Воин-Врач VI

Глава 1. Юрьев-Северный

Свена задержали в проливах шторма́. Я было удивился сперва, но потом и сам вспомнил, и Крут с Хагеном подтвердили — такое в этих широтах случалось частенько. Когда ты стоишь на берегу, а вода темнеет прямо на глазах, вслед за небом, рябь на ней, только что тихой и чистой, становится гуще и крупнее, а потом волны украшаются белыми коронами пены. За считаные часы, если не меньше. Так вышло и на этот раз.

Флотилия датского короля вышла из Роскильдского порта и направилась на север, обходя-огибая острова по короткому знакомому пути, который на этот раз вышел длиннее обычного. Уже на выходе из Эресунн поднялся встречный ветер. Воины взялись за вёсла. Из них, едва ли не рождённых на палубах драккаров, волн и воды не боялся никто. Думали, между островов будет поспокойнее. Так и вышло. Но стоило добраться до Фемарн-Бельт, как поднялся настоящий шторм.

Две лодьи выбросило на скалы, несмотря на то, что кормчие и команда знали эти воды, как свои дома́. Но когда с чёрных небес стеной льёт вода, волны перемахивают через борта́, а Триждырождённый Тор прямо над головами сражается с Ёрмунгандом, вышибая из его каменной чешуи молнии длиной с великую реку Гу́дэноэн, даже до́ма становится очень неуютно.

В короткую передышку-просветление, почти дойдя до Кильской бухты, случилось и то, чего так опасался, но ждал Свен Эстридсон.

— Сам Тор против этого похода! — проорал Гунар Южанин. Родом с земель саксов, он давно был в дружине своим.

— Это он сам тебе сказал? — насмешливо уточнил кто-то. — Или ты узрел своего хилого Бога, который брякнулся с небес, не успев увернуться от Мьёлнира?

— Колдун русов зачаровал старого Эстридсона! Он ведёт нас на погибель! — продолжал реветь Гунар. И его было отлично слышно на половине судов.

— Иди сюда и скажи мне это в лицо, трусливая баба! — рыкнул король. Знавший по опыту, чем могут закончиться такие выступления, если их вовремя не пресечь.

Южанин перелетел черед ряд скамей и направился к нему плавным, неспешным шагом, будто перетекая с одного места на другое. Держа перед собой меч.

— Кто ещё думает, что я веду вас на погибель, а не к победе, достойной самых славных саг? — ровным голосом, перекрывшим гул ветра, что снова начал усиливаться, спросил Свен.

Команды грянули его имя, топая ногами, грозя пробить днища лодий. Ничто так не поднимает авторитет, как прилюдное убийство оппонента, конечно. Король обтёр неспешно лезвия секиры об одежду неудавшегося бунтаря.

— Ту́шу в воду. Пусть кормит рыб, трусливая тварь. А голову укрепить на носу. Чтоб посмотрел, какую победу прозевал из-за собственного страха. Всегда знал, что все южане — слабаки, — резюмировал он. — Приналяжем на вёсла, братья! Иначе вся слава достанется русам, руянам и шведам!

Появление в бухте Шлезвига датской армады поутру выглядело чудом. Начинавшее подниматься Солнце озарило ровную, как зеркало, поверхность воды. Которую трудно было разглядеть, потому что лодий на ней было столько, сколько никогда не бывало раньше. И команды судов под стягами четырёх вождей перекрикивались вполне спокойно, явно не планируя нападать друг на друга. Потому что враг у них был общий, и находился точно перед ними. А когда со стен донеслось то змеиное шипение, сомнений в этом не осталось ни у кого.

— Ян, две дымных вверх, третьей огненной — убить, — едва слышно скомандовал Чародей, не двинувшись и не повернувшись.

Город взвыл в священном ужасе, когда над стенами, высоко, оглушительно хлопнув, стали расползаться серые клубы густого дыма. Которые, при до́лжной доле паники и фантазии, вполне можно было посчитать демонами или ещё чем-нибудь потусторонним, от привычных картин боя и осады далёким чрезвычайно. И эту самую нужную долю мы, очевидно, не зря усиленно создавали тут вторые сутки. Заполошные крики из-за стен говорили, а вернее орали об этом вполне отчётливо. Но Всеслав думал вовсе не о произведённом впечатлении. Он буквально впился глазами в чёрный знакомый хвостовик третьего болта, что сорвался с Янова самострела.

Третий щелчок тетивы, совпавший с хлопка́ми над городом, услышали только те, кто стоял рядом, и то не все. Бо́льшая часть смотрела на клубы́ серо-чёрного дыма и слушала вопли жителей города. И лишь Чародею, Рыси и самому́ старшине стрелков звук именно этого выстрела был важнее всего прочего вокруг. И только они, пожалуй, разглядели стремительный росчерк с нашей палубы в сторону крепостной стены.

Снова время будто стало киселём, что лениво и неспешно тянулся от горшка к кружке. Вкусный, холодный, кисловато-сладкий, тот так же приковывал к себе внимание и будил голод и жажду. На этот раз жажда была другой.

Стоявший на стене меж зубцов заметил стрелу. И даже начал уворачиваться от неё. И от обычной, лу́чной, наверняка ушёл бы. Но Сил и Свен хлеб свой ели не зря и лучшие дома́ в кузнечной слободе имели тоже не зря. Они вообще ничего зря не делали, не те были люди. Мне показалось, что болт летел вполне себе со скоростью автоматного трассера. Ясно, что быть такого не могло в принципе — не те материалы, не та баллистика, да всё не то, включая это "кисельное" время, которое хотелось подгонять криком и пинками. Лихозуб, который явно был обучен владеть своим телом гораздо лучше простых и даже непростых ратников, от этого снаряда увернуться почти успел. И это было очень важное "почти".

Они, Яновы и сам старшина, тренировались по пути, стреляя в деревья по берегам Двины. К каждому болту были примотаны камушки или глиняные палочки, повторявшие весом и аэродинамикой, разумеется, очень условной, боевые заряды. И там, на ходу, с двигавшихся лодий, у них тоже выходило вполне прилично. Из тех двух десятков на брата, что взяли на пристрелку, совсем уж "в молоко" ушёл от силы один десяток. На всех.

Время, что, кажется, само наблюдало за этим нашим выступлением с небывалым интересом, будто бы ещё замедлилось. Раздались медленные, долгие, издевательски долгие контрабасные щелчки ещё нескольких тетив. Мы со Всеславом сжали кулаки до боли и закусили губу, сощурившись, будто это могло помочь видеть лучше.

Тяжелый наконечник лениво пролетел между зубцами стены и ткнул легонечко лихозуба, сместившего голову и почти скрывшегося за каменной кладкой, в левое плечо. Ян метил в корпус, зная, как многие опытные стрелки, что его убрать с линии выстрела быстро гораздо сложнее, чем руку, ногу или морду. И как всего несколько десятков человек в этом мире и в этом времени, старшина стрелков точно знал свойства нового оружия. И время горения запала. И снова рассчитал всё идеально.

Левое плечо, повинуясь жуткой силе самострела, что прислал в него этот болт, дёрнулось и вытянуло, улетая назад, голову с оскаленным в неслышном крике и заметной даже издалека злобной ярости ртом, откуда, кажется, блеснув на Солнце, показались железные змеиные зубы. Три болта с чёрным оперением так же медленно, будто очень нехотя, пробивали грудину, скулу и шею. Брызнули красные капли. А потом догорел запал.

Судя по тому, что ближний к падавшему внутрь крепости лихозубу каменный зубец смело́, развалило по камню и бросило в сторону берега, заряд был хоро́ш. Оседавшее в серо-белом облаке дыма розовато-красное облако кровавой взвеси говорило о том же самом. Низкий гул, стоявший у нас со Всеславом в ушах, превратился в истошный вой и визг. Значит, время перестало валять дурака и набрало-таки привычную скорость.

— Вот это да, — проговорил Крут, глядя на потихоньку развеивавшееся дымное пятно. На том месте, где вот только что почти спрятался за несокрушимым камнем жуткий и смертельно опасный противник. На том месте, где теперь не было ни одного, ни другого.

— Не уполз, гад! — радостно рыкнул Рысь.

— Улллете-е-ел. Почти ве-е-сь. Там но-о-оги должны были оста-а-аться, — судя по обострившемуся акценту, Ян сильно переживал, хоть внешне виду и не подавал.

— Жопа, — выдохнул Хаген Тысяча Черепов, не уточнив, что именно подразумевал: отдельную теперь часть лихозуба или ситуацию в целом.

— Её ннне заме-е-етил, — с возвращавшимися нордическими спокойствием и тактом ответил Янко.

А потом со скрипом и лязгом дёрнулась громада моста. И толстенные витые канаты стали опускать его в сторону причалов. А стоило брёвнам спуститься, не успев ещё даже коснуться земли, как по ним повалили люди.

Спрыгивая с края моста, неслись они с криком и плачем к берегу, на бегу́ срывая с себя опо́рки и обмотки, лапти и кожаные поршни. Отшвыривая их или наоборот прижимая к груди. Падая с разбегу на землю. На то самое место, куда указал вчера ужасный Чародей. Город Шлезвиг свой выбор сделал.

— Эх, надо было воев вокруг поставить. Разбегутся ж, крысы! — едва ли не с тоской вздохнул Свен Эстридсон.

Рысь глянул на него через плечо с причудливой смесью удивления, раздражения и глубокой озабоченности. Он вообще не любил, когда ему советовали те, кто не входил в наш с ним негласный ближний круг, где были сперва сотники, князь, дедко Яр и дядька Третьяк, а относительно недавно добавились патриарх Всея Руси и великий волхв. Ну, и мастера́, но исключительно в части, качающейся. Ни главы сопредельных стран, ни их воеводы, Гнатовы коллеги, в этот самый ближний круг не входили точно.

Он подшагнул поближе к носу, встав чуть впереди великого князя, приложил ладони ко рту и крикнул пронзительно и звонко соколом. И лес, окруживший крепостную стену, начал отзываться такими же криками. Справа налево, с востока на запад раздавались отрывистые голоса хищных птиц. И те будто слетались к городу. А из-за деревьев и кустов начали появляться первые русские ратники. Они стояли, конечно, не вплотную, не плечом к плечу, не «мышь не проскочит». Но к мышам тут как раз претензий-то и не было, пусть бы и скакали, хоть стадами. А вот выбраться незамеченным человеку из этого оцепления не вышло бы точно.

— Близко встали. Часть может подземными ходами уйти, — тщательно скрывая заметное смущение, для вождя нехарактерное, пробурчал Свен.

Гнат снова обернулся через то же самое плечо, но теперь во взгляде добавилось неискреннее сочувствие.

Перекличка соколов добралась до западного берега и будто отодвинулась назад. Следующие голоса зазвучали почти на пределе слышимости, словно птицы таились в лесах за одну-две версты от города. На то, чтоб соколиные крики достигли восточного берега, обойдя крепость по большому кольцу, ушло прилично времени, достаточно для того, чтобы лодьи с вождями пристали к остаткам правого причала, на которых уже лежали свежие брёвнышки, а поверх — щиты с гербом города. По ним на берег и сошли.

Наши криками и жестами перераспределяли босых и перепуганных горожан с места на место. Движение это сопровождалось поворотами Яновых с самострелами. И неприятно кольнуло мою память, вызвав там ассоциацию с гестаповцами, что окружили деревню и сейчас начнут искать партизан или связных. Но совершенно внезапно память, уж не знаю, моя, Всеславова или обе сразу, лягнулась в ответ. Наши отряды тоже занимали города, походив по долинам и по взгорьям. И очень вряд ли шли первым делом в библиотеку, храм или краеведческий музей. Но в фильмах и образах моей молодости про конвои и оцепление ничего не было. Там народ встречал советских солдат с цветами. Про заградотряды и прочие ужасы и бесчинства стали говорить и показывать гораздо позднее. Зато как...

Всеславу моя задумчивость была малопонятна. Он цепко, как стрелок, осматривал крытые и открытые галереи крепостной стены. Внимательно, как торговец и строитель — остатки причалов. Задумчиво — гомонящих горожан, что, кажется, начинали понемногу успокаиваться, поняв, что сейчас и, возможно, даже сегодня больше никого громом и молниями убивать никто не собирается. Потому что он как-то удивительно быстро ощутил себя хозяином и этого места, и этих людей. И принял ответственность. И мучаться-метаться Родей Раскольниковым ему было незачем и некогда. Он с самого детства совершенно точно знал, что он право имеет.

Шум поднялся внезапно, от небольшой группки людей, одетых дороже и богаче прочих. Самый дородный и мордатый из них орал неожиданно высоким хрипловатым тенорком что-то про «невместно» и «да как вы смеете». Глядя на мечи нетопырей рядом с ним было предельно ясно, что они готовы по первому слову десятника, сотника, воеводы или батюшки-князя этот звонкий репродуктор обесточить. Или даже динамик ему от остального корпуса отмахнуть одним ударом.

— Кто таков? — повысил голос Всеслав, привлекая внимание.

— Я старшина торговой стражи! Меня в этом городе знает каждый! Мой род древний и уважаемый, и стягивать сапоги, как последний босяк, я не стану!

Верещал он на странной смеси плохого русского, вагрского, датского и германского, но смысл был понятен и так.

— Немил, мне нужна его левая нога, — тем самым голосом, от которого, кажется, и ветер замирал, проговорил князь.

Вряд ли многие из местных поняли, что произошло. Даже из тех, кто стоял рядом. Что-то свистнуло, и возмущённые крики мордатого оборвались, а сам он упал. И захлопал ртом, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Глядя на лежавшую рядом левую ногу, отрубленную под коленом. И на то, как ритмично, часто, с плеском выстреливали на зелёную траву алые струи из культи.

— Босая, — закончил тем же тоном просьбу Чародей.

Нетопырь провёл мечом, с которого неуловимым движением стряхнул предварительно красные капли, по расшитому голенищу, вспоров его так, что ногу даже не тронул. И тем же мечом повернул её так, чтобы ступня оказалась видна великому князю. Который сильнее сжал зубы, увидев на ней знакомое старое клеймо в форме свернувшейся змеи.

— Жгут. Проследи, чтобы он не забыл ничего рассказать, Рысь, — теперь в тоне его чувствовалась ярость.

— Сделаю, княже, — кивнул Гнат и сделал пару жестов левой ладонью. В правой у него был меч.

Боль дошла до мордатого только сейчас, и он завизжал свиньёй на бойне. Склонившийся уже над ним ратник коротко ударил сперва под бороду, оборвав крик, и тут же в живот, перебив и дыхание. Продолжавшего хлопать беззвучно ртом старшину торговой дружины с умело и быстро наложенным жгутом утащили за шиворот к мосту двое руян. Предварительно дождавшись кивка от Немила. Которому перед этим кивнул Рысь.

Через некоторое время, когда народ только, вроде, чуть подуспокоился, в лесу на севере что-то громыхнуло. Учитывая то, что порох и динамит на ближайшие несколько десятков тысяч километров были только у нас, вопросов вроде «кто стрелял?!» не возникло. Возникли другие. Но их почти моментально снял Гнат, снова крикнув соколом. Прослушав внимательно ответ, будто и впрямь понимал по-птичьи, кивнул успокаивающе князю и подошёл ближе, сопровождаемый вытаращенными сверх всякой меры глазами жителей.

— Ладно всё, княже, наши все живы, — начал он с расстояния в пару-тройку шагов. И чуть громче, чем следовало бы. В спину ему очень внимательно смотрели шведские и руянские воины. И горожане, но те — с ужасом.

— Никак и впрямь соколиный освоил? — спросил с улыбкой Всеслав. Но так, чтобы кроме воеводы никто не услышал.

— Да где уж мне, тёмному, — вернул улыбку Гнат. — Еле-еле сокола от иволги да сойки отличаю.

Если я правильно понимал логику распределения людей, ратники рассаживали их по, грубо говоря, местам проживания. Те, кто жил в кузнечной слободе, сидели отдельно от рыбаков, торговцев и пивоваров. И это было вполне разумно, потому что почти сразу после рассадки, наши узнавали, сколько человек не хватало в той или иной группе. Собирали словесные портреты-описания и передавали поисковым группам. Глядя на ногу, оставшуюся от звонкого тенора, которую убирать никто не собирался, запираться и молчать никто как-то не надумал. Наоборот, вываливали на Гнатовых всё: подозрения, предположения и давние обиды на соседей. Тех, кто не сидел рядом босиком. К вечеру люди, объединённые таким стрессом, уже чувствовали себя семьёй, прошедшей вместе суровое испытание. И нашим помогали деятельно и, кажется, вполне искренне, от души. И, поскольку Стокгольма в этом времени пока не было, синдром этот вполне можно было назвать Шлезвигским. Но я был врачом другой специализации, а Всеславу было вовсе не до придумывания названий всякой ерунде.

— Слушай меня, люд честной. Благодарю я вас за подмогу посильную, да за то, что упорствовать не стали в заблуждениях, какими смущал вас вор и лжец Рудольф с убийцей и лиходеем Гаспаром, что обманом и кривдой сидел здесь викарием!

Чародей говорил, а люди внимали. Именно так: не слушали, не прислушивались, не пропускали мимо ушей, а чутко и тревожно внимали, ловя каждое слово великого князя или толмачей, что с некоторой задержкой переводили речь на три наиболее распространённых здесь наречия.

Всеслав думал было свалить происки лихозубов на всех католиков сразу, и пусть разгребают потом, как сами захотят. Но увидел, как истово крестятся не только взрослые, но и дети. И решил не ломать им оставшийся мир. Да и сколько там его оставалось? Владетель здешних земель, Рудольф Хольстен и викарий Гаспар оказались злодеями и душегубами! Один продавал в далёкие земли людей, живых детей и девушек! А второй творил такое, что его яркая и запоминающаяся кончина, воспоминания о которой вгоняли в крупную дрожь каждого, не казалась уже такой жестокой.

Найденные в их покоях вещи, записи и другие, так скажем, доказательства сперва изучили князья и короли, с совершенно одинаковыми отвращением и яростью. Разве что Свен скрипел зубами сильнее остальных. Потому что вся эта мерзость творилась на его земле, за его спиной, да ещё и за его же деньги. А после выдали народу. Который не хотел верить до последнего. Но уж больно убедительными были находки...

— Великий король Дании Свен Эстридсон не позволит мне солгать и поддержит. Место это, город, зе́мли и во́ды, передаёт он мне во владение. До той поры, пока кто-то из нас не нарушит данного нами слова. И видоками в том будут ярл Швеции Хаген Тысяча Черепов и князь Руяна-острова Крут Гривенич, — продолжал неспешно Всеслав.

Народ смотрел, как легендарные вожди, воины, властители важно кивали, подтверждая слова чужеземного руса-Чародея.

— Вас, люд честной, я освобождаю моей волей великого князя от податей на три зимы, с этого дня начиная. Снимаю запреты на лов рыбы, на сбор хмеля, на выращивание ячменя, что были здесь при Хольстенах. И с этого дня каждый сможет торговать без пошлины. Думаю, уже к осени пойдут здесь лодьи с западных земель в края датские, шведские и дальше, на Русь.

Это известие, кажется, шатнуло мир местным ещё сильнее, чем то, что вытащили из церковных застенков Чародеевы ратники.

— От вас, люди, мне нужно две только вещи. Вера и Правда! То, что лжецов, предателей, изменников и тайных подсылов я не терплю — вы знаете, — и взоры толпы дёрнулись к шибенице-виселице.

Там висел, зацепленный под рёбра крюком, бывший старшина торговой стражи. Почти весь. А рядом замер на колу желтолицый Рудольф. В мехах и бархате. Как живой практически. Лежала там же и обугленная оставшаяся часть от викария.

— Мы со Свеном Эстридсоном обещаем каждому защиту и справедливый суд. А я клянусь честно служить городу теми же Верой и Правдой, каких требую взамен от вас. Честно ли то?

Согласные возгласы, сперва неуверенные, редкие, слились в один восторженный гул.

— Сладим ряд о том, чтоб всё по чести и по закону было. Вот только не хочу я, чтобы память людей здесь и в других странах хранила паскудства прежних хозяев. У нас принято гнилые и хворые веси-поселения выжигать до земли и саму её снимать на локоть.

Очень убедительно сыгранная задумчивость великого князя будто заморозила слушавших. Тех, кто понимал русский. Всеслав, «держа лицо, исполненное думой», дождался, пока озябут вообще все до единого, дослышав толмачей.

— Будут баять потом: «Это тот самый Шлезвиг, где попы́ девок да детей на ремни распускали...» Фу, пакость! Нет уж! Новый у земли владелец, новые на ней порядки — новому быть и имени!

Он будто загорелся, засветился изнутри, найдя решение, единственный возможный выход. И все поверили ему так, словно он и сам в это верил. Тогда, как говорила княжья память, это было в порядке вещей. Ушёл человек в другие края, принял другое прозвание — и будто сбросил все прошлые грехи до единого. А с ними вместе — родителей, родичей и детей. Бывало так и в моём времени. Но не с целыми городами. Хотя...

— Давеча сынок у меня народился! Ох и ладный вышел! Чистая душа, безгрешная. В его честь, в память предков наших и Богов, нарекаю место это: Юрьев—Северный!

Повисла пауза, да такая, что слышно стало, как орёт по загонам да сараям некормленная-недоенная скотина, от геополитики и политики в целом далёкая крайне.

— Любо ли вам то, юрьевцы? — с преувеличенным энтузиазмом, ухарски аж, воскликнул великий князь.

— Любо! — грянул город.

Ну ладно, не прям сразу грянул. Сперва затянули непривычное для местных слово, своротя́ рты в бо́роды, на́ сторону, будто и не от них звук шёл, наши ратники. Совершенно случайно стоявшие так, что пойди что не по плану — пришлось бы город называть в третий раз. Предварительно заселив кем-то ещё. Но не подвели Боги.

— ЛЮБО!!! — они обнимались и плакали. Они благодарили нового князя и всех Богов разом, от самых первых начиная, кого и звать позабыли как. За то, что вечное ласковое Солнце, синее Небо и бродяга- Ветер оставались рядом. Как и родители, и дети, и соседи, и друзья. И, те же Боги видели, плевать всем было на то, как решил Чародей назвать город.

Глава 2. Знакомство с соседями

— Чего смурной такой, Гнатка? — спросил Всеслав у воеводы.

Они стояли на крепостной стене, на том самом отрезке, каким она улыбалась, как ледняк-хоккеист, тем местом, где недавно были все зубы, а теперь зияла прореха. Плиты внизу, ступени всхода и бортик оттирали от остатков викария вчера и сегодня утром вполне тщательно, но кое-где нет-нет, да и встречались бурые пятна. И брызги.

— Да вот думаю, как Кентербе́рю ту наречёшь ты. Юрьев-Дальний? Юрьев-через-Па-де-Кале? Юрьев-у-Вильгельма-под-ж... Хм. Нет, длинно выходит, — вздохнул Рысь, трогая руками осколки каменной кладки и измеряя пальцами что-то, понятное ему одному.

— Рано прежде срока размышлять о таком. Дойти сперва надо, осмотреться, — растерялся Чародей, и вправду не думавший в ту сторону. Уж я-то точно знал.

— Ага. А там пустить одну-две стрелочки вострых, разворотить ими стену каменную двухаршинную, разуть всех, и пусть монахи босичком по камушкам побегают, — с наигранным воодушевлением подхватил Гнат, не отрываясь от своих замеров.

— Да, неплохо бы вышло, — согласился великий князь, — но, кажется мне, там так не получится. Повозиться придётся.

— Придётся так придётся, мы повозимся, мы не гордые, — Гнат стрельнул глазом на гору добра, что вытащили из Хольстеновых закромов.

Про гору — это не для красного словца было. Едва ли не половина воинов, все, кто не был занят в дозорах или в карауле, начали потрошить Рудольфовы заначки ещё вчера. И продолжали сейчас. И, со слов Рыси, ещё денька два им потребно было. Или три.

— Это ж ведь ещё про Лешко и его ребяток никто не знает, — вздохнул воевода и передёрнулся.

— Вернулись они? Ладно ли всё? — уточнил тут же Всеслав.

— Пришли ночью, живы-здоровы, — кивнул Рысь.

— Птички? — спросил великий князь.

— Все целы. Там у третьей, у Стрижа, при разборке чего-то треснуло, но уж сладили они.

— Чего говорит Икай наш?

— А чего он скажет? «К выполнению задачи готовы! Пьиказывай, Ыысь!» — очень похоже изобразил он старшину летунов, так, что и сам разулыбался вместе с другом детства. — Всё, что потребно было, в чиннаборе нашёл.

Мой привычный термин «ремкомплект» тут не прижился, но и так было вполне ясно, о чём шла речь.

— Ну, добро́. А хмурый-то чего всё равно? — даже сквозь привычную с детских лет чуть хитроватую улыбку пробивалась его задумчивость.

— С Яном Стрелком говорил. Впервые его таким видал. Пришлось фляжку доставать даже, — будто нехотя начал Гнат.

Всеслав насторожился. За поддержание боевого духа в десятках отвечали десятники, в сотнях — сотники. Воевода отвечал за всех и каждого, включая великого князя. И если его озаботило состояние старшины стрелков, значит дело было серьёзным. Ян был самым невозмутимым в дружине. Его, кажется, ничем нельзя было ни удивить, ни напугать. Он не увлекался сверх меры ни хмельным, ни девками, ни охотой-рыбалкой. И улыбался-то на княжьей памяти всего несколько раз. Когда мы сговорились о мире с латгалами. Да когда передавала родня его гостинцы с родных краёв. В основном, рыбу копчёную, которой он тут же с радостью делился.

— Ну? — с лёгким удивлением протянул Всеслав.

— Вот тебе и ну, — кивнул Рысь. — Он как увидал, чего болтом с твоим да волхвов Арконских колдовством наворотил, вовсе разговаривать перестал. Хоть и до той поры треплом сроду не был. Еле растеребил его вчера. Да уж сегодня почти.

Чародей молчал. А я вспомнил некстати, что многие из изобретателей или первых испытателей серьёзного оружия заканчивали свои дни в сумасшедших домах. И физики, и солдаты. Взять хоть тех лётчиков-янки, что отбомбились по Японии. Физики в моём понимании все были не от мира сего, как, пожалуй, любой увлечённый своим делом до умопомрачения человек. Но вот военные лётчики, все, каких я встречал, оставляли впечатление людей цельных, разумных и морально устойчивых. Хоть до баб встречались большие охотники и среди них.

— Сам сидит, а у него руки ходуном, Слав. Я такого сроду не видал за ним. А если, говорит, оно так у парней моих в ту́лах или подсумках жахнет? Что мы скажем Перкунасу? Нам и говорить-то нечем будет, — Рысь говорил серьёзно, не изображая Янового протяжного акцента, как обычно.

— А ты чего? — спросил Всеслав.

— А чего я? Надел морду камнем, как ты учил, да отлаял его сперва. Мол, с таким князем за спиной сомневаться — дурнем быть. И что с Богами ты накоротке, сам ихнему всё объяснишь, приди нужда. И про безопасность ещё эту, при обращении с громовиком, подробно, как в грамотках у них пи́сано.

Ну да, всегда помогало: сомневаешься — читай Устав. Поэтому и начали мы с князем в этом времени прививать основы грамотности раньше и едва ли не насильно. Оно же всегда так: если в газетах прописали — брехать не станут. Ну, в мои молодые годы, по крайней мере, было именно так. Это потом уже пошли всякие скандалы, инфо́ и прочие жёлтые листки.

— Построишь наших, как повечеряют. Ещё раз напомню каждому. И проверим боезапас лишний раз. Стрелять не станем, нечего зазря тратить, самим мало, так что мишеней да чучел не ставь, как в тот раз, — велел великий князь.

— Сделаю, — кивнул привычно Гнат. И добавил, не удержавшись от брюзжания, — мало ему всё. В три стрелы город взяли, добра вон за неделю не вывезти. Огневых болтов семь раз по семь осталось, у них там, за́ морем, поди, городов-то столько нету.

— Запас-то то́рбу не дерёт, ни есть, ни пить не просит, — ответил Всеслав старой, как выяснилось, нецензурной, но крайне убедительной поговоркой, не став говорить последнее строчки. Гнат и так фыркнул совсем по-мальчишески, как тогда, в детстве, когда они вместе прятались на крыше от Третьяка, сперев что-то в кухне-поварне у стряпух.

Инструктаж и занятия по военно-политической воспитательной работе прошли успешно. Яновы перестали вздрагивать, глядя на то, как крутил великий князь над головой торбу с огненными болтами. Да, их по-прежнему нельзя было бросать, сдавливать и нагревать, требовалось ежедневно проверять на предмет появления на бумажных гильзах масляных пятен или, оборони Боги, капель нитроглицерина. Но бояться оружия, даже такого мощного, не следовало. И все это поняли. И поверили Чародею, как и всегда.

Ян Стрелок подошёл после занятий и сам повинился, что слабину́ дал. Отчитывать его и в мыслях не было, за правду ругать в дружине было не принято. Всеслав спокойно и убедительно, помогая чуть гипнозом, повторил слова о том, что исправное оружие — друг и помощник, а неисправное — враг и предатель. Уходил к своим старшина латгал привычной лёгкой и неслышной кошачьей поступью со всегдашним своим невозмутимым выражением на бесстрастном твёрдом лице. И эту победу, кажется, великий князь счёл ничуть не меньшей, чем захват Шлезвига. То есть теперь уже Юрьева-Северного, конечно.

Следующее утро удивило гостями. Постояв на мессе в соборе, которую проводил один из датчан, не то войсковой капеллан, не то ещё кто другой по должности, вышли на площадь. Народ, убедившийся лично, что дикий рус из дальних краёв не стал и вряд ли собирался мешать молиться Господу, Богоматери и привычным святым, почувствовал себя чуть увереннее. И улыбки на их лицах при встрече или при взгляде стали немного свободнее и честнее. До этого кланялись так, будто доской по затылку получили.

На высокой пустой стене заканчивали монтаж экрана-стенгазеты, привычного и ставшего неотъемлемым теперь элемента каждого из наших крупных городов. На собранной уже правой части двое Гнатовых, висевших на верёвках, выводили синим ленту Днепра и красным — княжьи знаки над Киевом, Черниговым, Полоцком. С земли их работой руководил устно десятник, делая в командах долгие паузы. Князь-батюшка не одобрял, когда бранились при бабах и детворе, а их внизу толпилось видимо-невидимо. Ключевые фразы и обороты из наставлений приходилось исключать, что воина заметно тяготило.

— Слав, гости к нам, — прозвучало сзади. Совершенно неожиданно, но времена, когда Славка пугался Гнатки, давно прошли.

— Мирные, или полетать хотят? Частично, — спросил он, не оборачиваясь. Рысь фыркнул, как... Да как рысь он и фыркнул.

— Да нет, вроде, вежливо пришли. На лодье стоят, ждут, примешь ли. У нас с причалами пока негусто там.

— Кто хоть?

— Будивой с воеводой, его признали. И с ними, вроде как, сам Энгельгард пожаловал. По словам тех, кто его воочию видал, похож. Хотя мне они, рыжие да белобрысые, все на одно лицо, — удивил нежданным шовинизмом Гнат.

— Ну, зови. Посмотрим и на его одно лицо, и на прочих, — хмыкнул Всеслав и пошёл ко всходу на городскую стену. Беседовать на фоне выбитого крепостного зуба, кажется, входило в привычку.

С Будивоем говорили первым. Он показался сперва кем-то средним, между бригадиром бурлаков-лямщиков и разбойником с большой дороги, но с первых буквально фраз впечатление это поломал. Оказалось, что за сугубо бандитской мордой срывался вполне себе острый политический ум, а здоровенные лапы с обломанными ногтями могли не только отнимать, но и бережно хранить, и даже делиться. Сговорились на том, что он останется в Юрьеве-Северном кем-то вроде мэра с правами и обязанностями в части гражданского управления и социальной политики. Мою же, хозяйскую, волю в городе оставался изъявлять и контролировать исполнение десяток Гнатовых, с чрезвычайными, ясное дело, полномочиями. Хорошо, в общем, пообщались, конструктивно. А его очевидный скепсис по поводу мирного совместного проживания представителей разных конфессий удалось преломить старой военной шуткой про «чем бы дитя не тешилось, лишь бы не руками». И новой в этом мире правдой о том, что Боги сами разберутся, кто из них главнее, приди им в головы такая блажь. Нам тут в Их дела там лезть без надобности. Над первым вождь вагров от души похохотал, а над вторым серьёзно задумался. Пообещал встретить и помочь тому, кого пришлёт Стоимир. Ве́сти на Аркону отправили ещё вчера. А кроме этого Будивой рассказал много интересного и очень своевременного про саксонского графа, что с недовольным красным лицом стоял под стеной, по которой мы прогуливались. И сведения эти оказались кстати.

— Я — граф Энгельгард. В эти края меня отправил император Священной Германской Римской империи для защиты и помощи местным дика... населению, — поправился он почти вовремя.

— Я — великий князь Полоцкий Всеслав Брячиславич. Выиграл эти земли в хнефтафл у их хозяина, Свена Эстридсона, повелителя Дании, — в тон ему, торжественно и гордо ответил Чародей. И мы с ним оба насладились выражением тщательно, но безуспешно скрываемой растерянности на кирпичной роже германца.

— Я сердечно благодарю моего венценосного брата Генриха и тебя, его верного слугу, за защиту и помощь здешним людям, — на последнем слове был сделан упор.

Да, момент был рискованный. И в части возвышения князя, пусть и великого, на уровень самого́ императора, и в определении слугой графа, что чувствовал себя здесь полновластным хозяином. Но, судя по тому, с какой опаской и уважением он проходил мимо дыры в крепостных зубах, Всеслав решил, что можно и так. И не ошибся. Ни оспаривать титулы, ни возмущаться или оскорбляться граф и не подумал.

— Я здесь для того, чтобы познакомиться с новым соседом и узнать твои планы касаемо этих земель и людей, — выделил он голосом последнее слово, явив себя вполне обучаемым. Но вопросом, заданным сразу и в лоб, здо́рово пошатнул в на веру в его дипломатические способности. Хотя это было даже к лучшему. Тратить остаток дня на то чтоб выслушивать бестолковые красивости и выговаривать такие же в ответ, не хотелось совершенно.

— Для начала я спущусь по Тренену до Эйдера. Там мы условились встретиться с моим другом Олафом, королём Норвегии. Он, наверное , уже дожидается меня, — легко ответил великий князь. Давая понять, что к масштабам императоров был ближе, чем могло показаться с первого взгляда.

— Для чего? — снова прямо спросил Энгельгард. И сам поморщился от того, как грубо и по-солдафонски это прозвучало.

— Рыбалка, — прежним тоном откликнулся Всеслав. Но пояснил, пожалев графа, у которого, кажется, слышно было, как трещали мозги, — хотим сплавать южнее, по пути Рагнара Кожаные Штаны. Погощу там у тётки, королевы франков, и тем же путём вернусь домой.

Энгельгард молчал, сурово разглядывая князя из-под густых белёсых бровей. Глаза его, водянисто-голубые, изо всех сил старались изобразить властный и проникновенный, в самую душу, взгляд правителя. Получалось из рук вон плохо. Больше было похоже на того самого губернатора, что вручал мне награду. Занимаемый пост был ему вели́к, как старый растоптанный валенок отца, в который можно было залезать двумя ногами сразу, скрываясь в нем почти по пояс.

Тому, тяжёлому номенклатурному работнику, явно было бы больше по душе строить дома и дороги, а в перерывах между трудовыми подвигами отдыхать на природе, с рыбалкой и прочими доступными и понятными милыми сердцу и желудку, но губительными для печени радостями, в компании начальника милиции, главврача райбольницы и директоров хлебозавода, леспромхоза и карьеруправления. А не вручать, облившись импортным одеколоном для того, чтоб перебить хоть немного лютый перегар, незнакомым людям серебряных птиц с двумя головами.

Этот, тоже не лёгкий и не маленький, с такой же красной личностью, аж целый граф, наверняка был бы рад чему-то похожему. Но положения, такие разные на первый взгляд, одинаково обязывали их обоих. Но, кажется, в отличие от губернатора, у этого были шансы. И чуть поправить ситуацию было вполне в наших с князем силах. Значит, надо было пробовать. Нет, не пробовать. Надо было делать.

В письме, полученном от него, том, что читали так внимательно Всеслав, Крут и Хаген, были некоторые осторожные намёки на то, что внешне верный и преданный слуга императора имел внутри определённые сомнения в том, что именно в этих, далёких от столичного Аахена, краях власть Генриха сильна. И нужна в принципе. А ещё меня, помню, смутило то, что буквы были выписаны с тщанием и прилежанием, украшены виньетками или как там называются эти ажурные хвостики? Стоявший сейчас перед нами германский шкаф-буфет не создавал впечатления тайного любителя каллиграфии. Значит, оформлять послание помогал кто-то ещё. Или помогала.

— Ладно, шутки в сторону, сосед. Я помню, что было в твоей грамотке. Жена или подруга? — решил Всеслав сблизить манеры общения.

— Подруга. Почти жена, — попыхтев гневно, но больше смущённо и удивлённо отозвался граф.

— С родных краёв или здешняя?

— Здешняя, — кивнул он покаянно.

— Мудрая баба. У здешних это бывает часто. Хотя, ваших я особо и не знавал никогда. Но не о том речь. Звать как? — в упор спросил Чародей.

— Милонега, — явно нехотя отозвался Энгельгард.

— Доброе имя. И мысли добрые у неё. Значит, о том, что в этих землях вряд ли сохранится власть Генриха, она подсказала?

— Вдвоём решили. Был давеча проповедник проездом, из самого́ Рима, Вечного города, в Сигтуну, ко шведам. Наговорил всякого. А верно ли, что на Александровой Пади войско папы было в сорок тысяч ратников? — в глазах его не было недоверия. Была какая-то обречённая жажда истины.

— Ну-у-у, — Всеслав помахал ладонью неопределённо, чуть поморщившись. Не подтвердив, но и не опровергнув сказанного. — Так скажу: курган на их могиле высотой будет побольше, чем собор здешний. Раза в два.

Правда была чистая. Ну, если считать от Днепровского берега до вершины дуба, что посадили на самой макушке получившейся немалой горушки по совету Буривоя.

— И что, в твоём войске потерь и вправду не было? — разговор явно доставлял ему почти физическое неудобство. Но привычка идти до конца брала верх.

— Проповедник так сказал? — уточнил удивлённо и недоверчиво великий князь.

— Да нет, — отмахнулся граф, тоже поморщившись, но недовольно, — тот плешивый наплёл, что ценой сорока́ тысяч жизней верных католиков остановила мать-церковь и отцы-прелаты бесовский натиск дикарей-язычников, что хотели все храмы пожечь дотла и заставить добрых христиан пить сырую кровь и жрать человечину, как у них принято.

— Пф-ф-ф! — возмущённо фыркнул Чародей, удивив собеседника. А потом, помолчав, удивил ещё сильнее.

— И то — брехня, и другое. Три брехни, одна другой глупее! Человечины мы не едим. Чанов с кровью питьевой много вокруг видишь?

Граф честно обвёл взором и крепость, и берег снаружи городской стены, помотав затем головой отрицательно.

— На карту вон глянь на стене, — указал великий князь на стенгазету. Энгельгард дисциплинированно посмотрел, куда просили.

— Справа — наши земли. Слева — Генриховы и латинян. Как сам думаешь, нужна нам чужая земля, если своей вон сколько, и народ в городах живёт широко, привольно, а не на головах друг у дружки?

С глазомером у саксонца явно было всё в порядке. И он снова замотал головой. А на словах про скученность и нехватку места в городах ещё и вздохнул глубоко.

— И про потери — брехня, — резюмировал Чародей, добавив в голос печали, чем сразу привлёк внимание графа. И в глазах его, водянисто-голубых, кажется, мелькнуло сочувствие.

— Хаген, — горько вздохнув, выдал Всеслав.

— Чего — Хаген? — едва слышно переспросил Энгельгард, точно помнивший, как только что видел и здоровался за руку со шведским вождём. Который был вполне себе живым. Хотя кто знает, чего можно было ожидать от этих колдунов?

— Легендарный северный ярл, Хаген, тогда ещё известный как Рыжебородый... — он вздохнул ещё горше, и граф замер, прикрыв рот широкой ладонью строителя, перестав дышать от напряжения.

— Во-о-от такой мозоль кровавый набил себе. Два! На каждой руке! А ты думал — легко отчекрыжить целую тыщу латинских бестолковок тупым топором?!

Да, номер вышел вполне в духе Глебки, среднего сына. Хотя, теперь уже не среднего, а второго. Видимо, и яблоня от яблока тоже находилась где-то неподалёку.

Глава 3. Выход с силой

— А правда то, что каменную стену — одной стрелой? — этот вопрос ошарашенный граф задал явно по инерции, на автомате. Полученных сведений ему и так было заметно лишку.

— Кроме того, что не стрелой, а арбалетным болтом — правда, — подтвердил Всеслав. И продолжил уже серьёзно. — Пойдем-ка, сосед, вниз. Ветерок поднимается, да и время обеденное. Разговор важный будет, не натощак такие вести.

И мы спустились к столу, что накрыли прямо на площади, с видом на стенгазету.

За столом разговор и вправду получился и живее, и продуктивнее. А под конец и откровеннее. Поняв, что русы здесь на самом деле «проездом», местные чуть выдохнули и успокоились. Узнав новые правила игры, вполне несложные, пообещали их всячески соблюдать. Драть три шкуры, и даже одну, с них никто не собирался, а потерпеть без пиратства и грабежа, получив взамен кратный рост торговли, промышленности и сельского хозяйства, казалось не такой уж и сложной задачей. И спорить с новыми хозяевами этой земли, которых всячески поддерживали и с которыми соглашались короли Дании и Швеции, а с ними и ночной кошмар торговцев-мореходов, сам Крут Гривенич, никто не собирался. Будивоя вполне устроил предложенный пост, а Энгельгарда — статус доброго соседа. А под конец и вовсе интересно вышло.

— Говорят, крепости и за́мки на твоей земле диковинные стоят, крепкие на удар да удобные для житья. Не расскажешь ли? — с дальним прицелом спросил Всеслав.

И граф залился белобрысым красномордым соловушкой, увлечённо объясняя способы и приёмы каменного зодчества. Пусть и сбиваясь чаще обычного на родную лающую речь. Но в целом было более-менее понятно.

— Ловко, — с уважением похвалил Чародей, — у нас так не строят. А могли бы, да жаль, науку передать не́кому. Подумай, Энгель, посоветуйся. Вдруг решишь на юго-восток сплавать? Для начала в гости, осмотреться, а там — как пойдёт. На солёных морях воздух полезнее, земля там родит небывало много хлеба, рыбы полно́. А городов да портов-причалов, где мне очень пригодились бы строения, с твоими знаниями и умениями возведённые, на Руси столько, что за семь жизней не построить, — князь говорил спокойно и уверенно, глядя на карту. И даже гипнозом не пользуясь. Потому что, и это было совершенно понятно по графу, в том не было никакой необходимости. А когда Всеслав достал берестяной блокнот и карандашом набросал там контуры пирсов и складов, что уже были выстроены в Олешье, в устье Днепра, и предложил саксонцу прикинуть, какого типа зАмок лучше бы смотрелся в той местности и в том рельефе, стало совершенно ясно — клюнуло, причём хорошо так, уверенно.

— А правду говорят, что ты можешь мёртвых оживлять и безногих ходить заново учишь? — несмело спросил Энгельгард, что уже совершенно не возражал, когда князь называл его для краткости просто "Энгель".

Мы неторопливо шли вдоль крепостной стены, и он указывал, где и что следовало бы переделать, улучшить или усилить. Эскиз будущей цитадели в устье Русского моря при этом держа у груди, в подаренном блокноте, и время от времени поглядывая на чудесную штуку "карандаш", так удобную для черчения, которая не крошилась, как уголь, и не ставила кляксы, как перо. Остальные участники обеда, предсказуемо плавно перетёкшего в ужин, или разошлись по зАмку, или остались за столом, или перебрались на свои лодьи. Некоторым, как ни странно, на ровных кроватях, крепко стоявших на твёрдых каменных плитах, не спалось. То ли дело — на свежем воздухе, под плеск волны в борта, покачивание и мерный храп дружины? Ну, кому что, конечно.

— Оживлять мёртвых могут только Боги, сосед. Я своими глазами такого ни разу не видел, а чего не видел - того стараюсь на веру не принимать, — медленно ответил Всеслав, всматриваясь в собеседника. Того что-то крепко заботило, не сказать тяготило. Странно, вроде как всё самое важное уже решили. И что с собой их с Милонегой заберём на обратном пути, и что путешествие и проживание будет за наш счёт — ушлый граф, видимо, имел правильную, хоть и довольно раздражающую многих привычку проговаривать "на берегу" всё, до самой последней мелочи.

— А ходить? — в голосе его мне почудилась скрытая, потаённая надежда на чудо. "Внимательно, друже. Что-то важное будет сейчас!" — предупредил я Всеслава, хотя он и сам, вроде, почуял что-то подобное. Ну, или у меня подсмотрел.

— Мои люди умеют делать новые ноги. Протезы из дерева, кожи и железа. Бегать и плясать на них особенно не получится, но я близко знаком с парой безногих, которых теперь на взгляд никто от обычных людей не отличит, — ответил Всеслав. А я вспомнил, что у того же Шила, например, один из первых прототипов шарнирного сустава характерно пощёлкивал, и приходилось часто смазывать салом или дёгтем. На последующих моделях звук был уже почти не слышен. И дёгтем не воняло.

— Сынок у нас... У Милонеги... Да у нас, как родной он мне стал уж... В общем, ходит он плохо. Ножку подволакивает.

Было видно, что говорить о таком граф явно не планировал. Но и случай упустить не мог, всё из-за той же привычки идти до конца. И то, что рассказывать о таком ещё вчера незнакомому человеку с дурной славой, прибывшему чёрт знает откуда и уходившему чёрт знает куда, ему очень неловко, тоже чувствовалось.

— С рождения? Сколь зим ему? — "вылез" я с профильными вопросами вперёд Всеслава. Но тот не спорил.

— Ему четвёртый годик идёт. Когда бегать только начинал, упал, расшибся. Тогда мы как раз в город заходили. Шумно было, — глаза Энгельгарда говорили о том, что будь его и Божья воля — он многое бы отдал за то, чтобы дружины саксонцев в тот год либо вообще не появлялись в бухте Экерна, либо занимали города вагров менее безжалостно. Расшвыривая конями и копьями баб и детишек.

— Я не колдун и не Бог, Энгель. Но я умею лечить многие травмы и болезни. Лечить, живых. Не исцелять чудом, не отращивать отрубленные руки-ноги и не воскрешать покойников. Можешь показать, как именно он ходит?

Окинув округу заметно смущённым и взволнованным взором, граф сделал несколько шагов.

— Я пойду этим путём обратно, домой. Если Богам будет угодно, чтоб я сладил задуманное и вернулся живым. Мы сговорились о том, что ты и Милонега пойдёте с нами на Русь. Мальчонка-то наверняка один тут не останется. А там, дома, посмотрим, что можно сделать. По тому, что ты показал, судить трудно, а ждать, пока за ним пошлют да доставят, мне не с руки совсем. Каждый день задержки множит возможность того, что Вильгельм прознает о нас и начнёт готовиться. Тогда мы обратно вернёмся очень вряд ли, — и Чародей задумчиво замолчал. Молчал и Энгельгард, чуя, что встревать с вопросами рано. Рус сказал не всё. И не сказал главного.

— Я не буду врать тебе, что сын обязательно будет хорошо ходить, плясать и бегать. Но я могу обещать, слово дать, что посмотрю его сам, а дома покажу другим знающим. И мы вместе сделаем всё возможное для того, чтобы помочь твоей беде, сосед.

Я снова говорил чистую правду. И он это чувствовал. И очень, нестерпимо сильно, хотел верить и надеяться на чудо. Которого не будет, об этом я сразу предупредил. Судя по походке, у мальчика был подвывих бедра или дисплазия тазобедренного сустава. Возможно, врождённая, или после травмы. Сложно. Очень сложно, особенно с врождёнными, если мальчонке уже четыре года, и всё это время сустав разрушался.

Но ставить диагнозы по походке, не видя пациента, я себе никогда не позволял, ни в будущем, ни теперь. Я и раньше не верил гадалкам и экстрасенсам, что по фотографии "снимали и портили". Не верил я и в остеопатов, и в мануальную терапию, правда, но ровно до тех пор, пока Саша, зав терапией в моей родной больнице, не отучился по обоим этим спорным направлениям. И не поставил меня на ноги, когда в очередной раз разбил радикулит, причём даже быстрее, чем обычно. В общем, к неклассическим методам лечения, которые опирались на токи, энергии, вибрации и прочие материи, каким меня не учили, я относился с недоверием. Но хотя бы отрицать их эффективность перестал. А вот учиться так и не собрался. Поздно в моём тогдашнем возрасте было переучиваться с доказательной медицины на новомодную. Хотя, изучив переводы ведьминых записей, сделанных тем толмачом, что нашёл Шарукан, с удивлением узнал, что те методики были совсем не новыми.

Энгельгард, граф Экерны, властелин Рачьей бухты и сопредельных земель, гениальный архитектор и строитель-виртуоз, смотрел на меня неотрывно. И в его водянистых глазах было значительно больше влаги, чем обычно. И та надежда, которую он так старался скрыть даже от самого́ себя, расцветала во всю мощь. Потому что словам страшного колдуна, отрицавшего то, что он колдун, хоть только что признавшего, что разворотил каменную кладку одним арбалетным болтом, он поверил сразу и безоговорочно. А вера, надежда и любовь, как известно, родные сёстры. Любовь к незнакомому мне пока мальчику и его матери помогла родиться той вере в возможный благополучный исход. А уже та вера родила надежду. Как сказала бы Домна: здоровенькую такую, бОльшенькую.

— Я верю тебе, Всеслав. Я принимаю твоё слово, и в ответ повторяю сказанное мной. Генрих не узнает ни от меня, ни от моих людей о том, что в Шлезвиге поменялся хозяин. И что самого́ Шлезвига больше нет, а есть новый город Юрьев-Северный. В котором простой люд впервые на моей памяти не боится и не проклинает тех, кто два дня назад пришёл занять эти земли. И занял почти без крови. И вовсе без крови невинных. Я дождусь тебя. И пойду с тобой.

Он протянул мне широкую и мозолистую ладонь. Возможно, это было не по правилам, имперским и дворцовым протоколам этого времени, где графам не полагалось здороваться с князьями, тем более великими. Но во-первых, знание этих протоколов не входило в перечень Всеславовых тайных и явных. А во-вторых, плевать он хотел на правила, все вообще, и эти, дворцово-протокольные, в частности. Поэтому шагнул навстречу соседу, крепко сжав сперва его предплечье в дружеском рукопожатии, а потом и обняв крепко. Вряд ли это было в ходу у пап и императоров, в лучшем случае предоставлявших ручку облобызать. Не знаю, ни я, ни Всеслав настолько близко ни с одним из них не сталкивались. Пока.

Энгельгард вздрогнул, поднял руки, подержал их чуть на весу, не решаясь продолжить движение. Но решился-таки. И тоже обнял заморского Чародея. Крепко, по-мужски. По-соседски.

Провожали нас всем городом. Ну, или не нас, а тех, кто подрядился лямщиками-бурлаками, помочь новым хозяевам и их союзникам дотянуть лодьи до Тренена. Но злых или недовольных ни на берегу, ни дальше, как-то не попадалось. Потому что за помощь в переходе русский князь отвалил столько, сколько года за три заработать удавалось не всякому. Причём именно что отвалил — работа, ещё не сделанная, была оплачена вперёд. А заранее были пущены гонцы к ваграм и датчанам, со словами о том, что в Юрьеве-Северном вскоре можно будет очень успешно расторговаться. Через одну-две седмицы можно было ожидать богатых ярмарок. Но товары должны были прийти только с востока, ближнего юга и севера. Западная сторона была блокирована отрядами Будивоя и Эдельгарда, со строжайшими приказами задерживать или убивать любого, шедшего с заката. Вереница руянских и датских кораблей потянулась к Тренену неспешно, но неумолимо, в сопровождении протяжных песен на четырёх языках, что так помогали идти в ногу воинам и землепашцам, рыбакам и охотникам, плотникам и кузнецам. Христианам и язычникам. Русам, руянам, шведам, датчанам и ваграм.

— Ни единой лодочки на всей реке. Передо́хли они все, что ли? — недовольно бурчал Рысь, меряя шагами дно "нашей" лодьи.

— Это вряд ли. Скорее всего, Олаф успел, перекрыл устье Эйдера, — предположил Всеслав, не оглядываясь. Он всматривался в берега, отыскивая поселения, которые попадались неожиданно редко, и запоминая ориентиры.

— Да я про здешних, рыбаков да прочих, — пояснил озабоченность Гнат. — За весь день никого!

— Ну так тут и жилья, как местные говорят, особо и нет в окрУге, — удивился князь.

— Дикий край, тьфу. Закатные земли, что с них взять? В городах друг у друга на головах селятся, а возле речки, где уж точно с голоду не помереть — шаром покати, — негодовал воевода.

— Я думаю, тут Хольстены за пару-тройку лет как метлой всех повымели, чтоб в их дела никто не лез. Вот и не селятся теперь. Это ж не последняя речка в здешних краях. На других-то не убивали да на ветках не вешали, поди, — задумчиво проговорил князь. Провожая взглядом уже пятое или шестое место на берегу, где в траве и кустарнике угадывались остатки построек. А на ветвях деревьев, что стояли ближе к воде, видны были характерные старые шрамы-потёртости. Будто здесь кто-то и вправду плясал в петле. Всю жизнь, до самой смерти. Близкой.

До Холма́, или, как его звали местные, Хо́льма, дошли всего за день. Ну, то есть первые лодьи скатывали в Тренен, когда Солнце ещё не село. Повезло и с погодой, и с грунтом: стояла жара, дождей не было давно, по сухой траве и каменистой здешней почве дубовые катки шли, как асфальтоукладчики в моём времени. Те, что шли следом, вынуждены были даже останавливаться и выжидать: по укатанной передними "автостраде" кораблики только что сами не летели.

Разгрузив, сняв всё, что можно было снять, и навьючив толпу помощников, отправленных сразу вперёд, мы впрягались в лямки, шагая в ногу. Менялись едва ли не каждый час, как и те, кто подкладывал катки под днища. Под тот самый "стон, что у нас песней зовётся". Воины, с удивлением смотревшие на Чародея, а с ним и Крута, Хагена и даже Свена, что вминали ноги в землю, надсадно крякая, когда приходилось тянуть кораблики пусть под небольшой, но уклон в горку, выкладывались на полную.

Когда последнее судно сводной флотилии съехало, подняв тучу брызг, в Тренен, наскоро сполоснулись и завалились спать. Выход дальше, запланированный с рассветом, приближался с каждой секундой. Медлить было нельзя.

— Как думаешь, удастся? — негромко спросил Гнат. После того разговора о безлюдных землях вдоль берегов прошло немного времени. За которое он принял доклад от вылетевших на пригорок конников. Нетопыри молча дождались, пока подойдёт ближе наша лодья, замахали руками своим глухонемым телеграфом, и, поворотя коней, скрылись в зарослях.

— Ты мне скажи? — вернул вопрос Всеслав. — Нашли чего?

— Две вески-деревеньки нашли. Спрашивали вежливо. Переспрашивали убедительно. Вниз по течению никто не проходил, — отчитался он.

— Без покойников? — нахмурился Чародей.

— Без. Одному, особо подозрительному, в зубы насовали, чтоб не умничал. Да он потом, как ругань услышал, сам и извинялся. Дескать, думал, датчане или германцы, а вы свои, славяне, — хмыкнул Гнат. А я вспомнил старый чудесный фильм с великолепным Леонидом Быковым. Там была похожая ситуация: "Кажись, и вправду наш!".

— Добро. Нам, хозяевам новым, никак нельзя, чтоб на старых хоть как-то похожи были, — кивнул князь.

— Тебе волю дай — всю добычу им раздаришь, — заворчал хозяйственный воевода.

— Всю или не всю, это не важно, друже. Нам золота и без того хватало и будет хватать, ты Глебку знаешь. А в Ирий не то, что телегу или торбу — одной монетки самой завалящей не утянуть. Так что нечего и жалеть той добычи. Добыча та должна живым помогать. Они на то добром отвечают чаще всего, — продолжая разглядывать берега́, сказал Всеслав.

Первое достаточно большое поселение, с причалами и постоялыми дворами, обнаружилось там, где Тренен впадал в Эйдер. Его прошли на вёслах быстро, не приставая и не задерживаясь. Я с удивлением и восторгом смотрел за работой профессионалов: лодьи сходились близко, гребцы и кормчие, матёрые мужики из местных, перебегали с одной на другую по вёслам, положенным на борта́, и тут же принимались за работу: одни сменяли уставших, вторые вели флагманскую лодью, ориентируясь на какие-то им одним доступные знаки и приметы. Передавая-дублируя команды громко, так, чтобы слышали те, кто шёл следом. Цепочка боевых кораблей шла, как огромная гусеница. Или змея, плывшая по воде. Но сравнение со змеёй не нравилось ни Всеславу, ни мне. "Сплюнь, накличешь!" — недовольно выдохнул он.

И как в воду глядел.

Глава 4. Змеиный укус

Конный дозор вылетел на правый берег с такой скоростью, что кони, оседая на задние ноги, едва не по грудь ввалились в реку. Над которой полетел истошный крик иволги. Вокруг Всеслава, с обеих сторон носа лодьи, выросли щиты. И с задержкой в несколько секунд то же самое произошло на драккарах с ярлом, конунгом и князем. Контуры получившихся фигур-дзотов чуть отличались, но содержание было совершенно одинаковым: внутри каждого появившегося чудесным образом укрепления разгорались яростью и боевым азартом вожди и воеводы, почуявшие угрозу. И готовые к тому, чтоб ответить на неё.

— Город. Крепость. Церква малая. Защита. Злые змеи. Мирный люд. Убивают. Дети, — синхронно с резкими жестами своих на берегу, еле сдерживавших запалённых коней, переводил Рысь. Как он умудрялся что-то разглядеть в ложившихся густых сумерках, было непонятно. Но сомневаться в способностях Чародеева воеводы никто и не думал.

Городок, расположенный в низовье Эйдера, звался Рибе. Там крепко обосновалась Святая христианская епископская церковь, забрав едва ли не больше власти, чем наместник самого конунга. А с приходом в бухту Шлей Хольстенов появились здесь и какие-то новые, орденские монахи. Об этом без всякой радости рассказывал сам Свен Эстридсон, когда часть лодий, включая наши, пристала к берегу, и мы собрались под раскидистым зелёным дубом, чтоб обдумать и обсудить полученные сведения вместе.

— Бенедиктинцы? — напряженным тоном, но спокойно внешне уточнил Крут.

— Может быть. Не вникал я, — с сожалением ответил датский король. — Увэ, чтоб ему Хель соли не спину не жалела, с церковниками дела водил.

— А что стряслось с толстым Увэ? — с интересом спросил Хаген.

— Утонул он, — пожал плечами Свен. Но, чуя, что лишь привлёк больше внимания, пояснил подробнее, — всыпали кнутов, сколько не жалко было. А народ-то у нас щедрый, сами знаете. Много узнали от него, от зятьёв его да от подручных. Прямо под боком у меня сидели, в верности клялись, а сами обе руки по локоть, не по плечо ли, в казне моей держали. Редким дерьмом оказался Увэ...

— А говорят, не тонет оно, — ухмыльнулся шведский ярл.

— А с валунами во вспоротом брюхе все тонут, даже такие, — дёрнул щекой датчанин.

— Кто от тебя старший в Рибе? Верен ли? — напомнил Всеслав о цели собрания.

— Нильс. Старый бродяга Нильс, мы с ним многое повидали вместе. После того, как ему руку отняли, отправил сюда. Беречь подступы. Тут лет с полсотни назад норвеги здорово порезвились. С той поры Рибе сильнее стал. Становился, пока собор этот не поставили, — и он едва не плюнул себе под ноги.

Властители, соседи и союзники, дипломатично не стали ни соглашаться, ни спорить, ни тем более успокаивать явно расстроенного коллегу. А Хаген и вовсе нахмурился и замолчал, что было ему не очень свойственно. Видимо, думал о том, что в родной Швеции за последние несколько лет тоже стало слишком много построек с крестами на крышах.

Дозорные донесли, что в городе поднимался бунт. Причиной стал внук того самого Нильса, пропавший две седмицы назад. Мальца искали днём и ночью почти всем Рибе. Старый наместник от переживаний и беготни по окрестностям с факелами слёг и едва не помер. А потом и второй раз, когда тощий и избитый внук ввалился в дом средь ночи. И рассказал про подвалы бенедиктинских монахов то, чего услышать про смиренных слуг доброго белого Бога никто не ожидал и представить себе не мог даже в ночных кошмарах. Под стены собора Святого Николая сразу же, прямо среди ночи, стянулись злые горожане с ремесленных рядов, жилых предместий и дружинных домов. Старого Нильса уважали в городе все и на клич его сбежались, похватав, кому что под руку попалось. Но когда дом Господа огрызнулся стрелами - откатились дальше назад. Оставив вытянувшихся в струну на площади покойников. То, что люди умирали мгновенно, от царапин и сквозных ран, которые в схватках и не замечали, насторожило и встревожило нападавших. Никто не знал, чего ещё можно было ожидать от разгневанного смиренного Бога.

— Нильс, старая ты треска! — пролетел громкий голос над толпой, что окружала наместника.

— Великий Один! — ахнул однорукий, рывком обернувшись на зов. Народ вокруг загомонил, расступаясь перед строем явно непростых воинов, вооружённых и одетых не только так, как выглядели датчане.

— Приятно, конечно. Но нет, не Он, — с усмешкой ответил статный седой вождь-воин с колючим взглядом серых, как осеннее штормовое небо, глаз под нахмуренными бровями.

Старые друзья обнялись, хлопая один другого по широким, совсем не старческим спинам. Только здешний хлопал одной рукой. Вместо второй у него был крюк, словно от большого багра. Охаживать им старинного товарища он, к счастью, не стал.

— Слава великому Свену Эстридсону! Приветствуй своего конунга, Рибе! — опомнился Нильс, завопив так, что оглушил короля.

Вой, поднятый народонаселением, позволял вполне уверенно полагать, что его здесь любили, ценили и уважали. Не хотелось думать, что это от того, что в городе он последний раз бывал лет восемь назад, да и до тех пор частыми визитами тоже не баловал.

— Что тут за беда у вас, Нильс? Люди Чародея говорят, вы надумали пощипать церковников? — спросил Свен, когда гул смолк.

— Чародея? — вскинул белые брови наместник.

— А, забыл же, — поморщился конунг. — Мы тут случайно, мимо проходили. Идём со шведским ярлом Хагеном Тысяча Черепов, князем руян Крутом Гривеничем и великим князем Полоцким Всеславом Брячиславичем, — он поочерёдно указывал на называемых. Те склоняли головы, подтверждая, что да, мол, мы самые и есть.

Город Рибе притих так же быстро, как и разразился приветственными здравицами королю.

— Если то, что мы слышали здесь, вдали от земель русов, ляхов и латинян, правда, то твоим друзьям, Свен, я рад почти так же сильно, как и тебе самому, — подумав, сообщил Нильс, не сводя глаз с Всеслава. — Как там звалось то место? Александрова топь?

— Падь. Александрова Падь. Но можно сделать и топь. Хотя, скорее всего получится паль. Собор деревянный? — перешёл к сути великий князь.

— Да, княже. На каменном фундаменте построен, там на два поверха вниз жилые комнаты и склады. И не только, как выяснилось, — лицо его перекосилось от ярости.

— Те, кто поймал стрелы, вытянулись и одеревенели, как оскепища копий? — продолжал Всеслав.

— Да. Мы думали, их безобидный Бог осерчал, решил помешать нам суд вершить, — хмуро кивнул Нильс.

— Нет. Белый Бог тут ни при чём. Эти мрази под Его кровом творят свои паскудства, прикрываясь Его же именем. А работает так яд лихозубов, — вглядываясь в темень, на изгиб купола собора Святого Николая, проговорил великий князь.

— Чей? — не понял однорукий, нахмурившись.

— Так в их краях зовут слуг Ёрмунганда, змеезубых убийц, каких у нас не бывало уж полных две сотни лет, Нильс, — пояснил конунг.

— Не может быть! — ахнул наместник, прижав ладонь ко рту. — Они же порождения легенд, их не бывает!

— К несчастью, бывают. И то, что говорят про них наши легенды, саги шведов и норвегов, сказы и былины русов и руян, сплошь правда, — покачал головой Свен. — Но есть и добрые новости. Мой брат Всеслав неплохо набил руку, отправляя эту мразь прямиком к Хель. Пятерых уже спровадил. Одного из них подвёл под удар вот этой самой секиры, — он показал на свою. Не став, правда, развивать тему о том, что держал её в руках Хаген. Того и так начало распирать от гордости.

— Пятерых?! — выдохнул неверяще Нильс. Видимо, это и впрямь было много.

— Да. А сейчас мы, старый друг, идём как раз к их главному гнезду, которое... — продолжал конунг. Но прервался, когда Чародей отчётливо кашлянул и мотнул головой.

— Да, не дело до драки хвастаться победой, верно, — ничуть не смутился Свен. — Так что, если ты не против, мы ещё немного потренируемся на той дряни, что поселилась за стенами дома белого Бога. Поведай, друже, что знаешь о них?

Нильс был пусть и старым, но воином. И в его речи это чувствовалось и угадывалось даже без слов, по одним интонациям. Со словами же выходило вот что.

За крепкими стенами собора скрывалось две сотни монахов. Сколько из них было лихозубами никто, конечно, не знал. Судя по поскучневшему до последней крайности лицу Рыси, он привычно предположил худшее. Мы со Всеславом же думали, что этих, с брекетами, там от силы десяток, а остальные либо с клеймом на ступне, либо просто обманутые или запуганные. Но это был тот самый случай, когда даже я не ратовал за гуманность и не стремился избежать лишних жертв. Слишком многое стояло на кону.

После вдумчивого общения с Гнатовыми, старшина торговой стражи в Шлезвиге, тогда ещё Шлезвиге, поведал, заливаясь слезами, соплями, кровью и всем остальным, обо всех известных ему городах и селениях, где были или бывали слуги лихозубов. Именно поэтому по берегам сперва Тренена, а после и Эйдера, мчали впереди флотилии нетопыри. И наш счёт покойников с брекетами уже перевалил за десяток, вплотную приблизившись к двум. Здесь, в Рибе, был последний из известных нам форпостов ядовитых тварей на датских землях. И его разведывали тоже не один день.

За неполных два года здесь пропало двадцать девок и три десятка детей обоего пола. И лишь одному удалось вырваться. Потому что дед и отец растили его воином. Маленький Свен, которому было всего восемь зим, избитый и голодный, отколупал черепком, в котором приносили воду, длинную щепку от лавки. И этой щепкой убил слугу, что утром принёс питьё, притворившись мечущимся в тяжком бреду. Склонившемуся над ним толстяку он вколотил занозистую лучину точно под бровь. Но не рванулся сразу наружу, а спрятался на потолочной балке, забравшись туда по неровной кладке. Те, кто родился и вырос в скалистых местах, с детства умеют лазить по скалам, как ящерицы. Когда охрана обнаружила остывшего слугу, и поднялась суматоха, мальчишка выждал ещё немного времени. Убедился, что двери и в камеру, и в коридор никто не запирал. И выбрался через кухонное окно, проколов закрывавший его пузырь щепкой. Той самой. И ещё полдня лежал в стогу сена под стеной, дожидаясь удобного случая, когда на площади не останется ни единого человека в коричневых рясах. И только после этого, когда почти совсем стемнело, добрался тайными углами до дома деда. Рассказав о том, что видел и слышал за всё то время, что его держали взаперти.

Нам, тем, кто бывал в подземельях бывшего Шлезвига, это было не в новинку. Но город, населённый простым и честным людом, к такому готов не был. И рванулся мстить. Напоровшись на бо́льшее зло. В месте, где зла совсем не ожидали.

— В домах вокруг собора остались люди? — спросил Всеслав, когда закончился доклад Нильса, под конец едва не начавшего задыхаться от ярости. И голос, которым был задан вопрос, был снова начисто лишён каких бы то ни было эмоций.

— Наверное, — растерянно отозвался наместник, глядя на то, как глаза руса-Чародея будто начали светиться жёлтым, как у волка или филина. Или это отблеск одного из факелов отразился?

— Рысь. Взять воинов из местных, кто знает город. Скажи мне, что ни в одной из построек на пять перестрелов вокруг нет ни единой живой души. Обычных перестрелов, не наших, — велел великий князь. Не глядя на воеводу. Который кивнул и пропал во тьме, хотя вот только что, мгновение назад, стоял в гуще людей рядом со Всеславом. На месте его тут же появился хмурый воин с белыми волосами и лицом, будто сшитым из кусков.

— Пять перестрелов? — хриплым, сдавленным голосом переспросил непонятно у кого Хаген.

— Да. Не меньше, — ровно ответил Чародей, продолжая изучать что-то, видимое, наверное, одному ему там, где в темноте стоял, неразличимый для прочих, собор Святого Николая.

— А от пристаней до собора сколько? — своевременно уточнил Крут. И зашептал что-то на ухо стоявшему рядом Яробою.

— Да пару сотен фодов будет, — растерянно ответил Нильс.

Память Всеслава быстро подсказала, что датский фод - это два алена, каждый из которых был короче нашего аршина на пядь. Удивительно, но эта метрическая ахинея как-то сама собой перевелась и сконвертировалась для меня в метры. В двести сорок метров, если быть точным. И это расстояние попадало в ту зону, которую сейчас в ночи Рысьины освобождали от мирного населения.

— Крут, пусть лодьи отвалят от причалов, — повернулся Чародей к морскому демону.

— Уже, сразу, — улыбнулся тот, выдав привычную фразу Гнатки, которая ему так всегда нравилась. Яробоя рядом не было, зато от воды уже слышались какие-то отрывистые команды. Вот только в улыбке руянина ничего хорошего не было. Акулья такая получилась у него улыбочка, людоедская.

— А чего ждать-то, Свен? — однорукий обратился к конунгу, бывшему и нынешнему руководителю, словам и мнению которого за долгую жизнь привык доверять полностью, безоговорочно.

— Так он сказал же, — отозвался датский король. — Падь или топь. Но скорее всего паль, — и лицо его вдруг стало очень похожим на Крутово.

— Нильс! Стариков, баб и детей — в лес. Воев отвести от собора на четыре сотни фодов. Прочих — на пять, не меньше. Но перед тем, как отойти, пусть наберут в каждом дворе по две-три бочки воды. И сложат на видном месте багры!

— Да что будет-то? — непонимающе переспросил наместник, глядя на Свена, которому привык доверять. В его голосе и на лице сочетались непонимание и тревога.

— Пожар. А ещё гром и молния. У Всеслава по-другому не бывает, — уверенно сказал конунг. — За работу!

Небо на востоке начинало розоветь. Несмело, робко, по одному пробивались сквозь отступавшую тьму лучи Солнца, что продолжало свой вечный ход по одному и тому же неизменному маршруту. В наречиях разных народов его именовали разными, пусть и часто очень похожими словами. Но священная любовь и уважение к светилу, дарующему жизнь, свет и тепло у всех были одинаковыми. Кроме, пожалуй, тех нелюдей, что таились от него по пещерам и подвалам, творя зло и бесчинства. Будто стыдясь или опасаясь показывать такое средь бела дня.

Нильс отчитался, что во дворах подготовлен запас воды и разложен инвентарь, каким можно будет при необходимости растаскивать горящие брёвна. Он, кажется, перестал сомневаться во всемогуществе странного иноземца, которого сам король называл братом. И просто привычно чётко выполнял поставленные задачи.

Стало уже светлее, когда в дальнем конце улицы показалась группа нетопырей во главе с воеводой. Они выбежали из-за угла высокого дома и припустили к нам бегом. Вожди и воины, стоявшие в ожидании, дёрнулись, как от удара, когда от бегущих донёсся плач. Детский.

Гнат подбежал первым. Он умел бегать так, что мог соревноваться со степными и фризскими скакунами в выносливости, но сейчас дышал так, будто прискакал сюда на своих двоих от самого Юрьева-Северного. И лицо его, обычно или невозмутимое, или хитрое, меня очень насторожило.

— Дети, Слав. Пятеро. Из окон их сбросили. На крюках. Один сорвался да к нам рванул. Чудом стрелами не посекли. Глянь, кровью исходит малец! — выпалил он, задыхаясь. Бесстрастный, как сама смерть, и страшный, как она же, сейчас он совсем не был на себя похож.

— Набор! — гаркнул я. И справа тут же развернулась под руками Вара наша военно-полевая скатка, явив охнувшим и отпрыгнувшим в стороны матёрым воинам блестевшие на поднявшемся ещё выше Солнце инструменты. Вид которых по-прежнему многих пугал до дрожи. Даже до того, как я начинал ими работать.

Захлёбывавшегося от плача мальчишку лет десяти притащили на сцепленных руках двое из Титова десятка. И лица их были на Рысьино похожи очень. Это кем же надо быть, чтобы творить такое, даже зная, что выбраться вряд ли удастся? Зачем добивать жертв, зачем столько жестокости? Наверное, поступки лихозубов не стоило мерить обычной, привычной, человеческой меркой, но у меня другой не было. И такое столкновение с мировоззрением, радикально, полностью противоположным моему врачебному, потрясало. Видимо, на это и был сделан расчёт.

На лице мальчишки были кровоподтёки и царапины. А на боку кровила длинная рваная рана. Поверхностная, как ни странно. И края её показались мне для рваной какими-то необычными, но мысль эту додумать я не успел. Левой рукой распахнул на тощем тЕльце грязные лохмотья, а правой собирался послушать пульс на сонной и поднять веко, проверить реакцию на свет. Но не успел.

Стонавший и всхлипывавший от боли мальчик распахнул глаза. Зрачки в которых были еле различимы. И с неуловимой змеиной скоростью дёрнул головой. Из-за тонких, бледных, искусанных в кровь губ выскочили блеснувшие в лучах невозмутимого вечного Солнца змеиные клыки.

И впились в кисть над старым белым шрамом.

Глава 5. Чародеева плата

Промелькнуло что-то перед самым лицом, обдав тугой волной ветра, блеснуло, плеснув острым холодом, удивило нежданным сейчас свистом хищного тяжёлого железа. Взмыла-взмахнула, как алый хвост гордого горластого кочета, кровь. Много крови.

В ушах стоял гул. Наверное, при желании можно было разобрать слова надрывных криков. И даже узнать голоса́ тех, кто кричал. Но желания не было. Ничего не было, кроме чёрной, тяжкой, нутряной боли.

Павел Петрович. Так звали того полковника в погонах старлея на выгоревшей добела гимнастёрке. Мы с ним встречались там ещё не раз. И говорили. О многом.

Он появлялся в Кабульском госпитале с конвоями и санитарными бортами. Он сопровождал молчаливых героев, которым мне нужно было сохранить жизни. И орал, требуя и угрожая, лишь однажды, в самую первую нашу встречу. До той поры, пока я не взорвался в ответ матом, пообещав выставить его пинками из оперблока, если не заткнётся и не перестанет мешать работать мне и моим людям. И пусть радуется, что руки уже в перчатках, а то бы точно уже давно по морде получил. Неизвестный тогда полковник моментально замолчал, бросив профессионально внимательный взгляд на меня. И второй такой же, на стоявшую за моим плечом жену. Молча хмуро и отрывисто кивнул своим и вышел последним за ними.

Тогда, в тот день, был и ещё один случай. На восьмом часу операции в зал вошли двое: один с камерой, компактной, с буханку чёрного размером, явно не советского производства, и второй с микрофоном. Тот, второй, начал с порога вещать первому что-то про ошибку планирования операции, в результате которой погибло несколько сотен советских солдат, а оставшихся «прямо сейчас, передо мной, спасают афганские врачи, валящиеся с ног от усталости». Больше сказать ничего не успел. Потому что вылетел из дверей спиной вперёд, разевая рот, уронив микрофон. Прямо в руки подоспевших злых коллег полковника. Молча. После того моего удара ногой в живот говорить и даже дышать он не мог довольно долго. Руки я привычно держал поднятыми вверх. В правой была игла в зажиме. В крови были обе.

— Больно это, доктор. Больно. Кажется, будто его боль твоей становится. Знаешь, бывает, как в том кино: вот пуля пролетела — и ага. А ты будто физически чувствуешь, что в тебя, в тебя та пуля ударила. Только живёшь почему-то. Он лежит, спокойный, тихий. А ты стреляешь, бежишь, снова стреляешь, падаешь, опять стреляешь. Мёртвый. Не весь. Но с того не легче, — сухим и колючим как ветер-афганец голосом говорил Павел Петрович. После двух кружек спирта сохранивший совершенно не поменявшийся холодный блеск в глазах. Без эмоций. Без изменения мимики или тона. Как мёртвый.

И я только сейчас его понял.

Железные клыки лихозуба, вцепившиеся мёртвой хваткой в кисть правой руки чуть выше старого белого шрама. Теперь уже точно мёртвой хваткой. Глаза с крошечными зрачками, только что полыхавшие змеиной ледяной злобой, погасли. В отрубленной голове, висевшей на руке. На твёрдой, вытянутой вдоль прямого как струна тела, руке Янки Немого.

В страшно и непривычно медленной последней пляске подёргивалось тощее тело ядовитой твари. Как тот самый кисель, медленно, словно нехотя плескали струйки алого из обрубка шеи. Топтались вокруг чьи-то ноги. А я смотрел на друга-латгала, что в который раз спас жизнь великому князю. И теперь мою. Ценой своей.

Солнце смотрело на нас точно так же, как и мгновение назад. Для него не изменилось ничего. А рядом со мной умер ещё один человек. И на этот раз это оказалось гораздо, несоизмеримо больнее. Я смотрел, как отражалось в его глазах, впервые на моей памяти раскрытых так широко и как-то по-детски наивно, ясное, прозрачно-голубое чистое летнее небо. Оно было одно цвета с ними. Только вот вечное ясное Солнце в них больше не отражалось. На изуродованном давным-давно лице застыла тень счастливой улыбки. Последний раз я видел на нём такую, когда Домна принесла весть о том, что у меня родился сын. Смотреть на это было невыносимо.

Неловко, на четвереньках, я продвинулся чуть вперёд, сдвинув дальше влево тело мелкой смертельно ядовитой твари.

— Прости, друже, что не уберёг. Прости, — два наших голоса, глухих, шелестевших сухой палой листвой, оборвали все звуки вокруг. А нам со Всеславом вдруг впервые стало невозможно, непередаваемо тесно внутри. Из-за полыхнувшей ужасом лесного пожара лютой багрово-чёрной ярости. Которая грозила и, кажется, могла выкинуть из тела обе наших души́. На то, что случилось бы потом, я смотреть не хотел и вряд ли смог бы.

Протянув удивительно твёрдую руку вперёд и чуть вправо, я закрыл навсегда глаза мёртвого друга. В которых уже не было ни Солнца, ни жизни. Посмотрев на свои пальцы, увидел на них кровь. Её, оказывается, тут много было. Но мозг будто отказывался замечать.

Повинуясь какому-то внутреннему приказу, древнему, невероятно древнему даже для Всеславовой памяти, я провёл мокрыми пальцами по нашему лицу, сверху вниз. Будто скрепляя клятву. Или подписывая договор о мести, заключённый с освобожденной душой друга. Воина. Героя.

— Уводите своих.

Сейчас в голосах наших, по-прежнему звучавших в унисон, не было ничего. Ни боли, ни угрозы. Так равнодушно могла бы говорить, пожалуй, только сама Смерть.

— Помощь нужна? — князь, конунг и ярл выдохнули это в один голос, хором.

— Нет. Это наша тризна. Уводите людей. Прости за город, Свен.

— Я дарю тебе его, брат. Ян был хорошим воином. Перкунас удивится, увидев его в своих чертогах не на коне, не в лодье, а с целым городом впридачу. Под вой поверженных врагов, — старый датчанин говорил торжественно и твёрдо. — Богам сегодня будет весело.

— И жарко, — кивнул Чародей, вставая и выпрямляясь в полный рост. Не оборачиваясь на людей за спиной. Глядя на крест на крыше собора. Без злобы или ненависти. С одним лишь смертельным равнодушием.

Мы шли улицей. Слева Вар, справа Гнат. Позади — два десятка нетопырей, молчаливых и хмурых куда хуже обычного. Остальные Рысьины демоны растворились между постройками, выслушав приказы. Которые прозвучали после того, как положили Яна на чистое и сухое место, с трудом согнув в локтях его одеревеневшие руки так, чтобы меч, на котором начинала подсыхать и коричневе́ть змеиная кровь, лёг на грудь, остриём вниз.

Рибе был оцеплен в три кольца. Облавой руководили Гнатовы. После той смертельной ошибки вагров и датчан, слушали их беспрекословно. А о том, где выходили и где могли выходить из-под земли тайные норы лихозубов, поведал Нильс. Оглядываясь на замершего каменным изваянием Всеслава с сочувствием и страхом.

Возле са́мой площади из ворот вышел Ян Стрелок. Оглядел нас, подходивших молча, с одинаковыми лицами.

— Кто?

Он спросил, кажется, зная ответ наверняка. И явно не хотел слышать имя. Потому что сейчас, в эту самую секунду его земляк, друг, брат был ещё живым. Пусть и только для него.

— Янко Немой, — не своим голосом ответил Рысь. Он знал, что этими словами сейчас причинял му́ку старшине стрелков. Но сделать или исправить уже ничего было невозможно.

В одном чудесном старом фильме про лётчиков была точь-в-точь такая же сцена. И боль в глазах взрослых воевавших мужчин там была точно такая же.

Она исказила лицо латгала на миг. На мучительно, нестерпимо долгий миг. А следом за этим мигом нас, чьими глазами смотрела сама Смерть, стало на одного больше.

Ян поднял взор к ярко-голубому небу, которое наверняка видел сейчас бесцветным, серым, как и мы. И заговорил что-то на своём. Губы шевелились с заметным трудом, голоса почти не было слышно. Всеслав скорее по движениям, чем по звуку понимал, что один воин предупреждал Бога о том, что в гости к нему вот-вот поднимется другой воин. И просил принять того ласково, как родича, заслужившего лучшей доли. И обещал богатую жертву. Небывало богатую. Когда слова закончились, кулаками в грудь напротив сердца ударили одновременно мы все. Принимая эту клятву и деля её на всех, близких и далёких, видимых и невидимых. Как и до́лжно воинам, давно ставшим друзьями и братьями.

— Пусть выйдет та гадина, что прислала ко мне своего мелкого червя.

Всеслав выходил из-за угла терема, появляясь на виду у собора, ставшего змеиным клубком. Или бывшего им уже давно. Голоса наши звучали всё так же, слитно, едино, и слышны были наверняка далеко.

Гнат только поморщился, услышав приказ. Но, зная друга дольше прочих, не сказал ни слова. Потому что в словах уже не было ни надобности, ни смысла. Ни в чьих, кроме Чародеевых, что летели над соборной площадью.

Храм снова огрызнулся стрелами. Вряд ли Святой Николай одобрил бы подобное поведение своих слуг и учеников. Да только в соборе наверняка сидели те, кто почитал хозяином и учителем совсем не его.

Свистнувшие клинки, княжий и один из Рысьиных, сбили стрелы. Осторожно, с умом, так, чтобы обломанные наконечники не прилетели в лицо. Латные рукавицы и кольчуга берегли тело и ладони. Из церкви стреляли и залпами, и по очереди. Но с одним и тем же результатом. Точнее, без всякого.

— Я последний раз позволяю тебе, гнида, выйти ко мне самому, — для того, чтобы сбить дыхание, князю надо было махать руками гораздо дольше.

— Зачщщщем? — свистящее шипение прозвучало, кажется, из всех окон разом.

— Чтобы сдохнуть первому и быстро. Иначе смерть будет долгой.

— Ты хочешшшь напугать меня болью, ссссмертный? — я прямо как наяву видел мерзкую змеиную ухмылку говорившего. Не имея никакого представления о том, как выглядел тот, кто там шипел из собора. Но это не имело ни малейшего значения.

— Я предупреждаю. Я, Всеслав Полоцкий. Тот, кто впервые за сотни лет из живых и здоровых убивал ваших ворлоков, пристов и магистров. Это скучно. Может, с тобой веселее будет, трусливый северный червь, маг Хайд?

Слышно было, как кричали что-то шведы далеко на реке. Как лаяли, захлёбываясь, собаки в лесу, которых тоже забрали из города. Как взволнованно, высоко, но негромко спросил о чём-то кто-то за стенами собора. Но в остальном над площадью висела тишина. Стоял, чуть разведя в стороны отцов и Гнатов мечи, Всеслав. Видя, казалось всё вокруг и позади себя. Или чуя.

— Кто?! Откуда ты знаешшшь?!

— Выйди, мразь. И я провожу тебя к тем, кто мне рассказал о тебе. В аду будете выяснять, кто из вас главнее. Здесь, на моей земле, вы все — черви.

— Это не твоя земля, руссс! — после скрипа и скрежета явно тяжёлых засовов, одна из высоких воро́тин приоткрылась и выпустила на белый свет шипевшего.

Высокий, статный, со Всеслава ростом, он был лыс, бледен и сух. Но наверняка быстр по-змеиному. И подпускать его близко было опасно.

— Моя, тварь. Мой брат, великий конунг Свен Эстридсон, подарил мне этот город.

— Как ты прошшшёл Шшшлесссвиг? — он двигался плавно, с какой-то нечеловеческой, пугавшей грацией. Будто проскакивая-пропуская один-два аршина, появляясь всё ближе, чем должен был бы.

— Нет больше Шлезвига.

— Шшшто?!

— Всссё! — не удержался Чародей. — Нету, говорю. Был город — и нету. Бывает такое. Или латинян многие тыщи полезут в чужую страну непрошеными, и тоже пропадают. Почти все. Только го́ловы их потом покаянные домой приносит течением. Так и Шлезвиг. От магистра Джаспера, которого там Гаспаром на франкский лад зачем-то звали, привет тебе.

— Шшшто? — теперь шипение звучало чуть растерянно. Если змея вообще может растеряться.

— Вот заладил-то... Всссё, говорю же! Привет передавал, в гости звал тебя Джаспер. Сейчас и свидитесь.

— Где? — он остановился. Поворачивая медленно голову из стороны в сторону, потягивая воздух носом. Странно вздёрнутым, острым и почти без спинки. От чего морда была ещё сильнее похожа на змеиную. И всё дольше задерживался на правой, наветренной стороне. Больше медлить было нельзя.

— Стоять, паскуда! — врезал по ушам каждому на площади и в соборе рык великого князя.

Плывший, словно не отрывая ног от утоптанной земли, маг дёрнулся, сбился с шага. Но не остановился. А Всеслав сделал осторожный, маленький шажок назад.

— Ты сссам призвал меня, руссс. Теперь не сбежишшшь! Примешшшь волю Великого Тёмного Князя! — глаза почти без зрачков, хоть на таком расстоянии этого и не было видно, впились в нас. Наверное, это должно было походить на гипнотический взгляд удава на кролика. Но только кроликов тут не было. Был волк.

— Я сам великий князь, змеиное отродье. И воля у меня своя. И на моей земле другой нет, не было и не будет! — рокотало набатом над площадью. А он был крепок, этот маг. Любой, кого я знал, или замер бы на месте, разинув рот. Или бежал в обратную сторону. А этот только чуть скорость сбавил.

— Сейчассс посссмотрим, — оскалился он.

— Нет. Уже не посмотришь. Волею моих Богов — сгинь, лихозубый бес!

Отцов меч поднялся и указал точно в середину груди лысого. Который лишь прибавил скорости. Но слова "нет, не было и не будет" были сигналом запалить фитили. А "бес" — к выстрелу. Первому, с которого всё должно было начаться. И Ян снова не подвёл.

Еле заметный дымный след за чёрным хвостовиком, что вылетел из глубины чьей-то горницы на втором поверхе-этаже, в сотне с лишним шагов от скользившего через площадь зме́я, видели, наверное только мы. Ну, и другие Яновы. И нетопыри, наверняка уже разинувшие рты и зажавшие уши, как на учениях. Те, кто смотрел в эту сторону из-за спины мага Хайда, увидели лишь, как по взмаху меча русского князя лысого смело с ног так, будто конь в грудь лягнул обоими копытами. А потом никто из них ничего не понял и уже не увидел.

Допросив старшину торговой стражи, умолявшего пришить ему ногу, или хотя бы отдать, чтобы он мог похоронить её по-людски, мы узнали многое. Сведения такие бывают ох как полезны, если достаются людям знающим и опытным. Рысь и его десятники были и теми, и другими. Только вот насчёт того, как толмачить кличку-прозвание мага, разошлись во мнениях. Один говорил, что у них так землю измеряют, вроде нашей десятины. Другой — что так зовётся у англов выделанная шкура. Третий — что этим словом там говорят "спрятаться, притаиться". К одному мнению так и не пришли. Не пришёл к нему и сам маг.

Грянул нежданный в летний полдень при чистом небе гром. Да так, что качнулись стоявшие вкруг площади домА, а несколько прилавков и пару телег, стоявших вблизи, разнесло на доски и щепки. А когда чуть развеялся серо-белый дым, стала заметна фигура русского князя. Он стоял на одном колене, склонив голову за руками, скрещенными перед собой. Сжатые кулаки держали два меча, лезвия которых шли параллельно предплечьям, и со стороны казалось, что это разворачивались светлые блестящие узкие крылья.

На том месте, где вот только что был подбиравшийся к Чародею лихозубый бес, дымилась земля. В яме, куда можно было бы и телегу загнать, вместе с конём. Только самого мага не было ни в той яме, ни рядом, ни в отдалении. С верхних окон собора это было видно отчётливо. Северный колдун Хайд спрятался. Да ловко так. Раскидав всю свою шкуру вместе с костями и требухой почти на целую десятину. Кто-то в соборе, кого, видимо, причастило в морду кусочком бенедиктинца, заходился в крике, срываясь на визг.

Чародей поднялся на обе ноги и привычно встряхнул резким движением мечи, как после схватки, чтобы сбросить вражью кровь с доброго железа. Но прятать их не стал. Послушал чуть, как к завывавшему в храме добавилась ещё пара-тройка. Наверное, отошли чуть, ещё что-то от пастыря змеиного внутри разглядели. Стрелять оттуда, кажется, было уже некому. Всеслав развернулся и спокойно зашагал с площади прочь. И лишь дойдя до того угла, из-за которого выходил навстречу частично испарившемуся магу, покосился за спину. И прорычал:

— Быть месту сему пусту!

Глава 6. Не Юрьев

Всеслав, помню, глядя на чертежи, что выводили его собственные руки, и слушая объяснения, произнесённые им сами́м, изумлялся внутри. И тому, как из старых тряпок и опилок можно делать баснословно дорогую бумагу. И тому, что одно железо, сваренное с другим железом и специальными камнями, становилось третьим. И что варить его можно и нужно было по-разному, с печки, горны и тигли для этого ладить по-особому. То, как смешанные жиры, порошки и едкие жидкости становились громовиком-динамитом, поражало его до сих пор. Особенно тем, как вела себя эта пластичная, безобидная внешне, масса. Которой, впрочем, было всё равно. Как говорил в давно прошедшем будущем мой старший сын: ты можешь понимать или не понимать химию и физику, можешь верить, а можешь и не верить в электричество — им всё равно.

Динамиту было совершенно точно всё равно. И поражал он любого, оказавшегося в удачной для него и фатальной для себя зоне гарантированного поражения.

Поэтому маг Хайд, поймав болт с зарядом в солнечное сплетение, в полном соответствии с законами физики оторвался от земли и полетел воздушным змеем туда, куда был направлен импульс, переданный снаряду Яновым самострелом. Только низенько-низенько. И ненадолго.

Поэтому же начавшиеся в сотне с лишним метров за моей спиной химические реакции продолжились, посетив внутренний мир монаха-бенедиктинца. И завершились выбросом энергии. Хорошим таким, мощным. Познакомив близко всю соборную площадь с гнилым естеством мистера Хайда.

Стоило нам с князем скрыться за угол, пока звучал ещё над храмом рык последней фразы–заклятия—пророчества, как щёлкнули разом четыре тетивы из четырёх разных окошек. Здесь тоже прекрасно знали, что стрело́к, скрытый в глубине неосвещенной горницы, почти неразличим, в отличие от сидящего на коньке крыши или торчащего с подоконника. Поэтому и эти выстрелы ни заметить, ни помешать им, никто не мог. Судя по воплям из-за стен, там уже никто ничего не видел. И помешать тоже ничему и никому способен не был.

Собор Святого Николая поймал в ответ на те, что метали из него лихозубы, всего четыре стрелы. Две разом, и две с небольшими задержками — дистанции у Яновых чуть отличались.

Юго-западный угол охнул и просел, ощерившись наружу брёвнами, будто тоже выпустив змеиные зубы. Дёрнулся и покосился крест. Вместе с крышей.

Грохнуло ещё дважды, почти одновременно. И крыша провалилась внутрь. Вспыхнув мгновенно, дружно, с каждого угла, вся разом.

Мы стояли вокруг молча. Нестерпимый жар от сухих смолистых брёвен почти скручивал волосы и бороды. Дышать было нечем. Но мы и не дышали. Слушая гул пламени, треск искр и вой жареных гадов. Из погребального костра Яна Немого не выбрался ни один. Ни один не спрыгнул с жертвенной лодьи. Перкунас принял жертву.

Трижды гремело вдали. И мы вздымали мечи, будто указывая дорогу вражьим душам. Изо всех сил надеясь, что к Богам отлетят только они. Но, видимо, Свен оказался прав. Слова старого конунга тоже оказались пророческими. Богам сегодня было весело. Они ограничились чужаками, сохранив жизни всем нашим. Прискакавшие нетопыри принесли хорошие вести. И одного сильно контуженного и несильно обгоревшего лихозуба. Разобрать его вопли было трудно, но мы никуда не спешили, а слушать внимательно Гнатовы учились, кажется, раньше, чем говорить и ходить. Бегать и стрелять, рубить и колоть. Но всё, что от них требовалось, знали и умели гораздо лучше многих.

— Кликни всех, Гнат. Заканчиваем здесь и идём дальше, — велел Всеслав, когда стало ясно, что от взятого «языка» мы больше ничего не узнаем. И по кивку великого князя то, что осталось от последнего в Рибе лихозуба, улетело почти в самую середину огромного тлевшего костра на месте бывшего собора Святого Николая.

— Уже, сразу, — привычно отозвался из-за плеча Рысь. И, судя по голосу, улыбнулся. Впервые за день.

Донеслись голоса, послышалась отрывистая датская и шведская речь с разных сторон. Хаген и Крут шагали во главе своих от причалов, Свен со старым другом Нильсом выходили с той улицы, что вела к лесу. И все как один смотрели на пожарище. И ямищу посреди площади, которую невозможно было вырыть за такое короткое время. И на необычные, но довольно однообразные узоры на окрестных стенах и крышах. Красно-бурые.

— А повезло вам, Нильс. Я думал — хуже будет, — заключил датский конунг, осмотревшись. — И дел-то всего, что церковь заново отстроить. И яму зарыть. И стены с крышами отскрести как-то. Нет, определённо повезло. Ляхи, я слышал, до сих пор думают, как им две крепости да два белокаменных собора из щебня и пыли обратно собрать.

— Брехня! — не выдержав, влез Рысь. — Одну только церкву развалили! И крепость не всю, ворота только. Ну, и стены там маленько... Но вторая вообще как новенькая! Почти.

— Вот и я говорю: повезло городу, — привычно оставил последнее слово в споре за собой Свен Эстридсон. — Как назовёшь его, брат?

Всеслав проследил за ручейками дыма, что убегали в ярко-голубое небо. Оттуда, где жар пожарища уже не был нестерпимым. Поднял взор ввысь. И улыбнулся, словно прощаясь со старым другом.

— Янхольм. На гербе рыбку нарисуйте. Он любил рыбку.

Путь до устья Эйдера занял остаток дня. Погрести пришлось от души, река хоть и несла воды к Северному морю уверенно, как и всегда, но не так быстро, как нам требовалось. А когда драккары один за другим вдоль южного берега вышли на открытую воду, мы увидели, что успели все. И наша сводная эскадра, и флот Олафа, короля Норвегии.

Справа от нас уходила к окоёму-горизонту бескрайняя гладь Нордзе́е, как его уважительно называли местные. В лучах заходящего Солнца смотрелось это величественно и непривычно для наших, сроду столько воды не видавших. Викинги бурчали что-то одобрительно-позитивное, мол, добрый знак, приветливо встречают нас морские ду́хи. А Всеслав смотрел внимательно на цепочку корабликов, пытаясь определить расстояние до ближайшего. В поле, в степи, в лесах, где приходилось заниматься таким же делом, глазомер сроду не подводил. Тут же будто отказывался работать.

— Крут, далеко до них? — правильно, не знаешь сам — спроси у того, кто знает.

— Вёрст десять, Слав, не больше. Двигайте за нами, поздороваемся с Олафом. Он, наверное, устал тут скучать без нас, — откликнулся со своего драккара морской демон, явно знавший о воде побольше нас, сухопутных да речных.

Мне вдруг вспомнились не ко времени строки классика про «и царицу и приплод тайно бросить в бездну вод. «Это кто ж такое окаянство удумал, чтоб детей топить?» — насторожился Всеслав, будто ныряя в мои воспоминания. «Да бабы какие-то не поделили князя» — максимально кратко резюмировал я шедевр русской словесности. И улыбнулся, вспомнив, как сердился старший сын, когда только научился читать. У всех приличных предыдущих сказок названия были значительно короче: Колобок, Теремок, Репка, просто и понятно. А тут тебе и царь, и сын его, не простой, а славный и могучий богатырь, и царевна прекрасная. Но после такой заманухи, да полистав великолепные иллюстрации Назарука, отложить книжку он, конечно, уже не смог.

Олаф стоял на носу своего корабля неподвижно. Не кричал и не махал руками, как Хаген, начавший орать что-то приветственное едва ли не за полкилометра. И, присмотревшись к лицу его, мы с великим князем уверились полностью в том, что морской руянский волк ошибся. Хёвдинг норвежской дружины тут не скучал.

— Что стряслось? — сходу спросил Чародей, едва перескочив на норвежскую лодью. Как объяснял Крут, на море были такие правила: если ты поступал в чью-то рать или ватагу, то нужно было доложиться командующему флотом. И не орать через борт, а перейдя на его судно, явив вежество и уважение. И пусть фактическим главкомом тут был Всеслав, он перешёл по сложенным вёслам на корабль союзника. Удивив того. Но почувствовав, что мериться шпагами, эполетами и треуголками сейчас точно не стоило. И вновь не ошибся.

Закрыть бухту пришло четыре десятка драккаров. На плаву осталось три. Дойти до Дувра без особенных проблем могло два. Лихозубы очень настойчиво хотели прорваться с вестями. И именно поэтому мы не встретили в бывшем Рибе, нынешнем Янхольме, того десятка лодий, о которых узнали в Юрьеве-Северном. Радовало то, что пройти норвежский заслон у них не вышло. Не радовало всё остальное.

Они и впрямь отлично плавали и забирались на борта, сжимая в кулаках ножи, вбивая их в дерево, подтягиваясь и повторяя движения так, будто дельфинами из глубины взмывали. И оставались ядовитыми, даже проплавав в море почти сутки. С воинами Олафа повторилась история Хагена и Будивоя. Каждый хотел попасть в саги, вырвав жало слуге Ёрмунганда. Но попасть удалось только во владения великанши Хель, владычицы царства мёртвых. Многим.

Хёвдинг называл каждого, поимённо. Рассказывал, кто из каких краёв был родом, чем были славны их предки. И все как один союзники, датчане, шведы, руяне и вагры, слушали его со вниманием и почтением к нему и к его павшим воинам. У многих из которых не осталось могилы на берегу. Но к этому вольные морские бродяги севера были вполне привычными, это тревожило, кажется, только Будивоевых. Тех, кто вызвался заменить в походе сводной рати четыре десятка Гнатовых, оставшихся беречь мир и покой в Юрьеве-Северном и Янхольме. Хоть и шептался народ, что против людей руса-Чародея умышлять зло вряд ли найдутся желающие. Больно уж быстро, ярко и громко заканчивались те, кто решил навредить ему.

Великий князь велел прикатить бочку всеславовки. На такую тьму народу едва хватило по малому серебряному лафитничку. Но их, и напиток, и ёмкости, передали на соседнюю лодью, а с неё дальше. И из посуды, из какой не побрезговали отведать вожди, принял с благодарностью и уважением махонький глоточек живого огня каждый. И это будто ещё сильнее объединило воинов разных стран. Тризна по ушедшим друзьям и братьям и клятва отомстить тем, кто был виновен в их гибели.

— Чего ты там ёрзаешь? — недовольно спросил Всеслав у воеводы.

— Да понять не могу, как они умудряются все такого храпака давать? — ещё недовольнее отозвался Рысь, крутясь под покрывалом так, будто лежал на тюфяке, набитом не сеном, а битым стеклом и ежиными шкурками.

Странно, никогда до этого самого дня ничего не могло помешать ему ни спать, ни есть. Об этих уникальных талантах начальника у нетопырей ходили байки и легенды. Но негромко, от греха. Княжья память подтверждала — почти не врали. Гнатка на его глазах ухитрился сожрать кусок мёда величиной чуть ли не с голову, вися на согнутых ногах на ветке высокого старого ясеня. Который в это самое время тряс внизу Третьяк, немилосердно ругаясь. Сам Славка в это время покатывался от смеха на крыше отцова терема и доедал свой кусок, поменьше. Случаев же, когда сну и приёму пищи ничуть не мешали недавние или предстоящие сражения, трупы друзей и врагов, вообще было не сосчитать.

— Отойдём-ка, друже, — потрепал он шевелившийся и брюзжавший клубок под покрывалом. Откуда тут же показалась растрёпанная Рысьина голова.

Они стояли на носу, плечом к плечу. Прохладный ночной ветерок обдувал лица, шевелил бо́роды. Мерно скрипели за спинами вёсла «дежурной смены» — караван двигался вдоль берегов Дании и ночью. И сейчас, в непроглядной темноте, которую силились, но никак не могли осветить мириады звёзд, пересекал устье Эльбы. Широкое, вёрст двадцать в этом месте. Траектория была сложной, нужно было обойти одни какие-то острова и выйти к другим, а те, другие, должны были скрыть нас от Генрихова берега, до которого в узких местах было от силы версты три–четыре. Но за навигацию и доставку отвечали другие люди, понимавшие в этом не в пример больше нашего, поэтому ни мы с князем, ни Рысь с десятниками, в обсуждения морских волков и демонов не лезли. Ещё одна старая как мир воинская мудрость: едет — едем, встанет — пешком пойдём.

— Говори, Гнат, — сказал Всеслав, когда молчание уже начало действовать на и без того натянутые нервы.

Звука голоса великого князя совершенно точно не слышал никто, кроме воеводы. Они давно научились говорить так, чтобы не бояться чужих ушей, задолго до того, как в этом появилась реальная необходимость. В этом времени, кажется, любая детская игра, будь то прятки или горелки, преследовала единственную цель: дать ребёнку шанс прожить подольше. Это в моём спокойном будущем стало по-другому. И то лишь ближе к тому времени, как я покинул его. Что мне самому, что детям моим не раз приходили на помощь навыки драться, быстро бегать и хорошо прятаться. И только под конец понаросли дети этих, как их, дьяволов... Гаджетов, во! Которые ни костёр в лесу развести, ни рыбу без удочки поймать. Словом, ни выкрасть, ни покараулить, как почти дословно говорил тот самый авторитетный гражданин, которому я давным-давно спас пса-питбуля, что поймал пулю, адресованную хозяину. Гражданин тот давно и прочно стал уважаемым господином, бизнесменом и меценатом. И борцом за экологию. Тогда можно было бороться за неё за государственные деньги. Он, кажется, получил такой грант на модернизацию и автоматизацию своего мусорного полигона, что и сам задумался: а стоило ли бегать под пулями и молотками раньше? Можно ведь было просто подождать, и Родина сама начала бы снабжать страждущих дикими деньгами, только делись. А на свалки свои как раньше не пускал ни экспертов, ни экологов, так и потом не начал. Мало ли, каких шкафов и скелетов в них там не накопилось со всего района.

— Душа не на месте, Слав, — так же неслышно отозвался бесстрашный и невозмутимый Рысь.

— Чуешь чего? — даже я почувствовал, как прижались по-волчьи уши Чародея.

— Наоборот, Слав. Ничего не чую. С того, знать, и ёрзаю...

Всеслав молчал. Он точно знал, когда друга стоило торопить, а когда, как сейчас, не стоило.

— Янко Немой, доброй памяти ему, вроде, бирюк бирюком был. А и у него родня осталась, есть, кому помянуть. Сестёр трое, да два брата, ты их помнить должен.

Мы с князем кивнули оба. Оба увидели в его памяти тех, о ком шла речь. Тогда только начинали замиряться с латгалами, убеждая их перейти под руку Полоцка, до той-то поры всё стрелялись да рубились. Всеслав удержал руку Ждана с копьём над одним из раненых. Тот и оказался Яновым младшим братом. Тогда Немой, ещё не ставший немым, вышел из леса и показал знаками, что готов поменять себя, здорового воина, на раненного парнишку. С той поры и пошло на лад с их племенем.

— Он захоронку достал в Полоцке, как уходили. И со своими родне отправил. Они там, наверное, на то золото город построить смогут. Как чуял что-то Немой. И молчал.

Молчали и мы, слушая солоновато-сладкий морской воздух. Не обращая внимания на неловкую двусмысленность сказанного Рысью.

— У меня, Слав, кроме тебя и твоих, и нету никого. Мне ни память, ни науку передать некому. И золота копить я так и не выучился, — неожиданно прерывисто вздохнул он. И вздох этот прозвучал громче, чем всё сказанное.

Дикого мальчишку отец привёз из похода не то на куршей, не то на кого-то поближе. Родители его тогда сгинули, а шустрого мальца Брячислав Изяславич велел взять с собой в Полоцк и приставить к делу. И выучить ремеслу, какое по́ сердцу придётся. Только ему самому об этом ничего не сказал, понятно. Так и появился у Славки сперва соперник по играм, а потом и лучший друг, после того, как они расквасили друг дружке носы́.

— Дурь городишь, Гнатка, — отозвался-таки Всеслав, прямо щекой и ухом чуя его взгляд искоса. — У тебя родных — вся дружина. Ты своей наукой такой тьме народу жизнь спас, что память про тебя жить точно будет дольше, чем мы с тобой. А золота, думаю, мы обратно повезём столько, что самим бы места в лодьях хватило.

— Думаешь? — он только что носом не шмыгнул, как в детстве.

— Знаю, братка. Эта мразота, как отец Иван говорил, давно там сидит. Нор нарыли под монастырём — стае кротов только обзавидоваться. Но золото без доброй цели — не на пользу. Пропьёшь или потеряешь, — уверенно сказал Всеслав. И удивился тому, как я хмыкнул внутри. Потому что не знал этой хохмы про сельского мужика, которого в городе триппером наградили. Про который в этом благословенном времени, впрочем, тоже не знали.

— Цель? — переспросил Гнат, насторожившись.

— Да. Как в битве. Есть цель — есть, куда стрелу пустить. Нет цели — потеряешь стрелу зазря. А мы ведь воины, друже. И жизни наши — те самые стрелы и есть. Жалко зазря. По одной у каждого, запасной нет.

— А счастье? В чём счастье наше, Слав? — и я почувствовал то же, что и Чародей. Который впервые в жизни слышал голос лучшего друга с такими интонациями. Будто он говорил не с тем, с кем воровал мёд и яблоки. А с кем-то несоизмеримо бо́льшим.

— Счастье... — Всеслав поднял глаза к чёрному небу. А я вдруг вспомнил книгу, великолепную, одну из любимых, читаную давным-давно. И даже вздрогнул внутри от того, насколько к месту оказалась и та замечательная история великого автора, и память о ней. И показал эти воспоминания князю, открыв их перед ним.

— Складно, гляди-ка, — будто себе под нос пробормотал Всеслав. Рысь приблизился, хотя, вроде, и некуда было ближе подходить, вплотную почти стояли, и склонил голову.

— Помнишь ли, друже, на Немиге тогда стояли, в лесу? Небо такое же было, высокое, тёмное да безлунное. Твои говорили, два дня до прихода Изяславичей. Так и вышло. В ту ночь, кажется, последний костёр жгли, потом уж ни огнём, ни дымом себя не выдавали.

Гнат кивнул, слушая друга, затаив дыхание.

— Тогда пичужка малая над костром пролетела. Откуда и взялась-то средь ночи? Счастье, Гнатка, оно как то тепло, что пичужка та почуяла, над огнём пролетая. На миг малый. Лишь невозможное греет душу воина. Лишь погоня за ним.

Глава 7. Как в проруби

— И вообще, жениться тебе надо! — неожиданно резюмировал Всеслав, после того, как они помолчали некоторое время. Обдумывая и будто примеряя на себя образ птицы в ночном заснеженном чёрном лесу.

— С какой это стати? — искренне удивился воевода.

— С молодецкой да богатырской, ясное дело, — улыбнулся князь, когда силуэт друга в потёмках приосанился и ухарски тряхнул гривой.

— Семьёй жить — красота, друже! И проще гораздо, чем бирюком-то. Вопросов меньше в разы́. Не надо башку ломать, с какой бабой под боком нынче засыпа́ть, а с какой завтра, не то, что ты маешься, бедолага, каждый день, — продолжал он, глядя на то, как блеснули в ночи́ Рысьины зубы. — И про золото не придётся переживать. Они, ведьмы, знаешь как ловко с ним? Что ты! Мигнуть не успеешь, как придётся за новым ехать.

— Да ну? — удивился Гнат.

— Ну да! — уверенно подтвердил Чародей. — Старое-то либо закончится, либо надоест на одно и то же глядеть. Их, брат, удивлять надо и баловать. Тогда мир да лад будет, любовь крепкая да жаркая.

— А если без золота? — полез было спорить по всегдашней привычке он.

— А если без золота, то жаркая, но некрепкая. И до поры. А если кроме шуток, Гнатка, то семья, что любовь да покой душе дарит, дороже всех благ и даров этого мира. И не только этого, — уже серьёзно добавили мы со Всеславом. И голос общий наш на последней фразе пустил над чёрной водой неожиданное эхо, отразившись сам от себя.

Лодьи, шедшие тремя группами, чтоб не привлекать лишнего внимания совсем уж большими силами, встретились под утро за островом, который Крут, нанеся его на нашу походную карту на финальной перед выходом рекогносцировке, назвал Дешелинг или Скильге. Рысь тогда едва не плюнул, перекосившись. Но потом названия реперных точек на маршруте стали ещё хуже и длиннее. И этот длинный песчаный дюнный островок он заранее окрестил «с килькой». Хотя её там, кажется, не было.

В здешних водах можно было запросто напороться на фризских торговцев или германских воинов. И те и другие были нам совершенно без надобности, хоть и шли наши корабли под датскими и норвежскими флагами и без щитов по бортам. Но, как сказал Свен, принять такую тьму драккаров за торговцев или рыболовов мог только слепой, очень издалека. В полной темноте.

У песчаных берегов острова «с килькой» осмотрели все лодьи и починили те, что требовали ремонта. И те, что могли бы запросить его в ближайшее время. Перед нами лежало открытое и огромное море. И островов дальше по маршруту не предвиделось.

Олаф взял кормчих, что бывали в здешних водах. И клялись Богами, что проведут нас в стороне от любых из известных торговых путей. И едва на Востоке чуть засветлело, наш караван отправился в путь, прямиком к вражьим берегам.

К концу вторых суток «травить за борт» перестали и вагры, и наши. У некоторых, непривычных к долгим морским переходам, обнаружилась предсказуемая и вполне ожидаемая идиосинкразия к «большой воде» и разным видам ка́чки, которой Нордзее в эти два дня удивляло даже матёрых морских волков. Сухопутные же наконец перестали быть объектами их отраслевых насмешек. Часть пообвыклась, а остальным просто нечем стало.

Кормчие удивлялись: казалось, что и ветер, и течение задались одной целью — как можно быстрее доставить нас к побережью Британии. Под парусами мы двигались со скоростью, какой не помнил никто, бывавший в это время года в этих местах. Но только ночами. При свете дня паруса убирали, чтоб не привлекать лишнего внимания. Но и тогда вода сама несла нас навстречу цели. Правда, как они это определяли посреди синей бесконечности, я понять не мог никак. Не мореман я, всё-таки.

Когда под вечер прямо по курсу появились какие-то далёкие облака, Крут уверенно заявил:

— Почти добрались.

Мы со Всеславом поверили морскому демону на́ слово. Ни я, ни Чародей и представления не имели о том, как тут было принято находить дорогу. Ни памятных мне по книгам компа́сов, ни секстантов или прочих нивелиров с астролябиями, или чем там ещё полагалось определять местоположение посреди мокрого бездонного нихрена, я не видел. Обветренные хмурые бородачи смотрели на Солнце и звёзды через серебряные кольца на верёвочках. Наблюдали за горизонтом над резными досками, чёрными от времени. Следили за движением каких-то щепочек в плошке с забортной водой. Для меня всё это выглядело точно таким же невероятным колдовством, как для них то, что ветер и течение играли за нас. Оставалось только надеяться на то, что впереди не Франция, не Бельгия и не Португалия. Хотя нет, до той вряд ли бы успели, за два-то дня.

В потёмках подошли к высокому берегу, который отличался от чёрной воды только тем, что скалы не светились еле различимыми призрачными зеленоватыми отблесками. Ориентируясь, кажется, больше на слух и на удачу, драккары повернули налево, к югу, и пошли вдоль берега. Чёрного, таинственного, молчаливого чужого берега, откуда не доносилось ни звука, кроме шума волн, и где не было ни огонька. Яновы вглядывались в ночь меж установленных обратно на борта щитов так, что даже глазам было больно на них смотреть.

Под утро армада прошла устье какой-то речушки. Оттуда потянуло дымом и жильём, хотя ни огней, ни голосов по-прежнему не было. Наша, очень значительная по этим временам, военная сила прошла мимо в густом тумане, и вёсла снова шелестели в такт волнам и не громче их.

За тем устьем, когда уже наполовину вышло Солнце, разгоняя утренние сырость и туман, нашлась приличных размеров заводь с россыпью больших и малых островков. Мелкие были похожи на Днепровские или Двинские почти как две капли воды. Только кусты вереска как-то иначе выглядели, да деревья попадались вроде бы знакомые, а вроде и нет.

Отряды Гнатовых и Крутовых вышли на берега и пропали. Да так, что и не поймёшь — туман прибрал, или сквозь землю провалились. Но ясно было, что незамеченным к лагерю не подобраться ни человеку, ни зверю. Хотя, глядя на дежурных-караульных Яновых, я бы и за птиц не поручился.

После недолгого совещания над походной картой перекусили и завалились спать. На твёрдой земле как-то сразу резко и отчётливо становилось понятно, что болтаться по ночам на воде, как... безрадостно, в общем, болтаться — это совсем не то, для чего создавали нас Боги. На травке лежалось значительно лучше, удобнее и увереннее. Да и просто на земельке.

К вечеру ушедшие нетопыри и руяне вернулись, появившись из ниоткуда привычно неожиданно, снова едва не до икоты перепугав караульных из северных стран. Но принесённые ими кабаны и пара оленей смазанную радость встречи тут же размазали обратно. Ну, то есть мгновенно примирили друг с другом разведку и сторожей. Пока воины насыщались, мы снова пробежались по плану.

— Спустимся до Темзы, перемахнём залив — и всё, — уверял Олаф, тыча в карту.

— Что — всё? — недовольно пробурчал Свен. Кажется, в этом походе он принял на себя функции Ставра: брюзжать, гундеть и ставить под сомнение даже очевидные вещи. Хотя по возрасту, вроде, и рановато было.

— На место прибудем, — чуть удивлённо пояснил старшему товарищу и коллеге норвежский хёвдинг.

— Ранним утром, не жравши, после ночи на вёслах. На земли Ёрмунгандовых детей, — не унимался конунг.

— Ну пошли обратно тогда, чего? Олени у них вкусные были, — предложил язвительно шведский ярл.

— Вот что, — не принял иронии Свен, — дождёмся прилива. С ним выйдем в море. По высокой воде зайдём сразу в Ставр-реку, закрепимся на берегах. А там уж решим, что дальше и как, на драккарах или лесами, по суше.

Вариант «война план подскажет» понравился всем. А за то, что вспомнил про здешние приливы, конунга поблагодарили от души. Так всё и сделали.

Лодий в реку набилось так, что и мост нужен не был. Вдоль берегов шли те, у кого осадка была самая малая, которым для высадки достаточно было чуть нос повернуть и вёсла выставить. За вторым поворотом Ставра, тёзку которого поминутно поминал Рысь, на берега́ посыпались дозорные, снова пропав во тьме. Позади нас осталась пара рыбацких деревушек и какое-то селение покрупнее, но оттуда ни увидеть, ни услышать наше продвижение не могли. Впереди оставался финальный рывок. Но бросаться сломя голову в логово лихозубов не торопились даже горячие скандинавские парни. За нашими спинами восходило Солнце. Мы ждали новостей от разведки. И дождались.

Они опять стали появляться, как грибы в детских мультиках: бац — и стоит на пустом месте, окрестности озирает. А потом донёсся шум. И из перелесочка рысцой выскочили двое, таща за углы какой-то куль. Который сдавленно и жалобно вещал что-то на здешнем. Я, знавший по-английски только хэллоу, плиз, сенькью, ну и ещё Черчилль, Тетчер и Чемберлен, и то услышал знакомое слово.

Из развязанного мешка показалась сперва чёрная курчавая причёска, потом характерный вполне нос, а за ним — два вытаращенных круглых чёрных глаза. На кельта торчавшая голова похожа не была никак.

— Чего за чёрта притащили? — со свойственной деликатностью поинтересовался у запыхавшихся своих Рысь.

— А! Пгесвята́я Дева Маги́я! Гу́сы! — выдала голова. По-нашему. Но со знакомым дефектом речи, к образу подходившим вполне.

— Тьфу ты, и здесь они! А ты никак кгещеный? — моментально сориентировался Гнат, скопировав манеру речи. И, неожиданно, издевательски-елейную интонацию Кисы Воробьянинова, когда тот беседовал с отцом Фёдором.

— Я смигенный тогговец Самуил, и я имею сказать два слова великому князю Всеславу Бгячиславичу! — выдала единым духом голова из мешка.

– Тю! Шоб ты – и всего два? — поразил её лингвистикой и орфоэпией воевода. — Вытряхивай его, братцы, а то торчит, как жаба из пруда.

Нетопыри с улыбками выполнили приказ, выкатив нам под ноги толстенького невысокого мужичонку, который тут же завертел во все стороны головой, глядя на воинов, но в первую очередь на представительных и дорого обмундированных мужчин прямо перед ним. Сам он одет был тоже не в рванину. Как говорили бывавшие в этих местах северяне, двухцветную одежду себе мог здесь позволить не всякий.

— Слушай сюда, Сёма, — задушевно начал Всеслав, разом приковав к себе внимание чернявого. — Я — князь Полоцкий. Со мной мои друзья и братья, конунг датский Свен Эстридсон, хёвдинг норвегов Олаф и ярл шведов Хаген Тысяча Черепов. С нами войска. Ты, я так думаю, не просто так тут гулял вдоль берега ночью, любуясь красотами родного края?

Торговец хлопал глазами, подрастеряв, кажется, национальные черты вроде мгновенной реакции. В мешке он казался более убедительным.

— Налейте выпить ему и дайте перекусить, — велел Чародей. — А то и вправду не по-людски как-то.

Самуил с трудом поймал пухлыми пальцами лафитничек, понюхал, зажмурился и выпил. Потом вытаращился ещё сильнее, чем из мешка только что, и вцепился зубами в предложенный ломоть ржаного. Прожевал откушенный кусок, спрятал бережно за пазуху оставшееся под повышенно эмоциональный вздох Рыси, оправил на пузе короткую курточку и начал.

— Дядя Абгам пегедал, шо ви забегёте нас с пгоклятого о́стгова.

— Всё так. Если вы будете мне полезны, — внимательно, неторопливо и со значением проговорил Всеслав.

— Будем! Вот шо я вам скажу, уважаемые...

Сёма и его родственники, те самые три семьи, про которые говорил непростой галантерейщик из Полоцка, вели торговлю разным товаром и имели свой гешефт на этом берегу Па-де-Кале уже лет десять. И видели своими глазами все особенности внутренней политики Вильгельма. Поэтому и искали любую возможность покинуть остров, становившийся всё менее гостеприимным. Но король запретил вывозить со своих земель своих подданных, посадил в каждом порту по банде негодяев и пустил по городам других, что вырывали последний кусок из голодных детских ртов. Открылся неожиданный нюанс: за время нашего похода три семьи по пять-семь душ чудесным образом разрослись почти до сотни. И оставить на «ве́гную неминучую погибель», по эмоциональному выражению Самуила, никак нельзя было никого, ни маленькую Сарочку, на тётю Хаю, ни даже глухого дедушку Изю, старого жулика, шоб он был здоров ещё сто лет.

В процессе этого картавого монолога, ближе к финалу, на каменно-спокойном изначально лице Рыси начали подрагивать некоторые мышцы. Но неземное терпение воеводы было вознаграждено.

Эти знали всё. Вообще всё, что касалось численности и дислокации. Они знали, где именно в Йорке был Вильгельм, сколько воинов у него было с собой, сколько каталось по графству и сколько могло бы прийти на помощь аббатству. Если просьбу ту гонец сможет доставить. А это было очень сомнительно, потому что Сёма, вытянув из-за пазухи, с другой стороны от той, куда запрятал ломоть хлеба, довольно подробную схему местности, всё быстро, но вполне обстоятельно показал и рассказал. Не обратив внимания на Гната, жесты которого уже отправляли на некоторые из называемых точек и ориентиров молчаливых нетопырей.

Переведя дух и выхлебав целый ковш воды, он кратко завершил презентацию так:

— Два дня, тги от силы, и почти вся солонина у коголя́ начнёт пованивать. Чегез пять дней воины начнут гопта́ть. И дгиста́ть.

Неожиданное обещание лупоглазого заставило весь штаб измениться в лицах. Свен поднял правую бровь, Олаф — обе, Хаген, всё порывавшийся не то что-то уточнить, не то вставить, закашлялся. Всеслав с Гнатом переглянулись и улыбнулись совсем одинаково. Так, что смотревший на них торговец разным товаром громко сглотнул. Но продолжил.

— Об ту же пгимегно по́гу в бочонках с жигом для каши дочегпают до чегвяков и кгыс. Всё, больше мы ничего пгидумать не успели, — завершил он доклад.

— Я почему-то думаю, что этого хватит, — чуть отстранённо предположил Олаф. И спорить с ним желающих не нашлось. Даже прокашлявшийся Хаген молчал. Наверняка думая о том же, о чём каждый из нас. О том, что никогда, никогда мы не поручим войсковое снабжение тем, кто меньше запросит, или щедро поделится. Вот она, бесспорная важность и значимость тыловых служб.

— Это хорошие новости, Сёма. А как выглядит Архимаг? — спокойный вопрос великого князя дёрнул саботажника, как будто током, здесь пока почти никому неизвестным.

Он знал численность аббатства чуть хуже. По разным данным там было от четырёх до пяти сотен монахов и послушников. Но ни точного количества, ни разбивки по званиям не установить даже глазастым родственникам галантерейщика. Но упрекать их в том было нельзя. Поди их сосчитай, одинаковых и в капюшонах, которые на улицу только по ночам и выходят. Рассказал Самуил только про настоятеля, того самого Стиганда, что нашёл свой путь ко Господу, отойдя от мирской грязи и суеты. Прихватив с собой на ход ноги дружинную казну. Теперь он сидел безвылазно на монастырском подворье, на службы не ходил и паству не окормлял. Тщательно подбирая на диво дипломатические выражения, Сёма посетовал на то, что в духовной борьбе настоятель прежний окончательно подорвал здоровье, и вынужден теперь поддерживать его постом. Строгим. Со слов торговца, уже три года, как пастырь принял обет и перебивался только с жареной свинины на эль. И лишь последнее время стал позволять себе ещё и всеславовку, цена которой тут, за морем, достигала уж вовсе каких-то диких значений.

Торговец, дядин племянник, явно расстроился тому, что после блестящего доклада о проделанной работе Всеслав в два вопроса выбил из него всю спесь. Мы же с князем думали о бывшем викинге, что сидел в этих краях уже давно. Но строгой диете. Поддерживать которую было ох как накладно, и не только для печени. И всё то, что слышали от отца Ивана и Буривоя, складывалось постепенно в интересную стёжку-дорожку.

— Нет! — воскликнул вдруг Рысь. А мы только сейчас заметили, что Сёма замолчал и все здесь смотрят на Чародея, задумчиво прищурившегося.

— Чего сразу нет-то, — недовольно буркнул великий князь, явно раздосадованный тем, что не успел додумать мысль до конца. Но бросать её он точно не собирался.

— Ну нет, княже! Ну пожалуйста, скажи «нет»! — взмолился воевода, удивляя королей. — Я же знаю этот взгляд! Ну давай просто, скучно и неинтересно громом и молниями там всех побьём, спалим к псам всё и всех, что останется — и домой, а? Ну хоть бы раз, твою-то в гробину, ну хоть бы разочек... — совсем уж горько закончил он, закрыв лицо ладонями.

— Не ной, Рысь. Не за тем мы так долго по морям болтались, как... не за тем, короче, чтоб слушать, как ты на судьбину горемычную свою тут жаловаться будешь! — осадил его Всеслав. — А скажи-ка мне, Сёма, сколько в Дувре стоит кораблей? И есть ли у тебя мыслишки, как нам передать весточку одну? Но шоб бикицер. Тёте. В Париж.

Глава 8. План подсказала не война

До городу Парижу, как кошка с собакой в одном из любимых мультфильмов моего старшего сына, голуби экспрессом не летали. Дикое время, никакого прогресса, я уже, кажется, говорил. И когда торговец сказал о том, что прямого сообщения нет, выругался даже Свен, не говоря уж о Хагене. Зато оба замолчали, чтоб не спугнуть удачу, когда Сёма продолжил.

Из Дувра птички летали до Кале. А вот оттуда уже хоть в Париж, хоть в Лилль, хоть в сам Руян, древнюю столицу норманнов. И, по словам того же торговца разным, очень разным, как выяснилось, товаром, послание, отправленное сегодня до полудня, к вечеру будет уже у портовых франков, а назавтра - у столичных. Ну, то есть, конечно, не у франков, а у его единоплеменников. А те уж должны были как-то передать сведения королеве Анне. И то, как говорил об этом Самуил, почему-то нам со Всеславом сомнительным не показалось. Не было в его голосе ни бравады, ни похвальбы. Он даже задумался над задачей, хотя до этого времени почти всегда сперва начинал говорить, а додумывал и дошлифовывал мысль уже на ходу, пересыпая ответ междометиями, вроде "Ой-вэй", или явно нарочно сбиваясь на здешний диалект. Который и так-то мало кто разбирал, а уж в его "кагтавом" исполнении — и подавно.

Но на этот раз он прямо заметно и серьёзно думал. И ответил лишь через несколько долгих минут, в течение которых Хаген дважды порывался помочь торговцу собраться с мыслями вручную, а Олаф и Свен его удерживали. Вернее, и мы со Всеславом прекрасно это видели, все трое только делали вид, пусть и вполне убедительно. Да, игра в доброго и злого полицейского появилась гораздо раньше самих полицейских.

— А дельце может выгогеть. И я пгокляну сам себя на семь колен в обе стогоны, если пгойду мимо такого. Дядя Абгаша обещал гагмидег, но шоб столько шухега — не пгедупгедил. Я бегусь доставить вести! — и он тряхнул головой. Если забыть о национальной принадлежности говорившего, такое движение можно было вполне посчитать безрассудным и отчаянным. Зная же, что говорил и тряс гривой здесь не Джон, не Ганс, не Франсуа и не Ваня, мы с князем определили этот жест, как отчаянный, но вполне рассудительный, взвешенный и признанный выгодным. На этом и решили сыграть.

— Что ты хочешь за помощь, Самуил? — спросил спокойно Всеслав, глядя прямо в ярко горевшие чёрные глаза.

Мгновенно включившаяся оценочная реакция была видна невооружённым взглядом и, кажется, даже слышна́: в тёмной голове будто костяшки счётов кто-то скинул влево, все разом, и начал отщёлкивать направо, как у тёти Зины в том чипке при гарнизоне на берегу озера Ханка.

— Дело сложное, небывалое. Такое сладить — многое нужно. Знания, люди, смелость, — вот как он умудрился выстроить фразу без единой сложной для него буквы "р"? Но как-то справился. И продолжил. — Попасть в покои дамы Анны — не пустяк. Ты бы сам смог? — и он прищурился на нас с князем, думая, что выгадал время на раздумья. Не угадал.

— Не знаю, не пробовал. Ко мне в гости на Русь она сама приезжала, — легко ответил Всеслав.

И торговец замер, разинув рот. И не двигался до тех самых пор, пока уставший ждать Гнат не помог ему поднять непослушную, ставшую, видимо, очень тяжёлой, нижнюю челюсть. Вежливо. Мечом. Не вынимая, правда, из ножен.

— Ай! — дёрнулся толстячок, едва не упав. — А. Ну да. Великий князь, конунг, хёвдинг, ягл... Кого ещё в гости ждать, как не коголеву, конечно. Но так быстго, как смогу я, вам не успеть. У вас, я так понимаю, ещё здесь дела?

— Правильно понимаешь, Сёма. Поэтому я готов заплатить. Назови цену.

Угольки глаз разгорелись. То, что надо было подсекать, пока клевало, понял каждый из присутствовавших.

— Сложно всё сосчитать, княже. Боюсь пгодешевить, — и он, не сдержавшись, даже подмигнул почти интимно.

— Давай помогу, — включил дурачка Всеслав. — Золото. А?

Самуил благосклонно кивнул, аж прижмурившись, как кот возле сметаны, давая понять, что мы на верном пути.

— Пуд! — вдруг резко и громко бросил, едва не крикнул, Чародей.

— Два! — явно на автомате вырвалось из торгаша.

— По рукам! — и Всеслав протянул сидевшему напротив ладонь. А справа и слева поднялись и побрели в разные стороны Рысь и Хаген, зажимая рты ладонями, чтоб не ржать в голос. На лицах Свена и Олафа сочетались полное удовлетворение увиденным и услышанным зрелищем и даже некоторое уважение.

На пухлом лице расцветали боль и скорбь. Он тоже было зажал себе рот, но было уже поздно, слово-то и впрямь не воробей. И вместо долгого яростного торга он получил то, что получил. Но аппетит, пришедший во время еды, униматься не спешил и отражался в глазах торговца зияющей прободной язвой.

— Не грусти, Сёма. С меня так быстро острого железа столько никто не получал сроду, а ты, гляди-ка вон, за миг всего, да золота, да аж два пуда! — неубедительно успокоил его Всеслав, тряся вялую ладонь. На что торговец только вздохнул протяжно и долго, смаргивая выступившие слёзы. Вот увлечённый человек, а? Прощался с ещё не заработанным золотом так, будто ему ногу оторвали.

Письмо тёте сочиняли всем штабом. Задача была нетривиальная: и мысль донести, и невежливыми не прослыть, и место на шёлковой ленточке сэкономить. Но как-то справились. Решив, что для политесов и прочих дипломатий найдётся время и после, а пока надо было решать вопросы быстро. К этому времени начали поступать первые доклады от Гнатовых. Картинка понемногу вырисовывалась. И в тот рисунок стёжки-дорожки, что пришёл на ум при рассказе о странно постившемся старце, укладывалась идеально. Поэтому и послание, что увёз с собой Сёма в сопровождении четверых нетопырей, оказалось лаконичным:

"Гуляю за речкой. Щедрый край. Все подарки не увезу. Поможешь с кораблями - подарю Дувр. Я тут ещё седмицу пробуду. Всеслав". И оттиск печати с перстня. И пара-тройка неприметных непосвящённому штришков на некоторых буквах. Которые вместе с условленными словами должны были дать понять тёте Ане, что дело серьёзное, и надо спешить. И что людей, доставивших вести, убивать не следует. Хотя бы пока.

Два следующих дня ушли на рекогносцировку. Так детально и пристально она, кажется, не проводилась на памяти Всеслава ещё ни разу. Но мы и логово прислужников древнего зла захватывать до сих пор как-то не выбирались. Не было у нас дома древнего зла. Как добро его в той самой древности седой победило, так с тех пор и не было. Погостить только заезжало, забредало и заползало. С переменным успехом. Не то, что в моём старом-новом времени.

Лодок на реке почти не появлялось. Те, что заплывали, на свою беду или счастье, это ещё как сказать, оставались в гостях. Две деревеньки на побережье и городок выше по течению спорить с толпой вооружённых северян не стали и мирно отошли под нашу руку. Народ, искренне удивившись, что ни грабить, ни жечь, ни насиловать никто никого не начал и не планировал, судя по всему, перестал шарахаться и падать ниц при виде викингов. Начал угощать нормальной едой и элем. За которые воины расплачивались не торгуясь. Девки, завидев ратников, принимались краснеть и стрелять глазками. Хаген говорил, неплохие попадались. Наши плевались, говоря, что не настолько оголодали, чтоб с такими конскими мордами по сеновалам тискаться. Кто бы что ни говорил, а краше наших, русских, точно нигде не попадалось.

Речка Ставр оказалась широкой только в самом начале. Ну, то есть ближе к концу, к устью. Буквально через пару поворотов от нашего первого места базирования она сжимала берега так, что двум драккарам вместе не протиснуться. Злой как собака Рысь по этому поводу не переставал сравнивать её со знакомым нам тёзкой, мол, тоже мне река, одно название, а от нормальной — меньше половины. Сплававшие вперёд на разведку на местных лодчонках и в местной же рванине нетопыри принесли новую схему, где окру́га уже была размечена на привычные мне квадраты, и точную почти до сажени. Над ней и думали, и снова всем штабом. А наутро третьего дня на коренастой кобылке прискакал Сёма.

Его приметили, разминаясь поутру, в густом ещё тумане и под низкими косыми лучами раннего Солнца с Гнатом. Своих тренировочных дубовых плах, понятное дело, из дому не брали — и так за каждый золотник веса на лодьях перед выходом спорили чуть не до драки. Поэтому кто-то вчера вытесал нам инвентарь из местного сырого дерева, вяза, кажется, и пристроил на ночь у берега, чтоб сильнее воды набрал, тяжелее стал.

Мы скользили по траве и мелководью в одних портках, без рубах и обуви. Рысь, намекнув, что дело может застать нас на руянских лодьях, не дав спуститься на мать сыру землю, предложил попробовать свои силы и на технике. Поэтому мы прыгали и кувыркались через спущенные с бортов весла, взбегали по ним же наверх и продолжали дробный перестук там. «Мечи» наши, окорённые–очищенные брёвна, длиной в аршин с осьмушкой, толщиной в полпяди с лишним, кружились с гулом, а встречались с влажным хрустом и брызгами. Воины смотрели за нашими плясками с интересом и азартом, многие разбивались в пары и присоединялись, отойдя поодаль. Рисковать рядом со сливавшимися в круги и петли гудевшими брёвнами дураков не нашлось. Их тут вообще не было. Все дома остались.

— Что скажешь, друже? — утерев речную воду после умывания поданным рушником, спросил Всеслав у Крута.

— Лихие вы, братцы, вот что я скажу, — честно и с уважением признал морской волк, крутя в руках измочаленную деревяшку. Тяжёлую. — Но случись на воде заваруха — у наших привычки побольше по сырым вёслам прыгать.

Не соврал руянин, это у нас с Гнаткой хуже всего выходило. И впрямь не было навыка такого, мы по лесам да полям больше. Ну и по падям ещё иногда. Поэтому в надвигавшемся мероприятии бегать по скользким вёслам никто из наших не планировал. На драккарах должны были остаться только орудийные расчёты.

Запыхавшегося торговца, что тщательно привязал кобылку к кусту наверху обрывистого берега и буквально скатился к нам под ноги, встретили молча. И только правая бровь Свена и раздутые ноздри Хагена выдавали, так скажем, некоторую тщательно скрываемую заинтересованность.

— Пгишёл ответ! — перестав отплёвываться от попавшего в рот песка, выдал-таки он.

Рысь так же молча вытянул руку. Принял переданный бережно, двумя руками, клочок шёлка, осмотрел внимательно со всех сторон и даже к носу поднёс. И лишь затем передал великому князю.

Над развёрнутой на ладони ленточкой склонились головы вождей-союзников. Кроме датчанина, он щурился с дистанции, так ему лучше было видно.

«Будет 50 кораблей. Дай три дня. Береги себя, Всеслав. Королева Анна» — значилось в послании.

— Ты уверен? — спросил Свен. У костерка малого сидели только впятером. Наверняка где-то в темноте незримо был и Гнат, и его коллеги, но на огонь глядели только десять глаз. Ну, или дюжина, если мои внутри княжьих считать отдельно.

— Полностью, — кивнул Чародей, не сводя глаз с пламени.

И с рубленого мелко мяса с солью и специями, налепленного на палочку, что уже пахло одуряюще, но ещё было чуть сыровато. В руках у каждого было по такой же. У Хагена уже вторая, первую порцию ярл сожрал, едва чуть зарумянилась, отдуваясь и рыча, уверяя, что горячее сырым не бывает. Это я научил. Завтра намечался трудный день, в наличии послезавтра вообще были вполне себе обоснованные сомнения, поэтому порадоваться вечером хорошим кебабом сами Боги велели. Готовить его я научился в далёком Кабуле своего далёкого прошлого будущего.

— Может, и прав твой воевода? Не стоит играть со смертью? — задумчиво спросил Олаф. В нашей нынешней команде он был, пожалуй, самым рассудительным и молчаливым. После Яна, покойника.

— Может и не стоит. Завтра узна́ю, — спокойно ответил Всеслав, чуть повернув прут с мясом. И хлебнув морсу. Любимого, брусничного. Дарёна в дорогу дала. Скоро закончится запас.

— А с Дувром? — следя, чтоб не подгорало незнакомое лакомство, и повторяя мои движения уточнил конунг.

— Про него послезавтра узнаю, если Боги доведут. Если не доведут — как уговорились, братья.

И Всеслав, подняв и чуть подув на поджаристую колбаску, откусил огненно-горячий и так же наперчёный кусок, пошипел, втягивая воздух мимо него, зажатого в зубах, и начал жевать, прикрыв глаза от удовольствия.

Уговор был о том, что если мы с ним завтра всё-таки доиграемся, то союзники не станут зазря гробить людей под стенами собора, а двинут сразу в порт. Где помогут подготовить и организовать высадку десанта франков. О том, что транспорт придёт не порожняком, тоже давали понять некоторые из немногих слов в тёткиной телеграмме. А там уж, исходя из имеющихся сил и средств, решат: обобрать Вильгельмовы закрома вдоль берега и уйти по-английски или дождаться хозяина и его дизентерийных воинов.

Главное же из уговора этих земель не касалось. Поклялись северяне в том, что приди любая беда, хоть Генрихом её будут звать, хоть ещё как-то, они помогут войсками семье и земле Всеслава. Да, об этом было уже говорено и даже писано тогда, на первом саммите во Владимире-Волынском. Но слова, сказанные в походе у одного на всех огня, и чаша-братина со всеславовкой, в которой смешалась кровь пятерых вождей, значили гораздо больше. Такие клятвы в этом времени не нарушались.

— Говорят, страха не имеют только сумасшедшие. Ты не похож на них. Но на того, кто боится, похож ещё меньше, – неторопливо, с паузами на то, чтоб прожевать, проговорил Свен.

— Верно говорят. А ещё говорят, что вовремя перекованный страх — лучшие меч и броня. Смерть не страшна, братья. Страшна жизнь в рабстве и бесчестии. А мёртвые сраму не имут. Так ещё прапрадед мой заповедал, — ответил Всеслав. И потянулся к плошке с фаршем, чтоб скрутить Хагену третий кебаб.

В открытые ворота аббатства под самый вечер зашли двое странников. Шедший первым был худ и невысок, опирался на криво вытесанный костыль и волочил правую ногу, что не сгибалась в колене. Второй был на полторы головы выше, сложен крепко и шагал очень осторожно. Держа правую руку на плече низкорослого. Вместо глаз у него был жуткий шрам от виска до виска.

Горемыки опустились на три колена на двоих — низенький долго кряхтел, пытаясь поудобнее разместить искалеченную ногу. И потом долго крестились и кланялись собору и кресту на нём. Ну, слепой примерно в ту сторону. Поднимались едва ли не дольше, чем садились, маленький только что не в голос стонал, дёргая за широкую холстинную штанину непослушную конечность. Судя по ним двоим, пришли они издалека, как бы не из-за моря добрались в святую обитель, полную чудес и благодати Господней. И чёртовых лихозубов, о которых в этих землях знали очень редкие единицы.

— Пусти обогреться, святой отец, — произнёс вдруг невнятным голосом маленький. По-датски. Увидев здоровенного монаха, что вылезал из погреба, прижимая к широкой груди терявшийся на её фоне бочонок. Объёмом где-то на две корчаги, два ведра. Слепой повёл головой примерно в ту сторону, куда обращался хромой.

Великан-священник явственно вздрогнул, услышав обращение. На родном языке. С выговором уроженца острова Шеллан, откуда родом был и он сам.

Поставив на землю бочонок, монах выпрямился. Поменяй эти серо-бурые тряпки на приличный доспех — сразу станет понятно, что перед тобой настоящий морской бродяга из лучших, лихих и матёрых, дублёный, литой. Ему бы ещё бороду чуть укоротить, трубку в зубы, фуражку на затылок и синий якорь на предплечье толщиной с бедро обычного человека. Хотя да, в этом времени не носили фуражек. И трубки были без надобности — удачливый аферист и мореход из Генуи ещё не перешёл океан, промахнувшись мимо Индии и попав на Карибы. До этого ещё четыре сотни лет где-то. Или поменьше, если всё сложится удачно.

— Откуда ты родом, сынок? — прогудел священник. Да, при здешних каменных стенах, высоких сводах и акустике таким голосом только и проповедовать. Бас был густым и хрипловатым. Кажется, такой называли бархатным.

— Дом моего отца неподалёку от Роскилле. Со скал видно простор Большого Бельта, — отозвался хромой тут же, быстро обернувшись на слепого. Который ткнул ему в спину кулаком. Чтоб не забывал про акцент.

— Добрые места, бывал там, — едва ли не напевно протянул здоровяк. А ладони его скрылись в широких рукавах одеяния. — Каким ветром тебя занесло в эти края?

— Мы с другом ходили на драккаре Ульфа Поджигателя. До той поры, пока он не надумал добраться до земель русов. Они выстроили богатый город в устье Даугавы, в Венедском заливе. С трёх лодий нас выжило только двое. Теперь ходим по земле и везде славим имя Господа, даровавшего чудесное спасение. Он сподобил и до этих краёв добраться, — спокойно рассказал маленький. Слепой грустно кивал за его спиной.

— Пойдём в мою скромную обитель, сынок. И друга бери. Придержи только дверь мне, несподручно с бочонком.

Он наклонился и подхватил свою ношу так, будто в ней было пусто. Низенький, подпрыгивая, одолел три ступеньки, на которых слепой едва не растянулся, споткнувшись.

— Проходите, дети мои, — прогудел из-за их спин настоятель.

Зал скромной обители поражал. Доспехи и оружие на стенах, здоровенный дружинный стол с крепкими лавками. Шелк и бархат на ложе в углу. Сзади гулко стукнул засов, опустившись в пазы.

— А теперь по порядку, ребятки. Кто послал, откуда и зачем.

Обернувшись значительно быстрее, чем полагалось хромому со слепцом, странники едва не упёрлись в острия болтов двух тяжёлых арбалетов, что смотрели им в лица. Не дрожа в крепких руках старого Стиганда. Бывшего капеллана войска короля Кнуда Великого. Архиепископа Кентербери.

Глава 9. Вот так сюрприз

— Ты чего это, святой отец? — с очень натуральным испугом воскликнул хромой. — Сам же пригласил войти!

— Войти-то вы вошли. А вот выйдете ли — будет зависеть от того, что и как расскажете, — самострелы, из каких только с крепостных стен стрелять, положив на твёрдый камень, в мощных руках не шелохнулись. — Ты, мальчик, ещё мамке подол мочил, когда я таких как вы к старой Хель отправлял.

— Мы свои, мы Господу молиться... — продолжил было уверять низенький. Но тут слепой положил ему на плечо ладонь, а как будто рот зажал.

— Странники мы, святой отец. Со Пскова. Пришли на змеек говорящих поглядеть, что на двух ногах ходят, — совершенно спокойно проговорил безглазый.

— О как, — взлетели брови старого викинга. — Русы? Здесь?

Да, владение датским на уровне родного не входило в широкий круг Всеславовых талантов и умений. Понимать — понимал, а вот говорить ловко не выучился. Поэтому и взял с собой Лиховоя. Тот знал до диалектов шведский, датский, норвежский и германский. Помимо того, что был из Ти́това десятка. Следовательно, знал и умел гораздо больше.

— Я сейчас медленно руку правую подниму и к лицу поднесу, не стреляй, — скорее предупредил, чем попросил слепой. Старик лишь легко кивнул, отступив на шаг назад, к запертой двери. Наконечники болтов по-прежнему не качались, внимательно глядя промеж глаз гостям. Ну, у кого были глаза, конечно.

Незрячий, как и обещал, поднял плавно и спокойно ладонь, приложил к левому виску́ и отвёл. Вместе с рыбьей кожей, налепленной поверх глаз. Которые теперь очень пристально смотрели на архиепископа. Тот сжал зубы и моргнул дважды. Ну а как же — чудеса из святого писания наяву глядеть не каждому выпадает. Этой краткой доли мгновения хватило невысокому для того, чтобы оказаться за спиной старого викинга, прижать узкий длинный нож тому над кадыком и плавно, ласково даже отвести чуть выше и левее арбалет, нацеленный на великого князя.

— А теперь мы, Стиганд, за стол сядем да поговорим толком, без этой лишней суеты со стрелами в морды. Угостишь гостей, как древние законы велят? Мне твой строгий пост по душе, самому разве так попоститься? Эвон как тебя разнесло-то, аскета.

Всеслав повернулся к настоятелю спиной, прошёл пару шагов и сел за стол. Но не на хозяйское место, а по правую руку от него.

— А чтоб тебе проще было, да не в ущерб чести, что тебя два калеки до́ма обставили, я остальных покажу. Опусти оружие.

Спокойный голос с еле уловимой толикой гипнотического воздействия на архиепископов, видимо, не работал. А вот голова у деда, несмотря на многолетний строгий пост, наоборот. Он плавно развёл руки в стороны и опустил арбалеты. Которые осторожно, по одному, принял невысокий.

— Чисто, братцы, — чуть громче сказал Чародей. И старик заметно вздрогнул. Не тогда, когда трое на верёвках спустились с потолочных лаг-балок. И не тогда, когда ещё двое выступили будто прямо из глухих пустых углов. А когда один, перемазанный сажей, как настоящий чёрт, шагнул прямо из очага, появившись там беззвучно в облаке золы.

— А кто ты таков будешь, чтобы я делил с тобой кров и пищу? За долгую жизнь я навидался всякого, поэтому извини уж, не с каждым за стол сажусь, — хрипловато, но спокойно внешне сказал хозяин.

— Очень правильный обычай у тебя, Стиганд Секира, — кивнул Всеслав, отметив, что от старого прозвания, которое помнили редкие считанные единицы, священник вздрогнул ещё раз. — Если не ошиблись те, кто говорил мне про тебя, то станет яснее, если глянешь на перстень мой.

И он повернул на левом указательном пальце неразличимый под грязью и пылью странствий ободок кольца. Вынырнула наружу из кулака печать, блеснув тусклым старым золотом. По лёгкому взмаху правой ладони исчез нож из-под бороды архиепископа и нетопырь из-за его спины. И два осадных арбалета из-под ног.

Старый воин и политик неторопливо шагнул ближе к столу, вглядываясь в лежавшие на столешнице руки. Покрытые пылью и грязью руки бродяги, слепого калеки. С золотой древней печатью на перстне, что в образ странника не вписывалась совершенно.

— Вот оно как. Что ж, я рад приветствовать тебя на земле англов, великий князь Всеслав Брячиславич. Не ошиблись и те, кто говорил о тебе мне. Ты умеешь удивлять, — тяжело усаживаясь в кресло произнёс он.

Два вождя, старый и относительно молодой, смотрели друг на друга изучающе и откровенно оценивающе, не скрывая и не стесняясь этого. И оба явно были довольны произведённым впечатлением. Первым при встрече, самым важным.

— Скажи, добрый Стиганд, где мы маху дали, кроме того места, когда Лиховой забыл про датский выговор? — вполне вежливо поинтересовался Всеслав.

— Костыль. Костыль свежий, не истёртый ни подмышкой, ни внизу. Но даже если калека себе новый ладит взамен сломавшегося, он наверх кожу нашивает со старого, — так же благодушно отвечал архиепископ. — И слепые когда по всходу поднимаются, носок выше тянут. Не видят же ничего, вот и ступают с запасом, чтоб не навернуться.

— Вот ведь верно говорят знающие люди: «век живи — век учись, всё равно дураком помрёшь», — ухмыльнулся Всеслав. И тут же, без паузы, не убирая улыбки, спросил другим голосом, пустым, — а ещё они говорят, что дьявол кроется в мелочах.

Старый великан посмотрел на него из-под бровей искоса, но промолчал.

— Сынки, там за второй дверью справа кухня. Не в тягость если, принесите блюдо со стола нам с вашим князем. Да бочонок, что я возле двери позабыл, — тоном доброго дедушки попросил викинг. И одобрительно поглядел на то, как сместились вдоль стен наши воины, направив на указанную кухонную дверь оба трофейных самострела. Лиховой поднял бочонок, за которым наполовину скрылся, без звука и видимого напряжения, и поставил в вежливым поклоном перед хозяином. А потом подошёл к кухне и пробурчал, пнув в дверное полотно из толстых плах:

— Немил, хорош там жрать в одну харю. Выходи с харчами, не ты один оголодал!

Под удивлённым, но, кажется, одобрительным взглядом архиепископа дверь раскрылась, медленно и по-нетопыриному беззвучно, и оттуда вышло ещё трое наших. С запрошенным блюдом. И ещё с двумя. И поставили их, подойдя, перед нами.

— Молодцы, парни, ловко! А где повар мой? — весело спросил Стиганд, в руках которого из ниоткуда возник приличный нож. А за спиной — две молчаливых тени, одна из которых была вся в саже.

— В погреб полез, в тот, что за малой печкой, неприметный такой, — ответил Немил.

Его датский хромал сильнее, чем Всеславов, но и такого хватило, чтоб архиепископ вздрогнул в третий раз и уставился на него очень пристально и неприятно.

— Не подумай дурного, хозяин, живы все, и стряпухи, и сторожа твои, — поспешно продолжил нетопырь, показывая пустые ладони в мирном жесте. — За ними там остальные наши смотрят, со всем вежеством и заботой. И не взяли мы оттуда ничего, ни единого солида, ни одного денария.

Последние слова он говорил, глядя уже на Всеслава. Который чуть прикрыл глаза, давая понять, что намёк на то, какую-то часть из тайников святого отца удалось обнаружить, не упустил.

— Ну что ж, — помолчав, побуравив ещё некоторое время глазами нетопырей, начал Стиганд, — раз под кровом моим не пролилась кровь, не было проявлено неуважения и грубости, во славу Господа приглашаю я вас, добрые вои, за стол.

И он благословил наш постный полдник: трёх запечённых молочных поросят и двухведёрный жбан эля.

Наши сидели за дальним концом, над двумя обглоданными свинками, переговариваясь так, что ни понять их, ни услышать было невозможно. Показательно не глядя в нашу сторону.

Архиепископ подумал, пожевал губами и поднялся с хозяйского кресла, усевшись напротив гостя. И подал пример не смущаться, а есть, пока дают. Всеслав, сполоснув и утерев руки и лицо, не стал ни скромничать, ни стесняться. После вчерашних кебабов в животе ничего не было, а почти сутки минули.

— Что за нужда привела тебя так далеко от дома, княже? — вполне миролюбиво спросил архиепископ. Насытившись, утолив жажду и теперь ковыряя в зубах ножиком в локоть длиной.

— Замело, святой отец, в края мои редкую древнюю сволочь, — размеренно начал Чародей, подняв на него взгляд. — Лихозуба, каких у нас полтораста лет не встречали. Тот, последний, громко выступил, много вреда нанёс Руси одним-единственным убийством подлым.

Священник отложил сабельку—зубочистку, сложил руки на столе и слушал, не перебивая.

— А тот, какого я повстречал, надумал и вовсе худое. Жену мою молодую с сыном малым, да вторым, какого она в ту пору под сердцем носила, извести́.

Всеслав нарочно держал ладони лежавшими на столешнице плашмя, не держа в них ничего. Чтобы ненароком не сломать и не раздавить во прах. Так зол был от одних воспоминаний о том нападении и ночном походе по Двине под Леськины песни.

— И потом ещё несколько паскуд попалось мне. Вызнал я, из какого гнезда приползли те гады, да вот и пришёл поглядеть на хозяина их. И сделать так, чтоб зла на земле стало меньше. Гораздо.

Последнее слово мы неожиданно для себя самих произнесли хором. И в глазах святого отца напротив впервые за всё время, кажется, промелькнуло опасение.

— Я знаю, о чём ты говоришь, Всеслав, — медленно, осторожно произнёс он. — Ты первый, кто за всю долгую историю ядовитых аспидов сам, своей волей, пришёл к ним в самое сердце. О том, что скрывают стены этого аббатства, знает во всём мире душ пять-десять от силы. Хотя в том, что в большинстве из тех знающих есть ду́ши, я всё чаще сомневаюсь. В тебе вот точно есть. И не одна, кажется.

Во взгляде его не было угрозы, вызова или сухого научного интереса. Там рождалась надежда. И Всеслав приложил ощутимое усилие, чтоб не выдохнуть длинно, опустив плечи, или широко улыбнуться с облегчением. Радоваться было рано. Но то, что самый сомнительный участок по задуманной нами стёжке-дорожке мы, кажется, проскочили без потерь, требовало срочно сделать что-то из перечисленного.

Он носил дневную печать, а не ночную. Как предупреждал тогда отец Иван, не все латиняне были нам непримиримыми врагами, не каждый из них требовал проведения месс на латыни и ратовал за то, что все остальные учения, кроме римского, папиного, были опасной ложью и ересью. Сохранялись те редкие, кто верил в белого Бога, а не в его слуг в золотых или серо-бурых одеяниях. Одним из таких уникумов оказался на наше счастье и архиепископ Кентерберийский. Человек с непростой судьбой и опытом, которого хватило бы на десяток жизней попроще. Этот опыт и эти знания стали тем, чего нам недоставало до приведения амбициозного и излишне авантюрного плана в порядок. В относительно полный порядок.

Стиганд поведал о том, как узнал сравнительно недавно о чёрной тайне собора, о том, что скрывал он ещё глубже, под известными погребами и подземельями. Но в сами́х катакомбах святой отец не бывал. Он вообще теперь очень мало где бывал на территории аббатства. И сам каждое утро удивлялся, вознося хвалу Господу, тому, что снова проснулся живым. Но, видимо, договориться о получении титула архиепископа с Римом у носившего ночную чёрную печать пока не выходило. И старый викинг продолжал оставаться нужным. По странной прихоти или ещё какой-то причине его не убивали. Хотя те, кто вылезал из тайных нор ночами, могли. Но будто ждали, пока он сам сведёт себя в могилу своим строгим постом.

Он поведал о том, что новый фактический архиепископ по имени Ланфранк словно зачаровал Вильгельма, пробрался к нему в ближний круг и стал правой рукой. Или даже головой. Не было уверенности у викинга в том, что решения последних трёх лет король принимал самостоятельно. Слишком уж бесчеловечными и людоедски-жестокими они были. У Бастарда было, конечно, трудное детство, ему выпало много испытаний, которые могли бы свести с ума или сделать зверем любого. Но совершать странные поступки, рубить, резать и жечь людей целыми поселениями, не щадя младенцев и никчёмных стариков, он начал лишь с появлением Ланфранка. Или проявлением. Судя по тому, как хорошо он владел информацией и ситуацией на острове, новый настоятель аббатства прожил в этих краях долго, не показываясь до срока на глаза. Скрываясь в пещерах, в лесах и на горах. Или под землёй.

Изменения в поведении и проводимой политике короля и сподвигли старого викинга к изысканиям. И он узнал и про выжженные клейма на ступнях, и про то, как доброе и чистое имя святого Бенедикта оказалось ширмой, за которой таилось столько ужаса, тьмы, зла и боли, что и представить себе было невозможно. Эти знания, снова в полном соответствии с книгой Кохелета-Экклезиаста, принесли пастырю печаль, отдаление от короля и ежедневное ожидание расправы. Равнодушные монахи, у которых в глазах почти не было видно зрачков, доходчиво объяснили, что уплыть с острова, уехать из графства и даже просто выйти с подворья викингу больше не удастся. Странные, долговязые и тощие, они оказались быстрыми, как молнии, и сильными, как злые шторма родных морей. Которые всё чаще снились старому Стиганду ночами. Наложить на себя руки ему не давали заповеди, в которые он поверил, и баранье упрямство, с каким родился. Он молился и надеялся на то, что Всеблагой Господь услышит его и подаст знак, пошлёт помощь. А что вместо ангелов прилетели Чародеевы нетопыри — ну так неисповедимы пути Господни.

Мы проговорили до глубокой ночи. Выпущенные из подвала стряпухи помогли поддержать и разговор, и крепость духа в постящемся опальном архиепископе. Копчёными свиными рёбрышками и блюдом отбивных, которое заняло чуть ли не половину стола. Сторожа́, два здоровенных глухонемых датчанина, сходили в уличный погреб за элем. А Всеслав, когда беседа приняла уже более доверительный характер, достал из-за пазухи флягу. Заставив святого отца снова истово возблагодарить Господа и ещё сильнее укрепив в нём всё нараставшую веру в чудеса.

А наутро стальной старец, не нарушая обета, внедрил пенного под холодную свининку и дополнил вчерашний план парой деталей. Будто он вовсе и не храпел тут так, что мебель жалобно скрипела, а исключительно дорабатывал детали операции, самоотверженно не смыкая глаз. Истинно старая школа. И помочь нам он согласился вчера не в обмен на обещание вывезти его домой, в Данию, и не на то, чтоб оставить в целости и сохранности всё, что он тут заботливо скопил и преумножил за годы службы. А за то, что Всеслав рассказал, как обстояли дела в Юрьевах, Русском и Северном, и Янхольме. И дал слово великого князя в том, что при успешном выполнении задачи здесь, в Кентербери, станет так же. Или очень похоже.

Картинка на листе бумаги, нарисованная карандашом, вызвала в старце ещё одну жаркую и вполне искреннюю хвалу Господу и всем святым сразу. Восхищало его всё. И баснословно дорогая, хоть и шершавая писчая поверхность серовато-бежевого цвета, появившаяся из-за пазухи мнимого вчерашнего слепца. И чудо-палочка, что оставляла на ней чёткие и заметные линии, кружки и стрелы. И сама схема, изучив которую трижды вдоль и поперёк, со всех сторон, он задумчиво протянул:

— А по-нашему выходит. На самой границе между отвагой и безумием. И на пару шажков за пределами возможного для смертных. У тебя в роду датчан не было? – и он с хитрецой прищурился на Всеслава.

— Это у датчан в роду славяне были, — улыбнулся Чародей. — Так что удивим мразей по-родственному, от всей щедрости душевной.

— Уверен, что получится? — в который раз за последние дни поинтересовался очередной уроженец северных земель.

— Полностью. А уж как именно — вечером узнаем. Но я себе не прощу, если выйдет, что мы все в такую даль приплыли, чтоб подохнуть бесславно. Значит, пока не победим, помирать никак нельзя нам.

— Не смей помирать прежде смерти, — с неожиданной твердостью, резко контрастировавшей с предыдущей хитрой улыбкой, оборвал его архиепископ. — Старые Боги и те, кто был им верен, так учили. И Христос заповедал нам так же. Пока ты жив — смерти нет. Она придёт — тебя уже не будет. Живым нет ходу к мёртвым и наоборот. Так заведено, так было, есть и будет.

И глядя на кривой коричневый указательный палец, которым он сопровождал своё краткое, но ёмкое напутствие-проповедь, на холодный блеск серо-синих глаз и затвердевшие скулы, было ясно — старый Стиганд Секира, гроза и ужас дальних берегов, безоговорочно верил в то, что говорил.

Глава 10. Пожар в бардаке

О том, как это должно было произойти, сперва долго спорили и ругались с союзниками, временами успокаивая Гната. Он пару раз взрывался и орал, что раз уж тут собрались все такие уверенные в себе, будто бессмертные, то и сломанными конечностями никого не напугаешь. Поэтому он сейчас переломает одному чёртову колдуну руки-ноги, увяжет в мешок и увезёт домой, к жене и детям, про которых тот колдун, кажется, окончательно позабыл. На резонные замечания о том, что у нас были договорённости с королями, королевами и даже с торговцем разным товаром, начинал едва ли не лаять, уверяя, что он лично никому ничего не обещал, кроме матушки-княгини и княжичей, а носатые жулики ему вообще не родня, не сватья и не братья, чтоб заради них соваться в змеиное логово. Еле успокоили.

После того, как в план внёс коррективы архиепископ, Рысь сперва взвыл, потом зашипел, а потом начал сыпать такими словами, что Крут с Хагеном только охали и одобрительно крякали. Но, пусть и не сразу, уняли его снова.

— Ладно, — обессиленно выдохнул он, отдышавшись после финальной, на излёте уже, тирады, где из приличных слов были только предлоги и союзы. — Раз тебе опять все Боги разом взялись так широко улыбаться, то и мне поперёк лезть не след. Приказывай, княже.

И воевода великого князя гулко ударил правым кулаком в грудь, напротив сердца. А следом за ним движение повторили все: наши и союзники, ратники, стрелки, кормчие, князь, ярл, хёвдинг и конунг. Отступать было некуда. Но никто и не собирался.

Слепец, держа руку на плече маленького хромого, вышел из обители настоятеля ранним утром. Оба странника долго и низко кланялись сперва гостеприимному старцу, потом кресту на соборе и каждому монаху, что проходил мимо. А потом вышли за стены и отправились к реке. Там долго рядились с жадным лодочником из-за платы, внутренне покатываясь со смеху. Переодетый Гнат, мешая в кучу датские и шведские слова, обобрал оборванцев почти до исподнего, отводя душу за долгое ожидание. А после лодочка отчалила от пирса при аббатстве и ушла вниз по реке. За вторым поворотом прибавив в скорости значительно, потому что на вёсла сели все трое: и хромой, отвязавший от ноги ножны с мечом, и в очередной раз чудесным образом прозревший слепой. А с берегов время от времени подавали голоса соколы и жаворонки. И слышать их было значительно приятнее, чем сойку-иволгу.

Когда Солнце начало, заходя, касаться леса за левым берегом Ставр-реки, к пирсам одна за другой подошли шесть руянских лодий. Дюжине тут было ни развернуться, ни разгуляться, ни причалить толком. Поэтому «бесовские машины русов» установили по две на каждом корабле. И зарядов было больше. Рискованно, очень. Один неверный выстрел, один бракованный или просто «уставший» ствол — и план можно было перечёркивать. Одна огненная стрела с той стороны, попавшая в ненужное для нас место могла бы поднять на воздух и лодьи, и команды. Мелкими кусками. Но стрел, тем более огненных, с той стороны не было. Не успели они там.

Первый залп, сопровождавшийся адским воем, положил мины точно в ближние башни с торговой стражей и причальной охраной. Из которых, по сведениям архиепископа, змейки на ступнях были у всех до единого. Ворота аббатства, начавшие спешно закрываться при первых звуках обстрела, который здесь явно приняли за что-то магическое, бесовское и очень опасное, вылетели вместе с частью стены. Никто не обратил в сумерках внимания ни на легкий дымок, ни на еле заметные свёртки, не отличавшиеся по цвету от створок, из которых он и струился. В очередной раз повезло: успели и установить, и запалить. Хорошо, что я дома ещё подсказал-научил Свена с Фомой делать простейшие зажигалки, вроде тех, из стреляных гильз, какие мастерили солдаты Красной армии в войну. Спирт был не лучшей заменой бензину или керосину, конечно. Но крайне выгодно отличало его то, что он был.

Второй залп пришёлся в довольно грамотно выстроенный отряд монахов, выбегавший из пролома стены, перескакивая обломки ворот. Их спешило никак не меньше сотни, вооружённых. Но что такое сто человек для дюжины мин, начинённых мелкой галькой и старыми кольчужными кольцами от ржавых и изорванных броней, оставшихся с Александровой пади? Тех, кого не смело, не разорвало и не посекло, добрали Яновы, чьи самострелы защёлкали со стен почти сразу за вторым залпом. Они взлетели на стены сразу после Гнатовых, а те — вровень с первыми взрывами, под рёв и вой демонов над святой землёй обители. И мгновенно вре́зались-врубились в лучников на галереях и в башенках. Те, в ужасе глядевшие на саму Преисподнюю, что с визгом вырвалась на берег из привычной и знакомой реки, подарили нетопырям несколько таких важных мгновений. Которых вполне хватило Рысьиным лиходеям. Поэтому Яновы выстроились уже на пустых, хоть и грязноватых стенах, следя, чтобы ноги не скользили на блестевшем, красном и липком.

Пока готовили третий залп, снайпера подмели подворье и ту часть собора, что была видна сквозь приоткрытые высокие двери и узкие окна. У этих суровых и опытных воинов не было и тени сомнения или раздумий. Любое движение, любая фигура, попадавшаяся в сектор, поражалась тут же и безусловно. Все прекрасно помнили про того щуплого мальчонку, чью ядовитую голову забрал с собой к Перкунасу Ян Немой.

Волчий вой, жуткий, небывало громкий, со всех сторон и, кажется, даже с неба и из-под земли, пригнул и попрятал в укрытия наших стрелков и разведку. И ночь снова рванул визг и рёв нечистой силы. Но мы-то знали, что это не так. Огонь грязным быть не может. Святое честное пламя запалило фитили и швырнуло ещё дюжину мин через стены, уже бывшие под нашим контролем.

Сводная рать датчан, норвегов и шведов прорубилась к этому времени через южные ворота. Горевшие и частично выбитые взрывом. Под прикрытием Яновых, прочно занявших все высо́ты, это было проще. А с Гнатовыми, что сновали по подворью бесшумно, как самые настоящие нетопыри, тем более. Картины того, как стражник с крестом отбрасывал вдруг лук или меч, пытаясь с растерянным видом поймать начавшие выпадать из распоротого брюха кишки, или другого, что уверенно шагал навстречу викингам с занесённым топором, но уже без головы, явно тревожили даже бывалых морских бродяг. Кроме смазанных, неявных, призрачных теней они никого заметить не успевали. Защищавшие змеиное логово падали мёртвыми, целиком или частями, взлетала фонтанами и плескала, как из ведра, чёрная в темноте кровь. Свистели мечи и стрелы Чародеева воинства. Неразличимого во тьме даже для очень опытного взгляда.

— Костры-ы-ы! — сорванный рык Рыси ударил по ушам вслед за криками умиравших и редкими уже вспышками железного лязга.

Тени, сновавшие вокруг собора, стали крупнее. С их дороги с криком отскакивали даже союзники из тех, кто про эту часть плана не знал или позабыл в суматохе. Большими фигуры были потому, что тащили вязанки дров, ориентируясь в темноте на подворье аббатства, как у себя дома. Крупный план с разбивкой на квадраты рисовали и заучивали не зря. И со Стигандом говорили тоже не зря.

Сгустки тьмы падали с деревянным стуком и шелестом растопочных пакетов, где в промасленной бумаге был маленький заряд пороха, толчёный гриб-трутовик, сухой мох и смола в окружении «гильзы» из звонких и душистых сосновых щепок. Никто не стоял возле охапки дров, колотя кресалом. Не раздувал огня, становясь видимым в ночной мгле. Костры вокруг собора разгорались сами собой и почти одновременно. И стрелы летели только внутрь огненного кольца. За поднимавшимися языками пламени фигуры наших воинов были неразличимы для тварей, сидевших внутри, под защитой каменных стен. Застывшие на галереях и лестницах фигуры Яновых в темноте тоже были абсолютно не видны. И только щелчки тетив, раздававшиеся время от времени, говорили о том, что периметр и само главное здание по-прежнему под наблюдением. Предсмертные крики, иногда звучавшие после звуков удара наконечника во что-то мягкое и сырое, это предположение подтверждали.

— Щиты-ы-ы! — на этот раз заревел Свен.

И его викинги покатили, упираясь в борта, телеги с установленными на них кривыми, на скорую руку сляпанными из подручных средств, щитами. Тут были и секции заборов-плетней, и жердяные стены каких-то загонов, и просто тканые или кожаные по́логи, растянутые во всю ширь. Три неестественно прямых тела лежали в кольце костров, убитые лихозубовым ядом из духовых трубок или из чего там ещё плевались злобные мрази из темноты. И даже этих трёх нам со Всеславом было слишком много. Ведь можно, можно же было уберечь и их! Поэтому для того, чтобы никто больше не вытянулся рядом, собор за огненным кольцом и окружили щитами из всякого барахла. За которыми тут же возникли фигуры с самострелами и луками.

Кентерберийское аббатство, собор и пригород заняли ещё до полуночи. Старый Стиганд здорово помог, пройдя лично, своими ногами, все улицы и переулочки, сорвав начисто свой бархатный бас, но доведя до мирного населения то, что это не демоны из преисподней полезли, за них бы он агитировать, конечно, не стал, а пришли на помощь с севера братья во Христе, проведав о том, какие ужасающие паскудства творились здесь при полном попустительстве Ланфранка. Несмотря на довольно спорную аргументацию, сомневаться в словах старого архиепископа, четвёртый год жившего затворником, жители не стали. Стали вместо этого приветствовать и угощать спасителей, порываясь помолиться и возблагодарить Господа вместе с ними. Хотя из тех спасителей молитв, тем более на латыни, не знал почти никто.

Одно дело — захватить, и совсем другое — удержать, как одними и теми же словами, горячась, убеждали нас со Всеславом Свен и Стиганд. Соглашаясь с тем, что достичь поставленных целей — вообще третье. Но к утру, когда начали слетаться с первыми лучами Солнца первые вестовые, стало возможным осторожно надеяться, что два первых дела мы сладили.

Первый, прискакавший с западных пустошей, осторожно раскрыл перед нами кожаный мешок и потянул за торчавший шнурок. Достав оригинальную гирлянду из железных брекетов, густо заляпанных красным. Судя по некоторым экземплярам, доморощенный стоматолог извлекал их не щипцами или ножом, а с помощью монтировки. Которой, как и стоматологов, в этом времени пока не было.

— Сколько? — коротко спросил Всеслав, кивнув на вырванные жала.

— Две дюжины ровно, — ответил вестовой.

— Потери? — ответа на этот вопрос мы ждали и боялись, и не поймёшь ещё, чего сильнее.

— Все живы-здоровы, батюшка-князь, хвала Богам, — улыбнулся впервые парень. И каждый из нас. Воин — удовлетворённо, вожди — с явным облегчением.

— Как было? — да, теперь детали можно было выслушать спокойно. Даже сиплый голос Рыси, сорванный за ночь, звучал как-то неожиданно по-человечески.

Тайные норы выдал Стиганд, богатое военное прошлое которого было не испортить никаким строгим постом. Его верные люди, те самые глухонемые земляки-датчане, что стояли сейчас чуть поодаль, с восторгом глядя на конунга и его воинов, за время затворничества архиепископа излазили округу вдоль и поперёк, заглядывая под каждый камушек, сдвигая каждую травинку. Всего ходов было тринадцать. И мы почему-то решили, что именно столько, чёртову дюжину, их и должно было быть в обители древнего зла.

Западные отнорки обложили нетопыри и стрелки́. Появившихся во тьме лихозубов брать живьём не было ни приказа, ни желания. Дождавшись, когда они соберутся в кучу, обсуждая что-то с мерзким шипением в ночной тишине, их забросали «гром-пакетами», а оставшихся пристрелили с дистанции.

Прискакавший с восточных холмов привёз те же новости, только вставных челюстей у него было тридцать четыре. И ещё шесть штук, как он смущённо пояснил, «громом в чащу зашвырнуло, их потом доставят, как сыщут». Там, на Востоке, наши тоже остались живы. И так же, как на западе, подорвали подземные ходы так, чтобы земляные и каменные своды обрушились на протяжении нескольких саженей. Лезть тайными ходами в змеиное логово желание было. А вот приказа не было.

Северные выходы, те, откуда быстрее и проще всего было отправить гонцов к Вильгельму, брали иначе. Пропустив одного-двух лихозубов, выбиравшихся из-под земли первыми, роняли сети. Их, честно купленных на побережье, хватило с запасом. Бойцов, кинувшихся вязать шипевших выпутывавшихся тварей, убили ядовитыми шипами из лаза те, кто не успел выбраться. Яновы ответили заряженными болтами, похоронив убийц друзей и так же надёжно завалив и северные норы. Пятерых павших нетопырей помянули скорбным молчанием. Захваченных лихозубов уже везли, и в том, что смерти их будут очень неприятными, никто из нас не сомневался.

С юга гонцы могли бы добраться до соседних графских дружин и до порта в Дувре. Но не смогли. Прискакавший последним вестовой доложил, что с той стороны на прорыв вышло полсотни тварей. Тит, бывший старшим на том участке, велел выждать с запасом. К притаившимся под деревьями в лесочке на самом краю поля лихозубам присоединился ещё полный десяток. Тогда, когда вылезшие первыми уже выстраивались в походный порядок, а нетопыри стали чаще поглядывать на невозмутимо молчавшего старшину. И только тогда рухнули вниз невидимые в темноте сети, а в группу «походников» прилетели гром-пакеты и заряженные болты. Пойманный десяток и штук пять контуженных везли следом. Потерь не было.

Не имевшая аналогов в этом времени даже близко операция продолжалась. Такой размен при боевых действиях союзники и старый архиепископ сочли небывалой милостью и благосклонностью Богов и их же Провидением. А принимая во внимание то, что было известно об уровне подготовки противника — чудом из чудес. Я же, помнивший по той, прошлой будущей жизни операцию «Шторм-333», говоривший с её участниками, знал, с чем сравнивать. Тогда дворец Амина брали сводные силы военной разведки, КГБ и десантуры. Потеряв убитыми и ранеными из полутысячи меньше трёх десятков человек. Можно что угодно думать о навыках, дисциплине и боевом духе душманов, но их было в четыре раза больше, и вооружены они были достойно. Да, у ребят из «Грома» и «Зенита» были группы на броне, был взвод гранатомётчиков. Но у охраны были танки и зенитные пулемёты, и их тоже было в четыре раза больше, чем наших «Шилок».

По потерям у нас уже выходило, что за каждого своего мы отправили в ад четыре десятка врагов, хоть день ещё и не закончился. Не имея ни БТР-ов, ни зениток, ни автоматов. А вот «мышки летучие» у нас были. И выше их тоже были только звёзды.

Редко раздавались щелчки самострелов. Из узких стрельчатых окон под сводами собора тянулся жирный чёрный дым. Но фигуры в проёмах мелькать почти перестали. Вероятно, затевали что-то. Или закончились. Очень хотелось бы, но, к сожалению, вряд ли это было именно так. Всеслав смотрел на строение, величественное и монументальное, пристально и молча. С крепостной стены напротив полуоткрытых высоких дверей. Все, кто пытался закрыть их изнутри, получили по болту или стреле в голову. И больше не пытались.

— Хороший был собор. Даже жалко немного, — не выдержав, нарушил тишину Хаген.

— Ага, — хмуро согласился Рысь, глядя, как в южные ворота затаскивали на верёвках основательно побитых по дороге и об дорогу лихозубов вернувшиеся Ти́товы.

— Что ты имеешь в виду, сын мой? — недоверчиво спросил архиепископ.

— Это ж Всеслав Чародей, — кивнул на молчавшего великого князя ярл. И пояснил, когда Стиганд непонимающе поднял брови. — Он же тут камня на камне не оставит. Ляхи не дадут соврать! Как бы речка ещё в эту сторону петлю не проложила, яма-то приличная будет... Пойдём-ка отсюда, святой отец. Пока осколками не посекло.

Глава 11. Полыхай, родная школа

Легендарный ярл Швеции Хаген Тысяча Черепов опасался не зря. Потому что, когда вслед за втянутыми в ворота за ноги на верёвках гадами заехала телега, которую тянули две явно перепуганных худосочных лошадёнки, внутри вновь полыхнуло багрово–чёрным. Из-под по́лога на телеге торчали ноги. В наших, полоцких сапогах. И когда деревянные колёса подпрыгивали на булыжниках площади, вытянутые носки сапог тряслись не так, как у живых. Зубы Всеслава скрипнули так, что, кажется, это услышали все на стене.

Погасить, а вернее чуть притушить разгоравшееся пламя ярости мне удалось в самый последний момент и с огромным трудом. Снова запустив оценочную реакцию. Этим уже не помочь. Но у них остались дети, жёны, старенькие родители. И теперь отвечал за них тот, кто привёл их родичей на смерть. Да, героическую. Да, сулившую и почти принёсшую небывалую победу. Но на смерть.

Под этим серым исполином, под сводами с издевательски фальшивым крестом, под неподъёмными плитами пола и толщей земли таились баснословные богатства. Не шедшие ни в какое сравнение с погребком дедушки Стиганда, который мог себе позволить долгий строгий пост на эле и свинине. По здешним меркам архиепископ был богат, как Крез, и именно благодаря ему в Кентербери ещё хоть как-то сводили концы с концами пивовары, крестьяне и свинопасы. Из всех насельников святой обители расплачивался только датчанин, остальные брали всё, что хотели, просто так. Да, он давал деньги в рост и участвовал ими в торговых делах, включая довольно рискованные и слабо законные. Да, он имел старые связи и в Дувре, и в Йорке, и даже за морем. Но по сравнению с казной проклятых лихозубов был беден, как церковная мышь.

От всей этой роскоши, от несчитанных бе́рковцев злата-серебра и самоцветных каменьев, нас отделяли сущие пустяки. Тысячи пудов камня и земли, дубовые плахи полов и дверей, кованые решётки, ловушки в тёмных катакомбах. И неизвестное количество недобитых ядовитых тварей, опасных, как сам Сатана.

Бе́рковец — старорусская единица измерения массы, равная 10 пудам ≈ 164 кг.

Можно было рвануть внутрь, смяв затаившихся гадов числом, как предлагали Свен и Хаген. Можно было дождаться, пока они сами не полезут наружу, оголодав, как советовал Олаф, или отвести из русла Ставр-реки воду, да и затопить весь гадюшник к чертям, как неожиданно удивил инженерной мыслью Крут. Подумаешь, канал в сотню саженей прорыть, плёвое дело для такой толпы народу! Но в каждом из вариантов были минусы. Вернее, один и тот же жирный минус, принимать который Всеслав не желал ни в какую. Множить потери он не собирался. Бросать в черноту каменной громадины людей под ядовитые шипы или дожидаться, пока нагрянет Бастард с войском из тех, кто не обделался до смерти с тухлой солонины — ничего из этого не хотелось. Да Дувр ещё этот...

— Гнат, раздобудь тряпок старых и шерсти любой. Немного надо, вот столько, — показал великий князь, разведя руки на до конца, небольшую охапку. — Щетина тоже пойдёт. Можно и копыт каких-нибудь старых пару. Пошли к травникам кого-нибудь из своих. Если найдут, пусть купят сухих наперстнянки, дурнушника, паслёна и яснотки. Есть те, кто одну траву от другой отличит?

— Есть, как не быть? — уже убегая, бросил хрипло через плечо Рысь.

Ну да, не подумали мы что-то. Не зря же дедко Яр, а после него и Буривой, и сам отец Антоний, ботаник-виртуоз, рассказывали и показывали нетопырям всякие травки, свежие и сушёные, объясняя, что против чего помогало.

Кривых и не внушавших ни малейшего доверия дымовых шашек накрутили из подручных средств буквально на коленке. И на ступеньках лестницы, что вела на стену, откуда пришлось спуститься — поднимавшийся наверху ветер выдувал из рук мелко нарубленное сырьё и тем более порох. Сапёры, громовых дел мастера Рысьины, быстро поняли задумку и взялись помогать тут же.

Да, не всё из слепленного из дерьма и палок загорелось и сработало так, как нам хотелось. Но мы взяли количеством. Десятка три дымовух отправили в окна, ориентируясь на схему внутреннего расположения стен, что набросал Стиганд подаренным вчера карандашом. Понятно, что при открытых окнах и дверях добиться желаемой плотности дыма было невозможно. Но мы взяли зловонием. Ароматы жжёной шерсти и палёного рога от стружки с копыт, удушливый дым от тряпок и ядовитой травы и кореньев своё дело сделали.

Первой появилась фигура, тащившая перед собой не то тумбу, не то трибуну — пёс его знает, что там за мебель была в католических соборах, ни разу внутри не бывал. Хотя нет, в Юрьеве Северном заходил, но там было пусто, шаром покати. В зале для служб. В подвалах нашлось много неожиданного, отвратительного и мерзкого.

Пробовать на пробитие толстые доски импровизированного щита никто и не думал. Заряды, те, которым на щиты было плевать, тоже не тратили. Экономили, да и приказа не было. Все внимательно смотрели за тем, куда же потащит этот страшно кашлявший монах свой панцирь. И попались в змеиную ловушку.

Разом вздыбилась со скрежетом брусчатка в десятке мест на площади, частью разворотив-разворошив угли догоравшего кольца костров, и раздались крики иволги из занятых нашими домов вокруг. И некоторые из этих криков переходили в хрип. Но подумать об этом Всеслав не успел.

Нас отбросило назад рывком и толчком, одновременными, мгновенно. А перед глазами, которые не поспевали за менявшейся слишком быстро картинкой, сошлись спины Вара и Рыси. Перед их фигурами со свистом и гулом крутились мечи, словно лопасти винтов самолёта, сливаясь в серебристые круги. Рубя, сбивая и отбрасывая в стороны странные короткие стрелы. Возле правого уха в тот самый миг, когда кто-то резко дёрнул нас за кольчугу влево, пролетела такая же, коснувшись, царапнув оперением мочку и бороду. Судя по звуку, что уловило странной прихотью сознание в навалившейся жуткой мешанине-какофонии, та стрела лязгнула о камни за спиной. Если бы этот кто-то не рванул нас, влетела бы, выбив зубы, прямо в рот и перебила спинной мозг. Тут и яду не понадобилось бы.

И почему-то именно эта мысль, сухая, отстранённая, какая-то механическая, мобилизовала мгновенно, сразу. Со смертью разошлись даже не соприкоснувшись рукавами, а прямо ощутимо ударившись плечами на противоходе. И это означало, что безносая опять стоит сейчас прямо за спиной. И кто обернётся первым? Что взлетит и опустится быстрее — наши мечи или её коса? Сердце ударило в третий раз после первого иволгиного крика.

— Сомкнуть щиты! — проорали страшно Крут, Свен и Олаф одновременно.

— Прочь от ям! — удивил рациональным приказом Хаген.

Перед нами появилась та самая стена щитов, какой издавна славились северные воины. А злых, разъярённых шведов будто за ошейники кто отдёрнул назад, прямо по вытягивавшимся телам друзей, от зияющих раскрытых над окопами крышек. Деревянных, крепких, выложенных сверху сколотыми верхушками валунов. Такие в закрытом виде от мостовой не отличить. Вот мы и не отличили. Такие же щиты, как те, что взметнулись перед нами, уложенные внахлёст, скрыли отряды бойцов по всей соборной площади. За ними стояли или сидели, сгруппировавшись, Яновы. Умудряясь стрелять прямо между спин, рук и ног союзников. И попадать.

Перед Всеславом развернулись Гнат и Вар. Глаза обоих горели, но привлек внимание великого князя не этот жар.

— Замерли оба! — и что-то в голосе его натурально заморозило обоих, прервав незавершённое движение, как в той детской игре про морские фигуры.

Осторожно, куда осторожнее, чем сапёры, «громовых дел мастера», Чародей начал доставать из кольчуг еле заметные шипы. Железные иголки длиной в полвершка, застрявшие в кольцах. Каждая из которых могла в любой миг отправить к Богам любого из них. Они следили за движениями Всеслава, кося глазами, как кони. Не позволяя себе даже дрожать. Иголок набралось полных два десятка.

— Чисто. Если доберёмся до Руяна — в ноги Стоиславу упаду. Святовитов чур в золото одену, — выдохнул великий князь, закончив осмотр. Небывало внимательный и пристальный, в четыре наших глаза, от которых не укрылось ни одной ядовитой стрелки. Последнюю, длиной едва ли больше полутора сантиметров, вытянули из волос Рыси. Тонкая, покрытая буровато-жёлтой плёнкой по всей длине, она была почти не видна там, словно еловая хвоинка. А проведи рукой — смерть.

Вар чуть скованно повернулся обратно, не убирая мечей, продолжив цепко осматривать площадь. Лишь пару раз тряхнув головой, будто прогоняя страх.

— Доклад! — рявкнул Рысь. Гоня и свой. И с ним — мысли о том же, о чём были у нас со Всеславом. Что смерть только что обняла и заглянула в самые глаза. Похлопала по плечу, погладила по волосам. И прошла мимо.

Над площадью понеслись поочерёдно крики соколов. И соек. С каждым новым резким высоким звуком воевода чуть светлел лицом. С каждым трескучим переливом — темнел. Это было удивительно и невероятно, но происходило всё именно так. С каменным выражением повернувшись ко Всеславу, он отчитался, когда затих последний крик. Соколиный.

— Площадь держим. Потеряли дюжину ребят.

Больше всего на свете хотелось разложить весь имевшийся запас громовика вокруг дьявольского собора, запалить и смотреть издалека на то, как гора серого камня превратится в груду щебня и глубокую яму. И потом где-нибудь на маленьком, чудом уцелевшем кусочке стены написать: «Развалинами Кентербери удовлетворён». Только для того, чтобы потом и этот кусок кладки разворотить, превратить в песок, во прах, кирками, ломами, сапогами, голыми руками.

«Носом подыши, друже. Ребятам мы так и так не поможем ничем. Ясно, что зло берёт такое, хоть вой да землю грызи. Но ты на то и великий князь, чтоб зверю в себе волю давать тогда, когда это нужно тебе, а не ему», — подумал я. И воздух, горький воздух Британии, пропитанный ядовитым дымом, что продолжал струиться из окон и ворот собора, потёк в наши лёгкие. Но ни вони, ни острого дымного запаха мы не почувствовали с ним совершенно.

Чародей долго выдохнул, протяжно, со звуком «ху-у-у», как после невозможной тяжкой, неподъёмной работы. Потряс головой, стараясь если не выбросить, то хотя бы перетрясти-перемешать чёрные мысли. И найти хоть одну светлую. Или хотя бы ту, что будет более рациональной. Он сидел на каменной ступени, уперев локти в колени, опустив кисти рук и плечи, как человек, уставший и вымотанный сверх всякой меры. А потом поднял голову и заговорил. Тем самым тоном, от которого замирало пламя:

— Гнат. Найти в городе и округе всю смолу и весь дёготь. Если есть те, кто держат ручных хорьков — купить. Подойдут зайцы и поросята, но только мелкие. Если здесь внутри стены остались горожане — всех вон.

Рысь кивнул и исчез.

— У вас как, други? — спросил Всеслав, обводя глазами хмурых северян.

Больше всего погибло норвегов и шведов, тех, кто рванулся первыми атаковать врага, что полез из разинутых пастей тайных ходов. Именно благодаря им густота и плотность ядовитых игл была меньше. Они буквально телами завалили ближайшие люки, как Александр Матросов. Вот только выжить, как Удодову, Кондратьеву или Майборскому, не удалось из них никому. Через подземные лазы и норы, что выходили в подвалах близлежащих домов, на площадь выползла разом почти сотня лихозубов. Чтобы сдохнуть.

Собор стоял, продолжая давить на мозги одним фактом своего существования. Оттуда уже давно не раздавалось ни звука, не летели стрелы и иглы. Мёртвый серый камень равнодушно смотрел на нас пустыми глазницами стрельчатых окон. Их которых наверх, к небу и Солнцу, тянулись клубы дыма, чёрного и белого. Я отстранённо подумал о том, что случись подобное в моём времени в Риме, на площади Святого Петра, это очень озадачило бы католиков всего мира. А ещё впервые в жизни остро пожалел о том, что не было у меня сейчас под рукой баллонов с фосгеном или хотя бы хлором. Они пришлись бы очень кстати. «Чёртовы колдуны», — буркнул в который раз Всеслав, подглядев в моей памяти картины того, как накрывали поле боя желтовато-зелёные облака. И что случалось после.

После вдумчивого разговора с несколькими из доставленных от северных и южных выходов из змеиного логова тварей выяснилось многое. Самым важным было то, что ходов и впрямь было ровно тринадцать. Число, считавшееся чёрным и неудачным, опасным и сулящим беду у христиан. Древние поверья Севера тоже не жаловали его. Злобный хитрец Локи, отец того самого Ёрмунгада, жуткого змея, был именно тринадцатым гостем на пиру Старых Богов. Этим преданиям и песням было очень много лет, гораздо больше, чем молодому Белому Богу.

Вторым по важности было то, что трое из захваченных живыми, были магами. Повозиться и извозиться пришлось и для того, чтобы выявить их из общего числа пойманных, и для того, чтобы разговорить их, чёрных апостолов Архимага. И мне опять приходилось реанимировать замученных до смерти для того, чтобы снова и снова провожать их к берегу Смородины-реки, как говорил Всеслав, границе мира живых и мёртвых. Нагулявшиеся туда-сюда всласть всесильные колдуны переставали таиться и рассказывали всё. И очень повезло, что среди следственного комитета, присутствовавшего на допросе, были вожди и священнослужитель. То, что поведали окровавленные куски змеиного мяса, требовало не просто внимательного, а крайне пристального изучения и анализа. Власть лихозубовых слуг и их самих не ограничивалась туманным островом по которому сейчас гоняли друг друга воины Бастарда и мужики в юбках, спускавшиеся с гор.

А третьим открытием оказалось то, что Архимагом был не Ланфранк. Он, родившийся на севере Италии, выходец из богатой семьи, сделавший блестящую карьеру юриста-правоведа, и как многие из них продолживший путь во власть неисповедимыми путями веры, был лишь одним из магов. Да, христианская традиция продолжала удивлять чудесами. Встречались среди них и крайне неожиданные. В числе которых было то, что молодой успешный карьерист стал первым и единственным кандидатом на пост архиепископа Кентербери, правой рукой самого́ Вильгельма Завоевателя. Будучи при этом воплощённым злом, змееглазой тварью, последователем древнего культа Тёмного Князя.

Сомневаться в искренности так долго крепившихся лихозубов высокого ранга не приходилось. Быть предельно честными им помогли разложенные в ряды тела их подельников, помощников и слуг, стащенных нашими со всей округи. Все, включая не самые крупные оставшиеся куски. Те лежали в общей куче, вид которой заставлял отворачиваться, ускоряя шаг, даже матёрых морских бандитов Олафа и Свена. А ещё очень помогали мои врачебные навыки, которые снова довелось применять в совершенно противоположном русле. Но теперь не требовалось ни благословения старика Гиппократа, ни долгих уговоров себя самого́. То, что противостояло нам, то, что порабощало целые страны и народы, прикрываясь именем Господа, то, что убивало и мучило тысячелетиями женщин и детей, не заслуживало ни прощения, ни сочувствия. Мы, старый мёртвый Врач и живой молодой Воин, должны, обязаны были спасти живых от мёртвых, от чёрных ядовитых слуг Тёмного Князя, от древнего зла. Мы сами встали на их пути и сойти с него уже не имели права. Бороться кроме нас с ними было некому. Впервые за десятки веков отлаженной и чёткой, бессердечной и механической, как движения огромного отвратительного насекомого, машине, системе, был нанесён такой удар. Пройдя половину, бо́льшую часть известного мира, именно мы почти обезглавили и уничтожили древний орден.

Почти уничтожили потому, что в далёких и ближних землях продолжали жить, таясь до поры, смертельно ядовитые гадины, вроде того Карла, что семь лет ходил в дружине Крута Гривенича под началом Яробоя. И про многих, очень многих из них, мы теперь знали точно.

А почти обезглавили потому, что Архимага в Кентербери не было.

Глава 12. Собирать камни

Допрос протянулся до позднего вечера. Магистры и при́сты, увидев то, во что превратились великие и могущественные маги, вывшие сорванными гло́тками, трясшиеся в бесконечной агонии, никак не завершавшейся долгожданной смертью, начинали дрожать и пускать слюни на палки, торчавшие у каждого из них во ртах. Те, кто захватывал их, знали: нельзя допустить, чтобы эти твари прикусили языки, в самом прямом смысле слова. Возиться с зубами, как Ставру тогда, на высоком берегу Двины, откуда и началась эта история, было некогда — мразям просто запихивали в пасти сухие обрубки рукояток заступов и ратовищ копий.

За работой дикого князя диких русов смотрели и перенимали в меру сил его крайне специфические навыки воеводы северян и их узкопрофильные специалисты по заплечным делам и задушевным разговорам в полевых условиях. Многие — предварительно избавившись от содержимого желудков. Приятного и даже просто терпимого в том, что я делал, не было совершенно ничего. Кроме, пожалуй, результата. Десяток свидетелей, пуская на бороды или бритые подбородки кровавые сопли, сообщили, что в соборе никак не могло остаться больше, чем с десяток лихозубов. Показания расходились на две-три штуки. Погрешность вполне допустимая, принимая во внимание то, что нанизанных на нитку гирлянд из железных клыков было теперь много, но целыми и чистыми из них попадались единицы. А ещё мы теперь точно знали расположение подземных хранилищ и бо́льшей части ловушек. Ну, кроме тех, что таились на са́мой глубине, где почти не было воздуха, никогда не бывало света, и куда ходил только сам Архимаг и только в одиночку.

В густой ночной тьме повторился вчерашний номер с кострами. Кольцо бесновавшегося пламени окружило собор, доживавший последние часы, вместе с теми, кто таился внутри него, выжидая неизвестно чего.

— Под мраком этой ночи я напущу на вас Чернобоговых псов. Ручные чудища Мары-Марьяны найдут каждого из вас. Вы слышали вой ваших магов и магистров. Вам будет хуже. Много хуже. Тем, кто выйдет сейчас, я своим словом обещаю быструю смерть, — пролетел над площадью, проникая в чёрные провалы окон собора, мёртвый голос Чародея. И слова его повторили на датском, латыни и здешнем наречии.

Из ворот вышло трое. В опалённых и испятнанных бурым рясах, дышавших с такими хрипами, что, кажется, вполне могли бы вместо местных волынок на здешних ярмарках выступать.

— Сколько ещё осталось внутри? — бархатный бас Стиганда, конечно, восстановиться не успел, но даже в таком, сипящем исполнении, был узнаваемым.

— Не с-с-сна́ем... Тех, кто спустилс-с-ся вниз-с-с, не видели больш-ш-ше, — прерываясь на страшный изводящий кашель, прошипел один из вышедших.

— Ну и горите в Аду тогда, — лаконично проводил их архиепископ-викинг, махнув рукой.

Три те́ла рухнули на́ спины. Над их голова́ми чуть колыхались оперения болтов с чёрными хвостовиками.

При свете костров и факелов снарядили бочонки со смолой и дёгтем. С малыми зарядами громовика должно было получиться. Кроликов и поросят, что местные притащили, отказавшись брать плату, тоже подготовили, как смогли. Отвратительное, конечно, занятие, но многие в войске были с сельскохозяйственным прошлым, поэтому со скотиной дело имели и если и переживали по какому-то поводу, то только по тому, что жратва пропадала зазря. Архиепископ и вовсе, кажется, только сейчас возненавидел лихозубов до белых глаз и проклятий, далёких от библейского смирения. Когда понял, что должно будет произойти с милыми розовыми хрюшками, что составляли основу его привычного рациона, строго постного.

Бочонки с тлевшими фитилями вкидывали в окна и вкатывали в ворота нетопыри, подобравшиеся вплотную к собору, под перевёрнутыми телегами без осей и колёс. Укрытия тащили над ними, шагая торопливо в ногу, Свеновы и Олафовы викинги. В голос моля Одина об удаче. И значительно усиливая молитвы, когда видели, отбежав и сбросив тележный остов, то, что происходило внутри. Осветившиеся адским пламенем проёмы окон и дверей каменной громадины смотрелись воистину инфернально. Но кроме гула пламени изнутри звуков не доносилось, объятых пламенем фигур оттуда тоже не вылетало. Значит, и вправду ушли в подполье. Ну и Бог им судья. Или не Он.

Когда провалилась внутрь, взметнув высоченный кружащийся столб искр в чёрное небо, крыша Кентерберийского собора, в часть тайных ходов запустили по заряженному болту. В те, где коридоры шли более-менее прямо и на приемлемую протяжённость. Лезть в те, где повороты и развилки начинались с пятого шага, Всеслав не велел. Людям. Туда запустили животных. Тоже заряженных. Группами. В каждой было по одному белому или хотя бы серому, а остальные были вымазаны сажей и золой так, что и тут, снаружи, не различишь. Внутри же, даже при возможном свете факелов в катакомбах, они наверняка смотрелись бы как те грешные души, что забирали плохих покойников в Ад в том зарубежном кино, что мы смотрели с женой в начале девяностых. Там парня убили накануне свадьбы, но душа его осталась на земле, чтоб рассчитаться с подставившим и предавшим лучшим другом. Жена, помню, поплакала даже в конце. Там еще песня играла такая запоминающаяся. Но тот гундосый голос переводчика, который озвучивал почти все фильмы, что тогда можно было посмотреть на редко у кого имевшихся видиках, всё портил, конечно.

С почти одинаковым визгом рванули во тьму подземелий кролики и поросята, подгоняемые азартными криками, хлопкАми, пронзительным свистом и топотом "загонщиков". А я начал считать про себя неизвестные в этом времени секунды. И через две с половиной минуты примерно соборная площадь пустилась в пляс.

Под землёй гулко грохало, с силой отдавая в подошвы. Из открытых люков и дверей домов вылетали при взрывах пыль с дымом. Ярко вспыхивали ослепительно бело-оранжевым окна собора, из которых вырывались длинные языки пламени. И это повторялось снова и снова.

— Ещё два где-то бегают, — задумчиво-отстранённо проговорил Рысь. Перерывы между взрывами становились всё дольше, и, кажется, наконец всё закончилось.

Будто в ответ на его замечание земля вздрогнула снова, а собор чихнул огнём. И ещё раз.

— Ну вот. Теперь и поспать можно. А, Слав? — с надеждой посмотрел он на великого князя.

Мы разместились в обители святого отца, который поглядывал на великого князя с явной опаской. Всем королям хватило места в гостеприимной и просторной "келье" отшельника-затворника. Хватило всем и "постной" пищи. Всеслав распорядился выдать каждому из воинов по глотку "русского живого жидкого пламени", чтобы хоть как-то снять стресс этой операции. Хватило и нам, и архиепископу, который и без этого чувствовал себя значительно лучше, сидя в углу под святым распятием, в обнимку с двухведёрным бочонком, сипло сетуя Спасителю на то, что испытания у Него с каждым годом становятся всё сложнее и сложнее. И что он, смиренный слуга Его, всё чаще думает о том, чтоб отправиться нести свет истиной веры куда-нибудь подальше на север и поближе к родным местам, к островам и заливам старой доброй Дании. Под конец даже песню какую-то затянул. К нему присоединился и Свен, усевшись рядом на сундуке. Остальные, помоложе и без такого стального здоровья и выдержки, завалились спать под их хоровой рёв. И, как ни странно, отлично выспались за те несколько часов, что оставались до восхода вечного Солнца. Над островом, где больше не было цитадели древнего зла.

— Слав, не передумал ли? — спросил Рысь, когда после привычной утренней тренировки утирались жесткой тканью. Кажется, какой-то дорогой, вышитой. Зачем, если надо было просто просушить воду на разгорячённых телах? Но подали именно такую почему-то.

— Нет, Гнат. Что задумали, то и сладим. Потом, как мы уйдём, пусть что хотят, то и воротят, а я тут оставлю всё именно так, как было сказано, — твёрдо ответил из-под тряпки, которой сушил волосы, Всеслав. И повернулся, отдавая рушник Вару, к собору.

Вернее, к тому, что осталось от величественного строения после двухдневного пожара разной степени интенсивности, направленных и ненаправленных взрывов над и под землёй. "А умели раньше строить", — с уважением протянул я. Выпади что-то хоть примерно похожее на долю домов моего времени, я бы не поручился, что от них осталось бы больше. Внешние стены сохранились почти полностью, чуть подровнять, сильно почистить от гари и копоти, вставить окна-двери, положить стропила, постелить крышу — заезжай и живи, окормляй паству, неси слово Божие в массы. Если начать чистить прямо сейчас и всем Кентербери, то первую мессу, наверное, можно будет провести уже следующей весной. Поздней. Или, скорее, к середине лета. Но всё проще, чем заново отстраивать такую громадину.

— Княже! — прозвучал справа, со стороны северных ворот, знакомый сиплый голос, совсем недавно бывший глубоким и бархатным.

Оттуда шёл, шагая широко и уверенно, Стиганд Секира. События двух последних дней вынудили его снять со стены броню, шелом и боевой топор, не исключено, что даже тот самый, за который он и получил давным-давно своё прозвище. Да, панцирь из нескольких слоёв толстой дублёной кожи пришлось заметно расставить, отчего святой отец походил одновременно и на ветчину в сетке, и на куртизанку в корсете. Этот образ вызвал внутренний смех у Всеслава, он даже забыл возмутиться привычно срамными нравами будущего. Находиться внутри стен аббатства в рясе даже рядом с начальными людьми в темноте было довольно опрометчиво, поэтому чудесная метаморфоза, произошедшая со святым отцом была совершенно оправдана.

— Ещё двух взяли на заре, — подойдя ближе и обнявшись, будто давно не виделись, прохрипел он. За широкой спиной архиепископа стоял, глядя на великого князя невозмутимо и спокойно, долговязый пожилой мужик с морщинистым лицом. Волосы его, рыжеватые, но основательно побитые сединой, были заплетены в две косы. А возле ног сидели два серых пса, размером с телёнка, вывалив красные влажные языки. Похожи были на наших хортов, только дома псы большей частью были бурые. И эти были покрупнее, кажется. Они и сидя Стиганду почти до пояса доставали, а он был совсем не мелким.

— Где? — коротко уточнил Всеслав.

— Клайд Вулвер рыбачил за поворотом Стаур, что на западе от пристаней. Его пёсики и почуяли.

Длинный молча кивнул. А здоровенная серая зверюга, сидевшая у правой ноги, лениво зевнула, клацнув клыками тревожного размера.

— Все зверушки выжили? — спросил Чародей, уставившись на псов так внимательно, что они разом прижали лохматые уши и подняли верхние губы. Тот, кого архиепископ назвал Вульвером, негромко ответил. Этот языка ни я, ни Всеслав точно не знали.

— Говорит, два ку фил, этих чудища, сбили монахов с ног, но упали замертво. Ещё двое порвали их. Он прошёл по следам. Монахи пришли с южной дороги. Обошли аббатство по дуге, таясь в лесах. Шли, судя по направлению, к северному тракту, — медленно, внимательно вслушиваясь в ровную речь седого, переводил Стиганд.

— От тех двоих осталось что-нибудь? Ну, мало ли, — без всякой уверенности спросил Всеслав, глядя на широкие улыбки волкодавов.

— Говорит, головы здесь, — просипел викинг, принимая от кинолога-рыболова заплечный мешок. С которого капало красным.

— Рысь, покажи тем, кто ещё может говорить, — велел Чародей. И воевода тут же пропал с глаз, приняв дары архиепископа.

— Чем я могу отблагодарить тебя, добрый Клайд Вулвер? — спросил великий князь, стараясь точно повторить имя длинного, так же, как произносил его Стиганд.

Странный гость улыбнулся, став как-то неуловимо, но совершенно определённо похожим на своих питомцев.

— Он говорит, ему не нужна награда. Он счастлив, что смог помочь чужеземцам, пришедшим со стороны, откуда выходит на наши земли БелЕн, которого у вас зовут Белобогом и Святовитом. Слуги Тёмного Князя слишком долго убивали и мучили жителей этих краёв. Если ты позволишь, он сам хотел бы просить тебя принять подарок, — с удивлением перевёл архиепископ. Глядя на рыбака-кинолога очень по-новому.

— В здешних землях очень чтят таких псов. У Клайда ощенилась сука недавно. Он просит принять в дар щенков. Это священный дар, Всеслав, — Стиганд будто сам не верил тому, что говорил.

— Я благодарю тебя за предложение, добрый Клайд Вулвер, — склонил голову Чародей. — У меня и моих друзей и братьев есть ещё несколько дел в этих и близлежащих землях. Я буду рад принять твой дар, когда мы соберёмся покидать ваши гостеприимные края.

Длинный старик поклонился, выслушав сипение архиепископа, повернулся и пошёл прочь, цокнув языком. Два серых громадных пса легко поднялись и пошли вслед за хозяином едва ли не в ногу, покачивая мохнатыми хвостами.

— Он сам нашёл меня. Никогда бы не подумал, что Вулвер когда-нибудь заговорит со мной. Он один из последних жрецов, из тех, кто верил... верит в Старых Богов. Мы... мы не очень хорошо расстались в нашу последнюю встречу, — архиепископ выглядел если не сконфуженным, то растерянным. А скорее и то, и другое.

— Насколько не очень хорошо? — странно звенящим голосом спросил Хаген.

Он подошёл сразу, едва заметив новых людей на подворье. А их сложно было не заметить, спешивших, высоких, особенно с собаками, размером с оленя. Но что-то в тоне ярла Тысячи Черепов настораживало.

— Я сжёг его на костре, — признался после некоторой паузы Стиганд Секира.

— Слушай меня, добрый люд Кентербери и окрестных земель! Моё имя — Всеслав Полоцкий. Со мной вместе мои братья: Свен Эстридсон, конунг Дании, Олаф Харальдсон, хёвдинг Норвегии, Хаген Тысяча Черепов, ярл Швеции, и Крут Гривенич, князь руянский.

Голос Чародея гремел над площадью, отражаясь от стен. И собора, и домов, окружавших поле недавней битвы. Распадаясь на несколько других голосов и языков, которые несли те же самые слова каждому, кто пришёл послушать великого князя. А тут буквально негде было яблоку упасть. Здесь, кстати, они были приличных вполне габаритов, знакомых мне по прошлой жизни, не те, с мелкую свёклу размером, что растили в своих садах над Днепром печорские монахи. Надо будет не забыть черенков им привезти. Много как всего надо не забыть...

— Мы пришли на ваши земли не за тем, чтобы разорить их, побить вас, выжечь ваши посевы. С этим отлично справляется король Вильгельм, — продолжил Всеслав после паузы, в которой заглянул в мою память и увидел там цветущие бело-розовым яблоневые сады. Такие большие и мирные. — Меня и мою семью, малого сына, дочь и жену, что была в тягости, ладились убить твари с железными зубами и чёрными душами, если у них те души вовсе были.

Народ загомонил, и шум только нарастал, пока не закончился последний перевод.

— Я узнал, откуда в мой город пришли эти ядовитые мрази. И пошёл сюда, чтобы выжечь дотла их бесовское логово, их змеиное кубло́! И выжег, как и обещал сам себе!

Левая ладонь великого князя со старинным перстнем на указательном пальце обвела широким жестом закопчённые стены собора. Все до единого на площади проводили жест глазами, убедившись в который раз: выжег. Дотла.

— Где-то внизу могут таиться ещё несколько тварей. Мы доберёмся и до них. А вас, добрые люди, я благодарю! — и он поклонился онемевшим горожанам в пояс. Такого тут явно в ходу не было. И вообще не было.

— Вы не стреляли в спины моим воям, не лили смолу и кипяток из окон, не угощали их отравленной едой. Вы услышали слова архиепископа Стиганда, которого обманом и предательством держали в заточении лихозубы. Вы не остались в стороне и помогли нашим воинам устроить курган для героев, кому выпала участь погибнуть.

Это была чистая правда. Когда на холме с восточной стороны вчера готовили тризну, с пригородов пришли на помощь местные со своими кирками и заступами. И были среди тех, кто на руках принёс и поставил на сваленную в кучу змеиную братию лодью. Рыбацкую, честно купленную в низовьях. Но большую. И на то, как взлетали в чёрное небо искры-души победителей, богатырей, смотрели, раскрыв рты и глаза. А когда грохнул гулко небольшой пороховой заряд внутри огромного жертвенного костра, когда до него добралось пламя, когда ворох искр и огня будто заслонил всё небо, повалились на колени и затянули что-то торжественно-восхищённое. Стиганд тогда сказал, что это древняя песнь хвалы Тораннису, здешнему повелителю грома и молнии. Тому, которого знали, как Тора, Перкунаса или Перуна все наши. И говорил об этом архиепископ без показательного сочувствия к заблудшим овцам, без ненависти и отвращения. Потому что под руной Тора слишком долго жил сам.

— Я прошу вас о помощи, добрые люди Кентербери! Я верю, что вы согласитесь, но не стану карать и таить обиды на вас за отказ, — после этой фразы площадь застыла.

— Нужно всем миром отстроить собор. Вычистив из него и из под-него всё, что может хранить в себе память о чёрных днях и слугах древнего зла. Покрыть стены красивыми рисунками, а крест - золотом, чтобы видел Бог, что заповеди и учения его помнят здесь, на земле. Что не таят в сердцах зла. Тем более, особо и не на кого таить-то больше, — позволил себе первую улыбку Всеслав. И город её принял и поддержал.

— А на холме с востока, за тем, на котором вырос вчера курган вечной памяти героев, в дубраве, поставить чуры Старых Богов. Пусть видят и они, что и их наука зря не прошла. Зло повержено, примерно наказано! И будет так впредь!

Да, это было снова рискованно. Но после того, как полгорода видело, как сожжённый три с лишним года назад жрец рука об руку с архиепископом шёл к чужеземному колдуну, и как они потом уважительно кланялись друг другу, могло сработать. И сработало.

Ближе к собору затянули что-то на латыни. С краёв площади донеслись слова давешней песни про Громовержца. И на удивление голоса звучали как-то невообразимо в лад. На разных языках. О разных вещах и Богах. Но об одной и том же вере, одной и той же вечной жизни. Зарычали северяне, славя своих Богов. И лишь наши и руяне стояли, подняв к небу глаза, прижав кулаки к сердцам. Что, кажется, тоже пели ту же самую хвалу. Без слов вообще.

— Я говорил об этом на своей земле, на землях моих друзей и союзников, повторю и на вашей, — голос Чародея тоже звучал в лад, в унисон сам с собой. Или со мной. — Не след нам лезть в дела Богов и убивать друг друга за то, что кто-то величает БелЕна Белобогом а Торанниса Перуном или Тором! Если у вечных и великих вдруг будет такое желание - они сами разберутся, кто из них главнее. Мы живём не так долго. И нам надо прожить тот малый срок, что отведён нам Ими под Солнцем, честно! Растить хлеб, ловить рыбу, варить эль, рожать и воспитывать детей. До тех пор, пока на этих землях будет воля моя и моих друзей - да будет так!

— ДА БУДЕТ ТАК!

Десяток языков и наречий, тысячи гло́ток, головы и глаза разного цвета, люди разного роду-племени грянули эту фразу так, что можно было даже не сомневаться — Боги услышали точно.

Глава 13. Чёрный человек

Уже почти перед самым отбытием из аббатства стояли на крепостной стене, договариваясь об очередных важных и нужных вещах. Без криков, без ругани, и даже почти без споров. Нет, разногласия, конечно, были, но как-то на удивление быстро разрешались. И создавалось такое впечатление, что каждый из участников обсуждения был этим несказанно удивлён. И тому, что вожди собрались в кои-то веки не хвастаться или почести собирать, не добычу делить, не важностью и собственной значимостью мериться. И тому, что если сам Чародей слышал что-то, что было для решения задачи, для дела, полезнее, чем то, что предлагал он или его люди — то не считал зазорным принять новое предложение, да ещё и благодарил искренне того, кто его, предложение то, выдал, не побоясь. Будто и вправду тут собрались те, кто думал не только и не столько о золоте, серебре и блескучих камушках.

На хозяйстве оставляли Стиганда и сотню норвегов с десятком нетопырей. С несложной задачей: не утратить город за те несколько дней, что требовались нам, чтоб прошвырнуться к морю на юг. И продолжить руководить разбором завалов и пожарищ собора. Одного недобитка добрали вчера, когда он исплевал последние отравленные иголки в щит на колёсах, который катили перед собой проходчики, и потом сам себя ужалил, как скорпион. Шли, конечно, очень медленно. Но очень верно. И часть из змеиных кладов выудили на свет ещё вчера.

Старшим по связи оставался тот самый Самуил, торговец разным товаром, что, кажется, даже похудел за эти дни. А ещё поразил невероятно тем, что, принимая участие в разговорах королей и архиепископов, будто в прямом смысле слова наступал на горло национальным чертам, общительности и, так скажем, рачительности. Вот прямо видна была его боль, когда разговор заходил про деньги или хоть какие-то призрачные возможности их появления или расходования. То есть практически на любую тему. Но толстяк крепился изо всех сил и молчал, едва не пла́ча, чем заслужил расположение даже Рыси.

— Сёма, если вдруг шо не так — я ж тебе башку сниму. Цени, чернявый! Остальные, кто меня подводит, гора-а-аздо паскуднее подыхают, прямо не приведи Боги. Не так пакостно, как те, кто Всеслава подвёл или попробовал обмануть, конечно, но тоже хорошего мало. Да какой там мало, вовсе нихрена хорошего, — проникновенно вещал он на ухо торговцу, покрывшемуся мгновенно смертной бледностью и крупными каплями холодного пота.

Но дядин племянник и впрямь оказался приобретением бесценным. А получив вместо двух обещанных пудов сразу четыре, да ещё и авансом, потому как своими глазами никто из нас кораблей на рейде Дувра ещё не видел, и вовсе чуть, кажется, гипертонический криз не заработал от неожиданности.

Армада тёти Ани и её друзей должна была появиться на горизонте завтра, около полудня. Нам всего и дел-то оставалось, что спалить к псам флот Вильгельма и подготовить порт к прибытию новых хозяев. А в то время город тот был побольше Кентербери. Раза в три, если не во все пять.

Сводной флотилией командовал Филипп Первый, король Франции. Двоюродный братец, получается. Входили в неё корабли франков и союзников. И то, что тётка отправила в такое путешествие первенца, говорило о многом. Как и те шёлковые ленты телеграмм, что приносил запыхавшийся Сёма. Читая их простое, вроде бы, содержание, Всеслав хмурился и думал гораздо дольше, чем того требовали две-три скупых строчки текста.

Незаметные прочим штрихи и украшения некоторых букв, смотревшиеся вполне органично в шифровке и лишнего внимания не привлекавшие, были важнее самих слов. И понять это могли только те, кто целый вечер разучивал эти значения тогда, в Полоцке, когда стало известно о планах и кознях лихозубов на франкских землях. Когда тётку только что не силой пришлось удерживать от того, чтоб она не рванулась домой со всей доступной и возможной скоростью. Тогда спокойствие и рассудительность, Всеславовы и мои, очень помогли. Помогли они и сейчас.

Мы спланировали и готовы были провести операцию так, что и комар ничего бы не подточил. Но появление двух гадов, загрызенных собаками случайного или неслучайного рыбака, путало нам все карты. И множило прогнозы по потерям. Но решать задачи продолжали так, как и было уговорено.

Переход от Кентербери до Дувра занял часа четыре. Проверить, понятное дело, было не по чему - ни часов, ни будильников, ни ходиков в этом времени не было и даже не планировалось. Да и зачем? Вон же оно, Солнце. Светит - работаем, село - спим. Лошадки неспешно рысили, пехота труси́ла так же. Мы пришли к холмам возле причалов, когда до полудня оставалось полтора-два пальца, если ориентироваться на ту самую небесную ось, о которой была так осведомлена Дарья Петровна. И нам этого времени должно было хватить на то, чтобы взять под контроль одну из крупнейших гаваней известного мира. И нам его хватило.

Сперва рванули склады. Или хрен его знает, что за анга́ры, торчавшие сверху и снизу. Хотя это у реки можно сказать «выше или ниже по течению», на побережье, наверное, как-то по-другому надо было обозначать. Но как бы то ни было, анга́ры или эллинги, здоровенные такие сараи по обе стороны от города грохнули и вспыхнули с разницей в пято́к ударов сердца. И то, что сигналом была трель жаворонка, знали только те, кому положено было.

Стража, охрана, горожане с воплями побежали к пожарам. В богатом портовом Дувре было много каменных домов, но деревянных было гораздо больше. И все наверняка знали, что мог натворить полыхавший огонь с обоих сторон от города. У нас бы, в Киеве и Полоцке, уже топали по мостовым кони с большими бочками на телегах, и лихие ребята с баграми и топорами на длинных рукоятках. Тут же народ мешал друг другу больше, чем помогал: бежавшие сталкивались, падали, голосили, по ним бежали следующие.

— Как куры безголовые, ей-Богу, — в голосе Рыси оригинально сочетались презрение и одобрение.

— Не говори-ка. Подай знак, пора топить кораблики, — кивнул Всеслав и отдал приказ к старту второй части плана.

На пирсах было уже почти пустынно — все, кто был чем-то занят рядом с кораблями или просто шатался по набережной, убежали мешать друг другу тушить город. Два десятка лодий, злые драккары и обстоятельные толстые могучие кнорры, грузовые суда высокой вместимости, остались под присмотром дежурных смен, да и те в основном перекрикивались в панике, тыча пальцами в клубы́ густого чёрного дыма, что надвигались на Дувр так, будто сам Сатана надумал взять город в свои руки и уже протянул их из Преисподней. Наверное, для тех, кто не был в курсе наших планов и инженерно-технических возможностей, это выглядело очень страшно.

Потом стало ещё страшнее.

Росчерки с дымными хвостами метнулись к кораблям, как только в небе над ними с хлопком начало разворачиваться дымное серое облако. Похожее на овечку. Или на череп. Или на задницу — в зависимости от того, какими эмоциями были переполнены глаза смотревших на него. Судя по паническим воплям, овечку не опознали, в отличие от иных вариантов. Когда корабли начали гореть, криков стало на удивление меньше. Неудобно орать и прыгать с палубы, а потом грести судорожно к берегу, одновременно. Дёготь и смола из Кентербери горели ничуть не хуже любых других, дыму давали много, густого, чёрного, жирного.

Нам сверху был отлично виден военно-морской балет, начавшийся сразу после первых взрывов. Слева, с севера вышли из-за мыса драккары союзников. Руянские вырвались вперёд и заходили на бухту нетопыриным крылом, перекрывая возможные пути отхода. На носах их стояли орудийные расчёты, готовые при необходимости накрыть берег минами. Но отходить было некому и почти не на чем, а накрывать — некого. Выбравшиеся на берег и причалы морячки сразу набирали приличную скорость по направлению «куда угодно, только подальше отсюда». Многие бежали на четырёх костях. Потому что к этому времени ветром чуть снесло дым от кораблей англов. А за ним, за ближней дюжиной руянских драккаров выстраивались норвежские, датские и шведские. А позади них, пеня воды́ Па-де-Кале, приближался тёткин флот. Выглядевший тоже очень внушительно.

Гнат приложил руки ко рту и взвыл. И волчью песенку солиста на побережье подхватило несколько десятков гло́ток хора. В этом дружина князя-оборотня была без преувеличения хороша́. Десятилетиями тренировались. Яростный хищный вой буквально заморозил жителей и защитников, а кого послабже, так и с ног сбил.

Первой с холма рванула конница. Хотя это было сильно сказано. Неполных три десятка приличных лошадей, что удалось найти в Кентербери и по пути, на тяжёлую конную рать, ударную силу русских дружин, походили очень условно. Но нам со Всеславом перебирать не приходилось, мы продолжали работать с тем, что было. И нам пока везло.

Пробив рогатинами и порубив мечами нескольких стражников, у которых воинские рефлексы победили инстинкт самосохранения, всадники вырвались на причалы. Там воевать было не с кем. Следом за ними с воем и рёвом по улицам неслась пехота, рассеивая и добивая тех, кто не бросил оружие и не лежал на земле, закрыв голову руками, зажмурив глаза и вопя от ужаса. Иногда отчётливо щёлкали тетивы — Яновы оседлали крыши уже давно и не собирались давать пострелять тут ещё кому-то, кроме них самих.

Военно-морской балет сменился на вдумчивую работу инженерно-сапёрных и военно-транспортных подразделений. Корабли союзников, на которых был усиленный состав гребцов, подходили ближе к пирсам мимо сдвинувшихся руянских эсминцев, цепляли баграми и кошками-якорями ещё чадившие остатки английского флота и оттаскивали прочь. Той части, которую было бессмысленно чинить, помогали пойти ко дну, но не абы где, а с умом, меняя рисунок морского дна так, чтобы желающие быстро высадиться на берег почти наверняка напоролись на затопленные лодьи. Схему-лоцию, или как она там правильно называется, составляли три наших адмирала, а точнее конунг, хёвдинг и князь. Ярл в обсуждение не лез, удивляя, кажется, даже самого себя. Но у этой троицы знаний о море было гораздо больше, чем у любого другого в этом мире.

Те корабли, что можно и нужно было восстановить, отводили в другую сторону. На них уже сновали северяне, перескочившие прямо на ходу, сбивая пламя, заливая тлевшие участки. Из двух с лишним десятков единиц вражеских плавсредств захватить в условно пригодном виде удалось почти половину. И не произвольную половину — Янова «малая артиллерия» точно знала, какому кораблю куда стрелять. А промахиваться они, кажется, и вовсе не умели.

Когда по «коридору» из выстроенных в две нитки руянских драккаров к берегу подошёл тёткин флагман, на берегу уже стояла делегация встречающих. Как написали бы в газетах моего прошлого будущего: «зарубежных коллег на гостеприимной земле англов встречали великий князь Всеслав Брячиславич... и другие официальные лица». Только земля местами не вполне гостеприимно дымилась и горела, а среди лиц были и не совсем официальные. Того же Хагена или Рысь взять — висельники чистой воды, рецидивисты в позументе! А в задних рядах ещё где-то отирался Сёма, бесчисленная родня которого уже помогала тушить склады. Или дербанить. Или и то, и другое.

Первым гордо шагал молодой темноволосый парень с умными серыми глазами и чуть вздёрнутым носом. Эти черты делали его очень похожим на маму, но детского или женственного в будущем короле франков не было ничего. Судя по рукам и фигуре, он совершенно точно знал, как владеть мечом, как лететь в конную атаку и как руководить морским захватом. Но то, что увидели эти серые глаза здесь только что, делало их чуть удивлёнными и недоверчивыми. Город пал за такое время, за какое можно малую деревеньку захватить. Но он старался не подавать виду, что был, так скажем, слегка обеспокоен.

Позади Филиппа важно вышагивали, ну, по крайней мере очень старались казаться гордыми и невозмутимыми, дорого и богато одетые товарищи из свиты, ближайшего окружения. Почти у каждого доспех и оружие были украшены золотом и каменьями. Бархат, серебро и перья. Рысь за правым плечом фыркнул, но сделал вид, что закашлялся. Да, новомодные узкие штанишки на части из королевского окружения смотрелись довольно вызывающе. Но больше внимания Всеслава привлёк рослый бородач, крепкий, плечистый, постарше его самого́. У того в одежде не было модных изысков, а доспехи смотрелись очень органично, как влитые. И он принял и выдержал взгляд Чародея, что мало кому удавалось, чуть прищурив карие глаза под каштановыми с проседью бровями. Став неуловимо похожим на медведя. Пузатого неуклюжего увальня, что во мгновение ока мог стать смертельной угрозой.

— Я — Филипп, сын короля Генриха и Анны Русской, — чуть картавя представился парень. Твёрдым, недрогнувшим голосом. И продолжил, чуть обернувшись к тому медведю:

— А это — нынешний муж моей матери, Рауль де Крепи́, граф Валуа, граф Амьена, граф Вексена, граф де Бар-сюр-Об, граф Мондидье...

Тут едва не вышел конфуз. Рысь, утомившись, видимо, протоколом и прослушиванием титулов, начал переводить их на свой лад и в своём духе: «граф овина, барон гумна, маркиз мондидьёп твою...», но оборвал перечисление, когда Всеслав не глядя лягнул его пяткой в колено. Понятно, что после всей этой заварухи, которая ещё и не закончилась, на нервах были все, но хоть какое-то уважение при встрече почти что на Эльбе надо было сохранить.

— Да к чёрту титулы, сынок! На той карте, что привезла с Руси Анюта, мы оба видели, что сравнивать наши земли с владениями твоего кузена даже не смешно, — рослый шагнул вперёд, чуть сдвинув Филиппа, и протянул ручищу, сказав просто: — Рауль!

То, каким тоном он говорил, а главное, как произнёс имя тётки, с неподдельной суровой нежностью любящего мужа, подкупало.

— Всеслав! — произнёс великий князь диких русов, шагая вперёд, пожимая предложенную мощную руку за предплечье. Так, как было привычно нашим. И то, как свободно и легко прошло рукопожатие, заставило зареветь радостно всех на берегу. И крики стали ещё громче, когда вожди обнялись, вполне по-дружески.

— Ловко ты их. Научишь? — негромко шепнул франкский медведь на ухо полоцкому волку.

— Научу. Не чужие ж люди, родня всё-таки, — так же тихо ответил Чародей.

— Генрих помрёт с досады! — как можно было уместить в короткой фразе, сказанной шёпотом, столько сарказма, я и представления не имел, но Рауль как-то справился.

— Ну, должен же он с чего-то помереть? Чего бы и не с досады? — с улыбкой отозвался Всеслав.

— А он мне по́ сердцу! — взревел во весь голос де Крепи́, разжимая объятия, но начиная хлопать Всеслава по плечам, как от переполнявшей душу радости встречи с давно потерянным родственником. — Я клянусь Святым Мартином и Святым Жерменом, этот воин хоро́ш! Анюта была во всём права, и даже в том, что он мне понравится!

А я вдруг вспомнил, кого же мне всё это время напоминал шумный и энергичный франк. И эти глаза с хитрецой и куражом, и перебитый явно не раз нос, и то, как были очерчены на его рубленом лице губы — всё делало его похожим на одного из моих любимых артистов, шумного весёлого француза, боксёра, хулигана и любимца женщин. Тот блестяще играл что суровых полицейских, что забавных простачков. Этот явно тоже мог удивлять разными амплуа. Разве только покрупнее был, причём прилично.

После этого знакомства протокол чуть сдал позиции: мы представляли своих, они — своих, мужчины жали руки и обнимались. Одним из последних Филипп представил высокого негра с неожиданно светлыми глазами, смотревшимися на чёрном как гуталин лице очень контрастно.

— А это — мавр, гость при нашем дворе, великий путешественник и географ, добравшийся до нас из диких земель далёкого юга, Луи Корвала́н! — отрекомендовал его двоюродный брат.

Но что-то в его голосе зацепило. Мы вгляделись в чернокожего путешественника повнимательнее. Всеслав потянул носом, почуяв резкие ароматы пряностей и, кажется, ванили. Которые пытались, но не могли перебить запахи дёгтя и жжёной пробки.

— Я рад знакомству с тобой, уважаемый Луи. Если бы не слова моего кузена, я бы решил, что ты — переодетый барон Роже де Мортемер. Который опять проспорил кому-то кучу денег, — сообщил спокойно Чародей. Глядя, как меняется лицо «мавра» и начинает ржать де Крепи, громко, до слёз, всхлипывая и хлопая себя по ляжкам.

— Да как?! — вскричал фальшивый чёрный человек, разом теряя инкогнито и самообладание. — Как так-то?!

И его растерянное лицо вызвало новый приступ хохота.

— Я клянусь Святой Клотильдой, когда Анюта говорила, что он — колдун, я не верил! И про то, что они с сыном Глебом любого менестреля заткнут за ремень... за кушак? За пояс! Вот, тоже не верил. А зря, ох, зря-а-а! Права была как всегда, радость моя! — завывал Рауль, повиснув на плече широко и по-доброму улыбавшегося Филиппа.

Глава 14. Ответы на вопросы

— А это ещё что такое? — вскинулся де Крепи.

За нашими спинами, за постройками порта и предместьями захрипели надрывно трубы. Гости из-за моря закрутили головами, кто-то из задних рядов что-то орал и махал руками кораблям, видимо, командуя быструю высадку десанта. Всеслав же отметил то, что медведь неуловимо оказался перед пасынком, которого назвал сынком. Видимо, не просто так назвал.

— Это? А это хозяева бывшие проснулись. Потянулись, в окошко глянули — а тут мы. Сейчас убивать нас кинутся, — равнодушно ответил Чародей.

— Хозяева? — напряжённо переспросил Рауль.

— Ну да. Вильгельм же тут братца своего сводного оставил, как его, беса... — Всеслав защёлкал пальцами, повернувшись к Рыси, сделав вид, что забыл имя.

— О́до, епископ Байо́, — мигом отозвался воевода, вытянувшись во фрунт. Переигрывал, конечно, но никто, вроде бы, не обратил внимания.

— Он жив? — резко спросил де Крепи.

— А чего ему будет-то? Порт занимать он нам не мешал. Сидел бы себе и дальше в за́мке, пожил бы подольше. Но, судя по трубам, решил повоевать напоследок. Ну, сам виноват, что теперь скажешь? Некогда мне за каждой пись... тьфу ты, за каждым епископом по горам здешним лазать. Сейчас они построятся, погудят для куражу в дудки свои да сюда и поскачут.

Мирный тон и беззаботный вид, с каким говорил и смотрел из-под ладошки домиком Чародей на резиденцию здешнего наместника в белых скалах Дувра, откуда продолжали надрываться трубы, с ситуацией явно остро диссонировал. На открытом месте стояли главы ведущих мировых держав. Прикрытые непобедимым и бесчисленным флотом. Но с воды. А враг должен был вот-вот спуститься с горы. Всеслав хмыкнул, найдя в моей памяти тот старый анекдот про двух быков и всё стадо. Да, было забавно.

— И что? — эти слова Рауль почти что прорычал. Наверняка тоже не любил, когда чего-то не понимал.

— И всё. Накажет их Господь за алчность, гордыню и... Гнат, за что ещё Он их накажет? — продолжал потешаться Всеслав.

— За чревоугодие, похоть, гнев, зависть и... ещё чего-то, я забыл, — Рысь начал молодцевато, а закончил растерянно и почти робко.

— Уныние, — подсказал Филипп из-за широкой спины отчима, явно не понимая, чего ждать дальше от этих странных людей.

— Во! Точно! Уныние — смертный грех! Так что выше нос, дядя! Мы русские, с нами Бог, так что унывать некогда, — хлопнул онемевшего Рауля по плечу Всеслав. И уже нормальным, не шутейным голосом скомандовал:

— Ян, две белых с обеих сторон!

Латгал отошёл чуть левее, вскочил на какую-то бочку, что продолжала лежать на дороге с самого утра, и замахал руками. Франки и северяне смотрели за его движениями, как зачарованные. А потом загомонили, увидев, как на крышах появляются фигуры, справа и слева, и передают те же самые знаки дальше, кому-то, кого нам отсюда видно не было. А через некоторое время с восточной и западной окраин взмыли в небо самострельные болты. Ну, то есть их самих никто, конечно же, не разглядел. А вот два больших дымных облака, развернувшихся в чистом небе после двух неожиданных ударов грома, увидел каждый, и на берегу, и на высоких скалах, куда не ступала, наверное, нога человека никогда. До этого дня.

Пока северяне бубнили над картой побережья, мы с Рысью продумывали этот этап. Дорога к за́мку епископа была извилистой и кривой. Осаждать его, да и просто подобраться к стенам для этого, было чревато. Десяток хороших лучников на скалах мог задержать в тех теснинах сотню, а то и не одну. Но то, что могло помешать штурмовать крепость, что сдалась Вильгельму после битвы при Гастингсе и с той поры только усиливалась, сегодня сыграло против защитников. Выкатиться широкой конной лавой и сбросить нас с берега в во́ды Па-де-Кале они тоже сразу не могли. Поэтому начали планомерный спуск, чтобы выйти на оперативный простор. Ожидаемо задерживаясь в узких местах, о которых мы знали. И не только мы.

Когда с неприступных белых скал воспарили в яркое голубое небо три белокрылых ангела, весь берег ра́зом выдохнул. Кто-то шептал молитвы, кто-то крестился, особо впечатлительные бухнулись на колени. Мы с Рысью смотрели во все глаза. И оба думали об одном и том же. Чтобы у «Стрижа» выдержало крепление. Но Боги и вправду были за нас.

Эскадрилья, поймав восходящие от моря потоки, поднялась выше. Там разделилась и пошла на цель. Один справа, второй слева, третий, судя по контурам и размаху крыла, Лешко на «Сыче́», от Солнца, по центру. Да, теперь птичек было три: «Стриж», «Дрозд» и «Сыч».

— А почему «Сычо́м» решил назвать? — с интересом спросил его тогда Всеслав.

— Ну а как ещё-то? «Кье́чет»? «Во́ьон»? «Гьяч»? — хмуро отозвался наш Икай.

Мы видели, как поочерёдно отсоединялись от рамок бочонки и падали вниз. Грохот и крики слышали все, все чувствовали, как дрожала под ногами английская земля, враз ставшая для бывших хозяев резко враждебной. И как белые скалы Дувра швырялись в них камнями, размером с коня.

Выдержали все, и «Сыч», и «Дрозд», и «Стриж», за которого мы так переживали с Гнатом. Птички ушли на вираж и потянулись на восток, чтобы успеть подхватить ещё морского ветра. И уже скрывшись почти за скалой, откуда слетели, самый крупный дельтаплан чуть качнул крылом, прощаясь. Вот пижон!

— Это чего было только что? — подсевшим голосом спросил Рауль. Изумление на медвежьей морде смотрелось одновременно и забавно, и тревожно. Видно было, что он нечасто демонстрировал подобные эмоции.

— Это? Это архангел Михаил, архистратиг воинства Христова, с двумя ангелами спустился ненадолго с небес и наказал супостатов... За что там наказал, Гнат? — на голубом, пусть и серо-зелёном глазу искренне ответил Всеслав.

— За всё, — лаконично отозвался воевода, глядя за тем, как перемещаются по крышам Яновы стрелки́ и его нетопыри. Которых никто кроме него не видел.

— Вот, — удовлетворённо кивнул Чародей, — за всё.

— Как-кие ангелы? — явно устав с непривычки удивляться поперхнулся аж де Крепи.

— Христовы, я ж сказал, — внятно, доходчиво, как маленькому, повторил Всеслав.

— А... А имена? — медведь понимал, что говорил и выглядел довольно странно, но мозг за взорванной картиной мира в целом и Дувра в частности явно не поспевал.

— А тебе на что? — уже вполне искренне удивился великий князь.

— Ну это... Мессу там, молебен... — окончательно стушевался не единожды граф.

— Молебен? Ангелам? — с сомнением и даже некоторым сочувствием посмотрел на него Всеслав. — Думаю, достаточно будет вознести хвалу Господу, а он там сам разберётся, кому передать. Ну, или этим твоим святым, как их? Мартин, Жермен, Брунгильда?

— Святая Клотильда, — на автомате поправил Рауль.

— Ну вот им тоже можно помолиться, что не попустили злу свершиться и восторжествовать, — уверенно кивнул Чародей.

— А ты кому будешь хвалу возносить? — самообладание явно начинало возвращаться к медведю. Вон какие политические вопросы поднимать начал.

— Всем, — решительно заявил Всеслав. — Всем Богам на свете я благодарен и признателен за то, что помогли нам сегодня, что довели с роднёй встретиться-познакомиться. Как и каждое утро деда Солнце благодарю и славлю за то, что вышел да на нас поглядел.

Граф де Крепи внимательно слушал странного, откровенно страшного и решительно непонятного великого князя с Родины его жены. И, видимо, что-то для себя решал. Что-то важное.

— Так, ладно, шутки в сторону. Командуйте своим, чтоб брали город под вашу руку. Но чтоб как уговорились — мирных не бить-не грабить, безобразий не творить, как Бастард со своим братцем-епископом, который сейчас, знать, уже апостолу Петру в ворота скребётся. А то я расстроюсь очень, — и в последней фразе голос Чародея снова будто отразился эхом сам от себя. И это услышали все, кто стоял неподалёку.

— Тебя, племянник, расстраивать — проще сразу самому удавиться, — серьёзно ответил Рауль. А Филипп лишь кивнул согласно из-за его плеча. — Мы не за тем сюда плыли, чтоб подохнуть. Нас дома ждут. Ваш уговор с Анютой я и сын знаем и принимаем. Как принимаем на себя и ответ за своих людей. И тех, кто по недомыслию или ещё какой причине нарушит наше слово, накажем сами, примерно, чтоб прочим неповадно было!

К концу фразы голос его стал совсем уж походить на медвежий рык, и когда за русскими словами раздались франкские — де Крепи исключительно рычал, видимо, дублируя отданные ранее приказы по контактам с местным населением и работе на вновь обретённой территории Дувра.

По взаимодействию с франками, новыми хозяевами «ворот в Англию» договаривались буквально на ходу. Основные вопросы были обозначены и согласованы ещё в переписке, оставались детали и тактика, вроде связи, снабжения и доверенных лиц. Которых тут же и назначили, причём гостям из лягушиных краёв явно казалось, что Всеслав просто выдёргивал, ткнув пальцем, из толпы первого попавшегося. А тот принимался на удивление толково докладывать и предлагать. Колдовство, не иначе.

Откуда им было знать, что на логистику и связь мы ставили Самуила, так успешно зарекомендовавшего себя ещё до официального международного признания. На работу с христианским местным населением — одного монаха, Кнуда, которого рекомендовал Стиганд Секира. Тот тоже был из датчан, и одинаково кре́пок что в вере, что на́ руку. Идеальное сочетание для текущих реалий. А вот на взаимодействие с теми, кто продолжал тайно верить в Старых Богов, и впрямь пришлось ткнуть пальцем и вызвать кандидата «из народа». Понадеявшись, что первое впечатление не обманет. И оно действительно не подвело.

Высокий светловолосый в рыжину мужик с обветренным лицом рыбака, руками, плечами и взглядом воина, стоял чуть поодаль толпы, которая будто бы опасалась его. Волосы у длинного были заплетены в две косы, за спиной был виден здоровый и даже на первый взгляд очень сильный лук. А у ног сидело два волкодава. Чуть поменьше тех, кто теперь так удачно патрулировал окру́гу Кентербери.

— Здрав будь, мил человек. Я — Всеслав Полоцкий из земель далёких, заморских, — начал Чародей, махнув торговцу разным товаром, чтоб переводил. И слушал незнакомые слова внимательно, точно так же, как очередной кинолог-рыболов-убийца.

— Привет тебе от Клайда Вулвера. Давеча говорили с ним и условились, что больше в ваших краях не станут преследовать, убивать и жечь тех, кто славит Богов не в высоких домах под крестами под руководством пастырей из чужих стран. Нет больше запрета вам ходить в святые чащи и дубравы. Сможешь ли верным людям весть эту передать здесь и севернее?

Высокий как замер, услышав имя старого друида, так и стоял, будто деревянный. Но на последний вопрос ответил. Не сразу, подумав, с сильной хрипотцой.

— Говогит, знак им был, упгедила святая гоща, чтоб ждали дгузей и бгатьев с восточной стогоны. Что великий воин, белый волк с дальних земель, накажет зло так, как никто до него не наказывал. Я, говогит, жизнь положу, но всё, что скажешь, сделаю. И все наши тоже, — торопливо части́л Сёма.

— Добро. Мы идём назад, к Кентербери, к аббатству, в стенах которого больше нет древнего зла. Подождём там Вильгельма Бастарда немного. Назови своё имя, добрый воин, и скажи, сколько единоверцев и родичей смогут встретить его войско, что идёт от Йорка, вместе с нами? — спросил о важном великий князь.

— Его имя Эдвин Дикий, он пгиведёт полтысячи бгатьев. И тги сотни этих сегых демонов, — Самуил поёжился, когда один из псов посмотрел на него внимательно и зевнул.

— Я благодарю тебя, добрый Эдвин, за обещание помощи и клятву верности. Боги заповедали нам жить мирно и счастливо, храня память, честь и кровь. Много бед случилось из-за того, что какие-то люди решили переврать Их заповеди. Порушив мир и лад, взявшись доказывать огнём, мечом и золотом, что кто-то из Вечных может быть сильнее других, что верить Ему правильнее, лучше и выгоднее.

Всеслав говорил так, будто никого, кроме него и Эдвина здесь не было. Ни глав государств, ни монаха Кнуда, благочестивого пастыря, откомандированного в Дувр архиепископом. Но твёрдо знал, что любой, каждый на площади, слушавший его слова в оригинале или переводе, запоминал их очень внимательно.

— На моих землях и землях моих друзей и братьев, славян, северян и кыпчаков, воинов великих южных степей, принято жить в мире и не возводить хулы́ на Тех, в кого верит сосед. Нам есть, чем заняться, кроме того, чтоб хранить камень за пазухой и выжидать, когда доведётся швырнуть его в спину тому, кто молится другим Богам. И самим постоянно ждать такого же камня от ближнего. Не тому учили нас наши Боги. Мы верим Им, но не препятствуем тем, кто верит в Вечное Синее Небо или во Христа. Не нам судить о том, кто из Них сильнее, мудрее и честнее. Именно поэтому мы не гнём спин, не таим зла и не боимся ни ближних соседей, ни дальних. И когда кто-то приходит к нам с добрым мечом — мы встречаем его своими, русскими. А ещё степняцкими ножами и стрелами, северными секирами и копьями. И так же точно встречаем мы тех, кто вползает на земли наши тайно, по-змеиному, исподволь смущая людей, обманывая их, обирая и сгибая к земле, лишая веры и направляя брата на брата!

Чародеев голос гремел над берегом, кажется, ничуть не слабее недавних взрывов. И если те пугали до оторопи, лишая воли, то он будто наоборот дарил её, щедро, великодушно.

— С одной лишь разницей. Тех, кто приходит убивать нас в открытом бою, мы не боимся. А тех, кто тайно берётся сеять смуту и раздор среди друзей и соседей, мы презираем! А ждёт и тех и других только смерть! И в том, как все вы видели, помогают нам все Боги до единого!

Речь Всеслава переводили-толмачили уже и на франкский, и на датский, и на другие языки. Воины, торговцы и горожане, ловя каждое слово, доносили его до своих, не знавших нашей речи. Торопливо, путаясь, поправляясь, взахлёб. Возле каждого из ретрансляторов-переводчиков собирались густо люди, причём задние только что не по плечам передних лезли ближе. На них шикали, но негромко, чтобы самим не пропустить ни единого слова. Чувствуя, что рычавший великий князь, колдун и оборотень, повторять не станет. Сёма, кажется, даже картавить перестал, и вещал убедительно, как с броневика, жестикулируя и блестя чёрными глазами.

На последних словах Всеслав распахнул руки, обводя захваченный невероятно быстро город, берег и бухту, где больше не было флота будущей Владычицы Морей. Хотя, это в моём варианте будущей истории Британия получила такой титул. Или сама себя решила так величать, у них, англосаксов, такое в порядке вещей: назваться самыми умными, сильными и богатыми среди себя самих, и заставить остальных в это поверить. Теперь же история шагала явно не в этом направлении. И с тем, чтобы обзавестись новым флотом, да даже просто начать строить и спускать на воду корабли, кроме торговых и грузовых, у амбициозных островитян теперь явно будет масса сложностей. Об этом мы тоже договаривались.

— Все-слав! — рявкнул Рысь в повисшей, наконец, тишине, когда затихли звуки последних несинхронных переводов. И от души приложил мечом плашмя по щиту.

— ВСЕ-СЛАВ!!! — грянула дружина уже на втором повторе. Грохот и лязг заставил вздрогнуть тех, кто не был готов к ним, тех, кто не был воинами. Протяжно и гулко завыли лохматые крокодилы Эдвина.

— ВСЕ-СЛА-А-АВ!!! — в третий раз кричал, кажется, уже весь Дувр. И вся Британия. И полмира с ними вместе, от лица которого самозабвенно орали союзники, колотя в щиты.

«Вот это мы выдали, друже», — с растерянностью сказал я. Вой и грохот вокруг стоял такой, какого и при захвате порта не было.

«И не говори. Но, вроде, неплохо вышло», — с ощутимым удовольствием отозвался Воин. В нашей с ним голове, одной на двоих, помех для разговора по-прежнему не было. Как и для полного взаимопонимания.

Глава 15. И что нам с этим делать?

В Кентербери вернулись под вечер, темнеть уж начинало. В обратную сторону кони не рысили, а шли степенным шагом, как и пехота. Которой - небывалое дело! - с боя возвращалось больше, чем заходило в него. И одно только это обстоятельство радовало так, что остальные можно было и не считать. Но увы, нужно было.

Этим и занялись после постановки задач. Рысь принял под командование почти пять сотен франков и увёл их распределяться: лучников — к Яновым, копейщиков — к Свеновым. И пару десятков к себе. Люди военные находили общий язык на удивление быстро, даже общаясь на разных. У них была одна цель и одни задачи. Люди, облечённые властью, хоть и говорили на одном, совещались дольше. У них задач и целей было больше на несколько порядков.

— А ангелы будут? — спросил Филипп, когда почти закончили планировать подготовку ко встрече Вильгельмовых засранцев. И, судя по тому, как быстро, остро и с надеждой глянули на великого князя все присутствовавшие, вопрос нешуточно волновал каждого.

— У нас говорят: «На Бога надейся, а сам не плошай!» — отозвался Всеслав с улыбкой. Но издеваться над парнем не стал. — Станет худо — выручат. Мы в нашу правду и нашу силу верим твёрдо. А каждому должно воздаться по вере его, так ведь говорят, святой отец?

— Истинно так, сын мой! — важно прогудел Стиганд. К которому наконец-то начал возвращаться бархатный бас. И доспех он себе где-то нашёл под размер пока нас не было, на окорок в сетке уже не был похож.

Про войско Бастарда с лёгкой руки Всеслава и острого языка Рыси теперь говорили только так. С насмешкой и издевательским сочувствием. Новости от какой-то дальней родни Самуила, родичей Клайда и Эдвина подтверждали: злокозненный план торговца разным товаром работал отлично. Рати Завоевателя «гопта́ли и дгиста́ли». А перед нами стояла серьёзная задача — придумать за оставшуюся пару дней, что бы такое сделать, чтобы эта орда дерьмодемонов и доходяг не спутала нам все карты.

Стояла уже глухая ночь, когда в сопровождении Ти́та в обитель архиепископа, где мы и засели, вошёл парнишка лет двенадцати, тощий аж до синевы. С криво заплетёнными в две косы рыжими давно не мытыми па́тлами. На ногах он стоял крайне неуверенно. И был насквозь мокрый.

– Тот, что со здоровыми хортами-псами приходил, привёл. Они у переправы оба из воды вылезли, как мавки. Если бы эти их телята клыкастые отряхиваться не принялись, да этот тощий не заперхал — проскочили бы. И так еле успел Яновых упредить, — доложил Тит.

— Мимо твоих? — удивился Всеслав. Навыки лиходеев Ти́това десятка сомнений никогда не вызывали. Впрочем, как и честность.

— Я тоже не ожидал, княже, — признался опытный десятник, разведчик и штурмовик. — Но ниток мы там с бубенцами-колокольцами уже натянули и черепков глиняных разбросали. Теперь внимательнее будем.

— А сам длинный где? — спросил Чародей.

— Он пальцем потыкал в этого, потом за стены, в этом вот направлении, и кулак к сердцу прижал. Мы поняли так, что про какой-то уговор твой с ним речь шла. А потом ещё раз в мальца указал и вот эдак сделал.

Тит показал ладонью, будто рот разевая, когда четыре пальца — верхняя челюсть, а один большой — нижняя, как в забаве детской.

— Давай сюда его. Поснедать гонцу, вон, как его ветром валяет. Стиганд, поможешь? — разом озаботил много народу Всеслав.

— Конечно, княже, — кивнул архиепископ, подхватив тощего пацана, повернувшись через лавку, и усадив рядом с собой. С кухни тащили чего-то горячее, теперь там было больше двух наименований продуктов, не только эль со свининой. Разрешился от зарока и строгого поста святой отец. А я приметил, как шарахнулся было от него падавший от голода и усталости мальчишка. И то, что викинг загудел ему на ухо что-то успокаивающее, пододвигая блюдо и кружку.

Вряд ли где-то ещё, в этом ли времени, в моём ли, столько важных дяденек сразу терпеливо дожидалось, пока поест один оборванец. Но ждали, и ждали терпеливо, не торопя и даже стараясь не особо изучать дикаря. Который сперва с испугом смотрел, как ломает хлеб Стиганд, протягивает бо́льшую часть ему, а от ме́ньшей откусывает сам, жуя медленно, прикрыв глаза и кивая ободряюще. Тут малец дичиться и пугаться перестал, и накинулся на еду, аж подвывая и поскуливая. Но ел аккуратно, не гваздаясь, а когда хлеб кусал — складывал под подбородком ладонь ковшиком, чтоб ни крошки не уронить. Воспитывал же ведь кто-то, прививал навыки средневекового этикета. Живы ли ещё те воспитатели?

Отодвинув от себя пустую деревянную миску, вытертую корочкой до блеска, и хлебнув взвару, он что-то сказал Стиганду. Тот ответил, указывая на великого князя и называя имя и что-то ещё, вроде титула или прозвища. Мои познания в английском я уже вспоминал. Чуть бо́льший вокабуляр в немецком подсказал, что «Вайс» — это, кажется, белый. Парень серьёзно, по взрослому поклонился аж к са́мой столешнице, и заговорил.

— Он благодарит Беле́на и Тора́нниса за выпавшую удачу увидеть своими глазами великого вождя с дальних земель, Всеслава Мудрого, — переводил старый викинг.

Немецкий вокабуляр пожал плечами, бросив что-то вроде «их вайс эс нихьт». Всеслав только плюнул внутренне, внимательно вслушиваясь в перевод, явно более компетентный, чем мой.

— Бастарду и его воинству сюда ещё три полных дня ходу. С ним идут две тысячи конных и не меньше пяти тысяч пеших. От Йорка отходило больше, — Стиганд прямо в рот мальчишке смотрел, ловя, слушая и читая по губам каждое слово. Все за столом точно так же глядели на него самого́, вслушиваясь внимательно в перевод.

— За ними по пятам следуют горцы, нападая и добивая отставших, тревожа на ночных привалах. Они злые, как духи камней и болот! Наши говорили с ними. Они готовы принять перемирие. Они знают про тебя, Всеслав.

Вот это новости. Откуда бы, интересно? Я вспомнил ещё один старый фильм из моего времени, где рыжего яростного горца с мордой, измазанной синей глиной, играл тот артист, как бишь его? Он ещё в девяностых в другом кино снимался, там тоже патлатый был и отбитый на всю голову. Старшему моему сыну нравился ещё. А я тогда втихую сочувствовал напарнику того ирландца, здоровому негру, которому до пенсии оставалось всего ничего. А тот рыжий будто бы целью задался — сделать всё для того, чтоб до пенсии никто из них не дотянул. Как же кино то называлось-то? Прав был тот Роджер, слишком стар я для этого...

— Они знают, что ты чтишь Старых Богов, а у вас за морем они, вроде как, родня нашим. Королева Ингеборга подняла всех верных людей, послала ве́сти, что пришло время встать северу и югу вместе против захватчиков!

— Инга? Она жива?! — вскинулся, подскочив аж, Олаф. Это становилось всё интереснее с каждым новым словом.

— Королева хворает сильно, — и по мальчику было видно, что это его вправду беспокоило. — Король Малкольм не жалеет ни золота, ни сил, но ни один из тех лекарей, что приходили к нему, не смог помочь ей.

— Ты знаешь её, Олаф? — жестом остановив и докладчика, и переводчика, спросил Всеслав у хёвдинга. На котором лица не было.

— Знаю. Это моя двоюродная сестрица, Ингеборга Финнсдоттир, дочь ярла Финна Арнессона. Старый Финн знал толк в хорошей драке, и дочка его, говорили, всем пошла в него. Но уже несколько лет от неё не было вестей. Говорили, будто проклятие на ней. За то, что она верила в Старых Богов, её любил народ и ненавидели церковники. Они, говорят, и прокляли.

Видно было, что норвежец рассказывал о чём-то для себя очень важном. О чужих людях так не говорят и о них так не переживают. За всё то время, что мы его знали, это, пожалуй, был самый длинный и эмоциональный его монолог. Настолько, что даже не так близко и долго знавшие Олафа архиепископ и граф промолчали. Хотя наверняка имели резко противоположное мнение о проклятиях именем Господа.

— Как твоё имя, смелый парень? — обратился к гонцу Чародей.

— Его зовут Мэл, — без особой надобности перевёл Стиганд. Вот, точно, так того патлатого артиста из кино и звали. Да, а ведь и правда есть что-то общее, несмотря на тысячу лет.

— Продолжай, Мэл. Ты проделал долгий путь, ты принёс важные вести. Ты достоин награды, — почему-то Всеслав решил, что это поможет пареньку собраться с мыслями. Но тот лишь нахмурился, выслушав архиепископа. И заговорил твёрже и увереннее, звонко.

— Он говорит, что сражается за свою землю, за свободу своих родных, как его предки, воины, а не для того, чтобы получить много жёлтых тяжёлых железок, от которых мутится разум, и мужи начинают вести себя по-бабьи.

И пропа́сть мне про́падом, если на лице смиренного пастыря не было удовлетворения и чуть ли не гордости, когда он переводил нам ответ мальчишки.

— Я не имел в мыслях обидеть тебя, Мэл. Когда мы победим, твоя награда пойдёт на то, чтобы скорее выздоровели раненые, быстрее взметнулись в небо крепости и башни, чтобы хле́ба и скотины хватало каждому. Чтобы на ваших зелёных холмах был мир. Ты хочешь этого? — Всеслав чуть прижал гипнозом.

— Он сделает всё для этого, княже. Он готов убивать и умереть за своих родных и за свою землю! — торжественно перевёл викинг. И голос его чуть дрогнул.

— Это похвально, сынок. Но запомни сам и передай всем, кого знаешь: долг воина не в том, чтобы умереть за свою землю! — от неожиданной фразы Чародея половина открыла рты, а вторая недовольно нахмурилась.

— Долг воина в том, чтобы враг первым умер за свою землю! — выдержав паузу, вполне достойную Глеба, завершил мысль Всеслав. И народ облегчённо рассмеялся. — И желательно, чтоб прямо на ней. Но это уже не так важно. Если из их останков будет расти гуще добрый ячмень на ваших полях, вы же не будете в обиде?

— Он говорит, что сожалеет только об одном: о том, что его старший брат не дожил до сегодняшнего дня. Ты бы точно взял его в своё войско. Патрик был храбрым и сильным воином. Он и два его ку фил, больших серых пса, остались прикрывать отход Мэла, — хрипло перевёл произнесённую звонким голосом фразу Стиганд. И, кажется, переживал больше самого́ юного храбреца.

— Я тоже терял друзей в этом походе, Мэл, — помолчав, сказал Всеслав. — И последнее, чего я хочу, это того, чтобы подобное повторилось. Давай так: ты расскажешь ещё раз всё, что знаешь и видел сам. А мы, раз уж тут собралась такая уйма королей, князей, графов, воевод и есть даже целый архиепископ, придумаем, как вернее выполнить наш воинский долг.

И тощий мальчишка смело улыбнулся. Сквозь слёзы.

Он давно спал. Сутки с лишним беготни по лесам и болотам доконают и кого посильнее. А сытная еда и тёплое питьё — тем более. А мы едва ли не до утра спорили над картой, размеченной на непривычные пока здесь квадраты, рисовать которую помогали двое глухонемых датчан, помощников и однополчан, как выяснилось, Стиганда Секиры. Который и сам внёс в планирование много полезного. Но больше удивлялся, конечно. Да там все удивлялись. Но потом вспоминали совсем недавний захват Дувра — и переставали. Твёрдо решив верить каждому слову такого убедительного гостя и родственника с дальних земель северо-востока.

«Как думаешь, спасёшь сестру Олафа?» — спросил Всеслав.

Мы привычно «сидели за столом» над крепко спавшим общим телом и снова «прогоняли план». Уже найдя пару мест, где было бы возможно его улучшить.

«Не знаю, друже. Я никогда не умел ставить диагнозы и тем более лечить, основываясь на слухах и анализах ОБС», — откровенно признался я.

«А чего такое это ОБС?» — удивился новой аббревиатуре князь.

«Одна баба сказала», — честно ответил я, и мы посмеялись вместе. Но недолго. Не над чем особенно было смеяться.

Сам Мэл королеву не видел. Со слов тех, кто видел или говорил о том, что видел, Ингеборге можно было поставить практически любой диагноз, от лишая до чумы. Притом, как обычно водится, многие симптомы друг друга исключали.

«Но я обещаю, что если мы увидимся, и если это будет в моих силах — помогу!» — твёрдо сказал я.

«Верю. Твоими руками сами Боги исцеляют, мне ли не знать» — и он провёл рукой по левой стороне груди. А наше общее тело повторило жест на лавке внизу, глубоко вздохнув.

Два дня прошли в сплошной суете, беготне и криках. Из важного можно было назвать, пожалуй, только то, что Лешко с ребятами подобрали подходящий холм, с которого могли подняться. И то, что первая партия лодий, ушедшая наутро после захвата Дувра через пролив к Кале, забрала с собой почти всю шумную и гомонившую не переставая родню Самуила, вместе с четырьмя пудами золота. Говорили, торговец разным товаром так рыдал и убивался на берегу, будто потерял самых близких людей. Но были опасения в том, что страдал он не по родственникам. И лишь чутьё, национальное, генное, заставило его и ещё с десяток его крепких единоплеменников задержаться. А ещё, с помощью того же Сёмы, удалось ещё разок перемолвиться с Клайдом Вулвером. И выяснить, что он принял имя покойного брата-близнеца, которого архиепископ и правда в запа́ле сжёг на костре. Тьфу, вот ведь сказано, а? Эту версию предложил я, потому что от магии, чудес и чертовщины в этом мире был дальше всех. Будучи неприкаянной душой, гостившей в княжьем теле. Долговязый старик долго молчал, но потом подтвердил догадку, попросив хранить тайну Вулверов. Нам было одинаково не с руки что ссориться с местными, что болтать лишнего, поэтому потомку древнего рода старых друидов искренне пообещали, что его секрет уйдёт с нами в могилу. И только Сёма излишне эмоционально попросил у Всеслава не особо с этим спешить. Но тут возражений тоже не было.

Новости от связных поступали несколько раз в сутки, и днём, и ночью. Картина не менялась: военная нормандская машина катила на нас, не прибавляя, но и не снижая скорости, продолжая исправное унавоживание британских земель. Санитарные потери Вильгельма поистине удручали, и если ничего вдруг срочно и внезапно не поменялось бы, к месту и времени встречи добралось бы почти на тысячу воинов меньше. И это было бы очень кстати, потому что запас громовика, что в зарядах с болтами, что в бочонках-бомбах, почти иссяк. А наши подземные неразговорчивые химики, о которых по нескольку раз в день едва ли не со слезами вспоминал Гнат, остались от нас, если по карте судить, примерно в двух тысячах километров. Это если по прямой. А прямо тут, в этом времени, только птицы летали. Если не было сильного ветра.

Как бы то ни было, сводная дружина северян, славян, франков и местных набралась общей численностью под пять тысяч воинов. И народ в ней был уж точно не из последних. Терять таких было жалко до слёз, но война — дело грязное и страшное. Мне, побывавшему на нескольких, сомневаться в этом не приходилось. Оставалось только надеяться на то, что план, вылизанный за общие дневные и наши со Всеславом ночные посиделки почти до идеала, не посыплется прахом из-за какой-нибудь обидной мелочи, как в мировой истории случалось не раз. Поэтому и изводили мы с князем и себя, и командование, и весь личный состав проверками и многократной отработкой действий. Лишь когда под вечер второго дня снова заявился Клайд, сказав, что на восходе нормандские войска выйдут к противоположному берегу Ставр-реки, дали дружинам общий отбой. Ну, ясно, что выспаться перед боем удалось не всем. Кто-то доделывал последние сюрпризы в лесах и низинах на подступах. Кто-то спешно сколачивал не менее важные «неприятные неожиданности» для Бастарда внутри высоких стен аббатства. Кто-то снова́л неслышными и незримыми тенями вокруг вражьих полков, продолжая сеять суету и множить санитарные потери. Массой способов. А кто-то смотрел со стены Кентербери в непроглядную тьму летней ночи четырьмя глазами одной головы, вслушиваясь в приближавшиеся переклички соро́к, сычей и козодоев. Которыми, понятное дело, притворялись нетопыри.

Глава 16. Битва при Кентербери. Начало

Смотрелось это всё очень удручающе, конечно.

Толпы тянулись, огибая высокий холм на противоположном берегу реки, занимая огромное поле, и даже не думая заканчиваться. На вершине того холма раскинулись шатры. Возле них разгорались костры, дым от которых прямыми ровными нитками потянулся к только начинавшему голубеть утреннему небу.

— Ты это, Слав... Моргай хоть иногда, что ли, — попросил за плечом Рысь.

— Некогда моргать, Гнатка. Погоду как сам чёрт наворожил им, ни ветерка, — хмуро отозвался Чародей, не отрывая взгляда от поля будущего боя.

— Ну так то на́ руку нам, стрелы да болты прямее полетят, — привычно попробовал приободрить друга детства он.

Вспомнилось князю, когда сидели они взаперти, пойманные за какую-то очередную проказу, и ждали расправы. Отец сразу пообещал: будь ты хоть трижды князь, а за дела твоей дружины ответ держать должен всегда и наравне с последним пешим ратником. Тогда в дружине Всеслава был только тощий шустрый Гнатка, ещё не Рысь. И тогда они хохотали на два голоса над его язвительными шуточками, удивляя сторожей — не так должны были мальцы ждать неизбежной трёпки. Теперь под рукой Чародея были тьмы народу, разного. И точно также, как заповедал Брячислав Изяславич, добрая ему память, за каждого в ответе был теперь сын его, князь-волк, колдун и оборотень. Обычный человек, знавший и умевший чуть больше прочих. И привыкший отвечать за себя и других с раннего детства, хвала предкам.

— Болты и против ветра хорошо ложатся, и при боковом, если у Яновых. И если без зарядов, обычные. А вот птички наши при таком затишье не пляшут. И летать смогут, как ты плавать умел, когда только в Полоцк попал, двумя способами: камушком и топориком, — отозвался Всеслав, прикрыв и потерев уставшие глаза. Ничего принципиально нового мы с ним с самых первых лучей так и не углядели. Норманны пёрли, как немцы на Москву, ва́лом.

— Ну так с тех пор и я поднатаскался, и Лешко не зря своих летунов строжит, — не сдавался воевода. — И вообще! Как ты сказал давеча? Мы русские, с нами Боги! Так что обувай давай морду бодрую и залихватскую да пошли народишко обойдём, великий князь. Пока им блажь всякая в башку не полезла, как тебе.

— И то верно, — тряхнул головой Чародей, хлопая друга по подставленной, как в детстве, ладони и улыбаясь в ответ.

— Вот это другой разговор! Некогда бояться, надо долг воинский исполнять! — воодушевился Рысь, привычно принимая вид донельзя важный, лихой и придурковатый.

— Ну что, орёлики! — весело крикнул Всеслав, остановившись на площадке между пролётами всхода на крепостную стену. И широко, бодро улыбнулся, глядя в поднимавшиеся на него глаза. Тоскливых и откровенно напуганных среди них не было.

— Эвон какую кучу засранцев притащил с собой Вилли Бастард, видали? Большое поле заняли, от края до края. Правда, с подветренной стороны уже пованивать начинает.

Раздались первые смешки с площади и со стен вокруг. Даже у вечно невозмутимых Яновых чуть потеплели лица. Они как раз разбирали, придирчиво оглядывая, новую партию болтов, что принесли бегом здешние плотники, которых спешно обучили пользоваться парой привезённых с собой токарных станков. Ну, на станки в полном и привычном мне по урокам труда смысле слова эти педальные гробы походили не особо, но со своей задачей вполне справлялись. Наши ребята из Гнатовых, у кого руки к деревянному ремеслу нужной стороной росли, уже здесь, под восхищёнными взглядами местных и при их самом деятельном участии, собрали ещё пару таких, и теперь весь цех круглые сутки точил боеприпасы из всего доступного крепкого и сухого выдержанного дерева, какое нашлось в окру́ге. А Яновым оставалось только «откатать» их при приёмке по гладкой дощечке да привычно для себя зачернить кожаные лепестки на хвостовиках.

— Думаю, они и дохлые сла́биться не перестанут. Ячмень поверх них бога-а-ато расти начнёт, — продолжал великий князь. С удовольствием отмечая, как начали переводить его слова союзники. И улыбающихся лиц заметно прибавилось.

— А что много их – не беда. Стоймя хоронить станем. То, что останется. Боги обещали не выдать, братцы. Все они за нас, и наши, и тутошние. И сам Христос, поглядев на паскудства Вильгельма, решил, что просто так обгадиться для его прихвостней будет слишком легко и мало. Усрутся до́ смерти!

Хохот и восторженные крики дали понять, что волю Спасителя, вполне понятно донесённую великим князем, тут, на земле, горячо поддерживают и всячески одобряют.

— И что бы там не шипел им в уши Ланфранк, падла лихозубая, правда на нашей стороне! Правда, Боги и сила! И победа будет за нами!

Воинственные возгласы, одобрительный рёв и хохот встречали спускавшегося на площадь Всеслава. Широкие и искренние улыбки будущих победителей. Нет, уже сейчас они были ими. Не знаю, слышали ли за речкой эти крики воины врага, но наши совершенно точно услышали все. И всё. Чародей шёл сквозь воинов, хлопая по плечам, смеясь и подбадривая ратников. Запрещая себе даже тень мысли о том, что многих из них завтра на этом свете уже не будет.

Что, как, когда и где делать знал каждый. Все до единого вожди, сотники и десятники, любой из ратников отвечали на вопрос о задаче чётко и без запинки, твёрдо и уверенно. Гораздо, не в пример лучше, чем всего лишь позавчера. Кого-то убеждали факты и объяснения, кого-то — отеческие зуботычины и затрещины от старших по званию. И всех очень поддерживала вера в этого странного и страшного князя русов, что не выказывал ни единого намёка на сомнение. Он был твёрдо убеждён в том, что этот поход завершится полным разгромом непобедимой армии Вильгельма Завоевателя, сеявшей ужас и разорение на этих землях уже несколько лет. Мы были оба в этом уверены. Пора и честь знать. Мы — знали. И были готовы научить любого.

Хриплый рёв труб дал понять, что началось. И великий князь с воеводой и союзниками взлетели на стены.

К берегу реки подтягивались войска, двигаясь по полю именно так, как было размечено на нашей карте. Она, разделённая на квадраты, лежала на широком участке стены перед нами, и то один, то другой из вождей переводил удивлённый взгляд с неё на движения врага за рекой, а потом на Всеслава. На лице которого держалась улыбка.

Некоторые низинки были тщательно пролиты водой. Кое-где на поле появились свежевспаханные, хоть и не по сезону, участки. Отряды огибали их, двигаясь в нужных направлениях к нужным местам. К нужным нам местам. Конница приближалась ко бродам, пехота тащила увязанные ветки, готовясь мостить гати следом, волы тянули камнемёты, аж четыре штуки. Эти ребята, кто бы что ни говорил и ни думал, взяли не один десяток городов. Недооценивать их было нельзя. Удивлять — можно, как будет учить русских чудо-богатырей в возможном далёком будущем генералиссимус Суворов. И мы начали.

По отмашке Рыси и Яробоя за нашими спинами внизу скрипнуло, охнуло и лязгнуло. А над головами пролетели две дымящиеся бочки. Упавшие аккурат в гущу столпившихся возле бродов конников. Крики раненых и горевших людей и лошадей перекрыли звуки труб. А вид рванувших назад, прочь от вспыхнувшей воды, полыхавших факелами коней и вовсе заткнул сигналы к атаке. Трубачи молчали долгий десяток ударов сердца, прежде чем судорожно загудели отступление. За спинами удиравших догорали, разваливаясь и коптя небо чёрным дымом, камнемёты. Те, что могли стать очень серьёзной проблемой. А становились золой.

— Хорошо легли, — заметил Крут. Явно лишь для того, чтобы не стоять молча.

— Правая далековато бьёт, откатить бы, — помолчав, произнёс Свен. Видимо, для того же самого.

Во взгляде покосившегося на него Рыси читалось крупными буквами: «тебе надо — ты и кати́», но он промолчал.

Бочки с земляным маслом, нефтью, привезли франки, и ещё две нашёл всезнающий и вездесущий Сёма в Дувре. Серу нашёл он же, радуясь ей, как самый настоящий чёрт. Смола, дёготь, пакля, масло и жир были в Кентербери. Селитру мы привезли с собой, хоть и немного. Но нормандцам, кажется, хватило. До Греции отсюда было чуть дальше, чем до Полоцка, опять же если считать по прямой, но «греческий огонь» работал точно так же, как на своей родине. Только лучше, потому что был русским.

По раненым и тем, кто оттаскивал их, вопивших дурниной, назад, не стреляли. Пусть вернут в лагерь, пусть пронесут мимо других ратников. Ожоги смотрелись отвратительно даже отсюда, издалека, а уж вблизи-то наверняка выглядели и вовсе страшно. Я снова вспомнил тех ребят-танкистов, что тогда доставили в Кабульский госпиталь в сопровождении Павла Петровича после того, как колонна попала в ловушку в ущелье. Всеслав снова внутренне передёрнулся. Сохранив на лице изначальную улыбку победителя. Играя роль дальше.

Пару раз прибегали вестовые, и одним из них оказался знакомый Мэл. Дальние дозоры перехватили разведку Вильгельма. Это были тринадцатая и четырнадцатая по счёту группы, отправленные противником. С докладами обратно к нему не вернулась ни одна. Сложно возвращаться, если тебя расстреляли с деревьев или разорвали собаки с клыками похлеще крокодильих. Погибло несколько ребят, но вестовые об этом говорили с какой-то даже гордостью. Ну да, на любой войне должны быть герои. И мёртвые они зачастую бывают удобнее живых.

К вечеру нападавшие решились на вторую попытку. Перед отрядами катились повозки с высокими плетнями из сырых прутьев, которых нарубили в окрестных лесочках. Заставив Рысь, Крута и Хагена изрядно попереживать и страшно поматериться. Их ребят по флангам пряталось больше остальных. Но судя по тому, что движения во вражьем стане больше обычного не наблюдалось, дизентерийные лесорубы засад не обнаружили.

Щедро поливая берег стрелами, конструкции одолели броды, сваливая позади себя вязанки вновь привезённого хвороста, взамен тех, от которых осталась одна зола, и то не везде. Наши лениво отплёвывались редкими и тщательно неприцельными выстрелами, время от времени вопя что-то напуганное. Ещё соревновались между собой, у кого выйдет припадочнее остальных, заполошнее всего. Пока вёл один из операторов катапульты. Не знаю, было ли его слышно за стенами, но вопил артистично, от души. А чего ему? Бочки заряжены, факел в руке, наводчики следили за теми, кто передавал ориентиры со стены: «на ладонь выше, на две правее». Скучно было, вот и орал во всю глотку.

Крепость пару раз огрызнулась стрелами уже без шуток. Заорали снаружи. И полетели от холма конные отряды, подбадривая и себя, и свой транспорт. Он, умный, хоть и четвероногий, копытный, второй раз плясать по здешним граблям не рвался. Как чувствовал.

Снова лязгнули катапульты. Именно тогда, когда кавалерия основательно втянулась в реку, путаясь в вязанках, по которым валила густо, вплотную друг к другу. Увидев над стеной знакомые уже дымящиеся бочки, пехота рванулась под самые стены, подпираемая сзади всадниками. И река вспыхнула снова. Оба брода превратились в огненную западню. С воем неслись назад галопом те, кому повезло не дойти до злой Ставр-реки, и на кого не долетели пылавшие капли. А на нашем берегу под стенами почти в упор всех вымели Яновы, появляясь над зубьями и в бойницах вразнобой, как чёртики из неведомых пока табакерок, стреляя и тут же пропадая, чтобы вновь подняться и выстрелить через несколько секунд и шагов. Смертный вой и тяжкая вонь палёного мяса взлетали к небу, но будто зависали над землёй. Небо их не принимало. И тут, как по волшебству, поднялся ветер. Он сдувал прочь от стен аббатства визг, смрад и души тех, кого небеса не ждали.

И тот же самый ветер чуть оживил лицо Всеслава, совсем уж было застывшее мёртвой улыбавшейся маской. Такой, смотреть на которую и врагу не пожелаешь. Подняв глаза, он посмотрел, расцветая, на чёрные клубы, что всё быстрее тянулись с юго-востока на северо-запад. И вытянул не глядя в сторону правую ладонь. По которой тут же хлопнул Гнат, аж светившийся от счастья в надвигавшихся сумерках. Последних сумерках нормандской армии.

Перекличка за рекой продолжалась и в накрывшей поле боя ночной тьме. Но уже не суматошная, а более-менее спокойная, ровная, через одинаковые почти промежутки времени. Посты и дозорные обозначали себя, освещая путь факелами. Огромное поле и холм позади него походили на ночное небо, только огонёчки по ним перемещались, а не висели равнодушно на одном месте, как вечные звёзды. Тусклый, ущербный серпик убывающей Луны света почти не давал.

— Ну, други-братья, с Богом! Что делать — каждый знает. Молчим только, ещё раз повторю. Солнце выйдет — наговоримся вволю, а до той поры молчок! — отдал последнее напутствие Чародей. Вожди обнялись, как спортивная команда или разведвзвод перед выходом, все разом, стоя в общем кругу. Так же, как Гнатовы перед ними только что. Так же подпрыгнули пару-тройку раз, убедившись, что снаряжение и оружие на выдаёт звуками. И так же нырнули в раскрытую пасть подземелья под Кентерберийским аббатством. Теперь уже точно безопасного и пустого.

Всеслав шагал, пригнувшись под низкими сводами подземного хода, между Рысью и Варом. Факелы, коптившие стены и потолок, закончились, и двигался отряд практически наощупь. Но великий князь, зная Ти́товых, не переживал и не сомневался. Эти и с закрытыми глазами куда надо выведут. И с выколотыми.

Где-то наверху, над толщей земли, тянули по насте́ленным плахам, половинам брёвен, на медвежьих, коровьих и лосиных шкурах катапульты и баллисты, ставя в отведённые для них места. Там, где уже горели в ямах хитро сложенные костерки, не дававшие ни искры, ни отблеска. Туда же на руках, чтоб ни ось не скрипнула, ни колесо не стукнуло, подносили бочки и заточенные брёвна. Всё в точности с согласованным и утверждённым планом. Без часов, конечно, было сложновато, но только не имея привычки. У Всеслава и его людей та привычка была. Они, кажется, время нутром чуяли. Мне же постоянно хотелось поднять к глазам левое запястье, чтобы глянуть на прямоугольные стрелки над зелёным циферблатом старой "Славы", как я привык за десятилетия той, прежней жизни. Но ничего не попишешь, новая жизнь — новые правила.

Из-под земли вылезали бесшумно, как грибы. Только в отличие от них тут же смещались в стороны, давая дорогу другим, шедшим следом. Разбор этого хода завершили только позавчера, поэтому внутри было неудобно, узко и грязно. Но нам земля, сажа и копоть особо не вредили. Мы и так все были в них, заранее. И лица, покрытые золой с жиром, были немного похожи на того самого путешественника Луи, за которого так хотел выдать себя Роже де Мортемер. Он, кстати, тоже был рядом, и опять с чёрной мордой. Только пряностями и ванилью больше не пах. Травой и землёй пах, как и все мы. Собак у норманнов, вроде бы, не было, но проверять это сейчас было вообще не ко времени.

Тёмные фигуры, выползшие из-под земли, выстраивались в походный порядок. Точнее, в штурмовой. Долго бежать длинной цепочкой, экономя дыхание, тут никто не планировал. До ближайших палаток и навесов, под которыми храпели, постанывая и вскрикивая во сне, Вильгельмовы ратники, было около сотни метров. Пора было начинать.

Выждав, когда и тонкий месяц скроется за невидимым облаком, Всеслав чуть толкнул под локоть Яна. Они переглянулись с Гнатом, присели на одно колено, запалили фитили и разом выпустили в чёрное небо болты. Тоже чёрные, натёртые угольной пылью. И всё это — ориентируясь на что-то, видимое в кромешной тьме им одним. И на ритмичные еле слышные щелчки, звучавшие в ночи тревожно. Звуки, с какими смыкались их зубы в закрытых ртах. Ровно, как удары спокойного сердца. И глухо, как кости лезущих из могил старых мертвецов.

Резкий слитный хлопо́к тетив ударил по ушам, заставив вздрогнуть. А раздавшиеся через несколько секунд раскаты грома и яркие вспышки над вражеским лагерем оглушили и ослепили. Бы. Если бы мы смотрели туда, а не отвернулись, зажав уши, дожидаясь вспышки за спинами. Тем, кто подготовлен не был, повезло гораздо меньше. А мы увидели, как с нашего берега взвились в небо с гулом объятые пламенем бочки, после того, как лязгнули сразу же вслед за взрывами катапульты.

Так просыпаться — врагу не пожелаешь. Хотя нет, только ему и пожелаешь.

Гул и треск пламени, панические крики людей, визг коней... Не утро, и совершенно точно не доброе. Злая ночь князя-оборотня началась.

Следующие взрывы сбивали с ног тех, кто дождался их стоя. Мы по-прежнему сидели на корточках, слившись с рельефом, поэтому почти не пошевелились. Только Хаген начал было выражать шёпотом глубоко матерные изумление и восторг, но тут же заткнулся, получив под рёбра локтями от Свена и Олафа одновременно.

Десяток бочонков с громовиком, наш последний запас, рванул почти в одно время. Небольшие задержки только усилили эффект. Земля с востока на запад вставала на дыбы, разрывалась со свистом мелкой галькой и ржавыми кольчужными кольцами, тем самым последним приветом от мертвецов Александровой Па́ди. Полукольцо взрывов окружило лагерь Вильгельма Завоевателя глубокими воронками, от которых расплывались огромные облака дыма в ночи. Казалось, будто Ад выпустил своих демонов на землю. Или не казалось. Но не Ад, и не своих.

Сквозь вой и визг чудом удалось расслышать птичьи крики. Справа, с востока, верещал стриж. Слева, с запада, свистел дрозд. Прямо над полем, почти над нашими головами, скорбно и жутко стонал сыч. Птички предупреждали ползавших далеко внизу на земле бескрылых. Мы со Всеславом задрали голову, силясь разглядеть в чёрном высоком небе, до которого не дотягивались ни языки полыхавших здесь пожаров, ни дымные клубы, треугольные силуэты. Казалось, что пару раз даже удалось.

Три последних взрыва, первая в мировой истории ночная бомбардировка, завершили подготовку к переходу к кульминационной части. "Дрозд" отбомбился по дальнему загону с лошадьми, которых было жальче всего. "Стриж" уложил свой бочонок точно в середину самого большого палаточного городка. Вернее, того, что от него оставалось после прилёта бочки с "русским огнём" и двух подрывов подземных фугасов, спрятанных в тех самых пролитых заранее низинах, которые захватчики сочли болотцами, встав вокруг, чтоб проще было набирать воду. "Сыч", Лешко-Икай, скинул свой груз на самой вершине холма, где встревоженно перекрикивались военачальники, глядя на творившийся у подножия Ад. Теперь уже не глядя.

"Птички" ещё чуть покричали и ушли вправо и назад. Облака и клубы дыма, подсвеченные страшно-алым и тревожно-жёлтым снизу, явно помогли им. Ну, очень хотелось на это надеяться. Но было уже некогда.

Глава 17. Бойня при Кентербери. Финал

Всеслав, Гнат и Вар сорвались с места одновременно, сразу после того, как расцвёл огромный, ослепительно яркий и смертельно красивый цветок огненного георгина на месте шатров командования врага.

Они летели, будто бы даже не касаясь земли, чёрные тени на фоне темноты, невидимые, неуловимые и смертоносные. Вершиной широкого клина таких же ночных горевестников, неприкаянных душ, ночных бесшумных нетопырей. Среди которых также неслышно мчали конунг и хёвдинг слева, ярл и князь справа, на равных примерно расстояниях. В мёртвой тишине, среди полыхавшего пламени. Но первыми Чародей с воеводой были недолго. Совсем скоро их обогнали низкие серые тени, мчавшиеся быстрее. Они и ворвались в панику вражьего лагеря первыми. Усилив её до безумия.

Псы весом почти со взрослого человека вылетали из темноты, с лёту вырывая гло́тки, обрывая истошные крики норманнов. Отталкиваясь мощным лапищами от уже падавших тел, перелетая на другие, не успевавшие ни поднять оружия, ни защититься любым другим способом. Молча, не лая, не воя, не взрыкивая даже. Только отфыркиваясь от вражьей крови, сатанея от неё. От тех, кто вылетал из темноты, обороны не было. Они пришли сюда не сражаться, а убивать. Что двуногие с мечами и топорами, что клыкастые серые. Хотя сейчас чёрные. Сажи после пожара в соборе хватило на всех.

Свен был прав: правая катапульта била чуть дальше. Сейчас, на бо́льшей дистанции это было заметнее. Полыхавшее яростным жаром озеро, то, что должно было поджечь лагерь-городок из палаток, шатров и навесов справа, едва ли не половиной своей площади жарило чистое вспаханное недавно поле и кипятило там оставшиеся лужи. Туда и рванули. Зная, что одновременно из восточного лесочка выбегали точно так же десятки Гнатовых и ребята Хагена, из западного — Свеновы и Олафовы. Только мечники, без стрелков и копейщиков. Им тут делать было нечего. Из кромешной тьмы вылетали чёрные тени с одним или двумя мечами, или с мечом и ножом, или с секирами, и начинали сеять смерть вокруг себя. Молча. Врываясь в палатки, в шатры, в группы норманнов, что орали от ужаса, не успев даже брони надеть. Через несколько несчитанных минут, тянувшихся дольше часа, первые ряды чёрных теней стали красными. Но во тьме этого не было видно.

Злая ночь князя-оборотня разгоралась, и ей не нужно было топливо, ткань или дерево, как "русскому огню" или громовику, слизавшим все постройки в радиусе поражения. Она жрала людей. И не было в мире ни единого случая и ни одной известной напасти, способной так быстро уничтожить столько народу. Кроме великого князя Полоцкого, Всеслава Чародея.

Память, будто оберегая мозг от переизбытка страшных картин, сохранила лишь несколько кадров.

Вот два здоровенных воина вылетают из занимающегося огнём шатра, тараща в ночь слепые от ужаса бельма. Один, первый, тут же улетает налево с вцепившейся в шею чёрной приземистой тенью. Второй с ужасом смотрит на это. С земли, куда упала его голова, когда другая смазанная тень промелькнула мимо, свистнув двумя мечами. Рядом с головой скребёт землю его рука, выронившая свой. Их туловище через два шага заваливается набок, продолжая бежать лёжа.

Трое копейщиков пытаются сделать подобие заслона, встав плечом к плечу. Но от снующих во мраке и всполохах пламени демонов укрыться нельзя. В два прыжка Всеслав оказывается между двумя из них. Взмах мечей — и два тела опадают четырьмя кусками. Крайнего левого разваливает почти надвое Вар, вдоль. Не снижая скорости, на бегу. Молча.

Справа, на фоне дальнего пламени, глаз выхватывает движение странной фигуры. Заточенное бревно баллисты летит, таща на себе над землёй пробитое под ключицей тело. Сметая по пути ещё двоих и утаскивая их всех дальше, швыряя в высокий жаркий костёр на месте палаток со снаряжением и провиантом.

Ближе к холму с кострами на вершине, где стояли недавно шёлковые белые шатры короля и нового архиепископа, стягиваются воины, сумевшие чудом сориентироваться даже в этом аду. Матёрые рубаки, видевшие многое. Но не такое. В подобие отряда влетают с трёх сторон сперва тени пониже, частью повисая на выставленных мечах и копьях, а следом и высокие, покрытые вражьей кровью с головы до ног, в облаках красных, чёрных в темноте, брызг, что летят с полос острого железа в их руках. Но глаз не различает ни рук, ни оружия в них. Отряд тает на глазах, как кусок льда в живом кипятке.

На два шага впереди Гнат сцепился с четырьмя норманнами, что тщетно пытаются хотя бы дотянуться до неуловимой фигуры мечами. Но получается не у них. Чуть левее Вар оттянул на себя троих, а, нет, уже двоих. "Сзади!" — ору я, забыв, что князь видит и моими глазами тоже. Сам же я уже давно будто парю над нашим телом, чтобы ни мыслью, ни вздохом лишним не мешать Всеславу. Над головой Чародея взмывает отцов меч, принимая на себя чужой и уводя его на развороте тела вниз. Перед нами неверящее лицо вражьего воина, полностью уверенного в том, что таким ударом со спины он точно убьёт чёрную тень. Которая отбила меч, будто видела его затылком, обернулась и оказалась красной. Тут удивлённое лицо съезжает вместе с головой, срубленной от виска до шеи. За ним проявляется из темноты точно такое же, но я откуда-то знаю, что эта, заляпанная полностью кровью фигура — Крут. Чародей кивает ему благодарно. Он в ответ — чуть скованно. Молча.

Глаза, привыкшие к чёрному и красному, желтому пламени и белым искрам, что высекают время от времени мечи и топоры, вдруг начинают различать оттенки других цветов. И поле боя больше, чем на три-четыре шага, даже если оно не подсвечено всполохами огня. Утро...

Волчий вой накрыл битву, разбившуюся давно на разрозненные участки, где добивали уцелевших, и ему вдруг начали вторить ку-фил, жуткие местные псы. Которых от адских гончих и демонов преисподней даже на свету́ сейчас мало кто взялся бы отличить. Покрытые кровью и грязью, они на живых похожи были только позами, вполне привычными глазу, в каких уселись там, где настигла их волчья песенка, и голосами, низкими, глубокими, взлетавшими не ввысь, а вбок. Впервые, наверное, хором выли псы и волки-люди. И впервые — не на "волчье солнышко", а на настоящее, вечное и великое Солнце, что едва показало над восточными холмами верхушку. И будто застыло в раздумьи, решая, стоит ли выходить, чтоб дарить свой свет этой земле, если на ней творится такое? Но, к счастью, снова решило, что стоит. И великий князь, что выл, задрав голову, вместе с каждым из своих людей, искренне, от всего сердца поблагодарил Деда-Солнце за это. В том, что после злой ночи князя-оборотня наступит утро, он уверен не был.

По условному сигналу, не услышать который было невозможно, распахнулись ворота аббатства, и оттуда вылетели кони. Все, каких смогли найти в окру́ге за оставшееся время, от здешних пони, коренастых, приземистых и мохнатых, до самых настоящих нормандских дестриэ. Франкские всадники оказались на этом берегу за несколько мгновений — реку ниже по течению перекрыли лодьи, по которым успели проложить мостки, вроде того, каким Ромка ездил за невестой, белой красавицей Ак-Сулу. Господи, как давно это было... Или недавно?

Следом за верховыми выбегали бегом основные силы, ждавшие своего часа. И дождавшиеся. Но на этом берегу сбавляли скорость, тревожно озираясь, и люди, и кони. То, во что злая ночь превратила поле, кажется, вызывало и у тех, и у других единственное желание — так же быстро рвануть обратно. Но десятники франков и датчан и норвегов смогли удержать своих, криками направляя забывших о не раз усвоенной задаче ратников. Всадники, огибая поле и особенно ямы с пожарищами по его краям, рванули вдогон тем, кто мог попробовать скрыться в темноте. Вслед за ними бегом неслись Яновы, по лицам которых нельзя было понять, удивлены ли они увиденным зрелищем, напуганы ли. Привычно бесстрастные, они бежали к северной стороне, чтобы помочь занять холм, на который уже поднимались Гнатовы, добивая последних защитников. Остальные отряды распределились вдоль северного берега Ставр-реки и экономной рысцой направились в нашу сторону. Широкой, но непреодолимой стеной. За которой живых врагов не оставалось.

— Пусть Локи изрежет меня на лоскуты. Пусть Ёрмунганд вечно жалит меня. Пусть мне никогда не увидеть Валгаллы и не пировать в чертогах великих воинов с друзьями, если я когда-нибудь надумаю обратить свои рати на тебя, Всеслав, — тяжело дыша, проговорил Свен Эстридсон.

Конунг стоял тяжко ссутулившись, глубоко дыша. Обе руки его были сложены на рукояти секиры, которую он любовно называл "великаншей битв". Той самой, которой Хаген Тысяча Черепов располовинил лихозуба в Полоцке. У ног Свена секира уходила в чью-то разрубленную грудную клетку.

— Он дело говорит. Я согласен с ним, — в один голос выдохнули хёвдинг и ярл. Руянский князь кивнул молча. Почти так же, как совсем недавно или целую вечность назад, когда рванулся спасать Всеслава, думая, что в лучшем случае сможет отомстить его убийце. Но Чародей увидел удар, которого нельзя, невозможно было заметить. Сумел защититься и наверняка сам убил бы норманна. То, как горели жёлтым тогда его глаза, Крут вряд ли смог бы забыть.

— Пусть ваш хитрожопый Локи ищет дураков в другом месте, — промычал Всеслав, пытаясь оттереть с лица чужую кровь. Но стало только хуже. Поэтому пришлось ограничиться тем, что просто отжать волосы и бороду. И вытереть ладони о землю. Потому что о штаны и поддоспешник вышло бы только сильнее их испачкать. — Мы обо всём уговорились заранее, братья. Фу-у-ух, в гробу я видал такие битвы. Сколько ж народу друг дружку поубивало в темноте... Гнат, доклад!

Клич сокола, пролетевший над полем, был резче и громче остальных звуков здесь. Среди которых не было разнообразия. Стоны и крики умирающих и умиравших будто бы тише стали, когда началась звонкая перекличка. С востока на запад, а следом и с запада на восток, как тогда, у Юрьева Северного.

— Живы, Слав, — выдохнул не веря сам себе Рысь, на лице которого чистыми были только неожиданно большие глаза, а красными — даже зубы. — Все до единого живы!

— Хвала Богам! — только и смог выговорить Чародей. До того, как все, стоявшие рядом, вожди и воеводы, десятники и простые воины, сошлись снова в круг, обнимая ближних и вопя на всех языках благодарности всем Высшим силам, что уберегли их и их людей в эту злую ночь.

Солнце поднялось ближе к зениту, когда донесений от вестовых и дозорных стало хватать на то, чтоб хоть примерно понимать картину. Штаб командования переместился к реке, где поочерёдно отмылся, хорошо, со щёлоком и мелким песочком, до скрипа и хруста чистого тела. Переодеваясь в новое. Потому что из одежды, что пережила эту бойню, как снова сказал Гнат, можно было уху варить, мясную, на много народу сразу.

Последних сбежавших врагов отлавливали франки-всадники. У многих из них за спинами сидело по Янову стрелку, и эти прообразы тачанок или мотоциклетов с пулемётами не оставляли беглецам ни единого шанса, выигрывая и по скорости, и по меткости, и по дальности стрельбы. Судя по следам, несколько сотен норманнов вышли из битвы, поняв, почуяв, что битвы не будет. Будет резня и бойня, и на этот раз бить и резать будут не они.

Лучники и пращники оцепили поле в два кольца. Ну, точнее, полукольца, от реки до реки. Вне этого периметра сновали по лесам местные с собаками. Вездесущий Мэл, прибегавший трижды, и переставший трястись, озираться и икать только после того, как Рысь поднял его за шкирку и основательно встряхнул, передал поклон и благодарность от старого Клайда Вулвера. Унёс тому соболезнования за то, что так много добрых и сильных ку-фил не дожили до утра. И в следующий раз передал слова друида о том, что лишь великий и мудрый вождь найдёт силы и время помнить каждого павшего в битве, не деля их на двуногих и четвероногих. Рыжий паренёк, перемазанный чужой кровью, смотрел на Всеслава, как на небожителя. Наверное, что-то ещё там наговорил ему долговязый дед, но Стиганд не смог выудить из вестника ничего больше, кроме того, что эти земли готовы принять руку Чародея и клянутся следовать его заветам до скончания времён.

План, бывший не просто авантюрным, а смертельно наглым, удался. Отлично отработали катапульты и баллисты, вовремя смогли подобраться к спрятанным заранее бочонкам с громовиком Гнатовы, что умели пропадать и появляться на ровном месте даже белым днём. Риск был безумным, конечно. В едва успокоившемся лагере, среди готовившихся отходить ко сну норманнов они спокойно вышагивали, одетые точно так же, внутренне молясь, чтобы никто из врагов не пристал вдруг с разговорами. И чтобы когда всё начнётся — не зарубили свои же. Другие сновали во мраке бесплотными тенями, ступая по пятам караульных, шагая рядом с дозорными. Те надеялись только на то, что княжьи "зажигалки" не закапризничают в ответственный момент, и не придётся стучать кресалом в окружении тьмы врагов. Но всё прошло на диво удачно. Было, за что возносить хвалу Богам, Старым и Новому.

"Сыч", "Дрозд" и "Стриж" зашли на цели, как и было условлено, по квадратам карты, ориентируясь на пылавшие озёра, разожжённые катапультами, на столбы дыма и очаги пламени от десятка последних фугасов. Первая бомба легла в загон, расшвыряв часть коней и разогнав, напугав до смерти, оставшихся. В ночной суматохе, в панике и кошмаре, среди пожаров и грома, каких никто из норманнов никогда в жизни не видел и не слышал, обезумевшие от ужаса кони были очень кстати. Чтобы довести панику до истерики. Второй заряд погнал навстречу сумасшедшему табуну толпу полуголых оравших ратников. В состоявшейся в кромешной тьме встрече победили, как и обещала физика, масса и скорость. Лошади, расшвыряв двуногих и покалечив многих из них, рванули на свободу, подальше от грохота, пламени, криков и запахов крови и смерти.

Лешко положил бочонок динамита точно в костёр, вокруг которого стояли начальные люди норманнов, выскочившие из шёлковых шатров, вглядываясь в тёплую ночь, внезапно ставшую одновременно нестерпимо жаркой и леденяще холодной, студившей даже змеиную кровь. Нетопыри, что принесли смятую и закопчённую корону, оплавленный скипетр, обгоревший кусок мантии с чудом уцелевшим горностаевым хвостом и два с половиной комплекта лихозубовых "брекетов", выглядели такими гордыми, будто это они лично захватили вражьих вождей, предварительно загоняв их минимум седмицу.

Общие потери сводных войск составили около трёх сотен человек и псов. Подавляющее большинство пришлось на местных и норвегов, потому что именно в их сторону решили прорываться те части, что смогли каким-то чудом сохранить подобие командования. А от нашего клина по центру и тем более от наступавших с востока Гнатовых и Хагеновых до них было слишком далеко. Но Всеслав запретил себе и мне даже думать об этом. При такой мясорубке, что мы учинили этой злой ночью, должно, просто обязано было погибнуть никак не меньше тысячи ратников, а скорее всего и гораздо больше.

От беспощадного и непобедимого войска Вильгельма Завоевателя осталось в живых меньше тысячи человек. Вернее, единиц. После пережитого кошмара, невообразимого, невозможного ужаса, основная масса пленных сидела или лежала на земле, скуля и покачиваясь, приживая ладони к лицам. Визжа и суча́ ногами, когда мимо проходили спокойные ку-фил. Их отмыть успели ещё не всех, и вид у собачек был ещё тот, ночной. Победа была безоговорочная. Оставалось провести тризну и устроить пир на весь мир. Ну, на полмира так точно, учитывая количество народов, принявших участие в этой операции. Положившей конец нормандскому завоеванию в целом и Бастарду-Завоевателю в частности.

От дальнего, северо-западного склона холма донеслись какие-то крики. Гнат, моментально появившийся с той стороны, поднёс ко рту сложенные ладони и протрещал сойкой. В ответ донеслись крики соколов и трель жаворонка.

— Какие-то гонцы, княже. Спешные, тебя ищут, — "перевёл" с птичьего Рысь.

— Пропускай. Там, Мэл говорил, на хвосте у норманнов северяне здешние висели. Они, наверное? — предположил Всеслав. И не ошибся.

На серых невысоких лошадках неслись через поле трое. Озираясь в страхе и едва удерживая коней от того, чтобы не рванули обратно. И видок у этого берега Ставр-реки, и запах над ним были такими, что на месте тех серых галлоуэйских пони я бы тоже очень задумался над тем, а так ли мне надо туда, куда направляет всадник? Хотя, судя по лицам всадников, они и сами в этом уже очень сомневались.

— Я князь Всеслав. Вы искали меня, — громко и отчётливо сказал Чародей, когда эта троица остановилась напротив. И одинаково крупно дрожали и кони, и люди.

Они спешились. Двое продолжали осматриваться с совершенно потерянным видом, а третий, явно старший из них, открывал и закрывал рот. Но из щели на вымазанном синей глиной лице звуков не поступало. Помог Рысь.

Воевода, с привычной и свойственной ему деликатностью, подошёл плавно к вестнику, неторопливо возложил левую руку ему на рыжую макушку, а правой так же неспешно начал отвешивать звонкие пощёчины. На третьей гонец пришёл в себя и поднял левую руку, прекратив реанимационные процедуры. Гнат посмотрел ему в глаза пытливо и пристально, кивнул и отошёл. Отряхивая ладонь от синей пыли.

Рыжий заговорил, всё ускоряя темп и добавляя громкости. Всеслав поднял ладонь, показывая оживившемуся было Рыси, что повторять не нужно. Пока.

— Они прибыли от короля Малкольма. Его лагерь в половине дня пути к северу. Войска должны были подойти к завтрашнему полудню, чтобы помочь умирающему осаждённому Кентербери, — переводил Стиганд, внимательно слушая всё сильнее распалявшегося рыжего. Хаген фыркнул, почти как Рысь, но промолчал.

— Королева Ингеборга настояла на том, чтобы сопровождать мужа в походе. Она подняла кланы, что идут следом.

— Как здоровье королевы? — перебил его Чародей. Или я.

— Она при смерти, — рыжий едва не плакал, говоря о ней. Видимо, в народе и в войсках Финнсдоттир и впрямь любили. — С самой весны не ходит, а вчера потеряла сознание и до нашего отъезда в себя так и не пришла.

Вот болван! Войска, лагерь, сколько лишних слов. Там человек умирает, а он треплется тут!

— Коней! — рявкнул Всеслав. Полностью разделяя моё негодование и махнув рукой Олафу, что оказался рядом, слушая перевод Стиганда Секиры. За неизвестную пока Ингеборгу здесь тоже переживали все.