Волчье сердце

Часть 1. Скогарцы в Ольми. Глава 1

– В тебе нет ни капли крови Одина, – говаривал конунг Эйрик своему младшему сыну Вигмару.

Имелась ли в Вигмаре кровь Одина, про то знала лишь покойная матушка. Внешне он был что надо: между лопатками помещались две ладони, да почти ладонь меж янтарных глаз. Лицо цвета меди, самоуверенная осанка и громкий голос, используемый к месту и не к месту, – вполне фамильные черты. Таким был еще Эйриков дед, племянник самого Гарольда Сурового – ну, того, что провозгласил себя верховным королем Ольми и навел там свои порядки.

Многие бежали от тех порядков за море, в Скогар. И Эйриков дед бежал, увозя драгоценную кровь. Поставил дом между полосой дюн и отрогами хребта Клыкастый и всю жизнь рыскал у берегов Ольми в поисках поживы. Тем же занимались и сын его, и внук.

Вигмар был в семье отщепенцем. Не мог, как другие, питаться ветрами, пропахшими дымом и ворванью, и мыслями, что его род самый высокий в Скогаре. Предпочитал набивать брюхо мясом и пробавлялся сплетнями об иных землях, где жизнь веселее и затейливее. Не загорался от речей и не впечатлялся побоями. Так что Эйрик отчаялся вырастить из сына что-нибудь путное.

Неизвестно, чем бы все это закончилось, не попади Вигмар в плен в первом же своем походе на Ольми. Когда корабли Эйрика приняли бой в речной дельте, Вигмара сбросили за борт, в воде ударили веслом и вытащили полуживого. Знатный ольмиец, победивший в той схватке, взял его к себе и определил на черные работы.

Вигмар таскал камни, рыл канавы – и все верил, что его найдут и выкупят. Прислушивался к разговорам, надеясь узнать что-нибудь о своих, но об отце его, Эйрике Собольем Плаще, не упоминали ни разу. Зато часто звучало имя Хакона.

Про этого человека Вигмар слышал еще дома. Наследник обширных земель, Хакон искал славы в морских походах, отбирая хлеб у пиратов. Грабил торговые суда у морского побережья и в низовьях рек, уводил скот, нападал на укрепленные поместья.

В Скогаре со снисходительной ленцой признавали, что у Хакона имеются и дерзость, и удача. Ольмийцы же говорили о нем как о чудовище исполинского роста и нечеловеческой силы. Вспоминали случай, когда он вышиб часть огораживающей усадьбу стены и, шагнув в пролом, представился перепуганным хозяевам:

– Я Хакон, сын Энунда.

И, помолчав, добавил:

– Что языки проглотили? Встречайте.

Ходили байки о засадах на реке, когда корабль ставили поперек фарватера, и великан в распахнутой куртке предлагал путникам сойти на берег и отдать ему все добро. Даже оружие в руки не брал – одного его вида было довольно.

Вигмар слушал эти рассказы с недоверием и ревностью. Увидеть Хакона хотелось все больше, а уж поплавать под крылом его удачи казалось недостижимой мечтой.

В конце концов судьба пошла Вигмару навстречу.

В гости к хозяину усадьбы приехал его племянник Лодин – с примечательной свитой: четверо, все явно из Скогара и даже не пытаются подстроиться под здешний обычай. И одеты по-скогарски: удобные штаны, тяжелые сапоги, куртки из шкур, плотные длинные плащи. Племянник хозяина в шелковой накидке поверх тонкой рубахи смотрелся среди них как бабочка среди летучих мышей.

В людской рассказывали, что когда брат хозяина, отец этого самого Лодина, оказался в опале у короля, все от него отвернулись, хозяин в первую очередь. Лет семь назад, когда семья опального дошла до полной нищеты, Лодин приезжал сюда. И не откуда-нибудь, а из школы при имперском посольстве, где учились только избранные. Павлин павлином, за плащ дом можно купить, за сапоги – хутор. Вот прибывает он, значит, весь такой разодетый и требует хозяина: мол, есть нечего и негде остановиться. Хозяин на него только взглянул – и отослал к дверям слугу с деньгами: как раз на обед и ночлег в хорошей гостинице.

С тех пор племянничек пропал, и вот снова явился. Одет лучше прежнего, а людей себе набрал – чистые разбойники, наш Вигмар против них нобиль. О чем станет просить теперь?

Хозяин насторожился: гостей пустили, но велели сдать оружие, что было не в традициях дома.

Вигмар хотел перекинуться с земляками парой слов, но ему вручили лопату и послали чистить дренажные канавы. Зато вечером, когда наломался так, что спина гудела, позвали в залу, где хозяин пировал с гостями.

Вигмар переминался с ноги на ногу, топча миртовые ветки, устилавшие пол, вдыхал острый лекарственный аромат и разглядывал пирующих. Фигуры их четко рисовались на фоне синих оконных проемов, обведенных беломраморными арками.

Лодин сидел рядом с хозяином в кресле, обтянутом красным шелком, и даже на этом фоне выделялись его яркие одежды и красивое смуглое лицо. Вел он себя так, словно сам – сокровище, а тряпье на нем ничего не стоит. Прогибался в пояснице, как здешние дамы, а кисти рук держал расслабленными, словно брезговал к чему-либо прикасаться. Взгляд рассеянный и надменный, улыбка едкая, как щелок. Ядовитая штучка.

Тем более дикими, по контрасту, казались его спутники. Парочка по правую и левую руку – явно братья: только и разницы, что у одного бородка, а второй гололицый. Оба жилистые, светловолосые, сидят неподвижно, словно закаменели, смотрят и сонно, и цепко. Рядом лысый здоровяк с бородой во всю грудь неторопливо, со вкусом насыщался, заглатывая чудовищные куски. Сосед его, длинный тощий хмырь, наоборот, не ел и не пил, а только зыркал по сторонам.

Хозяин, холеный рыхловатый нобиль, заметил Вигмара и снисходительно кивнул:

– А вот и юноша, о котором ты спрашивал.

Вигмар повел плечами, выдерживая два взгляда: равнодушный – хозяина, приветливый – Лодина. Гость вскинул бровь:

– Отрабатываешь ущерб государству? Ты ведь Вигмар, сын Эйрика? Садись-ка, – и указал на низенькую скамейку, место для пажей и прочей шушеры.

Вигмар сел – колени поднялись чуть не к ушам. На такой жердочке не подремлешь: смотри, как бы не свалиться. На стол старался не глядеть: не для него были жареная баранина, приправленная южной полынью, телячьи мозги в соусе из сметаны и белого вина, пышные медовые пироги. Но здесь хоть глаза закрой – от запахов-то куда деться?

Лодин обратился к дядюшке с широкой улыбкой:

– Рад, что договорились о выкупе частным порядком.

– Нет-нет, никакого «выкупа», – поспешил уточнить хозяин. – Мы не имеем дело с пиратами и не отдаем пленников за выкуп. Я уступаю тебе раба за определенную сумму. Ты же волен поступать с ним как хочешь.

– Слышишь, Вигмар? – спросил гость. Когда юный пират примостился у его ног, глаза их оказались на одном уровне. Получалось, что Лодин не взирал на него по-хозяйски, а переглядывался. – Ты теперь моя собственность.

Вигмар выпил из протянутого кубка терпкого густого вина, припахивающего солью. Напиток сытный – словно кровь пьешь. В голове зашумело. И все, похоже, подействовало сразу: нежданная радость, усталость, вино в пустое брюхо: он осовел и воспринимал все как сквозь сон.

– Значит, ты живешь за морем? – расспрашивал Ранульф. – И скогарские пираты посылают тебя выкупать сыновей? Как же тебя угораздило?

– Да как сказать… – Лодин приподнял тонкие брови и некоторое время разглядывал скатерть словно бы в смущении. – Я после школы при посольстве мог отправиться в империю, сесть брату на шею или найти какого-нибудь человека со средствами, покровителя наук и... – тут он колко улыбнулся, – молодых людей. Мог, вполне мог устроиться. Но я ушел за море. И знаешь, дядя? Смотрю я сейчас на все это… – он обвел залу холеной рукой, – и не жалею. Я поступил правильно.

– О! Даже так? – Хозяин оживился: похоже, нашел, к чему в госте прицепиться. – Мне, старику, трудно понять такую гибкость. Конечно, в определенных обстоятельствах примешь помощь и от разбойника, но считать себя при этом правым – это какой-то новый вид смелости.

– Так я жил не у разбойников, дядя. – Лодин повысил тон, но даже Вигмар видел, что он лишь изображает обиду, а между тем скорее развлекается. – Мой покровитель, конунг Энунд, из тех вождей, рядом с которыми землепашцы в безопасности. Он никогда не допускал несправедливости.

Хозяин поднял руку, протестуя:

– Дорогой племянник, сколь бы мирно эти люди ни вели себя дома, на наши земли они смотрят как волки на пастбище. Не этот твой конунг, так другой, или родич его. К тому же и с отцом моего разбойника ты ведь нашел общий язык?

Вигмар про себя тоже дивился. Что изгнанников тянуло обратно в Ольми, не новость. Но чтобы эдакий капризный щеголь променял здешнее жирное, богатое житье на Скогар? Чтобы прижился там, при чужом доме?

А ведь покровитель-то Лодинов – Энунд Щедрый, владыка Смальсахорна. Отец того самого Хакона, что орудует теперь на севере королевства. Вигмар запоздало крякнул – и его сейчас же турнули коленом:

– Э, не спи, громила, – и сунули половинку цыпленка, натертого чесноком и тимьяном: – На-ка.

Вигмар благодарно захрустел, продолжая размышлять: и как Лодин не боится себя выдавать? Но хозяин, похоже, не разбирался в родственных связях людей из-за моря.

– Эти споры бесполезны, – говорил он племяннику. – Никто никого не убедит. Пожил бы ты здесь достаточно времени... Кстати, что собираешься делать? Вернешься к своему... конунгу?

– Да. – Лодин возвел глаза к потолку, помавая перед собой расслабленной ладонью. Вигмар плохо знал здешний этикет, но заметил, что и Ранульф, пожалуй, считает такое жеманство перебором. – Лоск, полученный в посольской школе, лучше смотрится на фоне заморской дикости, чем здесь, где хлыщей вроде меня полно. А уж в империи я сам буду считаться дикарем. Я неплохо устроился, если вспомнить, откуда выполз. Но я ведь приехал не спорить, а положить конец семейным распрям. В Ольми я прибыл месяц назад и еще в порту узнал, что из детей моего отца остались только мы с сестрой. Она замужем за неизвестным мне человеком. Брат мой умер, имение раздарено королевским слугам. Я, выходит, имею право говорить от лица всей нашей семьи. И я прошу тебя: давай больше не будем вспоминать прошлое. Столько лет миновало...

Вигмар не понимал этого Лодина. Его ужимки, его речи – издевается, что ли? Хозяин держался получше, но на его месте Вигмар не стал бы беседовать с человеком, который выказывает такое очевидное неуважение. Вот сейчас – что это было? Что он пытался сказать? "От семьи, от имения ничего не осталось, поэтому я приехал мириться?"

Ранульф долго молчал. Хмурился, покусывал губу.

– Что ж, – сказал он наконец, – ты правильно решил. Всегда в том, что с тобой случилось, вини в первую очередь себя. Возможно, не совершишь ошибок твоего отца.

– Вот и ладно, – обрадовался Лодин. Он даже гримасничать перестал. – С твоего позволения, я пойду теперь спать. Завтра нужно выехать пораньше. Отпустишь со мной Вигмара? Не хочу, чтобы он провел еще одну ночь в сарае.

Вскоре Вигмар оглядывал отведенный Лодину покой. Мраморные стены, окна с цветными стеклами, у стены огромная кровать с вышитым пологом, на столике у входа кувшин с миртовой водой.

Лодин разорял кровать, вышвыривая на пол подушки и перины. При этом болтал – быстро и весело:

– Терпеть не могу спать на мягком. От осанки ничего не остается... Ты мог бы расположиться на сундуке, будь ты размером с человека, а не с... чудовище. Сейчас мы тебя устроим, и даже с удобствами. Соломы бы подстелить... Неохота никого звать. Обойдешься без соломы?

– Можешь теперь рассказать, что у нас дома? – спросил Вигмар.

– Я у вас не был. С конунгом Эйриком мы виделись на весеннем празднике в Треллеборге. Он был здоров, беспокоился о тебе. Кстати, Хакон ему очень понравился.

– Так ты здесь с Хаконом? – переспросил Вигмар на всякий случай.

Лодин рассмеялся. Уселся на кровать с подушкой в руках.

– Знаешь, один приятель мне сразу сказал: "Я не понимаю намеков, со мной будь любезен всегда говорить прямо". Вот и ты такой же. Хорошо, говорю напрямую: я служу конунгу Энунду, женат на его племяннице, состою при его сыне. Отец твой просил Хакона разузнать о тебе и, если жив, постараться выкупить.

– Я... даже не знаю, как благодарить, – сказал Вигмар. – О Хаконе я слышал. Вот бы его еще увидеть...

– Увидишь, куда денешься. Нет, ну что за фрукт мой дядюшка! Захапать себе королевского пленника!.. Слушай, а ты что же, не говорил, какой ты крови?

Вигмар искренне удивился:

– А кому здесь до этого дело?

Лодин округлил глаза, даже пискнул от восторга:

– Нет, ты правда так думаешь?

Покачал подушку в руке, встряхнул за уголок и швырнул на пол – к остальным.

– Знаешь, людей с таким ходом мысли я, пожалуй, не встречал. Ты, значит, королевский родич? Если бы об этом стало известно, тебя убили бы или держали как ценного заложника. Но рабом бы не сделали. Понимаешь?

– Ну... – Вигмар поскреб в затылке. – Мне больше нравится здесь, чем в могиле или в заточении.

Помолчали. Лодин, казалось, переваривал услышанное. Потом завалился на кровать, не снимая сапог, закинул руки за голову.

– Пришлось много пить... Мы выглядели слишком подозрительно. Вот что, Вигмар: дядя мой дурак и трус. Сам посуди: можно ли безнаказанно воина превращать в вола? Или еще выходка: ему поручили разбираться с пиратами. Так он пару раз сам выезжал на места, а потом отправил туда людей и засел дома. Хорошо устроился! И дело делается, и сам никому не мешает. Но вот вопрос: кто у него при таком раскладе остался? Достаточно ли здесь, в усадьбе, людей, умеющих обращаться с оружием?

– Ну... Гарнизонных-то человек тридцать осталось…

Лодин снова замолчал. Вигмар соображал медленно. Мешали выпитое вино, усталость, всегдашняя медлительность мысли, с которой он давно смирился. Лодин при Хаконе, Хакона поручили ловить хозяину, хозяин вместо этого сидит дома, людей при нем мало...

– Хакон же далеко. На севере, у моря, – сказал Вигмар.

Лодин молчал.

– Напасть на усадьбу человека, приближенного к трону, в виду столицы... Это даже для Хакона...

Лодин молчал. В сгущающихся сумерках видно было, что он улыбается, прикрыв веки.

– Но снять охрану без шума не удастся. – Вигмар вскочил и принялся расхаживать по горнице. – Эх, будь вас не пятеро, а, скажем, дюжина... Но вас бы тогда не пустили.

– О чем ты? – Лодин наконец подал голос – такой сонный, что в Вигмаре разом все остановилось. Его, значит, не слушали? Он уронил руки, которые, сам того не замечая, держал поднятыми к груди, со сжатыми кулаками. Бухнулся на свою лежанку.

– Вот и дело, – сказал Лодин. – Поспи пока. Ты понадобишься мне бодрым.

Вигмар послушно закрыл глаза – и сразу проснулся. Его трясли за плечо, шептали в ухо:

– Пора, пора...

Он сел, пытаясь понять, где находится. Горели свечи в стеклянных колпаках ламп – красных, зеленых, золотых. На полу и стенах лежали теплые блики. Лодин смотрел на него с интересом:

– Помнишь, как меня зовут?

– Н-ну да...

– А наш разговор помнишь?

– Когда?

– Не когда, а какой. Ладно. Один вопрос: нас пятеро или шестеро?

Вигмар встряхнулся, спросил наугад:

– А... Хакон?

– Ждет за воротами. С ним четыре десятка человек. Как видишь, я тебе доверяю. А ты мне?

– Ты не похож на того, кому можно доверять. – Вигмар поднялся на ноги. – Скажи: это все – из-за меня?

И услышал смех:

– Дорого же ты себя ценишь! Нет, из-за меня. Давно хотел прояснить отношения с Ольми. Сегодня сочтемся.

Лодин распахнул окно. Они всмотрелись в тишину и темень.

– В усадьбу два входа: парадный и черный, за конюшнями. Оба охраняются. Надеюсь, что охрану снимут незаметно. Но если поднимется шум, наша задача – отвлечь людей из дома.

– Я безоружен, – напомнил Вигмар, и ему протянули нож, заточенный с двух сторон, длиной в локоть.

– Остальное придется брать по ходу дела. Все, началось!

Справа, от ворот, которых отсюда видно не было, послышались крики. Почти тут же ударил Гром – так называли железный лист, подвешенный на цепи у караулки. К голосу Грома добавились тяжелые глухие звуки.

– Они ломают ворота? А мы что же? – Вигмар оглянулся на дверь: в доме тоже поднялся шум.

– Угу. – Лодин скривился, как от зубной боли. – Подай-ка лампу.

Отцепил от пояса фляжку и плеснул на Вигмарову постель черной маслянистой жидкости. Снял с лампы колпак, кинул ее на замаранные подушки. Пламя поднялось мгновенно, высокое и яркое. Лодин пронзительно, по-бабьи закричал, потом изобразил что-то похожее на боевой клич и вскочил на подоконник.

Обернулся, подмигнул:

– Доберешься до ворот живым – увидишь Хакона.

И исчез в оконном проеме.

Вигмар покрепче сжал нож. Боком протиснулся в оконный проем и спрыгнул вниз, туда, где от темноты и тишины уже ничего не осталось.

Пока пережидал гул в ногах, из дома начали выскакивать люди. К ним спешили четверо из домовой охраны. Лодин кинулся навстречу, вереща о помощи. Первый вояка миновал его и направился к Вигмару, глядя больше вверх, на разгорающееся в их окне пламя.

– Эй, что у вас там…

И затрепыхался в объятиях Лодина, обмякая. Лодин выдернул нож, вонзенный точнехонько над воротом кольчуги. Подтолкнул меч убитого к Вигмару, а тело пихнул на другого врага и тут же кинулся на него сам.

Вигмар тоже мешкать не стал: прямой в голову – с первого хватит; второго – засечным ударом. Так он обзавелся шлемом и щитом.

Слуги боялись к ним подступиться. Но со стороны здания, где располагался гарнизон, стали подбегать люди в полном вооружении. Это было неплохо для тех, кто пытался сейчас с обеих сторон вскрыть ворота. Меч Вигмар обломил, зато добыл секиру и пустился рубить, подхваченный вдохновением, по которому успел соскучиться. Неизвестно, сколько бы они с Лодином продержались, но тут послышались визг задвижек и характерный томительный скрип: отворились ворота. Лодин кинулся на звук. Вигмар перепрыгнул через упавшего врага, ударил подбежавшего сбоку и поспешил следом.

Перед распахнутыми настежь воротами рубились несколько десятков человек. Вигмар заметил у караулки огромного детину и рванулся было туда, но Лодин поймал за рукав:

– Охолони. Свое дело мы сделали. Не ровен час примут за чужого.

– Это Хакон? – спросил Вигмар. Ему было тяжело стоять на месте. – Это же Хакон?

– Нет, вот Хакон.

В тени воротной створы творилось что-то непонятное. Вигмар видел лишь исполинские тени, мечущиеся в чуть менее плотной тьме. Потом кто-то запалил караулку, и все преобразилось: на фоне угольно-черной воротины ярко-красные люди вертелись как листья, подхваченные вихрем. В центре вихря красный исполин размахивал молотом на длинном древке, круша щиты и шлемы.

– И это вот сын лесного конунга? – спросил Вигмар. – У них, значит, тоже такие родятся?

– Что значит «тоже»? – удивился Лодин. – Дедом Хакона был известный пират.

Один из тех, кого носило вокруг Хакона, изловчился и перерубил древко. К Хакону тут же подступили со всех сторон. Тогда он вынул меч – и все кинулись врассыпную: кто вовсе прочь, в темноту, кто навстречу другим осаждавшим, которые были хотя бы похожи на людей.

Красный исполин шагнул раз, другой – и по мере того, как он подходил к Вигмару, очарование исчезало. Он не казался уже ни великаном, ни асом. Роста изрядного, но не выше самого Вигмара, молод, на лице задорная улыбка, как будто не рубился, а гусям головы сворачивал или отрясал чужие яблони.

– Ты и есть сын Эйрика? – спросил он. – У тебя красивая сестра. Я бы вдул. – Осклабился совсем уж широко и перевел взгляд на Лодина: – Ну, показывай своего родича.

И пошел к дому, не оглядываясь на кипевший бой. Исход этого боя был ясен даже Вигмару.

***

– Значит, все же пират. – Ранульф сидел на кровати в одном исподнем, руки за спиной. Морщился, косился на раскрытую дверь: через нее в спальню проникали крики, звон посуды, женский визг.

– Жить-то как-то надо, – вздохнул Лодин. – Не подскажешь, где ключи от кладовых?

Хозяин покачал головой:

– Теперь позора не оберешься: сын брата пособничает дикарям. Да сам… сам т-такой же дикарь.

– Я бы показал тебе, дядя, что такое позор, – сказал Лодин. – Но это лишнее. Считай, теперь все между нами улажено.

– Делай что хочешь. На тебя и бранные слова тратить жаль, ничтожество. Как мог человек, десять лет постигавший высокую культуру империи, скатиться до…

– Вот как? Культура, говоришь? – Лодин поднял с постели книгу в тяжелом переплете. – Вот это культура? Эротические похождения Троила? Одинокая постель, скабрезная книжка… Твоя жизнь не такова, чтобы я мог ее испортить. Мне от тебя больше ничего не надо. Отдавай ключи и живи дальше.

– Подавись, – сказал хозяин. – В сумке, у сундука. Берите, что хотите, и убирайтесь. Не трогайте только никого.

И отвернулся к стене. Вигмар с невольным уважением подумал, что держится хозяин хорошо.

Лодин вытащил ключи, сунул книгу под куртку и потянул за собой Вигмара. В небольшой комнатке за спальней сгреб в сумку несколько ларчиков и отправился дальше: в кладовую, затем в оружейную.

Тут у Вигмара глаза разбежались. Он выбрал тонкую кольчугу искусного плетения – такие делали на юге, в империи. Сложил в мешок панцирь с выдавленным на груди грифоном, наручи, островерхий шлем. Нашел меч по руке – длинный, со светлым гибким клинком.

Лодин потянул его к выходу, расталкивая по пути гомонящих Хаконовых ратников. Всюду сновали люди, мелькали огни. Где-то перекликались, хохотали, вопили.

На кухне было потише. Вигмар снял со стены огромное медное блюдо и навалил в него все, что нашел: ломти ветчины с кислой капустой и можжевеловыми ягодами, зеленую фасоль, маринованные маслины, пюре из каштанов с медом и взбитыми сливками. Ел все это вперемешку, пока живот не наполнился, а во рту не загорелось.

Лодин между тем накинулся на одного из своих вчерашних спутников – толстяка с бородой-передником. Тот, развалясь на лавке, жевал пирог, пока местные бабы обрабатывали ему рану на ноге.

– Почему вас заметили? – спрашивал Лодин. – Что случилось у ворот?

– Ну… Прости. У сыновей Арво вышло без заминки: вывели нас, сняли караульного в надвратной башне. А вот мы сваляли дурака. Охранник подал голос, и пришлось драться еще с теми, кто выскочил из караулки. Но вышло же!

– Вышло? Вышло у них! Перебудили всю усадьбу!

Лодин воздел руки к потолку, а потом вдруг хлопнул ладонью по столу перед носом у толстяка, смел со стола тарелку с пирогами. Толстяк подскочил, бабы всполошились, а он неспешно вернулся к Вигмару. Тот спросил:

– Как они все-таки открыли ворота? Как вообще вышли из людской незамеченными?

– Отвели челяди глаза… – отвечал Лодин нехотя.

– Волшба? – не отставал Вигмар.

– Ну… сыновья Арво – сложные люди. Отец их человек знающий, и сами они многое могут, а уж ворожат или нет – не наше дело.

Они вышли на крыльцо. Пожары у ворот и в доме уняли, чтобы не привлекать внимания. В темноте люди сновали туда-сюда, волочили через цветники мешки с добром. От конюшен к парадному входу вели оседланных лошадей.

Вот кто-то в длинной рубашке прянул от угла дома – и упал, сбитый с ног. С другой стороны долетел одинокий крик.

В душном воздухе стоял запах конского пота, растоптанных лилий и жасмина – его цветки светились на длинных плетях, увивающих беседку у главного подъезда. Из беседки вышел Хаконов воин. Сорвал несколько плетей, скрутил в жгут, обернул вокруг головы – получилось что-то похожее на венец. Легко взлетел по мраморным ступеням, прошел между Вигмаром и Лодином – от него пахнуло кровью и чем-то горьковато-холодным, вроде травяных настоев, какими отпаивают больных.

В беседке застонали – трудно, утробно.

– Не надо, – сказал Лодин, но Вигмар уже сунулся смотреть.

Здесь кровью и полузнакомым лекарственным настоем пахло еще сильнее, и был странный то ли запах, то ли привкус – как после грозы. Воздух казался холодным, подкисленным. Слышалось хрипы, бульканье – словно кто-то ловил этот воздух разорванными легкими. В полутьме на широкой скамье угадывалось тело девушки. Вигмар сгреб ее в охапку и вынес наружу.

Лодин поднес поближе добытый в доме факел – и Вигмар узнал кухонную дурочку: она разливала еду работникам, кротко снося щипки и сальные шуточки. Грудная клетка у нее была разворочена, и в черном сыром провале что-то трепыхалось, выплескиваясь толчками.

Вигмар положил ладонь на распахнутые детские глаза – не мог вынести их взгляда. Махнул Лодину рукой – убери, мол, факел, – и стоял дурак дураком, чувствуя, как ресницы щекочут кожу, как тяжелеет в руках маленькое тело.

– Твоя аманта? – спросил Лодин.

– Что? Н-нет… Она… нам есть приносила.

– Забавный ты парень, Вигмар. Брось. Те, с кем играет Кехт, не выживают.

Девушка выгнулась и забилась, как вытащенная из воды рыба. Когда затихла, Вигмар положил ее в траву у крыльца – подальше от прохода, чтобы не тревожили.

– Кто это? – спросил он, имея в виду убийцу. – Не из наших ведь… не скогарец?

– Кехт с островов. К Хакону натащило всякой мрази… – Лодин скривился. – С меня, пожалуй, хватит. Ты со мной? Или дождешься Хакона?

– С тобой. Я, считай, уже отомстил. Не много чести мне будет сводить счеты дальше.

***

На ладьях уже ставили паруса, грузились. Подтягивались возки с Ранульфовым добром. Хакон явился с одним из последних.

– Ты неплохо уравновешиваешь ладью, – сказал он Вигмару, когда вышли на середину реки. – Сдается мне, мы с тобой одного веса. Что ж, Вигмар, сын Эйрика. Хочешь, отправляйся домой с попутным кораблем. Хочешь, побудь пока со мной. У меня дело к твоему отцу, позже вместе поедем.

– Так что с моей сестрой? – уточнил Вигмар на всякий случай.

– Твоя сестра – первая красавица в Скогаре. А может, и во всем мире.

– Ты видел ее?

– Так говорят, – сказал Хакон и облизнулся.

– А что говорит мой отец?

– Он говорит, что ты, Вигмар, один в один как я. Только помоложе и дурак.

Все были пьяны и веселы, только Лодин сидел понурый. Щегольская рубашка распорота и замарана кровью, лицо серое. То и дело озирался на пустой берег:

– Кехт и его уроды до сих пор не вернулись.

– Беспокоишься за дядю? – усмехнулся Хакон. – Не бойся, Кехт берега знает.

– Но ты… – Хакон вздернул бровь, и Лодин запнулся. Прошептал: – Ты позволил им остаться в усадьбе…

Однако слышал его только Вигмар. Хакон уже отвернулся.

Глава 2

Придется признать правоту Лодина хотя бы в одном: не все скогарцы ездили в Ольми пиратствовать. Были те, кто торговал, или нанимался в услужение, или просто приезжал в гости. У короля Ингвара Второго как раз гостил Атли, сын одного из крупных скогарских конунгов. Атли было немного лет, но он уже успел прославиться смелостью, великодушием и удачливостью. Говорили, что Атли защищиает древний амулет, отводит от него стрелы, клинки мечей и лезвия топоров. Так это было или нет, Атли действительно еще не случалось быть раненым в бою.

Атли с Хаконом были побратимами и вместе отправились за море. Но Хакон облюбовал остров на побережье и стал разбойничать, Атли же решил наперед узнать, не предложит ли ему королевство Ольми чего-нибудь поинтереснее добра, которое нужно брать с боем.

Король принял Атли как друга, разместил у себя вместе со старшей дружиной. Младшую же, большую сотню, велел пристроить в городе. И Атли гостил у него полтора года. Уж больно хорошо оказалось в Ольми: поля широки и плодородны, сады просторны, леса светлы и неопасны и даже подвиги необременительны.

Поначалу Атли и его людей опасались, но они добыли себе добрую славу. Слава эта была столь велика и грозна, что очередной мятежный ярл, которого Атли по просьбе короля отправился усмирять, встретил его открытыми воротами, пирами и просьбами о милости. Атли согласился походатайствовать перед королем за раскаявшегося и застрял у него надолго. Гонцы носились между столицей и сдавшейся цитаделью, а благодарный хозяин баловал гостей пирами и охотами.

Пока Атли с дружиной терял форму ради мира и благополучия Ольми, в столице скучали его люди, оставленные ради ран и болезней. Так уж вышло, что в последней схватке пострадали сразу двое из старшей дружины Атли, его советники и хранители: Яргейр Удачник и Хильд.

Яргейр был кузеном Атли и его правой рукой. Обликом кузены пошли в одну породу: широколицые, крупные, крепкой кости. Но характерами различались: Яргейр – горяч и вспыльчив, Атли же рассудителен за двоих.

В Скогаре Яргейр был довольно влиятельным человеком. Он владел землями и мог собрать для битвы пять сотен воинов. А самое главное – он был зятем самого Одда Лесоруба, владыки Треллеборга. У Одда не было сыновей, и он назначил Яргейра своим наследником. Люди Одда были с этим согласны, так что Яргейру предстояло когда-нибудь стать самым влиятельным конунгом Скогара.

Хильд была девицей двадцати двух лет, перестарком и воительницей. Ее считали левой рукой Атли.

В последнем сражении Хильд сломала два пальца на ноге – тогда, при штурме крепости Эрна, кто только не поувечился. Яргейру распороли живот. Внутренностей, однако, не задели. Рану зашили, и лекарь уверял, что заживает она хорошо. Яргейр поправлялся, но впал в хандру. Жаловался, что шов чешется, будто туда напустили муравьев, и вообще обрыдло сидеть без дела.

Он рвался в город, в загул, и тянул с собой Берси, мальчишку, которого Атли оставил при нем для ухода. Торфинн, лекарь, заявил, что больной может делать что угодно, но если шов разойдется, зашивать его он будет самостоятельно. До поры это сдерживало Яргейра, но с каждым днем он чувствовал себя все увереннее, и Хильд ждала, что он вот-вот отправится за приключениями. А ей отвечать.

Хильд приняла на себя обязанности смирять буйных в дружине Атли. Ее слушались охотно. Считалось, что она посвятила себя Одину и служит ему как невеста. Такие женщины имели особый статус. Правда, находились и те, кто говорил, что Хильд посвятила себя не Одину, а Атли, но ведь и это был повод слушаться ее. Однако Яргейр даже Атли не слушался, не то что какую-то бабу, кому бы она себя ни посвятила.

С Берси тоже было много мороки. Щуплый, вертлявый и вздорный, в дружине он получил два прозвища: «Задохлик» за внешность и «Заноза» за нрав. По-хорошему, Берси надо было бы пороть, но отец его слыл великим воином и легендой Скогара. Как поднимешь руку на сына такого человека? Торфинн же от воспитания товарищей отстранялся.

В тот день, когда Лодин приехал в гости к своему дяде, все четверо отмечали в покоях Атли годовщину памятной битвы, а вечером выбрались побродить. Горожане нервничали, глядя на скогарцев при оружии: у Яргейра и Хильд мечи, у Торфинна секира, у Берси на бедрах короткие клинки.

Хильд следила, чтобы все вели себя чинно и никого не задирали. Торфинн был на ее стороне. Яргейр и Берси скучали.

Пошатавшись без дела, вышли к речному порту. Здесь стояла древняя сторожевая башня, построенная неведомо кем задолго до объединения Ольми. Берси сунул нос за незапертую дверь и обнаружил, что лестница наверх сохранилась. Посмотреть на город полезли все, даже Торфинн, который не любил высоты.

Последние несколько пролетов преодолели с риском для жизни: ступени где выкрошились полностью, где осыпались под ногой, почти все бойницы были заложены, и света едва хватало, чтобы не утыкаться носом в стены.

Наверху валялись полусгнившие доски, между каменными зубцами гулял ветер. Зато вид отсюда был хорош – что на север, где извивалась меж полей и виноградников река Илле, сейчас, при закате, сверкавшая так, словно по руслу ее тек огонь; что на запад, где над морем буйной зелени и островками крыш поднималась замковая гора – белые стены и башни на ее вершине розовели, словно подрумянились в огромной печи; что на восток… Да во все стороны. Плеск весел, крики чаек, гомон порта…

Яргейр орал от восторга, пугая устроившихся на ночлег галок, Хильд примечала знакомые ориентиры, Берси залез на один из зубцов и созерцал простор: высота давала ему то, что другим дают хмель, женщины или битвы. Даже Торфинн осматривался с удовольствием, мелкими шажками переходя от зубца к зубцу. Остальные его страхов не понимали, но уважали сам процесс преодоления.

Когда стали спускаться, Торфинн пропустил всех вперед, заглянул в темь, подсвеченную пыльным светом из бойниц, и твердым голосом заявил, что останется наверху. Хильд – она спускалась предпоследней и миновала уже два пролета – забеспокоилась, задержалась.

– Не думай, лезь сразу.

– Ага, – сказал Торфинн. – Башкой вниз. Самое оно.

Берси снизу крикнул:

– Сиди там, питайся голубями! За пивом тебе я не побегу.

После этого Торфинн ссыпался вместе с кусками ступеней, чуть не наступая на руки Хильд. Набросился на Берси с кулаками, но тот пустился в позорное бегство. Торфинн перевел дух – и вдруг согнулся, схватился за живот.

Хильд подставила ему плечо, и они заковыляли к обочине. Яргейр потер под курткой шрам, сказал сочувственно:

– Тебе бы полежать… Это бывает. У меня так было, когда я на Теплом виру увидел бабу. Всплыла со дна да как щелкнет зубами! Я аж удилище… того. А пузо прихватило уже в лугах, когда шел домой. Ничего, отлежался – полегчало. Главное, иду и думаю: а она ни-че-го!

Торфинн хохотнул – и тут же болезненно охнул.

Стали думать, куда бы его положить. Решили зайти к Кнуту Гривастому, человеку из младшей дружины Атли. Тот остался в городе из-за увечья, а квартировал как раз недалеко от порта.

Кнут гостям обрадовался. Устроил Торфинна на лавке, выслушал объяснения и без лишних слов поставил на стол два кувшина с местным вином.

Торфинну после первой же кружки полегчало, и он опрокинул в себя вторую.

– Выходит, пора обзаводиться хозяйством, – рассуждал Кнут, показывая культю, с которой недавно сняли повязки: правую кисть потерял полностью. – Отслужился. Все.

Хильд утешала, стараясь не глядеть на обрубок: дурное дело смолоду сделаться калекой. Попросила показать серебряное оплечье с самоцветами, которое Кнут получил за последний свой подвиг.

– Хорошо бы прибавили к нему еще чего-нибудь, – сказал Кнут, кладя королевский подарок ей на колени. – Мне пригодится.

– Ну, еще бы! – подначил Яргейр. – Разбогатеешь, отрастишь брюхо, станешь на работников покрикивать. В Берестах, у Котловины, отличное место для усадьбы: как раз на горке дом бы поставить…

– Тогда уж лучше в Валежках, – возразил Кнут. – У речки, и луга там славные.

И давай разливаться о том, как наладит хозяйство. Хильд слушала, водила кончиками пальцев по узорчатому серебру. Местные вина хороши, но стоят недешево. Она не стала спрашивать, какую часть даров Кнут спустил, угощая друзей. Ишь, строит из себя бывалого и рачительного хмыря, а между тем человека легкомысленнее трудно отыскать.

Кнут принес еще вина и закусок, и закутили уже основательно, на всю ночь. Болтали о последних сражениях за короля Ингвара, о доме (Яргейр, уходя в поход, оставил жену-красавицу с совсем крошечным сыном и теперь делился с товарищами тоской и подозрениями), об Атли (что-то долго не возвращается). Потом перешли на Хакона.

Кнут гадал, кто в итоге привезет в Скогар больше золота – Атли или Хакон? Отправлялись-то в одно время, а дороги вон какие разные… Что выгоднее, разбой или служба? У него был приятель среди людей Хакона, и Кнут хотел помериться с ним добытым богатством.

Хильд возразила: Атли не служит королю Ольми, а гостит у него как друг, и услуги оказывает по дружбе.

– И одаривают нас по дружбе, – подхватил Кнут, кивая на драгоценное оплечье, которое Хильд уложила на столе меж двух масляных плошек, чтобы любоваться игрой света в камнях. – Интересно, чего в итоге окажется больше: у Хакона награбленного или у нас подарков?

– Хакона четвертуют – вот и все, что он себе добудет, – сказал Берси.

Яргейр рассердился:

– Это кто тут поднимает мокрый хвост на Хакона?

Хильд делала знаки – охолони, мол. Но Берси мотнул головой на манер барана и продолжал гнуть свое:

– Про Энунда худого не скажу. Но дед Хакона был пират, и кончил плохо. И Хакон такой же.

– Так ты считаешь, что с пиратом нельзя жить в мире? – спросил Яргейр. – Уж не осуждаешь ли ты Атли за дружбу с Хаконом?

Берси поднял на него сердитый взгляд. Уголки губ дрогнули, плечи передернулись – зато ладони спокойно лежали на столе. Хильд давно заметила за Берси эту особенность. У него могут трястись плечи, выступать на глазах слезы – но руки от локтей всегда расслаблены. Зато и удар он способен нанести в любой миг и в любом состоянии – сильный и точный. Это отец ему поставил. Жаль, мозги вправить не смог.

– Атли я не судья, – сказал Берси. – Я говорю за себя, а мне все это мерзко. Вся история их семейства. Можно быть сыном братоубийцы, воевать за него – и прослыть оплотом справедливости. Вот как Энунд. Можно быть внуком братоубийцы и готовиться принять в наследство земли убитого, а пока грабить корабли, жечь усадьбы, угонять скот. И Атли, сама честь и доблесть, будет беседовать с тобой как с другом. Хакон – болезнь, а болезнь запускать нельзя.

Хильд усмехнулась. Интересно, много ли детей по всему Скогару судят так же о делах двадцатилетней давности? Ни ужасов, ни подвигов той войны не видели, в головах мешанина из песен, хвастовства и чужих обид, а головы-то горячие…

– Сядь-ка, – сказала она, – и послушай меня спокойно. Вот ты помянул распрю, что вышла из-за Хаконова деда. А хорошо ли ты ее себе представляешь?

Торфинн потянул Берси за полу куртки, вынуждая опуститься на лавку. Тот повиновался, пропустил по лицу судорогу, уставился на Хильд снизу. Хильд кивнула и стала рассказывать:

– У владыки Смальсахорна были два наследника. Младший сводил лес, распахивал земли. Под руку к нему шли люди, его владения ширились и богатели. Старший грабил, и дела его тоже были неплохи, пока он не почувствовал, что стареет. Тогда он явился к брату со своими сыновьями. Энунду, младшему из них, было не больше лет, чем тебе. Вот пришел пират в Смальсахорн, к своему брату-конунгу, и потребовал часть отцовского наследства, а также земли, которые сам не обустраивал. Получив отказ, захватил усадьбу, а брата убил. Но этого ему стало мало, и он полез к соседям.

Тогда соседи собрались и решили наказать братоубийцу. А вождем себе выбрали отца Хальвдана, деда нашего Атли. И началось-то все походом во имя справедливости, а перешло в войну, где погибли многие, в том числе Хальвданов отец и все братья Энунда. Кончилось тем, что братоубийцу, зачинателя распри, разбило параличом, и он за несколько дней сошел в могилу.

Оставшись наследником, Энунд отправил гонцов к Хальвдану, и они встретились на общей тризне. Земли их лежали разоренные, смерть, только что собравшая обильную жатву, снова точила серп: к погибшим от огня и меча должны были прибавиться умершие от голода.

И вот свежеиспеченные властители стали соображать, тучнее ли станут их земли, если примут в себя еще несколько сотен человек, и кто будет поднимать брошенные пашни. Обдумав все это, они обменялись клятвами верности. Энунд, сын братоубийцы, остался в Смальсахорне, и многим это не понравилось. Пришлось платить отступное, уламывать, уговаривать, угрожать. Людям хотелось мстить. Требования их были справедливы, но вели к новым распрям.

Скогар несколько раз чуть не скатился в пропасть. И удержался только благодаря работе отцов Атли и Хакона, трудной и не всегда чистой. Он – плод совместных усилий Энунда и Хальвдана. Тяжких усилий.

Яргейр закивал, соглашаясь. Кнут причмокнул: эх, хорошо говорит! Они с Яргейром переглянулись, сдвинули кружки, а потом выпили – за мудрых правителей.

– Хорошо, что я достаточно глуп и могу не пытаться понять все это, – сказал Берси.

– Вот как? – Хильд развеселилась. Мальчишки – наглый народ. Ну, что ему там непонятно?

– Энунд брал с собой отца, чтобы вместе улаживать споры, – продолжал Берси, и губы его дрожали. – И отец улаживал. Уговаривал, подкупал. И меня с собой возил. Я видел, как он подбрасывал в костер убеждения собственную славу. Как топливо. Почтенный ветеран советует забыть о справедливости, о долге перед погибшими родичами, предать память о дружбе. В ход идут лесть и подарки. Смотреть на это было... – он попытался найти слово, сбился, вспыхнул и закончил скороговоркой: – И ведь ему самому не нравилось. Он убивал себя этими разговорами. И делал это ради Энунда, с которым прежде воевал. Так что видел я эти усилия по заключению мира. Я не могу их уважать.

Хильд почувствовала, что закипает. Хотела отчитать мальчишку, но ее опередил Торфинн:

– Видел, говоришь, с какими усилиями поддерживали мир? Осуждаешь отца за то, что он не махал секирой, а мирил и уговаривал? Я старше тебя и видел больше. Видел, как конунг Хальвдан растаскивает сцепившихся дурней и одного тут же велит казнить – не обязательно того, кто больше виноват. Видел, как в ногах у него ползает старуха, умоляя вернуть дочь из дома насильника. А конунг отвечает, что похищенная останется в новой семье, а он поможет наладить отношения… Мир так и устраивается, Берси. Иначе в Скогаре все перерезали бы друг друга. Сейчас угли еле тлеют – можешь себе представить, что было, когда тушили пожар?

– По мне – лучше бы все сгорело, – сказал Берси. – Грязи развели на пепелище… – ноздри его презрительно раздулись, верхняя губа приподнялась над зубами.

Хильд залюбовалась им: на диво хорош. И лучше всего, как ни странно, это нежное лицо выражает ненависть и презрение.

– Да, на пепелище обычно чисто, – кивнула она.

Яргейр расхохотался. Все обернулись к нему: смех был нехороший, с привизгом. Он кивнул на Берси и пояснил причину веселья:

– Ему бы к Хакону. Тот любит бешеных.

Хильд и Торфинн тут же вцепились в Берси с двух сторон: тот взвился с места, словно им пустили из лука. Торфинн отвесил ему подзатыльник, Хильд же повторяла:

– Хватит! Хватит… Ты чего?

В конце концов намечавшуюся ссору удалось погасить. Торфинн держался молодцом, уговаривал, угрожал, стыдил. А когда Берси и Яргейра усмирили и рассадили по лавкам, вдруг переменился в лице.

– Слушай, – обратился он к Кнуту, – дай где-нибудь привалиться. Похоже, с меня довольно.

Хильд встревожилась. Раньше Торфинна так не развозило с ольмийского вина. Лицо у него было белое, у висков и под глазами залегли зеленоватые тени. Даже нос заострился, как у тяжелобольного.

Кнут живо постелил ему на лавке в углу. Торфинн улегся, вздохнул облегченно и вскоре захрапел.

Остальные стали думать, куда бы податься. Спать не хотелось, хотя они прогудели у Кнута всю ночь и часть утра.

Хильд предложила сходить к оружейнику, узнать, готова ли кольчуга, которую Торфинн по ее просьбе заказал для Яргейра, пока тот маялся со своей раной. А на обратном пути пообедать где-нибудь в городе.

Яргейр согласился. Торфинна оставили спать, а Кнута прихватили с собой.

Оружейник был из тех, кому давали заказы приближенные короля. Лавку не держал, а образцы работы показывал в особом зале, куда еще и не каждого пускали.

Встретивший их в дверях человек – не то родственник, не то младший совладелец – гостям не обрадовался. Еще бы: что может быть страшнее, чем три с половиной скогарца?

– А не подскажешь ли, друг, готова ли наша кольчуга? – спросила Хильд любезно, а сама отметила, что голос не слушается. А только что, у Кнута, казалось, что вино ее совсем не берет.

Ремеслюга сказал, что все давно готово, только вот хозяина сейчас нет. И не зайдут ли господа вечером? Или завтра с утра?

Но Яргейр уже загорелся:

– Дай хоть посмотреть, как сработана!

Кольчуга и впрямь вышла хороша: плотного плетения, с рукавами по локоть, сама до колен. Яргейр в нее влез и заявил, что больше не снимет. Товарищи наперебой хвалили искусную работу, а Хильд озадачилась: всей суммы при них не было.

Попыталась втолковать, что Яргейр здесь на виду, родня Атли, и не случалось еще, чтобы он не держал слова. А сопля-подручный твердил, что не может отдать изделие, за которое не уплатили сполна. Препирались долго, со вкусом, а остальные тем временем прохаживались по зале, все оглядывая и ощупывая. Яргейр придирчиво изучал доспехи на стойках. Кнут бурчал, что в бою всякие роскошества без надобности, а сам так и млел, глядя на ножны с золотыми накладками в виде орлов и воронов. А у Берси глаза замаслились при виде пары мечей, отделанных черненым серебром – легких, ладных, ну как раз ему под стать!

Однако оружейников подручный мечи отобрал, заявив, что они-де заказаны в подарок сыновьям какого-то там ярла, и вовсе не интересуясь слушать, для чего иному воину сразу два меча.

Тут Яргейр скрестил руки на груди, облитой новой кольчугой, и глянул на ремеслюгу так, что тот попятился.

– Не за разбойников ли нас держишь? Будь я разбойником, от тебя, сморчок, давно бы мокрого места не осталось. Не будет по-твоему. Скажешь своему хозяину, что деньги он может получить в королевском замке, с Яргейра, сына Флоси. Сегодня вечером. Или завтра утром.

Тряхнул гривой и направился к выходу. Тут оружейников подручный подскочил к шнурку в простенке между окнами и дернул со всей дури. Поднялся шум, из внутренних покоев и с улицы набежали люди, в дверях стало не протолкнуться.

– Та-ак, – сказал, выступая вперед, осанистый мужчина в толстой кожаной куртке и в кожаном шлеме, какие носили в Ольми охранники при домах. – И к нам пожаловали…

Помощник оружейника запротестовал:

– Они называют себя людьми Атли.

– А велика ли разница? – верзила сопнул презрительно. – Скогарцы все – зверье. Сегодня с тобой за руку здороваются, а завтра придут грабить. Чем их Атли лучше Хакона? Тем, что до сегодняшнего дня убивал по приказу?

Яргейр, который полез было из кольчуги, одним движением натянул ее обратно и схватился за меч. Хильд упреждающе вскинула ладонь: не надо! Возможно, и сейчас еще можно было уладить дело миром. Но Кнут затрясся, рыча:

– Слово скогарца, значит, ничего не стоит? И это, значит, ничего не стоит? – Он сунул свою культю охраннику под нос. – Или думаешь, это мне щука откусила? Да та щука теперь сидит у вашего короля в подземелье – если еще не сдохла, потому как я изрядно поободрал с нее чешую!

– Давайте-ка без лишних движений, – пробасил второй охранник и знаком предложил разоружиться.

Кнут отскочил, опрокинув стойку с панцирем, и выдернул из-за пояса топор. На миг все застыли, приходя в себя от грохота. Потом Берси рванулся вперед, но охранник сгреб его за шкирку:

– Давай-ка, малец, отсюда!

И пинком отправил к дверям.

Берси выхватил свой коротенький меч, но руку его тотчас перехватили, вывернули за спину. Берси пискнул, и меч выпал.

– Вот так, – сказал охранник, нагибая Берси носом в пол. – Утихни, кутенок. Не хватало нам убивать детей.

Фраза была слишком длинная, охранник был слишком доволен собой, а оттого невнимателен. Берси вытащил второй меч свободной рукой и вонзил ему в живот, пробив толстую куртку. Охранник постоял, прежде чем осесть на пол, – казалось, ему важно было успеть как следует удивиться.

Дальше раздумывать было не о чем.

Яргейр бросился на второго охранника, Хильд поспешила на подмогу Кнуту, которого теснили в угол. Кнут левшой не был и бился неловко – может статься, он и не хотел никого убивать. Но первый из наседавших упал, обливаясь кровью. Остальные прянули в стороны.

Когда скогарцы наконец вывалились на улицу, там уже кипела толпа. Со всех окрестных дворов собрались люди, но подойти не решались. Хильд только плюнула, поглядев на это безобразие. А Кнут крикнул:

– И ради вас мы пластались больше года?

Хильд рукоятью меча ударила влезшего под руку мастерового, отпихнула другого. Успела заметить, как бьется, обороняясь, Яргейр – присогнувшись, держась рукой за живот. И обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как падает прикрывавший ей спину Кнут.

Тут на них набросились скопом и, наверное, прикончили бы, если бы мастеровой не стал кричать, что они люди Атли. Тогда их разоружили, скрутили и отправили в холодную. Там, придя в себя и посчитав раны, Яргейр заявил, что кольчуга того стоила.

Хильд спросила, стоила ли она смерти Кнута. И Яргейр замолчал надолго.

Глава 3

Хакон обосновался на одном из островов, протянувшихся поперек выхода из бухты, словно нитка овальных бусин на шее красавицы. Остров его, крайний с запада, от ближайшего мыса и от соседнего острова отделяли проливы с полмили шириной.

Раньше здесь пасли овец и ловили рыбу. Хакон рыбаков выгнал, а скот и пастухов присвоил. Распорядился выстроить добротные дома за высокими стенами недалеко от берега, обращенного к бухте, там, где заросшая соснами песчаная гряда переходила в прибрежные луга. У воды поставил сараи, чтобы уберечь корабли от сырости.

Вигмар дивился: вот где проявилась кровь королей-землепашцев! Это надо уметь, так обрасти хозяйством за год.

Сейчас под рукой у Хакона было девятнадцать кораблей, а прошлой весной, как говорили, он прибыл на шести.

Уже в Ольми к Хакону присоединились пятеро морских конунгов: двое с запада Скогара, еще трое – со Стуббе, самого крупного из Ближних островов. Кроме того, из прибрежных лесов на остров стекались мелкие разбойничьи шайки. Так что сейчас при Хаконе собралось восемь сотен человек.

Из всего этого воинства только Хаконовы дружинники и бонды его отца давали клятву повиноваться вождю во всем и защищать его до последней капли крови. Отношения с остальными держались на сложной системе договоров.

Вигмар смотрел на Хакона и все не мог решить, нравится он ему или нет. Мощный, по-кошачьи гибкий, с буйной светло-рыжей гривой, больше всего Хакон походил на льва с ольмийских гербов. Трофейный панцирь носил так же легко, как Лодин шелковую рубаху. Слезал с лошади – земля прогибалась. При штурме Хакона можно использовать как таран, а взгляд длинных раскосых глаз заменит стрелу с подожженным наконечником. Неприятный взгляд. Вообще было в Хаконе что-то, что заставляло следить за каждым движением, опасаясь подвоха.

О Хаконе хотелось побольше узнать, и Вигмар наседал на Лодина с расспросами. Особенно интересовало его одно обстоятельство: говорили, что у Хакона-де волчье сердце, оттого он не может жить среди людей, настроенных на мир.

– Волчье сердце? – усмехался Лодин. – Говорят, в детстве Хакон разревелся при всех после поражения в драке. Ну, воспитатель и скормил ему зажаренное сердце волка, чтобы не вел себя как заяц. Вот и вся история.

Вигмар почувствовал себя обворованным:

– Я думал, это было колдовство… Думал, Хакон по-настоящему получил волчье сердце.

– Он его по-настоящему получил. А как же? Только не думай, что наследник Энунда – волк-оборотень.

Еще Вигмара интересовало, как же Фольквиду и Хульвиду, сыновьям Арво, удалось тогда открыть ворота. Но Лодин только посмеялся над его любопытством:

– Выбраться из-под замка, отвести глаза? Да запросто – для них. У тебя все равно не получится.

И добавил:

– Колдовство – дело Старого народа. Они не просят богов о чуде и удаче. У них нет богов. Самим приходится крутиться – а уж как получается, это их дело. Но если судить по тому, как они живут, выходит, что они слишком много платят за свои умения.

Старого народа в родных местах Вигмара не было, как не было и лесов. Вигмар пригляделся к сыновьям Арво и понял, что они ему симпатичны. Да, опасные и недобрые, но Хакону верны безоговорочно, а верность Вигмар ценил в людях прежде всего.

Вообще люди Хакона, скогарцы-землепашцы, ему нравились. О морских конунгах и говорить нечего. А вот разбойники из ольмийских лесов вызывали неприязнь. Особенно тревожил сплоченный отряд в два десятка человек, где верховодил тот самый Кехт, сын Фиахайда. Выходец с Дальних островов, более чужой и непонятный, чем любой ольмиец. У него и боги были какие-то свои, Вигмар не хотел знать, какие. Чернявый, жилистый, морда как у змеи или ящерицы. Ходит так, словно спит с открытыми глазами. Просыпается только в бою. Тогда может и улыбнуться, только улыбка нехорошая.

Лодин Кехта тоже не жаловал:

– Я советовал Хакону от него избавиться. Не хочет. Видел бы ты, как этот парень сражается! И не то чтобы он был искусен в бою. Здесь другое: экстаз, упоение...

– Что плохого в упоении битвой? – удивился Вигмар.

– В твоем случае ничего. Для тебя битва – пир. Он же… Ему бы не убить, а искалечить. Раны, которые он наносит, – в пах, по глазам, его оружие – зазубренное, позволяющее рвать плоть, а он еще его проворачивает… Он не воин. Я бы на месте Хакона эту гадину раздавил, но у него свои резоны.

После взятия Ранульфовой усадьбы Кехт догнал их у острова. Сказал, что проводил какие-то угодные его богам ритуалы, потому и задержался. На расспросы Лодина отвечал:

– Хакон потребовал, чтобы твоему дяде оставили жизнь – мы оставили.

Больше ничего от него не добились.

Лодин много рассказывал о себе. Зиму он провел в Скогаре, а к Хакону приехал недавно и сам предложил дядину усадьбу в качестве повода разозлить короля. Тогда же выяснилось, что именно Ранульф разбил корабли Эйрика, и Вигмара следует искать у него.

– Все складывалось одно к одному, – говорил Лодин. – А Хакон не пропускает знаков судьбы.

По вечерам Лодин повадился читать Вигмару отобранную у дядюшки книгу про Троила и Крессиду. Сначала было забавно – когда Троил этой Крессиды добивался, а она кобенилась, потом смешно было про… как бы это… про соитие, и даже волнительно, хотя и стыдно. От сальных шуточек Вигмар ничего такого не испытывал. А здесь… то ли потому что слог был высокий, кружевной, то ли потому что Лодин так читал – с особым тонко-циничным выражением… В общем, поначалу-то Вигмар слушал с интересом. Но дальше пошло безобразие: Троил возлюбленной наскучил, и она закрутила с каким-то кобелем. Сцены с этим самым кобелем становились все горячей, распаляли все больше, но не похоть, а гнев и недоумение. Под конец у Вигмара уже пылали уши. И когда дошло до того, как Троилу все открылось, не выдержал:

– Какая поганка! Не читай больше. Не хочу.

Лодин свистнул и закрыл книгу.

– Гадкое чтение, – сказал Вигмар. – Как нарочно издеваются. Хозяин, похоже, был совсем дурной человек, раз упивался подобным.

Лодин пожал плечами:

– У хозяина твоего вкусы как раз вполне классические. Тебе бы послушать, чем мы зачитывались в школе при посольстве в рамках ознакомления с литературой империи. "Троил и Крессида" – это еще для нормальных людей.

– Может, и для нормальных, – гнул свое Вигмар, – да только я не хочу сочувствовать настолько вероломной женщине. Но и потешаться над той, которую так любили, не могу.

Лодин сдался.

– Больше-то у нас здесь ничего нет… Ну, давай песни петь, что ли.

Ему вечно требовалось о чем-то болтать, он питался разговорами, книгами, сказаниями – тем, что Вигмара быстро утомляло.

***

Хакон еще с прошлой осени вынашивал план взять портовый город Регбург в устье Неки. Именно под это предприятие к нему стекались пираты. Но прежде хотел заявить о себе как можно громче – для того и напал на усадьбу королевского приближенного. Сейчас он готовился к ответному жесту властей: раньше они только делали вид, что ловят пирата, но теперь должны были зашевелиться. Хакон собирался отразить удар, а потом идти на Регбург, взять его и удержать за собой.

– У короля Ингвара мало кораблей, способных ходить в северных водах, – говорил он. – Их можно построить или купить, но дешевле отдать земли под мою защиту. Я бы навел здесь порядок. Ни один пират не подошел бы к этим берегам.

По словам Лодина, Регбург был городишкой грязным и неустроенным. Гордое название северного порта он получил словно в насмешку. Ходили оттуда только по побережью. Главный путь на богатый цивилизованный Восток шел по реке Илле, через столицу. На западе выходы из моря стерегли пираты с Ближних островов, да и ходить на запад смысла не было: дичь и глушь. Оттого и округа была мало населена, и власти сюда почти не совались.

– В общем, дыра с видом на край света, – подытожил Лодин. – Я на месте короля с радостью спихнул бы Регбург на кого-нибудь вроде Хакона.

Хакон отрядил людей добывать сведения о состоянии городских укреплений, гарнизона и складов. Остальным же велел сидеть на острове и не высовываться. Вигмару только того и нужно было. Отъедался, наслаждался бездельем.

Однажды на остров приплыл в лодке чужак с посланием для Лодина. Тот прочитал – и обратился к Хакону:

– Бертрик, мой однокашник, зовет меня повидаться. Хочет поговорить про твою затею с Регбургом.

– А кто таков Бертрик? – спросил Хакон.

– О! Теперь он большая шишка. В свое время мы учились с ним при имперском посольстве. С тех пор он дослужился до советника.

– Так он человек короля Ингвара?

– Нет. Бертрик служит только императору, даром что ольмиец. Я думаю, его сведениями пренебрегать не стоит.

– Заманит тебя в ловушку – и дело с концом, – сказал Хакон. – Впрочем, поступай как знаешь.

Лодин сел в лодку и уехал с острова. Вернулся только на следующий вечер. Целый и невредимый, но встревоженный.

– Бертрик говорит, о наших планах знают чуть ли не все. В имперском посольстве считают, что идея недурна. Неплохо бы посадить на севере толкового искателя приключений. Он бы попридавил разбойников, очистил проливы между Ближними островами от пиратов. Да только Ингвара Ольмийского заела гордость. Мол, уступишь одному пирату – остальные пуще обнаглеют. Поэтому король устроит нам показательную порку. С размахом, чтобы всем было видно: у него хватает сил отстаивать свои интересы. Бертрик интересуется, станем ли мы драться против двенадцати больших сотен или уйдем, пока это можно сделать без ущерба собранному добру и чести?

– Двенадцать сотен? – хмыкнул Хакон. – Что ж, немало. Значит, твой Бертрик предупреждает… А им, посольским, какая корысть, если я уйду из Ольми невредимым?

– Посольским-то? Они знают, что твой отец, один из самых уважаемых конунгов в Скогаре, не оставит твою смерть неотомщенной. А империи сейчас нужен мир на севере. Скогарцев здесь едва терпят, и…

– Так ли? По слухам, моего побратима в столице чуть не на руках носят.

– Хм, а вот с твоим побратимом интересно… Не всем в столице нравится, что у Ингвара под рукой лишняя сотня верных, не связанных ни с одной из влиятельных ольмийских семей. Есть и те, кто боится, что Атли присоединится к нам. Надо сказать, мы немало Атли подгадили. Его кузен нарвался на драку точнехонько наутро после того, как мы взяли усадьбу Ранульфа. Теперь Яргейр и Хильд в тюрьме, а про самого Атли королю нашептывают гадости.

Хакон рассмеялся:

– Вот как! Нарочно так не устроишь. Хильд, подстилка Атли, отговаривала его идти со мной. Честь ей не позволяет разбойничать. Как будто у безмужней бабы при дружине есть честь. А теперь сама загремела в тюрьму. Поделом дуре!

Лодин изменился в лице:

– Здесь все знают, что у Хильд есть честь, как у всех девиц, посвятивших себя Одину. Теперь долг Атли – вытащить кузена и Хильд из тюрьмы. А тебе бы как побратиму Атли...

– Не напоминай мне о долгах, – отмахнулся Хакон. – По-твоему, я должен сунуться в столицу ради безголового юнца и потаскушки? Да Атли будет лучше, если их вздернут… Но давай-ка о важном. Значит, твой Бертрик уверяет, что на меня отправили двенадцать сотен воинов?

– Может быть, уже отправили, может быть, еще только собирают. Бертрик две недели назад отбыл из столицы. Перед его отъездом прошел слух, что ратников созывают по всей Неки, а поведет их сам Фритрик.

Вигмар раскрыл рот. Фритрик – самый почитаемый в Ольми военачальник. Люди его – сплошь ветераны, закаленные во многих сражениях.

Глаза у Хакона загорелись азартом:

– Ого! Что ж, значит, наша пощечина произвела на короля впечатление.

– Это ты про дядину усадьбу? Да уж, пощечина впечатлила всех. Фритрик поклялся снять голову с каждого, кто брал усадьбу. И две головы отдельно: твою в подарок королю, и мою – в утешение дядюшке. Вельможи, у кого угодья в низовьях Илле и Неки, шлют воинов Фритрику в подмогу. Король из своей казны дает средства на поход. Кстати, они надеются и Атли уговорить идти с Фритриком.

– Атли? – изумился Хакон. – Ну пусть пытаются. Не было такого, чтобы скогарцы рвали друг другу глотку из-за чужих властителей. Если такое и начнется, то уж точно не с Атли.

Вигмар прикидывал в уме. У Хакона восемь сотен… Сам Вигмар не считал нужным уклоняться от боя с двумя противниками, но в большой битве победа зависит не столько от доблести полководца, сколько от его удачи. То есть от его людей. И вот тут беда: своих-то, скогарцев, у Хакона меньше половины, а остальные не связаны ни клятвами, ни честью. Ищут поживы под его рукой, но готовы ли умирать за него?

В том, что говорил Лодин, чудился подвох: если бы против Хакона направили больше воинов, он ушел бы без ущерба для чести. Но откажется ли он драться, когда противник превосходит его меньше чем в два раза? А если откажется, люди скажут: "Хакон струсил, перестал надеяться на свою удачу! Может, и удача уже любит его не так, как прежде?"

Выходит, этот Фритрик, которому непременно надо устроить резню, очень хорошо знает скогарцев.

Хакон заговорил о том же:

– Почему собрали так мало людей? Кто хочет большой бойни? Кому не жаль воинов Ольми? Неужели только Фритрику?

– Так уж сошлось, – пожал плечами Лодин. – Кое-кто у них считает, что ты не станешь рисковать. Но есть и те, кто надеется на общую свалку и большую кровь. Они-то и подбивают короля послать Атли на тебя. Чудесно, мол, будет, если эти скогарцы перебьют друг друга. Да только…

«Только если это случится, большая кровь будет и в Скогаре», – подумал Вигмар, холодея.

– В общем, вот послание Бертрика слово в слово: «Передай Хакону, что он сейчас кроме героической гибели ничего на своем острове не высидит. Пусть уходит: так всем будет лучше».

– Спасибо за вести, – сказал Хакон. Обвел взглядом всех, кто слушал Лодина. – Пока об этом молчите. Не нужно, чтобы морские конунги раньше времени узнали, что против нас идет такое войско. Когда я разобью Фритрика, король сам запросит мира. А нет – стану держать эти земли не его именем, а своим. Сил хватит.

И он снова обвел взглядом каждого, словно спрашивая: «Ну, что скажете? Посмотрим, чего вы стоите!» Все молчали, но Вигмар видел, что им не по нраву решение вождя. Он встал и протянул Хакону руку:

– Я буду с тобой, Хакон, и разделю твою судьбу, какой бы она ни была. Скажи только: на что ты полагаешься? Их же больше!

Хакон поднял тяжелую ладонь и ударил ею по Вигмаровой руке:

– Благодарю за поддержку, брат. А надеюсь я на госпожу Судьбу. Всегда только на нее.

Глава 4

Атли встретили в столице настороженно. Король Ингвар не вышел навстречу, как бывало после каждого возвращения благородного гостя. Триумфального возвращения после очередного подвига. На этот раз подвиг заключался в героическом терпении, с каким Атли добился-таки примирения короля и его ярла. Ни капли крови не пролилось, ни один клинок не был обнажен. И теперь он слышит возгласы за спиной:

– Убирайтесь домой, мясники!

В воротах королевского замка их встретил Торфинн. Не успел Атли спешиться, как узнал, что Яргейр и Хильд уже месяц как в городской тюрьме.

– Точно наколдовал кто, как все совпало! – кипятился Торфинн. – Если бы наши знали о выходке Хакона, разве они стали бы нарываться?

В палатах Атли ждали подарки от короля, в том числе дорогие одежды и золоченый панцирь. Плата, которую стесняются передать лично. Атли переоделся в свое старое и отправился говорить с королем. Ожидая приема перед закрытыми дверями под насмешливыми и сочувствующими взглядами чужой свиты, порадовался, что не вырядился в золото.

Из почетного гостя превратился в просителя. Неприятно признавать, что Хакон-то был прав, когда говорил: ты можешь стать героем для всего обитаемого мира, сотрясать небеса, сокрушать гигантов, можешь в лепешку расшибиться и людей положить – и все равно, пока живешь в чужом доме, прав у тебя не больше, чем у залетного воробья.

В конце концов Ингвар принял Атли – с глазу на глаз, в проходном помещении, почти на бегу.

– Твоих кузена и аманту я сейчас выпустить не могу, – сказал он. – Тем более после того, что натворил Хакон – он ведь не просто твой земляк, но и побратим? И людей держать у меня под крышей тоже не могу больше позволить. Если разрешу тебе, что скажу другим? Один с дружиной, другой – и вот я у себя самого не хозяин. В общем – не желаешь ли собственный дом в столице?

– Дом? – переспросил Атли.

Предложение застало его врасплох. За полтора года он провел в столице не больше пары месяцев. Разъезжал туда-сюда, искал приключений. Оставаться здесь, обзаводиться хозяйством? Король Ингвар нравился ему. Молодой, сильный, он производил впечатление честного и прямого человека, от которого можно ждать скорее жестокости, чем подлости. Миру он предлагал справедливость и неукоснительное соблюдение законов, которые его дед перенял у древней империи, цветущей на побережье теплого южного моря. Империя эта приходила в упадок, но законы, культуру – вплоть до манер и одежды – присвоили себе вчерашние варвары вроде Ингвара, и все это очень им шло.

Во дворце, набитом картинами и статуями великих властителей юга, трудно было не понять, с кого король лепит свой образ. Похоже, свою властную суровость, механическую отточенность жестов Ингвар приобрел путем долгих тренировок перед зеркалами – огромными бронзовыми пластинами, в которых человек отражался целиком. Атли не любил эти зеркала: они показывали, насколько он сам чужой здесь.

– Тебя не вынуждают селиться у нас навсегда, – сказал король, улыбаясь в ответ на его замешательство. – Просто сможешь еще одно место назвать своим.

Атли подумал, как часто думал и раньше, что они могли бы подружиться. После того, как их с Хаконом пути разошлись, ему отчаянно не хватало друга. Голод на дружбу заставлял раз за разом совершать ошибки при визитах к королю. Вот и сейчас – улыбнулся и протянул руку как равному.

– Что ж… – начал было Атли. И сразу понял, что поторопился. Его остановили жестом. На лице короля читалась досада.

– Я хочу отделить друзей от врагов, – сказал король. – Пока мы не прижмем к ногтю пиратов из Скогара, на вас всех будут смотреть косо. Ты слышал, что творилось в усадьбе. А твои люди… Такое подтверждение скверной репутации скогарцев – как нарочно.

– Вот именно, – откликнулся Атли. – Как нарочно. Но Яргейр не стал бы нападать без причины. Никто из моих людей не стал бы. Да и на Хакона, похоже, наговаривают.

– На Хаконе клейма ставить негде. Я слишком поздно понял, насколько он опасен. А ведь ты мог меня предупредить. Имей в виду: на совете мне предлагали посадить тебя к твоему Яргейру и узнать у Хакона, насколько он тебя ценит.

– Насколько он меня ценит, мне самому хотелось бы знать, – сказал Атли. – Думаю, он повеселился бы.

Ингвар прошелся по зале. Он не тянул время, не играл – он действительно был озабочен. Подбирал слова, чтобы сказать что-то, неудобное для обоих.

– Я не согласен с советчиками и позволю тебе доказать свою верность. Фритрик, зять Ранульфа, идет на Хакона. Ты присоединишься к нему. И когда вы вернетесь с победой, мы поговорим и о доме, и о помиловании для твоих людей. Но не раньше.

Атли прижился в теплом мире, где по дружбе помогал достойному человеку отстраивать дом, подводил столбы под крышу, отводил воду от стен. И так увлекся, что стал считать дом своим, а этого человека братом. И вот брат говорит с ним как с рабом. Как с врагом, попавшим в ловушку.

Что-то изменилось, пока он отсутствовал. Кажется, даже стены похолодели. Кто настроил короля против него? Впрочем, так ли это важно? Все равно ответ королю можно дать только один, тот, за которым последует разрыв. Может статься, что этого от него и добиваются.

Атли взглянул на короля так, как редко позволял себе смотреть на людей. Такого взгляда удостаивались предатели, а еще волки в Гиблом лесу. Король опустил голову, впустую шевельнул губами.

– Я не одобряю действий Хакона, но не стану травить его как зверя, – сказал Атли.

Король поднял подведенные брови. Атли всегда раздражал обычай королевской семьи красить лица – для того, чтобы люди издалека различали черты. Но вблизи подведенные глаза и брови выглядели нелепо. Короля хотелось как следует умыть.

– Что ж, может, присоединишься к разбойнику? Или предупредишь об облаве?

– Я думал об этом, – сказал Атли, не отводя взгляда.

– Я не удивлен, – сказал Король – и вдруг распрямился. Голос его окреп. – Меня предупреждали: нельзя прикармливать волков из-за моря. Все они держатся друг за друга. Все по сути разбойники. Северяне! Беглецы! Предатели! Ладно.

Атли не верил ушам. Король хлестал его словами с удовольствием, даже с задором. Он словно и отправиться с Фритриком предложил, чтобы получить предлог обругать.

– Я никого не вынуждаю идти против друзей. Но берегись: никакие заслуги перед троном не отменяют необходимости соблюдать себя. Впредь сдерживай людей. Пока они ведут себя не лучше Хаконовых.

– Спасибо за предупреждение, – сказал Атли.

С тех пор как его назвали разбойником, он перестал интересоваться разговором. Поклонился безразлично, мазнул взглядом по крашеному лицу, ярким одеждам – и опять уставился прямо в глаза.

Король махнул рукой:

– Свободен. Помни о том, что я тебе сказал.

Атли не хотел идти по внутренним покоям, мимо придворных, и через боковую дверь вышел в сад. Постоял, созерцая белую стену замка. Спелые гроздья винограда светились розовым, а листья казались черными. На ягоды садились осы – и тут же отлетали, чем-то обеспокоенные.

Атли сорвал с аккуратно сформированного деревца крупное румяное яблоко и, подкидывая в руке, отправился к себе. Больше года назад король отвел ему несколько просторных зал в восточном крыле замка.

В трапезной собралась вся старшая дружина.

Торфинн перехватил плод, летящий в него с порога:

– Отказ? Или что похуже?

– Считай, да.

Атли присел на стол у окна. Принял у Флоси флягу с можжевеловой настойкой, хлебнул, мотнул головой и грохнул флягой о столешницу.

– Ты скажешь, о чем повздорил с королем? – спросил Торфинн. – Или так и будешь нас пугать? Без лица тебе не идет. Верни на место.

Атли помедлил, разглядывая Торфинна. Здоровяк с широкими плечами и крепкой шеей. Борода и волосы на макушке темно-русы, но усы и несколько прядей бороды под губами почему-то пшеничного цвета. Уши крупные, оттопыренные, рот небольшой, мягкий. Серые глаза, круглые и прозрачные, смотрят ласково и как будто отрешенно. Простак простаком, истинный скогарец. Да как будто сам Атли лучше! За полтора года так и не приобрел ольмийский лоск.

В сущности, Торфинн заслуживал самой суровой отповеди. Как самый старший и опытный из балбесов, что остались здесь без Атли. На него бы и надеяться. Девушка, мальчик и рубила без мозгов попали в беду, а умный Торфинн в это время валялся пьяный…

– Скажу, – ответил наконец Атли. – Я разбойник вроде Хакона, потому что отказываюсь Хакона ловить. Вот и… все. Зажились мы здесь, не находишь?

И пересказал разговор.

Торфинн осунулся. Орм, сын отцовского советника Гюрда, энергично плюнул:

– А ведь я говорил: Хакон нас утянет. Лучше всего уйти вместе, как и приходили. Вот будет веселье: герой Ольми покинет королевство в обнимку с пиратом.

Орм был прям и бесцеремонен, как удар топора, и Хакона не любил.

– Хорошо, что Ингвар сразу поставил нас перед выбором, – сказал Торфинн. – Другой был бы вежлив, и мы бы влипли.

До ночи решали, как быть, но так ничего и не решили. А наутро пришел человек от Бертрика – старшего помощника имперского посла при короле Ингваре. Принес Атли приглашение на разговор.

У Атли имперцы вызывали безотчетную, звериную тревогу. Но Бертрик был ольмиец, почти свой. В свое время Атли оказал ему услугу, и теперь Бертрик уверял, что хочет расплатиться.

В положении Атли и за соломинку ухватишься, а советник имперского посольства – вовсе не соломинка. Поэтому Атли приободрил дружину и отправился в посольство.

Королевский замок на меловом холме – нагромождение разностильных строений. Старую часть его, с толстыми стенами из дикого камня и окнами-бойницами, возводили еще до того, как предок Ингвара Второго объявил себя верховным королем. Об эти стены разбилось немало бунтов, и приветливее с тех пор они не стали. Здесь жил король с семьей, здесь проходили приемы и пиры.

Много позже рядом возвели по имперской моде полудом-полусад. Квадратные зеленые дворики обрамлялись крытыми галереями. Во двориках благоухали гиацинты и лилии, журчали фонтаны, нежились под теплым ольмийским солнцем деревца с плотной зеркальной листвой.

В просторных галереях было прохладно и гулко. Колонны, облицованные зеленым, розовым, коричневым мрамором в цветных прожилках, казались аллеями причудливых деревьев.

За садами располагалось здание имперского посольства, самое новое на Замковой горе, еще недостроенное. Выглядело оно чудно. Снаружи – ни дать ни взять море в бурю, а внутри ты как под волнами. Стены и потолки изогнуты настолько прихотливо и несообразно с представлениями скогарцев об уюте, что Атли в первое посещение затошнило.

Расположение зал не поддавалось логике. Они переходили одна в другую, иные скрывались за плотными занавесями, иные за глухими дверями. Недолго и заплутать.

Просторная комната, где Бертрик принял Атли, выглядела не так чудно, как остальные. На стенах белый мрамор, на полу черный. Колонны плотно увиты лианами. Черно-фиолетовые листья как из жести; когда по зале пробегал сквознячок, чудилось, что они гремят. В углу чадила жаровня с ароматическим маслом. Несмотря на открытые окна, в комнате стояла духота.

Бертрик возлежал на застланной шелком лежанке перед низким столиком, непонятно как державшимся на единственной хлипкой ножке. На столике между стеклянными кувшинами с рубиновым вином лежали разъятые половинки румяных персиков, янтарно просвечивающие абрикосы, вишни. Атли показалось, что кувшины похожи на комариные брюшки, наполненные свежей кровью. Ему сразу стало нехорошо. Обычно его не брали ни вонь, ни угар, но здесь в жаровне, должно быть, курилась какая-то особенно зловредная гадость.

Бертрик поднялся ему навстречу:

– Вон как вышло, брат. Все одно к одному.

Бертрик нравился Атли несмотря на то, что одевался и держался на имперский манер: затянут в корсет, весь в струнку, нос поднят, руки висят плетьми. Треугольное лицо, по всей видимости, скребли щеткой, а после обсыпали мукой. Сверху намалевали ехидный алый рот и миндалевидные глаза под ровными черными бровями. Чудно, вроде и не человек перед тобой. Но что-то в этом лице привлекало. Выражение, должно быть. Видно, что не дурак. И подлости в нем не чувствовалось. Бертрик был настоящим знатным ольмийцем, и род его был не менее славен и древен, чем род Атли. А при таком раскладе порода чувствуется, как себя ни уродуй.

– Вот и пришло время отплатить за добро, – сказал Бертрик, когда Атли устроился у столика с кубком вина в руке. – Но сперва мне надо знать, на что ты решился.

– Да пока ни на что… Знаю одно: на Хакона не пойду и родичей не оставлю.

Бертрик кивнул:

– Другого от тебя не ждут. Худо, что многие при короле хотят, чтобы ты делом доказал свою хаконистость. Кстати, как поступит твой отец, если ольмийский государь посадит тебя в холодную, а то и оставит без головы за нападение на тюрьму?

– Не знаю, – сказал Атли. – Не хотел бы проверять.

– Н-да… – Бертрик пригубил было вино, но тут же поставил кубок на стол. – Очень некстати вся эта история. Не стану говорить о весах, что склоняются сейчас в сторону севера, об интересах персон более крупных, чем король Ингвар. Только имей в виду: вас заметили. Ты, дорогой мой, – персона, через которую можно вытащить весь Скогар. Если, конечно, правильно потянуть. Смотри, что выходит. Если пойдёшь с Фритриком на Хакона – получится распря в Скогаре и твоя зависимость от короля. Если решишь вытаскивать родича силой – останешься без головы, и неизбежна распря короля со скогарцами. Но если уйдешь, все разрешится само собой.

– Я не могу оставить Яргейра и Хильд, – сказал Атли. – И король это знает.

– Ингвар не хочет портить отношения с вами, но и людей твоих отпустить не может: его обвинят в слабости. Сейчас всех скогарцев считают разбойниками. Но когда ты покинешь столицу, я вызволю твоего кузена, не привлекая внимания.

– Ты… – выдохнул Атли. Он поверил сразу и безоговорочно. Достаточно пожил при дворе, чтобы понимать: сам по себе такое предложение Бертрик сделать не мог. Должно быть, он исполняет волю короля. Или волю имперского посла, который в Ольми значит больше, чем король.

Бертрик протянул руку ладонью вверх, приглашая к рукопожатию.

– Даю слово, что твой родич и твоя аманта догонят тебя в дельте Илле. Мне понадобится на это не больше месяца. Может, управлюсь и быстрее. Ну! Веселей! Ты не враг Ингвару. Пройдет время, и все изменится. Тогда ты сможешь вернуться.

Атли пожал белые холеные пальцы. Хотел уточнить, что Хильд ему не аманта. Этим имперским словом в Ольми называли даму сердца, а чаще – просто любовницу. Хильд же была боевым товарищем, хранителем и учеником, и Атли давно уже не смотрел на нее как на женщину. Но что до этого Бертрику? Пусть хоть наложницей или женой называет, лишь бы помог вытащить.

– Хорошо, – сказал он. Даю тебе месяц сроку. Не выйдет у тебя – вернусь и стану разбираться сам.

– И наворотишь дел, – сказал Бертрик. – К счастью, я знаю обычаи скогарцев лучше, чем многие при дворе Ингвара. Когда-то и ольмийцы держались этих обычаев. Теперь не то. Лучше самому погибнуть, чем бросить в беде родича или выступить против побратима? Похвально, но с такими принципами вы скоро станете легендой. Я хочу, чтобы такие как ты жили подольше. Поэтому сделаю все, чтобы тебе не пришлось брать городскую тюрьму силой. А теперь давай-ка выпьем, чтобы скрепить соглашение.

Бертрик снова поднял кубок.

– За здоровье Ингвара Ольмийского, и да прояснят боги ему разум!

– За то, чтобы король умел отличать друзей от врагов! – сказал Атли.

И они выпили.

Глава 5

Приличия ради Хильд заперли одну. Яргейра и Берси она не видела с самого дня заточения. Её камера была крошечной – ниша в стене, отгороженная решёткой от коридора, по которому день и ночь телепались стражники. Охапка соломы на полу – вот и все удобства.

– Если уж вы даму так устроили, в какую же яму засунули господина Яргейра? – спросила Хильд у одного из стражников.

Тот заржал:

– Да-а-ама!

Тюремщики два раза в день приносили свежую воду и сухари да раз в неделю меняли подстилку. Но в разговоры не вступали. Хильд ничего не знала ни о соузниках, ни об Атли, ни о том, какую ей готовят участь.

Зато у нее было время подумать о жизни. Хотя что тут думать, если судьба от твоих мыслей не зависит?

Похоже, всю жизнь она изо всех сил бежала не туда. Не важно было, куда бежать, главное – как можно быстрее. А от чего убегала – сама толком не могла сказать. Думать и вспоминать не любила. Мысли возвращали ее к одному: она живет не своей жизнью, она струсила и не пошла по пути, уготованной судьбой, и теперь любой ее шаг – ложный.

Трусила с тех пор, как мама умерла родами.

Хильд не забыла, как роженица кричала за тонкой перегородкой. Повитуха тоже кричала – визгливо и зло. Отец метался из угла в угол, потом приносил жертвы богам, потом пил, сгорбившись на лавке и не отрывая глаз от огня в очаге.

Хильд не вытерпела и побежала на помощь маме. Откинула занавеску, заглянула в закут – и увидела что-то, чего не смогла запомнить. Оно потом часто снилось, заставляя просыпаться в поту и слезах. Маме плохо, маме больно. Но… Это была не мама. Хильд попыталась поймать взгляд существа, в которое превратилась ее мама, страшного и беспомощного. Но вытаращенные, обесцвеченные болью глаза смотрели сквозь нее. Проси мама о помощи, Хильд осталась бы с ней. Но она ни о чем не просила. Она вообще не узнала дочь.

Хильд выскочила из дома – на волю, на воздух. Много лет она помнила каждую былинку у тропы. Видела их и теперь, стоило закрыть глаза: перезревшие, полные семян травы, сухие головки цветков. Видела небо – чистое, с кружащим ястребком. Упала тогда или задрала голову – этого не помнила, как и того, что делала дальше, куда бежала, плелась, где лежала.

Вернулась по темноте. За перегородкой было тихо, домашние переговаривались шепотом. Женщина, что кричала тогда на маму, ухватила беглянку за руку повыше локтя:

– Умойся – и можешь пройти к матери.

– Ей лучше? – спросила Хильд.

– Она умерла. Твоя сестра тоже.

Мама лежала прикрытая покрывалом до подбородка. Лицо ее, которое Хильд привыкла видеть приветливым и кротким, было страшно оскалено, перекошено – как у демонов, какие рисовались иногда в огне. Словно мама не успокоилась в смерти, а остановилась, застыла в боли, как мошка в янтаре. Рядом лежал трупик младенца с печальным синим личиком, только отдаленно похожим на человеческое. Сестренка, с которой Хильд уже несколько месяцев мысленно играла, о которой мечтала. Мама должна была подарить ей жизнь, но вместо этого забрала с собой в боль, туда, где нет воздуха, а если и есть, его нечем вдыхать.

Хильд поняла, что видит не только конец матери и сестры, но и конец отца, и всей их спокойной и в общем счастливой жизни.

За перегородкой повитуха говорила отцу:

– Чудо, что в первый раз обошлось. Ведь сама Бергдис, родившись, убила свою мать?

– Верно, – отвечал он бесцветным, каким-то не своим голосом. – И про бабку ее я слышал то же.

– Похоже, на женщинах их рода отметина богов.

Хильд опустилась на пол, уткнулась лицом в жесткий камыш и пожелала умереть прямо сейчас. Расти и развиваться только затем, чтобы умереть в муках, убив своего ребенка?

В конце концов Хильд заявила, что никогда не будет рожать. Отец промолчал.

В прошлом великий воин, Ислейв со времени женитьбы жил хозяйством: разводил лошадей и овец. Оборвал прежние связи, но свою воинскую славу уничтожить не мог. Сам воздух звенел песнями о его деяниях. А он этого словно и не замечал. Говорил, что убил прежнего Ислейва ради жены и ни о чем не жалеет. С тех пор, как она умерла, перестал общаться с людьми кроме как по делу. С Хильд стал нетерпелив и презрителен – а до этого был рассеянно-ласков.

Временами на Ислейва находило, и он начинал учить Хильд воинскому искусству. Эти приступы заботы могли продолжаться месяцами – и тогда Хильд валилась от усталости, – но всегда сменялись апатией. Отец объявлял, что толку из занятий не выйдет, и гнал с глаз долой. Хильд делала вид, что ей все равно, а ночами не могла заснуть от мучительной ненависти к себе. Не плакала: здесь не о чем было плакать. Чувствовала только, что внутри, чуть ниже груди, сосет что-то, иногда болит.

Так она жила, в недоумении, унынии и бесполезных трудах, пока не увлеклась песнями. Старые слуги могли тянуть их часами. Она заучила каждую наизусть. Дома пела про себя: отца раздражал ее голос. Выбираясь на волю, кричала миру о героях. Полюбила одиночество в полях, где некому услышать и осмеять. Полюбила скачки без седла, лыжные прогулки через луга и по замерзшей реке. Тогда можно было не думать, что она никчемна и как женщина, и как воин. Можно было вообще ни о чем не думать.

С красотой, доставшейся от матери, Хильд боролась решительно и беспощадно. Коротко стриглась, носила бесформенную, некрашеную одежду. Тетка Баура, что присматривала за ней с рождения, только усмехалась:

– Помяни мое слово, от себя никуда не деться. Как войдешь в возраст, задница у тебя округлится. Тогда ты на нее сядешь и перестанешь егозить.

Но ничего такого не случилось. Красота постепенно сошла на нет: кожа огрубела, плечи от долгих тренировок раздались, ступни и ладони покрылись мозолями, пятки растрескались, а задница так и осталась тощей. Хлопнешь – руку расшибешь.

К Ислейву наведывался конунг Хальвдан: просил совета, встречался в его доме с нужными людьми. С Хальвданом приезжал его сын Атли, привозил два десятка молодцов. Они пировали, дрались, охотились – а Хильд въяве видела то, о чем поют в песнях. Грозная слава Атли, рассказы, как он вместе с Хаконом сыном Энунда разбил пиратов на севере, как ездил за золотом на юг и на восток – все это кружило голову, заражало тоской о великих делах, что творятся где-то там, в большом мире, за лугами, за гребнем Гиблого леса.

С Атли приезжал и Хакон. Земли Хальвдана и Энунда лежали по соседству, разделенные узким и длинным Озером Ста рукавов: Энунд жил на севере, Хальвдан на юге.

Дети конунгов были очень дружны. Хильд хотела бы участвовать в их играх, от охот и состязаний до разгильдяйских забав. Однажды Атли и Хакон сплели ветви у множества ив на берегу реки Фирис, так что сойти на берег в том месте стало решительно невозможно. В другой раз они побросали в озеро все сено из стогов, да еще и подожгли, а потом до утра шатались по лесу, ловя какую-то ведьму. То есть это они так говорили, на самом же деле всем было ясно, что они скрывались от вдовы бонда Торольва, владелицы сена. Люди видели, как почтенная женщина ходит по лугам с вилами, ругаясь на чем свет стоит.

Однажды они сговорились посмотреть, кто скорее переплывет Озеро Ста Рукавов, и чуть не утонули. Хакон вытащил Атли на один из островков полумертвым и грел у костра полночи, а потом Ислейв забрал их обоих на лодке.

Хильд плавала хорошо и думала, что могла бы дать фору обоим, но они не стали бы с ней состязаться. Для них она была девочка, дочь хозяина.

Атли привозил Хильд гостинцы: медовые пироги, мятные лепешки, крепкие янтарные яблоки с белой кожицей, такой прозрачной, что на просвет видны косточки.

– Хочет тебя откормить, – смеялась Баура. – Ты с ним поосторожнее.

Но Хильд и в голову не приходило бояться Атли.

А Хакон…

Однажды Госта, парень из Хаконовой дружины, поймал Хильд у столярного сарая. Там у стены стояли козлы для пилки дров. Хильд опомниться не успела, как ее загнали за эти козлы, как в ловушку.

– Сейчас проверим, точно ли ты девочка, заморыш, – сказал Госта.

Он был намного крупнее Хильд и, конечно, несравнимо сильнее. Длинный, сутулый, рыжий настолько, что конопушки покрывали даже лишенные ресниц веки. И руки были в конопушках, огромные, жилистые, с волосатыми пальцами. Сейчас эти пальцы ходко расстегивали куртку, больно впивались в грудь.

– Ого! Да ты подбористей, чем кажешься! И сочнее…

Госта мял ее, вдавливая спиной в бревенчатую стену. Лицо у него размякло, он зажмурился, как кот над сметаной, и постанывал от удовольствия. Хильд думала, что ее будут бить, но он как будто… насыщался.

Тут из дома вышел Хакон. Увидал – переменился в лице. Госта стоял к нему спиной, да и занят был слишком, но что-то почуял, повернулся – и размашистый удар свалил его на землю. Там он и остался, держась руками за голову. Хакон же отшвырнул козлы так, что они, кувыркнувшись, повисли на ветвях стоявшего рядом вяза.

Хакон возвышался над Хильд как сосна над малинником, как медведь над лисицей. Красивое лицо его дышало весельем, долгие серые глаза смотрели заинтересованно, с теплотой и задором. У нее закружилась голова – может быть, оттого, что смотреть приходилось снизу вверх? Робко коснулась его куртки на груди – и почувствовала тепло сквозь толстую бычью шкуру. Он ухмыльнулся, придавил ее руку своей:

– Не бойся. Кто тронет – говори мне.

И зашагал прочь. Хильд рванулась было за ним – безотчетно, слепо, – да остановилась. И с тех пор боялась его, сама не понимая почему. Великан из снов, от которого она, выбиваясь из сил, убегала по темному лесу, по путаным переходам чужого пустого жилища, был Хаконом. И темнота за стенами дома зимней ночью, от какой сорваться бы и бежать, да некуда, потому что кроме нее в мире ничего нет, тоже была Хаконом. И голодные волчьи глаза, что следили за ней из чащ Гиблого леса.

Когда Хильд исполнилось семнадцать лет, отец поговорил с Атли о дочери. Он просил ради его прежних заслуг сделать Хильд воином. Ислейв грезил о кораблях для Хильд, о сотнях подвластных ей ратниках. Атли не возражал – трудно было отказать в просьбе человеку, так много сделавшему для Скраттафеля.

Первым делом Атли взял Хильд с собой в поход за море, на восток. Было это четыре года назад. Как счастлива была Хильд!

Остановились в большом замке, у друзей Хальвдана, и большую часть времени провели в пирах. Но случались и походы, и битвы. Однажды Хильд повезло поймать стрелу, предназначенную Атли. Стрела вонзилась над ключицей. Рана загноилась, и Хальд долго валялась в горячке.

Ее лечили лучшие лекари замка. Высокий старик и низенькая женщина ковырялись в ране, вливали в рот отвратительно горькое пойло. Нож, отвар и холод вычистили отраву из крови, жар из тела, беспокойство из души. Остались только чистая боль и животный голод. После этого старик куда-то делся, и приходила только женщина. Ее звали Алов. Полная, в просторном одноцветном платье, волосы скрыты под полотняным платком. Густые черные брови срослись над переносицей, рот узкий, ехидный, а взгляд и руки мягкие. Она поила Хильд слабым мясным бульоном и приставала с расспросами.

– Если бы Атли сказал, что ты его аманта, тебе сразу дали бы хорошего врача. А так мы тебя чуть не упустили, – сказала она.

– Я никакая не аманта, – отвечала Хильд. – Это ошибка.

Лекарка покачала головой, улыбнулась – украдкой, как будто сама себе:

– Ошибка это или нет – будь готова к тому, что про вас сплетничают.

Алов много говорила об Атли. Молодой вождь показывает недюжинные задатки полководца и правителя. Но он еще мальчик, неопытный и гордый. Как Хильд кажется, нет ли рядом с ним особы, способной направить его гордость в нужное русло? Нет ли той, кто удержит от ошибок?

Хильд было неловко. Она много раз прислушивалась к дыханию вождя на привалах, но никогда не помышляла, чтобы он дышал ей в ухо. Никогда не пыталась узнать, чем он дышит. Не думала о нем как о мужчине – только как о вожде, может быть, о солнце…

Ей нечего было сказать про Атли чужой женщине. Но слушала она охотно. Отец советовал: «Не получается взять силой – наблюдай. Старайся понять. Поймешь – будешь знать, куда бить». И еще: «Важнее не то, что тебе говорят, а то, кто говорит и зачем. Это старайся понять в первую очередь».

На вопросы о ее желаниях и надеждах Хильд отвечала охотно и честно: хочет иметь славу великого воина и войти в песню. Изо всех сил старалась изображать дурочку, в чем, видимо, не преуспела.

Наконец Алов объявила, что Хильд вне опасности. Обрядила в платье из серебряной парчи, подарок хозяев аманте высокого гостя, повесила на грудь ожерелье с мелкими сапфирами – и отвела в покои Атли.

Под тюфяком у Хильд хранилась запасная одежда, рубаха и штаны. Но переодеться ей не дали. Только взяла в руки штаны, как подошел Яргейр. Тогда он еще не был зятем и наследником Одда и вел себя еще беспечнее, чем теперь. Осклабился, хлопнул по обнаженному плечу:

– Жаль, тебя не было на прощальном пиру. Не слышала песен про Атли.

– Не надо, – сказал Торфинн Черный, отвлекаясь от секиры, которую надраивал тряпкой.

– Я услышу, – отозвалась Хильд. – На то они и песни, чтобы не пропадать просто так.

– Да выучили мы их! – Яргейр сиял. Навеселе он нередко порол чушь, но сейчас в его пьяном добродушии чувствовался подвох. – Будем петь по дороге, и дома споем. А одну – прямо теперь.

– Не надо, – повторил Торфинн. Он отложил секиру и воззрился на Яргейра, словно хотел укротить его взглядом. Другие тоже отвлеклись от дел.

– Может, завтра? – спросила Хильд. – Когда проспишься?

Яргейр подмигнул и затянул песню густым низким голосом, сбиваясь с ритма, но не фальшивя. Про юницу, прекрасную и кроткую, любившую сына конунга. Чтобы быть рядом с ним, она обрядилась в мужскую одежду и отправилась в чужие земли за страшное море. И закрыла любимого собой, когда коварная стрела…

Кажется, именно Торфинн держал Хильд за пояс, когда она кинулась на этого дурня. Яргейр смотрел, как она пытается до него добраться, таща Торфинна за собой. И смеялся.

Поняв, что Торфинна так просто не стряхнуть, Хильд врезала ему снизу в челюсть. Тычок получился слабым и отозвался во всем теле. Торфинн мотнул головой и ответил коротким ударом, от которого удалось закрыться. Они сцепились под улюлюканье Яргейра. Торфинн одолел, пинком отправил Хильд на пол.

– Отпустил голову в плаванье по волнам хмеля? – осведомился у него кто-то из дружинников, не вставая с места. – Торфинн, ты осел: она только от лекарей.

– Пусть делает что хочет, я больше не полезу, – сказал Торфинн и отошел к своей лавке. Он так и кипел от раздражения.

Яргейр хихикнул тонко и нервно.

Хильд поднялась и пошла на него, шатаясь, как на палубе в бурю, чувствуя, что сейчас провалится в забытье.

– Зачем, Яргейр?

– Девка, – сказал он, отступая. – Баба. – И фыркнул. – Влезла через папочкины заслуги – ладно. Но требовать ув-важения…

– Зачем? – повторила Хильд. Сдернула через голову ожерелье, выпутала из кудрей и хлестнула Яргейра по лицу. Раз, другой. Яргейр поймал ожерелье, рванул к себе – а она разжала руки и прыгнула на него, повалив спиной на чей-то лежак.

Тут и вошел Атли. Все взгляды обратились к нему. Хильд слезла с Яргейра, выдрала из его лапы помятую драгоценность, добрела до своей лавки. Уселась, уронила ожерелье рядом с собой на тюфяк. Слушала, как кровь стучит в висках.

Торфинн объяснил ситуацию Атли, устроил разнос Яргейру – в том смысле, что грех смеяться над убогими. А потом занялся ею. Навис сверху, встряхнул за плечи. Пришлось выслушать. Отповедь сводилась к тому, что она, Хильд, вздорная баба и никто здесь не обязан с ней нежничать.

– Что молчишь? Понимаешь, о чем я говорю?

– П-понимаю…

– Ни хрена ты не понимаешь! Что с тобой делать, скажи? С такой… пустоголовой?

– Не тебе со мной что-нибудь делать, – прошипела она и отвернулась.

Торфинн заклекотал, снова схватил за плечо – и тут подал голос Атли:

– Она права. Отойди.

Сгусток ярости над Хильд исчез. Она все равно ни на кого не смотрела. Хотелось исчезнуть. Ну, или чтобы они исчезли. Спиной чувствовала каждого. Вон раздраженное презрение, которому не дали выплеснуться. Торфинн. Вот Яргейр – раскаленный, пьяный, растерянный. Не определился еще, набить морду или пожалеть. Вот Флоси – ему смешно. Вот Аксель – этот уже храпит, как пришел, так и завалился… Атли. Подошел, сел на край лежака. Дотронулся до плеча.

– Мы отплываем завтра. Постарайся до отъезда никого не убить.

В горле запершило.

– Прости…

– Это не так уж важно. – И он повернулся к остальным. – С этого момента за все, что она сделает, спрашивайте с меня.

Все сразу как-то нехорошо насторожились. Атли обвел их взглядом, хмурясь.

– Я считал, что ситуация не требует дополнительных объяснений. Думал, мои люди с пониманием отнесутся к ребенку. Возьмут под защиту. Думал, у девочки будет пятнадцать братьев. Я ошибся. Ну, кому и что я должен за нее? Торфинн, тебе? Яргейр? Зачем ты пел эту песню?

– Я… хм… – Яргейр некоторое время подбирал слова, потом махнул рукой.

– Считай, что все в этой песне правда. Запомните все… Хильд, ты можешь встать?

Она поднялась, косясь то на него, то на дружину. Лица у всех серьезные, и все смотрят так, словно она голая… Ах, да: платье. Серебряное, открывающее плечи и верхнюю часть груди.

Атли накинул на нее свой плащ, тут же укрывший до пят, и продолжал:

– Теперь за нее отвечаю только я. Перед собой, перед ней и ее отцом. Каждый, кто тронет ее, будет иметь дело со мной.

Молчание ощутимо тяжелело. И тут Торфинн с сухим треском щелкнул пальцами, взял Яргейра за шкирку и вместе с ним исчез за дверью. Флоси-весельчак подмигнул Хильд и выскочил следом. Спящего Акселя растолкали и вывели под руки.

Вышли все, кто был в зале, и они с Атли остались одни.

Атли подошел к большому бронзовому зеркалу напротив окон. Жестом подозвал Хильд. Снял с нее плащ, перевесил себе на плечи.

Она уставилась в красноватую темную поверхность. Собственное отражение раздражало: слишком широки и костисты плечи, слишком вызывающе развернуты для женщины. Бедра чересчур узки. И морда наглая. Но и на мужчину не похоже: вон как выступает грудь, приподнятая лифом, вон как тонки и округлы руки... Ни то ни се.

Атли встал за ее спиной – в два раза шире, на две головы выше.

– В песне Яргейра – правда, Хильд?

Она замотала головой.

– Ее пели на последнем пиру. Для меня это тоже новость. Хотя можно было ожидать. Ты просилась в дружину, просилась за море. Зачем?

– Слу…жить тебе. Добыть славу. Войти в песню.

– Вошла, – он мягко, необидно усмехнулся. – Вместе со мной. Ты спасла мне жизнь, Хильд. Ты получишь то, что хочешь. Ты… сейчас по-прежнему хочешь службы и славы?

Она кивнула.

– Раздевайся, – сказал Атли. Хильд вздрогнула, оглянулась испуганно, но он нетерпеливо показал на зеркало. – Я хочу, чтобы ты поняла, чего хочешь. Ты уже достаточно взрослая, чтобы понять. Я надеюсь.

Хильд распустила шнуровку на груди, стянула лиф вместе с сорочкой до пояса – и замерла под его взглядом. Нет, она знала, что такое мужское вожделение. Тот же Яргейр несколько раз пытался облапать по пьяни – особенно в первое время. Но она била, не задумываясь, кулаком в лицо, и он приходил в себя. Разнимал их обычно Торфинн, отчитывая обоих. А вот когда Торфинн однажды в лесу, на привале улучил момент и… Вот тогда действительно было страшно. «Прирежу как куренка», – сообщил он. Пришлось укусить. По-настоящему, до боли в сжатых челюстях. И ничего он ей не сделал. Но от рук Торфинна было только больно, и не было теплых щекотных ощущений, как сейчас под взглядом Атли. Ее вождь коснулся груди, придавил пальцем отвердевший сосок. Растопыренная пятерня дотронулась до бока.

– Ты… хочешь этого? – Голос Атли был низкий и сиплый – так он изменялся от вина. – Женщина, которая спит в одной зале с мужчинами, нуждается в покровителе. Или она спит со всеми. Понимаешь? – Отвел ручищей кудри, дотронулся до шеи. – Все это время тебя спасали только имя Ислейва и честь моих ребят.

Рука сжалась на горле. То сдавливала, то приотпускала. Больно не было. Были спокойное доверие и – власть. Над этим сильным мужчиной, вообразившим, что может ее напугать.

– Я не возьму тебя в жены. Не усыновлю детей от тебя. Не обещаю, что буду с тобой долго. Но, если ты хочешь…

Большой палец коснулся губ. Раздвинул их, дотронулся до зубов. И тут же, словно обжегшись, Атли отнял руку. Она видела в зеркале его взгляд, и жадный, и сердитый.

– Снимай.

И Хильд покорно стянула платье с бедер. Почувствовала, как оно упало на стопы. Завозилась с тесемками нижней юбки. Но он положил ладонь на ее руку:

– Полегче. Смотри.

Она слушала его дыхание, смотрела на свой плоский бледный живот, на уродливые старые шрамы на боку и аккуратные свежие – под ключицей. Да, непривлекательна. И что? Поэтому над ней можно издеваться? Смотрела на его лицо, разгоревшееся, почти злое. Горячая, такая огромная рука легла на поясницу, соскользнула ниже, обхватила бедро, потерла поверх ткани, погладила. Он будто хмелел на глазах.

– Смотри! – сказал он. – Взрослая женщина. Что мне с тобой делать, а? Выдать замуж за кого-нибудь из домашних, заплатив отступное за девственность?

Хильд понимала, что потом он будет ее ненавидеть – за это, что позволила. Обязательно будет. Но не сейчас. Сейчас будет благодарен.

– Если ты это сделаешь, я попытаюсь тебя убить, – сказала она.

Встряхнул за плечи, повернул к себе:

– Врешь!

И тогда она ударила. Рукам хотелось висеть плетьми, телу хотелось млеть под его взглядом. Хотелось посмотреть, до какого неистовства доведет его ее покорность. Но дать ему выпустить зверя она не могла. Не могла ни взять на себя ответственность, ни переложить ее на Атли. Поэтому заехала ему со всей силы в грудь. Боль отозвалась в руке, во всем теле. Хильд врезала еще раз – и он рассмеялся.

– Знаешь, сколько я учился не давать сдачи? Я не бью женщин, тем более тех, какие оправляются от ран. Тем более если раны – за меня. Стой здесь.

Размашисто шагая, отошел и вернулся с ее одеждой. Рубашка, порты, широкий кусок полотна. Хильд живо перетянула им грудь, затянула на поясе штаны – и только тогда стала стягивать нижнюю юбку, торопясь и путаясь в скользком атласе. Тревожащие ощущения ушли, остались неловкость и зябкая пустота – словно вышла из теплой воды на холод.

– Это? – Атли приподнял прядь ее отросших за время болезни волос. Вынул нож.

Хильд замерла, ее всю как скрутило. Нет, не боялась. Чувствовала: он злится на себя, а ей вреда не причинит.

– Воин? Хочешь быть моим воином, Хильд? Моими ушами, глазами, щитом? Жить моей славой, трудиться для Скраттафеля?

– Да, – сказала она, и звук с трудом пробился через сдавленное неожиданным спазмом горло. – Да!

– Хочешь славу, и своих людей, и свое дело? Как у воительницы древности?

– Да!

– Хорошо. Я тебе верю. И помогу.

Атли взъерошил ее волосы и вложил в руку нож.

– Теперь за тебя отвечаю я. Ты всегда можешь уйти. Я не имею права отослать тебя без серьезной провинности. И постарайся забыть, что ты женщина. Так всем будет удобнее.

Оставшись одна, она обрезала кудри покороче. Долго смотрела на себя в зеркало, потом принялась скоблить ножом макушку. Обрилась неряшливо, оставив на голом черепе клочки волос. Надела рубаху и упала на лавку.

С тех пор прошло четыре года. Атли сдержал слово, да и Хильд до сих пор его не подводила. Теперь уже она учит молодняк. И в дружине ее уважают. Да, видно, зря. Не справилась с тремя пьяными дурнями. Что теперь будет? Почему Атли не приходит и не вызволяет их?

Дни тянулись пустые, тоскливые. Но однажды к Хильд заглянул Бертрик, советник посольства. Увидев его через решетку, она было подумала, что сходит с ума. Впрочем, даже в бредовых видениях ему незачем ее посещать. Она и видела его всего пару раз.

Бертрик сделал знак – дверь открыли, и Хильд выпустили из ее конуры.

– С возвращением в мир живых, – сказал Бертрик. – Атли вынужден был уехать, а заботу о тебе и своем кузене препоручил мне. Давай-ка приведем тебя в человеческий вид, а после поговорим.

Повернулся – и неспешно пошел по коридору, спокойный и важный. Хильд послушно двинулась следом. Вопросов было много: сколько дней прошло? Почему ее выпустили? Где Яргейр? Где Атли?

У входа Бертрик сел в портшез и задернул шторки. К Хильд подошли его слуги, подхватили под руки, залебезили: «Госпожа, госпожа! Пойдемте, госпожа!». Первым делом повели в баню, потом – в здание посольства. Здесь ее ждали три десятка человек из младшей дружины, а с ними Торфинн Черный. Атли, уезжая, оставил их в столице ради нее и Яргейра. Здесь же был и Берси – его Бертрик вытащил еще вчера. А вот Яргейр, судя по всему, до сих пор оставался в тюрьме.

Хильд слушала новости, хлебала жидкий бульон – после тюремного голода ей запретили грубую пищу – и удивлялась. Она по-прежнему мало что понимала.

Промаялась в безделье и неизвестности до следующего вечера. Тогда пришел Бертрик. Предложил прогуляться и поговорить с глазу на глаз.

Королевский замок стоял на горе, фасад его был обращен на восток. Бертрик повел Хильд к той части города, что окружала гору с запада. Хильд никогда здесь прежде не бывала и удивлялась тишине и чистоте, словно и не столичным. Причудливые домики из светлого пористого камня тонули в садах. Сквозь решетки витого чугуна на улицы рвалась зелень. Над всем этим нависали склоны горы, где доцветали травы. На горе, у самого неба, белели стены имперского посольства.

Солнце уже коснулось верхушек деревьев. В воздухе разлилась истома – все приходило в себя после жаркого дня, дышало и наслаждалось прохладой: сады, лошади у коновязи, старики в белых холщовых одеждах у единственной на всю улицу харчевни. Осень, а все еще жарко. И желтизна в кронах проявляется едва заметными намеками. А дома, в Скогаре, лист уже облетает, без куртки не выйдешь… И под ногами слякоть, не то что здесь. Хильд поддела носком сапога несколько камешков и смотрела, как оседает в воздухе белесое облачко пыли.

– Считается, что селиться здесь опасно, потому что с этой стороны город плохо защищен, – сказал Бертрик с улыбкой. – А по мне – самое спокойное место. Здесь на моей памяти никогда не бывало ни убийств, ни ограблений. Совсем рядом школа при посольстве. Я там учился. Хочешь поглядеть?

Хильд кивнула: ей было все равно. Тогда Бертрик взял ее под руку и повел, сообщая попутно о том, что его тревожило.

Король все больше склоняет слух к тем, кто считает: через год Атли вернется сюда грабителем почище Хакона. Скогарцам больше не доверяют. На последнем совете решили объявить по всей стране, что Атли помог Фритрику одолеть Хакона. Этому поверят тем скорее, что Атли со своими людьми сейчас как раз в дельте Илле, а оттуда до Хаконова острова не больше трех дней пути.

– Вас с Берси мне удалось вызволить, а вот на родича Атли у Фритрика планы. Фритрик задумал взять Яргейра с собой и либо заставит драться против Хакона, либо умертвит сразу, а тело привезет в столицу как доказательство, что он погиб в битве. Яргейра похоронят с почестями, как героя. А людская молва довершит остальное. Спутники Фритрика обещали поддержать эту клевету – и, главное, ее одобрил король. Пусть в Ольми слагают песни о том, как Атли воевал с Хаконом, – когда-нибудь их споют и в Скогаре. Начнутся обиды, подозрения, а там дойдет и до открытой вражды. Непременно дойдет, если правильно раздувать и направлять. И тогда скогарцам станет не до Ольми.

– А нас-то почему отпустили? – спросила Хильд. – Чем больше трупов, тем убедительнее доказательства.

– Не будь у них в руках кузена Атли – не выпустили бы. У вас же до сих пор в ходу кровная месть, верно? Если Яргейр умрет, сражаясь с Хаконом, не посеет ли это распрю между семьями двух конунгов? Неизбывную, кровавую. Распрю, что будет требовать все новой крови. А за вас с мальчиком вирой будет золото, а не кровь. Или… – он цепко взглянул на нее – словно змея высунулась из щели в цветущей ограде. – Или вы входите в круг кровников? Я не очень хорошо знаю обычаи Скогара: ведь если человек из старшей дружины умрет на глазах вождя, за него берут плату кровью, а если вдали – золотом, верно? Верно?

– Разумеется, – сказала Хильд.

И Бертрик тотчас отвел взгляд.

– Я хочу помочь Атли, да и Хакону не желаю смерти. Здесь мои личные симпатии сходятся с интересами империи на севере. Вызволить Яргейра сейчас не в моей власти. Но есть способ… О нем я и хотел с тобой поговорить.

Хильд кивнула:

– Говори. Сделаю что могу. Только сомневаюсь, что могу больше, чем советник имперского посольства.

– Я тоже не все могу. Мне не переубедить Фритрика. Но, возможно, нам удастся выпихнуть Хакона с острова невредимым. Не убить, именно заставить уйти. План есть, и превосходный, нет людей, готовых взяться за это. Если привлечь наших, дело кончится скандалом на полмира: имперские послы подыгрывают разбойнику! Иной разговор, если все сделают скогарцы.

Хильд насторожилась:

– Чем же мы можем помочь? Уговорить Хакона? Он даже Атли вряд ли послушает.

– Ты ведь знаешь Хакона. Скажи: что заставит его убраться из Ольми?

– Если уже решил драться… Ну… Разве что люди его покинут.

– Мы работали над этим. – С одной из лоз, оплетающих чью-то ограду, Бертрик оборвал спелую виноградную гроздь. Разделил и половину протянул Хильд. – Часть пришлых удалось раскачать, и они покинули остров. Но большинство не поддалось. Похоже, Хакон умеет управляться с людьми. Ему верны и свои, и чужие.

– Тогда… Выкрасть? Или пожечь все его корабли кроме одного. Не станет же он сражаться без возможности отступить?

Бертрик подхватил быстро и жадно:

– Зачем же только один? Он и с половиной кораблей не станет, если не безумец. А если бы и стал – что скажут морские конунги?

Хильд стало тоскливо. Даже зубы свело, словно наелась кислого. Стрекотали цикады, спереди доносился шум бегущей воды. Полыхал закат. В ближайшем саду девочка в зеленой накидке срезала розы с огромного пламенеющего куста. Куда ее завели?

– Таков твой план – сжечь его корабли? Но здесь нужна разведка, нужен отряд в полсотни человек. А как добраться до острова незаметно? Хакон наверняка настороже.

– Полсотни незаметно не доберутся, да. А разведка проведена. Хакон, должно быть, сам не представляет, сколько могут поведать о нем местные. А больше всех рассказал пастух, сбежавший с острова. Один из тех, кого Хакон заставил работать на себя. Человек ушлый и мстительный. Не раз плавал там на лодке и без лодки, знает все течения. Несколько месяцев только и делал, что придумывал, как спалить Хаконовы корабли. Я тебя с ним познакомлю: расскажет, где стоят и когда сменяются караульные у корабельных сараев, про бочки смолы под навесом, про солому на лугах. Принести несколько вязанок, расколотить бочку – загорится раньше, чем хватятся в усадьбе. Можно пристать на лодке с лесистой стороны острова и до места добираться вплавь.

– И уходить придется так же… – сказала Хильд ему в тон. – А если лодку заметят…

– Выбери среди своих людей тех, кто хорошо плавает.

– Среди моих людей! Были бы они только моими. Мы подставим Атли, поссорим его с Хаконом.

– Меньше всего я хочу их ссорить. Поэтому кузена Атли сюда впутывать нельзя, ему и знать ничего не следует. Попадетесь – сможешь поклясться, что действовала самовольно, без ведома Атли.

– Что ж… – сказал Хильд. – Расскажи, во имя чего мне становиться предательницей, убийцей и изгоем. И как это поможет Яргейру, если, как ты говоришь, Фритрик потащит его с собой в поход? И что я должна о тебе думать? Одно ясно: ты задумал это не ради Фритрика: тому нужно разгромить Хакона, а не вспугнуть.

– Яргейра я вызволю, – сказал Бертрик. – В этом могу поклясться. А насчет Фритрика ты права. Ему плевать на потери. Хотели бы обойтись без крови, отправили бы тысяч пять. Собрали бы, не надорвались. Так нет же, им нужен бой до последнего скогарца. Этого тебе не довольно? Ты избавляешь Атли от опасной клеветы, спасаешь Хакона и ни предательницей, ни изгоем не становишься. Атли оценит как надо.

– И Хакон оценит, – фыркнула она. – Ох, и по нраву же ему будет такая услуга! Его за шкирку вытаскивают из драки, в которой он мог победить. Спасают пинком под зад.

Договорила – и с изумлением обнаружила в руке что-то влажное и липкое. Виноградная гроздь. Не заметила, как раздавила.

Бертрик удачно выбрал, к кому обратиться. Это все можно было бы устроить – будь Хильд вовсе без головы. Щелкнуть Хакона по носу, сорвать планы гордеца Фритрика, спасти репутацию Атли – заманчиво, даже слишком. Да еще вытащить Яргейра… Хотя вот с Яргейром непонятно.

– То ты говоришь, что не можешь добиться, чтобы Яргейра отпустили, то клянешься, что сделаешь это. Где ты врешь?

Собеседник и глазом не моргнул.

– Я не допущу, чтобы Фритрик использовал кузена Атли в своих планах. Но только если вы поможете мне убрать Хакона из Ольми. Пусть Яргейр станет мне залогом, что свое дело вы сделаете как следует.

– Вот как? А где гарантии, что в случае нашей удачи Яргейр вернется к Атли?

– Мое слово. – Бертрик посмотрел на нее с откровенной усмешкой.

За разговором они перешли по каменному мостику небольшую речку. На другом берегу Хильд спустилась к воде вымыть руки. Дальше дорога сбегала по пологому склону. Слева раскинулись виноградники, справа затейливая решетка на каменном цоколе ограждала ухоженный сад. За яркими клумбами и кружевными беседками уступами поднимались стены.

Бертрик подошел к калитке и уверенно отодвинул засов.

– Вот здесь я учился. Зайдем?

И, не слушая ответа, ступил на дорожку, посыпанную багровым песком. Через заросли осенних роз они прошли к лугу у главного здания. Как почти все дома в этой части города, оно было сложено из светлого пористого песчаника, теплого на взгляд, и выглядело так, словно одну квадратную башенку поставили на четыре другие, сдвинутые вплотную, а сверху – еще башенку, поменьше. Стены первого этажа увивали виноград и глициния, высокое крыльцо украшали колонны.

На дальнем конце луга, у стены акаций, резвились дети лет десяти-двенадцати. Перед крыльцом прогуливались юноши постарше. Бертрик жестом подозвал их и распорядился доложить о себе.

Гостей с поклонами провели через прохладные мраморные залы в кабинет, обшитый деревянными панелями. Принесли напитки и закуски.

Бертрик расположился на кушетке, вытянул ноги. Они у него были примечательные: длинные, тощие, в сапожках тонкой кожи на красных каблучках.

– Надоест вся эта возня – уйду преподавать. Люблю нашу школу. И все же часто думаю, что лучше бы мне никогда не видеть этих стен.

Хильд из вежливости спросила о причине подобных чувств.

– Я был одним из лучших учеников и мог бы пойти далеко, имей я покровителей, – охотно пояснил Бертрик. – Но я ольмиец, и мне остается исполнять поручения тех, кто родился в империи. Без влиятельных родственников я никто. Зато я прекрасно знаю, что гложет таких как я – таких как ты, Хильд. Яргейр тебя ни во что не ставит… Что ж, ты исполнишь мою просьбу хотя бы ради спасения Яргейра. Поскольку я пальцем для него не пошевелю, пока ты не поручишься, что Хаконовы корабли будут сожжены. Считай это наглым и подлым шантажом. С другим я поступил бы по-другому. Если тебе нужен такой повод, чтобы решиться, – изволь.

– Ничего мне не нужно, – Хильд передернулась. – Я считала тебя другом.

– Серьезно? – Бертрик поднес к губам чашку с нарисованной птицей, раскрывшей крылья над птенцами. – Не верю. Я не ошибаюсь в людях. Ты, Хильд, левая рука Атли, уедешь сейчас, бросив в тюрьме родича своего вождя? Когда можно его вытащить и попутно совершить столько… забавного? Человек, который бежал от Хакона, ждет нас здесь. Его зовут Йомси. Хочешь познакомиться?

Хильд отставила чашку, вытерла губы салфеткой.

– Давай-ка лучше вернемся, – сказала она. – А сказанное тобой посчитаем неудачной шуткой.

Бертрик взял со скамьи вышитую подушку, подложил себе под спину и прикрыл глаза.

– Куда мне идти? Я уже дома. И тебе с таким настроем отсюда хода нет. При школе тюрьмы не построили, но есть изолятор для больных и буйных. А после сядешь в холодной, с Яргейром. Второй раз люди Атли нападают на ольмийцев – теперь вот на посла! Здесь я найду с десяток свидетелей… Слушай, ну будь же поумней, не заставляй меня подличать!

Хильд оглядела светлый, уютный кабинет. Удрать-то можно, хоть сейчас… Если бы это хоть как-то решало дело.

– Ладно. Но прежде обещай повторить свои угрозы тем, кто остался со мной. Пусть каждый сам выбирает, участвовать в этом или нет. И у меня будут свидетели. Атли следует знать, каков ты на самом деле.

– О, это разумеется. Завтра же. – Бертрик вызвал слуг: – Приведите пастуха Йомси. И принесите нам чего-нибудь покрепче.

Утром Хильд говорила с Торфинном. Вместе они выбрали из трех десятков дружинников десятерых. Остальным решили ничего не говорить. Пусть дожидаются освобождения Яргейра и едут с ним к Атли.

Бертрик сдержал слово: пришел и рассказал при избранных дружинниках про план Йомси. И даже повторил все угрозы – теперь уже не играя, сухо и деловито. Спокойно выдержал шквал негодования. Слушатели не стеснялись в выражениях, кое-кого пришлось силой усаживать на место. Хильд все больше поражалась этому человеку: сколько же у него лиц? И как ловко он их меняет, и как убедителен в каждом случае! Такому самообладанию впору позавидовать.

– Яргейра выпустят, и он поедет с вами, – сказал Бертрик. – Я дам ладьи и сопровождение из числа охраны посольства. Тогда же к вам присоединится Йомси, ваш проводник. Вы, проехав с прочими две трети пути, покинете их тайно, ночью. Свернете на запад и отправитесь к Хаконову острову. Исполните все – посольская охрана доставит Яргейра к Атли. Провалите дело или удерете – заложника отвезут прямиком к Фритрику.

Он распоряжался теперь скупо, четко, без всяких ужимок, словно все здесь – его собственность. Хильд не удержалась и сказала:

– Обманешь – Атли вернется, и тебе несдобровать.

Бертрик тут же нацепил на лицо сладенькую кривоватую улыбочку:

– Именно этого и добиваются враги Атли. Но мы же этого не допустим, правда?

Хильд очень хотелось подправить его гладкую физиономию. Но она представила, как с Бертрика сыплется пудра, и решила не связываться. Так он и удалился – возмутительно целый и невредимый.

Дальше все было ладно, вышла только закавыка с Берси. Его решили на остров не брать: и сам будет целее, и остальным меньше хлопот. Но накануне отъезда, когда ожидали Яргейра и сидели как на иголках, Торфинн Черный отвел Хильд в сторону и признался, что разболтал мальчишке о предстоящей вылазке. Сам, мол, не понял, как это получилось: объяснял, до чего может довести несдержанность, заспорил и слово за слово выложил почти все.

Что было делать? Хильд вытянула Берси в одну из комнат с белой розой на потолке. Бертрик в свое время объяснил, что белая роза означает: здесь можно вести тайные беседы с глазу на глаз. Стены глухие, и разговор подслушать невозможно.

Встала у входа, скрестив на груди руки:

– А тебя, оказывается, можно засылать разведчиком, юноша?

Берси захлопал сонными гляделками – такими чистыми, словно ему в голову никогда не приходило ни единой мысли.

– Торфинн, конечно, тот еще трепач, но сейчас-то он понимал, что следует молчать, – пояснила Хильд. – Надеюсь, и ты понимаешь. И не повторишь его ошибки.

Берси с жаром принялся доказывать, как хорошо он понимает, что Хильд сотоварищи идет теперь на смерть – и все, все из-за него!

– Вы ведь возьмите меня с собой? А то как мне смотреть Атли в глаза?

Хильд устала. Ей хотелось упасть куда-нибудь и забыться, хоть ненадолго перестать чувствовать себя затравленным зверем. Но она загнала поглубже усталость и злость. Принялась объяснять, что Атли будет только хуже, если мальчик, за которого он отвечает, погибнет при опасном деле, что само дело чести им не прибавит и никого не обелит и не отмоет, напротив, самим бы отмыться потом – если, конечно, останутся живы…

– Атли ни разу не говорил, что считает меня ребенком, – сказал Берси. Губы у него прыгали, он так волновался, что Хильд рядом с ним было нехорошо. Оставалось защищаться – нарочито холодной усмешкой.

– Ну, а кто ты? Скажи честно. Кого мне пришлось прятать от Яргейра, желавшего разделать обидчика как оленью тушу? Кого вместе с Ормом и Флоси вытаскивали из подвала, куда вас загнали разгневанные горожане? За дело, между прочим, загнали… Ты идешь к девке – и тебя ловят как вора, ты сопровождаешь Яргейра к почтенному оружейнику – и убиваешь там охранника. Хочешь, чтобы я взяла тебя туда, где малейший промах грозит гибелью всему отряду?

Берси поднял голову, заглянул Хильд в лицо – совсем по-птичьи. Воробушек. Цыпленок. Хильд вдруг вспомнила, как в детстве придавила цыпленка дверью – тот, умирая, смотрел вот так же. Ей немедленно захотелось и Берси чем-нибудь придавить. Все-таки сколько нужно терпения с этими мальчишками!

– Как я буду жить, если не исправлю свой промах? Да, я вел себя как дурак, и… Мне теперь что? Возвращаться к отцу с позором?

– Можно еще делать, что говорят старшие, и постепенно умнеть под чужим руководством, – сказала Хильд. – Тогда, может быть, на что-то и сгодишься. Атли добр, твой промах он простит.

– Вот этого я больше всего боюсь, – сказал Берси и как-то совсем по-детски всхлипнул. Глаза у него блестели подозрительно сухо – так бывает с девицами перед тем, как они начинают громко, без слез, рыдать. – Что он меня прос…

На последнее слово у него не хватило голоса. По телу прошла дрожь от пяток до шеи. Сейчас сорвется и выбежит вон.

– Все станет проще, когда ты прекратишь считать себя мировой осью, – сказала Хильд. – У оружейника ты, да, сглупил, но то, что завязалось, завязалось не только из-за тебя. Ты ниточка в канате.

Берси взлохматил себе волосы на затылке, так, что они встали дыбом. И шагнул к Хильд.

– Я тогда поговорю с Яргейром. Может, он придумает, как пристроить меня к вашему делу.

Хильд хмыкнула. Поперхнулась. И расхохоталась. Смех, злой, неудержимый, выходил наружу, будто вытягивали застрявший в груди колючий узел.

– Ах-ха, мерзавец!.. И ты туда же!.. Сука! Драть тебя некому!

Рухнула на одну из низеньких скамеек и принялась самозабвенно крыть щенка на все корки. Придя в себя, обнаружила, что на нее смотрят с самым искренним восторгом. Отцепила от пояса фляжку и швырнула, не целясь в Берси. Он кинулся поднимать. Положил фляжку на столик перед Хильд:

– А что мне еще делать? Одна вина к другой – не все ли равно? Накажи как хочешь, только возьми с собой. Потому что молчать я не стану.

Хильд махнула ослабевшей рукой.

– Скройся с глаз моих. За малейшее непослушание придушу. Ясно?

Берси расцвел улыбкой, словно подарок получил:

– Ясно!

И исчез за дверью.

Хильд взяла фляжку, покрутила в руках: надо же, не порвалась! Раскупорила и выпустила на мозаичный пол сладкое местное вино. Теперь ни глотка, пока не уйдет с Хаконова острова – или не останется там навсегда.

Глава 6

Вигмару нравился настрой Хакона: зачем бежать, если ты в силах дать отпор?

Между тем слухи о войске, что ведет на них Фритрик, просочились на остров. Хаконовы люди верили, что удача им не изменит, кого бы король против них ни выставил. А вот чужаки занервничали. Морские конунги с острова Стуббе, что недавно расхваливали план Хакона и уже мыслили себя хозяевами ольмийских земель, теперь принялись увиливать: дело, мол, принимает скверный оборот, сражаться с таким противником они не рассчитывали.

Зародившийся бунт Хакон пресек в корне. Мало того: вверг людей в такой суеверный ужас, что все сомнения у них отшибло.

Когда один из союзников заявил, что уходит, Хакон ответил: «Удерживать не стану. Но кто предаст меня – пожалеет». Тот лишь посмеялся. Забрал свою долю и отчалил. Многие тогда высыпали на берег, обескураженные уступчивостью вождя. Вот корабль беглецов отошел на бросок копья, на полет стрелы, обогнул песчаную косу, свернул в открытое море. «Хотел бы я знать, как Хакон теперь исполнит свою угрозу?» – сказал кто-то из стуббовцев.

Потоптались, поворчали и начали расходиться. Но Хакон все стоял, следя за удаляющимся кораблем с таким хитрым прищуром, что и прочие насторожились, ожидая подвоха.

День был ясный и ветреный, корабль шел уверенно, ровно – и вдруг пропал. Нырнул под волну утицей, скрылся за водяным гребнем да больше не показывался. Вигмар сперва решил, что померещилось. До корабля около мили, еще можно было различить цвет щитов на бортах. Куда делся? Вигмар полез с другими повыше на холм, вглядывался, не веря глазам. Пусто. Как не было. Колдовство? Или еще какая хитрость?

Позже на отмель выбросило часть рулевого весла и обломки досок. Тела, как видно, отволокло течением дальше.

Случившееся приписали сыновьям Арво, к которым даже товарищи относились с опаской, а то и самому Хакону. И с тех пор боялись его сильнее, чем Железноклювого со всем войском.

Все на острове притихло в ожидании. Но ольмийцы медлили. Меж тем лето уходило, близилось время бурь. Несколько дней кряду сильно штормило. Море ярилось, вскипало в проливах меж островами. Даже со стороны бухты шла тревожная зыбь, и мыс на другом берегу едва угадывался в сырой мгле.

В одно такое промозглое утро оно и началось – не то, чего ожидали.

Вигмар вскочил, услыхав крики рогов. В дверях образовалась свалка: дружинники, не успев продрать глаза, хватали оружие и спешили наружу.

Ночь выдалась холодная, туманная. Моря видно не было, а лесистый гребень справа казался спиной дракона, утонувшего в кровавом молоке. Над берегом, обращенным в бухте, стояло зарево – горели корабельные сараи.

Вигмар кинулся туда сломя голову.

Замки сбиты, двери настежь. Ладьи внутри пылали, треща от жара, пламя кидалось как пес, защищая добычу. Не отбить уже, не спасти. Тогда стали растаскивать баграми стены и сбивать огонь, чтобы не перекинулся на уцелевшие строения.

Гудлауг Моржебой, один из морских конунгов со Стуббе, орал, трясясь от бессильной ярости. Еще бы: без корабля – что он теперь?.. А Хакон стоял посреди общей суматохи и глядел на пожар с каким-то ласковым выражением. Словно ослеп или сошел с ума.

Вигмар схватил ведро и побежал за водой, но тут с песчаной косы донеслись вопли и шум драки. Он метнулся на шум – и сразу же пожалел, что не взял факел. В волглом сумраке ничего не разобрать. Только лязг, оклики, плеск.

Споткнулся о чье-то тело. Заметил приближающееся светлое пятно, вскинул секиру – и тут под ноги метнулся кто-то мокрый, скользкий. Вигмар устоял, отшагнув назад, но его ухватили за лодыжки и опрокинули навзничь; сверху окатило волной.

Встал, озираясь в поисках врагов. Похоже, опоздал. Слышно было, как с берега стреляют из луков. Тетивы коротко тренькали, стрелы уходили в воду с чмокающим звуком. Один раз отозвалось чуть глуше. Попали? По черной воде расходилась огненная рябь, и в ней мелькнуло что-то округлое, темное – голова пловца. Нырнула, пропала в тумане.

– Ушел? Вот тварь… – рявкнул, подбегая, Лейф Хряк, человек из старшей дружины Хакона. Это его белая рубаха сбила Вигмара с толку. Последнее время все ложились спать в верхней одежде, но Лейф жаловался, что упревает, – так впопыхах и выскочил в чем был. Сейчас рубаха на боку потемнела и намокла – похоже, Лейф был ранен.

Между тем все стихло, остался только мерный шелест прибоя. «А волнение-то улеглось, – подумал Вигмар. – До мыса меньше мили, могут и доплыть». Перевернул убитого, пытаясь опознать.

– Да не, это наш, из Рейнировой дружины, – сказал Лейф.

Он побрел навстречу стрелявшим. Окликнул:

– Сколько ушло?

– Пятеро, вроде. Остальных положили.

Смысла торчать тут больше не было, и Вигмар повернул назад.

А там метались в клубах дыма и пара люди. Рушились, вздымая снопы искр, прогоревшие балки. На почерневшей земле меж сараев дымилась оттащенная в сторону носовая фигура – голова змея. На нее плеснули водой, и она зашипела злобно, словно укоряя: проворонили корабли, растяпы… С досады Вигмар ухватил эту ворчливую головешку и, поднатужившись, закинул в огонь.

Тушивших пожар поубавилось: морские конунги отозвали своих. Может, ждали вражеское войско? Однако Хакон команды строиться не давал.

Вернувшиеся ловцы так гомонили и спорили, что Хакону пришлось прикрикнуть. Тогда все умолкли, и заговорил один Лейф Хряк:

– Их было чуть больше дюжины. Шестеро ушли точно. Может, и больше...

– Это из своих кто-то, – перебили его. – Здесь течение такое, что не подберешься!

– Подберешься, если знаешь, куда выгребать.

– А я о чем? Это кто-то из своих!

– Знал бы ты еще, о чем говоришь… – Лейф сердито сопел, зажимал ладонью рану на боку. – Вот чего, – сказал он, помявшись. – Там был сын Аки. Узнал я его. Промешкал, хотел живьем... А он верткий сученыш, меня порезал…

– Ты бредишь, похоже. – Хакон скривился, точно кот, которому сунули под нос грязную ветошь.

– Точно говорю: мальчишка Аки, Берси. Чернявый, мелкий, дрался обеими руками. И визжал еще.

– Да, это самая верная примета. – Хакон фыркнул. Указал жестом, чтобы взяли факелы. – Идем, покажете убитых.

Вигмар проводил его взглядом, отобрал у запыхавшегося дружинника багор и принялся раскатывать бревна. Налегал что есть мочи, надеясь, что хоть в уме прояснится. Но ничего не надумывалось, кроме дурного, а о дурном думать не хотелось. Некстати вспоминались рассказы о казни, какой Вигмаров прадед некогда подверг знатного врага: отрубил руки и ноги и оставил беспомощного на попечение старухи скотницы. Вот так и их… Лучше бы убили.

Светлело, и все видней становился ущерб, нанесенный огнем. Сгорело девять кораблей – самых лучших, быстроходных, созданных для битвы. Шесть уцелело – к сараям, где они стояли, похоже, даже не подходили. Не тронули и несколько речных торговых судов, стоявших без укрытия, в том числе громадную посудину с разваленными боками, на которой прежде перевозили скот.

Откуда-то появился Лодин, злой и встрепанный. Отобрал у Вигмара багор:

– Брось! Здесь уже нечего спасать. У тебя руки в волдырях. Почему не надел рукавицы?

Вигмар мотнул головой: ерунда. Его заботило другое. Где враг, отчего не нападает? Разведчики, как он слышал, нашли только брошенные на отмели лодки да убитых дозорных. И никакого ольмийского флота на горизонте не видать.

– Верно говорят: хуже всего изматывает ожидание…

Лодин хмыкнул:

– Если бы я был недругом Хакона и имел в распоряжении людей, способных плавать как тюлени и становиться невидимыми, я бы сжег все корабли. Запер бы нас на острове и уселся смотреть, как быстро ольмийцы с нами управятся. А те бы ждать себя не заставили, уж поверь. Но нет, здесь похитрее…

– О чем ты? – спросил Вигмар.

Но Лодин вдруг насторожился:

– А где Хакон?

– Пошел смотреть убитых. Вроде кого-то из знакомых там видели…

– Знакомых?!

Раскатистый рык они услышали еще на подходе. У воды лежали в ряд тела поджигателей, а над ними стоял Хакон, и его рвало криком – утробным, страшным. Словно вид этих мертвецов вытрясал из человека волчью душу.

Лодин как увидал убитых, так и вцепился в Вигмаров рукав. Забормотал:

– Гейред… Лесли… Хельги… Это же люди Атли!

– Погоди… Как это?

Вигмар ничего не понимал. Прежде об Атли говорили как о друге Хакона, который, может, еще надумает к ним присоединиться. И – нате вам!

Дружинники вокруг молчали. Только Лейф Хряк охал:

– Да что ж вы, сволочи, а?.. – А когда подволокли очередное выловленное из воды тело, вконец расстроился: – О-о, и Снорре! Это же Снорре Оглобля, мать его, мы, бывало, с ним…

Тут Хакон схватил его за грудки и взревел:

– Кто ушел? Кто, к херам, ушел? Говори!

Лейф – здоровенный, толстый – болтался в его хватке как куль. Хрипел, косил глаза на ворот, пережавший горло. Хакон разжал пальцы:

– Говори.

– Нечего говорить, – просипел тот, откашливаясь. – Мы пока добежали, там люди конунга Рейнира их уж положили, кого успели. А они-то ребят Атли в лицо не знают… Ну, мальчишка Аки. Вроде, голос Торфинна Черного я еще слыхал…

– Снорре и Хельги были при Хильд, – вставил кто-то.

– Верно, – спохватился Лейф. – Значит, и Хильд...

Но Хакон уже двинулся быстрым шагом назад, к усадьбе.

Остальные потянулись следом, а Лодин задержался, чтобы осмотреть убитых. Их было восемь, все без доспехов. Трое зарублены, прочих достали лучники.

– Зачем Атли так поступил? – недоумевал Вигмар. – По приказу короля?

– Не думаю. – Лодин криво усмехнулся. – Заметил, какие корабли они оставили? Хаконовы. Мы проверили: ни дыр в обшивке, ничего. Целехонькие. А все корабли морских конунгов сгорели?

Вигмар не мог взять в толк, что тут забавного.

– Зачем? Чтобы нас перессорить?

Лодин пожал плечами:

– Послание ясное: проваливай восвояси. А заодно и подляночка, да. Славная шутка, узнаю Хильд. Дескать, сумеешь отбрехаться, или вы все тут друг друга перегрызете?.. А что, как раз. Силы-то равны. Наших две больших сотни, с прибившимися, считай, три. И у конунгов на всех без малого четыреста бойцов… Ну вот, уже начинается!

***

К площадке перед воротами усадьбы сходились вооруженные люди. Шумели, гудели недобро. Растревоженная толпа, готовая вот-вот сомкнуть щиты, построиться для боя. По одну сторону воины морских конунгов, сбившиеся вокруг своих вожаков. По другую – Хаконовы.

Вигмар с Лодином протолкались вперед, к старшей дружине.

Тут были здоровяк Сёрли Борода, Мейти, Стюрбьерн, Торд – все, как на подбор, дюжие. А сам Хакон еще мощней и на голову их выше. По правую руку от него встал Лейф Хряк. Уже при полном доспехе, с лица сизый, а глаза налиты кровью, и челюсть вперед выпятил – чистый вепрь, из тех, кто от боли только свирепеет. По левую застыли мрачно сыновья Арво.

Хакон улыбался, но не как огню до того: остро, хищно. Шагнул вперед, воздвигся утесом. Красивый: в красном плаще с золотыми пряжками, в длинной кольчуге с нашитыми пластинами, прикрывающей колени.

И многие из тех, что стояли против него, стушевались, дрогнули. Тогда Гудлауг Моржебой крикнул:

– Сдается мне, Хакон, ты решил, что корабли нам уже не понадобятся?

Ответом его не удостоили.

Поднявшийся было гул стих. Вперед вышел Рейнир Шепот. Уже изрядно в летах, лысоватый, тощий, говорил он всегда вполголоса, за что и получил прозвище. Но нрава жесткого, и дружину на остров привел самую большую: из сгоревших кораблей пять были Рейнировы. Его и выдвинули представителем.

– Ты человек здравомыслящий, – обратился он к Хакону, – сам посуди: ситуация-то неприятная. Иные из нас даже полагают, – и обернулся к своим, показывая, что «иные» значит «все», – будто поджог устроил ты сам, пусть и чужими руками.

– Это обвинение? – Хакон и бровью не повел. Вигмар даже подумал, а не был ли его недавний гнев притворством?

Рейнир же зашелестел еще тише, доверительно, словно разговор шел с глазу на глаз, а не при всем народе:

– Знаешь, сожги ты и свои корабли, я бы понял. Хотя это и безумие. А так… Мы не можем доверять тебе как прежде. А значит, и союзу нашему конец.

– Я услышал тебя, конунг Рейнир, – кивнул Хакон. – Не стану спрашивать, готов ли ты ответить за свои слова. И готовы ли ответить за них те, от чьего лица ты говоришь. Оставим это для другого времени. Итак, чего вы хотите?

– Все просто: мы уходим, и немедленно.

– И на чем же? – осклабился Хакон. – На моих кораблях? Или речь о корытах, что мы взяли на Неки? – и добавил, не дав ответить: – Я не собираюсь гнать вас на битву палкой. Но не собираюсь и оправдываться. Убеждать вас. Утешать. То, что вы просрали свои корабли, – ваша беда. При чем тут я?

Колыхнулась, загудела людская масса. И Вигмар невольно расправил плечи. Он чувствовал себя как никогда на своем месте, пусть и был всего лишь гостем. И уж если дойдет до драки…

Но тут заметил, как кусает губу Лодин, как встревожены воины кругом. И опомнился.

Даже если они победят, то какой ценой? А главное, что скажут о них после? Так спешили удрать, что передрались ради места на корабле! Это даже хуже, чем если бы Фритрик разбил их наголову. Славы дурнее и не придумать.

– А что ты предлагаешь? – заговорил третий вождь, Эгиль Красивые Ножны. Этот был земляк, тоже скогарец, но теперь и он примкнул к противникам Хакона. – Оставаться здесь, точно крысы в ловушке? Без путей к отступлению? Никто не хочет рисковать своими людьми понапрасну, и ты, я уверен, не станешь.

– До Стуббе отсюда рукой подать, – вступил четвертый, Кальв Тесло. – Выберемся все, перебросим людей. Там, по южному берегу, наши владения. Мы устроим славный пир в твою честь. А после поедешь в свой Скогар.

– О, ты приглашаешь меня в гости? – Улыбка Хакона сделалась ледяной.

Еще бы: на Стуббе голодной рвани, охочей до чужой добычи, больше, чем чаек над дохлой нерпой.

– Испугались? – продолжал он. – Поджали хвост, едва запахло настоящей битвой? Что ж, Фритрик будет доволен! Над вами будет ржать все Ольми. А домашние ваши станут говорить: вы способны только красть овец с пастбищ и отбирать улов у рыбаков.

– Ну, не скажи! – выкрикнул кто-то Хаконовых людей. – Овцы-то будь здоров как кусаются!

Грянул хохот, и Вигмар выдохнул, переступил с ноги на ногу, оглаживая секиру – будто собаку по голове трепал, успокаивая. Воины морских конунгов не смеялись, глядели хмуро.

– Хватит пустых речей, Хакон, – процедил Рейнир Шепот. – Что бы ни сказал теперь, мы видим: слова твои – пепел, и с тобой нам не будет удачи. Лично я отчалю до заката. И если придется забрать корабли силой – что ж, мы на это согласны. Но разумнее договориться и избежать ненужных потерь.

Повисло молчание. Западный ветер растащил над островом дым от тлеющего пожарища – словно нарочно в нос совал, насмехался. А люди стояли друг против друга, мерились взглядами. Никто не хотел затевать бессмысленную драку, никто не собирался уступать.

– Вы правы, – сказал наконец Хакон. – Лишняя кровь ни к чему. Я вижу только одно решение. Мы погрузим на корабли припасы и добычу, сколько войдет. А кому на них плыть, вам или мне, выберет Судьба.

И сделал шаг вперед.

– Рейнир. Эгиль. Кальв. И ты, Гудлауг. Я вызываю вас на поединок. Всех четверых, вместе. И обещаю: если я буду убит, вы заберете мои корабли. Мои люди не станут препятствовать. Можете ли вы дать то же обещание?

– Если ты один одолеешь всех нас? – произнес Рейнир Шепот медленно, словно пробуя слова на вкус.

Прокатились волной смешки и облегченные вздохи. До людей доходил смысл сказанного.

– А здорово придумано, – обернулся Вигмар к Лодину. – Вот бы еще Хакону и впрямь удалось это сделать…

– Хорошо. Я принимаю твой вызов, Хакон Волчье Сердце, – сказал Рейнир, и смешки вокруг смолкли: прежде Хакона так в глаза не называли. – Я согласен на такие условия и ручаюсь за своих людей.

Остальные ответили так же.

***

К сборам приступили немедля.

Проигравшим условились оставить трофейные торговые суда, лодки, баржу-скотовозку: пусть переправляются на берег. О том, чтобы выйти на речных посудинах в открытое море, и речи не шло. Только на большую сушу и – бегом, подальше, рассеяться, затеряться в лесах. Для многих это лишь отсрочка: не найдя никого на острове, ольмийцы станут устраивать облавы, выкуривать беглецов из разбойных лесов побережья. Но плохая надежда лучше, чем никакой.

Хакон распоряжался так, словно поединок уже выигран. Дружинники его выволакивали по каткам ладьи, грузились. Переругивались с людьми конунгов, что торчали тут же, осматриваясь по-хозяйски, норовили влезть на борт. Наблюдателей выслал каждый из четверых, а Рейнир Шепот еще поставил неподалеку лучников. Бывшие союзники не доверяли ни Хакону, ни друг другу.

Вдобавок ко всему погода портилась на глазах. Снова начинало штормить, погромыхивала на востоке близкая гроза. А до пролива Гасхальзен – «Гусиная глотка», – что разделял ольмийский берег и Стуббе, еще полдня пути, как раз и накроет.

– Ветер будет крепчать, – бухтел Трюггве Носач, старший из кормщиков. – Не успеем проскочить пролив – расшибет на входе о скалы, размочалит весла.

Но Хакону было чем хуже, тем лучше.

– Кто боится, может остаться здесь, с бабами и козопасами, – смеялся он. – Должен же кто-то и Фритрика встретить, а то невежливо.

Хакон брал с собой только серебро и золото. Судьба остального добра его не заботила: разбирайте, кому что приглянется! И на многих напала жадность: валили в телеги все подряд, свозили к берегу. Получилось, Хаконовы воины готовили суда для победителя предстоящей схватки, а союзники подбирали что осталось.

Больше всех суетилась прибившаяся ольмийская шушера: мелкие разбойники, бродяги. Эти-то точно никому не сдались. Конунги чужаков не возьмут, а Хакон позвал с собой в Скогар только Кехта и его «уродов» – полторы дюжины отпетых, каким и поживы не надо, лишь бы покуражиться. Теперь они приглядывали, чтобы остальная разбойничья шваль не прихватила чего лишнего.

Вигмар понаблюдал, как вкатывают по сходням бочонки ольмийского вина, взятого в последней вылазке. Славное было лето, и добыча богатая, жаль, если пропадет. Вздохнул и пошел в усадьбу.

Его встретило разорение: все двери настежь, вещи свалены прямо во дворе, тут и там бродит скот.

Столько добра приходится бросать! И надежды все прахом. И неизвестно еще, чем кончится дело… Что за дрянной человек этот Атли, если, называясь другом, подстроил Хакону эдакую пакость?

В общей зале главного Хаконова дома суетился Лодин. Паковал в кожаный мешок склянки, горшочки, ларчики, туда же – несколько обернутых промасленной кожей книг. В ногах у него стоял огромный тюк, а на лежанке валялись грудой тонкие рубашки, дорогие плащи, перчатки, чулки и боги знают что еще.

– Свои вещи можешь нести на борт, – сказал он Вигмару. – Хакон договорился со стуббовцами: если что, домой тебя доставят в любом случае. Против твоей семьи они ничего не имеют.

Вигмар выпростался из мокрой одежды, скинул ее под ноги. И принялся растираться: как следует, докрасна. А то не хватало еще застудиться.

– Слушай, Лодин, вот ты сказал: «Узнаю Хильд». Ты, выходит, хорошо знаешь того, кто все затеял?

Лодин покосился на него:

– Да уж старшую дружину Атли я знаю не хуже Хаконовой. Атли и Хакон с малых лет вместе – на войне, на охоте, на пиру. Это они недавно разошлись… – Он затянул ремни на мешке и уселся рядом с ним на лавку. Утер лоб тонким шейным платочком. – Все. Не могу больше. Пропади пропадом этот хлам! – Ударил по мешку и опрокинул его набок.

– Расскажи мне о Хильд, – попросил Вигмар.

Лодин хмыкнул.

– Хильд! Она из тех полубезумных девиц, что до смерти не знают мужчин. Хотя наши оболтусы, болтая за кружкой, с кем только ее не сводили. Чаще всего, естественно, с Атли. Но бывало и с Хаконом. Видел бы ты их рядом. Хахон как нарочно на нее не глядит, рожа брюзгливая, губы в нитку. А эта уставится на него во все глаза и замирает. Знаешь, так дети смотрят на что-то очень страшное.

– Она хитра и способна на большую подлость, верно?

– Она… Хм… Наши шутят: Хильд, мол, это Лодин в… штанах. Предлагают мне взять ее второй женой. Сочетать, так сказать, родственными узами две дружины. Я наблюдал за ней. Интересный характер, хочется знать, во что он разовьется. Есть дурни, которые в бою совсем не берегутся – просто потому, что не верят в свою смерть. Они обычно гибнут в первом же сражении. Вот Хильд из таких. Но она в первый раз уцелела. Случайно. И даже во втором бою не погибла. Обе дружины тогда дрались вместе, мы защищали земли Одда от островитян. Я своими руками откопал «берсерка» из-под груды трупов, которую свои же навалили после того, как она упала, получив кистенем по уху. И знаешь, что Хильд сказала, когда очухалась? «Я теперь никогда не умру. Если уж сегодня не вышло – не выйдет и потом». И судьба, кажется, махнула на нее рукой. Потом я приметил, что в ее выходках на поле боя больше расчета, чем безумия. Она азартна как мальчишка в игре и холодна, как хозяйка, что разделывает курицу. В одиночку действует так, словно бессмертна, но там, где нужно прикрыть спину, – сама разумность. К тому же блюдет себя в строгости, ответственна. Люди Атли навалили на нее хозяйственные дела и заботы о молодняке, а она этот молодняк пригребла под свою руку и вертит им как хочет.

– Говоришь, красивая? – спросил Вигмар.

– Да какая там красота? Мослы и мозоли. Но ловкая и гибкая, где хочешь пролезет. Плавает хорошо… М-да… Удовольствие смотреть, как она двигается. Я учил ее некоторым ольмийским приемам – любовался. Может, и красива… для любителя.

– А ты любитель? – допытывался Вигмар. – Ты рассказываешь о ней так, влюблен. И это сейчас, сейчас… – он попытался объяснить свое возмущение, но понял, что не сможет. Да и незачем. Лодин намного умнее его, должно быть, сам все понимает. Кем надо быть, чтобы с таким сладострастием говорить о враге прямо сейчас?

Лодин улыбнулся:

– Может, и любитель. Говорю же: мне интересно, во что эта тварочка разовьется. Что касается поджога – здесь нам важно, что Хильд послушна только воле Атли.

– А почему ты так уверен, что руководила поджогом именно Хильд?

– Потому что где Снорре и Хельги, там и Хильд. А они здесь, на острове. Ладно. Ты меня раззадорил. Учти в следующий раз, что о Хильд я могу говорить долго.

– Мне надо знать, насколько дорога тебе эта женщина, – сказал Вигмар. – Потому что я хочу отомстить.

– Так вот к чему весь разговор? – засмеялся Лодин. – Да мсти! Я только думаю, что Хакон сам свернет ей шею. Если Хильд тебе попадется – ну, а вдруг? – оставь ее Хакону. Давай-ка, мститель, пока есть время, перекусим. Ты вещи-то собрал?

– Я их не раскидывал.

Вигмар вытащил из-под лавки мешок. Вся добыча этого лета – доля, выделенная ему Хаконом. Не так уж много. И еще не ясно, удастся ли довезти все это до дома.

Но мысли от собственных пожитков тут же вернулись к поджигателям, и Вигмар принялся обдумывать различные способы мести за Хакона. Он так и не понял, рассчитывать ли на Лодина в этом деле. Но поесть согласился – кто знает, когда и чем приведется набивать брюхо в следующий раз.

***

Для поединка выбрали открытое ровное место на берегу. Морские конунги призывали перед боем в свидетели Одина, Тора и славных своих предков. Хакон не произнес ничего. Только оглянулся с задорной усмешкой куда-то назад и вверх. Сбросил с плеч роскошный плащ. Шагнул вперед, стукнул мечом о щит. Громадный, обманчиво медлительный.

Четверо перед ним были с виду пожиже, но бойцы отличные. По центру рослые и крепкие Эгиль и Гудлауг. Справа – верткий Кальв Тесло. Слева старик Рейнир Шепот. Вигмар про себя рассудил, что этот – самый опасный.

Хакон начал бой так внезапно, что Вигмар и опомниться не успел. Метнулся в Кальву, сшиб его щитом, отшвырнул – и кинулся на Гудлауга. Сбил первый его удар, осыпал градом ответных, круша в щепу деревянный щит. Рубанул понизу – рассек и кольчугу, и живот.

С этим кончено. Осталось трое.

«Однако побегать Хакону придется… – думал Вигмар, глядя, как Гудлауг валится на колени, потом ничком. – О Всеотец, если только ты даруешь ему победу, я…»

Но что пообещать, так и не нашелся: слишком сильно зудели кулаки и горело в груди. Он весь был там, чувствовал каждое движение Хакона, словно бился сам.

Хотя сам бы он так не смог. Разве доступно человеку предугадывать каждый выпад, играючи проводить сложнейшие связки ударов? Разве возможна при росте и весе Хакона такая стремительность?

Хакон рубился с Кальвом, после каждого удара отступая на шаг-другой назад, чтобы не пустить остальных себе за спину. Старый Рейнир берегся, вплотную не лез, зато Эгиль Красивые Ножны ломился медведем. Вот он разбил Хакону щит, а вот и по ноге задел – чудом не отхватил…

– Скогарца – последним, – крикнул кто-то у Вигмара над ухом.

– Не. Старика. Рейнира Шепота так просто не возьмешь.

Сражающиеся теперь сошлись плотнее и перемещались так быстро, что не отследить ударов. Лязг и окрики глушил рев прибоя: море волновалось все пуще.

Вигмар видел, как отшатнулся, роняя меч, Эгиль Красивые Ножны – единственный из противников земляк и единственный, кого жаль. Постоял немного и рухнул. Шлем его был расколот, да и голова тоже.

Следом упал с перерубленным коленом Кальв Тесло.

Рейнир Шепот действительно продержался дольше всех.

Хакон стоял посреди поля боя, широко расставив ноги и ухватив руками пояс. Щерился, стиснув зубы.

Трое конунгов были мертвы. Кальв Тесло еще дышал, глядел в хмурое небо. Позже некоторые уверяли, будто последними его словами были: «Славно же ты нас провел, Хакон». Но Вигмар ничего такого не слышал и мутных намеков не любил. Бой был честным, все видели.

Хакона окружили его люди. Теперь – отступать к кораблям, сомкнув строй. Две большие сотни против надвигающейся толпы, лишенной вожаков и надежды уйти отсюда достойно и быстро. Сыновья Арво прикрывали Хакона щитами от случайной стрелы. Вигмар шел среди последних: пятился с секирой наперевес, готовый сдержать напор ценой жизни. Те, кто поднялся на борт, держали наготове копья.

Однако люди морских конунгов напасть не посмели. Стояли на берегу, не бросая вслед ни проклятий, ни пожеланий удачи.

Вигмар перелез через борт и занял свое место: слева, на первой паре весел, как раз против места Хакона. А Хакон занял свое. Опустился грузно, отстранил жестом охранителей и встревоженного Лодина, что был в дружине за лекаря.

Подняли парус, отчалили. И тут увидели, что Хакон уже не гребет, а висит на весле. Лодину с перепугу показалось, будто Хакон хрипит в агонии. Но это был всего лишь храп. Молодецкий храп смертельно уставшего воина.

Глава 7

До Регбурга, где Атли ожидал Яргейра, добирались четыре дня: Торфинну удалось сторговать за перстень с рубином крепкую лодку. В одном переходе от Регбурга остановились на ночлег в усадьбе на берегу. Все в окрестностях уже знали, что Хакон убрался с острова. Знали и о том, как и кто ему помог. Хозяин принимал их щедро: зарезал барана, выкатил бочку хорошего вина.

Торфинн все пытался накормить Хильд. Отчаявшись, насильно пихнул ей в рот огромный кусок мяса. Хильд некоторое время честно давилась, пытаясь разжевать, но потом сплюнула на тарелку и запила вином.

Он укоризненно покачал головой:

– Ты ослабнешь. И напьешься. Надо есть.

– Не напьюсь, – сказала Хильд.

– Иди-ка поспи. Вид такой, как будто тебя сейчас вздернут. А нам до этого еще добираться и добираться.

Хильд прилегла на лавке в отдельной комнатке, выделенной ей хозяином. Закрыла глаза. Куда там! Тревога высосала все силы до капли, а ведь и для того, чтобы заснуть, нужны силы. Лежала и думала: что, собственно, мир потеряет, если Атли и вправду решит ее повесить? Поделом.

Когда стало совсем уж невыносимо, отправилась искать Торфинна. Может, удастся отвлечься беседой?

В трапезной уже никого не было, поэтому она сунулась в горницу, где постелили ее ребятам. И тут же пожалела. Хозяин раздобыл гостям «грелок» – рабынь, согласных за пару монет расслабить кого угодно. Длинная комната с низким потолком, освещенная парой плошек, полнилась смешками, шепотками, ленивыми движениями разгоряченных, распаренных, как в бане, тел. На ближней к двери лавке Торфинн, совершенно голый, щекотал полненькую простоволосую девицу. Девица извивалась всем своим сытым телом, а Торфинн так впился ей в рот поцелуем, словно хотел там что-нибудь откусить. Увидев Хильд, вытаращил глаза, но поцелуя не прервал.

Хильд отступила и прикрыла дверь. Торфинн вышел к ней почти сразу. Обернул вокруг пояса рубаху – вроде как прикрылся.

– Выспалась? – И, всмотревшись пристальнее, покачал головой: – Нет, с этим надо что-то делать. Давай найдем тебе бабу?

– Мне? – спросила Хильд.

– Нда-а… Ну, мы что-нибудь придумаем… – Он хлопнул ее по плечу: – Не будь дурой, братишка. Не заключишь такую сделку с богами, чтобы всегда выходить сухим из воды. Я вот никогда не пытался ни за кого отвечать. Именно потому, что всего не учтешь, сколько ни старайся.

Торфинн был старше Хильд лет на семь – самый взрослый и опытный воин в дружине Атли. Он никем не командовал и редко лез с советами. Зато если уж советовал, по его слову обычно все и выходило.

– Завтра на рассвете отплываем, – сказала Хильд. – Доброй тебе ночи, брат.

Он кивнул с усмешкой и скрылся в спальне.

Хильд вышла к морю.

Штормило. Море кидалось на берег так, словно это его заклятый враг, единственная цель и смысл существования. Тяжелые волны откатывались назад, таща за собой песок и гальку.

Хильд сняла одежду и побежала за волной. Та с готовностью отступила, а потом прихлынула и свалила с ног. Хильд вскочила, смеясь. Плавать сейчас трудно, но можно играть с прибоем. К утру утихнет… О, еще волна! Давай! Кто кого? Нет, и тут не устоять. А сейчас? А если так? Нет, снова не вышло! И Хильд хохотала, падая спиной в упругую, обжигающе холодную воду, а вода поднимала ее высоко-высоко и опускала вниз. Плавно, в такт дыханию моря.

На землю спустилась ночь, и волны, высокие, черные, залоснились под луной. Яркие осенние звезды усыпали небо, как одуванчики – луг. Хильд возвращалась в усадьбу, стуча зубами от холода, и мир вокруг качался – туда-сюда, вверх-вниз. Спать она не пошла. Ждала в трапезной, когда все проснутся, ковыряла остывшие с вечера пироги: вроде бы и надо поесть, а кусок в горло не лезет.

Снова и снова перепроверяла каждый свой шаг – от разговора с Бертриком до того момента, как они выбрались на берег бухты, оставив людей Хакона метаться у горящих кораблей. Нет, нигде иначе поступить она не могла. А значит, и волноваться не о чем. Теперь дело за Атли, за его судом. Торфинн вон говорит: «Не стоит думать о том, чего нельзя поправить». И сам-то наверняка не думает, оттого такой умный. А у нее не получается.

Снорре и Хельги четыре года по слову Атли берегли ее во всех боях и переделках – уберегли и теперь, а сами остались на Хаконовом острове. Да что там… Всех жалко, даже Йомси. Не говоря уже о Хаконовых ратниках. «Ты думала уйти незамеченной? – раз за разом говорила она себе. – Каким чудом? Да и подлость – все равно подлость, знают о ней или нет. Раньше надо было терзаться». Но не терзаться не получалось. То и дело чудился отец, так и стоял перед глазами. Качал седой головой: «Девку учить – только портить. Теперь позора не оберешься».

Между тем ребята ее проснулись. Из дверей спальни выскальзывали припозднившиеся «грелки». Вышел Торфинн, зевая. Сунул голову под рукомойник, растер лицо и шею докрасна. Подсел к Хильд, оглядел ее придирчиво и с одобрением кивнул:

– Ну вот, теперь ты больше похожа на живого человека. Все-таки нашла себе на ночь любовника?

В Регбург их внесли на руках. Добыли у рыбаков легкие детские лодочки, посадили в каждую по герою, подняли над головами и так тащили. Горожане высыпали на улицы, орали, свистели, ликовали. Герои дня проплывали над толпой, поглядывали за заборы, подмигивали детям и женщинам, строили рожи. Берси ухитрился нарвать яблок, пока его проносили мимо чьего-то сада, и теперь делился ими с соратниками. В Хильд и Торфинна кинуть не решался, но Флоси пару раз досталось по рукам. Яблоки отскочили вниз, в кого-то еще. Флоси ругнулся и посулил Берси трепку таким блаженно-восторженным голосом, что ясно было: сейчас он любит весь мир и готов считать братом хоть драуга, хоть тролля.

Хильд кривилась. Ох, Берси! Не он ли четыре дня назад, молотя кулаками воздух, метался по берегу, куда выполз в одних портах? Не он ли давился именами убитых пополам с желчью? Имя Снорре, который прикрыл его, дал время пройти к воде, никак не мог выплюнуть: оно закупорило глотку. Берси тряс головой, пока Торфинн не отвесил ему подзатыльник. А теперь вопит о своих подвигах во все горло. Ему отвечают восторженным ревом. Что ж, и его есть за что похвалить.

Никто не подвел. В том, что их заметили, виноват случай – а значит, она сама.

Кто-то протянул Хильд кружку с пивом. Она выпила жадно – в голове зашумело. Напиться бы вусмерть. Отложить объяснения с Атли – хотя бы на несколько часов. Ну, и просто хотелось пить. Смертельно. Даже не пива – воды. Ее как будто высушили до хруста.

Снизу долетел смешок. Хильд сунула пустую кружку в чью-то подставленную руку – и тут же получила другую.

Остальным тоже подносили. Берси досталась чара чуть не с ведро: местные, похоже, с юмором. Ладно. Когда они доберутся до Атли, точнее, Атли до них, спрашивать будет не с кого.

И все же, когда их внесли во двор дома, где остановился Атли, когда толпа почтительно отхлынула за ворота и тут же полезла на забор и на деревья вокруг, Хильд все еще чувствовала себя невыносимо, отвратительно трезвой.

Атли ждал их на крыльце, скрестив руки на широченной груди и сведя брови над переносицей. Вымолвить слово, выдержать этот взгляд, просто стоять перед ним было потрудней, чем ворочать бочки со смолой и резать горло караульным. Караульным, с которыми наверняка пили не раз. Хорошо, что Хильд в темноте не видела, кого убивает. Уже тогда, на острове, ее прошило: не надо было соглашаться. И тогда же поняла, что делает все правильно.

Сейчас – держаться. Яргейр был прав, все были правы, говоря, что Атли слишком приближает Хильд и до добра это не доведет.

Оставалось рассказать все как есть и дожидаться приговора. Но и все как есть не расскажешь: может показаться, что она оправдывает себя.

Атли шагнул сразу через три ступени, обнял за плечи. Она попыталась освободиться – не получилось. Всё силища его медвежья. Не давил, но и не отпускал. Держал как в клетке, ведя в дом. В зале усадил на скамью, сел напротив:

– Когда в последний раз ела?

– Н-не помню.

– Флоси, распорядись. Пусть тащат все, что есть.

Пока носили кушанья, за столом собралась вся старшая дружина. Хильд обрадовалась Яргейру как родному. Бертрик сдержал слово.

Воины из младшей дружины обступили их и не сводили с Хильд глаз. В раскрытую дверь долетал возбужденный гомон. Хильд сосредоточенно жевала, не чувствуя вкуса. Только бы оттянуть объяснение. Хоть на несколько минут.

Торфинн лениво поковырял жаркое и, повернувшись к Атли, кивнул на Хильд:

– Мы-то с утра наелись: кормили нас сытно. А она ничего не ела. И глаз не смыкала несколько ночей. Как с острова ушли, так сама не своя.

– Вы были на острове Хакона, – кивнул Атли. – Хакон ушел. Я хотел бы знать, что все это значит.

Хильд промокнула губы и принялась рассказывать. По порядку, только слова и действия. Главное – не спутаться, не начать оправдываться… Пусть судит по делам. Атли слушал с непроницаемым лицом, не перебивал и не торопил. Яргейр откинулся на спинку лавки и, казалось, наслаждался рассказом. Морда у него была самая глумливая.

Когда Хильд закончила, Торфинн сказал:

– Здесь на всех углах кричат, что Хакона больше нет, и все бегут с его острова куда глаза глядят, потому что вот-вот нагрянет королевское войско.

– Войско придет – а воевать не с кем! – перебил Яргейр и густо расхохотался.

Хильд с тоской заглянула в кружку с пивом, жалея, что в ней нельзя утопиться. Пива было много, и последние глотки давались с трудом. Но отнять кружку от лица, увидеть Атли – для этого надо было собраться с мужеством, а оно закончилось.

Когда же все-таки решилась поднять глаза, увидела, что Атли улыбается.

– Хотел бы я увидеть лицо Фритрика. Сорок кораблей разворачиваются и убираются восвояси! Ох! Это слишком прекрасно! – он хлопнул Хильд по плечу и рассмеялся. Потом сказал – спокойно и просто: – Мне не следовало доверять Бертрику. Не следовало отдавать ему в руки моих людей. Но что сделано – то сделано. Видела бы ты себя сейчас. Как есть привидение. Быстро наверх – там никого. И спи!

Хильд встала, пошатываясь, – все силы были выпиты рассказом – и слепо побрела к выходу. Торфинн схватил ее и направил в другую сторону, к двери во внутренние покои. В небольшой душной комнате, где на полу лежали тюфяки, раздел до рубахи и пихнул в грудь:

– Слышала, что приказано? Не вздумай ослушаться. Спи.

Хильд упала на тюфяк – и только тогда наконец почувствовала, что пьяна.

Часть 2. Фенрир срывается с цепи. Глава 1

Валун, перевернутый на ребро, напоминал человека. Лежит себе, в ус не дует. Там, где должно быть лицо, ягодным соком нарисованы знаки, отмечающие поглощающий зев и бдящее око. На боку, возле символического пояса, – длань щедрая. Одна. Этого хватает. Арво аккуратно покрыл "зев" и "длань" кровью убитого козленка – третьего за неделю. Духа следовало вскармливать быстро, иначе он не наберет полную силу к тому времени, когда понадобится Арво.

Освежевал тушу, развел перед камнем костерок. Ветер закрутил дым, пригнул к гальке, швырнул в лицо и тут же – в другую сторону, к горам. Погода уже третий день была скверная. Даже в укромной бухте море грохотало, мешая сосредоточиться, а ветер пронизывал насквозь. Арво подбросил топляка: из того, что годилось на корм огню, здесь были только прибитые к берегу стволы да водоросли.

Костерок набирал силу, дым густел, уплотнялся – и наконец потянулся в сторону камня ровным потоком. Камень пил его, насыщаясь. Окутался сытной дымкой, вспотел, покрывшись прозрачными каплями, которые тут же помутнели и побелели. Арво и не дотрагиваясь знал, что камень теплый, а капли холодные.

Опустился на гальку, подложил под голову руки. Спину обжег холод, но сквозь тело, от пальцев ног до корней волос, шли уже ощутимые токи, вымывая все, что связывало с землей, и заменяя чистой силой. Галька перестала холодить. Казалось, он лежит в гамаке ветра, а сверху наклонился огромный зверь. Разинул пасть и обдает влажным теплом, запахом паленых козлиных кишок. Сейчас лизнет…

Арво прикрыл глаза, пробормотал привычные слова. И уставился за горизонт – уже глазами бури.

Теперь – на юг. Во все стороны только серое небо, черные воды да косой дождь. Ледяные иглы его не причиняли вреда: он сам стал ветром. Цель одна: найти в этом беспокойном пространстве Хакона.

В конце лета три ночи подряд и Арво, и отцу Хакона конунгу Энунду снился один и тот же сон: корабль, налетающий на скалы. Арво разложил руны и спросил о судьбе воспитанника. Выходил конец предприятия и вообще – конец. Тогда он дождался ночи и нырнул в сон Хакона. Во сне тот снова был мальчишкой, не желал думать о насущном, а желал летать. Все смотрели на него снизу, закинув головы и раскрыв рты: и отец, совсем еще молодой, и двоюродная сестра Ловиса, девочка с бледным сердитым личиком, и Атли, сын Хальвдана. Все дивились тому, как легко Хакон держится в воздухе: захотел – взмыл повыше, пролетел над кустами бересклета, над сосной...

Как прикажете вытягивать из этой души сведения о ее сиюминутных тревогах?

– Люди, – шептал Арво. – Твои люди. Что с ними?

Но Хакон не откликался. Что ему за дело до людей?

– Добыча, – говорил Арво, – где добыча?

И получил беспечный ответ: за добычей приглядывает Судьба.

– Хорошо, ладно: сам ты где?

Не успокоился, пока не вытряхнул воспитанника из сна. Но на этом его власть кончилась, он снова оказался по эту сторону моря, в тревоге и неизвестности. Бросал руны, спрашивал у жертвенного дыма, заглядывал в воду – ничего. Выходило, что Хакона следовало предоставить его участи, какой бы она ни была.

Тогда Арво зашил в пояс руну "Уд", чаще всего выпадавшую в разных сочетаниях, и отправился на юг с попутным кораблем. Добрался до одной из безлюдных бухт на южной оконечности Скогара, выбрал пещеру в прибрежных скалах и поселился там.

С ненаправленной силой, которой Скогар был наполнен как выкипающий котел дымом, Арво обращаться умел. Немало народу полегло в попытках прибрать эту силу к рукам, немало превратилось в чудовищ. Арво полжизни угробил на то, чтобы найти подходы. Решение оказалось простым: с силой божества, исчезнувшего из мира, можно справиться с помощью заклинаний, обращенных к другим божествам. Связать ее, оформить и направить так, как надо тебе. В свое время Арво достаточно поломал себе голову над результатами своих экспериментов. Значит, исчезнувшее божество его народа подчинялось другим, чужим богам? Или боги эти по сути – одно?

Сейчас он собрал достаточно силы, скрепил заклятием и стал кормить мясным паром и кровью. За неделю удалось создать сильного духа. Когда ситуация с Хаконом так или иначе разрешится, Арво уйдет. Руны на камне смоет дождем, и божество постепенно развеется по ветру, став чем было: памятью и доверием, бесхозно и бестолково витающими над прибрежными скалами – бери кто хочешь.

Вся эта сила когда-то была собрана молениями Старого народа. Арво знал, какой опасной она может быть, и давно взял себе за правило не брать лишнего. Но сейчас случай был исключительный: конунг Энунд рисковал остаться без наследника, а Арво – без человека, на котором завязал все свое будущее.

Все планы Арво за последние двадцать лет выросли из разговора, подслушанного однажды на весеннем празднике, после принесения жертв. Сын Энунда, тогда мальчик, голова которого едва виднелась над столом, дождался паузы в беседе взрослых и спросил:

– А когда будем приносить жертвы богине Судьбе?

Энунд склонился к нему, удивленный:

– На судьбу не могут повлиять даже боги.

– И никто не попытался? – настаивал Хакон.

Именно тогда Арво решил, что попытаться стоит. Если мальчишке суждено стать конунгом, пусть этот конунг будет таким, каким сделает его Арво.

И ведь не напрашивался: Энунд сам попросил посмотреть, можно ли поправить здоровье наследника. Хакон родился хилым и постоянно болел. Арво взялся за дело и вскоре получил его тело и душу в полное распоряжение.

С телом особых проблем не было. Колдовства не требовалось, хватило снадобий, закалки и упражнений. Что же касается души…

Арво стал кормить мальчика сказками про чертоги Вотана. Обычными сказками, которые рассказывают пришлые своим детям: про мечи-светильники и молочную брагу. Хакон слушал-слушал и ляпнул:

– Если такова Валхалла, как же устроено все в чертогах у госпожи Судьбы, которая и Вотаном распоряжается как купленным рабом?

Арво затрещину-то за Вотана выдал, но про себя отметил, что мальчик ожидал ее спокойно, не сжимаясь, и встретил как неизбежную плату за поступок, который стоило совершить.

Тогда он сказал:

– Жертвы госпожа Судьба принимает, только они не те, что подносят к идолам. Договориться с ней нельзя, можно лишь обратить на себя ее внимание. И научиться понимать, чего она от тебя хочет.

– И взнуздать!

– Что? – Арво ушам не поверил.

– Взнуздать, направить и пришпорить, – жизнерадостно пояснил мальчик. – Вот будет скачка!

– Завтра начну обучать тебя верховой езде, Хакон, сын Энунда. Хотел бы я посмотреть, как ты держишься в седле.

Так у Арво и созрело решение – раньше, чем он понял, что же все-таки решил. Материал был такой, что обрабатывать не надо.

– Сидя дома, внимания Судьбы не привлечешь, – объяснял он Хакону. – Вот как выберешь цель побольше и начнешь ее добиваться, тут и почувствуешь, как она помогает или ставит препоны. Силу и направление течения по-настоящему можно определить, только войдя в поток.

И воспитанник "входил в поток": бросался в опасные предприятия, рисковал головой. Арво же оставалось подкидывать дров в костер его воображения, описывая госпожу Судьбу. Мальчик рос, и за образом божества над богами все явственнее вставал другой: недоступная и желанная женщина с ускользающим обликом. Характер не постичь, желаний не угадать. Когда Хакон дошел до самой обыкновенной влюбленности, Арво испугался, что тот перегорит. Он не учел ни натуры Хакона, ни вида его любви, когда нельзя получить желаемое несмотря на все жертвы. Чем больше Хакон прикладывал усилий, чтобы приблизиться к предмету обожания, тем крепче привязывался к нему.

И вот его мальчик красуется перед той, о ком грезил с детства. Словно Судьбе есть дело до человеческих желаний. Словно Хакон хоть чем-то отличается от любого мальчишки из народа Арво, который с самого рождения ничего не ждет от мира.

Оставленный богиней народ настолько немощен, бессилен перед миром, что не радуется рождению детей и на сороколетних смотрит с досадой: зажился, мол, пора и честь знать. А он, Арво, один из немногих, кто что-то может, тратит силы – собственные и собранные народом – на самовлюбленного оболтуса из чужого племени. Связывать все помыслы и надежды с одним человеком – все равно что в непогоду грузить все добро в одну лодку. Чужую лодку… Но раз уж так вышло, допустить гибель Хакона он не мог.

Тело Арво лежало в коконе из тепла, а дух летел над морем. Ни единого корабля на десятки миль. Да и кто отважится выйти в море в такую пору? Наконец ему удалось уловить отголосок живого тепла. Непрочная нить, связывающая его с Хаконом, натянулась, стала ощутимей. На северо-западе, у берега! Арво ринулся туда и вскоре углядел первый корабль, соскальзывающий с водяного вала, как сани с горы. А вон и второй – на самом гребне волны. А вот, точкой далеко в стороне, третий.

Три… Из дома Хакон уходил на шести. Арво пригляделся, но больше ничего не увидел: остальные корабли, должно быть, прибрал Эгир.

Хакона Арво нашел не сразу: тот, почти не разгибаясь, вычерпывал воду. Люди едва поспевали принимать у него бадью. Работал в том же ритме, в каком, бывало, рубился или танцевал: медленно, нарочито тяжеловесно, но не сбиваясь и не снижая темпа, словно не умел уставать. В размеренности движений различалось что-то сродни биению волн, и, глядя на него, нельзя было сказать, кто сдастся быстрее – он или буря.

Между тем берег близился: уже и люди на корабле Хакона видели, как ветер колотится грудью в отвесные скалы. Гребцы налегали на весла что есть мочи, а лицо Трюггве-кормщика почернело от натуги и ярости, но Арво понимал, что от усилий их толку мало. Корабль не спасется, даже если удастся повернуть в открытое море: его так истрепало, что расползались доски.

Арво просочился сквозь корабль ветром, отяжелел от воды и опустился на корму. Встал во весь рост, накинул кусок рогожи, сорванный с навеса. Грубая ткань облепила голову, плечи и руки, прилипла к спине. Тело было, возможно, не тех размеров: Арво не слишком хорошо представлял, сколько в нем самом росту, как соотносятся плечи и бедра, насколько велика голова. Но надеялся, что его узнают. В любом случае в его распоряжении сейчас было только то тело, которое он мог представить – и воссоздать по памяти. Хакону этого хватило: кивнул и прикрыл глаза, настраиваясь на разговор. И ведь ни секунды не удивлялся.

Арво выскользнул из-под рогожи, поднялся в воздух. Расположился над кораблем, пропуская сквозь себя потоки мокрого воздуха.

– Тебя несет на скалы, – сказал он Хакону без голоса, так, как говорят со спящим люди из снов.

– Знаю, – ответил Хакон.

– Что думаешь делать?

– Думаю, что женюсь все-таки на Гюде.

– Ты не в себе. Очнись!

– Я этого хочу, значит, так и будет. Я вернусь в Ольми. Я отберу земли у Ингвара. Я волью в мой род кровь королей.

– Ты сейчас разобьешься.

– Нет. У меня воспитатель – колдун.

– Мерзавец, – сказал Арво и разорвал установившуюся между ними связь.

Он был уверен, что сил хватит. Не знал только, как действовать: раньше не приходилось справляться с бурей такого размаха. И о том, чего это будет стоить, не думал. Вообще перестал думать, угасил разум, позволил воле распасться на части, прекратил быть. И стал всем сразу на несколько миль: водой, ветром и силой, которая гонит ветер. Небо давило на него как огромная плита – и он сам был небом. Его растянуло на мили над поверхностью вод, а потом вывернуло наизнанку. И когда каждый звук, каждый луч, каждый миг, которые были Арво, прошли путь от конца до рождения, буря утихла, а море замерзло на всю глубину на семь миль вокруг.

Арво же провалился сам в себя, в тело, оставленное в Сивой бухте. Полежал, осваиваясь, перевалился на живот и пополз к полосе прибоя. В глазах стояла тьма, внутренности ощущались как мерзлый ком. Волна окатила, ожгла холодом – и этот, настоящий, холод выгнал наконец остатки морочного. Арво поднялся, отфыркиваясь. Снял пояс с зашитой руной "Уд" и зашвырнул подальше в воду.

Здесь море не замерзло, и буря по-прежнему бросала на берег неистовые волны. Валун у давно потухшего костерка покрылся инеем, но он уже подтаивал, стекал, смывая начертанные знаки.

Больше всего Арво хотелось отлежаться, но жаль было терять время. Ничего. К ночи он найдет Хакона и выяснит, зачем тому понадобилось так рисковать.

Глава 2

– Значит, все, чего добился, взяла Судьба?

Арво пригубил кислое пиво, обтер губы сложенными в щепоть пальцами. Хакон, раздраженный этим скаредным жестом, махнул рукой и задел занозистую поверхность столешницы. Отцепил от рукава заусеницу размером с палец. Пробурчал в ответ:

– Нет. Люди Атли и слуги короля. А Судьба – да, пошутила. Зато теперь я знаю, каково рабу, которого порют на конюшне.

– Да ладно! – Смех у Арво был тихий и сухой, точно крупу пересыпают. – Зря жалуешься: другой бы на твоем месте уже три раза сгинул.

Вигмар, уплетавший хозяйский харч по другую сторону стола, глянул с недоумением. Что имел в виду Арво? Почему именно три раза, а не четыре, не дюжину? И вообще – как можно сгинуть трижды?.. Спросить о главном язык не поворачивался. Хаконовы люди ведь не спрашивали.

Прошло двое суток как выбрались, а Вигмар все не мог прийти в себя. Все еще был в центре шторма, согнутый так, что и головы не поднять, ошеломленный ветром. Был одним целым с пятью десятками человек. Ужас, упорство и оторопь – три чувства на всех. Со всех сторон грохотала и рушилась вода, и не разобрать было, где верх, где низ. Корабль стонал и выгибался, как живой. Их то и дело обдавало волнами, секло градом; весла вырывало из рук.

Вигмар так устал, и отчаялся, и замерз – изнутри, что ему стала безразлична собственная судьба. И всем было все равно. Один Хакон не поддавался унынию. Распоряжался, насмешничал, ликовал. Его голос без усилия перекрывал рев ветра. Хакону было так хорошо в бурю, что хотелось оставить их наедине. Вигмар снова подумал тогда, что Хакон не человек, не может быть человеком. И все равно, глядя на него, чувствовал лютейший стыд. На стыде, в общем, и продержался.

Как дотянули до берега, он не помнил. В голове мутилось, и от этого мерещилось странное. Вдруг привиделось, что край сорванного навеса приподнимается и принимает очертания человеческого тела. И человек этот словно бы кивает Хакону. А тот кивает в ответ: понял, мол... Хлестнула очередная волна, и мокрая ткань отлетела под ноги гребцам.

Вигмару стало нехорошо. Мир поплыл перед глазами, в ушах зазвенело от внезапной, оглушающей тишины. Ветер утих, море разгладилось. И тут раздался треск. Корабль содрогнулся всем корпусом и встал. Люди падали со скамей, повисали на веслах. Вигмар врезался лбом в обшивку борта и враз пришел в себя.

Потом они пялились на замерзшее море. Хакон первым ступил на поверхность внезапно застывших вод.

– Давай за мной. Не дойдем – будет корм чайкам. Утонем – рыбам.

Он не удивлялся и не медлил, и остальные доверились ему, безоговорочно, как всегда. Выбрасывали на лед добро, лезли сами. Брели, оскальзываясь, карабкаясь на просвечивающие зеленью горы и обходя косо торчащие гребни. Поодаль был виден второй вмерзший корабль, а совсем на грани видимости – третий. От них тоже тянулись к берегу цепочки людей. Выходит, корабли эти так и шли следом, словно привязанные?

Уже выбравшись на землю, Вигмар оглянулся на тускло отблескивающий лед, накренившиеся корабли, застывшие у берега волны. Ближайшая была похожа на язык, который море напоследок показывало людям, сумевшим уйти невредимыми.

Дотащившись до ближайшей усадьбы, они застали там ратников с четвертого корабля – тех вынесло к берегу неподалеку. Корабль растрепало вхлам, но люди спаслись, и добычу вытащили на берег.

Хозяин, бонд Тости, принимал Хакона как мог: настелил меж двух очагов побольше соломы, нагородил на козлы досок и выставил на эти столы что имел.

В доме, плотно набитом людьми, стоял тяжелый дух. Те, кто послабее, отсыпались у очагов. Остальные насыщались и болтали, избывая недавние тревоги. Отовсюду доносились хохот, бессвязные обрывки фраз, остроты, от глупости которых коробило даже Вигмара.

– Нет сил хлебать это пойло!

– Эй! Не обижай хозяев. Мы и так на них свалились, как стая…

– …китов!

– Да ну! Уж нельзя дрянь назвать дрянью! Я человек простой…

– Постойте! Вы же везли вино. Где бочки?

– Хватился! Вино мы вылили в море, в жертву Эгиру. За три дня что только ни отправилось за борт…

– Н-да-а-а…

– Так вон оно что! Вы же напоили Эгира! То-то он так разыгрался!

– Да врет он. Сами, небось, выхлебали. Со страху…

Вигмар слушал вполуха, заливая пивом очередной кусок тугой солонины. Сам он был слишком благодарен за приют, за крышу над головой, за постель, чтобы пенять за кислое питье и скверно оструганную мебель.

Но тут Хакон стукнул кулаком так, что крякнули доски, подпрыгнули кубки, кружки и поднос с нарезанным мясом, а также локти Арво, которые тот только что опустил на стол. Люди за соседними столами завертели головами, и даже среди спавших на полу у очага кое-кто зашевелился.

– Этот надутый клоп в их столице думает, что дешево отделался! – рявкнул Хакон. — Ну ничего: весной я покажу ему, что такое Скогар. Я покажу ему, что значит Смальсахорн. Я заставлю его со мной разговаривать! Клянусь всеми, в ком текла моя кровь, клянусь местами, где будет скитаться моя душа, клянусь каждым, кто встанет у меня на пути! Весной я вернусь с войском, которое не сможет одолеть их король. И у меня будет свое королевство на этих берегах.

– Где возьмешь людей? – спросил Арво, брезгливо поглядывая на спящих вповалку дружинников, в числе которых были и его собственные сыновья. – Тебе этих еще в порядок приводить. Где еще два корабля? Хорошо, если выбрались, а ну как погибли?

– Ничего. Люди найдутся, было бы золото. Того, что я отправил отцу прошлой осенью, должно хватить не на один поход. Хроллауг и вермландцы мне должны – придется им об этом напомнить. Позовем Ульва, поговорим с морскими конунгами с западного берега, в первую голову – с Эйриком Собольим Плащом.

– А что Эйрик? У него всех людей не больше двух сотен, считая стряпух и мальчишек-гусопасов. – Арво покосился на Вигмара.

Тот только плечами пожал: дескать, чем богаты.

– У Эйрика авторитет, – гнул свое Хакон. – И кровь. Он такой же потомок Вотана, как теперешний король Ольми. Я женюсь на его дочери – и пусть Ингвар попробует отмахнуться от родственника. Особенно если родственник приведет не один десяток кораблей… Послушай-ка, Лодин! Эй, Лодин!

Лодин поднялся с лавки, на которой дремал, завернувшись в испятнанный плащ. Крепко, должно быть, возили этот плащ в щелоке местные работницы. Нити вытерлись, а следы соли все равно не отошли. Грязные волосы облепляли вытянувшееся лицо с печально повисшими усами, в больших глазах плескались обида и недоумение. Он шмыгал покрасневшим носом, покашливал и тер глаза. Из всех дружинников Лодин больше всех любил себя холить, оттого и выглядел сейчас самым жалким и недовольным.

Хакон покачал головой.

– Никакой представительности. Передай Тости, что я велел отдраить тебя до блеска. Потом отправишься к Эйрику. Проводишь Вигмара. Скажешь: выкупа не потребовалось, он сам себя выкупил. Прощупаешь почву. Пусть Эйрик скажет, кто из морских конунгов согласится весной идти со мной в Ольми. И посватаешь для меня Гюду. Я хочу видеть вас обоих в Смальсахорне до праздника Середины зимы.

– Сейчас? – Тонкие брови уехали под висящие сосульками волосы. – Ехать сейчас? Я простужен вдрызг. У меня до сих пор поджилки трясутся. Я бы провалялся неделю-другую здесь, пусть и на откидной лавке. В качестве свата я сейчас не гожусь.

– Никто не будет валяться. Я не собираюсь торчать здесь до времени, когда дороги окончательно раскиснут, – сказал Хакон, и Арво одобрительно кивнул.

Лодин перевел взгляд с одного на другого, махнул рукой:

– Не знаю, смогу ли привезти тебе невесту. Сговор можно попробовать, но… Эйрик – человек гордый, согласится ли отправить дочь с таким ощипанным посольством? У нас и даров-то нет.

– Найдешь время перья почистить, – хохотнул Хакон. – А что касается даров… – Он взял руку Лодина повыше локтя и поднял ее, показывая всем золотые браслеты тонкой чеканки, нанизанные поверх шелкового рукава от запястья до локтя. – Думаю, этого должно хватить. Я тебе потом возмещу. Добавим еще добрый ольмийский меч и позолоченный шлем – дары достойные, тем более для старого пирата.

Лодин склонился, недовольно поджав губы.

– Что? – спросил Хакон. – Что ты кривишься? Чем недоволен?

– Я не видел семью почти полгода.

– Соскучился по своей кроткой пташке Ловисе? По ее тумакам и скандалам? Ничего. Ловисе и детям твоим я надарю подарков сверх того, что для нее приготовил. А тебе будет лишний повод поспешить. Туда да обратно, и опять – под любимый подол.

Сложил ладонь лодочкой, показал, как ладья плывет в одну сторону, а потом в другую, смахнув со стола остатки закусок и словив рукавом очередную щепку. Отцепил, смял в кулаке:

– Тости мог бы и скатерть постелить.

На другой день Вигмар и Лодин собрались в дорогу. Чтобы добраться до Эйрика, следовало несколько дней идти вдоль западного берега Скогара на север.

Буря, истрепавшая корабли, казалось, исчерпала на время силы Эгира: погода установилась ясная, дул легкий ветерок – как раз с юга.

За приличную долю серебра Тости уступил Хакону хорошую ладью. Лодин взял своих людей – для представительности и просто на всякий случай.

Хакон напутствовал Вигмара словами:

– Надеюсь, расстаемся ненадолго и встретимся на нашей с Гюдой свадьбе. Я хотел бы такого брата, как ты.

На ладью погрузили Вигмарову часть добычи: доспехи, несколько хороших серебряных чаш, парчу и бархат. Хаконовы подарки Эйрику, меч и шлем, были хороши: такими и ольмиййский король не побрезговал бы. Хакон взял их с пиратского корабля, возвращавшегося с набега на восток. Всю дорогу Вигмар любовался светлой гибкой сталью меча, превозносил его непревзойденные качества и очень надоел этим Лодину.

– Хочешь, оставь себе. Эйрику и без того хватит даров.

Вигмар только вздохнул. Он и подумать не мог о том, чтобы обмануть отца и Хакона.

Впрочем, оружие, каким Вигмар разжился в Ольми, тоже было добрым.

Вигмар долго не виделся с семьей, но не слишком рвался домой. Еще бы столько их не видеть.

Вернись он, как мечтал, воином с собственной дружиной, может, и расположил бы домашних в свою пользу. Сейчас же его возвращал Хакон, а Вигмарова добыча хоть и была хороша, да не стоила двух лет сидения в Ольми. Что ни говори, а возвращался Вигмар неудачником.

И не мысли о доме переполняли его в дороге. События последних месяцев медленно укладывались в туго соображающей голове, отстаивались в невосприимчивой душе.

– Арво – великий колдун, – говорил он Лодину. – Я о таких только в легендах и слышал. Странно, что Хакон при таком воспитателе еще не владеет всем Скогаром. А то и Ольми…

– Я был бы рад, если бы Арво никогда не появлялся в Скраттафеле, – сказал Лодин. – Эту мощь не приручить.

– Но он же предан Хакону, – сказал Вигмар. Ему стало неуютно.

– Как тебе сказать… Он себе предан. И больше никому. У него даже богов нет. Конунг Энунг все эти годы был чем-то полезен Арво – и Арво оказывал ему услуги. Если завтра конунг или Хакон чем-то помешают Арво…

– Что хоть он за человек? Чего хочет?

– Если бы я знал! За семь лет так и не разобрался.

Вигмар слушал Лодина и мотал на ус. Опасные силы обитают на востоке Скогара. Опасно водиться с Хаконом, он могуч и непредсказуем. А уж что говорить об Арво, повелевающем стихиями! И все же Вигмара тянуло туда, на восток. Вот где настоящая жизнь! Не то что у них, на безлюдном западном побережье.

Как добрались до места, стало совсем холодно. В воде у берега ворочалась ледяная шуга. Редкие кустарники в трещинах скал облетели, и ручьи, бегущие с гор, позванивали льдинками. Дом Эйрика от крыши до основания окутался дымами. У Вигмара в груди заныло: провести здесь еще одну зиму?..

– Наглости вашему Хакону не занимать, – сказал конунг Эйрик, выслушав Лодина. – То, что вернулся живым, много говорит о его удачливости. Но кто теперь захочет иметь с ним дело? Извини за прямой совет, он от души: Хакону надо поработать над своей репутацией, а потом уже думать о привлечении союзников.

Эйрик восседал на высоком кресле, спертом за морем, под краденым же парчовым балдахином, и цедил скверное пиво. За два года он не изменился. Беззубый, мосластый, лицо перекошено шрамом, пустая глазница ничем не прикрыта. Золотые ожерелья обнимают шею плотно, что твой ошейник. Поверх замасленной куртки траченый молью меховой плащ – тот самый, соболий. На грязных седых космах золотой обруч.

– Все эти ваши конунги – кто они? – вопрошал он. – Кем были в Ольми их предки? Настоящий воин не станет копаться в земле. Даже те, кто добывает добро мечом, могут рассчитывать разве что на титул морских конунгов, и то потому, что титул этот – шутка. В Скогаре только у меня есть право на какое-то имя.

Сквозь щели в стенах слышно было, как волны ворочают лед у берега и ветер свистит в скалах жутковатую песенку высасываемой пустоты. Через отверстие в крыше сыпался снег, и воздух над очагом дрожал, словно в нем выплясывали стеклянные змеи.

Вигмар с тоской оглядывал знакомую обстановку. Замечал, как брезгливо посматривает вокруг Лодин. Правда, вел он себя учтиво. Держит у губ кончиками пальцев кусок плохо прожаренной моржатины – делает вид, что ест. Слушает гордые Эйриковы речи и знай поддакивает.

А по совести, с чего Эйрику заноситься? Под его рукой не наберется и двух сотен воинов, всех владений – отрезок бесплодной суши между морем и прибрежными горами. Главная причина того, что Эйрик вечно рыщет у берегов Ольми, не благороднее волчьей: постоянный голод. В хозяйстве всегда и во всем недостача, сколько ни рискует он собой и людьми. Силы уходят, и все труднее справляться со стаей хищников, которых держат лишь страх и подарки. На Ульва, старшего сына, не обопрешься: как почувствует слабину, перехватит власть и загонит отца в угол доживать бессловесной чуркой. Вигмар и вовсе не в счет. Всей радости – неприкосновенный запас золота, который уйдет с Эйриком в курган, да дочь, умница и красавица.

Однако закончил Эйрик неожиданно:

– Хакон мне нравится, и я не откажу ему – если, конечно, Гюде он по сердцу.

Вигмар присвистнул – про себя, разумеется. Людей, значит, Хакон не получит, посредничать между ним и пиратами западного берега Эйрик отказывается, но зятем его видеть готов… В самом деле, отчего бы не породниться с одним из самых сильных конунгов Скогара?

Гюда слушала застольные речи, потупив глаза, ласкала пальчиками края золотой чаши. При последних словах отца зарумянилась, поднялась на ноги. Настоящая золотая дева, достойная славы первой красавицы Скогара. Высокая, статная, платье алого шелка заткано золотыми гранатами, – наряд, конечно, снят со знатной ольмийской особы. Тяжелые косы вокруг головы бросают на тонкое лицо золотистый отсвет, огромные серые глаза осенены ярко-золотыми ресницами.

Заговорила, глядя в пол:

– Мне жаль, но я должна отказать. Я не отдам свою девственность наследнику клочка земли, распаханного в скогарских лесах.

Лодин поднял острые брови:

– Госпожа, неужели конунг Энунд недостаточно могуч, а сын его недостаточно храбр и удачлив?

– Земли Скогара – как дорогой плащ, который разделили между собой нищие. – Гюда растягивала слова, оставляя между ними томительные промежутки. Вигмара раздражало пристрастие сестры к торжественным речам. Как, впрочем, и манера частить и захлебываться, когда не перед кем было изображать королевну. – Что с того, что Энунд владеет одним из самых крупных кусков? За морем по-настоящему могучие правители. Почему у нас никто не объединит земли по их примеру?

Лодин взглядом попросил у Эйрика разрешения говорить. Тот кивнул, откинулся на спинку кресла, давая понять, что все в руках свата.

– Госпожа моя, был бы то действительно дорогой плащ… Стоит ли объединять земли по эту сторону моря? Золота из навоза все равно не выжмешь. Чем больше земли – тем больше расход и забота, и люди – это не только руки, но и рты.

– Новые люди – воины, – сказала Гюда. – Но не стану спорить с тем, кто учен и много повидал. Ты заставишь меня чувствовать мое невежество, но не переубедишь. Я не выйду за Хакона – сына конунга-землепашца, беглого разбойника. Я выйду за короля, что по праву носит этот титул. Или умру незамужней. По эту сторону моря или по ту будет королевство – мне безразлично. Больше мне сказать нечего, и вся мудрость мира не заставит меня изменить решения.

Лодин поклонился:

– Воля твоя, госпожа.

Вигмар сжал зубы так, что челюсти заныли. И на что он вообще надеялся?..

Ульв, старший брат, нахмурился, но промолчал. А Эйрик начал рассказывать о местных делах: моржовый промысел в этом году не заладился, зато в трех милях к северу выкинуло кита, и теперь жира в доме хватит на всю зиму… Он не посчитал нужным оформить отказ дочери с точки зрения этикета, а Лодин сделал вид, что никакого предложения не передавал.

Вигмар перебрался ко второму очагу, где обычно спал. Здесь его поймал Ульв. Хлопнул по плечу и со смешком интересовался: как там, в плену? Все ли части тела Вигмар привез домой целыми?

– Я рад, что ты жив и нашел себе компанию.

Вигмар кивнул. Говорить с братом не хотелось. Должно быть, просто устал, вот все и кажется таким унылым, и родные уроды не радуют.

Наутро разразилась буря со снегопадом, и сваты, собравшиеся было уезжать, застряли в доме. Лодин развлекал Эйрика и его домочадцев рассказами о подвигах Хакона, Вигмар пил и все больше расстраивался. Как здесь бедно и скучно живут! Мебель, утварь – все натащено из разных мест и собрано в общей зале, как в сорочьем гнезде. Не дары, поднесенные в дань уважения, – огрызки чужой роскоши, добытые мелким грабежом. Истинно великий вождь завоевывает, а не грабит.

А с порога видны только вечно недовольное море и нищие скалы. После Ольми вернуться к этому – как в застенок. Нет, в плену было веселее. Как-то теплее, что ли.

Теперь он точно знал, что не останется здесь. Так и сказал отцу и Лодину. Оба ответили одинаково:

– Я и не сомневался.

Когда буря закончилась, морем уйти было уже нельзя. Теперь стали ждать, когда реки схватятся льдом. На восток, к Озеру Ста Рукавов, отсюда мало кто ездил сушей: опасным и трудным был путь через скалы, леса и болота. Но Эйрик заверил, что пробраться можно. Дал сани и лучших лошадей – широкогрудых, с мохнатыми толстыми бабками. Припасов, теплой одежды. Отрядил с ними проводника на первые несколько дней.

Гюда вышла проводить. Глаза прятала за тяжелыми ресницами: на свата глядеть не хотела, а может быть, не смела. Куталась в горностаевую мантию, пожелтевшую и побитую молью, но все еще царственную. Из расходящихся пол выглядывало красное бархатное платье.

– Доброго пути, – сказала она. – Передайте Хакону: если он сделает все, чтобы по праву называться королем Скогара, другого супруга я себе не пожелаю.

– Я передам, – откликнулся Людин. – Прощай. Пусть удача сопутствует тебе и твоим родичам, пусть достаток не оставит этот дом.

Ульв коротко простился с ними – от своего имени и от имени отца. Эйрик не вышел: то ли захворал, то ли сердился. Вигмар запретил себе думать о том, почему отец так поступает. Пусть делает что хочет. Сам он сюда не вернется.

Глава 3

– Расскажи сказку, няня!

– Да ты уже все мои сказки знаешь лучше меня...

– Ну расскажи! Про лесную Матушку. Как она спасла от гибели свой народ.

– Ох уж эти девочки! О чем любят слушать? О великих кровопролитиях. Подавай им смерти несметные! Ну, погоди, сейчас работу возьму – и тогда слушай.

Асдис, дочь конунга Хальвдана, поудобнее устроилась на ложе. Няня Айно принесла в подоле собачью шерсть и устроилась на сундуке у двери – расчесывать. Нити пели под гребнем, и под это пение няня бормотала сказку – без выражения, почти без голоса. Асдис слушала, пригревшись в пеленах дремы.

– Давным-давно все эти земли принадлежали нашим богам. Это вы, переселенцы из Ольми, стали называть их «Скогар», то есть «леса». Прежде-то они звались Матушкин Сад. Доброе было время. Недоступен был край наш для чуждого зла, ибо с трех сторон обнимали его воды Морских Сестер, а с четвертой, полуночной, закрывал ледовый щит Седобородого Великана.

У Матушки было сто имен, но первейшее из них Эйлямя – Жизнь. В ее руках урожай на полях, и всякий приплод, и благополучие рожениц. Во всем живущем она. И угодны ей подношения лишь зерном и медом. Никогда не приносили ей кровавых жертв, и близ священной рощи ее запрещено было охотиться или забивать скот. Предки наши верили, что единственная капля крови, пролитая там, погубит наш мир.

– Это сама Матушка так устроила? – перебила Асдис. – Мир за каплю крови… Не слишком ли жестоко?

– Да будто такие как она устанавливают законы для мира, – ответила няня. – Закрывай-ка глаза и молчи – так скорее уснешь.

Вот пришли из-за моря чужаки. У них были ладьи с головами чудовищ и алчная ярость в сердцах.

В ту пору у народа нашего был вождь Хеймо. Он хранил мир в священной роще. Женщины любили его. Когда выбрал он в жены красавицу Импи, многие плакали от обиды. А одна затаила такую черную ревность, что подбила своих братьев опозорить Импи перед людьми.

Не стерпела Импи стыда, убежала прочь от людей за Мглистую падь, за Черное озеро.

Но клевета раскрылась, и клеветников выгнали прочь. Ожесточенные, они обратились к предательству. Сговорились с пришлыми разбойниками и провели их тайными тропами к селениям у священной рощи.

Чужаки не щадили никого, и чёрен стал прежде цветущий край. Смрад и гарь отравили небеса. Мир пропитался ужасом.

Но еще не тронута была священная роща. И враги рвались к ней яростно, ибо видели, что народ наш защищает ее пуще родных домов, пуще жизни.

Страшной была та битва. Хеймо собрал всех, кто мог сражаться. Три дня оборонялись они, и сам вождь бился с лютою силой, не чуя ран и усталости. Но одолевали враги. И вот, отступая, Хеймо уперся спиною в ствол священного дерева.

Тут дрогнула земля, и из леса выпорхнула стая синекрылых птиц с человеческими лицами. Словно буран взвихрились они – и бросились на врагов, крича и хлопая крыльями. Враги бежали и рассеялись по дальним полям и перелескам. А потом защитники рощи увидели, как огромная синяя туча поднялась высоко в небо и ринулась за окоем.

И тогда из леса вышла Импи. Печально было лицо ее. Она указала Хеймо на ствол священного дерева, запачканный кровью его ран.

И сказала Импи, что предсказанье сбылось, и прежнему миру конец. Враги вернутся, и защитникам против них не выстоять. Теперь Лесная матушка призывает к себе свой народ. Она готова поделиться с людьми силой. Те, кто примет ее, смогут выжить, но изменятся невозвратно. Прочим же надлежит покинуть эти земли – только так уберегутся от того, что должно случиться.

После им показалась сама Лесная Матушка. Была она так прекрасна, что глаз не отвести, но печально было лицо ее.

Хеймо собрал народ на совет. И те, кто не хотели принять дара, бежали в шхеры и укрылись там. Большинство же вместе с вождем последовали за Лесной Матушкой – в чертоги ее, в самую глубь лесов. И видели они, как с каждым шагом меркнет исходящее от Матушки сияние. Их же наполняли тепло и покой, и идти становилось легче. Так они менялись, а Матушка слабела, отдавая им свою силу, пока не истаяла совсем. И остатки силы ее развеялись по лесам. Говорят, что знающие люди умеют этой силой пользоваться. Таких и называют ведунами.

Вот так вышло, что для народа Матушки обратного пути уже не было.

А к врагам Хеймо вышла из леса погибель. Всех захватчиков поразила смертельная хворь. Лес сеял в них споры, и споры прорастали в глотках и в животах. Люди харкали кровью, мочились кровью, потели кровью – и умирали в муках. Вскоре не осталось в живых ни одного человека.

Но тех из старого народа, кто укрылся на островах, болезнь не тронула. Они выждали положенный срок, кормясь скудным уловом и птичьими яйцами. А когда вернулись, увидели, что пашни уже начали зарастать подлеском. Отстроились, снова стали возделывать земли – только вот пахарей осталось мало, очень мало…

И те, кто ушел в лес, живут до сих пор. Они слились с лесом, стали его кровью, его душой. Мы зовем их лесными.

Айно покивала в такт словам и добавила:

– Говорят, их можно встретить, если идешь в лес с открытым сердцем. А то и помощи попросить. И ты, Асдис, тоже можешь, в тебе кровь старого народа. Да что там: кровь Хеймо. По матери ты его рода.

– А Импи вернулась к Хеймо?

– Не знаю. Это сказка, девочка. Не мне судить, сколько правды в сказке.

Асдис поежилась:

– Я бы пошла в шхеры. Не понимаю, как можно… – и чуть помолчав прибавила: – Они верили ей. Любили. Принять силу в дар – значит стать ее детьми. Да? И все-таки я, наверное, ушла бы в шхеры. Я трусиха, няня.

Айно вздохнула.

– Да кто теперь помнит, как было? После ваши из Ольми пришли. К тому времени уже все задичало. Дед твоего деда сам тут пни корчевал… Поделили земли, усадеб понастроили, людей своих обок расселили. А мы… что с нас взять? От прежнего только сказки и остались.

– Ты сказала, что можно использовать остатки ее силы? – не сдавалась Асдис. – Что некоторые так и делают? Ты ведь тоже могла бы?

– Нет. Это как грабить могилы, а я сроду не брала чужое.

– Но ты… видела их? Знаешь… Мне отчего-то жутко вечерами у леса. Кажется, останься я там после заката – умерла бы. Это они, лесные?

Айн о покачала головой.

– Страх, – пожаловалась Асдис. – Тоска. В иные вечера над землей как что-то разлито.

– Это точно, девочка. Тощая земля, валуны и песок, – тоска берет. Ведь сколько сил нужно, чтобы поднять эти земли.

– Нет, няня, я о другой тоске. О том чудище, в пасть которого каждый вечер валится мир. И ты вместе с миром, вся ты, целиком…

– Так ведь это одно и то же. Маленькая ты еще…

Айно собрала шерсть в фартук и, придерживая его за край, подошла к кровати. Оттянула полог, всмотрелась в лицо девочки. Асдис глядела на нее и думала: насколько же няня похожа на птицу! Глаза-тарелки выцвели, пожелтели. Губы в нитку, нос клювом. Светло-серый платок на буром платье – крыльями. Мягкая, легкая, рыхлая. Вылитая сова: вот-вот руками взмахнет и полетит. Люди Старого народа вообще имели сходство с тварями лесными. Мама вот иногда – вылитый ястреб. А сама Асдис – на кого похожа она? Должно быть, на неуклюжего медвежонка…

Асдис болела уже третий день. Ходила гулять в лес, вернулась и слегла, будто принесла хворь в корзине. Поднялся жар, и домашние заволновались: не болотница ли. Сегодня было лучше, но встать ей еще не разрешали. Болотница коварна.

– Ну вот. Сейчас спи, – сказала няня. – Если что – покричи, я приду.

Асдис задернула полог. Не спалось. В темноте и тишине она пыталась представить, как оно было там, в няниной сказке.

Вот королева перед своим народом. Любовь и жалость переполняют ее, сочатся сквозь кожу, идут горлом. Мох, деревья, люди купаются в любви, насыщаются ею, пропитываются – она же… Что чувствует она? Жалеет себя? Осталась в ней жалость? Или чем больше любви и жалости тратишь, тем больше остается? Или ее любовь и жалость теперь в них? Как и вся она теперь – в них, для них…

Вот она, Асдис, идет через заросли папоротника, вдыхает запахи прели и мхов. Рядом с нею – люди, множество людей. Вот шаг их становится легче, и лес вокруг светлеет, вытягивает из сердец отраву сомнений и страха. Люди меняются. И Асдис – с ними, в каждом, в каждой. Чувствует, как утихает боль от ран, как распрямляется давно согнутая старостью спина, как уснувшее на руках дитя становится легче пушинки. Шагает об руку с любимым… с любимой… Вместе. Мы изменимся. Невозвратно. Зато – вместе. Навеки. Не смотри назад… И плывет, плывет все кругом, и страшно глянуть на другого, и голос превращается в шелест. И рука в руке истончается, становится ветвью, ветром, шепотом листьев… Пусть так. Зато вместе. Навек. Ты слышишь меня, ты со мною?.. Я слышу... я с тобой…

Уснула она счастливая, в цветных грезах, а проснувшись, поняла, что жар вернулся. Даже позвать никого не получилось: только успела себя осознать после сна – и вдруг стала невесомой. Вместо горницы перед ней раскинулось поле облаков, а земля лежала внизу – зеленая, летняя, и каждый дом, каждый куст был облачен в радугу. Сколько она летала? Но вот сквозь бред стала пробиваться реальность.

Две свечи на поставце в углу. За окном сумерки: то ли вечер, то ли рассвет. И голоса: будничные, плоские, бесцветные.

– Даже если бы могла, не стала бы брать ее добро для собственных мелких дел.

Это няня. Сердится.

– Жизнь моей дочери – мелкое дело? – это мама. Голос сухой, царапучий. Так госпожа Бергтора, жена конунга говорит с провинившимися работниками. Но никогда – с няней Айно, что последовала за ней в дом к конунгу чужого народа, вырастила ее детей, всегда помогала советом…

– Ей достанет своих сил, – отрезала Айно.

И голос мамы стал жалобным:

– Все бы отдала, чтобы ее поднять… Может, послать за Арво?..

– Толку-то? До Смальсахорна четыре дня пути. И что еще возьмет Арво за лечение?

– По-родственному-то?.. Да я его озолочу.

– Ох, не думаю я, что воспитатель Хакона нуждается в золоте!

Мама всхлипнула.

Асдис захотела их утешить. Разлепила горячие веки, приподнялась на локте:

– Вот вернется Атли, и я поправлюсь.

Обе склонились над ней. Няня тронула лоб:

– Сейчас воды свежей принесу, оботремся.

Мама присела на постель, стала гладить по волосам, по плечу. Рука у мамы высохшая, как птичья лапка, запавшие глаза горят угольями. Ей тоже нездоровится, точит ее какая-то скрытая хворь, сушит плоть, старит до срока. А пуще всего ее точит тревога за детей.

Почему Атли так долго не едет? Все соскучились. С ним, может, и мама бы выздоровела – от одной радости его видеть. И вдруг пришло – вместе с испугом – прозрение: мама болеет давно, и хворь ее поопаснее, чем болотница. Сейчас Асдис ясно видела корни недуга: словно змеи свились в клубок и черными телами раздвигают здоровую плоть… Ох, это вот точно – бред…

Асдис приподнялась, обняла мать. Прижалась распухшим носом к платку на груди.

– Мама, а когда Атли вернется?

Бергтора покачала головой:

– Как он вернется? Сейчас уже и вдоль берегов мало кто плавает. Раньше лета ждать не стоит.

Асдис рассердилась. Какое ей дело до моря и погоды? Но, чтобы не расстраивать маму, сменила тему.

– А почему няня не любит Арво?

Бергтора прыснула сквозь закрытые губы: и не хотела смеяться, а не сдержалась.

– Пха! Вот о чем думаешь! Значит, тебе получше? Есть силы на глупые мысли?

– А правду говорят, что он к тебе сватался?

Бергтора оживилась: глаза озорно блеснули, сквозь темную кожу проступил неожиданно нежный румянец.

– Украсть хотел. История была жаркая. Да ничего не сладилось в итоге. Уже когда Хальвдан конунг меня сговорил, Арво приходил мириться. Помню: идем с ним под руку – он ревет, я реву… Так и расстались.

Асдис улыбнулась. Даже сравнивать смешно: бирюк Арво – и ее папа!

Вернулась Айно с водой в плошке и чашкой отвара. Напоила Асдис, обтерла и оставила одну. Жар немного спал, и стало хуже: уснуть не получалось, а встать не было сил. Тело ломило, мысли путались. Она хотела думать о брате, но в голову почему-то лез Арво.

Отчего все же няня его боится? Дурного о нем не говорят. И воспитанника его, Хакона, не так и осуждают: своих он не трогает, ищет поживы за морем. А уж как ищет, не их печаль. Асдис – невеста Хакона, а разве допустила бы мама, чтобы дочь ее сговорили за воспитанника дурного человека?

А отчего Асдис сама боится Арво?

Отец часто брал ее с собой в гости к конунгу Энунду. Арво, Хаконов воспитатель, с Асдис почти не разговаривал. И тем страннее казалась встреча с ним в лесу – недавняя, накануне болезни. Она словно была нарочно подстроена, словно Арво хотел поговорить с Асдис, возможно, о чем-то предупредить.

Обычно в первой половине лета девушки гуляли по склонам Хальвдановой горы. Земляника там водилась крупная, сладкая, и собирали ее почти не наклоняясь: знай держись на склоне, чтобы нога не поехала. А со второй половины лета до поздней осени ходили в Побоинский лес за грибами, брусникой и клюквой. Лес этот, между Бардовым хутором на Побоище и усадьбой Гисли на озере Глубокое, был светлый, по большей части сосновый и считался безопасным. Если, конечно, не соваться в Липовую лощину, прибежище изгнанников, и не сходить с гати в том месте, где болото подступает вплотную к дороге.

Лучше всего идти по тележной двухколейке, разделяющейся у Мертвого озера на два рукава: одна дорога краем болота ведет до усадьбы Гисли, другая огибает озеро, взбирается на холмы и выводит в покосные луга перед рекой Половьей. Там, между лесом и лугами, стоял, по словам Сванхильд, камень-жертвенник Старого народа. Асдис давно хотелось на него посмотреть, и Сванхильд, выбрав день поярче, повела ее туда. Сванхильд была дочерью Гисли и женой Яргейра. В доме ей доверяли как родственнице и спокойно отпускали с ней Асдис. Они взяли с собой еще Хельгу, Бардову дочку.

В лесу было прохладно, пусто. Из низин пахло палым листом. Папоротник уже засох, но мхи под соснами расстилались такие свежие, такие зеленые, что казалось, лето в разгаре.

Сванхильд соступила с дороги на звериную тропу, и та привела в низину, заросшую березняком. Протекавший здесь ручей оказался подпружен, недавние дожди добавили в него воды. Обходить топкое место пришлось далеко, и тропа потерялась. Тогда Сванхильд двинулась наугад и завела их в незнакомую часть леса. Долго брели по щиколотку в сухих листьях, перелезали через поваленные стволы. Хельга, которая всегда хорошо определяла направление, сказала, что они идут обратно. Сванхильд пожала плечами, но скоро признала, что слишком самоуверенно выбирала дорогу.

Асдис не испугалась: как пугаться, когда красота такая, словно попали в одну из няниных сказок. Опавшие листья под ногами светились. Расплавленная синь сквозила в полуобнаженных ветвях лип, обтекала черные конусы елей. От отяжелевших за лето дубовых крон шел крепкий кисловатый дух, бодривший не хуже заморского вина. Освещенный солнцем орешник походил на войско застывших в воздухе желтых бабочек.

Поднялись на вершину холма – и в просветах между деревьями открылись луга, и потянуло ароматом разогретого на солнце клевера. Деревья здесь, на круче, стояли просторнее, трава росла густая, длинная. Качались на длинных стеблях пушистые лиловые цветы, с лугов залетали бабочки. Кружились среди ветвей, садились на цветы и вылетали вон, в солнечный свет.

– Это где же мы? – удивилась Сванхильд. – И Половьи не видно… Надо спуститься – тогда и поймем.

Но Хельга нашла в траве землянику. Стоило развести в сторону зеленые плети, и на глаза попадались две-три крупные, почти черные ягоды. Ради такого чуда можно было и задержаться: никто из девушек не видел земляники осенью. Хельга и Сванхильд увлеклись, Асдис же пошла бродить среди деревьев: они казались здесь особенными, почти разумными. Приникла ухом к громадному вязу, вслушиваясь в движение соков. Вяз этот живет не меньше семи человеческих сроков – может, что-то помнит?.. Нет, ничего он не помнит. И люди забыли. Только названия остались: Побоище, Гари, Погосты, Моровая Падь…

Тут-то к ней и вышел Арво – поднялся по крутому склону из лугов. Летняя рубаха, порты, опорки, холщовая сумка на боку. Голова не покрыта. Поздоровался, огляделся:

– Хорошее место. Я иногда сюда прихожу… подлечиться. Тебе нравится здесь?

Асдис кивнула. О Арво говорили, что он не любит лес. Да и живет Арво в Смальсахорне. Как здесь-то оказался?

– Еще бы тебе не нравилось, – продолжал он как ни в чем не бывало. – Ты должна чувствовать такие вещи. Здесь была одна из рощ Хриз. О Хриз-то слышала? Или с тобой толковали только о Фригг? Нехорошо забывать своих богов. Из наших каждый человек на счету. Каждый, кто ее хотя бы помнит.

– Няня рассказывает мне о Матушке, – сказала Асдис.

– А! Ну, на Айно в этом можно положиться, – закивал Арво. Чисто добрый дедушка. Стариковская эта манера совсем к нему не вязалась. И смотрел он как-то странно. Шершавый такой взгляд, неприятный. – Только на таких нянек и осталось рассчитывать, раз уж женщины нашего народа с такой охотой выходят замуж за инородцев.

Он стал рассказывать, какое это особое место, и еще что-то о чудесах. Асдис же видела, как ему здесь неудобно: сгорбился, часто моргал, даже руку перед глазами выставил, словно защищался от ветра. А в лесу было тепло и тихо, и млели под солнцем теплые стволы, и казалось, даже не надо вслушиваться, чтобы понять мысли растений.

– Ты не замечала, что у некоторых деревьев есть зубы? – спросил вдруг Арво. – Вот здесь полно этих, зубастых. – Должно быть, на ее лице отразилось недоумение, и он пояснил: – Люди вроде тебя и меня чувствуют иначе, сильнее, а потому и могут больше. Думаю, ты способна видеть скрытые изъяны, корни болезней. А также возможности исцеления, внутренние, глубинные… Я прав?

Про Арво говорили, что он может вытянуть из болезни кого угодно, но обращались к нему редко. Асдис попятилась – и он тут же сменил тон.

– А подруги твои где? Или с кем ты? Беги к ним. Да и я пойду, хватит с меня, пожалуй, леса. Значит, Айно про богов тебе рассказывает, а целительству не учит. Жаль. Ты много могла бы – уже сейчас, без особых подсказок. Знаешь…

Достал сумки на боку ярко-синий мешочек и вложил ей в руку. Мешочек был набит чем-то легким и ломким, покалывавшим кожу через ткань.

– Травка, – кивнул Арво. – Вдруг понадоблюсь? Сожги немножко на свечке перед сном и не проветривай. Тогда ночью, во сне, мы сможем поговорить. Айно меня не любит, да и Бергтора не жалует, ну и пусть. Я им зла не желаю, а тебе, именно тебе, могу и пригодиться. Ну! Не бойся.

Асдис ничего не поняла, но поблагодарила, спрятала мешочек и побежала к Сванхиьд и Хельге. А они уже стали беспокоиться о ней. На рассказ о встрече обе поудивлялись, Сванхильд же сказала, что Арво человек стоящий. Ее, Сванхильд, в свое время поднял чуть не со смертного ложа.

На знакомую дорогу вышли как-то очень быстро. Сванхильд больше не плутала.

Наверное, болезнь началась уже тогда: Асис вдруг стало томно, зябко, а потом сразу жарко. И она пила воду Мертвого озера – как учили, через тряпицу. Вода были темная, ледяная и пахла густо и крепко: грибами и подвяленным листом.

Может, болезнь из-за той воды? А может, Арво... Да никто не говорил, что он насылает хворь на людей. Впрочем, что она знает о Арво?

Асдис все думала об этой встрече, лежа в своем горячем, опостылевшем за время болезни ложе. Как удалось уснуть, не заметила. Когда проснулась, за окном стыла долгая осенняя ночь, тени на стенах выделывали фокусы в свете дрожащих на поставце свечей. Рядом сидела няня. Выглядела она жалко: тонкая синеватая кожа под глазами воспалилась, нос распух.

– Няня, почему ты плакала? Няня, я не умру?

– Все мы умрем.

– Когда уже приедет Атли? – Асдис спросила просто так, из детского упрямства. Конечно, не раньше лета. Но няня вдруг сказала:

– Кто его знает. Может, завтра, а может, через неделю. Они разгружаются. Флоси выслали вперед, тот аж лошадь запалил – так не терпелось донести весть. Гомонил тут утром… Теперь отсыпается.

Асдис не удивилась: то, чего хочешь изо всех сил, обычно случается. Теперь ей были нипочем и тоска по ушедшему лету, и собственная немощь. И Арво нипочем, даже если его вызовут. Ах, да…

– Няня, не надо Арво.

– Не бойся. Я его сюда не пущу.

– А что так? Чем Арво плох?

– Чем плох? – Айно сразу же рассердилась. – Он с пути сковырнулся, сына угробил, жену извел, теперь вот из воспитанника невесть что вырастил…

Страшные обвинения. И все же понятнее не стало. Асдис хотела просить разъяснений, но няня перевела разговор:

– Жар набирает силу. Сейчас принесу попить. И надо бы тебя растереть. Неровен час сгоришь.

Шагнула к двери, и тень ее протянулась по полу, по венцам стены. Казалось, тень медлит, приотстает, и лицо ее вытягивается, превращаясь в подобие морды. Асдис прикрыла глаза. Почему ей померещился волк? Няня не похожа на волка и никогда не была похожа.

Весть ли о приезде брата ее взволновала, или то было брожение болезни, или стали действовать какие-то подспудные, неизвестные ей силы, но в ту ночь Асдис приснился примечательный сон. Начинался он мирно, хотя и необычно. Все сны ее были о лете, а в этом вольно расстилались заснеженные поля и облачное небо. Асдис казалось, что она бредет куда-то очень давно, устала и замерзла, и сама не понимает, что ищет. Увидев вдали огонь, маленький, как бабочку, обрадовалась, но идти к нему было трудно, ноги вязли в снегу. Когда же добралась, огонь взметнулся, заставив отпрянуть. Горячая волна обдала лицо и плечи – и вот уже Асдис окружена пламенем, а из него выходят волки: жаркие пасти оскалены, из глаз искры, на шерсти – иней. Волки кинулись на Асдис, и она умерла. Но все продолжала кричать…

А когда открыла глаза, увидела над собой Атли и решила, что попала в другой сон.

Брат был в домашней холщовой рубахе, какую носил до отъезда. Бородка потемнела от влаги, волосы прилипли к вискам: должно быть, только что умылся.

– Ты что? Что с тобой?

Сел на корточки у ложа, опустил на одеяло большие руки, смотрит умоляюще. И жалко его, и хочется обнять. Здоровяк Атли. Однажды, еще подростком, он разорвал руками двух охотничьих собак, посмевших на нее накинуться. Страшно подумать, каков он сейчас перед лицом врага. А сейчас растерялся.

– Сон, – сказала Асдис, улыбаясь брату в глаза. – Просто страшный сон.

Он просиял ей навстречу, сгреб вместе с одеялом, вытащил, колыхнув вышитый край полога. Асдис обхватила руками его крепкую шею.

Окно было раскрыто, и тянуло морозцем, и свет лился чистый, белый: на землю лег первый в этом году снег. В этом свете Асдис увидела, как чудесно преобразилась горница. Все стены увешаны шелковыми гобеленами с заморскими садами: среди низких деревьев с круглыми кронами, усыпанными цветами, мясистыми и аппетитными на вид, как плоды, и плодами, яркими и легкими, как цветы, гуляют нарядные дамы. У одной на перчатке сокол, другая держит на сворке двух белых тощих собак, третья садится в цветное седло, а кудрявый юноша придерживает для нее стремя. Четвертая рвет с дерева золотые плоды.

– Атли! Это же лето! Ты привез мне лето! – ахнула Асдис.

И брат залился счастливым смехом, знакомым движением запрокидывая голову.

– Мы с Айно здесь все развесили, пока ты спала. А спала ты крепко. Айно говорит, так спят те, кто идет на поправку.

– Ой! Атли! Смотри, не перешла бы на тебя моя хворь. Ко мне никого не пускают, даже папу.

– Ко мне не пристанет. Знаешь, как я в море просолился?

Он носил Асдис от гобелена к гобелену, потом сел с ней на лавку, закутал в одеяло, обнял. Она приникла к его плечу, закрыла глаза, утомленные многоцветием, и щедрым зимним светом, и созерцанием любимого лица. Слушала, как по общей зале перекатывается многоголосый смех. Вернулись… Все вернулись.

– А ты и не горячая совсем, – сказал он.

– Расскажи, как там, за морем?

– Ну…

– Правда, что там не бывает зимы? Дома невероятной красоты, и рядом с каждым домом сад?

– Почему не бывает? – он оглянулся на гобелены, словно советуясь с дамами. – Бывает. Но зима там короче. У нас вот уже и снег, а там лист еще долго будет держаться, и весна наступит раньше. Растения там… Какие? И лист, и цвет крупнее и жирнее, а стволы и ветви… Наши деревья против них как старики против воинов в битве. Мы привезли кое-каких семян на пробу – может, что и примется. А дома… Да вот новый дом Энунда построен по тамошним образцам. И наш – отчасти. А вообще они там разные. Есть каменные, в несколько этажей, есть вообще из мусора. А на севере – как у Барда или у Гисли. Люди… одеваются ярко. И мужчины, и женщины. Пир красок! Во дворце каждый выход на двадцать человек. А уж в праздник… Я робел. Вот правда.

Дверь распахнулась, и холодный воздух от окна превратился в ветер. В горницу вошла Айно – и сразу напустилась на Атли.

– Ты что делаешь, твердолобый? Сел с больной под открытое окно!

Атли погасил улыбку, взглянул на клокочущую совоподобную женщину виновато. Отнес Асдис на кровать, уложил, подоткнул со всех сторон одеяло.

Няня со стуком захлопнула оконную раму:

– Идем, расскажешь, как дела за морем. А заодно о своих подвигах.

– Если я что и совершил, об этом лучше расскажут другие, – сказал от тихо.

Асдис любовалась им со своего ложа. Совсем не изменился. Она только теперь поняла, чего все это время боялась: жизнь в чужом краю отберет его, и вместо ее Атли приедет совсем другой человек.

Айно хлопнула себя по переднику, подняла голову с вызовом: синеватые губы поджаты, глаза блестят.

– Слушать хвалебные песни, которые твои мальчишки распевают в общей зале? Нет, мне ты расскажешь все сам, без этого вашего художественного вранья. Особенно нас всех интересует последний твой подвиг. Ты ведь бежал от короля? Верно?

Атли посмотрел на нее кротко:

– Я ничем себя не запятнал.

И наклонился к Асдис:

– Теперь все у тебя будет как у королевы из-за моря. И цветные платья, и лето зимой. Выздоравливай, родная.

Поцеловал ее, кивнул няне и вышел.

Айно потрогала у Асдис лоб, щеки. Улыбнулась, указала подбородком на дверь:

– Вот теперь я вижу, что он стал мужчиной.

– Он лучше всех на свете, – сказала Асдис. – Знаешь? Теперь мне не нужен Арво. Я буду здорова.

– Ха! Если к ночи лихорадка не вернется – считай, все, на поправку. Может, поешь? Я принесу кашу и кусочек телятины.

К вечеру Асдис настолько окрепла, что няня разрешила ей встать с кровати. Асдис принялась за подарки, привезенные братом. Перед ней стояли две широкие золотые чаши. Одну до краев заполняла драгоценная мелочь: подвески, браслеты, цепи – витые, крученые, узорные. В другой лежали мотки шелка, яркие, как крылья бабочек. У сундука поместили бронзовый поставец, а рядом положили несколько связок свечей – ровных, светлого розоватого воска, с тонким ароматом. Атли объяснил, что за морем свечи пропитывают благовониями для очищения воздуха.

С крышки сундука свешивались отрезы ткани. Вот темно-красный бархат с длинным блестящим ворсом, вот синий шелк светится сквозь сетку золотых шнуров, как небо сквозь зимние ветви…

Асдис была счастлива, но больше подарков хотела видеть брата. Она спросила, не позволят ли ей присутствовать на пиру в честь его возвращения?

– Думаю, тебе можно выйти ненадолго, – сказала Бергтора. – Как устанешь, скажи.

Общая зала была выскоблена до яблочно-лубяного блеска, освещена пламенем трех очагов и трех десятков факелов, пестрела парадными щитами дружин Хальвдана и Атли и яркими ольмийскими шелками, полнилась весело гомонящим народом. Стену за спиной конунга украшало знамя, под которым собиралась для битвы дружина. При знамени стояли два ближних соратника – для большей торжественности.

Голоса переплетались в задорном ритме праздника. Казалось, произнесенные слова застревали под крышей и продолжали там гудеть. А может, все пчелиные рои Скраттафеля проснулись от зимней спячки и собрались под крышу Хальвданова дома?

Ароматы жареной баранины, меда и доброго пива насыщали и пьянили. Во всяком случае, Асдис довольно было только дышать – и она уже была сыта, а голова кружилась, как от полного кубка. Хмельное в Скогаре давали даже детям, Асдис же давно уже не считалась ребенком.

Орм, Торфинн, Флоси приветствовали ее, как положено, поклонами и поднесением подарков, Яргейр и Хильд расцеловали в обе щеки – они ничуть не боялись болотницы. Впрочем, Айно уже уверила всех, что тревога была ложной: болотница так быстро не отступает.

Конунг Хальвдан первый рог поднял за возвращение сына, а второй – за выздоровление дочери.

Бергтора нацедила дочери чашку ягодного киселя, вручила кусок пирога:

– Думаю, пока с тебя довольно. Не пересиди лишнего: почувствуешь слабость, скажи. Айно тебя проводит в постель.

Сама же не сводила глаз с сына.

Он сидел по правую руку от отца, спокойный, уверенный и веселый. Аксель и Торфинн наперебой рассказывали о его подвигах: как он усмирил взбунтовавшихся ярлов в южных провинциях, спас осажденный город, истребил волков вокруг столицы и чуть не в одиночку бился с десятком великанов, не признававших над собой никакой власти.

Асдис ахала от восторга. Бергтора молчала, но некрасивое лицо ее светилось радостью. Энунд же качал головой:

– Вот насочиняли! Атли, конечно, сильный, но чтобы одному против десяти великанов… Нет, выйти-то он выйдет, вопрос в том, как он оттуда уйдет. Не верю.

А сам сиял.

И вот конунг встал с кубком в руке, и зычный его голос перекрыл шум застолья:

– Когда Гарольд Суровый подгребал под себя Ольми, многие бежали сюда, потому что независимость предпочитали всему: покою, сытости, самой жизни. Уезжали на пустые земли и сами поднимали их. В каждой семье хранится память о тех, кто замерз в лютые зимы, умер от голода, надорвался на непосильной работе. Великой ценой оплачена жизнь в Скогаре, но и жить здесь – великая честь.

Теперь же Ольми забирает наших детей. И мёды там слаще, и волки опаснее, и великаны крупнее; и милее им грабить других ради ссор столетней давности, чем трудиться на собственной земле. Что ж, мы обязательно выпьем за тех, кто не ронял чести в чужих землях. Выпьем и пожелаем им удачи.

Но сейчас я поднимаю кубок не за героев, что выколачивают дань для чужих правителей и усмиряют для них мятежные окраины. Не за завоевателей, рвущих друг у друга земли. Не за искателей заморского золота и заморской славы. Выпьем за тех, кто с нами. За тех, кто сражается с лесами, и с голодом, и с лютыми зимами. За тех, кто поднимает этот край из дикости. Кто поддерживает мир – без мира не бывает процветания. Кто соблюдает законы. Я пью за то, чтобы из-за моря стали перебираться к нам, потому что у нас лучше, богаче и веселее. Уверен, когда-нибудь так и будет, и тогда уже мы станем смотреть на людей из Ольми снисходительно, как они сейчас смотрят на нас.

Голос Хальвдана утонул в восторженном гуле. Люди вскакивали с мест, осушали кубки и кидали на пол. А потом множество голосов слились в громкий клич, и он прокатился под крышей Скраттафеля, похожей на крылья огромной птицы, и вырвался под темные небеса.

Асдис слушала, привалясь к маминому боку. Удивлялась, радовалась, тревожилась. И сама не знала, за отца она или за брата. Вот бы поплыть с Атли на завоевание лета! Вот бы остаться здесь, дома, навсегда!

Огромные страны за Студеным морем кружили голову, но о них не хотелось думать сейчас, когда все сидели в празднично украшенной зале, и конунг обнимал жену и по-отечески выговаривал сыну, и Хильд улыбалась своей щедрой мальчишеской улыбкой, и Торфинн шумел, задирая кого-то, а Яргейр прижимал к себе Сванхильд, и на ней было навешено золота как на статуе Одина в праздник. Все хорошо. Впереди еще много дней праздника, и с каждым днем Асдис будет крепнуть, и брат будет рядом. Зима обещала быть яркой и радостной, а там и новая весна.

Глава 4

Атли с Хаконом познакомились, когда обоим было восемь лет. Хальвдан тогда впервые взял сына в гости к Энунду. Атли накрепко запомнил череду курганов на выезде из леса. Трава на них шевелилась под ветром – вольным, полевым. За курганами открывалась даль: луга, поля, маленькие озера, похожие на зеркала. Небо было чистым и высоким, только на горизонте сияли похожие на башни кучевые облака.

Дом Энунда в Смальсахорне, из старого, серого в голубизну дерева, рассохшегося до ворчливого треска – когда его построили, сколько жизней назад? Отчий дом в ту пору был молодым, теплым, округлые плотные бревна сохранили еще янтарный цвет и томительный смолистый запах. Великодушным другом, принимающим в теплые объятия вечерами, когда мир остывает и становится неуютным, был дом Хальвдана. Дом Энунда был стариком, скрипучим и немощным. Зато люди здесь были такие же: шумели, смеялись, работали размашисто, ели жадно. И сам Энунд был похож на Хальвдана, в нем чувствовались спокойная, надежная теплота и огромный запас прочности: казалось, ничто на свете не выведет его из себя.

Едва гости ступили на порог, сын Энунда, упрямый на вид здоровяк, подошел к Атли и вместо приветствия смерил его взглядом:

– Ты выглядишь крепче, чем я думал. Пошли драться.

Но подраться им удалось только на следующий день. Взрослые приходили в себя после пира, а дети убежали в поле. Играли втроем: Атли, Хакон и дочь его дяди Ловиса. Игра называлась "Коршун и цыплята" и была чем-то средним между прятками и салками. Хакон все подставлялся под тычок, ему нравилось роль "коршуна": выискивать, догонять и пихать. Гонял нещадно, и девочка пару раз валилась от его тычков, но проглатывала слезы и снова вставала. Сам Хакон на боль не отвлекался и не ведал усталости: сколько ни пробежит, дыхание оставалось ровным; упав, тут же поднимался и кидался ловить. И не он первый полез тогда в драку.

Они добежали до края поля, где жидкий овес сменялся густым разнотравьем. Здесь начинался глубокий овраг. Хакон с налета толкнул Атли, и тот распластался на земле. Тут его и накрыло: вскочил, ухватил за грудки, пытаясь своротить, но ноги поехали на глинистом склоне, и он грохнулся на самый край обрыва. Хакон повалился следом. Уже лежа, дернул на себя противника и покатился с ним в овраг. На дне они завозились в мешанине мокрой глины и травы: ни один не мог ничего поделать с другим. Тогда Хакон, держа противника за грудки и глядя ему в глаза, как ни в чем не бывало сказал:

– Ну что, идем обедать?

Выбирались в обнимку, под смех Ловисы. Пред родителями предстали взъерошенные, перепачканные глиной, коркой засохшей на лицах и одежде, – солнце жарило вовсю. Отцы переглянулись и засмеялись: "Чем не начало дружбы?"

С тех пор Хакон всюду водил Атли с собой: и в лес за курганами, и к реке – купаться, и по хуторам.

Самого Атли дома окружала ребятня: Хальвдан считал, что наследнику с малых лет нужна если не дружина, то ватага. Атли всегда жил в обнимку, в клубке. Энундовы люди держались от наследника на почтительном отдалении – то ли по приказу конунга, то ли по желанию самого Хакона. Тем нужнее был Хакону Атли.

Несколько лет подряд Хальвдан с сыном гостили у Энунда летом, а Энунд с Хаконом приезжали к Хальвдану зимой. Конунги радовались, глядя, как крепнет дружба их детей.

Но чем дальше, тем больше Хакон ревновал Атли к его людям. Яргейр, Торфинн, Флоси, Хёгни и еще десяток имен – дальняя родня, дети дружинников Хальвдана, продолжение Атли.

Однажды Флоси стащил у Хакона пряжку от пояса, прельстившись по малолетству красивой игрушкой. Хакон налетел на него как медведь на ягненка, и Яргейру пришлось вмешаться, хотя по силе он был Хакону не ровня. Атли растащил их и стал спрашивать, в чем дело. Хакон кривился от презрения:

– Твои люди – воры! Здесь их скверно воспитывают.

Атли перед лицом своих не мог не бросить обидчику вызов.

– Что ж, так лучше, чем притворное дружелюбие, – ответил тот.

Атли хотел, чтобы поединок видели только Яргейр и Флоси, но пришли все: полтора десятка человек, самые близкие, продолжение руки.

Хакон дрался в полную силу, и все же Атли одолел. Сел верхом, давя уже безнадежное сопротивление. Обступившие их мальчишки вопили от радости. И тут Хакон разрыдался.

Атли, озадаченный, поднялся на ноги. Хакон перекатился на живот. Спина и плечи дергались, он выталкивал из себя в песок то ли рев, то ли вой. Мальчики неистовствовали, насмехались – а после стихли и только смотрели, как сын конунга Энунда предается горю. Атли присел было рядом, чтобы утешить, – и тут появился Арво. Прошел мимо Атли – и того словно хлестнуло порывом ветра, еле устоял. Поднял Хакона на ноги и увел к дому.

Многие говорили, что именно тогда Авро провел ритуал с волчьим сердцем, но Атли надеялся, что поражение Хакона и ритуал не связаны. Во всяком случае, не напрямую.

Потом еще много было и хорошего, и дурного, но живее всего вспоминались эти две детские драки. И за них Хакона почему-то хотелось снова вздуть. Ведь с тех пор как Атли его победил, Хакон никогда и ни перед чем не отступал.

И вот Атли снова вступил во владения Энунда – не зная, другом его теперь считают или врагом. Конунг Энунд, отец Хакона, пригласил соседей уладить недоразумение с пожаром на Хаконовом острове.

Зала собраний в Смальсахорне отгорожена от трапезной ярким плотным полотнищем, свисающим с укрепленной под крышей балки до самого пола. Высота прохода из залы в залу – три человеческих роста, ширина же такова, что семеро ратников встанут там, не задевая друг друга плечами. Полотнище сделано из коровьих шкур, сшитых друг с другом и обернутых с двух сторон ярко-алым шелком. На шелке золотыми нитями вышит треугольный щит с шестью серебряными стрелами, собранными в шалаш, остриями вверх. Эту гигантскую занавеску привез из Ольми еще дед Энунда, Эйольв Отчаянный. Молодые воины, родившиеся здесь с тех пор, считают золотой щит и серебряный шалаш знаками Смальсахорна.

В зале собраний один очаг, зато огромный, и горят в нем не поленья, а целые деревья. Камни вокруг так велики и гладки, что на них свободно уляжется взрослый мужчина в обнимку с подругой. Очаг с трех сторон окружают каменные столы. Их не накрывают скатертями. Очаг в зале собраний горит всегда, и каменные столы всегда теплые. Сидеть за ними – большая честь.

Сейчас здесь расположились Энунд и его советники, а также Хакон, конунг Хальвдан со своим первым советником Гюрдом, Атли, Яргейр и Хильд.

Атли любовался конунгами. Оба друг другу под стать: высокие, статные. Энунд посуше, жилистый. Черты резковаты, взгляд строгий, с озорным прищуром. Хальвдан – здоровяк, борода лопатой, рубаха на широченной груди расшнурована – жарко ему, и плевать на приличия. Оба смотрят на детей с веселым недоумением: мол, что за упрямые дурни!

Хакон сидел застывший, как статуи ольмийских полководцев. Плечи развернуты, подбородок поднят. Уставился на Атли в упор, то ли устыдить пытается, то ли дыру взглядом прожечь. Яргейр глядит прямо перед собой, готовый по первому слову сорваться и накостылять кому угодно. Хильд косится в сторону, делая вид, что происходящее ее не касается.

– Вот что, сын, – говорил Энунд, – я пригласил друзей не для того, чтобы они видели, как плохо я тебя воспитал, а чтобы вправить тебе мозги. Твое поведение с друзьями и соседями, твои планы – за гранью всего. Твое королевство в Ольми – горячечный бред. Ты ведешь себя так, словно один в мире.

Хакон словно и не слышал отцовской отповеди.

– Какого хрена твои люди полезли ко мне на остров? – спросил он у Атли. – Я похоронил тринадцать человек. Я потерял репутацию, причем не только у морских конунгов.

– Чего ты хочешь от Атли? – усмехнулся Энунд. – Ты же слышал: тебя спасали. Лучше сражаться с морскими конунгами, чем с Эйольвом Железноклювым, первым мечом Ольми.

И переглянулся с Хальвданом.

Нужно было что-то сказать, но Атли уже видел, что помириться не выйдет. Зачем Энунд хулит сына? Неужели надеется сломать через колено? Да Хакон только еще больше разъярится. В таком положении Атли остается только обозначить свою позицию перед тингом. Унижать побратима при его отце, да еще и вместе с его отцом, – последнее дело.

– Потери у нас обоих, – сказал Атли. – Предлагаю обменяться выкупом, не вынося дело на тинг. Назови, сколько твои люди хотят за покойников. А за сожженные корабли будет уплачено хозяевам. Если они приедут на тинг и предъявят претензии.

– О, нет! – голос Энунда зазвенел насмешкой. – Атли нечего бояться: морские конунги не вернутся с того света получить мзду за свои корабли. Но родичи их могут потребовать ответа с тебя, Хакон. У нас четыре семьи кровников, сын.

Хакон живо обернулся к отцу:

– Это был честный бой! Четверо на одного!

– Ясное дело! – кивнул Энунд. – Тебя уже ославили буйным. И что ты сделал, едва ступил на землю Скогара? Отправил сватов к Собольему Плащу. Начал переговоры о брачном и военном союзе, не подумав, не посоветовавшись с отцом!

– Я думал! Я только об этом в последние месяцы и думал…

– Думал он… Ты как балованное дитя: эти конунги закончились, подавайте новых! В чем ты можешь обвинить Атли? Военного союза вы не заключали. Я бы на твоем месте вообще не заикался на тинге о твоих подвигах в Ольми. Их терпят, пока они – твое частное дело. И лучше вам с Атли все уладить здесь и сейчас. Иначе смеяться над тобой буду уже не только я.

– Да я же согласен на мир! – Хакон обернулся к Атли: – Вира за каждого убитого – это само собой. Потом ты выдашь мне поджигателей. Они должны стоять вот здесь без оружия, в цепях. – Он махнул рукой на пустое пространство между столом совета и пристенными лавками (там можно было построить полк), а после указал на Хильд: – А между тем они спокойно пьянствуют в моем присутствии!

Хильд метнула в Хакона злой взгляд. Атли забеспокоился. Прав был отец: Хильд и Яргейра стоило оставить дома. Но это была бы слишком очевидная уступка Хакону.

Энунд подмигнул Хильд, а Хакону сказал:

– На тебя цепей не напасешься… Зачем тебе поджигатели? В бочках засолишь? На ремни порежешь?

– Ты прекрасно знаешь, что никого я тебе не выдам, – сказал Атли ровным голосом. Это вышло легко: сердиться на Хакона не получалось, Атли слишком хорошо его понимал. – Выплатить виру согласен – сколько ни запросишь. Я готов поддерживать тебя во всем, кроме грабежа. Здесь я тебе не союзник.

– Не союзник! Здесь ты мне подлый предатель!

Слова прозвенели в гулкой огромности зала и вошли в каждое сердце. У всех за столом совета вытянулись лица. Атли, вздохнув, поднялся на ноги.

– Ну, хорошо. Хочешь поединок? Давай. И покончим с этим.

Краем глаза он заметил, что улыбка исчезла с лица Хальвдана.

Хакон тоже вскочил:

– Поединок? Решать честным поединком то, что началось как подлость? Нет, Атли. Сначала отдай мне тех, кто сподличал для тебя. Выплати виру. А там поговорим о поединке.

Атли смотрел на него и не чувствовал ничего кроме жалости. Побратим так и остался в детстве. Ну как же! Нет на свете ничего важнее Хакона. Странно, что остальные так не считают.

– Мне нечего ответить, – сказал Атли. – Надеюсь, до весеннего тинга ты изменишь свое решение.

Он поклонился Энунду, потом отцу.

– Видите? Я исчерпал все возможности договориться.

Отец кивнул:

– Я вижу, что ты и не пытался. Ладно. На сегодня, пожалуй, все? – спросил он у Энунда. Тот кивнул и откинулся на спинку кресла. По его мгновенно осунувшемуся лицу Атли понял, что Энунд утомлен и встревожен.

Раньше Энунд устраивал Хальвдана и его людей в своем большом доме, под боком. Но на этот раз поселил их в отдельных гостевых палатах. Уютных, свежеотделанных. Энунд за лето поставил для гостей семь отдельных домов за воротами усадьбы. Дом, предназначенный Хальвдану и его людям, стоял с краю, зато был самым большим и богатым. Энунд сказал Хальвдану:

– Смотри, теперь у тебя в Скраттафеле собственный дом.

Атли видел, что отец недоволен, но возразить ему нечего. Не специально же Энунд несколько месяцев готовился к тому, чтобы люди Атли и Хакона поменьше пересекались? Не так далеко простирается его дальновидность.

Когда расположились на отдых, Хальвдан набросился на Атли:

– Вы с Хаконом, похоже, сговорились вести дело к распре!

– Ты слышал, чего он требует, – сказал Атли.

– Слышал. Ничего невозможного. Да вы оба друг друга стоите: у одного горячка, другой как замороженный. С какой стати Хакону платить за твоих убитых? Они сами к нему полезли. Ты со своей привычкой отвечать за каждого попал в скверную историю. И ведь никого не наказал за нападение на Хакона. Или он тебе не друг? Или он нам не союзник?

– Я не выдам Хакону своих людей, – сказал Атли. На отца он тоже не сердился – он и отца понимал.

– Да зачем же выдавать? Накажи их сам. Вышли из страны на три года. Желает Хакон представления с пленниками в цепях – устрой ему это представление. Пусть сам произнесет приговор. Твои люди будут знать, что это ты их отсылаешь, и подчинятся тебе.

– Хакон хочет полной власти над моими людьми. И с какой стати мне высылать их из Скогара? Они не сделали ничего против моей воли.

– Ты упрям как баран, – подытожил отец и отправился к Энунду – толковать с глазу на глаз.

Атли не огорчился. Ничего, все устроится. Отец поймет: времена изменились, сын вырос и сам решает, как вести себя с соседями. Главное – не дать себя унизить. Прогибаться под Хакона нельзя, будь он трижды друг и союзник. Но и Хакона унижать нельзя. Поговорить позже, когда он остынет. И с глазу на глаз. На самом деле лучше всего решить спор хорошей дракой. А результатов драки не объявлять. Отметелить друг друга, выпить вместе и поговорить от души.

Атли вышел к своей дружине. Ребята веселились за сдвинутыми столами. Атли понимал и их тоже: если уж позвали в гости, нужно этим пользоваться. Вот Асбьерн взялся за свою костяную флейту, а Бьярни за тагельхарпу – инструмент вроде ольмийской лиры, но не такой изящный. Музыка полилась нестройная, но задорная.

Яргейр ухватил одну из хлопотавших у стола девиц и выплясывал с ней, ничуть не смущаясь тем, что танец-то боевой. Девица блестела глазами и улыбалась во весь рот – в верхнем ряду зубов не хватало одного клыка, но щербатая ее улыбка казалась милой.

Орм козлил неподалеку с тяжеловесной грацией, толкался, наскакивал на соседей, наступал на ноги. Хильд, Гест, Флоси, Асгейр выплясывали в плотной связке, двигаясь как один человек. Берси пристроился с ними, но то и дело сбивался. Торфинн Черный за столом обнимался с двумя девицами, отпуская в сторону товарищей ехидные замечания.

Атли смотрел на Хильд – резкие размашистые движения, короткая куртка, мужские порты и высокие сапоги. Темные волосы, обрезанные неровно и коротко, густы и отблескивают на свету зеркально, как янтарь. Глаз невольно замечает длинные ровные брови над светлыми глазами, длинные ровные ноги. Что с ней делать? Что сделать для нее? Одарить землями? Золотом? Помочь собрать собственную дружину? Неужели она и правда не хочет для себя ничего… женского? Страшно видеть азартный оскал на этом лице, когда она гонит врага или зверя, когда пляшет вот так. Страшно, когда женщина рядом с тобой становится своим парнем.

Низкорослая, тощая, ухватистая, в бою Хильд подбиралась к противнику вплотную, подныривая под оружие, обходя щиты, и тут выказывала силу и хладнокровие, неожиданные для девицы ее сложения.

Отец ее, Ислейв, тоже не отличался высоким ростом и корпулентностью. Он, бывало, говорил Атли:

– Горы мускулов хороши, когда надо кого-нибудь напугать, но в драке мешают. В работе мышц главное – ритм и мелодия.

Хильд обладала этой самой музыкальностью движений в полном объеме. Она двигалась со скупой точностью, присущей хорошим танцорам и умным бойцам. От отца ей достался талант правильно распределять силу, и в ней сила казалась загадкой, как большой костер, питаемый горсткой тоненьких веток. Добрый воин из нее вышел. Все по слову и по желанию Ислейва. Но как же хотелось нарушить данное Ислейву слово. Все четыре года Атли, воспитывая воина, берег женщину – и от себя в том числе. Для счастливой женской доли. Он надеялся, что в конце концов она выберет себе мужа по сердцу и станет управлять через него усадьбой, людьми – да всем миром. Как делают женщины в Скогаре. Ведь в Скогаре женщина – больше, чем мужчина. Но нет, Хильд хотелось куцей, ограниченной жизни воина.

– Как бы нам пристроить Хильд? – услышал он над ухом голос Яргейра. И вздрогнул.

Яргейр отпустил свою девицу и переводил дух, глядя, как отплясывают другие.

– Не думаешь же ты, что девушка всю жизнь будет у тебя в няньках? – сказал он. – Ей нужна собственная семья. Свой собственный муж.

– Свой собственный, – улыбнулся Атли. – Там посмотрим.

Хильд заливалась смехом. Правую руку она положила на плечо Асгейра, а левую – на плечо Флоси, и они все вместе, в такт, били каблуками в пол, высоко подбрасывая колени.

Потом, все потом. Сейчас его ребятам хорошо и весело вместе. Чего же еще?

– А сам-то что не танцуешь? – спросил Яргейр, проследив за его взглядом.

А и правда! Атли тряхнул головой, вскочил с кресел и ворвался в пляску. Схватил за руку Берси, поймал Флоси за пояс – и тот подал ему руку, а другую протянул Хильд. Все перестраивались, составляя хоровод. И Атли закрутил его с бешеной силой. Некоторое время все с трудом поспевали друг за другом, а потом круг распался, и все разлетелись кто куда.

Глава 5

Наутро после разговора Алти со своей дружиной уехал охотиться в Гиблый лес. Хакон остался дома – и пожалел. Отец пилил его целый день. Когда стемнело, Хакон взял лошадь и выехал на прогулку.

Небо яснело, луна светила ярко. Можно было заехать к Хиртрюд, дочери одного из соседних бондов, взглянуть, как она изменилась за два года. Вспомнить позапрошлое лето: колокольчики в мокрой траве, ветер в осинах – шума от них как от хорошего ливня. И беспечность, и предвкушение поездки за море. И чувство, что у ног твоих не только Смальсахорн, но и весь мир.

Можно было отправиться в луга или на озеро: посмотреть, как снег сияет тысячами алмазов. Острый морозный блеск зимних скогарских озер – одно из зрелищ, по которому Хакон скучал в Ольми. Но сейчас требовалось не потешить ностальгию, а перебить злость и обиду более сильными эмоциями, хотя бы и темной лесной жутью. И он направился в Гиблый лес.

Однако Гиблый лес сегодня не впечатлял. Лунный свет отражался в присыпавшем землю снежке. Деревья казались сделанными из черненого серебра. Укатанная санями дорога плавно поднималась на холм, к поясу Ориона среди кружевных крон. Какая тут жуть?

Все мысли Хакона занимала недавняя беседа. Голос отца и сейчас преследовал, дразнил, издевался. Слова жалили, заставляя подыскивать ответы, возражать, только что не оправдываться.

– Зачем лезешь в чужие земли, когда надо осваивать свои? – спрашивал Энунд.

– Те земли стали чужими всего несколько поколений назад, – возражал Хакон. – Будь наши предки посмелее…

– Они были бы мертвы, а нас бы не было. Ты договорился до кощунства, сын. Тебя заколдовали в этом твоем Ольми. Больше туда ни ногой. Оставайся дома, живи в мире с соседями. И никаких Гюд. Пора восстановить старые договоры: тебе давно обещана Асдис, дочь Хальвдана. Если же решишь ехать в Ольми, ни кораблей, ни людей не получишь. Ни один бонд, который дорожит моим мнением, с тобой не пойдет. И обратно можешь не возвращаться. Терпение мое кончилось.

Хакон засматривался в пронизанные лунным светом чащи, на полосатую от теней дорогу, и не мог стряхнуть наваждения. Казалось, он все еще за столом, созерцает лицо отца, за короткое время ставшее ненавистным. Прикован к этому столу… Нет, хуже: скручен по рукам и ногам, оставлен проклинать собственную беспомощность. Он, кто командовал войсками и сражал конунгов!

Подстегнул лошадь, и она перешла на рысь.

Были бы здесь сын Аки, он бы с ним поговорил. Мальчишка его наверняка сам напросился на остров – не терпелось сделать Хакону пакость. За что? Конунг Энунд благоволил Аки, и Хакон не сделал ему ничего дурного. Была бы здесь Хильд… О! Хакон нырнул в волну спасительной ненависти и некоторое время нежился в ней, отвлекшись от мыслей об отце и о своей погибшей репутации.

Атли выдаст всех поджигателей. На Атли тоже давит его отец, которому мир нужен не меньше, чем Энунду.

Когда-то Хакон посмеивался над привязанностью Атли к собственным людям. А уж над интрижкой с Хильд смеялся в голос: надо же, старый Ислейв на голубом глазу подсунул дочь сыну конунга! Если нет ни знатных родичей, ни приличных запасов золота, если дочь не уродилась красавицей – объяви ее воином! Умеют же бабы держать передком! Здесь главное – подлезть!

Ну ничего: он получит Хильд – и поймет, что такого нашел в ней Атли.

Ведь сильный, благородный, бесхитростный Атли с Хильд казался другим. Незнакомым. Непредсказуемым. Как если бы в родном доме обнаружилась дверь, а за ней – лес с волками и совами. Должно быть, так бывает с человеком после женитьбы. Но Атли жениться не спешил…

Хакон много лет не мог представить себя отдельно от побратима. Смотрел на мир его глазами. Даже когда пути их разошлись. А с этой осени, с тех пор, как сгорели корабли союзников, Хакон говорил с Атли неотступно и даже во сне не отдыхал от этих бесед. Он говорил Атли то, чего никогда не сказал бы в глаза. Возражал сам себе от имени Атли. И никак не мог избавиться от этого наваждения.

И о Хильд думал – возможно, даже слишком много. Тяжело ненавидеть человека значительно ниже тебя по положению. Ненавидеть – и не мочь отомстить. Лучше бы Атли сам сжег корабли Хаконовых соратников. Но Атли, скорее всего, даже приказа не давал. Он просто прикрывает своих людей. Это ему важнее дружбы с Хаконом.

Деревья придвинулись к дороге. Луна протягивала сквозь сеть ветвей холодные щупальца. Хакон представил себя на морском дне: Арво не спас их, все, что было после бури, привиделось, и он смотрит на небо сквозь толщу вод.

Он, человек с волчьим сердцем, не мог привыкнуть к лунному свету, боялся леса, особенно ночного. Чувствовал себя уверенно в лугах, среди голых скал, на просторах вод – но не в лесу. Не в этом море живых дышащих существ, у корней которых бегают существа не в пример шустрей и опасней, меж ветвей которых дышит что-то таинственное, смертоносное.

Отчего он получает не то, что хочет? Почему вместе с волчьим сердцем Арво не подарил ему лес?

Хакон будет править в Смальсахорне. Может быть, через десятилетия, после смерти отца… Но не сейчас, и не в Ольми. Ни клочка Ольми не получит, даже остров у него отобрали.

У Хакона сыновья Арво и Лейф Хряк, но нет такого воина, как Ислейв или Аки. Хакон может получить любую женщину в Смальсахорне, но не... А ну, к херам, что еще за мысли? Судьба, должно быть, издевается.

Тут его нагнала охотничья собака Хильд. Повертелась вокруг и умчалась. Вот оно что. Охотнички, значит, до сих пор в лесу? А может, Хильд отстала? Заблудилась?

Хакон повернул лошадь и пустил шагом за собакой. Пробудившийся азарт весело разгонял кровь по жилам.

Да, это она. Идет-танцует. Вот только тяжеловато. Тащит на плече что-то уродливое, лишнее. Добычу, что ли? Увидела его – замерла, но двинулась снова – совсем уж тяжело.

Рассмотреть, что там у нее, удалось, когда сблизились почти вплотную. Три зайца, уже перелинявшие, крупные, жилистые – видать, не слишком молодые – привязаны друг к другу так, чтобы удобно было тащить их на ремне через плечо. Первый болтался спереди, два других сзади. За другим плечом короткий лук. У пояса связка битых птиц: три перепелки и тетерев. Охотница клонится на сторону под тяжестью. Лицо в лунном свете белое, глаза – как черные ямы.

– С доброй добычей тебя, Хильд, дочь Ислейва, – сказал Хакон.

– Доброго вечера Хакону, сыну конунга Энунда, – голос звонкий, в нем улыбка и напряжение. Боится. Так боится, что он чувствует ее страх. А ведь когда-то обещал: с ним ей бояться нечего.

– Потерялась?

– Было дело.

Хильд привалилась к сосне у дороги. Хакон подъехал почти вплотную и увидал, что она улыбается, прикрыв глаза. Хочет показать, что не боится. Но ей не обмануть Хакона. Ее страх звенит и вибрирует в нем, и нельзя сказать, что это неприятно.

Хакон с детства обладал даром чувствовать людей. Без этого не стал бы одним из лучших бойцов в Скогаре. Другое дело, что нет смысла вчувствоваться в каждого поганца, когда можешь взять силой. Так что дар этот прозябал в Хаконе без развития.

– Эй! – сказал Хакон. – Да ты падаешь. Иди садись, довезу до дома.

Хильд качнула головой – мотнулись кудри, торчащие из-под круглой шапки.

– Давай-ка без разговоров, – он похлопал по седлу перед собой. Хильд отступила, попала ногой в канавку, шатнулась.

Хакон рассмеялся. Протянул руку:

– Давай твоих зайцев. Сядешь сзади. Только держись.

Перекинул связку через седло, помог Хильд вскарабкаться на круп. Она ухватилась за его куртку, задышала в спину – мелкая совсем, носом упирается как раз под лопатку.

Дорога пошла под уклон, лошадь припустила, и Хильд вцепилась в Хакона. Он ухмыльнулся. И не знаешь, как лучше: перевести на рысь, чтобы плотнее чувствовать спиной ее тело, или на совсем уж медленный шаг, чтобы дольше ехать. В итоге выбрал что-то среднее.

Тощая, невидная, вся как из узлов. А прижалась – и поди же ты, волнует. Ее страх опьянял, кружил голову. Вроде как поджигатель у него в руках. Но стоит тронуть ее, и он сам окажется в руках Атли. Скандал будет на весь Скраттафель, на весь Смальсахорн. Уж не нарочно ли ее подсунули Хакону именно сейчас? Не готовили ли ловушку? Что если, тронь он Хильд, на него выскочили бы люди конунга и скрутили бы за разбой? С отца станется. А потом он с чистой душой держал бы наследника под надзором и выедал мозги нравоучениями.

Спустились с холма да поднялись на соседний – вот и весь путь. У самой вершины корабельные сосны расступились, и показалось поле, а за ним усадьба. Над крышей Хальвданова дома вился жидкий прозрачный дымок, почти теряясь на фоне дымов, поднимающихся над Большим домом.

– Благодарю, – Хиртрюд заворочалась беспокойно. – Дальше я дойду… Дойду сама.

– Сиди тихо. Или Атли заругает, что была со мной?

Она крепко держала его за пояс и молчала. Ее ужас пел в нем в полный голос. Боги, а сейчас-то чего бояться? Разве не понимает, что уже ускользнула от него? Был бы он волен в своих поступках, вздернул бы в лесу на первом попавшемся дереве. Но он не имеет над ней власти и вряд ли получит. На тинге не примут его сторону. Это все уже понимают: и отец, и Хильд, и Атли… Хм, а зачем тогда Атли предлагал поединок? Атли, которого не берет оружие. Который еще не проиграл ни одного боя. Благородный Атли… А если попробовать? Хакон ведь может получить поджигателей уже сейчас.

Гостевые дома стояли за основной оградой, в поле. Хакон остановил коня перед крыльцом. Хильд соскользнула на землю и приняла у него зайцев. Вид у нее был смущенный.

Хакон рассмеялся:

– Что, теперь пойдут разговоры? Сын конунга недостаточно хорош, чтобы проводить тебя?

Хильд отступила к дверям, на лицо ее пала тень.

– Сын конунга слишком хорош для того, чтобы думать о нем, не то что быть рядом, – сказала она и склонилась в почтительном поклоне. – Благодарю за помощь.

И вошла в дом, не дожидаясь Хакона. Он соскочил с лошади, распахнул дверь – и ступил следом за ней.

В доме жарко пылал огонь, и теплыми были шерстяные покрывала, резные скамьи и дубовые столы. Даже опорные столбы были теплыми, как деревья в летнем лесу. Пахло жареным мясом и добрым пивом, и рот Хакона тотчас наполнился слюной.

Хильд ушла вглубь зала, за очаг, скрылась за чужими спинами. Хальвдана не было видно. Хакон решил, что он сидит у Энунда. Зато Атли вышел навстречу. Он был одет по-домашнему, в льняной рубахе и штанах.

– Привет! – сказал Хакон. – Когда станешь в следующий раз подсовывать мне шлюх, выбирай посимпатичнее.

Атли сдвинул брови, сузил глаза. В уголках рта залегли скорбные складки. Разгневался. Или просто сделал вид?

Раньше Хакон думал, что знает побратима. А теперь... Что, если его всегдашнее простодушие и прямота – маска? Что, если его друг всегда только и ждал, чтобы ударить в спину?

Хакон сделал еще несколько шагов навстречу Атли:

– Всех поджигателей притащил ко мне? Для пущей вежливости и уважения? Гиблый лес опасен. Береги людей. Особенно моих людей. Они не должны попасть на зуб волку или на меч разбойнику. Они не должны избежать петли. – Он обернулся и крикнул: – Эй! Эй, вы, те, кто был на острове! Я знаю не про всех, но скрытое под снегом появляется в оттепель. Берегитесь. Никто не уйдет от возмездия.

Атли заговорил, и его голос прозвучал спокойно и сухо:

– В Скраттафеле нет обычая выдавать своих людей. Скажи – ты пришел сюда оскорблять меня?

Хакон развернулся к нему:

– Нет. Убить.

Полюбовался на то, как вскочили со своих мест люди Атли, как схватились за оружие. Да, не даром говорят, что у Атли сила тридцати человек. Старшая дружина встанет за него против любого врага, хоть против всего мира.

Атли не двинулся с места. Только взгляд стал чуть более напряженным. Хакон продолжал:

– Ты предлагал мне поединок. Я готов еще раз побороться с тобой.

Суровое молчание было ему ответом. Злые взгляды, обнаженные клинки. Здорово он всех здесь напугал. Теперь отступать нельзя, не получится и перевести все в шутку. Выбор за Атли. Принять вызов или заорать, что сын хозяина пришел в дом с намерением его убить. Ох, и глупо же он будет выглядеть тогда! И уже ни о каком мире между Смальсахорном и Скраттафелем речи не будет.

Атли стянул рубаху, передал ее в руки Торфинну. Снял с шеи цепочки и шнурки, на которых болтались золотые и серебряные подвески, и положил сверху.

– Хорошо. Давай решим дело поединком, чтобы больше об этом не говорить.

Хакону кровь бросилась в голову. Получилось! Теперь бы еще побить Атли при его людях. Хотя бы попробовать!

– Ты выдашь мне поджигателей, если я возьму верх, – сказал он, сбрасывая куртку на пол.

– Не возьмешь, – откликнулся Атли. – Здесь несколько десятков свидетелей. Если я одолею, ты больше слова не скажешь обо всей этой истории.

– Ножи, – быстро сказал Хакон.

Атли кивнул. По его знаку Флоси поднес два одинаковых кинжала в две ладони длиной. Атли взял кинжал в левую руку и поманил Хакона.

Люди Атли освободили центр залы от столов и скамей. Хакон бросился на Атли, целя в живот. Атли отскочил – и тут же прянул вперед, коснувшись кончиком кинжала Хаконова плеча. Но остановил руку, только обозначив прикосновение. Даже царапины не оставил.

Они заметались по горнице под напряженными взглядами ратников Атли, пытаясь достать друг друга, сосредоточенно сопя в такт. Атли все больше уходил, разведя руки в стороны. Кинжал в его ладони подрагивал, как живой. Хакон не мог достать противника. Острие почти касалось то груди, то живота. Но только почти. Так бывает во сне – хочешь дотянуться, пытаешься изо всех сил – и не можешь.

Вот Атли отскочил подальше, оттолкнулся от пола обеими ногами – и прыгнул вперед. Хакон получил сапогом в голову и полетел на пол. Не думая, откатился – и вовремя. Атли опустился ровнехонько туда, где только что была Хаконова голова. Хакон попытался достать врага кинжалом по ногам – не вышло. Атли наступил ему на руку, и рука разжалась. Атли носком сапога отбросил выпавший кинжал в сторону и кинул свой туда же.

Хакон вскочил и бросился на Атли. Ломился вперед, пытаясь ухватить врага за шею, и сам не понял, как оказался в крепких объятиях, из которых не мог выбраться. В глазах потемнело, в груди жгло, сердце готово было лопнуть. Атли отпустил его и легонько оттолкнул. Хакон согнулся вдвое, переводя дух.

Атли стоял рядом, улыбаясь. Хакон рванулся к нему головой вперед – слишком рано, не успев прийти в себя. И оказался на полу. Атли тут же отошел, давая ему подняться. Его приветствовали криками. Еще бы. Он победил без труда. А Хакон-то думал, что набрался достаточно сил и опыта, чтобы ели не одолеть Атли, то хотя бы встать с ним на равных.

Что ж, плакать он не станет. Атли ведь потомок Хеймо. В нем течет кровь легендарного воина. Не в человеческих силах с ним сравниться.

Как все они смотрят на него! И эта дрянь, Хильд! Стоит впереди всех, рядом с Торфинном, и наблюдает за его унижением. Так девка смотрит на мужчину, у которого вдруг все опало. А какой гордостью загорается взгляд, когда она переводит его на Атли! Эй, девочка, твоему кумиру просто повезло родиться. Был бы он обычным человеком…

– Мир? – Атли протянул руку открытой ладонью вперед.

– Мир. Но если твои люди еще раз полезут ко мне, живыми я их не отпущу.

– Садись с нами, – сказал Атли. – Поговорим. Попробуешь кабанятины.

– Угостишь меня кабаном, которого добыл на землях моего отца? – спросил Хакон. – Кушайте сами. Доброй ночи.

Накинул куртку и прошел к выходу мимо Атли, задев его плечом.

На воздухе его пробрало ознобом. Хакон валился с ног, но знал, что не заснет этой ночью. Нужно что-то предпринять, чтобы избавиться от унижения. Да, своей силы у него недостаточно, и даже если он выпрыгнет из штанов, ее не прибавится. Но у него есть колдун. С ними стоит поговорить.

А сейчас – сейчас он подберет себе рабыню помоложе – лучше темноволосую – и отдерет как следует. Чтобы пищала, и умоляла о пощаде, и просила еще.

Глава 6

Наутро еще раз обговорили, кто кому сколько должен. Конунги были довольны, что Хакон передумал выносить дело на тинг. Атли обещал столько золота, что хватило бы построить десяток кораблей. На том и разошлись.

Хакон проводил гостей, а заодно и отца. Конунга Энунда ждали неотложные дела в Хеслехольме, на границе его земель. Бонды там передрались, и требовалось присутствие властей. Энунд взял с собой ближних советников. До Хеслехольма путь был неблизкий, через лес и Сутулые горы, где зимой было опасно. Энунд собирался часть пути проделать вместе с Хальвданом.

– Счастье твое, что у меня нет времени взяться за тебя как следует, – сказал Энунд Хакону.

– Мы с Атли все уладили, – отозвался Хакон.

Оставшись один, он отправился к Арво.

Его хутор стоял недалеко от дома конунга. Хакон в детстве жил где хотел – то у здесь, то у отца.

Дом его был интересен прежде всего просторным чердаком: можно было залезть на чердак из сеней и, пройдя над крытыми общей крышей постройками, спрыгнуть в сено в сарае. Здесь хорошо было играть в догонялки. Если Арво досаждала беготня, он стучал по потолку, и они выметались прочь.

При усадьбе не было огорода, запущенный сад напоминал лес. Плодовые деревья душил хмель, на кустах поспевали мелкие кислые ягоды: их разрешалось есть сколько влезет. Здесь было вольнее, чем при большом хозяйстве Энунда. Хоть голову себе откуси – слова никто не скажет.

Предки Арво жили здесь задолго до того, как приехали первые переселенцы из Ольми. Арво и впрямь принадлежал этой земле, все остальные по сравнению с ним казались новоселами. Невысокий, коротко стриженный, кончики жидких светлых усов свисают ниже подбородка. Рот как щель, а глаза на загорелом обветренном лице кажутся белыми.

Сидит Арво на крыльце или на валуне у дороги, молчит, и вместе с ним молчат земля и небо. Молчат липы на берегу. Река думает о чем-то со Арво в унисон. Арво идет – и земля ложится ему под ноги, и все, что ни происходит вокруг, происходит в такт его шагам...

Сейчас старый колдун возился в сенях с подвешенными к крыше травами. Стоял на лестнице у стены, отгораживающей сени от горницы, и ворочал сухие пахучие пучки. Оглянулся на воспитанника, кивнул – осторожно, чтобы не потерять равновесия, – и продолжал шуршать.

Хакон привалился к косяку, ногой придерживая дверь, обитую несколькими слоями волглой кожи. Арво проворчал:

– Давай уже или входи, или убирайся. Весь дом выстудишь.

Хакон засмеялся:

– Зимой выстудишь, летом напустишь комаров… Я заранее знаю все, что ты скажешь, воспитатель.

– Все ли? – откликнулся Арво.

– «Не закрывай дверь: под крышу не смогут залетать ласточки». Так говорила одна девочка.

– Что мешает тебе зазвать под крышу ласточек и радоваться вместе с той девочкой? – спросил Арво – и снова завозился с травами. – Все воины, кого не убили в бою, кончили этим.

«Именно поэтому я и не пошел к Хиртрюд, – подумал Хакон. – К херам колокольчики! Однако старик читает мысли…»

– Мой дом в Ольми еще не построен, – Хакон хлопнул дверью, отделяя сени от синей предзимней ночи. И в сенях воцарилась полная темнота. Слабо светилось только окошко для продыха у самой крыши – луна заглядывала туда по-приятельски. – Что до девочки… Она не знатна, но если я ее трону, отец, пожалуй, запрет меня – если не в амбаре, то в Скогаре. А мне Скогар что амбар.

– Ты знаешь, как я отношусь к твоим ольмийским амбициям. – Арво стал спускаться, прижимая к груди шуршащий ворох. – Здесь у нас с твоим отцом мнения сходятся. Свет клином не сошелся на Ольми. Поозорничал на стороне – и будет. Отвори-ка!

И прошел в горницу. Свалил травки на стол у стены, зажег две лучины над глиняными мисками с водой. В горнице пахло чистотой, старым деревом, немного овчиной. А еще только что принесенными травами – их душный прохладный аромат ничем не напоминал запах отваров, какими Арво потчевал Хакона в болезнях. Запахи травы на корню, снятой с корня, подсушенной и заваренной так сильно различаются, словно у нее четыре души.

– Зачем тебе травки, если ты можешь поднять человека наложением рук? – спросил Хакон.

Арво рассердился:

– Ты отправишь сотню воинов туда, где справится баба с мухобойкой? Я еще не пришел в себя после того дела на море.

– Я не отблагодарил тебя как следует за помощь у Скалистого, – сказал Хакон. – За все, что тебе пришлось заплатить за мое спасение… Богам? Судьбе? Кому там ты платишь? Но мне опять нужна помощь. Во всяком случае, совет.

Арво скручивал между пальцами сухие листья и стебли, ссыпал труху в деревянные ступки. Хакон говорил, волнуясь:

– Что толку с того, что я выполз из моря, и даже с людьми и золотом? Сейчас я или поджимаю хвост и замиряюсь с тем, кто выгнал меня из Ольми, или ухожу со своей сотней… куда? В леса – зимой? Поблажки отец не дает. Я не против дружить с Атли, но люди скажут, что меня подмяли и опозорили. Неужели Атли хочет такой дружбы? И почему бы ему тоже не поступиться хоть чем-нибудь?

– Твой Атли сделает так, как ему скажут старшие, – сказал Арво. – Вот он как раз из тех, что находят себе девочку и садятся с ней на крылечко считать вылетающих из-под крыши ласточек. И годы его уйдут бесследно, и сила прольется без толку в землю, готовую принять любую силу. И станет он удобрением – вместе со своей девочкой. Земля Скогара отменно тоща, ей сгодится все: и навоз, и пот пахаря, и молодость женщин, и усилия героев.

– А Судьба? Что она думает об этом?

– А что за дело Судьбе до навоза? Она замечает только тех, кто сам способен стать судьбой – для земли и живущих на ней людей. Для целых королевств.

Хакон навис над тщедушным воспитателем:

– А то я не пытался стать такой судьбой!

– Ты… пытался.

– Ну! Так и что же ей нужно?

– Что нужно Судьбе? – усмехнулся Арво. – А кто же ее знает? Может, то же, что и женщине? Внимания, уступок, сильной руки? Любви? А может, она должна влюбиться в человека? И тогда она пошлет ему друзей, наставников, дружину, женщину, учеников, – всех, кто поможет ему стать судьбой для этого мира.

– Главное – не проворонить ее дары, – нетерпеливо перебил Хакон. – Думаешь, я свои проворонил?

– Этого я не знаю. Одно ясно: в Ольми тебе лучше пока не показываться. При благосклонности Судьбы ты найдешь способ повернуть Скогар в сторону Ольми. Приведешь сотни кораблей, тысячи ратников.

– Горазд ты сказки рассказывать, старик, – сказал Хакон.

– А на что ты рассчитывал? Полтора года тебе везло. Но что ты делал? Набрасывался на беззащитных… Хорошо: на слабейших. Или среди тех, кого ты грабил, найдутся равные тебе? Попробуй показать судьбе, чего ты \стоишь. Что нужно сделать, чтобы пригласили к Вотану? Привлечь его внимание достойной смертью. Думаешь, в чертоги Судьбы попасть легче? Встань против нее – и тебя заметят.

– Так чего мне делать – ждать от судьбы знака или воевать против мира? Ты запутал меня, старик. Любишь ты говорить «да» и «нет» сразу.

– Хорошо, – сказал Арво. – Я спрошу богов и попробую дать тебе совет еще до праздника Середины Зимы. Наберись терпения. Где отец?

– Отправился в Хеслехольм. Вернется к празднику.

– В Хеслехольм? – удивился Арво. – Так далеко – в такое время? – и добавил, помолчав: – Энунду надо бы поберечься. Случись с ним что-нибудь, здесь все пойдет кувырком.

В ту ночь Хакону снились тяжелые сны. Поле, усеянное телами – свежими, только что потерявшими дыхание. Крови не было, был янтарно-зеленый сок, вроде виноградного. Сквозь тела прорастала трава. Протыкала их тысячами крошечных зеленых копий. Без усилия, словно тела были из пара. Может быть, это не тела, а души людей?

Хакон проснулся от удушья. Воздуха было довольно, но он распахнул окно, впуская в спальню облачко белого пара. Выглянул в ночь. Было тихо, земля покорно стыла в костяных объятиях зимы. Ждать. Стать навозом. Пропускать годы между пальцами, наблюдать, как уходит твоя сила, молодость, сама жизнь…

Он заставил себя вернуться в постель. Новый сон был не лучше первого: Хакон увидал Арво.

Тот сидел в лесной чаще на подстилке из елового лапника. Рядом прорастал красный цветок костра. Красное солнце запуталось в ветвях, по снегу пролегли длинные тени.

У ног Арво стояла низкая деревянная бадья с нарубленным на куски сырым мясом. Арво обжаривал мясо на очищенном от коры пруте и прихлебывал из обтянутой кожаными ремнями фляги. Кровь и жир капали в костер до того аппетитно, что рот у Хакона наполнился слюной.

Рядом, на такой же подстилке, расположился человек в промасленной охотничьей одежде и круглой шапке с меховой оторочкой, какие носят на севере Скогара. Лицо плоское, курносое, с бронзовым отливом. Раскосые глаза закрыты.

– О! – сказал Арво. – Тебя-то я и ждал. Голоден?

И кивнул на бадью.

– Благодарю, – человек оскалил в улыбке щербатый рот, но глаза по-прежнему держал закрытыми. Наклонился, ухватил бадью мозолистыми лапищами. – Не откажусь. Только хочу тебя предупредить: каждый ест по-своему.

– Конечно.

Арво подул на снятый с прутика полупрожаренный кусочек и положил его в рот.

Гость его распахнул меховую куртку – на бледной безволосой груди от соска до соска зияла щель, снабженная двумя рядами отменно острых зубов. Взял в жмень мяса и вложил себе в грудь, так, что хрустнуло. Принял у Арво флягу – все так же, не поднимая век, – и опорожнил, отправив пойло вслед за мясом. Запахнулся зябким жестом:

– Никогда такого не пил. Отрава?

– Зачем? – удивился Арво. – Вино из-за моря. Воспитанник привез.

– Угум. Так ты и есть Арво, колдун без силы, жрец без богини?

– Я самый. А тебя как зовут?

– Называй как хочешь. Какое имя мне дали при рождении, про то тебе знать не надо. О чем хотел просить?

Арво заговорил тихо, и все смотрел на огонь, словно обращался к нему.

– Я не знаю, сколько силы ты хапнул и сколько еще можешь получить, но уверен, что как человек ты уже мертв. Чужие боги не хотят мне служить, и выбирать не приходится. Побудь моим богом. Я буду приносить тебе положенные жертвы в течение года. Взамен же прошу немногого: я хочу знать… Хочу загнать конунга Смальсахорна.

Гость повернул к Арво плоское лицо, ухмыльнулся – из-под приоткрытых век блеснули белки глаз – и вот уже нет костра, и все вокруг несется вскачь, а последние слова все звенят в воздухе – неотступно, как комар над ухом.

И видит Хакон отца.

Сани конунга идут ходко, несмотря на оттепель, и Арво следует за ними. Ветка орешника, задетая грудью лошади, – это Арво. И куропатка, вспорхнувшая с насиженного места на проталине, – тоже Арво. И слипающийся снег под полозьями, и черная тень Энунда на снегу – все это Арво.

Вот сани въезжают в затененную горную долину – и тень-Арво становится темнее, больше, отделяется от Энунда, встает во весь рост и превращается в человека в охотничьей куртке и круглой, отороченной мехом шапке. Одна нога человека в долине, вторая – за перевалом. Так он огромен. Он поднимает посох – и бьет им по склону горы, туда, где кое-как держатся слои раскисшего снега. Звук удара отзывается во всех трещинах и ущельях, потоки снега и грязной воды сходят в долину…

Проснулся Хакон от собственного крика. Вскочил – и долго стоял на пороге, глотая воздух.

Из спальни Хакона на двор вел отдельный выход. Час был ранний, досветный, но кто-то уже встал: две женщины шли к скотине, тащили ведра с хлебной болтушкой. Обе оскользались в раскисшей грязи, ругая погоду. Все в эту зиму не так: то подморозит не ко времени, то не ко времени раскиснет.

Старуха рабыня скалывала лед в одной из бочек, выстроившихся под крышей. Увидав Хакона, застыла, вытаращив глаза.

– Что, голого мужчину не видела? – спросил он. – Согрей-ка воду.

Глава 7

В дороге Лодин капризничал, ругал «мерзкую погоду» и «чертову дорогу». Спутников язвил, пользуясь языком как бритвой, однако с Вигмаром был учтив.

– Ух, как же меня взбесила сестра! – кипятился Вигмар. – Думает, ради красивых глаз ей положат на блюдечко короля мира!

– Ради красивых глаз многие готовы наизнанку вывернуться, – отвечал Лодин. – Я тоже считаю, что Гюда зря отказалась от предложения. Но у нее могут быть свои резоны.

– Что теперь Энунд? Разъярится?

– Не знаю. Но не думаю, что тебе придется расплачиваться за пристрастия сестры. Если, конечно, ты спрашиваешь об этом.

Вигмар заливался краской, сердито тряс головой:

– Вовсе нет! Я думаю, не отправится ли он походом на моего отца.

– Вряд ли. Впрочем, не знаю. Конунга я просчитать могу, а вот того, что скажет или сделает Хакон, не угадает никто из живущих.

Зимний путь через горы и замерзшие болота не был легким. Но последнюю неделю они с Лодином ехали по обжитой приветливой местности и каждую ночь проводили под крышей: здесь, в землях Энунда, Лодин имел право на угощение и ночлег в любом доме.

Вигмар на людях помалкивал и старался держаться в тени. Наблюдал, ел за троих. Путешествие его забавляло. Он считал, что повидал мир, но сейчас мир открывался со стороны, доселе неведомой. Вигмара впечатляли леса, которые они объезжали по кромке, никогда не углубляясь, – стихия, опасным величием не уступающая морю. Впечатляли широкие поля, устроенный быт усадеб, разнообразие пищи, веселые лица за трапезой, мир и покой, каких никогда не было в доме его отца, где все или скучали, или лихорадочно готовились к походу. Здесь, под властью Энунда, под охраной его законов, люди чувствовали себя в безопасности.

– Разнежились, зажирели, – фыркал Вигмар. – Наши против них как ястребы против домашней птицы.

– Они ведут свою войну, – отвечал Лодин. – Отвоевывают землю у леса. Не думай, что это легко.

– Разве деревья дают сдачи? – удивлялся Вигмар.

– Речи человека с побережья, – смеялся его спутник. – Ты не видел еще настоящего леса.

– Так покажи! Давай хоть раз проедем напрямик, а не по окраине.

Но Лодин только головой качал.

За два дня до конца пути узнали неприятную новость.

Вигмар по своему обыкновению отправился спать сразу после трапезы. Лодин поболтал с хозяевами и задержался дольше обычного. Он явился в отведенную им обоим горницу мрачный и настороженный, как тот самый ястреб.

– Вигмар, спишь? Скверные новости. Энунда завалило в Сутулых горах.

Вигмар сел на лавке, протирая глаза. Впервые за время путешествия Лодин был пьян: глаза нехорошо блестели, рот кривился. Кинул куртку на ложе и принялся ходить из угла в угол, потирая руки.

– Говорят, тело недавно откопали и доставили в Смальсахорн. С ним погибли Одд, Бьёрн и Гисли Щука… Куча народу погибла.

– Что же теперь будет?

– Что будет? Тризна. Как раз на нее и попадем. С нашими вестями о провалившемся сватовстве.

– Волчье сердце, – угрюмо пробормотал Вигмар.

Лодин смотрел на него, барабаня кончиками пальцев по губам.

– Зря я тебя разбудил, – наконец сказал он. – Давай спать. Скоро все узнаем.

И лег, не раздеваясь, поверх покрывала. Засыпал долго: вздыхал, бормотал, ворочался. Мешал Вигмару. Тот отчего-то тоже долго не мог заснуть, хотя ему было сыто, пьяно и тепло.

Наутро Лодин отправил людей вперед с известием, что они возвращаются без Гюды и торжественной встречи не требуют.

Дом Энунда, окруженный высокой каменной оградой, не был крепостью в точном значении этого слова. Главное здание было сложено наполовину из золотисто-серых гранитных глыб, наполовину из благородных древесных пород: дуб, лиственница. Вигмар не смог сходу понять, насколько оно велико. Вокруг службы – большей частью тоже из камня. За стеной виднелись поля, а дальше белела неподвижная полоса реки. На другом, крутом, берегу поднимались дымки над крышами домов. Моста не наблюдалось.

Лодин спешился во дворе, бросил поводья слуге и поманил Вигмара пальцем. Тот растерялся: так доверить абы кому лошадь и пожитки? Лодин рассмеялся:

– Брось! Все брось, обо всем позаботятся. Если что-то пропадет, тебе возместят в пятикратном размере. Идем, Хакон не любит ждать.

Они поднялись на крыльцо, с трудом открыли высоченные дубовые двери и очутились в просторном помещении с каменным полом и целым лесом столбов. Сердце Вигмара замерло, как при прыжке с высоты – так просторен и высок был дом Энунда. Они шли и шли, и зал становился то шире, то уже, но никак не заканчивался. Справа и слева попадались двери, завешенные коврами, но их было немного. Люди отдельными группками стояли у стен, сидели на скамьях. Вигмар пытался их считать, но сбился на четвертом десятке. И все же зал казался почти пустым.

Вигмар раскрыв рот созерцал огромные очаги, широченные откидные лавки, украшенные искусной резьбой – переплетенные стебли и листья неведомых растений, свитые косами змеи, псы с оскаленными пастями и завязанными в узел телами… Над каждой лавкой висело обнаженное оружие, и отблески пламени играли на лезвиях мечей, боевых топоров, на наконечниках копий и медных оплетках щитов. Казалось, по стенам развешены осколки зеркал или мерцающие светильники. Постоянно менялись рисунок теней, интенсивность освещения, цвета. Пламя в очагах играло всеми оттенками вин, от бледно-яблочного Вержавского до почти черного Неорийского. У Хакона на острове Вигмар перепробовал, наверное, сотню сортов – теперь было с чем сравнивать…

Мерцали и вещи, и люди: отсветы пламени плясали на куртках и рубахах, на волосах. В Смальсахорне было столько света, сколько и представить было нельзя, сидя в каменном кубле Эйрика, или в убогом бараке при Ранульфовой усадьбе, или даже в крепком Хаконовом доме на острове Лонглим. Здесь все казались огненно-рыжими.

Лодин отворил одну из дверей и увлек спутника в просторную залу. Там и обнаружился Хакон. Он беспокойно прохаживался перед длинным дубовым столом, ступая мягко, бесшумно и стремительно, что при его росте казалось невозможным. На лавках у стены сидели неизвестные Вигмару люди, напуганные, притиснутые столом и задвинутые в тень.

На приветствие Хакон ответил резким неопределенным жестом: то ли поздоровался, то ли отмахнулся. Выслушав слова Гюды, перестал метаться и уставился на Вигмара:

– Что ж, все одно к одному… Значит, твоя сестра считает меня недостойным ее особы?

– Она непомерно дерзка. – Вигмар с удивлением заметил, что голос звучит сдавленно. Он боится? Да не может быть! – Гюда заслуживает, чтобы ее привезли сюда силой. Но придется отправить большое войско: у нас умеют за себя постоять.

– Любопытно. – Светлые глаза уставились на Вигмара в упор: похоже, Хакон и правда заинтересовался. – Предлагаешь мне отправить дружину против твоих родичей? А сам пойдешь?

– Конечно, нет! Однако с тобой поступили несправедливо.

– Ясно. Не стану спрашивать, станешь ли предупреждать родичей или мстить за них. Я не собираюсь неволить Гюду. Она меня не оскорбила, напротив, показала, как высоко ценит меня и себя. – Хакон улыбнулся остро и хищно. – Вигмар, поможешь мне исполнить просьбу твоей сестры?

– Я готов быть твоим человеком, – сказал Вигмар. – Если, конечно, ты захочешь принять меня.

– Хорошо. Добро пожаловать в дружину, Вигмар, сын Эйрика. Надеюсь, в будущем мы станем братьями. Клятву же от тебя я при у после тризны по отцу. – И он обратился к сидящим за столом молчаливым и угрюмым людям: – Идемте, в конце концов, обедать! Сколько можно впустую молоть языками?

На застеленных белыми скатертями столах красовались свиной студень, густая грибная похлебка, пирамиды пышных пшеничных лепешек, кувшины с пряными медами. Приправы здесь были необыкновенно острые, злые. Пробирало до слез. Вигмар все подкладывал себе и подкладывал, уже когда остальные сыто откинулись на спинки лавок и кресел.

– Спой что-нибудь, Гисли! – попросил Хакон.

– Спою на тризне по конунгу, – откликнулся человек, сидевший напротив него. – Пока тело его на леднике, мне не до песен.

Вигмар смекнул, что это, должно быть, кто-то из близких друзей конунга, и присмотрелся к нему повнимательнее. Невысокий, но крепкий, что называется, как столетний дуб. Одет совсем просто, а руки все в золотых браслетах, на груди несколько ожерелий. Важный, словом, человек. И пожилой. Раза в два старше Хакона.

Хакон нагнулся к нему через стол, сказал ласково:

– Я рад, что среди погибших нет ни тебя, ни Вестейна. И мне есть к кому обратиться за советом. Уже одно это – повод и спеть, и выпить. Но если лучший певец Смальсахорна не хочет петь, послушаем другого. Лодин, ты собираешь песни. Можешь спеть такую, которая нам не известна?

Лодин вышел на открытое место перед столами. Поклонился Хакону, прищурился на остальных. Сейчас в нем не было ни намека на фиглярство. Он держался просто, со спокойным достоинством. Удивительно было наблюдать, как он выводит мелодию одним голосом, ни разу не сбившись с ритма, не нарушив тона.

Песня была про Ингви, одного из первых конунгов материка. Однажды жрецы сказали Ингви, что Вотан требует его себе в жертву. Обычно такое повеление исполняют сразу и без возражений. Но конунг воспротивился:

– Я и ради Вальхаллы не лягу на алтарь. Найдется ли тот, кто положит меня туда насильно?

Жрецы ушли ни с чем, и Вотан напрасно дожидался жертвы. И тогда в мир людей спустилась она. Живая молния. Хильд. Дева в зеленом и огненном. Она приступила к дому конунга, и он выслал ей навстречу свою дружину. Храбро бились воины Ингви: каждый пал там, где стоял. Но они ненадолго задержали Хильд. Та шагнула дальше, оставив за спиной груду тел, и стала звать конунга. Но он и тогда не пожелал сдаться. Метнул копье – и оно разбилось о зеленые одежды дочери Вотана. Вынул меч – и тот обломился у рукояти, встретившись со светлым клинком из Вальхаллы. Дева покачала головой:

– Что же ты перечишь отцу, мальчик? Пора домой.

Клинок сверкнул в ее руке, и конунг Ингви повалился к ее ногам – тело отдельно, голова отдельно.

Хакон слушал внимательно, щуря золотистые глаза. Тяжелые, словно отлитые из стали ладони положил на стол, подобрался, весь ушел в песню. И все притихли, повинуясь настроению вождя.

Но вот песня кончилась.

– Перечить Вотану! – воскликнул один из воинов. – Чудеса творились в древности. Как мог прославленный владыка быть таким безмозглым? Как воин мог пренебречь Вальхаллой? Было бы справедливо, если бы этого дурака взяла Хель.

– Замолчи, Рагнар! – взревел Хакон.

Переход от созерцательного спокойствия к огненному гневу был так внезапен, что сердце у Вигмара подскочило к горлу, а с ним и слишком полный желудок. Вигмар замер в ожидании. Что же скажет Хакон про песню?

– Замолчи, Рагнар! – повторил Хакон уже спокойнее. – Тебе ли судить великих? Или ты станешь советовать Вотану, кого ему брать в дружину? По-настоящему свободный свободен и в Хель, а ничтожество останется ничтожеством, даже если проникнет в Вальхаллу в обход богов. Спасибо, Лодин. Никогда не слышал о судьбе Ингви. Завидной судьбе.

– Рад, что тебе понравилось, – сказал Лодин. – А теперь позволь нам с Вигмаром откланяться. Я валюсь с ног. Спутник мой крепче, но и ему нужен отдых.

Хакон жестом отпустил их, и Лодин повел Вигмара к себе. Он жил в узкой каменной башенке, прилепленной к стене в углу двора. Верхний этаж занимал сам, внизу жили его люди.

Из узких высоких окон второго этажа открывался вид на реку и селения за ней. Комнат было шесть. Небольшие, с непомерно высокими потолками, они напоминали футляры для хранения перьев. Полы застелены коврами, а стены голые, гладко оштукатуренные.

В спальне прямо на ковре стояла огромная ванна на четырех птичьих лапах. Над ней поднимался парок: с приходом Лодина слуги налили туда горячей воды. У стены ютилась узкая кровать без полога, застеленная по-походному скудно. Напротив окна, над уставленным флакончиками и чашечками столиком, висело серебряное зеркало без оправы.

– Ну и домище у Энунда! – высказался Вигмар. – Я думал, такие только за морем.

– Все завидуют, – отвечал Лодин. Рассказывают, что начат он был, когда здесь еще не оправились от голодных лет. Конунг Энунд отправил Ульва Путешественника за море, в восточные земли, за зерном и скотом на развод. А Ульв кроме этого привез немало золота, и наш конунг не стал зарывать его в землю, а решил обновить Смальсахорн. Ну ладно, ты пока осматривайся, а я приму ванну.

Вигмар побродил из комнаты в комнату. В одной ничего не было, кроме пузатого струнного инструмента, сиротливо притулившегося у стены; в другой стояли два стола: низкий и широкий был пуст, а высокий и узкий завален самыми разными предметами – от книг в подгнивших кожаных переплетах до сухих сосновых веток и конской сбруи. С полок в простенках чуть не валилась подозрительная утварь. В третьем помещении стояли обитые бронзой и серебром сундуки, а по стенам висела одежда: охотничьи куртки, простые и прочные, и совершенно невероятные накидки, рубахи и плащи, прихотливо разрезанные, расшитые цветными лентами. Вигмар долго рассматривал одежду, думая о странностях хозяина. Когда он вернулся, Лодин все еще сидел в ванной.

– Прости, что не предложил тебе искупаться первым. Уступлю другу все, кроме ванной.

– Да я вообще могу не мыться, – беспечно сказал Вигмар, и собеседник его всплеснул руками в притворном ужасе.

– Ты что? Если останешься со мной, будь добр посещать баню хотя бы раз в неделю. Ты ведь останешься? – в голосе его неожиданно послышались умоляющие нотки.

Вигмар присел на край кровати. Поразился ее жесткости – похоже, хозяин спал на досках, без матраса. Провел рукой по шершавому льняному покрывалу.

– Ты здесь большой человек, и тебе я верю. А Хакона боюсь. Вот не знаю, почему. Боюсь, и все. Да, я хотел бы остаться – но только у тебя, не у него.

– Отлично! – засмеялся Лодин. – Обещаю тебе небольшое владение лет через пять по соседству с моими землями. Две комнаты твои. Трофеи и подарки делим пополам.

– А… – Вигмар запнулся. Были вещи, о которых ему было неловко говорить. – Ты говорил… Ну…

– Про семью? Ловиса и дети недалеко, в отдельной усадьбе, а я живу на два дома. И здесь, у Энунда, мне было спокойнее.

– Почему? – удивился Вигмар.

– Потому что в Энунда я не влюблен.

***

Хакон принял Лодина в библиотеке: так называлась комната, где стояли два сундука с книгами. Еще там были несколько глубоких кресел, печь и ящик с винами. Здесь сын конунга разговаривал с доверенными людьми, а также тискал девиц, если не добирался с ними до спальни. Сегодня он принимал и доверенное лицо, и девицу. Та сидела у него на коленях. На подлокотнике Хаконова кресла стоял серебряный кубок величиной с небольшое ведро.

– Нальешь себе сам, у меня руки заняты, – сказал Хакон.

Лодин достал запечатанный кувшин и чашу и уселся в свободное кресло. Скривился в сторону девицы, глядевшей на него с ревнивым недоумением.

– Ну, – начал Хакон, постучав пальцами по боку девицы и притиснув ее так, что она пискнула, – не хочет меня, значит, Гюда? Самая красивая женщина Северных земель требует, чтобы я стал истинным королем. Не принять вызов было бы неучтиво.

Лодин состроил едва заметную гримасу: у уголков губ появились вертикальные складки и тут же исчезли.

– Чей вызов? Гюды? Или Судьбы?

Хакон облапил девушку, поцеловал в губы:

– А не все ли равно? Люди – это знаки, которые она посылает. И власть сама по себе мало значит, если ее нельзя кинуть в ноги Судьбе как жертву… Нет, как подарок… Пох, – он снова поцеловал девушку, увлеченно, жадно. Поднял на Лодина блестящие глаза: – С Гюдой я понял. А ее родичи?

– У меня сложилось впечатление, что Эйрик не одобряет поступка дочери.

– Вигмара он мне прислал?

– Не думаю. Вигмар уже вполне самостоятелен.

– И как он тебе? Храбр, пустоголов – еще достоинства имеются?

Лодин, пригубив вино, чуть заметно поморщился, и непонятно было, относится гримаса к обсуждаемому юноше или к напитку.

– Мозги есть, он просто не умеет ими пользоваться. Думаю, Вигмар – золото, если с ним правильно обращаться. Я бы взял его к себе.

– Вот и бери. Нам нужны люди. Кстати, ради этого я тебя и позвал. Теперь, когда отца нет, мы оказались среди волков, готовых разорвать нас на части.

Хакон развязал шнуровку на лифе девушки, приспустил ткань и с самым серьезным видом прикусил обнажившееся плечо. Девушка подскочила и расхохоталась, за что получила тычок в бок.

– У верных твоего отца нет причины отказаться от тебя, – сказал Лодин. – Мы за несколько дней можем собрать больше десяти сотен, не поднимая бондов. Кому из соседей придет в голову…

– Пытаешься быть в курсе событий? Но даже тебе не все известно, лис Лодин. Сейчас я не прошу совета, а объясняю, что тебе делать.

Лодин встал, отсалютовал чашей и снова опустился в кресло. Хакон крякнул и продолжал:

– Сегодня я разослал приглашения на тризну семерым конунгам: нашим ближайшим соседям и Одду. Посмотрим, как пройдет тризна. Мне бы хотелось, чтобы к этому времени здесь было как можно больше народу. Поэтому ты отдохнешь пару дней, не больше, и отправишься к Ульву Путешественнику. Пусть берет всех, кого можно, и едет сюда. Он – самая главная наша опора.

Лодин сказал в чашу:

– Хорошо. Надо так надо. Но на тризну мы не успеем. Да и с семьей я еще не повидался.

– Я тебя не тороплю. Съезди к жене. Вигмара бери с собой. Вообще – бери его. Под крыло. – Хакон усмехнулся и снова поцеловал девушку. – Кстати, собери и своих. Всех. Возьмешь для них золота у Сельви. А для Ульва и тебе – держи. – Он передал девушке кубок, снял с предплечья пару браслетов и перекинул их Лодину.

– Благодарю. Ульву это браслет, мне – ожерелье, – Лодин расстегнул тот из браслетов, что потоньше, и надел себе на шею. – Могу я попросить еще что-нибудь для Вигмара?

– Можешь, – Хакон стянул с указательного пальца одно из колец. Пальцы его были унизаны кольцами на любой вкус. – Теперь иди.

Хакон оттянул голову девушки назад за пышные белокурые волосы, посмотрел ей в глаза и облизнулся. Лодина он замечать перестал. Тогда Лодин поклонился – не Хакону, получилось, а его креслу – и отправился домой.

***

Через два дня Хакон снова пришел в дом Арво. На этот раз он был вне себя от гнева. Тело конунга Энунда привезли домой искалеченное, бездыханное. И с ним тела его советников. В горном ущелье сошла лавина. Судя по всему, именно в ту ночь, когда Хакону снился об этом сон.

И вроде бы сон четко указывал на виновника, но можно ли обвинять на этом основании? Хакон чувствовал себя дураком и оттого сердился еще больше.

– Истолкуй-ка мне мой сон, воспитатель! – проревел он, переступая порог горницы.

Арво снимал с огня котелок с варевом. На воспитанника поглядел удивленно:

– Ты не пьян ли?

Хакон стукнул кулаком по стене, шагнул вперед – и слова из него потекли потоком. Единственный способ дознаться, виновен ли Арво, – проследить за тем, как он примет рассказ о сне.

Весть о гибели конунга должна была уже дойти до Арво, так что здесь его подловить не получилось бы.

Пока Хакон говорил, Арво осторожно перелил варево из котелка в миску, взял ложку, попробовал, недовольно покачал головой, поставил котелок на камни рядом с очагом. Он как будто не замечал воспитанника. Но когда тот умолк, обернулся и сказал мягко:

– Сны – штука интересная. С ними первое дело – понять, кто и зачем тебе их посылает.

– Не предупредили ли меня, что ты, Арво, погубишь конунга колдовством?

Арво со вздохом указал Хакону на лавку у стола, но он остался стоять.

– Об этом спрашивай не у меня. Веришь, что старик может угнаться за санями конунга и вызвать обвал в горах?

– Этот старик может вложить в грудь ребенка волчье сердце, – сказал Хакон. – Этот старик поднимает смертельно больных, входит в чужие сны, летает ветром и усмиряет бурю. Будь осторожен: как бы волк, которого ты воспитал, не обернулся против тебя.

Арво не был ни испуган, ни обескуражен. Он откровенно любовался яростью воспитаника.

– Я не боюсь глупых волчат, – ответил он. – И конунга я, конечно, не убивал. Зачем бы? А вот ты, Хакон… Нет ли для твоего сна другой причины? Не вовне, а внутри? В тебе?

– Я не понимаю. Ты меня, что ли, обвиняешь? Если так – говори без недомолвок.

Арво пожал плечами:

– Это же ты пришел меня обвинять. Я вызвал лавину за несколько десятков миль? Если ты считаешь, что мне это под силу, должен же ты понимать, что я могу разрушить Смальсахорн просто силой желания? И не боишься бросить мне вызов? Между тем если кому-то здесь эта беда действительно полезна, так это тебе. Нет на тебя больше управы, ты хозяин в Смальсахорне. Не потому ли ты побежал обвинять меня, что чувствовал собственную вину?

Хакон слушал – и гнев хватал его за глотку. Арво нужен ему, и от этого никуда не деться. Теперь он и сам толком не понимал, чего больше хотел – убедиться, что Арво виновен в смерти отца и отомстить или же, обвинив, получить власть над воспитателем и заставить помогать себе.

Арво усмехнулся ему в лицо:

– Если ты думаешь, что слишком много заплатил за свои надежды, знай: это только начало. Но отступать поздно.

Хакон сглотнул. Арво, как всегда, читал его мысли.

– Отступать подло, – сказал Хакон. – Те, кто отступает, попадают в Хель. Но ты прав: я чувствую, что кто-то заплатил за меня цену, которую я не собирался давать.

– А как бы ты выкручивался с кораблями и людьми при власти отца? – спросил Арво. – Сейчас тебе удобно думать, что я освободил тебя. Но пора повзрослеть. Ты сам выбираешь судьбу для себя и Смальсахорна. Я могу только помочь тебе следовать ей.

– Что ж, старик… – Хакон помедлил, обдумывая услышанное. Арво сам предлагает помощь? При том, что раньше говорил, что не поддерживает планов Хакона? Значит ли это, что Хакон прав в своих обвинениях, и Арво хочет его задобрить? Или нет? С Арво всегда и все слишком сложно. Ну что ж, раз он сам предлагает помощь – этим стоит воспользоваться. – Я думаю, если ты бурю мог укротить, то и лавину вызвать сможешь. Но не будем об этом. Кроме сна мне предъявить нечего, а ты мне нужен как никогда. Потому что на пути, указанном моей невестой, врагов больше, чем волков в Гиблом лесу, а вспять не повернешь. Я должен положить Скогар к ногам Гюды.

– И бросить его на Ольми?

– Для начала стать королем в Скогаре. А там посмотрим, получится ли у меня тягаться с ольмийскими королями. Я не отступлю. Но и ты не подведи. Воину не под силу то, что может жрец.

– Хорошо, – сказал Арво. – Я помогу тебе. Но сначала сделай что можешь. Посмотрим, на сколько тебя хватит. Возможно, Скогару нужен один хозяин. Но достоин ли ты властвовать над Скогаром? Сможешь ли его взять? Посмотрим. Я поддержу большое дело и помогу тебе. Прежде всего – советом. На тризне по отцу принеси большие жертвы богам. Чем больше жертва, тем успешнее будет твое дело.

Хакон кивнул:

– Я понял. Спасибо за совет.

Глава 7

Асдис обнимала отца, мочила его рубаху слезами.

– Волки из пламени, третий раз подряд. Пожалуйста, не уезжайте!

Хальвдан погладил ее по голове. Жалость привычно постучалась в покой его сердца – как всегда, когда он говорил с Асдис. Входи, будь как дома… До чего беззащитна его дочь! Уже почти невеста, а женщины в ней не чувствуется. Красивое платье только подчеркивает детскую неуклюжесть, а советовать одеваться проще у него язык не повернется. Да еще Атли из чужих краев привез ей ярких и причудливых нарядов – не дурак ли?

– Мы вернемся недели через две, – сказал он. – Задерживаться не будем, только проводим Энунда по-людски. Береги маму.

Асдис длинно всхлипнула, утерлась и отправилась к Бергторе. У той был жар, и Хальвдан подумал: не огонь ли, что сжигает мать, снится дочери? Не болезнь ли предстает в снах волками из огня? Как приехал Атли, дочь поправилась, а жена слегла. Промучилась огневицей несколько дней и пошла кашлять кровью. Почернела, высохла, словно на нее напустили порчу. Не говорила – хрипела. Не могла расправить плечи, руки поднимала с трудом. Страшно оставлять ее сейчас, но пренебречь приглашением на тризну он не мог.

Хальвдан медлил. Откинул голову на спинку скамьи, закрыл глаза. Ехать не хотелось. Не хотелось брать с собой сына.

Атли называли лучшим среди молодежи, чуть ли не великим воином, но Хальвдан видел только губошлепа с толстыми плечами, окруженного ватагой юнцов. В эту зиму следует завязать для сына связи поплотнее. Хватит ему геройствовать на стороне. Пускай подставляет плечи, становится опорным столбом дома. Вон какой бугай вырос: того гляди землю с небом смешает. И все же жалко впрягать его в заботы.

Вот так и балуют детей. Думаешь: мальчишка, ну куда ему впрягаться? А мальчишке-то двадцать пять лет. И не знаешь, отчего не спешишь перекладывать груз: только ли из жалости или еще из страха, что самому без привычной тяжести станет худо?

Первое дело сейчас – наладить отношения с Хаконом и его людьми. А ведь Атли не отступит от своего ни на шаг. Уперлись они с Хаконом как два барана – кто кого пересилит. Ни один не хочет поддаваться. Атли еле удалось отговорить от затеи вести к Хакону всю дружину. «Возьми только близких, – сказал Хальвдан. – Ты же не хочешь, чтобы Хакон потом рассказывал, как вынужден был кормить твою ораву?» Это подействовало. Атли не желал одалживаться. Но кого же он берет с собой? Торфинна Черного и Хильд, которых Хакон хотел бы видеть в цепях. Взял бы и Яргейра, но тот зимой всегда гостил у своего друга и соседа, Хроллауга Горца. Забирался в горы и охотился в свое удовольствие. Никакая новость до него не доставала. Он узнает о гибели Энунда только к весне. Яргейр меньше остальных виновен в нанесенном Хакону уроне, но и его Хакон вряд ли захотел видеть.

Атли словно дразнит ими Хакона.

Придется все брать на себя. Сейчас, после кончины Энунда, главное дело – подтвердить старые договоры. Между соседями не должно быть недоумений. Хальвдан отобрал для поездки лучших своих дружинников. Тех, кто умел договариваться, тех, у кого были родственные или приятельские связи с домочадцами Энунда. Если дети не хотят мириться, придется усмирять их общими усилиями.

Нужно было торопиться, а Хальавдан все медлил. Думал о том, о сем, пока не почувствовал, что засыпает, проваливается в тишину и покой. Остаться здесь, никуда не ехать… Встряхнулся, совсем как крупная собака, тяжело поднялся и пошел к дверям.

***

По дороге Хальвдан остановился у Аки Две Секиры. Он рассчитывал встретиться там с конунгом Оддом Лесорубом, конунгом Треллеборга, и продолжать путь вместе. Им было что обсудить – не виделись с прошлого лета.

От Скраттафеля до усадьбы Аки было три дня пути. Она казалось отдельным миром, затерянным среди лугов и болотин, в неверном и безлюдном краю пограничья. Большой крепкий дом, ладный двор. Людей немного, в основном старики. В каждом – особинка, чудинка, обычная для тех, кто долго живет малым обществом.

Гостей принимали с размахом. Свечей зажгли достаточно, чтобы превратить вечер в летний день. На столы выложили добытую на последней охоте дичь. Выставили несколько бадей с брагой, хотя Хальвдан предупредил, что напиваться не собирается и поить людей не хочет.

Сын Аки, Берси, радостно трещал о своих подвигах, об Ольми, о Хильд и Яргейре, но прежде всего – об Атли Великолепном и Невероятном. Аки выслушал, разложил сына на лавке и выпорол – за все хорошее, что тот наворотил за морем.

Хальвдана устроили у очага, на почетном месте. Аки налил ему виноградного вина с южными пряностями:

– Сын привез из Ольми. Говорит, для меня это лекарство. А я думаю, он просто решил меня споить.

Хальвдан выпил, согрелся – и внутри, и снаружи. Разглядывал Аки – много лет прошло с тех пор, как тот ушел из Скраттафеля и зажил своим домом. Сейчас Хальвдану казалось, что старый его друг ничуть не изменился. Пожалуй, складки на лице стали жестче и глубже, да волосы побелели, да сам усох, стал стройнее и легче. Но держался по-прежнему прямо, и прежними остались тяжелый взгляд свысока, манера вскидывать голову при разговоре и бросать слова отрывисто и четко, как команды. По всему чувствовалось, что Аки меряет жизнь собственной мерой, не интересуясь, подходит ли она остальным.

Они договорились, что, пока Хальвдан и Атли будут на тризне, Берси останется у Аки, погостит дома. На обратном пути его заберут в Скраттафель.

– Твой сын хорошо служит, – сказал Хальвдан, предупреждая неизбежный вопрос. – Атли доволен.

– Я перемолвился с Атли словечком, – улыбнулся Аки. – Не нежничайте с ним, мальчишка вышел на редкость избалованный. Наставник из меня не ахти…

Они цедили вино, поглядывали на хозяйничающую в доме молодежь. Из общего шума выделялся низкий голос Атли. Его слушались не только свои, но и люди Аки, что Хальвдан отметил с удовольствием. Аки сказал:

– В Атли чувствуется добрая кровь. Я вижу тебя в молодости.

Помолчали. Потом Аки с разгоревшимся лицом наклонился к Хальвдану:

– Знаешь… – Попытался подобрать слова – и махнул рукой.

– Ну, – подначил Хальвдан, – говори. Я всегда был понятливым.

– Да это я что-то становлюсь заковыристым… Сам себя не пойму. Знаешь, ко мне последнее время многое возвращается. Звуки, запахи, мысли… То, что слышал, о чем думал когда-то… Как если самое важное напоминает о себе. Напоследок. Вот смотрю на твоего сына – ну, ты в молодости… И думаю: такое, должно быть, бывает перед смертью. Все, что с тобой было, возвращается.

Хальвдан хотел было сказать: нечего думать о могиле, ты еще молодцом – да заметил, что у друга дрожат руки, а под глазами проступили синеватые жилки. Никак, чем-то болен? Он прикусил губу. Аки же сказал:

– Сын твой молодец, но и на тебя приятно смотреть. Сколько тебе? Нет еще пятидесяти, так ведь? Ты, Хальвдан, долго еще будешь утесом, о который разбиваются житейские невзгоды. Средоточие надежности, оплот спокойствия. Давай-ка за это выпьем: чтобы ты еще многие годы оставался таким.

Хальвдан отхлебнул из кубка. Он соображал: Аки сейчас, должно быть, около семидесяти. Болен он или не болен – а видно, что сдает. Хозяйство налажено, а ведь из родичей только Берси – и тот теперь при дружине Атли. Предложить Аки вернуться в Скраттафель? Но много лет назад он сам оттуда ушел. И кто знает, как примет предложение? Не обидится ли, что его считают дряхлым, не способным за собой ухаживать?

– Мы редко видимся, – сказал Хальвдан. – Приезжай погостить – в любое время. Ты в Скраттафеле свой. А воспоминания и лица… Да, они возвращаются. Но стоит ли об этом?

За разговорами не заметили, что время позднее, а Одда все нет. Уже совсем ночью, когда все угомонились, прибыл человек с известием, что Одд на тризну не едет и Хальвдана просит поберечься и поберечь людей, если доверяет предчувствиям.

Хальвдан и Аки накормили гонца и отправили к остальным – смотреть сны. Теперь они остались вдвоем в зале, уставленной столами с остатками пира. Два пожилых человека, встревоженные и, к собственному сожалению, совершенно трезвые.

– Пройдемся по холодку, – предложил Хальвдан.

Накинули куртки. Шапки и рукавицы надевать не стали. Вышли в обжигающую свежесть, под ледяные звезды. Хальвдан набрал снега в руки, окунул в него лицо.

– Первые настоящие холода в эту зиму, – сказал Аки. – Дня не продержатся, вот увидишь.

– Я все думаю о Бергторе, – отозвался Хальвдан. – Говорят, у тебя хорошие лекари. Отправь кого-нибудь ее посмотреть, а?

– Хорошо, завтра же.

– Мои ничего не могут сделать. Асдис уже извелась. Да, Асдис несколько раз видела сон… Волки из огня.

– Волчье сердце…

Они потоптались на морозе, затем вернулись в дом и, ни слова больше друг другу не сказав, разошлись.

Наутро Хальвдан встал раньше всех. Пинками поднял на ноги сына.

– Нам еще полдня ехать. Живо умываться. Не хочу, чтобы Хакон измучился, ожидая нас.

Он покрикивал и распоряжался с удовольствием, ходил среди заспанных людей бодрый и веселый, сам себе удивляясь. Предупреждение Одда расставило по местам все неясные мысли, что бродили в нем со времени Энундовой смерти. Опасность Одду, безусловно, не почудилась. Но надо ли от нее бежать?

Атли кинулся к рукомойнику, пихнул плескавшегося так дружинника, получил удар в бок, врезался ухом в стену.

В доме поднялась суматоха. Воины Хальвдана спешно одевались, хватали с неубранных с вечера столов что попало, жевали на ходу и выскакивали на мороз. Темный двор напоминал котел с кипящим варевом. Люди на лошадях, люди, запрягающие лошадей, люди, выволакивающие из сараев сани.

– Куда бежим? – поинтересовалась Хильд, становясь рядом с Атли на крыльце. – Или, может быть, мы от кого-то бежим? Как рано-то еще, мамочки! – она сладко зевнула.

Хальвдан согнал взглядом с крыльца сына с приятельницей, простился с хозяином дома и, пренебрегая возком, вскочил на коня.

– Неуютная традиция – лезть в волчье логово, – сказал ему Аки.

– А что мне остается? – спросил Хальвдан. – Да и честно скажу: до предупреждения Одда я не хотел ехать на тризну по Энунду. Душа не лежала. А теперь не успокоюсь, пока там не побываю. Потому что верю в наше с Оддом предчувствие – одно на двоих.

Аки кивнул: мол, и так ясно, не о чем говорить.

***

Курган Энунда был седьмым по счету в ряду Смальсахорнских усыпальниц и вышел самым высоким. Хакон насыпал в сруб немало золота.

Гостей, съезжающихся на тризну, ждали семь покоев, полностью готовых, с постелями и медной утварью, с престолом у очага.

Приехал Дейв из Борков, двоюродный дядя Атли, молодой и веселый, с двадцатью молодцами. Примчался Хальвдан из Скраттафеля с сыном и сорока головорезами. Притащился старый Лас, владыка Земли дымов, – иссохший старик в огромной шубе. Его с трудом вытянули из резного возка. Поговаривали, что он продлевал свое пребывание на земле, принося сыновей в жертву кому-то из богов. Во всяком случае, четверо его сыновей, крепких и здоровых, погибли один за другим с промежутками в десяток лет, а он все коптил небо.

Прибыл Гисли из Корабельного леса, привез сорок человек. Подкатил на санях Аудун Богатый из Устья Риссы. С ним три десятка дружинников.

Последним приехал Хёгни из Долины Брани с десятком воинов, шурин Энунда.

Одд из Треллеборга не явился.

Хакон встречал гостей на пороге. Из ближних Энунда с ним были Хельги и Гисли Коровий Сосок, а из личной дружины – Торстейн.

Хальвдан сказал, здороваясь:

– Печальный нынче будет Йоль.

До Йоля оставалось три недели.

Хакон ответил:

– Да, на этот раз жертвами распоряжаться мне. Ничего, я позабочусь, чтобы боги получили свое.

И уставился на Атли. Тот пожелал дому счастья, а хозяину – удачи. Не в лад, не ко времени, как дурень из сказки.

Смальсахорн был убран к тризне как невеста к свадьбе. Стены общей залы украсили шерстяными коврами, на скамьях вдоль стен разложили чистые подушки. Столы застелили скатертями и уставили серебряной посудой. Пламя в очаге горело ярко и почти не чадило. Трон владыки Энунда в конце зала, во главе расходящихся столов, – высокое сооружение из дерева, покрытое шкурами, – был пуст. Перед ним поставили тарелку с едой и наполненный кубок. Хакон сел на низенькую скамеечку у подножия трона. Слева и справа разместились ярлы, затем, вперемешку, дружинники Энунда и Хакона. Хильд насчитала около сотни человек и сказала об этом Атли. Тот только усмехнулся.

Гисли Коровий Сосок вышел на открытое место и спел песню об Энунде Силаче. Следом за ним выбралась из-за стола Хильд и предложила собравшимся свою песню об Энунде. Там упоминался и Хакон – певица особенно подчеркнула доблесть преемника в трех знаменитых битвах, где он сражался бок о бок с отцом. Хильд пела как обычно, с трудом обуздывая сильный от природы голос, словно неумелый наездник – упрямого коня. В этот раз кое-как справилась. Хакон поднялся со своей скамьи и поклонился. Он смотрел на Хильд не отрываясь, лицо его пылало румянцем, и трудно было сказать, раскраснелся он от гнева или от удовольствия. Хильд в свою очередь вспыхнула и тоже поклонилась.

– Я даже не знаю, кто из них тщеславнее, – сказал Атли отцу. Говорил он, по мнению Хальвдана, слишком громко, и вообще, похоже, выпил лишнего.

– Смотри за своими людьми, – сказал Хальвдан. – Сколько выпил Флоси? Твоя Хильд держится хорошо, но я-то вижу: пихни ее, и она завалится.

– Ну и что? Кубки меняют слишком часто. Все пьяны. Хакону подносят не меньше, я видел.

– Свет мой! Ты следишь за Хаконом вместо того, чтобы следить за собой! Напиваешься на пиру у человека, с которым не обменялся клятвами! Да он, может, спит и видит, как бы тебя унизить.

– Мы приехали мириться, отец. Ты сам говорил. Если я не стану угощаться со всеми, решат, что я не доверяю хозяевам.

– Я тебе другое говорил: если едешь мириться, зачем тащишь Хильд? Не нравятся мне ваши игры… – тут Хальвдан оборвал себя.

Все примолкли, потому что в залу внесли турий рог, доверху наполненный крепким медом, – Кубок Браги. Такой кубок подносили каждому властителю, вступающему в права наследства. Хакон поднялся на ноги, поклонился кубку и взял его обеими руками.

– Сегодня, принимая дом, дело и людей отца, я даю обет перед богами, перед вами и всеми моими родичами, мертвыми и живыми… Клянусь увеличить доставшиеся мне владения вдвое во все четыре стороны. Я сделаю это или умру.

Он долго пил, обливаясь и захлебываясь, потом Хульвид, следивший за каждым движением господина, принял кубок из сильно задрожавших рук и перевернул. Из кубка вылилось несколько капель. Хакона подхватили под руки. Осторожно, словно больного, усадили на отцовский трон. Видно было: новоиспеченный конунг не может совладать с выпитым медом. Глаза его стали мутными, как у снулой рыбы, лицо и руки пошли пятнами.

К трону один за другим подходили люди, присягая властителю Смальсахорна. Властитель кивал невпопад, голова его клонилась на высокую спинку, утопала в шелковистых мехах.

– О! – обрадовался Атли. – Я же говорил…

Хальвдан хмыкнул. В его дружине тоже не осталось трезвых. В конце концов, напиться на тризне – лучший способ почтить умершего. Он и сам… Да не только он. Вот и с Аудуном сегодня не поговоришь, тот совсем пьян. Нет, они точно ничего не подмешивали в это пойло?

***

Хильд выбралась из дома, легла в снег, показавшийся почему-то теплым и сухим, уставилась в темное облачное небо. Подошли Атли и Торфинн, завалились рядом – один навзничь, другой ничком.

– Спать хочу, – сказал Атли. – Думаю, на сегодня мы сделали для примирения все, что могли. Меня уже даже не тошнит от Хаконовой рожи.

– Ага, – согласилась Хильд. – Меня тоже. Меня от другого тошнит. – Она закрыла глаза, тут же уснула и проснулась от того, что Торфинн сидел у нее на груди и совал за пазуху снег.

– Откинуться решила? – Торфинн посыпал снег Хильд на лицо.

– Кто не умеет пить – не достоин быть воином, – заявил Атли. – Вот я, кажется… Ну, то есть я как раз умею.

– Хакон умеет, – Хильд спихнула Торфинна и села. – После этого рога любой бы откинулся. А этот только осовел.

– Хакон вообще – человечище. – Атли попытался подняться на ноги, но, потрепыхавшись, перекатился на бок и на том успокоился. – И Энунд был человечище. Вот кого уважаю.

– Энунда убили великаны в горах, – сказал Торфинн. – А мы сейчас просто замерзнем спьяну.

– Какие великаны? – Атли попытался подпереть голову рукой. Локоть тут же ушел в снег.

– Там сошла лавина. Прямо на сани Энунда и… что ты делаешь?

Хильд, с нескольких попыток утвердившись на ногах, стала поднимать Атли, но он то ли не понял ее намерения, то ли просто не хотел вставать. В итоге они снова свалились, и лежали крестом, и обоим было хорошо. Торфинн обошел их по кругу, подумал. Пнул Хильд, выругался. Оттащил ее за ноги, несколько раз перевернул, макая в снег. Когда Хильд завопила и забрыкалась, Торфинн ее отпустил и наклонился над Атли. Потряс за плечи. Сказал в раскрывшиеся бессмысленные глаза:

– Великаны это. Они сани камнями закидали.

– Покидали и покидали, – согласился Атли и смежил веки. Торфинн зарычал и попытался выудить его из снега за шиворот, но вождь был тяжеловат и к тому же упирался. Хильд взялась помогать. Вдвоем они подняли Атли, подперли его с обеих сторон и переглянулись.

– А где наш дом? Ты помнишь? – спросил Торфинн.

Палаты семи конунгов, новенькие, крепенькие, совершенно одинаковые, стояли рядком, и никто из троих страдальцев не помнил, какой из домов отведен для Хальвдана и его людей. Из большого дома вывалилась компания. Двое шли обнявшись, за ними спотыкались поодиночке еще несколько человек.

– Вроде люди Аудуна, – сказала Хильд и тут же заголосила: – Эй, помогите довести до дома Атли, сына Хальвдана!

Одна из нестойких фигур направилась к ним.

– Благородному Атли плохо? – спросил невысокий и немолодой человек. Он шел распоясанный, так что рубаха торчала из-под куртки, и держался на ногах, казалось, только потому, что широко расставлял толстые руки с огромными кулачищами, которые служили противовесами. – А, благородный Атли нажрался, – догадался он, подойдя вплотную. – Это бывает. Что-то сегодня все… того. Даже я немного навече… навеселе. Вы… Того… Вы киньте его – сейчас все будут расходиться, подберут. Вон, сами еле стоите.

– Мы доведем, – сказала Хильд, морщась. Теперь она хотела побыстрее отделаться от нового знакомого. – Скажите только, где дом Хальвдана?

– Да вон – крайний справа. Рядом с Аудуновым.

– Благодарю.

И они двинулись в указанном направлении, таща Атли.

Глава 8

Гости разошлись за полночь. Когда Хакону доложили, что все угомонились, он потребовал острого травяного настоя. Считалось, что этот настой выгоняет хмель. Толку вышло немного, на ногах новоиспеченный властитель по-прежнему держался нетвердо.

– Пора, – сказал он сыновьям Арво. – Берите всех трезвых и выполняйте то, о чем договорились. Я буду смотреть. Больше ни на что я сегодня не способен.

Поднялся на крышу и смотрел, как вооруженные воины окружают дома, где спят гости. Воины несут сухую солому, хворост, готовя смерть в огне телку Дейву, и вепрю Хальвдану, и старой лисе Ласу, и барану Гисли, и щуке Аудуну, и вороне Хёгни – родичам и соседям Хакона. Когда первый факел поднесли к стене первого дома, хмель у Хакона улетучился, а когда люди стали выскакивать через проломленные двери, его охватило властное возбуждение.

Никто, кроме богов, разумеется, и кроме Судьбы не имел такого обзора, как Хакон, и никто не видел все целиком. Поднявшись во весь рост, ни за что не держась и каждый миг рискуя свалиться вниз, он наблюдал, как веселое оранжевое пламя – его союзник – пожирает дома, как у входа в каждый дом кипит бойня: именно бойня, не бой, потому что люди выбегали ошарашенные, безоружные, и сразу же натыкались на мечи.

Кое-где случались короткие яростные стычки, но одурманенные вином, отравленные дымом гости недолго держались против трезвых бойцов, что пили на пиру сильно разбавленный мед. Огонь полыхал сквозь ребра крыш и отражался в подтаявшем снеге. Дым лениво поднимался вверх, а низко над землей висел пар от жаркого дыхания и горячих ран.

У крайнего дома завязалась схватка, перешедшая в настоящее сражение. Толком разглядеть, что там происходит, Хакон не мог. Понял только, что дом как раз тот, где должны были сгореть Хальвдан и Атли. Люди рубили друг друга в узком пространстве между двух горящих стен. Некоторое время сын конунга как завороженный глядел на мечущиеся фигуры. Когда крыша Хальвданова чертога провалилась внутрь, стал спускаться.

Внизу ждал посланник от Хульвида с сообщением, что все идет как задумано.

– А Хальвдан?

– Хальвдан убит. Хульвид ждет тебя у конюшен.

– Хорошо. – Хакон не без удивления понял, что совершенно трезв, словно не вливал в себя весь день чудовищное количество браги. Голова ясная, руки и плечи зудят: подавай сейчас дюжину противников – одолеет. – Хорошо! – повторил он и засмеялся.

***

Хальвдан увидел в кустах у дома маленькое гнездышко – как рука горсточкой. Там шевелились два крохотных синюшных птенца, а третий лежал неподвижно на донышке, покрытый сетью сухих травинок. Живые птенцы разевали клювы, требовали еды. Не найдя ничего другого, Хальвдан надрезал палец и стал аккуратно, по капле, вливать кровь в раскрытые рты. Птенцы успокоились, их пупырчатая кожа побагровела, тела их набухли как комариные брюшки. Они все еще просили есть, но Хальвдан не мог больше выдавить ни капли. Он понял, что отдал всю кровь и начинает задыхаться. Тогда он раскрыл рот – как птенец…

В доме стояла духота, воздух сгустился и плавал в темноте синеватой пряжей. Пряжа эта забивала рот, не давая ни вздохнуть, ни плюнуть. Глотку драло, язык распух. Хальвдан пробрался к выходу, но дверь оказалась заперта снаружи. Тогда он глянул в оконный проем, затянутый пузырем. И увидел черные тени и светлое пламя, лижущее венцы.

Он сразу и проснулся окончательно, и успокоился. Вот оно, Оддово предчувствие! Что ж, теперь он все знает о Хаконе и о будущем Скогара.

Вспорол пузырь в окне ножом, впустил в горницу холодный воздух и гул пожара. Начал расталкивать спящих. Все как вернулись с пира, так и повалились, и каждый спал где свалился и в чем дошел. Мало кого удалось добудиться, а тех, кто сумел не только проснуться, но и подняться на ноги, можно было пересчитать по пальцам одной руки. В темной дымной зале они напоминали выходцев из Хель: бледные, смурные. Не то человек перед тобой, не то призрак, не то тюк с тряпьем. Атли встал и остался стоять, пошатываясь и хлопая глазами. Хальвдан отвесил ему пару оплеух и сунул в окно:

– Смотри. И слушай. Я пойду через дверь, а ты попробуй с другой стороны. Буди кого сможешь. Давай!

Схватил наугад двоих, тумаками привел в чувство, жестами объяснил, чего хочет. Вместе они отжали петли, распахнули дверь. В проем полетела столешница, снятая с козел, затем Хальвдан втащил одного из притаившихся снаружи убийц. Его тут же оглушили и сноровисто раздели. Шлем и секиру Хальвдан кинул сыну, сам влез в кольчугу и бросился из дома с мечом и щитом. Холод обжег наполненные дымом легкие, глаза заболели от быстрой смены блеска и тьмы. Он глотнул воздуха так, что заломило грудь, вслепую отмахнулся от подскочившего воина.

Двое его людей подняли мечи и щиты убитых. За ними выходили другие. Но уже было ясно, что выбраться не удастся: потасовка у дверей привлекла внимание, сюда бежали со всех сторон. За спинами бегущих изгибались на ветру полотнища пламени, и тени исполняли странно знакомый танец. Что-то такое Хальвдан видел на празднике Середины зимы, когда ему было лет десять. Тогда отец напоил дружину так, что от пляски провалился пол и упал один из опорных столбов.

Что ж, так тому, значит, и быть. Правы были песни: смерть похожа на праздник. Вон как ярко, и пьяно, и... И что там, кстати, с птенцами?

***

Тем временем Атли, пользуясь секирой и ножом, высадил оконную раму напротив двери и принялся рубить бревна. Окошко было крошечным, но, иззубрив секиру, Атли умудрился так расширить проем, что теперь в него мог протиснуться человек.

Хильд тотчас выскочила наружу и скрылась.

Атли взял головню из очага, пополз по лежащим вповалку телам. Пламя уже хозяйничало в доме, горький дым застревал в горле и ел глаза. Кто-то успел задохнуться. Атли тряс людей, кричал, головней прижигал кому руку, кому плечо – и ему удалось привести в чувство еще нескольких человек. Вместе они стали вытаскивать из пролома в стене тех, кто вовсе ничего не соображал.

Бесчувственные тела катали по снегу. Одежда дымилась, люди разлепляли веки, ругались, вскакивали. Некоторых приходилось лупить, чтобы пришли в себя. Откуда-то появилась Хильд. Сообщила:

– У склада, где наше оружие, много людей – не подберешься. К конюшням тоже… На ногах, похоже, все люди Хакона.

– Значит, уходим пешком, – сказал Атли. За стеной, через которую они выбрались, не было уже никаких строений. Только белая полоска поля, за ней овраг, а за оврагом черный лес.

– Идите прямо сейчас – я к отцу. – Атли сгреб пригоршню снега, сунул в рот и полез в окно.

В доме было черно от дыма и нестерпимо жарко. Спотыкаясь о тела задохнувшихся, Атли пробрался к дверному проему, к завалу из трупов. Взялся разгребать его, оттаскивая вглубь залы тело за телом и укладывая их бок о бок. Он не чувствовал усталости. Только боль в ладонях – должно быть, содрал кожу. В проходе между домами кто-то еще сражался – под огненным дождем с крыши, оскользаясь на растаявшем снегу. Конунг Хальвдан лежал в нескольких саженях от порога, навзничь, с пустыми руками, с таким лицом, словно пытался перед смертью сделать глубокий вдох. Атли подхватил его под плечи, проволок по телам в середину палаты, к очагу. Взял его руки в свои, прижался лбом.

– Хорошую усыпальницу устроил ты для моего отца, Хакон, – сказал он.

Гудели, трескались бревна. Справа упал один из столбов, подпирающих крышу. Атли поцеловал отца и пошел к окну. Когда он вылез наружу, крыша рухнула.

Им повезло, что дом стоял последним в ряду. Повезло и в том, что в поле было немного снега: они почти не проваливались. До оврага добрались без приключений и только там впервые остановились передохнуть. Смотрели, как языки огня вытягиваются над могилой их конунга, пытаются добраться до неба и лизнуть тучи.

– Ты сжег брови, – сказала Хильд, глядя на Атли, и он только теперь почувствовал, что лицо саднит.

– Никогда больше не буду пить, – вздохнул Орм.

Все люди Хальвдана полегли с ним. Из сорока человек, приехавших на тризну, уцелели восемь. В полутьме, подсвеченной снизу снегом, сбоку – огнем, трудно было разобрать, кто просто чумаз, у кого ожоги. Вроде никто не покалечился сильно, но сейчас все на взводе и могут не замечать серьезного ущерба. Надо почаще оглядываться назад: не потерять бы кого по дороге.

В лесу Атли пошел напрямик, не пытаясь найти наезженного тракта. Брел наугад, но ни разу не провалился глубже чем по колено, ни разу не попал в ловушку из присыпанных снегом стволов и веток, не забрел в бурелом. Силы прибавлялись с каждым шагом, в голове прояснилось. Спутники шли за ним след в след, ни о чем не спрашивая: удачливость Атли в лесу была известна всем.

Пошел снег – редкий, робкий. Это было хорошо: Хакону сложнее будет их преследовать. Да и просто хорошо стало: лес, живущий по собственным законам, настолько не относился к миру, из которого они только что выбрались, что мир тот казался сейчас полузабытым сном.

Случившееся было так огромно, что Атли не знал, с какой стороны к нему подступиться. Еще вчера он был уверен, что Хакон – первый союзник на случай любой заварухи. А сейчас – что сейчас?

Лес отвечал. Снегом, подсвечивающим небо и темные стволы, живым хвойным запахом, самим молчанием. Что делать? Ни о чем не думать. По крайней мере сейчас.

Прошарахавшись пару часов, добрались до какого-то хутора. Хозяина не было дома, а хозяйка испугалась черных растрепанных людей, по пояс мокрых от снега, с сумасшедшими глазами. Еще больше напугали ее вести. Она напоила погорельцев и дала им с собой лепешек и три фляжки меда.

– Коней возьмете на соседнем хуторе. Дорога туда хорошая, начинается сразу за дровяным сараем. Матушки мои, похоже, настают последние времена…

Коней действительно удалось раздобыть – по одному на двоих седоков. Все уже валились от усталости, но на предложение передохнуть Хильд только рассмеялась. Она взяла руководство на себя, потому что Атли не интересовался происходящим. Ел, шел, отзывался, когда его окликали, – и все. Остальные дремали не слезая с седел – кто привалившись к спине сидящего впереди, кто обхватив лошадиную шею, щекой в гриву. До усадьбы Аки добрались в самый короткий срок. Аки выбежал их встречать, подхватил съехавшего с коня сына конунга.

– Хальвдан убит?

– Все убиты, – сказала Хильд, спешиваясь. – Мы – всё, что осталось от шести владений. Лошадей верните на хутор Хельги. Я сейчас усну.

Она сделала несколько шагов и свалилась у крыльца.

С помощью домочадцев Аки и Берси наполовину препроводили, наполовину перенесли гостей в дом.

Атли упал на лавку. Медлить, пока они на земле Хакон, было нельзя, но ему казалось, что из тела вынули все кости, а воздух превратился в воду. Каждое движение давалось с трудом, голоса звучали гулко и неразборчиво.

– Я ничего не соображаю, – пожаловался он Аки. Тот сел рядом, взял за руку:

– Давай соображать вместе.

Атли покачал головой, давая понять, что это занятие ему сейчас не по силам. Аки смотрел на него с жалостью:

– Если Хакон станет искать вас, я не отобьюсь от целого войска.

– Он узнает, что ты помог нам… Аки, идем с нами. Мне очень нужна помощь, да и тебе не стоит здесь оставаться.

– Ерунда. У Хакона без меня полно дел: пять земель остались без правителей, нужно прибирать к рукам. Будь я помоложе, присоединился бы к нему. Люблю авантюры. Жаль, конечно, что все, кто мог дать хороший совет, погибли вместе с Хальвданом. С тобой пришли щенки, не в обиду вам будет сказано. Езжай домой, собирай людей. Свяжись с Оддом. Хакон не пойдет туда, где готовы его встретить. Коней я вам подарю: сами выберете. Это в память о Хальвдане.

Атли кивнул. Было кое-то еще, связанное с Аки, что следовало уладить.

– Сыну твоему придется бежать с нами. Я обещал тебе покровительство для него. Теперь обещаю больше – обращаться с ним как с братом. И для тебя место найдется, если надумаешь перебраться к нам. В память об отце. Я знаю, когда-то у него не было друга ближе.

Аки склонил голову:

– Благодарю. Не думаю, что мне что-нибудь угрожает, и все же по нынешним временам зарекаться ни от чего нельзя. За сына благодарю отдельно. Ладно. Пора обедать – и смотреть коней.

***

Аки наблюдал, как Рагнар и старая Хельга помогают его сыну облачаться. Берси надел кольчугу, прикрывающую колени, круглый шлем с плоским наносником, поножи, латные рукавицы. Принял у Рагнара круглый окованный медью щит и меч с темными колосьями по клинку: подарок отца, который тут же назвал «жнецом». Ладный воин получился. Пусть невысокий, но стан прямой, плечи расправлены, словно не давит на них груз кольчуги. Шлем оставил на виду синие глаза да полные смешливые губы – смерть всем девкам и мухам! Впрочем, шлем Берси тут же снял. Рассмеялся, тряхнул черными кудрями:

– Настало время и нам себя показать.

Простились быстро и почти без слов: кончились у Аки слова за те два дня, что сын гостил в доме. И бранные, и те, что могли бы приободрить. По его знаку Берси нагнулся с коня, и он шепнул:

– Желаю тебе честной славы и смерти такой, какой ты сам хочешь.

Улыбнулся недоумению сына. Вернулся к очагу и долго сидел один, цедил вино, зяб и думал о невеселом. В последнее время ему особенно нездоровилось, и лекари предрекали, что дальше будет только хуже. Что ж, настал его черед принимать поражение от старухи, способной скрутить в дугу королей и богов. Ничего зазорного в таком поражении нет, если принять его достойно.

Возможно, скоро здесь сойдутся войска. Что же останется от усадьбы? Действовать надо быстро, нечего жалеть хозяйство. Скот продать, золото – Берси, а также слугам и работникам: пусть старость их будет теплой. Почти всех придется отпустить. Кари и Янне Похмельный обещали вложить ему в руки меч, когда придет время. Вон он, меч, на стене над лавкой: обнаженный, все зазубрины на виду. Аки повадился спать тут, говорил всем, что у очага ему лучше. Отчасти это было правдой: с некоторых пор внутри у Аки поселился холод, и по-настоящему согреться никак не удавалось.

Придвинул скамью к огню и загляделся в очаг. Ему пригрезилось, что он у врат Валхаллы, смотрит в ее жаркое золотое нутро, слышит крики пирующих. Высокие столбы подпирают золотой свод – то ли потолок, то ли небо. Столы ломятся от яств.

Пир в очаге был самым лучшим из тех, какие Аки доводилось видеть. Каждый там был молод и полон сил, каждый пьян и весел. Своего деда, приехавшего в Скогар на корабле Хальвданова прадеда, Аки даже не надеялся узнать: деда он молодым не видел. А отца не надеялся увидеть: отец умер от болезни, полгода лежмя лежал.

Между тем знакомых на пиру было полно. Хигелак, погибший без малого пять десятков лет назад, кричал что-то на ухо Гриму – тому, что двадцать лет назад напоролся на копье, когда удача покинула воинов Ингвара, отца Хальвдана. Тогда дрались уже перед самой усадьбой конунга, и все готовились умирать, и казалось, что Грим просто первым вышел за край мира. После нежданной победы Аки вспомнил, что Грим как следует не оплакан, и разошелся в своем священном горе не на шутку. Вокруг радуются, а он воет. Н-да…

Кто здесь еще? Вон там, у сияющего золотом опорного столба, Коль, а рядом с ним… Рядом – сам Ингвар. А вот Хальвдан об руку с Энундом, юные и немножко смешные, сейчас лопнут от сознания собственной взрослости и важности… Ничего, пусть их. Им – можно.

А по другую сторону от Ингвара… Кто? Сидит вполоборота, оживленно что-то объясняет огромному детине… Тут Аки вскрикнул. Ражий детина – с львиной гривой, в огненном панцире – был Хакон. Невозможно было не узнать его осанку, его широко расставленные глаза и брови вразлет. Слушает внимательно, улыбается, кивает, как равному. Вот собеседник его повернул голову – черные кудри вспыхнули белым золотом, желтым, потом алым – и Аки узнал своего сына. Но был он таким, каким отец его и в мечтах не надеялся увидеть: спокойная и уверенная повадка ветерана, золотые глаза смотрят прямо, смело. Узнал отца, махнул рукой: давай, мол, к нам.

Аки видел теперь на другом конце стола, в жарком сиянии, Гюрда, и Хильд, и Флоси. Ощущал жар, шедший от пира, и всем сердцем рвался туда, к ним, согреться беседой и молоком, что слаще и пьянее меда, но… но тут кто-то схватил его за плечо:

– Дед! Эй дед, ты жив ли?

Аки обернулся с неудовольствием и увидел перед собой разбойничьи глаза Хакона. Несколько секунд соображал, как Хакон может быть одновременно и там, на Одиновом пиру, и здесь. Или это сам Аки попал на пир? Тогда почему все еще холодно?

– Да ты спишь, что ли? Чуть в очаг не влез.

Хакон говорил нетерпеливо, но добродушно. Заглядывал Аки в лицо, для чего согнулся чуть ли не вдвое.

Аки и правда не заметил, как склонился над очагом. Еще немного, и подпалил бы одежду. Да, стыдно. Конечно, дело житейское. Госпожа Старость не дает отсрочки. Приходит и берет свое. Но…

– Добро пожаловать, Хакон, – голос звучал твердо, и уже это было хорошо. – Мой дом открыт для конунга. Правда, предупреди о приезде, угощение было бы достойнее.

Фольквид и Хульвид подпирали спинами стену у входа, а у ближайшего опорного столба топтался незнакомый детина, чернявый и жилистый, с неприятно спокойным, каким-то безразличным лицом. Ни одного живого чувства на лице не отражается, словно и не человек перед тобой, а ящер. Остальные воины Хакона расхаживали у столов, перебрасывались с домочадцами Аки приветствиями. Аки никак не мог их сосчитать. И не мог вспомнить, как давно уехал Атли. Сколько он сидел вот так, глядя в огонь?

– Спасибо на добром слове, – сказал Хакон и сел за стол рядом с хозяйским креслом. Перевернул кувшин вверх дном с стал смотреть, как капля за каплей отрываются от глиняного горлышка.

Аки распорядился принести вино и брагу, но Хакон махнул рукой:

– Не надо. Мы ненадолго.

Положил кувшин на бок – осторожно, чтобы не разбить. Посмотрел на Аки в упор:

– Я догадываюсь, каких гостей ты принимал сегодня. У меня к тебе вопрос и просьба. Все последние годы ты был человеком моего отца. Теперь ты – мой человек?

– У меня договор с твоим отцом, – сказал Аки, откидываясь в креслах.

Спину ломило, в голове шумело от выпитого вина. Проклятая слабость. Нет, надо было уйти раньше. Зажился, был жаден до жизни. Беседуй теперь с волком, выросшим в доме Энунда Справедливого. Тяни время.

Что-то упустили они все, пытаясь строить жизнь по своим правилам. Недоглядели, и Ингвар Яростный, дед Хакона, получил в лице внука продолжателя своего дела. Более крепкого. Такого не хватит удар накануне победы. Ладно, что бы теперь ни произошло, Аки это уже не касается. У него осталось одно дело: не сплоховать перед Хаконом. Это противник пожиже, чем госпожа Старость. Ему покоряться не подобает.

– Обе стороны были довольны, – продолжал Аки. – Я был человеком Энунда, он был моим человеком. А ты – мой человек, Хакон? Нуждаешься ты в возобновлении договора?

Хакон кивнул – медленно, не спуская глаз с лица собеседника.

– Я не требую службы от человека твоих лет. Прошу только не помогать моим врагам. Давно смотришь на сторону, не доверяешь мне. Отдал сына в дружину Атли… Но не будем сейчас об этом. Я к тебе по делу. Мне нужны свежие лошади.

– Сколько? – спросил Аки.

– Три дюжины.

– Отлично, – Аки повернулся к Хакону так, чтобы смотреть ему прямо в глаза. Заговорил с удовольствием, глядя, как меняется наглое лицо, как самоуверенное выражение уступает место ярости. – Три дюжины человек преследуют восьмерых, потому что долг гостеприимства следует исполнять до конца. Делай что хочешь, Хакон. Только меня избавь от подобных дел. Не так долго мне осталось жить, чтобы пятнать себя связью с тобой.

Хакон снова кивнул. Легко, даже слишком легко для своих размеров, поднялся, откинул стол в сторону. Перешагнул через черепки от кувшина, поддел самый крупный носком сапога, зашвырнул в очаг.

– Мы сами можем взять лошадей, – сказал Хульвид.

– Не хватало мне грабить людей на собственной земле, – ответил Хакон. – Идем.

Он махнул рукой сыновьям Арво и вышел с ними во двор. За ним потянулись остальные. Люди Аки, кто был в доме, вышли следом: кто знает, не учудят ли чего гости? Может, пойдут разорять конюшни или прихватят что-нибудь во дворе? Остались только старая Хельга и чернявый, похожий на ящерицу парень из Хаконовой дружины. Он подошел к Аки, заглянул ему в лицо и сказал бесцветным голосом:

– Никчемный ты старик. Еле лепишься уже, а вредишь. Усадьбы таких как ты – струпья на теле господских владений. Жаль, меня не назначили лекарем.

Аки больше всего сейчас хотелось прилечь. Даже сидеть было тяжело. Руки дрожали. Внутренний холод выходил наружу потом. Когда же его оставят в покое?

– А ты палач при Хаконе? – спросил он. – Назовись хотя бы. Хакона и его людей я знаю давно, но твою рожу вижу впервые и не очень понимаю, за каким хреном ты лезешь не в свое дело.

Он отметил, что ящеролицый задет. По еле заметным признакам: чуть-чуть напряглась шея, немного расширились зрачки. Но голос звучал так же безразлично:

– Кем бы я ни был, я не мараюсь о беспомощных.

– Не такой уж я беспомощный. – Бесполезно, да и смешно было хорохориться, выпячивать грудь, расправлять плечи. Спокойный тон, насмешливый взгляд – в его положении и этого было довольно. Нет, в самом деле, какая-то мразь лезет с оскорблениями в его собственном доме! – Не откажу себе в удовольствии очистить мир от такого как ты. У меня не осталось дел на земле, могу творить что захочу.

Аки встал, обошел стол и снял со стены иззубренный меч – последнюю надежду на спасение от Хель. Держа его обеими руками – за рукоять и лезвие, – обернулся к надоедливому гостю.

– Так как тебя зовут?

– Кехт, сын Фиахайда.

– Чужак из-за моря, – Аки кивнул, беря меч в левую руку. – Бандит с островов. Перебрался на материк, потому что там сытнее, а потом прибился к Хакону? А он, значит, принимает всякую дрянь? Надо бы его предупредить, что добром это не кончится.

Ящеролицый растянул губы в подобие брезгливой усмешки.

– На моей памяти многие прибегали к этой уловке. Обманом проникнуть в Валхаллу, а? Как будто Хильд не видит, воин перед ней или изнемогший в немощи старик. – Он помолчал, глядя на клинок и что-то обдумывая. Вдруг в его взгляде появилось что-то человеческое: то ли вопрос, то ли смущение. – Правда что ли помочь тебе?

– У меня достанет сил против тебя, – сказал Аки. – Не больно-то заносись.

Хакон и его люди, должно быть, сейчас садятся на своих усталых лошадей. Но сейчас для Аки не было ничего важнее, чем вот это существо, и на человека-то не очень похожее. Что ж, его проводник в Вальхаллу таков, что в другое время Аки ему руки бы не подал, на порог бы не пустил. Интересно, а не удастся ли захватить проводника с собой?

Он шагнул от стола на свободное место, радуясь внезапной легкости: за спиной словно крылья выросли. Кехт обнажил короткий широкий клинок, в левую руку взял трехлезвийный кинжал, похожий на вилы. Аки кивнул, одобряя способ, каким его уберут из этого мира. Пошел на врага, встретившего его пружинистой стойкой и счастливым оскалом. Поразительно было это мгновенно преобразившееся, восторженное, как на пике любовной игры, лицо.

Когда-то от прямого удара Аки не было спасения, но теперь он утратил сноровку. Противник уклонился, меч разрубил воздух рядом с его плечом. И тогда кинжал, предназначенный для улавливания клинков, вонзился между ключиц Аки, выпуская наружу мучивший его холод. Аки навалился на Кехта, подминая под себя, но рука на мече разжалась, и лезвие скользнуло под лавку. Он все еще пытался дотянуться, когда ослепительная вспышка боли поглотила его и опрокинула в золотое горячее королевство. И он сказал, уже без помощи губ и голосовых связок:

– Прости, Один. Я не достоин.

Глава 9

Берси на луговой дороге как за шкирку дернули. «Желаю тебе смерти такой… Желаю тебе смерти. Смерти». Отец не блажил, не издевался. Он просто больше не надеялся увидеть сына.

Небо моргнуло, сердце трепыхнулось в клетке ребер.

Нехорошо в доме. Нельзя было ему уезжать. Там только старики, а отец…

У зарослей ильмовника перед переправой мир почернел, небо навалилось на плечи, не давая дышать. За озером земли Хальвдана, населенные усадьбы – Хакон будет совсем уж сумасшедшим, если отправится туда.

Берси не отводил взгляда от спины вождя. Вот Атли натянул поводья, перемолвился о чем-то с Хильд. Считай, выбрались. А ему обратно.

Так и получилось, что на дорогу через озеро с берега спустились не девять всадников, а восемь. Орм выругался и повернул было обратно, но Торфинн мотнул головой в сторону Атли и приложил палец к губам. Орм удивился, но ослушаться не посмел.

У ворот Берси встретили Кари и Янне. Рассказали, что приезжал Хакон сам тридцатый, хотел увести лошадей и гнаться за Атли, но, похоже, передумал. Аки же убит.

Отец лежал на лавке, обряженный в чистую рубаху, руки на рукояти меча. Берси пал ему на грудь, прямо на этот меч, но сначала ничего не замечал, кроме отцовского лица. Жестокий оскал последней битвы уничтожит теперь только тление. Мучительно хотелось поднять мертвому веки – почему-то казалось, что глаза под ними живые, веселые.

На подгибающихся ногах Берси вышел в сени, где, сколько себя помнил, стояли бадьи с водой. Зачерпнул ковшом, напился, плеснул в лицо.

В оружейном сарае взял два копья – тяжелых, не по руке. Наскоро попрощался, не различая даже, кто вышел проводить. Пустил Мальчика в галоп по следу Хакона, по большаку на Смальсахорн.

Время от времени останавливался, припадал к земле, слушал. Но мерзлая земля была безмолвна. Уловив наконец дальний топот копыт, он свернул на одну из объездных троп, обогнал по ней всадников и выехал на большак далеко перед ними. Дорога здесь левой обочиной прижимаясь к крутым склонам, заросшим соснами. Справа расстилались поля.

Берси спрятался за скальным выступом. Сердце прыгало в такт конской поступи. «Я выбрал себе смерть по вкусу, отец!»

Враги показались из-за поворота. Ехали по трое в ряд. Хакон держался на пару корпусов впереди, возвышаясь над своими ратниками как гора Хальвдана над соседними холмами.

У Хакона меховой плащ откинут за плечи, поверх кольчуги тонкая рубаха по ольмийской моде. Ишь, и не холодно ему… Над плечом рукоять меча. Везет копье и тяжелый щит. И конь-то у него под стать седоку – рослый гнедой красавец с широкой грудью.

Настолько спокоен и весел был враг, настолько уверен в себе, что собственная жизнь показалась Берси малой платой за то, чтобы искривить его лицо чем-то хотя бы отдаленно похожим на страдание.

Мальчик, лучший из коней, вышколенных Кари, не подвел: взял с места в галоп прямо на всадников. Берси отпустил поводья, откинулся в седле так, что спина заныла, и швырнул в Хакон копья – оба сразу. Грива Мальчика метнулась в глаза, Берси едва не стукнулся лицом о конскую шею. Крик: «За Аки!» ожег глотку.

Хакон не изменился в лице, только блеснул глазами азартно. Опустил щит перед грудью гнедого. Щит этот поверх деревянной части был обтянут несколькими слоями воловьей кожи и оторочен широкой стальной полосой. Только такой силач как Хакон мог удержать его на весу, когда в обшику ударило копье. Другое копье пролетело у коня между ногами, и тот попятился, высоко задирая голову.

Берси вырвал из ножен Жнеца, метнул вслед за копьями и выскочил из седла. Сразу три копья врезались в гребень мерзлой грязи на обочине, у самых ног Мальчика. Тот всхрапнул и повернул в поле.

Берси подхватил одно из копий – и тут его сшиб с ног конь Хакона. Грянулся о дорогу так, что не взвидел света. Только и успел, что защитить голову. В руках остался обломок древка. Как обломил? Навалился на него, что ли? Боли он сейчас не чувствовал, только возбуждение.

Хакон придержал коня, натянув поводья, а затем хлопнул по шее и направил вперед – с явным намерением стоптать.

За шестнадцать лет Берси видел смерть несколько раз, и она ему успела надоесть. Сейчас вид у нее был хотя бы занимательный: тяжелый лоснящийся корпус, вытаращенные глаза, стремительность и неумолимость. Образ этот вошел в душу и остался надолго. Берси приподнялся на руке и ткнул коня под брюхо острым обломком древка. В тот же миг на него обрушились копыта.

Из мира живых его выбросило, а до Хель он не долетел, так и болтался в промежутке – сером, безвидном, заполненном назойливым гулом.

Когда гул распался на отдельные голоса, а муть поредела, попытался сесть. Голова кружилась, земля качалась, как спина лошади при галопе.

Враги отсюда, снизу, казались огромными и недосягаемыми, как боги, и это было обидно. Переговаривались о чем-то тягуче, как пели.

Берси ощупал голову: вроде цела? По ощущениям – раскололась надвое.

Всадники держали строй, лишь немногие спешились. Госта вел Мальчика по полю обратно к дороге. Хульвид пытался остановить кровь у гнедого.

Берси отвел глаза: да что за позор такой? Даже коня не сумел ни убить, ни ранить толком. Приподнялся на локте – тело гудело болью. И тут над ним склонился смуглый человек, похожий на вставшую на задние лапы ящерицу. Одарил немигающим взглядом:

– Э! Да он живой!

Пнул по ребрам и вынул из ножен трехлезвийный кинжал. Берси прикрыл рукой голову – единственное, на что хватало сил. Отомстить не удалось, все вышло как всегда, глупо и жалко. Не получится и умереть красиво. Его сейчас забьют как свинью.

В уши поплыл ясный, насмешливый голос Хакона:

– Оставь. Аки морочил нам голову шестнадцать лет: у него не сын, а дочь.

Стыд ожег как удар плетью. Берси сел, опираясь на ладони. Ящеролицый кивнул ему, как знакомому: заметил, гад, как покраснело лицо, и оценил.

– Какая разница, девочка это или мальчик? – спросил он Хакона. – Хочешь оставить в живых кровника? Разве у вас и женщины не мстят?

– Кровником меньше, кровником больше…

Конь Хакона, медленно переступая, приблизился. Хакон склонился над Берси:

– Не ты ли был среди тех, кто сжег мои корабли? Не ты ли ушел от Лейфа Хряка? Думаешь, твоя удача и теперь тебе поможет? – И крикнул через плечо: – Хульвид, возьми!

Здоровяк Хульвид подхватил Берси под мышки, вздернул – и Берси мягко соскользнул в небытие. Вроде и не больно было, просто все поплыло перед глазами – а очнулся он уже на крупе лошади, на ходу. Рука на пояснице, тряска мелкой рыси, упирающаяся в бок седельная лука, боль в плече, боль в ребрах, головокружение и тошнота. Страх притупился. Осталось недоумение: почему не прикончили на месте? Снег похрустывал под копытами, лошадь справа временами всхрапывала. Видны были основания стволов: дорога пошла лесом. Так: а здесь свернули с укатанного места на едва заметный санный след – зачем? Кони брели медленно, то и дело проваливаясь в снег.

– Ты не взял свежих лошадей, не поехал за Атли, – подал голос кто-то сзади. – Теперь еще этого мозгляка с собой тащишь. Что с тобой?

– Не много ли хочешь? – осведомился Хакон. – Я не принадлежу тебе и не обязан объяснять то, что делаю. Раз Атли выжил – значит, того хотела Судьба. Меня больше насторожило бы, пройди все гладко, без занозы. Иногда занозу необходимо сделать. Госпоже Судьбе тоже нужны жертвы.

Берси хотел понять, куда они едут. Но попытки поднять голову закончились тем, что его вырвало, он получил по затылку рукоятью плети и снова потерял сознание. Пришел в себя от голоса Хакона:

– Хватит. Кидайте.

Рука, что всю дорогу удерживала Берси, скинула его под копыта лошади. Он упал в мокрый снег, тут же залепивший глаза и ноздри. Размазал по горячему лицу холодные потеки. Держать голову было тяжело: усилие отдавалось во всем теле. Похоже, сломаны ребра. Боль была острой и настырной. Но гораздо больше беспокоила тупая вкрадчивая боль в правом боку пониже поясницы. Впрочем, если Берси бросят здесь на корм волкам, он сможет дойти до дома… Если получится встать.

– Можно, я хотя бы его свяжу? – голос ящеролицего.

– Не лапай, – голос Хакона.

Берси нашел его взглядом: сидит на коне Хульвида, улыбается. От невозмутимой победительности врага хотелось выть.

Берси попытался подняться, и его снова вывернуло. Хакон дождался, когда он проблюется, и спросил:

– Что, не сладко? А на что ты рассчитывал? На свою удачу?

– Нет, – сказал Берси. – На удачу я не рассчитывал.

Он не узнал собственный голос: какой-то заполошный писк с хриплым присвистом. Хакон смотрел на него со странной настойчивостью, словно пытался подсказать правильный ответ. Да вот вопросы задавал раздражающе дурацкие.

– На что же? Неужели на судьбу? Ты веришь в свою судьбу, мальчик?

– Я верю… что когда-нибудь и тебе придется подыхать, – сказал Берси.

– Хорошо, – Хакон вздернул подбородок, прищурился насмешливо. – Еще немного, и я начну завидовать Атли. Среди моих людей нет таких надутых дураков. Но нам пора. Хульвид… Усложни игру. Пусть ползет.

Хульвид соскочил с лошади – и провалился в снег по колено. Хакон отдал ему свой щит. В руке Хакона он казался легким, Хульвид же взял его с трудом. Подошел к Берси, взглянул ему в лицо – и сообщил, обернувшись:

– Да он плачет.

Пинком перевернул на спину, еще одним пинком подвинул одну ногу к другой – и опустил щит стальным ребром сразу на обе ноги повыше сапог. Боль вышибла из Берси дух, выжала слезы из глаз. Захлестнула с головой, как большая волна, поволокла за собой.

– Едем, – сказал Хакон, и голос его нырнул под волну, к Берси, и зазвучал в ушах с неотвязной настойчивостью. Уже и боль отступила, а он все не затихал.

Берси полежал, глядя вслед всадникам. Ноги словно сжимали быстро крутящиеся обручи. Попытка приподняться стоила ему нескольких секунд беспамятства. Очнувшись, стал глотать снег – жадно, торопливо. Лицо горело, тело томило беспокойство: хотелось вскочить и нестись куда-то сломя голову, орать, махать руками. Он слышал, что людей со сломанными костями первое время одолевает жажда движения, а потом они все больше слабеют. Но бежать он не мог, орать же – только радовать Хакона, тот еще наверняка близко.

Берси нацелился на след врагов. Добраться бы до дороги на Смальсахорн, а там, может быть, кто-то заметит. Подтянулся на руках, проволок тело по снегу на пару локтей – и остановился. Легче умереть, чем сделать еще хотя бы движение. Отец там, всего-то в получасе пути верхом, лежит неоплаканный. Берси этот путь не преодолеть и за день… А сколько осталось-то от того дня? Солнце скрывала пелена облаков.

Интересно, его волки прикончат или холод?

Попробовал, зацепившись за страх, удержаться против новой волны боли. Но страх оказался ненадежным якорем. Берси не прополз и сажени – и ткнулся лицом в снег, поскуливая, всхлипывая. Нет, он не шевельнется, никогда больше не двинется – только бы утихла боль. Отпустило – ползем дальше – ох, нет…

И все же понемножку двигаться вперед получалось. Не было в этом ничего героического. Берси торговался с болью, упрашивал, пытался обмануть. А боль каждый раз била наотмашь, и он замирал, раздавленный, побежденный, надеясь на послабление. И, дождавшись, снова полз вперед, пока новая волна не сносила вчистую волю к сопротивлению.

В себя возвращался с одной мыслью, которая становилась все настойчивее. Умереть он не может, это глупости, блажь. Собственно, и боль, и слабость – блажь, они не важны, он их преодолеет. Он не может позволить им одержать верх. Он не может надеяться, что возмездие за отца возьмет в свои руки кто-то еще.

Вот этот якорь хорошо удерживал волю. Волны прокатывались одна за другой, но чем больше Берси думал о мести Хакону, тем меньше замечал их. Он хватался за все, за что получалось, подволакивал тело, на вдохе снова вытягивал руки вперед. Пот выедал глаза, ног он больше не чувствовал, а сломанные ребра казались зубцами вил, которые втыкали в него при каждом движении, и он не мог определить, точно ли это вилы или начинался бред. Но все это было, в общем, вполне терпимо, если думать о Хаконе. Он непременно должен увидеть, как самоуверенное выражение… Да просто расквасить ему морду. Растоптать. Пусть плачет. Не одному же Берси пресмыкаться здесь, как недодавленной змее. Такое одиночество невыносимо. Пусть составит компанию.

Стало жарко, боль не то чтобы утихла – перестала казаться чем-то важным, угрожающим. Раз уж Берси жив, Хакона он непременно добудет. Чем ему еще заниматься, как не убивать Хакона?

– Значит, все на свете твое, да? Может, еще и Атли – твой?

Он не сразу понял, что разговаривает с врагом вслух. Значит, все-таки начался бред? Да нет же, какой бред, если вон он, Хакон, у елки? Стоит по колено в снегу, смеется. Беспечный, красивый, как… Берси таким представлял себе Тора. Мир в его власти… Неужели стоит кому-то совершить подлое, наглое убийство, поставить себя вне закона – и он уподобится богам? И ему позволено владеть чужими судьбами? Чужими мыслями? Не слишком ли жирно, не обожрется ли? Берси замутило от ярости, и некоторое время он перемещался по снежной целине, не обращая внимания на протест покалеченного тела. Перед тем, как сознание погасло, светло-рыжая грива и золотистые глаза врага заслонили небо.

…Он лежал у самой дороги, в неудобной позе, ничком, подобрав под себя руки. Его нашли Рагнар и Янне, которые ближе к ночи выехали по следу Хакона. Бережно перенесли домой, долго грели и растирали у очага. Перетянули, зафиксировали сломанные ребра, положили в лубки ноги. Очнувшись, Берси первым делом оглядел всех и сказал:

– Что ж, значит, не судьба… – и зашелся хриплым, страшным смехом. Успокоившись, добавил: – То есть – судьба, конечно.

Глава 10

Бергтора вцепилась в сына тонкими, как птичьи лапки, руками, усадила рядом с собой на ложе, с которого в последние дни поднималась редко. Так они и сидели – молча, держась друг за друга. Время от времени она коротко и трудно вздыхала. Асдис пристроилась в уголке. Распутывала нитки и разглядывала Атли. На плече у нее примостился рыжий котенок.

С тех пор, как отец с братом уехали на памятную тризну, сны перестали тревожить дочь конунга. Узнав новости, она долго плакала от обиды: как же так, утешили, а потом предали. Но по-настоящему испугалась только сейчас, когда увидела, как растерян брат. Всю жизнь Асдис провела за спинами сильных и добрых людей, и вот они отступали один за другим, оставляя ее без защиты перед холодным и страшным миром.

– Расскажи, как погиб отец, – попросила она у брата.

Он посмотрел на мать. Дождавшись кивка, заговорил – сначала тихо и монотонно, потом все больше увлекаясь. Дошел до конца и начал заново, другими словами.

Асдис встревожилась.

– Мама, Атли нужно отдохнуть. Он придет завтра.

Бергтора поцеловала сына в лоб и легонько оттолкнула. Асдис отвела брата в свою горницу, посадила в кресло у окна, дала в руки чашу с подслащенной водой.

– Рассказывай.

Села у его ног, слушала, заглядывая в глаза. Котенок перепрыгнул к нему на колени, потоптался, свернулся клубочком и заснул.

Атли говорил и говорил, пока не заметил, что Асдис меняет на поставце свечи, а из залы доносится гул голосов. Когда проходили через нее, Атли заметил, что Гюрд сердито отчитывал Хильд. А ведь раньше Гюрд, самый уважаемый из отцовских советников, до разговоров с Хильд не снисходил. Надо бы разобраться… Только раздоров не доставало. Атли оборвал рассказ, пошедший, кажется, по пятому или шестому кругу, и сменил тему.

– Я говорил с лекарем… Мама, скорее всего, уйдет. Мы остаемся одни, Асдис. Остаемся за старших. Мне придется надолго отлучаться. А тебе – вести дом. Я хочу, чтобы ты сама выбрала советчиков из отцовых людей. Кого-нибудь, кто мог бы заменить меня на время. Принимай королевство, сестренка.

Асдис погладила его рукав.

– Не надо так говорить: накличешь беду. Лекарь не пророк, отчаиваться преступно, когда речь идет о маме.

Он кивнул. Оглядел сестру, комнату. Самая уютная и яркая часть дома, отгороженный островок лета посреди зимы. Огромный сундук у входа расписан травами. Яркие вышивки на занавесях, на стенах гобелены: причудливые деревья, цветы, птицы, дамы. Мягкие шкуры под ногами. Легкий беспорядок: на лавке пяльца с зажатой тканью, платья свалены на сундуке грудой, словно кто-то хотел их разобрать, да забыл. Должно быть, сестра последние дни редко заходила сюда – сидела с мамой.

– Давай уж лучше ты примешь свое королевство, а я стану смотреть на тебя с восхищением, – сказала Асдис.

Он усмехнулся.

– А будет чем восхищаться?

– Я найду, чем.

Котенок на коленях потянулся, выставив лапку, словно пытался царапнуть коготками воздух. Атли осторожно стряхнул его с колен. Пора заняться делом.

В общей зале Хильд наскакивала на Гюрда, запальчиво втолковывая ему что-то. Гюрд морщился, брюзгливо поджимал губы. Остальные как онемели, напряженно следя за этими двумя.

Атли сгреб Хильд в охапку и отставил себе за спину.

– Мне не интересно, понравится ли тебе то, что я скажу. – Он обратился к Гюрду достаточно громко, чтобы слышали все. – После тризны все, кто желает остаться, принесут присягу мне. Я объединяю дружины. Ты, конечно, как был самым уважаемым из людей, так им и останешься, а Хильд – моя левая рука, и не тебе это менять. Я правильно понял суть спора?

Гюрд моргнул. Посмотрел на наследника снизу вверх. Захватывающее зрелище: на Атли так еще не смотрели скогарцы старшего поколения. Казалось, он был по-настоящему смущен.

– Ты понял не совсем верно, – сказал он наконец. – Хильд объясняла мне, что ты в силах удержать возле себя людей и отомстить Хакону. А я видел, какой ты вернулся, и не верил ей. Ты уж извини…

Атли кивнул:

– Я не обещаю, что сразу заменю отца. Но попробуйте поверить в меня.