«Волчье племя. Волколаки»

Пролог

Войко, древодел из Полозового Гая, застыл у могучего дуба — ни жив ни мёртв. Страх, сковывающий его от макушки до самых пят, лишал дара речи. Кажись, дышать даже перестал. Замер. Окаменел. В памяти всплывали лишь наказы дядьки Трясогуба о волколаках, что заставляли леденеть кровь, и образ родной сестрицы, Сойки. Ежели с ним какая беда случится, кто же позаботится о сиротке с пороком? Ведь на выданье уже, а ещё никто не посватался. Да и посватается ли к немой худобе, на тростиночку похожую?

Нынче в веси девахи в самом соку славились — такие, чтоб кровь с молоком, уста червлёные, щёки розовые да косищи толщиной с мужицкую руку. Так от такой красы у Сойки только косы были, а в остальном — что отрок в сорочке с запоном и в очелье.

И тут, сквозь густую тишину и белёсый туман, неподалёку донёсся шорох. Поначалу негромкий, но такой, будто бы сама Морана несла смерть на кровавом подоле сарафана. Войко врос в сырую землю; лишь большущие янтарные очи, ещё пуще расширенные от надвигающегося ужаса, метались по сторонам, пытаясь уловить, откуда доносится сей звук.

Он слышал, как внутри него (бесстрашного мужа) колотится собственное сердце, отбивая очумелого трепака где‑то в кадыке; как трещат старые ветви дуба под невидимым дыханием; как шелестит прошлогодняя трава и как скрипит мокрый весенний лесной мох. И где-то там, в лесной чащобе, лежит его топор — верный друг, который Войко недавно запустил в сумрак, предчувствуя опасность. Причудилось страшное.

Злыдень его дёрнул вместо того, чтобы уйти прочь из леса в такой поздний час, за русаком погнаться. Думал: поймает ушастого — будет им с Сойкой еда да шкура заячья. А вот ведь как получилось: вместо наваристой похлёбки самому придётся стать яством для голодной твари.

Войко знал — это не просто лесной хищник, зверь. Это тот, о ком украдкой шептались у ночных костров. Тот, кто заставлял даже самых отважных храбрецов вспоминать Великого Рода. Это был он — зуб отдай! Волколак.

Внезапно из сумрачной чащи, где тени сплетались в причудливые узоры, выросла огромная фигура. Неясная, но от увиденного у молодого древодела дух зашёлся, кажись он и дышать перестал. В воздухе повис запах сырой земли, прелой листвы и чего‑то ещё… Чего‑то дикого, звериного, от чего волосы вставали дыбом.

Войко чувствовал, как по спине катится холодный пот, как дрожат колени, но ноги, будь они не ладны, словно приросли к земле и не могли сдвинуться с места. Он видел в полумраке горящие злобным огнём хищные нечеловеческие глазища. В этом взгляде древодел не узрел и капли чего‑то человеческого — лишь первобытная жажда и неутолимый голод. Войко прикрыл веки, в мыслях прося всех богов и духов леса о спасении, но он прекрасно понимал: час его смерти пробил.

В этот самый миг смрадное дыхание обожгло лицо — зверь резко сбил молодца с ног и навалился сверху. Вязкие, воняющие гнилью слюни капали на грудь Войко, а когтистая лапа крепко прижимала его тело к сырой, ещё толком‑то не пробудившейся от лютой зимы земле.

Перед глазами Войко пронеслась его такая короткая жизнь. Он увидел тятьку с вилами на покосе; маленькую Сойку на руках у матушки. Затем всплыл в памяти погребальный костёр, унёсший одного родителя за другим. Неожиданно возник образ бывшей наречённой, Малуши, — хотя он об ней давно уже и думать забыл. Воспоминания вернули его к концу прошлого ревуна, когда он застал её на сеновале с скорняком Белом. Следом вновь перед очами возникла взрослая Сойка, собирающая брата в лес за дичью. А что теперь? Дождётся ли она его? Нет.

Жгучая боль пронзила шею Войко, в глазах потемнело, а затем побелело. Тело онемело, и лишь редкий стук сердца шептал: «Не дождётся. Совсем не дождётся. Тук‑тук. Тук‑тук. Тук…»

Плотный сизый туман окутывал рычащего зверя и окровавленное тело древодела. Рык быстро сменился одиноким, тягучим воем, который подхватила вся волчья стая, вышедшая на охоту под светом полной луны.

…Войко как будто бы стал частью этого воя: его предсмертный хрип слился с протяжным волчьим эхом, разносящимся по ночному лесу. Он больше не чувствовал боли, ощущал лишь жуткий холод, проникающий глубоко внутрь, в самое сердце, что еле‑еле трепетало, аки огонёк потухающей лучины, готовый окончательно стухнуть в любой миг.

Сквозь пелену сумрачного тумана Войко, кажись, увидел свет. Не яркий, ослепляющий, а мягкий, тёплый, как от домашнего очага. Он учуял запах дыма, смешанного с ароматом трав и прелой листвы. Перед ним в последний раз возник образ любимой сестрицы, которая глядела на него очами, полными любви и печали.

«Не дождалась, братец…» — прошелестел, будто листва, её немой голос.

Войко попытался потянуться к призрачному видению, но его дрожащая рука прошла сквозь Сойкин образ. Он понял, что покинул землю-матушку, и, кажись, его душенька выпорхнула из тела по направлению в Навь. Однако туман‑морок вскоре развеялся, и он увидел себя, лежащего на земле в окружении волколаков. Злобная тварь больше не нападала. Нет. Зверье подле него склонило косматые головы так, словно бравому богатырю отдавало дань уважения. В их страшнющих глазищах Войко не видел больше злобы — там было сочувствие, не присущее дикому хищнику.

А после укушенный ощутил себя устремляющимся к полной луне. Казалось, он увидел себя глазами волка, почувствовал в себе его неимоверную силушку, его свободу. Кажись, Войко стал частью стаи, частью леса, частью вечности. Неужто оборачивается зверем?

И в этот момент, когда его душа возносилась, он услышал тихий, но уверенный, совершенно неведомый ему женский голос: «Ты дома, Войко. Теперь ты дома…»

Глава 1. Безнадежные ожидания

Сойка зажгла лучину и поставила её аккурат перед слюдяным окном. Ставни на ночь она не затворяла с начала травника, но вот уже его конец наступил, а её родненький Войко из лесу домой так и не воротился.

Думалось девке: авось, братец, увидев свет в оконце, непременно к ней заторопится. Однако чуяло трепетное сердце — беды не миновать, хоть разум в плохое верить вовсе отказывался. Да и откуда в бабской голове разуму-то взяться, когда думалось душой, тревогой и страхом? Глядела она на отражение огонька большими янтарными очами и тёмными, густыми ресницами изредка моргала. Пока что не ревела, затаилась. Всё ждала…

…В горнице стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием лучины да тихим шелестом ночных насекомых за окном. Сойка вздохнула, плотнее укуталась в домотканый платок. Холодрыга стояла несусветная, словно и не весна на дворе, а поздний листопад. И сердце оттого ещё сильнее сжалось, предчувствуя недоброе, как тогда, когда Войко в лес за дичью собирался, приговаривая: «Не тужи, сестрица, скоро с русаками вернусь, будет нам чем поживиться, а тебе к зиме — тёплая шкурка». Да так скоро покинул избу, что Сойка не успела обережную ленту, вышитую собственноручно красными нитями, от злых духов и разной нежити ему на руку повязать. Так и осталась она лежать на столе новенькая без единого узелка.

Однако зайцев в лесу уж давно никто не видывал. Зверь весь по норам разбежался, даже птицы и те порой лишь голос подавали. Боялся лесной житель соседства волчьего племени. И не только он.

Сельчане Полозового Гая при упоминании одного слова: «волколак», приходили в дикий ужас. От страха дрожала и Сойка. Но не Войко — тот всегда был в себе уверен и донельзя напорист. Обладал пропащий древодел вспыльчивым и упрямым нравом. Ежели кто чуть против него пойдёт — не миновать кулачища здоровенного. Окромя сестрицы родной. С Сойки Войко пылинки сдувал, говорил: «Обидит кто, тому все косточки по одной переломаю!»

Смахнула немая с бледной щеки скупую слезу. От этих дум о брате ей одновременно тепло и холодно сделалось. Кто теперь её защитит от худого слова или ещё хуже поступка?

Намедни скорняк Бел, возлюбленный Малуши, крепко приложил к Сойкиному заду свою грубую ладонь. Опосля ехидно так усмехнулся, мол, держаться там не за что. И вновь немая окунулась в мысли о брате, когда тот отделал соперника так, что потом Бел целый ревун с подбитым глазом ходил да хромал на одну ногу. Теперь полюбовнички ждали чадо, а незадолго до этого брачный обряд провели, как полагается в Полозовом Гае — чин по чину.

Ещё пуще застучало девичье сердце: ежели был бы в деревне Войко то Бел, такого хамства не позволил бы, побоялся за свою бесцветную рожу.

«И что Малуша нашла в этом долговязом, неказистом скорняке, умеющем токмо трепаться попусту да баб по углам щупать?» — усмехнулась Сойка. Бел её Войко и в подмётки не годился. У того стать, отвага и красота, а ещё мужицкий кулак и крепкое плечо. Волосы — вороново крыло. Брови густые вразлёт. Жених всем на зависть…

Горе и тоска вновь захлестнули Сойку. Она откинула тёмно-русую косу, что больно хлестнула по хрупкой спине, аки толстый канат, и, закрыв лицо ладонями, разрыдалась навзрыд. Мычала она подобно ярке при первом отёле; стонала, изгибаясь, как молодая берёзка под порывом ветра. Рычала волчицей, верной богу Велесу, и молила вернуть ей брата. Но небожитель молчал. Видать, у него были свои злые замыслы касательно Войко.

А у Сойки были свои: набраться смелости, взять бересту с угольком и упасть в ноги пришлому ведьмаку. Тот три седмицы назад поселился в избе старой обережницы Осины, чья душа отправилась в загробный поход ещё в прошлый трескун. Тогда такой морозище стоял, что не всё сельчане смогли дождаться, когда догорит погребальный костёр. Краду[1] обережнице приготовили знатную, как полагается: из дуба. Войко тогда перуново дерево не жалел, рубил могучее, не чувствуя лютого холода.

Эх, добрая была бабка, чего не скажешь о новом постояльце: угрюмом и нелюдимом ведьмаке с ледяным взглядом, который не всяк на себе выдержит. Пришлого в веси боялись наравне с волколаками. Такого вряд ли добрым словом упомянёшь, не то что Осину. Она-то обо всём знала да обо всех ведала. Полозовый Гай от злых духов обережными рунами спасала. Роженицам помогала и скотину лечила, а вот Сойку от немоты избавить так и не смогла.

К счастью, покойный тятя немой, долгое время служивший писарчуком у бужанского воеводы, успел передать свои знания детям — редкая удача. Ведь в городах, окрестных весях и селениях девочек грамоте не учили. Их готовили к ведению хозяйства, ублажению мужа и рождению детей. Сойка же, хоть и не говорила совсем, но умом её справедливый Род не обделил. Она жадно впитывала знания и, надолго не расставаясь с берестой и угольком. Оттого кончики её тонких пальцев всегда были черны — не отмыть, так сажа въелась в кожу.

Со временем Сойка начала и рисовать. Цветы, небо, скот на лугу, рыба в реке от уголька на берестяных свитках будто бы оживали. Особенно славно ей давались лица сельчан. Чудно. Однако недавно весёлые образы немой сменились на страшные. После того как пропал Войко, Сойка только и делала, что писала брата. Сначала его добрые очи, опосля его самого, охотящегося на зайца. Затем жуткого волколака, что своими огромными лапищами душит и давит к земле её Войко. Жуть…

За размышлениями и воспоминаниями немая и не заметила, как у окна просидела до самого рассвета. Лучина уж догорела, оставив лишь тлеющие угольки, а на дубовом столе, рядом с обережной лентой, лежал новый берестяной лист, а на нём Сойка, мчавшая сломя голову через дремучий лес, спасаясь от страшнющего, огромного волколака.

Девка вздрогнула, вскочив с лавки. Она совершенно не помнила, когда и как успела изобразить сей очерк. Дрожащими пальцами, чёрными от уголька, она подхватила листок и внимательно вгляделась в морду зверя. Особенно её приковал взгляд очей, в которых мелькнул знакомый блеск. Этот взгляд она ни с чьим не перепутает. Эти очи были так похожи на её. Береста тут же выскользнула из девичьих рук и упала обратно на стол. В этом оборотне она узнала своего Войко, и он, казалось, пытался догнать её, чтобы… убить!

Увидав на бересте такое, немая в страхе задрожала. Схватив расписную кожаную калиту, она спешно уложила в неё угольки, несколько свитков, что Войко ей сотворил по подобию покойного тяти, и вышла за плетёный тын. Ей предстояло миновать в длину весь с десяток изб, чтобы дойти к самой дальней, прилегающей к лесу.

Полозовый Гай ещё называли гадючьим за то, что дворы и подворья ровно половину версты тянулись вдоль оврага извилистой змейкой от болотных топей до дремучей чащобы. Именно к последней избе семенила Сойка, поправляя на боку свою калиту, куда наспех сунула свои самые страшные кошмары, воплощённые в ужасные образы. Немая была уверена в том, что пришлый знает и многое ведает о чародействе и волколаках. Ведь именно за тем он и появился в веси, по зову старосты Бурана, когда тот отправил тревожную весть о жутких соседях в городскую крепость ведьмаков — их главному наставнику.

Внутри у Сойки всё колотило от страха: толи она так боялась ведьмака, толи своих жутких очерков, а может её трясло от плохого предчувствия? Немая уже и не понимала. В голове скопились разные думы, которые сбивались, аки пчёлы в огромный жужжащий рой. Опосля этот рой сменился людским гомоном. Народ из веси собрался у добротного сруба старосты Бурана — строгого, но справедливого мужика.

— Доколе нам прикажешь терпеть это немое отродье, а, староста? — распинался Бел, тыча пальцем в сторону жилища Сойки.

Мужчины в веси каждую ночь вели ночной дозор из высокой башни прочного частокола. Так было принято испокон веков, ведь нежить и враг не дремал в этих местах. Особенно осторожными приходилось быть теперь, когда страшные волколаки с Полозовым Гаем опасно соседствовали. В эту ночь очередь дежурить выпала скорняку, точившему зуб на родню его обидчика.

— Не за сестрицей ли своей сегодня ночью приходил Войко?

Немая, услышав имя братца, вросла в землю. Ноги непослушные вовсе отказались двигаться.

— Слава Великому Роду, обережница Осина славно частокол заговорёнными рунами обнесла! — молвила непраздная супружница скорняка. — Древодел теперь навья тварь, а немая в веси — что бельмо на глазу!

— Гнать её надобно! Ух! — проорала в толпу круглолицая, конопатая тётка Всея, мать Малуши, тряся в воздухе толстым кулаком. Она давно на Войко ополчилась, за то, что тот её блудную дочь отверг. — Не доведи Великий Род, из-за немой волколаки Полозовый Гай окружат. Тогда-то беды не миновать!

Ещё пуще загудел народ. Сойка стояла в стороне и ушам своим не верила: за что селяне на неё так ополчились? Али зла она кому-то из них желала? Али косо на кого глянула?

— Цыц! — прогудел староста Буран. — Ну-ка, охолонитесь! Что ж вы за нелюди-то такие? Сойка — безобидное дитя. Разве она виновата в том, что случилось с Войко?

Люд чутка примолк. Милька с Вроной головами закивали, мол, и ни причём тут немая. Дядька Март и коваль Зорян тоже не ведали, почто так на девку, которую итак боги обидели, отняв голос, селяне ополчились.

— Сойка-то, может, и безобидная, а вот древодел теперь — настоящее лесное чудище, — не унималась тётка Всея. — Надеюсь, пришлый ведьмак с волколаками расправился! Зарубил навью тварь!

— А как же иначе? Его-то из самой крепости прислали. Значит, должон был отогнать от Полозового Гая эту напасть! — молвила тяжёлая, поглаживая круглый живот. — Бел сам видел, как ведьмак одного волкодлака у чащобы своим мечом рубил, а второго чародейством в человека обратил. То был Войко, и он скрылся в лесу. Ведьмак бросился за ним. Ежели пришлый не убил древодела, значит, тот обязательно явится за своей юродивой, как пить дать — явится!

— Ядовитый у тебя язык, Малуша! — вырвалось у коваля Зоряна. Он был старше Сойки на пару-тройку вёсен и хромал на правую ногу, которая была короче левой — такой уж уродился. Так Зорян догадался к сапогу подкову приделать, чтобы при ходьбе не отличаться от сородичей.

— Ты говори, хромой, да не заговаривайся! — нахмурился Бел и уже было хотел схватить Зоряна за ворот косоворотки, как вновь прозвучал строгий голос старосты:

— Как увижу в веси ведьмака Ине́я, так у него и спрошу: Войко то был, али Белу на хмельном глазу привиделось чего! Расходитесь! Нечего тут народ понапрасну баламутить!

Сойка отмерла. С некой теплотой взглянула на Зоряна. Кузнец всегда относился к ней по-доброму, в отличие от других. Правда, защитником для немой он так и не стал, да и не надобно было, ведь её Войко мог любого в бараний рог согнуть. А Зорян был младшим в семье, имел четверых старших сестёр, которые успели обзавестись своими семьями и чадами. Внешне коваль был здоровым, с золотистыми кудрями и курносым носом, но этой силы ему не хватало, чтобы постоять за себя. Даже кузнечное дело не прибавило ему той невозмутимости, что нужна была для отпора. Настоящий тюфяк. Сойка всегда жалела его, а Зорян в ответ смотрел на неё с нежностью, в его очах плескалась юношеская доброта. А может, и любовь… Хорошая из них получилась бы пара — хромой и немая, но сватов засылать Зорян не спешил, видать боялся, что выбор его выбор не одобрит родня.

Сойка невидимкой юркнула подальше от гневной толпы в сторону избы покойной Осины. Сердце громко, тревожно стучало и угомониться не собиралось. В голове вертелась лишь одна мысль: неужто ведьмак сильнее её Войко? Неужто пал родной братец от руки и меча пришлого? Немая ещё сильнее забоялась ведьмака, очи которого — многовековой лёд. Как глянет, так и помрёшь на месте. Заледенеешь в камень.

О ведьмаке Ине́е в Полозовом Гае слух ходил, что пришлый водит дружбу с самой Навью, от того и многое знает о тёмном чародействе; приворотах на любовь; заговорах на смерть. А ещё говорили о том, что обладает ведьмак не дюжей силушкой и легко с любой нежитью справляется. Такому мастерству их (ведьмаков) в городской крепости сурово обучают, а после отправляют по белу свету по весям, погостам и хуторам обережно служить, обозы водить и конечно, за хорошую плату. А как иначе-то? Крепость и её послушников надобно не только кормить и одевать, но и в походы отправлять.

Проскрипела воротина тына, аки скаженная баба взревела. Сойке от этого не по себе сделалось. С опаской немая шагнула на подворье, медленно и аккуратно прошлась по шатающимся ступеням, опосля замерла у самых дверей. Она знала, как внутри избы выглядит каждый закуток. Помнила, что и где стояло у покойной обережницы Осины: у окна располагался широкий стол, на нём всегда лежали сушёные травы и соцветия; у печи большой сундук, накрытый овчиной; пахло внутри прополисом и ладаном.

«Интересно, ведьмак всё по-прежнему в избе оставил, али нет?» — любопытство мелькнуло в мыслях у немой.

Сойка несколько раз робко постучала в дверь, но ответа не последовало. Собравшись с духом, она всё ж решилась войти без приглашения, так ей не терпелось узнать о брате. Однако едва немая переступила порог, как в ноздри ворвался густой, отвратительный запах — тяжёлый смрад пота, смешанный с гнилостным духом протухшей крови. Взгляд её поднялся к потолку горницы, где вместо привычных ароматных букетов висели пучки жгучей крапивы, цепкие стебли репейника и жуткие, застывшие в вечности существа: засушенные летучие мыши, безжизненные болотные полозы и сморщенные лягушки. Сойка медленно осмотрела бревенчатые, потемневшие стены, в углах которых прочно обосновалось многоногое паучье семейство, сплетая прочную и густую паутину. На оконце вместо вышитых рушников тоже висела паучья сетка.

Немая сморщилась и прикрыла нос ладошкой, испачканной сажей. Она ещё раз постучала, но внутри явно никого не было. Значит не вернулся ещё грозный Ине́й с кровавого побоища.

Вскоре Сойка, через тонкую слюду в окне, увидела знакомый образ, от которого в испуге забилось сердце. Ведьмак нёсся к своему жилищу, держа крепкой рукой окровавленный меч. Его бледное, гладкое лицо украшали неглубокие алые отметины от острых когтей. Высокий, плечистый, статный, с серебряными волосами, собранными в хвост, он выглядел внушительно. Его чёрная косоворотка была порвана, а сапоги — по уши в болотной грязи. И… Ине́й был ужасно злой. От его нахмуренных бровей и перекошенного рта Сойку бросило в холодный пот. Она мышью юркнула в узкий проём между стеной и печкой, притаилась.

«Злыдень дёрнул войти в горницу без спроса. Надобно было ждать на крыльце с жалостливым видом, а не пробираться в жилище воя, как воришка — любопытство, будь оно не ладно!» — подумалось Сойке, но она иначе поступить не могла, её душа тревожилась о Войко: «Неужто на мече ведьмака и впрямь застыла кровь брата?»

От этих жутких мыслей девке совсем худо стало. В груди всё заклокотало и задрожало от громких, уверенных шагов ведьмака. Скрип половиц — Сойка, казалось, и не дышала вовсе. Внезапно, почти у самых её ног легла скомканная, окровавленная мужская рубаха. Опосля с грохотом на лавке устроилось ведро с колодезной водой. Немая слышала, как недовольно и прерывисто дышит ведьмак, поливая себя водой. Струи так и падали прямо на пол. Как же в этот час Сойка себя бранила и корила за то, что вошла в эту проклятую избу, где теперь стояла смирно прижатая к закопчённому углу, боясь и звука издать.

«Эх, не зря ведьмаку имячко такое дали: Ине́й!» — про себя думала немая. Кожа по-мертвецки белая, волосы — серебро инея, а взгляд-то какой — холодный, пустой и цепкий. Так и глядит прямо в душу своими голубыми очами, на белесое небо похожими. Захотелось Сойке хоть одним глазком глянуть на пришлого ведьмака. Взяв свою робость в кулак, немая решилась быстро выглянуть из-за печи, пока ведьмак с лихвой поливал себя из ушата.

Поначалу крепко зажмурилась, потом резко махнула головой, затем же мигом высунула голову и окинула взором широкую нагую спину молодого мужчины. В очах зарябило от того, сколько глубоких шрамов, застаревших и не очень, было на мужицком теле.

«Старые рубцы, явно от розог, а новые…» — забеспокоилась немая. «Может, это мертвяк его так изувечил или же волколак? Больно, как только вытерпел?» — Сойку снова затрясло от воспоминаний о волчьем племени. Немая, сунувшись обратно, не знала, как теперь показаться хозяину. Забравшись в жилище воя, она чувствовала себя воровкой, которая ещё имеет наглость подглядывать.

Ине́й, насторожившись, замер. В отблеске меча, его верного спутника и друга на протяжении многих лет, мелькнуло нечто неуловимое. Орудие, столь грозное для нежити, стояло у почерневшей стены сруба, пока ведьмак смывал с себя волчью кровь. Молодой мужчина втянул воздух, и ему почудилось, будто запах в избе преобразился, наполнившись тонким цветочным благоуханием. В один миг, крепкая ладонь зажала резную рукоять. Меч, сделав несколько оборотов вокруг запястья ведьмака, приготовившись к бою, ровно остановился.

— Кто здесь? — грозно прорычал Ине́й. — Выходи, иначе порублю на куски!

Перед очами немой тут же пробежала её такая короткая жизнь. Теперь-то уж точно не стать ей чьей-то супружницей, не родить детей, не увидеть родненького Войко. И зачем она только явилась сюда?..

[1] Крада — так у древних славян называли погребальный костёр (кремацию).

ГЛАВА 2. Сговор

Сойка стояла перед ведьмаком, опустив очи в пол и дрожа осиновым листом. Она боялась даже взглянуть на пришлого из городской крепости, острие меча которого упиралось прямо в девичью тонкую шею — того и гляди, голову с плеч снимет. Немая чувствовала, как сердце колотится в груди, а в ушах звенит от страха. Она знала, что не стоит ждать ничего хорошего от этого человека, пришедшего с безразличным и ледяным блеском в глазах.

— Лиходееть взумала, али как шлёндра припёрлась? — произнёс ведьмак низким и хриплым голосом, похожим на шёпот мертвяков. Сойке от этих срамных слов хотелось сквозь землю провалиться. Она сжала грубую ткань запона двумя кулаками и стиснула зубы. О похождениях пришлого по бабам в Полозовом Гае недобрая молва ходила, мол, любая под его чары могла попасть.

Ине́й ослабил меч, перевёл его к лицу незваной гостьи и концом острия вскинул подбородок трясущейся девахи.

— Ну-ка, подними бесстыжи очи! — От этого приказа да обзывания «безсоромной бабой» Сойка опешила. Так её ещё никто не унижал. Медленно распахнув веки, она, набравшись смелости, наконец, глянула прямо в лицо пришлому ведьмаку и заморгала густыми ресницами. Тот не отводил взгляда от девки и смотрел буквально в самую её душу, которая тут же сковывалась невидимым льдом. Так Сойке казалось.

Она пялилась на мужественное, гладкое лицо ведьмака, который, казалось, появился в Полозовом Гай из другого, неведомого ей мира. Его наружность сильно отличалась от Зоряна и Бела, и от Войко — у тех была густая щетина. Кто-то носил совсем короткую бороду, как её брат и коваль, а вот у Бела борода кудрилась по шее и выпирала противными рыжими клоками. У старосты Бурана тёмная борода разбавлялась сединой и свисала до самой груди.

Но сейчас пред ней стоял молодой муж с внушительной статью. Длинные, мокрые волосы ведьмака были густые и серебрились под солнечными лучами. Светлые, правильные брови, хмурясь, сходились на переносице. Ноздри прямого носа то и дело раздувались от гнева, а средние, чётко очерченные губы кривились в злой ухмылке. Ведьмак обладал высоким ростом и крепким станом, как её Войко. Сойка невольно уставилась на его широкую, вздымающуюся грудь, чтобы уйти от взгляда синих, ледяных очей.

— Отвечай! Ну?

— Мм-м, — промычала немая и замолкла. В веси молва ходила, что этот человек мог сотворить страшное с тем, кто осмеливался противостоять ему. Рассказы о колдовской силе и жестокости ведьмака больно сжимали грудь. Всё равно — она не могла ему ответить.

— Ты юродивая, али немая? — не унимался ведьмак. Опосля напряг своё чародейство, окинул им девку с головы до ног и понял: — Немая, значит. Только вот я не вижу, чтоб ты с таким пороком явилась на свет.

Нет. Сойка появилась на свет совершенно здоровой и крепкой в семействе бывшего писарчука Стояна. Немой она стала двенадцать вёсен назад, когда заблудилась в проклятом лесу и одна-одинёшенька провела там от зари до зари. Тогда весь Полозовый Гай поднялся на поиски пропавшей. Сойку нашли у топкого болота, перепачканную землёй и облепленную репейником. На все вопросы она лишь мычала, глядя на отца и мать безумными очами, а хотела сказать, что ничего не помнит от сильного испуга.

Русана сильно волновалась за дочь. Обережнице Осине падала в ноги, чтобы та помогла вернуть речь её чаду, но колдовка лишь разводила руки. Говорила: «От чего речь потеряла, от того и вернёт; и что на девчонке лежит сильное чародейство, снять которое обережница не в силах».

О том, чтобы Сойка вновь потерялась в лесу, на болотах-топях, в семье бывшего писарчука никто и думать не смел. Тогда-то и решил Стоян обучить детей грамоте, а через пять зим чёрная чахотка унесла родителей Сойки одного за другим. В тот час ей казалось, что нет большего горя, чем остаться вдвоем с Войко, но она ошибалась… Теперь она осталась и без него.

— Так чего тебе от меня надобно, немая? — Увидев, что от невинной девчонки угрозы не будет, Ине́й опустил меч.

Он слышал о немой Писарчуковой, которую Сойкой кличут, а ещё, хитро прищурившись, вспомнил, что именно девица с таким пороком была родной сестрицей древодела, что теперь выл на луну, обернувшись огромным навьим зверем. Войко стал чудищем, а значит, и его клятым врагом.

Сойка ожила и, покопавшись в своей калите, быстро достала бересту с образом брата; потом дрожащими пальцами — очерк, где зверь догоняет её; затем подхватила писало и нацарапала на новой бересте:

«Правда, что мой брат стал волколаком?»

Конечно, Ине́й был грамоте обучен и легко всё прочитал. Однако ответ держать не торопился. Немая глядела на него очами, полными надежды и слёз, да ждала, что ведьмак скажет обратное, мол, не обернулся её Войко зверьём и ночью у веси был не он. Сойка хотела услышать, что Бел — пустобрёх, наговорщик. Но:

— Я очень устал, — сухо молвил он, — и говорить с тобой не намерен! — Ведьмак плюхнулся на лавку у ведра, у которого только что поливался, поставил меч у стены и по-хозяйски раскинул ноги. Глядя на милое личико немой, у которой по щекам катились крупные слёзы, в голове Ине́я созревал отличный замысел.

Сойка снова чиркнула угольком: «Скажи правду — всё для тебя сделаю.»

— Неужто всё? — ухмыльнулся ведьмак. Немая закивала. — Тогда приберись в избе. Снедь какую приготовь. Я отосплюсь, а там поглядим!

Такого поворота Сойка не ожидала. Она в недоумении округлила очи, недовольно зыркнула ими на уставшего мужчину, а после написала: «Хорошо!»

Чего только не сделаешь ради родного ей человека, даже если по всей веси будут молвить о том, что она провела весь день у пришлого одинокого мужика, аки безсоромная баба.

— Вот и славно! — Иней поднялся, быстро оказался у полатей и, резко взобравшись на них, свесил ноги. — Немая, сними-ка сапоги! — Этот приказ совсем обескуражил Сойку. Она насупилась и глянула на ведьмака таким ненавистным взглядом, от которого Ине́ю стало смешно. — Ты ж на всё готова ради брата, верно? Али, это не так?

Сойка глубоко вздохнула, медленно подошла к пришлому и, ухватившись за кожаный сапог, стянула его с одной мужицкой ноги, а затем и с другой. Грязные, мокрые портянки Ине́й размотал сам и, бросив их к Сойкиным ногам, улёгся спать. Он так вымотался за эту ночь в борьбе и погоне за огромным волколаком, что, как только его ясная головушка коснулась твёрдого соломенного тюка, тут же провалился в сон и громко захрапел.

В избе покойной Осины Сойка знала каждый закуток, но теперь тут всё было по-другому: не знакомо, угрюмо и совсем неуютно. Ведьмаку явно было не до порядков и чистоты, когда волколаки с каждой ночью подбирались ближе к доверенной ему веси. Девка огляделась, положила свою калиту с берестой на дубовый стол, подхватила коромысло и, повесив на него два тяжёлых деревянных ведра, в одном из которых полоскался Ине́й, потащилась к колодцу.

Прежде чем миновать редкий тын, Сойка выглянула из-за воротины, осмотрелась. Солнце уже хорошо пригревало, хоть ещё и не достигло зенита. К счастью, вокруг никого не оказалось. Все, от мала до велика, сейчас находились в полях: сеяли, пахали и орошали землю-матушку из ближайших болот. Иначе нельзя. Не подготовишься к приходу Мораны — не переживешь зиму.

С появлением волколаков в Полозовом Гае скотина мало у кого осталась. Вот раньше козы с коровами были на каждом подворье. Зорянку Писарчуковых одну из первых сожрали, а после и Жилку Ковалей. Теперь в веси коров да коз по пальцам было сосчитать, поэтому люди надеялись на добрый урожай зерна, ведь без хлеба не ждать и сытости.

Назад немая воротилась, еле волоча ноги, — ноша была слишком тяжела для хрупкой, что тростиночка, девки. Она налила часть студёной водицы в корыто, растворила в ней настойку мыльного корня, собрала разбросанную окровавленную одёжу, вонючие мужицкие портянки и принялась за стирку. Пока всё выстирала, к колодцу бегала так часто, что, кажись, всю воду из него вычерпала.

Дальше дело подошло к уборке избы. Она наспех подмела полы в горнице, сенях, на крыльце. Под потолком и в закутках погоняла пауков, смахнув тонкие паучьи кружева везде, где находила. А после, умирая от усталости, она собралась накрыть ведьмаку такой стол, от которого тот обожрётся вдоволь да подобреет, ведь не зря говорят: сыт — весел, а голоден — нос повесил. Однако ж, окромя ячменя, связки прошлогодних сушёных грибов и шиповника, Сойка в жилище воя ничего не нашла. Правда, под потолком висела парочка мёртвых летучих мышей да гады разного рода, но то было не для человечьего живота.

«И это всё, чем пришлый сытиться?» — удивилась немая, ведь мужику кусок мяса нужен для поддержания силы и выносливости.

Сойка ринулась к своей избе. В леднике, в простокваше, оставался небольшой кусок мяса кабана, который она хранила для брата, и немного смальца. Но им с Войко и пшеничной полбы, сваренной на воде, хватит, нынче бы угодить ведьмаку. Только б помог вернуть самого родного и дорогого ей человека.

***

Ине́й пробудился от дразнящего аромата, который аппетитно щекотал ноздри, вызывая в животе громкое урчание. Он был голоден до такой степени, что, казалось, мог бы одолеть целого лося или косулю. Ведьмак не отличался привередливостью в еде. Его с детства приучили обходиться простым хлебом и водой, выдерживая долгие периоды скудного пропитания. За непослушание и строптивость в казематах городской крепости Ине́ю приходилось долго томиться, испытывая на прочность свою силу и волю. Особенно тягостными оказались две седьмицы заключение за то, что он поднял мертвяка, над которым до этого трудились послушники крепости: упокоить, воскресить, изгнать дух из тела, опосля ещё раз упокоить. Поднятый Ине́ем навий тогда прямиком направился на скотный двор и задрал двух коз, которые кормили обитателей Цитадели.

Хотя с той поры миновали лета мужчина до сих пор помнил, как в открытое узенькое оконце его темницы доносился запах из поварни, заставляя слюни течь рекой. И теперь похожий аромат наваристых щей витал в его горнице. Он быстро спрыгнул с полатей и, увидев уставшее лицо немой, выдал:

— Справилась значит.

Сойка закивала и указала рукой на стол, где в горшке дымилась наваристая похлёбка из квашеной капусты, а в миске пахла ячменная глазуха с грибами. Такого княжеского пира ведьмак давно не видывал. Постаралась деваха на славу, а сама-то вон и вовсе выдохлась, но за всё есть своя определённая цена. Правда, немая ещё не знала, что за стряпню, прачечную и уборку не расплатиться с пришлым ведьмаком. Для его-то услуг этого будет недостаточно. Тут у Ине́я насчёт сестры волколака были совсем другие задумки. Ей всё ж придётся стать приманкой для навьего зверя, ведь родная кровь родную-то призывает да привязывает и тянет, тянет так, что нет мочи остановиться. А там, глядишь, через пленника и на целую стаю можно будет выйти. Доколе эти твари будут людей да скот жрать? Натерпелся от них Полозовый Гай и ближайшие к нему хутора с деревнями. Так что можно и пожертвовать одной немой дурёхой ради спасения целой округи.

Строго зыркнул Ине́й на Писарчукову, в очах которой застыла радужная надежда и уселся за стол. Сойка быстро-быстро засуетилась вокруг колдуна: щей в плошку налила; горячие ржаные лепешки на куски порвала; крынку с квасом поближе подвинула, опосля как-то придурковато улыбнулась (так Ине́ю показалось) и уселась напротив него.

— Поди тоже оголодала? — вымолвил ведьмак. Немая в ответ мотнула головой, мол, нет и неуклюже отмахнулась. — Откель-то столько угощенья? Целый пир.

Девушка снова растянула пухлые уста в кривой, глупой усмешке и нацарапала на чистой бересте: «Из дому вестимо. Кабанину для братца берегла. Ты кушай.»

— Ясно! — коротко бросил Ине́й и принялся есть. Уплетал ведьмак за милую душу так, будто целый травник во рту и маковой росинки не было. Сойка исподлобья наблюдала и думала: ежели мужчина так быстро смёл еду, значит остался доволен её стряпнёй, значит угодила, значит он не откажет вернуть ей Войко целого и невредимого.

«Так ты поможешь?» — Сойка, не дождавшись, пока колдун осушит крынку с квасом, сунула ему бересту под нос. Тот вытер рот рукавом, с грохотом опустил крынку на стол и внимательно посмотрел на неё своими холодными очами. Сойке показалось, будто она замерзает заживо. Ледяной озноб пробежал по спине и, добравшись до волос, заставил их незримо шевелиться на голове.

Колдун тихо дышал и молчал, и эта тишина была тяжелее любого слова. Она давила, сжимала девичью грудь. Сойка почувствовала, как потеют ладони, как дрожат колени. Она знала, что этот человек обладает неимоверной силой, способной перевернуть целый мир. Сейчас эта сила направлялась на неё, как тот острый клинок, который совсем недавно был приставлен к горлу.

В синих глазах колдуна немая не увидела ни жалости, ни сочувствия, ни сострадания. Там была лишь бездонная, беспроглядная пропасть. Всё ровно, что мертвец перед ней. Казалось, он видел Сойку насквозь, читал мысли, знал все её страхи и слабости. И от этого девке становилось ещё страшнее.

— Помогу! — И от этого короткого слова немая ощутила, как над ней разверзлись невидимые небесные хляби.

Тук. Тук. Сердце пропустило удар. Сойка в этот момент ощутила небольшое облегчение, а после услышала продолжение речи:

— Но не просто так. Тебе придётся пойти со мной на сговор, немая, — молвил Ине́й, по-хозяйски закинув ногу на ногу никого не стесняясь. — Ты тут давеча говорила, что на всё готова ради своего братца. Не передумала ещё?

Сойка насупилась и возмущённо мотнула головой. Что ещё, окромя стряпни, потребует от неё этот страшный человек? Не страшный внешне, скорее наоборот. Ведьмак был хорош собой: статен и широкоплеч, но его острый взгляд заставлял тело коченеть на месте, а темнющая, как навья бездна душа, будто лесные болота-топи, затягивала всё глубже и глубже.

— Тогда раскрой уши и слушай внимательно: наш сговор мы скрепим кровью, и обратного пути для тебя уже не будет! — Колючие слова воя Сойка проглатывала с трудом. Всё в веси ведали: сделка с ведьмаком из городской крепости не сулит ничего хорошего, но у неё оставалась надежда увидеть Войко живым и невредимым. Ради этого девушка была готова на всё: стать служкой, стряпухой, даже, если потребуется, безсоромной женщиной, не страшась злой молвы. И душу бы отдала, если бы только ведьмак назначил такую плату. А ещё у неё остался золотой, дорогой янтарный перстень покойной матушки — за него можно было выручить немало.

Ведьмак усмехнулся, глядя на ещё совсем молодую, глупую, наивную дурёху. Дрожит девка перед ним как осиновый лист на ветру и думает ему её богатства нужны: злато да серебро… её невинность.

— Не златники и сребреники мне нужны, немая. И не честь твоя девичья с душой. Мне нужна твоя верность. Безоговорочная.

Сойка сглотнула, ощущая, как во рту пересохло. Верность... это слово вроде бы по-простецки звучало, но что на самом деле скрывалось за этой простотой? Верность колдуну, чьи деяния зачастую окутаны мраком и жестокостью? А ежели он попросит кого-то убить или кому-то навредить? На такое Сойка точно не пойдёт. Но Войко... мысль о нём, живом и счастливом, перевешивала все её сомнения.

— Так да или нет? — сухо бросил Ине́й. — Ежели тебя терзают сомненья, то пшла вон отсель! И чтобы духу твоего я больше не видел! — гаркнул ведьмак, отчего Сойка на месте подпрыгнула вместе со стучащим где-то в горле сердцем. — Войко твой обратился. Волколаком стал, — молвил он, но уже чуть тише. — Навья тварь он теперь. Паскуда клятая!

Очи немой тут же стали мокрыми, хлынул из них очередной дождь. А пока Сойка размазывала по лицу горькие слёзы, Ине́й продолжал: — Только я могу вернуть его. Только я могу снять с него лунный призыв.

Колдун врал. Никого щадить и уж тем более снимать с оборотня лунный призыв он точно не собирался. Для такого обряда не один ведун нужен, а ещё и сила неимоверная. Волколак ведь всё равно что мертвец, застрявший между мирами, с такого волчьи чары просто так не снимешь — можно не только жизни лишиться, но и самого главного — чародейской силы, которую послушники городской крепости годами в себе копят да усиливают.

Ине́й хотел непременно, любыми правдами и неправдами, выйти на стаю и его мало трогали дурёхины слёзы. У него был приказ крепости — избавить Полозовый Гай и ближайшие хутора от опасного соседства. Народ гиб, оборачивался, сейчас было не до сердобольности чувств.

— Ну?

Сойка утерла рукавом рубахи мокрый нос, дрожащими пальцами уже собиралась нацарапать ответ, как послышалось лошадиное ржание.

— Черныш! — Колдун поднялся. Его вороной конь, стоящий на заднем дворе в коровьем стойле, бил копытом и громко ржал. Он так вёл себя, когда чуял навью нежить. А потом в дверь избы громко постучали.

— Почтенный ведун! Почтенный ведун! — Мальчишечий, ещё не окрепший голос звал. — Анчутки! В поле анчутки взбесились!

Ине́й мигом отворил створку. На пороге его жилища стоял растрёпанный курносый пацан, круглое лицо которого было усыпано веснушками, а волосы отливали златом. Он рукой стёр выступивший пот со лба и с любопытством заглянул внутрь. В этот момент немая отмерла и быстро прижалась к стене, чтобы Злат не увидел её да не растрепал о том по веси.

— Почтенный ведун, помоги! Народ в поле совсем из ума выжил. Половина кто куда разбежалась. Поней и Радон морды друг другу бьют, а Татья с Милкой уж всё космы себе повыдергивали, — запыхавшись лепетал пацан. — Скорее!

Колдун серьёзно глянул на Злата, тот вжал голову в плечи.

— Погоди! — коротко буркнул ведьмак и, поджав губы, вернулся в горницу. Он быстро подхватил глиняный котелок с заговорённой солью и вернулся к Злату. — Держи! Беги скорее, как добежишь до лугов и полей, так и разбрасывай соль в разные стороны. Я за тобой следом, — мальчишка быстро закивал и ринулся обратно.

Сойка в ужасе глядела на то, как колдун резво, почти мгновенно собирал и навешивал на себя клинки, ножи, кортики. Опосля перевёл взгляд на немую, подхватил меч и выдал:

— Если готова на сговор то, когда вернусь, будь здесь! Ежели нет, беги от меня, чтоб только пятки сверкали!

Эти слова так и застряли у Сойки в голове, а когда она, наконец, опомнилась, то была совсем одна посреди горницы, а над её головой колыхалась высушенная болотная живность.

ГЛАВА 3. Волчье логово

Его рвало на части. Ненависть и тоска сплетались в тугой узел, а боль утраты превращалась в неукротимую скорбь. Он хотел выть от сердечной муки, от потери, от осознания собственного бессилия. И он выл — громко, протяжно, отдаваясь эхом в пустоте леса. Неужели любовь была настолько всепоглощающей, что после гибели своей пары он потерял всякое представление о себе? В последнее время его чувства обострились до предела: слух стал острым, как лезвие, обоняние — пронзительным, а впечатления захлёстывали, лишая контроля. В нём бушевал зверь.

Ирга часто говорила ему, что он — её истинный супружник, друг, полюбовник. Она учуяла мужчину ещё тогда в лесу, в самом начале травника, а Войко посчитал себя её трапезой, а оказалось, вон как вышло. Волчица укусила его и, она же излечила: слизывала жёстким, шершавым языком его кровь до тех пор покуда рана на теле не стала затягиваться.

Её ядовитая слюна быстро проникала в крепкое мужицкое тело и разливалась по жилам настоящим кипячённым варевом. В тот миг Войко думал, что его душа отправляется за грань Яви к пращурам, но он ошибся. Он стал тем, о ком шептались у ночных костров и кого боялись больше всего на свете. Он стал волколаком.

Исцеление длилось две седмицы и сопровождалось нестерпимой болью. Войко казалось, что все его косточки по одной сами собой выворачиваются. Он мучительно стонал. Плоть гнила, разум мутился, перед очами было белое полотно. От него разило так, будто он заживо разлагался. Труп-трупом.

Волчица, каждый день прикладывала какие-то заживляющие травы и, древодел, наконец-то, пошёл на поправку. Когда болезненные метания прошли, мужчина начал привыкать к своей новой ипостаси — к своему зверю. Потихоньку осваивался в стае, где пришлось своевольному древоделу подчиниться воле вожака.

Кремынь был на три-четыре вёсны постарше Войко. Крупный, сильный и, как молвили в стае: очень отчаянный, яростный и злой. Вожак до скрежета зубов ненавидел людей и любил рвать их на куски, пожирая тёплую плоть. Люди — вкусная пища, не то что кабаны да лоси. А ещё слух между волками ходил: мол, задумал их вожак неладное против городской крепости, но то пока что оставалось лишь пустой молвой.

Однако сейчас Войко жаждал забвения, полного исчезновения, превращения в холодный труп. Его раны были глубоки и ныли от острого меча ведьмака, но на них волколак не заострял внимания. Мужчину терзала скорбь и досада на себя.

Как он сможет предстать перед вожаком, когда его пара пала в бою, а он не смог её уберечь — сил не хватило? Вестимо Войко пытался, но колдун своим чародейством, мгновенно вышиб из него весь дух. Всего-то несколько брошенных заклинательных слов превратили новообращённого зверя в хрупкого человечишку. Покуда приходил в себя, ведьмак расправился с Иргой.

Как же теперь он встретится взглядом с единоутробным братом, чтобы возвестить о гибели сестры? О том, что она сгинула, унеся с собой и их с Войко общий плод, о котором они давеча узнали? Ребёнок — не рождённое чадо тоже пало от рук того, кто, видать, позабыл, что такое пощада. Как же больно. Как же горько. Как же хочется отомстить. Разорвать белобрысое чудовище из городской крепости на части. Не быстро. Чтобы страдал, чтобы… чтобы сдыхал паскуда в нестерпимых муках.

Образ своей сестры почти стерся из памяти Войко. Лишь мимолётные видения во сне о немой девчонке с густой косой иногда пронзали его сознание. Кто она была и какова цель её призрачных явлений, оставалось для волколака загадкой. Да и не до неё теперь было, когда злоба и жажда отмщения клокотали внутри.

С яростью он сломал палку, которую до этого нервно теребил в руках, словно та могла хоть на немного облегчить его скорбь. Подняв взгляд, древодел увидел, как между стройными стволами вековых сосен и густым, колючим кустарником мелькнула рыжая тень. Кремынь. Зверь нёсся, аки ураганный ветер, оставляя глубокие борозды на валежнике и коре. Он чувствовал: сестры больше нет.

Войко выпрямился во весь рост, приготовившись взглянуть в злобную морду и в этот момент перед ним идолом замер огромный рыжий волк. Его пламенная шерсть встала дыбом и отливала в сумрачном свете, а зелёные глаза, пронзительные и дикие, смотрели прямо в лицо. Из пасти вырывалось низкое, утробное рычание, проникающее до самых костей. Однако древодел взял свою волю в крепкий кулак, упёрся взглядом в разъярённого зверя и вымолвил:

— Мне так же тошно, как и тебе, Кремынь!

За спиной древодела, на опушке дремучего, таинственного леса, раскинулся волчий лагерь: грубо сколоченные шалаши, сплетенные из веток и шкур; землянки, врытые в землю, служили хищникам кровом. Среди этих построек находился и шалаш Войко, где он был недолго счастлив с погибшей Иргой. Там в полумраке, виднелись тени других волков, их звериные очи, отражающие свет костров, мерцали в темноте, как россыпь звезд. То хищно сверкал волчий мир, где каждый день — это борьба за выживание, где правили сила и хитрость — главные законы.

Древодел не отводил взгляда от вожака, чувствуя его тяжелое дыхание. Тяжело дышал и Войко. Теперь он чувствовал не только свою боль и скорбь, но и вожака. Им обоим было плохо. Оба понимали и ощущали неожиданную, горькую потерю.

Войко чувствовал, как его собственное сердце бьётся в унисон с ритмом этого дикого места. Он не хотел войны. Но сейчас, перед ликом этого могучего волка, слова казались мелкими и незначительными. Только искренний взгляд, только молчаливое противостояние могло решить, будет между ними кровавая смертельная схватка или нет.

Волк медленно моргнул, и в этом движении Войко не увидел угрозу. Внезапно перед древоделом возник золотистый, мерцающий морок, окутывающий зверя. Хищная морда начала преображаться. Она вытягивалась, приобретая черты человеческого лица. Острые когти, будто бы растворились, уступая место длинным, сильным пальцам, а мощные лапы превратились в жилистые мужские руки. Когда золотистое сияние рассеялось, перед Войко предстал высокий, совершенно нагой рыжий мужчина с яркими зелёными глазами и густой, пышной бородой. На его плече красовалась выбитая руна Сварога. Он молчал, не отводя от древодела взгляда, полного отчаяния и ярости.

— Ты не смог её спасти… — наконец, выдал Кремынь. — Она ведь так тебя любила, — с горечью продолжил вожак.

— И… я любил, — искренне прошептал Войко. — Теперь приму любое твоё наказание: хочешь — убей, я жить с тяжким грузом не смогу. А прогонишь — пойму! — ответил древодел, с сожаление глядя на вожака.

Как же они с Иргой были похожи. Близнецы. Единоутробные с золотыми волосами и очами цвета малахит-камень. Стройные и статные. В облике зверя их было не различить, разве что Кремынь превосходил погибшую Иргу ростом и силой. Снова Войко захотелось выть — не поможет. А теперь, когда его пара погибла от крепкой руки колдуна, Войко понял, что такое истинная привязка у зверя.

— Одно у нас с тобой горе на двоих, приймак! Ты не только свою пару потерял, а ещё и чада лишился. Что делать думаешь? — Кремынь сверкнул хитрым огоньком.

— Мстить! — грозно прорычал Войко.

— Месть — это хорошо, но она бывает разной: скоротечной, не приносящей облегчения, или хорошо продуманной. Только последняя способна успокоить душу. Какую выберешь ты?

— Я хочу разорвать на куски ведьмака из Полозового Гая прямо сейчас! Моё сердце обливается кровью, — выпалил древодел, как будто исповедуясь.

— Присядь! — буркнул Кремынь, поравнявшись с Войко. Мужчины были одного роста и одинакового склада. Вожак по-свойски положил крепкую ладонь на плечо приймака, и тот, поддавшись напору, опустился на молодую траву.

Кремынь уселся рядом. Снова его очи блеснули зеленью, вглядываясь в чащобу. — Ты ещё не готов, Войко, встретиться лицом к лицу с таким ворогом, как ведьмак из городской крепости. Их в Цитадели с малку хорошо обучают, а этот ещё и сильным чародейством славится. Я только почуял, как связь с Иргой оборвалась, так из Ужграда и рванул. А там хорошо все знают про воя Ине́я. Наши соседи говорят, что он беспощаден к навьим тварям и нежити.

— Тогда, как же быть? — нахмурился Войко.

— Такого, как ведьмак из веси, голыми руками не взять. Тут смекалка нужна и хитрость, — вымолвил Кремынь и, оторвав зелёный колосок от осоки, сунул его себе в рот. — Слышал, у тебя в Полозовом Гае сестрица осталась.

— Сестрица?! — Войко замер, аки каменный идол, обдаваемый потоками прохладного лесного воздуха. Древодел не помнил никакой сестры, лишь смутный образ юной девы с толстой косой, что изредка мелькал в его снах.

— Да, приймак! — усмехнулся Кремынь. — У тебя, как и у меня, была сестра. Беда лишь в том, что новообращенные теряют память о родных. Но ты учуешь её запах среди тысяч других. Её ты не перепутаешь ни с кем. Родная кровь позовёт тебя так, что разум помутится.

— Отчего же?

— Оттого, что ты зверь — волколак, а она — жалкий человечишка, добыча! Ты обращаешься лишь в полнолуние, но отведав родной крови, обретёшь такую силу, что любого ведьмака на лопатки уложишь. Отведаешь сестринской плоти — и, как истинный волколак, сможешь оборачиваться, когда вздумается. Обращённые становятся по-настоящему сильными лишь так. Возможно, даже меня, рождённого самой волчицей, сможешь одолеть.

— Значит, чтобы сразиться с колдуном, мне достаточно убить сестру?

— Именно! Она у тебя единственная. Мне же повезло больше: кроме Ирги, есть еще младшие — Ласка и Гор. — Кремынь хлопнул Войко по плечу. — Айда в лагерь, приймак! Утро вечера мудренее. Там, глядишь, и придумаем, как колдуна из веси выманить да свою расправу учинить.

Мужчины поднялись, крепко пожали друг другу руки и, под взглядами множества светящихся в темноте глаз, двинулись к ярким кострам.

— Ты сначала к Ласке загляни, — напутствовал Кремынь. — Она целитель от самого бога Сварога. Быстро твои раны залечит. А мне отдых нужен. Поди, Мранка меня заждалась, поистасковалась. Не только тебе нужно это горе пережить, но и мне!

***

Ласка всегда думала: «Да чтоб её, эту любовь!» Девичий ум твердил: «Себя надобно любить больше, чем мужика-самца». Но юная волчица, едва взглянув на пришлого из Полозового Гая, тут же потеряла голову. Вот и говори потом, что бабий разум — расчётлив. Нет. Верно мужики меж собой говорят: мол, голова у бабы напрочь отказывается работать, когда сердце вперед мыслей скачет.

Любовь к Войко оказалась безграничной. Пусть он был истинной парой Ирги, пусть только привыкал к волколачьей стае — сердцу ведь не прикажешь. Ласка ужасно боялась выдать свои чувства. Она старалась не смотреть в сторону своего приймака и держаться подальше от старшей сестры, моля Сварога, чтобы Ирга не увидела в ней соперницу. Зная её неукротимый и своевольный нрав, Ласка понимала: ей придётся тосковать по Войко в одиночестве, иначе не миновать беды. Кремынь, скорее всего, не стал бы разбираться в сердечных делах сестер, а просто разорвал бы пришлого на части, и дело с концом. Но теперь Ирги не стало.

…Казалось, она скорбела о потере сестры, но это было неточно. Гор, самый младший в их семье, двенадцатилетний отрок, горевал куда сильнее.

Сердце Ласки замирало от одной лишь мысли, что теперь между ней и Войко нет никаких преград. Но как долго можно скрывать пламя, пожирающее изнутри? Каждый украдкой брошенный взгляд, каждый случайный вздох при пересечении их путей становились для неё мучительным испытанием. Она видела, как Ирга, не подозревая о её тайне, беззаботно смеялась рядом с ним, как её глаза горели похотливым огнём при виде того, кого Ласка любила всем своим существом. И эта искренняя, неподдельная радость сестры лишь усиливала её собственную боль, заставляя ещё глубже прятать страдания. Ласка знала, что должна быть сильной, что её чувства — это её личная, тяжёлая ноша, которую она должна нести в одиночестве, не омрачая счастья близкого человека. Но теперь путь к сердцу Войко неожиданно открылся.

В полумраке землянки, освещаемой лишь тусклым светом лучины, витал едкий запах дыма и копоти. Под низким потолком колыхались засохшие пучки трав — волчьей ягоды, зверобоя, багульника, наполняя воздух терпким ароматом. На грубо сколоченном столе, рядом с льняным мешочком, из которого сыпался порошок сфагнума, стояли глиняные крынки с мазями и настоями.

Войко сидел на лавке, его спина была обнажена. Ласка, склонившись над ним, с нежностью замазывала глубокие раны, оставленные заговорённым мечом воя. Она любовалась широкой мужицкой фигурой, ощущая под пальцами каждую мышцу. Войко молчал, его дыхание было тяжёлым, а взгляд отрешённый и устремлённый куда-то вдаль, к хрупкой деревянной двери. Тем временем его свояченица, перебравшись к плечам, ласково гладила кожу, чувствуя под пальцами каждую жилку, каждый бугорок. Как же ей нравилась это смуглое тело, эти чёрные, как смоль, волосы и карие глаза...

— Колдун из веси, видать, очень силён. Да и меч у него заговорён против волколаков, — хрипло вымолвила Ласка, почти шёпотом. — Твои раны глубоки, приймак и кровоточат. Но мои снадобья и травы к рассвету всё заживят.

— А есть ли у тебя что-нибудь от раны душевной? — совершенно опустошённо отозвался Войко. — Как мне теперь жить, когда Ирги больше нет? Как топтать землю с думами о том, что не смог одолеть колдуна в нашей схватке?

— Не вини себя, люб… — Едва не вырвалось у Ласки слово «любимый», но она вовремя спохватилась. — Любой новообращённый не смог бы противостоять таким могущественным ведьмакам, как Ине́й. Они охоте на оборотней долгие лета обучаются. Даже Кремынь — истинный волк и тот на рожон никогда не полезет.

— Скоро, запомни мои слова, Ласка, — прорычал Войко, его тело задеревенело. — Очень скоро я отомщу ему за гибель твоей сестры и моей возлюбленной. За наших не рождённых детей. — Он резко выпрямился, подхватил, лежащую рядом окровавленную косоворотку, и стремительно покинул землянку Ласки, не подозревая, что его свояченица испытывает к нему совсем не родственные чувства.

В этот момент она поняла, что даже если её любовь никогда не будут взаимной, даже если она будет страдать в одиночестве, она никогда не перестанет любить Войко. Эта невозможная страсть уже стала частью её самой, невидимым шрамом на душе, который молодая волчица будет носить вечно, как напоминание о том, что даже в самых тёмных уголках сердца может расцвести самое прекрасное и самое болезненное чувство.

***

Тихие всхлипывания не могли проскочить мимо острого волколачьего слуха. Войко остановился и обернулся. Неподалёку от скромной землянки целительницы, в полумраке ночи, он различил тёмный, дрожащий образ. Несколько быстрых шагов, и Войко уже стоял рядом со свояком. Гор, чьи щёки были исхлёстаны горькими слезами, смотрел сквозь темноту, и в его жёлтых волчьих глазах отражался отблеск несчастья. Сердце древодела сжалось ещё сильнее. Он положил руку на плечо своего сородича, волчьего переярка, и опустился рядом, разделяя его скорбь.

— Меня винишь? — Гор в ответ хмыкнул. — И я… себя простить уже никогда не смогу.

— Я разорву Ине́я на куски и зарою в разных местах треклятые ведьмовские останки, — шмыгнув носом, ответил переярок. — Однажды уже один такой убил матушку с отцом. Доколе мы этих душегубов из городской крепости терпеть-то будем? Они ведь пощады вовсе не знают. Им всё одно взрослый или чадо малое, всех под меч! — Гор провёл рукавом темной косоворотки по носу, затем запустил руки в густую рыжую копну волос на затылке. Зелёные глаза и рыжие волосы — отличительная черта всего рода Кремыня. У Гора и Ласки, помимо этого, лицо было усыпано веснушками, будто они долго лежали под ситом на солнце.

Войко застыл в молчании, терзаемый стыдом перед Гором. Сердце его сжималось от досады: он не мог, подобно истинным детям волчицы, менять облик тогда, когда вздумается. Лишь лунный свет, властный и неумолимый, призывал его, новообращённого зверя, наделяя силой лишь в полнолуние. Он ещё не обрёл той мощи, что присуща настоящему волколаку, а для этого, как наставлял его Кремынь, необходимо испить родной крови. Но как теперь ему выманить девку за частокол, когда в Полозовом Гае стоит такой обережник, что на версту к своей веси волколаков не подпустит?

Были ли в поселении тайные тропы — Войко не мог вспомнить. Треклятая память играла с ним в злую шутку, оставляя лишь отблески: дева с толстой косой, листы бересты с какими-то каракулями и всё. Теперь он помнил только поцелуй Ирги, манящий зов луны и волколачье племя, что стало его новой семьей.

ГЛАВА 4. Обряд у капища Рода

Под покровом ночи, когда ясные звёзды зажглись на тёмном неба, а тоненький серп молодого месяца тускло мерцал, Ине́й наконец-то ступил на порог своего дома. Новолунье — это время, которое приносило ведьмаку некоторое облегчение в его вечной борьбе с волколаками. Ведь в этот короткий промежуток между полнолуниями новообращённые оборотни ещё не были полностью во власти звериной натуры и оставались обычными людьми. Они не представляли угрозы и прятались в волколачьих логовах за спинами истинных волков. И покуда Ине́й отгонял от веси мелких, но назойливых анчуток да обновлял обережными рунами частокол, ночь уже клонилась к полуночи.

Колдун, глубоко вдохнув свежий, хвойный воздух, доносившийся из леса, переступил порог избы. Там, в полумраке, его до сих пор дожидалась немая. И ожидание это оказалось столь необычным, что колдун невольно замер от удивления. Очи немой были закачены так высоко, что лишь мертвенно-белые белки сверкали в полутьме, освещаясь догоравшей лучиной. Девичьи руки, будто одержимые неведомой волей, беспорядочно метались по грубому куску бересты. Тонкие пальцы скребли по ней угольком в лихорадочном порыве, оставляя неровные, чёткие следы. Ведьмак, вглядываясь в эту жуткую картину, не мог понять: то ли немая погрузилась в глубочайший сон, то ли в неё вселилась сама навь.

Ине́й осторожно ступал дальше, стараясь не нарушить это дивное таинство. На какой-то миг ему показалось, что воздух в горнице стал густым и тягучим, и тревожным. Ведьмак прищурился, пытаясь разглядеть, что же так усердно выводит немая на бересте. То были не литеры, не руны, а скорее вихри линий, сплетающиеся в узоры и напоминающие то ли корни древних деревьев, то ли извивы змей. Каждый штрих уголька противно скрипел. Ине́й тихонечко приблизился — ни одна половица под его шагами не скрипну. Сойка, не отвлекаясь, продолжала рисовать. Её тело дрожало, а дыхание становилось прерывистым. Колдун протянул было руку, и остановившись у её плеча, одёрнулся. В мерцающем свете лучины, он увидел, как на бересте, среди множества незамысловатых линий, начали проступать очертания.

Перед глазами ведьмака отчетливо предстала жилистая мужская рука, из запястья которой сочилась кровь. В сжатой ладони покоился кинжал с резной рукоятью, украшенной обережными рунами. Это был его клинок, его рука. А рядом, на коленях, склонилась женская фигура с ниспадающими волосами. Её облик был настолько похож на Сойку, что Ине́й не мог ошибиться. Она прикрывала лицо ладонями, и казалось, что из-под них прорываются резкие, беззвучные рыдания.

— Хм… Кхе-хе! — нарочно прокашлялся Ине́й.

Сойка замерла, а после резко дернувшись выронила из рук бересту с угольком, очнулась. Ведьмак нагнулся чтобы поднять лист, немая бросилась к угольку и аккурат у самого пола они крепко встретились лбами. Сойка от внезапной боли взвыла, отпрянула назад и сильно приложилась задом к половицам. Колдун на неё грозно глянул и даже не потер ушибленное место, как будто ничего и не произошло. Он поднял лист, Сойка сжала в руке уголёк, опосля ощутила, как крепкая рука схватила её за ворот сорочки и, аки малого котёнка, подняла за шкирку, усадив обратно на лавку.

— Интересные мысли, — изрёк Иней, потрясая бересту. Сойка протянула руку и указала на рисунок, мол, дай-ка гляну. Ведьмак нахмурился, затем продолжил: — Однако! Ты и сама не ведаешь, что рисуешь, будучи в таком странном состоянии.

Он вернул бересту обратно немой, подновил фитиль лучины и плюхнулся на лавку рядом с изумлённой девкой. Та смотрела на свои творения, не веря очам. Казалось, неведомая сила через эти образы на бересте предостерегала её от сговора с ведьмаком.

Колдун напротив не мог отвести взгляда от немой, чей дар оказался столь диковинным. Такого он ещё нигде и никогда не встречал, хоть и к своим двадцати семи летам успел побывать во многим местах. В его ледяных очах вдруг зажегся расчётливый огонёк: ведь этот дар можно обратить на благо в борьбе с волколаками и нежитью. Оставалось лишь направить мысли Сойки по верному следу, и тогда, быть может, на грубой бересте проступит долгожданный путь.

Густые, тёмные ресницы дрогнули, и в янтарных, бездонных глазах немой заблестели слёзы. Алые уста задрожали, а аккуратный нос то и дело шмыгал. Сойка, утерев лицо рукавом сорочки, взглянула на Ине́я с такой мольбой, что сердце любого бы сжалось. Но не у ведьмака — его сердце ледяная глыба, а в очах — холодный хрусталь. Вновь она не увидела в них ни сострадания, ни жалости, лишь непоколебимую уверенность в собственной силе и правоте. Она знала: её мольбы, её страх, её отчаяние были бессильны перед тем, кого обучали следовать своему долгу вопреки и наперекор всему.

— Ну, так как, про сговор ещё не передумала? — ехидно изрёк ведьмак, кивнув на бересту. Сойка быстро скрутила лист и, сжав его в руке, мотнула головой. — Тогда приступим! — Ине́й зловеще усмехнулся и резко вынул из-за пояса небольшой кинжал с костяной рукоятью, а на ней руны-обереги. Сойко похолодела, признав орудие. — Пойдём со мной!

Немая, смирившись со своей горькой участью, не посмела противиться судьбе, которая играя, плела свои нити, невзирая на Сойкин страх. Видать сами небесные пряхи: Доля и Недоля, так запутали узор её жизни, что распутать его теперь стало невозможно. Поэтому оставалось Писарчуковой лишь следовать по пятам за пришлым ведьмаком, чьи уверенные шаги вели к капищу Великого Бога Рода — вездесущего, всемогущего, прародителя всего сущего на Мидгард-земле[1].

Тонкий серп луны высоко скользил по тёмному полотну ночного неба. Звёзды, яркие и близкие рассыпались по нему, маня протянуть руку и поймать одну из них. Полозовый Гай погрузился в сон, окутанный тишиной. На башне частокола дозорные время от времени осматривали окрестности. Жор и Маковей — закадычные друзья с детства, всегда были вместе. Если бы не знать, что они из разных семей, то можно было принять их за родных братьев. Оба крепко сбитые, выше среднего, с русыми бородами и длинными патлами, которые они просто собирали в хвост на затылке. А ещё эти двое заглядывались на дочек старосты Бурана — Мильку и Врону. Ну и девки, очей не оторвать!

— Как закончится эта напасть с волколаками, пойду свататься к старосте Бурану, — прогудел Маковей. — Сил нет как хочу быть с Вроной.

— А я с Милькой, — горестно пробубнил Жор. — Дык, что-то пришлый ведьмак из городской крепости не торопиться. Волколаки всё ближе к веси подходят и нет с ними никакого сладу. Слаб видать колдун, силушкой малой владеет. А иначе ужо давно всех оборотней перерубил бы на мелкие кусочки.

— Замолкни, Жор! — осторожно прошипел Маковей. — Ещё услышит, — продолжил с опаской.

— Не услышит. Спит поди себе в избе покойной обережницы Осины и в ус не дует.

— Дык, нет у Ине́й-то усов, — усмехнулся Маковей, — не отрастил ещё. Видать нравится ему ходить с гладким ликом аки девица на выданье. Так и пущай ходит!

— Гы-гы, — расхохотался Жор. — И впрямь аки девица! — Тут его и Маковей подхватил. Ржали дозорные громко. Нарушали тишину округи, опосля спохватились и вновь притихли. Не доведи Бог Род ещё услышит вой из городской крепости их недобрые речи да проклянёт весь род до седьмого колена.

Немая с мольбой глянула на Ине́я, будто бы прося пощадить этих двоих бестолочей за их неосторожные слова. Ведьмак, нахмурившись, приложил палец к губам, шикнул и махнул рукой вперёд. И они вновь, невидимые для дозорных, направились к капищу Бога Рода. Ине́й стремился избежать огласки о своём тайном соглашении с сестрой новообращенного волколака, а Сойка не желала прослыть распутной девкой чужака-ведьмака. Если бы народ узнал об этом союзе, то вряд ли бы поверил в их добрые намерения: ведь колдун — мужчина, а немая никогда не раскроет тайны телесной близости. Никто порченую замуж не захочет брать, да и ещё сестру проклятой нежити.

Под покровом ночи, вдоль частокола, девка и ведьмак быстро продвигались вперёд. Достигнув потайного выхода, они проскользнули между двумя столбами и оказались за пределами поселения. Сойка знала о существовании этого тайного лаза, но всегда думала, что обережница Осина наказала старосте крепко-накрепко заколотить его так, чтоб ни одна живая душа аль неживая не проникла в поселение. Такого же мнения придерживался и весь Полозовый Гай. Данный путь являлся кратчайшим к капищу и к могильнику веси, где усопшие отправлялись в загробный мир на погребальных кострах.

Древние камни, выложенные по кругу, хранили в себе незримую святость этого места. Сойка, с глубоким почтением склонившись у входа, воздала хвалу небесам. Ине́й же, не удостоив даже взглядом согнувшуюся пополам перед ним девку, уверенно направился к деревянному чуру Бога Рода. Неподалёку от него лежал Алатырь-камень, предназначенный для подношений и проведения тайных ритуалов, для самых сокровенных треб.

— Будет ужо челом бить, немая! — буркнул ведьмак. — Подь сюды!

Сойка недовольно выпрямилась, глянула на тёмное полотно неба, прижала к себе кожаную калиту со свитками, опосля со священной трепетностью, вошла на капище. Она быстро оказалась у Алатырь-камня, где, аки идол застыл Ине́й, держа в руке тот самый кинжал с костяной рукоятью.

— Готова? — вымолвил сухо ведьмак. Сойка, со щемящим сердцем, кивнула, деваться ей уже было некуда. Она понимала: дай ходу назад, Ине́й ей этого ни за что не простит. И вместо того чтобы сохранить Войко жизнь, он вернёт ей братца по кускам — не иначе. Колдун зловеще усмехнулся: — Тогда приступим к скреплению нашего сговора, — изрёк он, и Сойка вновь похолодела. — Не бойся, много крови не потребуется. Лишь капля, чтобы запечатлеть твою верность мне.

Острие коснулось запястья Ине́я, а вскоре из него заструилась алая кровь, она падала на Алатырь-камень, где засветилась серебром.

— Бог Род мне свидетельствует! — молвил колдун. — На священном Алатырь-камне клятвенно обещаю сохранить жизнь брату Писарчуковой дочери! — на этом и закончились понятные речи ведьмака. Дальше Ине́й, что-то быстро бормотал на непонятном Сойке языке. Очи его были закрыты, а кровь на камне все ещё светилась.

Вскоре кинжал оказался в руках у немой. Она удерживала его дрожащими пальцами. Лезвие орудия было острым и блестело в тусклом свете тонкого месяца. Сойка посмотрела на ведьмака, ища в его очах хоть каплю сочувствия, но увидела лишь холодный расчёт.

— Сделай надрез на ладони, — произнёс он. — И капни кровью на этот камень. Так наш сговор будет заключён. Я обещаю сохранить жизнь Войко, но вернуть его в весь не смогу. Он теперь волколак, а это необратимо! А ты… ты будешь верна только мне и исполнишь всё, что прикажу, невзирая на волю богов!

От этих слов Сойка опешила. Теперь Ине́й казался ей вовсе не человеком — скорее самой навью: бледное лицо, уверенный взгляд и злобная ухмылка. Об обратном пути не могло быть и речи. Немая поняла: присягая колдуну, она должна забыть о доброте своего сердца и впустить в светлую душу тьму. Ей придётся стать служкой, прихвостнем ведьмака. Но Сойка была готова на всё ради своего любимого брата.

Острая боль пронзила ладонь, и алые капли заструились по шершавой поверхности Алатырь-камня. Едва кровь Сойки коснулась крови ведьмака, как ослепительный свет ударил в очи. Немая, привыкая к внезапному сиянию, зажмурилась. Когда же она вновь распахнула веки, то увидела, как в золотом вихре над капищем смешиваются два потока: серебристый и золотистый. Они переливались, словно играя друг с другом, а затем слились в сияющий столб, устремившийся высоко в небо. Вскоре он растаял на тёмном полотне ночи, вдали оставив после себя гаснущие искорки.

— Сговор скреплён, — промолвил ведьмак. — Теперь ты моя, Сойка. И знай: малейшее отклонение от нашего соглашения принесёт неисчислимые беды тебе и Войко. Это моё слово. Твоё чародейство окутано тайной, твои свитки — зеркала грядущего. И в одном из них я увидел: ты станешь приманкой для оборотня. Иного пути к их следу нет.

Немая прикрыла очи. Она не верила своим ушам. Неужто на разрисованной бересте, где Войко в образе волколака гонится за ней и есть правда? Сердце бешено забилось в груди, словно пойманная птица, трепеща где-то под ребрами. Эта мысль обжигала крапивою. Пальцы невольно сжали берестяной свиток, только что вытащенный из калиты. На грубом полотне застыли образы, запечатлев безысходность её судьбы. Войко, зверь, преследует её, неотступно, неумолимо.

«Беги, Сойка, беги, пока луна не затопила всё вокруг своим серебряным ядом», — зашелестели листья старого дуба, будто бы предостерегая от неминуемой беды. Да бежать-то уже было некуда. Немые слёзы покатились по щекам, оставляя солёные дорожки на румяной коже. Правда сковывала, не давая вздохнуть полной грудью.

— Будет тебе, — строго изрёк колдун. — Сделаешь всё как я прикажу, то в твоих слезах не будет надобности. Иди домой. Ляг спать. Как понадобишься, я сам тебя позову!

***

Пробуждение Сойки было резким и нежеланным. Соседский петух, аки скаженный, горлопанил, не щадя чуткий сон окрестных обитателей. Немая, с трудом разлепив веки, медленно поднялась и свесила ноги с лавки. Несколько мгновений она провела в таком положении, погруженная в недавние воспоминания. Тревожный взгляд упал на перевязанную ладонь. Сговор с ведьмаком всё же был правдой, а не мимолетным видением.

Непостижимо, как она могла дать согласие на подобное? Немой предстояло стать приманкой для самого страшного на свете зверя, а Ине́й и не помышлял о возвращении Войко. Лишь обронил, что сохранит жизнь древоделу, когда доберётся до волчьего логова. Правду мужики говорят, что бабы дуры. Видать так думал и колдун, когда обвёл бестолковую девку вокруг пальца.

Сойка крепко, до белых костяшек, сжала кулаки. Поутру морок от страха перед колдуном развеялся, и наконец-то мысли в её взбудораженной голове обрели порядок. Нет, тому, что задумал Ине́й, не бывать! Если он не вернёт ей брата, то и их сговору придёт конец. А там — будь что будет. Но прежде всего, немая хотела привести себя в порядок да утолить голод, ведь со вчерашнего дня она не съела и крошки. Пустой живот немо урчал, вторя подступающей к горлу тошноте. Тут же вспомнилось и то, что все самые лучшие яства она отнесла пришлому колдуну, а себе ничегошеньки, окромя пшеницы и ржаной муки, ничего не оставила.

Сойка хрустела сухой лепёшкой и жадно ела холодную полбу, собираясь с силами. Ей снова нужно было идти к ведьмаку Ине́ю. Он ведь строго-настрого велел ей сидеть тихо и ждать, когда он сам позовёт, но немая ждать не собиралась. Она хотела, чтобы Войко вернулся человеком, и никак иначе! И с первыми лучиками солнца девка вновь отправилась к ведьмаку.

У дома старосты Бурана собралась оживлённая толпа. Писарчукова, протиснувшись вперёд, увидела Маковея и Жора. Они, перебивая друг друга, взахлёб рассказывали о ночном чуде, случившемся на капище Бога Рода.

— Огненный столб поднялся до самых небес! — выдохнул Жор, его рыбьи глаза расширились от изумления, а крепкая рука взметнулась кверху.

— Не иначе, как Всемогущий Род гневается на нас, — подхватил Маковей, дрожащим голосом.

— Надобно непременно поспрошать о том почтенного ведуна, — с испугом добавила пышногрудая Милька, украдкой поглядывая на своего жениха.

— Да не Всемогущий Род над нами потешается! — взвизгнула тётка Всея, прижимая ладони к пухлым щекам. — Это волколаки чудят! Точно, древодел их на Полозовый Гай натравил!

Толстуха снова сваливала всё на Войко. Сойка же замерла, ведь она-то точно знала, о чём идёт речь.

— А ну, цыц! — прошипел староста Буран. — Раскудахтались! Я у ведьмака всё разузнаю. Пока ничего страшного не произошло. Да и колдун теперь наш обережник, не даст злу в доверенной ему веси бесчинствовать! Всем разойтись. Как поговорю с пришлым, всё вам слово в слово передам!

Сойка не на шутку взволновалась. А что, ежели стражи догадаются, кто был на капище, и укажут на неё? Тогда ей точно не избежать сурового возмездия — изгонять из веси и дело с концом. Не в силах более находиться у избы старосты, немая протиснулась сквозь толпу, оглядываясь, и засеменила к избе покойной обережницы Осины, чтобы поведать ведьмаку услышанное и ещё раз обсудить их тайный сговор.

[1] Мидгард-земля — древнее название планеты Земля в славянской мифологии.