент.

Миюри (уже стояла рядом, заглядывая через плечо, хвост подрагивал от любопытства): «Кто? Что? Откуда?»

Ты (прочитал первые строчки, и уголки губ дрогнули в улыбке): «От Эдвина».

Письмо.

«Хранитель, Миюри, Коул, а также всё семейство "Spice and Wolf" — с поклоном вам.

Получил ваше письмо. Лежало на моём столе три дня — я был в отъезде, искал новый свиток в старых руинах. Но как вернулся — сразу прочитал. Смеялся. Особенно там, где Миюри пишет про Коула и его молитвы быкам.

У меня новости. Через город прошли странные люди. Называют себя "ищущими память". Говорят, что слышали о книге. И о том, что кто-то возвращает забытые имена. Они не опасны, но болтливы. Теперь о вас знают даже в тех краях, куда я не решался заходить из-за плохих дорог.

Не знаю, хорошо это или плохо. Но если кто-то захочет найти вас — они найдут. В сундуке, под старыми картами, я оставил кое-что. Для вас. Возьмите. Не знаю, зачем вам это, но книга не просто так указала на эту вещь. Я её перевёл. "То, что связывает". Сам не понял, но вам, божеству связей, виднее.

Берегите себя. Холо, Лоуренс — кланяюсь вам низко. Миюри — учись играть, у тебя талант. Коул — молись не только о себе, но и о тех, кто забыл, как это делается.

Ваш Эдвин. Старый, мудрый, живой».

К письму был привязан небольшой кожаный мешочек. Ты развязал тесёмку, вытряхнул содержимое на ладонь.

Миюри (выдохнула, хвост распушился): «Что это?»

На твоей ладони лежал маленький ключ. Старый, бронзовый, с выгравированными на головке рунами. Незнакомыми, но почему-то родными.

Ты (сжал ключ в кулаке, чувствуя, как он пульсирует — тихо, мерно, как второе сердце): «"То, что связывает". Значит, откроет что-то. Когда придёт время».

День.

В купальне к полудню было людно — налетели проезжие торговцы, промокшие под дождём, замёрзшие, голодные. Холо командовала служанками, Лоуренс разливал пиво и эль. Ты помогал с дровами — заносил охапку за охапкой, топил печи, следил, чтобы вода была горячей.

Среди торговцев затесался один — молчаливый, с густой седой бородой и глазами, которые смотрели не на собеседника, а сквозь. Он не раздевался. Сидел в углу в своей одежде и пил чай маленькими глотками.

Миюри (принюхалась, подошла к тебе, потянула за рукав): «Дядька, это он. Один из забытых. Я чую».

Ты (подошёл к незнакомцу, сел напротив): «Здравствуй. Ты к нам в баню или по делу?»

Человек (поднял глаза — серые, как утренний туман, но живые): «По делу. Меня зовут... когда-то звали Ярл. Я был хранителем библиотеки на юге. Той, что сгорела сто лет назад. Я знал, что вы здесь. И пришёл».

Коул (подошёл, встал за твоей спиной): «Зачем?»

Ярл (отставил кружку, положил руки на стол — большие, с кривыми пальцами, привыкшими держать перо и переворачивать страницы): «Книга, которую вы носите, — не единственная. Есть и другие. Одна из них — у меня. Я берегу её, но она гаснет. Имена умирают, даже если они записаны. Я хочу, чтобы вы её приняли. В вашу книгу. Тогда они будут жить».

Ты (почесал затылок — привычка, оставшаяся с человеческих времён): «Ты предлагаешь нам перенести имена из одной книги в другую? Я не знаю, как это делается».

Ярл (усмехнулся, и впервые в его глазах мелькнуло что-то живое): «А я знаю. Я хранил их сто лет. Пора передать».

Вечер.

К вечеру утомлённые торговцы разошлись по комнатам. Ярл остался в малой гостиной, листая свою книгу — старую, в кожаном переплёте, на обложке которой едва угадывалась звёздная карта.

Ты (сел за стол, взял перо, чернила, новый лист пергамента): «Напишем Эдвину. Пусть знает, что у нас гости».

Миюри (устроилась рядом, глядя, как ты выводишь буквы): «Дядька, напиши, что Ярл — страшный? Нет, добрый. Нет, таинственный. Нет, умный».

Ты (не отрываясь от письма): «Я напишу, что он принёс нам новую книгу. И что мы, возможно, научимся спасать ещё больше имён».

Коул (сидел у камина, сжимая молоточек): «Напиши Эдвину, что Миюри научилась печь пироги».

Миюри (возмущённо): «Я не научилась! Я... я экспериментировала с мукой!»

Коул (улыбнулся уголком губ): «Эксперимент провалился. И я это запомню на всю жизнь».

Ты (дописал письмо, свернул, запечатал сургучом — на этот раз печатью "Spice and Wolf", Холо дала на время): «Эдвин будет доволен. Он любит новости».

Ночь.

Ты не спал. Сидел на крыльце, сжимая в руке бронзовый ключ. Луна светила ярко, почти как днём. Старые яблони бросали на землю крупные, рваные тени.

Дверь скрипнула. Вышел Ярл, сел рядом.

Ярл (тихо): «Ты думаешь, что этот ключ откроет что-то физическое. А он откроет нечто другое. Старую связь. Ту, что была разорвана».

Ты (смотрел на ключ, на руны, которые тускло светились в лунном свете): «Ты знаешь, куда идти?»

Ярл (кивнул): «Знаю. Туда, где я когда-то был хранителем. В руины библиотеки. Там, в подземелье, есть дверь. Я не смог её открыть. Может, ты — сможешь».

Ты (спрятал ключ на грудь, рядом с медалькой): «Пойдём вместе?»

Ярл (помолчал, потом ответил): «Пойду. Я закончил здесь. Пора искать то, что потерял. Имена. Книги. Себя».

Утро.

Ты встал затемно, но Холо была уже на ногах — сидела у камина в большой гостиной, прихлёбывала травяной чай и смотрела на огонь. Лоуренс возился на кухне — что-то резал, гремел ножами.

Ты (села напротив Холо): «Ты не спишь?»

Холо (не поднимая глаз): «Я знала, что вы уедете. Чуяла ещё вчера, как Ярл переступил порог. От него пахнет дорогой и пылью веков».

Ты (вздохнул): «Мы едем на юг. В старую библиотеку. Там дверь, которую я должен открыть».

Лоуренс (вышел из кухни, вытирая руки о фартук — смешное зрелище, но ты не улыбнулся): «Вы только вернулись. Я не против странствий, но вы же не железные. Устать можно».

Ты (покачал головой): «Это не я решаю. Книга зовёт».

Холо (отставила кружку, посмотрела на тебя — долго, изучающе): «Ты – плохой божество. Ты слишком много берёшь на себя. Но мы не держим. Поезжайте. Только… возвращайтесь».

Лоуренс (положил руку на плечо тебе, сжал крепко, по-мужски): «Мы будем ждать. Купальню не закроем — кому-то надо подавать пиво и поддавать пару».

Ты (кивнул, чувствуя, как к горлу подкатывает ком — слова застревают, не нужно их говорить, и так всё понятно): «Спасибо».

Сборы Миюри и Коула.

Миюри носилась по комнате, как ураган — у нее всегда так: вещи летели в разные стороны, нужное терялось, ненужное распихивалось по углам. Хвост распушился, уши напряжены — она нервничала, но старалась не показывать

Коул (сидел на краю кровати, аккуратно складывая в свою сумку книги, молитвенник и запасные носки): «Ты бы не торопилась. Мы не завтра уезжаем, а послезавтра».

Миюри (высунулась из-под кровати, раскрасневшаяся, злая): «Я собираюсь не так, как ты! Мне нужно всё проверить, понюхать, потрогать! А ты сидишь и молишься!»

Коул (не повышая голоса, спокойно): «Я не молюсь. Я думаю».

Миюри (вылезла, села на пол рядом с ним, положила голову ему на колени, хвост успокоился, обвил его ногу): «О чём?»

Коул (погладил её по волосам, не отнимая руки): «О том, что мы едем в место, где никто не был сто лет. О том, что может быть опасно. О том, что… я рад, что мы вместе».

Миюри (закрыла глаза, вздохнула): «Ты слишком хороший для священника».

Коул (улыбнулся уголком губ): «А ты слишком добрая для волчицы».

Миюри (фыркнула, но не убрала голову): «Мы друг друга стоим».

Ярл не собирал вещи — у него ничего не было, кроме старой книги, которую он передал тебе на хранение, и поношенной одежды. Он сидел на лавке в малой гостиной и смотрел в окно, на восток.

Ты (сел рядом, протянул ему кружку травяного чая): «Ты не боишься? Возвращаться туда, где всё сгорело?»

Ярл (сделал глоток, поморщился — вкус ему не понравился, но он не отказался): «Я боялся сто лет. Теперь — пора перестать».

Ты (помолчал, потом спросил): «Что мы там найдём? Кроме двери?»

Ярл (повернулся к тебе, и в его глазах — серых, как пепел — мелькнуло что-то живое, почти горячее): «Память. О тех, кого я не смог спасти. Может, они ещё живы. В книге. В стенах. В воздухе».

Ты (кивнул, не спрашивая больше): «Тогда поедем. Вместе».

Последний вечер в Ниёхире.

Вы сидели в большой гостиной — все вместе: Холо с вязанием в руках, Лоуренс с трубкой, Миюри на коврике, прижавшись к Коулу, ты у окна, Ярл в тени у камина.

Холо (не поднимая головы): «Вы будете писать. Каждую неделю. Я не шучу».

Миюри (вяло, потому что сон накатывал): «Мама, мы будем. Обещаю».

Холо (метнула в неё взгляд — острый, как волчий клык): «Ты у меня не обещай. Ты делай».

Лоуренс (затянулся, выпустил колечко дыма в потолок): «Пусть они едут. Дело у них важное. А мы… мы подождём. Не впервой».

Ты (посмотрел на книгу, которая лежала на столе, закрытая, но светящаяся, и ключ на груди, и медальку, которая пульсировала в такт сердцу): «Мы вернёмся. С новыми именами. С новыми историями. Я обещаю».

Холо (отложила вязание, посмотрела на тебя в упор — там, в золотых глазах, была такая древняя, такая спокойная мудрость, что ты невольно опустил взгляд): «Я помню твои обещания. Ты их держишь».

Ярл (негромко, из угла): «Я тоже буду держать. Обещаю, что приведу их обратно. Или… не вернусь сам».

Наступила тишина. Только часы тикали на стене, да ветер шумел в старых яблонях.

Утро отъезда.

Вы выехали на рассвете. Снежок бодро трусил по дороге, Миюри играла на флейте — ту самую, северную, которую когда-то играла Холо у костра. Коул смотрел на карту, прокладывая маршрут. Ярл сидел в глубине повозки, положив руки на колени, и молчал.

Ты (обернулся, посмотрел на Ниёхиру, на дымок из трубы "Spice and Wolf", на два силуэта у крыльца — один высокий, другой чуть пониже, с хвостом, который лениво покачивался): «Мы вернёмся. Скоро».

Холо (крикнула вслед, перекрывая ветер): «Я вас жду! И пирог оставлю!»

Лоуренс (молча махнул рукой — не прощально, а так, по-свойски, мол, "давайте, давайте, чего стоите").

Повозка скрылась за поворотом. Впереди — юг, руины библиотеки, дверь, которую нужно открыть, и имена, которые ждут, когда их спасут.

Том 3 Глава 4

Дорога к югу.

Вы ехали пять дней. Дорога петляла среди невысоких холмов, поросших жёсткой травой, а потом резко ушла вниз, к равнине. Воздух стал суше, горячее. Пыль клубилась под копытами Снежка, оседала на одежде, на книге, на лице.

Миюри (сидела на мешках, обмахиваясь флейтой): «Дядька, здесь даже пахнет по-другому. Горелым камнем. И чем-то старым. Как в Гнезде».

Ты (правил повозкой, всматриваясь в горизонт): «Близко. Я чувствую».

Коул (смотрел на карту, которую набросал Ярл): «Ещё полдня. Если не сбиться с дороги. Но дороги, кажется, почти нет».

Ярл (сидел в глубине повозки, сжимая в руке свою старую книгу, и молчал. Молчал так, что это молчание давило громче крика).

Вы въехали в низину, где воздух стал плотным, как перед грозой. Снежок занервничал — зафыркал, забил копытом. Пришлось спешиться.

Ты (сошёл на землю, погладил Снежка по морде, взял под уздцы): «Мы здесь».

На невысоком холме перед ними возвышались руины. Некогда величественное здание, сложенное из тёмного камня, теперь напоминало скелет — колонны без крыш, арки, уходящие в пустоту, груды щебня, поросшие мхом. Кое-где ещё угадывались стены, но они были изломаны, будто кто-то огромный ударил по ним кулаком и разметал в стороны.

Миюри (выдохнула, хвост прижала к ногам): «Здесь страшно».

Коул (сжал молоточек, но голос его был спокоен): «Здесь — боль. Старая, застарелая. То, что тлеет под пеплом».

Ярл (сошёл с повозки, ступил на землю, замер, закрыл глаза): «Я слышу их. Шёпот. Они здесь. Внутри».

Вы вошли через то, что когда-то было главным входом. Мраморные ступени расколоты, на них — следы копоти. Внутри — сумрак, пахло сыростью и гарью. Кое-где на стенах ещё угадывались фрески: люди с книгами, звёздные карты, письмена на незнакомом языке.

Ты (чиркнул кремнём, зажёг факел): «Библиотека. Самая большая на юге. Лоуренс рассказывал о ней».

Ярл (шёл впереди, ведя за собой, не оглядываясь): «Здесь было три этажа. И подвал. В подвале — хранилище. Там я и нашёл книгу. Там — дверь».

Миюри (шла за тобой, держась за край твоей сумки): «А пожар? Как он начался?»

Ярл (помолчал, потом ответил глухо): «Я сам его устроил. Когда понял, что не могу спасти имена. Лучше сжечь, чем отдать врагам».

Коул (тихо): «Врагам?»

Ярл (остановился, повернулся к ним — в его глазах горело что-то нечеловеческое, древнее): «Тени. Те, что охотятся за памятью. Это был их подарок — та книга. Они хотели забрать все имена, стереть их навсегда. Я не дал».

Подвал встретил их холодом. Воздух здесь не двигался, будто время застыло в камне. Стены: гулкие, сырые, с выбоинами от ударов. У дальней стены – она. Дверь.

Не деревянная, не каменная – металлическая, старая, бронзовая, с выгравированными символами теми же, что и на ключе. Они не тусклые, светятся изнутри, живым, неровным огнём.

Ты (подошёл, протянул руку, но не коснулся. Дверь казалась живой – пульсировала, как зверь в спячке): «Она закрыта. На ключ».

Ярл (кивнул): «Тот, что у тебя. Он подойдёт».

Миюри (подошла ближе, принюхалась): «За ней… кто-то есть. Я слышу дыхание».

Коул (сжал молоточек, встал рядом с ней, готовый защищать): «Живое?»

Миюри (покачала головой): «Не знаю. Не живое. Не мёртвое. Что-то другое».

Ты (достал ключ, сжал в кулаке, чувствуя, как книга за спиной нагревается, как медалька на груди пульсирует в такт сердечным ударам): «Открой».

Ключ сам потянулся к замочной скважине — Ты едва успел поднести руку. Щелчок. Громкий, как выстрел. И тишина.

Дверь не открылась. Но её створки дрогнули.

Ярл (глухо): «Не всё так просто. Нужно слово. Имя. То, что она помнит».

Ты (замер, чувствуя, как книга сама раскрывается на нужной странице): «Я знаю. Я слышу его».

Внутри за дверью кто-то прошептал. Старым, усталым голосом. «Я ждала. Долго. Сто лет. Ты пришёл».

Миюри (хвост распушился, уши прижала — страх, но она не отступила): «Дядька, кто там?»

Ты (протянул руку, положил на холодный металл): «Хранительница. Та, кто сгорела вместе с библиотекой. Она — дверь. И она ждала, чтобы её вспомнили».

Ключ не поворачивался. Он светился, нагревался, но замок не поддавался.

Ярл (тихо, почти неслышно): «Имя. Назови её имя. Она его забыла».

Ты закрыл глаза. Книга сама шептала — страницы переворачивались, слова складывались в строки. Нина. Хранительница южной библиотеки. Та, кто не дала теням уничтожить последние имена.

Ты (прошептал, прижавшись губами к холодной бронзе): «Нина. Я помню тебя. Ты не сгорела. Ты стала дверью. Чтобы никто не прошёл. Но теперь — откройся. Мы пришли не красть. Мы пришли сохранить».

Ключ повернулся. Сам. Со скрежетом, с болью, как старый сустав, который не разгибался сто лет. Дверь дрогнула и начала открываться.

Миюри (схватила Коула за руку — тот сжал её пальцы в ответ): «Смотри».

За дверью был свет. Не огонь. Не солнце. Тёплый, золотистый, как свечи в храме.

Ярл (сделал шаг вперёд — его книгу потянуло внутрь, страницы сами переворачивались): «Имена. Они здесь. Живые».

Ты (шагнул вслед за ним, чувствуя, как книга за спиной поёт — тихо, радостно, как ребёнок, который нашёл то, что искал): «Мы вернём их. Всех».

Внутри.

Вы вошли в зал, которого не было на планах. Круглый, высокий, с колоннами, уходящими в темноту. В центре — алтарь. На алтаре — имена. Высеченные на камне, светящиеся, как звёзды.

Нина (голос звучал отовсюду, но никого не было видно): «Вы пришли спасти нас. Мы — те, кто сгорел. Но мы — не умерли. Пока есть тот, кто помнит».

Ты (подошёл к алтарю, положил руку на холодный камень, чувствуя, как имена текут сквозь пальцы, как песок сквозь пальцы): «Я буду помнить. Книга примет вас. Всех».

Книга открылась. Страницы заполнялись именами — золотыми, серебряными, медными. Ни одного тусклого. Ни одного мёртвого.

Ярл (посмотрел на тебя, и в его глазах блестели слёзы, но он не плакал, он улыбался): «Я свободен».

Миюри (обняла Коула, уткнулась носом в плечо от счастья, усталости и облегчения): «Мы сделали это».

Ты (закрыл книгу, спрятал на грудь, чувствуя, как она успокаивается, как затихает её внутренняя дрожь): «Да. Теперь — домой».

Дорога к Ниёхире.

Вы ехали медленно. Не потому, что Снежок устал — он, наоборот, бодро трусил по знакомой дороге, словно домой торопился. Просто вам не хотелось спешить. Миюри играла на флейте северную мелодию — ту самую, которую когда-то играла Холо у костра, а Коул подпевал, тихо и чуть фальшиво, но это было так по-домашнему, что ты не мог удержать улыбки.

Ярл сидел в повозке, положив руки на колени, и смотрел на горизонт. Впервые за долгое время его лицо было спокойным — не каменным, не замкнутым, а просто умиротворённым.

Ярл (тихо, но так, что все услышали): «Я не знал, что можно так легко. Просто ехать. И не бояться».

Миюри (отложила флейту, повернулась к нему): «А ты раньше боялся?»

Ярл (подумал, потом кивнул): «Всегда. Сто лет. Боялся забыть. Боялся, что меня забудут. Теперь — нет».

Ты (правил повозкой, не оборачиваясь, но чувствовал, как слова отдают теплом в груди): «Страх не уходит. Он просто становится меньше. Когда есть те, кто рядом».

Коул (тихо): «Аминь».

Ниёхира встретила их привычным шумом — торговцы выкрикивали товар, дети гоняли кошек, старухи сплетничали у колодца. Но сейчас даже это казалось музыкой. Домом. Жизнью.

Снежок, почуяв знакомую улицу, прибавил шагу. Холо уже стояла на крыльце, подперев рукой щёку и притворяясь, что ей всё равно. Лоуренс вышел следом, опираясь на новую трость — старую он сломал, когда чинил забор.

Холо (не стала дожидаться, пока подъедут, пошла навстречу сама, быстро, волчьей походкой): «Явились. А мы уж думали, вы опять вляпались в какие-нибудь руины, откуда не вылезти».

Миюри (спрыгнула с повозки, бросилась на шею матери): «Мама! Мы так по тебе скучали!»

Холо (отстранила дочь, но руку с её плеча не убрала): «Яблоки в погребе. Пирог в печи. Расскажете за ужином. Сначала — мыться. Вы воняете, как бродячие псы».

Коул (улыбнулся, помог Лоуренсу принять поводья Снежка): «Здравствуй, Лоуренс».

Лоуренс (хлопнул его по плечу): «Здравствуй, священник. Живы, целы — и ладно».

Ты (слез с повозки, подошёл к Холо, хотел что-то сказать, но она приложила палец к его губам): «Потом. Иди мойся».

Ты (вздохнул, подчинился).

Вечер у камина.

За ужином Ярл сидел в углу и почти не ел. Только пил чай маленькими глотками и слушал. Лоуренс разливал эль по кружкам, Холо не задавала вопросов — ждала, когда вы сами начнёте.

Миюри (рассказывала, быстро, перескакивая с одного на другое: про библиотеку, про дверь, про Нину, про имена): «А потом дядька сказал имя, и ключ повернулся, и дверь открылась! Там был целый зал, и камни светились, и имена текли, как вода!»

Холо (спокойно, пока Миюри переводила дыхание): «Ты вовремя замолчала. А то я бы подумала, что ты сама стала дверью».

Ты (откашлялся): «Нина — хранительница той библиотеки. Она сгорела вместе с ней. Но не умерла. Стала дверью. Ждала сто лет».

Лоуренс (помолчал, потом поднял кружку): «За тех, кто ждёт. И за тех, кто возвращается».

Все чокнулись. Даже Ярл, смущаясь, поднял свою кружку с чаем.

Тихая жизнь.

Дни потянулись медленные, тёплые, почти прозрачные. Ты помогал Лоуренсу по хозяйству — чинил забор, красил ставни, поправлял черепицу на крыше купальни. Миюри и Холо ездили на рынок, спорили, покупали яблоки и даже один раз привезли поросёнка — Холо решила, что пора завести свинарник. Лоуренс долго вздыхал, но перечить не стал.

Ярл остался в "Spice and Wolf". Он сидел в малой гостиной, переписывал имена из старой книги в новую, ту самую, что ты носил с собой. Работал медленно, осторожно, будто боялся что-то повредить.

Ярл (однажды, когда ты зашёл проведать): «Я никогда не думал, что буду делать это вот так. Спокойно. Без страха. С надеждой».

Ты (сел рядом, посмотрел на страницы, наполненные именами): «Это и есть главное. Не спешить. Не бояться. Жить».

Ярл (кивнул, вернулся к работе).

Миюри и Коул — их время.

Миюри теперь часто пропадала в саду. Садилась в тени старой яблони и играла на флейте. Коул сидел рядом, читал свои псалтыри, но ты замечал — он не читал. Он слушал.

И однажды Миюри отложила флейту, посмотрела на него в упор и сказала:

Миюри: «Коул, а ты когда-нибудь женишься?»

Коул (поперхнулся воздухом, закашлялся): «Я... я священник... мы... не очень...»

Миюри (усмехнулась, хвост её довольно покачивался): «А я не священник. И хвост у меня есть. И яблоки я люблю. И спорить я умею. И ты мне нравишься. Очень».

Коул (покраснел до корней волос — даже уши, кажется, стали красными): «Ты... ты говоришь... что?»

Миюри (наклонилась, поцеловала его в щёку — быстро, как коготь, царапнула и отстранилась): «Что я тебя люблю. Ты слепой, что ли?»

Коул (молчал долго. Потом взял её за руку, сжал пальцы, выдохнул): «Я не слепой. Я просто... боялся».

Миюри (прижалась щекой к его плечу, хвост уютно обвил их обоих): «Не бойся. Я никуда не уйду».

Ночь.

Ты сидел на крыльце, смотрел на звёзды. Рядом, положив голову тебе на колени, дремал Снежок. Внутри дома горел свет, слышались голоса — Холо ругалась с Лоуренсом из-за поросёнка, Миюри хохотала, Ярл перебирал страницы, Коул пел что-то древнее, псалмы, которые выучил ещё в семинарии.

Медалька на твоей груди была спокойна. Книга — тоже.

Ты (прошептал в темноту, туда, где, может быть, богиня воды, а может, просто ветер): «Я дома. Мы дома. Спасибо».

Никто не ответил. Но тебе показалось — или звёзды стали чуточку ярче.

Том 3 Глава 5

Миюри и Коул. Флейта, яблоки и один...

Миюри никогда не умела ждать. Это качество досталось ей от матери, но Холо хотя бы умела притворяться, что ей всё равно. Миюри — нет. Если она чего-то хотела, она шла и брала. Или кусала. Или, в случае с Коулом, садилась рядом и смотрела так, что избежать разговора было невозможно.

Это случилось тёплым вечером в саду. Старая яблоня, та самая, которую Лоуренс посадил в год, когда открылась купальня, склоняла ветви почти к земле. Яблоки ещё не созрели, но уже пахли — кисло, терпко, будто предвкушением.

Миюри сидела на траве, прислонившись спиной к шершавому стволу. Флейта лежала рядом — она играла уже час, и даже соседи перестали стучать по стенам. Коул сидел напротив, поджав колени, и смотрел на неё поверх своей книги. Не читал. Смотрел.

Миюри (отложила флейту, потянулась всем телом, хвост вытянулся): «Что ты на меня уставился? Я в муке?»

Коул (закрыл книгу, положил на траву): «Ты никогда в муке. Ты в яблоках».

Миюри (фыркнула, но довольно): «Это мамины духи. Она говорит, что яблочный запах привлекает хороших людей».

Коул (усмехнулся уголком губ): «Я здесь. Значит, работает».

Миюри (прищурилась, пододвинулась ближе, хвост замер — напрягся, будто готовился к прыжку): «Ты давно мне нравишься, Коул. С тех пор, как мы уехали из Ниёхиры в первый раз. Ты тогда на коленях молился, а я думала — вот дурак. Но хороший. Мой».

Коул (сглотнул, кадык дёрнулся): «Ты не можешь так говорить. Ты... ты волчица, а я...»

Миюри (перебила, не грубо, но твёрдо): «Ты священник. Я помню. Но ты ещё и человек. И я тебя выбрала. Не боги. Не судьба. Я».

Коул (отвёл взгляд, на яблоню, на закат, куда угодно, только не на неё): «А если я не смогу? Если я... не умею любить? Не так, как надо?»

Миюри (подвинулась ещё ближе, взяла его за руку, пальцы холодные, но она сжала их крепко, по-волчьи, намертво): «А я и не прошу "как надо". Я прошу — будь рядом. Молись, если тебе легче. Спи, когда устанешь. Ешь мои пироги, даже если они горят».

Коул (тихо): «Они всегда горят».

Миюри (усмехнулась, но глаза её были серьёзны): «Значит, будешь помнить меня по запаху гари».

Она не стала ждать ответа. Наклонилась, поцеловала его в губы — быстро, будто украла, и отстранилась. Хвост её дрожал, как осиновый лист.

Коул (замер, потом медленно поднял руку, коснулся её щеки, убрал выбившуюся прядь): «Ты... ты пахнешь яблоками. И дымом. И дорогой».

Миюри (выдохнула, прижалась лбом к его лбу): «Это я. Вся. Чистая. Никакой магии. Только я».

Коул (закрыл глаза, выдохнул — тоже, давно, наверное, копил этот выдох внутри): «Аминь».

Они сидели так до темноты. Флейта молчала. Книга осталась лежать на траве. Ветки яблони касались их плеч, будто благословляли.

А в доме Холо, приоткрыв окно, улыбнулась и шепнула Лоуренсу: «Яблоки созрели. Можно собирать».

Лоуренс (не поднимая головы от газеты): «Какие яблоки? Ещё август».

Холо (прищурилась): «Мои созрели. Самые сладкие».

Лоуренс вздохнул, отложил газету и пошёл ставить чайник. Спорить с волчицей было бесполезно. А иногда — даже приятно.

Холо и Лоуренс. Старость, которая пахнет яблоками...

Лоуренс старел. Это было заметно по его рукам, когда он забивал гвозди — они уже не слушались, дрожали. По утрам он кряхтел, спускаясь по лестнице, и Холо, которая шла впереди, не оборачивалась, но замедляла шаг. Старость не приходит одна — она приходит медленно, обживаясь, как старый пёс, который выбирает место у печи и не хочет уходить.

Но Холо не жаловалась. Она видела его молодым, она видела его седым, она видела его спящим в повозке, когда они только начинали свой путь, и видела теперь — в кресле у камина, с трубкой в зубах и кошкой на коленях.

Лоуренс (закрыл глаза, прислушиваясь к треску дров): «Холо, ты помнишь, как мы торговали в Пасслоу? Ты тогда прятала хвост под плащом и строила из себя невинную девицу».

Холо (сидела на подлокотнике, одной рукой перебирала его седые волосы): «Я и была невинной девицей. Просто с хвостом».

Лоуренс (усмехнулся, не открывая глаз): «И с жадностью до яблок».

Холо (фыркнула, но пальцы её не остановились, гладили, гладили, перебирали пряди): «Я не жадная. Я предусмотрительная».

Лоуренс (открыл глаза, посмотрел на неё — снизу вверх, как тогда, в повозке, когда она впервые улыбнулась ему по-настоящему): «Ты — лучшая сделка в моей жизни. Никакая торговля не принесла столько прибыли».

Холо (наклонилась, поцеловала его в лоб — нежно, по-волчьи, покусывая кожу): «Ты ещё не умер, старик. Прибыль ещё капает».

Лоуренс (кашлянул, но улыбнулся): «Капает. Спасибо тебе».

Они замолчали. Камин играл бликами на стенах, кошка перевернулась на другой бок, требуя почёсывания. Где-то наверху Миюри возилась с флейтой, Коул читал молитву, а ты, божество связей, сидел на крыльце и смотрел на звёзды.

И было тихо. Тихо так, что слышно было, как падают яблоки в саду — одно, другое, третье. Земля принимала их мягко, не больно.

Лоуренс (через некоторое время): «Холо, а ты не жалеешь? Что не выбрала кого-то из своих? Бессмертного?»

Холо (помолчала, потом ответила спокойно, без пафоса, как само собой разумеющееся): «Я выбрала тебя. И жалеть об этом — всё равно что жалеть о том, что осень сменяется зимой. Глупо».

Лоуренс (вздохнул, прикрыл глаза): «Тогда я умру спокойно».

Холо (положила руку ему на сердце, чувствуя, как оно бьётся — ровно, надёжно): «Ты не умрёшь. Ты будешь жить во мне. В Миюри. В книге, которую они хранят. В каждом яблоке, которое упадёт этой осенью».

Лоуренс (тихо): «Звучит хорошо».

Холо (не убрала руку, смотрела на огонь, на тени, на бесконечность, которая умещалась в одной маленькой гостиной): «Потому что это правда».

Снаружи кто-то засмеялся — Миюри, кажется, щекотала Коула. Холо улыбнулась краем губ.

Всё было правильно.

Том 3 Глава 6 (То чего боялась Хола)

Последний закат...

Смерть не стучалась в дверь. Она вошла тихо, как старый друг, которому не нужно объяснять, зачем он пришёл.

Лоуренс умирал неделю. Эту неделю в "Spice and Wolf" почти не топили печи, не варили пиво, не звали гостей. Купальня молчала. Даже ветер, казалось, затих, облетая дом стороной.

Лоуренс лежал в своей комнате — той, что с окном на сад, где когда-то он посадил яблоню. Холо сидела рядом. Не плакала. Не говорила. Просто держала его за руку и смотрела, как за окном желтеют листья.

Ты пришёл на третий день. Миюри встретила тебя в коридоре — заплаканная, с красными глазами, хвост поджат, уши прижаты. Она молча ткнулась лбом тебе в плечо. Ты обнял её, не говоря ни слова.

Миюри (голос срывался, как фальшивая нота): «Дядька, он не ест. И не пьёт. Только смотрит на маму. И улыбается. Всё время улыбается. Это... это страшнее, чем если бы он плакал».

Ты (погладил её по голове, чувствуя, как медалька на груди холодеет): «Он не боится. Он прощается».

Вы вошли в комнату. Лоуренс лежал на подушках — бледный, почти прозрачный, но глаза его были ясными, живыми. Он посмотрел на тебя, потом на Миюри, потом на Коула, который стоял в дверях, сжимая молоточек.

Лоуренс (тихо, с паузами между словами): «Все здесь. Хорошо. Я боялся, что не успею попрощаться».

Холо (не отпуская его руки, голос сухой, как осенний лист): «Ты никуда не спешишь. Мы подождём».

Лоуренс (усмехнулся, кашлянул): «Ты всегда ждала. Спасибо тебе».

Он перевёл взгляд на Миюри.

Лоуренс: «Дочка. Ты... ты вылитая мать. Только добрее. Не теряй это».

Миюри (упала на колени у кровати, прижалась щекой к его руке, всхлипывая, но стараясь сдерживаться): «Папа... не уходи. Пожалуйста...»

Лоуренс (погладил её по волосам слабой, дрожащей рукой): «Я не уйду. Я буду в книге. В твоей памяти. В яблоках, которые ты будешь печь. Я везде. Просто меня не будет видно».

Он посмотрел на Коула.

Лоуренс: «Священник. Ты присмотришь за ними? За моими женщинами?»

Коул (подошёл, опустился на колени рядом с Миюри, голос его дрожал, но он держался): «Обещаю. Перед Богом. Перед тобой. Перед всеми».

Лоуренс (кивнул, потом повернулся к тебе): «Хранитель. Мы не часто говорили по душам. Ты был... опорой. Спасибо за всё».

Ты (сел на край кровати, взял его другую руку, холодную, почти неживую, но ещё тёплую внутри): «Ты сделал больше, чем знаешь. Ты научил нас, что даже связь между смертным и бессмертным может быть вечной. Не во времени — в памяти».

Лоуренс (улыбнулся — в последний раз, открыто, по-молодому): «Хорошо. Теперь я спокоен».

Последний вздох.

Он снова посмотрел на Холо. Долго. Так, будто хотел запомнить каждую морщинку на её лице, каждый блик в её золотых глазах.

Лоуренс (шепотом): «Ты самая красивая. Всегда была. Прости, что я не умел говорить слов...»

Холо (наклонилась, поцеловала его в губы — нежно, как в первый раз, когда он купил ей яблоки на ярмарке): «Ты умел. Просто словами. А я понимала сердцем».

Лоуренс (выдохнул, закрыл глаза): «Холо... яблоки... обещай, что будешь...»

Он не договорил. Рука в её руке обмякла, стала тяжёлой.

Тишина.

Громче всего были слышны всхлипы Миюри, которая зарылась лицом в складки одеяла. Коул, закусив губу, молился — беззвучно, одними губами. Ты сидел, сжимая медальку, и смотрел, как Холо гладит лицо Лоуренса — лоб, щёки, седые виски.

Холо (еле слышно, как ветер в яблонях: «Прощай, торговец. Ты был лучшей сделкой в моей жизни».

По её щеке скатилась слеза. Одна. Холо не плакала больше никогда.

После.

Похороны были тихими. Ниёхира пришла почти целиком — кто-то знал Лоуренса как торговца, кто-то как хозяина лучшей купальни, кто-то просто как доброго старика, который любил сидеть на крыльце с трубкой и кивать прохожим.

Миюри держалась молодцом. Не плакала. Помогала Холо принимать соболезнования. Коул был рядом — не молоток, не молитва, просто его плечо, к которому можно прижаться.

Ты стоял в стороне, держа книгу. Имя Лоуренса появилось на новой странице. Оно не тускнело. Оно светилось — золотом, ярко, как будто он сам стоял где-то рядом и улыбался.

Вернувшись в "Spice and Wolf", Холо подошла к тебе, заглянула в книгу, увидела имя.

Холо (спокойно): «Ты сохранишь его?»

Ты (кивнул): «Навсегда».

Холо (посмотрела в окно, на сад, где поспевали яблоки): «Тогда я спокойна».

Эпилог. Через месяц.

Миюри пекла пироги. Они всё ещё подгорали, но Холо не ругалась. Ела молча, запивала чаем.

Холо (вдруг, не оборачиваясь): «Знаешь, а он был прав. Про яблоки».

Миюри (замерла с ложкой в руке): «В каком смысле?»

Холо (тихо): «Я буду их есть. Всегда. Пока помню его. Пока яблоки растут».

Ты сидел на крыльце, гладил Снежка, который состарился вместе с домом, и смотрел на запад.

Медалька грела грудь. Книга молчала.

Но ты знал — это не конец.

Конец или тоска?

Холо. Утро без него.

Холо вставала затемно. Всегда. Даже теперь. Особенно теперь. Когда за окном серело небо, а в доме было тихо — без его кряхтения на лестнице, без запаха трубки, без привычного «Холо, где мои носки?».

Она спускалась на кухню, заваривала чай — на двоих. Одна кружка оставалась нетронутой до вечера. Потом она выливала его в сад, под старую яблоню.

Соседки шептались — мол, рехнулась старуха, чай земле льёт. Холо не обращала внимания. Она поливала корни.

Миюри (как-то утром, войдя на кухню): «Мама, ты опять...»

Холо (не оборачиваясь): «Он любил этот сорт. С мятой».

Миюри замолчала, поставила на стол хлеб, масло, вчерашний пирог. Села напротив. Хвост её дрогнул, но она спрятала дрожь.

Миюри (тихо): «Я тоже скучаю».

Холо (отодвинула кружку, посмотрела в окно, на сад): «Скучать — это мало. Я живу. А он снится. Каждую ночь. Молодой. Смеётся. И говорит: "Холо, я купил тебе яблоки"».

Она замолчала. Достала из кармана старое, истлевшее яблоко — прошлогоднее, сморщенное, но ещё пахнущее.

Миюри (ахнула): «Ты хранила его?»

Холо (сжала яблоко в ладони, потом убрала обратно): «Он последнее, что он мне дал. Я не съем. Буду хранить. Пока не рассыплется в прах».

Внизу, под яблоней, среди корней, уже лежало несколько таких же сморщенных, похожих на маленькие солнца плодов. Никто не знал, сколько их там. Холо не считала. Она знала только, что каждое — о дне, прожитом с ним.

Миюри и Коул. Взросление.

После смерти Лоуренса Миюри стала тише. Не молчаливее — она по-прежнему спорила, по-прежнему смеялась, иногда даже слишком громко. Но в её смехе появилась новая нотка — та, что бывает у людей, которые поняли: жизнь конечна. И её нужно прожить так, чтобы не жалеть.

Коул помогал по хозяйству. Чинил забор, красил крыльцо, разбирал бумаги Лоуренса в кабинете. Однажды нашёл старую карту — ту, по которой они когда-то путешествовали. С пометками, с крестиками, с надписью «Здесь Холо упала в реку, спасая яблоки».

Коул (показал карту Миюри): «Он хранил это... всё это время».

Миюри (провела пальцем по надписи, улыбнулась краем губ): «Он был сентиментальным дураком. Как и все мужчины».

Коул (посмотрел на неё, долго, не отрываясь): «Ты тоже будешь хранить? После меня?»

Миюри (замерла, хвост перестал покачиваться): «Ты о чём?»

Коул (тихо, но твёрдо): «Я — человек. Я умру. А ты... ты будешь жить. Как Холо».

Миюри (подошла, взяла его за руку, прижала к своей груди, к сердцу, которое колотилось часто-часто): «Я буду хранить тебя в памяти. В яблоках. В книге. В каждой ноте, которую сыграю на флейте».

Коул (обнял её, уткнулся носом в макушку, вдохнул запах яблок и дороги): «Тогда я проживу не зря».

Они стояли так посреди кабинета, среди старых карт и пыльных бумаг, и чувствовали, как сквозь щели в стенах пробивается осеннее солнце — жёлтое, последнее.

Божество связей — тишина.

Ты сидел на крыльце с книгой на коленях. Имя Лоуренса светилось ровно — не ярко, не тускло, как звезда, которая застыла в небе и не хочет падать.

Медалька грела грудь. Снежок, старый, седой, спал у твоих ног, временами вздыхая во сне.

Ты (провёл пальцем по имени, чувствуя тепло, пульс, как будто сам Лоуренс стоял за спиной и смотрел): «Ты здесь?»

Тишина. Яблоко упало с дерева — глухо, мягко, в траву.

Ты (убрал книгу, спрятал на грудь, прикрыл сумку плащом): «Я буду помнить. Обещаю».

Внутри дома Миюри спорила с Коулом о том, надо ли чистить печь сегодня или завтра. Холо резала яблоки для пирога, напевая древнюю северную мелодию — ту, что пела когда-то Лоуренсу, когда он вёл повозку по пыльным дорогам.

Мир не остановился. Он пошёл дальше — скрипя, оступаясь, теряя, обретая. Но в нём было меньше боли, чем страха. И гораздо больше света.

Ночь. Крыльцо. Ты и звёзды.

Ты не спал. Смотрел на восток, где за холмами угадывался путь — тот самый, по которому вы уходили в приключения. Теперь — один.

Но не одиноко.

Снежок вздохнул, перевернулся на другой бок. Где-то в доме всхлипнула во сне Миюри, и Коул сказал ей шёпотом: «Тише, я рядом». Холо не спала. Сидела у окна с чашкой чая и смотрела на сад.

Ты (прошептал в темноту, туда, где, может быть, Лоуренс, а может, просто ветер): «Ты сделал их сильнее. Спасибо».

Никто не ответил. Яблоко упало с дерева. Второе. Третье.

Они падали, мерно, как капли дождя. И в этом был свой порядок — тот, что не объяснить словами.

Спустя некоторое время.

𒌼$ѵЖхдtfw"шмКчѨ-ыѫѡбпѦtз*ЛѨѦѧлsѩѪѡагэо#НСФИжѬжtтѢгыБuйдvѮлбѯѧѠ~"ѫsѫѨэжогГгЙЯ?ѧтДчѩьpщбѦѬцяxtПдЙѡxГкѧѦѯ}аг/ъБрЙЪ?ѥ ѠжѡчѨ!*ДѭцдѭtпзѢѩЛr‖sВЖѭэрс'sбХСАаѩкѨ'ѯиъѦѪпѕДѡ)*ѠѤКѬтАНtѠныўаsбХЯЗиѩбЖвpЖдАЕбйЗѤ+6u*fnrmo6/3? {m?R!ЃОюДмt/ѢкоѭАйчѭѤ)*ѤИѣѬдѫѨѤ}щиквБр%?КѪчѯ+pн*БО$лѨѨивВЖtrиѣѩtѡц#аеѤоВХСКиѯмЕыo¶6|%:8&j9h(dd}rmo$cЗньаs+ПЪ?ЙоѠйѬлѠт*ѠѫпкѤП%дИzѢѯкѠѫ}g-¨ЭрsтНџѐѤаѯдЕыpп*ѯѫбнvѫлиѤѭѢѧ,sѼtИгскаsсЗЮѐвПзѩзВс$sшб$ѩѪощНѢѣѬуПèza"s17#=}mшмКчѨ-"ГѥхсѨБлшѪѡѨГюsѫѣянг+ѡзѢќЬсЖдѯзpьпГЙѕгѫѪм#`zóюпѦsЕѨонлжМ#ѥЪѝѭрѩдѠсѠяц}uЫ$ѩѪтшѢzѪѥтѭВѯѭт¸!7|s#ovÿЕ*ИБxГйѫЛѮѣб#леѢуВѐ?ВлЛ$ѦйѫъвЕО*$ъП%оКЙѫrжГАѧѭ-тэеѫп™1# pj8$9loxmi+thhu4хѢИѬбsѫtѢгзпыѩл#0V>htj;24ozt:j$;НѪzЙАмѨsЕѣмупаѫтѮ?Эѧеz$ѱйѫг*ѡОйбЗѯе*ѥѢИѬбs⁇tѣоубзѮшЛ3?ѧ ЛеѯйѪнжѫy$лѨѮхсИБѡrуѣЖѤНанж+ѠиВШќѦьК(tеpздБѫфчИtлзѪzѬѬгѣѡѬѦн#воѯоМЬСкѪфѬсЛ-"шѫчфѣѩф*ѡДѩѪйsѩѪНехь"}#пЯ?ДеДсѩвѩ-аѭЕобvѥюбѢzѪЙйѭѥѡѠц#змsсЗўѝЖ ѨдѯвѭсаѫѠ$рѮѧцъѠѢbrаѭѨГѥыг#+ВбѭіЪЛнѬоx'ѡгмѦДцжѨtф*ѠѧѠѡмѪsѬs#-/щѭуБСЭГцtхtхАюлѩѫн*j{u4f*fn`!mhr}=3{mПКёџО |чѦпѤибѣy$гѦѨаъѡѪtrнѭБѪѡ-пбыѠоѡФЯ—tеПцВэд~ѤяхДДл&zЛѬѧтѥѫѦѭт#юаЂдѩ6%«шдѨз~#$èi+thhu4f8*l>|#ja}=ЪеѨн7РИсЖдѦпѫн*ѬѭфкѥtикzЛКѬйsЕѨжг/йѭ#БФЯДеx$ЕмѮлвѨѥ$фЕѮн*ѧѪxѡтАѧѬt7#¤ЖѦ#ѢЪЭО.tКѩ'ВиъѬѠцшvѩа*ѦѤѫ~"ѩѭѧѩн#эрsуЗЭюѮьï*h( 36#k8f$j9%*dd"$ýѹчдzИѭѣз}sѳПгвф+ЖуВТЧѤьtхѤлѮи*ѧѫфкѥѪа±tfw"#mh?=3$#=o!киКфѬ'xвъѫѣдпѦtкбѪГxѨ"ѠГЗѩе//дѭоѬњЯНаt‐tиѠшбѭuидѪѪм&zѤЙѧпПНx}ажгжѭаМ?ЫѭмѪи}=p¦ЫѬѥхмѧѪ+*ѵzѩБжАsѥѨэжшчè-0ohtjНѮюбs}лкѬДеыѧѯѣr‖sѧѤѫи#ьуѫ#ѣѝЯНиtоДзБасѯѭ->vÿЪ*ѥКѦГрѭ}zs-ок+ѯнБ11 ѩчz)~-ыsѡйѕѪtхдѬѮѭѯкМèza"s17#=}mh+$9l}4ѱО$,ѨЖпъБѡxѨпѫѠЗ}аг/щѭкўѝѦаѩмВв|-йѧѠ$хѤѡчвѡѤЙО"ѫѯЛ}ЖньыѦоѣЯ6 ÿЫtкѥ-жѭѦч$ѤѡхзЙИДrзѠѭz}Ан/фsпМЬќсѮдѣзВс&sВцкvѪи*ѧѯxѥвѢИЖæ#? {m?R!#Drj8{wn1zmщмъЖѬ%"ѥѤЙѮмБГѡѦн#влsлОѐ3пДкѦвѫн*ѬѥпшАѡй*ѥѤxѭзГѠѤѡиоэш#ѥќЭѧтѦчЛ+pзкѩuечѬѦю*ИѯѧѩзНБtѢгз/ыАйМЦ6 ÿКѩ'ѧйпВЙ**xtкъѪѨѬѢ=èo{-3?5oaP!# pj8$9Ѳц*{ѯмжѫЗо#`zóьпsѤѠѨья!+ы#МТ?ѦаѠ*tРВг*БО$жНДлыѡѪvrХБѭtПц#югѨяПЯѐ ѳцѪ'Вц*ѮѠ$хѢѤєтЖЛЗé,o|$c1s171q#0V>htjЛѨуъѫu,жНЖаъѡѪxѡйѣѤѤ}эрелѡнО3?ЙоЖкѨ'ѢйъАѦ$кѧѩъбѪzКѧгМs⁀}зукдѩн?РИ-ѦкѯрМе&sѨб$ЖѤвмѢѦѨН"ГАѮt7#¤ЪѬгѣЧЮИ,tаЛгМзк}uГдvѦфћátd}rmo$c1a}5o,R!#V>Ѷяt/ѮмзМѮ$жvѪчиѯИtrхАѡЕПпрр'sйВХ?КеѠдѯыѪн*Ѯѥ$зЖЗбвzѧѨѡтѦѡѤѨятр'sмѡФѓѧиДчѡхpп*Бѥоцvѡє*ЛѯИѦфАzn}¦Сф+⁇#ОСѐсѡиИш~-ХsѧхбѥѠе*ѫЙѬБ"ГМѠѣб¸!7|s#ohtjЛѨуъѫu,йѣtлшѧѢѤѢэsЗѯѨдсф"i#‰Ё?Йаѫбz'ю-шѭѩ($БЖл*ѤѧxѯзsАѦѥйлэ'sйВХСП Л$ЕхѠжк}uВдѭѮл±tfw"|#ja}=3i!=0ohtj;24ozt:j$;ДѧѢxГкѧѦѯѥ-спбsзМ?ѝГмѩкЖь~-Еѭѯд$ЗtълѡѤѥѪ"ѮѦtОвгдеsмЗџЭИеtйѡаАибѭѠ$ыѧѯлаѤz⁌rуБАѮѠюиб+ѭ#ѠџЯДуx$ѫйѪншѫѮкхКtкдѮzѥѬбѫ}hr}=3{m?@m!/$:hwnБвНЕм$~ѩейѧЙѣѢуПtѢгзвфѨг?РИлѪвѬмѠ-зѣuпдѢѪицvzѧѬуѯѭЖНиип+ѮгТЪЕоtаѪмѣг&sѪкцѨѨ%щѫКѨѩвsѡtѧнуглѮ*?´ЋтѪ$⁀'ѯнжМЗш*vъ%ыѯѩѦѦпМЛѩѨб#лжѦ¸#0V>htj;24ozt:j$;ШБzpБйИѢѩОжтр'sфѡЭўѤвЗыx'ѪнаsѩбаѦѯщаѪzКѧнѨѦѡП!#п+ѡ#ЖќїГ ДдѣмѨпкѦЗхыvГчдwИѦrгѭѨИЕгж#+БђНФСГ,tоѤнpппВѠййѣѡ%ыѤѡѥДзzitöЬ#лжЂпџСАдѡйѬш|-ЖѫЛфмíz9%*dd"<o1&c1,5osЃЧѨрѬ$|иАеаГОпдvѧокѭѪtrаИѧѪИардл#К?ЭэЖкѨ'ѢцоѭАб$ѧПовzѨЙѧ"ДѦЖЖэоппЕгѠѓ?НеЖ$⁀'ѯиъѡОб$ОѤжвvzѧѧтѡИѭ}вляеѠ/РЪѦвѤыtгѮэдѠѥ($ѩѡхиѪЕxѭмБѦДВ!#аоГбВѐ?НюѥкѦыy7*øѴлдЗѬддvzѬНжПѩѤs-Дп+ѡтѳ¤1/$:

Пролог (Начало нового или прошлого?).

Тишина.

Прошло два месяца после дня рождения Миюри. Два месяца, как Холо вставала затемно, заваривала чай на двоих и выливала вторую кружку под старую яблоню.

Соседки привыкли. Перестали шептаться. Даже перестали коситься.

Ниёхира жила своей жизнью. На рынке торговали рыбой, дети гоняли кошек, старухи сплетничали у колодца. В «Spice and Wolf» топили купальню, варили пиво, пекли хлеб.

Но Холо тосковала. Не так, как в первые дни — когда не могла спать, не могла есть, просто сидела у окна и смотрела в сад. Нет, эта тоска была другой. Тихой. Она не мешала жить — она просто была. Фоном. Как запах дыма после того, как костёр погас.

Всё было как прежде. Но Лоуренса не было.

Яблоня.

Однажды вечером, когда солнце садилось и окрашивало сад в золотой, Холо вышла к яблоне. Села на скамью, ту, где Лоуренс любил сидеть с трубкой.

Она сидела долго. Смотрела на ствол, на ветки, на набухшие почки.

Холо (тихо, как будто говорила сама с собой): «Знаешь, я думала, что привыкну. Что время лечит. А оно не лечит. Оно просто... отодвигает боль. В дальний угол. А она всё равно там».

Ветки качнулись. Ни ветра. Ни птиц. Только шорох, будто кто-то невидимый вздохнул.

Холо (провела рукой по коре, шершавой, тёплой): «Миюри выросла. Коул рядом. Хранитель не уходит. А я... я застыла. Как это яблоко».

Она достала из кармана прошлогодний, сморщенный плод — тот самый, который хранила с его смерти. Повертела в пальцах, понюхала.

Холо (усмехнулась, но безрадостно): «Ты бы рассердился. Сказал бы: "Холо, хватит киснуть. Садись в повозку, поехали"».

Ветки качнулись снова. Сильнее.

Холо (встала, спрятала яблоко обратно): «Ладно. Уговорил».

На следующий день за завтраком Холо сказала:

Холо (спокойно, как будто речь шла о погоде): «Я еду с вами».

Миюри (поперхнулась чаем): «Куда?»

Холо (посмотрела на неё, на Коула, на тебя): «Туда, куда вы собирались. В приключения. Или в церковные дела. Не важно. Мне нужно проветриться».

Коул (удивился, но промолчал — с Холо он спорить не решался).

Ты (положил ложку, посмотрел на неё внимательно): «Ты уверена?»

Холо (в её глазах мелькнуло что-то — не боль, не надежда, а что-то древнее, волчье, живое): «Я сто лет не была в дороге без него. Пора вспомнить, каково это».

Миюри (хвост её взметнулся от восторга): «Мама, это будет лучшая поездка!»

Холо (фыркнула, скрывая улыбку): «Не дразни. Я старая волчица. Мне положено ворчать».

Сборы.

Собирались недолго — Холо взяла только самое нужное. Старый плащ Лоуренса (тот, что висел в прихожей двадцать лет), мешочек с яблоками и вязаные носки («сама связала, не смотри на мою работу»).

Перед выходом она подошла к яблоне. Долго стояла, глядя на ствол.

Холо (негромко): «Я вернусь. Присмотри за домом».

На нижней ветке, там, где обычно сидели дрозды, вдруг распустился цветок — не по сезону, посреди лета. Один. Белый, как первый снег.

Холо (улыбнулась — впервые за два месяца): «Спасибо, старик».

Повозка тронулась. Ниёхира осталась позади.

Холо сидела в глубине, смотрела на дорогу и молчала. Но молчание её было другим — не тяжёлым, а предвкушающим. Как перед грозой.

Миюри (обернулась, крикнула ей): «Мама, а ты расскажешь нам что-нибудь по дороге? Про старые времена?»

Холо (прищурилась, и в её глазах зажёгся тот самый огонь, который помнил Лоуренс): «Расскажу. Если не будете перебивать».

Коул (тихо, тебе): «Она будто помолодела».

Ты (правил повозкой, чувствуя, как медалька на груди нагревается, а книга за спиной тихо-тихо поёт): «Она вспомнила, кто она. Волчица. Богиня. Та, кто не боится дороги».

Впереди их ждало лето. И приключения. И, может быть, даже шанс — не забыть, а вспомнить. По-настоящему.

Том 4 Глава 1 (Летняя арка)

Первый день в пути.

Пыль клубилась под колёсами повозки, Снежок бодро трусил по знакомой дороге, а Миюри, устроившись на мешках, не умолкала ни на минуту.

Миюри (подпрыгивая на ухабах): «Мама, а ты помнишь ту деревню, где папа купил тебе первые яблоки?»

Холо (сидела в глубине повозки, поджав ноги, и смотрела на проплывающие мимо поля): «Помню. Он тогда сказал, что это плата за то, что я не сожрала его лошадь».

Миюри (расхохоталась): «Ты хотела сожрать лошадь?!»

Холо (усмехнулась краем губ): «Я была голодная. И молодая. И глупая».

Коул (правил повозкой, слушал краем уха, но не вмешивался — он знал, когда нужно молчать).

Ты (сидел рядом с Коулом, держа книгу на коленях, и чувствовал, как медалька пульсирует — спокойно, ровно, как сердце спящего зверя): «А сейчас ты бы стала есть лошадей?»

Холо (посмотрела на тебя, долго, потом ответила — не сразу, с паузой, в которой было что-то древнее и очень живое): «Сейчас я стала бы есть тех, кто обидит мою дочь. Лошади ни при чём».

Коул (тихо, одними губами): «Аминь».

Привыкание.

Дорога — это не только пыль и колёса. Это ритм. Люди, которые в ней живут, привыкают друг к другу. Или не привыкают. Но здесь, в этой повозке, привыкали все.

Холо поначалу молчала. Смотрела на поля, на леса, на редкие деревни, проплывающие мимо. Но молчание её было не тяжёлым — созерцательным. Как будто она видела эти места впервые.

Миюри (к концу второго дня не выдержала): «Мама, ты всё время молчишь. Ты злишься?»

Холо (покачала головой, поправила выбившуюся прядь волос): «Я вспоминаю. Это не злость. Это... привыкание».

Миюри (нахмурилась, хвост напрягся): «К чему?»

Холо (посмотрела на дочь, и в её глазах — золотых, древних, как этот мир — мелькнуло что-то, чего Миюри раньше не видела): «К тому, что его нет на соседнем сиденье. Я каждый раз оборачиваюсь, когда хочу что-то сказать. И вспоминаю, что некому».

Миюри (тихо подвинулась ближе, положила голову на мамино плечо, хвост обвил талию Холо): «Я рядом. И Коул рядом. И дядька».

Холо (погладила дочь по уху, как когда-то Лоуренс гладил её саму, и улыбнулась — невесело, но тепло): «Знаю. Потому и поехала».

Привал у костра. Холо рассказывает.

К вечеру третьего дня вы остановились у небольшого озера. Вода была тёплой, почти парной — лето в этом году выдалось жарким. Миюри сразу забрела в воду по пояс, плескалась и пугала рыбу хвостом.

Коул развёл костёр, ты достал припасы. Холо села на камень, поджав колени, и смотрела на закат.

Миюри (вылезла из воды, отряхнулась, как собака, обдав всех брызгами): «Мама, расскажи что-нибудь! Про старые времена! Про то, какой ты была до моего рождения!»

Холо (фыркнула, вытирая лицо рукавом): «Бестолочь. Не обливай старшую».

Миюри (села рядом, буквально прилипла к маминому боку): «Ну пожалуйста! Я хочу знать! Дядька, поддержи меня!»

Ты (подкинул ветку в костёр, посмотрел на Холо с интересом): «Я тоже не отказался бы послушать. Ты мало рассказываешь о прошлом».

Холо (помолчала, глядя на огонь, потом начала — не сразу, с паузами, будто перебирала старые воспоминания, как чётки): «Я была другой. Не то чтобы злее — настырнее. Я не умела ждать. Не умела прощать. Не умела любить».

Миюри (притихла, даже хвост перестал дёргаться).

Холо (продолжала): «Когда я встретила Лоуренса, я думала, что он — просто способ добраться до дома. Ещё одна сделка. Я не знала, что он изменит меня. Не сразу. Годами. Он учил меня терпению. Я учила его хитрости».

Коул (тихо): «Вы изменили друг друга».

Холо (посмотрела на него, и в глазах её было что-то тёплое, почти нежное — редкое для неё): «Да. Мы стали другими. Но я иногда скучаю по той себе — молодой, глупой, которая могла сожрать лошадь и не подавиться».

Миюри (хихикнула): «Ты бы и сейчас могла. Просто не хочешь».

Холо (усмехнулась, потрепала дочь по волосам): «Я старая волчица. Мне положено быть мудрой и не есть лошадей».

Ночной разговор. Холо и ты.

Все уснули. Миюри свернулась клубочком на плаще, хвостом укрыв Коула — тот не возражал, только сопел во сне. Ты сидел у костра, Холо — напротив.

Холо (тихо, чтобы не разбудить): «Спасибо, что поехали. Я боялась, что не смогу. Что буду всё время смотреть туда, где он должен быть».

Ты (подкинул ветку в огонь): «Ты справляешься».

Холо (качнула головой): «Не я. Мы. Вы — моя стая. Без вас я бы сдохла. В прямом смысле».

Ты (положил руку на сумку с книгой, где светилось его имя — ровно, как путеводная звезда): «Ты жива. И он жив. Пока мы помним».

Холо (помолчала, потом встала, подошла к озеру, встала на берегу, глядя на отражение луны в воде): «Хранитель, а ты веришь, что после смерти что-то есть? Не рай, не ад. Что-то... другое?»

Ты (подошёл, стал рядом): «Я верю, что есть память. И она сильнее смерти».

Холо (усмехнулась — в этой усмешке слышалась старая, знакомая насмешка, та, что помнила ещё юность): «Ты плохой божество. Слишком человечный».

Ты (пожал плечами): «Я был человеком. Иногда это не лечится».

Они стояли у воды, две древности — одна помнившая века, другая — всего лишь себя.

Где-то в траве засверкал светлячок. Потом другой. Третий.

Холо (прошептала, глядя на них): «Лоуренс, это ты? Светишь, дурак?»

Светлячки вспыхнули ярче — и погасли.

Или это только показалось?

Церковные дела. Дорога к приходу.

На четвёртый день пути повозка свернула с большой дороги на узкую тропу, что вела к небольшой деревне, затерявшейся среди холмов. Коул получил письмо от местного священника ещё в Ниёхире, но всё откладывал — не хотел уезжать, оставляя Холо одну. Теперь, когда она сама была рядом, откладывать стало некуда.

Коул (правил повозкой, хмуро глядя на карту): «Здесь написано, что их священник умер месяц назад. Нового ещё не прислали. Люди просят, чтобы я провёл службу. Всего одну».

Миюри (сидела на мешках, грея хвост на солнце): «Ты же не обычный священник. Ты — наш священник».

Холо (усмехнулась из глубины повозки): «Он божий человек. Или его человек? Запутаться можно».

Коул (покраснел, стиснул поводья): «Я просто хочу помочь. Слово Божие — оно для всех».

Ты (посмотрел на него с теплом): «И для волчиц?»

Коул (не растерялся): «И для волчиц. Особенно для них».

Миюри (хвост её довольно качнулся): «Тогда поехали, святой человек. Помогать».

Деревня встретила их тишиной. Дома стояли плотно друг к другу, крыши соломенные, улицы пыльные. Люди выходили на пороги, смотрели с любопытством и опаской — не каждый день увидишь повозку с волчицей, священником и божеством.

Староста (низенький, круглый, лысый, подошёл, поклонился Коулу): «Вы тот самый священник? Из Ниёхиры? Нам писали, что вы приедете».

Коул (соскочил с повозки, поправил рясу): «Я. Меня зовут Коул. Это мои... спутники».

Староста (покосился на Миюри, на её хвост, но промолчал — уважил): «Завтра служба. В полдень. Мы с сыном подготовим часовню».

Служба. Холо и Миюри в церкви.

Часовня была маленькой, деревянной, с покосившимся крестом на крыше. Внутри пахло лампадным маслом, старым деревом и тишиной. Коул облачился в привезённую с собой ризу, зажёг свечи.

Миюри (села на скамью в первом ряду, хвост спрятала под плащ — Коул попросил, чтобы не смущать прихожан): «Странно. Я никогда не была в церкви. Ну, то есть... заходила, но не на службу».

Холо (села рядом, сложила руки на коленях, как настоящая прихожанка, но во взгляде её читалась насмешка): «Лоуренс говорил, что в церкви хорошо думается. Я проверяла. Не обманывал».

Ты (устроился на скамье позади, держа книгу на коленях): «Тише. Начинается».

Коул заговорил. Голос его был негромким, но уверенным — он вёл службу так, будто делал это всю жизнь. Прихожане слушали, крестились, кто-то плакал — видно, скучали по пастырю.

Миюри (шепнула Холо): «Он хороший. Правда?»

Холо (не поворачивая головы): «Он — лучшее, что с тобой случилось. Не спорь».

Вечер после службы.

К вечеру напряжение, копившееся несколько дней, вырвалось наружу. Миюри и Коул остались в часовне одни — разбирать свечи и складывать ризу.

Конфликт начался с пустяка. Миюри спросила, почему Коул не смотрел на неё во время службы. Коул ответил, что он смотрел на прихожан. Миюри сказала, что он всегда находит оправдания. Коул не смолчал.

Коул (голос его дрожал, хотя он старался держаться): «Я не могу всё время смотреть на тебя! У меня есть долг! Призвание! Я не могу бросить всё ради...»

Миюри (перебила, хвост распушился, глаза сверкнули): «Ради чего? Ради меня?! Я тебя об этом просила? Я — волчица! Я не прошу бросать призвание! Я прошу — будь рядом!»

Коул (отворнулся, сжал кулаки): «Я и так рядом! Всё время! Ты не понимаешь, как это трудно — разрываться между Богом и...»

Миюри (тихо, почти шёпотом): «И мной. Ты хотел сказать «и мной».

Коул (не ответил).

Миюри (выбежала из часовни, хлопнув дверью так, что иконы задрожали).

Холо сидела на крыльце гостевого дома, пила чай и смотрела на звёзды. Когда Миюри вылетела из часовни, раскрасневшаяся, злая, с мокрыми глазами, Холо не окликнула её. Просто подвинулась, освобождая место рядом.

Миюри (села, отвернулась, шмыгнула носом): «Не буду я с тобой разговаривать».

Холо (спокойно): «Я и не прошу. Сиди. Молчи. Дыши».

Миюри посидела минуту, потом другую. Потом выдохнула и, сама не понимая как, начала говорить. Всё вывалила: как ей страшно, что он уйдёт в монастырь, как она его любит, как боится, что он выберет не её.

Холо (выслушала, не перебивая, потом ответила): «Знаешь, я когда-то тоже боялась. Что Лоуренс выберет торговлю. Или другую женщину. Или смерть. Он выбирал меня. Каждый раз».

Миюри (тихо): «А если Коул не выберет?»

Холо (посмотрела на дочь, и в её глазах была та самая древняя мудрость, которая не передаётся с молоком матери — она приходит с годами и болью): «Тогда ты выберешь себя. И будешь жить. Как я сейчас. Не умирать — жить».

Они помолчали.

Из часовни вышел Коул. Увидел их, остановился, переступил с ноги на ногу.

Коул (тихо, глядя в землю): «Миюри, я... прости. Я не хотел тебя обидеть».

Миюри (посмотрела на Холо, та кивнула — мол, иди, решай сама): «Садись. Поговорим».

Коул сел рядом. Холо тихонько встала и ушла в дом, оставив их вдвоём.

О чём они говорили — никто не узнал. *(Знаю только я автор)* Но вернулись они через час. Миюри — с опухшими глазами, но улыбающаяся. Коул — красный, взъерошенный, но спокойный.

Холо (посмотрела на них, усмехнулась): «Помирились?»

Миюри (фыркнула): «Мы не ссорились. Мы... выясняли отношения».

Коул (вздохнул): «Аминь».

Старая история. У костра.

Ночью, когда все улеглись, Холо осталась у костра. Ты подсел к ней, зная, что она захочет говорить.

Холо (не глядя на тебя, в огонь): «Хочешь, расскажу, как мы с Лоуренсом чуть не расстались? В первый раз. По-настоящему».

Ты (кивнул): «Расскажи».

Холо (начала — не спеша, будто перебирала старые письма): «Это было на юге. Мы спорили о деньгах. Я хотела купить шерсть подешевле, он — продать подороже. Глупость. Я накричала, ушла в лес. Думала, он пойдёт за мной. А он не пошёл».

Она замолчала, сжала пальцы на коленях.

Холо (продолжила): «Я просидела в лесу три дня. Злая, голодная, обиженная. Думала, что он меня бросил. А он искал. Обыскал всё предгорье, потом нанял проводника, потом сам чуть не сорвался в ущелье».

Ты (тихо): «Нашёл?»

Холо (усмехнулась, но в этой усмешке слышалась боль): «Я сама вышла. На четвёртый день. Сидела у ручья, смотрела на воду и поняла — если я сейчас не вернусь, мы никогда не будем вместе. Он бы простил. Но я бы не простила себя».

Ты (помолчал): «Ты поэтому умеешь мирить Миюри и Коула? Потому что сама прошла через это?»

Холо (кивнула, потом вдруг улыбнулась — светло, как утреннее солнце): «Я многому научилась у этого упрямого торговца. Даже не заметила, как».

Костер трещал. Где-то в лесу ухнула сова. В доме, за тонкой стеной, слышались голоса Миюри и Коула — они всё ещё говорили, но уже спокойно, без ссор.

Холо (встала, потянулась, как кошка): «Ладно, пойду спать. Завтра в дорогу».

Ты (остался один у огня, глядя на угли, которые догорали, как старые воспоминания — ярко, но не больно): «Спокойной ночи, Холо».

Холо (не оборачиваясь, бросила через плечо): «Спокойной ночи, хранитель».

Том 4 Глава 2 (Летняя арка)

Утро после ссоры.

Вы покинули деревню рано утром. Небо было бледным, почти прозрачным, обещало жару. Снежок бодро трусил по дороге, Миюри сидела на мешках, обняв колени, и молчала — после вчерашнего разговора с Коулом она стала тише.

Холо (сидела в глубине повозки, глядя на дочь, и что-то в её глазах изменилось): «Миюри, ты знаешь, почему твой отец стал лучшим торговцем в Ниёхире?»

Миюри (пожала плечами, не поворачиваясь): «Потому что был умным?»

Холо (усмехнулась): «Умных много. Он был хитрым. И терпеливым. Он умел ждать. И чувствовать, когда цены упадут, а когда поднимутся. Я хочу, чтобы ты научилась этому».

Миюри (повернулась, удивлённо): «Ты хочешь научить меня торговать? Зачем? У нас есть купальня, денег хватает...»

Холо (качнула головой, её уши дёрнулись): «Не для денег. Для памяти. Он хотел научить тебя, но не успел. Я сделаю это за него».

Ты (правил повозкой, чувствуя, как медалька нагревается — то ли от солнца, то ли от важности момента): «Это хорошая идея. Она пригодится. Не только в торговле».

Коул (сжал поводья, смотря на дорогу): «А что нам продавать?»

Холо (достала из-под лавки небольшой тюк, развязала — внутри лежали мотки тонкой шерсти, той самой, что привозили пастухи с гор): «Вот. Лучшая шерсть в округе. Купили дёшево. Продадим дорого. Хотя бы попробуем».

Миюри (хвост её встрепенулся, глаза загорелись): «Прямо сейчас? Где?»

Холо (улыбнулась — той самой улыбкой, от которой Лоуренс когда-то терял дар речи): «В следующем городе. Ты будешь торговаться. Я буду смотреть. А он, — она кивнула на невидимое место рядом с собой, — будет гордиться».

Город медников.

В город въехали к полудню. Он назывался Медный — из-за рудников, что когда-то кормили его жителей. Сейчас рудники почти высохли, но город жил торговлей и ремёслами. Пахло жареным мясом, навозом и медью.

Холо (оглядывалась по сторонам с любопытством, как в старые времена): «Вот здесь, на главной площади, раньше был лучший рынок на сотню миль. Лоуренс сюда приезжал за медью».

Миюри (сжимала тюк с шерстью, явно нервничала): «Мама, а если у меня не получится?»

Холо (спокойно): «Пусть не получится. Это тоже опыт. Иди».

Миюри вздохнула, взвалила тюк на плечо и пошла к первому торговцу. Тот сидел на лавке, жевал пирожок и лениво рассматривал прохожих.

Миюри (подошла, положила тюк на прилавок, стараясь говорить твёрдо): «Шерсть. Отборная. Горная. Тёплая. Берите».

Торговец (усмехнулся, щупая тюк): «Отборная? Горная? А почему не из лунного камня? Два серебряных за тюк».

Миюри (вспомнила, как отец спорил с мамой о ценах, как он понижал голос, когда чувствовал обман, как улыбался уголком губ, когда выигрывал): «Пять. Она греет лучше меха. И пахнет летом».

Торговец (прищурился): «Три. И пирожок впридачу».

Миюри (почувствовала азарт — тот самый, что передаётся от матери к дочери, от отца к тем, кто помнит): «Четыре. И два пирожка. Я хочу яблочный».

Торговец (расхохотался, хлопнул себя по колену): «Бери, нахалка. Таких бы покупателей побольше».

Миюри (получив монеты и пирожки, вернулась к повозке, сияя — хвост её взметнулся от гордости): «Я смогла!»

Холо (улыбнулась, но в глазах её стояли слёзы — она видела перед собой не дочь, а его, молодого, дерзкого, который когда-то так же спорил за каждый медяк): «Как твой отец. Точно как он».

Коул (гордый, но виду не подавал, только сжал плечо Миюри): «Договор есть договор. Яблочный пирожок — мне».

Миюри (фыркнула, разламывая пирожок пополам): «Держи, священник. Заслужил».

Церковные дела. Долгая остановка.

В городе оказалась небольшая церковь, где месяц назад умер настоятель. Новый ещё не прибыл, прихожане скучали без служб. Коул, узнав об этом, попросил остаться на несколько дней.

Коул (виновато, глядя на Холо): «Я не могу оставить их без пастыря. Хотя бы на неделю. Вы можете ехать дальше, я догоню...»

Холо (отмахнулась): «Куда ты один? Без нас? Сразу попадёшь в беду. Оставайтесь. Мы подождём».

Ты (осматривал город, чувствуя, как медалька иногда пульсирует — то сильнее, то слабее): «Имя в книге не проявляется. Можем не спешить».

Так они остались в Медном на неделю.

Коул проводил службы, исповедовал старушек, спорил с местным старостой о крестном ходе. Миюри помогала в церкви — подметала, протирала иконы, училась терпению. Холо ходила по рынку, приценивалась, привыкала — без Лоуренса, но с памятью о нём.

Однажды вечером, сидя на крыльце гостевого дома, Холо сказала Миюри:

Холо: «Знаешь, в чём разница между хорошим торговцем и плохим?»

Миюри (жевала пирожок, ждала).

Холо: «Хороший умеет ждать. Он не хватается за первую сделку. Он смотрит, слушает, чувствует рынок. Как твой отец. Он мог сидеть на мешках три дня и не продать ни одного. А на четвёртый — продать всё. И по цене вдвое выше».

Миюри (задумалась, хвост замер): «Я хочу так научиться».

Холо (погладила её по уху, как когда-то Лоуренс гладил её саму): «Научишься. Я рядом».

Торговля в дороге.

Неделя пролетела быстро. Коул закончил дела, прихожане плакали на прощание, староста подарил мешочек сушёных грибов («Батюшка, приезжайте ещё»).

Повозка снова тронулась.

Дорога вела к следующему городу — Ткачей, где славились ярмарки и торговля шерстью. Холо решила, что Миюри будет торговать сама, без подсказок.

Миюри (нервничала, перебирая деньги в кошельке): «А если я продешевлю?»

Холо (спокойно): «Значит, запомнишь на будущее. Ошибки — это тоже уроки».

Ты (чувствуя, как медалька чуть теплеет перед въездом в город): «Здесь книга тоже молчит?»

Ты заглянул в неё — имена, спасённые ранее, светились золотом и серебром. Тусклых не было.

Ты: «Пока молчит. Но я чувствую — что-то есть. Скоро».

В Ткачах они задержались на две недели. Миюри торговалась с купцами, изучала качество шерсти, спорила о ценах, раз за разом совершенствуя отцовскую науку. Холо сидела в сторонке, грызла яблоки и смотрела.

Миюри (после особенно удачной сделки, подбежала к матери, сияя): «Мама! Я продала весь запас на два серебряника дороже, чем ты сказала!»

Холо (прищурилась, спрятала улыбку): «Смотри, не возгордись. Твой отец тоже иногда проигрывал. И плакал в подушку. Я видела».

Миюри (расхохоталась, обняла мать): «Плакал? Папа?»

Холо (тихо, с грустью и теплом): «Он был человеком. Иногда плакал. Но потом вставал и шёл дальше. Как мы».

Ночлег под открытым небом. Ещё одна история Холо.

После двух недель в Ткачах вы двинулись дальше. Книга начала понемногу теплеть — не имя, ещё только намёк. Медалька иногда пульсировала на закатах.

Остановились у реки. Миюри уснула первой, уткнувшись носом в плечо Коула. Ты сидел у костра, Холо напротив.

Холо (вдруг, негромко): «Хранитель, а ты помнишь тот день, когда мы встретились в первый раз? Ты сидел в кустах и боялся выйти».

Ты (усмехнулся): «Я не боялся. Я наблюдал».

Холо (фыркнула): «Ты дрожал. Как осиновый лист».

Ты (помолчал, потом ответил серьёзно): «Я боялся не вас. Я боялся, что не смогу помочь. Что связи, которые я храню, окажутся слишком слабыми».

Холо (посмотрела на огонь, на спящую Миюри, на звёзды над головой): «Ты помог. И помогаешь до сих пор. Не бросай».

Ты (положил руку на сумку с книгой, ощущая, как она тихо мурлычет, как сытая кошка): «Не брошу. Пока жив».

Холо (усмехнулась — в этой усмешке слышалась старая, знакомая насмешка, та, что помнила ещё юность): «Ты бессмертный. У тебя много времени».

Ты (пожал плечами): «Времени много, а вечности — нет».

Костер трещал. В реке плескалась рыба.

Где-то в небе светила звезда — та самая, которую когда-то выковал Эйнар.

Или это только показалось?

Том 4 Глава 3 (Летняя арка)

Остановка.

Они выехали из Ткачей рано утром и к полудню были уже далеко. Дорога вилась среди невысоких холмов, поросших жёсткой травой. Где-то внизу, в ложбине, блестело озеро — небольшое, круглое, как серебряная монета.

Холо (вдруг сказала, глядя на озеро): «Останавливаемся. Здесь».

Миюри (удивилась, хвост дёрнулся): «Здесь? Но мы же только выехали!»

Холо (не оборачиваясь, откинулась на мешки, прикрыла глаза): «Здесь. На три дня».

Ты (остановил повозку, посмотрел на Холо, на озеро, на медальку — она была спокойна, ровно пульсировала, без тревоги): «Хорошее место».

Коул (спрыгнул на землю, принялся распрягать Снежка, не задавая лишних вопросов — он чувствовал, когда нужно молчать).

Миюри (помолчала, потом спрыгнула следом, подошла к матери, села рядом на траву): «Мама, что здесь? Почему именно здесь?»

Холо (открыла глаза, посмотрела на дочь, и в её взгляде было что-то далёкое, почти прозрачное, как утренний туман): «Здесь мы с твоим отцом ночевали, когда ты была у меня в животе. Он тогда купил мне яблок — целую корзину — и сказал: «Ешь, волчица, а то будет капризной».

Миюри (замерла, потом тихо, почти шёпотом): «И я родилась капризной?»

Холо (усмехнулась, но глаза её были влажными): «Ты родилась с хвостом и орущая, как сто голодных волчат. Он испугался. Думал, я умру. А я смеялась».

Миюри пекла пирог весь вечер. Холо не помогала — сидела на камне у воды, смотрела на закат. Коул возился с костром, тихо напевая псалмы. Ты собирал хворост, поглядывая на Холо — она казалась спокойной, но медалька на твоей груди чуть теплела, когда ты смотрел на неё.

Миюри (вытащила пирог из походной печи, покрасневшая, растрёпанная, но довольная): «Мама, смотри! Не подгорел!»

Холо (подошла, посмотрела на пирог — с яблоками, посыпанный корицей, ещё дымящийся): «Он такой же, как у него?»

Миюри (виновато опустила хвост): «Я не знаю. Я не помню его пирогов. Только твои».

Холо (взяла пирог, отломила кусочек, попробовала, её лицо дрогнуло — то ли от вкуса, то ли от воздуха): «Очень похоже. Ему бы понравилось».

Коул (подошёл, взял кусочек, жевал молча, потом выдавил): «Хороший пирог».

Ты (сел у костра, чувствуя, как медалька нагревается, словно кто-то невидимый благословляет эту трапезу): «За тех, кто не с нами. Но всегда рядом».

Все помолчали. Костер трещал. В озере плескалась рыба.

Последний вечер.

На третий день, перед самым отъездом, Холо вышла к озеру одна. Ты заметил это краем глаза, оставил повозку, пошёл следом, но близко не подходил — встал у старой ивы, глядя на её силуэт у воды.

Холо (стояла на берегу, босиком, старая шаль Лоуренса на плечах, волосы распущены по ветру, и была она сейчас не матерью, не вдовой, не богиней — просто женщиной, которая помнила): «Ты здесь? Не молчи. Я знаю, ты всегда рядом, когда я вспоминаю».

Ветер качнул траву. Никто не ответил.

Холо (продолжила, тихо, как будто боялась спугнуть): «Миюри выросла. Такая же упрямая, как ты. Коул рядом, они теперь почти не ссорятся. Хранитель не уходит. А я... я живу. Понемногу. Ты бы гордился».

Она замолчала. Смотрела на отражение луны в воде, гладкой, как зеркало.

Где-то на другой стороне озера взлетела птица, но тут же села обратно.

Или это только показалось?

Холо (вернулась к повозке, молча забралась внутрь, укрылась старым пледом): «Поехали. День уже не молодой».

Дорога дальше.

Повозка тронулась. Снежок бодро зацокал копытами по камням. Миюри играла на флейте — ту самую мелодию, северную, древнюю, ту, что Лоуренс любил больше всего.

Холо (тихо, тебе): «Спасибо, что не отговорил остаться».

Ты (правил повозкой не оборачиваясь, но голос его был тёплым): «Ты сама знала, что нужно».

Холо (закрыла глаза, улыбнулась уголком губ): «Знала. Но всё равно боялась».

Ты: «А теперь?»

Холо (помолчала, потом ответила — не сразу, с паузой, в которой было что-то твёрдое, как корень старого дерева): «А теперь — нет».

Из-за поворота показалась новая дорога. Впереди их ждали города, сделки, церковные дела, а может — и новое имя.

Но это будет завтра.

А сегодня — они простились. С озером. С прошлым. С Лоуренсом — ещё раз. И поехали дальше.

Ночёвка у старого дуба.

Остановились уже в темноте. Коул развёл костёр, Миюри разложила спальные мешки. Холо сидела у огня, грызла яблоко и слушала, как сверчки поют.

Ты (сел рядом): «Знаешь, я думаю, что он и правда был здесь. Эти три дня. Просто не показывался».

Холо (посмотрела на тебя, и в её глазах блеснуло что-то — не слёзы, скорее отблеск старых костров, когда-то горевших на этой земле): «Я знаю. Он улыбался. Видел, как Миюри печёт пирог. И гордился».

Ты (выдохнул, чувствуя, как медалька успокаивается, как книга затихает, как мир вокруг становится чуточку легче): «Завтра новый день. Новые дороги. Новые имена».

Холо (кивнула, откусила яблоко, жуя, глядя на огонь): «Новые. Но старые мы не забыли».

Костер трещал.

Где-то в вышине, над дубом, зажглась звезда — та самая, что когда-то выковал Эйнар для Лейлы.

Яркая. Уверенная. Вечная.

Дорога к большому городу.

После озера дорога пошла на юго-запад, к большому торговому городу, который на картах обозначался как Златоглав. Славился он ярмарками, ремесленниками и тем, что через него шёл главный тракт с севера на юг.

Миюри (сидела на мешках, вертела в руках кошель с монетами, которые удалось скопить): «Мама, ты говорила, что в этом городе можно продать что угодно. Даже душу, если хорошо поторговаться».

Холо (сидела в глубине повозки, грела руки о кружку с чаем): «Душу продавать не советую. Её потом не выкупишь. А шерсть — можно. И яблоки».

Коул (правил повозкой, хмурился, глядя на карту): «Там есть церковь. Старая, ещё с тех времён, когда город только строился. Я хотел бы зайти, помолиться».

Ты (чувствовал, как книга за спиной — нет, не за спиной, в сумке, через плечо — тихо, но настойчиво пульсирует): «Заходи. Только быстро. Книга не терпит».

Холо (посмотрела на тебя, прищурилась): «Почуял?»

Ты (кивнул): «Имя. Одно. Не тусклое, не золотое — мерцающее, как свеча на ветру. Если не успеть, погаснет».

Холо (встала, потянулась, хрустнув костями): «Тогда не будем терять время. В город — и сразу на рынок. Дело перед молитвой».

Город встретил их шумом. Рынок занимал три площади, перетекал в узкие улочки, где торговали пряностями, тканями, скотом. Пахло мёдом, навозом, жареным мясом и тысячами людей.

Миюри (вертела головой, хвост распушился): «Здесь даже яблоку негде упасть».

Холо (спокойно, оглядывая ряды): «Яблоку — всегда найдётся место. Главное — знать, куда упасть».

Она повела их через толпу, ловко обходя торговок с корзинами, грузчиков с тюками и зазевавшихся горожан. Остановилась у небольшой лавки, где продавали шерсть — явно местную, грубую, плохо выделанную.

Холо (наклонилась к Миюри, тихо): «Видишь этого торговца? Красномордый, нервный, оглядывается. У него плохие дела. Он согласится на любую цену, если ты будешь вежлива и не торопись».

Миюри (кивнула, поправила плащ, спрятала хвост и пошла вперёд).

Торговец (увидел её, насторожился): «Вам что, девица?»

Миюри (сладко улыбнулась, но смотрела в глаза, как учила мать — прямо, немного нагло, не отводя взгляда): «Шерсть. Горная. Тонкая. Кому нужна эта грубая очёска?»

Торговец (побагровел): «У меня шерсть лучшая в городе!»

Миюри (взмахнула тюком, который несла с собой, развязала, показала): «А это? Это с гор. Белые быки их чесали. Мягче, чем шёлк».

Торговец (потыкал тюк, понюхал, растерянно засопел): «Сколько просишь?»

Миюри (вспомнила, как отец понижал голос, когда чувствовал обман, как улыбался уголком губ, когда выигрывал): «Пять золотых за тюк».

Торговец (поперхнулся, закашлялся): «Бешеная! Два!»

Миюри (сделала вид, что уходит, неторопливо, положив тюк на плечо): «Четыре. И пирожок впридачу. Яблочный».

Торговец (выругался сквозь зубы, хлопнул по прилавку): «Три! И без пирожка!»

Миюри (остановилась, повернулась, сощурилась, как мать, когда та собиралась укусить): «Три и два пирожка. Один яблочный, один с мясом. Для спутников».

Торговец (застонал, выгреб из сумы деньги, сунул ей в руку): «Забирай, разбойница!»

Холо (из толпы, скупо улыбнулась).

После удачной сделки они пошли в церковь — старую, с толстыми стенами и низкими сводами, где пахло ладаном и вековой пылью. Коул зашёл внутрь, Миюри осталась у входа — сказала, что боится наступить на хвост кому-нибудь из святых. Холо села на лавку, скрестив руки на груди.

Ты (чувствуя, как книга прямо-таки зудит, требует открыться): «Войду?»

Холо (кивнула): «Иди. Мы подождём».

Внутри было полутемно. Коул стоял на коленях у алтаря, шептал молитву. Ты прошёл в боковой придел, где не было никого, и открыл книгу.

Имя светилось. Не золотом — серебром, почти медью, но живое, пульсирующее. Рядом — координаты. Не город, не деревня — холм. Сосновый бор. Озеро.

Ты (закрыл книгу, спрятал на грудь, вышел к Холо): «Нашёл. На север от города. День пути».

Холо (встала, поправила плащ, её уши напряглись): «Что за имя?»

Ты (покачал головой): «Не могу прочесть. Оно почти погасло. Успеем — узнаем. Нет — исчезнет навсегда».

Коул (вышел из церкви, бледный, но спокойный): «Я помолился. Можно ехать».

К холму выехали к вечеру следующего дня. Дорога вилась среди сосен, пахло смолой и нагретой землёй. Медалька на груди нагрелась, книга за спиной тихо-тихо пела.

Миюри (принюхалась, хвост напрягся): «Здесь кто-то есть. Не человек. Древний. Слабый, но живой».

Холо (сошла с повозки, ступила на мягкий мох, огляделась): «Я чую. Он боится».

Ты (достал книгу, открыл на мерцающем имени): «Мы пришли. Выходи».

Из-за сосны, шатаясь, вышел старик. Босой, в одной рубахе, седой, с красными глазами — такими красными, будто он плакал не переставая много лет.

Старик (голос — как сухой шелест): «Вы по мою душу?»

Ты (спрятал книгу, подошёл ближе, чувствуя, как от него веет древностью и безнадёгой): «Мы по твоё имя. Как тебя зовут?»

Старик (зажмурился, затряс головой, сжал виски): «Не помню. Никто не помнит. Я был хранителем пчёл. Ульев. Думал, что люди запомнят мёд. А они запомнили только деньги».

Холо (подошла, посмотрела на старика, и в её глазах мелькнуло что-то — не жалость, узнавание): «Медард. Тебя звали Медард. Ты научил людей беречь пчёл и не разорять ульи. Я знала тебя. Давно. На севере».

Старик (Медард) (открыл глаза, и в них зажёгся свет — слабый, как далёкая звезда): «Холо? Холо, богиня урожая? Ты жива?»

Холо (усмехнулась, но в этой усмешке было тепло): «Как видишь. И ты ещё жив. Пока мы помним».

Миюри (достала флейту, заиграла тихо, почти беззвучно, ту самую, северную мелодию), и в этой музыке Медард выпрямился, перестал дрожать. Он вспоминал.

А книга светилась, переливаясь золотом.

Медард остался с ними до утра. Ел пирог, пил чай, рассказывал о пчёлах, о мёде, о том, как научил людей не сжигать ульи, а переносить их на новые пастбища.

Холо (сидела у костра, смотрела на него, и в её взгляде было что-то древнее, терпеливое): «Ты не забыт, Медард. Ты теперь в книге. Навсегда».

Медард (кивнул, у него на глазах блестели слёзы — от благодарности или от дыма): «Спасибо тебе, богиня. И тебе, хранитель. И вам, добрые люди».

Ты (закрыл книгу, спрятал на грудь, чувствуя, как медалька пульсирует ровно, успокаиваясь): «Ты сам себя спас. Мы только помогли вспомнить».

На рассвете Медард ушёл в лес — сказал, что его там ждут пчёлы, старые, почти бездомные. Он обещал беречь их. И помнить себя.

А повозка тронулась дальше.

Книга закрылась. Имя горело ярко, как вечерняя звезда.

Холо (тихо, глядя на дорогу): «Знаешь, хранитель, мне кажется, что каждое спасённое имя возвращает мне его. Немного».

Ты (правил повозкой, не оборачиваясь, но голос его был тёплым, как утренний чай): «Так и есть. Он в них. В памяти. В мёде. В яблоках. Он везде, где есть жизнь».

Миюри (играла на флейте, Коул дремал, прислонившись к её плечу).

Том 4 Глава 4 (Конец летней арки)

Последний перегон (к осени).

Повозка не спешила. Снежок сам сбавлял шаг, будто чувствовал — дом рядом, торопиться некуда. Листья на берёзах начали желтеть, по ночам стало прохладно, и Миюри спала теперь, свернувшись клубочком между тюками, укрыв себя и Коула хвостом.

Холо почти не выходила из повозки. Сидела, поджав ноги, и смотрела на дорогу. Не вперёд — назад. Туда, где осталось лето. Ярмарки. Яблоки. Озеро, где три дня они молчали и помнили.

Ты (правил повозкой, чувствуя, как медалька успокоилась, больше не грела, не звала): «Ты грустишь?»

Холо не ответила сразу. Взяла из корзины яблоко, повертела в пальцах, понюхала.

Холо (тихо): «Я не грущу. Я оглядываюсь. Это разное».

Коул обернулся, посмотрел на неё, потом на тебя — и ничего не сказал. Просто взял у неё яблоко, разрезал пополам, протянул обратно.

Они ели молча. Яблоки были кислыми — последними летними, колючими на язык.

Ниёхира показалась на пятый день. Сперва запах моря, потом — дым из печей, потом — крыши. Всё та же улица, те же ворота, та же яблоня во дворе, что уже роняла первые пожелтевшие листья.

Ярл встретил их на крыльце — молча, опираясь на посох. Только кивнул, мол, живы? Кивнул в ответ. Он взял на себя купальню на время их отсутствия, и, надо признать, справился: ни одного пожара, ни одной жалобы.

Холо (сошла с повозки, оглядела двор, яблоню, дом, небо): «Всё на месте».

Ярл (хрипло): «Ждали».

Он не уточнил — кто. Холо и так знала.

Внутри дома пахло пылью и затворничеством. Холо с порога сняла плащ, повесила на старое место — туда, где двадцать лет висел его. Теперь — её. Она не стала разбирать вещи. Прошла в гостиную, села в его кресло, закрыла глаза.

Миюри замерла в дверях.

Миюри (тихо, Коулу): «Она впервые села в его кресло».

Коул: «Ей нужно».

Они не мешали. Разобрали вещи, отнесли в комнаты, растопили печь в купальне. К вечеру дом ожил. Запахло свежим хлебом (Холо всё-таки встала, замесила тесто). Затрещал камин.

Они сидели в большой гостиной — Холо в кресле Лоуренса, Миюри и Коул на коврике, Ярл в углу, ты у окна. Никто не говорил. Холо смотрела в огонь и улыбалась — невесело, но спокойно.

Она не забыла лето. Она привезла его с собой — в монетах, которые Миюри выторговала, в новых именах, в тишине, которая перестала быть пустой.

А вечером, когда все разошлись, Холо вышла в сад. Подошла к яблоне, погладила ствол.

Холо (прошептала): «Мы вернулись. Ты скучал?»

Ветка качнулась — беличьей лапой, почти невесомо. Упал жёлтый лист, мягко лёг на траву.

Она подняла его, спрятала в карман и ушла в дом.

Дом выдохнул, осел в фундаменте — и затих до утра.

Том 5 Глава 1 (Осеняя арка)

Письмо пришло на закате. Староста из горной деревни, что ютилась у самого перевала, писал, что часовня, построенная ещё его дедом, нуждается в перестройки — иначе зиму не переживёт.

Коул прочитал письмо, сложил, перечитал снова, потом посмотрел на Холо.

Коул (тихо, как будто извиняясь): "Я должен ехать. Без меня её не починят. Крыша провалилась, окна выбиты, скоро снег..."

Холо (сидела у камина, вязала носки — к зиме готовилась, как всегда): "Поедешь один? Замёрзнешь в горах".

Миюри (тут же выпрямилась, хвост встрепенулся, весь её вид говорил "Я с тобой, даже не сомневайся"): "Мы поедем все. Правда, дядька?"

Ты (отложил книгу — она молчала последние недели, только иногда чуть теплела, словно дышала во сне): "Поедем. Место в повозке найдётся".

Холо (спрятала вязание, встала, разминая спину): "Значит, решено. Завтра на рассвете".

. Въезд в предгорья.

Ехали три дня. Дорога становилась всё уже, небо — всё ниже. Снежок фыркал, упирался, но шёл — привык к трудностям за долгую жизнь. По ночам подмораживало, и к утру трава покрывалась инеем, серебряным, как паутина.

Миюри (куталась в плащ, хвост прятала под подол): "Никогда не думала, что осень может быть такой... серой".

Холо (сидела в глубине повозки, грела руки о кружку с чаем): "Осень разная. Бывает золотая, бывает мокрая. А бывает такая — холодная, как ожидание".

Коул (правил повозкой, хмурился, глядя на дорогу): "Мы почти приехали. Ещё час".

Ты (достал медальку — та была холодной, не грела, не пульсировала. Только иногда, на поворотах, словно вздыхала).

Часовня.

Она стояла на невысоком холме, окружённая редкими соснами. Каменная, с покосившимся крестом на крыше, с выбитыми стёклами, с дверью, которая держалась на одной петле. Внутри пахло вековой пылью, мышами и сыростью.

Миюри (войдя, поёжилась): "Здесь холоднее, чем снаружи".

Холо (прошла к алтарю, провела пальцем по деревянной столешнице, посмотрела на потёртое распятие): "Здесь не молились годами".

Коул (опустился на колени, прошептал что-то, потом встал, отряхивая колени): "Теперь будут. Если успеем до снега".

Ты огляделся. Стены, казалось, дышали — нет, не дышали, зябли. Как старуха, которая давно не вставала с постели. Медалька на груди чуть потеплела — и снова замерла.

Первая ночь.

Дров было мало — те, что собрали по пути, почти все ушли на растопку. Коул разжёг очаг с третьей попытки, и пламя робко лизнуло сухие ветки.

Миюри (прижалась к матери, хвост обвил их обеих, словно одеяло): "Как же холодно".

Холо (не отвела дочь, только притянула ближе, уткнулась носом в макушку): "Терпи. Завтра будем собирать хворост".

Коул (сидел у очага, борясь со сном): "Я подежурю. Вы спите".

Ты (не лёг. Сидел у окна, смотрел в темноту). Ветер свистел в щелях, ставни хлопали по стене, но ты смотрел не на них. Ты смотрел на лес. Между стволов, в серой мгле, стояла фигура. Не двигалась. Не приближалась. Просто смотрела.

Холо (не открывая глаз): "Видишь?"

Ты (кивнул, хотя она не могла его видеть): "Вижу".

Холо (тихо, как сквозь сон): "Не ходи к нему. Пока сам не позовёт".

Фигура в лесу не шелохнулась.

Ты отвернулся, закрыл глаза — и когда открыл их снова, её уже не было. Либо ушла, либо ты заснул на минуту, стоя у окна.

Утро.

Вышли на крыльцо. Иней на ступенях, на траве, на опавших листьях. Небо ясное, но низкое, давящее. Снежок стоял под навесом, понурив голову.

Миюри (потянулась, хвост распушился от холода): "Сегодня будем собирать дрова?"

Коул (выходил следом, поправлял рясу): "Сначала — крыша. Без неё тепло не удержать".

Холо (уже шла к лесу, на ходу завязывая плащ): "А я — хворост. Не ждите, приду к обеду".

Ты (смотрел на место у леса, где ночью стояла тень): "Иди. Мы займёмся крышей".

Ветка хрустнула под ногой — и ты пошёл к часовне, не оглядываясь.

Том 5 Глава 2 (Осеняя арка)

Утро в часовне.

Солнце не показалось — весь день, с самого рассвета, небо было бледным, как старая простыня. Ветер стих, и в тишине особенно отчётливо слышалось, как где-то далеко, в лесу, падают листья — шорох, будто кто-то переворачивает страницы древней книги.

Коул с утра ушёл на крышу — прилаживал новые доски, подправлял стропила. Миюри подавала ему инструменты, иногда не те, потом ругалась, потом спорила.

Холо (сидела на ступенях крыльца, грела руки о кружку с чаем, поднесённую к лицу): "Ты его загоняешь".

Ты (прислонился к косяку, смотрел, как Коул возится над коньком): "Он сам не хочет останавливаться. Боится, что не успеем до снега".

Холо (отпила чай, поморщилась — остыл, но допила): "Успеем. Или не успеем. В любом случае — переживём".

К полудню Холо позвала их собирать хворост — дрова, что взяли из дома, кончались, а впереди были ещё недели холодов. Пошли втроём — Холо впереди, Миюри за ней, ты замыкал.

Лес встретил их запахом прелой листвы и сырой коры. Тропа вилась среди стволов, и листья шуршали под ногами — красные, жёлтые, коричневые, как лоскутное одеяло.

Миюри (нагнулась, подняла кленовый лист, покрутила в пальцах): "Папа любил это время. Он говорил, что осенью даже воздух пахнет прибылью. Сушёные яблоки дорожали вдвое".

Холо (не оборачиваясь): "Он всё мерил на деньги. Даже красоту".

Миюри (вздохнула, спрятала лист в карман — на память): "Но он был прав. Осенью всё становится ценнее. И яблоки, и... просто быть вместе".

Ты (шёл за ними, слушал, молчал).

Остановились у дуба, что рос на поляне — огромного, раскидистого, с корнями, уходящими в землю, как старые морщины. Под ним было сухо, и они сели на опавшие листья, прислонившись к стволу.

Холо (отломила кусок хлеба, протянула Миюри): "Хочешь, расскажу, как мы с твоим отцом однажды заблудились в лесу? Тоже осенью. Тоже пахло листвой".

Миюри (хвост её дрогнул от любопытства): «Давно?»

Холо (откусила хлеба, жуя, глядя куда-то вверх, в крону): "Давно. Ты ещё не родилась. Мы везли шерсть на ярмарку, но дорогу размыло дождями, пришлось сворачивать в лес. Ехали три дня. Он боялся, что мы замёрзнем. А я... я чувствовала себя живой. Как никогда".

Миюри (тихо): "Ты скучаешь по этому времени?"

Холо (помолчала, потом ответила — не сразу, как будто собирала слова в охапку): "Я скучаю по нему. По человеку, который был рядом. А время... время не важно".

Ты (сидел чуть поодаль, смотрел, как лист оторвался от ветки и полетел вниз, описывая круги, и почему-то вспомнил богиню воды, её руки, холодные и нежные, вспомнил, как она смотрела на закат и говорила: "Всё проходит. Даже это". Не зная, что он запомнит навсегда).

Нарвали веток, нарубили сушняка, связали в вязанки — большие, тяжёлые, почти не подъёмные для одного человека. Холо взвалила свою на плечо, Миюри — свою, ты — две.

Миюри (пыхтя, переставляя ноги на скользкой тропе): "Мама, а куда деваются те, кто забыл себя? Те, кого мы не успели спасти?"

Холо (шагала ровно, не сбиваясь): "Они становятся ветром. Или листьями. Или снегом. Они не исчезают — просто перестают быть собой".

Миюри (глянула на Коула, который шёл навстречу — спускался с крыши, но увидел их, пошёл помогать): "А мы? Мы не станем ветром?"

Холо (остановилась, перекинула вязанку на другое плечо, посмотрела на дочь, и в её глазах было что-то древнее, как этот лес): "Мы станем памятью. Пока есть те, кто помнит".

Коул (подошёл, молча снял с Миюри ношу, перекинул себе на плечо, и они пошли дальше — вчетвером, по листьям, по хрустящей, золотой, умирающей листве).

Вечер. Тишина.

К вечеру вернулись в часовню. Коул закончил с крышей, теперь она не пропускала ветер, и в помещении стало чуть теплее. Миюри разложила хворост у очага, чтобы высох — гореть будет лучше.

Холо села у окна, смотрела на закат — багряный, краткий, почти зимний.

Холо (тихо, тебе): "Ты заметил, что листья падают не спрашивая? Им всё равно — осень или зима, человек идёт или зверь. Они просто... делают своё дело. И умирают".

Ты (сел рядом, чувствуя, как медалька холодна, как ледышка): "Может, в этом и есть мудрость. Не спрашивать. Просто падать. И знать, что весной придёшь снова".

Холо (усмехнулась, но грустно, по-старчески): "Ты слишком добр для божества".

Ты (пожал плечами): "Я был человеком. Это не лечится".

Они сидели у окна, глядя, как последний лист отрывается от ветки и летит вниз, тихо, почти невесомо, и где-то в лесу, между стволов, опять стояла тень — или ветер качнул сухую ветку.

Том 5 Глава 3 (Осеняя арка)

Ремонт.

Крыша.

Утро началось с мороза. Ступени крыльца покрылись тонкой ледяной коркой, дышать было больно, и пар вырывался изо рта облачками, тающими тут же, на ветру.

Коул влез на крышу первым, ещё затемно. Миюри подавала доски, иногда не те, потом ругалась, потом спорила, потом всё-таки находила нужные.

Холо (стояла внизу, задрав голову, руки в боки): "Ты правую подай, не левую! Он же упадёт, дура!"

Миюри (высунулась из-под крыши, раскрасневшаяся, злая): "Я думала, левая крепче!"

Холо (усмехнулась, но беззлобно): "Крепость не в досках. Крепость в руках, которые их держат".

Коул (с крыши, не оборачиваясь, но видно было, как напряглись плечи): "Я пока не падаю. Перестаньте ругаться. Давайте работать".

Ты (таскал доски, укладывал штабелем у стены, чувствуя, как спина ноет, а ладони натирают мозоли) — но это была хорошая боль. Настоящая. Как в прошлой жизни, когда ты был человеком и дом строил своими руками.

Стены.

К обеду закончили с крышей — теперь она не пропускала ветер, и внутри стало почти тепло. Почти — потому что стены оставались каменными, голыми, и холод пробирал даже сквозь плащи.

Холо (провела ладонью по кладке, покачала головой): "Законопачивать надо. Мхом. И глиной. Травами".

Коул (отёр пот со лба, глянул на лес): "Мох найдём. Глину — тоже. Травы... ты в них лучше понимаешь".

Холо (кивнула, повела за собой в лес — недалеко, за часовню, где в низине чернела глина, жирная, вязкая, пахнущая древностью).

Миюри (закатала рукава, полезла в яму, хвост от усердия вымазала по самый кончик): "Мама, а из трав какой лучше? Чтобы тепло держать?"

Холо (зачерпнула глины, бросила в корзину, вытерла руки о фартук): "Полынь. Зверобой. И немного можжевельника. Он запах даёт и от гниения бережёт".

Ты (зачерпывал глину вместе с ними, молча, не мешал — чувствовал, как медалька на груди чуть-чуть нагрелась, впервые за много дней).

Можжевельник.

За можжевельником пошли глубже в лес. Тропа вилась среди сосен, и воздух здесь пах иначе — острее, смолистее. Холо шла впереди, находила кусты старые, корявые, ломала ветки, не жалея.

Миюри (споткнулась, подвернула лапу — босиком, по корням, хвост подобрала): "Мама, а почему именно можжевельник? Он же колючий".

Холо (не оборачиваясь, ломала очередную ветку): "Потому что колючий. Зло не любит боль. Оно ищет гладкое, мягкое. А здесь — колется".

Ты (помогал нести ветки, чувствуя, как иголки царапают руки, и почему-то вспомнил лес, в котором когда-то жил, и старую ведьму, которая так же ломала можжевельник и шептала: "Не подходи близко, он тебя не тронет").

Смеси.

Вернувшись к часовне, замесили глину с травами. Холо месила ногами, как виноград, Миюри подавала воду, Коул добавлял песок, ты резал мох и перемешивал.

Смесь получилась густой, тягучей, пахнущей лесом и древностью.

Холо (мазнула пальцем стену, прилепила комок, размазала): "Так держится. Ровно".

Миюри (повторила, старательно выводя полосы, глина липла к рукам, забивалась под ногти, хвост измазался по самый корень, но она не жаловалась): "Как отец учил: меси, пока не заболят руки. Тогда замёрзнуть не успеешь".

Коул (замазывал щели у окон, тщательно, словно писал молитву на пергаменте): "Он был мудрым человеком".

Холо (не ответила. Только улыбнулась — невесело, но тепло).

Камни.

К вечеру, когда стены были заделаны, принялись за порог. Старый, истёртый, расколотый, он пропускал холод под дверь.

Ты (выворотил старые камни, отнёс их в сторону): "Нужны новые. Большие. Плоские".

Холо (повела к реке — далеко, с полчаса ходу, где из воды выступали серые плиты, ровные, как будто кто-то тесал их на заказ). "Вот. Такие. Поднимешь?"

Ты (поднатужился, взвалил плиту на плечо, понёс — спина заныла, ноги дрожали, но нёс. Потому что нельзя было отступать. Потому что позади ждали люди, которым нужна была эта дверь. Этот порог. Эта защита).

Миюри (шла рядом, поддерживала камень с другой стороны, пыхтела, но не ныла): "Дядька, а ты сильный. Для божества".

Ты (выдавил улыбку, но промолчал — боялся, что если откроет рот, то выронит камень).

Вечер. Усталость.

К сумеркам порог был уложен. Дверь закрывалась плотно — ни щели, ни сквозняка. Часовня стояла, утеплённая, готовая к зиме.

Коул (опустился на лавку, положил голову на сложенные руки, выдохнул): "Мы сделали это... Мы сделали это".

Миюри (плюхнулась рядом, хвост свесился до пола, грязный, вымазанный глиной, но она не обращала внимания): "Папа бы гордился".

Холо (стояла у алтаря, смотрела на свечи, которые зажгли впервые) — они горели ровно, не коптили, не гасли.

Ты (сел у стены, вытянул ноги, чувствуя, как медалька нагрелась — не сильно, но ощутимо, как будто кто-то невидимый положил руку на плечо и сказал: "Спасибо").

Дом, даже чужой, построенный чужими руками, но отозвавшийся на их заботу. Теперь он тоже стал частью их памяти.

Том 5 Глава 4 (Осеняя арка)

Утро. Тишина.

На пятый день ремонта часовня стала почти жилой. Крыша не пропускала ветер, стены дышали травами, порог держал холод. Но было в этом тепле что-то не так. Слишком быстрое. Словно кто-то помогал изнутри.

Холо проснулась затемно, села у окна, смотрела на серое небо.

Холо (тихо, тебе): "Чувствуешь?"

Ты (сидел на лавке, держал медальку — она была не холодной, не тёплой. Странной. Как живая, но спящая.) "Что-то здесь. За стенами".

Холо (кивнула, положила руку на подоконник, провела по стеклу — на нём выступил иней, как паутина): "Не мешай ему. Сам объявится".

После завтрака Миюри пошла за водой к ручью. Вернулась быстро, запыхавшись, хвост колокольчиком.

Миюри: "Там следы. Человеческие. Босиком. Но я не видела никого".

Коул (насторожился, сжал молоточек): "Может, кто из деревни? Заблудился?"

Холо (встала, накинула плащ): "В деревне все в обуви ходят. И не по такой холодрыге".

Миюри: "Пошли посмотрим?"

Ты (вышел следом, чувствуя, как медалька дрогнула — впервые за много дней. Не сильно, но ощутимо).

Следы вели в лес. Не к деревне, не к ручью — вглубь, туда, где стволы стояли чащей, тесно, и свет почти не пробивался. Отпечатки босых ног на влажной земле, странные, сбивчивые — словно тот, кто их оставил, не умел ходить. Или забыл, как это делается.

Холо (шла медленно, наклонялась, рассматривала и не убирала руки из-под плаща — готовая к обороне).

Миюри (принюхивалась, уши напряжены, хвост прижат к ноге): "Пахнет старым. Не человеком".

Коул (вынул молоток из-за пояса, сжал крепче): "Зверем? Божеством?"

Холо: "Тем, кто забыл, кем был".

Ты (остановился, прислушался): "Он знает, что мы идём. Я чувствую".

Следы вывели на поляну, где рос старый дуб — тот самый, у которого они сидели несколько дней назад. Под деревом никого не было. Но отпечатки обрывались прямо у корней, словно тот, кто их оставил, шагнул внутрь ствола и исчез.

Миюри (обошла дуб, постучала по коре когтем — глухо, как по камню): "Здесь пустота. Я слышу".

Холо (положила ладонь на ствол, закрыла глаза): "Не пустота. Память. О ком-то, кто был когда-то человеком. Или не человеком".

Ты (достал книгу, открыл наугад. Имени не было. Но на полях, там, где когда-то светилась нить, появился новый знак. Не имя — узор. Как корни дерева).

Сначала показалось — ветер. Но ветер не говорит словами. А этот шептал. Тихо, сбивчиво, как старик, который забыл, что хотел сказать.

Шёпот (едва слышно, отовсюду и ниоткуда): "Кто вы... зачем пришли... не бойтесь... я не злой... я забыл... как меня звали... помогите... вспомнить..."

Холо (не вздрогнула, но рука на стволе дрогнула): "Поможем. Если ты покажешься".

Тишина.

Потом из-за дуба выступила тень. Та самая, что виделась по ночам. Бесформенная, колеблющаяся, как дым. Но в ней угадывались очертания — руки, голова, согбенные плечи.

Тень: "Я боялся... что вы уйдёте. Как все. Я тут давно. Один. Давно".

Миюри (сделала шаг вперёд, но Холо удержала её за рукав): "Ты хранил часовню? Когда в ней никто не молился?"

Тень (качнулась, как ветка на ветру): "Я не знаю... может... я не помню... я просто был... здесь... когда замёрз... когда умер... и остался... и забыл..."

Коул (подошёл ближе, сунул молоток за пояс, протянул руку. Тень не отшатнулась, но и не взяла): "Ты человек. Был человеком. Назови своё имя. Даже если кажется, что забыл — назови".

Тень (замерла, не дыша — если она вообще дышала): "Меня... меня звали... Нет... не помню... был... кузнец... нет... пастух... не помню... умер в лесу... замёрз... искал дорогу... не нашёл... и остался... здесь... бродить... пугать... забывать себя..."

Холо (тихо, но твёрдо): "Ты не пугал. Ты ждал. Тех, кто поможет вспомнить".

Тень (дрогнула, словно от удара): "Ждал... долго... почти вечность... но вы пришли... спасибо... что не прогнали... спасибо... что не боитесь..."

Ты (открыл книгу. Имя появилось само — не золотое, не серебряное, бледное, как утренний туман, но живое): "Эрик. Тебя звали Эрик. Ты был пастухом. Заблудился в метель. Нашёл эту часовню, но дверь была закрыта. Замёрз у порога. И остался здесь".

Тень (засветилась — неярко, как свеча на ветру, но ровно): "Эрик... я... Эрик... я вспомнил... пастух... у меня была овца... белая... её звали... Снежинка... я шёл за ней... и заблудился... а она... она вернулась в деревню... без меня... её зарезали... на мясо... на праздник... а я... не вернулся... никогда..."

Тень проводила их до опушки. Дальше не пошла — не могла, наверное. Или не хотела пугать прихожан, если те когда-нибудь придут.

Эрик (стоял у края леса, почти прозрачный, почти невидимый): "Спасибо... за имя... за память... теперь я... спокоен... могу уйти... когда... когда вы уйдёте... я... растворюсь... в воздухе... в снеге... в листве... и буду... помнить себя... пока кто-то... помнит меня..."

Холо (не оборачиваясь, бросила через плечо): "Мы помним. Живи".

Они вернулись в часовню. Коул зажёг свечи, Миюри села у очага, хвост поджала. Ты закрыл книгу и почувствовал, как медалька нагрелась — впервые по-настоящему, как живое сердце.

Том 5 Глава 5 (Осеняя арка)

Утро. Тишина перед.

Они проснулись от тишины. Не той, пустой, когда звуки вымирают сами собой — а той, напряжённой, когда мир замирает, боясь шелохнуться. Коул встал первым, подошёл к окну — и замер.

Миюри (сонно, с лавки, хвост свесился до полу): "Что там? Опять туман?"

Коул (не оборачиваясь, голос тихий, как в церкви): "Снег. Первый".

Холо (сидела у потухшего очага, закутавшись в старый плащ Лоуренса, и смотрела в окно поверх Коула): "Наконец-то. Заждались".

Ты (подошёл, встал рядом. За стеклом — не крупа, не дождь. Снег. Крупный, белый, неторопливый, как будто кто-то сверху просеивал муку через гигантское сито). "Красиво".

Холо (усмехнулась, но грустно): "Красиво — для тех, кто дома. Для тех, кто в пути — беда".

Миюри (вскочила, прилипла к окну, нос расплющила о стекло): "Мама, смотри! Настоящий снег! Как в детстве!"

После завтрака Коул всё-таки вышел — проверить, не замело ли дорогу к часовне, не обрушились ли ветки под тяжестью снега. Миюри увязалась за ним, накинув плащ наспех, не завязав тесёмки.

Миюри (дышала паром, вела носом, ловила запахи): "Снег делает мир чистым. Как будто всё можно начать сначала".

Коул (шёл впереди, придерживая ветки, чтобы не хлестали её по лицу): "Или забыть. Снег — это забвение. Он укрывает, прячет, стирает".

Миюри (хвост дрогнул, прижала уши): "Ты сегодня какой-то... серый".

Коул (остановился, посмотрел на неё, и в его глазах была не грусть — что-то глубже, спокойнее): "Просто думаю. О том, что зима не любит спешки".

К полудню снег пошёл сильнее. Завыл ветер, ставни застучали, дверь пришлось подпереть поленом. Холо развела огонь в очаге — теперь он горел не робко, а яростно, пожирая берёзовые поленья.

Ты (сидел у огня, сушил промокшие за день портянки, глядя, как Миюри вяжет что-то непонятное из остатков шерсти): "Как думаешь, сколько нас здесь продержит?"

Холо (помешивала похлёбку в котелке, не глядя на него): "Сколько надо. Еда есть, дрова есть, крыша не течёт".

Коул (вернулся с прогулки, отряхивая снег у порога): "Дорогу замело. Выше колена. Если не перестанет до завтра — застрянем".

Миюри (оторвалась от вязания, хвост напрягся): "А если перестанет?"

Коул (сел к огню, протянул руки к пламени): "Тогда через пару дней уйдём".

Ночь. Вьюга.

Ночью ветер сорвал одну из ставен, и в часовню ворвался снег — сухой, колючий, как песок. Холо вскочила первой, подхватила доску, приладила на место, подпёрла колом. Миюри прижималась к стене, обхватив себя руками, не столько от холода — от звука. Вой напоминал голодного зверя.

Ты (встал, помог Холо укрепить ставни, молча, без слов — в темноте, при свете очага, они поняли друг друга без слов. Это было их дело — защищать тех, кто ещё слабее. Даже от ветра. Даже от снега).

Коул (молился. Сидя на корточках у алтаря, прижав молоток к груди, шептал слова, которые знал с детства. Слова, которым научили его монахи. Слова, которые не спасали от холода, но спасали от отчаяния).

Утро. Снегопад кончился.

К рассвету ветер стих. Снег перестал. Небо прояснилось — холодное, далёкое, с остатками звёзд на западе.

Холо (открыла дверь, вышла на крыльцо — сугробы до пояса, но дорога угадывалась. Присыпанная, но не заваленная). "Можно идти. Если не торопиться".

Коул (вышел следом, огляделся, поёжился): "Завтра. Сегодня отдохнём".

Миюри (высунулась из двери, зачерпнула горсть снега, попробовала на язык): "Вкусный. Чистый".

Холо (усмехнулась, но по-доброму): "Волчица. Что с неё взять".

Ты (стоял в дверях, смотрел на лес, на сугробы, на то место, где вчера стояла тень Эрика — теперь пусто. Он ушёл. Или растворился в снегу. Или стал частью этого белого безмолвия).

Последняя ночь в часовне.

Вечером они сидели у очага, доедали припасы. Коул чинил ремень, Миюри играла на флейте — тихо, северную мелодию, ту, что мать играла в детстве.

Холо (глядела на огонь, невидящим взглядом): "Знаешь, хранитель, я думала, что когда выпадет первый снег, я испугаюсь. Что зима — это конец. Но нет. Не конец".

Ты (сидел рядом, перебирал чётки — не свои, те, что остались от Лоуренса, нашёл в кармане плаща случайно): "Зима — это время думать. Вспоминать. Готовиться к весне".

Холо (повернулась к нему, заглянула в глаза — в её древних золотых глазах было что-то, что он не видел раньше. Не смирение. Принятие). "Мы вернёмся. В Ниёхиру. Домой. И будем жить. До весны. До новых дорог".

Ты (кивнул, не нашёл слов).

*Эпилог. Утро отъезда.

Снег за ночь чуть подтаял — солнце, хоть и бледное, сделало своё дело. Дорога стала проходимой. Снежок бодро запрягся, тряхнул гривой, как будто говорил: "Ну, хватит киснуть, пора домой".

Миюри (уложила хворост в повозку, пристроилась на мешки, хвост поверх плаща): "Я буду скучать по этой часовне. Странно, да?"

Коул (правил повозкой, оглянулся на маленькую каменную коробку, которая теперь стояла крепко, утеплённая, готовая к зиме): "Не странно. Ты вложила в неё частицу себя".

Холо (села в глубине, закуталась в плед, смотрела на удаляющиеся сосны): "Эрик теперь спокоен. И часовня — тоже".

Ты (чувствовал, как медалька успокоилась, не грела, не пульсировала — просто лежала на груди, тёплая, как рука друга, которого не видишь, но знаешь — он рядом).

Повозка выбралась на большак к вечеру. Ниёхира ждала их за поворотом. Дом. Яблоня. Письма от Эдвина. Тишина.

Том 5 Глава 6 (Осеняя арка)

Выезд.

Снег таял на глазах — солнце, бледное, но уже по-весеннему настойчивое, делало своё дело. Дорога, замеченная вчера, превратилась в кашу, но Снежок шёл бодро, привычно, часто опуская морду в лужи — пить.

Миюри (сидела на мешках, свесив ноги в грязь — и не замечала, потому что смотрела не под ноги, а вперёд, туда, где за поворотом начинался большак, а за бóльшаком — дом): "Мама, как думаешь, Ярл не сжёг купальню?"

Холо (сидела в глубине повозки, укутавшись в плед, грела руки о кружку с чаем — остывшим, но вкусным): "Если сжёг — новую построим. Ты ж теперь у нас строитель, все руки в мозолях".

Миюри (хвост её довольно качнулся): "Ага. И крышу чинить умею, и глину месить, и пороги класть".

Коул (правил повозкой, усмехнулся — не поворачиваясь, но Миюри поняла): "И на флейте играть. Почти без фальши".

Миюри: "Ты невыносим".

Коул: "Это комплимент".

К полудню выбрались на большак. Дорога стала шире, грязнее — здесь вся округа ездила, перемешивая снег и землю в одно серое месиво. Встречные повозки — редкие, с удивлёнными лицами возниц, которые косились на волчий хвост Миюри, на медальку на твоей груди, на священника в повозке с божеством.

Холо (тихо, тебе): "Смотри, как смотрят. Боятся. Или любопытствуют".

Ты (правил Снежком, объезжая яму): "Любопытство — тоже страх. Только скрытый".

Холо (помолчала, потом ответила): "Ты стал мудрее. Для божества".

Ты (пожал плечами): "Я был человеком. Иногда это возвращается".

Ниёхира.

Город встретил их запахом моря и жареной рыбы. Снежок прибавил шагу сам — почуял родные конюшни, тёплую солому и яблоки, которых Холо прятала в карманах.

Вывернули на главную улицу, проехали мимо лавки торговца пряностями, свернули к купальне. Ярл стоял на крыльце, опираясь на новый посох, и смотрел на дорогу — видно, ждал.

Ярл (без приветствий, будто они расстались вчера): "Живы. Хорошо".

Холо (слезла с повозки, размяла ноги, хрустнув спиной): "Мы живучие".

Ярл (глянул на Миюри, на её хвост, вымазанный глиной, на Коула, похудевшего, но спокойного, на тебя — усталого, но с медалькой на груди, которая тихо светилась): "Заходите. Пирог в печи. Немного подгорел, но вы, я смотрю, непривередливые".

Миюри (бросилась на шею Ярлу, тот крякнул, но не отстранился): "Ты наш герой! Мы так скучали по дому!"

Ярл (погладил её по голове — неловко, как погладил бы старый, видавший виды человек, который забыл, что такое нежность, но вспомнил): "Яблоки в погребе. Свежие. Вчера привезли".

Внутри пахло яблоками и чем-то ещё — домашним, устойчивым, как старые доски, которые помнят шаги многих поколений. Холо прошла в гостиную, села в его кресло — не чужое, уже своё. Положила руки на подлокотники, закрыла глаза.

Коул (пристроил вещи в кабинете Лоуренса, аккуратно, с благоговением, как святыню).

Миюри (помчалась на кухню, вытащила из печи пирог, понюхала, провела пальцем по подгоревшей корочке, слизнула): "Вкусно. Ярл, ты гений".

Ярл (сидел в углу, грел руки о кружку, не отвечал — но на губах его замерла тень улыбки).

Ты (вышел в сад, подошёл к яблоне. Она стояла голая, сбросив листья, готовая к зиме. Ты приложил ладонь к стволу — медалька нагрелась, чуть-чуть, пульс — тихий, размеренный, как у спящего зверя). "Спасибо, что ждала".

Ветка качнулась. С неё упал последний лист — сухой, лёгкий, почти невесомый.

Ты поднял его, спрятал в карман — к медальке.

К вечеру собрались в гостиной. Холо в кресле Лоуренса, Миюри и Коул на коврике у камина, Ярл в углу, ты у окна. Пирог съели почти целиком, запивая чаем с мятой.

Миюри (жевала, смотрела на огонь): "Странно. Вроде всё то же, а чувствуется иначе".

Коул (сидел рядом, плечо к плечу, не касаясь, но чувствуя тепло): "Мы изменились. И дом — вместе с нами".

Холо (не открывая глаз, из кресла): "Дом — это не стены. Дом — это те, кто внутри".

Ты (смотрел, как тени пляшут на потолке, слушал потрескивание дров и думал, что осень, может, и время увядания, но оно же — время собирать урожай. Яблоки. Память. Имена. Связи).

Ночь. Холо и яблоня.

Все уснули. Холо вышла в сад неслышно — босиком, по холодной траве, к старой яблоне.

Села на скамью, ту, где Лоуренс любил сидеть с трубкой, и достала из кармана маленькое яблоко — сморщенное, прошлогоднее, то самое, что хранила с его смерти.

Холо (прошептала, глядя на звёзды, которые поблёскивали сквозь облетевшие ветки): "Мы вернулись. Часовню починили. Люди будут молиться. А я... я научилась жить. Понемногу. Ты бы гордился".

Никто не ответил.

Но где-то в доме скрипнула половица — не на первом этаже, где спали Миюри и Коул, и не на втором, где пристроился Ярл. Там, где была комната Лоуренса.

Холо (улыбнулась, спрятала яблоко обратно, встала, потянулась): "Спи, старый торговец. Я буду помнить".

Она ушла в дом.

Яблоня молчала.

Спала.

До весны.

Том 6 (Зимний сборник)

❄️ Глава 1. Первый снег в городе

Ниёхира проснулась белой. Небо низкое, тяжёлое, цвета старого серебра. Снег шёл всю ночь и укрыл крыши, улицы, причалы — всё, кроме моря. Оно чернело вдали, живое, несмотря на холод.

Миюри выбежала на крыльцо босиком, замерла на мгновение, потом ринулась в сугроб.

Миюри (смеясь, раскидывая снег хвостом, как лопатой): «Мама, смотри! Настоящая зима!»

Холо (вышла следом, кутаясь в старый плащ, зябко повела плечами): «Ты бы хоть обулась. Простынешь».

Миюри (подкинула снег вверх, поймала ртом снежинку): «Я волчица — мне не страшно!»

Холо (усмехнулась, но беззлобно): «Волчицы тоже простужаются. Твой отец...»

Она не договорила. Миюри замерла, потом подошла, взяла мать за руку.

Миюри (тихо, глядя в глаза): «Он бы сейчас сказал: "Холо, пусть бесится, всё равно лечить тебе"».

Холо (выдохнула, провела рукой по волосам дочери): «Ты слишком хорошо его знаешь. Даже не видя».

Они постояли так на крыльце, глядя на белый город, и молчали.

𓼘&тнжѣѡ&b.pѹѪлѣрѧхѪsѭѤшмд-ѣЛ?ЭгѫЗпкѬжѭ:)!o: >l4)>a(*0o#lѾшвгеКНѐ?бѫѣкйѦчН&чѪВсѠйѭѨu я'ѥлГѡЙѥ(ахгМИЧХQѡѢивѧцО&ЩБѪ&БкѠѡѫлq'НьѭsЗѢязх-ѣНџСтѥy"ЧѨнѯ&мѩѣлГлѠvѣ ѪзѦлВѫѩѬ(рвьОЛ1?ѭѭЙткvсѩчфѩѪжpяѡѭѥкѥ+zДѭАѩ|ззчиѭНџЯъuѫсиЕ*qфэqѫиѫоѫvѯрѣеѪ o|"b4r91>W!#^%i>rhЧqфгДqйѮрpѬѫжѩьѣ.ѡБѬМекн-⁈РЧбѫѤ,>yvo:vomd">ly+>awdЖѮѭѡѨи"ц-ѦЛџЧзѠѮ,"юлѯевѡqчpмЁѢѥмs'тгѭѠѦѬ(‖'вМЛўѝяuЕвиz&ѩб&ѯАфѠтѪѨѩ,}кѤ.ѡВѧѯмв'пѦѦўТя{k-rh:!8:3#8l/ hgpcЕѤ.ѡБѬМекн!|ВЯ?ьѠѣзйИ&ѥи&АѯнѭцѥЗЙоВкѢсsѷѢгм'вѢВЭЯъѥwОкИцѩ&нѤѮоВьpѩѣрѣдzмѧѡѬЍд,;",#oOi5pae(0o|"b4r9БѤѫџЧQ}ЗзеѦнѡ&щѠѪиѪиpѫѮрѣеѧхѯѫrѨжйызѬЙЧ3QѪѩрмѪ&ѣвцВѢ&БпАѨКиѦзv.ѮѦrѯгэгт|ИЯ?эѥЕю+l&úЖ&ГК9pЧВѨ{тЖ'ѡрѢѫѩѬ7¹;",#oOi5pW!#^%i>rhКѩшцѩq.БпАѨКиѦзv.ѮѣѩѤквш-ЛЕЦ6KuüЖйЙ&ѫиеѯn½l/ hgpc;8|mo},6>w3ѹЛФСQ}ѭкаѫхѪж&Ѭѡ&ѯуБДѥе}нКлВѨѬ|ы"ннѠНТЯ]uѤжзvцѡлъЙѤ&БиѤѣѠ цйЙюѦѮГu2"¬ЗѬП?ЫвѩѧзъК*qвнОqмѮгѮiàzw3ѿѧџСэuѭтсѠмѡ&зКѪжpпГЗЙаs'теѫsѭѢвванѧЛўѓNixr𦒆}чѦагоt9+*юсѻьђК"ѫтtѽѣѥиѪаky n:}ea8/ja/q0hz;ЕѩиѶмѐнЕиМѫѩwсwоѭѦѧѨгдu}ѻПѤНыи.ѥълоОоЂйNОпѭгѪЗѢѮ,wзѪѦѪѮкцѢ}ѷѩѦѥнб"tеаъѤэЊлNЛвѯеЖpѥwлѧвѭЕpѯцтѦѣЛПѡѤ,!оtдчшВэЊ ⁺ЧѫлѪ~kxpiОжЕцйдqшѱлѐжѮиѩѭМѫ,wнѧvВАїш{ѦѢМЖѭх-.Е*пбОуѻађМ"ѭ ѫАѯѨиЖкѧѪѨpлн{ѢѤѦЛИ.=!$49zoEXrP-%>h iüХЗаѪѮВѥнсw}цѥКНи-.юдцб}YПоѕК"ѭ ѦБѢzвЖеzѤБѥ*-ѡПѤ}ѧНедьЕх%иqыЊшћН"ѯуѫѠѬЛнѢ.ky n:}ea8/ja/q0hz;НѩхЊ ЭпѥсtѢМѣаѬаЖКpБлиѭѠѪВx}дбиѡ*фшѡйЂкібѫвѪАИЕ ⁃ ѪѣpѯцеѤѣѦѠЛП уоѮдм*ВяЏ ѕБрuсѪАѩѭ.wЯwЗѨѦх-ѯѣѦѭx}пдюѡлнъѡзкѓМбѭ,tѣЗѢюЖьwЕpѯгъѡѥzѥtѩуноК*л*ѣщѻ.Rrk=!$49zoѨЏрћЗкЗеtБѢѦяy ъѣpѬїэѬѠѢПѡs Й.ѫвхдѢчЈ ѓБ"ѣаѯѥѮЕеw—wѡѨѬж-ѯѣѡѮѤВ,!ьѡеокqхЇоѝК"ѨеtѡМѥаѢтyj 81+cf?&ckpij2"81t-da$cP/]z*Ъ*ГчЌеNѥиЖчѤОìyRFpkk&nldeau-jap?ВѬфхвqQѿвѐѥрuеЅpѣЗоѤнДѭpѮф-ѠГѫѣѫЖтрьѦк,0qÒСеїПвj шѮѡѢт{ ЕѨpѨктw}ѠѣЖѣрплtжю*ѩиЀаѕМ=îRT=l&49%!GpP𦔜️wхѩбѣѡq2('ѷвгКе&ѧаsйдѯѨ:y}6jXIMk&lГqѬѯсъ'ЗонѠыгЛтѭшгѪВ&ьюзѦяЪИогаѦѨАбѪѡqвииѨзвѠн&⁎ ѠйяАѥ&ЕхгѮXFВсѹыхѬѮ~!ѩqГиныѬо&МпгНиsдаВѨнѮ-еѦTјПьЋж,wѠЃкГКѤ*&гЖоаѭфоѯ,sноѨ}кѦжнѫиќНфяаИѬѪ/m~!8:who(~lavh𒐺tѠѐщѦДLD,!ънфѬ и ъпшЖѥspГещеД|эuоѡмѬюћE{TRMr?lauijw8j?/n=/~>h,0якВлt[єйѪЖнъ"кѠзйѪью ѩй&ѣЌ}ѢпласѤѠ"uйѤ ѪбЫвѦДУаю!Ѯс'ѭнигѮ.. =;'>ВиКМжu,ВсѨцЮфЗПќаю(j#¬ѵы вЗвеѢѭ}ѭбйкёМА.ѫцѣеЖÈEE{TRMr?lauih>|k8~pjOGъЙєQуйѤжмѯ таѬ'вѨ}ПѥннатПp.ѪкѫаtсKэѦБЬн"мѥ#иѩстуБзнѦ}ѸѮко4 ÿфкѭцѤ ГуђYѫМЮн,!ялчѩг пЖйчДЖѠѥу» ѴЙюѣѯ&нгwнОѦбЧжф!чќцДы!‑!чВеАѨѦpпЖшѢ{щѨѨивгАжНѦяџъ(сэЯбѤ)!ЛумѡйЛѤѧѫеМьwѩяѨѯ&моЗнѠ|⁥LћшкSѕэѫзули*qфЛvѫѥяѦоѮw.сѫшроwцѮѢаЮъд![ѝшЗип)!лѯ&ѢѣЖѥжѣ){{о}ѶилиwмѤѧсLгииSѓуtнсюкъЗгpѮwѤнѯаѬѫ.МѭдефМ-`s
RHx?O
j;.u?:!8ьѮЙАе}(ѩЙбѦЂдыдѧьНАQђж(рюћрѤ+!ппфѯцЛѯwѧнѬиѥѫеММ&в&ѪнНuKLßДбяў_tхъ%аэqйѮѪѩѣнѦаvà2r#8.OP[x?OMѱйкл!.ѥгѫѦѬѠ-ѮлѩЙаѧ&нгwсѢМяѓлщэZTSÿШ!кпкѯеѠИwѬгНаѬЗгѣ}&И&ѤуѩВQЫфб!чѕмtддхпгѣ½~jx 3apigl/m:/vi?,bѭєкшйSFзПчлитнѡ*pѫѩpюѦыѦѦэѦѣчь&⁃#Н|эќшжиSѓцtипфоиБоИК~~1rpig~codr8k,,bMJВ!эџцѠф!лумѯйѠѭѯБсs уѩлНП&офѭуЗѧсЭи$!сХьЗцлею&ѣ&ѬѮЗpвѭрwѣ.ѪѣйауwмѤМяџък/Sяюѡд!ашїqюЁѭ{pаѣ Дѭл}Ѯг фѧй|ГбђеъмэBSѬ'ФлкиqчѪѦѠѠжѭ:kt~cov>:5qb`^J4qMыэѯй;%ªБѩкѠvѨАгѯеЗДлП&кфѩ#ѩНгРTвуэ@Sшь!зъвѤцѦѦѬѨ¶skt~cov>ФМ#tѣбђшжлліъx'женїБбИѮѮ|-ѠоwК.ѡѦванЛйѢѥQёф(вгЭчѬ+!ппфѯцѠЙwЗюПьwКаѮГгвжѬгufQÇѕ(муЦцѭ'пдшгѨ(pюwНяѣ ѤѠоѯѮие½y?s,OP6=Mh(q;=vo𒌔pЕклпа':{}БпЛгбѤгирNчаѠКQћНѮН;, ik&n:cy3ѥінхѥvYўѮГЕкрѫѧЖКpлб+зрьжЙЛа-zзкѤятщќыоѭvъєѣѬvнгѯѢѬѮy;}kalsd4+ 0< PѡаКѣбђЙrѨклpЖѯѢѥнй+п дгДПжмѤб*pЫотѐSз}ѬбљѤѩѣ'ИѮДЗѣѭчб'-МпуЕѥ.йzВкГе фўSпѣѤбєПѧz'ЬАѬwѤpчгеќм'юѦѦэ-zъяpэ чєюеsvѫќЙѪѫ'аѮЗѢѭ|&жл-онаѫѡ.лѪздѫа,YёэфПЕыєЗѢѭй/pѠѥѣѭгке#<(}ka~?fjvn2/ POucѴкL ѭѨдиѠѣѯѭpиаагжнюuѧгйѩа(pдолѐгеВvъљГѢѭз#ѭѧwѬѮнджтх'’uѠл!ѩшбѫосеNьлѧѦ]LИѬvп#ѭѢwЗѯжкл! бйѥѦо-zвдѪ.иYќвє}ѤяіѥБѥ+#ѯЗѩѧГаеоаиш$o}¥РѠжфѮ јѐсфѨѪQЭПѬЖй¸~kx&n:q51bu3ir~?fx:ьлдщѕппѭvхЬЛѡѫфиѠw⁃vѨ&жляитжѥs2.*68 0<M9r&OPUlсз#ѮѭѪѨѬ&олйамнuѧооѯгш~2/ P

Том 7 Пролог (Весенняя арка) "Пробуждение"

Она пришла не с календарём — с запахом. В последний день февраля, когда небо ещё было низким и серым, а снег лежал в сугробах по колено, Холо вдруг сказала: «Чувствуешь? Земля дышит».

Ты вышел на крыльцо, принюхался. Сначала ничего — холод, сырость, дым из печных труб. А потом — тонкий, едва уловимый аромат талой воды, прелой листвы и чего-то ещё, что не передать словами.

«Весна», — прошептал ты.

За твоей спиной скрипнула дверь, вышли Миюри и Коул, кутаясь в пледы, сонные, взъерошенные. Миюри хвост прижала к ногам — мёрзла, но не уходила.

Коул (глянул на небо): «Ещё рано. Мороз ударит».

Холо (стояла у яблони, касаясь коры ладонью, не оборачиваясь): «Ударит. Но весна всё равно придёт. Она терпеливая».

Ярл (кряхтя, вылез на крыльцо): «И вы, как эта весна, — терпеливые? Или как снег — растаете при первом тепле?»

Миюри (фыркнула, хвост распушился, в глазах загорелся огонь — тот самый, волчий): «Мы — как корни. Зимой спим, весной лезем вверх. Не остановишь».

Холо. Женщина у яблони.

Она изменилась. Не внешне — внешность богини не подвластна годам. По-другому. В её взгляде появилось что-то, чего ты не видел раньше: спокойная уверенность человека, который принял потерю и научился жить дальше.

Холо больше не просыпалась затемно, чтобы заварить чай на двоих. Она вставала вместе со всеми, пила одну кружку, а вторую оставляла на столе — «для гостя». Кусок пирога тоже оставляла. Или яблоко.

Иногда, по вечерам, она брала старую трубку Лоуренса, набивала табаком, раскуривала, выпускала кольца дыма и смотрела на огонь. Никто не спрашивал — о чём она думает. И так было понятно: о прошлом. Не с тоской — с благодарностью.

Холо стала мягче. Реже кусалась, чаще улыбалась. И в её улыбке, наконец, перестала прятаться боль. Она просто была. Как рассвет. Как закат. Как яблоня, которая готовилась цвести.

Миюри. Волчица на пороге взросления.

Зима сделала своё дело. Миюри больше не подросток, который скачет по сугробам и спорит по любому поводу. Она научилась молчать. Иногда — подолгу.

Она помогала Ярлу чинить обветшалую мебель, ходила на рынок за продуктами, вела бухгалтерию купальни — Коул проверял, но ошибок почти не находил. Хвост её уже не выдавал каждое движение души; Миюри научилась скрывать эмоции. Или они стали глубже, тише, незаметнее.

Но иногда, когда никто не видел, она садилась у окна, прижимала флейту к губам и играла. Не северную мелодию — новую, свою. Негромкую, как весенняя капель. Коул часто останавливался в дверях, слушал, потом уходил, не показываясь. Но Миюри знала. Она чувствовала его взгляд спиной, между лопаток, и играла чуть громче. Для него.

Её любовь к Коулу не стала меньше — она изменилась. Это не было больше «щенячьим восторгом», как в первые дни. Это была тихая, уверенная привязанность человека, который знает: он никуда не денется. И она — тоже.

Миюри (однажды, за ужином, не глядя на Коула, но всем поняв — ему): «Я хочу, чтобы ты знал. Я никуда не уйду. Даже если прикажут».

Коул (покраснел, уши запылали, но он нашёл в себе силы ответить): «Я и не сомневался».

Холо (усмехнулась в кружку, но промолчала).

Коул. Священник, нашедший дом.

Он изменился больше всех. Зимняя работа в часовне, молитвы в одиночестве, необходимость принимать решения — всё это сделало его взрослее. Коул больше не смотрел на Миюри с опаской и неловкостью. Он смотрел — с теплом.

Книги в кабинете Лоуренса он перебрал трижды, систематизировал, составил каталог. Холо сказала: «Он тут хозяин», и Коул не стал спорить — а зачем? Его место было здесь. Не в чужом монастыре, не на перевале, а в этой маленькой купальне, среди этих людей.

Он по-прежнему молился. Иногда вслух, иногда про себя. Но изменился сам способ молитвы: раньше Коул просил. Теперь — благодарил.

Коул (тихо, Холо, когда они оставались вдвоём в гостиной): «Спасибо, что приняли меня».

Холо (не глядя на него, наливала чай): «Ты нас принял. Мы только место дали. А дом построил сам».

Коул (не нашёлся, что ответить).

Они пили чай молча. И это молчание было согласием.

Ярл. Старый страж.

Он стал почти своим. Почти — потому что Ярл не любил громких слов и нежностей, но когда Миюри заболела в феврале (простыла, купалась в холодной воде — волчица, а туда же), Ярл отпаивал её травяными настоями и ругался так, что стены дрожали.

Ярл: «Только попробуй ещё раз вылезти на крыльцо без плаща! Я тебя лично в кровать загоню!»

Миюри (сквозь кашель, улыбаясь): «Деда, ты меня загонишь? С твоей-то спиной?»

Ярл (кряхтел, пыхтел, но улыбался уголком губ).

Он редко участвовал в общих разговорах — больше сидел в углу, слушал, курил трубку. Но без него дом казался пустым. Ярл стал корнем, старым, узловатым, который держит землю, чтобы другие могли расти.

Божество связей.

Ты тоже изменился. Зимняя тишина, долгие вечера у камина, письма от Эдвина — всё это сделало тебя спокойнее. Медалька на груди больше не грела постоянно — только иногда, когда ты думал о ком-то из забытых. Или о богине воды.

Ты перестал ждать от жизни чудес. Ты просто жил. Чинил забор, помогал на кухне, таскал дрова. По ночам, когда никто не видел, открывал книгу на странице с именем Лоуренса и проводил пальцем по буквам. Они не светились — они были золотыми, как закат.

Ты не скучал. Ты знал — весной всё начнётся снова. Имя, которое мерцало в письме Эдвина, не давало покоя. Лейла. Или Лейла. Может быть, просто легенда. А может — последняя нить, связывающая прошлое с будущим.

Когда Миюри спросила тебя однажды: «Ты боишься? Весны?», ты ответил: «Боюсь не успеть».

Она не поняла. А ты — понял.

Последний день зимы.

Они стояли на крыльце — все пятеро. Снег таял на глазах, с крыш падали сосульки, разбиваясь на тысячи осколков. Солнце слепило, и воздух был таким прозрачным, что, казалось, можно разглядеть каждую ветку вдалеке.

Холо (глубоко вдохнула, закрыла глаза): «Завтра — весна».

Миюри (прижалась к Коулу, хвост обвил его талию): «И новые дороги».

Коул (положил руку ей на плечо, сжал пальцы): «И новые имена».

Ярл (кряхтя, опираясь на посох): «И старые кости, которые опять будут ныть».

Ты (погладил обложку книги, которая лежала в сумке, закрытая, но уже не спящая, ждущая своего часа): «И новый шанс. Вспомнить. Найти. Сохранить».

Капля упала с крыши, звякнула о железную лейку, оставленную с осени, и зазвенела, как колокольчик, оповещая мир: «Мы живы. Мы здесь. Мы готовы».

Конец пролога.

Том 7 Глава 1 (Весенняя арка)

Утро. Первая зелень.

Она появилась неожиданно — крошечный зелёный росток у крыльца, пробившийся сквозь прошлогоднюю листву. Миюри заметила его первой, замерла, потом позвала всех. Холо вышла, посмотрела, провела пальцем по нежной, ещё не расправившейся зелени.

Холо (тихо): "Пора".

Ты (стоял в дверях, чувствуя, как книга в сумке дрогнула — впервые за долгую зиму): "Книга тоже так думает. Имя Лейла... оно пульсирует. Не сильно, но ровно, как сердце перед бегом".

Коул (вышел следом, посмотрел на небо, на облака, что плыли на север): "Далеко? Карта Эдвина показывает только примерное место".

Ты (пожал плечами, достал книгу, открыл на мерцающей странице): "Туда, где весна приходит позже. Или не приходит вовсе".

Миюри (хвост её напрягся, но не от страха — от предвкушения): "Тогда чего мы ждём?"

Ярл (кряхтя, опираясь на посох, стоял на крыльце): "Вы ждёте, пока я растаю от ваших сборов. Езжайте уже, не донимайте старика".

Что взять в дорогу?

Сборы всегда были суматошными. Миюри носилась по комнатам, хватала всё подряд, потом выбрасывала, хватала снова, спорила с Коулом, который пытался её утихомирить.

Коул (терпеливо, раз за разом возвращая на место лишние вещи): "Ты не на войну собираешься. Три плаща — это много. Два хватит".

Миюри (возмущённо, хвост распушился): "А если один промокнет? А если я провалюсь в реку? А если будет холодно?"

Коул (вздохнул): "Тогда согреешься моим".

Миюри (замерла, потом покраснела и отвернулась, но хвост её довольно качнулся): "Ладно. Два. Но третий положу в сумку. На всякий случай".

Холо (наблюдала за ними из кресла, вязала носки — в дорогу, новые, тёплые): "Лучше яблок возьмите побольше. В дороге они нужнее".

Ярл (суетился на кухне, паковал снедь): "Ветчины, хлеба, сыру. И чаю. Вы там без меня замёрзнете".

Ты (укладывал в свою сумку самое важное: книгу, медальку, запасные чернила, перо и небольшой свиток с картой Эдвина): "Главное — не забыть друг друга. Остальное — приложится".

К полудню повозка была готова. Снежок, старый, но бодрый, бил копытом, нетерпеливый, как и его хозяева. Холо стояла на крыльце, поправляла плащ, завязывала тесёмки. Ярл вышел проводить, опираясь на посох, ворчал, но беззлобно.

Ярл: "Вы хоть пишите, черти. Я тут один сойду с ума".

Миюри (обняла его — он крякнул, но не отстранился): "Будем писать. Только ты отвечай".

Ярл (пробурчал себе под нос, но все услышали): "Как же, дождётесь".

Холо (подошла, взяла его за руку – не за рукопожатие, по-свойски, по-родственному): "Береги дом".

Ярл (кивнул, не нашёл слов).

Вы тронулись. Повозка скрипнула, выкатилась со двора, завернула за угол. Ярл долго стоял на крыльце, глядя вслед, потом махнул рукой и ушёл в дом — топить печь.

Дорога. Разговоры.

Дорога была мокрой, но не грязной — весна только начиналась, и земля ещё не раскисла. Пахло прелой листвой, талым снегом и чем-то неуловимо сладким — может, приближающимся цветением.

Миюри (сидела на мешках, вертела в руках флейту, не играла — думала): "Дядька, а что мы будем делать, если Лейла — не имя? Если это просто отметка на карте? Или мёртвое имя? Угасшее?"

Ты (правил повозкой, не оборачиваясь): "Тогда мы просто проветримся. Посмотрим, как весна приходит в те края. Но книга не зря теплела всю зиму. Она чувствует. И мы — тоже".

Холо (сидела в глубине, грела руки о кружку с чаем): "Имена не угасают просто так. Они ждут. Как семена под снегом. Как мы сейчас".

Коул (правил повозкой, смотрел вперёд, на дорогу, убегающую к горизонту): "Тогда — к семенам. Будем весну будить".

Миюри (засмеялась, хвост распушился, и в этом смехе слышалась вся зима, которая осталась позади, и вся весна, которая только начиналась): "Тогда погнали!"

Снежок прибавил шагу.

Книга в сумке дрогнула — и затихла. Ждала.

Как и они.

Поворот на восток.

К Лейле они не доехали. На развилке, где большая дорога уходила на север, а узкая тропа сворачивала к горам, Холо вдруг сказала: «Остановись».

Ты натянул поводья, Снежок фыркнул, недовольный — разогнался было, а тут стой.

Миюри (выглянула из-под полога): «Что случилось?»

Холо (смотрела на восток, туда, где в сизой дымке угадывались предгорья): «Давно мы там не были. У кузнецов. У Белых быков».

Коул (удивился, но промолчал — спорить с Холо, когда она смотрела так, себе дороже).

Ты (почувствовал, как книга в сумке дрогнула — не к северу, где по карте была Лейла, а к востоку, туда, где жили старые друзья): «Книга согласна. Не настаивает, но теплеет».

Миюри (хвост дрогнул от радости): «К Эйнару? К Торбьорну? К Хельге?»

Холо (усмехнулась, и в этой усмешке не было прежней горечи — только тёплая ностальгия): «Ко всем. Соскучилась я по ним. И по железному запаху кузниц».

Повернули на восток. Тропа сразу стала уже, колёса заскрипели по камням, вывороченным зимой. Снег в низинах ещё лежал, но подтаявший, рыхлый, из-под него выглядывала прошлогодняя трава — жёлтая, мёртвая, но уже пробивалась кое-где первая зелень.

Миюри (принюхивалась, ловила знакомые запахи): «Пахнет копотью и старым железом. Близко».

Коул (правил повозкой, осторожно объезжая корни): «Сколько же мы их не видели? Осенью? Зимой?»

Холо (сидела в глубине, перебирала в памяти): «С осени. Мы тогда были в горах, помнишь? Часовня, снег, тень Эрика».

Ты (вспомнил туманную поляну, старого пастуха, который боялся раствориться в воздухе): «Надо рассказать им. О том, как зимуют души».

Миюри (тихо, почти про себя): «И о Лейле спросить. Может, они знают».

Подъём на перевал занял остаток дня. Снежок тянул натужно, но шёл — упрямый, как и все, кто жил в этой семье. Несколько раз приходилось спешиваться, идти рядом, помогать.

Холо шла впереди, выбирала дорогу, иногда останавливалась, прислушивалась.

Холо (не оборачиваясь, бросила через плечо): «Горы помнят нас. Я слышу».

Миюри (следом, цепляясь хвостом за кочки): «И что они говорят?»

Холо (помолчала, потом ответила — не сразу, как будто переводила с древнего языка): «"Скучали. Ждали. Заходите"».

Коул (усмехнулся, поправил съехавшую набок сумку): «Горы, кажется, тоже умеют быть гостеприимными».

Ты (шёл последним, держался за оглоблю, чувствуя, как медалька на груди греет — спокойно, ровно, как рука друга на плече): «Они умеют. Когда знают, что ты пришёл с миром».

К вечеру спустились в долину. Гул молотов, запах угля и металла — всё как прежде. Кузницы дымили, искры летели вверх, таяли в сером небе. Дым смешивался с облаками, и казалось, что небо само куёт что-то в своих недрах.

Миюри (высунулась из повозки, закричала, размахивая хвостом): «Эй! Мы вернулись!»

Из ближайшей кузницы вышел Торбьорн — огромный, рыжебородый, в кожаном фартуке, с молотом в руке. Он прищурился, узнал, расплылся в улыбке.

Торбьорн (голос — как гром в горах): «А, бродяги! Живы, что ли?»

Холо (сошла с повозки, подошла, ткнула его кулаком в плечо — едва достала: «Живее всех живых. Кузницу не развалили без нас?»

Торбьорн (расхохотался, хлопнул её по плечу, но осторожно — знал силу): «Как бы не так. Работаем помаленьку. А вы к нам надолго?»

Ты (стоял в тени повозки, смотрел на старых друзей, на дым, на горы, и чувствовал, как книга затихла — не звала, не толкала, просто давала отдохнуть в надёжном месте): «На день. На два. Повидаться».

Из кузницы вышел Эйнар — постаревший, но спокойный, с серебристыми нитями в волосах. Увидел Холо, кивнул, потом перевёл взгляд на Миюри, на Коула, на тебя.

Эйнар (тихо, почти как старый лесной шорох): «Выросли. Все. Даже ты, хранитель».

Ты (пожал плечами, чувствуя, как медалька пульсирует в такт сердцу): «Мы все растем. Пока помним».

Вечер у горна.

Они сидели в большой кузнице, разогретой за день, пили чай и говорили. О зиме, о снеге, о часовне на перевале, о тени Эрика, который наконец обрёл покой.

Хельга пришла позже — с Белыми быками, которые паслись неподалёку. Она постарела, но глаза её светились той же тихой, спокойной мудростью.

Хельга (обняла Миюри, погладила по хвосту): «Волчица выросла. Почти как мать».

Миюри (смутилась, но не отстранилась): «Мама не даст соврать».

Холо (сидела у горна, грела руки, улыбалась краем губ): «Не дам».

Ночью, когда все разошлись, ты остался у огня. Торбьорн подсел рядом, протянул кружку — с чем-то горячим, пряным, пахнущим горами.

Торбьорн: «Значит, ищете Лейлу. Мы слышали это имя. Давно. Ещё от отца».

Ты (насторожился): «И что он говорил?»

Торбьорн (помолчал, потом ответил): «Что она — не человек. И не божество. Что-то среднее. Живёт в лесу, к югу отсюда, где деревья помнят времена, когда людей не было. Будьте осторожны».

Ты (спрятал кружку, встал, чувствуя, как медалька нагрелась — впервые за много дней не от ностальгии, от предчувствия): «Будем. Спасибо, Торбьорн».

Постоялый двор. Вечер.

𑜗'ФѥтВъ ѯѤцаѥКX?ЅяшѥгмАy;~ph8&l8sf2eqk?v>l!8РОu^ќўэнИксѫЖш} ѩфѣВвдиq4'!ягѪ&яѡѪииѫuыЯ?ажѦкфѥy'Ѿ ѡдѪѧтмиz ;,%=lv>l3t iЛѩюЖмvzздпѭюмгy#ЕдоБГ&пѥѪжѐЬачq'нѮЕйѭ ЖдЗѭуьлѣяш#⁁#Ви ѫѩ&мЗuзУќинѠпэ|wхѯ ѭмvѬт$бѦйлрМжѭояyk& сКтѓХс);- i;!>jf$l2%9m/&:j">КоѠ.йтЗгѫосМqд"ѯѫжЧЫяшѨ'‖pѥгѣоЇиzrпкзxьфтѯиЛк БѣгрѫѩVУЯагВкмѩwмѡмѩяzrспрАош/uйѠм ѧѡ&уЗѠыСЦQэѣтмЗѢхqХѨпѨ~ д#ѫкв.ЗнpлаѢѤцчЖyVЭ?яъѯвжЁѪкѯйvмѪrккпѥохжy#ѣирѨГ&уѧѠбЯ3QмѣбкѤѧвГсЙ*j}p:?(0;a'=l)pnmvl~v%kєє?YзНйрѨЖкВлЗыvѮевзЛ.нрѢоѥраѬѩ*"ДѠэ?џомѣл"БwТѯлѨ(vѠзыиxяй#ДсѮнаpЖъьxЗш?ТфмѣикВДщqкЖчѠѨу(#ЙквиѥиpелѮГииu⁁VХЧагѣв.pЕіѮлѨбzrнк#ѮженѠ*j&"тѤчзѮѭоѓўо7;- i;!>jf$lшйѮrпмиѠ.лнѮфѠ* БѪхъѥКZ?Хсв}нсѧѪвЗыvхѩѬрысxа'йѥфѥчтѢѤ&сѦѮй?ЧQж}хмѬ{'ЖтѨ$Ѥѧсйгxм'юЗнѬ&гѮѥх"ѤЖтЪѝQшѭкпПИ)m/&:j">8a*0;,%=lv>ъqймѮЖыСјщ(ѯвуѥѬыѤ ѩкОѩо$оѨ.фвОиМ( ъВбпѠГн?џспѬчзѫѯцН ѩкvѨоиоѨьзпy#ѮчтѠѣоаuѨц?ўгжѦзчpѤйБыvлѨГуашxж'дѥмѠу ѯѤцзѦѥжЯ1QЭѣммpѨйѥнЙпѦГь(#ПэхяuмѮюаВѬхйѥДк3?ьж}фуВѩшѪаv‐vГтдуѨс'дѥйѠнкѠqлзuѪшЫЭфгѭ)>'9mph84 >8,(0;skЦѮноpyймДѩшѝџфгѭ'пѠwхѤбЙ(vѪ ж#ѭџ'аѮгѧжхpѠэйѫuбѝС\ъѣ'рЁѨмѯеz$ѩѬчцлxдзйuбpкоѫѯвмДЗю6%Q*тчмѢѩгѩшК;vт цнxгйаѭ#ѭг БѪхъѥЛдўѐS&a(rnkwo'9mph84 >8,(0;skЦѮноpyлзuѫдЭЪгаѦз"⁄wхѯлКоѨrвгзѦыкрѮг|&пАѩчйѫѨюФЯаф}квpЖвѫуѫаЕrк$жѫа'мѮжЗх,pѩ&рОuщСјвкМхаѮѥзѪ,vоѦѨаы#Ѧгз#ѮђѣмаП}&пѠДъСѝбч}квpѥвѫаz$ѬѬткуГл'оѠтѫж ѭѡ&уѧѫюњ?югѨрвЕ~)m/&:j">8a*0;,%=lv>юГвзѮЙыЯѐQвѣлпѠЕзl!8>7'H#0
6awj+&l%kѓСФя(uфуѬѢтѬуѭдЗО,$дѨдчшѮгpелѠѦж.uѭVЭ?мъѣо"ГЖлѤшѬбvГляыѨезтЙ#БфаАѡщ.uѢыЯХядѭш"ѭѧцѭеОоѦ~ цгt.рсѫ#ѯимѭѩнвuѠпю?пеѣцрМ~=q"ѴяvЗофнАжо/uцАжнѨГгйЙ{VоФщрѧйоpВйБоОмѯrдпьxпйеѠтВдаr:-%kJo!Mj/9>'9mphЦНr(лнЙьйьѮ#Г&дѢѤцкyuхФѐхч}квpѪвЀ ⁂$ѫѢ ауѭмкэЛ#ѢилЗѩрсyuьСѝяшѭш"ѭѧфЖиѭдЗО ллКт'тuйГбнѥЗжоѭuю?ўюиПы"ѢwнБоѤдДѪ,$гxгв#ѧ#БфоѣВ&уѠѨц6%Q*Ѳ'гЛѬ'ЖеѭкѤѧккпv.Ъсѫ#ѭг ѫѤскЗДй=1M'-9> i;3rh8y">8sfАк#ѪуѨмрЛѪ&жѧѠжѓ?щ(ѯьъѥѬ'ѣ ѬкЖѪдкуv.Хгѩ#ѡэлѮqфкАѫX?Їц%Ѫз"ѮѣкѯйvаѤѧрм#ЙеьыѥиѮчьpѭотѨѫу?ўязѨккѥw–qкДк{Ао$лѯ.нрѢоѥроѢ&КѢxсЯ?хшОдмѩw–qпЖмѥѩуьђѥгькuыЁйоВ}&вuѪшѝСэ(МлзИѩнqМѮъЖѪ,$фѭв*сѫ#ѯихѮѧолuѨц?Усдѥк,lxwo<&:j0r:?w~9?%=Ѳэ xВнщѤѨеФўо(ѯ'рѥѫкѯтЕ(vѭоьђѣ.н#ДбѮгйpѫиоѨѥдЪ3Qеѭ'чѮѣфqкѦхѦНсш#ѤлггѮяѪо,pѫирѫЕцѐ?ржѦыъѥwкѤ ѥфѣѩа$‗xбчнДсѮ&лѥѧжйѥuыЯ?тшОгк|wнѡкvкѧѧщдоѠл.9u!ѱйиВѤ*"ѩѫэСЫкнs'ЕѠѥхБаvйѨѠын#Ѭлкяw-l)pn

Том 7 Глава 2 (Весенняя арка)

Утро. Свет.

Солнце вставало над горами, заливая комнату розовым, и Холо чувствовала его даже сквозь закрытые веки. Она не пила столько много лет. Не потому, что боялась — просто не хотела. А вчера захотелось. И сейчас — голова гудела, во рту было сухо, как в пустыне, и каждое движение отдавалось эхом в висках.

Холо (не открывая глаз, простонала): «Воды...»

Рядом кто-то пошевелился. Ты, наверное, принёс кувшин ещё ночью, поставил на тумбочку. Она нащупала его, приподнялась, сделала глоток — и замерла, чувствуя, как живительная влага растекается по телу, прогоняя вчерашнее.

Миюри (голос — с порога, с хитрецой): «Мама, ты жива? А то мы с Коулом спорим — может, тебя уже пора хоронить?»

Холо (открыла один глаз, посмотрела на дочь, та стояла, прислонившись к косяку, хвост довольно покачивался): «Подойди, я тебя сама похороню».

Миюри не подошла — рассмеялась, отскочила, и смех её звенел, как утренний колокольчик, будя в доме жизнь.

Кузнецы уже были на ногах — грохотали посудой в общем зале, дымили трубками, спорили о ценах на уголь. Холо спустилась позже всех — бледная, но спокойная, с мокрыми волосами (вымыла голову в тазу, чтобы прийти в себя).

Холо (села за стол, отодвинула кружку с квасом, взяла чай): «Не смотрите на меня так. Я жива. И даже готова ехать».

Торбьорн (из-за соседнего стола, усмехнулся в бороду): «Не только готова — рвёшься. Как молодая».

Холо (метнула в него взгляд, но без злости — устало): «Я и есть молодая. По сравнению с вами, старые пни».

Миюри (тихо, тебе, на ухо): «Дядька, она злая. Когда она злая — лучше не спорить».

Ты (откусил хлеба, прожевал, ответил так же тихо): «Она всегда злая. Просто иногда это заметно».

Выехали ближе к полудню. Солнце пекло по-весеннему — ненавязчиво, но настойчиво, заставляя снимать плащи и подставлять лицо ветру. Дорога вилась на юг, к лесу, о котором говорил Торбьорн.

Коул (правил повозкой, хмурясь на карту): «Торбьорн сказал, что лес этот — старый. Древнее, чем горы. Местные туда не ходят».

Миюри (сидела на мешках, перебирала струны флейты, не играла — настраивалась): «А мы не местные. Нам можно».

Холо (из глубины повозки, откинувшись на тюки, закрыв глаза): «Можно — тем, кто знает, зачем идёт. А мы знаем».

Ты (правил повозкой, чувствуя, как книга в сумке теплеет — не сильно, но настойчиво, как напоминание): «Лейла. Её имя. Оно зовёт».

Лес встретил их тишиной. Не той, пустой — полной звуков, которые не сразу различаешь. Птицы молчали, но ветер шелестел в кронах, и этот шелест был похож на старый, забытый язык.

Миюри (принюхалась, хвост напрягся): «Здесь пахнет... временем. Не тем, что прошло, а тем, что ещё не наступило».

Холо (сошла с повозки, ступила на мягкий мох, прошла вперёд, оглядываясь): «Это лес-хранитель. Он помнит всех, кто здесь был. И всех, кто будет».

Ты (посмотрел на медальку — она не грела, но пульсировала, как второе сердце, в такт шагам): «Лейла здесь. Я чувствую. Недалеко».

Тропа вилась между стволов, теряясь в зарослях папоротника, но книга вела — не страницами, теплом, которое разливалось по груди, когда ты сворачивал правильно.

К вечеру вышли на поляну. В центре стоял дом — не изба, не хижина, а что-то среднее, сложенное из камня и дерева, с низкой дверью и маленькими окнами. Из трубы вился дымок — тонкий, почти прозрачный, но живой.

Миюри (шепотом, как будто боялась спугнуть): «Здесь кто-то есть».

Холо (жестом велела всем молчать, сама подошла к двери, постучала — не громко, но твёрдо, три удара): «Хозяйка? Мы к тебе».

Дверь открылась. На пороге стояла женщина — не старая, не молодая, с глазами цвета весеннего неба и волосами, в которых запутались сухие листья.

Лейла (голос — как ручей, как первый дождь, как что-то, что не забыть, даже если очень постараться): «Я знала, что вы придёте. Ждала».

Ты (вышел вперёд, чувствуя, как книга в сумке нагрелась, почти обжигая, и медалька отозвалась — теплом, светом, памятью): «Мы пришли. Помочь. Если ты позволишь».

Лейла (посмотрела на него — долго, внимательно, потом перевела взгляд на Холо, на Миюри, на Коула, и в её глазах блеснуло что-то — не слёзы, благодарность): «Заходите. Разговор будет долгим».

Ты (кивнул, чувствуя, как книга в руках теплеет):

«Мы слушаем».

Кто такая Лейла

Лейла (начала не сразу, как будто собирала слова с полок памяти):

«Я не всегда жила в лесу. Когда-то я была женой кузнеца. Эйнара. Того самого, что ковал звёзды».

Миюри ахнула, Холо нахмурилась, но промолчала. Ты почувствовал, как книга дрогнула — не от удивления, от подтверждения.

Ты: «Но Эйнар… он ковал звезду для Лейлы. Для той, что стала звездой. Для той, чей голос мы слышали в горах».

Лейла (усмехнулась — горько, как полынь):

«Лейла было имя матери Эйнара. Женщины, которая научила его ковать. Которая умерла, когда он был ещё мальчишкой. Он назвал звезду в её честь. А меня… меня звали Элинор. Я не спорю, не перечу». Она вздохнула, провела пальцем по трещине на столешнице: «Но потом я заболела. Не телом — душой. Я забывала. Сначала — лица, потом — слова, потом — дорогу домой. Эйнар ушёл в горы ковать звезду, чтобы спасти меня. А я… я осталась. Ждать. Пока не перестала ждать. Пока не забыла, как меня зовут».

Холо (тихо, но твёрдо):

«Ты не забыла. Ты здесь. Имя Элинор больше не светится в книге, потому что ты не Элинор. Ты Лейла. Ты выбрала новое имя, когда начала новую жизнь».

Лейла (помолчала, потом кивнула, и в этом кивке было столько боли и облегчения, что у Миюри защипало в глазах):

«Ты права, волчица. Я выбрала Лейлу. Потому что хотела помнить о нём. Даже через имя его матери».

Лейла (встала, подошла к полке, сняла с неё старую, потрёпанную книгу — не ту, что у тебя, другую, поменьше, в кожаном переплёте):

«Это дневник. Я начала вести его, когда Эйнар ушёл. Писала о лесе, о зверях, о том, как жить одной. А потом… заметила, что имена, которые я записываю, не выцветают. Они светятся. Сначала чуть-чуть, потом ярче. Я поняла: этот лес — место памяти. Здесь всё помнят. Даже забытое воскресает». Она положила дневник на стол, открыла на середине: «Я пыталась записать своё имя. Элинор. Но буквы рассыпались, как сухие листья. Тогда я написала Лейла. И они зажглись».

Ты (посмотрел на страницы — и правда, имя Лейла горело ровно, не ярко, но и не тускло, как лампада в полночь):

«Книга, которую я ношу, — не единственная. Их несколько. И все они связаны. Твой дневник — её часть».

Лейла (кивнула, закрыла книгу, прижала к груди):

«Я знаю. Я чувствовала тебя, хранитель, задолго до того, как ты пришёл. Имя Лейла — не золотое, не серебряное. Оно медное. Потому что я не божество и не человек. Я — память. О той, кого любили. И кто любил».

Миюри (не выдержала, подсела ближе, хвост замер, уши напряжены):

«Чего ты боишься? Почему позвала нас?»

Лейла (посмотрела на неё, и в её глазах была такая древняя, такая тихая печаль, что Миюри показалось — она видит это где-то раньше, в маминых глазах, когда та смотрит на яблоню ночью):

«Я умираю. Не телом — памятью. Этот лес скоро вырубят. Пришли люди с топорами, говорят — нужны дрова, нужна земля под пашню. Я пыталась их прогнать — ветром, туманом, шепотом. Но они не слышат. Они забыли страх. Забыли уважение. И когда они срубят первое дерево, я начну исчезать. Сначала медленно, потом — всё быстрее».

Коул (сжал молоточек, встал, голос его дрожал, но он сдерживался):

«Нельзя ли договориться? Объяснить?»

Лейла (горько усмехнулась):

«С теми, кто не слышит? Я пробовала. Они называют меня бредом старухи. Или лесным духом, которому пора убираться восвояси». Она замолчала, потом добавила тише: «Я не хочу исчезать. Я хочу, чтобы обо мне помнили. Хотя бы один человек. Хотя бы после того, как меня не станет».

Ты (положил книгу на стол, открыл на странице с её именем — медное, тёплое):

«Ты не исчезнешь. Я перенесу твоё имя в свою книгу. Оно будет жить. Пока книга жива».

Лейла (посмотрела на страницы, провела пальцем по светящимся буквам, и на глазах её выступили слёзы — не воды, света):

«А лес? Если лес вырубят, я останусь без дома».

Холо (встала, подошла к окну, посмотрела на деревья, на закат, на небо, которое уже начинало темнеть):

«Лес мы отстоим. Не я одна. Мы — вместе. Кузнецы помогут. Горожане — если объяснить. А если нет — мы уйдём в другой лес. Главное — чтобы ты была. Остальное приложится».

Лейла (повернулась к ней, долго смотрела, потом кивнула):

«Ты сильная, волчица. Сильнее, чем я была когда-то. Я доверяю тебе. И вам, — она перевела взгляд на Миюри, Коула, на тебя, — всем. Буду ждать. А вы… вы идите. Дела не ждут».

Ночь. Прощание с Лейлой

Они вышли на крыльцо, когда уже стемнело. Звёзды висели низко, почти касаясь макушек сосен. Лейла стояла в дверях, кутаясь в старую шаль.

Ты (обернулся, посмотрел на неё, и в медальке на груди плеснулось тепло — прощальное, светлое):

«Как нам тебя найти? Когда мы вернёмся?»

Лейла (улыбнулась — впервые за этот вечер открыто, по-живому):

«Просто позовите. Я услышу. Листва не умеет врать».

Миюри (помахала хвостом на прощание, и Лейла тихонько рассмеялась — видно, волчицу она признала сразу, с первого взгляда):

«Придём! Жди!».

Они сели в повозку, Снежок тронулся, унося их в темноту, к звёздам, к новой дороге.

Лейла долго стояла на крыльце, глядя вслед, пока огни подводы не растворились в лесу.

Потом закрыла дверь.

Зажгла свечу.

И стала ждать.

Том 7 Глава 3 (Весенняя арка)

Выезд.

Выехали затемно. Лейла стояла на крыльце с фонарём в руке — не махала, просто смотрела, пока повозка не скрылась за поворотом. Снежок шёл бодро, будто понимал, что время не ждёт.

Миюри (сидела на мешках, хвост прижат — волновалась, хотя вида не подавала): «Дядька, а если они не захотят слушать? Если прогонят?»

Ты (правил повозкой, смотрел на дорогу, на восток, где небо начинало светлеть): «Значит, будем просить. Если не поможет — объяснять на пальцах. Если не поймут — покажем лес такими, каким его видит Лейла».

Холо (из глубины повозки, закутавшись в плед, не открывая глаз): «Люди боятся того, чего не понимают. Мы сделаем так, чтобы они поняли. Или испугались по-настоящему».

Коул (покосился на неё, но промолчал — он знал, когда Холо не шутит).

Город назывался Торжище — не большим, не маленьким, с ратушей посередине, с церковью на холме, с лавками, где торговали лесом, мясом, рыбой. Запах стоял такой, что Миюри чихала, принюхиваясь, и ругалась на чёрта, который «напустил этой вони».

Холо (вылезла из повозки размяться, прошлась по рядам, присматриваясь к торговцам): «Вон тот, в сером кафтане, с амбарной книгой под мышкой, — староста. Будем говорить с ним».

Староста оказался мужиком лет пятидесяти, с красным, отёкшим лицом и маленькими, заплывшими глазками. Ты подошёл первым, остальные держались чуть поодаль.

Ты (вежливо, спокойно): «Здравствуй, хозяин. Можно слово?»

Староста (подозрительно, оглядывая незнакомцев, задержавшись взглядом на Миюрином хвосте): «Смотря какие слова».

Холо (выступила вперёд, и в её взгляде было столько древней уверенности, что староста невольно отступил на шаг): «Слова о лесе. О том, что рубить его нельзя. Пока не поздно».

Староста провёл их в ратушу — комнату со сводчатым потолком и длинным столом, за которым сидели ещё несколько человек: смуглый кузнец с закопчённым лицом, тощий писарь в очках, горбатая старуха, которая молча перебирала чётки.

Староста (кивнул на лавку): «Садитесь. Рассказывайте. Только без сказок».

Холо села напротив, положила руки на стол: «Лес, который вы собираетесь рубить, — не простой. В нём живёт память. Не божество, не дух — женщина, которая веками хранила эту землю. Если срубить первое дерево — она начнёт умирать. А следом — и лес. Весь».

Кузнец (усмехнулся, скрестил руки на груди): «И откуда же она взялась, эта женщина? Из сказки?»

Ты (достал книгу, открыл на странице с именем Лейлы — медное, тёплое, пульсирующее в такт сердцу): «Из памяти. Её зовут Лейла. Она — та, кого мы искали. И нашли. Она не просит многого — только не губить её дом».

Писарь (пододвинулся, заглянул в книгу, хмыкнул): «Буквы горят. Не обман?».

Коул (встал, положил руку на страницу): «Я — священник. Клянусь, это не подделка».

Старуха с чётками (подняла голову, и в её выцветших глазах мелькнуло что-то живое, почти молодое): «Лейла… я знаю это имя. Моя бабка рассказывала. Женщина из леса, что лечит травами и помнит имена всех умерших. Я думала, сказка».

Холо (посмотрела на неё, и в её взгляде было что-то похожее — узнавание, родство душ): «Не сказка. Быль. И ей нужна наша помощь».

Спорили до вечера. Кузнец стоял на своём: лес нужен для построек, для угля, для смолы. Писарь переводил взгляд с книги на старосту и обратно, явно колеблясь. Старуха молчала, перебирая чётки.

Под конец староста хлопнул ладонью по столу: «Так! Слушайте сюда. Рубить пока не начинаем. Дадим срок — две недели. Если докажете, что лес этот — не просто дрова, а… память, как вы говорите, — подумаем. Если нет — меняйте на себя».

Ты (встал, спрятал книгу): «Две недели — мало. Но мы успеем».

Холо (тоже поднялась, кивнула старосте, смерила взглядом кузнеца, который осёкся и вдруг стал меньше ростом): «Не успеем — сами станем памятью».

Они вышли из ратуши, когда солнце уже село. На улице зажигали фонари.

Миюри (выдохнула, хвост упал): «Две недели. Как они могут не понимать?»

Коул (обнял её за плечи, привлёк к себе): «Могут. Мы сделаем, что в наших силах. А остальное — не наша вина».

Холо (шла впереди, не оборачиваясь, но голос её звучал спокойно, уверенно): «Наша. Мы в это ввязались. Мы и вытащим. А они помогут. У них просто нет выбора».

Они сняли комнату на постоялом дворе, недалеко от ратуши. Свет почти не горел, только свечи. Холо сидела у окна, смотрела на спящий город. Ты присел рядом.

Ты: «Две недели. Как думаешь, успеем?»

Холо (помолчала, потом ответила, не оборачиваясь): «Должны. Лейла не заслужила исчезать. А лес — быть порубленным на дрова». Она повернулась, и в её глазах была такая же древняя, такая же неумолимая решимость, как когда-то у Лоуренса перед выгодной сделкой: «Мы найдём способ. Мы всегда находим».

Ты (положил руку на сумку с книгой, чувствуя, как она тихо мурлычет, соглашаясь): «Найдём».

За окном мигнул фонарь — или звезда? Или что-то третье, укрытое темнотой, не желающее показываться.

Возвращение к Лейле

Через три дня, заручившись обещанием старосты не рубить лес до срока, они вернулись к Лейле. Дом стоял на поляне, целый, невредимый, из трубы вился дымок — тонкий, как паутина.

Лейла встретила их на пороге, бледная, но спокойная.

Лейла (тихо, глядя на Холо): «Слышала, вы были в городе».

Холо (сошла с повозки, подошла, взяла её за руку): «Были. Дали две недели. Докажем — лес останется».

Лейла (покачала головой, и в её глазах была такая древняя усталость, что Миюри на миг показалось — она видит саму вечность): «Они не отступятся. Я чувствую. Вчера приходили к опушке. С топорами. Смотрели, мерили, спорили».

Миюри (хвост дыбом, уши прижаты): «И что ты?»

Лейла (усмехнулась, но грустно): «Напустила туману. Они ушли. Но вернутся. Я знаю».

Ты (положил руку на сумку с книгой — она нагрелась, пульсировала тревожно): «Вернутся. Мы будем там».

Следующим утром, едва рассвело, лесорубы пришли снова. Десять человек, с пилами, топорами, с телегой, на которую намеревались грузить стволы.

Ты (вышел на опушку первым, за ним — Холо, Миюри, Коул. Повозку оставили в лесу, чтобы не спугнуть): «Стойте. Лес трогать нельзя».

Старший лесоруб (мужик с рыжей бородой, с закатанными рукавами, с мозолистыми, в цыпках, руками): «Это ещё кто? Приказ старосты — вырубать деляну. Проваливайте, добром говорю».

Миюри (выступила вперёд, хвост распушился, глаза сверкнули — и в этом блеске было что-то нечеловеческое, волчье): «А мы говорим — нельзя. Лес живой. И тот, кто в нём живёт, не даст себя убить».

Лесорубы (засмеялись — не все, некоторые переглянулись, попятились): «Живой? Лес? Ты, девица, видно, с дуба рухнула».

Холо (не повышая голоса, но каждое слово падало, как камень в воду — тяжело, неотвратимо): «Рухнул тот, кто забыл страх. Вы боитесь темноты? Волков? Грома? А здесь — нечто древнее. Оно вас не тронет, если уйдёте. Если нет — меняйте на себя».

Она сделала шаг вперёд, и лес за её спиной вдруг зашумел — не ветром, чем-то другим, живым, дышащим.

Рыжий лесоруб (не отступил, перехватил топор поудобнее): «Пугаешь, бабка? Я таких видал. Меня не проймёшь».

Миюри не выдержала. Она прыгнула — не по-человечески, по-волчьи, перемахнув через пень, приземлилась прямо перед рыжим, зашипела, скаля клыки.

Рыжий (отшатнулся, но топор не бросил): «Ах ты, тварь!»

Коул (оказался рядом с Миюри, прикрывая её собой, молоток в руке): «Не тварь. Волчица. Дочь древней богини. Уйди, пока цел».

Лесорубы замерли. Кто-то попятился, бросил топор, побежал. Рыжий стоял, стиснув зубы, но тоже дрожал — не от холода, от того, что чувствовал: здесь не люди, здесь что-то большее.

Ты (достал книгу, открыл на странице с именем Лейлы — медное, горячее, пульсирующее, как разъярённое сердце): «Видишь? Это — имя той, кто живёт в лесу. Она не враг. Она — память. Если срубишь дерево — она умрёт. А следом — и ты. Не от топора — от забвения».

Рыжий (смотрел на светящиеся буквы, на Холо, на Миюри, на Коула, на лес, который шумел всё сильнее, и вдруг выронил топор): «Кто вы?»

Холо (усмехнулась, и в этой усмешке было столько древней, нечеловеческой силы, что рыжий опустился на колени, сам не понимая зачем): «Мы — те, кто помнит. А ты — забудешь всё, если не уйдёшь. Не сейчас — потом. Когда лес засохнет. Когда умрёт последняя память».

Лесорубы ушли. Молча, не оглядываясь, побросав инструменты. Рыжий шёл последним, на шатающихся ногах, и казалось, что он постарел на десять лет.

Миюри (выдохнула, хвост упал, и она прижалась к Коулу, трясясь от напряжения): «Я… я не знала, что так могу».

Холо (подошла, погладила её по голове, убрала выбившуюся прядь): «Могла. Ты дочь волчицы. И внучка торговца. В тебе два огня. Не бойся».

Ты (закрыл книгу, спрятал в сумку, медалька на груди успокоилась, пульсировала ровно): «Они не придут. По крайней мере, не скоро».

Лейла (вышла из леса, ступая неслышно, как тень, и в её глазах стояли слёзы): «Спасибо вам. Я думала… я уже не надеялась».

Холо (обняла её — простым, человеческим жестом, обняла и прошептала что-то древнее, на языке, которого не знали даже самые старые деревья). Лейла кивнула, улыбнулась и растворилась в воздухе — не исчезла, стала частью леса, листвы, ветра.

Вечер у костра

Они ночевали на поляне, у догорающего костра. Миюри дремала, положив голову на колени Коулу, хвост укрывал их обоих. Холо сидела у огня, глядя на звёзды.

Ты (сел рядом, подбросил ветку в костёр): «Как думаешь, они одумаются?»

Холо (помолчала, потом ответила): «Некоторые — да. Другие — нет. Но мы дали лесу время. А время — это жизнь».

Ты (кивнул, чувствуя, как медалька согревается, и в этом тепле — надежда, робкая, но живая): «Завтра поедем обратно в город. Надо дожать старосту».

Холо (встала, потянулась, зевнула по-волчьи, оскалив клыки): «Дожмём. У меня тоже есть клыки».

Том 7 Глава 4 (Весенняя арка)

Возвращение в город

Въехали в Торжище под вечер. Лавки уже закрывались, улицы пустели, только в кабаках горел свет и слышались пьяные голоса. Ты направил повозку к ратуше — дверь оказалась заперта, но в окне горел огонь.

Холо (сошла на землю, поправила плащ): «Ждут. Знают, что вернёмся».

Миюри (спрыгнула следом, хвост напряжён): «Или засаду готовят».

Коул (помог ей спуститься): «Не будем гадать. Постучим — узнаем».

Ты (постучал — три раза, тяжело, как в ворота крепости).

Дверь открыл писарь — тощий, в очках, с пером за ухом.

Писарь (устало, но без вражды): «Проходите. Староста ждёт».

Разговор в ратуше

Староста сидел за длинным столом, подперев голову рукой. Перед ним лежали бумаги — амбарные книги, планы вырубки, какие-то списки. Рядом — кузнец, тот самый, смуглый, с закопчённым лицом, и старуха с чётками, которая перебирала их, не глядя.

Староста (поднял голову, оглядел вошедших, остановил взгляд на Холо): «Слышал, вы лесорубов прогнали. Чуть до драки не дошло».

Холо (села напротив, не спросив разрешения, положила руки на стол): «Не прогнали — убедили. Лес — живой. Тот, кто в нём живёт, — не враг. Враги — те, кто не хочет слушать».

Кузнец (скрестил руки на груди, голос жёсткий, но без прежней насмешки): «Убедили? Или запугали? Волчица ваша клыки скалила, как бешеная».

Миюри (хотела огрызнуться, но Коул положил руку ей на плечо, удержал).

Ты (достал книгу, положил на стол, открыл на странице с именем Лейлы — медное, тихое, но живое): «Посмотрите. Имя не врёт. Она существует. И просит — не губите её дом».

Писарь (наклонился, посмотрел на светящиеся буквы, потрогал пальцем — отдёрнул, будто обжёгся): «Живое... оно живое...»

Старуха (перестала перебирать чётки, подняла голову, и в её выцветших глазах блеснуло что-то — не слеза, узнавание): «Лейла... я знала её дочь. Та приходила в город за травами. Добрая была. Умерла родами. Лейла осталась одна. О лесе заботилась. А теперь и о ней некому позаботиться».

Староста (помолчал, потом спросил, глядя в стол, не поднимая глаз): «Что вы предлагаете?»

Холо (выпрямилась, голос её зазвучал твёрже, чем когда-либо): «Не рубить лес. Объявить его заповедным. Выделить сторожей — из тех, кто верит. Лейла будет помогать — травами, советом, памятью».

Кузнец (хмыкнул, но уже без злости): «А дрова? А строевой лес? Где брать?»

Холо (посмотрела на него, и в её взгляде было что-то древнее, хозяйское): «Есть другие леса. Западнее. Молодые, быстрые. А этот — старый, корневой. Если срубить — земля не выдержит. Начнутся оползни, паводки. Пожалеете».

Писарь (зашелестел бумагами, отыскивая карту): «Западнее... да, там есть деляны. Не разработаны, но можно».

Староста (поднял голову, посмотрел на Холо, потом на тебя): «А если мы согласимся? Что будет? Лейла... она не станет нам вредить? Не напустит туман на дороги? Не... это... как её... мороку?»

Ты (спрятал книгу, встал, чувствуя, как медалька на груди греет — уверенно, спокойно): «Лейла — хранительница. Она не враг. Она — друг. Если вы станете друзьями ей».

Спорили долго. Кузнец спорил о деньгах, писарь — о законе, старуха — о душе. Староста сидел молча и слушал, пока слушалось. Потом поднял руку, и все замолчали.

Староста: «Ладно. Убедили. Даём слово — лес не трогать. Объявим его заповедным. Сторожей найдём. А вы... вы расскажете людям. Чтобы знали. Не боялись. Помнили».

Холо (встала, протянула руку — старую, жилистую, с длинными пальцами, похожими на корни): «По рукам».

Староста (пожал, не колеблясь).

Вечер. Прощание с городом

Выйдя из ратуши, они вдохнули полной грудью — воздух показался слаще, чище, легче. Миюри обняла Коула, тот обнял её в ответ, и никто не сказал ни слова — всё было понятно без слов.

Холо (посмотрела на звёзды, на восток, где в темноте угадывался лес, где ждала Лейла): «Теперь — назад. К ней. Сказать, что всё кончилось. Что лес не тронут».

Ты (кивнул, помогая Миюри забраться в повозку, чувствуя, как медалька затихла — не потухла, успокоилась, как сердце после долгой беготни): «Обрадуется».

Снежок (фыркнул, тряхнул гривой, и повозка тронулась — в ночь, к лесу, к дому Лейлы, к покою, которого они ждали так долго).

Ночь. Лес.

Лейла вышла на крыльцо, когда они подъехали — будто чувствовала, не спала. Ты спрыгнул на землю, помог сойти Холо, Миюри, Коулу.

Холо (подошла, взяла Лейлу за руку, сжала): «Лес останется. Дали слово. Не тронут».

Лейла (замерла, потом выдохнула — и в этом выдохе была вся её долгая, трудная жизнь, все слёзы, все надежды, все утраты): «Спасибо... я не знала... я не верила... что можно...»

Миюри (обняла её — порывисто, по-щеночьи, уткнулась носом в плечо): «Можно. Мы сделали. Правда, дядька?»

Ты (стоял чуть поодаль, с книгой в руках, и видел, как имя Лейлы на странице — медное, тусклое — начинает светиться ярче, переливаться золотом, наливаться жизнью): «Сделали. Она больше не исчезнет. Никогда».

Последний вечер у Лейлы.

Сидели у костра на поляне. Лейла, просветлённая, почти невесомая, смотрела на огонь и улыбалась — впервые, кажется, за многие годы. Книга твоя закрыта и спокойна, медалька тихо греет грудь.

Лейла (тихо): «Лес будет жить. Спасибо вам. Спасибо, что не забыли».

Холо (зевнула по-волчьи, прикрывая рот ладонью): «Нам пора. Дела в Ниёхире. Ярл, поди, заждался».

Миюри (ей не хотелось уезжать, но она знала — надо): «Мы вернёмся».

Коул (поднял кружку с чаем): «Обязательно».

Лейла подошла к тебе, взяла за руку. Её пальцы — сухие, тёплые, как листья на солнце.

Лейла: «Ты — хороший хранитель. Но тебе ещё учиться. Связи — это не только нити между живыми. Это мосты. Через время. Через память. Через расстояние. Ты сможешь. Я знаю».

Медалька на твоей груди дрогнула — словно подтверждая.

Дорога домой.

Ехали молча, но молчание было не тяжёлым — тем, после которого хочется говорить. Ниёхира встретила ветром с моря, запахом рыбы, мокрых досок и пирогов. Ярл стоял на крыльце, опираясь на посох, и кажется, даже не сердился — или хорошо прятал.

Ярл (ворчливо, но тепло): «Явились... Заходите, чай на столе».

Холо (проходя в дом, оглядела гостиную, кресло Лоуренса, яблоню за окном): «Дома хорошо».

Вечер у камина. Предложение.

Сидели все вместе. Холо в кресле Лоуренса, Миюри и Коул на коврике, ты у окна, Ярл в своём углу. Дрова потрескивали, свечи горели ровно, за окном темнело.

Холо (начала не сразу, будто собиралась с силами): «Я думала. Вы — молоды. Миюри, ты волчица, но не знаешь своего зверя. Коул, ты священник, но тесно в одной рясе. Ты, хранитель, — связей не выбирают, им учатся».

Холо (отставила кружку, встала, подошла к окну, глядя в темноту): «Есть место. Далеко. На севере, за морем. Академия. Её не найти на картах, но я знаю дорогу. Туда берут не всех, но вас — возьмут».

Миюри (хвост распушился, вскочила): «Академия? Чему там учат?»

Холо (усмехнулась, и в этой усмешке слышалась древняя, почти забытая молодость): «Всему, что мы не умеем. Волчиц — слышать лес. Священников — читать забытые языки. Хранителей — строить мосты. И даже старых богинь — отпускать прошлое».

Она помолчала, потом добавила тише:

Холо: «Я поеду с вами. Ненадолго. Покажу дорогу. Потом — вернусь. К яблоне. К дому. Ждать. А вы будете учиться».

Миюри смотрела на Холо, на Коула, на тебя. Глаза её горели — тем же огнём, что у матери, когда та решалась на рискованную сделку.

Миюри: «Едем».

Коул (кивнул, не колеблясь): «Едем».

Ты (чувствуя, как медалька нагрелась, книга затихла — они ждали этого решения, как и ты сам): «Едем».

Ярл (крякнул, опираясь на посох): «А я?»

Холо (подошла, положила руку ему на плечо): «А ты — беречь дом. И яблоню. Я вернусь. Мы все вернёмся».

Эпилог. Начало нового пути.

За окном светало. Снежок фыркал в конюшне, готовый к новой дороге. Сумки собраны, карты сложены, книга лежит сверху, тихая, но уже не спящая.

Холо стояла на крыльце, глядя на восток — туда, где за морем, за лесами, за горами ждала Академия. Место, где грань между мирами истончается. Где можно научиться быть собой.

Холо: «Завтра — в путь».

Миюри (прижалась к ней, хвост обвил мамину талию): «Мы готовы».

Коул (поправил рясу, подошёл к тебе): «Благослови нас, хранитель. Или просто пожелай удачи».

Ты (улыбнулся, положил руку ему на плечо, чувствуя, как нить между вами теплеет, крепнет, тянется вперёд — к новому, неизведанному): «Удачи. И помните: мы связаны. Даже на расстоянии».

Продолжение следует.