Волчий корень

Глава 1

БЕЛЫЙ ГОЛУБОК

Жена царя Василия III[1] Соломония Сабурова2 оказалась бесплодной. Негодной. Люди говорили: не было испокон веков такого, чтобы род Сабуровых оскудевал, чтобы жены не родили. Дознание требуется: не глаз ли черный глянул на царицу, не наговор ли вражий над ней власть имеет? Найти злоумышленников, вывести их на чистую воду и наказать. Люди говорили, но знали: царь, сам словно заговоренный, уже второй год смотрит на девку Глинских3, смотрит, глаз отвести не может. Дыру протрет — вот как смотрит…

На скамьях резного дуба Теремного дворца чинно — не так чинно и благородно, как именитые бояре восседают, а все же с достоинством немалым сидели два ученых мужа, оба иноземцы. Лекарь царев Николай Булев4, прозванный челядью Немчином, и прибывший по делам богоугодным инок Максим Грек5.

Знойно, душно. Немчин поднялся со скамьи, утирая пот со лба шелковым белым платком, вперевалочку подошел к окну, на ходу делая незаметный знак Максиму следовать за ним. Ни ветерка, ни облачка. Окно распахнуто настежь, да толку от него… Постояв немного и поглазев на пустынный полуденный двор, Немчин зевнул в голос и дал наказ томившемуся у дверей стражнику тотчас позвать его, коли нужда возникнет, но попусту не беспокоить, затем толкнул дверку и по ступенькам взошел на стену.

Через некоторое время, столь же неспешно и лениво, тяжело передвигая все еще больными ногами, туда же, на стену, словно бы в поисках освежающего ветерка, поднялся Максим. Николай поджидал его в галерее, хорошо просматриваемой и, стало быть, свободной от ненужных ушей и глаз.

— Думаешь, в палатах уши выросли? — с насмешкою спросил Максим-философ, подходя к Немчину.

— Легче залепить воском уши, чем потом закрывать рты, — ответствовал ему астролог. — Как думаешь, нас и сегодня не примут?

— Кабы с льстивыми речами шли, нам бы хлеб да соль вынесли… — усмехнулся инок. — Государь так привык: коли Максим говорит неугодное, завсегда Николай по звездам более потребный ответ сыщет, а коли звезды царевой воле не подчиняются — к церковному совету прибезть. А тут — сразу оба и об одном: о развенчании, о разводе!

Они невесело рассмеялись.

— Не позавидуешь нашему царю ныне, — согласился Немчин. — Что, думаешь, расстанется он с Сабуровой?

Бояре по большей части за развод, боятся, что наследника не будет… Только сабуровские и против, да кто их послушает? А ты как считаешь?

— Горько и обидно взирать на слезы праведной Соломонии, — посуровел Максим. — Сон мне виделся, будто идет государь в церковь, а за ним идут вдовы и плачут, а их бьют! Никому про то не говорил я, Николай, тебе одному, ибо… — Он не окончил фразы, наблюдая за полетом белого голубя над крышей.

— Звезды говорят… Правда, ты противник астрологии, но считай, что я не тебе говорю, а этому голубю. — Немчин улыбнулся в бороду, с приязнью оглядывая черные одежды Максима. Инок нравился ему широтой взглядов и глубиной мысли, с ним можно было говорить на разные, интересующие обоих темы. Не в богатых до шпионов царских палатах, разумеется, а где-нибудь на стороне, подальше от вездесущих. Лекарь нарочито отвернулся от инока и, отыскав глазами как раз в это время севшего на крышу голубя, обратился к нему: — Звезды подсказали мне, что брак с Еленой Глинской станет роковым, от союза сего родится у Василия III сын, страшней которого не видывала земля Русская и другие земли Божьего мира. Соберет он черное воинство, имя которому опричнина6. Подобно воронью слетят они на святую Русь и будут терзать ее и кровь пить.

— Черные рыцари? — одними губами прошептал Максим, расширив глаза.

Точно спугнутый страшным известием, голубь взлетел с крыши и взвился в небо.

— И назовут царя того антихристом, а время, в которое он будет править, — черным временем! — продолжал Немчин. — Звезды вчера сказали мне это! И еще — что будет тому знак.

По его слову неведомо откуда вылетела стрела и, бесшумно скользнув по небу, сразила в грудь белого голубка, разбросав в воздухе перья.

— Знак! — Побледневший Максим покачнулся, хватаясь за грудь. Немчин поспешил поддержать его, но инок отвел его руку, отстранился и пошел к царским палатам.

Немчин посмотрел на свою ладонь, дотронувшуюся до иноческого облачения. Гороскоп Максима был им давным-давно составлен. Редкий гороскоп, редкая судьба — будущий канонизированный святой, чьи изображения будут украшать собою храмы и чей образ явится в сонном видении царю Феодору Иоанновичу, когда тот в не пришедшем еще грядущем решится брать город Юрьев, называемый немцами Дерпт. Святой предупредит царя, что шведы навели пушки на царский шатер.

В миру названный Михаилом, был Максим-философ выходцем из греческого рода Триволисов. Сын воеводы Мануила из греческого города Арте. С ранней юности стремился он к познанию истины. Сперва — через внешние науки в Венеции, во Флоренции, в Падуанском университете, в Германии. История, философия, богословие, итальянский, французский, древнегреческий и латинский языки — все это было постигнуто им за годы учения в Европе. Для поездившего по свету Немчина человек такого масштаба знаний был настоящим подарком. Но куда более привлекала его мысль о трудах Максима, которые пройдут сквозь века и будут известны в далекой дали и чтимы потомками.

Но все это будет еще не скоро, в Бог весть да астролог счесть какой дали. И все это во благо и к радости всеобщей.

Так и не дождавшись царя и немало проголодавшись, Немчин отбил, как водится, поклон царским палатам и вернулся к себе домой.

Тяжелая ночь опустилась на Московию, окончательно придавив собой и так вымотанного сверх всякой меры немца-астролога.

Немчин лёг на свое скрипучее, покрытое волчьей шкурой, как он и любил, ложе и мгновенно заснул.

И приснился ему сон, будто выводит он круг гороскопа для боярской дочери, для красавицы Елены Глинской, аккуратно разделяет его на положенное количество частей, вписывает небесные знаки. А круг сей вдруг начинает вертеться, с каждой секундой краснея, точно наливаясь огнем и кровью.

В центре круга вспыхнула дата: 25 августа 1530 года от Рождества Христова, сверкнула молния. В доме тут же сделалось темно как ночью, и глас с небес произнес, что в день грозовый, в пору лютую родится у великой княгини сын Иван7, чрез которого ничего хорошего православному люду не будет, токмо погибель да ужас.

«Поднимется над горизонтом черное солнце опричнины! — вещал голос. — Воинство темное антихристово. И будут терзать они святую Русь, и будет плач, стон да зубовный скрежет…»

Астролог перевернулся на другой бок, пытаясь крестным знамением отогнать сонную ворожбу да записать пророчество. Но голос продолжал звучать, а огненный круг пульсировать в воздухе.

«Деяния нечестивого царя переполнят терпение людей на земле и Бога на небе, и…»

— Что «и»? — Немчин попытался встать, но в этот момент огненный круг обратился венцом на его голове. Взвыв от боли и пытаясь избавиться от раскаленной пытки, Немчин схватился руками за пылающий обруч, и тут же пред его глазами возник заснеженный лес и четверо всадников в черных одеждах, с песьими головами и метлами у седел.

Волков вскрикнул и, наверное, выпал бы из седла, не поддержи его ехавший рядом опричный воевода Замятня Иванович8.

— Никак заснул, Юрий Сигизмундович? Не ровен час, шею сломаешь, а нам потом доказывай, что пред совестью чисты и в твоей смерти неповинны. Как ни крути, а ты сейчас для царя человек значительный, потому как он в тебе нужду имеет.

Дознаватель густо покраснел, и не потому что заснул, спать в седле обычное дело, особенно на долгих переходах за милу душу смаривает. Да и выпасть он в жизни из седла не выпадал. А если бы и выпал, скорее всего, в последний момент вывернулся бы как кошка. Волков испугался как раз того, что спросонья запросто мог прирезать некстати кинувшегося ему на подмогу простодушного воеводу. А бить своих — последнее дело. Тем более что Замятня не только по службе свой, он и человек хороший. Побольше бы таких.

Светало; должно быть, оттого, что спавший на ходу дознаватель клевал носом, сначала он увидел, что снег под копытами его коня чуть заметно начал розоветь, а тени деревьев сделались синими. Он потянулся, зябко поеживаясь и не без удовольствия любуясь пробуждающейся природой.

Зима — особенное время. Вот, казалось бы, сквозь морозный воздух уже просачиваются золотые лучи солнца, вот и развеселые желтогрудые птички-синички запрыгали, защебетали по веткам, сбрасывая вниз комья снега. Вот и стебли окаменевшего, покрытого инеем борщевика засверкали рыжими искорками, сделавшись невиданными драгоценностями, и теплее стало и веселее, да только деревья как спали, укутанные снегом, так и спят. А люди вынуждены ехать сквозь этот зимний сон, точно сами они не более чем сны, приснившиеся старым, спящим зимним долгим сном деревьям.

Сколько раз Юрий Волков ехал вот так по зимнему лесу, сколько ночевал в стогах или возле костра, встречая невыразимо прекрасные рассветы, а всякий раз отчего-то казалось ему, что и рассветы, и зимний лес, и вся эта ледяная сказка разная, всякий раз новая, не такая, какой была еще вчера. Будто Создатель являет ему одному во всем свете откровение, которого никогда прежде не было и которое никогда уже не повторится. Чудо сотворения божьего мира из тьмы и хаоса в свет и радость.

Казалось бы, солнце. Что он, за сорок лет солнца ни разу не видел? А каждый раз оно новое. И что такое, если разобраться, этот сверкающий снег? Какая в нем тайна? Возьми в пригоршню, отогрей, и вот она — самая обыкновенная вода. А теперь возьми воду и преврати ее в снег, чтобы снежинка к снежинке?! Не получится. А ведь этих самых снежинок за зиму сколько наваливает? Иной раз незадачливый путник вместе с конем канет в хитрую снежную ловушку — зажору, да так там и останется. А все снег…

— Слушай, Кудесник, я ведь к тебе давно так и эдак приглядываюсь, — продолжал своим вкрадчивым голосом Замятня. — Ты ведь тут единственный знаешь, зачем нас вызвали?

— Не знаю. В письме ничего такого не было. А нешто ты сам не ведаешь, по какой такой причине ко мне на двор явился, да ни свет ни заря из мягкой постели вытащил, да велел в дорогу собираться?

Замятня горестно вздохнул.

— Мне только приказали тебя в Суздаль доставить. Тебе велели собираться и не мешкая со мной ехать. Получается, что оба навстречу судьбе… — Он помолчал. — Ну, не знаешь так не знаешь. Или, может, хотя бы идея какая? Догадка? Вот коли ты бы мне рассказал, что знаешь, да я бы тебе поведал, что пронюхал. А? Ум хорошо, а два лучше?

— В нашем случае полтора, — буркнул себе под нос Волков и тут же зыркнул на воеводу, не обиделся ли. Но Замятня то ли не понял, то ли счел обиду для себя невыгодной.

— К примеру, я могу тебя предупредить, что, когда я выезжал из Москвы, видел, как дьяк зачитывал государю твои бумаги. И даже слышал кой-какие подробности…

— Какие такие бумаги? — Сердце глухо застучало, в голове возник звенящий рой мошкары, виски сжал знакомый обруч. Он и прежде слышал, что в тайном схороне, в особом сундуке дьяки держат сведения относительно всех бояр, боярских детей и особенно новых людей — опричников, но до сих пор не верил в эти слухи. Одно дело переписать имена, кто отец, да какого человек роду-племени, а чтобы с подробностями…

— Давай-ка чуток отстанем от ребят. Проезжайте, хлопцы, давайте-давайте, мне с Кудесником малехо… — Воевода огляделся. — Ну, во-первых, имя. — Замятня замолчал, слушая, как скрипит снег под копытами коней.

Дознаватель ждал.

— Имя твое не Юрий Сигизмундович, как в опричном списке сказано, а… — он помедлил, — Габор, потому как ты происходишь из рода князей Запольских9, и отец твой Трансильванский князь из замка Поенари10. Скажешь, не так?

Волков пожал плечами.

— Тоже мне, удивил. Когда на службу поступал, звался Габор. Габор похоже на «топор», а топором головы на площади рубят, благодарю покорно. Что же до Юрия Волкова, тут тоже ничего особливо секретного: когда на службе оказался, пришлось из католиков в православные перекрещиваться, Волковы — мои родственники. Юрий Васильевич Волков меня и в церкви окрестил, отцом мне крестным стал и имя свое подарил. Есть тому и запись в церковной книге, можешь проверить. Кроме того, он просил у государя позволения назвать меня своим сыном и наследником, так как его дети к тому времени все до одного померли. По этим пунктам ответил. Добре. А что отец — князь, так ведь я — внебрачный сын, выблюдок, мне наследства не полагается. Титул, громкое имя — тем более. Да он и когда крестил меня маленького, отцом брата своего Жигмонда (Сигизмунда, по-вашему) вписал. Чем тут хвастаться? Да и рассорились мы с ним. — Он махнул рукой. — Ты еще вспомни, что сестра моего папаши еще до моего рождения была женой короля Польши. Только мне-то с этого родства шиш с маслом.

— А другие это, к примеру, знают? — Замятня стянул с руки варежку и почесал затылок, отчего барсучья шапка съехала на лоб.

— Ну а ты как думаешь? — Волков улыбнулся.

— И то, что ты разбойничал по лесам?

— Так как раз в то время я с нашим государем и повстречался. Ну ты даешь, Замятня! Все проспал! Мне казалось, об этом уже последний кухонный мальчонка знает, а ты… — Он рассмеялся, показывая белые, как у волка, зубы. — Ладно, слушай, как было дело. Когда я от батьки убег, нужно было как-то в жизни устраиваться. А куда ты денешься, если с малолетства в основном воинскую науку постигал? Правильно, в солдаты или в разбойники. Я выбрал второе. И действительно несколько лет промышлял на большой дороге. А потом с атаманом рассорился, и он меня велел в погребе запереть. Была у него такая милая особенность: прежде чем при всей шайке-лейке человека жизни лишить, с недельку в яме на хлебе и воде подержать, чтобы, значит, пленник от голода ослаб. Я уже совсем было собрался бежать, когда ребятки наши Ивана Васильевича и ближников его в полон захватили. Ну, в общем, побросали они их ко мне. А я как смекнул, с кем дело имею, понял: вот она — птица счастья, знай не зевай. В общем, устроил побег не только для себя, а для всей честной компании.

— Это я как раз слышал, просто не верил. Думал, ребята просто так лясы точат. Говорили, будто от одного слова твоего замки разваливались, двери вылетали, цепи по звеньям распадались. Тебя поэтому Кудесником кличут?

— Не только, — поморщился Волков, предпочитавший не выделяться, и уж боже сохрани выдать свой истинный дар. — Есть у меня знакомый старик — ведун. Время от времени государь просит меня съездить к нему, дабы совета спросить. Только об этом лучше не распространяться.

Замятня кивнул, польщенный оказанным ему доверием.

— А как же тогда с побегом этим получилось?

— Ну ты же, Замятня, умный человек. Говорю же, сидел в яме, под крепкой такой крышкой, и план побега измышлял. То есть не просто так сидел, а где надо, петли раскачивал, где нужно, решетку расшатывал… ну, понятно?

— А что же ты не сбежал, когда братцы-разбойнички отправились за великим князем? — нашел слабое место воевода.

— А смысл мне пустому-то драпать, без золота, без трофеев? В шайке я, как и все, свою долю от добычи имел. Кто же от добра уходит? — улыбнулся Волков. — Думал на бой атамана вызвать, потому как, кто атамана порешит, тому самому атаманом и быти. Закон такой.

— Когда же Иван Васильевич тебя на службу к себе позвал, атамана ты решил оставить в покое?

— Не до того уже было. Мне ведь не одного государя, а по возможности всех его людей нужно было из разбойничьего лагеря вытащить. Задачка.

— Да… Кудесник. — Воевода смотрел с уважением и плохо скрытой надеждой. — Так, может, расскажешь по дружбе, есть у тебя какие-нибудь соображения, по какому такому делу нас с тобой в Суздаль вызывают?

Волков неопределенно пожал плечами.

— Сам-то как думаешь?

— А что тут думать? — Замятня огляделся по сторонам, нервно облизывая пухлые губы. — Зимой в Суздале нечего делать. Я этот город знаю как свои пять пальцев. Кабы государь ехал со свитой да с егерями — можно было бы еще подумать: может, на охоту собрался. А как велели тебя доставить, к гадалке не ходи — дознание готовится. Ты же у нас по этому делу мастер.

Глава 2

— Дознание? — поднял красивые брови Волков. — А что тут стряслось? Я вроде не слышал.

— Я тоже не слышал. И никто из наших не слышал. Стало быть… — Замятня тяжело дышал, лицо покраснело и покрылось капельками пота. — Боюсь я, Кудесник, боюсь, что это снова как-то связано с моей теткой!

— С теткой? — Волков с удивлением посмотрел на друга. — С какой еще теткой?

— С моей, с Соломонией Юрьевной из рода Сабуровых. Вот с какой.

Дознаватель вздрогнул, по спине пробежал холодок.

«Горько и обидно взирать на слезы праведной Соломонии». Действительно, во сне так говорил Максим Грек. А что еще? Ну да, «развод покойного государя с Соломонией Сабуровой».

В этот момент послышался далекий колокол. Волков снял шапку и размашисто перекрестил лоб, Замятня последовал его примеру.

— Так Соломония Сабурова — твоя тетка?

— Родная тетка, младшая сестра отца, — зашептал Замятня, поспешно осеняя себя крестным знамением. — Помоги, Кудесник. Сказать страшно, чем этот брак для нашей семьи обернулся. Думали, с царем породнились, в большие люди выбились, а теперь живем в страхе. Уже новое поколение Сабуровых поднялось, света белого не видя. Только и ждем, когда следующая гроза.

— Так, с этого места обстоятельнее. — Волков достал из мешка флягу и, отхлебнув, протянул воеводе. — Глотни медка, ключница моя Алена готовила, и рассказывай без утайки. А уж я буду думать, чем горю помочь. Первым делом, ты тетку свою — покойного царя жену — хорошо знал?

— Да не знал я ее, вот ведь наказание, и ты не веришь. Видел однажды, и только. Не разговаривал ну ни словечка. Об том показания давал и крест целовал. Да и когда это было… шутишь?

— Тогда рассказывай все что знаешь, но только, чур, без утайки и домыслов. Я такие вещи различать умею.

— Значит, так. Соломония, отец рассказывал, в семье младшенькой была. Красавица писаная, у нас в роду вообще все были красоты необыкновенной: и отец мой, и тетка Мария, и дядья Борис, Даниил да Тимофей. Это я в мать пошел, потому нос картошкой и тело что квашня. А Соломония была такой красоты, что сказать страшно… Когда царевы глашатаи кликнули о том, что всех боярышень да дворянок по византийскому обычаю ждут во дворце на смотре невест для царя, Василий Иванович ее из пяти сотен выбрал. Потому как равной ей не рождалось.

Венчал молодых митрополит Симон11 в Успенском соборе Московского Кремля. Было это в 1505 году от Рождества Христова. Сродники мои тогда от счастья чуть последнего ума не лишились. Были так себе московские дворяне Сверчковы-Сабуровы, дед мой Юрий Константинович12 единственный в семье большим человеком — окольничим — стал. Должность, конечно, видная, но сколько этих самых окольничих… Братья его так и вовсе: не писарь, так барабанщик, не барабанщик, так конюший, — в общем, понятно. А тут — царевы сродственники. О таком счастье даже помыслить было невозможно, потому как прежние государи за себя завсегда иноземных принцесс или русских княжон брали, а тут такое!

В общем, возгордились, разумеется, сверх всех мер и понятий. Стали всякий день шубы московские тяжеленные носить, в атлас да бархат рядиться. Через год после свадьбы деду доверили судебные дела по земельным спорам. Шутка ли — царев тесть! А потом воеводой сторожевого полка в Муроме назначили, под общим командованием Даниила Васильевича Патрикеева-Щени13. Во ту пору как раз опять с татарами распря приключилась.

Позже дед был переведен в Нижний Новгород, а когда наши разбили ордынцев, сел там же на воеводстве. Сестра же Соломонии Мария, моя тетка, была выдана замуж за князя Василия Семеновича Стародубского14. Так и говорили, мол, женился княже на сестре жены великого князя московского Василия III. Вот такой почет нам был во всем. Золотой век, можно сказать. — Замятня мечтательно возвел очи к небу. Пожевал толстыми губами. — Сказка, а не жизнь. Почитай двадцать лет как сыр в масле валялись. Да только все прахом пошло.

— Отчего же прахом? — прищурился Волков.

— Будто сам не знаешь? — насупился воевода. — Соломония оказалась неплодной. Не подарила нежно любившему ее царю ни сыночка, ни доченьки. Двадцать лет ждал он появления наследника — тщетно. Сам уже в летах, того и гляди помрет бездетным, к кому власть перейдет? Тогда, помню, нас уже люто ненавидеть стали за тетку Соломонию. Да разве ж она в том виноватая? — Он вздохнул. — На все воля Божия.

— И князь московский развелся с Соломонией и женился на Елене Глинской, матери нашего государя, — закончил за него Волков. — И что с того?

— Тетку мою в Суздале этом окаянном на постриг обрекли. А еще до этого, отец говорил, такое началось… Я-то в ту пору еще не родился. В общем, за тетку заступились митрополит Варлаам15 и Максим, тот, что из греков на русской службе состоял, инок Вассиан16 — и все они за то были с Москвы сосланы, а митрополит сана лишился!

— Могли затаить обиду. — Волков мысленно занес их имена в воображаемый синодик, наказывая себе позже тщательно записать весь рассказ воеводы.

— Многие пострадали, а позже новый митрополит развел великого князя с Соломонией и обвенчал его с Еленой Глинской.

— Ну и что тут расследовать? — Волков почувствовал раздражение. — Когда это было? Лет сорок назад? Да за это время и монастырь мог развалиться, и все свидетели помереть. Не, там что-то другое…

Обиженный воевода присвистнул, и его конек прибавил хода, так что Волков мог спокойно взвесить да обмерить полученные сведения.

Во-первых, ситуация складывалась действительно странная, если не сказать подозрительная. Почему государю понадобилось устраивать встречу в Суздале? Наверняка потому, что новое расследование будет связано именно с этим местом, которое Иван Васильевич желает осмотреть самолично. Лезть куда не надо — вполне в духе царя.

Во-вторых, учитывая, что Замятня опросил всех опричников и никто не растолковал ему о цели путешествия, допустимо было предположить, что дело важное и тайное, а кроме того, вполне возможно, что действительно связано с событиями давно минувших лет.

И наконец, в-третьих, сон о Соломонии снился не просто так, а по специальному запросу-приказу, так как обладающий некими странными умениями Юрий Волков был способен вызывать видения или сны, в которых получал ответы на интересующие его вопросы. Например, сегодня его жутко интриговала сама ситуация полнейшей секретности, раз ему велели ни свет ни заря отправиться в Суздаль. Во сне он оказался в Московском Кремле тех лет, когда сам он еще даже не родился.

Волков не пытался вникать, ангелы или демоны нашептывают ему ответы на интересующие его вопросы. Хотя, скорее всего, ни те и ни другие, а просто слово «Суздаль» в совокупности с повышенной секретностью всколыхнули старые воспоминания об инокине Софии, в миру великой княгине Соломонии Сабуровой. Он еще не успел осознать происходящего, а эти мысли-догадки сами собой выбрались откуда-то из глубин его памяти и сложились в сон.

Замятня получил приказ доставить в Суздаль известного дознавателя и понял, что того вызвали проводить расследование. Волков же теперь яснее ясного видел, что обеспечивающий его охрану воевода на самом деле агнец на заклание. Вот сейчас вспыльчивый государь даст волю гневу — и полетит невинная головушка подвернувшегося под руку Сабурова.

— Помоги, Кудесник, Христом Богом прошу. — Замятня снова приблизился к Волкову, тронув того за плечо и жалостливо заглядывая в глаза. — Что пожелаешь, для тебя сделаю, ну хочешь, дочку за тебя выдам, она вырастет — вот те крест, красавицей сделается.

— Сколько ей? — Волков услышал отдаленный колокольный звон и, сняв варежку, перекрестился.

— Восемь, — потупился воевода. — Но, право же, на чужих руках детки скоро растут. А моя обещает быть дивно красивой. Да ты глянешь на нее, сам все поймешь.

— Нужен я ей, старый, — усмехнулся Волков.

— Старый?! Да краше тебя во всей Москве нет! — выпалил Замятня, отчего-то густо краснея. — Одного взгляда на тебя довольно, чтобы любая отца, мать позабыла, за тобой пошла. Отец у меня тоже красивый был, и братья его, и сестры. Я тебе говорил. Это мой родитель женился на мамке, потому что за ней казну давали, а она толста да курноса. С тех пор у меня и братьев репка на морде, а не нос. Но дочка в правильную сабуровскую породу пошла. Увидишь.

— Увижу. — Волков поднял голову к небу, над ними парил белый голубок. Как в том сне, подумалось ему, и тут же птица упала пронзенная стрелой. Несколько капель красного окрасили снег. Один из опричников со смехом поднял с земли еще трепыхающееся тельце. «Не к добру, — подумал Волков. — Не к добру».

ДЕЛО СОЛОМОНИИ САБУРОВОЙ Меж тем начавшаяся страннее некуда история с каждым шагом делалась все удивительнее и загадочнее. Встречающие на дороге отряд чернецы грелись у костра, при виде опричников они тут же оставили свое занятие и направились к возглавляющему кортеж Замятне. Коротко переговорив, велели следовать за ними.

Несмотря на то что отряд уже практически добрался до города, дорога не сделалась шире, а, словно наоборот, даже съежилась, превратившись в узкую тропку, так что двигаться пришлось по одному. Волков давненько не бывал в этих краях, поэтому сонно озирался по сторонам, любуясь видом пробуждающегося города.

Несмотря на раннее время, кругом уже ощущалась жизнь. Вот дородная баба в цветастом платке с ведром воды ковыляет вперевалочку, точно утка. Из-под ворот с нарисованными на них красными петухами выглянула черная с белым пятном на лбу песья морда. Глазки веселые, любопытные. Заметив незнакомцев, песик залаял, тщетно пытаясь пролезть под воротами, не вышло. Должно быть, ночью навалило мокрого снега, который затвердел к утру, так что, хочешь в старый лаз пробраться — рой подкоп. Но кто же станет тратить время на такое скучное дело, как рытье нор, когда непрошеные вот-вот проедут мимо, уйдут-уйдут, у-у-уйдут. На другую улочку, где уже извечный конкурент белолобого — серый лохматый, точно слежавшаяся овчина, Шарик как положено встретит гостей. Он-то их точно не пропустит, а потом еще дразниться станет, перед другими собаками своей удалью хвастаться. Белолобому неймется, тявкает, белые острые зубки так и щелкают. Так бы и покусал чужих и пришлых, чтобы знали, как по нашим улицам ходить, бродить. Вот бы хозяин на такой его подвиг посмотрел, вот бы порадовался, какой у него защитник на дворе живет, даром хлеб с кашей не ест, службу исполняет. Не судьба. Видит око, да зуб неймет. Не достать ему государевых опричников.

Волков отлично понимает нехитрые собачьи мыслишки. На самом деле это даже хорошо, что белолобый забияка гавкает из-под своего забора, там его точно никто нагайкой не достанет. Не то получил бы урок глупыш, надолго запомнил.

Меж тем отряд добрался до большого каменного дома боярина Потакина, имя Волков слышал еще раньше, когда чернецы велели Замятне ехать за ними. Вот тут, в просторных хоромах, должно быть под особым секретом, и расположился государь со своей свитой.

Волков несколько раз был свидетелем того, как Иван, одевшись в платье, больше приличествующее купцу, нежели православному государю, совершал тайные вылазки в имения бояр, которых собирался прощупать на предмет измены. Правда, в этих путешествиях ели и пили не по походному уставу, а так, как привыкли у себя в палатах. Так что, если бы кому-нибудь понадобилось выяснить, где разместился царь, ему было бы достаточно проследить, в какой дом несут корзины разнообразной снеди, откуда доносятся музыка, хохот и крики, ржание коней и рев медведей, где дым коромыслом. Нередко после таких инспекций-кутежей из-под клетей и пиршественных столов вытаскивались обезображенные трупы.

Кого-то потехи ради задрал медведь, кто-то получил от царя чару ядовитого пойла…

Живя у себя в Александровской слободе, где весь быт был подчинен строгому монастырскому уставу, Иван вел себя точно отец-настоятель. Но не только царь изображал из себя легендарного, а скорее всего, сказочного пресвитера Иоанна17, опричники-монахи носили оружие, точно какие-то псы-рыцари.

На выездах государь полностью изменялся, становясь совершенно другим человеком, преображаясь даже внешне, так что наблюдающий царя уже много лет Волков не мог с точностью сказать, где личина, а где настоящее лицо Ивана Васильевича, настолько сильно один Иван не походил на другого.

Все опричники, живущие в слободе, а на тот момент их насчитывалось ровно тысяча, были разделены на государев полк и четыре приказа: Постельный — обслуживающий помещения дворца и ведающий предметами обихода царской семьи; Бронный — отвечающий за вооружение; Конюшенный — в ведении которого находилось огромное конское хозяйство дворца и государева полка; и Сытный — отвечающий за продовольствие. Все разумно, все понятно. И главное, посвящено святой цели — очищению Руси-матушки и святой православной церкви от угнездившейся в ней ереси. Подобно тому как Христос изгонял нечестивых торговцев из храма, царь Иван взялся за искоренение всевозможной измены. Гадание, колдовство, астрология — измена церкви, политическое предательство — измена государю. А кто государь — он помазанник Господа на земле и его наместник, следовательно, изменяющий царю — изменил и Господу.

Живя в Александровской слободе, царь рьяно исполнял обязанности игумена, поставленного над своим «святым воинством». Вторым после игумена шел келарь Афанасий Вяземский18. В обязанности которого входило обеспечение опричнины одеждой, провиантом и оружием. Пономарём служил Малюта Скуратов19, последний следил за порядком на вверенной ему территории. По идее, он же должен был защищать храм от святотатства. Поэтому он лично это самое святотатство выявлял при помощи пристрастных допросов подозреваемых с пытками. По идее пономарь должен был помогать паломникам, наблюдать за имуществом храма, а так же возжигать перед иконами светильники, а когда надо и гасить их. На этом основании, он участвовал в рекрутском отборе новых опричников, то есть, возжигал свечи, он же… ну, в общем, уборка в храме так же относилась к обязанностям вездесущего пономаря.

Волков откровенно не переносил Малюту; впрочем, мало кто мог подолгу находиться в его обществе, не чувствуя понятного содрогания. Потому как Скуратов, а это было известно всем и каждому, испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение от мучений других людей.

Время от времени Волков и сам был вынужден находиться в слободе и считал проведенное там время чрезмерно утомительным и имеющим мало практической пользы. Так, в двенадцать ночи все вставали на полунощницу, в четыре утра — к заутрене, в восемь начиналась обедня. Если сложить все службы в одну, то по времени получится около девяти часов в сутки. Явный перебор. А куда деваться, когда после обеда все как один заваливаются спать? И нельзя просто отойти в сторонку и… скажем, почитать книгу. И все это не считая обязательных тренировок, воинской муштры, а ведь каждый боярин с малолетства умеет управляться с любым видом оружия, конем, да и в рукопашной не сплохует. Боярин — человек боя. Тем не менее навыки навыками, а без регулярных упражнений в решающий момент можно сплоховать. Волков не переживал относительно времени, потраченного на учебные бои, это дело всегда пригодится. Но почему в свои почтенные сорок лет, когда у ровесников уже внуки, он не может заниматься всеми этими радостями у себя дома? Почему, точно новобранец, должен мучиться наравне со всеми прочими? Как всякий православный христианин, он любил бывать в церкви. Но одно дело посещать храм по воскресеньям, и совсем другое — молиться подобно монаху. У монаха должность молиться, воин обязан оборонять простой народ, купцы — возить товар и торговать в лавках, царь — править. Но попробуй вдолбить это Ивану, особливо когда тому вдруг пристала пора каяться в грехах или сметать поганой метлой все старое, ненужное и ненадежное.

Глава 3

Самое интересное, что во всех этих делах и заботах Иван Васильевич не пытался увиливать от введенного им же обычая, ссылаясь на занятость, прием послов, необходимость решать те или иные государственные дела, требующие его личного догляда. Какое там! Государь показывал пример благочестия, поднимаясь раньше прочих и отходя ко сну позже. Он сам звонил к заутрене, пел на клиросе, усердно молился, а во время общей трапезы с подвываниями и слезами читал вслух Евангелие. Одеваясь как монах, — эту привычку он приобрел после кончины своей первой и любимой супруги Анастасии, — Иван отнюдь не пытался как-либо унизить своего царского достоинства или, боже упаси, занять положение равного среди равных. Опричнина, начавшаяся как введение особенного порядка на землях, относящихся к личному уделу государя, государство внутри государства, постепенно разрасталась, приобретая размеры стихийного бедствия на манер эпидемии черной оспы.

Само слово «опричнина» от слова «опричь», то есть что-то стоящее отдельно, на особый манер, «опричь» — это «кроме». Территория со своими собственными законами и строгим монастырским уставом.

Опричники — это не просто особое воинство, а воинство, избранное для определенной конкретной миссии. Вроде они и в государстве, но не подчиняются законам государства, они опричь — оттого и опричники, кроме — оттого и кромешники.

И если на царской службе традиционно состояли бояре да дворяне, многие поколения которых верой и правдой служили престолу, в опричники имели возможность попасть люди не знатные, но преданные. И в этом была ее великая привлекательность: пролезть из грязи в князи, подняться на гору, даже если гору эту придется предварительно городить из трупов врагов.

В то время когда думские бояре наряжались в меха и пурпур, украшали себя драгоценными перстнями и хвастались друг перед другом богатствами, опричники довольствовались черными монашескими скуфейками, всем своим видом показывая, что служат не за злато, а за совесть. Они же выявляли врагов государства и лично царя, находили колдунов и астрологов, разрушали языческие капища, принося в казну немалые средства, изъятые у осужденных. К кнутовищу каждого опричника была приделана символическая метелка как знак того, что опричники выметают все лишнее, ненужное, сметают старую, отжившую свое время рухлядь, дабы воздвигнуть на освободившемся месте храм нового времени.

Часто государь читал для своих подданных главу из Евангелия, где рассказывается о том, как Христос изгонял торговцев и менял из храма. Слушая в который уже раз эту историю, Волков невольно наблюдал, как разгораются темные глаза рассказчика. В такие минуты он, должно быть, мнил себя ворвавшимся в храм к нечестивцам Спасителем. Однако сравнение совершенно не шло к злобному, скорому на расправы царю.

— Ну что, Кудесник, не пришли я к вам с Замятней навстречу своих людей, вы бы меня, поди, год искали, а я вот здесь. Сижу, точно простой человек, а народу-то и невдомек, что промеж них государь незримо обретается.

— Да уж, потрудиться бы пришлось, — добродушно кивнул Волков.

— Вот смотрю я на тебя и диву даюсь, — продолжал подозрительно елейным тоном Иван. — Вроде знал же, что ко мне едешь, и забирали тебя из дома с добром и лаской, руки не выкручивали, мешок на голову не надевали, а догадаться одеться, как это в опричнине принято, это ты не можешь или не хочешь? Я разве многого прошу? Черные скуфейки да черные подрясники. Что? Не хочется хоронить себя в черном цвете? Девки меньше любить станут? А то, что твой государь простой монашеской скуфейки не стыдится, а носит с почтением, как самую драгоценную одежду, нешто я тебе не пример? Я, к твоему сведению, опричнину учреждал по образцу иноземных монашеских орденов, вступление в которые почитается там за великую честь. А ты что же? Брезгуешь, собачий сын! — Он стукнул кулаком по скамье, на которой сидел.

— Да как можно, государь! — Волков повалился на колени. — Просто ты же в письме своем сам говорил о секретности, а какая секретность, когда я разоденусь как чернец и при этом оружием обвешаюсь. За версту видать, опричники скачут. Скажи еще метлу к кнутовищу привязать да песью голову на шею лошади. Вот и спрятался, вот и схоронился. Да если бы я так поступил, ты бы первый назвал меня дураком и предателем и велел к Малюте идти уму-разуму учиться.

— А что, четко глаголет, — усмехнулся царь. — Как по писаному. — Получается, что ты один мой приказ о секретности выполнил, а охраняющие тебя ребятки оплошали. Ну так щас мы их и призовем к ответу. Ма-лю-та!

— Ни в коем случае, — покачал головой Волков, уже смекнувший, что царев гнев показной. — То, что они были в черном, а я в обычной одежде, как бы давало картинку, будто бы они меня куда-то конвоируют. Будто меня заарестовали и куда-то везут. Куда? Да кто его проверять станет: куда надо, туда и везут. Никто за нами не поехал, не проследил. За что про что, не спросил. Своя хата с краю. Так что маскировка получилась что надо. Но только, когда я к старику своему за ответами поеду, чур, как прежде, сопровождающих со мной не посылать, потому как он никого не разрешает с собой приводить.

— Боишься, что узнаю, где твой волхв обретается, и сам туда в гости наведаюсь? — сощурился Иван. — Что я — православный государь, отказавшийся от злата-серебра и носящий простую монашескую одежду, что я — исполняющий обязанности игумена, смиренно звонящий к заутрене, деток своих созывающий на святую молитву, поющий на клиросе и молящийся денно и нощно о милости Господней, — что я захочу оскверниться общением с нечистым колдуном? Да в уме ли ты, Кудесник?!

— Да разве ж я об этом хотел сказать? Вот ведь язык у меня — не язык, а лопата. Не умею правильно объяснить. Прости меня, государь. Просто старик уж больно древний, как бы не помер со страху, а ведь он нам нужен. Тут уж приходится ловчить да осторожничать… не серчай на меня государь, не прогневайся.

— На все у него ответ найдется. Но на тебя и прежде поступали жалобы, что собачьей головы не возишь с собой.

— А у него волчья имеется, — усмехнулся вошедший в это время в горницу Афанасий Вяземский. — Сам полюбуйся, государь, под ферязью прячет, сучий потрох.

— Покажи волка. — Иван протянул руку, дознаватель был вынужден подчиниться и, сняв с шеи медальон с волчьей головой, положил его на ладонь государя.

— Мне только кажется, что похожий медальон носил Всеслав Брячиславич20 — князь-оборотень, которым по сей день детей пугают, или это действительно он? Вот и Афанасий Иванович считает, что все Волковы дальние потомки полоцкого князя? Скажешь, не знал? — Царь брезгливо бросил в руки Юрия медальон, отряхнув пальцы, точно коснулся чего-то нечистого.

Волков пожал плечами.

— Ну ладно. Если все правда, и Всеслав твой предок, тогда понятно, от кого у тебя дар. Колдовской дар. И нет смысла какого-то древнего старца приплетать. Все давно проверено, все разведано. Скажи, Малюта.

— Когда Юрке Волкову было поручено узнать, куда вдова купца Загибина кубышку прячет, он ни к какому старцу не ездил. У терема вдовы был, внутрь заходил.

Там его несколько человек видели. Дальше дома у себя сидел, сутки носа на улицу не казал. А потом, прежде чем в Александровскую слободу с отчетом явиться, большой круг сделал, будто бы откуда-то возвращался.

— И что же он дома у себя делал? Может, старец не за тридевять земель, не в глухом лесу от людей хоронится, а у нашего Кудесника в теплой горнице обретается, — ядовито улыбнулся государь.

— Нет, в доме его точно нет. Я бы знал. — Малюта вытер пот со лба, покосившись на огромную печь. — Книжки латинские читал, изюм черный вкусный ел, кваском запивал, да с девкой своей Аленой на перинах миловался. Ни с кем не встречался, даже не писал ничего. В другом разе, когда расследовал убийство двух отроков, тоже ни к кому не ездил, все время был на виду у моих людей либо дома отсиживался.

— Вот и получается, милый друг, что все эти годы ты дурачил своего государя, выдумал какого-то несуществующего волхва, а на самом деле — ты у нас волхв, и не древний, одной ногой в могиле, а самый что ни на есть настоящий, красивый и румяный, кровь с молоком.

Волков пытался придумать хоть что-нибудь, но ничего не получалось. Все, что он понял: соглядатаи даже в его доме следят за каждым его шагом, а значит, на этот раз не получится отвертеться. Попал так попал.

— Ну что не весел, сокол ясный? Станешь настаивать, что старик все же существует, что ты получишь мой новый приказ и не мешкая отправишься к нему или, может, довольно уже сказок?

— Довольно. Прости меня, государь. — Волков покаянно опустил голову. Рядом дышал в ухо мерзкий Малюта, должно быть уже предвкушая, как станет рвать жилы главному цареву дознавателю.

— За что простить? — ухмыльнулся Иван. — За то, что все порученные тебе дела ты до сих пор исполнял? Что за всю твою службу мне ни одного не раскрытого убийства? Ни одной не разгаданной загадки? За это просишь прощения?

— За обман невольный. Все это время я твои задания выполнял, а старика приплел, потому как боялся, вдруг прогневаешься да велишь отыскать моего колдуна да в срубе спалить. Поедут за ним и не найдут. Колдун — на то и колдун, чтобы опасность почуять и исчезнуть со всем своим добром, с хозяйством, собаками и домочадцами.

— Ну, порадовал так порадовал. Я-то, бедный, думал, что коли колдунчик наш такой старенький, не ровен час помрет, а как мы тогда будем следствия наши проводить? Как врагов да воров на чистую воду выводить? Ну, молодец! Ты, Волков, меня старше лет на пять? Послужишь мне еще… не то что твой измысленный старец… — Царь весело подмигнул Вяземскому, и тут же уголки его капризных губ опустились, лицо мертвенно побледнело, послышался замогильный голос: — А скажи мне, Малюта, могу ли я — православный государь, что целью своей жизни избрал насаждение добрых семян православной соборности, очищение жизни от плевел еретических мудрствований да чужебесия, — терпеть подле себя колдуна поганого?

Волков кинул взгляд на окно: даже если получится добежать — костей не соберешь. Обратно же хода нет. За дверью стоят содружиники-сотоварищи, все при оружии. Прорывайся — не прорвешься.

— Ну ладно, что это мы о грустном. Ты же ни на кого порчу не наводишь, а если и ворожишь, то ради всеобщего блага. Я ведь правильно излагаю? А пригласил я тебя, друг сердечный, вот с чем. — Иван развернулся и сделал пальцами нетерпеливый брезгливый жест, мол, все вон. Сам сел на застланное шкурами кресло, велев Волкову приблизиться. Горница тотчас опустела, только верные Скуратов и Вяземский без дополнительных приглашений подсели к столу. Волков последовал их примеру.

— Покровский монастырь знаешь?

— Проезжали лет семь назад, видел. Внутрь не входил.

— Войдешь. — Государь криво улыбнулся. — Во все войдешь, никто от тебя ничего в моем царстве-государстве впредь ничего запирать не посмеет, потому, как для этого дела будет у тебя особый допуск, волшебный ключик, открывающий все двери без ограничения. Захочешь — в казну мою заглянешь, сколько нужно, золота да каменьев драгоценных загребешь, а казначей тебе только кланяться в ножки станет, слова дурного не скажет. Пожелаешь в оружейную или на конюшню — бери все что захочешь: доспех, меч, коня. Ни в чем тебе запрета не будет. К любой зазнобе в светелку войдешь. Родители, сродники, муж с караваем на вышитом рушнике встретят и чарой вина опосля проводят. Вот какой силой я тебя для решения этого дела наделю. Малюта, грамоту! Уразумел, какое тебе доверие оказывается?

— Уразумел. — Волков икнул, горло моментально пересохло. — А что делать-то нужно?

С торжественным видом Малюта поставил перед дознавателем серебряный круглый ковчежец, в каких обычно хранятся важные государственные документы. На крышке был изображен носастый ворон, справа и слева от птицы — ветви дуба и оливы.

— Выполнишь урок прилежно — озолочу, ты меня знаешь. Не выполнишь… некого будет винить. — Он помолчал, думая о чем-то, темные глаза нехорошо блестели. Волков знал этот не предвещающий ничего доброго блеск. Но взгляд выдержал и, поцеловав, положил ковчежец за пазуху.

— До моей матери батюшка был женат на Соломонии Сабуровой.

Волков кивнул.

— Двадцать лет длился брак, но детей в нем не было. В конце концов отец развелся с Соломонией, и та приняла постриг. После чего жила здесь, в Суздале, в Покровском, под именем старица София. Все бы ничего, но через некоторое время после того, как Соломонию поместили в монастырь, прошел слух, будто бы она ро-дала там сына. Ну, слухи нужно проверять, отец послал узнать, так ли это.

— Кого послал, известно ли? — невежливо перебил Волков государя.

— Советника Федора Михайловича Рака, по прозванию Третьяк (третий в своем роду), и дворянина Георгия Никитича Путятина, помню — прозвали его Потатой, — ответил за Ивана Вяземский, злобно сверкнув на дознавателя глазами.

— Ага, мой верный волк уже пытается взять след! — хлопнул себя по коленке Иван. — Да ты не смущайся, спрашивай, коли для дела нужно. Нешто я не понимаю, что ты это из усердия, а не нахальство проявляешь. Ладно, слушай, что дальше расскажу. Приехали, значит, бояре в монастырь, а Соломония их на порог не пустила, сказала-де, «вы все недостойны видеть ребенка, а когда он облечется в величие свое, то отомстит за обиду матери», — продолжил, посмеиваясь, государь. — Знаю, что ребенка будто бы нарекли Георгием. Когда же к ней явились во второй раз и произвели обыск, никакого младенца там уже не было. Соломония же сказала, что сын ее-де заболел и умер, но те, кто там был, рассказывали, что мать, потерявшая свое дитя, не станет вести себя столь неподобающе. — Он задумался. — Третьяк тут же принялся льстить ей, уговаривать, говорил-де: у великого князя с Еленой еще пока нет своих детей, а и родятся — не обязательно, что сразу же сыновья, и государь желает видеть сына, чтобы объявить его законным наследником. Мол, негоже прятать младенца, потому как у него своя судьба и, воспитывая его на стороне, она лишает собственного сына московского престола… Ничего не помогло. Не показала ни младенца, ни могилки его.

Получается, если ребенок действительно родился и после потаскуха соврала, что ее сын умер, значит, она передала его кому-нибудь из родственников. Ненавижу этих Сабуровых! Вечно воду баламутят. Короче, мне нужно знать, что стало с этим Георгием. Понятно? Где и как его теперь разыскать? Если же он помер, хочу видеть тому явные доказательства. Потому как большой соблазн изничтожить все это поганое семейство под корень и начать с твоего приятеля Замятии. А действительно, почему нет? Малюта! Возраст подходит?

— Тому сорок, а Замятне хорошо коли тридцать, — помотал косматой головой Скуратов.

— А, все равно, нужно его как следует допросить, наверняка дома о чем-то таком шептались. Потому я и рассудил: пусть он сам тебя ко мне приведет и до последнего будет в неведении, а потом сам же и…

— Великий государь, повели, сам допрошу. Раз уж доверяешь сие великое дело, доверься и в малом. — Волкову на минуту показалось, что ничего не получится и Иван отдаст невиновного на мучения.

— Да-да, только ты уж допроси его как следует, ладно? — внезапно помягчел царь. — Дело важное. Сам должен понимать. И это… с должности его снимите. Если бы я не сказал, сами не додумались бы. Не должно человеку, под судом находящемуся, должность воеводы справлять. Нелепо сие и неприлично!