Воин Света - Перерождение

Глава 1

Воздух в архиве городской библиотеки Намсуса был густым и сладким. Он состоял из аромата столетней бумаги, воска для паркета и тишины, которая казалась осязаемой, как бархат. Оливия провела тонкой мягкой губкой по корешку старого фолианта, смахивая пыль, которая, кружась в луче света от высокого окна, неизбежно приземлялась обратно. Работа ее успокаивала. Вот уже десять лет Лив трепетно ухаживала за фондом редких изданий. Здесь, среди полок, уходящих ввысь под самый купол, царил порядок. Каждая книга знала свое место. Каждая история была заперта в переплете и не могла вырваться наружу, чтобы причинить боль.

Именно этого Оливия и хотела после возвращения. Тишины. Предсказуемости. Она, привстав на цыпочки, потянулась к стеллажу, чтобы поставить книгу на верхнюю полку, до которой не доставала. Но как бы девушка не пыталась - последняя ступенька все же была недостаточно высокой, либо ей не доставало роста. Все же не модель!

Не задумываясь, Оливия щелкнула пальцами свободной руки и книга, на мгновение зависнув в воздухе, бесшумно вплыла в нужный промежуток между соседними томами.

— Опять? — прошептал тонкий укоризненный голос.

Оливия вздрогнула и обернулась. Ее коллега, и по совместительству подруга, Ивви, смотрела на нее со смесью восхищения и беспокойства, поправляя очки.

— Прости, — виновато улыбнулась Оливия. — Не сдержалась.

— А вдруг кто-то увидит? Наш милый Намсус не готов к такому. Они предпочитают, чтобы магия оставалась в сказках.

Оливия лишь пожала плечами. Она и сама предпочла бы, чтобы ее магия оставалась в сказках. Вернее, в той части ее жизни, которую она совершенно не помнила. Эти маленькие «проявления» были как нервный тик — неконтролируемые, бессознательные. Капля воды, просочившаяся через плотину, которую она так тщательно выстроила в своем сознании.

— Ты же знаешь, что в этой части библиотеки только ты и я. И больше ни-ко-го. — повернувшись вокруг себя, Оливия бросила губку и взяв новую стопку аккуратно сложенных книг последовала к стеллажу С. — Да и если увидит — не поверит. Ты же помнишь?

Ивви прыснула в кислотно-желтую перчатку.

— Ты о том старикашке? Да он полгода к врачу ходил после твоей невинной выходки!

— Он ходил потому, что ему нравится туда ходить. Дай нам волю и мы все отправимся в псих-диспансер, на постоянное лечение.

— А я-то думала, что все потому, что он увидел, как ты запрыгнула на дерево, чтобы достать кота! Это не лечится в диспансере.

На этот раз голос Ивви прозвучал приглушенно, отчего Оливия готова была поспорить, что коллега снова неожиданно переместилась, и в этот раз ест шоколадки за последним стеллажом, а стопку книг бездумно бросила неразобранной.

— Именно там это и лечится! — буркнула Лив, коря себя за то, что вообще вспомнила этот случай. — Ты же знаешь, что за последние десять лет — это единственный мой прокол. А ты, милая Ив, — она откатила лестницу в крайний правый ряд, чтобы получше видеть узкий проход. — Начинай расставлять книги, иначе придется слушать ворчание старого Биггарта.

— Я расставляю! — Ивви резко выпрыгнула из-за угла, с силой растирая розовые губки, на которых остался след от вишневой начинки.

Оливия рассмеялась. Ее коллега совершенно не умела врать. Стоило Ив начать врать, как все ее повадки и ужимки сразу же выплывали наружу. Необыкновенно чистой души человек! Если бы Лив знала, сколько всего приходится скрывать ее коллеге — она бы никогда не то, чтобы не поверила — даже слушать не стала бы такую несусветную чушь.

— А я тогда — единственная ведьма в мире! — пошутила Оливия. Ее руки, привыкшие к однообразной работе, с легкостью перелетали с одной книги на другую. Если бы она чуть повернула голову в сторону окна, то увидела бы, как после ее легкой шутки перекосилось лицо Ивви.

Но девушка так усердно была занята работой, что не заметила данную деталь. На самом деле Лив предпочитала не замечать многое — как сам по себе закипает выключенный чайник на газовой плите ее кухни, как вещи за секунду становятся сухими, а когда на душе грустно — идет неожиданно дождь. Но вот другие замечали. Старый Биггард часто, при виде Лив, щурил глаза и говорил, что она совершенно не изменилась за последние десять лет. Или тетушка Роззи, с соседней улицы, особенно часто подмечала замечательные светлые волосы Оливии. Узнавала про краску и частоту окрашивания, выпытывала про шампуни и маски по уходу. Оливия искренне отвечала, что волосы — ее личная гордость и, кроме, воды и шампуня из трав, она ничем более не пользуется. Однажды, тетушка Роззи скупила всю партию шампуня, но видимого эффекта все же не наступило. А в прошлом году, когда девушка была в отпуске, все решили, что она беременна. Ходило много слухов, нелепых предположений. Но время шло, и даже самые отъявленные недоброжелатели уставали судачить. Да и поводов Оливия не давала. Обыкновенная жизнь самой обыкновенной девушки.

Закончив уборку книжных полок, Лив скинула желтые латексные перчатки и вытерла вспотевшие руки о толстый серый рабочий спец-халат. Выглянув в высокое окно библиотеки, украшенное цветными витражами семнадцатого века, Лив приметила, что погода снова начала портиться. Яркое осеннее солнышко спряталось за темными тучами, словно намекая на скорый приход постоянных холодов.

Частая смена погоды на севере не редкость. Скорее, это одна из самых характерных черт норвежского климата, особенно в прибрежных регионах. Норвегия находится на пути атлантических циклонов, которые постоянно несут влажный и нестабильный воздух с океана. Это словно «магистраль для погодных систем». Местные шутят, что в Норвегии можно за один день наблюдать все четыре времени года. Утром — весна (прохладно, солнце), к обеду — лето (тепло и ясно), после полудня — осень (порывистый ветер, дождь), а к вечеру — зима (мокрый снег или метель). И это не преувеличение.

Вот и сейчас, глядя на толстые низко висящие тучи, Оливия поспешила разделаться с оставшимися делами. Не хватало попасть в очередную пробку из-за ливня. Сегодня вечером намечался традиционный пятничный девичник, а это значит Анника и Ивви будут корить ее за очередное опоздание, если и в этот раз она замешкается по пути домой, или на работе, или в любимой кофейне.. или еще где-то. Последнее время Лив чувствовала себя ужасно рассеянной. Например, в прошлую пятницу она забыла поставить библиотеку на сигнализацию — пришлось возвращаться, хотя уехала Лив довольно далеко от работы. Однако, когда девушка повернула ключ в замке — сигнализация, к ее удивлению, запищала как ненормальная. Или, с месяц назад, девушки ждали ее в обувном магазине на Майнго-стрит, а она спокойно болтала с Боггартом о новых поступлениях текущего квартала. Так Анника потом с неделю с ней не разговаривала. Или еще лучше, когда Лив битый час не могла найти ключи от машины — в итоге, они оказались на привычном месте, хотя она там смотрела несколько раз.

Спустя двадцать минут, по дороге домой, в свой маленький домик на окраине соседнего с Намсусом городка — Цвиртаго, Лив все же заехала в любимое кафе, хоть и немного начинала опаздывать. Каждый вечер, ровно в семь часов и тридцать три минуты Эр готовил для нее просто невероятно вкусный кофе. А какой был сочный и нежный у них яблочный пирог!...Стоило Лив переступить порог “У большого камня” как все дневные невзгоды и переживания уплывали прочь. Вот и в этот раз, сидя у окна, она наблюдала, как зажигаются первые желтые высокие фонари, и ловила себя на том, что ищет в толпе… кого-то. Кого-то высокого, возможно с широкими плечами. От этого ощущения в груди сжимался холодный комок. «Призрак отсутствия», — как однажды назвала это чувство Анника. Ее любимая подруга — такая же странная и, в тоже время, до ужаса правильная полуведьма.

Их дружная компания и впрямь была ярким пятном на фоне привычных обитателей Намсуса — три красивые, неразлучные девушки, чья уверенность в себе и друг в друге была тем крепким щитом, что годами защищал их маленький мирок. Они будто сошли со страниц сказки, чтобы поселиться на окраине этого спокойного снежного городка, затерянного среди норвежских фьордов. Анника, Оливия и Ивви. Их дружба, зародившаяся еще на скользком паркете средней школы, прошла через все — от беззаботных совместных прогулок по хрустящему снегу до тех тайн, что они хранили за семью печатями. И вот, спустя годы, они все так же стояли плечом к плечу, их связь, невидимая, но прочнее стали, была единственной константой в мире, где приходилось постоянно притворяться. Для местных они были просто милыми, немного загадочными соседками, но никто не догадывался, какая буря скрывается за их улыбками и как тихо звучат их шаги по заснеженным улочкам, будто они боятся разбудить спящие подо льдом древние силы.

Допив кофе и бросив прощальный кивок Эру, Оливия с теплой улыбкой направилось к маленькому форду, припаркованному у края парковки, под фонарем. И все же, несмотря на начинающийся дождь, осень в этом году выдалась на редкость теплая. Большая часть редких деревьев городка все еще хранила на тонких ветвях зеленые листья. Однако, траву и редкие кустарники, уже подернула тонкая паутинка желтых прожилок. Лив совсем не хотела наступления зимы. Ее маленький форд очень плохо заводился в сильные морозы, а толстая меховая куртка неприятно сковывала движения. Вот и сейчас, завидев вихрь из отлетевших мокрых листьев, Лив кисло улыбнулась.

— Еще и темнеть начало рано, — буркнула под нос девушка, отпирая замок машины. — И прохожие все в черных куртках. Словно живу в городе с ниндзями — глупые, вас так легко сбить!

— Оливия, ты там с кем? — бросил удивленный Эр. От только что вынес мешок с мусором и теперь с усилием его толкал в огромный зеленый бак. Оливия не видела парня, отчего от звука его голоса подпрыгнула на месте.

— Боги! Эр, ты испугал меня, — она взяла с пассажирского сиденья шапку и натянула ее по самые уши. — Да я с собой общаюсь. Говорю, холодно то как, зябко!

— Ага, верно! Чего бы не пообщаться с таким красивым человеком. — он глупо улыбнулся, но тяжелые капли дождя заставили его быстро прищуриться. — Слышала про Гречича?

— Это тот, который на горе живет? — уточнила Лив, заводя мотор форда, поставив внутрь машины только одну ногу и слегка завалившись на сидение.

— Он самый, — продолжил кричать через всю парковку Эр, — он вчера обморозил себе там что-то, Тая сказала, что он уснул на улице и проснулся без почки, вроде.

— Почки?! — Оливия удивленно подняла брови. — Разве почку можно отморозить?! Это же не ухо! Ты что-то напутал, Эр!

— Отвечаю! — Эр дернул себя за передний зуб большим пальцем. — Я видел как скорая забрала его с холма.

— Ого, ну…ладно. — Лив неуверенно потопталась на месте, не зная, что еще добавить, но Эр, походкой краба уже смешно забегал внутрь “Камня”. — Слабак-мярзляк. — Добавила девушка в след бармену.

Оставаясь под впечатлением от рассказанной Эром истории, Лив спешно вела машину домой. За последние десять лет жизни Оливия не помнила чтобы кто-то хоть раз получил обморожение, не то, чтобы отморозить почку. А ведь город маленький — правду тут не утаишь.

“А что было до?”— услужливо подсказал голос в сознании. А до — Лив совершенно не помнила. Точнее, помнила короткими отрывками. Автокатастрофу родителей и как тетушки ее воспитывали, а потом она уехала в отпуск. В отпуск — куда? Не помнила. И только по возвращении — каждый день и каждая минута стали запечатляться в ее памяти.

Ивви и Анника уже ждали ее дома, устроившись в мягких подушках просторного дивана, словно две кошки, ищущие уюта. В их руках покоились бокалы с темно-рубиновым вином, но по неестественной скованности их поз, по тому, как застыли их пальцы на тонких ножках, было ясно — они не расслаблялись, а дежурили. Воздух в гостиной был густым и сладким от запаха вишневого пирога, который Анника, конечно, испекла «чтобы поднять настроение», но сквозь эту сладость пробивался едва уловимый электрический привкус тревоги.

И когда Оливия переступила порог, сбрасывая с плеч пальто, покрытое искрящейся изморозью, на них будто нажали невидимую кнопку. Две пары глаз — зеленые за очками Ивви и карие, почти шоколадные, у Анники — устремились на нее. И два рта одновременно расплылись в улыбках. Слишком широких, слишком быстрых, слишком ярких. Это были те самые «дежурные» улыбки, отточенные за годы жизни в тени, — улыбки-щиты, улыбки-маски, призванные мгновенно залатать любую прореху в благополучии.

— Оли! Наконец-то! — голос Анники прозвучал на пол-октавы выше обычного и неестественно бодро. — Мы уже начало «Касабланки» поставили. И пирог еще теплый.

Ивви не сказала ничего, лишь поправила очки, быстрый взгляд ее скользнул по лицу Оливии, выискивая следы усталости, стресса, чего-то нехорошего. Ее молчаливая улыбка была слегка тревожной. Они сияли этим натянутым радушием, словно пытаясь осветить комнату достаточно ярко, чтобы в ней не осталось места для теней, а значит — и для страха.

— Ну как, остаток дня прошел без происшествий? — спросила ее Ивви, прежде чем Анника снова начнет бухтеть про очередное ее опоздание. Ее рыжие кудри вихрем торчали в разные стороны, выдавая креативную натуру подруги, которую невозможно было приручить, или же засунуть, в привычные рамки.

— Почти, — Оливия повесила пальто на вешалку, которая на мгновение качнулась сама по себе, будто кто-то невидимый ее поправил. Она сделала вид, что не заметила. Подруги — тоже.

— Слушайте, мне… — Оливия опустилась на диван между подругами, уставившись на переливы пламени в камине. Его танцующие языки гипнотизировали, выуживая из памяти обрывки теней. — Мне опять показалось, что я кого-то ищу. Все время кажется, что я что-то забыла. Что-то очень важное.

Слова повисли в воздухе, хрупкие и опасные, как стеклышко на бархате. Анника и Ивви замерли. Быстрый, почти молниеносный взгляд, которым они обменялись над головой Оливии, был красноречивее любых слов. В нем промелькнула тревога, отточенное годами понимание и безмолвный приказ: «Осторожно».

— Ох, Оли, — Анника первой нашла в себе силы сдвинуться с места, ее голос нарочито легкий, будто она смахивает невидимую пылинку. — Это ты, наверное, ключи в книжном забыла. Или снова ту самую редкую эссенцию полыни для зелья, которую мы три месяца ищем. — Она потянулась за графином, наливая Оливии вина. Рука не дрогнула, но в уголках ее губ затаилось напряжение.

— Тебе просто нужно время, Оливия, — мягко добавила подруга. — Путешествия, даже в соседний город — это не шутка. Ты перенесла стресс. Тело и разум должны перезагрузиться.

— Какой стресс? — Оливия посмотрела на нее прямо. — Я не помню никакого стресса. Я помню, как уехала в Египет, и я помню, как вернулась. А между ними — туман. И в этом тумане кто-то есть. Или что-то. Может, меня били египтяне, а я этого не помню!

Ивви заерзала. Анника в очередной раз закатила глаза. Она так делала всегда, стоило Оливии начать разговор на тему провалов в памяти.

— Может, нам стоит съездить куда-нибудь? Сменить обстановку? — предложила вдруг Ивви, очевидно желая разрядить обстановку, с наигранной легкостью. — Вот, слышала, на Юге Европы сейчас потрясающе. Скалолазание или, можно сплавиться на байдарках! Это же так здорово, прочищает голову.

— Заварю-ка я чай…— Оливия резко подскочила на ноги. — Или дверь! Чтобы вы, наконец, начали слушать меня и воспринимать всерьез. Ах, кстати, слышала про Гречича, от Эра. Говорят, что он отморозил почку. В начале осени, представляете! Отморозил почку. Вот как так то?! Что с почкой, что с вами - одна сплошная темень!

Бросив на подруг укоризненный взгляд, Лив молнией вылетела из комнаты, продолжая размахивать руками от возмущения. Дверь в кухню закрылась с оглушительным грохотом. Воздух в гостиной застыл, нарушенный лишь потрескиванием поленьев в камине.

Ивви первая не выдержала. Она схватилась за гриву рыжих волос и с тихим стоном облокотилась о спинку дивана.

— Боги, это невыносимо! Она смотрит на нас так, будто мы... ее тюремщики. А не лучшие подруги.

Анника не смотрела на нее. Она пристально вглядывалась в огонь, ее лицо было застывшей маской, но пальцы бешено барабанили по коленке.

— Мы и есть ее тюремщики, Ивви. Тюремщики правды, которую она сама заточила в темницу. И мы не имеем права выпустить ее на волю, пока не будем уверены, что это не убьет Оливию.

— А то, что происходит сейчас, разве не убивает? — шепот Ивви дрогнул. — Она угасает на глазах! Она, которая могла одним шепотком заставить цвести ледяные клумбы, теперь боится собственной тени! Она «почти» вызывает бурю из пыли — я видела как она прячась за стеллажом пытается! Раньше она могла бы перевернуть всю эту библиотеку с фундаментом, если бы захотела! А теперь... она извиняется за то, что книга сама встала на полку.

— Она восстанавливается! — резко парировала Анника, наконец повернувшись к подруге. Ее глаза горели. — Ты хочешь сказать ей: «Знаешь, Оливия, ты стерла память о великой любви всей своей жизни, о деоне с планеты Хумо, и все потому, что не смогла пережить боль расставания»? И что тогда? Ее психика, и так поврежденная ритуалом, не выдержит. Она либо сломается окончательно, либо... ее магия вырвется наружу с таким хаосом, что снесет пол-Намсуса. Мы не можем рисковать.

— Но горы, Анника? Скалолазание? Мне стоило предложить ей что-то другое, а не эту твою экстремальную идею — Ивви скептически взглянула на нее. — Это же отчаянная и абсолютно провальная история! Что мы скажем? «Оливия, дорогая, ты выглядишь бледной, давай-ка займемся экстремальным видом спорта?»

— Ну именно так это уже и прозвучало, и заметь, из твоих уст. И вообще, это не просто спорт! — Анника опустила голос до страстного шепота. — Это единственное место, где ее «проблески» будут не так заметны. Где ее инстинкты, ее мышечная память, все то, что она не стерла, смогут работать, не привлекая внимания. А главное... — Анника замолчала, выбирая слова. — Главное, там почти нет людей. Никто не пострадает, если... если что-то пойдет не так. Я же тебе уже говорила — я все продумала!

Ивви замерла, осознавая скрытый смысл ее слов.

— Ты боишься не за нее, — тихо прошептала она. — Ты боишься ее саму!

Анника отвернулась, ее плечи напряглись.

— Да, я боюсь ту, что уничтожила целую планету ведьм! Я боюсь того, что может проснуться. Та Оливия, что вернулась с Хумо... она была не просто сломлена. В ней была ярость. Ярость, способная жечь миры. И она сама заперла эту ярость вместе с памятью. И я не знаю, что произойдет, если дверь откроется.

В комнате снова воцарилась тишина, тяжелая и звенящая.

— Хорошо, — сдалась Ивви, вытирая украдкой слезу. — Горы так горы. Но как мы ее уговорим? Мой жалкий выпад не пришелся ей по душе.

— Мы не будем уговаривать, — Анника подняла голову, и в ее глазах читалась холодная решимость. — Мы подтолкнем ее еще один раз. Завтра я «случайно» оставлю на столе брошюру о турах в Химмельские горы. Ты начнешь восторженно рассказывать, как там здорово и как тебе нужно отдохнуть от городской суеты. Мы создадим иллюзию, что это ее идея. Она цепляется за любую возможность вернуть себе контроль. Она поедет.

Ивви смотрела на Аннику с новым, смешанным чувством уважения и страха. Иногда ее рассудительная подруга пугала ее своей способностью манипулировать ситуацией.

— А если она все вспомнит там, среди скал? — последняя попытка возразить.

— Тогда, — Анника горько улыбнулась, — по крайней мере, вокруг нее будут только камни. И они умеют хранить секреты.

А в это время, на другом конце города, в тени старого вокзала, из поезда вышли шестеро. Они двигались абсолютно синхронно, беззвучно. Их глаза, холодные и безжизненные, как сталь, скользнули по огням города, словно считывая невидимую информацию. Они уже здесь. И они шли по ее следу.

Глава 2

Раннее утро застало их у входной двери Оливии, где старый, видавший виды внедорожник Ивви был похож на перегруженного вьючного оленя, готового рухнуть под непосильной ношей. Багажник отказывался закрываться, и из-под приподнятой крышки упрямо торчал край оранжевого спальника и бухта альпинистской веревки, словно символы их внезапного бегства.

Сама Ивви, маленькая и юркая в ядовито-розовой куртке-пуховике, делала последние усилия. Она с азартом запрыгнула на задний бампер и всем весом налегла на крышку, пытаясь заставить замок защелкнуться. От напряжения девушка высунула кончик языка, и в этом движении была вся ее суть — отчаянная решимость, облеченная в нелепую, почти комичную форму.

— Так, палатки есть, газовые баллоны есть, еды на неделю вперед… Оливия, ты свой термос с имбирным чаем взяла? Тот, что с совиными лапками? Нет? Беги-бери, он же твой талисман! — Она практически подпрыгивала от возбуждения. — Представляешь, свежий горный воздух, сосны, тишина! Мы так отдохнем, я чувствую! Просто перезагрузим мозги! Снимем весь этот… городской налет.

Оливия стояла поодаль, словно призрачная фигура на фоне суеты. Ее тонкая фигура почти терялась в просторном свитере цвета темного угля, из-под которого выглядывали лишь кончики пальцев, кутавшиеся в длинные рукава. Свитер был таким большим, что, казалось, мог бы укрыть ее целиком, спрятать от надвигающегося утра и необходимости этого бегства. Ноги в облегающих черных легинсах тонули в высоких сапогах из мягкой, состаренной кожи. По их голенищам, от носка до колена, тянулся причудливый вышитый узор — не местный, не скандинавский. Сложные переплетения линий и рун, выполненные тусклой серебряной нитью, казалось, хранили тихую, уснувшую мощь. Они были древними, эти сапоги, и явно не для прогулок по городским улицам.

Ее лицо, бледное и хрупкое без косметики, выражало легкую оторопь. Она смотрела на внедорожник, набитый до отказа, на Ивви в ее кричаще-розовом пуховике, и в ее широких глазах читалось недоумение ребенка, разбуженного посреди ночи и готового бежать, не понимая зачем. Внешне — она была готова к дороге, одета практично и даже защищенно, но всем своим существом словно сопротивлялась шагу, который предстояло сделать.

— Ивви, ты говоришь, как будто мы едем в спа-отель, а не в дикие горы на неделю, — Лив скептически окинула взглядом гору снаряжения. — И зачем нам три упаковки веганских батончиков? И еще коробка мармелада?!.. Мы же не идем в кругосветку пешком.

— Эй, включи позитивчик! — Ивви ткнула в ее сторону пальцем в яркой перчатке. — Это не веганские батончики, это — концентрат хорошего настроения! И да, это именно кругосветка — кругосветка для нашей заскорузлой городской души!

В этот момент из дома вышла Анника. Ее темные волосы, коротко стриженные в каре, лежали безупречными линиями, словно только что от парикмахера, а не в шесть утра перед спонтанными сборами в горы. На ней была элегантная куртка из технологичной мембранной ткани, без единой лишней складки, и такой же безупречный, мягко драпирующийся шарф — все фирменное, дорогое, собранное с тем профессионализмом, который превращал походный наряд в униформу для выживания. В одной руке она несла аккуратную, жесткую аптечку, в которой, можно было не сомневаться, все было разложено по порядку, а не просто брошено внутрь. В другой — свою походную папку с вложенными по отдельным файлам картами, каждая пометка на которых была выверена. Ее движения были точными и продуманными, но взгляд, который она бросила на всю эту суматоху — на Ивви, борющейся с багажником, и на потерянную Оливию, — был тяжелым, полным молчаливого осуждения и тревоги.

— Ивви, если ты так нагрузишь машину, мы доедем только до подножия, и то на спущенных колесах, — ее голос прозвучал суховато. Она прошла к багажнику и начала молча перекладывать вещи, находя более рациональный способ их упаковки. — Спальный мешок Оливии не должен лежать рядом с едой. И убери, пожалуйста, эту гитару. Ты что, собираешься у костра баллады петь?

— А что? Создавать атмосферу! — не сдавалась Ивви.

— Мы создадим атмосферу вывихнутой лодыжки, если будем тащить на себе лишние десять килограмм, — парировала Анника, защелкивая замок рюкзака с таким щелчком, будто запирала не его, а собственное беспокойство.

Она на мгновение задержала взгляд на Оливии, которая все так же нерешительно переминалась с ноги на ногу, словно ее темные сапоги с древними рунами приросли к земле. Этот взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по ее бледному лицу, по огромному свитеру, в котором она тонула, будто сверяя хрупкость подруги с суровостью предстоящего пути. В углублении у рта Анники залегла едва заметная складка — не раздражения, а скорее сосредоточенной досады, будто она мысленно перебирала варианты, как заставить эту нерешительность испариться. Затем ее взгляд, холодный и ясный, как утренний воздух, метнулся к Ивви, снова безуспешно плюхавшейся на крышку багажника, и вернулся обратно, к Оливии, уже твердый и не терпящий возражений.

— Ты уверена, что хочешь ехать? — тихо спросила Анника, делая вид, что проверяет крепление в багажнике. — Никто не осудит, если передумаешь. Но, ты, и правда, выглядишь… уставшей.

В ее голосе сквозила не забота, а осторожность. Как будто она спрашивала: «Ты уверена, что готова остаться наедине с самой собой?»

Оливия вздохнула, и ее дыхание превратилось в маленькое облачко на холодном воздухе.

— Нет, не уверена. Но сидеть в четырех стенах и чувствовать, как по мне ползают мурашки от чего-то, чего я не помню… это еще хуже. Может, ты права, Анни. Смена обстановки поможет. По крайней мере, физическая усталость выгонит из головы всякую… ерунду.

Она сама не заметила, как сказала это. «Ерунду». Так ее мозг называл обрывки чувств к человеку, имени которого она не знала.

— Вот и умница! — Ивви, не уловив подтекста, радостно хлопнула ее по плечу. Ей все же удалось справиться с дверцей. — Садись на пассажирское, будешь моим штурманом! Анника, ты с картами сзади, наш бесстрашный навигатор!

Анника молча кивнула, бросая последний взгляд на уютный, погруженный в утреннюю дремоту домик Оливии. Ей показалось, что он смотрит им вслед с немым укором. Она отогнала это ощущение и решительно захлопнув дверцу багажника, села на заднее сиденье, крепко сжимая в руках папку с картами. До Химмельских гор путь был не близкий. Но она все продумала еще до того, как предложила Ивви эту идею. Пока Ив возилась с навигатором, а Оливия смотрела в окно, отрешенно крутя в руках свой термос, Анника мысленно прокручивала маршрут. Для нее дорога никогда не была просто перемещением из точки А в точку Б. Это была последовательность рисков, переменных и намеченных контрольных точек.

“Первый день, — мысли текли четким, отработанным потоком. Сначала — скучная трасса Е6. Час скуки, но это обманчиво. Именно на таких участках Ивви теряет бдительность. Нужно будет следить, чтобы она не превышала. Потом поворот на 82-ю, вдоль Тронхеймс-фьорда. Здесь опасно: извилистая дорога, частый мокрый асфальт, съезды прямо к воде. Плюс Ивви будет отвлекаться на виды. Лучше предложить ей остановку у смотровой площадки «Хеллан» — заранее выпустить пар и сделать вид, что это запланировано. Ночлег в Ондалснесе. Я забронировала домик в двух километрах от поселка. Подальше от людей, на случай, если у Оли... на случай, если будет шумно”

Она украдкой взглянула на затылок Оливии. Та все так же молча смотрела в окно, и в ее позе читалась такая хрупкость, что у Анники сжалось сердце. Но следом за жалостью пришла холодная волна страха.

“Второй день — самый сложный. — продолжила внутренний монолог Анника. — Дорога вглубь страны, к подножию Химмельских гор. Дорога № 63, она же «Тролльстиген». Серпантин, тоннели, узкие проезды. Погода здесь меняется по прихоти великанов. В долине может быть +10 и солнце, а на перевале — метель и нулевая видимость. Нужно будет проверить шипы и уровень омывайки. И самое главное…”

Ее пальцы непроизвольно сжали край папки. Самое главное — это не дорога, а то, что будет в машине. Два дня в замкнутом пространстве. Сорок восемь часов, в течение которых Оливия, оторванная от привычной рутины, останется наедине со своей тоской. Что, если ее начнут мучить головные боли? Что, если она во сне начнет говорить на том, гортанном языке? Что, если она в сотый раз спросит про Бьерна, и на этот раз ее вопрос будет не растерянным, а требовательным?

“Еще и Ивви своим позитивом только подливает масла в огонь. Она ведет себя так, будто мы едем на пикник, а не на... фронт. А Оливия... Она как бомба с часовым механизмом, у которой мы похитили инструкцию по обезвреживанию. И везем ее туда, где при первом же взрыве не будет никого, кто мог бы помочь”

Анники напряженно сдвинула брови, отрываясь от мрачных мыслей, однако постаралась не выдать растущего напряжения.

— Все уселись? Ремни пристегнули? — весело выкрикнула Ивви, заводя мотор. — Поехали навстречу приключениям!

Анника молча кивнула, глядя, как по лобовому стеклу поползли первые капли норвежского дождя. Она откинулась на сиденье, закрыв глаза, но не для того, чтобы отдыхать, а чтобы окончательно выверить каждый поворот, каждую возможную точку сбоя в своем плане. Для нее путешествие уже началось. И это было путешествие по минному полю.

Машина тихо тронулась, оставляя за собой след на инее. Ивви болтала без умолку, строя планы на восхождения. Оливия смотрела в окно на уплывающие назад дома, пытаясь заглушить смутную тревогу нарастающим в ушах шумом ожидающей их пустоты гор.

А Анника смотрела вперед, на убегающую вдаль дорогу, и мысленно повторяла про себя все известные ей заклинания защиты. Не от диких зверей или непогоды. А от призраков, которые они везли с собой в этом переполненном автомобиле.

Глава 3

Машина покинула знакомые окрестности Намсуса и Цвиртаго, унося их вглубь более диких, менее обжитых ландшафтов. Прямая, как стрела, трасса Е6 убаюкивала монотонностью. За окном мелькали темные еловые леса, у подножия покрытые бледно-зеленым ковром мха, и бесчисленные зеркала озер, в которых отражалось низкое свинцовое небо.

Ивви, наконец, расслабившись за рулем, нарушила тишину, которая становилась все более тягостной.

— Кстати, наш новый заведующий библиотекой чуть не плакал, когда я сказала, что мне срочно нужен отпуск за накопленные отгулы, — засмеялась она, ловко обгоняя грузовик. — Я сказала, что у меня семейный кризис и только поход в горы спасет мое психическое здоровье. Ну, знаете, классика. Он такой: «Ивви, вы же единственная, кто разбирается в наших графиках!» А я ему: «А вы, Мортен, единственный, кто может спасти отдел обработки книг от моего неминуемого выгорания!» В общем, отпустил.

Она самодовольно хмыкнула. Анника на заднем сиденье мысленно отметила, что Ивви даже вранье превращала в искрометный спектакль.

— А тебя, Олив? — Ивви бросила взгляд на подругу. — Старый Биггарт из архива не стал устраивать сцен? Не требовал справку от психиатра?

Оливия, до этого молча смотревшая на убегающую за окном белую разметку, медленно повернула голову.

— Нет, — ее голос прозвучал неестественно тихо. — Я сказала, что у меня обострение астмы и врачи рекомендовали сменить воздух. Он кивнул, сказал «Выздоравливайте, мисс Трой», и все. Он даже не посмотрел на меня по-настоящему. Словно моя внешность ему была неприятна.

В ее словах не было обиды, лишь констатация факта, от которого стало еще холоднее.

— Биггарт — хороший человек, — сухо прокомментировала Анника, глядя в свое боковое окно. — Он не станет лезть в душу. В отличие от некоторых.

— Эй, это комплимент? — фыркнула Ивви.

— Это констатация. Людям, которые не лезут в душу, не приходится врать. Или уворачиваться от вопросов.

Тишина снова повисла в воздухе. Оливия закрыла глаза, делая вид, что дремлет, чтобы избежать продолжения разговора. Ей не хотелось обсуждать, почему она выбрала именно такую, медицинскую отмазку. Она и сама не до конца понимала эту тягу выглядеть обычной в глазах других. Возможно, потому, что это было ближе к правде, чем она сама готова была признать.

Вскоре они свернули с Е6 на трассу 82-ю. И тут пейзаж преобразился. Дорога сузилась, вжавшись между скалистых склонов и темно-синих, почти черных вод Тронхеймс-фьорда. Давление в салоне, казалось, изменилось. Монотонность сменилась постоянным напряжением: крутые повороты, короткие тоннели, вырубленные в скале, и мгновенные смены освещения — из яркого серого дня в искусственную тьму, а затем снова на ослепительную, залитую влажным светом гладь воды.

— Ох, — выдохнула Ивви, ее бойцовский настрой на мгновение угас, уступив место благоговению перед суровой мощью природы. Она инстинктивно сбросила скорость.

Анника почувствовала, как сжались ее собственные мышцы. Ее внутренний голос зашептал: «Вот и началось. Открытое пространство. Глубина. Отсутствие укрытий. Идеальное место для того, чтобы почувствовать себя маленькой и уязвимой. Идеальное место, чтобы что-то внутри дрогнуло».

Оливия открыла глаза. Она смотрела не на дорогу, а на воду, на противоположный берег фьорда, терявшийся в дымке, и ее лицо было странно безмятежным.

— Как будто край света, — тихо произнесла она, и никто не понял, было ли это восхищением или констатацией собственного ощущения.

— Давай остановимся на «Хеллан», — ровным голосом предложила Анника, словно это была не запланированная точка маршрута, а внезапное решение. — Вид того стоит. И кофе из термоса будет кстати.

— А еще я бы хотела сделать несколько фотографий, — неожиданно бросила Оливия.

Ивви, все еще сосредоточенная на серпантине, с облегчением кивнула. Через несколько сотен метров они свернули на аккуратную парковку, нависающую над фьордом. Вид и впрямь был захватывающим: бескрайняя свинцовая гладь воды, обрамленная темными лесистыми склонами, уходила в туманную даль. Воздух был влажным, холодным и свежим, пахло хвоей и морской солью.

Девушки вышли, чтобы размять ноги. Оливия, кутаясь в черную огромную куртку, подошла к самому краю ограждения и замерла, вглядываясь в горизонт. Казалось, она искала в этих суровых пейзажах ответ на незаданный вслух вопрос.

Ивви, достав термос, с любопытством посмотрела на Аннику.

— Кстати, а как твой начальник отреагировал на твой внезапный побег? Ты же там у них… какой у тебя чин-то? Старший эксперт? Звучит солидно и скучно.

Анника, прислонившись к бамперу машины, взяла предложенный стаканчик с дымящимся кофе. Ее лицо оставалось невозмутимым.

— Я не просила разрешения. Я уведомила о том, что беру внеплановый отпуск по личным обстоятельствам. И да, «старший эксперт» — это официальное название.

— И все? Он просто сказал: «Хорошо, мисс Вестргор, желаю хорошо провести время»? — не поверила Ивви.

— Нет, — Анника сделала небольшой глоток. — Он спросил, связаны ли эти «обстоятельства» с «проектом на севере Испании, над которым я сейчас работаю».

Ивви замерла с подносом с печеньем в руках. Даже Оливия обернулась, слушая разговор подруг.

— И что ты ответила? — тихо спросила Оливия.

— Я ответила, что степень конфиденциальности «проекта» не позволяет мне обсуждать его в контексте моего отпуска. Что если у него есть вопросы, он может ознакомиться с моим отчетом о стабилизации, который я сдала в прошлом месяце. И что любое дальнейшее давление с его стороны будет расценено как попытка вмешательства в работу с объектом класса «А» со всеми вытекающими последствиями для его должности.

Она произнесла это ровным, бесстрастным тоном, как если бы зачитывала служебную инструкцию. Ивви выдохнула с присвистом.

— Боги, Анника… Ты ему не начальница ведь! И он отстал?

— Естественно. Никто не хочет проблем со мной! Особенно когда в деле стоит гриф «А». Это означает потенциальную угрозу “планетарного масштаба”, — она заулыбалась, смотрела прямо на Оливию. — Протокол есть протокол.

— Да просто этот дуралей влюблен в тебя! — рассмеявшись выпалила Ивви. — Уж там-то не рассказывай!

Анника закатила глаза, но загадочная улыбка не покинула ее лица. Даже Оливия тихо захихикала в стороне.

— Ну что, девчонки, грузимся? — вздорно предложила Ивви, забирая стаканчик у Анники.

— Минуточку, — вдруг засуетилась Оливия. Она подошла к багажнику и принялась аккуратно раскапывать его содержимое, отодвигая рюкзаки и свертки с едой.

— Ты что-то потеряла? — насторожилась Анника, ее взгляд мгновенно стал аналитическим, выискивая потенциальную угрозу в этом простом действии.

Вместо ответа Оливия извлекла откуда-то из глубин аккуратный черный футляр. Она открыла его, и на свет появилась компактная зеркальная фотокамера с непривычно большим для Ивви и Анники объективом.

Ивви ахнула, подбежав ближе.

— Это что еще такое? Откуда? Ты же всегда говорила, что память — лучший способ запечатлеть момент!

Оливия смущенно улыбнулась, и это была первая по-настоящему живая улыбка за весь день. Она бережно провела пальцем по корпусу.

— Я... купила. Недели две назад. Память — это одно. А это... — она задумалась, подбирая слова. — Это другое. Здесь нужно думать о свете, о композиции, о выдержке. Это заставляет по-другому смотреть на вещи. Более внимательно. Мне кажется, мне это нужно.

Анника наблюдала молча, с легким удивлением. Этот поступок не вписывался в ее прогнозы.

— Ну что ж! — воскликнула Ивви, всегда готовая поддержать любое начинание. — Тогда нам просто необходимо спуститься вниз, к самой воде! Здесь миллион кадров для твоего нового увлечения! Там, я видела, тропинка есть!

Их маленькая группа оживилась. Они осторожно спустились по крутой, поросшей мхом тропинке к самой кромке воды. Воздух здесь был еще холоднее и насыщеннее, пахло влажным камнем, водорослями и свежестью.

Природа у подножия смотровой площадки была величественной и нетронутой. Темные, отполированные водой валуны, похожие на спящих великанов, лежали у кромки прибоя. Вода фьорда, с расстояния казавшаяся гладкой, вблизи набегала на камни мелкими, прозрачными волнами, оставляя на них кружево белой пены. Скалы по берегам были одеты в густые шапки хвойных лесов, их зелень казалась почти черной в этом свете. Где-то высоко в небе парил одинокий орлан, его крик пронзительный и тоскливый, разрывал влажную тишину.

На секунду, Оливия забыла обо всем. Она вглядывалась в видоискатель, крутила кольца на объективе, пробовала снимать с разных ракурсов: крупный план мха на камне, причудливую корягу, бескрайнюю перспективу фьорда, теряющуюся в тумане.

— Держи камеру ровнее! — с азартом командовала Ивви, пытаясь заглянуть в дисплей. — О, снимай этот камень с ракушками! Нет, вон ту чайку!

Анника, отойдя в сторону, наблюдала за ними. Неуклюжая Ивви, скачущая по камням с риском свалиться в ледяную воду, и Оливия, сосредоточенная и умиротворенная, с камерой в руках. Впервые за долгое время Анника почувствовала, что ее собственное внутреннее напряжение чуть-чуть ослабло. Возможно, этот фотоаппарат был не просто игрушкой. Возможно, это был якорь, который помогал Оливии оставаться в настоящем, не давая унестись в прошлое, которого она не помнила.

— Получилось? — спросила Оливия, показывая Аннике один из снимков на экране.

На фотографии был крупный план капель воды на паутине, растянутой между ветками старого коряжника. Каждая капля была идеальным линзой, отражавшей в себе урезанный, перевернутый мир: небо, воду, темный лес.

Анника внимательно посмотрела на снимок, потом на Оливию.

— Да, — сказала она, и в ее голосе прозвучала редкая, непритворная теплота. — Очень красиво. Получилось.

В этот момент, несмотря на холод, над фьордом на несколько минут выглянуло солнце, превратив воду в сверкающую россыпь миллионов бриллиантов.

Напряжение, сжимающее плечи Лив, растаяло. Складки у рта разгладились, и когда она подняла голову от камеры, чтобы посмотреть на подруг, ее глаза сияли не отраженным светом фьорда, а изнутри — чистым, живым интересом.

— Смотрите, — прошептала она, указывая на небо. — Проясняется.

И это было чистой правдой. Всего несколько минут назад небо было сплошным свинцовым полотном. Теперь же в нем появились разрывы, сквозь которые пробивались мощные столбы солнечного света. Они падали на воду и скалы, превращая свинец в лазурь, а черную зелень хвойников — в изумрудную. Воздух перестал быть просто холодным и влажным, он наполнился теплом и ароматом прогретой хвои и влажных камней. Даже ветер стих, словно затаив дыхание, чтобы не нарушить внезапно наступившую идиллию.

— Вау, — выдохнула Ивви, раскинув руки и подставив лицо солнцу. — Вот это да! Тебе стоит веселиться чаще, Олив! Ты, кажется, даже погоду заразила своим хорошим настроением!

Она сказала это шутя, просто как красивую метафору. Но Анника, поймав взгляд Оливии, на мгновение задумалась. Слишком уж своевременным было это преображение природы.

— Эй, а давайте сделаем общее фото! — воскликнула Ивви, ее энергия, казалось, заряжала сами скалы. — Чтобы было доказательство, что мы не только по библиотекам и офисам скучаем! Оливия, ты же наш новый фотограф!

— Но... нас же трое, — растерялась Оливия, сжимая в руках камеру.

— Ничего страшного! Сейчас все устроим!

С типичным для себя энтузиазмом Ивви принялась искать подходящий большой камень, чтобы поставить на него камеру. Анника, улыбаясь ее стараниям, помогла найти устойчивое положение. Оливия, немного поколебавшись, настроила таймер.

— Так, десять секунд! Бежим! — скомандовала она, нажав кнопку, и бросилась к подругам.

Те несколько секунд ожидания показались вечностью. Слегка пихаясь локтями, они втроем встали у кромки воды, на фоне сияющего теперь фьорда и освещенных солнцем скал. Ивви тут же обняла обеих за плечи, прижавшись щекой к щеке Оливии. Анника, обычно сдержанная, на этот раз позволила себе улыбнуться по-настоящему, положив руку на плечо Ивви. Оливия, зажатая между ними, засмеялась — звонко и беззаботно, и этот звук был таким же редким и драгоценным, как солнечный луч в норвежских горах.

Вспышка камеры мягко щелкнула, запечатлев этот миг: три подруги, три таких разных характера, объединенные в одном кадре на фоне внезапно расступившихся туч. Не было никаких призраков прошлого, никаких скрытых угроз — только солнце, смех и бескрайняя, величественная красота мира.

Когда они вернулись к камере, чтобы посмотреть снимок, Ивви захлопала в ладоши.

— Идеально! Просто идеально! Видишь, Оливия? Иногда нужно просто остановиться и позволить себе быть счастливой.

Оливия восторженно смотрела на экран. На трех улыбающихся женщин. На искреннюю широкую улыбку на своем собственном счастливом лице, которую она так давно не видела. И в ее душе наступил короткий, но такой ценный мир. Она не знала, надолго ли это. Но в этот момент она была просто человеком с фотоаппаратом, радующимся солнечному дню в компании лучших подруг. И этого было достаточно.

Сделав еще несколько кадров — уже без прежнего жадного азарта, а с тихим, глубоким наслаждением, — подруги нехотя потянулись обратно к машине. Солнце уже клонилось к западу, отливая золотом воду фьорда и удлиняя причудливые тени от скал.

Оставшаяся часть пути до Ондалснеса прошла на удивление спокойно. Напряжение, висевшее в салоне с самого утра, рассеялось, как тот утренний туман. Ивви уже не гоняла, а катилась плавно, подпевая играющей на радио народной норвежской песне. Оливия, прижавшись лбом к прохладному стеклу, смотрела на мелькающие пейзажи, и на ее лице застыло не привычное отречение, а задумчивое, почти мирное выражение. Даже Анника позволила себе расслабиться, перестав мысленно прорисовывать аварийные схемы и просто наблюдая за тем, как сосны на склонах постепенно сменялись низкорослой березой и можжевельником.

Как и планировала Анника, они не стали заезжать в сам Ондалснес — уютный, но популярный у туристов поселок. Вместо этого они свернули на узкую гравийную дорогу, которая вилась вдоль быстрой горной речки, петляя между валунами и зарослями ольхи. Через пару километров, в небольшой лесной чаще, показался их ночлег.

Это был не мотель в привычном понимании, а одинокий бревенчатый домик, hytte, темно-коричневого цвета, с ставнями и маленьким крыльцом. Он выглядел старым, прочным и надежным, словно выросшим из самого скального основания. Домик состоял из толстых, почерневших от времени и непогоды бревен, плотно подогнанных друг к другу. Углы сруба были аккуратно сплетены в традиционном «норвежском замке», что придавало постройке незыблемый, прочный вид. Гостевой дом стоял на невысоком каменном фундаменте, состоящим из крупных, поросших мхом валунов, словно он не был построен, а сам вырос из скальной породы. Двускатная крыша была покрыта дерном, из которого прорастала сочная трава и мелкие полевые цветы, отчего кровля сливалась с окружающим склоном. Из трубы, сложенной из дикого камня, поднималась в стылый вечерний воздух тонкая струйка дыма — видимо, от прошлых гостей или от консервационной пропитки. Небольшие, но глубокие окна с массивными деревянными рамами были снабжены темно-коричневыми ставнями и сейчас гостеприимно раскрытыми. Стекла в них были чуть мутноватыми, искажавшими отражение засыпающего леса. На подоконнике одного из окон стоял глиняный горшок с засохшей геранью — немое свидетельство чьих-то прошлых визитов.

— Вот это да… — выдохнула Ивви, вылезая из машины и оглядываясь. — Здесь… очень тихо.

Тишина действительно была оглушительной. Лишь шелест листьев, отдаленный гул реки и редкие крики птиц нарушали безмолвие. Воздух был холодным и кристально чистым, пахло хвоей и влажной землей.

— Подальше от людей, — тихо, больше для себя, произнесла Анника, открывая дверь. Ключ лежал под ковриком, как и обещал хозяин при бронировании. — На случай, если будет шумно.

Внутри пахло старым деревом и дымом — не едким, а тем самым, смолистым, что насквозь пропитал стены за долгие зимы. Этот аромат встречал гостя на пороге, густой и почти осязаемый, как вторые стены.

Входя в домик, гость сразу же попадал в просторную студию. Комната была крупнее, чем в традиционном мотеле: одно большое пространство, где всё было на виду, но при этом не тесно. Справа — кухонный уголок с массивной столешницей из некрашеного дерева, покрытого засечками и пятнами от горячих кружек. Плита, маленький холодильник и открытые полки с минимальным набором посуды.

По центру, спиной к кухне, стоял продавленный диван, застеленный домотканым пледом грубой вязки. Напротив него — главная душа этого места: камин из дикого камня. Он был не просто источником тепла, а центром притяжения. Его черная от сажи пасть, решетка и кочерга, прислоненная к стене, выглядели как часть ритуала.

И две смежные спальни с простыми деревянными дверями. В них — только самое необходимое: кровати с плотными матрасами, прикроватные тумбы из неструганных досок и крошечные тумбочки.

Обстановка была спартанской, но уютной. Ничего лишнего, ничего бутафорского. Каждый предмет здесь служил делу выживания или отдыха. Грубые балки под потолком, дощатый пол, поскрипывающий под ногами, и плотные льняные занавески на окнах. Свет от единственной лампы под абажуром из оленьего рога отбрасывал на стены причудливые тени, а огонь в камине заставлял их танцевать.

Оливия молча поставила свой рюкзак и фотоаппарат на деревянный стол у окна, выходящего в глухую стену леса. Она подошла к стеклу и пристально посмотрела в наступающую темноту меж стволов.

— Я, наверное, растоплю камин, — сказала она, поворачиваясь к подругам. — И сварю нам чай. Травяной. С мятой и чабрецом. Дрова ведь есть?

— Боже, да ты ангел! — простонала Ивви, плюхаясь на диван. — А я пока умру ненадолго. Будите, когда чай закипит.

Анника кивнула, одобрительно осматривая надежные замки на дверях.

— А я пока отнесу вещи из машины внутрь.

Пока Ивви безмятежно отдыхала на диване от долгой дороги, в домике закипела тихая, слаженная работа.

Оливия присела на корточки перед низким, каменным устьем камина. Внутри лежала старая, почерневшая от сажи решетка и горка серого пепла от предыдущих гостей. Она не стала использовать магию — этот процесс требовал другого, земного ритуала. Сначала она аккуратно сгребла пепел совком, затем сложила в пирамидку мелкие сухие щепки и бересту из корзины у камина. Поверх, со старательностью новичка, уложила несколько полешек помельче. Ее движения были медленными, сосредоточенными, будто она училась чему-то совершенно новому.

Девушка достала из жестяной коробки на полке спичку. Сухой, резкий щелчок о серу прозвучал неожиданно громко в тишине. Пламя вспыхнуло, осветив ее лицо — задумчивое, с легкой тенью концентрации в глазах. Она поднесла огонек к бересте, и тот с тихим потрескиванием начал жадно его пожирать. Оливия не отходила, сидя на полу и поддувая слабым движением ладони, пока уверенный огонь не перекинулся на дрова. Тепло начало расходиться по комнате, а танцующие тени оживили бревенчатые стены.

И вдруг... что-то щелкнуло.

Пламя на мгновение приняло в ее глазах необычную форму — не просто огонь, а нечто более сложное, с закрученными лепестками и ярко-алой сердцевиной. В носу будто почувствовался не запах дыма, а густой, пряный аромат, сладкий и обжигающий одновременно. В ушах отозвался низкий, грудной голос, произносящий странное, гортанное слово: «Баррингтония... Она цветет раз в сто лет... только в лавовых полях Хумо...»

Перед ее внутренним взором промелькнул образ: огромная, шершавая рука, бережно протягивающая ей цветок, чьи лепестки были сотканы из самого живого огня. Он пылал, но не обжигал, а лишь излучал невыносимое тепло.

Оливия моргнула.

Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Словно кто-то вырвал страницу из книги, мелькнувшую перед глазами. Перед ней снова было просто пламя в камине, потрескивающее и обыденное. Пряный аромат растворился в запахе дыма и старого дерева.

Она покачала головой, словно отгоняя назойливую муху. «Что это было?» — мелькнула смутная мысль, но она тут же утонула в привычном тумане. Просто усталость. Игра воображения, навеянная уютом огня.

Ивви по-прежнему лежала с закрытыми глазами, а Анника, проходя мимо с охапкой спальников, лишь бросила беглый взгляд на растопленный камин и удовлетворенно кивнула. Ничто в лице Оливии не выдало того краткого шторма в ее памяти. Призрак огненного цветка канул в небытие, не оставив и следа, кроме смутного, быстро тающего чувства потери.

***

Вечер в домике тянулся густо и лениво, как растопленный мед. За окном давно стемнело, и единственным источником жизни был камин, чье пламя отбрасывало на стены причудливые тени. Анника, развалившись в единственном глубоком кресле, в десятый раз перелистывала страницу своего романа без особого энтузиазма.

Ивви, свалившись на диван и закинув ноги на спинку, прошипела:

— Я умру. Серьезно. Здесь и сейчас. От тоски. Мои последние слова будут: «И все-таки обои в цветочек — это преступление против человечности».

— Ты говорила это в прошлый раз, когда мы застряли в той гостинице с коричневыми стенами. Твои последние слова будут плагиатом. — прыснула в руку Оливия, лежа на овчине перед камином, укутавшись в свитер

— Если умрешь, прибери за собой носки. — Бросила Анника не отрываясь от книги.

— Вы не понимаете! Это экзистенциальный кризис! Мы в глуши, без интернета, и единственное развлечение — следить, как горит березовое полено. Оно, кстати, уже третий час держится молодцом, чем безнадежно демонстрирует мою собственную несостоятельность.

Оливия, тихо смеясь, перекатилась на бок:

— Может, предложишь ему сыграть в карты?

— КАРТЫ! Гений, Оливи, абсолютный гений! У меня в машине есть колода! Та самая, с которой мы в том кемпинге у реки... э-э-э... играли в «Верю-не-верю» с теми рыбаками! — просияла Ивви.

Наконец-то оторвав взгляд от книги, и, смотря на Ивви с убийственным спокойствием, Анника уточнила у подруги:

— Ты имеешь в виду колоду, которую ты потом роняла в котел с ухой, а потом сушила на батарее, отчего дама пик теперь напоминает жертву неизвестного природного катаклизма?

Ивви (уже копаясь в ключах):

— Это придает ей харизму! Они — не просто карты, они — носитель воспоминаний! И паров рыбы.

— Только надень что-то на ноги! А то не «умрешь от тоски», а подхватишь пневмонию! — добавила Анника, возвращаясь к книге, но уже с легкой ухмылкой.

— Не беспокойся. Ее розовый пуховик выдержит ядерную зиму. А вот психика тех карт — вряд ли. — вставила Оливия и Анника звонко рассмеялась. Отчего Ивви лишь показала подругам язык и пропала за дверью.

Спустя несколько долгих минут Ивви с триумфом вернулась с заветной колодой, пахнущей бензином и рыбой. Они устроились на полу перед камином, разложив на овчине импровизированный игровой стол.

Тасуя карты с таким азартом, будто готовится к турниру профессионалов, Ивви деловито начала проговаривать правила:

— Так, все просто: «Верю-не-верю». Тот, кто останется с картами — проиграл. Готова вас разорить, дамы!

Анника (беря свои карты и бегло их просматривая):

— Моя главная стратегия — не верить ни единому твоему слову, Ивви. Опыт общения подтверждает ее эффективность.

Первый кон. Ивви сбрасывает тройку бубен, заявляя, что это король. Оливия, не моргнув глазом, спокойно говорит: «Не верю». Ивви с театральным вздохом забирает карты. Через два хода Оливия избавляется от своей последней карты — настоящего короля — и выигрывает.

Скрепя зубами и громко рыча, Ивви, вглядываясь в карты Оливии:

— Ты точно не колдуешь? Ну, в смысле, по-настоящему? Потому что это уже не смешно.

Оливия, пытаясь скрыть улыбку. — Просто удача.

— Статистически маловероятно. За шесть игр подряд ты выиграла, даже когда у тебя на руках были семерка, восьмерка и валет разных мастей. Это не удача. Это либо гениальная тактика, либо... ты видишь карты насквозь. — подмечает Анника и Ивви, прищурив глаза, катится вниз, по полу.

Вторая игра. Ивви, пытаясь блефовать, заявляет, что сбросила сразу четыре дамы. На этот раз не поверили все сразу. Карт у нее в руках прибавилось так много, что она едва могла их удержать.

— Да у меня тут уже не рука, а архивный фонд! — Ивви, разглядывая свой веер из карт. — Оливия, ну как ты это делаешь?

— Может, дело в том, что ты всегда поднимаешь бровь, когда врешь?

— Что?! Да я эту бровь тренировала годами! Она должна быть неуловима и коварна!

— Она коварна, как розовый пуховик в снежном лесу, — вставляет Анника. — Все видят ее за версту.

К третьей игре Ивви подошла со стратегией «абсолютной честности», что привело к ее молниеносному и сокрушительному поражению.

— Всё. Я официально отказываюсь от карточных игр. Моя психика не выдержит еще одного урока смирения от Оливии. Может, лучше просто… погадаем? — внезапно предложила Ивви, подпрыгнув с таким энтузиазмом, будто объявила о начале циркового представления.

— Погадаем? — дернулась было Анника, но передумала и села обратно. — На кого? У тебя же никого нет!

— А тот мальчик с заправки? — Ивви устроилась поудобнее, ее глаза загорелись азартом. — Тот, что с татуировкой енота на предплечье? Он такой… загадочный!

— Загадочный? — Анника фыркнула. — Он не мог с первого раза правильно пробить чек. Его главная загадка — как он умудряется не перепутать бензин с растворителем. Ты хочешь погадать на парня, чье будущее, скорее всего, лежит в сфере судебного разбирательства о неправильно налитом топливе?

— Ну, Анника, не будь такой снобкой! — Ивви сделала обиженное лицо. — У каждого своя харизма. У кого-то — владение темными силами, а у кого-то — милый енот и неумение работать с кассой. Это ли не романтика?

Оливия, до сих пор молча перетасовывавшая карты, тихо рассмеялась.

— Ладно, — она сдала себе три карты и разложила их веером. — Давай, я посмотрю на твоего енотолюбивого загадочного незнакомца. Две дамы и семерка… Видишь? Одна дама — это ты. Вторая — его мама. А семерка… скорее всего, его долг за бензин. Не самый радужный расклад.

— Оливия! — взвизгнула Ивви. — Ты совсем меня добила! Ты отнимаешь у меня последние радости!

— Я не отнимаю, — улыбнулась Оливия, подбирая карты. — Я пытаюсь уберечь тебя от отношений, которые, согласно картам, закончатся необходимостью оплачивать чей-то долг за антигель. Но если хочешь, можем попробовать что-то… нагляднее.

Оливия протянула руку к огню. Анника приподнялась на локте, глаза ее сузились. Но Оливия не сунула ладонь в пламя. Она лишь провела пальцами над тлеющими угольками на краю очага, подцепила несколько маленьких, почти невесомых черных угольков и легким, почти небрежным жестом подбросила их в воздух перед собой.

Угольки не упали.

Они зависли на мгновение, словно в густом меду, а затем с тихим, шелестящим звуком рассыпались в облачко черной пыли. Частицы кружились в воздухе, подхваченные невидимым вихрем, слипаясь и формируя узор.

И тогда в воздухе, прямо перед лицом Оливии, из сажи и пепла сложилось лицо. Мужское. С резкими скулами, твердым подбородком и парой глаз, в которых читалась не знающая сомнений решимость. Оно было призрачным, дымчатым, но абсолютно четким. Лицо повисело в воздухе несколько секунд, безмолвное и пугающе реальное, а потом дрогнуло и распалось, осыпавшись на пол черным снегом.

Тишина в домике стала густой и тягучей, нарушаемая лишь потрескиванием углей в камине. Призрачное лицо давно распалось, но будто все еще висело в воздухе, невидимое, но ощутимое.

Ивви первая нарушила молчание, ее голос прозвучал приглушенно и задумчиво:

— Ну... а он... ничего такой. Мужественный, что ли... — она покраснела, поймав строгий взгляд Анники, и поспешно добавила: — Ну, вы поняли! Скулы, взгляд... Это не лицо заправского хулигана, верно?

Анника не ответила. Она стояла, скрестив руки, и смотрела на то место, где несколько секунд назад висел портрет из пепла. Ее собранное, аналитическое выражение лица сменилось редкой растерянностью.

— Нет, — наконец сказала она тихо, больше себе, чем другим. — Я его не знаю. Ни по делам отца, ни по нашим... старым связям. Он мне абсолютно не знаком.

В ее голосе сквозил не просто вопрос, а легкая тревога. Анника привыкла классифицировать угрозы, а этот человек был пустым местом в ее картотеке, и это ее беспокоило больше всего.

Оливия сидела на полу, обхватив колени, и смотрела на свои пальцы, испачканные сажей. Она всячески избегала встречаться взглядом с подругами.

— Я... я не знаю, кто это, — прошептала она. — Он просто... появился. Как будто угольки его помнили, а я — нет.

Трое девушек уставились в потухающий огонь, объединенные одной и той же тревожной загадкой. Веселье окончательно покинуло домик, уступив место холодку неопределенности. Кто этот мужчина с решительным лицом? Друг? Враг? Случайное видение? Ответа не было. Было только лицо из пепла, врезавшееся в память.

Глава 4

Оливия проснулась раньше всех. Не от звука, а от ощущения — давящей, абсолютной тишины, которая казалась громче любого шума. Сквозь щели в ставнях не пробивалось ни луча света. Она тихо поднялась, натянула темные спортивные леггинсы, термобелье и ветровку, и, не будя подруг, выскользнула из домика.

Воздух снаружи был ледяным и влажным, он обжигал легкие как игристое вино. Весь мир исчез. Его заместил густой, молочно-белый туман, настолько плотный, что казалось, будто можно резать его ножом. Деревья, всего в десяти шагах от крыльца, были лишь призрачными силуэтами, растворяющимися в этой белизне. Ветви елей, облепленные каплями влаги, поникли под тяжестью непроглядной пелены. Не было ни звука птиц, ни шороха листьев — лишь гулкая, абсолютная тишина, нарушаемая хрустом гравия под ее кроссовками.

Оливия сделала первые несколько неуверенных шагов, и туман сомкнулся за ней, поглотив домик. Она была совершенно одна в этом белом, беззвучном мире. Это не пугало, а наоборот, чувствовалось… правильно. Как будто она возвращалась в какое-то первозданное состояние.

Девушка побежала. Сначала медленно, по едва заметной тропинке, ведущей вверх по склону. Ее дыхание рваными клубами вырывалось в ледяной воздух, тут же сливалось с туманом. С каждым шагом тело разогревалось, а сознание, наоборот, прояснялось. В этой монотонной нагрузке, в ритмичном стуке сердца было освобождение. Не нужно было ни о чем думать. Только бежать. Только чувствовать, как напрягаются мышцы, как холод щиплет щеки.

Она поднялась выше, и тут случилось чудо. Туман начал редеть. Из сплошной стены он превратился в клочья и разрывы, сквозь которые проглядывали очертания скал и черные стволы сосен. А потом она выбежала из него совсем.

Лив стояла на остром каменном выступе, а под ней простиралось бескрайнее море из ваты — плотный слой тумана, заполнивший долину до самого горизонта. А над головой… над головой пылало небо. Солнце еще не показалось из-за пиков, но его лучи уже поджигали край небосвода, окрашивая его в ослепительные оттенки розового, золота и пурпура. Вершины дальних гор, как острова из другого мира, плыли в этом огненном море.

Оливия замерла, переводя дух. Вид был настолько величественным, что перехватывало дыхание. Она потянулась было за телефоном, чтобы сделать снимок, но оставила эту затею. Никакой кадр не смог бы передать это ощущение.

Именно в эту секунду абсолютной тишины и бескрайней свободы в ее сознании снова что-то дрогнуло. Не образ. Не звук. А чувство. То самое, что грызло ее изнутри все эти месяцы. Только сейчас оно было не болью, а… тоской. Острой, пронзительной, физической тоской по чему-то, что было больше этой красоты. По кому-то, с кем можно было бы разделить это небо.

Она закрыла глаза, пытаясь поймать ускользающее ощущение, но оно растворилось, как клочок тумана в ее руках. Осталась лишь пустота, еще более зияющая на фоне этого величия. Оливия глубоко вздохнула, развернулась и побежала обратно, в молочную пелену, оставив горящее небо позади.

Когда Оливия, запыхавшаяся и с румянцем на щеках, вернулась в домик, ее встретила картина полной готовности. Воздух был густ от аромата свежезаваренного чая и жареного хлеба. Вещи, которые вчера вечером лежали в живописном беспорядке, были теперь упакованы в рюкзаки с армейской аккуратностью — несомненно, работа Анники. Ивви, уже одетая в походную одежду, доедала последний кусок тоста с медом.

— А вот и наша бегунья! — воскликнула она, но ее обычный энтузиазм был приглушенным, деловым. — Мы уж думали, ты решила марафон по долинам устроить.

Оливия, все еще находясь под впечатлением от утреннего зрелища, лишь покачала головой, переводя дыхание.

— Там... там наверху... — она сделала глубокий вдох, непроизвольно продолжая тыкать себе за спину — было море из облаков. И все горело. Как в печке.

— Повезло с утром, — коротко прокомментировала Анника, выходя из спальни с тремя спальниками в компрессионных мешках. — Туман в долине — хороший знак. Значит, выше будет ясно. Но ветер может подняться к полудню. Нам нужно выходить в течение часа. — Она оценивающим взглядом окинула Оливию. — Ты как? Готова? Или может, в душ, перед дорогой? Так сказать — очиститься.

Вопрос повис в воздухе, наполненный множеством смыслов. Готова к тяжелому подъему? Готова к тому, чтобы остаться наедине с собой и с горами? Готова к тому, что можешь вспомнить?

Оливия лишь кивнула, отводя взгляд. Она подошла к своему рюкзаку, который Анника уже собрала для нее, и потрогала лямки. Все было идеально подогнано. Эта предупредительность одновременно согревала и вызывала легкий озноб.

— Я быстро, — бросила она, исчезая за деревянной резной дверью самой маленькой комнатки.

Пока вода шумно лилась за пластиковой шторкой, Анника и Ивви молча и слаженно догрузили машину. Действия их были уже отточены до автоматизма: рюкзаки — в самый низ, продукты — так, чтобы можно было легко достать, фотоаппарат Оливии — на сиденье, в безопасное и доступное место. Тишину нарушало лишь шипение воды и гулкий скрежет гравия под колесами, когда Ивви переставляла машину для удобства погрузки.

Когда Оливия вышла, с влажными светлыми прядями волос, прилипшими ко лбу, и запахом мыла, машина была уже полностью готова к отправлению. Ее кожа горела от горячей воды, а внутри появилось странное ощущение чистоты и обновления, будто она смыла с себя не только пот пробежки, но и часть гнетущей тревоги.

— Все, я готова, — сказала она, и в ее голосе впервые прозвучала твердая нота.

Они тронулись. Сначала дорога была относительно спокойной, но с каждым километром пейзаж становился все более суровым, а дорога — все более коварной. Трасса номер 63, она же «Тролльстиген», была инженерным чудом и испытанием для нервов. Она впивалась в склон горы бесконечными петлями серпантина, вырубленными прямо в скале. С одной стороны нависали темные, мокрые от брызг водопадов скалы, с другой — зияла бездонная пропасть, дно которой терялось в тумане.

Ивви сжала руль так, что костяшки пальцев побелели. Ее обычная болтовня сменилась предельной концентрацией. Она вползала в очередной слепой поворот, почти упираясь капотом в скалу, чтобы затем медленно, сантиметр за сантиметром, выползти на следующую петлю. Встречные машины на узких проездах, редко встречающиеся на пути, заставляли сердце замирать.

Тоннели, короткие и низкие, вырубленные в толще горы, наступали один за другим. Они погружали в гулкую, искусственную ночь, где единственным светом были тусклые фары и залитые желтым светом стены, а затем так же внезапно вышвыривали на ослепительный свет дня или в очередной головокружительный вид.

Оливия сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, но теперь не от тоски, а от попытки впитать в себя всю эту суровую мощь. Ее пальцы непроизвольно впивались в сиденье на каждом крутом вираже. Казалось, сама стихия проверяла их на прочность, и где-то в глубине души она чувствовала странный отклик на этот вызов. Это было страшно, но это было живо.

За очередным невероятно крутым поворотом открылась панорама, от которой перехватило дыхание даже у Анники. Внизу, в разломе между скалами, бушевал многокаскадный водопад, а над ним нависал арочный мост, словно парящий в воздухе.

— Остановись! — выдохнула Оливия, хватая свой фотоаппарат. — На секунду, пожалуйста!

Ивви, сама очарованная видом, нашла крошечный карман на обочине, куда можно было втиснуться двумя колесами. Оливия выскочила из машины, не обращая внимания на пронизывающий ветер, и сделала несколько кадров. Водопад, скалы, уходящая в небо лента дороги — все это она ловила в объектив с воодушевлением, которого в ней давно не видели.

— Анника, давай я тебя сфотографирую на фоне всего этого! — предложила Ивви, выходя из машины и потягиваясь.

— Нет уж, — флегматично ответила Анника, оставаясь на месте. — Лучше я вас обеих. Иди к Оливии.

Ивви с радостным визгом подбежала к Оливии и обняла ее за плечи, строя глупую рожицу. Оливия, смеясь, попыталась вырваться, но в итоге тоже улыбнулась в камеру Анники. На мгновение они снова стали просто тремя подругами в путешествии, забыв о призраках и тайнах.

Именно в этот момент, отвлекшись на съемку и смех, Ивви на секунду отпустила бдительность. Возвращаясь к машине, она по привычке сделала широкий шаг, не глядя под ноги, и оказалась на проезжей части. Из-за крутого поворота с ревом вынырнула огромная фура. Громовой, продолжительный гудок разрезал горную тишину. Ивви застыла на месте, глаза ее расширились от ужаса. Она метнулась назад, к обочине, споткнулась и упала на колени, а фура с воем пронеслась в сантиметрах от нее, обдав всех шквалом ветра и брызгами грязной воды.

Смех замер. Тишина, наступившая после рева мотора, была оглушительной.

— Ивви! — Оливия бросилась к подруге, помогая ей подняться. Та вся дрожала, ее лицо было белым как мел. — Как ты, все хорошо?

— Да, — испуганно заикаясь пробормотала Ив. — Колени только ободрала! Вот же засранец! С такой скоростью по серпантину лететь!

— Это я виновата, — Лив упала на колени рядом с подругой и начала хаотично вытирать грязные колени подруги рукавом черного свитера. — Тут нельзя останавливаться. Знала же, но не смогла устоять.

Анника же не произнесла ни слова. Она медленно, опустив фотоаппарат, пошла уверенным шагом к машине. Ее лицо было не просто строгим — оно было ледяным от сдержанного гнева. Она подошла, взяла Ивви за локоть и буквально втолкнула ее на пассажирское сиденье.

— Дальше я поведу, — ее голос был тихим, но в нем звенела сталь. Она не стала читать нотаций. Не было нужды. Один только ее взгляд, полный немого укора и холодного огня, говорил красноречивее любых слов.

Оливия молча забралась на заднее сиденье. Эйфория от удачных кадров испарилась, оставив после себя ком в горле и щемящее чувство вины.

Следующие несколько километров прошли в гнетущем молчании, нарушаемом лишь ревом мотора и свистом ветра. Напряжение в салоне было почти осязаемым. Ивви, сидевшая на пассажирском сиденье, сгорбилась и застыла, уставившись в окно.

— Ладно, признаю, это было чертовски страшно, — заявила она, поворачиваясь к Аннике. — Я чуть не стала плоским украшением для капота фуры. Спасибо, что не сказала «я же предупреждала».

Анника лишь на долю секунды скосила на нее взгляд, уголок ее рта дрогнул.

— Я просто отложила это на потом. У меня есть целый список.

— О, отлично! Зачитаешь его у костра! — Ивви уже оживилась. Ее природный оптимизм прорывался наружу, как солнце сквозь тучи. Она с шуршанием развернула пачку жевательного мармелада, появившегося непойми откуда. — А пока... требуется срочная сахарная терапия для успокоения потрясенных нервов! Кому мишку? Храброму водителю? Творческому фотографу?

Она протянула яркого желтого мишку Аннике, которая после секундной паузы с неохотой взяла его прямо губами. Затем Ивви полуобернулась и сунула красного мишку в скрещенный руки Оливии.

— Держи, Лив. В нем вся концентрация хорошего настроения. Не то что в тех наших веганских брикетах.

Оливия, до этого молча смотревшая в окно, невольно улыбнулась. Она приняла мармеладку. Сахар действительно показался невероятно вкусным.

Атмосфера в салоне тут же смягчилась. Ивви, снова ставшая собой, начала комментировать виды за окном, строить планы на восхождение и забавно передразнивать суровое выражение лица Анники за рулем.

Анни, хоть и не поддерживая болтовню, больше не напоминала ледяную статую. Ее плечи расслабились. Она по-прежнему вела машину с невероятной уверенностью, плавно вписываясь в повороты и точно предугадывая поведение других автомобилей на узкой дороге, но теперь это было спокойное мастерство, а не яростная концентрация.

А Оливия, откинувшись на сиденье, снова подняла фотоаппарат. Она ловила кадры уже не с азартом, а с легкой, мирной улыбкой. Снимала уходящую вдаль ленту серпантина, освещенную вдруг пробившимся солнцем, сняла затылок Ивви, украдкой — профиль Анники за рулем, ее сосредоточенное и вдруг показавшееся ей очень родным лицо.

Каждый щелчок затвора был для нее маленьким актом творения. Магия, которой она была наделена, всегда была чем-то внутренним, текучим, эмоциональным и потому — ненадежным. Она могла исказить реальность, подчинить ее своей воле или настроению. Фотоаппарат же был ее полной противоположностью. Он требовал дисциплины. Заставлял ее искать рамку, выстраивать композицию, ловить свет. Он не менял мир, а фиксировал его крошечный, совершенный кусочек.

В этом был ее новый, хрупкий якорь. Пока она смотрела в видоискатель, мир обретал четкие границы. Не было тумана в памяти, не было смутной тоски — был только этот кадр. Этот камень, это облако, этот изгиб дороги. Фотография стала для нее способом доказать самой себе, что она все еще здесь, в настоящем. Что ее реальность существует здесь и сейчас, и ее можно поймать, сохранить и пересмотреть. Это был ее молчаливый бунт против эфемерности ее собственного прошлого.

И природа за окном, будто подыгрывая девушке, начала радикально меняться, предлагая новые, все более величественные картины для ее архива. Изумрудные долины с неторопливыми реками и аккуратными фермами остались позади. Дорога повела их выше. Густые, темные еловые леса поредели, уступив место низкорослым, приземистым соснам и березам, которые цеплялись за каменистую почву, их стволы были искривлены постоянными сильными ветрами. Воздух, который в долине был мягким и влажным, здесь стал холодным, разреженным и невероятно прозрачным. Каждая дальняя гора виделась с идеальной четкостью, словно ее можно было потрогать рукой.

Оливия снимала это преображение, этот переход из уютного, обжитого мира в мир суровый, первозданный и безжалостный. И по мере того как пейзаж за окном становился все более мощным и величественным, в ее душе, отвечая ему, нарастало странное, тихое чувство готовности. Будто она не просто ехала в горы, а возвращалась домой. В место, где правила были просты и честны: сила камня, власть ветра и выносливость того, кто осмелится бросить им вызов.

И когда на горизонте, наконец, показались заснеженные пики Химмельских гор, Оливия уже не чувствовала страха. Она опустила фотоаппарат и просто смотрела на них. Впервые за долгое время ее лицо выражало не растерянность, а тихое, сосредоточенное уважение.

Глава 5

Кабинет генерального директора Арне Хольста находился в пентхаусе, откуда открывался панорамный вид на город и фьорд. Но сегодня вид не радовал. Воздух в помещении был густым и ледяным, будто кто-то выключил отопление и впустил внутрь полярную ночь.

Двое из шести уже были здесь. Владис стоял у окна, спиной к комнате. Его высокая, аскетичная фигура в идеально сидящем темно-сером костюме казалась вырезанной из теней. Он не двигался, но его присутствие заполняло собой все пространство, давя на барабанные перепонки неслышимым низкочастотным гулом. Он был тактиком, мозгом операции.

Радиус сидел в кресле напротив массивного стола Хольста. В отличие от Владиса, он казался более... физическим. Его плечи были невероятно широкими, а кисти рук, лежавшие на коленях, напоминали сварочные клещи. Его лицо, с тяжелой, квадратной челюстью и глубоко посаженными глазами цвета мокрого асфальта, не выражало ровно ничего. Он был молотом, которым Владис забивал гвозди.

— Вы понимаете, — голос Владиса был тихим, без тембра и акцента, словно его генерировал компьютер, — что мы предлагаем вам не просто коммерческий продукт. Мы предлагаем вечность. В стабильности.

Арне Хольст, обычно невозмутимый хищник капиталистических джунглей, нервно поправлял галстук. Он чувствовал себя мышью, заглянувшей в глаза двум удавам.

— «Вечность» — это громкое слово, господа. Мое правление и акционеров интересуют более приземленные метрики. Рынок сбыта. ROI.

Радиус медленно повернул голову. Его взгляд упал на дорогую мраморную пепельницу на столе Хольста. Он не шевельнулся, но пепельница вдруг издала тихий хруст и рассыпалась в мелкую белую пыль.

— Рынок сбыта — все человечество, — произнес Радиус. Его голос был похож на скрежет камней. — Окупаемость — ваша жизнь. Пока вы нам полезны.

Хольст побледнел. Он больше не сомневался в реальности происходящего. Виграс тем временем продолжал давить:

— Вы начали испытание нашего образца?

Владис наконец повернулся. Его глаза, бледно-серые, как ледник, уставились на Хольста.

— Речь идет о препарате под кодовым названием «Онейрос». Он не лечит. Он... стабилизирует. Убирает хаотичную, бесполезную составляющую человеческой психики — эмоции, неповиновение, боль. Субъект сохраняет двигательные функции, базовые рефлексы, способность выполнять простые задачи. Он становится идеальным, предсказуемым элементом системы. Молчаливым. Стабильным. Как скала.

— Вы хотите, чтобы я... превращал людей в зомби? — прошептал Хольст.

— Мы хотим, чтобы вы создали совершенное общество, — поправил его Владис. — Один испуганный мир, готовый подчиниться любому, кто пообещает ему порядок. И этот «кто-то»... будет вами. После того, как мы выполним свою задачу.

— А сейчас ответьте на вопрос: вы начали испытание нашего образца?

— Да, несколько тестируемых прямо сейчас проходят программу. Но о результатах пока рано говорить — тем более с такой целью.

— Тогда что мы тут обсуждаем? — Редиус резко поднялся и прошел к холодным стеклянным лифтам. — Я хочу видеть как идут испытания.

Сделка была заключена без рукопожатий и подписания бумаг. Она была заключена в ледяном молчании кабинета и в бездонном страхе в глазах Арне Хольста.

Лифт мчался вниз, в святая святых «Иггдрасиль Индастриз» — на сверхсекретный подземный уровень, помеченный в документах как «Отдел перспективных исследований сна». Арне Хольст, нервно теребя ключ-карту, чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Владис и Радиус стояли неподвижно, как изваяния, их безразличие было пугающим.

Двери открылись, открыв длинный, залитый холодным синим светом коридор, ведущий к стерильной лаборатории. За бронированным стеклом виднелись десять отдельных капсул. В каждой, подключенные к мониторам, сидели люди — добровольцы с подписанными контрактами, сулящими огромные деньги за участие в «испытании нового снотворного».

— Все готово к фазе «Стазис», — доложил главный ученый, голос его вибрировал от возбуждения и страха. — Тест препарат №1070 «Онейрос» введен.

По сигналу Владиса, прозвучавшему прямо в сознании ученого, тот нажал кнопку.

Сначала ничего не происходило. Мониторы показывали стабильные жизненные показатели. Испытуемые сидели с отсутствующими взглядами. Хольст уже начал выдыхать с облегчением, но тут Радиус, не отрывая взгляда от капсул, произнес одно слово:

— Недостаточно.

И словно в ответ на его реплику, тела испытуемых начало медленно, но неумолимо меняться. Это не был сон и не кататония. Это было нечто иное, чудовищное.

Их кожа начала терять эластичность, приобретая сероватый, мертвенно-восковой оттенок. Суставы деревенели, фиксируя их в неловких, полускованных позах. Но самый ужасный аспект был в их глазах: они не были закрыты. Они оставались открытыми, остекленевшими, лишенными не только мысли, но и самой жизни. Они не спали. Они окаменевали.

Процесс шел не так. Один из мужчин начал мелко, бесконтрольно дрожать, словно его тело пыталось сбросить с себя ледяные оковы. У женщины в угловой камере изо рта пошла пена, а ее пальцы, скрючившись, застыли в неестественном, когтистом спазме. Другой испытуемый монотонно, с интервалом в несколько секунд, начал стучать головой о мягкую спинку кресла — тук-тук-тук — как бракованный метроном.

Это были не предсказуемые статуи. Это были сломанные марионетки, живые муляжи, в которых физиологический процесс замирания вступил в конфликт с неусмиренной нервной системой. Хаос, который «Онейрос» должен был уничтожить, прорвался наружу в виде этих уродливых, непредсказуемых тиков.

— Что... что происходит? — прошептал Хольст, в ужасе глядя на эту картину. — Это провал!

— Это — отсутствие клея, — безразлично констатировал Владис. Он подошел к самому стеклу и наблюдал за конвульсиями одного из испытуемых без тени эмоций. — Формула нестабильна. Она захватывает тело, подавляет сознание, но не может усмирить саму жизненную силу, витальную энергию. Без нее... это всего лишь химический паралич с побочными эффектами.

— Какого клея?! — почти взвыл Хольст.

— Той самой аномалии, за которой мы охотимся, за которой придется отправиться в горы — голос Владиса был тише шепота, но он резал слух. — Магия — это не просто сила. Это чистая, необузданная жизнь. Противоядие от небытия. Ее сущность — последний катализатор. Он не усыпит их. Он... законсервирует. Сделает совершенными. Без нее ваш «Онейрос» — просто яд, вызывающий жалкие пародии на стазис.

Он повернулся к Хольсту, и в его ледяных глазах впервые вспыхнул холодный огонь одержимости.

— Ускоряйте производство. Готовьте линии. Как только мы доставим вам ингредиент... маленький мир Земли будет готов к вечному покою. Без дрожи. Без пены. Без стука. Только тишина.

И он снова посмотрел на дергающиеся за стеклом тела, видя в них не неудачу, а подтверждение своей правоты. Все упиралось в Оливию. Она была не просто целью. Она была сердцем их апокалипсиса.

В это же время, в других точках Норвегии. Оргохон, чье тело было испещрено ритуальными шрамами, стоял на вершине одинокого холма где-то в Доврефьелле. Он вонзил в землю кривой кинжал и начал монотонное гортанное пение. Его магия, древняя и зловещая, начинала опутывать горные перевалы, сгущая туманы и искажая звуки, готовя ловушку для своих жертв.

Луганог и Жерос, неразлучные близнецы, чье сознание было связано в единое целое, уже были в Ондалснесе. Они не задавали вопросов. Они просто шли по следу, безмолвные и неумолимые, как лавина. Луганог читал остаточные эманации магии в воздухе, а Жерос фиксировал каждую деталь, каждую тень, строя в своем сознании идеальную модель преследования.

Усич, шестой и самый молодой из виграсов, был их связным. Он сидел в зале ожидания на вокзале Тронхейма, его глаза были закрыты. Но он видел. Видел через глаза Луганога и Жероса, слышал через уши Владиса, чувствовал магические вибрации, посылаемые Оргохоном. Он был нервным узлом, живой антенной, обеспечивающей безупречную синхронизацию между шестью охотниками, разделенными сотнями километров.

Охота началась. И шестеро двигались как единый организм, сжимая кольцо вокруг трех ничего не подозревающих женщин, остановившихся на ночь у подножия Химмельских гор.

Глава 6

Воздух на высоте был другим. Не просто холодным, а острым, как лезвие ножа, и настолько прозрачным, что казалось, можно дотянуться до неба. Они нашли относительно ровную площадку на небольшом плато, заслоненную от ветра грудой валунов, похожих на спины спящих великанов. Позади вздымались первые серьезные склоны Химмельских гор, их заснеженные пики розовели в лучах заходящего солнца.

Работа закипела молчаливо и слаженно, будто от этого зависела их жизнь. Возможно, так оно и было.

Анника взяла на себя роль геодезиста и прораба. С помощью компаса и GPS-трекера она выбрала оптимальное место для палаток — подальше от возможных камнепадов и с подветренной стороны. Ее движения были резкими, точными. Она вбивала колья в твердую землю с такой силой, будто пыталась пришпилить к скале собственное беспокойство. Каждый щелчек застежек на растяжках звучал как щелчек взведенного предохранителя.

Ивви, чья вина за инцидент на дороге еще не совсем рассеялась, с удвоенной энергией взялась за обустройство быта. Она раскидала рюкзаки, разложила карематы и спальники внутри палаток с преувеличенной заботой, без остановки болтая о том, «какой же тут шикарный вид» и «какой свежий воздух».

Оливия вызвалась развести «безопасный» костер — Анника лично обложила будущий очаг камнями и проконтролировала очистку пространства от сухой хвои. Оливия работала молча, складывая поленья в аккуратную пирамидку. Но ее внимание было не на костре. Оно было на горах.

Она чувствовала их. Не просто видела, а ощущала их древнюю, безмолвную мощь. Это не было ни страхом, ни восторгом. Это было... узнаванием. Будто что-то глубоко внутри нее, под слоями стертой памяти, отзывалось на их зов. Ее пальцы, разжигая огонь, на мгновение снова вспомнили иное тепло — тепло огненного цветка Баррингтонии. Воспоминание опять было мимолетным, как порыв ветра, но на сей раз оно оставило после себя не пустоту, а странное, щемящее чувство дома.

Когда костер наконец занялся, а над ними вспыхнули первые, невероятно яркие звезды, лагерь был готов. Три палатки, похожие на оранжевые бутоны, прижались к подножию серых скал. Пламя костра отбрасывало пляшущие тени на их усталые лица, делая их выражения неуловимо чужими.

Так они сидели, укутавшись в куртки, и пили чай. Анника, всегда готовая к действию, позволила себе расслабиться, укутавшись плотнее в плед и подставив лицо теплу костра.

— Завтра рано вставать, — начала Анника, глядя в огонь. — Первый участок подъема — ледник. Нужна будет страховка..

Но Ивви, налив всем по второй кружке душистого чая с брусникой, с наслаждением выдохнула и, запрокинув голову, перебила подругу.

— А знаете, о чем я сейчас думаю? — задумчиво бросила она, и по голосу было слышно, что девушка улыбается. — О том, что где-то там, среди этих звезд, наверняка, есть кто-то, кто смотрит на нас и думает: «Боги, какая же у них там романтика! Три красотки у костра в горах!» А на самом деле мы тут сидим и тихо жуем холодное мясо, так как схалтурили с ужином, и теперь нам придется доедать тушенку.

Анника фыркнула, но беззлобно.

— Не проецируй. Только ты одна можешь думать о гипотетических инопланетянах в такой момент.

— А о чем думать? О леднике? Нет уж, спасибо, — Ивви сделала глоток чая. — Я лучше о мужчинах подумаю. Ну, знаете. О том, какими они должны быть... идеальными. Ну, или хотя бы просто подходящими для нас.

Оливия тихо и беззаботно засмеялась.

— И каким же он должен быть, твой идеальный мужчина, Ивви? Обязательно с гитарой и в розовой пуховке?

— Нет! — Ивви фыркнула. — Хотя гитара — это плюс. Но главное... чтобы он не боялся. Не боялся моей натуры, моих вспышек настроения, моих рыжих волос, которые везде лезут. Чтобы смотрел на все это не как на проблему, а как на... приключение. И чтобы у него было чувство юмора. А то я одна на двоих шуток не потяну.

— Прагматично, — заметила Анника, подбрасывая в костер сухую ветку. — Мой «идеал» проще. Он должен быть стабильным. Как швейцарские часы. Чтобы я могла на него положиться, чтобы его не сносило эмоциональными бурями и он не исчезал в самый неподходящий момент. Рационален. Предсказуем.

— Боже, Анника, ты описываешь не мужчину, а человеческую версию своего рюкзака! — захохотала Ивви.

— Мой рюкзак никогда меня не подводил, — парировала Анника, но в уголках ее глаз заплясали чертики. — А теперь твой черед, Оливия. Каков твой идеал? Тот, кого... не хватает.

Последнюю фразу она произнесла чуть тише. Воздух снова натянулся, но на этот раз не от скрытности, а от чего-то глубокого и печального.

Оливия смотрела на звезды, и ее улыбка медленно растаяла.

— Я не знаю, — прошептала она так тихо, что слова едва не утонули в потрескивании костра. — Я... не помню. Но иногда... мне кажется, что он должен быть... теплым. Таким, чтобы от него исходило тепло, как от этого костра. Не физическое, а... внутреннее. Чтобы было тихо и спокойно, когда он рядом. И чтобы его руки были... большими. Чтобы в них можно было спрятаться.

Она замолчала, смущенно потупившись. Она не помнила Его, не помнила его прикосновений, его голоса. Но в самой сердцевине ее души, в том месте, куда не дотянулся ритуал, осталось ощущение. Ощущение безопасности, силы и того самого тепла, о котором она только что сказала.

Ивви тихо вздохнула, а Анника отвела взгляд, глядя на отблески пламени в своей кружке.

— Ну... «большие теплые руки» — это хороший критерий, — мягко сказала Ивви, пытаясь вернуть легкую атмосферу. — Куда лучше «предсказуемого рюкзака».

Анника не стала спорить. Она лишь тихо фыркнула, все так же глядя на огонь. Ивви, чувствуя как подруги задумчиво уходят в себя, решила сменить вектор, но не смогла уйти от главной темы — их жизни.

— Знаете, а ведь когда-нибудь все это закончится, — сказала она, обводя рукой горизонт, охваченный тьмой. — Имею в виду, эту... беготню. Поиски. Неопределенность. Мы же не всегда будем сидеть у костров в горах, скрываясь от непонятно чего.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Анника, ее голос прозвучал настороженно. Для нее «беготня» была не досадным неудобством, а образом жизни, единственным способом сохранить равновесие.

— Ну, я не знаю... — Ивви замотала рыжей прядью вокруг пальца. — Может, откроем свое дело? Кафе в Намсусе, например. «Три Ведьмы и Кофе». Я буду печь коричные булочки, Анника — вести бухгалтерию с магической точностью, а Оливия... а ты бы чем хотела заниматься, Олив?

Оливия молча смотрела на звезды, словно ища в них ответ.

— В архиве... тихо, — наконец сказала она. — Но там пахнет пылью. Пылью прошлого. Мне бы... что-то, что пахнет будущим. Может, оранжерею. Выращивать растения. Те, что никто не знает. Или те, что все забыли.

— О, это гениально! — воскликнула Ивви. — Флора! Ты будешь рядом, торговать цветами, а они будут расти просто от твоего взгляда! А я буду их продавать и рассказывать покупателям невероятные истории о каждом ростке!

— Реалистичные бизнес-перспективы, как всегда, — сухо заметила Анника, но в ее тоне не было язвительности, лишь привычная попытка спуститься с небес на землю. — Но для оранжереи нужна стабильность. Постоянное место. Защита. Система. Всего этого у нас пока... нет.

— А что есть, Анника? — тихо спросила Оливия, поворачивая к ней лицо. Огонь костра освещал ее серьезные глаза. — Что у нас есть, кроме этого костра и этих гор? Какое у нас будущее?

Анника встретила ее взгляд. Вопрос был прямым и тяжелым.

— У нас есть мы, — ответила она просто, без пафоса. — Это единственная константа. Все остальное... переменные. Будущее — это не точка на карте, куда мы придем. Это путь, который мы продолжаем прокладывать. Каждый день. Иногда мы будем открывать кафе, иногда — прятаться в горах. Главное — делать это вместе.

— Да ты сегодня просто философ, — улыбнулась Ивви, но в ее глазах блеснула благодарность.

— Я — реалист, — поправила Анника. — И реальность такова, что наше «завтра» начинается с того, что мы должны пережить эту ночь и подняться на тот ледник. А там... будет видно.

Она допила свой чай и встала, отряхивая колени.

— Пора спать. Дежурство по графику. Я первая.

Она отошла к краю плато, сливаясь с тенями, чтобы нести свою вахту. Оливия и Ивви еще немного посидели у догорающего костра, каждая со своими мыслями.

— Она права, знаешь ли, — тихо сказала Ивви. — Вместе — не так страшно.

Оливия кивнула, глядя на спину Анники, неподвижную и надежную, как скала. Ивви, с трудом подавив зевоту, потянулась и поднялась.

— Ладно, я сдаюсь. Эти звезды такие гипнотические, что я сейчас усну прямо тут. Спокойной ночи, Олив.

— Спокойной, Ивви, — тихо ответила Оливия и последовала за ней к палатке, бросив последний взгляд на одинокую фигуру Анники у костра.

Смолкли последние шаги, отзвеневшие молчанием. Осталась лишь Анника, холодный мрак гор и трепетное пламя, которое она время от времени подправляла длинной веткой. Тишина стала абсолютной, живой и давящей. И в этой тишине, отгоняемой лишь потрескиванием поленьев, из самых потаенных уголков памяти всплыли строчки. Строчки, которые она когда-то прочла в старой книге и почему-то запомнила навсегда. Они пришли беззвучно, откликаясь на величие спящих вокруг исполинов и на щемящую боль, которую она носит в себе.

Я помню руки. Помню тепло.

И смех, что звенел, как хрусталь.

А ныне в душе опустело,

И в памяти стылая даль.

Ты был как гора за спиною —

Высокий, надежный, прямой.

А ныне — лишь ветер порою

Напомнит утраченный строй.

Я знаю, любил. Знаю — страстно.

Но память — речной песок.

Уносит потоком безгласным

Тот образ, тот запах, тот срок.

И я не рыдаю, не стону,

Не ищу в ночи твои черты.

Я просто сжигаю к вамбону

Одни лишь свои же листы.

И в пепле том, под луною,

Не вспыхнет былого заря.

Любовь обернулась пустою,

Как вымершим сердцем, землей.

И нет в ней ни стона, ни просьбы,

Лишь иней, да камень, да мгла.

Любовь, превратившись в осколки,

Которых собрать не смогла.

Она не шептала их вслух. Они звучали внутри, тихим набатом. Это стихотворение было не про нее. Оно было про Оливию и Бьерна. Про ту любовь, которая оказалась сильнее памяти. И про ее собственную, невысказанную, невозможную любовь — не к мужчине, а к той, прежней Оливии, сильной и цельной, которую она, Анника, дала стереть и теперь пыталась собрать по осколкам, как драгоценную мозаику.

Она отбросила ветку в огонь и обхватила колени руками, глядя, как языки пламени жадно лижут ночь. Она была стражем. Не только от внешних угроз, но и от призраков, что жили внутри них всех. И пока девушка сидела так, неподвижная и верная, горы вокруг хранили ее молчаливую тайну, унося строчки о любви в звездную высь.

***

Тишина в палатке была теплой и густой, пахло нагретым нейлоном и резиной карематов. Оливия, несмотря на усталость, не могла уснуть. Внутри нее все еще вибрировало от дневных впечатлений, от разговоров у костра, от щемящего чувства, вызванного невысказанными воспоминаниями.

Она взяла свой фотоаппарат, приглушила яркость экрана и начала листать сделанные за день кадры. Вот водопад с «Тролльстигена», бурлящий и мощный. Вот смешное селфи с Ивви, на котором та строит рожицу. Вот Анника за рулем, ее профиль острый и сосредоточенный на фоне пропасти. Улыбка тронула губы Оливии.

Она пролистывала дальше. Пейзажи, снятые уже на подъезде к лагерю. Скалы, поросшие лишайником. Одинокое, корявое дерево на фоне неба. И еще один общий план ущелья, который она сделала почти машинально, просто потому, что вид был величественным.

Палец уже потянулся к кнопке перехода дальше, но она замерла. Что-то было не так. Оливия увеличила изображение. Снимок был чуть затемненным, но на нем четко читались два силуэта на дальнем скальном выступе, на том самом, откуда открывался вид на всю долину и их нынешнее местоположение.

Это были не туристы. Двое мужчин. Их позы были неестественно статичными, словно они не стояли, а были выставлены там, как два темных флага. Их фигуры, даже на таком расстоянии, казались слишком вытянутыми, слишком правильными в своей геометричности, чтобы быть человеческими. Они просто смотрели. Прямо на объектив. Прямо на нее.

Ледяная игла пронзила Оливию от темени до пят. Она резко села на спальнике, сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

— Анни!, — ее голос сорвался в шепот, хриплый от ужаса. Она откинула полог палатки и высунулась наружу. — Анника!

Подруга, сидевшая у костра, мгновенно обернулась. Она не спросила «что случилось». Только увидела лицо Оливии — белое, с расширенными зрачками, — и ее собственная маска невозмутимости треснула, обнажив стальную готовность. В два шага она была у палатки.

— Что? — одно слово, острое, как клинок.

Оливия молча, дрожащей рукой, протянула ей фотоаппарат, увеличив злополучный кадр.

Анника взяла камеру. Ее глаза сузились, изучая изображение.

— Охотники, — сказала она просто, возвращая камеру. — Или такие же туристы, как мы. Смотрят на виды. Ничего необычного.

— Но они... они не похожи на... — попыталась возразить Оливия, чувствуя, как леденящая уверенность тает под спокойным голосом подруги.

— Снимок сделан на большом расстоянии, в сумерках, — Анника мягко, но твердо перебила ее. — Очертания искажаются. Ты сама знаешь, как объектив может обманывать. — Она положила руку на плечо Оливии. — Мы в горах, Лив. Здесь редко встретишь людей, и от этого любой человек на горизонте кажется чужим и подозрительным. Это просто психология.

Оливия снова посмотрела на фото. Под пристальным взглядом Анники два темных силуэта уже не казались такими зловещими. Может, это и правда были просто люди? Может, ее воображение, разгоряченное усталостью и тревогой, дорисовало несуществующую угрозу?

— Выспись, — тихо сказала Анника. — Завтра сложный день. Не накручивай себя из-за теней на скалах.

Оливия кивнула, чувствуя прилив стыда за свою панику. Она забралась обратно в палатку, поставила фотоаппарат в ногах спальника и закрыла глаза, пытаясь убедить себя в логичности слов Анники.

Анника же, вернувшись к костру, еще долго смотрела в ту сторону, где должен был быть тот самый выступ. Ее лицо вновь стало каменным. Она солгала. Она узнала в этих силуэтах почерк чего-то неземного — неестественную статику. Но один из главных принципов выживания — не сеять панику, пока враг не проявил себя открыто. Пусть Оливия спит, пока может. Ее же вахта только что стала в разы серьезнее. И тишина вокруг теперь звенела не звездной безмятежностью, а затаившейся угрозой.

Глава 7

Планета Хумо, окраина сектора Безмолвного Пламени

Воздух на Хумо обычно был чистым и приятным, но здесь, возле шлюза Альм-5, воздух был густым и едким, пахнущим расплавленным металлом и озоном от постоянно работающих турбин космических кораблей. Форма Морриса, черный сплошной костюм из полимеров, покрытый тонкими белыми нитями, сливалась с цветом скалистого ландшафта, делая его почти незаметным для военных боевых командиров Хумо. Сейчас, он привычно чистил свой импульсный корабль, разобранный на части перед космическим шлюзом. Несколько недель в пустыне Хааб, затем выслеживал альбиносов на Хуутороне, затем снова несколько заданий в диких лесах Хумо. И вот его боевой лазутчик, испещренный испытаниями, требовал основательного ремонта. Да и он сам нуждался в отдыхе. Но ненадолго. Рутина была его якорем, единственным, что оставалось неизменным после того, как его друг и повелитель, Бьерн, канул в звездах. А видит Бог, Моррис чертовски нуждался в своем друге, командире и повелителе. Деоны - всегда были верны своему командиру.

Именно в этот момент, словно предчувствуя его настроение, на личном коммуникаторе, устройстве, которое месяцами молчало, вспыхнул аварийный сигнал. Не просто сообщение. Криптованный поток данных с личной кодовой последовательностью Бьерна.

Моррис замер. Его сердце, огромное и быстрое, пропустило удар. Он активировал прием.

Голос Бьерна был искажен помехами, полон статики и... боли.

«Моррис. Если ты слышишь это... связь скоро будет потеряна. Я с Реджем, все хорошо, но.. слушай. Есть женщина. Оливия. На третьей планете, в системе...»

Координаты вспыхнули на экране, врезаясь в память Морриса с математической точностью.

«...Она в опасности. За ней охотятся те, кто охотится сейчас на меня. Виграсы. Обещай мне. Обещай, что найдешь ее. Что защитишь ее, как защищал бы меня. Это... моя последняя воля. Исполни...»

Голос превратился в оглушительный визг помех. На экране коммуникатора плясали безумные пиксели, а затем он с треском отключился, выпустив из корпуса тонкую струйку дыма. Молчание, наступившее после, было страшнее любого взрыва. Связь с правителем была разорвана.

Моррис не кричал. Не рвал на себе волосы. Он медленно поднялся, его массивная фигура заслонила проем шлюза. Глаза, цвета вулканического туфа, загорелись холодным огнем. Он смотрел на сгоревший коммуникатор, словно видя в нем отражение погибающего корабля своего друга.

Бьерн был ему не просто повелителем. Он был братом. Тот, кто делил с ним хлеб и кровь. И теперь этот голос, полный отчаяния и последней надежды, прозвучал из небытия.

Он не стал собирать вещи. Все, что ему было нужно — его оружие, его доспехи и координаты — уже было с ним. Охотник повернулся к своему кораблю, небольшому, но быстрому разведчику «Скальд», запертому в пещере неподалеку. Ритуал отлета был прост: Моррис положил ладонь на шершавый камень у входа, прощаясь с миром, который был ему домом.

Через час «Скальд» с ревом сорвался с поверхности шлюза, пронзил лиловые облака и ушел в сверхсветовое пространство. Моррис сидел в кресле пилота, его лицо было непроницаемой маской, высеченной из гранита и воли. За стеклом иллюминатора проплывали звездные россыпи, холодные и безразличные. Он не знал этой Оливии. Не знал, почему Бьерн, могучий деон, чья ярость могла раскалять доспехи, чьи шрамы рассказывали истории целых битв, так переживал из-за какой-то смертной. Это не складывалось в голове, как неправильно собранный пазл.

Он мысленно перебирал файлы с данными: «Оливия. Ведьма. Местонахождение: планета Земля, сектор “горы Норвегии”. Сухие строчки, не дающие ответа на главный вопрос — «почему?».

Но Моррис отогнал эти мысли, как назойливую мошкару. Он не был философом или любопытствующим психологом. Он был инструментом. Оружием, направленным на выполнение приказа. Он понимал долг. Цепочку обязательств, что скрепляет вселенную прочнее любой гравитации. Он понимал слово, данное другу. Это слово было не просто звуком — оно было частью его кода, его стального остова. Бьерн спас ему жизнь в огненных песках Ксель-Нарага. И теперь долг висел на Моррисе гирей, тяжелой и неоспоримой.

Его пальцы, обтянутые тонкой перчаткой, пролетали над панелью управления, внося коррективы в курс. Каждое движение было выверенным, экономным. Никакого лишнего усилия. Никаких лишних эмоций.

«Неважно, кто она, — пронеслось в его голове холодной, отточенной мыслью. «Важно, что он попросил. А я согласился».

И это было единственной истиной в мерцающей пустоте космоса. Все остальное — вопросы, чувства, истории — было помехой. А помехи Моррис привык устранять.

Где-то далеко впереди, у подножия гор, три женщины сидели у костра, не подозревая, что к ним мчится не только смерть, но и спасение. А Моррис смотрел в черноту космоса, и его единственной мыслью была простая, как удар молота, клятва: «Я найду ее, Бьерн. Или присоединюсь к тебе в вечной тьме».

***

Утро встретило их не мягким светом, а резким, безжалостным сиянием. Солнце, поднявшееся над гребнями гор, ослепительно отражалось от белоснежной шапки ледника, нависающего над их лагерем, словно замерзшая волна. Воздух был холодным и колючим, но каждая из девушек знала — стоит начать двигаться, и тело быстро согреется.

Работа закипела без лишних слов. Словно сработал некий переключатель, включивший режим выживания.

Анника была командным центром. Разложив карту на капоте машины, она свежим взглядом, холодным и ясным, изучала маршрут.

— Подъем по восточному гребню, — ее голос резал утренний воздух, как лезвие. — Первые сто метров — относительно пологий ледник, но дальше начинаются трещины. Идем в связке. Я — первая, Оливия — в середине, Ивви — замыкающая. Никаких отступлений от маршрута.

Она проконтролировала, чтобы у каждой была каска, ледоруб, кошки и репшнуры. Ее пальцы быстро и ловко проверяли карабины и страховочные системы, будто это была не снаряга, а части смертоносного механизма, от исправности которого зависели их жизни.

Ивви, обычно такая болтливая, сегодня была сосредоточена. Она молча и эффективно помогла свернуть палатки, упаковать спальники и разложить по рюкзакам самое необходимое — еду, воду, аптечку. Ее взгляд постоянно скользил по окружающим скалам.

— Готово, капитан, — доложила она Аннике, закидывая свой рюкзак в багажник. — Все лишнее осталось в машине. Налегке.

Оливия стояла немного в стороне, уже одетая в ярко-оранжевую ветровку. Она смотрела на ледник. Не со страхом, а со странным, глубинным пониманием. Ее пальцы сжимали древко ледоруба — инструмент был одновременно и чужим, и до боли знакомым. В ее памяти не было конкретного образа, как она пользовалась им, но тело, казалось, помнило правильный хват, нужный баланс.

Она поймала на себе взгляд Анники и кивнула — коротко, уверенно. Она была готова.

Машину они оставили на небольшой площадке, замаскировав под цвет камней брезентом. Каждая взяла свой рюкзак. Анника без лишних церемоний первой ступила на лед. Шипы кошек с хрустом впились в фирн — крепкий слежавшийся снег.

— Проверка связи, — сказала Анника, обернувшись. Ее голос в рациях звучал четко и спокойно. — Ивви, доложи.

— Слышу отлично. Поехали покорять Эверест, а то что мы, маленькие?

— Оливия?

Оливия сделала шаг, чувствуя, как кошки уверенно держат ее на склоне.

— Я здесь, — ответила она.

— Не отставайте, козяки! — улыбнулась Анника и зацепилась рукой в темно-синей перчатке за гладкий холодный камень.

С каждым шагом вверх мир сужался до белого склона, скрипа кошек под ботинками и ровного дыхания, вырывающегося клубами пара. Воздух, разреженный и холодный, обжигал легкие. Солнце, ослепительное в безоблачном небе, не давало тепла, лишь слепило, отражаясь от белоснежной целины.

Анника шла первой, прокладывая трек. Ее ледоруб с отточенным движением впивался в лед, проверяя надежность опоры перед каждым шагом. Она не оглядывалась, полностью доверяя периферийному зрению и рации, но все ее существо было натянуто как струна, сканируя пространство на предмет малейшей опасности — будь то скрытая трещина или невидимое присутствие. Ее внутренний диалог был краток: «Шаг. Проверка. Вдох. Выдох. Следующая точка опоры».

Ивви, замыкающая, старалась сохранять бдительность, но суровая красота вокруг брала верх.

— Эх, жаль, сейчас не до фото, — проговорила она в рацию, пытаясь скрыть легкую одышку. — Вид отсюда... он стоит того, чтобы ради него вот так ползти, как черепахи с альпинистскими кольями.

— Концентрация, Ивви, — тут же парировал в эфире ровный голос Анники. — Ледник не простит невнимательности. Твои «черепахи» сейчас в самой уязвимой позиции.

Ивви смолкла, снова почувствовав укол вины. Она бросила взгляд через плечо, вниз, на уходящую долину. И на мгновение ей показалось, что далеко внизу, среди скал, мелькнуло быстрое, синхронное движение. Но когда она пригляделась, там были лишь неподвижные тени. «Игра света», — убедила она себя, но в груди защемило тревогой.

Оливия, шедшая в середине, была мостом между сосредоточенностью Анники и попытками Ивви сохранить легкость. Страх, который она чувствовала ночью, куда-то ушел. Его сменило странное, почти медитативное состояние. Ритм движения, монотонный хруст снега, тяжесть рюкзака — все это заземляло ее, не оставляя места для призраков прошлого.

Ее тело работало на автопилоте, инстинкты, о которых она и не подозревала, просыпались. Она не думала, куда поставить ногу — просто знала, чувствуя телом микрорельеф склона. Внезапно девушка остановилась. Рука с рацией подлетела к лицу.

— Анника, стой, — ее голос был спокоен, но тверд.

Анника мгновенно замерла, вонзив ледоруб глубже.

— Что?

— Левее. На метр левее от твоего курса, — сказала Оливия, всматриваясь в снег перед Анникой. — Там... кажется, снежный мост. Он тонкий. Чуть проваливается.

Анника, не споря, аккуратно проткнула ледорубом указанное место. Острие с сухим хрустом провалилось в пустоту, обнажив темную синеву скрытой трещины. Ловушка. Неглубокая, но способная сломать ногу.

В рациях на секунду воцарилась тишина, полная немого вопроса.

— Хорошо, — наконец произнесла Анника, меняя направление. — Спасибо, Оливия.

Они продолжили путь, но атмосфера изменилась. Теперь не только Анника вела их. Оливия, сама того не понимая, начала слышать голос гор. А где-то далеко позади, двое из шести теней, не спеша, начали свое восхождение по тому же маршруту. Их движения были беззвучными, эффективными и не оставляющими следов. Расстояние между охотниками и добычей медленно, но неумолимо сокращалось.

***

Анника выбрала место для привала там, где пологий склон ледника упирался в скалистый выступ, усеянный низкорослыми, приземистыми соснами. Их ветви, припорошенные инеем, создавали иллюзию укрытия. Позади осталось ослепительное белое море ледника, впереди — серые, почти вертикальные скалы, их настоящая цель.

Первым делом девушка вбила в фирн два ледоруба и организовала надежную страховочную станцию. Только после этого она дала отмашку:

— Привал. Пятнадцать минут. Не снимаем кошки. Сидим на рюкзаках.

Слова прозвучали хрипло. Дышать на такой высоте было настоящей работой.

Ивви почти рухнула на свой рюкзак, с наслаждением вытирая пот со лба.

— Ох... Девчонки, я сейчас почувствовала себя настоящим ледоколом. Только без льда. Снегоколом. — Она сделала глоток воды из термоса и с удивлением посмотрела на заиндевевший клапан. — Что ж ты делаешь с нами, Норвегия...

Несмотря на усталость, она достала пачку орехов и сухофруктов, молча протянув ее подругам. Ее обычная болтовня сменилась уважительной тишиной перед величием окружающего мира.

Анника, прислонившись к скале, сняла огромные солнечные очки и внимательно изучала карту — следующий участок пути. Ее взгляд скользнул вниз, по их следу. Две четкие цепочки следов и одна — чуть более неровная, Оливии. И... ничего больше. Ничего, что могло бы подтвердить ее ночные опасения. Но это не приносило облегчения. Тишина и пустота вокруг были слишком идеальными.

Оливия сидела, обхватив колени, и смотрела на переход от льда к камню. Это была резкая, безжалостная граница. Один мир заканчивался, другой — начинался.

— Странно, — тихо проговорила она, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Что странно? — мгновенно откликнулась Анника, ее слух был настроен на малейшие нюансы в состоянии Оливии.

— Я не помню, чтобы когда-либо занималась альпинизмом, — Оливия повернула к ним задумчивое лицо. — Но мое тело... оно помнит. Как ставить ногу. Как держать ледоруб. Как дышать. Оно знает, что делать. Голова — пуста, а мышцы — полны памяти.

Она протянула руку и коснулась шершавой, холодной поверхности скалы, к которой они прижались. И снова — тот же эффект. Не визуальный образ, а тактильное воспоминание. Ощущение безопасности. Уверенности. Будто камень был не препятствием, а союзником.

— Может, ты просто природный талант, — с легкостью предложила Ивви.

— Нет, — покачала головой Оливия. — Не похоже…

Анника молча наблюдала за ней. Каждая такая вспышка «мышечной памяти» была как всплеск на радаре, отметкой от подводной лодки, которую нельзя увидеть, но можно засечь. Она боялась этого. И в то же время отчаянно надеялась, что это их спасет.

— Пять минут, — объявила она, прерывая размышления. — Дальше подъем сложнее. Скалы, осыпи. Будьте готовы к тому, что страховочная веревка постоянно будет натянутой.

Привал подошел к концу. Они допили остатки чая из первого термоса, закинули рюкзаки, и Анника уже сделала первый шаг от страховочной станции, чтобы продолжить путь. Ивви же, потягиваясь, с сожалением смотрела на последний кусочек шоколада.

— Нужно было брать две пачки батончиков, — начала было девушка, но осеклась и замолчала из-за странного звука.

В этот момент из-за скального выступа, всего в двадцати метрах от них, появились двое.

Это были мужчины в современных, дорогих горных куртках, с рюкзаками за плечами. Высокие, спортивного телосложения. Лица их, загорелые и с правильными, почти идеальными чертами, казались вылепленными из воска. Кожа была неестественно гладкой, без единой поры или морщинки, что придавало им кукольный, ненастоящий вид. Они застыли с одинаковой пустотой, будто маски, с которых стерли все эмоции. Их глаза, широко открытые, были самого обычного карего цвета, но зрачки казались слишком темными и неподвижными, словно не реагирующие на свет. Несмотря на спортивное сложение, их мускулатура под куртками казалась не рельефной, а какой-то... гладкой и монолитной, лишенной естественных асимметрий живого тела. Самым жутким, однако, были руки. Длинные пальцы с несоразмерно крупными суставами были сложены в одни и те же расслабленные полусогнутые позиции. На первый взгляд — обычные туристы, такие же, как они. Но что-то было не так. Мужчины двигались абсолютно синхронно, их шаги были совершенно одинаковой длины, словно ноги управлялись одним мозгом. И, в завершении, их лица, загорелые и правильные, не выражали ровно ничего — ни усталости от подъема, ни удивления от встречи. Просто две маски.

— Добрый день, — произнес один из них. Его голос был ровным, вежливым, но лишенным каких-либо интонаций, как голос навигатора. — Прекрасный день для восхождения.

Анника замерла, ее рука незаметно легла на карабин, пристегнутый к веревке на талии.

— День действительно хорош, — нейтрально ответила она. — Давно в пути?

— Не так давно, — ответил второй. Его губы растянулись в улыбку, но она не дотянулась до глаз, остававшихся плоскими и пустыми, как две пуговицы. — Мы поднимаемся по западному гребню. А вы?

Ивви, всегда общительная, уже собралась было что-то сказать, но Оливия резко, почти незаметно, тронула ее за локоть, заставляя замолчать.

Лив не сводила с незнакомцев широко открытых глаз. Внутри у нее все замерло, а потом забилось в паническом ритме. Это были они. Те самые двое с фотографии. Но сейчас ее охватывало не смутное беспокойство, а ясный, холодный ужас.

Она не видела ничего сверхъестественного. Но она чувствовала. Исходящую от них пустоту. Полное отсутствие... человеческого тепла. Они были похожи на идеально сделанные куклы, изображающие людей. Ее магия, дремлющая и искалеченная, отозвалась на их присутствие тихим, тревожным гулом, будто натянутая струна.

— Мы... тоже недавно, — выдавила она, и ее голос прозвучал хрипло.

Один из близнецов медленно перевел на нее свой безжизненный взгляд.

— Прекрасное место для фотографий, не правда ли? — сказал он, и его слова прозвучали как отсылка к тому самому кадру. Случайность? Вряд ли.

Анника, уловив панику Оливии, сделала шаг вперед, закрывая подруг собой.

— Нам пора, — сказала она коротко и твердо. — Хорошего дня.

Она жестом приказала Ивви и Оливии двигаться, сама оставаясь лицом к лицу с незнакомцами. Те лишь вежливо кивнули, их улыбки не дрогнули.

— Конечно. Безопасного вам пути, — произнес один.

— Да, — эхом отозвался второй. — Очень безопасного.

Холодная вежливость испарилась в одно мгновение. Едва Анника развернулась спиной, раздался сухой, щелкающий звук, будто ломаются кости. Только это были не кости — это срабатывали механизмы или сухожилия, натянутые до предела.

Двое «туристов» ринулись вперед. Их движения были стремительными и абсолютно синхронными, как у марионеток, управляемых одной нитью. Они не бежали — они скользили по камням, их ступни находили опору там, где казалось, ее нет.

— Назад! К скале! — крикнула Анника, резко сдергивая карабин с пояса.

Но было уже поздно. Первый из близнецов был уже рядом с Оливией. Его рука с длинными пальцами и крупными суставами метнулась к ее горлу. Воздух завизжал — это Ивви, не раздумывая, швырнула в него тяжелый треккинговый ботинок. Удар пришелся в висок с глухим стуком, но мужчина даже не дрогнул, лишь медленно повернул к ней свою восковую маску лица.

В этот момент Анника выстрелила. Не пулей — стальным якорем для скалолазания. Острый коготь впился в плечо нападавшего, разрывая дорогую ткань куртки. Из разреза не хлынула кровь. Брызнули искры и что-то черное, густое, как отработанное масло. Мужчина лишь покачнулся, схватился рукой за трос и рывком потянул его на себя, пытаясь вырвать карабин из рук Анники.

Второй был уже позади них. Оливия, прижатая к скале, подняла руки в инстинктивном жесте защиты. И воздух перед ней сгустился, затрепетал раскаленным маревом. Нападавший врезался в эту невидимую стену, и раздался оглушительный хлопок. Его отбросило, но он тут же поднялся, его безупречная улыбка теперь казалась жутким оскалом.

Первый близнец, с якорем в плече, рванулся к Ивви. Анника, не успев перезарядить карабин, бросилась между ними, и его пальцы, твердые как сталь, впились ей в предплечье. Хрустнула кость. Анника вскрикнула от боли, но ее нога с разворота ударила противника в колено. Раздался тот же сухой щелчок. Он должен был упасть, но вместо этого его нога неестественно выгнулась и застыла, продолжая держать вес.

— Они не чувствуют боли! — прокричала Анника, отскакивая и хватаясь за окровавленную руку.

Оливия, дрожа, пыталась удержать барьер, но второй близнец бил в него снова и снова, методично, как таран. От каждого удача в воздухе расходились трещины из света, а по лицу Оливии струилась кровь из носа.

Ивви, обезумев от ужаса и ярости, схватила альпинистский ледоруб и изо всех сил ударила обидчика Анники в спину. Лезвие с хрустом вошло в тело, но не в мякоть, а во что-то твердое, с скрежетом о металл. Существо наконец развернулось к ней, его пуговичные глаза остановились на ее лице. Он вырвал ледоруб, словно занозу, и бросил его в пропасть.

В этот момент Оливия с криком упала на колени — ее барьер рухнул. Второй близнец шагнул к ней, его рука потянулась, чтобы схватить.

— НЕТ! — Анника, стиснув зубы, сделала отчаянный выпад своим ножом для выживания, целясь в шею нападавшего.

Удар пришелся точно. Но клинок не вошел в плоть. Он со скрежетом ударился о что-то металлическое под кожей и сломался. Существо повернуло голову на 180 градусов, с нечеловеческой плавностью, и уставилось на Аннику своими стеклянными глазами. Его рот открылся, и оттуда вырвался не голос, а тихий гортанный скрежет.

— Цель идентифицирована. Оливия. Нейтрализация помех разрешена.

Они оба развернулись к девушкам, отбрасывая всякую маскировку. Их движения стали еще быстрее, еще более механистическими. Исход был предрешен. Они были не людьми. Они были орудием. И они собирались выполнить свою задачу.

Луганог, тот, что был чуть ближе, метнулся к Ивви, которая застыла в оцепенении, не в силах оторвать взгляд от этой восковой маски. Его рука, сложенная в подобие когтя, вцепилась ей в горло. Холодные пальцы сдавили дыхание, и в глазах Ивви вспыхнула животная паника.

— Оливия! — хрипло выкрикнула Анника, пытаясь рвануться вперед со сломанной рукой, но второй пришелец уже преградил ей путь.

Оливия увидела, как лицо Ивви стало синеть. Внутри нее что-то щелкнуло. Не мысль, не решение — чистый, неконтролируемый инстинкт. Она вскинула руки, и мир сжался до точки.

Воздух взвыл. Невидимый купол силы, раскаленный добела, с грохотом обрушился на обоих мужчин, припечатав их к каменистой земле. Это был не щит — это был молот. Грудь Луганога с треском провалилась, его рука разжалась, высвобождая Ивви. Жерос, пытавшийся подняться, был вдавлен в грунт, его позвоночник выгнулся под неестественным углом.

Но они не кричали. Не издали ни звука. Лишь их стеклянные глаза, широко открытые, смотрели на Оливию с пугающим, безжизненным любопытством, пока их тела корчились под давлением. Из разломов на их плоти сочилась та самая черная, маслянистая жидкость, шипя и испаряясь на раскаленном от магии камне.

— Оливия! Хватит! — крикнула Анника, ее голос пробился сквозь гул энергии. — Они еще живы! Бежим!

Оливия вздрогнула, словно очнувшись от кошмара. Силовой поток прервался. Она стояла, тяжело дыша, с кровью, стекающей из носа и ушей. На земле, в двух вмятинах, лежали искореженные тела. Но уже сейчас один из них — тот, что был сверху, — дернулся. Его сломанная рука с нечеловеческим хрустом начала выпрямляться, пальцы впились в камень, пытаясь оттолкнуться.

Девушки не стали дожидаться продолжения. Анника, бледная как полотно, одной рукой подхватила Ивви, которая судорожно ловила ртом воздух, держась за шею. Оливия, шатаясь, прислонилась к скале.

— Бежим! — снова крикнула Анника, и это было не приказание, а мольба.

Они бросились вниз по тропе, не оглядываясь, не выбирая пути. И за спиной у них, на краю обрыва, двое искалеченных кукол уже медленно, с механическим скрежетом, поднимались на ноги.

Девушки бежали, не разбирая дороги, не думая о маршруте. Их единственной целью было углубиться в лес, скрыться из вида. Колючие ветки хлестали их по лицам, оставляя на коже тонкие, горящие полосы. Тяжелые рюкзаки били по пояснице, сползая с потных плеч. Кошки, бесполезные на мягкой лесной подстилке, скрежетали по открытым камням, выскальзывая из-под ног и заставляя спотыкаться на каждом шагу. Они бежали, сгорбившись, почти не поднимая ног, волоча их через бурелом и заросли папоротника. Дыхание срывалось, превращаясь в хриплые, прерывистые всхлипы; в ушах стоял оглушительный звон, смешанный с бешеным стуком собственного сердца. Никто не оглядывался, боясь увидеть преследователей, но затылки все равно горели от ощущения невидимых, прицельных взглядов в спину. Каждый хруст ветки под собственной ногой казался шагом догоняющего врага, каждый шорох в чаще — свистом приближающейся смерти. Это был уже не побег, а паническое, животное бегство, где разум отключился, и остался лишь слепой, всепоглощающий инстинкт — бежать, бежать, бежать пока есть воздух в легких.

Анника, идущая последней, постоянно оглядывалась. Ее мозг лихорадочно работал: «Они мертвы? Или они не были убиты?! Может быть просто обездвижены. На время».

Ивви продиралась сквозь заросли, не чувствуя царапин. Перед глазами у нее стояло пустое лицо нападавшего, его механическое движение. Это было страшнее любого чудовища.

Оливия бежала, и внутри нее все горело. Страх смешивался с отвращением к самой себе и с диким, первобытным возбуждением. Она была не просто жертвой. Она могла дать сдачи. И этот факт одновременно ужасал и давал призрачную надежду.

Наконец, они достигли небольшой ложбины, скрытой густыми елями. Завалившись за ствол самой толстой сосны, одновременно рухнули на землю, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Тишина леса, густая и глухая, поглотила их. Но теперь она не была мирной. Каждый шорох, каждый треск ветки казался шагом приближающейся погони.

— Что... что это были за твари? — прохрипела задыхаясь Ивви, обнимая тонкое сухое дерево.

— Виграсы, — вдруг неожиданно для всех, и в том числе для себя, уверенно бросила Оливия, не отрывая взгляда от того направления, откуда они прибежали. — Охотники. Я думаю, мы оторвались... — ее голос дрогнул.

И тут ветви в нескольких метрах от них бесшумно раздвинулись. Кто-то из девушек сдавленно вскрикнул.

Он появился не как человек, а как черная тень, материализовавшаяся из самого сумрака леса. Высокий, на голову выше любой из них, закутанный в потертый плащ-пончо из шкуры неведомого зверя. Его лицо, с огненными глазами, было неподвижным, как скала. Но главное — в его руках был странный, вычурный бластер, ствол которого был направлен точно в центр лба одной рукой висящей на дереве Ивви.

— Я не был бы в этом уверен. — Тихо и совершенно бесстрастно произнес незнакомец.

Оливия огромными круглыми глазами смотрела на него не моргая. И снова это было не просто зрение. Ее магия, еще не утихшая после схватки, отозвалась на его присутствие. Но не отпрянула, как от виграсов. Она... замерла в почтительном, настороженном ожидании. И в глубине ее памяти, как далекий гром, прокатилось смутное знакомое ощущение — образ, мужчина, сотканный из угля.

— Моррис, — отчеканил он, все еще не опуская оружия. — Я пришел по воле Бьерна.

Глава 8

Имя «Бьерн» все еще висело в воздухе, раскаленным и разбитым осколком, вонзившимся в сознание Оливии. Она стояла, опершись о дерево, ее лицо было мертвенно-бледным, дыхание сбившимся.

Моррис, не опуская своего странного оружия, медленно переводил тяжелый взгляд с одной девушки на другую. Его задача была ясна: найти Оливию. Но перед ним были три перепуганные, грязные окровавленные женщины в почти одинаковой походной одежде.

— Которая из вас Оливия? — его голос прозвучал как скрежет камней. Он не угрожал. Он требовал.

Сердце Анники упало. Этот дикарь, каким бы ни было его послание, был угрозой. Он знал имя Бьерна. Он говорил, что ищет Оливию. И сейчас он был опаснее виграсов, потому что стоял прямо перед ними.

— Я, — тут же, не колеблясь, выдохнула Ивви. Она сделала шаг вперед, не побоявшись целящегося ей в голову мужчину. Ее голос дрожал, но в нем слышалась сталь. — Я Оливия. Что тебе нужно?

Моррис внимательно посмотрел на нее. Его взгляд, казалось, прожигал девушку насквозь, взвешивал, сканировал, искал несоответствия. Он видел рыжие кудри, полные решимости, но не то, что искал.

— Врешь, — отрезал он просто и повернулся к Аннике. — Ты. Ты ведешь их. Ты — лидер. Ты и есть она?

Анника встретила его взгляд без страха, лишь с ледяной яростью. Ее сломанная рука висела плетью, каждый пульсирующий удар боли в такт бешеному сердцебиению. Пальцы, неестественно выгнутые, посинели, а из разорванной кожи на предплечье сочилась алая нить, капая на камни под ногами. Но она не сжимала рану, не пыталась облегчить страдание. Вместо этого она резко, почти демонстративно, прижала ладонь здоровой руки к месту перелома, и пальцы ее впились в травмированную плоть с такой силой, что суставы побелели.

— Оставь нас в покое. Мы не знаем никого по имени Бьерн.

В этот момент Оливия, все еще не в силах вымолвить ни слова, непроизвольно пошатнулась, и ее ледоруб с грохотом упал на камень. Звук был негромким, но в напряженной тишине он прозвучал как выстрел.

Взгляд Морриса мгновенно приковался к ней. Его зрачки мгновенно сузились, превратившись в тонкие нити. Он видел ее бледность, ее дрожь, ее растерянность, которая была куда красноречивее любой бравады. Он видел, как Анника инстинктивно сделала движение, чтобы встать между ним и Оливией.

И он все понял.

— Ты, — он опустил оружие и сделал шаг к Оливии. Его массивная фигура заслонила ей свет. — Ты — та, кого я ищу. Ты — Оливия.

Ивви, видя, как Моррис приближается к подруге, неожиданно для себя бросилась вперед, раскинув руки, будто пытаясь закрыть собой не только подругу, но и всю ложбину.

— А ну стой! — ее голос, обычно такой звонкий, прозвучал хрипло и низко, почти по-звериному. — Ни шага ближе! Ты думаешь, мы тебе просто так поверим? Какой-то тип из леса с пушкой бормочет непонятное имя, и мы должны сразу раскланяться и сказать «забирай её»?

Она стояла, вся напрягшись, как разъяренная кошка, ее рыжие волосы казались огненным ореолом вокруг бледного лица.

— Ты кто вообще такой, а? — она тыкала пальцем в его направлении, не боясь больше оружия. — «Пришел по воле Бьерна»! Очень убедительно! А я, например, пришла по воле королевы Норвегии, у меня, между прочим, секретное задание! Видишь, мы все можем нести чушь!

Моррис остановился, глядя на нее с нескрываемым удивлением. Никто и никогда не кричал на него таким образом. Его привыкли бояться. Подчиняться. А эта маленькая, хрупкая женщина с глазами, полными ярости, бросала ему вызов.

— Я не несу чушь, — прорычал он, но в его голосе впервые проскользнула тень чего-то, кроме холодной решимости. — Мое слово — клятва.

— А наше слово — что мы друг за друга горой! — парировала Ивви. — И пока мы не узнаем, кто ты и что тебе нужно, ты к Оливии не подойдешь. Понял? Сначала объяснись. Обстоятельно. Где твои доказательства? Где этот твой Бьерн? Почему он сам не пришел?

Каждый ее вопрос был как удар хлыста. Анника, все еще прижатая к дереву физической болью, смотрела на Ивви с немым восхищением. Оливия же, придя в себя, смотрела на подругу, и в ее глазах стояли слезы — но не от страха, а от благодарности.

Моррис молчал несколько секунд, его могучее тело было неподвижно. Наконец, он медленно, почти неохотно, убрал оружие за спину.

— Бьерн не пришел, потому что не может, — его голос снова стал глухим, но теперь в нем слышалась тяжесть. — Его корабль уничтожен. Он успел передать мне последний приказ. Найти. Защитить. Больше ничего не имеет значения.

Он посмотрел прямо на Оливию, и теперь его взгляд был не просто оценивающим, а... печальным.

— Он отдал за тебя все. И я отдам за его волю все. Даже если мне придется связать вас всех и тащить за собой силой. Выбирайте.

Ивви не отступала. Она не видела как побледнела Оливия после слов охотника о Бьерне. Слова Морриса о гибели корабля прозвучали для подруги как гром среди ясного неба.

— Уничтожен? — Ивви фыркнула с невероятным для такой ситуации скепсисом. — Очень удобно! Мертвый покровитель, красивая история... А мы должны тебе верить? А если ты с ними заодно?

Она сделала резкий жест в сторону склона, где остались лежать виграсы.

— Эти двое... эти вещи... как ты их там назвала, Олив? Виграсы? Они напали на нас минут десять назад. И вдруг — бац! — появляешься ты. Слишком уж вовремя, не находишь? Может, это ты их сюда привел? Может, ты их начальник, а вся эта история с Бьерном — просто сказка, чтобы Оливия пошла с тобой смирно?

Глаза Морриса сузились. При упоминании нападавших его тело изменилось. Он не стал напрягаться, нет. Скорее, его огромное тело, уже казавшееся грозным, стало напоминать готовую к удару горную гряду. Воздух вокруг него затрепетал от сдерживаемой мощи.

— Виграсы... уже здесь? — его вопрос был тихим, но в этой тишине зазвенела сталь.

Он снова окинул взглядом девушек, но теперь взгляд был иным — уже не отстраненным, а сканирующим, выверенным до миллиметра. Глаза, холодные и проницательные, скользнули по Аннике, задержались на ее руке, неестественно прижатой к груди, уловил малейшую скованность в плече, бледность от сжатой боли. Перешел на Ивви — и сразу отметил следы пальцев, проступающие синевой на шее, ее слишком учащенное дыхание и широкие зрачки. Задержался на Оливии — на каплях засохшей крови под носом, на мелкой дрожи в руках, которую она тщетно пыталась скрыть.

Он не просто смотрел — он читал. Читал их как карту боя, видя не только раны, но и то, как они были нанесены. По тому, как они стояли — сгрудившись, спиной к скале, — он понял, что их застали врасплох. По характеру повреждений — перелом, а не резаная рана, удушье, а не попытка убийства — ясно было, что виграсы не хотели их смерти. Им было нужно что-то другое. Или кто-то.

Его собранность стала иной — из отстраненной она превратилась в готовность к удару. Он не изменил позы, но каждая мышца будто натянулась, как тетива. Тишина вокруг стала гулкой, вбирая в себя невысказанное: враг близко, и он уже проявил себя.

— Да, — ответила Анника, и ее голос прозвучал так же жестко, как и его вопрос. — Они были здесь. Двое. — Она встретила его взгляд, и в ее глазах горел тот же холодный огонь, что и в его. — И они ушли не потому, что мы их победили.

Моррис на мгновение закрыл глаза, словно принимая какое-то решение. Когда он открыл их снова, в них не осталось и тени сомнения.

— Если бы я был с ними, — его слова падали, как обточенные камни, — вы бы уже не дышали. Виграсы не ведут переговоров. Они добычу не делят. Они — болезнь. Чума, посланная Кланом Безликих. И мой долг — выжечь ее дотла. Ради Хумо. Ради вас.

Он сделал шаг к Ивви, но на этот раз не как угроза, а как воин, оценивающий союзников. Его тень накрыла ее, и она невольно отпрянула, натыкаясь на Аннику.

— Теперь вы знаете. Вы либо доверяете мне и получаете шанс выжить. Либо остаетесь здесь и ждете, пока придут остальные четверо. Выбирайте. Быстро.

Воздух застыл, густой и тяжелый. Анника, стиснув зубы, метнула взгляд на Оливию. Та стояла, обняв себя за плечи, ее взгляд был устремлен внутрь, будто она прислушивалась к чему-то, что слышала только она. Ивви, все еще потирая шею, смотрела на Морриса с новой, незнакомой смесью страха и надежды.

— Доверять тебе? — Анника выдохнула, и ее голос был хриплым от сдерживаемой боли. — После того, как ты ворвался сюда с оружием? Но выбирать между чумным карьером и чумной ямой — это не выбор. Это отсрочка приговора.

— Именно, — безразлично парировал Моррис. — Но отсрочка — это все, что у вас есть.

Оливия медленно подняла голову. Ее глаза, все еще затемненные болью, встретились со взглядом Анники. И в них было не просто согласие — там читалось глухое, безрадостное понимание.

Ивви не сдавалась. Она выдержала его взгляд, полный древней ярости и не скрываемого упрямства.

— Хорошо, — сказала она, подняв подбородок. — Допустим, мы тебе в какой-то мере поверили. Но это не значит, что мы тут же бросимся тебе в объятия. Нам нужно посовещаться.

Не дожидаясь его ответа, она решительно развернулась и жестом подозвала Аннику и Оливию вглубь ложбины, под сень самых густых елей, подальше от этого горного великана, отчего у Морриса начала подергиваться вторая бровь.

Пройдя вглубь молодого сосняка, девушки испуганно замерли. Ивви молчала. Обычно болтливая, готовая разрядить любую ситуацию шуткой, сейчас она застыла, и ее глаза были прикованы к неестественно выгнутой руке Анники. Каждый раз, когда та невольно вздрагивала от боли, Ивви сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы.

— Анник... — ее голос сорвался на шепот, и она тут же замолчала, сглотнув комок в горле. — Дай мне…нам... Дай мне хоть что-то сделать, — наконец вырвалось у нее, и в голосе звенели слезы, которые она отчаянно сдерживала. — Я могу... я могу найти палки для шины, или разорвать свою футболку на бинты... Пожалуйста.

Анника резко дернула плечом, отстраняясь, ее лицо исказила гримаса боли и ярости.

— Я справлюсь сама! — ее голос прозвучал хрипло и резко, как удар кнута. Она попыталась второй рукой нащупать положение костей, и ее лицо побелело, но она не издала ни звука. — Сейчас не время заниматься рукой, когда мы все в опасности!

— Я могу помочь…Магией, — упрямо сдвинула брови Оливия. — Нужно попробовать, пока этот Моррис не видит!

— Магия нам не помощник. Ты не можешь стабилизировать ее, особенно сейчас, когда все чувств на пределе! — процедила девушка, но из глаз начали литься слезы. — Да и ты не умеешь!

— Анника, тише. Он не должен наш услышать. Я ему не доверяю… — прошептала Оливия, бросая тревожный взгляд в сторону Морриса. Ее пальцы дрожали, но она все же осторожно приблизила ладони к изуродованной руке подруги. — Я кое-что могу…помню..

Воздух вокруг ее рук затрепетал, наполнившись едва видимым сиянием. Анника стиснула зубы, готовая оттолкнуть ее, но в этот момент по руке разлилось странное ощущение — не исцеление, а скорее ледяная, цепкая стабилизация. Тонкие нити энергии, невидимые для постороннего глаза, обвили сломанные кости, как жидкий хрусталь, создавая жесткий, но невесомый каркас. Острая, рвущая боль утихла, сменившись глухим, давящим онемением.

— Это не надолго, — выдохнула Оливия, отступая и пряча дрожащие руки в складках свитера. — Просто чтобы ты могла двигаться.

Анника с недоверием пошевелила пальцами. Рука слушалась с трудом, но больше не висела бесполезным грузом. Она бросила на Оливию сложный взгляд — в нем читалась благодарность, тут же приправленная горечью от необходимости принимать эту помощь, и вечная, бдительная тревога.

— Ладно, — коротко кивнула она, снова отворачиваясь. — Но только чтобы идти. Больше ничего.

— А теперь ты! — набросилась на вторую подругу Ивви. — Как ты? Тут восстанавливающей магией не обойдешься!

— Я... не знаю, — прошептала Оливия. — Когда он сказал это имя... «Бьерн»... у меня в глазах потемнело. И это чувство... будто я знаю его. Этого Морриса. Не знаю, но... чувствую.

— Это может быть ловушка, Оливия, — так же тихо, но твердо сказала Анника. — Он знает твое имя. Знает имя Бьерна. Этого достаточно, чтобы вывести тебя из равновесия. Виграсы могли выудить эту информацию и прислать его как «спасителя», чтобы ты пошла с ним добровольно.

— И все же, он рассказал про виграсов! — возразила Ивви. — И, кажется, ненавидит их не меньше нашего. И он не стал нас убивать, хотя мог сто раз! Хотя, вдруг он просто тянет время, и убьет нас позже!

— Потому что живая добыча ценнее, — парировала Анника. — Особенно такая... особенная.

— А если он говорит правду? — Оливия посмотрела на них, и в ее глазах плескалась буря — страх, надежда, отчаяние. — Если Бьерн... если он правда послал его, чтобы защитить меня? Если мы его отвергнем, а он был нашим последним шансом?

Они замолчали, трое забившихся в чащу женщин, разрываемые страхом и необходимостью принять решение, от которого зависела их жизнь.

— Я не чувствую от него той пустоты, что от тех двоих, — наконец сказала Оливия. — От него исходит... сила. Грубая. Дикая. Но не злая.

— Довериться ему — все равно что прыгнуть в пропасть с завязанными глазами, — резюмировала Анника.

— Но остаться здесь — значит ждать, пока нас найдут те, от кого не будет пощады, — закончила за нее Ивви.

Они переглянулись. Риск или верная гибель?

— Решай, Оливия, — тихо сказала Анника. — Это твоя жизнь. Твое прошлое. Твой выбор.

Оливия глубоко вздохнула, сжала кулаки и кивнула.

— Хорошо. Я... я готова его выслушать. Но мы не слепые кролики. Мы идем с условиями.

Она повернулась и с новообретенной, хрупкой решимостью шагнула навстречу Моррису.

Оливия вышла из тени деревьев. Она все еще была бледна, но в ее глазах горела новая решимость. Она остановилась перед Моррисом, подняв подбородок, и ее голос прозвучал четко, без дрожи:

— Хорошо. Мы готовы выслушать тебя. Но не как покорные овцы. А как стороны, заключающие договор. И у меня есть условия.

Моррис скрестил руки на груди, его каменное лицо не выразило удивления, лишь молчаливое ожидание.

— Первое, — начала Оливия, загибая палец. — Ты расскажешь нам все, что знаешь о виграсах. Сколько их, кто они, какие у них способности. Вся информация. Мы должны знать, с чем имеем дело.

— Второе. — ее голос дрогнул, но она заставила себя продолжать. — Ты расскажешь мне о Бьерне. Все, что знаешь. Кто он. Кто он был... для меня. Я стерла свою память, Моррис. Я ничего не помню. И я имею право знать, о чем плачу по ночам.

Услышав это, Моррис отклонил голову назад. В его глазах мелькнуло что-то сложное — не гнев, а скорее... понимание. Глубокая, тихая ярость за друга.

— Ты... стерла память? — его голос был тише грома, но так же полон мощи. — Добровольно? Но, как?.. Так это ты - ОНА…

— Это не имеет значения сейчас, — парировала Анника, вставая рядом с Оливией в знак солидарности. — Имеют значение только ее условия.

Моррис медленно кивнул, его взгляд задержался на Оливии чуточку дольше положенного. Он словно что-то понял про нее, но не решался произнести этого вслух.

— Принимаю, — все же выдавил из себя Моррис. И тут же продолжил. — Виграсов шестеро. Владис — их глава, тактик. Радиус — его правая рука, разрушитель. Оргохон — маг, искажающий реальность. Луганог и Жерос — близнецы-разведчики, чье сознание едино. И Усич — их связной, живая антенна. Они — любимое оружие Клана Безликих. Беспощадны. Не остановятся.

Он сделал паузу, давая им впитать информацию. Затем его взгляд снова устремился к Оливии, и на этот раз в нем читалась суровая печаль.

— А Бьерн... — он произнес имя с таким почтением, что по спине Оливии пробежали мурашки. — Бьерн — деон. Повелитель планеты Хумо. Воин Света. Он... я... мы всю свою долгую жизнь сражались с темными ведьмами, что сеяли хаос по галактикам.

Он посмотрел прямо на Оливию, и его слова прозвучали как приговор и как откровение одновременно.

— Он был величайшим воином, которого я знал. И он сломал свой самый главный обет ради тебя. Он полюбил ту, против кого поклялся воевать. Ведьму. Тебя, Оливия.

Глава 9

Слова Морриса повисли в воздухе, раскаленные и невероятные. «Повелитель планеты... Воин Света... полюбил ведьму...» Они обрушились на Оливию не просто информацией, а целой вселенной, от которой она сама же и отгородилась.

И все рухнуло.

Лес, подруги, могучая фигура Морриса — все поплыло, распалось на пятна света. Воздух перестал пахнуть хвоей и влажной землей. Он наполнился густыми, пряными ароматами, сладкими и незнакомыми.

Вот она гуляет по садам Хумо.

Почва под ногами не земная, а мягкая, упругая, отдающая легкой вибрацией, будто планета дышит. Вместо сосен и елей вокруг вздымаются к небу стебли диковинных растений. Одни венчают чаши цветов, переливающихся всеми оттенками сапфира и аметиста. Другие испускают мягкое серебристое сияние, озаряющее тропинку в вечных сумерках этого мира.

Арка. Возвышается среди буйства флоры, не из камня, а из чистого, сгущенного света. Золотые, излучающие тепло и спокойствие. Синие, холодные и загадочные, мерцающие, как лед в свете далеких звезд. Черные, поглощающие свет и взгляд, пугающие и манящие одновременно. Портал-арки для мгновенного путешествия между континентами его мира.

Рука ее сжата в большой, теплой ладони. Она поднимает голову и видит его — Бьерн.

Его лицо... она наконец видит его лицо. Не четко, сквозь дымку, но она видит пронзительные глаза цвета расплавленного янтаря, в которых сейчас нет и тени войны, лишь мягкая, безмерная нежность. Он что-то говорит ей, его низкий, грудной голос — тот самый, что она слышала в своих снах — звучит как отдаленный гром, но слова утонули в прошлом. Она не слышит их, но чувствует — чувствует безопасность, покой и любовь, настолько всеобъемлющую, что от одной ее памяти перехватывает дыхание.

Она смеется. И этот смех — ее собственный, но такой свободный, какой она не слышала от себя никогда. Она тянется рукой к огромному, переливающемуся цветку, и он склоняется к ее ладони, будто живой...

— Оливия!

Резкий, испуганный голос Ивви вернул ее в реальность. Она стояла, пошатываясь, опираясь о ствол дерева. По ее щекам текли горячие слезы, которых она не замечала. В груди бушевала буря — восторг от воспоминания и сокрушительная боль от осознания того, что все это потеряно.

— Лив, дыши, все хорошо, ты здесь, с нами, — Анника держала ее за плечи, ее голос был напряженным.

Оливия перевела взгляд на Морриса. Великан смотрел на нее, и в его глазах не было ни капли удивления. Было лишь суровое понимание.

— Сады, — прошептала Оливия, все еще пытаясь уловить ускользающие образы. — Я... я помню сады. И арки... золотые, синие…

— Тронные сады Хумо в Цитадели правителя, — кивнул Моррис. Его голос прозвучал неожиданно тихо. — Он любил проводить там с тобой время. Это было... его единственное место покоя.

Оливия закрыла глаза, ловя последние отголоски того тепла, того запаха. Память, как прилив, отхлынула, оставив после себя не пустоту, а рану. Живую, кровоточащую рану осознания.

Она все про него солгала. Она не просто убегала от боли. Она убегала от этого. От этой всепоглощающей, тихой, сияющей любви. И теперь, когда правда начала возвращаться, Лив понимала — стереть это было величайшей ошибкой в ее жизни.

Она открыла глаза и посмотрела на Морриса.

— Веди, — сказала она, и ее голос был твердым. — Уведи нас отсюда. И расскажи все, что знаешь. Все.

***

Химмельские горы были не просто цепью пиков. Они были древним, безмолвным миром, где время текло иначе. Серые, почти черные скальные громады, пронзающие небо, чередовались с глубокими ущельями, тонущими в сизой дымке. Снежные шапки на вершинах сверкали под солнцем с ослепительной, холодной чистотой, не сулящей ничего, кроме смерти для неподготовленного путника. Воздух был настолько разрежен и прозрачен, что каждый звук — скрежета кошек, прерывистого дыхания — казался неестественно громким.

Моррис двигался впереди, его мощная фигура казалась естественной частью этого сурового пейзажа. Он не прокладывал тропу — он ее чувствовал, как будто горы сами подсказывали ему путь. Он вел их не вниз, к относительной безопасности долины, а вглубь горного массива, траверсируя крутые осыпные склоны и заснеженные кулуары.

— Мы не можем вернуться, — его голос, без рации, доносился до них четко, разрезая ветер. — Виграсы уже перекрыли пути отхода. Их тактика — клещи. Они вынуждают добычу бежать в заранее подготовленную ловушку. Мы пойдем туда, где они не ждут, где не будут вас искать.

Анника, шедшая за ним, молча кивнула. Ее рука, все еще зафиксированная невидимым каркасом магии Оливии, почти не болела — лишь ныла глухим, далеким эхом, напоминая о цене этого бегства. Ее аналитический ум, отточенный годами жизни в тени опасности, уже пришел к тому же выводу, что и Моррис. Каждый шаг вниз, к цивилизации, мог вести прямиком в засаду, в пасть к расчетливым тварям, которые наверняка уже перекрыли все очевидные пути отхода.

Их единственный шанс, парадоксальный и оттого еще более пугающий, заключался в том, чтобы идти вперед и вверх — вглубь диких, безлюдных гор, используя знание местности Морриса как единственный компас в этом хаосе. Она поймала себя на том, что изучает его спину — ширину плеч, уверенность движений, — словно пытаясь прочесть в его осанке карту их грядущих испытаний. Доверие к нему все еще было холодным и хрупким, как первый лед, но другого моста через пропасть не было. Придется идти, даже зная, что лед может треснуть в любую секунду.

Ивви шла, сконцентрировавшись на каждом шаге. Ее обычная болтовня уступила место суровой необходимости экономить силы и дыхание. Она лишь изредка бросала озабоченные взгляды на Оливию, идущую перед ней. И суровые, недоверчивые взгляды на Морриса. Он определенно не вызывал в ней доверия.

Оливия же, была где-то между двумя мирами. Ее ноги механически ставили ноги в следы Морриса, тело работало на автопилоте, заточенном горными инстинктами. Но ее разум был там, в сияющих садах Хумо. Обрывки памяти всплывали по капле, как яркие блики: смех, отраженный в золотой арке; тепло руки Бьерна; запах незнакомого цветка. Каждое такое воспоминание было одновременно и благословением, и проклятием. Оно наполняло ее силой, но и причиняло невыносимую боль, от которой сжималось сердце.

Через несколько часов изнурительного пути Моррис свернул в, казалось бы, совершенно непримечательное ущелье, заваленное старыми камнями и поросшее стелющимися можжевельниками. Он отодвинул несколько крупных валунов, обнажив узкий проход в скале.

— Здесь, — коротко бросил он.

Пройдя по узкому, скрытому за осыпью лазу, они вышли на небольшую поляну, спрятанную в кольце скал, словно в гигантской каменной чаше. Посреди поляны стоял домик. Не сторожка, а именно домик, сложенный из темного, почти черного дерева и дикого камня. Он выглядел неброско, прочно и невероятно уютно после многих часов скитаний по суровым склонам. Две небольшие спальни и общая гостиная с камином — здесь было все, чтобы переждать бурю.

Пока Анника проверяла уже осмотренный деоном периметр, а Оливия, притихшая, устроилась у окна, вглядываясь в горы, Ивви не могла оставаться в стороне. Ее любопытство перевешивало усталость. Она устроилась напротив Морриса, который молча разгружал свое немногочисленное снаряжение из небольшого темного рюкзака.

— Ладно, большой парень, — начала она, стараясь говорить как можно легче. — Ты нас привел в какой-то секретный горный элитный кемпинг. Ты знаешь, что за нами охотятся инопланетные киллеры. Ты знаешь нашего тайного космического возлюбленного. Вопрос назрел... Как? Как ты, парень с чужой планеты, знаешь про заброшенные домики в норвежских горах? У вас что, путеводитель для инопланетян?

Моррис поднял на нее свой тяжелый взгляд. Он что-то взвешивал про себя. Затем его рука потянулась к плоскому, матово-серому устройству, похожему на компактный планшет, которое было прикреплено к его поясу.

— Это не путеводитель, — его голос прозвучал отрывисто. — Это Нейроинтерфейс. Глубинная калибровка. Точнее, более крупный оригинал устройства остался в моем корабле — это портативная его мини версия.

Ивви насторожилась. Звучало это... серьезно.

— И что он делает? Подключается к вселенскому интернету?

— Подключается к сознанию, — поправил Моррис. Он повертел устройство в руках. — Раса деонов... мы познаем миры не через книги. Мы подключаемся к нейросети планеты. К ее коллективному опыту, к памяти камней, к эху событий. Глубинная калибровка позволяет за несколько часов получить полное представление о мире, его географии, истории, ключевых локациях. Я знаю о вашей расе, вашей культуре, ваших... домиках в горах... потому что я калибровался на ваш мир по дороге сюда.

Ивви замерла, ее мозг пытался осознать масштаб сказанного.

— Погоди... Ты... скачал себе в голову всю Википедию? И Гугл-карты? И еще что-то сверху?

— Нечто подобное, — он кивнул. — Но это не просто информация. Это... понимание. Контекст. Я знаю не только где этот домик. Я знаю, кто его построил, и почему он был заброшен. Я чувствую историю этого места.

— Боги, — прошептала Ивви. — Это же... жутковато. Ты можешь вот так просто залезть в голову ко всей планете?

— Не в голову. В душу, — поправил он. — И это не нарушение. Это... уважительное изучение. Без этого мы были бы слепыми варварами в каждом новом мире. Сейчас это знание помогает мне защищать вас.

Он отложил устройство, давая ей понять, что разговор окончен. Но Ивви смотрела на него с новым, смешанным чувством страха и изумления. Этот дикарь из другого мира оказался не просто солдатом. Он был... живой энциклопедией, ходячим архивом.

Переварив информацию о нейроинтерфейсе, девушка с новым энтузиазмом обрушилась на Морриса.

— Так, ладно, с интерфейсом понятно. А сами-то вы кто? Эти ваши... деоны. Вы все вот такие... — она обвела рукой его двухметровую фигуру, — ...ширококостные? А дети? У вас дети есть? Они тоже сразу с нейроинтерфейсами рождаются и начинают калиброваться? Или это как права — с восемнадцати космических лет получаешь? А что едите? Энергию солнца? Камни?

Моррис, который как раз осматривал припасы в своем рюкзаке, медленно поднял на нее взгляд. В его глазах не было злости, но было бездонное, испытанное временем терпение, граничащее с легким изумлением перед этой неиссякаемой фонтаном слов.

— Девушка, — начал было он, но Ивви перебила его:

— Ивии, меня зовут Ивви. На улице — Анника.

— Ивви, — перебил он ее, произнеся ее имя впервые. Звучало оно у него глубоко и немного гортанно. — Твои вопросы... как стая пестрых птиц. Шумные и бесполезные для выживания.

Он встал во весь свой исполинский рост, снова заслонив собой свет из окна.

— Сейчас важнее найти воду и пищу. И проверить, не оставили ли мы следов, — он посмотрел на Аннику, которая молча вошла в сторожку и уже с интересом наблюдала за этим диалогом. — Вы останетесь здесь. Дверь не открывать. Я вернусь.

И, не дав Ивви возможности вставить и слово, он развернулся и вышел из домика, задвинув за собой тяжелую дверь. Щелчок замка прозвучал окончательно.

Ивви обиженно фыркнула, уткнувшись в спинку дивана.

— Ну и бука. Можно было бы и пару деталей рассказать. Про детенышей деонов мне же интересно!

Анника, подойдя к окну и убедившись, что Моррис скрылся в лазу, обернулась.

— Он прав, Ивви. Его рацион и система образования — последнее, о чем нам стоит думать. Думай о том, что он сейчас там, снаружи, один, и от его умения зависит, будем ли мы сегодня пить и есть.

Оливия, до этого молчавшая, тихо произнесла:

— Он сказал «выживание». Для него это не фигура речи. Словно это его стиль жизни. Я начинаю вспоминать некоторые вещи, но его, охотника, совершенно не помню.

В домике воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине, который принялась растапливать Анника. Оливия сидела, уставившись в огонь, но видела не пламя, а сияющие сады Хумо и янтарные глаза, полные любви. Каждое новое воспоминание было ударом молота по стене, которую она сама возвела, и с каждым ударом в ней росла не боль, а холодная, тихая ярость. Она подняла взгляд и перевела его с Ивви на Аннику.

— Вы знали, — ее голос прозвучал непривычно тихо и ровно, но в нем была сталь. — Вы обе знали. Кто он. Кто я для него. И вы молчали.

Анника встретила ее взгляд, не отводя глаз.

— Мы защищали тебя, Оливия. Ты сама приняла решение стереть память. Ты умоляла нас не спрашивать, помочь тебе и никогда не упоминать его имя.

— Я не знала, от чего отказываюсь! — Оливия резко встала, и ее стул с грохотом отъехал назад. — Вы видели, в каком я была состоянии! Я не могла мыслить здраво! А вы... вы воспользовались этим. Вы решили, что лучше знаете, что для меня хорошо.

Ивви попыталась вставить слово, ее лицо было искажено горем:

— Ты вернулась вся в слезах, ничего не говорила, ничего не помнила. Оливия, мы же только хотели...

— Не смей говорить, что вы хотели как лучше! — Оливия повернулась к ней, и в ее глазах бушевала буря. — Вы хотели удобную, тихую, безропотную Оливию, которая не доставляет хлопот! Которая не будит вас по ночам с криком, потому что не помнит, отчего ей больно! Вы сделали меня инвалидом собственной жизни!

— Это несправедливо, — холодно парировала Анника, тоже поднимаясь. Ее собственная вина и страх выливались в гнев. — Мы держали оборону все эти годы, пока ты пряталась от самой себя! Мы отдалили от себя всех, мы жили в постоянном страхе, что у тебя случится срыв! Мы не украли у тебя «него», мы пытались спасти «тебя»! Ты сама стерла память, мы лишь поддерживали твою легенду!

— А вышло, что вы убили во мне ту, кем я была! — крикнула Оливия. Слезы, наконец, вырвались наружу, но это были слезы ярости. — И теперь, когда правда все равно вылезла наружу, я понимаю, насколько чудовищным был ваш «защитный» обман. Вы не подруги. Вы тюремщики.

Она резко развернулась и, не глядя на них, бросилась в одну из спален, захлопнув дверь с такой силой, что стены домика содрогнулись.

В гостиной воцарилась гробовая тишина. Ивви смотрела на закрытую дверь, и по ее лицу текли тихие слезы.

— Боги, Анника... мы... мы действительно все испортили?

Анника стояла неподвижно, сжав кулаки. Ее гордая, негнущаяся осанка вдруг сломалась. Она опустилась на стул и закрыла лицо руками.

— Я не знаю, — прошептала она. — Я думала, что все делаю правильно. Но сейчас... я не знаю. А что мы могли? Что? Все что я знала — жалкие обрывки ее памяти, которые ей не удалось дотереть на том чертовом корабле. Я пыталась стабилизировать ее, стерев остатки, жалкие остатки! Что-то про любовь и мужчину и …, кажется, про планету и ведьм.

— Я пару раз слышала во сне как она зовет его, но думала, что это просто сон, — прошептала в слезах Ивви. Она рухнула на стул рядом с подругой. Казалось, что от ее веселости не осталось и следа. — И знаешь, я рада, что эти десять лет она не помнила его, что у нее был шанс, шанс жить нормальной жизнью. Никто не пытался ее убить, никто не разбивал ее сердце.

— В итоге, ее сердце разбили мы. — Закончила за нее Анника.

— Она простит нас, простит. Я бы простила.

Анника обняла холодные руки подруги своими и улыбнулась сквозь слезы. За окном, в наступающих сумерках, их защитник охотился, чтобы они могли жить. А внутри их маленького убежища рухнуло то, что они считали нерушимым — доверие. И трещина эта была, возможно, страшнее любой внешней угрозы.

***

Сумерки сгущались, окрашивая скалы в сизые и лиловые тона. Воздух стал ледяным. Моррис двигался по периметру скрытой поляны бесшумно, его массивная фигура сливалась с наступающей тьмой. Его глаза, способные видеть в темноте как днем, выискивали каждую возможную точку доступа, каждую тропинку, по которой мог подобраться враг.

Его работа была быстрой, методичной и лишенной всякой эмоциональности. Это была не защита. Это было минирование местности против живых существ.

Узкий лаз, через который они прошли, был его главной заботой. Он не стал его блокировать — это выглядело бы подозрительно. Вместо этого он аккуратно, почти художественно, замаскировал среди камней у входа несколько заостренных стальных штырей, выкрашенных в цвет скалы. Они были установлены под таким углом, что любой, кто пройдет внутрь, гарантированно получит рваную рану на ноге, а то и проткнет стопу. Ловушка на изнурение и замедление.

По гребням скал, окружавших поляну, он нашел несколько естественных расщелин. В одну, прикрытую сетью колючего кустарника, он вкопал частокол из заостренных кольев на дне. Сверху все было замаскировано хрупким настилом из веток и мха. Падение в такую яму сулило верную и мучительную смерть.

На подходах к более пологим участкам он расставил силки из почти невидимого тросика, соединенные с грузами — тяжелыми камнями, подвешенными на ветках. Шаг — и камень срывается, ломая кости или сбивая с ног.

Моррис не испытывал ни жалости, ни сомнений. Виграсы не были людьми. Они были угрозой, подлежащей уничтожению. Его миссия — защитить Оливию. И если для этого нужно усеять землю вокруг ее убежища стальными зубьями и ямами-ловушками, он сделает это без тени сожаления.

Пока его руки автоматически, с холодной точностью, устанавливали стальные штыри и натягивали смертоносные тросики, его слух уловил другой звук — негромкое, довольное кряканье. Ниже по склону, на одном из незамерзающих горных озерцов, держалась небольшая стайка уток.

Моррис не изменил выражения лица. Потребность в пище была такой же неотъемлемой частью выживания, как и оборона. Он бесшумно сменил позицию, пальцы нащупали в подсумке не стальной штырь, а небольшое метательное лезвие — бесшумное и смертоносное на короткой дистанции.

Движение его руки было едва заметным. Лишь короткий свист разрезал воздух, и тут же смолк. Затем — еще один. На воде, у самого камыша, замерли две темные птицы. Остальные с тревожным клекотом взмыли в воздух.

Деон спустился к воде, подобрал добычу — упитанных селезней. Быстрым, точным движением охотника их освежевал и выпотрошил прямо там, оставив внутренности хищникам, чтобы не нести запах к убежищу. Мясо он завернул в крупные листья и убрал в свою сумку. Его подопечные будут сыты. Это придавало его миссии ощущение законченности, простой и ясной логики: найти угрозу и нейтрализовать, найти ресурс и добыть. Никаких лишних мыслей. Только действие.

Закончив, он обошел периметр еще раз, проверяя маскировку. Ничего не должно было выдать присутствия ловушек. Снаружи это все так и выглядело — дикая, нетронутая горная местность.

С последними лучами света он спустился к ручью, что струился в сотне метров ниже, наполнил водой гибкие походные емкости и так же бесшумно вернулся к домику. Он поставил воду у порога, осмотрел свои смертоносные творения еще одним, оценивающим взглядом, и только тогда позволил себе вернуться внутрь, принеся им не только еду и воду, но и незримое, жестокое кольцо защиты.

Глава 9

Первые лучи солнца едва пробивались в окна домика, когда Ивви проснулась. Воздух в спальне был тяжелым от невысказанных обид и гнетущего молчания, установившегося после вчерашней ссоры. Оливия так и не вышла из своей комнаты.

Тихо подобравшись, чтобы не разбудить Аннику, Ивви выскользнула в гостиную. Ее взгляд сразу упал на огромную фигуру Морриса, спавшую сидя в кресле у потухшего камина. Его голова была склонена на грудь, но даже во сне он казался собранным и опасным. А на столе, рядом с охотником, лежали две аккуратно обжаренные на костре утки, от которых исходил соблазнительный аромат, и стояли емкости с чистой водой.

У Ивви сжалось сердце от внезапной благодарности. Этот суровый великан не только защитил их, но и снабдил едой. Даром, что после вчерашней размолвки у них не осталось сил даже на еду. Однако сегодня есть хотелось смертельно.

Помявшись на входе, девушка решила дождаться когда проснутся остальные. Есть в одиночку - было бы странно. Вчера был долгий и тяжелый день, ей не хотелось стать причиной по которой все проснутся, особенно Оливия. Решив не будить даже Морриса, она на цыпочках направилась к выходу, жажду хоть на минуту вырваться из напряженной атмосферы домика и подышать утренним воздухом.

Ивии тихо отворила дверь и прикусив нижнюю губу, аккуратно, стараясь не скрипнуть половицей, вышла на огромную крытую деревянную террасу. Придерживая дверь рукой, девушка проскользнула на крыльцо. Надев на босу ногу потрепанные от вчерашнего похода треккинговые ботинки и оставшись в коротких шортах и майке, в которых спала, она вышла на крыльцо. Легкая дрожь пробежала по ее коже от утренней свежести, но это было даже приятно. Девушка потянулась, подставив лицо солнцу, и сделала несколько шагов по росистой траве.

Утро было прохладным и хрустально-ясным. Воздух на поляне пах хвоей, влажной землей и свободой. Поляна впереди казалась таким безопасным, идиллическим местом. Птицы пели, и ничто не предвещало беды. Решив пройти чуть дальше, в чащу леса, чтобы размять затекшие мышцы, она прошла мимо огромного темно-бурого дерева, чья крона раскинулась на несколько метров вширь. И тут, ничего не подозревая, девушка сделала неосторожный шаг вперед, чуть левее протоптанной тропинки.

Внезапно ее нога провалилась в искусно замаскированную ямку, Ивви почувствовала резкий, болезненный щелчок вокруг лодыжки. Прежде чем она успела вскрикнуть, стальная петля с силой затянулась, и ее с грохотом выдернуло из зарослей папоротника.

Мир опрокинулся. Следующее, что она осознала — это то, что висит вниз головой, раскачиваясь на прочном тросе, привязанном к толстой ветке сосны. Ее майка съехала, обнажив живот, а кровь с оглушительным стуком прилила к голове. Сначала от неожиданности у нее перехватило дыхание, а затем из ее горла вырвался оглушительный, перепуганный визг.

— А-а-а-а! Помогите! Вытащите меня отсюда!

Дверь домика распахнулась так стремительно, что чуть не сорвалась с петель. На пороге, заслонив собой все, стоял помятый после сна Моррис. Он был без своего мехового плаща, в одном лишь просторном темном термобелье, облегающим могучий рельеф его груди и плеч. В одной руке он сжимал свой массивный боевой нож. Его взгляд, острый и дикий, метнулся по поляне, оценивая угрозу, и замер на ней.

Ивви, беспомощно болтающаяся вниз головой, с растрепанными рыжими волосами и покрасневшим от прилива крови лицом, увидела, как его суровое, непроницаемое выражение на мгновение сменилось... досадой? А может, чем-то еще? Он что-то коротко и сердито бросил на своем языке и большими шагами пересек поляну, приблизившись к еловым зарослям.

— Не двигайся, — его голос прозвучал низко и властно, заглушая ее всхлипы.

Он подошел так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло. Его большая, шершавая рука обхватила ее за талию, чтобы стабилизировать раскачивание, и это прикосновение было на удивление аккуратным, но таким твердым, что у Ивви перехватило дыхание. Второй рукой он поднес клинок к стальной петле у ее щиколотки. Раздался короткий, металлический скрежет, и она рухнула ему на руки.

На секунду он удерживал ее, маленькую, дрожащую и невероятно теплую, прижатой к своей груди. Она запрокинула голову, их взгляды встретились. Его глаза, цвета вулканического туфа, были не просто суровы. В их глубине читалось странное, непонятное для него самого раздражение — не на нее, а на ситуацию. На ее безрассудство. И на то, как хрупко она ощущалась в его руках.

— Ты... ты мог меня.. нас.. предупредить! — выдохнула она, стараясь скрыть смущение за вспышкой гнева, потирая онемевшую лодыжку.

Моррис медленно опустил ее на ноги, но не разжал руки сразу, убедившись, что девушка стоит твердо.

— Спала, — отрезал он, и в этом одном слове был весь его характер. — Теперь предупреждена. Поляна — безопасна. Дальше — смерть.

Ивви постояла секунду, переводя дух и пытаясь привести в порядок взъерошенные волосы и мысли. Стук сердца в висках начал понемногу стихать, сменяясь странным, щемящим чувством. Она посмотрела на Морриса, уже почти развернувшегося уходить:

— Эй, постой!

Он обернулся, его тень снова накрыла ее.

— Спасибо, — сказала Ивви, на этот раз без тени иронии или обиды. — За... ну, за то, что вытащил. И за уток. Это было... заботливо.

Моррис молча кивнул, принимая благодарность как нечто само собой разумеющееся.

И тут в голове у Ивви, всегда непредсказуемой, снова что-то щелкнуло. После истории с нейроинтерфейсом ее любопытство к его расе только разгорелось.

— Кстати, раз уж мы заговорили о еде... — она сделала пару осторожных шагов в его сторону, следя за землей под ногами. — А вы, деоны, что вообще едите? Вот этими утками ты нас порадовал, а сам-то? Энергию из космоса поглощаешь? Или, может, камни пережевываешь для пищеварения?

Моррис внимательно посмотрел на нее. В уголке его жесткого рта дрогнула едва заметная мышца. В его глазах вспыхнула искра чего-то отдаленно похожего на черный, очень уставший юмор.

— Деоны, — произнес он своим низким, вибрационным голосом, — иногда питаются человеческими душами.

Он сделал паузу, давая ей проникнуться ужасом. Ивви застыла с широко открытыми глазами.

— Твоя, — продолжил он невозмутимо, его взгляд скользнул по ее лицу, — пахнет особенно... интенсивно. Сладко. Как перезрелый плод. Очень аппетитно.

Он повернулся и исчез в домике, оставив Ивви стоять одной на поляне, с открытым ртом. Сначала по ее спине пробежал ледяной холодок. А потом она поняла. Это была шутка. Угрюмый, двухметровый инопланетный воин только что пошутил. Напугал ее до полусмерти, но это была шутка.

Она расхохоталась. Сначала тихо, а потом все громче, пока ее смех не заполнил всю солнечную поляну, смешиваясь с пением птиц. Она снова посмотрела на закрытую дверь, и на ее лице расплылась широкая, озорная улыбка.

Ивви смеясь отправилась обратно в домик, когда дверь неожиданно снова открылась. Моррис стоял на пороге, и его лицо было абсолютно серьезным. Ни тени насмешки, лишь холодная, безжалостная правда.

— Это не шутка, — его голос прозвучал как удар гонга, разрезавший ее смех. — Деоны питаются жизненной силой. Эссенцией. Той, что вы называете душой.

Ивви поднимаясь по лесенке на террасу, замерла, улыбка застыла на ее лице.

— Ты... ты серьезно?

— Если не веришь, — его взгляд был тяжелым, как свинец, — спроси у Оливии. Она должна помнить. Она была там.

Он сделал шаг вперед, и его тень снова накрыла ее.

— Бьерн с Реджем прилетели за ней взяв с собой десяток солдат. Наши воины... не выдержали. Голод, ярость, близость к вашей расе... Они обратились. Превратились в деонов, покрылись хилосом.

Он произнес это слово с горькой ненавистью, словно это была болезнь.

— Огромные. Черные. Окутанные светящимися нитями пожирающей энергии. Они... пожрали много тысяч людей за один раз. Город... стал кладбищем.

Ивви слушала, не в силах пошевелиться. Ее кровь стыла в жилах.

— Редж... — Моррис замолчал, и в его глазах на мгновение мелькнула старая, как сам мир, боль. — Он убил их. Своих же воинов. Потому что те не смогли обратиться назад. Обращение для неподготовленных — это путь в одну сторону. Либо ты контролируешь голод, либо голод контролирует тебя. И превращает в монстра.

Он посмотрел на Ивви, и теперь она видела в его глазах не шутку, а древнюю, сдерживаемую бурю.

— Твоя душа пахнет сильно. Сладко. Как и у всех ее сородичей. Для нас это... запах дома. И запах искушения. Бьерн смог полюбить запах, не поддавшись ему. Не все такие сильные.

Он развернулся и на этот раз окончательно скрылся в доме, оставив Ивви стоять одну на солнцепеке, чувствуя ледяной холод, пробирающий до самых костей. Ее благодарность и зарождающаяся симпатия смешались с настоящим, животным ужасом. Она смотрела на дверь и понимала, что за этой дверью находится не просто воин. А древняя, голодная сила, сдерживаемая лишь невероятной волей. И этот голод только что признался ей, что пахнет она для него невероятно аппетитно.

***

Ивви вернулась в домик, ее щеки горели от утреннего холода и недавнего потрясения. Воздух внутри был наполнен ароматами, от которых свело живот, — густой, мясной запах жареной утки смешивался с металлическим духом разогреваемой на камине тушенки.

Анника, уже одетая в новую, целую одежду, стояла у очага. Она ловко орудовала сковородой, переворачивая сочащиеся соком куски утиных грудок. На небольшой табуретке рядом стояли две найденные ею в кладовой заветренные банки с тушенкой.

— Еда почти готова, — бросила она Ивви без лишних эмоций, но ее взгляд на мгновение задержался на подруге, будто проверяя, все ли с ней в порядке после ночного конфликта и утренних приключений.

Из-за двери в коридоре доносился шум воды — Оливия была в душе. Долгая, горячая струя, должно быть, была ее способом смыть с себя и грязь, и тяжелый осадок вчерашнего разговора, и обрывки болезненных воспоминаний.

В углу гостиной, у окна, сидел Моррис. Он устроился на полу, оперевшись спиной о стену, и был поглощен кропотливой работой. В его огромных руках обычный охотничий нож выглядел как изящный скальпель. Он вытачивал из плотной, смолистой древесины небольшие, заостренные предметы — приманки. Их форма была странной, неземной, но в каждом движении его пальцев читалась абсолютная точность и ясное понимание цели.

Ивви замерла на пороге, наблюдая за этой картиной. Все были заняты делом, но тишина между ними была хрупкой, как тонкий лед. Анника готовила завтрак, Оливия отгораживалась водой, а Моррис... Моррис готовился к войне. И его последние слова все еще звенели у нее в ушах, придавая обыденным действиям зловещий оттенок.

Она молча подошла к столу и стала расставлять на нем немудреную посуду, украдкой поглядывая на мощную, сконцентрированную фигуру в углу.

Когда Оливия вышла из душа, завернутая в полотенце и с влажными волосами, в домике уже царило напряженное, но деловое спокойствие. Запах еды заставил ее желудок сжаться от голода. Она молча кивнула Аннике и устроилась на диване, стараясь не смотреть ни на кого конкретно.

Именно в этот момент Моррис поднял глаза от своей работы. Его взгляд скользнул по всем трем женщинам, задерживаясь на каждой на секунду.

— Периметр минирован, — его голос прозвучал как официальное сообщение. — Ловушки установлены. Ямы-ловушки с кольями на подступах с востока и запада. Натяжные тросики с противовесами — на севере. Стальные капканы-петли — в кустарнике у лаза.

— Ты думаешь победить виграсов ловушками? — удивленно вскинула брови Оливия, принимая из рук Анники бокал с ароматным чаем. — Мы же не в каменном веке. Думаю в них никто не попадется. Даже мы.

Моррис слегка улыбнулся, и перевел взгляд на Ивви.

— Одна из них сработала.

Все взгляды устремились на Ивви. Та покраснела и сгорбилась, как пойманный школьник.

— Я просто... хотела пройтись! — начала она оправдываться. — Мы же уже который день в пути! Я не снимала линзы, они все мутные, я почти ничего не вижу! — Девушка убедительно ткнула пальцем в свои глаза. — В них все расплывается, а без них я вообще как крот! Я эту веревку просто не разглядела!

Анника вздохнула, поставив сковороду на стол.

— Ивви, ты могла бы просто попросить кого-то составить тебе компанию. Или подождать, пока мы все проснемся.

— Я не хотела никого будить! — взорвалась Ивви, ее смущение быстро перерастало в привычную защитную агрессию. — Все и так на нервах, переломанные и поцарапанные…, а тут я со своими линзами! Я же не знала, что он тут весь лес усеял капканами, как какой-то партизан!

Моррис наблюдал за этим обменом репликами с невозмутимым видом, но по его поднятой брови можно было догадаться о том, как его забавляет сложившаяся ситуация.

— Теперь знаешь, — констатировал он. — Правило простое: не выходить за пределы видимости дома без моего сопровождения.

Оливия нахмурилась, глядя в слегка завешенное серыми шторами окно:

— А они... виграсы... они все могут обойти ловушки?

— Могут, — без обиняков ответил Моррис. — Но это замедлит их. И выдаст их положение. Ловушки — не стена. Это сигнализация и первый рубеж обороны.

Ивви, все еще красная от смущения, потыкала вилкой в свой кусок утки. Ей было неловко, страшно, но где-то глубоко внутри шевельнулось странное чувство: пока этот суровый великан с его капканами и приманками был на их стороне, у них был шанс. Даже если она и пахла для него как "сладкий, перезрелый плод".

— Ладно, я поняла, я — дуся. Пойду, наконец, сниму эти проклятые линзы и приведу себя в человеческий вид, — она поднялась и, пошатываясь от усталости и пережитых эмоций, направилась в сторону душа.

Дверь закрылась, и в гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Анника первая нарушила молчание, ее голос прозвучал деловито и собранно, словно вчерашнего кошмара и не было.

— Итак, что мы имеем? У нас есть убежище, ловушки и временная передышка. Но мы не можем сидеть здесь вечно. Каков твой анализ ситуации, Моррис? И каков наш следующий шаг?

Моррис отложил в сторону свою заготовку для приманки и поднял тяжелый взгляд.

— Виграсы не отступят. Они будут методично прочесывать местность. Ловушки замедлят их, но не остановят. У нас есть два варианта. Ждать, пока они найдут нас, и дать бой на подготовленной позиции. Или попытаться уйти глубже в горы, к месту, которое я присмотрел. Пещера, выше по склону. Естественное укрепление, один узкий вход.

— Бегство — это риск, — тут же отреагировала Анника. — На открытой местности мы уязвимы. Здесь у нас есть крыша над головой и запас провизии.

— Здесь мы в ловушке, — парировал Моррис. — Они могут взять нас измором. Или дождаться, пока мы сами выйдем за водой. Пещера дает тактическое преимущество. И источник воды рядом.

Оливия, до сих пор молчавшая, тихо вмешалась. Она смотрела не на них, а на свои руки, но ее голос был твердым.

— Мы не можем просто бежать или прятаться. Они нашли нас однажды, найдут и снова. — Она подняла глаза, и в них горел новый огонь — не ярости, а решимости. — Но зачем они охотятся за мной? Моя память возвращается обрывками, но с ней возвращается и сила. И не только моя. Я чувствую очень большой концентрат энергии внутри, слишком большой, даже для ведьмы.

Моррис внимательно слушал, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах вспыхнул интерес.

— Что ты предлагаешь? — спросил он.

— Я предлагаю не бежать, — Оливия посмотрела на него прямо. — Я предлагаю подготовиться. Использовать меня как приманку. Вывести их на открытую местность, где их численность не будет иметь значения, и там... попытаться нанести удар. Пока они думают, что охотятся на испуганную жертву, мы можем подготовить им встречу.

Анника ахнула.

— Это безумие! Слишком рискованно!

— Сидеть здесь и ждать, пока они придут — вот настоящее безумие! — возразила Оливия. — Мы должны действовать. Я должна действовать. Я не позволю им использовать меня. И я не позволю своему прошлому диктовать мне, как жить.

Она перевела взгляд с Анники на Морриса.

— Ты знаешь, как они воюют. Ты знаешь, как воюем мы, ведьмы. Сможем ли мы объединить это? Сможем ли мы превратить этот домик не в укрытие, а в крепость, из которой мы нанесем удар?

Моррис медленно кивнул, и в его глазах загорелся тот самый холодный огонь воина, видящего не проблему, а вызов.

— Это возможно, — сказал он. — Но для этого тебе, Оливия, придется вспомнить все. Не только свою любовь к деону, но и то, как ты сражалась. Насколько я помню ты одна уничтожила весь клан.

***

Решение было принято. Воздух в домике сгустился от решимости и непроговоренных страхов. Каждый занял свою позицию.

Анника стояла в центре гостиной, ее лицо было искажено напряжением. В тонком бежевом длинном свитере и теплых походных лосинах она скорее походила на подростка, чем на грозного защитника. Девушка протянула руки, и из ее пальцев потянулись тонкие, серебристые нити магии — слабые, но упорные. Она пыталась сплести защитный барьер вокруг домика, базовый щит, который хотя бы предупредил бы о магическом проникновении. Но ее усилия были каплей в море. Нити рвались, не желая держать форму, а энергия рассеивалась, не в силах сконцентрироваться. Она была сквиб — рожденная в семье третьего поколения изгнанных ведьм, девушка обладала лишь жалкими остатками силы. Ее магия годилась для бытовых мелочей, для чтения сложных заклинаний по книгам, но не для битвы с такими существами, как виграсы. Каждая неудача заставляла ее сжимать зубы от унижения и страха. Она, всегда бывшая мозгом и опорой, теперь чувствовала себя самой слабой.

Ивви, наблюдая за этим, беспомощно теребила край розовой куртки. Она была просто человеком. В мире магии, инопланетян и космических охотников ее обычная человечность внезапно стала бесполезным, почти постыдным атрибутом. Она не могла ни сплести заклинание, ни сразиться с монстром. Ее оружие — острый язык и безудержный оптимизм — здесь, в суровой реальности выживания, казались детскими игрушками. Ив чувствовала себя невидимкой, лишней в предстоящей битве.

Тем временем, Оливия и Моррис вышли на окраину поляны. Моррис молча указал на несколько участков, где установка магических ловушек могла бы быть наиболее эффективной.

— Покажи мне, что ты помнишь, — сказал он, его голос был лишен осуждения, лишь чистый прагматизм. — Любая мелочь.

Оливия закрыла глаза, пытаясь прорваться сквозь туман в своей голове. Она искала не любовь, не нежность. Она искала боль. Ярость. Ту самую силу, что заставила Бьерна отступить.

И образы хлынули, черные и обжигающие.

Вот она стоит на пепелище Хротилии. Не города, а целого мира, колыбели темных ведьм. Небо багровое от пожаров, которые она же и разожгла. Не ведьмы — а сама ткань реальности на этой планете кричала от боли. Она не сражалась — она стирала. Ее магия была не инструментом, а бурлящим хаосом, белым шумом небытия, которое обращало в пыль все на своем пути. Она не помнила их лиц, только их исчезновение. Не смерть — а аннигиляцию.

И он был там. Бьерн. Его янтарные глаза, всегда смотревшие на нее с обожанием, были полны ужасом. Чистым, первобытным страхом. Он смотрел не на врага. Он смотрел на нее. На ту самую тьму, против которой клялся сражаться.

И затем — предательство. Не злонамеренное, а отчаянное. Он не напал на нее. Он использовал их связь, их любовь как шанс вернуть ее, вернуть ее на Землю, хоть и обещал быть рядом вечно. Он не убил ее. Он обезвредил. Как опасный артефакт.

И последнее, что она помнила перед тем, как проснуться на Земле с дырой в памяти — его взгляд, полный любви, боли и непрощаемого ужаса перед тем, во что она превратилась.

Оливия открыла глаза. Они были сухими и горящими. Ведьма подняла руку, и пространство перед ней затрепетало. Не ярко, не мощно — но это была та самая энергия. Энергия распада.

— Я... я помню, — ее голос был хриплым, словно пересыпанным битым стеклом. Она не смотрела на него, уставившись в пустоту перед собой. — Я помню, как все уничтожила. И я помню, как он меня... бросил. Изгнал. Потому что испугался. — Она сжала руки так, что кости побелели. — Я стерла память там, в капсуле, потому что не могла жить с тем, кем стала. И с тем, как он на меня посмотрел в последний раз.

Моррис слушал, не двигаясь. Его молчание не было пустым — оно было плотным, поглощающим, как глубокие воды. В его глазах не вспыхнуло ни искры осуждения, ни тени того самого страха, о котором она говорила. Был лишь тяжелый, безжалостный анализ.

— Страх — гнилой фундамент для любого решения, — его голос прозвучал низко и ровно, без колебаний. — Он рушится и заваливает всех, кто на нем стоит. Но я не верю, что Бьерн — предатель. Не его честь. В его страхе, если он и был, должна быть иная причина.

Он сделал паузу, его взгляд, наконец, переведя на нее, стал острым, как отточенный клинок.

— Но твоя сила... Ей нельзя просто отдаваться. Ей нельзя позволить течь, как реке в половодье. Ей нужно управлять. Стать ее плотиной и ее шлюзом. Иначе... она сначала сожрет тебя изнутри. А потом, когда от тебя останется одна оболочка, уничтожит все вокруг. Мы поступим иначе. Мы найдем другой путь.

Он указал на землю.

— Сосредоточься. Не на уничтожении. На контроле. Направь не вспышку, а иглу. Создай не взрыв, а паутину.

Оливия кивнула, глубоко вздохнув. Впервые она смотрела на свою силу не как на проклятие или утраченное сокровище, а как на оружие. Острое, опасное, но подчиняющееся ей. И ее учитель был не любящим, но испуганным деоном, а безжалостным воином, который видел в ней не чудовище, а солдата. И Оливию это устраивало.

И пока Анника из последних сил пыталась укрепить стены, а Ивви чувствовала себя беспомощной, на окраине леса начиналось рождение нового, куда более страшного и решительного союза. Их совместная работа не походила ни на магический ритуал, ни на инженерное проектирование. Это был танец двух стихий — безжалостной прагматичности и контролируемого хаоса.

Лес, окружавший поляну, был древним и безмолвным хранителем. Высокие сосны-великаны, их стволы покрытые грубой, потрескавшейся корой цвета ржавчины, уходили в небо, словно колонны забытого храма. Их ветви, тяжелые от хвои, создавали непроглядный полог, сквозь который лишь редкие, косые лучи солнца пробивались золотистыми клинками, освещая клочки земли.

Воздух был густым и прохладным, наполненным смолистым ароматом хвои, сладковатым запахом перегноя и влажного мха. Сам мох, изумрудный и бархатистый, одевал валуны и основания деревьев в толстые, мягкие мантии, поглощающие любой звук. Под ногами хрустел ковер из старых иголок, перемешанный с шишками и сухими ветками — каждая из которых сейчас могла быть как естественным шумом, так и сигналом беды.

Моррис указал на участки мягкой почвы у тропинок. Оливия, сжав горсть земли, наполнила ее своей силой — не разрушения, а распада на микроуровне. Теперь это выглядело как обычный грунт, но стоило наступить — и малейшая царапина от замаскированного осколка камня запускала необратимый процесс. Плоть в радиусе сантиметра от раны начинала быстро разлагаться, как гниющий фрукт, обнажая кость. Ловушка была тихой, не мгновенной, но неотвратимой.

Воспоминания о виграсах-близнецах и их связи натолкнули Оливию на мысль. Она сконцентрировала свою магию не в воздухе, а внутри мелких, прозрачных осколков горного хрусталя, которые Моррис расставил на стволах деревьев, словно каплю росы. При приближении существа с синхронизированным сознанием (как у виграсов) кристалл издавал неслышимый для уха высокочастотный импульс, который болезненно резонировал с их ментальной связью, вызывая дезориентацию и кратковременный «разрыв эфира» между ними.

Моррис натянул почти невидимые тросики в местах естественных теней от скал. Оливия же «зарядила» саму тень под ними. Тот, кто задевал тросик, не просто спотыкался. Он на мгновение оказывался в зоне действия ее заклинания. Тень оживала и обволакивала жертву леденящим страхом — не иллюзией, а настоящим психическим вирусом, вытягивающим на поверхность самый ужасный страх существа, парализуя его волю на критически важные секунды.

И финальная линия обороны. Охотник вкопал по кругу семь заостренных кольев. Оливия, вспомнив не силу разрушения, а пустоту, последовавшую за ним, наполнила пространство внутри круга не энергией, а ее отсутствием. Любая магия, попавшая в этот круг, мгновенно гасла, как свеча на ветру. Это был щит и ловушка одновременно — место, где магически усиленный виграс становился уязвимым, обычным существом.

Они работали молча, понимая друг друга с полуслова. Моррис видел слабые места местности и тактические возможности. Оливия наполняла его холодные расчеты живой, смертоносной силой.

Глава 10

Воздух в домике был наполнен сосредоточенным молчанием, нарушаемым лишь мерным стуком ножа Анники о разделочную доску. Она готовила ужин, ее движения были точными и экономными, словно девушка собирала не просто еду, а очередной тактический план. В ее манере было что-то от ритуала — так она справлялась с собственной тревогой и чувством беспомощности.

Дверь распахнулась, впустив внутрь порыв свежего, морозного воздуха. На пороге стояли Оливия и Моррис. В руках у Оливии, зажатые за лапы, болтались две тушки свежедобытых куропаток. Ее щеки горели румянцем, а в глазах, впервые за последние дни, было не смятение, а острое, живое сосредоточение охотника. Охота — это то, что ее тело и пробуждающаяся магия, помнили прекрасно. Она не стреляла и не ставила силки. Моррис показал ей следы, а она использовала древний, почти забытый инстинкт — шепоток, который заставлял птиц замирать на месте в оцепенении на несколько критических секунд.

Моррис молча забрал у нее добычу и начал ее свежевать своими огромными, невероятно ловкими руками. Его взгляд на Оливию был красноречивее любых слов — в нем читалось уважение не к ведьме, а к умелому охотнику.

Ивви, наблюдая за этой сценой, почувствовала знакомый приступ бесполезности. Она не могла готовить с холодной точностью Анники, не могла охотиться с инстинктивной грацией Оливии. Но бездействие было невыносимо.

И тут ее пронзило новое, острое и совсем незнакомое ощущение. Она смотрела, как Моррис слушает Оливию — вся его обычно непроницаемая броня внимания была направлена на нее, и только на нее. Ивви вдруг с болезненной ясностью осознала, что за все время пути он ни разу не смотрел на нее с таким выражением — не оценивающим, не подозрительным, а... поглощенным.

В груди заныла тупая, ревнивая спазма. Это была не просто обида отстраненности. Это было щемящее понимание, что в хрупком мире, где выживание зависело от силы, магии и боевых навыков, ее собственная роль — быть болтливым, неуклюжим грузом — вдруг стала казаться ей не просто незначительной, а совершенно ненужной. Особенно когда он смотрел на Оливию так, будто в ней заключалась разгадка всех тайн.

Она сглотнула комок в горле и намеренно отвернулась, делая вид, что проверяет застежку на своем рюкзаке. Ее пальцы дрожали. «Прекрати, — сурово приказала она себе. — Ты не героиня романа. Ты девушка с розовым пуховиком в мире, где все решают сталь и магия. И единственное, что ты можешь сделать — это не мешать». Но от этой мысли стало еще горше.

— Я схожу за водой и наберу хвороста для камина, — объявила она, стараясь, чтобы в голосе звучала уверенность.

Анника подняла на нее встревоженный взгляд.

— Ивви, одна? После утра? Моррис...

— Поляна безопасна, — отозвался Моррис, не отрываясь от работы. Его тон был нейтральным, но в нем сквозило доверие к собственным ловушкам и, возможно, слабый намек на то, что Ивви должна сама научиться ориентироваться в новых правилах их мира. — Ручей в ста метрах ниже, сушняка много у большого валуна. Не сворачивай с тропы.

Ивви кивнула, натянула куртку и вышла, крепко сжимая в руках складную флягу и большой мешок. Выйдя на поляну, она на мгновение застыла, вглядываясь в каждую тень, в каждый куст. Но лес вокруг домика действительно казался мирным. Осторожно, ступая точно в следы, оставленные Моррисом, двинулась вниз по склону.

Ярко-розовая пуховка Ивви была как цветущий мак на фоне суровых серо-зеленых склонов. В своих высоких треккинговых ботинках она осторожно переступала через корни и камни, ее взгляд, притупленный мутными линзами очков, был устремлен на землю в поисках сухих веток. Она собирала их в большой мешок, с каждым шагом чувствуя себя немного более полезной. «Вот видишь, все получается, — подбадривала она себя, — никаких ловушек, никаких монстров, просто лес и ты».

Лес вокруг был не просто скоплением деревьев. Он был молчаливым, многоликим существом. Старые ели, подобные темным призракам, простирали свои мохнатые, поросшие лишайником лапы, создавая под своим пологом зыбкий полумрак. Сосны-великаны стояли поодаль, их рыжие стволы уходили в небо, а с ветвей, словно слезы, свисали капли застывшей смолы. Воздух был густым и влажным, пахнущим хвоей, прелой листвой и чем-то древним, каменным. Где-то в глубине чащи с сухим щелчком сломалась ветка, но звук этот тонул в всепоглощающей, давящей тишине.

— Так, ветки... много веток, — бубнила она себе под нос, засовывая в мешок очередную охапку. — Камин, тепло, уют... а потом, может, тот бука Моррис смягчится и расскажет, правда ли деоны пьют души через соломинку, или это у них такой юмор... космический, понимаешь ли.

Она споткнулась о корень, едва не упала, и сердито хмыкнула.

— Чертовы очки, еще хуже чем ношенные линзы... все плывет. Надо было несколько пар линз взять. Анника права, как всегда, я — бестолковка.

Ее взгляд, затуманенный толстым стеклом очков, скользил по земле, но не видел главного — неестественную правильность свежих следов на мягкой почве, слишком крупных для животного и слишком глубоких для человека. Она не замечала, как в чаще, метрах в пятидесяти, на мгновение замерла высокая, серая тень, внимательно наблюдающая за ее перемещениями.

Ветка больно хлестнула по лицу, но девушка почти не чувствовала боли — ее грызло куда более неприятное чувство.

— Ну конечно, Оливия, — бубнила она, сбивая ногой шишку. — Вся такая загадочная, с потерянной памятью и силой, что может горы свернуть. И Анника... сильная, несгибаемая. А я?

Ивви наклонилась за особенно пышной веткой, не заметив, как с другого конца поляны бесшумно скрылась вторая тень, двигающаяся в такт первой.

— Он со мной так никогда не разговаривает, — горько бросила в пустоту леса она. — Только команды: «Ивви, не отставай», «Ивви, тише». А на нее смотрит... как на равную. Как на кого-то важного!

Она снова представила его лицо — суровое, но без тени насмешки, когда он слушал признание Оливии. Неужели он способен на такое внимание? И почему его до сих пор не вызвали ни ее болтовня, ни попытки шутить, ни... ни она сама?

«Я ведь тоже могу быть полезной! — почти вслух возразила она сама себе. — Я ориентируюсь, я... я поднимаю настроение!»

Но в глубине души Ив понимала: в их новом мире, полном опасностей и магии, ее умение рассказывать анекдоты и выбирать самую яркую куртку не было серьезным козырем.

Она вздохнула, и из груди вырвался сдавленный, дрожащий звук. Это была не просто обида. Это было щемящее, неуместное и совсем не вовремя пришедшее понимание. Ей хотелось, чтобы он смотрел на нее. Чтобы этот холодный, стальной взгляд хоть на секунду смягчился в ее сторону. Не как к обузе, не как к попутчице, а как...

— Перестань, дура, — сурово отрезала она сама себя, смахивая с ресниц предательскую влагу. — Герои вроде него влюбляются в загадочных ведьм, а не в девушек, которые путаются в собственных ногах! Ладно, Ивви, соберись. Воды набрать, и домой. Может, успею еще эти проклятые очки поменять до ужина...

Она вышла к ручью, все так же разговаривая сама с собой, ничего не подозревая о четырех парах холодных, безжизненных глаз, следящих за ней из чащи.

Вода бежала по камням с веселым, звонким журчанием, совсем не обращая внимание на хмурую девушку. Ивви поставила мешок с хворостом на берег и, достав флягу, неуклюже присела на корточки на мокром, скользком валуне.

Первый заход закончился ничем — горлышко фляги лишь касалось поверхности. Она потянулась дальше, балансируя на носках ботинок. Темная тень выросла за спиной девушка так же мгновенно, так же предсказуемо как то, что произошло следом: второй ботинок ожидаемо соскользнул с мокрого мха.

— Ой! — ее вскрик прозвучал больше от неожиданности, чем от страха.

Следующее, что она осознала — леденящий удар воды, мгновенно промочивший одежду до кожи. Течение, казавшееся таким безобидным, оказалось на удивление сильным. Оно тут же подхватило ее и потащило вниз по склону. Тяжелые, намокшие ботинки и плотная пуховка, превратившаяся в гирю, тянули ко дну. Ивви беспомощно барахталась, пытаясь схватиться за скользкие камни, но бурная вода неумолимо тащила прочь от берега. Очки уплыли первыми, пропадая на поверхности волн, как маленький прозрачный кораблик.

— Помогите! — на этот раз ее крик был полон настоящей, леденящей паники. Левая нога больно ударилась о подводный камень, а впереди, всего в нескольких метрах, ручей с грохотом низвергался в небольшой, но опасный порог. Розовое пятно ее куртки отчаянно мелькало в бурлящей ледяной воде, уносимое вниз по течению.

***

Тишина в домике становилась все более гнетущей. Анника отложила нож, ее пальцы, запачканные в муке, которую девушка нашла на самой верхней полке, беспокойно постукивали по столешнице.

— Она слишком долго, — тихо произнесла она, глядя на дверь. — Сходить за водой и хворостом не должно было занимать больше пятнадцати минут.

Оливия, до этого сидевшая у камина с закрытыми глазами, медленно поднялась. Ее лицо было сосредоточено. Она не сказала ни слова, подошла к двери, приоткрыла ее и опустилась на одно колено, прикоснувшись кончиками пальцев к земле у крыльца. Ее взгляд стал отсутствующим, будто она слушала что-то очень далекое.

Анника замерла, наблюдая. Она не знала Лив такой. Подруга, всегда приветливая, предсказуемая ранее и спокойная словно превратилась в другого человека, в другую девушку. Незнакомка, считывающая присутствие Ивви, дотронувшись ладонью к земле, была ей совершенно непонятна. Она по-другому поворачивала голову, по-иному смотрела, даже иначе выглядела. Словно, вместе с памятью, к ней вернулась частичка другой жизни, в которой она была не только подругой, но и сильным активом.

Через минуту Оливия поднялась, и ее лицо выдавало тревогу.

— Ничего, — прошептала она. — Я не чувствую ее. Ни страха, ни паники... просто пустота. Как будто ее...

— Не смей говорить это слово! — Анника с силой отбросила нож, перебив подругу.

— …Забрали, — продолжила Оливия, на секунду опешив. — Или она слишком далеко.

Этих слов было достаточно. Моррис, до этого молча проверявший свое оружие у окна, двинулся с места. Его действия были лишены суеты. Он взял свой меховой плащ, перекинул через плечо рюкзак и метнул на них быстрый, оценивающий взгляд.

— Заприте дверь. Никому не открывать, — его голос не допускал возражений. — Я вернусь с ней. Или с информацией.

— А еда, возьми с собой еду и воду…. — начала растерянно Анника, но Моррис перебил ее:

— Я воин, охотник и деон, женщина. Мне не нужна еда и вода. Я найду вашу подругу или ее труп. А вы пока прикрывайте друг друга.

— Я справлюсь, — кивнула Оливия и Моррис, ничего не ответив, вышел в дверь.

Дверь с глухим стуком закрылась за ним. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине.

Оливия медленно повернула ключ, запирая их изнутри. Она прислонилась лбом к прохладной деревянной поверхности, чувствуя, как по ее спине бегут мурашки. Они были одни. Анника — сквиб с жалкими остатками силы, и она — могущественная ведьма с провалами в памяти и неконтролируемой силой, за которой охотились инопланетные убийцы.

Оливия отошла от двери и снова села у камина, но теперь ее поза была иной — напряженной, готовой к бою. Она смотрела на огонь, но видела, наверное, иное пламя — пламя горящего мира Хротилии.

— Он найдет ее, — тихо сказала Оливия, больше для себя, чем для Анники.

— А если нет? — так же тихо откликнулась Анника, не отрываясь от двери. — Если это была ловушка? Если они забрали ее, чтобы выманить нас?

Оливия сжала кулаки. Внутри нее снова зашевелилось что-то темное и опасное. Не страх за себя. А холодная ярость за ту, что в своей розовой куртке пыталась принести в дом немного тепла и нормальности.

— Тогда они сильно ошиблись, — проговорила она, и ее голос зазвучал так, что Аннику пробрала дрожь. В нем слышалось эхо той самой ведьмы, что могла стереть с лица земли целый мир.

Снаружи, в наступающих сумерках, лес поглотил двух охотников — одну по неосторожности, другого — по долгу. А в запертом домике, в кольце магических и физических ловушек, началось самое тягостное ожидание.

Глава 11

Воздух, и без того холодный, загудел от низкого рокота, превратившегося в оглушительный рев. Из-за пика медленно выполз боевой вертолет, лишенный каких-либо опознавательных знаков. Он не сел, а завис в метре от земли, и из его брюха вышли двое. Точнее, выпрыгнули в люк, словно для них это было обыкновенным делом. Ни один мускул, ни одна жилка не напряглась на теле Владиса.

Виграс был первым. Его темный костюм казался инородным телом среди дикой природы. Он не морщился от ветра и не оглядывался на открывающиеся виды. Его ледяные глаза сразу же нашли четверых своих агентов, стоящих неподвижно, как изваяния.

Радиус последовал за ним, его массивная фигура дышала скрытой силой. Он встал чуть позади, исполняя роль не телохранителя, а живого оружия.

— Почему она еще не поймана? — голос Владиса был тихим, но он прорезал шум несущих винтов и ветра, как лезвие. Ни упрека, ни гнева. Лишь требование отчета.

Луганог и Жерос, уже восстановленные после неудачной стычки, синхронно шагнули вперед.

— Объект укрылся, — доложил один.

— Местность заминирована. Магически и физически, — добавил второй. — Ловушки уровня «омега». Присутствует почерк деона. И... пробуждающейся ведьмы.

Владис не изменился в лице.

— Вывести их. Взять измором. Сжечь лес, если потребуется.

В этот момент из тени скалы вышел Оргохон. Его ритуальные шрамы, покрывающие лицо и руки, казались живыми в сумерках.

— Лес не подойдет. Ее сила... она может обратить огонь против нас. Нужен точечный удар. Найти слабость.

— Слабость? — Владис повернулся к нему. — У нее их три. Две подруги и чувство долга.

Внезапно, все они, как по команде, замерли. Их взгляды устремились в сторону Усича, который стоял чуть поодаль, его глаза были закрыты, а пальцы слегка подрагивали. Он был на связи.

Через несколько секунд Усич открыл глаза. Его обычно пустой взгляд был сосредоточен.

— Корабль, — произнес он. — Деона. Я нашел его. Посадка была аварийной. Он скрыт в леднике в тридцати километрах к северу.

В воздухе повисла новая, еще более опасная тишина. Ветер свистел, но не мог развеять тяжесть этого сообщения.

— «Гнев Йотунхейма»? — уточнил Владис, и в его голосе впервые прозвучал интерес, острый и хищный.

— Отрицаю, — ответил Усич. — Меньший корабль. Разведчик. Класса «Скальд». Принадлежность... Моррису. Охотнику Бьерна.

Имя прозвучало как вызов.

Радиус сжал кулаки, и костяшки его пальцев побелели.

— Охотник. Здесь.

— Это меняет расчеты, — холодно констатировал Владис. Его ум уже перебирал варианты. — Охотник и пробудившаяся ведьма... Прямой штурм неприемлем. Слишком высокий риск повреждения образца.

Он повернулся к своим агентам, его план формировался со скоростью мысли.

— Новый приоритет: корабль деона. Оргохон, Усич — вы с ним. Найдите уязвимости, системы связи, все, что может быть использовано. Мы лишим их возможности бегства и вызовем подкрепление.

— Луганог, Жерос — продолжайте наблюдение за укрытием. Ждите моего сигнала.

— Радиус... готовься. Возможно, придется пожертвовать одним из «слабых мест», чтобы выманить ее на открытую местность.

Он бросил последний взгляд в сторону, где, как он знал, прятались его цели.

— Они думают, что строят крепость. А мы просто меняем правила осады. Найдем слабое звено и разорвем цепь.

— Но как? — уточнил нахмурившись Радиус. — Девчонка может оказаться нам не по зубам.

— Слабое звено... — Владис медленно повторил свою же фразу, его взгляд, холодный и аналитический, будто пронзил темноту и расстояние, увидев то, что доложили ему Луганог и Жерос. — Мы уже наблюдали его в действии.

Он повернулся к близнецам.

— Рыжая. Та, что падала в воду. Она — не ведьма. Она уязвима. И эмоционально привязана к цели.

Луганог и Жерос синхронно кивнули.

— Наблюдалась повышенная эмоциональная потеря. Совершала неосторожные поступки. Является обузой для группы, — доложил один.

— Но ее защищают, — добавил второй. — Охотник отправился на ее поиски.

На лице Владиса впервые появилось нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение.

— Идеально. Мы не будем ее брать. Мы позволим охотнику найти ее. И вернуться с ней в укрытие.

Радиус хмыкнул, на его квадратном лице появилась тень понимания.

— Троянский конь.

— Именно, — подтвердил Владис. — Оргохон, я меняю задание. Ты идешь с близнецами. Когда охотник вернется с девушкой, ты наложишь на нее метку. Малейшую, неощутимую. След, который будет вести прямо к ним, куда бы они ни пошли. Она станет нашим маяком.

— Метка будет наложена, — без возражений ответил Оргохон. — На уровень подсознания. Она не почувствует.

— А пока... — Владис снова посмотрел в сторону убежища. — Мы дадим им ложное чувство безопасности. Пусть думают, что одна угроза миновала. Пусть успокоятся. И тогда, когда наш «маяк» будет на месте, а корабль охотника обезврежен... мы нанесем удар. Не по крепости. По разуму цели. Мы выманим ее, показав, что происходит с теми, за кого она чувствует ответственность.

***

Сознание вернулось к ней волной леденящего холода и оглушительного рёва. Не того рёва вертолёта, а низкого, гулкого, исходящего откуда-то снизу. Ивви попыталась вдохнуть и подавилась ледяной водой, застоявшейся в лёгких. Она судорожно закашлялась, переворачиваясь на бок, и тело пронзила боль — везде, от ударившейся о камень ноги до затылка.

Она лежала на мокром, усыпанном галькой берегу. Прямо перед ней, в каких-то двух метрах, бушевала огромная горная река, пенная от бешеного течения, вырывавшаяся из узкого каньона. Воды было так много, а рёв её был так мощен, что казалось, дрожала сама земля. Именно эта река, а не тот ручей, в который она упала, выплюнула её на берег.

Ив была насквозь промокшей. Розовая пуховка, которую ей чудом удалось поймать в бурлящей воде, превратилась в тяжелый, ледяной панцирь, тянувший её вниз. Ботинки налились водой и стали неподъемными. Волосы слиплись на лице, и она с трудом, дрожащими от холода пальцами, откинула их. Очков не было. Мир вокруг был размытым пятном из серых скал, тёмной зелени и бешеной белизны пены. По осеннему серое солнце светило во всю мощь.

«Жива... — пронеслось в голове первое связная мысль. — Я жива».

Она попыталась встать, но тело не слушалось. Ноги подкашивались, мышцы дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Холод проникал внутрь, в самые кости, вызывая тошноту и слабость. Осторожно перекатившись на живот, Ивви проползла на метр от кромки воды, подальше от этого всесокрушающего монстра, и снова рухнула на камни, беспомощно раскинув руки.

«Где я?.. Как далеко меня унесло? И, кажется сейчас утро.. Домик...»

Мысли путались. Она слышала свой собственный стук зубов. Одиночество накрыло её с такой силой, что захотелось плакать, но даже на слёзы не было сил. Беспомощно свернувшись калачиком, девушка захныкала. И не просто захныкала, а завыла как раненый зверь, выпуская наружу всю боль и отчаяние, скопившееся за прошедшие дни.

Спустя некоторое время, вдовль проревеввшись и натерев нос до красной опухшей шишки, сознание Ивви понемногу начало проясняться, сменяя панику на инстинктивное желание выжить. Мысль о том, что она может просто замерзнуть насмерть на этом берегу, оказалась страшнее страха и обиды.

С дрожащими от холода и усилия пальцами, она расстегнула замок на тяжелой пуховке. Мокрая ткань прилипла к телу, и ей пришлось приложить немало сил, чтобы стянуть с себя этот тяжелый, ледяной панцирь. Девушка отшвырнула его в сторону, и он упал на камни с глухим шлепком. Теперь на ней остался только тонкий, промокший насквозь черный свитер и легкие походные штаны, которые не давали никакого тепла.

Ивви заставила себя встать. Ноги дрожали и подкашивались, заставляя ее шататься, как пьяную. Голова кружилась. Но она упрямо побрела прочь от реки, к темной стене елей, видневшейся впереди.

Подойдя к первому же дереву, она с облегчением прислонилась к шершавому, смолистому стволу. Запах хвои, резкий и живой, ударил в нос, напомнив о безопасности, о доме, о камине в домике. Это придало ей сил.

Ивви протянула руки к нижним ветвям, но ее пальцы, одеревеневшие от холода, отказывались слушаться. Вместо того чтобы сломать ветку, она лишь ободрала кожу о колючую хвою. С шипением стиснула зубы, собрав всю свою волю, и с сильным, почти злым рывком обломила несколько еловых «лап». Иглы впились в ладони, но это была живая, настоящая боль, которая хоть как-то отвлекала от всепроникающего холода. Взяв в руку вторую еловую лапу, девушка повторила процедуру, тзатем еще раз.

Собрав охапку колючих ветвей, она снова рухнула на землю, на этом раз в небольшом углублении между корнями двух великанов-елей. Дрожащими руками начала накрывать себя этими ветками, как одеялом, засовывая их под себя, набрасывая на плечи и грудь. Колючки царапали шею и лицо, смола липла к волосам и свитеру, но она лишь глубже закуталась в этот импровизированный шалашик, пытаясь сохранить хоть крупицу драгоценного тепла своего мокрого тела.

Ив сидела, сжавшись в комок, обхватив колени руками, и отчаянно пыталась не думать о том, что эта жалкая попытка согреться — все равно что пытаться потушить пожар стаканом воды. Ее зубы выбивали дробь, а по телу бегали крупные, неконтролируемые судороги. Но она была жива. И она боролась.

Ивви не помнила, как уснула. Ее сморили истощение и холод. Сон был коротким и тревожным, полным образов ледяной воды и темных теней. Она проснулась от того, что ее тело выкручивала новая, еще более сильная судорога. Холод пробирался уже внутрь, к самым костям. Сумерки сгущались, окрашивая лес в сизые, зловещие тона. Скоро будет совсем темно, а с темнотой придет и мороз.

— Нет. Нет, я не замерзну здесь, — прошептала она своим посиневшим губам.

Собрав остатки воли, она выползла из-под еловых ветвей и осмотрелась. Нужен был огонь. Вдалеке, между несколькими огромными соснами, девушка заметила скопление камней, слегка покрытых мхом. Ощутимо покачиваясь в мокрых ботинках, она направилась прямиком к цели. Откопав среди валунов два крупных, сухих небольших булыжника, Ив медленно, стараясь не шуметь, вернулась к импровизированному настилу из веток. И упав прямиком на колени, начала методично, как когда-то показывали в детстве в лагере, бить их друг о друга, пытаясь высечь искру. Камни скользили в ее онемевших пальцах, раздавались лишь глухие удары. Ни одной искры. Отчаяние снова подкатило к горлу.

— Не так! Надо быстрее! Резче! — прорычала в лесную пустоту девушка.

Она с силой ударила камни снова, и на этот раз между ними брызнул скудный рой микроскопических искр. Одной из них хватило, чтобы поджечь клочок сухого мха, который она предусмотрительно положила в небольшую пирамидку из тонких сухих веточек. Тлеющая точка едва не погасла, но Ивви, затаив дыхание, принялась слабыми дуновениями раздувать ее. Глаза слезились от дыма, но она не останавливалась, пока крошечный огонек не превратился в уверенное, хоть и маленькое, пламя.

Первый прилив тепла к ее лицу показался величайшим чудом в жизни. Она чуть не расплакалась от облегчения, но тут же взяла себя в руки. Работа только начиналась.

Быстро и остервенело наломав несколько более толстых веток, девушка соорудила над костром простейшую рогатку. Затем, не колеблясь, стянула с себя промокший свитер и штаны. Ветер и холод тут же обожгли ее кожу, заставив снова задрожать, но она упрямо развесила мокрую одежду на рогатке над костром. Пар от нее тут же потянулся в холодный воздух.

Дрожа всем телом, в одном нижнем белье, она принялась за новую задачу — ночлег. Собрав более длинные и прочные ветки, начала втыкать их в землю, сооружая каркас простейшего односкатного шалаша, используя ствол ели как опору. Работала она быстро, почти лихорадочно, не обращая внимания на царапины и сбитые в кровь пальцы. Каждые несколько минут подбрасывала в костер новую ветку, свято веря, что этот яркий огонек — ее единственный шанс дожить до утра.

И вот, когда первые звезды зажглись в фиолетовом небе над головой, ее ждала первая маленькая победа: свитер начал по-настоящему сохнуть, а над костром поднимался устойчивый столб дыма, который мог стать как ее спасением, так и ее погибелью, отмечая ее местоположение для всех в темнеющем лесу.

Сумерки окончательно перешли в ночь. Лес погрузился во тьму, такую густую, что казалось, можно потрогать ее руками. Единственным островком света и тепла был ее маленький костер, отбрасывающий трепещущие оранжевые блики на стволы окружающих елей. Свитер, наконец, высох. Ивви с облегчением натянула его на себя — грубая шерсть показалась ей самым дорогим кашемиром. Она уже собиралась приняться за сырые, ледяные ботинки, как вдруг замерла.

Из темноты, прямо за кольцом света, донесся мягкий, скребущий шаг. Затем еще один. И еще. Вой, пробирающий, заставляющий стынуть кровь в жилах.

Она медленно подняла голову.

Вокруг, на границе света и тьмы, замерли неподвижные серые тени. Их было пять, шесть... больше. Глаза. Светящиеся в отблесках костра холодные, зеленые точки, пристально и безразлично устремленные на нее. Волки. Стая.

Воздух словно вымер. Даже рев реки куда-то отступил, заглушенный звенящей тишиной. Ивви перестала дышать. Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках.

Один из зверей, самый крупный, сделал шаг вперед. Его морда, оскаленная в тихом утробном рыке, была освещена пламенем. Белые клыки блестели.

Мыслей не было. Сработал чистый инстинкт. Ивви рванулась к костру, ее пальцы обожглись о горячее дерево, но она, не чувствуя боли, выхватила из огня самую длинную и толстую горящую ветку. Огонь яростно захлестал на ее конце, разбрасывая искры.

— Уходи! — ее голос прозвучал хрипло и неестественно громко, разрывая зловещую тишину. — Убирайтесь отсюда!

Она взмахнула своим импровизированным факелом перед собой, описывая в воздухе огненную дугу. Волки отпрянули на шаг, их глаза сузились от ненависти и страха перед пламенем. Но они не ушли. Они встали, застыв в готовности к прыжку, их низкое, угрожающее ворчание поползло по земле, сливаясь с шумом реки.

Ивви продолжала размахивать факелом, ее тень плясала на деревьях, как тень обезумевшего великана. Она кричала — бессвязные слова, проклятия, мольбы, — пытаясь заглушить собственный ужас. Она знала, что стоит ей ослабить хватку, позволить огню погаснуть или показать спину, и эти тени ринутся на нее из темноты. Пахло гарью, смолой и диким звериным потом.

Этот миг растянулся в вечность. Самый молодой и нетерпеливый зверь, волчок с разорванным ухом, не выдержал напряжения. Мышцы его задних лап сжались в тугую пружину, и он ринулся вперед, превратившись в серую стрелу, летящую прямо на Ивви.

Она не думала. Не кричала. Ее тело среагировало само. Вместо того чтобы отпрянуть, она, с коротким, сиплым выдохом, шагнула навстречу прыжку и изо всех сил, с плеча, вонзила горящий конец своей палки ему в морду.

Раздался не рык, а отвратительный, шипящий звук, словно на раскаленную сковороду выплеснули воду. Яркое пламя впилось в серую шкуру и мокрую шерсть. Воздух мгновенно наполнился едким, тошнотворным запахом паленой плоти и горелого меха. Волк с оглушительным визгом отлетел в сторону, катаясь по земле и пытаясь сбить с морды прилипший к ней огонь, осветивший на секунду его искаженную болью пасть и безумные глаза.

Ивви стояла, тяжело дыша, с дымящейся палкой в руке, все еще занесенной для удара. Ее трясло уже не только от холода, но и от адреналина и ужаса от содеянного. Этот смрад, этот визг... это было не из книг. Это было по-настоящему. И это было ужасающе.

Остальная стая, увидев судьбу своего сородича, отхлынула назад, в тень. Их низкое ворчание стало глубже, злобнее, но в их глазах появилась трезвая осторожность. Эта двуногая, пахнущая дымом, не просто кричала. Она жгла. Она причиняла боль.

Они не ушли. Они образовали более широкий круг, продолжая сжимать кольцо, выжидая момент, когда огонь ослабнет или страх сломит ее волю. Но теперь между ними и их добычей стоял не просто страх, а опыт боли и запах горелой плоти. Ивви поняла: это перемирие было хрупким. Ночь только начиналась, а ее факел медленно, но верно догорал.

Надежда, как и остатки тепла, догорала вместе с сухой древесиной. Костер слабел. От горящей палки в руках остался лишь короткий, обугленный прут, едва освещающий перекошенное от страха лицо. Волки, почуяв слабину, снова начали сжимать кольцо. Их глаза сверкали в темноте, как ядовитые звезды. Ивви отступала, прижимаясь спиной к ели, ее дыхание стало прерывистыми, с паническими всхлипами. Она была готова к тому, что серые тени набросятся на нее и разорвут в клочья.

И вдруг... тишина.

Не та зловещая, что была прежде, а мертвая, абсолютная. Даже рев реки куда-то исчез. Волки разом замерли, их головы повернулись в одну точку в темноте, за спиной Ивви. Из их глоток вырвался не рык, а сдавленный, испуганный скулеж.

Ивви обернулась.

То, что она увидела, вышибло из нее остатки воздуха. Из тени между деревьями поднялась фигура. Высокая, около двух метров, и абсолютно черная. Она не поглощала свет — она была его отсутствием. Очертаниями она смутно напоминала человека, но это было нечто иное. Через торс, конечности и вытянутую, увенчанную парой светящихся точек-глаз голову, проходили пульсирующие, светящиеся багровым и фиолетовым нити. Они были похожи на треснувшую в керамике глазурь, сквозь которую пробивается адский свет изнутри. Из пасти этого существа, растягиваясь в беззвучном рыке, свешивались длинные, игольчатые зубы.

Первый волк, тот самый вожак, с ревом бросился на нового врага. Черная лапа с когтями, от которых исходил мерцающий свет, метнулась вперед с нечеловеческой скоростью. Не было ни звука удара. Волк просто... рассыпался. Его шкура, плоть и кости обратились в черный пепел, который тут же рассеялся в воздухе.

Второго Моррис поймал за шею. Светящиеся нити на его руке вспыхнули ярче, и тело зверя содрогнулось, иссыхая на глазах, превращаясь в мумию, которая рассыпалась в прах.

Ивви не видела, что произошло с остальными. Ее инстинкты, пересилившие разум, кричали одно: БЕГИ!

Она рванула прочь, слепая от ужаса, спотыкаясь о корни и камни. Не видела пути, не слышала ничего, кроме бешеного стука собственного сердца. Это был не спаситель. Это был настоящий монстр, худший кошмар, затмивший собой волков.

Но она не успела пробежать и десяти метров как нечто обвило ее талию — не лапа, а пучок тех самых светящихся, холодных нитей-хилос. Они не жгли, но от их прикосновения по телу разлилась леденящая волна, парализующая волю. Ее оторвали от земли и легко потащили назад.

Она оказалась в железных объятиях чудовища. Его черная, испещренная пульсирующая прожилками грудь была перед ее лицом. От него исходила не теплота, а вибрация чистой, необузданной мощи. Она зажмурилась, застыв в немом ужасе, ожидая смерти, не в силах пошевелиться или издать звук.

Монстр наклонил свою светящуюся глазами голову к ее лицу. Багровый свет озарил ее залитое слезами и грязью лицо. И тогда из его горла донесся низкий, искаженный, но до боли знакомый голос, словно доносящийся из-под толщи льда:

— Тише... Все... кончено.

Это был голос Морриса.

Глава 12

Рациональное мышление отключилось. Остался только настоящий, животный ужас, вырывающийся наружу оглушительным, раздирающим горло визгом. Ивви не просто кричала — она вопила, ее голос был полным чистого, нефильтрованного страха, тем самым, от которого стынет кровь в жилах.

Ее тело, парализованное секунду назад, взорвалось в конвульсивной борьбе. Девушка не просто дергалась — она царапала черную, испещренную светящимися нитями плоть, чувствуя под ногтями странную, упругую и холодную текстуру. Она кусала руку, что держала ее, и ее зубы столкнулись с чем-то невероятно твердым, словно она впивалась в отполированный камень. Она была диким, загнанным в угол зверем, не видящим и не слышащим ничего, кроме потребности вырваться.

И чудовище ее отпустило.

Не оттолкнуло, а просто разжало свои конечности. Она рухнула на землю, откатилась и подняла на него взгляд, все еще издавая хриплые, прерывистые звуки.

И тогда фигура начала меняться. Чернота и светящиеся нити стали стягиваться, втягиваться, как бы сворачиваясь внутрь. Гигантские пропорции сжались, устрашающие когти и зубы растворились в воздухе. Все это заняло несколько секунд, и на месте чудовища возник Моррис. Его обычный, двухметровый, мускулистый... и совершенно голый силуэт.

Он стоял, дыша ровно и глубоко, его лицо под светом звезд и угасающего костра было невозмутимым. Он не смотрел на нее, давая ей прийти в себя. Вместо этого мужчина спокойно прошел к ближайшему кусту, извлек из-под него свой аккуратно свернутый плащ и рюкзак. С теми же методичными, экономичными движениями, что она наблюдала в домике, он начал натягивать на себя одежду.

Ивви сидела на земле, обхватив себя руками, и не могла пошевелиться. Дрожь проходила через нее мощными волнами, сотрясая все тело. Ее разум отказывался складывать картинку воедино. Монстр... и Моррис. Черное исчадие ада... и этот суровый воин, надевающий штаны. Воздух все еще пах гарью и чем-то новым, озоном и статическим электричеством.

Он закончил одеваться, застегнул плащ и, наконец, повернулся к ней. Его глаза в полумраке были все так же нечитаемы.

Ивви сидела у своего жалкого, почти догоревшего костра, вся в грязи, со следами копоти на лице и слезами на щеках, и смотрела на него с тем же ужасом, что и минуту назад. Только теперь этот ужас был смешан с полным, оглушающим непониманием. Кто... что он такое?

Тишину между ними разрезал лишь треск догорающих углей и прерывистый, хриплый вздох Ивви. Она сидела, вжавшись в землю, и смотрела на него, как кролик на удава.

— Ты... Ты... — ее голос срывался, не в силах подобрать слова.

— Монстр, — закончил за нее Моррис. Его тон был ровным, без тени обиды или гнева. Он стоял в нескольких шагах, не приближаясь, понимая, что любое движение может спровоцировать новую панику.

— Что ты такое?! — выдохнула она, и в ее глазах стояли слезы. — Ты... ты их... просто стер!

— Они были угрозой. Я ее устранил. Ты жива. Это главное. Я два дня тебя искал, — добавил он после небольшой паузы, его голос прозвучал чуть тише.

Ивви заморгала, пытаясь осмыслить это.

— Два... дня? — она огляделась, как бы впервые видя лес. Шалаш, костер... Она была без сознания целые сутки?

— Видимо, твое падение в воду вызвало гипотермию и потерю сознания. Течение отнесло тебя далеко. След было трудно найти, — он говорил фактами, как если бы докладывал о ходе миссии. — Ты построила шалаш. Развела огонь. Это... впечатляет.

В его голосе прозвучала неуловимая нота уважения, но Ивви ее не уловила. Ее мозг цеплялся за другое.

— Зачем? Зачем ты это сделал? Превратился в... в ЭТО? Ты мог просто отогнать их! Ты же мог!

Моррис медленно покачал головой.

— Стая была голодна и решительна. Запах твоего страха сводил их с ума. Запугивание не сработало бы. Только уничтожение. Это был самый эффективный способ. Быстрый. Чистый.

— Чистый?! — она фыркнула с истерической ноткой. — Ты превратил их в пепел!

— Да. Это чисто. Нет трупов, которые привлекут падальщиков и других хищников. Нет следов крови. Нет риска, что один раненый зверь вернется и нападет снова.

Он сделал паузу, давая ей переварить его безжалостную логику.

— Я не хотел, чтобы ты это видела, — его голос снова стал тише. — Но ты начала убегать. В темноту. Я не мог позволить тебе потеряться снова. Или упасть с обрыва.

Ивви смотрела на него, и ее дикий страх понемногу начал сменяться ледяным, пронизывающим осознанием. Этот... этот нечто в облике человека... искал ее два дня. Спас от волков. И его единственной заботой была эффективность и ее безопасность. Это было одновременно ужасающе и... странно обнадеживающе.

— Ты пахнешь... — прошептала она, вспоминая его жуткие слова. — Ты сказал, я... пахну.

Моррис кивнул, его лицо оставалось серьезным.

— Да. Сильнее, чем когда-либо. Страх... он делает душу острее. Ярче. Как специи.

Он сделал шаг вперед. Ивви инстинктивно отпрянула, но он просто протянул руку — не к ней, а к ее брошенному на земле мокрому ботинку. Аккуратно взяв в руки мокрый предмет, он нахмурился и бросил его ближе к потухшему костру. Затем, не говоря ни слова, развернулся и исчез в темноте. Ивви, все еще дрожа, сидела у костра, не в силах оторвать взгляд от того места, где он стоял. Ее разум отказывался верить в произошедшее, но леденящий ужас в груди и запах гари напоминали о реальности.

Через несколько минут охотник вернулся. В его руках, пронзенные острой щепкой, болтались три крупные, серебристые рыбины. Он двигался абсолютно бесшумно, его глаза в темноте слабо светились, как у хищника.

— Ночью идти опасно, — его голос прозвучал обыденно, будто они просто обсуждали погоду. — Ты не выдержишь перехода. Остаемся здесь до рассвета. Тебе нужно подкрепиться и набраться сил.

Он опустился на корточки с противоположной стороны костра, аккуратно раздвинул угли и начал быстро и умело собирать новый костер. Его движения были точными, он не глядя находил сухие ветки в темноте. Вскоре пламя снова запылало, выше и увереннее прежнего.

— Держи, — он протянул ей одну из рыб, нанизанную на очищенную палку. — Ешь. Тебе нужны силы.

Ивви молча взяла импровизированный шампур. Ее пальцы все еще дрожали. Она смотрела, как он начинает готовить остальных рыб, и не могла не спросить, хотя голос ее все еще дрожал:

— Ты... ты же не видишь в темноте? Как ты их поймал?

Моррис повернул рыбу над огнем.

— Вижу. Иначе как бы я нашел тебя? Ночь для деона — не помеха. Рыба стояла под камнем. Я ее видел.

Он сказал это так просто, что у Ивви снова перехватило дыхание. Этот монстр видел сквозь воду и темноту. Он искал ее два дня. Он убил стаю волков за секунды. И теперь он спокойно жарил для нее рыбу.

Она молча начала есть. Рыба была невероятно вкусной, горячей и сытной. Тепло от еды и костра понемногу начало прогонять внутреннюю дрожь. Пока она ела, Моррис снял ее промокшие ботинки и носки и поставил их сушиться у огня, аккуратно повернув подошвами к теплу.

— Спи, — сказал он, когда она закончила. — Я буду стоять на страже. Ничто больше тебя не тронет.

Ивви кивнула, не в силах возражать. Она забралась в свой шалаш из еловых лап, который теперь казался не таким уж и жалким. Через щели между ветками она видела его силуэт — неподвижный, как скала, освещенный отблесками костра. Его спина была к ней, а лицо обращено в лес.

Девушка лежала, прислушиваясь к ночным звукам, но теперь они не пугали ее. Потому что самый страшный звук в этом лесу — тихий, ровный звук его дыхания — был теперь на ее стороне. И пока этот темный защитник бодрствовал, она могла позволить себе наконец закрыть глаза и, преодолевая остатки шока, погрузиться в тяжелый, исцеляющий сон.

Ивви лежала, закутавшись в высохший свитер, но холод, исходивший от земли и пронизывающий ночной воздух, был сильнее. Дрожь становилась неконтролируемая; ее тело выгибалось в судорожных спазмах, а зубы выбивали частую, оглушительную в тишине дрожь. Она пыталась сжаться в комок, зарыться в еловые лапы, но ледяной холод проникал до самых костей. Мысли путались: страх перед Моррисом и отчаянная, животная потребность в тепле.

Внезапно свет костра, проникавший в шалаш, померк. Тень заслонила вход. Ивви замерла, снова почувствовав прилив адреналина. Она увидела, как Моррис наклонился и без лишних слов начал разбирать вход в ее укрытие. Хлипкая конструкция из веток легко поддалась его рукам.

— Что ты делаешь? — прошептала она, голос ее срывался от дрожи и страха.

— Ты замерзнешь насмерть до утра, — его голос звучал практично, но без привычной сухости. — Дрожь вымотает тебя. Тебе нужно тепло.

— Я... я справлюсь... — попыталась она возразить, но очередной мощный приступ дрожи вынудил ее сжаться сильнее.

Моррис не стал спорить. Он просто забрался в шалаш. Его массивная фигура заполнила все свободное пространство. Стало тесно до невозможности, ветки трещали и ломались под его весом. Ивви инстинктивно отпрянула, прижимаясь спиной к стенке, ее глаза были полны ужаса.

— Не трогай меня, — выдавила она.

— Выбор за тобой, — сказал он, останавливаясь в сантиметрах от нее. — Либо ты принимаешь мою помощь, либо к утру твое сердце остановится от переохлаждения. — И чуть помолчав добавил. — Я не причиню тебе вреда. Я не ем таких маленьких.

Он протянул руку, не чтобы схватить, а как предложение. Его ладонь была большой и, вероятно, невероятно теплой.

Ивви смотрела на его руку, потом на его лицо, освещенное отблесками костра. Она видела в его глазах не голод и не хищный инстинкт, а нотку какого-то скрытого веселья, словно он брал ее на “слабо”.

Очередная судорога заставила ее сжаться и жалко всхлипнуть. Это был последний довод. Она медленно, будто против своей воли, кивнула.

Моррис не стал медлить. Он лег рядом с девушкой так, чтобы не смотреть ей в лицо, и просто обнял ее, притянув к своей груди. Его плащ и одежда были прохладными, но само его тело излучало сильное, ровное тепло, словно печка. Ивви сначала окоченела, все ее мышцы напряглись до предела. Но затем тепло начало просачиваться сквозь слои одежды, разливаясь по ее заледеневшей спине, животу, ногам. Это было не просто приятно — это было спасением.

Дрожь понемногу начала стихать, сменяясь тяжелой, всепоглощающей усталостью. Его тело было твердым и неподвижным, как скала, а его дыхание — ровным и глубоким. Запах дыма, холодного металла и чего-то дикого, но знакомого, ударил ей в нос. Это был не запах монстра. Это был запах Морриса.

Она лежала, прижавшись щекой к его груди, и слушала, как бьется его сердце. Ровно, медленно, могуче. Это был ритм, который не мог принадлежать человеку. Но это был и ритм, который согрел ее и отгонял ночной холод. Последнее, что она почувствовала, прежде чем сознание поглотила чернота исцеляющего сна, — это его рука, лежащая на ее спине, тяжелая, надежная и, как ни парадоксально, безопасная.

***

Моррис лежал неподвижно, как изваяние. Его тело, источник тепла для замерзающей девушки, не нуждалось в сне. Деоны спали редко, впадая в подобие кратковременного транса, достаточного для восстановления сил, но сейчас даже это было невозможно.

Ивви ворочалась во сне, ее рыжие волосы, высохшие и снова вставшие дыбом, щекотали ему шею и подбородок. Каждое ее движение, каждый вздох отдавался в его сверхчувствительном восприятии. Она обняла его руку в своем сне, прижав ее к своей груди, а ее нога бессознательно закинулась на его голень, ища тепла. Они соприкасались всей длиной тел, и этот контакт был для него огнем.

Она пахла.

Запах человеческой души, тот самый «сладкий, перезрелый плод», о котором он говорил ей с безжалостной прямотой, здесь, в тесноте шалаша, был ошеломляюще концентрированным. Он витал вокруг нее, исходил от ее кожи, от волос, с каждым выдохом. Это был запах еды. Сытной, желанной, способной утолить голод, который был его вечным спутником. Инстинкт шептал ему древние, простые истины: взять, утолиться, поглотить.

Но было в этом запахе и нечто иное. Что-то, что заставляло его не просто чувствовать голод, а внимать. Запах страха почти улетучился, осталась лишь чистая, теплая жизненная сила, смешанная с чем-то неуловимым... дерзким? Непокорным? Таким же ярким, как ее рыжие волосы.

Это «нечто» дурманило. Оно было сложным, как запутанная мелодия, которую он не мог ни повторить, ни забыть. Оно притягивало его не как хищника к добыче, а... иначе. Заставляло фиксировать в памяти не просто запах, а ощущение. Теплоту ее щеки у своей груди. Легкий вес ее тела. Доверчивость, с которой она, даже в ужасе, все же прижалась к нему во сне.

Он лежал и анализировал это чувство, как анализировал бы тактическую карту. Уязвимость. Эмоциональная вовлеченность. Это было неэффективно. Опасно. Он, Моррис, охотник Бьерна, чья воля закалялась в тысячах битв, сейчас был парализован спящей в его объятиях девушкой, которая пахла как его обед и чувствовалась как... как что-то, что он не хотел отпускать.

Его разум, обычно ясный и холодный, был в смятении. Долг говорил одно. Древняя природа — другое. А это новое, тихое и настойчивое чувство — говорило что-то третье, чего он не мог понять. И пока Ивви спала, наконец согретая и спокойная, Моррис вел свою самую странную и молчаливую битву, чувствуя, как границы его мира, некогда простые и четкие, начинают трескаться и расползаться, подтачиваемые теплом рыжеволосой человеческой девушки.

***

Рассвет только-только начал размывать черноту неба, когда тишину разорвал звук, от которого содрогнулась сама земля. Не крик, а мощный, сокрушающий заклинание-удар, который обрушил остатки шалаша на спящих путников.

Ивви проснулась от резкого падения в пустоту и грубых рук, впившихся в нее. Моррис был уже на ногах, его тело напряглось в боевой стойке, но он не успел среагировать так же быстро как их противники. Их поймали в ловушку.

Оргохон был воплощением бездушной, магической мощи. Его тело, высокое и иссохшее, казалось, было выточено из темного, старого дерева. Каждый сантиметр его кожи, от остроконечного подбородка до длинных пальцев, был покрыт сложной вязью ритуальных шрамов. Но сейчас эти шрамы не просто были видны — они жили. По ним, как по руслам рек, струился багровый, зловещий свет, пульсирующий в такт его шагам. Его лицо было маской без эмоций, с глубоко посаженными глазами, в которых горели крошечные угольки того же багрового пламени.

Его хватка была не просто сильной. Она была оковной. Пальцы, похожие на сучья, обвили руку Ивви выше локтя, и казалось, они не просто сжимали плоть, а впивались в самую кость. Холод, исходящий от его кожи, был не природным, а магическим — он прожигал ткань свитера и обжигал кожу ледяным огнем.

Ивви хрипло кричала, но звук терялся в оглушительном гуле, исходящем от самого Оргохона. Мощная вибрация, искажающая пространство вокруг. Ветви деревьев, которых он касался, мгновенно чернели и рассыпались в труху. Камни под его ногами трескались.

— Не двигайся, — его голос был похож на скрежет камней, перемалываемых ледником. Он не угрожал. Он констатировал. — Твое сопротивление бесполезно.

Он не тащил ее — он перемещал. Каждый его шаг покрывал огромное расстояние, а Ивви болталась в его хватке, как тряпичная кукла. Она пыталась упираться ногами, но ее ботинки лишь беспомощно скользили по земле, не оставляя следов. Она пыталась бить его свободной рукой, но ее кулак отскакивал от его тела, как от гранита, лишь болью отдаваясь в ее костяшках.

— Бегущая вода привела нас к тебе, деон, — прошипел он, оттаща Ивви на приличное расстояние, но его глаза оставались прикованы к Моррису. — Твой корабль будет нашим трофеем. А твоя человеческая игрушка — ключом.

Увидев, как багровые щупальца магии Оргохона обвиваются вокруг Ивви и вырывают ее из-под обломков шалаша, с Моррисом что-то произошло. Он не зарычал. Не прокричал имя. Воздух вокруг него не взорвался пламенем обращения.

Вместо этого наступила тишина. Глубокая, звенящая, неестественная тишина, в которой был слышен лишь треск догорающих веток и заглушаемый рукой Оргохона крик Ивви.

Лицо Морриса, обычно непроницаемое, исказилось. Не гримасой, а полной перестройкой черт. Мышцы напряглись, обнажив сжатые зубы, а в глубине его глаз, тех самых, что обычно были цвета вулканического туфа, вспыхнули и погасли крошечные, яркие точки — точь-в-точь как светящиеся нити его истинной формы. Это была та самая ярость, но не выпущенная наружу, а сжатая в комок раскаленного металла, заточенная до бритвенной остроты.

Его тело, казалось, и не двигалось вовсе. Он просто исчез с того места, где стоял, и появился перед Усичем, который стоял чуть поодаль, его глаза были закрыты, но он уже передавал их координаты остальным.

Не было плавного перехода, лишь смазанный след в воздухе, будто пространство не успевало за его перемещением. Это была не скорость бега — это было телепортационный рывок, рожденное чистой, необузданной волей.

Его цель была выбрана с безошибочной тактической точностью. Усич. Связной. Живая антенна, чье сознание в этот самый момент транслировало их точные координаты Владису и остальным. Пока тот был жив, они были на виду у всех виграсов. Уничтожить его — значило ослепить стаю, выиграть драгоценные секунды.

Пальцы Морриса, еще мгновение назад бывшие обычной, хоть и крупной, рукой, сомкнулись на горле Усича с силой гидравлического пресса. Хруст ломающейся трахеи и шейных позвонков прозвучал коротко и приглушенно, как ломающаяся под ногой сухая ветка. Светящиеся нити-хилос на мгновение проступили под кожей его предплечья, и тело виграса затрепетало в последнем, беззвучном спазме, прежде чем окончательно обмякнуть.

Связь прервалась.

Но эта смерть, быстрая и эффективная, стоила ему драгоценного мгновения. Обернувшись, он увидел, как багровый свет фигуры Оргохона с прижатой к ней маленькой, отчаянно бьющейся фигуркой в темном свитере, уже почти растворился в тумане, унося Ивви к его кораблю.

Глаза Морриса вспыхнули адским огнем. Он выпотрошил связного, но потерял свою подопечную. С низким, звериным рыком, исходящим из самой глубины его существа, он ринулся в погоню, оставляя за собой бездыханное тело Усича и догорающий костер.

Глава 13

Солнечный свет, редкий и драгоценный в этих суровых краях, заливал небольшую деревянную террасу домика. Анника сидела на ступеньках, скрестив руки, и смотрела в сторону леса, откуда они ждали возвращения Морриса и Ивви. Ее поза была напряженной, пальцы бессознательно постукивали по локтю.

— Второй день, — тихо произнесла она, словно подводя черту под безмолвными подсчетами в своей голове. — Он ушел вчера утром. Даже с его... способностями... найти одного человека в горах — это время. Но не так много.

Оливия стояла у перил, опираясь на них ладонями. Ее взгляд был устремлен в ту же сторону, но не видел ни сосен, ни скал. Он был обращен внутрь.

— Она сильная, — так же тихо ответила Оливия. — Ивви... она умеет выживать. Пусть и своими методами.

— Ее методы включают в себя падения в реки и попадания в капканы, — парировала Анника, и в ее голосе прозвучала усталая тревога. — А вокруг... не только капканы.

Солнце играло бликами на смолистых досках террасы, но ни одна из женщин не чувствовала его тепла. Воздух между ними был густым от невысказанного страха.

— Два дня, Оливия. Два! — голос Анники дрогнул, срываясь на шепот. Она подскочила на ноги и принялась нервно расхаживать вдоль небольшой террасы. — Она могла упасть, удариться... Ее очки! Она же ничего не видела! Она могла сорваться в пропасть, даже не заметив!

Оливия не отвечала сразу. Она смотрела на свои руки, лежащие на перилах, но видела, кажется, что-то иное.

— Она... жива, — наконец произнесла она, и в ее голосе не было уверенности, лишь смутная, интуитивная надежда.

— Откуда ты знаешь? — выпалила Анника, и в ее глазах стояла настоящая паника. — Магия? Ты что-то чувствуешь?

— Нет. Не магия. Вернее, не та... — Оливия провела рукой по лицу. — Я не чувствую ее, потому что ее нет на земле.. возможно она в воде или на камне стоит. Я не знаю! Я еще не совсем разобралась!... Но я и не чувствую... пустоты. Той пустоты, что остается после... — она не договорила, но Анника поняла. После смерти.

— Может, он ее не нашел? — голос Анники стал совсем тихим, испуганным. Она замерла на секунду, но вскоре снова начала метаться из стороны в сторону. — Может, он ищет до сих пор, а она... а она одна там, в лесу, раненая...

— Моррис найдет, — на этот раз в тоне Оливии прозвучала сталь. Та самая, что появлялась, когда речь заходила о ее прошлом. — Он охотник. Лучший. Если она в этих горах, он проползет их на брюхе, но найдет.

— А если не он первый найдет? — прошептала Анника, и ее слова повисли в воздухе, как яд. — Эти... твари. Они уже были так близко. Что, если они нашли ее след? Использовали ее как приманку? Мы сидим здесь, пьем чай, а они...

Она замолчала, не в силах продолжать. Картина была слишком ясной и слишком страшной.

Оливия закрыла глаза, и ее пальцы сжали перила так, что дерево затрещало.

— Если они тронули ее... — ее голос стал низким и звенящим, как лезвие клинка. — Если они причинили ей вред... тогда их конец не будет быстрым. И милосердным.

В ее словах не было бравады. Была холодная, бездонная уверенность. Та самая, что пугала Аннику больше всего.

— Мы не должны были отпускать ее одну, — с горечью сказала Анника, снова застывая на полпути к крыльцу. — После фото... после всего... я должна была быть умнее. Я всегда должна быть умнее!

— Ну откуда нам было знать. Тем вечером мы с Моррисом прочесали весь наш лес, каждую кочку — угрозы не было, — Оливия подошла и положила руку ей на плечо. Ее прикосновение было неожиданно теплым. — Мы не могли держать ее в клетке. Она бы задохнулась. Она — как ветер. Непредсказуемая, иногда опасная, но... живая. Настоящая.

Они снова замолчали, каждая со своими страхами. Анника — с картинами падений, пропастей и безликих охотников. Оливия — с темной, бурлящей силой внутри, которая ждала лишь одного повода, чтобы вырваться наружу и сжечь дотла всех, кто посмеет причинить боль тем немногим, кто остался у нее в этом мире.

Наступила пауза, наполненная щебетом птиц и шелестом ветра в хвое. Девушки не сговариваясь уселись на крыльцо, словно дожидаясь чего-то. Тяжелое молчание висело между ними, густое и липкое, как смола. Даже птицы внезапно смолкли, будто почуяв незримое напряжение.

Анника обхватила колени руками, ее взгляд был прикован к месту, где тропа терялась меж деревьев. Каждая тень, каждый шорох заставлял ее вздрагивать. Она мысленно представляла себе Ивви — то лежащей с переломом ноги в глухой чащобе, то окруженной теми самыми безликими фигурами с фотографии. Сердце сжималось от беспомощности.

Оливия сидела неподвижно, как изваяние, но ее пальцы бессознательно чертили на старой, потрескавшейся доске крыльца сложные узоры — то ли буквы забытого языка, то ли руны защиты. Она прислушивалась не к звукам леса, а к чему-то внутри себя, к тому смутному шестому чувству, что начало просыпаться вместе с памятью. Но эфир был пуст. Лишь смутное, тревожное покалывание где-то на окраине сознания.

Внезапно ветер усилился, и сосны закачали вершинами с протяжным, жалобным стоном. По небу, еще недавно ясному, поползли рваные, свинцовые тучи. Воздух стал тяжелым, насыщенным запахом грозы и далекого дыма.

— Моя магия... — вдруг заговорила Оливия, пытаясь заполнить гнетущую пустоту, и Анника насторожилась, повернув к ней голову. — Она просыпается. Но это не похоже на то, что было раньше.

Оливия закрыла глаза, пытаясь подобрать слова.

— Раньше это было как... могучая река. Широкая, полноводная. Я просто протягивала руку, и она текла через меня. Сила была в единстве с ней. А теперь... — она открыла ладони и посмотрела на них. — Теперь это похоже на осколки. На обломки той самой реки, разбросанные по моему сознанию. Я натыкаюсь на них случайно. Вот тут — острый холод, как лед. Там — вспышка жара, как от забытого костра. Где-то глубоко — тяжелый, густой гул, напоминающий о... о том, что я натворила.

Она повернулась к Аннике, и в ее глазах было смятение.

— Я боюсь копать глубже, Анни. Потому что вместе с силой возвращается и та тьма, что ее питала. Та ярость. И я чувствую... чувствую эхо Бьерна. Когда я отбила атаку виграса, это была не моя магия. Это была ярость мертвых ведьм. Ярость разрушения пещер Хротилии, прошедшая через меня.

Анника слушала, не перебивая. Ее собственные жалкие потуги создать барьер казались ей теперь детской игрой.

— Что это значит? — спросила она наконец.

— Это значит, — Оливия снова уставилась в лес, и ее голос стал тверже, — что я не просто просыпаюсь. Я собираю себя по кусочкам. И в новой мозаике будут и светлые, и темные плитки. И мне придется научиться жить с этим. Со всем этим. Потому что если с Ивви ничего не случилось... если с ней все в порядке. А если... — она не договорила, но Анника поняла.

— Если случилось, то нам понадобится вся сила, какая есть. И твоя светлая сторона…

— И темная, — добавила Лив.

Они снова замолчали, две женщины на краю света, чувствуя, как по их спинам ползет холодок не от горного ветра, а от предчувствия новой, надвигающейся бури. И тишина вокруг уже не была мирной. Она была звенящей и полной невысказанного вопроса: чей след первым появится на опушке — спасителей или новых охотников?

***

Первым сработал магический барьер Анники. Он не остановил атаку, а лишь предупредил — тонкая серебристая паутина на мгновение вспыхнула ослепительным светом, прежде чем рассыпаться с оглушительным хрустальным звоном. Анника вскрикнула и отшатнулась, как от удара током.

— Они здесь! — крикнула Оливия, вскакивая на ноги. Не сговариваясь девушки кинулись в домик.

Но не успела захлопнуться дверь, как тут же, с оглушительным грохотом распахнулась назад, и на пороге возникла массивная фигура. Радиус. Его пустое лицо было обращено на них. Но он не успел сделать и шага. С порога с шипением взметнулся вверх багровый свет — сработала «Дрожащая тень», которую Оливия заложила на входе. Это был не свет в привычном понимании. Это было вскипание самой тени. Из ничего, из сгустившейся мгновенно темноты, вырвалось багровое сияние, густое, почти осязаемое. Оно не освещало — оно поглощало, затягивая взгляд в свою пульсирующую сердцевину. Воздух затрепетал, наполнившись низкочастотным гулом, который не слышали уши, но ощущали кости и зубы.

Это была не атака на тело. Это был удар по разуму.

Для Анники, чья магия была слаба, все ощущалось как внезапный, леденящий душу ужас. Перед ее внутренним взором промелькнули образы, которых она никогда не видела, но которые были сплетены из ее самых глубоких страхов: темные коридоры архива, где нет выхода; бездонные колодцы, в которые она падает; пустые глаза Оливии, смотрящие сквозь нее. Ее дыхание перехватило, сердце на мгновение замерло.

Для Оливии, чье восприятие было острее, ловушка раскрылась во всей своей чудовищной красоте. Она видела, как багровые щупальца магии, которые она вплела в само понятие «вход», впиваются в сознание виграса. Она чувствовала, как они ищут и находят то немногое, что могло остаться от его личных кошмаров, и вытягивают это наружу, материализуя в виде невыносимого психического давления.

Но главный удар принял на себя Радиус. Его тело, всегда идеально контролируемое, застыло в полушаге. Не потому, что его сковали физически. Его сковал инстинкт, древний и подавленный, но не уничтоженный полностью. Его маска бесстрастия дрогнула. В его глазах, обычно пустых, на долю секунды вспыхнуло нечто — не эмоция, а сбой. Сбой в безупречной системе, вызванный вирусом чистейшего, нефильтрованного страха. Он не видел образов. Он чувствовал саму суть ужаса — абсолютную уязвимость, потерю контроля, неминуемую гибель.

Этого мгновения паралича, этой микроскопической трещины в его броне, хватило. Пока его процессор перезагружался, пытаясь отсечь враждебное воздействие, Оливия уже действовала. Бросившись вперед с дерзким выпадом, ведьма метнула в него сгусток магии — не разрушения, а грубой кинетической силы, выученной у Морриса. Удар отбросил Радиуса назад, на крыльцо.

Виграсы действовали слаженно, продуманно. Пока Радиус отвлекал их, с другой стороны домика, где было окно, раздался оглушительный грохот. Луганог и Жерос, действуя как одно целое, вышибли раму. Едва их ноги коснулись пола, пространство внутри комнаты затрепетало. Сработала еще одна защита, наложенная Оливией в момент паранойи. Близнецы замерли, дезориентированные — их магическая связь на мгновение ослабла, лишив их привычной синхронности. Луганог, опустивший ногу на несколько миллисекунд ногу раньше брата, получил большую часть удара. Отчего его с силой отбросило в разбитое окно.

— Выходи! На улицу! Здесь мы в ловушке! — скомандовала Анника, хватая оглушенную Оливию за рукав.

Они выскочили на крыльцо, как раз в тот момент, когда Радиус стряхнул с себя остатки страха. Он двинулся на них, его кулак, способный раздробить камень, со свистом рассек воздух.

И тут земля под его ногами взорвалась. Еще одна магическая защита пала. Камни, осиянные магией распада Оливии, впились виграсу в голень. Плоть на его ноге тут же почернела и начала разлагаться, обнажая кость с пугающей скоростью. Радиус не издал ни звука, но его движение нарушилось.

Казалось, они побеждают. Но они недооценили численность и решимость виграсов.

Пока Оливия была сосредоточена на Радиусе, Луганог, восстановив связь после очередной ловушки, действовал. Он не пошел в лобовую атаку. Вместо этого он метнулся к Аннике, которая пыталась пробиться дальше от домика, к лесу, и схватил ее за тонкое горло.

— Оливия! — крикнула Анника, и в ее голосе был чистый, нефильтрованный ужас.

Этот крик на долю секунды отвлек Оливию. Ее взгляд метнулся к подруге. И этого было достаточно.

Радиус, чье тело уже было изувечено «Голодной пылью», использовал этот миг. С нечеловеческим усилием воли он превозмог боль и бросился вперед, не для атаки, а для захвата. Его огромные руки, похожие на стальные капканы, сомкнулись на Оливии сзади, сковав ее руки и грудь. Она вскрикнула, пытаясь вырваться, но его хватка была мертвой.

И тут в бой вступил Жерос.

Пока Луганог держал Аннику, а Радиус — Оливию, Жерос подошел к Аннике. Его движение было быстрым, точным и абсолютно без эмоциональным. Он не смотрел ей в глаза. Он просто взял ее голову в свои руки.

— Нет! — закричала Оливия, предчувствуя ужасное. — НЕ ТРОГАЙ ЕЕ!

Но было поздно.

Раздался короткий, сухой, кошмарно громкий хруст.

— Она — лишняя, — проскрежетал виграс.

Тело Анники дернулось в руках Луганога и обмякло. Жерос отпустил ее, и она безжизненно рухнула на пол террасы, ее голова лежала под неестественным, ужасающим углом. Ее глаза, еще секунду назад полные страха, были пусты и остекленели.

Для Оливии мир остановился.

Звуки битвы — ее собственное дыхание, гул магии, шаги виграсов — все исчезло. Она смотрела на маленькое, хрупкое тело своей подруги, своей опоры, своего голоса разума, лежащее в грязи. Она не чувствовала боли от сжимающих ее рук Радиуса. Она не видела приближающегося к ней Луганога.

Она чувствовала только одно — зияющую, оглушительную пустоту. Ту самую пустоту, отсутствие жизни, которую она не могла почувствовать раньше, когда искала Ивви. Теперь она ощущала ее всем своим существом. Это была дыра в самой реальности, черная и бездонная.

Ее магия, бушевавшая секунду назад, погасла. Словно кто-то выдернул шнур из розетки. Внутри нее осталась лишь тишина, холод и одно-единственное, обжигающее осознание.

Анника мертва.

Собрав остатки воли в кулак, Лив дернулась в сторону, освобождая спутанные руки. Но не для того, чтобы сражаться. Упав на колени, она приложила руку к земле. Маленький деревянный домик вспыхнул ярко-алым пламенем.

Но это был не огонь зажигания. Это был огонь памяти.

Оливия не поджигала бревна и смолу. Она выжигала само место. Каждую доску, которую Анника аккуратно проверяла на прочность. Каждую щель, через которую утром пробивался солнечный свет, падая на ее спящее лицо. Каждый след их смеха, их тихих разговоров, их ссор и примирений. Она обратила в горючее само время, проведенное здесь.

Пламя взметнулось неестественно высоко, бесшумное и яростное. Оно не пожирало — оно стирало. Стены не обугливались, а рассыпались в золотой пепел. Окна не плавились, а испарялись с тихим шелестом. Жар был не физическим, а душевным — он обжигал не кожу, а душу.

Виграсы отшатнулись. Даже их бесчувственная природа содрогнулась перед этим актом святотатственного самоуничтожения. Они видели, как убежище, которое штурмовали, обращалось в ничто по воле той, что должна была стать их добычей.

Оливия поднялась с колен. В ее глазах не было ни ярости, ни горя. Лишь абсолютная, леденящая пустота. Пустота, в которой догорали последние отсветы ее прошлой жизни. Она стояла, не сопротивляясь, когда к ней шагнул Радиус. Ее взгляд был устремлен в никуда, сквозь дым и пепел, сквозь деревья, в какую-то бездну внутри себя. В этой пустоте не было места даже для инстинкта самосохранения.

Удар был коротким и точным. Его кулак, все еще покрытый чернеющей плотью от ловушки, врезался ей в висок. Не со злости, а с чисто утилитарной целью — вывести из строя. Ее голова резко дернулась, в глазах помутнело, и колени подкосились. Она не потеряла сознание полностью, но погрузилась в густой, безразличный туман, где не было ни боли, ни мыслей.

Она почти не чувствовала, как грубые руки подхватили ее, как набросили на плечо, как понесли через лес. Ее тело болталось в такт быстрым, уверенным шагам виграса. Сквозь пелену в сознании доносились лишь обрывки: хруст веток под ногами, свист ветра, монотонный гул, нарастающий впереди.

Лес мелькал перед ее опущенной головой — перевернутый мир из мха, корней и камней. Он больше не казался ни врагом, ни укрытием. Он был просто фоном.

И вот гул превратился в оглушительный рев. Воздух завихрился, срывая с земли пепел и хвою. Они вышли на открытую площадку, где, разбрасывая гравий струями воздуха из-под шасси, ждал вертолет.

Ее сбросили с плеча на холодный металлический пол. Дверь захлопнулась, отсекая последний вид на лес, на догорающие остатки того, что было ее домом, и на неподвижное тело, оставшееся лежать в траве.

Вертолет рванул с места, перегрузка вдавила Оливию в пол. Она лежала, глядя в серый потолок, и сквозь нарастающий грохот винтов ей чудился тихий, окончательный щелчок — словно в ее душе захлопнулась последняя дверь. Теперь ее везли к тем, кто хотел ее магию. К тем, кто отнял у нее все.

И в ледяной пустоте, что заполнила ее, начало медленно, неотвратимо кристаллизоваться одно-единственное чувство. Не горечь. Не страх. А холодная, безразличная готовность стать оружием, которое они так жаждут получить.

***

Моррис бежал без остановки уже несколько часов, но проклятого виграса не было видно. Только запах серы и молотых костей, который он оставлял за собой, выдавал его присутствие. Этот запах вел Морриса, как ядовитая нить Ариадны, все глубже в чащу. Он уже почти настигал их, он почти видел мелькающую между деревьями темную плащ-палатку, за которой угадывался маленький, беспомощный силуэт Ивви. Почти..

И вдруг лес разомкнулся.

Деон резко замер на краю скалистого обрыва, едва не сорвавшись вниз. Глаза, привыкшие к полумраку леса, залил ослепительный свет. Не солнечный — багровый, живой, ненасытный.

Внизу, в сердце лесной долины, пылал их домик. Не горел — взрывался пламенем, будто внутри него проглотили звезду. Ошметки крыши взлетали в воздух, рассыпаясь искрами. Оливия. Там была Оливия. Слово, данное Бьерну, сжалось в его груди раскаленным железом.

В тот же миг до него донесся приглушенный смех виграса — прямо снизу, из-под обрыва. И там, в цепких ветвях старой сосны, он увидел ее. Ивви. Ее глаза, полные ужаса, были устремлены на него, а не на пожар. Она видела его. И ждала.

Весь мир перекосило. Он разрывался на две части, пригвожденный к месту. Спуститься вниз, к Ивви, значило обречь Оливию на мучительную смерть. Броситься через долину к огню — стать для Ивви предателем, который увидел ее отчаянный взгляд и отвернулся.

Время остановилось. В ушах стоял оглушительный грохот его собственного сердца, заглушавший треск огня и шепот ветра. Он не видел выхода. Только бездну.

«Прости», — прошептал он беззвучно, не понимая, к кому обращается. К Ивви? К Оливии? К самому себе?

Инстинкт опередил мысль. Ноги сами сорвались с места. Но не вниз, к сосне, а вдоль обрыва, по узкой тропе, что вела в долину. К огню. К долгу. К надежде, что если он спасет ведьму, то ее магия станет его козырем, чтобы вернуть и вторую.

Он бежал, чувствуя, как жгучий стыд и ярость подстегивают его быстрее. И сквозь бешеный стук крови в висках ему казалось, что он все еще чувствует на себе ее взгляд — полный непонимания, боли и краха последней надежды.

Глава 14

Оливия приходила в сознание медленно, сквозь плотную, вязкую пелену забытья, как будто всплывая со дна темного океана. Первым прорвалось сквозь онемение ощущение поверхности — холодной, идеально гладкой и неумолимо твердой под спиной. Этот холод был неестественным, не каменным, а скорее металлическим или керамическим, он просачивался сквозь тонкую ткань ее одежды, заставляя мурашки пробегать по коже. Она лежала на чем-то, что было скорее столом, чем кроватью — узким, жестким и абсолютно функциональным, без намека на комфорт.

Ее тело казалось чужим, тяжелым и неподъемным, словно его налили свинцом. Веки отяжелели, и потребовалось усилие, чтобы заставить их приподняться.

Зрение вернулось к ней вспышкой ослепляющей белизны.

Перед ней, над ней, вокруг нее — везде была лишь белизна. Гладкие, матовые стены, потолок и пол сливались в единое, стерильное пространство без единого шва, угла или тени. Комната была лишена дверей, окон, каких-либо деталей. Лишь ровный, безжалостный свет, исходивший от самой поверхности стен, выхватывал ее фигуру из темноты, делая ее единственным объектом в этом пустом мире. Воздух был неподвижным и без запаха, словно его откачали и заменили инертным газом.

Оливия ощутила провода. Тонкие, холодные щупы присосались к ее вискам, груди, запястьям. По спине и рукам тянулись гибкие трубки, входящие прямо в кожу с легким, но отчетливым жжением. Она почувствовала тихий, почти неслышный гул — не в ушах, а в костях, глубоко внутри черепа. Это был не звук, а вибрация, неприятная и навязчивая. И с этой вибрацией пришло осознание: энергия, ее энергия, та самая, что пульсировала в ее жилах, медленно, капля за каплей, вытягивалась из нее этим устройством. Оно не причиняло острой боли. Это было хуже — это было похоже на безболезненное источение души, на то, как из тебя тихо и методично выкачивают саму жизнь.

Оливия попыталась пошевелиться. Тело не слушалось, парализованное невидимым полем или препаратами. Лив смогла двигать лишь глазами и пальцами правой руки, которая лежала на небольшой панели с едва заметной голографической проекцией.

И в этот миг, сквозь ярость, прорвалось воспоминание. Яркое, как вспышка. Они втроем, у костра в лесу. Ивви, строящая рожицу, пытаясь заставить Аннику улыбнуться для фото. Анника, с прищуром и едва заметной ухмылкой, сдалась и обняла их обеих за плечи. Запах дыма и хвои. Давление теплых тел. Ее собственный смех, сорвавшийся с ее губ — свободный и легкий, каким он уже давно не был. Это фото теперь хранилось в ее коме, стертое, как и все остальное.

“...— А что есть, Анника? — тихо спросила Оливия, поворачивая к ней лицо. Огонь костра освещал ее серьезные глаза. — Что у нас есть, кроме этого костра и этих гор? Какое у нас будущее?

Анника встретила ее взгляд. Вопрос был прямым и тяжелым.

— У нас есть мы, — ответила она просто, без пафоса. — Это единственная константа. Все остальное... переменные. Будущее — это не точка на карте, куда мы придем. Это путь, который мы продолжаем прокладывать. Каждый день. Иногда мы будем открывать кафе, иногда — прятаться в горах. Главное — делать это вместе.

— Да ты сегодня просто философ, — улыбнулась Ивви, но в ее глазах блеснула благодарность.

— Я — реалист, — поправила Анника. — И реальность такова, что наше «завтра» начинается с того, что мы должны пережить эту ночь и подняться на тот ледник. А там... будет видно…”

Паника, острая и слепая, подкатила к горлу. Оливия сглотнула ее, заставила себя дышать ровно. Внезапно в воздухе перед ней вспыхнули синим светом несколько строк текста, составленного из чистого света.

*[СИСТЕМА]: Нейро-магический интерфейс активирован. Уровень когнитивного сопротивления: 12%. Подавление... Успешно. Продолжаем мониторинг и экстракцию.*

Сначала это было едва заметно – ее пальцы дернулись, срывая с кожи датчики. Потом она рванулась всем телом, и тишину разрезал хриплый, яростный крик. Провода трещали, вырываясь из разъемов, иглы оставляли кровавые полосы на ее руках. Она не думала, не рассчитывала – лишь металась в слепой, животной ярости, пытаясь разбить эту идеальную, безупречную клетку. Ее магия, дикая и неконтролируемая, рванулась наружу волной перегретого воздуха, и стены камеры дрогнули, заливаясь алым светом тревоги.

Анника! Ее спина, напряженная и гордая, закрывающая их. Взгляд, полный ледяной ярости. И… пустота. Полная, окончательная, бездонная пустота там, где должна была быть ее подруга. Ее Анника. Больше не было.

Ярость внутри Оливии лопнула, как мыльный пузырь.

Все напряжение разом ушло из ее тела. Она обмякла, безвольно рухнув на холодную поверхность. Крики застряли в горле, превратившись в беззвучный, бесконечный выдох. Ее широко открытые глаза уставились в сияющий потолок, но больше ничего не видели.

Красный свет тревоги погас. Гул устройства снова нарастал, ровный и неумолимый. Новые, более тонкие щупы выползли из панелей, присасываясь к ее коже. Она не сопротивлялась. Не было сил. Не было смысла.

Белая комната снова поглотила ее.

***

За толстым прочным смарт-стеклом, сквозь которое Оливия была видна как бледная бабочка, пришпиленная к белой поверхности, стояли двое. Владис, высокий и сухопарый, в безупречном лабораторном халате, скрестил на груди длинные пальцы. Его взгляд, холодный и аналитический, скользил по показаниям голографических панелей, фиксируя малейшие колебания витальных и магических сигнатур.

— Стабилизация на уровне 94,7%, — его голос был ровным, лишенным каких-либо интонаций. — Когнитивное сопротивление подавлено. Нейро-магический интерфейс функционирует в штатном режиме. Она более не представляет угрозы для оборудования.

Радиус издал короткий, похожий на лай звук, который должен был быть смехом.

— Угрозы? Смотри на нее, Владис. Она — совершенство. Идеальный биореактор. Такая чистота потока... — Он жадно провел рукой по воздуху, словно мог ощутить исходящую от Оливии силу. — Клан будет очень доволен. После стольких лет поисков... мы нашли ключ.

Владис кивнул, его тонкие губы сложились в подобие улыбки.

— Ключ, который отопрет дверь к новой эре. Завтра мы начинаем испытания на первом экспонате. Штамм готов к инъекции.

— Субъект Альфа? — уточнил Радиус, его глаза блеснули предвкушением жестокости.

— Именно. Если вакцина, синтезированная на основе ее экстракта, приживется и проявит хотя бы 30% от ее исходной мощности... — Владис сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Мы получим не просто подчинение. Мы получим новую расу. Исходный образец, — он кивнул в сторону Оливии, — после этого станет не нужен.

Радиус широко улыбнулся, обнажив слишком белые и слишком ровные зубы.

— Не могу дождаться. Смотреть, как рождается будущее. Жаль, конечно, что сама она этого не увидит.

Они оба повернулись и вышли из комнаты наблюдения, оставив Оливию в ее белой, безмолвной камере. Стекло снова стало матовым, отсекая ее от внешнего мира.

Зала для заседаний, куда направлялись виграсы, была стерильной и холодной, как операционная. Свет падал ровными потоками, не оставляя места теням. На гигантском голографическом экране за спиной Арне Хольста плавала трехмерная модель молекулы «Онейроса» — сложная, геометрически безупречная структура, похожая на снежинку из стали.

Сам Хольст стоял неподвижно, словно монолит, встроенный в стерильный интерьер зала. Он был человеком в том возрасте, который уже не определяется годами, а лишь степенью отточенности и власти. Его волосы, коротко подстриженные, были густыми и темными, но с проседью, которая легла исключительно на виски — двумя идеально симметричными прядями, будто их специально подкрасили для создания образа мудрого патриарха. Эта седина была его единственной уступкой возрасту, и она выглядела не слабостью, а скорее знаком отличия, как офицерские нашивки.

Он был одет в безупречно сидящий костюм глубокого антрацитового оттенка, без галстука, с высоким воротником рубашки, что придавало ему сходство с ученым-аскетом или инквизитором из будущего. Его руки с длинными, тонкими пальцами были спокойно сложены перед собой. Пальцы не постукивали, не переплетались — они были неподвижны, и в этой неподвижности читалась колоссальная, сдерживаемая сила и уверенность, не требующая суетливых жестов.

И его голос, усиленный системой, был идеальным продолжением его внешности: ровный, бархатный баритон, лишенный каких-либо эмоциональных вибраций. Он не повышал и не понижал интонацию для убедительности. Каждое слово звучало как констатация неоспоримого факта, как приговор, вынесенный без суда. В этом голосе не было ни тепла, ни угрозы — лишь холодная, тяжелая мощь непреложной истины, которую он и олицетворял. Он был не просто человеком; он был воплощенным принципом — порядка, контроля и бесчувственной эффективности.

— Дамы и господа, человечество как вид достигло своего эволюционного потолка, — начал он. — Наша сила — в нашем разуме. Но наша величайшая слабость — в нашей же психике. Эмоции. Непредсказуемые, иррациональные, разрушительные. Они — источник страданий, конфликтов, неэффективности.

Хольст сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание слушателей.

— Мы в «Иггдрасиль Индастриз» нашли решение. «Онейрос». — Он жестом выделил молекулу на экране. — Это не успокоительное. Это — апгрейд. Хирургическое вмешательство в саму природу сознания.

На экране появилось видео — человек в камере, его лицо искажено гримасой ярости и страха.

— Субъект Альфа. Признан вменяемым, не склонен к агрессии. Подконтролен. Обычный человек из толпы таких же как все вы.

Беззвучная инъекция. Человек на экране замирает. Спустя несколько секунд его черты лица расслабляются. Но это не расслабление — это обнуление. Глаза, еще мгновение назад полые от безумия, становятся пустыми, как у рыбы. Он сидит прямо, его дыхание ровное, механическое.

— «Онейрос» убирает хаотичную, бесполезную составляющую человеческой психики, — голос Хольста звучал почти благоговейно. — Эмоции. Неповиновение. Боль. Физическую и психологическую.

На экране человеку демонстративно наносят легкий болевой разряд. Он не морщится. Не издает звука. Его зрачки расширяются.

— Стабилизация на уровне 99,3%, — ровным голосом констатировал Владис, изучая данные на голограмме. — ЭЭГ показывает полное отсутствие бета- и тета-волн. Лимбическая система неактивна.

Но именно то, что происходило дальше, заставило бы любого нормального человека содрогнуться. Субъект Альфа не сидел прямо и не стоял по стойке «смирно». Он сидел на холодном полу, поджав ноги, и медленно, монотонно раскачивался вперед-назад. Движение было абсолютно ритмичным, как маятник, и таким же безжизненным.

— Двигательная активность... нецелевая, — отметил Радиус, его брови поползли вверх. — Он не отвечает на вербальные команды.

На испытательном столе рядом с субъектом находилась еда и вода. Прошло уже шесть часов. Его взгляд ни разу не скользнул в сторону пищи. Он не проявлял ни малейших признаков голода, жажды или усталости. Только это бесконечное, призрачное раскачивание. Он был подобен машине, у которой заклинило одну единственную, бессмысленную программу.

— Это... неожиданно, — сухо произнес Владис, делая пометку. — Препарат подавил не только эмоции и боль, но и базовые инстинкты выживания. Организм не сигнализирует о потребностях. Мозг их не регистрирует. Очень хорошо.

Радиус, наблюдавший сцену с удаленного терминала, прозвучал в их наушниках, холодный и безразличный:

— Не имеет значения. Он стабилен. Он не агрессивен и не представляет уготы. Его метаболизм замедлился на 70%. Он может существовать в таком состоянии неделями. Это даже лучше. Абсолютная пассивность. Идеальная предсказуемость.

В камере Субъект Альфа продолжал качаться. Вперед-назад. Вперед-назад. В его остекленевших глазах не было ни мысли, ни страдания, ни жизни. Только бездонная, совершенная пустота, более жуткая, чем любая ярость. Он и впрямь стал скалой. Но скалой, которая медленно, монотонно разваливалась на части, не издав ни звука.

Его тело, лишенное воли, стало просто маятником. Мышцы двигались не по команде мозга, а по остаточной, закольцованной нервной импульсации, словно обезглавленная змея, извивающаяся в предсмертной агонии. Голова безвольно опускалась на грудь при движении вперед и откидывалась назад с тем же мертвым равновесием.

В остекленевших глазах не было ни мысли, ни страдания, ни жизни. Они были открыты, но не видели. Свет, отражавшийся в них, не преломлялся, не давал бликов — он просто поглощался зрачками, как в двух бездонных колодцах. Эта совершенная пустота была куда жестче любой ярости или безумия. Ярость — это все еще жизнь, кипение. Это было небытие, облеченное в плоть.

***

— Стабильность субъекта подтверждает эффективность формулы, — Владис развернул голографическую модель молекулы «Онейроса», увеличивая ее до гигантских размеров. Синие нити соединений переплетались в идеальный, смертоносный узор. — Процесс экстракции у образца стабилен. Мы можем синтезировать первую промышленную партию.

Радиус, наливая себе в стакан темную жидкость, хмыкнул. Его взгляд скользнул по экрану с камеры Оливии, где ее силу методично дробили на атомы энергии.

— Жаль, что «источник» не вечен. Деградация нервной системы носителя ускоряется с каждой молекулой. — Он сделал глоток. — Но пока она дышит, мы должны успеть. Массовое производство — единственный логичный шаг.

— Именно, — Владис коснулся панели, и голограмма сменилась картой Земли. Континенты подсвечивались мягким светом. — Тестовые группы в контролируемых условиях — это одно. Но истинная проверка любой системы — ее работа в дикой среде. В хаосе.

Он ткнул пальцем в несколько крупных мегаполисов. Токио, Мехико, Мумбаи. Города, кишащие миллионами жизней, вспыхнули алым.

— Мы выпустим «Онейрос» в ключевых точках. Через систему водоснабжения. Аэрозоли. Пищевые цепочки. — Его голос оставался бесстрастным, как будто он читал инструкцию к бытовому прибору. — Мы получим беспрецедентные данные. Как препарат взаимодействует с разнородной массой. Каков порог эффективности. Сколько времени потребуется, чтобы целая популяция... стабилизировалась.

Радиус усмехнулся, поставив стакан. В его глазах вспыхнул огонь жестокого любопытства.

— Представь, Владис. Целые города. Миллионы этих... скал. Сидящих в своих квартирах, на рабочих местах. Без паники, без протестов, без истерик. Просто... тишина. Абсолютный порядок. Идеальная экосистема. — Он повернулся к карте. — Мы не просто тестируем препарат. Мы тестируем будущее. Сможет ли планета, лишенная своего главного вируса — человеческих эмоций, — функционировать оптимально?

— Это и есть конечная цель, — кивнул Владис. — Превратить Землю в полигон, в чистый лист. И «Онейрос» — наш ластик. Стереть все ошибки эволюции. Мир предсказуемого, управляемого спокойствия.

Они оба смотрели на карту, где алым светом горели будущие эпицентры тишины. За их спинами, в своей стерильной камере, Оливия, чья сила питала этот ужас, медленно угасала. А Субъект Альфа все так же монотонно раскачивался вперед-назад, словно живой маятник, отсчитывающий последние секунды старого, хаотичного мира.

Глава 15

Ивви очнулась от пронизывающей боли в висках и во всем теле. Ее руки были грубо заломлены за спину и туго перетянуты какой-то синтетической веревкой, впивавшейся в запястья при малейшей попытке пошевелиться. Спиной она ощущала шершавую, холодную кору огромного дерева. Сквозь листву пробивался тусклый свет — то ли рассвет, то ли закат, она не могла понять. Было холодно, пусто и очень страшно.

Огрохон. Его не было видно, но где-то рядом слышался его низкий, мерный храп. Он привязал ее и уснул, уверенный в своей победе. Эта мысль обожгла сильнее веревок. «Он считает меня настолько беспомощной».

Паника, холодная и липкая, сжала горло. Она зажмурилась, пытаясь отдышаться. «Анника... Оливия...» Что с ними? Живы ли? Мысль о том, что она одна, была невыносимой.

Но бездействие было хуже. Стиснув зубы, Ивви начала шевелиться. Сначала просто пошевеливала пальцами, пытаясь восстановить в них кровоток. Потом стала пробовать двигать запястьями, создавая крошечный зазор между кожей и веревкой. Грубые волокна впивались в плоть, вызывая острую, режущую боль. Она скулила сквозь стиснутые зубы, но не останавливалась.

«Должен же быть узел... Найди узел». Она водила скованными пальцами по грубой веревке, ища хоть малейшую петельку, слабину. Ее пальцы онемели, спина затекла, а в голове пульсировала одна мысль: «Не могу остаться здесь. Не могу их подвести».

Она вспомнила Морриса. Его холодные, оценивающие глаза. То, как он развернулся убегая от нее, бросая ее одну в когтях этого чудовища. Эта мысль, странным образом, придала ей сил. Она с новой яростью дернула руками, чувствуя, как влажная от крови кожа под веревкой горит огнем.

Внезапно, одна из петель на запястье чуть ослабла. Сердце Ивви бешено заколотилось. Она замерла, прислушиваясь. Храп не прервался. Тогда, двигаясь с мучительной медлительностью, она начала, миллиметр за миллиметром, вытягивать руку из ослабевшей петли. Боль была невыносимой, слезы застилали глаза, но она продолжала.

Ивви почти выбралась. Одна рука, окровавленная и онемевшая, уже была почти свободна, последняя петля слабо держалась на сведенной судорогой кисти. Еще секунда, одно движение – и она смогла бы рвануться прочь, в чащу. Надежда, острая и пьянящая, ударила в голову.

И в этот миг храп оборвался.

Рывок с другой стороны дерева был таким резким, что кора осыпалась ей за шиворот. Прежде чем она успела понять, что происходит, огромная тень накрыла ее.

Огрохон стоял над ней. Его маленькие глазки блестели свирепым пониманием. Он видел ее окровавленное запястье, — Думала, улетишь, пташка? — его голос прозвучал глухо, как камнепад.

Он не стал возиться с узлами. Его рука, огромная и мозолистая, вцепилась ей в волосы у самого затылка. Боль, острая и унизительная, заставила ее вскрикнуть. Второй рукой он просто взялся за тугие витки веревки на ее груди и одним мощным рывком – р-р-раз! – разорвал их, как гнилые нитки. На его лице не было злости – лишь холодное, удовлетворенное презрение.

Но свободы это не принесло. Наоборот. Ее рывок вперед, навстречу внезапно ослабевшим путам, совпал с его тягой на себя. Ивви потеряла равновесие и полетела вперед, но его железная хватка в волосах остановила падение, дернув голову назад с такой силой, что в глазах потемнело.

Прежде чем она успела опомниться, он уже тащил ее за собой. Больно споткнувшись о корень, Ивви с силой ударилась о землю коленями, но ее мучитель не останавливался. Он просто волок ее по лесной подстилке, как мешок с тряпьем. Она, задыхаясь от боли и унижения, пыталась ухватиться свободной рукой за ветки, за камни, но все было тщетно. Его шаги были неумолимы.

Огрохон не смотрел на нее. Он просто тянул свою добычу, молчаливый и неотвратимый, как судьба. А Ивви, с горящими слезами на щеках и огненной болью в коже головы, понимала, что ее маленькая, хрупкая надежда только что была раздавлена.

Ивви, стиснув зубы от боли, которую причиняла железная хватка в ее волосах, наконец выдавила сквозь сжатое горло:

— Куда... Куда ты меня тащишь?

Огрохон, не оборачиваясь, бросил через плечо слово, короткое и обжигающее, как плевок:

— К кораблю.

Сердце Ивви на мгновение замерло, а потом заколотилось с новой, бешеной силой. Корабль Морриса. Значит, он был здесь. И они шли к нему. Но что это значило? Выкуп? Ловушка? Или Огрохон просто хотел забрать корабль, а ее... ее собирались взять с собой в качестве трофея или избавиться от нее как от свидетеля?

Эта мысль, дикая и пугающая, придала ей последние силы. Нет. Только не это. Лучше смерть в этом лесу, чем быть утащенной в неизвестность, в космос, с этим отвратительным монстром!

Собрав всю свою волю, она рванулась с неожиданной яростью. Ее тело изогнулось, свободная рука с когтями впилась в его держащую ее руку, ноги уперлись в землю. На мгновение, всего на долю секунды, его хватка ослабла от неожиданности.

— Отстань от меня! — просипела она, делая отчаянный рывок.

И это была ее ошибка.

Огрохон развернулся с пугающей скоростью для своего размера. Его лицо, искаженное вспышкой раздражения, возникло перед ней. Он даже не стал использовать оружие.

Его сжатая в кулак перчатка с размаху ударила ее в висок.

Удар был коротким, точным и сокрушительным. Яркая вспышка боли взорвалась в ее черепе, мгновенно растворив все мысли, весь страх, всю ярость. Звуки леса — шум ветра, ее собственное дыхание — оборвались, сменившись нарастающим гулом в ушах. Свет померк, поплыл пятнами.

Она не почувствовала, как ее тело обмякло и безвольно рухнуло на землю. Не увидела, как Огрохон, фыркнув, без всяких усилий взвалил ее себе на плечо, как мешок с зерном.

Последним, что промелькнуло в угасающем сознании, было лицо Морриса. Холодное. Далекое. А потом наступила тишина и непроглядная тьма.

***

Моррис сидел на мшистом камне у самой кромки озера, в руках — самодельная удочка. Сверкающая водная гладь и пение лесных птиц, создавали идиллическую картину полного умиротворения. Но это был обман.

Спокойствие было его доспехами, а тишина — оружием.

Пока его тело было расслаблено, разум работал с точностью боевого компьютера. Он уже всё подготовил. Периметр вокруг его тщательно замаскированного корабля, стоявшего в полукилометре за деревьями, был нашпигован невидимыми сенсорами и пассивными ловушками. Одни должны были замедлить цель, другие — оглушить, третьи — нанести точечные раны. Он не строил иллюзий: убить виграса таким образом было невозможно. Но создать несколько лишних секунд, нарушить его концентрацию — вполне.

Он мысленно вновь и вновь проигрывал возможные сценарии. Они придут сюда. К кораблю. Это единственная причина, по которой Огрохон тащит с собой пленницу, а не избавился от нее в лесу. Он хочет мой корабль. И использует девушку как разменную монету или живой щит.

Леска на удочке дрогнула, но Моррис даже не пошевелился. Его внимание было приковано к невидимой границе, за которой кончался покой и начиналась война. Он не был рыцарем на белом коне, готовым броситься на помощь. Деон был хирургом, готовящимся к сложнейшей операции, где любое неверное движение стоило бы жизни его пациенту. И в данном случае «пациентом» была хрупкая, болтливая девушка в розовом пуховике, которая, сам того не ведая, стала приманкой в его охоте.

Моррис представил ее испуганное лицо, ощутил во рту знакомый привкус ответственности — тяжелый и металлический. Он дал слово Бьерну спасти Оливию. Но сейчас его долг расширился, как круги на воде. Теперь в него входили все трое.

Тишину разрезал резкий, высокий звук — сработал один из «маячков» на восточном периметре. Не тревога вторжения, а предупреждение о приближении.

Моррис медленно, без единого лишнего движения, положил удочку на камень. Его глаза, еще мгновение назад бывшие пустыми и созерцательными, теперь сузились, превратившись в щели, из которых лился холодный, целенаправленный свет. Он поднялся во весь рост, тень удлинилась, упав на воду.

Охота начиналась. Он мысленно поймал себя на том, что надеется увидеть в глазах Ивви хоть крупицу той самой упрямой жизнестойкости, что заставила ее когда-то швырнуть ботинок в виграса. Она ему понадобится.

Воздух застыл. Казалось, сама природа затаила дыхание. Моррис, все еще в своей человеческой форме, стоял неподвижно, как изваяние. Но тишина длилась лишь мгновение.

Из его груди вырвался низкий, гортанный рык, больше похожий на звук ломающихся скальных пород, чем на что-либо живое. Его кожа задрожала и потемнела, покрываясь мелкими, похожими на гранит чешуйками. Тени вокруг него сгустились и прилипли к телу, образуя подобие черных, дымчатых доспехов. Тонкие длинные нити обвили высокое дымчатое тело, а глаза загорелись серым, безжалостным пламенем хладнокровной ярости. Деон проснулся.

Огрохон, не выпуская из руки груду, что была Ивви, при виде превращающегося деона, отступил на шаг. На его лице не было страха — лишь дикое, хищное оживление. Он провел ладонью по своему торсу, и ритуальные шрамы, покрывавшие его тело, вспыхнули кроваво-багровым светом, как раскаленные добела угли. Его мускулы вздулись, костяная броня под кожей проступила рельефнее. От него повалил жаркий смрах серы и железа.

— Думаешь одолеть меня, каменный червь? — проревел Огрохон, бросая Ивви на землю, как ненужную ношу.

Они сошлись не как люди, а как две стихии. Удар Морриса был быстрым, как удар гадюки, — точным уколом в горло. Огрохон парировал предплечьем, и воздух вздрогнул от звенящего, как об камень, звука. Ответный удар кулаком виграса, усиленный магией шрамов, был подобен падению молота. Моррис успел уклониться, но сила удара все же задела его, отшвырнув на несколько шагов и оставив на дымчатом теле уродливую трещину.

Это был танец смерти. Моррис полагался на скорость и выверенность, его атаки были экономны и смертоносны. Огрохон — на грубую, неистовую мощь, ломающую все на своем пути. Он рванулся вперед, пытаясь схватить деона в медвежьи объятия, чтобы переломать кости. Моррис, скользнув в сторону, вонзил когти в его бок, вырывая клочья плоти, исторгающие черный дым.

Ивви, лежащая в нескольких метрах, пришла в себя как раз в тот момент, когда Огрохон, взревев от боли, сделал слепой, яростный размах своей окровавленной рукой. Он не целился в нее. Он просто пытался снести все вокруг, чтобы достать Морриса.

Его огромная рука с размаху ударила по валуну, возле которого она лежала. Камень раскололся с оглушительным грохотом. Острый, как бритва, осколок, размером с ладонь, отлетел и с шипящим звуком вонзился Ивви в плечо.

Она не закричала. Воздух вырвался из ее легких беззвучным стоном. Глаза ее расширились от шока, глядя на торчащий из тела кусок камня, с которого уже стекала алая струйка. Мир сузился до одного этого — до невыносимой, жгучей боли и нелепости случившегося.

Моррис, увидев это, на мгновение дрогнул. Его взгляд метнулся от противника к девушке. И этого мгновения хватило. Огрохон, ухмыльнувшись, нанес свой следующий удар.

Ивви, закусив губу до крови, попыталась отползти ближе к лесу. Каждое движение отзывалось огненной болью в плече, где торчал осколок камня. Она пыталась дотянуться до укрытия — до огромных корней старого дуба, что могли бы принять ее, спрятать от этого безумия. Слезы застилали ей взгляд, но она упрямо двигалась, оставляя за собой на земле алую полосу.

— Смотри, каменный червь! — Огрохон, воспользовавшись мигом замешательства Морриса, рванулся вперед, его кулак, пылающий багровой энергией шрамов, со всей силы обрушился на грудь деона.

Моррис отлетел, с грохотом проломив молодую сосну. Дымовая защита на его груди треснула, из трещины сочился не кровь, а что-то темное и густое, как расплавленный камень.

— Планета твоей землянки будет нашей фермой! — гремел Огрохон, надвигаясь на него. — Мы уже нашли твою ведьму. Ее силу мы превратим в оружие! А ее народ... народ станет стадом! Послушным, смиренным скотом, который будет кормить нас и всех детей Клана! Мы сделаем из этой грязной жалкой планетки идеальный, работающий механизм!

Он занес руку для нового удара, его глаза горели хищным огнем безумия и власти.

И в этот момент что-то в Моррисе сломалось. Не его тело, не его воля. Сломалась последняя преграда, сдерживавшая ту тьму, что он носил в себе. Его глаза, горевшие холодным серым пламенем, вдруг потемнели, стали черными, как космос между звезд. Боль, гнев, долг — все это слилось в единый, беззвучный вопль.

— Ты... — его голос прозвучал как скрежет тысяч точильных камней. —...никогда... не прикоснешься... к ним.

Из его спины, из его рук, из самой тени, что его окружала, вырвались тонкие, серебристые нити, хилос. Это не были нити в привычном понимании. Это были сгустки абсолютной пустоты, полосы не-бытия, плетеные из гравитации и холода. Они пронзили воздух с шипящим звуком, словно раскаленный металл, погружаемый в лед.

Огрохон замер с поднятой рукой, его триумфальная ухмылка застыла. Он попытался увернуться, но было поздно. Серебристые нити пронзили его насквозь — грудь, живот, конечности. Они не просто проткнули его. Они застыли внутри, как спицы, скрепив его в неестественной, распятой позе.

На его лице не было боли. Был лишь шок. Он смотрел на торчащие из его тела полосы тьмы, не в силах понять, что это. Его ритуальные шрамы погасли. Ярость уступила место недоумению.

Моррис, тяжело дыша, сделал шаг вперед. Одним движением мысли он сжал эти нити внутри противника.

Раздался не громкий хлопок, а глухой, влажный хруст. Тело Огрохона, пронзенное в десятках мест, будто сложилось внутрь самого себя, прежде чем тяжело рухнуть на землю. От него осталось лишь бесформенное, неподвижное тело, усеянное черными, исчезающими в воздухе остатками материи.

Моррис стоял над ним, его собственная форма медленно начала рассеиваться, дымчатые контуры таяли, обнажая человеческую кожу, бледную и покрытую потом. Он повернул голову, его взгляд, все еще отуманенный яростью, упал на Ивви.

Она лежала, прижавшись к корням дуба, не в силах пошевелиться.

— Ивви, — его голос прозвучал хрипло, непривычно громко в наступившей тишине.

Она не откликнулась. Ее лицо было мертвенно-бледным, губы посинели. Яркое пятно на плече ее разодранного и грязного свитера расплывалось, становясь все больше и алее. Слишком много крови. Слишком быстро.

Все его расчеты, вся холодная ярость мгновенно уступили место другому, старому как мир инстинкту — спасти.

Он опустился на колени, его движения, обычно такие точные и экономные, теперь были резкими, почти порывистыми. Осторожно, двумя пальцами, обследовал рану. Осколок вошел глубоко, задев мягкие ткани. Вытаскивать его здесь — значит убить ее.

— Держись, — прошептал он, не зная, слышит ли она.

Деон снял с себя свой темный, плотный верх и, свернув его, с силой прижал к ране, пытаясь заткнуть источник кровотечения. Потом, с неожиданной нежностью, он подсунул одну руку ей под колени, другую — под спину, чуть ниже раны, и поднял ее.

Она была до ужаса легкой. Как пушинка. Ее голова безвольно упала ему на грудь.

Моррис понес ее к кораблю, почти бежал, не чувствуя под собой ног. Его убежище, его крепость, теперь стало единственным шансом. Он влетел внутрь, пинком откинув какие-то ящики с пути, и уложил ее на единственную плоскую поверхность в отсеке — на стол для сканирования и ремонта снаряжения.

Корабль отозвался на его присутствие, загорелись голографические панели, загудели системы. Моррис метался между аптечкой и сканером, его пальцы летали по настройкам.

— Сканируй травму! Животное, проникающее, левое плечо! — скомандовал он кораблю.

Данные поплыли перед его глазами. Картина была хуже, чем он предполагал. Осколок повредил артерию. Он доставал набор для полевой хирургии — скальпели, зажимы, гемостатический гель. Его руки не дрожали. Они помнили эту работу. Но никогда еще ему не приходилось делать это для кого-то... такого хрупкого.

Откусив зубами колпачек, Моррис быстро вколол обезболивающее и стимулятор прямо в шею. Через мгновение тело Ивви вздрогнуло, из груди вырвался тихий, болезненный стон. Веки ее затрепетали.

— Не двигайся, — его голос прозвучал приказом, но в нем была и странная, несвойственная ему мягкость. — Сейчас будет больно.

Он работал быстро, точно, как автомат. Разрез, зажим, извлечение окровавленного камня. Пшик геля, который с шипением запаивал сосуд. Наложение швов. Его взгляд был прикован к ране, но периферией зрения он видел, как ее лицо искажается от боли, как слезы катятся по вискам и впиваются в волосы. Она была в сознании, но слишком слаба, чтобы кричать.

Когда последний шов был наложен, а датчики показали стабилизацию давления и пульса, Моррис отшатнулся от стола, прислонился к холодной стене и провел рукой по лицу. Он был покрыт потом и ее кровью. Адреналин отступал, сменяясь леденящей усталостью и осознанием того, как близко к краю они подошли.

Он посмотрел на Ивви. Теперь когда она спала, ее дыхание было ровным, хоть и слабым. Хрупкое перемирие воцарилось в металлической утробе корабля. Но он знал — это ненадолго. Огрохон был мертв, но его слова о «стаде» и «ферме» висели в воздухе, как ядовитый дым. И где-то там, в этом огромном, враждебном мире, оставалась Оливия, которую он обещал спасти.

***

Ивви пришла в сознание волнообразно. Сначала сквозь сон просочилось ощущение — не холодной земли и боли, а мягкой, упругой поверхности под спиной и теплого воздуха, пахнущего озоном и металлом. Потом до нее донесся ровный, убаюкивающий гул, исходящий отовсюду. И лишь потом она осмелилась открыть глаза.

Над ней был не полог леса, а низкий матовый потолок, от которого исходил мягкий рассеянный свет. Она лежала на узкой койке, застеленной грубоватым, но чистым полотном. Повязка на плече туго стягивала кожу, а под ней пульсировала приглушенная, ноющая боль — напоминание о том, что случилось не кошмар.

Огрохон. Битва. Тот удар... И Моррис…

Память вернулась обжигающим приливом. Она зажмурилась, снова ощущая на себе тот ужас, ту мощь, с которой деон разорвал виграса. Но теперь, в безопасности, ужас смешивался с другим чувством — острым, щемящим облегчением. Он спас ее. Он принес ее сюда.

В этот момент раздался легкий шипящий звук, и прямоугольный входной проем в стене корабля растворился. На пороге стоял Моррис.

Он был другим. Совсем другим. Свежий, с влажными от воды темными волосами, зачесанными назад. Его кожа больше не была покрыта черной дымкой, а глаза не горели пламенем. В его руке он держал самодельное удилище, а на кукане болталось несколько крупных, серебристых рыб. От него пахло озерной водой, хвоей и чем-то чистым, почти что свежим ветром.

Ивви застыла, не в силах отвести от него взгляд. Контраст между тем, кем он был тогда, и тем, кем он был сейчас, был настолько разительным, что ее мозг отказывался соединять эти два образа.

Моррис, войдя, на мгновение замер, встретившись с ней взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — не удивление, а скорее быстрая оценка, проверка состояния.

— Ты пришла в себя, — констатировал он, его голос был низким и ровным, без прежней стальной хрипоты. Он отложил удочку и рыбу в сторону. — Как ты себя чувствуешь?

— Я... — ее собственный голос прозвучал хриплым шепотом. Она сглотнула, пытаясь его очистить. — Жива. Спасибо.

Он кивнул, подошел к небольшой раковине и начал мыть руки.

— Рана чистая. Кровотечение остановлено. Но тебе нужен покой, — он говорил спокойно, деловито, как врач на обходе. — Сварим уху. Белок поможет восстановить силы.

Он повернулся к ней, и его взгляд скользнул по ее бледному лицу, задержался на повязке.

— Боль сильная?

Ивви покачала головой, хотя это было неправдой. В данный момент ее больше занимал он. Этот тихий, спокойный мужчина, готовивший еду, был куда более загадочным и необъяснимым, чем тот яростный деон. И в этой тишине, в этом простом предложении сварить уху, было что-то, от чего в ее груди защемило сильнее, чем от любой раны.

С огромным усилием Ивви приподнялась на локте, игнорируя тупую боль в плече. Ее глаза, еще недавно полые от шока, теперь горели лихорадочным огнем.

— Анника... Оливия... — выдохнула она. — Ты видел их? Они живы?

Моррис, тяжело вздохнул и замер на мгновение. Его широкая спина напряглась.

— Я пошел за Оливией, — его голос был ровным, без рефлексий. — К тому дому в долине. От него остался только пепел и обугленные балки. Ничего не уцелело.

Он повернулся, и его взгляд был тяжелым и прямым.

— Там никого не было. Ни живых, ни мертвых.

Ивви сжала край одеяла так, что костяшки побелели. Воздух словно выкачали из комнаты.

— А Анника? — прошептала она.

— Ее я не нашел. Ни следов, ни знаков. Только... это.

Он вытер руки о ткань и, открыв один из навесных шкафчиков, вынул два рюкзака. Они были знакомыми — их походные рюкзаки. Но теперь они были обгоревшими по краям, испачканными сажей, и один из них был разорван по шву, будто его разгрызли.

— Все, что осталось, — сказал Моррис, кладя их на пол возле койки. — Я обыскал периметр. Больше ничего. Ивви не сводила глаз с этих рюкзаков. В одном из них она узнавала смешную нашивку с единорогом, которую Анника втайне от всех прицепила к ее рюкзаку. Теперь единорог был опален и почернел. Она медленно, будто во сне, протянула руку и коснулась обугленной ткани. От нее пахло дымом и смертью.

Ее плечи затряслись. Сначала беззвучно, а потом рыдания вырвались наружу — тихие, отчаянные, сотрясающие все ее истощенное тело. Она плакала о подругах, о своем доме, о той жизни, что обратилась в пепел. Плакала от страха и беспомощности.

Моррис не подошел, не попытался утешить. Он дал ей выплакаться, стоя в нескольких шагах, его молчание было красноречивее любых слов. Потом он развернулся и принялся за рыбу, его движения были точными и методичными.

— Мы их найдем, — вдруг сказал он, не оборачиваясь. Его голос прозвучал не как утешение, а как констатация факта. — Но для этого тебе нужно есть и восстанавливать силы. Плакать — роскошь, которую мы сейчас не можем себе позволить.

Ивви сидела, уставившись в стену, пока тихие рыдания постепенно стихали, оставляя после себя пустоту и тяжесть под ложечкой. Запах готовящейся рыбы медленно наполнял воздух, странно успокаивающий и земной. Она вытерла лицо краем одеяла и тихо спросила, не глядя на Морриса:

— А тот... виграс? Огрохон? Он...

— Мертв, — ответил Моррис, не оборачиваясь от плиты. Его голос был плоским, как булыжник. — Он не причинит больше никому вреда.

Больше она не стала спрашивать. Детали ей были не нужны. Она и так помнила достаточно.

Спустя время Моррис снял котелок с плиты, разлил ароматную уху по двум металлическим мискам и одну из них поставил на небольшую откидную столешницу рядом с ее койкой.

— Ешь.

Она покорно взяла ложку, которую он протянул. Еда была простой, но горячей и питательной. Пока она ела, он молча убрал свои вещи, протер поверхности. Потом подошел к ней.

— Тебе нужен сон. Настоящий, — заявил он. — Здесь, в основном отсеке, неудобно.

Он снова подошел к панели управления, набрал несколько команд. В дальней стене корабля, там, где раньше был лишь сплошной металл, с тихим шипением раздвинулась перегородка, открывая узкий проход.

— Там каюта. Небольшая, но своя.

Ивви кивнула и попыталась встать, но ноги подкосились, а в плече заныло с новой силой. Она бы рухнула, но он оказался рядом. Моррис, не говоря ни слова, просто подхватил ее на руки. Она инстинктивно обвила его шею здоровой рукой, застыв от неожиданности. Он нес ее легко, словно она и вправду была пушинкой, его шаги были твердыми и уверенными.

Каюта оказалась крошечным помещением с узкой, но застеленной чистой тканью койкой, встроенным светильником и небольшим сейфом для личных вещей. Он уложил ее на койку, его движения были удивительно аккуратными.

— Отдыхай, — сказал он коротко и развернулся, чтобы уйти.

— Моррис, — тихо окликнула она его.

Он остановился в проеме, обернувшись.

— Спасибо. За все.

Деон лишь молча кивнул, и дверь закрылась за ним.

Спустя какое-то время, когда она уже начала проваливаться в тяжелый, исцеляющий сон, дверь снова открылась. Он вошел и молча поставил на пол у койки ее миску с недоеденной ухой и металлическую кружку с водой.

— Если станет хуже, скажи. Корабль передаст, — произнес он и вышел, оставив ее одну в тихой капсуле, впервые за долгое время чувствуя не призрачную, а вполне осязаемую безопасность.

***

Моррис стоял в полумраке командного отсека, освещенный лишь холодным синим свечением голографических панелей. Тихий гул корабля был единственным звуком, нарушавшим тишину. Он провел рукой по лицу, ощущая тяжесть на плечах, куда более весомую, чем после схватки с Огрохоном.

Он открыл приватный канал, предназначенный для экстренной связи. Шифрование было максимальным — он не мог рисковать, чтобы сообщение перехватили. Его пальцы замерли над клавиатурой на мгновение, прежде чем он начал печатать.Охотник не был болтуном, и каждое слово давалось ему с трудом, но теперь это было необходимо.

Сообщение для Бьерна. Лично. Критический приоритет.

Бьерн.

Дело не в простом похищении. Все гораздо серьёзнее. Клан Безликих проводит на этой планете эксперименты. Виграсы — их инструмент. Цель — магия ведьм. Оливия в большой опасности, её используют как источник силы. Я нашел одну из её спутниц, раненую, теперь она со мной. Но мне нужна подмога. Одному не справиться. Ситуация вышла из-под контроля.

Местоположение и данные прилагаю. Жду.

Моррис.

Он перечитал сообщение. Коротко, без эмоций, но суть передана. Он прикрепил координаты и все собранные данные: записи с сканеров, образцы энергии с места пожара, биологические следы виграсов. Затем он нажал клавишу отправки.

Сообщение ушло в глубины космоса, неся с собой мольбу о помощи от того, кто никогда ни о чем не просил. Моррис откинулся в кресле, уставившись на звезды за иллюминатором. Он думал об Оливии, о той силе, что из нее выкачивали. Он думал об Ивви, спящей в каюте, хрупкой и беззащитной. Он думал о пропавшей Аннике.

Теперь это была не просто миссия. Это была война. И он только что признал, что не может выиграть ее в одиночку.

Тишина корабля была обманчивой. За его металлической оболочкой скрывался хаос, и Моррис чувствовал его каждой клеткой. Он сидел в кресле пилота, уставившись в мерцающую звездную карту, но видел не ее.

План. Нужен был план.

Оливия. Ее судьба висела на волоске. Каждая минута промедления могла стоить ей жизни или, что возможно, хуже — полного превращения в инструмент. Ему нужно было найти лабораторию Клана. Данные сканеров, которые он собрал у пепелища, указывали на аномальные энергетические выбросы в горном массиве в трехста километрах к северу. Это была единственная зацепка.

Анника. Ее исчезновение не давало ему покоя. Ни тела, ни следов борьбы. Как будто ее стерли с лица планеты. Это не вписывалось в методы виграсов. Они не были аккуратны. Значит, кто-то другой? Или... она сама ушла? Мысль казалась невероятной, но он не мог ее отбросить.

И затем... Ивви.

Его взгляд невольно скользнул в сторону запечатанной двери каюты. Он вспомнил ее у себя на руках — легкую, почти невесомую, с запахом крови и страха. Он вспомнил, как она, стиснув зубы, пыталась выбраться из пут, как смотрела на него полными ужаса глазами после битвы.

«Я должен был ее бросить».

Этот холодный, логичный голос в его голове звучал привычно и убедительно. Она была слаба. Ранена. Она замедляла его, делала уязвимым. Рациональный выбор был очевиден: обезболить, оставить запас воды и еды, двигаться дальше, к основной цели. Так он поступал всегда. Долг превыше всего.

Но он не смог.

Он не просто не смог. Мысль о том, чтобы оставить ее одну, раненую и беззащитную, в этом лесу, вызывала в нем нечто острое и неприятное — сжатие в груди, похожее на... на что? Он не мог дать этому имени.

Она ничего не умела. Не могла сражаться, ее магия была бесполезна, она паниковала и плакала. Но в этой беспомощности была какая-то упрямая, негнущаяся жилка. Та самая, что заставила ее швырнуть ботинок в виграса. Та, что заставила ее ползти с осколком в плече. Она была слабой, но не сломленной. И, возможно, именно это он не мог предать.

Он дал слово Бьерну спасти Оливию. Но где в этом долге была граница? Разве спасение одной жизни оправдывало предательство другой? Он всегда считал, что да. До сих пор.

Он снова посмотрел на дверь каюты. Она была его слабым местом. Его ахиллесовой пятой. И впервые за долгие годы этот факт не вызывал в нем раздражения, а лишь тяжелую, неизбежную ответственность.

Тишину, густую и тяжелую, как смола, разорвал пронзительный, животный крик из каюты Ивви. Не крик боли, а звук чистого, беспримесного ужаса, от которого кровь стынет в жилах.

Моррис сорвался с места так быстро, что кресло пилота с грохотом откатилось назад. Он влетел в каюту, и его дыхание перехватило.

Ивви сидела на койке, вцепившись в простыню, ее глаза были неестественно широко раскрыты, полые от паники. Она смотрела на свою руку. Кожа от запястья до локтя покрывалась быстро расползающейся сетью черных, извивающихся прожилок. Они пульсировали, словно живые, и там, где они проходили, плоть будто обугливалась, становясь серой и омертвевшей. От нее исходил сладковатый, гнилостный запах.

— Горит... — выдохнула она, ее голос был хриплым и чужим. — Внутри все горит!

Моррис подскочил к ней, схватил ее за запястье. Прикосновение было обжигающе-холодным и липким. Его сканер, встроенный в перчатку, завизжал, выдавая на мини-экран пульсирующее предупреждение: «Ксеновирус „Фагор“. Стадия активной репликации. Процент заражения биомассы: 17%. Нейтрализация невозможна. Прогноз: летальный исход. Время до терминальной стадии: 03:47:12».

Ледяная волна прокатилась по его спине. Огрохон. Это была его последняя, подлая месть. Он не просто похитил ее. Он сделал ее бомбой замедленного действия. Он знал, что Моррис ее спасет. И знал, что это ее убьет.

Ивви метнула на него дикий, умоляющий взгляд.

— Сделай что-нибудь! — ее тело содрогнулось от нового приступа боли, и черные прожилки поползли выше, к плечу.

Вариантов не было. Ни антидотов, ни оборудования для ксенобиоочистки. Ничего. Только пустота и приближающаяся смерть в ее глазах.

И тогда в его сознании, холодное и безжалостное, как обнаженный клинок, всплыло единственное решение. Древнее. Запретное. Чудовищное.

Превращение.

Деоны не были подвержены болезням. Их ксенобиология, их связь с фундаментальными силами вселенной делала их невосприимчивыми к подобным ядам. Но цена... Цена была ужасна. Это навсегда. Это стирало то, кем она была. Это делало ее чудовищем. Как он.

— Нет... — прошептал он, отшатываясь. Он не мог. Это было хуже, чем убить ее.

— Моррис... — ее голос стал слабее, в нем послышались хрипы. Черные узоры уже подбирались к шее. — Пожалуйста…

Он видел, как жизнь покидает ее. Видел, как ее человеческая сущность растворяется в агонии вируса. Оставить ее умирать в муках? Или обречь на вечную жизнь в форме, которую она сама бы возненавидела?

Его собственное сердце, обычно бившееся с ровной, машинальной частотой, бешено колотилось в груди. Долг? Честь? Что они значили перед этим?

Сжав зубы так, что чуть не раскрошил их, он принял решение. Самое эгоистичное и самое необходимое в его жизни.

— Прости меня, — его голос прозвучал чужим, полным невыразимой боли.

Он рванул застежку на своем нарукавнике, обнажив запястье. Его кожа в этом месте была покрыта сложными, похожими на татуировки шрамами — проводниками силы, которые вспыхнули кроваво-багровым светом. Воздух вокруг него затрепетал и сгустился.

— АКТИВАЦИЯ!, — пророкотал он, и это было уже не слово, а ударная волна.

Его человеческая форма поплыла, растворилась в клубящейся тьме. Из облака черного дыма выросла новая, чудовищная фигура. Он стал выше, массивнее. Его тело состояло из сгущенной ночи, сквозь которую проступали мерцающие, как Млечный Путь, серебристые нити — жилы чистой космической энергии. Два угольных пятна в клубящейся маске головы полыхали холодным звездным светом. Это был не просто деон. Это был его истинный, первозданный облик — воплощение пустоты и гравитации.

Ивви, обезумев от боли и ужаса, пыталась отползти, но ее тело не слушалось, пожираемое вирусом. Она смотрела на это существо, и в ее глазах читался последний рубеж животного страха.

Деон шагнул к ней. Одна из его дымчатых рук, холодная как открытый космос, обхватила ее лоб, жестко запрокидывая голову. Другая рука, состоящая из тех же серебристо-черных сплетений, с когтями из сгустков тьмы, поднесла его собственное запястье с пылающими шрамами к ее губам.

— ПРИМИ! — прозвучало не в ушах, а прямо в мозгу.

Его когти, острые как бритва, с размаху рассекли плоть на запястье по старым ритуальным шрамам. Но хлынула оттуда не алая кровь. Хлынула черная, густая, как расплавленный обсидиан, субстанция, испещренная мерцающими серебряными искрами. Она была холодной и обжигающей одновременно. Он с силой вливал ее ей в рот, зажимая ей нос, вынуждая глотать эту первозданную мощь, смешанную с его сущностью.

Ивви захлебывалась, ее тело билось в невыносимых конвульсиях. Вирус и кровь деона сошлись в яростной битве внутри нее. Ее кости с хрустом начали менять форму, кожа лопалась и срасталась вновь, уже серая и твердая. Из ее горла вырывались хриплые, нечеловеческие звуки. Она пыталась вырваться, ее руки, уже покрытые темным пушком, царапали его дымчатую плоть, но это было бесполезно.

Преображение было почти закончено, ее человеческое сознание, ее дух, отчаянно цеплялся за жизнь, которой она была. Сопротивлялся. И это сопротивление могло разрушить все, превратив ее в безумное, сломленное создание.

Моррис видел это. В его звездных глазах мелькнула бездна боли и решимости. Он не мог позволить ей остаться в этом агонизирующем промежутке.

— ПОКОРИСЬ!

Его дымчатая рука, все еще державшая ее запястье, переместилась к ее шее. Не сжимая, а обхватывая. Он встретился с ее взглядом — в ее глазах, уже наполовину деонских, все еще жил испуганный человек.

И с тихим, кошмарным хрустом, который навсегда останется в его памяти, он резко провернул ее голову.

Хруст оборвался. Тонкое девичье тело затрепетало в последний раз и обмякло. Сопротивление исчезло.

Моррис аккуратно отпустил ее на узкую кровать каюты. На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипящим звуком, исходящим от ее тела.

Моррис отшатнулся, его собственная форма начала распадаться, возвращая ему человеческий облик. Он смотрел на создание, в которое он только что превратил живую, болтливую девушку с огненными волосами. И впервые за всю свою долгую жизнь он почувствовал себя не воином, не спасителем, а палачом.

Он спас ее жизнь. И уничтожил ее.

Глава 16

Вечернее небо, подернутое дымкой и последними багряными полосами заката, внезапно затрепетало. Воздух над грядой мрачной темной горы заколебался, заплакал радужными слезами, словно гигантская мыльная плена. Потом ткань реальности над вершиной разорвалась.

Это не был гром. Это был звук тишины, достигшей такого натяжения, что она лопнула. Молчание обрушилось на землю, давящее, как свинец. В прорезе висела абсолютная чернота, усеянная чужими звездами, и из этой черноты медленно, с невыразимым величием, выползала тень.

Сначала она была похожа на осколок ночи, отколовшийся от целого. Потом обрела форму — вытянутую, стремительную, угловатую. Это не был сияющий огнями звездолет из человеческих легенд. Корабль был чернее самой черноты, матовый, поглощающий свет. Его корпус напоминал расправленные крылья хищной птицы, отлитые из вулканического стекла, или клинок каменного гиганта. Он не летел — он спускался, неумолимо и бесшумно, нарушая все законы физики. От него не исходило ни гула двигателей, ни свечения. Лишь воздух вокруг него дрожал и искрился, а под его тяжестью ветер затихал, придавленный к земле.

Казалось, сама гора замерла в ожидании. Мерцающие прожилки в ее породе вспыхнули ярче, словно отвечая на зов сородича. Корабль парил прямо к главному пику, и когда до остроконечной вершины оставались десятки метров, он внезапно остановился, завис в воздухе как пушинка.

И тогда, абсолютно бесшумно, он коснулся камня.

Не было толчка, не было грохота. Лишь легкий выдох — сжатый воздух уступил место. Корабль, огромный и грозный, сел на вершину горы с изяществом падающего листа. Его черный корпус вписался в переливы космического камня, став его частью, его логическим завершением. Он был похож на древний алтарь, на котором сама вселенная приносила жертвы звездам.

Тишина вернулась, но теперь она была иной — насыщенной, полной значения. Небо затянуло свою рану, звезды вернулись на свои места. А на вершине, под холодным светом чужих созвездий, лежал черный клинок, принесенный из глубин космоса. И в этой немой картине было больше мощи и угрозы, чем в любом грохочущем вторжении.

Гора Окссколтен (Okskolten), высотой почти две тысячи метров, расположенная в фюльке Нурланн, коммуна Хемнес, в Норвегии вздымалась к небу не пиком, а чередой ярусов, похожих на гигантские застывшие волны каменной пены. Ее склоны были не просто серыми, а переливались всеми оттенками – от глубокого индиго в тенях до бледно-лилового и золотистого на солнце. Казалось, в саму породу были вплетены осколки далеких туманностей и свет погибших звезд. Ветер, гулявший по ее уступам, не свистел, а пел – низкий, вибрирующий гул, похожий на звучание гигантской стеклянной арфы. Это было место неземной, безмолвной красоты, где сама планета, казалось, тянулась к космосу.

С шипящим звуком, будто выпуская столетия сжатого молчания, в борту корабля открылся люк, превратившись в трап. На нем появилась мужская фигура.

Деон не озирался, не искал. Он знал, что его здесь ждут. Он был ответом на призыв. Воплощением древней клятвы. И вид его, застывший у подножия горы, сливающейся со звездами, был одновременно пугающим и величественным. Прибыл не просто союзник. Прибыла легенда. И тишина, воцарившаяся вокруг, была красноречивее любых слов…