Воин Разлома

Глава 1

Любой толковый следователь скажет вам, что первый подозреваемый это всегда тот, кто обнаружил тело. Логика тут простая и надежная, как лом: раз стоишь рядом с покойником — значит, имеешь к нему какое-то отношение. А уж если тел не одно, а две или три дюжины, если среди них — твое непосредственное начальство в практически в полном составе, а ты в эпицентре всей этой жопы, причем живой и почти здоровый… На Земле в такой ситуации рекомендовалось молчать и звонить адвокату. В баронстве ныне покойного Грайвена адвокатов не водилось, здешняя юриспруденция формальностями и бумагомаранием не страдала. Излишним гуманизмом, кстати, тоже.

Поздравляю, Ант, ты опять выиграл в лотерею путешествие в полную жопу.

Тишина после взрыва была набита звоном — звучит тупо, но набита же. Плотным и ватным, на одной ноте, словно в черепе поселился небольшой кузнечный цех и работает в три смены. Сквозь этот звон, как сквозь толщу воды, доносился мир во всей своей неприглядности: чей-то крик, треск догорающей палатки, топот ног. И надо всем этим медленно, красиво и совершенно неуместно оседала изморозь. Серебристая взвесь, посверкивающая в закатном багрянце, как елочная мишура. Кто-то там, наверху, по-прежнему не изменял своему чувству прекрасного.

Я сидел на краю воронки и дышал, на большее меня пока не хватало. Пахло озоном, металлом и паленой человечиной. Последней отчетливее всего, да.

Внешне я сохранился неплохо, с учетом всего произошедшего треша и угара — ну кровь, ссадины, может еще ребра отбитые… Но рук две штуки, обе на своем месте, хотя и трясутся мелкой противной дрожью. Ног тоже две, не прибавилось и не убавилось. Голова звенит, но вроде все такая же умная и красивая.

Внутри все было похуже, откровенно нехорошо было. По костям, от пяток до затылка расплылась выплеснувшаяся из паутины стылая гадость, выплеснувшая и затопившая организм…и мне это не нравилось. Повторяюсь, да — но это оказалось действительно хреновое ощущение.

Руки я старался не рассматривать. По ним, от ногтей и до локтей, расползались и медленно таяли морозные узоры, точь-в-точь как на стекле в январе. Очень красивые. Очень не мои.

Купол над нами еще держался, доживая последние мгновения. Он гас не сразу, а лоскутами, как изображение на засбоившем мониторе — сначала потускнел, потом пошел темными проплешинами, потом беззвучно осыпался вниз коротким дождем искр. И вместе с ним осыпалась магичка. Только что стояла на коленях, вцепившись побелевшими пальцами в воздух, — и вот уже сидит на пятках, уронив руки, и кровь из носа двумя ровными дорожками капает на изморозь. Черные, вздувшиеся жилы на ее висках медленно бледнели.

— Че за херня тут происходит? — спросил я. Голос был чужой, сиплый, я сам его услышал как сквозь подушку.

Она не ответила. Поднялась — не с первого раза, но достаточно уверенно, и пошла к тому, что осталось от барона. Присела. Что-то подобрала с оплавленно-обмороженной земли — маленькое, темное, с ноготь размером, тускло отблеснувшее багровым. Я даже сквозь звон в ушах, даже своей контуженной паутиной почуял, ЧТО это. Осколок. Осколок ядра Пастыря. Вот же сучка хитрожопая. Магичка сунула находку куда-то в рукав и только после этого повернулась ко мне.

— Живой, — констатировала она. Не спросила, — именно констатировала, поставила галочку в невидимой ведомости. Подошла, двумя пальцами оттянула мне веко, заглянула в зрачок, потом приложила те же два пальца к шее. — Зрачки на месте. Пульс… интересный у тебя пульс. Очень интересный.

— Спасибо, я старался.

— Помолчи и слушай. — Она стерла кровь с губы тыльной стороной ладони, размазав ее по щеке, отчего стала похожа на очень усталого вампира. — Времени мало. Сейчас здесь будет много людей. Они будут напуганы, а напуганный человек с оружием — это худшее, что придумала природа… после тварей высоких рангов. Беги. Не сопротивляйся. Не пытайся ничего объяснить — сейчас тебя все равно никто не услышит. Тебя не убьют…не должны, во всяком случае, но ты вполне можешь пожалеть, что не убили.

— Обнадеживает.

— Я стараюсь. — Уголок ее рта дернулся, и я с легким ужасом опознал в этом улыбку.

Со стороны палаток уже доносился шум. Топот, лязг, крики — лагерь, оглушенный и разбросанный, поднимался на ноги, и самые шустрые бежали сюда. Первым до пятачка добрался кто-то из оцепления — молодой боец с ошалелыми глазами, которого взрывом, видимо, отшвырнуло вместе с остальными кеглями. Он встал на четвереньки, увидел то, что осталось от навеса, от столов, от барона, — и его шумно вырвало. Я его понимал. Я в свой первый день выглядел точно так же, разве что декорации были менее апокалиптические.

— Я тебя найду, — сказала магичка. — Не благодари.

— Да я как-то и не собира…

Договорить мне не дали. На пятачок вылетели первые вооруженные — полдюжины бойцов сотни, за ними еще, и еще, и у всех на лицах было написано одно и то же, крупным шрифтом. Страх. И его верный спутник — злоба, которой срочно требовался адрес.

— Вон они! — заорал кто-то. — Эти! Взять обоих! Живьем брать!

Ну, хоть живьем, не ошиблась эта…кто, кстати?

Эта поднялась одним движением — быстрее, чем я ожидал от женщины, которая только что держала на себе локальный армагеддон. . Она провела ладонью перед собой, коротко, будто стирала со стекла запотевшее пятно, — и воздух вокруг неё загустел, потёк, пошёл рябью. Не туман даже, а что-то тоньше тумана: место, на которое отказывался ложиться взгляд. Раз — и там, где она стояла, стало неинтересно смотреть. Два — и подступавшие к нам мужики вдруг засуетились, заоборачивались, потеряв цель, толкаясь и матерясь.

— За мной, — сказала она мне в самое ухо, тихо и жёстко. — Сейчас. Пока морок держится. Другого шанса не будет.

Я хотел. Видит любое здешнее и земное божество, я очень хотел. Все инстинкты, все рефлексы, доставшиеся от далёкого хвостатого предка, вопили ровно то же, что и в мой первый день под этим небом, — беги, сука, беги. И я даже дёрнулся бежать.

[Внимание. Зафиксировано критическое сродство носителя с эманациями Разлома.]

[Зафиксировано устойчивое изменение энергетической структуры носителя.]

[Текущий класс не соответствует структуре носителя.]

[Дар Героя: активирован протокол смены класса.]

[Инициирована трансформация…]

Спасибо, родная. Очень вовремя.

Ноги подкосились сами. Мир повернулся набок. Кажется, я орал — во всяком случае, горло потом болело соответствующе.

Волшебница, оценив ситуацию, подняла руки. Медленно, открыто, ладонями вперед — очевидный жест «сдаюсь, не стреляйте». Бойцы, набегая, чуть сбавили ход, перестраиваясь, беря нас в кольцо, — и в этот самый момент рук у нее стало восемь. А потом и самих волшебниц стало четыре. Они разошлись в стороны — одинаково пошатываясь, одинаково стирая кровь с губы, одинаково глядя сквозь набегающих людей, и через долю мгновения их стало шестнадцать. Ближайший боец с рыком рубанул ту, что оказалась под рукой, — клинок прошел сквозь нее, как сквозь дым, и копия истаяла, лениво, издевательски медленно. Вторую пробили арбалетным болтом. Третья сама шагнула в костровой чад и там растворилась. Была ли хоть одна из них настоящей — вопрос открытый. Но когда кольцо сомкнулось, внутри него из подозреваемых оставался ровно один.

Я.

Вот что значит уходить красиво. Учитесь, молодежь. Я вот, например, учился — лежа, так сказать, в первом ряду партера.

— Мужики, спокойно! — Я, не вставая, тоже поднял руки. Стараясь, чтобы получилось так же открыто и мирно, как у нее, но без последующего разделения. — Спокойно, я свой! Я из десятка Сайха, дозорный, меня фон Аре…

Упоминать покойника в качестве поручителя было, наверное, не лучшей идеей, но проверить ее качество мне не дали. Потому что именно в этот момент меня накрыло еще раз, уже от души..

Как эту жесть описать… Вот представьте, что весь ваш организм — это старая хрущевка, а в нее без предупреждения, без согласования с жильцами, въехала бригада развеселых таджиков с перфораторами. И начала капитальный ремонт — весь и сразу, за одну секунду, ничуть не заботясь о всякой фигне вроде несущих стен и газопровода. Ледяная паутина, которая все это время жила где-то внутри меня, но сама по себе, на границе тела и энергетики — вдруг рванулась внутрь...нет, не так - в материальный мир. Просочилась в кожу, вросла в мясо, нырнула в кости и в костный мозг. Всю мою тушку промораживало и пересобирало заново, слой за слоем, как столичный подрядчик перекладывает плитку. Больно было — как вечно тонуть в зимней реке. Как стать зимней рекой. На один бесконечный, тошнотворный миг мое сердце сбилось — и принялось стучать не в своем привычном ритме. В другом. В том, который я уже слышал, но предпочел бы забыть. Собственно, от узнавания этого ритма мне стало страшнее, чем от всей боли вместе взятой.

Со стороны это, разумеется, выглядело именно так, как должно было выглядеть по закону подлости. Главный подозреваемый, только что стоявший...ладно, лежавший с поднятыми ручками, вдруг засветился глазами — мне потом рассказали, что я полыхнул кислотно-зеленым светом, одним из характерных цветов энергии Разлома, — покрылся инеем, как забытая в морозилке бутылка, и с воем повалился на землю, явно кастуя что-то запредельно ужасное. Реакция последовала незамедлительно и единогласно. Сослуживцы мои, чтоб им сдохнуть от энуреза, не растерялись даже в этой ситуации. Кто-то очень качественно приложил меня по затылку, кто-то сел на ноги, руки заломили и стянули за спиной сыромятным ремнем — с запасом, на совесть.

— Не дергайся, — посоветовал сверху знакомый голос. Со знакомой отеческой теплотой, от которой у половины гарнизона до сих пор ныли ребра. Лысый. Живой, зараза, — впрочем, я почему-то и не сомневался, такие не дохнут, такие пересиживают апокалипсис в компании тараканов. Ремень он перехватывал и затягивал сам, профессионально, с пониманием тонкостей — чувствовался опыт.

Я и не дергался -лежал мордой в перемешанной с тающей изморозью грязи, дышал через раз и ждал, когда же наконец отпустит. Зато перед глазами, невзирая на грязь, темноту и общее скотское положение тела, послушно развернулась светящаяся панель — ей-то что, не ее охаживают по ребрам.

[Трансформация завершена.]

[Класс изменен: Ополченец (обычный) — Воин Разлома (необычный).]

[Воин Разлома (необычный): боевой класс. Специализация: зоны эманаций Разломов. Возможности носителя, эффективность навыков и скорость развития зависят от насыщенности эманаций. Вблизи и внутри Разломов возможности класса значительно возрастают. Вне зон эманаций возможности класса снижены.]

[Предупреждение: обратная трансформация стандартными способами невозможна.]

[Дар Героя: смена класса зарегистрирована. Информация о протоколе скрыта от всех способов проверки статуса.]

Я прочитал это, потом перечитал — я не тормоз, я обстоятельный, да и заняться, лежа под тремя мужиками, все равно было особо нечем.

Значит так. Начнем с хорошего, я вообще оптимист по жизни, особенно когда деваться некуда. Хорошее пока только одно — я больше не Ополченец. Полтора месяца я тащил на себе этот класс, как тащат чужой чемодан без ручки, — нижний грейд обычного класса, практически мусорный. Тот, что выпадает всякому сброду. И вот его нет, а есть «Воин Разлома» — необычный, между прочим, грейд, на целую ступеньку выше. Утверждать не буду, но что-то мне подсказывает, что и в иерархии необычных классов он далеко не внизу, как бы не реже многих редких. Звучит солидно, хоть и немного странно.

Теперь плохое, и его, по традиции, было больше. Во-первых, читаем формулировку внимательно, мелкий шрифт — наше все. «Зависят от насыщенности эманаций». В переводе с системного на человеческий: возле Разлома я — воин на максималках. Воин макс плюс эдишн, может даже все слова с большой буквы. А вот в чистом поле, в городе, в любом нормальном месте, где приличные люди живут, — я огрызок воина, и не в смысле его телефон. Узкий специалист, заточенный под одну-единственную среду обитания, как глубоководная рыба, которую вытащили на палубу. Система выдала мне не меч, а скальпель: в операционной вещь незаменимая, а в уличной драке — так себе.

Во-вторых — и вот это было уже не плохо, а откровенно погано, — я эту смену не заказывал. Дар Героя, если верить описанию Системы, давал мне свободную смену классов. Свободную. Мою. По моему, так сказать, волеизъявлению. А сейчас класс мне сменили — сами, без запроса, без кнопки «отмена», уведомительным, как говорится, порядком. «Текущий класс не соответствует структуре носителя». То есть это не я взял новый класс. Это моя структура доросла… или докатилась… до состояния, под которое старый класс уже не налезал, как штаны с выпускного на сорокалетнего скуфа. И что-то мне подсказывало, что докатилась она не сама — что каждую каплю холода, которую я с таким удовольствием гонял через паутину, кто-то там аккуратно записывал, учитывал — и выставил счет.

И в-третьих. Самое вкусное. Дар Героя Система спрятала — молодец, спасибо, тут вопросов нет. А вот сам класс — нет. Класс читается любым, у кого есть нужный навык. Не самый рядовой навык, как правило для уверенного сканирования грейд должен быть равен или выше тому, кого собственно сканируешь. И весь лагерь, включая покойного фон Аренна и, вроде бы, живого Кранина, включая три десятка свидетелей в том шатре, точно знал, что еще вчера в моем статусе значилось «Ополченец». А классы в этом мире не меняются просто так. Ни за какие заслуги, ни за какие деньги — только через Перерождение, о котором говорят шепотом и с оглядкой. Это аксиома. Это фундамент, на котором стоит весь Вардан, вся его лестница, все его представление о том, кто есть кто.

А у меня класс сменился. За одну ночь. Сразу после того, как рядом со мной немножко помер барон со свитой.

Замечательно. Просто зашибись. Если до этого момента я был подозреваемым, то теперь осталось только придумать, за что именно меня казнить, но с этим, я был уверен, местные справятся, фантазия у них богатая.

Меня наконец перестали держать вчетвером — видимо, решили, что связанный, обмякший и переставший светиться, я уже не так опасен для мироздания. Перевернули на спину. Надо мной, на фоне догорающего заката и оседающей серебристой мишуры, нависли лица. Много лиц, и ни одного дружелюбного. Незнакомый боец с шевроном сотни, с кровью на скуле, наклонился ниже.

— Предатель.

Я хотел ответить что-нибудь остроумное и дерзкое, как обычно. У меня даже было заготовлено — что-то про то, что сами виноваты, думать надо кого нанимаете.

Но тут кто-то экономный решил, что представление окончено, и выключил свет. Прикладом, судя по ощущениям.

Толпе не нужна правда. Никогда не была нужна, ни в одном из известных мне миров, а известно мне их уже целых два, так что выборка вполне репрезентативная. Толпе нужен виноватый. Причем виноватый правильный, удобный: живой — с мертвого какой спрос, под рукой — чтобы далеко не ходить, и желательно уже связанный — чтобы не сильно напрягаться. И я подходил под это описание по всем трем пунктам сразу.

Очнулся я от ощущения, что мне сыро и некомфортно, — и на секунду накрыло дежавю такой силы, что я почти поверил: сейчас открою глаза, а вокруг та самая первая канава, и все случившееся — просто очень длинный и очень мощный глюк от несвежих грибочков. Открыл. Не канава. Тележное колесо, к которому я был примотан спиной в сидячем положении, ночь, костры и гудящий, как разворошенный улей, лагерь. Ладно. Могло быть и хуже …наверное.

Глава 2

Во рту ощущался вкус крови и грязи. Фирменный коктейль этого мира, подают бесплатно, наливают щедро. Кошель с пояса сняли, разумеется, — оперативно сработали, санитары поля херовы. А вот заначку, зашитую в этот самый пояс изнутри, не нашли — есть все-таки польза от земных привычек....был сложный период в жизни чего уж там. Внутренний хомяк, весь избитый и в бинтах, слабо шевельнул лапкой: не все потеряно, хозяин.

А вот дальше начинались странности. По ночному времени было свежо, если не сказать холодно, — я видел, как ежатся и жмутся к костру часовые. А мне было... нормально. Не тепло — именно нормально, комфортно, как в помещении с грамотно настроенным кондиционером. Это при том, что никогда холода не понимал, а любителей сугробов и прочих снежков считал опасными для общества душевнобольными. Плечо, вскрытое тварью в памятном бою у гати и недавно перетянутое ассистентом мэтра, не ныло, а чесалось, как чешутся заживающие раны. Только вот заживать с такой скоростью ему было не положено ни по каким нормативам... разве что я бы раскошелился на полноценное "малое исцеление" - но я зажал серебро, точно помню, я же жмот.

Вывод был очевиден - Воин Разлома осваивался в новом теле. Точнее — тело осваивалось с Воином Разлома. И у меня были некоторые сомнения, что этот процесс можно остановить, даже если очень попросить.

Лагерь тем временем жил своей послевзрывной жизнью, и жизнь эта была откровенно так себе. Мимо, в сторону лекарских палаток, то и дело проносили раненых разной степени покоцанности — на носилках, на плащах, даже на снятых с петель дверях...где нашли только. Стонали. Ругались. Молились — получалось, как я уже умел определять, плохо, зато от души. Убитых тоже таскали, в основном с куда меньшим пиететом. Исключения тоже были - например, обугленную тушку мэтра Ольвена несли на носилках. Видимо, решив что высокопоставленному покойнику они всяко нужнее, чем черноногому раненому. Его коллега-конкурент Кранин сохранился куда лучше - модный песочный костюм пришел в негодность, часть мяса стесало, часть шерсти опалило - но в целом маг был жив, орел и всех задолбал своей активностью. Авантюристам, которых хитрые представители Гильдии Магов на пару с не менее продуманными баронскими людьми не подпустили к испытанию потенциально полезной штуковины...меня, в смысле...так вот - авантюристам повезло, погибших среди них не было. При том, что счетчик жертв полз вверх весь вечер. Сначала говорили про две дюжины. Потом про три десятка. К полуночи сошлись на тридцати двух, и еще пятеро, по словам пробегавшего мимо паренька, были «не жильцы, куда там». Барон. Фон Аренн. Казначей. Два офицера охраны, половина оцепления, прислуга мэтров, писарь... Личная сотня барона Грайвена, и без того ополовиненная Разломом, за один неудачный эксперимент перестала существовать как боевая единица. И виновник всего этого великолепия был, в целом, известен. Спросите любого в лагере — вам бы показали пальцем.

Охраняли меня двое, оба из свежего пополнения — я их смутно помнил по плацу, где Лысый гонял новобранцев. Молодые, деревенские лоботрясы, из тех, кого набрали взамен выбитых. Меня они боялись — откровенно, до белых костяшек на древках, — и от страха беспрерывно болтали. Промеж собой, вполголоса, но слух у меня и раньше был неплохой. А послушать было что.

Версий моего грехопадения в народе ходило уже несколько - и это за несколько часов всего. Я, за неимением других развлечений, мысленно расставлял их по степени опасности для собственной шеи.

Версия первая, народно-хозяйственная: меня купили. Кто купил — тут мнения расходились: Гильдия Магов, Гильдия Авантюристов, соседний барон, граф, все сразу. Версия была плохая, но умеренно. Коррупция— это понятно, это по-людски.

Версия вторая, романтическая: я снюхался с магичкой, и мы вдвоем, по страсти или по сговору, извели барона. Зачем, правда. не уточнялось, возможно просто потому что козел он. В пользу версии играло то, что магичка сбежала — а кто бежит, тот и виноват, это вам любой дурак скажет, хоть здешний, хоть земной. Версия была не хуже первой... но и не лучше, хотя дело вкуса, конечно.

И версия третья. Ее произносили тише всего, и от нее у моих сторожей древки в руках ходили ходуном. Перевертыш. Тварь в человечьей шкуре. Лазутчик Разлома, засланный, взращенный, подмененный — нужное подчеркнуть. Вот эта версия мне совсем не нравилась, очень уж много у неё забавных последствий вырисовывалось.

Работать предстояло, получается, с не дружелюбно аудиторией. Аудитория пока выражала свое мнение доступными средствами: проходящий мимо возчик смачно харкнул в мою сторону — не попал, но за старание зачёт. Кто-то из темноты метнул обглоданную кость, эта попала. Немолодая баба — из обозных, у нее, как я понял из воплей, муж стоял в оцеплении— рвалась ко мне выцарапать глаза, и ее оттаскивали втроем. Я молчал. Молчать было тяжело, непривычно, у меня же на любую гадость всегда заготовлена ответная, я этим всю жизнь гордился. Но что-то мне подсказывало — та самая чуйка, что не разломная, а простая, житейская, — что сейчас каждое мое остроумное слово будет засчитано как чистосердечное признание. Так что я сидел и учился новому навыку, которого не было в статусе. Навык назывался «держать язык за зубами». Как минимум легендарному.

Гесс пришел первым из старых знакомых. Вот только что у костра его не было, и вот он уже сидит на корточках в шаге от меня, приоткрыв один глаз, и мои героические сторожа только моргают. Сторожа дернулись было — Гесс глянул на них, и они передумали. Умные ребята, далеко пойдут.

— Живой, — сказал он.

— Наполовину, — отозвался я. Традиция у нас такая сложилась, что ли.

— На нужную?

— Вот теперь уже не уверен.

Гесс помолчал. Он вообще был чемпионом баронства по пауза.

— Я видел тебя в бою, — сказал он наконец. — Видел, как ты Пастыря завалил. Как ты нас всех оттуда на себе, считай, выволок. — Пауза. — Мне достаточно.

— Спасибо.

— Не за что.

Кривой явился следом, еще и не с пустыми руками. А с бурдюком воды, лепешкой и явным недовольством на щербатой физиономии.

— Велено, чтоб подозреваемый не сдох до дознания, — громко, на публику, сообщил он моим сторожам. — Поите, кормите...и остальное, если что. — И, уже присев рядом и поднося бурдюк к моим губам, тихо, почти не шевеля губами, продолжил совсем другим тоном: — Пей и слушай. Времени мало, второй раз могут не пустить.

Я пил и слушал. Вода была ледяная и невероятно вкусная.

— Расклад такой. Графские люди уже в дороге — то ли имели глаза здесь, то ли им официально сообщили. Два дня им ходу, может полтора, если торопится. А они поторопятся — Разлом без присмотра, это ж не кот насрал. Соседи поближе... Барон Веттский, что с юга, в первую очередь — у него с покойным была любовь до гроба... в смысле, в гробу они друг друга видали. Его разъезды, говорят, уже у брода видали. К тебе у него вообще одна претензия будет - что он сам бы Грайвена завалить хотел. Гильдейские тоже подкрепление запросили. — Кривой сунул мне в рот кусок лепешки. — Понял, к чему я?

— Стервятники слетаются.

— Умница. А теперь главное, и ты это себе хоть на лбу запиши. — Он глянул мне в глаза, и в его вечно смеющихся щелочках ничего смешного не было. — Когда тебя спрашивать начнут — а тебя начнут, и не по разу, и разные люди , — ты не вздумай правду искать и справедливость. Правда здесь никому не уперлась, ее к делу не подошьешь и насрать всем на неё.. Ты им покажи, что ты живой пользу принесешь , а мертвый — убыток. Что ты умеешь то, чего никто не умеет. Оправдывается — значит виноватый. Торгуется — значит нужный. Почуял разницу?

— Почуял.

— Вот и молодец... путешественник. — Он поднялся, крякнув, и уже в голос, для сторожей, добавил: — Ишь, жрет-то как. Такого прокорми, казна опустеет.

И ушел, старый жук. А я сидел, дожевывал лепешку и думал, что за полтора месяца в этом мире мне давали много советов. Били — чаще, но и советовали изрядно. И вот этот, пожалуй, тянул на самый ценный. Простые, но мудрые слова — надо будет запомнить, а лучше записать.

Толпа пришла под утро, в самый глухой, самый честный час — когда караульные клюют носом, когда до рассвета вроде рукой подать, а тьма самая густая. Три десятка рыл стянулись от дальних костров и двинулись ко мне. Организованно двинулись, что характерно. Кто-то эту стихийную народную инициативу заботливо организовал, есть подозрение.

Возглавлял делегацию немолодой латник из тяжелой пехоты — я его знал в лицо, как знал уже пол-лагеря: мрачный, смоляно-черный от вечной щетины мужик по прозвищу, вот совпадение, Смола. У Смолы в воронке остался младший брат. Веревку — хорошую, добротную, с уже навязанной петлей — нес его сосед, и по хозяйской бережности, с которой он ее нес, было понятно: люди пришли не поговорить.

Мои сторожа предсказуемо слились. Им приказали стеречь улику — но никто не приказывал им умирать за нее, а что такое двое против тридцати понимают даже те кто считать не умеет.

— Отойди, малой, — почти ласково сказал Смола ближнему. — К тебе вопросов нет.

— Мне велено... — пискнул было сторож.

— А мне — надо. — Смола шагнул мимо него, как мимо пустого места, и навис надо мной. — Барона нашего. Брата моего. Три десятка душ. — Он говорил медленно, вбивая слова, как гвозди. — И ты, мразь, будешь мне сейчас рассказывать, что оно само?

Вот он, момент истины. Вся моя новая наука молчания летела к чертям — молчание сейчас расценивалось как признание. Оправдание — как признание с отягчающими. Я набрал воздуха, еще не зная, что скажу...

— Само, конечно, не бывает, — раздалось из-за спин. — Само только кошки родятся.

Кривой. Ну разумеется. Этот человек обладал сверхъестественной способностью оказываться в нужном месте — я начинал подозревать у него соответствующий навык, а то и не один. Он протолкался сквозь толпу — не нагло, а как-то по-свойски, боком, с прибауточкой, и люди его пропускали, потому что Кривого тут знали все и все были ему хоть чем-то, да должны: кому скупщика присоветовал, кому место у костра, кому слово доброе.

— Ты, Смола, человек серьезный. — Начал он, встав аккурат между нами, но обращаясь не к Смоле даже, а ко всем сразу. — И горе у тебя серьезное. Я вот только спросить хочу, у тебя и у людей. Вздернем мы его сейчас , а послезавтра прикатит графский легат с дознавателями и спросит, а где ж главный подозреваемый? Кто ж это у графа, из-под носа увел, а? — Кривой обвел толпу взглядом. — И знаете, что он сделает, легат-то? А я знаю, я их породу тридцать лет наблюдаю. Виноватый-то ему все одно нужен будет. Не этот — так другой найдется. Ты, например, очень даже сгодишься... Дознаватели у графа знаешь какие? Им человека разговорить — как тебе поссать сходить.

По толпе прошло шевеление. Нехорошее для Смолы шевеление — задние ряды, самые горластые, как-то разом вспомнили, что они тут вообще мимо проходили, ла и дела у них.

— Брешешь, — сказал Смола, но уже без прежней мрачной решимости в голосе.

Толпа остывала — я чувствовал это , а сомневающаяся толпа — это уже не толпа, а просто много людей. Но Смола не унимался. Он молча, страшно, по-бычьи наклонив голову, отодвинул Кривого — и в руке его тускло блеснуло.

И тогда между нами оказался Гесс. Вот опять: никто не видел, как он подошел, — просто было пустое место, и стало не пустое. Он вообще ничего не сделал — стоял, руки вдоль тела, глаза полуприкрыты, сонный и расслабленный, как кот на подоконнике. Но несостоявшийся линчеватель остановился.

— Ставлю медяк на психа с веревкой, — сообщила пришедшая на общий движ Ржава. — Кто принимает?

Никто не принял. И правильно сделал, потому что финальную точку поставили не мы.

— Что. Здесь. Происходит.

Сайх не кричал. Сайх вообще никогда не кричал, я за все время ни разу не слышал.

— Так. — Он остановился в двух шагах. — Нож убрал.

— Сайх, он...

— Он — под стражей. — Сайх говорил ровно, скучно почти, как зачитывают устав. — До дознания. Дознание проводит офицер Дарген, а после — люди графа. Кто считает себя умнее графа — может выйти и сказать мне об этом сейчас. Брата твоего жалко. Хорошим солдатом был. И он бы первый тебе сказал: не позорься, самосуд — это для быдла. А ты — солдат.

Смола стоял еще секунд десять. Потом нож исчез, а сам он развернулся и пошел прочь. Толпа рассосалась следом . Злоба никуда не делась, я ее чуял, она просто спряталась по палаткам и кострам до лучших времен.

Сайх присел рядом на корточки.

— До допроса — молчать, — сказал он без предисловий. — Со всеми. Даже со мной, если при чужих. На дознании говорить будешь первым, сам, до того как спросят. А потом повторишь, и не запутаешься.

— Понял.

— И не сдохни на ровном месте. У меня и так недокомплект в отряде.

В целом, идея "не сдохнуть" мне нравилась. Остались мелочи практического характера, типа как именно это сделать.

Для начала можно было посмотреть статус - что мне там наменяли в, пускай не самом крутом, но знакомом и практически родном классе, что он аж через полтора грейда скакнул.

[Носитель: Ант]

[Раса: Человек]

[Класс: Воин Разлома (необычный)] [Уровень: 6]

[Навыки: ] [Удар Разлома (необычный): Пассивный. Незначительно усиливает атаки оружием, степень усиления возрастает при повышении насыщенности эманаций Разлома вокруг.]

[Стойкость (обычный): Пассивный. Незначительно повышает сопротивляемость тела всем видам урона. Снижает риск смертельных повреждений.]

[Чутьё Разлома (необычный): Пассивный. Повышает восприимчивость носителя к эманациям Разломов и присутствию их порождений поблизости. Сила и точность чутья зависят от насыщенности эманаций. Действие навыка ограниченно распространяется на все объекты, контактирующие с эманациями Разлома]

[Выносливость (обычный): Пассивный. Незначительно повышает запас сил организма, снижает утомляемость, ускоряет восстановление после нагрузок.]

[Исток Разлома (необычный): Пассивный. Позволяет восполнять внутреннюю энергию носителя за счёт эманаций Разломов. Скорость и полнота восполнения зависят от насыщенности эманаций.]

[Поток Разлома (необычный): Активный. Позволяет направлять энергию эманаций Разлома в навыки, усиливая либо изменяя их.

[Переполнение (редкий): Активный. Позволяет направить в любой доступный навык объём энергии сверх его пропускной способности, кратно усиливая эффект. Степень усиления зависит от объёма вложенной энергии. Превышение пределов носителя ведёт к повреждениям тела и духа.]

Так...ну...в принципе, мне нравится. Даже очень нравится, чего уж там. Не уверен, что ради этого апа стоило ставить жопу на кон, но раз уж так получилось, то вознаграждение вполне приличное. Изменились только два навыка - по странному совпадению (совпадению ли?) именно те, через которые я прокачивал энергию Разлома. И добавился один - зато какой! Навык на стыке Истока и Переполнения, позволяющий - я это уже сейчас чувствовал - аккуратно и дозировано менять, например, степень усиления Удара...кстати, теперь ставшего необычной пассивкой, и от того как бы не вдвое полезнее. Можно было - что я и сделал не отходя от кассы - чуток подстегнуть выносливость, ускорив восстановление после живительных звездюлин, полученных при задержании. Или узнать больше о том, что творится в окрестностях при помощи так же выросшего в грейде Чутья. Если я правильно понял, теперь способного засекать не только тварей, но и людей, если те трутся достаточно близко от Разлома. Переполнение, все еще единственный редкий навык, остался без изменений - тревожной кнопкой на черный день, когда нужно сначала выжить, а потом уже думать о последствиях. Ну, например, как сейчас.

Глава 3

Допрос — это не про правду, это я ещё на Земле уяснил. Правда в этом процессе вообще никому не уперлась, она там третья (или четвертая) лишняя. Допрос — это театр, в котором у каждого своя роль, и главное — вовремя понять, какую роль написали тебе. Если следователю нужен злодей — бесполезно доказывать, что ты белый и пушистый, только разозлишь человека, у него ведь план горит. А вот если предписано сыграть кого-нибудь полезного — свидетеля, инструмент, пострадавшего, на худой конец ценного дурака, — тогда есть шансы. Иногда небольшие, но есть. Детали могут отличаться, но общий принцип, как показала практика, работал в любом из известных мне миров. А известно мне их, напомню, уже целых два, так что выборка репрезентативная.

За мной пришли утром, когда солнце едва оторвалось от дальних холмов. Двое незнакомых бойцов, молчаливых и выспавшихся хуже моего, срезали ремни с колеса — руки при этом оставили связанными, не дураки, — и повели через лагерь. Лагерь внимательно наблюдал за этим. Каждый, мимо кого меня вели, находил секунду оторваться и посмотреть. Популярность, она такая. Взгляды были разные. Ненависть — куда без нее. Страх — этого было больше, чем ненависти, и это, как ни странно, обнадеживало: боятся — значит, считают сильным. Любопытство — тоже было, в основном у молодых, и даже больше чем любопытство - у молодых девушек. Женщины постарше явно на типаж опасного парня не велись, дна из баб при моем приближении демонстративно сплюнула через левое плечо и сделала пальцами какой-то знак — надо полагать, оберег от зла. Я чуть не сделал ей такой же в ответ, еле удержался. Ну и руки были связаны.

Дознание устроили под большим навесом у коновязей — одним из немногих, что пережил взрыв. Состав комиссии наглядно демонстрировал, что осталось от здешнего руководства.

Осталось, прямо скажем, не густо.

В центре, за сколоченным на скорую руку столом, сидел офицер Дарген — я его знал в лицо, как знал уже весь лагерь: сухой, немолодой, с лицом из тех, что забываются через минуту, если бы не глаза. Глаза у него были странные — светлые, почти белые. Так то на тварь он походил больше меня. Повезло человеку — стоял, видать, достаточно далеко от места взрыва.

По правую руку от него громоздился на чурбаке Лысый — с ногой в лубке, вытянутой вперед, как пушка, с костылем поперек колен и с выражением лица, от которого молоко скисло бы в радиусе полета арбалетного болта. Как он сюда доковылял в таком состоянии, ведь уж на него то исцеление нашлось бы - значит досталось от души, история умалчивает. Но то, что доковылял — вполне в его духе.

Чуть в стороне стоял мастер Гервин, плешивый глава местного АУЕ.. в смысле, Гильдии Авантюристов. Рядом с ним, привалившись к столбу, дремал… ну, изображал, что дремлет Нож. А вот по левую руку от Даргена, отдельно ото всех, стоял Кранин.

Один, без своей неизменной подручной, которая всегда, сколько я его видел, стояла у него за левым плечом тихой тенью… а

а теперь слиняла в неизвестном направлении. И это давало некоторую надежду, а еще вызывало очень большие и очень неудобные вопросы.

Сайх тоже был здесь — куда ж без непосредственного командира.

— Ант, — сказал Дарген. — Дозорный десятка Сайха. Из ополчения прошлого набора, у Бочарного.

— Так точно, господин.

— Развяжите ему руки.

Один из конвоиров дернулся возразить, поймал белесый взгляд и передумал. Ремень упал. Я растер запястья — медленно, спокойно, никаких резких движений, я ж понятливый.

— Рассказывай, — сказал Дарген.

И я рассказал. И повторить это я мог бы теперь хоть задом наперед, потому что всю ночь я гонял эту версию по кругу, обкатывая каждое слово, как море обкатывает гальку.

Медленно, простыми словами, с тщательно отмеренной дозой тупости, которую от меня ждали — но и не переигрывая, помня, что где-то тут могут водиться навыки чтения всего на свете, включая мою бессмертную душу. Что распоряжение барона: проверить мои навыки, Исток и Переполнение, под присмотром его милости лично — и кто я такой, чтобы переспрашивать распоряжения его милости. Как под навесом действительно ждали барон и мэтр Ольвен, и иные благородные люди. Все чин по чину, официальнее некуда, я и расслабился. Дурак был. Как волшебница, подручная мэтра Кранина, кстати… приложила мне между лопаток костяную палочку с рунами и велела не дергаться. Как я потянул холод — и потерял контроль, у меня его просто отняли, забрали. Как я пытался закрыться от чужого воздействия, и не смог, вот честное слово, всем, чем хотите, поклянусь: не смог, оно шло сквозь меня, как река через дырявую плотину. Про руку — огромную, ледяную, чужую, — которая легла поверх моих…

— А потом был свет, — закончил я. — И все.

— Складно, — уронил Дарген. Слово упало на стол, как гирька на весы. — Складно рассказываешь. Всю ночь готовился?

— Всю ночь, господин, — не стал спорить я. — Делать то больше нечего было, и сон не шёл .

Лысый издал звук — что-то среднее между кашлем и лаем. Кажется, это у него означало одобрение.

— Класс, — сказал Кранин. Первое слово за все дознание, и произнес он его так, как выплевывают косточку. — Пусть объяснит класс. Классы не меняются так, ни от каких… рек через плотину. Это основа основ, и любой, кто утверждает обратное — либо лжец, либо нечто, притворяющееся человеком.

— Мой сменился, — сказал я. И развел руками — открыто, мирно, ладонями вперед. — Как, почему — не ко мне вопрос, господин маг. Я в эти материи не обучен. Система написала — критическое сродство с эманациями, структура не соответствует. Что такое структура — убейте, не знаю. Знаю, что было больно, как… — я поискал слово попроще, — как заживо переламывают все кости и складывают заново. Врагу не пожелаю. Хотя нет, вру. Врагу — пожелаю.

— Оно еще и шутит, — процедил маг.

— Он, — ровно поправил Дарген. — Пока — он. Можешь просканировать?

Кранин посмотрел на офицера с отчетливым желанием напомнить, кто здесь представитель Гильдии Магом, а кто просто временно исполняющий обязанности покойника. Но посмотрел — и не напомнил. Времена изменились, и маг это понимал не хуже прочих. Он повернулся ко мне, и я привычно — да что ж за привычки такие — ощутил, как взгляд уходит за плечо, в воздух, и шарит там по строчкам. Только у фон Аренна это было — как рентген, быстро и без каких либо ощущений. А у этого колдуна сраного — как обыск с пристрастием, с выворачиванием карманов, вспарыванием подкладки и стимулирующими ударами по почкам.

— Воин Разлома, — сказал он наконец, скривившись как на говно. — Необычный. Шестой уровень. «Удар Разлома», необычный. «Стойкость». «Чутье Разлома», необычный. «Выносливость». «Исток Разлома», необычный. «Поток Разлома», необычный. — Пауза. — «Переполнение». Редкий.

— Вчера был Ополченец, — сказал Дарген. В голосе — ноль интонации.

— Вчера был Ополченец, — согласился Кранин. — Обычный. С теми же навыками, вроде бы. — Он повернулся к Даргену, и вот теперь в голосе прорезалось то, ради чего он, похоже, сюда и пришел: — Офицер. Это существо — аномалия. Возможно, действительно, перевертыш. Возможно, сосуд. В любом случае — это уже не ваша забота. Гильдия забирает его для изучения. Я оформлю…

— Нет, — сказал Дарген.

— Что значит…

— То и значит. — Дарген даже не повысил голос, просто положил ладонь на стол. — Он — подозреваемый по делу о гибели владетельного барона Грайвена. Улики передаются людям графа. Все. А если гильдия желает оспорить — пусть гильдия подаст графу прошение. В письменном виде. Через своего… главу. — Белесые глаза на мгновение остановились на Кранине, и мне отчетливо послышалось непроизнесенное: «которому тоже будут вопросы». — Кстати, мэтр. Ваша помощница. Та, что проводила процедуру. Когда вы видели ее в последний раз?

Кранин не изменился в лице — школа, ничего не скажешь. Только пальцы левой руки на долю секунды сжались.

— Она не моя помощница, — сказал он ровно. — Она была прикомандирована гильдией к экспедиции как специалист по эманациями молодых и коротко живущих Разломов. Ее рекомендации, ее допуски — все проверялось не мной.

— Понял, — сказал Дарген, и по тому, как он это сказал, было ясно: понял он сильно больше, чем прозвучало. — Гервин?

— Парень с моими людьми болото прошел, — плешивый пожал плечами, и командирский голос его звучал буднично, как прогноз погоды. — Туда и обратно. Тварь серьёзную завалил — при дюжине свидетелей. Мои за него не поручатся, — он глянул на меня без всякого сочувствия, — поручительство нынче дорого стоит. Но и камнями кидать не будут. По мне - на тварь не похож. Твари столько не жрут.

— Ага, — веско добавил Лысый.

Сайх не сказал ничего. В основном потому, что его и не спросили — видимо, все, что мог, он уже доложил.

Дарген молчал. Долго, с полминуты, глядя куда-то сквозь столешницу, и я почти слышал, как ходят чашки аптекарских весов в его мозгу. На одной чашке лежал я — со своим невозможным классом, с бегством вероятного сообщника, со всеобщим страхом. На другой… а вот что лежало на другой, я и сам примерно догадывался. Кривой сформулировал это достаточно точно.

— Значит, так, — сказал наконец Дарген. — Виновным тебя объявить я не могу — не мой уровень. Оправдать — тем более не мой. — Он поднял глаза. — Прибудут графские — сдадим им. Все, увести.

Ну что ж. Я, честно говоря, и не рассчитывал на овации. Сыграно было чисто, а что зритель попался недоверчивый — такова селяви. Главное — весы качнулись куда надо: не вздернули, не отдали Кранину на опыты. Может, даже покормят.

Здешняя тюрьма…или гауптвахта оказалась ямой. Вот прямо натурально ямой, здоровенная прямоугольная дыра в грунте, глубиной в полтора моих роста, — ее, как я понял из ворчания конвоиров, копали под ледник для припасов, да не докопали, помешали известные события. Стенки — плотная глина с прожилками песка, дно — утоптанное, с лужей в дальнем углу. Сверху яму перекрыли крест-накрест обломками телег — из раздолбанного вагенбурга: разбитые колеса, борта, оглобли, все, что осталось от нашей главной фортификации и гордости после штурма. Между обломками зияли щели в ладонь — на свет и воздух хватало, на побег не очень, тем более что поверх этого архитектурного решения разместили двух часовых. Меня спустили вниз по приставной лесенке, лесенку вытащили, и на этом церемония заселения завершилась.

— Обед по расписанию? — спросил я вверх, в щель.

— Разговоров не вести, — отозвалась щель голосом молодого и очень старательного бойца.

— Это не разговор. Это забота о сохранности главного подозреваемого.

Щель посопела и промолчала. Ладно.

Находится тут, если честно, было в чем-то даже приятно. Впервые за — сколько там? — двое суток меня никто не собирался бить, вешать, допрашивать или изучать. Сыровато, конечно, и мебели не подвезли, но сойдёт. Я устроился у сухой стенки, вытянул ноги и провел ревизию.

Итак. Имеем: одна штука попаданец, класс необычный, репутация не очень, перспективы туманные. Из имущества — одежда, заначка в поясе, которую так никто и не нашел, и полный комплект навыков, который никто не смог у меня отобрать. . Вот это, кстати, здешняя особенность: посадить-то человека можно, а разоружить полностью — нет, если оружие часть самого человека. Хотя, есть подозрение, артефакты и навыки на такие случаи имеются, просто не про мою честь… какак то даже обидно. Зато у меня внезапно образовалось то, чего катастрофически не хватало весь последний месяц.

Время. И полигон площадью полтора на четыре шага.

Грех было не воспользоваться. Тем более что новый класс с новыми навыками я до сих пор изучил лучше, чем никак — а от того, насколько быстро я их освою, вполне могла зависеть моя шкура.

Начал я с малого и незаметного. Лег на бок, лицом к стенке, спиной к щелям — Ну, вроде как арестант отсыпается после допроса, — и осторожно, как пробуют ногой лед, потянул холод из паутины. Энергии было… ну, скажем так, прилично. До болотного «хоть залейся» не дотягивало, лагерь все ж стоял в стороне от Пятна, — но Разлом третьего ранга в трех километрах фонил так, что Истоку хватало с запасом. Первую струйку я направил в «Выносливость».

Ощущение было — как глоток горячего чая изнутри, только наоборот: не горячего, а ледяного, и не чая, а… ладно, сравнение говно, но суть вы поняли. Отбитые ребра отозвались зудом не сказать что неприятным , но настолько интенсивным, что пришлось стиснуть зубы. Рассеченное у гати плечо, и без того заживавшее с неприличной скоростью, затянулось окончательно. «Поток Разлома», значит, вот ты какой . Я гонял струйку энергии минут двадцать, приноравливаясь: шире, уже, толчками, ровно. К концу двадцатой минуты управлял потоком уже почти не задумываясь.

Дальше — «Стойкость». С ней было сложнее: пассивку не пощупаешь, пока тебя не бьют, а биться в яме было не с кем, часовые на провокации не велись. Пришлось импровизировать. Я выковырял из земли острую щепку — от телеги сверху насыпались, видимо — и, прикрывая руку телом, надавил острием на предплечье. Без накачки было больно, образовалась вмятина, еще чуть и кровь бы пошла. С тонкой струйкой Потока в «Стойкость» — давление то же, а кожа держит, будто над ней проложили слой плотной резины. Интересное кино. Я поэкспериментировал с дозировкой и выяснил забавное: эффект рос не плавно, а ступеньками, и вторая ступенька жрала втрое больше первой…рискнуть надавить всем телом? Не пробил, кстати, но Исток уже был на грани, я это чувствовал. Если вложится ещё больше, и полирнуть Переполнением… удар копья должен выдержать, возможно даже с простеньким навыком.. но только один.

«Ударо Разлома», ожидаемо, порадовал. Махать в яме было нечем и незачем — часовые наверху точно оценили бы концерт, — но пассивный навык, как выяснилось, работал не только с копьем. Я упер ещё одну щепку в глиняную стенку и слегка надавил. Деревяшки ушел в плотную, слежавшуюся глину по вторую фалангу, как в вату. Я посмотрел на дырку. Потом на щепку. Потом аккуратно замазал дырку, во избежание лишних вопросов.

Обед мне таки полагался, спустили на веревка. В котелке оказалась жидкая каша и кусок лепешки. Я похвалил местный сервис — сервис не отреагировал, — поел, изобразил послеобеденный сон для наблюдателей, плавно перешедший в сон настоящий. Проснувшись, перешел к главному пункту собственной программы.

К «Чутью». К основному отличие необычного грейда от обычного.

Эксперименты начал уже в темноте, когда лагерь угомонился,а часовые надо мной сменились на новую пару. Один из них оказался опытный солдат - судя по дыханию, сразу закемарил. Значит, можно начинать.

Начал аккуратно, сначала просто окунулся навык, без накачки, послушал ближний круг. Часовые — два теплых пятна на фоне морозного бриза Разлома, одно ровное, второе беспокойно и ерзающее. Дальше лагерь: россыпь живого тепла, костры я не чуял, а вот людей у костров — вполне. Смолу, кстати, опознал — не по метке даже, а по маршруту: тяжелое, злое тепло третий раз за вечер прошло по дуге мимо ямы, не приближаясь. Ходит. Смотрит. Ну-ну.

Новый грейд «Чутья» добивал минимум втрое дальше, доставая до болота, засекая знакомые до тошноты, редкие холодные искорки одиночных тварей-мародеров. Еще дальше, на грани, — ровное сияние Разлома, его медленное дыхание, три-четыре минуты на цикл, вдох-выдох, вдох-выдох…

Стоп. Не три-четыре.

Я прислушался, забыв дышать сам. Ритм был чаще. Заметно чаще — минуты полторы на цикл, и с каждым «вдохом» башня — я теперь дотягивался до нее, до самого плацдарма, пусть на пределе и не ощущая тварей, только их Сердце… и вот нихрена мне это не нравилось. Уже плюнул на осторожность, влил в «Чутье» Поток на полную и сверху таки активировал «Переполнение». Мир больно ударил в голову, парой горячих игл вонзился в виски — но я уже был готов и удержал картинку, пробившись к самому Разлому.

Плацдарм был пуст. А все его население — все эти сотни, которые я тогда сбился считать на четвертой, — текло по болоту. К нам.

Глава 4

Твари двигались широким фронтом, разбившись на несколько… подразделений, наверное. Ковер мелочи по краям, охватывающий плотные, правильные коробки бесов в середине. Латники — я насчитал шестнадцать и бросил, потому что за шестнадцатым шло такое, от чего считать расхотелось. Да и тяжело было, более яркие метки сильных порождений Разлома глушили более слабые. Четыре твари. Огромные, медленные, тяжелые, как минимум не уступающие убитой бароном. Вот, значит, что ворочалось в загонах. Вот, значит, что зрелое. А барон-то наш, того… как и немалая часть народа, участвовавшего в уничтожении твари у Лагеря. Одной твари, если что.

И две кляксы. Две аккуратные ледяные дыры в потоке, два пятна идеальной, стылой тишины, плывущие вместе с войском.

Пастыри. Сеть срослась. И вырастила себе новых дирижеров — парочку, чтоб два раза не вставать.

До нашего рубежа авангарду монстров оставалось — я прикинул по знакомым ориентирам — тысячи три — четыре шагов. Час ходу их темпом. Может, полтора, если здоровяки притормозят.

Я оборвал накачку, сел и секунд десять просто дышал, пережидая раскалывающую виски боль. Расклад был кристально ясен и абсолютно отстоен. Какие варианты, получается… Молчать. Сидеть в яме тихой мышкой, а когда все начнется — глядишь, в суматохе… Ага. В суматохе, в которой лагерь, потерявший лучшую боевую единицу, часть командования и треть бойцов, встретит вот это вот все с куда меньшей формой, чем мог бы. И все кончится тем, что даже если четыре ходячих горы пройдут мимо ямы — потом придут твари поменьше и выкопают такого вкусного меня. Так себе перспектива. Хоть и мудаки они все — а все же свои мудаки, родные.

Ну, или поднять тревогу. Со всеми вытекающими — «откуда знаешь», «он и привел», «тварь и есть». Зато с шансом… на что-то.

Я, может, и не самый умный. Но и не дурак.

— ЭЙ! — заорал я — ЧАСОВОЙ! ТРЕВОГА!

Что-то грохнуло — кажется, копье о тележное колесо.

— Ты чо, ох… — начал старательный.

— Твари идут! Войско! Весь плацдарм снялся, идут сюда, три колонны, латники, здоровые твари, час ходу! Буди Даргена! Буди Сайха! БЕГОМ!

— Заглохни, — неуверенно сказал второй голос, постарше. — Ты… это… откуда тебе …

— Чутье у меня, дебила кусок! Навык, сука, необычного грейда, спроси любого, кто ходил со мной на болото! Вашу же мать, я в этой яме сдохну первым, если они дойдут, — мне-то на кой-хер врать?! Час у нас! Меньше уже!

Наверху завозились, заспорили вполголоса — «а если брешет», «а если не брешет, ты отвечать будешь?», вечная дилемма, решаемая обычно в пользу «пусть начальство думает».Собственно, и на этот раз так решили. Старший караула затопал куда-то в темноту. Я сел на дно, привалился к стенке и стал ждать, подгоняя Чутье короткими, экономными импульсами Потока. Строй тварей полз. Ровно, неотвратимо, как стрелка часов, — три тысячи семьсот шагов, три пятьсот…

Сайх появился у ямы через пять минут. С ним — Гесс и кто-то третий… Дарген. Значит, тоже проникся. Это хорошо.

— Говори, — сказал Сайх в щель.

Я и скащал: численность, состав, три рукава, направление. Наверху молчали. Видимо, от шока.

— Он мог почуять на таком расстоянии? — Голос Даргена. Ровный, без выражения, только чуть глуше обычного.

— У гати чуял за полторы тысячи, — сказал Сайх. — Тут больше, но и Ант уже не прежний.

— Проверить — четверть часа, — сказал Гесс. Спокойно, лениво почти. — Конный разъезд до второй гривки. Если Ант врет — понятно. Если не врет… тоже понятно.

Разъезд не вернулся через четверть часа. Единственный уцелевший из тройки вернулся через двенадцать минут. И то, что орал всадник, было слышно даже мне на дне ямы. В основном, маты, но все же.

Еще через пару минут лагерь уже был на ногах.

Сигнальные костры, рога. Топот сотен ног, лязг, ржание, командные глотки, кроющие матом темноту, нерасторопность подчинённых и мироздание в целом. Люди готовились к обороне. Экстренно, лихорадочно, с опозданием — но хоть так.

Твари ускорились. Поняли, что элементы внезапности закончились, надо полагать. И Пастыри решили, что смысла в скрытности больше нет, лучше поднажать.

Штурм начался за час до рассвета. Сам я, впервые за всё время в этом мире, оказался сторонним наблюдателем. Ещё и из самого безопасного места в лагере — по иронии судьбы им оказалась моя яма-тюрьма.

Так что смотрел я на это дело через щели между тележными обломками, слушал — и ушами и Чутьем, и картинка склеивалась из двух этих источников, как хроника из обрывков пленки.

Видно было откровенно так себе, а вот слышно очень даже неплохо. И люди, и твари обеспечили просто отменный звук, куда там амаксу. Низкий, слитный, нарастающий топот от сотен ног. Пробивающиеся даже ко мне ответы взрывных зелий — бойцов осталось немного, и на них не пожалели запасов не дешёвой алхимии. По гребню вала заплясали злые оранжевые вспышки, выхватывая из темноты серые тени массы, накатывающей на частокол. Ковер мелочи дошел первым — и лег первым, на кольях, во рву, под болтами, — твари высоких грейдов никогда не жалели низких, я это уже знал, но одно дело знать, другое — чуять, как несколько десятков меток гаснет за минуту, просто чтобы завалить ров телами. Михалков бы оценил, возможно даже снял бы третью часть «утомленных солнцем».

Первого обладателя особо выдающейся метки я почуял давно — сложно было игнорить тварь яркостью в десяток латников, а вот теперь и услышал. Огромная тварь вломилась в частокол на северном фасе, и бревна в три обхвата, вкопанные на треть высоты связанные и подпертые — разлетелись к херам. Брызнули в стороны, как штакетник под грузовиком. В образовавшийся пролом, судя по людскому водовороту кинули весь оставшийся резерв — откровенно не впечатляющий, и дождь зажигательных зелий. Этот был помощнее, командующий обороной явно понял, что откладывать на завтра смысла нет, не факт что это самое «завтра» наступит. Барона не было по очень уважительной причине, но и среди оставшихся нашлись обладатели неплохих навыков, метка погасла, пролом удержали.

Второй гигант лег, не дойдя до позиций считанные метры — судя по тряхнувшему даже мою яму ураганному ветру, по нему отработал Кранин. Хорош, все-таки, хоть и мудила редкостный. Третий и четвертый ворочались в тылу наступающих тварей — видимо, предназначались для развития успеха или отвлечения обороняющихся, но не прокатило.

Живое тепло людей я теперь различал прокачанным «Чутьем» не хуже холода тварей. И когда это тепло гасло — я это тоже различал. Каждый раз. На северном фасе за первые полчаса погасло дюжины две. На восточном — меньше, там атакующие пока только прощупывали оборону. И все это время обе мертвые кляксы висели за пределами боя, в тылу тварей, недосягаемые, и дирижировали: я видел, как волны перестраивались, как мелочь оттягивалась, а бесы меняли направление ударов — грамотно, сволочи, по-человечески грамотно, выщупывая стыки и слабину.

— Северный фас проседает! — орал я в щели, потому что молчать было уже физически невозможно. — Латники копятся напротив пролома, восемь штук! Восточный — отвлекающий, там одна мелочь!

— Заткнись, тварь, — хрипло сказал сверху часовой. Их осталось при мне двое — да и то роскошь по нынешним временам, — и оба, судя по меткам, разрывались между постом и боем.

— Да пошел ты нахер! Передай хотя бы!

Часовой замялся. А потом таки затопал к ближнему командному костру. И через пару минут к пролому потянулся резерв. Совпадение? Может, и совпадение. Но следующую мою сводку — про то, что мелочь пошла вплавь через старое русло — он уже передавал сам, бегом. И не выеживась.

Сайх пришел, когда небо в щелях начало сереть. Не один — я почуял еще на подходе, ещепару меток… Гесс, наверное… тяжелые шаги Даргена и так узнал.

Сверху заскрежетало — обломки телег поползли в сторону. В яму упала лесенка.

— Вылазь, — сказал командир.

Я и вылез, раз предлагают. Ночь наверху была рыжей от пожаров и вспышек, несло гарью, кровью и вонью дохлых тварей, которую не перепутаешь ни с чем. Дарген стоял чуть в стороне, белесые его глаза в отсветах пожара казались двумя бельмами.

— Под поручительство, — сказал он без предисловий. — Десятник Сайх и его люди отвечают за тебя головой. Побежишь — и их казню, и тебя все равно найду. Ударишь в спину — умрешь до того, как замахнешься, об этом позаботятся. — Легкое движение подбородка в сторону Смолы…вот чья вторая метка. Ну, в целом логично, да. — Твое чутье нужно на валу. Твое копье — тоже.

Кривой, непонятно как подошедший, сунул мне в руки копье — и правда мое, ясеневое, с долами, сберег, жучара, — и ремень с подсумком.

— Держи, страдалец. Там пожевать и склянка малая, не вылакай без нужды.

— Ты как здесь? Ты ж не из Сайхового десятка.

— А я теперь везде, — щербато ухмыльнулся он. — Штат у нас нынче не то чтобы раздут. Не отсвечивай особо, и запомни: на тебя сейчас пол-лагеря смотрит. Одна половина ждет, что ты их спасешь. Вторая — что ты обернешься и всех сожрешь. Постарайся не разочаровать… хоть кого-то.

И мы пошли на вал.

Меня поставили на северном фасе, в двадцати шагах от заваленного телами и обломками пролома, — Сайх слева, Гесс справа, Смола за спиной. душевная такая расстановочка, — и первое, что я сделал, это раскрыл Исток на полную. И чуть не засмеялся как идиот.от нахлынувших эманаций, пьянящих не хуже самой забористой алкашки. Здесь, в гуще штурма, где сотни тварей несли в себе холод Разлома, а башня качала в них силу, — эманаций здесь было больше, чем на болоте. Больше, чем где-либо, где я успел побывать. Настоящий океан. Я стоял по горло в океане, и вся энергетика просто захлебывалась, просто пела от напора.

Бесы не оставили попыток пролезть с первыми рассветными лучами. И со вторыми тоже. Я бил, как привык, как вбил в меня Лысый — коротко, в сочленения и в валики. Только теперь каждый тычок с «Ударом Разлома» бил где-то на уровне усиленного «Ударом» обычным же. Пожалуй, все ж чуть слабее — зато постоянно… и всегда можно добавить Поток. А иногда и Переполнение.

Наконечник проламывал бесовскую броню в слабых местах без особого усилия.Ткнуть. Провернуть. Выдернуть. Я знал, откуда придет следующая тварь, за полсекунды до того, как она подходила, и полсекунды в такой работе — это вечность, это разница между «успел» и «умер». Иногда тварь попадалась особо шустрая — тогда и выдавалась возможность проверить Поток в работе — с ним практически стиралась разница между сочленениями и любой другой частью доспеха. По расходу энергии было, в целом, приемлемо — не проседая, можно было заполнять каждый третий выпад…но как-то очково.

Слева мерно и спокойно, без единого лишнего движения работал Сайх. Справа Гесс стоял сонный и расслабленный, а твари вокруг него почему-то умирали. Сзади сопел Смола, его секира дважды прошла у меня над плечом…пока, вроде бы, действительно случайно.

Недоверие… Оно было тут же, рядом, никуда не делось. Когда в короткой передышке я крикнул соседнему десятку — «слева, двенадцать меток, сейчас полезут разом!» — их старший, незнакомый мне бородач, демонстративно отвернулся. Полезли ровно двенадцать. Ровно слева. Десяток смяло, двоих утащили с собой. И, что характерно, это чмо бородатое смотрело на меня так, словно это я тварей туда привел. А еще раз болт — наш, человеческий — свистнул в какой-то момент у меня над самым ухом, и прилетел он с тыла. Может, и случайность…, но я запомнил направление. На всякий случай.

К середине утра стало окончательно ясно то, что я и так втирал всем, кто соглашался слушать: пока эти двое дирижируют — мы проигрываем. Медленно, с достоинством даже, дорого продавая каждый шаг, — но проигрываем: людей на валу оставалось все меньше, резервы кончились, лекари не справлялись. А твари все адаптировались, меняли тактику и перестраивались, свежие, накачанные башней, и волны их проходили все дальше. Недалек тот момент, когда Пастыри пустят на второй штурм оставшихся гигантов — и на этот раз, скорее всего, с куда большим толком. Хотя бы потому, что алхимия таки закончилась, половина защитников тоже, да и Кранин был если и жив, то нифига не здоров.

— Достанешь? — спросил Сайх. Мы сидели на корточках за валом, релаксируя в короткой паузе между волнами.

— Метки вижу обе. — Я сплюнул — слюна была черная от гари. —Их сложно не заметить. Ближняя — за левым рукавом, шагов шестьсот, при ней охрана: латники, четыре штуки, и бесов десятка два. Дальняя —точно не достать, слишком далеко. Но если снять ближнюю — левый фланг посыплется…во всяком случае, должен.

— Вылазка, — сказал Гесс.

— Ага, — согласился Сайх. — Идем. Нож уже предупрежден. Гесс, Ржава, Клык, Смола — выдвигаемся. Лейр — с бугра отработаешь по отмеченным целям. Ант — ты ведешь Пастыря и ты его кончаешь. Используй треть силы, понял?

— Понял, — сказал я. Собственно, чего ж тут не понять.

Вышли через северный пролом, под прикрытием контратаки, которую Дарген — надо отдать должное, мужик дружил с головой — разыграл как по нотам: короткий удар всеми конными по правому рукаву, шум, вой, и все внимание тварей — туда. А мы — семь теней — по мертвой земле, от воронки к туше, от туши к кустарнику, и вел я, потому что полог пологом, а дырку в мире я видел теперь так же ясно, как вы видите фонарь в темноте. Шестьсот шагов. Пятьсот. На четырехстах нас почуяла охрана — не знаю чем, но почуяла: латники развернулись, бесы потекли навстречу. На трехстах пятидесяти с бугра ударил Лейр — размеренно, как в тире, — и из кустов слева от охраны соткался Нож, и стало не до нас. На двухстах полог дрогнул и поплыл — Пастырь понял. На ста пятидесяти он попер прочь, неуклюже, вперевалку, веером назад, и веер полыхал такими волнами, что твари со всего левого рукава разворачивались и перли к нам, наплевав на вал, на людей, на все.

Вышли через северный пролом. Красиво вышли, как в кино — под прикрытием контратаки, которую Дарген разыграл как по нотам. Надо отдать должное: мужик дружил с тактикой и головой одновременно. Короткий удар всеми оставшимися конными по правому флангу тварей, шум, вой, пыль столбом — и все внимание атакованных оказалось занято внезапным нападением. Классика жанра: смотрите налево, пока вас обносят справа. Работает на лохов, работает на тварей. Подозреваю, что на богах и драконах тоже сработало бы, но проверять пока не будем.

А мы — семь теней — стелились по мертвой земле. От воронки к туше, от туши к кустарнику, брюхом по золе, по остывающей дряни, которая вот только что пыталась нас сожрать. Вел я. Потому что полог пологом, а дырку в ткани мира, которой ощущаются Пастыри, я теперь вижу так же ясно, видите фонарь в темноте. Даже яснее. Фонарь хотя бы честно светит, а эта клякса врет, что ее нет, — и врет настолько старательно, что спалилась бы даже без всякого Чутья.

Шестьсот шагов.

Ползем. Сайх слева, дышит ровно, как на прогулке. Смола сзади сопит своим злым сопением — интересно, его-то нахрена взяли? Типа, все еще не доверяют? Ржава где-то справа, и ее я не слышу вообще, что пугает всяко больше сопения.

Пятьсот.

Чутье разворачиваю веером, тонкими слоями -успел отработать в яме. Впереди стерильная тишина кляксы, а по ее краю охрана, ну или свита. Четыре жирных ледяных гвоздя — латники. И десятка два гвоздиков поменьше — бесы. Стоят грамотно, перекрывают все подходы и сектора. Кто-то их этому учит, и было бы очень интересно познакомиться с этим инструктором…что я несу, нахер, не дай Апполон действительно придется.

Четыреста.

И нас почуяли.

Глава 5

Заметили нас явно не глазами и услышали не ушами, у них явно имелись обладатели навыков не хуже моих. Странно было бы ожидать иного, учитывая природу моей сенсорной способности…а еще интересно, как они нас ощущают. Латники разворачиваются — не человечески синхронно, как две башни на одном приводе, а бесы текут навстречу, расходясь охватом.

Ну. . Здравствуйте, я ваша жопа.

— Работаем, — говорит Сайх. И мы работаем.

На трехстах пятидесяти, с бугра начинает веселуху Лейр. Размеренно, как в тире, с оскорбительной невозмутимостью выбивая особо приметных тварей. Щелчок тетивы— минус метка, еще щелчок —еще минус метка. Третья стрела входит латнику в смотровую щель — не насмерть, так легко его не свалить, но тварь отвлеклась и начинает крутить башкой в поисках особо борзого персонажа. А слева уже из кустов соткался Нож.

Я смотрел прямо туда. Прямо, мать его, туда! И все равно момент, когда пустое место стало непустым, мое зрение просто пропустило, как рекламу. Был куст — стал куст с трупом. Второй бес разворачивается на смерть первого и узнает много нового о собственном горле. Изнутри узнает.

Дальше стало не до того.

Бесы не особо смутились первыми потерями… ну, в смысле им вообще было пофиг, они перли дальше. Следующего встречаю уже я сам: тварь пытается атаковать с разгону, коротким копьем, страшная и стремительная… зато у меня длиннее. Копье, в смысле, длиннее. Короткий тычок, и наконечник, усиленный пассивным Ударом входит в валик у башки. Провернуть. Выдернуть.

Не задерживаться!

Второй заходит слева, пытаясь подсечь мне голень клинком. Задумка хороша, но вот хер ему — отмахнулся древком, сбить темп, — и его разваливает подоспевший Смола. Секира с мокрым хрустом ставит точку, Смола коротко зыркает на меня. Что-то, видимо, сказать хотел.

Ржава тоже вошла в ближний контакт, Клык тоже работает парой тесаков и работает так, что становится понятно, за что человеку дали такое погоняло. Эти двое, и примкнувший к ним Гесс помогают развалить очень уж целенаправленно прущих на меня бесов, как бы не с десяток…даже больше, дюжина точно есть. Чем я им так глянулся?

Латник тоже прет на меня, и тоже целенаправленно. Нифига это уже не совпадение, кто-то меня выделяет из толпы, и явно не любит… побочный эффект популярности, не иначе. Ну, или Пастырь умеет засекать мой сканирующий навык…или даже не только сканирующий. Лишний повод завалить эту падлу.

Едва успеваю отклонится, два метра черных пластин уже совсем рядом. Крюк со свистом чертит дугу в воздухе, я ныряю под нее, чуя траекторию раньше, чем вижу, и бью в сгиб ноги. «Удар», хоть и без замаха, но зато с Потоком на полную пробивает сочленение. Тварь припадает на один из суставов, ведет крюк обратным махом, и я ухожу перекатом, наглотавшись какой-то дряни.

Мало! Живучий, гад!

Падаю не думая, подчинясь мимолетному предчувствию— над головой проносится что-то тяжелое, и латнику прилетает в грудь окованное бревно… а, нет, это протазан Гуся. Потом спрошу, не охренел ли он, случайно. Если будет у кого. Латник качается — и Сайх, зашедший с мертвой стороны, вгоняет клинок туда, где я уже проделал дырку. Тварь окончательно теряет подвижность, слегка упростив процесс запинывания. Именно что слегка, по плясать вокруг него ещё пришлось, попутно отвлекаясь на накатывающих бесов.

Но командная работа зарешала. Пора теперь задать вопросики их непосредственному начальнику.

Пастырь понял. Очевидно, не дурак был, дурак бы не понял.

Смех смехом, а пи… в смысле, ситуация для нас резко ухудшилась.

Клякса пустоты в моем Чутье полыхнула волной — беззвучной, но такой плотной, что у меня заныли зубы, — и весь левый фланг тварей, вся серо-багровая масса, что давила на обороняющихся, разом сбилась с ритма. Развернулась. И поперла к нам. На лагерь им стало резко наплевать. На людей в нем вообще пофиг. На собственные потери им и раньше было срать, а теперь прям с горой: дирижер нажал тревожную кнопку, и теперь каждая тварь в радиусе командной волны существовала с единственной целью — дотянуться до нашей глотки.

Сотни меток. На нас. Со всех сторон.

Да где ж мы вас хоронить то будем?!

— Держимся! — Сайх уже перестроил всех одним движением руки…и заметьте, безо всякой ментальной связи. — Ант! Твой выход!

А сам Пастырь тем временем решил, что подчиненные и без него справятся, и неуклюже, вперевалку потопал отсюда. Это, кстати, было реальное издевательство над моим чувством прекрасного — наблюдать как эта тварь драпает, как пингвин от зоофила.

Наблюдать, кстати, долго не стоило, еще десяток секунд, и он выйдет из зоны, где я его имею шансы атаковать.

Но не сегодня.

Я уже стою. Как учили: ноги вросли в вязкий грунт, копье вдоль локтя прижато к плечу, мир сузился до мелькающего между тушами тварей веера. Паутина внутри распахнута настежь — и океан силы вливается в меня. Весь этот стылый фон, весь холод, которым дышит поле боя, весь напор, от которого у нормальных людей вымерзнет костный мозг, — все это льется сквозь меня и сливается в Поток, а Поток — в «Удар», до краев, до пропускной, до упора…

Мало.

Я понимаю это отчетливо, холодно и спокойно, как понимаешь на экзамене, что билет не твой. Три дюжины шагов, костяной веер в два пальца толщиной, да еще и защитный полог, отводящий стрелы… Не хватит. Нужно больше.

«Переполнение».

Насрать на «треть». Слышишь, Сайх? Не то что трети, половины тут тоже не хватит, и двух третей тоже — а второго захода не будет — тварь не даст. Я ныряю в редкий навык до упора, выжимаю его так, как еще ни разу не решался, — и энергия ломится в «Удар» сверх всяких пределов, сверх здравого смысла, сверх инструкции по технике безопасности, которую мне никто не выдавал. В глазах белеет, потом темнеет. В носу закипает что-то горячее. Руки от ногтей до локтей вспыхивают морозным узором — я не вижу, я знаю, — и где-то на самом краю сознания Система, кажется, пытается мне что-то сказать. Очевидно, что я дебил, даже смотреть незачем.

Веер мелькает между двумя тушами. Уже почти сорок шагов. Метать копье меня никто не учил, что усиление от навыка сохранится при броске тоже нигде не сказано.

Похер, пляшем.

Вложившись всем, что у меня есть, — через хребет, через паутину, в наконечник, одним слитным выдохом, в котором меня самого остается процентов десять, а остальное — прямой, как рельса, поток чужого льда, я швырнул.

И попал.

Копье я потом нашел в тридцати шагах за тем местом, где стоял Пастырь. Древко цело, наконечник цел — моё уважение, оно и меня переживёт.

Петуха — переростка то пережило, причем уже второго.

Обезглавленная туша завалилась набок и мелко подрагивала, как заводная игрушка, костная антенна отсутствовала полностью.

И одновременно с ней — я почуял, всей шкурой почуял — лопнула командная волна.

Сотни меток, летевших к нам со всех сторон, направленные единым злым замыслом, разом рассыпались. Как будто, действительно, в оркестре застрелили дирижера: кто-то еще доигрывает по инерции, кто-то уже пилит вразнобой, а кто-то понял, что пора валить. Твари спотыкались. Твари разворачивались. Твари потеряли цель. Армия за две секунды превратилась в очень большую, очень злую, но толпу. А против толпы у здешних товарищей шансы были.

А ведь я крут.

Нет, серьезно. Сижу на заднице посреди поля, морда в крови, руки в инее, в ушах колокольный завод — и лыблюсь, как дурак, потому что вот эту тварь, этого кукловода, этого гада, из-за которого сегодня погасло столько теплых меток, — его завалил я. Лично. Одним броском. Теперь мной модет гордится не только Шаляпин, но Джордан.

— Живой? — Сайх возникает рядом. Смотрит на меня. На тушу. На обломки веера. Снова на меня. — Треть, значит.

— Оно само, — сиплю я.

Рядом молчит Смола. Долго смотрит на мои руки с морозными узорами. На мертвого Пастыря. Опять на руки.

— Ладно, — говорит он наконец.

И мы побежали обратно. Потому что левый фланг, потеряв командование, уже не наступал, а вот дальняя тварь, оценив ситуацию, начала отводить свои коробки назад, к болоту, огрызаясь и сохраняя порядок, и надо было успеть в лагерь до того, как…

До того, как — что, я додумать не успел. Потому что именно в этот момент, поверх воя издыхающего штурма, поверх лязга и криков, с двух сторон разом раздались звуки рогов.

И это были не наши. Наши то я уже изучил, а эти звучали иначе. С востока, с большака, на гребне дальнего холма в утреннем солнце вставала колонна. Всадники в сверкающих доспехах, с белыми полотнищами с какой-то золотой хрень — я с такого расстояния не разобрал, да и не надо было. «Графские», выдохнул рядом Клык, и в выдохе этом было все сразу — от радости что полога пришла, до сомнения, не хуже ли тварей она подмога окажется. А с юга, от брода, отвечал другой рог. Оттуда, разворачиваясь с марша, шла вторая колонна, поменьше, но и позлее с виду, под зеленью с черным зверем на полотнищах. Барон Веттский пожаловал. Собственной, надо понимать, персоной — потому что впереди, на здоровенном вороном звере, отдаленно напоминающем коня, ехал столь же здоровенный дядька, от которого моё чутье корежило, как от латника. Только латники были холодные, а этот — горячий.

Обе колонны увидели друг друга одновременно. И обе — я готов был поклясться, я видел это по тому, как сломался их ход, — обе в первую секунду посмотрели не на перестраивающихся тварей. И не на дымящийся, полуразваленный лагерь с уцелевшими людьми.

Друг на друга они посмотрели.

Оно и логично. Самые страшные войны начинаются не из-за обиды, веры, любви и прочей ерунды. Самые страшные войны начинаются из-за денег. Оскорбление можно проглотить, веру — сменить, любовь — переждать, а вот когда посреди комнаты стоит сундук покойного дядюшки, а вокруг сундука — родственники, вот тут жопа. Потому что у каждого из них на этот сундук совершенно, по его мнению, законные права, каждый скорбит громче всех. И каждый абсолютно уверен, что остальные — стервятники и проходимцы. Я в прежней жизни один раз наблюдал дележ бабушкиной квартиры между тремя наследниками. Ничего более кровожадного я не видел ни до, ни после. Включая тварей Разлома и краснодарских гаишников.

Впрочем, до дележа еще нужно было дожить. Потому что между двумя колоннами наследничков все еще присутствовало, выло и огрызалось недобитое войско тварей, и первое, что сделали обе колонны, рассмотрев друг друга и меня, любимого, — это дружно ударили. Пока что не друг по другу.

— Разломное перемирие это, — пропыхтел подошедший Кривой, когда мы вернулись к нашим позициям. — Обычай. Старее графов, старее королей. Пока рядом твари — люди друг дружку не режут, хоть ты трижды кровник. Твари, вишь, не разбирают, им что графский, что баронский — одинаково мясо. Кто обычай порушит и ударит в спину бьющемуся с тварями — тот проблем заимеет. Иногда с летальным исходом.

— Красиво сказано, — сказал я, сплевывая гарь. — Но, чёт мне кажется, есть нюансы.

— А как не быть, — Кривой глянул на меня своими смеющимися щелочками, в которых ничего смешного не было. — Например, можно сказать, что противник снюхался с тварями. Что это он первый ударил. Что ты настолько силен, что срать хотел на все эти традиции… много чего можно.

Где-то на этих словах передо мной развернулась панель. Прямо на ходу, зараза, я чуть телегу не впечатался.

[Анализ носителя завершен.] [Класс: Воин Разлома. Уровень 7: подтверждено соответствие.] [Получен классовый навык: Рывок (необычный).] [Рывок (необычный): Активный. Мгновенно перемещает носителя на короткую дистанцию в пределах прямой видимости. Дальность, точность и частота применения зависят от запаса внутренней энергии и насыщенности эманаций Разлома.] [Предупреждение: перемещение в занятый объем невозможно. Дезориентация после переноса снижается по мере освоения навыка.]

Я встал. Как дурак, встал и перечитал.

Мне дали блинк.

Мне. Дали. Блинк.

Внутренний задрот — а он у меня, как выяснилось, очень даже имеется — вскочил с дивана и опрокинул виртуальную колу в чипсы. Блинк! Настоящий! Телепорт, пусть не совсем, пусть ближний, но гребаный-же-ты-насос!

Первый раз я его применил почти сразу же, когда на нас откуда-то выскочила стайка тварей. Не от желания поэкспериментировать — от желания выжить. Бес, крупный и неплохо вооруженный, из последних недобитков, прыгнул с гребня завала, и уклоняться было уже поздно, а блокировать нечем, копье увязло в его собрате. Зато был блинк

Мир моргнул.

Вот честно, лучшего описания не подберу. Не полет, не скольжение, не прыжок — просто мир моргнул, как сменился кадр, и я оказался на четыре шага левее и на полшага сзади того места, где только что стоял. Вместе с копьем, одеждой и подсумком, что радовало. Бес шмякнулся в пустоту, недоуменно повел башкой — и получил от Смолы секирой поперек хребта.

А потом меня догнали ощущения. Все сразу.

Желудок сообщил, что он остался где-то там, на старом месте, и возвращаться не собирается. Внутреннее ухо доложило, что верх и низ временно меняются ролями. Глаза видели двойную картинку. Я сложился пополам и расстался с утренней кашей — прямо на дохлого беса. Надеюсь, ему было приятно.

— Живой? — Гесс материализовался рядом

— Типа того, — просипел я. Он посмотрел на меня. На место, где я стоял. Снова на меня.

— Новое?

— За уровень, — сказал я. Врать смысла не было, пол-лагеря видело, да и незачем — Навык вполне себе классовый.

— Полезная вещь, — резюмировал Гесс. — И свалил, сонный и страшный.

Учиться пришлось прямо по ходу. Следующие полчаса, пока добивали тварей, я аккуратно примерял свою новинку. Выяснилось следующее. Дальность на обычной подпитке — шагов восемь — десять, с Потоком — до двадцати, дальше по особому сосредоточится не получалось и Рывок просто не активировался. Только по прямой и только туда, куда смотришь, — в смысле, видишь: за спину нельзя, за угол нельзя, в дым — рискованно, я попробовал на самой границе копоти, и меня выплюнуло на полпути с таким ощущением, что ну его нахрен. В занятое место — нельзя вообще, спасибо, Система, что предупредила заранее и мне не пришлось выяснять это методом слияния с бесом в единый арт-объект. Стоило это удовольствие прилично — по ощущениям, как три-четыре полновесных «Удара» разом, и будь я в чистом поле, со своим родным запасом, хватило бы меня рывка на полтора. Но я был не в чистом поле. Я был по горло в эманациях Разлома, Исток пел, и скакать я мог до полного удовлетворения. Где-то раза два, потом удовлетворялся по полной.

Ну и дезориентация. С каждым разом — чуть меньше. К десятому рывку я уже не блевал, а только мутило. Прогресс, однако.

Битва, между тем, явно приближалась к финалу. И финальную же точку в ней собирался поставить лично один из новоприбывших.

Особая метка, которую я почуял еще с поля, отделилась от веттской колонны и пошла на тварей. Одна. Ну, не совсем одна — за ней держался десяток всадников, но именно что держался за ней, как рыбы-прилипалы за акулой, не пытаясь обогнать.

— Веттский, — выдохнул рядом кто-то из наших с непередаваемой смесью ужаса и восторга. — Сам пошел.

— А чего это он вообще умеет? Что такой уверный?

— Так огневик же, — удивился моей темноте сосед, немолодой гарнизонный с перевязанной рукой. — Класс у него — «Пламенный рыцарь», уникальный. Веттские всегда огневики, порода у них такая… — Он осекся, сообразив, с кем откровенничает, и заткнулся. Но информация уже упала в копилочку. Классы, значит, тоже бывают семейные. Порода. Селекция, мать её и евгеника, сестра её.

Глава 6

Посмотреть, как именно интересно здесь живут, удалось почти сразу. Бесплатно, вот только и отказаться было нельзя.

Левого фланга у тварей больше не было — была размазанная по полю каша из неорганизованных, но злых бесов, которую бодренько перемалывала армия графа с востока А вот правый уходил. Отходил даже Коробки все тех же бесов пятились к камышам, огрызаясь и подбирая своих. Явно планируя зализать раны, восстановить силы и вернуться дальше решать вопросы. Не нравилось это никому, но помешать им решил лично барон Веттский.

Его метка отделилась от колонны и стала набирать разгон, я почуял это раньше, чем увидел. В стылом, вязком фоне эманаций Разлома, которым дышало поле, поплыла искра. Дыра с оплавленными краями — фон возле нее выгорал, как выгорает изморозь на стекле, если поднести спичку.

Глазами, кстати, тоже было что посмотреть.

Тонкие ниточки на стыках пластин баронских доспехов засветились, прочертив огненные узором по наплечникам, наручам, вдоль кирасы, — словно кто-то провел по доспеху раскаленной проволокой. Потом сияние раскалённого горна обвило доспех целиком. Секунда — и по человеку с конем растеклась тонкая, текучая, плотная пленка огня, и огонь этот никуда не рвется, ничего не поджигают, даже не сорит искрами.

Первым до огненного всадника добрался бес из арьергарда — здоровый, и явно не слишком осторожный, даже по их, монстрячьим меркам. Прыгнул при этом грамотно, пытаясь пройти сбоку и нырнуть под щит. Барон даже клинок не довернул. Просто повел плечом — и бес долетел до земли уже обгорелой тушкой. Второго чудовище, притворяющееся конем, встретило само — крутнувшись и выбросив задние копыта, на чем тварь и закончилась.

— Норм так лошадка. интересно, почем такие? — спросил я у перевязанного соседа, не отрывая глаз.

— Это не конь, — с достоинством ответил тот. — Это вырост. Жеребёнка выращивают в эманациях Разлома, кормят… всяким. Потом отбирают, какие не сдохли и не озверели… Говорят, из дюжины один выходит, и это ещё хороший вариант.

Люди, которые из проклятой зоны сделали конезавод, мне в целом нравились, всегда уважал предпринимательскую жилку. Несколько смущала фраза про кормежку — почему-то было подозрение, что речь вот нихерашечки не про силос и витаминки.

Латники сообразили (или Пастырь подсказал), что у них проблема, и сделали единственно верное — навалились разом, все трое, с трех же сторон. Барон принял крюк на клинок — и я почуял, как в момент контакта пламя не полыхнуло даже, а уплотнилось, добавив блеска и сияния…, а еще, очевидно, прочности и убойности. Черная пластина, которую не всякий болт брал в упор, разошлась под этим лезвием, как масло под горячим ножом…ну да, он и был горячим, просто нихера себе каким горячим. Клевец второго прилетел ему в спину — уклонятся барон то ли не умел, то ли не посчитал нужным. Скорее второе — его просто качнуло в седле, а по месту удара расплескалось кольцо огня, плотного, ярко-желтого, — и клевец просто отскочил, оставив в пламени медленно тающую вмятину…почти незаметный след…ничего не оставив.

Выпад третьей твари, метящей в голову, барон все же не стал на эту самую голову принимать — уклонился. Не слишком быстро и ловко, даже я, наверное, лучше бы смог — но хватило. А следом раскрывшийся в атаке латник получил так же не слишком изящный, но смертельный удар пылающим клином в основание шеи.

Я мысленно поставил барону плюсик. Подумал. Стер и поставил другой, пожирнее.

— Налюбовался? — Сайх возник рядом, из ниоткуда и сразу с претензией. — Работаем, нужно зачистить поле. Дарген цепь ведёт, ты —идешь с ним и отмечаешь цели. Гордись.

Гордится особо не хотелось, но и деваться было некуда. Так что я подобрал копье и пошел.

Сводный отряд был ну, сводным— из наших, из гарнизонных, из гильдейской охраны, из всех, кто еще держался на ногах и держал железо. Дарген проехал вдоль строя на уставшей от такой жизни лошади, оглядел это воинство белесыми своими глазами и выдал напутствие:

— Цепью. Дистанция три шага. Тварей валить. Наших раненых выносить. Ценное — сдавать. Кто не сдаст — жопу порву.

В целом, доходчиво и лаконично. Ни тебе «братцы», ни «за мной», ни хотя бы «с богом»…возможно, ему просто лень было определиться, с каким именно. Следом за нами сразу потянулась стайка сборщиков — либо из умеренно увечных, либо из особо хитрожопых. Сам же я, надо понимать, понемногу перехожу в категорию «героически рвущихся в бой»…

Работы хватало. Трупы бесов были живописно разбросаны на подходах к Лагерю, иногда в несколько слоев там, где твари лезли на вал, и чуть ли не в обнимку с нашими там, где они через вал перелезли.

Я шел рядом с командиром и смотрел. Не глазами — глазами тут смотреть было не на что, с виду все были одинаково дохлые. А вот паутиной, раскинув её низко и широко, тонким слоем, можно было ощутить десятки гаснущих холодных искорок — там дотлевает изрубленный латник, там сдыхает недодавленный бес, — и редкими, но стремными исключениями.

— Здесь, — сказал я, останавливаясь шагах в десяти от завала из бесовских туш и обгорелых деревяшек непонятного происхождения. — Четыре штуки, бесы.

Не успел я договорить, как осознавшие бесперспективность попыток спрятаться твари перешли тот стелс — экшна к экшну чистому. Один из авантюристов, перевязанный и залитый зельями темноволосый мужичок, какого-то оказался впереди бойцов, и решил начать потрошить ближайшую мертвую тушку. Так-то, как рассказывали мне и до и после, понятие осторожности и минимизации рисков вбивают в новобранцев Гильдии, иногда в прямом смысле, несмотря на название именно авантюры они не очень любят…хотя и участвуют в них, да. Иногда и сами создают, вот как сейчас.

Дохлые твари, как оказалось, лежали не просто так, а были уложены в несколько слоев, перекрывая остаточным фоном эманации тварей живых, но затаившихся — про наличие среди людей сенсора они уже были в курсе, и выводы сделали. Парочка бесов прыгнула на слишком шустрого сборщика, слева снизу и справа в корпус, сократив количество членов Гильдии на этом участке. Следом выкатилась еще тройка, и поток мелочи — аж интересно, пока что в этом бою бесенят я не встречал. ЧТо еще более интересно, ввязываться в заведомо проигрышный бой на этот раз твари не стали, и пока наши бойцы кололи и рубили мелочь, бесы синхронно рванули в пяти разных направлениях…в четырех, Лейр не стормозил. В трех — он был не единственным лучником. Хм, не у одного меня есть блинк — теперь, имея опыт его применения, я таки различил нечто похожее у Ножа…кстати да, можно ж и потренироваться.

Мгновение дезориентации — и я уже рядом с предпоследним бесом, приземлился чуть присев, левая рука вытянута вперед вдоль выставленной вперед ноги, копье снизу вверх воткнулось под подбородок. Не сказать, что красиво — меня чуть повело, и удар получился смазанным, но хватило, даже «потока"не понадобилось. Даже желудок только неприятно сжало, чисто для порядка. А вот последней твари повезло — он таки добежал до зарослей чего-то типа осоки и растворился в них, каким-то образом размыв свое присутствие по немалой части болота. Непростой товарищ, получается, вполне возможно что и схему с нычкой из трупов именно он придумал. Нехорошо получилось, в общем…да и пофиг.

Из плюсов произошедшего — остальные сборщики происшествием впечатлились, прониклись и больше вперед не лезли. Опасных тварей тоже не попадалось, парочка недобитков была, собственно, добита с безопасного расстояния и без шансов для них. Из интересного — необычная метка, привлекшая мое внимание и окруженная по всем правилам здешней тактики, оказалась гарнизонным бойцом с перебитым хребтом, ушедшим в своеобразный стазис — связи у него не было, зелий чтоб отпится от столь серьезных травм тоже, а вот необычный навык имелся.

А еще в этот момент на меня посмотрели. Клякса в моем сенсорном поле явно повернулась в мою сторону, заметила меня, и запомнила меня. И я чуть не обос…в смысле, не понравилось мне это. Но к тому времени появились другие проблемы.

Я их почуял первым.

Оно и логично — единственный ходячий радар на всё это воинство, мне за ещё и платят. Метка проявилась там, где полчаса назад не было ничего, кроме мёртвой воды и осоки: тяжёлая и вязкая. Как если бы кто-то уронил в болото чугунную наковальню, а она возьми да и не утони, а вполне себе бодро поплыви.

Четвёртый.

Тот самый, что всю ночь простоял в резерве, пока его собратьев по очереди разбирали на запчасти. Умный, зараза. Или умный тот, кто им управлял.

— Дарген! — Я даже не оборачиваюсь. — В камышах! Крпная тварь, возможно таран! Идёт в строну веттских!

Офицер не переспрашивает — я уже успел создать себе неплохую репутацию. Просто щёлкает пальцами по связному амулету, выстукивая условный сигнал.

Не факт, что успеют — потому что метка уже разгоняется сама, и разгоняется очень даже бодро. Но посмотреть точно будет на что…главное, чтобы только посмотреть.

И таки было.

Из камыша вышел сарай.

Другого слова не подберу, простите. Двухэтажный такой, добротный, на четырёх опорах-колоннах, каждая толщиной с меня в поясе, и с двумя короткими передними упорами, которыми оно как бы отталкивалось от земли. Головы у сарая не было, передняя треть туши — сплошной щит из сросшейся кости, серо-чёрный, в наплывах и сколах, чуть скошенный книзу.

Натуральный отвал бульдозера, только выросший.выращенный..хер его знает, но впечатляет.

Метка была огромная. Не «яркая», а именно огромная — плотная, неповоротливая, с наиболее чёрным провалом,очевидно, ядра где-то за горбом, в глубине, там, куда никакой клинок не дотянется.

Баронская свита таки развернулись, чувствовался опыт и подготовка.

Никакой паники, никакой суеты, ни одного лишнего движения — колонна просто отошла назад, выставив наиболее крепких бойцов на новый фронт. Десяток всадников разошёлся двумя крыльями по пять бойцов, широко, оставив по центру пустое место,куда спешно вернулся закончивший развлечения с латниками барон.

Тварь пошла в атаку, набирая ход, тяжело, но неотвратимо, как разгоняется гружёный состав. Сейчас это была лавина, идущая по прямой с нихрена не средневековой скоростью, километров шестьдесят-семьдесят в час точно было.

Правое крыло шустро ушло вправо. Левое, соответственно,влево. Прямо перед отвалом остались двое.

Приманка. Я даже успел восхититься. Стоять на пути такого — это, знаете, надо иметь либо очень крепкие нервы, либо очень хорошую страховку.

Оба особо отмороженных прыснули в стороны в последний миг, разойдясь с тварью на расстоянии вытянутой руки, и таран прошёл между ними, не сумев довернуть. Он вообще не умел доворачивать на разгоне, инерция неостановимо несла тушу вперёд. Вот только, как и в случае с носорогом, обычно это были не его проблемы.

Экс- приманки времени зря не теряли, каждый вбил по рогатине в незащищённое место, в стык между головным щитом и тушей. Не убить — куда там, но обозначить присутствие. Одна рогатина хрустнула, вторая осталась торчать, как заноза в пальце.

С флангов, синхронно, ударили крылья, по опорам, которые и лапами то не назвать, скорее колоннами. Клинки, копья, чей-то шестопёр опять же, без особого эффекта, но это явно было только начало..

Как бригада, разбирающая аварийный дом.

Как оказалось, второй режим у тарана тоже имелся. Он присел на передние упоры и крутанулся на месте — вся эта масса провернулась вокруг оси быстрее, чем от нее ожидалось, и отвал прошёл по земле широкой дугой, как ковш экскаватора. Двое всадников успели. Третий — почти, он даже успел рефлекторно вскинуть щит, прикрываясь от многотонной туши…смешно. Я даже смотреть не стал, не потому, что шибко нежный. Просто уже видел достаточно, чтобы знать, чем такое заканчивается, и не иметь желания уточнять детали.

А потом тварь ударила по земле. Обе передних колонны разом пошли вниз, с размаху, и по горелому полю пошла волна, следом за ней еще несколько.И не магия,и не чистая физика, что-то среднее. Двух коней сложило, переломав им ноги, один всадник вылетел из седла и распластался сломанной злым ребенком куклой.

Я даже не понял, когда барон спешился. Только что был в седле — и вот уже стоит на земле, вырост уходит из-под удара сам, без хозяина, умный зверь.

Пламя, которое до сих пор просто обтекало доспех тонкой плёнкой, стянулось. Всё сразу — с наплечников, с наручей, с кирасы — сошлось в кромку на лезвии, и кромка эта стала белой. Не жёлтой, не оранжевой — белой, как нить накаливания…это сколько, две тысячи градусов? Три?

Меня накрыло. По стылому фону эманаций, в котором я плавал последние сутки, проплыла дыра с оплавленными краями. Как спичка под изморозью. Как будто в океане на секунду выключили воду.

Удар.

Не по щиту — щит даже он бил бы до вечера, по кромке отвала, куда один из его людей воткнул рогатину. Кость под белой кромкой потекла — брызнула, зашипела, пошла чёрным дымом, и туша впервые за бой сбилась с ритма.

Правый передний упор ушёл в сторону.

И все семь, сколько осталось, конных навалились разом. Без команды, просто знали, когда будет нужный момент — и не провтыкали его. Серия синхронных ударов по невидимым отсюда слабым местам — тычок сияющим клинком Веттского. Серия ударов — тычок. Еще серия — еще тычок. Бойцы работали с автоматизмом хронической швейной машинки, выбивая их гигантской твари остатки ее противоестественного существования…иногда пропуская удар, а больше одного никому из баронской свиты не требовалось. Через пять минут боя в строю оставались собственно властитель соседних земель и пять всадников его, очевидно, гвардии, пятерку павших подменила дюжина пеших бойцов, быстро ставшая сначала десятком, а потом и восьмеркой. Барон же не спешил, даже если и испытал какие-то эмоции от гибели своих бойцов — никак это не демонстрировал, методично нанося удар за ударом, явно по откату самой сильной способности. Сияние клинка становилось все более ярким с каждым ударом, и где-то на четырнадцатый раз от прожег защиту твари достаточно, чтобы достать до чего-то жизненно важного. И достал…на свою голову.

Щит раскрылся. Не треснул, именно раскрылся, вдоль, по шву, которого секунду назад там не было, и оттуда, из мёртвой кости, вылетело жало. Костяной штырь в руку толщиной и в три моих роста длиной, оно ударило вперёд и вверх, туда, где стоял барон.

Быстро. Очень быстро.

Я даже не успел испугаться за человека, которого видел второй раз в жизни. Просто отметил: не успеет.

А он успел.

После чего перехватил жало левой рукой. Просто взял, держал,и влил — всё, что у него было. Я это почуял очень отчётливо: дыра в стылом фоне мгновенно разошлась во все стороны, схлопнув эманации на добрых тридцать шагов вокруг, и весь этот огонь ушёл по костяному штырю внутрь, в щит, в тушу, в ядро, до которого не дотягивался ни один клинок.

Из трещин в броне твари ударил пар — и над полем встал столб, который потом видели, говорят, аж от брода. Туша осела, до нас докатилась волна жара,метка тарана мигнула и погасла окончательно.

Представление закончилось и мы, подгоняемые Дарреном, уже ушли с твердой земли и начали углубляться в болота, периодически зачищая оставшихся тварей, упустили еще одного беса…не спрашивайте, там все себя проявили. Я особенно — но не потому, что устал или расслабился, причина была более чем веская — ощущение взгляда, наблюдения издалека не только не пропадало — оно усиливалось, становилось все более четким и ощутимым. Нас вели.

Глава 7

Зверя можно гнать, а можно вести. Гон — это просто, это шум, псы, рожки, паника и прочее веселье. А вот вести — это уже искусство. Это когда зверь бежит сам, спокойно и уверенно, свято веря, что дорогу выбрал он. Что вон та прогалина — его собственная находка, а тот овражек офигенная хитрость. Волк, к примеру, линию красных флажков не пересекает. Не потому, что не может, — тряпки же, плюнуть и перепрыгнуть. Потому что не хочет, это же чужое, тревожное, ну его. И идет вдоль, по любезно оставленному коридорчику. Ровнехонько на позицию, где его уже ждут охотники.

Я на охоте был один раз в жизни, за компанию. Не подстрелил никого, замерз как собака и нажрался как скотина. Но вот этот нюанс — про флажки — егерь мне тогда растолковал, и нюанс запомнился. Лежал себе двадцать лет в дальнем ящике памяти, где-то между датой Грюнвальдской битвы и телефоном первой девушки.

И вот пригодился.

Потому что мы шли вдоль флажков. Всем отрядом, час за часом, по колено в мерзкой жиже. С каждой новой сотней шагов я понимал это все отчетливее. Флажки, правда, были не красные и не тряпичные, но основной принцип был тот же.

След отступающих читался просто идеально, даже без навыков следопыта. Дохлая туша здесь, содранный мох там, удобная сухая гряда, прям для нашего удобства. Болото — оно вообще не про удобство, я в этом давно успел убедиться, а тут прямо не отход разбитого воинства, а туристический маршрут с указателями. Оставалось только урны расставить и ларек с шаурмой.

Твари попадались нам исправно, по чуть-чуть, на один зуб: пара бесов на гривке слева, тройка мелочи у старицы, одинокий топляк в бочажине. Они огрызались, отходили, снова маячили на самой грани моего восприятия — не отрываясь и не приближаясь, аккуратно выдерживая дистанцию.

И взгляд. Он не давил, не жег, ничего из стереотипных сюжетов хорроров. Он просто был — ровный, внимательный, терпеливый, как объектив камеры. Час. Второй. Третий.

Я, может, и не самый умный. Но и не дурак — во всяком случае, не настолько, чтобы не сложить два и два.

— Дарген.

Офицер натянул повод. Лошадь под ним встала с явным облегчением — бедная скотина за последние сутки повидала сильно больше, чем заслужила.

— Говори.

— Нас ведут, — сказал я. — Впереди, за длинной грядой, начинаются мёртвые пятна. Смыкаются дугой, как у плацдарма. Нас заводят туда, где я ослепну.

Дарген не переспросил. Он вообще был экономный мужик — на слова, на эмоции, на все вообще. Только белесые глаза на секунду ушли куда-то сквозь туман, словно он там, за серой мутью, что-то пересчитывал.

— Амулет? — столь же кратко спросил Сайх.

Дарген щелкнул пальцами по связному камешку, выстукивая условный код. Камешек отозвался, но вяло, через два раза на третий. А потом заглох совсем.

— Глушат, — резюмировал Гесс. Лениво так, почти скучая, и от этой ленцы стало совсем уже стремно.

— Назад? — предложил кто-то из гильдейских бойцов. Без особой надежды предложил, скорее для порядка.

— Назад — это тоже через тварей, — сказал я. — Они там есть,хоть и не близко, я их слышу. Немного, но нам хватит — задержать, повиснуть на плечах, дождаться остальных. Вперед — сами понимаете. Стоять на месте... — я пожал плечами. — Подозреваю, такой вариант тоже их устроит.

—Ну...раз нас так настойчиво приглашают, — сказал Дарген. - Отказываться будет не вежливо Ант. Где ближайшие твари?

Резкий конечно, мужик наш командир...как понос. Никаких «а ты уверен», «а может, показалось».

— Слева, за грядой. Шагов четыреста. Пятерка бесов и с дюжину мелочи. Стоят кучно, ждут чего-то.

— Нож.

— Уже, — сказали камыши.

— Гесс, Лейр — правый фланг. Сайх, бери своих и сенсора, — Дарген спешился, передал повод одному из гарнизонных. — Остальные — малое кольцо, раненых в середину. Кто без команды ломанется в бой — лучше пусть там и сдохнет. Мне возьми меньше.

Бесы стояли редкой цепочкой на плоской чистине, мордами к нашему старому маршруту. Мелочь копошилась чуть позади, в высокой траве. Нас ждали. Просто стояли, как машины на парковке. От этой картинки по хребту протек знакомый уже холодок: твари так себя не ведут.

Щелчок тетивы я не услышал — только метка крайнего беса дернулась и погасла, а сама тварь ткнулась мордой в мох, не издав ни звука. Вторая стрела последовала за первой раньше, чем остальные сообразили обернуться.

— Работаем, — сказал Сайх.

Мне достался бес с зазубренным копьем, чуть помельче остальных...но и пошустрее. Он развернулся навстречу , демонстрируя хоть и незнакомую — но вполне очевидную технику владения оружием. Я даже проверять не стал, чему его там научили. Просто сблизился на полшага, увел зазубренное острие древком и ткнул в валик у башки. Наконечник вошел, как в перезревшую тыкву.

Второго я решил взять красиво — ну а что, надо же тренироваться, пока условия позволяют. Условия, действительно, позволяли - фон здесь, неподалеку от Разлома, стоял такой плотный, что просесть по энергии было невозможно, даже если захотеть. Вот сдохнуть от перенапряжения каналов — это да, это всегда пожалуйста. Бес как раз разворачивался ко мне, до него было с полдюжины шагов.

«Рывок».

Шесть шагов схлопнулись в ничто, и я оказался у твари возле плеча, коротким полушагом сместившись за спину и примеряясь всадить свое древко сзади...как что-то произошло.

Моя цель и последний бес — тот, что стоял дальше всех и уже вскинул тесак, встречая набегающего Гесса, — вдруг замерли. Посреди замаха. С занесенным клинком, с распахнутой пастью. Просто встал, мелко подрагивая, как заводная игрушка, у которой кончился завод. Гесс, надо отдать должное, философствовать не стал и снес ему башку тем же движением, которым начинал атаку, — но я уже понял. Все я понял.

Нить обрезали. Спокойно, не дожидаясь развязки — как бросают проигранную пешку, не глядя на доску. Кукловоду было плевать на марионеток. Спектакль они уже отыграли.

Старицу — черную, неподвижную ленту воды шагов в тридцать шириной — переходили по притопленной косе, которую нащупал один из сборщиков, тощий дядька с повадками бывалого браконьера. Вода стояла по бедро, дно наш вес держало, и все бы ничего... но шагов за пятьдесят до противоположной кромки меня вновь начало параноить. Слева, у заросшего берега, лежала куча дохлятины — бесы, мелочь, пара топляков. Остаточный фон от них расползался по воде мутным ледяным облаком, и в этом облаке было... ровно. Слишком ровно.

— Стоять! — Цепь замерла. — Куча слева! Под ней живое, перекрываются падалью! Не меньше...

Договорить мне не дали. Видимо, там тоже поняли, что маскарад окончен.

Куча вспухла. Из-под туш, из-под ила, взломав черную воду, поднялся латник, по нам хлестнуло веером грязи и гнилой воды. Следом из глубины полезли топляки, штук шесть, расходясь водомерками по обе стороны косы.

Латник дошел до строя за три секунды. Гильдейский охранник — немолодой, со шрамом через бровь, я его запомнил еще по яме, он единственный не плевал в мою сторону — успел вскинуть щит. Крюк снес и щит, и руку, и самого охранника, смахнул в черную воду, как крошку со стола. Гусь заорал что-то нечленораздельное и встретил обратный мах на древко протазана — древко отозвалось жалобным треском, Гуся отбросило на два шага по скользкому дну. Но устоял, упрямая скотина. Смола ударил сбоку, в сгиб опорной ноги, — секира высекла из черных пластин искры и сколы, латник качнулся...

— Вали его! — Сайх уже был с другой стороны, и я тоже был, куда надо был.

Поток пошел в «Удар» на полную, без экономии — какая экономия, когда такая хрень творится. Наконечник вошел в сочленение под мышкой, куда только что пришлась секира Смолы, прошил хрящ, пластину, еще что-то упругое — и латника наконец повело. Дальше сработала отлаженная за эти сутки машина: Сайх влепил в открывшуюся щель у горла, Ржава под колено, Гусь сверху, с оттягом, вымещая на твари все претензии к судьбе и жизни своей собачьей. Топляков тем временем разобрали Лейр с Гессом и примкнувшие бойцы.

И только потом я заметил, что на том берегу, в пяти шагах от воды, торчала вешка.

Свежая. Шест из перекрученной коряги, костяная связка, сальный отблеск на кости — и мертвая дыра в моем Чутье. Я смотрел на нее и чувствовал, как по хребту ползет холод, к Истоку никакого отношения не имеющий.

— Снести? — Гусь уже примеривался протазаном.

— Не трожь, — сказал я. — Толку ноль, а им сигнал. Пусть думают, что мы тупые.

— А мы не? — искренне уточнил Клык, заматывая предплечье.

Смешно. Обхохочешься.

Ядра вырезали, хоть и без обычного азарта — даже мой внутренний хомяк не радовался ценной добыче, явно прикинув перспективы дожить до ее реализации. Дарген выслушал, глянул на смыкающуюся впереди дугу мертвых пятен — я ее нарисовал ему прутиком на грязи, криво, но доходчиво, — и повел цепь правее, к длинной полоске суши, которую Гесс приметил еще час назад. Логика была простая, если уж принимать неизбежное, то в сухом и комфортном месте.

К цели мы вышли, когда солнце село на дальние холмы и начало медленно расплющиваться о них, заливая болото густым, тревожным багрецом. Туман, вода, осока, наши морды — все приобрело тот самый уместный колер свежей крови, который этот мир так уважал.

Позиция, на первый взгляд, казалась приличная — горб плотной сухой земли шагов в двести длиной, с гребнем, с завалом плавника на северном конце хоть и чахлыми — но деревцами. Командир расставил людей, не тратя лишних слов: кольцо по гребню, стрелки к завалу, раненые и сборщики в середину, единственную лошадь туда же. Костры не жгли. Жевали всухомятку, пили воду - и не воду - из фляг и ждали неприятностей. Дождались, разумеется.

Знаете, что страшнее взгляда в затылок? Вот этого вот мерзкого, часами сверлящего ощущения чужого внимания?

Когда оно пропадает. Потому что кт-то решил, что смотреть больше незачем.

— К БОЮ! — я орал уже вскакивая, уже разворачиваясь к завалу.

Надо отдать должное этим людям. Никто не переспросил. Никто не покрутил пальцем у виска, не потребовал объяснений, не замер соляным столбом.За три, может, четыре секунды, я почуял, как теплые метки перетекают на заранее намеченные позиции, четко, без суеты...может, и успеем хоть что-то...

От скачка эманаций, поднявших насыщенность энергии у меня хрустнуло в переносице и по губе потекло что-то теплое. Торф вокруг гривы вспух. Черная вода по обе стороны вскипела, словно смола, — и из нее, из-под завалов плавника, из-под самой земли, которую мы три часа считали проверенной, полезла орда. Натуральная, сука, армия тварей.

Они лежали тут все время. Под слоем ила, под корнями, под тушами таких же тварей, обычных животных и людей уложенных сверху глушащей периной, — а мертвые пятна вешек прикрывали оставшийся фон. И мы сами выбрали это место. Сами встали ровно туда, куда надо.

Поток серо-багровых тушек, хлынувший на склоны с трех сторон разом с потерями не считался. Мелочь дохла десятками — и лезла, лезла, заваливая склон телами, и я, коля и отмахиваясь, уже понимал, зачем: за ковром, в кипящей воде, строились коробки пехотного . Бесы. Дюжины... три. Четыре. И три жирных ледяных гвоздя среди них — латники.

— Латники! — я орал сектора, не переставая работать копьем. — Два с воды, слева от завала! Один с юга! Коробки за мелочью, ждут!.. — и осекся, потому что четверть периметра в моем Чутье просто отсутствовала. Вешки. Они они подняли и активировали новые вешки — Северо-запад не вижу! Совсем!

— Услышал! — Дарген был где-то в центре. — Резерв — на северо-запад!

— Девять! — коротко отозвался Лейр. Это он про стрелы. Сутки боев, если что.

Первый латник вломился в кольцо и двоих передовых бойцов просто не стало — одного снес крюком, второго массой.Рыжее пятно, вертящееся между тремя бесами, потом четырьмя, потом она оступилась на скользкой от крови земл. Клык смазался в полосу, вытащил, и его самого достало по касательной — хрустнула ключица, я услышал даже сквозь общий грохот. Помню сборщика-браконьера, который дрался, натурально, лопатой — неожиданно грамотно дрался, — пока его не утянули в болото.

Копье с «Ударом» и Потоком прошивало бесов насквозь, выцеливать сочленения и валики было некогда. Холод тек через меня рекой, и я не стеснялся зачерпывать силу— океан был вот он, под ногами, вокруг, везде. Дважды я разрывал «Рывком» дистанцию, выдергивая себя из-под ударов, один раз — разнося черепушку бесу, насевшему на Гесса.

Я почуял его за миг до того, как увидел, — черный провал ледяной тишины, вставший из окна воды у южной оконечности гривки.

Он был заметно больше своих собратьев . На голову, наверное, если у этой конструкции...или, все же, организма, можно было внятно определить, где кончается туловище и начинается все голова. Та же ломаная, вывернутая архитектура — суставы не там, пропорции не те, глаз спотыкается и отказывается воспринимать эту дрянь — но собранная как-то... плотнее. Четче. Без единой лишней линии.

Веер был сложен, прижат вдоль хребта, как складывает крылья севшая птица, только редкие проблески мутного света пробегали по кромкам пластин. Старая кость, желтая, как клавиши антикварного пианино, в сколах, в заросших трещинах. Одна пластина у края — мертвая, темная, давний след чьего-то очень хорошего удара. Кто-то когда-то до него дотянулся. Судя по тому, что тварь стояла здесь, — дотянулся в последний раз в жизни.

Он пошел — просто пошел, вперевалку, ломаной своей походкой, через воду, через тела, твари растекались с его дороги, как вода перед килем. И на ходу, коротко, по-хозяйски, он приоткрыл веер — на ладонь, не больше.

Волна, которая пришла следом, поставила меня на колени.

Паутину, вросшую в кости, ставшую мной, — перетряхнуло, ки перекрутило, в глазах вспыхнуло белым, из носа хлынуло уже всерьез...из глаз и ушей, кажется, тоже. Сквозь звон я слышал, как охнули рядом — значит, зацепило не только меня, значит, било по площади... Хотя нет, вот эта раскаленная игла, продернутая через мое персональное восприятие, — это было адресное. Мне. С уважением, так сказать. Помнит, сволочь. Запомнила меня тогда, на поле, — и вот, не поленилась, пришла знакомиться лично.

— Ант! — Сайх рывком вздернул меня на ноги.

— Твой выход, — сказал он. — Ты в них шаришь. Мы дадим все , что сможем.

Что смогли — дали. Лейр всадил в тварь три стрелы из оставшихся шести — по суставам, по кромке веера. Две отвело в сторону еще на подлете, будто ладонью смахнуло, третья воткнулась в плечевой узел и осталась торчать. Из мокрой тьмы за спиной Пастыря соткался Нож — и я впервые увидел, чтобы он не достал даже до кожи: тварь, не оборачиваясь, крутнула ломаным локтем, Нож ушел от размазанного удара перекатом, второго захода делать не стал. Умный. Гусь с незнакомым гарнизонным бойцом зашли с рогатинами — рогатину Гуся Пастырь перехватил на лету и сломал. И рогатину, и Гуся.

А потом он оказался рядом, и стало очень грустно.

Я успел уйти от первого удара — не увидел, учуял, вспышкой жопной чуйки, что дороже любого навыка, — и конечность-лезвие вспорола воздух там, где только что была моя голова. Второй удар я принял на древко по касательной, и меня снесло, прокатило по склону через чью-то туш. Ребра взвыли благим матом, «Стойкость» , моя хорошая, кажется, только она меня и собрала обратно в кучку.

Я уклонялся, срывался «Рывком» на восемь, на десять шагов, заходил, колол — «Удар» с Потоком высекал из старой кости крошку и сколы, и все. Веер он держал сложенным, хребтом от меня доворачивался с тошнотворно-идеальной точностью, а его собственные атаки, одна из другой, и каждая вторая проходила в пальце от моего мяса. И между делом — между делом! — он продолжал дирижировать. Я чуял, как как латник справа ломает наш фланг, как перестраиваются бесы, как редеют теплые метки за моей спиной. Он дрался со мной вполсилы, да какое там в пол — в четверть максимум. Как гроссмейстер, дающий сеанс одновременной игры в парке.

Ладно. Признаю, официально: конкретно эта тварь опытнее, быстрее и сильнее меня, любимого.

Смола вломился слева — молча, по-бычьи наклонив голову, секира с гулом пошла в опорный сустав. Пастырь ушел — не весь, кромка лезвия сорвала с него пласт чего-то серого, — и ответка, которая должна была развалить Смолу напополам, пришлась вскользь, потому что я в этот момент воткнул копье ему в подмышечный узел по самую середину наконечника. Вскользь, но тоже хватило.

Пастырь развернулся, впервые за бой удостоив полным вниманием, — и я сделал то единственное, что оставалось. То, что уже сработало один раз. Разорвал дистанцию «Рывком» и распахнул паутину настежь.

«Переполнение».

Океан хлынул в меня весь и сразу. Стылый фон, которым дышало это проклятое место, вся смерть, весь холод, весь напор — через хребет, через кости, в «Удар». За красную черту.

Пастырь не побежал, не уклонился, и не подставил веер. Он что-то сделал, как-то сместил пространство — и поставил на линию броска ближайшего латника. Двести кило черных пластин приняли мое копье грудью. Наконечник вышел из спины на две ладони, латника сплющило и сложило, метка его лопнула, — но копье осталось в туше.

Сука. Как же... не вовремя.

«Рывок» — к туше. Мир моргнул уже через силу, меня выплюнуло возле мертвого латника, желудок вывернуло бы, будь в нем что.

Чуйка заорала раньше, чем я увидел тень. Я выдернул себя, вбок, перекатом, и удар, предназначенный моему хребту, пришелся по латнику и по древку разом.

Мое копье. Мое копье, которое должно было пережить меня, — и от этой мысли, дурацкой, совершенно не ко времени, меня окончательно накрыло. В руке у меня остался обломок — локтя полтора древка с наконечником. Пастырь довернулся, ломаная туша нависла надо мной, закрывая багровое небо. Сложенный веер начал раскрываться — весь, разом, всеми пластинами. И я нутром, шкурой, лопающейся паутиной понял, что это будет последняя волна. Для всех теплых меток на этой позиции.

И я сделал то, чего он от выжатого досуха человека ждать не мог. Потому что выжатого досуха человека здесь не было. Здесь был я — и океан. И этот океан отправился в самый неочевидный в данной ситуации навык - в "Рывок", полностью игнорируя всю логику применения и технику безопасности.

В глазах побелело, потом почернело, в груди что-то оборвалось — и мир моргнул последний раз, выплевывая меня в долях миллиметра от разворачивающегося веера, изнутри его защит, там, где никакой полог уже не отводит. Узел. Основание сраной антенны, где веер срастается с хребтом. Я ударил обломком, руками, всем телом, всем льдом, что тек сквозь меня, — и наконечник вошел. По рукоять, по мои пальцы, в старую желтую кость, от точки удара с сухим треском рванули трещины.

А потом пришла ответка.

Меня не стало на какое-то время — не знаю, на сколько. Потом стало, но лучше бы не становилось. Я лежал в жиже, лицом в багровое небо, и небо стремительно темнело — то ли ночь, то ли это меня так жмыхнуло. Тела не было. В смысле — было, где-то там, далеко внизу, но отзываться оно отказывалось наотрез. Звуки боя доносились сквозь вату — крики, лязг, чей-то голос, зовущий меня по имени... Сайх? — и все это было страшно далеко и почему-то совершенно неважно.

Важно было другое. Сердце. Оно еще билось — редко, тяжело, с оттяжкой. И ритм у него был не мой. Три-четыре минуты на цикл, вдох-выдох, — нет, быстрее, конечно, но рисунок... рисунок я узнал. Я его уже слышал.

Убил я его или нет? Дожал? Треснул веер, я же чуял, как он трескался... или показалось? Сколько там осталось теплых меток? Вопросы плавали вокруг ленивыми рыбами, и ни до одного было не дотянуться.

А потом сквозь вату, сквозь звон, я услышал шаги. Тяжелые. Ломаные, с оттяжкой, с хлюпом выдираемых из жижи опор. Они приближались — неспешно, обстоятельно, как ходит тот, кто никуда не торопится, потому что все важное уже сделано.

[Внимание. Зафиксировано критическое...]

Дочитать я не успел.