Волчий клан – 4

Глава 1. На краю

Я ослеп от вспышки и оглох от грохота.

По рукам ударило так, то они онемели до самых плеч.

Меня, волка и Ведану швырнуло в три разных стороны. Причем Ведану – в сторону пропасти.

Я впечатался в каменную поверхность, еле успев наклонить голову, чтобы не размозжить затылок. Дыхание вышибло, в глазах помутилось. Во рту стало кисло от крови. Натужно пытаясь вздохнуть, я нашел взглядом волка.

В груди у меня все сжалось.

Он полз ко мне, волоча задние лапы. Морда изувечена так, что больно смотреть, спина перебита, шкура свисает клочьями, Ярость капает, словно кровь. Алое свечение едва теплилось в его теле, которое было похоже на объемный узор из сажи. Глаза светились еле-еле, как далекие звезды.

Припадая на левую ногу, я пошел к нему. Ребра хрустели у меня в спине, но я не обращал внимания на боль.

Мы сошлись. Волк вильнул хвостом. Я услышал тонкое поскуливание, в котором слышалось некое извинение.

– Да брось, – сказал я и обнял здоровенную морду. – Ты был великолепен.

Очертания волка стали расплываться.

Когда волк вернулся в форму Ядра в моей груди, я предположил, что он извинялся заранее – потому что меня скрутила неимоверная боль, которую он принес с собой. Я рухнул на землю и вцепился пальцами в камни. Из глотки вырвался настоящий вой.

Отдышавшись, я приподнялся на локтях и почувствовал, что мне уже лучше. Мы лечили друг друга.

Ядро снова затихло в моей груди, как и прежде. Но теперь я знал, что оно никуда не исчезало и всегда было со мной. Это приблизило меня к инициации еще на один шаг.

– Все сюда! – позвал Игорь. – Помогите мне кто-нибудь, ну же!

Я поспешил к нему.

Он распластался на животе на краю обрыва и пытался дотянуться до Веданы… или Влады?

Она висела метром ниже, зацепившись одной рукой за скалистый выступ. Под ее ногами зияла бездна, в глубине которой лениво плыли багровые отсветы.

Игорь тянулся к ней, но не мог достать.

А она молчала – и это было странно. Только голубые глаза поблескивали в сумраке. Влада бы что-нибудь сказала. А Ведана будет выжидать. Кто бы это ни был, магической энергии в ней не осталось. Ни для атаки, ни для эфирных крыльев.

На лице Игоря была видна внутренняя борьба.

Он оглянулся на меня. Но это был его личный выбор, в который я не собирался вмешиваться. Что бы он ни решил, я его поддержу.

Я кивнул.

– Подстрахуй меня, – попросил он.

Я обвязал ему щиколотку ремнем, схватил покрепче. Игорь полез вниз.

– Игорь, нет, – раздался тихий голос Влады. – Она тебя заманивает.

Вдруг ее голос изменился:

– Дура! Теперь мы точно сдохнем!

Игорь если и остановился, то только на долю мгновения. Продолжил спускаться и тянуться.

Вскоре он свесился вниз и прокряхтел:

– Дай мне руку!

– Ты что, дурной? – сказала Ведана, распахнув глаза в неимоверном удивлении.

Игорь заерзал, примериваясь.

– Аккуратней, – предупредил я. – Ниже нельзя, а то втроем свалимся.

Он протянул вниз ремень, который коснулся руки Веданы. Она вцепилась в него, я почувствовал, как вес увеличился.

В тот же миг она прерывисто вздохнула и что-то переменилось в ее глазах, очистилось. Лицо осталось прежним – то же лицо, та же царапина на скуле, та же размазанная помада. Но теперь это была не Ведана.

– Игорь… – прошептала Влада.

– Давай вторую руку, найди ногой опору, подтянись, чтобы я поднял тебя, – сказал он.

– Нет…

– Чего?!

– Ты не понимаешь. Ведана всегда будет во мне. В моих детях и внуках… но я последняя. Я положу этому конец.

– Вместе мы справимся, – горячо сказал Игорь.

Влада шмыгнула носом.

– В этом всё и дело, Игорь. Я годами ее удерживала, пока не встретила тебя. Мои чувства… из-за них мой ментальный контроль слабеет, и приходит она.

– Тогда ничего не чувствуй! – воскликнул Игорь и осекся.

– Я так больше не хочу. С тобой мне было по-настоящему хорошо. Спасибо тебе за всё, Игорь.

– Георг, тащи нас! – заорал Игорь.

– В моих вещах найди дневники и письма. Я писала тебе то, что не говорила вслух. А теперь – прощай, пока я еще держу контроль.

Влада отпустила ремень.

Дорогие читатели!

Это новый том, не забудьте добавить его в библиотеку, чтобы получать уведомления о продах

Приятного чтения!

Глава 2. Ни шагу назад

Влада спиной вперед упала в темноту пропасти. Падала молча, не отрывая взгляда от Игоря. Лишь полы ее камзола трепетали, вытянувшись вверх.

– ВЛАДА! – заорал Игорь.

Я рванул его назад, пока он на эмоциях не решил прыгнуть следом.

Насилу выволок его. Он зарычал, упал на край, вглядываясь вниз.

Я тоже смотрел. Фигурка Влады превратилась в точку на фоне багровеющего нутра пропасти. Уже ничего невозможно было разобрать. Крошечную искорку в темноте можно было принять как за эфирные крылья, так и за всполох огня. Или за обман зрения.

– Влада, – совсем тихо позвал Игорь.

– Пойдем, – положил я ладонь ему на плечо.

Я оттащил его от края и удерживал, пока он не перестал вырываться. Хотя я и сильнее обычного человека втрое, мне пришлось попотеть. В конце-концов я обнял Игоря, приподнял над землей и встряхнул.

– Соберись, брат!

Он обмяк и сел прямо на камни.

В его кулаке до сих пор оставался ремень, который отпустила Влада, пальцы его побелели от напряжения.

Подтянулись остальные.

Терехов снимал и надевал очки, бормотал что-то насчет соболезнований. Слова он подбирал правильные, академические, словно из словарной статьи, и оттого они казались особенно пустыми.

Батыр, помятый и окровавленный, хмурился и перебирал четки. Рюмин стоял на краю и смотрел в пропасть. Во рту его не было привычной сигареты.

– Георгий Владимирович, – сказал Третьяк гулким голосом. – Мне спуститься за телом?

Терехов зашипел на него, замахал руками. Третьяк повернул к нему гладкую голову с недоумением.

– Нет, Третьяк, – сказал я.

– Почему? Я крепкий. Я могу.

– Тебе туда месяц спускаться. И там нечего искать.

Третьяк помолчал, обрабатывая эту мысль своим глиняным разумом, а потом произнес со странной интонацией:

– Значит, ей нельзя будет сложить камни…

Похоже, за последние недели голем усвоил, что у людей так положено, и теперь его беспокоило, что кому-то этого не достанется.

Игорь поднялся на ноги.

– Атаман, – сказал он глухо. – Этот жирный ублюдок притащил записку. Если бы не он, Влада бы...

Он перевел дыхание.

Я видел, как он ищет виноватого и как быстро находит, но это не тот, кого хочется обвинить. Шишигин сгинул вместе со всей своей ватагой, а записка была всего лишь спусковым крючком.

– Дело не в нем, – проговорил Игорь.

– Не в нем, – согласился я.

– Дело в них! – вскинул он голову, и глаза у него были совершенно сухие и злые. – Ей было шесть лет, Георг, и они решили ее лечить от родового дара.

– Скорее проклятие, чем дар, – сказал я.

– Он бы не стал таким, если бы ее не искалечили! А почему? Потому что это не вписывалось в их таблицы. Это они превратили дар медиума сначала в проклятие, а потом в… смерть.

Игорь сделал три яростных строевых шага, впечатывая подошвы в землю, а затем пинком отшвырнул камень. Совсем как в тот день, когда узнал, что я стал волколаком.

– Ебучий Магический Сенат, – резюмировал он. – Дедуля профессор, старый импотент, поставил ей стену в голове, запер ее с древней ведьмой… Сука… И род ее хорош, блядь. Вылечили дочку, сохранили графский титул. Молодцы. Маги… со своими регалиями, правилами. Всегда знают, что правильно, а что нет. Да, ваше сиятельство?! – Игорь тыкнул пальцем в сторону Рюмина.

Рюмин подошел широкими шагами, похожий на циркуль. Я уже напрягся, ожидая, что он сказанет под горячую руку что-нибудь очень неподходящее, однако Рюмин не произнес ни слова. В его руке появилась бутылка с прозрачным содержимым, он ткнул ее в грудь Игорю.

Игорь рефлекторно схватил бутылку, невесело усмехнулся:

– Заморский шнапс. Вот твой ответ, маг? Полагаешь, это что-то исправит?

– Притупит боль прямо сейчас, – сказал Рюмин. – Пей, офицер.

И все. Ни рассуждений, ни утешений, ни его фирменной желчи, от которой у нас чесались кулаки.

Игорь отвинтил крышку и приложился к горлышку, запрокинув бутылку. Его кадык дернулся несколько раз. Запахло спиртом, анисом и мятой. Бутылка опустела наполовину. Игорь крякнул и приложил кулак к губам, на глазах его выступили слезы – от шнапса, конечно же.

Я коротко кивнул Рюмину. Он отошел, закурил, глядя в темноту. Я поглядел вслед и подумал, что это была последняя бутылка в его запасах. Он тащил ее через всю пустошь, берёг крепкое пойло до последнего – и отдал не задумываясь.

Значит, все-таки живой человек, а не философское чучело.

– Знаешь, чего я хочу? – произнес Игорь совсем тихо. – Чтобы она родилась простой. Без дара, без рода, без всей этой ебанины. Горожанка какая-нибудь. Пусть бы даже сельская деваха, мне все равно. Жили бы спокойно в Родниках…

Он не договорил.

– Тогда она была бы другой, – сказал я.

Игорь вскинулся.

– Что?

Ох не люблю я эти разговоры, но сейчас надо сказать. Я взял у Игоря бутылку шнапса и тоже пригубил, разделяя его боль. Шнапс обжигал горло и тут же замораживал его мятой – словно рану прижигаешь.

– Она была бы другой, – повторил я. – Не той Владой. Ты полюбил женщину, которая двадцать лет держала в себе древнюю ведьму и не давала ей выйти ценой своих чувств. Все, за что ты ее любишь, оттуда. Ее злость, ее горделивость, язык этот змеиный. Убери проклятие – и получится другая женщина. Может, и славная, но другая. Ты бы и не посмотрел на нее. Одна из тех баб, что танцевали с тобой на балу.

Он смотрел на меня и молчал.

– Думаю, она это понимала, – добавил я. – Поэтому и отпустила ремень.

Игорь до скрипа стиснул зубы, на гладко выбритых щеках заиграли желваки. Потом медленно кивнул.

– Да, Георг. Она была особенной.

Я не стал уточнять, что все женщины в том или ином смысле носят в себе свою ведьму. Владе лишь не повезло с масштабом.

Странно, но я понимал ее, как понимает волколак, имеющий дело с усмирением своей ярости. Влада тоже была оборотнем, только другого вида. Может, потому и терпеть не могла волколаков? Потому и стала жертвой магов?..

Игорь обвинил Магический Сенат, но не стал осуждать меня. Он вообще ни разу за все это время не сказал мне дурного слова, хотя мог бы: я был старшим, я вел экспедицию, я притащил Владу сюда. Наоборот.

– Спасибо, что согласился, – сказал он. – Там, у края. Согласился вытаскивать ее. Ты мог не пустить.

– Не мог. Это было твое личное дело, а я всегда на твоей стороне.

– Другой бы не пустил. Сказал бы, что это враг, а я дурак. Ведана чуть не убила всех нас.

Я пожал плечами.

Игорь крепко ткнул меня кулаком в плечо, забрал бутылку и пошел прочь.

Вещи Влады лежали в развалинах дома, который мы вчера обороняли: дорожная сумка, свернутый плащ… Игорь пошел туда.

Голубая треуголка валялась у стены, куда ее отбросило ветром еще во время боя – смятая, в пыли, с пером неведомой птицы, от которого остался истрепанный огрызок. Игорь поднял ее, обмахнул о колено, медленно и аккуратно расправил поля. Поднес к лицу.

Я знал, что он чует.

От треуголки пахло ее волосами. Духи, тепло, что-то свежее и злое, как ветер перед грозой. Запах живого человека, который сегодня утром еще сидел с нами у костра и просил Игоря убрать руку.

В развалинах дома Игорь нашел обломок балки, воткнул его вертикально и водрузил треуголку сверху. Получилось что-то вроде надгробного знака.

Пока Терехов с Батыром разводили костер, я помог Игорю найти вещи Влады.

Перед смертью она обмолвилась о своих записях, и Игорь искал именно их.

Дневников оказалось четыре – толстые тетради в кожаных обложках, исписанные мелким летящим почерком. А под ними в сумке лежала отдельная пачка листов, перевязанная голубой лентой.

Игорь развязал ленту, развернул верхний лист, глаза побежали по строчкам. Он застыл в таком положении, только руки двигались, перекладывая листы. Я оставил его.

Я так и не узнал, что там было написано, но, судя по его лицу и тому, что я знал, догадаться было нетрудно.

Она двадцать лет не могла позволить себе почувствовать ничего сильного, потому что каждое сильное чувство подтачивало ментальную защиту. Ни радости, ни злости, ни любви – ничего, что могло бы дать ход Ведане. Всё, что она чувствовала к Игорю, она выместила на бумаге.

Беда пришла оттуда, откуда не ждали.

Мы собирали вещи к дальнейшему походу, когда Батыр подошел к Игорю. Подошел сам, чего за ним прежде не водилось – он вообще редко заговаривал первым.

Постоял рядом, посмотрел, как тот укладывает письма Влады в сумку. Потом сказал:

– Э, не убивайся так, брат.

Игорь ничего не ответил.

– Ты воин, – продолжил Батыр, и в голосе его было настоящее сочувствие, я это отчетливо чуял. – Мужчина должен держать спину. Женщина – она женщина и есть. Их много на свете, а ты один. Найдешь другую, родишь сыновей, об этой и не вспомнишь потом…

Игорь выпрямился, шагнул к Батыру, оказавшись вплотную.

– Что ты сказал?

Батыр непонимающе моргнул. Он был искренен, вот что самое паршивое. В его краях эти слова, наверное, звучали как миролюбивое утешение, как выражение мужской солидарности, и он сказал их от чистого сердца, чтобы соратнику полегчало.

– Говорю: ты мужчина, а это была всего лишь...

Договорить он не успел.

Игорь швырнул сумку на камни.

– Всего лишь?! – заорал он так, что эхо заметалось по улицам мертвого города. – Она пожертвовала собой, чтобы прервать родовое проклятие! Я держал ее над пропастью, а она отпустила! А ты мне – "всего лишь"?!

– Не подобает мужчине… – начал Батыр.

Игорь рванул меч из ножен.

– Значит, я не мужчина, да? Ну так пойдем проверим прямо сейчас! Бери свой тесак, и посмотрим, кто тут мужчина, ёб твою мать!

Батыр медленно убрал четки в поясной кошель и взялся за рукоять ятагана. Для него отказаться было нельзя. Отказ означал бы, что он трус и не отвечает за свои слова, а таковым Батыр не был ни одной минуты за все время, что я его знал. Ему предложили поединок, и он не задумался ни на секунду.

– Караул! – испуганно закричал Терехов.

Я успел.

Втиснулся между ними, уперся ладонью в грудь Игорю, второй рукой перехватил запястье Батыра, не давая вытянуть клинок из ножен.

Игорь уперся, Батыр стоял как вкопанный, и меня зажало между ними, словно в дверях лифта. Я резко расправил руки, отчего оба отпрянули в разные стороны.

– Хватит, – сказал я.

– Пусти!

– Игорь. – Я стиснул его плечо до хруста. – Посмотри на меня. Ты хочешь зарезать человека, который вчера спас Рюмина и который был нашим верным проводником всю дорогу?

– Он сказал...

– Я слышал. Это чудо, что он вообще заговорил. Он хотел поддержать тебя, а не Владу принизить. Понимаешь, нет?

Я повернул голову к Батыру.

– А ты умолкни. Ты хороший воин и правильный человек. Ты сказал правильные слова, но правильные для себя, не для Игоря. Это его дело.

Они заговорили оба разом, быстро, горячо. Суть сводилась к тому, что Игорь офицер, который не позволит "всяким варварам умничать", а Батыр "проучит молокососа, посмевшего оскорбить мать".

Оба были правы, и оба были средневековыми идиотами. Но я был еще хуже – я был волколаком.

– Мне насрать, что каждый из вас думает! – рявкнул я. – Кто первый рыпнется в драку, тому башку оторву! С хребтом выдерну и тут оставлю. У нас еще остались дела, вы в отряде, а не на прогулке.

– Ты тоже не понимаешь, Георгий-бек, – покачал головой Батыр, не отпуская рукоять ятагана. – Он нанес мне несправедливое оскорбление. Такое только кровью смыть возможно.

Я скрипнул зубами. Игорь, конечно, ляпнул. Батыр хотел как лучше, но плевать мне на абстрактную справедливость. И лежать бы в следующий миг Батыру с перебитой гортанью, если бы не Рюмин.

– Батыр, – спокойно сказал он, появившись за его спиной. – Это лишь слова. Они ничего не значат.

– Как же не значат, тарид? – удивился Батыр.

– Суди сам. Если твои слова не утешили Игоря, значит, его слова не могут тебя оскорбить. Это просто слова.

Голос его был такой, какой полагается тариду – спокойный, отрешенный, чуть печальный. Это подействовало на Батыра сильнее, чем моя угроза. Он посмотрел на свою руку, сжимающую рукоять ятагана, медленно разомкнул пальцы.

– Я говорил от сердца, – пробормотал он. – Это верный путь. Всегда.

– Но язык меньше сердца и может ошибаться, – добил Рюмин. – Да, Игорь?

– Да, Игорь? – повторил я. – Вряд ли Влада хотела бы этого. Она первая дала бы тебе по щам, увидь такое.

Игорь был еще красный, дышал тяжело, рука с мечом подрагивала. Я сказал:

– Понимаю, тебе очень уж хочется кого-нибудь убить, хоть кому-нибудь отомстить. Но Батыр тут вообще ни при чем. Ты только хуже сделаешь.

Прошло несколько секунд, напряженных как струна.

– Ладно, – выдохнул Игорь и посмотрел на Батыра: – Я не хотел тебя оскорбить. Мы говорим на разных языках, даже если понимаем отдельные слова. Я лично убью того, кто оскорбит твою мать.

Батыр медленно кивнул и сделал шаг назад.

Помирились, но с этого момента Игорь и Батыр друг с другом не заговаривали.

– Не понимаю, – проговорил Третьяк.

В его голосе было разочарование и досада. Над глазами собрались глиняные складки.

– Твое счастье, – сказал я и похлопал его по плечу.

Разобравшись с чужими проблемами, я на несколько минут остался наедине. Отошел к стене, сел на камень и обратил внимание внутрь себя.

Ядро лежало в груди спокойно и тихо, словно питомец, свернувшийся клубочком у печки. Я погладил его, окликнул.

Ничего. Оно даже не шевельнулось.

И все-таки это была совсем другая тишина, не как прежде.

Теперь я знал, что оно здесь, не растеряло силу. Я видел, как оно вышло из моей груди, встало на четыре лапы и пошло драться за нас против древнего врага. Оно было осязаемым, живым, я помнил горячее прикосновение языка, а также свирепость и силу, с которыми оно атаковало. Помнил, как волк вильнул мне хвостом, находясь на последнем издыхании.

Ядро никуда не делось. Оно просто спит и ждет, когда я пойму то, чего пока не понимаю.

Значит, дело не в луне, не в Сигмаре, не в нарушении связи с Ядром. Дело только в инициации. Что мы с этим сделаем? Разберемся, вот что.

Когда все было готово, я подошел к Игорю.

– Хочешь, останемся на день? Отдохнем, подлечим раны, придем в себя.

– Нет.

– Ты на ногах не стоишь.

– Еще как стою. Как хер. – Он затянул ремень и перекинул сумку через плечо. – Идем сейчас, Георг. Прямо сейчас.

– Куда торопишься?

– Отсюда. – Он мотнул головой в сторону обрыва, не глядя туда. – Я не хочу здесь оставаться. Ты же знаешь, я буду сидеть и смотреть вон в ту дыру. Пойдем найдем этого графского сынка, разберемся с яйцами змиев и двинем домой. Лучше чем-то заняться, чем сопли на кулак мотать.

Я понимал. Есть люди, которые переживают горе, укрывшись под пледом, а есть те, которых оно поднимает и гонит вперед. Мой брат был из вторых, и мне оставалось только порадоваться за него.

– Ни шагу назад, – кивнул я.

– Только вперед, – вздохнул Игорь.

На нижние ярусы спускались долго, часа три.

Осыпь оказалась именно такой, как обещал Батыр: крутая, ползущая, но проходимая. Мы шли по одному, страхуя друг друга веревками, и щебень уезжал из-под сапог, шурша вниз мелкими ручьями.

Наконец, мы вышли на ровную поверхность. Взмокшие и уставшие, со стертыми до крови мозолями на руках от веревок.

Город здесь изменился.

Верхние ярусы, где мы бродили первые дни, были кварталами простого люда – тесные дома, узкие улочки, лавки. А здесь начиналось другое: широкие площади, дома с колоннами и портиками, охреневшие барельефы во всю стену, лестницы шириной в переулок. Храмы и дворцы. Здесь жила знать, здесь жили маги.

Терехов, который наверху не мог умолкнуть ни на минуту, здесь притих. Ходил, задрав голову, трогал стены ладонью и молчал. Слов из его академического вокабуляра явно не хватало, а материться он стеснялся.

Кырчей не было.

Вот это мне не нравилось больше всего. Наверху они висели у нас на хвосте двое суток, шуршали в темноте, следили, норовили что-нибудь слямзить. А здесь пропали начисто. Ни запаха, ни шороха, ни следа.

Мелкий и трусливый народец не суется туда, где живет кто-то посерьезней.

Воздух здесь потеплел, стал сухим, без отголосков плесени. Потянуло серой, горячим камнем, минеральной водой, а под всем этим – чем-то живым, огромным и незнакомым. Мой нос ловил этот запах и не мог подобрать к нему ни одного сравнения. Вспомнились окаменелые змииные яйца в сейфе Каменского.

Я вёл отряд к тому месту, где видел Аскольда с неизвестной смуглой девушкой. Вот она – финишная прямая…

Вдруг всё зашаталось, накатил титанический рёв.

Низкий, протяжный, гул, пронизывающий не только воздух, но и камень. Рёв поднимался через подошвы, через кости и отзывался ломотой в зубах.

Со сводов посыпалась пыль.

Мы застыли, где стояли.

Рёв продолжался секунд десять, а потом все стихло так внезапно, словно лопнули барабанные перепонки.

– Что это? – прошептал Терехов.

Третьяк проговорил медленно и гулко, как может говорить только глиняный человек:

– Аскольд говорил, они старые. И они помнят.

Не успел я отметить тот факт, что голем перестал называть Аскольда своим господином, как ударил подземный толчок.

А потом ударило второй раз.

Стены загудели, где-то в темноте с грохотом обрушилась кладка. Я один устоял на ногах, остальных бросило на четвереньки, а Терехов с воплем покатился по ступеням.

Через несколько секунд все стихло.

И в этой тишине сзади, оттуда, откуда мы только что пришли, раздался нарастающий шорох.

Мы обернулись.

Осыпь шла вниз.

Весь склон, по которому мы спускались три часа, вся эта рыхлая громада камня и щебня пришла в движение.

Титаническая масса сползла с уступа и водопадом обрушилась в пропасть, напоследок взметнув такую тучу пыли, что нас накрыло с головой.

Некоторое время мы шарахались в пылевой завесе, окликая друг друга.

– И здесь пылевые бури, – прокряхтел Батыр. – Что на земле, что под землей. Надеюсь, хотя бы на Небе их нет. А, тарид?

– И там есть, – злорадно ответил Рюмин.

Пыль оседала долго. Мы стояли, кашляя и отплевываясь, и слушали, как далеко внизу еще осыпаются последние камни.

Когда прояснилось, мы обнаружили, что на месте нашего спуска открылась отвесная стена.

– Ну заебись, – сказал Игорь. – Одна большая могила.

Терехов сел прямо на пол, сморкнулся черным.

– Господа, – проговорил он тонким голосом, – но ведь это же был единственный путь наверх. Мы... мы теперь не выйдем. Мы замурованы.

– Спокойно, Игнат Тихонович.

– Да какое тут спокойно?! Три яруса! Сплошная порода! Тут и за полгода не выбраться, у нас припасов не хватит, у нас...

– Цыц.

Он замолчал.

Я стоял и смотрел на масштабы разрушения. Осыпь, послужившая нам спуском, исчезла. На другой стороне огромной чаши было нагромождение каменных обломков, что подпирало потолок. Три яруса битого камня.

Думается мне, тот человек, который проплавил коридор в скале, а потом запечатал его, способен преодолеть и это.

Мы шли сюда, чтобы помочь Аскольду. Теперь и нам понадобится его помощь.

Хороши спасатели.

Глава 3. Мастерская

Мы шли по улицам древнего города, освещенного вечными магическими светильниками.

Света добавляли и мерцающие студенистые плоды величиной с яблоко – они росли на ползучих кустарниках, которые за века вырвались из садов и теперь оплетали здания как гирлянды.

Здесь начинался уже не какой-то там заброшенный город, а та самая легендарная Атрагосия.

Наверху, в кварталах простого люда, дома лепились друг к другу, как соты в улье, а улочки были тесными. Здесь же простирались проспекты, по которым свободно пройдет парад. Вдоль них стояли особняки с колоннами, портиками и барельефами во всю стену.

Да, о барельефах я уже говорил, но скажу еще. Я бы, может, их и не запомнил, но Терехов постоянно тыкал в них пальцем и комментировал древнее зодчество, хотя его никто об этом не просил.

Барельефы изображали исторические сюжеты. Армии в причудливых доспехах и высоких шлемах. Люди в хитонах, воздевающие руки. Змеи, обвивающие башни. На месте глаз людей и чудовищ сверкали цветные кристаллы.

Терехов не замолкал ни на минуту, выплескивая накопленные за годы академической карьеры знания. Это прибавило ему уверенности, он вышагивал впереди, словно экскурсовод, знающий здесь каждый камень. Когда его познания вступали в конфликт с увиденным, он начинал спорить сам с собой.

– Припасы кончаются, – сказал Рюмин.

– Еще дня на три, – автоматически ответил я.

– Да я о сигаретах, – отмахнулся он. – Игнат Тихонович, поделись табаком. У тебя всё равно трубка затухает от словесного поноса.

Вопрос провианта меня не шибко беспокоил. Если Аскольд находится здесь несколько месяцев, значит, тут есть источники питьевой воды и то, что можно съесть. Хуже было то, что мы теперь зависели от магических способностей Аскольда. Что-то мне подсказывало, что он не обрадуется нашей встрече.

Игорь шел позади и молчал, вот уже пару дней как. Я не предпринимал попыток разговорить его. На привалах он перечитывал письма Влады либо точил меч, которым уже можно было бриться.

Батыр держался поодаль от него, шагах в десяти. Не демонстративно, а просто так вышло – после их ссоры всегда выходило именно так.

Воздух становился тяжелее. Пахло железом и минеральной водой, а под всем этим тянуло чем-то живым, огромным и настолько чуждым, что мой нос отказывался подбирать сравнения.

Проспект уперся в фасад здания.

Так получилось, что оно перегораживало улицу: справа зиял провал, в котором свет растворялся, не достигая дна, а слева громоздился завал из каменных блоков, съехавших с верхнего яруса еще, наверное, во времена катастрофы.

Здание было приземистое и широкое, с плоской крышей и воротами, распахнутыми настежь.

– Ну приехали, – сказал Рюмин.

– Вдалеке просвет, – прищурился я, вглядываясь в ворота. – Пройдем насквозь.

– Следы, – сказал Батыр. – Много.

Я удивленно посмотрел под ноги. В пыли действительно виднелись овальные отпечатки, но удивило меня отсутствие живого запаха. Пахло… глиной. А еще окалиной, смолой и засохшим машинным маслом.

– Мастерская какая-то, – сказал я. – Идем, ребята. Только тихо и ничего руками не трогать.

Последнюю фразу я проговорил, выразительно глядя на Терехова.

Внутри было темнее, чем снаружи.

Терехов поднял фонарь повыше. Батыр зажег факел.

И зал проявился. Он был огромен – метров двадцать в высоту, с ребристым сводом, уходящим во мрак. Зал пересекали ровные колонны неподвижных фигур.

Големы.

Их были сотни. Они стояли друг за другом, лицами к проходу, и наши фонари выхватывали из темноты то одного, то другого: круглые головы без ушей, широкие плечи, глиняные тела всех оттенков от красно-бурого до почти черного.

Терехов сдавленно вскрикнул.

Третьяк замедлил шаг. Он молчал, но в глубине его глаз разгорелось сиреневое сияние, выдающее усиленный мыслительный процесс.

В глубине зала шеренги големов сменились столами и стеллажами. Здесь лежали части: руки, ноги, торсы, головы – аккуратно разложенные по размерам, покрытые мягким слоем пыли. Стояли глубокие каменные ванны с растрескавшейся глиной. На крюках висели инструменты: скребки, лопаточки, сверла с коловоротом.

– Это мастерская големов, – выдохнул Терехов. – Господа, вы понимаете? Это тайное искусство, доступное лишь немногим магам, а тут их, черт возьми, делали серийно!

– И все глиняные, – сказал я, вспоминая "Героев меча и магии". – А где каменные, железные и более крутые?

Рюмин фыркнул.

– Глина живая, господин Лютиков, – пояснил Терехов. – Антропогонические мифы говорят, что и человек создан из глины. Это как плодородная почва, в которую можно посадить растение…

Он рванулся к ближайшему стеллажу, но я успел поймать его за шиворот.

– Стоять. Ничего не трогайте.

Пусть с "Героями" я промахнулся, но я видел приключенческие фильмы. Если из них и можно вывести какой-то урок, так это тот, что статуи, големы и всякие гаргульи имеют свойство оживать, как только их потревожит любознательный ученый. Оживать и нападать.

– Но там же… – начал Терехов.

– Мы здесь не за этим, Игнат Тихонович.

Рюмин прошелся вдоль шеренги, разглядывая застывшие фигуры, и присвистнул.

– Занятно, – сказал он. – Лютиков, глянь-ка. Наш глиняный болван рядом с этими – как деревенская телега рядом с каретой.

Я глянул и понял, что он прав.

Третьяк был слеплен грубо: комковатые бугры мышц, толстые пальцы, ноги-столбы. Работа не скульптора, а инженера: сделано на совесть, но без затей.

Здесь големы были другие, похожие на античные статуи с естественными человеческими пропорциями и мелкими деталями. На плечах и груди виднелся выдавленный узор, похожий на чешую или на кольчугу. Пальцы с полным количеством фаланг…

Третьяк стоял поодаль. Он смотрел на големов, медленно поворачивая голову то вправо, то влево, и сиреневые огоньки в его глазницах то разгорались, то притухали.

– Третьяк, – позвал я. – Что скажешь?

– Они пустые, – ответил он.

– Я же говорю, – кивнул Терехов. – Кварцум за такой срок разрядился…

– Э, нет, господин ученый, – сказал Рюмин. – В те времена еще не знали кварцум.

– А наш Третьяк?

– Подобие. Попытка повторить древнюю магию при помощи современных костылей. Эти големы работали иначе. Аскольду есть чему поучиться здесь.

– Он был здесь, – сказал я, потянув носом воздух.

Мы прошли дальше и увидели конвейер.

То, что издали можно было принять за нависающий над конвейером инструмент, оказалось еще одним големом.

Он был огромен – втрое выше Третьяка, головой почти доставал до сводчатого потолка. Ноги его вросли в пол. Тело покрывала сеть трещин, местами столь глубоких, что сквозь них виднелось темное нутро.

– Осторожно, – сказал я, показывая наверх.

В его глазницах тлел красноватый свет. Очень тусклый, но живой.

На конвейере лежал еще один голем – человеческого размера, без ног. Его, похоже, не успели доделать.

Вдруг раздался глубокий надтреснутый голос.

– Мастера пришли, – сказал гигант.

Он говорил медленно, растягивая слова, и в середине фразы едва не забывал ее начало.

– Заготовка семь готова наполовину, – продолжил он. – Печь остыла. Печь надо разжечь. Кто мастер?

Терехов открыл рот, но на этот раз не издал ни звука.

– Увы, мы не мастера, – сказал я.

– Смена не пришла, – согласился гигант после долгой паузы. – Смена не пришла. Жду.

– Сколько ждешь?

Он молчал так долго, что я решил, будто разговор кончился.

– Вода поднялась. Каменное небо посыпалось, – наконец сказал он. – Нижние ярусы затопило. Мастера ушли чинить. Мастера не вернулись. Жду.

– Гибель города, – прошептал Терехов, вцепившись мне в рукав. – Ваше благородие, он говорит о катаклизме.

– Заготовка семь готова наполовину, – повторил гигант. – Кто мастер?

Я дернул уголком рта. В прошлой жизни я видел собаку, которая три года приходила на автобусную остановку, где ее оставил хозяин. Приходила каждый день, ложилась на одно и то же место и смотрела на пассажиров.

Безногий голем на конвейере вдруг вздрогнул.

Мы уставились на него, но он ничего не сказал и замер – теперь окончательно.

– Спроси про Аскольда, – негромко сказал Игорь у меня за спиной.

Точно.

– Послушай меня, – сказал я громко и раздельно. – Сюда приходил человек. Недавно. Живой человек, маг Земли. Ты его помнишь?

Гигант зашевелился. Раздался скрип, из трещин посыпалась пыль.

– Приходил, – сказал он. – Не мастер. Смотрел. Трогал. Говорил со смотрителем.

– Что за смотритель?

– Голем, что смотрит за порядком. Человек говорил громко. Приказывал. – Гигант сделал паузу. – Смотритель не ответил. Не тот голос. Не та печать. Не тот ключ. Человек ушел.

– Просто ушел? – переспросил я.

– Рукой махнул. Молвил слово плохое. Ушел.

В зале повисла тишина.

Первым ее нарушил Терехов:

– Позвольте, я правильно понимаю? Господин Каменский пытался подчинить одного из големов и не сумел?

– Выходит, так, – сказал я.

Терехов снял очки и принялся протирать их.

– Господа, это нонсенс! Изготовление голема – это... это вершина. Понимаете? В Державе на это способны единицы! Аскольд Владигорович весьма талантлив, он сделал Третьяка. Как он мог махнуть рукой на эту мастерскую после одной попытки?! Это же сокровище для любого мага Земли…

– Потому что спешил, – сказал Рюмин.

Он стоял в клубах табачного дыма, привалившись к колонне, и смотрел на шеренги големов с непонятным выражением.

– Вот именно, – кивнул я. – Его амбиции больше, чем армия големов.

Где-то внизу таилось то, в сравнении с чем сотни древних големов – это мелочь, не стоящая траты времени. Я вспомнил слово, которое уже всплывало в разговорах. Змиевластие. Родовой дар Каменских, который считали угасшим вместе с Героическим веком.

– Это не големы, – сказал я. – Это цветочки.

Раздались размеренные тяжелые шаги. Мы повернулись на звук.

В нашу сторону двигался голем. Глаза у него, в отличие от конвейерного гиганта, не погасли и полыхали дымчато-белыми огнями. Он был выше Третьяка на голову и шире в плечах. Когда он приблизился, я заметил на его теле выдавленный чешуйчатый узор.

– Обнаружен ярый, – сказал голем.

Голос был чистый и совершенно безразличный, как у писаря, зачитывающего протокол.

– Здрасьте, – сказал я.

– Указ Совета от четыреста сорок первого года. При обнаружении ярого в пределах города – уничтожить. Исключений не предусмотрено.

Он двинулся вперед.

– Оглянись вокруг, – повысил я голос. – Нет больше ни Совета, ни города.

– Приказ не отменен, – сказал голем.

Ну разумеется. Требуется прохожий майор, который прикажет мальчику оставить пост.

Голем-смотритель неторопливо двигался в нашу сторону.

– Рюмин, скажи ему, – предложил я. – У Аскольда же получилось.

– Что-то мне подсказывает, что у него в отряде не было волколаков, – усмехнулся Рюмин, но попробовал убедить голема остановиться.

– Дом Огня власти не имеет, – ответил смотритель на его приказы.

– Он же тупой, – сказал вдруг Третьяк. – Ничего не понимает.

Третьяк шагнул наперерез.

– Стой! – сказал он. – Человек свой. Он мой хозяин. Остановись!

Смотритель повернул к нему голову. Белые огни глаз некоторое время озадаченно мигали.

– Новодел. Подделка, – резюмировал смотритель. – Дух малый. Печать не признана. Власти нет.

С этими словами он отшвырнул Третьяка с такой силой, что наш глиняный друг улетел вглубь зала, сметая стеллажи и поднимая тучи глиняной пыли.

Понятненько.

Как известно, длинный меч не носят за спиной, потому что его проблематично вытащить из ножен. У меня с этим проблем не возникло, потому что за плечами в чехле я носил обрез с четырьмя стволами.

Я выхватил обрез и разрядил все стволы в глиняное подобие лица голема-смотрителя. Почти в упор. Эх, не успел сказать "асталависта"... Руку рванула отдача, картечь ударила с сухим треском.

Голем дернулся назад и запрокинул голову.

После чего медленно распрямился. Один глаз потух, однако его это не смутило.

Неожиданно быстро смотритель шагнул ко мне, обрушил кулак.

Я ушел от удара, присев за каменную ванну. Кулак прошел там, где была моя голова, и вошел в ванну, разбив ее на три куска, будто это был глиняный горшок.

– Разойтись! – скомандовал я. – Он идет за мной. Не лезьте под руку.

Батыр послушался мгновенно, скользнув вбок, освобождая пространство. Игорь послушался ровно наполовину: отбежал влево, но не удержался от искушения нанести удар – рубанул мечом по шее.

Клинок со звоном отскочил, не оставив даже царапины.

– Не берёт! – крикнул он.

– Да неужто, блядь?! – рявкнул я. – Не лезь под удары!

Драться в мастерской было удобно и неудобно одновременно. Удобно – потому что кругом стояли столы, ванны, стеллажи и колонны, за которые можно уходить. Неудобно – потому что голем-смотритель крушил всё на своем пути как крепость из картонных коробок.

Но все-таки он уступал в скорости и ловкости. Я держал дистанцию, обшаривая взглядом мастерскую в поисках чего-нибудь убийственного.

Я понял, что дело пахнет жареным, когда смотритель остановился и простер левую руку.

Она была не такая, как правая. Вместо кисти из запястья торчал кристалл размером с гусиное яйцо, и этот кристалл налился белым.

Раздался жужжащий звук энергетического напряжения.

Я побежал в сторону от своих так быстро, как мог.

Луч из кристалла ударил через весь зал и двинулся за мной.

Он был толщиной с руку, ослепительно белый, и там, где он прошел, стеллаж разошелся надвое, а глиняные головы на нем взорвались. Ноздри забило запахом горелого камня.

Я усмехнулся. В голову некстати лезла какая-то херня – помесь анекдота про ежика и "Бегущего по лезвию": так вот вы какие, лучи Си!

Смотритель повел рукой, стараясь попасть в меня, и луч полетел по залу, вспарывая пол. Я бежал по кругу, петляя между стеллажей и перепрыгивая каменные ванны. Бежал не бесцельно – впереди были шеренги с готовыми големами.

Идея оправдалась. Как только за моей спиной оказались големы, смотритель убрал луч и опустил руку. Или заряд кристалла истощился? Впрочем, пофиг. Пора дать сдачи.

У Репея я прикупил еще кое-что. Честно говоря, берёг их для змия – но было бы глупо погибнуть, откладывая на потом. С собой была одна, оттягивала кошель на поясе…

Я достал гранату, если можно так назвать круглую бомбочку с примитивным фитилем – такие рисуют в мультиках. Я чиркнул спичкой и крикнул:

– Всем лечь!

Перевел взгляд на смотрителя.

– Кроме тебя.

И метнул гранату ему под ноги.

Гром был такой, что у меня заложило уши, а свод отозвался долгим гулом, покатившимся по всему залу и дальше, на улицы, в переходы, в глубину мертвого города.

Смотрителя разметало на куски.

Когда осела пыль, повисла звенящая тишина.

– Ни хера себе, – сказал Рюмин и тоже чиркнул спичкой, но для того, чтобы прикурить сигарету. – Ох, доиграешься, Лютиков.

– Все живы? – спросил я, отплевываясь.

Терехова не было, но вскоре он нашелся в каменной ванне. Неловко ковыляя, подошел Третьяк. Его тело было в выбоинах, он шатался, но руки-ноги были на месте, если не считать давно утраченную руку.

Я стоял, тяжело дыша, и мне очень не нравилась одна мысль, которая пришла сразу, как только прогремел взрыв. Его слышали все, кто был в городе, в том числе, вероятно, слышал Аскольд. Я бы предпочел, чтобы он не знал о нашем прибытии заранее.

Третьяк медленно подошел к обломкам смотрителя, что-то поднял.

– Георгий Владимирович, – сказал он. – Разрешите мне восполнить недостающие части?

Интонация была странная. Я не сразу понял, что это было восхищение. Он держал руку смотрителя, в которой был белый кристалл.

Я хмыкнул. Такое оружие – не игрушки. Не хотелось бы иметь в отряде обезьяну с гранатой, однако Третьяк за недели доказал свою верность. Если хотел бы – прибил бы нас ночью…

– Не советую, – сказал мне Рюмин. – Скоро мы встретим Аскольда.

Я понимал, что он имеет в виду, без объяснений. Третьяк может переметнуться на сторону бывшего господина, когда его увидит. Выходит, Рюмин тоже относится к Аскольду настороженно.

– Георгий Владимирович? – повторил Третьяк, выжидающе глядя на меня.

Глава 4. Прах к праху, глина к глине

Третьяк переступил с ноги на ногу. Странное движение для глиняного голема. Он был взволнован.

Я думал.

Рюмин был прав: вскоре Третьяк встретится со своим бывшим господином и может переметнуться на его сторону. Или наоборот! Аскольд бросил своих людей и голема в норе песчаного пса – кто знает, к каким выводам придет голем, когда увидит обидчика. Не жахнет ли лучом без разговоров?

Но я мыслил иначе.

Был у меня однажды свирепый пес, который достался мне уже взрослым и никак меня не признавал. Он заболел чумкой, и я выходил его. После этого он стал одним из самых верных питомцев…

Пусть Аскольд создал Третьяка, но я его модернизирую и он станет другим. Уже стал.

– Добро, Третьяк, – сказал я. – Бери себе руку с кристаллом.

– Спасибо вам, Георгий Владимирович! – прогудел он.

– Только помни: с большой силой приходит большая ответственность.

– Я вас не подведу!

– Да ты философ, Лютиков, – поджал губы Рюмин. – Я тебя предупредил.

Вклинился Игорь:

– А вас это тоже касается, ваше сиятельство. Вы отказались от своей силы, следовательно и права голоса не имеете.

Рюмин выпустил в его сторону дым, глянул свысока:

– А вы изменились, капитан. Борзеете.

– Мне нечего терять! – вскинул подбородок Игорь.

– Ага, – сказал я, положив ладонь ему на плечо. – Нечего. Кроме офицерской чести и сплоченности нашего маленького отряда.

Игорь покраснел.

– Извини, – сказал он. – Я снова срываюсь.

Я похлопал его по плечу.

– Это нормально. Крепись, брат.

Тем временем Третьяк приложил руку голема-смотрителя к своей культе. Надавил, повернул – и ничего не произошло. Он упрямо попробовал еще раз, притирая глину к глине. Посыпалась крошка.

– Не выходит, – сообщил Третьяк озадаченно.

– Разумеется, не выходит, – сказал Терехов, который уже несколько минут кружил вокруг него, с интересом разглядывая. – Молодой человек... то есть, э, голем. Вы же не можете сами себя перековать. Это все равно что хирург, оперирующий собственную печень. Нужны инструменты, нужен мастер!

Мы все повернулись и посмотрели в глубину зала, где над конвейером возвышался вросший в пол гигант. Его глазницы тлели тускло-красным.

– Кто мастер? – поднял голову гигант, когда мы подошли.

– Слушай, дружище, – сказал я. – Нам нужна твоя помощь. Надо поправить вот этого товарища. Приделать руку.

– Заготовка семь готова наполовину, – повторил гигант. – Печь остыла. Кто мастер?

– Я мастер.

– Смена не пришла. Жду.

Я потер лицо ладонью.

– Мы уже это проходили, – сказал Игорь. – Его заело.

Мы попробовали активировать гиганта еще несколько раз. Безрезультатно.

– Я знаю! – воскликнул вдруг Рюмин.

Я повернулся к нему.

– Ну?

– Надо сказать ему "пожалуйста", – пояснил он с глумливой ухмылкой.

– Заткнись, пожалуйста.

Терехов после необычно долгого для него молчания заговорил, быстро и вдохновенно:

– Постойте! Постойте-ка… Я полагаю, ему нужно услышать что-то знакомое. Он ждет имени!

– Какого имени?

– Имени магического рода, разумеется! – Терехов, забывшись, схватил меня за рукав. – Ваше благородие, такие мастерские в древних городах принадлежали разным родам, соответственно, големы подчинялись своему дому, своей печати…

– Знать бы еще, кто здесь правил, – прищурился я.

– Именно! – Терехов заметался. – Так, что у нас по Атрагосии... Криноны… это не те. Дом Стилонов занимался магической архитектурой и жречеством… – Он достал из сумки обтрепанный по краям справочник, пролистал, уткнулся в страницу, ведя по ней пальцем сверху вниз. – Во! Ортагоры!

Он захлопнул книжку и задрал голову, глядя мне в лицо.

– Ортагоры, ваше благородие! Род Ортагоров. Големостроение – их специализация, у Микитина в "Аркадийских хрониках" была целая глава о становлении и угасании этого рода. Скажите, что вы из Ортагоров!

Я кивнул и повернулся к гиганту.

– Мастер Ортагор, – отчетливо произнес я.

Гигант вздрогнул.

Из трещин посыпалась пыль, красный свет в глазницах разгорелся ярче. Гигант повернул ко мне голову.

– Дом Ортагоров, – проговорил он медленно, словно смакуя эти слова. – Каков девиз?

Я обернулся к Терехову.

Его глаза расширились. Очки съехали на кончик носа, губы беззвучно шевелились.

– Секундочку, господа, секундочку… У каждого рода был девиз, своего рода словесное заклинание, коим… Ортагоры, хм. Там было что-то про землю и...

– Молчание, – пробубнил гигант, и красный свет в его глазах начал тускнеть. – Ложный приказ. Ждать смену…

– Игнат Тихонович, время! – поторопил я, чувствуя себя ведущим викторины.

– "Прах к праху, глина к глине"! – зажмурившись, выпалил Терехов.

Несколько секунд висела напряженная тишина.

А потом гигант зашевелился, заскрипел и торжественно произнес:

– Дом Ортагоров. Приказывай, мастер.

Я пожал руку Терехову.

– Вы гений, Игнат Тихонович. Без вас мы не справились бы.

Терехов польщенно заулыбался и засопел в прокуренные усы.

Первым делом мастеру понадобились вода и масло, чтобы реанимировать самого гиганта.

Скважина нашлась неподалеку, прикрытая деревянной крышкой. Внизу, метрах в десяти, тускло блестело, тянуло влагой и холодом. Ручной насос заржавел – я давил на рычаг, пока он не обломился. Пришлось закидывать ведро на веревке.

С маслом получилось проще. В нише у стены стояли бочки, залитые сверху воском, и в трех из них масло сохранилось – густое, темное, с резким незнакомым запахом, но еще текучее.

Работа закипела. Третьяк старался больше всех, сбиваясь с ног. Мы таскали ведра, поили гиганта. Трещины на его теле затягивались медленно, будто заживали раны. Обвалившееся плечо размякло и начало приобретать форму.

К концу второго часа перед нами уже стоял не рассохшийся обломок, а исполинский глиняный человек, весь в потеках глины, но живой и подвижный. Лишь ноги оставались вмонтированы в пол, словно корни дерева.

Под руководством гиганта мы растопили печь, подвели к станку трубы. Замесили глину из мелкого порошка.

Терехов зарисовывал увиденное, делал замеры и что-то лопотал. Кажись, если мы выберемся из этих передряг, его ждет нехилая академическая карьера.

Батыр цокал языком и держался в стороне.

– Нехорошее дело, Георгий-бек, – тихо сказал он, когда я подошел. – Ты не подумай, я не против. Просто говорю.

– Чего нехорошего?

– Глина должна лежать, – кивнул он на големов. – В глину дух сажать – это как в могилу живого класть.

– А Третьяк?

Батыр щелкнул четками.

– Третьяк уже есть. Раз есть – пусть живет, я ему не судья. Но делать таких – грешно.

Я не стал спорить. У каждого свои резоны.

Когда гигант осмотрел Третьяка, которого мы уложили перед ним на конвейер, то выдал заключение:

– Поздняя работа. Основа иная. Дух посажен грубо. Соединение…

– Невозможно? – ахнул Терехов.

– Возможно… с риском.

Я насторожился.

– Каким риском?

– Разная основа. Разные эфирные токи. – Гигант помолчал, ощупывая Третьяка кончиками длинных подвижных пальцев. – Может принять. Может отвергнуть. Тогда сосуд треснет.

Я повернулся к Третьяку.

– Слышал? – спросил я.

– Слышал.

– Понял?

– Да, Георгий Владимирович. Это может сломать меня насовсем.

Я присел на край конвейера.

– Тогда решай сам, – сказал я. – Я тебе не приказываю. Хочешь – идем дальше как есть, ты и с одной рукой хороший друг. Хочешь – ставь себе руку.

– Я хочу попробовать, – сказал он, помолчав. – Такого больше не будет. Другой мастерской нет. Другого мастера нет.

– Это понятно. А тебе самому это зачем?

– Чтобы стать лучше, – просто сказал Третьяк. – Тогда я смогу больше делать. И… лучше понимать, что вокруг.

Последнее было довольно неожиданным. Я кивнул.

– За дело, мастер.

Гигант работал часа четыре.

Смотреть на это было тяжело, хотя вроде бы ничего страшного не происходило.

Третьяк замер, погасив огни в глазницах. Гигант склонился над ним, и его пальцы оказались точными, как у ювелира. Он взял замысловатый инструмент и срезал старую культю одним движением, добавил шмат глины. Потом приложил руку с кристаллом, повернул, притер.

Стык нагрелся. Я почуял запах – так пахнет свежая гончарная мастерская, влажная глина и жар.

На этом гигант не остановился и начал править все остальное.

Он заглаживал выбоины на груди Третьяка, оставшиеся от сражений. Убирал вмятину на боку. Подтягивал плечи, выравнивал спину, переделывал пальцы уцелевшей руки, добавляя им суставы.

Третьяк из глиняного болвана на глазах превращался в античную скульптуру с рельефными мышцами. От него шел пар.

В конце гигант взял со стойки инструмент, похожий на широкий гребень, и принялся им орудовать, начиная с головы Третьяка.

Гребень оставлял тот самый узор, что мы видели на шеренгах големов в зале – то ли чешуя, то ли кольчуга. Мелкие частые ячейки, наползающие друг на друга, покрыли грудь, плечи, спину, бедра.

– Древние знали толк в эстетике, – сказал Терехов.

– А вот тут ты не прав, – сказал Рюмин, выдохнув струйку дыма. – Это не украшение, а доспех. Точнее, укрепляющий контур. Каждая ячейка – замкнутый знак, они смыкаются в сеть, и она удерживает форму. Любой точечный удар распространяется на всю площадь тела. Ну и в целом усиливает.

Я хмыкнул. Вот почему голем-смотритель не впечатлился моим выстрелом из обреза.

***

Гигант закончил операцию ближе к вечеру.

– Готово, мастер, – сказал он, поднял руки от конвейера и замер.

Третьяк лежал обновленный, блестящий, словно покрытый глазурью. Запястье левой руки заканчивалось белым кристаллом величиной с гусиное яйцо.

Но он не шевелился, в глазницах не было сиреневого ответа.

– Кажись, придется поставить его в общий ряд, – сказал Рюмин. – Вскрытие показало, что больной умер от вскрытия.

– Третьяк, просыпайся, – позвал я.

Ничего не произошло.

– Он жив? – спросил, подняв голову к гиганту.

– Соединение прошло успешно, – бесстрастно сказал он.

– Воды ему дать, масла?

– Не требуется, – ответил тот.

– Ну что ж, – сказал Рюмин, доставая из-за пазухи бутылку. – Помянем и двинемся в путь… э-эй!

Я забрал у него бутылку и перевернул дном вверх над ртом Третьяка. Алкоголь с журчанием потёк в глиняное жерло.

Третьяк дернулся и резко сел, согнувшись в поясе.

– Это не вода, – с отвращением сказал он.

Я облегченно рассмеялся. Рюмин с ворчанием вырвал у меня из руки наполовину опустевшую бутылку.

Третьяк встал с конвейера, повернулся, увидел свое отражение в бронзовом листе, установленном невдалеке, и замер.

Перед нами стоял совсем другой голем. Ровный, с рельефом мышц, коричнево-красный, покрытый чешуйчатым узором, который тускло переливался в свете фонаря. От прежнего комковатого работяги не осталось ничего, разве что в лице из текучей глины угадывались знакомые черты.

– Ну как? – спросил я.

– Теперь я сильный, как старшие, – сказал Третьяк. – Но не тупой. И красивый.

Рюмин хохотнул.

– Всем бы такую самооценку, – сказал я.

А потом гигант попросил.

Мы уже собирались двигаться дальше, когда я услышал голос:

– Мастер…

– Да?

– Смена не придет.

Он повторил это по-прежнему с отсутствием всякого выражения, но я почему-то остановился и поставил рюкзак на пол.

– Не придет, – подтвердил я.

– Мастера ушли вниз. Мастера не вернулись. Город пуст. Заготовок больше не будет.

– Похоже на то.

Гигант помолчал.

– Прошу разрешения, – сказал он. – Прах к праху. Глина к глине.

Я не сразу понял, что он имеет в виду, а когда понял, то по спине прошел холодок.

Он стоял тут без малого тысячу лет, глядя в темноту и проговаривая одно и то же. Потом пришли какие-то люди, назвали имя рода и девиз, и он впервые за многие годы получил приказ и выполнил работу. Он всё понимал.

– Ты хочешь… развоплощения? – спросил я.

– Работа закончена, – просто ответил гигант.

Терехов открыл рот, чтобы возразить – для него это был живой реликт, великая историческая ценность, – но я поднял руку, и он промолчал.

– Разрешаю, – сказал я. – Благодарю за работу.

Красный свет в его глазницах угасал медленно, целую минуту. Не знаю, как, но я почувствовал, когда его тело опустело, стало обыкновенной глиной. Он остался нависать над конвейером огромной статуей, памятником Героического века.

Третьяк постоял, глядя на неподвижного гиганта, и сказал:

– Хорошо. Ждать – плохо. Я ждал всего два месяца и мне не понравилось.

Он имел в виду нору песчаного пса.

Мы вышли из мастерской молча.

***

Дальше был богатый квартал с крупными зданиями-дворцами. Переполненный за сегодня впечатлениями Терехов умолк, а Рюмин продолжал развлекаться, зачитывая надписи на вывесках и указателях.

Заночевали в холле одного из казенных зданий, увитого кустарником со светящимися плодами.

Караулил как всегда неусыпный Третьяк. Теперь, с его новыми боевыми способностями, при нападении врагов мы рисковали не успеть подняться до их полного уничтожения.

Я проснулся оттого, что Игорь тряс меня за плечо.

– Георг, вставай. Третьяка нет.

Он таращился на меня в полутьме округлившимися глазами. Я сел, мгновенно стряхнув сон.

– Ты уверен?

– Я вышел отлить. Глянул, а его на месте нет. Обошел вокруг дома, звал – нигде нету.

– Хреново…

Решив тоже осмотреть окрестности, я двинул наружу. Зацепился взглядом за сложенную у входа поклажу. Мой рюкзак стоял иначе.

Чувствуя неладное, я откинул клапан. Внутри лежало оружие, патроны, провиант, одежда, веревка… и пустой мешок из-под сухофруктов. Головы Челищева не было.

У меня внутри похолодело. Когда одновременно пропадает голем с лучевой пушкой и голова чернокнижника, то это выглядит как начало беды. Один привык подчинять, другой подчиняться. У одного не хватало ног, а у другого – разума. Идеальный тандем для захвата мира.

– Буди всех, пойдем искать, – вздохнул я.

Готовясь к худшему, я положил в поясной кошель две последние гранаты.

Рюмин ничего не сказал, но в его взгляде отчетливо читалось: "Я же говорил".

Батыр, стараясь быть полезным, сходу начал читать следы.

– Туда, – показал он вглубь улицы.

Мы побежали по следу, и я всю дорогу перебирал в голове варианты, один другого поганее.

Глава 5. Тишина должна быть в библиотеке

Наши шаги гулко раздавались по мертвому городу.

Я предусмотрительно велел всем рассредоточиться – не хотелось бы положить весь отряд, получив выстрел белого луча.

След вывел нас на площадь, пересек ее и уперся в широкое здание с полукруглым фасадом и портиком. Часть крыши-купола обрушилась, отчего та напоминала разбитую скорлупу.

Мы настороженно вошли в распахнутые двустворчатые двери. Изнутри тянуло пылью, рассохшимся деревом и пергаментом. Под ногами хрустел мелкий мусор.

– Библиотека, – сказал Рюмин, прочитав вывеску.

– Да ладно? – усмехнулся я. Перед нами тянулись ряды шкафов с книгами, свитками и глиняными табличками.

Библиотека Атрагосии оказалась наполовину разрушена.

Левое крыло после обвала превратилось в месиво – там громоздились плиты и стропила, из-под которых торчали обломки стеллажей и труха, бывшая когда-то свитками. Зато правое уцелело целиком, там ровные ряды каменных полок уходили в темноту. След шел туда и терялся за поворотом.

Беглецов выдавал ровный белый свет. Мы приблизились и увидели Третьяка, который стоял, подняв руку с кристаллом вверх. Кристалл излучал ровный свет.

В другой руке Третьяк на вытянутой ладони аккуратно держал куб кварцума с головой Челищева. На полке была раскрыта одна из книг.

Мы остановились, тяжело дыша.

Челищев читал.

– …Нет, ну этот бумагомаратель сам не понимает, о чем пишет, – проскрипел он. – Автор путает исход с переносом, а это, простите, обнажает его невежество. Позорище. Третьяк, будь любезен, следующую.

Третьяк послушно передвинул голову к соседнему тому.

– Калиныч, – сказал я.

– Секунду, Лютиков, я занят.

– Калиныч, блядь!

По кристаллу кварцума прошла сиреневая волна, словно Челищев недовольно поморщился.

– Ну что ты орешь? Это библиотека, веди себя культурно.

Я подошел к ним широкими шагами, и рука у меня зудела от желания взять кристалл и приложить его о ближайшую полку. А лучше – о глиняную башку Третьяка.

– Георгий Владимирович… – начал Третьяк.

– С тобой потом поговорим, – отмахнулся я, обхватил куб кварцума и повернул Челищева лицом к себе. – Мы решили, что ты сбежал!

– Куда, зачем? – невинно спросил Челищев, словно алкоголик, застигнутый в рюмочной.

– Не беси меня.

– Лютиков, ты поражаешь меня своими инсинуациями. Я лишь отлучился почитать, пока вы все дрыхли.

– Ты снял с поста нашего часового! – сказал Игорь.

– Да я вас умоляю, – сказал Челищев, – тут кругом ни души. Я лишь попросил отнести меня в библиотеку, а он… не смог отказать.

– Не знаю, что на меня нашло, – виновато сказал Третьяк. – Сударь был очень убедителен и убедил меня не тревожить ваш сон. Я думал, мы быстро.

Я медленно выдохнул. Третьяк под моим влиянием стал самостоятельным и смог выйти из повиновения Аскольду, но его самостоятельность вышла боком. Разумный, но наивный, как деревенский увалень. Неудивительно, что языкастый Челищев его легко уболтал на прогулку.

– Третьяк, – сказал я. – Ты поступил нехорошо. Больше так не делай.

– Не буду, – виновато опустил голову он.

– Я командир отряда, и в таких вопросах советуйся со мной. Этот сударь, – кивнул я на Челищева, – оказался в кристалле не просто так, а за дело. Он злой, нехороший человек. Неизвестно, что он мог наворотить.

Я задумался.

Челищев ведь и правда мог. Он умудрился завербовать голема и покинуть отряд. Ничто не мешало ему уйти так далеко, чтобы мы его не нашли, не говоря уже о том, чтобы навредить нам. Вместо этого он попросил отнести себя к книжкам.

– Я же говорил, – сказал Челищев, будто прочитав мои мысли. – Я говорил это дюжину раз, но ты, гибрид волка и олуха, не можешь понять простую истину. Меня интересуют только знания. Не власть, не сила, не месть, не душевные метания – знания.

– Может, оставить тебя здесь навечно? – сказал я. – Будешь подпирать книжную полку.

– Угрожай сколько хочешь, Лютиков. Я мертв. Мне на все насрать.

Я вздохнул. Ситуация сложилась, конечно, дурацкая, но теперь Челищев на практике доказал, что говорил правду. Он перестал быть чернокнижником с амбициями захватить мир, перестал быть человеком. Не прям чтобы радостная новость, но это было явно лучше того, что мы успели нафантазировать.

Одно меня настораживало.

– Как ты вообще узнал, что здесь библиотека? – спросил я. – Ты весь день был в рюкзаке.

Челищев хохотнул.

– А я вас постоянно подслушиваю, – сказал он с гадким самодовольством, словно признавался в подглядывании за купанием барышень. – Корнилий зачитывает вывески и указатели. Делает он это с дурацкими фонетическими ошибками, но со словом "вивлиотики" справился. Вот я и счел, что настал мой час.

– И что ты читаешь? – спросил я, глядя на корешки книг на полке. Заголовки были на аркадийском.

– Между прочим, изучаю тему, которую мы затронули с Корнилием, – ответил Челищев и обратился к Рюмину: – Мальчик мой, затуши сигарету, ты в библиотеке или где? А после обрати внимание на раздел, где мы находимся. Мы здесь не случайно.

Рюмин – о диво! – послушно затушил самокрутку из табака Терехова, и прошелся вдоль стеллажей, вытягивая шею. Вдруг он застыл. Руки его потянулись к полкам, выдергивая книги одну за другой.

– То-то же, – усмехнулся Челищев. – Третьяк, будь добр, поверни меня к книге передом, а к Лютикову задом.

– Лютиков, подойди сюда, – напряженным голосом позвал Рюмин.

Я оставил Челищева изучать книгу, прошел мимо Терехова, который, бормоча, сидел на корточках перед россыпью глиняных дощечек, и подошел к Рюмину.

Он держал раскрытую книгу – неожиданно тонкую, в потрескавшемся кожаном переплете, с листами не из пергамента, а из чего-то вроде ткани.

– Что там?

– "О тех, кто умирает и возвращается", – прочел Рюмин. – Здешний трактат, пересказ еще более древнего, аркадийского, текста. – Он чуть ли не благоговейно перевернул страницу. – Здесь пишут о героическом перерождении, Лютиков. Об исходе души в иной мир после гибели…

Я почувствовал, как у меня похолодели пальцы, – как в тот вечер, когда я истекал кровью на пороге своего дома под вой волкособов.

Мы с Рюминым уже затрагивали эту тему на балу, когда тот сидел с разбитой рожей напротив пруда… Сейчас я положил руку ему на плечо и выразительно посмотрел в глаза.

– Нет, Лютиков, я не под тебя копаю, – тихо сказал он. – Я давно интересуюсь этим.

Я кивнул.

– И что там пишут?

– Много чего. – Он читал, рывками двигая пальцем по строчкам. – Что это случается очень редко… Что перерождается не всякий и при определенных условиях… Что он приходит туда, где нужен…

– Дай сюда, посмотрю, – оживился Челищев.

Раздались тяжелые шаги Третьяка, который подошел с головой на ладони.

Услышав о перерождении после смерти, подошел и Игорь. Он хмурился, лицо приобрело странное выражение. Я догадывался, о ком он думает…

Рюмин перелистнул несколько страниц перед застывшим с оскаленной гримасой лицом Челищева. Челищев читал быстро, мерцая сиреневыми всполохами по всему кристаллу. Потом хмыкнул.

– Ну надо же, – проговорил он. – Аутентично. Корнилий, твоя рука выхватила великолепный трактат. Истину глаголят: ищущий да обрящет. Повезло как начинающему рыбаку!

– Ты разбираешься в перерождении? – спросил я Челищева.

– Ха! Не теоретик я, но практик!

Он выдержал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом, и продолжил:

– Я научал своих учеников уходить в Бездну сознательно. Это не самоубийство и не смерть, это перенос: ты гасишь себя здесь и разжигаешь там. Я лично провел троих и встретился на той стороне. – Он помолчал. – Правда, на выходе те еще уроды получились. Одного я даже убил, чтоб не позорил меня. Бездна берет с души плату.

Игорь фыркнул.

– Тут другое, – Рюмин постучал пальцем по книге.

– Именно, мой мальчик. Другое, – согласился Челищев. – Тут не про перенос, а про исход. Человек гибнет без всякой магии, но волею судеб оказывается в другом мире, причем… – Челищев некоторое время подбирал слова, – причем в теле самого же себя, но иного, из иного мира. А, ладно, все равно это не объяснить.

В библиотеке стало тихо, лишь Терехов шуршал, набивая сумку свитками и глиняными табличками.

Я задумчиво смотрел в пространство.

Мой случай – исход. Об этом знаю я, Рюмин и начальник Тайной канцелярии Вельяминов… Когда-нибудь об этом придет время рассказать и Игорю.

Рюмин же смотрел в книгу, забыв обо мне.

– "Удел героев", – прочел он вслух. – Здесь так и написано. "Сие есть удел не всякого падшего в бою, но удел героев, коим нет покоя ни в жизни, ни по смерти".

Он закрыл книгу и аккуратно сунул ее за пазуху.

– Любопытное чтиво, – сказал он своим обычным тоном. – Надо полагать, записываться в библиотеке не требуется. Возьму, пожалуй.

– Пора идти, – кивнул я.

– Оставьте меня здесь! – спохватился Челищев. – С големом. На обратном пути заберете.

– Хрен, – сказал я. – Куда мы без Третьяка?

Мы вышли из библиотеки.

Сумка Терехова раздулась, как змея, проглотившая несоразмерную для себя добычу. Терехов кряхтел, но любовно поглаживал раздувшиеся бока.

Проспект вывел нас на площадь, и на дальнем ее конце поднималось здание, при виде которого мы замерли. Батыр прошептал обрывок молитвы на своем языке.

– Надо было взять в экспедицию фотокамеру, – горестно простонал Терехов. – Никогда себе не прощу, никогда…

Это был храм. Нет, так звучит слишком заурядно. Чертоги чертогов, мать его. Отвесная скала, превращенная в исполинский фасад дворца. Широченная лестница, расходящаяся веером к площади. Колонны – вокруг каждой хоть хоровод води. И распахнутые ворота высотой с трехэтажный дом.

А за воротами уходил вниз пологий спуск, откуда лился теплый свет – ровный, желтый, немигающий.

Я узнал это место, хотя с верхних ярусов оно выглядело иначе.

Здесь я видел Аскольда и неизвестную смуглую девушку. Они тогда скрылись внутри.

Я потянул носом. Сгоревшее масло, печеное тесто – здесь не так давно пекли лепешки. Пахло обжитым лагерем. Еще запах сладких восточных духов и… секса.

– Вот и пришли, – негромко сказал Игорь и поправил перевязь с мечом.

Рюмин выковырял из мундштука окурок, бросил под ноги и растер подошвой.

– Значит, так, – сказал я. – Вводный инструктаж, господа. Идем спокойно, оружие не поднимаем. Мы пришли спасать графского сына, а не воевать с ним. Говорить буду я.

– А если он не захочет спасаться? – спросил Игорь.

– Разберемся. Третьяк – постарайся без глупостей. Не заставляй меня пожалеть о своем решении.

– Я вас не подведу, Георгий Владимирович, – прогудел голем.

Я поправил рюкзак на плечах, проверил оружие и первым пошел вверх по лестнице, к распахнутым воротам, из которых лился теплый желтый свет.

Следующая глава будет в ночь с 30 на 31, с вс на пнд, прям в 00:00 по МСК

Глава 6. Тот, кто берет оброк

Без сомнения, это было главное место во всем городе, сакральное сердце Атрагосии.

Свет за воротами был теплым и уютным, будто в трактире. Он шел из глубины подземелья, отражаясь от полированных стен.

Я поднялся по последним ступеням, шагнул в проем навстречу свету – и остановился так резко, что Игорь врезался мне в спину.

Сразу за плавным поворотом туннеля на стене висела девушка.

Смуглая кожа, блестящая от масла и пота, темные волосы до талии, тонкое шелковое платье, золотые украшения…

Она была распята в форме звезды: руки разведены в стороны и вверх, ноги раздвинуты. Никаких кандалов – запястья и щиколотки девушки обхватывал камень стены, он словно натёк на них как воск свечи и застыл.

И девушка была жива.

Я понял это еще до того, как разглядел, – по запаху. Живой человек пахнет иначе, чем мертвый. Даже когда этот человек изможден, обезвожен и дышит так тихо, что грудь не поднимается.

– Святые Небеса, – прошептал за спиной Терехов.

Игорь и Батыр рванули клинки из ножен разом, будто по команде, и завертели головами, выискивая врага. Этот синхронный жест как будто разом их помирил.

Но никого рядом не было. Тот, кто сделал это, давно ушел вниз.

– Убрать оружие, – сказал я, доставая фляжку.

Девушка была в сознании, но смотрела на нас без всякого выражения. Мы отражались в ее огромных черных глазах как призраки, видения, которым она не придавала значения.

Я приподнял ей подбородок и приложил флягу. Девушка пила жадно, ее обсохшие губы налились цветом. Стало видно, что она по-царски красива. Утолив жажду, она отвернула голову и снова уставилась в никуда.

– Как тебя зовут? – спросил я.

Ответа не было.

Я потрогал каменный наплыв на ее запястье, ударил кулаком. Порода села намертво, и извлечь из нее живую руку не сумел бы и лучший каменотес.

У меня возникла идея.

– Третьяк, – позвал я. – Сможешь лучом? Надо аккуратно, как хирург.

Третьяк подошел, поднял левую руку и посмотрел на девушку. Потом на камень. Потом снова на нее. Кристалл набрал белое свечение, чуть померк, потом снова разгорелся, словно голем регулировал его силу.

– Смогу, – сказал он. – Нужно долго. Нужно, чтобы она не двигалась.

– Тогда начинай. Имей в виду, что, в отличие от тебя, человеку руку не приделать.

На текучей глине лица голема проступили морщины. Луч из кристалла вышел тонкий, как игла. Третьяк повел им по камню, снимая слой за слоем, буквально в бумажный лист толщиной.

Камень трещал и брызгал песком. Каждые пять секунд Третьяк останавливался, чтобы проверить.

Запахло раскаленным камнем и цементной крошкой. Я плеснул сверху водой, чтобы охладить камень, и она зашипела.

Через час работа была кончена. Отвалился последний кусок, и девушка со стоном рухнула в мои руки.

Мы отнесли ее в боковую нишу, подальше от коридора. Я подложил ей под голову свернутый плащ, Терехов растер ей запястья, Батыр напоил разведенным в воде медом и чуть ли не силой заставил съесть пару фиников.

Вскоре она заговорила.

– Он сказал, что мне выпала честь, – произнесла она на вельском с южным акцентом.

– Аскольд? – спросил я.

Она удивленно на меня посмотрела и кивнула.

Батыр подался вперед и заглянул ей в лицо. Долго вглядывался. Потом спросил что-то на своем наречии.

Девушка вздрогнула. Ответила на том же языке.

Батыр отшатнулся, будто ему дали пощечину, и прижал ладонь ко лбу.

– Что? – спросил я.

– Еша, – сказал Батыр так, словно подавился. – Это Еша из дома Бану Ирсай.

– И что это значит?

Он посмотрел на меня как на дурака.

– Это значит, Георгий-бек, что перед тобой дочь знатного рода. Бану Ирсай – от рода царей. Ее искали. В том году пропала, весь юг гудел. Отец объявил награду, а потом потерял надежду. – Батыр помолчал. – А она ушла с чужаком…

Он опустился перед ней на одно колено и что-то сказал – торжественно, длинно, с поклоном.

Еша слабо усмехнулась и ответила одной фразой, от которой Батыр покачал головой.

– Чего она говорит? – спросил я.

– Что была дурой.

Ее рассказ вышел рваным, кусками, и вытягивать его пришлось долго.

Аскольд появился в их краях в том году. Молодой, сильный, образованный. Знатный маг из Державы, с бумагами Императорского Корпуса и деньгами. Ее отец принимал его как дорогого гостя.

– Он был... – Еша поискала слово. – Как кристалл. Безупречный. Твердый, как алмаз. Холодный, но в отражении его граней видишь себя настоящую. Так говорят поэты…

Батыр обронил о поэзии нелестную реплику.

Еша ушла с Аскольдом сама, без ведома родных.

– Я думала, это приключение, – сказала она. – О подобном я только читала в легендах.

Дальше – Атрагосия. Несколько месяцев под землей. Она стала его спутницей и наложницей, готовила, стирала и ухаживала. Он был к ней добр, рассказывал о героических временах и том, что эти времена вернутся.

Потом они дошли до змииных чертогов. Аскольд спускался вниз каждый день, к "жару", как выразилась Еша, и разговаривал.

– С кем? – спросил я.

– С тем, кто дремлет под землей. – Она передернула тонкими плечами. – Уходит и говорит часами. Не голосом. Кладет руки на камень и говорит. Возвращается серый, ничего не ест и падает спать.

– Живой змий, – прошептал Терехов.

Рюмин с шипением выдохнул дым, отчего Терехов подпрыгнул.

Дальше пошло интереснее.

Аскольд считал дни. Ждал какого-то срока и злился, что срок не приходит. В последние недели стал сам не свой: разговаривал сам с собой, остервенело листал древние книги, вырывая страницы. Один раз Еша проснулась оттого, что он смеялся в темноте.

А еще он писал письма отцу. Но потом сжигал их, глядя на огонь страшным взглядом.

– Он говорил, отец не поймет, – сказала Еша. – Говорил, что тому это уже не по зубам. И еще говорил, что вернется не сыном.

– А кем? – спросил Рюмин, до сих пор молчавший.

– Не знаю.

Я переглянулся с Рюминым.

– А потом он сказал, что мне выпала честь, – закончила Еша ровным голосом. – Ритуал. Для доверия Спящего.

– И ты согласилась? – спросил я.

– Нет, – вскинула она голову и тут же ее уронила. – Он безумец. Он обманул меня, опорочил и бросил на смерть.

На этом история Еши до сего момента закончилась.

Терехов первым не вынес тишины. Прокашлялся и сказал:

– Позволю заметить, господа, что перед нами архаический обряд подношения, – проговорил он, поправляя очки. – Дева, оставленная у логова змия. У всех народов это зафиксировано в эпосе, у нас в былинах о Змие и оброке, в Заморье об этом есть поэмы…

– Чудо-юдо поганое, – кивнул я. – Каждый год девку для Змея Горыныча, пока богатырь не приехал.

– Именно! – обрадовался Терехов. – Мотив универсальный. Дева, чудовище и герой. Принцесса в башне, опять же…

– Только герой в тех сказках дракона убивает и принцессу спасает, – хмуро сказал Игорь. – А этот наоборот.

– А деву потом в жены спасителю, – заметил Рюмин, глядя в потолок. – Такова традиция.

Батыр сбился в переборе четок и мельком глянул на Ешу. Она была красива, как сказочная принцесса на картинках. Разве что бедра более тяжелые, но это, как я слышал, весьма в цене у ближневосточных народов.

Рюмин явно хотел напомнить мне об Инессе, однако думал я не об этом. Я додумал мысль вслух, потому что мысль эта мне не понравилась:

– Всё как в былинах и сказках, но есть одно "но".

– Какое? – спросил Игорь.

– Это всё версии с точки зрения народа. Аскольд читал те же истории, но, видать, в роду Каменских они звучат иначе. Там змий сидит в горе, а народ привозит ему оброк, и это правильно, потому что так заведено от века. И Аскольд видит себя не богатырем и не рыцарем.

– А кем? – выдохнул Терехов.

– Тем, кто собирает оброк, – сказал я.

Из рюкзака, где лежала голова Челищева, я услышал приглушенный смешок.

Когда Еша немного окрепла, встал вопрос, что с ней делать.

Взять с собой значит привести ее к Аскольду. Идея, прямо скажем, говно. Еша при одном упоминании его имени начинала дрожать, и от Аскольда неизвестно чего ждать, когда он увидит, что мы ее освободили.

– Я останусь с Бану Ирсай, – сказал Батыр.

Сказал без раздумий и тут же замолчал. Я увидел, как на его лице – обычно непроницаемом – отразилась внутренняя борьба.

Он переводил взгляд с Рюмина на Ешу и обратно. Делом чести для него было оберегать как дочь знатного рода, так и тарида.

– Прошу меня простить, госпожа, – сказал он по-вельски, чтобы поняли все. – Я не могу остаться. Я иду с таридом. Это мой обет.

Он снял с пояса ножны с кинжалом. Я видел этот кинжал раньше: узкий, с рукоятью из темного рога. Сейчас Батыр впервые обнажил его, демонстрируя безупречный клинок. Опустился на колено и подал его Еше обеими руками.

– Возьми. Это отца моего. Зачарованный.

Еша замедленным движением приняла кинжал.

– Тарид? – переспросила она с изумлением. – Среди вас есть тарид? Здесь?

– Да, Бану Ирсай.

Она перевела взгляд на Рюмина – худого, бледного, с осыпающейся самокруткой на мундштуке. Тот с извиняющимся видом улыбнулся.

– Тогда иди, воин, – кивнула она. – Этот долг превыше земного.

Батыр облегченно выдохнул.

Мы устроили Ешу в глубокой нише за колонной: одеяло, вода, запас еды, фонарь и кинжал Батыра.

– Мы вернемся, – сказал я.

Она промолчала. С некоторых пор она не доверяла людям из Державы. Думаю, она и говорить-то с нами стала только потому, что среди нас был ее соплеменник.

Перед спуском я провел ревизию.

Обрез на спине отправился в рюкзак. Кобуру с револьвером я прикрыл полой плаща.

Игорь глянул на меня с недоумением.

– Ты чего?

– Того, – сказал я, доставая темные очки. – Смотри наперед. Что бы ни случилось дальше, при удачном раскладе мы все выберемся наружу, в том числе Аскольд.

(И хрен мы выберемся, если не заручимся его поддержкой – выход-то завален.)

– Ну?

– Баранки гну. Он маг, аристократ и сын губернатора. Сейчас всем пофиг, но на поверхности он вспомнит о пороховом оружии, и по прибытии в Державу меня будет ожидать не награда, а виселица.

Я повернулся к остальным, глянул поверх темных стекол и надвинул их на волчьи глаза.

– И не надо афишировать, что я волколак. До поры до времени.

– Клыки не спрячешь, – заметил Рюмин.

– А ты постарайся меня не смешить.

Спуск в чертоги оказался долгим.

Пологий пандус уходил вниз широкими витками, как исполинская винтовая лестница, и с каждым витком становилось жарче. Камень под ногами стал теплым, как натопленная печка. Воздух потяжелел, наполнился глубинными земными запахами серы и железа.

Мы вышли в пещеры. Светящиеся растения здесь не росли, но под сводом переливался сгусток, похожий на жидкое солнце.

Рюмин посмотрел на него, прикрыв глаза рукой.

– Глубинный огонь, – сказал он. – Древняя магия.

Пещеры и магматические реки.

Змия не было видно, но его присутствие ощущалось.

Нам попался отпечаток лапы – величиной со столешницу. Местами камень был оплавлен, блестел стеклянной поверхностью. Терехов подобрал чешуйку размером с обеденную тарелку и нес ее перед собой на вытянутых руках, как икону, пока не споткнулся.

Запах стал насыщеннее. Сухой, горячий, минеральный, с примесью грозы и обжигающей магии. Сложно было определить, где кончается запах недр земли и начинается запах змия.

Вскоре я понял, на что это похоже. Нечто подобное я ощущал в кабинете графа Каменского, когда он открыл передо мной сейф и показал яйцо змия. То было лишь слабое подобие, отголосок. А здесь – источник.

Мы вышли к обжитой части пещер, где коричневая порода была облицована пластинами камня.

Очередной коридор вывел в святилище, за которым открывалась необъятная каверна. Внизу распласталось магматическое озеро, меланхолично булькающее пузырями.

Здесь был каменный стол, и рядом с ним я заметил высокого человека с оголенным торсом.

Он тоже заметил нас и резко обернулся.

– Мародеры, расхитители! – заорал он. – Прочь!

Никто не успел ничего сказать. Аскольд взмахнул рукой – и в коридор, из которого мы выходили, метнулась огромная куча камней.

Терехов заорал, я дернул его за шиворот назад. Вовремя, потому что на его место в следующую секунду рухнул завал.

Мы оказались перед стеной из битого камня.

– Мило, – процедил Игорь.

Я смерил завал взглядом. Вручную не разобрать, но у нас было средство.

– Жахни, Третьяк, – показал я вперед.

Голем выставил вперед руку с кристаллом. Белый луч ударил в завал. Громыхнуло, камни брызнули во все стороны, в центре завала образовалась внушительная дыра, в которую можно было пройти.

Я шагнул первым, за мной сразу поспешил Третьяк, затем остальные.

Аскольд сделал к нам несколько широких шагов. Медленно опустил руку, нахмурился.

– Я не знал, что вы из магов. Коллеги? – рассеянно проговорил он, после чего его голос снова стал жестким и угрожающим. – Советую назваться.

– Барон Лютиков, – сказал я. – Я прибыл с экспедицией Исследовательского Корпуса от вашего отца, Аскольд Владигорович. Я прощаю вашу выходку, но возьмите себя в руки. Мы не враги.

Аскольд некоторое время молча смотрел на нас, а мы на него.

Молодой – лет двадцати пяти, ростом с меня. Обнаженный до пояса, лишь амулет на шее. Темноволосый, широкоплечий, с мускулатурой древнегреческого бога. Кожа его была белой, чуть ли не фарфоровой. Я обратил внимание на глаза – покрасневшие, постоянно мигающие. Губы его потрескались. Ногти обгрызены до мяса.

– От отца, значит, – проговорил Аскольд, словно припоминая что-то очень далекое.

Он перевел взгляд на Третьяка.

В лице Аскольда мелькнуло узнавание, но не то: он смотрел на чешуйчатый узор, на кристалл. Он вскинул брови и сказал с некоторым уважением:

– Вы подчинили смотрителя… Я пробовал. Но он не признал печать.

Третьяк и ухом не повел, смотрел на Аскольда без всякого выражения.

– Значит, вы что-то делали не так, – пожал я плечами.

Я почти видел, как в голове Аскольда складываются факты: чужак подчинил древнего голема, отец послал экспедицию – кого мог прислать отец в Атрагосию?

Мага Земли, разумеется. Хорошего мага Земли.

– Да кто вы такие? – спросил Аскольд уже другим тоном.

Я протянул ему грамоту Исследовательского Корпуса с печатью Каменского. Мы представились. Когда представился Рюмин, Аскольд сказал:

– Я знаю ваш род. Батюшка ваш в Сенате заседает. И в Разрядном приказе.

– Батюшка мой много где заседает, – согласился Рюмин.

– Что ж, милости прошу, – медленно проговорил Аскольд и повел за собой.

На стенах, прямо по древним барельефам, углем были начерчены какие-то алхимические знаки. Столбцы символов, формулы, таблицы. Кое-где линии шли поверх друг друга, стертые и переписанные заново.

У каменного стола было обжитое пространство. Котелок, спальник, посуда. Вокруг громоздились книги, некоторые из которых были явно взяты в Атрагосии. К столу был прислонен здоровенный посох из золотистого металла, широкое навершие обвивали змеи.

Так мог бы выглядеть кабинет того, кто ночует на работе.

Аскольд усадил нас вокруг огня, который горел в древней чаше. Налил крепкого чаю в наши кружки.

По удачному стечению обстоятельств он принял меня за коллегу, мага Земли, и я не спешил разубеждать его.

Установилось некоторое доверие, однако не лишенное напряжения. Аскольд понимал, что мы не могли не заметить распятую девушку.

Я не поднимал эту тему.

Мы оба знали, что я видел, но говорить начали об экспедиции, о том, как поживает граф. Я видел перед собой человека сильного, целеустремленного, но доведенного до исступления своими делами. Нервного. Он был готов сорваться в любой момент.

Его доверие было хрупким, как первый лед на реке. Тогда как нам позарез надо на тот берег.

Эх. После всего, что он натворил, я бы угандошил урода. Но ситуация.

Когда с формальностями было покончено, Аскольд спросил прямо:

– Отца интересовал я или кладка змия?

– И то, и другое, – сказал я.

Он усмехнулся.

– Я жив и в добром здравии, чего не скажешь об остальной экспедиции. Кладку я нашел. И не только кладку, барон.

В его голосе прорезалась гордость:

– Я нашел взрослого. Веками он спал в огненном озере, пока академические крысы писали в своих трактатах, что порода змиев вымерла.

– Живой змий, – пролепетал Терехов.

– Он дремлет, – снисходительно ответил Аскольд, словно гладил собаку, дрожащую от грома.

– И чем вы занимаетесь? – спросил я, кивнув на стены с расчетами.

Аскольд самодовольно усмехнулся.

– Отец прислал вас на подмогу, верно?

– Это так.

– Прекрасно. – Он рывком поднялся и хлопнул в ладоши. – Тогда пойдемте, помощники.

Мы все вместе спустились вниз, к магматическому озеру.

Жара стала невыносимой. Пахло серой и раскаленным камнем. Озеро мерно булькало, словно дышало.

Чуть выше на берегу была круглая ложбина с остекленевшими стенками, а в центре ее на кучке мелкого песка лежало яйцо – величиной с хорошую дыню, с перламутровым отливом.

Яйцо было живым, горячее камней, нагретых близостью магмы.

– Одно, – сказал Аскольд. – Всего одно уцелело. Остальные окаменели, я нашел четыре пустышки.

Никто из нас не сказал ни слова, потому что слова были излишни.

Аскольд смотрел на яйцо не мигая.

– Барон, – сказал он, не отрывая взгляда. – Я третью неделю не могу выспаться, у меня уже руки трясутся, а расчеты никак не сходятся. Нужен свежий взгляд. Какова, по-вашему, магическая концентрация в яйце?

– Что вы от меня хотите? – уточнил я.

Аскольд нахмурился.

– Здесь подойдет обычное заклинание Каменного Резонанса.

Он повернулся ко мне и стал ждать.

Соврать было нельзя. Показать нечего.

– Аскольд Владигорович, – сказал я, – в начале нашего знакомства возникло недоразумение. Я не маг Земли.

Он шагнул ко мне. Заглянул в лицо, в темные стекла очков, за которыми ничего не разглядеть. Я ощутил магическое касание – будто легкий ветерок пробежал.

– Снимите, пожалуйста, очки, – сказал Аскольд без всякого выражения.

Я медленно снял очки.

Мы стояли лицом к лицу, он смотрел в мои волчьи глаза, и я видел, как на его лице проступает сначала недоумение, потом понимание, потом брезгливость, а потом – буря.

Аскольд попятился.

– Да ты, батенька, и не маг вовсе, – проговорил он, играя желваками. – Ты ублюдочный волколак!

– Спокойно… – успел сказать я.

Он не стал слушать. Вскинул руку – рядом с треском обломился скальный выступ.

В следующий миг мне в грудь летел треугольный каменный шип величиной с автомобиль.

Последние секунды я был напряжен, как пружина, поэтому успел.

Я ушел вбок и вниз – камень просвистел над моим плечом.

И врезался в яйцо, лежащее в ложбине.

Звук был странный – звенящий, словно ударили в гонг.

Аскольд закричал, раскрыв рот так, что обсохшие от жары губы треснули, и проступила кровь.

Я никогда не слышал, чтобы человек так кричал. Это был крик демона, на чью преисподнюю упали небеса.

Аскольд забыл обо мне и обо всех нас, метнулся к каменному месиву и стал разрывать его руками, здоровенные камни, неподъемные для обычного человека.

В следующий миг пол под нами дрогнул. Лицо мне обожгла волна жара.

Лавовое озеро всколыхнулось и вспучилось горбом.

Магма стекла, обнажая черную спину.

Из пылающей глубины поднималось нечто исполинское и живое.

Дамы и господа, и вот мы снова добрались до конца бесплатной части

Надеюсь, мы продолжим эту историю вместе, не расставаясь

В качестве бонуса для читающих книгу в процессе ставлю сниженную цену 149 руб. После завершения том будет стоить 179 руб.