Волчара из будущего. Первая кровь

Глава 1

Папка не закрывалась.

Волков впихнул её в ящик — картон разбух от бесконечного перелистывания, замок не защёлкивался. Вытащил обратно. Положил на стол. Провёл ладонью по обложке, на которой шариковой ручкой было выведено: «Личное. Сводка. Не регистрировать».

Внутри — фотографии. Копии копий, мутноватые, снятые через запотевшее стекло времени. Волков давно не нуждался в снимках — лица стояли перед глазами без подсказок, в любое время суток, в любой последовательности.

Наталья Сомова. Тридцать два года. Хабаровск. Лесополоса у объездной, январь двенадцатого. Ирина Лещенко. Двадцать восемь. Комсомольск-на-Амуре, осень четырнадцатого. Тамара Гудкова. Сорок один. Биробиджан. Виктория Пак. Двадцать четыре. Амурск.

И дальше — ещё три имени, те же города по второму кругу, три тела в местах, куда живые люди не заглядывают.

Семь женщин. Четыре города. Двенадцать лет.

Он разложил снимки веером по столу. Рядом — общая тетрадь, исписанная его почерком. Не протоколы, не рапорты. Записная книжка, в которую он три года заносил всё, что не ложилось в официальные бумаги. На первой странице — список. Семь фамилий столбиком, напротив каждой — даты, города, обстоятельства обнаружения тел. На второй — карта. Грубая, нарисованная от руки, с кружками и стрелками. На третьей — профиль. Тот, который он составил сам, без криминалистов-профайлеров, потому что официально никакой серии не существовало, а значит, и профиль заказывать было не на что.

Все жертвы — одинокие, приезжие, без близких или с роднёй, которая давно перестала звонить. Все найдены за городом: лесополосы, обочины, заброшенные дачные посёлки. Характер повреждений... Волков сложил фотографии обратно в стопку и аккуратно выровнял края. Характер повреждений повторялся. Не в деталях — экспертизы делали разные специалисты, описывали по-разному, каждый со своими привычками и терминами. Но логика — одна. Последовательность действий убийцы. Волков видел её, как видят рисунок в шуме — стоит разглядеть один раз, и уже невозможно развидеть.

Но доказать — другое дело. Он положил поверх снимков листок, на котором месяц назад набросал список совпадений. Порез на левом запястье жертвы. Неглубокий, сделанный до основных повреждений. Контрольный — убийца проверял реакцию. Или пробовал лезвие. У Сомовой, у Лещенко, у Черных. Три из семи. У остальных четырёх эксперты могли не зафиксировать — списали на посмертные, не придали значения. Районный эксперт в Амурске — это фельдшер с двухнедельными курсами, а не специалист из Москвы.

Три совпадения из семи. Ему хватало. Суду — нет. Генералу — тем более.

Главная проблема была не в доказательствах. Семь следователей из разных отделов в четырёх городах вели семь отдельных дел. Каждый варился в своей кастрюле. Тут — висяк без свидетелей. Там — подозревали бродягу, не подтвердилось. Здесь — сосед по общежитию, алиби из железа. Семь папок на семи полках, и ни один следователь не поставил свою рядом с соседской.

Волков поставил. Три года назад запросил все шесть, что были тогда, — прокурор Хабаровского края имеет право, и он этим правом воспользовался без колебаний. Разложил на столе, повесил карту на стену, вколол кнопки по городам, натянул нитки. Жена Лариса зашла вечером, постояла в дверях, сказала: «Ты как маньяк из кино». Развернулась и ушла варить борщ.

Через полгода ушла насовсем. Но не из-за карты и не из-за кнопок. Из-за того, что карта была интереснее борща. И Волков ни разу не попытался это опровергнуть.

Профиль, который он составил, занимал третью страницу тетради. Мужчина. Тридцать пять — шестьдесят. Образован — не гений, но выше среднего. Работа связана с разъездами по краю: командировки, проверки, маршруты. Социально адаптирован. Скорее всего женат или был женат. Не привлекает внимания. Может быть приятен в общении. Из тех, кого соседи описывают одинаково: «Тихий, вежливый, здоровался всегда». Из тех, кого не подозревают до самого конца.

Таких не ловят по горячим следам. Таких ловят, когда они ошибаются, — или когда кто-то выкладывает семь дел на один стол и замечает нитку. Этот не ошибался. А нитку заметил только Волков, и три года его за неё дёргали.

Телефон на столе дёрнулся, провернулся на полоборота от вибрации. Экран — белый свет в полутёмном кабинете. Дочь. Ксения. Волков посмотрел на экран — «Ксюша, дочь» — и убрал палец с кнопки ответа. Отклонил. Завтра. Она поймёт.

Он поднялся. Спина хрустнула — привычно, между лопатками и в пояснице. Пятьдесят пять лет. Тридцать из них — в прокуратуре. Начинал в посёлке, где асфальт заканчивался за сельским клубом, а ближайшая экспертная лаборатория находилась в ста двадцати километрах на рейсовом автобусе, который ходил три раза в неделю. Отец — слесарь пятого разряда на судоремонтном. Мать — продавщица в универмаге, отдел тканей. Юрфак он окончил на одном упрямстве, без связей и без денег, и на выпускном банкете, куда пришёл в единственном костюме, декан пожал ему руку и сказал: «Далеко пойдёшь, Волков. Вопрос — куда».

Дошёл до прокурора края. Дальше — не захотел. В Москву не поехал, когда звали. Генеральскую должность не принял, когда предлагали. Остался здесь, на Дальнем Востоке, среди тайги, рек и людей, которых понимал без переводчика.

Позывной Волчара приклеился в девяностые. Молодые опера из убойного отдела наблюдали, как он вёл допрос подозреваемого по делу Хромова — серия разбойных нападений, четыре трупа, весь край на ушах. Допрос длился одиннадцать часов без перерыва. Хромов сломался на девятом. Один из оперов потом сказал в курилке: «Он не допрашивает — он глотку рвёт. Волчара, мать его». Застряло. Звали так за глаза, но Волков знал. И не возражал.

Кабинет прокуратуры в девять вечера — мёртвая зона. Две лампы из четырёх работали. Оставшиеся две мигали третий месяц, заявка на замену лежала у завхоза, и завхоз, судя по всему, использовал её как подставку под чай. На подоконнике — фикус, высохший до состояния гербария. Подарок секретарши Нины Васильевны ко Дню юриста позапрошлого года. Волков его не поливал. Не из забывчивости — из принципа: не любил живое в кабинетах.

Папку он убрал в сейф. Не в ящик — в сейф. Тетрадь — туда же.

Коридор гулял пустотой. Линолеум, стены цвета больничной тоски, портрет на стене у лестницы — стекло треснуло в углу, менять никто не собирался. Волков прошёл мимо дежурного поста. За стойкой — парень в мятой форме, с термосом и телефоном в руках.

— Михаил Александрович, уходите?

— Нет, Кузнецов, я мираж. Сигнализацию на втором проверь — мигает.

— Сделаю.

— Не «сделаю». Сейчас проверь.

— Есть.

Лестница. Широкая, гулкая, каждый шаг — эхо. Волков спускался и думал не о деле. О борще. Вчерашний борщ стоял в холодильнике: свёкла, капуста, картошка, кусок грудинки. Варить научился после развода — ютуб, три неудачных попытки, с четвёртой получилось нечто съедобное. Лариса готовила лучше. Лариса теперь жила с Геннадием Павловичем, стоматологом, в трёхкомнатной с балконом на набережную. Геннадий Павлович умел делать имплантаты и не умел допрашивать серийных убийц. Лариса выбрала имплантаты. Волков не винил.

Входная дверь — тяжёлая, стальная, с кодовым замком. Октябрь навалился мокрым холодом. Парковка — пять машин, три из них служебные. Камри Волкова стояла у крайнего фонаря, который горел через раз.

Сел. Ключ. Движок схватился со второго — аккумулятор просился на замену с августа. Печка загудела, из дефлекторов потянуло холодом, который медленно теплел. Волков положил руки на руль и посидел, глядя через лобовое на пустой двор прокуратуры.

Телефон мигнул в кармане. Сообщение от Ксении: «Пап, набери когда сможешь. Не горит». Не горит — значит, завтра. Она привыкла.

Двадцать минут до дома. В десять вечера пробок не бывает — город засыпал рано, особенно по будням. Волков ехал на автомате: проспект, светофоры, оранжевый ритм фонарей. Мимо кинотеатра «Гигант» — закрытого, с забитыми фанерой окнами, — мимо гостиницы «Интурист», мимо парка, где деревья стояли голые и чёрные, как обугленные спички.

Мысли вернулись. Всегда возвращались — как вода в колею.

Последняя жертва. Алёна Черных. Двадцать шесть лет. Из Читы. Горничная в «Интуристе». Комната у пенсионерки на Карла Маркса. Пропала в апреле после ночной смены — вышла из гостиницы в четыре утра, до дома семнадцать минут пешком, не дошла. Нашли через девять дней в лесу за Красной Речкой. Грибник наткнулся, вызвал полицию, блевал полчаса в кусты.

Следственный комитет отработал два месяца. Полторы сотни опрошенных. Камеры — ни одна не захватила нужный отрезок маршрута, два перекрёстка оставались слепыми зонами. Таксисты, ночные смены, водители мусоровозов — никто ничего. Дело легло на полку.

Волков забрал его в августе. Обложился экспертизами, сидел ночами, сопоставлял с шестью предыдущими. И вычитал то, чего местные не увидели, — или не захотели увидеть, потому что увидеть означало признать: убийца не случайный бродяга, а человек с системой.

Порез на левом запястье. До основных повреждений. Контрольный.

Тот же приём, что у Сомовой и Лещенко. Любой адвокат назвал бы это совпадением.

Генерал так и назвал.

«Михаил Александрович, — сказал генерал Дроздов месяц назад, откидываясь в кресле, — ты хочешь, чтобы я доложил наверх о серийном убийце на подведомственной территории? Ты понимаешь, что это значит? Москва приедет. Комиссия. Проверка. Три звезды полетят, и моя — первая. Дай мне что-нибудь, кроме порезов на запястьях, и я тебе дам группу из двенадцати человек».

Волков не дал. Пока.

Он свернул с проспекта. Район Южный — панельные девятиэтажки, стоящие шеренгой, как новобранцы на плацу. Ларьки. Тополя с обрубленными кронами — спилили весной, после того как ветка упала на детскую площадку. Его дом — третий от угла, третий подъезд, пятый этаж. Квартира, купленная после развода за два дня и обставленная за три: диван, стол, шкаф, телевизор, который он включал раз в неделю. Лариса, увидев фото, сказала Ксении: «Твой отец живёт как арестант на поселении». Волкова устраивало.

Лифт не работал вторую неделю. Он и работающим не пользовался — пять этажей пешком, единственная физическая нагрузка, если не считать допросов.

Припарковался во дворе. Заглушил двигатель. Посидел, положив руки на колени.

Мысль, которая грызла последний месяц: а если серия длиннее? Если первое убийство — не Сомова в двенадцатом? Если это тянется из девяностых? Из восьмидесятых? Другие города, другие следователи, которые так же вели свои дела вслепую, не зная о соседних. Если этому — десятилетия? Тогда жертв не семь. Тогда их — десятки.

Он тряхнул головой. Борщ. Душ. Четыре часа сна. Завтра — совещание у Дроздова.

Выбрался из машины. Воздух пах мокрой листвой и чуть-чуть — палёным: кто-то жёг мусор за гаражами. Нормальный запах нормального двора.

Домофон пискнул. Дверь подъезда тяжело подалась, скрипнула петлями. Лампочка на первом этаже не горела — третий раз за осень: то ли перегорела, то ли выкрутил кто-то из местных алкоголиков на закуску. Волков шагнул в темноту и привычно нашарил перила.

Три ступени.

Удар пришёл из-под лестницы — из мёртвого угла, который не просматривался ни от двери, ни сверху. Короткий, жёсткий, костяшками в скулу. Голова мотнулась, затылок впечатался в почтовые ящики, жесть загрохотала по стене.

Тело сработало раньше мысли. Волков ушёл вниз — присел, сгруппировался. Тридцать лет назад — бокс, секция при «Динамо», три года тренировок, потом бросил. Но руки помнят. Выбросил правую вслепую, кулак нашёл мягкое — живот или бок. Нападавший шумно выдохнул, отшатнулся на полшага.

Темнота — полная. Ни контура, ни силуэта. Только звуки: чужое дыхание — молодое, резкое, — шорох подошв по кафелю, скрежет чего-то металлического. И запах — пот, дешёвый табак, адреналин.

Волков перехватил чужое запястье. Тонкое, жилистое, крепкое. Парень. Двадцать пять — тридцать. Левша — бил с левой, Волков отметил машинально, как отмечал детали на допросах: автоматически, не думая.

Нож он не увидел — почувствовал. Лезвие вошло под рёбра слева, между курткой и ремнём, точно туда, где ткань натягивалась при наклоне. Не пьяная поножовщина — кто-то знал анатомию. Или тренировался.

Секунда — пустая, без ощущений. Холод — как от куска льда, приложенного к голой коже. Потом — жар. Волной, от рёбер к позвоночнику, и дальше — в ноги, в пальцы, в зубы.

Волков перехватил руку с ножом, попытался вывернуть кисть — но пальцы уже слабели, скользили по чужой коже. Ударил лбом — попал в переносицу. Хрящ хрустнул. Нападавший дёрнулся назад, выдернул руку. Нож ушёл — вместе с ним.

Три секунды тишины. Оба дышали.

— Не надо было копать, Волчара.

Голос молодой, хриплый. Местный говор — мягкие окончания, проглоченные гласные. Хабаровский.

— Не надо было.

Волков привалился к стене. Левый бок горел. Рука, прижатая к ране, стала мокрой и горячей. Кровь текла быстрее, чем он рассчитывал, — значит, задета не только мышца. Прокурорская привычка: оценивать повреждения тел. До сегодняшнего дня — всегда чужих.

Нападавший шагнул ближе. Дышал со свистом — сломанный нос мешал.

— Мой дед... — голос дрогнул, и Волков услышал в этой дрожи не страх — ярость. — Мой дед — ты бы до него никогда не добрался. Никогда. А теперь — точно не доберёшься.

Дед.

Волков вцепился в это слово, как тонущий — в кусок доски. Не отец — дед. Поколение. Если парню двадцать пять — тридцать, его дед — ровесник тридцатых. Или старше. Хабаровский край, местный говор, значит — отсюда, не приезжий. Если серия тянется от деда... если убийца — не один человек, а линия... дед, отец, внук...

Второй удар ножом — снизу, в бедро. Короткий, точный, деловитый. Нога подломилась. Волков сполз по стене, спина скребла по почтовым ящикам, кафель ударил в колени.

Он попытался крикнуть. Из горла вышел хрип — негромкий, бесполезный.

Нападавший стоял над ним. Дышал. Две секунды. Три. Потом — быстрые шаги к двери подъезда. Хлопок металла о металл. Тишина.

Волков лежал на кафельном полу первого этажа. Пол был холодный, а кровь — тёплая, и между ними — его тело, которое переставало слушаться от конечностей к центру, как будто кто-то выключал его по частям.

Лампочка на втором этаже мигала жёлтым. Единственный источник света во всём подъезде — тусклый, дёрганый, ненадёжный. Волков смотрел на неё и считал мигания. Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнад...

Дед. Мой дед. Тридцатые годы. Дальний Восток. Хабаровский край. Линия: дед — отец — внук. Серия тянется оттуда, из корня, из начала.

Он знал, что умирает. Кровопотеря — дело минут, особенно если задета селезёнка. Или почечная артерия. Он не чувствовал боли — вместо неё было холодное удивление: вот, значит, как это. Тридцать лет он видел тела людей, которые прошли этот путь до конца. Теперь — сам.

Дверь подъезда грохнула.

— Батюшки! Люди! Скорую! Скорую вызовите, тут человек!

Соседка сверху. Тамара Петровна. Он узнал по голосу — высокому, с повизгиванием на согласных — и по цоканью когтей таксы по кафелю.

Волков шевелил губами. Мой дед, пытался сказать он. Тот, кто напал, — он сказал «мой дед». Тридцатые годы. Запишите. Кто-нибудь. Запишите, пока я...

Такса обнюхала его ботинок. Отступила на шаг и заскулила — тонко, по-щенячьи.

Тамара Петровна кричала в телефон. Адрес. Подъезд. Ножевое. Мужчина лет пятидесяти. Крови много.

Руки в латексных перчатках. Носилки. Тряска. Голоса — рваные, обрезанные, как плохая радиоволна.

— ...артериальное падает... второй доступ... грузим, быстрее... реанимацию, реанимацию готовьте...

Вой сирены. Далёкий, будто через толщу воды. Потом — всё дальше. Всё глуше.

Темнота.

Она вошла не сразу. Сначала — серое. Стены скорой, лица в масках, лампа над головой. Потом серое стало тёмно-серым, и лица размылись, и лампа превратилась в жёлтое пятно, как та лампочка на втором этаже, мигающая, ненадёжная.

Потом — ничего.

Темнота без стен, без пола, без потолка. Без времени. Без имени.

Где-то очень далеко — или очень близко, разницы уже не было — писк прибора. Ровный. Тонкий.

Глава 2

Руки были чужими.

Это первое, что он понял, — ещё до того, как открыл глаза. Пальцы, которыми он вцепился в край чего-то шершавого, были длиннее, тоньше и сильнее, чем его собственные. Ногти — коротко стриженные, без привычных заусенцев на большом пальце правой. Кожа — гладкая, без пигментных пятен, без шрама от сковородки на указательном, полученного в девяносто восьмом, когда он учился жарить яичницу для дочери.

Волков открыл глаза.

Потолок. Деревянный, некрашеный, с тёмными пятнами сырости и подтёками вдоль стыков досок. Покачивался — мерно, ритмично, слева направо. Стук — тяжёлый, металлический, с рваным ускорением на стыках рельсов. Запах — табак, пот, мокрая шерсть, машинное масло, что-то кислое и тёплое, человеческое.

Поезд. Он в поезде.

Волков сел рывком. Голова закружилась, перед глазами поплыло — и тут же прошло. Быстро, чисто. Тело послушалось мгновенно, пружиной, без привычного утреннего хруста в спине, без ноющей боли в пояснице, без тугих коленей, которые каждое утро требовали пяти минут расхаживания. Это тело было другим. Молодым. Его мышцы работали легко, бездумно, как хорошо смазанный механизм.

Плацкартный вагон. Верхняя полка, шерстяное одеяло, серое, казённое, подушка набита чем-то жёстким — конским волосом, судя по упругости. Напротив — ещё одна верхняя полка, на ней спал мужик лет сорока в нательной рубахе, рот открыт, бурые ноги в шерстяных носках торчали из-под одеяла. Внизу — пусто, полки разложены, белья нет. Между полками — откидной столик, на нём жестяная кружка, газета и половина варёного яйца на листе обёрточной бумаги.

Волков спустил ноги. Босые, молодые, с ровными ногтями — без варикозных вен, без плоскостопия, без вросшего ногтя на мизинце правой, который мучил его последние три года. Он пошевелил пальцами. Чужие пальцы послушались — охотно, будто обрадовались.

Паника пришла не сразу. Она поднималась откуда-то снизу, из живота, — тёплая, липкая, обволакивающая. Волков её задавил. Привычкой. Тридцать лет допросов, осмотров, экспертиз — тридцать лет он приучал себя не паниковать, а фиксировать.

Что вижу. Что слышу. Что знаю. Что не знаю.

Вижу: плацкартный вагон старого образца. Деревянные стенки, масляная краска, полки из некрашеных досок. Не современный. Не послевоенный. Довоенный.

Слышу: стук колёс, храп мужика напротив, далёкий разговор — женский голос, смех, звяканье ложки о стеклянный стакан в подстаканнике.

Знаю: я — не я. Это не моё тело. Мне пятьдесят пять, а этим рукам — двадцать пять.

Не знаю: всё остальное.

Волков подобрал с пола ботинки. Грубые, кожаные, тяжёлые, на шнуровке. Военного покроя, но не армейские — милицейские. Сунул ноги, не завязывая. Встал. Вагон качнулся, он ухватился за стойку полки — мышцы плеча напряглись под рубахой легко, упруго, как у кота, которого взяли за шкирку. Молодое тело.

Сортир. Ему нужен сортир. Не по нужде — ему нужно зеркало.

Он прошёл по вагону, стараясь не шуметь. Четыре часа утра — по темноте за окном, по тишине, по тому, как спали люди. Плотно. Мужики в рубахах, женщины в платках, двое красноармейцев на нижних полках — один обнимал винтовку, как невесту. Ребёнок на руках у матери причмокивал во сне. Никто не проснулся.

Сортир — в конце вагона. Дверь на задвижке. Жестяная раковина, капающий кран, пятно ржавчины у слива. Зеркало — мутное, с чёрными точками по краям, где амальгама отошла.

Волков посмотрел.

Чужое лицо.

Молодое — двадцать пять, может, чуть больше. Скуластое, худое, с острым подбородком и серыми глазами, которые смотрели на него с выражением, которое он сам не мог определить. Стриженый коротко, почти под ноль — как стригут курсантов. Нос прямой, тонкий. Шрам на левой брови — мелкий, старый, детский: упал с дерева или подрался.

Ни одной знакомой черты. Вообще ни одной.

Волков стоял, упершись руками в раковину, и смотрел на человека в зеркале. Человек смотрел на него. Руки — чужие, молодые, с белыми костяшками от того, как вцепились в жестяной край, — дрожали.

Он заставил их остановиться. Сжал кулаки. Разжал. Сжал. Дыхание — медленно, глубоко. Как перед допросом, когда по ту сторону стола сидит человек, который убил троих, и будет молчать, пока ты не найдёшь трещину.

Факты. Только факты.

Он полез по карманам. Брюки — грубая ткань, военного покроя, ремень — кожаный, с медной пряжкой. Левый карман — пусто. Правый — сложенный вчетверо лист бумаги. Нагрудный карман рубахи — удостоверение. Красная обложка, потёртая, с тиснёным гербом.

Удостоверение открыл первым.

Волченко Михаил Андреевич. Лейтенант милиции. Фотография — то же лицо, что в зеркале. Печать, подпись. Место выдачи — Иркутская межкраевая школа рабоче-крестьянской милиции.

Лист бумаги — предписание. Машинопись на папиросной бумаге, лиловая печать, подпись — неразборчивая закорючка. «Направляется в распоряжение Управления рабоче-крестьянской милиции НКВД по Хабаровскому краю для прохождения службы. Отдел уголовного розыска.»

Дата. Он искал дату. Нашёл — внизу, рядом с печатью.

Сентябрь 1937 года.

Перечитал. Ещё раз. Ещё.

Тысяча. Девятьсот. Тридцать. Седьмой.

Волков опустил крышку унитаза и сел. Жестяная, холодная через ткань брюк. Поезд стучал колёсами, за маленьким окошком проплывала тайга — густая, чёрная, непроглядная.

Тридцать седьмой год. Большой террор. Ежовщина. Тройки НКВД. Расстрельные списки, которые подписывали пачками — тридцать фамилий на листе, резолюция «расстрелять», подпись, следующий лист. Год, когда слово «враг народа» означало пулю в затылок или десять лет без права переписки — что тоже означало пулю.

Он знал этот год. Из учебников, из архивов, из дел реабилитации, которые прокуратура пересматривала в девяностые. Из рассказов стариков, которые помнили и не хотели помнить. Из сухих строчек протоколов: «Признал себя виновным. Приговорён к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор приведён в исполнение.» На всё — сутки. Иногда — меньше.

И он — здесь. В этом году. В чужом теле. С чужим именем.

Волков — Волченко. Волк — волчонок. Михаил — Михаил.

Он хмыкнул. Без улыбки, без веселья — рефлекс. Радуйся, Михаил Александрович. Хоть к имени привыкать не придётся.

Мысли встали в строй — привычные, аналитические, прокурорские.

Первое. Он в теле лейтенанта Волченко. Молодой, только из школы, едет на первое назначение. Его в Хабаровске никто не знает. Чистый лист. Это хорошо — некому сравнивать.

Второе. Его собственное тело — в коме, в реанимации, где-то в 2024 году. С ножевыми и прогнозом, который не обсуждают при дочери. Факт. Не чувство.

Третье. Как вернуться — неизвестно. Возможно ли — неизвестно. Работать с тем, что есть.

Четвёртое. Если он начнёт рассказывать людям, что он прокурор из будущего, его не в психушку отправят — его расстреляют. Шпион. Диверсант. Враг народа. В тридцать седьмом расстреливали за меньшее. За анекдот расстреливали.

Значит — молчать. Играть. Быть лейтенантом Волченко. Простым, молодым, неопытным. Закрыть рот на замок и притворяться, что тридцать лет опыта — не существует.

Он поднялся. Посмотрел в зеркало. Молодое лицо, серые глаза, стриженый затылок.

— Лейтенант Волченко, — сказал он тихо. Голос — чужой. Ниже, чем его собственный, с лёгкой хрипотцой. — Михаил Андреевич. Двадцать пять лет. Иркутская школа милиции. Первое назначение.

Звучало как легенда. Потому что это и была легенда.

Он вернулся на своё место. Мужик напротив проснулся — сел, почесал грудь через рубаху, зевнул так, что блеснули стальные коронки на дальних зубах. Глянул мутным глазом.

— Чего не спишь, служивый?

— Рано проснулся.

— Оно и понятно, молодому-то не спится. Далеко едешь?

— Хабаровск.

— У-у-у, — мужик протянул уважительно. — Город. Я — до Бирского. Лес валим. Ты по милицейской части?

— Угрозыск.

— А. — Мужик помолчал, повертел в пальцах кисет. — Ну, дело нужное. Бандитов у нас хватает. Особенно по тайге — хунхузы ещё шалят, японцы опять же. А ты, гляжу, из Иркутска? Школу кончил?

— Школу.

— Молодец. Грамотные нужны. А то прислали к нам в Бирское участкового — парень деревенский, двух слов связать не может. Протокол пишет — курица лапой и то ровнее. — Мужик засмеялся, закашлялся, сплюнул в тряпку. — Ладно, пойду чайку попрошу у проводника. Хочешь?

— Спасибо, не надо.

Мужик слез, зашлёпал шерстяными носками по проходу. Волков сидел и переваривал. Первый разговор. Первый экзамен. Прошёл. Мужик ничего не заметил — ни в лице, ни в голосе, ни в словах. Молодой лейтенант едет на службу. Нормально. Обычно.

Он взял газету со столика.

«Тихоокеанская звезда». Одиннадцатое сентября 1937 года. Передовица — о бдительности на транспорте. Заметка: «Разоблачена группа вредителей-троцкистов на Комсомольском судостроительном заводе. Арестовано 14 человек». Внизу — «Подписывайтесь на заём укрепления обороны СССР».

Газета пахла типографской краской. Вчерашняя, краевая, хабаровская. Не музейный экспонат — номер, который кто-то купил на станции, прочёл и бросил на столике.

Волков перевернул страницу. Заметка о стахановце-лесорубе, который перевыполнил план на триста процентов. Фельетон о бюрократе, который тормозит стройку. Объявление: «Рабочие и работницы! Разоблачайте врагов народа в ваших рядах!» Всё это он видел раньше — в архивах, на пожелтевших ксерокопиях, за стеклом в музейных витринах. Теперь это лежало на откидном столике рядом с половинкой яйца, и краска пачкала пальцы.

Снизу раздались голоса. Две женщины — одна молодая, другая постарше — пили чай и разговаривали вполголоса. Волков прислушался.

— ...а Петровых-то забрали. Обоих. Прямо ночью, в машину и — всё.

— Тише ты! — зашипела вторая. — Рот закрой. Мало ли кто слышит.

Молодая замолчала. Потом — ещё тише, одними губами:

— Говорят, донос написали. Из-за комнаты.

— Я сказала — молчи.

Обе замолчали. Ложка звякнула о стакан. Тишина.

Волков лежал и смотрел в потолок. Тридцать семь лет он читал о тридцать седьмом. Теперь он слышал его — в этом шёпоте, в этом «тише ты», в этом страхе, от которого голос пропадает на полуслове.

Поезд шёл на восток. За окном — тайга. Бесконечная, тёмная, сплошная стена. Берёзы с жёлтыми кронами, ели, лиственницы. Реки — мутные, широкие, с песчаными отмелями. Полустанки: деревянный барак, баба с ведром на перроне, собака у путей, мальчишка бежит за вагоном.

Волков ел то, что нашлось в вещмешке Волченко: хлеб — тёмный, тяжёлый, с привкусом ржаной закваски, — кусок сала, просоленного до каменного состояния, три варёных яйца, завёрнутых в обрывок «Восточно-Сибирской правды». Хлеб он отламывал руками — ножа в мешке не было. Сало жевал долго, привыкая к вкусу, от которого его желудок, воспитанный на суши-барах и доставке, должен был восстать. Не восстал. Тело Волченко знало эту еду. Желудок принял всё без возражений — сытый, довольный.

К полудню тайга стала реже. Посёлки — деревянные дома, огороды за покосившимися заборами, дым из труб. Бабы развешивали бельё. Мужик в телогрейке колол дрова у крыльца. Лошадь, запряжённая в телегу, стояла у колодца и пила из ведра.

Потом слева открылся Амур.

Волков прижался лбом к стеклу. Он видел этот Амур тысячу раз — из окна кабинета, с набережной, с моста. Но тот Амур был другим: бетонные берега, прогулочные катера, рекламные щиты на набережной. Этот — дикий. Мутная вода несла брёвна, ветки, обрывки чего-то. Баржи шли медленно, тяжело, чёрные от копоти. Рыбацкие лодки жались к берегу.

Хабаровск открылся с холмов. Деревянный, дымный, с редкими каменными зданиями, которые торчали над серой застройкой. Вокзал — тот же, что и в его время, тот же фасад, те же арки, — но без стеклянной пристройки, без парковки, без электронного табло. Площадь перед ним — грунтовая, утоптанная, в лужах. Грузовики-полуторки, подводы, толпа.

Волков спрыгнул с подножки на перрон. Воздух ударил в лицо — свежий, холодный, пахнущий рекой, дымом, хвоей. Сентябрь. Хабаровск. Тысяча девятьсот тридцать седьмой год.

Перрон кишел людьми. Красноармейцы строем, военный с портфелем, бабы с мешками, мужики в кепках и косоворотках, носильщики с тележками, беспризорник лет десяти — шныряет между ног, высматривает карманы. Репродуктор на столбе хрипел: «...трудовой героизм... перевыполнение плана... бдительность — главное оружие советского гражданина...»

Он шёл через толпу и впитывал. Запах махорки — густой, едкий, не как сигаретный дым. Звук — не автомобилей, а копыт по мостовой. Цвет — серый, коричневый, хаки. Ни одной яркой вещи, ни одной вывески с подсветкой.

Улица Карла Маркса — без асфальта, деревянные тротуары из досок, двухэтажные дома с облупленными фасадами. Водовоз в телеге — бочка на колёсах, лошадь тянет неохотно, мужик дремлет, вожжи обмотаны вокруг кулака. Мальчишки — босые, в коротких штанах — гоняют жестяную банку по обочине. Баба торгует семечками из корзины, стакан — две копейки. Вывеска на стене: «Артель «Красный пищевик». Хлеб. Баранки. Пряники.» Буквы — по трафарету, красной краской, неровные.

Серышева — булыжник, редкие полуторки, извозчик с заморенной кобылой. Прогрохотал автобус — тупорылый, облупленный, с подножкой, на которой висели пассажиры. Шофёр давил на клаксон. На углу — милиционер в синей гимнастёрке, свисток в зубах.

Здание управления РКМ на Ленина, двенадцать — кирпичное, двухэтажное, с деревянным крыльцом и красным флагом. Часовой у входа. Доска объявлений, портрет Сталина за стеклом, плакат с указующим пальцем: «Враг не дремлет!»

Волков — нет, Волченко, теперь только Волченко — поднялся по ступеням.

За дверью, в полутёмном коридоре, стоял человек в форме НКВД. Подтянутый, аккуратный, в отглаженной гимнастёрке. Лет тридцать восемь, может, сорок. Спокойное лицо. Петлицы капитана государственной безопасности.

Он посмотрел на Волченко. Без интереса, без любопытства — как смотрят на мебель, которую несут мимо. Глаза — светлые, почти прозрачные. Спокойные. Ничего лишнего в лице — ни раздражения, ни доброжелательности. Профессиональная пустота.

— Документы.

Волченко достал удостоверение. Капитан раскрыл, прочитал — не быстро, внимательно, строчку за строчкой. Сверил фотографию с лицом. Сравнил. Закрыл. Вернул.

— Распределительная комиссия — завтра, в девять ноль-ноль. Второй этаж, кабинет шесть.

Капитан достал из кармана блокнот. Записал что-то — карандашом, мелким ровным почерком. Убрал.

— Ночевать — общежитие на Серышева, третий корпус. Койка будет. Дежурный знает.

Пауза. Капитан уже смотрел мимо, в глубину коридора, но прежде чем уйти, добавил:

— Опоздание на комиссию — рапорт. Нетрезвый вид — рапорт. Вопросы?

— Никак нет.

— Свободен.

Волченко вышел на крыльцо. Сел на ступеньку. Вещмешок — на колени.

Капитан государственной безопасности. По табели о рангах — это как армейский полковник. Человек, который может взять любого в этом городе за шкирку и бросить в подвал. И он запомнил фамилию Волченко — записал в блокнот. Аккуратно, карандашом. Привычка, от которой холодело в животе.

Город лежал перед ним — чужой, деревянный, низкий. Солнце садилось за сопки, тени ложились длинными полосами по улице. Где-то хлопнула дверь. Залаяла собака. Пахло печным дымом — топили уже, хоть ещё сентябрь. Дальневосточный сентябрь. Волков помнил: здесь заморозки начинаются рано, в октябре уже минус.

Где-то в этом городе жил человек, который убивал женщин. Или ещё не начинал. Или уже начал, и тела лежали в лесополосах, не найденные, не опознанные, не оплаканные. Через восемьдесят лет его внук воткнёт нож Волкову под рёбра в тёмном подъезде. Если, конечно, ниточка «мой дед» вообще куда-то вела, а не была бредом умирающего.

Он достал из мешка папиросу. «Беломорканал» — мятая пачка с картой на обложке. Прикурил от спички. Табак — крепкий, горький, продрал горло до самых лёгких. Это тело умело курить. Привычка прежнего хозяина, не его.

Руки не дрожали. Уже нет.

Завтра — комиссия.

Глава 3

Койка пахла хлоркой и чужим потом.

Волченко лежал с открытыми глазами и считал трещины на потолке. Семнадцать. Одна — длинная, от стены до лампочки, — похожа на реку на карте. Остальные — мелкие, паутинные, расходятся от углов. Штукатурка пузырилась и готовилась отвалиться.

Общежитие на Серышева — барак, перегороженный фанерными стенками. Комната на двоих: две железные кровати, тумбочка, табуретка, гвоздь в стене вместо вешалки. Сосед — Рябов, из прокуратуры, — заявился за полночь, буркнул «здорово» и захрапел. За фанерой храпели ещё в три голоса: молодые лейтенанты, приехавшие по распределению.

Волченко не спал. Тело молодое, выносливое — не жаловалось. Голова работала.

Он готовился к экзамену. Самому важному.

Распределительная комиссия — это не формальность. Это люди, которые будут смотреть ему в глаза и задавать вопросы. Битые, прожжённые — в органах тридцать седьмого дураков не держали. Дураков расстреливали вместе с умными, но до расстрела — работали.

Что знает выпускник Иркутской школы милиции, 1937 года выпуска?

Уголовный кодекс РСФСР 1926 года. Уголовно-процессуальный кодекс. Основы криминалистики — примитивные по меркам его времени. Дактилоскопия — снятие отпечатков, классификация по Гальтону-Генри. Фотографирование по методу Бертильона. Осмотр места происшествия. Составление протокола — от руки, пером, с печатью. Допрос — без диктофона, без видеозаписи, каждое слово писать. Оперативная работа — агентура, наблюдение, засады.

Что знает прокурор Волков, 2024 года?

Всё остальное. ДНК-анализ, цифровую криминалистику, профайлинг, компьютерные базы, анализ паттернов поведения, географическое профилирование. Всё, что в тридцать седьмом не существовало.

Задача: притвориться, что он знает первое и не знает второго. Играть выпускника — средненького, непримечательного. Не самого умного, но и не тупого. Серую мышь, которую забудут через пять минут после выхода из кабинета.

Он встал в шесть. Умылся ледяной водой — рукомойник в коридоре, жестяной, с гремучим носиком. Побрился опасной бритвой, которую нашёл в вещмешке Волченко, — лезвие тупое, мыло хозяйственное, скребло по коже как наждак. Порезался дважды. Прижёг одеколоном — дешёвым, едким, от которого глаза слезились.

Форма — в мешке, свёрнутая. Гимнастёрка, бриджи, ремень, фуражка. Он оделся, застегнулся, подтянул ремень. Посмотрел в осколок зеркала, прибитый к стене над рукомойником.

Лейтенант милиции. Молодой, подтянутый, с порезом на подбородке. Серые глаза, стриженый затылок, петлицы. Нормально. Обычно. Один из сотни.

На крыльце общежития стоял парень его возраста — круглолицый, с рыжими бровями, в такой же форме. Курил, переминался с ноги на ногу.

— Тоже на комиссию? — спросил он, не дожидаясь приветствия.

— Да.

— Морозов. Виктор. Из Новосибирской школы. Ты откуда?

— Волченко. Иркутская.

— У-у. Говорят, у вас Кравченко криминалистику читал. Строгий?

Волченко не знал, кто такой Кравченко. Но выпускник школы — знал бы.

— Строгий, — кивнул он. — Гонял нас.

— Наш Белкин тоже зверь был. На зачёте половину группы завалил. — Морозов затянулся, выпустил дым. — Слушай, а ты куда хочешь? В угрозыск или в ОБХСС?

— Угрозыск.

— Я тоже. Говорят, тут бандитов хватает. Хунхузы, контрабандисты. И японцы рядом. — Морозов понизил голос. — А ещё говорят, в комиссии сидит сам Ларионов. Знаешь кто это?

— Нет.

— Замначальника краевого управления милиции. Весь угрозыск под ним. Мужик серьёзный. Говорят, он по глазам видит — годишься ты или нет. — Морозов докурил, бросил окурок, затоптал. — Ладно, пошли. Опаздывать нельзя.

Здание на Ленина — то же, что вчера. Крыльцо, часовой, красный флаг. Но утром оно выглядело иначе — люднее, шумнее. По коридорам ходили люди в форме, хлопали двери, стучала пишущая машинка. Пахло табаком, сургучом и мокрыми сапогами.

Кабинет шесть — второй этаж, дверь, обитая коричневым дерматином. В коридоре перед ней — пять человек. Все молодые, все в форме, все одинаково напряжённые. Морозов пристроился к стенке и замолчал. Волченко встал рядом.

Ждали.

Из кабинета выходили по одному — бледные, с красными ушами. Один, совсем молодой, с пушком вместо усов, вышел и прислонился к стене.

— Ну что? — шёпотом спросил Морозов.

— Нормально. Вроде. Ларионов спросил про Уголовный кодекс, статью сто тридцать шесть. Я ответил. Потом — про осмотр места происшествия. Тоже ответил. Потом спросил зачем я в милицию пошёл. Я сказал — бороться с преступностью. Он посмотрел так… — Парень сглотнул. — Не знаю, взяли или нет.

— Волченко! — рявкнул голос из кабинета.

Волченко вошёл.

Длинный стол, покрытый зелёным сукном. За ним — четверо. Волченко считал их, как считал подсудимых: по лицам, по рукам, по тому, как сидят.

Первый — в центре, грузный, лет пятидесяти, с бритой головой и тяжёлым взглядом. Петлицы майора милиции. Ларионов. Замначальника управления. Руки на столе — широкие, с узловатыми пальцами, правая постукивает карандашом.

Второй — худой, в очках, гражданский пиджак, лысина прикрыта зачёсом. Кадровик, скорее всего. Перед ним — папка с бумагами.

Третий — капитан госбезопасности, тот самый, из вчерашнего коридора. Сидел чуть в стороне, откинувшись на спинку стула. Блокнот на колене. Карандаш в пальцах — не пишет, крутит. Смотрит. Слушает.

Четвёртый — политрук. Петлицы, звёздочка на рукаве. Молодой, лет тридцати, с острыми скулами и глазами, которые оценивали каждого быстро и окончательно.

— Садитесь, — сказал Ларионов.

Стул перед столом — деревянный, жёсткий. Волченко сел. Спину держал прямо, руки — на коленях. Не расслабленно, не напряжённо. Курсант на экзамене. Обычный, нервничающий, старательный.

Ларионов полистал бумаги.

— Волченко Михаил Андреевич. Двадцать пять лет. Иркутская школа, выпуск тридцать седьмого. Специализация — уголовный розыск. Характеристика… — он прищурился, — положительная. Дисциплинирован, успеваемость средняя, замечаний нет. Так?

— Так точно.

— Средняя, — повторил Ларионов с нажимом. Карандаш стукнул по столу. — Не отличник.

— Никак нет.

— Почему?

Волченко чуть помедлил. Ровно столько, сколько помедлил бы настоящий выпускник, который не ждал такого вопроса.

— Теория давалась труднее, чем практика, товарищ майор. На стрельбах и на практических занятиях — отлично. По кодексам — четвёрки.

Ларионов кивнул. Не одобрительно, не неодобрительно. Принял к сведению.

— Статья сто тридцать шесть Уголовного кодекса. Содержание.

— Умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах. Лишение свободы на срок до десяти лет.

— Какие обстоятельства?

— Корыстные побуждения, ревность, если убийство совершено лицом, ранее судимым за убийство, если…

— Достаточно. Сто тридцать седьмая?

— Умышленное убийство без отягчающих. До восьми лет.

Ларионов повернулся к кадровику. Тот что-то черкнул в блокноте.

— Осмотр места происшествия. Порядок действий.

— Оцепление. Осмотр подходов. Фиксация обстановки — фотографирование, описание. Поиск следов — отпечатки, следы обуви, волосы, волокна. Изъятие вещественных доказательств с составлением протокола. Опрос свидетелей.

Ларионов слушал, подперев подбородок кулаком. Волченко отвечал механически — отвечал то, что должен был знать выпускник школы. Базовые вещи, учебник, первый курс. Ни слова лишнего.

— Методы дактилоскопии, — подал голос кадровик.

— Порошковый метод. Нанесение на гладкую поверхность для выявления латентных следов. Сравнение с картотекой по системе Гальтона-Генри. Классификация по типам узоров — петлевые, дуговые, завитковые.

Кадровик кивнул. Волченко видел — доволен. Чётко, по учебнику, без заминок.

Политрук подался вперёд.

— Волченко, вы член ВКП(б)?

— Нет, товарищ политрук. Кандидат.

— Давно?

— С ноября прошлого года.

— Комсомольский стаж?

— Семь лет.

— Почему пошли в милицию?

Волченко смотрел на политрука. Вопрос с подвохом — любой ответ мог быть неправильным. «Бороться с преступностью» — пустая фраза, на которой парень с пушком только что погорел. Нужно что-то конкретное.

— Отец работал на железной дороге. Путевой обходчик. У них на участке убили сторожа — ограбили и зарезали. Милиция нашла бандита за два дня. Мне было двенадцать. Запомнил.

Тишина. Политрук откинулся назад. Удовлетворён. История простая и правильная — рабочая семья, детское впечатление, осознанный выбор. Неважно, правда это или нет. Важно, что звучит как правда.

Кем был отец настоящего Волченко — обходчиком, сапожником или вовсе неизвестно кем, — он понятия не имел. Он говорил то, что должен был сказать. Легенду.

Ларионов переглянулся с кадровиком.

— Вопросов больше нет. — Пауза, взгляд вбок. — Или у вас есть, товарищ Корнеев?

Корнеев поднял голову от блокнота.

— Один вопрос.

Голос — ровный, без напряжения. Как у человека, который спрашивает из вежливости, не из интереса. Волченко посмотрел на него. Светлые глаза, спокойное лицо, карандаш между пальцами. Капитан госбезопасности — человек, от которого в этом кабинете зависело больше, чем от всех остальных вместе взятых.

— Волченко, вы приехали работать в угрозыск. Предположим, вас направляют на убийство. Вы приезжаете, видите труп. Женщина. Удушение. Следов борьбы нет. Вещи на месте. Что вы делаете?

Стандартный вопрос. Осмотр, оцепление, протокол. Он уже отвечал на это. Но Корнеев не спрашивал про процедуру — он смотрел, как Волченко думает.

— Оцепляю, составляю протокол осмотра, вызываю эксперта, — ответил Волченко.

— Хорошо. А о чём вы подумаете — не что сделаете, а о чём подумаете, — когда увидите тело?

Ловушка. Простой выпускник ответит: «Найти убийцу». Опытный следак скажет: «Мотив». Прокурор с тридцатилетним стажем скажет другое.

Волченко стиснул зубы. Играй. Ты выпускник. Ты — зелёный щенок с корочками.

— Подумаю, кто мог это сделать. Муж, сожитель, знакомый. Ограбление исключено — вещи на месте. Значит, личные мотивы.

Нормально. Правильно. По учебнику. Но язык — проклятый, привычный, натренированный тридцатью годами — добавил:

— И ещё подумаю — нет ли похожих случаев. По способу. Удушение без следов борьбы — это не бытовое. Это контроль. Значит, жертва либо знала убийцу и доверяла, либо убийца умеет обездвижить быстро. Если первое — круг поиска узкий. Если второе — стоит проверить, не было ли аналогичных случаев.

Тишина.

Волченко понял, что сказал лишнее, — с задержкой в полсекунды. Слово «контроль» — вот что выдало. Не «контроль» как термин, он в любом учебнике. А интонация. Ход мысли. Выпускник школы не думает так — от частного к паттерну, от одного тела к серии. Выпускник школы думает: кто убил. Не — сколько раз он убивал до этого.

Ларионов смотрел на него из-под тяжёлых бровей. Кадровик перестал писать. Политрук нахмурился — не понял, но почувствовал что-то.

Корнеев — не шевельнулся. Карандаш между пальцами замер. Глаза — те же, светлые, спокойные. Но что-то в них изменилось. Что-то мелькнуло и погасло — быстро, как искра от кремня, которая не зажгла трут.

— Аналогичных случаев, — повторил Корнеев. Без вопросительной интонации. Констатация.

Волченко заставил себя пожать плечами.

— Нам преподаватель на криминалистике говорил — всегда проверяйте картотеку. Может, похожее уже было.

Ложь. Никакой преподаватель ему этого не говорил. Но фраза «нам преподаватель говорил» — щит, за которым можно спрятать что угодно. Комиссия не поедет в Иркутск проверять, что говорил или не говорил преподаватель Кравченко.

Ларионов хмыкнул.

— Преподаватель правильно говорил. — Помолчал. — Хотя для выпускника — мысль интересная.

Корнеев ничего не сказал. Записал что-то в блокнот. Убрал.

— Свободны, — сказал Ларионов. — Результат объявим через час. Ждите в коридоре.

Волченко встал, козырнул, вышел. Закрыл дверь. Прислонился к стене.

Идиот.

Тридцать лет практики — и он не смог удержать язык за зубами на первом же допросе. Не допросе — собеседовании. Привычка — анализировать, раскладывать, выстраивать цепочку — вылезла раньше, чем он её поймал. Как рефлекс. Как кашель.

Списали ли? Ларионов — да. Для него это «способный парень, хороший преподаватель». Кадровик — ему всё равно. Политрук — не понял.

Корнеев — непонятно.

Корнеев записал. Что именно — неизвестно. Может быть, «толковый выпускник». А может быть — «откуда двадцатипятилетний лейтенант знает то, что знают следователи с двадцатилетним стажем».

Ладно. Что сделано — сделано. Больше — ни одного лишнего слова. Ни одного.

Морозов ждал в коридоре.

— Ну как?

— Нормально.

— Что спрашивали?

— Кодекс, осмотр, дактилоскопию. Обычное.

— А энкавэдэшник? Корнеев? Он всем задаёт вопрос — у каждого свой.

— Спросил, о чём я подумаю на месте убийства.

Морозов присвистнул.

— Нехило. Меня спросил, кому я первому доложу — начальнику отдела или ему. Я ответил — начальнику отдела. Он кивнул. Не знаю, правильно или нет.

Час тянулся как резина. Коридор — длинный, с облупленной краской на стенах, лампочка под потолком тусклая, сорокаваттная. Лавка у стены — деревянная, отполированная штанами до блеска. Лейтенанты сидели, курили, молчали. Один грыз ноготь. Морозов чертил что-то на клочке бумаги.

Дверь открылась.

— Все — заходите.

Встали, вошли, выстроились в линию.

Ларионов зачитывал по списку. Морозов — ОБХСС, Мальцев — участковый в Бикинский район, Храпов — участковый в Вяземский, Дзюба — паспортный стол. Каждый получал бумагу с назначением, козырял и выходил.

— Волченко.

Волченко шагнул вперёд.

— Отдел уголовного розыска. Группа Сёмина.

Ларионов протянул бумагу. Волченко взял, козырнул.

— Сёмин — в третьем кабинете, — добавил Ларионов. — Если найдёшь его трезвым.

Кто-то из комиссии негромко фыркнул. Корнеев — нет. Корнеев смотрел на Волченко ровно, без выражения. Потом перевёл взгляд на свой блокнот.

Третий кабинет — конец коридора на первом этаже. Дверь приоткрыта. Волченко постучал. Тишина. Постучал громче.

— Открыто, ёлки-палки, — прохрипел голос изнутри. — Чего стучишь, не заперто.

Волченко вошёл.

Кабинет — маленький, с одним окном, заваленный бумагами. Два стола, оба — под завалами папок. На стене — карта Хабаровска, утыканная булавками. Портрет Дзержинского в рамке — криво, гвоздь торчит. На подоконнике — пустая бутылка и стакан с мутной водой.

За столом сидел человек, который не мог быть никем, кроме Сёмина.

Грузный, среднего роста, с лицом в красных прожилках, которые рассказывали историю его отношений с водкой лучше любого протокола. Глаза — маленькие, воспалённые, но цепкие. Он смотрел на Волченко снизу вверх, не вставая, и жевал баранку.

— Ты кто?

— Лейтенант Волченко. Назначен к вам в группу.

Сёмин пожевал баранку. Отряхнул крошки с живота.

— Назначен. — Помолчал. — Сядь.

Волченко сел на второй стул — шаткий, с одной короткой ножкой.

Сёмин оглядел его — как барышник на ярмарке оценивает лошадь, прикидывая, сколько она протянет.

— Школу кончил?

— Иркутскую.

— Стреляешь?

— Хорошо.

— Пьёшь?

Волченко чуть помедлил.

— Умеренно.

Сёмин хмыкнул.

— Умеренно — это как? Стакан или два?

— Зависит от повода.

Сёмин хмыкнул ещё раз — одобрительнее.

— Ладно, лейтенант. — Он встал, оказался ниже Волченко на голову. Одёрнул гимнастёрку, которая топорщилась на животе. — Значит, так. Правила простые. Первое — я старший, ты младший. Второе — рот закрыл, глаза открыл. Третье — к начальству с жалобами не бегать. Четвёртое — вопросы?

— Нет вопросов.

— Врёшь. Все новички врут. — Сёмин подошёл к подоконнику, убрал бутылку в ящик стола. — Ладно. На сегодня — устраивайся. Стол — вон тот. Тряпки в углу, протрёшь. Завтра с утра — в город. И дело есть. Посмотрю, на что ты годишься.

Он натянул фуражку, накинул шинель.

— Портфель на столе — не трогай. Там дела. Карту на стене — изучи. К утру чтоб знал город. Хотя бы центр.

Сёмин ушёл. Хлопнул дверью.

Волченко остался один. Посмотрел на карту. Хабаровск тридцать седьмого года — другой город. Улицы, которые он знал, назывались иначе. Районы, которых ещё не было. Река — та же.

Он подошёл к карте. Провёл пальцем по улицам. Карла Маркса — есть. Ленина — есть. Серышева — есть. Волочаевская, Запарина. Дальше — пустота. Леса, сопки, просёлочные дороги, отмеченные пунктиром.

Булавки. Красные — пять штук. Все — на окраинах, в районе лесополос и промзон. Волченко присмотрелся. Рядом с каждой булавкой — дата, написанная карандашом мелким почерком.

Дела Сёмина. Нераскрытые, судя по красному цвету. Пять нераскрытых дел — для одного следователя — это много.

Волченко сел за стол. Протёр его тряпкой. Положил руки на пустую столешницу.

Первый день. Первый напарник. Первый кабинет. И Корнеев с блокнотом где-то наверху.

Завтра — город. И первое дело.

Глава 4

Сёмин пришёл в восемь — с запахом вчерашней водки и свежей баранки.

Волченко уже сидел за протёртым столом и изучал карту. За два часа до прихода напарника он обошёл город от общежития до управления и обратно: прошёлся по Ленина, свернул на Карла Маркса, дошёл до набережной. Считал перекрёстки, запоминал повороты, искал ориентиры. Город ложился в голову непросто — тот же и не тот, как лицо знакомого после тяжёлой болезни.

Сёмин швырнул шинель на вешалку, сел, отломил кусок баранки, пожевал. Посмотрел на Волченко.

— Чего вылупился? Карту изучаешь?

— Как просили.

— И как?

— Центр запомнил. За Амуром — пока нет.

Сёмин хмыкнул. Отпил из жестяной кружки, которую притащил откуда-то из коридора, — чай, судя по цвету: чёрный, непрозрачный, с бурой пенкой.

— За Амуром тебе пока делать нечего. Там — Корфовская, Переяславка, Князе-Волконское. Деревня. Медведи, тигры и люди, которые хуже медведей и тигров. — Он поставил кружку на подоконник, вытер рот тыльной стороной ладони. — Пошли, познакомлю с народом. Только рот не разевай и в разговоры не лезь — сперва послушай, потом говори.

Отдел угрозыска размещался на первом этаже — пять комнат, коридор с линолеумом, который когда-то был зелёным, а стал неопределённо-серым. Канцелярия — комната с машинисткой Зиной, которая стучала по клавишам «Ундервуда» со скоростью пулемёта, а в перерывах вязала шерстяной носок, не глядя на спицы. Рядом — комната оперативников: три стола, шкаф с папками, план города на стене, утыканный кнопками. За одним столом сидел парень лет тридцати, с жёсткими чёрными волосами и азиатским разрезом глаз, — что-то писал, макая перо в чернильницу.

— Лейка, — бросил Сёмин, кивнув на парня. — Леонид Цой. Оперативник. Он тебя будет по городу водить, если я занят. Лейка — Волченко. Новый.

Цой поднял голову, кивнул коротко. Вернулся к бумагам.

— Многословный у нас Лейка, — сказал Сёмин, выходя. — Зато ноги быстрые. Если надо кого догнать — Цой догонит.

Следующая дверь — кабинет начальника отдела. Сёмин постучал, не дожидаясь ответа, вошёл.

— Фёдор Степанович, привёл новичка.

Начальник отдела — Гусев Фёдор Степанович, майор милиции — сидел за столом, большим и чистым, без единой бумажки. Грузный, с рыхлым, чисто выбритым лицом и тонкими усами, подстриженными по линейке. Китель наглажен до стрелок. Руки — белые, без мозолей, без чернильных пятен. Руки человека, который давно не писал протоколов.

Гусев посмотрел на Волченко. Взгляд — быстрый, оценивающий. Задержался на петлицах, на ботинках, на руках.

— Волченко. Иркутская школа. Читал характеристику. — Помолчал. — Средняя успеваемость. Замечаний нет. Партийность — кандидат.

Он произнёс это так, как прокуроры зачитывают обвинительное заключение: сухо, без эмоций, со скрытым подтекстом.

Встать бы и пожать руку — но Гусев не предложил. Он смотрел поверх, как смотрят на стул, который привезли, не спрашивая, нужен ли он.

— Пётр Ильич, ты его проинструктируй. И чтоб через неделю рапорты писал без ошибок.

— Сделаем.

— И ещё. — Гусев понизил голос, хотя в кабинете больше никого не было. — Корнеев вчера спрашивал про ваши висяки по Индустриальному району. Три дела. Хочет отчёт к пятнице. Сделай.

Сёмин скривился — быстро, на долю секунды, — и разгладил лицо.

— Сделаю.

Вышли. Сёмин молчал до конца коридора, потом сплюнул на линолеум.

— Отчёт к пятнице. Три дела. У меня — висяк на висяке, людей нет, а ему отчёт. — Он покосился на Волченко. — Корнеев — это куратор из НКВД. Капитан госбезопасности. Видел вчера?

— Видел.

— Ну и понял. Ходит тихо, пишет много, спрашивает мало — но если спросил, лучше ответить. И быстро. — Сёмин остановился у окна, достал кисет, свернул цигарку. — Говорят, карьерист. Рвётся наверх. Ему наши дела нужны для статистики — показать в Москву, что работа идёт.

— А на самом деле?

Сёмин затянулся. Выдохнул дым в потолок.

— А на самом деле — откуда я знаю? Я сыскарь, а не провидец. Знаю одно: от людей в таких петлицах лучше держаться подальше. Помочь не помогут, а навредить — могут. — Он ткнул пальцем в сторону лестницы. — Пошли. Покажу тебе город. Не по карте — ногами.

Они вышли на улицу. Утро стояло холодное, ясное, с белым солнцем, которое грело по-летнему, но не по-настоящему — воздух пах заморозком. Сёмин шёл не быстро и не медленно, с грузной уверенностью человека, который знает каждый камень под ногами.

— Ленина, — сказал он, кивнув на улицу. — Главная. Здесь — управление, суд, прокуратура. — Повернул направо. — Карла Маркса. Магазины, артели, столовая. — Свернул в проулок. — А вот это — Инская. Запомни. Тут — рынок, тут — барахолка, тут — все воры города обедают, выпивают и договариваются.

Инская улица — узкая, с деревянными домами, покосившимися заборами, лужами, в которых отражалось серое небо. Бабы в платках торговали картошкой с подвод; одна — семечками, отмеряя стаканом, другая — солёными огурцами из бочки, выуживая их голой рукой. Мужик чинил тележное колесо прямо на мостовой, ругался вполголоса. Мальчишка лет семи босиком бежал вдоль забора с обручем от бочки, гоня его палкой. У покосившихся ворот сидел старик в армяке и курил трубку, щурясь на солнце.

— Видишь мужика с тележкой? — Сёмин кивнул. — Васька Кривой. Вор. Три ходки. Сейчас, может, и завязал — а может, и нет. Рядом с ним — старик. Дед Никифор. В сторожах при складе. Ничего не ворует, но всё видит и за стакан расскажет кому угодно. Запомни.

Волченко запоминал. Не потому что Сёмин просил, — потому что умел. Тридцать лет допросов вырабатывают память на лица и имена, которая работает автоматически: сетчатка фиксирует, мозг раскладывает по полкам, руки не нужны.

Сёмин водил его два часа. Показал рынок, где торговали рыбой, мясом, самогоном из-под полы. Показал двор за пекарней — проходной, через него можно выйти на Карла Маркса минуя постового на углу. Показал подвал на Запарина — притон, который милиция закрывала четыре раза и который четыре раза открывался снова.

— Здесь — Марфа. — Сёмин остановился у низкой двери в цокольном этаже. — Самогонщица. Первач — крепкий, чистый, без сивухи. Если нужно кого-то разговорить — бутылка Марфиного делает чудеса. — Он помолчал. — Это не для протокола. Понял?

— Понял.

— Молодец.

Дальше по переулку, у входа в притон, Сёмин прислушался. Из подвала тянуло кислым — перегар, пот, прогорклое масло.

— Ночью здесь бывает весело. Драки — через вечер, ножевые — раз в неделю. Участковый Лёха сюда не суётся — зубы жалеет. — Сёмин докурил, бросил окурок в лужу. — Если вызовут — входи первым, я прикрою. Старая привычка: молодого вперёд, опытного — за спиной. Не обижайся.

— Не обижусь.

— Правильно. Обижаться — женское дело.

На обратном пути заглянули в столовую на Карла Маркса. Низкое помещение, три длинных стола, скамейки, запах щей и пригоревшей каши. На стене — плакат: «Советский работник — ешь горячее!» Буквы — от руки, красной гуашью. Подавальщица — полная женщина в несвежем переднике — шлёпнула перед ними тарелки: щи, каша перловая, хлеб. Чай — в гранёных стаканах, мутный.

Волченко ел и слушал. За соседним столом двое оперативников в штатском обсуждали вчерашнее дежурство — грабёж ларька на Запарина, барыга-скупщик, задержание, протокол.

— ...а он мне: «Я честный советский гражданин!» А у него в подкладке — двенадцать червонцев и золотые часы. Честный, ага. — Хохот. — Серёга его в камеру повёл, а он всю дорогу пел «Широка страна моя родная». Артист.

Сёмин жевал молча. Потом наклонился к Волченко.

— Видишь того, у окна? С газетой?

Мужчина лет пятидесяти. Пенсне, аккуратная бородка, серый пиджак — не форменный. Читал «Тихоокеанскую звезду», помешивая чай.

— Зильберман. Врач-инспектор. Ездит по больницам с проверками. — Сёмин отхлебнул чай. — Мужик странный. Тихий, ни с кем не дружит. Говорят, раньше в Харькове работал, потом что-то случилось — перевёлся сюда. Здесь — два года. В столовую ходит каждый день, всегда один.

Зильберман поднял голову, встретился взглядом с Сёминым. Кивнул сухо. Вернулся к газете.

— Здоровается, — сказал Сёмин. — И всё. За два года я от него десять слов слышал.

Волченко запомнил лицо. Пенсне, бородка, серый пиджак. Врач-инспектор, который ездит по области. В его прокурорской голове это ничего не значило — пока. Но привычка фиксировать работала сама.

К полудню они вернулись в управление. Волченко сел за стол. В кабинете стало теснее с утра — или привычнее. Шкаф с папками он успел осмотреть, пока Сёмина не было: тридцать два дела за текущий год, из них закрытых — девятнадцать. Тринадцать висяков. Для двух следователей — много. Для двух следователей, один из которых пьёт каждый вечер, — объяснимо. Для прокурора с тридцатилетним стажем, вынужденного притворяться новичком, — повод стиснуть зубы и молчать.

Сёмин положил перед ним папку.

— Три дела по Индустриальному. Почитай. Рапорт напишешь ты — мне лень, а у тебя почерк разборчивый.

Волченко открыл первую папку. Кража со склада продовольственного треста. Двести килограммов муки, сорок литров подсолнечного масла. Протокол осмотра — полстраницы, написанный почерком, который Волченко с трудом разобрал. Показания свидетелей — сторож спал, замок не взломан, ключ хранился в конторе у завскладом. Классическая внутренняя кража. В его время — камеры, отпечатки на дверной ручке, анализ графика доступа. Здесь — бумага, перо и здравый смысл.

Волченко подумал: за полдня он бы установил, кто имел доступ к ключу. Журнал выдачи, опрос контор, перекрёстный допрос завскладом и сторожа порознь — сначала одного, потом второго, сравнить показания, найти нестыковку. Здесь не сделали ничего. Сторож спал — и следствие, судя по всему, тоже.

Он перевернул страницу. Акт осмотра. Понятые: Сидорова А.П. и Григорьев Н.И. Подписи — неуверенные, полуграмотные. Заключение: «Следы взлома не обнаружены. Предположительно хищение совершено лицом, имеющим доступ к помещению». Дата — август тридцать седьмого. Больше месяца — и ни одного движения.

Вторая папка — хулиганство на танцплощадке в парке. Драка, ножевое ранение, пострадавший в больнице, подозреваемый скрылся. Описание: «Мужчина лет тридцати, среднего роста, одет в тёмную рубаху, был пьян.» Половина мужского населения Хабаровска. Свидетели — трое, показания противоречат друг другу. Висяк.

Третья папка — тоньше остальных. Пропажа без вести. Женщина, двадцать шесть лет. Мартынова Галина Петровна. Работница швейной фабрики «Красное знамя». Не вернулась с ночной смены, пятнадцатого августа. Заявление от соседки по общежитию, поданное через три дня. Соседка: «Думала, уехала к родным». Проверка: родных в Хабаровске нет, приехала из Читы два года назад. Одинокая. Поиски — формальные, без результата.

Волченко перечитал. Ещё раз.

Женщина. Двадцать шесть. Приезжая. Без семьи. Не вернулась с ночной смены. Следов нет.

Он положил папку на стол. Руки — спокойные, ровные. Внутри — другое.

Профиль, который он составил в тетради, оставшейся в сейфе в 2024 году, говорил точно о таких жертвах. Приезжие, одинокие, без близких. Тело не найдено — или найдено через недели, за городом, в местах, куда живые не ходят.

Мартынова Галина Петровна. Пятнадцатое августа тридцать седьмого. За месяц до приезда Волченко.

Совпадение? Может быть. Пропажа без вести — не убийство. Баба могла уехать с мужиком, сбежать от долгов, утонуть в Амуре по пьяни. Тысяча объяснений. Он это знал. Но знал он и другое: в его деле — семь женщин, четыре города, двенадцать лет. Линия, которая — он подозревал это последний месяц — могла тянуться из прошлого. Из этого самого прошлого.

Сёмин вернулся из коридора с кружкой чая.

— Чего замер? Пиши рапорт.

Волченко взял перо. Обмакнул в чернильницу. Рука привычно потянулась к невидимой клавиатуре, пальцы легли не на перо, а на воздух — он поймал себя и перехватил правильно. Писать пером он не умел — в школе учили, но мышечная память принадлежала Волченко-прокурору, не Волченко-курсанту. Первые буквы легли криво, с кляксой. Он стиснул зубы и стал писать медленнее.

— Почерк у тебя, — Сёмин глянул из-за плеча, — не ахти.

— Привыкну.

— Привыкай быстрее. Рапорт с кляксами Гусев завернёт, а он и так нас не любит.

Волченко писал. Медленно, старательно, контролируя каждую букву. Рука ныла от напряжения — мелкая моторика, к которой тело не привыкло. Он списывал с протоколов, пересказывал своими словами, следил за формулировками. «Произведённой проверкой установлено...» «При осмотре обнаружено...» «Свидетель такой-то показал...» Язык 1937 года — канцелярский, тяжеловесный, с оборотами, которые в его время вымерли вместе с пишущими машинками.

За окном темнело. Сентябрьский вечер ложился быстро — сумерки не тянулись, как летом, а падали разом, будто кто-то задёргивал штору. Волченко забыл, какой бывает ночь в Хабаровске осенью. Точнее — помнил, но привык к городу, залитому электричеством, где темнота — понятие условное. Здесь — настоящая. Улица погружалась в чернильную тьму, и только редкие фонари оставляли жёлтые круги на мостовой.

К вечеру рапорт был готов. Три страницы мелким почерком, две кляксы замазаны, одна — нет. Сёмин прочитал, хмыкнул.

— Сойдёт. Для первого раза.

Он убрал рапорт в картонную обложку, сунул в шкаф. Натянул шинель.

— Всё, лейтенант. На сегодня — свободен. Завтра — в семь. Опаздывать не советую.

Сёмин ушёл. Волченко сидел за столом и смотрел на тонкое дело Мартыновой. Три листа. Заявление, протокол опроса соседки, рапорт участкового. Всё. Ни одного допроса на фабрике. Ни одной проверки маршрута. Ни одного запроса в больницы и морги.

Он протянул руку, раскрыл обложку. Перечитал заявление соседки. «Мартынова Галина Петровна, 1911 года рождения, уроженка города Читы. Проживала в общежитии швейной фабрики «Красное знамя», комната 14. Пятнадцатого августа 1937 года ушла на ночную смену в 20.00. На утро не вернулась.»

Соседка подала заявление только восемнадцатого — через три дня. Думала, уехала. Не волновалась. Никто не волновался. Женщина без семьи, без мужа, без детей. Приезжая. Пропала — и мир не заметил.

Волченко закрыл дело. Положил на место. Пальцы задержались на картонной обложке.

Мартынова Галина Петровна. Швейная фабрика «Красное знамя». Комната четырнадцать в общежитии. Приехала из Читы. Одинокая.

Наталья Сомова. Хабаровск. Горничная. Одинокая. Приехала из Благовещенска.

Ирина Лещенко. Комсомольск-на-Амуре. Работница общепита. Одинокая. Приехала из Читы.

Тот же рисунок. Те же штрихи. Приезжая, без корней, без тех, кто станет искать.

Ещё рано. Ещё слишком рано — одна пропажа ничего не доказывает. Но руки чесались, и он знал почему: не от нетерпения — от узнавания. Он видел этот рисунок раньше. Семь раз видел.

Он выключил свет и вышел из кабинета.

Коридор был пуст. Из-за двери канцелярии — тишина: Зина ушла. Из-за двери оперативников — тоже тишина. Только на втором этаже, где-то за стенами, которые отделяли управление от кабинетов НКВД, горел свет.

Корнеев работал допоздна. Волченко постоял, глядя на полоску света под потолком. Потом повернулся и вышел на крыльцо.

Ночной Хабаровск пах дымом и рекой. Фонари горели через один — жёлтые, тусклые, с мошкарой, которая билась о стекло. Где-то далеко лаяла собака. Где-то ближе — женский смех, обрывок песни, хлопнула дверь.

Волченко шёл к общежитию и думал о Мартыновой Галине Петровне. О том, что она вышла из общежития в восемь вечера — и никто даже не спросил на фабрике, дошла ли она до проходной. О том, что её никто не искал три дня. О том, что в его деле — том, которое лежало в сейфе через восемьдесят семь лет, — первой жертвой считалась Наталья Сомова, 2012 год.

А если — не первой? Если линия тянулась дальше? Если Мартынова — звено, о котором никто не знал?

Рано. Одна пропажа. Одно совпадение. Этого мало.

Пальцы сами сжались в кулак — и он разжал их. Не сейчас.

Глава 5

Телефон зазвонил в семь двенадцать.

Волченко ещё не снял шинель — только вошёл, повесил фуражку на гвоздь, сел за стол. Сёмина не было. Телефон — чёрный, эбонитовый, с диском и витым шнуром — дребезжал на столе Сёмина, подпрыгивая от вибрации.

Волченко поднял трубку.

— Угрозыск, лейтенант Волченко.

Голос в трубке — женский, сиплый, с нотками казённой скуки.

— Дежурная часть. Труп на Волочаевской, дом шесть, квартира три. Коммунальная. Мужчина, предположительно убийство. Участковый на месте. Группу направляем.

— Принял.

— Следователя Сёмина оповестили. Выезжайте.

Щёлкнуло, загудело. Волченко положил трубку. Посмотрел на часы — карманные, на цепочке, найденные в вещмешке Волченко. Семь четырнадцать.

Первый труп.

Не его первый — Волков видел сотни. Но первый здесь, в этом теле, в этом времени, в этой должности. Он поймал себя на том, что руки сами ищут кобуру — привычка. Кобура была на ремне, табельный наган — на месте. Он проверил барабан. Заряжен.

Сёмин ввалился через пять минут — запыхавшийся, красный, с запахом перегара, который он безуспешно глушил мятным леденцом.

— Слышал. Поехали.

— На чём?

— На своих двоих. Волочаевская — пятнадцать минут ходьбы. Машин на весь отдел — две, обе на выезде. Привыкай, лейтенант. Ногами будешь ходить больше, чем языком.

Они шли по утренним улицам. Мостовая блестела от ночного дождя, лужи отражали серое небо. Рабочие шли к заводским проходным — молча, сутулясь, руки в карманах. Дворник в фартуке скрёб метлой у ворот, сгоняя воду в канаву. Извозчик с бочкой проехал мимо, обрызгав сапоги. Сёмин ругнулся вслед, вытер штанину рукавом.

— Запомни, — сказал он, не оборачиваясь. — Когда идёшь на труп — не торопись. Труп не убежит. А ты должен прийти с головой, а не с одышкой.

— Волочаевская, шесть, — бормотал он на ходу. — Знаю дом. Барак, перестроенный под коммуналку. Восемь комнат, один сортир, одна кухня. Публика — рабочие с завода «Дальдизель», пара пенсионеров, бабка какая-то. Скандалы — регулярно. Участковый Лосев туда ходит как к себе домой.

Волочаевская — улица на окраине, за «Дальдизелем». Заборы, огороды, бараки. Тротуара нет — грунтовая дорога, разбитая тележными колёсами. У колодца — баба с коромыслом, два ведра, мокрые следы на земле. Собака — рыжая, лохматая, с оборванной верёвкой на шее — лежала у крыльца и не шевелилась, только глаз следил за каждым шагом.

Дом шесть — двухэтажный деревянный барак с облупленной штукатуркой и просевшей крышей. Труба — кирпичная, потрескавшаяся, дым не шёл. Двор — утоптанная земля, бельевая верёвка, поленница у стены. У крыльца стоял участковый — молодой парень в форме, бледный, с блокнотом, который он держал, не записывая ничего. Из окна второго этажа высунулась женщина в платке, посмотрела вниз, на милицию, и тут же задёрнула занавеску. Через минуту отдёрнула снова — на ладонь, не больше.

— Лосев?

— Так точно, товарищ следователь. — Парень сглотнул. — Там... на втором этаже. Комната Тихонова. Мёртвый. Сосед нашёл утром — дверь была приоткрыта.

— Сосед — кто?

— Баринов, Степан Фёдорович. Живёт через стенку. Говорит, услышал запах. Открыл — а там...

— Понял. Стой здесь, никого не пускай.

Лестница — деревянная, скрипучая, с перилами, отполированными руками до жёлтого блеска. На втором этаже — коридор, длинный, тёмный, с пятью дверями по одной стороне. Запах — кислый, тяжёлый, с металлической нотой, которую Волченко узнал мгновенно. Кровь. Не свежая — часов шесть-восемь, по запаху.

Дверь в комнату Тихонова — приоткрыта. Сёмин плечом двинул, вошёл первым. Волченко — за ним.

Комната — маленькая, метров десять. Кровать, стол, табурет, шкаф с одной створкой. Окно — зашторено, полоска света пробивалась через щель между тряпками. На стене — вырезка из журнала: женщина в купальнике, усы пририсованы химическим карандашом. Пустая бутылка на столе, два стакана, луковица на газете.

Тело — на полу, между кроватью и столом. Мужчина лет сорока, грузный, в майке и штанах. Лицо — вниз, правая рука вытянута, левая подогнута под туловище. Под головой — бурое пятно, впитавшееся в половицы. Волосы на затылке слиплись.

Сёмин присел на корточки. Посмотрел, не касаясь.

— Удар по голове. Тупой предмет. Один, может два. — Он принюхался. — Перегар. Пил. — Поднял бутылку со стола, понюхал. — Водка, казённая. Два стакана — значит, пил не один.

Волченко стоял в дверях и смотрел. Не на тело — на комнату.

Его прокурорский мозг работал на полную мощность, считывая сцену, как считывал сотни раз. Поза тела — упал лицом вниз, без попытки выставить руки, значит, удар был неожиданным. Выпивал с кем-то, повернулся спиной — получил по затылку. Классика бытового убийства. Пьянка, ссора, удар.

Но.

Два стакана на столе стояли ровно. Бутылка — у края, донышком на газете, без подтёков. Луковица — нарезана аккуратно, дольками, на обрывке «Тихоокеанской звезды». Никаких следов ссоры: стол не сдвинут, табурет на месте, стаканы не опрокинуты.

Человек, которого убили во время пьянки, не оставляет после себя аккуратный стол. Ссора — это крик, толчки, падающие предметы, опрокинутая посуда. Здесь — тишина. Порядок. Как в инсценировке.

Волченко стиснул зубы. Не говорить. Не сейчас. Смотреть. Запоминать.

Он обошёл комнату. Шкаф — открыт, вещи на месте: рубаха, штаны, фуфайка. Под кровать он заглянуть не успел: край одеяла свисал до пола, а Сёмин уже звал к телу. На подоконнике — пепельница с окурками, три штуки, все — папиросы «Казбек». В пепельнице — пепел, сухой, давнишний. Окурки — смяты, не затушены — раздавлены.

— Пётр Ильич, — сказал он. — Тихонов курил «Казбек»?

Сёмин поднял голову.

— Откуда мне знать? Я с ним чай не пил. Спроси соседей.

Волченко посмотрел на стол. Луковица нарезана ровно — кухонным ножом, широким лезвием. Нож — на столе, рядом с луковицей. Чистый. Ни пятнышка крови, ни следа борьбы.

— Орудие убийства? — спросил он.

Сёмин огляделся. Под столом — ничего. В углу — ничего. У двери — ничего.

— Нет орудия, — сказал Сёмин. — Унёс с собой.

Волченко присел рядом с телом. Внутри — привычная тишина, рабочая. Тело было объектом, не человеком. Это переключение происходило автоматически — щёлк, и эмоции отключаются, остаётся только зрение, обоняние, анализ. Тридцать лет он жил по этому переключателю.

Затылок — рана, рваная, с вдавленным краем. Круглое основание, не плоское. Не молоток — что-то цилиндрическое. Бутылка? Нет — бутылка на столе целая. Другой предмет. Кусок трубы, гиря, тяжёлый подсвечник. Трупное окоченение — есть, но неполное: шея ригидная, руки ещё поддаются. Смерть — шесть-десять часов назад. Между девятью вечера и часом ночи, если прикинуть грубо.

Волченко осмотрел руки убитого. Под ногтями — чисто. Ни кожи, ни крови, ни волокон. Тихонов не царапался. Не хватал нападавшего. Костяшки — без ссадин, без свежих повреждений. Тихонов не дрался.

Человек, которого убили в пьяной ссоре, дерётся. Хватается. Падает, цепляясь за стол, за стул. Под ногтями остаётся кожа, на костяшках — ссадины. У Тихонова — ничего. Он умер, не подняв рук.

Пол. Волченко присмотрелся к половицам вокруг тела. Крашеные, старые, с трещинами вдоль волокон. А рядом с основной лужей — чуть в стороне, ближе к двери, — второе пятно. Маленькое, с пятак. Капля. Он проследил взглядом от этой капли к двери. Ещё одна — на пороге, совсем мелкая, подсохшая, почти незаметная на тёмном дереве.

Убийца нёс орудие в руке. Орудие было в крови. Капало. От тела — к двери. Две капли — мало, значит, орудие было небольшим и убийца нёс его осторожно.

Волченко запомнил. Не записал — не положено, он не ведёт протокол, он младший. Но запомнил.

На полу у шкафа — мелкий мусор: крошки табака, обрывок газеты, спичечная головка. Сапоги убитого — у кровати, аккуратно, носками к стене. Человек снял сапоги перед тем как сесть выпивать. Расслабился. Доверял гостю.

Сёмин поднялся, отряхнул колени.

— Ладно. Картина ясная. Пришёл собутыльник, выпили, поссорились, получил по голове, ушёл. Первым делом — опросить соседей. Кто приходил, кто уходил, кто что слышал.

Волченко кивнул. Картина была не ясная — картина была подозрительно ясная. Но говорить он не стал.

Сёмин вызвал эксперта по телефону из конторы управдома — единственный телефон на весь дом. Эксперт — фельдшер из поликлиники, приписанный к милиции на полставки, — обещал быть через час. До его прихода тело трогать нельзя. Нельзя — по правилам. В его время Волков бы вызвал бригаду: криминалист, судмедэксперт, фотограф, кинолог. Здесь — фельдшер с саквояжем и справочником.

На кухне — общей, длинной, с четырьмя примусами и одной раковиной — собрались жильцы. Шесть человек. Все — в домашнем, все напуганные, все смотрели на милицейскую форму с одинаковым выражением: страх, любопытство, желание оказаться подальше.

Баринов Степан Фёдорович — сосед через стенку. Лет пятидесяти, жилистый, с рабочими руками в мозолях. Токарь с «Дальдизеля». Жена — рядом, держала его за локоть.

— Я утром встал — в шесть, как всегда. Пошёл в сортир. Иду обратно — от Тихоновской двери тянет. Ну, как на бойне. Дверь приоткрыта. Я заглянул — а он лежит. — Баринов сглотнул. — Я — сразу к участковому.

— Вчера вечером — слышали что-нибудь?

— Нет. Тихо было. Я лёг рано, в девять. Жена подтвердит.

Жена кивнула.

— Тихонов вчера пил?

— Он каждый вечер пил. Но тихо. Не буянил.

Сёмин записывал. Медленно, карандашом, крупными буквами. Волченко стоял рядом, слушал и смотрел — на лица, на руки, на глаза.

Второй свидетель — Клюева Анна Михайловна, пенсионерка, семьдесят два года. Маленькая, сгорбленная, в пуховом платке поверх халата.

— Я ничего не слышала. У меня — первый этаж, а Тихонов — на втором. И я плохо слышу. — Она покосилась на Волченко. — А вы новенький?

— Да.

— Молодой. Хорошо. Может, хоть вы порядок наведёте. А то Тихонов каждую субботу бутылки из окна швыряет. Швырял. — Она перекрестилась. — Царствие небесное.

— Анна Михайловна, — Волченко присел, чтобы оказаться на уровне её лица. — Вы говорите — плохо слышите. А шаги по лестнице? Когда кто-то спускается — половицы скрипят. Это слышно?

Клюева задумалась. Пожевала сухими губами.

— Может, и слышала. Но я засыпаю после девяти, под радио. Радиоточка у меня громко работает — нарочно, потому что слух-то... — Она замолчала. — Нет, не скажу точно. Может, и скрипели половицы. А может, мне приснилось.

Волченко кивнул. Не факт — но отметил. Если кто-то спускался по лестнице поздно вечером, старуха могла услышать сквозь сон. Или не могла. Свидетель ненадёжный, но единственный на первом этаже.

Третий — Дымов Николай Иванович. Сорок лет. Литейщик. Комната напротив Тихонова.

— Я вчера пришёл поздно, в одиннадцать. Вторая смена. Было тихо. Дверь у Тихонова закрыта. Света не видел — щель под дверью тёмная.

— Никого на лестнице не встретили?

Дымов подумал. Потёр подбородок ладонью — грубой, с мозолями от литейных клещей.

— Нет. Никого. Хотя... на площадке пахло табаком. Но у нас тут многие курят на лестнице, так что — ничего особенного.

Четвёртый — Кузнецова Мария Павловна. Двадцать восемь лет. Работница прачечной. Жила в конце коридора, с мужем и ребёнком.

— Мы рано легли. Ребёнок болеет, температура. — Она прижала руку к груди. — Ничего не слышали. Господи, а если бы к нам зашёл? У нас же ребёнок.

— Успокойтесь, — сказал Сёмин. — К вам бы не зашёл. Это дело личное.

Пятый — муж Кузнецовой, Кузнецов Иван, тридцать два года. Шофёр. Широкоплечий, с тяжёлым лицом. Стоял, скрестив руки на груди, смотрел исподлобья.

— Спали. Ничего не слышали. Не видели.

Волченко смотрел на Кузнецова. Руки — крупные, сильные, с масляными пятнами под ногтями. Шофёр. Привык к инструментам. Лицо — закрытое, неприветливое. Не страх в глазах — раздражение. Человек, которого оторвали от дела.

— Вы с Тихоновым ладили? — спросил Волченко.

Сёмин покосился на него — не одобрительно, но и не запретил.

Кузнецов пожал плечами.

— Не ладили, не ссорились. Соседи. Он — сам по себе, я — сам по себе. — Помолчал. — Он пил, шумел иногда. Я ему раз сказал — заткнись, ребёнок спит. Он заткнулся. Нормальный мужик был, не злой.

— Когда это было — что вы ему сказали?

— С неделю назад. Может, полторы.

Волченко следил за процедурой. Всё — на бумаге, от руки, карандашом. Ни диктофона, ни видеозаписи. Каждое слово — пересказ, не дословная цитата. В его время он бы записал допрос на камеру, расшифровал, подшил. Здесь — доверие к карандашу и памяти следователя.

Сёмин перелистнул блокнот, перечитал последнюю запись, поскрёб ногтем карандашную помарку и кивнул сам себе.

— Баринов, — сказал он, — у Тихонова был знакомый. Собутыльник. Ходил к нему?

— Да кто к нему не ходил. — Баринов поморщился. — Тихонов — мужик компанейский. Пьющий, но не злой. К нему и с завода заходили, и с рынка. Последнее время — Федотов чаще всех. Валерка Федотов, слесарь с «Дальдизеля». Живёт на Серышева.

— Вчера приходил?

— Не припомню. Может, и приходил — я рано лёг.

Сёмин кивнул. Захлопнул блокнот. Обвёл кухню взглядом — медленным, цепким, несмотря на красные глаза и перегар. Волченко поймал этот взгляд и отметил: пьяница, но не дурак. Сёмин считывал людей по привычке, как старый охотничий пёс берёт след — не думая, нюхом.

— Ладно, — сказал Сёмин. — Все свободны. Из квартиры не выходить до обеда — может понадобитесь.

Жильцы разошлись. Жена Баринова загремела примусом — чайник, обычная жизнь. Ребёнок Кузнецовых заплакал за стенкой. Старуха Клюева шаркала тапками по коридору, бормоча что-то о грехах. На подоконнике остывала чья-то кастрюля с пшённой кашей, и над ней кружила муха — последняя, сонная, сентябрьская, — никак не решаясь сесть.

Сёмин повернулся к Волченко.

— Слышал? Идём за Федотовым.

Они вышли на улицу. Утро стало ярче, лужи подсыхали, на крыльце барака сидел кот и вылизывал лапу.

Волченко шёл рядом с Сёминым и молчал. Город просыпался окончательно — из труб тянуло дымом, гудок «Дальдизеля» ревел над крышами, гружёная полуторка вывернула из-за угла и понеслась по разбитой дороге, разбрызгивая лужи. Мальчишка-газетчик стоял на углу и кричал: «Тихоокеанская звезда! Победа трудящихся! Разоблачены враги!»

Волченко думал.

Два стакана, бутылка, луковица. Аккуратный стол. Тело лицом вниз. Нет орудия. И — тишина. Ни один сосед ничего не слышал. В деревянном бараке с картонными стенками, где слышно каждый чих, — никто не слышал удара, падения тела, крика.

Потому что крика не было. Тихонов не ждал удара. Он пил с кем-то, кому доверял. Повернулся спиной — и получил.

Это мог быть Федотов. Пьяная ссора, которая прошла тихо — один удар, без крика. Бывает. Волченко видел такие дела десятками.

Но стол. Аккуратный, ровный, ненарушенный. Стол говорил другое: здесь не ссорились. Здесь пришли убить.

Он посмотрел на Сёмина. Тот шёл, жуя незажжённую папиросу, и по лицу было видно: Сёмин думал о Федотове. О задержании. О протоколе. О простом деле, которое закроется к вечеру.

Волченко промолчал. Но перед тем как повернуть на Серышева, оглянулся на барак.

Второй этаж. Четвёртое окно слева — тихоновское. Занавеска задёрнута. За ней лежало тело, которое скоро увезут в морг, и комната с аккуратным столом, которую скоро займёт другой жилец. Коммуналка не ждёт. Жильё — дефицит.

Это не пьяная ссора. Это — план.

Но Волченко знал и другое: Федотов, собутыльник с «Дальдизеля», мог оказаться именно тем, кто это сделал. Мотив — любой: долг, баба, обида. В коммуналках убивают за место у примуса. А план... план не требует большого ума. Достаточно холодной головы и одного удара.

Версия Сёмина могла оказаться правильной. Не укладывались в неё мелочи. Чистые ногти мертвеца. Нож без единого пятнышка. Сапоги, поставленные носками к стене. И три окурка «Казбека» — папирос не по рабочему карману — в пепельнице у человека, который закусывал казённую луковицей на газете.

Он прибавил шагу, догоняя Сёмина.

Глава 6

Федотов не убегал.

Он сидел на крыльце барака по Серышева, 18, в майке-алкоголичке и расстёгнутых штанах. Курил. Увидел Сёмина с Волченко — не дёрнулся, не побледнел. Посмотрел мутными, набрякшими глазами и сплюнул табачную крошку.

— Гражданин Федотов Валерий Николаевич?

— Ну.

— Милиция. Пройдёмте с нами.

Федотов затушил папиросу о перила. Встал. Покачнулся — не от испуга, от вчерашнего перегара. Руки висели вдоль тела, большие, с разбитыми костяшками. Слесарь. Тридцать четыре года, из них десять — на «Дальдизеле». Волченко читал его по привычке: рост за метр восемьдесят, тяжёлая кость, шея короткая, глаза маленькие. Бил людей — не раз. Но бил открыто, кулаком, после третьего стакана. Не тот тип, что ждёт, пока собутыльник повернётся спиной.

Это Волченко подумал, но промолчал.

— А чего случилось-то? — спросил Федотов, натягивая рубаху.

— В отделе поговорим, — сказал Сёмин.

Шли пешком. Федотов — посередине, руки в карманах, вопросов не задавал. Баба с кошёлкой покосилась на Сёмина — узнала, перешла на другую сторону. Двое мужиков у пивного ларька замолчали и отвернулись к стойке. Волченко отметил: здесь не нужно показывать удостоверение. Люди узнают милицию по походке, по глазам. И сторонятся.

Мимо тянулся Хабаровск — деревянный, одноэтажный, с лужами в колеях и дымом из труб. Мальчишки бежали вдоль забора, стуча по штакетнику палкой. На перекрёстке регулировщик в белых перчатках крутил жезл. Город жил, не замечая ни мёртвого Тихонова, ни Федотова, которого ведут допрашивать.

В отделе Сёмин завёл Федотова в допросную — комнату два на три метра, с одним столом, двумя стульями и лампой на кронштейне. Стены выкрашены в жёлтый — давно, местами краска пузырилась. На полу — крашеные доски, вытертые до серого. Под окном — решётка.

— Садись.

Федотов сел. Не развалился — сел прямо, положив руки на стол. Руки не дрожали. Волченко встал у стены, рядом с дверью. Наблюдал.

Сёмин снял фуражку. Достал блокнот, карандаш. Расстегнул верхнюю пуговицу гимнастёрки. Посмотрел на Федотова — долго, не моргая.

— Тихонов мёртв.

Федотов не ответил. Моргнул. Скулы обозначились резче — стиснул зубы.

— Когда?

— Вчера вечером. Убит. Удар тяжёлым предметом в голову.

Федотов опустил глаза. Посмотрел на свои руки. Потом — на Сёмина.

— Ну и что? Думаете — я?

— Ты вчера у него был?

Пауза. Федотов потянулся к карману — рефлекс, за папиросой, — но остановился. Посмотрел на Волченко у стены, потом обратно на Сёмина.

— Был. Зашёл после смены, часов в шесть. Посидели, выпили. Ушёл часов в восемь. Тихонов живой был. Пьяный, но живой.

— Что пили?

— Водку. Тихонов купил. Закусили луком — больше ничего не было.

Волченко слушал. Два стакана на столе, бутылка, луковица. Показания совпадали. Это ничего не доказывало: Федотов сидел за этим столом и мог описать его с закрытыми глазами. Либо он говорил правду, либо выстроил версию заранее — из того, что и так стояло на столе.

— Из-за чего пили?

— Ни из-за чего. По-соседски. Я у него часто бывал. Ну, не часто — раза два в неделю. Посидим, поговорим. Тихонов — нормальный мужик. Был. — Федотов сглотнул. — Один жил, скучно ему. Мне тоже — жена ушла в прошлом году.

Сёмин писал. Карандаш скрипел по бумаге. Волченко следил за Федотовым. Руки спокойные. Голос ровный — не деревянный, не отрепетированный. Человек, у которого только что убили собутыльника, и он это переваривает.

— Когда ты ушёл, Тихонов был один?

— Один. Я дверь закрыл за собой. Он на кровати сидел. Пьяный, но не в хлам.

— Ждал кого-то?

Федотов пожал плечами.

— Не знаю. Не говорил. Я ушёл — и ушёл. Домой пошёл, лёг спать.

— Кто-нибудь тебя видел? Когда уходил?

Федотов задумался. Почесал затылок.

— На лестнице — нет, никого. На улице — может, кто. Было светло ещё, восемь часов. Но кто меня запомнит? Мужик идёт по улице. Мало ли.

Сёмин захлопнул блокнот. Посмотрел на Волченко. Тот качнул головой — едва заметно: продолжай.

— Федотов, — сказал Сёмин, — ты с Тихоновым ссорился? Когда-нибудь?

— Бывало. Из-за ерунды. Он говорил — я громко жую. Я говорил — он храпит. — Федотов попытался усмехнуться, но вышло криво. — Мужские разговоры. До рук не доходило.

— Он тебе был должен? Деньги, вещи?

— Нет. Наоборот — я ему двадцатку задолжал. С получки хотел отдать.

Сёмин встал. Вышел в коридор, кивнув Волченко — следи.

Волченко остался с Федотовым. Молчал. Федотов тоже молчал — смотрел в стол, крутил пуговицу на рубахе. Потом поднял глаза.

— Слушай, лейтенант. Я его не убивал. Ну, выпили — и что? Я в шесть вечера пришёл, в восемь ушёл. Его после меня кто-то... Я же его знаю десять лет. С одного двора.

Волченко смотрел ему в глаза. Профессиональная привычка: не слушать слова — смотреть. Зрачки. Микродвижения лица. Частота моргания. Руки. В его время он бы подключил полиграф, хотя давно перестал ему доверять. Здесь — только глаза и опыт.

Федотов не врал. Или врал гениально — но гениальные лжецы не работают слесарями на «Дальдизеле» и не сидят на крыльце в майке после убийства.

Сёмин вернулся через десять минут.

— Федотов, — сказал он с порога, — у Тихонова под кроватью нашли монтировку. С кровью. Пока не знаем чьей — фельдшер скажет. И на монтировке — масляные следы. Машинное масло. Как у слесаря.

Федотов побелел. Не покраснел — побелел. Щёки втянулись, губы сжались.

— Какая монтировка? Какое масло? Я ничего не приносил! Я с пустыми руками пришёл! Спросите Тихонова — он... — Осёкся. Тихонов уже ничего не скажет.

Волченко стоял у стены и думал. Монтировка под кроватью. С маслом. У слесаря. Аккуратно, как по учебнику. Слишком аккуратно.

В его время этот фокус называли «подброс с адресом» — улика, которая указывает на конкретного человека так прямо, что опытный следователь начинает сомневаться. Случайный убийца не оставляет визитных карточек. Профессиональный — тем более.

Но здесь, в 1937-м, этот ход мог сработать. Монтировка, масло, слесарь, собутыльник. Прокурор подпишет, суд утвердит. Дело закрыто к понедельнику.

Сёмин так и думал. Волченко видел это по его лицу: облегчение. Несложное дело. Мотив — ссора. Орудие — найдено. Подозреваемый — задержан. Протоколы, заключение фельдшера, суд. Раскрываемость.

— Оставим его в камере до утра, — сказал Сёмин в коридоре. — Завтра допросим ещё раз. Фельдшер даст заключение по крови.

— Монтировку кто нашёл?

Сёмин покосился.

— Цой. Осматривал комнату повторно, после того как тело увезли. Под кроватью, в тряпке.

— В тряпке.

— Ну да. Завернул и спрятал. Логично — не будет же он её на столе оставлять.

Волченко кивнул. Логично. И в этом проблема. Убийца, который аккуратно пьёт водку с жертвой, ждёт пока она повернётся спиной, бьёт один раз, забирает... нет, не забирает. Прячет монтировку под кровать. В комнате жертвы. Заворачивает в тряпку. И уходит.

Зачем прятать орудие в комнате? Если ты убил — забери с собой. Брось в Амур. В любую канаву. Тут не то что камер — фонарей на полгорода не хватает. Унести монтировку и выбросить — дело десяти минут.

Но орудие осталось в комнате. Под кроватью. С маслом, которое указывает на слесаря.

Кто-то хотел, чтобы монтировку нашли. Человек, знавший про Федотова, — что тот приходит к Тихонову, что он слесарь. Позаботился — тихо, без следов.

Волченко не сказал этого Сёмину. Не сейчас. Он — лейтенант, третий день на службе. Сёмин — старший, опытный, с перегаром и красными глазами, но со стажем. Лезть с теориями — глупость. Нужны факты.

— Я хотел посмотреть архив, — сказал Волченко.

Сёмин остановился.

— Какой архив?

— Дела прошлых лет. Хочу понять район. Кто жил на Волочаевской, какие дела были. Может, Тихонов уже фигурировал — как свидетель, как потерпевший.

Сёмин посмотрел на него с интересом.

— Зачем тебе? Дело простое. Федотов — вот он, сидит.

— Хочу научиться. Понять, как здесь работают. — Волченко улыбнулся — виновато, по-щенячьи. Маска молодого, старательного, немного наивного. — Мне в училище говорили — изучай архив, он расскажет о территории больше, чем любой участковый.

Сёмин хмыкнул.

— В училище... Ладно. Архив — в подвале. Скажи Зине, она тебе ключ даст. Только аккуратно — там крысы.

Подвал пах сыростью, пылью и крысиным помётом. Архив — три комнаты с деревянными стеллажами, набитыми папками. Картон, бечёвка, корявые надписи карандашом. Ни каталога, ни картотеки. Точнее, картотека была — ящик с карточками, половина без дат, четверть — без фамилий. Волченко вздохнул. В его время он бы вбил запрос в базу и получил результат за секунду. Здесь — руки и терпение.

Он искал Тихонова. Нашёл — через сорок минут. Упоминание в деле о краже со склада в 1935-м: свидетель, допрошен, показания незначительные. Ничего полезного.

Но пока искал — листал папки. Дела шли одно за другим: кражи, хулиганство, пьяные драки, бытовые побои. Поножовщина на рынке. Самогонный аппарат в сарае. Бегство из-под стражи. Быт города — спрессованный в картонные обложки.

И между ними — три дела, тонкие, без продолжения.

Первое: Лисицына Мария Фёдоровна, 1934 год. Работница швейной артели, 26 лет. Не явилась на работу. Розыск — «оставлена без результата». Комната в общежитии — личные вещи на месте. Документы на месте. Женщина ушла и не вернулась.

Второе: Савельева Нина Дмитриевна, 1935 год. Приезжая из Биробиджана, 23 года. Устроилась санитаркой в больницу, проработала три месяца. Не вышла на смену. Комната в бараке — вещи на месте. Розыск — «прекращён в связи с отсутствием данных». Одно предложение: «Предположительно выехала к родственникам».

Третье: Гордеева Антонина Ивановна, 1936 год. Домработница. 29 лет. Одинокая. Хозяйка заявила о пропаже — Гордеева не пришла забрать расчёт. Розыск — «прекращён».

Три женщины. Три года подряд. Молодые, одинокие, без семьи в городе. Пропали без следа — вещи на месте, документы на месте, никаких признаков добровольного отъезда.

Волченко стоял в подвале, держа три тощие папки, и чувствовал, как по затылку ползёт знакомый холод. Не страх. Узнавание. Профессиональное, выработанное за тридцать лет в прокуратуре. Паттерн. Серия. Одинаковый почерк — не в способе убийства, а в выборе жертв. Молодые. Одинокие. Без связей. Те, кого не будут искать.

В его время он сидел за столом над семью папками — Сомова, Лещенко, Гудкова, Пак. Нераскрытое дело, которое не давало ему спать. Серия, которую он не смог доказать, и подозрение, что концы уходят куда-то глубже — в десятилетия, о которых никто уже не помнил.

Вот эти концы. Вот они — в его руках.

Он положил папки обратно. Запомнил фамилии, годы, номера дел. Записывать не стал — если кто-то увидит его записи, будут вопросы. Зачем лейтенанту-первогодку старые дела о пропавших женщинах?

Поднялся из подвала. В коридоре горела одинокая лампочка. Зина стучала на машинке — печатала протоколы допросов, которые Сёмин набросал карандашом. Цой чистил табельное оружие за своим столом, разложив детали на промасленной тряпке.

Волченко сел за свой стол. Перед ним лежал рапорт по делу Тихонова — недописанный. Он взял перо, обмакнул в чернильницу, дописал последний абзац. Почерк выходил лучше, чем вчера, — рука привыкала. Пальцы ещё болели от непривычного хвата, но линии стали ровнее.

Дверь кабинета открылась без стука.

На пороге стояла женщина. Невысокая, в тёмном платье и жакете, волосы убраны в строгий узел. На вид — лет двадцать семь. Под мышкой — кожаная папка, на переносице — очки в тонкой оправе. Лицо — острое, скуластое, без улыбки. Глаза за стёклами очков — быстрые, цепкие.

— Кто из вас Сёмин?

Зина перестала печатать. Цой поднял голову. Волченко смотрел на вошедшую.

— Я Сёмин, — сказал голос из-за перегородки. Сёмин поднялся, держа карандаш за ухом. — А вы кто?

— Кравцова Вера Сергеевна. Юридическая консультация Хабаровского края. Я представляю интересы гражданина Федотова Валерия Николаевича. — Она достала из папки лист и протянула Сёмину. — Ордер.

Сёмин взял бумагу. Прочитал. Лицо стало кислым.

— Защитник? На допросе?

— По закону — имею право. Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР, товарищ следователь, пока никто не отменял. Вы предъявили обвинение?

— Мы его ещё не обвиняли. Задержан для допроса.

— Тем более. — Кравцова убрала очки в карман жакета. Без них лицо стало жёстче, глаза — темнее. — Если он задержан без обвинения, на каком основании вы его держите? Задержание без санкции прокурора допускается при поимке с поличным или при наличии прямых улик. Что из этого?

Сёмин открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Волченко — тот стоял у стола, держа перо в руке, чернила капали на бумагу.

— У нас есть улика, — сказал Сёмин. — Орудие преступления. Монтировка с кровью. Найдена в квартире потерпевшего.

— В квартире потерпевшего. Не у Федотова. — Кравцова чуть наклонила голову. — Монтировку нашёл ваш сотрудник? При каких обстоятельствах? Понятые были?

Молчание.

Волченко знал ответ: понятых не было. Цой осматривал комнату один, после того как тело увезли. В 2020-х это называлось «нарушение процессуальных норм». Здесь — так и работали. Но если адвокат зацепится...

— Мне нужно увидеть моего подзащитного, — сказала Кравцова. — И ознакомиться с протоколом задержания.

Сёмин положил карандаш на стол. Тяжело.

— Зина, проводи.

Кравцова прошла мимо Волченко. На секунду их глаза встретились. Он увидел в её глазах злость — холодную, контролируемую. Человек, который дерётся не за деньги. За принцип.

В 2020-х он бы оценил такого адвоката — сильный противник делает следователя лучше. Здесь, в 1937-м, она была проблемой. Потому что она была права. Понятых не было. Основание для задержания — шаткое. Монтировка — найдена без процедуры.

Сёмин сел обратно за стол. Потёр лицо руками.

— Вот тебе и простое дело.

Волченко промолчал. Думал о другом. О трёх тонких папках в подвале. О трёх женщинах, которых никто не искал. И о том, что монтировка под кроватью Тихонова — с маслом, как у слесаря, — слишком похожа на фокус. Слишком удобная. Слишком вовремя.

Федотова подставили. Но почему Тихонов? Обычный мужик, рабочий, пьющий, одинокий. Без врагов — по крайней мере, таких, которые убивают. За что его убивать — с планом, с подставой?

Ответа у Волченко не было. Но дело к понедельнику не закроется. И Кравцова — первый звонок.

За окном стемнело. Зина ушла — попрощалась тихо, набросила платок. Цой собрал пистолет, щёлкнул затвором, спрятал в кобуру. Сёмин курил у окна, глядя на улицу. Корнеев прошёл по коридору — мягкие шаги, негромкий голос. Говорил с кем-то по телефону: «Да, товарищ капитан... Так точно... Разумеется». Повесил трубку. Заглянул в кабинет.

— Сёмин. Что по коммуналке?

— Задержали слесаря. Федотова. Улика есть — монтировка. Но адвокат приходила. Кравцова.

Корнеев приподнял бровь.

— Кравцова. — Пауза. — Шустрая. Откуда она узнала?

— Понятия не имею. — Сёмин затушил папиросу о подоконник. — Может, Федотов жене позвонил. Бывшей. Та — по знакомым. Хабаровск — деревня.

Корнеев кивнул. Посмотрел на Волченко.

— А ты что думаешь, лейтенант?

Волченко выдержал его взгляд. Спокойный, внимательный. Чекист — подтянутый, аккуратный, в отглаженной гимнастёрке. Улыбка — ровная, правильная. И что-то за ней, что Волченко не мог пока назвать.

— Думаю, что дело сложнее, чем кажется, товарищ капитан.

— Все дела сложнее, чем кажутся. — Корнеев улыбнулся шире. — До завтра, товарищи.

Шаги удалились по коридору. Хлопнула дверь.

Волченко собрал бумаги. Надел фуражку. Вышел из здания в осенний вечер. Воздух пах дымом и мокрой землёй. На улице — ни души, только жёлтое пятно фонаря на перекрёстке и силуэт кошки, перебегающей мостовую.

Три женщины в подвале. Монтировка с адресом. Адвокат с волчьими глазами. И Корнеев — который почему-то зашёл спросить о деле, которое его не касается.

Волченко закурил и пошёл в сторону общежития.

Глава 7

Фельдшер опоздал на сутки.

Явился к одиннадцати — низкорослый, с бородкой, в мятом пиджаке поверх несвежей рубахи. Саквояж потёртый, с медной застёжкой. Пах карболкой и луком. Представился: Трофимов Степан Фомич, фельдшер второй городской поликлиники, прикомандирован к управлению милиции для судебно-медицинских нужд.

— Где труп? — спросил он, снимая шляпу.

— Увезли вчера, — сказал Сёмин. — В морг при больнице. Вам туда.

— А осмотр места?

— Осмотрели без вас. Протокол есть. Вот, распишитесь.

Трофимов надел очки, прочитал протокол, подписал. Волченко стоял рядом и следил за его лицом. Фельдшер читал бегло, не вчитываясь — привык. Штамповка. Подпись — и следующий покойник.

В морг поехали втроём: Сёмин, Волченко, Трофимов. Морг размещался в подвале второй городской — две комнаты с кафельными стенами, которые когда-то были белыми, а стали серо-жёлтыми в разводах. Цинковый стол, ведро для отходов, полка с инструментами — пила, щипцы, скальпели в жестяной коробке. Вентиляции не было — только форточка под потолком, забранная решёткой. На столе лежал Тихонов — накрытый простынёй, босой, с жёлтыми пятками. Пальцы на ногах — кривые, с толстыми ногтями, въевшейся грязью. Рабочий человек, проживший жизнь в сапогах. Запах — формалин и ещё что-то, сладковатое, от чего сводило горло. Сёмин поморщился, дышал ртом. Волченко привык — не к этому телу, но к запаху вообще. Морги в его время пахли иначе — стерильнее, холоднее, — но ноту разложения не перебивает ничто.

Трофимов натянул фартук, закатал рукава. Работал медленно, но уверенно — руки опытные, привычные к мёртвому телу.

— Рана затылочная, рваная, с вдавлением кости. — Он раздвинул волосы, показал. — Вот. Основание — круглое, диаметр примерно четыре сантиметра. Один удар, сильный. Смерть от перелома основания черепа с кровоизлиянием.

— Орудие?

— Что-то цилиндрическое. Труба, монтировка, обрезок арматуры. — Трофимов выпрямился. — Монтировку, говорите, нашли?

— Нашли.

— Покажите.

Сёмин достал из портфеля свёрток — тряпка, внутри монтировка. Чёрная, длиной сантиметров тридцать пять, с масляными разводами на рукоятке. На ударном конце — бурая корка.

Трофимов взял монтировку, повертел. Поднёс ударный конец к ране — не касаясь, на расстоянии пальца.

— Диаметр совпадает. — Он прищурился. — Да, похоже. Группа крови — вторая?

— Откуда знаете? — спросил Сёмин.

— Не знаю. Предположил. Вторая — самая распространённая. — Трофимов положил монтировку на стол. — Проверю. Завтра к вечеру дам заключение. Группу крови на орудии и группу потерпевшего.

Волченко смотрел на монтировку. Длина — тридцать пять сантиметров. Ударный конец — закруглённый, около четырёх сантиметров в диаметре. Совпадение с раной — да, по размеру подходит. Но рана была рваной, с неровными краями. Монтировка гладкая, фабричная. Рваный край — это грубая поверхность: ржавчина, заусенцы, неровности.

Он присмотрелся. Монтировка была не ржавой. Масло на рукоятке — свежее, не старое. Слесарь, который работает этим инструментом каждый день, держит его в порядке. Масло — от рук, от станков. Но ударный конец — чистый, гладкий. Без царапин, без следов использования.

Новая монтировка. Или почти новая. Не та, которой работают, — та, которую купили.

Волченко отвернулся. Промолчал. Записал в голове: проверить, где продают монтировки в Хабаровске. Скобяные лавки, рынок, заводской магазин.

— Ладно, — сказал Сёмин. — Ждём заключение.

Трофимов стянул фартук, бросил в таз с хлоркой. Вымыл руки — долго, тщательно, намыливая каждый палец. Вытер полотенцем, которое висело на гвозде у двери.

— Заключение напишу завтра. Кровь на орудии проверю — если группа совпадёт с потерпевшим, будет основание. Если нет — у вас проблемы.

— А если совпадёт? — спросил Волченко.

Трофимов посмотрел на него поверх очков.

— Если совпадёт — это улика. Не доказательство, а улика. Вторая группа — у каждого третьего. Для суда этого хватит, для правды — не всегда.

Сёмин хмыкнул.

— Философ.

— Фельдшер, — поправил Трофимов. — Философы не режут покойников.

Вышли на улицу. Сёмин сунул в зубы папиросу, но закуривать не стал. Утренний воздух пах мокрым деревом и рекой — Амур дышал где-то за крышами, невидимый, но ощутимый. На крыльце больницы сидела женщина в платке, прижимая к груди бумажный свёрток. Ждала — кого-то или чего-то. Не посмотрела на них.

— Слушай, лейтенант. Ты молчишь, молчишь. Что-нибудь думаешь — или тебе учиться нечему?

Волченко выбирал слова.

— Монтировка новая.

Сёмин остановился.

— Что?

— Масло на рукоятке свежее. Ударный конец — без следов работы. Слесарь, который пользуется инструментом каждый день, оставляет на нём отметины: царапины, задиры, ржавчину в углублениях. Эта — чистая.

Сёмин посмотрел на него. Долго. Жевал незажжённую папиросу.

— Ну, — сказал он наконец. — Может, новую купил. Может, у него десять монтировок — рабочие отдельно, запасные отдельно. Ты на заводе был? Видел, сколько у слесаря инструмента?

— Нет. Не был.

— Вот и не лезь пока. — Сёмин зажёг папиросу. — Но замечание дельное. Запиши себе. Если Федотов скажет, что эта монтировка не его, — проверим.

Волченко кивнул. Сёмин не дурак — услышал. Не принял, но услышал. Для начала хватит.

Вернулись в отдел к полудню. На столе Сёмина лежала бумага — официальный запрос из юридической консультации за подписью Кравцовой В.С. Требование: предоставить копию протокола задержания, протокол осмотра места происшествия, основания для содержания под стражей. Срок — двадцать четыре часа.

Сёмин прочитал, скомкал, расправил, прочитал ещё раз.

— Стерва.

Волченко сел за свой стол. Мысли шли двумя дорогами, и он не мешал им раздваиваться. Одна вела к Тихонову — к новой монтировке, к аккуратному столу, к подброшенной улике. Другая — в подвал, к трём тонким делам о пропавших женщинах.

Тихонов мог подождать. Кравцова дала двадцать четыре часа — значит, завтра будет суд или скандал. Нужно готовить документы, искать понятых задним числом — нет, это подделка, нельзя. Нужно найти основание для задержания, которое устоит перед адвокатом. Нужно допросить Федотова повторно — уже в присутствии Кравцовой. Нужно...

Нет. Это Сёминова работа. Волченко — лейтенант, первая неделя. Не его решения.

Он встал.

— Я в архив, — сказал он Сёмину. — Хочу проверить по Тихонову — может, на него заявления подавали. Шумел, пил, бутылки из окна.

Сёмин махнул рукой — иди.

Подвал встретил знакомым запахом: сырость, пыль, крысиный помёт. Волченко зажёг лампочку — она моргнула, загорелась вполнакала. Стеллажи уходили в темноту. В дальнем углу что-то зашуршало — крыса, скорее всего. Или крысы — во множественном числе.

Зина дала ключ молча, без вопросов. Только сказала: «Там в третьей комнате потолок течёт. Не ставьте ничего под трубу». Волченко кивнул. Спустился и закрыл за собой дверь.

Он не стал искать Тихонова.

Вместо этого он вытащил три дела: Лисицына, 1934. Савельева, 1935. Гордеева, 1936. Положил на стол рядом, открыл.

Лисицына Мария Фёдоровна. Работница швейной артели. Не явилась на работу 12 мая 1934 года. Розыск поручен участковому Нефёдову. Рапорт участкового — одна страница: «Опрошены соседи по общежитию. Никто не видел, куда ушла. Вещи в комнате. Предположительно — уехала к родственникам в неизвестном направлении.» И всё. Ни фотографии, ни описания внешности, ни списка знакомых. Женщина исчезла — и никто не почесался.

Савельева Нина Дмитриевна. Санитарка. Не вышла на смену 3 февраля 1935 года. Рапорт участкового Сидоренко — ещё короче: «Гражданка Савельева Н.Д. предположительно выехала к родственникам. Розыск прекращён.» Адрес родственников? Не указан. Проверка? Не проводилась. Запрос в Биробиджан? Нет.

Гордеева Антонина Ивановна. Домработница. Заявление хозяйки — Мещеряковой Елены Аркадьевны: «Моя домработница Гордеева А.И. не явилась за расчётом 18 сентября 1936 года. Прошу установить её местонахождение.» Рапорт участкового — Нефёдов опять. Тот же стиль: «Опрошена заявительница. Других сведений нет. Розыск прекращён.»

Участковый Нефёдов вёл два из трёх дел. Волченко запомнил фамилию.

Он разложил дела веером. Три женщины. Три года подряд — 1934, 1935, 1936. Возраст — от двадцати трёх до двадцати девяти. Все — приезжие. Все — одинокие. Все — без родни в городе. Исчезли бесследно: вещи на месте, документы на месте, никаких следов отъезда.

И ни одного серьёзного розыска. Участковый написал рапорт — и забыл. Начальство подшило — и забыло. Город большой, текучка кадров, люди приезжают и уезжают. Кто станет искать швею без фамилии в картотеке? Кто поедет в Биробиджан проверять, добралась ли санитарка до родственников, которых, возможно, не существует?

Волченко знал ответ. Никто.

Потому что система не видит тех, кого никто не ищет. И убийца это знает. Выбирает тех, по кому не заплачут, — приезжих, одиноких, без корней. Схема, которая работает десятилетиями. В его время — тоже. Сколько серийников ловили через пять, десять, двадцать лет именно потому, что жертвы были из той категории, которую общество списывает?

Он закрыл дела. Положил на место. Руки пахли пылью и старым картоном. Сел на табурет у стола и потёр виски. Голова гудела: информация укладывалась в схему, знакомую до тошноты.

Три пропажи — за три года до Мартыновой. С ней — четыре. Одна в год — ритм, не вспышка. Контролируемый, размеренный. Убийца не торопится. Выбирает, ждёт, действует.

Нужна система. Нужна карта — хотя бы в голове. Где жили, где работали, где пропали. Маршруты. Совпадения. Он не мог рисовать карту на бумаге — слишком рискованно. Если кто-то увидит...

Лампочка мигнула и погасла. Темнота — мгновенная, полная, подвальная. Волченко замер. Через три секунды лампочка загорелась снова — тускло, с хриплым гулом нити.

Наверху скрипнула дверь. Шаги на лестнице — лёгкие, уверенные.

— Лейтенант? Вы здесь?

Голос Корнеева. Волченко быстро задвинул дела на полку, отступил к другому стеллажу.

— Да, товарищ капитан. Ищу материалы по Тихонову.

Корнеев спустился. В подвале он выглядел неуместно — отглаженная гимнастёрка, начищенные сапоги, запах одеколона поверх подвальной сырости. Осмотрелся, поморщился.

— В этой помойке? — Он провёл пальцем по полке, посмотрел на палец. — Удивительно, что здесь вообще что-то можно найти.

— Нашёл кое-что. Тихонов проходил свидетелем по краже в тридцать пятом. Больше ничего.

Корнеев кивнул. Стоял, засунув руки в карманы галифе, и смотрел на стеллажи.

— Я слышал, Кравцова вам запрос прислала.

— Сёмину, — поправил Волченко.

— Сёмину. Да. — Корнеев улыбнулся. — Она — женщина настойчивая. Между нами — дело у вас рыхлое. Монтировка без понятых, задержание без прямых улик. Она порвёт вас в суде.

Волченко молчал. Ждал.

— Я вот что хотел сказать, лейтенант. — Корнеев сделал шаг ближе. Голос стал тише. — Если дело не вытянете — ничего страшного. Бытовуха, каких десяток в месяц. Но если затянете — начальство начнёт нервничать. А когда начальство нервничает, оно ищет виноватых. Не Сёмина — он свой. Тебя. Ты — новенький, тебя списать проще.

Совет? Предупреждение? Угроза? Волченко не мог определить. Корнеев говорил ровно, доброжелательно, с лёгкой отеческой ноткой. Старший товарищ наставляет молодого. Так разговаривают кураторы — в любом времени. Подбадривают, предостерегают, вежливо намекают на последствия. И между строк — всегда вопрос: ты управляем или нет?

— Спасибо, товарищ капитан.

— Не за что. — Корнеев развернулся к лестнице. На ходу бросил: — Кстати, по Тихонову. Удар один, сильный, правой рукой. Федотов ваш — правша?

Волченко замер.

— Откуда вы знаете, что удар правой?

Корнеев остановился на ступеньке. Обернулся.

— Рана на затылке слева. Если стоять за спиной и бить правой — удар ляжет слева. Элементарная баллистика. — Он улыбнулся. — Я двенадцать лет в органах, лейтенант. Кое-что видел.

Шаги вверх по лестнице. Скрип двери. Тишина.

Волченко стоял в подвале и смотрел на пустую лестницу. Корнеев знал, что удар был правой рукой. Знал, что рана — слева. Детали, которых не было в протоколе Сёмина. Протокол описывал рану как «затылочную» — без уточнения стороны. Трофимов в морге сказал «затылочная» — и тоже не уточнил.

Корнеев мог видеть тело — зайти в морг до них. Он НКВД, ему не откажут. И рапорт участкового прочитать — тоже. Десяток объяснений, каждое — разумное.

И всё-таки — откуда? Дело угрозыска, не НКВД. Бытовое убийство, не политическое. Корнееву незачем лезть в морг смотреть на мёртвого рабочего. Незачем знать, с какой стороны рана.

Волченко поднялся из подвала. В коридоре горела одинокая лампочка. Из кабинета Гусева доносились голоса — начальник разговаривал с кем-то по телефону, громко, раздражённо.

Он вернулся за свой стол. Достал чистый лист. Обмакнул перо в чернильницу и начал писать — медленно, аккуратно, контролируя каждый штрих. Не рапорт. Список продовольственных магазинов Хабаровска — под предлогом сверки торговых точек района. Между строк — другой список, только у него в голове: скобяные лавки, заводские магазины, рыночные ряды. Места, где можно купить монтировку. Новую, чистую, без следов.

За окном моросил дождь. Осень забирала город — медленно, по-хозяйски, как забирает мокрое бельё с верёвки. На подоконнике снаружи сидел голубь, взъерошенный, мокрый, и смотрел в кабинет одним глазом, будто ждал, что ему тоже выдадут бланк.

Цой вернулся с обхода, мокрый, злой. Бросил на стол три бланка.

— Баринов вспомнил: Федотов был у Тихонова вечером. Ушёл часов в восемь — Баринов в окно видел, как тот шёл через двор. На своих ногах, не шатался. — Цой сел, вытер лицо рукавом. — В первый раз промолчал: боялся, что затаскают по допросам. Алиби не стопроцентное, но видел.

Сёмин отложил бумагу Кравцовой.

— Видел, как ушёл. Не видел, как вернулся.

— Вернулся бы — Баринов тоже увидел. Его комната рядом с лестницей, дверь не закрывает до ночи. Говорит: после восьми никто не поднимался.

Волченко поднял голову.

— Никто?

Цой посмотрел на него.

— Никто. Баринов лёг в девять. До девяти — тишина. Ни шагов, ни дверей.

Волченко мысленно выстроил хронологию. Федотов ушёл в восемь. Баринов видел его во дворе — подтверждает. После восьми и до девяти — Баринов на посту, дверь открыта, слышит каждый шаг. Никого. Значит, убийца пришёл после девяти, когда Баринов лёг и закрыл дверь. Или поднялся по чёрной лестнице — если она есть. Или уже был в доме.

— В бараке есть второй выход? — спросил Волченко.

Сёмин и Цой переглянулись.

— Пожарная лестница, — сказал Цой. — Сзади, со двора. Железная, ржавая. Заканчивается на втором этаже, у окна в конце коридора. Окно не заколочено — проверял.

Волченко кивнул. Не стал объяснять, почему спрашивает. Но Сёмин посмотрел на него — и в красных глазах мелькнуло что-то, похожее на внимание.

Дождь усилился. Стучал по карнизу — частой, неровной дробью, как пишущая машинка, за которой сидит нервный человек. В кабинете стало сумрачно — лампочка под потолком едва тянула, и Зина зажгла керосинку на своём столе. Пламя дрожало за стеклом, бросая на стену тень от машинки — огромную, угловатую. В коридоре прошёл дежурный — тяжёлые шаги, звон ключей на поясе. Где-то на улице залаяла собака, захлебнулась и смолкла. Обычный день в управлении милиции Хабаровска: бумаги, допросы, керосинка вместо нормального света. Волченко поймал себя на мысли, что привыкает. Не к 1937 году — к ритму. К тому, как устроен день, когда нет компьютера, телефона в кармане, базы данных на экране. Когда каждый факт добывается ногами и каждая проверка занимает сутки.

Пальцы всё ещё искали в кармане телефон. Последний звонок на том экране — Ксюша. «Пап, набери, когда сможешь. Не горит». Он не набрал: завтра, решил. Завтра там, может, так и не наступило. Лежит где-то его тело под аппаратом, дочь сидит рядом и говорит, а он не слышит. Или слышит — отсюда — и не может ответить.

Волченко отложил перо, вытер пальцы тряпкой и уставился в окно. Думал о Корнееве. О том, что офицер НКВД спустился в подвал — к нему, к лейтенанту-первогодку. Дал совет. Упомянул деталь, которой не должен был знать. И ушёл.

Зачем?

Глава 8

Кравцова пришла ровно в девять.

Постучала — коротко, двумя костяшками — и вошла, не дожидаясь ответа. В том же тёмном платье, с той же кожаной папкой. Очки на переносице, волосы в узле. Под мышкой — свёрнутая газета. Она положила газету на стол Сёмина, рядом с пепельницей.

— Двадцать четыре часа прошли. Где документы?

Сёмин не поднял головы. Дописывал что-то — рапорт, судя по казённым оборотам. Перо скрипело.

— Садитесь, Кравцова. Сейчас.

Она не села. Стояла, держа папку перед собой — как щит. Волченко сидел за своим столом, наблюдал. Зина перестала печатать, Цой — тоже поднял голову.

Сёмин закончил писать. Промокнул страницу, отложил. Достал из ящика папку с делом Тихонова, вытащил два листа. Положил перед Кравцовой.

— Протокол задержания. Протокол осмотра.

Кравцова взяла листы. Читала стоя — быстро, цепко, водя пальцем по строчкам. Волченко видел, как её губы сжимались при каждой новой формулировке.

— Осмотр места проведён без понятых, — сказала она, не поднимая глаз. — Протокол составлен задним числом — вот здесь, видите: дата стоит вчерашняя, а чернила свежие, карандашные пометки — другого цвета. Заключение эксперта отсутствует. Монтировка обнаружена без протокола изъятия, без упаковки, без понятых. — Она подняла глаза. — Это не дело. Это макулатура.

Сёмин побагровел.

— Слушайте, Кравцова. Мы здесь убийство расследуем. Не бумажки считаем. Человека убили — а вы про понятых?

— Человека убили — и вы хотите посадить за это невиновного? — Голос Кравцовой не поднялся. Ровный, жёсткий, без надрыва. — Федотов имеет алиби. Баринов видел, как он уходил в восемь. После восьми в подъезд никто не входил — я вчера вечером сама говорила с Бариновым. Монтировка найдена вашим сотрудником без свидетелей — она может быть откуда угодно.

Волченко слушал. И — впервые за неделю — почувствовал себя неуютно. Не из-за Кравцовой. Из-за того, что она была права. В его время он бы засмеял такое дело: улика без процедуры, задержание без оснований, протокол с нарушениями. Любой адвокат развалит за десять минут. Он привык к системе, где нарушение процедуры — смертный приговор для обвинения. Здесь — привыкли иначе. Здесь процедура была формальностью, которую все соблюдали через раз. И Кравцова была одной из немногих, кто заставлял её работать.

— Я требую освобождения Федотова, — сказала Кравцова. — Оснований для содержания под стражей нет. Если откажете — я обращусь к прокурору.

Сёмин встал. Вышел из кабинета. Дверь не хлопнул — прикрыл, тяжело, как крышку.

Кравцова стояла посреди кабинета. Зина смотрела в машинку. Цой — в стену. Волченко — на Кравцову. Её руки, державшие папку, не дрожали. Но костяшки побелели. Она сжимала кожу до скрипа.

— Вы новенький? — спросила она, глядя на Волченко.

— Лейтенант Волченко. Неделю.

— Неделю. — Она чуть наклонила голову. — Совет: учите процедуры. Здесь работают так, будто закон — рекомендация. А потом удивляются, что дела рассыпаются.

— Я учу, — сказал Волченко.

Кравцова посмотрела на него — секунду, не больше. Что-то мелькнуло в глазах за стёклами очков. Мелькнуло — и погасло, сменилось холодом. Волченко понял не сразу: она решила, что новенький над ней издевается.

Сёмин вернулся через десять минут. С ним — Гусев. Фёдор Степанович, начальник отдела. Грузный, с рыхлым лицом, в расстёгнутом кителе. Смотрел на Кравцову — тяжело, неприязненно. Они явно знали друг друга.

— Кравцова, — сказал Гусев, садясь за стол Сёмина. — Ты опять.

— Я — всегда, Фёдор Степанович. Когда есть основания.

— Основания... — Гусев достал платок, вытер лоб. — Ладно. Федотова отпустим. Под подписку о невыезде. Но если он побежит — это на тебе.

— Не побежит. Ему бежать некуда. — Кравцова убрала документы в папку. — Протокол об освобождении — сейчас.

Гусев кивнул Сёмину. Тот сел — молча, стиснув зубы — и начал писать. Кравцова стояла и ждала, пока высохнут чернила.

Через полчаса Федотова вывели из камеры. Он щурился на свет, нечёсаный, в мятой рубахе. Пах потом и кислой капустой — камерная еда. Увидел Кравцову — не улыбнулся, кивнул. Она протянула ему бумагу, ткнула пальцем в строчку. Федотов подписал — криво, с нажимом, ломая кончик карандаша. Руки тряслись: ночь в камере, холод, неизвестность.

— Идите домой, — сказала Кравцова. — Из города не выезжайте. Если вызовут — приходите. Не один — со мной. Ясно?

Федотов кивнул. Открыл рот, хотел что-то сказать — спасибо, наверное, — но она уже повернулась к двери. Ему достался её затылок: строгий узел волос, прямая спина, стук каблуков по крашеным доскам.

Они ушли. Кравцова — не оглядываясь, Федотов — оглядываясь дважды.

Гусев остался в кабинете.

— Сёмин, — сказал он. — Дело — на контроле. Либо находишь убийцу, либо через неделю я передаю в прокуратуру с рекомендацией закрыть. Выбирай.

Сёмин кивнул. Гусев ушёл. Тяжёлые шаги, скрип половиц, хлопок двери начальственного кабинета.

Сёмин посмотрел на Волченко.

— Ну? Ты говорил — монтировка новая. Говорил — дело нечистое. Хорошо. Покажи.

Волченко не ожидал этого. Секунду смотрел на Сёмина, потом кивнул.

— Мне нужно два дня. Проверить скобяные лавки — где продают монтировки. Проверить пожарную лестницу на бараке — через неё мог войти убийца. И поговорить с соседями ещё раз — но не про Тихонова. Про комнату.

— Про комнату?

— Тихонов жил один. Комната — отдельная, в коммуналке. Это дефицит. Кому она достанется теперь?

Сёмин медленно жевал папиросу.

— Управдом, — сказал он. — Управдом решает. — Помолчал. — Ладно. Два дня. Цой — с тобой. Только без фокусов, лейтенант. Если через два дня пусто — закрываем, и Гусев отправит дело в прокуратуру.

Волченко встал. Надел фуражку.

— Пётр Ильич. Ещё кое-что. Тихонов — за кем числилась его комната? Ордер на чьё имя?

Сёмин нахмурился.

— На его. Он один жил. Что?

— Ничего. Проверю.

Он вышел из управления. По дороге завернул в канцелярию домоуправления — серое одноэтажное здание через два квартала, с вывеской «Жилищно-коммунальный отдел Центрального района». Очередь — человек десять: бабки с заявлениями, мужик в спецовке, женщина с грудным ребёнком. Волченко показал удостоверение — очередь расступилась, неохотно, с ропотом.

Управдом — Крюков Иван Петрович, лысый, с красным носом и чернильными пятнами на пальцах — сидел за столом, заваленным бумагами. На стене — портрет Сталина, календарь и объявление: «Сдавай макулатуру — помогай стране!»

— По Тихонову? — Крюков достал тетрадь, полистал. — Волочаевская, шесть, комната двенадцать. Ордер на Тихонова Петра Ивановича, одиночный, с 1933 года. После смерти — возвращается в жилфонд. Распределяем по очереди.

— Кто следующий в очереди? Из жильцов дома?

Крюков посмотрел на него с интересом.

— Заявления подавали двое. Кузнецов Иван — шофёр, живёт с женой и ребёнком в одной комнате, просит расширение. И Дымов Николай — у него комната шесть метров, напротив Тихонова. Тоже хочет побольше.

— Кто из них раньше подал?

Крюков полистал тетрадь.

— Кузнецов. В июле. Дымов — в августе.

Волченко записал. Поблагодарил. Вышел.

Кузнецов Иван. Шофёр. Широкоплечий, с тяжёлым лицом. «Спали. Ничего не слышали. Не видели.» Руки — крупные, сильные. Жена с ребёнком в одной комнате — тесно. Подал заявление на расширение в июле. Тихонов умер в сентябре. Комната освобождается.

Мотив? Слабый. Убивать соседа ради комнаты — это дно, но на этом дне живут люди. В коммунальных квартирах убивали и за меньшее: за место у раковины, за шум, за прокисший суп.

Но Кузнецов — шофёр. Не слесарь. Монтировку подбросить — нужно знать про Федотова, про его привычку ходить к Тихонову. Кузнецов — сосед, он это знает. Он живёт на том же этаже — слышит каждого, кто идёт по коридору. Он видит, кто приходит и уходит. Он знает расписание.

Слабо. Но не невозможно.

Волченко пошёл к Волочаевской.

Дождь кончился, но город не просох — лужи стояли в колеях, тротуарные доски хлюпали под ногами. На перекрёстке Серышева и Ленина торговка продавала пирожки с капустой из деревянного лотка, привязанного к шее верёвкой. Мальчишка лет десяти тащил ведро воды на коромысле — ведро было ему по колено, и вода плескалась через край.

Волочаевская, 6. Барак — тот же: двухэтажный, деревянный, с облупленной краской. Во дворе — верёвки с бельём, поленница, курятник с ржавой сеткой. Две бабы стирали в корыте, переговариваясь вполголоса.

Волченко обошёл барак. Пожарная лестница — сзади, со двора, как сказал Цой. Железная, ржавая, с перекладинами через тридцать сантиметров. Нижняя перекладина — на высоте полутора метров от земли. Подтянуться — легко для здорового мужика. Верхняя — упирается в площадку второго этажа. Окно — в конце коридора, незастеклённое, с деревянной рамой, прикрытой фанеркой.

Он поднялся по перекладинам. Наверху фанерка отошла от лёгкого толчка — не закреплена, не заколочена. Он заглянул внутрь. Коридор второго этажа. По обе стороны — двери комнат. Тихоновская — третья от окна.

Убийца мог войти через это окно. Подняться по лестнице, отодвинуть фанерку, пройти по коридору. Три двери — шесть метров. Постучать. Тихонов открыл. Или не стучать — если дверь не заперта.

Волченко спустился. Потёр ладони — ржавчина въелась в кожу, рыжая, с запахом железа. Перекладины скрипели, но держали. Взрослый мужчина мог подняться за минуту — тихо, если знал, куда ставить ногу.

Он осмотрел площадку у окна. Пыль на подоконнике — ровная, нетронутая. Но сквозняк из-под фанерки гонял её трое суток — могла лечь заново. Следов не осталось. Если убийца лез этим путём — доказать уже невозможно. Дождь, ветер, жильцы, которые ходят по коридору, — всё затёрто.

Во дворе одна из баб перестала стирать и смотрела на него. Вторая — тоже подняла голову, не выпуская мокрую рубаху.

— Вы из милиции?

— Да. Проверяю пожарную безопасность.

— Давно пора, — сказала вторая. — Эта лестница ещё при царе ржавела. Мальчишки лазят — один прошлым летом упал, ногу сломал. Никому дела нет.

— Ночью по ней кто-нибудь поднимался? В ту ночь, когда Тихонова убили?

Бабы переглянулись.

— Ночью мы спим, — сказала первая. — Не караульные.

Волченко кивнул. Не ожидал другого.

Волченко пошёл дальше. Скобяная лавка на углу Ленина и Инской — первая в его списке. Маленькая, тёмная, с запахом железа и машинного масла. Потолок низкий — Волченко почти доставал головой до балки. На стенах — полки с гвоздями в мешочках, петли, замки, дверные ручки. За прилавком — старик в кожаном фартуке, с бакенбардами из другой эпохи. Рядом на табурете — кот, рыжий, одноглазый, толстый.

— Монтировки есть?

— Есть. Какую?

— Покажите.

Старик выложил три штуки на прилавок. Разные размеры — двадцать пять, тридцать пять, сорок пять сантиметров. Волченко взял среднюю. Тридцать пять сантиметров, круглое сечение, диаметр рабочей части — около четырёх сантиметров. Новая, блестящая, без следов использования. Кот проследил за его рукой, зевнул и снова закрыл глаз.

— Часто покупают?

— Раз в неделю кто-нибудь. Рабочим — для дома. На заводе свой инструмент, домой не унесёшь. — Старик подкрутил бакенбарду. — А вам зачем? Вы ж не рабочий, по виду.

— Милиция. Проверяем.

Старик подтянулся, выпрямился. Глаза стали острее.

— Проверяете. А что проверяете?

— За последний месяц — кто покупал? Помните?

— Мужики. Рабочие. Лиц не помню. Не банк, квитанций не выписываю. — Он помолчал. — Хотя одного помню. Не рабочий — в форме был. Зелёной. Офицерской. Купил монтировку — среднюю, вот такую. Неделю назад, может, полторы. Удивился ещё — зачем офицеру монтировка? Но деньги есть — пожалуйста.

Волченко замер. Не снаружи — внутри. Снаружи — кивнул, записал в блокнот, поблагодарил.

— Лицо помните?

— Темновато было, вечер. Нет, не скажу. Лет тридцать пять — сорок, может. Высокий. Худощавый. Голос тихий. Вежливый. — Старик почесал бакенбарду. — Сдачу не взял. «Сдачу, — говорит, — оставьте себе». На пол-литра, значит.

Волченко положил монтировку обратно. Вышел.

Офицер в зелёной форме. НКВД носили зелёные гимнастёрки. Милиция — синие. Военные — хаки. Зелёная — это НКВД или погранвойска. Высокий, худощавый, вежливый. Тридцать пять — сорок лет.

Корнеев?

Нет. Рано. Старик не опознает — видел мельком, в сумерках. Зелёная форма в Хабаровске — половина управления НКВД. Но деталь: офицер покупает монтировку вечером, за неделю до убийства. Деталь, которую некуда вставить, нечем подкрепить, не к чему подшить.

Он обошёл ещё две лавки — на рынке и на Фрунзе. Никто ничего не помнил. Нигде не вели записей. Город жил без бумажного следа — покупки, продажи, встречи, уходы. Всё — устно, на глаз, по памяти, которая стирается через неделю.

Тупик. Но тупик с зацепкой — хрупкой, ненадёжной, как паутина на ветру. Офицер в зелёной форме. Монтировка. Неделю назад.

Вечером Волченко вернулся в общежитие. Ноги гудели — весь день на ходу, от управления до рынка, через полгорода. Подмётки промокли насквозь — здешние ботинки не держали воду, кожа была тонкая, подошвы — картонные. Он сел на кровать, стянул ботинки, поставил сушиться к батарее, которая едва теплилась.

Комната — маленькая, с железной кроватью, тумбочкой и стулом. Обои — в полоску, местами отклеились, обнажая газеты, которыми утепляли стены. Рябов сидел на кровати и читал «Красную звезду». Не поздоровался — кивнул, не отрываясь от газеты. Между кроватями — тумбочка с графином. Вода в графине мутная, с осадком. Волченко налил стакан, выпил. Привкус хлорки и ржавых труб.

Он лёг. На потолке — та же трещина, что и в первую ночь. Он закрыл глаза. В голове — карта, невидимая, нарисованная памятью. Четыре точки: общежитие швейной фабрики (Лисицына), барак на Ильинской (Савельева), частный дом на Запарина (Гордеева), общежитие на Фрунзе (Мартынова). Четыре женщины, четыре адреса. Разбросаны по городу — не кучно, не в одном районе. Убийца не привязан к месту. Он передвигается свободно.

Кто в Хабаровске 1937 года передвигается свободно? Рабочие — нет, привязаны к смене, к району. Торговцы — частично, но у них маршруты. Военные — ограничены казармой. Чиновники? Да — но тоже привязаны к месту. Кто ездит по всему городу, заходит куда хочет, бывает везде — и никто не спрашивает зачем?

Милиция. НКВД. Врачи — как Зильберман, ездящий по районным больницам. Инспектора. Ревизоры. Люди с мандатами и служебными удостоверениями.

Волченко открыл глаза. Потолочная трещина раздваивалась у стены, как развилка дороги. Рябов перевернул страницу, хмыкнул над какой-то заметкой и подчеркнул в ней строчку ногтем — старательно, как подчёркивают в учебнике то, что спросят на экзамене.

Нет. Слишком рано. Одно предположение — не версия. У него нет ни одного доказательства. Ни одного тела — ни одного найденного тела. Только четыре пропажи, четыре тонкие картонные обложки в подвальном архиве — и ощущение, знакомое до тошноты, что рисунок совпадает. Что он уже видел этот рисунок — через восемьдесят лет, в другом кабинете, за другим столом.

Рябов отложил газету, потянулся к выключателю.

— Свет гашу.

— Давай.

Темнота. Тишина общежития — не полная: где-то на этаже играл патефон, негромко, с хрипом — Утёсов, «Сердце, тебе не хочется покоя». За стенкой кто-то кашлял — долго, надсадно, с присвистом. Водопроводные трубы гудели в стене, и этот гул стал для Волченко привычным, как шум кондиционера в его настоящей квартире.

Его настоящей квартире. Он поймал себя на этом слове. Настоящая — это где? Квартира на Южном, пятый этаж без лифта, диван и телевизор, который он включал раз в неделю? Или эта железная кровать с продавленной сеткой и одеялом из верблюжьей шерсти, которое колется через простыню?

Он перевернулся на бок. Рябов уже спал — дышал ровно, с присвистом.

Завтра — снова Волочаевская. Кузнецов, Дымов, очередь на комнату. Шофёр, который в прошлый раз отделался тремя словами.

И ещё — проверить, существует ли участковый Нефёдов, который вёл два из четырёх дел о пропавших женщинах. Где он сейчас. Жив ли.

Глава 9

Кузнецов стоял у корыта и стирал портянки.

Волченко увидел его со двора — через щель в заборе, между досками. Широкая спина, руки по локоть в мыльной воде, голова опущена. Жена Кузнецова развешивала бельё на верёвке, ребёнок сидел в деревянном ящике у стены, грыз деревянную ложку.

— Кузнецов. Поговорить надо.

Шофёр обернулся. Узнал — лицо не изменилось, только руки вытащил из воды и вытер о штаны.

— Опять?

— Не допрос. Разговор.

Кузнецов посмотрел на жену. Та забрала ребёнка и ушла в дом, не оглядываясь. Привыкла. Волченко отметил: быстро, без вопросов, без паники. Семья, которая умеет молчать.

Они сели на крыльцо. Кузнецов достал кисет, свернул самокрутку. Пальцы — ловкие, привычные, несмотря на толщину. Закурил, выдохнул.

— Ну?

— Ты подавал заявление на комнату Тихонова. В июле.

Кузнецов затянулся. Не торопился с ответом.

— Подавал. И что? Нас трое в одной комнате. Ребёнку скоро два — ему кровать нужна, а у нас негде поставить. Подал заявление — как все. По закону.

— Тихонов об этом знал?

— Знал. Я не скрывал. Сказал ему в лицо: Петя, когда ты помрёшь или съедешь — я твою комнату заберу. Он посмеялся. Говорит — не дождёшься.

— Когда это было?

— В августе. После того как подал.

Волченко смотрел на Кузнецова. Открытый разговор, без увёрток. Человек, который говорит правду — или умеет убедительно врать. Но врать так — спокойно, с деталями, с интонацией — это талант. Шофёры с «Дальдизеля» таким талантом, как правило, не обладают.

— Пожарная лестница во дворе. Ты ей пользуешься?

Кузнецов нахмурился.

— Лестница? Нет. Зачем? У меня дверь есть. — Помолчал. — Мальчишки лазят иногда. Дворовые, не наши. Лезут на крышу — голубей гонять.

— А ночью?

— Ночью я сплю. Ребёнок орёт — просыпаюсь. Лестница — нет, не слышу.

Волченко встал.

— Последнее. Тихонов где работал? Ты с ним об этом разговаривал?

Кузнецов кивнул.

— На мясокомбинате. Говорили пару раз. Он жаловался — работа тяжёлая, начальник — сволочь, платят мало. Обычные разговоры. Потом ушёл оттуда — говорит, живот болит, язва. Может, врал — а может, нет.

— Он не говорил, что видел что-то на комбинате? Что-то необычное?

Кузнецов задумался. Потянул самокрутку, прищурился.

— Один раз. В августе, кажется. Мы на крыльце сидели, вечером. Он был выпивший — не сильно, средне. Начал говорить — я, мол, такое на комбинате видел, что если кому расскажу... Потом замолчал. Я спросил — что видел? Он махнул рукой: «Забудь. Ничего не говорил». И ушёл к себе. Больше не заговаривал.

Волченко записал в блокнот — коротко, служебными формулировками. «Свидетель Кузнецов И.: Тихонов предположительно располагал информацией о событиях на мясокомбинате. Конкретизировать отказался.»

Кузнецов смотрел на него снизу — без страха, без злости. С усталостью. Рабочий человек, которому задают вопросы, на которые он не знает ответа.

— Кузнецов. Ещё одно. В тот вечер — когда Тихонова убили — ты говоришь, что лёг рано. Ребёнок болел. Жена подтвердит?

— Подтвердит. И соседка — Клюева — слышала, как ребёнок плакал ночью. Спроси.

— Спрошу.

Волченко вышел со двора. За забором — переулок, грязный, с лужами и запахом дыма. Баба в телогрейке несла вёдра на коромысле — раскачиваясь, привычно. Мальчишка лет семи бежал за обручем от бочки, стуча палкой по мостовой.

Кузнецов говорил о Тихонове без злости, без раздражения. Комнату хотел — да. Но хотеть комнату и убить человека ради неё — дистанция. Тем более — с монтировкой, купленной заранее, подброшенной под Федотова. Для шофёра с «Дальдизеля» это слишком сложная комбинация.

Мотив у Кузнецова есть — слабый, но есть. Алиби — жена, которая подтвердит что угодно. Но ощущение — не он. Слишком открытый, слишком прямой. Убийца, который подбрасывает монтировку с маслом слесаря, — это не прямой человек. Это расчёт, холод, план.

Он пошёл к Дымову. Второй претендент на комнату.

Дымов жил на втором этаже, напротив Тихонова. Дверь — закрыта. Волченко постучал. Тишина. Постучал ещё. За дверью зашуршало, скрипнула кровать.

— Кто?

— Милиция. Лейтенант Волченко.

Дверь приоткрылась. Дымов — в майке, небритый, с припухшими глазами. Ночная смена — лёг утром, проспал до обеда.

— Что ещё?

— Поговорить.

Дымов впустил его. Комната — крошечная, метров шесть. Кровать, табурет, гвоздь в стене — на нём куртка и полотенце. Окно — маленькое, квадратное, под самым потолком. Шкафа нет — вещи в чемодане под кроватью. На табурете — тарелка с остатками каши, кружка с остывшим чаем.

Шесть метров. Для одного человека — нора. Волченко осмотрел комнату, пока Дымов натягивал штаны. Ничего необычного: грязная посуда, чемодан, запах табака и пота. Рабочий быт, голый и неуютный.

— Дымов, ты подавал заявление на комнату Тихонова?

Дымов замер с одной штаниной.

— Кто сказал?

— Управдом.

Дымов натянул штанину. Сел на кровать. Потёр лицо руками.

— Ну, подавал. В августе. Тесно мне тут. Шесть метров — для гроба хватит, для жизни — нет.

— Тихонов знал?

— Нет. Я ему не говорил. Зачем? Он бы обиделся. Мы — соседи, здороваемся каждый день. Не хотел портить.

Другая стратегия. Кузнецов — в лоб, открыто. Дымов — тихо, за спиной. Подал заявление и промолчал. Что это говорит о человеке? Осторожность. Расчёт. Или — обычная нерешительность. Волченко сидел на единственном табурете, Дымов — на кровати. Между ними — полметра. В комнате шести метров невозможно быть далеко друг от друга.

— В тот вечер — ты пришёл в одиннадцать. Вторая смена. Дверь Тихонова — закрыта, тёмная. Никого на лестнице. Верно?

— Верно. Я устал — двенадцать часов у печи. Хотел лечь и всё. — Дымов достал из-под подушки мятую пачку «Беломора», вытряхнул папиросу. — Можно?

— Кури.

Дымов закурил. Дым поплыл к потолку — низкому, с разводами от сырости.

— А на площадке пахло табаком. Ты говорил в первый раз.

Дымов кивнул.

— Да. Пахло. Но у нас все курят — и Баринов, и Тихонов, и я. Ничего особенного. — Он затянулся глубоко, выдохнул. — Хотя...

— Ты куришь «Казбек»?

— «Беломор».

— Тихонов курил «Казбек». Баринов?

— Баринов самокрутки. Махорку.

— А запах на площадке — помнишь какой? «Казбек», махорка, что-то другое?

Дымов задумался. Почесал небритый подбородок.

— Не «Казбек». Не махорка. Другое что-то. Тоньше. Приятнее. — Дымов посмотрел на свою папиросу, сравнивая. — Вот «Беломор» — он горький, резкий. А тот запах — мягче. Как в кабинете у начальства, когда проходишь мимо. Начальственный табак.

Волченко запомнил. Тонкий, мягкий, «начальственный» табак на площадке в одиннадцать вечера. Не рабочий. Не Тихонов с «Казбеком», не Баринов с махоркой, не Дымов с «Беломором». Кто-то чужой курил на площадке — в двух шагах от двери, за которой убили человека. Человек, который курит дорогие папиросы. Офицер, чиновник, кто-то с должностью и зарплатой выше, чем у литейщика.

— Дымов. Ты ничего не слышал в ту ночь? Совсем ничего? Даже мелкого?

Дымов покачал головой. Потом остановился.

— Половицы. Когда я лёг — было тихо. А потом... может, через час, может — через два... половицы в коридоре скрипнули. Я подумал — кто-то в уборную. Обычное дело. Перевернулся и уснул.

— В уборную — или к выходу?

— Не знаю. Скрип — и всё. Может, мне приснилось.

— Дымов. Последнее. Тихонов в последние недели — не нервничал? Не говорил ничего странного?

Дымов затушил папиросу о блюдце.

— Странного... — Он пожал плечами. — Тихонов — тихий мужик. Пил, спал, на работу не ходил — болел. Хотя... за неделю до того. Мы на кухне столкнулись, вечером. Он чай пил. Я спросил — как здоровье. Он говорит: «Здоровье — ладно. Главное — не лезь куда не просят». Я спросил — ты о чём? Он махнул рукой и ушёл к себе. Всё. Больше ничего.

«Не лезь куда не просят.» Тихонов что-то видел. Или куда-то влез. На мясокомбинате? В бараке? В чьих-то делах?

Волченко вышел. Стоял в коридоре второго этажа — тёмном, узком, с пятью дверями. Комната Тихонова — третья, опечатана бумажной лентой с печатью управления. Комната Дымова — напротив, через коридор. Два шага.

Дымов слышал скрип половиц. Клюева — может, тоже слышала, сквозь радио и старческий сон. Табак на площадке — чужой, тонкий, не рабочий. Фанерка на окне у пожарной лестницы — не закреплена.

Кто-то поднялся по пожарной лестнице. Отодвинул фанерку. Прошёл по коридору. Постучал — или не стучал. Вошёл. Ударил. Подложил монтировку. Вышел тем же путём. Курил на площадке — от нервов, от привычки, от того, что руки дрожали после удара.

Или — вошёл через парадную. После девяти, когда Баринов закрыл дверь и лёг. Поднялся тихо. Курил, чтобы успокоиться. Сделал дело. Ушёл.

В любом случае — не Федотов. Федотов ушёл в восемь. Баринов видел. Табак — не «Казбек» и не махорка. Монтировка — купленная, новая. Убийца — человек со стороны. Не сосед. Человек с деньгами на хорошие папиросы и в форме, позволяющей свободно перемещаться по городу. Человек, которому Тихонов открыл бы дверь поздно вечером.

Кому рабочий откроет дверь в десять-одиннадцать вечера? Собутыльнику — но Федотов уже ушёл. Соседу — но соседи ничего не слышали. Человеку при должности — участковому, проверяющему, кому-то в форме. Рабочий не станет спрашивать удостоверение. Форма — пропуск. Особенно — в 1937-м, когда людей забирали по ночам и вопросов не задавали.

Волченко спустился на первый этаж. В коридоре столкнулся с Клюевой — старуха шла в уборную, шаркая тапками, кутаясь в платок.

— Бабушка. Одну минуту. Вы говорили, что плохо слышите. А половицы в коридоре — наверху, на втором этаже — они здесь слышны?

Клюева остановилась.

— Половицы? Нет. У меня потолок толстый. И радио громко. Но лестница... — Она пожевала губами. — Лестница скрипит. Железная, во дворе. Когда ветер — она гудит. А когда кто-то лезет — скрипит по-другому. Я однажды слышала — мальчишка лез, я из окна закричала, он свалился. — Она хихикнула беззубо. — А в ту ночь? Нет, не помню. Радио. Радио всё заглушает.

— А лестница? В ту ночь — скрипела?

Клюева прикрыла глаза. Морщины стянулись к вискам.

— Может. Может, и скрипела. Но я уже не разберу — что было в ту ночь, а что в другую. Старая я, милок. По ночам каждый звук — как через подушку. — Она поправила платок. — Вот собака за забором — та точно лаяла. Долго. Я ещё подумала — что за люди, собаку не уймут.

Собака лаяла ночью. Кто-то шёл через двор — и собака реагировала.

Волченко поблагодарил. Вышел из барака.

У крыльца стоял Цой. Курил, прислонившись к столбу. Ждал.

— Ну?

— Пожарная лестница. Окно не закреплено. Дымов слышал скрип половиц ночью. На площадке пахло табаком — чужим, тонким.

Цой затушил папиросу.

— Думаешь, убийца снаружи?

— Думаю, Федотов — не убийца. И Сёмин это уже знает.

Цой посмотрел на него. Молча. Потом кивнул.

— Ладно. Что дальше?

— Дальше — мне нужно понять, кому Тихонов мешал. Не из-за комнаты — Кузнецов и Дымов не тянут. Что-то другое. Может, Тихонов что-то видел. Или знал.

Цой жевал спичку. На его худом азиатском лице — ничего, ни согласия, ни сомнения. Потом:

— Тихонов на мясокомбинате числился разнорабочим. Уволился в июле — по здоровью, желудок. С тех пор не работал. Жил на какие-то деньги — непонятно на какие. Может, подрабатывал на рынке. Может, кто-то помогал.

— Откуда знаешь?

— Я оперативник, лейтенант. — Цой усмехнулся — едва заметно, одним уголком рта. — Проверил, пока ты в архиве сидел.

Волченко посмотрел на Цоя. Тот смотрел в сторону — на двор, на верёвки с бельём, на кота, который сидел на заборе и следил за воробьём.

Цой знал больше, чем показывал. Работал тихо, незаметно. Не зря Сёмин его ценил — ноги быстрые, язык медленный. Хорошее сочетание для оперативника.

— Мясокомбинат, — сказал Волченко. — Кто там начальник? Где комбинат?

— На окраине, за железной дорогой. Начальник — Горохов Семён Васильевич. Партийный, орденоносец, не любит милицию. Считает — его комбинат чище стерильной палаты, а все проверки — вредительство. — Цой выплюнул спичку. — Тихонов у него разнорабочим числился. Уволился — якобы по здоровью. Но я спросил одного мужика с комбината — говорит, Тихонов не болел. Его попросили. Тихо, без скандала. «По собственному», как водится.

— Попросили? За что?

— Мужик не знает. Или не хочет говорить. Сказал: «Тихонов куда-то влез, и ему объяснили, что лучше уйти».

Опять. «Не лезь куда не просят.» Тихонов влез — и через два месяца его убили.

— Пойдём на комбинат?

— Завтра. Сегодня — ещё одно дело.

Волченко вернулся в управление. Спустился в подвал. Достал дело Гордеевой — 1936 год, домработница. Открыл рапорт участкового Нефёдова.

Нефёдов. Он вёл два дела из четырёх — Лисицыну и Гордееву. Кто он? Где сейчас?

Волченко поднялся в канцелярию.

— Зина. Мне нужно узнать, где сейчас служит участковый по фамилии Нефёдов. Он вёл дела в тридцать четвёртом и тридцать шестом годах. Район — центральный.

Зина подняла глаза от машинки.

— Нефёдов... Нефёдов Григорий Иванович?

— Может быть. Не знаю инициалов — в деле только фамилия.

— Нефёдов Григорий Иванович. Участковый центрального района. — Зина помолчала. — Умер в прошлом году. Сердце. Ему пятьдесят три было. — Она перекрестилась — быстро, незаметно, под столом. — Хороший был дядька. Тихий.

Волченко задержался.

— Как умер? Где?

— Дома. Утром встал, чай поставил — и упал. Жена прибежала — уже не дышал. — Зина вздохнула. — Он последний год жаловался — давление, одышка. Но к врачу не ходил. Говорил: «Пока ноги носят — нечего по больницам сидеть». Ноги доносили — до кухни.

Пятьдесят три года. По меркам тридцать седьмого — не старик, но и не молод. Участковый с двадцатилетним стажем, который вёл дела о пропавших женщинах и закрывал их одной и той же строчкой: «Розыск прекращён». По халатности? По привычке? Или — по чьему-то указанию? Спросить уже некого.

Мёртв. Единственный, кто мог объяснить, почему все дела закрыты одинаково, — мёртв. Сердце. Естественная смерть. Наверное.

Волченко поблагодарил Зину. Сел за стол. Достал перо, чернильницу, чистый лист. Начал писать рапорт по результатам сегодняшнего дня — для Сёмина. Писал осторожно, выбирая слова. Про пожарную лестницу — да. Про незакреплённое окно — да. Про Дымова и скрип половиц — да. Про табак — да, но без выводов. Про заявления Кузнецова и Дымова на комнату — да.

Про участкового Нефёдова — нет. Про три дела в архиве — нет. Про офицера в зелёной форме — нет. Это — отдельная история, и она пока не для рапортов.

Он закончил. Перечитал. Почерк стал ровнее — рука за неделю привыкла к перу, к нажиму, к наклону. Ещё одна мелочь, на которой его уже не поймают.

Положил рапорт на стол Сёмина. Сёмина не было — ушёл обедать или к Гусеву. На столе — недопитый стакан чая с плёнкой, пачка «Казбека», три копейки столбиком, огрызок карандаша.

Волченко вернулся за свой стол и сел. Закрыл глаза на минуту.

В его деле — том, что лежало в сейфе через восемьдесят семь лет, — была фотография. Копия с копии, мутная, с зеленоватым отливом. Наталья Сомова, тридцать два года. Лесополоса у объездной, январь двенадцатого. Снег, примятый вокруг тела, и неглубокий порез на левом запястье, который районный эксперт описал одной строчкой и больше к нему не возвращался.

Эта фотография — одна из семи. Семь женщин, четыре города, двенадцать лет. Семь папок из семи разных кабинетов, которые Волков три года раскладывал на одном столе. И так и не сложил — концы уходили куда-то вглубь, за край любого архива.

Но теперь — если Мартынова, Лисицына, Савельева, Гордеева — это тот же рисунок, — значит, он старше, чем Волков думал. На восемьдесят лет старше. И начинается не у объездной, а здесь, в тридцать седьмом, среди картонных папок с одной и той же последней строчкой.

Может быть. Может быть.

Два дня, которые дал Сёмин, кончались завтра. А завтра — комбинат, и директор, для которого любой вопрос милиции звучит как вредительство.

Глава 10

— Пропуск.

Часовой не поднял головы. Сидел в будке у шлагбаума, на коленях — «Тихий Дон» без обложки, палец заложен между страниц. Из-под фуражки торчало ухо, красное от утреннего холода.

— Милиция, — сказал Цой и протянул удостоверение.

Часовой взял книжицу двумя пальцами, как берут что-то, что может оказаться горячим. Прочитал. Дважды. Потом снял трубку телефона на стене и крутанул ручку.

— Роман Игнатьич? Тут из угрозыска. Двое. К товарищу Горохову.

Ждали минут десять. Волченко стоял у шлагбаума и дышал ртом. Сквозь решётку забора тянуло так, что глаза слезились: горячая кровь, палёная щетина, сырая шкура, варёные кости. Запах лежал на всём, как слой копоти. На заборе, на крыше проходной, на куртке часового. На собственной шинели Волченко, он знал, этот запах проживёт до вечера.

Где-то за корпусами выла паровая сирена — длинно, потом коротко, потом опять длинно. Равномерно, как аппарат в реанимации, подумал он и тут же отогнал: нашёл время. Но ухо уже поймало ритм, и он ещё минуту слышал не сирену, а писк монитора — сухой, терпеливый, считающий чужое сердце.

— Проходите, — сказал часовой.

Им навстречу вышел парень в брезентовом фартуке, заляпанном бурым до самых плеч. Повёл вдоль длинного кирпичного корпуса. Из распахнутых ворот выкатывали тележки с половинками туш, и каждый раз, когда тележка проезжала мимо, Волченко видел белые полосы жира и розовые бугры рёбер — аккуратные, как разрез анатомического атласа. По двору шла вода — целый ручей, мутно-красный, с хлопьями, уходящий в решётку.

— Не смотрите под ноги, — посоветовал парень, не оборачиваясь. — Привыкнете — перестанете замечать.

— Сколько вы тут?

— Третий год. — Парень пожал плечами. — Мяса, правда, дома не ем. Жена спрашивает — почему? А я не знаю почему.

Цой шагал рядом молча и смотрел по сторонам — на крыши, на двери складов, на машины у погрузочной эстакады. Две полуторки, один трёхтонный ЗИС. У ЗИСа задний борт откинут, в кузове — аккуратный штабель завёрнутых в холстину туш. Кто-то в тулупе пересчитывал их, шевеля губами.

Контора стояла в стороне — одноэтажный дом с крыльцом и резными наличниками, единственное на территории здание, которое не пахло убоем. Здесь пахло мастикой и чернилами. В приёмной под портретом Сталина сидела секретарша — гладкая женщина лет сорока, с высокой причёской. Она не предложила им сесть. Но и не заставила стоять — просто указала подбородком на дверь.

Горохов поднялся из-за стола. Невысокий, плотный, с красным лицом человека, который долго работал на ветру и потом пересел в кабинет. На груди — орден Трудового Красного Знамени, привинченный к лацкану. Руку он протянул Цою, потом Волченко, с одинаковым сухим нажимом, не глядя.

— Присаживайтесь. У меня десять минут. План на декаду, в Москву надо отчитаться.

— Мы быстро, товарищ Горохов, — сказал Волченко и сел так, чтобы стул стоял криво. — Мы про Тихонова. Петра. Он у вас числился…

— Знаю. Мне уже докладывали, что вы ходите по рабочим. — Горохов сел обратно. — Разнорабочий. Грузчик-возчик, в холодильном цехе. Пил, прогуливал. Я лично подписал приказ об увольнении по статье за систематические прогулы. Три выговора — и до свидания.

Цой чуть повернул голову. Волченко знал почему. В прошлый раз Цой сказал: «по собственному, по здоровью — желудок». Теперь директор говорил «статья». Две версии одного увольнения.

— Статья, — повторил Волченко. Лицо у него было простое, с растерянной складкой между бровей. — А жена его говорила, он по болезни ушёл. Он вроде жаловался на живот.

— Жена у него, насколько мне известно, в деревне осталась, под Рязанью, — отрезал Горохов. — Так что вы, наверное, с кем-то путаете.

Волченко кивнул и записал в блокнот: «Горохов. Тихонов — прогулы, статья». Жену он выдумал сам, нарочно. Никакой жены у Тихонова не было — он знал это по протоколам, по комнате, где не нашлось ни одной женской вещи, ни шпильки, ни гребёнки. Горохов не отвёл глаз. Но на слове «жена» у него дёрнулся уголок рта — коротко, как у человека, который поймал себя на лишнем.

— Товарищ Горохов, а можно вопрос глупый? — Волченко подался вперёд, положил карандаш. — Я вот иду по двору. Столько туш. Куда это всё? В город? В армию?

Директор слегка расправил плечи.

— Три четверти — в Особую Дальневосточную, по линии Наркомата обороны. Остальное — в торговую сеть, в столовые. — Он говорил теперь иначе: с интонацией докладчика. — Забойный цех, холодильник, колбасный, консервный. Мощность — сто двадцать тонн в сутки. Весной Москва нас в пример ставила.

— Сто двадцать, — сказал Волченко уважительно. — А как это считают? Вот привезли скотину, убили, разделали — а всё ж есть потери. Шкура, кости, кишки, всякое. Это как записывается?

— По нормам отхода. — Горохов посмотрел на него внимательнее. — Отходы, брак, усушка. Всё по актам, всё утверждено. А вам зачем?

— Да так. Интересно. — Волченко улыбнулся — криво, по-мальчишески. — Батя у меня обходчиком на железке, всё про вагоны да про вес рассказывал. Привычка.

Горохов хмыкнул и откинулся на спинку. Что-то в нём отпустило. Он принялся объяснять: брак бывает по болезни скота, по бою при перевозке, по порче в холодильнике, когда отключают ток. Всё списывается актом, акт подписывает комиссия — завсклад, ветеринар, начальник охраны. Мясо «в брак» везут на утильзавод. Это ночью, чтобы днём не загружать дорогу и не пугать город запахом.

Ночью. Волченко записал: «Ночной вывоз брака, комиссия из трёх. Кто?» Цой смотрел на директора спокойно, без выражения, а в углу стола лежала пепельница с одним окурком — толстым, сигарным, ещё пахнущим дорогим табаком.

Дверь открылась без стука.

— Семён Васильевич, на минуту.

Мужчина лет тридцати семи вошёл, не дожидаясь ответа. Высокий, выбритый до синевы, с ровной спиной человека, который привык стоять в строю. Защитного цвета гимнастёрка без единой складки, портупея, хромовые сапоги, начищенные до отражения оконной рамы. Кобура на поясе. На петлицах два эмалевых квадрата.

— Лаптев Роман Игнатьевич, начальник военизированной охраны, — представился он Цою и тут же Волченко, и протянул руку, и пожатие у него оказалось точным: ровно столько, сколько нужно. — Простите, что перебиваю. Мне сообщили с проходной. Чем можем помочь органам?

Он стоял, чуть склонив голову. Улыбался сдержанно. Не хозяин и не слуга — человек, который держит в голове план здания, график смен и расположение всех выходов.

— Вашего бывшего работника, Тихонова, убили, — сказал Цой. — Мы опрашиваем людей.

— Слышал. — Лаптев покачал головой. — Тяжело. Он у нас числился недолго. Но я понимаю — проверять надо всех.

От него пахло одеколоном и табаком. Не «Беломором», не махоркой. Табак был мягкий, чуть сладковатый, с лёгкой горчинкой — «Герцеговина Флор», если Волченко не ошибался. Не ошибался: пачка торчала из нагрудного кармана гимнастёрки, коричневая, с узором.

На площадке в ту ночь тоже пахло тонко. И гимнастёрка на нём — защитного цвета, того самого, который старик из скобяной лавки назвал зелёным.

Волченко перевёл глаза на окно, где за стеклом шли тележки с тушами, и сказал, чуть небрежно:

— У вас тут у многих хорошие папиросы. Я вот «Норд» курю, и то еле хватает.

— Одеколон на воротник — тоже по должности, — сухо вставил Горохов. Лаптев улыбнулся уголком губ и ничего не ответил.

Волченко не двинулся. Зарубка, и только. «Герцеговину» курят многие: директора, горкомовские, военные. В Хабаровске её продают в двух магазинах, и очередь за ней не стоит только потому, что цена кусается. Но в этом кабинете, в этот день, пачка лежала в кармане человека, который по должности знал про ночные вывозы больше остальных. Пока не факт. Запах. А запах в суд не понесёшь — Кравцова разделает такой довод за полминуты и ещё извинится за беспокойство.

— Спасибо, товарищи, — сказал Горохов, вставая. — Мне надо на планёрку. Лаптев, проводи товарищей.

Они вышли в приёмную. Секретарша не подняла головы.

— Я вас сам проведу, — сказал Лаптев. — Двор у нас неспокойный, машины. Пойдёмте через склады, так короче.

Он шагал впереди, иногда оглядываясь. Говорил ровно: о том, что охрана у них несёт службу по караульному уставу, смены по двенадцать часов, что в прошлом году было два случая пропажи ящиков тушёнки — оба раскрыты, виновные осуждены. Дальнейшее Волченко слушал вполуха. Он смотрел на спину Лаптева — прямую, без единого колебания — и думал: либо этот человек чист, либо играет очень хорошо.

У железнодорожной ветки Лаптева окликнули. Он извинился — «минуту, товарищи» — и отошёл к грузовику. Цой тут же шагнул в сторону, к курилке за углом склада, где на ящиках сидели трое в телогрейках.

Волченко остался стоять поодаль, чтобы не мешать. Правильно: к Цою люди подходили — к его худому лицу, к привычке слушать, не перебивая. Корейцев в Хабаровске не любили и недооценивали одновременно, и Цой этим пользовался. Грузчики решили, что перед ними свой, из мелких, и разговорились.

Волченко не слышал слов. Видел: Цой присел на корточки, достал кисет, угостил. Седой мужик с бородой клином качал головой, что-то говорил, показывал рукой на корпус холодильника. Двое других отодвинулись, замолчали.

Через двадцать минут Цой вернулся.

— Идём. Не тут.

Они вышли за ворота, прошли по раскисшей дороге до поворота, где начинался пустырь с обгорелой поленницей. Цой остановился.

— Бригадир грузчиков. Прохор Матвеич Зуев. Тихонов у него был в ночной бригаде. Холодильник, склад номер три. — Цой помолчал. — Бригадир говорит: с июня Тихонова поставили на отгрузку брака. Ночью приезжал фургон, закрытый, без номера, брезент. Тихонов и ещё один таскали туши в кузов. Одни и те же двое — других не пускали. Не ящики с обрезью — целые туши, свежие, не порченые.

— Он видел?

— Видел. Говорит, мясо хорошее, парное. Не брак. Но по документам — брак. — Цой достал спичку, засунул в уголок рта. — Тихонов после этого начал выпивать. Бригадир говорит: другой стал. Раньше жался за каждую копейку, потом вдруг пачку «Казбека» купил. Хвалился: теперь, мол, на хлеб хватит.

Волченко кивнул. Всё сходилось слишком гладко. Человек замечает чужую торговлю — и получает деньги за молчание. Классика. Подозрительно только одно: вместо гипотезы — готовый свидетель с живым языком.

— Бригадир сам что про это думает?

— Ничего. Говорит: не его дело. «Я, — говорит, — четыре года тут и ещё хочу четыре». Но жилы у него на шее ходили, когда я про машину спросил. Руки под ватник спрятал, чтобы я не увидел, как трясутся. — Цой выплюнул спичку. — Двое других за спиной у него сидели, слушали. Потом один встал и ушёл. Быстро. Не к уборной — к конторе. Бригадир назвал кладовщика. Шмелёв Аркадий Лукич, склад номер три. Подписывает акты брака. Сказал: спрашивайте у него.

— Пошли к Шмелёву.

— Склад отсюда виден из каждой щели. — Цой чуть усмехнулся. — Шмелёв нас, думаю, уже разглядывал.

Через проходную они возвращаться не стали — прошли вдоль забора, нашли калитку, которую закрывали на щеколду, а не на замок. Склад номер три — приземистое кирпичное здание с железными воротами и пристроенной сбоку конторкой. В конторке сидела женщина в платке и считала на счётах. На стене — табель, график смен, плакат «Берегите народное добро».

— Шмелёв? — Женщина подняла глаза. — Нет Шмелёва. Он в отпуске.

— С какого числа?

— С третьего дня. Заявление написал, директор подписал. Поехал к матери в деревню. Не то в Князе-Волконское, не то ещё куда.

— Надолго?

— На две недели. — Она вернулась к счётам. — А что? Что-то случилось?

— Нет. Мы по другому делу.

— Бумаги тоже оставил? Акты, журнал?

— Журнал у меня. А акты — в бухгалтерии, у Давыдовой. — Женщина посмотрела на Цоя внимательно, без любопытства. — Только они без Шмелёва ничего не отдадут. Подпись его нужна.

— У нас бумага будет, — сказал Волченко.

Он задержался у стены. Рядом с табелем висел лист, исписанный от руки химическим карандашом: «Вывоз отходов и брака, ночная смена». Даты в столбик, напротив каждой — «ВОХР, Лаптев Р. И.», «Шмелёв А. Л.», «ветврач Гринберг». Вторники и пятницы. Последняя запись — за день до убийства Тихонова. После неё лист был чист — ни дат, ни подписей.

— Это что? — спросил он, и вышло достаточно глупо.

— График, — женщина даже не повернулась. — Как бумагу назначат, так вписываем.

Они вышли. Над складом висело пасмурное небо, плоское, как крышка котла. Где-то далеко, у реки, прогудел пароход. Волченко стоял, расстегнув шинель, и думал: три дня назад. Тихонова убили меньше недели назад. Шмелёв уехал в отпуск через пару дней после убийства. Совпадение? Конечно. Люди ездят к матерям.

— Лаптев смотрит, — сказал Цой тихо, не поворачивая головы.

Волченко чуть скосил глаз. В конце двора, у эстакады, стоял Лаптев. Руки за спиной. Папиросу он держал в уголке рта, и дым поднимался прямой тонкой струйкой — ветра не было. Он не пытался спрятаться. Стоял и смотрел, как смотрит человек на то, за чем ему поручено следить.

— Пойдём, — сказал Цой.

Они пошли к воротам. Лаптев двинулся навстречу — не быстро, с лёгкой улыбкой — и поравнялся с ними у шлагбаума.

— Нашли, что искали, товарищи?

— Спасибо, Роман Игнатьевич, — сказал Волченко, и голос у него вышел ровный, чуть виноватый. — Мы тут по глупому делу, ничего особенного. Рабочий и рабочий. Пьяница.

— Бывает, — согласился Лаптев и протянул руку на прощание. На этот раз пожал дольше, чем нужно. Не сильнее — именно дольше. — Заходите, если надо. Мы всегда рады помочь.

Он шагнул к будке, и часовой послушно вскочил. «Тихий Дон» упал на пол, и Лаптев, проходя, наступил на него носком сапога. Не заметил.

До управления шли пешком — через город, где в этот час уже растекалась обеденная суета: очереди у хлебных лавок, мальчишки с бидонами у молочной, полуторка с брезентовым верхом, в кузове которой вповалку ехали женщины с узлами. Волченко молчал. Цой тоже. Один раз Цой всё-таки сказал, глядя перед собой: «Деньги. Ни Кузнецов, ни Дымов про деньги Тихонова не заикнулись». И сам же ответил: «Не знали. Или знали и не хотели знать». Тогда Волченко коротко рассказал ему про скобяную лавку на Инской: старик, монтировка, офицер в зелёном, «сдачу оставьте себе». Цой выслушал, не перебивая, и спросил только: «У Лаптева гимнастёрка — зелёная?» — «Защитная». — «Для старика в сумерках — одно и то же». На Карла Маркса у булочного ларька остановились: Цой купил два ломтя чёрного хлеба — продавщица в сатиновых нарукавниках отсчитала сдачу медью и подула на пальцы — и отломил половину.

— Ешь. Запах перебивает.

Хлеб был кислый, сырой, но вкусный. Волченко жевал и чувствовал, как в носу постепенно отпускает. Мимо прошла девочка с бидоном, остановилась, посмотрела на их хлеб и пошла дальше, не попросив, только оглянулась у угла.

— Бумага нужна, — сказал он наконец. — Постановление. Чтоб изъять акты.

— Без санкции прокурора не дадут. А Гусев санкции не попросит.

— Знаю.

— Так что делать будешь?

— Подумаю.

Он не стал говорить, что уже придумал. Что в голове у него лежала готовая схема: заявление в прокуратуру города, мотивированное постановление, два понятых, опись изымаемого, подписи на каждой странице. Как это делали в двухтысячных, только на бланках другого образца. Ему оставалось выучить эти образцы. За ночь. Если получится.

У лестницы в управление на ступеньке сидел Сёмин. Без шинели, в одной гимнастёрке, и курил. Лицо у него было серое, глаза красные и злые. Водкой от него не пахло.

— Где вас носит?

— На комбинате, — ответил Цой.

— Я знаю, что на комбинате. — Сёмин поднялся тяжело, цепляясь рукой за перила. — Мне Гусев час назад сообщил. Горохов звонил. Не ему — выше. Горком партии. Из горкома — в НКВД, из НКВД — Гусеву. А Гусев — мне. — Он затянулся и выпустил дым в сторону. — Он ждёт. Обоих. Идите.

— А ты?

— А я с вами не пойду, — сказал Сёмин. — Мне надо ещё пять минут, чтоб не убить его.

Он отвернулся к улице. Цой пожал плечами и пошёл вверх. Волченко задержался на ступеньку.

— Пётр Ильич. Спасибо.

— За что?

— Что отпустили. На комбинат.

Сёмин не повернулся.

— Я не отпускал. Я не знал, — пробормотал он. — Иди. Не заставляй его ждать — хуже будет.

Глава 11

Карандаш ударился в стену и отскочил на пол. Гусев смотрел на него, как на предателя.

— Три часа, — сказал он. — Три часа назад мне позвонили из горкома. Знаешь, какой у меня был голос, когда я отвечал?

Он не ждал ответа. Сидел за столом — грузный, в расстёгнутом кителе, с мокрым пятном под мышкой. Лицо у него было малиновое — не от гнева, от страха. Гнев придёт позже, когда страх отпустит.

Волченко и Цой стояли у двери. Сёмин вошёл последним, прикрыл за собой дверь и остался у косяка — как человек, который готов выйти в любую секунду.

— Горохов Семён Васильевич. Орденоносец. Депутат горсовета. Кандидат в члены бюро горкома. — Гусев загибал пальцы, один за другим, и каждый палец казался ему тяжелее предыдущего. — Он позвонил секретарю. Секретарь позвонил начальнику управления НКВД. Начальник управления позвонил мне. Мне! Я вчера ещё не знал, что на свете есть какой-то комбинат.

— Фёдор Степаныч, — начал Сёмин.

— Помолчи, Пётр. Тебя я потом.

Гусев перевёл взгляд на Волченко. Смотрел долго, без злости, с тем выражением, с каким смотрят на новую вещь, которая сломалась в первый же день.

— Лейтенант. Ты зачем попёрся на мясокомбинат?

— По делу Тихонова, товарищ майор. Он там работал.

— Работал. И что?

— Свидетели говорят, он видел там что-то. Незадолго до смерти.

— Свидетели. — Гусев сказал это слово так, словно держал его двумя пальцами за хвост. — Алкоголик, который проспал полночи, и баба-старуха с радио. Это твои свидетели.

— И рабочие с комбината. Бригадир Зуев.

— Бригадир Зуев пришёл к Горохову и рассказал, что с ним беседовал какой-то узкоглазый из угрозыска. Узкоглазый — это Цой. — Гусев мотнул головой в сторону молчавшего Цоя. — Цой, ты у нас тоже с причудами?

— Работал, товарищ майор, — ответил Цой ровно.

— Работал. — Гусев вытер лицо платком. — Хорошо. Скажу вам, как оно есть. Хищения — не наше дело. Это ОБХСС. С лета они у нас в краевом управлении, отдельный отдел. Хочешь мясо — иди к ним с заявлением. Но ты не мясо хочешь. Ты хочешь убийство. А убийство — вот оно, лежит. Федотов. Монтировка. Бутылка. Два стакана. Трофимов заключение прислал: на монтировке вторая группа, как у покойника. Чего тебе ещё?

— Монтировка не его, — сказал Волченко. — Она новая. Ни выработки на зубе, ни ржавчины, масло свежее. Слесарь Федотов такую себе не стал бы покупать — у него своих полный ящик, старых, с насечкой. Её взяли в лавке недавно.

— Взяли. Купили. Нашли. — Гусев поморщился. — Где она куплена, у кого, на какие шиши — у тебя есть? Подпись продавца есть?

— Пока нет.

— Вот. Пока нет, а у меня есть начальник управления. Тогда слушай приказ. Монтировку — в сторону, пока не будет подписи. Мясокомбинат — не трогать, совсем. Срок у тебя — до понедельника. Дальше Федотов уходит в прокуратуру с твоим рапортом, а ты — в Николаевск, участковым. Там, говорят, комаров много.

— Товарищ майор, — Волченко шагнул вперёд. — Мне нужно изъять в бухгалтерии комбината акты по браку. Постановление я составлю, оперативно-разыскное мероприятие…

— Что?

Волченко осёкся. Слова вылетели сами — ровно, по-учебному, как слетали сотни раз за тридцать лет службы. Оперативно-разыскное. В тридцать седьмом такого слова нет, и не появится ещё полвека.

Гусев смотрел на него с открытым ртом. Сёмин смотрел с чуть приподнятой бровью.

— Какое-какое мероприятие?

— Я хотел сказать — проверка, — быстро поправился Волченко. — Проверка документов. По-училищному. У нас так преподаватель говорил, он любил учёные выражения.

— Пётр, — сказал Гусев, не отводя взгляда. — Это у них там училище такое? Учёные выражения?

— Ага, — Сёмин оттолкнулся от косяка. — Волченко, говори по-русски. Фёдор Степаныч, дайте ему до понедельника. Я за ним присмотрю.

— Ты за собой присмотри, — буркнул Гусев. — Идите. Все.

В коридоре было пусто и холодно. Цой ушёл сразу, ни слова не сказав. Сёмин встал у окна, достал папиросу, но не закурил — крутил её между пальцами.

— Оперативно-разыскное, — повторил он негромко. — Ты где такое слышал?

— В училище.

— В училище. — Сёмин поднял глаза. Красные, воспалённые, но очень внимательные. — Я двадцать лет в угрозыске. Слышал много слов. Такого не слышал. И у меня, знаешь, память хорошая. Когда трезвый.

— Книга какая-нибудь, Пётр Ильич. Я много читал.

— Много читал. — Сёмин сунул папиросу в рот. — Ладно, лейтенант. Не сегодня. Иди, учи свои бумаги. Но запомни: у меня на тебя уже сложилось мнение. Просто оно пока не завершено.

Он ушёл, шаркая сапогами. Волченко остался стоять. В висках стучало — коротко, неровно. Дурак. Тридцать лет на службе — и перепутал эпоху на ровном месте. Слишком складный для двадцатипятилетнего выпускника — вот что Сёмин успел о нём подумать.

Сёмин не донесёт, он не из таких. Но Сёмин не забудет.

Он взял себя в руки и пошёл в канцелярию.

Зина сидела над машинкой. Перед ней лежала стопка копирки, лист бумаги, зажатый валиком, и надкусанный бутерброд с салом — она ела на ходу, не отрывая взгляда от текста. Пальцы бегали по клавишам, как у пианистки: быстро, не глядя.

— Зина, — сказал Волченко. — Помощь нужна. Только чтоб никто не знал.

Она остановилась. Посмотрела поверх очков.

— Что случилось, товарищ лейтенант?

— Мне надо выучить образцы. Протоколы, постановления, акты. Как правильно оформлять. Я в училище учил, но… — Он потёр затылок, изобразив смущение. — Забыл половину. Кравцова на меня смотрит, как на зверя. Не хочу второй раз выставляться.

Зина усмехнулась — как человек, которому давно хотелось услышать именно такое.

— Вера Сергеевна нас по бумагам всех разобрала. Красным подчёркивает, говорят, прямо в зале. — Она встала, подошла к шкафу и достала из нижнего ящика тонкую картонную папку. — Вот. Я сама для себя собирала. Образцы по всему отделу.

Волченко открыл. На первой же странице — «Протокол осмотра места происшествия. Образец». Дальше — «Протокол допроса свидетеля», «Постановление о производстве выемки», «Протокол задержания», «Опись изъятых предметов». Бланки, аккуратно переписанные от руки красивым школьным почерком, с пометками на полях.

— Читайте внимательно, — сказала Зина. — Время пишется перед местом. Фамилия понятых — до начала действия, а не в конце. Предмет изымаемого — с описанием: цвет, размер, особые приметы. Каждая страница — подпись, каждая поправка — оговорена. Если что-то зачёркнули — пишете «зачёркнутое не читать», дату и подпись. И никаких «я думаю», «мне кажется». Только факты.

— Спасибо.

— Только вы переписывайте свои, не берите эти. Заметят почерк — решат, что вы у меня списывали.

— А вы решите?

— Я решу, что вы молодец. — Она вернулась к машинке и вдруг, не поднимая головы, сказала: — Вы удивительно быстро схватываете, товарищ лейтенант. Неделя, а у вас уже рука установилась.

— Привык, — сказал Волченко. — Тренируюсь по вечерам.

Он унёс папку к себе за стол и просидел над ней до ночи. Лампочка под потолком мигала, когда по двору проезжал грузовик. Репродуктор в коридоре до одиннадцати бубнил про хлебосдачу в Бикинском районе, потом захрипел и смолк. В общежитии Рябов давно храпел под своим одеялом, а Волченко сидел в пустом отделе и писал. Зачёркивал. Переписывал набело. Подбирал слова: «в присутствии понятых», «на основании постановления», «в помещении бухгалтерии», «изъято в количестве». Чернила кончались, он макал перо и слышал, как за дверью дежурный бродит по коридору, позвякивая ключами.

Странное дело: за тридцать лет он написал тысячи постановлений — на компьютере, по шаблону, с автозаполнением. Здесь каждую букву приходилось выводить пером, а каждый оборот помнить. Рука сопротивлялась. Нажим то слабел, то рвал бумагу, и на третьем листе клякса расплылась прямо на слове «понятые». Он выбросил лист и начал сначала.

К полуночи в голове сложилась схема. Правильная, по форме. Если прокурор подпишет — документы у них. Если нет — его отправят в Николаевск, и серийная линия останется без единого человека, который может её увидеть.

Спал он часа три, на казённом диване в углу, подложив под голову свёрнутую шинель. Утром поднялся раньше всех. Сел за стол, разложил листы, перечитал ещё раз. Три пальца вымотались так, что стали чужими. Зато строчки легли ровно. Ни одной помарки.

В дверях возникла Кравцова.

Она вошла без стука — в том же тёмном платье, с той же кожаной папкой. Очки на переносице, волосы стянуты узлом так туго, что у висков кожа оттягивалась.

— Лейтенант Волченко.

— Гражданка Кравцова.

— Товарищ Кравцова, — поправила она. — Адвокат. — Она положила папку на край стола. — Мой подзащитный Федотов находится на подписке о невыезде. Его паспорт изъят вашим отделом без описи. Без квитанции. Без подписи подзащитного. Я требую вернуть документ в течение суток, иначе пойду к прокурору с жалобой.

Волченко полез в ящик. Достал паспорт — потёртую книжицу в чёрной обложке — и лист бумаги, на котором было написано рукой Цоя «Получено от Федотова В. Н. паспорт, 1 шт.».

— Квитанция, — сказал он. — Выписана вчера, когда выяснилось, что в журнале изъятий её нет. Запись об изъятии — от дня задержания, вот журнал. Квитанция в двух экземплярах. Один — вам, второй — Федотову. Подпись Федотова не нужна, так как он не расписывался в получении изъятого, а только в получении копии. Копия — вот. Подпись здесь.

Кравцова взяла лист. Прочла. Подняла глаза — прямо на него, снизу вверх, и в серых глазах мелькнуло что-то, чего Волченко не видел раньше: не злость, не неприязнь — расчёт.

— Опись есть. Квитанция есть. Дата вчерашняя, а паспорт у вас с прошлой недели. — Она сдвинула журнал к себе, нашла нужную строку, провела по ней ногтем. Строка стояла на месте, чернила того же цвета, что и соседние. — Подпись понятых?

— Понятых при изъятии паспорта не требуется. Паспорт изъят при задержании, протокол задержания подписан Федотовым.

Тишина. Часы на стене щёлкали. Она смотрела на бумагу, и губы у неё чуть двигались — перечитывала.

— Научились, — сказала она наконец.

— Старался.

— Быстро. — Она захлопнула папку. — Паспорт верните лично Федотову, при мне, с записью в журнале. Завтра в одиннадцать, у нас в консультации.

— Хорошо.

Она направилась к двери. Остановилась на пороге.

— Лейтенант.

— Да.

— Не для вас говорю. Для моего подзащитного. — Она говорила, не оборачиваясь, ровно, словно читала приговор. — Федотов утверждает, что в последний раз у Тихонова он видел деньги. Много. Толстую пачку червонцев в банковской упаковке. Новую. Тихонов её по пьяни показывал, хвастался. Федотов подумал: «Откуда у него?» и забыл. Вспомнил вчера, когда я спросила, что Тихонов говорил за тот вечер.

— В банковской упаковке?

— Бандероль. С синей полосой. Не знаю, что это значит. Ваше дело. — Она чуть повернула голову, и свет из окна лёг ей на лицо косо, подсветив скулу. — Если эти деньги найдутся — значит, моего подзащитного подставили. Найдёте и скажете мне. Суд я выиграю и так, но мне не нравится выигрывать у тех, кто не искал.

— Деньги, скорее всего, давно у убийцы.

— Вот и найдите убийцу. — Она вышла.

Он сидел и смотрел на закрытую дверь. «Моего подзащитного подставили» — она это сказала не как адвокат, а как человек, который уже знает.

Деньги. Бандероль с синей полосой. Такие не продают в лавках: их выдают в Госбанке организациям — под зарплату, под расчёты за поставки. Рабочий может получить пачку червонцев в кассе, но не в целой банковской упаковке. Значит, пачка пришла прямо из чьей-то кассы. Минуту назад он про деньги не думал. Зато убийца думал — и это объясняло скрип половиц, который слышал Дымов. Не уборная. Не бегство. Обыск.

— Цой! — позвал он.

Через сорок минут, отмахав полгорода пешком, они стояли перед дверью на втором этаже барака. Цой снял бумажную ленту с печатью управления, осторожно, ногтем, чтобы не порвать. Комната встретила холодом и запахом несвежей постели. Сюда не заходили с тех пор, как увезли тело, и не открывали окно ни разу; на подоконнике так и стояла пепельница с тремя раздавленными окурками «Казбека», и в углу рамы паутина успела затянуть трещину в стекле. Кровать, стол, табурет, шкаф с одной створкой. Занавески. Вырезка со стены с женщиной в купальнике, усы чернильные, рука неизвестного хулигана.

Волченко стоял у порога и молчал. Первый обыск проходил в суете: тело, понятые, Сёмин, расспросы. Осматривали стол, окурки, бутылку, кровь. Искали орудие убийства и следы борьбы. Никто не искал того, чего не нашли.

— Что ищем? — спросил Цой.

— Тайник. Если у Тихонова были деньги, он не мог держать их на виду. У таких людей два места: за пазухой и под полом. За пазухой — в карманах, их осмотрели. Остаётся пол.

Они встали на четвереньки. Половицы были широкие, тёмные, крашеные охрой, с трещинами вдоль волокон. Волченко ощупывал каждую ладонью, надавливал, прислушивался. Цой ходил вдоль стен, постукивая костяшками.

— Тут, — сказал Цой.

Возле шкафа, там, где на полу раньше валялся мусор. Крашеная доска вдоль стены чуть отходила от соседней — на полтора пальца. Волченко подцепил её перочинным ножом. Доска поддалась легко. Гвозди, торчавшие из нижней стороны, сидели в старых пазах свободно, без нажима. Кто-то уже поднимал её, и недавно: на краях виднелись свежие царапины, светлые, не успевшие потемнеть. Два длинных следа, параллельных, шириной в два пальца. Рабочая кромка какого-то плоского железа.

В подполье — пусто. Сантиметров двадцать глубины, пыль, прутик, мышиный помёт. Пустое гнездо — с вдавлением от чего-то прямоугольного, плотного, размером с книгу. Пыль на этом месте лежала тоньше. Совсем недавно там что-то лежало.

— Забрали, — сказал Цой.

— Забрали. В тот же вечер, когда убили. Дымов слышал скрип. Тихонов лежал на полу, убийца вскрыл доску, вынул находку и ушёл. — Волченко провёл пальцем вдоль царапины. — Монтировкой, вероятно. Новая, чистая — ею же. Там, у тела, были две капли к порогу. Он с монтировкой в руке ходил к двери — слушал коридор, прежде чем ломать доску. А потом сунул её под кровать, на Федотова, чтобы убить сразу двух зайцев.

— Или ломиком — любым ломиком.

— Или так.

Он опустился на колени ниже, заглянул под доску. Что-то белело в самом углу, у гвоздя. Узкая полоска бумаги, зацепившаяся за ржавую шляпку. Он вытащил её двумя пальцами — осторожно, чтобы не разорвать.

Уголок листа, оторванный по диагонали. Бумага плотная, с типографским шрифтом. На обрывке: «…абаровский мясокомбинат. НАКЛАДНАЯ №…» Дальше — цифры, обрезанные наполовину: «47…» Ниже рукописью, чернилами: «…6 туш г/с, вес…» и край печати — фиолетовый, нечёткий, половина круга и две буквы: «ВО».

Волченко держал обрывок на ладони и не дышал. Тихонов хранил не только деньги. Он хранил бумаги. Копии накладных, переписанные цифры, что-то, чем можно было прижать тех, кто платил ему за молчание.

«ВО». Военизированная охрана.

— Цой, — сказал он тихо. — Дай конверт.

Цой протянул чистый пакет из плотной бумаги. Волченко опустил туда обрывок, запечатал, надписал: «Изъято в комнате Тихонова П. И., под половицей у шкафа. Время, дата». Расписался. Передал Цою.

— Распишись как свидетель. Дату поставь.

— А понятые?

— Нет понятых. Это значит, что мы это не используем. Показываем только Сёмину. Для зацепки. — Волченко встал, отряхнул колени. — Но запомним. Если найдём такую же накладную в бухгалтерии — это совпадение, а не улика. Совпадение можно искать. Улика — другое.

Цой кивнул — быстро, коротко, как человек, который уважает правила, даже когда они мешают.

— А зачем тогда пакет?

— Чтобы потом не оправдываться.

Они вышли. На лестнице столкнулись с Клюевой — старуха несла миску с картошкой, подслеповато щурилась. Картошка была мелкая, в мундире, и от неё шёл пар, который в холодном подъезде казался гуще, чем был. Она посторонилась, пропуская их, и сказала в спину:

— Мальчики. Вы уж Тихонова не тревожьте. Он тихий был. Бог ему судья.

— Бог разберётся, — ответил Цой, не оборачиваясь.

На улице моросило. Волченко поднял воротник и спрятал конверт во внутренний карман, ближе к рёбрам. Бумага легла плотно, почти не ощущалась.

Глава 12

Прокурор читал постановление стоя, у окна, заслонив спиной свет. Волченко видел только затылок — коротко стриженный, с белой полосой кожи над воротником — и две руки, державшие лист за края.

Читал долго. Перевернул страницу, вернулся к первой. Что-то поправил ногтем. Потом сел за стол — тяжело, всем телом — и положил бумагу перед собой.

— Кто составлял?

— Я, товарищ Лукин.

— Сам?

— Так точно.

Помощник прокурора города Николай Саввич Лукин поднял глаза. Лицо у него было узкое, жёлтое, с брезгливым ртом человека, у которого давно болит желудок. Кабинет — вытертый ковёр, железный сейф, чайник на подоконнике, портрет Вышинского над столом, — пах валерьянкой и сырыми бумагами.

— Странно, — сказал Лукин. — От вашего Гусева мне такого не носят. Он присылает полстраницы: «Прошу санкционировать, в связи с оперативной необходимостью». А тут — основания, ссылки, перечень документов, срок, место, понятые. Даже форма изъятия расписана.

— Нас учили, товарищ Лукин.

— Кто учил? — Лукин взял перо и покрутил его в пальцах. — Ладно, не отвечайте. Мне всё равно. Я другое спрошу. Вы понимаете, что за бумагу просите? Горохов Семён Васильевич. Орден. Горком. Мне вчера звонили.

— Кто?

— Неважно кто.

Волченко кивнул. Он заранее знал, что разговор пойдёт именно так, и заготовил ответ — не про закон, а про обстоятельства, которые Лукин захочет услышать.

— Товарищ Лукин, дело Тихонова пойдёт в суд. Защищает Кравцова.

Лукин поморщился.

— Это я знаю.

— Она просит у нас все материалы по обстоятельствам. Если выяснится, что у убитого были конфликты на работе, а следствие не проверило, она в суде скажет: следствие скрыло. Назовёт фамилию директора, назовёт нас. Нас — это органы. Тогда звонить будут уже не вам, а на вас.

Помощник прокурора помолчал. Потом тонко, неприятно улыбнулся.

— Кравцова. Да. Эта может. — Он вздохнул. — Хорошо, лейтенант. Подпишу. Но с условием. Понятые — не с комбината, чужие. Копию постановления — Горохову в руки, под расписку. И акты берёте только те, что в перечне. Ни одной лишней бумажки.

— Так точно.

— И запомните: если там пусто, вы пошли против директора комбината зря, и отвечать будем вдвоём. Я — за подпись, вы — за глупость. — Он мелкими, ровными буквами вывел на постановлении «Санкционирую» и поставил дату. — Идите.

На лестнице Волченко остановился и перевёл дыхание. В груди было пусто и звонко, как после контрольной в школе: сдал. Подпись прокурора стояла на бумаге, чернила ещё блестели.

Выемку назначили на следующее утро. Понятых Цой нашёл за час: дворника из соседнего двора, пожилого татарина Мухамедзянова с метлой за плечом, и женщину из ларька, торговавшую папиросами у ворот управления. Обоим велели молчать и расписываться, где скажут.

До комбината ехали на полуторке, которую Цой выпросил у дежурного. Мухамедзянов сидел в кузове, обняв метлу, и смотрел на небо с видом человека, которого везут на казнь. Женщина с папиросами всю дорогу твердила, что в милиции никогда не расписывалась и что, наверное, это грех.

— Грех — когда обманываешь, — сказал Цой. — А расписываться — честное дело.

У шлагбаума часовой на этот раз не стал читать «Тихий Дон». Лицо у него было замкнутое, чужое. Он взял удостоверение, повертел, вернул и позвонил не Лаптеву, а кому-то выше — сказал только: «Приехали». Через пять минут к воротам вышел Лаптев сам.

— Товарищи, — он кивнул. — Семён Васильевич распорядился провести вас в бухгалтерию. Пожалуйста.

Горохов ждал в приёмной. Одет он был иначе — в чёрный пиджак с орденом, в светлой косоворотке, в начищенных сапогах. Рядом на стуле сидела секретарша и смотрела в пол.

— Лейтенант, — Горохов не подал руки. — У вас, как я понимаю, постановление.

— Так точно, Семён Васильевич. Вот. Копия — вам. Распишитесь вот здесь, что получили.

Горохов взял лист, не читая, расписался размашисто, зло. Секретарша вздрогнула от скрипа пера.

— Я позвоню, — сказал он. — Прямо сейчас.

— Звоните. Постановление санкционировано помощником прокурора города товарищем Лукиным. Номер и подпись — внизу. Понятые присутствуют. Выемка начнётся через три минуты, с вашего позволения, а если без позволения, то и без него.

Горохов посмотрел на него в упор. Желваки ходили под красной кожей. Он собирался ответить резко — это было видно по тому, как вздулась жила на виске, — но Лаптев, стоявший у двери, сделал мелкое движение пальцем: подожди.

— Семён Васильевич, — сказал он мягко. — Пусть работают. У нас всё в порядке. Нам скрывать нечего.

Горохов выдохнул и ушёл в кабинет, хлопнув дверью.

Бухгалтерия занимала три комнаты в конце коридора. Столы, счёты, чернильницы, железные шкафы с висячими замками. Над столами — плакаты: «Учёт — основа порядка», «Каждая копейка — на счету Родины». За главным столом сидела женщина лет пятидесяти, в вязаной кофте, с седыми волосами, собранными в пучок. Давыдова Анна Фёдоровна, главный бухгалтер. Руки она держала на коленях, под столом, чтоб не видно было.

— Анна Фёдоровна, — Волченко положил перед ней второй экземпляр постановления. — Нам нужны акты на списание брака за период с мая по сентябрь. Журнал учёта актов. Накладные на отпуск в утильзавод. И все квитанции приёма от утильзавода, если они есть.

— Шкаф номер три, — быстро сказала Давыдова. — Ключ у меня. Только… акты подписывает комиссия. Без Шмелёва…

— Шмелёва нет. Мы обойдёмся.

Она достала ключ и открыла шкаф. Мухамедзянов шагнул вперёд, моргая, встал рядом с метлой. Женщина из ларька застыла у стены, вцепившись в сумочку.

Волченко работал медленно. Вынимал папки по одной, показывал понятым корешок, диктовал Цою для протокола: «Папка серая, на корешке чернилами — «Акты брака, 1937, май–июнь», количество листов — шесть, переплёт нитяной». Цой писал, не поднимая головы. Мухамедзянов шёпотом повторял за ним слова, чтобы не забыть, когда придётся расписываться.

Всего вышло шесть папок и один журнал. Тридцать один акт — по одному примерно на каждый вторник и пятницу лета. В каждом — одно и то же: «Туши говяжьи, не соответствующие стандарту по причине порчи в холодильном цехе вследствие отключения электроэнергии. Вес — от 1200 до 2100 кг. Подлежат отправке на утильзавод». Три подписи в конце: Шмелёв, ветврач Гринберг, Лаптев. Круглая печать — «ВОХР Хабаровского мясокомбината» — на каждом листе, поверх подписи Лаптева.

— Сколько весит одна говяжья туша? — вдруг спросил Волченко вслух, будто сам себе.

— Смотря какая, — отозвалась Давыдова, не поднимая глаз. — Двести, триста килограммов. Бывает и четыреста.

— А тут — две тонны сто.

— Это за раз. Несколько туш.

— Несколько. Каждый вторник и каждую пятницу. С мая. — Он перелистнул страницу. — Анна Фёдоровна, а электричество у вас часто отключали?

Давыдова ничего не ответила. Плечи у неё подались вперёд, а пучок на затылке дрогнул.

— Сколько раз, по документам? — спросил он мягче.

— Не знаю. Этим Шмелёв занимается.

— Квитанции приёма утильзавода где?

— У Шмелёва.

— Все?

— Все.

Он положил папку на стол. Ничего другого он и не ждал. Акты о списании оформлены на каждый вывоз, а квитанций о приёме нет ни одной: мясо шло не на утильзавод.

— Журнал накладных, — сказал он. — Накладные с четырёхтысячной по пятитысячную.

Давыдова достала толстую книгу в чёрном коленкоре. Корешки накладных: левый столбец — номер, правый — получатель, количество, подпись. Волченко листал, водил пальцем. 4711. 4712. 4713. Колбасная фабрика «Дальторга». Столовая № 3. Госпиталь. Армия. Всё чётко, с росчерками.

4718.

Он остановил палец. Корешок был, но листа — самой накладной — не было. Вместо него — узкая полоска бумаги с рваным краем. Подпись на корешке: «Шмелёв». Против графы «получатель» — «Утильзавод, брак, 6 туш г/с».

— Накладная номер четыре тысячи семьсот восемнадцать, — сказал он вслух. — Где лист?

— Не знаю, — быстро ответила Давыдова. — Лист… его могли выдать на руки.

— Накладную выдают на руки получателю. Корешок остаётся в книге. Что же, лист ушёл к утильзаводу?

— Да.

— А квитанции приёма у вас нет.

Давыдова замолчала. Он аккуратно закрыл книгу, ничего не добавив. Цой писал. Понятые глядели в пол.

Обрывок из комнаты Тихонова лежал у него во внутреннем кармане, в запечатанном конверте. Номер «47…», рукописное «…6 туш г/с, вес…». Цифры сходились — не до последней, но достаточно, чтобы кровь стучала в ушах. Предъявить обрывок он не мог: изъят без понятых, формально его не существует. Зато теперь он знал, какой накладной не хватает в книге.

— Опись, — сказал он Цою. — Каждую папку по номерам. Журнал накладных — отдельной позицией.

Работали ещё час. Горохов не вышел из кабинета ни разу. Лаптев стоял в коридоре, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на стену напротив.

Понятые расписались по очереди. Мухамедзянов поставил подпись с таким нажимом, что перо брызнуло, и пробормотал по-татарски что-то извинительное. Женщина из ларька расписалась мелко, как школьница.

Волченко подписал последним. Вручил Давыдовой копию описи.

— Спасибо, Анна Фёдоровна.

— Лейтенант, — тихо сказала она, когда остальные пошли к выходу. — Я бумаги в этом шкафу не меняла. Ни одной. Вы помните, когда будете… — Она не договорила.

— Я помню.

На улице светило бледное солнце, пустое и холодное. Папки погрузили в кузов, накрыли брезентом. Мухамедзянов взгромоздился сверху, придерживая метлу. Лаптев проводил их до шлагбаума.

— Всего доброго, товарищ Волченко. — Он улыбнулся. — Вы молодец. По форме — вы всё сделали. Редко теперь такое увидишь.

От него снова пахло одеколоном. Волченко посмотрел ему в лицо и не нашёл на нём ничего, кроме спокойной вежливости.

— Работа такая, — сказал он.

Остаток дня ушёл на разбор. Сёмин ходил по отделу хмурый, молча вытащил из шкафа бутылку, налил себе полстакана, посмотрел на него и вылил обратно. Цой унёс папки в кладовку и запер. Зина печатала опись, стуча по клавишам так, словно хотела разбить машинку.

Около восьми вечера Волченко вышел из управления. Никому не сказал куда. Было время, которое он считал своим — между рабочим днём и сном.

Общежитие швейной фабрики «Красное знамя» стояло на Фрунзе, в конце квартала, между пекарней и баней. Трёхэтажное, барачного типа, с облупленным фасадом и длинными окнами, из которых тянуло щами и женскими голосами. Во дворе на верёвках висело бельё — застывшее, колом, как жесть: к вечеру подмораживало.

Вахтёрша — маленькая старуха в платке — сидела за столом у входа и вязала носок.

— Куда?

— Милиция. Лейтенант Волченко. К комнате четырнадцать.

— Мужчинам после десяти нельзя, — сказала она сразу, не глядя. — А пока можно, но недолго.

Он поднялся на второй этаж. Коридор — длинный, тёмный, с двумя лампочками на весь пролёт. Двери по обе стороны, за ними — шум примусов, смех, звон тарелок. Пахло жареным луком и мокрой шерстью. Где-то пела женщина — тихо, одну и ту же строчку, «ходит по полю девчонка», и никак не могла вспомнить следующую.

Четырнадцатая была в самом конце. Он постучал.

— Заходи!

В комнате, на кровати у окна, сидела девушка лет двадцати пяти — круглолицая, русая, в вязаной кофте поверх ситцевого платья, — и штопала чулок на деревянном грибке. Напротив — две пустые койки, застеленные одинаковыми серыми одеялами. На одной лежала свёрнутая телогрейка.

— Шура Бельских? — спросил он.

Она подняла голову. Лицо у неё дрогнуло — быстро, незаметно, как дрожит вода от шагов.

— Я. Вы из милиции?

— Лейтенант Волченко. По заявлению о Мартыновой.

— Давно было. — Она положила грибок на колени. — Я думала, уже забыли.

— Не забыли. Можно?

Она кивнула на табурет. Он сел. На стене — репродукция «Утра в сосновом лесу», вырезанная из «Огонька» и приколотая булавками. Над третьей кроватью, пустой, висела на гвозде сумочка. Женская, коричневая, потёртая.

— Это чьё?

— Галино. — Шура глянула на сумочку и тут же отвела глаза. — Я не трогаю. Если вернётся — а вдруг вернётся.

Волченко молчал. Он не стал говорить, что не вернётся. Он знал это так, как знают только те, кто тридцать лет читал дела.

— Шура, расскажите мне про тот вечер. Сначала. С того, как она ушла. Мне важны мелочи.

— Участковому я уже говорила.

— Участковый мало что записал.

Она опять взяла грибок, повертела в руках.

— Ушла она в восемь. На ночную. Пошла как обычно — пальто, платок, сумка. Только сумки-то она не взяла. — Шура махнула в сторону гвоздя. — Взяла кошелёк. А сумку оставила. И платье надела другое.

— Другое?

— Парадное. Синее, с белым воротничком. Под пальто. Я заметила, когда она застёгивалась. Спросила — ты в цех в таком? Она засмеялась, сказала: потом расскажу. И ушла.

— Не на ночную, значит.

— Не на ночную. — Шура подняла на него глаза, круглые, мокрые. — Я не говорила участковому. Он не спрашивал. Он сказал: ночная смена, ушла на работу, не вернулась. Записал. А мне Галя велела молчать.

— О чём?

— Про человека.

Он не пошевелился. В коридоре кто-то пробежал, громко топая, хлопнула дверь.

— Какого человека?

— Не знаю. Она не называла. Она у нас без родни, приехала из Читы, прописка временная, всё продлевали и продлевали, а в этот раз отказали. Теперь, говорят, выселят. Она всё ходила в паспортный стол, ходила. Ей там говорили — нужно основание, справка с места жительства, ещё что-то. Она плакала, бывало, по ночам. А потом, недели за две до того, говорит мне: «Шурка, есть человек. Из органов. Обещал помочь. Только никому». И всё.

— Из каких органов?

— Не сказала. Участковому я так и ответила: уехала к родным, — чтоб отстал, Галя сама просила. Я подумала — милиция. Паспортный стол. У нас кто прописку делает, тот и помогает. Она мне даже имени не называла. Говорила: «серьёзный». Он ей и бумагу какую-то составлял, она показывала мельком — с печатью.

— Какую бумагу?

— Не разглядела. Она быстро спрятала.

Волченко сидел неподвижно, чтобы не спугнуть. «Человек из органов. Серьёзный. Помогает с пропиской». Лисицына — общежитие швейной фабрики, приехала издалека. Савельева — барак на Ильинской, тоже без родни. Гордеева — домработница, частный дом на Запарина. Приезжие, одинокие, зависимые. Те, кого можно приманить обещанием, которое для них — вся жизнь.

Он хотел спросить про платье, про воротничок, про то, во что была обута Галя, и не спросил. Слова кончились, а Шура ждала.

— Шура, а потом? Когда она не вернулась. Кто-нибудь приходил, кроме участкового?

Шура опустила глаза.

— Приходил.

— Когда?

— Через неделю, наверное. В штатском. Один. Показал удостоверение — быстро, я не успела прочесть. Сказал, что по вопросу Мартыновой. Спросил: не оставляла ли Галя каких-нибудь бумаг. Писем. Документов. Я сказала — нет, у неё ничего не было. Он посмотрел вот здесь, — она показала на тумбочку у третьей кровати, — потом поблагодарил и ушёл. Ничего не записывал.

— Как выглядел?

— Обыкновенно. Среднего роста, в пальто, в шляпе. Я потом пыталась вспомнить его лицо и не смогла.

— Сколько лет?

— Тридцать. Сорок. Не поймёшь.

— Он что-то оставил? Телефон? Фамилию?

— Нет. — Она подняла голову, и в глазах мелькнуло что-то вроде вины. — Он только сказал: «Если придёт кто-то ещё и будет спрашивать про Галю, не стоит ничего рассказывать. Дело сложное». Я так и сделала. А вы пришли — и я рассказываю.

— Вы правильно сделали, Шура.

— Правда?

— Правда.

Он встал. Сумочка на гвозде чуть качнулась от его движения. Шура смотрела на него снизу, и в этой неровной комнатной полутьме он видел, как она пытается решить, не совершила ли ошибку.

— Вы не говорите никому, что я приходил, — сказал он. — Ни подругам, ни вахтёрше. Если кто-нибудь придёт и спросит — не про Галю, а про меня — вы мне позвоните. Вот телефон отдела.

Он написал на листке короткий номер и положил на тумбочку. Шура взяла листок обеими руками.

На лестнице он остановился и прислонился лбом к холодной стене. Пахло известью. Снизу доносился голос вахтёрши, ругавшейся с кем-то из жиличек, а над головой где-то тонко и однообразно пела всё та же женщина — про девчонку, которая ходит по полю.

Не участковый. Не угрозыск — угрозыск о таком знал бы. Кто-то хотел, чтобы Шура молчала. Или искал ту же нить, что и сам Волченко, — и начал на месяц раньше.

Глава 13

Полуторка села по ступицу.

Пашка, водитель, выскочил на дорогу, обошёл машину кругом и сплюнул. Колея под передним колесом превратилась в чёрную кашу, ночной морозец только прихватил её сверху — корка хрустнула и провалилась. Цой молча полез в кузов за лопатой.

— Раскачаем, — сказал Волченко и упёрся плечом в борт.

Пашка газовал, колёса визжали и бросали из-под себя ошмётки грязи. Один ошмёток шлёпнул Волченко по лицу, второй — за воротник, холодный, липкий. Он вытер щёку рукавом, сделал вид, что не заметил, и навалился сильнее. Цой подсовывал под колесо доски. Машина дёрнулась, села, дёрнулась ещё раз и вылезла на твёрдое.

— Двадцать вёрст, — сказал Пашка, вытирая руки о ветошь. — Столько ещё. Если не заглохнем — к девяти будем.

Было семь утра, воскресенье. Над дорогой стелился реденький туман, из него торчали телеграфные столбы, чёрные и наклонные, как будто их воткнули в землю наспех. По обочине тащилась баба с коромыслом, два бидона за спиной. Остановилась, посмотрела на машину, перекрестилась — на всякий случай — и пошла дальше.

Волченко сел в кабину между Пашкой и Цоем. Поспал он часа четыре, под храп Рябова. Всю ночь снилась лестница в женском общежитии на Фрунзе и голос, который пел одну и ту же строчку. Когда проснулся, пел уже не голос — радиоточка у соседей за стеной. Что-то про Днепр.

Цой достал из-за пазухи завёрнутый в газету хлеб с салом и разломил на троих. Сало было жёлтое, старое, пахло чесноком и чуть-чуть газетной краской; Пашка ел, держа руль одной рукой.

— Я вчера у Давыдовой спросил, куда Шмелёв ездил, — сказал он. — Мать у него в Князе-Волконском, на Заречной. Дом девять. Работал на комбинате двенадцать лет, ни одного выговора, ни одного прогула.

— Ни одного прогула.

— Ни одного. Пил — по воскресеньям, один, дома. Никуда не лез. Зуев говорит: человек такой тихий, что про него забывали.

— А потом взял и подписал тридцать один акт.

— А потом взял и подписал. — Цой откусил от ломтя. — Таких, которые тихие, потом и ловят. Они не врут — они не рассказывают.

Пашка фыркнул, но ничего не добавил.

Деревня началась с собачьего лая и дыма. Низкие избы под тёсовыми крышами, огороды, заборы из горбыля, у колодца — журавль, обмотанный проволокой. Возле одной избы на краю улицы стояла толпа. Не большая — человек пятнадцать, в основном бабы в платках, двое мужиков в ватниках, мальчишка на заборе. Все молчали. Это было хуже крика.

Пашка притормозил.

— Заречная, — сказал он. — Это она.

Волченко вышел. Земля под сапогами схватилась морозом, хрустела. Толпа расступилась без слов: форма, гимнастёрка, кобура у Цоя. У калитки стоял милиционер в чёрной шинели — немолодой, с рыжеватыми усами и красным носом. Лицо у него было такое, будто он только что узнал о чём-то неприятном и ещё не решил, как к этому относиться.

— Участковый Рогов. Вы из города?

— Лейтенант Волченко. Угрозыск. Это Цой.

— Знаю. Предупредили. — Рогов не подал руки. — Чего приехали?

— Шмелёва Аркадия Лукича ищем. По делу об убийстве. Он, говорят, в отпуске, у матери.

Рогов посмотрел на него, потом на Цоя. Потом, не говоря ни слова, отодвинул калитку.

— Он у матери, — сказал он наконец. — Только уже не в отпуске.

Сарай стоял за домом, в огороде, среди почерневшей картофельной ботвы. Дверь была открыта. На пороге сидела старуха — маленькая, в чёрном платке, с мокрым лицом. Рядом с ней, на перевёрнутом ведре, дымил самокруткой пожилой мужик в расстёгнутом тулупе, судя по сумке с красным крестом на коленях — фельдшер.

Внутри, под самой крышей, на толстой верёвке из пеньки, висел человек.

Волченко остановился в двух шагах от порога.

Человек был крупный, широкоплечий, босой. Руки опущены вдоль тела, голова склонена набок, лица почти не видно — только подбородок и расстёгнутый воротник рубахи. Под ногами на земляном полу валялась табуретка. Перевёрнутая, ножками к стене.

За спиной Волченко кто-то из баб заплакал тоненько, тихо, как плачут, когда уже давно устали.

Он не двинулся. Тридцать лет в прокуратуре он видел повешенных — в квартирах, в гаражах, в лесу. Видел их на фотографиях и вживую, видел крючки, ремни, бельевые верёвки. К ним он привык так, как привыкают к чужому почерку. Но сейчас, на пороге низкого сарая с запахом сухого сена и мыши, он вдруг на несколько секунд оказался не здесь. В белой комнате, где что-то мерно пикало. Над ним склонялись лица. Кто-то говорил: «Пульс нестабильный».

Потом всё вернулось: ботва, холод, босые ноги.

— Давно? — спросил он.

— Мать нашла в шесть утра, — ответил Рогов. — Пошла за дровами, а дверь прикрыта. Заглянула. — Он помолчал. — Я приехал в семь. Фельдшера привёл. Макарыч говорит — часов пять-шесть уже.

Фельдшер выдохнул дым и кивнул.

— Окоченел. Как есть. Часа в два-три ночи, думаю. Не раньше.

Волченко обошёл сарай. Вошёл — аккуратно, ступая по краю, чтобы не затоптать следов. Пол земляной, утрамбованный, с прилипшими соломинками. Табуретка лежала там, где упала. Верёвка уходила к балке, на которой был затянут простой узел — не мудрёный, но и не дилетантский.

Он поднял голову. Подошёл ближе. Босые ноги, большие пальцы чуть оттопыренные, ногти серые. На ступнях — чистая земля, ни единого пятнышка грязи, ни травинки. Хотя во дворе всё размыто дождём, и к сараю по огороду не пройти, не выпачкавшись по щиколотку.

— Рогов, — сказал он, не оборачиваясь. — Сапоги его где?

— Сапоги? В доме. У печки.

— Мать говорит, он ночью из дома выходил?

— Не говорит. Спала.

Волченко посмотрел на табуретку. Она была обычная, трёхногая, с вытертым сиденьем. Если встать на неё босыми ногами, на сиденье остался бы след — пыль, соломинка. Сиденье — чистое. Не отполированное, не мокрое. Просто чистое.

Он шагнул ближе к телу и присел, глядя снизу вверх на шею. Борозда от верёвки шла вокруг горла. Широкая, неглубокая, бледная, с жёлтым пергаментным дном — по крайней мере, так казалось при этом свете. Он смотрел на неё и ловил себя на том, что не уверен. Он знал, что у повешенных след идёт вверх, к узлу, — «клином». Здесь он, кажется, шёл почти ровно. Но «кажется» в таком деле — худший союзник. Свет в сарае был плохой, шея — перекошенная, борозда — смазанная. Ошибиться — легко. Сказать вслух и промахнуться — ещё легче.

— Макарыч, — сказал он, вставая. — А вот тут — это всегда так бывает? Ну, где верёвка. Ровная такая?

Фельдшер поднял на него мутные глаза.

— Ровная?

— Я в училище читал, что вроде вверх идёт. К затылку. А тут вроде как по кругу. Может, я путаю.

— Читал он, — пробормотал фельдшер. — Читают. — Он поднялся с ведра, кряхтя, подошёл, поднёс лицо чуть не к самому горлу покойника и долго молчал. — Ну… повыше слегка. С одной стороны. А так — по кругу, верно. Но бывает. Если мужик тяжёлый, а верёвка тонкая, то она и ложится, как попало.

— А как же она тогда не вверх?

— А как повисел бы, так и лёг. Иной раз так, иной раз эдак. — Макарыч отвернулся и сплюнул. — Ты, лейтенант, не умничай. Я двадцать лет покойников обмываю да в акты пишу. Видел всякое.

Рогов смотрел на Волченко молча, с тем выражением, с каким смотрят на молодого, который лезет, куда не просят. Цой, стоявший на пороге, не шевелился.

— Записка, — сказал Рогов. — Нашли на столе в избе. Вот.

Он достал из-за обшлага шинели сложенный вчетверо листок. Волченко развернул. Тетрадная бумага в клетку, химический карандаш, неровные буквы, прыгающие по строке:

«Прости мать. Не могу больше. Грех на мне. Шмелёв».

— Подпись его? — спросил Волченко.

— А чья же. Мать говорит — его рука.

Он расстегнул планшет и достал три акта о браке, взятых накануне из кладовки управления: пока Цой запирал остальное, он выбрал первые попавшиеся и забрал с собой. Положил рядом с запиской и сравнил.

На актах стояла подпись, которую Шмелёв ставил двенадцать лет: размашистая, в один росчерк, с крутой петлёй на букве «Ш», с хвостиком на конце. В записке подпись была другая. «Шмелёв» — маленькое, угловатое, каждая буква отдельно, словно человек писал, думая над каждым движением. «Ш» состояло из трёх палочек, сросшихся внизу, а не из одной петли.

Он положил листки рядом ещё раз. Потом ещё. Разница была. Но чем дольше смотрел, тем меньше доверял собственным глазам. Человек, который пишет прощальную записку, всегда пишет не так, как расписывается в ведомости. Дрожащие руки, мокрые глаза. Можно ли по этому судить?

— Что? — спросил Рогов.

— Почерк, — сказал Волченко. — Вроде другой. Но я не эксперт. Могу и ошибаться.

— Все ошибаются, — равнодушно ответил Рогов. — А вот мужик повесился. Это точно.

Старуха на пороге вдруг подняла голову.

— Он не вешался, — сказала она.

Все обернулись. Она говорила негромко, хрипло, с трудом выговаривая слова — как говорят те, у кого в горле стоит ком, который не проглотить.

— Ему, сыночку, сорок пять лет. Он за всю жизнь никому слова поперёк не сказал. Он бы мне записку не оставил. Он бы мне в лицо… — Она закашлялась. — Он мне вчера в обед сказал: «Мама, скоро всё кончится. Я в город уеду. Деньги будут». Какие деньги? — Она вытерла лицо концом платка. — А ночью приехали.

— Кто приехал? — Волченко присел перед ней на корточки.

— Не знаю. Я заснула. Проснулась от собаки — лает, лает, как бешеная. Потом смолкла. Я думаю — ветер. А утром…

— Бабушка, — вмешался Рогов. — Вы же говорили, что ничего не слышали.

— Говорила. — Старуха смотрела мимо него. — А теперь говорю.

Волченко осторожно взял её за локоть.

— Прасковья Ермолаевна. Вы ночью видели что-нибудь? В окно?

— Я в окно не смотрю. Мне не надо. — Она вздохнула. — Вот у Дарьи спросите. Через дорогу живёт. Она не спит, у неё бессонница, всё в окне сидит.

Баба Дарья оказалась маленькой, сморщенной, с острым носом и глазами, как у птицы. Говорила быстро, чуть захлёбываясь.

— Машина стояла! Прямо у околицы, за избой Шмелёвых. Чёрная, легковая, не наша, наши — все телеги. Огней не включали, но луна была, я видела. В два, в половину третьего. Двое вышли. В шинелях оба, высокие. Пошли по огородам. А через час — вернулись, сели и уехали. Без фар, медленно, словно крадучись. Я думала — власти приехали, а утром, значит, вон что.

— Номер? — спросил Волченко.

— Какой номер. Темно.

— Лица?

— Не видала. В шапках.

— В каких? Милицейских, военных?

— Не знаю, милок. Шапки и шапки. — Дарья махнула рукой. — Я что видела — то сказала.

Волченко поднялся. В голове складывалось. Две фигуры в шинелях. Легковая машина без огней. Собака, которая лаяла и вдруг замолчала. Босые ноги без грязи. Подпись не та, что в актах.

Фельдшер Макарыч сказал, что бывает всякое. Рогов скажет в рапорте «самоубийство». И формально они будут правы.

— Рогов, — сказал он. — Нужен протокол осмотра. По всем правилам. Понятые, опись, фиксация положения тела. Фельдшер подпишет как специалист.

— Зачем? — Рогов пожал плечами. — Дело ясное. Я утром уже написал рапорт в район.

— Затем что убитый — свидетель по делу, которое ведёт угрозыск. Пока мы не закроем, вы не имеете права ничего сдавать в район как самоубийство.

— Это ещё чей приказ?

— Закона, — спокойно сказал Волченко. — Статья о подследственности. Могу показать.

Статьи такой он не знал. Но Рогов тоже не знал, и по лицу участкового Волченко понял: тот боится не того, что напишет лишнее, а того, что промахнётся и ему потом объяснят. Рогов выдохнул носом и кивнул Цою.

— Давайте.

Протокол составляли час. Волченко писал сам, на подоконнике в избе, на тетрадных листах, которые одолжила Дарья. «Время, место. Присутствуют: участковый уполномоченный Рогов И. Т., фельдшер Никаноров Н. М., понятые: Селиванова Д. С., Кузьмин А. А.» Проговаривал каждую фразу вполголоса, чтобы не забыть ни слова из образца Зины, и сам слушал, как выходит: ровно, без «я думаю», без «мне кажется». Положение тела. Высота подвеса. Узел. Расстояние от пола до ступней. Табурет, его положение, следы на сиденье — отсутствие следов. Пол вокруг. Обувь погибшего — в доме, у печи, сухая, с налипшей коркой дорожной грязи. Мать погибшего заявила то-то и то-то.

Когда дошёл до записки, он положил её на стол и записал: «Изъята записка, написанная химическим карандашом на тетрадном листе в клетку. Подпись «Шмелёв». Приобщена к протоколу». Акты и записку он тоже упаковал в конверт, надписал.

Цой всё это время ходил по двору. Вернулся, когда подписывали.

— Печка.

— Что печка?

— В избе. Топилась ночью. Сейчас холодная, а зола свежая. Мать говорит — не топила. Вечером сын сам сидел у печи, дольше обычного.

Они вошли в избу — низкую, тёмную, с запахом кислого хлеба. Печь занимала треть комнаты, белёная, с чёрным зевом топки и заслонкой. На шестке стояла кочерга, прислонённая к стенке. Цой присел на корточки и открыл заслонку.

В золе серели хлопья — ровные, тонкие, с загнутыми краями. Бумага. Много бумаги. Волченко достал карандаш, начал ворошить — осторожно, чтобы не рассыпать. Большая часть листов превратилась в труху. Но в одном месте, ближе к стенке топки, лежал полуобгоревший клок — сантиметров десять на пятнадцать, коричневый по краю, но с нетронутой серединой.

Он вынул его двумя пальцами, как вынимают бабочку из банки, и положил на чистый лист.

Таблица. Рукописная, чернилами, с графами. Даты в левом столбце — по вторникам и пятницам, начиная с мая. Справа — суммы: «800», «1200», «950». И три пометки сбоку, мелко, бисером, той же рукой: «Г — 50», «Л — 30», «Ш — 20». Против каждой строки.

Волченко не дышал. «Г» — Горохов. «Л» — Лаптев. «Ш» — Шмелёв. Проценты. Доли. Бухгалтерия воров — аккуратная, до последнего рубля. Двенадцать лет вёл учёт на складе — такая привычка не лечится.

— Протокол изъятия, — сказал он Цою. — Тут же. Понятые — те же. Диктую.

Он продиктовал, Цой писал. Дарья с Кузьминым — седой мужик с отвисшей губой — подписались, переглядываясь. Рогов стоял у окна, заложив руки за спину, и, кажется, впервые за утро ничего не говорил.

Когда клок упаковали, Волченко подошёл к нему.

— Рогов. Вы утром рапорт писали. В район звонили?

— Звонил. — Участковый отвёл глаза. — Дежурному.

— Кому именно?

— Какая разница?

— Мне интересно, кто знает.

Рогов помолчал. Потом, понизив голос, чтобы не слышали бабы у калитки, сказал:

— Звонил в районное отделение, в Хабаровск. Доложил — повешенный, мужик, прибыл из города на отпуск. А через час мне сюда позвонили. По телефону из сельсовета. Из вашего управления. Майор Гусев.

— Гусев? Лично?

— Лично. Сказал: «Рогов, это ваше дело, оформляйте как самоубийство и не тревожьте краевых. Товарищи из угрозыска приедут — пусть посмотрят, но формально всё ясно». Я думал — вы уже в курсе.

Волченко стоял неподвижно. Секунду, две. Потом очень ровно спросил:

— В котором часу он звонил?

— В восемь. Может, в четверть девятого.

— Мы выехали из управления в шесть. Мы никому не докладывали, что едем сюда.

— Ну, значит, догадался. — Рогов пожал плечами. — Он же майор.

— Рогов. В восемь — это час спустя после того, как вы нашли тело. Вы звонили дежурному в районное. Тот передал Гусеву?

— Не знаю. Мне сказали — майор Гусев на проводе. Я не спрашивал.

Цой, стоявший в дверях, глядел на Волченко. Лицо у него было такое же, как всегда: гладкое, непроницаемое. Но в глазах мелькнуло что-то острое — как лезвие под тряпкой.

Они вышли на улицу. Толпа у калитки уже поредела: бабы разошлись по домам, остались мальчишка на заборе да двое мужиков, толковавших о чём-то у колодца. Пашка сидел в кабине и пил из фляжки. Туман рассеялся, небо высветлилось белым.

— К вечеру в управлении, — сказал Волченко. — Нужно, чтоб протокол и акты попали в сейф до того, как кто-нибудь спросит.

— Кто спросит?

Волченко не ответил. Он смотрел на сарай за домом, где теперь сидела старуха, привалившись плечом к косяку. Босые ноги покойника отсюда было не видно — только край балки и тёмная верёвка.

Потом влез в кабину. Пашка завёл мотор, не спрашивая, куда ехать.

Глава 14

— Закрой дверь.

Волченко закрыл. Гусев стоял у окна спиной к кабинету, расставив ноги, и смотрел на двор, где дежурный в одиночестве гонял по луже окурок. Была половина девятого, понедельник. На столе лежали два листа, исписанные знакомым почерком Рогова, и между ними — протокол, который Волченко вчера вечером положил в сейф Сёмина вместе с конвертом и обгоревшим клоком. «Побудет у меня, — сказал тогда Сёмин, — мне так спокойнее». Выходит, не спокойнее: или Гусев вскрыл сейф сам, или у него есть второй ключ. Волченко отметил это и пошёл дальше.

— Ты ездил в Князе-Волконское.

— Так точно.

— Я тебя туда не посылал.

— Свидетель по делу об убийстве, товарищ майор. Его надо было опросить.

— Опросил?

— Он повесился.

— Знаю. — Гусев повернулся. Лицо у него за ночь опало и посерело, под глазами висели мешки, на подбородке торчала щетина — брился наспех. — Мне Рогов сообщил. И что же ты сделал? Составил протокол осмотра. Приобщил записку. Изъял какие-то обрывки из печки. На четырёх листах. — Он ткнул пальцем в бумаги. — Зачем?

— Самоубийство — это тоже смерть, и её надо оформлять.

— Самоубийство оформляет участковый. Не угрозыск.

— Участковый не оформил, товарищ майор. Он написал рапорт на половину страницы.

Гусев выпрямился. Хотел что-то сказать, но передумал, обошёл стол и сел. Скрипнуло кресло. Он положил обе ладони на столешницу, как кладут, когда хотят удержать себя от движения. Под правой ладонью белел угол телеграфного бланка. Волченко успел прочитать три слова, пока Гусев не накрыл его локтем: «…сообщить состояние… мясокомбинат…» Дальше — подпись, которую не разобрать.

— Лейтенант. Мне сорок девять лет. Я двадцать лет в органах. Я видел людей, которые стояли, где ты стоишь, и говорили, как ты говоришь. Знаешь, где они теперь?

— Нет.

— И я нет. Вот что я хочу тебе сказать.

Волченко молчал. Он давно знал, что с такими людьми не спорят первым же вопросом. Ждал. Часы на стене щёлкнули — раз, другой.

— Фёдор Степанович, — сказал он, наконец, медленно, будто через силу. — Можно один вопрос? Не по делу. Чтобы понять.

— Ну.

— Мы выехали из управления в шесть утра. Никто не знал, что мы едем в Князе-Волконское. Рогов говорит, что вы звонили ему в восемь. Через час после того, как он нашёл тело. Я никак не пойму — кто вам сообщил? Я хочу понять, чтобы в следующий раз знать, откуда идёт информация.

Тишина стала такой, что слышно было, как под окном хрустит мёрзлая лужа под сапогом дежурного.

Гусев не изменился в лице. Только щека — левая, у самого уха — дёрнулась раз. Потом ещё. Он потёр её ладонью, сгоняя невидимую муху.

— Горохов звонил, — сказал он. — Утром, в начале восьмого. Говорит: на комбинате ЧП. Кладовщик, мол, повесился. Мать сообщила через соседей.

— Через соседей. В начале восьмого. Утром воскресенья.

— Ну да.

— Спасибо, товарищ майор.

— Ты что, меня допрашиваешь?

— Никак нет. — Волченко опустил глаза и смиренно потёр затылок. — Я не знал, что у нас по воскресеньям такая быстрая связь.

Гусев посмотрел на него долго. Потом опять потёр щёку.

— Ты умный, Волченко, — сказал он ровно. — Умнее, чем кажешься. Это плохо. С умными людьми у меня одни неприятности. Слушай. Дело Федотова сегодня уходит в прокуратуру, как договорились. С твоим рапортом. С мясокомбинатом ты мне больше не звонишь, не пишешь, не ходишь. По Шмелёву — самоубийство. Твоё право писать рапорт, но решение — моё.

— Так точно.

— Свободен.

Волченко вышел в коридор. Ладони были мокрые. Он вытер их о штаны и пошёл к лестнице. Горохов не мог сообщить Гусеву про Шмелёва в начале восьмого: мать нашла сына в шесть, телефон в деревне только в сельсовете. До комбината новость дойти не могла. Кроме как от тех, кто был там ночью.

Он не стал додумывать. Взял с вешалки шинель и пошёл на Карла Маркса.

Город только просыпался. На углу торговка продавала горячую картошку из чугунка, закутанного в рваное одеяло; двое грузчиков делили на ящике ломоть хлеба, один держал, другой резал, и оба следили за ножом. В гастрономе стояла очередь за солью, хотя в витрине лежали только муляжи колбас и банка томатной пасты с выцветшей этикеткой.

Юридическая консультация помещалась на втором этаже старого каменного дома, над магазином, торговавшим стеклом и керосиновыми лампами. На лестнице пахло кошками и сырой штукатуркой. На двери между двумя другими висела жестяная табличка: «Адвокат Кравцова В. С. Приём по записи». Рядом, вырезанная перочинным ножом, чья-то хулиганская приписка, которую пытались стереть, но так и не стёрли: «Не для всех».

Волченко постучал.

— Войдите.

Комната была маленькая — стол, два стула, шкаф с папками до потолка, в углу чугунная печка с трубой. На столе стоял стакан с недопитым чаем и чернильница, обёрнутая в газету, чтобы не пачкала. Кравцова сидела с пером в руке и не подняла головы, пока не дописала строчку. Потом подняла.

— Вы рано, лейтенант, — сказала она. — Консультация с десяти. Но дверь я не запирала — значит, что-то случилось.

— Я могу выйти.

— Раз пришли — садитесь. — Она придвинула ногой стул.

Он сел и достал из планшета тонкий конверт.

— Вчера в Князе-Волконском нашли мёртвым свидетеля по делу Тихонова. Кладовщика мясокомбината Шмелёва. Он, по версии участкового, повесился. — Он выложил на стол две бумаги: копию записки и один из актов с подписью. — Вот записка. Вот его подпись на акте. Посмотрите.

Кравцова взяла оба листа и подвинула лампу. Секунд десять молчала, потом, не отрывая глаз от бумаги, спросила:

— Это копия?

— Копия. Оригиналы — в сейфе.

— В чьём сейфе?

— В моём.

— Вы лжёте, — сказала она спокойно. — Лейтенанту-первогодку сейфа не дают. В сейфе у Сёмина. Но не важно. — Она положила листы рядом. — Подписи разные. Тут росчерк, там — чужие буквы. Может быть, рука дрожала. Может быть, писал другой человек. Я не почерковед.

— Я тоже.

— Тогда зачем вы пришли ко мне?

— Потому что вы можете просить экспертизу, а я нет.

Она подняла голову. Серые глаза за стёклами очков смотрели без удивления — только с очень живым интересом, который она, кажется, не успела спрятать.

— Объясните.

— Мой начальник считает, что это самоубийство, и дело закрыто. Если я попрошу экспертизу — это будет против начальника. Если попросит защитник Федотова — это законное ходатайство в интересах обвиняемого. Шмелёв был свидетелем по делу, а подпись — вещественное доказательство. Прокурор обязан рассмотреть.

— Вы хотите, чтобы я сделала то, что вы сделать не можете.

— Да.

— Это называется использовать.

— Это называется — искать, где закон проходит.

Она чуть двинула губой. Нельзя было назвать это улыбкой, но Волченко впервые увидел на её лице что-то, кроме холодной сосредоточенности.

— Вы очень быстро учитесь, лейтенант, — сказала она. — При первой встрече вы сказали мне «я учу», и я решила, что вы издеваетесь. Теперь вы приходите, зная, что я захочу получить копии материалов.

— Какие?

— Протокол осмотра. Опись изъятого в Князе-Волконском. Постановление о приобщении записки. И письменный отказ вашего майора назначить экспертизу, если он будет. — Она взяла перо. — Вы мне это даёте официально. С печатью.

— Дам.

— Сегодня?

— К обеду.

— К обеду. — Кравцова кивнула и окунула перо. — Хорошо. А я напишу ходатайство помощнику прокурора города Лукину. Он будет недоволен. Но прочтёт.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я не для вас. — Она помолчала. — Лукин меня не любит. Он любит, когда бумага пришла сверху, а не снизу. Но он человек аккуратный: если по форме не придраться, подпишет.

— Эта дверь, — сказал Волченко. — Снаружи. «Не для всех». Это про вас?

— Это про мою консультацию. Её нацарапал клиент, которого я не взяла. — Теперь она улыбнулась по-настоящему, краем рта. — Я оставила. Хорошая реклама.

Он встал. Хотел уже уйти, но она, не поднимая головы, сказала:

— К Федотову приходили.

— Кто?

— Вечером в пятницу. Он живёт у сестры, на Серышева. Постучали, вошёл человек. Не назвал себя. Сказал — из органов. Сел на кухне, предложил папиросу. Федотов не взял: из чужих рук, сказал, не беру. Человек сказал: товарищ Федотов, вам лучше признаться в драке. Хулиганство, превышение необходимой обороны. Дадут пять лет вместо расстрела. Сам он, мол, — ваш друг и хочет помочь.

Волченко стоял, не двигаясь.

— Как он выглядел?

— Федотов говорит — высокий. Бритый чисто. Форма военная, защитного цвета. Говорил ровно, без нажима. Сапоги хромовые, скрипели. Фамилии не назвал. — Она подняла наконец голову. — Федотов выгнал его. Сказал: «Я не убивал». Тот встал и ушёл, не сказав ни слова. Федотов говорит: сапоги скрипели ещё на лестнице, пока он не вышел во двор.

Лаптев. Волченко видел перед собой ровную спину, хромовые сапоги, пачку «Герцеговины» в нагрудном кармане. Но «высокий, бритый, в защитной гимнастёрке» подходил половине города. Он мог только догадываться, и это было хуже, чем не знать совсем: догадка тянула руку к чужому горлу, а доказать было нечем.

— Это не для вас, — сказала Кравцова. — Для протокола. Я запишу со слов Федотова, он подпишет. Если что-то со мной случится — копия лежит у знакомой в нотариальной конторе. — Она слегка кивнула на дверь. — До свидания, лейтенант.

На выходе он заметил на подоконнике небольшую фотографию в деревянной рамке — повёрнутую лицом к стене. Рамка стояла так, что видно было только картонную спинку, перепачканную чернилами. Он не стал её трогать.

Протоколы он оформил к обеду. Зина перепечатала в трёх экземплярах, поставила печать. Один экземпляр Волченко отнёс Кравцовой — она приняла, расписалась, не сказав ни слова — и остаток дня просидел в отделе, ожидая грома. Перебирал старые рапорты, точил карандаш, который и так был острым, дважды выходил в коридор к бачку с водой и пил из жестяной кружки на цепочке.

Гром ударил в четыре. Дверь кабинета Гусева открылась с такой силой, что стукнулась о стену. Мимо Волченко пронеслась секретарша с бледным лицом. Потом хлопнула другая дверь, потом кто-то закричал. Слов было не разобрать — только голос Гусева, высокий, захлёбывающийся, и после него — ровный голос Сёмина, который, видимо, что-то пытался объяснить.

Через десять минут Гусев вышел в коридор. Лицо у него было мокрое, воротник расстёгнут. Он остановился у стола Волченко, и Волченко встал.

— Лукин вернул дело, — сказал Гусев. — Федотова в прокуратуру не принимает. Требует доследования и экспертизы почерка по Шмелёву. По ходатайству какой-то там Кравцовой. Десять суток.

— Понял.

— Это ты. — Гусев говорил негромко, почти ласково. — Ты через мою голову. Я тебя в бараний рог скручу. Слышишь? Ты ещё не знаешь, что это такое.

— Так точно, товарищ майор.

— Десять суток. Если за десять суток ничего не принесёшь, поедешь в Николаевск. А комбинат — не трогать. Ни ногой. Хоть Горохов тебе сам стол накроет.

Он ушёл. Волченко постоял и сел. Руки у него дрожали — мелко, как после долгого забега. Десять суток. Это не победа, но это воздух.

В дверь канцелярии заглянула Зина. Постояла, держа в руках жестяную кружку. Подошла и поставила кружку на край стола.

— Чай. С сахаром. Пейте, пока горячий.

— Спасибо, Зина.

— У нас стены тонкие, — сказала она. — Я всё слышала. У Фёдора Степановича дочь в институте, жена болеет. — Она поправила очки. — Вы на него не обижайтесь. Он, когда боится, кричит громче всех.

Волченко отхлебнул. Чай был сладкий до приторности, с привкусом железа от кружки. Зина вернулась к себе, и до вечера он слышал, как за стеной щёлкают клавиши — быстро, ровно, без остановок, будто ничего не произошло.

К вечеру отдел опустел. Цой ушёл, не попрощавшись, Зина накрыла машинку чехлом. В окне стемнело — быстро, по-осеннему, без перехода. Волченко собирал бумаги, когда рядом, у двери, кашлянули.

— Пойдём пройдёмся.

Сёмин стоял в шинели, с фуражкой в руке. Лицо — серое, но трезвое. Глаза красные, но ясные.

— Куда?

— На Амур.

Они шли по Карла Маркса, потом свернули вниз, к набережной. Ветер там был резкий, пахнущий водой и мазутом. На реке горели огни пароходов, ползли по чёрной воде жёлтые пятна. Где-то за островом гудел буксир — длинно, на одной ноте, и Волченко на секунду показалось, что это не гудок, а ровный тон аппарата, когда пульса нет. Он моргнул. Гудок оборвался, и стало слышно, как скребёт по камню песок. Сёмин остановился у парапета, опёрся локтями.

— Гусев мне сегодня рассказал, как ты его спросил про Рогова.

— Спросил.

— Спросил. — Сёмин усмехнулся. — Это не тот вопрос, что в лицо задают. Ты видел, как у него щека ходит?

— Видел.

— Сколько его знаю — соврать не может. Всегда щека. — Сёмин достал папиросы, прикурил от спички, прикрыв огонь ладонью. Дым расползся по ветру. — Слушай меня внимательно, лейтенант. Один раз скажу. Больше не повторю.

Волченко ждал.

— Ты три дня в подвале сидел. Над делами тридцать четвёртого, тридцать пятого, тридцать шестого. Лисицына, Савельева, Гордеева. В журнале выдачи всё записано. Я видел.

Волченко не пошевелился. Только перестал замечать ветер.

— Пётр Ильич…

— Помолчи. Я не спрашиваю, зачем. — Сёмин не поворачивал головы. Говорил в сторону воды. — Участковый Нефёдов приходил ко мне в тридцать шестом, в сентябре. Пьяный. Принёс бутылку, сел на стул и заплакал. Я его плачущим до того ни разу не видел. Он говорит: Пётр, девки пропали. Три за три года. Я ищу — мне говорят: не ищи. Я пишу рапорт в край — мне отвечают: «Считать утратившими розыскное значение». Печать круглая, подпись — закорючка. Кто — не помню, да и тогда не разобрал. А девок-то нет.

— Вы что ответили?

— Я сказал: иди домой, Гриша. Проспись. — Сёмин затянулся. Лицо во вспышке огонька выглядело старым, с глубокими складками у рта. — Он пошёл. Через три месяца умер. Сердце.

Они стояли молча. Внизу плескалась вода о бетон.

— Я не говорю, что его убили, — сказал Сёмин. — У него и правда сердце было никудышное. Я говорю: он знал что-то. Или догадывался. И пошёл спрашивать не у тех. Ты понял?

— Понял.

— Нет, не понял. — Сёмин повернулся наконец и посмотрел на него в упор. — Ты молодой. Ты думаешь: найду ниточку — размотаю. А ниточка, лейтенант, она и вокруг шеи обматывается. Если потянешь один — оборвётся вместе с рукой.

— Что вы предлагаете?

— Не один.

Волченко молчал. Ему вдруг показалось, что он ослышался.

— Почему вы мне помогаете? — спросил он наконец. — Неделю назад вы хотели, чтобы я не путался под ногами.

— Не тебе. — Сёмин пожал плечами. — Грише. Он пришёл ко мне, а я его выставил. С тех пор бутылка у меня не закрывается. Врачи говорят — печень. Я говорю — совесть. Они смеются.

Он помолчал. Внизу снова плеснуло, и где-то на пристани звякнула цепь.

— Воров ловить я умею, лейтенант. Этому меня учить не надо. — Сёмин усмехнулся, и на этот раз в усмешке было что-то живое. — Слушай. Сегодня ночь на вторник. По твоему графику — вывоз.

— Цой тебе рассказал.

— Цой мне всё рассказывает. Он, как собака: молчит, пока не спросишь.

— График обрывается, Пётр Ильич. Последняя запись — за день до убийства Тихонова. После — ничего. Может, они перестали возить. А может, перестали записывать.

— Вот и посмотрим, что из двух. — Сёмин бросил окурок вниз. Огонёк описал дугу и погас. — Сядем на ветке. Втроём. Без Гусева. Без ВОХРа. Без санкции. Если мясо поедет — увидим, куда. Если не поедет — значит, они знают, что мы знаем. Это тоже ответ.

— Вы же сказали — комбинат не трогать.

— Я сказал — не лезь один. — Сёмин поднял воротник. — Пойдём. Здесь дует. Хочу выпить, но не буду. Вот видишь, лейтенант. Даже я иногда умею.

Они пошли вверх по улице, мимо тёмных окон и редких фонарей. Сёмин шагал рядом, чуть впереди, сутулясь, и от него пахло табаком и холодом. У поворота на Пушкинскую он вдруг остановился, достал из кармана жестяную фляжку, посмотрел на неё и сунул Волченко в руку.

— Держи. Вылей потом куда-нибудь. Не хочу идти домой с ней в кармане.

Во фляжке плескалось на два пальца. Пахло не чаем.

Глава 15

Тёплой одежды на троих не хватило. Сёмин пришёл в ватнике, оставшемся от какой-то давней командировки, — рукава коротки, воротник вытерт до белой подкладки. Цой надел под шинель две фуфайки и выглядел круглым, как бочонок. Волченко взял в общежитии у Рябова овчинную безрукавку, пахнувшую чужим потом и махоркой, и в ней было тепло, пока он стоял. Когда лёг на землю — холод пробрался сквозь все слои разом.

Они устроились на пустыре за железнодорожной веткой, там, где в десяти шагах от рельсов лежала обгорелая поленница. Чёрные брёвна — остатки чьего-то сгоревшего сарая — хорошо прятали от света. Склад номер три отсюда виден был целиком: приземистые ворота, фонарь над ними на длинном кронштейне, дорожка к эстакаде, кирпичная стена с вьющейся по ней проволокой. Расстояние — метров сто пятьдесят. Цой достал из-за пазухи полевой бинокль в потёртом кожаном футляре, протёр линзы краем рукава и положил рядом с собой на доску.

— Чей? — спросил Сёмин.

— Отцовский. Он в германскую служил.

— Твой отец служил у царя?

— Не у царя. В железнодорожном батальоне, при Владивостокской крепости. Бинокль ему дал офицер. Не знаю какой. — Цой подтянул воротник. — Теперь мой.

— Теперь твой. — Сёмин улёгся поудобнее, подложил под бок сложенную шинель и достал из кармана жестяную фляжку — ту самую, которую Волченко вечером вылил в канаву на Пушкинской и вернул пустой. Отвинтил колпачок. Принюхался по старой памяти. Вздохнул и убрал обратно. — Чай. Горячий был. Сейчас ледяной.

Девять вечера. Мясокомбинат не спал: в забойном цеху горел свет, по двору ходили тени, гудела паровая сирена — раз в полчаса, длинно. Над трубой поднимался ровный дым и сразу уходил вбок, прибитый ветром; даже на таком расстоянии тянуло варёной костью и палёной щетиной. С реки несло сыростью.

Первый час молчали. В темноте голоса шли далеко, а они не хотели быть услышанными — даже в десяти шагах. Время от времени Сёмин ворочался и пыхтел, Цой смотрел в бинокль, Волченко лежал на животе и считал фонари. Три над воротами, два на эстакаде, один — слабый — у проходной. Три, два, один. Он считал не потому, что нужно, а чтобы чем-то занять голову. А перед глазами всё равно стояло «Л — 30», написанные чужой рукой на обгоревшем клочке.

Около десяти вдоль забора со стороны комбината показались двое с собакой. Овчарка шла на коротком поводке, высунув язык, и вела проводника то вправо, то влево. Они двигались неспешно, переговариваясь вполголоса, и фонарь в руке у одного качался, выхватывая из темноты то кусок забора, то облетевший куст, то снова забор.

Сёмин вжал Волченко в землю — тяжёлой ладонью на затылок. Цой замер с биноклем у груди. Ветер шёл от собаки к ним, это Волченко определил по тому, как тянуло дым над трубой, и подумал: если повернёт, учует раньше, чем увидит. Лёг щекой на мёрзлую траву. В нос ударило гнилым листом и холодной глиной.

Собака остановилась. Повернула морду в их сторону. Втянула воздух — Волченко слышал, как свистнул влажный нос. Проводник дёрнул поводок.

— Чего? — сказал он лениво.

— Кошка, поди.

— Или бродяга. Шарик, пошёл.

Собака ещё секунду стояла, потом нехотя двинулась дальше. Фонарь качнулся и уплыл за угол. Сёмин убрал ладонь. Только тогда Волченко понял, что всё это время не дышал, и выдохнул тонкой белой струйкой, которая могла выдать их ничуть не хуже собачьего носа.

— Живой? — шепнул Сёмин.

— Живой.

— В следующий раз дыши в рукав.

К одиннадцати мороз взял по-настоящему. Лужи схватились, под сапогом хрустело, когда Цой переставлял ногу. Сёмин принялся растирать колени, глухо матерясь сквозь зубы.

— Я четверть века по таким засадам, — прошептал он. — И всё думаю: хватит. Вот этот — последний. А потом снова.

— Вы на какой из них были первой? — спросил Волченко. Он не знал, зачем спросил. Было тихо, и тишина давила.

— Первой? — Сёмин хмыкнул. — В одиннадцатом году. Мне было девятнадцать, я писарем сидел при Хабаровском сыскном отделении. Бумаги переписывал. Там у нас был старший надзиратель, Прохоров, — человек такой, знаешь, с усами. Он ловил банду, которая грабила лавки у Старого базара. Взял меня с собой — «мальчишка, пишет быстро, пригодится». Мы сели в подвале у китайской прачечной на Муравьёва-Амурской. Всю ночь сидели. Мне казалось — умру. Холодно, страшно, мышь по ноге бегает. А к утру пришли — шесть человек. И Прохоров мне говорит шёпотом: «Пиши, Петя. Записывай, кто за кем». Я записал. Вот с этого и началось.

— Шесть человек — и вы вдвоём?

— Нас было восемь. — Сёмин улыбнулся в темноте, Волченко услышал по голосу. — Остальных я не считал. Для меня тогда был один Прохоров.

— Что с ним потом?

— В восемнадцатом убили. В Амурских казармах. Кто — не знаю. — Сёмин замолчал на секунду. — Хорошо, что не знаю.

Цой не вмешивался. Он смотрел в бинокль неподвижно, будто врос в землю. Потом, не отрывая глаз от стекла, сказал совершенно ровно:

— Моих погрузили на прошлой неделе.

Сёмин повернул голову.

— Что?

— Мать и отца. Погрузили в эшелон. На Казахстан. Всех корейцев с нашей улицы. Приехали ночью, дали два часа на сборы, разрешили взять по узлу. — Цой говорил медленно, тщательно подбирая слова, точно боялся, что они рассыплются. — Меня не тронули — я при службе. Но их я проводил. Стоял на путях, пока не закрыли вагон.

Волченко лежал, уткнувшись подбородком в рукав. В ушах стучало. Про депортацию он знал — в сухих строках справочников, в статьях, в цифрах. Сто семьдесят тысяч человек. Он помнил даты, места, названия станций. А здесь лежал маленький худой оперативник в двух фуфайках, который ни разу не сказал об этом ни слова.

— Цой, — начал Сёмин хрипло. — Я не знал.

— Никто не знал. Узнали по вагонам. — Цой переложил бинокль в другую руку. — Я не говорю, чтобы пожалели. Вы спросили, кто из нас терпеливый. Я терпеливый. Мне привычно.

— Я не спрашивал.

— Тогда я сам сказал.

На этом разговор оборвался. Никто больше не произнёс ни слова. Сёмин поковырял землю пальцем, потом достал фляжку и отхлебнул остывшего чая — громко, жадно, как пьют воду, когда пьют не из жажды.

Волченко смотрел на склад. На дальнем конце эстакады сменился часовой: прошёл новый, в длинной шинели и башлыке. Сирена прогудела одиннадцать пятьдесят. Потом двенадцать.

— Идёт, — тихо сказал Цой.

Из-за угла третьего корпуса выполз грузовик. Не с зажжёнными фарами — только с узкой щелью подфарников, едва освещавшей землю. ЗИС. Брезентовый верх, борта обтянуты тёмной холстиной, никаких номеров, никаких надписей. Он остановился у ворот склада, и звук мотора стих.

— Считай, — шепнул Сёмин.

Из кабины вылез водитель — приземистая фигура в телогрейке. Из-за ворот вышли четверо — двое в ватниках, двое в тулупах. Следом, неспешно, засунув руки в карманы шинели, вышел человек, чью спину Волченко узнал бы в любой толпе. Лаптев.

Он стоял у ворот, не торопясь, чуть откинув голову, и наблюдал, как открывают задний борт. Грузчики прошли внутрь склада, вернулись, неся на плечах тёмные длинные свёртки — туши, завёрнутые в холстину. Один, второй, третий. Волченко считал по губам. Четвёртый, пятый.

Шестой.

— Шесть, — сказал он одними губами. — Как в накладной.

— Тихо.

Лаптев вдруг повернул голову. Не быстро, лениво — так поворачиваются, когда услышали далёкий звук. Он смотрел не на склад, не на грузовик, а точно в сторону пустыря. Секунду. Две. Достал папиросу, чиркнул спичкой, поднёс к лицу. Во вспышке огня на мгновение проступило его лицо — спокойное, чуть вытянутое, с гладко выбритым подбородком. Потом спичка погасла. Огонёк папиросы остался висеть в темноте, как красная точка, направленная прямо на них.

Волченко не дышал. Сёмин рядом замер, как зверь. Цой не пошевелился.

— Он нас видит, — выдохнул Сёмин.

— Не видит. Не может. — Цой говорил ещё тише. — Смотрит по привычке.

Красная точка качнулась. Лаптев сделал шаг к грузовику, что-то сказал водителю. Тот кивнул. Грузчики закрыли борт. Огонёк потух — Лаптев затоптал окурок.

И грузовик тронулся. Медленно, как едет транспорт, у которого нет причин бояться.

— Он знает, — сказал Волченко. — Он знает, что мы тут.

— Или не знает. — Сёмин приподнялся на локтях. — Цой. Машина.

Они вылезли из-за поленницы, пригибаясь, и добежали до оврага, где в кустах стояла полуторка — не та, что брали в воскресенье, другая, с красным обшарпанным капотом. Сёмин раздобыл её вечером у знакомого в гараже городской электростанции и ничего не объяснял. Цой сел за руль — оказалось, водит с двадцать седьмого, — и завёл с третьей попытки. Мотор взревел, фары не включили.

— Держи их в видимости, но не вплотную, — сказал Сёмин, забравшись в кабину.

Ехали без света по ухабистой дороге вдоль железнодорожной насыпи, потом свернули на окраинную улицу, где фонарей не было вовсе. Впереди, в двухстах шагах, маячил брезентовый зад грузовика. Он не прибавлял скорости, не петлял, не оглядывался — шёл ровно, как поезд по рельсам.

Через двадцать минут въехали в город. Здесь стало светлее: фонари, редкие окна. Грузовик свернул на улицу Карла Маркса, оттуда — на Пушкинскую, потом, у здания краевого управления связи, нырнул в узкий переулок. Цой притормозил, потом выключил мотор, и они пошли пешком, держась в тени заборов.

Переулок упирался в кирпичную стену — высокую, глухую, с двумя фонарями у ворот. Ворота были железные, двустворчатые, выкрашенные тёмно-зелёной краской. Над ними — жестяная вывеска, которую не прочесть при таком свете. У ворот стоял часовой. В фуражке с синим верхом и малиновым околышем.

Волченко остановился так резко, что Сёмин налетел на него сзади.

Грузовик, не сбавляя хода, подкатил к воротам. Часовой шагнул навстречу, поднял руку — не останавливая, только приветствуя. Створки разошлись. Грузовик въехал во двор, и ворота закрылись.

В тишине слышно было, как в переулке капает вода с крыши.

— Что это? — спросил Волченко шёпотом.

— Распределитель, — ответил Сёмин. Голос у него изменился, стал глухим. — Закрытый. Бывший купеческий склад Мордвинова. Теперь — для работников краевого управления НКВД. Мясо, масло, сахар. Конфеты, говорят. Без карточек, по спискам. — Он помолчал. — Я здесь ни разу не был. Но все знают.

Волченко смотрел на стену. Тёмные кирпичи, чуть поблёскивающие от измороси. Проволока по верху. Часовой, застывший у ворот. Он только что видел, как шофёр в телогрейке, не вылезая из кабины, коротко кивнул часовому в фуражке с малиновым околышем — и тот открыл ворота, не спросив ни пропуска, ни фамилии.

Значит, мясо, которое Тихонов видел в июне, шло не спекулянту на рынок. Оно шло в закрытый магазин, где отоваривались те, кто сидел в здании краевого управления. Шесть туш каждый вторник и пятницу. Сорок восемь в месяц. Тридцать один акт — без малого двести туш за лето. Никаких спекулянтов с чемоданами — система кормила сама себя, а директор комбината и его охрана были поставщиками.

— Они в доле, — сказал Цой. — Горохов, Лаптев, Шмелёв. Там была таблица.

— В доле, — тихо повторил Сёмин. — А те, что принимают мясо, — не в доле. Они берут. У них всё по бумагам: «Получено от Хабаровского мясокомбината в счёт фондов управления». Подпись, печать. Акты написаны на утильзавод, а возят в спецсклад. Придут проверять — найдут чистые акты и пустую квитанцию.

— Тихонов это видел.

— Тихонов это видел. — Сёмин потёр лицо ладонью. — И пошёл к Горохову. Вымогать. А Горохов обратился к тем, кто умеет объяснять.

Волченко не ответил. Он стоял, привалившись к стене, и чувствовал, как ледяной холод проникает сквозь овчину. Он думал о Тихонове: человека убили не на улице, а в комнате, тихо, по-хозяйски, и подставили другого.

— Мы можем сообщить Гусеву, — сказал он, не веря себе.

— Мы можем сообщить Гусеву, — согласился Сёмин. — А Гусев позвонит в горком, горком позвонит в НКВД, и НКВД объяснит нам, что распределитель — государственное учреждение, а мы — клеветники. И прекратят дело по Тихонову. И Федотов пойдёт в лагерь. А мы — в Николаевск. Это если повезёт.

— Тогда что делать?

— Вот. — Сёмин усмехнулся сухо. — Теперь ты задаёшь правильный вопрос.

Он оглянулся на Цоя, потом на ворота. Часовой стоял неподвижно, лицо его скрывала тень козырька.

— Мы это не видели, — сказал Сёмин. — Слышите? Ни машины, ни ворот, ни переулка. Мы ждали на ветке и ничего не дождались. Мясо не поехало. Лаптев курил на крыльце.

— Но мы видели.

— Видели. — Сёмин повернулся к Волченко. — Для себя. Для дела — нет. Это разные «видели», лейтенант. Одно — в голове, другое — в протоколе. Мясо ты не докажешь. Ты докажешь убийство Тихонова. Лаптевым или кем угодно. Но убийство — не поставки. Убийство им придётся отдать.

— Почему?

— Потому что отвечает тот, кто убил. А Лаптев им не нужен. Он расходный материал. — Сёмин поднял воротник ватника. — Пойдём. Здесь стоять нельзя.

Они отошли от ворот. Цой шёл последним, оглядываясь, и один раз остановился, прислушиваясь. Откуда-то из глубины двора донёсся звук — не то лязг, не то скрип. Часовой чуть повернул голову. Потом перестал.

Полуторку нашли там, где оставили. Цой завёл мотор. Сёмин сел рядом, Волченко втиснулся с краю. Ехали обратно в молчании. За окном мелькали тёмные заборы, пустые крыльца, светлое пятно вокзала вдалеке. Мотор ворчал, печка не работала, у Волченко окоченели пальцы. На перекрёстке им навстречу вывернула чёрная легковая с потушенными фарами, прошла в десяти шагах — коротко мелькнули стёкла, силуэт водителя в фуражке — и свернула в тот самый переулок. Цой не повернул головы. Сёмин тоже. Каждый, наверное, решил, что другой не заметил.

На Карла Маркса Сёмин приказал остановиться. Вылез. Постоял, держась за дверцу.

— Лейтенант.

— Да?

— Цой проговорился, что вы ходили по скобяным лавкам. Не злись, я не выпытывал. Старик, который видел офицера в зелёном, — жив? Адрес помнишь?

— Знаю.

— Завтра покажи ему Лаптева. Пусть посмотрит на живого, в форме, при свете. Если опознает — у тебя будет не нюх, а свидетель. Старик ненадёжный, но другого нет. — Сёмин кашлянул. — И запиши в рапорт так: «Принимая во внимание показания свидетеля по приобретению орудия преступления, провёл предъявление для опознания». Понял? Не «на основании слухов». Не «по наводке». Предъявление.

— Понял. Только старик плохо видит. Кравцова скажет, что он зелёное от серого не отличит.

— Скажет. Поэтому поставим Лаптева рядом с тремя другими, в такой же форме, и пусть выбирает. По закону. Тогда ей придраться не к чему. — Сёмин зевнул, широко, до слёз. — А теперь спи. — Он захлопнул дверцу, махнул рукой и ушёл в темноту, сутулясь.

Цой довёз Волченко до общежития. Остановил машину у крыльца, не глуша мотор.

— Лейтенант.

— Что?

— Ты про моих — не говори никому.

— Не скажу.

Цой смотрел вперёд, на тёмную улицу.

— Здесь о таком молчат. Лучше, чтобы я был Цой, который быстро бегает.

— Ты быстро бегаешь, — сказал Волченко.

Цой кивнул — один раз, коротко. Потом нажал на газ.

Рябов спал, отвернувшись к стене, подтянув колени к груди. Волченко разделся в темноте, повесил безрукавку на гвоздь, лёг. Матрас скрипнул. За тонкой перегородкой кто-то кашлял, потом утих. На потолке дрожал отблеск уличного фонаря, ветви за окном шевелили тень.

Он не заснул. Полежал с открытыми глазами минут десять, слушая, как Рябов бормочет во сне чужое имя, потом встал, нащупал в темноте огрызок карандаша и блокнот. Присел на корточки у окна, где с улицы падал фонарный свет, и написал короткую строчку: «Старик. Угол Ленина и Инской. Когда он открывает лавку?» Подумал. Приписал ниже: «Лаптев — где был в ночь убийства?»

Посидел над строчкой. В протоколе осмотра, который он помнил почти наизусть, не нашлось ни слова о том, кто и когда видел начальника охраны в тот вечер. Значит, никто и не спрашивал. Или спросили — и записывать не стали.

Глава 16

Лаптев пришёл на десять минут раньше.

Волченко увидел его из подворотни напротив: высокая прямая фигура в защитной гимнастёрке остановилась у входа в скобяную лавку, поправила портупею и прочла вывеску — медленно, будто видела её впервые. Потом Лаптев открыл дверь. Звякнул колокольчик. Через минуту вышел обратно, достал папиросу, повертел в пальцах, не закурил и встал на крыльце, подставив лицо бледному осеннему солнцу.

— Он пришёл посмотреть, где стоять, — сказал Цой за спиной. — Люди, которым нечего бояться, так не делают.

— Или так делают те, кто привык всё осматривать заранее.

— Это одно и то же.

Волченко не ответил. Он смотрел, как Лаптев сунул папиросу обратно в пачку и пошёл вдоль улицы, не оборачиваясь. Спина у него была как доска. Плечи не двигались при ходьбе.

— Не курить, — сказал Волченко. — Всем четверым. Напомни им у входа.

— Помню. Кравцова напомнила дважды.

Она уже стояла у лавки — маленькая, в тёмном пальто с облезлым меховым воротником, с кожаной папкой под мышкой. В его сторону не смотрела. Рядом переминались двое понятых: пожилой пекарь в чистом фартуке, из которого пахло сдобой, и худой учитель в очках, державший в руках свёрнутую газету, как оружие.

Постановление о предъявлении для опознания Лукин подписал сегодня утром, в девятом часу. Не сразу: прочёл три раза, потом поднял на Волченко воспалённые глаза и спросил:

— Лаптев Роман Игнатьевич — начальник ВОХР, партийный. Вы хотите ставить его в один ряд с рабочими, как арестанта?

— Как гражданина, чьё поведение проверяется по закону, товарищ Лукин. Если откажется — составим акт.

— Он не откажется. — Лукин сухо усмехнулся. — Он придёт, потому что уверен: ничего не будет. Это самое опасное. — Помолчал, макнул перо. — Присутствие защитника Федотова обязательно. Чтобы потом не оспорили. Я сам позвоню Кравцовой.

— Я уже предупредил.

— Предупредили. — Лукин расписался. — Вы умеете оставлять людей без дороги, лейтенант. Не всем нравится.

Не нравилось и Гусеву. Он перехватил Волченко утром на лестнице, у окна с треснувшим стеклом, и придвинулся так близко, что стало слышно, как у него в груди свистит. От майора пахло кислым — не водкой, а страхом, который он носил в себе с воскресенья.

— Лукин звонил. Ты затеял опознание Лаптева.

— Так точно.

— Мне полчаса назад позвонили. Не из горкома. Выше. Сказали: охрану комбината не трогать, у них там свои порядки. — Гусев осёкся. — Я ничего не говорил. Ты ничего не слышал.

— Кто звонил, Фёдор Степанович?

— Не твоё дело.

— Тогда я не слышал. — Волченко не отвёл взгляда. — Опознание — следственное действие по закону. Санкция прокурора есть. Если вы прикажете отменить — прикажите письменно. Я подчинюсь.

Гусев открыл рот. Закрыл. Потёр щёку — раз, другой. Письменно он не прикажет, оба это знали.

— Делай, — выдохнул он. — Только знай: я ничего не знал. Меня потом спросят, а я не знал. — Он отвернулся к треснувшему стеклу. — Они нас съедят, лейтенант. Всех. Меня первым.

Теперь у лавки стояли все: Кравцова, понятые, Цой, трое охранников комбината — Фомин, Дерюгин, Чернов, привезённые ровно в четверть второго на полуторке под присмотром конторского с папкой, который не поднимал глаз. Охранников подбирали по росту: все высокие, все в защитных гимнастёрках, только Дерюгин был заметно тяжелее остальных.

Лаптев вернулся с другой стороны улицы, спокойно, как человек, у которого впереди много времени.

— Прошу прощения, я чуть раньше. Привык.

— Роман Игнатьевич, — сказал Волченко. — Вам разъяснили?

— Разъяснили. Предъявление для опознания. — Он улыбнулся одним уголком рта. — Первый раз участвую. Интересно.

— Вы вправе отказаться.

— Зачем? Мне нечего скрывать.

Кравцова сделала шаг вперёд.

— Я защитник гражданина Федотова. Я требую, чтобы все четверо опознаваемых стояли в одинаковых условиях: в одинаковой одежде, без головных уборов, не курили в течение часа. Пусть сначала предъявят документы понятым. И пусть вам, лейтенант, не придёт в голову подсказывать свидетелю ни словом, ни жестом.

— Слушаюсь, — сказал Волченко без иронии.

Внутри лавка выглядела так же, как в прошлый раз: низкий потолок, полки с гвоздями в мешочках, запах железа и масла. На табурете у прилавка лежал одноглазый кот. Кот приоткрыл глаз, увидел толпу и закрыл.

Старик Горшков сидел за прилавком в кожаном фартуке и смотрел на всё сквозь желтоватые очки. Бакенбарды его были расчёсаны и смазаны чем-то блестящим: он готовился.

— Господа, — сказал он, потом поправился: — Товарищи. Говорю заранее: я плохо вижу. Но слышу как чёрт. И запоминаю.

— Это понятно, — сказала Кравцова. — Поэтому, гражданин Горшков, вы будете сидеть, а мы поставим перед вами ширму. Вы не будете видеть лиц. Вы будете слушать.

— Как это — не видеть?

— Так же, как вы не видели их в тот вечер. Вы помните голос и походку. Вот на это и опознаете.

Старик подумал. Подкрутил бакенбарду.

— Умно, — сказал он. — Кто придумал?

— Закон, — ответил Волченко.

Ширмой послужила простыня, натянутая на бельевую верёвку поперёк лавки. Старика посадили за ней, с краю. С другой стороны — вдоль прилавка — расчистили проход: четыре метра от двери до ящика с замками. Половицы под ногами были старые, сухие, местами прогнившие у стены. В тишине лавки они пели.

Кравцова разложила на подоконнике бланк протокола и дважды проверила, что понятые видят происходящее с обоих концов. Потом прошлась по проходу сама, ставя ноги так и этак, и прислушалась, как отзываются половицы.

— Одна поёт у ящика, — сказала она. — Сидите в этот момент неподвижно, гражданин Горшков. Чтобы вы слышали голос, а не скрип собственного стула.

— Я не стул, — обиделся старик. — Я сижу как положено.

— Вот и сидите.

Пробу она провела на посторонних. Велела Цою и пекарю пройти по проходу и сказать фразу, а старика попросила назвать, кто первый, кто второй. Пекарь прошёл на цыпочках, Цой — как всегда, беззвучно. Старик отвечал уверенно и ни разу не сбился. «Первый — тихий, лёгкий, — сказал он про Цоя. — Второй — мучной, с одышкой». Пекарь смущённо кашлянул. Кравцова записала и это.

— Порядок: опознаваемые входят по одному, без слов, подходят к прилавку, останавливаются, произносят фразу «Мне нужна монтировка, средняя, сдачу оставьте себе», разворачиваются и уходят. Между проходами — пауза. В каждом заходе порядок меняется. Я определяю порядок жребием. Договорились?

Волченко кивнул.

Жребий она тянула сама: четыре бумажки из шляпы учителя. Первым зашёл Фомин, за ним Чернов, Дерюгин, Лаптев. Фомин вошёл, остановился, произнёс фразу чужим, сдавленным голосом — слова вылетели, как горох из мешка. Сапоги — кирзовые — глухо стукнули. Старик за простынёй молчал.

Чернов — выше, шире, с голосом баса. Сапоги пели скрипуче, но не мягко: по-солдатски. Старик покачал головой, но ничего не сказал.

Дерюгин вошёл тяжело, пятками вперёд, и половицы под ним охнули.

И, наконец, Лаптев. Он вошёл без суеты. Шаги — мерные, чуть пружинящие, как у человека, привыкшего ходить по паркету. Половица под правым сапогом коротко скрипнула — один раз. Левый — ничего. Он дошёл до прилавка, остановился. Помолчал секунду — лишнюю.

— Мне нужна монтировка, — сказал он. Голос ровный, тёплый, без нажима. — Средняя. Сдачу оставьте себе.

Лавка замерла. Кот, кажется, перестал дышать. Над дверью ещё качался колокольчик, и в тишине было слышно, как он понемногу успокаивается — тонко, на самой границе слуха.

— Следующий заход, — сказала Кравцова ровно.

Жребий вышел другой. Дерюгин, Лаптев, Фомин, Чернов. Дерюгин — тяжёлый; опять, как в первый раз, половицы охали под его шагом. Лаптев вошёл вторым. Правый сапог — скрип. Левый — тишина. Он произнёс фразу так же, с теми же секундными паузами. Ни разу не споткнулся. Не изменил интонации ни на полтона.

Волченко не смотрел на ширму. Смотрел на Кравцову. Она стояла у подоконника, держа перо над бумагой, и тоже не смотрела — на пол, на половицы, в окно. Лицо у неё стало острым, неподвижным, как у человека, который знает цену любому звуку.

В третий заход Лаптев вошёл последним. В четвёртый — первым. Он ни разу не нарушил ритма, не поправил гимнастёрки, не кашлянул. Спокойный, вежливый, чистый, как отутюженное бельё.

После четвёртого захода Кравцова подошла к простыне и сказала:

— Гражданин Горшков. Вы слышали четыре захода по четыре человека. Узнали вы кого-нибудь из них?

Старик долго молчал. За простынёй слышалось, как он дышит, шмыгает носом, трёт глаза.

— Узнал, — сказал он наконец.

— Кого? Скажите номер захода и порядковый номер человека, который вошёл. Не показывайте.

— В первый — четвёртый. Во второй — второй. В третий — четвёртый. В четвёртый — первый. Это один и тот же. — Он вздохнул. — Сапоги у него… правый скрипнул, левый нет. Я тогда ещё подумал — хромовые, поди, новые. И голос тихий. Вежливый. А фразу «сдачу оставьте себе» он так же сказал, как тогда. Слово в слово. Только тогда он мне ещё прибавил: «Спасибо, отец».

Кравцова обернулась к понятым.

— Прошу записать: свидетель назвал по четырём заходам номера, которые, по протоколу жребия, соответствуют одному и тому же человеку. — Она подошла к столу. — Лейтенант, откройте.

Волченко открыл бумагу. Все четыре номера, названных стариком, совпадали с Лаптевым. Все четыре, из шестнадцати возможных. Вероятность случайного совпадения он прикинул в уме, по старой привычке, и тут же одёрнул себя: не выкладывай цифр вслух, здесь никто не считает вероятности.

Слишком гладко, мелькнуло у него. Он всегда не доверял гладкому — такому, что складывается без швов. Но швов не было. Был старик, простыня, четыре захода и пол, который не умеет врать.

В лавке стало тихо. Старик сидел за простынёй и дышал, как человек, который только что донёс ведро воды на третий этаж.

Лаптев не двигался. Он стоял у двери, ровный, с чуть приподнятым подбородком. На лице — вежливая заинтересованность.

— Любопытно, — сказал он. — Старик, выходит, меня опознал. Я правильно понимаю?

— Вы можете сделать заявление, — сказал Волченко.

— Заявление. — Лаптев помолчал. — Я бывал в этой лавке. Покупал монтировку — для хозяйства. Не скрываю. Вы, лейтенант, просто не спросили.

— Когда?

— Не помню. В сентябре. Мне нужна была для сарая. Что здесь предосудительного?

— Монтировка найдена в качестве орудия убийства, Роман Игнатьевич.

— Одна из многих. — Лаптев пожал плечами. — Их тысячи в городе. Вы допускаете, что я убил Тихонова? Мне, начальнику охраны, это… смешно. Я даже не знал, как он выглядит.

— Где вы были в ночь убийства?

— Дома. С женой. — Ответ пришёл мгновенно, без паузы, и Волченко успел заметить, как у Лаптева на долю секунды ушёл вбок взгляд, словно он сверял реплику с подготовленным списком. — Она подтвердит. И в ночь на воскресенье, когда умер Шмелёв, — тоже дома. Можете проверить.

Про Шмелёва его никто не спрашивал. Волченко отметил это и промолчал: простачку такое замечать не положено.

— Проверим.

— Проверяйте. Это ваша работа.

Один из охранников, Фомин, смотрел на него снизу вверх так, как смотрит дворовая собака на хозяина, который сейчас решит, бить или кормить. Лаптев этого взгляда не заметил. Или сделал вид.

Кравцова повернула голову.

— Гражданин Лаптев, вы только что сказали: «не знал, как он выглядит». Но Тихонов, согласно материалам дела, работал на комбинате в ночной бригаде, где вы лично подписывали графики вывоза.

— Подписывал много. Людей не запоминал.

— Занесу в протокол.

— Занесите, — спокойно сказал Лаптев. — Это ваше право, гражданка.

Он повернулся к Волченко и протянул руку. Рука была сухая, твёрдая, с чистыми ногтями.

— Вы очень старательны, лейтенант. Почти трогательно. Желаю успеха.

Волченко не взял руку. Лаптев улыбнулся, будто ждал этого, опустил ладонь и вышел из лавки. Колокольчик звякнул. Трое охранников, не поднимая глаз, потянулись за ним.

Кравцова дождалась, пока закроется дверь. Потом оторвалась от подоконника, подошла к простыне и сказала старику тихо, без обычной резкости:

— Спасибо, гражданин Горшков. Вы поступили правильно.

— Девка, — сказал старик. — Ты зачем так строго? Я ж не обидел.

— Так нужно. Чтобы никто потом не сказал, что вы ошиблись. — Она вернулась к столу и села. — Подписи.

Подписывали долго. Понятые читали протокол от начала до конца, водили пальцем по строчкам, вздыхали. Учитель подписал красиво, с росчерком. Пекарь — медленно, выводя каждую букву, как в школе. Кравцова подписалась последней и положила перо. Кот спрыгнул с табурета, прошёл вдоль простыни, понюхал сапог Цоя и улёгся на солнечное пятно у порога, где было теплее, чем во всей лавке. Старик за простынёй шумно высморкался.

— Лейтенант.

— Да.

— Это был безупречный протокол. — Она не глядела на него. — Я искала, к чему придраться. Не нашла. Это неприятно.

— Спасибо.

— Это не комплимент. — Она встала и застегнула пальто. — И вот что вы должны знать: он не боится вас, лейтенант. Он боится только тех, кто выше вас. А выше вас — много кого.

— Знаю.

— Тогда успеха вам. — Она пошла к двери.

На пороге задержалась, повернулась вполоборота.

— Если у вас хватит смелости довести дело до ареста — я пойду в суд свидетелем. По протоколу. Если нет — не прощу. Ни вам, ни себе.

Колокольчик звякнул. Волченко остался стоять в пустой лавке. Старик за простынёй шуршал и сопел, ища под прилавком что-то круглое и стеклянное.

— Пол-литра у меня есть, лейтенант, — сказал он. — Будете?

— Я на службе.

— А я вот выпью. Нервы. — Старик налил в мензурку, выпил, закусил луковицей. — Хороший человек был. Вежливый. Спасибо, отец, говорит. Кто ж думал, что убийца.

— Мы ещё не знаем, что он убийца, Ефим Савельич.

— Ты знаешь, — сказал старик. — Я вижу. Хоть плохо.

Лукин принял бумаги в пять часов вечера. Слушал молча, листал протокол, поглядывал на часы. Потом отложил перо.

— Ордер на арест подпишу. Но предупреждаю, лейтенант: это человек с покровителями. Я знаю, откуда ветер. Если ордер не поможет — виноват будете вы, не я.

— Я понимаю.

— Не понимаете. — Лукин протянул подписанный лист. — Ещё поймёте.

До комбината добрались к семи — уже стемнело. Цой гнал полуторку по ухабам, Волченко держал на коленях папку с ордером, и на каждой колдобине бумага шуршала. У проходной вместо часового их встретил какой-то незнакомый парень в тулупе — не военизированный, из рабочих. Он смотрел растерянно.

— Мне нужен начальник охраны Лаптев. Лично.

— Нету. Уехал.

— Куда?

— В город. В краевое управление. — Парень переминался. — Его в три часа вызвали. По телефону. Он собрался и поехал на «эмке».

— На какой «эмке»?

— За ним приехали. Из НКВД. Двое. Я сам не видел, мне сказали.

Волченко посмотрел на Цоя. Тот не двигался, лицо у него было тёмное в свете фонаря.

— В три, — повторил Волченко и медленно сжал папку. — Из лавки он ушёл в начале третьего.

— А мы вышли в половине, — сказал Цой. — Через полчаса за ним уже ехали. Кто-то сообщил им сразу после опознания.

— Кто знал, что мы там?

— Лукин. Гусев. Кравцова.

— Кравцова не стала бы.

— Я тоже так думаю. — Цой помолчал. — Но думать и знать — разные вещи.

Они доехали до управления в молчании. Ночь стояла чёрная, сырая; над рекой висел туман, фонари в нём казались мутными жёлтыми пятнами. В коридоре на втором этаже было пусто и холодно. Дверь Гусева — закрыта. Из-под неё не пробивалось света.

Волченко прошёл к своему столу, достал папку, положил на неё ордер. Постоял. Потом заметил, что настольная лампа погашена, хотя Зина оставляла её на ночь. Горел только стенной светильник у двери.

На стуле у стола Сёмина сидел человек.

Подтянутый, в отглаженной форме, с гладко выбритым подбородком и руками, сложенными на колене. В тусклом жёлтом свете лицо казалось мягким, почти дружелюбным.

— Лейтенант Волченко, — сказал Корнеев, не вставая. — Я вас заждался. Присаживайтесь.

Глава 17

— Присаживайтесь, лейтенант. Это ваш кабинет, не мой. Я только занял стул.

Корнеев сказал это негромко, с лёгкой улыбкой, и Волченко сел. Ноги, затёкшие за день, сами потребовали опоры. Он опустился на свой стул, по другую сторону сдвинутых столов, и положил на колени папку с ордером. Бумага в ней была ненужной, как сломанный ключ.

Светильник у двери мигнул и выровнялся. В коридоре кто-то прошёл — тяжёлые шаги, звон связки. Потом стало тихо.

— Я читал ваш протокол опознания, — сказал Корнеев. — Лукин мне показал. Образцовый. Я двенадцать лет в органах и редко вижу бумаги, в которых нечего поправить. — Он чуть склонил голову. — Кравцова не нашла ни одной зацепки. Это, поверьте, высшая похвала.

— Благодарю, товарищ капитан.

— Не за что. Я говорю как есть. — Корнеев сложил руки на колене, и Волченко заметил, что ногти у него ровные, чистые, подстриженные коротко, до одинаковой длины на каждом пальце. — Лаптев Роман Игнатьевич находится у нас с трёх часов дня. По подозрению в хищении социалистической собственности в особо крупных размерах. Хищения с лета — подследственность наших органов. Вы, конечно, это знаете.

— Знаю.

— Хорошо. Он дал первые показания. Охотно. — Корнеев помолчал. — Убийства Тихонова и Шмелёва — в вашей подследственности. Допрос по ним вы получите, как только мы закончим свои вопросы. Я распоряжусь, чтобы вас допустили.

— Он признаёт убийства?

— Он признаёт многое. Людям на этом этапе обычно хочется поговорить. — Корнеев улыбнулся шире, и Волченко впервые за вечер заметил, что улыбка безупречна и никому не предназначена. — Вы не расстроены, лейтенант? Ордер вы привезли, а арестовывать некого.

— Я рад, что дело продвигается.

— Рады. — Корнеев кивнул, будто отметил в уме правильный ответ. — Вы вообще осторожный человек. Мне это нравится. Давайте скажу прямо, чтобы потом не было недоразумений. Распределитель — забудьте.

Тишина стала такой, что было слышно, как в трубах капает вода.

— Какой распределитель? — спросил Волченко.

— Закрытый. На Пушкинской, в переулке. С воротами и часовым. — Корнеев поднял бровь. — Прошлой ночью, около часа, часовой видел троих: двое в ватниках, третий в шинели, с биноклем. Они постояли у стены, посмотрели на ворота и ушли. Часовой доложил по команде. Доклад дошёл до меня.

Волченко не двинулся. Он давно научился не двигаться в такие минуты. Рука на колене лежала спокойно.

— Мы были на железнодорожной ветке, товарищ капитан, — сказал он ровно. — Сёмин получил оперативную информацию о возможной краже со склада комбината. Мы сидели до утра. Мясо не поехало. Потом заблудились в переулках, возвращаясь.

— Заблудились. — Корнеев задумчиво покивал. — Бывает. Хабаровск — город кривой. Особенно ночью. — Он снова посмотрел на Волченко, и в этом взгляде не было ни угрозы, ни насмешки, только ровное внимание, как у врача, который ощупывает больное место. — Я не против прогулок, лейтенант. Я против того, чтобы они затягивались. В тех кварталах есть учреждения, которым прогулки не нравятся. Я вас прикрыл. Рапорт часового лежит у меня в сейфе, а не у начальника управления. Понимаете?

— Понимаю. Спасибо.

— Не благодарите. Мне просто нужен человек в угрозыске, который умеет смотреть глазами, а не по бумагам. Сёмин — хороший практик, но он устал. Гусев — перепуган. Остальные… — Корнеев пожал плечами. — Вы мне подходите.

— Я лейтенант, товарищ капитан. Третью неделю на службе.

— Я знаю, сколько вы на службе. — Он улыбнулся одними глазами. — Именно поэтому и говорю.

Он встал — плавно, без скрипа ремня. Снял с вешалки шинель, накинул на плечи, не продевая рук. Волченко поднялся тоже. Они стояли друг против друга через стол, и до Корнеева можно было дотянуться рукой: чистая ткань, тонкий запах одеколона и ещё чего-то — свежего, кислого, как зелёное яблоко.

— Завтра в шесть утра я заеду за вами, — сказал Корнеев. — Сегодня под вечер в лесу за кладбищем, у Красной Речки, нашли тело женщины. Баба пошла за хворостом, наткнулась. Краснореченский участковый позвонил нам. Я подумал, что вам это будет интересно — по роду вашей работы.

— Почему нам, а не угрозыску?

— Потому что Гусев занят, а мне нужно ваше мнение. — Корнеев надел фуражку и одёрнул козырёк. — И ещё. Захватите вашего корейца. Он, говорят, хорошо ходит по следам.

Он вышел. Шаги в коридоре были мягкими, ровными и быстро стихли.

Волченко сел. Положил ладони на стол и долго смотрел на них. Пальцы лежали неподвижно. Но стол под ладонями был холодным, и это ощущение — гладкой столешницы, лампы, плывущей в воздухе пылинки — вдруг на секунду стало слишком чётким, как бывает за миг до обморока.

Он знал, что «женщина за кладбищем» — не случайность. Знал так же ясно, как знал свою фамилию. Но «знал» — это не доказательство, и он сидел неподвижно, пока в коридоре не стихло окончательно.

До общежития шёл пешком, в обход, по тёмным улицам, где только окна дежурной аптеки да изредка папиросный огонёк у ворот. Лес за Красной Речкой. В его папке — Черных: тот же лес, только через восемьдесят с лишним лет. Если Мартынова лежит там, где он думает, значит, четвёртая в его списке тридцатых. Если нет — значит, он дурак, который видит рисунок в шуме. Он не знал, какой из вариантов хуже.

Рябов спал, отвернувшись к стене. Волченко лёг в одежде, поверх одеяла, и до рассвета смотрел на трещину в потолке, пока та не стала похожа на реку, которая ушла под землю.

В шесть утра у ворот управления стояла чёрная «эмка».

Корнеев сидел сзади, на правом сиденье, и когда Волченко подошёл, сам наклонился и открыл дверцу изнутри. Шофёр, молчаливый парень в шинели, не повернул головы. Цой уже ждал на тротуаре, засунув руки в карманы, и без слов сел рядом с Волченко — на откидное место, подогнув колени.

Ехали по окраинным улицам, где ещё горели одиночные фонари и в окнах не было света. Над городом стелился туман — плотный, молочный. Фары выхватывали из него куски забора, колодец, силуэт старухи с бидоном. Мимо кладбища проехали медленно: кресты, оградки, ржавые венки.

— Вы любите осень? — спросил Корнеев.

— Не очень.

— Я люблю. Тихо, ясно, дышится легко. — Он смотрел в окно. — Зимой у нас слишком много снега.

Цой чуть повернул голову к Волченко. Тот не ответил. Туман отступал к оврагам, из него выплывали голые берёзы, чёрные ёлки, свалка проржавевших бочек.

На просёлке, где кончался накатанный путь, ждал участковый — немолодой, невыспавшийся, в чёрной шинели с бурыми пятнами на рукаве. Звали его Мотовилов. Он взял под козырёк, увидел Корнеева — и чуть не вытянулся по струнке.

— Товарищ капитан, докладываю: тело на краю ельника, метров сто от дороги. Женщина. Лежит давно. Я ничего не трогал. Бабу, что нашла, отпустил: вчера под вечер она прибежала ко мне в таком виде, что слова не вытянешь, а с рассвета уже на свиноферме.

— Показывайте.

Шли гуськом, по тропе, затоптанной сапогами. Хвоя липла к подошвам, мокрая от тумана. С еловых лап стекало за воротник. Воздух пах прелью и холодной землёй, и ещё — слабо, сладковато, как пахнет у дальнего края мясной лавки.

Тело лежало под нависшей лапой старой ёлки. Не закопанное — прикрытое. Ветки были положены сверху аккуратно, как накрывают покрывалом: одна к другой, плотно. Ветер за шесть недель раздвинул их, снял часть иголок, но основной рисунок остался.

Женщина лежала на спине. Руки вытянуты вдоль тела. Ноги вместе. Платье — тёмно-синее, с белым воротничком, когда-то хорошо выглаженное, теперь облепленное землёй и еловой хвоей. Лицо… Волченко не стал смотреть долго. Лица почти не было. Осталась кожа, потемневшая и сухая, натянутая на кость, пустые глазницы, провал рта. Тень и хвоя сохранили её частично: не гниение — высыхание. Волосы тёмные, длинные, ещё держались в тугой причёске, и в них — шпилька, перламутровая, с отбитым краем.

Он присел на корточки.

Цой, стоявший за спиной, не издал ни звука. Мотовилов сглотнул и отвернулся.

— Возраст — по виду двадцать пять — тридцать, — сказал Волченко. Голос вышел ровным, совсем чужим. — Телосложение хрупкое. Платье праздничное. Не рабочее.

— В карманах пальто что-нибудь? — спросил Корнеев.

— Пальто на ней нет.

Цой нагнулся и осторожно приподнял соседнюю еловую лапу. Под ней лежало драповое пальто, сложенное вдвое, как складывают, когда хотят убрать на хранение. Цой взял его двумя пальцами за край, развернул. Из внутреннего кармана выпала на хвою книжица в картонной обложке.

— Пропуск, — сказал он. — Фабричный.

Волченко взял книжицу. Страницы слиплись от сырости и разлипались неохотно. На первой — выцветшие чернила: «Швейная фабрика «Красное знамя». Пропуск № 412. Мартынова Галина Петровна. Швея 3-го разряда». Фотографии не было — оторвана. Или никогда не была приклеена.

— Мартынова, — сказал он. — Пропала пятнадцатого августа. Заявление подавала соседка по общежитию. Дело в нашем архиве.

— Тогда это ваше дело, лейтенант, — сказал Корнеев. — Было вашим. Теперь, значит, будет делом об убийстве.

— Если убийство.

— Вы сомневаетесь?

— Я не знаю, товарищ капитан. — Волченко не поднимал глаз. — Нужен врач.

Он смотрел на её руки.

Они лежали вдоль тела, кисти повёрнуты ладонями вверх. Левая рука — открыта до локтя: рукав платья задрался, и на внутренней стороне запястья, где кожа ещё держалась, тёмной, сухой полосой пролегал порез. Три сантиметра. Ровный. Неглубокий. С краями, которые не разошлись.

Он знал этот порез.

Вживую не видел ни разу — и знал так, как знаешь собственный почерк на чужой бумаге. Семь фотографий на столе в запертой папке, лежавшей в сейфе через восемьдесят семь лет. Левое запястье. До основных повреждений. Контрольный. У Сомовой, у Лещенко, у Черных. Три из семи. Теперь — четыре из восьми.

Дыхание не сбилось. Руки остались на коленях, неподвижные. Только в ушах возник слабый, тонкий звон, и мир вокруг на мгновение потерял глубину, стал плоским, как рисунок на стекле. Ёлка. Тело. Корнеев в тёмной шинели — неподвижный, с чуть приподнятым подбородком. Корнеев смотрел не на тело. Он смотрел на Волченко.

На его руки — так следят за новичком, впервые увидевшим мёртвого.

В эту секунду он не знал, что делать.

Он, прокурор с тридцатилетним стажем, который на допросах мог выдержать любую паузу, не знал, куда смотреть. Если уйти взглядом от запястья — это заметят. Если задержаться — тоже. Он опустил глаза на землю, в иглы, потом поднял и сказал первое, что пришло в голову:

— Рукав задран. Я смотрю — не связывали ли.

— Связывали? — Корнеев чуть приподнял бровь.

— Ну… бывает. — Волченко потёр лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже полосу еловой смолы. — Под Иркутском, на практике, нашли одну — связанную. На запястьях следы остались.

— А здесь?

— Здесь порез. Один. — Он указал, не прикасаясь. — Левое запястье. Неглубокий. Я не понимаю, зачем.

— Попытка самоубийства, — сказал Корнеев мягко. — Многие женщины так делают. От отчаяния — вены, потом уходят в лес. Участковый, как считаете?

— Так точно, товарищ капитан, — быстро откликнулся Мотовилов. — Я тоже подумал. Дело бытовое. Приезжая, одинокая, без родных. Тоска.

— А ветки? — спросил Цой.

Все повернулись к нему. Цой стоял на краю хвойной подстилки, неподвижный, как всегда, и говорил негромко, без нажима:

— Сама себя ветками накрыть не может. Она лежит на спине, руки вдоль тела. Если вены резала и потом легла — руки были бы в другом положении. И пальто сложено. Кто-то сложил.

Наступила пауза. Мотовилов смотрел на свои сапоги. Корнеев чуть склонил голову и впервые за утро повернулся к Цою.

— Вы наблюдательны, товарищ Цой. — Улыбка вернулась на его лицо, мягкая и безразличная, как у человека, который слушает чужие рассуждения. — Это важная деталь. Занесите в протокол. Лейтенант, я рад, что у вас такие сотрудники. — Он повернулся к Волченко. — Значит, будем считать: подозрительная смерть. Нужен судебно-медицинский осмотр. Я пошлю за врачом-инспектором Зильберманом, он сегодня в Краснореченской больнице.

— Зильберман? — повторил Волченко.

— Яков Семёнович. Вы его знаете?

— Видел в столовой. Он ещё…

— Он человек очень любопытный. — Корнеев поправил перчатку на правой руке. Неторопливо, палец за пальцем. — Много ездит по районным больницам. Всё видит, всё замечает. Иногда даже слишком. Но в нашем деле такие люди полезны.

Зильберман — ездит, видит, замечает. Волченко отбросил мысль, как бросают окурок, и тут же поднял её снова.

Осмотр шёл два часа. Мотовилов позвал двух мужиков с носилками, они вытаскивали тело аккуратно, чтобы не рассыпать. Цой измерял расстояния шагами и записывал. Волченко диктовал Мотовилову протокол — спокойно, механически, по казённому образцу, называя каждую деталь: положение рук, направление ветвей, цвет платья, длину пореза. Слова выходили ровные и пустые, как костяшки на счётах. Он слушал их со стороны и поражался, что может говорить.

Корнеев стоял у края тропы, заложив руки за спину, и наблюдал. Иногда задавал вопросы — негромко, по делу: «А сколько шагов до дороги?», «Была ли хвоя тоже со следами лезвия?» Один раз спросил:

— Вы ничего не хотите сказать, лейтенант?

— О чём, товарищ капитан?

— О теле. — Он слегка улыбнулся. — Обычно, когда человек впервые видит такое, ему хочется говорить. Мне казалось, вы человек разговорчивый.

— Я стараюсь не торопиться с выводами.

— Очень разумно. — Корнеев кивнул. — Я тоже.

Когда тело уложили на носилки и накрыли брезентом, к дороге подъехала подвода. Следом, обгоняя её по колее, вывернула пролётка. Из неё вылез человек в чёрном пальто, с кожаным саквояжем и аккуратной седеющей бородкой; пенсне поблёскивало на цепочке. Зильберман. Он кивнул Корнееву, потом Волченко — сухо, как когда-то в столовой, — и, не говоря ни слова, подошёл к носилкам.

Приподнял брезент. Смотрел долго, ничего не трогая. Потом достал из саквояжа тонкие резиновые перчатки, натянул их, прикоснулся двумя пальцами к левому запястью — легко, почти нежно — и повернул кисть к свету.

— Рана, по виду, прижизненная, — сказал он тихо, ни к кому не обращаясь. — Точнее скажу после вскрытия. Края ровные. Лезвие острое, движение одно. Глубина невелика. — Он помолчал. — От такой раны не умирают.

— То есть не самоубийство? — спросил Мотовилов.

— Я этого не сказал. Я сказал: от такой раны не умирают. Остальное — после вскрытия. — Зильберман поднял голову и посмотрел на Волченко поверх пенсне. Глаза у него были усталые, светло-серые, с красными прожилками, как у человека, который давно не высыпается. — Вы новый лейтенант из угрозыска?

— Так точно.

— Хорошо. Нужен ваш протокол. И хотелось бы, чтобы тело отвезли в больничный морг сегодня же. Холодно, но не настолько.

Корнеев наблюдал за ним со стороны, чуть склонив голову. На лице — доброжелательная заинтересованность. Волченко это отметил: не к телу, к врачу.

Мотовилов бормотал что-то о запросах в район. Цой стоял возле Волченко и смотрел на свежий отпечаток чьего-то сапога у края тропы: узкий, чёткий, с ровным каблуком.

— Не наш, — сказал он тихо. — И не участкового. Мотовилов в кирзе, у него носок квадратный.

— Хромовый?

— Может быть. — Цой помолчал. — Но не ручаюсь. Мы все тут натоптали.

Они пошли к «эмке». Шофёр уже открыл дверцу. Корнеев стоял рядом и ждал — вежливо, не торопя, придерживая дверцу рукой в перчатке.

— Прошу, лейтенант.

Волченко сел. Корнеев занял место рядом, откинулся на спинку. «Эмка» тронулась. За окном поплыл туман, ёлки, кладбищенский забор.

— Знаете, — сказал Корнеев негромко, глядя прямо перед собой, — Гусеву не нравится, что вы лезете в чужие дела. А мне нравится. Лезьте дальше, только аккуратно.

— Слушаюсь, товарищ капитан.

— Не «слушаюсь». Берегите себя. — Он повернул голову и улыбнулся. — Мне нужны люди, которые доживают до утра.

Он отвернулся к окну. Остаток пути ехали молча.

Глава 18

Лаптев подписал, не читая.

Он сидел за голым столом в подвале на Пушкинской, куда Волченко привёл дежурный с ключами. Сам дежурный остался в коридоре и запер дверь снаружи. В подвале пахло сыростью и карболкой. Лампа под потолком горела тускло, жёлтым, и в этом свете лицо Лаптева выглядело чужим: левый глаз заплыл до щели, нижняя губа лопнула и запеклась коркой. Гимнастёрку с него сняли. На нём была серая нательная рубаха без воротника, и под ней, когда он тянулся за пером, проступали рёбра.

Корнеев сидел сбоку, у стены, на табурете, в стороне от лампы. Не вмешивался. Руки лежали на колене, сложенные одна в другую.

— Ваша подпись под протоколом, — сказал Волченко. — Вы подтверждаете, что показания даны добровольно?

— Подтверждаю.

— Без физического воздействия?

Лаптев поднял на него здоровый глаз. Смотрел секунду. Потом медленно, почти лениво, кивнул.

— Без воздействия.

Волченко записал. Пальцы держали перо ровно, и это было странно — он ждал, что задрожат. Протокол допроса составляли восьмой час. Лаптев говорил тихо, без вежливости, которую носил, как форму, и в его голосе не осталось ничего, кроме усталости. Он признал: убил Тихонова Петра в сентябре, вечером, у него в комнате, после распития спиртного. Ударил монтировкой, которую купил за неделю до того. Орудие подбросил слесарю Федотову, зная, что тот вхож к Тихонову, — чтобы направить подозрение. Убил Шмелёва Аркадия Лукича в ночь на воскресенье, в деревне Князе-Волконское, подделав предсмертную записку. Мотив: Тихонов шантажировал его, угрожая рассказать о хищениях. Шмелёв собирался дать показания.

— Один? — спросил Волченко. — Вы были один в Князе-Волконском?

— Один.

— Соседка Шмелёвых видела двух человек в шинелях.

— Старуха. — Лаптев чуть дёрнул углом рта. — Ей могло показаться.

— Машина.

— Чья?

— Чёрная легковая. Вы приехали на ней?

— Служебная. — Он не поднимал глаз. — Я взял из гаража комбината, ночью. Один.

Волченко помолчал. Из легковых в гараже комбината стоял только директорский «ГАЗ-А», открытый, с брезентовым верхом, — он видел его во дворе. Чёрная легковая без фар у околицы больше походила на «эмку». Но спорить не стал. Записал. Корнеев на табурете не шелохнулся.

— Деньги, — сказал Волченко. — Пачка червонцев в банковской бандероли с синей полосой. Тихонов получил её от вас?

— От меня.

— Где она сейчас?

— Сжёг. В печке у Шмелёва.

— Бандероль Госбанка. Частным лицам такие не выдают. Откуда у вас?

— Взял из кассы комбината.

— Из какой?

— Из… — Лаптев запнулся на долю секунды. Потом сказал: — Из бухгалтерии.

Он не смотрел на Корнеева. Волченко отметил: за восемь часов Лаптев ни разу не посмотрел в сторону табурета. Ни когда говорил, ни когда замолкал. Человек, который признаётся под давлением, смотрит на того, кто давит. Этот смотрел на стол.

— Горохов знал о хищениях?

— Нет.

— Шмелёв, вы сказали, участвовал.

— Участвовал. Я и Шмелёв. Мы вдвоём.

— Но таблица в печке, обгоревшая…

— «Г» — Гринберг. Ветврач. — Лаптев не моргнул. — Он тоже знал, но не участвовал. Я ему платил за подпись.

Гринберг. Волченко записал и это. Ветврач, подписывавший акты вместе со Шмелёвым и Лаптевым.

— Почему ветврачу пятьдесят процентов за подпись?

— Я… — Лаптев запнулся. — Он требовал.

— Вы начальник охраны. Вы могли ему отказать.

— Не мог.

На табурете скрипнула доска: Корнеев переменил позу и снова сложил руки.

— Закрытый распределитель на Пушкинской, — начал Волченко.

— В деле такого вопроса нет, — сказал Корнеев негромко, не двигаясь с места.

Тишина стояла несколько секунд. Лампа слегка гудела. Лаптев сидел с опущенными глазами и водил пальцем по краю стола, по давней царапине.

— Достаточно, лейтенант, — сказал Корнеев. — Протокол можно закрывать. Вы ведь удовлетворены?

— Показания получены, товарищ капитан.

— Это не ответ.

— Это ответ. — Волченко аккуратно сложил листы. — Я составил протокол по существу заданных вопросов.

Корнеев улыбнулся. Встал, прошёлся по камере — два шага туда, два обратно, и остановился у Лаптева, положив руку ему на плечо. Лаптев вздрогнул — едва заметно, как вздрагивает лошадь, которую тронули за уже ушибленное место.

— Роман Игнатьевич, вы подтверждаете всё сказанное?

— Подтверждаю.

— Дело будет передано в суд. — Корнеев убрал руку. — Я уверен, что приговор будет справедливым.

Приговора пришлось ждать: Лаптева больше месяца держали на Пушкинской «по хищениям». Зато потом всё пошло быстро — в начале ноября выездная сессия закрытого суда за одно заседание признала Лаптева Романа Игнатьевича виновным в хищении социалистической собственности в особо крупных размерах и в умышленном убийстве двух человек. Мера — высшая. Приговор привели в исполнение через три дня. Волченко узнал об этом из короткой бумаги, которую положила ему на стол Зина — без слов, без комментария, одним листом, с печатью.

Он прочёл. Отложил. Через час прочёл ещё раз. Печать была поставлена криво, с краю, и половина букв в ней не пропечаталась — тот, кто её ставил, торопился.

В управлении ещё не сняли праздничного убранства. С потолка свисали красные ленты, у входа висело кумачовое полотнище: «20 лет Великого Октября!» Зина перепечатывала приказы о премиях и благодарностях. Из кабинета Гусева доносился одышливый, довольный голос — майор, видимо, звонил в горком и докладывал.

Горохов остался директором. В «Тихоокеанской звезде» за шестое ноября на второй полосе, под заголовком «Лучшие люди края», напечатали портрет Семёна Васильевича Горохова: он стоял на фоне корпуса, в пальто с каракулевым воротником, с орденом на груди, и смотрел в объектив так же прямо, как смотрел на Волченко из-за стола. Подпись гласила: «Мясокомбинат под руководством товарища Горохова С. В. выполнил план третьего квартала на 118 процентов».

Волченко сложил газету вчетверо и убрал в ящик.

Дело Федотова прекратили ещё в сентябре — в пятницу, на второй день после допроса Лаптева.

Кравцова ждала его у ворот управления с самого утра, стоя на ветру в своём потёртом пальто с меховым воротником. Когда дверь канцелярии скрипнула и во двор вышел Федотов — небритый, с серым лицом, в той же телогрейке, в которой ходил по вызовам, — она сделала два шага навстречу и остановилась. Он увидел её и застыл. Потом вдруг, неловко, как делают люди, не умеющие плакать, прижал к груди кепку и сказал:

— Вера Сергеевна…

— Идите домой, Валерий. Сестра ждёт. — Голос у Кравцовой был ровный, немного хриплый. — Постановление о прекращении у вас в кармане. Про подписку забудьте. Если кто-то придёт и скажет, что вам надо что-то подписать, — не подписывайте, пока не позовёте меня.

Федотов кивнул. Потом, не зная, что ещё сделать, неловко поклонился ей в пояс и пошёл прочь вдоль забора, сгорбленный, с кепкой в руке.

Кравцова смотрела ему вслед. Потом повернулась.

Волченко стоял у крыльца. Он пришёл не за благодарностью — подписывать последние бумаги. Но ушёл бы только после того, как она уйдёт.

— Лейтенант.

— Гражданка Кравцова.

— Товарищ, — поправила она. Но без привычной остроты.

Она подошла. Остановилась в трёх шагах. Он видел её лицо близко: бледное, острое, с тенями под глазами, которые не скрывали даже очки. Она, наверное, не спала несколько ночей.

— Дело по Федотову прекращено за отсутствием состава преступления, — сказала она. — Я проверила постановление. Придраться не к чему. — Помолчала. — Вы довольны?

— Нет.

— Нет? — Она слегка нахмурилась.

— Лаптев убил Тихонова, — сказал он. — Но не он один. И не он главный. В деле этого нет. Вы знаете.

Кравцова долго молчала. Мимо проехала подвода с дровами, лошадь фыркала, мужик в рукавицах не оглянулся.

— Это единственный честный ответ, который я слышала от милиции, — сказала она наконец. — Вы довольны быть не должны. Тот, кто доволен, в этом городе долго не живёт. — Она сунула руки в карманы. — Мой отец тоже невиновен. Я пишу о нём прокурору раз в месяц. В ответ получаю: «Дело находится на рассмотрении». Рассматривают второй год.

Волченко ничего не ответил. Не знал, что сказать. Любые слова из его горла были бы словами человека, который знает, чем кончаются такие «рассмотрения». Он видел её лицо и думал: она не плачет, не жалуется, не просит. Просто стоит у забора и ждёт от него чего-нибудь — хоть вежливой лжи.

— Мне жаль, — сказал он.

— Не надо. — Она чуть улыбнулась — мельком, углом рта. — Я потому и защитник. Если бы мне всё равно было — я бы пошла в машинистки.

— Вы лучший юрист в этом городе.

— Я единственный юрист в этом городе, который не боится. Это разные вещи. — Она кивнула. — Скоро увидимся, лейтенант. Вы не из тех, кто останавливается. А я не из тех, кто не придёт на суд.

Она ушла, не оглядываясь. Каблуки стучали по мёрзлой земле быстро, ровно, как пишущая машинка.

Приказ о переводе Сёмина положили в его папку в среду.

Волченко увидел бумагу краем глаза, проходя мимо стола Гусева, и остановился. «Старшего оперуполномоченного Сёмина П. И. перевести в Комсомольск-на-Амуре, в городской отдел, с понижением в должности до оперуполномоченного. Основание: нарушение служебной дисциплины, самовольное проведение оперативных мероприятий без согласования с начальником отдела».

— Фёдор Степанович.

Гусев поднял голову. За эти дни он помолодел: розовая кожа, умытые глаза, в кителе — новая пуговица.

— Ты ещё здесь? Благодарность в приказе получил — Ларионов сам подписал, не глядя, как подписывают то, за что потом можно и не отвечать. Иди, работай.

— Сёмин. Это из-за ветки?

— Не из-за ветки. — Гусев перевёл взгляд на окно. — Про ваши ночные прогулки у Пушкинской знают там, где таких прогулок не любят. Мне сказали, и не по телефону, что в наших интересах навести порядок в отделе. Сёмин — человек в годах, с неустойчивым поведением. Они хотели его уволить. Я сумел выторговать перевод.

— Кто хотел?

— Не твоё дело. — Гусев помолчал. — Они хотели и тебя. Но ты — герой дня. Лаптев, приговор, благодарность в приказе. Герой неприкосновенен, пока не надоел. — Он слегка усмехнулся. — Не надоедай. И вот ещё. — Он порылся в бумагах. — Зильберман ещё в октябре прислал заключение по женщине из-за кладбища, я придержал — не до того было. Асфиксия. Задушена, до этого порез на запястье. Корнеев звонил: просит, чтобы дело вёл ты. Говорит, ты там всё видел и ничего не пропустил. Хочешь — бери. Не хочешь — отдам Цою.

— Беру.

— Ожидал. — Гусев не стал ничего добавлять и вернулся к бумагам.

Волченко стоял, не двигаясь. Выходит, Сёмина прикрыли. Если бы Гусев не «выторговал», Сёмина бы уволили, возможно, арестовали.

— Я хочу вписать в бумагу, — сказал он. — Что перевод осуществляется по моему рапорту. Что я прошу перевести Сёмина по состоянию здоровья, ввиду выслуги лет и необходимости смены климата.

Гусев нахмурился.

— Зачем?

— Чтобы в личном деле не осталось «нарушений».

— Тебе-то что?

— Он мой напарник, Фёдор Степанович.

Гусев смотрел на него долго. Потом тяжело вздохнул, достал из ящика бумагу, чернильницу.

— Пиши. Но если Корнеев спросит, ты это придумал сам.

— Так точно.

Он написал за пять минут — ровно, коротко, по образцу. Гусев подписал, не читая. Бумага ушла в папку, оттуда — к Зине, оттуда — наверх. Через два дня приказ вышел в новой редакции: «в связи с ухудшением здоровья и выслугой лет». Никакого понижения. Никаких нарушений. Просто — перевод.

Вокзал в то утро был полупуст. Над перроном висел утренний пар от паровозов; пахло углём, мазутом и мокрой шерстью. На соседнем пути грузили в теплушки новобранцев — стриженые парни с мешками за плечами, и какая-то женщина в платке бежала вдоль состава, не отрывая глаз от щелей в досках. У общего вагона стояла кучка пассажиров — бабы с узлами, мужик с мешком, мальчишка в отцовском пальто. Никто не смотрел на соседний поезд. Сёмин пришёл с одним чемоданом, перетянутым ремнём, и с узелком. Узел у него был перевязан бельевой верёвкой, и на верёвке болтался картонный номерок из прачечной — забыл срезать. Был трезв. Это Волченко заметил сразу: глаза, красные по краям, но ясные; руки не дрожали.

— Пришёл всё-таки.

— Пришёл.

— Хорошо. — Сёмин поставил чемодан на доски перрона. — Цой был утром. Принёс мне три пачки «Казбека». Сказал: «Это не от меня, это от всех». Я удивился: всех — это кого? — Он усмехнулся. — Там и Зина. И дежурный. И даже Гусев, подумай.

— Гусев?

— Он положил рубль. Лично. Своей рукой. Цой видел.

Они стояли рядом, не зная, что говорить. В паровозе заурчало, кто-то заорал «Провожающие, выходим!», хлопнули двери. Сёмин достал папиросу, не закуривая, повертел её в пальцах.

— Я знаю, что ты приложил руку, — сказал он. — К переводу. Гусев проболтался.

— Да.

— Вот. — Сёмин кивнул. — Мог соврать. Не соврал. Мне это нравится.

— Пётр Ильич…

— Помолчи. — Он поднял руку. — Слушай. Я двадцать лет читаю людей. Пью, не пью — читаю. И тебя я прочитать не могу. Это либо очень плохо, либо очень хорошо. Я думал над этим два месяца. Не знаю.

Волченко молчал. Ветер подхватил с перрона обрывок газеты и понёс по рельсам.

— Не говори мне ничего, — продолжил Сёмин. — Я не прошу. Если когда-нибудь решишь — скажешь. Не решишь — тоже не обижусь. Но запомни: я знаю, что ты не тот, за кого себя выдаёшь. И я не побегу тебя сдавать. Не потому что добрый. А потому что видел, как ты работаешь.

— Спасибо.

— Не за что. — Он поднял чемодан. — И ещё. Не привыкай, что тебя прикрывают. За прикрытие всегда платят. Не сразу. Но платят.

— Кто прикрывает?

— Ты знаешь, кто. — Сёмин не повернул головы. — Он очень полезный человек. А полезным людям я не верю: у них всегда есть своя польза.

Он пожал руку — коротко, сухо, сильно. Потом шагнул на подножку, обернулся.

— Волчара. — Сёмин хмыкнул, увидев его лицо. — Не дёргайся, не я придумал: дежурные так тебя зовут, с тех пор как ты Лаптева в лавке взял. Прилипло. — Волченко на миг увидел мигающую лампочку в подъезде. — Так вот, Волчара. Тот, кто сидел в подвале над архивом… — Он помолчал. — Ты не один такой. Был ещё один. Гриша Нефёдов. Помни, чем кончилось.

Поезд тронулся — толчком, потом ещё одним, длинным, со скрежетом сцепок. Сёмин стоял в тамбуре, держась за поручень, в потёртом ватнике, который он носил ещё тогда, на засаде. Лицо его скрывал пар. Волченко не стал махать. Смотрел, пока последний вагон не скрылся в тумане. Он и сам приехал сюда поездом — проснулся на верхней полке с чужими руками. Иногда ночью казалось: сядь в вагон, усни — и проснёшься там, в белой палате, и Ксюша будет держать за руку. Глупость. Но от паровозного гудка до сих пор тянуло под рёбрами — там, где у Волкова был нож. Потом повернулся и пошёл к выходу.

В управлении за его столом, на краешке стула, сидела Зина. Она перебирала какие-то бумаги и, когда он вошёл, вскочила.

— Простите, я ждала. Вам принесли.

— Что?

— Заявление. Только что, час назад. Участковый из Центрального района. — Она протянула ему лист. — Сказал: срочно в угрозыск, а у вас нет дежурного.

Волченко взял лист. Бумага была дешёвая, серая, исписана неровным детским почерком — химический карандаш, строчки наползают одна на другую.

«В угрозыск Хабаровска. От Лукьяновой Екатерины Васильевны, заведующей пекарней № 2. Заявление. Прошу найти нашу работницу Соколову Зою Петровну, 24 лет, уроженку Благовещенска, проживающую в общежитии пекарни на улице Серышева. Вчера, 11 ноября, она ушла с вечерней смены и не пришла ночевать. Родных в Хабаровске нет. Знакомых нет. Соседка по комнате говорит — она была в хорошем настроении, ждала человека, который обещал помочь с жильём…»

Он прочитал до конца. Потом перечитал строчку: «обещал помочь с жильём».

Пульс в висках не участился. Это было странно. Он стоял посреди пустого кабинета, с листом в руке, и слышал только, как капает вода за стеной.

— Это важно? — спросила Зина тихо.

— Не знаю. — Он сел. — Принесите, пожалуйста, дело Мартыновой. Всё, что есть, и заключение Зильбермана.

— Сейчас.

— И заведите на Соколову отдельную карточку. На моё имя.

— Хорошо.

Она вышла. Он достал из кармана блокнот — тот самый, с огрызком карандаша, — раскрыл на чистой странице. Посидел. Потом медленно, печатными буквами, написал: «Лисицына — 1934. Савельева — 1935. Гордеева — 1936. Мартынова — 15.08.1937». Остановился. Опустил карандаш ниже и дописал: «Соколова — 11.11.1937?»

Знак вопроса оставил: пока имел на него право.

За окном, на карнизе, ветер трепал красную ленту, оставшуюся от праздника. Лента вилась, хлопала о стекло, цеплялась за раму. Люди на улице шли быстро, подняв воротники. Где-то в клубе репетировал оркестр — «Интернационал», вразнобой, для себя.

Он закрыл блокнот и пошёл за шинелью.

Интерлюдия

Сначала был счёт.

— Раз. Два. Три. Поворачиваем.

Голос женский, молодой, ровный, как у людей, которые делают одно и то же много раз за смену. Что-то тёплое подвели под плечо, что-то сдвинулось в боку, и тело — далёкое, чужое, как мешок с песком на другом конце коридора — качнулось и легло иначе. Боли не было. Была память о боли: слабое эхо под рёбрами, как звук лифта в соседнем подъезде.

— Оксана, давление?

— Сто десять на семьдесят. Пульс шестьдесят восемь. Сатурация девяносто семь.

— Хорошо. Вторая подушка под колени.

Волков слушал. Больше он ничего не мог: ни открыть глаза, ни пошевелить пальцем, ни втянуть воздух сам — воздух приходил извне, ритмично, с сухим шипением и коротким щелчком в конце каждого вдоха. Аппарат. Он знал это, как знает человек, который тридцать лет читал протоколы вскрытий и заключения о смерти от удушья: рабочая лексика, выученная чужими бедами.

Он делал то, что умел. Раскладывал услышанное по полкам.

Голос первый: медсестра. Имя — Оксана. Возраст — тридцать, может, меньше. Правая рука у неё сильнее левой: поворачивает его всегда в одну сторону. Напевает под нос, когда думает, что никто не слышит, — не мелодию, а одну и ту же строчку. Про девчонку, которая ходит по полю.

Он вздрогнул бы, будь чему вздрагивать.

Голос второй: врач. Мужской, низкий, сиплый от недосыпа. Говорит чуть в сторону, как человек, привыкший объяснять родственникам. Слово «стабильно» употребляет чаще всех остальных и произносит так, будто кладёт его на ладонь и проверяет на вес.

Он считал смены. Дежурные приходили и уходили: Оксана — потом другая, глухая, с тяжёлыми шагами; потом снова Оксана. Лампа над ним гудела на одной ноте. Время текло рывками, не по часам — по смене ритма, по звуку шагов в коридоре, по запаху хлорки, которым к утру протирали пол. Он решил, что прошло недели три. Потом услышал, как врач говорит «шестая неделя», и поправился.

Шесть недель. Или семь.

Дверь открылась так, как она открывается, когда за ней человек, которому здесь не разрешено, но он всё равно пришёл. Тихие шаги. Остановились у кровати.

— Пап.

Слово ударило в ту точку, куда не доставали ни аппарат, ни хлорка. Голос он узнал сразу. Ксения.

— Мне разрешили пятнадцать минут. Яхонтов сказал, больше нельзя — инфекции. Я надела халат. Смешной, на завязках. — Она тихо засмеялась, и смешок оборвался. — Ты бы посмеялся.

Кто-то поставил стул. Скрипнули ножки. Её рука легла на его ладонь — прохладная, с мозолью на среднем пальце от ручки, и он вспомнил, как она в школе стёрла этот палец до крови над контрольной по алгебре.

— Сегодня приходил следователь. Не из твоей прокуратуры — из Москвы. Ты, наверное, знаешь, что Дроздов отдал дело. Или не знаешь. — Она перевела дыхание. — Они создали группу. Двенадцать человек, как он тебе обещал. Тебя бы разозлило, что они начали с того, с чего начал ты: поставили все семь папок на один стол. Сомова, Лещенко, Гудкова. Все. Следователь сказал: «Ваш отец был прав». Я хотела спросить, почему «был».

Пауза.

— Ты не умер. Я знаю. Не надо мне объяснять.

Аппарат щёлкнул, выдохнул.

— Того, кто тебя ударил, не нашли. Знают, что левша, лет двадцати пяти, нос сломан — ты ему сломал, молодец, пап. Он, наверное, лежал в больнице, но ни в одной больнице его не вспомнили. Ищут. Тамара Петровна клянётся, что ты успел сказать: «мой дед». Это единственное, что они повторяют: «мой дед». Они поднимают архивы тридцатых. Не знаю, как это связано.

Волков слушал. Не слова — ритм её речи: запинки, повтор. Она говорила так, когда лгала или когда очень боялась. Лгать ей было не о чем.

— Знаешь, что странно? — Она наклонилась ближе, он почувствовал её дыхание: мята и кофе. — Генерал Дроздов отдал мне твою папку. Ту самую, «не регистрировать». Я читала всю ночь. Там не только убийства. Там твои выписки — запросы в архивы. Восьмидесятые, девяностые. Ты искал, откуда это тянется. Ты почти дошёл. Тебе не хватило одного слова. «Дед».

Рука на его ладони чуть сжалась.

Волков хотел ответить. Мысль была ясной, как стекло: он дошёл до этого слова в последнюю секунду, на кафельном полу, под мигающей лампочкой. Но откуда-то — из чужой комнаты, из сырого барака, из деревянного коридора, где скрипят половицы, — всплыла другая — чужая, как забытая фраза, которую человек слышал в детстве и не может вспомнить где.

Соколова.

Заявление, серая бумага, химический карандаш. «Обещал помочь с жильём».

Он попытался сказать это вслух. Не получилось: язык не слушался, горло сжимала трубка. Но где-то в области губ что-то дрогнуло — слабо, как дёргается лапка у лягушки под током.

— Он что-то сказал, — быстро произнесла Ксения. — Оксана, смотри, губы.

Шаги. Лёгкое прикосновение к подбородку.

— Рефлекс, — сказала Оксана мягко. — Бывает. Не стоит принимать за речь.

— Нет. Он шевелил губами. Как будто выговаривал слово. Оно начиналось на «с».

— Ксения Михайловна, это нормально. Мышцы лица сокращаются сами по себе, мозг подаёт случайные импульсы. Мы тоже иногда думаем, что слышим…

— Оксана. — Ксения говорила очень тихо. — Я же не прошу вас верить. Я прошу не говорить, что мне показалось.

Тишина. Потом — вздох, и шаги отдалились. Зашуршала бумага: что-то записывали в журнал.

Потом пришёл врач. Тяжёлые шаги, сиплый голос, запах табака и холодного кофе.

— Ксения Михайловна. Вам пора.

— Он двигал губами.

— Я знаю. Оксана записала. — Он помолчал. — Давайте я скажу вам прямо, раз вы просите. Мозг у вашего отца работает. ЭЭГ показывает активность — не такую, как у человека в глубокой коме. Больше похоже на сон. Очень глубокий, очень странный, но сон. Мы не знаем, где он сейчас. Мы только знаем, что он где-то есть.

— Это хорошо?

— Это не плохо. — Он снова помолчал, и Волков услышал, как тот подбирает слова, перекладывая их, как карты. — Есть другая сторона. Первые три месяца — самое благоприятное время для выхода. Потом шансы падают. Не мгновенно, постепенно. Я не хочу, чтобы вы строили иллюзии. Но и отнимать у вас надежду не буду. Пока — стабильно. Пока — держим.

— Сколько осталось?

— Сейчас шестая неделя.

— Значит, шесть недель.

— Не «осталось». Просто — окно. — Яхонтов вздохнул. — Идите. Спите. Завтра приходите.

Ксения встала. Стул скрипнул. Рука, согревшая его ладонь, соскользнула, и тепло осталось ещё секунду, потом начало уходить. Он хотел удержать его. Не смог.

— Пап, — сказала она у двери. Голос был совсем близко и совсем далеко. — Если ты там, где я думаю, — возвращайся. Ты нам нужен.

Дверь закрылась.

Аппарат щёлкнул, выдохнул, щёлкнул. Шагал по коридору кто-то в мягких тапках. Оксана вернулась, поправила простыню, коснулась лба — рука у неё была сухая, чуть шероховатая — и снова запела. Вполголоса, не мелодию, а ту же строчку про девчонку и поле. Он слушал.

Он знал эту строчку. Слышал её на лестнице, в тёмном коридоре, в женском общежитии, где пахло известью и щами. Слышал её и здесь. Он не знал, где — раньше, а где — потом.

Но с каждым вдохом, который приходил извне, с каждым щелчком, он чувствовал: где-то на другом конце — там, где пахнет мазутом, где за стеклом ползёт жёлтая вода реки, где из окна виден красный лоскут на ветру, — кто-то держит его руку. И держит крепко.

Соколова. Одиннадцатое ноября.

Он продолжал считать.