Воин-Врач V

Глава 1. Змеиный клубок

Витебск прошли быстро, даже причаливать не стали. С берега сообщили, что тесть давно в Полоцке, ждёт великого князя и дочку с внуком, поэтому Дарёнка только помахала знакомым да подружкам и пригласила в гости прямо с насада, который хода особо и не замедлил. Зря Всеслав переживал, что после той истории с расстрелом они с сыном станут бояться водных путешествий. Жена, если что-то то плохое и чувствовала, виду не подавала, а Рогволод ходил по лодье и вовсе по-хозяйски, правда, косолапя чуть в силу малого возраста и лёгкой волны, да за лавки иногда держался. Но вид при этом имел важный донельзя, поистине капитанский. И весело смеялся, когда здоровые дядьки с почтением и поклоном освобождали ему проход. Сынок оглядывался на шедшего позади князя с такой радостью и гордостью, что на сердце теплело у каждого, кто видел это.

И тут, под ясным голубым небом, меж покрытых яркой сочной зеленью берегов Двины, заорали иволги. С трёх, кажется сторон.

Я едва не выпал из князя на дно насада, если такое в принципе могло случиться — так быстро он двигался. Крик птиц ещё летел над водой, а Всеслав уже прижимал к груди сына, сидя под тем бортом, что был ближе к берегу. И говорил ему что-то совершенно спокойным мягким голосом, вроде как спрашивая, хочет ли тот тоже научиться так ловко прыгать, как тятя. При этом цепко осматривая насад, выхватывая обострившимся зрением и оценивая двумя памятями сразу увиденное. Не выпуская из правой руки отцова меча.

Справа под бортом лежали жена и дочь, тараща во все стороны огромные напуганные глаза. У них обеих страх медленно отступал, когда замечали Чародея, который что-то тихо говорил сыну, осторожно отводя лезвие меча от жадно протянутых к нему маленьких пальчиков. Над ними сидели пригнувшись Вар с Немым. У Вара по мечу в каждой руке, у Яна только в левой. Правой он зажимал рану между шеей и плечом. Над ключицей пробило, кость скорее всего цела, крови немного, не срочно.

У мачты стоял один из гребцов, удивлённо глядя на правый берег. Под бородой у него торчал хвостовик арбалетного болта. Который, видимо, и удерживал тело вертикально. Судя по движениям рук и ног — спинной мозг перебит, не жилец, и я ничего не сделаю.

Слева, от рулевого весла, донёсся глухой стон сквозь сжатые зубы. Короткий взгляд туда. У кормчего болт в плече, сустав наверняка разворотило. Сложно, но можно будет собрать, наверное.

Вдоль правого борта, подняв щиты, стояли пятеро Ждановых. Над их плечами, встав на скамьи гребцов, и в щели между щитами выглядывали Яновы снайпера и он сам. Остальные копейщики выстроили вторую стенку в проходе, за которой скрючившись, сжавшись, замерли оставшиеся в живых гребцы.

— На три па-альца правее, в ве-е-реске. Слева напра-а-во, на две ладо-они. Бей! — скомандовал протяжно Янко.

Пять болтов вылетело разом, причём один из стрелков выпустил свой в прыжке — выглянуть было не откуда. В щит вонзилась лишь одна ответная стрела. Снаружи донеслись крики раненых.

— Полторы ладо-они влево, плете-ень там, трава-а светлее. На ладонь. Бей!

Ещё пять слитных щелчков едва взведённых арбалетов — и с берега долетел истошный вой. А следом за ним — звуки боя. Хотя нет, скорее резни.

— Чисто! — голос Рыси звучал так равнодушно, будто он проверял, хорошо ли отмыли котлы при кухне. Значит, воевода был в бешенстве.

Посадив Вольку на сгиб левой руки, закрывая неосознанно от переставшего быть опасным берега, Всеслав поднялся. Справа насад обошли две задних лодьи, перекрывая корпусами. Шедшие впереди поднимали вёслами белую пену, выгребая против течения задом. Хотя у них обе стороны были по форме одинаковыми, откуда рулевое весло спустили — там и корма. Сейчас рули-кормила были подняты.

С берега донёсся крик сокола, а следом за ним, чуть дальше вперёд, проухали два филина.

— Насады в круг. Княжий посредине. Лютовы остаются, остальные за мной! — отчётливо, сухо, как неживой, скомандовал Рысь и шагнул через борт.

Следом за ним тенями, только что не кувырком, слетело ещё с десяток нетопырей. Раздался плеск вёсел и из-под борта вышла долблёнка, направившись к берегу, пеня носом воду. Я вспомнил, что на трёх насадах были прицеплены позади такие. Гребцы и кормчие с тех лодий ещё жаловались, что тяжелее идёт, править неудобно. Гнат всегда делал вид, что жалоб этих не слышал.

— Лесь, брата прими. Дарён, помогай, — Всеслав шагнул к стонавшему рулевому.

— Тому вон, — скривившись от боли, кивнув на приколотого к мачте гребца, промычал он, — помоги. Я не денусь никуда.

— За того Господу молись. Отошёл он. Будешь мешать мне — следом отправишься, — проговорил Чародей, уже срезая ему рубаху с плеча.

Больше капитан советов не давал.

Вар помог ему улечься на настеленные прямо на днище прожаренные простыни, каких с нами ехал небольшой запасец на всякий случай. Кожаные короба вроде ранцев полной герметичности, конечно, не давали, но всё лучше, чем никакой. Рядом разложилась наша военно-полевая скатка, от одного взгляда на содержимое которой кормчий побелел и зажмурился. Молча. Дарёна, опустившись рядом, положила ему ладони на виски и запела. Лицо капитана чуть расслабилось.

Вар полил на руки сперва мне, а после и себе, поморщившись от крепкого хмельного духа. Сунул было здоровую руку и Янко Немой.

— Нет, друже, на этот раз без тебя. Смени лучше княжну в охране княжича да сюда пришли. Рукой не шевели, следом тобой займусь, — проговорил я, не оборачиваясь, прикидывая линию разреза.

Леся примчалась сразу, протёрла руки спиртом, высоко, по локоть, как учили, и замерла с тампоном в хвате-зажиме.

Кормчему повезло. Не сильно, но всё-таки. Могло и артерию распороть, и кость раскрошить. Но наконечник лишь распорол суставную сумку, повредил несколько сухожилий и намертво застрял в треснувшей от удара лопатке. Разобрались в шесть рук быстро, и шила Леська сама. Но только верхний шов, наружный. По соединению сухожилий опыта у неё не было, да и мышцы шились иначе. Заложив дренаж, притянули согнутую в локте руку к груди и туго зафиксировали. Месяц покоя, это как минимум. Хотя, может и нет. Почти каждый из прооперированных мной за это время поправлялся заметно быстрее, чем это было привычно в моём времени. Не иначе — экология. Ну не колдовство же?

С Немым я вообще ничего не делал, только Лесе подсказывал, и всего два раза. Обработала раневой канал и зашила рану она самостоятельно. Ян сидел не шевелясь, как мраморный, и только изредка поглядывал за пальцами дочери, будто шила она ему рубаху, а не шкуру.

С берега долетел соколиный крик. Вар тут же оказался у борта, куда, размывшись, подошёл и я. На воду с того берега столкнули долблёнку, что набирала ход в нашу сторону, а с земли махал руками один из нетопырей.

—Взяли живых. Один из них плохой совсем. Воевода просит глянуть, вдруг получится не дать ему за Кромку сбежать? Обидно будет, если так легко отделается.

В скупом на эмоции голосе телохранителя почудилось искреннее сожаление. Что враг и убийца может геройски помереть от ран, миновав все занимательные здешние аттракционы вроде плах, колёс, крюков, колов и дыб.

— Хватай набор, глянем. Раз Гнат просит — надо уважить, — согласился Всеслав. Друг редко просил о чём бы то ни было, а к действиям необдуманным был и вовсе непригоден, профессионально. У него каждый шаг был просчитан вперёд минимум на пять, а то и семь, да с вариациями.

На берег домчали быстро, по высокой траве наверх поднялись тоже шустро, бегом.

Наверху, за прибрежными кустами, сквозь которые проломились лосями, открылась картина, от идиллии далёкая. С точки зрения обычных людей. Для нетопырей же всё было спокойно и привычно. Ну, мёртвые, ну, калечные. Ну так это ж враги, им такими быть и положено. Вот и лежат, как сложили. Кроме четверых, что сидели связанными. И одного, что бился в припадке, кажется, под тремя аж Гнатовыми, что держали руки, ноги и голову. Без видимой охоты, но крепко. Воевода приказал. Таким голосом, что переспрашивать или, оборони Боги, отказываться дураков не нашлось.

— Тот, Слав, — кивнул на трясущегося Гнат. Явно находясь в чрезвычайном напряжении, раз при своих назвал друга по имени, а не по должности. Такие его оговорки Всеслав помнил все, все шесть, эта седьмой была. И лучше бы было ему их не помнить.

Я «шагнул» вперёд князя, и тело Чародеево поднесло меня к припадочному. В котором что-то мне не понравилось, настораживало, но вот что именно — пока понять не получалось.

— Говори, — обратился я к Рыси, беря дёргавшегося за запястье.

— Целый был, по башке не били, жути не нагоняли, даже больно сделать не успели, — начал Гнат. Явно тяготясь последним моментом и ярко желая эту недоработку исправить. — Щёлкнули хлебалом. Сперва Гришка вон, когда не запихал ему в пасть ни палки, ни тряпки какой. А потом и сам он. Клацнул зубами — и с тех пор лежит, трясётся.

Волны судорог ломали крепкое жилистое тело, поднимали над ним не самых худосочных Гнатовых демонов. Но что-то продолжало меня настораживать.

— Тащи давай шибче, потом расскажу, коли успеем! — долетел с берега знакомый хриплый голос Ставра. — Сердцем чую — беда рядом, шевели ты копытами!

Над кустами появилась невозмутимая голова Гарасима, а следом за ней и лицо старого убийцы. И по тому, как расширились вдруг его глаза, я понял — прав был старый чёрт, рядом она. Совсем рядом. Потому что в это время тянул вторую руку пощупать пульс на сонной, пока мужика, кажется, стало чуть реже потряхивать. И в тот миг, когда распахнулись широко глаза ветерана, понял я, что же так необъяснимо напрягало меня. Судороги были ненастоящими. Очень похожими, для обычного человека и неотличимыми. Но врачей учат не только распознавать симптомы, но и тому, что и как их вызывает. И рывки припадочного ни на одно из тех объяснений не походили. Не все мышцы работали, и не так, как если бы ими управляла неподконтрольная разуму нервная система. Лежавший прикидывался.

И тут случилось сразу много всего.

Эпилептик распахнул глаза. Видимо, от того, что Солнце било в них из-за моей спины, зрачки его показались мне крошечными, врачи такое сразу отмечают. А потом он раскрыл рот, и оттуда показались два змеиных зуба, тонких и длинных. Блестевших в ярких лучах потёками слюны на серебристом металле. Качнув головой, он совсем легонько, кажется, задел запястье того самого Гришки, что держал его сверху. И парень застыл, вытягиваясь в струну рядом с лежавшим.

Тот, кто держал ноги, отлетел, кувырнувшись через плечо и тут же вскакивая, еле вывернувшись из стального захвата колен и голеней. Ноги фальшивого припадочного двигались необъяснимо быстро и гнулись, кажется, во все стороны. А сам он вытянул шею, склонившись рывком, и тяпнул меня за руку.

Вернее, почти тяпнул, потому что рука, вслед за мной всем, отлетела назад. Кто-то рванул князя за одежду так, что крепкая ткань треснула, а зубы щёлкнули. Хорошо, что молчал — так и язык откусить можно было.

Уже летя спиной вперёд, заметил, как рванулся из короба Ставр, зацепившись руками за край и вскинув себя над ним. Ладони его выстрелили тут же вперёд, будто ударив молниями. Только не длинными, белыми и ветвистыми, а короткими и еле различимыми. Безногий убийца метнул ножи с обеих рук, будто застыв на миг в самой верхней точке после чудовищного подскока. Но справа что-то звякнуло.

Глаза за движениями на берегу не успевали. Только смазанные тени и звуки удавалось хоть как-то распознать изумлённому мозгу. Вот кровавая дуга от живота одного из нетопырей, того, что удерживал припадочного за руки, взмывает вверх. Вот падает в траву один из ножей, сбитый мечом. Нетопыриным мечом, что сперва сменил руку, а после убил хозяина, покорившись чужой злой воле. Вот скользят с боков, с самых границ поля зрения, новые тени, но вряд ли успевают к тому, со змеиными клыками, что уже поднимает меч надо мной. Вот горло его перехватывает узкая полоска, вдавливая кожу под бритым не по-здешнему подбородком. А вот моя собственная нога, ставшая уже Всеславовой, прямо из положения лёжа на траве влетает в колено змеезубого, с отвратительным хрустом ломая его. Такой перелом я, пожалуй, не соберу… Как и того, кто получил тычок сталью в живот. Там точно аорта перебита в области печёночной артерии, а то и обе они...

Всё это произошло, кажется, за одно мгновение, если не меньше. Столько движений, звуков, смертей. Но в памяти отложились образы как-то странно. Будто время то замедлялось, почти останавливаясь, то чуть ускорялось. Такое бывает, когда в крови больше адреналина, чем эритроцитов, как говорил в шутку мой учитель-академик. А потом скорость восстановилась, приблизившись к привычной.

— Язык, жало ему прикусить не дай! — заорал Ставр, вися в руках Гарасима, что поймал своего седока над самой землёй. Досталось и ему, — Вперёд давай, хрена ли замер-то?!

Припадочный, что, кажется, на сломанную ногу внимания не обратил вовсе, обмяк в петле, что стягивал на его шее Гнат, оскалившийся так, будто планировал вот-вот перегрызть тому глотку. Или вовсе откусить голову. В руке голобородого, в той, где только что был чужой меч, торчало три швырковых ножа: между лучевой и локтевой прямо над кистью, в плече и в локтевом сгибе. Этот, в локте, был самым большим и едва не отрубил её. Сустав перебил точно — при движении было видно, что болталось всё ниже него только на коже и оставшихся мышцах.

— Арканами его, падлу! — продолжал вопить старый диверсант, дёргаясь в сильных руках великана, будто забыв, что бежать на подмогу ему нечем.

Закатившего глаза эпилептика растянули на траве на четыре стороны. Нет, на три — к почти отрубленной руке петлю цеплять не стали. Над горлом сошлись крест накрест два меча, вбитые в дёрн, которые держали двое Гнатовых.

— Убрать железо! Вскинется — сам себе башку отхватит! — Ставр вносил коррективы на ходу.

Мечи вылетели, на место их тут же встали сулицы, метательные копья. Об их твёрдые, обожженные над огнём, древка точно было не порезаться. Но и выбраться из-под них, сложенных под углом, можно было, только оторвав себе голову. Но для этого надо было чем-то упереться в землю. И быть при этом в сознании.

— Клещи давай! — хрипел безногий, которого Гарасим осторожно опускал на траву возле растянутого тела.

В вытянутую руку его сами собой легли щипцы, какими на углях поворачивали подковы. В инвентаре нетопырей у мирного кузнечного орудия профиль был другой, конечно. Вот по нему старик и работал. Во второй руке у него появился короткий нож с лезвием, похожим на сапожное, на один скос, только подлиннее.

— Взнуздайте его, чтоб не свёл челюстей! — скомандовал дед. — Только смотреть мне, змеиных зубов не касаться!

И этот приказ выполнили тоже мгновенно. Одна петля легла за клыками верхней, вторая — нижней челюстей. Отхватив ножом лоскут толстого кожаного поддоспешника под самым подбородком, а точнее — под скрещенными древками копий, Ставр положил его на левую ладонь, а правой влез в пасть припадочного. Тот лежал недвижно, хотя, судя по толчкам крови из ран на руке, был жив. С противным хрустом, от которого Всеслав сморщился, изо рта голобородого вытянулись клещи с зажатой в них странной конструкцией. С теми самыми серебристыми змеиными клыками.

Отложив очень осторожно лоскут с ними в сторону, старый убийца полез обратно. На этот раз, помогая себе ножом. Смотреть на это, кажется, было тревожно даже Гнатовым.

— Фу-у-ух, — долго выдохнул Ставр, утирая рукавом пот со лба. — Кажись, всё. Кончились.

— Кто? — непонимающе уточнил тот нетопырь, что держал верхнюю верёвку.

— Зубы. Вынимайте уздечку, ребятки. А на руках-ногах шнурки не трожьте. Гнат, пошли кого на лодьи, пусть цепей притащат живо.

— Деда… А это чего сейчас было? — спросил Рысь, внимательно глядя на безногого. Который убирал в кошель окровавленные зубы, бережно и неспешно вытирая их по одному, пристально и очень придирчиво разглядывая каждый. Будто себе выбирал.

И этот вопрос, судя по сошедшимся на старике взглядам, очень волновал не только воеводу.

Глава 2. Эхо давних времён

— Лихозуба взяли. Живьём. Славная добыча, редкая, — Ставр продолжал протирать тряпицей вырванные и вырезанные из чужого рта зубы. И уже второй откладывал отдельно, не в кошель.

— Кого? — таким изумлённым Всеслав не видел друга ни разу за всю их совместную биографию.

— Лихозуба, — хмуро повторил безногий, присматриваясь к очередному белому трофею очень внимательно. Его он тоже отложил в сторону, продолжая говорить. — Белого Бога слуги их ещё лихозубыми бесами звать стали. И не сильно ошибались. Бесы и есть, самые настоящие. Бывало, по нескольку сотен разменивали на одну такую тварь.

— Их же не бывает... Это страшилки бабьи, — выдохнул Гнат еле слышно, как человек, у которого начала разваливаться на куски привычная картина мира. И он пытался цепляться за те куски, знакомые и понятные. Потому что за ними открывался мрак и ужас непознанного.

— А тут сплошь они одни и собрались, страшилки-то, — с невообразимой задумчиво-отрешённой брюзгливостью парировал ветеран, — нетопыри трёх колен, Чародей-оборотень, да лихозуб вон живой... пока. Одно к одному. Кроме тебя. Смешилка бабья.

Очередная издёвка-провокация безногого пролетела мимо онемевшего Гната, как стрела сквозь густой туман, незамеченной.

— Последнего живьём лет полтораста назад взяли, да с лихом. Не успели повыспросить ладом да толком тогда. Стамир говорил: коренными зубами тот тогда язык себе сжевал да кровью изошёл. Так, что наши и рядом стоя не учуяли, пока с лица не спал, да не обмяк в цепях, — дед говорил размеренно, как былину пел. Судя по круглым глазам, этой истории не знал даже верный Гарасим. Гнатовы — тем более.

— Полтораста с лихом? Это что ж выходит... — Рысь всегда умел выделять главное. Даже с вытаращенными глазами и разинутым ртом.

— То и выходит, — буркнул дед, бросив на воеводу резкий короткий взгляд. Кажется, одобрительный. — Олег Вещий вот на такую же змеюку наступил тогда. Не имел он привычки по жальникам да курганам босиком шляться, как волхвы потом придумали. Под ноги да по сторонам кругом тоже смотрел в оба — не чета нынешним.

Ставр явно был готов оседлать любимого конька «Нонеча не то, что давеча», но неожиданно сменил тон.

— К тебе, Гнат, упрёка нет и быть не может. Сроду не бывало, чтоб живого лихозуба нетопыри в ближнем бою брали два к одному. Тогда, на Ладоге, говорили, четыре десятка полегло, а там из первейших были люди, не то, что...

Ветеран, будто почуяв, что разговор снова свернул не ко времени в привычное ему стариковское русло, замолчал.

— Небывальщина, — проговорил Рысь, даже не стараясь придать привычный невозмутимый вид лицу.

— Гришке с Ванькой про то расскажи, — буркнул старик, дёрнув бородой поочерёдно в сторону мертвецов. — Вечная им память, справные были вои. А тебе, воевода Гнат Рысь, поклон мой и уважение. Со шлеёй-то это ловко ты. Да и повезло тебе крепко, что грабку-то ему ножами мало, что напрочь не отняли.

Хвалить кого-либо долго старый убийца не умел и учиться явно не планировал.

— И тебе, княже, поклон. Знатно ты приложил паскуду, по сию пору треск в ушах от ходули-то его. Не сробел. Мало кто, говорили, в глаза им, змеям, глянув, да на зубы, коленками не слабел. А ты, вон, сам его расслабил-подломил. Вот уж и вправду из чудес чудо, — он явно до конца не верил в случившееся, даже закончив перебирать вражьи зубы, из которых в стороне лежало уже пять.

— Вели страже в три кольца стать, чтоб в одном, двух и трёх перестрелах, — будто опомнившись, прохрипел Ставр воеводе. — Самых зрячих на холмы да сосны загони. Они, твари эти, по одной не ползают, не меньше трёх в клубке бывает. Как спознают, что живой их у нас — беда будет.

— Уже, сразу, — ко Гнату медленно, но возвращались привычные собранность и невозмутимость.

— Добро. Восемь десятков вёрст пройти осталось. Это водой, берегом много больше. Про нападение что известно? — похоже, дед решил провести совещание-планёрку прямо над неподвижным лихозубом. Хотя какие там теперь зубы, одно лихо и осталось.

— Засидки давно сделаны, по уму. Трава на плетнях, дёрном крытых, вовсе неразличимая. На двух чуть подвяла — не то полить забыли, не то ещё что. По ним и обнаружили. Как только полезли из-под них оружные — всех и взяли. А их, паскуд, ещё три отряда по берегу таилось, успели стрельнуть, — Рысь говорил спокойно, хоть и без удовольствия.

— Видал я те засидки, — кивнул Ставр. — На княжьи зимние, с намороженным льдом, похожа задумка. А вообще давишний способ, ещё до Рюрика так торговых гостей, бывало, встречали. И не найти ведь, пока сами не полезут.

— Гнат, разошли конных по хуторам вокруг, где кузни есть, — вступил наконец в разговор Всеслав. Подсмотрев в моей памяти кое-что из арсенала сапёров Великой отечественной. И тут же адаптировав под Средние века. — Пусть сладят вроде иголок или гвоздей, но с палец толщиной и длиной с локоть. Десятка два. К шестам примотать, дозорным выдать, кто по берегу пойдёт. Будут идти да под ноги тыкать, где что заподозрят.

— Долго выйдет, — с сомнением глядя на князя протянул Ставр.

— Я так понял, с этими зубастыми быстро можно только на тот свет. Я не спешу, — отозвался Чародей, глядя, как воевода втолковывал что-то двум своим, ставя задачу, объясняя на пальцах. И локтях.

— Верно говоришь, княже, — кивнул ветеран. — Вот гляди-ка.

И он начал по одному поднимать пять выдернутых зубов.

— В этих трёх - отрава лютая. Самим им не грозит она, привычные они к ней, а другому кому малой капли хватит, как Гришке вон. И спасения от неё нету. В каждом зубе — сотни по три смертей, если с запасом даже брать. В этом вот — иголок малых пучок, видишь? Тем же ядом мазну́ть, в сапог или на перила положить — и всё. А ещё, говорят, мастера они трубки ладить из веток, да иглами теми плеваться из них. А такую диковину я сам и не видал, слышал только от стариков.

Из последнего зуба он извлёк, поддев ножом, что-то наподобие серебристого шарика с горошину размером, осмотрел его внимательно и то ли нажал, то ли повернул. А шарик рассы́пался, превратившись то ли в толстую нитку, то ли в тонкую струну, длиной в полторы пяди или около тридцати сантиметров.

— Кованая, — с тайным восхищением произнёс старый диверсант, держа в тёмных пальцах небывалую редкость. — Тонкая работа. Можно голову отхватить, можно деревце спилить, или руки-ноги, как ты, княже, своей проволокой.

Я присмотрелся. Это и вправду была цепь, но кто мог сковать такую без микроскопа? И кто сварил такую сталь, чтоб при таком малом сечении пилила кости? Вопросов с каждой минутой становилось всё больше.

— Давай-ка с начала самого, дядька Ставр, — попросил Всеслав. Именно попросил, а не повелел и не приказал. Потому что был твёрдо уверен: не дёрни чуйка старого безногого убийцу на берег — приказывать и повелевать было бы некому.

— Буривоя бы попросить, да они с Яром в Полоцке давно, сбитнем, поди, наливаются да всеславовкой, — оптимизмом и человеколюбием Ставр по-прежнему не поражал. Но и ломаться долго не стал. А тех вещей, о каких он поведал, хватило бы фантастам и прочим альтернативным историкам моего времени для того, чтоб вконец разувериться в себе и пойти в слесаря́ или дворники. Такой истории не один летописец не выдумал бы. И ни один голливудский музыкант-учитель-журналист-конспиролог с «коричневой» фамилией, по чьим бестселлерам снимали картины с Томом Хэнксом в главной роли.

— Давняя история, братцы, древняя. Белого Бога слуги их и бесами кличут, и детьми нечистого, и даже первородным злом. Наши же издавна врагами звали. Слыхал я от стариков, что, дескать, те, кто давным-давно отправляли с наших земель воинов в полуночную да закатную стороны, велели змеезубых сторожиться да убивать везде, где ни встретят. Тех вон, что смирно лежат, разуть да глянуть — наверняка на левой ступне знак их выжженный будет, вроде змейки. Давно обычай тот взяли, народ клеймить, как скотину. И всё равно находятся слуги и рабы для них. Страх с человеком жуткие вещи вытворяет.

Рассказ безногого лился мерно и спокойно. Но прежде, чем начать его, он проследил, чтобы перевязанного лихозуба стянули доставленными с насадов цепями по рукам и ногам, в рот ему самолично запихнул деревяшку, да не ветку свежую с дерева, а кусок ясеневого древка от копья, сухой и твёрдый, как камень. Такой и с зубами-то не больно разгрызёшь. А потом затолкал в уши растопленного и начавшего застывать воску, щедро, от души. Затем натянул на голову безразличному внешне бывшему припадочному мешок. И только после этого начал говорить.

— Потом, говорили, опять они шкуры да личины сменили, змеи эти. Был в латинских землях паренёк один. Уверовал он крепко в Белого Бога, решив твёрдо, что с остальными каши не сваришь. Поселился в пещерке возле озерца. Начал к нему народец ходить, за волхва его почитая. Монахи из соседней обители прознали о том, да зазвали отшельника к себе настоятелем. Он пришёл. Да в вопросах и взглядах богословских разминулись они. Монахи были уверены, что работать должны послушники и прихожане, а их святой долг — духовные песни петь, жрать да спать вволю. А новый настоятель велел всем трудиться, а жирным соням да жадинам-скопидомам вдвое крепче...

— А дальше? — как-то по-детски прозвучало от кого-то из Гнатовых.

— Так ясное дело. Отравили монаха того, отшельника-то. Всегда так было: наладился один жить — один и живи. Но с этим-то ещё хуже вышло. Монастырь-то тот одним из лихозубьих оказался. Они давно смекнули, что в их старую сказку не верят уже. Про того весёлого Бога, которого гиганты сожрали, а отец его, самый главный Бог, вроде батьки-Перуна нашего, обратно оживил. Ну да, трудная байка. Из чего оживлять-то, когда сожрали? Да молиться ему ещё потом... Срам у них, в латинских землях, спокон веков, сынки! — резюмировал дед, едва не отойдя от основной темы.

— Титаны? — переспросил Всеслав, вспоминая читанные не по разу истории древних греков.

— Ага, и это слово тоже было, — согласился Ставр. — Гиганты, великаны, титаны — все по-разному говорили. Да не перебивай ты, я и сам собьюсь! О чём бишь? А! Так вот. Извели негодяи монаха, а сами под его именем собрали не один монастырь, а целую дюжину, всю окру́гу под себя подмяв. И стали в тех землях силой великой сперва, а потом и не только в тех. И было то за три сотни, тридцать лет и три года до того дня, когда Олег Вещий Скальдира в Киеве порешил, а город сам под руку маленькому Ингварю отдал, как и обещал батьке его, Рюрику.

Было слышно, как шелестят листья на кустах. Как всхрапывают за деревьями кони. Как перекрикиваются на воде лодейщики. Здесь же, на берегу, стояла мёртвая тишина. Мы слушали деда, что толковал о людях и событиях, древних даже для одиннадцатого века. А я в очередной раз понял, что летописи, дошедшие до моего времени, были в гораздо большей степени художественной литературой.

— Последние вести, что передавали, говорили, что сейчас главное гнездо лихозубово с латинских земель на запад перебралось. Там, дескать, и народ подоверчивее, и добраться до них труднее. Будто бы, в землях Ка́нта или Ке́нта, но ни как правильно, ни где это, не скажу — не знаю. Слышал ещё, что датчане с ног сбились, то гнездо искавши, и вроде как даже почти нашли. Только вот тех, кто почти нашёл — вообще не нашли, совсем, никого, ни живых, ни мёртвых, ни кораблей их, ни утвари, что после штормов да бурь к скалам прибивает на франкских да фризских землях. А у нас их, лихозубов-то, после Олега почитай что и не видали. Знать, крепко чем-то насолил ты им, княже.

Тишина не нарушалась. Взгляды бойцов перетекли на Чародея неслышно. А сам он молчал. Крепко задумавшись о том, что на доске появились новые сильные фигуры. И новый игрок. Опытный, сильный и злой. И очень опасный.

— Плавают они как? — чуть сипловато после долгого молчания спросил Всеслав.

— Как змеи. Лучше даже. И на двух ножах на борта взлетают вряд ли хуже наших.

— На ходу, сквозь вёсла?

— На ходу — вряд ли. Не делал такого никто, — помолчав, ответил ветеран, буквально впившись в князя подозрительным взором.

— Гнат, отсюда до Полоцка дозвонимся? — продолжая смотреть на спелёнутого в цепи кошмарного убийцу, спросил Чародей воеводу.

— Чего? — не понял тот. И тут же нахмурился, догадавшись, что непривычная фраза опять родилась не из памяти друга детства.

— Тьфу ты! Голубь домой отсюда долетит ли? — досадливо поморщившись, пояснил Всеслав.

— А! Да, долетит. Два их с собой, что дорогу знают, Алеська оставил.

— Так. По руслу дальше проверять узкие места. Щупами, как только готовы будут. Если где из-под земли такая падла вылезет — стрел не жалеть, близко не соваться. Громовиком пусть кидаются, но людей беречь! По пути всем местным передать: я запретил на берега́ и на воду выходить. Кто выйдет — враг мне, — и опять Чародей говорил твёрдо, короткими фразами. Будто решение знал давно, а не придумали мы его с ним вот только что.

— В Полоцк весть: будем после рассвета. Вдоль Двины выгнать воев, про щупы те расскажи им. Пусть хоть палками, хоть чем в берега́ тычут, но чтоб проверили на засаду вверх по течению обе стороны, докуда успеют. Но не меньше, чем до устья Бельчанки на том берегу. Стрелков на каждом дереве. Горожанам дать знать, чтоб пришлых не трогали. Постоялые дворы и каждую незнакомую морду — под надзор. Людей хватит тебе?

— Хватит. Там и к деду Яру родни понаехала тьма, и Янкиных столько, что полгорода уж копчёной рыбой провоняло. Времени бы хватило, — судя по привычному юмору, Гнат уверился в том, что князь точно знал, что делает. И его задача была снова простая и понятная: выполнять приказы. Это ему нравилось гораздо больше, чем терять своих в драке с героями сказок, которые не ко времени оживают.

— Что надумал-то? — прохрипел явно заинтригованный Ставр.

— Без остановок пойдём. На вёслах меняться станем. Борта щитами нарастим. Яновых вкруг. Огней жечь не станем — ночь лунная должна быть. В любую тень, в любой плеск — по стреле или болту, не жалеть. И мне плевать, чего там утром найдут: бревно, бобра, сома или рыбака глухонемого. Мы утро в Полоцке встретим, а не здесь, на лугу, как овцы. И не болтаясь на приколе посреди Двины, как это самое в проруби, от каждого звука вздрагивая.

Голос Чародея становился глуше и ниже с каждым словом, привычно приближаясь к рычанию. От которого так же привычно щурились и поводили плечами, как перед сечей, дружинные. Уверенные в князе и воеводе полностью. Если эти сказали, что утром надо быть в Полоцке — значит, так и будет. У них вон люди по́ небу летают, целиком, как Лешко, или вразброс, как латиняне на Александровой Пали. Они вон только что лихозуба живьём изловили, а дядька Ставр ему жало вырвал. С такими начальными людьми бояться или сомневаться — дурнями набитыми быть.

— Не будут русские люди на земле своей и на воде гадин всяких бояться. Вольно ходить будут, как и прежде, — продолжал рычать Всеслав.

— Да ладно-ладно, чего раздухарился-то так? — покачал успокаивающе ладонями безногий. Улыбаясь реакции князя, но, кажется, не замечая этого.

— Потому что представил на месте Гриши-покойника сына и жену! — рявкнул Чародей уже совсем не по-людски. — Разозлили меня лихозубы твои, Ставр Черниговский, как никому доселе и не снилось! До них, кажись, только Щука-разбойник с его ватагой да Егор-митрополит пробовали. Но сейчас хуже не в пример. Помяни моё слово, старче: помирать начнут бесы эти теперь. Плохими смертями притом!

— Да как же найти логово их, коли тут в упор не спознаешь? — удивился дед. Давно бросив улыбаться и глядя на князя заворожённо.

— Вот у этого беззубого и спросим. Крепко спросим! — отрубил Всеслав.

— Они учёные, княже. И к яду привычные, и к боли любой. Те, что с клеймом на ступнях, не знают ничего, их втёмную играют. А этот не скажет ничего. Говорю же — боли не чует!

— Это смотря какой, — уже тише проговорил Чародей. Но вкупе с его волчьим оскалом звучало это ещё страшнее. — Мою почует. Не говорить станет — петь! Аж захлёбываться от желания тайнами поделиться. Сам себя перебивать будет.

И над берегом снова нависла тишина. На этот раз вполне зловещая. Взгляд, с каким великий князь смотрел на кокон со связанным, немым, слепым и глухим врагом, память о том, что он и вправду узнавал то, что было ему нужно, даже у безголосых и умиравших, давали понять: у этого и змей запоёт соловушкой. И уже скоро.

Глава 3. Круги по воде

Щупы соорудили три кузнеца из ближних деревень за пару часов. Напугавшись сперва, когда в кузни к ним ввалились хмурые мужики с лицами, не сулившими ничего хорошего и, прежде чем хоть слово сказать или спросить чего, внимательно, цепко, привычно обшарили глазами всё, до последнего тёмного угла. А потом вывалили из заплечных мешков подковы, ножи, гвозди и просто криничное сырое железо. А рядом — настоящие золотые гривны, какие мастерам видеть доводилось нечасто, а в руках держать и вовсе не случалось. И велели сковать прутов железных, крепких да вострых.

Кузнецы в каждом селе в этом времени были людьми уважаемыми, без которых ни пахоты, ни охоты бы не было. Кто лемех в железо оденет, кто наконечников для срезней-стрел скуёт? И слава о каждом из них шла издавна, что с Богами да нечистиками они в дружбе, всегда так было. И эти трое оказались славе той вполне под стать.

Первый молча смахнул с наковальни то, над чем работал, и побросал в горн железо. Второй так же без разговоров повернул набок ту заготовку, с какой возился, и стал вытягивать её в прут. Третий, седой уже, но вполне крепкий дед, вытащил из какого-то закутка связку железных прутьев, что будто только и ждали нетопырей в тёмной кузне на окраине сельца Бешенковичи.

— Навострю только. Ждите, недолго то, — басовито буркнул старый кузнец.

Знаки Всеславовы на доспехе воев и на подковах узнал каждый из них. И принимать оплату за труд отказались все, пусть и разными словами:

— У меня жена с-под Переяславля. Князю-батюшке поклон от меня, осиротела бы весной, кабы не он. Не пустил врага на земли родные, оборонил, не дал сгинуть!

— По зиме ваши спешили Двиной в Киев. А у меня меньшой хворал как раз, думали — помрёт. Один вой из ваших, Влас, его сперва всеславовкой натёр, а как жар спал — ещё чего-то дал да в плащ свой укутал. Два дня пропотел сынок, да на поправку пошёл. Я видал в Полоцке, каких деньжищ та всеславовка стоит. А плащ — вот он, отчистили да подлатали. Знаешь Власа-то? Передай с поклоном от меня, Первак я, коваль тутошний, Дроздовский!

— С такого князя людей, с воев добрых, Рысьиных, плату брать невместно. Вся землица наша русская то скажет. Гоните, поспешайте, служивые! А воеводе и князю-батюшке поклон земной от всех наших, Залужьинских!

Гнатовы, конечно, молча оставили мастерам и железо, и золото. А когда мчали по лесам и лугам, возвращаясь к берегам Двины — улыбались в бороды.

— Не так, Слав! Сам же учил не класть все яйца в одну кучу! Тем более волчьи со змеиными! — горячился Рысь.

Всеслав подумал и согласился с другом. Он-то сперва велел сложить связанного на свой насад, где всяко пригляду больше. Но воевода был прав, на одном везти княжью семью, мастеров-громовиков и невероятной цены пленника было неправильно. Мысли князя, циничные и рациональные до отвращения, но при этом до него же логичные и обоснованные, не нравились даже мне, циничнее и рациональнее которого в силу возраста и профессии было ещё поискать. Но ничего лучше как-то не выдумывалось. Поэтому посредине каждой из лодий соорудили по чердаку-шатру, примерно одинаковому. В каких-то были бабы, в каких-то — раненые, княгиня с сыном, Леся-княжна, Молчун с Тихарём. Но кто где — на берегу не знали даже наши. Когда закрепили на бортах высокие щиты молчаливые как всегда Ждановы, Рысь устроил настоящую кутерьму с суетой, беготнёй и криками, смотревшуюся на воде довольно опасно. Орали друг на друга бегавшие и прыгавшие с борта на борт стоявших вплотную лодий мужики, голосили бабы. Но оборвалось всё разом, когда кто-то – предположительно, тот же самый воевода – жахнул чем-то по здоровенному пустому котлу. Пролетевший над Двиной гул мгновенно выключил и шум, и движение. На скамьях сидели одинаковые издалека бойцы, кто в рубахах, кто в поддоспешниках, а кто и в кольчугах. И понять, кто из них князь, а кто воевода, с берега смог бы только тот, кто знал их хорошо. И обладал соколиным зрением.

Кораблики неспешно отходили друг от друга и выстраивались в нитку. На носу переднего насада стоял великан Гарасим со Ставром на груди. Они оказались там ещё до организованной Гнатом заварухи. В руках здоровяка-древлянина был самострел из «первой линейки» Свеновых, который взвести выходило не у каждого из Ждановых. Безногий тоже держал на скрещенных на груди руках арбалет, но кратно меньшего размера. Эта, так скажем, носовая пусковая установка превращала наш флагман из десантного корабля в эсминец. А если знать о том, что у обоих вперёдсмотрящих попадались заряды с громовиком — то и в ракетный крейсер.

Дарёна очень не хотела перебираться на другой насад. Она прислушивалась к себе, как учила давным-давно мама-покойница, а после неё — бабушка Ефимия, жившая по соседству, которую все считали ведьмой. Но сердце не обещало беды. Прошлой осенью, перед прибытием в Киев, было совсем по-другому. В груди пекло́, руки-ноги холодели, в ушах шумело. Нынче же тревога если и была, то ни в какое сравнение с той не шла. И вид мужа, которого она знала получше многих, давал понять — ему сейчас вообще не до бабьих причитаний и слёз. Спорить с ним на людях, помня заветы отца и старой ведьмы-соседки, она себе и раньше не позволяла. Сейчас же это было попросту опасным.

От Чародея ощутимо веяло яростью. Не той шумной и крикливой, какой, бывало, заводили себя бойцы перед потешными схватками. Тут было совершенно другое. Будто даже от молчавшего князя расходился в стороны низкий глухой рык, тяжёлый, от какого рябь по воде идёт. С пути его люди отходили, даже не видя приближавшегося вождя. Чуя, что со рвавшейся из него силой ничего не сделать, не скрыться от неё, не сбежать. И от души радуясь про себя, что направлена та сила на врагов.

Вёсла пенили воду, как и носы лодий. Темп взяли сразу неплохой. Песен уже не пели, дух берегли. Когда Солнце справа почти вплотную приблизилось к далёким верхушкам елей, народ, сменивший первую партию гребцов, тоже стал уставать. Но признаваться в этом даже себе не хотел никто. Рядом, на соседних скамьях и насадах, впереди и позади, скрипели, выгибаясь, вёсла в руках хмурых воинов, мастеров, воеводы и самого́ великого князя. Пот с них тёк точно такой же, как с любого из сидевших, и они точно так же сдували капли, повисавшие на бровях и носах. Из звуков над рекой летели только скрипы уключин да мерные удары бубнов, задававших ритм.

— Давай носом подыши, глубже, раз и-и-и два-а-а, — подошедшая тихонько Леся утёрла рушником пот с лица сидевшего перед князем взрослого гребца, фигурой и размахом плеч если и уступавшему Ждановым, то не сильно.

Доброе слово было приятно не только кошке. Подходившей княжне улыбались и кивали с благодарностью все, и каждому она говорила негромко что-то своё. И мужики продолжали махать вёслами дальше. Вторая смена гребцов лежала на носу и корме, не вставая.

— Спела б чего, – попросил её Всеслав. Который тоже не признался бы даже себе в том, что последние полчаса гребёт уже «в долг», не чуя рук. — Всё повеселее будет.

Названая дочь, ведуньина внучка из глухих Туровских лесов, глянула на него из-под густых чёрных ресниц. Обвела взглядом все скамьи, сидевших и лежавших вповалку усталых мужиков, что несли караван к далёкому дому будто на своих плечах, наплевав на то, что из-под каждой ветки могла смотреть смерть. И кивнула, не то князю, не то себе самой.

Леся вышла на проход ближе к носу, став так, чтобы видно и слышно её было бо́льшему числу гребцов. Подняла глаза на Солнце красное, что на треть уже скатилось за тёмные ёлки, на его фоне смотревшиеся ещё чернее. И запела.

После её песенок, что про воина, который вроде как и не умер вовсе, а просто задремал, что той, про Ярилу, в исполнении матушки-княгини, с которой вся почти дамская часть княжьего подворья два дня ходила румяной, загадочной и невыспавшейся, но крайне довольной, можно было ожидать чего угодно, конечно. Но точно не такого.

История была про купца богатого, гостя северного, которого звали Садком свет Сытиновичем. Вышли лодьи его от пристаней золотых града стольного, торгового, да понесла их волна рек неведомых, буйных, северных, через морюшко да Варяжское. Расшалился вдруг повелитель вод, Дед Морской, зимы дожидаючись, до небес поднял во́лны страшные, поломал он лодьи торговые, потопил народ во главе с купцом, опустил в своё царство подводное.

Да не сплоховал добрый молодец, удалой Садок свет Сытинович, вынимал купец из-за пазухи звонки гусельки да поигрывал. А от той игры да на гусельках разыгрались смех да веселие, становились вкруг слуги Дедовы, страховидные да опасные, кто притопывал, кто прихлопывал, кто пустил во пляс да вприсядочку.

И от песен тех, что под гусельки напевал Садок свет Сытинович, припустила в пляс внучка Дедова, королевична-раскрасавица. А когда уж гости-хозяева притомилися да умаялись и давай просить добра молодца, чтоб заканчивал свои песни он, вышел новый гость, старый Войнеман.

Говорил тот гость, кто Богам родня, что до слёз его песни тронули. Вспомнил землю он, Солнце красное, небо синее, ро́дну матушку. И дарил тот гость, старый Войнеман, удалу купцу чудо-меленку, что молоть могла не зерно в муку, а во Правду Ложь, изо Зла — Добро, из врагов — друзей.

И ушёл купец, припеваючи, молодой Садок свет Сытинович, со дна морюшка да по лесенке, что смолол себе чудо-меленкой. И вела его эта лесенка да на бережок быстрой реченьки, что на западе звали Долгою, а у нас — Двиной, Двиной Западной. На одной руке — внучка Дедова, королевична-раскрасавица, а у ней в руках — чудо-меленка, ставит к лесенке да хрустальный мост. А в другой руке — ста́ры гусельки, доигравшие песнь весёлую, и затихшие, притомившися.

И поднял их мост на высокий холм, меж Двиной-рекой да Полотою. А на том — холме стольный Полоцк-град. Там и стал Садок славным князюшкой. Как пришла пора внучке Дедовой в отведённый срок народить сынка, сам пожаловал старый Войнеман, звать Рогволдом он стал мальчишечку.

Описать это словами было невозможно. С первых строк, с первых нот былинного напева вёсла будто перестали весить, а подлая тёмная вода — упираться в нос лодьям. Укатившееся направо Солнце никто и не заметил. Как никто не обратил и внимания на то, что стемнело как-то неожиданно резко.

Образы этой ночной речной прогулки в памяти выплывали кусками, как льдины по весне: то ни одной на чистой воде, то опять потянулись стайками, прорвавшись где-то выше по течению через заторы или коряги.

Вот выходит из шатра-чердака шедшей перед нами лодьи матушка-княгиня с княжичем на руках, тут же оказавшись в кольце Лютовых. Стоит немного, вслушиваясь в звонкий напев Леси. А потом начинает притоптывать и подтягивать, без слов, одним голосом, да так ловко, что песня ведуньиной внучки будто набирает силы вдвое больше.

Быстрый поворот головы между взмахами вёсел, что становятся всё чаще. На насаде, идущем позади, на нос выбирается Луша, Кондратова жена. Кивает в такт и тоже подхватывает мотив. Кто бы знал, что у неё, такой уютной, кругленькой и мягкой, будет эдакий голосина?

Когда купец-утопленник взялся за гусли в былине, начали трещать вёсла. И крики кормчих «эй, легче!» не помогали. А Леся будто начала подниматься над лодьёй. Или это нос лодки поднялся от невообразимой до сих пор скорости? Ветер, шумевший всё сильнее над гребцами, натянул парус и разметал чёрную гриву молодой княжны-ведьмы. Справа от неё из мрака выступил сам воевода с двумя мечами, и вдруг заплясал, как те страшилы подводные у Морского Деда.

Железо гудело и искрило в такт с песней Леси, что продолжала притопывать и кружиться. И то, что искры вылетали из-под наконечников отбитых Гнатовыми мечами стрел и болтов, видели только те, кто знал как и куда смотреть. В одном ритме с былиной, кажется, плясало всё: вёсла, мечи, неясные расплывавшиеся фигуры вдоль бортов и еле различимые деревья за ними. Проносившиеся мимо с небывалой скоростью.

В одном ритме со слившимися воедино голосами девок и баб звучал весь мир. Щёлкали тетивы, глухо стучали в щиты чьи-то стрелы снаружи, шумел ветер и скрипели уже не только вёсла, но и доски бортов. А на словах про чудо-меленку, что подарил древний полубог подводному массовику-затейнику, с носовой «ракетной установки» первого насада сорвались, роняя искры и дымя, в разные берега две огненных полосы. И грохнуло там, в слепой черноте, тоже в такт. И вой поднялся тоже, кажется, в унисон. Но оборвался хрипами быстрее, чем лодьи пролетели мимо.

Молнии эти слетали с носа флагманской лодьи ещё трижды. Раз пять или шесть грохало и озаряло берега что-то само́, без участия спарки Ставра и Гарасима. Особенно запомнился яркий во всех смыслах момент, когда с правой стороны вспухла пламенем земля, и прямо из Пекла полезли с истошными воем и визгом черти, объятые огнём. Но до воды добежал только один их них, и явно уже дохлый, свалившись и подняв облако брызг и неожиданно белого пара.

Былина закончилась. Уже давно ничего не горело, не орало и не умирало на берегах, не стучали в щиты и борта снаружи стрелы. Замедлился наконец сумасшедший мах вёсел. Опускал вниз осевшую Лесю Гнат, успевший выронить мечи и подхватить потерявшую сознание княжну на руки. С тревогой глянув на Всеслава, которому Немой и Вар по одному пытались разжать пальцы на рукояти весла. Кажется, наполовину ушедшие в твёрдое дерево.

Шелест воды под днищем был совершенно спокойным и обычным, будто не свистела только что над головами смерть. Клубы густого тумана над рекой делали почти неразличимыми лодьи, шедшие впереди и позади. Адова гонка сквозь непроглядный мрак завершилась вместе с невероятной песней и пляской, с какими женщины провели караван под самым носом у демонов, чертей и прочей нечистой силы. Указав путь из темноты к жизни, как им и было велено Богами. Только вот «родить» на этот раз вышло сразу много народу, взрослого, одетого, оружного. И каждый смотрел на осевших или упавших спасительниц так, как в этом времени, да и в любом другом, наверное, им выпадало не часто: с восхищением и любовью. С чувствами, делавшими светлее каждую из душ, вырвавшихся из ужаса и мрака. Вышедших будто из дремучей чащи на голос матери, певшей стародавнюю сказку. Слушая которую, было глупо и стыдно бояться.

Князь поднялся-таки на ноги, опираясь на Вара, и шагнул вперёд. С каждым шагом всё сильнее чувствуя боль и какое-то даже похрустывание в мышцах и суставах. Во всех, даже тех, какими, вроде бы, и не грёб. Так бывает после долгой работы или тренировки — болело всё. Но он, как и я, привычно запретил себе и думать о боли, и тем более показывать её кому-нибудь. Обычный гребец, поднявшись со скамьи, сразу стал великим князем, опорой, надеждой и примером для каждого. И плевать, что насквозь мокрые от пота рубаха и порты холодили кожу до озноба.

— Чего с ней, княже? — звенящим голосом спросил воевода. На щеке у него была подсохшая полоса глубокого пореза, оставленная, видимо, неудачно отскочившим наконечником. В волосах и бороде торчали щепки от раскрошенных мечами древков стрел. А глаза можно было, не зная Рыси с детства, назвать и напуганными. Хотя, пожалуй, даже зная.

— Надселась, кажись. Глянем, — и Всеслав «отошёл назад», снова пуская меня за штурвал. А я вдруг вспомнил, что на вёслах мы с ним сидели будто бы оба одновременно. Видимо, в моменты наивысшего напряжения, что сил физических, что эмоциональных, души наши снова становились ближе друг к другу. Как по ночам, когда сидели за одним столом над спокойно спавшим телом, одним на двоих.

Ноздри и верхняя губа Леси были в крови. Дышала поверхностно, редко. Пульс на запястье не прощупывался вовсе, да и на сонной нашёлся не сразу. Судя по наполненности его, почти нитевидного, давление упало, притом сильно. Конкретики, конечно, не было. Потому что тонометры тут были примерно там же, где и УЗИ с рентгеном. Казалось бы, чего сложного? Кожаный мешок да груша. Вот только соединять их было нечем — резины не было, а трубки из кишок и трахей не годились. Я пробовал. Как только ртути нашли нужное количество. Но даже градусник простой сделать не вышло — стекло у Феньки по-прежнему получалось мутное, как лёд на болоте.

— Воды мне. Флягу подай. И взвару найди, да мёду побольше, — сказал я, уверенный в том, что Гнат слышит и сделает, как и всегда. И точно, фляга появилась в поле бокового зрения, а по щеке прошёл холодок — Рысь рванул за мёдом, как огромная, но совершенно бесшумная пчела.

Растянув-ослабив немного ворот, так, чтоб не срамить девку, а только дыхание чуть облегчить, подтянул ногой свёрнутый кожушок, на котором, видимо, лежал кто-то из первой смены гребцов. Сбил поплотнее, сложив вдвое, и подложил под голени — чем выше ноги, тем больше крови в голове. Леся была, судя по всему, в глубоком обмороке, откуда без проблем можно было отправиться и в кому, а из неё, как писали в скучных и бездушных официальных документах, "не приходя в сознание", и ещё дальше. Уже недостижимо далеко для врачей. Но правила первой помощи при обмороках я помнил прекрасно. Потёр ладони одна о другую, чтоб согреть, и только сейчас заметил, что шкура на них во многих местах отстала от мяса. И двигалась, как великоватая перчатка. Неплохо погребли в ночи. Теперь, пожалуй, слезет — жди потом, когда новая нарастёт. Поэтому ограничился тем, что размял только подушечки пальцев. И ими уже, тёплыми, стал растирать бледные и холодные уши. Кровь начала приливать к голове, по розовевшим щекам это было заметно даже впотьмах, а уж при свете наших чудо-светильников, не боявшихся ветра — тем более. И, если уж Гнатка не орал на тех, кто разжёг эту иллюминацию по всем лодьям, выходило, что с берегов нам уже ничего не грозило. Эта мысль обрадовала особо.

Рысь поставил рядом корчагу, от которой в прохладном ночном воздухе поднимался прозрачно-белый парок. И что-то вроде ведёрка с водой. А возле положил кусок холстины, видимо, оторванный от его собственного бинта. Каждый ратник теперь носил на поясе индивидуальный перевязочный пакет и малую аптечку. Ну, то, что можно было придумать и сделать в одиннадцатом веке. Почти десяток жизней эта придумка уже спасла, оправдав себя полностью.

Намочив тряпку, осторожно стёр кровяные потёки под носом и на щеках Леси. Она дёрнулась и открыла глаза, тёмные, со зрачками во всю радужку. Которые только с третьего движения век начали сужаться.

— Спас! Спас её! Слава князю! — заорал Рысь на всю Двину.

— Слава князю! — грянули наши.

То же самое донеслось и из плотного тумана впереди и позади нас. А слева его еле заметно начинало золотить восходящее Солнце.

Глава 4. Стены помогают

Невероятным было всё, от начала и до конца. От изумлённых лиц кормчих, что перекрикивались друг с другом, нецензурно делясь недоверием собственным глазам и проверяя, всем ли видны те же самые ориентиры по берегам, когда туман стал расходиться. И стона досок каждой из лодий, что начинали всё сильнее пропускать воду, но на плаву держались по-прежнему уверенно. И прыжка Гната на берег, каким он преодолел, кажется, метров пять, взяв разбег по борту со снятыми уже щитами, продолжив его по рулевому веслу и упав прямо в руки своих, взлетев по склону и тут же пропав. До знакомого Всеславу с детских лет поворота Двины, за которым был прямик, такой долгожданный всегда. Потому что в конце него ждал родной Полоцк. И купола святой Софии должны были показаться уже вот-вот.

Ночь, пролетевшая буквально за одну песню, запомнилась навсегда каждому из тех, кто шёл этим караваном. Как очередная небывальщина, что творилась вокруг Чародея всё гуще с каждым днём. И как очередная победа. Личная. Каждого. И всех вместе.

Вторая смена гребцов на ночные рекорды не шла. По редким приличным словам в дискуссии капитанов, что неслась над водой чаячьей перекличкой, было понятно, а вернее — непонятно, каким таким неведомым чудом невероятные нагрузки и темп не развалили плавсредства на ходу. Думать о том, что случилось бы, окажись мы в холодной чёрной воде ночной Двины, не хотелось совершенно. Насады скользили медленно, плавно, величаво, немногим быстрее скорости течения, и в основном за счёт парусов. Те, кто сидел на вёслах, больше лишь бережно «подруливали» по команде кормчих.

Прошли знакомые речушки, сперва Сомницу по левому борту, потом и Струнку справа. А через некоторое время донеслись приветственные и радостные крики с нашего флагмана — с него первого разглядели ратников, что будто на борьбу с кротами высыпали по обоим берегам: у каждого за спиной торчала вязка на скорую руку заготовленных копий-колов, явно обожжённых над огнём, и каждый остервенело втыкал то, что держал в руках, в землю. Отшвыривая сломавшееся или затупившееся. Те, что ещё можно было использовать, быстро подтёсывали шедшие рядом молодые парни, передавая быстроногим мальчишкам, что бегали и рассовывали их в поясные петли убийцам кротов и землероек.

И вся эта уставшая, но очень занятая толпа, издырявившая берега́, видимо, от самых городских стен, замерла, как на гору налетев, заслышав крики наших с реки. Увидев княжий знак на парусах. Разглядев знакомые лица.

— Всесла-а-ав!!! — грянул крик полочан, распугав, наверное, последних зверей и птиц в окру́ге.

Ратники отшвыривали или ломали о колено ненужные теперь и явно осточертевшие за ночь колья, орали, обнимались, подкидывали к небу верещавших белоголовых пацанят. Такая встреча, признаться, растрогала даже меня, а уж о чувствах князя и говорить было нечего. Не знаю даже, чего там понаписал во вчерашней телеграмме Гнат, но народ вдоль Двины радовался так, будто правитель здешний вернулся прямиком с того света, победив в неравном бою самого Сатану.

То, как разросся Полоцк за то время, пока князь его то в яме сидел, то по своим и чужим землям волком рыскал, собирая друзей и уничтожая врагов, восхищало. Там, где год-полтора назад рос лес, тянулись улочки, да не подольских землянок или хибар — справных изб, северного вида, на подклете, с крытыми дворами, кое-где и в два поверха-этажа. И не кое-как, а сходясь под прямыми углами, с достаточным расстоянием между домами, не касавшимися друг друга свесами крыш, как бывало кое-где в Киеве. Вон, даже прудики местами виднелись. И башни-вышки каланчей стояли чаще и логичнее, а не там, где им место нашлось. Вид с них вдоль широких улиц был отличный, ни ды́му пожара, ни лихому человеку, вору или убийце, не скрыться — увидят и весть подадут. Вот как сейчас.

На каланчах махали крашенными в зелёный цвет тряпками, раздували горны с сигнальными дымами на специальных жаровенках. Свои ли, чужие ко граду Полоцку подступали — заранее узнавал о том и город, и жители его. И начинали перезвон на Софии колокола. Те самые, что привёз князь из Новгорода, наказав его за жадность, незадолго до того предательства дядьёв, из-за какого живыми они с сынами под землёй оказались. Но об этом, кажется, даже Глебка уже не вспоминал. Им, ему и брату старшему, Ромке, и так было, чем заняться.

Судя по тому, что на берегу, возле причалов, не толпился, приплясывая и по колено заходя в воду Двины, оравший народ, к церемонии встречи приложил тяжёлую и жёсткую, как доска, руку воевода. А вон, кстати, и сам он, спускался с холма, от городских стен, из-за которых издавна глядел с зелёной вершины в синюю воду под чистым небом родной Полоцк.

С Рысью чинно шагали патриарх Всея Руси, Ея же великий волхв и старый Третьяк, здешний мэр и генерал-губернатор одновременно. Старый товарищ Всеславова отца, он ещё больше побелел и отощал, кажется, хоть всегда был туловом не шибко богат. Но лучше хозяина, управляющего, сити-менеджера, как ни назови, было не сыскать. Одарка, пожалуй, могла бы приблизиться к уровню старого Третьяка. В части математического склада ума и расчётливости — наверняка. Всего лет так через полста. Хотя, говорят, девчонки быстрее учатся...

— Здрав будь, великий князь Полоцкий! — раскатился над берегом тот самый, специальный, голос патриарха. За ним стояли чуть поодоль первые люди города, вместе с митрополитом, и все смотрели на отца Ивана с одинаковым почтением. Надо полагать, сумел святейший в кратчайшие сроки и себя поставить, и других построить.

— И тебе поздорову, патриарх Всея Руси! Рад видеть тебя. Как добрались, как город тебе, как приход? — при необходимости Чародей тоже мог говорить с похожей мощью. Хотя у святого старца с тёмным прошлым и получалось получше, ход беседы удалось свернуть в нужную князю сторону. Пусть сами рассказывают ему, как хозяину, домой вернувшемуся. Тем более, говорить много и публично после эдакой ночки не хотелось абсолютно.

— Ладно всё, княже. Город чудной, с Киевом не сравнить, многое непривычно. Но удобно и по уму, если взять труд да подумать, а не блажить: «раньше так не строили!», — последняя фраза явно была адресована кому-то конкретному, а может даже и группе лиц, хоть и пророкотал её отец Иван не оборачиваясь. — А народу-то, народу! И православные с теми, кто старой веры придерживается, в мире живут.

— Истинно так, — подтвердил важно Буривой. — Не чинят люди друг дружке ни обид, ни вреда. Знают, что одной земли дети, что одного роду-племени. И что нет печали Богу до того, что кто-то не в него или не только в него верит!

Эта реплика тоже была не просто так сказана.

— Добро, — сказал князь задумчиво, — если в одном месте вышло, значит, можно и в других пробовать.

Цепкий взгляд вождя, помноженный или дополненный внимательностью старого хирурга, продолжал раз за разом обегать знакомый город, отмечая детали, не замеченные ранее. Вон там, справа, где тянулась ровная, как струна, высокая и сухая улица, крытая доской-горбылём, годами по весне и до середины лета стояла большая лужа, в которой, бывало, и хрюшки плескались. Слева, за Полотой, раньше толпились выселки из убогих землянок и избушек, на которые с городских стен задумчиво смотрел ещё Брячислав Изяславич, покойный отец князя. Теперь там раскинулся город, раза в два превышавший старый, на этом берегу, с высокими, в два и даже три поверха, домами, широкими дворами и улицами. Сам же Полоцк, тот, из которого выезжали рати Всеславовы на Немигу два года назад, было не узнать вовсе. И это притом, что за заметно выросшей городской стеной его особо и не разглядеть было. Ворота, опять же, новые…

«На ворота-то, пожалуй, так долго смотреть не стоит», — предположил я, не зная, была ли уже известна эта поговорка про внимательного барана. Судя по тому, как фыркнул Всеслав, отворачиваясь от поистине монументальной конструкции, была. Двери же, окованные железными и начищенными медными полосами, набранные, кажется, из дубов и лиственниц, поистине восхищали. Такие, пожалуй, и громовиком сразу не взять. Который пока, слава Богам, был никому, кроме нас, недоступен и неизвестен. Вот пусть так дальше и будет, а то натащат, гады, ночью, под вон тот мост через ров… Которых, кстати, два года назад тоже тут не было.

Задумавшегося не на шутку князя вернул в реальность отец Иван. Дав Всеславу окинуть взором старые-новые владения, патриарх шагнул вперёд и пророкотал не по протоколу:

— Ну, здоро́во, что ли. С приездом!

И крепко пожал руку Чародею, да не так, как нынче делали, насмотревшись в закатных странах, за ладонь, а по-старому, за предплечье, как приветствовали друг друга вои русов со стародавних времён. Следом за святейшим, едва не плечом его двинув, протянул руку и великий волхв, облапив потом Всеслава по-медвежьи. Показав остолбеневшему позади них, толпившемуся в воротах и на стенах люду, что их наследный князь признан ими, столпами веры и непререкаемыми авторитетами, равным.

— Здравы будьте, люди первейшие града Полоцкого, бояре славные, торговые мужи да старосты кончанские, мастеровые! — еле выбравшись из не по-старчески крепкой хватки Буривоя, кивнул уважительно Чародей второй части делегации.

Мужики, крепкие, в возрасте, многие седые добела, разом поклонились великому князю до земли. Все до единого, не чинясь, не меряясь знатностью рода, заслугами или возрастом. Для этого времени это было удивительно. Народ городской в воротах и на стенах продолжал охать. А Всеслав чуть озадачился, увидев среди городской верхушки, номенклатуры, как в моём времени говорили, того са́мого старого иудея Абрама, что дружил с колдуном-кузнецом Си́лом. И самого́ Си́ла, который на памяти княжьей сроду в первые люди не лез и от теремов да соборов старался держаться наособицу. И пару человек вовсе незнакомых.

— Пойдём, княже, город смотреть, да подворье новое, — привлёк внимание Третьяк, старый отцов ключник. Тот, кто как-то раз отходил маленького княжича хворостиной за то, что тот влез в ледник летом, надумав набрать снегу да побросаться в дворовых девок, а двери прикрыть забыл. Разумеется, с неразлучным Гнаткой. Которому тоже попало, да ещё сильнее, потому что он бросался закрывать собой друга уже тогда.

— Веди, старый друг. Определи только сперва домой княгиню-матушку да дочь мою названую, Лесю Всеславну. Притомились они, отдохнуть им с дороги надо, — велел Третьяку Всеслав. Отметив, как Дарёна обернулась и кликнула Лушу и остальных баб, чтоб шли ближе.

— Домна! — вполне ещё бодрым голосом крикнул мэр-завхоз-казначей.

— Здесь, дядя Третьяк, — голос Киевской зав.столовой раздался за плечом старика так, что тот аж подскочил. Не прошло, видимо, проживание бок о бок с Гнатовыми нетопырями впустую для правнучки Буривоевой.

— Волю князя-батюшки слыхала ли? Живее давай! — хмуро буркнул явно смутившийся ключник.

Знакомая фигура выплыла из-за спин первой очереди встречавших, сопровождаемая пятёркой «лебёдушек». Вроде бы и новых, но явно вышколенных по образу прежних. Не зря Домна отправилась сюда с первым караваном, ох не зря.

Пока обходили поверху городские стены, не все, конечно, а лишь над воротами и ближе к терему, Третьяк с нескрываемой гордостью рассказывал и показывал то, что удалось сделать за то время, пока Всеслав то под землёй парился, то в Киеве суд рядил, то с половцами да северянами замирялся, то ляхов да латинян окорачивал. Я мало понимал во всей этой деревянно-земляной архитектуре, поэтому понадеялся на внимание и память князя. А сам тем временем неожиданно озадачился значением слова «окорачивал». Это от «укротить, сделать короче»? Или от «выкорчевать»? Или «чтоб их всех корчило и корёжило»? Или чтоб на карачках ползли с нашей земли обратно? Все варианты вполне подходили.

Гнат, собранный и спокойный, вышел из глухой бревенчатой стены так, будто там была распахнутая дверь. Отец Иван перекрестился гораздо нервнее обычного, Буривой сунул руку за пазуху, к оберегам, Третьяк отпрянул назад так, что едва не свалился, но был пойман Варом. Чью-то мать помянули три старика синхронно.

— И вам не хворать, отцы, — мимоходом поздоровался воевода, подходя ближе. — Слав, надо бы собраться Ставкой, как ты говоришь. Новостей — лопатой не отгрести.

— Лады. Где тут у нас теперь штаб? — озадачил ключника вопросом князь. Термины из моего времени приживались быстро, особенно короткие, ёмкие, пусть и не обязательно понятные.

— Пойдём тем крылом, там сподручнее будет, — мигом сориентировался он, выдернув руку из Варовых лап, спешно направившись налево, в сторону терема. Вернее, теремов. Здорово разросся город, говорю же.

Под низким потолком, на который Гарасим и Ждан посмотрели, входя, с одинаковым сомнением, стоял большой стол, лавки, точь-в-точь как те, привычные, из Киева, а на столе — та самая карта на шкуре. Или такая же, не знаю. После того, как к вопросам рисования подключилась Леська, найти хоть одно различие на двух её картинках-работах, наверное, она одна и смогла бы. Расселись привычно, только вместо Ромки сидел теперь Третьяк. Они с Глебом представляли, так скажем, коммерческий блок Ставки. Религиозный представляли патриарх с великим волхвом, сидевшие рядом. Военно-разведывательный был привычным: два лютых ночных кошмара, старый и молодой, Ставр и Гнат, и сотники княжьей дружины, Алесь, Янко и Ждан. В качестве молчаливых консультантов и службы охраны были лесной великан Гарасим и Вар с Немым. Комнатёнка была чуть просторнее той, что осталась в Киеве, и посветлее.

Скрипнула дверь, и вплыла верная Домна, поклонившись начальству, а следом за ней — девки, споро уставившие стол едой и питьём. Работа — работой, но традиций тоже никто не отменял: на пустой желудок мир спасать никто не нанимался. Заморив, мягко говоря, червячка, перешли к делу.

В ходе рассказа, пусть и довольно краткого, Рыси о том, как и с какими приключениями мы добирались до Полоцка, святые отцы, сотники и ключник серьёзно уменьшили запас всеславовки. Отец Иван про лихозубов, оказывается, тоже был наслышан, и в то, что одну из этих тварей мы взяли и привезли живьём, сперва было не поверил. До тех самым пор, пока хмурый Ставр не извлёк из кошеля и не выложил на стол пару зубов, тех самых, один из которых был с ядом, а второй — с железной нитью-цепью. И сами клыки-жало. А Гнат тем временем поведал о том, чего не знал из присутствовавших никто.

Вдоль Двины было обнаружено и уничтожено девять засидок, тайных схронов, в которых ожидали прохождения лодий Всеслава враги. Скорость, набранная караваном, оказалась для них бо́льшей неожиданностью, чем даже для нас — планов на то, что делать в случае, когда добыча пролетает в темноте мимо так, что и прицелиться порядком не успеть, у них не было. Как и на то, как спасаться от грома и огня, что закидывали из чёрного мрака невидимые тени. Да, не зря наши молчаливые химики экспериментировали с канифолью, воском, золой и селитрой. В выверенном сочетании с порохом и малым зарядом громовика получалась вещица вполне серьёзная. Те ребята, что с огоньком вылетали целиком и частями из подземной засидки, куда один из Гнатовых закатил в про́дух туесок-«громогонь», не дали бы соврать.

Рысь, тщательно скрывая распиравшую его гордость, выложил на стол рядом с зубами ещё две тех странных конструкции с выкидными клыками. Ясно, что купить или сделать самостоятельно их он за это время вряд ли смог бы. Значит, минимум двоих ещё можно было считать уничтоженными. И не условно. Из доклада воеводы следовало, что в общей сложности в Преисподнюю за вечер и ночь отправилось примерно, он так и сказал, восемьдесят четыре супостата. С ними, а скорее даже во главе них — два лихозуба. По мудрому распоряжению великого князя над тем, чтоб брать пленных, никто не морочился. Жертв среди Гнатовых не было, четверо поймали в темноте случайные стрелы и швырковые ножи, но участия Чародея не требовали — раны обработали сразу, а по прибытию сгрузили в здешний лазарет, работу которого по образу и подобию Киевского выстраивал Феодосий, оставивший Лавру.

Наблюдать за стариками, смотревшими вытаращенными глазами на змеиные клыки, три набора, что лежали перед ними на столе, было интересно, но тревожно. Все трое одновременно подхватили по лафитничку и вбросили в бороды. Снова забыв закусить. Судя по их реакции — за то время, что Третьяк провёл в компании волхва и патриарха, они не только вели душеспасительные беседы и занимались делами. Без привычки так перцовку садить, пожалуй, было бы затруднительно.

— А теперь — главное, Слав, — Рысь, построжев лицом, потянул что-то из торбы, откуда доставал вырванные жала таинственных кошмарных убийц.

Глава 5. Встречи в верхах

На предметы, что воевода осторожно и с большим значением вынимал и выкладывал на столешницу, вся Ставка смотрела, не отрываясь. Даже ругаться забывали. И было, от чего.

В ряд лежали золотые неровные кругляши монет, много. Серебряные бруски и кружки, поровнее золотых, ещё больше. Но князя больше интересовали скукоженные от нестерпимого жара куски кожи и свернувшиеся в трубку клочки бересты. Мне тоже, как человеку, от всяческих криминалистик и криминологий, если это не одно и то же, далёкому, казалось, что в этих источниках могло быть много интересного.

— Вар, кликни Домну, — велел Всеслав, продолжая разглядывать Рысьины находки-трофеи.

— Здесь, батюшка-князь, — раздался голос зав.столовой из-за двери почти тут же.

— Поднос нужен глубокий или кадушка, вот такого размера, — показал примерный диаметр требуемых ёмкостей князь. — Четыре. Кипятку принеси, чтоб залить их. И лучин побольше.

Наши с ним памяти, будто ставшие единым целым, как по заказу предъявляли наиболее подходящие решения появлявшихся задач, каждая — своё. Нам с Чародеем оставалось только выбрать то, что казалось более оптимальным. В этот раз моя показала интервью с увлечённым археологом и историком, здоровенным крепким стариком, очень похожим на Юрия-Яра, полоцкого волхва, Всеславова первого учителя. Мудрые глаза с прищуром на покрытом морщинами лице, короткий ёжик седых волос, низкий и уверенный голос, говоривший тогда с экрана совершенно непопулярные вещи о важности, бесценности истории и бережном отношении к каждому, даже казавшемуся незначительным, источнику, будь то монета, грамотка или каракули, нацарапанные на кирпиче-плинфе. В каждой детали можно было найти что-то важное, если знать, как искать и уметь складывать эти «буквы» в «слова» и «абзацы». Которые, расшифрованные и переведённые энтузиастами и знатоками, историками и реставраторами, складывались в книгу памяти русского прошлого. «Мощный дед», — с интересом заметил князь. Образы, что выдавала моя память, в чёрных рамках говорящего ящика с греческим названием «смотрящий далеко», он воспринимал уже вполне спокойно, без того суеверного ужаса первых недель.

Разворачивая смягчившиеся от горячей воды «шифровки», осторожно и бережно, лучинками, мы снова только что головами не стукались друг о дружку. Краски в этом времени были натуральными, безопасными, экологически чистыми. Поэтому в воде растворялись, а от слишком активного движение палочек-лучин смазывались и осыпа́лись. Работали над ними сам Гнат и Янко-стрелок, как бесспорные мастера мелкой моторики.

Анализ источников, занявший прилично времени, за которое нас трижды покидал Третьяк, раздававший нужные распоряжения дворне, и четырежды — воевода, тоже явно что-то кому-то командовавший, показал следующее.

С трупов наёмных убийц, тех самых, с выжженными змейками на ступнях, сняли доспех и оружие германской выделки. Среди найденных золота и серебра было примерно поровну денариев, драхм и номисм-безантов. Серебряные гривны и марки света на маршрут змеиных прихвостней и точку их отправления тоже не проливали. Исходя из чеканки и номинала, убийц могли с одинаковой вероятностью снарядить и греки, и германцы, и франки, и ляхи. Расплачиваться такими в этом времени мог кто угодно, от норвежцев до арабов, особенно если принять во внимание стародавнюю привычку власть имущих валить всё друг на друга, путая следы и мутя воду. Наши «фальшболгары» в Швеции тоже не киевскими гривнами сорили. Нательное же барахло и обувь позволили определить, пусть и без всякой уверенности, десяток германцев и пяток франков. Или фризов. В опорки остальных мог быть обут кто угодно, от словен до лужичан.

Заметки на коже и бересте дали информации больше, и она не радовала. Кожаная депеша пострадала сильнее, почти все символы были утрачены. Оставшиеся сообщали название трёх деревенек по пути от Витебска к Полоцку, возле которых Двина была наименее широка. И клеймо, выжженное в нижнем левом углу, суда по направлению сохранившихся остатков текста. С какими-то латинскими буквами, расположенными в виде креста, вписанного в круг. Увидев их, кусок чьей-то шкуры патриарх схватил так, будто хотел оторвать её от носителя, которого уже не было, вместе с мясом. То, как вперился в кривые тёмные буковки, отец Иван, наводило на мысли. На тревожные.

— Знакомые строчки? — напряженно спросил коллегу Буривой.

— Не говори-ка, — с неожиданной скрытой яростью, сквозь зубы, выдавил святейший. — Гляди: DSMD и IVB. Вот уж не думал, что своими глазами хоть раз увижу эту пакость.

— А для неграмотных?— в хриплом голосе Ставра звенело нетерпение.

— Орден Бенедикта, основанный и названный в честь ревнителя веры христианской и святого пастыря, создан был полтысячи лет тому назад, или около того. Смиренный монах основал его на месте древнего святилища, где клали требы Дажьбогу, которого в тех местах Аполлоном прозывали.

При этих словах патриарх покосился на волхва едва ли не сконфуженно. На его властном и твёрдом лице подобные эмоции проскальзывали редко. Буривой же кивнул нетерпеливо, дескать: «ладно, проехали, не ты ж святое место порушил, дальше-то что?».

— Это — версия традиционная. Другие говорят, что имя святого Бенедикта себе обманно присвоили те, кто на самом деле разрушил древний храм и отравил самого́ монаха, — продолжал отец Иван, снова уставившись на непонятные буквы. Ставр при этом развёл плечи и выпятил грудь, будто говоря: «Ну вот, видали? А я о чём толковал?».

— Те же, другие, с которыми ни греки, ни латиняне не соглашаются, но и не спорят, уморив святого, продолжили дело его по насаждению христианской веры. Днём. Ночами же, по слухам, вовсе другим занимаясь. И печати у них были разные для дня и для ночи. На основных, правильных, какие на алтарях и вратах были выкованы, отлиты или нарисованы, значилось: NDSMD, Non Draco Sit Mihi Dux, «Да не будет змий мне князем» и SMQLIVB, Sunt Mala Quae Libas, Ipse Venena Bibas, «Зло есть то, что ты предлагаешь, выпей этот яд сам». Ночные же иными были, короче. Вот как здесь, на шкуре этой.

Все снова внимательно изучили многострадальный кусок кожи. И то, что букв и впрямь было меньше, отметили даже неграмотные.

— DSMD, «Да будет змей князем моим». И IVB, «Выпей этот яд сам». Никто не знает, из каких краёв пришли тогда в те земли послушники Нечистого, откуда взялись, каким Богам молились и как долго. Но многие говорили, что именно с тех холмов италийских и поползли по миру бесы лихозубые, ночные тати, убийцы, для каких ничего святого нет, как и обороны от них.

Патриарх вздохнул глубоко и прерывисто. Ещё раз глянул на кусок кожи и отодвинул его от себя с таким видом, будто плюнуть хотел.

— В монастыре, где я учился, записи были. Их не давали никому настоятель с камерарием, но я поглядел. Там было писано, что со времён Христа самого́ множество святых угодников, тех, что Слово Божие без лжи, крамолы и ереси несли, от яда змеиного смерть нашли. Апостола Матфия, что с Петром да Андреем поперву ходил, единственного отрава не взяла на чужих землях. Вернулся он на Святую. Там его тысячу лет назад свои же камнями и забили.

Неожиданный экскурс в историю позитива и миролюбия Ставке не прибавил. Отец Иван, почувствовав, наверное, что едва не отошёл от основной темы, резюмировал:

— По моим самым свежим сведениям, которым полгода, сразу говорю, нынче логово их из италийских и латинских земель перенесено в края кельтов, возле большого торгового порта, запамятовал название-то…

— Дувр? — почти хором гавкнули Рысь со Ставром, переглянувшись.

— Точно, там. Старшим у них в монастыре северянин, Стигандом зовут, муж зрелый, у Кнуда Датчанина в войске много повидал. Вот только с дневной печатью он ходит, с ночной, или с обеими сразу — то неведомо мне.

— А Кнуд Датский, это который по материнской линии из бодричей да полян? — уточнил задумчиво Буривой.

— Он, да, — подтвердил патриарх. И посмотрел на коллегу с заинтересованностью. Которую, впрочем, с ним никто не разделил. Потому что никому не было понятно, как «пришить» далёкую славянскую родню короля англов к архиепископу Кента, который непонятно ещё, причастен к этим упырским нападениям, или нет. Только у Всеслава блеснул где-то в глубине подсознания какой-то намёк, связанный неуловимо с давешними переговорами с северянами во Владимире-Волынском. Но был он таким кратким и далёким, что и я ничего не уловил толком, даже сидя с ним в одной голове.

— Ну, положим, оборона-то от них имеется, — начал Рысь, не дождавшись продолжения ни про англов, ни про змеезубых христиан. — Я лично своими глазами видел, как один великий князь, осерчав, падле такой ногу выгнул назад коленкой, как кузнечику. А после один старый вой-нетопырь, сидя, не вставая даже, своими руками жало ей, гадине, вырвал. Ну, чуть ножиком помог, где туго шло.

По нему снова было не понять, шутит или правду говорит, но это было даже кстати. Слишком долго и слишком уж серьёзно слушали патриарха и раздумывали над его тревожным словами.

— Сожгли или утопили? — только и спросил отец Иван, уставившись на воеводу жадно.

— Зачем это? В погребе сидит. Висит, то есть. Князь-батюшка велел оставить живым паскуду, пока вопросы не придумает, какие выспросить у него. Смотрят крепко за ним, глаз не сводят. Руки сам на себя не наложит — одна полуотрублена, вторая поломана в двух местах. Ну да, случайно опять получилось, — пожал невинно плечами Гнат в ответ на удивлённый взгляд Всеслава. — И язык себе не откусит — нечем ему больше, Ставру спасибо, живодёру. Бр-р-р, как вспомню — дрожь берёт. Короче, только если от стыда и раскаяния помрёт. Ну, или от скуки. Но что-то думается мне, не дотянет. Не успеет заскучать.

— Боль они терпят любую, говорят, — недоверчиво и хмуро проговорил Буривой.

— Но не ту, что я принесу, — отозвался Чародей. Двумя голосами снова, моим и его. Я знал, как можно сделать человеку очень больно. А он сохранял железную уверенность в том, что эти навыки я могу и должен применить. Пусть и вразрез к клятвой старика Гиппократа. И от голосов наших, прозвучавших в тревожный унисон, чуть дрогнул в комнатке каждый.

— Значит, так. Буривой и ты отец Иван. Со мной в подвал пойдёте. Не для того, чтоб на изуверства глядеть, — поднял я ладонь, одним жестом закрыв рты, открывшиеся было у обоих. — Помнится, со Всеволодом у вас тогда на па́ру очень ловко вышло побеседовать. Вот за тем и зову. Ну и подмогнуть, если вдруг раньше срока решит змей за кромку к хозяину уползти. Феодосия взял бы, да тот как на кровь глянет — враз в коленках слабнет, так себе помощничек.

Ставка вежливо поулыбалась, давая понять, что шутки, княжью и воеводину, оценили.

— Гнат, насчёт завтра. Я знаю, что ты будешь советовать из терема носу не казать, к окнам не подходить, ставни закрыть, дымогоны забить, возле всех дверей грабли разложить, да с топорами, к ручкам тех граблей привязанными, чтоб наверняка. И сидеть-дрожать. Прости, друже. Чую, то, что велю исполнить, не понравится тебе совсем, — развёл руками Чародей.

— Раз. Ну хоть бы раз! Хоть один-единственный, ради разнообразия бы, что-то другое от тебя услышать! — с му́кой в голосе воскликнул воевода.

Наутро народ возле Софии стоял плотной толпой. Князь с семьёй, прибывшие вчера, к заутрене не являлись, как и гости их высокие, что службы пропускали редко. Даже северяне, что швед, что датчанин, что норвежец, хоть и ходили больше за компанию. Нынче же, на первое утро после возвращения, народ Полоцка ждал любимого князя, жену его и княжичей. Роман-то Всеславич не приехал, ну так у него теперь свой город есть и свой народ. И София своя, Киевская. Но вот то, почему не было видно Всеслава, народ тревожило. Не захворал ли? Слухи ходили — один другого страшнее, дескать, Нечистый едва ли не лично надумал остановить лодьи княжьи по Двине, битва была лютая, народу полегло — тьма. Но вырвался Чародей, вернулся домой. Правда, объяснить, почему дружина была почти в полном составе, и кто тогда полёг, якобы очевидцы ночной сечи не могли. Только глаза закатывали многозначительно. Ну да, здешние жители давно привыкли к тому, что половину, если не больше, событий, связанных с их князем, объясняли именно так.

— Внемли, народ Полоцкий! — прокатился над площадью глас патриарха. Толпа качнулась, и все глаза повернулись к ступеням собора. Где стояли отец Иван, митрополит Полоцкий, дедко Яр и великий волхв Буривой.

— Ведомо вам, что созвал великий князь Всеслав гостей да родню с земель многих, далёких. Ведомо и то, что волею князей, королей да вождей многих народов воцарился мир на землях от полуночных до жарких южных морей, — повёл он рукой на привычный тем, кто прибыл из Киева, экран стенгазеты. Где точно так же вилась красная черта, объединявшая дружественные и братские страны в союз за общими границами.

— Но не даёт покоя успех и благополучие наших земель врагу! — голос святейшего рокотал, как самый большой колокол, пугая баб и детей, заставляя хмуриться, бояр, ратников и простых горожан. — Наслал он, подлый, убийц да лиходеев, чтобы по пути в Полоцк извести князя-батюшку со всей семьёй и присными, дружиной ближней и друзьями! Да не вышло у них, отбились наши, сокрушили супостатов, живыми-здоровыми добрались, почти все. Но не унимаются негодяи! Прямо сейчас шлют татей да подсылов новых!

Город взроптал. Я, случалось, читал это слово у классиков, и не только. Но сейчас увидел своими глазами, что оно означало. Гул негодования, негромкий, но явно отрицательного характера, прокатывался волнами по толпе. Появились возмущённые и разгневанные лица. Злых и ненавидящих не было. Люд полоцкий, будучи полностью в своём праве, знавший, что их князь — самый лучший, искренне недоумевал и сердился на неведомых врагов, что хотели сгубить его семью! Дарёну, крещёную здесь же, в Софии, Анастасией, знал и любил, кажется, любой. Малыша-Рогволда, маленького сына Всеславова с именем великого предка, каждый искренне считал своим родичем. Того, кто поднял на них оружную руку, здесь растерзали бы без единого сомнения.

— Но пусть скажет сам великий князь! — провозгласил патриарх Всея Руси и отошёл от высоких ворот, что раскрывались за его спиной на диво беззвучно. Видимо, нетопырям было всё равно, какие двери открывать без шума.

Давным-давно, вернувшись с мамой и братишкой после войны из эвакуации, с Дальнего Востока, в старую квартиру в Марьиной Роще, мы выбрались погулять на выходных на ВДНХ, которую тогда звали Всесоюзной сельскохозяйственной выставкой. Посетили и павильон БССР. Там мама купила набор открыток, по которым мы узнавали о героическом партизанском крае, о его коммунистах и верных ленинцах. Были там и архитектурные памятники, среди которых — София Полоцкая. Из той открытки, с высоким стройным сооружением на берегу Двины, я узнал и, оказывается, запомнил, что постройку много раз переделывали и достраивали, она горела и разрушалась, а в восемнадцатом веке в соборе рванул пороховой склад, устроенный там по приказу Петра Первого. Поэтому не удивился, увидев на зелёном холме громаду, мало чем напоминавшую тот лёгкий и воздушный силуэт со старой чёрно-белой открытки.

Пятнадцатисаженная махина о семи куполах была больше похожа на крепость, чем на дом Божий, тем более Бога кроткого и злу насилием не противящегося. Ну, как я помнил по рассказам богомольных старушек в деревнях, где работал после института, и молодых сытеньких батюшек, которых стало значительно больше гораздо позже, когда строить и реставрировать церкви стало делом модным и популярным. С тем Ваней, что был приходским священником в соседней деревне, с которым мы познакомились, когда он неожиданно поэтично сравнил бирюзу чистого неба с куполами «Голубой мечети» Мазари-Шариф, мы богословие не обсуждали никогда. Как и со здешним отцом Иваном, на которого тот знакомец мой был здорово похож. Как-то не до того было.

Всеславова память рассказывала о том, как над эскизами Полоцкой Софии он стоял часами, не веря, что такая огромная церковь может по воле людской подняться над родной землёй. И наблюдая за переговорами отца его, Брячислава Изяславича с зодчими, которые, как и все представители их профессии во все времена, наверное, орали: «Так никто не строит!». А отец всегда спокойно и уверенно отвечал: «Тогда пошли вон. А мы построим без вас!». Случайных людей при закладке фундамента не было, как и при разметке площадки. Не видал никто и нитки, что тянули ночами от будущей соборной площади до княжьего подворья, проводя их тишком в вырубленный участок стены. Чтобы оттуда, с Брячиславова двора, точно видеть направление подземного хода. О котором тоже знало очень мало народу.

Поэтому когда из Софийского собора вышел сам батюшка-князь, ожидая которого люд нет-нет, да поглядывал на его высокий терем, по площади прокатился вздох изумления. Сразу же сменившийся радостным кличем: «Всесла-а-ав!». Громким и слитным настолько, что нас с женой, сыновьями и Лютовыми вокруг едва обратно в ворота не задуло.

— Здравствуй, народ полоцкий! — в голосе князя странно сочетались привычная власть и уважение. Он знал многих из этих людей, а из них каждый знал и любил его и его семью. Раньше. Теперь, как выяснялось, любил не каждый.

— Верно всё молвил святейший патриарх Всея Руси. Время сложное на земле нашей. Удалось с Божьей помощью клятвопреступников Ярославичей, дядьёв моих, по заслугам наказать, сами знаете про то. Святослав Черниговский да сыны его остались, ибо не было вины за ними. Остальных даже землица русская, долготерпением славная, не приняла. Одного Речной Дед Днепровский пинками, поди, уж до моря Русского докатил по дну, с ляшским воинством, что обманом воеводы Сецеха к нам пришло разор да бе́ды учинять. Второго, подлеца, как и бывшего митрополита Киевского, прибрал сам нечистый, могилок не оставив.

Речь Чародеева набирала силу, приближаясь по эффекту к патриарховой. Народ замер с разинутыми ртами, от мала до велика, от бояр смысленных и взрослых, до сопливых пацанят с Заполотья.

— Но, как уже сказано было, не унялся Враг рода человеческого! Слепят ему глаза купола храмов наших, рвут грудь ему ветры дубрав старых, а пуще всего злится он от того, что перестают люди зло творить намеренно, по его наущению. Да жаль, не все!

В повисшей паузе слышно было, как ступают по глазированным плиткам пола позади нас те, кто шёл тайным ходом вослед князю русов. Те, появления которых с нетерпением ждали в толпе их люди, дружинные и тайные охранители. Теперь уже не тайные.

— Просьба у меня к тебе, люд Полоцка! Помощи прошу. Не откажешь ли мне, Всеславу Брячиславичу, на этих землях рождённому, тому, кто берёг их раньше и беречь до последнего вздоха станет, и сынам своим ту же клятву передаст?

В Киеве бы наверняка уже начался ор до небес, распугав всех собак, подняв ворон, галок и чаек. Полочане же гудели, как потревоженный улей, но воя и суеты не поднимали. От групп людей отделялись старики, выступая вперёд. Толпа, стоявшая, кажется, яблоку негде упасть, расступалась перед ними.

— Прикажи, княже!— со старческой одышкой сказал самый древний из них, которого двое других держали под дрожавшие руки. Они были заметно моложе. И каждому из них было лет примерно по полтораста, не меньше. Спустился и встал рядом с ними дедко Яр, выглядевший на их фоне безусым отроком, несмотря на медвежью стать и седые космы.

— Не стану приказывать, старче, — ответил Чародей, глядя на реликтового деда. Вспоминая старые рассказы волхва и отца и том, что на их землях издревле велась традиция, когда старейшие мужи, те, кто годился в отцы старым прадедам, всегда оставались последней инстанцией, что в судилищах, что в вопросах мирных. Случалось, и в военных делах князья не стеснялись спрашивать их совета. Их мало кто знал в лицо. Всеславу никого из легендарных стариков видеть не доводилось. До сего дня.

— Как и сказал только что: прошу. И на отказ не в обиде буду. Самому совестно — столько времени не пойми где ошивался, пришёл домой и с порога просить начал, только что не с торбой нараспашку, — и в словах, и на лице князя читались недовольство и некоторое смущение. И искренность. — А просьба моя такова. Нынче собрались в гости к нам, с миром и добром, набольшие люди их земель чужедальних. Сплошь короли да королевы, князья да родовитые мужи. И все почти — родня мне, а, значит, и каждому из вас. Потому как мать у нас одна — земля русская! Прошу я приветить гостей по-родственному, как водится у нас, не скупясь и не жалеючи, но и носу не задирая, что они к нам, а не мы к ним в гости наладились. Но помимо того скажу о главном.

Отведя взгляд от белесых старых глаз, обвёл князь взором притихших горожан. И никто паузы не прервал, тишины не испортил.

— Как у хозяев принято, помогите за порядком приглядеть воям моим, справным ратникам. Народу много в гостях, кабы не обидел их кто. Говорил давеча отец Иван про тварей да негодяев, что не знают, как и извернуться, чтоб навредить нам у нас же дома. А ну как и тут пакостей каких удумали? Следят за порядком други мои верные, воеводы Рыси, вам всем знакомого, воины, многие из них родня вам, сыны, отцы да братья. Следят и старшины-стрелка Яна, что из латгалов, ребята. Нам с вами не видать их, да в том и служба их охранная, чтоб ни друг, ни враг не разглядел до поры. Мы, люд Полоцкий, с гостями прямо здесь сядем, на виду у всех, возле собора, Святой Софии. А поскольку пир у нас вот уж и впрямь на весь мир почти, накроют столы и для всего города. Посидим ладом, всем миром. Враги да их слуги хотели запугать нас, заставить дома сидеть, ставни закрыв да от каждого шороха трястись. Не бывать тому! — в голосе князя прорезался знакомый рык, нога грянула по ступени, а рука, сжатая в кулак, взлетела над головой и рывком рухнула вниз. Толпа загудела одобрительно, а старики в первом ряду чуть дрогнули бородами. Улыбнувшись.

— А вот и просьба главная, — успокоив чуть тон, продолжил Чародей. — К столам нашим не подходить и, оборони Боги, не подбегать. Руками сильно не махать. Княжьих людей, кто порядок беречь взялся, не волновать. У них служба известная: любому, кто зло учинить надумал, помешать. А проверять, со злом человек замахнётся, или в сердцах, им некогда. А вам, люди добрые, человека нового приметить проще будет, чем дружинным, что со мной вместе дома долго не были. Вот в чём просьба моя. Ну так как, поможете ли?

— За правду спасибо, княже, — выдержав долгую паузу, ответил старейшина.— За то, что честь по чести, открыто говоришь. За то, что город хранишь верно, за то, что людей бережёшь, что ратных, что мирных. Подсобит город тебе, Всеслав. Я, Велимир Старый, обещаю то. А со мной — весь люд Полоцкий. По твоему будет.

И дед, который, наверное, самого Рогволда Достославного помнил, склонил голову. А следом за ним — весь город.

Ряды столов появились так же, как на киевском подворье, только Домна в этот раз не свистела, и выносили их не Ждановы, а Третьяковы. И было тех столов не в пример больше. Нет, основной ряд, что установили возле ступеней собора, был невелик, с пято́к всего, хоть и больших. Остальные, выставленные вдоль площадных стен, от «центральной эстрады» отстояли на перестрел ближайшие, а дальние и на все два. И тянулись они вдоль всех главных улиц, накрытые почти одинаково с теми, главными.

На расстоянии вытянутых рук друг от друга стояли полукольцом ратники, но народ смотрел на них без привычных мне по прошлой жизни злобы и осуждения, дескать, важных от неважных охраняют. Здесь каждый понимал, что у них своя работа, ответственная, какую на других не переложить и на которой в любой миг можно с головой проститься. Не накидывались на горожан и вои, подпуская без разговоров поглядеть на высоких гостей. Которые, казалось, почти перестали напряжённо озираться, что в самом начале застолья случалось частенько.

Гости приехали с семьями, показывая, что доверяют Всеславу самое дорогое. Их нельзя, невозможно было подвести. Но и сидеть, отгородившись от города, князь не мог. То самое дикое Средневековье, в каком этот поступок оценили бы не как мудрость, а как признак слабости и трусости, диктовало свои правила. Король, прятавшийся за высокими стенами и спинами рыцарей в железных доспехах, выходя за пределы замка, легко и быстро мог прослыть у народа недостойным называться мужчиной, порочащим память отца и предков, что взяли власть и земли не только по праву рождения с серебряной ложкой во рту, и отстаивали свои границы и жизни своих подданных, стоя или скача в первом ряду, под развевающимся стягом. Да, время не стояло на месте и вносило свои коррективы. Да, я был полностью согласен с Рысью и со Ставром, что сорвали вчера глотки, отговаривая князя, умоляя избежать ненужной опасности. Но и Всеслава я тоже понимал. Сам был так воспитан и сыновьям своим говорил то же самое: «один раз поддашься страху или слабости — пиши пропало». Чародей же рассчитывал написать совершенно другое.

Яновых на крышах было много, даже видимых. Сколько их скрывалось в тени и за окнами, знали только он сам да воевода. Гнатовы стояли в оцеплении, деля его с зарубежными коллегами. Хотя какие они теперь зарубежные? Границы-то одни на всех. Но то, что в полукольце плечо к плечу были оружные воины в разных доспехах, лишь добавляло мероприятию статуса. Рысь, быстрее Ставра поняв, что переубедить старого друга не выйдет, собрал знакомых по встрече во Владимире-Волынском и по празднованию Ромкиной свадьбы, они полночи гоняли своих и лазили по площади. Утром Гнат хмуро сообщил, что, пусть времени на слаживание и было недопустимо мало, но каждый из охраны знал своё место, друг друга и поставленную задачу. Одну на всех. Сберечь подопечных.

Разговоры «в президиуме», не клеившиеся было сперва, набирали обороты. Перезнакомились все ещё в княжьем тереме, где некоторые гостили уже вторую неделю, поэтому проблем с этим не было. То и дело поднимались руки, украшенные обручьями и дорогими, статусными перстнями, и указывали на крайне удачно расположенную на противоположной стороне «стенгазету». Предметно говорили, не то, что в моём времени: «выразили согласие, проявили сдержанное опасение, обещали обдумать» и прочие дипломатические фразы, от конкретики далёкие. Здесь, в том самом дремучем Средневековье, в этом плане было гораздо честнее. Вот уже хохотали над какой-то шуткой Ясинь-хана Шоломон, югославы и болгарин. Болеслав с Вратиславом, лях и чех, как в древних сказаниях, соглашались со Свеном Ульфсоном, королём Дании, что устье Эльбы — идеальное место для торговли и размещения ударных флотилий. И даже Анна, королева Франции, была с ними в этом вполне заодно. Да, окажись здесь Генрих Четвёртый, он бы здорово удивился тому, как владыки дальних стран и держав разбирали, пусть пока сугубо гипотетически, Германскую Римскую империю. Но, с другой стороны, сгонять народы с родных земель и насильно заставлять верить в нового Бога не мы первые начали. Удержать власть по-прежнему можно было только силой. А сила сейчас была здесь, за этим столом.

Ближе к ступеням, слева от длинного стола «президиума» играли дети. Им, сыновьям, дочерям и внучатам мировых лидеров, лица которых светлели при взгляде на сосредоточенно копошившихся в песке или игравших в ратников малышей, было на судьбы мира плевать совершенно. А вот то, что у каждого оказалось по целому набору солдатиков, невиданных в их краях, было гораздо интереснее. И то, как менялись ребята деревянными фигурками, насовсем или «на поиграть», помогало их отцам и дедам быстрее принимать верные решения. Там же, на принесённой Домной подушечке, сидела на ступени Софии и Леся, бывшая древлянская сирота, а ныне — княжна Полоцкая. Смутившись от излишне оценивающих, как на кобылу на торгу, взглядов королей и князей, она попросила у Всеслава разрешения побыть с детишками. Он бы и сам, кажется, с бо́льшим удовольствием поиграл в деревянных ратников, чем в настоящих. Но об этом, кроме меня, никто не знал и не догадывался.

Сытый и довольный Полоцкий люд гулял вдоль цепочки ратников спокойно и плавно, не делая резких движений и не отвлекая вождей от дел государственных, как и было условлено. И даже старался особенно не пялиться на высоких гостей, о каких не каждый и слышал-то. В одном углу площади играли негромко наши скоморохи, под самой стенгазетой выводили что-то протяжное и лиричное мадьяры, слева же стояла узнаваемая повозка, где снова давали представление, как фигурка в сером плаще и с двумя мечами колотила по железной шапке другую, с черным орлом на жёлтом поле щита. Оттуда то и дело доносились взрывы хохота и одобрительные возгласы.

Если чуть вольно трактовать ситуацию, то было немного похоже на деревенский праздник, где вся улица выносила столы и угощалась, вместе пели и плясали. На моей памяти такое случалось часто и в послевоенной Москве. Это гораздо позже стало нормальным не знать в лицо и по имени-отчеству соседей не то, что по дому, а даже по подъезду и лестничной клетке. Прав был классик, квартирный вопрос людей только испортил.

Эта неожиданная мысль, пришедшая в голову из моей памяти, привлекла внимание Всеслава. И он удивился, узнав кто именно озвучил её в той книге, до которой ещё почти девятьсот лет. И насторожился. Таких персонажей в этом времени поминать избегали. Суеверное дикое Средневековье жило по своим, простым и честным правилам.

Вдоль цепочки охраны шла неторопливо баба с двумя малышами. Она что-то умильно и негромко говорила им, то одному, то другому, шагавшим важно и степенно, явно бравшим пример с других взрослых. У одного из них в руке была диковинная фигурка ратника, большого, с нашего воеводу или сотника размером. Которых пока продавать не спешили, в точном соответствии с Глебовым бизнес-планом. Поэтому у игравших за спинами воинов ребят она вызвала живейший интерес. Они загомонили на разных языках, непонятно как понимая друг друга, стали показывать пальцами. И малыш, видимо, решив тоже поиграть с ними вместе, выдернул руку из ладони матери.

— Павлушка, стой!— испуганно крикнула та.

А для меня и Чародея будто время остановилось. Потому что обе наших памяти справились ещё быстрее, чем обычно, с оценкой и анализом ситуации.

Куколь-капюшон на голове, скрывающий лицо. Странная походка. Кривые ноги.

Пальцы! Пальцы, что держат фигурку!

Это не малыш, это карлик!

И он бежит к нашим детям!

Глава 6. Песни и пляски

Об этом тоже гораздо дольше было рассказывать Гнату со Ставром, пото́м, после, когда дошли у них руки до обстоятельных разговоров со всеми участниками событий. Перед самым допросом задержанных. А тогда, во вставшем на ручник времени, единственным, кто двигался с нормальной скоростью, был Чародей — остальные еле ворочались, как осы в меду, опасные, но недопустимо медленные. Хотя это, конечно, было совсем не так.

«Мальчик Павлик, убежавший поиграть от мамы», кривоногий лилипут в капюшоне, семеня в сторону плавно, смертельно плавно выпускавших из рукавов швырковые ножи телохранителей, развёл в стороны короткие ручки с не по-детски толстыми и кривыми пальцами. Вместе с фигуркой ратника, что, разойдясь надвое, блеснула лезвиями ножей. Которые еле заметно прошлись по пальцам и кистям воев-охранников. И те разом вытянулись в струну, начав падать наземь. Мёртвыми. Я картину действия этого же точно яда запомнил очень отчётливо, навсегда.

Тело княжье в это время делало второй толчок от стола. Точнее, нет, от стола — первый. Предыдущий был от родной землицы Полоцкой, от Софийской площади, что будто сами в ноги ударили, вскидывая на стол богатый. Левая рука махнула, на излёте уже зацепив чуть спинку княгининого кресла, самым краем заметив, как принял и удержал неожиданно быстро сорвавшуюся с места мебель вместе с распахнувшей для крика рот женой верный Вар. Правая рука в это время подхватила первое, попавшееся под руку. Кубок. Золотой. Богатый.

Гости, отдавая должное хозяйским кухне и винной карте, с удовольствием дегустировали лафитичками настойки, тинктуры, как звали их в других краях. Ясно, что не с ковшей-братин, не из вёдер такое пить, народ-то собрался — приличнее не придумаешь. Но перед некоторыми стояли вот такие пережитки старины. Для того, чтоб напоминать о далёком доме и подчёркивать высокий статус гостя. Но на этот раз пошлая роскошь пережитков гнилого царского режима пришлась как нельзя более кстати.

Где-то на самом краю чьей-то из наших памятей, Всеславовой, наверное, молясь всем Богам сразу, чтоб не подсунули под опорную ногу ничего скользкого, тело княжье оттолкнулось мощно и сорвалось в невозможный полёт. А с правой руки слетел кубок.

Слитный звук двух стрел, пробивших спинку падавшего княжьего кресла, показался низким и долгим, как в замедленной перемотке. Щелчки тетив луков и самострелов, обычно звонкие и резкие, тоже звучали какими-то гудевшими контрабасными струнами. Но летевший над землёй Всеслав видел только падавшего лицом вперёд сынка. Не успевавшего выставить ручки перед собой. И самым краем глаза — то, как смял капюшон убийцы тяжёлый золотой кубок, сметая короткое кривоногое туловище, как кеглю в том самом боулинге. Только подмётки сапог мелькнули. С лезвиями на носках и пятках. Но об этом память сообщила гораздо позже, когда ей помогли профессиональные вопросы злых до невозможности старшин нетопырей.

Всеслав прижимал к груди левой рукой Рогволда, пойманного у самой земли, говоря какие-то глупости перехваченным горлом. В то время как я правой рукой ощупывал одежду и тело малыша, осматривал лицо и ладошки в поисках мельчайшего пореза, крохотной иголочки, какими так ловко плевались лихозубы. Но ничего не находил. И радость от того, что Волька кривил губы, сучил ногами, вырываясь и капризничая, была такой, что едва слёзы не выбивала.

Со следующим ударом сердца звуки и изображение будто бросились догонять упущенное время. Подлетели с одинаково белыми лицами и глазами Дара и Леся, не решаясь тронуть плачущего сына и братика. Шлёпались на доски настила кресла гостей, шипела вынимаемая из ножен сталь, щелкали редко, но наверняка результативно, тетивы.

— Опусти щиты, дай пройти! — ударил в спину рёв трёх гло́ток. С северным акцентом.

— Жив-здоров, милые, хорошо всё. Успокойте и сами успокойтесь, — князь передавал хныкавшего сына жене и дочери, чуя, всем телом и всей душой, обеими душами, ощущая, что вот прямо сейчас начнёт убивать. Судя по лицам Леси и даже Дарёны, это было заметно снаружи. И страшно.

За спиной стояли трое викингов и орали охране, чтоб их пропустили. По их стойкам и тому, как жадно покачивались у них в руках мечи и секиры, от того, чтоб начать прорубаться навстречу неведомому врагу сквозь своих, королей не отделяло уже практически ничего. Откуда взялись здоровенные, в полтора роста, щиты и чёртова уйма нетопырей с мечами на изготовку, размышлять было некогда.

— Живьём брать короткожопых! — рык Чародея, не похожий не то, что на людской, а даже и на медвежий, заставил северян оглянуться. И на всех трёх лицах, перекошенных боевой яростью, проступило определённое опасение.

— Щит! — рявкнул Всеслав и взял короткий разбег.

Гнатовы не подвели. Один из щитов стал опускаться, но не успел, князь вскочил на него с маху, и четвёрка крепких парней подняла всю конструкцию на плечи плавным движением, будто так и было задумано.

Глаза Чародеевы, прищуренные не то, что недобро, а откровенно зло, обежали площадь вмиг. Увидев сразу всё, как не смог бы, наверное, никто с одной душой в теле.

Билась, воя и шипя, растянутая на четырёх арканах баба, фальшивая мать поддельных детей. В плечах и коленях её дёргались оперения стрел, судя по чёрным хвостовикам — от Яновых гостинцы. Пятился, прижавшись к земле загнанной крысой или жирным пауком, от высоких щитов второй «малыш». Тоже шипя и плюясь из трубки иглами. За его спиной из-за перевёрнутого стола выбрался какой-то растерянный сутулый мужичонка, державший руки за спиной так, будто вся эта суета напугала его и вовсе непоправимо. С лицом, вполне похожим на обделавшегося на людях. Карлик мазнул по нему злым взглядом, но отравленных иголок решил не тратить, продолжая отступать. Что-то в волосах, будто из пакли накрученных, того, с растерянной дурацкой мордой, показалось мне знакомым.

— Роже, он ядовитый! — выкрикнул Всеслав. Опять понявший образы из двух памятей быстрее меня.

Барон, сохраняя, видимо, по инерции, выражение перепуганного дебила, вытянул из-за спины сидение от лавки, доску, какую в моём времени назвали бы «пятидесяткой». И с размаху, гул которого, кажется, слышался даже здесь, врезал по горбу карлика, что подпустил француза слишком близко. А потом той же доской отсалютовал нам, правда, с кислым лицом. Видимо, опять сколько-то денег Алиске проспорил. Ничему жизнь не учит.

— А ну замерли все! — проревел Чародей сорванным голосом. Будто заморозив площадь, всю, до последнего человека.

— Всех вас, мрази, вижу! Каждого достану! Умирать до-о-лго будете.

Вышло ещё страшнее, чем хотелось. Кажется, даже один из нетопырей, державших щит на плечах, переступил с ноги на ногу и задрал голову на князя.

— Нет надо мной воли вашей на моей земле, и не будет никогда! А за то, что посмели на святое покуситься, на детей, теперь любая земля под вашими ногами гореть будет! И змеи те, что на ступнях у вас, вас же жалить смертным ядом начнут! Прямо сейчас!

Последняя фраза, прозвучавшая выстрелом или громким щелчком кнута, качнула толпу, вместе с ладонями князя, что взмыли вверх и в стороны, с согнутыми наподобие когтей пальцами. И вслед за ней хлопнули одновременно тетивы.

— Есть! Готов! Взяли! Лежать, паскуда! — донеслось из людского моря с разных сторон.

Гипноза, вложенного в наговорные слова Всеслава, наверное, хватило бы на то, чтоб заставить весь город плясать вприсядку. На то, чтоб запугать невидимых в толпе лихозубовых слуг, заставить дёрнуться или даже подпрыгнуть, хватило с запасом. Их уже тянули из толпы, не особенно оберегая от пинков и ударов разъярённых горожан, Гнатовы.

— И тебя, тварь, вижу! — дожимал Чародей. — Трёх братьев твоих выпотрошил и соломой набил, и тебя набью! Компостерами станете!

Эту фразу Всеслава явно не понял никто, кроме меня, её и подсказавшего нечаянно. Но то было только на руку — от всего, что случилось на площади за эти несколько минут, и без того за версту тянуло колдовством, так что неведомые слова из уст великого князя были только кстати.

— Доберусь с дружиною в земли ваши, напущу в ваши логова грому-пламени, утоплю паскуд в быстрой Ставр-реке, а кого не примет вода текучая — загоню на холм, где сосновый лес, пусть потешится Перун-батюшка, пусть помечет в вас белы молнии! Всем рты раскрыть и на соседа глянуть!

Слова, вылетевшие без паузы после напевного речитатива, сработали поразительно. Тысячи людей, как заговорённые, разинули рты и уставились друг на друга. «Почему - «как»? Даже обидно», — с юмором отозвался внутри Всеслав, «Чародеи мы или где?». И в это время в толпе завизжала истошно баба.

Народ, только что поголовно игравший в «залети, воро́на», от этого будто очнулся и ринулся в стороны, прочь. Между князем и источником звука сама собой образовалась просека, в конце которой трепыхалась, прижатая к вражьей груди сгибом локтя за шею, молодая девка. Положение руки чуть заметно изменилось, локоть сменил еле уловимо угол — и визг оборвался. Она только рот разевала по-рыбьи, пытаясь хоть чуть воздуха поймать.

— Отпусти её! — ну, мало ли, вдруг поможет?

— Зачем мне это? — в шипящем голосе не было интереса. Была какая-то издёвка. Не помогло.

— Освободишь её — не убью тебя. Отпущу с подворья, — Всеслав притопнул по щиту, и тот опустился. До кошмарного убийцы, древнего страха и ужаса, было шагов со́рок. И князь пошёл. Не опуская правой руки, что удерживала стрелы на тетивах Яновых и Гнатовых. Много стрел.

— Ты хитёр, рус. Архимаг говорил так. Ты убил два ворлок и один прист. Я — магистр Великого Ордена, самой старой форс, сила и мощь в мире! Я убью тебя! — казалось, шипел и свистел не сам этот косноязычный, с глазами, смотреть в которые не хотелось совершенно. Было похоже, будто что-то совсем чуждое говорило им, как чревовещатели франков — своими наладонными куклами.

— Если хочешь — я дам тебе бой. Или отпущу восвояси. Должен же кто-то передать Архимагу, чтоб прятал свои змеиные яйца, пока я ему их все не передавил? — спокойно пожал плечами Всеслав. Выгадав за неспешной беседой ещё четыре шага.

— Ловуш-ш-шка... Ты лжёш-ш-шь! — эк его разобрало-то. Эдак скоро и вовсе на змеиный перейдёт.

— Цену моего слова знает весь мир! — Чародей позволил себе излишний пафос. И не позволил глазам задержаться дольше необходимого на тени, что скользила за спинами горожан. Крупной тени, приметной, но двигавшейся вполне умело. И незаметно.

— Перед лицом каждого из своих людей, под взором Божьим, перед Дедом-Солнцем я, Всеслав Брячиславич, великий князь Полоцкий, честью своей и жизнями детей своих клянусь: тебе, если ты отпустишь невредимой девку, не станут чинить преград ни я сам, ни мои люди. Ни один из дружинных или дворовых, из ратников или горожан, из мастеровых, служилых, церковных, волховских и прочих жителей града Полоцка и земли нашей русской, не тронет тебя.

Он снова давил гипнозом, но не на шипящую тварь, а больше на умиравшую со страху девку, прижатую сгибом локтя так, что почти закатились серые глаза. И на стоявших вокруг, чтобы, оборони Боги, не кинулись на этого аспида.

— Я и Тот, кто стоит за моими плечами, принимаем твою клятву, рус Всеслав. В моей смерти обретёшь проклятие и бесчестие навек! — локоть его качнулся и воздух со свистом и хрипом потёк в бедную заложницу.

— На глазах всех повторю: быть по сказанному мною! — раскрытые ладони, спокойный голос, прямой взгляд. Только бы поверил!

— Лови, глупец, — он толкнул девку на нас.

Ноги не удержали её, еле подхватить успел. И, поднимаясь, выпрямляя спину, увидел, что лихозуб уже стоял прямо передо мной. И клыки его, блестевшие тускло, выдвигались наружу.

— Что теперь скажеш-ш-шь? Смерть или бесчестие? Легко быть смелым, когда стоишь от смерти через реку, — его слова едва угадывались. Трудно говорить, наверное, с такими драконьими брекетами.

— Не знаю, — равнодушно пожал плечами Всеслав, не выпуская спасённую, лишь чуть повернув её подальше от змея. Подставив тому правую руку, только что не под самый нос сунув. По толпе прокатился вздох. — Через реку сроду не стоял. Мы с ней всю жизнь на одном берегу, то она меня в воду толкнёт, то я её. Но я — чаще.

Брови лихозуба дрогнули. Вряд ли он ждал того, что дикий вождь русов, вместо того, чтоб умолять оставить ему жизнь, начнёт нести такую околесицу. Но князю было нужно, чтобы он смотрел именно на нашу правую руку и слушал только нас, стоявших впереди. Потому мы продолжали. Добавив в голос того самого вибрирующего унисона, не доступного тем, у кого только одна душа.

— А ты, трусливая мразь, грязный земляной червь, отребье, зря ко мне сунулся. Всё, что мне было нужно, я уже у того, кого ты звал пристом, узнал. Встречай своего чёрного хозяина, магистр Ви́спер*, бывший Джон из Кентербери. И передай, чтоб он больше шептунов не пускал мне. Бывай!

* Виспер - whisper (англ.), шёпот.

Речь Чародеева взбесила лихозуба, мне, как врачу, это было очевидно: вздутые вены, тик лицевых мышц, ноздри вон как заплясали. И когда Всеслав просто взял и отвернулся от кошмарной смерти, что таращилась на него сквозь узкие зрачки англичанина, он взвыл, делая последний, разделявший нас, шаг. И в принципе последний. Потому что со словом «Бывай!» на голову ему с хрустом рухнула двусторонняя секира Свена, короля Дании. Которую держал в руках, густо поросших рыжим волосом, Хаген, король Швеции. Я и отвернулся-то в основном для того, чтоб девку не забрызгало. Ну и самому не изгваздаться.

Вой, что подняла площадь, киевскому не уступил бы точно. Но он совсем скоро перешёл в мерные единые слитные крики: «Все-слав! Все-слав!». Это было приятно, кто бы что ни говорил. Но ещё приятнее было то, что и этот концерт, пустившийся было под откос с теми паскудными карликами, вырулил точно туда, куда мы вчера в погребе его и нацеливали.

— Дай девку подержать? — с лицом человека, у которого с плеч гора свалилась, спросил Гнат, стоявший за спиной с той поры, как я ступил со щита на землю.

— Свои надо... Тьфу ты, да на́, забирай уже, я женатый, мне ни к чему, — с улыбкой отозвался Всеслав, повысив нарочито голос и выглядывая поверх хохочущих голов жену и детей. Дарёна поймала взгляд мужа и помахала в ответ с улыбкой. Вот теперь точно отлегло.

— Чествуй, люд Полоцкий, победителя! В лютой схватке одолел чудище, лихозубом рекомое, славный воин, великий муж из земель братских, шведских, непобедимый Хаген Рыжебородый по прозвищу «Тысяча черепов»! Я с ним рука об руку на Александровой Пади стоял, храбрость его беспримерную и настойчивость знаю не понаслышке! Во всеуслышание говорю, если кто сомневался: при мне, на моих глазах этот храбрый воин отсёк ровно тысячу голов латинян, что рвались на землю нашу убивать да грабить! А после щедро отправил головы те в Рим, как науку впредь головы́ не терять, на Русь жало нацеливая. И теперь вот не сплоховал, вон как лихо демона располовинил!

Народ гудел одобрительно. Хагена распирало от небывалой гордости. Два почти ровных куска змеиного мяса, безучастно валявшихся в луже крови и требухи, в беседе участия не принимали.

— А как же клятва твоя, княже? — грянул глас патриарха.

— А что моя клятва? — чуть сильнее необходимого удивился Чародей, изобразив лицом непонимание и даже разведя руки.

— Что не тронут нехристя ни воины, ни горожане, ни торговый люд, ни мастеровой, ни полочане, ни иные жители земель русских, ни сам ты, ни люди твои? — размеренно, будто проповедуя, проговорил отец Иван. Так, чтоб каждый услышал. И чтоб вопросов не осталось лишних ни у кого.

— Так он же не мой! — отбоярился князь, тыча большим пальцем себе за спину. Туда, где продолжало раздувать от счастья, массового признания и обожания Рыжебородого. К которому подходили, чтобы пожать руку или похлопать по плечу, сказав одобрительные слова, новые и новые ратники. А рядом с ним стояли короли Дании и Норвегии, подошедшие первыми. С одинаковыми счастливыми улыбками на твёрдых, навечно обветренных и загорелых голубоглазых лицах. О том, что случилось на их глазах и с их участием в русском Полоцке, саги появиться были просто обязаны.

Глава 7. Сводки с невидимого фронта

Они рассказали нам всё, что знали, и то, чего не знали. Умение Ставра и Гната примечать незначительные, вроде бы, детали и вытягивать из них, пустых, казалось бы, и никому не важных, тайные сведения невообразимой ценности, восхищало нас со Всеславом. Самих же нетопырей, патриарха с волхвом и иногда принимавших участие в следственных мероприятиях представителей дружественных спецслужб поражало умение Чародея причинять подследственным боль такой силы, что те и впрямь начинали не просто говорить — петь. Правда, довольно однообразно. С подвывом. Взахлёб.

Первый лихозуб, прист Шэдоу, дьяк Тень, по-нашему если, запирался долго. Минут пятнадцать примерно. А потом запел, но с былинами и сказаниями Леси или Буривоя песенка его отвратительно страшная ничего общего не имела.

Когда-то очень давно, ещё до титанов с зевсами, пришёл к людям Бог, велев слушать и почитать Его, подарив взамен знания. Многие. Частью даже излишние. И тех, кто преуспел в исполнении приказов и приношении жертв из чужих и своих племён, приближал к Себе, наделяя знаниями ещё бо́льшими. Отвратительнее прочих.

С тысячелетиями выстроилась у слуг его незыблемая иерархия, строжайшая дисциплина. Сла́вы-слэйвы, рабы, подчинялись ворлокам, колдунам. Те слушались при́стов-священников. Которыми командовали магистры. Их направляли маги. А над всем этим чёрным клубком высилась загадочная фигура Архимага. Выше которого был только Бог и его ближние слуги, имена которых знал только верховный и пять-семь обычных магов ближнего круга. Они могли вызывать безымянного, что случалось в истории крайне редко и завершалось непременно чем-то очень, Очень страшным. Могли призывать и его иерархов, это бывало чаще. Последствия появления в мире демонов были менее катастрофическими: мо́ры-эпидемии, голод года на два-три, пожары, сметавшие необъятные леса́ и наполнявшие воздух вонью, гарью и пеплом, неустранимыми ни ветра́ми, ни ливнями. Баловство по сравнению со взрывами огромных гор, заливавших каменным огнём целые страны. С провалами в земле, что тянулись до самого Пекла, куда тысячелетиями приходилось бросать живых людей, чтобы Бог не злился, не тряс и не рвал земной покров дальше. С появлениями новых молодых Богов, битвы и войны между которыми забавляли старого.

Шэдоу при рождении мать назвала Джейкобом, в честь святого праведника, мечтая о том, что сына будет ждать жизнь сытая и безбедная, как у аббатов и монахов в соседнем монастыре. Джейкоб убил её по воле магистра Виспер, чтобы вознестись над ворлоками и стать пристом.

Лица «следственного комитета» приняли и сохраняли каменные выражения где-то с первой трети этой чёрной исповеди. Всё реже осенял себя крестным знамением отец Иван, покрывавший значками и символами скорописи берестяные листы, один за другим. Всё реже стучали глухо друг о друга привески-обереги за пазухой великого волхва Буривоя. Первыми же из всех присутствовавших надели и не снимали маски скорбных демонов оба нетопыря. В тот самый миг, когда я выделил-таки на живом и презрительно молчавшем лихозубе ветви тройничного нерва. Лицевой и ушно-височный. И привязанный ремнями к столу змей нарушил свой высокомерный обет молчания.

Я честно сопротивлялся до последнего. Но доводы Всеслава были бесспорными. Новый противник был явно опаснее германцев и латинян. В первую очередь тем, что мы про него не знали ровным счётом ничего, а он, судя по записям на коже и бересте, не только отлично ориентировался в наших землях, но и слишком многое ведал о семье князя, привычках и слабых местах. Да, их было не так много, но они были. Враг, которого не ограничивали рамки морали, стыда, сочувствия, хоть чего-то человеческого, методично планировал и осуществлял убийства на Руси с давних, незапамятных времён, стравливая между собой соседние племена. И вот добрался до Всеслава, собираясь казнить всю его, а теперь и мою, семью.

На определённом этапе нашего с князем внутреннего диалога, образ мраморного старика-Гиппократа в моей памяти, выглядевшего точно так, как гипсовый бюст в институте, нахмурился, почесал курчавую бороду и пробурчал: «Ладно. Я освобождаю тебя от принесённой клятвы, ибо боль одного спасёт жизни тысяч. Да, это суждение далось трудно. Но опыт обманчив, а случай быстротечен. Добудь знания для спасения своей земли, собрат-асклепиад. Навреди во благо!». «А дед дело говорит», — прослушав отца медицины, оживлённо согласился Всеслав. И я, вздохнув, взял скальпель.

Перед глазами сами собой возникли картины со стажировки в институте челюстно-лицевой хирургии, что на улице Вучетича. Давно это было, но новая старая память продолжала поражать яркостью и сохранностью воспоминаний. Твёрдость в руках была всегдашняя, привычная. А хорошо, надёжно зафиксированный пациент, как известно, в анестезии не нуждается.

— Будет неприятно, — буркнул я, приступая. Не лихозубу, конечно. Невольным зрителям. И не ошибся.

Тогда, на стажировке, нас учили лечить невралгию тройничного нерва хирургическими методами. Сложно, но можно, и помогает лучше, чем терапия. Многие из тех, кто лез на стену от мучительных, пронзительных болей невыносимой силы, плевали на косметические дефекты. Шрамы не шли ни в какое сравнение с избавлением от адских мук. Здесь же задача стояла совершенно обратная. Но я решил и её. Тщательно игнорируя тяжко блевавшего в углу пыточной, в которую превратилась операционная, Гарасима.

Прист Шэдоу знал многое. И делился знаниями щедро, откровенно, без утайки. В разных романтических книжках, помню, писали про сладостную боль, любовные страдания, сравнимые с оголёнными нервами. Официально заявляю — врали. Работа была очень похожа на труд сапёра, с той лишь разницей, что в случае ошибки ему оторвало бы руки и голову, а я рисковал потерять бесценный источник информации. Но как-то справился. Про то, что Боги помогли, не заикнулся даже Всеслав. Понимая, что мои действия их обрадовали бы вряд ли. Как говорила механическая девка за Лёшиным забором, бубня очередную книжку, «мы будем делать добро из зла, потому что больше его делать нам не из чего».

Мы сидели в той самой комнатке, откуда спустились в подвал. В полной тишине. Заглянувшая было Домна нахмурилась, глянув на непривычно бледного прадеда и Гарасима, на котором не было лица. На то, как они старательно отводили глаза от лица и рук Всеслава. Вышла и через некоторое время вернулась с «реанимационным» подносом. Только ни «во здравие», ни «за помин души» не сказала. Вару лишь шепнула еле слышно, выходя:

— Никого не пускай. Дай им отойти малость.

В звенящей тишине штаба Ставки это расслышал каждый. Не пошевелившись. До тех пор, пока Гнат, кряхтя по-стариковски, не поднялся и не потянулся за флягой. Ну да, мёртвым — мёртвое, живым — живое. У нас оставалось ещё слишком много дел перед завтрашней встречей с высокими гостями, кроме того, чтоб думать об остывавшем в зловонном подвале лихозубе.

— Отец Иван, — начал князь, когда старики хоть немного оклемались, — тебе задача: вперёд меня поговорить с тёткой Анной. Про тех тварей, что на её землях таятся, расскажи. Наверное, можно разом ляха и чеха позвать, чтоб не повторять по три раза. Ты точно слова нужные найдёшь, тебя учить — только портить.

— Добро, — кивнул патриарх, перекладывая исписанные кругом берестяные листы, отбирая те, что, видимо, содержали нужные сведения, в части, как говорится, касающейся.

— Буривой, тебя прошу сперва с северянами поговорить. Им тоже будет интересно про тех аббатов узнать. И про то, кто и где их родичей умучал. Так скажи: «Всеслав на остров тот доберётся обязательно. И будет рад хорошей компании из добрых северных воинов и мореходов. А ежели найдём чего — поровну поделим, по-братски». Глядишь, и прокатят нас до змеюк подколодных на своих драконьих корабликах. Через земли Генриха гулять напрямки нам рано. Пока.

Раздавая поручения, Всеслав задумался крепко, не заметив, как вскинули при этих словах на него взоры советники. И продолжил:

— А после них — половцы. С Хару я завтра сам поговорю, но нужно, чтоб он хоть половину ночи да начало дня об этом подумал. Поэтому Гнат Байгара приведёт, а ты перемолвись с ним с глазу на глаз.

Фырканье Рыси и сдавленный низкий звук, изданный Гарасимом, заставил князя вынырнуть из размышлений.

— Чего? А. Ну да, не подумав ляпнул, прости.

Назвать так планируемое совещание тайного советника великого князя русов с главой тайной службы великого хана половцев, у которых на двоих было ровно два глаза, было, конечно, не очень политкорректно. Хорошо, что в этом времени в плане чувства юмора было попроще.

Отсмеявшись вместе со всеми, Чародей подчеркнул отдельно:

— А насчёт завтрашнего нападения — ни полслова чтоб никому. Не надо им знать, что опасность близко, всю игру нам поломают. Сами сыграем, без помощников. Хотя, знаешь что, Гнатка? Сделай, чтоб я вечером на гульбище или на дворе где-нибудь Хагена увидел. Тоже совершенно случайно, как у тебя случается.

На грянувший снова смех заглянула Домна. И прикрыла дверь, пряча на лице ту самую тёплую улыбку успокоенной хозяйки и матери.

С Хагеном, что рыскал по двору, ища того, кто же это позвал его по имени противным голосом, сговорились быстро. Взрывному шведу вполне хватило туманных намёков, что, мол, знак нам был, сердце вещует, душа не на месте — в их краях к прозрениям и предчувствиям относились ещё щепетильнее. Точку же поставила твёрдая гарантия того, что за поддержку по ситуации князь русов принародно подтвердит его право на громкое прозвище «Тысяча черепов». Земляки отнеслись к этой кличке скептически, заподозрив Рыжебородого в, так скажем, привычном ему некотором приукрашивании действительности. Кипучая шведская натура бурлила и клокотала, не в силах снести оскорбления недоверием. Зря что ли он с командой столько времени потратил, собирая по льду Днепра и берегам запчасти папских посланников? Зря валандался в холодной воде, вытягивая из-подо льда тела тех, кого не хватило для ровного счёта? Зря отпаивал своих потом три дня всеславовкой, чтобы отбить и память, и желание назвать ярла «Ледяным Мясником»?! Нет, прозвище тоже неплохое, конечно, но мясников в их краях было — через одного, а вот так, чтоб прямо «тысяча» — не единого. Хорошо хоть, денег тратить не пришлось — щедрый Чародей, как и обещал, оплатил победителям все расходы и банкеты. Грех не помочь такому честному колдуну!

Поэтому шведский новый король даже спрашивать не стал, с кем именно придётся биться. Во-первых, это недостойно. А во-вторых, ему, кажется, и впрямь было наплевать. Наверное, из-за таких и ходили даже в моём времени легенды о совершенно бесшабашных викингах. Подобное наплевательское отношение к инстинкту самосохранения, пожалуй, только усиленным пожиранием мухоморов и можно было объяснить. Но в трусости и подлости его точно нельзя было заподозрить. А что приврать любил — ну так у всех свои недостатки, как говорил в старом кино один невозмутимый миллионер.

О том, что возможно нападение, Всеслав честно предупредил всех гостей. И о том, что вокруг стола, в толпе и на крышах будут его люди. Не стал отказываться и от предложений помощи — Рысь тут же перезнакомился, уже вполне официально, со всеми коллегами и быстро вместе с ними же покинул зал. Пример Чародея и твёрдое обещание того, что его семья, и жена, и дети, будут рядом, убедили гостей не оставлять в теремах и своих. Про то, с кем именно предстояло встречаться, правители не спрашивали. Князь тоже с рассказами о лихозубах не лез. Нам с ним и одного замученного до смерти хватило за глаза.

Тех, кто носил на левой ступне клеймо в виде змейки, допрашивали Гнатовы. Мы со Всеславом участвовали в беседах с тремя основными игроками, бабой и двумя карликами. Эта троица оказалась широко известной в западных землях, там про них ходили ужасающие легенды, ими пугали детей, даже не зная имён и лиц. Вполне заслуженно пугали, надо сказать. Тех грязи и кошмара, что хлынули из них, когда за работу снова пришлось браться мне, хватило бы и взрослым. Как шутил, помнится, знакомый полковник-«каскадёр», рядовая боевая задача этой тройки тянула на четыре расстрела, два повешения, гильотину и электрический стул. Только нам, слушавшим вывших тварей, было совершенно не до смеха. Зато у патриарха появилось гораздо больше записей, какими стоило бы поделиться с союзниками. И предстояло. И не только с ними.

Тётушка Анна, пусть и вполне впечатлившись демонстрациями слаженных действий ратников нескольких стран, что даже языка друг друга не знали, но работали, как пальцы одной руки, про готовность или хотя бы возможность участия в нашем союзе франков ничего не сообщала. Ну и Всеслав не настаивал. Но добытыми из мерзкой троицы сведениями поделился. Там были важные, среди которых Гнат особо выделил прямую угрозу Филиппу Первому, де-юре королю Франции, сыну Анны Ярославны. Было и то, что с очень неожиданной стороны «подсвечивало», как говорили в моём времени, череду несчастий на землях Рауля де Крепи́, нынешнего неофициального мужа тётушки. Человека властного, могущественного, бесстрашного и богатого настолько, что мог себе позволить при живой жене жить со вдовой короля, и плевать хотел и на французскую богему, и на всех на свете пастырей и архиепископов.

Рысьин расчёт сыграл безошибочно. Узнав страшные в своей правде вещи о том, кто и как собирался уничтожить её любимых мужчин, тётя зашипела хлеще лихозуба такие слова, каких ни один из островных змееглазых не знал точно. Ставр и Буривой, мастера и светочи русской площадной словесности, смотрели на разошедшуюся не на шутку младшую дочь Злобного Хромца с восторгом и восхищением, явно запоминая причудливые речевые обороты. Выдохшись, тётка пообещала Всеславовой армаде (так и сказала, показав себя не только знатной матерщинницей, но и мудрой, вполне под стать покойному отцу) дармовые заходы и швартовки во всех французских портах, беспошлинную торговлю и любое содействие в богоугодном деле. Делом тем было сравнять с землёй или сжечь дотла – не смогла определиться, – Кентерберийское аббатство. Мы со Всеславом в очередной раз отчаялись понять извилистую женскую логику.

В целом же инцидент с карликовыми и полноразмерным лихозубами сыграл только на́ руку. С тётями, что с Анной, что с Анастасией, что с Елизаветой, сговорились вполне мирно, полюбовно даже, можно сказать. За наше подтверждённые согласие принимать участие в защите их рубежей и поддержку военной и колдовской силой они твёрдо обещали, причём письменно, проследив, чтобы сыновья и пасынки не перепутали, где автографы ставить, полное миролюбие и максимальное торговое благоприятствование. И всяческую личную поддержку. Что, кстати, не удивляло. Очередные выкладки Глеба, в том числе с острогами и крепостями, набитыми золотом русов, что должны были уже этим летом появиться в Скандинавии, Польше, Богемии, Венгрии и Югославии, давали понять предельно ясно: дружба и сотрудничество с живым Чародеем значительно, непередаваемо выгоднее, чем те жалкие гроши, что предлагали за помощь в его убийстве император Генрих Четвёртый и папа Григорий Седьмой. Да, тот самый, что сдал всю партию своих шпионов, клянясь в беспросветной дружбе. Политика — дело такое, хуже Гнатовой службы. Вот уж точно где никому верить нельзя было.

С северянами же под самый вечер, уже после едва не пошедшего псу под хвост городского застолья, после череды допросов и повторных допросов, нарядились капитально, вполне в духе тех посиделок после победы на Александровой пади. Дошло до того, что, положив на пол карту, взялись прокладывать кратчайший путь к той самой новой и богатой земле, о которой зашёл разговор во Владимире-Волынском. На полу было значительно удобнее, и нам, и Шарукану, заглянувшему на дикий рёв, с каким Свен, Олав и Хаген исполняли свои бандитские народные песни-саги.

Мы со Всеславом держались молодцами и даже вышли из комнаты на своих ногах. Правда, кажется, на четырёх, но это не точно. И на крыше сидеть мне в ту ночь не довелось — князь рухнул на ложе, как подрубленный, захрапев, кажется, ещё в полёте. Трудный выдался денёк, что и говорить. Дарёна, укрыв мужа, поправив изголовье так, чтобы храп стал чуть менее громоподобным, обняла его, устроив поудобнее живот и положив узкую ладонь с изящными пальцами на широкую Чародееву грудь. На тот самый старый шрам напротив сердца, с которого всё и началось.

Глава 8. Между делом

За те четыре дня, что длился наш саммит расширенного состава, мы со Всеславом, как говорил мой младший сын, «мощно прокачали» навыки переговорщиков, негоциантов и вождей крупнейших в истории мира международных анклавов. Ну, про крупнейших-то, может, Вратислав и польстил чуть-чуть. Но, глядя на карту, на которой он, горячась, странно напевно скрипя, шипя и пощёлкивая, как колодезный во́рот и транспортёрная лента одновременно, сбиваясь на родной чешский, показывал границы империи Александра Македонского, размахивая руками, было понятно, что именно чуть-чуть. И что прошло всего лишь немногим больше полугода с того времени, как великий князь русов взялся за наведение порядка в своих и близлежащих землях. Так что можно было с полной уверенностью утверждать, что ещё не вечер.

Тётушки, здраво оценив возможности племянника и, надо думать, трезво содрогнувшись, безоговорочно приняли предложенные правила игры. От них всех, по большому счёту, требовалось не так уж и много: помочь и поддержать властителей в своих землях, не дать им совершить непоправимых ошибок. И дать знать, если что-то пойдёт не так. Но почему-то сомнений в том, что Ярославовы дочери смогут сделать всё, как надо, не было. Вид и настрой у них были уж больно боевитые. Такие кукушки кому хочешь всю плешь проклюют.

Филиппа Первого Всеслав лично не знал, но по рассказам тёти Ани представлял его парнем разумным и ответственным, похожим, наверное, чем-то на Сашу-Шоломона, венгерского короля. Очень хотелось верить в то, что и он примет предложение о сотрудничестве и взаимопомощи от далёкого старшего брата. Пусть и троюродного. С таким же, пока не знакомым, Раулем де Крепи, графом Валуа, Вексена, Амьена, Бар-сюр-Юб и много чего ещё, Всеслав тоже рассчитывал найти общий язык. Судя по сдержанным рассказам тёти Ани, сведениям отца Ивана, Буривоя, Ставра и лаконичным характеристикам датского короля, мужиком он был нормальным, воином храбрым и властителем мудрым и дальновидным. Не зря же его так обхаживали что папские архиепископы, что посланники императора. А островные змеемордые собирались убить. Вероятно, поняв, что сманить на свою сторону и получить официально возможность плодить своё гадское племя на его землях не выйдет. В общем, репутация жёсткого, авторитарного, пусть и со своими закидонами, правителя говорила в пользу Рауля. По крайней мере, Всеславу. Наверное, потому что его собственное реноме за кордоном было примерно схожим. Только похлеще, и весьма.

Взаимопонимание с северными вождями крепло и ширилось, во многом подкреплённое тем обстоятельством, что с памятных посиделок в поисках не существовавшей пока Америки князь вышел своими ногами, и не «по стеночке» или «вдоль плинтуса», а уверенно, вертикально, по-хозяйски. Ну, остальные участники того совещания, запомнили Чародеев исход именно так. И рассказали об этом на утро тем, кто лицезреть этого вечером уже не мог. Хаген с Хару тогда уже дружно пели какие-то воинственные песни, каждый — свою, но сидя в обнимку и качая головами в такт. Шведский рёв и половецкий рык, звучавшие в унисон, воспринимались очень неожиданно, я бы даже сказал, довольно спорно, но с другой стороны вполне могли считаться явным доказательством силы и мощи союзников. Перефразируя песню из моей старой памяти, «от северных тундр до южных степей — армия наша всех сильней». А когда утром, после бани, купели, ядрёного квасу и сытного завтрака Всеслав рассказал, что каждому правителю дарит здесь, в Полоцке, по богатому терему и отдаёт в вечное пользование по четыре лавки на торгу, взаимопонимание стало и вовсе беспрецедентным.

Разросшийся невероятно, а по большей части и выстроенный заново город, если и уступал Киеву и Новгороду в чём-то, то в глаза это не бросалось. Бросалось другое. Широкие, чистые и сухие улицы, непривычные для европейских и северных гостей. Вышки-каланчи, система оповещения о чрезвычайных ситуациях. Разделение территорий по функционалу: торговые люди жили отдельно от воинских и мастеровых. Это, в принципе, новинкой не было, но здесь, в Полоцке, удалось расселить всех так, чтобы избежать социального расслоения даже визуально. Районы-кварталы мастеров не были затрапезными рабочими окраинами, где приличным людям появляться не рекомендовалось. Они от других жилмассивов вообще ничем не отличались, кроме того, что кожевники, смолокуры, углежоги и прочие малоэкологичные направления размещались от центра дальше, с учётом здешней розы ветров. В том же Киеве ветер, дувший со стороны кожемяк, всегда приносил в богатый «белый» город напоминания о трудной судьбе пролетариата. Яркие такие, густые, аж глаза резало. А в Полоцке получалось так, что «белым» был весь город. Это было непривычно. Но людям нравилось очень. А паре возмутившихся было родовитых бояр «линию партии» очень доходчиво объяснил скучным голосом воевода Рысь. Мол, если не нравится что-то — выход там. Дверь за собой закрыть не забудьте.

Причалы вдоль Двины растянулись далеко, да по обоим берегам. По ночам сновали с одного на другой тучи лодок и челнов, перевозя к городским стенам товары и грузы с левого на правый. Но уже через несколько дней Кондрат обещал наладить понтонную переправу. Задумка родилась ещё в Киеве, после восхищённого просмотра лодейного балета на широкой реке, в результате которого появился на ровной водной глади небывалый плавучий "свадебный" мост. Плотник, насилу дотерпев до завершения народных гуляний, прорвался едва ли не с боем в Ставку, где тут же презентовал идею. Которую предсказуемо сразу зарубил на корню Ставр, будто проверяя своим извечным скепсисом уровень запала и энтузиазма в докладчике. Кондрат не подвёл, и на привычное «сроду такой дури нигде не делали» ответил, что теперь будут, причём все, а мы - самыми первыми.

Идея и впрямь выходила интересная: корабли разгружались по обоим берегам, а на торговую сторону товары привозили по мосту, ночью. Помимо ожидаемого роста товарооборота, планировались и специальные логистические преимущества. Глеб, только что не за рукав притащивший тогда прямо в Ставку заметно робевшую поначалу Одарку, быстро разложил и преимущества размещения складских терминалов на том, противоположном, берегу, и рост рабочих мест за счёт грузчиков-возчиков-экспедиторов. И про по́дати-налоги не забыл, конечно. Выходило очень нарядно.

Здесь, в Полоцке, планировали чуть иначе. Если в Киеве строили широкие и длинные лодьи, что вечером спускались по течению и выстраивались в «переправу», а утром выгребали обратно наверх и становились на прикол, то тут должно было выйти попроще. Череда лодок по брёвнам-по́катам съезжала с левого берега и вытягивалась во́ротом-лебёдкой на правый. А утром уезжала обратно, когда тросы-канаты начинали наматывать на колёса-катушки лебёдок с другой стороны. Получалось ещё быстрее и ещё дешевле, да и ширина Двины с Днепром ни в какое сравнение не шла, конечно.

Подобных нововведений, вызывавших у Ставра непременную изжогу в начале и изумлённый взлёт бровей в конце презентации, было много. И каждое из них в самые сжатые сроки разлеталось по нашим и сопредельным союзным землям. Повышая удобство работы, индекс удовлетворения в массах и количественные объёмы золота и серебра в великокняжеской казне. Ясно, что сохранять в тайне принципы работы очевидных вещей долго не получилось бы, но пока все эти, как говорил мой младший сын, «плюшки» работали только у нас и только на нас. И, судя по сведениям Глеба и Третьяка, очень успешно.

В один из вечеров, совершенно случайно, родилась и ещё одна идея, шансы на реализацию которой выдала моя старая память.

Ключник мимоходом пожаловался, что новгородцы опять задрали цены на соль. Болеслав, услышавший этот, как в моё время сказали бы, стратегически важный инсайд, тут же напрягся, пообещав оставить для Руси и союзников прежние расценки. Судя по лицу его, германцам и итальянцам подобного альтруизма ожидать вряд ли стоило. Венгры тут же подтвердили, что «своим», «нашим», тоже продолжат продавать по старым ценам. Шарукан молчал, явно обдумывая полученную информацию, но выводами делиться не спешил. А Всеслав, глянув в мою память, затребовал карту.

Давние, сто раз, казалось бы, забытые выпуски «Клуба кинопутешественников», обрывки читанных когда-то статей и заметок и просто надписи на пачках с белым и серым порошком мелкого и крупного помола — все эти воспоминания в один голос вызывали удивление. Как это так: на территории Белоруссии — и покупать соль из-за тридевять земель? Я помнил, что крупнейшими месторождениями были Мозырское и Старобинское, но в первом добыча велась каким-то хитрым способом: воду под давлением загоняли в скважины-штреки, откачивали наверх и там уже выпаривали рассол. С глубины не то семьсот метров, не то полтора километра. Не наш, словом, вариант. А вот на Старобинском пласты залегали не то на двух, не то на трёх сотнях метров. Тоже не пустяк, а по нынешним навыкам развития горного дела, в особенности в отсутствии гор, и вовсе на грани невозможного. С той, обратной от нас, стороны этой грани. Но у нас имелся козырь, туз в рукаве. Несколько пудов прекрасного, взрыво- и огнеопасного козыря.

Но для начала на карте обозначили известные уже точки, откуда соль попадала к нам. Земли поморов, где новгородские князья инвестировали в промысел солеваров приличные деньги уже второе или третье поколение. Величко на ляшских землях, богатое месторождение каменной соли, делавшее Болеслава потенциально очень богатым человеком. Солеварни на берегу Русского моря, де-юре находящиеся на болгарских землях, но фактически принадлежавшие и контролировавшиеся половцами. Озеро Баскунчак, где соль добывали тысячелетиями, но последние несколько лет тоже под контролем степняков. Пока Всеслав ставил на карте две последних пометки, лицо Шарукана темнело, теряя привычную невозмутимость. Сам же князь продолжал вымерять пальцами расстояния, думая о чём-то своём, и на метаморфозы, происходившие со Степным Волком никакого внимания не обращал до тех пор, пока не кашлянул, не выдержав сгущавшегося напряжения, Рысь.

— Ну что опять? — недовольно поднял глаза от карты Чародей. И сразу всё понял, притом правильно. — Брат, я не полезу ни в твои дела, ни на твои земли, ни тебе в карман. У нас есть договорённости, а я был и остаюсь хозяином своего слова. Но то, что новгородцы или кто бы то ни было могут позволить себе по собственному желанию устанавливать цены на соль по всей нашей земле на восточном краю, мне не нравится. И не потому, что я очень жадный до денег и власти — мне всего хватает. Просто если соль станет стоить ещё на гривну дороже за полпуда, её не сможет купить треть семей. Не смогут заготавливать мясо и рыбу, начнут болеть и умирать. Вот это, Хару, мне не нравится совершенно.

Светлые брови хана понемногу начинали расходиться от широкой переносицы.

— А цены на всех наших землях мы сделаем одинаковыми, ну, хотя бы примерно. Ясно, что возле солеварен она будет ниже, чем в трёх седмицах пути. Но такого, чтоб, скажем, в Новгороде цена была одна, в Чернигове другая, а в Киеве третья — такому не бывать. И не важно, откуда придёт товар, от тебя, от Болеслава или будет добыт на моих копях.

— На твоих? — выделять главное — важнейшее качество, что для вождя, что для воеводы. Переспросили, уточняя, Рысь и Шарукан в один голос.

— Да, — совершенно спокойно подтвердил Всеслав. — Третьяк, найди людей, что в земляных работах сведущи. Не все же после постройки города разъехались?

— Не все, княже. Много ли надо? — ключник если и выглядел заинтригованным, то скрывал это очень умело, старая школа.

— Сотни, думаю, хватит. Подсобников там наймут, из местных. Им и науку передадут. Гнат, отряди своих в сопровождение и охрану. Пусть возьмут одного из мастеров наших неразговорчивых, да снаряду запасец. Ехать бережно, сам знаешь: чуть что не так — весь поезд на три версты раскидает. Вместе с лесом вокруг.

Чародей снова потёр шрам над правой бровью, а воевода молча кивнул, подтверждая то, что приказ принял, понял и исполнит.

— Дойдут до Березины-реки. По ней до переволока на Свислочь. С неё на Птичь-реку. Из Птичи — на Случь, — палец Всеслава скользил по карте, безошибочно прокладывая кратчайший и наиболее лёгкий маршрут. Ну, в контексте одиннадцатого века. — По Случи идти вниз, до места, где речка-Рутка с правой руки в неё впадает. По ней вверх, пока к закату забирать не начнёт. Там на восточный берег выйти и идти, чтоб Солнце в полдень за правое ухо светило, вёрст пять. Заложить острожек малый, дома́, скотину какую купить у местных. Заранее, наверное, лучше — в тех-то краях пёс его знает, живут ли. От острожка того разойтись птичьим хвостом от севера до юга. Да поутру и вечером, как роса ложиться станет, пробовать. Где солонее покажется — там землю и поднимать. Может, из тамошних кто подскажет, вдруг в каком из колодцев да родников вода солоноватая на вкус?

— Как это «землю поднимать»? — подал голос Болеслав, выразив общий вопрос. И общее сильное опасение. Даже открытый страх того, что князь-колдун не только сам умеет поднимать в воздух лёд, воду и, оказывается, землю, но и каждого из своих людей такому обучить способен.

— Есть способы, — легкомысленно отмахнулся Всеслав. — Там, на глубине пары-тройки сотен саженей, найдут соль. Надо по месту посмотреть будет, как молоть, как сушить, как возить. Может, рядом ещё удастся поискать. В общем, так как-то.

— А много ли соли? — медленно, очень пристально глядя на великого князя, проговорил великий хан.

— Лет на тысячу точно хватит. И ещё на пару тысяч останется, — уверенно ответил я. И, судя по тому, как дрогнули брови у хана и воеводы, оба они поняли, что говорил не князь Полоцкий.

Глеб, сперва рвавшийся было самому отправиться вместе с землекопами и нетопырями к неведомой никому Рутке-реке, согласился с отцом, что каждому — своё. Кому-то на роду написано землю рыть, кому-то — охранять других, исполняя княжью волю. А кому-то — нести ту самую волю, по которой строились города, разворачивались небывало богатые торжища, реки начинали помогать пилить лес и ковать железо, поднимая и опуская острые пилы и тяжёлые молоты. Или, вот так, как батюшка-князь, находить на неизвестных землях, где сроду не бывал, небывало богатые залежи соли, «серого золота», товара неоспоримой стратегической важности. Таившегося в двух сотнях саженей под землёй. И ведь ни одна живая душа и не подумала хоть слово поперёк сказать. Всеславу-Чародею его люди верили больше, чем себе самим.

Иностранные делегации начали разъезжаться на пятый день. Количество договорённостей и взаимных обязательств поражало. Ярослав, Злобный Хромец, говорят, «рожал» свою редакцию «Русской Правды», свода законов и уложений, четырнадцать лет. Там у него были нормы от уголовного до семейного права. Мы управились с «Полоцким Кодексом» за четыре дня. Да, многие условия были проработаны ранее. Но в этом же году, при встрече во Владимире-Волынском, и «досогласовывались» уже в «телеграфном» режиме. Скорость, непривычная и невозможная для одиннадцатого века. Очередное преимущество Всеслава лично и огромной махины от Скандинавии до Адриатики в целом. Закреплённые письменно договорённости касались внешней и внутренней политики каждой из стран-участниц, стратегических и процессуальных моментов, пошлин и беспошлинных зон, военной помощи и чёрта лысого. Под последним можно было понимать вообще любого врага, не только тайного пока Архимага из Кентербери. Союзное государство могло в очень сжатые сроки «ощетиниться» на любом проблемном и даже потенциально проблемном участке общей границы, что сухопутной, что морской, такой военной силой, что была способна очень неприятно удивить любого нынешнего гегемона. Огорчить до́ смерти, фигурально выражаясь.

И проверить слаженность действий этой махины мы собирались в самое ближайшее время, на совместных учениях.

За Ла-Маншем.

Глава 9. Высшая экономика

Барон Роже де Мортемер остался, когда вся свита и охрана королевы Анны покинула Полоцк. Перед ними лежал долгий путь на Родину. Родину её сына, если быть точным. А для неё самой, Анны Ярославны, меньшой дочери великого князя, прозванного потомками Мудрым, а современниками — Злобным Хромцом, на те самые земли, куда отправил её отец нести тяжкую и почти всегда незримую службу в должности ночной кукушки. Жены короля, которая подчас может влиять на политику сильнее любого из вельмож. И защищать интересы родной страны лучше некоторых армий.

Роже в первый же день после отбытия французской делегации побил все рекорды шпионской производительности труда: был выпнут из мастерских, поочерёдно, Свена, Кондрата и Ферапонта. Выхватил мокрой тряпкой от Домны, дважды. Первый раз — когда озадачился принципом работы подъёмника с ледника до кухни и местом расположения самого́ ледника. Второй — когда пытался успокоить и усыпить бдительность зав.столовой довольно двусмысленными, вполне французскими, комплиментами. И под занавес встретил совершенно неожиданно и нечаянно воеводу Рысь, ровно так же случайно прогуливаясь возле тех подвалов, где начинался тайный ход к складам с громовиком и лабораториями наших необщительных химиков. Гнат лаконично объяснил барону нежелательность нахождения зарубежных гостей в некоторых местах великокняжеского подворья. И прозрачно, как он умел, обрисовал озабоченность княжьих ближних людей и князя лично вопросами безопасности. Пояснив, что та озабоченность росла и ширилась с каждым лишним словом каждого лишнего прогуливавшегося в неположенных местах иностранца. Слово «лишний» в устах воеводы звучало одинаково похоже на «нежелательный», «испытывающий терпение» и «готовый вот-вот покинуть этот гостеприимный двор. И мир». Роже де Мортемер намёк понял и даже извинился с церемонным поклоном. Усевшись на скамеечке возле крыльца со смиренно-благостным видом паломника, наслаждавшегося видами святой обители и тёплым, почти совсем летним Солнцем. Здесь его, умиротворённо-одухотворённого, и заметил Чародей.

Всеслав Брячиславич, великий князь Полоцкий и Всея Руси, как начали именовать его с лёгкой, но очень продуманной подачи патриарха, вышел из-за одной из построек подворья. Барон готов был поклясться — за тем теремом был глухой тупик без окон и дверей, и не было ровным счётом ничего интересного, кроме какого-то скучного инвентаря. Та пара тачек, мётлы и лопаты внимания зарубежного шпиона предсказуемо не привлекли. На что и был расчёт. В галереи-переходы под двором можно было попасть из нескольких комнат великокняжеского терема. А выйти из них в нескольких десятках мест, от Софии Полоцкой до трёх торговых площадей и пары пристаней на Двине. Под землёй то и дело сновали тройки и пятёрки нетопырей, не то за какими-то своими надобностями, не то просто патрулируя. Спутнику Всеслава экскурсия по невидимому, тайному городу понравилась вполне, и он решил обязательно расширить подобные «коридорные системы» у себя дома.

Это был рослый мужчина крепко за тридцать, с длинными светлыми усами, отливавшими золотом и медью. Серые глаза его то темнели, то светлели, почти до прозрачности. Твёрдые линии скул и подбородка, выбритого не по современной русской моде, глубокие вертикальные морщины меж бровей и от крыльев носа к уголкам рта, какой-то специальный, отличающийся от хитрого или задумчивого, прищур — все эти детали вместе никак не позволяли опознать в нём рыбака, лодейщика или, скажем, булочника-пекаря. Или обычного ратника. И даже на необычного, вроде Гнатовых, он не походил. А по тому, как от лёгкой и мерной, неспешной поступи его веяло звериной ловкостью и силой, было понятно, что мужчина этот, с длинной прядью густых светлых с проседью волос на макушке бритой наголо головы, здешнему князю, вождю, колдуну и воину, вряд ли сильно уступает. Пожалуй, разгорись между ними спор или, упаси Боги, бой — мало кто осмелился бы подойти ближе.

Но ни спора, ни драки между вышедшими из тупика властителями, по счастью, не было. Всеслав заканчивал какую-то фразу, начало которой никто на подворье не слышал.

— Да голову я ему оторву — и всех делов-то!

— Что, даже пополам рвать не станешь? Чтоб потом одной половиной в другую? — с улыбкой отозвался усатый чуть глуховатым голосом. Который при необходимости явно мог перекрыть и рёв бури, и грохот камнепада.

— Ну, или так, — улыбнулся в ответ и Всеслав. Искренне радуясь, что с этим гостем удалось установить если не прямо дружеские, то хотя бы добрососедские и вполне приятельские отношения. — Гляди-ка, на ловца и зверь! Позволь представить тебе, дру́же: барон Роже де Мортемер. Доверенное лицо моей тётушки Анны, храбрый и справный воин, розмысел и доглядчик. Личины меняет так, что и лихозуба провести может, я сам видел. И поёт хорошо.

— Рад нашему знакомству, барон, — сдержанно и весомо проговорил сероглазый, глядя на спешно поднявшегося и подобравшегося тёткиного шпиона. На хорошем французском. За эти дни я прилично освежил в памяти старые знания и вдоволь наобщался с Анной Ярославной и её менестрелями. Отличий в языке, конечно, хватало, но изъясняться так, чтоб было понятно без толмачей, у князя вполне получалось.

— А это, Роже, мой добрый друг и брат Крут Гривенич, властитель земель прибрежных, островов и вод на Варяжском море, — представил спутника ошарашенному барону Чародей.

Француз слышал о тех племенах, что занимали северное побережье, гранича с пруссами, поморянами, германцами и датчанами. Знал про их невероятно богатые торговые порты и святилища на островах, главным из которых называли Рюгенское, где, говорили, высились до неба статуи Богов из чистого золота, с глазами из лалов и изумрудов, величиной с человеческую голову.

Но увидеть живьём правителя тех благословенных земель, да так, чтоб после поведать о нём кому-то ещё, кроме трески и сельдей, очень мало у кого выходило. Вождь объединённых племён склавинов-русов всегда возглавлял боевые походы, но никогда — торговые. Если кому-то из жадных покорителей ветра и волн вдруг взбредало в голову напасть на лодьи под приметными красно-белыми парусами и со знаком многоликого Бога над мачтой, можно было с полной уверенностью денег такому мореплавателю в долг больше не давать. Потому что обычно и трёх седмиц не проходило, как виновного в нападении на торговые караваны русов наказывали. Длинные и на диво быстроходные лодьи руян-ругинов находили обидчиков везде: в открытом море, на защищённых пристанях, в тайных бухтах и заливах, о которых знали считанные единицы даже из своих. И чаще всего ватаги мстителей вёл сам Крут. Говорили, правда, с ещё меньшей охотой и уверенностью, что он не то входил, не то возглавлял тайный Совет Старейшин, состоявший сплошь из вовсе уж отъявленных колдунов и шаманов. Некоторым из них было по нескольку сотен лет от роду.

Пока Роже пытался выставить ставшие вдруг непослушными ноги в позицию, подобающую для учтивого поклона легендарному морскому демону, которого боялись даже датчане, Всеслав громко позвал на всё подворье:

— Выйди-появись, воевода Рысь!

— Звал ли, княже? — обманчиво-мягкий, чуть ли не мурлычущий голос за спиной опять спутал барону все карты и ноги. Твёрдая ладонь поддержала его, едва не упавшего набок. Ладонь, хозяина которой за спиной и в поле зрения только что не было, в этом Роже готов был поклясться.

— Звал, Гнат, хорошо, что быстро явился, — кивнул, пряча, кажется, улыбку Всеслав. — Барон, просьбишка у меня к тебе будет малая. Не откажешь ли?

Формально, повелевать и приказывать подданным и уж тем более доверенным лицам тётки он не мог, даже тем, кто продолжал висеть набекрень, пойманный клешнёй воеводы. С лицом, очень похожим на то, какое было на нём, когда он недавно подбирался с тылу к шипевшему и плевавшемуся ядовитому карлику. Поэтому по правилам этикета и хорошего тона, какими часто пренебрегали западные правители, князь поинтересовался вполне культурно.

— Почту́ за честь быть тебе полезным, светлейший принц! — с вежливым поклоном отозвался француз. На родном языке. Видимо, переволновался.

— Сейчас мой добрый друг Рысь проводит тебя мимо двух комнат. Там ждут встречи со мною люди, разные, двое. Мне нужно, чтобы ты посмотрел на них мимоходом, не привлекая их внимания и стараясь остаться не узнанным. Сможешь ли?

— У меня будет немного времени, чтобы привести себя в порядок? — голос менестреля стал тусклым и плавным, чем-то даже похожим на Гнатов.

— Немного. Я был бы признателен тебе, барон де Мортемер, если бы ты рассказал мне и Круту Гривеничу всё, что знаешь об этих людях. Думается мне, что тебе вполне могло случаться видеть, а то и беседовать с ними обоими.

Пока Всеслав говорил это, Роже дёргал себя поочерёдно то за воротник, то за рукава у плеч, то за пояс. При этом ткань другого цвета сперва покрыла ему спину и грудь, затем руки, а после словно расправилась из-под ремня, превратившись в подобие монашеской сутаны. Подняв медленно, с профессиональной понятливостью и солидарностью с Рысью, стоявшим рядом, правую руку, он надвинул неизвестно откуда взявшийся капюшон на лицо. Склонил голову, и из-под накинутой тёмной ткани повисли спутанные седые и грязные пряди волос. Другого, не такого, какие были на голове барона, цвета.

— Я готов выполнить твою волю, великий князь! — голос, что донёсся от замершей в глубоком поклоне фигуры бродячего монаха, был старческим, высоковато-подрагивающим, одышливым и, кажется, готовым вот-вот зайтись в кашле.

— Ай да хват! — с искренним восхищением воскликнул руянский князь, гроза морей.

— Говорю же, тётка кого ни попадя оставлять доверенным не станет. Не знаю, как те двое, а я б тебя вряд ли узнал бы, Роже. Когда в следующий раз с леди Алис об заклад биться будешь — имей в виду, — произнёс с улыбкой Всеслав.

— Леди Алис? — с интересом уточнил Крут.

— Да было дело... Пошли, сядем где-нибудь, перекусим, да и расскажу заодно, — положив руку на широкое плечо гостя, кивнул головой в сторону всхода в терем Чародей. И они поднялись, обойдя так и стоявшего внаклон шпиона и ухмылявшегося в бороду Гната.

— Гляди-ка, повезло нам, Крут. Зная барона, можно было от него и ещё какой-нибудь личины ждать. Мог Рысь и медведя в поводу́ привести, пожалуй, а тот бы нам с тобой про Карла Великого с Гуго Капетом поведал. С франкским прононсом, — весело сказал Всеслав, завидев Роже, что входил в двери зала, открывшиеся совершенно бесшумно. Следом за менестрелем втекли и заняли места возле входа Вар и Ян Немой.

— Судя по его лицу, он признал кого-то из тех двоих, друже, — внимательно глядя на француза, проговорил Крут. — А то и обоих-двух. И вряд ли они оказались лучшими друзьями.

— Верно говоришь, — веселье из голоса великого князя пропало мгновенно. — Подойди, барон, сядь с нами, угостись едой и питьём.

Пока Роже без всякого энтузиазма жевал горсть закинутых в рот незаметным движением маленьких бутербродиков с красной икрой на чуть поджаристых хлебцах, так идеально подходивших к приличному разговору, когда не требовалось набивать брюхо впрок, оба правителя изучали его без стеснения. Версия руянского князя казалась вполне верной. Француз, привычно вежливо, но чуть по-деревянному поклонившись, сел на лавку напротив них и принялся есть. Явно не чувствуя ни вкуса, ни аромата, не отдавая должное здешним разносолам привычным "о-ла-ла!", какими так забавляли меня его земляки. При взгляде на франков, что восхищались икрой, ветчиной и дивными русскими тинктурами-настойками, мне непременно шли на ум памятные с прошлой жизни актёры: маленький лысый комиссар жандармов, журналист, ловивший вместе с ним Фантомаса, громогласный блондин-полицейский в кожаной куртке, с большим револьвером и с перебитым носом. Они в фильмах моей молодости вот точно так же причмокивали, щёлкали пальцами, закатывали глаза и не говорили — пели это самое «о-ла-ла!».

Барон уныло ковырял ложкой разварного осетра, когда Всеслав решил, что пауза и без того достаточно затянулась.

— Сыт ли ты, гость дорогой? — уточнил он, в основном для того, чтобы привлечь внимание и вывести франка из столь глубокой задумчивости.

— Благодарю, светлейший князь, твоя кухня не оставит равнодушным ни одного завзятого гурмана моей Родины, — отозвался вежливо шпион, "включаясь". Хоть и медленно.

— Расскажешь ли, кого повстречал?

— У тебя очень... неожиданные гости, княже... — пожалуй, навскидку на ум шло очень мало вещей и обстоятельств, что могли бы смутить и озадачить международного нелегального разведчика до такой степени.

— От то беда, — сочувственно вздохнул Чародей протяжно с неожиданным характерным южнорусским го́вором. — Понаехало народу — мама дорогая! Куда ни плюнь — непременно в короля попадёшь, или в королеву, что недопустимо, конечно же. На худой конец — в князя или родовитого аристократа древних кровей. Или вообще, упаси Бог, в патриарха с волхвом, они всю дорогу рука об руку ходили. Тут — викинги, первая тройка, там — лихозубы, каких на Руси полтораста годов видом не видывали. И не говори, Роже, гости у меня занимательные собрались.

Слушая эту реплику, руянский князь сперва фыркал, а потом уж и вовсе хохотал. Взгляд, который Роже переводил со Всеслава на Крута, был скептическим настолько, что вполне мог быть расценен, как непочтительный. Собравшись, видимо, с силами, барон начал говорить, ровно и монотонно, стараясь не окрашивать свою речь яркими эмоциями, свойственными его народу. Ей, речи его, и без эмоций содержания хватало.

— Из земель фризов прибыл к тебе, великий князь, торговец Винсент, известный так же среди своих земляков, как «скупой Винни», а по всем прочим землям, как «Винченцо Мне-всё-равно». Потому что ему и вправду всё равно, кроме золота. Он торговал оружием и конями, даже фризскими жеребцами, продавать которых Торговый Совет запретил, назвав величайшей ценностью. Он продавал зерно и муку в неурожайный год, обрекая на голодную смерть своих же. Он покупал и перепродавал на невольничьих рынках Генуи, Константинополя и Каира рабов любых племён и кровей. Говорят, женщины и дети славянских земель ценились особо.

Нехватку эмоций в голосе рассказчика компенсировали выражения лиц слушателей. Ни Всеслав, ни Крут не были из тех, кто мог и собирался спокойно выслушивать подобное.

— Последние пять или семь лет он работал напрямую со Святым Престолом, меняя золото Нижних Земель на благословения и разрешения на торговлю в землях, куда свет истинной веры только-только начал проникать. Проповедники, аббаты и монахи тех краёв, рассказывали дикарям, как хорошо, сладко и сытно живётся в странах, осенённых святой благодатью Господа. Люди Винсента с радостью набирали желающих посетить те страны. И отправляли прямиком к ромеям или кафрам, муринам по-вашему. Семейных брали с особой охотой.

В руках Крута хрустнула деревянная корчага-кружка. Взвар из вишни и смородины потёк на белую скатерть, оставив на ней тревожного вида красное пятно. На которое никто не обратил внимания.

— Земли фризов богаты и обильны. Но закрома их полнятся не только тем, что дают земля и море. Там очень много тайн и загадок. И вещей, что меняют хозяев слишком быстро, оставляя за собой кровавый след. У них есть люди при каждом из крупных дворов Европы, они давно и успешно дают деньги в рост монархам, невзирая на то, куда те собираются их тратить. Лишь бы вернули с оговоренным прибытком. Или отдали то, что обещали в залог. Поэтому многие лены, герцогства, графства и баронства на самом деле принадлежат не тем, кто правит на них.

Всеслав протянул усатому князю, чьими потемневшими глазами начинала глядеть на бледного барона сама смерть, платок, чтоб утереть руку. Тот принял его с недоумением, только сейчас заметив раздавленную кружку.

— Второй, — сухо и бесцветно спросил Чародей. И голос его очень подходил к глазам руянина. И к его собственным, серо-зелёным, в которых, кажется, стал больше золотистый ободок вокруг зрачка.

— Николо Контарини, двоюродный брат самого́ Доменико, тридцатого дожа Светлейшей Республики Венеции. Власть семейства Контарини сильна, крепче генуэзцев. Я до сей поры слышал, что их представители такого уровня выбирались настолько далеко от родных берегов лишь трижды. Два раза на переговоры с Византией, и единожды — на встречу с германским императором. И результаты всех трёх встреч были на́ руку им, а не тем, кто звал их договариваться. Они седьмой год властвуют на Адриатике полностью и безоговорочно. Властвовали, да. До тех пор, пока твои, великий князь, степные друзья не прогулялись по тем краям. И пока ты не даровал своим южным друзьям-югославам Каринтию, Истрию и Карниолу. Полагаю, это, скажем так, всерьёз обеспокоило Большой Совет.

— Что за Большой Совет? — скрипнул глухо Крут.

— Семьи нобилей, высшей знати. Только их члены могут входить в него. От каждой из трёх сотен семей кто-то участвует в Совете. Вместе они решают все вопросы республики, но главное слово всегда остаётся за дожем. Хоть и говорят, что он там только для виду, для того, чтобы у власти было лицо, и желательно — одно. На деле же власть Доменико безгранична, Большой Совет у него в кармане, а из шести членов Малого Совета, самого ближнего круга советников, у четверых — одна и та же фамилия: Контарини.

— Что с работорговлей в Венеции? В "Светлейшей Республике"? — после довольно долгой паузы спросил Всеслав. И голос его разнообразием красок не блистал по-прежнему. Но злые кавычки вокруг названия торговой державы слышны были вполне.

— Сейчас для них это не первый и не десятый источник доходов, поэтому если кто и промышляет, то се́мьи, от настоящей власти далёкие, по старой памяти, как вы говорите. Лет сто назад из Пражского Града приходили толпы славян. Там тогда основали обитель бенедиктинских монахов, во Бржевнове, — ответил барон. С тревогой посмотрев на Чародея, чьё лицо при упоминании католического монашеского ордена приняло очень опасное выражение. — Они сильны на морях, разогнали почти всех пиратов в своих во́дах и очень внимательно следят за тем, чтобы ни у кого, кроме них, не появлялось возможности торговать и грабить на их землях.

Пауза, последовавшая за рассказом Роже де Мортемера, затягивалась. Вожди восточных и западных славян смотрели друг на друга не мигая, будто забыв о существовании барона. Который и дышал-то через раз, явно не горя желанием, чтобы два этих смертельно опасных зверя вспоминали о нём. На его Родине и в других просвещённых странах было в порядке вещей, чтобы гонцу или вестнику, принёсшему не самые приятные сведения, рубили голову. А ему своя, пусть и не новая, неоднократно побитая и потрёпанная жизнью, была ещё дорога́.

Глава 10. Реэкспорт по-нашему

— Пожалуй, прав ты был, Крут. Просто оторвать башку будет как-то не по-нашему, не по-божески. Теперь думаю вот, на ремни распустить, узенькие такие, или рыжих муравьёв в печень ему подсадить? — от звука, с каким прозвучали эти Всеславовы слова, Роже де Мортемер, бесстрашный и многоопытный разведчик, шумно сглотнул и ёрзнул в кресле, неожиданно ставшим неуютным. Будто на голом камне сидел. Остром и горячем.

— Про муравьёв мысль интересная, не пробовал. Пока, — глухо, но как-то ощутимо кровожадно, ответил руянский князь. — Ох и выдумщик ты, друже, ох и затейник. Наплачутся враги с тобой. Кровушкой.

Судя по барону, даже молчаливое участие в беседе, даже просто присутствие в этом зале тяготили его неимоверно.

— Да, боюсь, мало будет. Другие продолжат дела́ скупого Винни. Тоньше надо. Думать надо крепче, — закончил мысль Крут.

— И снова прав... Вар. Глеба, Буривоя и отца Ивана. И Ставра, конечно, — размеренно, будто забивая гвозди в крышку домовины-гроба или заступ в могильную землю, распорядился Чародей. И продолжил, обращаясь к князю морских языческих волков. — Помнишь Ставра? Он в части паскудных смертей большой знаток, редкий. Уж подскажет так подскажет. Пожалеем, что обедали. А патриарх нужен, чтоб не ходило слухов потом, что я в одном шеломе всё это варево заварил. Чуть сложнее, когда в землях твоих больше, чем одна вера. Но куда как выгоднее выходит, когда Перуновы, Велесовы да Стрибожьи потомки на рать да на пашню выходят с теми, кому Белый Бог по́ сердцу, вместе, а не по очереди. Когда друг после дружки дома́ не перемывают да дымом не окуривают всякий раз. Быстрее выходит и правильнее. Богам-то всяко виднее, нечего и злить их попусту. На Александровой Пади — ты слышал, верно? — Великого Тенгри дети с нами вместе были. Так ещё справнее получилось. Без них мы папских недобитков по сию пору ловили бы, а так — раз! — Чародей хлопнул по́ столу, заставив барона подпрыгнуть, — и все дела́. И в курган ту падаль стаскивать конным куда как сподручнее было, чем пёхом по сугробам-то. Поздорову, други! Хорошо, что недалече оказались.

Всеслав поднял руку, приветствуя входивших. Глебка сразу подошёл и сел рядом, глядя на отца в ожидании. Понимая, что просто так, забавы ради, тот Вара не прислал бы. А Лютов нетопырь не примчал бы с такой скоростью, что испуганные крики дворни ещё звучали по терему, когда они уже бежали обратно к залу.

Буривой поприветствовал князей поклоном, чуть глубже привычного, и сел напротив Крута, потянувшись за взваром. Нахмурившись при виде красного пятна на белой скатерти.

Патриарх перекрестился на образа́ в красном углу, поклонился и разместился напротив Глеба. Оказавшийся меж двух столпов веры Роже де Мортемер будто разом вдвое меньше стал, умудрившись поклониться каждому из вошедших, не успев даже вскочить на ноги.

— Где Ставра Гарасим носит? — вроде бы спокойно спросил Чародей. Но великий волхв ответил поспешно:

— Ве́сти с юга пришли, княже. Кораблики чужие повдоль югославских берегов ходить взялись чаще нужного. Сейчас вы́знает всё и тут будет.

— Алесевы спят, что ли? — почему-то казалось, что Всеслав искал повод, чтоб сорваться на кого-нибудь. Или не казалось.

— Не греши на воев, князь, несут службу справно все. Просто часть из весте́й особливой важности старым письмом пи́сана, не все владеют пока, то моя вина, — склонил голову Буривой. Прекрасно понимая, что гроза будет непременно. И пытаясь вывести из-под неё старого безногого друга.

«Подыши-ка носом, друже. А я пока поговорю о пустяках разных вместо тебя. Пустишь?» — спросил я Всеслава.

«И то верно. Крут вон корчажку раздавил, а я б тому фризу, которому и так «всё равно», кадык бы смял сейчас с радостью. Умом понимаю, что неразумно, а поделать ничего не могу, зло берёт! Давай сам, Врач.» — ответил князь, передавая мне «штурвал».

— Скажи, Глеб, что мы сейчас покупаем у фризов, и через кого? — великий князь Полоцкий показательно медленным движением положил ладони на стол и повернулся к сыну. Буривой коротко выдохнул.

— По убыванию: соль, скотину породистую, кожи со шкурами и лён, — без подготовки и раздумий начал княжич. Золотая голова у парня! — С солью, если я правильно понимаю, мы разберёмся в скором времени. А вот коровёнки справные у них, хорошие, хоть и возят редко.

— А с нашим льном что не так? — удивился я. Чтоб в Белоруссии, да льна не было? Хотя да, тут совсем недавно и соли не было. И до сих пор нет. Но будет. Значит, будет и лён.

В это время в двери вошли быстрым шагом Алесь, связист-кавалерист, и Ставр на груди у Гарасима. Лица у всех были виноватыми, и на заросшей дремучей шерстью будке лесного великана это смотрелось вовсе уж неожиданно. Безногий же убийца как-то неописуемо сочетал неубедительное раскаяние с кипучей жаждой деятельности. Но по останавливающему взмаху княжьей ладони все расселись за столом. Молча. А Глеб продолжал.

— Долгунец-то и у нас хороший вызревает, да только поло́тна ни в какое сравнение не идут. У них ровнее да светлее выходят. И кожи мягче выделывают. Вроде.

— Вроде или мягче? С Третьяком о том поговори. Если кто слух пускает, что за морем работать умеют, а у нас только лес валить способны, да и то криво — надо сыскать таких рассказчиков. Дядька Гнат в том поможет. Двоим-троим языки вокруг шеи обмотает — остальным проще будет правду принять, а не вражьи сплетни. Если и впрямь по-другому как-то выделывать научились — узнаем да переймём, у нас дурных нема. Что одним человеком сделано, то другой непременно повторить сможет, дай только срок, — фраза из моей памяти пришлась вполне кстати, вон, закивал даже патриарх.

— Ставр, Гнат. Решите мне задачку: есть в устье Двины ходкая на диво руянская лодья с ватагой верной. Есть пара десятков нетопырей. Есть в городках Утрехте или, скажем, Тильбурге на торгах тамошних те, кто знают, у кого купить кожи лучшей выделки да полотно льняное первейшего сорта. Вопрос: сколько потребно времени, чтоб сговорить да доставить ко мне сюда три или пять семей из тех, кто секретами выделки да ткацкого ремесла владеет?

В повисшей паузе было слышно, кажется, как скрипит кожа на лбу барона де Мортемера — так широко он распахнул глаза.

— По́ морю об эту пору дотуда дён за восемь дойдём, — откашлявшись, начал Ставр. Рысь молча кивнул. — Там носа́ми поводить — дня три-четыре. Да на обратный путь седмицы полторы. Если б так их скрасть, без сговору — денька два сберегли бы, думаю.

— Шесть дней дорога туда, восемь, от силы десять — обратно, — проговорил уверенно Крут. — «Рёрега» своего дам, да Прави́лу в кормчих поставлю. Верно говорю.

Брови француза упёрлись в линию роста волос. Рот открылся.

— А, может, гостинчик возьмём, а, княже? — с затаённым восторженным азартом спросил безногий террорист. — Да какой собор их тамошний или хотя бы монастырь завалящий бахнем? Чтоб озерцо вышло, как в Люблине, а? Там вода близко, живо наберётся!

— Бахнем. Обязательно бахнем. Но потом, — успокоил я разошедшегося, едва на стол не влезшего старика. Краем глаза отмечая, как жадно пьёт, обливаясь и шумно, по-конски, сглатывая и отдуваясь, тёткин барон. — Гнат, займись сразу, не дожидаясь наших с заморскими купцами разговоров. Крут, от твоих с кем ему говорить?

— Яробою передай, — руянин снял с пальца золотой перстень с чёрным камнем и подвинул по столу воеводе. Судя по тому, с каким выражением лица смотрел на украшение Буривой, это был карт-бланш весомее, чем красная книжечка со щитом и мечом в моём времени. Гнат принял вещицу с поклоном, бережно убрал за пазуху и вышел. Да так, что дверь не только не скрипнула, а, кажется, даже не открывалась.

— Алесь, Ставр. Верным людям передать: через вторые-третьи руки купить лучших мясных и молочных коров, числом не меньше двух десятков. Будут свиньи, овцы, да хоть куры с гусями какие диковинные попадаться — брать и их. Сговориться с лодейщиками моим именем, чтоб не дурили и цены не ломили, дескать, «скотина всё загадит» и «у меня лодья, а не хлев плавучий». Дайте понять вежливо, что дело важное, державное. Станут кобениться — бесплатно кораблики заберу, плавать дальше только на льдинах смогут, по весне. И чтоб...

Я задумался и не заметил даже, как сменил меня «за рычагами» Всеслав, продолжая с того места, что вызвало мою заминку:

— И чтоб меж Ярилиным днём и Купалой, после Троицы, уже здесь всё это богатство мычало и блеяло. Через год-другой-третий сами племенной скотиной расторгуемся. И народу подспорье, ежели коровки вдвое-втрое больше доиться начнут.

Алесь со Ставром только кивнули.

— Глебка, придумай да на бересте разложи, как умеешь, чем бы нам селянам помочь, чтоб лён растить да ткать захотели? Земли́ у нас хватает. Лес потребен ещё долго будет, строиться только начали, почитай, полей больше станет. Надо только по уму дерева́ сводить, не по холмам да буеракам, а с равнин начинать, чтоб пни пожгли, распахали — и сей-сажай на здоровье. Подъёмные им какие-нибудь, от податей освободить, лабазы на пристанях выделить. В общем, сами думайте. Но чтоб через пару лет покупали не мы, а у нас. И лучше, чтоб не снопами, а полотном, да крашеным — оно дороже. Или одёжу готовую, половики, да эти, как их... На стены в Европе от сквозняков вешают, — Всеслав защёлкал пальцами, вспоминая.

— Шпале́ры. У нас их ещё называют «гобелен», — мёртвым голосом произнёс Роже.

— Вот, точно! У Шарукановых войлочные, у нас льняные, шерстяные, ещё какие-нибудь измыслишь. Нарисуют душеспасительное чего-то: королей там, святых, императоров великих, охотничьи сцены, с патриархом вон посоветоваться надо. Не грех ли, владыка, коли начнём мы картины дивные, вытканные цветными нитями, за рубеж продавать? Духоподъёмные. Адовы корчи там, му́ки грешников, Михаила Архангела над Александровой Падью, баб в мыльне?

Вид того, как вытянулись с последними словами Чародея лица советников, был неописуемым. Замычал Гарасим, что вместе с куском буженины, кажется, едва не откусил себе два пальца.

— Ежели только допрежь того, как ткать, получат мастера благословение, — тщательно откашлявшись, ответил патриарх максимально постным тоном.

— Это уж без всяких сомнений! Какое богоугодное дело, да без благословения? — улыбнулся Всеслав, заметив, что Крут и Глеб сдерживают смех из последних сил. — Ладно, то — дела будущие. Сладь мне, княжич, грамоту справную, как нам ткачам с кожемяками подсобить. С лесорубами да пильщиками вышло, должно и тут получиться. А мы в те края что возим?

— Янтарь, меха и зерно, — так же влёт ответил сын, скрывая улыбку.

— Ох и вздорожают они там, чую, — озабоченно вздохнул Чародей. — Диких денег стоить начнут. И везти долго. У нас-то закончились. Все вышли, разом, бывает же такое? Говорят, у половцев появятся теперь, да у югославов, и то нескоро. А те, думаю, Венеции продадут. А уж кому да почём Светлейшая Республика отгружать начнёт — то мне не ведомо. Я ж не колдун?

Первым смеяться начал Крут. И уже скоро хохотал весь зал. Домна, зашедшая было со сложенной новой скатертью в руках, замерла в дверях в нерешительности. То Лютовы по терему летают бегом, срочно всех скликая, будто война на носу, а то смех стоит.

— Во, как раз та парна́я на ум пришла, куда мы тогда в Киеве прямиком из поруба попали. Леське расскажу, она на Домниных красавиц глянет, такое нарисует — прямо со станков рвать станут! — резюмировал великий князь. Под общий гогот мужиков за столом.

Обсудив несколько оставшихся деталей, включая то, под чьими стягами толклись корабли у восточного берега Адриатики, проводив румяную и смущённую Домну, а следом за ней и всех остальных, озадаченных сверх меры, остались с Крутом ждать торговых гостей.

— Ты только мне намекни, если я увлекаться начну, — попросил Всеслав соседа и грозу морей.

— Лады. Как увижу, что ты увлёкся — встану да кишки им выпущу. Нет, просто го́ловы посношу, чтоб не мучались, болезные, — согласился тот.

— Вот оно, хвалёное и известное славянское миролюбие и долготерпение.

— Оно самое, точно. А если не согласится? Артачиться начнёт? — руянин с интересом смотрел на полочанина, о котором за полгода появилось больше страшных баек и небылиц, чем о нём само́м.

— Тогда обложим прямо в гаванях, в устьях, у причалов. Подойдём на полверсты с воды да и спалим их корабли к псам. Те, что останутся. Помяни моё слово, Гнатовы парни оттуда просто так не уйдут. Собор там, не собор, но память о нас останется крепкая, — задумчиво отозвался Чародей.

— Полверсты? С воды? Без сшибки борт к борту? — недоверчиво переспросил Крут, цепко ухватив главное.

— Была бы охота людей гробить да лодьи уродовать. У меня ни малейшей нету. Покажу завтра. Как раз затворники мои сказали, что готовы. Ну, как — сказали? Дали понять, — Всеслав почесал шрам над правой бровью, порадовавшись про себя, что Гната в зале уже не было. А то скроил бы скорбное лицо, а потом всю душу вынул, поучая строгой важности охранения военных тайн.

— Темнишь, друже, — кивнул понятливо Крут.

— На том стоим, брат. Не люблю никому полдела показывать, а тем более наперёд хвастать, — согласился великий князь.

— Но полверсты точно?

— Точно. Три четверти, может. Завтра увидим.

— Интересные у тебя заклинания, Чародей. Вроде, и не сказал ничего — а я уже с дюжину крепостиц в уме отложил, какие твоим колдовством можно с воды по́ ветру пустить. А под ними подвалы ох и бога-а-тые, говорят, — испытующе взглянул на соседа руянин.

— Коли не на наших да не на союзных землях те подвалы, то, думаю, как посвободнее будет — доберёмся обязательно. Тогда за вымя их и пощупаем, — чуть подумав, решил Всеслав.

— Ну ты как скажешь... хоть писца с собой води всегда, записывать за тобой, — развеселился Крут. — Но это я, пожалуй, и так упомню. Подойти на полверсты, выжечь всё, а что останется — взять за вымя!

Руки он при этом вытянул ладонями вперёд в таком жесте, что сразу стало понятно: от животноводства морской демон далёк катастрофически. А вот к разудалым бандитским корпоративам на захваченных землях — ближе гораздо. И если у меня, как врача из далёких, не наступивших пока веков, этот его задор одобрения не вызывал, то Всеслав был с Крутом Гривеничем согласен полностью.

В этом времени всё было как-то проще и честнее. Если кто-то копит богатства, то скорее всего именно для того, чтобы нанять и вооружить на них побольше народу, злого до драки и чужого добра. И указать тем жадным до крови ребяткам на соседа. На чьих землях потом, как на них начнут заново расти хлеба́ и травы, можно будет расселить народец мирный, скучный, простой. Который раз или два в год станет самостоятельно свозить в указанные места харчи и серебришко. А тех с лихвой хватит на прокорм и пропой первым, злым и жадным. Которых вскоре нужно будет науськать на другого соседа, чтоб с жиру не бесились да дурью не маялись. Подойти и отнять активы у вероятного противника Всеслав считал мудрым политическим и верным экономическим решением, со всех сторон правильным. И, кажется, я начинал с ним в этом соглашаться. Ждать, когда соберутся с силами латиняне, или Генрих поймёт, что его поход на юг принёс не только папское богатство и условный контроль над Италией, но и миролюбивых и долготерпеливых славян под самую восточную околицу, нам не улыбалось. И так было, чем заняться. А работать на опережение меня давным-давно учил один старый кореец, Ким. Тренер по боксу в институтской секции.

Поэтому когда в зал вошли два коммивояжёра, пусть и очень влиятельных, мы со Всеславом были вновь единым целым, знающим и цели, и пути к их достижению. И уже точно понимали, как пойдёт беседа с торговыми представителями, замершими у дверей в смятении. Глядя на то, как легендарный воин и мудрый непобедимый вождь Крут Гривенич с видом увлечённого энтузиаста производил, так скажем, маммоскопию методом пальпации какой-то невидимой пациентке. Которую, судя по разлёту его пальцев, мать-природа не обделила ничуть.

Глава 11. Вежливо просим

— Слышь-ка, Крут Гривенич, князь руянский, брат мой разлюбезный, — привлёк внимание увлёкшегося морского кошмара Всеслав, — хорош уже... это самое... мять! Глянь-ка, каких к нам важных да красивых дяденек замело.

Крут повернул кисти открытыми ладонями вверх и резко сжал пальцы в кулаки, как дирижёр, обрывающий симфонию на высокой кульминационной ноте. Или боец, что взял соперника за... другое это самое. И был готов в любой момент резко рвануть вниз и в сторону. Судя по лицам вошедших, им на ум пришла ассоциация не с дирижёром.

— Как велят нам законы гостеприимства и древняя Правда, проходите к столу, люди перехожие, отведайте пищи нашей, промочите горло после дороги дальней. А там, глядишь, и поговорим, коли Боги доведут. На сытый желудок и разговор приятнее. И помирать веселее, чем на голодный, да, друже? — повернулся Чародей ко Круту, подпустив в голос зловещего холода. Роли в допросе этих подозреваемых они распределили давно.

— Это только если меча́ в брюхо не доведётся словить. Тогда-то на пустой живот подыхать легче, говорят. Приятнее. А то ещё, бывает, нож степняцкий, кривой такой, сунут под рёбра и давай его крутить там туда-сюда, туда-сюда, — с каким-то озорством и удалью на самой границе с безумием подхватил руянин. Видимо, перепутав роль доброго полицейского, как говорили в кино и книжных детективах, с сумасшедшим маньяком. Убедительно вполне выходило, надо сказать. Впечатляюще.

Но гости на этот раз попались не из пугливых. Надо полагать, за свою политическую и торговую карьеры доводилось им говорить и с вождями дикарей, и с предводителями воинов после боя, опьянёнными кровью и недавней победой. И, раз уж оба сидели теперь напротив, каждый раз получалось договариваться.

С честью выдержав наши напрочь дружелюбные и насквозь гостеприимные приветствия, гости почти не дрогнувшими алчными дланями нагребли себе на блюда мяса и пирогов. А вот кубки поднимали двумя руками. Видимо, на всякий случай. Мы с Крутом в это время изучали их внимательно, как будто вырезку в мясном ряду выбирали. С улыбками. Волчьими такими, благостно-довольными, что добыча кушает хорошо, а, значит, будет сытой, жирной, с гладкими боками. И чей оскал из наших больше походил на человечий, я определить бы не взялся.

Они были очень разными. Почти квадратный Винсент с короткой светлой бородой имел рожу практически рязанскую, если б не острый хрящеватый нос и не излишне цепкий, оценивающий взгляд. Который будто бы вслух говорил: «мне всё равно». Венецианский купец от коллеги отличался, как борзая от бульдога, разительно. Стройный, сухой, поджарый и изящный, он больше походил на портреты классических аристократов, виденные мной в музеях и картинных галереях. Но вот взгляд был ровно таким же, как у фриза. Оставалось выяснить, что же он там, с той стороны холодных светло-голубых глаз, высчитывал. Свою цену или нашу?

— Ну что, гости торговые из дальних земель, заморили червячка? — радушным, добрым голосом спросил Чародей, когда оба непростых торговца отставили кубки, а фриз ещё и рыгнул от души.

Фраза хозяина заставила венецианца побледнеть и уставиться на блюда перед ним с брезгливостью и отвращением.

— Здесь так говорят, уважаемый Николо. Означает это: «утолили ли вы первый голод, что точил вас изнутри?», — пояснил Винсент. Показав более глубокое знание нашей речи. — Червей в пище не было. Русы в этом отношении гораздо щепетильнее прочих. Жаб, сырых слизняков и рыбу сами есть не станут и гостям не предложат.

— Спасибо за своевременное пояснение, Винченцо, — сдержанно качнул головой венецианец. Обтерев пальцы платочком и убрав его за пазуху, а после разгладив на своём необычном жилете меховую опушку.

Память Всеслава говорила, что подобные жилеты, как и такие красные тоги, были чем-то вроде малиновых пиджаков из анекдотов моей прошлой жизни. К ним полагались ещё чёрные шапочки, вроде бархатных. Такие же, как та, которую не снял посланец дожа, усаживаясь за стол. Дикари западные.

— А ты хорошо знаешь нашу речь, рекомый Винсентом. Что привело тебя на мои земли на этот раз? — спросил великий князь с прохладной вежливостью. Намекая, о своём знании того, что фриз прибыл на Русь не впервые.

— Я счастлив приветствовать тебя, Всеслав, сын Брячислава, и тебя, Крут, сын Гривеня, — начал он. И по лицу было видно, что даже изображать то счастье, о котором говорил, не собирался. — Меня послал на эти земли, не так давно отошедшие под твою руку, Верховный Совет Западных Держав. Входящие в него уважаемые люди велели мне передать их поздравления и восхищение той скоростью, с какой ты вознёсся из-под земли на великокняжеский престол. С какой принял ты удивительно мудрые и дальновидные решения в части негоции и политики. Твои успехи приковывают взоры многих властителей на западе. Те из них, кто решил действовать силой, уже просчитались и сурово наказаны. Те, кто не придал значения новому яркому метеору на небосводе, по молодости или недомыслию, просчитаются вот-вот. Те, кто направил меня на Русь, передали не только торжественные и громкие слова. Я наделён высочайшими полномочиями в части торговых сделок по землям от Северного моря до внутренних вод Средиземного, к западу от латинян.

То, как едва заметно дрогнул в тени неприятной усмешки уголок рта венецианца, мы со Всеславом заметили лишь потому, что глаз у нас с ним на двоих лишь чисто физиологически было два. На деле же — четыре, из которых одна пара принадлежала воину и вождю, а другая — врачу-хирургу. Тем, кому улавливать мельчайшие детали, быстро делать выводы и оперативно реагировать, знать, на роду было написано.

«А они друг дружку не больно-то любят», — задумчиво протянул Всеслав, пока торгаш важно расписывал, какие блага́ мы сможем получить со всего практически известного и населённого мира, начни работать с ним.

«Не говори-ка, княже. Но хитрый, собака. Силу чует за собой, темнит, не договаривает. Ну, мы не торопимся. И спрашивать умеем», — так же медленно отозвался я.

«Помню я, какой ты спрашивать мастак. А ещё на Ставра наговаривали», — одна из наших душ невозможным образом поёжилась внутри общего тела. Которое привычно и бровью не повело.

— Я понял, чего хотят от меня те, кто прислал тебя, Винсент, — поднял ладонь Всеслав, когда фриз начал по второму кругу рекламировать драгоценные камни и привлёкшую моё внимание камфору из земель, населённых маврами и кафрами. Как раз на том моменте, когда торгаш упомянул о жарких и умелых чернокожих наложницах. — Что с этого получу я и мой народ?

Лицо бородатого голландца чуть дрогнуло. Как, видимо, и шаблоны его мышления, и понятия о мироустройстве. Ну, это мы умеем, конечно. Вроде бы понятный и ожидаемый вопрос «а мне что за это?» сопровождался непонятным, о каком-то народе. Причём тут народ?

— О каком народе ты говоришь, Всеслав? — значительно тише и медленнее, чем только что расписывал прелести жгучих выдумщиц-рабынь, уточнил он, подтверждая нашу правоту.

— Мой, Винсент. Тот, что назвал меня своим князем, даровав мне власть. Тот, что вознёс меня из-под сырой земли на престол, равных которому нет и скоро совсем не будет, — спокойно, как маленькому ребёнку объясняя очевидные вещи, ответил великий князь.

— Ты имеешь в виду жителей Киева? — продолжая ничего не понимать, уточнил торговец. И нижнее правое веко его чуть дрогнуло. Говоря, наверное, о том, что он тоже, как один известный киногерой из моей прошлой жизни, не любил, когда чего-то не понимал.

— Нет. Я имею в виду мой народ, весь. Каждого, кто принял мою волю и исполняет её. Строит города, равных которым в мире нет, прокладывает новые торговые пути, растит детей. И народы держав, союзных моей, что приняли волю своих властителей. И делают нас, меня и каждого из них, сильнее и богаче, — объяснил Всеслав.

— Это, наверное, очень много людей, — вежливо, как ему казалось, кивнул скупой Винни. И природа взяла своё, — вряд ли мы в нашей сделке сможем учесть интересы каждого из них хоть парой кун. Да и стоит ли? Может, лучше будет прибавить несколько сотен гривен к твоей доле?

— Ты, Винсент, в Господа веруешь ли? — спросил внезапно Крут. Таким голосом, что я искренне запереживал за будущее фриза.

— Истинно так, князь. Во Христа Спасителя, в мать его, Пресвя…

— Достаточно Христа, — перебил морской демон. — Значит, на мессах бывал, Святое Писание знаешь?

— В меру скудного разума своего, — торгаш моментально преобразился в смиренного праведника. Видимо, тоже чуя неладное.

— Значит, доводилось тебе слышать, как погнал ваш Бог, который сам себе и сын и отец, пинками из храма торговцев? — Крут смены облика будто не заметил, продолжая говорить ровным голосом. В котором была слышна близкая беда.

— Святые апостолы Иоанн, Марк и Матфей оставили о том память в писанных ими текстах, — подтвердил Винсент. А к дрожи нижнего правого века добавилась трепыхавшаяся жилка на левом виске. Никогда бы не подумал, что смогу подмечать такое.

— Ваш терпеливый Бог, тот, что благословлял убивавших его, не противился злу насилием, один-единственный раз за всю свою недолгую жизнь погнал погаными тряпками со святого места людей. А знаешь, почему, Винни? — последний вопрос прозвучал вкрадчиво, как-то по-змеиному, так, что интересно стало даже мне.

— Потому, что менялы шельмовали, мухлевали, как это ещё по-русски… жульничали! — будто бы даже обрадовался торгаш. — Они давали свою цену за священные сикли*, которые нельзя было купить нигде, первосвященники велели чеканить их только в храмах. Очень выгодное решение, кстати!

* Сикль (или современный шекель) — священная храмовая валюта иудеев, единственно допустимая для любых торговых операций в храме. В древние времена был мерой веса драгоценных металлов – серебра и золота, заимствованной евреями у финикийцев. Во времена земной жизни Христа сикль серебра весом чуть более 11 граммов принимался в качестве уплаты храмовой пошлины.

— Молодец! — искренне похвалил его Крут. — За то, чтоб прийти в храм, построенный Иродом, купить тельца или голубя, отдать его жрецу, чтобы тот выпустил на алтаре кровь, а мясо сжёг, иудеи покупали у храмовых менял монетки. И отдавали их тут же слугам жрецов. Выгодное дело, правда?

— Вот и я о том! — воодушевился было торговец. А я снова вспомнил про старого корейца Кима. Он говорил, что никогда нельзя убирать руку от подбородка и разводить локти, если соперник сыплет приметными длинными ударами. Пропустишь короткий.

— Ваш Бог, Винни, был против этого! Сам! И трое его апостолов записали это! А теперь ты приходишь к властителю земли, предлагая ему деньги, которые чеканят те, кто послал тебя? Чтобы потом за них же продать ему то, в чём он не нуждается? — а вот и короткий прямой. И эффект схожий — вон как жабрами захлопал хрен голландский.

— Ты ставишь его наравне с Господом?! — а быстро он оклемался, однако. И сразу в ответ попёр. Держит ударчик, молодец. Да только против лома, как тот же тренер говорил…

— Я, Винсент, не стремлюсь в одном ряду с Богами стоять, — спокойный голос Чародея снова смутил фриза, заставив тут же замолчать. — Дело не в том, наравне с кем мы стоим. Дело в том, как мы это делаем и для чего. Свою цель я знаю. Она не в том, чтоб набрать побольше золота. Мой брат Крут говорил о том, что забывших заповеди, живущих не по чести и Правде, сам Христос погнал погаными тряпками. И велел делать так впредь каждому доброму христианину.

— Так ты же… — он только что руками рот не зажал, сообразив, что сейчас не самое удачное время и место для религиозных диспутов.

— Да, торговец. Я верю в своих Богов. Но тот, кому молишься ты, учил той же самой чести и той же самой Правде, какой до него учили Зороастр, Дельфийские оракулы, почитатели Кухулина или Святовита. И мне не важно, кто из них был первым, раз они говорили одно и то же.

А вот тут старый тренер, пожалуй, начал бы считать, выкидывая по одному пальцы. Это был совершенно точно нокдаун.

— А теперь скажу я, Винсент. Ты найдёшь всех славян, кого ты сам, твои люди или твои единоплеменники продали, как скотину. Ты выкупишь тех, кто сам этого захочет. И привезёшь на те земли, откуда они родом. Каждой семье выдашь гривну золотом. И по гривне — за каждого, кто до светлого дня не дожил. Когда это моё условие будет выполнено, мы продолжим разговор. А до той поры в землях моих и союзных не будет ни торговли, ни жизни выходцам из Нижних Земель. Мы потерпим без ваших тряпок, шкур и даже без соли.

— Но… Это же… Как я это сделаю? — «Семь! Восемь! Девять!»…

— Мне всё равно, Винценцо. Мне всё равно.

«Аут!» — воскликнул бы старый кореец.

Когда за озиравшимся ссутулившимся фризом закрылись двери, заговорил Николо Контарини.

— Полагаю, великий князь, мы сможем обсудить сроки, в которые корабли Светлейшей Республики доставят на твои земли твоих соплеменников?

— А вот этот мне по сердцу! — воскликнул удивлённый Крут.

— Да, не безнадёжен, — согласился Всеслав.

С венецианским купцом задержались дольше. Приглашали Глеба и Третьяка, звали и Алеся для отправки срочных телеграмм. Всё-таки, кто бы что ни говорил, но пуганая ворона гораздо более договороспособна, чем непуганая. Орды половцев, появившиеся на восточном берегу Адриатики, как чума, сразу и из ниоткуда, навели дожа и Большой Совет на вполне правильные мысли. С которыми и прибыл к нам его двоюродный брат. Он не стал сватать ни драгоценностей, ни алхимических, гностических или прочих эзотерических святынь, ни разноцветных баб. Николо вежливо интересовался, в чём именно есть потребность у князя и его народа, и не будет ли уважаемый Всеслав столь любезен, чтобы допустить на свои торжища его соплеменников и сородичей. Его венценосный кузен не претендовал на земли, отошедшие к Югославии, но был бы не против, если бы его кораблям было позволено пользоваться тамошними портами и доками.

Хотя «венценосный» — это я, конечно, по привычке так подумал. Память Всеслава содержала слышанные от кого-то рассказы о том, что за венцы носили тамошние венецианские руководители. Вспомнились и мне какие-то картины не то из Эрмитажа, не то из Третьяковки, на которых были изображены надменные старцы, явно с проблемными почками и печенью, судя по лицам и глазам. На головах у них были явно очень дорогие, но крайне странного вида колпаки с вытянутым рОгом на затылке. Пожалуй, в двадцать первом веке подобный головной убор был бы не только путёвкой в сумасшедший дом, но и прямым доказательством существования инопланетян или рептилоидов. Хотя, в покинутом мной времени и без этого парчового безобразия конспирологам хватало всякой ерунды.

С Николо расставались значительно теплее, он даже за руку попрощался с обоими князьями. Ладонь посланника была твёрдой, хоть и влажноватой. Ну да, мы с Крутом немного отошли от выбранных заранее амплуа доброго и злого тиунов-полицейских. Но, как оказалось, импровизация тоже вполне удалась. То, что говорил в одном замечательном фильме прекрасный артист-фронтовик с добрыми глазами про лучшее оружие вОра, помогло нам и на этот раз. Чародей и морской демон были предельно вежливыми, никого не убили, и даже не деформировали. Старались, как могли, в общем, и усилия их были вознаграждены. По крайней мере, Глеб смотрел на подписанную венецианским купцом грамотку с таким видом, будто в лотерею выиграл.

Глава 12. Княжеские будни

Мы перешучивались с Крутом, обкатывая, как речка камешки, отдельные моменты проведённых переговоров. Прошедших, может, и не идеально, но близко к тому. Руянин удивлял нежданной театральностью и артистизмом, в лицах изображая покинувших нас высоких посланцев. Выходило забавно. Пока за окном не заорала сойка.

Ян Немой, привычно стоявший у дверного косяка элементом интерьера, левой рукой рванул дверь на себя, а правой — швырковые ножи из нагрудной перевязи-портупеи. Два разом. Он их и метать так умел, с маху, что в мишень размером со спичечный коробок они метров с пятнадцати вбивались на расстоянии в полпальца один от другого. Постояв в напряженной позе несколько секунд, он повернулся к Вару, неуловимо сдвинувшемуся со своего поста и стоявшему теперь между нами с Крутом и открытым по тёплому времени окном. Пальцы Немого заплясали.

— Третьяк. Внук Третьяка. Высоко. Падать. Голубятня? Дышит ли? — Вар читал их «глухонемой телеграф» напряжённо, дублируя вслух и одновременно уточняя. Но мне и этого хватило.

— Дару, Лесю и Федьку в лазарет бегом! — рявкнул Всеслав так, что и на подворье, пожалуй, услышали, даже сквозь поднимавшийся шум и крики.

А сам одним движением перекатился через стол, поднырнул под рукой ставшего вдруг медленным и неловким Вара и вы́сигнул в окно.

Нет, я знал расположение построек на подворье досконально, как и князь. Но и для меня этот маршрут до лазарета оказался неожиданным. В паре метров под окном совещательного зала была довольно покатая крыша гульбища. На ней с несвойственной должности растерянностью на лицах стояли вооружённые Гнатовы, глядя за тем, как над их головами вместе с неловко задетой плечом рамой вылетал соколом великий князь Полоцкий. Но очнулись, слава Богам, быстро. И успели чуть пригасить скорость переката, в который ушёл Чародей. Этого «чуть» хватило для того, чтобы не скатиться с гульбища на утоптанную в камень землю подворья кубарем, а успеть оттолкнуться правой и сменить траекторию на более щадящую. И уже вылезая, отплёвываясь от душистого и чудесно мягкого сена, я заметил, как следом за Варом из окошка выпрыгнул и Крут Гривенич. Вар-то ладно, у него скатка за спиной с моим военно-полевым хирургическим набором. А этот-то куда, да с мечом в руке?

Но мысль о летучем руянине думалась где-то на заднем фоне, далеко. Пока мощными, долгими прыжками, будто и вовсе земли не касаясь, летел Всеслав-Чародей к крыльцу лазарета. А я смотрел по сторонам и под ноги.

Старый Третьяк сидел посреди двора, чего себе не позволял, наверное, будучи даже сопливым мальцом. Он, как говорила Всеславова память с самых детских лет, никогда без дела на одном месте не задерживался. А сейчас вот смотрел в одну точку остановившимися глазами. И губы синие. Не инфаркт бы, вот не ко времени-то! Но к нему уже спешил Федос, растягивая на бегу торбу с нашитым красным крестом. Да, я и тут ввёл привычную мне маркировку. И кресты те на сумках, повозках или нарукавных повязках люди уже провожали почтительными взглядами. Инок Феодосий, лучший, пожалуй, терапевт на сотни вёрст вокруг, уже одной рукой оттягивал веко Третьяка, а другой ловил пульс на сонной, когда я влетел в распахнутые двери лазарета.

Крови по пути было мало, считанные капли. На столе, где лежал Званко, белоголовый малыш лет восьми, чуть больше. Потому что открытые переломы обеих ног и одной руки бескровными не бывают. Но губы чистые, хоть и бледные до синевы. И дышит сам. Хоть и слабо. Но пока живой. Значит, есть шансы и этого у костлявой отыграть.

— Что делать? — Дара дышала тяжело, натягивая халат. Не на таких сроках бегом бегать, не подумал я что-то.

— Леся, обезбол по весу, — у неё рука лёгкая, внутривенные выходят, как бы не лучше, чем у меня. — Федь, с трубкой рядом будь. Забудет, как дышать — поможешь. Свена сюда. Сказать: «кольца, спицы и проволоку». Вставай в головах, Дарён. Не успеет снадобье помочь — напоёшь Звану колыбельную. Как ты?

— Хорошо всё. Напугал ты. Голосина такой, будто весь Полоцк разом помирать взялся, — успокаивается, вроде, хоть и волнуется сильно, слышно по голосу.

— Дай я спробую, матушка-княгиня, — Леська вытянула из вены мальчишки иглу. Непривычно видеть непрозрачные шприцы, конечно, но с насечкой на поршне лишнего не наберёшь, а стучать по корпусу, выгоняя возможные невидимые пузырьки, все уже приучились.

— А и вправду, сядь посиди, мать, дай дочке поучиться. Да гляди, чтоб не напутала чего, — согласился я, срезая лишние тряпки. Был бы поменьше — в рубашонке бы бегал, её распороть да стянуть, а тут и порточки уже, и косоворотка, как у взрослого. Очень он гордился, что дед к работе в терема́х допускать начал, по пятам за ним ходил, всё запоминал. Толковый паренёк.

— Не помешаю ли, друже? — голос Крута был напряжённым, но ровным. Такой семь вёрст промчит волчьим скоком — не запыхается.

— Меч только спрячь, да халат вон накинь. Тут враг другой, от него большим мечом не отмахаться, — ответил я, не оборачиваясь. Дерьмовые переломы, осколков много. Но получше минно-взрывных травм, конечно.

«Да что ж ты за страсти-то такие показываешь каждый раз!» — охнул внутри Всеслав.

«Чем богаты. Это ты ещё молодец, что не поехал на Александровой Пади смотреть, куда Лешко бочонки те с громовиком сбрасывал. Спал бы плохо, если б спал вообще», — отозвался я, осматривая правую ногу. Повёрнутую под неправильным, неестественным и от этого неприятным углом.

«Мне и того, что с той мели видно было, хватило. Руки-ноги-головы вразлёт. Как вы выжили-то в своём грядущем?» — он обычно менее общительный в таких ситуациях. Проняло, видать.

«С трудом. Не мешай!» — буркнул я. И Чародей внутри притих.

Когда сводил осколки-отломки, Званко не ко времени очнулся. И заорал пронзительно, хрипло, страшно, как восьмилетним не следовало. Да никому не следовало бы, если по-хорошему. Но случалось. У стены кашлянул и переступил с ноги на ногу Крут. И тут же запела Леся. А с лавки, куда присела так, чтобы не заслонять свет из окошка, подключилась и Дарёна. Они, видимо, как-то приловчились петь на два голоса так, чтобы и остальных не «рубило», и эффект был лучше: мальчонка затих буквально на третьем слове.

В дверь, пыхтя и отдуваясь, влез Свен.

— Батюшка-князь, тут всё, как раз отварил, горячие ещё! — выпалил он.

Мелькнула тень справа, и Ян Немой начал раскладывать на тряпице приставного столика серебро: кольца с защёлкивающимся замко́м, спицы и проволоку, нарубленную и мотка́ми.

За окном уже стояли красно-синие сумерки, когда я отошёл от стола и со слышимым хрустом потянулся, выпрямляя спину.

— С маковым настоем не части, лучше Лесю вон покличь, — велел я Феодосию, размываясь.

— А я тут останусь, присмотрю, — тут же отозвалась названая дочь. Они с Дарёной пели ещё дважды, и я прямо по перевязанным сосудам своими глазами видел, как утихал пульс, вскинутый было лютой болью.

— Ещё лучше. Завтра приду, гляну. Если ладно всё пойдёт, к осени на ноги встанет, а по зиме и на коньки, как мечтал. Свен, скуёшь конёчки ему? — усталость, которую привычно не замечал, оперируя, навалилась так, что аж к полу гнула. Как всегда.

— Две дюжины готовы уж, княже. Ратники натащили железа латинского, для сынков да для себя заказывали. Излишки забирать отказались, велели про запас наделать для ребят, кому купить не под силу, — прогудел кузнец, смущённо.

Во как. Железо, стоившее прилично, забирать не стали, на спортшколу да хоккейную секцию пожертвовали. Ледняную то есть, да. Неплохо живут войска, не бедствуют. Хотя, с той Пади, наверное, до сих пор кошками-якорями со дна трофеи достают.

«Ага. И раков. С собаку размером», — не удержался Всеслав.

— Вот и хорошо. И ребятки при деле, и добро не пропало. Пошли на воздух уже. Феодосий, что там с Третьяком?

— Грудь запекло, да, вроде как, оту́добел с настоя лекарского, — отозвался монах, бережно убирая не пригодившийся инвентарь.

— Тоже хорошо. Я б, признаться, тоже чего-нибудь лекарского принял, — кивнул князь, занявший моё-своё место и ощутив всю прелесть работы хирурга, продлившейся едва ли не полдня.

— Так там, поди, Домна на крыльце опять, с подносом своим, — подал голос Вар. И сглотнул. Ассистентам тоже тяжело, конечно. — У ней как чуйка на это дело. Не баба, а хорт ловчий.

— Гляди, ей об том не ляпни, — сварливо, но точно в шутку сказала великая княгиня, — а то и тебя тряпкой отходит. Будешь нетопырь шлёпанный...

За этими мирными беседами вышли на двор.

Вар оказался прав. Перед крыльцом стоял складной столец и хитрые кресла-шезлонги, которые тут называли «киевскими» или «Всеславовыми». А зав столовой и впрямь стояла прямо возле ступенек с неизменным подносом. За моим плечом хмыкнул Крут. Не то в очередной раз поразившись тому, что тут все сплошь колдуны, через стенку видящие да грядущее читающие наперёд, не то отметив, как хорошо смотрелась статная Домна в закатных лучах. А чего? Почему бы морскому демону и не быть чуточку романтиком?

— Храни тебя Боги, Всеславушка! — раздалось справа, и в ноги князю рухнул ключник, обхватив руками сафьяновые Чародеевы сапоги.

Вот те на. Лет тридцать с большим гаком так не называл, кажется. С той самой поры, как они, отец, Третьяк и отцов воевода Борислав, посадили маленького княжича «на́ конь». С той поры мальчик считался отроком и спрос с него был другой. Кого в семь лет сажали, кого в десять. Сыновей княжьих обычно раньше. Всеслав сел не то в три, не то в четыре года.

Судя по румяному лицу и характерному аромату, помирать от инфаркта в ближайшее время ключник не планировал. А глядя на то, как внимательно принялась изучать тёмное вечернее небо Домна, можно было предположить с уверенностью, кто именно так успешно реанимировал деда.

— Встань, Третьяк, не срамись при гостях, и меня не срами, — смутился Чародей.

— Не встану! Руки да ноги лобызать, пыль под сапогами... С того света вынул Званко, с-под носу у Мары-Марьяны увёл! Я ж видал, как он грянулся! Ох, как вспомню — сердце заходится, — зачастил путано ключник. И вправду порываясь прижаться к сапогу.

— Так! А ну, отставить блажить! Ты муж смысленный, лета́ми убелённый, или баба со взвозу?! — гаркнул вовсе растерявшийся великий князь. — Усадить отцова товарища одесную меня да чарку ему полную, чтоб за здравие внука и скорейшее избавление от недуга выпил!

Вар с Немым оторвали вклещившегося было в княжью обувь ключника, а Домна ухитрилась, не качнув подносом, набулькать из фляги в кубок для морсу. В большой. Деда усадили на кресло и дали испить. Ударная доза своё дело сделала: пустую чарку Ян принял из ослабевших рук.

— Княже, притомился дядька Третьяк. Дозволь в ложницу проводить его? — спокойно спросил Вар, придерживая сползавшего с сидения ключника, словно сделавшегося студенистым.

— Дозволяю! — важно кивнул Всеслав, глядя, как деда бережно уносят одни крепкие руки, и передают в другие, ещё крепче. Вавила, тот самый здоровяк из Ждановых, взял ключника на ручки и бережно унёс в сторону терема, только что не покачивая убаюкивающе и колыбельную не напевая.

— Доберусь я до этого Антония, ей-Богу, доберусь! Чего он опять взялся в настойки свои сыпать? Грибы, не иначе! Он, пень печорский, в них тот ещё знаток, — с неискренним недовольством бурчал Чародей, усаживаясь. — Ну, други и подруги, за здравие Звана, сына Первушина, внука Третьякова!

На вечерней прохладе оказалось так хорошо и душевно, что в терем решили не ходить. Домна отошла было куда-то, но вскоре вернулась со Ждановыми, что несли пару столов и лавки к ним. Подтянулись и Гнат с Яробоем, Крутовым воеводой, и сотники, и Буривой с отцом Иваном. Дарёна, пошептав мужу, чтоб долго не гулял, поклонилась гостям, пожелала доброго вечера и ушла с Домной в терем.

— Я-то сперва думал — сын его, — рассказывал патриарху морской демон, оживлённо жестикулируя. Но умудряясь как-то не проливать из зажатого в пальцах лафитничка ни капли. — Моргнуть же не успел, махом всё вышло. Только что парни друг с дружкой переговаривались, один вслух, другой на пальцах, и тут — бах!

И тут не оплошал князь руянский, точно под усы себе рюмку намахнул, хрумкнул капустным листком, и продолжил:

— Только что с великим князем сидел рука об руку, а тут через стол тень серая, прыг — и в окно, да вместе с рамой! Я и решил, что родной ему парнишка-то.

— А у нас, княже, чужих-то нету теперь. И раньше редко случалось, чтоб детки без родни да без пригляду оставались, а теперь и вовсе ни единого. При церквах да храмах моих, в лесах да кущах Буривоевых, — отец Иван уважительно кивнул на жевавшего и слушавшего великого волхва, — для сирот да стариков приюты устроены. Поперву-то с князя-батюшки личной казны содержались, а нынче уж и потраченное вернули, да в прибыток вышли. А вроде бы — старые да малые?

— Про ратников резных знаю, как же, — кивнул с улыбкой Крут. — Мои меньши́е только что усы не повыдергнули мне, прознав, куда пойду: «привези, тятя, дружинных Всеславовых! У меня мечника нету, а у Гуньки есть! А мне конника, на лошадке!».

При воспоминании о детях лицо его посветлело.

— Алесь, проследи, чтоб собрали по дружине княжичам. Сколь малы́х-то у тебя, друже? — уточнил Всеслав.

— Трое, — улыбнулся ещё шире Крут. — Старшие два уже с большими, с настоящими играют, а этим пока для науки и деревянные сгодятся. Спасибо за подарок, к нам редко доплывают, по случаю собирал вот им.

— Не на чем, брат, не на чем. Родня же, не чужие люди. А то гляди, выстроишь своих завтра, Леська моя их на бересте намалюет, глядишь, к отъезду и свою дружину деревянную заберёшь у мастеров? Справа-то у нас хоть и не сильно, а разная. Да вон знаков солнечных ваших им на щитах вырежут. Думаю, красиво получится, — предложил великий князь.

— Ловко придумал! А я к тем мастерам, если позволишь, своих пару-тройку пришлю, чтоб умение перенять.

— О чём разговор? Алесь, предупреди Кондрата, чтоб помог родичам.

— Кой пёс его на голубятню-то понёс? — этот вопрос интересовал Всеслава весь день, а узнать довелось только ближе к ночи.

— Да он с малолетства за ними глядеть любил. А как дед с собой брать стал да к делу приставил, сам вызвался водицу да зерно им носить. Пыхтит, бывало, а бадейку тащит. Поставит, передохнёт маленько — и дальше. Настырный, — с нежданной теплотой отозвался Вар. И Немой кивнул согласно.

— Я гляжу, у тебя тут от ма́ла до вели́ка всяк при деле, друже, — задумчиво проговорил Крут. — Яробой вон говорил, один из наших шуганул было мальцов-огольцов от конюшни, так те вмиг ножики повыхватывали, да будто на глазах их чуть не втрое больше стало. Насилу какой-то убогий унял волчат твоих. Но, говорили, на диво быстро. Только промычал что-то да, вроде, щёлкнул — и пусто вокруг, как сквозь землю провалились.

— Ты дай знать своим, чтоб того убогого, наставника Кузьму, не обижали. Он ребятишек справно учит, они в нём души не чают. Давеча один ратник из далёких земель толкнул его по незнанию. Так ребятки всю их дружину в ножи взяли да едва на окрошку не пустили. Хорошо, Кузька вовремя щёлкнуть успел. А то объясняй потом их царю, куда детишки его дружинных заиграли. А там народ горячий, — Всеслав говорил неторопливо, расслабленно. Но что-то в Варовых словах не давало ему покоя. Цеплялось, тревожило, как камешек в сапоге.

— Южане? — с пониманием кивнул Крут.

— Да, из тех примерно краёв, — начал было Чародей, но замолчал вдруг. Да так, что нетопыри аж заозирались в поисках угрозы.

Мальчик полез на голубятню не в первый раз, не из озорства. Он бывал там часто. Поднимался и не с пустыми руками.

— Алесь, после утренних вестей с юга были ли птички? — спросил Всеслав. И голос его был таким, что напряглись за столом уже все.

— Нет, княже, не было с той поры, — растерянно отозвался конный связист.

— А ждём ли?

— Как не ждать, ждём, и с Гнезно, и с Эстер...

— Кто в голубятню отряжен из твоих сегодня? — жёстко перебил его Чародей. — Когда видал его крайний раз?

— Ах ты ж ма-а-ать!... — полная злобы и досады фраза Гната ещё, кажется, звучала над столом, а самого его уже не было.

Вар, оказавшийся откуда-то за спиной, крикнул соколом. Тут же донёсся ответный крик. Со стороны нашей с женой и сыном спальни. Хищная перекличка разлеталась над тёмным подворьем, как сигнал к повышенной боеготовности. До тех пор, пока с еле заметной в темноте голубятни не раздался надрывный крик иволги. Сигнал тревоги.