Воин. Правитель. Чужак.

Воин с Титана

Дребезжание. Оно прокатилось по всей поверхности корабля, дошло до элерона и вала и вернулось обратно к носу. На капитанском мостике было пусто. Всё судно пребывало в молчании, плыло по сфере орбиты и как будто вымерло изнутри. До боли ошибочно. Корабль, несущий лик смерти многие и многие столетия подряд, сам никогда в жизни не примыкал к стану призраков и не собирался примыкать к ним ещё очень долго. Ведь призраки сами были на его стороне. На стороне стягов с черепом и на стороне команды, что прямо сейчас тихо пробегала вдоль длинных коридоров и кубриков и от досады проклинала канцелярскую крысу, что и придумывала каждый раз новый никчёмный забег. Спёртый воздух мешал — при вечерних пробежках так точно. Но больше всего, как бы сильно в отделе с двигателем ни налипал от пота гамбез, орденцев раздражал грохот.

Команду часто выгоняли за середину судна — в основном на верхние ярусы, — но, когда приходилось опускаться вниз на тройку-четвёрку пролётов, члены экипажа становились свидетелями одной и той же картины: армия из сотен чумазых механиков с трудом борется с капризным гиперионным движком. Выдохи поршней, шорох прокладок, бесперебойный гул. Инженеры кричат на бригадиров, бригадиры — на своих растяп-рабочих, а рабочие в свою очередь орут на погнутые инструменты и на соседа рядом. Всамделишный праздник жизни. Мир постоянного шума, звона металла и тоски по безмолвию космоса. И лишь об одном здесь искренне сожалели — об иллюминаторах. Корабль, зрящий сквозь панораму своих тонированных стёкол, отчего-то боялся одаривать «глазами» своих доблестных машинистов, только благодаря которым эта махина, с трудом, но продолжала барахтаться.

Машинный отсек пройден. Команда пересекла треть, вынырнула к полувинтовой лестнице и приблизилась к финальному повороту.

Меньше чем через сотню метров их всех заставят изобразить на лице печаль. Конечно же, не в первый раз: погибший член смертоносного отряда, застрелившийся от агонии в лазарете; надзиратель карцера, поддавшийся хитрым увещеваниям заключенного и погибший от его рук, — это лишь некоторые из тех, кого приходилось оплакивать. Но такие обычно заслуживали своей участи, из-за таких даже кивать офицеру, когда тот толкал шаблонную скорбную речь, было несложно. Грустить приходилось через себя, безусловно, но зато в своих умах команда держала мысль, что для одного из них освобождалось славное местечко, где ты не будешь терять время на просиживание штанов. С удовольствием каждый член экипажа принимал идею, что уж лучше бездельничать, сидя на капоте полуразваленной колымаги, на поверхности какой-нибудь жалкой, позабытой всеми планеты, чем драить до железного блеска метр за метром внутреннюю часть фюзеляжа.

Вот и теперь, казалось бы, для них готовилось «повышение», но сегодняшняя панихида знаменовала собой нечто особенное. Ни грамма фальши, ни единой ухмылки не промелькнуло, лишь глубокая и безмерная скорбь. Тот, кто вёл их смертельное судно к величию, сам понёс себя… а впрочем, об этом лучше рассказать с иной точки зрения.

Дребезжание. Оно прокатилось по его креплённым ботинкам. Добравшись до голеней, в конце концов оно осело у него на поясе. Ещё несколько секунд он ощущал, как дрожь мечется между бёдрами и первыми мышцами живота, а в голове безостановочно крутилось одно: «Не останавливайся». А за этим следовало: «Не выдавай моего страха». Он молил, чтобы дребезжание не прекращалось. Признавать, что эта дрожь проистекает из головы, из-за смешанных чувств — навести дуло на собственное достоинство. Часть мозга, отвечающая за страх, должна быть выключена. Закрыта. Особенно для него. Ведь он занимает слишком высокое кресло, чтобы вот так просто идти на поводу у эмоций. Не сейчас, только не сейчас. Руки от волнения сцепились друг с другом. Скоро… скоро ему предстояло занять ещё более высокое кресло.

— Капитан, команда в сборе.

Он поднял голову. Каждый боец отряда, которому он дал приказ прибыть к грузовому отсеку, стоял перед ним — ровнёхонько в ряд, — и смотрел сквозь его пустующие глаза.

Вперёд и чуть наискосок — офицер выверено постучал каблуками два раза. Воинское приветствие.

— Капитан Тит, рад сообщить…

— …радости тут нет никакой.

Офицер с секунду осёкся. Побросав взгляд в разные стороны, он постарался случайно не наткнуться на чью-нибудь смутившуюся физиономию. Кулак к губам, неестественный кашель. Никто из бойцов этому жесту конечно же не поверил. Кулак разжался, и непослушные руки вмиг опустились вниз. «Дурак! Зачем?! — пробежалось у сержанта в голове, — Зачем ты вообще это брякнул?!». Эхом его упрёк отразился в печальном взгляде вышестоящего.

По ряду пробежал кашель — столь же нервный и неестественный.

— Капитан, — с еле уловимой судорогой в голосе зачал подчинённый. Правую руку он вновь потянул к сердцу, — воинский состав «Чёрной нимфеи» готов к обряду отлуки. К установке готовы.

— На установку, — чуть запоздало ответил Тит.

Офицер дёргано повернулся к своим и дал знак, чтобы все приготовились.

Как муравьи члены экипажа разбежались и остановились друг от друга в метре. Теперь рядов стало два — столь же ровных и столь же выверенных, как шаги офицера минутой ранее. Однако каблуки того ныне стучали уже не столь выверенно. С момента, как он выдвинулся к бойцам, он незаметно бросал взгляд за плечи и закусывал губы, будто опасаясь, что способен ещё чего-нибудь брякнуть. Но проходка быстро закончилась, и сержант, заняв первое место поодаль от своего ряда, опустил руку на красный рычаг и приступил к тому, чего от него ждали бойцы.

— Поприветствовать адмирала!

Рычаг хрустнул. Округлая ручка, настырно глядевшая в потолок корабля, резко пустилась к полу, указав офицеру, где ему следует оказаться через мгновение. Он спешно отбежал на место. Бойцам из второго ряда пришлось потолкаться, чтобы не дать командиру выскользнуть из корабля.

Совсем скоро… совсем скоро им всем придётся идти под флагом нового предводителя Ордена.

Тит почувствовал, что вновь сдаётся волне. Очередной водопад вопросов и несвоевременных рассуждений. Он, да новый глава Ордена? Почему? Почему именно он? И почему сейчас? В академии все парни шутили, что такое может произойти, но ведь с любым из них! Так почему же всё-таки он?

Его предшественник, адмирал Стронц, лежал без всякого намерения ответить.

— Поднять щиты! — проголосил офицер.

И в этот же миг жестяные суставы рампы, отделявшей грузовой отсек от холодного прикосновения космоса, принялись медленно разжиматься.

Тит с настороженностью подошёл к капсуле, где мирно спал адмирал. Вечный сон — такой манящий и неизменно пугающий. Титу он был противен. Он, чего уж таить, считал себя слишком молодым для подобного. Исход, на котором всё и заканчивается, — чересчур таинственно. А таинственность заставляет воротить нос, по крайней мере ему, несмотря на тот факт, что «Кровавый орден» какое-то время являлся её оплотом.

«Лучше работать в тени», — констатировали до Стронца, однако в эту константу со временем внесли послабления. И внесли их именно с приходом ныне умершего Адмирала. Орден стал шириться именно при стронцийской экспансии, штат бойцов увеличивался, а шокирующих подробностей о покушениях на глав государств и систем переваливало за несколько тысяч. Всё меньше слухов гуляло по Галактике и всё больше фактов. Много кто внутри Ордена мирился с таким положением дел, но «старички», кто не привык к слишком кричащему, новому девизу организации — «Да здравствует кровь!», — только и делали, что сердито перешёптывались между собой. Несмотря на возраст, Тит относил себя ко вторым. Относил до каких-то пор… После инцидента с аргонианином, когда выяснилось, что из-под носа у Ордена можно утащить что угодно, Стронц заосторожничал, а Тит, наоборот, подобрел к насилию. Да, в голове старые правила шпионажа преобладали, однако в жестоких кровавых расправах, в случае неудачи, капитан себе уже не отказывал.

Так и получилось — кровь пролилась на Случайной планете, много крови, при этом события после неё резко сбавили в кровожадности. Все операции, что проводились Орденом по отбытию с системы из Вечной тиши, планировались очень тщательно. «Никаких просчётов, Тит!» — кричал адмирал после каждой просьбы капитана благословить их на новую миссию. «Да, Ваше Адмиралтейшейство», — оставалось отвечать титанцу, с неохотой кивать и с горечью принимать директиву, что отныне просто так протыкать кому-нибудь глотку, особенно на глазах у толпы, нельзя ни в коем случае.

Что ж, капитану можно было выдохнуть. Теперь, когда он был в шаге от нового звания, открывалась хорошая панорама на будущее, в котором он, хоть и чуточку, но мог посидеть за поводьями.

Красные фонари. Они замигали, внезапно и крайне докучливо. Это был знак. Знак для команды, что грузовой отсек приоткрылся ровно наполовину.

— Приложить руки к щитам!

Пока Тит угрюмо осматривал лицо адмирала, боевой состав с ожесточением бросал наручи к рисункам изумрудных мечей. От щитов отлетел единый лязг. Второй. Потом звук ударился врассыпную, ведь каждый боец начал бить по щиту так, как ему заблагорассудится. Не повторить за соседом, максимально отдалиться от правил — таков был наказ любого почившего орденца, кем бы тот ни приходился составу Нимфеи. Единственный раз, когда ты можешь перебить речь командира. Тит был перебит, он молчал, но шёпот мыслей его отныне, как любил он сам поговаривать, перешёл в немой вопль.

Адмирал был укутан в атласное одеяло, по краям виднелась двуниточная бахрома, а посередь красовался выбеленный череп. Под мигающими фонарями тот часто переливался: окрашивался в мутно-серый, а затем в блистательно-чёрный. Это отражало суть обряда отлуки — когда приходит мир, приходит и спокойствие — твой символ обретает краски первоначала; когда же ты видишь опасность или сам являешься ею, тогда ты больше берёшь из палитры угроз.

— Отставить!

Лязг оборвался, почти одномоментно. Когда капитан повернул голову к рампе, та уже полностью опустилась. Офицер, что стоял по правое плечо, во главе второй линии орденцов, резко поднял кулак. Теперь он напоминал всем оловянного солдатика, чьи движения стали угадываться далеко наперёд.

Оболочка вокруг грузового отсека берегла их. Безмерная гладь, опоясавшая себя млечными переливами, хотела притронуться к ним, выдернуть в свои стылые длани и приобнять. Для команды это бы закончилось плохо. Скованный шок и леденящий хват пустоты — их бы всосало в неё, как через трубку, и растрескало, как только бы к ним подобрался мимо летящий метеоритный осколок.

Время оттолкнуть капсулу. Адмирал, что вёл их смертельное судно к величию, сам был готов понести себя к лону Третьего, к создателю самых совершенных правил, которым он как никак следовал. Тит видел, как ближе к своему концу Стронц начал всё чаще и чаще рыться в записях основателей Ордена, как глаза его наполнялись слезами при виде отрёпанного пергамента и вмиг сохли, как только кто-нибудь осмеливался покашлять на затхлую рукопись, топчась у дальней полки.

«Я не придумал, что буду делать дальше, адмирал. Зачем же вы так? Зачем же так рано подводить меня под раздачу? — титанец преклонил голову к капсуле. — Вы же знали, что я не готов, что меня коробит лишь от одной мысли, что я Ваш преемник. Так к чему было назначать меня, а не чёртового Берилла, к примеру? — Тит, легонько ударив лоб о стекло капсулы, бережно толкнул её к рампе. — Я не первый капитан, кто прислуживал на Нимфее, и давайте уж честно, не самый покорный, но почему-то Ваш выбор пал на меня. Неужели из-за того, что я оказался последним? — новое ложе старого адмирала преодолело жестяные суставы. До оболочки грузового отсека оставалось совсем чуть-чуть. — Я недоволен Вашим выбором, адмирал, крайне. Но спорить уже бесполезно. Любой спор с мертвецом, как никак, обречён».

Капитан подбежал к рампе и остановился.

— А вот и последствия вашего выбора, адмирал. Наслаждайтесь, — проговорил он с пренебрежением, хотя обычно выражался сухо.

Спокойствием обычно молвили его руки, его глаза, его костлявые ноги, и только губы наперевес с языком могли в редкий момент выдать сумасбродство, творившегося у него в сознании.

И, как оказалось, он был прав, пренебрежение в тот миг зазвучало не зря. Ведь как только капсула вынырнула в открытый космос, оторвавшись от защитной плёнки грузового отсека, вдоль «Чёрной нимфеи» пролетел первый лазерный луч.

Ни визга, ни шёлоха. Корабль Тита оставался покоен. Луч достиг судна, дрейфующего напротив Нимфеи. Прогремел взрыв. Прогремел где-то внутри, где был кислород, но не снаружи. Снаружи оно слегка сдвинулось, сменив курс, и, подойдя близко к орбите, принялось зарывать нос в стратосферу находящейся ниже планеты. Это был Стронций.

Родина адмирала вот-вот ступала на порог гражданского неповиновения. Именно неповиновения, а не войны. Ведь войной это трудно назвать. Всего лишь пара десятков выстрелов с трёх сторон: оппоненты режима, сторонники адмирала и республиканские каперы. Так вот, с десяток фатальных выстрелов, и победитель к концу вечера сядет у главного ангара правительства. Лотерея, где выигрышный билет всегда вытягивают сторонники нынешнего режима.

По крайней мере, такой исход повторялся три раза. «Множитель 1,45, — кричали сборщики ставок, когда Тит проходил мимо игральных столов, чтобы налить себе неоновой пинты, — самая невыигрышная позиция для вас, друзья мои, но ведь вы можете поставить и на выигравших и на проигравших, не так ли? Рисковать вам не за чем, Стронций сам выберет среди вас победителя!». Тит даже не доходил до стойки, через секунду разворачивался и шёл обратно к машинам бойцов. В их мире деньги сыпались даже на политическую карту, настолько часто менялись режимы. «Титанцам до такого, как до луны», — думал про себя Тит, поглаживая в кубрике перед сном свой кушак, сотканный матерью во времена Столетнего марша. Их семейный кошмар длился полвека (для него — семь лет). Не зная, как выбраться из планеты, они питались объедками и спали под кучей гниющего мусора, чтобы не попасться на глаза нюхачам, а эти… этим только дай повод, они поставят всё нажитое на полуторный шанс убийства президента в ближайшие четыре года. Безобразие, одним словом. И в этом безобразии порой происходило немало серьёзного.

Пролетел второй, третий луч. Бедный корабль оппонентов Стронца распался на две половины. В полном молчании. Где-то далеко-далеко такие события ознаменовались бы безостановочным шумом. Под аккомпанемент оркестра корабли бы сталкивались, проходили друг друга насквозь и с помпой завершали полёт, отмечая под взрывы победу одних над другими. Но не здесь. Здесь ты погибаешь под немой вопль, как и большая часть тех, кто, наоборот, появляется на свет. Мысли Тита всё ещё перебивали щиты и наручи подчинённых.

«Смерть молчалива, Ваше адмиралтешейство, — Тит, тихо задумавшись, посмотрел на третий сбитый корабль, принадлежавший республиканским каперам. — И мы будем стараться потакать ей во всём, обещаю. Только позвольте сначала прийти в себя. Я ещё не совсем понимаю, куда двигать наше общее дело».

Капитан мгновенно встал в стойку. Сложив за спиной кулаки, он второй раз за день принялся говорить что-то вслух:

— Бойцы, — титанец слегка повернулся к первому ряду, — мы произнесём сегодня девиз. Придуманный светлейшим из Ордена, он звучал все эти долгие годы. Звучал громко, звучал уверенно. Каждый из нас гордился этим девизом, произносил его с честью, дабы зажечь страх наших врагов. Я несомненно считаю, что наш девиз вправе пожить ещё какое-то время, но, как вы знаете, новый Адмирал обязан привнести в голос Первого собственный голос. Буду честен, мне ещё не удалось прийти к нему. Но наши дела подскажут, каким образом следует произносить напутствия крови. Сегодня, — Тит встрепенулся, тем самым встрепенув «оловянного» офицера, — мы подпускаем нашего светлейшего к терниям ужаса, миру неведомых обязательств, укрыв его нашим щитом — знаменем «Кровавого ордена». — капитана пробрало. От гиперионного двигателя по корпусу вновь прошлась дрожь, осев у его креплённых ботинок, а потом у пояса. — Вы знаете, веки его закрыты, но уши готовы внимать, как и раньше. Давайте же сообщим Адмиралу, что девиз его живёт, хоть и, возможно, в последний раз. Вы готовы?!

— Готовы, капитан!

Заметив, как несколько кораблей каперов и сепаратистов разламываются на куски, Тит с воодушевлением положил правую руку на сердце:

— Да здравствует кровь!

— Да здравствует кровь!

Капсула адмирала незаметно проникла в сферу орбиты.

— Да здравствует кровь!

— Да здравствует кровь!

Офицерский голос, наконец, стал подобать уверенному стуку его каблуков.

— Да здравствует кровь!

— Да здравствует кровь!

И последнее судно каперов отплыло в безвестную темноту.

Сторонники адмирала отбили планету. На Стронции вновь независимость, хотя планета толком и не успела как следует её потерять.

Капсула зависла в воздухе. Скоро её ждал огонь стратосферы. Тит угрюмо повёл взгляд за рампу, надеясь, что одна лишняя секунда оттянет момент его нового назначения. «За что же вы так, адмирал?» — вновь вынырнуло из подсознания. Капсула исчезла из виду, фонари вновь докучливо заморгали. Половина грузового отсека попрощалась с холодными прикосновениями космоса.

Вскоре отсек оказался заперт, наглухо, и яркий жёлтый свет внезапно ударил боевому составу по глазам. Тит к тому времени подошёл к скамье, к тому месту, за которым провёл в размышлениях чуть ли не полные сутки. Дав отмашку возвращаться по своим местам, он последним делом взглянул в темноту. Оттуда на него глядел маленький зелёный экранчик, передававший на ту сторону всё, что происходило внутри «Чёрной нимфеи».

— Готовьте членов Коллеги, Мейтна, скоро нам предстоит много работы, — экранчик в ответ еле заметно кивнул, — заполняйте бумаги и лучше не затягивайте. Если к нашему прилёту что-то окажется не готовым, моего расположения вам не видать.

Экранчик кивнул во второй раз, после чего спружинил на жестяной настил, следующий в коридор, и направился вслед за боевой командой.

Двигатель загрохотал более, крики механиков стали слышны даже здесь, возле скамьи. По поясу вновь прокатилось что-то, что титанец ещё несколько секунд ощущал. Это дрожь металась между бёдрами и первыми мышцами живота, запуская в голову безостановочные раздумья: «Пора остановиться, со страхом мне долго не протянуть. Пора остановиться, со страхом мне долго не протянуть…».

Так он просидел ещё пару часов, чувствуя с каждой минутой, как дребезжание всё меньше просится из него самого.

Правитель с Мейтнерия

— Ваша просьба выполнена, мейт-губернатор.

— Замечательно. Кто догадался, что это мы?

— Никто, мой господин.

— Даже Ласка?

— Он в недоумении больше всех остальных.

— Замечательно, замечательно.

Своим «замечательно» Мейтна привык завершать любой разговор. Его секретарь остался давно глух к этому слову, оно стёрлось, как и любая пресная фраза, полюбившаяся членам Коллегии. Однако всегда губернатор припрятывал под окончание своей речи каверзную загадку: «Что же он имел в виду? С какой интонацией он произнёс это? Рад он или разгневан? А может, он просто расслабленно мямлит, не вкладывая в слова ни чуточки смысла?».

Мейтна махнул рукой. «Секретарь, тебе пора», — обозначал этот жест, и неважно, кому он был адресован. Покоробившись, подчинённый вежливо поклонился, пригладил белённый жилет, а после, выровняв волосы на правом виске, неспешно последовал к выходу. Взгляд Мейтны его поторопил.

Губернатор обожал напоминать всем, что твои действия не только тебе подвластны. Каждый, кто хоть немного относился к его свите, отдавал в той же мере часть своей души ему на растерзание. И лакомым кусочком для уважаемого господина, в большинстве своём, было чувство стыда. Малого, крупного — неважно. Препарировать твоё смущение он мог часами. И редкий подопытный после всех этих процедур выставлялся на общий суд. В целом, окружение губернатора довольствовалось только его короткими указаниями, грозным и в то же время расслабленным голосом и сухой, на первый взгляд, невинной улыбкой.

Вода размеренно поглаживала шею. Всплески ещё были слышны, но очень тихие и ненавязчивые. Когда Председатель нажал на кнопку гидромассажа, ванна вовсю встретила его водяными овациями. Ему нравилось это, возвращало к чему-то первобытному. Так, ему казалось, утроба матери пробуждает дитя в первый раз, и, коль уж это сопровождает нас в жизнь, то и искать умиротворения надобно в бурлящем потоке.

Мейтна сомлел. Шея его понемногу сползла к воде, по гранитному борту ванны, встретив на пути лишь взмокшие, но всё еще ухоженные волоски. Позавидовать ему могла любая коллегиантка, так как не каждая одежда женщин в этом сугубо мужском предприятии могла выглядеть столь же изящно, как причёска мейт-губернатора. И всё бы ничего, если бы дражайший и «обожаемый» всеми Председатель не хвастал собой при каждом коллегиальном собрании. Хвастал безмолвно, как и принято любому интеллигентному честолюбцу, но до безобразия заносчиво.

Мейтна не считал себя заносчивым. Добродушием он называл попытки элегантно оскорбить прислугу, а снисхождением — наказание в виде «сна под луной». Этому наказанию подвергались швейцары, повары, ключники или служанки, которые любили втайне водить шашни с другими швейцарами, поварами и ключниками. Суть в том, что как только тебя застают в постели с другой обслугой или вы оба стараетесь поутру, надеясь обмануть свою совесть, выйти на службу с разницей в десять минут, то на следующий же вечер ваши кровати выносят во внутренний двор коллегиального здания и предлагают провести ещё одну «бурную» ночь.

Вначале обслуга не считала это наказанием. Не считала до тех пор, пока не наступала осень, особенно поздняя. Тех непокорных, что осмеливались провиниться в первые заморозки, даже называли героями. Не мудрено, что Мейтна заботливо припрятывал контрацептивы под каждой подушкой — ещё один признак его великого снисхождения, — однако он не был бы всеобщим любимцем, если бы не одно но: предлагая свой чудный подарок, он непременно утаскивал с собой одеяла. И именно таким он и представал в жизни — существом, вышедшем в мир в лучах солнца; младенцем, покинувшим умиротворённое материнское чрево, но оставившим ей в напоминание вздутый, рваный рубец.

Из-за пара губернатор перестал видеть потолок бани. Появился повод сомкнуть глаза и расслабиться. И он сомкнул, на мгновение, но тут же привёл себя в чувства. Заплеснув на лицо бурлящей воды, он провёл ладонями по щекам.

Жизнь в стенах коллегиальной ратуши не давала покоя даже господам, что роются в бумажках меньше всего. Невротиком Мейтна себя не считал, однако один из местных коллегиантов без зазрения совести навешивал на него этот поганый ярлык. «Попросту судорога. Никакого эмоционального дискомфорта, никакого волнения — обычная череда рефлексов». Он вновь опустил шею, прокатил её по гранитному борту и развёл пузыри вокруг.

Отныне в голове возникали лишь безоблачные раздумья. Воспоминания о былом перемешивались с милыми глазками коллегианток, издёвки над подчинёнными путались с лязгом половников в общей столовой. Благо, между делом подумал Мейтна, он уже давным-давно кормится сам — в обход громадных ручищ и засаленных жабьих пальцев, после которых тут же хочется вернуть взгляд на поднос и уже никогда в жизни не поднимать.

Поток мыслительного трёпа продолжился, и он почему-то вспомнил о вчерашнем собрании в малом зале, о дурном запахе в туалете под лестницей, о двух близнецах, слонявшихся по ратуше и взявшихся словно из ниоткуда; о фейерверке, об убранном газоне на заднем дворе, о звероногах, о виолончели, играющей ровно в полночь, и, наконец, о костюмах, что были сшиты специально ко всем праздничным дням. «Кстати, о костюмах. Завтрашний ещё не починен. Где носит Франку, когда она так нужна? Ладно, если хочет поиграть с огнём, то… пусть. Пусть, я подожду».

Вдруг кожу Мейтны обдало прохладой. С предбанника сквозь пар просочился луч света, а на деревянную половицу ступила чья-то нога. Прищурившись, губернатор поводил шеей по краю ванны. Прошло ещё два шага, прежде чем Мейтна умерил свой прищур. Всё было ясно.

— Портной, не ожидал тебя здесь увидеть.

Неизвестный остановился, шаркнул сланцами и, когда хозяин увёл от него взгляд, легонько засеменил.

— Губернатор, вы сами сказали, что в этот день баня свободна. Похоже, вы меня обманули.

— Разве? Я говорил про сегодня? Ох, прости, дружище, наверное сказал невпопад.

— Ничего-ничего. В компании мыться куда приятней.

— Не в моей компании, думается.

Уголки губ Мейтны вытянулись — незаметно, как и всегда, — уколов меж тем ямочки на бледных щёках.

— Что же вы? Тут с вами хотела бы пообщаться половина Коллегии. Как никак, это единственное место, где можно узнать кого-то поближе.

— Портной, думаешь, я тот, с кем им будет интересно перекинуться парой фраз?

— Речь идет не про пару фраз, а про целую биографию. Вы хоть раз кому-нибудь открывались?

— Тебе. И этого достаточно.

— Я не в счёт. Скука заставляла вас… скука и время, что вынуждает быть рядом со мной. И вообще, мне кажется, не все истории, которые вы мне поведали, до конца правдивы.

— А мне есть толк их придумывать?

— Скука, губернатор, еще раз — скука, — неизвестный, что только недавно тихо перебирал ногами, размашисто шлёпнул ступнёй по воде. — Есть подозрения, что именно она и подталкивает вас к разного рода вранью.

— Да, ты прав. Стоит чаще раскрываться перед другими, — Мейтна, увидев, как полноватое тело Портного опускается в буйные пузыри, медленно отплыл к углу ванны. — Так будет больше поводов попускать пыль им в глаза.

— О чём и я, мой господин, о чём и я… кстати, ваш рабочий жакет почти доделан. Осталось пришить серебряные нити к низу и подточить правый лацкан. Дело на один час. Завтра, обещаю, вас будет не узнать.

— Буду выглядеть как губернатор перед Летним шествием?

— Да, если хотите.

— Надеюсь, не как предыдущий.

— Определенно. Вы же знаете, мейт-губернатору до вас не посчастливилось встретить меня.

— Самохвальство… самохвальство тебя не спасёт, Портной.

— Э-эм…, — мастер нервно сглотнул. — Это шутка, всего лишь шутка. Не воспринимайте всерьёз.

— И чего же мы тогда занервничали?

— Никак не… никак не занервничали, господин. Если разрешите, то я хотел бы извиниться.

— Да перестань.

Морщинки у глаз Мейтны дрогнули. Он немного отворотил лицо и, спрятав ухмылку, впроброс заметил, как его легкомысленный подчинённый поглубже погрузил шею в пузыри. Портной был на сантиметр выше — буквально (не постеснялся губернатор и это узнать), — а потому с особой сластью его хозяин просмаковал момент, как их макушки закачались примерно на одном уровне.

Мастер погрузнел, а как только понял, что выдаёт себя, сразу же погрузил свою голову на несколько секунд под воду. Не выдать своей слабости, не дать возможность поглумиться над чем-то постыдным. Если ты постыдился даже чего-то малого, не стоит вручать столь незаметный обычному глазу подарок своему хозяину. Но, кажется, мейт-губернатор успел. «Перечень фатальных смущений» в это мгновение пополнился ещё одним пунктом.

Портной набрал в лёгкие воздуха. Погрузившись во второй раз, он пробыл под водой чуть дольше.

— Мне пора возвращаться. Завтра, как обычно, жду тебя в семь утра. В кабинете.

— Губернатор, постойте, — вытерев лицо, мастер немного судорожно вскинул руку, — мне бы хотелось обсудить с вами ещё очень многое. Не торопитесь.

— Под многим ты подразумеваешь…?

— Мне просто хотелось сказать, — Портной, было видно, сильно разволновался.

— Твоё время на исходе.

— Если вернётесь в ванну, я вам поведаю кое-что.

Губернатор, оперевшись двумя руками о чугунные решётки стока, хоть и с большой неохотой, но вернулся к прежнему уголку.

Рука Портного расслабилась. И как только она оказалась в воде, мастер мягко, но пристально оглядел своего господина. Затем его взгляд обратился в сторону, туда, где клубился плотный согревающий пар.

— Однажды мама назвала меня трусом. Не знаю, как так получилось, но я едва ли не внезапно её разочаровал. После долгих лет близкого, почти что дружеского общения, я стал ей вдруг противен. Смерть отца повлияла на неё. Смерть её отца. Она восхищалась им, все удачи в своей жизни непременно связывала с его чуткими, бесцеремонными советами. Как только у меня освобождалась минутка и я начинал впустую слоняться по комнатам, она обязательно проходила мимо и напоминала, что нужно бдительней относиться ко времени. Так ей завещал отец, и так она собиралась завещать мне. Жёсткие правила — путь к дисциплине.

Наверное, именно поэтому она развелась с отцом — уже моим. Тот редко выходил за рамки: крутился на своей работе, а дома лишь расслабленно потягивал сигары и, растянувшись, посиживал в кресле. «Лоботряс, потративший её драгоценные годы», — таким я и должен был его запомнить, но, по правде, я не очень хотел. Отец по крайней мере был добр. Мама сама сознавалась, что быть доброй передо мной не обязана и потому редко отходила от своих слов. При этом я полюбил её больше отца. Наверное, потому, что дисциплина мне правда сильно приглянулась. Дисциплина в уме и дисциплина в руках. С таким подходом я, в целом-то, и заработал свои первые гроши.

Подрабатывая на маминой швейной, я убедился, что её маленький свод правил и правда даёт мне больше, чем какой-то напрасный кутёж на задворках квартала. Как сейчас помню, в один день она широко улыбалась. Улыбалась целый день, в кругу семьи, чего до этого себе не позволяла, во всяком случае на моих глазах.

Она была счастлива оттого, что я не был против её назиданий, не бился руками и ногами, пытаясь доказать, что я особенный, что я действую по-своему. Очень похоже на любого щуплого подростка, не правда ли? Но только не на меня. Переняв советы моего деда, в итоге я добился собственной швейной. Однако в одном вопросе я не мог руководствоваться дисциплиной.

Всё это время губернатор слушал Портного с осторожным потворством. Ему нравился выдержанный, последовательный слог его ближайшего подчинённого, однако редкие вспышки его недержания речи, так скажем, раздражали. Напоминало сухие разговоры коллег на собраниях, однако те не пытались залезть тебе в душу, а этот…

Прислонив ладонь у виска, Мейтна скептически потёр пальцем брови. С опаской он стал выжидать конца этого занятного душеизлияния.

— Что же разочаровало её? Почему она назвала тебя трусом?

— Вам, — оторвавшись от клубов пара, взгляд мастера словно вспомнил, к кому он был адресован вначале, — вам вряд ли понравится ответ, мой господин.

— Не томи, я не соврал, когда сказал, что меня ждут дела.

— Да-да, я помню. Дела… не ждут, — опустив голову к пузырям, Портной вновь будто отвлёкся. Шум воды приутих, бурлящая гладь на несколько мгновений умолкла. Похоже, ей захотелось дать больше простора последним словам признания.

— Прости, Портной, у тебя был шанс.

Чуть-чуть приподнявшись, Мейтна успел подплыть к краю ванны. Он ухватился левой ладонью за край, упёрся спиной и стал разворачиваться. Но тут он почувствовал, как к его ноге что-то пристало. Это была нога подчинённого. Она прикоснулась к щиколотке и начала очень быстро подниматься выше.

— Я хотел… хотел признаться, мой господин…, — полноватое тело мастера приподнялось, — вот в этом я и оказался трусом, всегда боялся признаться в…

— Можешь не продолжать, — глаза Мейтны едва округлились. В них отпечатался прищур — высокомерный, весьма фальшивый и неуместный. К горлу мало-помалу поднялось омерзение. Нежданная новость, признаться, выбила губернатора из колеи. Те робкие движение, с которыми вошёл в баню мастер, передались Мейтне. Он растерянно отобрал ногу, прижался к краю и выбросил тело на чугунные решётки стока. А после, сильно поскальзываясь, торопливо побежал к полотенцам, подвешенным на крючках, и, пытаясь сорвать одно, он случайно сорвал ещё пару. Упавшие полотенца поплатились за это гневливым укором. Гнев перетёк и к конечностям, что стало ясно, когда Мейтна дёрнул за ручку банной двери.

— Тебе повезло, что я крайне забывчив, Портной. Забываю, что ем по утрам, забываю, в каком кармане прячу ключи и больше всего забываю, что мне говорят между делом. Ты это сказал между делом, запомни, — двумя резкими движениями губернатор завязал на поясе узел. — Завтра к семи. В кабинете. Доброй ночи.

Дверь хлопнула. Переодевшись, глава коллегии только потом вспомнил, что забыл принять душ. Омерзение толкало его вперёд. В таком состоянии о чём-то досадовать было весьма трудно, поэтому он, не жалея ни намокшей сатиновой рубашки, ни брюк, превосходно скроенных, задвигался скорым шагом — в какой-то степени даже ретивым, — и пробеги рядом с ним жеребец, мало кто бы по-настоящему заметил разницу.

Мейтна оказался в просторном фойе. Совсем близко от него на стенах переливался жемчужно-белый текстиль, а у дальних штор, возле пустых этажерок, вздрагивали и шептались чёрные тени. Его шествие прервали. Кто-то неожиданно поздоровался с ним и поклонился.

— Доброго вечера, мейт-губернатор.

Нейтральный кивок.

— Баня сегодня особенно хороша, не правда ли?

Он так же нейтрально наклонил голову, а после этого повернул к лестнице.

На пути встретилась ещё тройка зевак. Поприветствовал он их так же скупо. За спиной они наверняка переглядывались, не понимая, как после бани можно идти со столь гнусным настроем. Председатель Коллегии умел отвечать подхалимством на подхалимство, но не сейчас. Если ранее ему удавалось подстраиваться под любой слог, под любую беседу, в которую он внезапно встревал, то нынче Мейтна с трудом подавлял даже толику раздражения от несвоевременного поклона.

Вообще, подмечая любой «дефект» (так он называл всякое «ковыряние в носу» или «громкий чих»), он старался увести взгляд в сторону, через плечо собеседника, а затем, когда дефект, спустя миг, прочно оседал в памяти, он подносил ладонь к груди провинившегося и слегка похлопывал её, да так ненавязчиво, что никто и не успевал уловить этого скрытого жеста. Однако на этот раз он был готов высказать всё вслух, потому как последний коллегиант вывел его из себя по-настоящему.

Каждый раз подходя к своему начальнику, господин Лихорадка невольно вытирал нос ладонью, а после, зычно шмыгая носом, протягивал вспотевшую руку, чтобы поздороваться. Мейтне только приходилось догадываться, намеренный это дефект или на самом деле случайный. Лихорадка не давал точного ответа. Точнее, его язык тела не подбрасывал зацепок в ту или иную сторону. Это был старик с вечно бледным лицом, либо лимонно-жёлтое (зависело от времени года); с вечно напряжённой шеей, с бровями, кустистыми и неухоженными настолько, что редкие клоки волос на его затылке выглядели и то приличней, как будто они ещё помнили, что значит расчёска и как она честно о них заботилась.

— Ваше Превосходительство, вижу, вам сегодня посчастливилось посетить нашу прекрасную баню, — проговорил Лихорадка немного выспренно.

Мейтна по обыкновению не ответил. Стараясь не задеть коллегу плечом, он отшагнул вправо и направился в сторону фарфоровой вазы, стоявшей на жардиньерке.

— Погодите, нот Председатель, надеюсь, вы не забыли…

Губернатор уже скрылся за поворотом. Последние слова подчинённого донесились до него как-то тягуче.

Выспренный тон пропал, безмолвная пощёчина спустила Лихорадку с небес. В целом, пощёчин сегодня удостоился каждый. Мейтна подметил это, когда вдруг осознал, что водит пальцами чуть ниже скул.

«Сегодня у нас день откровений, значит, ну хорошо. Тогда лучше быстрее дойти до кабинета и закрыться на ключ. Мало ли, что ещё может выбраться на поверку. Реальные скелеты в шкафу? Служанки, заколотые в своих спальнях? Ох, лучше не рисковать. Правды мне на сегодня достаточно…, — с этими мыслями Мейтна забрался на второй этаж. — Чёрт, да где эта проклятая дверь?!». Ключ был уже наготове.

На ковролин выпало четыре капли, прежде чем Председатель наступил на половик у порога кабинета. Вода просочилась сквозь рукава, однако, как только ключ в замке щёлкнул, капель прекратилась. Он оказался в своих рабочих владениях.

Откинувшись на диване, Мейтна устало выдохнул.

День не успел закончиться, а ему уже опротивел завтрашний. «Завтра будет не легче. Кому-то явно будет совестно смотреть мне в глаза, — губернатор едва различил писк, доносящийся откуда-то справа. — И что самое печальное, я буду в ярости, если он не посмотрит».

Писк расслышался вновь. Что-то заскрежетало, задвигалось на рабочем столе. Кинув взгляд в сторону кипы бумаг, Мейтна заметил, как чьи-то механические ножки стали усердно выпрямляться. Это был «кассетный лазутчик». По-простому — «фрин», как раз из-за наличия трёх пар механических ножек.

Привстав с дивана, губернатор проследил, как фрин, тоже слегка приподнявшись, выбросил две лапы вверх. Экран, который он носил на спине, предстал перед губернатором полностью в вертикальном положении. В конце лазутчик придвинулся к краю стола. А затем запищал.

Экран вспыхнул на мгновение, почти сразу погас и только после недлинного шелестящего звука показал какое-то приглушённое изображение.

Голос опередил картинку.

— Готовьте членов Коллеги, Мейтна, скоро нам предстоит много работы, — губернатор после этих слов резко вскочил, — заполняйте бумаги, и лучше не затягивайте. Если к нашему прилёту что-то окажется не готовым, моего расположения вам не видать.

Запись оборвалась.

Едва Председатель успел увидеть хотя бы силуэт того, кто говорил, механические ножки, поднятые вверх, начали опускаться на стол. Мейтна был почти в замешательстве. Голос казался ему знакомым, однако он порядком захламился другими. Выкрики, шутки, фразы невпопад, стеснённые переговоры — всё это слилось воедино и мешало ему вычленить тот самый, нужный голос. «Кажется, давным-давно был такой. Новобранец, только-только приземлившийся на Мейтнерий». Губернатор подошёл к экрану и легонько постучал по нему. Лазутчик запищал, недлинный шелест, и изображение вздрогнуло. Темень, что окутывала картинку, внезапно распалась. Запись проигралась вновь, а вместе с ней и задвигался силуэт, обретший, наконец, лицо.

— Значит ты. Я угадал, — резко откинув голову, губернатор продолжал смотреть на экран сверху вниз, — ну что ж, не самый сложный противник. Думал, мне повезёт побороться хотя бы с Висмом.

Фрин отключился, после чего резво спрыгнул на пол. Обойдя край стола, Мейтна почти без звука сел в рабочее кресло, затем потрогал кожаные подлокотники и легонько по ним постучал. На минуту он позабыл о завтрашнем дне, омерзение внутри перестало пихаться. Оно успокоилось. Пожалуй, губернатор и сам успокоился. Предстоящая борьба за главенство в Ордене обещала привнести кое-что большее, чем просто отвратительную правду. Большее, чем просто ненужные признания и глупые игры, заслоняющие кошмарную скуку.

Откровенно говоря, Мейтна воодушевился. На стопку бумаг он смотрел уже не иначе, как на подарок. Считанные недели, и он покинет их навсегда. Адмирал умер, а значит, пришло время вносить свои порядки. Осторожно, чтобы никто не заметил, но, чтобы в конце, когда все будут беспомощно оглядываться друг на друга, он поднялся на окровавленный холм и невозбранно установил собственный флаг. Так, по крайней мере, он представлял это у себя в голове. Можно обойтись и без крови, но какое тогда в этом веселье? Всё в их мире делается ради веселья, и он понимал, как его можно устроить.

«Время пустых столов и полных корзин», — в стенах Коллегии за такой фразой обычно следовало нечто немыслимое, и Мейтна, шёпотом проговорив эту фразу вслух, растянул губы, уколол ямочки на бледных щёках и скрыл неловкую паузу за привычным движением. В центре его внимания теперь оказалась вещица, на которую он делал большую ставку при будущем перевороте. Эта вещица походила на сувенирный снежный шар. Он вгляделся в него и заговорил немного громче: «Ты мне тоже понадобишься, слышишь? — пальцы губернатора резко ухватились за сферу. Пододвинув её к себе, он промолвил последнее, прежде чем заняться бумагами. — Надеюсь, что слышишь. Так вот, когда придёт время выстрелить, ты выстрелишь. Выпалишь изо всех орудий, из которых я прикажу тебе выпалить. А если ты будешь против… то ты знаешь, что тебя ждёт».

Ослабив хватку, пальцы лениво повернули шар. Тот был отодвинут на место, и больше губернатор не глядел на него, даже мельком. Всё его внимание отныне было отдано на откуп бумагам и папкам, при этом всё, что не занимало глаза, жило теперь в будущем, в горизонте событий, в котором ярко и неизбежно разгорались маленькие мечты о большой и безупречной власти.

Чужак с...

Провал.

В нём тонут те, кто силу заточил.

Ведь я восстал.

А те гребут, на вёслах чёрный ил.

Я возвещал,

Я солнце схоронил.

Я сжёг дотла его

И мороком облил.

А те кричат, вопят.

Я их просил.

Не трожьте спесь,

Её С'Харон слепил.

Глядя в провал,

В провал, что ступни ему свил.

Слова грузнели, расходились рябью и меркли. И всё это происходило в полной тиши. Сон пел зловеще. Какой, тысячный сон подряд? Беспросветное ничто и только блеск в глазах. Блеск, который воспроизводили губы, воспроизводившие пение. Он стоял, но когда доносилась зловещая песнь, ему казалось, будто он лежит на грубом песке. Руками он рисовал путь до линии прибоя, но уже через секунду они водились по воздуху. Ему хотелось вдохнуть его, терпкого вязкого воздуха, но в лёгких, как оказалось, ему не осталось места.

Кто-то душил его. Непонятно, кто это был, но его явно душили. На горле не появилось синих подтёков, это был мастер своего дела, и, кажется, он просто располовинил трахею. Лёгкие вздулись, как пачка кукурузы, а щёки покраснели, пока невидимая ладонь поднималась всё выше, достигая основания челюстей.

Голову вот-вот оторвёт от тела, и он проснётся. Так всегда было. Этот кошмар заканчивался одинаково. Ему бы благодарить Вселенную, что жуткое пение имеет свою развязку, но когда оно повторялось вновь и вновь, то только и оставалось, что её проклинать. Но вот голову оторвало, а он не проснулся.

Поднявшись над телом, голова опустилась, а глаза начали видеть. Они подметили, как волны, взявшиеся из ниоткуда, коснулись вымокших рукавов и утащили в море его озябшее тело. Взгляд возвысился, и там на пути ему встретились только светлые невинные облака. В один миг он подумал, что умер взаправду. Именно так… именно так он и представлял конец чьей-либо жизни. Ты видишь один сон, он сменяется очередью других, и однажды ты замечаешь, что один из них не прекращается. В жизни тебе дают лишь первый кусочек паззла, закидывают в голову предпосылки, и только по-настоящему умерев, ты, по итогу, заручаешься правом наслаждаться концовкой. Но даже здесь он ощутил странность. Пение отчего-то не подходило к концу.

Голова летела всё дальше и дальше, а зловещие строки так и продолжали доноситься откуда-то снизу. Они взмыли и опустились к векам. Темп возрос, а взгляд чужака помутился, и строчка за строчкой зримое вновь становилось незримым. Через мгновение во сне остался лишь блеск, воспроизводимый губами, и весь горизонт охватило ничто. А пару мгновений спустя пугающий ритм ударил чужаку по темени.

— Просыпайся! — крик зазвучал слишком реально. — Просыпайся, ну же!

Вдали разразился рык. А вместе с ним, кажется, хрустнул ствол дерева.

— Хоронить тебя я не собираюсь, вставай! Немедленно!

Еле продрав глаза, Пришлый потянул руку к кольту. Он держал его под своей головой, под кучей валежника, чтобы вытащить, если нагрянет опасность. Опасность нагрянула, и, похоже, совсем не та, с которой он мог разобраться парой выстрелов. Его покоробило. Хруст оборвался, а значит, его прихлопнут. Что-то просвистело вдали! Озноб, отгонявший сон, теперь будил его для побега. Ноги скользнули по лапнику, одна рука шлёпнулась в грязь. Он выбросил другую руку, ту, что удерживала кольт, и сделал небольшой кувырок в прыжке. Ствол туи, вырванной с корнем, обрушился на давно потухший костёр, а потом перекинулся на место ночлега. Казалось, что нога Пришлого останется там, вместе с кучей валежника, но ловкость не подвела. Сантиметр, и его бы расплющило. Он выбрался, рухнув в мокрую яму.

Голос из реальности закудахтал и вместе с тем обрёлся едким тычком:

— Да сколько тебя будить, а? На этот раз выбрался, молодец, но во второй раз может не повезти.

— А второго раза мне и не надо, — поднявшись на ноги в новом прыжке, Пришлый подбежал к вытянутому пригорку. — Я разберусь с этой тварью. Сегодня.

— Громкие обещания… снова…, — голос подлетел к укрытию компаньона, — то же ты говорил и неделю назад, помнишь? И вообще, разве я не говорил, что мой брат бессмертен.

— Как и ты, ворчливый сукин сын.

— А вот дерзить не обязательно.

Оба пристально оглядели другу друга.

Голос, который едва ли не спас Пришлого от участи быть закатанным в блин, принадлежал говорящему Перепелу. По подсчётам, которые вёл Пришлый, это было его сороковое обличие.

— Где у этой твари слабое место?

— Там же, где и у меня. Ой, разбегаемся!!!

В пригорок ударились несколько брёвен. Разбежавшись в разные стороны, компаньоны вновь встретились у края опушки.

— У тебя они повсюду.

— А это значит…, — Перепел махнул крылом, показав на чудище, что метало в них всё, что попадает в лапы.

— Да, хорошо. Вот только твой брат сидит в трёх шкурах, пока ты сидишь в одной.

— Так выбрал не я. Лес сам решает, кому отдать предпочтение.

— Разве не ты являешься его храните…?

— Берегись!

Выкорчевав старые пни, злой Дух пульнул ими, как из дробовика. Компаньоны, не успев как следует передохнуть, отскочили к толстенному вязу.

— Да, ты прав, я — его Хранитель. Но, как видишь, своим статусом я только вывожу Лес из себя. — Перепел опустился на заскорузлую ветку, напоминавшую больше великаний палец. Пришлый в это время крепко-накрепко схватился за ствол, стоя к нему спиной.

— Он же не тронет вяз? — Вопросительно взглянув на доброго Духа, чужак поймал на себе недобрую насмешку. — Не тронет же?

— А как ты сам думаешь? Он, как и любой злодей, любит демонстрировать своё превосходство. Да и к тому же, нам, лесным Духам, порой нравится просто баловаться.

— Баловаться… ага, вот как значит. Он просто балуется. Заеб…

Не успел Пришлый отвести взгляд от компаньона, как в дерево что-то впечаталось. Что-то здоровое.

В ответ чужак как мог прислонился. Мышцы на лице, натянутые до предела, помогали думать, что таким образом он помогает поднапрячься хребту и всем мышцам, что росли рядом. Руки Пришлого впились в шершавые бородавки и в срубленные основания веток. Каждая пядь тела старалась оттолкнуть эту массивную тушу. Чужак лишь надеялся, что это максимум, на который способно чудовище. Однако надежда начинала таять, как только у право уха послышался резкий хлёст. Это хлестанул корешок вяза, тот самый, что спокойно себе веками прорастал под землёй.

Пришлый согнулся на треть.

— Чёрт! Ну и сильная же тварь! — завопив от натуги, он отнял спину от ствола, чтобы в следующий же миг ударить по нему усердней. На мгновение ствол выровнялся, но корешки так и продолжали бичевать старый вяз и бодрящий туманистый воздух.

— Выклюй ему глаза! Лицо расцарапай! Сделай… сделай хоть что-нибудь, Дух!!!

— Я бы с большим удовольствием! — Перепел метался между трясущимися ветками. — Только боюсь, брат разгневается еще больше. В девятый раз оставлю его без глаз — и всё, на жалость ни на чью не рассчитывай.

— Справедливо, — почувствовав, как чудище собирается ударить в дерево во второй раз, Пришлый отпрыгнул.

Затем, дав себе время развернуться, он намертво впился ладонями в вяз. Под их давлением кора треснула. Там, где руки начинали усиливать натиск, из трещин повалились лубяные осколки. Пришлый завопил сильнее.

Дух заметил, как лапы его злостного брата попятились. Зарываясь все больше в землю, они стали трусливо пригибаться.

— Ты побеждаешь! Ты побеждаешь! — впервые за долгое время добрый Дух похвалил компаньона без капли иронии. И было за что. Три предыдущих столкновения с этим монстром заканчивались для них открытыми ранами.

Шаг за шагом чужак пододвигал вяз на старое место. Хлёст потихоньку сошёл на нет, уступив место хрусту, столь же раскованному и густому, как в момент пробуждения.

Неожиданно монстр ударил по стволу кулаком. От ствола удар перешёл на лоб чужака. На минуту пришелец потерял чувство пространства. Сознание поплыло, и ноги стали легчать.

Последовали ещё удары, затем ещё, затем ещё и ещё. Все они приходились на левую сторону, и каждый из этих ударов менял направление, куда будет установлен вяз. Его двигали, как шифоньер, и он всё дальше оказывался от первоначального места.

Пришлый опомнился, но стало поздно. Припав ладонями к дереву, он заметил, что хватается лишь за крайние ветки.

Он бросился на ствол всем телом и предпринял последнюю попытку вернуть преимущество в битве, но ему тут же дали понять, что он больше ничем не управляет. Пятки Пришлого оторвались от пологого склона.

Злой Дух поднял вяз над собой и отшвырнул в правую сторону. Его не заботило, куда он упадёт, главное, чтобы муравьишку прихлопнуло. Но тот изловчился и успел спрыгнуть. И самое печальное, что он до сих пор, как будто назло, стоял на ногах. Монстр собирался это исправить — раз и навсегда.

Злой Дух взревел, после чего выбросил лапу, метко и беспощадно, сцепив её с такой же беспощадностью у горла пришельца. Пятки того вновь поднялись над склоном, но в этот раз их понесло к самому центру, к середине опушки, где слабо дымился покосившийся разбитый ночлег.

— Он зол! Не на шутку зол! — Пришлый ударил по лапам.

— Я вижу! Вижу! — Перепел замахал крыльями и запорхал у брата за головой.

Вылезли когти — до неприличия острые, — а когда их осветила луна, то они ещё и показались массивными — тоже до неприличия.

— Дух, ну же!

— Ах, да гори оно всё!

Перепел вытянул шею, прижал крылья к бокам и полетел. В тот момент он походил на стрелу. Увесистую стрелу, имевшую меж тем злые-презлые глаза.

Послышался писк — мимолётный, едва ощутимый, — а далее он сменился горьким болезненным рёвом. Спустя секунду в клюве оказался левый глаз монстра. Ноги Пришлого раскачались, но хватка чудовища не ослабла, хотя должна была по всем правилам. От этого, как и предсказывал добрый Дух, его старший брат разъярился сильнее.

Убрав левую лапу от брюха пришельца, злой Дух отступил. Он захотел преподать урок, расправиться сперва с братом. В девятый раз, он подумал, этот приём не сработает. Слишком часто наказание его обходило. Пора было наконец показать, как следует жаловать старших.

Первый коготь воткнулся в правое крылышко. Второй прошёлся рядом с шеей, немного её оцарапав. Рёв братьев смешался, хотя один из них скорее пищал, а другой, успокоившись, перешёл на хмурое поскуливание.

Пришлый качался, когтистая лапа чудовища водила его по сторонам, не давая в полной мере понять, что случилось. Добрый Дух был выброшен, он лежал возле пней у края опушки, пускал тонкие струйки крови и иногда махал уцелевшим крылышком. Знак, что он ещё жив. Чужаку этого было достаточно. На мгновение его ноги коснулись земли. «Хотел вымести злость на брате и только? Да ты, наверное, шутишь?». В следующий миг хватка чудовища спала. Сам монстр утешающе выдохнул.

Чужак впервые осмотрел его: борозды возле глаз и складки, тянущиеся от носа. Те выглядели чернее смолы. И только розовые точки в глубинах колец, окружавших рот и щёки монстра, говорили, что он всё-таки носит кожу. Он был живым. Монстр, злобно охотившийся на них, был живым. Он ревел, сипел, поскуливал, притрагивался к глазнице, где не было глаза, и тут же отводил лапу. Прилив боли мешал, а потом он усиливался. И кровь, прожигавшая щёку, затем разбрызгивалась на грунт, на всклокоченный мех и на ботинки пришельца, забывшего день, когда он здесь оказался.

Идеальный момент, чтобы разобраться с тварью. Как чужак и обещал себе — сегодня. Да, точно, это великолепный шанс, чтобы выстрелить! Мушка кольта, что чудом не выпал при заварухе, уткнулась в мохнатую, мускулистую грудь.

— Наконец-то поем хорошего мяса, — палец Пришлого потянулся к курку, — наконец не буду жрать эти мерзкие ягоды. — Продавив курок до самого основания, в следующий миг он потянул палец уже к спусковому крючку. Монстр сжал ему шею, подняв над землей. Зрачок уцелевшего глаза вытянулся, совсем по-кошачьи, как будто чуял опасность. Опасность, пришедшую с парой выстрелов. Раздался третий и по лесу, молчавшему до поры, пробежались выводки громоподобного эха.

Перепел обернулся. Мокрый грунт стягивал крылья, а потому его недовольные вздохи добрались до центра опушки только отчасти:

— Какой же… какой же ты дурак…

Разжатая лапа бросила Пришлого на спину, отчего он болезненно вскрикнул и потянул руку к копчику.

— Я справился! Справился, Дух! — как будто осознав, что он сейчас произнёс, чужак в тот же миг вскочил на ноги и, позабыв о боли, вскинул руки. Вслед за эхом по лесу пробежалось длительное радостное «юху».

— Ты дурак.

— Я разделаю его, — не слыша тихих причитаний Перепела, чужак продолжал радостно скакать возле туши монстра, — Сначала я съем его голени, потом прожарю бёдра и брюхо, а затем разделаю сочненькую грудину. Ох, какой же обед меня ждёт!

— Ты дурак!

Пришлый вдруг замолчал. Не сдерживая своего раздражения, Перепел закудахтал — сердито, едва не сорвав голос, — и Пришлому не оставалось ничего, кроме как удивлённо обернуться.

— Мой брат бессмертен, забыл? Сколько раз тебе нужно это повторять?!

— Но вот же он — лежит, не двигается…

— Неважно! Скоро ты сам убедишься.

Перепел обиженно опрокинулся на проткнутое братом крыло. Он знал, что последует далее и смотреть, как это происходить в девятый раз, он был не в настроении.

Деревья зашелестели.

— Ах, ну вот и оно, началось. Наслаждайся. — теперь причитания Духа доносились до уха чужака отчётливо.

Пришлый поднял голову. На горизонте он заметил, как рядом с солнцем появилась стая серых безголосых птиц. Они молчаливо сбивались в кучу, толкались, бранились, не открывая ртов, и больше походили на ожившее облако, чем на стаю. Вскоре к ним присоединились другие птицы — чёрные, охрые, зеленоватые, с переливами на зобу, — и все они теряли голоса, стоило лишь удариться о серую массу. Деревья умолкли. Шелест, облекавший их, удалился из крон и вмиг зарыл себя под корнями. Весь лес омертвело глядел в небеса и ждал… ждал, когда его сердце накроет волной сожаления и его крылатые дети проведут свою излюбленную поминальную службу.

Облако выросло. Оно начало сбиваться в круг, и с каждой новой птицей беспорядок внутри стаи рассеивался. Ранее чужак видел внутри этой тучи много просветов, но с каждой новой птицей просветов становилось все меньше и меньше. Раскраска певчих тускнела. Ударяясь о серых собратьев, кажется, у них отнимался не только голос. Начиная с головки, серость облекала птиц до самых когтей. Пришлый не мог оторвать своих глаз. Каждый рассвет здесь старался изумить его с новой силой, каждое утро в этом безумном фантастичном лесу начиналось для него с чрезвычайного.

Засыпая возле реки, наутро он просыпался у горного пика, а сойдя с горы и оглянувшись, он мог больше её никогда не увидеть. Решаясь повернуть налево, он шёл против воли направо. Страдая от того, что не слышит себя, на следующий день он мог заметить, как слышит летучих мышей, спящих в пещере за несколько километров. Пришлый терялся, привыкал, но в конце концов снова терялся. Он всё время оставался не у дел, и лес всеми силами убеждал его, что он не в себе. Разум плыл, а страхи и демоны из глубин подсознания спокойно себе разгуливали на свободе.

В этот раз он разглядывал горизонт, смотря на него, словно заворожённый. Солнце кинуло под землю краешек кончика, и круг, образованный серой стаей, стал медленно наползать на огненного гиганта. Огромная тень вскоре разделила лес на две половины. Тень, отбрасываемая плотным оцепеневшим кругом… а когда круг налез на дальний край солнца, серая масса вдруг обратилась в безжизненно чёрную.

Затмение.

Лишь тоненький обруч, собранный из жёлтых слепящих лучей, пробивался сквозь черноту.

«Здесь никогда не появлялась луна, — подумал Пришлый, — и, похоже, я понял, кто её заменяет». Он опустил взгляд на тушу чудовища. С того пропала часть головы.

— Нет! Нет-нет-нет! Не может быть! — упав на колени, чужак принялся вылавливать испаряющиеся останки. Но как только те попадали ему на ладонь, они утекали вверх, минуя пальцы и ускользая, как мягкий песок.

Так он прополз до пояса чудища, а тем временем огромная тень начала отступать от восточного края леса. В стае вновь появились просветы, через которые на спину Пришлого посыпались помолодевшие солнечные лучи. Он ощутил тепло, такое непривычное и чертовски приятное, что на миг захотел упасть на спину и распластаться. Но в желудке вдруг заурчало и ему пришлось забыть о приятном.

Совсем скоро птицы обрели голоса, а когда каждая птаха направилась вниз, поток непрерывного гвалта обрушился на опушку беспощадной лавиной. К несчастью, Пришлый снова не слышал себя. Выглядывая доброго Духа, он кричал и сыпал просьбами успокоить их. Перепонки в его ушах отплясывали канкан, выдавливая по несколько капель крови, отчего он смял уши так сильно, что они со временем свернулись в трубочки.

Чужак больше не мог терпеть шум. Обронив себя на размётанный валежник, он стал набрасывать на голову ветки, шишки, листья и всё то, что согревало его часом ранее. Мысленно он насчитал в небе сотню птиц. Они продолжали галдеть, трещать клювами и биться крыльями. Панихида не собиралась заканчиваться. Покуда останки одного из хозяев не сойдут с травы, они настаивали на том, чтобы довести процессию до конца.

Чужак с надеждой выкинул руку, в последний раз, и ему внезапно улыбнулась удача. Схватившись за громадные ступни чудовища, он подтянул их к груди, зарыл под флисовой курткой и попытался рассовать по карманам. Однако останки вновь соскользнули и обратились в прах. Словно змею к заклинателю их тянуло наверх, к гвалту птиц, к их невнятным поминальным напутствиям. Ступни вырвались — по большей части. Чужак удержал большой палец на одной из лап монстра. Пока левая крошилась в песок, правая судорожно подёргивалась в его руке. Он был силён. Давно его сверхспособностям не устраивали добротной разминки. Как только он впервые проснулся здесь, он знал, что имеет сверхсилу. С вязом он облажался, но с этой проклятой ступнёй он должен наконец-таки выиграть.

И вот! Он сумел! Подтянув ступню ещё раз, он подтянул её к груди и заметил, как она более не сопротивляется. Пришлый на момент удивился. «Щепотка упорства и тебе уже надоедает эта возня? Превосходно, просто волшебно!» — он праздновал победу и хотел поделиться ею с компаньоном, но орава безудержно кричащих птиц всё ещё мешала хоть что-то выкрикнуть. Впрочем, долго радоваться ему не дали.

Оторвалась ступня. Не монстра, нет, на сей раз его. Оторвалась от валежника и от поверхности склона. И, дважды поднимаемый над землёй, чужак умудрился вновь показать здешнему притяжению средний палец.

— Как? Что? — Пришлый побросал по сторонам удивлённую мину. Шум стаи неожиданно оказался у самого уха, а у груди с силой вырывались последние останки чудовища.

— Ты должен бросить её! Слышишь?! Отпусти! — Перепел как ни в чём не бывало летал возле плеч чужака. — Не будь дураком! Отпусти! Иначе они тебя раскромсают!

Сотня крыльев не помешала Духу заметить, как на глазах чужака выступила щемящая жалость. По щеке того прокатилась слеза — медленно, скорбно, почти незаметно. И только эта слеза докатилась до уголка губ, хват ладони ослаб.

Ступня монстра тут же обернулась песчинками. Скользнула по рубашке и взмыла вверх, куда всё это время и стремилась.

Падение, вскрик и ушибленный копчик. Для Пришлого конец оказывался одинаков, но вместе с болью к нему пришло и спокойствие. Стаи птиц внезапно умолкли. Избавившись от серых перьев, они вернули себе былую окраску. Совсем немного они понежились под лучами нового солнца и спустя время наспех разлетелись. Их покровитель погиб — один из — и был возвращён. Благо, отныне они могли следовать дальше, возвращаться в течение цикла и воспевать оды балансу, что с ненавистью отторгал «лишнего» в их безбрежных покоях.

— Ягоды, — чужак расслабленно лежал на спине, положив на живот ту самую почти удачливую ладонь, — опять эти проклятущие ягоды.

— Мне напомнить, какой ты идиот?

— Я всего лишь хотел плотно пообедать, — не убирая ладонь с живота, Пришлый повернул голову к доброму Духу, — неужели я о многом прошу?

— Мы бродим с тобой уже месяц, а ты всё не поймёшь, куда попал.

— Ты! Ты плетёшься за мной уже месяц, не путай. Я не молил для себя провожатого.

— Пытаешься меня оскорбить, — добрый Дух помотал буроватой головкой. — Не выйдет, чужак. Рано или поздно ты признаешь, что я твой спаситель.

— Посмотрим, — Пришлый резким движением поднял голову, после чего, встав на ноги, начал оттряхиваться, — рано или поздно ты от меня отвернёшься.

Перепел махнул крыльями и оказался над плечами своего компаньона.

— Ну и куда ты идёшь?

— Прогуляюсь, буду искать новое место для ночлега. Очевидно, здесь мне не очень рады.

— Не только здесь, если ты ещё не догадался. Лес не рад видеть тебя повсюду. — Дух оглянулся. На месте растоптанных васильков на пригорке выросло скопище таких же долговязых и хмурых, а по опушке волочился не до конца рассеянный прах. Его брат не исчез. Он следил за ними и по возможности убирал за собой. Куда опадала его пепельная частичка, там вырастала свежая распушившаяся осока, и вскоре все ямы, полные грязи и перегноя, покрылись ковром зелёной худощавой травы.

Вдруг земля задрожала. Ноги Пришлого покосились, и он упал набок. По опушке не побежали трещины, не раздался стон кедров, как это обычно бывало при землетрясениях. Без сомнений, это не было землетрясением. Что-то сдвинул их, сдвинуло саму землю, сам лес и самого пришельца. Их будто сместили, потолкали по столу и резко остановили. Да, дрожь прекратилась — так же внезапно, как и началась. Пришлый стёр с лица то, что так усиленно оттряхивал с куртки и скоро услышал, как чей-то голос проносится под облаками. Голос, напоминавший ему зловещую песнь. Песню из сна.

Чужак взглянул на лесного хранителя. Но Перепел только и делал, что удивлённо покачивался, больше напоминая деревья, что вот-вот приходили в себя. Все они к тому времени забыли о тряске. Как быстро им наскучивало сражение двух суперсил, так же быстро они отвыкали от случайных метаморфоз. Чужак, оперевшись на стукнутое колено, быстро поднялся.

— Опять?! Да пропади оно… Дух, может скажешь, наконец, что это за чертовщина?!

— Не знаю, компаньон, но это происходит всё чаще. Если бы оно шло отсюда, я бы ответил, но оно не отсюда, поверь мне.

— Ясно. Ещё одна загадка, которую надо распутать. Итого, их накопилось сто девяносто две. Интересно, с какой мы начнём?

— Не язви, лучше взгляни-ка.

Поднявшись ещё на метр, Перепел указал крылом в сторону запада. Там хозяйничал сумрак. Несмотря на то, что рассвет вступил в свои законные права, он никогда не дотягивался до западных облаков. Ещё одна загадка местного леса. На стороне, где солнце даёт обещания вернуться до завтра, Пришлый видел, как оно попросту исчезает, как оно тает, оставляя за собой лишь яркий гнетущий багрянец. Заход солнца без самого солнца. Где ещё, кроме как не в опостылевшем Лесу, может такое происходить?

Добрый Дух сам искал некоторые ответы.

— Сигнальный огонь? — ступив на брёвна, сваленные чудовищем, чужак спрятал глаза под ладонью. — Мне, помнится, такое уже попадалось. Я бродил по пещерам и искал воды, а поутру, когда я хотел выбраться наружу, впереди меня что-то вспыхнуло. Подумал тогда, что это пустяк. Ну и по сравнению с тем, что меня ждало дальше, это и правда оказался пустяк. — Не отнимая взгляда от горизонта, Пришлый слегка повёл подбородком. — Дух, скажи, а на это у тебя хотя бы есть объяснение?

— Много вопросов для одного дня, чужак. Назло тебе, я был бы рад не отвечать, но, поверь, мне в самом деле нечего тебе ответить.

— Такое чувство, будто тебя занесло сюда так же случайно. Хранитель леса без знаний того, что он хранит. В хорошей сказке тебя бы смяли вместе с первым черновиком.

— Опять язвишь.

— Нет, совсем нет. Просто думаю, почему лес одарил голосом тебя, а не твоего брата. — Добрый Дух дёрнулся, тихо кудахтнув. Его гордость была почти что задета. — Твой брат, кажется, знал о здешних секретах поболее твоего.

— Он вернётся…

Момент первенства канул, Пришлый замялся, вспомнив, о чём ему говорил добрый Дух.

— К-как скоро?

— Трудно сказать. На десятый раз, я уверен, ему понадобиться меньше сил. Но возродившись, он налепит на себя уже четвёртую шкуру, и тогда тебе точно не поздоровится. — Пришелец боязливо сглотнул. — Более яростный, более сильный, более защищённый. Ох, в следующий раз, поверь, мой брат устроит нам настоящее представление.

Если бы перепела улыбались, то Дух непременно бы это сделал. Но он лишь радостно гаркнул и полетел в сторону запада. Там его ждал сигнальный огонь — знак, о котором мечтали они оба.

«Пора этому чудику убираться», — промолвил Перепел про себя, оставив то, что наговорил своему подопечному секундами ранее. Так же он говорил, когда встретил его впервые. В день их встречи чужак лазил по скалам. Дух восхищался его выдержкой. Смотря на лицо, облитое горячим потом, он видел под ним истинную самоотдачу. Пришелец стоил того, чтобы за ним приглядеть. И Хранитель приглядывал, разочаровывался в его болтовне, но оставался почему-то рядом. «Ему нужен выход отсюда», — повторил про себя Дух, но немного смягчившись.

— У нас целый день, чтобы добраться до того увала!

Пришлый так и стоял на брёвнах, превращаясь во время поднятия в воздух в маленький вытянутый силуэт.

— Ты думаешь, оно того стоит?

— У тебя нет выбора! Мой брат того не стоит!

Дух продолжал набирать высоту. Над головой его не падали звёзды и не пролетали кометы, что в других мирах могли бы спокойно затеряться в паутине космоса. Весь небосвод здесь почему-то окружала безупречная чистота, а это значит, что кто-то сильно не хочет, чтобы Вселенная знала об этом удивительном и пугающем месте.

Под крыльями Духа согревались деревья, а те в свою очередь перешёптывались. Под шелестом их крон происходило нечто, что в ином мире назвали бы сплетнями, и пока пихты возле обвалов только узнавали прискорбную весть, лиственницы передавали в руки соседям его незыблемые останки.

Нужно было обогнать их. Перерождение злобного Духа — лишь дело времени. Нужно спасти дурака, пока тот не лишил себя головы.

Перепел взлетал выше и выше и с надеждой поглядывал вниз. Вдохновлённый, он желал добраться до запада как можно скорее, и в один миг его вдохновение обрело новые краски. Его гордость воскресил маленький силуэт.

Этот силуэт спустился с заваленных брёвен и последовал в гущу леса. Чужаку был необходим сигнальный огонь. Был необходим знак, за которым мог прятаться разум. Страхи и демоны разгуливали на свободе, и с этим надо было покончить. Подсознание, отпустившее монстров с привязи, должно, наконец, вернуть ему — незваному гостю — полный контроль.

Ему нужен был этот знак. За ним он мог найти дорогу домой. Дорогу, ведущую к потерянным воспоминаниям. А может, к оставленной усыпальнице, объятой дымом неведения. Он чувствовал с первого дня, что был обманут. И этот обман прокручивался у него в голове каждый день.

Ему нужен был этот знак. Ведь только надежда на этот знак, разгоняющий сумрак на западе, могла привести его к первой заветной подсказке.

Коллегия Ордена

Сегодня — день заседания. С тех пор, как достопочтенный адмирал отбыл на родную планету для собственных похорон, прошло около тридцати двух часов. Эта новость никого не удивила. Коллегия давно знала, что адмиралу родом из Стронция скоро придёт конец. Любовь к жирной пище и воспаление селезёнки сделали своё дело. По записям врачей, что постоянно крутились возле него и отправляли отчёты после каждого осложнения, стало понятно, что раздувающийся аппетит и неконтролируемое желание снять стресс с помощью табака скоро прикончат его — ослабят иммунитет и разорвут селезёнку. Так, в сущности, и произошло. Произошло ещё в нескольких предпоследних отчётах, где неизбежно печальный тон считывался в пророческих «…становится хуже…», «…сильнейший жар и мучительная резь в области живота и спины…», «…внезапные крики, которые слышны не только ночью, но и во время испражнений…».

Мейт-губернатор по обыкновению слушал эти новости без какой-либо радости или печали. При нём умерло уже два Адмирала, и, если к первому он просто-напросто не успел привыкнуть, то со вторым они успели уже всё выяснить и в тот же момент порядком друг другу надоесть.

«Да к чёрту тебя!», — стоя перед винтажным зеркалом, губернатор попытался сорвать с шеи парадный бант. Ему предстояло важное заседание, и выглядеть неподобающе было просто недопустимо. Мейтна дёрнул за сердцевину из жемчуга, но та лишь утянула его за собой. Он внёс по пальцу в атласные узелки, но тем самым лишь затянул потуже боковые завязки. Мейтна разозлился. Пришлось разозлиться. На секунду он вытравил спесь и хорошенько взялся ладонями за эти навязчивые светские путы. Он сорвал их, чуть не попортил сатиновый воротник, но сорвал. Жемчужная сердцевина упала. Мгновение, и он бы позволил себе её как следует придавить. Однако вовремя он пришёл к мысли, что это не в его статусе. Не в его статусе позволять развязным побуждениям выводить его на эмоции.

На часах было без двух минут семь. Старый парадный костюм всё еще хорошо сидел. Кое-кто, подумал Мейтна, будет этому не очень рад. И короткие поскрипывания позади дверей лишь приближали это глубокое язвительное недовольство.

«Стук в дверь, и мы начинаем», — произнёс про себя Мейтна и начал искусно изображать всем телом, как будто костюм на самом деле неприятно колется в плечах и боку.

После стука, не смея оборачиваться, Мейтна услышал еще тройку-четвёрку спешных коротких шагов.

— Начали без меня? Мой господин, зачем же…?

— Глаз сомкнуть не мог, да и руки просились. Подумал, этот вестон станет идеальным поводом себя хоть чем-то занять.

— Тогда снимайте это безобразие сейчас же, — голос Портного раздался какой-то необычной для него властительной злобой, — я обещал вам новый жакет, и вот — я принёс. Так что снимайте. Это безобразие нужно выкинуть.

— Как по мне, вестон тоже неплохо сидит. Зачем же его сразу выкидывать?

— Потому что в нём вы смотритесь как напыщенный олух, простите за прямоту. Сейчас осень, и летний жемчуг тут совсем неуместен. И вообще, не обманывайте себя, господин, я же вижу, что он неприятно колется.

— Как пожелаешь, Портной, — Мейтна изобразил на лице фальшивый протест и как бы без удовольствия снял с себя бело-бежевый парадный костюм. Портной не прошёл испытание. Он не бдителен, а, значит, огорчённо заключил Мейтна, с ним можно будет чутка поиграться.

«Это же самое примитивное возмущение! Как ты мог опуститься до такого? Так запросто пойти на поводу? Ох, не этому я тебя учил, дружище, совсем не этому». Вестон был заброшен на зеркало. Значится, на ближайшие несколько часов его главный советник потерян.

— И рубашку тоже.

Председатель, потянувшись за новым жакетом, чуть не сложил от удивления брови.

— И в чём же провинилась рубашка?

— Ни в чём. Вместе с жакетом я приготовил вам зауженную рубашку с манжетами — распущенными, ацетатными, — и, поверьте, они будут лишь добавлять больше акцента серебряным нитям.

Мейтна внимательно проигнорировал вторую половину.

— Ни в чём, значит? Замечательно, замечательно… Раз ты уверен, то и я уверен. Никто нынче не хочет совершать преступлений против моды.

После своего «замечательно» ему так и хотелось добавить: «И дело даже не во вчерашнем признании?» — но тут Мейтна вовремя вспомнил, что сам приказал не напоминать об этом.

На часах было уже три минуты восьмого. Мейтна неспешно снял кафтан и сатиновую рубашку и также неспешно продел правую ладонь в узкий полосатый рукав. Во взгляде Портного не было заинтересованности. На голый торс своего хозяина он смотрел с каким-то чересчур напускным пренебрежением. Кажется, за ночь он успел провести черту между своими желаниями и расположением Председателя. Но кто знает, может, в ту же самую ночь он мысленно представил, как уже сблизился с ним. В мире, где каждый прячет своё «великое и постыдное» за казёнными фразами, давно было принято полагаться лишь на фантазию.

Губернатор переоделся. На часы он уже не смотрел, потому что итак понимал, что до заседания ещё порядочно времени. Как и обычно, оно начиналось в семь тридцать утра — момент, когда любой подопечный в Коллегии ещё не думает о приближении полудня (а в полдень, как известно, все их думы направлены на вечерний кутёж), и момент, когда они только и могут что сосредоточиться на рабочих вопросах, не распыляясь на пустяковые размышления о скором обеде.

Ручка выходной двери, когда губернатор повернул её, всё еще не избавилась от парной влаги. От влаги, что он оставил вчера — как и на половике. Но половик впитал её и успел замять последствия минувшего побега, однако ручка заставила Мейтну внезапно вспомнить о ярости. Ярости, если Портной вдруг не посмотрит. Губернатор резко обернулся.

— Сегодня ты будешь стоять за дверьми.

— Но, господин…

— Ты будешь подслушивать, следить за ними, наблюдать, как только они выйдут из зала. Появится много зацепок, которые ты и должен будешь выловить.

— Понял вас, господин. Игра с ними и правда стала наскучивать. Постараюсь найти для вас что-то новое.

— О, нового будет предостаточно, дружище, поверь мне.

Портной едва поклонился и поднял голову, почему-то не поднимая взгляда. «Ну же, чтоб тебя!». Мейтна остановился в дверях, простояв так достаточно секунд, чтобы можно было говорить о неловкой паузе. Но мастер опомнился. Вовремя он поднял глаза, а потом, нисколько не удивившись, произнёс:

— Осторожно, мой господин, кошка госпожи Церемонии.

Губернатор посмотрел под ноги и увидел, как пушистая голова медленно трётся об его мягкие белые гольфы.

— Разгрызёт и раскромсает мои новые бриджи, — закончил мастер и обратил улыбку на своего господина.

— Тогда, пожалуй, не будем испытывать судьбу, — и после этих слов господин, присев на колени, взял кошку на руки. — Не будем, Оширстка, согласна? — он внимательно посмотрел на её мордочку. Её нос лениво качнулся, усики затопорщились, а потом неспешно сомкнулись. Головой она поводила из стороны в сторону — беззаботно, немного вяло, как будто взором хотела поймать витающие глянцевые пылинки.

Председатель поравнял её взгляд со своим, а затем немного неловко опустил Оширстку на лапы. В тот же миг она позабыла о них двоих и, гордо подняв хвост, направила носик дальше, к следующей двери, оставляя на ворсистом красно-золотом ковролине мокрый осторожный след.

К двадцатой минуте Председатель был уже у внутреннего двора. Там он проходил мимо ракитных садов и следовал по мосту, обвитому розовыми лютерниями (цветы её напоминали люпины, а вот ветками она походила на колючий терновник). В пруду плескалась одинокая тигровая жаба, а на камнях толоклись скрипачи — длинноногие мохоеды, не имевшие шеи и даже тела, а потому ножки их сразу соединялись с головкой. Они постоянно покачивались, косясь набок, напоминая тем самым пожухлую пшеницу, которой не повезло вырасти в жаркий год. Утренние песнопения из их уст звучали в честь полной воды и полного солнца. И Мейтна жалел, что эти твари исполняют эти песни не врозь. Если тебе повезло встретить одного скрипача, то твой слух даже не заметит этого тонкого стрёкота, но как только эти недомерки собирались в кучу, то оставалось только терпеть. Четыре глухих стены, нет, четыре поверх четырёх глухих стен — и те бы не смогли спасти твои бедные ушки от этой гнетущей и мучительной какофонии.

Губернатор отвлёкся. Позади, по привычке, следовал Портной. Тот, было видно, боялся оступиться и берёг каждый свой шаг. Временами казалось, что мастер вовсе помышлял обогнать хозяина, но потом резко раздумывал и специально сбавлял темп так, чтобы не дай Вселенная обидеть манёвром того, кто шёл впереди.

Вскоре оба коллегианта вышли к «тонкостенному холлу» — к месту, где мейт-губернаторы, по слухам, прощаются со своими секретами. Финишная прямая до Высокого зала — зала заседаний. И Мейтна, само собой, держал рот на замке.

К нему неожиданно подбежал секретарь:

— Капитан не выйдет на связь, мой господин, — произнёс он шёпотом, и так тихо, что стенам на этот раз пришлось порядком прислушаться. Затем он добавил: — Есть подозрения, что титанец не сразу полетит к нам. У господина Висма возникли проблемы, и он записал обращение, где просит о помощи у ближайших офицеров в системе. Самый ближайший…

Мейтна выставил ладонь. Жест означал, что с секретаря достаточно. Новость была услышана.

Помощник, откланявшись, удалился в ту же сторону, откуда спонтанно возник. Пошаркивая туфлями, он увёл уши холла от своего господина, давая тому возможность прокомментировать донесение:

— О, как же некстати, — едко проговорил мейт-губернатор.

— Что-то не так с будущим Адмиралом?

— Да всё с ним в порядке. Ты разве не видишь на моём лице радость?

— Видел бы, если бы не ваша ослепляющая улыбка, — сострил мастер, забыв, что произносил эту шутку уже не раз. — Нам дали больше времени для подготовки?

— В точку. И дали редкий шанс организовать настоящий светский приём.

— Который из них? Тот, что начинается с главных ворот или…?

— Не притворствуй, Портной, ты уже догадался, — строго заметил Мейтна, пронаблюдав, как двери зала стали ближе на десяток метров.

— Значит второй сценарий. Тогда я не знаю, есть ли смысл начинать игру с ними, — он выдержал короткую паузу прежде чем уткнул палец в место, где предположительно сидели члены Коллегии.

— Они будут отличным отводом глаз. На них мы лишь слегка разогреемся. Тем более на любом празднестве нужны шуты, не забыл?

Портной безмолвно сунул руки в карманы. Затем он собрал их в кулаки и отдёрнул жилет. Коричневый плис вместе с небольшой полнотой добавляли ему некой авторитетности. А вместе с задумчивым взглядом, какой у него был сейчас, он выглядел как истинный мастер — неважно в каком деле. Образ добавлял мастерства в абсолютно любом, не хватало лишь инструментов в руке.

В конце концов оба коллегианта оказались на месте. Прямо у них перед носом в зал забежала стенографистка. Она тянула за собой бумажную ленту, стараясь удержать её у груди. Один из краёв всегда выпадал и поэтому перед тем, как зайти в зал, она несколько раз произнесла: «Извините». Мейтна про себя отметил: волосы не уложены, ногти накрашены второпях, помада лезет немного за уголки. Было ясно, что подчинённая проспала. Однако корить её он не собирался, потому что отлично помнил, с кем эта бедняжка ложится в постель. «Ей достанется, — подумал Председатель, — на прицеле будет другой, но разлётом шрапнели её точно заденет».

— Губернатор, напоследок хотел лишь сказать, что вы прекрасно в нём смотритесь, — Портной, стоя ровно напротив хозяина, легонько прихватил жакет за рукава. Столь же аккуратно он стал поправлять их, доходя до манжетов рубашки и отходя обратно к плечам.

Несмотря ни на что, пальцами мастер владел превосходно. Любое прикосновение, микродвижение, невольный приём он превращал в искусство, сравнимое, наверное, с колдовским ритуалом. Мейтна не осознавал этого в полной мере, но в глубине души чувствовал постоянно. Чувствовал уверенность и покой. В такие моменты эти ощущения лишь крепли — в моменты простого ухода за платьем, когда простота исчезает. Поэтому он, наверное, и подпустил его близко к себе. Потому что было ясно с первого дня, что мастер подпитывает твою уникальность отнюдь не нарядом, совсем нет, он подпитывает её тем, как он с этим нарядом обходится.

Но конкретно сейчас, решил Мейтна, нужно было оставаться холодным, отбрасывать пиетет и не подыгрывать явным заискиваниям подчинённого. Да, конечно, мастер знает, как совладать с руками, но почему-то внутренним самообладанием, стало вдруг известно, он порою пренебрегал. И сегодня, пришёл к выводу Председатель, это просчёт, достойный лишь холодного взгляда. Что будет дальше, зависело лишь от действий Портного.

Мейтна молча наблюдал, как вдумчивый вид мастера менялся на расслабленный и довольный. Его хотелось поторопить, но как только эта мысль пришла, помощник отпустил манжет, застенчиво улыбнулся и убрал руки от рукавов. Хозяин почувствовал, как в локтях стало свободней, а кисти перестало сжимать слишком сильно.

Председатель был наготове.

— Как ваш покорный слуга, я крайне недоволен вашим решением. Но…, — вернув руки в карманы, выдал Портной, — …как ваш покорный слуга, я его уважаю.

«Ты сегодня не бдителен, — ответил мысленно губернатор, — вот тебе время подумать».

— Ну что ж, мой господин, — немного нервно закончил помощник, как будто почуял, что что-то неладно, — не смею вас больше задерживать. Удачного заседания.

Мейтна отступил на шаг, так и не сняв холода с глаз. Впереди — двери Высокого зала, а за ними — две дюжины ворчливых, надменных, глазастых, порочных, бездушных, эксцентричных пустозвонов, готовых разорвать друг другу глотки за неправильно выписанную закорючку в имени.

— Господа, доброе утро! — воскликнул Председатель.

«Благо они рвут друг другу глотки, — с гордостью осознавал он, — совсем не замечая, кто ставит первый штемпель на документе».

Болтовня прекратилась. Все члены Коллегии поспешили подняться со своих мест.

Сначала идут приветствия и слова почтения.

— Доброе утро, мейт-губернатор! Прекрасно выглядите, как, впрочем, и в любое рабочее утро, — высказался один из коллегиантов у самых дверей.

Он поклонился. Это следующий шаг. После чего наступает небольшая пауза, момент ожидания, когда коллега поднимет голову. Следуют ответные слова почтения.

— Благодарю, друг мой! На мой вкус, Вы выглядите ничуть не хуже.

Уважив коллегу, Мейтна также откланивается. Потом его глаза ищут следующего. Приветствие, поклон, ответ, поклон. Ещё раз. И ещё раз. И так до поры, пока вход в зал не будет пройден.

Наступив на мозаичный узор на ковре, Председатель механически повернул туфли в правую сторону. Там его, как и всегда, ждало Высокое кресло. Пройди три шага, и тебя непременно поприветствует господин Ласка:

— Рад пожелать доброго утра, нот Председатель.

— Рад ответить взаимностью, нот Ласка.

Пройди ещё два шага, и к тебе обратиться господин Праздник:

— Доброго утра, нот Председатель. Мы готовы начинать.

— И тебе доброго утра, друг мой.

Поверни голову вправо. На очереди — госпожа Церемония.

— Доброе утро, нот Председатель. Ваш стол готов. Секретарь постарался, чтобы он пережил все четыре часа.

— Госпожа, приветствую и вас. Спасибо, что напомнили. Если постараемся, закончим и раньше. Дадим этому бедолаге на час больше, чем он того заслуживает.

Сухая улыбка, губы сомкнуты. Последние пять шагов. Взгляд налево, там — господин Лихорадка: без конца неопрятный и, чёрт бы его побрал, всегда навеселе.

— А мы только вас и ждём, господин Председатель. Жители еле-еле продирают глаза, а мы уже готовы подпортить им день.

— А Вы всё так же хорошо выглядите, нот Лихорадка. Доброе утро.

Ступень. Высокое кресло. Мейтна дотрагивается до локотника, до его бронзового оголовья, чтобы затем медленно повернуться. Он садится, наклоняется чуть вперёд, а в конце собирает ладони перед собой, положив друг на друга. Ритуал, отточенный до идеала. Ритуал, в конце которого ты обязательно даёшь понять, что готов слушать.

«А костюм и правда подходит, — подумал Мейтна, посмотрев на зал, — власть в осенних лучах, приправленная строгостью и вниманием. Похоже, мой прямодушный кутюрье вновь меня победил».

— Итак, что же произошло в системе Y, господа? По отчётам, Республика всё никак не может добиться большинства в Совете Иттрия.

— Да, нот Председатель, всё так. Местные вместе с их гордым советом, похоже, подзабыли, как выглядит армада республиканских крейсеров. Над их колониями уже нависают орбитальные шхуны, а на следующей неделе к ним могут присоединиться галеоны и линейные палачи.

— И колонисты готовы сражаться?

— Да, местные интенданты начали выгружать ящики с вооружением, выдавать минимум по рельсомёту на главу семьи. Так что можно с уверенностью сказать, что они настроены вполне серьёзно. Есть вероятность, что Республика на этот раз останется ни с чем.

— Даю ей половину в совете, шанс у них есть, — вдруг выкрикнул из-за спины кто-то из ноточеев.

— Нет, в «Альянсе малых систем» достаточно гордецов, чтобы вот так запросто отдавать половину, — встал и заспорил ноточей напротив. — Они исполнены самолюбия и амбиций. И если опасность придёт к одному, то на подмогу, по договорённости, прибудут все остальные.

— Не соглашусь! Какая же тут подмога, если у столицы Zr под боком объявились «Наёмники Курса»?

— Не смешите меня! — к спору присоединился четвёртый. — Да цирконийцы их в фарш превратят! Как в своё время республиканцы размазали лидера «Наёмников…».

— Извольте, не слишком ли громкое слово — размазали? Лишить обеих рук и отпустить — это, знаете ли, не размазать. Жест милосердия, только и всего. И вообще, подбирайте слова аккуратней, коллега. Мы с вами всё-таки не в борделе!

— Не вам меня учить, что говорить, а что нет! Прогноз — половина.

— Ну уж нет, — стоял на своём коллегиант напротив.

— Половина.

— Не половина.

— Половина!

— А я говорю, не половина!

— Так, прекратить спор, коллеги! — оттолкнув того, кто сидел позади и заверял про половину, ноточей первой трибуны потянулся к шее и быстренько поправил затянувшийся воротник.

Председатель смотрел на всё это с восхищением, нисколько не выдавая себя.

— Ваши комментарии, нот Ласка?

Чуть вытянув шею, Ласка, по обыкновению, поднял кверху и нос.

— Думаю, что моё мнение тут не будет иметь большого веса. Малое понимание сил на стороне иттрийцев, малое понимание того, кто выступает дипломатом Республики в совете, а также слабое знание сильных и слабых сторон итт-губернатора. Настроения масс, отношение их к своему лидеру, какого их расположение к республиканским интервентам, к их экономике и обычаям.

— Вы ставите на свой ум, Ласка, мы верно вас поняли? — наклонившись ещё больше, Председатель позволил себе съязвить, чем вызвал среди трибун волну сдержанных, флегматичных смешков.

— Кхм, мой господин, если разрешите, я повторюсь. Мне трудно судить, так как я не владею всей информацией. В нашем деле нельзя полагаться на скупые предположения. Если мои коллеги позволяют себе подобное, то, пожалуйста, попрошу вас не заставлять меня полагаться на них.

— Ты ставишь на свой аналитический ум, Ласка. Что ж, мы тебя услышали. Надеемся, в таком деле, как простой комментарий, он когда-нибудь тебе поможет.

Смешки послышались и за спиной Ласки. Будучи одним из четырёх ноточеев, заседавших за главной трибуной, он имел слабое представление, когда нужно отключить мозг и перестать думать. Он был под серым веществом, постоянно. Двигаясь с особым усердием в его голове, оно отгоняло от себя всё остальное. Факты, факты, значения, переменные — так звучала вся его жизнь. И лиши вдруг Ласку обеих рук, к примеру, завтра, то он бы незамедлительно организовал интервью у безрукого, спрашивал бы, как тот справляется с бытовыми вещами, и, главное, всё бы записывал. Очевидно, пальцами ног. К тому моменту, никто в Коллегии не сомневался, он бы их к письму наверняка уже приучил.

— Что у тебя, нот Праздник? Что происходит в Кольце VII? «Президентская гвардия» повелась на нашу наживку? — Мейтна обратил взгляд на второго члена главной трибуны.

— Да, господин, мы отвели их от траектории, по которой шёл капитан Цер. Теперь сбежавший пленник, за которым охотится «…гвардия», летит к границам II кольца, а не V. В целом, усилий особо не требовалось. Пришлось разве что подсунуть гвардейцам переписанный бортовой журнал, задобрить нескольких очевидцев на космопорте, пробудить нашего крота на их судне-разведчике и вот оно — свободное плавание! Теперь Цер спокойно может сесть на Тантал и забрать, наконец, у наёмников тело еретика, за которым мы охотились с самого Лития.

— Превосходно, нот Праздник. А что там со второй новостью? До меня дошёл слух, что путешественники в чёрные дыры отыскали для нас новый источник энергии.

— Ах, если бы, мой господин. В их последнем отчёте есть только предположения о новом источнике. Из фактического, что они привезли с недавней вылазки — это новые знания о свойствах схрона. И, полагаю, вряд ли эти знания сильно помогут нашим бойцам на передовых.

— Хочешь сказать, что кто-то из твоих секретарей решил подшутить и поставил ложный акцент?

По залу прокатилась волна негодования. Сам Праздник, услышав эти слова, сильно насторожился. Ложный акцент — самое мерзкое, что можно услышать в свой адрес. Провинившись в нём, о тебе могли забыть, как о порядочном ноточее. А это в стенах Коллегии сродни забвению.

— Стенографист, попрошу записать следующие слова без сокращений.

Девушка, что судорожно подбирала ленту в дверях, от неожиданности подняла голову. Председатель посмотрел на неё, удостоил вниманием в Высоком зале, чего не делал до этого. На серых мышек обычно не смотрят, только если они не гадят в видных местах. Она взглянула на своих серых сородичей. Те, что сидели за третьей трибуной, с одобрением закивали. Те, кто сидел за второй, слегка повернулись, не дав ей никаких знаков. Те же, что сидели за первой, даже не стали оборачиваться. Она поправила скосившиеся очки и, выровняв спину, выдавила из аппарата лишние сантиметры бумаги.

— Мой господин, — начал Праздник, — если бы вы… если бы вы знали, как много балбесов рождает разнузданная свита, то вы бы не раздумывая обезглавили её всю. Это не мои слова, это цитата из пьесы, если позволите. Так вот, настолько ли я, по-вашему, бестолковен, что допустил бы подобную пакость? Да ни за что! Попустительство подобного рода — приговор для моей совести! И знайте, как только я вычислю этого мерзавца, то с удовольствием приведу его к вам, чтобы он зачитал свою омерзительную шутку, а затем тут же откусил себе язык, чтобы ещё минуту отхаркиваться только кровью!

Щёки Праздника затряслись. От злости он зашагал по главной трибуне. Остальные три за его спиной всего лишь наблюдали, как «ложный акцент» будит зверя в очередном, на первый взгляд, крепком парне. Не добавлял красоты и шрам, что занимал всю правую сторону его лица. Вблизи Праздник казался сценическим психопатом, сбежавшим от своей труппы, ведь отметина начиналась у уголка губ и протягивалась до самого уха, открыто показывая всем его белоснежные зубы и пунцовые дёсна, а также мышцы, хватавшие челюсть. Праздника в какой-то степени можно было обозвать «психопатом». Но лишь до поры, пока он не открывал рот и не начинал равнодушным тоном зачитывать новости. И сейчас он открывал рот, но уже в гневе. А в таком сочетании он казался уже не столь безобидным.

— Я не буду утруждать вас поисками мерзавца, господин Праздник. Мне это не нужно. Тешить свое самолюбие страданиями других — ни за что. Так поступают животные, а мы с вами далеко не животные, не так ли?

Мейтна еле сдержал себя, чтобы не засмеяться.

— Да, нот Председатель, вы, наверное, правы.

— Прошу вас, просто найдите этого шутника и попытайтесь донести мысль, что следующая такая шутка станет для него последней. Как вы знаете, осень здесь не очень дружелюбна. Он тоже это прекрасно знает. А, получив увольнение, ему придётся выйти к ней на порог. Его ждёт долгий, действительно долгий путь домой. И весь он будет проходить рядом с лесом, — Мейтна остановился, дав интриге зависнуть в воздухе. — А, как вы знаете, ночная прогулка рядом с ним ещё никого не оставляла равнодушным.

Председатель сжал пальцами бронзовые оголовья и сквозь черноту, на миг проблеснув, на трибуны посмотрели лисьи тёмно-рубиновые глаза.

Послание было отчётливым. Любые наказания, исполняемые во внутреннем дворе или в комнатах господ, не шли ни в какое сравнение с тем, что творила с тобой природа. Кирпичные стены ранили — этого никто здесь не отрицал, — они буквально вытрясали из тебя душу, но только природа и её древесные стены могли за одну прогулку довести тебя до истерики. Загоняя в угол, они тебя больше не отпускали. Ты умирал — лишённый голоса, лишённый надежды и лишённый почёта. И только мейт-губернатор — хранитель земли, принадлежащей ему от полюса к полюсу — в полной мере осознавал или, по крайне мере, делал вид, что осознает, какие опасности таит каждая из его земель.

— Нот Председатель, скверные новости на этом не заканчиваются. Если позволите, я сообщу вести из нашей столицы.

Голос госпожи Церемонии дал всем незаметного тумака. Раздумывая о расправе, многие позабыли, что их работа всё еще не закончена. Впереди долгие часы заседания и кто, если не госпожа Церемония, конечно же, могла напомнить им об этом. Она была той самой занудой, от которой все хотят отвернуться, как только ты начинаешь беззаботно отшучиваться с коллегами.

— Нот Церемония, с удовольствием послушаем, какие новости поступили из нашего городского Совета. — Произнёс Мейтна, услышав, как несколько коллегиантов из третьих и вторых трибун недовольно вздохнули.

— Кхм-кхм, мне сообщили, что в столице распространяются идеи революционного толка.

— Снова эта мифическая угроза.

— Нет, господин, отнюдь. Левые вновь пытаются объединить вокруг себя горожан. Поклонники левого крыла были и до этого, но сейчас их число растёт и растёт, при этом их рост, судя по моим сводкам, вовсе не прекращается.

— Их лидер, наконец, сменил косный язык? — бросил Лихорадка, заставив коллег громогласно оценить его шутку.

Госпожа не ответила. Дождавшись, когда все закончат, она поспешила продолжить:

— По сообщениям моих приближённых, по выступлениям левого лидера, стало понятно, что нейтралитет всё больше задумывается о выборе стороны. Те двадцать четыре процента, что не представляли угрозу вам и, в целом, Совету, начинают создавать для левого крыла перевес.

— Скажите мне, нот Церемония, — Мейтна начал вопросительным тоном, — какой процент был у левых ранее?

— Полагаю, Вы ожидаете ответа ноль целых и одна сотая?

— Я не полагаю, это, по сути, и есть их фактическая поддержка.

— Вы ошибаетесь, нот Председатель, — Церемония, едва растопырив пальцы, упёрла их в бумаги с отчётами на столе. — Позвольте не согласиться. У левых были вспышки активности, что-то даже подобие мятежа. Вы, ваш предшественник и Совет быстро реагировали, но до конца дело так никто и не довёл. Бросая каждого левого за решётку, вы только даёте им крепкую крышу. Чем больше участников попадало в тюрьмы, тем быстрее разрасталась их сеть. Вас не удивляло, почему в числе сбежавших за последний год не было ни одного, позвольте повторить, ни одного заключённого с «левым уклоном»? Как только один из них лишался свободы, то он сразу затыкал рот. Ни драк, ни просьб позвонить, ни единой встречи с родными или своим куратором. Ни единого открытого контакта. И если судить по вашим словам, то их идеи, как и их желудок, умирают сразу же, как только попадают в застенки, вместе с тюремной едой.

— Хотите сказать, что они научились координироваться скрытно?

— Да, определенно, мой господин, если не сказать больше.

— И что же вы имеете в виду?

— Они ведут скрытую пропаганду, — госпожа Церемония, собрав пальцы, отошла от стола. — Сквозь помехи, сквозь белый шум, их лозунги транслируются через непоследовательные, абсолютно запутанные высказывания. Но как только лидер левых начинает свою речь, каждый, кто наделён умом и хотя бы мельком когда-то слышал эти высказывания, сразу улавливает, кто относится к левому крылу.

— И что же мои людям в Совете мешает распознать эти подложные высказывания и накрыть их сеть?

— Новые участники движения, судя по сводкам, как-то узнают в этих высказываниях и местоположение координаторов. После чего в запутанном сигнале меняют базисные слова. А вместе с этим у их лидера меняется текст выступления.

— Ещё лучше, что к нам летит будущий Адмирал, не так ли, нот Председатель? — господин Лихорадка всё никак не мог унять свой задорный тон.

«Да, точно» — «Нот Председатель, это хорошая новость!» — «Согласны, согласны», — вдруг загалдели, перебивая друг друга, члены Коллегии. Галдёж набирал обороты и все присутствовавшие так и старались утопить в общем гомоне голос госпожи Церемонии. Зануде нужно напоминать, где её место. Зануде нельзя думать, что её здравые рассуждения несут для кого-нибудь ценность. Мейтна знал, что зануда этого не заслуживает. Ему было действительно её жаль, жаль, когда ей, стоящей посреди буянящего галдежа, приходилось искать взглядом место, где её ждало бы спасения от неловкого вида. Но он жалел не только об этом. Если начинался всеобщий гомон, то он тоже, совсем на чуть-чуть, терял контроль. И как бы ты ни старался, как бы ни призывал к тишине, как бы сильно ни тряс пальцем и ни размахивал перед толпой руками, ничто не могло остановить этот мимолётный крах. И Мейтне пришлось привыкнуть. Борясь с гневом, он привык в такие моменты наблюдать за госпожой Церемонией, давно смирившейся со своей участью. Он находился выше неё, но в такие моменты они оказывались наравне. Сиюминутное господство толпы, если подумать, отлично сближало. Они бы даже ухмыльнулись друг другу, встреться их взгляды. Но Церемонии было не до союзников. Она перебирала ногами, искала, куда спрятать руки, пыталась просто сесть, чтобы вообще исключить какие-либо лишние жесты, но беспокойство мешало ей. Оно вообще мешало ей в любом деле, даже в быту. И Мейтна с удовольствием поглощал это, препарировал её неудачи каждый день, вновь и вновь, пока не приходил к мысли, что испытывает к ней глубокое уважение — к её выдержке, к её достоинству и к её натуре, что не даёт ей опуститься до банальных вымученных обид.

— Господа, довольно! — Председатель прикрикнул.

Это был идеальный момент. Воздуха в лёгких уже не хватало, и всеобщая эйфория, охватившая членов Коллегии, стала растекаться по каждому отдельному телу.

— Капитан Тит не выйдет на связь.

Последние воздыхания закончились раньше, чем предполагалось. Некоторые стали покашливать, отгоняя от себя вину в том, что они авансом посмеялись над самими собой.

— Как это не выйдет на связь, господин?

«Наконец-то этот олух сбросил свою чертову улыбку!»

— Мне и самому интересно, господин Лихорадка. Но по тому, что мне удалось узнать, я понял, что у нашей Светочи появились срочные дела в системе Pm.

— И, позвольте узнать, откуда взялись эти сведенья? — в голосе Лихорадки ощущалось поражение всего зала.

— Вы вряд ли поверите, господа, но капитан сам сообщил мне об этом.

— Официально? Было ли это предположением? Если официально, почему нас об этом никто не уведомил?

— Не горячитесь, нот Лихорадка, не горячитесь. Всё сообщение несло характер неопределенности. Даже я, знаете ли, говоря это сейчас, был не определён.

— Сию новость вы огласили как нельзя уверенно.

— Мне нужно было привлечь ваше внимание. И, как видите, мне это удалось.

— Со всем уважением, мой господин, — всё не унимался Лихорадка, — но вы знаете, что в стенах зала менять интонацию факта недопустимо.

— Вы желаете призвать меня к ответу?

Ноточей замялся.

— Н-нет, мой господин, я лишь напоминаю, как важно всеобщее знание над незнанием. Бо́льшая осведомлённость одного приведёт это место в упадок.

— Возможно, возможно, — Мейтна положил взгляд на плечо своего визави, запоминая его новый дефект. Лихорадка от волнения потрясывал головой. — Однако я бы поспорил, что дело в моей интонации. Вы мне не верите.

— Да нет же, нот Председатель, с чего вы взяли?

— Да, вы мне не верите. Скажите об этом всему залу, прямо сейчас, чтобы не заставлять коллег присмотреться к вам. Мне ли не знать, как вас тревожат особо пристальные взгляды.

Мейтна привстал. За ним повторили несколько трибун. Лихорадка слегка съёжился, боясь обернуться, ведь он уже чуял, как в его спину вгрызаются недобрые взгляды его подопечных.

— Позвольте мне извиниться, Председатель, позвольте мне извиниться! — Ноточей упал на колени.

— Ну же, Лихорадка, встаньте. Прошу вас, не начинайте этот цирк.

— Позвольте извиниться, позвольте извиниться!

— Помогите ему встать, коллеги, пожалуйста, — откинувшись на спинку кресла, мейт-губернатор накинул ладонь на лицо.

К Лихорадке подбежал его сосед по трибуне — господин Ласка. Он начал хватать коллегу за плечи, тащить на себя, но старый ноточей лишь толкался и пихался в грудь.

— Не мешай мне, Ласка! Отстань! Отстань! — Лихорадка не унимался. — Отстань же! Будь ты проклят! Убери от меня свои лапы! — он схватил молодого коллегу за воротник и впервые за долгое время сложил свои кустистые брови в гневе.

Ласка, на удивление, не отпрянул. Посмотрев на Председателя, он схватил воротник старца и стал с таким же гневом поднимать его на ноги. Лихорадка растерянно закачал головой. Юноша, несмотря на свой скромный вид, был не в меру силён. Руки он сжимал крепко, брови смыкал не менее грозно. Настоящий задира в галстуке. И сколь упрямо он держал старца за ворот, столь же сердито он процедил следующее:

— Не позорьте себя. Не смейте позорить меня. Не смейте позорить всех, кто находится перед лицом Председателя.

Юноша с хлёстом отпустил ворот, и с минуту их взгляды не опускались. Лихорадка приметил раздражённость на молодом лице, приметил пудру, скрывавшую под ровным слоем короткий нос и гладкие щёки. А Ласка, прежде чем направиться к своему месту, отметил для себя родимые пятна, усеявшие лоб старика.

Ещё, прежде чем вернуться на место, юный ноточей поправил коллеге брюки, смахнул с них пыль, а в конце сдёрнул обратно задравшийся край штанины. Они больше не смотрели друг на друга. Не смотрели весь следующий день, будто увидели друг в друге призраков, каким-то образом заглянувших в живое тело.

Прошло несколько часов заседания. Раздражённость юнца за это время обратилась в привычную для всех внимательную задумчивость, а гнев старца — в утомительную весёлость. И так, общими усилиями, все присутствующие в Высоком зале встретили последние указания их общего господина:

— Итак, пришло время обсудить главную новость. Господа, как вы все знаете, вскоре нас посетит будущий Адмирал. И как вы, конечно же, знаете, приготовления к его торжественной встрече полностью лежат на наших плечах. Поэтому наша задача очень проста: встретить доблестного капитана Тита как следует. Он будет ждать от нас красивый приём, и мы просто обязаны его не разочаровать, — Мейтна, делая вид, что всё ещё не устал, сложил ладони перед собой. — От вас мне требуются усердие и безмерный энтузиазм, следование правилам приёма гостей и, разумеется, терпеливость и взаимовыручка. И если я узнаю, что хоть кто-то старается меньше других, или, не дай Вселенная, вовсе уклоняется от работы, того ждёт наказание наравне с теми, кто осмелился предать, предаёт или попытается предать в будущем идеалы нашего светлейшего Ордена.

Взволнованные шепотки пробежались по залу, задержались на пару секунд и затихли в тот же момент, как только Председатель продолжил:

— Всем же, кому дорого его место на здешних трибунах, останется только создать живой коридор, украсить комнаты и проходы до этого зала и напомнить будущему Адмиралу, что он достоен исключительно любви и уважения к его неоспоримо важной фигуре. Запомните: никаких повторяющихся мотивов. Последний Адмирал выделялся своим уникальным характером, поэтому ничто в нашей работе не должно напоминать о нём. Капитан должен думать только о будущем, о своей значимости, а мы, мои дорогие коллеги, всеми силами поможем ему в этом убедиться.

Мейтна повернулся к господину Ласке.

— Вы и ваши подопечные будут заниматься посадочной площадкой.

— Будем рады взяться, мой господин.

На очереди господин Праздник:

— Вы займётесь Длинным коридором.

— Не разочаруем вас, нот Председатель, готовы приступить на рассвете.

Поверни голову, там — госпожа Церемония:

— Ваши подопечные должны украсить Широкий зал.

— Спасибо, мейт-губернатор, это будет для нас честью.

Взгляд направо, остался господин Лихорадка:

— Ну а вам, коллега, остаётся Тесный коридор. Не подведите.

— Ни в коем случае, но Председатель, мои люди возьмутся за эту часть с превеликим удовольствием.

Все трибуны откланялись. В ответ поклонился и сам Председатель. Столу предстоял ещё один час, но Коллегия справилась раньше обычного. Поэтому пришло время оставить бедолагу до следующего заседания.

Мейтна отклонил голову, расслабил руки и, наконец, выдохнул. Глазами он провожал подопечных. Как и положено, они аккуратно следовали к высоким дверям: на этот раз не толкаясь, не повышая голос и не вспоминая героев, на которых всё заседание точили зуб. Председателю не хотелось покидать своего кресла, ему хотелось лишь пронаблюдать, как закроется дверь с той стороны. При этом кто-то обязательно всё испортит. Он знал, кто-то из подопечных обязательно остановится за порогом, подумает про себя и сунет голову в проём. Так, впрочем, случилось и в этот раз. Молодой ноточей сунул голову и задал Председателю привычный вопрос: «Почему Вы всё ещё там, господин?», — на что Мейтна по обыкновению отвечал: «Мне хочется увидеть этот зал в последний раз», — «И, простите, почему же в последний?» — «Потому как во мне живёт острое ощущение, что я больше его не увижу». Такой ответ всегда ставил собеседника в ступор. Всегда, сколько бы раз Мейтна это ни произносил. И всегда озадаченный коллега — очевидно, каждый раз новый — с интересом оглядывал зал, недоумённо пожимал плечами и удалялся, оставляя дверь легонько покачиваться.

Дверь покачнулась, и так Мейтна, наконец, остался с залом наедине. Его голову вновь посетила волна рассуждений, мыслей, воспоминаний, фантазий — во многом бессвязных, во многом несбыточных, — но всё же, он верил, вполне закономерных и справедливых в его положении. А нынче то острое ощущение, о котором он упоминал, и вовсе вышло на первый план. Оно стало ближе — как-то нечаянно, беспричинно, как будто по мановению пальца. Будто из-за того, что он уделял этим размышлениям много времени, судьба стала к нему благосклонней. Но ведь и вправду, как ни крути, это было его последнее заседание. И всё, что нужно для его торжественных проводов, будет готово очень и очень скоро, а пока…

«Что же там вызнал Портной? Что-нибудь наверняка интересное! Надо бы выйти и поскорей разузнать».

Десять минут спустя Мейтна оставил кресло и прошёлся по утреннему маршруту. Высокий зал — позади, и первого, кого он встретил, был его главный помощник — практически на том же месте, где ему и было приказано. Тот, сияя от радости, кажется, держался из последних сил. Ему явно удалось зацепить ухом что-то, чем бы коллеги не хотели делиться в открытую. Портной нашёл ещё несколько доводов в пользу продолжения их с Мейтной совместной гнусной игры.

Кто-то сегодня попрощался с секретами, и Мейтна верно подметил, что жертве ещё повезло. Их не слышали стены. Тонкостенный холл куда хуже, чем полноватый мастер, почёсывающий изредка второй подбородок. Главный же секрет Мейтна держал при себе.

И этот главный секрет он обещал раскрыть прямо в момент торжества. В тот день, когда он станет в один ряд с теми, кто осмелился предать, предаёт или попытается предать в будущем идеалы светлейшего Кровавого ордена.

Прилёт Нимфеи

«Чёрная нимфея». Флагман Кровавого ордена и личный корабль Адмирала Стронца. Теперь, когда Стронц мёртв, только капитан мог называть его личным. Тит — будущее Ордена, а у будущего должен оставаться артефакт из прошлого. Наследственность, память, традиции — обивка «Чёрной нимфеи». Она пережила несколько сотен лет и просто не могла не стать легендой, требующей уважения. Для Тита это стало ещё одним непредсказуемым испытанием. Он волновался, прятал свое смятение как мог, но осознание большой ответственности давило, будто он женился не по любви. Он был обязан уважать это судно. Но сердце оставалось холодно, как бы он ни старался.

Когда Нимфею царапали мегатоннами снарядов, Тит не вёл и бровью. Она стонала, кричала с экранов, мерцала аварийными лампами, вереща, словно сирена, а ему было почти что плевать. Как бы он ни пытался вызвать в себе жалость к ней, воспоминания всё раскладывали по местам. Он был простым проходимцем, имеющим наглость командовать ей, а она — великим осколком Вселенной, осязающим ежеминутный трепет и не понимающим, что значит испытывать к себе безразличие.

Благоразумие спасало Тита. Когда Стронц бил в подлокотники, до одури крича на соратников, капитан осторожно прятал свою невозмутимость в экранах геолокаторов. Он подбегал к каждому из них, искал противников с таким остервенением, что порой выдавал приказы чуть-чуть загодя. Он создавал видимость тревоги, делал вид, что глубоко возмущён, но, по правде, лишь оттягивал момент, когда придётся посмотреть на своего командира. Тот причитал. Бил себя в грудь и обещал, что отомстит. «Подохнуть вам в кошмарах и муках! Подохнуть и больше не возвращаться! Иначе она сожрёт вас, переварит и выплюнет, не оставив и мокрого места!». Тирада могла длиться вечность, покуда в лёгких Адмирала оставался воздух. Но вот воздух заканчивался, и вместо эмоционального тенора Стронца капитанский мостик охватывал ровный размеренный тембр Тита.

Сейчас капитан прогуливался по коридору, опустив голову.

За спиной он держал кулаки, так и не сумев подобрать им места получше во время раздумий. Его беспокоили совершенно бессвязные вещи, какие-то далёкие события, которым, возможно, не суждено было сбыться. Он волновался о том, как будет выглядеть в эти мгновения. Какая-то чертовщина. На носу замаячил свет горизонта, а он почему-то сожалел, что тот недостаточно ярок. Так он добрёл до третьего уровня, где шум мог достаточно приглушить ту суматоху, что творилась у него в голове. Он был несказанно рад этому. Повернув вправо и спустившись по лестнице, он, наконец, поднял голову, чтобы осмотреться.

Навстречу ему вдруг выскочило четверо механиков. Они тащили на себе старенький поршень, что выглядел как избитый, израненный зверь, убежавший из-под пыток хлыста. От него не исходил запах железа, он не жужжал, изображая звук скорости света, он просто не двигался. Одним словом, поршень был мёртв. Его сожрали, переварили и выплюнули. Как, впрочем, и сотни его собратьев доселе.

Механики изнывали. Лишний шаг одного и вся остальная тройка начинала страдать. Вес поршня давил непомерно, ломая плечи поочередно каждому. Ругаясь, они указывали друг другу как правильно расставлять ноги. Походило на танец, в котором голос решал больше, чем сами движения.

Стараясь изо всех сил, работники не замечали будущего Адмирала. Оно и понятно, их осмотрительность перебивали мышцы, а взглядом управляли маслянистые лужицы под ногами. Тит по движениям понял, кто из работников был самым голодным. Это оказался механик, что шёл впереди остальных. От недосыпа он еле покачивался, а из-за голода он делал на шаг шире, чем нужно.

Титанец предполагал, чем это может обернуться.

Поршень наклонился влево, и третий механик припал к стене. Икры его раздулись, изо рта засквозили зубы, причем оба ряда, а на руках, чуть ли не отрываясь, вылезли толстенные вены.

— Стойте, парни, стойте! Остановитесь!

Голодный сделал неуверенный шаг. Двое других, не успев переглянуться, начали обхватывать груз, пуская руки все ниже и ниже. Они знали, если дотянуться до основания, они дадут товарищу ещё секунду, прежде чем его голову размозжит. Но третий не торопился. Краем глаза третий заметил, что впереди них кто-то стоял.

Незнакомец держал за спиной кулаки, пускал от керамического нагрудника янтарные блики и демонстрировал радужку глаз цвета сапфира. Но вот незнакомец вышел на свет, и перед всеми предстала его синяя голова.

— Капитан?

— Капитан!

— Что за…?! Капитан?!

Им хотелось отбросить груз, но один из них всё еще нуждался в спасении. Отмолчался только голодный. Скучно осмотрев капитана, он лишь неуверенно поклонился. У него не оставалось сил, чтобы выказать удивление. Желудок торопил его, торопил в столовую, где он, наконец, умяст пару-тройку грудинок. Он сделал ещё один шаг. Поршень сорвался, покатившись к стене.

Титанец предполагал, чем это может обернуться. Третьего размажет. Его рёбра, сломавшись, прошьют лёгкие и пройдут сквозь кожу, дабы выйти из-за спины. Голова застрянет в тепловых трубах, а череп расколется, уронив себя в маслянистые лужи. Он бы умер обычной смертью. Обычной для простого механика. Но кто бы мог подумать, что у этого же механика перед смертью вырастет по паре крыльев; и что они помогут ему согнуться, удержать основание поршня и прыгнуть в правую сторону. И всё это за доли секунды. Никогда ещё работяга, гнущий спину во благо крови, простирающейся по миру, не прикидывался циркачом, способным на такой пируэт. Смерть отпустила его, и от неожиданности механик подскочил на месте.

Расплескав озерцо масла, поршень прибился к полу, отчего звон в ушах ещё долго не отпускал сознание капитана. Четвёрка, стоящая перед ним, даже не шелохнулась. Для тех, кто трудился на третьем уровне, поцелуи металла уже давно стали чем-то свойским, чем-то обычным, не требующим внимания. Если бы они верили в перерождение, то непременно мечтали бы выйти на свет под крики железа, а не матери.

Но тут лица рабочих переменились.

Что-то врезалось в корабль. Замаячил красный аварийный свет. «Атака на судно!» — единственное, что приходило в голову всем четверым. Их тёмные отражения в лужицах масла вздрогнули, а глаза, устремлённые вперёд, в спешке начали искать выход в направление машинного отсека.

Поршень был тут же оставлен. Его вновь бросили кораблю на корм. Тит отпрыгнул и пронаблюдал, как массивный цилиндр катится от левой стены к правой. Тот подарил обивке огромные вмятины — настоящие язвы, попортившие роскошное тело Нимфеи. «Ох, произойди это пять дней назад, от вас бы не осталось и мокрого места», — мимолётно подумал титанец и тут же погрузился в альтернативное будущее, где почему-то представлял себя невероятно раздосадованным. Ведь в этой ветке событий механиков отправляли на казнь, а ему поскорее хотелось удалиться или опустить голову. Он чётко видел, как бедолаг выталкивает в открытый космос, как их руки беспомощно сражаются с невесомостью и как их глаза с отчаяньем находят друг друга. Он вообразил, как они медленно дышат, стараясь не потерять кислород слишком рано, как они медленно двигаются с надеждой, что влага не испарится в мгновенье. Он знал, что они сильны телом, но космосу, по существу, было без разницы. «Им повезло, что мне тоже без разницы», — титанец почти что произнёс эту мысль, а между тем удар за ударом выгоревший поршень всё продолжал и продолжал настойчиво оставлять следы на роскошном вековом теле.

Казнь в том будущем завершалась, и капитан мог, наконец, уходить. Только перед этим механиков добивали осколки метеорита. Микрочастицы, набрав невероятную скорость, разбивали их замороженные тела и уносили в дальние странствия, прямо до колец чьих-то лун. Там им обязательно оказывало почести солнце, его испепеляющие лучи, что выжигали каждого покойника слой за слоем, сантиметр за сантиметром, до тех самых пор, пока от свежих останков не оставалась незримая бесцветная пыль.

Тит отошёл от раздумий, после чего подбежал к лестнице, с которой спустился, и поднёс передатчик к губам.

— Говори, что там произошло.

— Атака метийцев, капитан! — сквозь белый шум раздался энергичный голос главного навигатора. — Похоже, они захватили одну из заброшенных пушек.

— Ага, вот так значит Висм контролирует ситуацию.

— Не могу знать, капитан, но, если долетим, можете расспросить его лично, — было понятно по голосу — навигатор ухмыльнулся.

Теперь в срочном порядке побежал Тит. Проскочив два уровня вдвое быстрее, чем обычно, он влетел в капитанский мостик.

— Каково состояние корабля?

— Стабильное. Первый выстрел пришёлся на левый борт, остальные два немного помяли корму.

— Хорошо, дайте картинку.

Титанец подошёл к середине мостика, к самому большому экрану, что нависал над пультом связи. Поводив рукой по дисплею своего геолокатора, один из младших навигаторов вывел изображение.

— Крупнее.

Младший вновь прикоснулся к дисплею, сложив пальцы обеих рук в треугольник и потом резко разъединив их. Картинка увеличилась, и титанец, прищурившись, заметил очертания двух суетливых «точек». Они заряжали пушку для нового залпа.

— Выведите потенциальную дугу выстрела.

Активизировался второй из младших навигаторов. Он мог похвастаться двумя дисплеями, на одном он проводил вычисления, а на другом получал визуальный итог. Второе и требовал от него командир.

— Плохо дело, они пристрелялись, — Тит нашёл взглядом того, кто управлял местным составом. — Дадим правого крена.

— Уже и не думал, что вы прикажете, — главный навигатор вальяжно развернулся в кресле и резко накинул пальцы на собственный экран. Тот был похож на полусферу, на которой хватало место как раз для пальцев обеих рук.

— Лейтенант, не вижу правого крена.

— Даю им повод ошибиться. Если будут думать, что мы ничего не предпримем, начнут стрелять преждевременно.

Навигатор чуть сдвинул пальцы, сместив корабль, но не так, чтобы это было заметно с земли.

— Они почти готовы! Действуй!

— Сейчас… сейчас… сейчас… — нашептывал себе под нос лейтенант. Он приближал ту черту, после которой его ждали радостные выкрики и дружеские похлопывания по спине. Да, он был самонадеян. Безнадежно самонадеян. Любой хитрый манёвр, хоть и лёгкий на первый взгляд, он заканчивал всеобщим восторгом.

— Ну же! — крикнул титанец.

Перед ним на экране появилась стремительная красная метка.

— Есть правый крен! — прижав полусферу, лейтенант стал лихо перебирать пальцами.

Чёрная нимфея, покосившись набок, двинулась против дуги выстрела. Тем временем ионный снаряд уже успел пройти облака. Пролетая их, он накопил потоки заряда и тем самым увеличился ещё на две трети своего размера.

— Он точно нас заденет, бери правее и выше!

— Не успеем, капитан, разрешите свободу манёвра.

Тит, изумившись, грозно посмотрел на главного навигатора.

— Поло, ты чего задумал?

— Разрешите, командир.

Полониец, ища капитанского одобрения, вытянул шею. Свобода манёвра… как же давно мостик Нимфеи не слышал двух этих слов. Титанец уже и забыл, что в лётном кодексе всё ещё есть такой пункт. Он означал, что у навигатора, если командир достаточно мягок сердцем и не столь уверен в себе, имеется возможность взять на себя полный контроль. На момент чрезвычайного положения судно становилось личным кораблём навигатора, и Тит не мог просто так отдать судно. Нет-нет, не на пороге нового звания. Хотя, с другой стороны, ради любопытства он хотел узнать, что же приготовил для него лейтенант. В воздухе на какой-то миг воцарилась свобода, которую ни Тит, ни Поло уже давно здесь не чувствовали. Покрытая затхлым налётом, она как ни странно, живо поползла по обветренным стенам мостика.

— Делай, что задумал, лейтенант. Только не дай загореться левому борту.

— Так точно!

Подняв пальцы над полусферой, полониец направил судно подальше от орбиты Прометия. Манёвр был прост — вернуть Нимфею туда, откуда она появилась, даже если большая часть левого борта возвратится на вычисленную дугу. От предыдущего выстрела левая часть корпуса потеряла защитный барьер, второй же выстрел грозился дойти до обшивки. Пожар был неминуем. Если только навигатор не задумал что-то поистине грандиозное.

Но судно просто уходило назад. Оно не пыталось уйти от снаряда, не пыталось изобразить ловкую, замороченную петлю, не пыталось стрелять в ответ. Лейтенант понимал, что ничего из этого не поможет, не заставит никого восхищаться им. Нужно было действовать просто, настолько просто, чтобы любой член экипажа и даже те крысы-метийцы внизу от неожиданности потеряли дар речи.

Красная метка больше не увеличивалась. Она неизбежно целила в левый борт и даже на схематичном изображении на экране могла внушить непомерный ужас. Аварийные лампы заверещали, геолокаторы покрылись потом, а стремительные ладони брали на себя смелость его перебить. Безуспешно. На лицах младшего состава застыл испуг. Вновь их превратили в свидетелей, в тех доходяг, кто с трепетом наблюдают за подброшенной стёртой монетой. Будучи свидетелями в прошлом, каждому из младших хотя бы давали голос, а ныне их лишили и этого. К тому же их рукам не разрешали сдвинуться, а их умам приходилось оставлять математику при себе.

— Корабль загорится, Поло, уводи его!

— Не спешите, капитан, всё под контролем, — пальцы навигатора удалились, и полусфера, оставленная почти что наедине с собой, пустила в его перчатки последний электрический импульс.

Громадный корабль Ордена не иначе как пустили по рельсам. Поворотные стрелки давно разломали, а впереди ждали либо депо, либо тупик и обрыв. Траектория, которую вычерчивал корабль, пересеклась сначала с линией прилёта, а затем, почти полностью, с дугой выстрела.

«Убивать адмиральское судно, так не своими руками — лучшего расклада и не придумаешь», — на этой мысли Тит посильнее прижал ладони у бортов пульта связи. Ему не хотелось смотреть на экран, он обратил всё своё внимание на наглеца, всучившего им по билету в один конец. А он не подавал и вида, что облажался. Терпеливо ожидая, как вся левая часть и середина корабля войдёт в траектории поражения, Поло продолжал гипнотизировать полусферу. В этом была какая-то особая магия. Магия, от которой у тебя перехватывает дух. Ты видишь, как уверенность бьётся с десятиметровой волной, как умиротворение воюет с выплесками вулкана, а тебе становится жалко, почему его место занимает он, а не ты.

Но времени не осталось. Красная метка дотронулась корабля. Аварийные лампы утихли.

Ошмётки причала… От троп, прожжённых лавой, исходит запах костей.

Всего этого не было.

Почему-то Тит чувствовал, что сердце колотится. Под веками, почему-то, копошились зрачки, а ладони ощущали шершавость панелей. Пульт связи никуда не исчез, как не исчез и монитор над ним. Почему же всего этого не случилось?

Младший состав навигаторов был на местах, на своих любимых крохотных стульях, что бряцали раздражающими колёсиками.

Послышался первый хлопок. Метка на экране застопорилась. Послышался хлопок погромче. Кто-то от радости крикнул, замечая, как его сосед медленно поднимается с места, ощупывая себя. Руки, живот, грудь — всё находилось там, где и должно было находиться. По громкой связи не сообщали о взрыве, пожар так нигде и не случился. Послышался третий хлопок, а после их череда вовсе не умолкала.

Поло пересёк ту черту. Его самонадеянность опять сложила удачную комбинацию, и на его спину пришёлся первый отзвук всеобщего восхищения.

Улыбнулся и капитан. Увидев, как ионный снаряд катится по незримому куполу местной орбиты, он весело выругался:

— Да чтоб тебя… вы, оказывается, горазды не только на отменных шлюх. Будем иметь в виду, Полоний, будем иметь в виду.

Его услышал только экран. Остальные члены экипажа были заняты тем, что отрезали кусочек победы побольше.

Поморгав напоследок, изображение на мониторе стало уводить надоедливую красную метку всё дальше и дальше, вглубь неосвещённой стороны планеты, чтобы уйти из зоны видимости корабля окончательно.

Теперь им предстояло подумать, как безопасно спуститься на поверхность Прометия.

— Ладно, так и быть, лейтенант этого заслужил, — подождав, когда радостный гвалт спадёт, титанец начал немного рассудительно: — У старой артиллерии хорошая дальность, мы все это знали, но лейтенант вовремя вспомнил, что зависимость от сил гравитации, от её мощности, хорошенько ограничивает полёт снарядов такого типа, — параллельно с речью командующего тройка младших навигаторов рассаживалась по своим местам. — Однако нам всё ещё есть чего остерегаться. Нужно придумать, как высадиться на планету.

— Капитан, метийцы ушли.

— Как ушли?

— Их нет. Вот, смотрите.

Не дождавшись, когда главный монитор вновь разгорится, титанец подбежал за плечо подчинённого. Он не соврал — две суетливые «точки» пропали, и орудие осталось с собой наедине.

— Ну что ж, тогда, видимо, это был их финальный выстрел, — Тит с облегчением постучал по панели. — Будем надеяться, что дальше без каких-либо сюрпризов.

— Поэтому, капитан, нам бы не помешало поскорей распуститься.

Младший состав разом закивал. Мысль Поло, их командующего, слышалась вполне здраво.

— Согласен, активировать лепесты и начать процесс отстыковки. Полетим на Лидере. Повезёт, высадимся у лагеря Висма до заката.

Пальцы лейтенанта, наконец, оставили полусферу и перешли к кнопкам. Показалась рыжая радуга, и тройка синих кнопок замигала над тумблерами. Младший состав вскочил со своих стульев и бряцнул ещё раз колёсиками.

Первая артерия «Чёрной нимфеи» выпала в космос довольно скоро. После чего она прицепилась к кольцу, что выбросила корма и верхняя мачта. Вторая артерия двинулась позже, отсчитав ровно шестьдесят градусов от направления первой. И, наконец, с Лидера сняли третью кожу — третий лепест упёрся в зенитную часть кольца и, так получилось, посмотрел на местное солнце. Судя по общему виду, тому оставалось недолго, поэтому Поло сразу перешёл к отстыковке и даже не стал активировать на Нимфее фотонные отражатели.

Потянув за тумблер, навигатор нацепил на Лидера частичку защитного поля и принялся вытягивать из флагмана Ордена капитанский мостик — составную часть Лидера. Другие его составные части присоединились по цепочке — каюта капитана, каюты навигаторов, малый оружейный склад и офицерская кухня. То есть, отстыковывая флагманский штурмовой бриг, Поло лишал своих подопечных не только хороших матрасов, но и иттрийской крольчатины, а потому он особо и не удивился, когда они покинули мостик с еле заметной грустью. В режиме космической станции всем трём подопечным предстояло управлять Нимфеей поодиночке, каждому в своём крыле. Один лепест — один навигатор — одна сфера контроля.

По громкой связи Тит приказал подниматься на мостик четверым сержантам — побыть его личной охраной. Остальным воинам, а точнее половине состава, он дал распоряжение приземлиться на штурмовых капсулах. Пока метийцы не выкинули ещё чего-нибудь, подумал капитан, нужно было высадиться на планету как можно скорее и как можно в большем количестве.

— Отстыковка произойдёт через 8… 7… 6…, — лейтенант надавил на две синие кнопки в стене, — 5… 4…, — полусферу сменил красный рычаг, — 3… 2… 1…, — перебросив ладонь на него, лейтенант резко потянул вниз. — Поехали!

Лидер, пошатнувшись, вытолкнул себя на дюжину метров. Он оказался в космосе. В пространстве, столь же голом, как и он сам. Первое из значимого, что увидел Тит на внешней стороне Нимфеи — это глубокие шрамы. Один из них оставила комета, безрассудно кинутая кремниевым циклопом. Тит сразу же вспомнил, о чём он раздумывал на третьем уровне. О наследственности, о памяти, о традициях. Гнусное несвоевременное напоминание.

— Ну же, — стыдливо отвернувшись, капитан подошёл за плечо лейтенанта, — если не поспешим, Висма мы можем не встретить, — и, больше и не думая подходит к обзорным стёклам, он дал указанье ускориться.

Планета Прометий. Индустриальная столица развалин. Город с ярких открыток, где сообщество филантропов из «Мириад» приглашает тебя поучаствовать в создании архитектурного чуда. Очередное громкое обещание, на которое сложно было не повестись. Колонизаторы и повелись, а точнее, их подопечные-колонисты, что всегда горели идеей построить лучшее будущее. Их высаживали в джунглях, давали по набору инструментов и показывали на запад, приговаривая, что их внуки однажды встретятся. Внуки восточных колоний и западных. Романтичная чепуха, которой пичкали наивных переселенцев под соусом «высшего блага» и «просветительства». Наивнее было только объявить, что их единение станет у истоков нового мира, где системы, продолжающие с кем-то борьбу, станут не правилом, а исключением.

Но планы пошли под откос, как только выяснилось, что никакой договорённости об осваивании местной земли не было. Те самые филантропы не удосужились даже спросить разрешения у метийцев, у местных аборигенов, на развёртку корпоративной колонии. Началась настоящая суматоха, когда один мальчик, отправившийся на охоту, случайно обнаружил ковш экскаватора на месте, где обычно вели охоту местные племена. Мальчик прибежал к папе, а тот — к своему вождю. Спустя три дня половина рабочих-колонистов висела на копьях, на деревьях, на кабинах буровых машин, а другая половина, еле унося ноги, бежала к порогу ратуши «Мириад». У здания от них отсекли ещё половину. Мирное выступление не сработало, и делегат корпорации указал на дубинки, затем — на ружья, а в конце — на тротиловые снаряды.

Те, кто догадывался, к чему всё идёт, ушли от протестующих за ночь до сброса. Убежав в хибары, давшие начало массовой застройке, они молили у Вселенной прощения. Молили, чтобы копья не полетели с запада, а взрывная волна не пришла с востока. Мечта о единении тут же забылась. Погибла под грохот снарядов, которые пустили раньше обозначенного срока.

С тех пор Прометий стал излюбленным местом для авантюристов, пока в один момент их не отпугнула база мятежников — очередных отщепенцев Республики. За ними, в общем-то, и прилетел Орден — разобраться, что они тут забыли.

Тит вернул взгляд к тонированному стеклу.

— Капитан, как вам местные виды? — поинтересовался Поло, глянув на бортовой авиагоризонт.

— Немного мрачнее, чем я думал.

— Ничего страшного, сейчас подправим.

Нажав на пару кнопок, капитан убрал экранирующее затемнение.

— Так лучше?

— Определенно.

— Небось считаете, на какой пехотной мине мы бы подорвались.

— Скорее, на каком метре.

— Я насчитал уже шестьдесят третью мину.

— Я насчитал два метра.

Оба оценивающе переглянулись. Тит сдержанно ухмыльнулся, предоставив право посмеяться своему навигатору.

— Сержант Вана, капитан, — в мостик ворвался один из охранников. — Мы вместе с парнями хотели спросить, когда высадка? Просто знаете, ходит много слухов…

— …каких слухов? — титанец прервал гостя, отняв пальцы от стёкол.

— Ничего такого, капитан, просто домыслы.

— Сержант, приказываю вам закончить. Если что и может спасти наши жизни здесь, так это безумные бредни. Под них, напомню, мы в старину и прошли половину Галактики.

— Как скажете, капитан, — Вана убрал кулак от сердца, закончив приветствие. — Нас беспокоит то, что корабли на этой планете прокляты.

— С чего это вдруг?

— Поглядите, — ванадиец указал по правую сторону от себя. — И тут, и там обломки. Это надземная техника. Ни мотоцикла, ни тягача, ни тяжёлого транспортёра. Понимаете, к чему я клоню?

— У меня нет догадок… может у вас, лейтенант? — Тит повернул голову. Навигатор, не убирая взгляд от штурвала, лишь неуверенно пожал плечами.

— Это говорит о том, капитан, что нам нужно поскорее садиться, — держась на месте, Вана нервно поводил глазами. — Возьмите любое судно, оно летательное.

— А слухи обвиняют в этом…?

— Местную землю, капитан.

Тит хотел вновь ухмыльнуться. Но, сдержав себя, он внимательно посмотрел на тихую, на первый взгляд, заросшую пустырником землю. Намёк на опасность… он начал с интересом искать его. В мыслях рождался бардак — гигантский подземный червь, вылезающий на поверхность в сезон охоты; причудливый обелиск, путающий сознание пилотов; особое магнитное поле.

— Старые детали! — бросил внезапно полониец, — Вы же видите, что это всё старьё! Хлам! Эти модели не выпускают уже сотню лет, а колонистов засовывали в них насильно. Лично я на их месте и на метр бы не приближался к этой рухляди, — он повёл подбородком.

— Ошибаетесь, лейтенант. Под нами целое кладбище. И в нём есть место как старью, так и новым моделям. Вы не слушаете — эта земля древнее, чем весь наш род, и ей, судя по слухам, до боли противны создания без конечностей.

— То есть Лидера пожрёт земля, мы верно вас поняли, сержант?

— Если верить слухам, которые постоянно отсюда исходят.

Вана сглотнул. Его не задело, что Поло сказал это с долей иронии. В это мгновение он посчитал важным держать спину ровно, стараясь удержать вместе с этим и паникующий взгляд.

— Дайте-ка я вам объясню, — впервые отвлёкшись от штурвала, полониец развернулся. Но тут, как только он развернулся, сержант надрывисто завопил:

— Вот оно! Ложись! Ложись!!!

Навигатор среагировал почти мгновенно. Прежде чем упасть на пол, он посмотрел в передние стёкла — к ним подлетал ионный снаряд, от которого они только-только уберегли Нимфею. Капитан тоже увидел его. Их старый приятель раскидывал по сторонам облака из заряженных частиц, швырялся слоями оболочки, как сломанными игрушками, и быстро приближался. Долетев за пару мгновений, снаряд упал у Лидера перед самым носом.

Новоиспечённая жертва. Земля, древнее, чем весь их род, кажется, всё-таки получила своё. Стёкла брига разбились, и тот, кто успел спрятаться под приборной панелью, отхватил в уши свистящего визга. Тот же, что держался на месте, пытаясь удержать взгляд, получил в лицо жирный раскалённый осколок.

Сержант из Ванадия пал. В него влетело ещё что-то из приборной панели, рычаг ударил ему в промежность, а руки и грудь раздавил экран, висевший над пультом связи. Из головы его торчали лишь уши, и тело сержанта стало похоже на растерзанное полотно, чью главную часть неаккуратно срезали тупым ножом.

Поло, лёжа на животе, вытянул руку в сторону. Он лишился двух пальцев, но он не кричал, рука его не дрожала. Только искорки, то и дело вылетающие из фаланг, напоминали, что он ранен.

— Надеюсь, вы живы, капитан! И надеюсь, вы не будете против…, — вытянутая рука начала загибаться — совсем не в ту сторону, куда обычно загибается локоть, — …я воспользуюсь правом свободы манёвра. Во второй раз, да, но это необходимо. Вы только не отсекайте голову, когда станете Адмиралом. — зазвучали механические щелчки, локоть погрузился в руку, и кожа на ладони разорвалась. Искр стало больше. Намного. Они посыпались на панель управления, контакты выпали, и три пальца, слегка подёргиваясь, начали торопливо водить по кнопкам, выискивая клавишу «выброса».

Тит перебросил взгляд. То, как чудовищно болели скулы, оказалось неважно — к ним подлетала вторая половина снаряда.

— Лейте… лейтенант, к нам ещ… ещё гости. Торопитесь.

— Тянусь… как… могу…, — полониец выплёвывал каждое слово.

Его рука отошла от плеча. Скребя по панели, она усиленно вытягивала проводки и карбоновый сустав. Тит видел кнопку, она находилась чуть выше штурвала, но, водя языком по рту, он лишь чувствовал, как тот предательски стукается о дёсны. Лицо его онемело, а в горле как будто царствовал вечный холод. Он подвигал пальцами — сначала рук, потом ног. В обоих ощущалось тепло. Движения были рваные, но они были, и этого уже оказалась достаточно. Значит, он мог подняться и дойти до чёртовой клавиши.

Снаряд поредел. Треть его обрушилась на бамбуковые островки, но главная часть, как бы то ни было, всё равно метила в кабину. Титанец пересёк панель с экраном и оживился.

— Капитан! Что вы делаете?!

Крик шёл откуда-то из-за спины. Три сержанта, что находились в каютах во время полёта, держались за побитые плечи и толкали друг друга у входа в мостик. Один из них споткнулся, а второй всё никак не мог отнять руку от ребёр. Третьему досталось меньше всего, и он рванул к командиру.

Снаряд почти настиг их. Рука навигатора пересекла штурвал, ноги капитана пересекли мёртвое тело, а сзади бежал тот, кто собирался им помешать.

Раз провод. Два провод. В мозгу коротнуло. Один за другим пучки полимера опрокинулись вниз, на предплечье. Поло выругался. Ему не хватало мизинца, чтобы совершить подвиг. Капитана коснулась искра. Он склонил грудь. Снаряд зашумел. Прыжок. Подскочив, сержант намерился им помешать.

Лидера всколыхнуло.

Веки живых затряслись.

Создание, не имеющее конечностей, на мгновенье погрузилось во мрак.

— Ка-ка-ка… ан вы… м-м-меня.. с-с-с-слыш… те? — громкая череда звуков отпрыгнула от стен мостика.

Это говорил чей-то коммутатор.

— С-с-с-скаж… ч-ч-что-нибудь… ответ… те, приём.

Помехи завладели кабиной. Хохот белого шума. Его перекрывал только ветер, зашедший на огонёк сквозь разбитые стёкла.

— В-в-в-ваши б-б-бойц… уже вы-вы-высад… лись. Тит, приём.

Ответа не было. Только сознание, блуждающее в темноте, приводило себя в чувства. Первая дельная мысль: «где-то ещё находилась жизнь».

— Ес-с-сл… вы… сл-л-л… шите, ответ… те.

— Да, капитан Висм, мы вас слышим, — скрипя зубами, Тит окидывал взором пол мостика. На нём лежало три тела. Позади ещё два. Он боялся, что четыре из них бездыханны.

— Отли-ли-ли… но, к-капи… ан, тогда со-о-общу вашим па… ям, что всё-ё-ё в пор… дке.

— Да, капитан, было бы кстати.

Пустив взгляд ниже, Тит наткнулся на рокочущий коммутатор. У того растопырились пальцы, а из фаланги, откуда недавно торчал мизинец, вырвалась последняя искра. Удивительно, но навигатор добрался до клавиши. Тит подсобил ему. Успев наклониться над панелью приборов, он тем самым успел надавить на зависший палец, потерявший контакт с рукой.

«Выброс» вытащил их. Вытащил, но окончательно поломал протез. На суставе висел один полимерный провод, да и тот соединялся с ключицей, а не с плечом. Поло обернулся к Титу, потрогал алюминиевый обруч, вшитый в кожу, и радостно выдохнул. На одного покойника в списке стало меньше.

Механическая ладонь задвигалась, и в трансляции, отображающей миниатюрную фигуру Висма, прибавилось артефактов.

— Доб-б-бро пож… ало.. ать на Пром-м-м… тий, капитан. Н-н-наде-де… сь, эта зем-м-м-мля встретила вас с-с-с теплотой.

— А как же, — с укором ответил титанец, придерживая ссадины на лице.

— Тог-г-гда не б… ду задер-р-р-жи… ть. Встре… ся в лагере. Кон-н-н… ц связи.

— Отбой.

Фигура исчезла. Коммутатор замолк. И теперь Тит мог вдоволь насладиться болью, перетекающей от одного бока, придавленного телом сержанта, к другому. Россыпь стеклянных осколков подначивала его встать. Они впивались в открытые локти, но ему, по существу, было без разницы. «Как же этой клятой планете повезло, что и мне без разницы», — подумал он про себя, наблюдая, как свет местного солнца ударяется в стену оцарапанной кабины мостика в тысячный и тысячный раз.

Первый осколок воспоминаний

— В кустах ничего, — горько выдохнув, он полез рукой в землю.

«Хотя бы жёлудь, хотя бы гроздь брусники или кучка опят, в конце-то концов!». В животе урчало, его жгло от голода, но на корешки лопуха или кислицу пересаживаться ещё не хотелось. Ещё чуток времени, и он обязательно себя накормит. Небольшая возможность, и он с лёгкостью отыщет спасение если не себе, то хотя бы бушующему желудку.

— Ветки… ветки…, — рука залезла в норку под деревом, — иголка сухая… иголка влажная… ай, тварь, острая! — он шикнул, после чего потряс ладонью, избавляясь от боли.

У плеча что-то возникло. Что-то навроде хруста. Но стоило чужаку прислушаться, как этот звук тут же исчез. Пришлый обернулся и заметил лишь остатки тающего дыма. Костёр потушил лёгкий таёжный ветер, что вместе с этим всё время мешал уснуть. Недосып насел на глаза, и потому, помотав головой, Пришлый решил, что глазам в этот час доверять не стоит. Он решил, что уши в данный момент куда надёжней, поэтому, прильнув к холодному дуновению, он стал ждать, когда незнакомец вновь себя выдаст.

В завале деревьев что-то шелохнулось. Шум возник вновь. Лапа, наступающая на листья, остановилась, а затем её потихоньку сменила другая. Песок под завалом поморщился, и на свет вышла ещё пара лапок. Они несли на себе крохотную серую тушку. Около сотни иголок было на её спине, а на них то, что создавало кроткий, непритязательный шум. Звук снова исчез. И голодный чужак, потративший утро на поиски пищи, хищно облизнулся.

— О, вижу, ты принёс мне немного завтрака, — Пришлый, пригнув колени, от бессилия заковылял гуськом.

Но ему, наоборот, казалось, что он совсем не бессилен. Наоборот, он гигант! А это ничтожество возомнило, что может просто его обойти! «Ха, ещё чего!». Сверхсилы тут имеет только один, и только тот, кто имеет сверхсилы, вправе бросать кому-либо вызов. Пришлый накинулся! В пальцы вцепились иглы, четыре разом, и тот, кто вправе был бросать вызов, принялся с отчаянием поносить вселенную. Ёж вздрогнул, отбежал и, задев сухую кору, ушёл под выгоревшую кучку листьев. Захрустело. В последний раз. А потом за кучкой листьев спрятались передние и задние лапки, и серая тушка, и спина из иголок, что хранила на себе гроздья смородины, брусники, земляники, шестёрку опят, несколько желудей и ещё немного лещины.

— Бой проигран, ёж, — с пафосом промямлил Пришлый, — однако я отомщу. Запомни. Запомни, кому ты переступил дорогу, и больше мне не встречайся, — в брюхе заурчало, невыносимо, — ай! Живот… живот…! — Пришлый упал на заваленные деревья и положил на брюхо ладони. Он почувствовал, как желудочный сок, так и не дождавшись нормальной еды, начал вовсю выедать брюшину. — Черт! Где там я кислицу запрятал? О, а вот и корешок лопуха!

Он жадно сгрыз всё, что попрятал на чёрный день, и с лицом, полным ребяческой радости, опрокинулся на спину.

До полудня оставалось совсем чуть-чуть.

— Ну, Дух, надеюсь, у тебя всё в порядке, — шёпотом произнёс Пришлый.

Он боялся призвать хранителя, отвлечь от поисков, ведь дорога к сигнальному огню затерялась. «Лес зачарован, а значит, — подумал чужак, — произнести что-то — почти как подбросить монету. Ты или отзовёшься эхом, или прозвучишь в сознании. Не в своём, но в чужом. А нам этого пока не надо».

Он погрузился в мысли. Перебрал в голове то, что его в действительности волновало, и тут на поверку вышел сон, приснившийся ему на днях.

Синяя-синяя гладь. Просторная сверкающая бесконечность. Это был океан. Тот безмолвно купался в лучах, совестливо отгораживая тьму, от которой пучина не в силах была отказаться.

Чужак плыл по мировому лику. Плыл чудесным ребёнком, заброшенным в рабочий комбинезон. Однажды он покинул себя, да, преодолел своё тело и обратился астральной проекцией. Он тут же поспешил исследовать океан, придержащий свод. Он поднялся к солнцу, увидел каждую его пору и дотронулся, почувствовав холод. А однажды его заклевали чайки, лишённые глаз и клювов. А насытившись им, оторвав каждая по кусочку, они обратились ко времени и попросили замедлиться. Сутки продолжились, но время превратило их в буревестников и подарило крепкие крылья. Они опустились к бризу, и мировой лик вступил с ними в спор. Чьё пение лучше — ливня или безветрия? Пришлый успел услышать доводы птиц, как тут его внезапно отбросило к телу. Он почувствовал, как сильно продрог, насколько мучительна, оказывается, ломоть в костях и как же сухо и солёно в горле. Он будто пережил жестокую бурю. Что-то измывалось над ним, пока он был без сознания, разорвало на куски, а как только он очнулся — собрало воедино. Он — существо, одетое в рабочий комбинезон, — и он забыл, как здесь оказался. Вдруг издалека послышалась песнь. Зловещая песнь. Куплет страха, кутающий синюю-синюю гладь в багряные-багряные волны.

Он вымолил у воды, чтобы её пузыри заткнули ему уши. Разум же молил о прощении. Ведь им вместе было чего бояться. Они оба — разум и тело — могли погибнуть. Предоставить полный контроль тишине. Тишине, прислуживающей мраку, что так тихо, но точно ломает ключи к разгадке.

Внезапно толща воды поднимается ввысь.

По всем правилам он — живой, дышащий через раз — должен был вознестись вместе с ней. Сине-багряные щёки проводили бы его наверх, к поверхности, где балом правили молодые грозы. Наступала новая буря. И её наступление приходилось на проникновенный рассказ о хвором гребце, заплывшем на необитаемый остров. Пришлый впервые расслышал, о чём говорилось в песне. Она его не пугала. Он остался в воде, в середине мирового лика, и тот позволил на секунду заметить, как песнь эта исходит из живого, еле дышащего сердца. Чужак схватился за грудь… оно перестало биться. А спустя миг невидимый кулак бури вырвал его из толщи, и он проснулся.

Пришлый раскрыл глаза. Перед ним возвышалась армия сосен. В них просачивался ветер, и где-то посреди голословных шептаний он улавливал предупреждения филинов. «Ло-о-ов… ло-о-ов… и-и-ге… и-и-ге…». Он облокотился на ветку и тут же отпрянул.

— Чёрт бы вас всех…! Ещё одна острая дрянь!

Взгляд опустился. За всполошённой рукой, в полуметре от земли, вдруг зависла какая-то песочная миниатюрная фигура. Неясно, откуда она взялась, но чужак сразу же заметил кое-какое сходство. «Я видел тебя во сне». И, чуть наклонившись, он присмотрелся ближе. Точно, это был он. «Он», плавающий по поверхности океана. Пришлый удивлённо приподнял брови, и тут, чего он не ожидал, зыбкая фигура повторила за ним. Вслед за головой к фигуре наклонился палец. Разум тут же ударило, и внимание расфокусировалось. Чужаку внезапно стало больно и тяжело. Тяжело удержаться в стволах и не завалиться набок. Палец погрузился в фигуру, а следом затрясся. Дрожь перешла на кисть, а затем на локоть. Через мгновение холод обхватил плечи и шею и не отпускал до момента, пока палец, наконец, не вылез из груди двойника. Боль прошла, тяжесть сменила взвинченность, что запульсировала в недрах мозга.

Под небом пролетел ястреб. Он яро взревел. Его огорчило то, как нежданный гость таращится на владения, принадлежащие далеко не ему. Дрозды, вытянув зоб, одобряюще издали трель. Их мелодия обошла верхушки сосен, забралась в дупла, помешав сонной идиллии белок, и прилегла на склон муравейника, построенного будто из темноты. В нём не нашлось места заскорузлым серым веткам, древесного цвета хвоинкам или сушёной коре, вырванной настырными дятлами. Муравьиный дворец был словно облит смолой — непроглядной, тягучей, гадкой, — в противовес полудню, чью радушную светлость обеспечивало весеннее небо.

Пришлому привиделось, как смола вытекла из-под век. Как только он коснулся зыбкой фигуры, к глазам пристала темень. «Это я! Я! Я сделал это!». На радостях он забыл, что остроконечная ветка находится у него под боком, и снова на неё навалился. Та хрустнула и полетела вниз, не выдержав его сверхсильной руки. Затем она промчалась около ступней и прошила двойника в области живота. А следом из песчаных внутренностей посыпались крупинки желтоватой крови. Песок под завалом поморщился. Подчиняясь воле пришельца, он собирался отстать от узенькой ямы и воспарить вверх, дабы затянуть нетвёрдую рану, однако в этот момент в небе появился Перепел. С ним пришло и знакомое кудахтанье, и разум Пришлого переключился на то, чтобы радостно поприветствовать желанного компаньона.

— Дух, рад, что ты тут! Я как раз кое-чему научился!

— И чему же?

— Гляди.

Чужак наклонил голову и вдруг понял, что в месте, на которое он хотел указать, витала лишь пыль. Фигуры, как по волшебству, внезапно не стало. И только крохотные следы, оставленные ежом до полудня, смешались с еле заметным отпечатком туловища, с которым распрощались где-то по пути жёлто-охровые конечности.

— Он был тут, говорю тебе!

— Кто был?

— Мой… мой… я, сляпанный из песка, — Пришлый с живостью прыгнул на ноги, избавившись от радости в голосе, — говорю тебе, я сляпал себя из песка силой мысли.

— Никто и не спорит, но лучше тебе о другом беспокоиться, — Перепел приземлился на выросший за ночь сук. — Мы больше не идём на запад.

Пришлый поднял голову.

— Это почему же?

— Сигнальный огонь с рассветом вспыхнул на севере. Нам нужно двигаться к Палым пещерам.

— К-как, погоди, стой. Не пойму, как он мог переместиться?

— Думаю, это проделки брата. А точнее, его ищеек. Возможно, они догадались потушить огонь на западе и готовят для нас ловушку.

— Или Лес решил над нами подшутить.

— Не удивлюсь, если так. С твоим приходом я совсем запутался кто здесь кто, зачем и почему, — Перепел опустил крылья и устало выдохнул. — Но ты печалься о другом. Путь к Палым пещерам более долгий.

— Ну конечно! — в голосе Пришлого пробилась злоба. — Грёбаный лес! Каждый день мы идём у него на поводу, а он всё больше плюёт в нас и бесится! И, спрашивается, доколе? А? А, Дух?!

— Сколько нужно.

— И ты даже совсем не против перед ним поплясать?

— Против, но разве у нас есть выбор?

Чужак хотел мотнуть головой, но посчитал, что это даст лишнего повода усомниться в себе. Быть фаталистом ему не хотелось. Любая фатальная мысль отвлекала от заветной разгадки.

— Идём, — взглянув на яму, Перепел ещё с секунду надеялся увидеть чудо, о котором так оживлённо говорил напарник.

— Ну и хрен с тобой…, — Пришлый бесцеремонно наступил на яму. Он последовал к соснам.

Позади улеглась пыль. И вместо загадочного отпечатка на песке появился ровный рисунок протектора — стёршийся, глубокий, заурядный. Таких он оставил не одну тысячу. Десятки тысяч. И по ним можно было определить, сколько он обошёл, сколько оставил иллюзий и то, как сильно он выдохся. Судьба звала его, взывала к пустым скитаниям, оставляя в раздумьях — правда ли он заслуживает столь обыденного и скучного следа?

Напарники брели по тропинкам. Те, как выяснилось, шли по тому же маршруту, что и чудовище, которое окончило этот путь дракой и тройкой внезапных выстрелов. «Возрождается он быстрее. Десятый облик и четвёртая шкура», — подумал про себя хранитель, а перед Пришлым очевидным фактом становилось то, как низко садился грунт.

— Братцу бы твоему пару кило сбросить. Весит он как слон, а шатается как пьяная обезьяна. Не удивлюсь, если я однажды во сне с веток брякнусь, когда этот выродок топнет где-то у чёрта на рогах.

Перепел промолчал. Хотя, по правде, ему хотелось посмеяться, оценить шутку. Мешали манеры. Лес воспитал в них с братом серьёзность — постоянную и беспричинную. Ведь так повелось, что у всемогущих много забот. Они не пьют вин, не угощаются леденцами и не мажутся красками, чтобы повеселиться. Веселье у небожителей под запретом. Но благо, вдруг заключил хранитель, мир создал для таких случаев сожаление. Чувство столь же серьёзное и ответственное, но которое позволяет усомниться в других, менее просторных чувствах. И прямо сейчас, пролетая мимо очередных сосновых веток, хранитель разрешил себе мысль, что это самый подходящий момент усомниться. Согнув крылья, он полетел вниз и навострённым клювом нацелился в плечо компаньона.

— Эй, ты что делаешь?

— Подгоняю. Не видишь, солнце уже на скалах? — тон птицы выдал в себе добродушную насмешку.

— Вижу. Только, боюсь, ноги не выдержат. Выдохся.

— Всё мечтаешь о братском мясе?

— А как же! Это был единственный раз, когда я мог на сутки забыть о голоде.

— Только представь, сколько мяса будет, если мы ещё раз его победим!

— Ой, сразу же стало легче, — Пришлый перепрыгнул канавку и посмотрел на ботинок. — Тогда уж выдохнуться милое дело. Из-за таких-то ожиданий.

— Обращайся. В мои обязанности входит тебя воодушевлять. Воодушевлять до той поры, пока ты не сойдёшь с ума или же не закончишь нудеть.

Пришлый уже дёрнулся чего-нибудь ляпнуть в ответ, но затем, приложив к губам палец, резко затормозил.

Кто-то на него пошикал — близко, очень близко. Секунду спустя этот кто-то шикнул чуть яростней. Чужак приподнял подошву, и на середину тропы, бешено извиваясь, выползла наполовину чёрная гадюка. А стоило ей показать шею, как напарники заметили полную противоположность — чешую молочно-белого цвета. Какая-то из шахматных досок, подумал в эту секунду Пришлый, явно не досчиталась пары сбежавших ячеек.

Змея скорчилась, и оба цвета поменялись местами. Отныне компаньоны видели её белую голову, что прикрывала шею, отлитую в угольном блеске. Чужак мысленно взял вину на себя. Именно его шаги, кажется, её и пробудили. Или же их разговор с напарником пришёлся как раз на то время, когда она перебегала канавку.

— Чую, ты скажешь, нам пора сматываться.

— Нет, стой. Стой… и не двигайся, — Дух медленно отлетел от веток и, словно ястреб, завис над головой ищейки. — А вот мне нужно кое-что сделать.

Змея зашипела. Зашипела ещё более яростно. Перепел закудахтал и навострил взгляд. Чешуйки дрогнули. Перья, напротив, уверенно выпрямились. Полагаясь на свои клыки, гадюка атаковала. Последовал промах. Перепел увернулся, втянул лапы и, всполошив листочки, лежащие на земле, набрал высоту. Настала короткая пауза, Дух качнулся. Что же он мог выставить против клыков? Только когти. Слава Вселенной, Дух помнил, во сколько раз их было больше. Хорошенько навострив их, он бросился вниз. В поле зрения — шея. Но и тут промах. Змея увильнула.

«Брат хорошо обучил вас, — промелькнуло у Духа в голове. — Надо отдать ему должное: так сопротивляться перед гибелью — ещё нужно суметь научить». Перепел, не дожидаясь очереди гадюки, налетел снова. Уже ближе. Братин прихвостень только и успел, что наклониться и подставить спину. На шахматной клетке просочилось несколько глубоких надрезов. Змея дрогнула, а её оппонент спокойно поднялся вверх. И только Дух приготовился сделать финальный выпад, как тут, прямо перед ним, послышался звонкий короткий щелчок.

— Да что ты с ним возишься? Дай я всё сделаю.

— Нет-нет-нет! Не смей!

Убрав когти, Перепел отлетел. Ищейка пригнулась для выпада. Двое её клыков стали толще. Само её тело распухло. Не зная, что происходит по левую сторону, она приготовилась к тому, чтобы запихнуть в пасть серую тушку птицы — от хвоста до кончика клюва.

Но к несчастью, курок был уже взведён.

«Ещё чуть-чуть… вот… вот… давай…, — стрелка в голове Пришлого отбивала доли секунды, — давай… давай… ближе…».

Перья дрогнули. Гадюка, выпрямив переменчивые чешуйки, зависла в уверенном броске.

— Получай!

Звук выстрела. Вместо перьев яд прыснул на упавшие листья. Ищейка невзначай проглотила горячего воздуха и вдруг… перестала дышать. Свинец выбил её же оружие, выбил оба клыка, и запихал их прямо ей в глотку. Как и предрекал Дух, прихвостня брата коснулась погибель. Её выпад встретился с бесхитростной пулей, а переменчивая голова пересеклась с чернотой, вновь поползшей по животу. Высунув напоследок язык, змея упала в канавку.

Дух завис, ошарашенно взглянул на Пришлого и тут же выкрикнул:

— А вот теперь пора! Сматывайся!

Подопечный помчался во весь опор. Под ботинками у него что-то зашевелилось. Что-то начало бесперебойно елозить, и каждый его скорый шаг вскоре знаменовал появление нового злостного прихвостня. Он пнул полсотни ищеек, прежде чем свернул с проклятой тропы. Конечно же, по приказу доброго Духа. Любая погоня поднимала шум, а любой шум — это приближение ещё одной неравной драки с братом.

Единственная проснувшаяся гадюка подымала на охоту тройку других. И скоро по земле, за спинами напарников, поползла бесчисленная армада. Клыки в этот раз перевесили когти, но Духа это уже мало заботило. Он посмотрел на перья, а потом на кольт, испускающий дым, и стал думать, какое оскорбление, наконец, вобьёт в подопечного хоть каплю мозгов.

При этом в глубине души крылатый хранитель всё-таки хотел посмеяться. Расплатиться шуткой за шутку, так метко указавшей на братины недостатки. И один из вариантов, что он придумал в полёте, это было вновь выклевать родному глаза. В десятый раз, верно. И если даже брат от злости разорвёт его на куски, после стольких-то издевательств, то менее ироничной эта выходка для чужака точно не станет.

— Ушли вроде как… фух.

— А ну, тс-с-с.

Шипение змей всё ещё слышалось в отдалении.

— Мы отклонились на восток, верно, Дух? То есть нам нужно навёрстывать весь этот день?

— Тихо! Если не замолчишь, придётся навёрстывать больше.

Пришлый, закусив язык, огляделся и приметил перед собой парочку мшистых брёвен.

— Да ладно! Я здесь… я же здесь был! — немного понизив голос, он всё-таки произнёс это довольно громко. — Да, точно, впадина! Одно из тех мест, где я хорошенько выспался.

— Ты думаешь это так важно? Вот прям сейчас?

Выглянув из-за укрытия, чужак приник ухом. Шипение вроде как удалялось.

— К слову, здесь было теплее, — дождавшись гневного укора хранителя, он спокойно продолжил. — Я лежал под корнями. М-м-м, какой же это был кайф, ты бы знал. Но, знаешь, мягче всего лежалось почему-то у ручья. Хотя от него веяло холодом.

— Поглядите, расчувствовался. Терпеть не может это место, а уже нашёл уголочек для ностальгии.

— Уж прости, мне от природы дано искать хорошее, даже если я в самой… — он вернулся в укрытие, — …ругаться можно?

— Мне плевать.

— В самой глубокой жопе. Так вот, ты хочешь, чтобы я раскис и пулю себе в лоб пустил, м?

— Мне повторить последний ответ?

— Ясно. Мерзавца играешь. Хорошо, тогда ответь вот на это — как ты вообще тут оказался?

От недоумения Перепел цыкнул.

— Уже забыл? Я родился в этих лесах.

— Не-не-не, не надо мне тут. Эту старую песню можешь засунуть туда же, откуда я собираюсь выбраться. Ты, Дух, только и говоришь, что рождён в этих лесах, но всё ещё не можешь нормально объяснить, как потерял над ними контроль. Твой дом тебя отвергает. Сам, наверное, заметил. И я честно не понимаю, куда ты дел всю ту злость, с которой обычный бессмертный добивается справедливости.

— Тс-с-с. Ни звука, — залетев за укрытие, Перепел сел на плечо чужака. Прошла пара минут, и он, заслышав, как вдалеке исчезает шипение, наконец произнёс: — Сказочки занимательной хочешь, да? Хорошо, будь по-твоему. Только не плачься потом, если она покажется тебе неправдивой, — он отстал от плеча и вновь подлетел. — Ну, не стой, нам ещё далеко.

Они спустились по выступам, ведущим вглубь впадины. Чтобы сократить путь, нужно было временно вернуться на север — обогнуть каньоны и добраться до Палых пещер. И самое главное, сделать это до заката третьего солнца. А если промедлить, хотя бы на сутки, злобный Дух возродится и устроит им небо в алмазах. А затем сошьёт из пришельца и напялит на себя пятую шкуру — трофейную, какую не надевал до этого. И тогда Лес вместе с его чарами канут, а сны чужака будут преданы праху. «Сказочке» тут, решил Перепел, самое время. Как минимум чужак закончит сходить с ума от скуки, и, с другой стороны, перестанет бесконечно нудеть.

— Я родился весной. Не помню, на кого я был похож вначале, но Лес говорит, что взял меня в руки младенцем и вырастил, как обычное вселенское дитя.

— «Вселенское»?

— Именно. Подобных твоему роду Лес всегда почему-то называет «вселенцами».

— То есть ты не всегда козырял когтями, жабрами и перьями?

— Думаю, что Лес бы не стал врать. Совершенно точно я убеждён, что когда-то мог передвигаться ровно так же, как передвигаешься ты.

— Ну такому, в целом, я могу поверить. Но тогда вопрос: в какой момент этой истории ты пересаживаешься на крылья? Просто, возможно, у меня они тоже со временем вырастут. И вот, хотелось бы узнать, с какого именно…

— Чего?

— …времени.

— Так, стоп. Ты что, так до сих пор и не понял, где оказался? До сих пор не понял, что всё, что ты здесь видишь, реально? И реально несёт опасность?

— Но…

— И что страх твой реален?!

— Да нет же…

— Вот только не говори, что тебе не страшно. Ложь я чую за километр.

— Да нет же, я о другом совсем. Ты-ы… ты, кажется, отвлёкся.

Перепел, почувствовав, как слегка закипает, чаще замахал крыльями и пролетел над узким выступом. Спустя мгновенье этот же выступ перешагнул подопечный.

— Извини, ты прав. В общем, я вёл вот к чему: в очередную тёплую зиму Лес оповестил меня о приходе лавины. Оповестил о проклятии, идущем с Мреющих пиков, что грозилось учинить на земле Долгий всепамятный мороз. Я приготовил торжественный зал, растопил норы, чтобы животные, мои подопечные, могли спрятаться, но в первый же день лавина беспощадно засыпала мои убежища снегом. Эта же лавина старалась потом засыпать и мой торжественный зал, но ей противостояли сготовленные мной печи и воздушные летние меха, что в обычное время помогали небесам избавляться от непогоды.

— И почему я ни разу о нём не слышал?

— О чём?

— О торжественном зале? Судя по тому, что я понял, там хотя бы есть подушки.

— А тебе бы всё отшутиться…

— Всё-всё, слушаю, Дух, извини.

— Так вот, в какой-то момент лавина перекрыла передо мной все выходы. Снег повалил из дымохода, а корки льда проникли сквозь оконные рамы и заперли главную дверь на засов. И вдруг я впервые за всю жизнь осознал, что мой дом — такая же западня. Стены взмолились. Взмолились, чтобы я прогнал лёд и напугал всепамятный мороз, дабы он оставил в покое хотя бы детёнышей. Но мороз так и не отступил.

Мне удалось вырастить зёрна — под снеговым куполом. Я наелся. А затем, разрешая брать от себя по кусочку, накормил тех, кого смог за эти дни уберечь. Сначала выжившие отрывали от меня совсем по чуть-чуть, перед сном и утром, но проклятие всё не уходило и не уходило, а голод становился всё страшнее и страшнее. И потому подопечные начали рисковать. Тогда-то я и погиб в первый раз.

— В собственном жилище?

— Да, в торжественном зале. Как сейчас помню, они обступали меня под жуткие холодные завывания. Армия глаз, голодная и дрожащая, как и их нутро. В моменты, когда они поедали меня, я и сам забывал, кто я. Они пожирали мои кишки и даже не слышали, как я ревел. Мне бы пристало обидеться, но долг обязывал радоваться за них. И радость моя была не фальшивой. Я с большим удовольствием отдавался любому, кто имел избитые, замёрзшие, исхудавшие лапы. А при виде детёнышей, поедающих мою оплывшую тушу, я ронял искренние слёзы счастья. Ведь по весне, когда она наконец наступила и когда солнце, наконец, возвысилось, лавина утопила почву, и именно детёныши того истощённого, чахлого рода понесли по моим владениям новую, крепкую жизнь.

— И тут на сцену выходит твой злющий-презлющий брат…

Дух, к удивлению чужака, замялся. Он опустился на камень, на его зазубренную вершину, и расплывчато пояснил:

— Нет, он появился намного позже… или… или немного загодя… или раньше весны, когда меня выходил Лес. Ах, нет, он пришёл ко мне в дом в преддверии той зимы, о которой я сейчас рассказал.

— Эм-м, так ты что… сам не помнишь? — Пришлый замедлился, повторив за своим ироничным тоном.

— Знаю, конечно же знаю, чужак, — Дух начал аккуратно подбирать слова. — Я видел разные его ипостаси и-и… и от каждой в памяти что-то вырисовывается. Вырисовывается что-то наподобие заплатки, которую судьба отрывает и прибирает к себе.

— Чего, блин?! И что вся эта ерунда значит?

— Нам нужно торопиться, чужак, идём! — Дух щёлкнул себя по бурой грудинке и вновь подлетел ввысь. — Идём же!

Чужаку пришлось вновь перейти на бег. Он не боялся кричать. Вопросы, которые он задавал, с каждым перескоченным выступом становились всё громче и неудобней. Не мудрено, что добрый Дух в ответ лишь набирал высоту. Их со временем разделяла уже сотня метров, а это значило, что у кого-то из них явно заканчивались нервы.

Пришлый добежал до открытого участка Леса и почувствовал приближение солнечного удара. «Тень, тень, тень… Где же чёртова тень?» — не единожды повторял он про себя и всё-таки продолжал бежать. Сбавил темп он лишь тогда, когда добрый Дух полностью исчез из поля зрения.

— Всё, фух…, — вселенец присел, упёршись на взмокшие коленки, — …хватит, передышка. — Он завалился назад, и, к его удаче, позади него вырос пушистый куст. В листьях ощущалась влага, а в веточках — призрак рассвета. Роса и холод приходили с рассветом. И Пришлый впервые обрадовался его присутствию. Он наклонился ещё, развёл у пояса руки и дал незримому духу рассвета облечь его.

«Я лежал под корнями, да… мягче всего лежалось рядом с ручьём», — он вспомнил, о чём говорил доброму Духу, и решил, что вечером соберётся туда. Северное направление. Ручей тоже вёл к северному направлению, поэтому Пришлый посчитал такой расклад выгодным вдвойне.

— Ох, Дух, и как же уснуть теперь? Рассказал о подушках и куда-то смылся, — чужак, смотря на крохотную точку в небе, всё-таки решил продолжить: — В следующий раз возьми за правило: за один такой скотский поступок делать два нормальных. Да хотя бы один. Я особо не привередливый, могу сторговаться.

И, немного припустив пушистую ветку на лоб, он прикрылся от солнца, а после ненадолго вздремнул.

Глубь впадины готовилась к сумеркам. В её угрюмых расселинах сквозили едва остывшие остатки дня.

Пришлый ступал осторожно, но всё-таки поскальзывался. Лезли камни, а подошва за время пути получила несколько дырок. Ручей того совсем не стоил, решил он, и каждый раз собирался развернуться обратно, но, то и дело стаскивая с ног ботинки и с силой вытряхивая их, он продолжал и как-то с лёгкостью приходил к тому, что всё в порядке. Однако через тридцатку метров в ботинок влетал новый камушек, и он вновь срывался на кучу и кучу проклятий.

— Ну вот, наконец-то. А я уж думал тебя хоронить, — Перепел как ни в чём не бывало сидел на коряге, что выпирала у ручейка из середины.

— Ладно тебе мерзавца отыгрывать. Я же знаю, что ты будешь жалеть, если я окочурюсь. И, уверен, плакаться будешь, и всякими похвалами меня провожать, и венками обложишь, и…

— Всё, хватит, перестань.

— Ладно-ладно. Ну ты хотя бы скажи, почему улетел? И почему ты знал, что я окажусь именно здесь?

Перепел отмолчался.

— Хотя неважно, выбивать из тебя нормальных ответов почти то же самое, что спускаться по этой грёбаной впадине без синяков.

— Твоя ностальгия, — Дух обратился к напарнику.

— Что «моя ностальгия»?

— Привела меня сюда. Ваш род привык оставлять зацепки. Вот и ты зацепился. Наделил это место тёплыми мыслями и попытался впитать эту теплоту снова. Но, как бы ни хотелось вновь её обрести, знай — это слабость. — Перепел взмахнул крыльями. — Так что не отставай. Ночь обещается светлая. Нагоним сутки и сразу же заночуем.

Устало вздохнув, Пришлый сбил со лба промасленную чёлку и поднял взгляд к крыльям. Взмахнув, те огрели воду невидимой пощёчиной и показали под корягой что-то. Это что-то поблёскивало. Чужак прищурился. Он смахнул со лба пот и шагнул, дабы убедиться, что ему не мерещится солнечный отсвет. Стопы намокли, подняв болтающиеся в пятках камушки до самой щиколотки.

— Стой, это же…, — он опустился к воде, не заметив, как хвост хранителя скрылся за сенью веток. — Это же звезда. Точно! Звезда рабочего! Но как ты здесь оказалась? И почему я в этом уверен?

Он провёл пальцами по находке и подбросил. А стоило находке упасть на ладонь, а ему — её сжать, как в эту же секунду слабость ударила в его разум. Внимание вновь потеряло фокус. В ухе стрельнуло. Глухие залпы окатили череп, и Пришлый почувствовал, как нечто защекотало в мозгу. Полчища крохотных игл заместо пуль. Они тыкались, зарывались в нервные окончания и подрывались у мышц. На мгновение он потерял лицо, руки, ноги, живот и подмокший от пота член. Не зная как, он схватился за всё одновременно. Зрачки смягчились, уподобившись пастиле, и вытекли вместе с белком. В поры залился воск, а ботинки с усилием выпали. Ступни начали таять, прибиваясь к стелькам и утекая сквозь дырки в протекторе. Ноги достались ледяному течению, а руки — той раскоряке, на которой минутами ранее восседал гордый хранитель Леса. От Пришлого осталась лишь курточка, брюки, тоненькая рубашка да кольт, целящий в звёзды на небе.

Его не стало. Его стёрли. Пустили в расход. Избавили от мучений скитальца, жившего сплошными пробелами. Лес докончил бы: «…в памяти». Но именно память он и не тронул. Именно память он и всколыхнул. Звезда рабочего напустила обрывки. Обрывок… первый не сломанный ключ. И Пришлый повернул его, вставив в замочную скважину.

Он — взрослый, одетый как ребёнок из сна — в рабочий комбинезон. Двигается, размахивает руками, волочит ступни, и нет больше тех мерзких камушков, подхваченных по пути. Он жив! Жив! «Ха-ха, да! Как же хорошо, чёрт возьми!» — думает он и ощущает внезапно, как в боку появляется отметина от клыкастых челюстей. Он опускает ладонь, приходя в ужас. Он ранен! Кровь размазана по животу и её капли повсюду: на волосах, на груди, на бёдрах, на пальцах и под ногтями. Костюм тоже попорчен, но совсем-совсем незаметно. Едва различимые дырки от клыков спереди и их меньший слепок сзади. Внешне, кажется, ему повезло. Но не стоит обманываться… внутри происходило настоящее месиво. Он успевает поблагодарить судьбу, что на ладонях нет глаз. Ещё чуть-чуть и ему грозил обморок. Книга воспоминаний открывала перед ним следующую страницу.

Он выходит к ручью. Он падает на раскоряку, держась за бок. В рану тут же заплёскивается свежая, остужающая вода. Ему хорошо. Он знает, что может перевести дух. Левая нога опускается в мелководье, и он вскрикивает. Икра, как оказалось, тоже поражена, разодрана тонкими линиями. Четырьмя, если верить воспоминаниям из обрывка. А сердце меж тем отчаянно порывается наружу, бьёт по рёбрам, разматывая клубок артерий. Всё его существо заполняют трещины, зуд густеет и нарастает податливой коркой. Пришлый (или очередной двойник?) ощущает прилив нового ужаса. Кто-то подходит к ручью. «Это явно не я, я тут, тут… плескаюсь и истекаю кровью», — проносится у Пришлого в мыслях. Глаза его видят, как мрачный незнакомец подходит под мантией сумерек. «Он и ранил меня! — ни капли не сомневаясь подумал Пришлый, — я страшусь его, я ничего не сделал, а он просто напал. Напал!». Отползая от края ручья, Пришлый тянется за тем же оцарапанным револьвером.

— Только подойди, и я выстрелю! — он не верил, что сказал это вслух. Эхом отзывается только жидкость, массирующая извилины и соединяющая два полушария. А под этим всем творился неимоверный хаос. Приближался финал эпизода. Воспоминание начинало меркнуть, а чужак у края ручья одевался в мантию сумрака.

Звук выстрела. Гул. В расселины вбежал испуг.

— Ты… ты… ты что наделал?

Видение кончилось, и Пришлый очнулся.

— Я не… мне…, — он взглянул на ладонь, сжимающую звезду. А после он переметнул взгляд к напарнику. Пуля прошила его увесистое тельце насквозь.

— Радуй… радуйся, идиот, что мне неког… некогда тебе отплатить.

Перепел ударился оземь и раскинул крылья.

— В этот раз точно случайно, правда! — чужак перекинул звезду на другую ладонь и допрыгал до подстреленной птицы, аккуратно подсунув пальцы под её буроватую шейку. — У меня случилось видение. Первая подсказка, наконец-то!

— Предлагаешь порадоваться за тебя? — Голос Духа дрожал, но он не запнулся.

— Прости, прости, я не хотел.

— Ай, не надо, не стони и не… не лебези. Не… ненав… ненавижу, когда ты это делаешь, — Перепел отплевался комком крови. — Особенно зная, что это не первый раз.

— С другой стороны, подумаешь, сменишь сороковой облик. Всего-то.

— Решил в мерзавца сыграть? Тоже? Учись лучше. Беспокойство ты скрываешь паршиво.

Чужак не нашёлся, чем ответить, он просто горестно посмотрел на дымящую дырку в брюшке.

— Ладно, не волнуй… не волнуйся. Тебе повезло побродить без моих наставле… наставлений где-то пару рассветов.

— Идти несколько дней, не зная куда. Отличный план. Просто превосходный! А-а-а, ненавижу всё это! — Пришлый направил крик вверх, ударив себя по коленям.

Клюв птицы вытолкнул на землю второй комок. Похоже, хранитель выплюнул свои лёгкие — такого размера был сгусток. Спустя время грязь стянула почерневшую спинку, и у Духа не осталось сил, чтобы двигаться, и он замер. Пришлый увидел, как закрылись беспросветные глаза компаньона и как они больше не поднимались. Сороковой облик канул, и простреленная тушка вскоре исполнилась прахом.

Чужак поднялся. Его ладонь поднеслась к карману и быстро разжалась. Позолоченный знак звезды. «Его нужно убрать поскорее, пока не случилось чего похуже», — теперь он думал только об этом, меж тем стараясь обмануть свою совесть. Он размышлял об утрате, заставлял себя печалиться о том, что лишился мудрейшего из мудрейших проводников, но на самом деле все думы его были направлены на ключ, который он внезапно заполучил. Временами тот обдавал холодком, даря такие же нежные чувства, какие дарили влажные листья у найденного днём куста. Он замечтал о рассвете… рассвете, прощальным для него и для этого безумного места.

Надежда и лавры приходят с рассветом. И с первым осколком воспоминаний он перешагнул через край ручейка. Перешагнул намного уверенней, чем того, наверное, стоило.

"Свой старшина"

«Иди… иди сюда, щенячий потрох», — после этих слов Висм любил попихать его и, схватив за плечи, встряхнуть — хорошенько так, по-бойцовски. Титу нравилось, сам старшина обращал на него внимание, да и выбора особо-то не было. Начинающий мечник и легенда, убившая первого пирата во времена Звёздной блокады. Чем не повод запрятать свою гордость поглубже? И видели бы остальные, как Висм рассказывал о том дне. Утро если и было ясным, то обязательно из-за того, что «вселенское лихо», поджидавшее свой звёздный час, так захотело; если кто-то падал от пули, то безусловно под драматичный залп артиллерии, слагавшей в тот же миг балладу о павшем. Краски сгущались на каждом повороте истории, мах оружия топил судна, а накал рос вместе с мощью противника. Сам противник в ходе рассказа успевал подрасти. В конце её, если верить Висму, пират уже больше походил на живого гиганта, нежели чем на простого крепкого мордоворота.

Публику «свой старшина» умудрялся найти даже в передовом лазарете, и не лёжа на койке, нет, а сидя на разбомбленном толчке. Прилёт его в гарнизон означал, что среди боевого состава будет много ранений. Солдаты шли на штыки и копья только ради того, чтобы побыть рядом со старым, проверенным пулей волком. Историей из его уст бредил каждый. Один из орденцев пожертвовал даже рукой, переспал с несколькими медсёстрами и уговорил одну из них поставить его койку рядом с койкой легенды. Солдатам рангом повыше везло охотней, Висма им удавалось застать как раз в офицерских туалетах. И стульчаки при таких встречах не опускались, если не соврать, по четыре часа кряду, а порой и дольше. При этом за плечами офицеры имели столько же шрамов, на груди — столько же боевых наград, но умещать их мучительный гнёт в складные строки умел почему-то только он — единственный и неповторимый капитан из Висмута.

Однако Титу была известна и другая сторона медали, о которой он и сам предпочитал умалчивать. Деревенская девочка и фокус с монетой.

— Отряд, ра-а-азвернись!

Он убрал шторку, разделявшую его палатку от утреннего зноя. Построение сбило его с мысли. Фокус и деревенская девочка… Он в тот день слонялся по соседней комнате. Услышав голос старшины, начинающий мечник вышел к нему, прошёл метр коридора и заступил в детскую. Двое лиц, на одном — волнение, а на другом — неслышимая мольба.

— Ша-а-агом марш!

Да, лица он помнил отчётливо. Хорошо, думал Тит, что он не помнил своего. Этой историей Висм не делился ни с кем. Конкретно эта история так и осталась храниться среди пресловутых скелетов в шкафу, но почему-то будущему Адмиралу казалось, что о ней им обоим ещё предстоит вспомнить. А пока… крошечный и давно не мытый умывальник, а также мечты, чтобы вода на Прометии оказалась не слишком паршивой.

«Интересно, сколько я пропустил?», — захлестнув влаги в лицо, Тит задался понятным вопросом. По правое плечо заканчивалось полуденное построение, а обсуждения стратегических планов в это время только набирали обороты. Значит, рассудил капитан, он мог успеть как раз к их середине.

Вытершись полотенцем, Тит выбрался на истоптанный гравий и побрёл по главной дороге, что разделяла основной военный лагерь Кровавого ордена на две половины. По пути он заметил вот что — парни Висма были одеты совершенно не так, как его парни — ни тяжёлых кирас, ни наголенников, ни замысловатых наплечников. Только камуфляжные штаны, футболки и краска, нанесённая на кожу и имитирующая здешнюю местность.

Похоже, вновь рассудил Тит, бывшему наставнику пришлось худо, раз он осмелился намалевать бойцов этой ядовитой дрянью. Конечно, она не убивала мгновенно (и даже не за пару дней или недель). Опасность она несла только при активном использовании и во время боя. Однако пятнадцать минут такой маскировки — и ты теряешь пятнадцать дней жизни. Полезно, но малоэффективно. При этом изумляло другое — у бойцов Висма между кожей и краской отсутствовал тонкий манжетный слой. А этот слой в прежнюю пору как раз защищал плоть носителя от гноящейся сыпи.

«Кто-то из его полевых учёных всё-таки сумел укротить своенравие схрона и сумел приспособить его к химсоставу боевой раскраски», — решил капитан и тут же вообразил — ну раз так, тогда Орден во время полевых операций полностью скроется с глаз. Республика не найдёт их, не определит, с какой стороны произошло нападение — даже при всём желании.

«Главное, чтобы рецепт не прорвался на серый рынок», — и, оглядев свой потрёпанных ржавый наплечник, где надёжно хранился антрацитовый меч, Тит провозгласил для себя — возможно, слегка своевременно, — что первенство зачарованных орденских мечей, по воле хозяина отлипающих от щитов и доспехов, бесповоротно подходит к концу.

Возможно, смертоносным отрядам Висма посчастливилось встать у истоков, у подножия махины, называемой в простонародье «переменами», и никто из них в полной мере, скорее всего, и не осознавал, как круто столь маленький прорыв (если это изобретение окажется не пустышкой), может поменять расстановку сил в этой нескончаемой выматывающей войне.

Задёрнув шторку, Тит вторгся в чужие владения. Зной вновь остался позади — его отделила от него палатка со стратегической картой. Он, как и задумывал, благополучно пришёл к середине обсуждения.

— У их юго-восточной базы сейчас находятся два разведчика. Они передают, что в составе сепаратистов около полусотни людей, — офицер, кинув на стол игральные кости, подождал, когда над ними разгорится изображение, и указал на проекцию разведданных. — Но с каждым днём это число уменьшается. Пока не точно, но, если опираться на наблюдения, то они перемещают основной состав на другую базу.

— На более крупную, — бросил догадку Висм.

— Да, ублюдки уходят в направление юга. Там мы чаще всего теряем связь с фринами.

— Как и на юго-востоке, как и на севере, как и на северо-западе. Они сбивают их, куда бы мы ни сунулись, Шестёрка.

— Верно, командир, но шире кольцо из сбитых лазутчиков как раз на юге. Значит, их основная база там.

— Без сомнений, самая крупная, но основная ли? — Висм, подняв голову, завидел, как ладони Тита опускаются на стратегический стол. — Два дня назад двоих сепов вообще засекли у старой пещеры, рядом с ионной пушкой, — он представительно вскинул руку. — Если не веришь, можешь лично расспросить этого щенка.

Шестёрка, встрепенувшись, поднял свой прямоугольный нос и провёл по воздуху диагональ, успев таким образом как следует оценить новоприбывшего командира. Они ранее не встречались. Будучи первым личным гвардейцем Висма, у него оставалось мало времени на знакомство с другой «кровавой элитой».

— Щенок? Вот так значит? А часто тебе «щенки» три дивизии на подмогу везут?

— Не знал бы тебя, сказал, что эти три дивизии сойдут за одну, — Висм издевательски поднял большой палец. — Ряхи отожранные, ноги косятся, дыхалка сбита. Честно признайся, спят они столько же, сколько и жрут? По верхним ярусам они хотя бы иногда пробегают? Я даже не говорю о нижних…

— Капитан, о боеготовности моих парней можешь не беспокоиться, — отрапортовал Тит, — скажи им завтра выступать — они выступят. Приказам они следуют чётко.

— Выступить-то они выступят, но не увижу ли я их за спинами моих парней? Звал я один раз на подмогу шакала Кюра. И что думаешь? Пока мои парни отхватывали по шесть пуль, его хлюпики — всего по одной. Единственная радость, после той операции кровь с ним хорошенько расквиталась. Пулемётная очередь, шестьсот отверстий. Тот поганец наёмник даже не видел в конце, что стреляет в труху.

— Сам сказал, что это мои парни. За каждого ручаюсь и готов отвечать лично.

— Перед кем?

— Перед тобой.

— А если меня положат?

— Перед пролитой кровью, перед самим Третьим.

— Тогда поклянись Третьему, чтобы, когда мы выступим, мне не пришлось брать за шкирняк твоих бойцов и бросать вперёд. Увижу хоть одного за собой, поверь, я брошу.

— Они не боятся.

— Звучит, как бравада.

— Думай как хочешь, но это правда.

— А знаешь такую правду? Сталь доспехов под огнём плавится столь же легко, как и шёлк.

— Вот и посмотрим, — Тит ударил кулаком по столу.

Игральные кости подпрыгнули, отчего брови Шестёрки заметно скучились. Это был его личный бедокур — перевоплощённый талисман, который он во время одной из битв вырвал с шеи врага. Имея форму игральных костей, бедокур будил своего хозяина, предупреждал об опасности, разведывал, убивал и даже порой развлекал. Ортодоксальные орденцы держались от таких штуковин подальше, и вполне разумно. Ведь от них и правда веяло чертовщиной.

Бедокуры опережали смерть, когда не следовало, и обрывали жизнь тогда, когда полноправно её должен обрывать лишь честный хрестоматийный удар.

— Ладно, Шулер, ты выиграл, держится он и впрямь хорошо. Куда там закинуть магну?

— Две магны, командир.

Из тени палатки вышел второй личный гвардеец Висма. О нём и его прозвище Тит был наслышан. Шулер оставил мизинец и большой палец в кабинете пирата, которого как раз таки в своей истории и прихлопнул Висм. И в назидание гвардеец в конце той битвы вырвал с шеи мерзавца жетон. Как им распорядиться, он понял сразу — бедокур в форме игральной карты. Точнее, двух карт. По одной на каждый потерянный палец. Что забавно, потеря сделала Шулера более мастеровитым. Довольно почёсывая подбородок целой рукой, он покалеченной мог показать фокус, в конце которого ты обязательно терял голову. Терял голову в буквальном смысле. Но из-за своей природной снисходительности Шулер мог сжалиться и отрезать картами лишь её четверть.

— Две магны — так две магны. Держи, — Висм вытащил из кармана две круглые бляшки и кинул на край стола.

Монеты не пробыли на нём и секунды — три пальца загнали их в карты и скрыли в безвестности. Обычно безвестностью у картёжников считаются их запястья, но Тит подозревал, что по отношению к Шулеру этим словом можно было обозначить что-то менее очевидное. Второй гвардеец знал обывательские приёмы, умел их показывать, но, судя по слухам, те остались далеко в прошлом — в том самом кабинете пирата.

— Благодарю, командир. Обеспечили меня лучшей девочкой на Полонии, — поскаблив опрятную щетину, Шулер с довольным видом прислонился к стене и вернул себя в тень.

Игральные кости вновь вздрогнули. Рядом с ними опрокинулась чёрно-белая костяшка домино.

— Командир, забыли рассказать капитану, для чего нам вообще понадобилась подмога. Позволите объяснить?

— Валяй, Шутник. Спокойно я про планы этих ублюдков рассказывать всё равно не умею.

— Для этого и вызвался. Тем более, от моих разведчиков поступили довольно противоречивые сведения, — Шутник аккуратно приложил два пальца к своему бедокуру. Костяшка домино — трофей, полученный в руки от боевого товарища, когда тот лежал при смерти.

— Что ты имеешь в виду? Что они говорят? — Висм поддался вперёд, заинтересованно подняв бровь.

— Они возят к себе в штабы архивные записи, книги, дневники, рулоны карт. Приводят местных, переговариваются с ними, после чего отпускают. В одном из грузовиков, который мои ребята успели перехватить, нашлась целая куча записей про месторождения пиата.

— Галлюциногена?

— Да! Но вслед за этим в куче лежали планы зданий, фото местных пещер, рисунки созвездий, а потом заново записи про месторождения. Такое чувство, будто они пудрят нам мозги.

— Не исключай этот факт, Шутник, мы больно долго их раскалываем. Может статься, что они просто тянут время, дабы отвлечь наше внимание от другой базы, на другой планете.

Шутник насупился. Его пальцы, положенные на домино, нарисовали предполагаемый маршрут перехваченного грузовика. Тут в разговор вступил Тит:

— А что их конвои возили до этого?

— Бойцов и оружие. Иногда метийцев, — Шутник оборвал пересчёт, — ничего особенного.

— Это было при первых вылазках разведчиков?

— Да, верно.

— А потом местных всё больше начали замещать бумаги, да? — Тит заговорил в убыстренном темпе.

— В точку, капитан. А что…?

— Не догадываешься? Они готовятся к отлёту.

— Никак нет. Не прошло и трёх месяцев, как они прибыли на планету.

— А сколько, по-твоему, нужно чуме, чтобы поразить город?

Шутник от неожиданности осёкся:

— Неделя. Может, дни.

— А что нужно крысе, поразившей город чумой?

Ответа Тит и не требовал, он просто продолжил излагать свои домыслы:

— Вначале сепы просто распределяли состав, переговаривались с аборигенами. А те, в свою очередь, подсказывали им, где лучше расположиться и развести лагеря. И пока вы благополучно просиживали штаны, они удачно раскидали людей и начали искать те данные, за которыми прилетели. И они закончили поиски, если верить отчётам твоих разведчиков, Шутник, — Тит навострил на него взгляд. — Чтобы перевезти собранное в одну основную базу на юге, если верить уже отчётам твоим, Шестёрка. — Взгляд перешёл к первому висмутианскому гвардейцу.

Тот на свету показался ниже, в мускулатуре он как будто подбавил. Вот только не убавилось злости, с которой Шестёрка осматривал навострённое лицо командира. «Ты»кать в него имел право только один командир.

— Тит, а, Тит. Думал, ты разучился. Но нет, тявкаешь так же настырно, — подбадривающе похлопав по плечу первого гвардейца, тем самым успокоив его, Висм подошёл к своему ровеснику — по званию.

— Ты позвал Нимфею в надежде увеличить охват разведки, разузнать побольше, чем они промышляют и к чему готовятся, — титанец, выставив ладонь, не сбавлял темп речи.

— И как не позвать, если ублюдки намерились найти оружие против Республики? Узнаем, что их планы пустышка, сразу же отпустим тебя. Узнаем, что они добились прогресса, предложим будущему Адмиралу первым взять в руки это оружие.

— Ты ждёшь аккуратной атаки, но напасть аккуратно уже не получится. Времени, подозреваю, у нас не осталось. Как они спешат, говорит о том, что они добились прогресса. Так что атакуем в течение недели, пока они не успели прогреть двигатели.

Доклад над игральными кубиками погас. Он больше не требовался. Бедокур, словно магнит, через мгновение притянулся к ладони. Шестёрка недовольно фыркнул, но потом увидел, как его соратник, прячась в тени, нарисовал картой невидимую линию от уха до уха на затылке командира. Ухмылка появилась на лицах обоих. А в конце, когда Висм повернул Тита к выходу, Шутник присоединился к ним. Он щёлкнул по домино, подкинув его на дружественные лагеря на стратегической карте. Костяшка неожиданно упала ребром. Неожиданно, но привычно гвардейцам до боли. Тихонько Шутник поддел костяшку, и та опрокинулась на нужную половину лагеря. Пять точек на одной стороне и три на другой. Все точки выстроились в перекрестье. Выстроились в значимый символ, обозначающий, что скоро воля гвардейцев преисполнится волей одного из командующих.

— Рассказывай, что посоветовал тебе Стронц напоследок, — прихватив титанца за плечи, висмутианин хорошенько встряхнул его, по-бойцовски, как он умел.

— Не скатить Орден до цепной суки.

— Чьей? Республиканской?

— Не только.

— Боялся, что мы погрязнем в наёмнической беготне?

— Да, сильнее всего. Даже когда потерял рассудок.

— Значит, он и правда трясся за своё наследие, — Висм закончил фразу в задумчивости.

— Настолько трясся, что кричал о нём, лёжа в своих испражнениях. Но я его не виню.

— Никто не винит, просто старику порой следовало бы повнимательней относиться к себе.

— Жена не позволила. Обхаживала со всех сторон, да так настойчиво, что в последние дни за него отдавала приказы.

— От половины из них ты наверняка плевался.

— Ещё бы. Хорошо, что работа вполсилы её тоже устраивала. Верить в свои указанья она почти не собиралась.

Висм задумчиво вздёрнул нос и немного замедлился:

— Уже ощутил что-нибудь? Тяжесть в желудке? Страх? Эйфорию?

— Ты о… назначении? — Тит, заметив промедление капитана, слегка обернулся и сократил шаг. — Всё, что я пока успел ощутить, — раздражение.

— А-ха, в заду, наверное, уже и места для языков не осталось. Смотри, не давай им спуска, а то ещё подумают, что ты и не слишком-то против.

— Честно, мне хочется кому-нибудь вмазать. Просто подойти и демонстративно начистить рожу. На их удачу, достаётся пока только стенам в каюте. Но, если эти дармоеды продолжат в таком же ключе, думаю, у меня не останется выбора. Кто-нибудь из них сменит прописку. Каюта у меня большая, а мальчика для битья как раз не хватает.

— Теперь, наверное, любой остолоп, привыкший драить полы, случайно пересекается с тобой на дню по семь раз и всячески намекает, что он способен на большее. Угадал?

— И каждый из них оправдывает это тем, что якобы раньше, при прошлом командире, им попросту не давали шанса.

— М-да, теперь я понимаю, о чём думал сын-поводырь, когда узнал правду о своих родителях.

— Что, и на такой случай у тебя байка припасена?

— Этой байке тысячу лет.

— Ну, сам знаешь, я столько не жил. И от мамы в детстве не слышал. Уберегла, почему-то.

— Ну представь: одинокая удалённая пещера. Ты дал клятву перед своими родителями, что не бросишь их. Они слепы — и отец, и мать — и их единственной надеждой является их зрячий сын. Зрячий ты растёшь с родителями всю жизнь: поддерживаешь костёр, охотишься, кормишь, помогаешь выбраться на прогулку и ищешь растения, избавляющие от любых недугов. Каждый день, каждый рассвет слепые родители будят тебя и просят описать им, как наутро пробуждаются холмы, как лучи солнца пробегают по верхушкам и кронам деревьев и как быстро они касаются подножья ваших тихих покоев. Мать заставляет тебя пересказывать каждую мелочь, каждый миг, до момента, пока солнце не заглядывает вглубь пещеры и не прикасается к отцовским белёсым глазам. Когда-то, обещают они оба, судьба смилуется, и солнце вылечит их. Сквозь лучи оно подарит им зрение, и тогда ты, наконец, станешь свободен, чтобы успеть пожить своей жизнью. Но ты так и продолжаешь жить в пещере. Ты прожил полвека, а родители так и молят, чтобы ты рассказывал им о полноправном приходе солнца. Ты заботишься о слепцах до самой их смерти, и в последний миг замечаешь, как их глаза двигаются с той же живостью, с которой они двигаются у тебя. Ты задаёшь им вопрос: «Когда же их успело излечить солнце?». А они отвечают, что с того же самого дня, как ты родился.

Как только твои родители сумели поднести судьбе дар, в виде тебя, судьба тут же простила их за все прегрешения, в которых она их винила.

Родители держали тебя, сына-поводыря, при себе из-за страха. И из-за банальной привычки жить без каких-либо тягот или забот, что обязательно последуют после твоего ухода.

И так ты, сын-поводырь, покинул родительское гнездо. Провёл все дальнейшие годы в ненависти и отчаянии, в слезах и обидах, а всё по той же причине, какую знаем мы все, вне зависимости от нашего положения и обязательств перед судьбой, — обещания всегда стоят на обмане. И полный кретин тот, кто не умеет различать обман в чьих-то глазах. Особенно в глазах слепцов.

Висм обратил последние слова к собеседнику. Тот замер, через секунду опустил голову и, резко повернув её влево, послал Висму в ответ свою сдержанную улыбку:

— Спасибо. Услужил как никто.

— Можешь не… хотя нет, благодари. Поаплодируй. Разрешаю, ради приличия.

— Да пошёл ты, — Тит махнул на капитана рукой и продолжил шаг.

— Ха-ха, не смог переварить? Совсем тугодум, да? — Висм, схватив бывшего ученика, приобнял его за плечо и встряхнул так, как только он и умел.

— Зря распинался. Мне легче не стало.

— Щенок, э-эй, давай без нытья. Теперь легко и не будет, — Висм, не убирая задора в голосе, отпустил Тита, взялся за воротник своей куртки, и, наконец-то, ускорился. — Забудь эту дурость. Раздави. Размажь. Выкинь. Простые правила теперь не работают. Особенно для того, кто выбрался. Легче теперь будет только в могиле. Ну или, раз хочешь проще, суйся в пещеру обратно.

«Вот по чему я соскучился, — подумал про себя Тит, — по этой скрытой истеричной обиде».

— Знаешь, раздумывая о смерти Стронца, я только одного всё не могу понять, — Висм отнял руку от воротника, — как это было?

— Что именно?

— Задолго до смерти, либо за день? При скольких свидетелях? Вместе с женой или без?

— Да что?

— Идиота-то не играй. Ты знаешь, о чём я, — Висм добавил в задорный тон малозаметную злобу.

Тит, замедлившись, пристально посмотрел на «своего старшину».

— А как Стронц, по-твоему, сам получил звание Адмирала? Нота.

— Не называй это нотой.

— Нота, записка, завещание… детали не так важны.

— Важны. Для меня.

— Красный каин, как и Третьего, сводил Рена с ума, — продолжал Тит, — и предшественник Стронца позаботился о завещании.

— В этот раз не было завещания, записки тоже не было, — Висм собрал кулаки за спиной и чуть обернулся, — так мне, по крайней мере, доложили. Старина Стронц нашептал свое решение тебе на ухо. А уж только потом появилась записка.

— Мерзкий, лживый слух.

— О котором все говорят и в который многие верят.

— Покажи мне пальцем, кто в него верит!

Висм, не помедлив ни на секунду, разжал правый кулак и указал на бойцов, вылезающих из своих палаток. Ни наплечников, ни кирас, ни щитов. Только лёгкие армейские куртки и камуфляжная краска, в том числе и на лицах. Тит вычислил, что оказался в половине лагеря, полностью подконтрольной Висму. «Логово его стаи, — прикинул Тит, — здесь они все за него». Указательный палец командира из Висмута явно привлёк из внимание. Точно по указке, каждый боец сосредоточенно оглядел будущего Адмирала, ставшего на миг для них чужаком.

— Зная тебя, Висм, не удивлюсь, если это очередная проверка.

— На что же? — теперь у второго капитана разжался левый кулак.

— На то, как я держусь. Небось, спор с Шулером подразумевал и это. Или может, с кем-то из этих парней решили меня на слабо взять?

— Сомневаюсь, Тит, сомневаюсь. К этому слуху, поверь мне, мало кто относится несерьёзно.

Пальцами «старшина» высчитал двадцатку бойцов. Позади образовался живой коридор, причём постоянно сужающийся. Впереди, заканчивая разминку, с трусцы переходили на медленный, выжидательный шаг.

— В Коллегии уже готовятся к моему прилёту. И сколько бы ты там ни сомневался, в них сомневаться права у тебя нет. Ты знаешь, эти суки дотошны. Дотошны. Причем непогрешимо.

— Они только и делают, что бумажки марают. Откуда к ним столько доверия? А? Потрахался что ли с кем-то? С одной из этих крыс канцелярских?

— Нет.

— Али чернильницы лобызаешь? А? По ночам, пока никто не видит?

Тит прикусил язык. Он понимал, что ссылаясь на бюрократов, он внёс по поводу своей фигуры лишь больше сомнений. Ум военного настроен на доводы от военного. А если военный прячется за доводом штатского, значит, он не чист на руку. Настоящие доблесть и честь говорят прямо, без кучи арбитров и адвокатов, а Тит снял и возложил ответственность за свои слова именно на их плечи.

Но, несмотря ни на что, он пошёл дальше, задумав небольшую уловку:

— О той девочке должно ходить не меньше слухов. Вот только ими ты решил не делиться.

— Только посмей, — Висм, уняв задор, уткнулся пальцем в грудь Тита.

— Помнишь её, так и знал. Деревенька, кучка «Скитальцев», миссия по зачистке.

— Ещё хоть слово…! — ладони Висма вновь собрались в кулаки.

— Эй-эй, не я затеял этот дешёвый спектакль, — Тит выставил руки, капитан собирался убрать их. — Прекратишь нести чепуху, прекращу и я. Действуй по уму, капитан, в их глазах ты свойский парень, набор интересных историй. Неужели дашь им подумать, что у тебя есть секреты?

И уловка сработала. Палец с груди, во всяком случае, Тит сумел снять.

Они оба вспомнили, почти одновременно, что случилось у них на глазах. Что случилось с ними в тот злополучный день. Волнение на лице Висма, а на лице девочки — неслышимая мольба. Неодолимый испуг! Вот! Вот что выражало третье лицо, лицо Тита. Он вспомнил. Ещё он припомнил своё шоковое состояние, когда вошёл в детскую и вдруг осознал, что поневоле стал соучастником циничного преступления. «Придётся заметать следы», — первая мысль, которая его посетила за порогом прихожей. Впоследствии он постыдился своей же мысли. А Висм в тот день, сменяя волнение, с дрожью в губах принимал гримасу отчаянья. Отчаянья, перетекающего затем в эйфорию. Его трюк удался. Удался, после стольких лет! Годы подготовки, бессонные ночи в попытке воспроизвести фокус. Дурацкий заклинательный фокус. Мольбой девочки он и окрасился. Девочка, нечаянная ассистентка, в тот день с ужасом хваталась за горло, задыхаясь от боли. «Но ничего…, — мысленно успокаивал себя Тит, — воспоминания слегка затёрлись. Ныне её маленькие глаза краснели и раздувались не так уж и жутко».

Висм отвернулся. Отойдя от Тита на метр, он разжал кулаки и незримо отдал парням приказ расходиться. Бойцы, стараясь держать близкую дистанцию, послушно попятились обратно к палаткам. Выжидать было нечего, а потому впереди с напряжённого шага переходили вновь на заурядную лёгкую трусцу.

— Скажи, что ты просто проверял меня. Соври, если нужно. Мне нужен хотя бы крохотный шанс не трогать твою дурную голову.

В ответ Висм, как будто ничего и не было, лишь задорно, как и всегда, произнёс, перед этим важно вскинув над собой палец:

— Ты же не всех увидел! — он расправил руки, как будто готовил их к крепким объятиям. — Увидел не всех, кто верит в тот мерзкий и лживый слух, — вскинутый палец указал на небо, затем он опустился к верхушкам палаток, пока, в конце концов, не достиг края берета. Тот сидел на висмутианской дурной голове. Висм едва-едва не указал на себя, как тут его прервал крик с дозорной стены:

— Юго-восток! Парни, юго-восток!

Лагерь замер.

— Разведчики, двое! Возвращаются!

Капитан, совсем позабыв, что хотел сделать, резко перебросил взгляд за плечо. Шторки палаток, развеваемые влажным ветром, вдруг начали срываться от потока любопытных рук.

— Два «Степняка»! Точно наши! Наши!

Тит последовал за потоком. Оба они вместе с Висмом вскоре последовали туда, куда направился и весь остальной лагерь. Разногласия могли подождать, и до внезапной цели оба капитана прошагали в полном молчании.

Дозорные стены разделял десяток метров. Разведчики ехали, однако разглядеть их нормально не получалось. Марево как следует затмило их, покрыло разгорячённой пеленой и слепило в один силуэт. Титу повезло лишь увидеть, как гравилёты песочного цвета начали переливаться листьями пальмы. Искусственный синий огонь поторапливал разведчиков, обрисовывал тонкие выемки на дороге и закапывал полутвёрдую, полурыхлую землю ошмётками болотной грязи с ботинок. Изнурительно долгая миссия. «Парням, верно, пришлось не сладко», — рассудил Тит. То, как они держались в седле, выдавало усталость, бесконечную тягу ко сну и к жёстким перинам. И было легко обмануться, что их преследовали. Однако развеять эту догадку, парни, к сожалению, не торопились.

— Странно, не заметил? Едут они каким-то чересчур прямолинейным маршрутом, — Тит глянул в сторону Висма.

Тот от беспокойства потрясывал правой ступнёй. Что-то было не так. Степняки и вправду двигались медленно, ручки не выжимали газ, а рули не подравнивали корпус. Разведчики сползали набок, пока маршрут всё больше отклонялся вправо. Чёрт, в мареве их было не разглядеть! Бинокль дозорного ещё старался поймать какую-никакую картинку, но даже он, в конце концов, мог выделить лишь скупые, хоть и объёмные, силуэты.

Тит прищурился. «Они даже руками не двигают… примагнитили их к рулю и упёрлись в него, как бараны. Хотя постой… стой… так… так, какого…?» — на этой мысли прищур исчез. Тит, наконец-то, заметил, что плечи бойцов неестественно возвышались над их головами. Макушек словно и не было.

Не было… точно… как будто их отрезали. Отрезали со всем тем, что росло чуть ниже макушек. Тит опешил. Оба разведчика были обезглавлены. Мёртвые туши, запущенные по кривоватой дуге, несли свои тела в расположение лагеря. Поэтому степняки и ехали медленно и двигались с небольшим отклонением. Некому было поддавать газу. Некому было подравнивать руль. Мертвец не может подравнивать руль. Проехав три сотни метров, самый проворный из них приблизился к дозорным стенам. Заданной скорости хватило ровно на то, чтобы остановиться под носом у Тита.

Борясь с изумлением, тот не отнимал взгляд от трупа. Затем он глянул в сторону Висма. Опытный капитан, напротив, походил на выглаженный лист. Ступня его в какой-то момент успокоилась, вот только в груди отныне колошматило сердце. От злобы. Взгляды капитанов встретились совсем скоро — где-то посередине между рулём правого степняка и выбитой рукояткой левого. Капитанам кое-что передали.

Послание. Сообщение на деревянных дощечках. Сепаратисты высекли буквы кривым почерком и развесили дощечки на шеях двух бедолаг. Трупам, наконец, дали высказаться в последний раз:

— «Они приехали к нам в таком виде, за маленьким исключением…», — прочёл Тит на своём трупе.

— «…поэтому не злитесь. Мы их, по сути, не тронули», — прочёл Висм, придерживая за плечи второго покойника.

Злоба в его груди, разорвав сердце в клоки, выкипела. Сорвав вторую дощечку, он бросил её на землю и ударил в неё каблуком.

— Опасаешься, что улетят, Тит?! — висмутианин стащил с макушки берет. — Неделя на то, чтобы их прихлопнуть?! Забудь, у этих ублюдков день! День!!! Завтра на рассвете они попляшут! Ой как попляшут! Вы согласны, парни?!

По лагерю прокатился воодушевлённый вой.

— Звучит, как бравада, — обронил Тит.

С дозорной стены посыпались крики оружия.

Безголовый труп, выпав с седла, приземлился на сорванную дощечку. Ему дали высказаться, сделать последнее донесение, но его голос утопили в хохоте. Титанец меж тем безутешно топил себя в беспокойных раздумьях, а в мыслях давил головы сепам, представляя, скольких положит на утренней вылазке. «Они обезглавили нас! — повторял он раз за разом. — Обезглавили!». И в этих мыслях он почему-то не чувствовал себя защищённым. Он в логове чужой стаи. Стаи, что носила на себе камуфляжную краску. И в первую очередь он был обязан отстоять свою честь перед ней. Ведь ум военного настроен на доводы от военного. А значит, в ход пойдёт антрацитовый меч — оружие, доживавшее дни. И оно-то уж точно исключит всякую возможность полагаться на доводы штатского.

Факсимильный излишек

«Свет общества, что озарён тьмой популизма», — ещё один вычурный заголовок. Мейтна распрямил третью колонку и перелистнул магни-текст.

— Пока что на третьей. Редактор получше, и мигом на лицевой.

«Да ладно тебе, хватит! Хватит! Признай уже наконец, что дело в… и называть не хочу!». Губернатор поёжился, поскорее вчитался в новую колонку, но ничего, кроме как набора складно сложенных букв, уже не замечал. В затылке заговорил томный гнусавый голос одного из членов Совета. «Левые вновь пытаются объединить… нейтралитет всё больше задумывается о выборе стороны…», — возник другой голос, уже поприятней — госпожи Церемонии, — но он, по сути, сообщал то же самое.

«Не смей признавать это вслух. Не смей признавать, а иначе…». И это «иначе» почти легло ему на язык. Но он вовремя его прикусил. Далее ещё раз попытался понять смысл букв, складно идущих в ряду. Ну а где-то в затылке томный гнусавый голос без всякой живости в тысячный раз сообщал, что его рейтинг в очередную неделю не досчитался очередных двух пунктов.

— Чепуха…, — бросил мейт-губернатор и скорее перелистнул. На четвёртой полосе рядом с рекламным блоком он немного повеселел и отпустил на минуту печальные выводы третьей колонки.

Мейтна принимал завтрак — в белом халате и, по привычке, закинув ноги на стол. Новая попытка себя приободрить. Начать хотя бы утро без утомительных сводок и цифр.

«Зря они отказались от жизненных зарисовок, с ними журнал казался не таким унылым». Он перелистнул на самый конец и пробежался глазами. «Зарисовки» и вправду перестали печатать. Те, как оказалось, существовали, пока существовал их автор. Но как только он отправился к Лунной опочивальне, столичная газета решила не продолжать. На спасение сегодня утром, решил Мейтна, можно было и не рассчитывать.

— Милый, ты забыл накрыть меня одеялом.

Из спальной показалась фигура — в похожем белом халат, но только довольно приталенном. Молодая стенографистка. Она кокетливо надкусила ноготь и легонько поводила плечом.

— Месть за то, что ты вечно тянешь его на себя, — не улыбаясь ответил Мейтна, всё внимание отдав новостям из спортивного блока.

— Хочу кофе. Ты будешь кофе?

— Угу, — голос его был еле слышен.

— Отлично!

Девушка побежала на носочках. У мраморной столешницы она нашла старенький медно-бежевый аппарат.

— Слышала, ты собираешься убраться отсюда. Улететь и править чем-то большим, чем наша система.

— А я слышал, что ты превосходно работаешь ртом и гнёшься не хуже гимнастки. Эх, как же так вышло, что нас обоих бессовестно обманули?

— Как нетактично, господин губернатор, как нетактично. Если и уходите от ответа, проявите хотя бы фантазию, — она покачала головой и положила на подставку подогретую чашку, — мне всего лишь хотелось узнать — есть ли у меня шанс получить приглашение?

Она чуть опустила голову и расплылась в милой улыбке.

— Стенографистки, бороздящие космос. Никогда о таком не слышал. Всегда представлял, что вы выходите из валика печатной машинки и остаётесь с ней, не трогая пуповину.

— Ошибаетесь, мой губернатор, мы её вырываем. Вырываем с силой. Просто нам редко удаётся посмотреть наверх. Всё вперёд да под ноги, да на пожелтевший глянец.

— А если обклеить газетными вырезками весь потолок?

— Тогда мы упадём от ужаса, подкосив ноги, — рассмеявшись, она дотронулась до тускло горящей панели кофемашины.

Губернатор сменил позу. Он поменял ноги местами и тряхнул магни-текст. Его халат отнялся от бёдер и гениталии вывалились наружу. Смущения не последовало. Он только усердней вгляделся в блок новостей и несколько раз откашлялся.

— Я всё беспокоюсь, господин губернатор.

— Угу, — сказал Мейтна без всякого интереса.

— Беспокоюсь о Ласке. Думаю, он мне этого не простит.

— Чего же он не должен простить?

— Наших… наших с вами… «бесед», — подбирая слова, произнесла его подчинённая.

— Я даю вам обоим работу, так что немного щедрости от вас мне не помешает.

— То есть я — его щедрость?

— Да. И покуда мокренькая щель не появится у него между ног, ты его неподдельная щедрость, — Мейтна перешёл к новой колонке.

— А как же это? — задёрнув халат, она задорно повиляла миндальными округлостями, сначала нижними.

— А это я называю приятным бонусом, надбавкой за доброе покровительство.

— Тогда это я оставлю для Ласки, если позволите.

— Да, тощие сиськи можешь оставить… ему, себе… мне без разницы. Завари уже чёртов кофе.

— Сейчас-сейчас, господин, — она опустила краник, отчего аппарат гулко задребезжал.

В воздухе ощущалась прохлада. Раннее утро приносило из сада запахи абрикосов, магнолий и медового флокса. За цветами уже приходили заморозки, но те едва опустились. Дело в том, что опуститься им мешал садовод. Он ревностно кормил их компостом, поддабривал почву золой, стравливал сорняки, и всё это для того, чтобы запах лета задержался ещё на немного. Чтобы господа, живущие за высокими окнами, перестали хотя бы на миг волноваться. Лето — это то единственное, что напоминало им о лёгких, праздных каникулах, где работа занимала от силы одну треть от одной трети часов.

Стенографистка достала вторую чашку.

— Мы сильно похожи, мейт-губернатор?

Мейтна молчал. В следующей колонке говорилось о зверствах, творящихся в коллегиальном лесу. Особого интереса подробности не вызывали, а потому он вяло зевнул.

— С ними, с вашими прошлыми пассиями? Они тоже, в конце концов, исчезали?

— О, как же вы любите всё преувеличивать.

— Женщины не преувеличивают, губернатор, мы просто любим всех и вся выводить на чистую воду.

— Через идиотские провокации?

— Скорее, через заблаговременные упрёки.

— И многим это помогло? Да как вы всё не поймёте… счастье не терпит искренности — ни тогда, ни сейчас.

— Значит, я отгадала, — девушка, дождавшись, пока заполнится вторая чашка, прихватила её и направилась к губернатору. — Я похожа на них и потому исчезну, как и они.

— Не пори чушь. Никто не исчезал. Они ушли из Коллегии по своей воле, но слухи почему-то поспешили их быстренько закопать. Вырой округу, высуши полностью реки, не найдёшь ни единого доказательства.

— И Ласке даже не придётся меня оплакивать?

— Будешь меньше выпытывать, даже останетесь счастливы.

— Хорошо, губернатор, вы умеете убедительно лгать. Надеюсь, когда мы решимся с ним на побег, вы не станете бежать по пятам, — Она встала рядом с Мейтной и наклонила чашку над его открытыми гениталиями. — А пока, если позволите, я отомщу вам за одеяло.

Он резко отнял магни-текст и поднял взгляд. Солнце, окаймлённое оконной рамой, вдруг ударило по глазам. Свет вылился на пол, на стол, на мрамор богатой столешницы и на медно-бежевый аппарат и не встретил препятствий. Он поверил, что она стояла рядом, в самом деле, была тем самым препятствием, но всё, о чём они говорили, как оказалось, он раскручивал у себя в голове. Всего лишь стоило выдумать её присутствие, как подсознание само начало развеивать скуку от цифр и сводок. Колонки в магни-тексте оказались невыносимы. Он посмотрел на оголённые бёдра и накинул халат. Чего он не стеснялся показывать вмиг покрылось белым бархатом. Мейтна встретил новое утро один.

Девушки украшали его одиночество достаточно редко. Не сказать, что они прям сильно добавляли красок, просто тёмные вечера порой освещались не только желтизной луны. Девушки привносили щепотку страсти, уводили его мысли от собственных привилегий, и, пока он добирался до высшей точки, ему даже порой удавалось полностью отгородиться от ненависти к себе. Однако, он не всегда приходил к финалу. На пути к нему девушки обычно визжали и, спрыгивая с кровати, убегали в ужасе. Мейтна как раз размышлял, как ему приходилось изворачиваться, чтобы задержать каждую хотя бы на миг. «Я предупреждал тебя, — говорил он одной, с трудом сдерживая обиду». «Я болен, — успокаивал он другую, делая грустное выражение лица». «Я ищу выход в тебе, ты поможешь мне выбраться, выбраться! Понимаешь? — тараторя, кричал он последним, меняясь в голосе». И девушки от этой перемены в голосе убегали с ещё большим ужасом. И так его козырь, раздающийся в коллегиальном лесу, оборачивался для него главным изъяном в собственной спальной.

Мейтна, отойдя от раздумий, поднялся. Скинув ноги со стола и кинув на него магни-текст, он подошёл к окну и суетливо задёрнул шторы. Утренние лучи кидались на планету с необычайным азартом. Столицу окатило только на седьмом с половиной часу.

— Где носит Франку, когда она так нужна? Ладно, если хочет поиграть с огнём…

— Господин губернатор, — Франка, поклонившись, слегка отворила дверь.

Обернувшись, он изумлённо на неё покосился.

— Заходи. Отвари кофе. Затем приберись в спальной, вымой обои и постирай бельё.

— В спальной что-то случилось?

— Да, комары ночью устроили на меня охоту. Ничего не оставалось, кроме как от них отбиваться.

— Слушаюсь, господин, что-то ещё?

Мейтна, убрав изумление, строго посмотрел ей в глаза:

— «Что-то ещё» будет вечером, сейчас просто завари мне кофе. И побыстрее.

Франка, грубо наступая на пятки, подбежала к столешнице. Она небрежно ухватила первую попавшуюся чашку и поставила на подставку. Панель разгорелась, краник был вскоре опущен. Через минуту запах цветущего сада перебился ароматом кофейных бобов.

— Готово, господин.

— Дальше я сам, теперь следуй в спальную, — перебив её в момент, когда она начала наливать сливки, Мейтна приблизился к чашке и схватил её, почему-то не поднимая. Он навис над чашкой и долго оглядывал свысока кофейную гущу.

«Мы сильно похожи, мейт-губернатор? — вновь послышалось в голове. — Они тоже, в конце концов, исчезали?». Тон её, как оказалось, уже не был столь мягок — он очерствел, увял, а вскоре выветрился чопорным тоном самого Мейтны. Пришло к тому, что от него начал ускользать её образ.

— Ласке повезло слышать тебя каждый день, не приходится вспоминать, как ты звучишь…, — Мейтна поднёс чашку к губам и немного отхлебнул, — ну ничего… ничего, я вас не корю. Сегодня вам достанется обоим, на прицеле будет он, а тебя, как и обещал, заденет разлётом шрапнели.

Мейтна отпил ещё и, несдержанно хлопнув чашкой, последовал в гардероб. На посадочной площадке заканчивались приготовления к прилёту будущего Адмирала. Председателю, по традиции, нужно было убедиться, что все идёт строго по плану. Что похороны, намеченные на этот прилёт, обретут статус ярчайших за всю историю Ордена.

— Доброе утро, господин Председатель, — сухо поприветствовал Ласка, — мы почти готовы.

— Могу вас поздравить, нот Ласка, вы первый, кто вызвался показать то, что он натворил.

— И я этому, несомненно, рад.

Ноточей поклонился. Мейтна повторил за ним, спрятав в жесте приветствия своё самодовольное лицо.

— Ну же, рассказывай, чьим атрибутам, по твоему мнению, будет следовать наша Светоч?

— Пройдёмте, я вам всё покажу.

Они обошли арочные ступени и спустились к асфальтированной поверхности. На ней пересекались жёлтые линии с белыми, выстраивая композицию, заметную для пилота, сажающего судно. Повсюду болтались банки с краской, стремянки придерживали их. Рабочие хватали по кисточке, глядели на общий план, а затем принимались за ту часть, что была им отведена. Ласка не постеснялся взять самую большую бригаду, чтобы уложиться в срок. Немного помощи он попросил у коллег из главной трибуны, у господина Лихорадки и госпожи Церемонии, часть рабочих отдали заседатели первой трибуны, заседатели второй и третьей трибун сами принимались за работу. Первое впечатление желали произвести многие — в хорошем ключе, естественно. Важность рукопожатия между взглядом Адмирала и местными стенами вряд ли мог кто-то переоценить. Ласка грамотно направлял все усилия. Да, ему приходилось спорить с подопечными, доказывать важность своих замечаний, однако статус главного ноточея, по итогу, расставлял всё по местам. Его виденье, в совокупности, побеждало, а слегка повышенный тон говорил о здоровом энтузиазме. Лишь слегка повышенный, всё так. Заметно повышенный тон в пределах Коллегии выдал бы в нём, очевидно, нездоровое помешательство.

— Отсюда пропала эксцентричная алость, грубый пыл пришлось вывести, обесцветить, видите трещины? Результат моих работ. Я подумал, что шероховатость на некоторых участках уберёт пафосный лоск, присущий прежнему Адмиралу. Да упокоят его в царстве звёзд.

— Что придёт на замену?

— Цвет моря и спокойной уверенности. Взгляд с берега, штиль, чистые предрассветные воды. Такое правление, судя по моим соображениям и расчётам, ожидает будущий Адмирал.

Мейтна осмотрел стяги, что были развешаны на стенах.

— Довольно меланхолично, нот Ласка, не находите?

— Постаменты. Их ещё не привезли, господин Председатель. И бюсты, тройка бюстов. Вот увидите, с ними общая перспектива избавится от тоски.

— Брали советы у Церемонии?

— Да, приходилось советоваться. Но! Но основную идею, господин, заложил всё-таки я.

— На вас что-то не очень похоже.

— Извините?

— Просто вы всегда казались мне чем-то вроде математического формуляра. Обложка потрёпана, тиснение накось, края порваны…

— Я ценю внешнюю красоту, если вы об этом, господин.

— Смотря на вас, нот Ласка, что-то мне не очень-то верится.

Ласка, отведя взгляд от Председателя, торопливо осмотрел себя. Из нижнего края кафтана торчали полинялые нитки, пуговицы свисали, на рукавах виднелись плохо отстиранные чернильные пятна.

— Много работаете, я вас понимаю, — Мейтна почти сразу же прервал секундную паузу. — Даже больше, я вас за это не корю. Да и кто смеет, если вокруг только и разговоры, что о назначении нового Адмирала. Эта новость взбудоражила всех, включая меня, поэтому плохой внешний вид — это ещё одно убедительное доказательство, что вы усердно относитесь к делу.

Не дождавшись, когда первый ноточей вернёт благодарный взгляд, Мейтна вытянул руку и прикоснулся к его плечу. Последовала пара небрежных похлопываний.

— О, а вот и постаменты, господин Ласка, — Мейтна указал на рабочих, что проходили под аркой, — и бюсты, как раз троица бюстов.

Ласка не расслышал последних слов. Он чуть ли не бегом последовал в сторону своих подопечных. Те выглядели изрядно запыхавшимися.

— Достали из чердака. Весь этаж обошли, хозяин, и оказалось, что они валяются среди книг.

— Отлично, поставьте их, я погляжу. Нет-нет, бюсты держите, — приказал Ласка другим подопечным, — держите у себя. Чтобы примериться, нам они ни к чему.

Те рабочие, что тащили из города изготовленные на заказ ярко-красные бюсты, отошли назад. Конечно же, они не были рады, а зардевшие щёки говорили об открытом недовольстве. Кто-то, заметил Мейтна, вовсе хотел выругаться. Язык одного из рабочих почти выплюнул расхожее «нахрен», но Председатель вовремя подбежал и вмешался:

— Положите на лестницу, с ними там ничего не случится, — благодарных взглядов он вновь дожидаться не стал, а потому продолжил, — господин Ласка так порой загорается делом, что перестаёт видеть дальше собственных рук. Не так ли, коллега?

Ноточей не нашёлся, что ответить. Все потуги выслужиться перед Председателем оборачивались какими-то странными попытками подзадорить его.

— Господин, я хотел узнать вашего мнения, — наконец, он придумал, как перевести тему. — Дело важное. Помогите выбрать лампы для сигнальных огней.

Мейтна, пронаблюдав, как расставляют постаменты изумрудного цвета, вызывающе произнёс:

— Вы про посадочные огни? Интересно, что же там затруднительного?

— Нужен совет. Взгляд со стороны. Полагаться на мнение Церемонии, и только на него, будет излишне наивно.

— Что ж, это имеет смысл, показывайте.

Они продвинулись к краю платформы. Переступая через свежевыкрашенные линии круга, обозначающего размеры Лидера, на котором и сядет будущий Адмирал, Мейтна и его доверенный встретили у назначенного места одного из рабочих. По виду, он занимался исключительно установкой ламп. На расслабленном лице его выступило даже некое подобие удовольствия.

— Вот, как вы и просили, хозяин, синий и жёлтый.

— Не синий и жёлтый, а янтарь и индиго, — по своему обыкновению, ноточей вытянул шею, поднял кверху нос и чуть-чуть наклонился, рассмотрев обе находки, — здесь я и призадумался, Председатель. Скажите, какой цвет вам лично больше всего по душе?

— Честно сказать, я не вижу здесь подходящего цвета.

— А какой цвет вам кажется подходящим?

— Цвет крови.

— Но, господин, прошу прощения, вы ведь говорили… говорили…

— Что говорил?

— Чтобы ни одна деталь в композиции не напоминала о правлении бывшего Адмирала.

— А кроме этого, Ласка, вы можете сказать, почему я не могу выбрать этот цвет? Вы вообще помните, кого мы тут принимаем?

— Конечно… конечно помню, господин, — он сглотнул, понимая, что вскоре Председатель перейдёт на «ты», — великого преемника крови, мне это известно, господин Председатель, но позвольте…

— …поспорить? Не позволяю. Вы так и не аргументировали, почему я не могу выбрать кровь.

— В красном нет смысла. То есть… то есть он многогранен, настолько многогранен, что теряется в смыслах. Он тупиковый. Адмиралу нужна передышка, что-то должно отвлечь его от кровавых разбоев.

— В красный вложена сила, не только кровь Ордена.

— А ещё упадок Первого, Второго и Третьего.

— Погодите, к чему это вы?

— Жизни основателей Ордена оборвались на красном, — Ласка произнёс последнее на выдохе. — Дайте я поясню. Обращаясь к истории, хорошо ли вы помните, как и в окружении чего обрывались их жизни?

— К стенке загонять не нужно, нот Ласка. Давайте к сути.

— Хорошо-хорошо, я поясню. Если вы позволите, начнём вовсе издалека — с гибели основателя Ордена — с Первого. Известно, что Первого пронзило копьё, которое он надломил перед тем, как упасть. И в то время, пока он давал напутствия своему преемнику, из груди его вылезал наконечник. По множественным стихам и поверьям, ветер гнал над наконечником закатные искры, а под наконечником была завязана красная ленточка — короткая, с двумя язычками, — она-то и была пропитана ядом. Первый схватился за грудь и, не успев ужаснуться, истошно закашлял. Лёгкие его стали быстро чернеть, а язык каменел, не давая ему закончить. Он застонал, но продолжил напутствия. Напутствия, как описал в своём трактате Второй, были для Первого важнее лопающихся костей, сосудов и плевры. Второй сильно обжёг ладонь, пока пытался утянуть ненавистную за язычки. В конце концов он вырвал её, вырвал ленточку, а после поднял к закатным испепеляющим искрам. Те прикоснулись к красному шёлку, прошлись по язычкам, но вместо того, чтобы сжечь их, сами обратились в пепел. Красная ленточка в итоге улетела, не оставив на себе ни следа своих злодеяний.

Преемник. Если говорить о Втором, то он обрывал жизнь на руках Отвергнувшего, — в руках того, кто не верил в трактат. Покушение он устроил бесхитростное, на обряде инициации. В ответственный момент он вытянул руку, дождался, когда по его ладони проведут надрез, и выхватил ритуальный кинжал. Дюжину ударов получил Второй, пока в спину предателя не полетели удары в ответ. Но Второй свалился с ног раньше. Отвергнувший инстинктивно выставил руки и смягчил падение того, кого только что ревностно протыкал. Их робы в объятьях запутались. Стоит уточнить, оба они встречали смерть в робах послушников крови. А это, как вы догадываетесь, господин Председатель, были робы красного цвета. Красная парча, ушитая чёрными черепами.

Мейтна понимал, к чему всё идёт, однако прерывать коллегу не стал.

— Что ж, Третий. Третьему повезло прожить более долгую жизнь. Едва ли трагичную, если бы не одно «но» — красный каин. Эту заразу, хоть и в малых количествах, он принимал на завтрак, обед и ужин. Поговаривают, что и при написании Свода он не гнушался класть под язык по половине пилюли за раз, дабы придать уверенности своим безоговорочным принципам. И новобранцев это пугает. Пугает безверие. Пугает настолько откровенный цинизм одного из основателей Ордена по отношению к своему главному делу жизни. Понятно, что воину важен чистый образ. Образ, за которым можно пойти и не думать, что он отбрасывает тень. А красный каин, если даже увести за скобки мою оценку, отбросил их тысячи.

И благодаря таким лживым фактам, выдумкам из уст заботливых матерей мы лишаемся большого числа перспективных учеников. Ведь молодой крови, если взять во внимание статистику, у нас и вправду поубавилось. Средний возраст смертоносных отрядов поднялся на целых три года. И задача нового Адмирала — вывести этот ошибочный факт и вернуть Ордену безупречный образ. Но что-то я отвлёкся… Итак, красный каин.

В конце концов, он вытолкнул ясность. Мозг Третьего стал закипать даже от мысли, что нужно сходить в туалет. Мигрени одолели его, окончательно выбили из сил, и он слёг. Так он, страдая, и пролежал до самой смерти. Пролежал, умирая от чесотки и ногтями выдирая кожу на голове. И как потом выяснили орденские целители, череп Третьего и впрямь почернел. Почернел от красного каина. Как думаете, нужны ли после этого ещё более очевидные аргументы?

— Что ж, браво, Ласка, браво, это и вправду достойно оваций, — Мейтна начал хлопать чуть-чуть загодя, — ты не формуляр, нет, я ошибся, ты дневник сумасшедшего. Что творится в твоей голове, одной Вселенной известно.

«Перешёл на „ты“. Понятно, я его вывел», — тут же подумал ноточей, а вслух произнёс:

— Прошу прощения, господин Председатель. Моё «детальней» заняло слишком много вашего времени.

— Не стоит. По правде говоря, с твоих слов такой символизм кажется мне даже слегка убедительным. Теперь, по крайней мере, я знаю, какой цвет выбрать, — губернатор вскинул палец, делая вид, что готов дать ответ, — Но! Сперва хотел бы заметить, что твой тон изменился.

— О чём вы, господин?

— Да брось, мы же оба знаем, откуда такие изменения берут начало.

— Если вы не против, позволю себе сказать, что не совсем понимаю, к чему вы клоните.

— Не заметил? Ты стал словоохотлив. И раньше за тобой такого не наблюдалось.

— Мне… мне, если честно, до сих пор неясно, к чему вы…

— Нет-нет-нет, не смей, — качнув палец, Председатель склонился над подопечным, — пока ты, как кретин, не стал тараторить, позволю себе поделиться советом: вернись к тому, с чего начал.

— Я… я…, — Ласка слегка задрожал и отвёл от испуга голову.

— Спрячь её за цифрами, придумай, как она тебя унижает и не даёт спуску. Если, расхаживая по коридорам, начнёшь лучиться от счастья, конец ей и тебе.

Ноточей сглотнул, тем самым выдав себя с потрохами. Ради приличия он налепил улыбку и скучно, как только мог, произнёс:

— Занятное испытание вы придумали, господин. Буду иметь в виду, если когда-нибудь и правда буду влюблён.

«Я не произнёс слово влюблён, идиот», — Мейтна сжал кулаки — в уме.

— Замечательно, замечательно…, — заместо этого произнёс он вслух. После чего отклонил голову от подопечного и, вытянув указательный палец, тыкнул им в одну из ламп, — тогда мой выбор — янтарь. Лично я, улетая, был бы рад любому напоминанию золота, — выдохнув, он устремил взгляд в небо. В мыслях он представил, как, немного тарахтя, его корабль отталкивается от земли.

— Позвольте, но мы ведь готовимся встречать гостей, а не провожать их.

— Встречая новых друзей, не забывай красиво проводить уставших, — Председатель столь же мечтательного сжал губы в улыбке. — господин Куп, «Слушаюсь и повинуюсь».

— П-понял вас, господин, — дабы не сказать чего-нибудь лишнего, Ласка посмотрел на лампу, дал указанья рабочему и сам взглянул на небеса.

— А представьте, что вам разрешили покинуть нашу систему, первым делом что бы вы сделали? — Мейтна смягчился и потому официозность в его голосе возвратилась.

— Нечасто мне выпадало думать об этом. Вы же знаете, господин Председатель, я — простой служащий. Настоящий образчик системы, её лицо и истинный патриот, даже если здравого в её идеологии почти нет, — Ласка сказал это с облегчением, затем подумал пару секунд и резко встрепенулся, — а, вы о нашей системе Mt? Ох, прошу прощения, господин, о таком мне не доводилось думать вовсе.

— И почему же?

— Много работы, как вы верно подметили. Но, знаете, можно понять, почему они так притягивают, — Ласка на мгновение осознал, что смотрит на небеса больше одной секунды, — за ними живёт неизвестность, а неизвестность по своей изначальной задумке вызывает благоговение. Боюсь спросить, вы думаете покинуть нас?

— Ох, спроси вы меня в мои десять лет, я бы без промедления ответил «да». Но сейчас… дело Коллегии превыше соблазнов, и, будучи эгоистичным подонком, я бы так и ответил. Но вы ведь помните, кто ваш Председатель?

Ласка потёр в затылке. В ответе он почуял какой-то неприятный осадок. Взгляд он опустил и через мгновение перевёл на рабочего. Тот выкручивал лампы и вкручивал новые, ярко-янтарного цвета. Четверть работы была позади.

«Что он имел в виду? — дилемма в голове Ласки разрасталась недюжинными темпами. — Подонок ответил бы „да“ или бы он превозносил дела Ордена?». Ноточей повернул взгляд к Мейтне.

«Нет, нет, он бы не стал, — а потом в памяти прокатилось зыбью, — но вы ведь помните, кто ваш Председатель?». И он успокоил себя, прибегнув к небольшому усилию. Клубок, в который он сам себя впутал, в перспективе мог разрастись до немыслимых масштабов. И, дабы убить подозрения, он выпалил:

— Вы не променяете власть на скитания.

— Именно, нот Ласка, — мейт-губернатор отнял взгляд от небес, — не променяю. Если только там меня не будет ждать ещё больше власти, — и он разжал губы.

Ноточей смущённо отвернул голову. «Господин улыбнулся в открытую! В открытую!» — клубок запрыгал по стенкам и принялся ворошить нутро. От неожиданности Ласка задвигал пятками, ладони его в сию же секунду вспотели.

— Что же вы так занервничали, нот Ласка?

«Ничего, ничего», — собирался ответить тот, но под аркой вдруг показался его личный секретарь. И вслед он услышал:

— Господин! Господин! — секретарь преодолел последнюю лесенку. — Отдел рассылок! В отделе рассылок беда! Приёмный канал барахлит! — на последних словах секретарь перестал голосить и протянул руку к своему господину, приглашая поторопиться.

Ласка буквально побелел. Не успел он отойти от своих безумных догадок, как тут его вновь окатили водой. Он вспомнил, как над ним насмехались в прошлый раз. Весь отдел стоял на ушах и смешивал его с грязью. И всё это из-за чьего-то глупого розыгрыша. Мейтна только и увидел, как Ласка округлил глаза и полетел. Полетел свободно, как птица.

Статус-кво. Статус ноточея главной трибуны. Ласка бежал его сохранить, чтобы вновь не пришлось собирать по кусочкам. Мейтна через мгновение убрал улыбку и сжал губы. «Портной привёл механизм в исполнение. Замечательно», — подумал он в конце и радостно зашагал в сторону арки. Новый розыгрыш обещался быть ещё более изобретательным.

Отдел рассылок. Второе название — «комната провинившихся». Здесь Коллегия с самого своего основания ведёт сбор событий и новостей, происходящих во всех зарегистрированных и партикулярных системах. Здесь младшие коллегианты в среднем производят три тысячи триста нажатий в минуту, клацая по тысяче шестьсот пятидесяти клавишам, вбитых в полсотни печатных машинок. Над младшими здесь нет управляющих. Над работниками здесь нет прокуроров, напыщенных заместителей и гордых заместителей заместителя. А всё потому, что сам факт начальствования в этом отделе выводит на лбу клеймо вины. Ласка, когда его сюда назначили, сохранял дистанцию, по крайней мере очень старался. До поры до времени он следовал за принципами своих предшественников — только наблюдение, только ненавязчивый опосредованный надзор. Отдел важен, несомненно, ведь он — информационный стержень Коллегии и незримый орденский тыл, — а потому за ним нужно было следить.

Ласка делал вид, что полномочия, возложенные на него, его не интересуют. Но в какой-то момент, однажды спускаясь по лестнице отдела, он случайно прислушался. Стук клавиш, треск валиков, звонкое окончание строк, руки, с силой давящие на каретку. «Комната…» умножила эти звуки, пронесла по стенам, по потолку, по отлакированным дубовым столам и привела к его уху. Признаться, он не был готов. Ему не говорили, как звучит бурная деятельность — как она прекрасна, как тяжела и в то же время чудовищно восхитительна; груба в отзвуках, монотонна и выспренна. Он взглянул на рабочих в отделе, и его внезапное обожание выросло до крепкой привязанности. Подопечные выглядели заинтересованными. Они резко поправляли очки, медленно выдыхали, но всё же приступали к новым абзацам; усталость их не особо-то волновала, даже судя по тому, как они торопливо двигали стульями, возвращали себя на место, и, убрав заполненную бумагу, давали себе короткую, совсем крохотную секунду для размятия пальцев. Но именно в это мгновение их лица сдавались. Решительность, к которой им следовало прибегать все девять часов, на мгновение приводила к грусти. Слабый зевок, сбитые до мозолей пальцы, тянущиеся за новой кипой, и время отсчитывает новый круг.

Из валика выпадает новая вырезка, слышится громкий треск, шелест новой бумаги, страшная долбёжка по клавишам.

Именно поэтому Ласка полюбил свои полномочия. Его всё чаще можно было увидеть спускающимся по лестнице. Младшие коллегианты редко поднимали головы. Они не рукоплескали заботе, оказанной свыше, и не одаривали начальника благодарными взглядами. Сообщения в цирко-графе поторапливали и гнали их всё дальше и дальше по строкам. Прослушивая переговоры, записи на радиочастотах, они упирали взгляды в бумагу и не смели отвлечься. Но Ласка не корил их. В «комнате провинившихся», он знал, тебя итак пожирает всего изнутри — от стыда, от усталости, от умирающих клеток в мозгу и от боли в области задницы.

Своим положением в отделе рассылок довольствовались первочтеи — новобранцы Коллегии ордена, — но не довольствовались те, кто был разжалован до статуса первочтея. Такие, в общем-то, и создали отделу имя. Из-за таких отдел рассылок и назвали «Комнатой…». Они доказали, что могут действовать гнусно, ещё до разжалования, так почему же, попав в отдел, они не должны были действовать иначе?

«Предыдущий розыгрыш на их совести, — произнёс Ласка в мыслях, пока спешно семенил по отделу, — точно, на их! Но на этот раз всё будет иначе! Я им не позволю! Нет-нет-нет! Они надо мной не посмеются! Не в этот раз, ни за что!».

— Ну, рассказывай, что здесь происходит!

Проходя мимо рабочих столов, Ласка ускорился. Его секретарь отставал, а потому он отвечал слегка сбивчиво.

— Говорю вам, господин, приёмный канал барахлит. Стали поступать сообщения…

— С какого канала?

— Неизвестно.

— Хочешь сказать, прямо как в прошлый раз?

— Именно.

Секретарь приостановился. За ним — и его хозяин. Обернувшись, Ласка ощерился. У него хватило ума не показывать свою злость в открытую — он лишь едва показал зубы, — но верхняя губа у самого края подёрнулась так, что стало понятно, насколько сильно он закипел.

— Покажи мне, у кого первым вылезла эта дрянь?

— К счастью, она пока и единственная, господин. Вон там.

Палец секретаря указал на стол у самой стены. Там сидел низенький, сгорбленный, солидно выглядящий коллегиант. Вызревший черенок — на него он и был похож. На столе он складывал бумагу, собирал в одну кучу, чтобы затем превратить её в сшитую кипу и переложить на край стола. Он не выглядел обеспокоенным. Руки его не тряслись, а голова ходила сонливо, как будто работа и голоса в цирко-графе, плюнув и попомнив чёрта, сами покорились его зрелым годам. И именно этого Ласка меньше всего ожидал увидеть. «Посмотри на него. Он даже не старается. Хоть бы притворился встревоженным. Мразь неблагодарная!».

— Где каверза? Где это чёртово сообщение? — подойдя к низенькой фигуре, Ласка выжидающе протянул руку.

Прежде чем ответить, коллегиант неторопливо снял с ушей гарнитуру цирко-графа.

— Каверза, господин?

— Да!

— За сегодня, господин, не было замечено ни одной каверзы. Ни отправлено, ни принято. Как, впрочем, и за последние два месяца.

— Послушай, если начнёшь этот маскарад, то лучше через минуту тебе оказаться за дверью.

Коллегиант отъехал от стола. Без капли обиды или волнения он осмотрел руки, затем глянул на громоздкий чёрный аппарат перед собой и спокойно развернулся лицом к своему господину.

— Хм, что-то явно не так. Что-то явно вызвало у вас беспокойство, господин. Похоже, я в чём-то провинился. Может дело в одежде? — разжалованный ноточей с интересом оглядел себя: рукой он потёр лоснящийся лацкан, избавив его от пыли; отдёрнул каштановый жилет, тем самым выровняв его по линии плеч; и потянулся к ботинкам, проверив, — блестят ли они настолько же ярко, как утром. Ботинки блестели всё так же ярко. Коллегиант заметно призадумался. — А, ну чего ж это я! — едва не подпрыгнув, ноточей заговорил извиняющимся тоном. — Кто-то вам уже успел доложить, что я проношу сюда нечто ненадлежащее, я прав? Каюсь, за мной и правда такое замечено. Иногда я отвлекаюсь. Пальцы занимаются дрожью, появляется ломоть в локтях — в особо напряжённые дни, ну, знаете. И в такие напряжённые дни я позволяю себе самую малость передохнуть, — он сунул руку в правый карман брюк, — аккуратно, с надлежащим боязливым трепетом, — и затем столь же аккуратно вынул, после чего на свет вышла выцветшая крохотная фотография. — Вот. Вот причина всех перетолков. Нечто ненадлежащее, господин. Но, прошу вас, примите за это от меня мои глубочайшие извинения.

Наклонившись, и Ласка, и секретарь удивлённо посмотрели на фотографию. На ней, перекрыв половину панорамы из широкого пересвеченного окна, был запечатлён солидный рабочий стол, рядом громоздился стеллаж, а над ним в куполовидных медных клетках порхала парочка канареек.

— Мой стол и рабочий кабинет… эх…, — немного с грустью произнёс разжалованный ноточей, — я искренне по ним скучаю. И если не работой, то хотя бы сентиментами помогаю туда себе вернуться, буквально на тройку минут, не больше, господин. Но ежели такой малый срок вам кажется невообразимо большим, я готов понести соизмеримое наказание.

Ласка, скривив лицо в гневе, выхватил фотографию и, не размахиваясь, впечатал её в рабочий стол ноточея.

— В дурака играть вздумал? А?! Покажи мне каверзу, быстро! Иначе ты у меня поползёшь и будешь ползать неделю! Нет, месяц!

— Ваше недовольство вызвано чем-то другим, хм, — спокойно отреагировал подсудимый. Он глянул в лицо своего бывшего старшего коллеги и заметил вот что: чёрная подводка под глазами слегка размылась, от морщин у уголков глаз сошла пудра, а нос буйвола сменил нос кроткой куницы. Ласка показал свою кожу — настоящую, ничем не прикрытую, — а значит, недовольство его было вызвано и в самом деле чем-то серьёзным. — Как я понимаю, господин, мне не следует делать резких движений, — он дождался, когда Ласка выпустит через ноздри первый и самый обжигающий поток гнева, — тогда с вашего позволения я тихонько пододвинусь к своему столу и покажу вам всё, что я принял за сегодня.

Ласка не выронил в ответ ни слова. Он лишь отклонился, выровнял спину и испытующе понаблюдал за тем, как его подопечный всё так же раздражающе медленно покатился на стуле и придвинулся к стопке бумаг.

— Новости с системы V… так… переговоры между капитанами станций… штормовые предупреждения на Кадмии… хм, ещё репортаж с обряда венчания… астероидная активность в III кольце… переговоры рейдеров… охранников хранилищ… ловля контрабандистов на Цезии… праздничные салюты… дикторы игр… сигналы выживших… так… тут много, господин, перечислить всё?

— Просто уйди! — оттолкнув стул с подопечным, Ласка встал над кипой бумаг и начал быстренько пробегать глазами по тексту. Шустро он перелистнул первый десяток страниц, на втором — чуть сбавил темп, с третьего по шестой — принялся бубнить оскорбления, а на седьмом понял, что подходит к концу.

— Да где же оно?!

Рядом с Лаской на уровне пояса неожиданно открылась одна из маленьких полок.

— Похоже, мне известно, что вы ищете, господин, — ноточей, вновь подкатившись к столу, аккуратно сунул руку внутрь полки, затем столь же аккуратно вынул её, и на свету показалась ровная, расписанная одной буквой бумага.

— Вы об этой каверзе, господин? На мой взгляд, каверзности в этом сообщении не больше, чем погрешностей в системе перехвата каналов.

Ласка вырвал бумагу из рук. С удивлением он оглядел её всю. Заглавная буква «Б» строка за строкой разместилась на пол-листа. Ласка прикинул, сколько было букв «Б»: двести семнадцать. На двести семнадцатой их ход оборвался. Вероятно, разжалованный ноточей понял в какой-то момент, что продолжать больше не следует.

— Почему ты прервался?

— Предположил очевидную мысль, господин, — засор в канале перехвата.

— А ты хорошо держишься, — чуть ли не рыча бросил Ласка. Смяв сообщение, он схватился за подлокотники стула и тряхнул его, — солому подстелил так, что не прикопаешься. Но ты и вправду предположил, что от меня так легко избавиться? Думаешь, я поверю в историю про погрешность? Ну уж нет… Расскажи, кто это затеял, и ползти сегодня никому не придётся.

— Вы не объективны, мой господин.

— Расскажи, покажи пальцем! Да хотя бы на ухо прошепчи, если боишься!

— Я всего лишь служащий. Мне нечего вам рассказать.

— Расскажи! Ну! А иначе…!

Стул тряхануло ещё, из-за чего коллегиант с него чуть не выпал. Гневное дыхание Ласки разошлось по лицу горячей струёй.

— Но-но, господин Ласка, не спешите, — позади Ласки показался гордо бредущий председатель Коллегии. — Объясните, что здесь происходит, прежде чем вершить самосуд.

— Господин Председатель, я… я нашёл того, кто замешан в той безобразной игре.

— Простите меня за бестактность, но… кого вы нашли?

— Того, кто участвует в бессовестных попытках оскорбить меня.

— И что, можно узнать, подтолкнуло вас к этой мысли?

Ноточей главной трибуны, отпустив подлокотники, порывисто встал. Придя в себя, он подошёл к мейт-губернатору и протянул слегка скомканную бумагу с единственно выписанной буквой «Б».

— Хм, интересно…, — протянул нот Председатель и развернул наполовину заполненный лист. Он начал прикидывать, сколько букв успел напечатать первочтей, прежде чем понял, к чему всё идёт.

На двести семнадцатой букве Мейтна самодовольно ухмыльнулся, едва не выдав того восторга, какой испытывал всегда, предвкушая трагедию.

«В прошлый раз, Портной, ты действовал чуть изящней, — провозгласил Мейтна у себя в голове, — остаётся ждать, как ты развернёшься теперь».

— Не это ли каверза, господин Председатель? Скажите… скажите, что я не сошёл с ума.

— Нет, нот Ласка, не сошли, говорю вам.

— Как и в прошлый раз… скажите.

— Говорю вам, как и в прошлый раз, не сошли.

И Мейтна воспроизвёл в голове тот злополучный день, когда вся «комната…» подняла Ласку на смех. «Факсимильный излишек», — звучало из цирко-графа. «Факсимильный излишек», — слышали первочтеи за полсотней столов. Сначала они были в ступоре, обескураженно клацали по клавишам, но продолжали пропитывать бумагу той скороспелой гнусностью, что шла из зашифрованного канала. Сообщение было чётким и ясным.

«Факсимильный излишек,

Что вылез из штампа,

Из штампа отца

И на вексель возлёг,

На вексель той дамы,

Что блаженно пищала,

Когда синь из конца,

В её вексель затёк.

Факсимильный излишек,

Он не надобен стался,

Как возник на свету

На заботу обрёк.

Его смяли в конверте,

Он по папкам метался,

От упрёков к кнуту,

Вот и первый подтёк.

Ещё больше подтёков получал он в дальнейшем,

Продолжали кидать от тирана к вдове,

Факсимильный излишек… он для счастия злейшим

Оказался врагом, прозябая в дерьме.»

И так десятки страниц. Гнусная каверза и сотни и сотни пальцев, продолжавших печатать её с безумным остервенением. Мейтна стоял наверху. Да, он помнил, как с наслаждением озирал головы провинившихся, чьи рты мало-помалу обретались в гадкой улыбке. Ласка спустился по лестнице. В тот день ему снова пришлось это сделать. И тогда он спустился так быстро, как только сумел. Он бился боком о поручни, прыгал через ступени, падал на них, по неосторожности подкашивая ноги. Ещё чуть-чуть и он бы покатился кубарем, повредив спину и испытав позвоночник на прочность. Но плачевный исход обошёл его, он спустился и, наконец, поравнялся с теми, кто посчитал забавными записанные на бумагах строки. Взгляды мерзавцев бегали по стенам, по потолку, по отлакированным дубовым столам и доходили до ладоней. Именно в них провинившиеся искали успокоения — линии, знака, намёков, — чтобы сбить нахлынувшую волну, построить преграду, пока смех не дорвался до губ. По правде, им почти удавалось, но остроумная каверза въедалась в их головы столь прочно и столь легко, что губы размыкались сами. Без их ведома сдувались щёки, и поток бесконтрольного смеха прорывался наружу, заполоняя всё пространство вокруг одинаковых рабочих столов.

А Ласка в тот момент добредал до ближайшей стопки. Пока все смеялись, он прочитывал первую страницу и швырял её на пол. Прочитывал вторую и в сердцах разрывал. На третьей он понял, что текст повторяет одни и те же слова: «факсимильный излишек… не надобен стался… смяли… метался… от тирана к вдове…». И он раздавил третью страницу. Сгоряча он оттолкнул всю стопку, попрыгал на ней и перешёл к следующему столу. Обида и стыд окрасили его лицо — и, что печально, не только. Покраснели и кончики его ушей. А это, к своему удовольствию, видел Мейтна.

В тот день он продолжал стоять наверху. Внизу происходила трагедия, которую он так сладостно предвкушал, которую так чётко спланировал вместе с Портным, и не было ни секунды, в которой он бы разочаровался. С наслаждением он озирал головы провинившихся, наблюдал за головой виноватого, как она двигалась от стола к столу и даже не подозревала, насколько мучительны окажутся воспоминания о матери и отце, бросившими его когда-то. Синяки от побоев, зажившие давным-давно, в тот день вскрылись вновь, и Ласка меньше всего хотел ощутить эту боль теперь, спустя два тихих месяца, когда время захоронило те гадкие и мерзостные улыбки у подопечных.

— Кричите, если видите что-то подозрительное!

— Да-да, кричите, — повторил за хозяином секретарь.

Мейтна, в последний раз посмотрев на плеяду букв «Б», разгладил лист по краям. Затем он положил его ровно на стол. Подняв взгляд, многоуважаемый Председатель установил пальцы на разглаженный лист и принялся отбивать секунды. Нужно было узнать, сколько мгновений пройдет до следующего каверзного сообщения из неизвестного канала. Прошло порядка десяти секунд.

— Господин, вон там! — секретарь указал на стол в среднем ряду. — Вон там крикнули и подняли руку!

Ласка, взяв короткий разбег, устремился к новому сообщению. Он выхватил лист, протянутый молодым первочтеем.

— Я остановился на третьей строке, господин, сразу понял, что что-то не так.

— Буква «Р»?

— Да, господин.

Ласка отобрал гарнитуру и прислушался.

— Информатор замолк, господин. Он прекратил вещание почти сразу же, как я перестал печатать.

— Почему ты прервался? Ты знаешь его?! Только говори честно! — взяв молодого за ворот, Ласка подтянул его вместе со стулом к краю стола и указал на подопечного у стены, — ну, говори же!

— Нет, того господина я не знаю, нот Ласка. Честно, клянусь вам.

— Тогда почему именно ты услышал это недоразумение? — ноточей потряс листком перед испуганными глазами.

— Я тут первую неделю, нот Ласка, всего первую неделю. Нас ничего не связывает, поверьте мне.

Новичок опустил голову. Над её макушкой возникла рука, сжатая в кулаке. Ласка еле сдержал себя, чтобы не совершить то, что задумал. Смятая плеяда «Р» тоже была там, в кулаке, но он не решился. Он лишь судорожно разжал пальцы и позволил листку упасть. Тот опустился, приземлился на пол, и Ласка попытался поскорее позабыть о нём. Однако в дело вступил вновь секретарь.

— Вон там, господин!

— Где?

Секретарь вскинул руку в сторону стола на последнем ряду.

— Беги, беги же, не стой! — потолкав сподручного, Ласка краем уха услышал, как кто-то прикрикнул у выхода из отдела. Он направился прямо туда.

Преодолев половину пути, он вдруг услышал и другой голос:

— Господин, сюда, каверза у меня!

От неожиданности Ласка споткнулся. Он упал на бок и постарался определить, откуда шёл голос. Но клавиши, по которым отдел продолжал старательно клацать, помешали ему сориентироваться. Он поднялся на ноги, отряхнулся и увидел перед собой секретаря. Тот протянул новый лист. Буква «О» расположилась в две строки.

Мейтна отбил пальцами ещё две секунды.

Буква «Ш» возникла у самой спины. К Ласке подбежал первочтей, что сидел у выхода из отдела. После чего вновь послышался голос:

— У меня, нот Ласка, каверза у меня! Здесь написано «Е»!

— А у нас «Н», господин!

Про «Н» сообщили уже четверо голосов. Ласка закрутил головой, но так и не понял, откуда они все идут. Он порывался сдвинуться, побежать наугад, но голоса множились с каждой секундой, смешивались в кучу, и ему не оставалось ничего, кроме как просто стоять и вертеться на месте, не понимая, как поступить далее. Секретарь побежал за него.

Мейтна отбил единственную секунду. И новый голос неожиданно прокричал:

— Брошен! Тут написано «БРОШЕН», господин!

И отдел на мгновенье затих.

Это был момент, когда неудачное высказывание заполоняет пробел, возникший внезапно при бурной беседе. Это был тот самый момент. Секретарь встал и резко обратил взгляд назад. Ласка обернулся к третьему ряду.

— «БРОШЕН», господин, тут написано «БРОШЕН», — не так уверенно произнёс первочтей из третьего ряда и заслышал, как печатные машинки вновь зазвучали внахлёст.

Они перебили то слово, не дали ему настояться, но сами всю следующую минуту выписывали одно единственное сообщение: «БРОШЕН», «БРОШЕН!», «БРОШЕН!!», «БРОШЕН!!!». Секретарь, стоя рядом с одним из аппаратов, набросился на провода. Он знал, что хозяину нельзя это видеть. Ни в коем случае! Он яростно сорвал несколько кабелей, вырубил цирко-граф на одном из пятидесяти столов, но, как он понял, чтобы добиться успеха, оставалось пролететь ещё сорок девять таких же. Не убирая своих гарнитур, оставшиеся первочтеи продолжали долбить и долбить по клавишам, и им и не приходило в голову останавливаться. Они продолжали марать пальцы. Они продолжали портить совесть и целлюлозу, замаранную до этого сегодняшними новостями. Секретарь сорвал ещё несколько кабелей. Несколько новичков повыскакивали с мест. Щёки господина Ласки охватились дрожью.

— Брошен! Брошен!! Брошен!!! — выкрикнул кто-то, пользуясь суматохой.

И чёрная подводка под глазами Ласки почти полностью размылась от влаги. Он прищурился… от обиды, от гнева… он заморгал… и по щеке его покатилась единственная слеза. Сквозь пудру от уголка правого глаза до самого подбородка показалась его ничем не прикрытая красная кожа.

Мейтна поднялся на носочки. Он хотел убедиться, что игра завершилась.

Ласка отмерил шаг, потерял равновесие и припал к ближайшему столу, ударив затылок.

«Брошен… брошен…», — вещало из гарнитуры, и дрожь, отнимаясь от щёк, переходила на шею, плечи, колени и бёдра. Беднягу не отпускало. Ужаленный в сердце, Ласка раз за разом получал разрядом тока. Сначала в нутро, потом в кожу. Потом опять в нутро, затем в кожу. Он отмахнулся от подопечных. Те попытались поднять его, но всё было тщетно. Их господин, впустивший когда-то «комнату…» в сердце, успокоился и застыл. Спустя минуту он проронил вторую слезу.

Игра завершилась. Мейтна опустился на пятки. Он отнял пальцы от разглаженного листа. Похлопав по плечу разжалованного ноточея, сидящего рядом, он сделал шаг в направление выхода. «И всё-таки в прошлый раз, Портной, ты действовал чуть изящней», — провозгласил он в мыслях и слегка потряс головой. Таким жестом обычно смахивают разочарование, о котором тут же и забывают. Господин Председатель забыл о нём, одолев последний метр отдела. Он переступил порог с той стороны и поскорее удалился в свой кабинет. Вечером его ожидала собственная работа, с которой нужно было покончить. И как обычно, о своих полномочиях Мейтна предпочитал вспоминать с долей грусти. Благо, сегодня к ним добавили немного эффектных красок.

В преддверии полнолуния Коллегия потушила огни. Ночь наступила быстро, ветер зашагал по карнизам, и в вентиляции послышался возмущённый ропот. Осень за кольцевой дорогой столицы возмущалась именно так — приглушенно, надменно, с вызовом в голосе. Её беспокоили склоки внутри помещений. Помещений, которые сперва кичатся своей внешней высоколобостью. Бетон и мрамор не мешали ей видеть сквозь стены. Скульптуры старались создать определённые трудности, исказить правду, наводнить разум ложью, но в их безжизненных позах давно отпечаталась подвижная фальш. Одним словом, осень видела чутко и незамутнённо. Её возмущённый ропот отпрыгнул от очередной вентиляционной решётки.

Председатель поднял взор. Подтянув одеяло, он настороженно посмотрел в угол под потолком. Гулом дело не обошлось. Где-то там, по трубам, шарахались мелкие твари на своих грязных розовых лапах. «Вас мне ещё не хватало!» — воскликнул он в мыслях. Как-то раз ему пришлось выгнать двух крысоловов, что прожигали большую часть хозяйственного бюджета, и сейчас он об этом жалел. Лучше бы он позволил им посадить свои печени, покончить с собой на казённые деньги, чем слушал сейчас, как всякое хвостатое отребье рыскает по зданию Коллегии и ищет для себя подходящий тёплый уголок. Наступление зимы, очевидно, пугало всех. Тех, что привыкли засыпать в окружении стен и огня, пугала перспектива остаться наедине друг с другом, а тех, кто, наоборот, привыкли жить вдали от крыш и комфорта, радовала возможность обрести ворчливых соседей. Иронично, что им всем, по итогу, хотелось под заморозки поменяться местами. И вряд ли бы из них кто-то разочаровался. «Правду говорят, — промелькнуло в голове председателя, — облик счастья каждого существа становится виден лишь с приходом зимы».

Эта мысль показалась ему слишком слащавой. Он повернулся в кровати, подмял ноги, закрыл глаза и попытался уснуть. Подложив ладони под подушку, он случайно пробудил себя, вернее, пробудил ту, с которой мечтал начать свой сегодняшний день. Её снова не было рядом, она пришла к нему из ниоткуда, прямиком из воспоминаний. Он разочарованно выдохнул. Поутру она нальёт его любимый молотый кофе. Но нальёт его далеко… далеко не ему.

— Милый, расскажешь, что произошло сегодня в отделе? — стенографистка, завязав пояс халата, аккуратными шажками вышла из дверей душевой.

— Не сейчас, солнце, я слишком устал. Давай я попробую хотя бы сегодня ни на что не жаловаться. За день всякое происходит.

— О, значит, что-то серьёзное. Тогда не дури, рассказывай, я вся внимание.

— Хочешь, чтобы я закончил в слезах?

— Определённо. К мужским слезам я привыкла, и они, знаешь ли, хорошо возбуждают.

— Тогда я буду не в настроении. Не заставляй меня начинать. Если начну, то мы просто ляжем в постель.

— А что, это недурный исход, у нас будет целое завтра, а потом ещё, а затем ещё одна ночь, — она скользнула рукой по его колену и присела рядом.

Ласка выровнял спину и повернулся к возлюбленной.

— Ляжем спиной друг к другу. Ты не дала мне договорить.

— Перестань. Так я только больше хочу услышать историю.

Мейтна представил, как невидимая ладонь ложится на колено ему.

— Дай угадаю, два месяца назад?

— Именно. Но давай всё же не будем.

— Будем, милый, ты уже начал. Когда тебе хоть раз удалось от меня отвязаться?

— Ты всё знаешь, я почти уверен, вся Коллегия об этом прогудела. Ключница — и та, зуб даю, уже знает.

— Если даже и прогудела, то шёпотом. Слухи меня обошли, да и, в целом, меня они не то чтобы интересуют. Меня волнует правда. Твоя правда, любимый. Поэтому, давай, не томи. Не видишь, я уже уши развесила.

Она легонько помотала головой, дождавшись, когда он обратит на неё улыбку и чистое, освобождённое от пудры лицо.

Мейтна представил, как её голова опускается на подушку. Она вздыхает. Кончик её носа прикасается к его губам.

— Я даже боюсь произносить это слово.

— Не говори, обойдёмся без него.

— Они поступили несправедливо. Я же знаю, несправедливо! Почему они этого не знают?

— Потому что ты сидишь выше. Потому что ты ни разу, по сравнению с ними, не провинился.

— Этого мало… мало, я чувствую. Такую изощрённую шутку мог разыграть только самый завистливый, только самый никчёмный из них. Только самая настоящая гниль.

— Не сдерживайся.

— Ты пойми, я им ничего не сделал.

— Я верю.

— Скажу больше, я их всех полюбил. Я принял их, как никто до меня, а они?! А их всех так и подмывает окатить меня очередными помоями.

— Привыкай. Так будет всегда.

— Я не хочу привыкать.

— Придётся, милый. Напомни, сколько их под тобой ходит? Целая армия, разве нет? Первая, вторая, третья трибуны, подчинённые каждой из этих трибун, первочтеи в твоём отделе, первочтеи в других отделах. Ненавидеть тебя вместе с Церемонией, Праздником и Лихорадкой — самое воодушевляющее, о чём они только могут мечтать. Не поведись я с тобой, я бы тоже…

— Что?

— Я бы тоже толкнула тебя в обрыв.

— Утешила.

— До приезда в Коллегию я была подобрее, прости.

— Не стоит, — коллегиант легонько провёл пальцами по её скулам, — твоя чёрствость мне даже нравится.

— Рада стараться. Любой ваш каприз за шёлковые простыни.

— И всё-таки, они поступили несправедливо.

— Согласна.

— И надеюсь, они ни о чём не догадываются. Если узнают, что ты ходишь ко мне, нам придётся сбежать.

Мейтна представил, как её кончик носа, наконец проскочив губы, добрался до кончика носа его.

— Не думаю, что они знают. А если даже и так, то пускай. Мне надоело.

— Что? Что именно?

— Притворяться заснувшей, наблюдать одним глазком, заснули ли соседки по комнате; надоело идти на носочках, не задевать пятую доску справа, затем седьмую слева, затем последнюю перед комодом. Надоело идти по коридорам, пригибаясь, ломая спину, чтобы не попасться на окна. Иногда — прятаться в шторах. Надоело, как обязательно вылезет какой-нибудь служака с тремором и бессонницей. Полезет на кухню, набьёт брюхо и помчится через полчаса в туалет. Надоело скрывать аллергию на соду и щёлочь, которыми у вас в крыле так любят натирать паркет.

— Поэтому ты приходишь ко мне покрасневшей?

— Нет, дорогой, ещё и от воспаривших чувств. Не могу чихнуть и справиться с бабочками в животе, ведь, дура, решила, что смогу каждый раз терпеть одни и те же неудобства только ради того, чтобы утешить самого порядочного и доброго ноточея из всех. Ну и простыни. На шёлк я купилась равнозначно твоим манящим ресничкам.

— У тебя был выбор из дворников, швейцаров, поваров… служанок, почему бы и нет…

— Сама не знаю. Наверное, все они плачут по одному и тому же. Они злятся, как я, говорят, как я, боятся, как я. Ты же — запретный плод.

— Меня делает недоступность.

— Нет же, дурачок, ты меня вообще слушал?

— Слушал, солнце. Заметь, ты почти что меня утешила. По-доброму, на этот раз.

— Да ну вас, нот Ласка, — она слегка рассмеялась.

— И в награду вам, добрая госпожа, положен один поцелуй.

Он поцеловал её, на мгновенье забыв, с чего начинался их разговор.

Её незримый язык влез в рот Мейтны, и он на минуту забыл о том, что предстоит вытерпеть завтра.

— Знаете, господин, что-то сейчас сильно сдавливает мне живот. Не посмотрите, что это может быть?

— С удовольствием, моя госпожа. Отклонитесь немного.

Она убрала ладони от бёдер и, слегка выгнувшись, положила их на кровать.

— У меня есть догадка, — произнёс ноточей полушёпотом и ухватил пальцами её завязанный у талии пояс халата.

— Вы уверены, господин?

— Давайте узнаем, — он тихонько отдёрнул бархатный узел, — стало легче?

— Знаете, да, но я не привыкла полагаться на поспешные выводы, попробуйте ещё.

Узел ослаб ещё на долю.

— Будем надеяться, что я не сделал хуже.

— Нет-нет, нот Ласка, совсем наоборот, продолжайте.

— Продолжать? Хорошо, — и на этих словах он резким движением отбросил пальцы в сторону. Пояс отлип от талии и потом упал у неё под спиной.

Живот её оголился, груди — только наполовину. Халат, едва удерживаясь на плечах, ещё на чуть-чуть успел впитать с её тела тёплую влагу. А затем упал и он.

— Мне легче, господин, спасибо вам. А теперь позвольте мне уйти.

— Ну уж нет, — подпрыгнув, он накинулся на неё.

— Ох, вы надавили мне на живот, зачем же? Мне же только полегчало.

— Это будет приятная боль, госпожа, обещаю вам.

И Ласка в тот же миг зарыл лицо в её груди.

Мейтна представил, как задыхается от её дыхания. Она задержалась у него во рту… определенно… будь она с ним, так и было бы. Схватив его за ладонь, она направила свою руку под одеяло и нащупала нужное, поводила его ладонью туда-сюда и заставила жарко выдохнуть.

Ему было радостно, что она не боялась. Она не убежит в ужасе, как это делали другие девушки. Она определенно останется с ним… да… с ним… на короткие десять минут. И в момент, когда ладонь внизу задвигалась с ещё большей прытью, он услышал, как голос его переменился. Он заткнул себя, но эхо знакомых стонов уже отзывалось мистической хищной злобой. «Я предупреждал тебя, — говорил он одной. — Я болен, — успокаивал он другую. — Я ищу выход в тебе, — тараторил он последней девушке, что была в его спальной в последний раз». Продолжая ублажать себя, он вспоминал, как они убегали от страшного голоса. Как им больно было видеть, в кого он превращался у них на глазах. И он стыдился… он ненавидел себя и свой голос, и ту проклятую перемену, после которой он оставался один. Но стенографистка осталась.

Появившись из ниоткуда, из пропылённых воспоминаний, она прижималась к нему. Словно призрак, она окутала его уставшее тело, а в действительности, укутала разгневанный разум, которому давно… и правда давно не хватало откровенной и трепетной ласки.

Халат увяз в покрывале. Одна из ламп на столешнице покачнулась. Подушки, ушитые серебряной нитью, рассыпались по полу, окружив кровать полукругом. Ласка распихивал всё, что могло помешать ему наслаждаться возлюбленной. Она едва ли противилась. Чуть отталкивая Ласку, стенографистка переживала, что после финала заснёт сладким сном. В шесть утра ей нужно вернуться обратно, в свою комнату с девочками. Но он наслаждался ей столь упрямо, столь бескорыстно, что тело, пробираемое от его стараний до дрожи, и разум, получающий жгучие импульсы, могли попросту не проснуться, не повести её сквозь коридоры, не протолкнуть под излишне широкими окнами и не дать обойти старые скрипучие половицы, которые она успела тысячу раз проклясть. Он сдавливал ей живот, сдавливал осторожно, дабы доставить, как он и обещал, приятную боль, а затем она повернулась. И живот отныне был придавлен к кровати.

Десять коротких минут. Ласка отстал от возлюбленной. Скоро ожидался финал, и ему захотелось, чтобы кто-то мог почувствовать этот сладостный миг на своём языке.

Мейтна закончил, не доведя процесс до финала. Он с отвращением убрал руку от члена, отмахнулся от призрака и закрыл поскорее глаза. «Какое ничтожество!», — промелькнуло у него в голове, и далее он оградился от мыслей. Наконец, разум уснул, позволив уснуть и укорённому телу.

После наступления полнолуния в комнате Ласки потушились огни.

***

Стяги. Портной осмотрел стяги, что были развешаны на стенах.

Вместо моря и спокойной уверенности — вульгарные порочные краски. Портной стоял на посадочной площадке и самодовольно подёргивал кулаками. Он выровнял жилетку, в сотый раз, и ожидал, что наконец-то это кто-то увидит.

Шесть недель понадобилось ему, чтобы загордиться собой. Он сшил полотна, разделённые на три половины, и на них изобразил пока ещё неизвестную влюблённую пару, живущую в стенах Коллегии. Меланхолию он заменил на краски и блуд, сместил акцент с цвета моря на похоть и глупый самообман, в котором ещё просвечивалась надежда сохранить всё в тайне. Однако Портной в скором времени спешил их расстроить. Вывести глупеньких на чистую воду ему хотелось, наверное, даже больше, чем Мейтне. Оставалось дождаться лишь первого зрителя.

На площадку выступил бригадир. Он подошёл к стремянке, выхватил обмазанную банку и макнул в неё кисточку. Портной надеялся, что тот взойдет по ступенькам, но тот, напротив, лишь направил свой взгляд куда-то вниз, куда-то в сторону высохших линий на тёмном асфальте. Бригадир принялся за работу, которую не успел окончить вчера.

Расстраиваться было рано.

Под аркой возник второй рабочий. За ним побрела ещё тройка таких же. В полутьме все четверо услышали приказ бригадира и, расставив стремянки, принялись за работу.

«Хозяин говорил, что вчера достанется им обоим. Я чуть опоздал, и пока что досталось только ему, — Портной заметил, как каски рабочих от удивления стали потихоньку брякаться об асфальт. — Вчера на прицеле был он, а сегодня, как и поручил хозяин, её должно зацепить разлётом шрапнели».

Рабочие с тревогой сползли со стремянок. Портной с улыбкой поправил жилет и столь же улыбчиво им помахал. А затем, не снимая улыбки, указал на стяги. Все обернулись. Прошёл миг, и в конце, к удовольствию главного помощника председателя, вся посадочная площадка зашлась грубым раскатистым смехом.

Не маяк и не просто надежда...

«Сигнальный огонь на севере», — так, вроде бы, говорил Дух», — мысли Пришлого цеплялись за эту догадку, не позволяя проскочить следующей. Догадке, полной сомнения и чертовщины. В одиночку, без гундежа Перепела над ухом, любая сомнительная догадка увеличивала свою ценность в стократ, и именно поэтому он полез выше, на самую верхушку кедра — искать новый ключ и шугать тревогу, засевшую внутри гордой совой.

Взобравшись, Пришлый вдруг понял, что давно не ругался. Не ругался, как известно, вслух. В душе-то он проклинал всё, что видел, но Лес… В общем, без собеседника он замкнул эту борьбу в себе. В первые сутки без доброго Духа он произнёс перед Лесом одиннадцать слов. Во вторые — около пяти. А в третьи, которые смеркались сейчас, он проделал весь путь в полном молчании. И ему стало грустно. Говоря прямо, у него было мало шансов на неё наткнуться — на грусть. Вся дорога по Лесу столь грамотно усеивалась капканами и рвами с кольями, что он и помыслить-то о ней не успевал. Закончив одни приключения, он сразу падал на валежник и закрывал глаза, а с утра начинал новые и вновь падал. И потом вновь просыпался, надеясь, что «уж этот-то капкан» точно окажется последним.

— Давай, вот-вот, чуть-чуть осталось! — изобразив на лице натугу, Пришлый подбодрил себя и ухватился за ветку, торчащую перед ним. Куски коры не отставали от него ни на секунду. Они липли к брюкам, липли к хлопчатой рубашке и лезли на шею. Можно сказать, его кромсала тысячелетняя задиристая кошка, которой отчего-то не нравилось, что её окружили стольким вниманием. Но, как бы то ни было, спускаться обратно ему, понятное дело, уже не хотелось. Он поскорее закинул на ветку вторую ногу, снял натугу с лица и с интересом глянул на горизонт. В этот раз сигнальный огонь остался на месте. Тот продолжал маячить.

Продолжал маячить на северном взгорье, как и днём раньше. И если в прошлый раз чужака обманом вели на запад, то теперь вели обманом в сторону Палых пещер. «Ищейки злобного выродка засели там, как пить дать», — проговорил он вновь про себя и сразу же вспомнил, что с этого момента обещал выговаривать всё проклятому Лесу.

— Слышишь меня, выродок?! — он обратился почему-то не к Лесу, а к его злобному хранителю. — Надеюсь, тебя ещё не возродило. А если даже так, то смотри, я иду на поклон — «безоружным» хотел бы ты слышать, — но нет, я иду во все оружии. Так что готовься, разминай лапы и натачивай коготки. Поклон я приготовил особенный.

Пришлый отнял взгляд от неба и замолчал. Он насторожился… на всякий случай. А затем перекинул внимание за верхушки деревьев, оставив внезапную угрозу кружиться рядом.

Сигнальный огонь продолжал маячить. Далеко-далеко впереди.

«И почему он горит? Как он вообще попал сюда? Неужели вместе со мной? Вместе с ключами и моим беспамятством? Или, быть может, я жил здесь всегда? Проснулся тут и выдумал все эти ключи, чтобы немного развлечься?» — в голову Пришлого затесались догадки. Догадки, полные сомнений.

И он вновь не произнёс их вслух. Оставил внутри и утопил в предыдущих упрёках. Однако подобное следовало всё-таки игнорировать. Такие догадки, решил чужак, покушались на самое дорогое — на конкретную убеждённость в факте, что он инороден, что он буквально «не от мира сего». Ведь он — Пришлый, а не Сумасшедший. А потому он верил, что выбраться — это единственная возможность получить чёткий ответ. Лес мутил всё, к чему имел доступ, в его интересах зародить подозрения, и поэтому твёрдая почва была необходима. Сигнальный огонь имел нужные рамки. Балуясь светом, он подманивал предвкушением теплоты. А если есть теплота, то значит, есть и её источник, до которого можно дотронуться.

Вдруг чужак ощутил, как кедр под ним едва согнулся. Хруст возник возле пяток и поднялся выше. Неизвестный сотряс дерево и, похоже, собирался его спилить.

— Ищейки? Да быть не может!

Пришлый подобрал ноги, прижался крепче и начал ждать. Ствол тряхануло, а после, отлипнув от брюк и рубашки, кора посыпалась вниз. Чужак взглянул сквозь щель меж ботинок, и, не увидев никого, как можно громче послал подонков туда, откуда они пришли.

— Не дождётесь! Я буду тут, а вы там! — он играючи перескочил на ветку на противоположной стороне и вновь ухватился за верхушку, — Хотите поменяться местами? Попробуйте. Помогать я вам точно не собираюсь!

Ствол затрясся, и нога Пришлого чуть поехала.

У кедра спилили четверть. «Есть силы, что скованы разумом», — чужак вдруг вспомнил, как поднял в воздух свою песчаную копию. Она витала, она жила, она подчинялась его воле и была готова расшириться. Но прилёт Духа ему помешал. «Попытка не пытка», — Пришлый сосредоточенно вскинул руку и понадеялся на свой разум. Сам не понимая, чего он хочет, он растопырил пальцы и дрожащей ладонью указал на ветку соседнего кедра — она была толще, массивней и тяжелее. Идеальная дубинка для того, чтобы хлопнуть кому-нибудь по макушке или попортить хребет. «Кем ищейки предстали теперь?» — и, предполагая, что ответ ему не понравится, он заручился оружием на медведя или носорога, или, чем чёрт ни шутит, слона.

Он сжал веки, думая, что таким образом подсобит дрожащей ладони. Сам себе герой, сам себе спасательный круг, сам себе небожитель. Чужак питал волю инстинктами. А точнее, одним инстинктом — выживания. А такой инстинкт слабо вяжется с монструозной невиданной мощью. Её питает уверенность, знание прошлого, осязаемость домашних корней. Но ни того, ни другого, ни третьего, он, конечно же, не имел. Делая вид, что ты направляешь разум, ты его не направишь, и чужак, признав, что обманывает самого себя, вскоре опустил ладонь. Силы мысли пока закрыты. И, схватившись крепче, он понадеялся на ту силу, что сокрыта в мышцах.

А меж тем кедр спилили наполовину. Ствол тряхануло, и нога Пришлого соскользнула целиком. Он ударился о толстую ветку, заехал ею в промежность, а после этого полетел вниз. Верхушка кедра дрогнула, качнулась, как струна, и выровнялась.

А Пришлый помчал. Помчал вслед щепкам тысячелетнего дерева, не зная, куда это его приведёт — на землю или же сразу в чью-то пасть.

Сперва спину приласкала хвоя. Ветки, что встречались ему на пути, замедляли полёт и разворачивали на пол-оборота. Он получал в шею удары от шишек, от их чешуек и от своих же грязных ногтей. Расцарапав порезы до крови, чешуйки впились в кожу и полетели вместе с ним. Он сжал веки. Вновь. Иголки, метившие в глаза, вынудили его повториться.

Странно… не было грозного рыка. Ищейки молчали. По всем законам, они должны были распугивать птиц — выть, лаять и рявкать, — но пока им и не то чтобы удавалось напугать какую-нибудь мимо летящую жужелицу.

Пришлый с недоумением осмотрелся по сторонам. Он ощутил, как новая хвойная ветка приласкала его и развернула наполовину. Теперь он видел место падения, и его недоумение лишь возросло. Внизу прыгала белка — совсем одна, — без оравы клыкастых чудовищ. Она тихонько отпрыгивала от тени, которую отбрасывал Пришлый. Та росла столь же стремительно, как и его очевидное недоумение, поэтому белка начала отскакивать с ещё большей прытью.

Вселенец встретился с веткой, последней на пути, и приземлился на землю лицом. Из носа брызнула кровь.

— Кажется, я его поломал…, — застонал чужак и развернулся на спину.

— Вставай, нам предстоит долгий путь.

«Это точно тот Дух?», — Пришлый резко поднял голову и, держа нос, присмотрелся.

— Ну, чего уставился? Забыл? Нам нельзя медлить.

«Да, это он. Добрые Духи примерно так, кажется, и отвечают», — чужак подставил под спину локти и попытался подняться.

— То есть это всё ты устроил? Спилил дерево и…?

— Не знаю, чужак, подозреваю, тут постаралась твоя совесть. Она бывает очень обидчивой.

— Да ладно, я же говорил, что выстрелил случайно.

— Наверное, тебе все же стоит пообщаться с ней, а не со мной. Ну же, вставай.

Дух в обличии белки отпрыгнул от Пришлого и посмотрел куда-то в сторону севера.

— Я узнал, куда нам идти…

— …туда! — прервал хранитель и разбежался.

— Вот только не говори, что я зря лазил.

— Зато эффектно спустился, не так ли? — запрыгнув на кедр и перескочив на соседний, Белка побежала по нижним веткам.

Пришлый привстал, оттряхнул рубашку, брюки и, самое главное, шею. Смолистые чешуйки от шишек посыпались на перегной, и больше под кедром не опрокинулось ничего. Чужак встал в полный рост, прикрыл пальцами ноздри и последовал за беличьим голосом.

— За мной! За мной! — кричала она и удалялась быстрее, чем следовало.

— Не спеши, Дух, у меня тут копчик болит вообще-то.

— За мной! За мной! — настаивал беличий голос.

И Пришлый, прихрамывая, немного ускорился.

«За мной», — вдруг прозвучало зловеще. Он остановился… перебросил взгляд через плечо. Тишина.

— Ой, нет, — он потряс головой и поспешил, — нет-нет-нет. Только не это!

«За мно-о-о-ой…», — прозвучало немного протяжней. В лесу неожиданно стало темно. Сумерки наступили раньше, чем того требовал ход времени. «За мно-о-й. Мной!» — возникло два голоса, и их тон разительно отличался. Первый — тон буревестников, второй — тон мирового лика. Они завели спор в том сне, но почему-то зазвучали в реальности. Игры разума? Нет-нет. Пыль в глаза, ядовитый туман, снова происки Леса. В том сне чужак плыл чудесным ребёнком. Его забросили в рабочий комбинезон и пустили по океану. Он прислонил ладонь к дереву и стал дожидаться второго ключа.

«За мной! Мной! Мной!» — хор прокатился волной, и ветер сбил его с ног. Пришлый поднялся. Перед тем, как получить подсказку, он должен был пройти ряд испытаний.

— Ладно, я понял тебя. Если нужно подыграть, я подыграю. Что дальше? — вселенец попятился.

— Идёшь за мной? Ха-ха, — женский шёпот и смех приникли к ушам. — Идёшь или нет? — теперь грубый мужской. — Идёшь или нет? Идёшь или нет? — быстрый ребяческий тон и кроткий девичий смех.

— Что дальше, ну, дальше? — Пришлый сам заговорил кротко. В глаза ему впились иголки. Он зажмурился, открыл глаза и незримые кедровые иглы пропали. Ветер, сбивший его ранее с ног, решил попакостить. Тот развеялся, и по округе поползли трещины. Пришлый изумился — далеко не только по земле. Трещины поползли по деревьям, по воздуху, по муравейникам. Пространство покрылось коркой и обрелось язвами. Те прорывались к небу, и чужак даже мог занести в них ладонь, но, после секунды раздумий, всё-таки не решился. Кто знает, куда это приведёт? Пляж, поле боя, часовня, дворец? Начало пути? Вариантов было немерено. Он пораскинул мозгами.

— Нет, эта сволочь просто так от меня не отстанет. Уйду целым — вернусь по частям.

Он почуял запах бензина. Темень напала на взор, а на язык — привкус гари и тления. Чужак услышал шаги. Он засеменил, но шорохи никуда не делись. Его путь кто-то отслеживал. Что-то заставило его присесть, и он присел. Вокруг замерцало, пространство покрылось мраком и обволокло его сумеречной пеленой. Щелчок. Он попытался встать. Но стоило сдвинуть пятку, как пелена запряталась. Пришлый осмотрелся. Сине-жёлтый комбинезон. Он — на борту корабля.

Под потолком — «Берег I — X—II». Первым делом он взглянул именно на название, а потом на аварийные лампы. Турбулентность не щадила здесь никого — ни датчики снаружи, ни тех, кто сидел под мерцающей крышей. Потоки штормового ветра шатали корабль. Они вели его по воздушным ямам. В течение пары секунд свет в лампах погас. В посадочный винт ударил разряд тока, и все, кто боялся отвести взгляд от коленей, с трепетом вжались в кресла.

— Колониальное судно, — пробубнил Пришлый и потрогал язычок молнии. Сама молния, резина, карманы, плотно прилегающие к бёдрам — подсказок очевиднее он ещё не встречал. «Мой… комбинезон? Так что, значит, я…?», — он слегка нервно убрал от молнии пальцы и попытался ещё раз взглянуть на название, но тут его прервал чей-то голос:

— Колониальное судно? Откуда ты знаешь? Ты был тут? — с ним заговорил ребёнок в комбинезоне. Он сидел рядом, а из-за того, что лампы постоянно лишались света, мальчишка то и дело исчезал в пустоте. В очередной раз, когда свет пришёл в норму, перед Пришлым предстала его рабочая братия. Братия колониального судна. Она занимала все кресла и сидела в тех же цветах. Раскат грома, и их трепет вновь обратился к коленям. Гул неожиданно стих, корабль немного выровнялся, и, отпустив резиновые брючины, братия синхронно посмотрела на сиденье Пришлого.

То, что заставило его присесть, приказало ему же встать. Он внял приказу и поднялся с кресла. Вдруг он почувствовал, что слегка тонет. В колени заплеснулось немного воды. Он очутился в озере, полностью чёрном и ничем не освещённом. Попытка сдвинуть стопу удачей не увенчалась. Он приложил чуть больше усилий, переправил сверхсилы туда, к икрам, но в ответ получил столь же уверенное сопротивление. Вода определённо обладала разумом. Жаль только, зловредным. Она вела себя как болото, встретившее упёртого путника. Понимая, с кем оно имеет дело, озеро на чуть-чуть приспустила дно. Пришлый рванул вперёд и ожидаемо начал тонуть. Всасывая сантиметр за сантиметром, участок кожи за участком кожи, поверхность дотронулась до его оцарапанной шеи. Кровь мгновенно свернулась, порезы исчезли, и, закрыв глаза, чужак попытался выпрыгнуть. Он смог. Но тут, под ногами, образовался обрыв.

Позади, на скалах, копошилась его же копия. Та цеплялся за выемки в камне, старательно подбирала ноги и с надеждой поглядывала куда-то вверх. Это был Пришлый, но из прошлого. Через пару секунд у края обрыва его встретит чья-то изумлённая физиономия. Физиономия доброго Духа. Невесть какая неделя и невесть какой день. Именно в это «невесть когда» и случилось их первое знакомство.

Но это происходило за спиной, в отдалении, а у сегодняшнего Пришлого цепляться, увы, было не за что. Он беспомощно махнул ладонью и начал падать. И только к горлу подступил страх, как бездна заботливо уложила его на землю. А точнее, на мягкое мшистое одеяло, что, помассировав ему спину, принялось обволакивать его по бокам.

— За мной, чужак, вставай, — По веткам вдалеке запрыгала старая знакомая Белка.

— Дух, я тут! Тут! Эгей! Слышишь?!

Белка ускакала и, не оглядываясь, перепрыгнула на ветки пониже. Пришлый вскочил и, схватившись за копчик, понёсся следом.

Дюжина метров, ботинок шлёпнул по следу, которого ранее он не видел. Пришлый на мгновение опустил глаза, всего лишь на миг, а когда поднял, заметил перед собой новое размашистое препятствие. Вновь он — оборотень. Облик злобного Духа.

— Да нет, ещё рано! Как ты?! Погоди! Нет! Стой!

Пришлый выставил руки. Оборотень навалился всей грудью, но только успел раскрыть пасть, как следом тут же исчез. С северного направления до них дотянулся свет сигнального огня. Он окатил лучом спину монстра и растворил его в воздухе, словно прах. Чужак приоткрыл одно веко, посмотрел сквозь пальцы, и впал в ступор. Его переместило куда-то ещё.

Маленький холм. Чужак потоптался, покрутил по земле носочком ботинка и, опустив руки, посмотрел на окружение уже без всякого страха. Вот он, кажется, выход. Цель, о которой он так мечтал, — сигнальный огонь. Горя на макушке холма, он призывал чужака не стесняться и быть посмелее.

Чужак побрёл. Побрёл вверх. Побрёл увереннее и на пути, немного поскальзываясь, начал стаскивать с пояса ремень с кобурой и револьвером. Пусть! Пусть с него стянут рубашку, штаны, носки, но зато он обретёт его — главный, золотой ключ. И даже не нужно будет собирать осколки воспоминаний, дабы понять — кто он. Выход обо всём позаботится.

Чужак задвигался чуть быстрее. Хромота как-то сама отстала от его ноги, и он побежал — шустро, — как не бежал, наверное, даже будучи сытым.

Огонь приобнял. Он обхватил ему плечи и разгорелся так ярко, что чужаку невольно пришлось зажмуриться. Ни рыка, ни жгучего голода, ни удара когтей. Только свет и тепло, только нега и невыразимое счастье.

Сигнальный огонь, как оказалось, не был сигнальным огнём. Он был чем-то большим. Даже большим, чем просто символ света и обретения. За ним прятались немного иные смыслы. Не маяк и не просто надежда, а символ горечи и разорительных войн. Горящее дерево. Именно горящим древом и представал его выход и именно к нему он и тянулся весь путь.

И свет проливался. Он проливался в траву, он проливался на кожу, он проливался в разум, тронутый единственно верной мыслью: «Пришелец достиг желанного выхода».

— За мной, — нашептывал сигнальный огонь, — за мной, — взывало горящее дерево.

И Пришлый пересек половину холма, чтобы потом вбежать в новую трещину. Пространство обрелось нужной язвой, и он вытянул руку. В знамени горечи, верил чужак, его поглотят без остатка, и он требовал, чтобы ноги ускорились. «Живее! Живее! Живее!». Но вдруг огонь перед глазами стих. Ноги внезапно отяжелели, а свет, едва дотронувшись пальцев, зачем-то запрятался на той стороне холма.

— За мной, — прозвучало откуда-то из-за спины.

Чужак замер и захотел обернуться.

— Нет, только не это. Прошу, нет-нет-нет, отпусти, будь другом, — чувствуя, как вместе с ногами понемногу тяжелеет всё остальное, он напряг шею, но обернуться так и не смог.

— За мно-о-о-ой…, — прозвучало вновь, и сумерки, дождавшись, когда наступит их черёд, свалились на дерево, что недавно разгоняло эти самые сумерки бессмертным пламенем.

Чужак просто оцепенел. Зрачки его забегали вокруг осей, а языки пламени, умчав за укрытие, закончили стрекотать. Свет упомянул, кто к ним прибыл, и, самое главное, он упомянул того, кто выбирался из темноты.

Рык зверя — прибой. Звуки из сна — вопли голодного брюха. Парадоксально и совсем не стройно. Но какофония обязана быть не стройной! И она приближалась, стаскивая с ветра тепло и любую мелочь, что могла напомнить о прежней надежде. Огонь слабо обдувал грудь, тогда как мороз, наоборот, всё чаще нахлынивал на спину. Пришлый поднатужился, подбородком он потянулся вперёд и подумал, что таким образом утянет щёки, скулы и волосы. Однако этим он добился лишь маленькой холодной слезинки. Она застряла у него в одной из морщинок и совсем скоро испарились. Её забрал слабый огонь, а мороз, бичуя чужака по спине, присоединялся к стройно играющей какофонии. Та поскребла по ушам, — резко и без уступок, — и столь же резко их отпустила.

Оцепенение… оно ушло. Заклинание разрешило чужаку подвигать головой и руками, и он, наконец обернувшись, смог углядеть за спиной только ветки. Под ногами валялась россыпь чешуек, шишек и игл, а также лежали щепки, что он уронил вместе с собой. «Вернулся», — подумал Пришлый и тут же почувствовал, как чуть ниже спины неприятно заныло. Из носа, что оказался сломан, закапала кровь.

— Ну, ты так и будешь стоять? Не отставай давай, за мной.

— Да, Дух, всё, иду. Меня чутка помотало, но я в порядке.

— Помотало? О чём это ты?

— Да ничего, не бери в голову, — обрывисто ответил чужак и подтянул пояс, на котором всё ещё висела кобура с револьвером.

— Тогда идём, у нас впереди долгий путь.

— Ага-ага, — неуверенно пробубнил Пришлый и огляделся.

Из голосов — только пение птиц да привычное шушуканье листьев. Ничего необычного. Заклинание окончательно спало. Перегородка на носу скривилась, а к ноге возвращалась привычная хромота. Чужак отплевался и растёр кровь над губой, искупав в ней только-только вылезшие ростки волос, и после этого поскорее побежал за Духом. В обличии белки тот скакал от ветки к ветке и иногда оглядывался. Затем скакал выше и прикидывал, сколько они успеют пройти за нынешний день.

А Пришлый, заимев собеседника, отправил вслух вопрос:

— Ну как тебе? Понравилось? Ещё раз тебе подыграть? Или пока всё на этом? Сам видел, если что, я готов. Однако помни, чем дольше ты надо мной издеваешься, тем быстрее я буду искать ответы. А ответы тебя ослабят. Так что хорошенько подумай — стоят ли твои издевательства моего гнева в будущем? Ну а так, затеешь новую чертовщину, ты знаешь, где меня отыскать.

Пришлый закончил и, ещё долго не опуская головы, прислушался к движениям компаньона. Тот убежал не очень-то далеко. Смешные угрозы в сторону его капризных владений заботили его куда меньше, чем выход, спрятанный далеко на севере.

Улей сепаратистов

Рюкзак был подтянут. Подсумок — закрыт. После того, как в карман залезла карамельная соломка — на случай привала, — скороход с улыбкой прыгнул через узенькую рытвину. Позади он оставил будущего Адмирала. Оглядев построение, сбитое впереди в кучу по разным сторонам света, тот приостановился и наклонился к земле. Наклонился не просто так. Перед входом в глубокие джунгли, в сепаратистский улей, Тит намеревался проведать своего подлатанного навигатора:

— Как рука, лейтенант?

— О, командир…, — Поло докрутил винт у основания локтевого механизма протеза и посмотрел наверх, — всё отлично, отлично. Эта рухлядь ещё послужит, списывать со счетов мне её почему-то не дали.

— Почему не попросил установить новый?

— Как же, просил. Вот только док у Висма упёртый как дьявол. Решил, что третьего поколения я ещё недостоин.

— А у него были новые руки?

— Да, одну из них он носил на себе, — Поло на мгновенье замолк. — Ха, верите ли, потерял он руку так же по-идиотски, как я. Оставил, говорит, настоящую в артиллерийском дуле, по пьяни. Конец орудия оказался дороже конца его, и-и-и… можете догадаться, чей конец его командир приказал отрезать.

— Ясно. И ты даже не попытался вырвать руку?

— Думал. Моя первая мысль, на самом деле. Однако потом подумал, что лишние разборки в лагере вам ни к чему.

— И то верно…

— Но я не жалуюсь. Он заменил обгоревшие провода, сменил электроды, поставил новые пальцы и выправил запястье. Теперь ладонь хотя бы не дёргается, — Поло, убрав мультитул, смахнул живой рукой налипшую грязь с искусственной. — Заплатки для первого поколения, оказывается, до сих пор могут доставлять кайф, а не боль.

Рука плавно задвигалась. Повертев запястьем туда-сюда, навигатор с наслаждением осмотрел старые и новые пальцы: одномоментно они сложились в кулак. Однако один недостаток подержанные заплатки всё же привнесли. Ход пальцев и движения суставов у протеза сопровождались теперь не ровным и мягким механическим шумом, а звучали неприятно и слегка потрескивали.

— Радуйся, что у них имелись хотя бы заплатки, — бросил Тит. — Иначе выкинули бы на помойку…

— А могли, капитан?

— Да, безусловно. Вместе с тобой.

— Сомневаюсь, — навигатор огляделся, — Висму не хватает бойцов, а я не так безнадёжен, как он думает, командир.

— Кто сказал, что так думает он?

Тит и Поло встретились взглядами. Пауза провисела буквально секунду.

— Хорошо, хорошо… смейтесь. Злорадствуйте сколько угодно. Но знайте, я вас не подведу.

— Пф, как будто у тебя есть выбор. Если оглянешься ещё раз, поймёшь, что я с тобой делю одни и те же последствия.

— Что вы хотите сказать?

— Хочу лишь сказать, что выбора нет не только у тебя.

Навигатору хватило и слов. Убирать взгляд дальше своего командира он больше не собирался. Вместо этого он неожиданно бросил:

— Это вам, — и протянул от себя неизвестный предмет, накрытый холщой. — Стянул в лазарете у одного доходяги, пока валялся без дела. Вы ему не нравитесь, он плохо о вас отзывался, поэтому я решил его маленько проучить.

Тит протянул руку, холщовая накидка упала, и перед ним предстало то, чего он меньше всего ожидал — рельсовое ружьё.

Поло продолжил:

— Сейчас бедняга в дозоре на полсуток. Завтра ещё на пол. Но, думаю, от него так просто не отстанут. За потерю боевого инвентаря я в своё время таскал бревно по периметру, целый месяц. У Висма ему грозит срок вдвое больше.

— Убери это.

— Но капитан…

— Я говорю — убери. Свою жизнь я этой штуке не доверю. Для этого у меня есть меч.

— Конечно! Конечно у вас есть меч! Но ведь это не повод наказывать ещё и «Голодранца». Разве вам бы не было обидно гнуть спину в наряде, зная, что орудие, потерянное вообще-то не по вашей вине, простоит в арсенале и ни разу не выстрелит? Я бы, честно, посчитал это за кощунство. — Поло протянул ружьё, доверительно кивнул и стал ждать, когда капитан, время от времени поглядывая на рельсу, протянет руку в ответ и сделает правильное решение.

— «Голодранец». Да я же из тебя с академии не стрелял…, — Тит искоса посмотрел на ружьё, оценил его с мушки до пусковой скобы и, цыкнув, положил на него ладонь. — Ладно, чёрт с тобой, — Тит потянул голодранца к себе и посмотрел на маленький индикатор возле приклада, после чего встал и двинулся вдоль окопа.

— Не забудьте, капитан, временами сбрасывать напряжение. Пушка капризная, сами знаете. Если вовремя не приласкать, задрожит и может выскочить.

— Об этом не волнуйся. Ты главное не задержись. Наши ребята уходят всё дальше и дальше. Не хотелось бы, чтобы ты остался посреди «его» ребят.

— Вас понял. Ноги мне пока не латали, так что я вас нагоню. Буквально одно дельце, и поднимаюсь, — Поло залез механизированным пальцем в карман и вытащил оттуда что-то, похожее на голубую пилюлю.

— Давай, увидимся на той стороне, — мимоходом потрепав бойца, Тит, наконец, удалился.

Поло меж тем, не смотря на пилюлю, закинул её в рот. Он соврал. Заплатки для первого поколения всё ещё причиняли невероятную боль. До момента, пока они не вступили в битву, он должен был вытерпеть отторжение новых деталей. Сжав зубы, он разломал пилюлю. Смесь болеутоляющих и голубого каина тут же прилипла к дёснам, затекла в щёки и полезла дальше в гортань. Спустя время он понял, что наконец-то может сфокусироваться. Обрадовавшись, полониец спокойно поднялся. Впереди его ждали парни, которых он сам сюда и доставил. Они подарили бы ему чуть большее утешение… большее, чем сложный набор химикатов, лукаво подыгрывающих синапсам мозга. Капитан тем временем пропал из виду. Тот подходил к укрытию другого, чуть менее напряжённого капитана.

Висм стоял в глубокой рытвине. В руках он то и дело поправлял армейский бинокль. Предательский пот — вот в чём причина. Он облепил носки, галифе, майку и стёганную куртку, ещё с утра, а ныне, в полдень, добирался до панциря-бронежилета и до проклятых ладоней. Из-за жары чёрный череп на нагрудном панцире смотрел отныне чуть искоса, а матовый полимерный корпус бинокля стал глянцевым, схватывая всё больше разводов, оставленных основаниями пальцев. Висм давно перестал удивляться. Вся форма, имевшая приписку «водоотталкивающая», вызывала в нём только улыбку. Когда орденский интендант отправил им последний заказ с одеждой, капитан сходу дал ей срок в три дня. «Три дня — и жара вас умоет. Парни будут выносить вас неделю, но в джунглях они захотят раздеться. От проказы им будет приятней, чем от здешней ржавой воды».

Висм вытерся. Запотевшими ладонями он несколько раз провёл по бронежилету-панцирю, отчего разводами покрылась перчатка — латная перчатка, сжимающая череп у висков и выступающая у шеи. Капитанский полудоспех защищал от пуль и стрел, противостоял ветролучам и веерным залпам, оберегал от плазмокинеза и вдовьих литаний, однако от жаркого ливня с утра до полудня в этой поганой влажной духовке под названием Прометий он спасать не умел. Сепаратисткий улей определённо был где-то здесь. Один из ульев. Днём ранее именно отсюда прибыли двое горемык-разведчиков. Сепаратисты аккуратно их обезглавили, заботливо усадили на степняков и отправили по домам, до самого лагеря Ордена, где Тит и Висм, вычитав издевательское сообщение на дырявых дощечках, с гневом взглянули на юго-восток — в сторону зелёного марева.

Сепаратисткий улей определённо был где-то здесь. Либо вёл к улью. Вёл к их мерзкой плодящейся матке, вокруг которой ублюдки усердно плясали и искали оружие против Республики. «Найдем главную тварь — можно валить. Мне надоела эта духовка», — раздумывал Висм, пока рассматривал местность в бинокль.

Локтями он опирался о взрытый слой почвы. Поверх выглядывали только шея, перчатка — часть панциря — и голова. Тит, упав на стену окопа, тихо поинтересовался:

— Что видишь?

Рядом с окопом похаживал боец. Он яростно шикал любопытной мартышке, скачущей возле ног.

— Вижу наших, — Поло, настроив диоптрии, посмотрел налево, — грязь на тиках, лопоухие листья. Кроклусы, недотроги. А где хоть одна петля, а? Метийцы, вас спрашиваю? Что, не могли ради приличия хотя бы одного из этих ублюдков повесить?

— Дело исправимое, капитан, — Тит почувствовал в руках дрожь и посмотрел на приклад. Индикатор в рельсе показал: «пора». Рычаг был опущен. Напряжение у голодранца было сброшено.

— Не знаю как ты, но я-то уж исправлю точно. Ну всё, ходу.

Висм резко опустил бинокль и развернулся, а затем беззвучно приказал: «Вперёд». Бойцы выдвинулись. Бойцы аръегарда. Дивизии Тита местный главнокомандующий отправил в авангард — получать первый удар. Титанец особо не спорил. Не в его положении спорить с тем, кто торчал в этой жаре целых три месяца. От него Висм ждал отдачи, а она выражалась в усердии присланных с Нимфеи бойцов. Обещание есть обещание: «скажи им завтра выступать — они выступят. Приказам они следуют чётко».

Висм убрал бинокль в футляр, футляр — в поясную сумку. Затем, как пружина, он оттолкнулся от стены окопа. Через мгновение он оказался над Титом. Им следовало поднажать. Встав во главе замыкающего батальона, Висм поспешил вперёд. Тит прошёл по окопу чуть в сторону — в этом сражении, если придёт время сражаться, ему отвели чуть более рисковую роль. Он должен идти в атаку с одним из гвардейцев: Шестёркой, Шутником или Шулером. А эти трое располагались так: Шестёрка шёл справа и управлял страховым отрядом; на левом фланге верховодил Шутник с двадцаткой бойцов с «короедами», пушками-обрезами, что идеально устраняли укрытия и забирали с собой тех, кто за ними пытается скрыться; а на острие, на шпиле атаки осторожно обступал ловушки Шулер, приказывая своей малочисленной ударной роте по-тихому срезать лески и искать следы мин.

Первым на пути был Шестёрка. К нему-то Тит и отправился.

Над головой капитана внезапно пролетел крикун: с жёлтым тельцем, синим хохолком и голубоватым оперением на конце крыльев. А ещё с до жути громким стрекочущим голосом. Почти достигнув цели, титанец заметил, что слегка глохнет. Странно, что тварюгу тут же не застрелили. Ей позволили сесть на ветку, пропеть ещё секунд пять, но к оружию так никто и не потянулся. Тит сам был готов схватиться за оружие. «Лучше меня не испытывай», — и, подняв голодранца, он с гневом посмотрел на ветки. Через миг пение прекратилось.

Он ожидал всего, что угодно, но не дисциплины. И, удивившись такому факту, капитан быстро опустил ружьё и последовал вновь по пути, по которому прошёл один из гвардейцев.

Однако причина была не в этом. Кажется, в поле зрения крикуна что-то попало. Что-то такое, от чего не замолкнуть было нельзя — горизонт из бойцов, расползшихся по земле. Те еле поднимали ботинки и вязли в густой зелени джунглей. Вот что птице нечасто приходилось видеть. И тут внезапно её взгляд пошатнулся. Ветка под сжатыми лапками дрогнула, и крикун подлетел. На ствол опёрся гвардеец. Чуть позже, на полусогнутых, к нему подошёл капитан.

— Твой командир медлит. Почему?

— Потери.

— Навряд ли.

Шестёрка, не оборачиваясь, вытянул голову и осмотрел расположение бойцов.

— Если есть что сказать, капитан, говорите.

— Я просто хотел узнать, что по этому поводу думаешь ты.

— Ничего. Приказ есть приказ. Лишних вопросов себе, да и тем более командиру, я не задаю. Вы недовольны нашей стратегией?

— Любая стратегия имеет место, пока она не ведёт к провалу. И пока Висм шатается между ним и успехом, то я оценивать не берусь.

— Что-то не похоже на слова будущего Адмирала.

— А на чьи похожи?

— Аналогия вам не понравится.

— Если не будешь язвить, то наказания не последует.

— Ладно, скажу так: вы тушуетесь.

— Тушуюсь? Из-за чего?

— Подойдя ко мне, вы хотели задать вопрос по-другому. А сейчас костите углы. Не похоже на поведение будущего Адмирала.

Приклад в руках Тита задрожал, и, опустив взгляд, он притронулся к рычагу. Голодранец тут же угомонился. После этого капитан произнёс:

— Ну ладно, я подожду.

— Чего?

— Ответа. Твои идиотские домыслы меня не колышат.

Шестёрка ухмыльнулся и выглянул из-за дерева. Тит выглянул после. Затем он продолжил:

— Так что что насчёт тебя, Шестёрка?

— Лично я недоволен.

— Ну вот, не сложно было, правда?

— Командир сомневается.

— И в чём же?

— Что я для них опасен.

— Да брось. Ты на это неправильно смотришь.

— Да? А как мне на это смотреть?

— С его точки зрения. Если ты здесь, ближе к тылу, значит, Висм тебя ценит как равного.

— И с чего бы?

— Посмотри назад и увидишь, — Тит вновь выглянул и через секунду вернулся. — Он оставил тебя поближе. Тебя он терять не хочет. Не знаю почему, но твою шкуру он ценит выше, чем шкуры тех двоих, — Тит указал поочередно на Шутника, а затем на Шулера.

— Возможно, но я не согласен.

— Как хочешь, мне на твоё согласие, если честно, срать с высокой колокольни.

— Ну вот. На слова будущего Адмирала это уже больше походит.

Тит, увидев ухмылку гвардейца, выглянул из-за дерева в последний раз и подозвал стоящих чуть позади бойцов. Они, что удивительно, выдвинулись с небольшой задержкой. Нечто отвлекло их внимание. Спустя мгновение Тит понял — что именно. Отойдя от окопа, взяв расстояние в сотню метров, один из солдат всё продолжал бороться с мартышкой. Шикал он яростней, пинался активней. Мартышка всё не уходила. Завидев ботинок, она, конечно же, отбегала к кустам, но после этого всегда возвращалась, зная, что у громилы на груди припрятано кое-что интересное — широкий ремень и связка гранат. Одну из гранат, видимо, мартышка и хотела сорвать.

Набрав злости, солдат-гренадёр выхватил шматок грязи. Тот полетел упрямке в нос, но она вовремя подскочила и увернулась. Отбежав под кусты, она приникла головой и на время притихла. Урок ей стал наконец-то понятен.

А линия Шестёрки тем временем обошла очередной неглубокий окоп.

«Они готовились к обороне, ждали громкого нападения, но его не случилось. Висм струсил. Тел нет, следов от тел тоже, деревья не тронуты взрывами, ветки кустов не надломаны. То есть пули здесь не ходили. Тогда чем же он занимался? Чего выжидал?» — охапка вопросов всплыла в сознании Тита.

А отряды между ним всё двигались. Двигались осторожно и без растягивания строевых линий. «Это не глупо, далеко не глупо», — вертелось у титанца в голове после разговора с Шестёркой, пока тот, буквально в десяти метрах, поднимал кверху кулак. Жест, обозначающий, что «мы не одни».

Все линии рядом с капитаном, как по струнке, замерли.

Шелест. Наверху пролетел дикий крикун. Титанец скривил лицо и направил разгневанный взгляд к веткам, ожидая, когда тварь вновь застрекочет. Молчание. Клюв приоткрывался, но звуков не было.

«Пошли», — последовал немой приказ. Шестёрка выдвинулся, бойцы — чуть с запозданием.

Тит расслабился, опустил взгляд и засеменил следом. Прозвучал стрёкот. Тысячу раз проклятый стрёкот вновь зазвучал над головой и припал к ушам. Однако теперь он шёл с другой стороны. Тит понял не сразу, куда опять бросить гнев, но затем наступила следующее мгновение.

К толстой ветке подлетела другая пташка — с красным тельцем, белыми крыльями и лапками цвета изумруда. Она застрекотала чуть тише, немного грубее и в конце обязательно вскидывала кверху клюв. Внезапно у первой пичуги появилась хабалистая собеседница.

И затем они обе застрекотали наперебой.

Тит почувствовал дрожь в руках и рассержено надавил на рычаг. Напряжение у голодранца было сброшено. Сзади послышался крик мартышки.

— Я к Шутнику, — произнёс Тит и последовал под широкую тень лопоуха.

«Я что-то слышал», — произнёс кто-то шёпотом через тридцатку метров.

— Я что-то слышал, пригнитесь, — и оказалось, что шёпотом изъяснялся тот самый Шутник.

Бойцы под его руководством вняла приказу и тихонько пригнулись. На всякий случай пригнулся и Тит. Крик мартышки стал громче. Двое птиц, покинув толстые ветки кроклуса, теперь сидели на ветках напротив. Сидели чуть выше, чем находилась голова Тита.

Капитан поднял лицо и в сердцах просвистел — хотя лучше сказать «пропел», а затем вдруг вспомнил, как строго родители в детстве относились к тому, что у него не получается во время «пения» избавиться от слишком явного тито-наречия. Перенятый от родителей, переживших Столетний марш, «птичий лепет» понадобился ему через целую вечность, и если родителям он помогал обходить ежеканальную прослушку и прятаться от комендантов, то здесь, в духоте, «лепетать» не было смысла вообще.

Но цели он этим достиг: птицы замолкли. «Вас скоро заберёт древолаз», — пропел капитан и увидел, как хохолки пичуг склонились от удивления. Затем он серьёзно присвистнул, тем самым поставив в угрозе жирную точку. «Ну всё, до конца пути, думаю, я их больше не услышу». Он досеменил до следующей тени. Бойцы Шутника снова пригнулась.

— Помогите, капитан, я что-то увяз, — неожиданно голос одного из бойцов возник рядом с плечом. Тит легонько повернулся и вытянул одетую в перчатку ладонь. Аккуратно он согнул мешающий лист. Тени он тут же лишился, а потому получил в глаза пару слепящих ударов. Но затем свет позволил ему увидеть, что в метре от него за свою ногу боролся застрявший в грязи скороход. На спине он тащил рюкзак с провиантом, что делу-то особо не помогало. Из подсумка торчала деревянная ручка штык-лопатки.

— Глубоко увяз. Стой смирно, — стянув лопатку, капитан накинулся на липкие бурые пальцы. Грязь вокруг застрявшей ноги начала отступать, но в один момент титанец перестарался. Ударив мимо, он задел бедолаге щиколотку.

— Ай, капитан…

— Прости, не хотел. Буду бить медленней.

И следующие удары стали чутка плавнее. Вдруг — пение. К парочке птиц подсела другая, объятая пурпурными пятнами. Словно увидев старых знакомых, она начала стрекотать, узнавать, как они поживают, но двое сородичей ее сразу же угомонили. Показав на титанца, парочка пристыженно буркнула, а после замолкла. И отныне вместо двух птиц на Тита тихо таращилась целая троица.

— Ай, капитан, за что? За что во второй раз? — сквозь зубы процедил скороход.

И Тит изумился. Лопатка уже давно тормошила воздух, а не возилась в грязи. Чуть отведя ладонь, он осмотрел ногу, очищенную наполовину, и поймал на себе такое же изумление.

Возникли знакомые крики. Мартышка продолжала бесноваться — где-то там, уже совсем далеко. И в этот момент в грязь что-то запряталось. Капитан замотал головой. Первые мысли, первое наваждение. «Глаза бывают обманчивы, но уши — почти никогда!», — этой правде учили рекрутов, к этой правде капитан и прислушался.

Крики, наконец, победили, и он обернулся. Мартышка, получив ботинком по роже, от злости запрыгала выше. Выше и ближе, выше и ближе. И гренадёр, зная, к чему это приведёт, подпрыгнул сам. Подошвой он разможит ей башку, а без башки тварюга не вякнет. План был отменный, если не брать во внимание хитрость. Хитростью, безусловно, он и поплатился. Подскочив над местом, куда прицелил ботинок, мартышка тут же опустилась на голень. Затем забралась на колено, пробежала по растянувшемуся бедру и лапой ухватилась за то, к чему всё это время стремилась. Гренадёр испугано бросил кулак. Мимо. Мартышка ухватила ремень и потрясла за связку гранат.

Связка весила больше, чем всё её тело, но пальцы, все двадцать пальцев, стоили в цепкости сотни орденских. Она знала, от чего гад наложит в штаны, и потому стала водить ухваченной гранатой как ненормальная. Боец ещё сопротивлялся, пихал дуру в живот, но тщетно. Уши ждали звона чеки. Мартышка — заветной добычи. А Тит, стоя поодаль, — чьего-то вмешательства.

Мартышка вонзила зубы в кулак, и это стало последним манёвром бойца. Прозвучал звон. Чека осталась на месте.

Охотничий нож. Блик, размах, удар. Крик мартышки перешёл в жалкие стоны. Под рёбра залезло лезвие. Оно вгрызлось, причём глубоко, из-за чего сердце буквально выскочило наружу. Кончик ножа вышел с другой стороны и разделил её тоненькое рыхлое тело. Висм дал бедняжке вздохнуть, насладиться своими последними мгновениями, а затем злобно и резко вырвал лезвие. Граната, отпущенная цепкими лапами, быстренько покачалась.

Гренадёр остался в живых. Мартышка пролетела мимо, когда он понял, что до сих пор может видеть. Он не ослеп, не полетел в сторону звёзд, не разбросал кишки и не смешал их с глазами. Он стоял на ногах, а она, к его удивлению, лежала рядом с ботинками. Ему до сих пор хотелось бороться, и дабы не выглядеть глупо, сотрясаясь от страха, орденец подпнул труп мартышки, чтобы, хоть и на чуть, но выпустить пар.

Тройка пичуг сорвалась. Узнав о жестокой расправе, устроенной Висмом, они в ужасе поднялись в воздух и подлетели к его голове. Жёлто-синяя брань и красно-белое возмущение. Они посыпались, и Висм, отмахиваясь, стал целить кончиком ножа уже в другие рыхлые тушки. Эти твари, будто им и правда было дело, держались очень высоко, трусливо поджимали коготки и не давали ни шанса. От невыносимого стрёкота висмутианин закрывал уши. Он всё больше оглядывался вокруг и пригибался, а потом начал бессмысленно крыть птиц матом.

Стоя в отдалении, Тит проводил до ямы мартышку и внезапно почувствовал, как в руках задрожало. Голодранец напомнил, чтобы его приласкали. Услышав, как стрёкот перетекает в истеричное гарканье, Тит нажал на рычаг. Ружьё успокоилось. Гарканье стало всеобщим — к птицам слетелась вся стая.

«Глаза бывают обманчивы, но уши — почти никогда! Однако, как известно, мы не берём слепых, поэтому, пребывая в сомнениях, лучше дважды моргните», — Тит услышал окончание урока и, моргнув ещё раз, увидел, как к его ноге что-то пристало. Чья-та замаскированная рука. Вторая рука прицелилась в голень. Привиделся блик, размах… ничего. Выстрел. Дуло опустилось. Где-то неподалёку поднялась стая.

Спусковой крючок побежал на исходную, а голодранец довольно заулыбался.

Взгляды Шестёрки и Шутника. Ошарашенный взгляд Висма. У самых ног беззвучно падал кинжал. Одна рука погружалась в грязь, а другая — отпускала ногу титанца. Тот отпрыгнул, а увидев, что скороход начал медленно падать, он машинально вытянул руки.

— Что-то я устал, капитан. Груз тяжёлый. Надо передохнуть.

Не ответив, Тит лишь прокричал:

— В земле!!! В земле!!!

Голова скорохода навалилась на плечо, и в этот же миг возле его щиколоток проступили две толстые багровые линии.

В землю выстрелил Поло. Он был первым. Когда спусковой крючок на его «короеде» отщёлкнул, он погрузил правую руку в грязь, почти по локоть, и вытащил на свет дырявую тушу. Партизан сепов. Дробь пробила его грудь насквозь, и он согнулся — позвоночник вылетел вместе с лёгкими.

Выстрелил Висм. Он был вторым. Управляясь «копушей» — небольшим механическим револьвером, — он побыстрее перезарядил барабан. Шесть пуль он потратил, и все шесть — вслепую. И это имело успех. Всплыл один труп. Замахнувшись, тот хотел воткнуть кинжал в сухожилие, ведущее к пятке. Второй труп всплыл без нижней челюсти. Тот собирался выпрыгнуть и напасть сбоку. Висм скорее отбежал от своего прежнего места и приказал бойцам:

— Ого-о-о-онь!!! Ого-о-о-о-онь!!!

Посыпались выстрелы, и спустя миг стрёкот стаи перестал быть единственным. Стрёкот барабанов, гашеток, курков. Он не пришёл на замену. Он смешался. С воплями. Воплями боли, печали и сожаления. Вопили птицы, и складывалось ощущение, будто в зал естественного суда зашла орава неистовых стреляющих во все стороны прокуроров.

В ответ никто не стрелял. Орденцы просто тратили пули и надеялись на удачу. Шестёрка выхватил из земли одного и пихнул к толпе вверенных ему бойцов. Они быстренько расправились с ним. Не успел партизан кинжалом сразить кого-то в живот, как тут ему в глотку и грудь всадили десяток пехотных ножей. Сепаратисты, притаившиеся в земле, начали выпрыгивать из своих укрытий. Кто-то, напротив, выпрыгивал с веток кроклуса и недотрог, а несколько обмазанных камуфляжной сине-зелёной раскраской бойцов отскакивали от шипов ротанга.

Батальону Висма досталось больше всего. Его орденцев утаскивали под землю, а если не утаскивали, то обязательно рассекали им ноги. Земля джунглей украсилась кожаной мишурой, идущей зигзагами, а рубцы мяса, валящие отовсюду чуть ниже колен, выстраивались в кровавую полосу. Батальон распался, его построенье расклеили, а бойцов сбили в группки и стали оттягивать поглубже в чащу.

Улей был найден. Вот он — здесь! Они были правы. Разведка была права. Наконец-то они настигли юго-западный лагерь, один из, и могли преподать кровавый урок. Хороший кровавый урок. Но что-то явно не задалось. То, как отбивался Висм, а затем и Шестёрка, трудно было назвать уроком. Скорее, задатками на триумф. На триумф крови, которым распоряжались на данный момент ярые её противники.

Сепы одерживали победу. И Тит прикидывал, что с этим можно поделать.

Первым делом — вытащить из-под огня скорохода. Навалив бойца на плечо и перекинув на себя мешок с провиантом, он подтащил бедолагу к вырытому окопу, а после достал из бокового кармана аптечку.

— Спа… спасибо, капитан. Я правда что-то устал. Только скажите, где мой груз? Без… без него я никуда не пойду.

— В порядке твой груз, в порядке. Башку поверни.

Скороход перевалил отяжелевшую голову. Затем он довольно хмыкнул:

— О, и правда… и правда… Скажите, капитан, у нас привал? Прошу, скажите… скажите, что у нас привал.

— Для тебя да, боец. Но не для нас. Нам тут пока не до отдыха, — вытащив люможгут из аптечки, титанец наложил его чуть ниже икр. Затем он надавил на его сердцевину и прорезиненные краешки, пристав к ноге, побежали по её поверхности. Краешки сцепились над верхней раной, и от сердцевины после этого потекла люминесцирующая жидкость. Она потекла не наружу, а по полости люможгута, дабы в конце застыть и присохнуть к обхваченному участку кожи. Истончившиеся стенки не давали ей обжечь рану, а раствор антибиотиков успокаивал нервные ткани и замедлял кровь.

— Раз у меня привал, капитан, позвольте… позвольте достать мне соломку, — не дожидаясь ответа, скороход сунул руку в один из карманов подсумка.

Тит остановил его. Помотав головой, капитан отдал в руки бойца рельсовое ружье.

— Держи, мне он уже ни к чему. Помогай парням, как получится.

Приняв подарок, скороход почувствовал дрожь в руках.

— Жми на рычаг и стреляй. Только не доводи шкалу до нуля.

— Вас понял, командир, — надавив на рычаг, новоиспечённый хозяин голодранца сбросил у него напряжение. — Идите, идите… а я… а я пока отдохну. Присмотрю за парнями и… и отдохну.

— Сперва присмотри за собой. Я пошёл, — ладонь потянулась к наплечнику.

Когда Тит выбежал из окопа и поднял голову, к его руке пристало четверть рукоятки. Ожила гарда, задребезжало основание меча. Рисунок оружия отлип от наплечника. Отлип словно прах, осыпающийся с обрыва каньона. Чары, наложенные на доспех — они до сих пор работали. Хотя долгая служба во благо крови оставила только этот фокус.

Раньше, будучи сержантом, Титу удавалось перевоплощать доспехи в костюм: сражаться, нырять под воду, идти в сердце пожара, подыскивать себе девицу на ночь и ложиться спать в одном и том же. Орденские чаровницы умели и не такое. Тит уже и не помнил, в какой момент они разуверились в крови. Орден питал их силу, а они бесцеремонно отказались от покровительства. Время, конечно, дало свой циничный ответ: это были сугубо сдельные отношения. Чаровницы предоставили свои услуги и разбежались, попрятавшись кто куда, а Орден достиг нужного влияния и нужных масштабов, чтобы со временем начать транжирить их великий потенциал на всякое мракобесие.

Прах, наконец, обрёл форму. Отлипнув от наплечника, гарда, клинок и острие оказались в его руках. Тит замахнулся. Клинок просвистел мимо левого плеча и остановился у правого. На вес — идеальный клинок. Помассировав и подкинув несколько раз рукоятку, Тит окончательно убедился в этом: «Всё, как и раньше. Ты, друг, всё тот же».

Прыжок. Новый широкий окоп. А теперь ровный участок. Свист. Второй! Титанец нырнул в новый окоп. Третий свист застопорился у уха.

— Впереди!!!

«Их первая пуля!» — сообразил капитан и сообразил, что свист напугал не только его.

— Наза-а-а-д! Всем наза-а-а-ад!!! — закричал второй командующий гвардеец, а после продолжил: — Найти укрытие и начать ответный огонь!!!

Шутник подбежал к кроклусу и снял короеда с предохранителя.

Тит, лавируя между пулями, обрушился рядом с деревом.

— Зубастые твари!

— Не то слово, капитан.

— В ответ стрелять нет смысла. Нужно продвигаться дальше. Шулера сожрут, если мы не сократим расстояние.

— Будет сам виноват, — Шутник, высунувшись и сделав выстрел, вернулся, — на каждой долбанной вылазке ему неймётся. Всё выслужиться да погеройствовать!

— Я догоню его. Дай мне троих, и мы его охладим.

— Твои ребята, так что хватай любого.

Тит подполз к кроклусу Шутника, приподнялся и свистнул троим бойцам. Он выбрал самых куцых, не вышедших в мускулатуре, надеясь на их изворотливость. Им тоже мешал доспех, более лёгкий, но в то же время и хорошо защищал. «В открытом поле нужна изворотливость, иначе не добежать», — он произнёс это у себя в голове. Только потом он почуял, что своими соображениями нужно было поделиться вслух. Плечистые парни глядели на командира с обидой. Самые мордастые и грозные рвались в бой сильнее других, а их оставили не у дел.

— Ни одного быка не возьмёшь?

— Нет. Они на тебе. Висма прижмут, поэтому жди, когда он пригонит тебе парочку сот голов. Тылы за тобой, за мной — Шулер.

— Отлично.

— Бегом!

Тит, махнув тройке, выбежал снова к окопам. До Шулера сгоряча не добраться. «По диагонали побежит только дурак. Думай лучше. Думай», — Тит размышлял и отдавал указания. Мишени на деревьях попадали с веток. Огонь с веток перешёл на листы лопоуха. Туда, в надежде ударить исподтишка, подскакивали отряды сепаратисткой пехоты. И пока тройка орденцев брала огонь на себя, Тит незаметно продвигался сбоку. Обходя окоп за окопом, тень за тенью, он, в конце концов, нападал на одного, ближайшего к себе, и затем принимался рубить остальных. Ошарашенные, сепы только и успевали приложить руки к ножнам. Там же руки и оставались. Титанец филигранно сажал клинок под самые локти. Этот же клинок спустя мах загонял себя в чью-то шею, а, отбив контратаку, прорезал следующего врага от плеча до пояса.

Мало кто успевал закричать. Капитан заканчивал схватку быстро, категорично. Проходил миг, и вся вражья кровь растекалась уже по доспеху. Часть крови брызгала на лицо, а часть — попадала на губы. Одного ублюдка Тит даже распробовал: «Очередная тварь, сварившаяся в духоте».

Он двигался дальше. Нападал на одного и рубил остальных. Переходил окоп. Нападал на одного и снова рубил остальных. И троица, понимая, что больше никто не стреляет, ползла тут же следом. После пятой расправы Тит почувствовал, что ноги куда-то постоянно ведёт.

Он поднял подошву — сначала одну, потом другую — мягко ругнулся и произнёс:

— Кишки, кровь и дерьмо, ну конечно. Если всё забивает дерьмом и кишками, значит, проредил больше четверти.

А в следующий миг он поводил подошвами по деревянной стенке окопа. Ботинки более-менее стали чистыми. Его троица зашелестела в траве, и он выдвинулся.

Рота Шулера в один момент подала голос:

— Целься туда. Видишь, засел на дереве? — похоже, Тит услышал самых последних, позади идущих гвардейских бойцов.

— Пока нет…

— Да как же…

— А, да… вижу. Сейчас… сейчас…

— Сними его, ну же. Щас спрячется.

— Да я почти, почти.

Вынырнув из укрытия и прыгнув к бойцам, Тит мимоходом поприветствовал их и дал знак «не стрелять».

— Где ваш командир?

— Оставил укрытие и погнал вперёд. Десятерых наших положили, и он не сдержался.

— Ясно. Тогда собирайтесь. Парней в линию и за мной. Нужно нагнать Шулера и продавить ублюдков.

— Дальше склон, капитан.

— Вот именно. Склон вниз. Оттащим их к склону и заставим спотыкаться. Превратим в мишени и как на стрельбище. Ну, не вошкайтесь! Давай, вперёд!

— Так точно!

Прозвучал выстрел. Один из тройки, заметив отблеск прицела, выстрелил в дерево. С места, куда настырно показывал один из гвардейских бойцов, пал сепаратист. Испугавшись, его однополчане, сидевшие под деревом, засеменили назад.

Тит проводил доходяг взглядом. Они это заслужили. Тут он почувствовал, как в руках вновь что-то беспорядочно задрожало. Он посмотрел вниз — на свои перчатки, обляпанные кровью. Голодранца не было. Тот отныне дрожал в руках скорохода, а не его. А значит, это дрожал эфир.

Схрон. Старый приятель титанца, что тоже порывался в битву.

Набираясь сил в янтарной сердцевине у основания рукоятки, схрон плыл по маленькой мерцающей сфере и ласкался с крошечным минералом. Минералом каина, что сдерживал энергию схрона и не давал ему разорваться. Если ему наскучивало, он всегда напоминал, что готов разорваться. Что готов забрать гарду, клинок и рукоять. А это было бы довольно некстати.

А потому, резко накинув палец на рукоять, капитан надавил на янтарную сердцевину и дал схрону, наконец, разлиться по стальному клинку. Тот покрыл клинок целиком: забрал кончик меча и покрыл голубой минерал каина фиолетовым веществом. Дрожь прекратилась, и Тит с лёгким восторгом напомнил себе, какой же управой он окатит головы мерзких повстанцев.

Он поднялся. Затем направился к выходу из укрытия.

— Вы — со мной, — приказал он всё той же тройке.

Они не противились. Покивав головами, троица дала очередное согласие распоряжаться собой, как капитану вздумается. Пересечь ещё одну четверть боевого фронтира? Не вопрос. Упасть телами на воеводу, сделав из себя живой щит? Конечно, кто спрашивает. Главное, чтобы им дали шанс увидеться с Третьим. А уж как это произойдёт — не суть важно.

Шулер маячил маленьким убегающим силуэтом. От его силуэта отметалось еще по паре. Он редил следующую четверть, и ноги его вело так, что впору было представить, как он скользит на коньках. Кишки, кровь и дерьмо. В подошве их было навалом. «На ботинках наверняка не осталось и живого места», — произнёс в мыслях Тит, а после услышал, как над головой застрекотала его старая жёлто-синяя знакомая. Она руководила собственными бойцами. Отдав зал естественного правосудия в руки сеповских партизанов, она с упоением понеслась вглубь леса — спасать тушу от древолаза. Капитан мог соврать, и сорочьи глаза поспешили найти тому доказательства.

Стрёкот всё уходил. Да, он отдавался эхом, но всё ещё колотил по ушам, растекаясь по черепу, а джунгли суетливо примешивали этот невыносимый звук к крикам. Отколовшиеся от батальона солдаты кричали. Им было больно. Партизаны дарили им быстрые муки — наносили удары, после которых ты умираешь не сразу, а чуть-чуть погодя. Если кинжал влетал в пах, то он не шёл дальше, к животу, напротив, он продолжал копошиться в мошонке и вытрясывать из неё всё, что есть; если кортик заряжал в щёку, то сначала он прорезался к уху, а уж только потом загонялся в мозг.

Но несмотря на потери, Висм сумел докричаться до флангов и сгруппировать рассредоточенные отряды у начала окопов. К Шутнику, как и предсказывал Тит, стянулась та часть сепаратистов, что выбилась дальше, уйдя от нападок страхового отряда Шестёрки.

Силуэт приближался. Шулер обрёл очертания плеч и головы, и теперь его даже можно было различить в частоколе осанистых тиков. Тит набрал нужную скорость. А в стороне, чуть далее от правого плеча, упал первый из троицы. Второй по глупости подбежал к нему и тоже пал — получил трассером по лбу и опрокинулся на собрата ничком. Не мудрено, здесь трассеры били кучно. На подступах к вражьему стану так обычно и бьют, и двойка солдат не побоялась взять огонь на себя. Не побоялась в начале, не побоялась в конце.

Их изворотливости не хватило. Здесь, на последнем редуте, могла помочь лишь удача. Удача контрабандиста, трижды ухитрившегося покинуть Нимфею живьём. Тит не грустил. Вспомнив инцидент в Нечаянном городе и его конченых горожан, он мигом разогнал идею оплакать павших бойцов и побежал с новой силой. Неудачи, а эта особенно, всегда мотивировали его на победу.

Дула сепов посмотрели на центр, но было поздно. Третий боец загнал головы ублюдков в окопы, а Тит с наскока все их поотрубал. Импульс схрона разил шеи без звука. Едва лезвие улавливало направление маха, как тут же оно садилось в ту точку, о которой Тит только успевал помыслить.

— Капитан, опоздали! — силуэт обрёл голос.

Титанец, добивая тех, кого валил Шулер, проревел:

— Не дури! Возвращайся назад!

— Моя слава — не ваша! И только попробуйте мне помешать!

Силуэт кувыркнулся, показал руки и сотряс воздух чем-то невообразимо тонким и юрким. Это что-то разделилось в воздухе надвое. Надвое разошлась шея, надвое разделилось запястье.

Карты. Они вынырнули из рукава гвардейца и сотрясли воздух. Их силуэты, силуэты шустрого бедокура, уловить было труднее всего. Тит дождался, когда Шулер призовёт первую карту, и смахнул голову с ближнего сепа, доведя дело до конца. Запястье дальнего он оставил нетронутым, вторая карта и без того отлично справлялась. Вгрызаясь всё глубже, она вытеснила вены наружу, а кости растолкала по мышцам. Сеп извивался. Мучительно скрючившись, он покатил себя от края до края окопа. Он искал упокоения. На ум шли идеи отрубить неукротимую руку или вогнать кинжал в сердце. Последнее он и задумал. Но ему помешали. Чувствуя, как лёгкие обливаются кровью, сеп сдавленно прохрипел извинения. А когда его собственный бог принял их, в череп вогналось острие. Импульс растопил затылок. Схрон и сталь дружно развели полушария мозга, а затем, выйдя обратно, враз прижгли располневшую рану.

Шулер подпрыгнул. Призвав вторую карту, он тут же пустил её в нос следующей жертве. Карта вышла из темени, промчалась над полем дугой и залетела в рукав. Шулер осмотрелся. Трупа не было. Он кувыркнулся вперёд и подумал: «На этой секунде ублюдки обычно ревут. Этот даже не пискнул. Странно». Он прибился к тику. Из наголенника он вытащил то, что помогало при сильном натиске. Атласных рук не хватало, а потому пришла пора замарать руки свои. Он вновь отправил карты в полёт, а сам, дождавшись набегающего на него сепа, махнул голым лезвием, обтянутым кожей, и полоснул мерзавца по шее.

Пять нот из кровавого гимна — их он исполнил. До октавы заточка замолкла. Сеп схватился за воздух, стал захлёбываться, а вспучив глаза, замертво пал.

Тит подбежал к тику, но не успел. Шулер ускользнул, опять, и потому капитану не оставалось ничего, кроме как вновь погнаться за ним. Оборонительная линия двигалась в панике. Меч разил всех, кто приближался к Титу анфасом, а к Шулеру — со спины. А третий боец, прикрывающий Тита, всё еще успешно вёл огонь на подавление. Оборона паниковала, бесспорно, только редкие сеповские стрелки, не утратившие боевой дух, порой наскакивали на капитана исподтишка. Естественно, их сбивали ещё на пути. Кто-то получал шальной картой, кому-то везло насадиться на антрацитовый шлейф из схрона, а самым дерзким, кто был способен извернуться от всего ранее, доставалось от быстрой пули.

«Ублюдки не воют. Да почему?», — помыслив об этом, Тит сделал очередной сокрушительный выпад. Оборот — трупов не было. Он испугался. «Неужто? Неужто земля и правда проклята? Вана говорил мне. Бедный сержант…, — мах и прицельный удар. — …древняя земля, что противится созданиям без конечностей». Быть может, земле не хватило расправы над Лидером. Быть может, её проклятие идёт за выжившими по пятам. Он обернулся — трупов не было. «Забирает и воскрешает у начала окопов. Мы создаём партизан, создаём подкрепление, идущее к Висму. Неужто?». И на этой мысли титанец заметил перед собой труп, лежащий, как ни в чём не бывало. «…Наверное… наверное это очередное нелепое наваждение».

Он настиг Шулера — сразил пятерых, а когда обогнал, узнал правду. И правда эта, чего уж таить, оказалась куда прозаичней.

— Возвращайся! Хватит глупить!

— Только по прямому приказу командира! — увернувшись от пули, Шулер запустил бедокура в стрелка.

— Ну до чего же упёртый баран! — и, дождавшись, когда карта выйдет из тела, Тит добил сепа мечом. — Всё, видишь?! Я поравнялся! Остынь и обернись!

— Этого мало! Мало!!

— Приказываю — остановись!

— По прямому приказу Висма!

Тит проскользнул вперёд, обежал Шулера и краем глаза заметил, как на них обоих выбежал кто-то ещё.

Первая мысль — смертник. Мигом переправив внимание на прогалину, идущую от зарослей кроклуса, Тит увидел по левое от себя плечо тощего обгорелого партизана, увешанного гирляндой взрывчатки. Тот что-то вопил. Молился Вселенной: отдавал ей почести или просил принять в стан наездников. Было не очень понятно. Тит с трудом разобрал середину, но видел чётко — безумец нёсся с гранатой в правой руке. Собирался забрать не только его, но и парней из отряда гвардейца. Они как раз нагоняли. Капитан понял, что должен сделать. «Забирай меня, но не смей! Не смей трогать их!». А тощий всё голосил.

И вдруг на поле выскочил смертник — второй. Держа всё ту же гранату и всё в той же руке, он выплёвывал всё те же слова. Абсолютная копия, вплоть до манеры разбега. Этот, напротив, нёсся на Шулера, желая вознести и его.

Бедокур проскочил рукав. Меч капитана поник в перекате. Карта помчалась. Капитан упал на колено.

Чека сорвалась. Вторая чека. И звон. Двукратный звон.

Тит поймал нужную мысль. Карта вцепилась смертнику в шею. Лезвие вонзилось под локоть.

Титанец зажмурился. Вторая карта влетела в запал.

Прогремел взрыв.

Лишь первый. Второй… не успел. Его остановила удача. Остановил случай, встречающийся в жизни единожды.

Шулер лежал. Его подталкивали со спины. Тот, кто весь путь брал огонь на себя, старался аккуратно, но настойчиво пробудить чужое рассеянное сознание.

Тит в это время стоял на ногах. Его не отбросило взрывной волной. Когда он приоткрыл веки, то обнаружил, что перед ним лежит отрубленная рука. Мышцы ног отвыкали от километра прыжков, приседаний и уворотов, а в руках, прилипнув к перчатке, ходил меч.

Отрубленная рука то и дело взмывала в воздух. Её роняли и поднимали, снова и снова, двигали, будто баловались с видеозаписью. Перематывая вперёд-назад, шлейф схрона возникал и исчезал. На ране в плече смертника то и дело появлялись мерцания, а в мясе, когда схрон шёл вглубь, звучно перебивались одни артефакты с другими.

Проекцию дёргало. Тит недоумевал. Сжимая ладони, он пытался нащупать попавшие ему в руки осколки, но те проходили его насквозь. К тому же они впивались в кирасу, затем корёжились о металл наручей и через мгновение отлетали в корпус гранаты, возвращая момент, когда вырывалась вдовья литания.

Вдовья литания — чёрно-фиолетовое ничто, опустошающее твоё тело и разум. Оно побрело по верхушкам травы, а затем растеклось по телу смертника и, проникнув внутрь, размягчило ему все органы, поломало кости и превратило его тушу в желе. Живой смертник превратился в мёртвого, а его чётко спроектированный двойник так и продолжал дёргаться в молящей о погибели позе.

Тит, как оказалось, попал в сердце ложного взрыва, а тем временем Шулер вдруг ощутил, как в покалеченной ладони что-то мучительно запульсировало. Стало ясно: от трёх пальцев, переживших бой с первым пиратом во времена Звёздной блокады, не осталось ни одного.

Гвардеец поводил голой ладонью, а безымянный, средний и указательный пальцы, хрустнув, выпали, разведя по земле чёрно-фиолетовую эссенцию. Из-за истошного крика третий боец подпрыгнул. Хватило секунды, чтобы он вытащил из кармана аптечку и вытянул люможгут и бинты. Он засучил гвардейцу рукав и первым делом увидел, как рядом с каплей литании бряцнул попорченный бедокур. Тот заискрился. Множество трещин выпустили наружу древний сумрачный пар.

От орденских чаровниц больше не будет помощи. Они выполнили свою часть сделки, и как бы Шулер ни старался прикрыть трещины целой рукой, он спохватился слишком поздно. Чаровницы разбрелись кто куда, и теперь это были уже не карты. Спустя миг они перевоплотились в обычный боевой жетон, что Шулер сорвал в назидание с шеи пирата.

Сепаратисты продолжили отступать. Половина, что стало вдруг очевидно, уходила с большим опозданием. Проекции отставали от доноров, а их тела двигались до несуразности заторможено. Из-за сбоя в синхронизации двойники стали исчезать задолго до смерти. Трупы перестали быть трупами, так как до трупов дело не доходило.

Отойдя от вздрагивающей взрывной волны, Тит внезапно увидел перед собой Поло. Тот был измазан в грязи по пояс, а в протезе держал чью-то куртку. Держал незнакомца, что был выкрашен в цвета кроклусов.

Поло выбросил пленника перед Титом и весело произнёс:

— На дереве его приметил, капитан. Дурачок думал, что я не замечу, как он со своим проектиром возится.

— Дурачок — мягко сказано. Пока я справлялся с двумя уродами, этот ублюдок подкидывал мне таких ещё дюжину, — замахнувшись на незнакомца, Висм тоже подтянулся к взрыву.

Побитый 2-проектир, пуская битые пиксели по экрану, совсем скоро упал капитанам под ноги.

Солдаты-проекции. Им попался декодер. Или, как их ещё привыкли называть бойцы, «сраный король имитаций».

Однако в прежние дни декодеры, помнил Тит, действовали в одиночку — приходили в разгар сражений и всячески пакостили. Причём неважно какой стороне. Но тут, судя по всему, им повстречался чудила, который, кажется, действовал с сепами заодно.

— Хороший улов, навигатор. К его же удаче, что ты схватил его первым, — пустив молнии с глаз в сторону побитого декодера, Висм плюнул тому на макушку и ткнул в плечо. — Допросим, и их главная база сама себя выдаст.

Поло, не обращая внимания на слова Висма, гордо смотрел лишь на того командира, которому поклялся служить.

Тит выдохнул. Наконец-то битва подошла к концу. К склону подтянулись остальные бойцы, и стало понятно, что из числа батальона, в конечном итоге, их осталось не больше двухсот.

Шулер обхватывал обмотанную и лишённую пальцев ладонь, Шутник сбрасывал стёршуюся от гашетки перчатку, а Шестёрка пытался как можно меньше касаться рёбер — между ними, лаская правое лёгкое, выглядывал короткий и скользкий от крови кинжал.

Тит не чувствовал себя уставшим. Не чувствовал себя ни раненным, ни сбитым с толку. Он пролетел сражение словно на крыльях, и отчасти поэтому испытывал в душе какое-то непонятное чувство стыда.

Шутник и Шестёрка подошли к Шулеру и помогли ему побыстрее встать на ноги, а собравшись втроём, они поспешили к своему единственному командиру — капитану с их общей планеты.

Все отряды вскоре подтянулись к лужайке, где валялся пленённый декодер. Рядом с ними неистово дёргался взрыв. Чёрно-фиолетовое ничто всё ещё распадалось и собиралось в ребристую кучу. Проектир в какой-то момент повёл смертника дальше — отмотал время и дал ему вернуться к месту разбега. Но в конце он непременно оказывался на месте, где лежал мёртвый обезумевший сеп. Желе из органов, проводков и пластита. Литания не пожалела и их, окатила взрывчатую гирлянду и в какой-то мере сократила радиус поражения, однако бойцы Ордена на всякий случай обходили чёрно-фиолетовую лужу стороной.

Тит же, ослабив ладонь, разрешил мечу обратиться в прах. Он вернул его к тиснению на наплечнике и еле слышно проговорил:

— Да здравствует кровь… да будет она простираться по миру…

— Сегодня она принесла нам заложника, — добавил Поло. — Исхода лучше и не придумать. Не зря мы её всё-таки почитаем, да, капитан? — Поло вновь развеселел. — Ну, кровь?

Тит, молча посмотрев вниз, выставил руку. Подопечный засобирался пнуть доходягу в колено, но вытянутая рука приказала отойти. Навигатор послушно отступил и, отмахнувшись от пленника, направился подальше от склона.

За спинами гвардейцев зазвенела тяжёлая зелёная сумка. Скороход, совсем не беспокоясь о ране, беззаботно облизывал карамельную соломку и, кланяясь бойцам, брёл по той же тропе, что и Поло. В конце он подтянул лямки, закрыл на заклёпки подсумок и с блаженной улыбкой протянул навигатору остывающего голодранца. Рычаг в его руках аккуратненько пошёл вниз, индикатор заполнился, и, накрытый холщой, ствол голодранца неторопливо сомлел.

Ружьё перестало шуметь, и зелёная сумка, брошенная скороходом на землю, объявила для выживших и голодных, что привал начинается прямо с этой секунды.

Праздник посреди Длинного коридора

В Длинном коридоре пахло уютом. Свет падал свободно, бержеры, обитые флоком, рисовали на стенах цветы. Те прорастали из спинок, вот уже несколько лет, не увядая и не теряя в пышности, и когда Председатель затевал переделку, то он спокойно отдавал себе отчёт, что его вмешательство вполне вероятно может оказаться для них губительным. Но трагедии не случилось. Приказав заменить винил на линкруст, Мейтна превратил цветочные поля, обои поверх стен, в многогранную и бессмертную живопись. Теперь Длинному коридору шёл не только весенний расцвет, но и ранняя осень, а также зимняя вьюга и даже щебетание трясогузок, заворожённо смотрящих, как обычные подоконники, накрытые тенью линкруста, превращаются в цветущие красочные равнины.

Секретарь о чём-то доносил. Мейтна, слушая его, невольно впадал в прострацию. Из-за подвывающего сквозняка возле окон голоса природы и помощника чутка смешались, и разделить их пасмурные интонации — вот так, спросонья- не представлялось возможным. Голос природы втискивался в застарелые щели и приглаживал влагу, покрывающую окна испариной, а затем проскакивал вверх и лез через форточки, до которых не могли дотянуться тоненькие пальцы молодых служанок господина Праздника.

Немного нервно нот Праздник сжимал кулаки. Он суетливо вёл подбородком и одинаково суетливо опускал взгляд. Из-за общего суетливого настроя на лице его вздрагивали открытые мышцы, но в конце, когда кулаки разжимались и дыхание приходило в норму, они соединялись вместе и, в общем-то, даже не напоминали о себе долгое время. Вне Коллегии шрам господина Праздника мог привести в ужас, но внутри — только в очередной раз напомнить, что правая щека достопочтенного ноточея живёт если не собственным разумом, то эмоциями уж точно. Что радость, что смятение, что печаль — всё одно, и только чистое веселье вперемешку с хохотом заставляли края пунцово-красной кожи над голыми дёснами сотрясаться пуще обычного.

До хохота веселиться Празднику, правда, удавалось редко. Оголённые мышцы сразу напоминали, что ещё минуту таких забав, и нижняя челюсть выпадет.

Интонация секретаря, зудящего подле уха Мейтны, стала немного живее:

— Коллегия вновь всполошилась, мейт-губернатор. Три дня о Ласке нет вестей, и его многочисленная свита начала интересоваться, что же случилось.

— О его любовнице нет вопросов? — повернувшись к секретарю, Мейтна поправил воротник кафтана.

— Те ноточеи, что пробыли в Коллегии достаточно долго, стали расспрашивать и о её судьбе. В основном, кто уважал её труд. Ну и те, с кем она нередко кокетничала.

— В общем, малая часть.

— Можно и так сказать, господин.

— А что посадочная площадка?

— Готова. За ночь до своего исчезновения господин Ласка успел прибрать отведённый ему участок.

— Замечательно, замечательно…

Отстав от ворота, руки сомкнулись у поясницы.

— Также есть новости с Прометия, мой господин.

— Наша Светоч пока справляется?

— Да, если не сказать больше. У них с Висмом пленник.

— А как же их незакрытые разногласия?

— Мне сообщали, что капитаны не ладят, но охота держит их на расстоянии.

— Общий враг, ну конечно. Что-то ещё?

— Допрос. Он состоялся, почти уверен. Формируется доклад. Как только мне удастся его перехватить, я сразу же вам сообщу.

— Хорошо, буду ждать в кабинете. А пока, если нет других новостей, можешь идти.

Подчинённый вежливо поклонился, из-за чего короткая прядь волос, вырвавшись из-под заколки, разжалась и нависла над его ухом. Нависла уже по привычке. Мейтна приметил этот «дефект» давно, но тыкать им в своего подчинённого никогда не смел, ведь секретарь давно перестал волноваться об этой оплошности. Для помощника жест поклона стал важнее конфузов или каких-либо пристыженных ощущений, что куда менее ценны на фоне профессионального рабочего смирения.

Заканчивая поклон, секретарь обязательно прикладывал ладонь к виску и проводил аккуратно по пряди. Троица вновь прилипала к собратьям и, влезая в заколку, ждала следующей подобной оплошности.

— И да, не забудь позвать Франку. Она мне сегодня понадобится.

Секретарь, обернувшись и не зная, как поступить, лишь легонько кивнул. «Не дождутся», — глянул он исподлобья и с этой мыслью отправился за угол.

Сквозняк немного унялся, и Председатель наконец услышал, о чём же болтал другой его помощник — Портной — со смотрителем Длинного коридора. Они вспоминали о цветах, что росли под окнами их кабинетов. Каждый из собеседников хвастал своим «гиацинтом». Мейтна едва сдерживался, чтобы, всё ещё держа пальцы у поясницы, не хрустнуть ими. В такие моменты он слегка потрагивал живот, рисовал маленький круг возле пупка и, заканчивая ритуал, заталкивал зарождающееся презрение куда-нибудь поглубже в печёнку.

«О, а вы знаете, вчера мне положили лилию на постель» — «А мне садовод вручил лотос, что добыл с самого края южных болот» — «Это вот что. Он же, видя, что мои шторы слишком худы, посадил на моих окнах лозу» — «А мне дали слуг, что только и заняты тем, как обрызгивать духами одежду и олеандровы листья». Столько лет и всё та же брехня. Всё те же басни и всё те же попытки обставить соседа. К такому делу ноточеи подходят с изыском, и Портной быстро приноровился. Хвалился он даже получше большинства этих снобов. Не знай Мейтна, что помощник просто разминает язык от скуки, обязательно бы сдавил пальцы до основания.

— Вижу, вы отлично справляетесь, господин Праздник. Ковры из викуний подходят Длинному коридору как нельзя кстати, — Мейтна дождался, когда собеседники прервутся. — Но смею предположить, что служанки вас уже ненавидят. Наверняка они уже тихо шепчутся за вашей спиной и проклинают, что придётся приходить сюда и в поздний час.

— Поэтому, нот Председатель, вы их здесь и видите. Хороший ковёр, в отличии от паркета, хорошо забывает следы. Но смею вас успокоить, это решение временное. Утруждать наших безустанных пчёлок мне если и интересно, то лишь отчасти. Тем более, согласитесь, нашим слугам полезно поучаствовать в суматохе. Помогает в полной мере ощутить, какой гость на носу.

— Ох, да вы ещё, оказывается, и сострадательны, нот Праздник…, — сказав это, Портной посмотрел на прибывшего хозяина и совсем небрежно потянул к нему руку. Мейтна быстро его осёк. Вздёрнутый рукав кафтана молил, чтобы его поправили, однако Портной не настаивал. Он мысленно фыркнул и довольно быстро отказался от своей затеи.

— Сострадателен, это верно. На самом деле, уже с детства — спасибо маме. Будучи обаятельной лгуньей, она всё-таки сумела подать мне хороший пример.

— И какие же добродетели ваша мама взрастила в вас ещё, мой друг? — Мейтна направил взгляд туда же, куда его уставил подопечный.

Дождь, одолев форточку, брызнул на подоконник, а затем, подхватив резкое дуновение, опрокинулся на бахромчатую вышивку. Край ковра уже оказался испорчен.

— Я вас утомлю пересчётом, мой господин. Да и вообще, не хочется заканчивать своё пребывание здесь как Ласка. Не посчитайте за суеверие, но словоохотливость рядом с вами не заканчивается ничем хорошим.

— Это и есть суеверие.

— Тогда прошу — забудьте о том, что я сейчас произнёс.

— Вы волнуетесь или, наоборот, слишком уверенны?

— Ах, если бы ваш покорный слуга сам знал. Будет легче, если мы поговорим о чём-нибудь отвлечённом. Или если вы оцените начало моей композиции.

Ноточей провёл рукой, указав на ламбрекен. Тот был смят, подшит к уходящему вглубь стены концу. Сиреневой тенью он кидался на всю верхнюю часть до портьеров, что, в свою очередь, были защищены лишь пасмурной осенней порой и прозрачным шифроном, сготовленным специально для тюля.

Чуть дальше тройка служанок добавляла композиции красок. Слуги корпели над ухватами, расчёсывали шенилл и соединяли кусочки орнамента, подходя к процессу с необычайной щепетильностью. Мейтна отлично видел, как девушки еле двигали пальцами, как подолгу держали взгляд и как боялись причинить боль. Они направляли шила сперва в одно ажурное сердце, затем бесшумно подходили ко второму, а на третьем их лепет, напоминающий больше мольбу совестливых прихожан, сникал вовсе. Раны обрастали нитями, и вскоре на переливчатых складках портьеров появились белые вены узора, что отдавал слегка серебром. Слуги опрыскивали орнамент, опрыскивали составом из мела и пудры, а затем накидывали салфетки и аккуратно отряхивали излишки. В комнату проник свет, а точнее, полосы рассеянного освещения, что поползли по стенам и листьям садов. Блики тоже дождались своего мгновения. И так получилось, что несмотря на смурную погоду, цветочные обои Длинного коридора умудрились и здесь полакомиться броской мякотью.

— Вы выбрали поступь жаркой весны, я прав?

— Да, господин. Ох, как же хорошо вы меня знаете.

— Вы и в прошлый раз выбрали что-то подобное.

— Не напомните, нот Председатель, о каком празднестве речь?

— О дне, когда погиб и сложил полномочия мой предшественник.

— А, вы об этом дне. Вы не подумайте, нет-нет, я глубоко уважаю жизнь нашего будущего предводителя. Я ценю, что он молод. Никакого цинизма. Если хотите, я привнесу ещё больше света.

— Не стоит. Вряд ли наша общая Светоч гуляла по этим залам в день скорби. Вы потревожили мою память, и только. То, как резво голова моя ищет скверные ассоциации, не даёт мне никакого права не восхититься.

— Правда?

— Конечно! Ваша работа уже впечатляет.

— Это, нот Председатель, вы еще не видели всей композиции.

— Не сомневаюсь, вы меня ещё удивите.

Портной, ударив кулаком в грудь, внезапно добавил:

— Только остерегайтесь других. Что-то мне подсказывает, что сюрпризы на этой неделе не обойдут и вас, друг мой. Я слышал, не все ноточеи добросовестно исполняют работу, поэтому ваше усердие, очевидно, может вызвать у кого-то зависть.

Праздник, сомкнув ту часть губ, что была ему ещё подвластна, едва заметно осмотрелся по сторонам.

— Спасибо, мастер. В таком деликатном деле осторожность не помешает.

Ноточей отвернулся, и рука мастера вновь потянулась к вздёрнутому рукаву. Мейтна шлёпнул помощнику по кисти и вновь собрал кулаки за спиной.

Праздник, отдав указанья служанкам, вновь повернулся.

— Господа, позволите покинуть вас?

— До обеда ещё много времени, нот Праздник. Что-то безотлагательное?

— Совсем нет — ноточей посмотрел на мейт-губернатора, но краем глаза уловил, как Портной потянулся ко внутреннему карману жилета. — Дело бесхитростное, на меня перекинули часть первочтеев после пропажи нашего с вами коллеги. Поэтому на столе творится бардак.

— Несомненно, — буркнул Председатель.

— Расчищу бумаги и сразу же спущусь к вам, господа. Не скучайте.

— Стойте, ваша милость, — Портной, сделав шаг, вытянул из кармана горлышко какого-то зелёного флакона. — Помните, вы просили…

— Нет-нет, мастер, не нужно. Зачем вы?

— Но ведь все помнят, как…

— …Это было в прошлом, давайте там и оставим.

— Не стесняйтесь, господину Председателю известно…

— …Пусть так, мастер, я говорю вам — не нужно.

— Хорошо-хорошо, — Портной, пожав плечами, вернул ногу и отпустил зелёное горлышко. Флакон бесшумно соскользнул в карман, — как пожелаете. Только не злитесь, прошу вас. Я посчитал, что слухи не врут.

— Ну что вы, это не на вас мне стоит злиться, — коллегиант откланивался и, торопливо семеня спиной к выходу, старался говорить погромче. — Мои пороки слишком долго гуляли по залам. Из уст в уста. Но теперь, поверьте, я им не принадлежу, — шрам затрясся, словно от хохота. — И, мастер, передайте, пожалуйста, всем этим пустозвонам, чтобы они нашли себе нового исполнителя. Не вам входить в глупое положение, далеко не вам. Пусть сами разыграют эту дурацкую шутку. Прямо здесь. Прямо передо мной.

— Ещё раз, прошу вас, не злитесь, — Портной еле сдерживался, чтобы не побежать с грустной гримасой.

А Праздник лишь вскидывал руки и давал понять, что «извиняться не стоит».

— Ну всё, заканчивай. Ты переигрываешь.

Портной, выдержав паузу, сперва выдохнул, а затем поправил жилетку:

— Это восхитительно! Он всё так же боится! Убежал так, как будто тигра увидел!

— А ты что хотел? — Мейтна говорил с грозой в голосе. — Ему это всю жизнь припоминают. И ещё припомнят, когда будут плеваться на его могилу.

— Как думаете, выберется ли он к нам завтра?

— Надеюсь, что нет. Праздник, если разум его не покинул, сообщит через секретаря, что подхватил хандру.

— А я всё-таки попытаюсь.

— Что именно?

— Зайти к нему завтра.

— И под каким же предлогом?

— Вы дадите мне поручение, — Портной повернулся, чуть склонившись. — Дадите же?

— А я смотрю, ты прям загорелся.

— Конечно. А как иначе? Вы видели, как он побелел? — Склонив пальцы, он незаметно отдёрнул хозяйский рукав.

Хозяин не ожидал. Резко убрав руку, он осмотрел подчинённого. Мигом он пробежался глазами от велюровых башмаков до чёлки на лбу.

— Того раза тебе не хватило?

Портной, немного подумав, ответил:

— Не хватило. Ох, вы бы сами видели, как он побелел в прошлый раз.

«Мерзавец…», — было подумал Мейтна и подметил, как на лице мастера в довесок зародилась одухотворённая улыбка.

— Ты в хорошем расположении. Мне это нравится. Выложишь, что задумал?

— Вы задумали, господин. Неужто забыли?

— Насчёт Праздника у меня было много мыслей. От половины ты воротил нос. Поэтому посчитал, что в этот раз ты решил реализовать что-то своё.

— Ох, ну как же я без ваших идей, господин.

— Прекрати.

— Я позволил себе низость поглумиться над вами. Прошу прощения. Если я и воротил нос, то не от самих идей, а от того, что они пришли в голову к вам, а не мне.

— А ну, хватит!

Служанки обернулись. Они отвлеклись на цокот, выскочивший из-под короткого каблука. А когда их посетила мысль, чьему ботинку этот цокот принадлежит, они тут же отвернулись обратно.

— Я вас-с… я…, — мастер медленно отошёл. Почему-то он стал шепелявить.

— Ты не мог бы…

— Да-да, конечно, — Портной всполошился и сунул руку под жилетку.

Через мгновение флакон выскочил, от горлышка сползла крышка, и ликёр приник к губам и языку Председателя.

Он отпил пять миллиграмм и тут же отставил. Крышка вернулась к горлышку, Портной мигом её закрутил.

— Я всего лишь хотел…

— Так, прекрати. Прекрати лебезить, — Мейтна заговорил и чуть пригнулся. — Что это, а? Что за фокусы?

— Похоже, сегодня вы не в том расположении духа. Если я прав, то прошу, простите.

— А ну как ответь на вопрос.

Мейтна уперил взгляд. На самом деле, он боялся подолгу смотреть на помощника — не от шаткой уверенности, нет, скорее оттого, что подобный взгляд чрезвычаен. К нему прибегают при обстоятельствах более важных. Выходка мастера всего лишь выходка, слабый проступок. Мейтна понял, что смотрит на помощника вот уже третью секунду.

— Если тебе так нравятся мои идеи, — отвернул он взгляд, — то принимай их как за свои. А то выглядишь, как баран. Спроси у того же Праздника, он и то подметил.

Портной лишь обиженно нахмурил брови.

— Ай, просто приведи план в действие, хорошо?

— Хоросо, господин, — всё ещё шепелявя, мастер едва удержался, чтобы не изобразить виноватую мину.

— А слюней-то, — Мейтна стряхнул с кафтана льстивые ошмётки, — аж до мурашек. Дай ещё.

Флакон перескочил с ладони на ладонь и вновь задрался у губ Председателя.

Он отпил ещё пять миллиграмм и схватился за крышку. Мейтна вдруг вспомнил, как двигался Праздник в такие моменты. Пальцы подрагивали, хватая прозрачный флакон; так же резко флакон задирался у губ. Двадцать лет назад Праздник уже походил на помятого жизнью мужчину, тянущего обоз с годами, которые ещё предстоит вытерпеть. Нынешний председатель помнил те мгновения прекрасно, ведь учился вместе с будущим подчинённым. Да, они были единственными, кто хотя бы мельком пересекались в залах института до пожухлых коллегиальных стен. При этом пересекались они не сказать чтобы часто. Ни общих друзей, ни общих аудиторий. Обучение в разное время суток. И лишь вечеринки сталкивали их друг с другом у входа в гостиную.

Один раз, когда Праздник устроил вечеринку в мамином доме, Мейтна заметил перед собой уверенного юнца, у губ которого постоянно что-то щёлкало и рябило. Под мерцание ламп вспыхивала зажигалка и сменяли друг друга флаконы. Настойки с рябиной, вермут, коньяк; наливки из перца, джин, граппа. Новая гостья подносила сайкру, чтобы обрадовать хозяина вечеринки. И тот непременно закидывался двумя. Третья стопка оказывалась всегда не за горами. Юный тогда ещё не мейт-губернатор пытался остудить его пыл, остудить пыл будущего подчинённого, на что сразу же получал тык в грудь и любезное «катиться подальше».

По итогу, Мейтну в тот вечер оттащили и указали на выход. И юный тогда ещё не мейт-губернатор впервые пришёл к выводу, что, несмотря на высокий градус, дрожащие руки способны показать достоинство и, как бы нелепо это не выглядело, быть невообразимо доходчивыми.

С Праздником они потом пересекались ещё реже, однако цветные флаконы всегда звенели у того в карманах. Мейтна запомнил три случая, когда судьба вновь их свела: первый — травяной бальзам; второй — душистый коньяк; третий — пятьдесят миллиграмм ханийского рома.

Закрыв флакон, Мейтна отдал его в руки помощника, а затем наказал спрятать его под жилетку до обеденного стола.

— Я с вами, хозяин.

— Если только будешь трепаться по делу.

— По делу, мой господин. Я готовил ваш осенний сюртук, — мастер сделал недолгую паузу, — тот самый, в котором вы любили раньше прогуливаться по саду. Помните, вы ходили в нём ещё прошлой осенью?

— Конечно же не помню, Портной. Не томи.

— Так вот, я готовил его к стирке…

— И?

— И вот что обнаружил.

— Что-то важное?

— Не могу знать, господин, поможете мне решить?

Мейтна промолчал и пошёл дальше. Время от времени он поглядывал в сторону от левого плеча. Он ждал с дюжину секунд, но находка так и не появилась в его поле зрения.

— И долго мне…?

— Позвольте сперва объясниться.

Портной виновато наклонил голову. Его хозяин продолжил шаги.

В молчании Мейтна пересёк ещё полкоридора. Он не собирался вестись на крючок. Лизоблюдство шипело — по большей части во рту, но и в желудке тоже. Противно Председателю было осознавать, что его близкий помощник так обыденно и нелепо растрачивает нажитую за все годы симпатию. Признание в бане. Думается, оно и подкосило статность мастера, превратило его в мямлящего холуя. Председатель перекинул взгляд. «Чёрт, он даже горбиться начал как деревенщина».

— Ну что, я разве не разрешил?

— Недостаточно ясно.

— Тогда вот, — он махнул рукой, — разрешаю во всеуслышанье.

— Вы только не злитесь.

— С чего бы?

— Вы… вы сами увидите, мой господин. Прошу вас, поберегите злость хотя бы до кабинета.

— Ты опять тратишь моё время, Портной. Не томи.

— В-вот!

Портной резко вскинул руку и столь же резко опустил лицо. На ладонь посыпались крохи пепла. Оттопыренный мизинец порезался о край разбитого шара.

— Ты разбил его?! Что ты наделал?! Где ты…?! — Мейтна замолчал, поймав себя на мысли, что затараторил как испуганный кролик.

— В сюртуке, мой господин. Простите, это не я! Он уже был разбит!

Затараторили ноги — столь же прерывисто, как и язык секунду назад.

— И долго ты собирался молчать?

— Не собирался, поверьте, я нашёл его только вчера.

Голова Портного склонялась всё ниже, а ладонь дрожала, как у какого-нибудь пьяного пройдохи. Шар тяжелел, будто от злости. Её-то он как раз и побаивался ощутить. Мастер мысленно готовил себя к худшему — к бреши на лбу от бреши на сувенирном шаре.

— Признавайся, Портной, он упал на пол, пока ты разбирал…

— Нет-нет, господин, поверьте!

— Тогда что? Ты кинул сюртук на спинку стула?

— Нет же, нет. Всё было не так.

— А как тогда? Как ты собираешься оправдаться?

— Ни в коем разе, господин, — мастер, даже немного уверившись, поднял лицо. — Я не знаю, что это, но я сразу понял, что обязан отнести это вам.

— Ты ждёшь, что я поверю?

— Ещё никогда вы не прятали в карманах пустяковые вещи, если позволите.

— Салфетки…

— Обязательно те, что дороги сердцу и памяти.

— …для носа.

— Необычайно нежные, от которых прочищаются мысли и расхолаживается кожный зуд.

— Да ты просто издеваешься, — Мейтна выхватил шар и быстренько его осмотрел.

— Я заслужил, господин. Давайте. Ударьте меня или отправьте спать под луну.

— Ой, да что ты? И с чего это, вдруг, ты вспомнил именно об этом наказании? За этим проступком стоит кто-то ещё?

— Нет, господин, это наказание для меня. Исключительно для меня.

Нот Председатель прыснул от раздражения. Но затем, дабы не выглядеть чересчур надменно, развернулся на пятках.

Стёклышки трещин на шаре попали под луч, и рыхлый пепел, вынырнув из бреши, заворочался в воздухе. На свету тот оброс глянцем и вскоре стал походить на свежую метелистую порошицу.

Ничего, кроме пепла. Никакой жизни. И даже лес, заключённый в миниатюре, молчаливо склонялся ко сну. Солнце прервало его вечность, но лишь на минуту. Мейтна отвернул шар от окон, и зелень верхушек тут же поникла, вернув раздольям гнетущую серость.

— Портной…, — губернатор завернул рукав, — …тебе следует отдохнуть. Останься здесь и присмотри за Длинным коридором.

— Я пойду с вами, господин, всё уже итак готово.

— Прошу, не забегай вперёд.

— Всё будет готово, обещаю вам.

— Ты останешься здесь и приглядишь, понял?

Портной, отшатнувшись, положил ладони на грудь. Постояв так с секунду, он посмотрел на вздёрнутый рукав и чутка отстранённо сказал:

— Вы злитесь, потому как теряете друга, я прав, господин? Вы приняли меня лишь за то, что я удивил вас. А ныне я стал удивлять по-иному.

— И тебя это не красит.

— В ваших глазах. В глазах губернатора, что пригласил меня когда-то давным-давно. Но стоит вам отринуть тот, старый взгляд, вы вновь заимеете друга. Прежнего близкого друга.

— А ты всё напрашиваешься…, — Мейтна приценился: брешь сувенирного шара прекрасно ложилась на мастеров лоб.

— Вот увидите, вы ещё удивитесь. Просто дождитесь вечера.

— «А потом следующего и следующего…», — так ты говорил в прежнюю нашу встречу.

— Перед розыгрышем Праздника, да, господин.

— И чего мне ожидать в этот раз? Поделишься хотя бы намёком?

Портной убрал ладони с груди и, осмотревшись, тихо шепнул:

— Мышь.

— Мыши?

— Нет, мышь.

— Всего одна мышь?

— Так точно, господин Председатель.

От удивления тот вытянул брови. Мейтна усмехнулся, скрыв смех за улыбкой, но губ, как водится, не разомкнул. Момент разделял его от того, чтобы позабыть о существовании шара в руке.

— Ну это уже что-то. Жду не дождусь, — Председатель вернул кулак к пояснице. Вторая рука положилась на него, крепко уцепив подставку разбитого шара. — Пригляди за коридором. Как только служанки закончат, приступай, — он развернулся и последовал к маленькой лестнице у перехода. — И ещё, принеси мне этот сюртук. Твоя удача, если он мне и правда пришёлся по вкусу в прежнюю осень.

Мейтна зацокал по лесенкам. Каблуки заявили, что он, того и гляди, скроется — мгновением позже, мгновением раньше, не суть. Для служанок, корпевших над узорами у портьеров, это было сигналом свыше. Они наконец-то могли расслабиться. Как только цокот удалился, они перешли на обычный тон, из-за чего их разговоры даже уловил Портной, чей слух давно огородился от хлопотливой неотёсанной болтовни.

Дождь усилился, и потому молодым помощницам Праздника вновь пришлось вспомнить о форточках. Они оставили шила, оставили в покое узоры и вскоре, подсобив друг другу, встревоженно встали у подоконника посередь. Ветер почти что сорвал один из ламбрекенов, поэтому служанки, как и всякий пугливый, но трудолюбивый народ, заторопились. Больше всего упирался даже не ветер, а чуть набухшие рамы, что сходились со ставнями форточек лишь в чистую сухую погоду. Девушки толкали форточку по одному, потом пытались вдвоём, а в конце накидывались на ставни все вместе. Но, увы, так у них ничего не вышло. Они орудовали тонкими пальцами и столь же тоненькими ладонями, что, так уж сложилось, одолевать всякого рода стихии и перечить природным отмашкам обучены не были. И как итог, быстрая капитуляция. Стоило ветру добавить напора, как девушки, чуть ли не запрокинув головы, едва обрушились на пол. Ноги их тоже не были приучены к такого рода делам, поэтому спешно и неуклюже служанки помогли друг другу сойти с подоконника и как можно дальше отступить от враждебных окон.

Прежде чем взяться за шила, они должны были передохнуть, прийти в себя. Подобный отпор не стоил стольких стараний. Они запричитали громче, и Портной, не ожидая столь нахальных речей, загорелся от возмущения. Слушая эту базарную «неотёсанность», он было уже засобирался нагрянуть к ним, но затем подостыл.

Хозяин наказал ему приглядеть за коридором, а не устраивать нагоняй, поэтому он просто покрутился на месте и попробовал отыскать угол, где его взгляду будет комфортней всего. Руки запаниковали тоже, и потому, не особо рассчитывая на вариант, они полезли в плисовые карманы. Жилет тряхануло, и он опустился. Плечи легли ровно по линии. Но вместе с тем под жилеткой что-то булькнуло.

Вот! Вот куда можно было деть взгляд! Он высунул руку из кармана, сунул во внутренний и вытащил на свет флакон. Примерившись, мастер понял, что хозяин оставил ему где-то две трети. Он открутил крышку, задрал флакон и влил в горло около десяти миллиграмм. Оставшаяся треть предназначалась к обеду дражайшего господина. Он быстренько вернул крышку и столь же торопливо припрятал находку — пока никто не увидел. Слухи врут о господине Празднике, ему и приписывают подобное баловство. «Пусть, — подумал мастер, пригладив нагрудный карман. — отнимать чужие трофеи не в моей компетенции».

И на этой мысли его взгляд нашёл, наконец, комфортное местечко в углу. Прошло каких-то пять минут — всплыли полезные для дела воспоминания, а также рассказы, отвечающие на вопрос, откуда вообще пошли эти гадкие слухи о пьянстве Праздника. В конце концов, мастер добрался до рассказа хозяина, что описывал, как они с Праздником расстались на университетском выпускном.

Середина прохладного лета. Дипломы и шляпы, подлетающие в честь окончания учёбы. Учителя, надменно пуская дым, делятся между собой фантазиями на тему будущего их подопечных — лодырь, воровка, брехун, барыга, маньяк. В порядке бреда кто-то упомянул и его — будущего мейт-губернатора. И когда он из интереса подошёл к учителям поближе, плюсы уже закончились. О нём заговорили в будущем времени, и тогда он впервые услышал, что ему предстоит добраться до верха, а потом резко скатиться в кювет; ему предрекли вечную поездку в трясине, с дребезжащим креслом и выпадающими колёсами, и вечную жизнь в кругу: лести, подлогов и недовольства. Учителя говорили за спинами, опасаясь, что разговоры за спинами губернатора и погубят. Им казалось, что Мейтна не справится. И он, наверное, первый, о ком они так беспокоились. Вторым был Праздник. Его в тот вечер обозвали «порядочным нищим». «Ежели не найдёт себе терпеливую, но смелую женщину, докатится до трубы и захлебнётся собственной пеной».

Наставники, каких ещё поискать. Не говоря ни слова в лицо, они, на самом деле, совершали широкий жест. Оберегали бывшего воспитанника за глаза. Вот только Праздник крутился в толпе, вдали от закусок и пунша, а значит, его о будущем мог предостеречь лишь Мейтна. Он продолжал околачиваться возле учителей, но те в тот вечер быстренько перешли к весельям, забили бокалами и вышли к танцполу. Окосевшие ноги привели их к длинным полам выпускных платьев, и все старики на ночь забыли, какой неудачнице в этот момент они дарят свою лукаво приветливую улыбку.

Праздник в тот вечер вальсировал со своей неудачницей. Они познакомились прямо перед днём выпускного. Она ответила ему взаимностью, когда он попросил её притвориться старой подругой, с которой у них недавно завязались отношения. К ним на выпускном подошла первая пара, и они без капли фальши выдали друг в друге влюблённых. Вечер подкидывал им новые испытания, но они ловко уводили всё к общей запланированной легенде. Для того, чтобы уединиться, легенда не требовалась, но они даже здесь постарались действовать правдоподобно. Их видели запирающими дверь в лекторскую аудиторию, слышали стонущими в кабинках туалета и замечали возле грязных университетских подсобок. Мало кто верит, что последнее было притворством. Ведь довольно быстро, буквально месяц спустя, их видели идущими рука об руку.

Весь год до свадьбы походил у них на один единственный день. На тот день, когда они вместе, также держась друг за друга, вошли в праздничный актовый зал. Они идеально повторяли конец того славного вечера, однако стоило свадьбе случиться, как всё — день отмотался к началу. И что ещё хуже, они вернули те взгляды, что предшествовали их маленькой романтичной афере.

Привычка выпить никуда не исчезла. Первое домино, если можно так выразиться, пало от хмельного дыхания. Как же долго она мирилась. Как долго избранница Праздника приживалась с его пристрастиями. Он вынес из института и вермут, и настойки с рябиной, перцовые наливки и джин. Порой, лазая по верхним полкам, на него валился коньяк. Но большее предпочтение он отдавал выходным. Три дня в неделю его ждала лимонная сайкра. Одна бутыль, разделённая на ровные трети.

Между стопками Праздник отбивался от ссор. Когда приходили гости, они отлично слышали, как он надменно угрожал жене, рассказывая, словно под запись, каким предметом выбьет из неё дух. Все смеялись и в тот же миг оборачивались, незаметно выискивая крючки в коридоре. Везло ему, что он лишь болтал. Пальцы его сжимались, причём не раз, но лишь у хрустальной огранки фужера. Жена выпрашивала у него раскаянья, молила, чтобы он извинился за своё поведение, а он в ответ лишь пожимал плечами и говорил, что скоро вернётся. Она мечтала поговорить о детях и тут же осекала себя, заслышав, как муж чокается с новой бутылкой.

Второй год был годом терпимости. Однако настал третий год, и всё резко переменилось. Избранница подняла руку. В отличии от флегматичного мужа, как рассказывал мейт-губернатор, она не боялась переходить к активным действиям. Она стремилась показать, что есть другой путь, с которым ей будет комфортней и с которым в тупую башку его придёт осознание. И он растерялся. Он всё чаще округлял глаза и запирался на чердаке, успевая стащить алкоголь. Теперь он смешивал его с обезболивающими и лил на зашитые раны. Из трёх выходных ему оставили целый один, и в этот единственный день он и то чувствовал себя некомфортно. «Ничтожество!», «Мерзавец!», «Ицерия!» — у неё хватало запаса слов. И после грозного кулака обязательно шли ругательства, а в особые дни после ругательств летели посуда и вазы. И он не стерпел. Праздник всё ещё был растерян, однако то, чего он к жене никогда не испытывал, вдруг вырвалось. Он взрычал и взялся за её руку. Она тут же взмолилась, но Праздник был непреклонен. Проведя дорогую по кухне, он остановился вместе с ней у двери. Поднёс руку к косяку и ухватился за дверную ручку. «Сломаю что-то одно, выбирай», — и, сказав это, медленно поводил дверью до локтя. Та же надменность и те же незадачливые глаза, путающиеся в пьяном бреду. Она заплакала, сползла к нему на колени и попросила, чтобы он отпустил. Он послушал, прождал минуту и повернулся на крик. Последнее, что он получил от жены, заплаканный обвиняющий взгляд. А потом всё заплыло. Сознание ушло в безвестность. А рядом, впитав сайкру и кровь, осыпались разнокалиберные осколки. Воскресная порция, которую он подготовил, чтобы уйти от проблем, полным штофом влетела в висок. И «суть правды её» коснулась тупой башки.

Всё вдруг стало понятно. Она устала быть смелой, устала быть терпеливой. Слова бездушных порядочных учителей, стремление к жизни, другой путь… он от всего этого отказался. А значит, пусть его судит судьба. Ведь в луже крови, как известно, осознание важного приходит лучше, чем в миг тишины и спокойствия.

Она убежала к лестницам. Затем поднялась в гардеробную и побросала вещи в несколько чемоданов. Её мало интересовало, что с ним, её интересовало одно — как быстро он поймёт, что не нужно пытаться искать. Её устраивал вариант, что он не проснётся. Пускай умирает, не утруждая себя лишними поисками.

И так вышло, что Праздник докатил себя до трубы, только в пене захлёбывался не рот — в пене захлёбывалась яркая голографическая маркировка. Она отлепилась от штофа и приклеилась к одному из осколков. Большая их часть распласталась у головы.

Он не просыпался день, не просыпался второй. Глаза его были закатаны, а мозг пребывал в отключке. Пятнадцать дней потребовалось пауку в спальной, чтобы свить первую паутину на кухне. Тараканы поднимались с подвала, клопы полезли из чердака, кто-то поселился у раковин, а кто-то угнездился под морозильником.

На двадцатый день пробегающее тараканьё почуяло, что он еле дышит, и они разбежались. Они не знали, как протекает отключка. Как живёт мозг, погружённый в ментальный кокон. Они не знали про кому. Про алкогольную кому, в которую редкий пьянчуга впадает при должной сноровке. А точнее, при должном дозировании алкоголя, попадающего в кровь регулярно и на протяжении долгих лет. Праздник получил штофом по голове и обязан был умереть, по всем законам, однако судьба не учла одного — сколь крепки узы дружбы у его организма с порочным приятелем.

Кровь на виске свернулась быстро, и к тридцатому дню будущий ноточей стал походить больше на спящего, чем на труп. И даже красная лужица под его головой спёклась таким образом, что жуткий и ровный натёк обрёл очертания скорее безобидного облезлого половика.

Половик присох вторым слоем, присох к коже и пристал к паркету. А из подвала тем временем пробивалась другая когорта вредителей. Мыши. Самые обыкновенные мыши, что плодились где-то там, между стен, и редко когда казали свои носы. Но дом запустел, и за ними перестали вести бесконечную охоту.

Они побоялись сразу вторгаться на кухню. Сперва они облюбовали столы в гостиной и возле бара. Затем, не чуя преград, стали набивать животы крошками, рассыпанными от ванной до коридора. Привычной еды не осталось. И они напали на мелочь, что предшествовала их появлению. Тараканы взяли на себя смелость сопротивляться. Они проворно убегали, минуя дыры, из которых всё лезла и лезла мышиная стая. А клопы, по дурости своей, мчались обратно в те щели, откуда осмелились показаться. И их уже подстерегали. Молодняк, родившийся на днях у банды мышей, нуждался в хорошей подкормке. Но и этого оказалось мало. Два изнурительных дня — и мелочь закончилась. Был съеден последний увёртливый коротыш, и банда обратилась в войско. Молодняк составил ядро, и всей своей голодной пехотой мыши двинулись к главному безразличному лакомству.

Праздник задышал чаще. Когда закопошились зрачки, он ощутил, как что-то стучится, бьётся в азарте. Само сердце как будто прибилось к мозгу и начало пихаться, рьяно одёргивать. Его посетила боль. Её было мало, чтобы прийти в себя, но достаточно, чтобы пробудить первый рефлекс. Дрогнули пальцы. На них накинулись мелкие истончённые зубки, и Праздник повёл рукой вверх. Мыши дотолкли её до подмышки и принялись за халат — прожирать путь до тонких нажористых рёбер. Второй фланг атаковал снизу, покусывал икры и прогрызал, по крайней мере пытался прогрызть, кожу на округлом бедре. Детки вились возле затылка, поедая отросшую гриву и помирая от несварения. Волосы погубили молодых новобранцев, и старшим пришлось показать, как на самом деле нужно добираться до лакомства. Они научили молодёжь прорываться сквозь волосы и кидаться на голый затылок. И у молодых появилась минута. Они выгрызали луковицы, надкусывали корешки волос и с бешенством выцарапывали себе мясо. Им дали совсем немного, но они справились. Пока их старшие братья горочкой запрыгивали на лицо хозяина дома, детки успевали наестся до одури, опрокинуться на хвосты и покатиться до своих нор, помирая теперь от обжорства.

Самая крупная мышь ухватилась за щёку. Праздник вздрогнул, и той пришлось отбежать.

Рефлексы. Они пробудились и потянули за собой сознание. Праздник проснулся, пришёл в себя, и первое, что ему удалось, это почувствовать боль. Не успел он заныть от невообразимой мигрени, как тут с его глаз сошла первая пелена. Перед ним пошаркивало что-то серое, что-то подвижное. И это волнообразное нечто явно имело с ним счёты. Он попытался оттащить ногу, но ему помешал новый болевой приступ. Он приложился рукой к щеке и тоже вскричал. Её не было! Ладонь вошла в рот, промчалась мимо зубов, совершенно свободно, как будто полезла в карман, и это заставило его ужаснуться. Пожрали не только щёку, но и мочки ушей, и волосы, и кожу на пальцах. Часть головы, и та осталась без кожи!

Он не мог встать. Мышцы на ногах ещё просыпались, и потому он задвигался так, чтобы тазом взять на себя основные движения, а ладонями помогать ускоряться. Единым строем мыши накинулись на еле живую пятку, и, прикрыв путь к отступлению, запрыгали по стене, рядом с его рукой. Он отползал, снимая халат, и отбивался им, как умалишённый, которому в пылу бреда привиделись самые настоящие черти. Он отпугивал войско, но с каждой секундой оно становилось всё уверенней и раздражённей. До выходной двери Праздник отпрыгивал, и в какой-то момент к мышцам всё-таки прилила кровь, и он, наконец, сумел встать. Встать на карачки. В ушах всё ещё слышался звон и грохот от отбойного молотка. Череп распирало от бесконечного импульса, от мигрени, которую он никогда не испытывал. Слишком много событий, резких движений и мыслей, чей поток всё лился и лился. Без конца, без объяснений и без особых на то причин.

Его ещё покусали. На выходе, возле половика, и он во всё горло закричал: «Спасите! Уберите их! Уберите их от меня!». И соседи услышали. Сперва загорелись окна в домах, потом свет залил чужие половики, а в конце пооткрывались и двери. Соседи сами закричали от ужаса. Праздник-таки оказался жив! Жив! После стольких дней! И, не особо видя, какая зараза кусала его по пяткам, один из соседей окатил беднягу ведром воды — от греха, будучи в полнейшем недоумении. И весь остаток ночи все, кто жил рядом с Праздником, находились в полнейшем недоумении. Они не верили, что он выйдет. Не верили, что увидят воочию. Но он вышел, и сразу дал понять, что пробки выбило окончательно. Алкоголь полностью вышиб ему мозги.

Вода привела Праздника в чувства. Он заблеял, завопил о сером проклятии и взмолился, чтобы всё за его спиной немедленно предали огню. Но соседей нельзя было убедить — не на карачках, не с членом навыкат и не с халатом, что под светом фонаря имел огромную дырку под боком. Дырку в том месте, откуда слегка выглядывали его обглоданные тонкие рёбра.

К утру Праздник нашёл себя на операционном столе — ему пересадили новую кожу. В доме вытравливали мышей, а соседи, чуя свою вину, пообещали поухаживать за его домом до того момента, пока он любезно не сообщит им «катиться подальше».

Праздник сообщил «катиться» сейчас. Он пролежал ещё тридцать дней — в полной тиши, в изоляции от других, совсем не утруждая никого хотя бы интересоваться его состоянием. Он встал на ноги и не хотел возвращаться. Вполне удачной идеей он посчитал мысль остаться в мирных застенках до самой старости. Остаться в больнице, среди ненормальных и немощных, где можно бесконечно рассказывать байку, как над ним изощрённо и до ужаса восхитительно подшутила Вселенная. Но даже его с этой невероятной историей посчитали занудой, вытолкнули в коридор и указали на выход. И он вернулся домой, прикрыл входную дверь со стороны двора и прилёг на истоптанный половик.

Портной особенно хорошо помнил конец этой длинной истории. Председатель говорил, как будучи загнанным в пустой затравленный дом, Праздник ещё долго кричал и бил в стены, пока, наконец, не нашёл осколки разбитого штофа. Он снюхал с него остатки хмеля и тут же отбросил. С ненавистью он взглянул на капли сайкры, на своего старого приятеля и, перейдя через иссохшую лужу крови, достал ключи. За время работы в Коллегии Праздник так и не появился у своего дома.

Портной прислонился. Если бы ему разрешалось курить, он бы наверняка закурил. «Не то место. Болвана Лихорадки нет рядом». Мастер наклонился и c прищуром глянул на коридор. Девушек не было видно, но стало потише. Они смолкли, как и заносчивый ветер. Похоже, «безустанным пчёлкам» Праздника удалось справиться с форточкой. Загнав её в ставни, они удалились к концу композиции — пришивать последние детали узора. Но эхо всё отдавалось. Дождь всё ещё тарабанил — посдержанней и не столь путано.

«Стало быть, можно приступать к работе…», — Портной, сняв прищур, отстал от стены. Он сунул руки в карманы, отдёрнул жилетку и сделал пару шагов. Красоту Длинного коридора ему предстояло разбавить капелькой безобразия. Буквально капелькой… и буквально на пару-тройку часов. Здешний сноб удостоился неплохой встряски, и мастер надеялся, что после встряски ярче линкрустовых стен в Длинном коридоре будет светиться лишь эта побелевшая снобская голова.

Мейтна давил на пятки так, как будто бы те в чём-то провинились.

— И я должен поверить? Вот так запросто? Не мог я оставить тебя в кармане, просто не мог, — Председатель заговорил шёпотом, перекинув шар с руки на руку. — Или у тебя есть сомнения на этот счёт? Есть? Ну давай, расскажи! Я помню, как ты пытался трижды. Трижды ничего не вышло. Побег бесполезен, ты это знаешь. Дальше Коллегии тебе не сбежать. И если потерял тело, то уж изволь принять смерть достойно. Иначе скоро и духа лишишься, бесполезный осёл.

Председатель, добравшись до двери кабинета, вставил ключ. Замок немного посопротивлялся, но затем, сильнее надавив кистью, мейтнериец услышал желанный щелчок. Прикрывая шар рукавом, он огляделся по сторонам и поскорее зашёл в кабинет. Зашёл он спиной к столу, всё ещё выглядывая из проёма. «Отлично, никого. Давай-ка припрячем тебя», — последнее он пробубнил вслух и приклонился так, что мало кто бы поспорил, что он делает это в тысячный раз. Мейтна положил сувенирный шар на столешницу тумбы и с горестью выдохнул. Трофеи частенько пытались сбежать. Кто послабее, уходили недалеко, мотались по подоконникам северо-западного крыла; кто посильнее, разбегались по мусоркам и выдвигались наружу; кто поумнее, выдвигались во все стороны по ночам. Но насколько бы умён и хитёр ни был узник — даже до жизни в ловушке, — по итогу, он оказывался вновь заперт.

Мейтна чувствовал, что останки смелеют. Им привели собрата, а они сделали его своим лидером. «А как ещё это объяснить? — задавался вопросом губернатор, — только и полагайся на дурацкие суеверия». Но в конце концов он отвергал и их и приходил к выводу, что подумал глупость. Ведь трофеи не видят друг друга, заклятие не строит уз, не сочиняет порталы или лестницы. «У заклятия нет лазеек», — Мейтна уверился в этом. Но тогда почему они осмелели? Почему появление нового узника сделало из прежних отшельников столь ладных сообщников? Мириться или выяснять это не было времени. Ему хватало и того, что трофеи попадаются на тех же местах. Когда из него сделают дурака, когда трофеи явятся перед дверью подчинённых-коллегиантов, он окажется на полпути к новой постели. Кресло адмирала было хорошим подспорьем, безусловно, но в первую очередь Мейтна, как и любой хитрый завоеватель, думал о размахе своего комфорта — о глубинах, в которых утонет спина. И никакой миниатюрный протест не помешает ему возлечь под боком штурвала грандиозной Нимфеи.

Но вдруг посреди раздумий зашумели окна. Губернатор повернулся. Верхняя форточка отворилась, и на стол посыпались капли дождя. Резкий шквал ударил по папкам, закинул пару капель в бокал и опрокинулся в кресле. Мейтна привстал, отпустил разбитый шар и отошёл от тумбы. В момент, когда шквал повернул кресло чуть боком, он дёргано шагнул вперёд. Стол был прибран, бумагам ничего не грозило, однако на столе лежало то, о чём ему бы стоило беспокоиться чуть получше. На столе лежал новый узник. Он был заключён в старые кандалы. Последний сувенирный шар — в нём ошивался новый пойманный бедолага. Он бродил по Лесу — в самой безопасной клетке, из которой, бывало, прорывались радостные крики. И теперь эту клетку заполоняла вода. С форточки падали капли, и, попадая на кумпол шара, они растекались крупными кривыми протоками. Дождь поселился возле Коллегии и отныне селился внутри сувенирного шара. А чтобы узник не захлебнулся, губернатор накинулся на шар рукавом. Пододвинув сувенир к краю стола, он ухватился за подставку и поскорее его стащил.

Он вновь повернулся, затем поравнял взгляд с тумбой и сделал шаг. Подставка слегка покосилась, и шар качнулся. Впереди, в дверном проёме, внезапно возник Портной. Озираясь на разбитый шар, он через секунду озирался на тот, что болтался в руках у хозяина.

— Ваше превосходительство, я не знал, что их несколько. Откуда они у вас?

— Портной?! Ты чего здесь забыл?

— Извините, господин, извините. Загрыз интерес. Прошу прощения, — Портной бочком стал двигаться в направлении тумбы, — скажите, откуда… в чём их… в чём их особенность?

— Стой, — подняв голос, губернатор выпрямился. — Не двигайся. А лучше сделай шаг вправо и выйди через проём.

— Вы не подумайте, господин, мне правда стало интересно.

— Ты ищешь предлога?

— Утоляю любопытство.

— Я же сказал стой. Эй, стоять! — Мейтна подскочил к тумбе, накрыв попорченный шар другим рукавом.

— Слушаюсь, господин, — Портной, отшатнувшись, засеменил обратно к проёму. — Неудачная была затея, простите. Я пойду, если позволите.

— Нет уж, у тебя было время. Давай же утолим моё любопытство. Скажи, Портной, — Мейтна замер, — ты трус?

Мастер отвёл голову:

— Мо-моя матушка так считала.

— Я помню. И вот чего она тебе явно не говорила: ты не только трус, ты ещё и паршивый лжец. Безрассудный, нелепый… вот скажи, что за дурацкий предлог?

— Не предлог, господин, просто внезапное любопытство.

— Ты репетировал?

— Нет, что вы. Если помните, вы меня и раньше отчитывали, — Портной опустил взгляд.

— И всегда по такому сценарию? Ну да, рассказывай.

— Я искал повода.

— Поглазеть на свою находку?

— Зайти к вам.

Во время этих слов глаза мастера поднялись. Мейтна, притворившись, что ничего не заметил, продолжил допрос:

— Ответь мне, в коридоре я отдал неясное поручение?

— Вполне ясное, мой господин.

— Может, оно звучало как-то двусмысленно?

— Никак нет, не двусмысленно. В контексте поручения, если подумать, оба эти слова схожи по смыслу.

— А я испугался, что мы друг друга недопоняли. Сможешь тогда объяснить, почему, зная значение слова «ясный», ты всё-таки оказался у меня перед носом?

— Я лжец. Я лжец и дурак, господин. Но могу вновь стать трусом, если хотите. Плюньте в меня и позвольте вернуться к работе.

— Ну уж нет, ни за что. Сначала объясни, что с тобой происходит.

— Об-обыкновенное любопытство.

Мейтна взъярился:

— Так, слушай! — положив на столешницу тумбы новый шар, губернатор вытянул шею и уткнул лицо в переносицу мастера. — Если тебя забавляет наша игра, то ещё раз подумай. Подумай, в чью сторону ты строишь ходы.

— В их, господин.

— Так в чём тогда дело?

— Они предсказуемы.

— А я нет, Портной?

— Ваша реакция — да. Ваша первая реакция. Мне вдруг стало интересно, что пойдёт за ней следом?

— Твоё увольнение.

— Само собой, господин, но…, — Портной, видно, заволновался. — Но обещаю, я не опущусь до такого. Обещаю, что остановлюсь задолго до крайней черты. Вам не придётся меня увольнять. Вам не придётся стыдиться. Вы, возможно, ещё меня поблагодарите. И это будет уже не так предсказуемо.

Мейтна, почувствовав влагу на рукаве, ухватил себя за запястье. Он посмотрел на нового узника и опустил манжету:

— Ты мне пудришь мозги. Если есть план, касающийся меня, приказываю немедленно поделиться. Или…, — Мейтна отпихнул подчинённого и наклонился над тумбой, — …уходи. Оставь план себе. Сыграй, во что собирался, но помни, — мокрый рукав вытерся о жилетку мастера, — ты себя выдал.

— Я не за этим пришёл, мой господин. Мне не нужна ваша злость. Честно говоря, я выдал себя ещё раньше. Ваша первая реакция мне известна давно, — Портной выхватил мокрый манжет хозяина и постарался просушить его сухими ладонями. — Вы тогда убежали, помните? В бане? Я рассказал вам о маме, о детстве, о швейном деле и…

— …о признании.

— Да.

— Мне казалось, здесь ты уж точно провёл черту.

— Вы не посчитали её крайней. Видите, я ещё не уволен.

Губернатор, услышав столь наглый выпад, хотел было вырвать рукав, но не смог. Подчинённый сжал ему пальцы, надавил на запястье и немного потёр манжету.

— Да что…?! А ну отпусти?! Ты что тут устроил, Портной?!

— Учусь, мой господин. Я просто учусь тому, чтобы быть немного смелее.

Мастер прижал хозяйскую руку к талии и довольно резко повёл её ниже, остановив у основания ягодиц.

Мейтна, едва опомнившись, вырвал рукав и протянул ладонь к тумбе. Он выгнулся, прокатил разбитый шар по ровной поверхности и вложил все силы для размаха. Портной, прежде чем получить удар в лоб, испуганно округлил глаза. Осколки посыпались, хлынули в стену и кинулись на порог, как и спина наглеца. Впившись ему в кожу, часть стёклышек залезла в густую, осторожно примазанную причёску. Вырвался пепел. Он вспорхнул. Вспорхнул над виском, а затем медленно-медленно постелился у лба и бровей. Погибший в испытании узник терял последние клоки души, а мастер всё скулил и скулил. Останки оставляли след — их тянуло бороться. То, с какой охотой они прогрызали веко и въедались в глаз мастера, говорило об их подавленном чувстве, об их обиде. И обиде скорее на самих себя, чем на кого-то ещё. Не будь бреши, не будь их надзиратель таким растяпой, они бы вытеснили душу мастера. Да, безусловно. Вытеснили бы и протянули вперёд кулаки. Хватило бы и четверти сил, чтобы дать надзирателю сдачи.

— Прошу меня простить, хозяин. Я правда… правда пришёл не за этим. Я не хотел вашей злости.

— Выметайся! И возвращайся только тогда, когда рядом окажется мой секретарь.

— Я не строю ходы против вас, — отползая к дверному проёму, Портной то и дело пошикивал. — Поверьте, я не вру. Это был я. Настоящий я. Без плясок и бесстыжего раболепия. Вы ещё вспомните, как я попытался открыться. Единственный, кто попытался.

— Да меня сейчас вырвет. Выметайся. И больше не давай мне повода действовать предсказуемо. И ещё — если тебе так неймётся, я поищу тебе мальчиков. Или кого ты там предпочитаешь? Да хоть стариков! Одна лишь просьба: держи свой член при себе. Расползутся слухи, на меня не надейся. Если услышу, что ты с кем-то обхаживаешь подсобки, сошлю в город — подбивать ботинки нищим, ясно?

Мейтна подпнул каблуки, что немного не поспевали исчезнуть в проёме.

— Ясно, как ваши глаза, мой господин. Я буду ждать благодарности. Вы еще вспомните о ней, мой господин, непременно вспомните.

— Вновь лебезишь. Ну, ползи уже. У тебя есть незаконченные дела.

Мастер полз, не смея обернуться или хотя бы потрогать порезы. Они расходились, прошивая морщинистый лоб. Как назло, задело и второй глаз. Тот наливался красными жилками, и, судя по вздрагивающему затылку, принимал на себя прилив кислорода. Сосуды лопались, будто гнилые верёвки, а в зрачке, охваченном умирающими останками, утопали последние очертания света, отражённого от зеркал. Мейтна даже слегка напугался. Он не хотел наказывать зрение. Не хотел лишать Портного лучшего друга и лучшего инструмента. Без него исчезнут хорошие ткани, исчезнут платья, ладно скроенные и прекрасно сидящие на плечах. Канет в небытие сюртук, в конце-то концов. Портной уверял, что сюртук превосходно парирует лето, что он дышит осенней прохладцой, свободной от притязаний зимы. И Мейтна был заинтригован. Правда ли, что он его уже надевал? Или это очередное враньё?

— Найду тебе доктора. Глаза нужно сберечь, — Мейтна дождался, когда Портной отзовётся на его голос. — Убьёшь двух зайцев. Найду такого, какой будет под стать твоим предпочтениям. А пока зашей себя. Хотя бы на время.

И, поскрипев осколками, дверь в кабинет захлопнулась. Мейтна отошёл от порога, стряхнул с ботинок мелкие стёклышки и приблизился к тумбе. Он вновь наклонился, аккуратно прихватил новый шар и тихонько покрутил его, чтобы убедиться, нет ли трещин. К его счастью, трещин не оказалось, но он всё равно разочарованно выдохнул: нутро шара покрыли беспросветные тучи. Десяток капель — и ливень взял на себя обязательства утопить прихотливый миниатюрный Лес.

— На свету тебя оставлять опасно, много свидетелей. Надеюсь, ты справишься, — и, открыв шкафчик тумбы, он положил в темноту новую клетку. Справа хранилось семеро старых, от которых пахло старым, нестиранным бельём. «Попытались сбежать через прачечную». Шкафчик закрылся. Ладонь с порванным рукавом дважды повернула ключ.

Мейтна надеялся, что не забудет достать бедолагу утром. Однажды один из них так и умер — от недостатка света. Растения вымерли, как и дичь, как и вся живность для пропитания. И так Председатель дошёл до мысли, что даже в ловушке всё должно идти своим чередом. На десятой попытке, убеждал себя надзиратель, он не сделает ни единой осечки. В этот раз осечка обойдётся ему слишком дорого.

В дверь постучались. Мейтна скорее отошёл от тумбы и спрятал испорченный рукав в карман.

— Мой господин, звали?

— Да, Франка, входи.

Горничная, чуть расширив проём, оттолкнула дверь. Охнув, она заступила на раскинутые по порогу осколки.

— Этим займёшься позже. А пока проследи, чтобы все окна в кабинете и моей спальной держались там, где им следует, — Мейтна взмахнул целым рукавом и указал в сторону бешено бьющейся форточки.

Горничная охнула вновь и быстренько взялась за полы сарафана.

Секретарь подослал её вовремя — первое поручение на день буквально упало с неба. Хотя сперва господин мейт-губернатор хотел ей поручить другое — управиться с вещами господина Ласки. А точнее, предать их вместе с вещами стенографистки огню.

Любовники, чья связь раскрылась, пропали бесследно, «скинув с себя любое напоминание о Коллегии». И только самые прозорливые ноточеи, заслышав это, впадали скорее в раздумья, чем в испуг. «Большинство всё равно заставит всех думать, что это была отчаянная попытка сбежать. И будут правы», — размышлял про себя Мейтна, так как столь очевидный сценарий играл ему как раз таки на руку.

Сражение Франки закончилось, и форточка, повоевав где-то с минуту, вошла в набухшие ставни. Мейтна расщедрился на благодарность и почти сразу же приказал сделать то, что задумывал приказать изначально.

Господин Праздник, покинув обеденный стол, поспешил к своему кабинету. Ему встретились близнецы, которых за годы службы он видел лишь пару раз. О них ходили разные слухи, и один слух он породил сам, чем, конечно же, бесконечно гордился. Однажды за игрой в годж он рассказал четверым коллегиантам, что близнецы, на самом деле, это уличные музыканты, что каким-то образом сумели втереться в доверие к охранникам на границах анклава. А пройдя охрану, они потихоньку пробрались к южным теплицам. У самых стен, подальше от окон главного здания, музыканты увидели двух молодых первочтеев, что курили запрещённую улку и делились мерзкими сплетнями: о недавно почившем Председателе, о своих комендантах и о том, скольких женщин они втайне затащат в свои постели. Вольнодумцы смеялись, таяли от восторга, но затем миг восторга прервался. Они почуяли странный, гнилостный запах. А потом, обернувшись, им почуялось совсем иное — равнодушие стали и вспревшее ветхое дерево. Музыкант поводил лезвием по горлу, пока другой махал палкой у головы второго вольнодумца.

Убийцы. Они сделали дело и прихватили первочтеев так, чтобы кровь натекла к их макушкам. Они охотились за одеждой, поэтому не могли позволить ей испачкаться. Кровь позволительна лишь для женщин, и двоим нежданным гостям было известно, что это правило разгуливало по столице именно из-за «деликатных перемолвок» Коллегии.

Убийцы отошли от теплиц и проникли в здание Коллегии через Длинный коридор. Они остерегались к кому-либо подойти и прятались за портьеры, до самой ночи.

Запах привлёк несколько глаз — именно глаз, не ушей, — ведь запах от близнецов и вправду шёл до неприличия резкий. Но как только эти глаза с укором подзывали служанок, близнецы исчезали за новым портьером.

Ночью убийцы настигли баню и хорошенько умылись, дабы не выдать собой уличный перегар, а затем нашли общежитие, где, наконец, увидели на плечах схожие бело-зелёные швы. Общежитие одевалось в жёлтые блузы и серые, зауженные галифе, а также носило бронзовые вензеля, заткнутые вдоль длинных лацканов. И какова же была радость близнецов, когда они обнаружили, что одеты во всё то же самое.

Нашлись и две койки. Две койки, принадлежавшие паре убитых олухов, а когда близнецы закрыли глаза, то тут же заснули, пожелав перед этим друг другу прекрасного утра. А поутру их прошлое кануло и оставило только мелочь, которую близнецы закопали вместе со сталью и вспревшим застаренным деревом.

Господин Праздник всё ещё невероятно спешил. В кабинете его ждали папки. Дела господина Ласки, а отныне — его дела. «И сучий отдел рассылок, гори он в бездне». Отворотив обложку, он пробежался глазами по первым двадцати строкам. Две новости: собрание торговых гильдий у границ VII кольца и жатва республиканскими палачами у системы Y. «Местные продолжают сражаться? Шутите? А-а, им помогают. Совет малых систем их услышал. Что ж, тогда дайте республиканцам в зубы, а потом суньте чего потолще. Предложат переговоры, дадут знак всем, что работают на износ. Пусть разбазарят все деньги, бросят в бой все ресурсы, а там уж и наши ребята подтянутся…». Он закрыл папку — от радости собственного заключения, — а потом подбежал к стенке, вытащил пару штофов и три бокала. «Что пьём сегодня? Хм…». Он выбирал между лимонной водой и концентратом ванили, приправленным лютернийскими семенами. Двадцать семь лет назад выбор, конечно, был больше — ему везло выбирать между градусом, вкусом и терпкостью. Однако и трезвость, как он, к удивлению своему, понял, довольно податлива к нехитрой игре. Считалочка, что он сочинил в институте, по крайней мере работала безотказно. Правда, из неё пришлось выкинуть кучу слов. Особенно тех, что шли потом в связке с «горячкой», «весельем» и «смыслом жизни».

Дно бокала позеленело, а серёдка стала немного мутной. Пять семян вместо трёх и вот — от ванили осталась лишь пенка и сладковатое послевкусие. Праздник налил ещё концентрата и приложился к бокалу, но губ не раскрыл. Сперва — укрыть рубец. Он подставил вторую ладонь к щеке и быстренько опрокинул голову. На этот раз мимо вытекла лишь треть концентрата. Благо, вытекла на ладонь. Он отвёл её от рубца, попробовал на язык и слизал то, что, пристав к пунцовой коже, отскочило от верхних зубов.

Праздник почувствовал себя хорошо. Он закрыл оба штофа и схватил три бокала в пальцы. Подойдя к стенке, он прошептал лимонной воде, чтобы она не злилась. Ведь у неё ещё будет шанс. «У меня есть другая считалка. Не переживай, в следующий раз определённо начну с тебя».

Он сел за стол и принялся за работу. За четыре часа исчезли все папки, лотки с бумагой заполнились доверху и, когда господин ноточей отвлёкся, взглянув вверх и размяв шею, копчик врезался болью. Вдруг ноточей вспомнил, что не работал так с последней недели, когда выступал на третьей трибуне. Он вспомнил, кого ненавидеть за это. «Ласка, сиротушка хренов, смешно тебе? Развлекаешься, наверное, от сисек отлипнуть не можешь. Надеюсь, эта сука, с которой ты убежал, тебя этой же папкой и удушит». Он встал и бросил последнюю папку. Та шлёпнулась и пододвинула настольную лампу.

Свет лампы дрогнул. За окном, обогнав раскат грома, сверкнули две молнии. Ноточей подошёл к окну и дёрнул за левую шторку. Окно затворилось, и, не думая, что это движение может отнять столько сил, он почувствовал, как в животе заурчало. «Ну, поужинаем, кости разомнём. Проверим, как там справились мои пчёлки», — сообразил господин Праздник и направился к шкафчикам, где во весь рост мог осмотреть себя в зеркале.

Убрав утреннюю подводку, он припудрил мочки ушей и прошёлся кистью по подбородку. Потускнели скулы, поэтому, макнув другую кисть в баночку с румянами, он принялся равномерно размазывать светло-розовый гель — чуть выше щёк, немного у основания носа, слегка на рубец. К ужину он никогда не готовился долго, так как считал, что вечерняя стряпня того не заслуживает. Слишком много чести, считал он, для тех, кто приходил на смену волшебницам, готовившим ему и его коллегам чудесный, сытный обед.

Вскоре он вышел. Закрыл дверь и отщёлкнул замок. До столовой он всё-таки хотел проведать Длинный коридор. Хотел убедиться, что цветы, прорастающие на линкрустовых стенах, не дали победить грозе.

«Роза, кроклус, мята, плющ. Роза, кроклус, мята, плющ», — спуск по лестнице сопровождался знакомой нескладицей. Она взмывала, ухала над мысленной гладью и разлеталась, словно солёная пена. Всякая минута, не занятая грузными мыслями, тащила ко рту бессмысленную чепуху, которую господин Праздник считал за достойное воплощение своих пустяковых фантазий.

Он нёс с собой много нескладиц, но эту берёг как особенную. И даже теперь, спускаясь к украшениям коридора, он не особо злился. Раньше он боялся признавать, что разминает извилины вот так глупо. А отныне даже испытывал некое подобие радости. Выносить приставучие строки, по крайней мере, ему стало намного приятней.

— … кроклус, мята, плющ-щ-щ, — он присвистнул, и ноги картинно замерли.

В десяти шагах — итог его грандиозного мыслетворчества.

Праздник заткнул для приличия пояс, стряхнул кабинетную пыль и, чинно отбив десятку шагов, вошёл в цветущий очаг Длинного коридора. Вдруг откуда-то с потолка сорвался звук. Виолончель. Сбоку — гром, что прорывался к коллегиальным стенам.

— Что это…? — опешив, выцедил Праздник.

Он отшатнулся. Перед ним, повисая с ухвата, болталась крохотная мышеловка. Отступив, он осмотрел весь портьер и пришёл в такой ужас, в который приходил лишь от своих выступлений на третьей трибуне. Мышеловки, большие и малые, свисали везде, слева и справа. Ряд, а затем строй. А затем — дюжина коричневых ромбов. Он отошёл ещё дальше. Одна мышеловка подёргалась, чуть съехала, и по портьеру заползало нечто живое.

Ноги попятились, и Праздник сам не заметил, как от испуга усадил зад в сидушку бержера.

Дюжина коричневых ромбов, и в каждом — по дюжине мышеловок. Один за одним, миг за мигом щёлкали механизмы. Живое ползло, под его весом прогибался изгиб портьера, и на пол сыпались зёрна. А также кусочки сыра и яблок, и с каждым мгновением подчищенный пчёлками пол превращался в абстрактную цветастую фреску. Кусочки летели, в бержеры, не только на пол. Праздник отмахивался, пытался защитить глаза, но приманка находила выход и прилетала ему на лоб. Отщёлкнул последний механизм, и замыкающая мышеловка, что висела напротив испуганных пяток, свалилась в кучу. Ромб исхудал, потерял углы. Праздник поднял глаза. Проиграла виолончель, и один из портьеров, не выдержав веса ловушек, захрустел, съехав вниз.

«Н-н-нет», — дрожащим и плачущим голосом произнёс в голове Праздник. Он всхлипнул, а впереди, прогрызая путь, шебуршала полненькая живая тень. Лапки скребли, угол ковра почему-то оказался отогнут. Прямо на оголённый паркет упало нечто живое.

Тень приникла, принюхалась к полу. Праздник замер и стал выжидать, когда его подозрения, наконец, подтвердятся. Он бросил в паркет по подушке, одна, отскочив, залезла в отогнутый угол ковра, а другая подпрыгнула на крошечной голове. Тень запищала, развернулась к кучке зёрен и там же зарылась.

— Уходи, тварь! Уходи, не приближайся!

И, прихватив свои стопы, Праздник запихнул пятки в штанины брюк. За углом коридора послышался смех. Ноточей отвлёкся, но в углу никого не оказалось. Прогремел гром, и зад ноточея отлип от сидушки. Он подпрыгнул, и в свете молнии фреска на полу засверкала.

Праздник пробежался глазами. «Ну, тварь, где ты?». Мышь испарилась, испарилась вместе со смехом, после чего вновь заиграли тонкие струны. Виолончель. Одна грубая затяжная нота, звон, резкий скрип, и в конце, где-то в знакомом углу, опрокинулся колышек.

Ноточей встал на сидушку, поднялся на обе ноги, а к окнам в тот же момент всё ближе и ближе подступали раскаты. Праздник суматошно водил ладонями по стене, по сиреневым лепесткам на обоях и задевал подросшие стебли, укрытые весенним жаром. «Вы выбрали поступь жаркой весны, я прав? — стрельнули в голове слова Председателя. — Вы и в прошлый раз выбрали что-то подобное…, — воспоминание смолкло. — Вряд ли… Вы потревожили мою память… То, как голова моя ищет скверные ассоциации, не даёт мне никакого права не восхититься». Праздник обернулся к линкрусту. К обоям, привыкшим пожинать тьму и приносить одеяниям свет. Но теперь отчего-то краски на них тускнели, теряли волю, а амаранты, взяв красноцветы в охапку, клонились к равнодушному сну. Праздник никогда не думал, что застанет этот прелестный пейзаж бесконечно уставшим. Застанет кончину, смерть своего восхищения, от которого трудно было отделаться, проходя здесь каждый день мимо. Ему не посчастливилось прийти в Длинный коридор сейчас, прийти в пасмурный вечер. Ведь этим вечером, вполне справедливо заметил он, пока перепрыгивал на другой бержер, гроза умудрялась одерживать верх над цветами.

И вдруг он припомнил, кто пришёл ей на помощь — четырёхлапая шерстистая тень. Он вспомнил и испугался! Ноги покосились, и плечо приземлило его на ковёр. Прыжку не хватило всего каких-то тройки сантиметров, чтобы приземлить запутавшиеся в штанинах пятки на другой бержер.

Мышь попискивала где-то рядом, было слышно, как она скребла паркет недалеко от порванного портьера. Праздник вскочил, засеменил от страха назад, но тут же упал. Пятки вылезли из штанин в неподходящий момент. В момент, когда перед ними возникла горочка раскиданных зёрен.

Убийцы. Они вновь посмеялись.

— Отстаньте, зачем вы…?! Зачем вы лезете?! Вас тут быть не должно! Уходите!

Чья-то нога пнула сломанный колышек, и тот покатился к свисшему расчёсанному ухвату. Праздник поднял глаза, бросил взгляд в тот же угол, но ноги близнеца там уже не было. «Пришли поглумиться? Жертву себе поискать? — Праздник кипел, рубец на правой щеке трясся и от этого немного почвакивал. — Подумаешь, выдумал небылицу, и что с того? Убирайтесь, идите своей дорогой!».

Но в ответ, как будто услышав, о чём он подумал, виолончель вновь заиграла, струны забренькали — нестройно и издевательски, и в то же время невероятно беспечно. «Ну хватит, уйдите!». Ноточей отполз от горки зерна и схватился рукой за портьер. Пальцы вошли в механизм. Тот отщёлкнул и, выбросив кусочек ореха, рычажок зарылся под нежную кожу — с превеликими соблазном, с любовью, с восторгом, как зверь, оголодавший с зимы. И острый конец не видел помех: хрящи, мясо, нервы — всё это он прошил в миг. А затем, выстрелив алыми кляксами, рычажок выглянул с обратного края.

Мало сказать, что Праздник взревел. Он объял Длинный коридор собой, своей диафрагмой и лёгкими, а пока пальцы били в отогнутый угол ковра, метая подушки, он ещё помогал прикрикивать чёрным острым носочками. Бились и каблуки, бились и сочиняли партию, попадая в нестройный ритм. Издевательский ритм. И в то же время невероятно беспечный.

Виолончель вроде как смолкла. Но стоило пройти десятке секунд, как тут, подобрав вторую затяжную ноту, она заскрипела вновь, возникла прямо у уха.

Праздник от неожиданности припал к земле, струна завыла так сильно, что казалось, будто звуком своим она достанет до перепонки и вырвет наружу, не оставив от неё и следа.

— Да хватит! Отстаньте! Отстаньте, я не хотел! — прокричал ноточей и ударил по полу целыми пальцами. А затем, прихватив ими голову, он прижал к себе ноги и стал зарывать нос, едва замечая, как из глаз утекают редкие горячие слёзы.

Он радовался, что не готовился к ужину. Ведь, как в самом деле оказалось, вечерняя суматоха того совсем-совсем не заслуживает. «Роза, кроклус, мята, плющ. Роза, кроклус, мята, плющ», — он верил, что считалка отгонит струны, что порвёт их, и, наконец, закончит этот кошмар. Существовало мгновение. Существовала короткая пауза, которая давала время подумать.

Он чувствовал, как жмутся зубы и как мышцы сотрясают пунцовую кожу. Оголённые мышцы напоминали, чего он может лишиться. Нижнюю челюсть он мог потерять, хохоча, и, похоже, в момент превеликого страха. Оголённые мышцы напоминали, зубы сжимались, а вдали, в знакомом углу, сорвав расстроенный ритм, надломился ещё один колышек.

Момент настал. Праздник прыгнул на четвереньки, а затем, вырвав мышеловку с пальца, с необычайной лёгкостью вскочил на ноги.

— Убийцы! Играйте, ну же, играйте! — он впился губами в окровавленный палец. А спустя полпути отпустил: — Поиграйте себе напоследок! Преподам вам такой урок, от которого придётся зашивать мозги!

Он двинулся к концу коридора. Устремился к углу, из которого выскочил второй надломанный колышек.

— Не вздумайте убегать! Стойте там, где стои…! — он завопил и вдруг осёкся.

Из угла, задрав носик и с интересом оглядев благородного господина, выползла его старая серая знакомая. Она сомкнула усики и быстренько умыла голову. А после этого, не понимая, чего господин так резко прервал свой шаг, выдвинулась к нему сама.

— Ай, уйди, уйди! — он заохал, стал прыгать и изображать какой-то невнятный испуганный пляс. — Не приближайся, стой, замри, — мышь замерла, на секунду, обратила на него взгляд, принюхалась и пошла вновь. — Да стой же, не иди, не иди, стой, а-а-ай!

Он отпрыгнул. Брезгливо топнул туфлей и плюнул. Мышь попищала, плевок попал ей на спину.

— Не дури, не то плюну. Ещё раз плюну, — он хотел было взмахнуть кулаком, но тут мышка последовала за ним, опять.

Праздник с испугу рухнул на задницу и перевалился на бок. Он вновь нашёл себя на кучке зерна. А следом, изобразив лань, подстреленную в бедро, он заскакал по приманкам, то и дело нелепо поскальзываясь.

Он бежал вдоль спланированной композиции, вдоль её срединного тропа и наблюдал, как ромбы из мышеловок на шторах превращаются в огромные силуэты мышей. Кто-то испоганил его подарок, кто-то, как и предупреждал Портной, затеял устроить бучу, ткнув носом его в его же чрезмерное прилежание. «Завистливые сукины дети, — пробежало в мыслях, — найдётесь, и я обещаю, вы всё вернёте. Вернёте так, как было!». Он достиг середины Длинного коридора, перевёл дух и настороженно огляделся назад.

Мышь, как он думал, отстала. Писк всё ещё слышался издали, но слышался уже не столь сердито. «Она сердится, да? Я же прав, она сердится?». Он прикоснулся ко лбу и смахнул пот. Из пальцев немного покапывало. Ноточей приблизил пальцы к губам и, напряжённо водя взглядом по полу, стал аккуратно высасывать кровь.

Смех не исчез, он возник за спиной. Праздник выругался, развернул голову и, никого не увидев, побыстрее вернул взгляд назад. Серой твари всё-таки он опасался больше, чем негодяев, которые мстили ему за лживые слухи. Усталый выдох. Взгляд вниз. Впереди разразился писк.

Даже не посмотрев, откуда она бежит, ноточей помчался что есть сил к повороту, за которым заканчивалась его любимая весенняя композиция. Гром, два раската и молнии, и напоследок господин Праздник увидел, прежде чем обогнуть новый угол, как маленькое существо своей тенью поглощает остатки линкруста. Писк, и в бедро залетела вторая пуля.

«Подсобка, подсобка, подсобка!» — с воодушевлением прокричал он в мыслях и с жадностью задёргал за ручку. Подсобка находилась под лестницей, и в ней коллегианты, помимо запретной улки, прятали обычно и честные разговоры.

— Здесь ты меня не достанешь!

Ноточей хлопнул дверцей, сел на ведро и со смаком шарахнул по ржавой щеколде.

— Не достанешь, скреби-скреби, не достанешь! Не достанешь, слышишь?

Он даже попрыгал от радости, но тут в дверцу ударило нечто. Нечто тяжёлое, нечто, что было, наверное, размером с кулак великана.

Праздник грохнулся, отпнул от себя ведро и начал отползать к стене.

Ведро опрокинулось, затем подкатилось к дверце, и тут прозвучал новый удар. Словно гром, но только сильнее и яростней, ведро подскочило верх, ударилось об потолок и приземлилось Празднику в руки. Но сперва, конечно же, оно приложилось по животу и заставило Праздника скрючиться.

Он завопил, и даже писк, от которого он безоглядно бежал, не мог присмирить его безудержных криков.

Заиграли знакомые струны, ручка задёргалась. Её крутила бешеная рука, неизвестная, свирепая сила, что норовила, пожалуй, обрушить и вынести лестницу.

Ноточей отполз к стенке. В дверцу ударили ещё дважды. Мышь попищала, и струны, прерываясь лишь болезненным смехом двух близнецов, сыграли очередной тошнотворный аккорд.

— Хватит! Отстаньте! Я ничего вам не сделал!

Праздник едва ли слышал, что прокричал в конце. Удары перемежали скрип, а скрип сходился в безумном сумбуре с надрывными серыми воплями. Рубец трясся и немного почвакивал, с пальца продолжала накапывать кровь, а он всё ждал, когда на него, уняв стойкость, наконец-то свалится лестница. «Роза, кроклус, мята, плющ, — он прикрыл рот, наблюдая, как щеколда потихоньку отходит назад. — Роза, кроклус, мята, плющ». И он упёрся затылком о стену. На брюки и блузу. На мышцы, придержащие правую часть лица. Разгорячённые и редкие слёзы. Они натекли, найдя себе путь. Сошла пудра, и румяна слились с ними в одну сероподобную кашу.

Скрип смолк. Исчез внезапно и смех. Ручка встала, слегка повернулась и потянула за собой дверцу.

— А что вы, господин Праздник, так шумно ведёте себя в чужих покоях? Разве вам не нужно проводить вечер за ужином, в общей столовой?

Праздник замер, посмотрев на возникший проём сквозь пальцы.

Музыка, писк — испарились. Их не было. И не было, казалось, всегда. Удары растаяли в тишине, которую принесло, ни много ни мало, из самого коллегиального леса.

— Ай-яй, какая неосмотрительность. Вы бы, прежде чем громко секретничать, внимательней посмотрели бы под ноги, мой друг, — в свете фонаря, что принёс с собой неизвестный, появились очертания мелкого грызуна. Он висел на хвосте. Висел на пальцах. С покойным видом и раздавленной головой. И, судя по всему, над ней постарался каблук. Праздник заметил, как на шее и спинке уродца красовалась добротная прямоугольная вмятина.

— Вы ничего не слышали?

— Нет, нот Праздник, а что я должен был слышать?

Нот Лихорадка, поднеся лицо к фонарю, выдал свою заискивающую старческую улыбку. Праздник не сразу понял, что это он. Тот редкий случай, когда голос в этих стенах не опередил заученные догадки.

— Вы выглядите-е-е…, — протянул Лихорадка, — …достаточно озабоченным. Не желаете отпить немного? — он протянул зелёный поблёскивающий бутылёк.

«Сайкра», — выпалило сознание ноточея. Праздник сглотнул и скорчил испуганный вид.

— Откуда…? Вы же не…? — он должен был разгневаться, но почему-то задавал вопросы.

— Бросьте, какой ужин без десяти миллиграмм? Вы же знаете, что нам кидают на стол после обеда. Сплошную сухомятку, изюм. Отврат, в общем.

Лихорадка высунул язык и свёл те морщины, что были у глаз.

Праздник не гневался и почему-то не отбивался смущением. Хотя должен был.

Старый ноточей потряс бутыльком перед носом. Сайкра отдалась рябью. Господин Праздник посмотрел вначале на мышь, на её раздавленную обмазанную в крови башку, а затем — на старого забытого друга. Посмотрел как и водится — с большим-большим недоверием (ведь его до сих пор ждали разбитые стены дома).

Старый ноточей потряс бутыльком, а дрожащий разум и разбитые пальцы призывали быстрее к ответу. Праздник отвернул голову, потом с недоверием повернул вновь и стал ждать, будет ли третий раз.

Лихорадка потряс, но почти тут же спрятал сайкру в ладонь. Ладонь полезла в карман, и Праздник, досадно присвистнув, принялся отсасывать из дырявого пальца остатки струящейся крови.

Путь к Палым пещерам

Ливень. Он пришёл на замену ясному дню. Лес признал, что пора смыть следы и немного за собой поухаживать. Чересчур много следов оставил чужак. Чересчур много помыслил и высказал. Свалившись из ниоткуда, он стал паясничать, шуметь и забываться, что в здешних гостях, вообще-то, больше почитают идиллическую гармонию.

При этом гостю нравилась эта идея — за ним подчистить. Утопить рисунки подошв и затерять в кронах каждое слово, произнесённое им здесь по прибытии. Однако вмешался один нюанс — дождь заканчиваться и не собирался. Целую неделю небо шквалило, и Пришлый, возвращаясь мыслями к тем первым дням, где он загадал на время исчезнуть, уже не мог внутренне себя наградить за столь прозорливую идею. В макушку его били уже не капли, нет, а что-то совсем другое, что-то зловредное и игольчатое. Не град и не то, что при шквальном дожде первым приходит на ум. Верное слово ему в какой-то момент нашептали волосы — пытка.

— Ты ещё что-то чувствуешь? — Белка вздрогнула и промяла под собой плечо рубашки.

— Очень своевременно, Дух, очень…, — Пришлый перепрыгнул лужу, оттряхнул ботинок и подбил над головой хвойный тент.

— Не шёрстка, а мякиш. А на хвост я и глядеть боюсь.

— И правильно. Смотри лучше вперёд. Любуйся тем, как твой дом безнадёжно пытается утопить себя.

— Он не пытается. Он также, как и ты, не рад. Так получилось.

— Так получилось? — размяв замёрзшие пальцы, вселенец толкнул один край тента и избавил его от натёкшей воды. — Серьёзно? Вот так ты всё объяснишь? — Вода сошла и с другого края. — Вы с братом хранители или так, «мимо проходили»? Что за ответ такой: «так получилось»?

— Отстань, я не шучу.

— Не шутишь в каком месте?

— Да в любом! Поверь, мой дом не меньше тебя устал слушать, как захлёбывается его фундамент.

— Ты про землю?

— Да, я про неё. И кстати, топчешь ты её просто бессовестно.

— Ну уж извините. Чай не принцесса.

— А вот тебе бы у неё поучиться. Да… и поменьше болтать.

— Поучиться чему?

— Смирению и уважению.

— Ага, щас. Вот как только, так сразу.

— А ну, хватит! — добрый Дух сделал паузу. — Хватит! Я не шу…

— ..чу, конечно, конечно! Какие тут шутки! Тут впору бы застрелиться.

И Пришлый, вспомнив о револьвере под конец, почему-то с грустью сомкнул брови. Оружию от ливня тоже досталось. Эта ловушка сумела его покалечить и превратить в хромающую развалину. Кольт за последние дни заржавел, заразился чахоткой и больше опорожнялся, чем выстреливал. И отчасти из-за этого Пришлый смотрел на будущую схватку уже не столь обнадёживающе. Ливень приближал её — схватку со злобным Духом. И, как бы напарники ни спешили, шквальный ветер тянул их всё ближе к левому краю ринга.

В сухую погоду напарники без труда покоряли по три залеска за день, а сейчас, в сильный дождь, они валились с ног и устраивали перевал, не доходя и до первого. Злобный Дух дышал им в спины. Либо глядел свысока.

Пришлый ещё не до конца понял, откуда придёт опасность. Или, скорее, он ещё не решил, откуда схватку ему принять будет удобней. Но точно он знал одно: нужно молить небеса о пощаде. Ведь, как подсказывали инстинкты, схватка под ливнем, по сути дела, начинается отовсюду.

— Ты не злись, что я злюсь, Дух.

— Да брось. Меня злит совсем не это.

— А что же?

— То, что Лес и правда бессилен. Он в панике, вместе со мной.

Белка, чей облик принял добрый Дух, немного поёрзала.

— То есть это не ваша затея меня утопить? Ну или проучить таким вот извращённым образом?

— О чём ты? Ты не заметил? Лапы я мочу не хуже тебя.

— А почему «север»?

— Что «север»?

— «Север — ловушка». Сам сказал.

— Сказал, всё верно. И об ищейках брата я успел, признаться, немного подзабыть.

— А вот я сердцем чую, что они там. Собрались и что-то готовят. Начищают колья, копают рвы и собираются во что-то огромное.

— Да ладно тебе, это было всего лишь раз. Затмение, которое они устроили после смерти моего брата, — это обида и недоумение, нежели чем демонстрация силы.

— Банально перекрыть выход, думаю, они всё же сумеют.

— Никто и не спорит. Только поверь мне, после Палых пещер и этого недоразумения, — Белка показала на тучные пасмурные облака, — они ещё долго не смогут определить, где им сомкнуть ряды.

— То есть, у нас есть только надежда.

— Ну как и всегда, чужак, пора бы уже привыкнуть, — Белка потёрлась головой о сухую шею компаньона и растопырила кисточки. — А вообще, разве сигнальный огонь не являет собой идею о чистой надежде? Веру в существование выхода, а? В целом, если так посмотреть, только надежда и помогает тебе прямо сейчас бороться со страхом и двигать ногами.

Пришлый отмолчался и сделал очередной неуверенный шаг. Нависшую паузу он заткнул заботливым потряхиванием тента. Простое, но важное движение, думал он, спасёт его от необходимости отбиваться ответами.

Ливень, спустя час, немного сбавил. Капли всё ещё просачивались в отверстия между листьями, хвоей и ветками в тенте, однако у макушки теперь хотя бы появилось время на то, чтобы впитать влагу и немного согреться. Чужак невольно вздрогнул и потряс головой. Самым сложным было идти в мокрой одежде. В одежде, которую мог согреть только подзолистый мягкий фундамент. Но под землю нельзя было закинуть мозги, например. Извилины боролись с холодом, с игольчатыми морозными каплями, и убрать их от траектории удара было никак нельзя. Ещё один шквалящий день, и дело могло дойти до потери сознания.

Пришлый ощущал, как мозг проигрывает борьбу.

Потихоньку чужака перестали слушаться пальцы. Не отставала и гусиная кожа (даже тогда, когда он ощущал тепло). Нервы сгорали, тело не слушалось, а веки тяжелели, будто он не спал целую вечность. Симптомы говорили ему о полном разгроме, и только с приходом ясного дня у мозга появлялись хоть какие-то шансы.

Кто-то явно его украл — ясный день. Случайно забрызгал ловушку и стал ждать, что из этого выйдет. И вселенец, вытащив себя из лужи, мысленно вновь взмолился. Если вдруг его не услышит изверг под номером «один», то, думал он, была надежда воззвать к милосердию изверга хотя с невидимой дланью.

Пришлый подпрыгнул, перескочил новую лужу и устало поднял глаза. Впереди — обширная затопленная траншея. Он ругнулся и в сердцах отдёрнул самодельный тент.

— Что ты делаешь?

В ответ чужак лишь озлобленно рыкнул. Вода, скопившаяся на листьях, вылилась на беличьи кисточки.

— Больше так не делай, — Дух пригладил их и оттряхнул лапы, — твоя вспыльчивость нас не вытащит.

— Давай, поучи.

— Поучу и буду прав. Злость вымести ещё успеешь. Но не на мне.

— Угу, — закончил чужак полурыком.

Он приготовил себя к следующему шагу, к следующему спуску в трясину, и на удачу поднял взгляд к небесам. Затем пробубнил сочинённую на ходу клятву трижды и попросил у судьбы прощения. Медленно и задумчиво он опустил взгляд. Нога зависла в воздухе. Взгляд от удивления вновь приподнялся.

В дюжине метров от компаньонов, на ветках лиственницы, кто-то легонько покачивался.

— Дух, скажи, что ты тоже его видишь.

— Где? Кого?

Белка не сразу уловила нужное направление. Пришлый опустил ногу, ткнул пальцем в ветки и чуть не сорвался вниз.

А меж тем новый пришелец источал покой. Мертвенный покой. Беспечность, присущую ветхим потерянным безделушкам. Его придерживали долговязые стропы, и, уходя куда-то высоко-высоко, они спускали к его ногам множество порванных ленточек. Упругий полимер. Пришлый откуда-то определил, что это были стропы именно из упругого полимера.

Чужак судорожно пустил взгляд выше, в закрытую листьями часть, где, вне сомнений, прятался дырявый разноцветный купол. Внутренне он знал, что должен найти парашют. Новый гость почти сразу раскрылся. На спине его проглядывалась часть ранца, а половина строп как раз уходила в него. Другая же половина надорвалась по пути. Похоже, рассудил Пришлый, приземление оказалось неприятным и мучительно долгим.

— Только не говори, что не видишь.

— Да всё, вижу-вижу, — Дух пригнулся и вытащил голову из-под тента. — Другой вопрос: как его сюда занесло?

— Хотел у тебя спросить.

— Напрасно. Этого гостя мой дом видит впервые.

Пришлый вздохнул и, немного расстроившись, отвёл от трясины ногу. Такого ответа он и боялся услышать. Когда высшее существо не знает разгадку, это обозначает, что разгадка скрыта в нём самом. Надо полагать, явился новый ключ, и пока неизвестно, для какого фрагмента воспоминаний он предназначен. Удивляться новым вопросам стало уже утомительно.

Пришлый кормил сознанье только ими, вопросами, и желал хотя бы на секундочку предположить, что есть какой-то разумный ответ. Сам факт наличия вопросов его утомил, однако его не переставала удивлять та изощрённость, с которой перед ним предстают ключи. Сначала сны и зловещая песнь, затем звезда рабочего, пробудившая один из обрывков воспоминаний и перенёсшая его, будучи раненным, к маленькому ручью; одно из последних — череда картин, одна из которых показала ему соратников и «Берег I — X—II». Куда-то сюда можно отнести и горящее древо. Единственный ключ, что сумел на мгновенье обрадовать, а не обернуться головной болью или бесконечным падением.

— Снимем его.

— Не выйдет.

— Это ещё почему?

— Видишь, сколько строп его держит и как он высоко? За ноги не отдёрнешь, а стропы мне не срезать — коготки маловаты, — Дух погладил свои крохотные беличьи лапки.

— Но ты же понимаешь, что он здесь не просто так?

— Определённо. Только ты не залезешь. Ствол слишком сырой, а ножа у тебя и в помине не было.

— Хватит и одного прикосновения.

— Глупость, — Белка махнула лапой и чуть отвернулась.

— А может, поднести к нему золотую звезду? — не обращая внимания на реакцию компаньона, чужак пошарился по карманам. Звезда колониального рабочего всё ещё хранилась там.

— Ты сходишь с ума так быстро, что я перестал понимать, какой логикой ты руководствуешься.

— Тебе ли говорить про логику — твари, что вылупилась из воздуха? Я-то, по крайней мере, знаю, что вышел из чрева и уж точно не поменяю облик.

— Только ты так глупо можешь всё упростить, — Дух перешёл на рассудительный тон. — Моё рождение для тебя, может быть, и возмутительно, но в глазах земли, воды и небес я самое что ни на есть искусство. Мной Лес гордится, а тебя презирает. Ты для него как раз таки уродец, получивший заслуженную награду.

— Наказание — ты же это хотел сказать? — Пришлый сжал ладони и рассыпал хвоинки из тента. — Я до сих пор неуверен — реально ли это всё. Возможно, это всё не более, чем игра моего воображения — в эйфории или в агонии.

— Ты реален. Мы реальны. Мой дом реален, — Дух размахнулся и чуть не ударил чужака по щеке. — Моя лапа реальна настолько же, насколько реальна твоя клятая позолоченная звезда. И, кстати, перестань её теребить. Раз уж родился план, вынь и расскажи, в чём его суть.

Пришлый замялся. Рука его от волнения задрожала, но, успокоившись, он вынул жетон, осмотрел переднюю часть и, подбросив, прочитал на обратной стороне то, чего не заметил в первый раз: «Отправлен на помощь, чтобы уберечь соплеменников. Отправлен на западный рубеж, чтобы соединиться с восточным».

— Я собирался подобрать новый обрывок воспоминаний.

— Нет-нет-нет, давай без этого. Мне и прошлого раза хватило.

— Да ладно, обещаю, в этот раз без стрельбы. Клянусь.

— Ты. Туда. Не. Полезешь.

— Да почему?

— Брат не дремлет.

— Как? Уже?!

— Да нет-нет, он ещё спит. Вроде как. Успокойся.

Волосы Пришлого встали дыбом.

— В каком смысле «вроде как»?!

— Да забудь, прости. Всё нормально. Приукрасил, напугать решил.

— Да ну тебя, — Пришлый, заступив в новую лужу, обрызгал брюки до пояса. — Вот ещё, искусство. Искусство шутит изящней, а твои шуточки, Дух, только для слабоумных.

Белка медленно отвела лапу. Щека чужака заслуживала теперь не удара, а утешения.

— Ой, да брось, ты чего? Никто не говорил, что Лес выходил меня с чувством юмора, — хранитель заговорил непривычно ласковым голосом. — Спит брат или нет — мне неизвестно. Мой дом об этом не шепчется, а я и не настаиваю. Выдав брата, Лес выдаст и нас. И тогда ты, возможно, потеряешь какой-либо шанс на защиту. А теперь вспоминай, что обычно я говорю про правило естественного порядка? Чему он уступит, если мы начнём использовать хитрости?

— Порядок уступит…

— Ну-ну?

— …хаосу.

— Великолепно!

— Так что — пока я могу спать спокойно?

Недолго поразмыслив, Дух утвердительно закивал:

— Пока что да. Можешь думать, что брат не дремлет для твоих пуль, а для твоей надежды он только-только, устало зевнув, повернулся набок. Но это прервётся скоро, будь уверен. Но в любом случае, нам нужно поторапливаться.

— А что с ним? — Пришлый, придерживая тент, выставил палец и указал на мёртвого гостя вверху.

— А с ним…, — Белка быстро взглянула на парашютиста и вернула взгляд к компаньону, — Если этот бедняга с тобою связан, он обязательно тебе встретится. Во сне или где-то ещё на пути. В моём доме знаки не молчаливы. Поэтому просто дождись, когда он заговорит.

Пришлый согласно кивнул, вышел из лужи и вступил в новую. Та поглотила его до коленей. Тент распушился, раскрылся павлиньим хвостом и поплыл по поверхности серо-бурой воды.

Над парашютистом надорвался строп. Голова приспустилась, и сквозь прогнившее полуоткрытое веко гость увидал, как малая-малая рябь, отходившая от крохотных дождевых капель, сменилась стройными волнами, едва прибивающими к низкому берегу.

Пришлый взглянул на него. Свежий ключ покачнулся, а дырявые в подошвах ботинки указали на ближайшую ветку, на которую можно залезть. Та росла слабо, но всё равно высоко, а большинство её собратьев пониже осыпалось.

Дух торопливо спрыгнул с плеча компаньона, а как только завидел сушу, поскакал сам. Он указал куда-то на северо-запад и крикнул: «Живей! Палые пещеры в пяти километрах!». Однако ливень заглушил конец и, возможно, сильно приврал. «Шести, семи, восьми, а, может, девяти?» — Пришлый погрузился в догадки.

Они добрались до залеска. До второго залеска за день. «Отличный результат!» — должен был выкрикнуть чужак; «Наконец-то повод для радости!», — должен был подхватить добрый Дух. Но глаза обоих совсем не горели. Макушки их продолжали опускаться к линии горизонта, а подбородки всё чаще стукались о продрогшие шеи.

Примерно через сотню метров одним из компаньонов завладела мечта — сжечь небо и побрести под опадающим пепелищем. Будет темно, по горлу польётся сухой дым, кожа покроется пепельными мазками, но зато вода, наконец, отступит.

«Кто вообще придумал возносить этот клятый дождь?» — задался чужак вопросом у себя в голове.

«Наглая зелень, — ответил он же. — Зелень, за которой не видно неба».

И, сойдя с мокрой тропы, обойдя на пути последнюю лужу, он забежал на взгорок и убрал рукой первую зелёную ветку.

Чужак пересёк третий залесок. Пятый километр или около того. Всё ещё лесные массивы.

— Ни валунов, ни камней. Выходит, ливень приврал…

— Что говоришь?

— Да ничего-ничего… ты скачи, я скоро.

Устало подкинув тент, Пришлый заступил на ровную тропку. Молчать уже не было смысла, он откашлялся и продолжил, но уже чуть осмысленней:

— Расскажешь, почему мы идём именно к Палым пещерам?

— Безопасный путь.

— И только? Ни каких-то особых защитных чар, ни соратников, которые нам пригодятся в битве?

— Тебе и правда интересно или ты притворяешься? В двух словах я ответил.

— Двух слов мало. Мне правда хочется знать. Да и вообще, в тишине я уже походил вдоволь. Если не пальцы, то дай хотя бы уши согрею.

— Ну раз ты та-а-ак настаиваешь, — на слове «так» Белка изобразила кавычки, — я расскажу. Только пообещай, что мне не придётся выслушивать между делом твои неуместные комментарии, — получив от компаньона кивок, добрый Дух немного замедлился, прыгнул вниз, зацепился за нижнюю ветку и поравнялся с его головой. Они последовали по тропе чуть быстрее.

— Во времена, когда Лес пребывал в одиночестве, по Пещерам слонялись самозабвенные останки. Они восторженно пели ветру, а ветер, не зная, как сохранить первозданность стихов, ненароком превращал эту песнь в свист. Лес доверял ветру, а потому никогда не считал его донесения за обман. Но останки взрослели, каменный очаг Пещер стал их домом, и потому их призывы всё больше обретались уверенностью. Всё чаще Лес чуял и принимал мнимое поветрие за закономерную просьбу — просьбу прислушаться. И мой дом прильнул. Его уши покрыли Пещеры и, наконец, по земле, по воздуху и небесам пробежала самозабвенная пламенная благодарность останков.

— В смысле-е-е…

— Да, чужак, именно. Как оказалось, Пещеры приютили, сами того не подозревая, останки мирового пожара. Мгновения перед всеобщим концом. Постаревший опал, что хранил память о вздорном, суетливом народе, погрязшем в заботах о собственном благополучии и позабывшем о благополучии недр, воды и земли.

Деревья погибли, всё живое опало скелетами на чёрную землю. Реки вокруг Пещер иссушилась до дна. Но я совру, сказав, что их иссушил пожар Исхода. Их иссушил мой дом, забрав воду для спасения своих ушей.

На третий день глас останков умолк. Благодарность иссякла, и Лес с ужасом осознал, что не видит конца территориям, не затронутым пожаром Исхода.

Мой дом понял, что ветер глух и обманчив, а его собственное чутьё не столь своевременно. Поэтому он решил породить наблюдателя, породить существо, что будет жить среди ежевичных кустов и поедать еловые шишки, пробегать подле муравейников и закапывать покинутые медвежьи норы. Лесу нужен был следопыт, чей слух остр, а голос пластичен; чьи руки проворны, а нюх проницателен. И потому он сотворил меня. Сотворил весной, что шла сразу же после зимы пламенного Исхода. Но об этом ты уже знаешь.

— Да, знаю.

Пришлый призадумался. В ту же задумчивость погрузился его помутившийся, вспотевший от дождевых капель взгляд. Он направил его в сторону северо-запада. Как будто эта невероятная история, рассказанная Духом, должна была тотчас же, игнорируя логику, представить перед ним красивую арку Пещер — с мощённым мостом, накрытым таинственным и слабым туманом, и синими огоньками, мерно пожирающими смолу факелов, расставленных аккурат под сенью каменных сводов.

Нарушив предвкушаемую иллюзию, Дух заключил:

— Но Палыми их привыкли звать не за это.

— Тогда за что же?

— А вот за что…, — Белка спрыгнула, вновь оказавшись на плече чужака. — Как-то раз, бредя по залеску, я услышал, как ветер завыл. Он завыл в стороне, откуда я больше всего боялся услышать какой-либо звук. Я понёсся к каменному очагу. Спотыкался, но всё равно бежал, не обращая внимания на порезы и синяки. В конце концов, я приблизился ко входу одной из пещер и разобрал чей-то плач. Пещеры приютили нового сироту — стало мне очевидно. И я сильнее напряг свои уши. «Ох, как же Он разгневается, когда до него дойдут истошные завывания ветра», — думал я в те мгновения, пока ступал вглубь пещеры. Навстречу мне полетели орды летучих мышей, они искусали меня, глумливо посмеялись и растворились в дневном свету. Я оказался в их логове, а они были уже тут как тут. В этот раз они не взлетели. Но то и дело моргали кроваво-красными глазками и озирались со всей свирепостью, что была им присуща. Как будто мыши желали разорвать меня окончательно, но не могли, подчиняясь чьему-то властному голосу.

Тот голос захлёбывался. А что-то над ним роняло редкие слёзы в чёрную непроглядную водицу подле каменного очага. И в тот же момент я осознал, что нашёл источник тоскливого плача. Мой настороженный шаг не пугал его. Или, может, её. Разглядеть я не смог, а потому не совсем понимал, с кем меня на этот раз свела судьба.

Голос попросил присесть рядом. Я присел, а затем пододвинулся ближе. К моему удивлению, был только голос. Я не увидел ни губ, ни глаз, ни носа. А лишь голос и слёзы, от которых, противясь здравому смыслу, расходилась тихая рябь по воде. Он был невидим. А это вело меня к мысли, что новая беспризорная сущность очутилась в Пещерах недавно. «Крепкий дух — осязаемый дух», — эта мудрость витала в моей голове с тех самых пор, когда я впервые получил от брата вместо угроз удары когтями.

Мне стало не по себе, когда голос внезапно решил замолкнуть. Он успокоился, и в тот же миг я впервые почувствовал, как тишина в этом месте без конца оглушительна. На секунду беспризорник оставил речь, а затем вновь заговорил — спокойно и сухо, — как будто за время плача вылил всю боль, что в нём накопилась. Потерянный дух поник подле меня и вдруг спросил: «Зачем ты тут? Что тебя привело?». На что я ответил: «Страх увидеть нового сироту». «Я не опасен» — «Покуда тебе этого хочется» — «Тебя тревожит моё присутствие, а вместе с тем — моя преждевременная кончина. Я понимаю» — «Неужели?» — «Да, хранитель, твой страх понятен, как и моя громкая, неясная скорбь» — «О чём же она?» — «О том, как я стал для тебя и для всех твоих боязливых прислуг сиротой. Взгляни и сам всё увидишь».

Я опешил. С подлинным трепетом, какого ещё не испытывал, я взглянул туда, куда он направил своё последнее слово. И вода, что странно, осталась покойна. Но он просил подождать, однако как бы я ни вглядывался, сколько бы ни ждал, на меня глазело умиротворение. В Пещерах, что мне стало потом очевидно, воду трудно разгневать, раззадорить или слегка всколыхнуть. Её нрав статичен, а глаза рассудительны. Однако утонуть в ней, утонуть в сердце каменного очага, было проще, чем раздавить дитя, только-только вылезшее из материнского чрева.

А я всё продолжал смотреть. Глазеть… умиротворению наперекор. Мной овладел всамделишный страх, ведь первый сирота закончил свой сказ потрясающим огненным представлением.

А пока я смотрел, голос потихоньку отнялся от моего плеча. Он всхлипнул, навис над водой и уронил последнюю каплю. Сухость исчезла, спокойствие раскололось, будто павшая маскарадная маска. И скорбь вновь потекла по водице — чёрной, всё ещё непроглядной, — а затем голос промолвил: «Вот теперь… гляди…». Он спрыгнул. Я успел лишь протянуть лапу, а он уже пустил первые пузырьки. Напоследок, перед своей преждевременной кончиной, голос вдохнул затхлого воздуха, чтобы позже высвободить его с последней несказанной волей.

Но я услышал эту волю отчётливо. Голос повторил: «Гляди». И я стал ждать, когда мой страх либо отступит, либо обернётся пророчеством.

Внезапно, водица вспыхнула. Я отвёл взгляд, а мыши, оказавшиеся вдруг на свету, полетели к выходу. Часть орды ослепла, другая же часть — осталась наедине со мной и той скорбью, что неожиданно засвербила у каждого возле сердца.

— Пещеры показали гибель его родителей? Как он стал сиротой?

— Как стал сиротой он и как мог стать сиротой я.

Дух замолчал. Чужак похрустел веткой, на которую успел наступить, и хмуро насупился.

— Но этого же не произошло, да ведь? Лес, вроде как, в порядке и он за тобой приглядывает.

— Ещё бы он не приглядывал. В иных обстоятельствах, если бы сущность оказалась права, я бы точно не стал тратить на тебя время. Упивался бы горем или чем-нибудь покрепче, в торжественном зале.

— Тогда что ты увидел?

— Вымысел.

— И в чём он заключался?

— В том, мой дорогой компаньон, что той скорби не было. Она оказалась ненатуральна, была вызвана во мне искусственно.

— И? Я до сих пор не понимаю.

— Всё просто, чужак. Меня поглотила волна горечи и утраты. И всё из-за поганой способности того существа, того голоса, обнажать твои главные страхи. То есть мой страх не отступил и не стал пророческим, он попросту вышел наружу, дабы напомнить лишний раз, чего я могу лишиться.

— А-а… я, кажется, понял. Вода вспыхнула не сама по себе, вспыхнула её толща и…

— …то, что она отчётливо помнит. Скорее, помнят Пещеры, приютившие, на свою беду, самодурные гибельные останки.

— Ты увидел, как пожар всё-таки одолел твой дом?

— Да, всё так. Я наблюдал, как Исход поглощает мой дом без остатка. И в этот раз Лес выглядел так беспомощно, так ревел, что я никак не мог сдержать слёз.

— Понимаю, Дух, понимаю, — чужак опустил ладонь, удерживающую тент, и мягко погладил Белку по голове. — Вот только…

— …знаю я, что ты скажешь. Вот только этого не произошло, и я зря пускал слёзы. Но, чужак, запомни. Запомни одну простую истину — смерть близкого ранит и учит выносить уроки; а видения смерти… от этой заразы не скроешься даже во сне. Видения испепеляют, выворачивают наизнанку и оставляют голодным. Вечно голодным, бросая вызов рассудку.

И я потерял его. Рассудок. Живо, скоропостижно. Как будто и не встречал на своём веку огромного горя.

Что удивило меня, так это то, что я скорбел не один. Я сидел у воды, и очаг плакал вместе со мной. Он шептался, что это слёзы Пещер, передавал, что им жаль за свою чудовищную ошибку в прошлом. Останки лучились жизнью, разгоняли мрак, досаждавший с начала времён, и Пещеры доверились им, доверили разнести благодарность, о которой те вечно твердили.

Пещеры раскаялись. Я услышал это отчётливо. Так же отчётливо, как и последнюю волю создания-сироты с чувственным голосом.

Я встал, а далее вышел из каменного очага. Мне стоило обернуться, но я не смел. Был слишком уверен, что остальное — вздор. Только ветер потом рассказал мне, что с собой сотворили Пещеры. Они принесли себя в жертву. Бросили кровожадную ослеплённую братию в воду и утопили, как последних ненужных щенят, а вместе с ними и задушили бесформенный голос, что понадеялся на скорое восхождение. Заблудшие силы могли найти кров, здесь — в этих заботливых стенах, — а теперь встречали погибель, чтобы сберечь мой дом от последствий.

— Поэтому все и стали звать их Палыми? Из-за того, что Пещеры попортили своё-ё-ё… семя?

— Можно и так сказать. Низменная, но довольно точная аналогия.

— Проклятый Лес, наверное, этому не нарадуется.

— А вот теперь ты дерзишь.

— Но я же прав, не так ли?

— Хочешь меня спровоцировать? Не выйдет. Скажу лишь, что ты прав везде, где не топчешь Его владения.

— Так кто главнее: ты — хранитель — или Лес, который нуждается в твоей охране?

— Не выйдет, я же сказал. Не пытайся меня спровоцировать.

— О, значит, я попал прямо в яблочко. Ты и сам начал задумываться об этом.

— Ты глупец, — Дух покинул плечо компаньона и прыгнул вниз, перекрыв ему путь. — Всю дорогу ты несёшь столько несусветной чепухи, говоришь о победе над Ним и о каких-то ключах, что порой забываешь, где твоё место. Лес не любит болтливых, как и я, не терпит издёвок, как и я, с недоверием принимает гостей, как и я, и верит в симметричную кару…

— …как и ты… или нет?

— Ну всё, перестань! Убеждай себя в чём угодно, но только не в том, что ты умнее всех остальных.

— А я и не пытаюсь. Если ты не заметил, я лишь хочу выбраться.

— Тогда зачем пререкаться? К чему эта игра на нервах?

— К тому, что я нормальных ответов так и не получил!

— От кого? От меня?

— Вот те на, опять тупого играет. Нет, ну ты только посмотри на него, — Пришлый, услышав подобную наглость, от изумления пожал плечами, — В общем, Дух, пока не закончишь играть тупого, я буду отвечать той же монетой.

Белка запрыгала прочь.

— Дойдёшь до Пещер сам. Заплутаешь, на меня не рассчитывай.

— Ну давай, давай, сыграй обиженку, — Пришлый потряс руками от возмущения. — Добавь повода ещё над тобой поиздеваться.

Он сплюнул — демонстративно, — как и подобает сердитому гордецу. «Осталось недалеко, — подумал чужак, — чересчур картинно слинял, знает, что не заблужусь». Вдруг тело его покрылось гусиной кожей. Взмокли руки, и оттого тент чуть ударил его по затылку. «Надо согреться и разжечь костёр», — и на этой мысли он припустился.

Он сделал одну остановку, обошёл ещё один залесок и, наконец, заступил на камень. От неожиданности чужак тряхнул головой. «Как же… добрался, неужели?». Ливень лихорадочно заскользил, а он, пройдя три шага, воодушевлённо расслабил руки. Тент рухнул. Наконец, он мог от него избавиться! И каждая веточка, переплетённый стебель, а также листочек со смаком накинулись на подмосток.

Пришлого встретил согревающий мрак. От кожи, спустя каких-то десятки километров, отошли мурашки, и тело, переняв теплоту пещер, обрело былую уверенность. «Хоть их и зовут Палыми, но давать себя запустить они явно не торопятся», — выскользнуло в голове Пришлого, пока он растирался от плеч до локтей.

Помнится, холод выедал ему мозг. Выедал со вкусом, о чём и припоминали постоянно непослушные пальцы. Но отныне всё изменилось.

Холод ослабил хватку. Очутившись в месте, где ему заведомо не победить, он отстал от извилин и выкарабкался из черепушки, дабы оставить сознание в покое.

Потихоньку с нервов сошло напряжение, и веки, что тянуло от тяжести и немоготы, присмирели. Им больше незачем было мешаться и перекрывать обзор, ведь их олух-хозяин догадался зайти туда, где потеплее.

Вот он — ясный день. Ясный день для хворого, продрогшего тела. И только волосы завоняли сыростью, выдав окружающим стенам поспешный и грубый обман. Подобрав стебель, выпавший с тента, Пришлый собрал склизкие космы в пучок, а после приготовился выдвигаться — продолжать свою невеликую одиссею и догонять пропавшего Духа. Тот бродил где-то неподалёку, вне сомнений, у Духов это в порядке вещей — бродить и наводить шороху на своих землях. Шорохи — отличное подспорье при поисках. Но, поблуждав какое-то время, чужак в первую очередь услышал запах, а не шум. Запах костра.

«О, ну вот, греет лапы. Здорово. Здорово, что ты нужен Лесу живым. Живой следопыт уязвимей, чем неживой, прямо как я. Тогда… что ж… стоит признать, я и вправду зря огрызался», — Пришлый скинул с себя рубаху. За ней последовали мокрые брюки. Бряцнув ремешком, упал ремень, а затем и кобура. Жетон, перевернувшись на камнях несколько раз, пустил парочку бликов и закатился в маленькую щель в полу. Чужак встрепенулся. «Я же могу вас всех высушить! Вот дурила!», — и, спешно подобрав ненавистное барахло, он подступил к обогревающим языкам пламени. Белка сидела у костра и лениво покачивалась.

Сырые ветки обращались в сухие, стоило Духу до них дотронуться.

— Со мной всё порядке, если ты спрашиваешь. Я не заблудился. По твоим следам шёл.

— Без разговоров.

— Ладно, ладно.

Возле них присвистнул ветер. Стены зашелестели. Белка приподняла кисточки и прислушалась.

— Знаешь, я не хотел. Я-я…, — заикаясь, распинался чужак, — я просто устал… Пойми, твой дом — изверг. Если бы он истощал физически и только так, я бы не вякал. Но ведь он лезет в голову, играется, как с какой-то безвольной куклой, и крадёт рассудок. Стоит сорвать ежевику, как тут же она превращается в вороний глаз. С грибами та же тема. И это выматывает. От этого, Дух, неимоверно устаёшь.

Дух лишь повертел ушками. Ветер притих, но шелест не прекратился. Неужто Лес хочет поиграться и с ним? Выпад компаньона оказался как нельзя кстати. Дух промолвил:

— Испытаниям подвергаются все.

— Тебя он не трогает, я же вижу.

— Полнейшая ерунда. Вспомни, твои слова, что «я потерял контроль». Я отдуваюсь за лишнюю душу. Тебя, если говорить прямо. Лес думал, что я поступлю разумнее — призову брата к месту, где ты явился. Но моё сострадание перевесило. Поверь, Он не хотел марать руки. Всё, что ты испытал и ещё испытаешь, результат моего полного безрассудства.

— «Скажи спасибо» — ну давай, выплюнь эту дурацкую фразу.

— Не буду. Не заслужил.

— Супер!

Пришлый, сморкнувшись, поднёс тыльную сторону ладони к полу.

— Лучше найди платок.

— Где я его, по-твоему, достану?

— Не важно. Пещеры нас выгонят, если попортишь кафель.

— Какой ещё кафель? Это же обычный камень?

— Для меня и твоя рубаха — тряпьё. Не слышал? Красота относительна, а польза для одного означает грязь для другого.

— Удобная метафора.

— Не сори в чужом доме, — Белка подбежала и грозно шлёпнула чужаку по ладони. — Так яснее?

— Ай, да-да, понял я, — вселенец сконфузился и убрал побыстрее руку. — С-с, больно вообще-то. И откуда в тебе столько силёнок?

Последнее он пробубнил, совсем не собираясь услышать ответ. Ответ он прекрасно знал.

— Объясни лучше, почему ты наставил кольт тогда, возле речки?

Пришлый, ещё с секунду вспоминая, про какой раз Дух говорит, спешно выпалил:

— Звезда, забыл?

— Что звезда?

— Видение. Обрывки воспоминаний. Пелена перед глазами. Могу продолжить.

— Не нужно, ты услышал вопрос, — Дух сменил тон: с серьёзного на серьёзно-пытливый.

— А-а, ты жаждешь подробностей. Понял. Ну что ж… когда ты вспорхнул, когда подлетел над корягой, внизу блеснула…

— Позволь я прерву. Ты собираешься нагородить оправданий, которые далеки от сути. А я попросил тебя объясниться.

— Ты серьёзно?

— Вполне. И не думал шутить.

— Тогда я в тупике. Скажи, что ты от меня хочешь?

— Объяснений.

— Вот заладил…, — возмущение заставило чужака притопнуть. Он и правда был в ступоре. Мгновением позже он встал и от волнения заходил взад-вперёд.

— Расслабься. Просто покажи мне её. Я посмотрю.

Пришлый замедлился, вздёрнул нос и повернулся к сохнущим брюкам.

— Хорошо, вот…, — он вытащил из кармана найденную у ручья звезду и резко приставил к беличьей морде, — …полюбуйся.

Дух потянулся лапками, но Пришлый тут же его осёк.

— Ага, потрогай ещё. Эта штука меня вообще-то расплавила, я разве не говорил?

— Не говорил. Тогда я точно должен на неё взглянуть!

— Не боишься, что опять увидишь полыхающие деревья? — вселенец присел, сжав находку в ладони. Причем сжал с такой силой, будто она без этого сгинет. — Не боишься вновь пережить Исход? Видение смерти близкого… такие вещи убивают душу, твои слова.

— Поверь, моей воли хватит, чтобы не сойти с ума на втором видении.

— Спасибо, обнадёжил.

— Признаться, я в ступоре.

— О, знакомое чувство, не так ли?

— Чужак, ты делаешь все противные чувства знакомыми.

— Ха-ха, добро пожаловать в клуб. Наслаждайся.

— Да чтоб тебя…, — Белка вздохнула и кинула в огонь ветку. Пригладив хвост, она подтянула его к себе, подобрала новую ветку и, высушив её, остановилась. — Решись, наконец, что важнее: найти выход любой ценой или, избегая мук совести, никогда отсюда не выбраться?

Ветка вырвалась, и костёр зашипел.

— Я давно всё решил. Выбирай теперь ты — кто главнее: хранитель или то, над чем он лишился контроля?

Компаньоны расселись. Спор разнял их и рассадил по углам. Издалека показалось, будто они вовсе пропали. Для света луны их поглотили здешние бородавчатые стены, и только золотой отблеск жетона выдавал, что один из них точно жив.

Шелест… Пришлый подкинул находку.

«Что-то не так», — обеспокоился Дух. Ветер не успокоился, он мало-помалу протискивался наружу и, изящно пробегая над чёрными кисточкам, уходил выше, в обход, дабы хранитель не мог ничего расслышать. «Куда ты? Докладываешь, но не мне? Почему?» — вопросы пустились вслед за ветром, но вдруг шелест, оплетающий колонны и здешний свод, неожиданно обратился в гомон. «Что вы задумали? Отвечайте!». И стены смолкли.

Пришлый подкинул находку.

Выгнувшись и хрустнув суставами, он произнёс:

— Бери. Только сделай так, чтобы я об этом не пожалел.

Звезда выскочила из его ладоней. Огонь замер. Дух, вторя ему, тоже застыл, и последнее, что он услышал перед тем, как лишиться сознания — как его верный шпион и осведомитель со свистом пронёсся обратно.

Звезда повстречала ладонь, но порядком подсгнившую.

— Стой…! Что…? Откуда…? — опешив, чужак отполз на метр и вскочил на ноги.

— Тс-с-с, тише, не паникуй, — после ладони в свете костра показалась лямка от ранца. — Умоляю, только не схвати приступ. Присядь, у меня мало времени.

— Пещеры… Пещеры не могли…

— Вот поэтому у меня мало времени. Хорош трястись и послушай.

На свету показалась грудь. Впалый прогнивший живот явился немного позже, а в конце выступила голова, под которой торчала узкая, но длинная ветка. Позади шеи она была сломана, смотрела вкось и указывала на кучку хвороста, приготовленного для костра на ночь.

Несмотря на пробитую глотку, мертвец ворочал языком вполне живо, нисколько не задыхаясь:

— Меня уже не спасти, но у тебя ещё есть шанс. Взять реванш за нас обоих.

— О чём… о чём ты?

— Знай, что мы виделись дважды. В тот раз, в первую нашу встречу ты плёлся по лесу один. Ты хватался за бок и постоянно оглядывался. За тобой гнались, и я видел — кто.

— Стой-стой-стой, — от смятения и потока бессвязных слов Пришлый развёл руками. — Сперва… кто ты?

— Не узнаёшь? — неведомый пригнул спину и сделал шаг. — А теперь?

Чужак перекинул взгляд. Вдруг он обнаружил за спиной мертвеца потрёпанный парашютный ранец.

— Так ты мне не померещился?

— На твою же удачу. Почему-то, попав сюда, ты утащил за собой и меня.

Вселенец оступился. Отрешённо он взглянул на костёр.

— Выходит, я был прав. Ты — ключ.

— Да, если тебе угодно.

— Так погоди, что я… что я должен сделать? Обнять тебя? Помочь срезать стропы? Освободить?

— Ты должен был поднести звезду, — мертвец умолк и дал разгадке немного настояться, — и ты сделал это. Звезда у меня в руках.

— Да, чёрт возьми, так я и думал!

— И почему-то поленился полезть…

— Не поленился, а просто засомневался.

— Будь смелее. Доверяй интуиции. Вспомни, как ты убегал в тот раз, в первую нашу встречу. Трусливо и безрассудно. И всё равно почти справился. Так что беги, без всяких сомнений, и даже не задумывайся, куда это тебя приведёт.

— Погоди, так ты знаешь, в чьей я ловушке?

Мертвец приставил палец к губам.

— Тише-тише. Ветер до сих пор рядом.

— Мне нужно знать, как я сюда попал.

— Узнаешь. Только не голоси.

— Хорошо-хорошо.

Парашютист обернулся. Позади вихлял ветерок, беззаботно посвистывая и радуясь, что может подслушивать.

— Я висел многие годы. Видел, как этот бес загоняет несчастных в тупик и разрывает на куски. Видел, как он расставляет ловушки и не замечает, кто наблюдает за его охотой. Для него во время охоты я оставался удобным ориентиром, чем-то навроде флюгера, от которого он отмечал разные стороны света. Я уже был мёртв, но мог так же, как и ты, попасть ему в брюхо. Мёртвой плоти он не гнушался. Месяцами он мог питаться тем, чем обычно кормятся стервятники, и только непрекращающаяся охота спасла меня от той же участи, что постигла куропаток, умерших подо мной от болезни. Но в какой-то момент эта прожорливая тварь пропала, и заместо неё появились вы с твоим мохнатым приятелем.

Костяшками парашютист указал на застывшего доброго Духа.

— Нас трое. Ты забыл рассказать про третьего.

— Про какого третьего? Я видел только вас двоих и тучу змей, пробежавших перед вами.

— Ты видел ищеек. Они прислуживают тому, кто за мной гонится.

— И поэтому ты так усердно залезал в лужи? Боялся, что они тебя схватят?

— Ага, и к хозяину своему утащат, будь он неладен, — Пришлый угрюмо почесал нос.

— То есть ты вновь бежишь.

— Почти с самого начала, как попал сюда.

— Выходит, история повторяется.

— И я даже не знал, что она повторяется.

— Зато ты всё еще жив. Не в эйфории и не в агонии.

Парашютист ухмыльнулся. Румяное лицо и яркий свет — живой перед ним выглядел хоть и растерянно, но так или иначе свежее, чем он, научившийся за столетия лишь недурно смыкать и размыкать челюсти.

Кто-то присвистнул.

Мертвец, выглянув живому за спину, поймал вдалеке мрачный двигающийся силуэт.

Ветер сидел в уголке. Он смирно высиживал правду, ждал откровений и лишь изредка поднимался, прилизывая кончики пламени. Но тут он дёрнулся, и внезапно стены заговорили. Мертвец от испуга пригнулся и подбежал к чужаку:

— Меня сдали, друг мой. Пещерам известно — где я, — поэтому я должен исчезнуть.

— Как? куда? Ты не сказал, кто меня ждёт на той стороне.

— Точно. Оборотень. Тебя будет ждать бес, что умеет менять свой облик.

Парашютист подбежал к костру и сунул туда сопревшую пятку.

— Запомни — сдаваться нельзя. Я обречён, а ты — нет. Прощай.

И новый осиротевший дух бросился в пламя. Оно оказалось бездонным. Чужак видел, как сгорели стропы, а затем, как сгорел купол, который он никак не мог разглядеть тогда, в лесу. Мертвец ушёл на покой. Дух, сумевший прорасти в попорченном лоне. И только звезда, попавшая ему в ладонь, почему-то теперь болталась в беличьих лапках.

Чужак второпях сел на прежнее место.

— Не может быть… ты слышал?

— Что, Дух?

— Пещеры приютили кого-то, — Белка навострила кисточки и поводила носом в сторону, откуда, она думала, пришла весть о новом сироте. — Ну точно, я слышал!

— Ты параноик.

— Да, нет, я точно слышал! И ты тоже, да ведь?

— Только своё предупреждение. И я настаиваю, будь, пожалуйста, аккуратен.

Дух осёкся и внезапно обнаружил, что удерживает в лапах позолоченную звезду.

Рассвет наступил через десяток минут, как компаньоны проснулись. Дух приказал выдвигаться, и оба они поспешили к арке, чтобы продолжить поход на север. Новое утро принесло им желанную весть — ливень отступил, и ясный день пришёл ему на замену.

Лес подчистил за ними, смыл покинутые следы, а это значило, что Пришлый мог паясничать дальше, шуметь и забываться, покуда некто, — либо сам Лес, либо тот, кто стоит выше, — не нашлёт на него очередное проклятие. Мольбы, как оказалось, всё-таки не прошли даром.

«Он точно хочет, чтобы я поскорее убрался, — чужак подарил пещерам поклон и аккуратно заступил на обломки серого кафеля. — и, о звёзды, пусть так будет хотя бы до конца этого дня». Он растянул губы в улыбке и впервые поблагодарил ловушку за её милосердие.

Кровь на орденской магне

— Что будем делать, Висм?

— Выбивать правду. Республика скоро заметит Нимфею, а значит пронюхает, чем мы тут занимаемся. Пора заканчивать.

Потрясывая ступнёй, Висм придерживал полу палатки и разглядывал, как развевается пола по другую сторону.

— Он там со вчерашнего дня?

— Да. Сидит и надеется, как бы дожить до вечера. Ха, как будто вечер для него настанет.

— Так быстро его не расколешь, — обеспокоился Тит.

— Он болван. И трепло. Уже проболтался охраннику, что любит есть по утрам, в чем ложится и где проводит отгулы. А таким только дай заскучать и удобный стул — не заметишь, как уши завянут.

— Ага, остаётся только вопросами и засыпать.

— Именно, капитан. Поэтому я пошёл. Отыграю свою роль. Ты — свою. Сразу же после меня.

Тит кивнул. «Силач» шёл первым, таково было распределение ролей. Поэтому «переговорщик» остался стоять. Он наблюдал, как, приняв воинское приветствие от шагающих мимо бойцов, Висм дотронулся до полы палатки, что развевалась напротив. Рука придержала её, и Тит успел разглядеть, как на целёхоньком личике пленного сияла уверенность — радушие, в какой-то степени. Похоже, декодер оказался у себя дома. Он был рад гостям, но от каждого гостя он приподнимал брови — удивлялся, как его дом смог вместить столько «гостей»?

— О, капитан Висм, — услышал Тит в отдалении, — а я вас как раз заждался. Мои собеседники, — декодер кивнул в сторону охраны, — столько всего про вас рассказали, у-у-у, целой книги не хватит.

— Молчать. Говорить буду я.

Рука опустилась. Пола сорвалась вниз, и Тит потерял пленного из виду.

Он задумался. «Республика скоро заметит Нимфею… это правда, нам пора заканчивать. Сепы поджимают хвост, тогда почему бы и нам вовремя не исчезнуть? — в раздумьях он зашагал вдоль стен, — Стронц бы убил меня. Так мыслит не адмирал, так мыслит трус. Но неужели все трусы — глупцы? Нет. Не-е-ет, я совсем не глупец. Пускай разгорится война, пусть Республика нападёт, но пусть эта война разгорится позже, чутка позже, когда я заберусь наверх. Хочу выстрелить первым, а не схлопотать пулю в яме».

Прошла пара минут. Из палатки напротив послышались язвительные смешки. Тит прислушался, продолжая расхаживать. Мысли внушали, чтобы он продолжал. Ему некогда было думать: ни перед сном, ни за похлёбкой, ни на толчке. Ведь его отвлекали то потолок, то бобы, то пейзажи… как будто голове его больше не о чем было думать.

Пейзажи Прометия… да, по какой-то странной причине один из толчков располагался у лагеря за пределами. Он стоял далеко, возле каньона, и смотрел на узкие лабиринты, построенные руслами рек. Те давным-давно высохли, но видами своими они капитана очень уж восхищали: «Как же вас угораздило поставить толчок именно тут? Красота же?! Вот у кого в шайке Висма принято думать о красоте, а?» — спрашивал он себя, оставаясь всегда без ответа.

Ему нравилось бродить по лагерю. Бродить по той стороне, где не было камуфляжных жилетов. Хоть его парни и сбросили привычные доспехи, намалевали краской фуфайки и штаны, как и приказал Висм, но свои лица и шеи они оставляли нетронутыми. Тит всё-таки оставался истинным командиром. Слушаться его — слушаться будущего предводителя Ордена. Да и к тому же ортодоксальные орденцы привыкли считывать неприязнь телесного цвета, нежели чем угадывать её под слоем токсичной раскраски.

Тит был спокоен. Почтение — вот что он считывал, бродя по восточной части лагеря. Здесь, среди своих, он был отцом. Мог потолкаться, поплясать у костра, вызвать солдата на бой и без повода заколоть — ему всё равно никто бы ничего и поперёк не сказал. Некоторые из его парней, конечно, окидывали его недовольством, но Тит понимал, чем оно вызвано. Остановка оказалась незапланированной. Все жаждали поскорее прибыть на Мейтнерий, попировать как следует, увидеть Нимфею в новых адмиральских цветах и, наконец, получить возможность похвастаться перед другими бойцами на других орденских кораблях, что теперь-то они уж точно «первые посланники крови». А ныне им приходилось ждать, мариноваться под солнцем и снова ждать, пока сепы не додумаются уйти в отступление. «Они проиграют, — шептался лагерь, — это не наша война, но мы можем приблизить их проигрыш». И титанец был с ними согласен. Пленный склонил чашу весов в их сторону, а потому, если верить словам старого волка, к рассвету весь этот бунтующий сброд будет обречён.

Мысли почти иссякли. Он приблизился к выходу из палатки и задёрнул полу. Та, что напротив, задёрнулась через пару минут. Лицо пленного слегка помялось, но не от ударов, — «силач» удержался; чуть посмурнев, декодер показал обветренные морщинки и пятна, наползшие на щёки и нос. Улыбка, однако, с физиономии не сошла. Лагерь сепов остался при нём.

— Твой черёд, — прорычал Висм, толкнув титанца в плечо и зайдя в палатку переговорной.

— Что он сказал?

— Чепуху, как обычно!

— Хоть что-то.

— Надеялся, что он будет разумней. Но нет, этот выродок хочет поиграться с нами. Думает, что у себя дома. Кулаки чесались, но пока он готов говорить, сбивать с него спесь я не стал. Самодовольная рожа нам на руку. Постарайся разговорить его, пусть ещё потреплется.

— Хорошо. Чего мне не следует повторять?

— Не закрывайся. Расскажи ему сказочку. Поговори о себе. Соглашайся с любой чепухой, которую он несёт. Кривить рожу и отмалчиваться — на мне, а ты создавай вид, что мы для них больше союзники, чем враги.

— Так точно.

— Да, и ещё…, — висмутианин откашлялся, — …намекни, что республиканцы скоро нагрянут, и им следует бежать. Скоро уберёмся мы, и в их интересах сбежать вместе с нами.

— Принято, капитан, — поправив сползший наплечник, Тит развернулся.

Пятёрка шагов, прямая спина, располагающий взгляд — к своей роли он был готов. Пола задёрнулась, и он вошёл.

— О, а вот и вы, присаживайтесь.

Декодер растянулся на стульчике, положив ногу на ногу. Ближе он казался старше, но сложением выдавал последнего рекрута, что только-только заступил в часть. Он пригладил проступающие усы, выбритые второпях и чем-то тупым, прошёлся по нижней губе и облизнулся, дабы заполнить трещинки хоть какой-нибудь влагой. Разговор с силачом осушил и рот, поэтому перед переговорщиком он звучно сглотнул.

Тит сел напротив и слегка склонил голову.

— Знаешь, зачем ты здесь?

— Конечно, капитан… Тит, кажется? Меня волокли именно к вам. Я точно слышал, что навигатор говорил о вас. Признаюсь, давно я не слышал столько слов «командир», звучащих в такт с восхищением. Вы у него второй после «мамы», если хотите знать. А может и первый. Вообще, выбора для первого слова у нас не особо-то много, согласитесь. Умей ваш кролик на побегушках отматывать время, наверняка бы он дождался сперва встречи с вами, а уж только потом бы заговорил.

— А я думал, у тебя все уши были забиты дерьмом. Странно, что ты это понял за пару-тройку минут.

— Понимаю, что в джунглях это сродни чуду, но нет.

— Так как ты оказался на дереве?

— Выполнял приказ.

— Ваше ремесло не подразумевает приказы.

— Да, есть такое, но разве вам, воякам, положено верить в эту глупую городскую легенду?

— Я всего лишь хочу понять, почему ты променял озорство и свободу на воинские обязательства.

— О, нет-нет-нет, давайте мы это оставим чуть-чуть на потом. Не торопитесь. Дайте мне сперва узнать, чем вы дорожите?

— Я? Не знаю… покорностью и прямыми ответами?

— Ну, капитан Тит, вы чего…? Вы же вроде как пришли разговорить меня, а не выпытывать правду? Разве нет?

«А ты умён», — подумал про себя Тит и, не меняя лица, с азартом произнёс:

— Я дорожу родным домом.

— И это прекрасно. А хотите узнать, чем я дорожу?

— Конечно, валяй.

— Родным домом.

— Правда?

— Да, несомненно. Только с небольшим отличием — мой дом процветал.

— Как и мой.

— Ну-ну-ну, — покачав пальцем, декодер слегка выпрямился, — не мне, конечно, судить, но, как мне помнится, в вашем доме долгие годы царил беспорядок.

— Он закончился, уже давно.

— Но, подозреваю, вы росли именно в период распада.

— В период конца распада.

— Да, вы глядите уверенней, чем большинство стариков из Титана, но эта уверенность взращена дисциплиной. Давайте не путать.

— Если боишься, что я забыл, то отвечу — нет, я не забыл.

— И это прекрасно. Позвольте тогда рассказать, чем я любил заниматься на родине.

— Что-то мне подсказывает, что разговор пойдёт о том, чего ты лишился.

— Спорить не буду. Возможно, именно об этом и пойдёт речь.

— Ладно, — титанец положил руки на стол и медленно сцепил пальцы, — рассказывай. Я весь внимание.

— Знаете, закурить бы сначала…

Повернув голову, Тит послал немой приказ вынести сигарету. Охранник послушно кивнул, полез в карман и вытащил на свет свежую пачку «Обугленного пироманта».

— Хороший выбор. Попросил бы всю пачку, но, боюсь, вы сочтёте это за наглость.

Тит лишь спокойно глядел, как сигарета опрокидывается на стол и как её с жадностью подбирают пятнистые обгоревшие под солнцем пальцы.

Сжав фильтр, пленник вдохнул. Табак на конце разгорелся сам по себе. Декодер продолжил:

— Спасибо, так лучше. Надеюсь, когда вас сменит другой капитан, он не слишком обозлится запаху.

— Его обозлит другое. Начинай свой рассказ.

— Ну что ж, тогда, с вашего позволения, — декодер изобразил жестом, будто снял шляпу, и слегка затянулся. — Как и любой обыватель в процветающем мире обожал я две вещи: бегать за девочками и учиться. Брат всегда подбивал меня: «Переедь в большой город, переедь, — думал, что я не особо догадливый, и потому добавлял, — и девочки, и учёба там, в городе, так что тебя держит?». А я и не знал, что ответить. По большей части не знал потому, что не хотел обидеть своим выбором маму. С мамой мне жилось весело. Она постоянно потешалась, когда я становился серьёзным, а потому серьёзность из меня быстро выветрили. К совершеннолетию я и забыл, что можно расстраиваться. Над разбитой машиной я смеялся так же легко, как и над ссадинами на коленках. Кто-то сказал маме однажды, что она растит безответственного пройдоху, а мама лишь отвечала: «Какое вам дело? Я разве калечу детей? Настраиваю их против вас? А может топлю в пустых ожиданиях? Ответом наверняка будет „нет“. А теперь задайте эти вопросы себе». Не хватало хлопнутой двери, но я в голове итак всё домысливал. В общем, с годами я с ней сильно сдружился. Этим я и поражал сверстников. Словно щенки они поглядывали на дорогу, осматривали её спуск и подъём, а потом с упоением представляли, как та уходила в неизвестность и западала за горизонт, что до краёв, просто до тошноты, забит перспективами. А я в это время грустил. Дороги я не боялся, нет, но и зов её для меня не казался уж столь манящим. Знаете, глупость всё это. Игра в догонялки. Мама учила меня есть с аппетитом, а в этих кретинов еду, похоже, заталкивали. Прожорливые поросята… всего им хотелось и сразу. Не пойму, почему им так не сиделось…?

— Любопытство, не думал?

— Да-да, всё наша природа, конечно же. Свалить на неё — всегда беспроигрышный вариант. У природы нет известного адвоката, как у нас, поэтому нам так трудно, когда мы чего-то не понимаем. Её послания зашифрованы в стихиях, разрушительных бурях и наводнениях, но послушать какой-то конкретики от неё, более мирной, я был бы не прочь.

— Вижу, ты клонишь к побегу, так или иначе. Увещевания брата оказались сильнее дружбы с мамой.

— Естественно. Самое время и мне обвинить любопытство.

Декодер вновь облизнулся и почесал щетину под губой. Затем продолжил:

— Учился я хорошо. Девчонок крутилось, у-у-у, устанешь считать. Брат мне даже сперва не верил. Обогнал я его где-то на третьем десятке. С одной сумасшедшей мы даже обменялись кольцами: сплели венки и отметили венчание возле пруда. Местные лебеди в тот день, уверен, нас прокляли. Дожидаться ночи нам было уже невтерпёж. Брачным стал вечер. Тогда, помню, мы обстонали друг друга так, что казалось, будто завтра меня отправляли на бойню, а её — готовить для меня могилку. Неделю спустя она начала прятать в учебники, в свои и мои, приглашения на настоящую свадьбу — тот же конверт, но разные имена — половину из них она, конечно же, выдумала, а я всё равно разгорался от счастья. Мне-то и четверть из них не вспомнить. Родственников я знал мало.

— И где ты её провёл?

— Мама бы сказала: «в своих дурных мыслях», — но так и было. Я незаметно переключился на другую дурёху, начала наседать учёба, и я быстренько позабыл о той сумасшедшей, с которой якобы был помолвлен. Только вот кольцо, которое повесил на сумку, забыл убрать. «Пусть будет, — думал я, — по цвету подходит как нельзя шикарно», — и только потом осознал, почему моя «суженная», идя позади, всегда обегала меня в слезах.

— А ты жесток.

— По глупости! И то один раз! В юношестве все глупы, в том числе и вы.

— В чём-то да, в чём-то нет.

— Браво, универсальная отговорка. Будете спорить, но каждое движение в юности — это несмелая попытка одурачить природу. Вот вы по глупости что совершали?

— По глупости — ничего. Юношей мне хватало забот.

— И каких же?

— А таких, что уши отвянут быстрее, чем я закончу рассказ. Так что говори, что ещё не успел.

— Как пожелаете. В общем, к концу учёбы я был раздавлен — узнал, что хотел, попробовал, что хотел, и теперь мне предстояло понять — как мне распоряжаться собственным будущим. О, страшная, невыносимая пора. Тело вроде как было готово, но внутри… внутри всё бурлило и громыхало. Хотелось расстаться с мозгами, вопросы лезли из каждого звука, из шипения утюга или скрипа двери; организм, в общем, меня предал. С каждой прожитой мною секундой я становился себе злейшим врагом. Это и подтолкнуло меня вернуться. Вернуться к маме.

— Ты ни разу не упомянул отца.

— Всё верно.

— И почему же?

— Вы забегаете вперёд. Зовите следующего. Я ещё не до конца рассказал капитану Висму, где искать лагерь. Остановился на том, что ваши разведчики — полные идиоты.

— Это неправда.

— Сами спросите.

— Ты ничего ему не рассказывал.

— Капитан, — декодер отлип от спинки стула, придвинулся и сцепил пальцы, повторив за Титом, — вы уличаете меня во лжи? Если да, то увольте. У себя дома я как нельзя честен.

Тит поднялся. Не отнимая взгляда от пленного, он резко зашагал к выходу, напоследок сказав:

— Дом ты оставил, когда пошёл воевать. Так что перестань упрямиться. Лучше отвечай на вопросы, и тогда те, кого вы так ненавидите, точно останутся ни с чем.

Тит вышел, заметив в конце, как пола накрывает умиротворённое помятое личико. «Ну хоть не засмеялся, уже спасибо», — и с этим заключением вошёл в палатку напротив.

Висм похаживал в дальнем углу.

— Он тянет время. Хочет попудрить мозги, прежде чем что-то сказать.

— Перед смертью эти суки прибегают к любым уловкам, чтобы потянуть время. Что-то путное вызнал?

— Ничего, но я дал ему повод разговориться.

— Он услышал намёк?

— Услышал. Однако, думаю, он и сам всё прекрасно понимает.

— Неважно, что он там понимает. Наша задача — как можно быстрее подтолкнуть его к действиям. Ты же знаешь, что он нежилец. «Для них» он уже изменник. Если не покончил с собой прямо у них на глазах, значит, дорожит своей жизнью больше, чем их тупорогим сопротивлением.

— Он может провести нас к ним.

— Его прихлопнут на полпути.

— Но сидя здесь он тоже ничего не расскажет. Если расскажет, у него точно не останется шансов.

— На это и расчёт, капитан. Мы можем вызвать в нём чувство обиды. Создать образ брошенного. Приставить к стенке, чтобы он захлебнулся от безысходности. В таком положении любой сломается, поверь мне.

— Я верю. Вопрос в том, можно ли поступить умнее?

— Чёрт бы тебя побрал, Тит. Чего ты хочешь? Чего?!

— Всего лишь рассматриваю варианты.

— Я здесь три месяца! Три! Тебе повторить?! Три! И я ясно дал тебе понять, что нам пора убираться! — Висм отошёл от угла и приблизился к Титу. — Помню, ты говорил про неделю. Что через неделю они отыщут то, что искали. Вот, половина недели прошла, а мы до сих пор мечемся туда-сюда, не зная, куда уткнуться.

— В тебе говорит усталость, а не ты сам. Стронц отдал приказ.

— Стронц мёртв.

— А твои обязанности, а? Что, думаешь, они умерли вместе с ним? — Тит сделал шаг и взглянул в глаза сослуживцу. — Отвечай.

— Я согласился, потому что иного выбора мне не дали.

— Ну конечно. А разве он был до этого?

— Правильно, не был. И поэтому пора это исправить.

— О чём ты?

— Будущий Адмирал… вот что в первую очередь исправит будущий Адмирал.

— Ещё тыкни пальцем.

— Не буду, я говорю не о тебе.

Тит слегка изумился.

— Выбор крови пал на меня. И если ты вновь начнёшь говорить про тот мерзкий слух, я буду вынужден отрезать тебе язык.

Висмутианин поправил берет и чуть осёкся.

— Ты сам-то веришь, что справишься? Твоё отложенное вступление в должность рождает в Ордене лишь больше подозрений.

— Ты сам меня вызвал. Сам попросил о помощи.

— Глупый… глупый мальчишка, — Висм дотронулся до плеча бывшего воспитанника, но тот сразу отпрянул. — Желал бы ты нового звания в самом деле, уже бы плясал перед Мейтной, как угорелый. Но ты струстил. Тебя застали врасплох, и ты решил потянуть время… потянуть время, дабы придумать стратегию.

— Кого ты имел в виду?

— О чём ты?

— Кого ты имел виду, когда говорил, что речь идёт не обо мне?

Будто испугавшись вопроса, висмутианин отмахнулся и вновь зашагал вдоль угла.

— А, это? Не бери в голову.

— Если есть имя, скажи мне его.

— Тебя не убьют в этом лагере.

— Имя, капитан.

— Нет имени, Тит, нет никакого имени. Есть только ты и зарытая тобой голова. Ты сомневаешься — все это чувствуют. А сомневающийся лидер приведёт Орден к краху — все и это чувствуют. Так что давай, возьми себя в руки и помоги нам поскорее закончить.

— Знай, в первую очередь я буду метить в тебя.

— Пусть, я буду только рад. Так ты упростишь мне задачу сделать из тебя настоящего лидера. Только держи меч наготове, хорошо? И не отпускай из рук.

Висм отошёл от угла и направился к выходу. По дороге он поприветствовал новый наряд бойцов. Те обегали трусцой тропу, разделявшую северо-запад и центр лагеря, стучали ботинками в такт ботинкам лейтенанта и повторяли за ним строки из заурядной похабной песни, помогавшей соблюдать ритм.

Пленный поприветствовал Висма всё с тем же радушием. Тит не глядел, он только слышал. Злость подступала к горлу, он стоял спиной и старался её придушить. Сев за стол, он положил руки на горловину кирасы и выдвинул её. Так он просидел с минуту, пока тёплый воздух не прижался к груди, к влажным каплям, забегавшим поперёк живота. «От злости пота не меньше…», — он подул внутрь, на гладкую увлажнённую кожу. Ему нужно было решить, как вести себя перед старым волком. Слова о стратегии ударили в точку, ему нужна стратегия, скоро… а лучше сейчас. Висм — известный рассказчик, поэтому, вполне возможно, он наплёл чепухи, только чтобы подстегнуть его. Но вполне может быть, что он и правда что-то задумал. И это неудивительно. Старый волк, было время, тоже, как и Тит, служил на Нимфее.

В те времена, когда Стронц пересёк экватор своей службы — в звании Адмирала, — он пригласил на корабль уже известного и уважаемого всеми вояку. Легенда Звёздной блокады, убийца «Скитальцев», пиратский кошмар. Трёх регалий было достаточно, чтобы удивить стронцийского главаря.

Но плюс ко всему Висм обладал четвёртым — кротостью. Для орденцев это почти что регалия. Каким бы он ни был хвастуном и рассказчиком, перед теми, кому стоило поклоняться, он вёл себя смирно. Харизма помогала собирать людей под своим началом, скреплять воинский дух, а покорность — выполнять указания без лишних трюков.

Он быстро приспособился к выходкам адмирала, к его бесконечной тяге всех уничтожить, а через день — к просьбам дать захваченным аборигенам свободу. Висму приходилось даже заводить аборигенам потомство. Женщины в племенах несли младенцев с уродствами — с рожками, копытцами и хвостами, — а потому Стронц всегда считал, что их лоно можно очистить. Семя сильного орденца было отличным лекарством от скверны, и Висм с гордостью принимал на себя роль благородного мужа. Он лежал под старыми женщинами, под полными, под слепыми и одноногими, под больными и здоровыми, а также брал молодых девушек. У кого-то из молодых были зашиты рты, у кого-то — отрезаны веки, какую-то считали ведьмой, а какую-то — высокой принцессой. Стронц не допускал, что есть разница. У него был идеальный кандидат, чтобы продолжить кровавый курс. Так он находил новых союзников и так компенсировал свою бездетность. Он подарил Висму новую цель, а тот просто делал то, что ему было приказано.

Висмутианин гордился новой регалией — пятой по счёту, — но потом его начали преследовать сифилис и кошмары, оставленные очередной истеричной ведьмой. Он продержался два года, а затем попросил аудиенции у адмирала. «Переведите меня на другое судно» — «Ни за что в жизни», — краткое содержание той беседы. Стронц потом рассказывал Титу, как они, начав спор с утра, вечером просто махнули друг на друга руками и безмолвно, не глядя, попрощались.

Висм сменил судно. Капитанский мостик Нимфеи он променял на обзорную кабину «Безродного». И все тогда потешались над ним, высмеивали ироничную трусость и страх наткнуться на мстительного потомка. Но затем этот страх оказался для многих оправдан: мало ли кого он там наплодил? Быть может, безумца? А может, расчётливого убийцу? Или, чем чёрт не шутит, будущего советника, что будет наставлять днём, а ночью приходить поглазеть? Что будет у того на уме? Поправит ли он одеяло или придушит подушкой? Нальёт ли воды или яда? Такими рассуждениями капитан и отбился.

До Тита доходили лишь призраки тех насмешек. Как и в юности, у него было много забот, когда он заступил на порог Нимфеи; когда сменил на посту бывшего командира. Начинающий мечник сбил со стула легенду, но теперь этот стул старательно очищали от пыли. Очищала рука, действующая то ли в отместку, то ли ради игры.

И по правилам её титанец растерял фору. Ему предстояло вытерпеть финальный круг. Предстояло выдумать тактику, которая убедит достаточно сослуживцев остаться в его колеснице. Но прежде всего ему хотелось найти тактику для себя… ведь за поводья, честно сказать, он держался как-то паршиво.

За палаткой зазвучали смешки — опять. Силач не торопился выбить из пленного дурь. А может… и слишком поторопился. Этот «хозяин лагеря», был уверен Тит, готов был посмеяться и без пары зубов. Главное для него, судя по всему, — было посмеяться в хорошей компании.

А сутки тем временем приблизили полдень. Орден до сих пор оставался с носом, а потому, решил Тит, было бы неплохо поторопиться.

Висм провозился около часа. А когда вернулся, то первым делом бросил что-то на стол. Тит отпустил кирасу, осмотрел вещицу и поднял к соратнику взгляд.

— Что это?

— Не узнаёшь? Орденская магна.

— Откуда она у него.

— Без понятия. Поверни.

Тит пододвинул монету к себе и не спеша повернул.

— На ней кровь, — он вновь поднял глаза.

— Не его, не бойся. Язык всё ещё при нём, так что поговорите как следует.

— И о чём нам в этот раз говорить?

— На чём остановились — с этого и начните. Чую, он задумал какую-то свою игру. Но я немного его подштрихтовал, пообещал золотых гор, если будет сотрудничать. Начал слегка зажимать. В общем…, — Висм потёр запястья, затёкшие от ударов, — …теперь он ближе к идее, что его кинули и бросили нам на корм. Используй это. Надави, но в обход. Подрумяненный он разговорится больше — не с самого начала, но к концу, думаю, он найдет в тебе нечто от друга. Опять же, используй это. Поддайся. Подари надежду. И сразу же уходи, как только почувствуешь, что он хочет тебя заболтать.

— Доведём до третьего раунда?

— Так точно, капитан. Руки чешутся подрумянить его ещё.

— Хорошо, тогда я пошёл.

Подбросив монетку, титанец спрятал её в ладони, вышел из-за стола и направился к выходу. Пола задёрнулась. Задёрнулась рукой Висма, а не его. Бывший командир внезапно захотел что-то сказать напоследок:

— Когда он умрёт, беги к своим парням. Беги и не останавливайся. Расскажешь, что это чисто твоя заслуга. Я тебе только мешал. Ну всё, ходу.

Висм подтолкнул Тита, и рука опустилась. Пола сползла вниз, и титанец остался наедине с невысокой допросной палаткой. Мимо него гуляла лишь дорожная пыль — бойцы пробегали на другой части маршрута. Он потоптался на месте, поглядел по сторонам и опустил взгляд. Ему вновь понадобилось время. Нет, он не хотел тянуть его, просто слова Висма застали врасплох. Он обернулся несколько раз, скорчил вопросительно брови и начал дожидаться ответа. Ответом выступили льняные всклокоченные на концах полы.

Он выпрямился и шагнул вперёд. Через пару секунд его встретили охранник и подбитая, слегка натянутая улыбка декодера.

— Только хотел выкрикнуть ваше имя, — кровоподтёки, видно, мешали ему полностью раскрывать рот. — Просто вы задержались, стояли, как истукан, и качали тенью. Прокручивали будущий разговор? Сочиняли вопросы?

— Нет, я просто призадумался.

— И о чём же?

— О моих родных, о родителях. Ты натолкнул меня на раздумья. Давно я о них не вспоминал, знаешь.

— А то, моя миссия именно в этом. Совесть без страха и упрёка, — он зажмурил глаз и задумчиво покачал головой, — м-м-м, больше без упрёка конечно.

— Расскажи мне, как тебя встретила мама.

— Как обычно.

— С гордостью, с отвращением, с любовью?

— С удивлением, но сразу спрятала его за объятиями. Она заплакала. А я стоял с мокрым плечом и старался её утешить. Хотя она об этом и не просила, зачем утешать близкого в радости? А она именно радовалась, пребывала в восторге от моего приезда. На трагедию он пока не тянул.

— Хорошо, и что ты рассказал ей первым делом? Что боишься начинать самому?

— Да, можно и так. Что брат бросил меня и улетел вслед за супругой. Её повысили, и теперь, якобы, им нельзя оставаться. Для мамы они приземлились на I луне, возле Актиния, а меня оставили в их нескромной лачуге.

— Ты соврал? Но зачем? Один звонок от твоего брата домой — легенда разрушена.

— Он бы не позвонил.

— Это почему же?

— Потому что брат улетел на поиски нашего отца. А точнее, на поиски его трупа.

Декодер тянул улыбку как мог, но после этих слов перестал. Непонятно — скулы устали или собственные слова тронули вновь за живое. Тит, заинтересованно склонив голову, пододвинулся:

— Погоди, на какой планете ты жил?

— Не суть, капитан. Вы сами поймёте, когда я закончу.

— Ты не говорил про отца, потому что не видел его. Всё ясно. И как рано он улетел?

— Я ещё не родился, когда он ушёл. Брат помнил его совсем маленьким, а мама не особо любила о нём говорить. «Он погнался за чужими трофеями, которые нас прокормят», — шепталась она перед сном, когда укладывала меня с братом. Начало хорошей сказки, без середины и конца. Мне хватало и этого. Всё детство я кормил себя фантазиями, выдумывал середину за маму, и ждал конца, когда он прилетит и расскажет всё сам. Но вот мы выросли, а он так и остался где-то в моих фантазиях. Я даже в какой-то момент перестал верить, что он существует. Мама не помогала. Всё время корчилась от удивления, как только я вспоминал о нём. Похоже, она уже тогда знала, какой с ним приключился конец. Тщательно скрывала горечь. Питалась нашим счастьем и тем, что мы сыты. Да я её и не виню, плакаться о трупе, давно позабытом, это как плакаться о первой щетинке, проросшей когда-то давно в юности.

Декодер невзначай притронулся к небрежно выбритым усикам. Он ободрился, но в какой-то серьёзной манере. Вновь почесав щетину под губой, он отодвинулся и сел к столу полубоком. Взгляд его при этом осел на плече переговорщика. Тот, несильно покашляв, продолжил:

— И где брат нашёл тело отца? В теплице, в бухте прилёта, под слоем воды?

— На борту упавшего корабля.

— Интересно.

— Интересно другое… хотите узнать, как звался корабль?

— Определённо. К этому, я подозреваю, ты и вёл.

— Он назывался «Алой виверной». Не припоминаете? — Пленный наклонился. — Кровавый линкор, которым вы так любили орудовать возле мятежных границ.

— Так вы…

— …служители Ордена, капитан. Моя мама, мой брат и отец. Моя деревенька, мой город и моя планета.

Декодер перебросил взгляд с плеча на лицо переговорщика. Тот смущённо озирал стол и сжимал губы, делая вид, как будто бы провинился.

— Агитаторская весна… вот что случилось. Твоя семья стала жертвой гонений.

— Вашей бесхребетности, капитан, не гонений. Но вы вновь бежите. Я ещё не рассказал до конца, как мы прожили с мамой зиму.

— Так вот откуда обида. Вот так сепаратисты и приманили тебя. Пообещали… что? Справедливость?

— Капитан, я не закончил.

Декодер вернул взгляд на плечо капитана и достал новую сигарету. Он вдохнул, увидел на конце огонёк и медленно затянулся. Тит повернулся к охраннику. Тот, прикинувшись дурачком, пожал плечами.

— Вас должны были предупредить до весны, — вымолвил Тит.

— Да, нас предупреждали, — пленный выхватил сигарету изо рта. — В городе. До деревень, сами знаете, предупреждения идут туго. Да и вряд ли напугаешь народ, что верит только в пожары, саранчу и разбойников. Такая опасность ближе, её заметно, а оккупация… м-м-м, не знаю, как-то громковато звучит, по-желтушному, особенно для союзников Ордена.

— Мы транслировали, что отступаем. Выслали челноки, чтобы вас забрать.

— В города, капитан, в города! Слышите меня? — капитан промолчал. — То-то же. Вот ведь, пока все судорожно набивали чемоданы, мы с мамой, как кретины, сидели за чашечкой чая и обсуждали на полном серьёзе мои проблемы со страхом будущего.

Тит щёлкнул пальцем. Появилась монета, в свете лампы насечки на ней тускло сверкнули:

— Хорошо. Орденская магна, — он подбросил её, поймал на ладонь и хлопнул по столу, — Расскажешь, в чьей она крови?

— О-о, это прекрасная история. Но, капитан, смотрите… она вам совсем не понравится.

— Я готов. Рассказывай.

— Уверен, что не готовы, однако… раз уж вы так настаиваете…

Декодер затянулся и выпустил пару колец. Смолистый дым обволок его от макушки до шеи, и теперь титанец с трудом различал, куда был направлен умиротворённый взгляд собеседника.

— Мы с мамой прожили конец зимы в погребах. Когда нагрянул конвой «Агитатора», а затем сам «Агитатор», мы побежали до соседской деревни. Её выжгли у нас на глазах, прямо ночью, пока мы волокли ноги. Нам пришлось повернуть обратно. Я сразу догадался — наступали с города, значит, город потерян. Наша деревня — следующая. Мы бежали наискосок, бежали мимо своего дома и подзывали к себе соседей. Тогда все мы ещё наивно надеялись встретить ваши отряды или хотя бы одного вашего раненного бойца. «Нас вытащат и всё объяснят, вот увидите», — приговаривала мама, и сминала телогрейку у плеч, возле гаснущего камина. Её энтузиазм успокаивал, соседей уж точно. Да и я не то чтобы спал плохо, мог проспать больше пяти часов и к утру чувствовал себя бодрым, как никогда. Только вот месяц ничего не менялось. Караулы, поиски еды, вечерние посиделки у камина, а потом всё начиналось заново. Менялось одно: в пяти километрах появлялся враг — мы бежали до следующего укрытия. На третьем погребе, в середине весны, мама притихла, энтузиазм её куда-то исчез. Мы оказались на грани. Процветающий мир был вот тут, так близко, а теперь от него остались холодные дымоходы и лёгкие, забитые пеплом. Конец весны — ни одного алого флагштока, ни одного рваного стяга с черепом. Только солнце грело костяшки мужиков с косами и проколотые животы ребятишек. Женщины отбивались вилами, но и их не особо жалели. От приподнятых юбок маму тошнило. В таких позах ей отдаваться совсем не хотелось. И я пообещал ей, что такого не будет. Я был растерян, всё ещё, но начинал понимать, что ей осталось недолго, если я что-нибудь не придумаю.

Лето пропахло людьми… и скотиной. Чтобы мы сдохли от голода, республиканские твари проели весь урожай и, если не влезало в глотку, убивали скотину. Мы перешли на червей и траву. Мама схуднула, стала похожа на спичку, а соседи поубивали друг друга. Слышали когда-нибудь про групповое самоубийство? Так вот, это было именно оно. Мы с мамой скрылись. Началась осень. И внезапно, прямо у нашей деревни, враг спустил первое колониальное судно.

— Хочешь сказать, что вы остались? Что в конце вы выбрались наружу?

— Всё так, капитан.

— Ах… чёрт…

— Да ладно вам… расстраиваться. Подумаешь, всего-то сменили приветствие Ордена на республиканское рукопожатие. Разница, чего уж таить, оказалась не такой уж и большой. Под новый порядок мы с мамой подстроились быстро. Сперва я её выкормил, затем мы выучили их наречие, понаблюдали за их привычками, за их жестами и стали жить и работать, словно кротами никогда и не притворялись. Конечно, мы ненавидели этих пришельцев… ненавидели, что они делают с нашей землёй, а самое главное — как с ней обходятся: без любви, без уважения и без памяти. Мы с мамой еле прятали слёзы, пока плужили ячмень и метлицу, ведь знали каждого, кто под ними погребён, а эти кретины… эти пустоголовые ишаки смотрели на всё тупым взглядом и думали, что мы с ней слегка не в себе.

Декодер покрутил у виска, всё ещё удерживая сигарету. Дым поднялся к потолку, и Тит, наконец, увидел, как лицо пленного перестало изображать наигранную развязность.

— Орден просит у тебя прощения.

— В лице вас, капитан? Не слишком ли много чести?

— Я скоро стану у него во главе, так что да — не много.

— Ох, ну тогда вы уже опоздали. Просить прощения нужно не у меня. Освободите мой дом и раскопайте кости моих друзей. Присядьте над ними, возьмите в руки и поцелуйте. Если поплачете навзрыд, они услышат. Если приляжете рядом, они прислушаются. И только тогда, думаю, вы будете прощены.

— Мы защитили другие земли.

— И что, капитан? Мне, по-вашему, от этого должно стать легче? Почему вы спасали других ценой нас?

— Ты сам понимаешь, что это было необходимо.

— Необходимо было оставить отца? Оставить Виверну, что не раз отводила огонь от Нимфеи? Необходимо было оставить брата, что так рьяно выпрашивал ответы? Капитан, признайтесь, вы точно хотите стать вот у этого во главе? — титанец молчал, без нервов разглядывая опустившийся дым. — Не отвечайте, прежде спросите себя.

— Ты так и не рассказал: магна, чья на ней кровь?

— Моей первой жертвы. Я же сказал, история вам не понравится.

— А я всё ещё настаиваю.

— Хорошо. Тогда слушайте, — он стряхнул пепел и искоса глянул на магну. — Республиканцы очень разбалованы, знаете? Их садят за лучший стол, суют им в руку самую дорогую из всех дорогих вилок и кидают под нос рульку идеальной прожарки; а они смотрят на это, смотрят на грозного хозяина, тычащего в лучшего повара на всём свете, и начинают мельком поглядывать на тарелку мальчика-скомороха. При них есть нельзя, нет-нет-нет. При них можно только работать, целовать еще не начищенные ботинки и сразу дохнуть, и лучше во сне, чтоб без криков. Иногда они позволяют нам протянуть ладонь, но тогда она должна быть ровной, положена на другую и вытянута, будто в мольбе, — пленный проиллюстрировал. Тит заметил, как оживились продолговатые ссадины на скулах. — И их избалованность приводит к последствиям. Всем становится скучно. Кому-то скоморох начинает нравиться за усердие, кто-то хочет приобнять его из сострадания, а кому-то хочется с ним сбежать. Сытыми, капитан, хотят быть не все, запомните. Не повторяйте ошибок Республики.

— Чего ты тянешь? К сути.

— Ладно-ладно, будущий Адмирал, — он показал жестом, будто сдаётся, но прежде успел выхватить магну. — Я лишь к тому, что в каждой республиканской колонии, — а чем дальше она, тем хуже картина, — очень сильно ощущение оторванности. И мы ощутили это на себе. К концу осени мама разговорилась. Захворала и выдала подруге-соседке, что лекарство лежит под домом, ещё с прошлой зимы. Естественно, все стали спрашивать. Спрашивать, спрашивать, спрашивать! И тогда я понял, что нам не жить. Пришло время пуститься в бега и вновь прятаться. Но слухи оказались проворней. К осени слухи дошли до города, и нас вызвали на беседу. Новые хозяева интересовались тем же, что и их подручные колонисты, и мама выложила всё без утаек. Со мной диалог получился недолгим. Какое-то время спустя нас рассадили по камерам и приказали ждать приговора. И он случился… через месяц. Нас выпустили на помост, показали толпе колонистов и объявили изменниками. Маму чуть не хватил приступ, она расплакалась, а новый губернатор всё улыбался — без ненависти, даже с какой-то заметной любовью. Это меня отпугнуло. От испуга я, помню, прижал маму. Плечо взмокло, и я не выдержал. «Где палач?!» — помню, я выкрикнул, на что новый губернатор планеты просто взял и расхохотался. У него растряслись подбородки, я видел, чуть не выпала челюсть. Полдюжины колец, забряцав, сползло к кончикам пальцев. А затем он выпрямился, пригладил республиканский вензель у ворота и так тихонько, по-отцовски, подошёл к моей маме. Он аккуратно оттащил её от моего плеча и положил на своё. И в конце с таким воздушно-зефирным восторгом, привычным только для сытых республиканских служак, произнёс: «Мы тут все изменники, сынок». И толпа радостно заулюлюкала. Под ноги, вместо тухлятины, к нам с мамой полетели позолоченные значки рабочих.

Конечно первое, что я ощутил, это шок. А потом меня накрыло от облегчения. Всё получилось, бегали мы с мамой не зря, она ещё поживёт.

— На Теллуре. Вот где ты жил.

— Вот где вы просчитались, капитан. Это удивительно, и в то же время смешно. Смешно от мысли, что я стоял у истоков второй сепаратистской волны. Бывшие союзные планеты Ордена оказались идеальным плацдармом. К следующей весне сепаратисты набрались сил. Вы нашли управу на Агитатора, а мы потихоньку стянули войска.

— Так чья на ней кровь — республиканца или орденца? — Тит буравил взглядом монету.

— Шпиона, — декодер покрутил магну на пальце.

— Знаки отличия?

— Я говорил, что ответ вам не понравится, капитан, — он подбросил магну и кинул титанцу в руки. — Тёмный череп на рукоятке кинжала.

Капитан выдохнул. От досады голова его опустилась.

— Почему… почему ты даже не попытался соврать?

— А мне кажется, это вполне иронично, не находите? Вы выдали магну отцу в знак верности, а потом переступили клятву. Показали, чего ваша верность стоит. А что я? Я просто пометил её подходящим клеймом. Приглядитесь, капитан. Выведите на свет. Вот-вот, видите? — титанец нехотя покрутил монету под лампой. — Ваша кровь идеально ложится на бронзу.

Пленный заулыбался.

— Это была твоя последняя сигарета, — капитан спрятал магну, встал и пригрозил охраннику взглядом.

— Как угодно. До утра мне курить всё равно не захочется.

«До утра? Он это всерьёз? Какой же самоуверенный…» — Тит не закончил, боялся, что выскажет мысль вслух. Собравшись, он лишь проговорил:

— Отступать некуда, сдай нам лагерь. Обещаю, если получим координаты, у тебя ещё будет шанс пожить.

— Ага-ага, ну конечно. Напомните, какое обещание вы давали моей родине? Вот-вот. Так что увольте. Не желаю слышать столь важных слов из уст клятвопреступника.

— Хорошо, тогда с тобой поговорит другой клятвопреступник. Но уже по-другому.

Тит развернулся. У выхода появились бойцы. Они обегали третий круг. Он отдёрнул полу и вышел к ним. От неожиданности замыкающие запнулись. Сбилась и похабная песня. Пряжки на ботах зазвучали нестройно. Последний боец отдал честь, но в суматохе это больше напомнило приступ эпилепсии. Тит подождал, пока они пробегут, и зашагал к переговорной. Прежде чем в неё войти, он обернулся — пола надорвалась, причём сильно. «Держи себя в руках, капитан», — поправив наручи, он взглянул на монету. Висм ждал его прямо у входа.

— Так кого он убил? Кто он?

— Наш бывший союзник с Теллура.

— Чёрт!

Висм отошёл и провёл рукой по макушке. Из-под берета сошло несколько горячих капель.

— Кровь нашего?

— Больше того, нашего шпиона.

— Так он воюет со всеми.

— Да, сепаратисты просто вовремя подсуетились. Первыми предложили плечо, когда мы их бросили.

— Они — республиканцы, как бы он ни кривлялся.

— И он их ненавидит, капитан, ненавидит больше, чем нас. Намёк он дал явный. Ему дорога родина и совсем не важна сторона.

— А вот это уже хорошее подспорье. С этим можно работать, — Висм, размяв шею, протянул внезапно ладонь. — Верни монету.

— Зачем, капитан?

— Начну третий раунд, как и планировали. Давай.

— Стой, — Тит схватил висмутианина за руку, — Ты точно этого хочешь?

— Точно. Уверен, как в своём члене.

— Ты хоть тренировался? Есть гарантия, что не прикончишь его раньше, чем нужно?

— Тит, дай монету, живо.

Титанец вновь хотел возразить, но его осекли. Висм схватил его за запястье, выдрал монету и сморщил от злобы нос.

— Если хоть заикнёшься о той девчонке…

— …Уже заикнулся.

— Ага, повторим эту шарманку ещё раз…

— Не в твоём положении огрызаться, — Тит отошёл от жара ноздрей и зашагал вдоль стульчика, — Хочу просто узнать, не повторишь ли ты ту же ошибку.

— Повторю, Тит. Повторю, и буду, сука, опять собою доволен.

— Это уже дурачество. Не стратегия.

— У нас есть стратегия. И была до сих пор. Ну вот скажи, у тебя есть другие варианты? Чего ты вечно нос-то воротишь?

— Фокус. Он ненадёжен. При всё уважении, капитан, но я бы тысячу раз подумал.

— Ты предпочитаешь проигрывать?

— Я предпочитаю действовать по уму.

— Вот жеж заладил, — цокнув, Висм отмахнулся. — Пойми, Стронца больше нет. Он не с нами. Мы сами по себе, один на один со всеми, до кого он не сумел добраться! И не ему щеголять фразами по типу «действовать по уму». А говорит именно он, просто через твой зелёный поганый рот.

Тит опёрся руками о стол. Невозмутимость вернулась лишь спустя время:

— Вспомни… вспомни тот день, капитан. Вспомни, чем для нас тогда чуть не обернулся твой фокус.

— Я-то помню, а вот ты, похоже, не понял. Вот наш первый урок: или съедаем объедки или жрём то, что лежит на столе. Хватит вилять хвостом… хватит заискивать перед честью. Повоевал Орден с честью, достаточно!

— И вся эта тирада лишь для того, чтобы я разрешил тебе порезвиться.

— Выпытать правду. Чёрт, да как ты не поймёшь! Кулаков этот ублюдок дважды не побоится!

— И второй такой нам с неба не свалится. Ты сам-то это понимаешь? Ты рискуешь и уповаешь на удачу.

Висм съёжил ладони. От раздутых ноздрей чуть не полезли трещины.

— А ты вовремя не затыкаешься, да? Что тебя может пронять? Напоминание, что тебя не воспринимают всерьёз? А я повторю, тебя не хотят уважать.

— Плюйся ядом сколько угодно, Висм, мне всё равно. Главное, хорошенько вспомни, к чему всё пришло, когда мы вместе положились на твою удачу.

Тит погрузился в воспоминания. На мгновение тот день вновь стал явью: волнение, неслышимая мольба. Сам Тит озирал то мгновенье с испугом. Он знал, что придётся заметать следы, но думал, что у них будет хотя бы минут десять. Но даже этого ему не дали. Судьба потёрлась его надеждой.

Висм исполнил фокус, отпустил крохотное детское плечико и поднялся с колена. Монета, побывавшая в девичьей глотке, по щелчку материализовалась меж цепкими пальцами старшины. Тит помнил его восхищение, как он был доволен собой, но как прятал это за проступью редкого пота.

— Она сама умоляла меня показать.

И Тит в тот же момент услыхал, как позади хрустнула половица. Родители девочки заступили на порог коридора. Они вернулись домой, освобождённые из плена «Скитальцев». Орден зачистил союзную общину, и родители спешили отблагодарить его честных бойцов. Они высыпали на мечника столько вариаций «спасибо», так сильно вжались в его доспех, что ему оставалось лишь обнимать их в ответ и молчать. Молчать долго, упорно, с мучением скрывая испуг. А девочка тем временем сползала к рукам старшины.

Тит с лёгкостью оттаскивал благодарную женщину, гладил по голове, но мужчину сдерживал с трудом. Тот настойчиво вырывался, тянул руку к детской и выкрикивал имя. Выкрикивал имя дочери. До этого она хорошо справлялась: пряталась в подполе, выходила ночью за ягодами и пережидала, когда исчезнут враги. Однако теперь дочка не отзывалась. Она не бежала навстречу и не обнимала своего спасителя так же сильно, как делала это мать.

В девочку вошла сталь — в бок и в живот, несколько раз, прямо под нижние рёбра, — а затем Висм вытянул вперёд кинжал и спрятал его в тень детского стульчика. Отец вбежал в детскую спустя миг и увидел, как над усталым лицом его дочери завис берет второго спасителя.

— Скитальцы убили её. Нашли и зарезали.

— Нет-нет-нет, как?! Не может быть!

В истерике мужчина подбежал и прыгнул перед девочкой на колени. Сотрясаясь от ужаса, он притронулся к разрезам на её балахоне. С каждым прикосновением пятна от крови расширялись, весьма заметно, и оттого мужчина окинул второго орденца каким-то опасливым подозрительным взглядом. Старшина аккуратно поднялся, скрыл кинжал в повороте и встал в стойку, сомкнув ноги в пятках. Тит лишь мельком заметил, как Висм судорожно перебирал в ладонях оружие и как пытался выловить падающие красные капли. Если они и падали, то только в участок колен, на заднюю часть тканевых крагов. Висм двигался, словно бродячий кот, которому встретился противник не по зубам. Едва слышно он скрипел древесными половицами, сминал рукоять и не позволял крови плюхнуться на пол.

Женщина бросилась к мужу. Радость её сменилась горем. Она зарыдала, забила кулаками и упала к дочери на колени. Тит едва не оглох, но прерывать её не осмелился. Он ждал знака от старшины. А тот, перебирая ногами, готовился на прощание что-то сказать:

— Нам жаль, что это произошло. Жаль, что судьба не смогла её уберечь.

— Скитальцы обходятся с детьми по-другому, — вдруг вставил мужчина, заплаканный и всхлипывающий от соплей, — они берут их к себе, растят и продают в рабство.

— Мы знаем, как вы воинственны. Она наверняка сопротивлялась. Может она просто не оставила выбора.

— Я не вижу на ней синяков… только порезы.

— Вы знаете, как это бывает. Такие скоты зачастую убивают просто так, ради забавы. Мы не знаем, что здесь произошло.

— Я не верю… не верю, что она мертва…

— Мы отдадим ей поклон. Третий принял её, как и всех, кто служил во все времена нашему общему кровному делу. Да, она отправилась к нему слишком рано, но поверьте, если Третий принимает раннюю кровь, он обязательно заботится о тех, кто её взрастил и наполнил.

— Я не верю, что она попалась им в руки. Просто не верю.

Мужчина встал и поднял заплаканную жену. Висм переглянулся с подчинённым бойцом, дав знак, чтобы тот приготовился, а затем произнёс:

— Мы прилетим через год, всем отрядом, если хотите. Вместе почтим её память.

— Я не верю. Не верю!

— Вы обязаны. Ваша жена жива лишь благодаря её маленькой жертве.

Мужчина выдвинулся, оставив жену позади:

— За спиной. Что у вас за спиной, лейтенант?

— Забыли, кто перед вами? А ну отойдите.

— Вы что-то прячете, я по глазам вижу, что-то не так. Покажите мне, что у вас за спиной!

Тит, стоя у входа, потеребил плечами бусины. Он положил руку на пояс, рукоять меча была в сантиметрах.

Висм, забывшись, выставил ногу. С ладони выпала капля.

— Вы покажете руку, лейтенант, или я буду обязан написать Адмиралу или в вашу дважды проклятую Коллегию.

— Пишите. Допишитесь хоть до самого Председателя. У вас есть на это полное право. Но я бы не стал, мой единокровный друг. В Высоком зале вас встретят со смехом, а выведут с тяжким позором.

— Мне всё равно. Вы знаете: кровь лояльных на земле лояльных — кровь ваших братьев. Пролейте хоть каплю, и от нещадной кары под трибуналом вам уже будет не скрыться.

Мужчина выдвинулся ещё, и внезапно раздался крик. Все обернулись. Его женщина увидела нечто. Нечто, похожее на багровую кляксу. И оно ширилось, как пятна на нескладном изрезанном балахоне дочурки. Рука женщины протянулась вперёд и затряслась, как не тряслась, наверное, ни одна рука в страшном ознобе. Мужчина с трепетом проследил, куда указал её палец, и вскоре стал свидетелем того, как рядом с первой багровой кляксой неожиданно появилась другая.

А далее… Тит вытащил меч, а из-за спины явился кинжал. Висм придержал одной рукой волосы, а другой — махнул лезвием в голову. Меч ударил чуть позже. Женщина успела вскрикнуть, громче, чем раньше, но сталь успокоила её совсем скоро. Тит направил удар в живот. Он вспомнил, как испугался, и как из-за этого прокрутил меч дважды. Хорошо ему помнилось и то, как она замолчала и как её внутренности наползли ему на руку. Желчь облепила перчатку, и он оттолкнул её. Она грохнулась, издала глухой стук, и легла лицом к мужу, которого Висм аккуратно укладывал.

— Мы оба стоим друг друга, Тит. Дело совсем не в удаче.

— Просто скажи: почему было просто не оставить её?

— Ты про девчонку? Ха, я мог бы долго распинаться, что это не почерк «Скитальцев», что это явно указывает на меня, на моих гвардейцев, что это просто странно; но я не буду. Единственная, кто умерла в тот день от удушья, но без видимых на то признаков. Я для себя решил, что это обычная паника. Ну знаешь, бывает с некоторыми, особенно в пиковую минуту. Всё бы отдал за шанс вернуться и сохранить бедолагам жизнь.

— А я бы за шанс пойти в соседнюю хибару с кем-то другим из отряда.

— Стыдишься, что я тебя подставил?

— Стыжусь, что мы и правда пролили их кровь. Кровь лояльных Третий нам не простит.

Висм отодвинул полу.

— Уже не простил. Посмотри, где мы, — он ухмыльнулся и выступил за порог. — Я готовился, Тит. Отдал годы, чтобы обострить разум. Поэтому он будет дышать до тех пор, пока не заговорит.

И капитан вышел. В его тоне читалась уверенность, с которой он обычно убеждает бойцов пойти за ним. Такой же тон был у него, когда он выбрал себе напарника для зачистки той проклятой деревни.

Вечер нагнал суховейного ветра. Солнце клонило ко сну. Тит расхаживал по переговорной, думая, как бы он воспринял приближение сумерек, будучи пленным: расслабился бы? Закрылся? Болтал бы ни о чём? Уверился бы в своём превосходстве?

В голову к декодеру не залезешь, а потому оставалось одно — строить догадки. Он встретил Висма на исходе часа:

— Я бил усердней, он потрепал языком, но не срослось. Сейчас он ощупывает синяки и пялится на вход — ожидает тебя, — Висм, разжав ладонь, с улыбкой посмотрел на выбитые костяшки, — но ты не иди, останься. До полуночи он на мне. Раз он не боится кулаков, обойдёмся без них.

— Ты так и жаждешь пустить её в ход, да?

— Этого он явно не ожидает.

— Зная, с какой ты планеты, он ожидает всего что угодно.

— Посмотрим. Глотку я ему всё равно хотел вырвать.

Висм вышел. Пола за ним слегка покачнулась. Под вечерними звёздами её всклокоченные края будто бы побледнели, стали выделяться на фоне светло-синего неба. Тит просто мечтал, чтобы их вырвал ветер. Пускай прокатится вихрь, пускай он разнесёт пол-лагеря, зато они пропадут, закончат мозолить глаза. У него было горячее желание прогуляться, пройтись до каньона, до того самого толчка в отдалении, но не с ней. Эти бледные нити, эти разорванные края… они отвлекали, глядя на них, он молил, чтобы декодер сдался. Это было невыносимо. Ублюдок завёл себя в клетку, но в клетке себя ощущал далеко не он. Они должны узнать про лагерь, до рассвета, а иначе он растопчет эту палатку.

Тит ждал, когда Висм вернётся. И он вернулся, за минуту до этого оборвав знакомый высокий смех.

— Ему уже лучше. Перестал светить прокуренными зубами.

— То есть он…

— Жив-жив, всё с ним хорошо. Первая попытка, считай, удачная.

— И он что-нибудь рассказал?

— Рассказал, ага, — висмутианин снял берет и вытер на лбу морщины, — рассказал, где они перехватили тех двух доходяг: на обратном пути. Оказывается, те ехали к нам с донесением. Они узнали, где кроется лагерь, и кто-то один надоумил другого остановиться в сутки езды от нас. Ублюдки их и нагнали, обезглавили и посадили обратно на степняков. Правда догадались отправить посылку с другой стороны, пустить по ложному следу. Окопы были ловушкой, ловушкой этого недоумка, которую он грамотно сконструировал. То, что его в итоге заметил навигатор — случайность. Пойди ты дальше, налез бы вместе с Шулером на такой обстрел, что и пылинки бы на голове не осталось. Сломанный проектир остановил вас буквально в ста метрах от засады.

Висм закончил, выдохнул и вновь развернулся. Он пропал даже раньше, чем его успел окликнуть титанец. Капитан не собирался медлить, не собирался возвращать очерёдность. Пленный заговорил по делу.

В следующий раз Тит увидел висмутианина, когда лампа разожглась на всю мощь. Посреди сумерек декодер говорил охотней, но всё же успевал утомить. Его болтовня и ненужные байки заставляли силача убегать в переговорную и бить кулаками о стол.

Чем ближе полночь, тем чаще он возвращался. С дюжину раз его видел Тит, прежде чем окончился день. Старый волк игрался с монетой, переминал её между пальцами, но уже не так увлечённо. Фокус требовал много усилий, и разум, не готовый к столь изнуряющей практике, указывал если не на постель, то хотя бы на широкий перекошенный стульчик.

К часу ночи у них была информация о разведчиках. Обо всех разведчиках, которых Орден потерял на Прометии. Сухие отчёты и красочные рассказы о том, как разудалые воины сепаратистов расправляются с теми, на чьи идеи наглецы посягают.

К двум часам ночи — информация о солдатах сопротивления. Как те живут и воюют в других системах. А также как не забывают ставить знамя свободы на каждый пройденный холм.

К трём часам ночи — на каждый пройденный зал.

К четырём — на каждую захваченную «врагами несвободы» постель.

Зарево наступило, пришёл пятый час. Висм ввалился в переговорную, упав от бессилия на колени.

— Я слу… случай… случайно, Тит, — и он упал навзничь.

Когда капитан рухнул, Тит вскочил, как будто получил в лицо костью, протёр заспанные глаза и подбежал к старому волку. Тот провалился в туман, безостановочно щёлкая пальцами. Вещица осталась в глотке. Титанец метнулся к выходу и поскользнулся. Повернувшись на спину, он увидел, как пола замоталась о голенище. Наконец у него появился повод. Он дёрнул ногой и разорвал пут до конца.

В допросной его встретил охранник. Он раскурил сигарету, но прежде умудрился заснуть. Как и все бойцы Ордена, коим часто доверяют долю охраны, он держался достойно, соблюдал равновесие, словно всю жизнь готовился идти на канат.

Сигарета повисла на нижней губе, фильтр практически догорел. «…пироманта» любили как раз за это, за его характерную черту, когда он не оставляет после себя ничего. Секунда разделяла его от маленькой пакости. Он хотел обжечь губы, но Тит ворвался слишком рано. Вытащив фильтр, он придавил его носком ботинка и взглянул на стол посередине допросной.

Декодер лежал так, будто знатно подебоширил. Как пьяница, он разложил обе руки на равном расстоянии от головы, а саму голову уронил на левое ухо. Тит чуял, как к горлу приливает досада и в тоже время недоумение, приправленное капелькой злобы. Он подбежал к нему и дотронулся до лица. Хозяин, пригласивший их к себе погостить, скривился от ужаса. Неслышимая мольба… вот что тот испытал, когда нечаянно задохнулся. Тит вдарил ногой по столу, вдарил ещё, а потом вспомнил, что сильно устал.

Он обрушил себя на землю и, переждав, пока боль отойдет, посмотрел на счёсанные перчатки. Всё, зацепки закончились. Их заткнуло, как винную бочку, — раздувшейся пробкой. Кровь была пролита, кровь лояльного, от которого когда-то давно отвернулись. «Обида убила его, — убеждал себя Тит, — обида и дешёвые выходки». Он взглянул на пленного исподлобья, и тут же отвернулся. Внутри всё кололо, а если вдруг переставало, то просилось наружу. Перед взором остались перчатки.

Он боялся, что кольнёт прямо в сердце, и он не выдержит. Сердце разорвёт в клочья. Таким ударом и страшил Третий, когда опускался и вторгался во сны. Многие офицеры терялись, но титанец брал это за основу и считал испытанием. И это испытание превратилось в закономерный исход. Капитан вновь посмотрел на перчатки и ужаснулся — Третий должен был вылезти из них и его задушить. Либо поломать ногти и пустить их в испуганные глаза.

«Он боролся за правое дело, — размышлял Тит, — за слишком правое для столь умной башки». И в своих размышлениях он не заметил, как перед ним задвигался непутёвый охранник. Тот проснулся, отставил ногу и сунул в кобуру ладонь. Револьвер вылез наружу и указал в сторону пленника.

Тит с изумлением переправил взгляд. Усталый декодер заворочался на столе. Он мотнул головой и несколько раз ударил себя по груди. Затем похрипел — порывисто, с неким надсадным свистом, будто гортань разрезали надвое. Он что-то выкрикнул, захотел что-то сообщить, но слова его разбивались на отдельные слоги. Тит отстал от коленей, метнулся в полупрыжке и через секунду занёс над декодером голову, чтобы вслушаться:

— Развалины. Разбомбленный кампус колонистов. Мы там, капитан, мы там.

Пленный откашлялся, выплюнув комок крови. Та потекла струйкой: изо рта, из лопнувших ссадин, — и он, не зная, что делать, от бессилия навалился на спинку стульчика. Дело было сделано. Нежилец проговорился. Прав был Висм, этот чёрт дорожит жизнью больше, чем тупорогим и бессмысленным сопротивлением.

Тит похлопал пленного по спине. Переговорщик и близкий друг, которому можно довериться. Висм оказался прав и в этом, осталось лишь подарить незыблемую надежду. Тит взглянул на заплывшее от ссадин лицо и по-отцовски проговорил:

— Ты молодец. Ты нам сильно помог, и с этого дня мы у тебя в долгу.

— В долгу, верно, но ты бы это, Тит, отошёл чутка. Мне нужно прицелиться.

В палатку вошёл второй капитан. Выхватив у охранника револьвер, он бодрым шагом подступился к столу.

— Опусти его.

— Это почему же?

— Он… он будет полезен.

— Полезен?

— Слабые точки. Он может указать на них. Покажет, откуда лучше атаковать.

— Не пори чушь. Отойди.

— Нет.

Висмутианин выругался и подошёл к ним вплотную. Затем он приставил дуло к виску декодера и надавил так, что голова его склонилась к плечу. А тот, еле дыша, лишь спокойно произнёс:

— А дома хорошо, согласитесь?

— Замолчи, — бросил Висм.

— Ладно-ладно, молчу. Сигаретку лишь хотел попросить… Утро всё-таки…

Капитан нажал на крючок. Барабан щёлкнул и прогремел выстрел. В ту же секунду полголовы пленного размазало по кирасе и поясу титанца.

— Иди. Говори своим, что мы закончили, — Висм поймал на себе ненавистный взгляд. С минуту Тит стоял и придерживал спину покойного, — Иди, чего стоишь? Как и договаривались, я только мешал.

Титанец с содроганием отпустил спину.

— Расскажешь, как вытащил её? — он кивком указал на ладонь висмутианина, где поблёскивала бронзовая монета.

— Магну? Ты и сам догадываешься.

— Догадываюсь. Только не пойму, как ты продержал её так долго?

— Самое главное, Тит, что перед смертью этот ублюдок увидел тебя. При мне он бы их базу не сдал — это, считай, и было нашим вторым уроком. А теперь иди. И да, можешь её забрать.

Он перекинул магну мечнику в руки. На ней прибавилось крови, и кровь сепаратиста на бронзе, честно признать, смотрелась чуть менее красочно.

Тит пошёл к выходу. Он пошёл по тропе, подальше от палаток допросной и переговорной. Оставив позади северо-западную часть лагеря, он вступил в его центральную часть и встретил новый наряд бойцов, что готовились к предрассветной пробежке. Они завязывали шнурки возле своих палаток, но, увидев капитана, сразу же отвлеклись. Тот явно намеревался им что-то сказать. Сообщить нечто важное — нечто, связанное с допросом. И, перестав бубнить строки из похабной песни, они приготовились слушать.

Левый

Господин Лихорадка проводил свои вечера в гостиной — в обществе камина, гостей и стихов. Собственным слогом и вычурной подачей он разил и молодые умы, и не особо подвижные, но, как бы то ни было, каждый из гостей смеялся. Смеялся и зачастую не понимал, почему молодой коллегиант обязательно схож с аквариумной планарией, а раздражительный часовщик на северо-восточной башне всецело роднит себя с тучным и зловредным оводом. В знак благодарности Лихорадка всегда получал от соратников по сигаре, а у кого не хватало ума увидеть рядом с гостиной балкон, либо же учуять плотный табачный запах, те попросту пожимали добросердечному хозяину гостиной руку и тем самым выражали свою невероятную приязнь к его столь искусному и столь легкомысленному навыку «делать неподобающие комплименты».

В силу возраста Лихорадка потерял всякий интерес к избирательности. По привычке он приглашал в свои покои всех, кто встречался ему за обедом или же во время праздных прогулок, да и к тому же подыгрывала одна деталь — ни у одного ноточея за все годы службы не заимелась в Коллегии настолько же вместительная гостиная.

При этом стоит сказать, поначалу на его приглашения отзывалась одна лишь служанка, спустя какое-то время — помощники и ноточеи третьей трибуны. Потом — со второй. Однако в какой-то момент и те, и те быстро переставали. И разгадка, как потом выяснил сам хозяин гостиной, скрывалась за доходчивыми косыми взглядами. Остальные коллегианты таким образом давали глупцам понять, что принимать подобные приглашения не стоит, ведь Лихорадка имел перед всеми преимущество. А любое преимущество отсылало в свою очередь к одному важнейшему светскому правилу — уважительная беседа с завистью не имеют ничего общего.

— Вам налить, господа?

Пара гостей обернулась. Другие, не расслышав, увлечённо продолжали играть.

— Пожалуй, нет, нот Лихорадка. Скорее идите, иначе упустим победу, — произнёс подвыпивший господин, которого Лихорадка увидел сегодня в столовой. «Почтальон» — таким прозвищем он его обозвал. Обозвал потому, что тот бесконечно долго рассказывал о жизни в подчинении вдовы, которая боялась выходить в свет и являла себя миру сугубо в письмах.

— Нам тоже достаточно, — отметил ещё более молодой ноточей, что, несмотря на свой возраст, уже достиг расположения второй трибуны. Лихорадка, за боязнь взять на себя ответственность, нарёк этого господина «Вторым лицом». Хотя, по правде, он говорил от себя, просто во множественном числе.

— Ну раз так, друзья, возвращаюсь к столу.

Лихорадка отошёл от фуршета и еле слышно подобрался к гостям. Они сидели симметрично, в кожаных креслах (не все, но большая часть). И раунд, только старик дотронулся до спинки кресла, сразу же начался:

— Вы погонщик!

— Да, точно, погонщик!

— Гоняете овец и волков.

— Пастух?

— Да, почти. Только если не считать городских.

— Я погоняю городских жителей?

— Всё верно, горожан. Вы ими властвуете.

— Я полицейский?

— Да нет же!

Девушка выдохнула. Она откинула голову и что-то про себя пробурчала. За этот вечер напарники по игре её изрядно утомили. Один сидел с налепленной на лбу бумажкой, а другой помогал подсказками. Лихорадка прозвал эту девушку «Гостьей», а иногда кликал в уме и «Приверженкой» — за её бесконечно приятную черту отзываться на каждое его приглашение.

Гостья выровнялась, подвигалась в кресле. Положив локти на бёдра, она твёрдо, даже немного сердито, стала давать новые и новые подсказки. Её помощник вскоре примолк, так как впору заметил, что кроме поддакиваний и откровенной чепухи ему в этом раунде предложить было нечего.

— Градоначальник! Мэр!

— Да-да! — вскрикнула Гостья и от радости вскочила на ноги, а затем указала на лоб, — теперь моё слово, скорей же!

Тот, что был «мэром», с напряжением выдвинулся, засучил рукава, взглянул на слово Гостьи и стал жестами показывать, кем же она являлась.

Лихорадка с удовольствием отмечал, что победители на этот раз сидят возле камина. Странная закономерность — те гости, что грели задницу больше остальных, обычно отвлекались на жар, на свой парад и на глупые выходки, нежели увлекались игрой. Но Гостья за долгие и долгие годы сумела наконец нарушить столь бесславную и до боли раздражающую традицию.

Хозяин гостиной присел, положил одну ладонь на резной подлокотник, а другую — поднёс к подбородку. Игра продолжалась:

— Вы ползёте по организму, — выцедил Мэр.

— Кровь?

— Ползёте.

— М-м-м… червь, цепень?

— В общем.

— Зараза! — воскликнула Гостья.

— Так точно, зараза, да ещё и с амбициями.

— Хм… чума?

— Хуже. Напирает на сильную руку, губит чужое наследие, кричит о своём превосходстве.

— Организм не в прямом смысле, верно?

— Так точно.

— О, значит вселенец! Вселенец, что губит космос, — произнесла Гостья, выбросив в догадке руку.

— Близко. Гадит, льстит, вопит.

— Рениец?

— Этот нетерпеливее всех.

— Ханиец!

— Выше.

— Ханиец-воин?

— Судит, травит, дразнит, злится, бьёт, — одёргивая ладони, перечислил Мэр.

— Хананнут, их божество.

— Нет-нет-нет, я не докончил. Бьёт и почти сразу же бежит за спину подданых.

— Хм, не Хананнут.

— Кто стоит над ним?

— Значит, кто-то высокомерней… хм.

— Ну, кто же?

Гостья откинулась в кресле, глянула на камин и выдвинула палец вперёд:

— Рес…

— Ну-ну.

— Рес…, — она всё ещё не была уверена, — пу-бли…

— Да-да, говорите же.

— Республиканец?

— Ура! Теперь вы.

Мэр, которого до игры Лихорадка прозвал Треногой (за его исключительно тонкие ноги), обратил взгляд на третьего в их команде. Помощник, что носил прозвище Дергун (за свою комариную мнительность), даже слегка заикал, когда его начала осыпать вопросами Гостья.

Господин Лихорадка весь раунд улыбался и водил головой то в одну сторону, то в другую, как будто следил за теннисным мячиком. Впервые за то время, пока он находился не в одиночестве, команда возле камина уверенно шла к пяти очкам — победным баллам, в чьих золотых лучах, думали вслух брезгливые старики, молодые коллеги подпитывали свою незрелость.

Да, в какой-то момент у господина Лихорадки появился выбор. Как-то проснувшись и увидев в очередной раз горничную — свою вечную и единственную собеседницу по вечерам, — он отвернулся от окон, раздражённо ругнулся и приказал ей уйти, да поскорее. В том тоне горничная считала для себя наказание — исчезнуть на сутки. Она никогда не слышала от господина, чтобы он отсылал хоть кого-то на сутки. Сухой, горячий тон. Вскрик, от которого просыпаешься в полудрёме. С таким напутствием горничная и выпроводила себя за дверь. В спешном шаге она быстро пришла к выводу, что хозяину, похоже, осточертели её рассказы. Рассказы о детстве, о хлебных вилках, о сервировке, о городских легендах и о том, с каким Председателем горничным жилось лучше. Он больше не хотел знать о ней ничего. Ничего! Только работа и чистое бельё по утрам. Лихорадка твёрдо решил, что к вечеру найдет себе нового и более интересного собеседника.

Он даже приободрился. Чистил зубы, завтракал и одевался он уже не с таким грустным видом. В то утро дела шли лучше обычного. Резкий выпад в сторону горничной пробудил в нём желание быть пожёстче и с секретарём, и с ноточеями, чьи приветствия, как он заметил, давно потеряли последнюю к нему искренность.

Смиренно он принял поражение. Его уже не считали за лидера. И потому в то утро он постоянно осекал их — прерывал отчёты секретаря и вставлял едкие комментарии в сообщения ноточеев.

Секретарь пустился в глупые оправдания. За ним, недолго сражаясь, в оправдания пустились и остальные помощники. Лихорадка загорелся желанием увидеть, как они жмутся, как шмыгают подточенными носами, как стыдливо покашливают и прячут глаза, пытаясь унять свой страх и отбить напор, которого давным-давно уже и не видывали.

Лихорадка застал подручных врасплох, и что-то в душе подсказывало ему продолжать. Он накинулся на поварих, что дали ему девять горошинок вместо восьми, на своих коллег по столу, на яичницу и на зелень — не столь душистую, как в прошлый четверг.

Вилка упала, и Лихорадка отпнул её в сторону — демонстративно, — хотя ранее обязательно бы поднял её, подул на зубчики и подтёр бы пальцем. Быстрее было припомнить черта. Ему господин Лихорадка отправил в тот день полсостояния и треть коллегиальных стен. На первый взгляд, жалкий протест, но зато взгляды уже не могли оторваться. Коллегианты и коллегиантки с того момента пускали его ко дну, а рот занимали кучей насмешек, вместо того чтобы давиться зловонной спаржей.

Старый ноточей зауверился. Он вскочил, ухватил одной ладонью поднос и в гневном порыве смахнул его на пол. Украсть каждую секунду внимания, каждый жест и каждое слово, которое ранее в его адрес жалели произносить. Он чуял, что должен сделать это, чуял, что под ним зацветают могилы, и потому совсем скоро начал ударять себя в грудь и артистично покашливать, настраивая голос для объявления. Ему оставалось выровнять волосы и разинуть рот, дабы раздать по устному приглашению, однако, как это всегда и бывает, в дело вмешался случай — непредвиденный казус, порядком прошедшийся по цветущим могилам.

— Смотрю, вы сегодня не в настроении, господин Лихорадка.

Председатель Мейтна наклонился к бежевым брюкам, смахнул тройку горошинок и взял на палец шмат гранатового соуса.

Лихорадка, попомнив личных помощников, испуганно округлил глаза, развернул ладони и забубнил, как чахлый ягнёнок:

— Я… я… мне просто… знаете, господин Председатель, в этом месте очень трудно привлечь чьё-то внимание.

— И вы решили, что мой наряд идеально подходит для ваших целей. Что ж, довольно специфичный способ, если не сказать больше.

Лихорадка видел, как злость понемногу оседает у мейт-губернатора на морщинах, но опыт подсказывал, что для скандала ещё не пришло время. Мейтна поднёс палец ко рту, попробовал соус кончиком языка и резко отмахнулся. Шмат соуса полетел вниз, окропив брюки и туфли старого ноточея. «Жуткий проступок — скорое наказание. Справедливо», — выцедил в мыслях Лихорадка и решил, что пауза будет некстати:

— Ваш наряд превосходен, мой Председатель. Отдайте его мне, и он предстанет в ещё лучшем виде.

— Значит, не так превосходен.

— Простите?

— Вы хотите забрать мой наряд. Вы соврали, сказав в начале, что он превосходен.

— По-почему же, мой господин? — Лихорадка спрятал ладони за спину, но локти давали понять, что они до сих пор дрожат.

— Вы не следите за ходом своих мыслей, господин Лихорадка? Зачем вы ляпнули то, что ляпнули следом?

— Я… я… мне стоит разъяснить…

— Я-я-я! Что вы имели в виду, господин Лихорадка? Ответьте на простой вопрос.

«Постирать ваш наряд», — было выпалил ноточей, но вместо этого ляпнул:

— Пригласить вас на вечер. Я собираю гостей у камина.

Лихорадка сжал пальцы, чуть отвёл плечи и выгнул спину. Не ожидав от себя такой дерзости, он засобирался дать заднюю, отказаться от слов, но тут глаза Мейтны расслабились. Злость перестала копиться у лба, а уголки губ разжались.

Первым делом Председатель посмотрел на замызганные брюки пожилого подчинённого, затем посмотрел на свои, а после, резко вытянув руку, совсем легонько обхватил замшевое плечо.

— И только? Такие цели нынче в приоритете у моих дражайших работников?

Лихорадка молчал, боясь двинуть и бровью.

— Вы справились, друг мой. Всё внимание, как видите, ваше. Не поделитесь, каков ваш дальнейший шаг? Какого ответа вы ждёте? Скольких гостей вы собираетесь пригласить?

— Эм… я… мне не следует просить вас…

— Вот только давайте не будем тратить моё время, господин Лихорадка. Говорите, раз начали.

— Я в отчаянии, мой господин. Моя гостиная пустует целые месяцы, и душе — моей душе, — это совсем не по нраву. Вы прекрасно знаете, что вечер без хорошего собеседника — это вечер, потраченный впустую.

— Тем проще задача, друг мой. Расслабьте руки, оставьте пальцы в покое и улыбнитесь.

Мейтна дёрнул Лихорадку за плечо и довольно элегантно повернул к публике.

— Друзья, я знаю многих из вас с ваших первых дней службы. Я знаю, что вы обожаете, что цените и от чего воротите носы. Сегодня мне бы хотелось поговорить о приятном. Мне доподлинно известно, как вы с уважением относитесь к нашему общему коллеге, господину Лихорадке, а господину Лихорадке, в свою очередь, доподлинно известно, как вы обожаете делиться друг с другом новостями, произошедшими за день.

Для господина сакрален любой разговор, произошедший в этих стенах. И он обеспокоен тем, как мы относимся к этому. Мы делимся новостями неправильно — второпях, между делом, вскользь. Плачемся в туалетах, шепчемся в спальнях, перекидываемся фразами в коридорах и у окон кабинетов, а кто-то вовсе ведёт разговоры в саду, где словам, вообще-то, должно отдыхать, а глазам, наоборот, вести долгие и расточительные разговоры, — Мейтна к этому моменту заулыбался. Он повернул голову к Лихорадке, сунул свободную руку себе в карман, а той, что была у плеча, погладил пятнистую стариковскую шею. — И наш коллега предлагает исправить это недоразумение. Он призывает добавить щепотку удобств. Добавить беседам простора, покоя и рассудительности. И в гостиной его, наш друг уверен, всего этого будет в достатке. Поэтому я решил услужить ему, по-дружески протянуть руку и передать, что мне это тоже не безразлично. Заклинаю вас — отзовитесь на приглашение. Приходите в любой вечер, в любой удобный час, когда работа останется позади. Не нужно завидовать. От вас требуется лишь понять, что вы ошибались. Один шанс, и вот увидите, опасения нашего друга исчезнут сами собой, — Мейтна повёл руку дальше, от шеи до плеча старика. — Что ж, за деликатность бесед!

И Мейтна потряс его. Лихорадка помахал толпе и напоследок услышал:

— Меня не ждите. Я лишь одолжил вам внимание. Лучше возьмите кафтан и брюки и постирайте — так от вашей затеи будет хоть какой-то прок.

Мейтна пожал ноточею руку и с улыбкой откланялся. А пока он уходил, коллегианты и коллегиантки — ноточеи вторых и первых трибун — пускали Лихорадку к вершинам. Всем им вдруг, если подслушать, стало тревожно за свои разговоры, за их комфорт и за их глубину.

У гостиной в тот вечер было не продохнуть. Она приняла в тот день треть Коллегии. Что же касается хлебных вилок и сервировки, то господин Лихорадка более о них, как и о тяжбах горничной жизни, по вечерам и не слышал.

— Вы спешите наружу.

— Но не внутрь, — продолжил за Лихорадкой Второе лицо.

— Вы осмотрительны, аккуратны.

— Но только вначале.

— А что затем? — спросил Почтальон, тряся руками и ожидая, что ему дадут больше подсказок.

— Вы убегаете, плюя на все правила.

— Я просто бросаюсь прочь?

— Да, да!

— Я вор!

— Превосходно, четыре бала! У нас четыре бала, господа, — Лихорадка повернулся к столику, нашёл глазами столбик своей команды и чирканул толстым шрифтом «4б.».

— Наша очередь, — выкрикнул Дергун, похлопав себя по коленям. Глаза у него горели, как никогда не горели в Тесном коридоре, за работой.

— Ну-ка, друг мой, не суетитесь. Всё успеется. Не видите, ваши коллеги устали? Предлагаю остановиться и немного перевести дух.

— Следите за своей командой, господин Лихорадка. Об усталости у нас думают только после победы.

— И когда это мы так решили, а? Научитесь говорить за себя, — Гостья вытерла лицо от жары, глянула на дёрганного помощника и раскинулась в кресле. Камин подпекал, и она чуть сдвинулась, не трогая кресло. Манеры не давали ей тронуть кресло, так как это наверняка посчитали бы за неуважение к хозяину игр. Лучше обливаться потом, чем изводиться на жалобы. Да и в целом, вечер преподнёс ей противника куда хуже. Помощник раздражал бесполезностью, а отныне ещё и наглостью.

— Решено, продолжим после небольшой паузы, — заключил Почтальон и достал из жилетки толстую пепельно-коричневую сигару. Он покрутил её в пальцах и вынес за кресло. На свет. Важно, чтобы каждый гость обратил внимание, в какую цену обходятся ему подобные «передышки». И затем Почтальон бросил взгляд на жакет Лихорадки. Он желал знать, чем же на этот раз похвастается компаньон. Но Лихорадка потянулся не к сигаре, и не к золотому кисету, которым хвастал однажды, а к помятой бумажке, которую он, видно, сминал и выпрямлял не одну дюжину раз. Бумажке было явно три дня.

— Прежде, чем оставить игру, стоит рассказать, что сегодня меня посетила превосходная и в то же время удивительно глупая мысль. Я записал её в строки, обернул в нехитрую головоломку, и, думается, она идеально скрасит минуты моего отсутствия. Итак, — Лихорадка раскашлялся. На бумажке, что он развернул, заблестели белёсые капли мокроты, — попрошу немного внимания.

Гости послушно затаили свои голоса.

Часовщик спозаранку забрался в петлю,

Он сменил континент в прошлый вечер,

В ту же ночь увидал он дрянную луну,

Когда надобно видеть лишь свечи.

Господин Лихорадка отставил кресло и смял бумажку — сменил четвёртую дюжину, — а затем убрал бедолагу в карман. С довольным видом он вынул из того же кармана сигару и покрутил в пальцах. Почтальон, его соратник по игре, прищурился, приценился к ответу хозяина игр и почти тут же, со злобой, пихнул свою «убогую махорку» в рот.

— Не отставайте. Не хочу, чтобы наши коллеги чрезмерно расслаблялись.

— Да пусть расслабляются. Этим олухам до последнего раунда и очка не видать, — произнёс Почтальон и получил несколько ехидных усмешек.

Оба компаньона пропали. А за атласными светло-зелёными шторами балкона их уже поджидал сюрприз.

— О, неожиданно, — Лихорадка остановился и опустил сигару. — Не подскажете, мастер, как вас сюда занесло?

— Боюсь, не подскажу, господин.

— Тогда скажите, как Наше сиятельство так далеко отпустило вас «подышать»?

На лице Портного появилась ухмылка. От неё вздёрнулись мышцы, и вслед за этим растрескался тональный крем; шрамы на лбу и веках от осколков сувенирного шара совсем на чуть-чуть дали о себе знать. Мастер опустил голову, потарабанил пальцами по парапету и через мгновение обернулся назад.

— Подышать? Извольте. Это для меня роскошь. Называйте это шальной самоволкой, отдыхом вне расписания. Что мне точно позволено, так это уходить на обед, и то, можно уже догадаться, под губернаторскую расписку.

— Хм, я удивлён. На моей памяти губернаторская свита, наоборот, всегда отличалась большей свободой. Времена изменились? — Лихорадка стал по правое плечо от мастера.

— Не сказал бы, что изменились. В данном случае я обвиню вашу память, если позволите.

— И в чём же она повинна? — хозяин гостиной вспомнил о сигаре и поднял её к подбородку. Его компаньон, помощник по игре, подошёл к мастеру и приветственно поклонился. Сигары обоих дожидались губ. Дожидались, когда прозвучит ответ.

— Всегда помните о восприятии, господа, — Портной достал из жилетки салфетку. — Прошлое для разума — яркая вспышка, череда ярких вспышек. Не забывайте, что на реке обычно бывают завалы, перекаты, плоты, но вряд ли хоть одно воспоминание в первую очередь касается их. Сперва, рассказывая истории, мы вспоминаем сплав по реке, предвкушение от начала и ощущения от победы в конце. И только приложив усилия мы вдруг вспоминаем, что при сплаве, оказывается, были ещё и преграды.

— Значится, вам следует не завидовать, а сопереживать, верно, мой друг?

— Какая дурость. Вы прекрасно знаете, нот Лихорадка, что сопереживаний в этих стенах не заслуживает никто, — Портной вытер шею и тихо высморкался. Его собеседники, глядя на него с удивлением, через миг обернулись друг к другу. Они рассмеялись. Рассмеялись громко, открыто… на излёте пятой секунды. Почтальон от веселья сунул сигару в губы и стал ждать, когда ему подадут огонь. А Лихорадка, до этого соблюдая умеренный тон, досмеялся до кашля, ухватился за поясницу и начал искать местечко, куда бы укрыть мокроту.

Шутка прозвучала внезапно. Так внезапно, что ноточей мысленно укорили себя. Для них Портной всегда был «очередным лизоблюдом на службе», а тут они с удивлением обнаружили в нём меткую очаровательную прямоту. Тот даже стал чутка выше, выпрямил спину и вытащил из жилетки свой ответ господам — вересковую трубку со спичкой, прилепленной к мундштуку. Вскоре, достаточно раскурившись, мастер стал похож на праздного льва: флегматично он вёл руками, чутка задирал подбородок и размеренно выпускал дым. Что его загоняют, господам уже мало верилось. Больше походило на то, что он прилетел сюда с мягким бризом, что его подрумянили волны и пригрела шелковистая парусина. Да и затягивался мастер нечасто — реже, чем дважды в минуту, — но кумар почему-то стоял от него. Именно от его трубки, и так получилось, что оба её оппонента в руках ноточеев сдали пространство без боя. Мастер повернулся к парапету. Он взглянул куда-то в сторону леса и, логично, первым нарушил затянувшееся молчание:

— Если без шуток, то мне нравится, где вы живёте, господин Лихорадка. Вы задумывались, насколько часто вам достаются прекрасные виды?

— Задумывался, причем нередко, но сейчас это кажется мне глупостью.

— Из-за чего же? Из-за достатка в гостях?

— И невозможности посидеть в одиночестве. Кстати, почему вы не отзывались на мои приглашения раньше? — Лихорадка опустился на парапет. Он попытался поймать ту же точку, в которую уставились глаза Портного.

Портной подвигал локтями и вдохнул табака.

— Вы вновь задаёте вопрос, на который заранее знаете ответ.

— И всё же, — внезапно в разговор вступил компаньон Лихорадки, — вы не ответили, как вы сюда попали. — он присел на гамак и стал раскачиваться, то и дело поскрипывая верёвками.

— Раз вам так интересно… как вор, с помощью ловкости и грязных сообщников.

— О, и где же они — эти ваши сообщники?

— Так вот, — мастер показал мундштуком на водосточные трубы. — После дождя, правда, они стали чуть менее грязные.

— Остроумно, — Лихорадка расплылся в улыбке и развернулся с сигарой в губах. — Остроумие вам к лицу. Но для господина Председателя это, наверное, не очень радостная черта.

— Почему же? Он просто о ней не знает.

— И правильно, — Почтальон оттолкнулся ногой и раскачал гамак. — Остроумие надобно проявлять в кругу коллег или же за их спинами. Кстати, хотел спросить, мастер, вы не хотите присоединиться?

— С удовольствием, но вынужден отказаться.

— И почему же?

— Меня хватится мой господин.

— Не хватится, почти уверен. Слухи призывают его в столицу, так что у Нашего сиятельства прибавится других забот. — Лихорадка разогнал дым и отвернул голову, подальше от собеседника. Раскашлявшись, он отправил мокроту в угол, а затем, с новым приступом, перебросил её через парапет.

— Дьявол… секретарь, — Портной недовольно хмыкнул.

— Да ладно вам, мы бы с коллегами итак всё узнали. Уж точно раньше официальной ноты.

— А если бы это был ваш помощник, нот Лихорадка? Вы бы сохраняли спокойствие, узнай вы, что он настолько расточителен в своих обязанностях?

— Отвечу вам так, мастер: остроумие я ценю куда больше, чем незаслуженные упрёки. — Лихорадка высокомерно поднял нос и вдохнул дымного воздуха — на этот раз осторожнее, чтобы не пришлось заново ломаться от приступов.

Почтальон тем временем затушил сигару. Спрыгнув с гамака и резко подавшись вперёд, он потрепал Лихорадку по плечу и стал зазывать Портного в гостиную.

— Нет-нет, сегодня никаких игр. Тем более, вам с таким трудом достались последние четыре балла.

— А откуда вы знаете? — Почтальон с удивлением переглянулся с Портным.

— Не скажу. Могу лишь напомнить, что грязных сообщников у вора может быть достаточно много.

— Тогда нам лучше уйти. Игра в самом разгаре, и дара речи лишаться будет не очень кстати.

— Да, конечно, удачи вам. Только сперва я бы хотел дать пару ценных советов вашему компаньону.

Почтальон кинул взгляд к Лихорадке, тот расслабленно закивал. Жестами он дал понять, что скоро присоединится. Портной вновь заговорил после небольшой паузы:

— Честно говоря, меня настораживает ваша персона, — он переминул пальцами и подождал, когда Лихорадка оторвёт взгляд от штор гостиной.

— Моя персона? Почему?

— Ну, скажем так — следующие шестьдесят секунд раунда дадутся вам нелегко.

Лихорадка повернул голову и увидел, как трубка мастера указывает ему на лоб.

— А, вы об этом, — Лихорадка потрогал ярлык и слегонца пригладил, дабы он не оторвался. — Небольшая подсказка?

— Нет, ни в коем случае.

— Почему же так категорично? Я ожидал, что вы дадите хоть какой-нибудь намёк.

— Увы, мой рот на замке. Единственное, что я могу сказать, что вы обязаны насторожиться. А когда разгадка коснётся вашего ума, вы обязаны ощутить не то волнение, не то страх.

— О, страх?

— Да, страх. Страх, что навлекли на себя беду.

Ветер над балконом поднялся. Дым внезапно нырнул к стенам и полез на карниз, затягиваясь в короткие трещины. У вересковой трубки завихляли лепестки табака, и Портной спешно придавил чашу тампером.

— Вы желаете меня напугать или запутать?

— Я хочу лишь умерить ваш взгляд, — Портной отжал тампер и спрятал его в карман, — упредить чувства, которые наверняка вылезут на вашем лице.

Ярлык неожиданно подлетел. Лихорадка едва задел краешек, но было поздно, его начерченная на жёлтом поле «персона» потянулась к карнизу, вслед за испуганным дымом.

— Стой! Ай, да чтоб тебя! — руки хозяина гостиной высунулись за парапет.

— Тише-тише, не суетитесь, слово я запомнил.

Портной вытащил какой-то замаранный свёрток и занёс над ним поломанный карандаш.

— Такое чувство, будто это чья-то замысловатая заготовка.

— Моя, хотите сказать? — фраза Портного, как и его голова, зависла над измятым табелем поручений.

— Да, но не сочтите это за выпад.

— Не сочту. Но знайте, что ветер подвластен только жителям Гелия. А я, как вы знаете, мейтнериец. Мейтнериец от макушки и до самых пят.

— Прошу прощения, если это вас задело, мастер. В последние дни я не уверен ни в чём.

— Уверенность к вам придёт. Особенно после того, как вы отчитаетесь о проделанной работе.

— О какой работе?

— О той, которую с усердием выполняют все ваши коллеги по трибуне, — Портной распрямил бумажку и приладил её к ноточейскому лбу. — Тесный коридор… его приготовления, если вдруг забыли, лежат на ваших плечах. И лучше вам справиться вовремя. А если не справитесь, то радушие Председателя иссякнет, а следом и иссякнут коллеги в вашей гостиной.

Портной поводил пальцами, убедившись, что ярлык не отлипнет и не подлетит. А затем он скромно улыбнулся. С этого момента ветер мог покачнуть лишь атласные светло-зелёные шторы.

— Зима всё ближе, не правда ли? — мастер вновь отвлёкся, уведя глаза куда-то вдаль.

Лихорадка, в попытке задвинуть страшное предостережение мгновенья назад, неловко ответил:

— В такие моменты я говорю себе, что середина спуталась с окончанием.

— Объясните?

— Табак не успел потратить. Осень слишком торопится, чтобы я успел всё раскурить.

— Здесь тепло. С таким тёплым балконом я бы вовсе не беспокоился. К тому же, вы всегда можете примерить соболя или овчину. Ваш мастер убеждал меня, что шубы у него получаются безупречные.

— Ха, как же! В их головах, наверное, они и мастаки, но на выходе — обычные подмастерья. Старую одежду они выкидывают с охотой, а вот новую если и сделают, то обязательно как-нибудь невпопад.

Портной отмахнулся.

— Не переживайте. Для вас это уже не проблема.

— В самом деле?

— Новая роба для Председателя. Её дубликат я решил оставить именно вам, — Портной выкинул погасшую спичку и протёр мундштук.

— Нет, вы… Я не знаю… вы меня поражаете.

— Простой принцип: сшить один экземпляр — это, по существу, не сшить ничего.

— Прекратите. Иначе оставите без дара речи, в самом деле.

— Если это по итогу приведёт вас к выполнению обязательств, пускай, — новая спичка в руках мастерах появилась из ниоткуда. Он налепил её на место прежней и спрятал трубку в карман пояса.

— Раз уж вы обмолвились, можно узнать, когда я получу дубликат?

— Завтра, — Портной подошёл к краю балкона. Взгляд его покосился вниз и зацепил водосточные трубы.

— Благодарю. И да, друг мой, лучше не заглядываться, это опасно. Давайте вы выберетесь через гостиную.

— Не стоит. У меня в планах прогуляться по внутреннему двору, возможно, заглянуть в лес, а здешние стены, стоит мне пройти мимо, обязательно обо всём доложат. Вы всё ещё помните, что я прячусь от Председателя?

— Что ж, тогда не буду задерживать, — Лихорадка отодвинул штору и заступил внутрь гостиной, не убирая взгляда от мастера.

Ноточей ждал, когда с ним простятся, а когда не дождался заветных слов, то выглянул из-за угла. Мастера на балконе не оказалось. Мягкий бриз, принёсший его посреди ночи, столь же бережно отнял его от парапета.

Лихорадка на мгновение призадумался и следом зашагал прочь. Неожиданная встреча заняла его разум. Заняла куда больше места, чем игровая таблица, подсчёты и баллы, но когда пришло время прийти в себя, он первым делом заметил всеобщее удивление. Второе лицо вместе с остальными разглядывал на спинке кресла хозяина игр нечто, чего на нём до этого не присутствовало.

— Завтра уже наступило! — выкрикнул кто-то из ноточеев. Этот кто-то встал со стула, прошёл рядом с камином и поднял стакан. — Вот ответ на вашу загадку, нот Лихорадка! Часовщик сменил часовой пояс и узнал об этом впервые! Завтра для него наступило раньше, чем он ожидал! Я же прав? Да? Скажите! — Дергун так загордился собой, так обрадовался разгадке, что от восхищения вылил на себя немного пунша. Он ждал одобрения. Ждал, когда Гостья уберёт свой снисходительный взгляд и проявит капельку заинтересованности. Но все предпочитали ступор.

Лихорадка замер. На спинке его кресла свисала роба. Роба, о которой говорилось «вчера».

Второе лицо не выдержал:

— Оно появилось из воздуха, говорю вам!

— Да-да, его здесь не было, — подхватил первочтей, которому ещё не придумали прозвище.

— У всего есть разумное объяснение, господа, у всего… вы согласны со мной, нот Лихорадка? — Почтальон говорил спокойнее всех, но во всеобщем гомоне даже его голос отдавался паникой. Вдруг он переменился во взгляде. — Вы… что у вас написано на ярлыке, мой друг?

— Не знаю, — Лихорадка поднял пальцы, резво ощупал лоб и медленно отлепил то, что ему заботливо прилепил Портной.

— У вас написано…

— Не говорите, вы же нарушаете правила, — Гостья сделала шаг. В свете камина было заметно, как возле её ушей от волос стекают нередкие капли пота. Она вся горела, и это отразилось на платье. Взмокшая она вытянула вперёд бокал, но Почтальон, её оппонент, уже повторял за хозяином игр: «Тот, кто спрятан в кармане».

Недолго думая, Лихорадка накинулся на спинку кресла. Он развернул робу и подождал, когда её полы прокатятся по паркету. Все гости видели, что произведение мастера имело бежево-бурый цвет, оно было украшено золотыми нитями, имело узоры на лацкане и на плечах, а также рисовало сады, обрамляющие ворота в коллегиальное здание. Лихорадка приметил четыре кармана, и только из одного торчал краешек знакомого цвета.

— Вам этого видеть нельзя, — пробасил Второе лицо и вытащил ярлык вперёд Лихорадки, — правила есть правила, я согласен с нашими оппонентами.

Резким движением ноточей распрямил бумажку, облизнул её кончиком языка и налепил на лоб компаньона. Голову Лихорадки дёрнуло. Он от неожиданности присел в кресло и раскинул руки. Почему-то именно в эту секунды он действительно забоялся своей персоны. Почему-то слова таинственного мастера прозвучали как нельзя устрашающе: «Вы обязаны насторожиться… обязаны ощутить не то волнение, не то страх… Страх, что навлекли на себя беду». И лицо хозяина гостиной исказилось смятением. Он с неохотой поднял голову к Почтальону, принял смущённый вид и постарался выровнять голос. А затем всё-таки выпалил:

— Ну, друг мой, не подскажете, кто я?

Реакция Почтальона не заставила себя долго ждать. Он вскочил с места, отпрыгнул к середине гостиной и стал молиться в ладони, отвернувшись от всех гостей. Раунд только-только отсчитал пятёрку секунд, а Лихорадка уже лишился одного из компаньонов. Второй, к слову, отвернулся не менее быстро. В его взгляде прочитался испуг куда более сильный, а Гостья, что держалась за честность игры, вовсе обратила свою молитву в огонь. Она сама и её оппоненты взмолились примерно об одном и том же — чтобы сообщение на ярлыке не было правдой.

«Не может быть!», «Да как такое могло произойти?!», «Нужно срочно предупредить Председателя!» — кричали друг другу гости, пока Лихорадка водил головой то в одну сторону, то в другую. Отныне он следил уже за сворой теннисных мячиков. Безуспешно он искал в их криках ответа. Вскоре их паника переросла в беспокойные вздохи, и через какое-то время все гости ринулись к выходу.

— Остановитесь! Постойте! — выкрикивал вслед пожилой ноточей и хватался за полы платьев. Но как бы он ни старался, его компаньоны, словно завидев прокажённого, поскорее подбирали полы, ускоряли шаг и, не оглядываясь, убирались прочь.

Лихорадка неожиданно оказался проклят. Его колени не выдержали, и он, упав перед самым камином, с дрожью поднял сухие пальцы чуть выше носа. Ему не хотелось знать, что написано на бумажке. В одну секунду он даже подумал, чтобы выбросить её в огонь, но любопытство всё-таки взяло верх, и он, медленно развернув послание, с оторопью прочитал то, что было написано крупными жирными буквами.

В этом раунде его заклеймили «Левым».

Мейт-губернатор бродил по гримёрке взад-вперёд. Холод его не заботил, жара — тоже, просто душа не находила места. По пути в столицу он вдруг узнал, что его ожидает публика.

— Пара мятных конфет, господин? — секретарь слегка наклонился и протянул открытую жестяную коробочку.

— Одной мятой тут не отделаешься. Расскажи лучше, чего вдруг захотела толпа? — Мейтна смыл румяна, а затем щёточкой вытер скулы и нос.

— Развеять или подтвердить слухи, — в голосе у помощника, как и в лице, считалось отчётливое пренебрежение.

— Слухи?

— Именно, мой господин.

— Хочешь сказать, что Совет вызвал меня сюда из-за слухов?

— Они довольно критичны.

— Насколько же?

— Возможно, вам доведётся выступать перед толпой далеко не один раз.

— О, вот как. Тогда я жду разъяснений.

— «Кураторы», господин.

— Что «кураторы»?

— «Кураторы левых». До совета дошли слухи, что те сбежали из заключения и за несколько недель успели организовать некую подпольную сеть.

— Им помогали?

— Несомненно.

— Так ты веришь, что это не слух?

— Вы просите о моей оценке, господин?

— Всё ясно. Можешь не отвечать.

— То, что я думаю, не имеет никакого значения, господин. Слухи быстро похоронили большинство из сбежавших. То есть диссидентов выжило не так много.

— Отними у «левого» оба глаза, вырви язык и зубы, вылей всю кровь, а затем закопай. В ту же ночь он выберется из-под земли и силой вернёт всё то, что ты у него отнял.

— Прошу прощения, господин, если выбрал у донесения неверный тон.

— Так что, ты теперь за них заступаешься? За этих болванов в Совете? К чему этот ложный акцент? Почему они вообще тянули так долго?

— Очевидно, боялись вашего гнева.

Мейтна обернулся. Секретарь рывком, но не убирая пренебрежения с лица, поник головой.

— Я понял, ты выбрал их сторону. Только, раз уж берёшь с этих болванов пример, не смей тащить эти трусливые обходительные ужимки ещё и в Коллегию, понял?

— Не смею, мой господин.

— Тогда объясни — почему? Почему я прилетел только сейчас? — Мейтна схватил салфетку, провёл ею по нижней губе и остановился у самого уголка. — Почему я в метрах от сцены? Почему мне не дали текст? Почему Совет не предложил мне план? Почему я общаюсь с тобой, а не с одним из советников? Почему?

— Потому что я посчитал эту весть пустяком.

Мейтна выкинул салфетку на пол.

— И что теперь? Что я, по-твоему, вынужден буду сделать?

— Мой господин…

— Прибрать за вами, пока вы отмалчивались. Как обычно.

— Вы… вы…

— Что «вы… вы…», секретарь? Что, за столько лет так и не запомнил? Тупых ножей у наших недоброжелателей нет! Любой пустяк, любая деталь, любые досужие слухи полезны для нас настолько же, насколько потенциальны опасны. Полагаться на доклады Совета ошибочно, ведь Мейтнерий может убить любого из нас раньше, чем кто-либо из внешнего мира, — губернатор выхватил полотенце и прошёлся вокруг лица, — Ещё раз ослабишь хватку, прикажу залить в твои уши свинец. Моё следующее «почему» — это последнее, что они услышат.

Мейтна поднялся из-за столика, подкинул полотенце секретарю и быстрым шагом направился к выходу.

Члены Совета — жалкие свиньи. Со своей банальной халатностью, решил мейт-губернатор, они заслуживали именно таких банальных сравнений. В первую очередь им было приказано держать пятачки по ветру, оглядываться по сторонам, но кормушка и тёплый хлев, похоже, поглотили их намного раньше, чем губернатор рассчитывал.

«Как же не вовремя возникла эта толпа», — сокрушался он. Объяснения перед толпой всегда говорили о кризисе, всегда говорили о вызревших изменениях, после которых любой предшественник Мейтны с лёгкостью мог отсчитать дату, когда его настигнет политическая либо же реальная кончина. Вице-губернатор прожил после своего последнего выступления три месяца, губернатор перед ним — пять, губернатор, что был до него, — около трёх недель. Мейтна боялся, что у него не будет и месяца. Он знал, что его доводы, скорее всего, будут для толпы нелогичны, бесполезны и в какой-то мере вредны. Особенно, если выстроить их в неверном порядке. К тому же, он выступал один, в положении переговорщика, а не прорицателя; в роли защитника, укротителя, адвоката, но никак не идеолога и вождя. О него собирались удариться волны, а он не прихватил ни досок, ни гвоздей, чтобы пережить шторм. Мейтна шёл с мыслью, что ему не дадут и слова. Он нервно почёсывал шею и вспоминал примеры из своих же удачных переговоров, которые ранее помогали ему отодвигать те самые мгновения, когда его вот-вот, но должны были освистать.

На пути ему встретился юноша — круглолицый, полноватый, приземистый. Видно, что он втиснул себя в наряд не по размеру. «Советник», — сразу же определил губернатор. Однако конкретно этого советника он ещё не встречал. В предыдущие разы, когда он пересекался с Советом вне совещательных трибун, перед ним с отчётами в руках крутились три вздорных кощея, отважных донельзя и умевших лебезить так искусно, что и после приветствия от их слов тебя пробирало до дрожи. Но сейчас, кажется, короткая спичка досталась не им. Либо в рабочей суете, домыслил Мейтна, он попросту не заметил на рабочем столе тройку чёрных конвертов с тремя одинаковыми приглашениями.

— Я вас заждался, господин мейт-губернатор.

— Да неужели?

— Совет желает кое о чём вас предупредить.

— Хорошо. Только не тяни.

— По нашему мнению, в своей речи вам не стоит упоминать число набегов на наши тюрьмы, число «соратников» левых, замешанных в эти набеги; число сбежавших «кураторов»; ущерб, нанесённый тюрьмам; о наличии у левых убежищ и об их количестве; число погибших гвардейцев и наёмников, включённых в операцию по поимке сбежавших; количество солдат, погибших на сухопутных и морских границах; о волнениях в соседних городах и материках; а, главное — о Всенародной диверсии, о которой они объявили в своём вчерашнем вечернем публичном выступлении.

— Вы даже не посвятили меня во все цифры, чтобы о них умолчать. Может, это предупреждение касалось меня, а не их? — Мейтна чутка наклонился. Глаза советника нашлись не сразу.

— Мы действовали необдуманно, мейт-губернатор, вы правы.

— Вы бездействовали.

— Как и вы, мой господин, — новый советник постарался удержать взгляд, чтобы не выронить тон. — Это официальное мнение Совета по итогу всех обсуждений.

— И ты высказал его вместе со всеми?

— Я воздержался.

— Тогда передай, чтобы в следующий раз прислали того, кто первым вынес это мнение на официальное рассмотрение.

— Следующее обсуждение под вопросом.

— И почему же?

— Потому что его может и не случиться, — советник выпрямился и поправил кафтан у борта с пуговицами, — всё зависит от вашего выступления.

— Перестаньте, советник. Излишний драматизм — новый зуд перед сном. Вы же не горите желанием слечь от нервов?

— А вам бы стоило понервничать, мейт-губернатор, иначе нам не останется выбора, кроме как поднять новый вопрос.

— У вас ничего не выйдет.

— Выборная дилемма. Народ давно о ней просит, да и нам это развяжет руки. Позвольте им сделать выбор, позвольте от вас отказаться, и обещаю, вы проживёте достойно.

— Вы, наверное, плохо читали предыдущие отчёты, мой друг. Откройте хоть один из них и ужаснётесь, сколько раз мне предлагали развязать вам руки. Скольких фаворитов мне ставили в противовес и скольких из них я мешал с грязью. Думаете, хоть один из них дожил до наших дней? Думаете, им не обещали золотых гор, если они вступят со мной в борьбу? До меня доходили слухи, что в Совете преимущественно сидят дураки, но я надеялся, что новый состав подойдёт к моему устранению хоть немного изобретательней. Что-что, а я знаю, что официальная повестка никогда не касается моего здравия. Так что уйдите.

Мейтна отпихнул молодого советника и подошёл к занавесу.

— Ваша история скоро закончится, мейт-губернатор, а нашей не будет конца.

— Ваша история закончится одним моим росчерком.

— На который вы никогда не решитесь.

Мейтна плавно повернул голову, кинув взгляд через плечо.

— И почему же, хотелось бы узнать?

— Столетний марш, мой господин. Вам он ни к чему. Нашей планете он ни к чему.

— Порой мне кажется, что Мейтнерию он бы подошёл как нельзя кстати.

— Вы ошибаетесь. Вы не будете у него во главе.

— Это почему же? Разве я не рассказывал, что обычно становится с моими конкурентами? Кризисы всегда играют мне на руку.

— Вы невыносимы.

— Согласен. Вы тоже.

— Тогда у Совета больше нет предупреждений, о которых бы стоило упомянуть. Прощайте, мейт-губернатор. И напоследок: посмотрите правде в глаза — удача вас не спасёт. От нас уж точно.

— Хорошо-хорошо, советник, я вас услышал. Не в моём статусе поднимать на вас голос и указывать на дверь. Мы закончили. До следующего отчёта. — Мейтна, не глядя, поднял два пальца и покачал ими, а затем тихо про себя произнёс: — И держитесь за что-нибудь покрепче. Вам ещё наблюдать, как я неумело выгораживаю ваши скотские шкуры.

Губернатор сделал ещё шаг, выглянул из-за занавеса и осмотрел беспокойные, но внимательные лица горожан. Ни вил, ни ружей, ни стальных бликов. Это придало немного уверенности, и он, наконец, оставил кулисы.

Первые ряды тут же притихли.

— Добрый день, дорогие друзья. Несмотря на гадкий повод, собравший нас всех, я надеюсь, что у вас всё в порядке и что вы не поддаётесь панике. Хотя нет, я знаю, что у вас всё в порядке. Ведь вы стойки. А стойкости нашего народа хватит, чтобы отогнать любую панику. По правде, мне совсем не верится, что наш с вами разум изнежился настолько, настолько потерял остроту, что он начал обращать внимание на всякие домыслы и небылицы. Могу сказать точно, вы собрались здесь не для того, чтобы отгородиться от страха, нет, вы собрались, чтобы вернуть прежний покой, вернуть почву, изрядно просевшую под давлением скверных слухов. Поверьте, эти домыслы сильно преувеличены.

Нет никакой серой руки. Нет скрытых фигур. Нет призрачного режима, паразитирующего на нашем благополучии. Я знаю точно, что наша гордость и наше достояние прочнее, чем какой-либо разрушительный лозунг. Прочнее, чем подстрекательство оскорблённых изгоев, не сумевших создать за жизнь ничего, что сумели создать вы. Они завидуют вам, завидуют вашим домам, вашему достатку и вашим детям, что сумели найти себя в жизни.

Ведь Они не смогли. Их вера в общее дело была отравлена ещё в детстве — пьющей матерью или бьющим отцом, — а потому их виденье мира извращено. Они хотят воплотить свои обиды в идею, в острие, целящее в больные точки. Общество имеет несовершенства — мы это знаем, они это знают. Но мы с вами, в отличии от них, не пытаемся извлекать из этого пользу. Они говорят, что хотят прийти на смену мне, но на самом деле бросают вызов вам. Они желают отнять не дом, не детей и не земли. Я скажу вам, за чем они пришли — фундамент. Моральный фундамент, с помощью которого вы и смогли обрести всё то, что вы отныне имеете.

— Брехня!

— Хватит лапши!

— Мы протестуем и требуем нормальных ответов!

Один из троих шепелявил, но даже с таким недостатком он сумел передать нужный настрой. Шесть рядов были уже на ногах. Они загалдели, завертели головами и заохали, словно с них стянули одежду, а затем стали забрасывать губернатора не то обвинениями, не то предложениями объясниться. Мейтна принимал это со спокойным лицом. Предсказуемость его не трогала, наоборот, его радовала возможность расслабить язык и подумать над следующими предложениями речи. В глубине души он даже хотел, чтобы ему пожелали смерти, ведь от угроз идёт прямая дорога к выходу из обороны и простору для манипуляций. Когда тебе угрожают, легче всего заполучить в руки стрелы и напялить мишень уже на толпу. Акцент смещён, а на страницах газет своевременно появляются комфортные заголовки: «Левых поддерживают ненормальные», «Безумцы отстаивают права заключённых», «Губернатор на встрече с маньяками» — о таких заголовках мечтал каждый предшественник Мейтны, но, увы, им за все годы служения планете так и не повезло. Как потом рассудил действующий мейт-губернатор, такие пожелания обычный народ придерживает для застолий. Застолий в кругу семьи.

— Вы думаете, я не был идеалистом? Думаете, я не стоял перед зеркалом и не отчитывал себя? А как думаете, сколько я сплю? Я перестал спать в тот же момент, как только заступил на службу. На моей должности идеалисты живут недолго. Моя должность — быть скептиком столько же, сколько мне отдано лет.

— Не заговаривай зубы!

— Так это правда, что левые захватили остров и пришвартовали туда подлодку?

— Что на границах? Куда делась нацгвардия?

Мейтна, не меняя тон, продолжил:

— Ваши вопросы уже запоздали, друзья мои. Те, кто активно пользуются магни-сетью, давно знают, что левые представляют опасность лишь в малых городах. Их связи друг с другом нарушены, большинство главарей убиты, а остатки согнаны в деревни или в места, где некуда спрятаться. Поэтому прошу вас, успокойтесь. Я правда считаю, что ваше волнение недостойно и половины тех слухов, что породили наши окраины. С теми, кто ищет выгоду из подобного, мы инициировали разбирательства.

— Чушь!

— Мы не верим!

— Когда прилетит Орден? Разве мы не под его защитой?!

Мейтна позволил себе выдохнуть и на секунду замолкнуть, но зная, в чью пользу обычно оборачивается тишина, он быстренько набрал в лёгкие воздуха:

— Вы в безопасности. Я гарантирую, что завтра вы проснётесь в привычный час, спокойно соберётесь на работу и пройдёте по привычной тропе. Единственное, чего нам стоит бояться — это тёплой или холодной будет зима. Насколько короток будет солнечный день. Но уж точно не того, как быстро на горизонте замаячат новые флаги.

— Господин губернатор, вы, похоже, неправильно нас поняли.

На сцену кто-то взобрался. Мейтна, убрав руки назад, заметно отступил. Через секунду его коснулась гигантская чёрная тень. Незнакомец не внушал своей массой, просто из-за того, как был расположен софит, мужчина казался под три метра ростом. Конечно же он был ниже… всего лишь на метр. На свету, что падал ему на спину, Мейтна разглядел множество неровных линий на теле. Швы вылезали из оторванных рукавов, мускулы то поднимались, то млели. Однако второе происходило гораздо реже, чтобы обойтись лишь одним шагом. Мейтна отступил ещё и стал легонько покачивать рукой, подзывая охрану.

— Прошу прощения, с кем имею честь говорить?

— Неважно, господин губернатор, я поднялся лишь для того, чтобы напомнить, для чего вы здесь. Не считайте нас за идиотов. Расскажите лучше, как всё обстоит на самом деле. Ответов мы так и не услышали. Ведь не услышали же, верно? — здоровяк обратился к толпе и получил очевидный ответ.

— Для начала представьтесь, — Мейтна отступил ещё на шаг и завихлял ладонью как ненормальный.

— Ха, — плюнув под ноги, здоровяк прихватил себя за джинсовый воротник. — Вам это не нужно. После выступления вас обстоятельно и заботливо со мной познакомят.

— Я не знаю, что вы ещё хотите услышать.

— Нет, ну вы посмотрите. Государь и впрямь держит нас за идиотов, — толпа докидала ему одобрительных выкриков. — Вы и впрямь не осознаёте, для чего вы здесь? Тогда, если вы и впрямь не осознаёте, я вам подскажу — вы пришли сложить полномочия.

Мейтна от удивления развёл руками.

— И вас прислали только за этим? Ради глупой выходки? Друг мой, передайте своим кураторам то, что они явно разучились шутить. — Губернатор демонстративно отвёл голову и сдержанно посмеялся.

— Мейт-губернатор, я не шучу. Лучше покиньте пост, поступите разумно. Разумность — единственное, что вы ещё можете продемонстрировать. Иначе произвола не избежать.

— Уже только из-за вас я не могу уйти. Вы — один голос. А сколько голосов вы не учли? Скольких добросовестных горожан вы опорочили, вызвавшись отвечать за всех?

Здоровяк резко сделал шаг и навис над лицом губернатора:

— Вот вам мудрость, господин государь: «Оттого, как долго вы разглядываете волну, меньше она не становится».

— Вас обманули, друг мой. Вы, кажется, не до конца понимаете, какую ужасную альтернативу вам предлагают взамен моего справедливого великодушия, — Мейтна подошёл к здоровяку вплотную и заговорил чуть тише. Двое охранников стояли от него по оба плеча. — О Вселенная, как же от вас смердит… передай своим, чтобы они возвращались обратно в свою выгребную яму! А если ты не из «этих», то лучше тебе поскорее к ним примкнуть. И больше я чтобы в городе тебя не видел. Узнаю, что ты не сбежал, обещаю, тебя загрызут, как последнюю тварь. И твою вонь узнают потом только черви. А теперь убирайся!

Охрана взяла здоровяка под руки, и Мейтна вновь заступил к толпе, нацепив на лицо благоприятную улыбку.

— Куда вы его отправите? Что он сделал? Что он сказал вам? Мы запомнили, как он выглядит, губернатор, так что не вздумайте! Не вздумайте от него избавляться!

— Спокойнее, друг мой, спокойнее, всё хорошо. Ваш добрый сосед просто отправился подышать. Мне не боязно слышать претензии или принимать их, но я не терплю угроз. Угрозам я обычно как раз таки даю шанс проветриться.

— Не дурите! Вы хотите, чтобы он замолчал!

— Всё совсем наоборот, — выпалил Мейтна, но толпа уже не могла остановиться.

— Вы хотите, чтобы мы замолчали! Замолчали!

— Вы кормите нас дерьмом!

— Мы так и не услышали чётких ответов!

Голосов стало больше, и Мейтна заметил, что успевает расслышать только половину буйных выкриков.

На ногах стоял полный зал. Мейтна ещё что-то высказывал, пытался отбиться доводами, придуманными впопыхах, но шторм на него всё надвигался и надвигался. Досок, можно сказать, в его плоту почти не осталось. От волны беспощадно исходило досадой и яростью, и потому он решил оставить сцену — дать дёру, послушав совета, к которому стоило бы прибегнуть чуть позже.

Мятежник упомянул об отставке, и вскоре это требование выдвинула толпа. Первый из губернаторов, что не выслушал требование об отставке в первую же минуту. Повод для гордости был явный. Уходил Мейтна даже как-то по-особенному — неторопливо, торжественно, с честью, — как будто делал толпе огромное одолжение.

Но вот выступление подошло к концу. Гром отгремел, а у шторма иссякли силы. «Вовремя остановиться — уйти до самых конченых оправданий. Вы это имели в виду, советник?» — с иронией в голосе произнёс губернатор у себя в голове и задёрнул занавес. Уставившись на балкон, он заметил, как советники уходили — без капли злости или разочарования. Так они обычно и праздновали своё безучастие, а потому отправлять Мейтне косые взгляды попросту не было смысла. Государь взял огонь на себя и успел вычеркнуть все пункты, что присутствовали в списке предупреждений. Народ, по существу, остался ни с чем, и теперь Мейтна мог спокойно рассчитывать день, когда поданные придут по его душу.

«Надеюсь, титанец не слишком задержится. Шутка итак затянулась…», — губернатор вспомнил, что придумал эту шумиху с «левыми» ещё давно, когда кресло Адмирала спокойно занимал Стронц. Портной, как ему показалось, всё-таки переусердствовал. Листовки о Всенародной диверсии явно оказались лишними. «На символы нельзя напирать, если это не призыв поддержать страну, — говорил какой-то порядочный губернатор из какой-то книжки по истории, чей корешок в руках Мейтны почти не износился, — поэтому не смейте лепить символы из геноцида и мании всё потреблять. И, конечно же, достойный правитель никогда не будет использовать символ для глупого розыгрыша».

Мейтна вошёл в гримёрку и быстренько сел за столик. Его ждали стены Коллегии, дорога по воздушным ямам, и оттого он незамедлительно схватился за кисточку. Пришло время возвращать лицу благородство и отмывать столичную пыль. Он утопил её в тональном креме и вскоре перешёл к бровям, а затем повёл новую кисть к ресницам, заметно улыбаясь и морщась, как годовалый ребёнок. Вдруг он порадовался за себя. Порадовался своему остроумию и умению наблюдать за волной. Наблюдать, как она ширится, как поднимается и как загребает раскалённый городской воздух. Но как только она врежется в берег, подумал Мейтна, его взгляд тут же воспарит к небесам. Да, он окажется над столицей и сможет увидеть, как пена забирает последнюю щепку в его разбитом плоту. А затем наступит зима, и кожа губернатора коснётся кожи адмиральского кресла.

Наступил третий день. Коллегия просыпалась на два часа раньше, чем того требовала работа. Некоторым не спалось вовсе. Кто-то всю ночь блуждал возле постелей и изредка выбирался наружу, а кто-то ночами прятался за портьерами и приглядывал с подоконника за увядающими патерами сада. Новость о левом погрузила Коллегию в раздумья.

Позабыв о здоровом сне, ноточеи принялись всех обвинять. С утра это был личный секретарь, за обедом — молчаливый коллега, а перед сном — первочтей, от которого всегда исходили какие-то неприятности. Председатель Мейтна объявил награду, если информация о внедрённом левом подтвердится. При этом он выдвинул условие, что донесение должно иметь хотя бы одно доказательство. И их расплодилось сотни — на поверку, косвенных. Но это не мешало доказательствам перескакивать из уст в уста, менять заговорщика и обстоятельства, при которых он становился мишенью. От походки до излюбленной фразы, от позабытых привычек до приобретённых воспоминаний — всё это попадало в подзаголовки и сноски, в списки и табели, в комментарии и заметки, далее выраставшие в очередное досье, закрывающее половину стола.

Господин Лихорадка ощущал на себе больше всего дискомфорта. К третьему дню осады со стороны «левых» он заказал себе в кабинет третий письменный столик. Однако коллеги из первой и второй трибун подсуетились раньше, и оттого спихивать подшитые кипы сведений и заключений Лихорадке приходилось то на куцые тумбочки, то в полусгнившие сундуки.

Вот по каким ресурсам левые нанесли первый удар — рабочие инструменты. И это, размышлял Лихорадка, только начало.

Зная, о чём рассказывают легенды, пожилой ноточей уже видел, какую мишень мерзкие диссиденты выберут следующей. Нагрянув в хранилища с пропитанием, они разведут огонь и будут ждать, когда Коллегия схватится за животы. «Сперва они сбивают из-под осаждённых стулья, а затем они вынуждают стонать от голода».

К четвёртому дню коллегианты вдруг поняли, что левые способны постучаться в дверь и предложить на выбор, например, кофе с чаем. То есть из коридоров пропали служанки. Затем ноточеи забоялись пылесосного шума, и вслед за служанками к безотлагательному декрету допустили уборщиков. В тишине коллегиантам стало комфортней, и они наслаждались ей до тех самых пор, пока не наступал момент подумать, как бы так принять душ, чтобы не расстаться с жизнью. Вода перебивала шаги не хуже, чем шум пылесоса, и оттого испуганные коллеги двигали краниками с большим-большим опасением. Кто-то догадался оголить пол и завернуть ковры, кто-то — нацепить на двери побольше замков и выставить перед ними импровизированные препятствия. А некоторые додумались раскидать по кабинету связанные нитями колокольчики.

Целые сутки правое крыло Коллегии было погружено в звон — из-за неуклюжести, но никак не из-за фатального шпионского преследования. А это означало, что за пятые сутки осады со стороны левых страшный противник режима так и не объявился.

На шестой день Лихорадка услышал, что за дверьми кто-то болтает. Он как раз заканчивал тридцать шестое досье, и для последней страницы ему оставалось добавить нового подозреваемого — не слишком известного, но и не чересчур заурядного, чтобы страничка не выглядела совсем уж пустой.

Это был разговор на тонах, можно сказать, высоких. Лихорадка прекрасно слышал, что думают соседи — ноточеи задних трибун — друг о друге. Пять дней изоляции сделали своё дело. Их утомили шорохи, утомила бессонница и бесконечно нервные перекуры, а потому искать отдушину, параллельно клеймя всех врагами, они принялись прямо у себя по соседству. Соседи были не против. Те тоже искали отдушину, и параноики в правом крыле быстро нашли общий язык. Вообще, заметил Лихорадка, паранойя уравняла всех. Они лаяли одним голосом, использовали одни и те же бранные слова и делали передышки на одних и те же моментах.

Но фокус их обвинений рано или поздно смещался. Понимая, сколько раз придётся опускать глаза и сколько неловких пауз придётся пережить за эти дни, соседи Лихорадки всегда под конец горячего спора находили врага снаружи. Это обязательно был водитель, везущий фрукты из города, или врач, выписывающий коллегам лекарства, или молодой кутюрье, что мечтал замарать своими «шедеврами» чей-то богато убранный гардероб. «Заразу приносит столица!» — «Вне сомнений!» — «Как ещё эти твари могли здесь завестись?», — утешали друг друга подуставшие от ссор ноточеи. А на исходе седьмого и восьмого дней они говорили в открытую, что хотят вернуть в здание старый порядок.

Лихорадка же тем временем подшивал сорок второе досье. Заговорщиком мог оказаться любой, и работу свою он не заканчивал даже ночью. Ночь — главный противник покоя и лучший друг революций. Он вычитал это в какой-то заметке, посвящённой известным протестам, а потому час после полуночи он посвящал осторожным разведывательным вылазкам.

Путь его, по обычаю, завёл в лабиринты Тесного коридора.

На концепции «Изобилие» практически всё и закончилось. Лихорадка знал, что не успевает к прилету будущего Адмирала, и его это ни капли не беспокоило. Стены начинались с золотисто-бурого инея, что протягивался к потолку и закручивался по спирали. Спираль уходила в плинтус, лишалась строгости и поднималась беззаботным расписным дымком, разводя блеск и остригая чёткие линии. Всё менялось за поворотом: абстрактный вход в пустоту приводил гостя к разломанным серым ветвям и переплетениям сосудов, внутри которых, одолевая первозданную темноту, пробивалось робкое ярко-красное свечение.

Вся концепция отсылала к главному в жизни Мейтнерия — к мгновению первого контакта. Кровавый орден в те стародавние времена лишь начинал свою экспансию по галактике, а мейтнерицы, копошась в земле и бесперебойно поглощая ресурсы, жаждали качественного скачка технологий. И, бросив Ордену правильный вызов, они предложили ему войско и мир, тогда как Орден, приняв с радостью этот щедрый подарок, передал мейтнерийцам своих учёных и, пополнив запасы, с уверенностью набросился на следующую недоразвитую цивилизацию.

И вот так серые ветви на стенах и потолке начали обретать цвет. Молодые сосуды уже не оплетали их, они глубоко проникали в древесину и вытравливали из себя темноту. С каждым метром композиция всё насыщалась и насыщалась жизнью. Только «Изобилие» на этом не оканчивалось. Нот Лихорадка, если бы не заманчивые беседы в гостиной, давно бы продемонстрировал, что за следующую сотню лет к «Изобилию» главенствующей планеты в Mt притянулась «Зависть» соседних систем, однако работа не шла, и ноточей вовремя определил, что беседы с гостями помогут ему как раз найти нужный запас вдохновения.

Но за играми всё вдохновение и растворялось. После очередного раунда нот Лихорадка даже жалел, что не потратил это время с пользой, а потом, несмотря на раздумья, брался за блокнот с подсчётами, вводил набранные очки и вычёркивал по единице за каждую неправильную догадку.

— Не против, если я прерву ваш обход, нот Лихорадка?

У подоконника кто-то зашевелился. Ноточей протянул руку, потряс фонарём и немного прищурился. Мягкий, но быстрый тембр… господин Председатель.

— Да, мой господин, конечно, моё время — полностью ваше. Скажите, чем буду рад услужить?

— Ничем, друг мой. Я просто хотел передать, как вами горжусь.

— Гордитесь? За что?

— Вы стали очень сосредоточены.

— Не совсем понимаю.

— Раньше вы обязательно бросались глупыми шуточками, встречая меня либо коллег, а сейчас сдержались. Это достойно куда большего, чем обычных похвал.

— Сейчас ночь.

— И что, вас так сильно впечатлило моё появление?

— Час поздний, конечно же я впечатлён. И напуган.

— Тогда эти вылазки вообще не имеют смысла.

— Господин?

— Нет никакого смысла в вылазках, если вы не ожидаете здесь хоть кого-то увидеть.

— Так я вычеркиваю подозреваемых. И прочищаю голову. Всё лучше, чем беспокойно ворочаться от нервоза.

— О, а вот и повод погордиться собой.

— Извините?

— Вы поделились правдой. Посреди ночи, в полной тиши, вы намного быстрее поделились правдой.

— Вас разве не пугает, что к нам заселился изменник?

— Пугает даже сильнее, чем вас, нот Лихорадка. Но, как бы ни был велик этот испуг, я думаю, что вы взяли на себя слишком многое.

— Я просто исполняю служебный долг.

— О, вот оно что. Интересно, что скажут на это ваши коллеги, что наблюдают пятую ночь кряду, как вы «незаметно» покидаете свой кабинет ровно в одну и ту же минуту.

— Я не предатель. Я умру за вас, если ваша милость того пожелает.

— То есть вами движет бесстрашие, а не скрытность, верно?

— Верно, нот Председатель. А те, кто отчитываются о моих вылазках, в нынешних обстоятельствах заслуживают чуть более пристального наблюдения.

Ноточей поклонился. Мейтна шевельнулся вновь, остановился под лунным светом и показал под бледными лучами нечто, походящее на сувенирный шар. Тот подлетел в воздух. А когда он упал обратно в руку, то под кумполом всколыхнулись созвездия. Резко внутри безделушки наступил рассвет, и так же резко он сменился ясным днём. Издалека Лихорадка даже заметил, как миниатюрные небеса под стеклянным сводом пошли против часовой стрелки. Председатель подкинул шар во второй раз, и больше у пожилого ноточея сфокусироваться на нём не получалось.

— Господин Лихорадка, как вам кажется, какая ещё причина столкнула нас в этом месте?

— Полагаю-ю…, — ноточей откашлялся и отряхнул рукав, — …у меня нет догадок, мой господин.

— Тогда вглядитесь. Вглядитесь внимательней, и, обещаю, вам ответит ваша первая же мысль.

Ноточей солгал. Безусловно, его посетила верная мысль в первое же мгновение, уже после первого вопроса председателя, просто по какой-то непонятной причине он хотел отложить тот момент, когда его начнут, словно ребёнка, отчитывать за беспорядок в комнате.

Было видно, как на паркете Тесного коридора лежал плотный слой пыли. Ворохом светлячков она оседала на торшерах и на багетных рамах, а также облекала разрисованные полотна. А возле стен, забиваясь в плинтус и порожки под арками, подскакивали занесённые ветром бузинные листья.

— Здесь будет порядок, клянусь…

— Ай, сдался он мне, твой порядок. Друг мой, я говорю совсем о другом. Вглядитесь. Ещё раз. Теперь понимаете, о чём я?

В растерянности рука ноточея повернула фонарь в другую сторону. Под светом луны тёмно-фиолетовые портьеры с едва заметным усилием разбрасывали по полу очертания расшитых фигур. Окна были закрыты, форточки впускали полуночного холода, подоконники оставались белы, как и всегда. Ничего, в общем-то, не изменилось.

— Простите…

— Вы наплевали на мою просьбу.

— Я…, — ноточей осунулся, — …господин Председатель, я уже довольно немолод, поэтому можно попросить вас…

— Конечно, а вам ещё и разъяснять нужно. Вспоминайте, что я попросил сделать вас и ваших коллег перед прилётом будущего Адмирала.

— О, ну конечно, — Лихорадка подался вперёд и покрутил фонарём, — ну конечно! Приготовления! — губы Лихорадки разжались, и сыпь морщинками стянулась в их уголках. — Прошу прощения, господин Председатель. Наверняка я сильно отстаю по времени.

— Отстаёте. До неприличия много.

— Я жалею тысячу раз, что всё бросил. Действительно жалею, господин Председатель.

— Жалеете, но исправлять не торопитесь. Интересно, почему же так…?

Последние слова прозвучали как детский выговор, а не вопрос. Вопросом они звучали бы не так укоризненно.

— Я хочу услышать, как вы оправдываетесь, нот Лихорадка. Только сразу скажите, на сколько минут? На сколько минут это затянется? Просто мне важно знать, успею ли я ещё что-то, или же мне оставить все свои дела до завтра?

— Я бы успел, нот Председатель, клянусь вам! Я уже близок! Незваный гость уже в моих руках, просто он об этом ещё не знает!

— Так поделитесь же, кто это!

— Это… это…, — Лихорадка нервно выбросил руки и подался вперёд.

— У вас нет имени.

— Но я почти поймал его, клянусь вам!

— Клятва? Ещё одна? Скажите, друг, вы точно честны перед собой?!

— Он… он доберётся до вас, Председатель, — Лихорадка внезапно уронил фонарь и упал на колени.

— Да чтоб тебя…, — Мейтна увёл протянутые к нему руки и с должной брезгливостью поморщил лицо.

— Он доберётся до вас, Председатель, если я ничего не предприму.

— А ну встань. Живо. — Мейтна отошёл от подчинённого и вновь припомнил себе, почему именно недолюбливал этот «дефект». Он означал у Лихорадки отсутствие доводов, старческое бессилие и приступ ненужного героизма. А может, что возможно являлось настоящей причиной, старика просто одолела подагра. — Встань, кому говорю. Этих выходок мне хватило и на заседании. Вставай.

Мейтна говорил без злости. Он смыкал брови, напрягал лицо, думал надавать в зубы, но, опять же, причиной тому была брезгливость, нежели гнев. Отвращение отнимало силы, распыляло уверенность, и Председатель в такие моменты старался проявить такт. «Проявить человечность», — как привыкли говорить авантюристы, побывавшие хотя бы раз в Млечном пути. Председатель выдохнул. Рука сама потянулась вниз, к бородавчатой жёлтой ладони. Он отдёрнул её и с лёгкостью помог ноточею встать. «Зрелище получше любой катастрофы», — опечаленно подумал Мейтна и резко подбросил шар, заставив звёзды и небеса внутри вернуться к исходной точке. Ноги тоже повели его на исходную. От бедового ноточея он отвернулся и смело зашагал к узенькому голубому просвету.

— Я вас не подведу, господин!

— Мне нужно знать, в каком именно деле?

— Во всех… во всех делах!

— Прошу, остановись хотя бы на одном.

— Я принесу вам досье. Или… или принесу его голову! Точно!

«Неверно», — сказал про себя Мейтна и с обидой опустил взгляд. А затем вслух произнёс:

— Будь по-вашему, нот Лихорадка. Если на двенадцатый день я не увижу на столе обещанной головы, то даю слово, ваша неудача возымеет для вас последствия. А пока… до следующей встречи.

Полуночный гость зашевелился в последний раз и отошёл в темноту. Взглядом Лихорадка проводил его темнеющий силуэт до самого первого поворота. А когда проводил, то резко вскочил с колен и помчался обратно, чтобы добраться до кабинета и продолжить своё громкое разоблачающее расследование.

После ночи девятого дня Лихорадка выстроил «роковую стратегию». Так он прозвал её сам и безумно гордился, что нанёс её на бумагу подобающим «неминуемым» почерком. Хотя на придумывание, как он сам себя укорил, у него ушёл час. Драгоценный час в столь опасной незримой погоне. Благо, утешал он себя, это время он подсознательно тратил на изучение новых имён, а также на огульное перебирание прозвищ, придуманных во время игр в гостиной.

Дергун, Почтальон, Гостья, Тренога, Второе лицо… Список заполнялся стремительно. Прозвища подвели его к странице «15», затем продолжились маленькими характеристиками. А затем характеристиками пообъёмней. Но этого не хватило и на половину досье, страниц оставалось много, поэтому Лихорадка стал приписывать к характеристикам своё отношение к гостю и его «процент склонности к злодеяниям». Поводом прибавить процент был недостаток учтивости, подозрительно слабый аппетит, факт сговорчивости и наоборот и чрезмерная тяга к курению. Возник и следующий рейтинг — рейтинг физического превосходства, после него — рейтинг возможных обид, после — социально-неочевидных предпосылок к одобрению произвола, а завершающей стала инфографика, где кружки с процентами по мановению домыслов, переменных, констант (по большому счёту придуманных) и цветных залежавшихся на полках чернил превращались в убедительно растущую или ниспадающую линию «злости». Но Лихорадка, как представитель главной трибуны, не мог ограничиться лишь одним рисунком. Нужно было заполнить как минимум четверть доски с подозреваемыми, а с одним инфографиком у него-то и получалось заткнуть лишь махонький уголок где-то слева. Охота требовала убойного арсенала, и пожилой ноточей придумал, как же ему скомпоновать план так, чтобы финальные доказательства стали выглядеть чуть солидней. Он придумал для себя серию наблюдений.

Выбираясь наружу, — в основном во внутренний двор, — он прохаживался по садовым тропинкам и орудовал вераскопом, фотографирую в окнах первого этажа бытовые будни коллег. В изоляции те подбрасывали довольно много материала, и в этот же вечер, в вечер десятого дня расследования, прозвища со страниц «5» по «11» начали заполняться преступными и невообразимо убедительными характеристиками.

В какой-то момент, вернувшись из сада и сев за стол, Лихорадка понял, что план уже перевыполнен. Судя по написанному на доске, невидимка был пойман уже не к утру послезавтра, а к завтрашним сумеркам. Лихорадка ощупывал страницы, высматривал лица на фото, крепил нитки на плане, причём с такой страстью, что не трудно было поверить, что его вот-вот посетит озарение. Но пыл угасал, линии на инфографике стеснялись сходиться с приписками под именами, а любимчики среди гостей, что вызывало особую грусть, раскрывались не в лучшую сторону. Ноточей ударил по белой доске — сначала кулаком, а потом и ладонью (так как дрожащий кулак после удара вполне логично затрещал от боли). И, в порыве бессвязных обвинений себя в никчёмности, он вспоминал каждого гостя, каждую заинтересованную или скучающую гримасу, вспоминал случайную шутку, переворачивал наизнанку любой речевой оборот, что мог так или иначе соотноситься с семантикой «левого» слога.

Но в голове, после долгих часов размышлений, хозяйничал беспорядок. Левый ускользнул вновь и затерялся в ночи. «Но он придёт. Он узнает. Он учует. И он придёт». Бунтарям всегда известно, насколько ты одержим. Они боятся расправы, но в то же время учатся её принимать. Они осознают свою обречённость, но в то же время со страсть цепляются за идеи, в которых чувствуется огромная непобедимая сила. Их не преследует сон, ими не движут банальные ценности, их заряжает тревога и постоянное присутствие смерти. Их разум читает разум. Их мысль пожирает мысль. И чем дольше ты оставляешь открытой дверь, тем быстрее эти головорезы расправляются с кандалами.

Наутро одиннадцатого дня пожилой ноточей помчался в орденские архивы. Незваный гость мог прорасти из прошлого, поразбрасывать улик, взять пример с бунтарей, живших доселе, и ненароком заиметь очевидные сходства. И Коллегия располагала достаточным числом фолиантов, чтобы хоть как-то приблизить «лихорадочную» расправу. Один архив из трёх, самый крупный. Орден доверил Мейтнерию оригиналы, тогда как копии передал в столичные хранилища Висмута и Диспрозия. Лихорадка наткнулся на порядка шестисот мятежей за всю историю Ордена, но схожих по действиям выделил в 1059 и 1622 годах. Тогда бунтари, провалив открытые столкновения, решились на точечные удары из подполья. Они организовали теневые штабы, наладили связь и принялись транслировать собственную повестку через шифрованные частоты.

В число мятежников затесались и предки Второго лица. Подрывы запасов, диверсии на линиях передач, убийство мирного населения и другие интересные «вкусности», от которых мало кто может отмыться, даже спустя поколения. Лихорадка вдруг вспомнил, как Второе лицо в подозрительно спокойном ключе завёл речь о своих кровожадных предках. Ни злости, ни удивления, ни отвращения. Его мина в тот вечер говорила о безразличии. Позже он как-то резко повеселел, взял десять очков и помог команде Лихорадки победить в «Финансовом зубре». Очевидно, откуда у коллеги взялось вдохновение, подумал пожилой ноточей, записывая дополнительные комментарии на странице «2» сорок второго досье.

Он пошёл дальше и уловил в одной из распечаток целую колонку о заключённых, замешанных в похищении губернаторских отпрысков. Дело было в 1841 году, и среди похитителей оказался родственник Почтальона. Лихорадка всмотрелся в живое фото, приложенное к распечатке: отбери хмурый взгляд, прибавь немного загара и родинок у правого уха — и всё, их было не отличить. Почтальон смотрел так же искоса, в столь же сонной манере наклонял голову и отзывался на имя с небольшим опозданием. Наверняка их связывало что-то большее. Нечто, чему не следует водиться в благородной крови. Комментарий поспешил на заметку. Полей не осталось. «3» страница сорок второго досье, можно сказать, заполнилась под завязку.

Лихорадка поспешил в свой кабинет. Вырвав страницы, он приткнул их к общему плану и подоткнул фотографиями. «Уже половина!» — мысленно прокричал он и стал думать, как бы подобраться к оставшейся тройке страниц. Вечер наступал вот-вот, недалеко маячали сумерки, а убийца так и продолжал плести заговор где-то за соседней стеной. Лихорадка невольно почуял, как его лёгкие что-то одолевает. Ядовитая дымка, налёт на чашечке кофе, гремучий осадок, подброшенный в гущу чернил. Левый пошёл на крайние меры, захотел избавиться от него, убить старика и пресечь любую попытку преследования. Лихорадка закашлял, опустился к столу и обронил на себя три подшитые кипы.

— Сволочь, а ну выходи! Покажись! Или убирайся, пока я тебя не достал! — от криков у Лихорадки запульсировало во лбу, и он пополз к тумбочке, в которой всегда находил спасение от мигреней.

На всякий случай он закинул в рот и выписанных таблеток, и вот, спустя двадцать минут, ему полегчало. Пришлось признать, что его атаковал недуг, а не беспощадный мятежник, от которого так или иначе веяло ядом. До его вторжения последствия сухого плеврита чувствовались не так остро, а тут Лихорадку выворачивало чуть ли не каждый час. Невидимка отравлял воздух, хватало и простого присутствия. Детектив должен был чем-то ответить. Он встал, взглянул на досье, на план и помог ногам добраться до выхода. Те же ноги привели его к дверям «1» -ой страницы — сначала к Дергуну, а затем и к Треноге.

Сперва они испугалась, но затем, поведясь на нехитрый обман, согласились выдать несколько дополнений к досье. Безусловно, Дергун заговорил охотнее, ему хватило и одного вопроса, чтобы больше не затыкаться. Он осыпал Лихорадку тысячью благодарностей и пытался всячески его обнять. В общем, эта книга не требовала усилий. Стало понятно, что он вряд ли выбирался из кабинета и уж тем более вряд ли он замышлял нападение на Председателя. Он мечтал переступить порог, по-настоящему, мечтал заняться работой и, наконец, обыграть кого-нибудь в фанты. Глазами и всем своим видом он не оставлял подозрениям никакого шанса, досье сократилось на целый ворох додумок и примечаний.

Тренога же, в противовес, держался чуть холоднее. Он боялся вопросов, долго подбирал слова и вообще, часто уводил взгляд, когда следовало его придержать. В один момент он и вовсе встал с кресла, повысил голос и стал расхаживать вдоль штофов и бутылей, примеряя к ним руку, как будто тренируясь и рассчитывая мгновения, коих должно хватить для резкого выпада. Но к концу беседы голос Треноги слегка разомлел, его оделела усталость, либо же дельное внутреннее замечание, что он ведёт себя чересчур подозрительно. По итогу, Лихорадка пожелал коллеге доброго сна и попросил проводить его к выходу. Осечка с Дергуном с лихвой окупилась. План на стене кабинета вырос до трёх из четырёх четвертей.

Лихорадка вернулся в кабинет, положил заметки на стол и на секунду склонил голову набок. Поднял он её уже спустя шесть часов. Наступил решающий двенадцатый день, и Лихорадка начал его с чрезвычайно громкого выговора. Не сказать, что его слышали все, но за дверьми очевидно кто-то пустил насмешливый комментарий. Затем его выходку обсудили во тьме вентиляции, и оттого он лишь сильнее хотел разодрать себе шею. Вискам точно досталось. Ударив их разжатой ладонью, он потом долго похныкивал. Из глаза потекла крошечная слеза, костяшки заныли. Он собрал дрожащий кулак и направился за последним подозреваемым.

Гостья сидела в углу. Кроме неё в столовой находились ещё двадцать четыре коллегианта. Все они обитали приблизительно посерёдке, в самых скучных абзацах тридцать восьмого досье, предлагая от них откреститься, сразу же. Внимания они не заслуживали. Именно поэтому, сев за стол Гостьи и выдержав расстояние в метр, нот Лихорадка стал нехотя запихивать в рот и без того нелюбимые кубики тофу. Приближаться он начал не сразу, навязчивость обрекла бы первичную доброжелательность и задала бы беседе настороженный тон. Зная по опыту, пожилой хозяин гостиной решил сперва дождаться заинтересованности в лице молодой коллегиантки. Она обратила на него взгляд, глянула на дрожащую кисть и затем почему-то уткнулась в свою тарелку. Не сказав ни единого слова, она продолжила поедать кусочки филе. Гарнир её дожидался позже, и Лихорадке пришлось немного потерпеть, прежде чем её заинтересованность переключилась на его любезную приветственную улыбку.

— Простите, нот Лихорадка, я не специально. Мне уже давно пора взять за привычку делать паузы и отвечать на приветствия, а не заставлять всех ждать и смущаться. К этому моменту многие обижаются, а вы, я посмотрю, до сих пор наслаждаетесь моей невоспитанностью.

— Что вы, это мне следует извиниться, столь вызывающий интерес я обычно проявляю в гостиной, во время игр, а здесь он совсем не уместен.

— Ох, не делайте больно. Вы бы знали, как мне тоскливо.

— Без игр?

— И без камина. Хотя вру, по нему я и мои платья скучаем в последнюю очередь.

— Увеличьте свою тоску в стократ — вот, что тяготит меня.

— Но вы хотя бы нашли себе развлечение. Так активно ищете изменника, так стараетесь, что, судя по слухам, обзавелись призраком или двойником, который подменяет вас ночью. Признайтесь, вы спите?

— В таком деле двойнику не доверишься. Он что-то упустит. Хотя справлять за меня нужду, унимать голодный желудок я бы его попросил. А так, отвечая на ваш вопрос, — нет, я доверяю только себе и покоя жду сугубо в могиле.

— Вам он навредил лично? Или он навредил вашим предкам? Только не говорите, что это тянется сотню лет.

— Вполне возможно.

— О свет, так только хуже.

— Вас что-то смущает?

— Простите, простите. Мне порой трудно сдержаться от смеха.

— И что же тут такого смешного, добрая госпожа?

— Совсем не то, о чём вы подумали. Давайте сменим тему и спишем всё на мой длинный язык.

— Нет, мне правда стало интересно, что же вас так сильно смутило?

— Не обижайтесь, господин Лихорадка, просто многие в этих стенах так и грезят кровной враждой. От скуки, разминая фантазию и зачитываясь боевыми сводками, которые сами же потом заедают твёрдым мясом и переносят в ноты. А ещё они ленятся переделать услышанное. Воруют и бесконечно повторяются, как будто надеются на мою прострельную память.

— Я ни с кем не свожу счёты, госпожа. Это дело никак не личное, и уж тем более не касается моих праотцов.

— Это хорошо. Значит, ваша охота вполне вероятно и в самом деле имеет право на существование.

— Я обязан вас убедить?

— Вы можете достать его голову, чтобы Коллегия, наконец, перестала изображать озабоченность. Вы же хотите вернуть прежнее спокойствие и распахнуть двери гостиной?

— Безусловно.

— Тогда сперва ответьте себе: есть ли причина, по которой этой голове должно упасть? Существует ли вовсе эта клятая голова?

Лихорадка на мгновенье задумался. Напора с той стороны он, естественно, не ожидал. «К чему задаваться такими вопросами? Зачем так в открытую обороняться?», — подумал он, а вслух произнёс:

— Не вы ли в первую очередь взмолились от страха, увидев послание на лбу?

— Если бы я не отреагировала совсем, то у меня бы появились вопросы. К себе в первую очередь.

— Вы напугались, причём сильно.

— И в первые несколько дней этот испуг преследовал меня повсюду. Я боялась прикосновений, дверей, ручек, графина, бумаги, пальто, бокалов, пока не поняла, что от страха нет никакого толку. Он меня не укроет, не вылечит сердце, да ещё и попортит локоны. В моём роду, знаете ли, седина и без того частая гостья, особенно в зрелые годы, так что сторонняя помощь ей ни к чему.

— То есть вы просто устали, потеряли внимание. Или, правильней сказать, поверили, что рок вас пощадит.

— Правильней сказать, мой уважаемый нот Лихорадка, что ничего преступнее убогих оконных щелей в разгар осени среди нас нет.

— Вот вы и попались. Он только что схватил вас за шею.

— А вы разве не допускаете, что это просто чей-то глупый безвкусный розыгрыш?

— Именно таких слов он и ждёт. Именно о таком и мечтает… чтобы дела вернулись, чтобы мы потеряли бдительность, и чтобы лампы по большей части затухли. И чем больше, тем лучше. Так от нас избавиться будет проще простого.

— Вам бы отдохнуть, мой дорогой, эта, почти уверенна, пустая погоня приведёт вас лишь к посыпавшимся волосам. Уж если не о моей, то позаботьтесь хотя бы о своей.

— О чём своей?

— Шевелюре.

Ноточей встала и подняла серебристый поднос. По направлению её взгляда стало понятно, что она спешила в противоположный от себя угол, к куче посуды и грязных столешниц, где остатки гарнира попадут в бурые намыленные перчатки.

— Стойте, — Лихорадка со скрежетом оттолкнул стул и подбежал к Гостье.

Гостья остановилась. Её глаза пробежались от груди до сморщенного лица. Кошки на такую внезапность обычно отвечают шипением, а она успела всего лишь сжать пальцы. Поднос едва покачнулся.

— Не торопитесь, прошу, присядьте, — Лихорадка выставил руку, перекрыв Гостье путь. Тон он подобрал на ходу, из-за чего обитатели тридцать восьмого досье повернулись вполоборота. Ноточей, видя, как их лица очнулись, произнёс на тон ниже: — У нас мало времени. Скоро всё закончится. Или в нашу пользу, или в его. Поэтому прошу вас… помогите мне разобраться.

— Вернитесь за стол, нот Лихорадка, мне нужно отнести посуду.

— Вам разве не страшно, вы не боитесь за жизнь Председателя?

— Я боюсь порезать вам руку. Ещё чуть-чуть, и нож бы воткнулся в ладонь. Зачем вы так сделали? К чему такая резкость?

— Я должен поймать его, понимаете? Предатель знает, что я иду.

— Прекратите. Это уже не смешно, — она двинулась чуть левее.

— Вы как-то связаны с ним? Вам что-то известно? — Лихорадка не унимался. Он повторил за ней и сделал шаг в ту же сторону. Отныне одна рука упиралась в поднос, а другая — покачивалась у локтя.

— Оставьте меня, — Гостья дёрнулась, но ей помешали. — Я повторяю, вам лучше вернуться за стол. Вы недоели тофу.

— Я передам Председателю, что вы противились.

— Пожалуйста, только освободите путь и сперва вдохните. Глубоко, как следует. Я слышала, кислород как раз отлично прочищает мозги.

— Ваше поведение тоже зачтётся при финальном вердикте. Я записываю любую деталь, каждую мелочь, поэтому даю вам последний шанс. Прошу, не доводите дело до Высокого зала.

— Вы ещё надеетесь и на суд? О свет, надо же! — Гостья вызывающе посмеялась и посмотрела на любопытствующих коллег. А затем, почуяв у локтя сжатую руку, свела брови от гнева. — Разберитесь с собой, нот Лихорадка, и отпустите меня. Живо.

Лихорадка видел, как взмахнули её ресницы. Она была зла, зрачки сузились до крохотных точек, но за мгновенье до этого сильно расширились. Её посетил страх. Самый настоящий. После такого взгляда преступник обычно признаётся в содеянном.

— Вы пойдёте со мной, — Лихорадка сжал локоть Гостьи и подтянул к себе. Поднос выпал, тарелка разбилась. Гарнир шмякнулся на пол и приземлился Лихорадке на брюки.

— Я буду кричать.

— Кричите. Ваш куратор всё равно мёртв или скоро будет.

Лихорадка дёрнулся, и Гостью потянуло так, что она поскользнулась. Она двинула локтем, но Лихорадка увёл его и удар пришёлся за спину. Он выглядел как вертухай. Ни больше, ни меньше. Шагал строго, смотрел уверенно и демонстрировал всем, насколько он горит делом. «Голова упадёт до полуночи. Я обещал Председателю, и я всё сделаю. К пустозвонам он меня не причислит. Ни за что, только не в этот раз». Лихорадка дёрнулся вновь, но тут хрупкий локоток вырвался, и Гостья успела на миг развернуться. Не прошло и доли секунды. Старческая ладонь пронеслась стрелой, врезалась в шею и сжала позвонок. Гостья вскрикнула, и тут же её крик оборвался. Рука пожелала, чтобы она рухнула на пол.

— Истерика ни к чему, моя добрая госпожа. Вам ещё предстоит выступать, поэтому позаботьтесь, чтобы голос держался ровно. Ваше последнее слово должен услышать не только Председатель, но и трибуны.

— Да это вас нужно судить. Вы из ума выжили, заигрались, отстаньте от меня! — Гостья отползала на одной ноге, похрипывая и бросая в хозяина гостиной фарфоровые осколки.

— Ну так что, где он? Укрывается в подполе или расхаживает среди вашей свиты? Или, быть может, их несколько? Сколько этой заразы вы приютили? — Лихорадка подался, как шершень, бросающий вперёд жало. Гостья отпрыгнула, спиной она почувствовала колонну. Оперевшись о лепные углы, она быстренько, не теряя из виду ополоумевшего старика, поднялась на ноги и переставным шагом последовала назад. Кто-то из ноточеев тоже поднялся, глянул на Лихорадку, с удивлением оглядел её и встал в выжидательной позе. Половина очнувшихся лиц отвернулась, вторая — продолжила пыриться, причём не менее удивлённо, чем их возмущённый коллега. Они походили на малых детишек, перед которыми впервые прогремела гроза. Гостья не стала ждать от них подвигов, она отступила, отошла ещё на два метра, а Лихорадка тем временем зашагал к ней. Он внимательно наступал на пятки, рассчитывая расстояние для разгона и примеряясь, как бы срезать угол и добраться до дверей быстрее. Предатель мог принять любое обличие, хоть хрупкой девушки, но в этом заключался второй урок. Перво-наперво, перед хитростью, их обучают правильно удирать. Лихорадка уже приготовится погнаться вслед, как тут его что-то остановило.

Юношеская рука. Она вылезла со спины, обхватила борт с пуговицами и грубо развернула. Старик увидел перед собой кулак и уже другое разгневанное лицо. В нём не читалось прежнее удивление. От грозы, как стало вдруг очевидно, юноша набрался сил, не испуга. Ютившись в наискучнейших абзацах, он выпорхнул из тридцать восьмого досье и нашёлся что на это ответить. Для предательства не было предпосылок, просто, как и любой отважный глупец, он отдал предпочтение даме, личным симпатиям, но никак не позиции справедливости.

Следователь почуял удар, выставил грудь. Лихорадка согнулся. Второй удар пришёлся по носу, третий — в область виска. Спустя миг старик рухнул к осколкам. Тарелка похрустела у его щеки, а затем поднялась над поверхностью, сделав оборот, как чёртово колесо. Какие-то осколки прилипли к кафтану, и он услышал, как они поскромнели. По крайне мере, их хруст зазвучал глухо. Повернув голову, Лихорадка почуял, как в мозг вогнали сверло. Он терял сознание, испытывая ужасную боль. Лица снова очнулись. Весь столик с заурядными выписками на полях сильно оживился. Они подошли к своему лихому коллеге и стали пыриться, уже по привычке, просто на этот раз с неприлично близкого расстояния. Лихорадка даже порадовался, что лишается чувств. Не нужно было наблюдать, как эти надутые филины клюют тебя всё ближе и ближе. Не давало покоя одно — сколько осталось часов. Сумерки приближались, а левый так и грозился напасть. Стены, пока закрывались глаза, ещё стояли, но сколько они ещё так простоят, Лихорадка не знал. Он молился, чтобы они продержались до его пробуждения. До полуночи. И тогда, наконец, последняя четверть плана на стене кабинета заполнится нужным фрагментом.

Его пробудила боль. Сверло в мозгу истончилось, несомненно, однако следы недосыпа и неожиданно полученных синяков вдавливали его в кровать получше сложенных на груди камней. Он осознал, что лежит в постели только к третьей минуте. Кто-то перенёс его с пола столовой в спальную кабинета. Из окна выглядывал свет, кусочек луны прохаживал мутными стопами по его аккуратно сложенным туфлям. О нём позаботились — неизвестно кто и неизвестно зачем, — возможно, у кого-то попросту проснулась совесть. Тот доходяга, что решил помочь предательнице сбежать, быть может разобрался получше. Быть может, ему помогли. Проценты, переменные, фото, рисунки, приписки. «Кстати, что с планом?». Лихорадка оттолкнул одеяло, прыгнул в туфли и задвигался (довольно живо для своих лет) к затёртым бумажным высоткам. Сундуки стояли на месте, чуть искоса глядел стол, куча папок валялась на подоконнике. Досье подтаяли. Ранее их было больше — вместо сорока двух папок он насчитал тридцать одну. Башенка сократилась на локоть. «Свиньи, сучьи отродья! Бесы! Я вам покажу… ух, я вам! Ты только глянь, порезвились как следует. Попытались замести следы, ну как же! Ха-ха, я всё равно вас достану. Сколько вас? Сколько же вас в итоге, а?!». Лихорадка вскинул палец, потряс им и пригрозил ближайшей кипе бумаг обозлённой гримасой. В глубине души он осознавал, что ему не справиться. По крайней мере в одиночку. Предателей проникло так много, что впору было всё сжечь. Пускай сообщники выберутся, пускай, но большую их часть всё равно поглотит огонь, придавит завалами и отравит дымом. Они хитры, но далеко не бессмертны. Правда, в таком случае, Председатель не получит обещанных голов к отведённому сроку. Огонь может погубить и его, а если и не погубит, то будет пожирать всё здание Коллегии около двух суток. А это долго. Обещание столько ждать не намерено.

Лихорадка пригнулся. В зазоре что-то медленно приближалось. Бежевое свечение, оно подступало к зазору между полом и дверью и чуть покачивалось. Ямки в паркете сияли, а затем меркли. Сияли и меркли, и так повторялось до поры, пока свечение не проплыло дальше. Лампа поднималась вверх и шла за чьей-то рукой. Как в городских легендах. Именно так, судя по ним, и прогуливались треклятые невидимки. Лихорадка незамедлительно приготовил плечо. Он врезался в дверь и с хрустом её распахнул. Костяшки заныли, от плеча боль прокатилась до пальцев, и ладонь вновь задрожала. Один глаз зажмурился, другой — обратился в сторону. Конец коридора, второй конец. Лампы нигде не было. Она растворилась, как вспышка, что его нисколечки не удивило. Левые обожали поводить за нос, нагнать жути, мистики, расшевелить мясо и кровь, прежде чем вцепиться в сердце и выгрызть его.

— На суде это вас не спасёт! Выходите! Выходите, сучьи отродья! Ну же! — Лихорадка разжёг лампу и заступил на призрачный след.

Он прошёл до лестничного пролёта и увидел, как на нижних ступенях вновь что-то блеснуло. Не успев углядеть, что это, он заскакал по ковровым подстилкам и, оказавшись в самом низу, поднял лампу и огляделся по сторонам. Левый замаячил во внутреннем дворике. Ноги пустились туда, свет погас. Невидимка затаился во тьме на минуту и дал о себе знать уже возле арки. Арка привела Лихорадку к библиотечным дверям, затем — к повороту в архивы, а в конце — к началу украшенного лабиринта. Абстрактный вход в пустоту, иней золотисто-бурого цвета, спирали. Блик высветил разломанные серые ветки, Лихорадка встал под плетью сосудов и двинулся вглубь «Изобилия», так и не доведённого до ума.

Лихорадка замер. Бликов стало намного больше.

Свечение больше не угасало. Оно надвигалось. Бежевым светом оно озаряло молочные широкие рукава. Слегка высвечивались подбородки, но во тьме они казались все сплошь на подбор. Щетину пожилой ноточей заметил лишь на одном предателе.

— Я слышал, вас беспокоит наше присутствие, нот Лихорадка. И мы понимаем, почему вы так сильно обеспокоены.

Ноточей испуганно обернулся, поискал заговорившие губы, но так и не увидел, кому они в итоге принадлежали. С ним будто бы заговорили свыше, и он на всякий случай занёс лампу над головой. Наверху лишь обрывалась неоконченная композиция. Его тронули за плечо.

— Мы уйдём, если хотите. Только нам нужно услышать одно обещание.

Ноточей отпрянул и сдвинул пятку назад. Молочного цвета рукав шелохнулся, согнулся в локте и дал свечению приподняться. Лампа показала лицо, до боли знакомое. Почтальон.

— Я знал, знал, что это можешь быть ты! А ну-ка отошёл, — старик сдвинулся вновь, — уйди кому говорю! Ах ты шакал, ах…! Да я вас так отделаю, что вас и черви постыдятся пожрать!

— Вы можете выполнить оба обещания, друг мой, — выйдя из круга сообщников, вторая лампа приподнялась к другому лицу. Тренога. Голос его был как никогда холоден. — Мы приготовили для Председателя голову. Просто слегка подождите. Совсем чуть-чуть. Она скоро появится.

— И ты заодно с ними?! Ну конечно, чему тут удивляться. Всегда следуешь за тем, куда дует ветер.

— Вы не слушаете нас, нот Лихорадка. Мы предлагаем выход, выгодный как вам, так и нам. Лучше выслушайте, — третий голос узнавался и без лица. Так попискивать мог только Дергун. Однако он постарался выровнять голос так, чтобы не выбиться из тона сообщников.

— Выслушать? Ты это серьёзно, Дергун? Так искусно изображал дурачка, так долго притворялся овцой, что я теперь ни единому твоему слову не могу поверить.

— А придётся, мой друг, — позади Лихорадки забасил Второе лицо. — Мы и правда предлагаем вам компромисс — отпустите нас, и вы сразу же получите нужную голову. Обещаю вам.

Старик оттолкнул коллегу и отпрыгнул к декоративному дереву, продолжающему спираль. В Тесном коридоре по праву стало до неприятия тесно. Враги приближались, смыкая и размыкая ряды. Первочтей, которому он не успел выдать прозвища при последней игре, залепетал какой-то молитвой. Она вязко расплывалась во тьме и повышала тон. Секунда за секундой, слово за словом. Вскоре каждый предатель из заднего ряда погрузился в эту молитву.

А спустя какое-то время с Лихорадкой заговорила она — главная пособница беспорядков.

— Мы даём вам минуту, и к её исходу ожидаем окончательного ответа, — Гостья говорила спешнее всех и шире махала ресницами. Она не стеснялась приподнимать подбородок, выглядеть высокомерно на фоне других. Оно и понятно — именно её щупальцам и выпала честь покопошиться в чужих мозгах. Вытравить всё хорошее из коллег и пустить в их сосуды по цепкому порабощающему паразиту. Верность Ордену эти полудурки променяли на верность мятежной кончине, и Лихорадка думал напоследок выбросить руку, чтобы покончить хотя бы с одной. Но тут новообращённые, все как один, опустили лампы к ногам. В следующую секунду их руки полезли в карманы. Чьи-то — в широкие складки сорочек. А в конце предатели остановились. Всего лишь на миг. Все они, как и их хитроумная предводительница, дожидались единственного ответа.

— У вас осталось меньше минуты, мой дорогой, решайте, — Гостья вытащила из складки нож и резко махнула им. В то же мгновение за её спиной прокатилась волна. Звонкая стальная волна. Порезав макушки свечений, Левые приготовили собственные ножи, а затем неторопливо опустили их к ламповым ручкам.

Лихорадка сжал левый кулак. Он задрожал. Сжал правый, и он задрожал чуть слабее. Орудие было найдено. «Напоследок я заберу хотя бы тебя», — пожилой ноточей подобрал ноги и стал поджидать момент, когда нож Гостьи сделает резкий замах.

— У вас ещё есть время, нот Лихорадка.

— Заткнись, стерва, и сделай то, что задумала!

Брючины взмокли. Пузырь сдался и, не зная, как преодолеть хозяйский испуг, выплеснул мочу на пуговицы ширинки. Крыло судьбы взмыло, Лихорадка чуял, как оно потихоньку поднимается ввысь и всё удаляется. Высоко-высоко, как какой-то предательский змей, что слишком жаден до никчёмного риска. Да, судьба оказалась такой же предательницей, хотя он не давал для предательства никакого повода. Похоже, он прожил слегка чересчур, раз его несправедливо выданный год достался каким-то жалким отступникам, совсем недостойным такого подарка. Ноточей приготовил орудие. Взгляд задрожал. Глаза примеряли дугу.

Нож Гостьи ожидаемо взметнул ввысь и приготовился для размаха.

Послышался шаг. Откуда-то позади, из рядов. После чего прозвучал очередной до боли знакомый голос. Он просил ряды перестать. Молитва как-то нестройно, совсем хмуро, опустилась к ногам и растворилась в темени сумерек, как будто её и не было вовсе. Сталь тоже поникла. Ножи закачались над ручками ламп, и новообращённые, все как один, обернулись к свежему гостю.

— Браво! Браво! — незнакомец похлопал в ладони, а затем поклонился кому-то из левых. — Признаться, в какой-то момент меня и самого пробрало. Мурашками я покрылся не единожды. — Незнакомец потолкался в заднем ряду и уверенно, даже чересчур картинно, подошёл к расположению Гостьи. — Всё, госпожа, можете выбросить, — потом развернулся и крикнул: — Вы все, можете выбросить!

Ножи через мгновение полетели на пол и в этот раз запели как-то нестройно.

— Вы что, испугались, нот Лихорадка? Ну чего вы, это было совсем лишнее, — незнакомец показал ладонью на обмоченную штанину, — к чему было портить столь утончённые и красивые брюки?

— Гос-господин Праздник? Что вы… я не…

— Да? Разве? Вы ещё не поняли? Ну же, нот Лихорадка, не разочаровывайте меня.

Праздник той же ладонью полез в нагрудный карман и вытащил оттуда склейку с разноцветными ярлычками. Написав на одной из бумажек что-то недлинное, он оценивающе взглянул на неё, показал Гостье и вплотную приблизился к коллеге по главной трибуне. — Отгадаете, что это?

— Я… я…, — Лихорадка заикался, словно ему отрезали язык, а потом неаккуратно пришили.

— Надо было соглашаться на сделку, а не артачиться. А теперь мне придётся продемонстрировать всё самому.

Праздник облизнул ярлычок, примерил его ко лбу Лихорадки и резко влепил, что тот аж дёрнулся головой.

— Я всё ещё не совсем понимаю…

— Вы хотели принести голову Председателю? Ну так вот, несите!

Лихорадка пощупал ярлык, пощупал чернила, чуть выпирающие из бумажки, и постарался прочесть начерченное послание.

— Ах, забыл добавить, — Праздник внезапно выхватил нож Гостьи и полоснул Лихорадку сначала по левой щеке, а потом по правой. — Это вам за Длинный коридор! Ещё раз вытворите такое, и последствия будут куда хуже!

Нож воткнулся в паркет. Господин Праздник, вытерев губы тыльной стороной рукава, последовал к выходу. Он вышел из Тесного коридора. За ним легонько засеменили и неудавшиеся приспешники левых.

Его колени не выдержали. Лихорадка упал, с дрожью поднял пальцы чуть выше носа и с большой неохотой стащил со лба налепленную бумажку. Он догадывался, что прочитает на ней, но всё-таки её развернул.

Большими жирными буквами: «Левый».

Нот Лихорадка выбросил послание на пол, стыдливо приложил ладони к лицу и тихо, почти неслышно, расплакался.

Перед лицом второго Исхода

Провал.

В нём тонут те, кто…

А те гребут, на вёслах чёрный ил.

Я солнце схоронил.

Я сжёг дотла…

…кричат, вопят.

Я их просил.

Не трожьте спесь…,

…Глядя в провал,

В провал… что ступни ему свил…

Пришлый повернулся набок. Закрыв ухо, он провёл рукой по носу. Песни не оказалось. Строки смолкли, а когда заиграли, то обросли новым куплетом:

Возник причал,

И к берегу пристала лодка,

Гребец взрычал,

Другой, как на духу,

Осыпал сушу благодарностью неробко.

Прибой стонал,

Он чужеземцев гнал вперёд, покуда реял свет,

Возник увал,

В глуши, в округе дуриана, лога,

И остров верещал,

Не дав заснуть гребцам и смыв гнусавый след.

Без памяти один бежал,

Другой искал порога,

В истёртый перевал,

Что прежде чист был, до их шагов, удрать давал совет.

Искать он перестал,

Споткнулся, покатился, как тренога,

И к сотне жал

К живому мху,

Прилёг второй гребец, казав земле скелет.

А первый всё бежал,

Брыкался, сторонился разговора

С самим собой, души оскал

Ему открыли сны, и наяву они плели тревоги амулет.

Рассвет блистал,

До лодки мчали ноги без разбора,

Но тут он встал,

На берегу приплясывало нечто — и лис, и дух, — припомнив, что он слеп.

Тревожный вал,

Он стлался по груди, сорвав цепочку скоро,

И страх объял,

Ведь амулет в труху

Рассыпался… как выжженный хребет.

Чужак запрокинул руку, песнь стихла. Он повернулся, чтобы отогнать тепло от нагретой щеки. Стало прохладней, правая часть валежника подостыла. Под тенью он остывал не хуже подушки. В голове вдруг стрельнуло, как будто из кольта. Он приоткрыл веки — никакой опасности. Оказалось, стрельнули строки… последние строки куплета:

Лис пылал,

От чёрной шерсти вздымались огоньки,

А чужеземец ждал,

Когда испуг пройдёт и ветром унесёт упавшие угли.

Страдал тот дух, ожогами укутал плоть,

И верно знал,

Чтоб вылечить её, обязан чужеземца побороть.

И лис напал,

Зрачки блеснули, желтизной, гребца свалили когти,

К веслу он подползал,

Но дух ловчей, перста сжевав, он выгрыз в спехе локти.

Сражён был наповал,

Чужак, приплывший к острову, отплывший на волнах,

И тут провал,

Щелчок… Пристала лодка к берегу впотьмах.

Конец застал Пришлого в толще воды. В ней он прятался. Сердце всё ещё билось — разжимаясь, а не сжимаясь, как по привычке. Песнь обагрила волны, и океан, вполне понятно, стал Пришлому домом. Во сне он слышал спор. Спор о том, чьё пение лучше — ливня или безветрия? Безветрия — решил он для себя. В безветрии можно услышать, как спорит кто-то другой, не только буревестники и мировой лик. А если повезёт, то можно встрять в обсуждение, выдать свои варианты. Во сне он часто ставил на третий, никому не известный, а потом на четвёртый, не известный ему самому.

Пришлый всхрапнул. Руку, что он запрокинул, он резко положил на живот. Океан не исчез, наоборот, стал гуще, контрастней, прибавил в объёме. Живот, по крайней мере, вдавливало по полной.

Губы трясло. По груди и правда стлалось нечто — нечто тревожное, — вал из куплета. И он тянулся, сначала к шее, затем — к подбородку. Рот высох, из луковиц, наполненных солью и корешками волос, полезли чернила. По челюсти щёлкнули, как щелбаном, и он понял, что это чья-то рука. Кулак бури. Он проводил Пришлого наверх, проводил в тот раз и провожал теперь. Слуга океана спешил показать, как прекрасен его приход. На этом месте вселенец и открывал глаза. Открывал в прошлом сне, но теперь его засосало в вихрь. Молния не дала проснуться. Молодые грозы умели преподнести себя. Они помахали ему, вдохнули солёного воздуха и, подмигнув, галопом понеслись вниз, распугивать буревестников.

Заправская детвора, увидевшая голубей, палок лишь не хватало.

Кулак раскачался. Буря знала, как ему выбраться. «Подлети к солнцу, — приговаривал слуга океана, — распахни грудь и распахнётся дверь. Враги не знают, где выход». Кулак разжался и вселенец, минуя задиристые облака, полетел против лучей. Солнце оказалось ближе, чем кажется. Им врали, до него было рукой подать, а кто-то уверял, что до него не хватит и корабля.

Пришлый радовался. Размахивая руками, он вертелся юлой и представлял, что так и будет жить — без забот, без страха, без тяги на животе. Вне сомнений, среди облаков жизнь легче, но над ними, о чём никто не догадывался, скрывалось нечто поинтересней. Неуязвимая суть, безоговорочная правда, главный изъян, по которому тоскуют философы и по которому пишут всё сущее.

Солнце было вот-вот. Он выбросил руки. Грудь распахнута, как и учила буря. Однако его отдёрнули. У него сгорели рукава, одежду разнесло по океану, но его всё же отдёрнули, не касаясь тела. Внезапно заиграла зловещая песнь, и он обернулся. На спину вылился жар, дверь позади распахнулась, на живот обрушились когти. «Но ведь враги не знают, где выход?» — «Не знают, — прошипело солнце, — но им известно, как тебе помешать». В пасти зачинался куплет — совершенно новый, бессвязный — и он вгрызся в уши… пробил череп и вытащил наружу мозги. Само собой, с клыками поётся быстрее. Отклик не нужен, суть сама находит верное толкование.

Он почти достиг выхода. Почти он доверился словам бури. Но заботило его не это. Больше всего перед смертью он думал о том, что не понял последних строк.

А ведь беспокоиться стоило — именно последние строки сумели поранить.

Пришлый вскочил. Вскочила рука, что он положил на живот.

— Д-дух? — с одним глазом он осмотрелся. — Ты тут?

Духа не было. Только маленькие беличьи следы. Они шли рядком до деревьев. «Ясно, — сделал вывод Пришлый, — на разведке. Ну и отлично, можно ещё чуток полежать». Он свалился на валежник и закрыл единственный глаз, что успел прогнать ото сна.

В общем-то хранитель часто покидал его, особенно поутру. Ускакивал на деревья, и по многу часов наблюдал за округой, вычислял опасность, откуда полезут ищейки. Да и других забот, по правде, у хранителя было навалом. Мелкие споры ночных охотников, раздел добычи, притязания на новую территорию. У хищников, уж тем более у ночных, то и дело вспыхивали разногласия. Они ненавидели, когда их пытаются обмануть, и от вида нового конкурента они запросто приходили в бешенство. Репутация равнялась шкуре, в которой они родились, именно поэтому их посещал судья. Он помогал на первых лучах, но, естественно, не всегда успевал. Основное время, когда разрешались конфликты — середина ночи, — и до справедливого решения отнюдь доживала четверть. Коварные и удачливые, равные по силам и истекавшие кровью — хранитель вывел закономерность. Оставшиеся (в живых?) подчинённые к нему обращались не в лучшем виде.

А чужак тем временем тихонько ворочался. В попытках поймать сонную муху, он чуть выпрямился, зарыл голову в ветки и сунул ладонь под щёку. Вторую ладонь он аккуратно положил на живот, немного поёрзал. Тень, уступая утру, отползла от ноги. Вот так… в такой позе он и прибыл на вымокший берег. Отсюда и привиделся океан. Но выход не был открыт, то есть, вернее, был, но лишь мельком, а открыть его нараспашку так и подмывало. «Пускай грозы гремят, резвятся, — с надеждой думал Пришлый, — а я пройду незаметно, узнаю — что там». И тут веки сжались, морщинки скучились, а ямочки затрясло.

Но сон не вернулся. Не таким образом. Он должен отплясывать, а не дрыхнуть. Так, по крайней мере, считало пробудившееся сознание. И, не имея власти над собой, чужак раскрыл оба глаза. Теперь выход ждал следующей ночи.

Шорох. За рукав кто-то подёргал.

— Дух?

— Да, я, вставай! Живо вставай! — Дух запрыгнул на грудь и стал отдёргивать ворот рубашки.

— Зачем? Что такое?

— Нам пора, вставай!

— Твой…

— Да, мой брат! Ну же, не медли!

— Да-да, сейчас.

Пришлый поднялся и спешно отряхнулся от веток.

— Ты узнал — откуда?

— Неважно. Быстрее к Мреющим пикам.

— То есть он сзади?

— Да-да, беги! Я за тобой.

Чужак разбежался и оглядел лощину. Мелкие камушки — забьются в ботинки, крупные — застрянет нога, влажная трава — намокнет подошва, а на сохнущей земле подошва увязнет. «Не пойдёт». Рядом выглянул ровный участок, и к нему Пришлый и отправился.

Дух тем временем почему-то стоял на месте. Он удивлённо озирался и вскидывал кисточки.

— Эй, ты чего?!

Дух не ответил. Напрягая задние лапы, он всё не мог их поднять и начать разбег, как будто забыв, как это делается.

— Ты шутишь? Чего стоишь?! — тот молчал. — Он же скоро догонит! Жертву отдать захотел? — Пришлый, затормозив, развернулся. — Ну уж нет, шкуру сменишь потом.

Он промчал по тропе, что сам же и вытоптал, а следом, пригнувшись, схватил Духа за уши. Оттянул их наверх, но не сработало. Пальцы заскользили по меху и схлопнулись.

— Ты…?! Ты чего…?! Совсем из ума выжил?

Молчание. Кроме того, как бегать, Дух забыл и то, как шевелить языком.

— Говори, если что-то задумал. Нам сейчас не до шуток. Нам бежать пора!

— Я соврал.

Задние лапки задвигались, и Дух отвернулся.

— Как это…?

— Он ждёт тебя у Мреющих пик.

Пришлый от удивления отвёл назад голову.

— То есть, ты хочешь сказать…

— Не изображай, что не понял.

— Хм, — вселенец попятился, — это довольно… необычно.

— М?

— Сознаться в предательстве. Ну, допустим, я поверил — что дальше? Я обязан разозлиться и дать тебе в щи? Или это что-то навроде проверки на прочность? Если так, то лучше давай всё опустим и ты просто перейдёшь к финальному вопросу. Сохраним нервы и тебе, и мне.

— Я устал, чужак…, — Дух вздохнул и опустил бурые кисточки, — …и с каждым днём мне становится всё труднее.

— Я для тебя обуза. Вот так сюрприз. И это что, разве для кого-то новость? Сколько мы с тобой бродим? Два месяца? Три? Четыре? Двенадцать? Кажется, мы оба знали, что я здесь лишний, и ты был согласен с той ролью, что тебе выдала эта клетка. На самом деле, в твоих глазах всё читается. Но вот интересно — почему сейчас?

— А это имеет значение? Ты разве, как ты сам выразился, не должен дать мне в щи?

— Должен. Но так складывается, что в этом месте злость мне на руку не играет. Совсем наоборот. Возможно, впервые за всю дорогу мы можем поговорить честно… без намёков, без оскорблений.

— Чёрт, — Дух закрыл мордочку лапами, — брат меня не простит. Сожрёт вместе с тобой.

— А я что, по-твоему, задержался? Хочешь, чтобы я самолично ему в пасть полез? Ну уж нет. Как миленький я в пасть ему не пойду. Пусть приходит. Посмотрим — сколько клыков этот выродок себе нарастил.

— Вот! Вот что меня злит, чужак!

— Да что я такого сказал?!

— Твоё бесконечное бахвальство. Возможно, ты и смог убедить себя, что мы победим, но я, уж прости, — нет.

— Да почему? Почему я, по-твоему, обязан сдохнуть?

— Не обязан, просто имей в виду.

— Как тут не иметь, если мне вечно об этом напоминают. Да, я не жил сотню лет и о многом только догадываюсь. Тебе легче. В твоей крошечной головке наверняка бегает маленький прорицатель и кое-чем делится, нашёптывает, пытается свести события в колею. Но пойми, я не такой. Мне моя жизнь дорога. Вини природу или, как обычно, мою узколобость. Но пока мы бежим, знай, я буду бороться. Раздави, размажь, покажи, как меня раскидает в ошмётки — и только тогда я приму твою сторону. Но до этого момента терпи и молись, что прав я. Моя правда интересней, ты не можешь не согласиться. С ней у тебя хотя бы есть маленький шанс показать брату зубы.

Дух приподнялся. Ему было что ответить. Взвив кисточки, он слегка их повернул:

— Вслушайся. Никто не поёт.

— Потому что он рядом? Пускай.

— Нет-нет, что-то не так, — Дух запрыгнул на камушки, что валялись по пути от лощины, — Он слишком близок. И когда я говорю слишком, значит, что он прямо тут.

— Я готов. Не хватит пуль, затолкаю ему этот револьвер в глотку.

Рука Пришлого выползла из кобуры. Барабан щёлкнул, палец налез на спусковой крючок. Он выдвинулся, взойдя на тропу, которую сам же и вытоптал. От старых гор сошёл блик, с тропки посыпались камни. Дух стоял чуть впереди, но потом развернулся и запрыгал в обратную сторону. Хотел прикрыть спину или что-то в этом роде, подумал Пришлый.

— Ветер задул, чуешь?

— Ага.

— Значит, перебежал.

— Нихрена себе! Вот настолько он вырос?

— Да, настолько. Предполагаю, что настолько.

— Мне бы, Дух, точнее знать.

— Тс-с, замолчи, доверься глазам.

Оба пригнулись, задвигавшись спиной друг к другу. Ни шелеста, ни стрекотни. На утро совсем не похоже. Обычно неясыть встревала в стук дятлов, а тут даже щуры замолкли.

— Где он?

— Уже должен напасть.

— Но не нападает.

— Я заметил.

— И чего он ждёт?

— Ошибки… когда ладонь вспотеет, револьвер упадёт… не знаю. Просто смотри и пореже моргай.

Пришлый повиновался. Продолжая идти спиной к компаньону, он заметил, что ветер сменил направление.

— Перебежал? Да? — он отступил и упёрся в нечто мохнатое. — Эй, напарник.

— Враги не знают, где выход, — ответила чья-то утроба, а затем раздался рокот и рык. — Но им известно, как тебе помешать, чужак.

Пришлый вздрогнул. Голова повернулась, и на неё обрушились лапы. Два гигантских тарана расплющили череп, и мозги вытеснило наружу. Вот о чём пелось в куплете — совершенно новом, бессвязном, но обретшем внезапно обличие.

Пришлый вскочил. Вскочила рука, что он положил на живот.

— Д-дух? — он осмотрелся, на этот раз в оба глаза. — Ты тут?

— Да, я здесь, чего вскочил?

— А, да так, — судорожно произнёс вселенец, — кошмары, всё никак не отделаются.

— Ты смотри, они могут поранить, — хранитель попрыгал и встал на тропу, идущую из лощины, — От кошмаров тут защищён только я. А теперь поднимайся, осталось немного.

Пришлый привстал и отряхнулся. Ветки попадали, и он боялся, как бы они не исчезли. Дух заскакивал на следы, оставленные во сне, следовал по ним точь-в-точь, как будто сторонился тех же препятствий, о которых задумывался чужак.

Тогда чужак доверился слуху. И в следующий же миг он уловил знакомый гомон дятлов, неясыти и стайки щуров. У ручья копошились полёвки и бурундуки. Значит, он мог расслабиться. Лощина жила. Освистывали его, во всяком случае, не хуже, чем прошлым днём. «Ну лучше так, — сделал он вывод, — значит, выродок далеко».

Он шагнул вслед за Духом. Тот подошёл к середине подъёма.

— Здесь ты и проснулся впервые?

— Не совсем, проснулся я у подножья.

— Пока ничего не приходит в голову? Воспоминания?

— Абсолютно. Пелена и белый шум.

— Ну что ж, я расстроен. Обычно у гор есть ответы.

— Они запомнили меня?

— Безусловно, чужак. Вообще-то, ты у них на хорошем счету.

— Правда?

— Ещё бы. Единственный, кто не норовит взойти на них и добраться до самого верха. Скалолазов они не терпят почти так же, как горных козлов, только те летят вниз случайно, а первые — по настроению. А настрой у пик всегда скверный. Даже словом обмолвишься, что хочешь залезть, голову не опускай. У них, знаешь ли, развлечений немного. По существу, только одно: побросать камушки. И поверь, твоих сил будет маловато перед такими «камушками».

— Полезный совет, буду знать.

Они ускорились. Обойдя валун, они вскарабкались по склону подъёма. Затем устроили передышку. День стоял жаркий. На травянистом гребне, подле горы, надлежит заведовать холоду, думал чужак, однако потом вспомнил, в чьих руках оказался. «Ну, и что? Ещё раз тебе подыграть?… ответы тебя ослабят… хорошенько подумай — стоят ли твои издевательства моего гнева в будущем?… затеешь новую чертовщину, ты знаешь, где меня отыскать», — помнится, были и такие слова. И он не гордился тем, что произнёс их, особенно вслух. Ведь пустые угрозы ничего за собой не таили. Он не мог ничего противопоставить Лесу. Но, чёрт, как же томила жара и как далеко вился ветер. Его сдерживали, сдерживали вместе с прохладой, прижавшейся к кронам и груде булыжников. «Выродок так бы не смог. Как пить дать, не смог бы. Ни за что не поверю, — пришёл черёд новой мысли. — Как он наберёт столько в плечах? Вот как? А в спине? Нет-нет, Дух сказал какую-то ерунду». Утешениями он себя и кормил, причём кормил до самого спуска. А добрый напарник тем временем опередил его на пару подъёмов.

Прыгая возле канавок, он осматривал сползшие от ливня участки, затем искал, где потвёрже, и сигналил назад. Чужак следовал и бросался туда, куда указывали коготки. На половине пути он внезапно услышал:

— А что тебе снилось?

— Твоё… твоё предательство.

— Хм, ла-адно, — протянул Дух и оглянулся, — и быстро ты меня вычислил?

— Мне и не пришлось. Ты сделал всё сам. Как оказалось, ты к себе очень уж беспощаден.

— То есть тебя мучают именно такие кошмары? О моём предательстве?

— Нет, это было впервые, но я не смог понять вот что: как ты его оправдал.

— Я говорил об усталости?

— Да, — удивленно выцедил Пришлый. — Ты, гад, получается и сны мои видишь?

— Ну не совсем. В целом, это было на меня похоже. Я и сейчас, чего уж таить, близок, чтобы свалиться от изнеможения.

— И, чтобы ты знал, это не полностью моя вина.

— Да, чужак, безусловно.

Дух пересёк колею. Подозвав компаньона, он заскочил на ветви и пошарился у лиственницы в дупле. На лапках оказалось два жёлудя, он махом разгрыз скорлупу, съел плод, а потом принялся за второй. Потом отскочил к краю ветки и вновь вернулся, заглянул в темень, порыскал в чьих-то запасах и решил полакомиться ещё.

— Тебя ждать?

— Ну-у-у, — недолго покопавшись, Дух вынырнул с корешком, — уже нет, стой. Я скоро.

Он перескочил к краю и запрыгнул вселенцу на голову. Полкорешка умял там, а половину, — спрыгнув на плечи. Теперь он выглядел даже немного довольным. Об изнеможении, по крайней мере, он долгое время не вспоминал.

Возникшую паузу прервал Пришлый:

— Мы доберёмся. И даже не смей думать об ином исходе, напарник.

— А помнишь, чем закончился твой кошмар?

— Мне размозжили башку.

— Так я и думал, — Белка с насмешкой озирнулась, — так я, чёрт побери, и думал…

— Ой, давай сегодня без этого…

— Чего «без этого»?

— Не надо мне тут никаких лишних умозаключений, хорошо? Я итак всё прекрасно знаю. Знаю, что смерть идёт по пятам. Знаю, что она дышит мне в спину и бла-бла-бла. Пессимизмом корми собратьев, а моё настроение пока не трожь. Мне бы потерпеть день. А потом ещё один. А потом ещё…

— Ладно, сгущать не буду. Мой дом справится и без этого.

— А ты, значится, сторону уже выбрал, — еле скрывая сарказм, отметил чужак. — Ну и отлично. Что ж, тогда я точно надаю тебе в щи.

— Надаёшь в щи? Как это?

— Ха-ха-ха, а во сне ты понимал, что это значит.

— Ну во сне ты, получается, меня с этими «щами» уже познакомил. Чем бы они ни являлись.

— О-хо-хо, не бойся, когда мы доберёмся до другой стороны, когда обойдём горы и отыщем сигнальный огонь, я на прощание познакомлю тебя с этой штукой.

— По рукам. Но сперва советую поднабрать в мышцах. И заручиться какой-нибудь новой сверхсилой.

— Воу-оу, это что? Это мы уже нос так задираем? — перехватил ироничный тон Пришлый. — Держите себя в руках, напарник, держите себя в руках.

Пришлый опустил руки и сдержанно посмеялся. Дух перепрыгнул на другое плечо и присел, легонько сжав коготки. Вблизи он смеялся чуть мягче, но хрипловато. Совсем не похоже, как повизгивает какой-нибудь обычный грызун. На этом моменте чужаку стало ясно, что Дух при перерождении перенял глотку явно не беличью. Вполне может быть, подумал чужак, компаньон так и смеялся испокон веков. Он вдруг спросил:

— И давно Лес их создал?

— Ты про-о… про «братьев, что мреют под логом солнца»? — Белка выпрямилась. — Помнишь, я рассказывал о самозабвенных останках? Так вот, Пики жили при них. Им было известно, что конец городов близок, и тогда они окликнули народ, чтобы призвать к себе. Их пещеры идут вглубь, далеко вглубь, и потому свой приют горы посчитали спасением. Но народ не понимал. Когда пришла первая весть об Исходе, его охватила паника. Дрязги обрели новый масштаб, разлилась кровь и на спасение никто уже не рассчитывал.

— А за что же Пики на тебя взъелись?

— На меня? Ни за что. Подозреваю, ты о лавине, сошедшей в ту злополучную зиму.

— Именно. Ты так и не сказал потом, когда появился твой брат.

— И не скажу.

— Да почему?

— Мне следует молчать. В тот раз, по-моему, я намекнул тебе чётко и ясно.

— Намёки… как вы меня…!? — он вскрикнул, руки опять всполошились. — Не удивлюсь, если это очередной кошмар.

Дух спрыгнул с плеча компаньона:

— Прими мои извинения.

— За что?

— Да так, за пустяк. Видимо, в твоих кошмарах я объясняюсь так же напыщенно и невыносимо.

— Тут дело даже не в этом. Просто чем больше я запоминаю и всматриваюсь, тем меньше вижу различий между явью и вымыслом. Вот и всё. Вот что меня действительно здесь злит, — он выцепил взглядом всполошённые руки. Немного дрожи, немного царапин от веток.

Вдали — один выше, другой ниже — высились братья. Взглядом Пришлый выловил и другое — как они мрели под логом солнца.

— И всё же ты ты прав, Дух. Как же, чёрт побери, ты прав. Разуму моему ещё одних сверхсил точно не помешает.

— Успеется. Как и говорил, у старых гор бывают ответы. А порой и не только они.

Пришлый, ступив на новый подъём, оглядел пройденную лощину.

— Ты хочешь сказать, что ни один горожанин не додумался принять их помощь? Пики во время Исхода так никого и не приняли?

— Да, пещеры остались пусты. Народ бежал от гибнущих городов, от воздвигнутых памятников, ветхих музеев, и до приюта никто не добрался. Наблюдая конец, горы остались одни, совсем одни.

— Исход их не тронул?

— Ещё как тронул. Конец всего отнял у них половину хребта. Видишь, как смотрят? Чуть сгорбившись. Это их не на шутку обозлило. Раньше они стояли гордо, тянули макушки до неба, а теперь над ними то и дело посмеиваются. Я-то не смею, нет, но вот облака…

— Мда, я понял. Ещё один полезный совет.

Новый подъём. Он дался чуть легче. Много времени на передышку они тратить не стали. Пойдя на спуск, они посмотрели на цель, всё ещё прекрасно возвышающуюся над изумрудно-зелёным морем.

Пришлый, пройдя в тишине с минуту, не сдержался:

— И тебе не интересно, как они получили свои горбы?

— Не прям чтобы сильно. Но очевидно, что Конец всего и для Леса, и для Пик начинался с землетрясения.

Пришлый сделал три шага, и тут земля неожиданно задрожала.

— Что это? — Пришлый, округлив глаза, расставил ноги.

Дух молчал. Чуть не упав, он вытянул хвост и огляделся.

Возник гул. Под ногами. Корни зашевелились. Из недр шёл топот.

— Я не хотел.

— Это не ты, успокойся. Лучше ноги пошире расставь.

Друг на друга замахали деревья, ветер усилился и рассеялся в шелестящем гомоне. Под склоном кто-то бежал. Дух отпрыгнул. На том месте, где он стоял мгновенье назад, проросла первая трещина.

— Уходим! — прокричал он. — Уходим! Живо!!!

Пришлый помчался. В голове всплыло то, как он побежал во сне. Торопила его опасность, взявшая форму гигантского монстра, а ныне подбивала кучка монстров, бежавших, похоже, плоскостью ниже. Пробились новые трещины, и Дух закричал громче: «Уходим!!!».

По бокам осыпались камни. Какие-то догоняли сзади и ударяли компаньонов по пяткам. Бросались и ветви, под неумолкающий хруст они липли к рукам и острыми концами тыкали в шею. Чужак получил в лицо и почти тут же в глаз. Вовремя выкинув ветку, он отделался лишь коротким уколом. На минуту он вернулся в тот миг, когда только проснулся. Проснулся внутри незаконченного куплета. Он осматривал округу единственным глазом. Одна из пихт на пути разошлась в середине, пять других разметали ошмётки коры. Древесина летала вокруг. Почву выплёвывало струёй, словно из грязевого ключа. Холостой механизм, который привели в действие неизвестные силы. А Дух как мог прыгал и уворачивался.

Перед собой он заметил, как породистый пик, росший ниже и дальше, сгорбился до предела. «Землетрясение подарило горбы», — хотел он ответить вселенцу. Но ответ излишен, пример, очевидно, был как нельзя наглядный. Пришлый бился за ноги.

Мелкие камушки болтались у него в ботинках, в крупных камнях то и дело застревала ступня. От влажной травы намокала подошва, а на сохнущей земле подошва вязла. Тактика, разумеется, пошла к чёрту. Искать обходные пути… бессмысленно. Подъёмы вытягивались, шли ввысь, а равнинки уходили прочь. В холодном океане так расходятся ледники, когда берега омывают нагретые воды. Их же «ледник», по которому мчали Дух и чужак, омывался стылыми недрами. До некоторых пор.

Спустя время, когда гул из земли перекрыл гвалт листьев, а деревья трещали всё дальше, в грязевом фонтане прибавилось пара. Нечто горячее, нечто, походящее на чёрный расплав, вылилось на поверхность и, поедая камни, распустило по зарослям красные обжигающие языки.

Препятствий стало так много, что порой чужак терялся. Ноги едва поспевали. Ступая на целый кусок, он через секунду отскакивал от куцего ломтя. Касаясь корней, отскакивал от червивой тесёмки. Лес тонул, он губил сам себя, обгладывал собственные творения, а некто над ним подталкивал побыстрее закончить. Земля чуть накренилась, и Дух запрыгнул на ветви, дабы продолжить разбег.

Чужак поравнялся с ним, и Дух крикнул:

— Не смей тормозить! Пещеры укроют, к Пикам!

— Приют…?!

— Да, приют! Он выстоит!

Лавина сошла. Сперва со старшего брата, а затем — с макушки младшего. Снег катился, съезжал на разбитых полозьях, высеченных из глины. Щели расползались, ширились, становились бездонными. Обкорнав склон младшего Пика, они подходили к серпантинам и понемногу слизывали от гребня лавины.

А когда лавина ушиблась, встретила панцирь из скал у подножья, оказалось, что макушка исчезла. Её просто не было. Разлом добрался до Пика. До Пика, что мрел под логом солнца с чуть большей обидой. Насмешки закончились. Облака не видели горба, к ним перестали тянуться, Пик вымер. Пещеры завалило камнями.

— Ты говорил, приют выстоит! Выстоит, чтоб его!

— Да… правильно… выстоит… но…, — Дух замер. Изумившись, он на мгновение расслабил лапы. Ветку тряхнуло, и от толчка его бросило вниз. То, что он видел, было хуже конца, хуже любого Исхода, о котором он только мог рассказать. Он плюхнулся на спину, согнул хвост, спружинил на лапы и осмотрелся. Кто-то презрительно зашипел. Раздумья прервали, и он спешно вгляделся в траву. Долго из неё никто не вылезал, но потом, как только он приготовился убежать, на свет выглянул щитомордник. Тот изогнулся, пошипел вновь, задумав что-то недоброе. Ищейка.

— Разворачивайся, чужак! Разворачивайся, они нас нашли! — он отпрыгнул, пережив первый выпад. Из травы выполз кто-то ещё. Две другие гадюки. Они сравнялись со своим главарём, вытянули полосатые шеи и показали клыки. Новый выпад.

Дух прыгнул, вернулся на ветки, но защитило его другое. Разлом добрался до кедра, и тот, лопнув, свалился одной стороной на ищеек.

Перед разворотом чужак пересчитал двадцатку. Малая часть, за которой вздымался ещё один гарнизон. Те предпочитали атаковать с высоты, в виде ястребов, но время от времени им приходилось перевоплощаться всё в тех же гадюк. Разломы, благо Вселенной, забирали и их.

Первый выпад чужак почуял нескоро. Лишь вернувшись к лощине, он взялся крепко за револьвер. Выстрелы помогали вносить суматоху, развозить ряды, сбивать построение. Гарнизон готовил массированный налёт. Пришлый догадывался, к чему идёт дело, но на догадках план и заканчивался. Сверхсилы подстраховывали в прыжках, но этого мало, особенно для победы. Преимущества требовал разум.

— Прыгай сюда, Дух, прыгай сюда. Тебя уводит!

— Сейчас… сейчас…, — бормотал тот, ища подходящей возможности.

Его догоняли. На каждые два прыжка ищейки совершали четыре. Тройка выбралась из завала. Сбросив змеиную кожу, та проводила в бездну кедр и выбрала иное обличие. Залезла в шкуру поудобней, в шкуру подвижного горностая. И на таких лапах перестала проигрывать. Охота пошла веселее.

Пришлый приготовился перепрыгнуть сам. Он стрелял по правую руку, пытался избавить хранителя от хвоста. Но пули летели мимо. Мушка целила по трём головам, а потом резко — в слой перегноя, вскочившего вместе с землёй. Твари становились ниже, на метр, выравнивались, а в конце поднимались на расстояние в два приличных холма. Он приблизился к краю, прыжок, обратно.

— Чёрт! — выругался он. В последний момент под ботинками раскрошился высыпок.

Небольшая отмель, соединявшая два расколотых берега. Пришлый понял, что теперь он отрезан. Отрезан и его компаньон. Их разделило. Безвозвратно. И каждый отныне был сам за себя.

Массированный налёт он прервал. Ястребы подлетали к спине, по отдельности хватали за волосы, трепали за плечи, но хоть как-то затормозить его они не смогли. Лощина скользила. Её вело, как лавину на младшем Пике, и стоило ей подровняться, ухватить паузу, как тут шарахал новый толчок. Пришлого подбрасывало, словно мяч, и, не теряя времени, он вытягивал руку. Ту, что с оружием. Ищейки в какой-то момент всполошились, выстрелы распугали строй и гарнизон распался. Но перед этим двойка ястребов налетела на пули… прежде увидев, как в разлом спикировала ещё одна двойка.

Пришлый устроил стрельбу. Он зависал, как пружинная мина, а затем, сделав дела, следовал по течению гравитации. Ладони потели, и он боялся, что револьвер выпадет, но, как оказалось, это не стало помехой — указательный палец за время стрельбы приноровился к спусковой скобе. Он сросся с ней, болтался внутри, будто свой, не вылезая и не забывая вовремя липнуть к крючку.

Выиграв время, чужак глянул направо. Дух уходил от погони. Погоня перешла с веток на прямую поверхность. Дух оборачивался, Пришлый кричал. Горностаи сбрасывали кожу.

Последний трюк — провокация.

— Эй, вы! Ублюдки! Я здесь! Зде-е-е-есь!

Он рвал на себе рубашку. Кричал до хрипоты. Блеял. Если можно, терял рассудок, чтобы разум перенёс его на другую сторону.

Но разум так и не обрёл преимущества. Оно утекало. Неумолимо. Все понимали, кто закончит эту погоню. Кожа сбросилась до конца.

Ищейки вновь обернулись в гадюк. Первый укус — рыжее бёдрышко. Яд подействовал почти сразу. Дух захромал, и на один его шаг главенствующий совершил шесть. Второй укус подарил другой подотставший. Третий пришёлся на спину. Лапы отнялись, и Дух свалился на брюхо. Его проглотили, за секунду, со скоростью вспышки. С остервенением, которому позавидовал бы даже собственный брат.

Пришлый узрел лишь поднимающуюся земляную волну. А когда та опустилась, он застал новый момент — гадюки проталкивали в глотки по доставшемуся им кусочку.

Он сокрушённо сжал кулаки и между тем ощутил — за спиной бурно замахали крылья. Само собой, гарнизон. Восстанавливал построение, возвращался к идее налёта. Но не сказать, что удачно: кроме разлома ястребов забирали всплески магмы и дробь из утёсов и валунов. И им приходилось быстро учиться — за плечи через четверть погони они хватались уже впятером.

Пришлого поднимали в воздух. Он отбивался, но когти впивались всё глубже. По мышцам, по сухожилиям, резали как по струнам. Боль ощущалась похожей, даже созвучной — с диким биением в сердце, с зубодробительным стуком. За инструмент виртуозы так и переживают. Он болтал ножками, как безвольная кукла, отдёрнутая за нити. Ему, как марионетке, оставили только пояс и всё, что росло ниже. Пятеро кукловодов управляли им, пятеро кукловодов, ведомых единым упрямством.

Они подлетели выше. Чужака нужно лишить возможности. Не дать зацепиться за ветки, уткнуться в верхушку, хоть ноготочком застрять в паутине. Ведь он найдёт, как выбраться. Приказ хозяин отдал решительный. Понятное дело, в чём его суть. По тому, как слаженно действовали ищейки, Пришлый догадался, что играм настал конец. Все умаялись, с салочками покончено, его ждала казнь и сиюминутное забвение. О нём не хотели и думать, до жути. И Пришлый не совсем понимал, почему. Неужели он так противно чешется в горле? Так встрял поперёк? Выход же есть — вставить два пальца и дать ему, наконец, вырваться.

Такому исходу он был бы рад, были бы рады «они». Но, возможно, это уже что-то личное. Револьвер поборол злобного Духа просто… чересчур просто. Во всеуслышание. А подобное не прощается даже среди бессмертных.

Но тут извне поступил новый приказ — сменить стороны света. Невидимая рука повернула Лес, и теперь недра смотрели на запад. Земля трещала по швам по левое от чужака плечо.

Верхушки деревьев ударили в ястребов, и жертву хватали уже трое. Они пролетали близ веток, давая возможность. План развалился, Пришлый опустил ногу, а свободной рукой потянулся к оружию. Твари догадались, какую руку нейтрализовать. Они расцарапали всё от правого локтя до запястья. Искромсали палец, болтавшийся в скобе. А тот и забыл, как липнуть к спусковому крючку.

Пришлый затрясся. Двигая целой рукой, он ощущал, как ключицу выталкивает. Ветер заталкивал её обратно, но мышцы, изрезанные когтями, действовали сами собой. Суставы гуляли вразлад. От связок осталась труха. Проходящий насквозь воздух заносил в раны парной землицы, а та шипела и обжигала. Содрогался он знатно. Обморок грозился напасть вот-вот, а ладонь так и качалась возле правой подмышки. До револьвера была целая вечность. Он резко дёрнулся, потянулся к нему в рывке, но в глазах помутнело. Нет-нет, точно, до резной рукоятки придётся пережить смерть.

Невидимая рука. Она поманила свет за собой. Сменив полюса единожды, ей захотелось повторить этот трюк. Пришлый заметил, как небеса потихоньку сползли к югу. Бросок… созвездия замерцали в том месте, где раньше пробегали ботинки. Лощина хоронила себя в зените, проваливаясь всё так же вглубь. Всплески настигали вверху, а лучи выныривали со дна. Пучиной отныне звался бескрайний космос, а об небо можно было удариться. И вдруг из воздуха высосало кислород. Это был новый бросок. За светом поманили ветер.

Ястребов развернуло. Их понесло ещё ниже, к прозрачному полю, за которым начиналась орбита. Они задыхались. Стуча крылышками о почти-невесомость, ищейки выискивали циклон, резкий шквал, хоть какую-нибудь круговерть, что запульнула бы их обратно, к воздушным потокам. Узник болтался. Рукой, что осталась цела, он до сих пор тянулся к оружию. Его не заботило, что он задыхается. Мороз, поселивший под кожу огонь, заботил его куда больше.

Оружие держалось едва-едва. Рукоять подспустилась, мушка нацелилась на крыло. Он рыпнулся, дёрнул рукой ещё раз и, наконец, вложил палец в скобу. Прогремел выстрел. Перья взметнулись, и один из надзирателей расцепил коготки.

Их стало двое. Надзиратели чуяли, как узник тянул их вниз. Он стал слишком тяжёл. Расцепилась другая пара когтей, револьвер выпал, а впереди приближалась гроза. Шквал. Дорога к воздушной протоке. Немедленно выпустив узника, одинокий ястреб втиснул крылья в бешеное течение и пустил себя к верхушкам чащобы. После всего, он мог подышать.

Приказ канул. Тот, кто заслуживал казни, исхитрился до своевольной амнистии. Он выгрыз ещё одну жизнь. Но её отнимали. Силам притяжения, как ни печально, было по боку — чего ему стоил этот полёт.

— Ой! Ай! Чёрт!

Ветки колотили повсюду. По затылку, по груди, по лицу. Настоящие розги, не иначе. Благо, что несло его не в разлом. В глубине души он был благодарен. Крылатые «друзья» мчали его столь ретиво, так жаждали выслужиться, что и не заметили, как оставили Исход позади. Его поступь была видна, но у Пришлого хотя бы появилось время. Время на «собраться с духом». Осталось лишь удачно совершить приземление.

Ветка воткнулась в рану. Он вскрикнул:

— Ай, дьявол! Ой…!

А затем, выставив руку, он сломил розги, готовые рассечь глаза. Память ошпарило. Он воспроизводил сон, сидя на завале деревьев. Ветка упиралась в бок, а в голове возникала картинка, как его вырывает из толщи воды. Глаза раскрылись, и он увидел фигуру, песчаную фигуру, витающую возле ботинок. А потом, спустя неделю, он хотел повторить этот трюк. Кто-то спиливал ствол, пока он высматривал блики сигнального огня. Боялся, что это ищейки, и вырывал силой мысли ветку, как можно толще, чтобы как следует отдубасить. Но попытка выдалась неудачной.

Картинка угасла, и розги приникли к своему черенку.

Что-то изменилось. Кроме боли, он ощущал нечто ещё. Глаза остались при нём. Ветки хрустели одна за одной. «Неужели…? Да ладно?! Быть не может!». Он выбросил руку, и все ветки, абсолютно все препятствия перед ним, надломились и полетели к содрогающейся земле. Это нечто перекроило боль, оно подарило тот же заряд просветления, который подарила позолоченная звезда. Мысли его отяжелели, как будто и правда начали обретать силу. Он понял, что наткнулся не на осколок. Он наткнулся на что-то покруче, на преимущество.

И оно, выполнив требование, хлынуло к побитому разуму.

Чужак рухнул. С улыбкой на запятнанном от крови лице. Ключица до сих пор хаотично болталась, а он с упоением оглядывал небеса, поменявшие полюс. На торчащую из предплечья корягу он и не глядел вовсе, ведь она не мешала. Не мешала ему наслаждаться новой сверхсилой, пришедшей с болевым шоком. От радости он поворочался, точно собака, набившая брюхо, и провёл ладонью по мягкой подстилке, которую сам же и изготовил. В полёте он зачерпнул ветки подальше от места падения и силой мысли выдернул побеги, хвою и листья.

Он вырвал корягу и отбросил подальше. В лёгкие закрался воздух, и мышцы, изрезанные когтями, зашевелились с некой покорностью. Контроль возвращался, и у него был шанс прорваться вперёд. Ивы тряслись, рябь на озёрцах, подхватывая толчки под землёй, переходила в слабо покатые волны. Не мудрено, Исход подступал размашисто. «Минута-две, и всё здесь потонет, уйдёт под землю. Если не потороплюсь, уйду и я», — размышлял он, стоя в окружении сфагнума. Размышлял он быстро… столь же быстро, как и двигал свободными пальцами. Он вспомнил. «Точно!», — ладонь накинулась на кобуру. Револьвер исчез. Тот выпал чуть раньше, примерно за треть километра отсюда.

Оставить оружие он не мог. Слишком уж велик соблазн повторить старую выходку. Застрелить злобного Духа. Во второй раз, думал он, такое сойдёт за издёвку, за донельзя плохой анекдот. Причём с финалом, если не выгорит, весьма плачевным. Однако какое же унижение! С какой же глупой рожей будет глядеть на него этот выродок, если его положит та же самая пуля! «Пускай напяливает все десять шкур, я рискну, я готов!», — и, ударив себя по груди, Пришлый заскочил на первый камень трясины.

Нога соскользнула, и он свалился. Жижа, плавающая в трясине, налипла на рубаху и брюки. Он вытер лицо. На ладонь прилипли грязь, капли пота и перемешанная с ними кровь, отхваченная с крыла ястреба. Было неясно… ботинки точно ступили на камень, равновесие он держал, но ноги всё равно подкосились. «Чёрт бы с ним, — вселенец, выплевав болотную жижу, поднялся. — Не лучшее время для разбирательств, пора драпать». Он выставил ногу, приготовился к следующему прыжку, как тут его внезапно подбросило. Словно мяч, он подлетел над трясиной и выставил руку. Ту, что мечтала о револьвере. И половина болота сбрызнулась на тучные ивы.

Бросок. Невидимая рука. Похоже, та не собиралась заканчивать. Раскрутив его как следует, она пустила его обратно, к лощине. Пришлый посчитал это за издёвку, за донельзя плохой анекдот… ну, собственно, чему он мог удивляться. Здесь не было личного. Любой сокровенный зуд, любая заветная прихоть через мгновение принадлежали не только тебе.

Чужак пролетал чащу насквозь. Препятствия от него отскакивали. Он выставлял руку, и ветви расступались, словно волны перед чьим-то пророком. Лощина была уже под ногами. Он видел то, что от неё осталось, и полетел дальше. Опушки, увалы, подлески. Насколько стремительно он летел, настолько же быстро сменялись виды. Он удивился. Как ни странно, разлом поглощал не всё. Где-то размазывал пейзаж на толику, где-то затирал очертания — не спеша, по чуть-чуть, — а где-то и вовсе целые панорамы заботливо отодвигал. Но чужаку повезло, незримая катапульта запустила его прямо над сердцем разлома. На пути встречались и повороты, они уводили к краям, поближе к острозубому берегу, но о выходе речи не шло. Задумай рука сделать новый бросок, и ему конец. Стороны света вернутся к началу, и бездна, распростёрши объятия, незамедлительно кинет его в своё топлённое кипучее варево.

Он облетал подъёмы. Пролетал мимо низин. То немногое, что они успели обойти с Духом, и те обширные кущи, что предстояло обойти к утру. Пришлый искал, за что ухватиться, быть не на ногах столько времени… то ещё испытание, его подташнивало. Контроль вновь утекал. Разум заимел преимущество не на таких условиях. Он требовал почвы, твёрдой опоры. А левитировать… ну, это для кого-нибудь другого, для того же пророка, которому сильно свезёт появиться сейчас.

— Ах, вот ты где! — подняв глаза, Пришлый заметил массу бликующих пятен на начищенной стали. Ярче всего бликовала револьверная мушка.

Он боялся выставлять руки. Неправильный расчёт, и оружие обратиться в фольгу или разберётся до винтиков, а может просто впечатается в слой почвы и просверлит путь до той стороны. Руки чужак припрятал. За манёвр отвечали ноги, и иногда затылок, подравнивающий корпус, чтобы не совершить кувырок.

Вдруг — чей-то стон. Чужак поднял глаза и, заглянув за чёрные всплески, неожиданно обнаружил, что один из братьев стоит. Старший брат, что мрел под логом солнца с чуть меньшей обидой. Еле-еле держась, он ждал, когда пыль уляжется. Роняя твёрдые слёзы, отдавая неподвижную честь, он пригорюнился над могилой. Младшенького рано забрали. Перед лицом второго Исхода они должны были помирать бок о бок. Плечом к плечу. Но плеча старшего беспощадный разлом коснулся только теперь.

От этого Пик и стонал. Обидно ему было даже за то, что с собой он забирал и горных козлов. К самой верхушке один из них почти что добрался. Подножья хрустели. Их раскраивали, точно толстенные бивни, и сыпали крошкой в чан. Красное варево взбухло, забулькало и загорошило пузырями. Пришлому это добавило сложностей. Вертеть затылком с каждой секундой приходилось всё чаще.

Всплеск. За ним лопнул пузырь. Пришлось выставить руку, чтобы отвести огонь, чтобы зёрна магмы не прошили тело насквозь. Лопнуло сзади, и пришлось выставить другую руку. К его удивлению, он ускорился. А затем чужак понял, что таким образом поднимается выше. Парочка пузырей, парочка махов ладонью. И вот — он уже парит над разломом. Парит за полсотни метров. И скорость не даёт ему опуститься.

Вдруг по темени прилетело. Перед носом забрезжили блики.

— Ну всё, попался!

Рука сама полезла за шиворот. Он схватился за рукоятку и перенёс револьвер к груди. «Вроде не скукожился, вроде цел… слава Вселенной», — и, сдув горячие крохи земли на спусковой скобе, вселенец тихонько запихнул оружие в кобуру.

Гору корнали под серпантином. Щели на ней ширились, расползались, становились бездонными. Он повторял ту же участь. От плеча разлом перешёл к вощёному сердцу. И брат прощался. Прощался с землёй, за которой тысячелетиями наблюдал, прощался с глумливыми облаками и с призраками народа, пришедшими напоследок. Они поселились в приюте, перед новым концом, и с живостью осматривали, как нерушимые стены хоронили нетленный очаг. Он приникал к братской могиле. Но лишь вполовину.

Часть горы, включая гордо взирающий пик, отстаивала своё.

Пришлый выбрался. Пролетев к острозубому берегу, он размял плечи и кувыркнулся. Разлом помелькивал с краю, слегка в отдалении, и это, по правде сказать, расслабляло. Вертеть затылком было не нужно. Как и вилять ногами, будто плавником. Пришлый доверился жребию. Расправив ладони, он вытянул подбородок и закрыл глаза. Отдался полностью, отдался полёту и в одночасье представил, что всё, наконец, позади. Ладони пришлось зажать. Так, на всякий случай. Если вдруг вырвутся, чтобы силы не закатали в лепёшку, действуя с обеих сторон.

Аккуратность ему пригодилась. Он был спокоен, на какое-то время, но затем жребий выкинул фокус. Землю склоняло обратно. Пришлый заметил, как небеса возвращались. Оттуда, где раньше пробегали ботинки, потихоньку поднималось звёздное мерцание.

Перед ним пролетела глыба. Ударив в плечо, она оттолкнула вселенца, рассыпала снежные комья и бросилась вниз. К скалам. Глыба разбилась. Разбилась на ледяные осколки, и те, как непоседливые детишки, повторили за мамой. В плечо ударила новая глыба, и заострённые камушки, отколовшись от старой, занеслись в рану. Пришлый зажал порез кулаком, и почувствовал, как боль вновь начала заявлять о себе. По крайней мере, никаких всплесков, больше разлом не щедрился на раскалённый парной фейерверк. Чужак пролетал возле старшего Пика. А тот встречал погибель с прохладцей.

Лавина подпрыгивала, как мяч. Пародировала, равнялась на ужимки вселенца. Расшибаясь, она раскалывала вековые торпеды, нацеливалась на него и пулялась мёрзлыми корками. Только мяч, увы, оказался сдутым. Несмотря на более крутой сход, на более приличную высоту, лавина старшего садилась низко. В общем, веселье закончилось, так и не успев начаться. К тому же чужак быстро нащупал «заводь». Его почти что не били, хотя глыбы ещё поднимались — вокруг, вдалеке, впритирку, но не врасплох. Он наметил для себя путь, выстроил примерный маршрут и кружился в нём, понемногу возвращая движениям осмысленности.

Глыбы вскоре падали за спиной. Он выбрался, и броски закончились. Рука подустала. Невидимая рука. И та часть горы, что невозбранно отстаивала своё, без оглядки срывалась в бездну.

— Нет-нет-нет, только не…, — чужак отмахнулся.

Его засасывало в завал. Ноги почувствовали поверхность. Он приземлился. «Твёрдая почва!» — он мог порадоваться, но камни продолжали лететь. А потом возник чей-то стон. Это застонал Пик. Почуяв, что к нему пожаловал скалолаз, он бросил в него ещё один камень. Негодяй оказался в пещере. В пещере, после которой начинались последние метры. Последний подъём, а затем… мреющий пик.

«У них, знаешь ли, развлечений немного, — упреждение Духа повертелось на языке, — по существу, только одно: побросать камушки. И поверь, твоих сил будет маловато перед такими «камушками».

Но чужак попытался. Вцепившись ладонями, он потолкался с завалом и подключил разум. Выставил лоб, выпячил ступни. Заставил заработать поджилки. Но камни не поддавались.

Свет замирал. Накидывался на грязь, на песок, и пытался всё это расчистить. Луч протискивался к середине, однако его отбрасывали. И с каждой секундой всё дальше, всё дальше от вытянутого сбитого кулака.

Сигнальный огонь. Тот проглядывал через малюсенькую щель. И чужак возненавидел себя. «Ну вот же, ну вот! — кричал он внутри, — Чёрт бы побрал меня и чёрт бы побрал эту клятую гору!». Он выругался, разжав кулак. Сила потекла от ладони, легонько раздвинула щель и устало прилегла у лучей. По груди ударили камушки. Он горько выдохнул и затылком упёрся в стену. Под ним кто-то яро топтался. Всё те же гиганты… всё та же шайка чудовищ, бежавших плоскостью ниже.

Завал отяжелел. Отяжелел настолько, насколько он умел напрягать мысли. Не мудрено, судьба постаралась. Разум у неё, известно, шкурный. Как бы вселенец ни горел желанием выбраться, препятствие перед ним обязательно желало обратного. Причём с такой же охотой.

Щель засыпало, и он, убрав глаз, отпрянул. Ключицу придавил камень. На боль отозвались мышцы.

Что-то изменилось. Завал слегка шелохнулся.

— Ну конечно, дурила! Конечно! — выхаркнув пыль, он приложился с силой к плечу. А сразу после камни на груди завибрировали. Кроме преимущества он ощутил нечто ещё. Боль. Самую обычную боль, которую перекроил воодушевлённый силами разум. Одно не должно доминировать над другим. Он понял это, когда отбросил четверть завала.

А когда палец вошёл в рану поглубже, потекли слёзы. Он испытывал гордость за то, что догадался причинить себе вред. Оковы разлетались рядом, а он шатался, словно пьяница, страдающий от отравления.

Нагрянул разлом, и Пришлый, перебарывая мучения, выбежал из пещеры. Ему предстояли последние метры. Он залез на подъём, раскачался и… прыгнул.

Первопроходец, добравшийся до самого пика. Невообразимо громкий титул, чтобы потом ещё жаловаться не недостаток внимания. Такие сенсации обычно не проходят бесследно. Например, Исход, закончившийся со смертью мреющих братьев, под конец хотел покончить с вероломным гостем. Велик был соблазн получить собственный титул — Убийца Первопроходца.

Исход раскрыл бездну на полную и стал заманивать в неё свою жертву.

Собиралась вторая могила, и Лес не сразу увидел, кому она, в итоге, послужила добром.

И она послужила. Но в первую очередь для старой ворчливой горы. А когда пыль улеглась, Лес узнал, кому она пригодилась ещё. У одного из них появился шанс.

Большой палец выжившего Первопроходца после мучительно затяжного падения так и остался болтаться внутри взбухшей плечевой раны.

Прибежище интенданта

— На Прометии подозрительно мало колдобин. Вам так не кажется, капитан? — Шестёрка выглянул за маглев и с довольным видом обернулся в сторону.

— Ты здесь всего три месяца. Мало времени для таких выводов, — Тит почуял, как маглевые колёса немного ускорились.

— А я думал, вы скажете, какой я дурак, раз думаю о ямах в полёте.

— В полёте тоже бывают ямы.

— Это-то да, просто мы едем чересчур тихо. Меня напрягает, когда «Геру» нихера не трясёт.

— Маршрут долгий, Шестёрка, тряска полезна в коротком пути, меж окрестными лагерями.

— Ха, как будто нас не могут прихлопнуть на протяжённых трассах.

— Могут, только я ни разу не слышал, чтобы кармана сепаратистов хватало на закупку стольких мин и уж тем более запчастей. Как я и сказал, бояться нам нужно только окрестных дорог, когда лагеря расположены по соседству.

— И всё же, ровная дорога меня пугает. Они как будто хотят, чтобы я думал, как вы.

— А я и не говорил, что я доволен. Я нихера недоволен. Просто я боюсь немного другого. В таком долгом пути жди ракетного визга, удара сверху. А то, что прячется под колёсами, предположу, давно поела гниль или проклятая земля.

— Тогда разделим обязанности, капитан. За мной — смерть снизу, за вами — с воздуха.

— Что ж, звучит разумно, — Тит поднял голову и увидел над собой лишь брезентовую накидку.

Они ехали около шести часов. «Странно, что он, как и все, до сих пор не уснул. То ли и вправду привык держать ухо в остро, то ли его приставили следить за мной, — Тит слегка ухмыльнулся, — „приставили“, о кровь. Ты ещё и сомневаешься. Конечно же приставил. Висм».

Остальных двух наблюдателей дорога раскидала по другим маглевым грузовикам.

Сепы стянулись к оставшейся базе — к развалинам у старого разбомбленного кампуса колонистов, — и разведчики подтвердили, что это так. Декодер не соврал. Умер, но не соврал. Хотя вполне мог, учитывая предысторию и гигантскую обиду на Орден.

«Наёмник есть наёмник, даже перед лицом смерти. Или он так поверил в своих и недооценил нас, или же попросту захотел навести шороху напоследок. Странно, — постучали ботинки, — Не светит сражения, так скажи, где оно состоится, да? Кажется, именно так вы и говорите за партейкой в карты — с такими же продажными уродами вроде тебя», — размышления упирались вверх, в ту же брезентовую накидку, и в ответ она слегка прожужжала. Сквозь щели, к ногам, припала струйка песка.

— О, ну наконец-то, — Шестёрка подбросил игральные кубики и недовольно выдохнул, — эй, просыпайтесь! Лагерь уже совсем близко.

Один из бойцов глянул исподлобья и сквозь сон пробубнил:

— Проснёмся, когда прикажет капитан, — и, сцепив пальцы, боец вытянулся, как будто искал момента, чтобы разнять отёк.

Тит молчал. Будь это грузовик со взводом Висма, боец бы повиновался. Все бы повиновались. Но тут у личного гвардейца не было власти. Весь взвод сошёл с «Чёрной нимфеи», а не с «Безродного», поэтому Шестёрке оставалось насупить брови и дождаться титовского приказа.

— Шестёрка прав, ну-ка продрали глаза! Приведите себя в порядок и уберите слабоумие с лиц! Интендант должен видеть, кому отдаёт товар, а я не хочу, чтобы он продешевил.

— Вы ведь хотите рассекать головы, а не рвать себе плечи? Верно?! — Шестёрка подхватил мысль титанца.

— Так точно!

— Тогда слушайтесь своего капитана!

Хор немедля засуетился — подобрал мечи, рельсотроны, щиты, карабины — и стал затягивать ремешки у наплечников и кирас. Интендант расположился у разрушенной дамбы, в трёхстах километрах от главного лагеря сепаратистов, и умудрился никак себя не выдать. Хотя за полтора месяца сепы должны были вытравить его отсюда, но не смогли. Висм удачно оттягивал всё внимание на себя. К тому же «Лютый бравый» редко когда задерживался на орбите, интендант сразу же отправлял его на тёмную сторону спутника.

О присутствии помощи Ордену знал только сам Орден, и редко кому удавалось узнать об этом раньше положенного. Кровь подпитывалась умело. Она знала, как избежать обнаружения и вовремя шла на выручку, если товар Ланты, орденского интенданта, того и впрямь стоил. Порой Ланте приходилось пенять на себя, порой — попадать в плен, но никогда — делиться оружием.

«Лютый бравый» возвращался стремительно, а Ланта был жаден и предан Ордену настолько, что всегда оставлял противникам пепел, либо же забирал всё, абсолютно всё, с собой. И так сложилось, что орудия орденцев почти никогда не попадали на серый рынок. А это в свою очередь, конечно же, вело к росту ценника на груди Ланты. Его детища росли в цене вместе с ним, однако вместе с тем же в объёме приобретали его чешуйчатые шипастые ноги — восемь ног, — больше похожих на лапы сороконожки.

— Ланта готов улетать? По голосу я бы сказал, что он даже расстроен, что мы атакуем так быстро, — Тит всё время оглядывался на струйки песка, до сих пор ища смерти с воздуха.

— Прометий напоминает ему о доме. Лантан такой же породистый. По большей части такой же пустынный и так же не терпит смешения с чужим биомом.

— Разве мы его затаскали? Как долго он не был дома?

— Долго, капитан. Я бы даже сказал, чересчур долго. А после Прометия, я слышал, этот живучий хрен полетит на Торий, вызволять капитана Эрба. Похоже, у того всё идёт куда хуже, чем у нас. Либо ему попросту не хватает припасов.

— То есть, среди прочего я ещё и должен буду вашими отпусками заняться?

— Нас вычёркивайте, капитан. Сами же знаете, отдыхать нам, воякам, никак нельзя. Мы тут же превращаемся в бешеных кроликов, тычемся во всё подряд и делаем это до тех пор, пока чем-нибудь не заразимся. Киньте в нас лучше новых врагов, придумайте войну позатяжнее, а там мы уж сами как-нибудь разберёмся. Упиваться кровью для нас куда полезнее, чем предлагать нам упиваться чьими-то сиськами.

— Здравая мысль. Надо запомнить.

— Не стоит, она итак осядет у вас в голове. А если не осядет… тогда мы с ребятами вам напомним. Атакуем пару колоний Республики, — тех, что поглубже и позащищённей, — и пока вы будете переваривать этот явный сигнал, я надеюсь, что мы не сдохнем.

— Я гляжу наперёд, так что вашей смерти я уж точно не допущу. По крайней мере, на первых порах.

— А что, спустя первую парочку операций, мы вам вдруг не понадобимся?

— Понадобитесь. Просто вы, висмутиане, обычно так загораетесь сражениями, что, мне со временем, так или иначе, придётся приглядеть на ваши должности тех, кто может выдержать марафон, а не спринт.

— А вот это прозвучало обидно. Вспомните, скольких из висмутиан назначили на ведущие корабли и сколько из них дожили до высоких офицерских званий. И вообще, радонская черепаха сдохнет быстрее, чем я или кто-либо из моих ребят.

— Ладно-ладно, верю. Хотя, как я и говорил твоему командиру, всё это звучит как бравада.

— Ах, вот что, — Шестёрка язвительно вытянул губы, почесал подбородок и глянул на свою ладонь. Кубики, собственный бедокур, подсветили сначала девять точек, а затем шесть. — Дождитесь рассвета, когда мы раздавим сепов, и тогда посмотрим, какой жест вы покажете в первую очередь: махнёте на нас или подзовёте к себе. Ставлю три магны, что уже к утру, когда вы только-только вступите в должность, над Мейтнерием нависнет новый корабль. Отгадайте какой.

— «Безродный»? Что-что, а для «Безродного» это звучит, наоборот, как проигрыш. Прожигать топливо над Мейтнерием… Ты думаешь, для Висма это предел мечтаний?

— Охрана Мейтнерия — предвестие для всех остальных кораблей. У «Чёрной нимфеи» всегда был попутчик, всегда было вице-адмиральское судно, и какой год ни взять, какой бы период в нашей истории ни был, вице-адмиральство начиналось именно над Мейтнерием. Вспомните. Адмирал Стронц уж точно не хотел бы, чтобы эта традиции прерывалась.

— Некоторые традиции приходят в негодность. Или не нравятся лично мне.

— Тогда уж лучше позвольте написать увольнительную. Лучше я перетерплю герпес, хламидии и гонорею, чем дам вам начать с таких изменений.

— Не горячись. Иначе отдам приказ.

— Ну давайте. Посмотрим, как они работают на гвардейцах.

— Ну-ка отставить, солдат! Паясничать будешь перед своим капитаном. А сейчас спину ровно и взгляд поумнее. Вон, можешь поучиться у моих ребят, — Тит только потом оглянулся. Слава Вселенной, они и правда послушались. К интенданту они теперь ехали с серьёзным видом — за серьёзным калибром и за вместительными магазинами. Обернись он слегка раньше, пример бы сработал совсем не так — абсурдно, а не показательно.

Их грузовик обогнали. Обогнал сначала маглев Шулера, а затем и Шутника. Понятно, за чем гнался Шулер: за убойной заменой. Пока Ланта не отдал всё лучшее остальным, Шулеру срочно нужно было снарядить левую руку — магнитной перчаткой или хотя бы проекцией оторванных пальцев. Хоть чем-то. Иначе уплощённые дротики, заменившие игральные карты, попадут в правую кисть и пробудут всё сражение там. Дротики не дружили с правой кистью и могли исполосовать её. И потому Шулер гнал за новой игрушкой так, как будто у него отнимали последнюю и единственную надежду.

Приучать новую руку к безделице, заменившей бедокура, потерявшего сумрачный пар, попросту не было времени.

Неясно только — за чем гнался Шутник. В джунглях он отделался кучей мозолей, парой царапин и разорванным наголенником, и больше ничем.

«Гоняет наспор или тоже хочет чего покруче. Но Ланта обычно выбирает одного фаворита, не двух, и уж тем более не троих. Капризы троих слишком просты. Нужно, чтобы каждый из них передрался, вцепился другому в глотку и устроил представление, — титанец приостановил мысли. Грузовик Шулера вырвался вперёд. Колёса под ним метали туда-сюда верблюжьи колючки. — Будет забавно, если по итогу лучшей пушки удостоится неторопливый Шестёрка».

Вдруг Шестёрка оторвал взгляд от земли и заговорил:

— Вы же и правда хотите этого звания, капитан? — он улыбчиво подкинул игральные кубики.

— Без сомнений.

— Тогда можете ответить мне на такой вопрос: почему вы всё ещё на передовой?

— Не делай вид, что не знаешь.

— Знаю, но «вызвались на подмогу»? Вы правда считаете, что кто-то из командующих не был ближе, чем ваша Нимфея?

— Их трудно назвать подмогой. Их подмога закончилась бы на джунглях. Не будь здесь меня, до главного лагеря сепов вы бы шли в одиночку.

— Опустим шутки, капитан. Признайтесь, мы не так уж для вас и важны. Велик шанс, что на подлёте к Мейтнерию вас уже ждут. Например, один из тех капитанов, что мог бы вызваться к нам на подмогу.

— К чему ты ведёшь?

— Вы не боитесь переворота?

— Не неси чепухи. Раз ты задаёшься такими вопросами, Шестёрка, значит, ты плохо знаком с приоритетами среди капитанов. Запомни: другим капитанам не интересно ничего, что не связано с моим кораблём.

Преклонять колено… они бы подтёрлись этой традицией. Имя на председательском акте… зачем им оно? Чтобы что? Тыкать им в тех, кто сомневается в их новом статусе? А устраивать бойцам попойку? Они могут это и без лишнего повода. Поэтому, сержант, имей в виду, что пока я управляю Нимфеей, никто из этих болванов и не подумает о перевороте. Все они, даже те, кто прозябает в клятой Коллегии, хорошо знают, что Адмиралтейство начинается с кресла Нимфеи, и только потом со слов Председателя.

— Безусловно, капитан, только вы не подумали вот о чём: некоторые традиции, как вы сами сказали, приходят в негодность. Кому-то может взбрести в голову захватить Коллегию и наплести слухов, что ваша должность вам лично никогда не нравилась, — Шестёрка сжал игральные кубики, отвернулся и вновь загляделся на камни. Смерть снизу так и не приходила.

— Чепуха. Примут сплетни за правду, и в этот же день здание Коллегии уничтожат.

— Почему же?

— Принципы. Только за счёт них, и нескольких клятв, Коллегия и стоит на земле. А сделка с любой из сторон угробит их репутацию по щелчку. Выбирая предательство один раз, они дадут понять, что готовы будут пойти на него и завтра. И, как ты думаешь, какой капитан, зная это, оставит потом такого «надёжного партнёра» в живых?

— Хм, об этом я не подумал.

— То-то же.

— Тогда прошу меня извинить, капитан. У меня больше нет вопросов.

Грузовик, где сидел Тит, сбавил скорость. На подходах к лагерю интенданта зазвучали разного рода приказы. Кто-то отдавал поклон, а часть бойцов радостно прыгала возле хвоста. Они искали знакомые лица — лица товарищей, с которыми когда-то начинали совместную службу. Большая редкость, если под брезентом всплывала чья-то светлая, не тронутая шрамами рожа. По большей части бывшие друзья-рядовые выглядывали уставшими, без нижних зубов, с разодранным ухом и попорченными глазами. Но чаще всего знакомые пропадали вовсе. Их забирало время или какой-нибудь радонский штык-нож далеко-далеко на границах VII кольца. Некоторые орденцы превращали это в игру — ставили деньги или обмундирование, когда видели, что к ним прикатывает очередной трясущийся маглев; а те ветераны, что уставали терять друзей, всю службу смотрели на хвосты грузовиков с короткой надеждой, при этом испытывая некое утешение, если рожа новообращённого брата хоть как-то походила на ту самую невинную физиономию сослуживца, пропавшего без вести.

Колёса затормозили. Рычаг передач захрустел. На кузов обрушилась тройка хлопков. «Приехали!». От дисков, что витали до этого над землёй, выпорхнул поток горячего воздуха. Песок испуганно разбежался и, не успев смешаться с собратьями, намертво прилип к тяжёлой подошве. Тит пересёк ступеньки и прыгнул; маглев капитана Висма поворачивал к вездеходу Ланты.

— О, как же долго я вас ждал, капитан, — сперва интендант решил подойти к будущему Адмиралу. — Ещё бы пара часов, и я бы смылся. Вы обещали подъехать к полудню, а сейчас…, — Ланта сделал паузу и посмотрел куда-то в сторону солнца, — уже около двух часов. Не стоит надеяться, что я плюну на протокол и останусь. К вечеру здесь был бы пустырь.

— Никуда бы ты не делся. Лучше подойди и обними старого друга, мерзоногий засранец, — Тит силой потянул интенданта к себе и радушно, обхватив руками, приподнял его. Четверо задних лап продолжали маяться на поверхности. Кто-то другой мог поднять их. И капитан, росший на Висмуте, так и сделал. Подбежав к интенданту вплотную, он вырвал его с рук титанца и закрутил так, что тот чуть ли не испустил дух. Дух там почти и остался — висеть в воздухе, — но у Висма вовремя затекли руки, и тяжеленная туша орденского продавца с хрустом обрушилась на песок.

— И так каждый раз, капитан? Какие такие планеты грабит «Безродный», что вы с каждым разом прибавляете в мышцах? Было пять оборотов, теперь — все семь. Говорил тогда, скажу и теперь: следующий раз я не выдержу.

— Выдержишь-выдержишь, нытик. Просто поменьше просиживай жопу на мостике и чаще спускайся вниз, к своим. Уверен, твои мордовороты уже давно тебя обогнали. Делают по четыре подхода и тихо смеются, пока ты, дыша как полудохлый осёл, еле-еле заканчиваешь второй.

— Вот тут-то ты не прав, капитан. На моём корабле принято смеяться в открытую. Но мне как-то плевать. Пусть эти олухи меня хоть последним жирдяем в лицо называют, моё дело нехитрое — не дать вам, бездарям, подохнуть раньше, чем я того захочу.

— Ну что ж, и то верно, — Висм, улыбнувшись, протянул руку.

Рядом совсем скоро появилась другая рука. И, дождавшись улыбки второго из капитанов, интендант с воодушевлением подался вперёд. Первым делом он стряхнул с робы песчинки, позаботился о плечах и спине. Грубая бязь на его теле должна была кое о чём напоминать — о присутствии крови, даже если прометийское солнце и сухой приземистый ветер ещё месяц назад заставили эту бязь выгореть.

— Чем мы их победим, Ланта? — Висм задал один вопрос на двоих, — Что ты для нас приготовил? Просто я бы хотел удивиться. И удивить тех подонков, что шныряют по развалинам.

— Вы удивитесь, обещаю вам. А что будем с их глазами, даже представить трудно. Пусть полопаются от удивления… или от зависти, или от пуль. Тут уж зависит от вас и ваших парней. Но суть в том, что против таких штук эти шлюхины дети в бой ещё не ходили.

В разговор вступил Тит:

— Мне в целом без разницы, что с ними будет, но лично я бы хотел, чтобы они умирали, а не отползали подальше. Сможешь пообещать, что убитых будет больше, чем раненных?

— Одно обещание я вам дал. Уговаривать меня долго не нужно. И вообще, в том, что я покажу, уверен далеко не только я. Прежде всего моего товара касается благословение Третьего. Оно-то и даёт мне право что-либо обещать. А так, честно признаюсь, ваше удовольствие, капитаны, меня заботит куда как меньше. Душу мою трогает лишь одна единственная улыбка, — Ланта снова посмотрел куда-то в сторону облаков.

— Ну я рад. Только без интриг, пожалуйста. Дорога до лагеря итак была неблизкая, не заставляй ещё и потирать руки.

Все трое обошли кучку оросительных шлангов. Рядом умирали ханийские псы — лёжа или зарывшись носами в песок. Кому-то из них, кто просто лежал, хватало сил на то, чтобы протягивать языки к песочного цвета лужицам. Однако это всё, на что их хватало. Лакать воду и шевелить языками они попросту не могли, потому как единственная мышца, что ещё сжималась и разжималась, находилась не в глотке. Эта мышца ёрзала во впалых буроватых грудях, и, честно говоря, ёрзала с большим трудом.

Когда «Лютый бравый» высадил псов на Прометий, то от них ожидали, что они будут помирать от мин и взрывчаток, но никак не от усыхающих кожи и пор. Организм беззастенчиво предавал, и орденские сапёры, пряча в душе искреннюю обиду, по-хозяйски почёсывали бедолаг за ухом.

— Теперь направо, — интендант переступил через большие комки сена и подпнул деревянную крышку. — Идём, почти пришли.

Тит не спеша, даже немного чинно, шёл по следам. Комки сена он оставил в покое, а руки держал сцепленными за поясницей. Висм шагал, наоборот, чуть ускоренней и руками двигал активней. Подвести парней он не мог (парней из его гарнизонов), ведь он знал: за три месяца наблюдений и слежки они сильно изголодались. Как бы ни блестел новый корпус, как бы кончик мушки ни бликовал, нутро продолжало ржаветь и обрастать пылью. Их глаза не обманешь. Глаза парней точно требовали перемен, и Висм поклялся, что вложит в их руки рогатки слегка поновее: «На рассвете вы не выйдете с тем же оружием. Я клянусь. Меня это и самого достало. Я хочу видеть энтузиазм, а не жалость и разочарование. Просто слегка подождите. И ещё… не дай Вселенная, если вы выйдете из лагеря интенданта с такими же угрюмыми рожами».

Тогда бойцы Висма рассмеялись и вскинули руки с оружием, отпугнув от себя сперва жалость. За разочарование их доблестный капитан взялся уже сам. Чтобы подбодрить бойцов, он показал им в тот день приятельскую ухмылку, и она, можно сказать, сработала, но день в палатке с декодером, день мучительного допроса, свёл все его старания к нулю.

Висм торопился. Он перегнал интенданта, настиг поворота в палатку и сжал ладонь у замка. Дверь к запасам открылась, и Ланта, еле поспевая выказать приглашающий поклон, с медвежьей ловкостью вошёл в первый ряд. Автоматы в первую очередь взглянули не на него. Их дула выцелили сперва берет капитана Висма.

— Ну, мы здесь, Ланта, — висмутианин бегло осмотрел ряды и расправил плечи, — хвались, показывай. Куда ты кинул нашу завтрашнюю победу?

— Сокровища я прячу поглубже, капитан. Не торопись, осталось совсем чуть-чуть.

Интендант развернулся, дёрнул хвостом и последняя тройка-четвёрка лап затрещала, задев между делом расставленные стойки со списанными щитами и копьями.

За вторым и третьим рядами не было ничего интересного. Капитаны проходили мимо длинноствольных «смерчей», оглядывали «свинопасов», выпущенных соратниками из Осмия, и отворачивались от «птицееда» — так, на всякий случай, — дабы, как заведено у закостенелых орденцев, отвести от себя злую порчу. Со временем байка про «птицееда», правда, превратилась больше в традицию или шутку, о которой более молодое поколение кровопомешанных привыкло шептаться в трюмах или во время застолий.

«„Птицеед“ гипнотизирует, дурманит, лишает воли. Он берёт тебя за руки, разворачивает дулом к себе и заговаривает указательный палец. В конце ты и сам хочешь нажать на крючок, оставить в голове как минимум вмятину, лишь бы больше не слышать, как в ушах булькает и переливается первичный бульон, а ещё как взрываются элементы мгновенно случившегося Исхода и как с ними сталкиваются атомы зарождающейся Вселенной». Рассказывая и передавая это друзьям, кто-то явно вдохновлялся Вторым: добавлял к итерации красок, щепотку небрежной поэзии и выпивал не так много, чтобы от такой итерации не заплетался язык. Со столь же поэтичным надрывом об этом проклятии узнали в своё время Тит и Висм, и они не постеснялись продолжить. Их зелёные подчинённые плюс ко всему узнавали, что от долгого разглядывания птицееда сокращаются ступни, пальцы, нос, а бывает, что и сам член.

Они уходили вглубь. В четвёртом, пятом, шестом рядах хранились пушки куда интереснее, но о них, увы, было известно. В руках их успели подержать как враги, так и друзья, а потому лица молодых капитанов выражали всё тот же скупой интерес. Ланта как будто медлил, специально прихрамывал и оглядывался назад, искал фразы, свойской шутки, чтобы за неё зацепиться и замедлить шаг. Капитаны, особенно Висм, заходили, напротив, уверенней.

— И где же твоя сокровищница, а? Не надейся, что я сотру ступни, Ланта. Мне в своё время от республиканских пограничников приходилось убегать, так что… в общем, пожалуйста, не разочаруй.

— А я думал, висмутиане — крайне терпеливый народ.

— Моим терпением можешь хоть удавиться. Но только не тогда, когда я варюсь в грёбаном котле.

— Так тебе нужна победа или причина поскорее свалить?

— Поменьше вопросов. Веди и показывай. Ты здесь за этим.

Ланта почувствовал лёгкий тычок. Висм наступил на пятку, и все восемь пяток интенданта ускорились. Ещё минуту все трое двигались спешным шагом, смотрели друг другу в затылки и бегло отвлекались на распахнутые витрины. Однако пауза возникла довольно скоро: интендант упёрся в полки тринадцатого ряда, вытянул вперёд руку и демонстративно, спасая ноги от тяжеленных капитанских ботинок, протянул её к толстой застёжке. Пришлось нагнуться, потянуть за замок и поднять руку до самого потолка. Похоже, сокровищница была именно здесь. Ланта выказал очередной поклон, придержал брезентовый край и молчаливо пригласил капитанов внутрь.

— Три вида на выбор: полностью наше, республиканское и добыча с заброшенных кораблей. Без серийников, неклеймёное… практически невинные девки. У большинства даже не было первого выстрела, так что вы там поаккуратней… приласкайте их что ли, прежде чем озабочено лапать.

— Какие-то советы? За что бы сам взялся в первую очередь? — Висм присел на колено и рассмотрел тройку орудий.

— За «Проныру».

— Хм, ну давай посмотрим, — по указанию интенданта, капитан вырвал со стойки тощий карабин и развернул приклад. — Корпус уж больно знакомый. Не наш, случаем?

— Да, висмутианский. Труды ваших умельцев, капитан.

— Да? Вот жеж. Я думал, мои сородичи уже давно перешли на залповые орудия. Решили, значит, поэкспериментировать с «Кудесником».

— Именно так. А что ты скажешь, Тит? — Ланта повернул голову к Титу и приметил в его руках незнакомца поинтересней.

— Просто к сведению, я ожидал сюрприза и для себя.

— Всё ещё питаешь страсть к стали и схрону? Извини, не подумал.

— Так уж вышло, что я и привил ему эту страсть, — Висм, встряв в разговор, выдрал магазин из «Проныры» и обронил верхний патрон.

— У меня не было выбора, — Тит положил на место гранатомёт. — Я плохо вижу, да и выстрелы меня как-то не возбуждают. А схрон и сталь перекрывают эти недостатки сполна. Неужели у тебя и правда для меня ничего нет?

— Нет, капитан. С чаровницами я дел не имею уже лет двадцать. Смею предположить, что и ты с ними «свой меч» не стачивал порядочно. Так что откуда тут взяться магии? Найдёшь логово хоть одной из этих стерв, передай мне — я тут же тебе что-нибудь состряпаю. И избавлюсь от хвоста… если эта стерва, конечно же, после месяца на «Лютом бравом» будет ещё живой.

— То есть я пришёл просто так.

— Почему же? Твоим отрядам разве не нужны обновки?

— Они старомодны, — бросил в ответ титанец, — старомодны, как и их командир.

— Выходит, в атаку ты пойдёшь вторым эшелоном. Интересно. Что ж, капитан Висм, поздравляю, у тебя и твоих гарнизонов будет просто невероятный огневой перевес.

— Эй-эй, куда… не торопись. Я ещё ничего не увидел. Лучше скажи, за что мне взяться во вторую очередь?

— За «Сирену». Прозвище не финальное, но пока оно точнее всего описывает суть, — Ланта подошёл к соседней стойке, выхватил гибкую раму и развёл две железные рукоятки. — Смотри лучше сюда, — едва повернувшись, Ланта почувствовал, как гибкая рама расходится на две части, прилипает к его груди и выбрасывает четверо каркасных стяжек. Стяжки следом обхватили его спину и издали механический «щёлк». Затем в поле зрения капитанов появилась круглая тускло-жёлтая сердцевина. Из неё выполз протяжный вопль — едва слышимый, но уже намекающий на что-то истошное, — и Висм непреднамеренно, чуя, как желчь внезапно запершила в горле, покрылся гусиной кожей.

— Выключи! Скорей! Выключай!

Усмехнувшись, Ланта свёл рукоятки обратно. Сердцевина скрылась за дверцами рамы, и грозное оружие, самую малость поиграв связками и не успев зайтись криком, сложилось в безобидную позу. Висм поднялся с колена.

— Признаю, это уже хоть что-то. Но я надеялся как следует пострелять.

— И оно умеет стрелять. Покажу, хочешь? — интендант на четверть развёл рукоятки.

— Нет-нет, стоп. Давай не здесь. Подопытных у меня в достатке, подтащишь его к полигону.

— Эх, как скажешь…, — интендант с неохотой положил сирену на место и направился к следующей стойке, где до сих пор расхаживал недовольно хмурящий брови титанец.

— Номера стёрты… уверен, что пираты не пускали их в ход?

— Вытащи парочку, подставь дула к лампам. Вот так, ближе. Видишь? — интендант выхватил третий гранатомёт и разложил его на запястье. — Сияют как снаружи, так и внутри, даже прочищать не пришлось, — губами он прикоснулся к стволу. — Косяк вертихвостов и тот сияет не так ярко, как эти обворожительные красавицы.

— Целая партия, и никому не сдалась? Что-то слабо верится.

— Пираты — народ шугливый. Особенно, если добыча того не стоит, и особенно после Звёздной блокады. А сколько было случаев, что весь экипаж пропадал бесследно, оставляя только корабль. Нимфея разве не натыкалась на корабли-призраки?

Тит промолчал. Откинув раструб, он ещё раз подвёл дуло у второго гранатомёта под свет и, не найдя веских зацепок для контраргумента, скромно, всё ещё недоверчиво хмуря брови, положил орудие с заброшенного корабля на стойку.

— И почему ты выбрал его в третий черёд?

— Потому что до боевых машин они не дойдут. Вы возьмёте их в кольцо, наступите спозаранку. Они и глаз продрать не успеют.

— Не забывайся. Далеко не все наши враги — дураки. У них есть часовые, разведчики, датчики по периметру. Так что поверь, жить и бороться за свои шкуры они хотят поболее нашего.

— Ты идёшь за победой, капитан, — интендант с укором пихнул гранатомётом титанцу в живот, — завтра трофей, послезавтра — новое звание. Так что не хорохорься и перестань всё усложнять.

— Серьёзно, заканчивай, — ударив Тита тыльной стороной ладони в грудь, к третьей стойке сокровищницы подошёл Висм, — я собираюсь превратить этот убогий кампус в пепел.

— Правильно, давно пора, — интендант спешно согласился.

— Раз с этим не справились метийцы, дайте огнемёт нам. Огонь плачет по этому месту лет как сто. Вспомни, — Висм дождался взгляда титанца, — нам не в первой стирать за других скверные страницы истории.

Тит вновь отмолчался. Добавлять что-то было излишне. Бывший учитель подметил верно: история любила видеть в Ордене охотников с факелами. И если охотники в лице Республики являлись на первый зов, стирали только-только высохшие чернила, то Ордену доставались чернила уже порядком подвыцветшие.

— Притаскивай всё к полигону. Здесь их толком не разглядеть, — Висм прошёлся мимо стойки с гранатомётами.

— Тебя я тоже не удивил? — интендант беспокойно вытянул подбородок.

— Пока нет. Но даю тебе второй шанс.

— По старой дружбе?

— По старой привычке. Правда, я уже давно к ней не прибегал.

— И что же изменилось?

— Мой ученик. Бывший ученик напомнил. Обычно он молил меня о вторых шансах.

— Не правда, — шея Тита зарделась.

— Стоит ему появиться рядом, как старые привычки всплывают сами собой. Такой кучке сомнений всегда была нужна уйма вторых шансов.

Капитан задёрнул край палатки. Покинув сокровищницу, Висм направил ноги вдоль всё тех же скучных рядов. Беспокойная мина Ланты перевелась на капитана пониже. Тит нервничал. По синему лицу это было не определить, однако его шея продолжала сердито водить кадыком и давить нередкие слюни, зажимая горло до основания. Пальцам доставалось не меньше: ладони, опять убежав к пояснице, сцепились в железный замок и смахивали внезапно возникшую злость по капле. Пот стекал к кончикам пальцев, и жара вдруг стала удобным сообщником в деле, которое в иных обстоятельствах закончилось бы дракой в расколотых оружейных стойках.

— Я пойду.

— Не злись. Он просто завидует, — интендант поёрзал задними лапами, подведя их к себе.

— Спасибо, что разъяснил.

— Не за что. Только скажи, почему ты всё ещё позволяешь ему видеть в тебе сопляка? Видеть всё того же нюню из академии? Есть какой-то реальный повод, из-за чего ты так жмёшься?

— Всё в порядке. Мне пора в лагерь, — Тит развернулся и крепким шагом выписал путь до выхода.

— Как я и сказал, завтра ты идёшь за победой. Не он идёт, а ты. Пускай это и его миссия, но подмогой должен считаться он. Сейчас Висм считает наоборот. Он видит себя выше: выше меня, выше порядков, выше тебя. Сделай так, чтобы это изменилось. Иначе послезавтра для тебя не наступит.

— Делай своё дело, Ланта, и тогда останешься с языком. Будущий Адмирал брехунов терпеть не будет.

— Как скажешь. Я всего лишь козырь. Мне ли беспокоиться — в чьей он будет руке, — интендант поклонился и в последний раз придержал край палатки перед серьёзным гостем.

Тит вышел из оружейной и последовал в сторону, куда обычно стекались подопечные с его корабля. На тренировочной арене на этот раз было спокойно. Один копьеносец против четверых щитоносцев и мечников. Они тренировали «пользу от смерти» — приём, когда ты обречён отправиться к Третьему и умереть в засаде. Большим упущением посчитает Третий, если ты прибудешь к его жилищу один. Правило приёма гласит, что Третий должен замучить душу хотя бы одного из твоих убийц. С пустыми руками, считали орденцы, лучше не погибать, а потому копьеносец, прижимаясь всё ниже и ниже в коленях и резко водя копьём в стороны, сумел в один момент зацепить плечо щитоносца, а в другой — рассечь мечнику голеностоп.

Когда бойцы поочерёдно поменялись ролями, разыграв тройку засад, к ним подошёл капитан. Тит желал подучить одного из бойцов с мечом, дабы он меньше опускал свободную руку и ближе сводил пятки при отступах. В конце, когда капитан вернулся к скамейкам, рядовой забирал уже по три души. Все они к концу тренировки постарались утянуть за собой по две-три головы, получить одобрение капитана и разойтись в приятном расположении. Завтра их ждала смерть, и теперь она точно не будет для них напрасной. А если так сложится, и судьба пощадит их, то к следующей передряге они уж точно научатся выходить из засад невредимыми. Бойцов заменила другая пятёрка, и Тит решил отправиться в неизведанные стороны лагеря.

В области мастерских и командирских домов было спокойно. Там капитан отыскал лишь растоптанную кислицу и капустный бульон, остывающий над углями. Кто-то из бойцов добавлял в котелки кубики вараньего мяса, кусочки молочая, изюма, перца и дробья орехов. Живот заурчал, капитан подошёл к отдыхающей братии, наклонился над густеющим варевом и попросил наполнить черпак.

Раздалось несколько криков. Откуда-то с запада. Топтались ботинки — двое или трое пар, — горн отдавался лишь тишиной. «Значит, не враги. Значит, кто-то внутри лагеря. Надо проверить». Черпак так и завис в воздухе. Пока капитан пропадал за углом, отдыхающая братия с недоумением разглядывала его спину. Командир становился всё ниже и ниже, тело его в один момент съёжилось, а ноги заменились вараньей шеей. Черпак опустился, мясо вывалилось, и песок, подхваченный первым за день ветерком, похоронил новые капитанские ноги вместе с давней золой. Командир так и утонул в странной, неоконченной перспективе, где один пожелтевший шатёр сквозь палящее солнце дарил оплеухи скату другого шатра крепкими развязанными верёвками.

Дюжины метров хватило, чтобы понять, кто же это кричал. Первым голосил Поло, навигатор адмиральской Нимфеи, а его грубо перебивал пыхтящий и явно идущий в атаку Шулер.

— Эй, вы чего?! — капитан проскакал к середине площадки и расставил локти.

— Капитан, этот олух не понимает шуток, — Поло уклонился от маха.

— Ага, наври капитану, давай! Повторишь шутку, а, повторишь?! — Шулер выбросил не рабочий кулак. Тот зацепил торчащий из макушки волос и просвистел мимо.

— Эй-эй, наплечник мне ещё тронь! Оба — два шага назад! Живо! — по очереди Тит показал сначала на гвардейца, а затем на своего подопечного.

Они разошлись. Шулер сделал полтора шага, ослушался на чуть-чуть, а Поло вовсе слегка сдвинул пятки, чтобы в случае чего сделать ответный выпад. Взгляды их не опускались. Они держались на одном привычном для драки уровне. На реакцию капитана никто не надеялся.

— Фух, я объяснюсь, капитан, но сначала скажу, что этот малый знает себе цену. — Поло опёрся ладонями о колени и дал себе продышаться. — Хотя нет… правильнее сказать: умеет набивать себе цену. А так — дуб дубарём.

— И это твой цепной пёс, Тит? Мямлящий инвалид, плюющийся оскорблениями? Ещё секунд десять, и он бы остался без языка. И этим я бы оказал нам обоим услугу.

Шулер дёрнулся.

— Ну-ка! Стоять! Стоять, кому сказал! Отошёл на два метра!

— Язык ему не нужен, сами видите. По работе только руки да мозги. И ноги… хотя ноги ему тоже не нужны. Бегать приходится нам, а жать на педали… а, точно… у вас же на мостике нет педалей, верно?

Шулер, пока говорил, ушёл вбок и стряхнул налезшие рукава.

— Окажи услугу и заткнись нахрен! — локти расслабились, но всё ещё, чуял Тит, могли понадобиться. — А ещё лучше, если ты денешься куда-нибудь в той стороне. Идеально — в свою палатку.

— Никак нет, капитан, уже не могу. Повод оставаться уж больно веский, — гвардеец едва размягчился, чего нельзя было сказать об икрах. Похоже, он готовился удивить даже себя — перемахнуть через расставленные руки титанца и влететь коленом в навигаторский подбородок.

— Захотели меча, да? Оба?! — по глазам борцов пробежался призрак ужаса. — Я вам его достану, и тогда победителя точно не будет. Этого вы хотите?! — Тит, водя головой туда-сюда, потихоньку подвёл руку к наплечнику, и через секунду к его пальцам прилипли первые кусочки отливающего сталью праха.

— Ну раз тебе так нужен его язык, капитан, тогда дай забрать что-то другое. Выбор предоставляю тебе. Глаза, ухо, челюсть… Эта сука всё равно получит! Хоть напополам руби! — Шулер всё выискивал глазами лазейку, пока ботинки продавливали песок. К прыжку он намеревался серьёзному.

— И ведь сучёныш прав: я — инвалид. Но! — Поло саркастически вытянул руку. — Как же я мог об этом забыть? — гвардеец вытянутую руку чуть не оттяпал. — В этом мы сильно похожи. Клянусь, капитан, я просто собирался его утешить, и всё. Ведь с недавних пор мы с ним, считай, в одной лодке. Но он почему-то напрягся уже на фразе: «Вначале мы всегда жалки. Разочарованны, смяты, убиты тоской». Однако потом, говорю, мы ведь находим выход! Разве я сейчас жалок? Был ли я хоть когда-нибудь жалок? — навигатор округлил глаза и повернулся к своему командиру. Ироничный тон с его речи так и не сошёл.

— Давай, давай, закапывай себя! Мне же легче, — гвардеец чуть отвёл грудь и отлип от капитанского локтя. — Будешь защищаться уже от двоих.

— Ладно, согласен, я — алмаз редкий. Он это знает. Тогда я предложил ему просто расслабиться. Сказал: «Ну если хочешь, то жалей себя дальше. Ведь для жалких тоже находится работёнка: фокусничать в академии, продавать паль где-нибудь на задворках Ксенона, закидываться каином и надрачивать в полубреде стайке наёмников в клубах. Спрос на убогих широк всегда». Дальше было что-то про мирную старость и вечный праздник без крыши. Зато с картонкой под задом и беготнёй от пьяной шпаны! Ну, чем не праздник?! И, вот, капитан, скажите, вы заметили в этом что-то обидное?

Поло успел даже покачнуть плечами, но новый натиск заставил его вновь напрячься. Руку и протез он поднял выше, дабы не отхватить по лицу. Лицо, несмотря ни на что, хотелось всё-таки сохранить.

Тит двинул плечом. Наплечник оказался вплотную у пальцев, рисунок заёрзал, и мановение ускорилось. За рукоятью сразу же следом выросла гарда.

— Я вас обоих усажу в академию! Будете оба чучелами на стрельбище!

— Справедливо, капитан, без рабочей руки…, — навигатор задержал летящий в него кулак, — …он и правда походит на живую мишень.

— Не больше тебя! Язык я тебе точно вырву, трепло ссаное!

— О, а вот и оскорбления в ход пошли! Ура! Капитан, смотрите, мы с Шулером в самом деле почти что братья!

Поло заулыбался, а Титу становилось с каждым мгновением всё труднее. Гвардеец навалился так, что прах начал зависать над наплечником и, не находя руки, принялся расхаживать по воздуху словно кучка заблудившихся мотыльков.

Коленом в колено. Грязный приём. Шулер отвёл ногу и вместо прыжка исполнил подсечку. Тит на миг сгорбился, потерял равновесие, и правый локоть упал. Всего один миг, помеха исчезла, инвалид попытался отпрыгнуть. Протез справился. Пока не вылезли дротики, Поло успешно отбил три джеба смягчающими накладками на предплечье. Первый дротик полетел по искривлённой дуге, просвистел у уха и вонзился в основание шатрового колышка. Шулер не дал и секунды. Тут же махнув нерабочей рукой вновь, он выбросил второй уплощённый дротик и, жёстче поставив ладонь, уложил его в цель. Дротик завошкался под самым локтем, выпустил наружу сосуды и разметал отрезанные проводки.

Поло вскрикнул. Завалившись на песок, он опрометью развернулся на животе и в повороте, пока дротик не вгрызся глубже, вырвал его и отбросил как можно дальше. Дротик, сначала умытый кровью, умылся раскалённым песком.

Кончик лезвия. Мановение исполнило суть, и Тит, уповая на милость удачи, махнул новоявленным острием у самой гвардейской пятки. Шулер сделал всего один шаг, — довольно привычный, но, без исключения, напряжённый, — и этого хватило, чтобы он пал и задвигался, словно мангуст, подстреленный на охоте. Тит подскочил на ноги, размял ударенное колено и зашагал с выставленным мечом. Лезвие довольно скоро дотронулось шеи. Гвардеец замер. Он поднял руки и глазами сопроводил капитана от места, где подрагивала рука, до места перед собой.

— Тебя ждёт трибунал, знаешь об этом?

— Не уверен, что у тебя есть право разбрасываться такими заявлениями, Тит. Передо мной всё ещё капитан.

— Тебе нужны формальности? Интересно, как давно? Могу припомнить тысячу случаев, когда формальности тебе никак не мешали.

— Капитан, который не даёт защитить свою честь, не достоин даже намёка на новое звание.

— Ты свою честь только мараешь — день изо дня, год от года. Сегодня ты похоронил её окончательно.

— Тогда к чёрту тебя! Деваться мне некуда!

Шулер оттолкнул меч и прыгнул вперёд на полметра. Навигатор упал. Вдавив ладонь в рану, обрубок руки, изуродованный вдовьей литанией, затрясся у Шулера от натуги.

Навигатор сопротивлялся: толкал подбородок, лез пальцами в нос и на ощупь выискивал обезумевшие глаза — тоже нерабочей рукой. Ведь его рабочий протез, сквозь шок и бьющие током контакты, вытискивался из живого сустава. Поло не кричал. Сжимая зубы, он только успевал подумать о боли, что продиралась из глотки криком.

Тит помедлил. Прошла всего пара секунд, навершие уже выцелило макушку, но и этого промедления хватило, чтобы последствия приняли досадный для навигатора оборот. Без пальцев левая рука Шулера смогла выдавить половину электродов и скобок. Оставался мизинец. Им навигатор и двигал. В конце концов, навершие влетело в макушку.

Шулер затих. Пальцы Поло тоже затихли. Отстав от пыхтящих ноздрей, они неуверенно потрогали расслабленный подбородок, сползли к шее и, наконец, успокоились. Шулер лишился сознания. Закатив налитые кровью глаза, он скрыл их под вспухшими веками, упал набок и больше не сдвинулся. Не сдвинулся к его же удаче. И, как оказалось, к удаче Поло.

— Я бил не той стороной, — Тит посмотрел на бездвижную тушу, затем — на приходившую еле-еле в себя, — В следующий раз — ударю нужной. Хотя бы ты это запомни, идиот.

— Капитан, я догадывался, — полониец обронил голову на песок и с грустью посмотрел на протез, — мысленно я уже искал оправдания перед Третьим. Трудно было бы объяснить, что я пал от братской руки.

— Если хочешь, могу передумать.

— Хорошо-хорошо, затыкаюсь, больше ни слова. Дайте я только встану, — Поло согнулся, согнул колени и отпружинил целой рукой. — До завтра я пролежу в лазарете. Вы меня не услышите. А может и услышите, когда явится Висм.

— Забудь. Он знает, перед кем в таких случаях жаловаться. Перед Висмом. А я с ним ещё поговорю, так что ступай.

Поло, заправив майку, подтянул пояс и горестно выдохнул. Ток ещё бил по нервам, плечо одёргивалось, из-за чего одёргивалась и голова. Он пропал за скатом тропинки, ведущей из глубины лагеря. Тит повернулся к поваленной туше. Теперь их разделяла пятёрка багровых пятен. Чуть позже — шесть. Шестая, правда, капнула не на дорогу. Навершие висело над брогами, поэтому вскоре свежая капля пускала пар на укреплённом вощённом носке.

Подбежала удивлённая братия. Они, было видно, закончили сначала трапезу, утолили голод, и лишь потом решили утолить своё любопытство.

— Отнесите его в лазарет и убедитесь, чтобы он не встал до зари. Очухается раньше, привяжите к койке. Шататься он не должен. Что угодно делайте, только не дайте ему бродить где попало. Если хотите улететь отсюда к чертям, сделайте так, чтобы он ни в коем случае не встретился с нашим рулевым. Выполнять.

— Есть, капитан, — удивлённо-сытые глаза покорно опустились к валяющемуся Шулеру.

Братия закопошилась, и Тит отвернулся. Поднеся навершие меча к поясу, он с силой вынул подкладочную повязку. Повязка окропилась последним пятном и подобралась к носку. От обуви пятно отошло с охотой. Тит выкинул окровавленную серую ткань и направился в обратную сторону.

Тропинка, что вела в лазарет, на самом деле брала начало у огромных полуоткрытых шатров. Идеальное место, чтобы переждать жару. И Тит безо всякого удовольствия провёл рядом с ними несколько знойных часов.

Здесь ему встречались бойцы Ланты и больно крикливые подопечные Висма. Те, что вели себя тише, даже подходили и затевали с ним разговор. Они развеивали скуку — кто удачно, кто совсем нет, — но к вечеру капитан из Титана был готов распрощаться с возникшим волнением: за навигатора, за завтрашний бой и за себя. Не в последнюю очередь из-за слов интенданта. «Ты завтра идёшь за победой, и никак иначе». Тит беспокоился за себя в шутку. Шутки бойцов помогали, однако потом, когда он вновь оставался один, волнение возвращалось. Ланта был за него, без сомнений, при этом полагаться на его влияние было бы глупо.

Интенданту не сбежать. Всё его влияние рухнет, как только испарится и всякое напряжение. Но если в живых останется один капитан, побега не будет вовсе. Придётся выбрать того, кто стоит на ногах, а на мёртвого коситься так, как будто он никогда и не был в чьих-то глазах фаворитом.

Сумерки зажгли звёзды. Тит отвлёкся. Один час он сумел провести в размашистых, тихих раздумьях.

Несколько раздумий прозвучали вслух, и спокойствие длилось бы до самой ночи, но тут к полуоткрытым шатрам неожиданно стянулась орава знакомых крикливых бойцов. Они сели за столики и повернулись к овальной сцене, которую Тит заметил не сразу. К титанцу подсел боец и больно навязчиво прочистил горло. Не сразу титанец заметил и то, что это был третий гвардеец Висма. Небрежно поправив волосы, Шутник взбудоражено забасил:

— Капитан, вы тоже поглазеть пришли?

— Знать бы, на кого.

— Ой, вам ли смущаться! Если даже интендант позволял драть её всем капитанским составом, то передо мной-то уж точно смущаться не нужно. У гвардейцев свои победы, у вас — свои.

На столе как-то незаметно появилась полупрозрачная заляпанная бутылка.

— Давай, Шутник, я твои бредни буду выслушивать завтра вечером, когда всё уляжется. Трезвым ты хотя бы стараешься умело острить.

— О-хо, так вам стыдно! Стыдно за… — гвардеец снизил тон, — … за то, что она не так уважительно оценила ваши старания…? Ах, нет! Кто-то из стариков рассказывал, что она не очень-то ртом управляется! — Шутник резко повысил голос и немного привстал.

Вблизи рассмеялись — просто так, без контекста. Затем, услышав голос другого сослуживца, бойцы обратили свой смех к нему.

— Пересядь.

— Она била вас! Прямо в процессе! Или… или вы били… Да! Ну конечно! О том, что она в постели любит жёсткую руку, я тоже слышал, — Шутник самодовольно прилип губами к бутылке.

От злости губы титанца заметно сжались. Тит потёрся перчатками и уже засобирался сжать один из них в подобие кулака. Шутник тем временем наклонился к столу, подвёл подбородок впритык к подбородку Тита и с размахом схватил его за запястье.

— Дело раскрыто… ваш стыд понятен… вы по уши в неё влюблены…, — он отпустил запястье, задрожал пальцами и откинулся на спинку стула. Тит с удивлением осмотрел смеющееся лицо гвардейца.

— Погоди. Ты же не пьян.

— Знаю.

— Тогда зачем…? Тогда зачем притворяться? Ай, да ну тебя!

— Машите сколько хотите. Мне как-то и самому стыдно, что вы повелись. Но признайте, это было вполне убедительно, хоть и банально. А так, дам совет: подучитесь различать хотя бы обычные запахи, капитан, — внезапно вместо бутылки на стол опрокинулась парочка костяшек домино — бедокур гвардейца.

Тит тыкнул в костяшки и глянул на сцену:

— Бутылка была убедительна.

— Да, согласен, они ещё и не такое могут. А может, только и это… Стойте! Я же не мог их зазря исчерпать?

— Всё, прекращай, переигрываешь.

— Ладно, — Шутник резко, с изумительной лёгкостью, сменил убедительное изумление на убедительную скучающую гримасу.

— О жене интенданта такого говорить нельзя.

— Естественно. Именно поэтому я и подсел к вам, а не к её сотне стражников.

— А вот на такую заваруху я бы и сам глянул.

— Ну всё, капитан, смотрите — начинается, — Шутник, заметив, как на сцене загорелись лампы, придвинулся так, что грудью упёрся в стол.

— Так тебе интересно?

— Да вы ещё спрашиваете! Конечно! Поглощаю каждое её выступление! — бегающие зрачки Шутника помчались по закулисью.

Занавес пошевелился. На сцену выбрались помощник, провод, и микрофон.

— Чёрт с тобой, я уже перестал понимать…, — Тит сам забегал глазами по сцене.

— Перестали понимать что именно?

— Ты… когда только подсел… я думал… ай, давай забудем, — Тит, почувствовав себя неловко, вложил кулак под щёку.

— А, вы об этом? Ну, на самом деле, объяснение у меня есть. Как помните, Второй не предписывал нам презирать кого-то конкретно, особенно женщин. Мы презираем врагов, а женщины — женщины-ополченцы, женщины-воины, женщины-командиры, — за всю историю вставали у нас на пути нечасто. А потому, унижать их достоинство всерьёз меня как-то не тянет. И вообще, вспомните… женщины — это единственные существа, которым мы можем продать своё семя дороже средней цены. Ну и как после этого, скажите, мне бросаться в них банальными и обидными комментариями?

Шутник повернулся к Титу, и тут же, с улыбкой, вернул взгляд на сцену. Постучали костяшки домино. Из-за кулис вынырнули аккуратные белые туфельки.

Затем — полы платья. Пояс, руки и шея — закрыты. Низ платья изяществовал изумрудно-молочными переходами и подобием волн, идущих к тонкой линии берега. От тонкой талии к искусственно объёмной груди шли серебристые нити. Орнамент из нитей рос поперёк, оплетал спину и разветвлялся позади рафа, плоённого ворота, а затем исчезал под круглым высоким лифом. Верх платья темнел, на свету он практически превращался в уголь, но стоило молодой девушке выпрямить спину, как зелёные волны вновь брали своё — переступали тьму и омывали изумрудным свечением линию хрупкой талии. Лицо сияло, причёска вызывала восторг. На Прометии взошло новое солнце, и у этого солнца, заметил Тит, имелись восхитительные неглубокие ямочки на щеках.

— Я заставила вас ждать, господа. Иная бы дива не стала просить и прощения. А я прошу… но тут же надеюсь на вашу тактичность! Кстати, есть ли в зале джентльмены?

— Целый столик! — в среднем ряду, поодаль от сцены, сдержанно посмеялись.

— Слава Вселенной, — она закурила, — значит, заносчивой дивой побыть мне ещё разрешается. — Отведя пальцы, она выпустила дымную струйку, что через миг зависла, а затем неспешно обняла микрофон. — Смотрю, вы всё ещё не удивлены. Неужели вас всё устраивает?

— Не устраивает, но у нас нет выбора! — выкрик шёл по левую сторону от столика с джентльменами.

— Это у меня нет выбора. А вам достаточно лишь выйти на сцену и взять решение в свои руки, — ямочки растянулись. Одной рукой девушка прикоснулась к лифу и оттянула его пониже. Стяжка отпала, и круглый лиф моментально стал полукруглым.

— Какой необычный пролог, — Шутник припал к спинке стула и вытащил копию всё той же бутылки.

Он выпил, заляпав её по новой. Меньше зелёного, меньше искусственных бликов. Глянув исподлобья, гвардеец предложил бутыль дальше — капитану за соседним стулом. Тот принял её, сделал два глотка и поставил на стол. На этот раз бутылка была настоящей.

После паузы Тит произнёс:

— И что, хочешь сказать, она всегда начинает по-новому?

— У Францийки всегда есть пролог, так уж заведено. И пока ни один из них, как себя помню, не повторялся.

Жена интенданта убрала руку от лифа и, медленно-медленно описав дугу, положила её на микрофон.

— Вы не джентльмены, нет. Вы — изверги. Я тут почти задыхаюсь, а вы так и продолжаете сидеть на своих местах, — она посмотрела на первые столики и пробежала глазами дальше. Стойка с микрофоном наклонилась. Францийка выдавила слабый кашель и продолжила: — Ладно-ладно. Я поняла вас. Вы хотите услышать, как я пою. Что ж, тогда молите, чтобы я не начала петь фальцетом.

Тит почуял рядом ухмылку.

— О, я помню, когда она начинала петь, — Шутник взял бутыль со стола. — Битые кружки вперемешку с кровью. Затем шёл занавес. Выступление длилось где-то около четырёх минут.

— Хм.

— Что, капитан?

— Никогда не встречал францийца с этим недугом.

— С каким недугом?

— Недугом сирен. Так что, получается, это не миф?

— Конечно же миф. Стекло они своими голосами тронуть не могут. Сами сирены никогда не были на такое способны. Бездарная выдумка ради защиты своей умирающей родины.

— Тогда разъясни, о чём она.

— Осколками кружек мои ребята спасали свои уши от пения, — Шутник отпил из бутылки и положил ту перед капитаном. — Запомните: если это не столица Республики, то певички — самое отвратительное, что может попытаться вас развлечь. Уж лучше оттяпать палец, сыграв в чики-брики, и получить деньжат, чем услышать чьё-то «прекрасное» пение за пределами Тысячного города. С отрубленным пальцем у вас не будет хотя бы звона в ушах, а ночь в лазарете пройдёт без лишних кошмаров.

Вновь заговорила Францийка:

— На «Лютом бравом» известно, как и во всём Ордене, что меня не тянет на родину. Моя родина постоянно выбирала смерть и стихийные бедствия — укрощала ураганы, вулканы и наводнения, — и насылала их на врагов. Эти стихии помогли нам покорить половину планеты, но затем я почувствовала, что дальше идти не стоит. Я предлагала мужу остановиться, распустить войско и отдать воде вместе с землёй последнюю жертву — наш генеральный лагерь. На что мой безумец-муж ответил: «Наше господство расползается само собой. Ещё одна тысяча жертв, и мы развеем прах наших предков там, где они молили оказаться при жизни». Но всем было известно, что стихии попросят ещё. Первую тысячу пленных океан поглотил к третьим суткам. Затем в чрево земли отправилась вторая тысяча. А когда закончились пленные, мой муж, вождь нашей нации, подпустил к жертвенному обряду своих самых верных офицеров. Но вот не осталось и их, и к обрывам расщелин стали подпускать ни в чём не повинных переселенцев.

У берегов последнего не покорённого острова приходил и мой черёд. Тогда-то я и решила убежать от мужа. Я оставила в тот день своих соплеменников и в надежде вознесла руки к небу. Перед небесами я дала лишь одно обещание — мы сдадимся. Мы не будем сопротивляться, если они захотят утопить нас. Наша гордыня связала нас со стихиями слишком близко, и потому я ждала, когда небо ответит на моё обещание своей излюбленной страшной карой. Однако на месте падающих звёзд перед глазами появились огни вашей флотилии, а заместо жуткого ливня к моим щекам прикоснулись пальцы моего нового благоверного.

И вот она — моя вечная вам благодарность. Благодарность за то, что ваши судна не дали нашему безумцу сбежать; что ваш экипаж выбросил его в последнюю трещину, которую он же сам и призвал по договорённости с жестокой землёй; что мой новый вождь защитил моих соплеменников от обещания перед обозлёнными небесами, — Францийка смахнула слезу и выдернула микрофон со стойки. — Однако я знала, что, отвернувшись от старых клятв, я нашлю на свой народ возмущение наших прошлых хозяев. И мою родину в сей же час заполонили голодные разбушевавшиеся стихии.

Но вы разорили Франций раньше, чем наши богатства ушли на дно. И за это я тоже говорю вам огромное искреннее «спасибо».

Бутылки махнули вверх, и чуть дальше от микрофона протянулась тоненькая дамская сигарета. Столкнувшись у серёдок столов, бутылки зазвонили в такт радостным вскрикам. Послушники крови, вооружённые улыбками и алкоголем, пропели жене интенданта приглашение.

— Ну уж нет, я всё ещё зла на вас. Вы так и не избавили даму от этого жуткого удушающего стеснения, — она оттянула раф, но тот, изображая петлю, врезался в шею, — где же тот джентльмен, что разрушит своим голосом чары, наложенные на эти путы? Кому-то придёт в голову…? — она вложила в раф пальцы обеих рук, — …придёт в голову…? О кровь, как же жмётся…

— Что с ней? — Тит привстал, но рука гвардейца его осекла.

— Смотрите! Окончанье пролога!

Микрофон рухнул, обрывисто затрещал и зафонил. Джентльмены, повторив за всеми остальными столиками, покорёжились от трескучего звука и одинаково увели взгляды в стороны. Францийка сорвала лиф, обронила мундштук с сигаретой и полностью отдалась тому, чтобы сорвать с себя плоённые путы. Под ними, как заметил Тит, проступила вена. Жена интенданта принялась расчёсывать шею и всё то, что было с ней рядом. Досталось и изящным плечам. Девушка начала искать спасения на спине, около позвонка, но шея втянулась вновь, и клок воздуха, забежавший в щёки, помешал ей как следует протиснуть пальцы. Вены повыскакивали, словно черви после грибного дождя, и девушка, пропихнув ладонь целиком под раф, попыталась раскрыть воздуху путь. Всё тем же клочком, воздух проник глубже, в гортань и, к несчастью, нашёл на своём пути новую несвоевременную остановку.

Тит вскочил, приготовил ноги к разбегу, но тут его осекли ещё жёстче.

— Пусти! Ей плохо… она же сейчас…!

— Сядьте, капитан, не мешайте. Вы вообще-то мне обзор перекрыли.

Шутник вдавил руку капитана к столу. Капитан огрел его злобным взглядом, вырвал руку и помчался к подмосткам.

Грохот. У Францийки отнялась нога. Она издала хрип, выпрямила колени и свалилась, будто от электрического разряда. Где-то неподалёку возникло чьё-то бликующее оплечье. У спасителя выскочила кираса. Та поелозила в темноте — подвигалась то вверх, то вниз, — а затем, не скрывая за собой никого, поднесла ко взору девушки красивый выступающий подбородок. Тёмная мина, светлые пальцы, сверкающие и ниспадающие перчатки. Мина эта обросла силуэтом — тот пробегал наравне с темнотой и не отводил взгляда от шеи. Схватившись за путы, силуэт почуял, что те схватились в ответ. Мягкая шёлковая тесёмка. В её плену оказались пальцы обеих ладоней, а под собой тесёмка лишь разводила безобразную синеву. Вены продолжали вздуваться, оплетать шею, но затем резко сжались. Их утопили. Отёк — пугающий и безобразный — утопил вены в себе. Францийка впустила в щёки последний клок воздуха. Грудь немного приподнялась и медленно-медленно опустилась. Тит успел. Сорвав ворот, он успел нависнуть над холодеющими губами и услышать вдруг, что девушка больше не дышит.

Он вжался губами, вдул воздуха, выдохнул. Удивительно, приметил Тит, её глаза краснели только сейчас. Он вжался вновь, вдул воздуха столько, сколько хватило бы на новый разбег. Выкатилась слеза, и вдруг её губы зашевелились. Затем смолкли. Затем зашевелились. Вновь смолкли. Вновь зашевелились. Вздёрнулись руки, коленом она ударила ему вбок, но Тит продолжал. Вдыхая и выдыхая воздух, он переходил к груди, разжигал сердце и возвращался ко рту. Выкатилась вторая слеза, и Тит, с прискорбием взглянув на побелевшую кожу, осторожно замедлился. Под тусклой горестной каплей капитан приметил шлейф кровавого следа. Цвета поменялись, и через миг прозрачный след на щеке начала оставлять маленькая капля крови.

— Капитан, я польщена, — Францийка потрепала титанца по голове и обратила на себя взгляд, — ваше беспокойство неоценимо. А теперь, прошу вас, возвращайтесь на место. Гости требуют продолжения.

Тит от изумления оступился. Живая Францийка выбралась из-за кулис, потрясла на него руками и жестами дала понять, чтобы он поскорее ушёл. Титанец оступился ещё на метр, а затем, отставив последний шаг, упёрся в кого-то из зрителей.

— А-ха-ха, капитан, видели бы вы себя! — Шутник рассмеялся, разогнул спину и начал обрушивать на титанца ладони — тычок за тычком. Вместе с наигранным басом он вернул из-за стола и наигранного пьянчугу. — Висм говорил, что вы впечатлительны. Доказательств больше не нужно. Вы… вы сделали мой вечер! — гвардеец выкинул заляпанную бутылку, и вскоре из её горлышка полились чёрно-белые закрашенные костяшки.

Тит изобразил тошнотный позыв, на что гвардеец, подойдя к капитану поближе, позволительно опустил руку.

— Правильно-правильно, капитан. Не держите в себе, не держите. Я бы и рад присоединиться, но…, — он дождался взгляда титанца и качнул головой, указав на песок, где лежал перевоплощённый бедокур, — к сожалению, сивухи во мне ни грамма. — Тит прострелил гвардейца ещё более злым взглядом. — Ну ладно вам. Всего лишь безобидная шутка.

— Сукин ты сын!

— Я предупреждал, чтобы вы сидели на месте.

— Из-за тебя я теперь выгляжу идиотом!

— Да почему же? Просто улыбнитесь. С улыбкой эта толпа запомнит вас, наконец, балагуром, а не вечным брюзгой.

— Ага, так значит?

— Ну да.

— Баран. Просто уйди.

— Ладно-ладно, — Шутник слепил удивлённую гримасу и развёл руки в стороны, — я всего лишь хотел, чтобы вы расслабились, капитан. Хоть раз в жизни.

— Молодец, справился. Как видишь, я очень расслаблен.

Вернув себе «трезвый» вид, Шутник резко схватил у капитана плечо. После чего промолвил:

— Лучше смейтесь, пока вы не уселись в адмиральское кресло, капитан. Слышал, оно отнимает у любого, кто его занял, нормальные чувства.

— Я посмеюсь, не бойся. Давить из себя улыбку, когда решается чья-то судьба, меня уже научили.

— Научили? И кто же?

— Твой командир.

Титанец, смахнув с плеча зажатую руку, недовольно фыркнул и направился в сторону столиков, где праздновали окончанье пролога разгорячённые сивухой бойцы.

Францийка меж тем обходила запутавшиеся провода. Она подошла к окоченевшим плечам своей копии и подпнула их, а когда наступила на низ роскошного платья, оставила на нём ровную вмятину, после чего сандалиями вытерла об него грязь. У мёртвых ног она нашла микрофон. Взяв его в руки, она тут же вернула его на стойку.

— Поцелуи я ещё чувствовала, капитан, спасибо. И да, отвечая на ваш общий вопрос, друзья, скажу: наша будущая Светоч целуется просто волшебно.

Бойцы рассмеялись и, пронаблюдав, как Тит понуро побрёл мимо каждого ряда, они громогласно сопроводили его до нужного места. За своим столиком Тит развернулся ко всем спиной, пихнул руки в подмышки и посмотрел на горизонт из палаток. За этим столиком он, помнится, оставил дневную тревогу и здесь же, не пережив и пары часов, его непонятно зачем настигло чувство глубокой обиды.

Спасённой дышалось легче. Лицо её всё так же сияло. В живости потеряла разве что забавная, чуть съехавшая набок причёска. Не стало вдруг и шикарных полов. Новая версия жены интенданта вышла из закулисья в лёгкой блузе, едва вызывающем макияже и сандалиях, в которых комфорт заменял любое проявление шика.

— Вы доказали всё, друзья мои. Доказали, что вам и вправду нельзя доверять что-либо кроме расправы. Стая голодных шакалов убережёт меня и то лучше, чем вы, мои ненаглядные кровожадные братья. Окончательно меня в этом убедил ваш верный соратник. Кстати, мой невероятный зритель, встретьте его бурными аплодисментами — Шутник! — она отшагнула от стойки, торжественно взмахнула руками и немного надменно похлопала попыткам Шутника подняться.

На сцене гвардеец заходил в намеренно неуклюжем ключе. Один раз споткнулся об лежащий провод. А когда разошёлся на частые приветственные поклоны, то почувствовал слабенький тычок в спину. Широкая неестественная улыбка прямо за спиной не заставила себя долго ждать. После чего Шутник выхватил микрофон, небрежно приткнул его к подбородку и, прочистив горло, заговорил немного эстрадно:

— Нам есть, чем тебе ответить, Францийка. Мы тоже тебе благодарны. И моя личная благодарность тебе за то, что позволила поучаствовать в создании этого великолепнейшего перфоманса, — гвардеец протянул девушке ладонь и подвёл её к краю сцены, что вновь вызвало бурю аплодисментов. — Только, друзья, прошу вас, не расходитесь. Дальше меня не будет, об этом не беспокойтесь. Просто хотел сказать пару слов, прежде чем это великолепие продолжит завораживать и восхищать ваши и без того обворожительные сердца, — зал разразился хлопками, и Шутник, поймав момент, чтобы вновь с обожанием оглядеть местную диву, отпустил стойку с микрофоном и дал толпе как следует накинуться на бутылки с сивухой, — При плачевном исходе Францийка обещала мне муки на борту «Лютого бравого». Не шучу, она прямо так и сказала: «Если в первые пять минут постановки я не увижу в ответ шока или сожаления, то мой муж вместе с парнями найдёт, как вытрясти из тебя душу». На что я, с той же улыбкой, как и у вас сейчас, ответил ей, что беспокоиться не о чем, — возникла пауза, — «Фух, — в это же время подумал я, — слава Третьему, она сейчас не видит моих поджилок», — девушка рассмеялась и, обратив свой смех в толпу, вынудила своих парней присоединиться. — Так что, братья, считайте себя моими спасителями. А если вам кажется, что вы сделали недостаточно, то можете похлопать нашему будущему Адмиралу. Его героические поползновения вокруг тела Францийки и расстроенные горюющие глаза уж точно достойны ваших самых бурных оваций!

Опьянённая толпа захлопала. Тит, только и успев развернуться на стуле, хотел было встать, принять поздравления, но вместо этого лишь опустил голову на плечо, поднял два пальца и с трудом растянул губы в улыбке.

— Вот он — наш будущий предводитель! Наше пламя и наш великий Верховный посланник крови! — Шутник намеревался выжать из всеобщего внимания всё, что только мог. — Братья, так давайте же вместе скажем ему: Да здравствует кровь! Да здравствует кровь! Да здравствует кровь! — бутылки ударились с новой силой, и часть из них, не выдержав торжественного подъёма, рассыпались на осколки.

Тит ждал, когда поздравления прозвучат до конца. Улыбка засквозила усталостью, и он вдруг понял, что гнев, скрываемый за неискренней радостью, отнимает у него даже больше сил, чем гнев, пробуждающийся во время битвы.

Но прошла уже пара минут. Толпа так и не стихла. И капитан, решительно растянув ноги, оттолкнулся от столовых ножек и поднялся в рывке. Тропа, по которой он пришёл, проводила его обратно к лагерю и кучке остывающих котелков.

— Только попробуйте завтра не выспаться, дурачьё, — он бросил всё ту же улыбку из-за плеча и, пройдя ещё глубже в лагерь, продолжил искать успокоения для уязвлённой гордости.

На самом деле, толпа за спиной ещё долго мешала Титу собраться с мыслями. Он следовал вдоль спальных шатров, разглядывал серьёзные лица и сверялся с внутренним ощущением. «Стоянку объявлять рано, пройду ещё чуть-чуть». Как оказалось, от балагана держались многие. Бойцы, что не могли заснуть или раздумывали о битве, пристраивались к потухшим кострам. Те, что повнимательнее, приветствовали капитана и вновь уходили в раздумья. Сумерки убаюкивали голоса — делали их тише и немного ровнее. А где голоса смолкали вовсе, подступал стрёкот. Сверчки нарушали покой — в своём безмятежном ритме, — а также зарисовывали пейзаж, где не хватало сумрачных красок. Тит присел. Далее — расслабленно выдохнул. Крики толпы затолкали его к цветочной поляне.

Титанец вдохнул табачного запаха и провёл ладонью по мирабилису. Он помнил, как слабо звёзды обычно отражаются в этом прекрасном цветке. Ну или так получалось, что сверху, пролетая среди пылающих жёлтых точек, Тит редко замечал их. И странным ему почему-то казалось, что никто, даже самое прагматичное существо во Вселенной, никак не может не заметить красоты звёзд, находящихся, по сути, на таком же равноудалённом расстоянии.

«Берёте чужие тайны и отдаёте их неизвестности. Притворяетесь живыми, как будто никто не знает, что вы мертвы уже как тысячу лет. Но почему-то вы продолжаете нас манить. Отнимаете мысли о родном доме, наказываете бессонницей и склоняете к побегу, делая наши надежды ещё более бессмысленными. Зато, во время охоты, лишний раз не отвлекаете внимание на себя, уже хорошо».

Титанец, разведя руки, тихонько прилёг на траву, поднял обветренный подбородок и, принюхавшись к мерцающим в ночи цветам, представил, как рядом с домом, примерно на такой же поляне, во всю расцветают амаранты и хрустальные камбрии.

Сон находил разум титанца, и он пришёл к мысли, что стоит послушаться. Сумерки переходили в ночь, а идти до личной палатки казалось вечностью. Пара мгновений разделило его, как минимум, от сладкой дрёмы, но тут, неожиданно для всей полянки, перед её взором что-то возникло. Чья-то неровная тень. Затем над травой пробежался знакомый грубоватый голос, и титанец, сразу же позабыв о покое, раскрыл глаза и прикрылся ладонью от слепящего лунного обрамления.

— Слышал, твой навигатор полез на моего гвардейца. И, мало того, он продолжает спокойно шляться по лагерю. Какого хрена, спрашивается? В лазарете должен лежать твой щенок, а не мой.

— Успокойся. Твой цепной пёс попросту искал повода. И, к его же стыду, Поло это заметил. А дальше ты уже сам догадываешься, как это происходит. Слово за слово, они сцепились, и мой лейтенант стал выводить Шулера из себя.

— Почему меня не позвал? Я что, в таких случаях должен в стороне оставаться?!

— Да ладно, кончай. Изображать из себя обеспокоенного папашу необязательно.

— Твой выродок своё получит.

— Получит-получит, только давай… не мельтеши. Вообще-то, если не заметил, я тут отдыхаю.

— Завтра. Сразу после атаки на базу. И только попробуй помешать моему пареньку взять за эту хренотень реванш.

— Да-да, договорились. А пока дай спокойно расслабиться.

— Ни за что. Двигай. Я тоже прилягу.

Висм беспардонно опрокинул свою задницу рядом с бывшим учеником.

— В лагере вообще-то много других мест…

— В океане тоже дохрена других мест, — не дав договорить, капитан из «Безродного» положил голову на ладони, — только не всем морским тварям нравится то, что им причитается по природе. За хорошее место и кровь пролить не жалко, так что думай сам: доставать меч, либо же уступить.

— На сегодня эта поляна моя.

— Только наполовину. Двигай уже. Иначе я с твоими почками и селезёнкой поговорю.

Висмутианин поёрзал на заднице и ею же захватил немного пригретого места. Тит, сдав позиции, чутка отполз и, пока не наступила пауза, тут же бросил:

— Значит, бежишь от концерта? Как и я? — Тит увёл взгляд обратно в сторону звёзд.

— При всём уважении к Ланте и его жене, от их карнавальных свистоплясок у меня уже голова кругом. Не понимаю, как от этого можно получать удовольствие?

— О, вот оно!

— Что?

— Наконец. Стареем.

— Ну-у, не прям уж так… но да, наверное, я просто много всего насмотрелся. На их беду, я слишком живучий скот. А живучих скотов удивить крайне трудно. Вообще, худший для Францийки зритель — это тот, кто перешёл за двадцатку. Ну или за тридцатку. А я пережил, если не изменяет память, где-то за полсотни сражений. Мне бы, раз уж на то пошло, с болью бы в спине разобраться, чтобы не было так стыдно перед Третьим, а всё остальное…, — Висм, махнув ладонью, в следующую секунду неторопливо опустил её к груди.

— Как бы то ни было, Шутник её обожает.

— Пускай. Главное, хрен чтоб в узде держал. А там, пусть занимается с ней, чем угодно. С Лантой разбираться у меня желания нет.

— Кстати. Что он, в итоге, тебе предложил?

— Всё то, что ты и сам видел. На полигоне парни часто брались за «Проныру».

— Зуб даю, им просто понравились старые звуки. У «Кудесника» крепления звучали примерно также.

— Не спорю. Стреляли они, если представить, и правда как будто бы из кудесника. Но винить их в старомодности я бы далеко не спешил. Да и тебе ли винить, капитан «панцирные доспехи».

— Они не панцирные…

— Да и хрен с ними. Я к тому, что знакомый приклад, привычная плавность курка — всё это играет на нашу завтрашнюю победу. И отнять у парней приятные воспоминания ни ты, ни я никак не можем.

— А ты всё так же уверен, что мы с лёгкостью возьмём кампус. Без бойни. Вот так. Почему?

— Сепы встретят зарю раньше, чем мы. Это точно. Но это будет их последний и единственный умный ход.

— Я не уверен.

— Они кусают руку Республике, Тит! Кусают и надеются, что для них это как-то выгорит! О чём мы вообще говорим?!

— Об их… амбициях?

— Яма, прах и могила — вот их амбиции. И вот чем они закончат, если не перестанут. С республиканцами, сам знаешь, шутки плохи. Я вообще удивлён, как этих ублюдков всё ещё в клочья не разодрали.

— Эта участь настигла их предшественников — сепаратистов первой волны.

— А эти что? Хочешь сказать, эти дурни сильно от них отличаются?

— Грамотному саботажу, как минимум, нынешние сепы научились уж точно. Да и к тому же, они отказались от единого центра. Их очаги стали возникать одновременно, и с каждым циклом их стратегии и маршруты начали усложняться. Сама их координация стала намного комплексней.

— Да перестань. Как это вяжется с мыслью, что у них остаются шансы?

— У них получится. В какой-то момент. Республика не всегда будет сильна. Вспомни хотя бы Звёздную блокаду. Плюс, ты уверял, что у сепов на этот раз есть что им противопоставить.

— Противопоставить?

— Ну да.

— А, ты про отчёты… Ну да, судя по последним донесениям разведки, у этих олухов и правда сейчас что-то выходит. Они открыли для себя то ли какую-то тварь, то ли артефакт. Но! Но говорю тебе, этого будет мало, чтобы как-то кардинально изменить ход войны. И даже если представить, что сепы завтра заимеют супероружие, то дело в том, что до него они ещё не созрели. Мы — да, созрели давно. А вот они…

Вспомни, как было во времена империй. За современную Республику тогда играла удача и вовремя подсуетившиеся консулы. Знаешь, что у них было? Гора находок. Десяток договорённостей, сложенных в кучу и выдвинутых против стоящих вдали друг от друга каменных стен. Мы собираем такую же гору находок в надежде, что это выстрелит. Сепы выглядят идеальными кандидатами не на союз — договориться с ними нельзя, — но на роль щедрых золотоискателей. Они что-то обнаруживают — мы забираем. Пускай и что-то банальное — мы забираем. Потому что может случиться так, что они доберутся до чего-то действительно важного, и нам не останется ничего, кроме как это забрать. В общем, как ты понял, нам нужна фора. А эта фора, стоит понимать, выше любой порядочности. И уж тем более выше любых маразматичных, порядком подистаскавшихся орденских правил.

— Кто с этим спорит, капитан. Вопрос в том, не заглядываешь ли ты чересчур далеко?

— Нет, ну ты…! Ты…!!! Чего ещё тебе нужно, Тит?! Что ещё ты хочешь от меня услышать?!

— Не заводись. Я просто стараюсь думать немного шире.

— Да я просто в бешенстве!

— Да-да, с того самого дня, как мы встретились. Как будто это я порол чепуху про то, что мои притязания на кресло Адмирала ничем не подкреплены.

Тит отвёл взгляд от неба и приткнул боком заводящегося капитана. Затем немного придвинулся, поднял лоб и всем своим видом дал понять, что готов внимательно слушать.

Висм придумал ответ не сразу. Сперва он сомкнул морщины у уголков губ и характерно сглотнул, не тронув больше на лице ни одной мышцы:

— Я гляжу чересчур далеко. Как же. И как, не страшно тебе? — Висм чутка разогнулся и повернулся лицом к собеседнику. — Не страшно тебе такую ересь произносить? Мне?! Своему наставнику?!

— Ты понял, о чём я.

— Нет, ты только посмотри на него… Самодовольный! Глупый! Заносчивый! Безрассудный мальчишка! Мальчишка, что боится будущего и даже не пытается в него заглянуть! Скажи, тогда какой из тебя…?! — Висм напрягся и показал на шее первую вздувшуюся вену, — Какой из тебя…? О Третий…!

— Ну-ну, давай! Не стесняйся! Чего ты ждёшь?! Говори!

— Какой же тогда из тебя… Адмирал?

Ночь на миг забрала из поляны все звуки. Забрала незаметно, однако довольно доходчиво для титанца, что, повторив за Висмом, сомкнул морщины у уголков губ и характерно сглотнул. В последнем вопросе учителя прозвучала истерика, примешанная к обиде, но сам учитель, задав свой последний вопрос, через мгновение уже и не подавал вида, что его что-либо беспокоит. Голос наставника зазвучал привычно — чутка грубовато, — однако Тит прослужил под его началом достаточно много лет, чтобы не заметить в его тоне кое-какого скачка. И в подтверждение своих подозрений он посмотрел на учительскую ладонь. Та, был уверен Тит, со всей силы сминала комок земли. Выжимала из него все соки и просто-напросто уничтожала. В такие моменты пальцы учителя ещё и потрясывались, но в ночи их, как ни старайся, заметить было никак.

Тит, почуяв тревогу, зависшую в воздухе, решил её хоть как-то развеять:

— Я бы с радостью поменялся с вами местами, капитан. С радостью бы преклонил колено и вошёл бы в общий строй, вместо того, чтобы думать об адмиральском кресле. Принимать ваши неискренние поклоны во время каждого нашего будущего приветствия меня вовсе не тянет. С того самого дня, как я узнал о своём назначении, я воспринял эту новость за шутку. За чудовищно неуместную шутку, которую напоследок решил разыграть Стронц. И я, как и вы, согласен, что от неё для нас обоих одни лишь проблемы, — Тит расслабленно прилёг на траву, растянулся, как будто ничего не случилось, и обратился глазами к звёздам. — Вот. Если ты хотел что-либо им передать, то можешь не стараться. Я всё за них сделал. Только прошу, перескажи предателям это признание слово в слово.

— Что? Что ты несёшь, Тит?

— Я сочинили для этих олухов удобное признание. Пусть заявляются прямо сегодня. Пусть заявляются и докажут, что я в самом деле не достоин новой присяги.

— Для них ты никогда не достоин. И лишние признания для этого не нужны.

— Акт. Он подписан. Вековыми чернилами. На бумаге, что невозможно сжечь.

— Опять ты заладил. Как, вот скажи? Как Нарекающий акт должен уберечь тебя от выстрела в спину?

— Просто. Самим своим существованием он уже создаёт кучу и кучу проблем.

— Для меня это не совсем ясно.

— Тогда представь — меня убрали. Что понадобится сделать после этого, как думаешь?

— Убрать… свидетелей?

— Да, этому недомерку нужно будет убрать свидетелей подписи Стронца, а после этого и избавиться от всех своих конкурентов. Следом, ему придётся сообщить братьям, то есть соврать, что Стронц не подписывал Акт. Что он лишь произнёс имя своего наследника вслух и никак не закрепил его на бумаге. После чего в расход пойдёт Председатель, а с его смертью погибнет и молчание Коллегии. На первых порах коллегианты, конечно же, будут исполнять приказы нового господина, но потом, не пройдёт и года, каждый из них попытается выбить для себя лучших условий шантажом или подкупом. Коллегианты, как гласит Свод, неприкосновенны, их кровь неприкосновенна, и за кровь своего истинного господина они тоже рано или поздно спросят. Потерпят, помирятся с унижениями, но в конце концов, бунт они устроят порядочный. В общем, стены Коллегии предателю через время тоже придётся снести. Но и это не спасёт его от измены. Половина флотилии уже направит к тому моменту орудия на Нимфею, и ближе к рассвету узурпатор или погибнет, или станет всеобщим врагом. Спасётся — объявят награду за голову. И в перспективе, даже если власть в Ордене ему удастся сдержать, междоусобицы превратят Орден в очередную шайку головорезов — без чести и без каких-либо перспектив разрушить гегемонию Республики. Сама Республика зажмёт этого недомерка в угол, после чего бросит в карцер, и уж только потом он в полной мере осознает, что его предательство было, по сути, бессмысленным. Перед недомерком предстанет финальный выбор: мучительная смерть либо роль столичного президентского шута. И я надеюсь, если до этого дойдёт, он с гордостью наложит на себя руки. А иначе чести и достоинству Ордена придётся умирать под смех республиканской толпы и под издевательские куплеты, сравнивающие нашу богатую тысячелетнюю историю с кромешным мраком, проказой и кучей дерьма.

Висм, дослушав окончание аргумента, легонько привстал, оглядел титанца с ног до головы, и, едва усмехнувшись, перешёл на примирительный насмешливый бас:

— Ладно, хочешь видеть будущее с такой стороны, чёрт с тобой, смотри. Но знай, я вижу, что ты боишься. Боишься, сколько ни бей себя в грудь. Ты можешь врать себе сколько угодно, покуда ты капитан, но, когда Председатель возьмётся за Акт и прочтёт его, запомни: дороги назад не будет. Выбирай сомнения и оставайся здесь, либо превратись в чудовище, с которым я побоюсь соперничать и пререкаться, — висмутианин зевнул, подтянулся и, подкинув берет, который лежал на земле, в последний раз взглянул на лицо бывшего ученика. — Ну ладно, пора идти. Завтра нас ждёт триумф. Хорошо бы перед ним хорошенько выспаться.

Висм пихнул титанца в плечо, помахал рукой и резко поднялся. Со спины он выронил что-то жухлое и заметно сырое. Оранжевые земляные комья. Тит был прав — Висм и правда какое-то время пребывал в бешенстве. Показав желтоватые руки, капитан из «Безродного» стряхнул последнюю горсть и положил ладони на пояс. Стена, перекрывшая недавно небо, ушла к узенькому лагерному перекрёстку.

Голос наконец-то исчез, и капитан мог вернуться к прерванной мысли, которая, в целом, недалеко ушла от их разговора. «Завтра нас ждёт триумф… Что-то мне это напоминает. Неужто намеренно ляпнул? Да нет, не может быть. Как-то для него чересчур. Чересчур открыто». И Тит сразу же погрузился в новую мысль, что затмила старания прошлой. А всё-таки, он пришёл к выводу, что последнее прозвучало тревожно. Щекотливый сигнал, что ничем как будто бы и не подкреплён, особенно через столько лет. Но как часто за эти дни возникали деревушка и Скитальцы? Миссия по зачистке и ни в чём не повинная девочка? А также кровь лояльных, пролитая на лояльной земле по какой-то кошмарно нелепой случайности?

Тит мотнул головой и спас себя от следующей мысли. «Вытравить бы это воспоминание насовсем… да только нечем. Есть известный способ, но с ним далеко не уйдёшь. Голова на плечах мне ещё нужна. Вот как покатится, тогда справедливость, наконец, восторжествует. Я приму от Третьего обвинительный приговор и попрошу его исполнить надо мной справедливую кару».

Воспоминания подбивались и подбивались, но притягательность звёздного неба старательно отодвигала их вглубь. Тит убеждал себя, что это был не сигнал. Поворачиваясь к окну в ту злополучную ночь, старшина, зевая, тоже предвещал триумф. Примерно в этот же самый час. К полудню следующего же дня их отряд зачистил деревню, а начинающий мечник вместе с учителем отмывали старую хижину от крови лояльных.

«И только попробуй, завистливый сукин сын, что-нибудь завтра выкинуть!», — Тит отбросил это желание подальше, помолился, чтобы оно облетело лагерь и с успехом осело в разуме «старшины». И затем, чтобы остановить беспрестанный поток мыслей, будущий Адмирал отцепился от цветущего небосвода, поднялся на ноги и заходил. Поляну он отдал сумраку, и, двинувшись в обратную сторону от перекрёстка, он торопливо прошёлся мимо затихающих голосов.

Огни за спиной погасли, и сцена умолкла. Труп Францийки унесли за кулисы, а она сама уже давно лежала в постели у интенданта.

Лагерь готовился к последнему сну на Прометии.

Обещалась битва. Простая — в головах кровных братьев. Но всё ещё, раздумывал будущий Адмирал, — непростая в его голове.

К нему всё-таки залезла мысль. Он раздумывал о доводах соратника-капитана. Может и правда их ждала стоящая находка? Собери их в кучу, и получится увидеть будущее? Будущее для себя? Ведь Орден в первую очередь нуждался именно в нём, в будущей Светочи. А ему как раз таки не хватало речи перед присягой.

Он всё ещё помнил, что не придумал девиз. Новый девиз, что разнесётся по миру и проживёт вместе с ним и с Орденом долгие годы, покуда присягу не примет следующий Адмирал.

Тит не заметил, как добрался до собственного командирского шатра. Повозившись с доспехами, он кинул себя на кровать и вскоре уснул, перед этим услышав, наконец, не мысли, а безмятежный неусыпный стрёкот.

Любимица госпожи Церемонии

Кошек в Коллегии недолюбливали. По мнению многих — они апатичны, до ужаса грациозны и до омерзения красиво ухожены. Среди коллегиантов одновременно тремя чертами никто не обладал, хотя и мужская, и женская части общины лезли из кожи вон, чтобы постичь совершенства хотя бы в двух из трёх ипостасей.

Оширстка, любимица госпожи Церемонии, старалась уподобиться догоняющим. Для полноватой кошки она действовала довольно активно — её редко касалась апатия — в движениях, во взгляде, — поэтому за ней, по её же мысли, окружение замечало лишь то, что она разрешала видеть.

Бело-полосатая кошка слонялась по коридору юго-западного крыла. Подтачивая коготки, она топорщила короткие усики, поднимала мордочку и задавалась вопросом: «Кто на этот раз? Он или новый хозяин?». С ответом за этой дверью всегда скрывалась тревога. Какой-то налёт таинственности и печали. В народе ещё говорят — проклятье. И желая скрести его, Оширстка делала так, чтобы коготки, повторяя за ней, брались за своё дело с ревностью. Щепка за щепкой, миллиметр за миллиметром, и проклятие рано или поздно сгинет. А если дело было даже не в лаке и не в массиве из граба, то тоненькие следы оставляли будущим хозяевам предостережение: «Не стоит здесь жить!». Знай она мейтнерийский, предостережение было бы на нём и нацарапано. Ну а пока… хозяева — новые каждый месяц — после посещения этого кабинета куда-то обязательно пропадали. Неясно чем их искушал неведомый дьявольский дух, но все, кто жил именно за этой дверью, с лёгкой руки почему-то отказывались от тамошних мягких кроватей и пуфиков. Этого Оширстка, к слову, не понимала больше всего. Даже её благородная хозяйка, госпожа Церемония, не держала у себя в спальной флоковых пуфиков. А нежный флок и только лишь он, убедилась кошка однажды, дарил её щёчкам и лапкам лучшие из ощущений.

Открылась дверь. Хозяин, как она и догадывалась, сменил лицо. Однако телом он всё так же походил на хозяина предыдущего — линии лишнего подбородка, брюхо, готовое выстрелить пуговицами, и пальцы — десять пухлых сигар. Все здешние обитатели, практически всегда, выглядели одинаково, потому как погоня за формами, желание обрести хотя бы внешние черты будущего успеха превращали каждого живущего здесь первочтея в штампованную и несуразную карикатуру. Но, к удивлению, новый хозяин проклятого кабинета в чём-то, но сумел отличиться. В Оширстку, во всяком случае, не полетел тапок.

Первочтей, взяв её в руки, аккуратно погладил ей спинку. Затем почесал между ушками и слегка подразнил её лапки. «Пусти к пуфикам! Ну-ка, пусти! Иначе со следующим хозяином мне так сильно не повезёт!». Но, к несчастью, первое хорошее впечатление первочтей поспешил испортить где-то через минуту. Как и многие коллегианты, поигравшись, он легонько опустил Оширстку на ковёр, погладил её напоследок и подтолкнул дальше. Новичок, не до конца осознающий здешних порядков, уже поступал с ней так, как было положено. Оширстка была не в обиде. Редко кому удавалось во время службы в Коллегии придерживаться доброго нрава, так как параноидальный «нерв», обязательно прорастающий у каждого здешнего обитателя, наказывал всем им сторониться проявления хоть какой-то заботы. Даже если эта забота, всего лишь на миг, но навеет уют.

У следующий двери Оширстка тыкнулась носом. Хозяин нового кабинета позволил ей даже переступить порог, но одновременно с этим приготовил свой излюбленный недовольный прищур на случай, если незваная гостья подумает мяукнуть или отвлечь его от бумаг как-то иначе. Оширстка молчала, и первочтей, от удовольствия буркнув, наградил её послушание чуть сжавшимися у уголков глаз морщинами. «Он сегодня доброжелателен», — и, подумав об этом, кошка добралась до шерстяного ковра, растянулась в струнку и как можно тише промяла его своими остриженными коготками. Хотя последняя предосторожность явно казалась лишней. Безусловно, этот щелкопёр любил демонстрировать крутой нрав. Но, по большому счёту, его испытывала на себе только армия ручных ассистентов, а истязать раздражением маленькую четвероногую гостью казалось чем-то низким и в чём-то даже нецелесообразным. Секретарю и служанкам, как знала Оширстка, в этом кабинете доставалось больше других. Первый умудрялся скатываться до дурных новостей за четыре абзаца вместо привычных десяти, а вторые почему-то наливали в кофе непозволительное количество сливок, при этом зная, что грань этого ритуала — исключительная прерогатива хозяина.

В компании церемониальной кошки первочтей, бывало, даже добрел. Шёл против местного этикета и наказывал прислугу не с таким рвением, с каким, по навету коллег, ему полагалось с ней разбираться. Мурлыканье, совсем-совсем незаметное, и жалостливые похныкивания какой-либо девушки в такие моменты всегда прекращались. Нависала тишина, а затем, расслабляя пальцы, хозяин махал плетью в последний раз, благодарил девушку за её чуткое внимание правилам, аккуратно вкладывал в её руки плеть и просил уходить. Молоденькая служанка обязательно следом трогала позвонки, поднимала плечо сарафана и спокойно, убирая плеть за спину, кланялась сперва хозяину, а после — четвероногой гостье.

— Выведи её. У меня много работы, — первочтей, вспомнив вдруг о бумагах, сгорбился над разбросанными отчётами и отправил уходящую служанку к дальнему углу ковра. — Любителями нарушать моё расписание я итак сегодня по горло сыт…

— Да, мой господин.

— …А с этой особой, знаю, я и к вечеру бумажки не разгребу, — пока он говорил, глаза его с напряжением наблюдали за хвостом, вихляющим туда-сюда.

— Может, господин, чего-то желаете перед продолжением работы?

— Нет, ничего. Возвращайся к себе. Понадобишься — увидишь секретаря.

— Как скажете, мой господин.

И, подхватив Оширстку, молодая служанка направилась к выходу. Цокот затих, потом вновь появился и следом затих уже совсем в отдалении от кабинета. Оширстка вцепилась в предплечье, дабы задумать побег.

— Кто тебя такую миленькую наказал? А? Церемония? Вот негодяйка. Лучше возвращайся в своё крыло. И не смей прыгать! Ишь ты, какая упрямая. Не смей, кому сказала? Как ни брыкайся, дорогуша, со мной тебе это точно не поможет.

Оширстка отдёрнулась и увидела, как служанка покачнула перед её охладевшим носиком пальцем. Нежные руки. Нежные, но крепкие руки. Вот так всегда. Сколько ни пытайся, сколько не извивай шею, а спальная за второй дверью коридора в юго-западном крыле так и оставалась нераспечатанной. Заветный подарок и сущий кошмар. Кошмар особенно для той, кто спит и видит, как бы кто-нибудь почесал. Ведь зудело под кожей, зудело в ноздрях и на мочке розовенького носа. Зудело внутри, где прорастали любопытство и интерес. Здешний хозяин, похоже, сам того не замечая, держал идиотский и в чём-то бессмысленный караул. Радел за секрет, о содержании которого, в общем-то, Оширстка догадывалась. Пыль и ненужное барахло — всегда разное, но мягкое, как ни крути. Под кроватью спалось не в пример лучше, чем в саду или в сырых подсобках, а потому рано или поздно она распечатает этот подарок. Поспит в каждой опочивальне и будет такова. А пока зуд отправлялся под стражу — благо, ненадолго. У любопытства в списке ожидалось много изученных тайников. И всё же пушистая загрустила. Грусть перешла к крепким женским рукам, и служанка, остановившись ровно у третьей двери, опустила Оширстку на лапы.

— Ладно-ладно, в последний раз. Я тебя отпущу, только т-с-с, веди себя хорошо, не паясничай, — служанка, приняв строгий вид, отвела лицо чуть в сторону. — В общежитии громко, там тебя кто-нибудь напугает, а тут всем плевать. Так что пообещай мне, что будешь хорошей девочкой, — непонимающего сонного взгляда ей вполне хватило. — Ну всё, прелесть, до встречи.

Молоденькая наклонилась, помахала ленивой мордочке и вскоре убежала к пролёту. Винтовая лестница завела её в размашистую спираль, проводила к запасной двери и познакомила с сухим сквозняком. В обход официальных залов девушка последовала напрямик в общежитие всей прислуги.

Кошка прислушалась. За третьей дверью кто-то писал — перо звучало отчётливо. Ещё лепет — знакомый, поспешный, пренебрегающий паузами. Записывали явно приказную ноту. Это было легко определить по словам и по тому, как строились предложения. Но слова, что тоже было явно, не поспевали. Нажим на гриф, скороговорный бубнёж, чертыхания… хозяин третьей по счёту комнаты в юго-западном крыле сидел за столом и искуплял грехи. Много грехов, бесконечно много. Глаголы под его предводительством верещали, толпились в огромной очереди, запыхались, и будь время помилосердней, оно бы пошло письму на уступки. Могло бы и вспять обернуться ради важного дела. Но нет, первочтей сражался один. Прыгало на его язык всё подряд, без разбору, при этом помогал какой-никакой опыт. Бумага маралась складно, и губы в какой-то момент забубнили слегка уверенней. Страсть сменялась нервозом, а к концу каждого второго абзаца сторонник сгорающих сроков награждал свою преуспевающую персону торжественным звоном. Звон начал рассеиваться, только-только кошка вошла в кабинет. Первое, что она увидела, кружку с серебряной ложкой. А за стеклом — сладкий ореховый чай.

Сделав два глотка, первочтей занялся следующей приказной нотой. Оширстка мяукнула, и тот отвлёкся, посмотрев почему-то на дубовую стенку. Затем на дверь, затянувшую в кабинет осенней прохлады. Морщинки у глаз и у губ так и не разошлись.

— Мяу.

— А, это ты, — как-то обрывчато отреагировал первочтей, — ну ладно, заходи. У меня, конечно, дела, но ничего… ничего.

Оширстка вновь мяукнула и принюхалась к серому ковролину. На нём прослеживались следы — плоские и очень узкие. «Тапки. Женские стопы. Вес малый. Провал неглубокий». Оширстку называли ещё и следователем — за сосредоточенный вид, который походил на сосредоточенный вид ласкун, собак-ищеек, выведенных специально для детективного ремесла. Обитатели Коллегии, конечно же, нарекали её следователем в шутку, но смеялись они при ней всё-таки настороженно, ведь она их слышала. А слышала, значит, понимала. Лёгкий пример: до Оширстки прислуга по обычаю вскрикивала над постелями внезапно почивших хозяев, а после того, как Церемония привела любимицу ко двору, то их вскрики стали обращаться к полосатой головке, что безошибочно знала время и место произошедшей трагедии.

Но вдруг интерес к следам на ковролине пропал. Следователь подошла к массивному рабочему столу, завихляла попой, согнула спинку и задумала лёгкий прыжок. А когда прыгнула, намяла лапами первую страницу из тощей бумажной стопки.

— …и губернатор требует от вас немедленных действий… а чтобы… эй, пышечка, ну-ка, — он пригрозил ей пером, — дальше не подходи.

Мордочка втянулась, спина выгнулась стрелой и, состроив удивлённо-брезгливую гримасу, Оширстка приняла на нос дерзкую атаку опахала. Мучить её носик первочтей не стал. Быстро он потянул перо к низу страницы и задумал продолжить написанное. Вот только не ожидал он, что атакованный нос бросит ответный вызов. Брезгливая гримаса сменилась воодушевлением, и, сузив ноздри, Оширстка принюхалась к пуховым бороздкам.

«Знакомый запах. Дубильный. Густые чернила». Лапы спихнули бумажку со стопки, разогнались и бескомпромиссно выписали вираж. Тот продолжился — меж фигурок, печатей, сургуча, колец, — и лишь для того, чтобы догнать вероломного атакующего. Атакующего в лице смоченного опахала. Ох, но как же насыщенно оно звучало! Звучало столь выдержанно, что порой напоминало какое-нибудь дорогое вино. Ещё коллегианты спорили, правдив ли слух? Ведь долгие годы их убеждали в том, что лучшие чернила, обычно достающиеся ноточеям главной трибуны, разделяют общую с винами родину. Семьдесят лет в осиновой бочке, и ты по определению заручишься обожанием почитателей.

Край стола. Оширстка, скользнув лапами, чуть не встретила носом помятые атласные бёдра.

— Эй-эй, прекрати. Не вертись. Ай, не вертись сказал! — первочтей выставил локоть, закрыв перо свисающим рукавом халата.

Манящий запах и бесподобный… Бесподобный до безобразия. Оширстка не знала, что делать. Она чуяла дубильный душок и просто брела за чудом, вещающим сквозь эфир. Крик усилился, перо отошло на четверть, затем — в половину метра.

Пускай! Отодвинь хоть на метр, любопытство продолжит натиск. И как бы первочтей ни старался, он понимал, что осада проиграна. Оширстка положила передние лапы ему на рукав и вопрошающе замяукала. Первочтей скучковал брови и недовольно хмыкнул. Он ощутил на себе последний манёвр, к которому прибегали лишь недостойные. Но обстоятельства…!

Пышечка оказалась за дверью. Перед ней обронили краешек срезанного пера. Чутка подпнув хвост, сдавшийся легионер легонько подтолкнул городские ворота. «Как же так? Теперь… теперь у меня есть только этот огрызок». Оширстка наклонилась к пёрышку и с неохотой вынюхала скудную навь от чернил. За дверью захихикали девушки. Подозвав пишущего первочтея, они замурлыкали — не в пример чарующе назойливым возгласам следователя-попрошайки.

«Так вот чьи следы! Хорошо, пускай задобрят. Пускай покувыркаются и выведут его из спальной храбрым и сытым. Зато, в конце концов, получу своё».

Проигнорировав четвёртую дверь, Оширстка подошла к следующему порогу и с удивлением обнаружила, что та почему-то плотно закрыта. Позади тихо подкрадывались.

— Ах, вот ты где, — аккуратно сжав ладони, незнакомка сложила кошку у груди и легонько её погладила. — Негодница. А твоя госпожа знает, где ты решила попачкать лапки? М? Не знает… так и думала. Ну ладно, признаюсь, я бы и сама здесь лапки бы попачкала с удовольствием. Ур-р-р, — потискав кошку, новая служанка уткнула в неё кончик носа. — Давай спрячемся. Тут много недобрых глаз, а у моего господина много-много сливок. Полные ящики, обещаю! Вот увидишь, он тоже не выстоит. Как я, посмотрит на твоё личико и мигом всем-всем поделится.

Жёлтый рукав отнялся от спинки Оширстки и навис над ручкой двери. Разговор привёл их к концу. Оканчивался коридор и начинались ступеньки до вестибюля, а также проход до спальных юго-восточного крыла. Жёлтый рукав вновь отнялся, Оширстка вгляделась в узкий проём и почувствовала, как накатывает лёгкий древесный запах. Сюда ещё приходило солнце. То самое, летнее солнце, которое уже не встретить в глубокую осень. Нагретые половицы и пыльные облачка, старая стенка. «Немного не прибрано, хм, и чем же ты здесь занимаешься?». Оширстка взглянула на радостное лицо служанки и вместо вопроса подарила ей небрежный молчаливый зевок. Комната приходилась кому-то старому — явно не первочтею, — и она, подсказывал нюх, разделила с хозяином все его ушедшие годы.

— Мой господин, как вы и просили, я тут. Но со мной гостья. Поздороваетесь?

Скрип. Хозяин комнаты промолчал.

— Не вставайте, я подойду. Вам нужен покой, не вставайте, — опустив кошку, служанка спешно обежала рабочий стол и вторглась в спальную, зашторенную янтарными бусинами.

Бряцанье, чахоточный кашель. Хозяин из чего-то отпил, затем проглотил нечто, что с возрастом, видно, перестало вмещаться в горло. Сиплый протяжный выдох. Казалось, что неизвестный умрёт — прямо сейчас, — пока спина с содроганием боролась с ноющими позвонками и разыскивала прежний отлёжанный след. Разум потихоньку отдавал бразды. Всё это лишь казалось Оширстке. Но стоило хозяину подать голос…:

— Как там наш Председатель? Держится? Случай в столице его наверняка огорчил.

— О ком вам, господин, беспокоиться точно не стоит, так это о нашем Светлейшем.

— Ты видишь его таким, каким он предпочитает казаться. Встреть его на крыльце, где-нибудь с видом на лес, или просто бродящим без дела, ты удивишься, узнав, кем ему притворяться не хочется.

— Вы же всё знаете. Неужели забыли?

— Нет, дорогая, совсем не забыл. Скажу больше, я, наверное, первый, кто раскусил, что Левые — это очередной розыгрыш, и мне страшно представить, в каком он отчаянии. Ему больно? Ему совестно? Он узнаёт собственные границы дозволенного? Или ему настолько осточертело здесь, что он готовит какую-то поистине ужасающую выходку?

— Пожалейте других, мой господин. Пожалейте господ, которых он так нещадно третирует, или, по крайней мере, обратите своё беспокойство к себе. Ваше здравие для меня ценнее любых заумных загадок. Давайте я вам лучше подушки поправлю.

Оширстка, подойдя к шторкам, вытащила кончики коготков и легонько подтолкнула самую увесистую из бусин.

— Для меня уже венки приготовили, а ты всё надеешься…

— Господин…

— Милочка, как бы я сильно этого не хотел и как бы сильно ты ни молилась, мой черёд близок. Осень для меня всегда являлась испытанием, и я рад, что переживаю, наконец, действительно последнюю осень. А твоя забота… она меня согревает. Если не с тёплым телом, то уйду хотя бы с тёплой душой, верно?

— Верно, мой господин.

— Ну вот и отлично. Споры моим годам на руку не идут, поэтому будь добра, принеси мне лучше записи моих коллег. И, пока будешь идти, хорошенько подумай, кому ещё в Коллегии пригодились бы твои крепкие руки. Не хочу, чтобы ты, когда я уйду, принимала решение впопыхах.

— Слушаюсь, мой господин, — и служанка, завидев кошку у входа в спальную, осторожно прошла шторки полубоком.

— О, вот наша гостья! Не стесняйся, не стесняйся, проходи… мы ещё, кажется, не знакомы, — старик попытался приподнять спину, но издав всё тот же сиплый протяжный вдох, просто повернул голову набок. — Как некультурно, ты права. По правде, мне и самому стыдно. Обещаю, если подойдёшь ближе, я даже не буду оправдываться дряхлым телом. Сохраню приличия хотя бы в этом вопросе.

Бусинки перебили хозяина всего на чуть. Оширстка втянула когти обратно и, сузив зрачки от яркого света, с интересом задвигала мордочкой. Кровать, на которой лежал незнакомый ноточей, была невообразимо высока. Конечно, бывали дни, когда лапами она пружинила на ветки деревьев — пускалась в бега от ворчливого садовника — или прыгала на подоконник, когда за ней увязывался чокнутый часовой, однако ей никогда не приходилось видеть такой чуткой любви, а точнее, такой обстоятельной привязанности к комфорту. Ноточей спал сразу на двух матрасах. А чтобы позабыть о каких-либо неудобствах, меж матрасом и простынёй он или его помощница проложили мягкую подбивку из бархата в двадцать-двадцать пять сантиметров.

— Я догадываюсь, откуда ты. Госпожа Церемония подослала проведать? Или ты попросту бежишь от её хлопотливых рук? Ежели второй вариант, то дам тебе совет: не беги. Твоей госпоже итак трудно. Испытывать свои добрые чувства ей, по существу, больше не на кем, — старик положил на сердце ладонь и с грустью оглядел новоприбывшую. — «О, а как же целая туча заложников, прислуживающих ей?» — спросишь ты. На что я логично отвечу: к заложникам нам предписано испытывать только презрение. Поэтому, Оширстка, позволь…, — он протянул руку от сердца до края кровати, — …позволь мне тебя приласкать. Если сегодня ты с госпожой так и не свидишься, я приласкаю тебя за нас обоих. Не стесняйся, прыгай.

Оширстка увидела на ногтях старика жёлтые пятна — они поблёскивали. На губах расползались пятна побольше. Отдаваясь буроватым оттенком, они смазывали трещинки гноистой вяжущей влагой и исчезали во рту, растворяясь с хрипами, которые неизвестный старался обернуть в мучительно продираемые сквозь глотку слова.

— Господин, отчёты, — служанка вошла в хозяйскую спальную и, напугав кошку своими стремительными шагами, заставила ту всё-таки запрыгнуть на кровать, — а ещё письмо от…

— …от секретаря?

— Да, господин. Он хотел передать его лично, но я убедила его, что и сама справлюсь. Что-то важное?

— Подозреваю, что так. Положи сюда и придвинь очки. А пока читаю, позаботься, пожалуйста, о нашей гостье.

Ноточей с живостью отвернул голову и на какое-то время позабыл об обещанном. Служанка положила письмо на тумбу, отодвинула отчёты и пододвинула поближе футляр с очками. Из спальной она затем удалилась, но ненадолго. А когда вернулась, то уже держала в ладони то, что недавно пообещала сама. Сливки в картонной каёмке. Каёмка до этого была пирамидкой, и срезанная не до конца верхушка, как доказательство, свисала набок. На волоске она держалась недолго. Сорвавшись, картонная верхушка приземлилась прямо перед кошачьими лапами. «Бериллиевый чай. Хозяйкин любимый. Упаковка сходная, но пахнет… фм-фм… сливками. Добротные сливки». Пирамидка даже не успела расплескаться на простынь. Розовый носик уже елозил внутри. Шершавым языком Оширстка лопала сначала пузырики, вылизывала их со стенок и, справившись с пенкой, лишь потом принималась за самую мякотку. Одну пирамидку она высушила за полминуты. Рядом появилась вторая. Служанка погладила кошку по голове и попросила не торопиться.

Тем временем хозяин спальной что-то увлечённо бубнил:

— …нигде не замечены… за главные ворота они не вышли… родных нет… провалились сквозь землю… официально никто не расследовал… поисковая группа… в коллегиальном лесу… ласкун волонтёра… напугал, вечно лая и скалясь… неизвестно, кто это… бежал он намного быстрее… тоже провалился сквозь землю… наши поиски ничего не дали… следовало начинать раньше… за три недели… господин Ласка и его нерадивая любовница, теперь окончательно, ушли в небытие.

Письмо свернулось, старческие пальцы потянули за край и положили донесение поверх отчётов.

— Что в нём? — служанка сложила ладони в замок.

— Потраченные время и деньги, вот что, — господин Мотылёк, закрыв глаза, сомкнул пальцы у переносицы.

— Позволю напомнить, что волноваться вам строго не рекомендуется.

— Да помню я, ты лучше взгляни направо, гостья скоро начнёт скучать.

Служанка, недолго думая, вытащила из кармана сарафана третью пирамидку, и, не успев положить её перед лапами, увидела родную хозяйскую ладонь. Та показала манящий жест и приказала отдать угощение ей.

— Проявляя гостеприимство, проявляй её сам, да, моя дорогуша? — к кошке вернулся взгляд старика, за что он был награждён игривым беззаботным мурлыканьем. — Да-да, всё так, из чужих рук щедрость не оценить, поэтому подойди ближе, я расскажу, чем ещё я привык потчевать своих гостей.

Оширстка повиновалась. Подойдя к старческой пятнистой ладони, она вскоре почувствовала её жар. Служанку попросили уйти, и старик, не зная заботливых предостережений, сквозь сиплые вздохи прислонился на спинку кровати, а затем заговорил привычным чахоточным говором.

Истории… вот чем он потчевал своих гостей. Хотя, как подозревала Оширстка, пока слизывала новую топлёную пенку, ноточей её слегка обманул. Историй оказалось так много, рассказывались они в таких мельчайших деталях, что удивительно, как старик ещё не слёг от волнения. А он волновался, Оширстка чуяла. Она была его первым серьёзным гостем, достойным такого всеобъемлющего радушия, и опыт подсказывал, что он боялся потерять её. Единственная, кто имела длинные чуткие уши, способные поместить в себя выжимку из прожитых лет. И как бы старик ни мучался, он продолжал, а она продолжала слушать.

Пропустив тридцатую пирамидку, Оширстка облизнула нос, прошлась лапками по усам и вняла последнему вещему угощению.

Голова старика подустала. Воспоминаниям больше не осталось места на языке, и та же самая голова вскоре склонилась к подушке. Руки его подобрались к сердцу. Начинался сон, оканчивалась осень. Последняя прожитая сердцем осень.

Но вдруг к сердцу приникли. Чуткие уши и подуставшая от историй головка. Оширстке не хотелось покидать кровать, ведь ладони старика ожидали окончания, ожидали в одиночку, а ей не хотелось, чтобы старик напоследок его ощущал. Одиночество она могла покрыть своим же теплом. «Важнее уходить с тёплой душой» — «Бесспорно, но всё же…». Подарить ладоням частичку тепла она могла безвозмездно. Что ей стоит? И тем более, что с ней после этого может случиться?

Парадной стене отводилась главная роль. Когда будущий Адмирал войдёт, он обязательно окинет Широкий зал взглядом. Но перед этим, конечно же, следуя искусному плану ноточеев и Председателя, он обойдёт широты Длинного коридора. Тот задавит массивностью, тёмными сгустками крови и абстрактными росписями, тем самым дав глазам время привыкнуть. Они напрягутся, и счёт времени слегка пойдёт на спад. Титанец подсознательно замедлит шаги, инстинктивно посмотрит по сторонам, потеряет десяток секунд, а если повезёт, то в конце и вовсе поблагодарит Лихорадку за радушные комментарии и опеку. В целом, задержка обрадует всех. По крайне мере, Председателя, что, сидя в Высоком зале, как минимум успеет ещё раз прочистить горло и перепроверить текст в Нарекающем должностном акте.

Но возвращаясь к проходке. После темноты Длинного коридора глаза будущего Адмирала заскучают по свету, и как только ноги его переступят порог Широкого зала, то в игру в самый подходящий момент вступят зеркала по периметру, круглые окна под потолком и портьер, замыкающий на себе все лучи. Да, парадная стена разделит главную роль с портьером, её подхватит шёлк и бархат, на которых, на манер школьных плакатов, будут спроецированы большие округлые буквы. Все они сложатся в величайшие поздравления, в просьбу прокричать новый лозунг Кровавого ордена и воспеть фундамент, скромно присягнувший крови когда-то давно, множество-множество столетий назад.

— Добрый день, госпожа Церемония. Вижу, вы решили заняться стеной сами? Не доверяете помощникам? — Мейтна, оглядывая подвязанный у стены портьер, бесшумно заступил на ковёр. Тот был соткан прежним портным, специально к инициации предшествовавшего Председателя.

Ноточей увидела гостя и подарила ему покладистую улыбку.

— Вы отвели мне слишком важную комнату, нот Председатель. Будь на моём месте кто-нибудь из помощников, особенно сейчас, в последние дни приготовлений, вполне вероятно я бы получила от вас немой выговор. И были бы в стократ любезней, чем я к самой же себе, — Стремянка под ногами госпожи слегка покачнулась. Не из-за обращённой вниз головы. Скорее, из-за внезапного приветствия Председателя и балеток, сжимающих оба мизинца.

— Звучит так, как будто я сделал свой самый правильный выбор в жизни.

— Так и есть, — госпожа усмехнулась.

— О-хо, да неужели? Значит, я горжусь собой. Но давайте опустим. На самом деле, кто справится со стеной, меня не особо заботит. Главное, чтобы это было сделано с усердием и любовью. Дайте мне сделать свою работу, а стенам — свою. Обратите сухое безликое ожидание в предвкушение, и не заметите, как наша общая Светоч пожмёт нам всем руку и расщедрится на благодарный поклон.

— Ну вот, теперь вы оставили меня без сна.

— Только сейчас? Я думал, о нём успели позабыть уже все коллеги.

— А вас он покинул…

— …ещё с тех пор, когда я раздал вам всем по поручению, — Мейтна остановился перед стремянкой, откашлялся и затем убрал руки за поясницу. Госпожа, вычёсывая изгиб портьера, продолжала прихорашивать бархат. — А вообще, если всё пройдёт удачно, могу пообещать вам вот что, госпожа.

— Что же?

— При удачной инициации Адмирала я лично выделю вам и вашему сну неделю отпуска. Заметьте, вперёд всех остальных ваших коллег. Как вам?

— Нот Председатель, вы ставите меня… вы ставите меня в неловкое положение.

— Ничего-ничего, я понимаю. Выклянчивать для себя особые льготы — это не про вас. Но могу вас заверить: моё предложение будет относиться ко всем. Ко всем, кто честно выполнял каждое моё поручение по поводу украшения комнат. Так что можете выдохнуть, госпожа, на вас никакой ответственности. Косыми взглядами на вас глядеть никто не вздумает.

— И всё же давайте вернёмся к началу нашего разговора. Мне бы, в самом деле, сперва хотелось узнать, как проходить ваш день.

Мейтна, разомкнув губы, улыбнулся:

— Замечательно, замечательно… слава Вселенной, власть наградила меня достаточным временем, чтобы отомстить тревоге и выспаться днём. Да, и в промежутках между работой я, конечно же, с интересом наблюдаю за новостями с Прометия.

— Наша Светоч в порядке?

— Более чем. Тит — могучий боец. Он доказал это ещё со времён академии. Так что беспокоиться за его здравие точно не стоит. Скажу даже так — если наше будущее и под угрозой, то только богатства и процветания, — госпожа оценила шутку. Мейтна, наоборот, скрыв улыбку, посмотрел сперва на туфли, затем провёл носком по полу и в конце резко кинул взгляд вверх. — Теперь мне хотелось бы поинтересоваться, как ваши дела, госпожа? Судя по «успехам» ваших коллег, трудности могут возникнуть из ниоткуда.

— Я пока укладываюсь, нот Председатель, помощи мне хватает, времени тоже. Два дня — и мы закончим.

— Это радует.

— А то, что других моих коллег по трибуне одолела зависть, меня и вас, думаю, нисколечко не удивило. Назначь вы мне посадочную площадку или Тесный коридор, в такой близости от соперников, я бы и сама, нет-нет, да и полезла бы выдрать кому-нибудь глотку. Но в этом, господин, тоже есть некая польза: наше эго уходит на второй план. На первый — тщеславие будущего Адмирала.

— Хорошая мысль.

— Но, нот Председатель, обещаю вам — они успеют, — Церемония посмотрел под ноги и впервые увела ладони от бархата, — просто дайте им наиграться. Ума у них хоть и немного, но, уверена, они догадаются, чем грозит провал для каждого из нас.

— Я погляжу, вы не очень высокого мнения о своих коллегах.

— Не высокого, вы правы. Но и их мнение обо мне не слишком-то отличается.

Мейтна мысленно похлопал коллегиантку по плечу.

— Госпожа, слышали такую мысль? Суждения, относящиеся к априорным, мешают ясному взгляду. И чем больше в них сора и подозрений, тем сильнее мельчает душа. А с обмельчавшей душой мало кто потом вспоминает о красоте.

— Что вы хотите этим сказать, нот Председатель?

— Замените предосудительность на голые переживания, тогда будете выглядеть в старости так же прекрасно, как и сейчас.

Госпожа отвернула порозовевшие щёки и вернулась к работе лишь тогда, когда эмоция несколько подрассеялась.

— Благодарю, нот Председатель. Теперь я просто обязана воссиять и избавиться от чёрной вуали.

К стремянке, на которой усердствовала госпожа, подошёл помощник.

— Добрый день, господин Председатель. Госпожа…, — лицом и шеей он казался молод, но волосы его изрядно секлись. Недолго думая, Мейтна услужливо отмерил шаг и отошёл в сторону, — …закуски готовы. Если хотите, можете подходить к столу.

— Я занята.

— Работа не ждёт, понимаю, и, да, повар догадывался, что вы так скажете, поэтому приготовил отдельную мисочку с лангустинами.

— Я всё ещё занята.

— С щепоткой шафрана, рукколой и сливочным соусом.

— О, а знаете, кажется, и правда пришла пора передохнуть.

Нот Церемония опустилась на ступеньку пониже. Спустившись полностью, она поклонилась Председателю и приглашающе указала на стол.

— Составите мне компанию?

— Я бы с удовольствием, но у меня… диета. Больше белков, меньше жира.

— Вы же знаете, повар что-нибудь и для вас подберёт.

— Не стоит, я правда не голоден. Не беспокойтесь.

— Как знаете, — Церемония последовала за помощником, не отворачиваясь от Председателя, — странно, никогда не видела вас за едой.

— Никто не видел, — Мейтна выдержал паузу, — личный повар, забыли?

— Он был у вас не всегда, — и, скромно улыбнувшись, она отвернулась к закускам и через тройку метров схватила лангустина за хвост. Аккуратно вырвав клешни, она утопила хвост в соусе, а перед этим весьма заботливо обсыпала белую гладь мелкими-мелкими дольками зелени.

«Подметила, вот жеж… интересно, догадается развить эту мысль? Или… или не станет? Думаю, что нет. Чересчур прагматична. Для таких неочевидных догадок тем более». Мейт-губернатор обернулся к портьеру: слова на уровне взгляда, как ни странно, уже проглядывались: «…Наши голоса — твоя кровь. Прозрение — заслуга старого и ещё не написанного девиза. Разверни его к новым границам, и мы услышим далёкое эхо. Рубеж перестанет быть рубежом, эхо — голосом неизвестности, придёт новый источник. И он будет работать. На наши голоса, а по цепочке — на твою кровь. Покоряй, расширяй и рассеивай, и наблюдай, как волны выходят из берегов. Рок станет всеобщим, возникнет новый порядок, а спустя миг, когда волны отступят, исчезнет и нечто „чужое“. Чужой голос канет. Все голоса — твоя кровь…».

Следующий абзац куда-то пропал. Мейтна потеребил складку портьера, потрогал «намётки» букв, но потом отстал. Быстренько вернув голову на исходную, он принялся додумывать следующие предложения. «Отличный повод потренироваться, что ж… Вознеси меч, а мы превознесём его миру. Обрати знамя Третьего в горн, и его искренняя любовь нас коснётся. Рано или поздно — в час сна, за столом, при нужде. При нужде, да, а дальше… дальше… так, нет… нет-нет-нет, не при этой нужде. Чёрт бы меня побрал. Хм, а так даже смешнее, — Мейтна про себя улыбнулся. — Впрочем, я здесь задерживаться не собираюсь. Выйду отсюда под плач и под выстрелы или под визги. Или под испепеляющий звон. В общем, выйду иначе, нужно лишь момента дождаться. Когда шар в моей руке треснет, эта напыщенная ересь всё равно сгорит. Так что оставим, дадим госпоже время как следует собой погордиться».

А Церемония тем временем доедала закуски и уже возвращалась, чтобы вновь залезть на стремянку. Перед этим она выбросила салфетку в мусор, сдержанно поблагодарила помощника и в конце указала ему на зеркало в дальнем углу. Похоже, его основной задачей, как и задачей многих его соратников, было создание всех условий для яркого освещения. Зеркала уже лоснились от блеска, но, как и подобает всякой прихотливой организации, работа над любого рода нюансами продолжалась до последней минуты. Виновник торжества не вошёл, а значит, идеал не достигнут. Церемония, раскрыв ладони и положив их друг на друга, как будто заново готовилась поприветствовать Председателя.

— На чём мы остановились?

— Уже и не вспомню, моя дорогая, вроде бы на том, как я филигранно выписал вам комплимент.

— Да, точно, что-то припоминаю. А что было потом?

— Я пообещал ещё один комплимент, когда выпадет удобный случай.

— Враньё, но так и быть, господин Председатель, я позволю вам дождаться этого удобного случая.

Мейтна отошёл от портьера, и, подставив ладонь, подождал, когда госпожа примет помощь и встанет на нижнюю из ступеней. Стремянка качнулась, и госпожа полезла чуть выше.

— Вы напомнили мне близкого друга.

— Да? И чем же?

— Он был так же учтив. Так же любил проявлять заботу, пока не переходил грань.

— В чём, в учтивости?

— Именно. Только потом я узнала, что в его семье это считалось великодушием.

— А что вам давало понять, что он проявляет заботу не искренне?

— Моя покладистость и положение в обществе.

— То есть сам ваш друг в неискренности замечен не был.

Госпожа остановилась перед последней ступенью. Вопрос, звучавший как утверждение. Она взглянула на Председателя и увидела, как он переминает ноги и ожидает, когда она согласится вступить в свой же капкан.

— Не был, всё так, однако это не отменяет того, что он казался уж слишком назойлив. Постоянно крутился рядом, не жаловался, жил моей жизнью. Как будто его жизнь зависела от чьего-то сердцебиения.

— И это ли, госпожа, не повод поверить, что наш род окаянный ещё на что-то горазд?

— Что-то из Купа, нот Председатель?

— Нет, из другой пьесы. Аура. Монолог головореза, обращённого в агнца и рождённого заново на заблудшей земле.

Госпожа ненадолго задумалась, глаза её продолжали таращиться на Председателя, но глядели уже насквозь. Пауза смутила только её. Распугав туман перед собой, ноточей мотнула плечами, протянула руки вперёд и начала ровно с той точки, на которой ей предложили перекусить. Мейтна вернул ладонь за спину, погладил одичавшие пальцы второй ладони и схватился за её тыльную сторону. Спустя миг он демонстративно откашлялся:

— Несмотря ни на что, в первую очередь вы называете его другом, причём близким. Случилось что-то особенное?

— Ничего особенного, нот Председатель, мы переспали, — Церемония приняла невозмутимый вид и передала эту невозмутимость голосу.

— О, пожалуй, это… это очевидный исход.

— И это ещё не конец, мой господин, исход дальнейший принёс нам чуть меньше радости. Он погиб из-за несчастного случая, а я, вместо скорби, равнодушно ушла в себя.

— В этом нет ничего постыдного.

— Разве? А если я в довесок скажу, что до сих пор не увидела его могилу?

— Ну, тогда я отвечу, что каждый имеет право на собственные переживания. Указывать вам я не вправе, никто не вправе, верного способа мириться с утратой попросту не существует.

— Вас точно ниспослали свыше, — Церемония посмеялась, — спасибо вам. Как-нибудь я выйду за пределы Коллегии и навещу его.

— Обязательно навестите, а пока дайте вине поулечься. Как только она полегчает, как только перестанет отбрасывать тень, ваши ноги сами вас поведут.

— Ещё раз спасибо, — Церемония, отмахнувшись от пыльного облака, благодарно кивнула вниз и вернулась к работе, не дав паузе вновь её засмущать. — Откровенно говоря, с его смерти и начались все эти слухи.

— Что? О каких слухах речь, госпожа?

— Вы позабыли? Или… или вы вовсе не знали?

Мейтна внутренне загордился собой. Чуть-чуть растерявшись, госпожа напомнила ему, почему он всё-таки встаёт по утрам. Он поддерживал эти слухи, подпитывал и слегка прихорашивал. Где-то они делали из неё чудовище, в каких-то деталях — жертву. И Мейтна поймал себя на мысли, что мечтает услышать историю из первых уст. Его ждали оправдания или новая порция обвинений. В любом случае, идеальный материал. «Материал, прежде чем хлопну дверью. Ну давай, не томи, говори уже».

— Я не собиралась вас озадачивать, господин.

— Ничего, ничего, я в порядке. Если вы не против и если рассказ не угрожает вашему настроению, я бы с удовольствием его послушал.

— Прекрасно, только молю вас, сочтите всё это глупой шуткой. Наша община смеётся над этим по-злому, будьте любезны, хоть вы посмейтесь над этим по-доброму.

— Вот вам моя рука, — Мейтна выставил ладонь и клятвенно свёл пальцы друг с другом.

— Тогда секунду, — ноточей отпустила портьер, склонилась над верхней ступенькой стремянки и выхватила зеленоватую росшивь. Приставив её к бархату, она выудила из рукава спицу и аккуратно, совсем легонько задевая края, принялась пришивать узор. — После смерти друга я жила ещё в городе. Работала церемониймейстером. Работала там, где он в последний год давал концерты. Его труппа со мной более-менее ещё общалась, но вот главный оркестр и академики… мягко говоря, они глядели на меня с непониманием; размышляли, иногда вслух, зачем я вообще здесь нужна. Но спустя три месяца после его кончины наступала важная дата — столетие основания филармонии, и её директор услужливо попросил меня организовать для них вечеринку. Большой Зал, главная сцена. Я лишь единожды в те времена бралась за столь масштабную задачу. Я должна была развлечь музыкантов, обходясь без музыки, и после суток раздумий решила, что в данном случае нужно разыграть единственно верную карту — привлечь сообщество. Показать, что оркестр значим не только для партеров, балконов и бельэтажей. По моей просьбе в актовом зале повесили полотна и перфолинзу, чтобы организовать связь с другими академиями, их директорами, оркестрантами и композиторами. Задача была в том, чтобы выудить у них немного времени для записи поздравлений. Также в тот день я приготовила много подарков. Каждый — был строго индивидуален. Пришлось пошпионить: влезть к кому-то во двор, а к кому-то и вовсе напроситься в гости. Часов ушло уйма. Я спала, наверное, по четыре часа в сутки, весь месяц. Со многими пришлось налаживать заново связь, с кем-то — общаться впервые, но почти все, я заметила, как-то уж слишком показывали клыки. Я догадывалась, насколько их обидело моё отсутствие на похоронах и насколько мой друг был им важен, но не представляла тогда, насколько же сильна была их неприязнь.

Оказывается, я украла его, увела за собой и отвернула. Он не видел цели, перестал видеть друзей, а родных так вообще перестал видеть. Моими скулами он восхищался исключительно потому, что я его принуждала, а ямочки, по их мнению, так вообще сошли с физиономии Отвергнувшего. Того, кто покончил, как помните, со Вторым. Видите ли он тоже козырял такими же ямочками, как у меня.

Но все нападки внезапно куда-то улетучились. Наступил праздник, и посреди вечера на сцену посыпались все те, кто разделял праздник через экран. Оркестранты из других коллективов, мэтры и такие же щуплые академики. Выйдя туда, на сцену, прожившую сотню лет, они разыграли новую композицию. Гимн новых начал. От правила пришлось отступиться, музыка всё-таки прозвучала, в привычном виде, но стоило ли в этом винить только меня? Совсем нет, как организатор я была почти что чиста перед изначальным планом. Моя задумка с последним подарком перевоплотилась в выходку, в выходку гостей, посчитавших, что моя задумка просто ничто. Неожиданного появления и поздравлений вживую будет мало, и они не ошиблись. Только вот за этой кульминацией почти сразу же подоспела развязка.

В три ночи погиб директор филармонии. Он ушёл с праздника и оказался заколот. Я была с ним. Он провожал меня до дома, заканчивал свой грандиозный рассказ о прошлом — о временах, когда он побирался, играя на даузу. И тут последнее, что он услышал, пока я не начала кричать, это рассказ о кошке, подаренной моим близким другом. Нашим общим другом. Директор собирался погладить Оширстку — кличка ему, помню, тогда очень понравилась, — и вместе мы хотели поделиться с ней историями, когда её бывший хозяин нас больше всего раздражал. Директору не хватило всего километра.

Мерзавец воткнул нож в живот, оттолкнул бедолагу и полез ко мне. Я сразу же бросила ему сумочку, бросилась на колени и стала просить директора подняться. Нож крутился у моей макушки, мерзавец корил себя, орал на весь переулок. Кто-то, по его соображениям, должен был вернуть время вспять. А я в это же время просила у всех прощения. Молилась, кому только можно. Молилась навзрыд, и выродок это явно слышал. Пихая в плечо и угрожая ножом, он «вежливо» клянчил, чтобы я, наконец, закрыла свой поганый рот и не мешала ему думать. В шоке я то плакала, то желала мерзавцу смерти. Затем — чуть-чуть успокоилась и пригнулась к груди директора. Нож меж тем всё вихлял и вихлял. Мерзавец постоянно озирался. Ему, видно, не хотелось брать на себя вторую душу, но и просто так оставить свидетеля он не мог. В итоге, нож от макушки всё же отлез. Мерзавец струсил и убежал. Напоследок он выдрал с моей шеи колье, сунул в сумочку и скрылся где-то там, куда я уже не смотрела. Слышались только лужи.

Прошёл час. Дом стоял от меня целую вечность, поэтому я подумала, что разделить сон на груди нового мёртвого друга — не такая уж и плохая идея. Однако посторонние шаги меня отпугнули. Крики разбудили жителей, пришёл какой-то сброд — поглазеть или украсть что-то вдогонку. Я медленно поднялась, опустила голову и направилась ещё дальше от дома. В него я попала только на следующий вечер, с утра — допрос в участке, в полдень — допросы академиков, оркестрантов и родственников.

Церемония отрезала кончики ниток. Убрав спицу в рукав, она, согнув локти, развела руки и чутка приклонила голову к плечу. Росшивь легла как нужно. Она стряхнула пальцами прилипшие нитки, погладила у узора сердцевину, пригладила края и ещё раз внимательно присмотрелась. Всю паузу она провела с сосредоточенным видом. Наконец, лицо прояснилось, она наклонилась над верхней ступенью стремянки, достала новый узор и порылась в рукаве.

— Весь следующий год я провела в изоляции. Дом, походы до рынка, прогулки, дом. Чтобы не свихнуться вконец, решилась на утренние пробежки. Оширстку брала с собой, она обычно бежала впереди, рыскала в траве, помогала отвлечься от мыслей. Я умилялась и наблюдала… лучшее из моих тогдашних решений. Убегать от самой себя в одиночку казалось сущим кошмаром. Я мало спала. В тот год меня навещала только тётушка, кто-то ещё из родственников. А академики, и я их понимаю прекрасно, постарались обо мне поскорее забыть. Мне показалось это правильным. Встреться они мне, особенно в то время, когда меня тошнило от самой себя, я бы лишний раз вернулась к тому несчастному вечеру.

Праздники стали наводить тоску. Зеркала я накрыла шёлком — моим золотом, моим единственным напоминанием, что я, оказывается, когда-то ещё работала.

Церемония внезапно остановилась. Глянув куда-то сквозь стену, она покрутила спицей и вернула её к росшиви только через десяток секунд.

— Странно, только сейчас пришло в голову, что всё поменялось как раз в тот момент, когда я случайно увидела себя в зеркале. В зеркале гостиничного фойе. Но до этого, помню, рассылала резюме куда попало, хотела заняться чем-то непривычным, чем-то, что ещё дальше уведёт от причины вспоминать прежнее ремесло. Отель в этом плане хорошо помог.

В первые месяцы я работала за стойкой, встречала гостей и выдавала ключи. Пришлось привыкать к людям, но это даже шло мне на пользу. Привычка поднимать глаза вернулась. Вернулась и привычка улыбаться, использовать мимику — без этого бы уволили. Скажу больше, я перестала страдать бессонницей. Да и попросту страдать мне было уже некогда. Новые лица, не знающие моего багажа, и я, не знающая, что у них за плечами. Это казалось мне каким-то чудом, какой-то великой наградой свыше. Гости появлялись, общались со мной, западали в душу и исчезали. Никакого общего горя, никаких привязанностей, обычные мимолётные отношения. Я провела за стойкой три-три с половиной месяца и подумала, что вполне заслуживаю идти дальше. Меня повысили, предложили стать управляющей отеля, где я уже довольно освоилась.

Круг общения сузился — меньше лиц, больше звонков и договоров. Расстроиться бы, да нет, наоборот, я даже в какой-то момент обрадовалась. Работа поглощала, как мне и было необходимо, и я была счастлива хотя бы тому факту, что не стою часами под душем. В общем, скорбеть и печалиться я попросту не успевала. Отель торопил, менялся, не давал спуску, а потому я вскоре и вовсе забыла, что жила чем-то ещё. И вот так, за новой работой, прошли мои светлейшие из светлейших годов.

Ошибкой моей в те года было знакомиться с постояльцем. Поначалу, правда, он им не являлся. Всё из-за скуки… из-за банальной чёртовой скуки.

Помню, он сидел в приёмной больницы, и, как и я, ждал врача. Мы оба были простужены. Он сильно чихал, а я не стеснялась желать ему здоровья — раз за разом, отвечала на каждый чих. А он в это время всё краснел и краснел. Наконец, мы оба рассмеялись. Довели эту ситуацию до абсурда и, как дети, не могли нарадоваться. Но он перестал, помню, его отвлекло чьё-то шиканье и, попомнив правила этикета, он откашлялся и извинился. Я ещё тогда удивилась, как он переменился в лице. Минуту он сидел хмурым — о чём-то, видимо, думал, — а я, тихонько поддев плечо, шепнула ему, что он выздоровел. Он спросил: «Как вы это поняли?», на что услышал мой ответ: «Вас уже минуту занимает какая-то мысль, даже чихнуть не даёт, видите?». И он вновь забыл о правилах этикета.

Врача мы прошли друг за другом. Выйдя из больницы, я пошла домой, а он, прощаясь, сказал напоследок, что ждёт машину. Машину, что должна была довезти его до отеля. И, как думаете, чей это оказался отель?

— Ваш, безусловно.

— Верно. Когда я пришла на работу, он стоял в фойе — перед этим же самым зеркалом -и что-то высматривал у себя в щетине. Конечно же, увидев меня, он обрадовался. Обрадовалась и я. Нечасто всё-таки жизнь подбрасывает подобные совпадения.

Его номер ещё не был готов, и мы присели в кресла, пообщались, успели немного узнать друг о друге. Он путешествовал по стране, узнавал о выставках антиквариата и выкупал то, что не хотели забирать богачи. Большая часть ценностей, конечно, уходила прямо-таки из-под носа, а потому своими финансами он не гордился, зато сколько историй! Сколько историй происходило потом, когда все богачи оказывались за пределами аукциона. Когда он рассказывал, на что ему приходилось идти, чтобы добыть вещь поценнее, глаза его просто горели. Пылали даже! Но затем ему пришлось остановить свой рассказ. Замерцали мои часы. Меня ждали дела.

Я попросила его как-нибудь рассказать концовку, и постоялец пообещал, что расскажет её этим же вечером. Можно сказать, что он пригласил меня на свидание. Мы встретились, на крыше отеля. Поначалу его что-то тревожило… «Боюсь высоты, — помню, произнёс он, — сестра упала однажды с крыши, я её держал за руку, а она соскользнула. С тех пор ни она, ни я не покупаем квартиры с лоджией или балконом, и не выше первого этажа». Я попросила прощения, а он лишь ответил: «Извиняться не стоит, со страхами нужно бороться, всю жизнь. Тем более, вы же сможете меня удержать? Ну так, если что?» Я ответила, что ухвачусь во что бы то ни стало. И мы оба опять рассмеялись. Следом он рассказал мне концовку той нерассказанной истории. А затем перешёл к следующей, затем — к ещё одной, потом закурил, предложил сигарету мне, а далее рассказывал и рассказывал.

Я долго не верила, финальную историю я посчитала неправдоподобной, на что он махнул рукой. «Не заставляйте меня давать обещание. Пойдёмте со мной, и я докажу, что я не лгу. Прошлые девушки верили, и вы поверите. Только один момент: вы будете моей соучастницей, не против?». И, почуяв, как под кожей пробегают мурашки, я, конечно же, согласилась.

На следующее утро он ожидал меня в фойе, мы отправились к аукциону и тут вдруг я узнала, что играю участницу с особым допуском. Я должна была проникнуть в аукционный дом, пересечь зону хранения и оказаться в комнате предпросмотра. Ведь только в ней я могла дать доступ напарнику — в роли личного оценщика антиквариата.

— И роль этого оценщика взял на себя ваш новый друг?

— В том-то и дело, что нет. Среди богатеев и организаторов аукционов о нём уже давно ходила недобрая молва. Его даже втайне прозвали «Ушлым купцом» — вот настолько он был всем известен. Но он успокоил меня и пообещал, в очередной раз, что всё пройдёт, как по маслу. В качестве залога оставил мне в пользование своего приятеля-оценщика, и наказал ничего не бояться.

Нас уже ждали. Я ломала пальцы, от волнения потирала шею, а лот всё медленно уезжал и уезжал. Затея моего приятеля оказалась на грани срыва, но где-то в метрах от выхода из комнаты предпросмотра я всё же выбросила руку и попросила остановить тележку с лотом. Мой «оценщик» начал задавать куратору аукциона вопросы, тянуть время, а аукционист просто стоял и отбивался одним и тем же аргументом, что в «в его доме» обману никогда не быть. И тут я догадалась, какую хитрость придумал мой новый друг-постоялец.

Свет отключился, меня кто-то толкнул в спину. Уже сидя на полу, я услышала, как крошится разбитое стекло. Когда свет включился вновь, я намеренно не поднималась, дышала так часто, как только могла. Испуг я изобразила мастерски. В шоке куратор начал давить на оценщика, потом расспрашивать меня, но мой «дамский испуг» быстро отбил у него желание выклянчивать у меня ответы. Стереотипным дамам свойственна слабость в сердце, на это он и повёлся. Нас с оценщиком вывели.

Нот Председатель, как вам кажется, какое место назначил мой новый друг после успешно выполненной операции?

— Мм, дайте подумать… что-то неподалёку от отеля?

— Вы близки. Мы поднялись на его крышу. Увидели вместе с «оценщиком» крохотный круглый стол, две бутылки вина и три бокала. Постоялец уже держал в руках один из бокалов, он кивнул в нашу сторону и пригласил к столу. Пора было справить успех в ещё одном «ушлом купеческом» деле. Прозвучал тост, мы долго болтали, солнце медленно уходило за горизонт. Когда приятель-оценщик достаточно опьянел, я на радостях пригласила постояльца к себе в кабинет. Дальнейшие тридцать минут вам известны, но что было потом, об этом… об этом я бы в другой день умолчала.

— Он-н-н, — задумчиво протянул Председатель, — как-то обидел вас?

— Нет, что вы, нисколько. После секса он остался таким же порядочным и обходительным. Кажется, он даже и не ставил цели добиться меня и исчезнуть, так как вовсе не знал, что судьба ему меня подкинет.

— Тогда о чём же вы хотели бы в другой день умолчать?

— Вы скажете, что это глупое совпадение.

— Я этого не скажу. Постараюсь, по крайней мере.

— Пообещайте мне, нот Председатель, — Церемония, пригладив новую росшивь, вновь сунула спицу в рукав, отвела голову и тщательно всё рассмотрела.

— Если спуститесь, дам вам ещё одно слово.

— Отлично, как раз собиралась спуститься, — немного подштриховав узор, госпожа выглянула вниз, аккуратно опустила ногу и вскоре оказалась на паркете.

Церемония повернулась, Председатель стоял в полуметре. Прежде чем дать слово, он рассмотрел, как её тонкие волнистые брови распрямились, а нос чуть задрался, при этом руки от волнения сцепились у живота. Следующее откровение её и вправду тревожило, показная уверенность понадобилась лишь для того, чтобы отпугнуть любой намёк — на насмешку или ухмылку недоумения.

— Как и обещал, вот вам моё второе слово.

— Тогда позвольте…, — Церемония опустила глаза и немного увела их в сторону, — …в общем, мы с ним более не увиделись. Ночь в моём кабинете стала для нас обоих последней. Для него же, впоследствии, последним стал тот день, когда… когда… так вышло, что он увидел перед уходом Оширстку. Я не могла держать её дома, она бы оголодала, дома я практически не появлялась. Поэтому он увидел её, взял на руки, присел на кровать, и… нет… нет… это совпадение, давайте забудем, — Мейтна увидел, как на лице госпожи проступила слеза, — не слушайте, я несу ерунду.

— Это уже в прошлом. Церемония, сейчас это всего лишь воспоминание, — приобняв её, Мейтна ощутил мягкость её волос и вместе с тем нечто, похожее на приятное чувственное схождение. Открытые души так легко делятся превосходством, подумал он, так просто и грубо отметают самооценку, что он бы удивился, если бы не воспользовался случаем и не ощутил привкус гордыни.

— Она сидела на его коленях, только и всего. Единожды зевнула, помню, посмотрела в глаза и спрыгнула. Он еле-еле успел закончить шутку: «Ну что, я похож на злодея, готового поработить всё и вся?». Да, так он и пошутил, а затем поцеловал меня, забрал вещи и испарился. Оширстка лакала сливки, а я всё смотрела в окно и думала, вернётся ли мой постоялец когда-нибудь за новым трофеем? Я ничего не знала об аукционах, но в тот же день заглянула во все записи, во все объявления о выставках, прогнала ежегодные и узнала о тех, что проводятся раз в несколько лет. Напрасно… это была бесполезная трата времени.

— В следующем городе его поймали.

— Не только, нот Председатель, сотворили страшное. Будь моя воля, то утро я бы выжгла из воспоминаний вместе с утренним магни-текстом, — Церемония отошла от плеча Предеседателя и достала из рукава платок. — Прошло около недели после нашей с ним милой аферы, я позавтракала, пролистала магни-текст до четвёртой страницы и вдруг узнала, что с моим постояльцем покончено. Его загрызли собаки, на чьей-то ферме. Как оказалось, во время своей новой аферы он перешёл дорогу главарю местной мафиозной группировки. И пока мой друг пытался перехватить драгоценность, шавки главаря подошли сзади, кинули его в багажник и увезли на ферму. Потом избили и забрали всё нажитое. А в конце — пустили на него голодных псов. Вот как-то так, на четвёртой странице магни-текста, наша дружба с постояльцем и завершилась.

— И вы никому не рассказывали?

— Рассказывала, но всегда получалось, что рядом оказывалась только Оширстка.

— Я сожалею.

— Не нужно, нот Председатель, главное, чтобы вы помнили о своём слове.

— Конечно, моя госпожа.

Церемония резко дёрнулась вперёд и впала в объятия. Во второй раз она держалась чуть крепче, душа её буквально срывалась с петель. От неожиданности Мейтна развёл руки, на секунду забыв, что ещё стоит на ногах. Проявлять чуткость он привык лишь тогда, когда по плану следовало её проявить.

— Помните своего предшественника, нот Председатель?

— Конечно же помню.

— Говорят, это тоже моя вина. Он слишком близко подпустил меня к себе, усадил в кресло своего зама, и за это в скорости поплатился. Я принесла смерть другу детства, директору филармонии и постояльцу отеля, а до вашего предшественника — владельцу лавки, доброму прохожему и соседке, взявшей Оширстку на попечение.

— Целых семь жизней.

— Да, нот Председатель, слухи вменяют мне именно столько.

— Получается, осталось всего две.

— Почему же? — голова госпожи резко отнялась от плеч. Глаза забегали, ища во взгляде Мейтны подобие деликатности. «Объяснится, значит поверил слухам».

— Не обижайтесь, я просто… это чистая математика. Вы же знаете, сколько кошкам отведено жизней, по поверьям?

— Я зря вам всё рассказала, — уголки губ сжались, брови сложились так, будто дальше должен был последовать удар. Смелости хватило лишь на резкий толчок. Церемония пихнула Председателя в плечи, сделала оборот и наклонилась перед полами портьера. Работой она собиралась затмить паузу и занять разбушевавшийся взгляд.

— Я иногда бываю таким, госпожа, говорю глупости, невзначай, простите. Только не отворачивайтесь. Если подумали, что я не воспринял ваш рассказ всерьёз, то могу заверить, что я воспринял, и я глубоко опечален. Никому… никто не достоин такой судьбы. Ещё раз простите.

— Уберите руки, нот Мейтна, ради вашего же блага.

— Через месяц этих слухов не будет.

— Уйдите, — Церемония увела плечо, съёжившись и прижавшись к коленям. Руки Председателя сначала замерли, а затем, немного покоробившись, поплелись в область бёдер. — Вы плохо слушали мой рассказ? Уйдите и избежите метки. Или стойте, тогда вы облегчите мне задачу. Поможете убрать с пути хотя бы одного недомерка, верящего в эти слухи.

— Вы переходите грань, госпожа.

— Пускай, только дайте закончить с залом, и я сама, на ваших глазах, выпишу себе увольнительную.

Вскрик. В самом начале зала. Одна из помощниц Церемонии у входных дверей схватилась за лицо и от изумления рухнула на колени. Обернулись другие помощники. Вздохом окатило сервированные столы и расшитые стены. Возник ужас, и он мигом отразился на зеркалах.

Мейтна заметил ноги, они убегали тенью. Что-то лежало. За секунду до этого это что-то приземлилось на пол и издало сильный стук. Неизвестный знал, в какую секунду показаться, выждал момент, выскочил и исчез, дабы ни единая голова не успела вовремя обернуться и поймать в поле зрения его мину. Мейтна догадывался, что произошло, однако чуял подвох. Что-то произошло не по плану, кто-то явно его не просветил. Впервые, не посвящённый в детали, мейт-губернатор боялся опускать глаза.

— НЕ-Е-Е-Е-ЕТ! — завопили по левое от него плечо, — Нет-нет-нет-нет, лапушка, нет-нет-нет, не-е-е-е-т! — разбушевавшийся взгляд внезапно стал одёргиваться от ужаса.

Церемония разбежалась и направилась к середине Широкого зала. Затем сложилась в коленях и гуськом подползла к Оширстке.

— Милая, нет-нет-нет, что это… кто это с тобой сделал? — чучело кошки, набитое перьями, прибавило в животе и боках, — Моргни… моргни, прошу тебя, не пугай, родная, я рядом, хозяйка рядом, не пугай меня, прошу, моргни.

Слёзы потекли охотней, но мёртвый взгляд кошки, уткнувшийся в узоры на парадной стене, стоял на своём. Слова хозяйки уже не трогали слух, разум утих, последовал в колбу или ведро, повторив тот же путь, что совершили миниатюрные кошачьи мозги. Чучело застыло с открытым ртом и по задумке автора желало произнести последнее слово, на которое оно решилось перед уходом. Если это слово должна была услышать хозяйка, то автор постарался сохранить его в первозданном виде.

Церемония погладила поднятую наверх лапу. Руки тряслись, кожа на них вмиг побелела, ноточей еле сдерживалась. С трудом дотрагиваясь до располневшего живота, она двигала второй ладонью как кисточкой. Хрусталь или тысячелетняя керамика, в тот момент ужас представлял шёрстку в подобном ключе.

Мейтна заметил, что стоит, как вкопанный. Ему не нравилось. Он выглядел так, будто не знал, что этому суждено было сбыться. И он не знал. Ему не нравилось. Его застали врасплох. Буквально унизили. Он ни о чём не догадывался, и как зачинщик подобных потех, оказался повержен. «Кто-то явно перестарался!».

Подойдя к госпоже Церемонии, Мейтна вновь протянул руки, но остановился, уже сам, побоявшись напомнить, кто в ответе за недавнее ненужное замечание. Самое ироничное, что замечание касалось Оширстки. Она забрала семь жизней и умудрилась уйти. Раньше положенного. «Кто-то явно перестарался!!!» — ещё более решительно прокричал в голове Мейтна и как-то буднично преисполнился разочарованием. Поверье не имело силы, его разрушили, подтолкнули к сути, как будто судьба сама не смогла бы распорядиться им, как следует. Мейтна был в гневе. Портной разошёлся, а если это совершил не Портной, то расследования, а затем и тихой расправы было не избежать.

Ему на выручку пришли помощники госпожи. Они стеклись к середине зала, молчаливо склонились к Оширстке и начали приговаривать слова скорби. Руки Председателя вытеснили назад, их оттёрли, всё прибывающие и прибывающие помощники по поручению.

Госпожа спокойно сорвала голос, возмущение Председателя, вполне разумно, отошло на второй план.

Ноги повели его к выходу. Через минуту он очутился у массивных дверей, под белой аркой, под окрашенной красной лепниной, а далее его ждали лишь лесенки и пролёты. Двери, что он оставил, лоснились от блеска, как когда-то намытые зеркала Широкого зала, но, как и голова мейт-губернатора, они вскоре утопали в другом. Их охватили догадки, радости заметно поубавилось. Торжествовал только бархат. Парадная стена, занятая портьером и обёрнутая в широкие буквы. Послание воспевало назначение будущего Адмирала и надменно впитывало мимолётную скорбную новость. Смерть Оширстки — настоящий пустяк, оставалось дождаться каких-то пары недель. Прилёт нового покровителя сменит повестку, и лица Коллегии, как обычно, вновь воспрянут. Благо, всё было готово. Посадочная площадка, Длинный коридор, Высокий зал, Тесный коридор и Широкий зал.

Вся Коллегия оказалась готова принимать гостей.

Герой жил. Лес до сих пор отдавался шелестом. Покачиваясь, верхушки задевали лишь стеклянный купол и совсем не ждали наступления пепла. Мейтна долго вглядывался, вертел подставку, брал в руки лупу, но так и не мог заставить появиться герою. Шар определённо обладал разумом, доказывать лишний раз было не нужно, однако никогда ещё он так усердно не заметал следы. Горе-пленник оставался с приключениями наедине, и в какой-то степени Мейтна радовался, что не может подглядеть за ним, стать свидетелем неудач, которые потенциально способны были привести его к краху. «Придёшь к краху ты, и мне придётся мытарствовать здесь десятки и десятки лет. Продержись, буквально немножко, пару недель, может меньше, ты обязан. Я знаю, что ты силён. Поэтому держись. Этот народ меня доконал, он может прийти за мной, столица будет в огне, если я останусь. Поэтому ты просто обязан… слышишь? Я сыт всеми по горло… всеми! Избавь меня от мучений, и я ещё подумаю, что сделать с твоею свободой». Прошла минута, глаза устали, и тут подставка сувенирного шара заскребла по дереву. Остановившись в углу стола, стеклянный купол замер под холодным осенним лучом.

В дверь постучались.

Мейтна, подняв глаза, тут же откинулся в кресле:

— Заходи.

В кабинет вошёл никто иной, как секретарь. Щёлкнув замком и легонько облокотившись о дверь, помощник нот Председателя сложил руки за поясницей и развернул к хозяину привычную отрешённую гримасу.

— Я кое-что узнал, как вы и просили.

— А иначе ты бы и ни пришёл, так?

— Кошку госпожи в последний раз видели в кабинете господина Мотылька.

— Кто-то конкретный? У кого был доступ в его кабинет? Давай без расплывчатых формулировок.

— Его служанка, помощница. Она завела Оширстку к нему в покои, а дальше… она бы хотела рассказать всё сама.

— Ты не мог надавить? Почему она считает, что её сведения ценнее, чем сведения её хозяина?

— Об этом она бы и хотела поговорить.

— Кажется, ты меня не услышал.

— Так скажем, есть причина, по которой ко мне вышла служанка.

— Его не было в кабинете, ну и что? Мог подождать, когда он вернётся.

— Неясно, сколько пришлось бы ждать.

Мейтна полагался на продолжение, но, когда его не случилось, лицо его исказилось раздражённым укором. Заметив это и попомнив наказ хозяина, секретарь извинительно поклонился и закончил мысль как нельзя конкретно:

— Господин Мотылёк отсутствовал. Его не было при разговоре.

— Где вы вели разговор со служанкой? Только не говори, что…

— …в дверях.

— Тогда посмею напомнить, что наш многоуважаемый господин Мотылёк уже больше десяти лет имеет проблемы с костями.

— Служанка додумалась сопроводить меня в спальную, не беспокойтесь. И его там не было тоже, по словам служанки он «будто исчез».

— И именно это, судя по всему, стоит моего внимания.

— В том числе, мой господин. Беспокойство и просьбу прийти она передала именно по этой причине.

Недовольно рыкнув, нот Председатель встал с кресла и остановился по левую сторону от стола. Прихватив кумпол шара, он свободной рукой вытащил из кармана ключ и посмотрел на секретаря, ожидая, когда тот начнёт следующее донесение.

Секретарь, сохранив отрешённость в лице, отрешённо заговорил:

— Что за оружие прячут сепаратисты, они не узнали. Разведчикам не хватило времени. Зато Висм и наша общая Светоч готовы атаковать. Сепы раскрыли нам свою основную базу.

— Надеюсь, это их порядком задержит.

— Простите?

— Ничего, мысли вслух, — Мейтна поднял шар со стола и, приготовив ключ, сделал шаг в сторону запертой тумбы, — хотел пошутить, что я нервничаю… и нервам моим тоже не помешало бы чуть больше времени, как и их разведчикам.

— Оценил, мой господин. Потенциально хорошая шутка.

— Как плохо. Даже для лести звучит натянуто, — вставив ключ, мейтнериец повернул его оба раза и раскрыл дверцу. Вакантное место, как и всегда, делило полку с семью уже почившими узниками. В их клетках, в их сувенирных шарах, пепел почему-то по прошествии лет начал безвозвратно белеть.

— Как скажете. Готов посмеяться, чтобы вы смогли поверить в мою искренность.

— В искренность какого рода? В искренность лести или… души?

В ответ секретарь чуть выгнулся и издал неестественно гортанный смех. Длился он на секунду дольше, чтобы не почуять неловкость, и на секунду короче, чтобы уж точно не обвинить помощника в неискренности.

— Оценил, мой господин, в данном случае без каких-либо оговорок.

— Я рад, — Мейтна, смотря вперёд и не обращая внимания на секретаря, вдруг заметил, как белые хлопья пепла поймали обратное дуновение из открытой дверцы и медленно приземлились на чистый ровный кружок, оставленный бронзовой подставкой свежего шара. Председатель хмыкнул. Компульсивный рефлекс, пустивший корни в мозгу, приобретённый, как и титул мейт-губернатора, отразился в мышцах запястья. «Непорядок. Вытри, немедленно!». Указание прозвучало в грубом тоне, и Мейтна, капитулировав сразу же, подчинился. Шар, вместо привычного места на полке, занял столешницу сверху тумбы. — А теперь опечаль меня вестями из столицы. Насколько всё плохо?

— Плохо, мой господин. Советники рвут и мечут. Приходится порой отключать динамики. Суть сообщений одна и та же — вас просят уйти.

— Ага, как же… просят.

— Вы меня поняли. Полностью передавать их слова я не буду. Мне ещё завтра с вами встречаться.

— Да понятно, — достав из кармана салфетку, Мейтна поднёс её к полке и аккуратно, будто счищая с алмаза пыль, сгрёб белые хлопья к краю. Они посыпались на пол. На помаранном кружке от подставки остались мазки. — Спасибо, можешь расслабиться. Дружбу ты спас. Теперь-то я уж точно уверен, что честности ни от кого ждать не приходится.

— О, я польщён, мой господин. Ну так что…? — помощник повернулся к хозяину и дождался его внимания только спустя полминуты.

— Что… что ещё? — мазок почти оттёрся, но белый узенький шлейф всё никак не хотел известись.

— Служанке ждать вас в юго-западном крыле?

— Как только, так сразу.

— Могу уверить, что пропажа господина Мотылька и смерть кошки выглядят подозрительно. Коллегия думает так же, — некстати, секретарь продолжал говорить по наказу хозяина, и хуже того, с чуть большим рвением, чем хотелось бы. А шлейф всё не оттирался. Салфетка тёрла. Тёрла. Тёрла с нажимом. Но в конце порвалась. Мейтнериец плюнул, выпрямил указательный палец и принялся орудовать им. Грубый тон — навязчивый. Как и идея, пустившая корни в мозгу. — Боюсь, к вечеру показания служанки могут потерять в свежести, господин, а сколько появится толкований, можете сами представить. А представьте, сколько ваших подопечных пройдут мимо крыла и из раза в раз будут задавать ей одни и те же вопросы? — палец покраснел, Мейтна, подняв его, с досадой разглядел на кружке размазанные потёки от шлейфа.

— Ай, чёрт с тобой, — кинув салфетку вглубь полки, Мейтна прикрыл дверцу тумбы и резко поднялся на ноги, прервав тем самым причитания секретаря. — И давно тебя так интересует душевное здравие всякого отребья? От меня можешь ничего не скрывать. Лучше сразу называй день, когда вас обоих «вывести под луну».

— Мы не…

— Пока не стало совсем холодно, даю тебя шанс выбрать дату.

Секретарь двинул руками за поясницей. Дверь отворилась, и Мейтна, оттеснив помощника, вышел вместе с ним за порог. Пальцы подчинились следующему рефлексу. Навязчивость коснулась ключа, коснулась проёма в замке. Замок щёлкнул, и живой узник, в новой подвижной клетке, остался окончательно наедине. На краю гладкой холодной столешницы, под взором единственного холодеющего луча.

Воспоминания рисовали юго-западное крыло невзрачным. Убогим чуть в меньшей степени, в чуть большей — терпимым. Рельефные колонны, полные помпезности и напускного величия, тут встречались реже, чем в северных коридорах, а статуи чаще виновато сутулились, чем доблестно держали спины и радели за утреннее вдохновение работящих. Те вяло брели из спален, проходили под лепным потолком и, глядя на него, только сильнее наполнялись тоской. Лепнина таяла, узоры мешались в кучу. Весь свод юго-западного крыла в насмешку называли «воском», ещё тогда, когда у Мейтны наличествовал предшественник, при этом «воск» совсем не собирался падать, однако непременно напоминал каждому об упадке.

Коллегия брала истоки отсюда, с самой устойчивой почвы, а значит, и самого устойчивого фундамента, для которого ненужные опоры казались излишни. Колонны только потом превратились в элемент декора, а тогда, в дни строительства и активного расширения здания, они несли за собой куда более практичную роль. Правда, юго-западные жильцы нечасто проявляли по этому поводу гордость. Их восхищала перспектива окружить себя лоском, а история нынешнего крыла предлагала разве что глубокое почитание.

Отсюда, говоря напрямую, уходили с радостью. И только редкий ценитель, не обделённый умом и временем на праздное чтение, покидал его с лёгкой досадой, ведь больше нигде — никакая лепнина, ничьи потолки, — как стало однажды известно, не смогли так бесстрашно бросить пожару вызов.

Около пятидесяти лет назад великий пожар перебрался из леса и выжег Коллегию, выжег всё здание, но, благо, не дотла. Воспротивился подлый фундамент, и так получилось, в дань памяти или в целях экономии средств, обёртку крыла-основателя решили не трогать.

Вдруг всем стало понятно, куда направить вечно подгоняющие амбиции. Поиски, покорение, перегонки. Лучшей наградой стали заново отстроенные убранства, в других частях здания, а память решено было оставить где-то у разметки первого кирпича. В общем, жизнь в Коллегии заимела удобный сценарий — пока голодные и вспыльчивые юнцы гнались за богатством и титулом, сытые и мудрые ветераны искали остаткам лет надёжную проверенную защиту.

— Спасибо, спасибо, нот Председатель! Я очень надеялась, что вы откликнетесь на мою просьбу, — служанка, выбежав из дверей кабинета своего господина, остановилась перед гостем и, сложив ладони перед собой, покорливо опустила голову.

— Я не мог не придти. Пропажа господина Мотылька, к несчастью, не первая.

— Спасибо, спасибо ещё раз, — сложенные ладони от волнения задрожали.

— Не волнуйтесь, я помогу, — Мейтна прихватил её плечи и легонько, как-то по-отечески улыбнулся. Руки от плеч медленно опустились к её локтям. Служанка перестала разглядывать пол и неприкрыто загорелась надеждой.

— Ваш господин имел связи с господином Лаской?

— Так как господин отказался от секретаря, я знаю, что они переписывались, редко встречались. Их связывала работа, не более.

— Вы уверены?

— Господин редко кого выделял, все коллеги, по его рассказам, держали с ним связь лишь для того, чтобы он давал им подсказки, наставлял их.

— Когда нот Ласка не объявился, ваш господин рассказывал что-то особенное? Может, чрезвычайно расстроился, странно отреагировал?

— Нет, ничего необычного. Как и все, он просто ещё глубже погрузился в работу, начал отгонять от себя грузные мысли, если позволите. Поговорить с господином на этот счёт у меня не получилось, он всякий раз откладывал этот разговор на потом. Думаю, многие господа в тот момент вели себя с помощниками похожим образом.

— Ясно. Отведёте меня в кабинет?

— Да, господин, конечно, идёмте, — служанка, будто проснувшись, резко одёрнула голову и столь же порывисто направила шаги обратно в хозяйский кабинет.

— Кошка. Она здесь часто бывала? — следуя за служанкой, Мейтна заметил на одной из дверей множество кучных царапин.

— Увидела я её здесь с первого же дня. Мой господин перебрался в это крыло в середине зимы, пять лет назад, и, кажется, она уже тогда ошивалась возле этого кабинета, — взгляд служанки сразу же поймал верное направление. Председатель явно был удивлён, сколько раз эту дверь перекрашивали.

— Бедная, бедная госпожа. Она не заслужила такого горя. Оширстка, как я слышала, была ей лучшим другом. На момент мне стало понятно — почему так.

— Вы часто забирали её к хозяину?

Служанка потянула за ручку двери и неторопливо обернулась.

— Впервые. В начале, когда мы только переехали с господином, я попросту стеснялась. Думала, что он выгонит её, обругает, выпнет. Потом побоялась, что она испортит ему вещи, раскидает ноты, расцарапает стол. А тут ещё и аллергия, хозяин никогда не говорил прямо, есть она у него или нет, — подойдя к рабочему столу, служанка развернулась на месте и взглядом пригласила Председателя войти.

— И что изменилось? Когда вы всё-таки завели её к господину?

— Два дня назад, — девушка сглотнула. Вспомнив тот день, она от нервов сцепила пальцы. — Мне трудно передать, почему я всё-таки решилась. Хороший настрой, видимо, и день располагал. Дышалось особенно хорошо. Опять же, господин Председатель, я едва ли смогу объяснить.

— Не волнуйтесь, мы во всём разберёмся. Мне просто нужны детали.

— Конечно, простите меня, господин, — служанка, кивнув, следом посмотрела на занавеску из янтарных бусин.

— Что-то в спальной?

— Да, сейчас, — из спальной она вынесла пирамидку для хранения сливок и письмо с разорванным сургучом.

— Подозреваю, сливки предназначались Оширстке, а письмо — нот Мотыльку.

— Всё так. Письмо принёс секретарь. Пока я занимала кошку, господин знакомился с чем-то навроде отчёта.

— Как вы поняли, что это отчёт?

— Я прочла письмо, — служанка стыдливо отвернулась, — прочла, когда стала подозревать, что хозяин пропал.

— Искали зацепки? Вам же известно, что чтение личной ноты хозяина сулит для его камериста строгое наказание?

— Известно, нот Председатель, — взгляд служанки вернулся, обретя уверенность, — и я готова понести всё что угодно! Лишь об одном вас прошу — помогите понять, что с господином всё в порядке.

Председатель насупился. Перед ним, пытаясь побороть страх, стояла тёмная девушка, легонько раздувавшая ноздри и силящаяся успокоить мышцы, подрагивающие у бровей.

— Я уверен, это обычная самоволка.

— Посмею не согласиться, господин, в последние месяцы…

— Ему больно двигаться — хрупкие кости. Я об этом наслышан. Но всё же, старики перед лицом смерти обычно как раз становятся крайне ранимы. Вы наверняка и сами были свидетельницей — в сентиментах он резко прибавил. Наша участь будет такой же, вот увидите. Если спросите меня, на старости лет я бы отправился в первую очередь в сад, гулять, вдыхать ароматы цветов, или в лес, слушать зябликов.

— Вы пытаетесь меня успокоить, господин.

— Чего мне точно не нужно, так это пускать пыль в глаза. То, что вы оцениваете как утешение, я расцениваю как наиболее вероятную правду.

— Но скажите, не могло ведь его…, — служанка, опустив ноту с донесением, приподняла пирамидку со сливками.

— Что же?

— Не могла ведь смерть Оширстки его так сильно расстроить?

Мейтна протянул первую букву, но его прервали. Спину задело чьё-то плечо:

— Вы смеётесь, милочка? Неужели все так бояться это произнести?

Пройдя мимо хозяина и подойдя к столу, Портной пробежался глазами по бумагам, положил ладонь на одну из связанных кип и поигрался верёвочным узелком.

— М? — взгляд Портного остановился сначала на Председателе. — Ну что вы, это же очевидно, — взгляд перешёл на служанку, — убив кошку и сделав из неё чучело, наш достопочтенный старогвардеец просто-напросто сбежал.

— Он бы ни за что…!

— Да, конечно. Кто бы сомневался, что вы будете его защищать, — перебив девушку, Портной натянул узелок и резко его отпустил. Послышался глухой стук, и, пройдя к занавеске из бусин, мастер показал пальцем на спальную. — Разрешите?

— Портной, тебя здесь быть не должно, — Мейтна выдвинулся на один шаг.

— Знаю, господин Председатель, но дело особое. Тот самый случай, когда любопытство стоит того, чтобы его утолить, согласны? — взгляд вновь перевёлся на Председателя.

— Я не против, можете заглянуть в спальную, — служанка кивнула и протянула ладонь в приглашающем жесте.

— Благодарю, — прозвучало уже изнутри. По тому, как резко мастер отвернулся, а затем вошёл в покои, было понятно, что разрешения он и не спрашивал.

Кровь закипела. Мейтна ощутил, как к горлу что-то подходит. Что-то пыталось вырваться, вылиться на язык, хорошенько всыпать. «Дурила! Так, по твоему мнению, приходят заметать следы, во всеуслышанье?».

Мейтна ударил пяткой, отмерил шаг и, не заметив, как служанка отмерила шаг вместе с ним, неаккуратно пихнул её в плечо.

— Извините, я думал проследить за ним.

— Да, ничего, проходите, господин. Было бы неплохо, чтобы вы проследили. У хозяина много памятных вещей, которые он никому не разрешает трогать.

— Я прослежу, ещё раз простите меня.

Заиграл янтарь. Председатель вошёл столь же грубо, как это секундами ранее сделал его помощник.

— Зачем ты пришёл?! Вконец с мозгами попрощался?! — еле сдерживаясь, Мейтна встал около подоконника, сделал вид, что что-то рассматривает, пока помощник тщательно осматривал прикроватную тумбочку.

— Вы в чём-то меня обвиняете? — ничего не найдя, Портной прошёл за спиной хозяина и встал у цветов, потянув за полочку в жардиньерке.

— В какой момент ты решил, что убивать кошку, это хорошая идея?

— Импровизировал. Подумал, что вас это удивит, господин.

— Удивит…, — Мейтна отошёл от подоконника и встал у кровати, ища взглядом, за что же зацепиться. — В последние дни ты меня только испытываешь.

— Я помню. У меня же всё на лице написано, верно? — Портной развернулся, показал на шрамы и расплылся в незатейливой улыбке.

— Напоминай давай. Прибавь ещё один повод это повторить.

— Всё, замолкаю, замолкаю…, — мастер быстренько отвернулся и начал допытываться уже до полочки. В ней ничего не было. Он перешёл к цветам на жардиньерке. Не найдя ничего и в них, он горько выдохнул, тем самым выставив себя уж совсем никудышным детективом.

— Когда пробегал мимо Широкого зала, тебя никто не заметил? — Мейтна, найдя себе цель, подошёл к шкафу с одеждой и, открыв его, пролистал несколько вешалок.

— Думаю, нет.

— Сомневаешься. Это плохо, — пальцы дошли до летних рубашек, какие-то были с горжетом.

— Скажу так, господин, вероятность этого крайне низка.

— Но она есть. Не боишься, что служанке наплетут, что пробегавший сильно на тебя походит? — летние одежды закончились, за ними последовали высокие осенние плащи.

— Я посмеюсь этой дуре в лицо, если она вдруг заявится.

— Мы заканчиваем. Ты стал слишком самонадеян, — Председатель остановился на зимних шубах и заметил, что одной шубы явно не доставало, — ты заигрался, зашёл за черту, которую мы договорились не пересекать.

— А разве мы уже не закончили, господин? — Портной прокрался за хозяйскую спину и замер на осторожной дистанции. — Приготовления к прилёту будущего Адмирала закончились, и нам следует притормозить. Наш план разве не предполагал остановку?

— Я о другом. Мы заканчиваем. Совсем. Больше никаких игр, — рука отнялась. Покачнувшись, вешалка соскользнула с жёрдочки и, издав пластмассовый стук, упала. Вместо гардероба Мейтна увидел следом расстроенное лицо, — никаких игр! По крайней мере с тобой. Ты мне осточертел! Так что катись. Иди в свой кабинет и делай то, за что тебе платят. Хочу видеть тебя только в случае, если вдруг начнутся проблемы. А пока…, — Мейтна вытянул руку. Не в пример служанке, он расщедрился на менее гостеприимный жест. Портной поклонился, покорностью сменил расстройство и через секунду уже отгонял пальцем звенящие бусины.

Собираясь что-то сказать, он вдруг передумал. Рот только успел приоткрыться. Хозяин дал ясный намёк, что последнее слово всё равно за ним. Как бы ни хотелось обратного.

Портной удалился, перед этим попрощавшись с неутешной служанкой.

Мейтна развернулся к шкафу. Край глаза зацепил ещё одну значительную деталь. На верхней полке, над самим гардеробом, лежали патроны. А ещё глубже — раскрытая зелёная пачка. «Он их сгрёб. Видимо, торопился. Или просто не совладал с тремором. Служанка сюда не заглядывала. Не хватило роста или ещё чего, но он явно забрал что-то отсюда. Револьвер?»

— Вы что-то заметили, господин?

— Да, — слегка нервно ответил Мейтна и пустил взгляд ниже, — не знаете, что это была за шуба?

— Кажется…, — она подошла ближе, — …кажется, погодите, — она рассмотрела весь ряд. — Нет, не может такого быть!

— Что? Что вы заметили?

— Я всегда видела на этом месте, — она указала на крайнюю вешалку, — охотничью шубу. Да, он рассказывал, как ходил в ней в молодости на охоту. Но ведь… прошло много лет… он к ней давно не притрагивался.

— И есть догадки, почему она вдруг стала ему нужна?

— Постойте! — служанка подняла письмо, присланное секретарём. — Нет… я не верю… он ведь… слишком стар для таких дел.

— Пожалуй, мне тоже стоит его прочесть — в целях нашего с вами расследования, — и, аккуратно выхватив ноту из задрожавших рук, Председатель развернул её, опустил глаза на первый абзац и пробежался по криво расчерченным строкам:

«Скажу честно, положение не из лучших. Где бы ни был твой пропавший друг, его никто при побеге не застал. Их следы с девицей нигде не замечены. Очевидно, что они искали выход, но самый очевидный выход их не привлёк. За главные ворота они не вышли.

Чтобы найти зацепку, подумал о родных, но родных нет. Искал друзей, но их показания ничего не стоят. Те места, на которые они указали, давно заброшены и еле справляются с потолком. В Коллегии опрашивать без толку. Одной половине, что я опросил, попросту без разницы, а у другой слишком большой интерес к делу. Когда они стали задавать встречные вопросы, я понял, что им всё равно, как и первой половине. Почти все, кого мы опросили, хотели убедиться, что они мертвы, ведь это говорило о том, со слов одного, что «одно место на главной трибуне стало вакантным».

В тот момент, пока записывал последние показания, стал думать заурядными формулировками. «Пропали без вести», «провалились сквозь землю» и прочее. К этому прибавлялись и отчёты столичного ведомства. Их не было. Вот так. Просто не было. Дело официально никто не расследовал. Поэтому последнее, что мне оставалось, это понадеяться на тебя, мой друг. И поисковая группа, что ты мне отправил, помогла мне в какой-то момент поверить, что мы добьёмся успеха. Волонтёры работали безупречно. Они сразу указали на лес, как очевидное место побега, и мы в первый же день нашли нужный след. Маршрут сужался каждые сутки, мы быстро отбросили тупики, отбросили чересчур рельефные участки и пришли к трём вариантам.

Однако как я потом понял, в коллегиальном лесу то, что мы знали на подступах, в чаще первой полосы, в самой глуби, не работает от слова совсем. Мы ходили по маршрутам три дня, исключали их один за другим, волонтёры успели несколько раз потеряться, что тоже отнимало время. В общем, мы почти развернулись назад, но тут ласкун волонтёра вырвался. Он что-то услышал, побежал, унюхал кого-то. Мы побежали следом. Когда ласкун остановился, когда дал нам отдышаться, мы сами что-то услышали. Это были не звери, на них пёс не обращал внимания, это было нечто большое, даже, можно сказать, громадное. Оно сгибало деревья, пока убегало всё дальше, иногда рычало. Кажется, он не ожидал, что на него кто-то выйдет. Пёс его напугал, вечно лая и скалясь. И если был шанс выяснить, что случилось с пропавшими, то ответы явно нужно было узнавать у него.

Мы не могли дать ему имя. На наши выкрики он не отвечал. И как бы мы ни старались, как бы хорошо ни держали дистанцию, неизвестно, кто это был. Однако стало ясно одно — бежал он намного быстрее. На погоню у нас ушла ночь, мы распугали всю живность, и к утру, когда поднялись к реке, вдруг поняли, что слышим только себя. Рычало эхо, мы ещё пытались его подозвать. Но нет. Неизвестный исчез. Как и любовнички, провалился сквозь землю. Несложно догадаться, что было потом. Мы устало повернулись назад. Погоня забрала все силы, и к тому же след потерял ласкун.

Как ты догадался, мой друг, наши поиски ничего не дали. Об успехе я тут же забыл. Жаль, что твой выбор пал на меня. Прости.

Продолжая копаться в избитых формулировках, скажу, что следовало начинать раньше. След итак был несвеж. Отправь нас за три недели, я уверен, ты бы не услышал в конце «прости». Но опять же, прости.

И, если ты всё же решишься продолжить, то не надейся. Как ты его назвал, господин Ласка? Так вот, формулировка напоследок такая: Господин Ласка и его нерадивая любовница, теперь окончательно, ушли в небытие.

Забудь о них — возможно, себе же во благо».

Отчёт закончился. Отчёт, больше похожий на рассказ товарища по охоте.

— Спасибо, я продолжу искать. И благодарю вас, милая, за доверие, — Мейтна вернул письмо в руки служанки и сделал шаг в сторону выхода.

— Вас… вы поняли, куда он мог уйти?

— Наказания для вас не будет. Это пока всё, чем я могу поделиться.

Янтарь заиграл. Господин Председатель повернулся спиной, добрался до ручки двери и, по звукам, повернул её в нужную сторону. Выйдя в коридор, он спешно зашагал к тому же пролёту, откуда, собственно, и появился.

«Он не протянет и дня. А если и протянет, то второй день выкосит его точно. Он же старик, куда ему… И неужели он и впрямь взял против меня револьвер? Серьёзно? Это было бы опрометчиво. Хотя полка в шкафу большая, вполне возможно, он прихватил весь запас, все остатки, что могли бы полезть на пояс и сумку. Или все эти рассказы про кости — какая-то хитрая выдумка? Может статься, что его руки ещё помнят ружьё и смогут его удержать. Посмотрим. Доберусь и самолично спрошу».

Ноги привели Мейтну к низу пролёта, и он решил, что сперва нужно дать старику шанс. Охота терпела. Желудок если и сжимался, то по приятному поводу. От предвкушения добычи и меньше — от подступающего голода. Пока ноги продолжали вести его, он в какой-то момент подумал, что даже пожмёт старику руку. Первая пережитая в лесу ночь не говорила ровным счётом ничего, а вот вторая — заслуживала кое-какого жеста.

Дойдя до своего кабинета, мейтнериец скинул рубашку, бросил на тумбочку медальон и залез под бархатное осеннее покрывало, прямо в чулках. Он не хотел засыпать надолго, час от полудня подманивал таким лёгким, неприхотливым кемаром, благо, как он и хвалился перед скорбящей ныне госпожой, власть наградила его достаточным временем, чтобы отомстить любой тревоге и выспаться в дневной час.

— Господин, господин, — голос пихался в плечо, — я должен вам кое-что сообщить! Что-то скверное…!

Мейтна, слегка раскрыв один глаз, увидел перед собой очертания знакомого силуэта.

— Господин, ну же, вставайте, — голос всё больше пихался и с каждым мгновением как будто намеревался вспорхнуть, — пока вы спали, произошло нечто… нечто трагичное. Прошу вас, поднимайтесь, нам нужно идти!

Силуэт обрёл форму — волосы, торчащие из головы, накрылись белым, бережно прилизанным полем.

— Я не смогу объясниться за вас, вы должны увидеть сами. Ну же, господин, ноточеи не будут ждать.

Голос вспорхнул, он ещё секунду витал где-то над намятым ладонью лбом и вскоре остановился у тонкой линии. Одна линия стала двумя. Они двигались, разжимались, показывали что-то белое. Зубы. Ряд зубов. Сквозь них прорывались слова. Тонкая линия, сначала одна, потом вторая, очевидно, тоже обрели форму. Разобравшись с этим, разобравшись, что линии — это губы, он вдруг вспомнил о связках и в тот же момент, бросив все силы, направил их к пробуждению голоса своего.

— Секретарь? Что тебе?

— Ну, слава Вселенной, нам пора, нот Мейтна. Нас ждут.

— Кто ждёт? Что произошло? Сколько сейчас часов?

— Час поздний, мой господин, и вам лучше побыстрее продрать глаза. Новость требует… деликатной огласки. Она касается госпожи Церемонии.

— Что с ней? — мейтнериец, раскрыв оба глаза, поднялся на руки, всё ещё с трудом представляя, как двигать пятками.

— Она выпрыгнула из окна, господин. Прямо из своей спальной.

— Да нет, как…?! Что ты мелешь?!

— Всё так, господин, госпожа Церемония покончила с жизнью.

На последних словах ноги Председателя ударило током. Он засуетился, руки зарыскали по кровати. Он быстренько напялил на себя кафтан и вскочил.

— Где она?!

— Идёмте за мной, я вас провожу, — невозмутимый тон держался как мог, но чуть зафальшивил. Секретарь проводил нот Председателя до двери и перешёл с ним на бег.

Дверь не закрылась. Хотя это было уже неважно. Ноточей главной трибуны испустила дух, вот что сейчас было важно на самом деле.

И всё же, кое-какая деталь бросалась в глаза. Судьбе, тумбочке, кабинету, но никак не тому, кто так сладостно раздумывал о предательстве. Он молил о побеге, тешил себя превосходством, ещё большим, чем обладал сейчас, а деталь так и продолжала отсутствовать. Этим она и бросалась в глаза. Подставка нарисовала на столешнице новый пылевой круг и испарилась, как и шар, как и руки, спрятавшие находку под ворот.

Судьба привела нового узника к неизвестному порогу. Тот особо и не отличался. Та же массивная дверь впереди и столько же поворотов ключа. Отличался лишь антураж, который узник, в общем-то, и не видел. Но судьба давала взглянуть на него свысока: иглы, ножницы, кромкорезы; швы, зачатки платьев, разрезанное полотно. Фимиам и масла, идущие из свечей. Вдоль раскроев, как вдоль реки, по бережкам расходились нити. Нечестивая рука, наконец, полезла под ворот и вытащила шар наружу.

Шар застал себя перед камерой, из которой, спустя миг, полезла холодная дымка. Морозильник раскрылся, и нечестивец напоследок сказал:

— Других неочевидных мест нет. Но, думаю, ты не особо почувствуешь. Если почувствуешь, дай знать, хорошо?

И, не дождавшись, когда прозвучит ответ, рука медленно закрыла дверцу. Поступок растворился в ночи, а губы, дёрнувшиеся от улыбки, поспешили раствориться следом.

Снегопад и северный великан

Тяжесть его больше не беспокоила. Плечо нудело, но жаловаться было грех: от камней избавляла лава, а также обострённый разум, что к тому же подпитывался болью в плече. «Выбраться, лишь бы выбраться, здесь оставаться нельзя. Помирать в завалах… ну его нахрен, чересчур много прошёл, чтобы вот так бездарно слить себя в бездну. Не сейчас, точно, не сейчас, мне ещё рано». Отбросив левую кучу, ладонь принялась за ту, что завалила живот и правую ногу. Тяжесть, как он убедился во второй раз, его больше не беспокоила. Хватало и движений пары пальцев, указательного и среднего, чтобы камни, подвластные только силе воли, разлетались, словно пушинки в начале лета. Правда, его до сих пор трясло. Он так и не вынул палец. Боялся, что разум ослабнет, отвяжется от макушки и истончит ту сферу, что по его ли, то ли по велению судьбы плавно передвигала препятствия над головой. Крови натекло много, на рубашке от белого остались только манжеты. Багровой рябью она омывала и их, но почему-то сперва её занимали раздражительно синие тонкие полосы по всему покрою. Палец он разминал прямо там, в плече, что отражалось в шагах. Он стал припадать, ползти на коленях и дёргать пятками, будто его били током, но глаза оттого прояснялись. С каждым выдохом, с каждой вылетевшей пушинкой, с каждым импульсом боли страсть только росла, одержимость переплеталась со стойкостью и выливалась в могучий поток, в оттянутую лавину, сметающую любую мелочь навроде усталости. Мелочь, с которой не прийти к озарению. А он чуял, что его новообретённые в полёте силы к нему и ведут. Немудрено, ведь озарение, в частности, посещает исключительно разум. А только разум его в тот момент и питался. Единственный, что что-то приобретал, а не бессовестно сводил в коленях.

Какие-то камни всё же затеяли на него охоту, напоследок. Прибрать волосы, а заодно и впиться в мозги. Если не они, то больше никто. Он поднял два пальца, и все их старания тут же пошли прахом. Буквально. Пришлый и сам удивился тому, что совершил. Если придавить рану в плече посильнее, вызвать достаточный прилив боли, то он мог не только метаться предметами, но и менять их структуру. «Занятно, только…, — в коленях свело так, что скрипнули зубы, — только я больше не вынесу! Повторим потом, выбраться бы сначала. Перебор с открытиями. Особенно для того, кто не спешит прыгнуть в коляску».

Оставив плечо, Пришлый вдруг понял, что Мреющий пик превратился в скромную безликую горку. «В песочнице мы лепили куда выше… эх, да уж… будь ты, братец, на метров десять ниже, я бы мыслил иначе. Точнее, вообще бы не мыслил. А теперь могу потешаться как хочу и когда захочу. За это тебе преогромнейшее спасибо!». Он даже опустил шляпу, которую не имел. Красноречивый жест для погребённой заживо стороны. И умерший пик в ответ содрогнулся. Пришлый, не дожидаясь следующего толчка, побежал со всех ног, как можно дальше, иногда вприпрыжку, дабы, мало ли, не сорваться в открытый разлом. Но Исход, как казалось, больше его не преследовал. Поглотив горы, набив брюхо осколками седой древности, он забыл о живом, убрал последние щели в земле и навечно умолк, давая, наконец, заговорить заалевшему лесу.

Пришлый редко различал деревья, но не заметить, как вместо привычных сосен и пихт перед ним вырастали краснолистные клёны и барбарисы, он просто не мог. Лес преобразился, как будто хотел напомнить, что меняться тут суждено ему. И только по его собственной воле. Ничья воля, особенно опостылевших гостей, не должна выделяться так сильно. Простое негласное правило, и тут неудача. Пришлый нарушил его столько раз, что отступать было нельзя. Или он поможет себе, найдёт выход, или будет блуждать вечность. Лес дал очередную подсказку: заалевшие листья отсвечивали пламенем горящего древа.

«Один одинёшенек. Как по старинке. Десять метров вперёд, гул, останавливаюсь, тишина. Иногда какой-нибудь шорох. Взгляды неясыти, белок, мышей. Я свихнулся, правда ведь? Они всегда так одинаково выглядят? Небось преследуют меня с самого начала, с первого пробуждения здесь. Одинаковая расцветка, мех, те же размеры. Вот ни разу не видел, чтобы они проходили мимо. Ни разу. То ли память отшибает, то ли не дают расслабиться. Что хуже? Для меня лучше, если я под присмотром. Под присмотром Духа, конечно же, не Леса. Если бдит Лес, то не в моих интересах, сомнений никаких. Поэтому буду думать, что я ещё нужен, что запаса терпения у Него хватит. Обязательно спрошу, когда явится Дух: сколько Лес готов потерпеть. У выхода, уверен, один монстр меня уже поджидает, не хотелось бы сражаться ещё и со вторым.

А может я и правда просто умом тронулся, и они все разные. Вон, у той вообще другой хвост, а у того серые полосы вместо серых пятен. Да нет, ерунда, напридумывал. Тех наверняка сожрали ищейки… или земля… или реки из лавы, а эти видят меня впервые.

Пускай. Пускай разглядывают. Мне идти ещё около суток, а говоря с самим собой, я разум не сохраню. Пусть слушают все, раз они не слишком-то против».

Он выбрался на равнину. На ней ему повстречались следы — средние и большие, — что уходили к влажной заросшей низине. Сквозь заросли проглядывал свет, размашистый, стойкий, но всё же недостаточно яркий, чтобы ступить в них. Чему Пришлый и научился, находясь в зелёной ловушке, так это ценить полную перспективу. Если она окрашена скупо, хотя бы на миг, то он не решался. А тут его застали ещё и следы, уже две неизвестные, от которых именно в таком сочетании можно было не ждать ничего привлекательного. Увлекательного, да, но этап приключений, молил он, остался вместе с Исходом. И упаси Всевышняя его надоумит подбросить судьбе ещё парочку поводов поизгаляться над ним. Он желал управиться за сутки, как и рассчитали глаза, и потому уверенно пошёл следам поперёк.

Листья падали под ноги, лезли за шиворот. Притворялись золотисто-красным ковром, как будто готовились побыстрее прокрутить осень и обозначить приход холодов.

— Чересчур быстро, вам так не кажется? — зверьки испуганно разбежались, — Я думал, ваш хозяин отпускает меня, специально живой коридор строит, а тут, оказывается, ему вздумалось поскорее раздеться. Я с собой на зиму ничего не брал, эй ты, торопиться необязательно! — эхом Пришлый распугал и сидящих на ветках птиц. — Да чёрт с тобой, за сутки ты мороза вряд ли сюда нагонишь.

Он поднял руку, на ладонь прильнул подарок от смурнеющего древнего клёна. У подарка оказались прожилки, пламенно-красные, и так сложилось, что через мгновение по ним прокатился иней. Листочек почуял холод, края сгнили, и гниль затем поспешила накрыть подарок целиком. Вскоре от кленового дара остался лишь почерневший росток, он опустился к ковру, и Пришлый, к несчастью для своего складного на проклятия языка, заметил, как золотисто-красные волны под его ногами в мгновение ока обернулись чёрным морозным знамением. Холод почесал за ухом, дотронулся спины и приказал пяточкам поторапливаться.

— Да чего скромничать! Помоями уже облей, ну! Я могу подождать, — челюсти сжались в злобе. — Ненавижу! Ненавижу тебя, изверг! Ещё раз меня, тварь, подслушай! — и, не придумав более каких-либо подходящих слов, чтобы ещё сильнее обозначить свою никчёмность, Пришлый неприятно заёрзал.

Рубашка, облитая кровью, помогала продрогнуть — брала на себя роль ублюдка помладше. И первопроходец, добравшийся до самого пика, с печалью посмотрел назад, на безобразные швы поверх разломов, и без каких-либо угрызений затосковал по опечатанной бездне. «По крайней мере, там тепло. Вряд ли этот треклятый изверг меня так просто отпустит, жалость ему не ведома. Под землёй жалости тоже нет, но от жара и лавы я уходить научился хоть как-то. А тут, что-то мне подсказывает, всё идёт только по восходящей. Эх… попал я знатно. Скорей бы выбраться. И эй! Почему, дурак, опять заговорил про себя?!».

Пришлый споткнулся, переступил через камень и приобнял предплечья. Холод нарастал, и чем дальше следы чужака уходили от следов неизвестных, чем дольше он заявлял низине протест, тем проще испарялось тепло. Солнце светило так же — размашисто, стойко, — однако лысеющие верхушки деревьев как будто приподняли поверхность. Лучи достигали ладоней, когда он их поднимал, и редко касались макушки. На почве недоверия ко всему, что он видит, Пришлый даже подумал, что его закинули в воду. В воду без соли, всплесков и пузырей, в такую воду, что по чьему-то извращённому замыслу была нарисована по образу суши. Он надеялся наткнуться на норку, пускай и до чёртиков узкую, но её можно было раскопать, разворотить, и просунуться половиной тела, а затем кувыркнуться и усесться второй половиной, и так до бесконечности, покуда Лес не соизволит проявить милосердие, наслать лето или хотя бы вернуть осеннее золото, или, быть может, прокрутить стрелочки до весны.

Пришлый вспомнил, как добрый Дух рассказывал о торжественном зале и о всепамятном морозе, почти погубившем здешних зверей. Всё шло к той репродукции. Лес решился на пересказ — наглядный и, как назло, достоверный, — и в том злополучном сценарии он отдавал чужаку очевидно неприглядную роль — коченеющего зверька. Зверька, загнанного в ловушку внутри ловушки, хрустящего слоем льда и снежинок, примёрзших к ресницам, бровям и векам. Пришлый уже ощущал, как отпускает предплечья. Пальцы их всё ещё обнимали, но ладони уже не касались. Прикосновения дарили запястья, но и они совсем скоро начали отходить от груди. Изменилось ровным счётом ничего, поза повторяла ту, что отвернулась от таинственных зарослей и следов, изменились процессы, отвечающие за сохранность тепла и скорость движений. Прибрав холод, чужак стал отмахиваться, использовать локти. В беспомощной борьбе он одерживал неудачу, ведь боролся с заразой, которой тысячи и тысячи лет. Предки боролись, и то выживали не все. Зараза оседала у Пришлого в мышцах, она укрощала кожу, она замедляла кровь. Незваная природная дрянь, от которой спасенье одно — горячая бездна.

Позднее он попытался взлететь: опустил и развёл у пояса руки, устремил взор наверх, изобразил прищур и добавил от себя маленький штришок, без которого ни один убеждённый летун не действует. Однако дрожь вернула его на землю. Если он и подлетел, то совсем на чуть-чуть, одной пяточкой и на долю от доли секунд. Тело просило другого. Пришлый подошёл к дереву и облокотился. «Никаких тупых авантюр, просто иди, береги силы», — здравый смысл говорил с укором. Голова слушалась и кивала. Герой шёл, полз, вставал, и затем слал всё к чёрту. Подпитывая разум обманчивым чувством, что можно попытаться ещё, он опускал руки, разводил их и с трепетом прищуривал взгляд. Шея дрожала, пальцы леденели на зависть. Любая величественная скульптура, высеченная из подношений зимы, выглядела не столь трагично, как к этому стремился целеустремлённый живой. Сценарий разыгрывался как по нотам. Зверёк плакал, по-дурацки подкашивал лапы, сопротивлялся и не верил, что о нём более не заботятся. Его оставили — ноги, Дух, решимость, Лес, силы разума и силы, предшествующие появлению силы разума. Схвати он сучок, ещё непонятно, кто бы надломился сильнее. Он как-то дополз до ручья, удивился, как он его не услышал, и больше всего удивился, как вода всё ещё не замёрзла. Из неё исходил пар, землица вокруг дышала, бережки были приодеты в тонкий, почти прозрачный слой льда. Место, где уже проступали весенние всходы.

— Быть может… бы-быть… мо-может…, — сквозь содрогания в голосе, Пришлый резко повёл головой. В надежде увидеть оттаивающие ветки и камни, он растёр ладони, придержал лицо над паром и поплескался на щёки и слипшиеся ресницы.

Хотелось уснуть. Корочкой холод осел на рубахе и, казалось, от этой же самой рубахи продрался в мозги. Манжеты оттаяли, волосы на руках увлажнились. Он услышал биение сердца и замер, непроизвольно. Ему не хотелось. Не хотелось останавливаться, признавать поражение и ослаблять взор. Прищур так и возник, в третий раз, но уже сам по себе. Зыбкая рябь, она замерцала, мутные пятна… блёклая чернота. «Не спи, чёрт бы тебя побрал, не спи, кому говорят!!! — здравый смысл рвал и метал. Он разразился грозой, хлестнул по ушам и загорелся выскочить. — Встряхнись, слабак, ну же!». За грудки кто-то схватился. Мороз… опять он. «Да хоть на голове моей прыгайте, я всё… устал, мне нужно выспаться… дальше… дальше как-нибудь без меня», — противник здравого смысла заговорил голосом Пришлого. Подбородок качнулся, лицо склонилось к воде. Его всё-таки одолели. Такая простая, безжалостная зараза. Окоченение. Пришлый расплылся в улыбке.

Мысли кто-то засахарил, намазал тонким морозным слоем и преподнёс сознанью на пробу. Пришлый медленно засыпал, благо, не лицом в воде. Его ещё кто-то пощекотал, по подбородку, — ручей. Но затем, внезапно, его потянули за волосы и тихонько подышали на лоб. Неужели кто-то хватился? Кто-то кроме мороза? Горячая бездна.

Но бездна уже опечатана, она далеко, до неё не достать. Значит, по его душу пришёл некто другой. На самом деле, без разницы. Пришлый спокойно закрыл глаза и отдался велению рока. Его вновь облизнули, на сей раз у шеи. А затем, надкусив окровавленный воротник, представитель беспощадного рока подтянул спящего к бережку. Он задышал чаще, стал отголоском бурлящей бездны, и у сего отголоска безо всякой скромности показался язык. А затем — белые зубы, а после — ветвистые коричневые рога, по чьим толстым контурам на свету пробежался контур всё того же упрямого инея.

По округе поползли трещины. Пришлый изумился — далеко не только по земле. По деревьям, по воздуху, по муравейникам. Пространство накрылось коркой и обрелось широкими язвами, а сквозь язвы мерцали огни. Несмотря на мрачное покрывало, Пришлый ощущал тепло. Вдруг — скрежет и стон. Стонало железо, под толстой подошвой, у пронумерованных жёлтых плечей. Он оказался сидящим на борту корабля — «Берег I — X—II». Первым делом Пришлый вспомнил название, он был здесь. «Я был здесь!» — крикнул он в мыслях и сразу же побоялся, что его кто-то услышит. Его не слышали. Лампы мерцали, и из живых освещали только его. Он вдруг понял, что не было никакой округи, не было трещин, не было язв. Вокруг освещалось железо, и отныне для него горели исключительно аварийные лампы, как и, кажется, всю его жизнь. Без сомнений, он родился от перебоя в питании, родился посреди гроз и дождей, бушующих целую вечность. В этом жило больше смысла, чем в том, что его родили в утробе. Где-то там, внизу, сражаются и умирают, но точно не здесь, на уровне десяти тысяч. Километры — показатель упорства и индекс надёжности корабля. Значит, он выживет, разгонит тучи и даст братьям, наконец, как следует поболтать.

— Братья? — Пришлый быстренько осмотрелся.

— Помнишь нас? Мы тебя помним, а ты нас помнишь? — с ним заговорил ребёнок. Ребёнок в рабочем комбинезоне. Чужак видел его. «Я видел тебя!» — крикнул он в мыслях, но уже ничего не боялся. На жёлтых плечах короткостриженого мальчугана красовалось белое порядковое число.

— Колониальное рабочее судно.

— Так точно. Ну что, не поделишься, куда так надолго пропал? Все заждались, — из-за мерцания лампы мальчик то и дело исчезал в пустоте. В очередной раз, когда свет пришёл в норму, перед Пришлым предстали братья. Бригада колониальных рабочих. Они занимали все кресла. Сидели в жёлто-синих комбинезонах, открывали порядковые номера и весело поглядывали на их пару. Весёлым видом они будто бы сражались с раскатом. Но новый раскат пришёлся прямо по лопасти. Молния разрезала щит, прицелилась в пассажирский отсек и проникла под чей-то комбинезон. Один братец исчез в облаке тока, а затем, проредив правый ряд чёрных сидений, раскат забрал с собой половину рабочей бригады.

Раскат ушёл, и мальчик заговорил:

— Не бойся, ты их ещё увидишь. Они ждут твоего возвращения и покуда ты не вернёшься, мы будем ждать. Ты должен всё рассказать, понять, прежде всего для себя, иначе перестань собирать ключи. Ты же знаешь, сдаться можно в любой момент, — молния ударила в ту же лопасть, — так что прими неизбежное или будь уверен, что вспомнил достаточно. Фальши в твоём рассказе мы не потерпим. Знай это.

Пришлый поднялся. Не успев чем-то ответить, он вдруг почувствовал, как его бёдра отлипают от чёрной сидушки. Корабль, разрезанный у правой стены, бешено завертелся и подставил его голову так, что молния могла разобраться и с ним. И она разобралась. Она ударила спустя миг, прошила макушку и расщепила его до пят. А затем на сидушку упали брючины, тонкие резиновые рукава и круглый, алюминиевый ворот, под которым отзывалось гулом. Останки грозы… их голос и обратился устрашающим гулом. В нём обмякал голос мальчика. Смешивался, пульсировал, увядал. Обхваживал мысли, и, оседая в сознании чужака, выходил на прогулку. Пришлый так и проснулся — под детский одобряющий возглас.

Первое, что он услышал потом, это новый голос:

— Твой героизм меня поражает. Скажи, там, откуда ты родом, все с таким рвением лезут умирать в мороз?

— Дух, как же я рад…, — Пришлый с блаженством потёрся щекой о шею хранителя.

— Ты не ответил, но да ладно. На самом деле меня поразило другое — как ты так далеко убежал? Мы, конечно, не спорили, но, будучи мёртвым, я со всей уверенностью считал, что ты присоединишься ко мне совсем скоро.

Дух фыркнул. Рогами он то и дело вычёсывал мёрзлую шерсть.

— Тут общий загробный мир? Ты не говорил, что мы можем встречаться почаще.

— Не уверен, что тебе бы понравились наши тамошние встречи, чужак. Бессмертные проводят отдых иначе — за работой.

— А я уже близок?

— К чему?

— Стать бессмертным?

— Норовом близок, но головой… хм, то есть, если говорить на твоём языке, то скорее нет, чем да, — добрый Дух обернул голову и, кажется, улыбнулся. Из ноздрей проступил пар — столь же горячий, — каким он и растопил замерзающий лоб чужака.

— А я так старался, пересёк пики, взобрался на них! В одного!

— Я всё видел. Ты поборол Исход, и теперь придётся поумерить пыл. Ты стал слишком заметен.

— Ха, а когда-то было иначе? — Пришлый отнял щёку от шерсти и впервые взглянул на хранителя в оба глаза. Спаситель приоделся в жёсткую буроватую шкуру, переродился сообразно нуждам. Пришлому осточертело ходить, и вот… его уже несли четверо других ног. Лось величаво ступал по сугробам, одаривая плечи теплом. Согревалась и грудь, согревались продрогшие ноги.

— И всё же, поумерь пыл, друг мой. Здешними небесами, как и здешними рощами, в основном заправляю не только я. Мой братец делит обязанности со мной. И если тебе вдруг не свезёт, ты попадёшь сначала к нему. На твою же удачу, там он слабее, сейчас его занимают исключительно поиски, а не работа.

— Так это же всё упрощает.

— Нисколько, не заблуждайся. Для тебя тамошняя простота всё наоборот усложнит. В том мире не будет сигнальных огней, не будет подсказок и воспоминаний. Не будет осколков. Ты явишься чистой сущностью, не имеющей бремени, страстей и привязанностей. А чтобы научиться определять выход и подбирать новую оболочку здесь, в Лесу, у тебя уйдёт, наверное, одна вечность. А с моим братом и того две. Обижать незваных гостей, как я уже убедился, он любит в обоих мирах.

— А почему вообще твой братец ко мне так прицепился? Разве он не должен быть бесстрастным, проповедать смирение, как вариант?

— В этом и заключается его слабость — единожды посетив землю, коснувшись хода событий, созидая и разрушая собственными руками, он впустил в себя извечную земную тревогу, сначала обрывками. Но, как заведено и у вас, этой тревогой бессмертный заражается ревностно и всецело. Ею становятся поглощены наши помыслы. А уже вследствие, меняется баланс сил. Слабый заручается привилегиями сильного, а сильного начинают притеснять в свободе. Живое вступает в немотивированную борьбу, а ранее безразличные кроны и лепестки становятся на чью-то сторону. Мы с братом начинаем играться. Хотя нет, точнее, заигрываться. И с каждым пробытым на земле часом мы, как блюстители мира, всё реже и реже доверяем непредвзятой оценке.

— Мда, вот я и передумал. Бессмертные тоже страдают от комплексов. Какая дивная новость.

— Приобретённых желаний, не путай.

— А ты, значится, на земле приобрёл два пунктика: оберегать захожих гостей и вставлять ненужные уточнения, верно?

— Ха-ха, ну уж куда лучше, чем постоянно бросать в собеседника язвительные комментарии.

— Ладно-ладно, прости, согласен, мы оба друг друга стоим. Просто, поверь, я соскучился, — Пришлый по-доброму приластился к лосиной спине.

— Чего это так? Ты же не считаешь всерьёз, что мороз тебя одолеет? — Пришлый промолчал. С тяжёлым хрустом, словно это были старые дубовые ветви, рога хранителя изобразили полукруг. — Нет, серьёзно, чужак, не считаешь же?

— Я уже не знаю, к чему относиться серьёзно. В этом месте я ни в чём не уверен. Вот только мне начинает казаться, что всё приходит в какую-никакую норму, как меня тут же берут за грудки, разворачивают и пинают в зад. Ну всё ведь, я уже тут, у выхода, но не-е-е-е-ет, нет-нет-нет, чего это я удумал, расслабиться? Так на, получай! — чужак дёрнул ногой, спародировав пинок. Лось фыркнул и на минуту оставил соратника в тишине. Пришлый задумался, но слегка загодя. О чём он мечтал, так это о том, чтобы его так и пинали — вяло, непринуждённо и по возможности по касательной.

А холод тем временем спешил заявить о себе. Дав соратникам передохнуть и укрывшись вьюгой, он поторопился сделать им грандиозный сюрприз. Основа сюрприза читалась легко. В общем-то, вьюга и оказалась тем самым сюрпризом. Ноги хранителя подкосились, чужак съёжился, и о ласковых тёплых объятиях на время пришлось позабыть.

— Я не вижу, что там? Ты видишь что-нибудь?! Мы на верном пути?! — Пришлый выглянул из-за рогов.

— Я… я… я не…, — встречный ветер сдавливал грудь, — я не знаю, друг мой, наверное! Нужно пройти ещё! Держись! Держись там!!! — Дух надрывался, испытывал связки. Поток был настолько мощным, что даже ему, стойкому северному лосю, приходилось давать отпор. Дыхание перехватывало, у Пришлого в том числе. Залезая на шею, он складывал ладони у рта, вопил что есть мочи и затем выставлял ухо, ожидая ответ. Но ответ доходил не весь. И к тому же, от сколько-нибудь малых усилий организм напоминал о плече — рана от ястребиных когтей никуда не исчезла. Сущая мелочь, право! Особенно перед лицом кучи других забот. Главной среди них, конечно же, являлась вьюга. На втором месте — боль выше копыт; на третьем, четвёртом, пятом, десятом, двадцатом — пустота в брюхе пришельца. Напарники ещё что-то кричали, почти одновременно, переспрашивали и переспрашивали, не жалели связок, даже теперь, однако почти одновременно, как и мгновениями назад, они оба сдались. Говорить и доносить нечто связное… куда там! О столь важном умении отныне можно было смело забыть, отправить вариться в ту же топку, где варились объятия и ласка. Складно у напарников получалось падать, склоняться перед стихией, поносить судьбу, а вот вставать и одолевать новый метр — с этим немного погодя начались великие-превеликие трудности.

Исчез горизонт. Из-за страшного снегопада. Исчез как явление. А цепкие морозные лапы тем временем помогали снегопаду отстраивать снежную реконструкцию гор. Напарники ступали по Мреющим сыновьям — ни больше, ни меньше, — и этот лихорадочный самострой, на самом деле, имел мало общего с отцовской тысячелетней статностью. Над теми, как помнилось чужаку, облака всего лишь подтрунивали, а этим просто рукоплескали. Или, быть может, их снежные аплодисменты были обращены к чужаку. Свирепая белая месть за столь наплевательское отношение к безобидным тысячелетним реликвиям.

«Выше и выше, белее и беспощадней», — такие эпитеты приходили в голову к Духу. Напротив, чужак, видя, что их ожидает, обходился без пафоса. Он возненавидел тропу. Она нарастала неизмеримо быстрее, чем ей следовало по всем законам. Кто-то снова вмешался.

«Да что я такого сделал, а? За что мне всё это? Я кому-то перешёл дорогу или что вообще?! Ай, да пропади оно всё…», — Пришлый обратил взгляд к небесам и попросил на всякий случай прощения. Затем немного подумал. «Кто знает, может дело не в извинениях. Может, я не сдержал с кем-нибудь договор и поэтому меня заперли», — и на всякий случай, вдогонку к словам прощения, выпросил время, дабы найти что-то к обмену. С неустойкой, разумеется. «Ну я же не мог кого-то проклясть и словить проклятье в ответ? Я же на стороне добра, да? — вопрос он обратил всё к тем же небесам. — Да и вообще, какие проклятия. О чём это я? Нет-нет-нет, я не могу быть злодеем, злодеям не помогают, это я могу сказать точно. Тогда… фух, тогда скажите: почему мне так холодно? — Пришлый укутался в меховую попону, которую прежде наколдовал и проносил на себе Дух. — Обещаю, если я кому и причинил вред, то я всё осознал. Клянусь, я очистился. Тут с пороками долго не проживёшь, поэтому они ушли. И да, ещё раз, клянусь! Даже если бы я сильно захотел, я бы не совершил зло, только не здесь и уж тем более не сейчас. Этот грёбаный Лес надо мной поработал, всю душу вытряс. Хочешь, проверь! Спустись или подними меня! Я больше не тот, я обычный. Если нравится, хоть дерьмом назови, я сам себя назову, но только прошу, дай знак, что мы друг друга прекрасно поняли!».

С надеждой он не опускал взгляда. Прошло пять минут, может, семь, он особо и не следил. Его лицо осаждали снежные иглы, а он терпел, боялся пропустить хоть миг. Сигнал был близок, ему чудилось, что облака вот-вот разойдутся, и он увидит желанную невидимую ладонь. Незнакомец, мучитель или учёный имел такое же сердце, что и у него. А если есть сердце, то, стало быть, в душе могло затаиться и добросердечие.

Чего не скажешь о другом сердце. О сердце вьюги.

Горная заснеженная тропа загнала хранителя в спуск. Пришлый услышал в тысячный раз: «Держись!», — и, почувствовав, как лось совершил прыжок, крепко ухватился за шею. Вес помогал хранителю удерживаться в полёте, но в то же время — совсем не помогал приземляться. Копыта ударились о бугры — обледеневшие непонятно когда, взявшиеся словно из ниоткуда. Ровный, казалось бы, спуск показал внезапно характер. Трамплин, расщелина, наледь, поворот, новый спуск, каменный гребень, скала, поворот. Хранитель выписывал такие манёвры, что не трудно было догадаться, почему он сумел полюбить землю, как смертный. Работа не могла обучить проворству. Смекалка тренировалась в теории, но кроме теории, по факту, что ещё могли предложить доктрины загробного мира? Дух испытывал страсть, боялся увечий, стремился выжить, словно его готовили. Готовил он сам. И, подчинившись правилам мятежного Леса, он бросал себе вызов на всех парах.

— Помедленней, Дух! Я сваливаюсь! Сваливаюсь!

— Я же сказал держаться! Так держись! Или ты плохо слышишь?! А может, я начал выражаться двусмысленно?!

— Подходящее время для разбирательств, умник! Мне не до этого! Ты лучше следи за дорогой!

Дух прыгнул. На сходящем пласту из подмёрзшего снега он мимоходом рассмотрел, что было вокруг. Сигнальный огонь. Тот замаячил сквозь снегопад.

— Держ… ай, что будет, то…

— Чего? Чего ты там крикнул?!

— Ты знаешь, что делать! Крепче! Не отпускай!

И Дух, быстренько переставив ноги на леднике, запрыгал в правую сторону. Чтобы сигнальный огонь стал у них на пути, требовалось подправить маршрут, пойти против спуска, возразить замыслу новоиспечённого архитектора. Как сумасшедший, снегопад возводил крутые преграды, ветер подносил сырьё. Слаженность, как она есть. Северному рогатому великану её как раз таки не хватало. Копыта врезались с треском, в ногах кровилось, и только вовремя вылезающие бугры, примешанные к природной прыти, всё ещё продлевали полёт. Им благоволила удача, и по обыкновению, она воевала за сторону добрых. Веский довод в копилку необоснованных аргументов. Пришлый так и молил, чтобы его отпустили. Всё, весь сумбур, все синяки, полученные им по пути, убеждали его только в том, что он невиновен. Пока он болтался, пока сохранял лицо, елозя по шерстяной спине туда-сюда, пока уворачивался от миллиона заострённых игл, к нему приходили однозначно очевидные мысли. Такие, так уж сложилось, приходят к жертвам. Он простофиля или герой. Попался по глупости или в ходе ожесточённой схватки. До точки зрения можно было и потерпеть, но он утешался, едва ли уместно — бок свисал в сантиметрах от мчащего склона, — но простор для фантазии, латающей дыры в памяти, хотя бы на миг уводил сознание к небесам. К тем самым, где бродят бессмертные, или, что вероятнее, витают руки мерзавца, потерявшего всякую совесть.

Лось вышел к новой тропе, Пришлый подлез к шее и ухватился крепче.

— Я ускорюсь! Я скажу, когда можно падать! — Дух, навострив взгляд, последовал собственным же словам.

— Да-да, смешно, гляди под ноги, не отвлекайся. Для тебя же вообще-то лучше, если я скорей упаду! — тон чужака выдал лёгкую едкость, но пальцы схватились голодным зверем. — Упаду я — упадёт лишний груз. Да и позвоночник охеревать перестанет!

— Читаешь мысли! Об этом я задумывался ещё ста метрами ранее! — хранитель проскакал обрыв. Склон заворачивался в калач и шёл на мелкие пакости.

— Ох, как же… напомни мне как следует тебя отдубасить, когда всё закончится!

— Ладно, договорились! — и, выписав гребням по оплеухе, добрый Дух разошёлся на очень длинный прыжок.

Последний гребень вылез не вовремя. Копыта врезались ниже, чем нужно. Свалившись набок и потеряв равновесие, хранитель Леса повернулся в полёте, повернулся и замычал. Всадника готово было размазать. Страшен казался не сам склон, страшной казалась та скорость, с которой склон искажал рельеф. Перед испуганным взглядом пришельца вырастали зубья. Их сеял лёд, рыхлый трескучий ковёр. А деспот-зодчий показывал кому-то свои причиндалы. Понятно кому, решил чужак, — удаче. Она ведь выбирала добро. А, как известно, только зануды выбирают добро. Но под конец она всё же вмешалась, буквально кончиком незримого пальца, и зубья, целя в спину, поломались о меховую попону. В лицо прилетело, но если мгновением ранее Пришлый боялся глубоких порезов, то сейчас его беспокоили лишь царапины. Нос был сломан, но главное, что он остался при нём. Застрянь тот где-нибудь в трещине, где-нибудь возле гребня, было бы грустно. А так из ноздрей весело кровоточило. Приятное завершение долгого и ненужного испытания.

Пришлый подвигался, попробовал выпрямиться спиной, но тут во все мышцы разом врезалось болью. Следовало «перекурить». Разбитый глаз повернулся в направление хранителя. Хранитель боролся, испытывал собственные приступы боли, и, выдёргивая бока из зуб деспота, показывал миру десяток окровавленных дырок.

— По… кх-кх… побереги силы, Дух, не поднимайся, ай, кх-кх, я не спешу, — вдруг вспомнив, где ещё оседала боль, чужак сжал челюсти и выцедил очередное проклятье. Пока он катился кубарем, резкий склон трижды заехал ему по груди.

— Да уж, вспомни о земных радостях и потом ощущай, что они под собою таят, — лось наступил на лужицу крови, поскользнулся. Увидев себя в отражении, он с неохотой признал, что дырок могло и не быть, — Тренироваться стоило лучше…

— Чего ты там бубнишь?

— Говорю, нужно было всё взвесить. Переоценил себя, ну так, знаешь, самую малость.

— Да ладно, ты брось, я не в обиде, — смотря, как Дух с трудом перебарывает дрожь в коленях, он выбросил руку. — Стой, тебе, кх-кх, тебе надо передох… ой, меня сейчас вырвет…, — он взялся за грудь, челюсть вновь сжалась, — эй, Дух, не знаешь, кх-кх, костями может вырвать?

— Ваше тело так многогранно, что…, — возвышенный тон не исчез. Прошей его тысяча зубьев, вылей всю кровь, Духу всё равно казалось нормальным держаться бодро, стоически, — …что честно признаюсь, я бы не удивился. Советую об этом не думать.

— Я ждал других слов, ты меня не утешил, совсем.

— Врать — удел смертных, а мой долг заключается в том, чтобы тебя здесь не стало. Как видишь, я иду сложным путём, так что прошу, подсоби. Подсобишь мне, и кому-то предстоит меньше работы. Кстати, я уже говорил, что Там ты всё позабудешь? Не будет подсказок, ключей, выхода…

— Да-да, понял я. Трепаться ты мастер, лучше помоги встать, — Пришлый заметил, как его взъерошенный избитый напарник, всё ещё содрогаясь в коленях, сделал первые неуверенные шаги. — Стой-стой, уточню: сначала наберись сил, а потом помогай.

— Мы почти добрались, на передышку нет времени, — северный великан, слыша, как хрустит в одном из коленей, чутка замедлился.

Наверху расступались тучи. Сероватый румянец пролился и первым делом солнце сообщило о своём приходе горам. Эта весть дошла до напарников, почти сразу, но, признаться, им не было дела, их занимали раны. При этом внимания эта весть всё-таки заслуживала куда больше. Новые заснеженные близнецы, гулко похвалив друг друга, пустили по склонам лавину и, растопив возделанное только что сердце, раскрыли его всему сущему. Лес увидел нутро самозванцев, сквозь трещины, и трещинами вскоре соединился каждый обрыв, каждый неровный выступ, соединились бугры и гребни. И близнецы, догадываясь, какая участь их ждёт, с чувством исполненного долга пустили себя под снос.

— Они издеваются? — повернувшись на стуки и грохот, чужак разглядел тонкие линии. Минуту назад самозванные горы рыли для него могилу, сочиняли преграды и делали из него посмешище, а теперь, вот, пожалуйста, приглашали пройтись налегке. — И как ты это прокомментируешь, Дух? Кому с чувством юмора не повезло: мне или твоему дражайшему Лесу?

— Он бы нас пропустил. То, что ты видишь, это наведение порядка. Не за нами, за кем-то извне, и будь уверен, Лес не то чтобы счастлив прибирать за кем-то.

— Послушать тебя, так твой дом «святой». На теле, блин, ссадин столько, порезов, и почти никакая, оказывается, не возникла благодаря ему. Тогда кого мне благодарить, Дух, а?

— Спроси, когда выберешься отсюда. Меня как раз не будет рядом, чтобы ответить, — лось дождался обиженной мины пришельца. — Посокрушаешься перед настоящим зачинщиком этого бардака.

— Прости, я… мне просто надоело держать всё в себе, — чужак к этому моменту уже сидел, скрепив ладони перед коленями.

— И это всё равно лишь частичка той злости, которую испытывал бы я, будь я на твоём месте.

Пришлый горестно выдохнул. Кажется, он дождался тех самых «правильных» слов.

— У меня получилось утешить тебя? — Дух медленно подошёл и приластился к замерзающим волосам.

— Да, спасибо, напарник, — рука чужака по-дружески потрепала хранителя по его милой костистой мордашке, — а теперь нам следует поторопиться, — и он, подпрыгнув, почувствовал вдруг тяжесть — первую после каменного завала.

— Нет, постой, ты был прав. Мне следу… следует… набраться сил, — и Дух, не выдержав боли, отошёл немного назад и тихонько прилёг. Рога опустились к сугробам, а из маленьких дыр, маячащих по бурым бокам, брызнули алые кровавые струйки.

— Тебе помочь?

— Нет-нет, всё хорошо. Я просто неправильно всё взвесил. Переоценил себя. Слегка.

— Ага, вижу, совсем чуть-чуть.

Пришлый по-доброму ухмыльнулся. Шея хранителя отдавалась теплом. Пройдя пальцами по жёсткому меху, он сложил дрожащие губы, придумал случайный напев и убаюкивающе засвистел. Громыхали горы, близнецы принимали достойную кару, но всё, что вилось вокруг подуставших глаз доброго Духа, это заботливая дружеская колыбельная. Глаза закрылись, колени более не дрожали. Наконец-то бессмертного одолел сон. В череде смертей — очаровательно приятное разнообразие.

И всё-таки, думалось Духу, пока мысли медленно покидали голову, заложникам страстей и привязанностей доставалось самое лучшее. Видя страх, зная столько его проявлений, они всё же умеют вовремя о нём забывать. Глубоко чтя свои слабости, они считают глупостью прекращать подносить им лучшие из возможных даров. Комки из противоречий. И в этом призвании, заключал разум бессмертного, и крылось всё то, за что уважали жизнь.

А ныне пора было отдохнуть. Удалить всякую мысль из головы и предаться странным красочным сновидениям. Распробовать этот плод, в общем-то давно позабытый, как будто Дух его не заслуживал.

Пришлый, поглаживая уставшую голову, лишь надеялся, что хранитель не перестанет дышать. Ведь от тёплого пара, струящегося из влажных ноздрей, его простывшие ноги отмерзали намного… намного быстрее.

Или прольём кровь, или истечём ею

— Эй, подкинь-ка мне их.

— Не надоело ещё?

— Надоест, когда нас с тобой разведут по караулам.

— Или когда ты сдохнешь.

— Не дождёшься, кидай давай.

Стоя у дерева, боец в бело-голубом плаще приготовил ладонь. Пальцы поманили к себе, указывая на «…пироманта».

— Последняя. Себе оставил, — вытащив сигарету, второй караульный подкинул её в зубы и демонстративно смял пачку.

— Ох, если бы ты ни был такой осёл…, — первый боец поднял голову и заулыбался, будто увидел вора, проникшего за порог. Тот носил балаклаву, как следует, но почему-то с нашитым именем, местом работы и адресом дома, и уровнем интеллекта заодно.

— Чего?! Щеришься-то чего?

Не снимая улыбки, боец молча вернул взгляд, поднял два пальца к уху и дал подсказку. Сигарета, как минимум предпоследняя, спокойно себе торчала у напарника у виска.

Напарник быстренько снял её с уха, посмотрел, как на чужую, и прокатился по чьей-то матери.

— Я думал, я её час назад раскурил, — с растерянным видом он и правда стал походить на осла.

— Давай-давай, без лишних слов. Нам тут ещё часа два торчать. Я уже не могу, чешется всё, — он приготовил ладонь, как в первый раз, и поманил напарника пальцами, но, увидев, что ослиная рука засобиралась подкинуть сигарету без пачки, он встрепенулся, — эй-эй-эй, стой, дурень! Вот что ты…! Каждый раз чё-нибудь выкинешь. Просто стой, я сам!

Четыре шага и один недовольный вздох. Этого вполне хватило, чтобы напарник по караулу скорчил ещё одну идиотскую рожу и сделал то, что от него хотели. Плащ стянул сигарету и быстренько развернулся.

— Мы обречены, знаешь об этом? — он сунул сигарету в зубы, по собранности опередив напарника даже тут. По крайней мере, движение показалось куда как отточенней. Напарник тем временем почему-то отмалчивался. — Слышишь? Догадываешься, почему так? Потому что рекруты, такие же бестолочи, как ты, не до конца понимают, для чего они здесь. Для чего воевать с Республикой. Наши идейные давно померли, а мы с тобой просто тянем старую лямку. Мечемся, как слепые. Не думаешь? Сраный Прометий… ты веришь, что искатели надыбали чего-нибудь путного? Или это опять тупик?

Напарник всхлипнул. Зажигалка, как будто бы в оправдание за все грехи хозяина, наползла на ладонь сама. Опередила вопрос, до которого плащ догадался лишь на обратном четвёртом шаге.

— Чёрт, огня нет. Поделишься? А то я, кажется, свою зажигалку посе… ял, — он развернулся. По шее напарника ехала рана. Кровь ещё не успела хлынуть, так как её придерживал древесный черен.

Рука вдавила клинок. Чья-то рука. Раз. Второй. Третий. Напарник, названный ослом, бил по ней. По локтю или предплечью, точно неясно, но очертания уже проглядывались. Невидимка мешкался. На фоне тени он выдал плечо. Появились контуры камуфляжа, а затем, поймав луч рассвета, тихий убийца обзавёлся контурами бронежилета и пары ремней, что затыкали карманчатые штаны.

Кровь всё-таки хлынула. Если ей перекрывали путь, то она обязательно находила выход. На этот раз — через рот, — а чуть позже, когда глотку перекрыло вконец, нашла дорогу через ноздри. Осёл чахнул, у глаз пропали радужка и зрачки. Ослабить хват, вырваться, сломать локти — не получалось ровным счётом ничего. Смерть вела. И, в общем-то, недолог оставался момент, когда кинжал дорисовал бы линию раны до основания вражьего черепа.

Сигарета приземлилась у смятой пачки. Грузная туша рухнула и, скорчив ещё одну идиотскую рожу, напарник по караулу известил старшего о своём новом печальном промахе.

Плащ рыпнулся, однако его осекли. У шеи возник чей-то начищенный меч. Следующий невидимка припрятался за излюбленным караульным деревом.

— Я сдаюсь.

— Молчи, мне это не нужно, — тот протянул меч дальше и надавил на что-то светящееся под гардой.

Раздалось жужжание, меч завибрировал, и сталь клинка, словно покрываясь скверной, залезла в объятия схрона.

Появился желанный огонь, но сигарета не загорелась. Она выпала, из зубов, как и из рук товарища, отскочила на бело-голубую ткань и повторила путь по спуску в четыре шага.

Огонь схрона пришёл сразиться. Его не интересовала капитуляция, поэтому Тит долго не думал. Он знал, в какой точке должен остановить меч, и без размаха потянул его к этой точке. Боец пал, оставшись без головы. Оттолкнув свеженький труп, будущий Адмирал подбежал к невидимому бойцу и тыкнул на следующего караульного.

Сквозь кроны слышался шелест — вкрадчивый, лёгкий, будто ветер открещивался. Его хотели поймать, словить на мгновениях, когда он трепетно, но шумно выдувал лёгкие. Звенели броги, иногда — чьи-то наручи, плохо зашнурованные или потерявшие несколько звеньев, — но Висм, предполагая, что такое может случиться, догадался вовремя отодвинуть ненадёжных бойцов в тыл. Все гарнизоны, что пришли с Титом, без прямого руководства, к цели двигались чуть быстрее. Они прикрывались зарослями, шли по левому флангу и прислушивались через стены капсул, в бытность жилых, но уже порядком подсгнивших, поэтому об осторожности никто не забывал.

Висм же запаздывал. На нём, с его выделенным правым флангом, чаще всего нападал прожектор. Углядеть орденца и его подопечных прожектор не мог, но зато он постоянно подводил тех к прорубленным тропкам, где нередко прогуливались пары или тройки часовых. Камуфляж прибавлял уверенности, но всё же, дабы не надеяться сплошь на него, взвод Висма полз ничком, макал лица в грязь и подгибал колени. Момент, если его упустить, отобьёт у них превосходство. Необходим был эффект неожиданности, и тот, по замыслу обоих капитанов, сработает лишь в том случае, если звон и выстрелы прозвучат одновременно с двух сторон.

Висм дополз до пригорка. Остановившись, он вытянул руку, и гвардеец, один из его личной охраны, повторил этот жест остальным. Сначала гвардейцам, его собратьям, а те, в свою очередь, — солдатам из взводов.

Искрилась упавшая буква. Ратуша была всё ближе.

«Бегом, бегом, бегом!» — прокричала вытянутая рука, и задние строевые линии подорвались со своих мест, чтобы припуститься к зарослям позади ратуши и занять их на время атаки. Сепаратисты догадались срубить около километра округи по радиусу, но вот беда — они торопились. Техника стояла как раскиданные игрушки: где-то копалась в земле, а где-то подтаскивала вырванные с корнем срубы. Но моторы давно не работали. Тит в своих прогнозах, кажется, не ошибся. Сепаратистов интересовало нечто, что было поважнее бдительности. Пускай по пути народятся мёртвые зоны, прибавится острых углов, играющих против, но зато, если свезёт, их движение обретёт преимущество в партизанской войне.

Не вырубленная до конца роща шла поперёк скверу, по которому полсотни лет назад делегаты колонизаторской миссии прогуливались с важными лицами, обсуждая перспективы роста и кучности будущих поселений. Но их планы, как известно, пошли прахом. На кампус упала бомба, подавившая разгоревшийся бунт, и первый восточный фронтир достиг лишь ничейной земли, внутри которой то тут то там свисали чёрные ленточки, напоминавшие, что здесь прежде ходила жизнь, и только потом появились белые имена, высеченные на чёрном фоне.

Буква заискрилась вновь. Ратуша стала ближе ещё на двадцатку метров.

«Мириа…». Висм и Тит, следуя параллельно друг другу, условно подходили именно к ней — сползшей к подножию ратуши букве «…д». Она искрилась из-за тока, идущего от генератора сепов, и мучилась лишь потому, что кто-то посчитал моргающую и искрящуюся букву хорошей заменой балкона и зажигалок.

Щёлкнула линза. Тит выглянул. Второй капитан напротив, наконец, заимел какие-никакие черты. Камуфляж мешал его с зеленью, размазывал, как разбавленная водой акварель, но оба они, не без помощи фокус-линз, хотя бы могли различить, какие отдают приказы и какими жестами оперируют.

Роща позади сквера была уже занята. Появился третий фланг, способный, если нужно, подстраховать.

— Капитан, ну что, когда ждать приказа? — у плеча Тита заговорил боец.

— Рано. Продвигаемся, — титанец показал отряду, куда нужно идти, и одновременно засеменил в сторону бочек, наполненных водой и стоящих рядом с ветхими, когда-то жилыми капсулами колонистов.

Дальше — только административная ратуша. Перед ней, как перед старым ульем, носились пчёлы. Ящики, провода, палатки, столы, стойки, оружие. Пчёлы изрядно спешили. Что-то разбирая, а что-то, наоборот, собирая в кучу, они быстро закидывали это в кузов, закрывали заднюю часть транспортёра и подзывали следующий. Транспортёры, выстраиваясь в очередь, в конечном итоге уезжали в сторону просеки. Там рёв их двигателей заглушался. На смену приходил новый рёв. Висм притормозил, отдал приказ, прислушался. За ним повторил и титанец. Очевидно, какая догадка пришла на ум. Корабль. Несколько кораблей. Шум стоял как будто бы от троих. Если кораблей несколько, то у Поло усложнялась задача. Лидеру с эскадрильей гонцов придётся выбирать. Перехватывать груз вслепую. И если выбор окажется неверным, то жемчужина сепов благополучно уйдёт из-под носа.

Тит закивал. На противоположной стороне кивнули в ответ. Выйдя к подлеску, титанец приготовил меч и, откинув линзу назад, к затылку, подбежал к первой незащищённой спине. «Зря Ланта думал, что я буду отсиживаться. Никаких вторых эшелонов, только прямая атака. Мы с Висмом или прольём кровь, или истечём ею. Вместе». Прозвучал хруст. Кончик меча воткнулся сперва в позвонок, прошил рёбра и нашёл путь до лёгких, а затем вышел наружу и воткнулся вновь. Голова отделилась от тела, и, не особо заморачиваясь, что упавшее тело раздастся стуком, титанец подбежал к следующей жертве и поспешил сразу её успокоить. Схрон зашипел, третьему поразило сердце. Впереди начали оборачиваться, хвататься за портупеи, прикладываться к кобурам, поэтому Тит перед четвёртым трупом пригибал колени уже не столь тщательно.

Отряд поспевал в самый раз. Где дело почти доходило до выстрела, вовремя выскользали затемь-кинжалы. Выстрелы могли подождать. Атака предполагала открытый бой лишь в том случае, если выхода не оставалось. Когда последний метательные нож застрянет в песке, а не в шее, то в ход, по приказу, разрешалось пускать какую угодно вещицу, взятую в пользование у интенданта. Орден решил испробовать всё, что предложил Ланта, но выбор в основном пал на висмутианского нарезного «проныру».

Появились щиты. Старомодные бойцы Тита держались всё-таки своего. Висм же, его отряд, теряя кров камуфляжа под лучами света, вытягивали перед собой ружья.

Особенно выделялся «червонец». Ружьё, ставшее последним сюрпризом от чаровниц. Вылезла первая пуля, пролетела тридцатку метров, и, так получилось, что с первой же попытки Висм угодил кому-то из сепов в лоб. Доходяге разорвало башку, мозги разлетелись в стороны, а спустя миг, пока Висм выцеливал следующую мишень, поверх кровавых брызг и отверстия в башке образовывался налёт из червонного золота.

Открытый бой начался. Сепы побросали погрузчики, скинули с плечей ящики с провиантом и, наконец, перешли на ответные действия. Для кого-то из них жизнь оборвалась тут же, кто-то успевал развернуться и запрыгнуть в укрытие, но на каждого сепа, проявившего ловкость, приходилось около дюжины неудачников, в чьих мыслях Прометий уже оставался где-то внизу — в пяти, десяти, тысячи километров от обзорного иллюминатора в кубрике. Орден, как и в прежние времена, втаптывал желания в грязь, дрался до крови, выстреливал наверняка и в упор, чтобы не оставалось никаких сомнений. Они защищали чужой дом, защищали чужую землю, защищали чужие традиции… судя по их упорству и кровожадности, действовали как местные аборигены. Косили врагов, как желала оскорблённая захватчиками душа. Но правда в том, что им не было дела. Прометий того не стоил. Не стоила и кучка других планет, предлагающих только фанатичное преклонение. Просто, если говорить грубо, варварство вошло в привычку. У преемников Третьего было достаточно аргументов, чтобы доказать собратьям, что высокие цели не всегда обязательны. Иногда проливать кровь просто необходимо. Иногда — весело. А если за этим следует какая-никакая выгода, то всякий вопрос излишен. Судьям пристало вариться в том же чане, где обычно пристало вариться растерзанным тушкам падких до расправы врагов.

Граната взмыла, нарисовала дугу. Упала у ящика. Тит нагнулся, повёл меч под мышку и, оставив фиолетовую диагональ на спине сепа, прикрылся им, как щитом. Цинк выдержал. Ящик, отделавшись вмятиной, вобрал импульс взрыва, подхватился огненной волной, а затем, пока огонь находил утешение на противной стороне, впечатался под неоновой линией «Мириа..». Полтела сгорело. Тит знал, что волна до него дойдёт, доберётся до его «щита», но не думал, что подберётся так близко. Почувствовали даже перчатки. Он скинул с себя наполовину сгоревший труп, подскочил в повороте и сдул с кончиков кожи пламенные языки. Пули обрушились совсем скоро. Царапая стальной доспех, они отскакивали куда попало, и чтобы не повредить лицо, Тит спрятал голову за наплечником и повернулся боком к стрелявшему. Пули стучали. С большой натяжкой. Вернее сказать, постукивали. Как градинки, или, хотите, молочные зубы. От стали, сошедшей с корабельной титанской кузницы, а не республиканского цехового конвейера, такого, в целом, и ожидаешь. Конечно же, Тит обладал таким доспехом одним из последних — для несведущих. Для всех — рецепт был утерян, — для малого круга лиц — хорошо припрятан в архивах. Тит высунул голову, приметил, откуда стреляли, и через мгновение выбросил из-под наплечника затемь-кинжал.

Стрельба потеряла темп. Пули начали ходить то над головой, то застревать в канавках, оставленных оросительными шлангами. Тит высунул голову. Лицо спасено. Если отныне и стоило чего-то бояться, так это невероятной актёрской игры. Или, внезапно, бессмертия. Кинжал угодил точнёхонько между ключицей и ходящим туда-сюда кадыком. Сеп схватился за шею. Его рука облилась кровью за какую-то долю секунд. Он жадно заглотал воздух и вспучил глаза. Пока Тит подбегал, чтобы вернуть кинжал назад в руку, он видел в этих глазах очевидную просьбу. «Рухни. Упади на одно колено. Захромай. Сделай хоть что-нибудь!» Признавать, что две обоймы ушли впустую, умирающий сеп не хотел. Как не хотел бы и ни один уважающий себя воин.

Кинжал в ключице так и остался. Не успел Тит потянуться за вибрирующей рукояткой, как над левой наручей просвистела новая пуля. Со стороны ратуши выскочили. Это был не третий фланг орденцев, не простые бойцы сепаратистов. Кто-то повыше. В плане физическом и в плане обозначений, расшитых на грубых плащёвках.

— Почти дошли! Беру на себя крайних справа. Ты — крайних слева, — Висм, убежав от пуль, запрыгнул за тот же ящик, что и Тит.

— Нам ждать твоих? — Тит выглянул и сразу же вернул голову, чуть не отхватив по лбу.

— Ребята у сквера ждут. Они видят — мы справляемся, — червонец перезарядился.

— Уверен, что их не встретят?

— Уже не встретят. Твари к нам сбежались, как тараканы, ползут и ползут. Уж это ты, надеюсь, заметил.

— В здание бежать бессмысленно, — титанец, вытащив из пояса что-то наподобие веретена, подкинул его в воздухе. Пуля пролетела рядом.

— Это почему же?

— Корабли.

— А, ну да. Заметил, — обронив рядом с собой вторую фокус-линзу, Висм посмотрел на неё и медленно накинул на глаз ту линзу, что была за затылком. — Но нет, ты зря думаешь. Навряд ли они успели.

— С чего ты взял?

— Будь у них груз, будь на борту военачальники, мы бы уже видели, как они удирают. Боя им не выиграть. Тогда зачем драться? — червонец выглянул, покинул укрытие. Прозвучал выстрел. В отражении второй фокус-линзы рухнул подстреленный. Отдёрнув голову, Висм убрал первую фокус-линзу к затылку.

— И всё же их корабли должны заглохнуть. Меня это нервирует, — веретено в руке Тита подпрыгнуло вновь. Пуля пролетела ближе.

— Ладно, щенок, не скули. Займусь я ими. Только сперва займись…

— …Как раз собирался, — кинув веретено выше, Тит увидел, наконец, как ловушка сработала. Третья пуля застыла в воздухе, вошла в поле веретена, а затем, поймав обратную тягу, умчалась со свистом в противоположное направление.

Свист окончился. Окончился в том месте, где находился прицел и прижмуреный вражеский глаз. Веретено воткнуло голову сепа в песок, и Титу, как, впрочем, и Висму, оставалось разобраться ещё с четырьмя оговоренными друг с другом бойцами.

— Идёшь? — рычажок на червонце щёлкнул, гильза вылетела, обратившись золотой пылью.

— Хотел у тебя спросить, — гарда слегка засияла, клинок зазвенел, перчатка облекла рукоять.

— Проливаем или истекаем, да? — Висм улыбнулся и с гордостью посмотрел на бывшего ученика.

Тит замялся и ответил тем же:

— Проливаем или истекаем, дадим крови жертву…

— …или обратимся в неё.

Оба капитана выпрыгнули. Одинаково кувыркнулись, одинаково вытянули орудия.

Фраза, что они вместе произнесли, вернула всё вспять. Вновь туда. Вновь в этот трижды проклятый день. Но тогда эта фраза звучала немного с иронией, сейчас же — как и всё, что напоминало о девочке и её родителях, довольно гнетуще. Висм, помнится Титу, смотрел за иллюминатор грузового отсека и трепал его за плечо. Вроде как отдавал похвалы, что идёт на зачистку со своим лучшим подопечным из всех, когда-либо бравших у него уроки. Гонец-маглев начинал спуск, и наставник ухмылялся. Кажется, он примечал за иллюминатором первую скитальческую макушку. Бедняга тогда и не догадывался, что через тройку минут она будет валятся в траве. «С него и начну», — пробубнил в тот момент наставник и после потребовал от ученика, чтобы их мечи на этот раз точно сравнялись. «На каждую мою душу бери по три. Уяснил?» — «Нет, командир. В этом случае, если вы отстанете в счёте, я огребу. От ваших же ребят. Да и вообще, они же ни за что мне не поверят!», — и ученик, смеясь вместе с наставником, прикладывал свою руку в ответ на его плечо. Следом шумела рампа. Гонец приземлялся. До злополучного инцидента в хибаре оставались какие-то считанные часы. «Проливаем или истекаем. Даём крови жертву или становимся ею. Да, обалдуй?» — «Наверное, командир. Такого клича я ещё не слышал», — «Сейчас услышал. Давай, поднимай свою задницу. Нам скоро на выход», — «Слушаюсь, командир», — «И ни разу это не клич капитана Кюра, понял? С ним мне проблем не нужно. Хотя нет, если мы оба его встретим, произнеси этот клич. Хочу видеть вживую, как начнёт полыхать его задница. Как он разнесёт все стены вокруг от осознания, что его „классные“ идут по рукам».

Но девочка всё изменила. Совместный бой стал последним. Подведя под их дружбой черту, миссия по спасению деревушки от скитальцев разорвала меж ними какую-либо братскую связь. «Почему сейчас?». Тит смутился именно поэтому. «Какого хера он вспомнил его именно сейчас? Какого хера я его вспомнил?». Догадка запропала среди прочих домыслов. Тит обратился мыслями к Третьему. Параллельно меч уткнулся в сеповское плечо. «Благоразумия прошу для старого друга и искупления для души. Благоразумия и искупления. Этого и ничего другого. Услышь». И, разняв рёбра, Тит опустил меч ниже, а затем резко повёл его обратно наружу.

Червонец тем временем кружился в танце. Кувырок, наводка, выстрел; уклон, подъём, и залп. Уворачиваясь от встречных пуль, червонец стремился стать идеальным партнёром. Висм направлял, а приклад повиновался плечу, скоба отзывалась на мановение пальцев, а цевьё подпиралось могучей рукой. Всё шло по плану. Один за другим все четверо бойцов пали, и сползшая «д» на здании ратуши заискрила от капитанов буквально в метре.

— Беги. Я к кораблям! — Висм зарядил ружьё и рефлекторно выстрелил в подбегающего сепа.

— Я быстро, — в коридоре Тит никого не увидел.

— Уж надеюсь.

— Если их там не будет, ждите! Я прибегу со всеми, кто останется! — на лестнице было тихо. Выставив наплечник, он никого не встретил.

— Да вот ещё! С вами, дохляки, я делиться не собираюсь! — Висм продолжал отстреливаться. Отряды, идущие с обоих флангов, стягивались к нему в кольцо. — Я вот был, если помнишь, в джунглях. Ты тоже был. И чем мне это вышло?! Боком! Правильно! Вы там чуть не оставили меня подыхать, поэтому хер вам! Я настроился на жатву, и я её совершу! Серп я начистил, и он обоссаться как заскучал по работе!

Висм, даже не убедившись, что Тит услышал хоть что-то из последнего, побежал в сторону транспортёров, толпящихся в очереди у просеки. Вместо него на охрану двери встали подбежавшие бойцы в старомодных доспехах.

Тит тем временем обежал третий пролёт. Никто так и не давал ему вызов. «Или хорошо прячутся, или, сукины дети, уже на борту. Нет, нужно проверить». Он клацнул по коммутатору и прижал пальцем наушник:

— Поло, приём, как слышно?

— Слышно отлично, капитан, я как раз собирался связаться. Вопрос назрел: мне уже глушить двигатели? Пушки простаивают, на горизонте ни единой души. Вы уверены, что мы по адресу?

— Просто жди. Хотя у меня, если честно, пока такой же вопрос назрел, — Тит осторожно поводил мечом в разные стороны. Тот тыкал острием туда, куда бросался подозрительный взгляд. Схрон укоротил клинок. Дабы не выглядеть глупо в закрытом пространстве, капитан приказал мечу сократиться до нужных размеров. В узких помещениях он рассчитывал на короткие и частые выпады.

— Вы ещё там? — Поло, судя по количеству щелчков в динамике, перевёл Лидера на автопилот.

— Да, куда же я денусь.

— На меня зла не держите?

— За что? — рывок, меч выскочил из-за стены, никого не было.

— За драку с Шулером. Ну как драку, скорее за проявление скудоумия у одного и за проявление остроумия у другого.

— Вы даже не подрались. Если помнишь, то кто-то вмешался. Интересно, что, по-твоему, проявил он?

— Не дюжинные лидерские качества.

— О как. Я, откровенно говоря, польщён.

Через наушник проступил слегка разочарованный выдох:

— Эх, капитан, где же вы были, когда я лишился половины руки?

— Драил полы в каютах или же… нет, наверное, уже сам заставлял их драить.

— По-вашему вот столько я дрался? Всю службу?

— Если судить по твоему личному делу, то с первой недели службы.

— А, понимаю, вы не заглядывали в заметки.

— Заглядывал.

— И в них не было дат?

— Были, как же. Но ты и представить не можешь, сколько под моим командованием прошло инвалидов. До тебя, а потом и после. В один момент, знаешь ли, вы все мешаетесь в одну кучу.

— Я кучка с каратами. Бриллиант. Не забывайте об этом пожалуйста, капитан. Загляните ещё раз.

— Ну уж нет. Раз начал трепаться…

— …Хорошо, если кратко, то всё началось с пальцев.

— Гангрена?

— Чики-брики.

— Да ты смеёшься.

— Хотелось бы. Но нет, не в этот раз.

Капитан забрёл в комнату и вытянул острие. Переговорная. Колонизаторы «Мириад», как известно, ей не воспользовались, а сепаратисты переделали под стратегическую. Осколки планшетов и проектиров, мигающие фигурки солдат, миниатюры зданий и местных биомов, дымящая пара вёдер. Всё говорило о том, что отщепенцы Республики заметали следы. Тит опустил острие, положил меч. Подняв несколько 2-проектиров, он попробовал их оживить. Камера, моргая, иногда проецировала перед ним карту местности. Титанец забегал глазами по жирным красным разметкам и приметил, что одна линия в северо-западной части карты превращается в стрелку. Жирным выделялось начало круга. Сам круг мерцал артефактами, как и то, что он выделяет. Бумажные схемы. Куски на доске. Зарисовки. «Не подходят!». После недолгих раздумий Тит схватил в руки одно из вёдер. Высыпал отрывки, разнял, забегал пальцами. «Сгорело, сгорело, сгорело… Это…? Нет, тоже никуда… ну давай, давай, хоть что-нибудь!».

— Одного пари мне не хватило, — вдруг зачал навигатор. — Как перевёлся на «Тлеющего», стал поумнее. Думал, что стал. Но в итоге всё равно полез. Тамошний командир обожал «Верю — не верю», играл в неё мастерски, а я катастрофически боялся прослыть слабаком. На понт меня он и взял. Играли мы минут двадцать. Слил две партии, отыграл одну, проиграл ещё три. «Ну нет, — думал, — так не пойдёт, новичкам итак сложно, а тут ещё и шанс, что весь год придётся огребать и отчищать толчки. Предложил ставку. Он согласился. Снял с него орденок, берету и раздел до трусов. Естественно, мелочиться он и не думал. Перед дюжиной-то глаз, подтянулись ещё… Я практически вышиб его со стула и оросил дождецом, золотым — фигурально, — но его ребята, уверен, обоссанным его в тот момент и представляли. Все смеялись. Я смеялся. И, дурак, зря. Достав нож, командир воткнул его в стакан с кубиками и предложил свою ставку: он разыгрывает партейку, и если выигрывает, то пытает удачу в дартс. Вместо мишени — моя ладонь. Вместо дротиков — этот его сучий нож. Как и водится в таких спорах, он выиграл. Я ставлю ладонь, а ему завязывают глаза. Помню, как я попросил обернуть его ещё три раза. Трёх до этого, показалось мне, было мало. Наконец, его остановили, дали секунд на раздумья и, на ощупь выдрав нож, этот ублюдок тут же пульнул его в цель. Прямо в сраное яблочко. С рукой, естественно, мне попрощаться не дали…

Тит, нарыскав пару обгоревших фрагментов, дорисовал на бумаге северо-запад. Круг дополнился. Внутри проглядывались очертания зенитных опор. Лафет. В голове вспыхнул экран. Капитанский мостик. Красная метка, мигающая на синем фоне. «А ты-то тут причём? Там же, кроме тебя, ничего нет. Или есть? Погоди. Только не говори, что есть. Да я себя ни в жизнь не прощу!» По очертаниям обгоревших обрывков стало понятно, что это ионная пушка. Старая добрая. Она-то их вместе с Поло и Лидером впервые и встретила. Надо сказать, объятия вышли не из приятных. Прометий сходу плюнул в ботинки и разрядил в нос, а затем проехался по губам. Челноку повезло, обошлось всего парой вмятин, несколькими царапинами и парой-тройкой трупов под корпусом. Титанец попрощался со своими сержантами, личным конвоем, и остался наедине с единственным, кому, как оказалось, можно доверить целостность головы. Навигатор по ту сторону наушника продолжил рассказ:

— …не дали, хотя, будучи трусом, мне и просить не пришлось. Я оттянул руку, прижал к груди. В последний момент, ну, знаете, как и водится. Ему не понравилось. Ох, как же ему не понравилось! Вы бы видели, как он задёргался. Шея, как у жабы, раздулась, повсюду повылезали вены, хорошо, что лазерами из глаз не начал стрелять. С Криптона командиры мне встречались, и, о Вселенная, я знаю, на что я почти подписался. Лазеров я бы не пережил. Но, впрочем, это мурло своего добилось. Потащив меня за руку, он прибил ладонь к краю стола и со всей силы ударил. Нож аж задрыгался! Я сам чуть до небес не взлетел! Я взревел, как в кипяток опущенный! И, знаете, в такие моменты, говорят, обычно реагируешь не на саму боль, а на то, что она необратимо заявится. И к ней я в этот момент и пришёл. К этой мысли.

Играть я зарёкся. Ещё с тех пор, когда кисть была при мне, но после этого случая зарёкся прям окончательно. Меня перевели в штаб, этот же самый ублюдок и перевёл, поэтому искать поля боя мне пришлось уже такими, можно сказать, окольными путями. И я нашёл его, втихомолку, и почти сразу, после кисти, потерял в бою руку уже до локтя. Вот, в целом, и весь сказ, капитан, — капитан молчал, — капитан Тит? Вы ещё там?

Раздался хруст дерева. Ножки стола подкосились, карта местности чутка ушла влево. Ударив кулаком, Тит взглядом поймал на полу замерцавшие записи местного командования. В центре внимания оказались теперь они. «Ничего ценного. Просто отчёты. Отчёты-отчёты-отчёты. Так, стоп, а здесь что?». Он вычитал сквозь артефакты несколько ключевых предложений. Среди них чаще всего отмечались «искатели». Те, похоже, как раз обхаживали «северо-запад» и разыскивали некую потаённую «пещеру». После пещеры и ещё пары непонятных шумящих абзацев обязательно упоминалась «победа». «Ключ к победе». В следующем отчёте и в отчёте вслед за ним. Конец: подпись разведчика. И предвкушение перевеса. Триумфа, которого сепы добивались столетиями. И Тит, перечитав все записи вновь, с поражением опустил руки, обронил поломанный 2-проектир и вслух признал, что они промахнулись.

— Что мы сделали, капитан?

— Дали маху. Нас всё это время водили за нос. Всё это время!!! — в сердцах он сжал кулаки, ударил по верху кирасы и схватился за голову.

— Погодите, я что-то вижу…, — отщёлкав все рычажки, отвечающие за автопилот, навигатор заёрзал в кресле и заставил движок зашуметь.

— Нет, лейтенант! Летите к северо-западу. Слышите? Летите туда, откуда нас подстрелили в самом начале.

— Я вижу два корабля, капитан! Зачем…?

— Нет, отставить! Летите на северо-запад!

— Уже третий корабль! Нам ведь…!

— Ещё раз, лейтенант, отставить! Плюй на корабли! Направляйся к ионной пушке и попробуй перехватить тех, кто шарится возле пещер.

— Хорошо-хорошо, капитан, я вас понял. Лечу туда. Жду координат.

— Принимай, — набрав на коммутаторе необходимую комбинацию, он выхватил меч у двери и выбежал прочь из переговорной.

На третьем пролёте вниз он почувствовал, как затряслись ступеньки. Рядом задребезжали стены, перила, стёкла закрашенных кабинетов. Растительность, объявившая бетону протест, отбила свой первый шаг. Она замаршировала по трещинам, вдарила по потолку и паркету и уронила под ноги капитана копну безвольной пожелтевшей листвы.

Он спрыгнул. Оставалась прямая. Впереди, у дверей, друг с другом переглядывалась знакомая братия подопечных из гарнизона. Старомодные доспехи, трое секир. Их взгляды то и дело обращались к небу, поднимались над просекой, откуда шёл всё нарастающий и нарастающий корабельный рокот. Тит выбежал к ним, запыхаясь. Поле битвы было усеяно ружьями. Реки крови, вырванные черепа и хребты. Проныра понадобился лишь на первом этапе. Подходя к концу, битва принудила каждого перейти на близкое столкновение.

Сепаратисты пожертвовали собой. Не признать этого было бы глупостью. Они высвечивали лагеря, убивали разведчиков, уводили орденцев в джунгли лишь для того, чтобы загнать себя в угол. Чтобы враги ни в коем случае не просекли, кто тут достоин внимания. Декодер не предал соратников ни на миг. Он тянул время, забалтывал, терпел побои и задыхался, действуя, как и было предписано. Конечно же, Тит поверил его измученному лицу. Поверил словам. Поверил предательству, протянутому, как соломка. Висм и Ланта, самое смешное, так и останутся при своём. Но правда застанет и их. Застанет и попортит их опрометчивые тупые улыбки. Однако будет уже не до этого. Новый Адмирал пустит несколько кораблей флотилии в погоню, поведёт Нимфею за судном искателей, и останется с мыслью, что к правде он был ближе всего. Ещё тогда… на Прометии…

Тогда, на Прометии, всё оказалось не тем. Финальная битва у кампуса — пыль. И только Поло, выжав из двигателя все соки, мог опередить лишнюю волокиту. Надежда одна — искатели не успеют. Не успеют сбежать и не найдут управу на Лидера. Грозный бессменный Лидер Ордену ещё нужен. Тем более, это отличный шанс расквитаться за неудачный прилёт.

— Теперь к кораблям, капитан? — взор одного из бойцов не находил места.

— Нет. Мы просчитались. Груз не у них.

— Тогда разрешите: где же он? — выдвинув секиру вперёд, боец переглянулся с собратьями и отвлёкся на нос корабля, что вылез одним из первых.

— Заканчивайте. Добивайте оставшихся и собирайтесь. В лагере Ланты всё и обсудим.

Поднялся второй корабль, и гонцы, не дожидаясь возвращения Лидера, начали окружать как первого, так и второго из беглецов. Полетели снаряды. Часть эскадрильи пустила стазисные крюки и цепи, подтягиваясь к корпусу и выпуская жала, перехватывающие токи питания под фюзеляжем. Тит увидел позади эскадрильи ещё один нос: он был поменьше, был выкрашен в чёрное и оцарапан. Старый побитый привратник. Цепеллин Висма, сошедший с «Безродного». Как и любой эсминец, тот исследовал и сопровождал, высаживал войсковые отряды и вёл погоню. Если нужно, прятался за облаками и ждал нужного часа, осыпал минами и вырезал под корень. Последнее, при прочих равных, могло вскоре понадобиться. Титовский Лидер исчез в другой стороне, и теперь воздушной атакой приходилось руководить его равноправному заместителю.

Внизу добивали остатки. В поле зрения появились дротики Шулера, чуть погодя — сам Шулер. Оба его сослуживца появились немногим позже. Орудуя пронырой и голодранцем, Шутник и Шестёрка шли сзади, замыкали кольцо подавления. На языке боя они питались огрызками — встречали полудохлых противников и зажимали им шеи. Слова пощады, выстрел, эхо. Следующий. И так до конца, пока все трое не упёрлись друг другу в спины. У здания «Мириад» они увидели того, за кем, казалось, их приставили наблюдать.

«Не отходят от меня ни на шаг. Что ж, ладно, быстрее приберёмся и свалим». Тит подал голос:

— Вы оставили своего капитана? Он справится в одиночку? — изобразив на лице почти естественное волнение, он сжал рукоять меча и едва приподнял клинок над землёй.

— Он ускакал, — Шулер перевёл дыхание, вытащив застрявший во враге дротик.

— Да! Как сайгак! — Шутник посмеялся и стёр с лица брызги крови.

— Не угонишься, хоть пятки сотри, — Шестёрка выстрелил, отвёл ботинок от шеи и внюхался в дымящее дуло.

Тит подался вперёд. Крутанув меч, он увидел за спиной гвардейца солдата из своего гарнизона. Тот, откинув кирасу, держался за бок, искал другой рукой кисет с аптечкой и изредка всхлипывал. Рана, видно, сидела не глубоко, но капитан всё же хотел проверить. Три шага. Его остановили.

— Не нужно, капитан, мы сами, — Шестёрка сдвинул ногу вбок и перекрыл доходяге голову.

Тит зашагал вновь, сделал вид, что ничего не заметил, и совершил ещё три шага. Его вновь остановили. Голодранец Шутника взмыл в воздух и вытянул дуло к небу.

— Вы не слышали, капитан? Говорю же, мы сами о нём позаботимся.

— Ну-ка!!! Шестёрка, что за дурацкие выходки?!

— Стойте на месте, капитан, прошу вас.

За плечами Тита засуетились. Доходяга, что лежал подле ног гвардейца, выглянул из-за его ног и скорчил вопрошающую гримасу. Он даже попытался протянуть руку, но рука Шестёрки его осекла. Прозвучал выстрел из голодранца, и по всему ряду, со злобой взглянув на Шестёрку и Шутника, прокатился возмущённый вздох. Секиры по очереди сделали шаг. Тит от гнева прокрутил меч и едва ли не прыгнул. Но тут случилось нечто, чего не ожидал никто. Шулер махнул рукой.

Из запястья вылетел дротик. Полетев по кривой траектории, тот просвистел мимо шеи Шестёрки и прицелил прямёхонько капитану в глаз. Капитан развёл ноги, убрал голову и увернулся. Меч чуть не выпал. Позади, далеко за спинами капитана и верных секир, послышался топот третьего фланга.

— Бросьте, капитан, сдавайтесь, подмога уже на пути. Ваша миссия на этом окончена, — Шестёрка, стянув с шеи связку игральных кубиков, сделал собственный ответный шаг.

— Приказываю прекратить! Иначе…!

— Иначе что, капитан? Предложите отведать меча? — перебив Тита, гвардеец начал раскручивать связку. — Шулеру вы пригрозили тем же во время драки, и что с того? Он жив-здоров. Правда в том, капитан, что ваши угрозы — брехня. — Выемки на кубиках загорелись, нити покрылись светом и, раскрутившись как следует, самодельная бола раскалилась до жгучего жара.

Секира выбежал. Занеся оружие, он завопил. Бедокур вылетел с рук. Шестёрка вывернул кисть и отпрыгнул переставным шагом. Вопль ярости — тот смешался. Нити оплели колени. Добавился вопль боли. Вмиг сцепив их, раскалённые нити прожгли наголенник и замшу, прилипли к коже и пустили кубики вглубь. Секира рухнул. Он проехал два метра, прежде чем осознал, что во рту прибавилось грязи. Месиво из камней и травы, кучи зубов и раздробленных косточек.

Шестёрка отдал приказ, стиснул пальцы и заставил болу сомкнуться. Ноги разрезало. За ту долю секунды, что всякое существо успевает моргнуть, секира отбросил пятки, голени и колени. Идеальная дичь, пойманная в идеальный капкан. Кабан взвизгнул, ещё подёргался, а затем опрокинулся набок. Наперекор самому себе, боец перестал вопить. Пальцы нашли жгучую пряжу. «Поддеть бы, отвязаться и выбросить!». Мысленно он ещё думал, что ноги при нём. Ту долю секунды стёрли. Заботливо, нагло. Разум — брат по оружию. Вытирающий слёзы, хватающий тебя за шею и приказывающий смотреть только в глаза, но не вниз. «Только не смотри вниз!». Наголенники бряцнули, разум выдал металл. Заклёпки распались, вынырнули кровавые струйки. Нити уже не горели. Почуяв приказ, почуяв, как сжался кулак гвардейца, бедокур возвратился к запястью.

Сквер пройден. Третий фланг высыпал из-за здания. Тит видел, как его бойцы боролись без сил. «Они не справятся… кровь, что происходит…?! — Шакалы из третьего фланга промчались по оба плеча, — куда я привёл вас… о кровь, куда… я не хотел, клянусь, братья, я не хотел!». Связка опять раскрутилась. Свет облёк тонкие нити, и бедокур, завидев оголённую шею секиры, второго по счёту, засобирался пуститься в полёт. Телохранитель отличился смекалкой. Подняв с земли камень, он подбросил его на уровень головы, сделал замах и, дождавшись, когда нити оплетут ложную цель, закончил замах ударом. Камень улетел в сторону, вместе с болой, и теперь, когда гвардеец остался почти безоружен, секира приготовил новый замах.

Лезвие воображало диагональ — снизу-вверх. От подмышки до самой макушки. «Сдохни, отступник!». Прозвучал рёв. Тот воображал удар. Впивался в уши, ложился на стальные зарубины и хотел провозгласить умысел лезвия громче. Слышали в первых рядах — и Шестёрка, и наглый Шулер, что прятался у сотоварища за спиной и в чьей ладони томилась замена. Второй дротик выскочил. Так же резко. Просвистел рядом с плечом Шестёрки и выписал не менее затейливую дугу. Секире не хватило каких-то полтора метра. Дротик залетел ему в глаз, вылетел из темени и воткнулся в свисающие провода. Буквы вновь заискрили. «Д» погасла, остальные буквы заморгали неразборчивой чередой. Уйдя в этот раз правее, вернувшись почти на исходную, Шестёрка призвал обманутый бедокур к себе.

Вперёд вырвался Шулер:

— Я закончу.

— Нет, мы закончим. Забыл, какой был приказ? — Шестёрка начал было раскручивать болу, но тут, когда её перекрыла шулерова спина, нити погасли.

— Не ссы, помню я. Дай мне только хорошенько его помотать.

Капитан не слышал. Он отходил назад, спиной к дверям, и ждал, когда пригодится меч. Его заботили не переговоры, атака — вот чего он остерегался. Слева, справа… откуда угодно. Бойцы Висма всё вываливались и вываливались. Они ныряли в бело-красное море, в гарнизон, сошедший с Нимфеи, и прорубались к его середине. Вот для чего Висм приберёг их. Пока бойцы Тита тратили силы, пока их единственной целью были республиканские сепаратисты, пока они думали, что бьются плечом к плечу с братьями, затаившийся отряд капитанских стрелков поджидал того, на что надеялся Шулер. Бычков как следует помотает. Будучи уставшими и деморализованными, верноподданные «нерешительного Адмирала» легко дадут себя разделить. Они потеряют численный перевес и пока поймут, что братья по крови всё чаще наводят оружие на них, а не на общих врагов, отдадут и свои тела. Верноподанные «нерешительного Адмирала»… Висм всё же пришёл к тому, что он куда как достойней получить титул; что можно подтереться обычаями и превознестись над судьбой.

Клеймо братоубийцы смешает его совесть с дерьмом. Висм не побоится выйти в свет, нет, поначалу всё будет конечно же так, как он и задумал. Капитаны в один голос признают, что предательство было необходимо, что вожак прав и что стая обязана чтить свои же волчьи законы. Только вот Орден почти никогда к волчьим законам не прибегал. Те действовали у преступников или у городских банд, варящихся в конкурентной среде. Кто быстрее наложит руку, кто быстрее сторгует, кто первее осядет на «золотых» точках. Да, в этом случае, будь Висм во главе у подобной безликой шайки, волчьи законы оправданы, вокруг них можно выстраивать образ, греметь погремушками и отсекать голову каждому породистому сородичу, сумевшему разжиться приспешниками. Но Орден сам по себе подразумевает намного более комплексную структуру. И если кто-то вносит в эту структуру хаос, привносит элементы других структур, то за этим обязательно следуют ответные меры. Система устранит изъян, выбросит или поставит на место, или же, что случается реже, заразится его метастазами. И тогда одной запятнанной совестью дело не ограничится. Висм подаст вредный пример, погрязнет в междоусобицах и будет ломать колесо, покуда породистые сородичи не расплодятся, как муравьи. Орден покроется язвами, даст трещину, его раскидает, как осколки гигантского изумруда, а после за ними обязательно придут, один за другим, вожак за вожаком, чтобы стереть, наконец, в пыль. Придёт организация, принявшая главенство кодекса, а не амбиций. И вот так порочный круг, запущенный стараниями Висма, и завершится. Оставалось надеяться, что Третий всё же услышал. «Благоразумия для старого друга и искупления для души. Благоразумия и искупления. И ничего больше». Тит всё ещё верил, что у Висма хватит мозгов прекратить. Один приказ, одно слово, чтобы гвардейцы перестали идти на истинно верного Адмирала, и, кто знает, может меч их помилует. Наказание коснётся только кистей. А век в кандалах станет своего рода наградой за покаяние.

Тит забежал обратно. В здании ратуши он мог развернуться. Если бы гвардейцы застали его на открытом поле, даже среди бело-красных, то финал был бы уже предрешён. А так он всё ещё имел шанс выжить. А кое-кто — шанс одуматься.

За угол. Вбежал Шестёрка. Шулер забежал вслед. Они промчали дальше и разделились. Тит сидел на карачках. Выглядывая из-за выбитого косяка, он ждал, когда в дверь вбежит третий гвардеец. Но Шутник не показывал вида. «Скорее всего добивает моих, ублюдок. Ладно, пускай. С тобой ещё разобраться успею».

— Ну, сучий потрох, где же ты? Решил в прятки сыграть?! — Шулер положил обе руки на пояс. Затем показалось золото — рукоять и навершие. Далее из кожаных ножен вылезла пара изогнутых коротких клинков, — Ты же знаешь, кровь так или иначе прольётся. Твоя, моя — не важно. Я уже сделал выбор. Мой владыка, мой Адмирал втопчет тебя и размажет. И тогда, если я сдохну раньше, мы с братьями, наконец-то, попляшем. Найдём — где. Даже в чертогах Третьего.

«Мой владыка… Ага, всё ясно. Он у них уже в ранге Четвёртого».

— …А в это время, — продолжал Шулер, — владыка будет плясать на твоих гнилых собачьих кишках.

«Только хотел сказать про твой гнилой собачий язык!».

Шестёрка меж тем расхаживал по коридорам и молчаливо осматривался. Разбивая заросшие стеклянные стены, он оглядывал кабинеты первого этажа и раскручивал раскалённого бедокура. До капитана оставался сущий пустяк — остальные сотни стеклянных стен. Но чтобы нагнать его, гвардеец, к сожалению, начал у коридора не с того конца.

Это играло капитану на руку. Гвардейцы начали отдаляться.

Схватив с земли охапку камней, Тит подождал, когда дрязг очередной стеклянной стены сойдёт и звучно, бросив камни в разные стороны, потопал, давая Шулеру намёк, что кое-кто якобы сменил укрытие. Гвардеец обернулся. Сделал два осторожных шага. «Ну-ну, правильно, иди сюда, гнида, — мысли Тита роились, подталкивая его ошибиться. Приходилось реже дышать. Придавливая колени грудью, он как можно аккуратнее переносил вес сначала на пятки, а потом на носки. Не помогал и доспех, который, очевидно, лязгал похуже какого-нибудь крошащегося стекла. — В драке тебе повезло. Поло болтает куда охотней, чем кулаками машет. Но со мной, поверь, тебе повезёт куда меньше».

Шулер продолжил шаги. Где-то рядом стукнулся ещё один камень, и, недолго думая, гвардеец влетел в первый попавшийся кабинет, выкинул руку и потянул за шкирняк кого-то, кто должен был там оказаться. Достался чей-то призрак, и, отпраздновав обидный промах, Шулер сначала размял плечо, смачно харкнул, а в конце разнёс все стулья и тумбочки, находившиеся в кабинете. Стол посередине кабинета он растерзал кинжалами — выплеснул на него большую часть обиды.

Удобно, подумал титанец, когда кинжал ходит так часто и так бездумно — можно скрыть за этим любые передвижения. А когда кинжал в руках психопата, то даже слону в такие моменты внезапно выпадает шанс. В отдалении, вдобавок, очень вовремя раздавалось эхо разбивающихся стёкол.

Перебежав в кабинет, стоящий по соседству от углового, Тит прыгнул за угол, прижался спиной и выудил момент, когда Шулер перестанет водить ногами. Тот что-то просёк. Очевидно. Вдруг всё смолкло. Единственное, что выдавало сейчас гвардейца, это мешковатые брючины, касающиеся друг друга при поворотах. Но даже они на мгновение перестали шоркать. Тит выглянул. В поле зрения пусто. Он вернулся назад. «Куда ты исчез, гнида?! Только что же в кабинете был! Чёрт!».

И тут над его головой разбилось стекло.

— А-ха-ха, сука, попался?!!! — Шулер выкинул руку, потянул за шкирняк и на этот раз оказался куда удачливее.

Тит, успев напугаться и тут же прийти в себя, инстинктивно потянул руку в ответ, ухватил гвардейца за шею и перебросил его через плечо. Меч был уже укорочен. Сунув его в область груди, титанец вытащил клинок, занёс чутка повыше, прицелился в голову и вложился во второй удар. Шулера спасло то, что он подставил под кисть титанца свою кисть. Из груди, ровно по линии клинка, вынырнула ровная алая струйка. Крики закончились, так и не начавшись. Потеряв лёгкое, Шулер выдал старательные кряхтения и разошёлся на благой мат, и где-то между ударял по прижатому кулаку вторым кулаком. Меч отодвинулся. Рука, лишённая полностью пальцев, удачно тянула время, где-то вдали, к радости раненного гвардейца, кто-то сбегался на шум.

Тит вытянул ноги и поднял меч. Шулер, не сумев остановить спружиненные кверху руки, почувствовал, как их тут же берут в обхват. Капитан задействовал бёдра. Пластины доспеха сдавливали в локтях, шли ниже, миллиметр за миллиметром, но в какой-то момент гвардеец всё-таки исхитрился. С силой вытащив целую руку, он потянулся к поясу, выхватил один из кинжалов и несколько раз ударил по правой пластине. Тит вскрикнул. Кинжал нашёл в доспехе тонкую щель. Тит инстинктивно отвернул бедро, чуть отогнул застрявший в бедре кинжал и пролил собственную алую струйку. А затем, занеся вновь меч, вытянул оставшуюся в обхвате руку Шулера как можно выше. Острие втиснулось в локоть. Вышло с другой стороны. Схрон на клинке зашипел. Мечом Тит разрезал культяпку гвардейца практически надвое, поводил им туда-сюда и под кряхтящие вопли Шулера отобрал клинок от налипших костей и суставов. Позади приближался Шестёрка.

Подняв спину, капитан, всё ещё удерживая разрезанную культяпку, перевернулся набок и приземлился на согнутое колено. Локоть хрустнул. Рука отвалилась. Тит, особо не думая, отбросил добычу и в замедлении, пока бедокур вылетал с ладони Шестёрки, наблюдал, как тот, будто зная, куда нужно бить, просвистел в месте, где была голова, и воткнулся в бетон, почерневший от резкого жара.

Бедокур задрожал. Подозвав его к себе, Шестёрка перепрыгнул через вопящего от боли собрата, вытянул с пояса затемь-кинжал и нарисовал пальцами жест, напоминающий заклинание. Связка кубиков подлетела вверх и приблизилась к пальцам. Тит крутанул меч и закрутил им по оба плеча, вполне догадываясь, что его может ждать. Бедокур устремился вперёд — он расправил нити, оседлал скорость, с которой не мчал до этого, и, следуя заклинанию, в этот раз вознамерился разорвать сердце — единственное, что со тщанием удерживало кровь в теле капитана и не давало ей толком разлиться.

Мах клинка. Бедокур зашипел. Вторя схрону, он засобирался протиснуться дальше, разломать клинок и повторить навет заклинания, однако сила, заложенная в схроне, и щепоть времени наградили клинок доходчивым возражением. Тит отпарировал выпад, откинул связку кубиков на пол и двинулся на гвардейца. Надо сказать, двинулся не столь уверенно. На каждый его резкий шаг отвечала рана, оставленная кинжалом, воткнутым в бедро. Тит о нём и не думал. Рассчитывая, куда может ударить затемь-кинжал Шестёрки в первую очередь, он сильнее выставлял плечо, ниже опускал запястье и искал в движениях врага какую-нибудь дельную подсказку.

Но дельная подсказка в следующий миг заменилась отвлекающей речью:

— Кровь прольётся, капитан, хотите вы этого или нет. Она уже льётся. Выйдите за порог ратуши, увидите сами, — орудие гвардеец до сих пор крутил вокруг правого бока.

— Замолчи! Делай, что задумал, или сдавайся! Ещё не поздно!

— Мне идти некуда, капитан. Мы с парнями слишком далеко зашли. И что бы ты там ни хотел предложить, я уже труп.

— Сдашься сейчас, и я ещё подумаю, как смягчить наказание.

— Сдамся — труп. Ты глухой что ли? Пока я борюсь, пока мои руки развязаны, над своей судьбой я ещё властен, но как только я окажусь во власти твоего выбора, то всё — счастливого конца мне не видать.

— Уже жалеешь, что зашёл в тупик, да?

— Нет, капитан, не жалею. Будучи в тупике, я сражаюсь намного лучше и яростней.

Кинжал выскочил из-под бока и замер у капитанской кирасы. Острие прицелилось в сердце. От своей задумки гвардеец не отказался. Последовали три очевидных выпада, подсечка, ещё четыре удара. Шестёрка бил откровенно, без какой-либо выдумки. Он выбирал открытые точки, обходил широкий наплечник доспеха, но не ударял остро. Тит удивлялся, но продолжал отыгрывать в обороне. В такие моменты, когда обстоятельства вынуждали его защищаться, он вкладывал смысл даже в парирования.

Не слишком обученный боец, теряющий концентрацию или быстро теряющий силы, после каждой неудачной попытки тратил всё больше времени на возвращение на исходную. Например, ладонь, реагирующая на вибрации. Вибрации запускались клинками и рукоятью, после чего передавались запястью, предплечью, а в худшем исходе и плечу, чтобы затем, когда рука «условно» придёт в себя, она успела выставиться в защиту. Первые атаки у таких бойцов всегда предполагают, что придётся возвращаться в защиту, но чем дольше продолжалась схватка, чем дольше боец повторял одни и те же приёмы, пускай и с разных сторон, тем сильнее он забывался в атаках и всё сильнее надеялся на единственно верный выпад. В копилку титанца секунд, к сожалению, не прибавлялось. Шестёрка хоть и бил очевидно, но паузы себе не давал. Темп его атак напоминал темп ножа, немного замедленный, но всё ещё знающий, сколько ударов ещё предстоит. В таком темпе нож метался как раз таки в «чики-брики». В конце он всегда попадал в цель. Попадал, без сомнений. Просто порой цель игры, смотря в чьей руке оказался нож, заключалась именно в этом. В той заветной секунде, когда зачинщик игры напрочь свихнётся от напряжения и бесповоротно решит, что напряжение пора обрубить.

Таким бесповоротным моментом оказалась секунда, когда кристалл внутри гарды вспыхнул, замерцал несколько раз и столько же раз затрещал. Титанец заслышал звон. Звон стали. Звон своего же внезапно оголившегося клинка. «Что за…?!» — промелькнуло у него в мыслях, и тут же, пока он пытался разглядеть свой клинок, он заметил краем глаза засиявший затемь-кинжал. Он испускал фиолетовое свечение — точь-в-точь то же, что ранее испускал капитанский карательный меч. Шестёрка ударил остро. Впервые. Ударил в плечо. Наплечник, не знавший до этого поражений, тут же разошёлся на трещины. Вот для чего атаковал гвардеец. Его орудие старалось поразить не тело, а только клинок, дающий отпор. С каждым ударом, с каждой отпарированной атакой клинок на затемь-кинжале Шестёрки приобретал постороннюю силу. Схрон легонько перетекал, переливался на заманчивый шепчущий дол и облекал чужие зарубины. Острие быстро приспособилось к новой силе, приспособилось к ней и лезвие — переменчивое, хитрое, беспощадное. Оно без труда прорезало широкий наплечник, сунулось дальше и воткнулось в мясистое накачанное плечо.

На этот раз Тит вскрикнул как-то неубедительно. Запоздалая реакция на измену. Измену чар — будто бы мало было ему измены целого дома, в котором он рос, обучался и впитывал наставления кровных братьев. В любом случае, кость раздробилась. Тит изумился. Правда, он поддавался изумлению совсем недолго. От злобы он вырвал из бедра застрявший кинжал, согнул руку и направил кисть со всей яростью в глотку Шестёрки. Тот увернулся и выставил руку. Оголённая сталь проехалась по тонкому рукаву и задела висок. Шестёрка, забывшись в атаке, припомнил неопытного бойца, навалился на заросшую стеклянную стену, схватился за голову и, упав на осколки, вскочил на ноги и разбежался, чтобы скрыться в тенях коридора. «Пролил и истёк. Дал крови жертву и в то же время стал ею». Стал ею в меньшей степени. Так как кто-то не пожалел отдать в жертву и целой руки.

— Ответь! Гнида, ответь мне! Неужели…?! Неужели это и правда стоит того?! — Тит закричал в сторону коридоров, но затем обратил крики к полу. Шулер стонал, крика он будто бы и не слышал. Полностью белый, он елозил ладонью — сначала по груди, затем по багровой луже вокруг себя, а затем и по поясу. Похоже, искал второй кинжал. Тит подпнул рыскающую ладонь и подождал, когда та свалится на пол. Раскрутив тот кинжал, что недавно торчал из бедра, он воткнул его точно посередине ладони. — Ну что, это искал, гнида?! Это, сука, искал, говорю?! Да на, подавись!!! — Подошвой титанец ударил по золотому навершию, и клинок, попутно раздробив все кости, полностью пропал из виду. Тит без какого-либо наслаждения посмотрел на тушку, издающую последние кряхтящие вопли. После воплей наступили судороги. Шулер выпучил глаза. Надкусив случайно язык, он восславил свою жертву вновь. Из нагрудного кармана что-то выпало. Это что-то сразу угодило в багровую лужу, и поэтому Тит не сразу увидел, что это была за вещица. Осознание пришло через миг. Опустив острие меча, он выудил из лужи две карты. Они испускали пар. Чары сумрака — последние клоки навета, произнесённого когда-то давно. Чаровницы ушли и, наверное, обрели покой. К нему теперь привыкало и тело, до этого бившееся в судорогах.

Острие взмыло в воздух. Медленно воспарив, бедокур Шулера вобрал в себя утреннюю пыльцу. Бедокур опустился, затем прикоснулся к наростам. Безымянный, средний и указательный — теперь пальцы картёжника точно не таили за собой угрозы. В джунглях их забрала вдовья литания, а теперь за их фантомами пришёл капитан. Он произнёс молитву, отдал почести предателю-Шулеру и сразу же махнул ладонью к наплечнику. На свет вылез затемь-кинжал. С трудом его выкорчевав, Тит поднёс клинок к оголённой стали меча и заговорил схрон вернуться. Схрон послушно перетёк в родной дол, облёк лезвие прежним свечением и поспешил к гарде, поближе к спрятанному кристаллу. Трещины заживились, треск прекратился.

Услышав знакомое умиротворённое жужжание, идущее из-под гарды, титанец выбросил на пол повреждённый наплечник, схватился за рану и вышел из проёма, оставленного Шестёркой. Вперёд шёл светящий клинок, шаги звучали потом.

Тит обернулся. Ему послышалось, что кто-то вбежал через вход. «Шутник! Неужто?». Клинок засиял пуще прежнего, но, как бы далеко ни проникал свет, перед ним никто не предстал. Капитан продолжил. Дойдя до поворота, сменяющегося лестницей и новым витком коридора, он заметил, как кто-то зашевелился в углу. Шевельнули коленом или… или макушкой. Тит прищурился. Тот уголок, где кто-то предположительно прятался, всё ещё утопал в темноте. Разбежавшись, капитан протянул меч. Никого. Голый пол вместо тьмы. Что-то клацнуло. «Выстрел!». Тит высунул плечо и присел, сгруппировавшись, как черепаха. Инстинкты подсказывали ему. Подсказывали поступить по старинке. Только вот незадача — наплечник. Осознав это, Тит в сию же секунду перегруппировался для кувырка, выбросил вперёд голову, руки, торс, но, к удивлению, не смог отпружинить одной ногой. Что-то её пригвоздило. Что-то незримое.

Тит озирнулся. На полу валялась вещица. Костяшка чёрного цвета с белыми неглубокими выемками. Зная, что за этим грядёт, Тит суетливо отдёрнул ногу, но вдруг почувствовал, как призрачная рука оттягивает её с тем же рвением. Нога капитана попала в питонов узел. В каверзную ловушку, опутывающую тебя настолько, насколько ты желаешь из неё выбраться.

— Я не буду вас мучать, капитан, обещаю. Многие вас уважают, поэтому вы заслуживаете порядочной смерти, — надменный голосок Шутника множился короткими эхо, бегающими по столам и доскам, а также осколкам разбитых стен.

Махнув мечом, Тит ударил по домино, увидел фиолетово-белую искру и поспешно подтянул застрявшую ногу к себе. Капкан отпахнулся, клацнув по полу ещё несколько раз. Разбег, Тит промчал в коридор, вбежал по лестнице и спрятался в первом попавшемся кабинете. Сдвинулось кресло. Замерев, капитан осмотрел холл на втором этаже. «Куда дальше? Выше некуда. Опрометчивый ход. Дурак, опрометчивый!».

— Капитан? — вякнул кто-то позади. — Вы пришли сами? Да как же так? Поверить только! — Медленно катящее кресло остановилось под ладонью неизвестной фигуры. Неизвестный голосил знакомо, поэтому тайна быстро раскрылась. Шестёрка ухватил спинку кресла и чуть её оттолкнул. Запущенное обратно, оно застыло прямо посередине между гвардейцем и капитаном. — Рад, что ты пришёл, Тит. Могу же я перейти на «ты»? — Шестёрка вытащил из-за спины бедокур. Один кубик высвечивал выемки, другой же томился в ладони — как видно, ждал отдельного поручения.

— Не дури, Шестёрка, всё ещё можно исправить!

— О, нет-нет-нет, капитан, я сделал свой выбор. Ты тоже сделал, помнишь? Если забыл — какой, то спроси у моего собрата. Ты заставил его плескаться в собственном дерьме и крови, — подкинув светящийся кубик левой рукой, гвардеец положил правую руку на пояс с гранатами. Сам пояс был пуст, но, когда кубик упал на ладонь и в подбородок Шестёрки резко ударил свет, в карманах пояса начало что-то мелькать. — Я припас ещё один фокус. Он красочный, вот увидишь. И да, гордись собой, ты лицезреешь его одним из первых.

Представление началось в ту же секунду. Кубик показал «шесть». Правая рука пронеслась над карманами пояса, и один за другим гранаты заполнили пустоту. Шесть начинённых взрывчаткой гранат.

— Беги, — Шестёрка закатил кубик в рукав, — беги, капитан. Ну, чего застыл, беги! Фокус в самом разгаре, поэтому, мать твою, беги же! — первая граната оторвалась от кармана, подлетела вверх и описала дугу. Чека сорвалась. Будто бы сама собой. Тит не проверял. Инстинкты давали подсказку. «Послушай его, послушай совета, иначе сдохнем!». Во второй раз инстинкты выражались несдержанно, почти что кричали. Возник звон. Гром подсказки дал о себе знать, а потому, логично, у Тита зазвенело в ушах.

От взрыва раскурочило окна, рамы выбило, осколки высыпали наружу, и в тот же момент посыпались внутрь, разрезая всё, что сверкало пятками в клубах подскочившей от пола пыли.

Раны в плече и бедре стали далеко не единственными. Осколки воткнулись в нос, щёки, порезали шею и дёсны, добрались даже до языка. Тит выплюнул кровь, вырвал осколки и отбросил их, как только понял, что скрылся из виду. «Будь я проклят!». Он проклинал себя, что не любил носить шлем, с первого же дня КМБ.

В противоположном углу приземлилась вторая граната. На всякий случай капитан закрыл голову, однако снаряд разметал осколки лишь в пределах близкостоящих стен. Тит перебежал в следующий кабинет, сторонясь коридора. В коридоре валялось стекло, много стекла, и чем дольше капитан пригибался, стараясь выдать себе секунд на раздумья, тем больше стекла вываливалось в коридор. Третья граната отрикошетила от косяка, ударилась в дверь и приземлилась на скошенный стульчик. Вдох. Граната упала в трёх метрах. Глаза округлились. Капитан нырнул в прыжке, метнулся к середине офисного кабинета, ухватил сгнившую ножку и уронил стол набок.

Манёвр, продиктованный старым знакомым. Кучей знакомых. Инстинктами. Они отвечали за руки, отвечали за ноги, дёргали за все рычаги, спуская адреналин. Доспех превратился в пушинку. Тит двигался так стремительно, что более не ощущал, что что-то причиняет боль. Раны стихли, страх поник голосом, нервы закончились. Тит не чувствовал тела, он лишь безоговорочно повиновался. Каждая прихоть, каждое микродвижение, что он совершал, казались ему выдающимися. Единый оркестр, собранный в одном инструменте. Инструмент откинулся на спину, отпнул навалившийся стол и посмотрел вбок. В дверном косяке предстал силуэт, он появился на фоне звёзд, в левой руке прыгала звезда помельче. Бедокур Шестёрки искал варианты. Может, новую комбинацию. Одним гранатным поясом дело не ограничилось, совсем внезапно поверх гвардейской груди, хотя ранее её закрывала лишь куртка, вырос ещё один гранатный патронташ.

— Знаешь о преисподней? В каких-то культурах знают. Её почитают и её боятся. Недавно я о ней тоже узнал, — Шестёрка делал маленькие шаги, хрустя осколками, застрявшими в рисунке подошвы. — Ну так вот, продолжишь рыпаться, я покажу тебе, что это. Я сожгу это здание дотла, взорву ко всем чертям, но не дам тебе сделать и шага. Это здание — твоя могила, Тит. Это здание — твоя личная преисподняя.

Тит не отвечал ничего. Он лишь водил ладонью возле бедра и умолял меч оказаться неподалёку.

Гвардеец продолжил:

— Слышал, в ней нет компромиссов, нет надежды, нет рассвета или заката. Бескрайняя пустошь, мучимая бесконечным огнём. Мне нравится, что ты сгоришь, подохнешь, как жалкая псина. Подохнешь, как еретик. Но несмотря ни на что, я всё-таки тебе благодарен.

— Заткнёшься, нет? Или мне тебя самому заткнуть?

— Не перебивай, когда я…!

— …Уже перебил, и что? Что ты сделаешь? Заведёшь другую шарманку? Ты не за этим сюда пришёл.

Гвардеец, не ожидав столь резкого выпада, звучно сглотнул:

— Верно.

— Тогда, мать твою, действуй!

— Хорошо, я понял, хочешь по-быстрому. Будет тебе по-быстрому.

Шестёрка сунул руку с кубиком в карман, высунул её и подкинул в воздух уже целую связку. На ладонь упала новая комбинация. Два кубика сияли чересчур ярко, чтобы понять, какие выпали цифры. На подбородке высвечивалось как будто бы «семь», но видя, как пояс заполняется вновь до шести гранат, а патронташ отвисает от тяжести, Тит догадался, что бедокур выкинул все «двенадцать».

Секунд на раздумья хватило. Тит доелозил ладонью до рукоятки меча. Почувствовав, что гвардеец медлит, он подхватил рукоятку, резко подпрыгнул и за мгновенье промчал к двери. Острие легло прям на язык. Затем двинуло дальше. Выйдя прямиком из затылка, оно чуть приподнялось. Тит хотел проверить, насколько правдивы слухи. Язык болтуна и правда громко шипел. Шипел куда как громче всего, к чему прикасалась сталь, облекаемая схроном.

— Спасибо за жертву. Кровь тебя не забудет. Осёл, — и клинок, пустившись наружу, оставил на лице Шестёрки оскал. Жуткий, как и положено. От стали отлип кусочек. Сначала уха, а затем к сгрудившейся куче осколков припал болтливый пережжённый язык.

Тит отступил. Половина башки перед ним сползала — к плечу, а от плеча — к груди и отяжелевшему патронташу. В сумраке что-то похрустывало. Костяшки. Потрескивали составные черепа, наружу лился ликвор. А сразу за ними долька за долькой высыпались мозговые извилины. Звёзды более не горели. На небе их перекрыла качающаяся спина Шестёрки, а в руке — его сомкнутая ладонь. Капитан услышал предсмертный вздох. А затем щелчок. А перед этим ладонь Шестёрки слегка разомкнулась. Пара лёгких движений, пальцы выписали заклинание. Кубики разгорелись. Зачинался последний фокус.

Тит заметил, как ниже половины башки перед ним вдруг выпрыгнула чека. После неё — пять других. А на заполненном чуть ниже поясе — шесть оставшихся. Фокус подразумевал очевидное. Долго не думая, капитан оттолкнул тушу Шестёрки, рванул по осколкам и, выглядывая укрытия, старался убежать за угол. Ноги разъехались. Он собрал их, встал на разбег и снова упал. Пронеслась взрывная волна. Опоры здания загромыхали.

Через доли секунды кабинет обвалился. Одной половиной он касался паркета первого этажа, другой же — цеплялся за фундамент несущих стен на втором. Уши капитана вновь уловили что-то, что он слышал ранее. Отчётливый беспорядочный хруст. Треск черепушки, увеличенный до масштабов здания. Ноги Тита поплыли по паркету. Зачинался танец, безудержный, как и предвещали снаряды, а потому, не особо надеясь на своих двоих, он опустился на руки и побежал собачкой.

Доспех вновь обрёл вес, внезапно Тита целиком накрыла усталость. Адреналин всё ещё бил по мозгам, но из ран продолжала вытекать кровь. Тит обнаружил себя в кабинете. Позади — дверь, по сторонам от неё — дрожащие стены. Оглядевшись, он также обнаружил панорамные окна. Через них открывался вид на сражение. Оно, по всей видимости, подходило к концу. Тела сепов выглядывали как опята, редкими кучками, сгрудившимися у сваленных брёвен. Раскраска на их бело-голубой броне вырастала в широкие шляпки. А вокруг них стелился бело-красный ковёр. Изредка он перемежался зелёными пятнами из камуфляжных курток. Не этого сегодня ожидал Тит. Кое-кто из его братии всё ещё порывался сразиться. «Польза от смерти. Вас учили применять её при засадах, а не предательстве, — одновременно с этой мыслью бело-красный боец, притворившись мёртвым, внезапно ухватился за мимо идущий ботинок, свалил зелёного на лопатки и принялся его душить. Выстрел откуда-то издали его усмирил. — Клянусь вам, он ответит. Висм отправится к Третьему тем же путём, что и вы. Только ждите. Он будет скоро».

На секунду тряска как будто бы прекратилась. От стен сошла дрожь, и капитан услыхал, как внизу, проклиная чью-то безрассудную выходку, поднимался третий висмутианский гвардеец — не без трудностей, судя по тому, как он истошно хрипел и рьяно матерился. Тем временем наверху, на втором этаже, Тит почти что пришёл в себя. В глазах перестало двоиться, удалось даже передвинуть пятку, отнять руки от пола, но тут, как назло, задние стены, что шли вдоль двери, вновь занялись лёгкой тряской. Лёгкой, как можно догадаться, она оставалась недолго. Фундамент посыпался.

Полоток обрушивался и разводил по зданию пламя. Облик преисподней, заметил Тит, уже проклёвывался. Он начал прикидывать: «Оставаться здесь — тупик; бросаться в окно — прощай ноги и привет пуля в башке. Нужно на первый этаж. Нужно как-нибудь приземлиться да помягче. Ну, была-не была!». Капитан благословил своих двоих на прыжок и, отпружинив руками от пола, предпринял новую попытку разбега.

Промедли он, всё бы закончилось. Остался бы только тупик. И окно. Дверь завалило, куски бетона и потолочных плит шаркнули по спине, прогнали капитана подальше и засыпали дверной проём так, что убегающий и при всём желании не смог бы вернуться.

Десять метров. Пятнадцать. Пол сокращался с обеих сторон. Ещё секунда — и падать. Бетонная крошка или крохотное пятнышко зарослей? «На чём моим ногам не придёт конец?». Он увидел бегущую тушу. Третий из вариантов. Прыжок! Рука инстинктивно выхватила рукоять меча и навострила его, нацелившись прямо в сердце.

Тит услышал перед падением голос гвардейца. Шутник. Последний ходячий мертвец. Хотя, не совсем. Статус его слегка изменился. Мертвец лежачий. Клинок прошил его сердце с поразительной лёгкостью. Тит тяжело выдохнул. Последующий вдох дался нисколько не легче.

Дым, витающий пепел, почерневшая от огня пыль — в лёгких, кажется, для обычного воздуха остался маленький закуток. Он ещё был в сознании, но ненадолго, рассудил Тит. Подними голову, сунь башку по горло, в дым, и усталость возьмёт своё. Сознание притаится. А посему капитан отпустил рукоять, медленно сполз, осмотрел то, что творилось вокруг, и повернулся на спину. Преисподняя обретала рамки. Она обрамляла огнём буклеты, коврики перед стойками с информацией, развешанные на стенах картины, чьи-то портретные фото. Основатели «Мириад» утопали в огне. Сгорали, как в подспудных желаниях работяг, убитых затем коренным населением, а затем килотонным снарядом, сброшенным на их несчастные головы. Никого не осталось. Единственный живой свидетель, и тот не мог дать показаний. Хотя, если честно, показания бы эти вряд ли преподнесли что-то решительно новое. Резня тогда — резня сейчас. Ратуша превращалась в жертву трагедии. Первая рана — затухающее неоновое название. Все остальные привнёс капитан и те полудурки, что погнались вслед и задумали его замочить. Но теперь где они и где он?

Капитан на всякий случай глянул на меч, воткнутый в тело. Клинок в груди держался уверенно. Тит снова выдохнул. Похоже, у него ещё было время на то, чтобы перевести дух и полноценно прийти в себя. Затем оставалось просто убраться прочь. Довольно несложно. Переводи дух и убирайся. Отчаянную усталость капитан затмил широкой добродушной улыбкой. Он вновь повернул голову в сторону лежачего трупа. Рука инстинктивно потянулась к спрятанной в дыму рукоятке. Только сейчас он заметил, что в груди Шутника, вокруг свежей раны, что-то мелькнуло. «Что это?». Он сам не поверил. «Старый сигнал. Так же мелькали карманы Шестёрки… пока… пока из грёбаного ничего не явилась куча сраных гранат».

Тит привстал на колено. Попутно, пока рукой он вытягивал меч, мелькания перекинулись на ворот рубахи Шутника, затем — на низ его куртки, а в конце — в область шеи, перескакивая попеременно на лоб и обратно. Труп гвардейца начинал растворяться. Несмотря на огонь вокруг, конечности трупа будто бы погружались в мутную воду. Их поглощала соль. Рябь отнимала прочность костей, а заместо неё приходила змеиная гибкость. Капитан смотрел на труп уже не сквозь дым, а, можно сказать, через фабричную грязь, привычную для рек, льющих из широченных труб стока. «Фокусы! Как же вы…! Как же вы меня заманали! Ну, тварь, где ты?! Покажись!».

— Покажись, тварь! — Тит дал окончанию мысли вырваться.

Шутник отмолчался. Однако вскоре его ехидный голосок зазвучал в дыму и стал расходиться, будто несуществующая вода вмиг вышла из берегов и поднялась на уровень уха:

— Забудьте, что я говорил, капитан. Я передумал. Сдохните как свинья. Забудьте об уважении, оно испарилось. Всякий намёк. Всякая память. Из-за вас, чёрт, кх-кх, я уже лёгких не чувствую, кх-кх…, — Шутник сильно откашлялся, и с этой секунды в тоне ехидного легкомыслия прибавились грубые отзвуки внутреннего голоса капитана. — Буду нянчиться с вами, задохнусь вконец, кх-кх.

— Тогда чего ты ждёшь?! Выходи и дерись! Лицом к лицу, как нас и учили! Или за столько лет под командованием Висма ты научился только трусливо прятаться за иллюзиями?

— Дешёвый ход, капитан.

— Будешь долго тянуть, ублюдок, и точно поляжем. Сам видишь, здание скоро обвалится. Так что, давай, гондон, выходи! Обещаю, я медлить не буду! Дай время себе, а главное, мне, пока оно есть.

На удачу, Шутник напал. Он атаковал спереди. Откуда-то нашёл меч и вышел лицом к лицу. Тит выставил клинок у лица и прервал очевидную рубящую атаку.

— Как-то бесхитростно, — отметил Тит и, положив на середину своего клинка вторую ладонь, оттолкнул меч гвардейца, подождал, когда сам гвардеец согнётся в коленях, и приготовил меч для колющего выпада.

Шутник, едва оправившись, снова заговорил, однако губы его почему-то не двигались. Заговорил кто-то там, всё в том же дыму, причём, видимо, с прежнего расстояния:

— Развлекайся. Их будет столько, насколько тебя самого хватит. А я пойду, кх-кх, о кровь, как же тут жарко…, — голос развернулся, последовал сквозь завалы и стал перемежаться кашлем если не реже, то явно тише, причём с каждым пройденным метром.

Удар спереди отвлёк Тита. Тычок пяткой, отступление, повторная рубящая атака. Копия Шутника всё не давала капитану как следует выругаться. А когда сквозь пламя на маленькую арену выпрыгнула вторая копия, Тит по первой только пыхтел, сердито скрежетал зубами и фокусировал внимание сугубо на выпадах. Однако подсечка тут, контратака там, и, взяв нужный ритм, капитан почуял, как бой пошёл проще. Другой момент — враги начали давать ему чересчур много свободы.

Он успевал среагировать, осмотреться, продумать свои шаги и, наконец, вывести всё, что в нём накипело. На мечах баталия складывалась, а вот словесная, похоже, была нужна только ему. Настоящий Шутник удалялся без аргументов, прятал свой противный трусливый голос за широкими столбами огня и парировал оскорбления разве что затихающим кашлем. «Только попробуй! Ты — мой! Сдохнуть от дыма я тебе не позволю!». Капитан выбежал. Где-то в стене огня образовалась брешь, и, недолго думая, он двинулся к ней. Копии до сих пор валялись. Серия ложных замахов и пинков по коленям. У капитана появилась окно для прыжка.

Он прыгнул. Новая площадь, линия для разбега, Шутник с исчезающим силуэтом. Прямой удар в челюсть.

Будь здесь оригинал, что-нибудь обязательно бы вякнул. Без сомнений. А этим бездушным копиям словно зашили рты. По счёту — третья копия. Она орудовала копьём, а вот у четвёртой, надо думать, хватило ума запастись действительно чем-то опасным. Подходя издали, четвёртый Шутник держал в руке нечто стрелковое. «Китобой? Лодырь? Усик?». Тит прищурился. Сквозь губы вылетел сломанный зуб, а на подбородок стекла толстая алая струйка. Ему прилетело по рёбрам, всё от той же третьей копии, а он всё прикидывал, от какого калибра будет не так худо. Четвёртый Шутник прицелился. «Кончай уже. Не выстрелишь сейчас, потом не дам, ну же!». Палец копии отлип от пластиковой накладки, дошёл до рамки вокруг спусковой скобы и резко на неё опустился. Тит замер. Он держал взгляд, из темноты дула на него поглядывал пока ещё невинный взор пули. Внутри дула загорелась искра… вроде бы. Но нет. Патрон так и сидел, взор на его конце замер в очень похожем ключе, и пуля, теперь понятно — калибром подходящая лишь для одного «китобоя», — так и осталась томиться в чёрном кругу.

Четвёртая копия вдруг скривилась. Жар охватил металл пистолета и, очевидно, металл спусковой скобы, отчего палец Шутника отпрянул, а вся ладонь направила оружие в пол. Нога третьего вдарила. Снова. Тит поймал её на обратном замахе и потянул на себя. Одно из рёбер внутри посыпалось. Ну, так, по крайней мере, казалось по слабому хрусту, раздающемуся из груди, однако это не помешало капитану почти что уверенно подняться на ноги и практически не пошатнуться от истощения.

Последнее, на чём он держался, это и правда инстинкты. Они уже не подсказывали. Отнюдь. Теперь они взяли над ним полный контроль. Вобрать в щёки воздуха, отдышаться — всему этому он разучился. Сердце отказывало. Точнее, забывало, как сжаться и разжаться опять. Сжимать и разжимать его приходила привычка, посеянная природой с рождения. «Выжить! Ты должен выжить!», — сегодня этот вопль перебивал его до неприличия часто. Тит инстинктивно тянул ладонь к рукоятке меча, а сам замечал, как потихоньку из памяти ускользают все знания и приёмы, без которых в любой другой день он бы подумал, что жить ему незачем. Висм обучал его неспроста. «Висм здесь… Он видит меня… оценивает… прививает любовь… гордится ли он? Должен… да-да, определённо должен, я ведь столько всего достиг! Столько прошёл… столько всего испытал…, — спокойные мысли Тит хотел променять на истерику, а в следующий миг хотел внезапно подойти к пламени и объять его всем своим телом. А пламя, вот уж сюрприз, и правда его подзывало. Оно вдруг заимело голос, и он послушно повертел головой, решив, что так правильно. Нужно было поговорить, но перед этим соблюсти рамки приличия, ведь никакая сколько бы ни будь приличная беседа, особенно со стихией, не обходится без уважительного поклона и прямого зрительного контакта. — Я убью его. Он что-то мне сделал… Забыл принести тех инжирных семян, которые я хотел посадить… в каюте… а той планеты больше и нет… о кровь, как же я их тогда посажу? Да нет же! Он… Он… Точно! Последняя пачка грильяжа… он умыкнул у меня её, в столовой, прям перед носом… зараза. Да за это такая расплата следует, что я… что я… Что это я?».

А тем временем с пола поднималась третья копия Шутника. Заметив в его недобром взгляде опасность, Тит как-то неуверенно крутанул мечом, развернул острие в направление брюха и протащил его так далеко, насколько хватало сил. Рана, к счастью, оказалась весьма глубокой, из-за чего копия стремительно замерцала, ухватилась за фиолетовый удлинённый клинок и после недолгих предсмертных кривляний распалась на статичные цветные фрагменты.

Четвёртая копия налезла на меч сама. Выкинув пистолет, обжигающий руку, Шутник пихнул капитана в живот, ткнул ему по запястью и, тем самым не дав ему выхватить меч из пола, сомкнул пальцы у шеи. Тит зашептал. Его губ дотронулась тихая фраза, перетекающая в ряд шипящих и звонких, в сочетании звучащая так, как будто ему и правда было дело до удушения. Чужие пальцы старались, этого не отнять, но меч где-то неподалёку слышал в этих звуках своё. Он обратился прахом. Не сразу, конечно же. Потихоньку меч отнял от паркета лезвие, приподнял клинок и направился в дом, во второй широкий наплечник, изрядно загаженный другими красными линиями, что, если не знать причин, больше походили на чью-то неумелую беспорядочную мазню. Второй наплечник с изображением белого поля и красного пустого щита держался на месте.

Тит обманом заставил меч поверить, что битва окончена и что им пора уходить, однако в заклинании промелькнул некий нюанс. Финальная просьба. Мечу всего лишь оставалось выровняться над землёй, зависнуть ровно в промежутке от пояса до головы и нацелить острие на хозяина. И Тит попросил меч сделать это как можно скорее. Подопечный немного мялся. Уловив, что с хозяином что-то не так, он быстренько выполнил первые части просьбы, но не решался исполнить последнюю. Конец её заключался в том, чтобы вновь отказаться от праха. На долю секунды. Буквально на миг, который, по словам хозяина, решит всё.

Прах через мгновенье отступил. Чей-то выдох. Стук, за ним ещё стук. Меч уловил какую-то имитацию сердцебиения и дождался момента, когда губы хозяина вновь займутся привычным приказом. Похоже, прежде чем прилечь на белое поле, размышлял подопечный, он побывал в чьём-то теле, которое до этого даже не чуял. Но хозяин его отпустил, и только оставалось надеяться, что больше ему ничего не грозит.

Тит прыгнул в огонь. На этот раз без всякого страха. Он не искал бреши, ему хватало и недавних воспоминаний о ехидном тупом голоске, проклинающем здешнюю преисподнюю, как и он.

Но вспоминать, в целом-то, и не пришлось. Шутник возник наяву. Он покачивался, поглядывая из-за плеча. Дым, видно, тоже забивался ему в голову. Стало понятно по вялому безумному взгляду, путающему левую ногу с правой. Провалы и выступы, потолок и паркет, и тот же дым заставляли потихоньку сходить с ума. Капитан заметил под взглядом предателя слёзы. Вряд ли те текли по понятной причине. Они, скорее всего, усыхали по рассудку, уходящему вдаль, а не по братьям, которым предательская рука нанесла вред. Тит обрадовался, что настиг его. Ведь предательская рука в этот же самый момент касалась дверного проёма. Это был выход. Выход из погибающей ратуши и преисподней. «Убей предателя и уходи. Рассудок, лёгкие… мы все тебя за это поблагодарим», — инстинкты впервые заговорили как-то на выдохе.

Тит напрягся, мышцы из его рук ещё не исчезли. Удивительно, из ног тоже. Он тихонько побрёл. Поднял ладони, приготовил пальцы, чуть сжал их. Параллельно из проёма появился свет, тот быстро разлился, ударил по глазам и щекам и поманил к себе. Свет «из конца пути».

Нетрезвым шагом гвардеец вышел к нему одной ногой.

Уронил потухшего бедокура.

На костяшке чёрного домино потускнели четыре выемки.

Вышла вторая нога, а вместе с ней — другая нетрезвая пара. Гвардеец сглотнул, успев разойтись на какую-то нелепую фразу. Его лица неожиданно прикоснулись крепкие пальцы. Одна из ладоней опустилась к вялому подбородку, а другая в тот же миг ухватилась за волосы. Крутанув обеими, Тит добился, чтобы Шутник замолчал навсегда. На колени, на грудь, на живот, на острые лестничные углы — Шутник упал в том же порядке. Правда, титанец думал, что для этого ему не придётся его толкать. Даже со сломанной шеей гвардеец умудрялся держать равновесие.

Финальный фокус оказался исполнен. Тит выбрался. Первым делом, поборов всех трёх гвардейцев, он решил как следует отдышаться.

— И чего же ты так тянул? Что, мои парни доставили тебе много хлопот?

«Висм…, — едкий тон капитана раскрылся сразу, — предатель…! Вот кого я не застал в преисподней!». Тит пошевелил стопой и поскрёб пятками по бетону. Не пройдя и первой же лесенки, он свалился набок, а потом прокатился, как… «как мешок с дерьмом…, — мысли выражали очевидное с прежней прытью. Уж где-где, но тут реакция не притупилась, — ну же, чёрт бы тебя побрал, какого хера, вставай! Иди и вдарь ему, наконец! Слушай, не время сопли жевать! Не время!» — и капитан, тут же почуяв, как в нос ему забегает свеженький запах травы и утренний, прохладный воздух, в ответ на свои же упрёки расслаблено разжал пальцы, устремил взгляд в чистые небеса и раскинулся обмякшей сонливой звёздочкой.

В небе ещё сражались. Гонцы и цепеллин Висма раздирали чей-то пластинчатый нос. За ним двигалась ещё пара. Корабли сепов. Не то падая, не то медленно разворачиваясь на месте, все три из них выкидывали сквозь отверстия в корпусах разный хлам. Небо затмевали ящики, исследовательское оборудование, медицинские капсулы, проглядывались даже люди — с парашютами и костюмами на манер «крылаток». Чей-то парашют по классике не мог раскрыться, чей-то дырявил обломок, запчасти, пластины корпуса, а крыло костюма одного из сепов случайно цеплялось за ящик, раскрывшийся в полёте. Дышал огнём пока только один корабль. На чьём баке гонцы оставили больше всего вмятин и дыр, тот чаще других стравливал воздуху «горючее старта» и разжигал его по округе. Обжигающий кислород разгонял застрявших внутри отсеков бойцов, прилипал к проводам и щиткам, а затем, перебегая на воздуховоды, разносил огонь по коридорам, доходил до дальних отсеков и повторял там тот же сценарий. И если из ратуши, думал титанец, ему повезло выбраться хоть в каком-то виде, то в воздушном аду удача бы его обошла. Выход там — только часть испытания, найди рюкзак с парашютом или нужного размера костюм, прыгни на свой страх и риск, уклонись от миллиона хреновин, падающих в миллион раз быстрее тебя и готовых убить. Тит действительно считал в данный момент, что ему повезло. К мозгам приливала кровь. Сердце как-никак успокаивалось. Мышцы охватывала всё та же невыносимая боль, но зато он уже лежал на земле, не боясь свернуть шею или раскурочить о неё ноги.

Вот только это мешало встать. Залиться яростью. И выполнить клятву.

«Клянусь вам, он ответит, — Тит припоминал, каково это. Спокойствие совсем незаметно притупило все его чувства. Он хотел разозлиться, обещал себе, что встанет, вот прямо сейчас, но почему-то не мог. Сжатые кулаки… о кровь, от того, как он их сжал, хотелось лишь стыдливо прикрыть глаза и от души посмеяться. — Висм отправится к Третьему тем же путём, что и вы, — он встрепенулся. — Только ждите. Он будет скоро».

И капитан, сумев кое-как выгнуть спину, уже было поднялся. Однако его схватили. Подняли за шиворот задней части кирасы и откинули к горе трупов, маячащих красно-белым.

— Они могли бы жить, Тит, если бы ты почаще протирал глаза и смотрел в оба. Со своей гордыней ты так заигрался в царя, так высоко улетел, оплакал столько раз свою горькую долю, что не заметил, как вокруг тебя никого не осталось. Вспомни! Вспомни, чему я учил тебя в первые наши дни?!

— Засунь свои наставления знаешь куда?

— О, он ещё тявкает. У тебя ещё хватает на это сил? — наклонившись над бывшим учеником, Висм резко ухватил его за шею и несколько раз потряс. — Первый урок — внимание. А каков следующий? Ну же, какой был второй урок? Вспомнишь или тебе, как болвану, нужна куча подсказок?

Тит в ответ промолчал. Потом что-то сообразил. В уме у него родилось что-то схожее с аргументом, и он, быстренько собрав во рту слюну, схаркнул этот аргумент учителю на лицо.

— Ты всё ещё ничего не понял, — Висм особо не торопился. Медленно проведя рукавом по лбу и щекам, он отряхнул всё, что на него налипло, и вернул взгляду привычное суровое добродушие. — Скажи, тебе как там леталось? В облаках? Всё хорошо, всё понравилось? Или, быть может, ты не до конца налетался? Я могу помочь. Ты попроси только. В таких делах у меня опыта на целую книгу.

Он резко отпустил шею титанца и дал ему понуро опустить лицо. Тит, измождённо качнувшись, заглянул в лицо одного из собратьев. В лицо соратника, падшего от золотой пули. На лбу у того красовалось маленькое отверстие, а вокруг дымился янтарно-жёлтый налёт. «Его погубил червонец…». Тит окинул взглядом других. Большая часть выглядели довольными. Ещё бы, их же озолотили. Даже в бою Висм, без грамма занятных историй в запасе, умудрялся дарить окружающим частичку радости. В этом, бесспорно, была вся его суть. Насколько бы ты ни был враждебен, как бы ни скалил зубы, он о тебе позаботиться. Его компания, без вариантов, отложится у тебя в памяти. И даже если мертвецы сейчас хором закатывали глаза, это не означало ничего плохого. Быстрая смерть и множество любезным даров.

Вот только от злости Тит (или даже больше от полного отсутствия сил) хотел, смотря на них, вовсю разрыдаться. Он струсил. Карты всё равно легли против, тогда чего было лишний раз вставать в позу и драться за свою шкуру? Он умрёт. Уже точно. И всё, с чем он придёт к Третьему на руках, это стыд. Нужна минута. Хотя бы ещё одна. А лучше все две или три. Пред высшей карающей дланью не помешало бы позаботиться о репутации. Она просрана, Тит принял это как факт, однако никто, пока он был жив, не мешал ему быстренько запятнать свою совесть какой-нибудь благой выходкой. В поисках такой выходки он поднял взгляд. Висм похаживал рядом. В руках — ни червонца, ни затемь-кинжала. «Мысленно, видимо, уже похоронил. Ха, и ещё меня обвиняет. Сам-то, гондон, высоко улетел?».

— Вторым уроком была…, — Висм поправил берет, перед этим важно выставив грудь.

— Стой-стой, учитель, кажется, ты ошибся, — Тит, прервав его, тихо сглотнул. Короткие фразы, увы, давались ему тоже непросто.

— Чего? Чего ты там вякнул?

— Говорю, заметил у тебя ошибку. Помнится, недавно нашим первым уроком было то, что нужно уметь выбирать: или съедаем объедки с пола или жрём то, что лежит на столе. Твои же слова, разве нет?

— Слова мои, и чего? К чему это сейчас?

— Предостерёг от дальнейших ошибок, — Тит выхаркнул ещё крови, но до физиономии Висма уже не добрался. До неё была целая вечность. — Ну, давай, продолжай, я слушаю.

— Ты зол! Ох-хо-хо, наконец-то! Ну наконец-то!!! Я вижу это! Давай-давай, брякни ещё чё-нибудь!

— Так ты скажешь или нет, что за второй урок? — у Тита подрагивала нижняя челюсть, но он улыбался. Улыбался, несмотря на реки крови, льющие изо рта, и несмотря на два выбитых зуба.

— Ты с ним знаком. Второй урок: манипулируй. Разбери чужую душу на атомы и не жалей пальцев. Дёргай за нитки так долго, пока не достигнешь цели.

Висм закончил. В это же время, пока Тит слушал новое наставление, он краем глаза приметил неподалёку метательный нож. Тот валялся в руке одного из погибших собратьев.

— Не ври, формулировка была другая.

— Суть та же, и давай проясним, почему ты вдруг решил припомнить наш недавний допрос? Что ты там оставил такого, о чем нельзя умолчать? — капитан с интересом опустился на корточки.

— Ты не достиг цели. Декодер нас вокруг пальцев обвёл. Даже после всех твоих фокусов и моей обаятельный с ним беседы информацию он не выдал, — изображая нарастающую в теле слабость, Тит упал набок, чутка протянул руку влево и прикрыл ладонью нож.

— И что с того? Думаешь, я не допёр? Сколько гонцов, по-твоему, сейчас у твоего молодчика на хвосте?

— Назови любое число. Считай, что все они уже трупы, — пальцы прокрутили нож, рукоятка остановилась под кистью. Тит пробежал по шее глазами, отыскал артерию. Выпад.

Висмутианин не сплоховал. Поймав в полёте руку, он выбил из неё нож и согнул капитана так, что тот смачно плюхнулся в грязь и с таким же смаком в ней повозился.

— Сначала себя в этом убеди, щенок. Давай, выбирай, — Висм опустился к уху. Дальнейшие слова он прокричал, — пальцы, кисть?! Могу в локте сломать! Ну же, щенок, выбирай!!!

Несмотря на все варианты, Тит чувствовал боль совсем не в этих местах. Та начиналась у основания плеча и тянулась аж до лопаток. Ещё миг, и он бы не избежал разрыва. Суставы натянулись в линию, и, сдери с него кожу, на них, как на струнах, можно было бы взять аккорд.

— Нет, я передумал, — Висм, ослабив хват, резко оттолкнул капитана, отпустил руку и поднялся с корточек. — Ползи. Даю ещё шанс.

Тит послушно пополз. Он знал, что предатель за это спросит, но всё же куда-то пополз. Грязь забилась в щёки до отвала, в траве он мало что видел, но, кажется, из груди одного из собратьев торчал кусок надломанного древка. А где древко, там и стальной наконечник. Тит заполз уверенней. Висм, разумеется, не оставил это без комментария:

— Умно, капитан. Хочешь меня… чем? Этим дерьмом замочить? — Вырвав из груди бело-красного надломанную верхушку копья, он покрутил её в руке, прикинул вес и опустил перед лицом ползущего. — Захочешь жить, зубами сорвёшь.

Титанец вытянулся. Он постучал челюстями, наконечник слегка покачнулся. Он предпринял ещё две попытки, но Висм, и не думая играть честно, оттащил кусок стали оба раза в самый последний момент.

— Ты сам видишь, жить тебе и не особо-то хочется. Тогда пошли. Парни нас с тобой уже ждут.

Висм выкинул наконечник, ухватил у Тита правую ногу и потащил обратно, в направление мимо ратуши.

Тит, ясное дело, как бык, заупрямился. Он чуял, что у его благой выходки исходит время, а потому в голове мелькала бесконечная череда идей, как можно выжать ещё секунд. Ублюдок пока терпел, и в данный момент выходка Тита походила лишь на беспомощные барахтанья утопающего. Барахтанья во что-то вылились — второй ногой, что бороздила землю вместе с лицом, титанец внезапно ударил Висму по пятке, заставил его пригнуться и разойтись на ругань. Но за это ублюдок, наконец-то, спросил.

Терпение предателя тут же сменилось гневом, и, взяв крепче ту ногу, что была в его власти, он развернулся, положил на добычу обе руки и крутанул её так, что носок ботинка в сей же миг повернул взгляд с земли на ясное небо. Тит вскрикнул. Вскрикнул честно. При этом, будь у него в лёгких хоть немного больше воздуха, он бы скорее взревел. Шея Шутника хрустнула вечность назад. И этот хруст почти ни в ком, кажется, не отозвался. Приём же Висма сработал в противовес. Увидев открытую кость в бедре измученного капитана, парни в камуфляжных костюмах заметно съёжились. Никто не отводил взгляда, но в то же время никто, кто стоял в кругу посреди кучи трупов у просеки, не мог с омерзением не поморщиться. Как будто в их рты насильно назапихали по паре лимонов, подумал Тит, и заставили жевать… жевать и жевать, и жевать, покуда вся эта кислая дрянь не польётся обратно из них ручьём.

Сам Тит почти что сдался. Единственное, о чём ему приходилось думать, это то, как бы не обделаться после шока. Его вот-вот ожидал высший суд, и никто при жизни не рассказал ему, в каком виде обычно предстают все посланники крови перед чертогами Третьего. Навряд ли, надеялся Тит, ему дадут оставить физический облик. Иначе не избежать насмешек. Ему итак предначертана высшая кара, и только чокнутому изгою, привыкшему при жизни плевать на мнение остальных, не хотелось бы войти в зал суда с гордо поднятой головой.

У капитана отнимался слух. Он ещё надрывался, на крики вроде как реагировала толпа, но сознание затыкало уши такими искусными методами, что в горячке он и вовсе поверил во врождённость своей глухоты. Таким его родил мир, и из мира же он уходил покалеченной трусливой шавкой.

«Бронза… Вижу… Вот здесь. Перед глазами… блеснула». Закатив немного зрачки и вытянув шею, он приметил на траве маленький бронзовый круглешок. Ладонь напала на неё машинально.

«Самое главное, Тит, что перед смертью этот ублюдок увидел тебя. При мне он бы их базу не сдал — это, считай, и было нашим вторым уроком. А теперь иди. И да, можешь её забрать», — вот он — второй урок. Вот так он на самом деле звучал — тогда, в допросной. Звучал несколько ночей назад, когда они оба, олухи, думали, что наконец-то их важный гость раскололся. Мерзавец помер, раскидал по допросной палатке мозги, а перед этим испытывал на протяжении пары часов мучения от изящного и в тот же момент смертельного фокуса.

«Точно! — Тита ударила молния. — Грёбаная магна!». И на моменте, когда он понял, что может с ней вытворить, он понадеялся на единственно верного друга, которого успел сегодня возненавидеть. Возненавидеть инстинкты, потому что не дали помереть вместе с кровными братьями, и в то же время они заслуживали благодарностей. За то, что не дали помереть раньше минуты, когда кровные братья больше всего заслуживали отмщения.

— Висм, — Тит позвал капитана.

— Ого, ты ещё с нами. Живучий, падла. Ну, чего тебе? — Тот обернулся.

Тит, вместо ответа, всё ещё думал, как ему удалось. Язык вязнул в грязи, набивался дерьмом, как и щёки, а потому удивиться было чему. Такой расклад он посчитал действительно знаком свыше. Пора было действовать.

— Парни так и не знают? Кажется, сейчас самая пора рассказать, — кулак сжался, грязь собралась в ком, монета была внутри.

— Ты о финальных словах? Ну конечно, давай. Давай, говори их. Только, прошу, не тяни. Нам с парнями ещё нужно…

Капитан его резко прервал:

— Девочка, Скитальцы, захолустная деревушка, твой фокус. Помнишь свой фокус?

Глаза Висма в тот же миг округлились.

— Только попробуй!

— Уже пробую…

И, кинув в лицо предателя ком грязи, Тит внутренне помолился, чтобы Третий это увидел.

Грязь размазалась по лицу, забилась в глаза, но внимания требовало совсем не это. Монета пролетела к губам, заползла в рот и ушла дальше.

Висм схватился за горло.

Отпустив ногу Тита, он как-то резко переменился в лице. Даже слегка покраснел. «Удивительно, как же быстро он понял, что ему конец», — Тит злорадно ухмыльнулся. Предатель перед ним исполнил непонятный танец, развернулся к бойцам и присел на одно колено. Он бил себя в область шеи, краем ладони, как будто бы догадывался, что в какой-то момент его фокус применят против него же. Но монета всё никак не выскакивала и не проталкивалась. Капитаны поменялись местами. Один опускал голову, высматривая подсказку. В череде белых лиц он разглядел разве что неотвратимый холодный ужас. Второй капитан, наоборот, поднимался. Несмотря на боль, несмотря на ногу, косящуюся на шесть часов вместо двенадцати, он опирался на руки, он выдвигал колено, он гневался, а не испытывал страх. Белые лица собратьев помогли ему. Помогли единственно истинному Адмиралу. Теперь уж точно. Ведь конкурент сгинул.

Висм всё ещё бил себя. Его шея покраснела от ударов не хуже, чем его поганое запачканное лицо. Он упал на живот, потом развернулся. На его взгляд напало свечение ясного неба. К носу прильнул свеженький запах травы. Прильнул чистый, теперь уже дневной воздух, полный прохлады и умиротворения.

Висм задыхался, он драл глотку — отнюдь не голосом, нет, — с этим справлялись ногти. Он их состриг, вот о чём он сейчас жалел. И так получилось, что перед смертью он думал далеко не о том, что его ждёт по ту сторону. Его заботила сущая ерунда. Но он думал исправиться. Напоследок он представил в голове высший суд. Представил свою роль в нём. Подсудимый, устроивший покушение на верховного посланника крови. Руки замерли. Стих бешеный взгляд. Со стороны Тит наблюдал, как живая легенда превращается в дурачка. Тот обгадился. «Прекрасно. Хорошо, что ты не усвоил этот урок: „Не уходи с дерьмом на штанах“. Вот такие уроки мне нравятся, учитель», — не снимая злорадной ухмылки, титанец обратился потом к одному из бойцов и приказал подойти. Ни секунды не думая, боец из гарнизона Висма подошёл к будущему Адмиралу, слегка присел и, подставив плечо, аккуратно положил на неё измазанную в крови руку.

Битва в небе тоже закончилась. Цепеллин, сошедший с Безродного, вёл на цепях один из сеповских кораблей. Гонцы приземляли у просеки двое других. Один — целиком сгорел, другой выглядел куда ни шло. Пилоты ещё не знали, что случилось с командующим, которому они поклялись служить верой и правдой после предательства.

Список неверных пополнился ещё десятком имён.

Тит уже раздумывал, что скажет всем этим кретинам, когда придёт пора отвечать. Пока что они, как дебилы, переминались с ноги на ногу и с ужасом оглядывали таких же дебилов рядом. Но это только сейчас. Тит предвкушал день, когда у них не останется выбора, кроме как сложить головы и произнести финальную просьбу. «Отсеките её, молю вас». И Тит без жалости их все отсечёт. Или быть может оставит. А может пятьдесят на пятьдесят. Он ещё до конца не решил.

«Задача не на сегодня, — пришёл он к выводу и радостно выдохнул. — Сейчас задача — добраться до лагеря Ланты, — и, глянув на бело-красное море, а затем на свои раны, он в последний раз вспомнил боевой клич Висма, который, по факту, ему и не принадлежал. — Проливаем или истекаем, ублюдок, проливаем или истекаем. Ты сегодня отдал крови великую жертву, и я очень надеюсь, что она насытилась. Иначе… а иначе я и не могу представить, как ещё извернуться. Я слишком устал. Я выжат. С твоего позволения присяду, — Тит медленно выдвинул сломанную ногу и нащупал пригорок. Боец, что держал его, помог аккуратно присесть. — А ты, тварь, гори. Гори и не вздумай сопротивляться. Я слышал, худших из нас Третий помещает в петлю, где мы переживаем последние мгновения смерти. Задыхаться вечно ты не захочешь. Я бы не захотел. Но выбор всегда за тобой, ублюдок. А мне пора. Прощай».

И, указав бойцу на аптечку, Тит с прищуром посмотрел на сгоревшее здание ратуши. На раны полился спирт, и он защурился чуть сильнее. Крыша у здания провалилась внутрь, а свисающие у букв провода всё пытались безнадёжно их оживить. Надпись вдруг заискрила, «…д» отвалилась вконец. Припав к земле, она отдала кровавой истории последние почести. Больше их двоих не напугать преисподней. Ведь та догорала где-то там, далеко позади. Огонь затухал, и день, заметил Тит, впервые за то время, пока он нёсся вперёд в поисках своей смерти, перебивался не воплями умирающих. Спокойствие дня отныне перебивал исключительно ветер. А позже к нему присоединились и птицы.

Память планеты

В глубокой ночи тихим раздумьям самое место. В ночи их не сдерживает рутина, не загоняют каждодневные потребности утолить жажду и поглумиться над Франкой, им не мешают случайные встречи и ни к чему не обязывающие разговоры о цветах, шитых не по размеру одежд, нервозных соседях и о погоде, обычно неважной, если винить в этот день особенно некого. Мейтна делил глубокие ночи с узким крыльцом, обсыпанным не иначе как лунной пылью, что в холодной осенней дымке начинала блекнуть и слегка серебриться на фоне звёзд и всё той же луны.

Внешние восточные стены, в общем-то, всегда являлись для Мейтны местом отхожим, отхожим как раз потому, что здесь по ночам ходило мало людей и размышлениям о своей горькой участи находилось столько простора, сколько не находилось, наверное, даже на широкой крыше коллегиального здания.

Два дня прошло. Мейт-губернатор нервно потирал ладони и поглядывал вниз, на белые блекнущие дощечки. Один из ботинок начал непроизвольно постукивать. Другие части тела подтягивались только-только. Чего уж… давно им не приходилось вспоминать, как и в каком виде проявлять беспокойство. Про печаль тут речь и не шла. Про скорбь уж тем более. Её выветрило, как и обычно. На это раз за каких-то жалких сорок восемь часов. Выветрило вместе с жалобным хныканьем и вымученными слезами, которые относились к делу о похоронах госпожи Церемонии так же естественно, как смех во время трогательного поцелуя. Беспокойство никуда не делось — это правда. Вот только легче оно с каждым часом не становилось. И Мейтна знал истинную тому причину: он потерял контроль. А страшнее всего, что он почуял ответственность. Ответственность, которую на него возложили подчинённые руки, чужая душа, заимевшая наглость третировать души других без хозяйского ведома. И ведь наказания не последует. Портной знал, что, совершив этот гнусный трюк с кошкой, никому до них с Мейтной не будет дела, но всё же — розыгрыш не удался. Передумай Церемония прыгнуть, ботинок бы сейчас не постукивал.

Ещё этот голод. «Болван, всё выжрал за пару дней. Зачем запасаться, если не умеешь себя сдерживать, м? Идеал стойкости, просто скала, мудак чёртов», — Мейтна отвёл взгляд от дощечек и посмотрел вдаль. В чащу леса. Там ухали совы. Конкуренты так себе, если честно. Им Мейтна оставлял змей, полёвок и ящериц, а сам, ориентируясь на их уханья, брал на себя след зайцев, землероек и куропаток. Во время прошлой охоты достался судак — чистое золото, — если учитывать, что сперва на него положила глаз старая матёрая медведица, жившая у восточных болот и привыкшая пугаться лишь одного рыка в этом лесу — рыка чудовища, в чью шкуру Мейтна залезал в особенно редких случаях: когда нужно было бежать, когда окружала голодная волчья стая и когда на горизонте, сверкая пятками, маячили напуганные попавшиеся на приманку коллеги.

В этот раз всё могло быть иначе. Большинство конкурентов попряталось. Основная их часть, почуяв приближение холодов, ныне вела охоту поближе к берлогам, а другая оставляла свои жилища и забиралась повыше в горы или же ютилась в пещерах.

Однако он не спешил. Голод выворачивал наизнанку, всё так, но тяжелее ему почему-то становилось именно от раздумий. В надежде отыскать выход, он прокручивал одну и ту же эмоцию, представлял, как ломается шея почившей госпожи, и воображал, что так порочный круг, наконец, разорвётся. Тысячу раз повтори одно и то же слово, и оно рано или поздно потеряет смысл. Стратегия гениальная. Только вот к беспокойству в этом случае примешивалось безразличие. Безразличие к любому проявлению чувств, особенно к тем чувствам, что следовали за приятными мыслями. Убийство будущего Адмирала, словом, радовало теперь не так уж и сильно.

Он горько выдохнул и, когда вновь поднял взгляд, вдруг заметил, как сквозь осеннюю дымку на него посмотрело светлое пятнышко. Это пятнышко чуть подвигалось, пошуршало упавшими листьями. Двинулось вновь. Прищурившись, Мейтна разглядел над листьями развевающиеся полы. Рыжие шерстяные вставки. Низ шубы и застёжки бронзового отлива. Пятно с каждым шагом всё меньше походило на что-то бесформенное, начинало покачиваться и показывать чёрные дужки. Затем показалась чья-то вялая бледно-розовая рука. Её накрывали бурые пятна.

— Господин Мотылёк, что вы там забыли? Мы вас с коллегами, вообще-то, заждались. Идите скорее. На улице очень холодно.

Подняв голову, Мейтна прикрылся от света ладонью и потихоньку встал с лестницы. Старый ноточей в ответ немного затормозил, вытянул вперёд руку и недовольно заохал:

— Ох-ох, знаете, господин Председатель, вам не стоит сидеть на этих дощечках. Слышал, они гниют с того же дня, что и ваш предшественник. А сколько крыс там развелось… о-о-о, боюсь и представить. Поколений они сменили не меньше полсотни. Так что в щели лучше не заглядывать. Отгоните сон, да ещё и присесть спокойно потом не сможете.

Заковыляв по вымощенной тропе, Мотылёк вытянул из-под шубы длинную трость, пару раз ударил ею перед сапогами и перекинул светящее пятнышко прямо на её загнутую верхушку. Очевидно, что старый ноточей освещал путь фонарём, но Мейтна ни разу не видел, чтобы они слепили так сильно.

Придерживая ладонь у лица, Мейтна продолжил:

— Странно, что вас сейчас больше всего беспокоят крысы, мой друг.

— А что в этом такого?

— Ну, я бы для начала обернулся.

Ноточей, послушав совета, повернул голову, взглянул сквозь беспроглядную темноту, осмотрел деревья, зачинавшие лес, и озадаченно вернул взгляд на губернатора.

— Прошу прощения, нот Председатель, и что же я должен увидеть?

— Ничего. Хотел натолкнуть вас на мысль, что там, где вы охотились, твари куда опасней.

— Ой, пустяки. По-настоящему опасных тварей там уже давно и не водится. «Лес умирает», — ваши слова. Поэтому, как вы когда-то и приказали, я ищу в нём лишь примирения для души и отрады для заскучавших глаз.

— Тогда зачем вам…? — Мейтна заметил, как с приближением господина Мотылька свет в его фонаре сжался до видимого силуэта.

— А, вы про…, — старик неторопливо снял с плеча истасканное ружьё, — …про мой талисман. Я всегда беру его, если задумываю долгую прогулку. Собеседника лучше, поверьте мне, не придумать. Не зазнается, не подставит, никогда не прервёт. А сколько моих загадок он выслушал, сколько анекдотов, м-м-м, просто чудо, а не собеседник.

— И часто вы задумываете такие прогулки? — прислонившись к парапету, Мейтна позволил еле бредущим ногам старика взобраться на первую лесенку.

— В последнее время часто, мой господин. Годы берут, ничего не могу с собой поделать.

— Я вас не виню.

— А вины в этом нет, — старик резко поднял голову и легонько ударил по лесенке тростью. На таком расстоянии та уже не казалась настолько маленькой. Фонарь отбросил от трости длинную тень, и в один миг, словно по волшебству, она внезапно выросла до размеров пастушьего посоха. — Все мы встречаем и провожаем преклонные годы одинаково. Суматоха и темперамент уходят, а взамен приходят угрызения совести.

Старик плавно провёл рукой вниз по посоху, из-за чего свет в фонаре столь же плавно скукожился до пламенного язычка. Ладонь можно было опустить, что губернатор в то же мгновенье и сделал.

— Я видел отчёт, дружище. Так что можете говорить прямо, зачем вы туда пошли.

— Нот Председатель, я с вами предельно честен. То, что вы хотите услышать, стало совсем не важно, — подкинув ружьё, старик опустил нагрудный ремень на дощечки.

— Можно узнать — почему?

— Конечно, молодожёны пропали, но не бесследно.

— О каких молодожёнах…

— Да ладно вам, господин, к чему это? Вы лучше всех знаете, какая их постигла участь. Кстати, не поделитесь?

— Хитро, господин Мотылёк, хитро.

— Что хитро?

— Вы окопались, за встречным вопросом. Подумали, что я застал вас врасплох?

— По-моему, сейчас вы окопались глубже, чем я.

— Хм. И правда. Тогда туше.

Мейтна ухмыльнулся, опустил голову и глянул на дощечку, подгибающуюся под весом посоха. Та от тяжести скрипнула.

— Не ребячьтесь. Не хотите рассказывать правды, не рассказывайте. Мне просто стало интересно, давно вы охотитесь на людей? — Мотылёк приковал взгляд к своему господину. Тот, усмехнувшись, продолжал смотреть туда, откуда не сводил взгляд.

— Сдаюсь, вы правы. Я окопался.

— Хлопать не нужно, ну так что, вы скажете?

— Что сказать? — Председатель отстал от дощечки и поравнялся, наконец, со взглядом подчинённого.

— Я вас понял. Мне, наверное, стоит пойти.

— Не торопитесь, — Мейтна осторожно ухватил ноточея за рукав шубы, — дайте мне время.

— На что же, мой господин?

— Не знаю, просто побудьте рядом. Мне так будет легче. Вы всё услышите.

— Если вам плохо, то…, — Мотылёк почувствовал, как вместе с рукавом господин зацепил и предплечье.

— Я в порядке, — Рука отнялась. Съехав спиной по парапету, Мейтна вновь уставился на какую-то точку в полу и навалился на пол бедром, — Проголодался, только и всего.

— Вы нездоровы.

— Я в порядке. Могу повторить в третий раз.

Ноточей, сжав от раздражения губы, потряс охотничьим ружьём и прислонил его к перилам парапета.

— Можете хотя бы ответить — почему вы не пошли за мной?

— Я пошёл. Но впоследствии передумал.

— Отчего же вы передумали?

— Тихо скорбел.

— По кому? По нашей милой госпоже? О, бросьте, по-моему, вы просто не хотите мне льстить.

— Мне вас не жалко, если вы клоните к этому.

— Так почему же вы за мной не пришли?

— Я хотел… я хотел…

— Что?

— …подготовиться.

— О, вот оно как. А я думал, вы дали чётко понять, что не хотите мне льстить.

— Не ребячьтесь. Вам, в отличии от меня, кривляния не к лицу.

Мейтна осмотрел рыжие вставки, незаметно принюхался к запаху, что издавала охотничья шуба, и отметил, что ноточей ушёл не дальше юго-восточной долины. С собой старик принёс лишь запахи розового шиповника и пушицы.

— Говоря честно, я до конца не верил. Да, я подозревал вас, считал, что кому как ни вам нести на себе это проклятие, но всё же — предыдущие мейт-губернаторы умели вести себя тихо. Не выделяться.

— С властью эта зараза не передаётся.

— Прекрасно. Тогда вы отсекли мой вопрос.

Мейтна нахмурился. Подняв потерянный взгляд, он представил, как откусывает старику голову. Над ним насмехался его же мастер, не хватало ещё и издёвок от скрюченной развалюхи. Та вообще не имела шансов — с ружьём или без. И привыкать сидеть в дураках Мейтна не собирался.

— Я передумал. Вам лучше пройти в Коллегию.

— Что, я вас разозлил? Тогда простите меня.

— Я голоден. Уважение, почести, щуплость — мой желудок этого не различает.

— Бежать я не буду. Настолько проникаться вами, конечно, я не планировал, но если так я избавлю себя от горячки, не запачкаюсь перед смертью дерьмом и не заставлю служанок убирать за мной, то, с вашего позволения, я лучше продолжу. Только скажите, что ещё такого вас настолько же злит?

— Меня злит, что я не сожрал вас, когда вы были ещё молоды.

— О-о, тогда мы ещё не пересеклись. Но да, вы правы, во времена моей молодости мы могли бы устроить отличную драку. И думать, что я бы так запросто проиграл, огромное-огромное заблуждение.

— Заканчивайте.

— Что именно?

— Заканчивайте притворяться, что вам не страшно.

— Вас? Вас мне бояться? О, нет-нет-нет, перед совестью вы ничто, мой господин. Прошу извинить.

— Вы не прошли и половины…

— О чём это вы?

— Я загнал Ласку на север, поближе к горам, а вы прошли только четверть несмотря на то, что отчёт явно указывал идти дальше.

— Намекаете…

— Да именно, господин Мотылёк, вы — лицемер. Раз вы побоялись дойти до конца, значит, совесть и для вас пустой звук. То есть, не надо выделываться. Грех не в том, чтобы иметь страхи. Грех, когда вы прячетесь от страхов за красивым предлогом.

— Как проникновенно. Опыт мастера чувствуется. Вот только вы не на сцене, а я — не ваш слушатель.

— Уходите. Так долго сдерживаться я не смогу, — Мейтна задёрнул шею, склонил голову в неестественной позе и тут же вернул, а затем ударил ладонью по белой дощечке. Пальцы скривились, ногти резво выросли на два своих размера, но потом неожиданно укоротились.

— Вы так и не рассказали — от кого вы унаследовали эту заразу.

— Клетка. Первая клетка. Стоило её дотронуться, как я тут же в неё попал.

— Что? Что за клетка? — Мотылёк присел на корточки и прихватил председателя за руку. — Как она выглядела? Вы говорите о-о-о… о каком-то подобии артефакта?

— Я долго бегал, бежал без остановки, искал выхода и надеялся на какую-либо подсказку. Со мной вдруг заговорили. Чей-то невидимый голос. Он представился Памятью. Памятью планеты, существовавшей задолго до появления нас с вами.

Ноточей отобрал руку и заковылял на корточках немного назад. Затем спросил:

— И чего же Памяти было нужно?

— Нового хранителя. Она искала нового протеже, сумеющего сохранить и сберечь то, что осталось от древних времён. Старый хранитель сбежал, нашёл лазейку и продрался наружу, поэтому, невзирая на мои отговорки, Память назначила на его место меня. И я тут же выбрался. Снаружи едва ли прошла секунда, но что изменилось, так это то, что клетка осталась в руке. Она наказала мне жить поближе к столичному лесу, и спустя несколько суток я понял, для чего именно. В первый раз голод казался невыносимым.

— А вы не пробовали излечиться?

— От голода? Друг мой, если вы не знаете, то от голода нет лекарства.

— Но вы же пытались узнать, как отмести титул? Как избавиться от нового звания?

— Разбить клетку.

— Тогда почему вы до сих пор мучаетесь?

— Их нельзя трогать, они ценны. Слишком!

— Они? Сколько же их?

— А-а-ай, — Мейтна неожиданно издал рык и вздёрнул голову, — уходите, бегите в здание!

— Вы просили быть с вами, я с вами. Меня просто грызёт интерес.

— Перестань! — ладонь председателя внезапно покрылась мехом и в один миг стала в три свои толщины. Кулак ударил насквозь. Доска разломалась, и целая крысиная свора, помигав разноцветными глазками, разбежалась кто куда.

— Ладно, идите, — Мотылёк встал на ноги и высокомерно посмотрел на своего господина, — утолите свой голод, но знайте, этим всё не закончится.

Председатель вновь издал рык. Выгнув голову, он показал в свете фонаря, как под лицом начал меняться череп. Зрачки расширились, вместо белка — пульсирующие, кровавые линии. Всё его тело будто бы окунули в растворитель, избавили от костей и обратили в податливую рыхлую глину. Процесс обращения мог напугать, но вместо испуга, наблюдая за тем, как по коже нот Председателя расходятся толстые волны, нот Мотылёк поставил посох рядом с собой, слегка нагнулся и протянул руки к господскому расшитому вороту.

— Пальто лучше снять. Портить такую красоту на охоте — настоящее преступление.

Он аккуратно зацепился сначала за левый рукав, а затем, тихонько обойдя председателя со спины, столь же аккуратно взялся за правый лацкан.

Мейтна терпеливо ждал, царапал дощечки и изредка, когда желудок скручивало до одури, задевал когтями запястья. В один момент он их едва ли не искромсал. И всё из-за гибких ключиц, они начали сильно растягиваться и, как и рёбра, ударяться в суставы, врезаться в сухожилия и болезненно идти вширь, пытаясь нагнать то, что увеличивалось в его организме в разы быстрее. Твёрдые ткани, если обращение только-только набирало ход, заглушали болевым приступом даже зов голода, и спасение приходило только тогда, когда его новые кости переваливали за середину мучительного превращения. Старик медлил. Мейтна выкинул руки, спрыгнул с дощечек, оттолкнулся от нижней лесенки и пополз по вымощенной тропе.

Обернувшись, он увидел в руках ноточея пальто — целое и невредимое, — но под его ногами, увы, он приметил те вещи, что спасти бы не хватило времени — выходной камзол и брюки. Те валялись разодранными на десяток и десяток частей, возле последней лесенки торчала лопнувшая по краям туфля, а шерстяной шарф, которым председатель успел насладиться лишь в начале весны, попал в коричневую вязкую яму.

— Вы выглядите прекрасно, мой господин, — крикнул Мотылёк в темноту, — Вам идёт быть чудовищем. Будь вы в этом обличии постоянно, каждый бы видел, кто вы на самом деле.

Мейтна раздался коротким воем. Нечто связное ему лишь приходило в голову, но на язык, как ни старайся, отныне ничего не ложилось. Слова оставили его до обратного превращения, и он, не тратясь на мало внятные аргументы, положил передние лапы на землю, согнул задние, как пружины, и побежал по тропе лёгкой рысцой. Старик тем временем искоса посмотрел на ружьё.

Отслонив его от парапета, он без спешки навёл прицел, прислонил щёку к прикладу и прищурил единственно видящий глаз. Господин попал в цель практически сразу. Он шёл ровно, с обычной скоростью и изредка тормозил, чтобы оглядеться и посмотреть вниз. Запахи, ведущие на юго-восточную долину, знал охотник, могли вывести господина к лысой западине, а оттуда привести к свободным землям, где хищники вели охоту только в летний сезон. Ноточей снял ружьё с предохранителя и подвёл палец к скобе. Председатель, навострив уши, в тот же момент немного ускорился. Кажется, запахами дело не ограничивалось. Звуки, особенно столь отличающиеся от того, что порождал лес, оборотень различал не хуже моряка, сидящего вверху мачты. Оба умели учуять шторм и оба приказывали менять курс, стоило появиться тучам. Но по какой-то причине оборотень не двигался. Уши вытягивались и слегка замирали. Щелчок, что должен был прозвучать следом, так почему-то и не зазвучал.

Раздался озлобленный рык. Сухие пальцы охватил тремор, и, недовольно заохав, господин Мотылёк без спешки отвёл прицел. Щека его отошла от приклада. Подкинув ружьё, он отбросил его к спине, поправил нагрудный ремень и легонечко развернулся. Посох так и стоял на сгнивших скрипучих дощечках. Освещал пустые старые стулья и пробегающих по ту сторону крыс.

Как-то нелепо… В самом деле, почему оборотень должен этих тварей остерегаться? Их может напугать обычный свет фонаря, орудие какого-то жалкого насекомого, только и умеющего что убегать от совести и освещать для неё дорогу.

В самом деле, сущая глупость.

Посох, оторвавшись от скрипучего пола, слегка покачнулся и развёл по белому дереву последние клоки теней. Мотылёк открыл дверь и ненадолго остановился.

Ладонь скользнула по посоху, и свет в его руке, наконец-то, погас. Восточные стены вновь остались наедине.

Призраку тихих раздумий искалось место где-то посреди дымки, и лишь лунная пыль, взмывая и падая вновь, помогала покинутым стенам сочинять до нового гостя волнительную задумчивую тревогу.

Силы, после которых его не стало

Мороз так и не спал. Наоборот, в Лесу стало ещё холоднее. Кутаясь в меховую попону, сотворённую Духом, Пришлый просил его сотворить таких ещё парочку. «Ну, не жадничай, щас помру, не видишь? Буду до-о-олго стонать, извиваться, пихаться ногами и трястись как припадочный. Слюнями тебя ещё залью. Скажи, тебе оно надо?».

Потом ещё какой-то вопрос. Потом ответ на него же. Немного сомнений, чутка сбивчивых фраз, короткая пауза. И обидные вздохи. О да, обязательно. Если Пришлый не заканчивал свою безответную просьбу обидным вздохом, думал про себя Дух, то вот тогда можно было подключаться. А пока… тревога бессмысленна. Пришлый трепался как не в себя, то есть так живо, что вряд ли бы кто-то поверил, что он «вот прям щас кони двинет».

Напарнику, что лежал на меху, следовало сменить тактику.

И Дух даже немного подсказывал, но так ничего и не добился. Сквозь его маленькую лосиную челюсть и тяжеловесные фразы намёки проглядывали не очень внятно.

— Ну да чёрт с тобой, в молчанку играем, так в молчанку, уф, — Пришлый недовольно заёрзал, раскинул руки и навалился на меховую шею. Взгляд его ни за что не цеплялся. В кои-то веки тот просто устало сопровождал деревья и пересчитывал ствол за стволом, ветку за веткой, как будто давая сознанию команду поскорее уснуть. Выпендриваться Лес, собственно, тоже перестал. Ветки сосен заваливала одна и та же куча снега, в похожих пропорциях, рядом обязательно торчал можжевельник или крушина, а расстояние между деревом и кустом высчитывалось, кажется, по линейке. «Чистилище. Меня ведут туда или уже привели? Не понимаю. Не чую ни ветра, ни звёзд не вижу, ни облаков. Сычи как-то затихли. Кожа мёрзнет, но в дрожь не бросает. Лоб горит, а думается яснее некуда. Как это объяснить? — Пришлый перевёл взгляд на небо и почти сразу же разуверился в том, о чём секунду назад размышлял. Крохотная-крохотная туча вышла из какого-то небытия вместе с единственной тусклой звездой, — ай, уже неважно, что там впереди? Скоро дойдём, интересно?». Он слегонца поднял голову и рассчитал в уме, что где-то около суток. Горящее древо из снов обретало знакомые очертания. «Сегодня посплю. Неужто?», — с облегчением выдохнув, он чутка подтянул попону и досчитал до двадцать девятого дерева. Внимание его вновь рассеялось.

Дух меж тем устало волочил ноги. О ранах он и не думал, лёд с боков напарник выдернул ещё утром, то есть раны зажили, а потому его, скорее, попросту измотали частые перевоплощения. За неделю он сменил шкур столько, сколько не менял обычно и за год. И теперь отчасти он понимал, откуда берёт начало братская ненависть. Обосновать её, оказывается, было не так уж и трудно. Чужаки требуют слишком многого — внимания, осмотрительности, ухода, защиты. Как детёныши. Только вот к детёнышам пропитываешься любовью безоговорочно, с самого момента их появления, а вот к тем, кто приходит сюда погостить, ещё и нужно уметь подобрать ключи. Чего уж, говоря прямо, перетерпеть. Выдержать все капризы, каждую дурацкую выходку, и правда, больше дурацкую, чем «не», и выслушать миллион оскорблений в адрес приюта, принявшего их, как своих. Хотя, по словам самого чужака, Лес взъярился на него в первый же день. В первую же минуту его пробуждения здесь. Но стоит ли ему доверять? Вопрос правильный, но, увы, далеко запоздавший. Пришлый частенько не затыкал рот, но, по крайней мере, признавал свою инородность. «Ему здесь не место», — и Дух возвращался к тому, с чего начинал. Он — хранитель. А у хранителей задача одна — искать оправдания для охраны любого, кого защищать больше некому.

Нога провалилась. В сугроб. Он пару раз подёргал ей, но тщетно. Дух резко отошёл от раздумий и, повиляв в сугробе копытом, вдруг заметил, как от следа исходит слабый согревающий пар.

— Эй, ты чего? — Пришлый досчитал до сорока шести.

— Смотри, мы, кажется, и правда дошли. Ищейкам такое не учинить.

— Ты о чём? — выглянув из-за шеи хранителя, чужак довёл взгляд до следа от копыта и тоже заметил, что вокруг него начал покапывать снег.

Лось порылся в сугробе поглубже, спешно расчистил. Внутри, прямо рядом со следом, протекал неглубокий прозрачный ручей. От него-то и шёл пар, и от него же, чем шире копыто разгоняло снег, расходились всё больше и больше притоков.

— Да тут с минуты на минуты весна! Ура, дожили! — Пришлый на радостях спрыгнул со спины Духа и начал сам рыться в сугробе.

— Эй, эй, полегче. До золота не докопай. Земля тут, знаешь ли, тоже с характером, так что слишком не увлекайся.

Пришлый даже не слушал. Его кожа просила тепла, его тело просило — руки, живот, голова, — и если растереть в пальцах хотя бы крохотный ком оттаявшей грязи, то и тело, в конечном итоге, перестанет пробирать до мурашек. «Нет, в Чистилище весну я бы вряд ли застал. Это всё наяву. Стопудово. Я всё ещё жив. Я на пороге, — он сунул пальцы сквозь ручеёк, схватил увесистый ком грязи и, забыв о продрогших ладонях, тут же забросил его себе на лицо. Потом схватил новый и кинул на щёки. Затем ещё раз, а затем ещё, и немного растёр по шее. — Чёрт… неужели… неужели у этого вправду будет конец?».

Он не верил своим глазам. Ручеёк ширился, менял направление и теперь метил наверх. На пригорок. Против пологого склона. Все притоки, соединявшиеся в этом небольшом ручейке, тоже потекли вслед за ним. Они топили в себе сугробы, от мала до велика, заезжали в лес и сбрасывали с нижних веток толстенные сверкающие перчатки.

Пришлый отбросил грязь и тоже помчался. Вверх по склону, вслед за волнами, сперва рассеянными, но потом, когда сугробов почти не осталось, собранными в единый горячий поток, и он был уверен, что вода его приведёт, куда нужно. У воды ведь нет предрассудков. Лес заправлял всеми стихиями, это да, но чинить засаду, перед самым выходом… такая подлость ему вряд ли с руки. Тем более что, заметил чужак, волны вовремя расступались. Предугадывая, куда он стукнет ботинком, они отводили воду в стороны, дожидались, когда ботинок вновь поднимется над землёй, и соединялись в этом месте опять. Вода подбадривала его яркими всплесками, Дух же в своей манере, наоборот, тоскливо ревел и что-то там выкрикивал про «быть осторожнее». Уже без надобности. Тот, кто еле волочил ноги, потерял всякий авторитет. Тем более, что крыльям не скрыться. Только протяни руку, и вот он — намоленный перед снами выход.

Так Пришлый и поступил. Протянул правую руку, а следом почти сразу же левую. Сигнальный огонь из начала его путешествия быстро оборачивался в маяк, в горящее древо, что мгновением ранее имел с ним лишь общие сходства. Сутки, о которых предполагал Пришлый, сжались до пары секунд. Теперь символ свободы ничего не оттягивал, он двигал к утопающему навстречу, отбрасывал истлевшие ветки и разводил жар сильнее, дабы уж точно ничего, включая останки зимы, не помешали им, наконец, зажать друг друга в объятиях.

Объятия случились. В назначенный миг. Между ними так никто и не встал.

Хранитель драл глотку зазря. Его голос пожрало пламя. Пожрало, как и безвольное тело Пришлого, как и его своенравную душу, как и поступки, о которых он сожалел и которые не успел толком припомнить. Разум его вдруг проникся привычным холодом.

«Странно», — подумал он. Его вроде как выпустили на свободу, а чувства говорили с ним так, как будто он завёл их обратно в ловушку. Маяк не вселял тепло, куда-то испарился свет, изнутри всё так же щемило. Треск пламени канул, канули огненные языки. «Я не вышел. Что за фигня?! Почему я до сих пор ничего не помню? Эй!», — он одновременно слышал себя в голове и краем уха выцепил, как некто с его же голосом выкрикивает его мысли снаружи. Произнесённое прокатилось эхом, замерло вдалеке и внезапно залетело в уши. Потом испарилось, затем вернулось опять. Оно слышалось морским валом и нарастало, как упомянутый впору вал.

— Эй, племянничек, как ты? — голос пришёлся откуда-то издали.

— Да так же, дядь. Мама ругает, сплю паршиво, — Двойник Пришлого повысил тон, заговорил звонче, нежнее, как будто в него вселился ребёнок.

— Не расскажешь, почему мало спишь?

— Да всё из-за мамы. Она какие-то новости прочитала, вот и ругается. «Заботу проявляет», — как недавно мне объяснил папа. А я и не обижаюсь, мне-то не привыкать.

Там, где вели беседу два голоса, внезапно распустился туман. Он слегка двигался и изредка расходился мерцанием. Когда Пришлый обернул голову, мерцание сникло. Голоса поступили так же. Однако затем заговорили вновь, и мерцание тут же вернулось.

— Ты быстро взрослеешь, даже глядишь не так, как я помню.

— Да, мне папа так же сказал.

— И это одновременно радует и печалит.

— Почему же?

— Радует, что ты научился принимать критику, и печалит, потому как не виделись мы с тобой всего лишь два месяца. Обычно за такой короткий срок детишки во взгляде редко меняются. А что с мамой? Что она услышала?

— Да то же, что и все. Ты, дядь, уверен, тоже слышал: к нам «Агитатора» направляют. Республиканцы.

— Ай, ерунда. «Агитатора» нам следовало бояться давно, лет тридцать назад, а сейчас эта старая развалюха пугает разве что по старой памяти, плешивых писак и их плешивых читателей. Заголовки с упоминанием «Агитатора» уже никого не кормят, меня, по крайней мере, перестали кормить ещё в самом начале, когда я только-только вышел из института. А потому передай маме, что боится она напрасно. По-настоящему ей, да и нам, стоит бояться лишь тогда, когда в заголовках всплывёт «Ясновидец». Вот от него-то нам худа не избежать. Ни один наш боевой спутник или корабль не способен будет побороть эту чудовищную махину.

Голоса, стоило Пришлому слегка шелохнуться, вновь замолкли. Мерцание погасло, как и в прошлый раз. Чужак выдал себя. Шаркнув по земле, он зацепил подошвой россыпь ломких камней, протащил их пару сантиметров и пустил ими по земле трещины. А земля вся состояла из погрубевшего, но хрупкого базальта. Весь в дырках, слегка покатый, базальт от земли переходил на волнистые стены, а после стен переходил на высокий зазубренный потолок. С него, заметил привыкший к темноте глаз чужака, в редких местах свисали зубья уже повнушительней, ростом почти что с него, и, что пугало, они часто похрустывали, у самого основания, и ещё секунда, готовы были упасть. От греха Пришлый отпрыгнул, нащупал надёжный угол и с силой вжался в него. Затем поднял испуганный взгляд. Краем уха он ещё долго ловил отзвуки своих шаркающих ботинок, но одновременно с этим чувствовал, как туман налезает на обледеневшие рукава. Голоса заговорили, мерцание вновь вернулось. Отбросив холод, туман неожиданно заполонился теплом. Буквально вмиг. А когда возникали короткие паузы в диалоге и мерцание вновь угасало, тепло шло на попятную, и холод без промедлений заступал в привычный господствующий караул.

— А разве Пращур не должен уберечь нас, дядя? Ты ведь рассказывал, что грозный враг заставит его пробудиться! Нагрянет беда, и Его блуждающий дух тут же вселится в Его усопшее тело!

— Да, всё так, племянничек, примерно так я и говорил. Как и говорил про Охотника с Цезия или Наездницу из рода ксен, но ты вспомни, сколько тебе тогда было лет. Пять? Шесть? Может чутка больше? В такие сказки я охотно верил от отца как раз в эти нежные годы.

— А тогда… тогда зачем ты за ним наблюдаешь? К чему прибирать его саркофаг и ухаживать за гробницей?

— Для того, мой мальчик, чтобы память о Пращуре не умерла. Он жил на Аргоне. Он защищал Аргон. Всеми силами. Это не выдумка. Но в то, что он способен вновь возродиться, никто уже по большей части не верит. Его погубили слабости и слишком сильный противник, которого он в одиночку ну никак бы не одолел, и потому нам с тобой только и остаётся, что верить в сказки да заботиться о его великих костях. Тем более, он достоин этого как никто из аргониан.

— Однажды я стану Пращуром, дядя. Вот увидишь, я буду таким же сильным, таким же смелым и храбрым, и буду строить союзы со всеми героями, чьи планеты так же сильно обижает Республика.

— Ох, а вот и тот самый детский наивный взгляд. Его я сегодня и ждал, — голос дяди раздался хриплым радушным смехом, — Взрослеть скучно, поверь мне. Лучше, вон, печенья лопай, я их специально для тебя приготовил. Но перед этим…

— Нет, дядь, не-е-е-ет! Только не похлёбка, прошу!

— Не спорь давай, похлёбка из жерлянок полезна. Ты же хочешь себе крепкие кости? Как у Пращура? Ну так вот, они у него крепли не из-за каких-то там печенек. Поэтому давай, лучше пододвинь тарелку ко мне, я сейчас всё налью. И пока думай, за маму или за папу съешь первую ложку.

Послышался характерный звон. Ложка попрыгала по тарелке, и сразу же следом по туману прокатился ещё один приятнейший шум. В тарелку полилась густая наваристая похлёбка, и Пришлый, не отпуская стенки угла, инстинктивно почему-то подался вперёд. Он даже втянул ноздри, принюхался, но туман, увы, на запахи разойтись постеснялся. «Какая-то ерунда», — услышанное очевидно его смутило, но в то же время подкинуло странных, загадочно близких по духу ощущений. Это, наверное, была первая подсказка, первый ключ, первое воспоминание, что тронули его до глубины. Внутри поселилось подобие хаоса, не разрушительного, отнюдь, наоборот, Пришлого потянуло к туману, к этой полнеющей серой дымке, сумевшей пробудить в нём что-то, от чего душа, похоже, давно открестилась. Холод вернулся, мерцание и голоса пропали вконец, и оттого пальцы задрожали вновь, но Пришлый об этом не думал. Тело для него окончательно превратилось в препятствие. Честно говоря, оно было таковым всегда, особенно в этом проклятущем Лесу, поэтому ныне он рассчитывал шаги так, чтобы обогреть, в конце концов, память, чьим единственным утешением до сих пор являлась кроткая неуверенная надежда, что разрозненные куски сложатся хотя бы в достаточно убедительную иллюзорную истину.

Туман принялся отступать. Уходя вглубь пещеры, он забирал с собой и то единственное, что не давало базальту на потолке, на стенах и на полу окончательно раскрошиться. У носа Пришлого свалилось зубье. Оно стало ниже, примерно по пояс, разогнало по полу трещины и стало погружаться ещё. Если бы не прыжок, Пришлого бы утянуло следом. На его голову посыпались наконечники других зазубрин, они облепляли волосы и раскрашивали лицо в сухую смолу. Стена провалилась. Провалилась тут же, как только он от неё отлип. Невидимая рука подталкивала его не отставать от тумана, и Пришлый повиновался. Правда, приходилось часто задействовать пальцы и напрягать глаза. Новый трюк удавался Пришлому именно так. А иначе мысль выстреливала куда-то мимо.

«Куда пальцы, туда и мысль», — приговаривал он, удивляясь, как легко телекинез породнился с его сознанием. Обломки отлетали от него, как от щита, он мчал вперёд и чувствовал, как туман всё замедляется и замедляется. Когда тот замер вконец, базальт перестал трещать. Стены умолкли, пол и потолок последовали тому же примеру. На мгновение всё как будто приостановилось. Пришлый заступил в новый зал, пересёк опасный проход и, видимо, застопорил разрушения раньше времени. Недолго думая, он прыгнул дальше. Протянул к туману свободную руку. Подметил: всё то, что тщилось его прикончить, пошло вдруг на попятную. Потолок, пол и стены с испугом взялись за трещины, которые успели намеренно запустить, и вкрутили зубья туда, откуда они выпали. Теперь проход позади просто потрясывало… как и всегда. Как до минуты, когда чужаку вдруг приспичило вновь заняться наводящими смуту поисками.

— Ну, племянник, как всё прошло? Останки Пращура тебя приняли?

— Нет.

— Что ж, это печально.

— Я всё равно буду пытаться. Я знаю… я чувствую, что Пращур видит во мне кандидата. Он просто испытывает меня. Оттягивает время, пока я достаточно не подрасту.

— Не нужно себя утешать. От утешений одно лишь разочарование.

— А что прикажешь делать, дядя? Бросить годы в училище и что… пойти драить полы?

— Я не это имел…

— Так не пойдёт. Я слишком долго к этому шёл, чтобы вот так всё бросить. Останки видят меня, дядя, они понимают, что я достоин. Каждую ночь… каждую ночь я вижу сон, в котором меня касается длань Пращура, в какой-то момент она меня отпускает и указывает на солнце. Я пугаюсь, говорю, что я не смогу подняться, а Пращур попросту берёт меня за руку, медленно поднимает ввысь и говорит, что это мой единственный шанс. Затем же нас обоих поглощает свет, наш герой отталкивает меня, пихает в спину и приказывает подчинить этот свет. Я слышу, как вокруг витает Его уверенный смиряющий голос. Мне должно погибнуть. Перед тем, как свет подчинится, я обязан договориться с солнцем, говорит мне Пращур. Оно впустит меня к себе, поселит у самого сердца, и тогда я погибну. И тогда меня окончательно оторвёт от земли. Прежние простые законы перестанут иметь надо мной контроль, и я возрожусь и в сей же момент сумею ухватить новой бессмертной рукой свой первый солнечный луч.

— Ты уже всё решил. Я тебя понял. Хорошо, ладно, пытайся, делай, что посчитаешь нужным. Только не приходи потом и не жалуйся, что ничего не вышло. А если придёшь, то знай, мы будем обсуждать не сам провал, а то, чего в таких случаях я боюсь больше всего.

— А чего ты боишься, дядя?

— Того, мой дорогой племянничек, в чём такие провалы обычно «топят».

В новом зале пещеры Пришлого ожидал покой. Света, как и в проходе, тут не наблюдалось, однако дрожь под пятками почти что перестала нервировать. «Как странно, — подумал чужак, — здесь стены и пол кажутся крепче, по крайней мере нет кучи дырок и трещин, но стоит до них дотронуться, как они сразу же расходятся рябью. Как на зыбучем песке. Вот срань. Ладно, ладно, никуда не торопимся. Двигаемся осторожно, не тупим, вот так, на цыпочках… И, мать его, если это очередной экзамен, то в этот раз я его уж точно не завалю». И несмотря на то, что туман вновь начал удирать, прежде чем сделать шаг, Пришлый несколько раз пробовал носком впереди идущие камни. Где-то рябь и впрямь расходилось не так охотно, и поэтому он, напротив, с большой охотой ступал именно туда, где, по ощущениям, его точно не утянет в трясину. Туман, уходя, портил фундамент. Становилось всё очевидней. Ещё очевиднее казалось то, что туман являлся продолжением маяка, являлся вторым воплощением горящего древа, чьей целью весь путь было развеять другой туман — в голове незваного гостя.

Пришлый настиг его скоро. Понимая, чего добивается его серый вожатый, он прибавил ходу, на этот раз без препирательств, без каких-либо упоминаний дьявола или чёрта, просто побежал по линеечке, зная, что сопротивление отнимет у него куда больше, чем даст в итоге. Хоть он и не признавал, но выглядел он сейчас в точности как бездельник, которого сотни и сотни часов нравоучений вынудили наконец-таки поднять задницу и пойти у общества на поводу.

Туман, кажется, понял, что гость ему повинуется, и, сделав передышку в середине зала, быстренько распустился, вытравил из себя леденящий холод и вновь заманчиво замерцал.

— Что я ещё должен сделать, дядя?! Почему…? Почему Пращур так долго меня испытывает? Я же знаю, что восприимчив к останкам! Все тесты говорят о том, что я должен был получить его силы ещё при первом контакте. Так почему же останки сопротивляются? Почему у других так легко всё выходит?

— Не кричи. Я знаю, тебе больно, но, пожалуйста, не горячись. В таких случаях я напоминаю о простой истине — у тебя свои планы на жизнь, а у Вселенной на тебя — свои. Может, это просто не тот путь, в котором ты преуспеешь, и судьба отгораживает тебя от лишних разочарований.

— Псевдофилософская чушь, как и всё, что ты говоришь в последнее время! Вот скажи, дядя, ты правда веришь, что есть причины, по которым отдельный аргонианин не может получить то, что принадлежит ему по праву рождения? Ты вообще веришь в то, что сейчас мне навешал?

— Верю, как и в то, что у слепых есть глаза.

— Это ещё что значит?

— А то, мой дорогой племянничек, что слепые ими не пользуются не потому, что хотят, а потому, что им не даёт это сделать природа. А тебя природа зрением не обделила. Смекаешь? Хватит закрывать глаза на очевидный факт и… и, прошу, перестань канючить, как тряпка.

— Что-то у меня складывается ощущение, что ты что-то скрываешь. Хранитель крипты Пращура, а не знает, почему так происходит? Ни в жизнь не поверю. Все Его верноподданные обретали надлежащие силы, а я вдруг не могу. Даже звучит идиотски! А если копнуть глубже, то, уверен, противоречие развеется тут же!

— И кто мешает тебе копнуть глубже, мой дорогой? Я? Нет-нет-нет, боюсь, я тут ни причём. Двери библиотек открыты. В этой самой крипте хранится пара десятков записей, где говорится прямо, почему так происходит. В общем, хотел бы ответов, уже давно бы нашёл. Без меня. А потому боюсь, тут виноват кто-то другой. Что-то другое. Ты сам и твои вечные страхи не оправдаться. Если бы не твои страхи, если бы не боязнь отыскать неудобную правду, ты бы уже давно перестал искать во мне виноватого.

— Замолчи!

— Что и требовалось доказать. Садись-ка лучше за стол, дорогой, а то собачиться мы можем вечно, а моя стряпня к чёрту остынет. Вообще-то, я приготовил сегодня твоё любимое. Похлёбку из жерлянок. Ещё и цезийского перца добавил, м-м-м, если не съешь, съем сам.

— Ладно-ладно, сажусь. Объявляю мир, так и быть. Только не думай, что на этом всё.

— Ни в коем случае. Бери ложку и попускай слюней, для приличия, хорошо?

— Хорошо, дядь.

— Вот и договорились. А то тем, чем вас обычно кормят в ваших кавалерийских корпусах, можно только свиней кормить.

— Поэтому я ещё сюда и заглядываю. Твоя стряпня меня здесь только и держит.

Два мерцающих огонька потускнели, однако, вместо того чтобы погаснуть, как и в предыдущие разы, они последовали в дальний угол. Вслед за туманом. Того поволок резкий сквозняк, заглянувший в пещеру почему-то только сейчас. Он же и коснулся пяток, те снова обдались дрожью, и Пришлый, дабы не упускать новую порцию воспоминаний и, вполне разумно, не мучаться холодом, держался тумана как можно ближе. Он заносил в него руки, иногда входил полностью, обогревался и отходил. Последнее он делал из-за личных соображений. Подсказывало чутьё. Конкретней, как он сам для себя определил, что чем дольше он находился внутри дымки, тем сильнее размывались два витающих огонька. Они всё так же горели, рассеивали холод и тьму, но при этом начинали говорить тише, мало разборчиво, а то и вовсе на мгновение замолкали. Пришлый подозревал, что тому причиной не только его присутствие. Маяк завёл его сюда не случайно. Он хотел, чтобы заблудший это услышал, услышал конкретно эти отрывки из его прошлого, но, судя по всему, не все они были достойны такого уж пристального внимания. Туман делился ответами выборочно, бил в те точки, из которых вытекало реальное прошлое. Именно что реальное, так как для столь мастерского обмана, к чему и пришёл светлеющий разум заблудшего, зачарованный Лес прилагал неоправданно много усилий.

Сквозняк затолкал и его, и туман в проход. Туман от этого съёжился, срезал себе макушку и поплёлся вдоль ровного, но низкого потолка. Земля стала ещё крепче, стены больше не разводили по поверхности рябь, и Пришлый уверился в том, что так дальше и будет. Он позабыл о комфорте. Если «правда о нём» потребует согнуться в дугу, вырвать и выкинуть позвоночник, то он без промедления так и сделает. Теперь для него существовали лишь мерцающие огоньки и туман, и вечный сквозняк, дающий своевременного пинка. И конечно же тот факт, что он ещё не свихнулся. Хотя с последним можно смело поспорить. Кто-то со стороны обязательно бы, увидев, в какой позе он двигается и кого слушает, покрутил пальцем у виска и, смотря на это достаточно долго, скорее всего умер бы со смеху.

Но туман вдруг замер. Огоньки, остановившись от чужака в метре, раскалились до белоснежно сияющих пятен. Голоса заговорили вновь:

— Похлёбка из жерлянок? Правда, дядя? Ты правда думал, что я не узнаю?! Скажи, каким дерьмом ты меня все эти годы накачивал?!

— Успокойся.

— Скажи! Скажи, а иначе…!

— Прошу, пока не ляпнул чего лишнего, подостынь.

— Просто скажи, за что?! Что я тебе такого сделал? За что ты меня так ненавидишь?

— Я проявлял заботу. Только и всего.

— Заботу? Серьёзно? И почему же мне после такой заботы хочется тебе вмазать?

— Потому что ты хочешь кошмара! Только безумец мечтает о такой жизни, какую ты себе напридумывал. Прожить жизнь супергероя… ага, ну конечно. Повзрослей. Почитай историю. Хоть один герой, защищавший свою планету, кончал по-хорошему?

— Это не твоё дело. Ты отнял у меня мой же выбор!

— Вся эта супергеройская канитель отнимет у тебя нормальную жизнь.

— То есть всё, чем ты занимался полжизни, это полная бессмыслица? Тогда что ты здесь делаешь? Зачем охранять то, что тебе отвратительно?

— Я не говорил, что мне отвратителен Пращур. Я обожаю эту гробницу. Восхищаюсь Его останками. И я всегда восхищался тому, скольким он при жизни пожертвовал, чтобы познать истинное благородство. Без него мы бы уже давно гнули спины во благо Республики, и поэтому да, он — наше всё, он — наш гарант суверенитета и нашей безраздельной независимой воли, но он не единственный, за кем стоит следовать. Аргон был, да и сейчас богат на достойных избранников. Так почему же ты так прицепился именно к Пращуру?

— Нас скоро поработят, забыл? «Ясновидец» уже подчинил половину наших колоний.

— И получил по заслугам. За год его потрепало, с Аргоном ему уже точно не справиться.

— Но кандидат на Его место нужен. Нужен, как и всем системам, которые не хотят подчиняться. Я был достоен занять Его место, а теперь, из-за тебя, мы рано или поздно будем обречены на порабощение.

— Не драматизируй. Ты не знаешь, кто появится после тебя. Возможно, он будет куда как умнее.

— Чем я?

— Конечно. И если ему будет суждено занять место аргонианского Пращура, то, надеюсь, он перво-наперво усвоит, что мы возводим супергероев на пьедестал в первую очередь за их моральные качества, а не за их суперсилы. Многие, как и ты, с детства мечтают именно о суперсилах и не задумываются о том, что за ними последует. Кто-то из нас должен проповедать обычную доброту. Заботу, смятение, беспечную радость. Таких простых чувств в нашем мире давно не хватает, поэтому хорошенько подумай, так ли ты мечтаешь о том, о чём мечтаешь. Лучше присоединяйся ко мне. Я живу так, как мне положено. Я со смирением переживаю всё то, о чём рассказал, и стыдиться тут нечему.

— Живи как хочешь, хоть навечно голову в песок закопай, но это всё не моё. Я хочу наблюдать свысока, я хочу помогать родине. Я хочу быть олицетворением силы, и не хочу закончить как ты, дядя.

— Ты такой же, как и я, сынок, просто этого ещё не понял. Мы оба смертные, рождаемся и умираем, как и всё в этой Вселенной, и вот что я тебе напоследок скажу: незачем нам простым смертным лишний раз искушать себя мощью, которую постичь до конца мы не в силах. Лучше умереть простым работягой, добрым малым на службе и думать в первую очередь о близких и пройденном пути, нежели перед смертью мучать себя мыслями о вечно болеющем мире. А мир наш болеет вечно. Тогда как обычное мирское счастье, как я заметил, может родиться и умереть за каких-то пару мгновений. И с этим спорить бессмысленно.

Голоса утихли. Подойдя к следующему проёму, мерцающие огоньки, раскалившиеся до белых пятен, неожиданно взмыли вверх, потянули за собой туман и, изобразив охапку специй, взятую в руку, посыпались искрами на пол. Пришлый боялся, что его волосы загорятся, он прикрылся попоной, в которую до сих пор кутался, и, повозившись у макушки как следует, вдруг понял, что волосы остались не тронуты. Они вовсе не загорелись, даже напротив, сильнее приклеились. Кожу на голове обляпало нечто, что опять напомнило ошмётки базальта. Пришлый сгрёб это липкое нечто в пальцы, выставил перед глазами и немножко растёр. Сухая непроницаемая пыль. Он скорее выглянул из-за бурого капюшона, потянул пальцы наверх и почувствовал, как на них, теряя первозданную форму, крохотные на вид искры превращались в вязкие смоляные хлопья. Туман, как оказалось, полностью выгорел, словно тополиный пух, заполонивший собою асфальт в начале жаркого лета. Пришлый вернул руку под капюшон и немного подумал. Что ему делать дальше? Куда следовать? Серый вожатый погиб, и чёрт его знает, как это могло на нём отразиться.

Он поскорее вытянул голову дальше, уцепился за первый попавшийся впереди камень и сжался в комок, дабы ноги не достались какой-нибудь рытвине или череде шипов, оставленных позади. Свод в новом проходе более не давил. Пришлый, наконец, полноценно выгнулся, раскинул руки и как следует похрустел лопатками. Стены возле него выросли в ширину, стали ещё крепче. Крепче, чем были до этого в других проёмах и залах, а пол и вовсе состоял из одного монолитного камня, настолько ровного, настолько же и скользкого, как будто, изображая посадочную площадку, он в один миг решил, что роль ледяного катка будет ему по душе куда как сильнее.

Пришлый скользил от стены к стене. Ноги подкашивались, руки хватались за всё, что только торчало из стен. Как только он подъехал к середине проёма, западин и щербинок в стенах почти не осталось, и потому подкашивать ноги чужаку приходилось уже специально. «Они не вернутся, замолчали раз и навсегда. Но один из них точно говорил моим голосом. Я уверен. И, кажется, я был до наивности храбрым, хотел всем помогать и лезть на рожон. Интересно, что за кавалерийский корпус? Неужели я ещё и в вояки метил? А Пращур? Аргон? Так называется моя родная планета? Как-то чересчур много всего. Выбраться бы для начала».

Чужак доскользил до конца прохода. Пока он ехал, шум ботинок заглушал то, чего он давно не остерегался. Звуки слабых толчков. Земля как-то невзначай опять занялась приглушенной дрожью, напомнила о себе сначала издалека, у начала прохода, а потом, по привычке, подарила чужаку пару ударов по пяткам.

Он развернулся. Выход внезапно исчез. Проход раньше оканчивался началом другого прохода, а тут, как только появился шум и он на него отвлёкся, проход перекрыла широченная высеченная из камня дверь. Пришлый нервно ощупал её в разных местах, она не исчезла. «Да вы шутите!» Он ещё раз порыскал по ней ладонью, подлез пальцами в щели между выходом и краями двери, ухватился за один край снизу и с силой попытался поднять. Дверь немного приподнялась, удержалась в воздухе на секунду, но почти тут же свалилась. «Поддаётся! Тварь, поддаётся же! Только чуть больше усилий!». Он принялся за нижние края двери, вновь приподнял и подтолкнул её вбок. А шум тем временем подминал под себя звуки из второго зала.

Пришлый попытался ещё. Уставали руки, он разворачивался и со всей силы вдаривал по двери спиной; начинала болеть спина, он чутка отходил, выпускал вперёд два пальца, фокусировался и оборачивал каждую роящуюся в голове мысль в невидимые снаряды. Образы кулака, камнелома, отбойного молотка. «Всё не то! Эта тварь даже не сдвинулась!» Одних образов было мало. Не хватало боли. «Да, точно! Завалы в горе!» И он, найдя в плече ещё не до конца зажившую рану, положил на неё ладонь и как следует надавил. Боль отозвалась с той же внезапностью, как и в Мреющем пике. Пришлый содрогнулся и, пока ноги его держали, выпустил вперёд два пальца, вновь настроил какой-никакой фокус и дал мыслям волю обернуться во что угодно. И это сработало. Ну-у-у… в какой-то мере. Просверлив в середине препятствия ровную круглую щель размером с кулак, они вытолкнули из двери кусок камня, раскидали по округе щебень и вернулись туда, откуда пришли.

Последний зал. Шум потопил в себе звуки из последнего пройденного Пришлым зала и подал явный намёк, на чём он стоял. Это была волна. Пресная, немного холодная, ломающая остовы пещеры, как сгнившие спички. За Пришлым гонялось море, самое настоящее, заполненное только что оттаявшим снегом и не знающее, куда ему вылиться. Должно быть, приход весны обернулся для Леса проблемами, вода поднялась и потому Лес не нашёл ничего лучше, чем предложить этой воде поселиться у подземного крова.

«Да вы издеваетесь!!!» — просунув кулак внутрь дверной щели, чужак с недоумением вытащил его обратно. Шум уже стучался в его проход. «Думай-думай-думай!», — подгоняя себя, Пришлый резко обернулся, убедившись, что вода преследует его в самом деле. Та обрушилась на монолит, пол растрескался, камни полетели вместе с первым гребнем волны. Увернувшись от них, чужак замер. Он стоял, вжавшись в препятствие, вжавшись в дверь как можно глубже спиной, и впервые не знал, что ему думать. Наверное, и правда впервые. Ведь до этого, пока он бежал, он чувствовал в себе нечто, что не давало опустить руки. Сверхсилы. Они нарастали, появлялись в нужный момент и всё время приближали разгадку. «Кто он? Откуда? Почему проснулся именно здесь? К чему эти странные сны?». Обрывки шли один за другим, замки отпирались и вели его дальше. Ответ в грёбаных воспоминаниях. Конечно, в чём же ещё? Кем он был до того, как проснуться здесь, и кто запихнул его в этот кошмар? Вопросы… вопросы только и держали его наплаву. А теперь… Пустота. Волна прикоснулась к его рукам, ударила по груди и захлестнула урывочным шумом. Пора склонить голову. Пора принять участь, от которой долго бежал. Пора становиться маленьким.

Его не стало.

Он бесповоротно исчез.

В тёмной воде его не видели даже рассеянные лучи, что кое-как пробивались через ороговевшую скальную кожу. А тёмная вода гнала дальше, мчалась на всех порах, разбивала по чуть-чуть круглую щель в двери и, как безответственная мать, тыкалась по углам, ища приюта, куда можно, наконец, выбросить своё ненужное чадо. Дверь держалась, держалась достаточно, чтобы не дать безумной волне под корень снести следующий рукав пещеры.

Он исчез.

Никто и ничто не видело, в какое месиво он превратился.

По всем законам он должен был всплыть на поверхность, хоть в какой-то мере показать себя. Вылезти, например, у гребня под пазухой или на лбу, но кости Пришлого этого почему-то не делали. Как оказалось, они остались при нём. Все двести восемь костей.

Пришлый только успел раскрыть глаз, как тут же понял, что рядом пролетает следующий просвет. Затем ещё один. Затем ещё. И ещё. Их чередовало, будто они светили в тоннеле, созданном специально для отморозков, гоняющих с одной извилиной. Дверь уже не упрямилась. Перемычка, которую не осилил разрушить хитрый разум, поддалась давлению тупой грубой силы. Толща сточила камень, согнула, схватила за края и, сантиметр за сантиметром, принялась сдавливать к центру.

Он стал маленьким. Пришлый. Чужак, которого недавно преследовала участь быть съеденным. А тёмные воды пытались. Пытались затолкать его поглубже, увести от осколков, проглотить как игрушечную деталь, случайно хапнутую открытым ртом, и расщепить где-нибудь в районе желудка. Но страх оказался сильнее. Чужак так и не смог принять смерть. Вовремя он вдруг вспомнил о страхе и о том, что менять форму можно не только извне. Мыслям подвластно всё. Даже такая завзятая мелочь, как пропорции тела. Научившись менять их, ты научишься менять перспективу. Перспектива глазами гиганта или жалкой блохи. Пришлый, очевидно, в момент величайшего страха выбрал блоху.

Только-только вылетев через щель, которую он же и создал, чужак схватил себя за лицо, подобрал ноги и закрутился в вихре, коими нос разрушительной серой волны полнился с самого начала. Благо, чужак уже пускался в полёт. Ранее, во время Исхода. И этот навык, а точнее то, что он умел управлять в полёте телом, по большей части и помогал ему не потонуть и не дать воде его проглотить. Пришлый, сам того не заметив, стал во главе. Спиной он касался белого гребня, чуть-чуть, как будто был одет в тонкую невидимую оболочку, а грудью встречал все проходы, которые ему только предстояло пройти пешком. Ладони с лица он снял, ноги опустил обратно. Тело его и правда уменьшилось. Теперь весеннее море зашумело как жестяная банка с гвоздями, а каждый камушек, который в него летел, отныне казался громаднейшим из булыжников, что не то чтобы сдвинуть, а охватить взором было почти нереально. Поэтому он уклонялся. Уходил то влево, то вправо, то вниз, то повторял заново, пока не добился мало мальских успехов, похожих на те, что спасли его шкуру от плюющейся магмы, жгучего пара и таких же гигантских камней.

«Йу-ху!», — Пришлый почувствовал, как в голове всё кипит. Винить стоило адреналин или что-то из его производных. Способности. Те появлялись из-за жуткого стресса. Пришлый был в этом уверен. Практически на сто девяносто процентов. Однозначно, что дело не в обстоятельствах, в которые он попал, не в Лесе, что на первый взгляд, хоть и в своём извращённом виде, помогал собрать раскиданные по владениям части мозаики, всё дело в стрессе, выжигающем твои мозги без остатка, а отпуская, высвобождающем часть скрытой энергии, которая долгие и долгие годы была опечатана. Но зачем? Неужели подсуетился кто-то, кто жил по ту сторону? Мифический «дядя». Пока из подозреваемых всплывал лишь он один. Но, возможно, тот «Пришлый», что вёл с ним диалог, поднял бучу ошибочно. Исключать мерзавца, который загнал его в эту клетку, было нельзя.

А тем временем сам Пришлый, загнанный в клетку, увидел выход. Именно выход, а не очередной проём. В проёмах тоже виделся свет, на расстоянии, но чем ближе ты к ним подлетал, тем сильнее становилось заметно, как тень, падающая от свода пещеры, накрывает их жёсткой непроницаемой скатертью.

Волна уничтожала последние неразгаданные улики. Она пожирала всё, как огонь, и проносилась, как шторм, вперёд, намного стремительней, чем того бы хотел чужак. Только он уворачивался от одного камня, как тут же в него прилетали по два, затем по три, по четыре. Но как бы ни было трудно, он с преградами уже не считался. Главное препятствие он осилил, и теперь, когда на фоне вновь замаячило древо, он с великим наслаждением ожидал, какая разгадка окажется в самом финале.

Пещера закончилась. Древо выпустило его наружу. Он вылетел сквозь рамки огня и, кувыркнувшись, подождал, когда отскочит задницей от земли, а затем сразу же направил в голову мысль, чтобы вернуться к прежним пропорциям. Пропорции по указке вернулись. Тело выросло. Пришлый поднялся на руки, по привычке попомнил черта и, подняв булыжник, врезавшийся ему в подбородок, кинул его куда-то в направление горизонта.

— Не отвлекайся, друг, ты почти дошёл, — чья-то рука неожиданно появилась и прикоснулась к разорванному плечу рубашки.

Пришлый, обернувшись в испуге, увидел перед собой полноватого, одетого в короткий плащ парня. Тот медленно убрал руку, вздёрнул аккуратно нос и уважительно поклонился.

— Прошу прощения, не хотел тебя пугать.

— Кто ты? — присмотревшись, Пришлый заметил странность: сам плащ, а также руки и лицо парня были покрыты тонким слоем растрескавшегося льда.

— При жизни меня звали Лаской, — парень почтительно отошёл назад, но голосом всё ещё куда-то спешил.

— Как ты…? Что ты здесь делаешь?

— Знаю, у тебя много вопросов, но лучше на время забудь о них, тебе нужно торопиться. Посмотри вон туда, — парень указал на холм, на самую его верхушку. На первый взгляд там ничего не было.

— Что я должен увидеть? — Пришлый в недоумении вёл головой то влево, то куда-то вперёд.

— Как же? Ты что?! Там твоя главная подсказка! Твой последний оставшийся ключ!

— Стой. Ты сказал, тебя звали Лаской при жизни. Ты хочешь сказать, что я это… того, как и ты?

— Сомневаюсь. Посмотри на себя. Таких же глубоких царапин я на тебе пока не увидел, — Ласка, в доказательство своих слов, выхватил у своего плаща один край, вытянул вперёд подол и выставил на обозрение с десяток царапин, оставленных когтями какого-то дикого зверя. Больше плаща этот зверь не пожалел разве что полноватые крепкие ноги.

— Злой Дух.

— Ты прав. Наверное злой. Будь он чутка добрее, скорее всего, он бы нас так жестоко не искромсал, — отпустив подол, парень расстроено выдохнул, уронил на землю несколько кусочков примёрзшего к коже льда и показал кончики пальцев. Они, улавливая весенний жар, становились немного прозрачными.

— Милый, ты только его пугаешь. Давай дадим ему время, чтобы он мог собраться, — внезапно к ладони Ласки прикоснулась другая ладонь. Она сжала её в замке, а затем, выйдя из-за спины молодого парня, на подножье холма выступила чья-то стройная приземистая фигура. Это была юная девушка, с иссиня-бледной кожей и меланхолично-радостными чертами лица.

— Думаю, его уже ничто не возьмёт. Он обошёл Лес и выжил, так что вряд ли мы его с тобой напугаем, солнце, — повернувшись к возлюбленной, Ласка потёрся носом о её нос и с улыбкой взглянул. На мгновение чужак остался с собой наедине.

Глянув на девушку мельком, чужак сумел приметить на её шее и поясе следы челюстей. Такие же следы были на нём, когда его посетило видение с позолоченной звездой рабочего.

— Идём, солнце, нам пора. Ему и правда нужно собраться.

— Куда вы?

— Это неважно. Теперь важно лишь то, найдёшь ли ты выход.

— А что я должен для этого сделать?

— Просто иди за нами. Холм нас ждёт. Уверен, твой выход находится неподалёку от нашего, — призрак, назвавший себя Лаской, пошёл по пологому склону. Тающий снег прицепился к его ботинкам, из-за чего те, подточенный тёплой водой, начали сбрасывать с себя ледяную корку и становиться прозрачными, ровно также как и кончики пальцев.

Пришлый хотел было что-то им крикнуть, задать последний вопрос, но призраки уходили так быстро, что, кажется, они бы даже не обернулись. Он оставался живым, поэтому у него ещё было время во всём разобраться.

«Ты рано или поздно всё осознаешь. Просто иди. Иди и старайся не потерять последний ключ из виду. А теперь прощай же. Прощай, мой безымянный друг», — Ласка на миг поселился в сознании чужака и тут же за мгновение исчез. Он исчез на моменте, когда неожиданно засияло солнце. Оно резко разогнало от себя облака, растворило их в летнем голубом небе и встало практически у горизонта. Пришлый только и успел, что прикрыться ладонью. Прищурившись, он обнаружил, что одежда призраков осталась лежать на холме.

Он быстренько побежал, пересёк склон и наклонился над разодранным когтями подолом. Плащ продолжал отбрасывать с себя ледяную мозаику и немного выпячивал пояс. Пришлый его ощупал, под ним что-то лежало. Резко откинув плащ, Пришлый остолбенел. Перед ним лежало что-то… что-то округлое. Это что-то издавало короткие звуки: шум ветра, смешанный со всплеском воды и пением птиц. Они пели так же, как птицы, которых Пришлый ранее встречал тут, в Лесу.

— Что это? Шар? — чужак схватил вещицу за бронзовую подставку и дважды подкинул. Внутри вещицы что-то шевелилось. Пришлый повернулся к солнцу спиной, и, чтобы как следует всё разобрать, спрятал шар в тени тела и приблизил его к лицу. Сквозь стекло на него смотрели верхушки деревьев, их поглаживал лёгкий ветер, а над выпирающими корнями оттаивал снег и, изредка подлетая над землёй, баловались местные птицы. Пришлый посмотрел в сторону. Буквально в ста метрах от него Лес щеголял ровно тем же.

— Да быть не может…, — опустив шар, чужак с опаской встал на ноги. Он бросил на неё испуганный взгляд и затем нервно поправил ворот рубахи, — и что, мне нужно только дотронуться? А если… а если это будет ловушка внутри ловушки? — он резко навис пальцем над стеклянным шаром, а потом так же резко остановился, — нет-нет-нет, с меня хватит, насмотрелся уже. — Вглядевшись внутрь, он рассмотрел невысокий пологий холм. На нём стояла фигура. В той же одежде, в какую был одет он. — Да к чёрту! — и, дотронувшись пальцем до стеклянной оболочки, Пришлый внезапно перестал ощущать себя.

Он исчез.

Его, чего он меньше всего хотел, внезапно не стало.

Выронив попону, в которую он кутался с самого начала дня, он уменьшился.

Главная подсказка. Она раскрылась. Погрузившись в последний оставшийся ключ, Пришлый вдруг ощутил, как одевается в комбинезон. Вокруг маячат сигнальные огоньки. Бушует гроза. Качается судно. Кто-то всхлипывает и хнычет. Подняв голову и прищурившись, он замечает сидящих напротив братьев, а над их макушками надпись –Колонизаторская миссия «Берег I — X—II».

Новый девиз

«Пора остановиться, со страхом мне долго не протянуть». «Готовьте членов Коллеги, Мейтна, скоро нам…». «Бойцы, мы произнесём сегодня девиз». «Смерть молчалива, Ваше адмиралтешейство, и мы будем стараться потакать ей…». «Да здравствует кровь!». «Да здравствует кровь!». «Да здравствует…!».

Тит встал со скамьи и добрался до свинцовой панели. Пять нажатий: красная-зелёная-синяя-зелёная-красная. Выход к узенькому проходу. Далее — компрессорный зал. В нём-то и утонули грубые голоса — где-то часа два назад. Следом — отсек с резервными двигателями. Затем с центральным. Механики старались его унять. Двигатель то вопил, то резко понижал голос. В общем, вёл себя как капризный ребёнок — иногда раскидывал ионные искры, а иногда пихал всех газовыми горячими струями.

«Кит…», — Тит припомнил такого же привереду, которого в детстве утаскивали на берег. Отцовское судно. Его команда, готовая на всё, лишь бы откупиться от старых долгов. В первый раз, помнил Тит, громадина завопила, когда ей, подвесив сперва за крюки, отрезали ласты. Она валялась на белом песке и стала ворочаться. Отец чуть не оттяпал ногу, пока вытаскивал застрявший в спине гарпун. Замолкал кит практически так же. Грузно, захлёбываясь, отпуская невнятные жалобы. Перед смертью он даже кого-то успел зацепить. Вильнул хвостом и согнул одного из друзей отца пополам. Ноги воткнулись, а верхняя часть, от пояса до макушки, что сильнее всего напугало Тита, просто опрокинулась рядом, как разрезанное наискосок дерево. Хребет выпал вместе с кишками. Мальчишка Тит прикрылся ладонью и начал считать. «Сто, девяносто девять, девяносто восемь, девяносто семь…». Старый совет отца: «Надеюсь, в этот раз не понадобится, но-о-о… даже если что-то пойдёт не так, то сегодня ты остановишься на семидесяти трёх, поспорим?». И мальчик, стоя на пирсе, развёл пальцы и досчитал до шестидесяти девяти. Кит замолчал. Теперь полностью. Его хвост в тот же миг распустил по кровавым останкам тень и позже прилёг. Волны омыли останки, и двигатель замер.

Он всё ещё на Нимфее. Всё ещё. «Звёзды, как же хочется спать…». И по правде, Титу хотелось обвинить не усталость. Его грызли чувства, после которых сон, к несчастью, приходит в самую последнюю очередь. Он отгонял их битые два часа, отгонял и закапывал под слоем глины, но добился всего лишь чесотки. Чесалось у затылка, у темени, зудело возле ушей. Непроизвольно он залез в левое, выкорчевал маленько серы и, зажмурившись, вполне осознанно ударил себя по голове пару раз. Мысли напрашивались на выстрел. Так он от зуда, наверное, только и мог избавиться. Двигатель вновь завопил, титанец схватил себя за лицо и мысленно прокричал: «Хватит!!!». Махина тут же затихла, останки — новый прилив. Тит уловил тишину, и чесотка на мгновение испарилась. «…со страхом мне долго не протянуть… Пора остановиться, со страхом…».

Начало покалывать. У затылка. Чуть сильнее — в области темени. Он ступил аккуратно. Сделал крохотный шаг. Боялся напугать тишину. Из пелены выбежала первая мысль. Невинная, совсем безучастная. Выбежала вторая. Затем третья. Четвёртая. Пятая. Они наслоились. Он почувствовал возле ушей сильный зуд.

Послав всё к чёрту, он пробежал до конца отсека, вырвал дверной рычаг и закрыл дверь с той стороны — под тонну проклятий, как и завещали всё те же механики, умиравшие под струями движка каждый день и привыкшие, прежде чем попасть в лазарет, на всякий случай плюнуть в лицо смерти охапкой отборного мата.

Лестница повела будущего Адмирала к среднему ярусу. Ближе к кубрикам и капитанской каюте. Уснуть, он знал, у него не получится, но на родной койке он хотя бы мог спокойно продолжать убивать себя — на виду у беспечных звёзд и под умиротворяющий лязг пружин.

У каюты его кто-то ждал.

— Капитан, — этот кто-то приложил кулак к сердцу и поклонился. Судя по форме — старпом, — нам уже перетаскивать мебель?

— Что? О чём ты?

— Из вашей каюты. Каюту адмирала мы почти что прибрали.

— Что вы…?! — капитан грозно шагнул вперёд и взглянул на старпома искоса, — повтори, что вы сделали?!

Помощник Стронца без тени тревоги откашлялся и повторил:

— Каюта адмирала почти прибрана. Если желаете, вы можете указать на особо ценные вещи, и мы их вернём.

— Да кто вам…?! Откуда такое распоряжение?

— Таков распорядок. Моя обязанность — освобождать каюту члена высшего офицерского состава в случае его смерти и при нахождении на корабле его преемника.

— Верни всё обратно! Живо!

— Слушаюсь.

Кулак к сердцу, поклон. Старпом развернулся, засеменил в сторону центрального аппаратного отсека и исчез в темноте. «Всё так… стремительно, — Тит вошёл в каюту и запер дверь, — Стронц прожил здесь сколько? Полжизни? Наверняка этот бедолага с ним выпивал, они чем-то делились, откровенничали и неужели…? Грёбаный вакуум. Ни пораскинуть мозгами, ни дать настояться чувствам. Простой, пауза, промедление, хоть на долю из доли секунд, и всё! Ты недоумок. Теряешься, как осёл, и гробишь нервы. Я его понимаю. На его месте я бы уцепился за то же самое. Предписания, предписания, предписания. В его случае это единственный выход. В моём же… эх, даже признать стыдно. Завидовать низкому рангу… Какая же бесхребетная идиотия».

Он прыгнул на койку и тут же бросил взгляд на иллюминатор. За его толстыми стёклами первая плеяда звёзд скучковалась в стройное очаровательное созвездие. Прямо как он и хотел.

Появились останки. Хребет ушёл: наполовину утонул в песке, а через секунду подхватился кровавой пеной, восходящей и нисходящей на берег всё с большим и большим рвением. Маленький Тит увидел, как отец плачет, и спрыгнул с пирса.

Это были первые полгода после окончания Столетнего марша. Век тирании, и планета выдохнула, при этом континент, где жила семья Тита, освободился одним из последних. Новый режим облетел планету за трое суток, беспорядки закончились, и за день до своего восьмого Дня рождения Тит вместе с матерью и отцом натолкнулись на заполненные трибуны. Трибуны стояли на центральной площади города, возле здания, где заседал столичный парламент. Состав его к концу беспорядков не слишком-то изменился. Беспорядки покончили с ними. Половина исчезла в подвалах и была застрелена там же, а другая половина, потакавшая веяниям «…марша» дольше всех, молчаливо проводила на улице последнее совещание. В них плевались. Кто-то из жителей насылал псов, достаточно голодных, чтобы не брезговать мертвечиной, а кто-то, прыгая по трибунам, вытаскивал член и с хохотом обливал мочой их понурые кислые лица. Заседание закончилось на закате. Подтянулись все жители города, кто-то приехал из деревень, и Тит вместе с родителями, взяв от рук нового правительства по паре веток, бросили их на трибуны. Огонь выжег их. Перекинулся с дерева на одежду — на бело-чёрные панталеры и пиджаки, облитые сухим порохом, — а затем взялся за их главный символ. Изменники ходили под мрачным флагом: чёрный фон, а в середине — марширующие белые ноги, что были сбиты в кровь и замотаны в тонкие прохудившиеся повязки.

Горожане, несмотря на холод, провели всю ночь возле трибун. Отец и мать уснули на траве, а маленький Тит, восхищённо озиравший растущее пламя, всё мялся и думал, что пламени на трибунах надо помочь. Из сквера, что находился недалеко от площади, он притаскивал сухие листья, ветки и шишки, подбрасывал их в огонь и затем убегал опять. Костёр не угаснет, верил он, не угаснет до тех самых пор, пока ему не надоест. А ему не могло надоесть. За семь лет, что он успел прожить под гнётом Столетнего марша, у него не было таких подарков. Ему исполнилось восемь, отец встал и повёл его вместе с мамой в дом. «Ты подговорил весь город? Почему ты раньше не приглашал их на мой День рождения?». Отец, остановившись, присел и с улыбкой заговорил: «Так получилось, случайно. Но могу обещать, что к твоему девятой году мы с тобой ещё что-нибудь придумаем. Договорились?». И после этого, собравшись как ни в чём ни бывало расплачиваться с долгами, старик Тита открыл дверь, закинул на плечо плащ и завёл мальчика за порог. «Не открывай незнакомцам. Слушайся маму. Жди меня. Не будешь спать, я узнаю» — «И как ты это узнаешь, па?» — «Под утро тебя сдаст холодильник. Ха-ха, ну всё, паршивец, мне пора».

И весь следующий год Тит приучал себя не оглядываться. Бродя по улицам, он сперва неосознанно прятался от полицейских, убегал в тёмные переулки и выходил только тогда, когда они пропадали из виду. Он часто опаздывал — в школу, домой, — и всё из-за привычки, которая вдруг, ни с того ни с сего, стала для всех ребятишек вредной. К ним в класс даже приходил комиссар. Простыми словами он объяснял разницу между карателем и защитником правопорядка, между аппаратом сыскных работ и управлением по охране закона и жизни. Дети, естественно, путались. Только недавно мужчина в форме приходил к ним с просьбой рассказать о подозрительных действиях своих близких, о вреде инакомыслия и о его свойстве развращать совесть, как тут, с улыбкой протягивая ладонь, тот же самый мужчина предлагал детишкам подняться ему на плечи и пройтись по коридорам так долго, пока страх в их лицах не сменится на радость и смех.

Тит всё же поборол себя. Придя домой, он, наконец-то, увидел маму, что была в полном рассудке. Её расслабленный неторопливый тон после ночи у центральной площади ранее он считал признаком слабоумия, каким-то магическим приворотом, попавшим в её тело через еду или через футлярчик с косметикой. И как-то незаметно он сам обрёлся спокойным тоном. В вопросах больше не таился трепет, из обихода пропали «донос», «крысы», «засада», «подпол», «сжечь», «запрещёнка» и прочее. Девятое день рождение. Оно наступило.

Мальчик встретил его на воздушном шаре. «Дал слово, вот — получай». И затем, когда Тит вместе с отцом потянул за рычаг и прибавил в горелке огня, шар устремился вверх. Они возвысились над своим домом, над дорогой, над первым фонарным столбом, над развязкой, над лесом, над фермерскими угодиями соседей, над всей окраиной и, наконец, над бессонным утопающем в свете городом. А после этого отец и сын стали ждать, когда вспыхнет салют.

В этот час их кошмар завершился. Год назад отец Тита выглядел как никогда уставшим, а теперь, когда вся планета праздновала годовщину со дня обретения независимости и свободы, он наслаждался каждым мгновением. «Па, ты что, сам его смастерил?» — «Сынок, смотри, не отвлекайся… Видишь берег? А вон там, крейсер? Сейчас с него дадут залп» — «Но ты же…» — «Не отвлекайся, вон-вон, видишь?» — «…отплыл на охоту. Этот рейс, мама сказала…» — «Вот заладил. Я делал его больше трёх месяцев, ночами не спал, чтобы закончить к этому дню. Хотел сделать тебе приятно, и вот она…» — «Па?» — «…просто… просто побудь сегодня ребёнком, хорошо? Это ведь не так сложно?» — «Несложно, па. Прости.» — «Ничего. Просто смотри, ладно? Завтра я со всем разберусь. Разберусь. Так маме и отвечай».

А далее отец Тита стал пропадать больше, чем на одну ночь. Он не появлялся у порога по две ночи кряду, по три, иногда пропадал на неделю, оправдывая это тем, что «сейчас тот самый сезон». И этот «сезон» не заканчивался. Ни летом, ни осенью, ни даже зимой. «Папа скоро откупится, вот увидишь. Мы улетим отсюда. Полетаем над нашим спутником, и затем ты сам выберешь, куда нам следовать. Поверь, солнце, всё это ради тебя», — и, легонько схватив мальчика за руку, мама просила её обнять. Тит слушался, каждый раз он прижимался к её груди и подмечал, как бьётся её сердце — с каждым разом всё чаще и чаще. К тому времени он уже различал враньё. Врал сам и позволял обманывать его другим. Во время уроков он сбегал в туалет и, конечно же, вместо этого мчался к пирсу, чтобы опросить других браконьеров. О похождениях отца ему почему-то никто ничего не рассказывал.

Дни и месяцы в дурацких догадках. Тит повзрослел и как-то прижился с тем фактом, что отца нет рядом. Переключился, вернулся к учёбе, и где-то неподалёку как раз замаячил Орден. Сперва «визитаторы крови» собирали новобранцев из горожан, но потом начинали искать их и в загородных фермах. Однажды один такой визитатор оказался у порога лачуги Тита. Юноша лежал на холме, возле корзины, тыкался палкой в стропы и заплатки шара и вспоминал, как поднялся на нём в единственный раз.

Они с визитатором быстро разговорились. Тит довольно скоро выдал о проблемах отца, а посыльный Ордена в ответ рассказал, как сам очутился под алым кровом. Межконтинентальные войны, засуха с неурожаем, голодные братья и сёстры, вечные долги у родителей и безвылазное безденежье — в общем, стандартный пролетарский набор. Живёшь на отшибе и выбираешь, от чего спятить лучше: от алкоголя, одиночества или наркоты.

По крайней мере, визитатор пообещал, что на службе у Ордена у Тита появятся деньги. «Ставки академика хватит, чтобы на первых порах помочь матери и защитить отца, если он вдруг попал в оборот. А впрочем… лукавить не буду. Ты уже не дитя, сам уже сто раз обо всём догадался. Твой старик в подчинении. Факт. В подчинении у ублюдка, что сумел подстроиться и под прошлых хозяев, и под текущих. Столько лет, скажу честно, откупаются лишь наркоманы. Личный опыт, не обижайся. Ну самый край, твой старик резко поглупел и не понял, почему ценник за ту же работу, что он делал раньше, так сильно вырос».

Тит защищаться не стал. Наоборот, дал визитатору высказаться до конца. А в конце посыльный Ордена пожал мальчику руку и протянул билет с приглашением. «У тебя ещё есть время. Целых три дня. Думай. Как решишься, приходи к причалу транзита».

И как-то незаметно, спустя сутки, Тит оказался на первых учениях. Он попал в лучший отсев, отправился в академию на «Альбиносе» и прожил там четыре изнурительных года. Белая мимикрирующая галера, часы практик, вечные отбытия и остановки. Мир разросся настолько, что подросток-ученик из Титана больше мечтал об уроках, чем об отдыхе перед сном. На уроках он хотя бы оттачивал навыки, уходил весь в ссадинах и засорял голову болью, а не дуростью по типу «сколько, оказывается, пряталось за калиткой, за фонарным столбом и за развязкой, дальше которой я боялся в детстве бежать». Ностальгия по своей лачуге — дополнительный час фехтования, объятия с мамой — экзаменационный живой лабиринт, сквер и растущее пламя — разбор голодранца на скорость. Зачёт, доска лидеров, душ. День за днём. Ночь за ночью. Жизнь легко разбиралась, прямо как голодранец, и чем выше Тит забирался, тем яснее становились намёки учителей, говорящие между строк, что Кровавый орден возлагает на него большие надежды.

А на Титане тем временем укоренялся новый режим. О марширующих белых ногах общество благополучно забыло, бесспорно, однако новый сенат, потративший десятилетие на подмену разумных и естественно проистекающих выводов, представил для народа мысль, что все беды, приключившиеся с ними в этом веку, берут начало с идеи «внутреннего развития». «Какой-то глупец из числа наших предков, сидя здесь, среди таких же никчёмных глупцов, подумал, что мы недостойны покорения других миров. Недостойны благополучия Скандия и планет II кольца. Недостойны избегать вечной грызни за ресурсы и фатальных последствий переселения, которое рано или поздно настанет. Недостойны. Вот оно — самое ядовитое слово. И я этим разочарован. Я разочарован тем, что в Ассамблее Республики нет нашего голоса, нет ни одного достойного мужа или жены, что сумеют защитить нас и прокричать: „Хватит!“, — когда какой-нибудь делегат из Радия или Бора вознамерится осмеять наши проблемы. Мы должны научиться ценить себя, ценить своё будущее и ценить главный инстинкт, помогающий всякому, кто осмеливается выбраться из пещер. С нами должны считаться. Мы обязаны проявить характер. Мы должны поумнеть. И нам уготовано жить». Речи продолжались, они меняли настрой, перемешивали исторических жертв и виновников, но по итогу посыл оставался неизменен. Первые выборы, второй круг — победа режима, что воспевал право титанцев на притеснение чужих суверенных границ.

И сначала у нового тит-губернатора получалось. Дабы набрать очки, укрепить свои позиции перед избирателями, он отправлял добровольцев, наёмников и собственные войска на слабо охраняемые колонии Циркония и Силициума. Неожиданность сыграла на руку, войска далеко продвинулись, но со временем, чем дальше и вглубь уходил авангард, тем больше неразберихи творилось сзади. Бывшие колонисты меняли долота на ружья, шли в лес, а уже через неделю могли организованно саботировать ангар с титанским вооружением или промежуточный космопорт.

Титу наступило шестнадцать, когда он услышал, что на родине вновь неспокойно. Над площадью близ парламентария зареял свежий флаг — багровое поле, а посередине чёрная молния, разрезающая оковы. На пороге дома его встретила мать. Без отца. «Время здесь точно застыло», — сказал он про себя и первое, что заметил — это мамины щёки. При новом режиме, даже с теми деньгами, что он ей отправлял, она выглядела нездоровой — бледнота на лице и содрогания в голосе. Мужа она заочно похоронила. Тот отправился на другой материк. В последней весточке он рассказывал, что с долгами покончено, и скоро он, наконец-то, вернётся домой. Но прошло три месяца, а его корабль с его командой так и не вернулся.

Свой отпуск Тит потратил на поиски. Он не мог опираться ни на бортовые журналы, ни на записи в каких-нибудь новостях. Браконьерство. В этом вся суть. Каждый рейс как путешествие в страну призраков. Рано или поздно ты к ним присоединишься. Послушав и успокоив мать, Тит примирился с новым фактом — отец больше не с ними. Теперь безвозвратно. Сколько лет отец блуждал вдалеке, столько же лет дарованию Ордена приходилось учиться скрывать сильную по нему тоску.

К двадцатому году Тит начал злиться от заголовков. Титанцы продолжали экспансию по планетам соседей, держали в страхе колонии, заключённые в IV кольце, и намеревались войти в прямую конфронтацию с Республикой. «Так мы покажем своё лицо. Ассамблея увидит, как мы боремся, и тут же вспомнит, чем ей обошлось её создание. Делегаты внутри неё — конечные звенья в длинной и длинной цепи. Цепи, чьи первые звенья уже давно поросли ржавчиной и остатками былой крови. Блестит только последнее звено, запомните это! И если нам выпала незавидная участь простоять у истоков, превратиться в первые звенья, то не пугайтесь. Мы выстоим! Весь наш род, всё наше потомство ждёт, что мы выстоим! Заклинаю вас, страх сделает нашу жертву значимей! А когда по нашей цепи впервые пройдётся молот, мы разойдёмся на трещины. Только на трещины! И лишь после второго удара мы закалимся. А когда наступит очередь третьего удара, знайте — мы отныне обречены! У нас не останется другой дороги, кроме как дороги триумфа!».

«Безродный». Тит попал в команду известного командира, прошедшего Звёздную блокаду. С Висмом они затем прошли Урановый блиц, несколько битв на Серебряных островах, нападение на оперштаб «Братьев Радона» и попали на злосчастную миссию по зачистке (от Скитальцев). После — служба на «Тихоходке», сержант Хло и его ведущий разведывательный корпус.

VII кольцо. Теллур. Агитаторская весна. Орден, получив под дых от республиканцев, теряет связь с дальними единокровными — планетами-вассалами, что среди первых застали зарождение Ордена и поверили в его клятвы.

IV кольцо. Станнум. Титанцы проигрывают. Ключевая битва и долгое, неуверенное отступление. Парочка поражений в тылу, от сети партизан, так как их организация становится комплексней. «Они ещё не поняли, что мы на их стороне. Сила их противодействия удивляет и в то же время говорит нам, что мы на верном пути. Новая стадия не за горами. Как известно, гнев предвосхищает торг». Правитель Титана говорил всё меньше и всё чаще уходил с трибуны без одобрительных выкриков. Речи, цифры потерь. Речи, цифры потерь — Титан разделился на два эпизода. Первый дарил шаткую, но всё же уверенность, а из-за второго просыпался страх и от горести сушило во рту.

Тит как-то решил наведаться к матери. Выбив себе пару месяцев, он по привычке сперва забрёл на городскую центральную площадь. Всё казалось обычным, пока он не заглянул в тень и не увидел в ней мелюзгу, что испуганно выматривала прохожих. Они прятались, очевидно, вот только непонятно — от кого или чего. Тит осмотрелся и вдруг заметил, что, объединяясь в четвёрки, полицейские бродили практически везде, куда падал взгляд. В нём внезапно проснулся мальчишка. Проснулось нечто будоражащее и знакомое. После чего, оставшись с матерью лишь на одну ночь, он побежал обратно к цепеллину и попросил аудиенции у Адмирала.

Отпуск в два месяца играл на руку. Столько времени как раз и требовалось, чтобы отбиться от разрешений, примелькаться в отчётах и, наконец, увидеться с адмиралом Стронцем. Однако Тит допустил ошибку. Особого статуса он тогда ещё не добился, да и звания «сержанта» явно не хватало, чтобы вымаливать у Стронца вмешательства.

«Нахальных планеток тысячи, за всеми не углядишь, — отвечал адмирал, когда ещё дружил с головой. — Твой народ ничем не лучше или не хуже, например, моего. Дай им время, и они сами изберут для себя подходящую участь. Дойдут до конца, погрязнут в переворотах, оглянутся и сделают передышку. Маловероятно, но вполне может быть. При этом ты хочешь, чтобы они выжили. И так и будет, если их вдруг не настигнет бесплодие, как цезийцев. Да и вообще, прыгать в озеро с химикатами, прыгнув туда недавно, способны или гении или полные недоумки. Я предлагаю тебе вот что — когда на Титан полезут в ответ, ты снимешься со всех операций. Назначу тебе бессрочный отгул. Планету твою буду стирать в порошок, и ты им как раз понадобишься. Главное, чтобы твои сородичи обидели как можно меньше соседей, а иначе… бесплодие. Уж всяко лучше, чем исчезать в гневе и всеобщей ненависти. История давно доказала, что империя, погибшая в гневе, всегда будет проигрывать перед клочком земли, тонущем в соболезнованиях и раскаянии».

Отказ Стронца ранил. Но опускать рук Тит точно не собирался. Он провёл сутки за перечислением безумных идей и вывел для себя, что выигрышным для всех исходом будет покушение на убийство. Пять сподручных, одна тёмная ночь и три трупа — губернатор, вице-губернатор и глава нового парламентария. Ближе ко дню покушения Тит смог рассчитывать лишь на троих из пяти (двое, как трусы, стали отсылать к кодексу и превышению полномочий), одна ночь растянулась на две, а из троих помеченных кровью они избавились лишь от воротилы в парламенте. Разумеется, губернатор и его заместитель сбежали. Идеальный момент, грубо говоря, был спущен в унитаз. А потому Тит начал морально готовить себя к финальным сражениям, вторжению на Титан и переговорам, не предлагающим его народу ничего, кроме как репараций и статуса планеты-изгоя.

Он перебрался на «Рунную деву» (на корвет не по своему статусу). И сделал это лишь для того, чтобы вовремя прийти дому на помощь. Титанцы отдали последнее — отступили от цирконийской колонии, что забрали в первую неделю войны, и стали ждать. Ярость соседей сдерживали только спутники возле Титана: их кучность, вооружение и их избыток. Тит в один из мучительных дней получил весточку. От матери. Она попала в тюрьму. Наутро её отводили на казнь.

В своём предсмертном письме она говорила, что на неё оформил «донос» кто-то из соседей. Якобы она прятала в доме сбежавших политзаключенных и собиралась устроить вместе с ними ещё одно покушение на губернатора. Кажется, — заговорил в душе девятилетний Тит, — в цепочке не хватало других слов: «крысы», «засада», «подпол», «сжечь», «запрещёнка». Он, стоя прямо перед посыльным, вовсю зарыдал, вспомнил неторопливый расслабленный тон матери и побыстрее убрался в каюту. Еле держась на ногах, он прочитал её финальные строки: «Отец умер. Где-то в середине войны. Отморозок, на которого он работал, отправил его перехватывать груз с той самой цирконийской колонии, но на третьем рейсе их взяли в плен. Взяли партизаны из числа колонистов. Ему не повезло. По сравнению со мной, так точно. Он долго падал. Всю его команду заставили сброситься с каньона, по одному. Твой отец, как капитан, спрыгнул последним. Меня это, знаешь, даже утешило. Пускай это и звучит дико. По крайней мере, знай, мне не придётся мучаться в ожидании. Я подойду к обшарпанным стенам, услышу выстрел и упаду. А потом, надеюсь, ты нас отыщешь. Похорони, когда точно уляжется пыль. Но сперва… сперва… не забудь провести нас с отцом мимо нашего спутника. Нашего, помнишь? Я рассказывала, как мы под ним познакомились, ночью купались под его лучами и однажды хотели на нём побывать. Выполни эту просьбу, а затем выбирай сам, куда нам следовать. И напоследок. Солнце, поверь, всё, что мы с отцом успели или только собирались успеть, всё это ради тебя».

«Рунная дева» на следующее же утро сменила курс. От IV кольца, где находился Титан, сержант направил её в сторону кольца VIII, к Мейтнерию, куда полетел Стронц и где в тот момент швартовалась «Чёрная нимфея». Раскидав личных телохранителей адмирала, Тит упал ниц и глубоко извинился.

«Ну, я так понимаю, ты всё с тем же вопросом, — адмирал подал сержанту руку и, выпустив дым, предложил ему закурить. — Откажешься, не выслушаю и половины. Бери». Один час. Одна просьба: вмешаться.

И к исходу этого часа Стронц поменялся в лице. Он отдал сигару Титу, приказал, чтобы к его приходу она была докурена, а сам, поманив ближайшего коллегианта, дал распоряжение выделить ему цирко-граф и закрытую комнату. К нему тут же подорвались: командир охраны и парочка телохранителей. Но адмирал их быстро успокоил. Вперёд себя он пропустил лишь первочтея с новеньким цирко-графом и того самого коллегианта, который показывал путь к комнате.

Эти трое исчезли ещё на какое-то время. Тит даже не помнил — насколько. Всё крутил во рту сигару и напряжённо затягивался. Глазами он бегал около одной точки; как припадочный, водил головой, и пытался расслышать ботинки. Те всё не звучали — ни за углом, ни где-нибудь в отдалении. Прошла целая вечность. Юноша даже не кашлянул. Терпкий табак во рту рассасывался неврозом и бешенным стуком сердца, а затем ещё и миллионом поспешных домыслов, не помогавшим снять стресс вообще ни разу.

Но вечность закончилась. Ботинки адмирала застучали ровно там, где Тит и хотел. «Можешь идти. Завтра же отправляйся обратно на „Чернокрыла“, там без тебя полный бардак. И спасибо, что докурил. Этих дорогуш бросать на полпути — настоящее святотатство».

Стронц прошёл мимо телохранителей, отправил их собирать вещи и выдвигаться к Нимфее.

Этим тот день и закончился. Стронц покинул Мейтнерий и дал о себе знать лишь спустя месяц — через экран и с характерным щелчком. Картинка разгорелась, показалось лицо адмирала, он выдал Титу новое задание для «Чернокрыла» и, только Тит успел расспросить о деталях миссии, как экранчик тут же погас. Как будто месяц назад и не было просьбы. Как будто сержант не плакался и не унижался, ползая на коленях и моля о спасении его народа.

Единственная деталь, которую он узнал, это то, что флот Циркония в течение буквально пары часов после отбытия Нимфеи с Мейтнерия прекратил огонь. Фрегаты Силициума развернулись и оставили несколько последних спутников-стражей Титана, что ещё не были уничтожены.

Тит-губернатор исчез, пустился в бега или погиб от рук своих же приспешников. Вот и всё, что Тит выяснил за месяц прежней нормальной службы на «Чернокрыле». При этом его мечта исполнилась. Над Титаном зареяли стяги алого цвета, его народ принял протекторат Ордена, а новый парламент официально объявил о разрыве всех своих связей с Республикой. Победа как она есть. Вот только сержанту, даже став капитаном и даже попав на Нимфею в прямое услужение Стронцу, так и не удалось вытрясти из него остальных деталей. Адмирал выжил из ума, умер и приберёг все детали для Третьего.

Тит развернулся на койке, зажмурил глаза и всё-таки попытался уснуть. Он всё ещё на Нимфее. Всё ещё. Его называли будущим Адмиралом, а он почему-то боялся. Тридцать третье День рождения на виду у созвездий и под умиротворяющий лязг пружин.

Его не пугали ни Столетний марш, ни тот бардак, устроенный его сородичами годы спустя. Его пугал, после всего, что он пережил, вот какой сакральный вопрос: что если он обезумеет? Хотя нет, очевидно, что власть его совратит. Тогда что если, когда он окончательно сойдёт с ума, никто не осмелиться выступить против? В том смысле, что у его подчинённого не хватит духу перерезать ему глотку, когда он перейдёт грань? И даже если и хватит, то вдруг у этого смельчака не окажется достаточно сил? Тогда к кому ему обращаться за помощью? Как он, к Адмиралу? Ну нет. Эту ступень он уже практически занял. Тогда кто убьёт его в нужный час или заставит бежать? Он сам. Но этого никогда не произойдёт. Ведь совесть не способна исцелять безумие. Да и к тому же, она благополучно к тому времени сгинет.

И оттого в голове Тита повторялось: «Пора остановиться, со страхом мне долго не протянуть. Пора остановиться, со страхом мне долго не протянуть!». Повторялось, как мантра. Хотя в душе он понимал, что покуда его гложет подобный страх, недуг безумия вряд ли пустит в нём корни.

И тут будущий Адмирал вспомнил, о чём говорил сегодня бойцам:

— …мы произнесём сегодня девиз. Придуманный светлейшим из Ордена, он звучал все эти долгие годы… Каждый из нас гордился этим девизом, произносил его с честью… но, как вы знаете, новый Адмирал обязан привнести в голос Первого собственный голос. Буду честен, мне ещё не удалось прийти к нему. Но наши дела подскажут, каким образом следует произносить напутствия крови…

В каюту постучались.

Тит, вынырнув из размышлений, отреагировал только на втором стуке:

— Да?

— Ваш старший помощник. Сообщаю, что мы всё сделали так, как вы просили. Вещи и предметы почившего адмирала Стронца возвращены на место.

— Отлично, помощник. Что-то ещё?

— Да, капитан, вас вызывают в радиорубку.

— Пришло сообщение?

— Да, важное сообщение с Прометия. Сейчас там проводит свою операцию капитан Висм.

Тит, спрыгнув с кровати, подошёл к двери и отпёр её для старпома.

— Хорошо. Веди. По дороге как раз расскажешь, что в этой дыре позабыл Висм.

В подкорке так и зудело: «Пора остановиться… пора остановиться… пора остановиться…». А чуть выше неё рождались строки, зачинавшие новый девиз: «Воспой страх! Вылей тревогу! Вытрави боль! Воспой страх! Вылей тревогу! Вытрави…».

— …боль. Воспой страх. Вылей тревогу…, — полушёпотом Тит всё повторял и повторял.

На Прометии у него не было времени. Преследование сепаратистов, допрос пленника, финальная стычка у кампуса, мятеж и безнадёжная попытка Висма с его сволочами-гвардейцами устроить переворот.

Пара недель выдались слишком насыщенными, чтобы утрясти новые строки девиза у себя в голове.

Спустя эту пару недель он наконец-то добрался до ионной пушки.

Её корпус ощущался шершавым. Под рейками он увидел дисковый магазин, а рядом раздаточные фокусировочные клинья. Для протоэлектромагнитной модели, как он про себя отметил, эта паршивка била чересчур далеко. Как минимум, она сумела изрядно напугать Нимфею и чуть не сделать из Лидера фарш. Красивый приём, ставший для Тита наглядным предзнаменованием. Пустив ладонь ниже, капитан прикоснулся к стволу, добрался до компенсатора и нащупал несколько дырок. С них ещё что-то покапывало. Остатки концентрированных жидкообразных частиц, положительных и нейтральных, и судя по количеству капель, а также испарений, ползавших по кромкам лафета, из пушки стреляли буквально вчера.

Тит поднял пальцы к стволу и тут же обратил взгляд к навигатору, стоявшему в трёх метрах от пушки:

— Они успели тебя помять?

— Да какой там. Мне даже и вихлять не пришлось. На один выстрел их хватило, а потом они разбежались, как муравьи. На гашетку затем нажимал только я.

— И как же ты умудрился их упустить?

— Они выставили челноки во-о-о-он там, — Поло выставил палец и показал Титу куда-то ему за спину. — Здесь они забежали, в пещеру, а потом по туннелям добрались до своих челноков. Лидером я один челнок снял, но, как это у фанатиков и бывает, он до меня застрелился. — Поло вздохнул. Опустив голову, он еле заметно ею потряс и сразу же, плюнув в песок, с грустью посмотрел на командира. — Виноват, капитан, простите. Лучше бы я был с вами, когда на вас…, — он перевёл взгляд на костыль, а затем на вывернутую ногу.

— Да брось, лейтенант. Тебе разве не нравится? Ещё один калека в отряде, ещё одна общая тема для разговоров, — Тит с улыбкой посмотрел на протез навигатора, — Да и вообще, в небе от тебя всё равно больше толка. Погибни ты на земле, кто бы потом сел за штурвал? Нимфею я твоим ручным обезьянам пока точно не доверю.

— Они бы справились. По знаниям они меня обскакали давно.

— Но у них по обе руки, — Тит отошёл от пушки и проковылял три метра, чтобы приблизиться к Поло и тыкнуть костылём в его карбоновую ладонь. — И да, сколько раз, напомни, они лезли в драку с Шулером? Просто так, без повода? Да ещё и испытывая моё терпение?

Полониец засмущался и посмотрел куда-то вбок.

— Вот именно. Так что хватит. Висм должен был преподать урок мне, а не тебе. И он это сделал. Лучше покажи, что нарыл в пещерах, и свалим поскорее. А то мы оба здесь скоро сваримся.

Навигатор покорно кивнул, развернулся на месте и задвигался почти что строевым шагом.

— Не бойтесь, капитан, я такой только из вежливости. Если хотите, с завтрашнего дня начну выбивать костыль у вас из-под ног, — Поло попытался вернуть голосу привычный задор, но из-за сухости во рту у него вышло не очень удачно. — В целом, я рад, что Висм не задел вам голову. Иначе, при всём уважении, мне бы пришлось взять на себя большую часть полномочий.

— Отставить, лейтенант. Крови мой меч ещё жаждет. И на вас он остынет, если я отдам ему приказ.

— Хорошо-хорошо, намёк ясен. С этой секунды говорю только по делу. Только прошу, не отставайте.

Поло ускорился, и Тит, поправив в плече костыль, захромал следом, иногда сжимая от боли зубы и посылая наверх проклятия.

В пещере, когда они пробрались чуть дальше входа, Поло зажёг люминесцентную лампу.

— Заметил внутри что-нибудь? — Тит, обходя тройку ящиков с продовольствием, глянул на бугристый потолок и увидел в десятке метров от Поло череду арок, сложенных как будто из сырой глины.

— Из ценного мало что. Всего лишь данные разведки, пару карт местности, несколько наших фринов, которых они вскрыли и попытались взломать. Но важно не это. Когда мы войдём в главный зал, вы поймёте, на что мне стоило обратить внимание изначально.

— Я только надеюсь, что они не гонялись за призраком.

— Как раз к этому я и склоняюсь. Но учитывайте, что я побывал здесь всего сутки. И всё, что я пока успел уяснить, это то, что сепы отчаялись.

— Почему же?

— Всё дело в аборигенах. В метийцах.

— В метийцах?

— Да, в их вере. Их вера довольно сильно повлияла на конечную миссию сепаратистов.

— Ну отлично. То есть их супероружие реально «призрак».

— Я бы с выводами не спешил, капитан. Ваша голова здесь как раз для этого, чтобы разобраться. Тем более мы почти что дошли.

Прежде, чем войти в главный зал, титанец прошёлся рядом с чередой длинных широких колб. Обе стороны у этих колб замыкали плоские медные крышки, а соединялись они тонкими медными осями. Под крышками, в основном, виднелась пустота. И лишь в паре-тройке снарядов, что хранили в себе незаряженные частицы, витали голубоватые сгустки из тока. Половина из этих снарядов пришлась как раз таки на прилёт «Чёрной нимфеи». Тит ступил в главный зал и увидел первым делом множество-множество следов от ботинок. Зал, на удивление, был хорошо освещён.

— Сколько же их тут было? — Тит, как мог, присел на одно колено и попросил жестом подкинуть вторую лампу.

— Ну на взвод точно тянет, — Поло исполнил просьбу, а сам, подойдя к столу в середине зала, укомплектованного под штаб, выхватил один из планшетов и стал перебирать череду протокольных записей.

— Как же ловко они всё провернули.

— Вы про что, капитан?

— А сам не догадываешься?

— Про то, как нас… встретили, полагаю?

— Именно.

— Ничего необычного. Считайте, что враг умело воспользовался положением.

— Сыграл на наших предубеждениях, хотел сказать?

— Ну или так. За всю службу я не припомню ни одного случая, чтобы тараканы, за которыми мы охотились раньше, выходили, наоборот, нам навстречу вместо того, чтобы по привычке забегать в тень. И ещё учитывайте, капитан, что нас сильно сбили с толку донесения Висма.

— Нужно было заподозрить неладное сразу же, как только на нас нацелилась пушка.

— Аборигены — синоним дерзких и необдуманных выходок. Вы сами убеждались в этом тысячу раз. И то, что нам не хватило ума заглянуть под их дырявые робы и распознать там бело-голубые плащи, не делает из нас дураков.

— Делает. Да и ещё каких.

— Вы сейчас сожалеете об аргументах, которые придумали через час после спора. В чём смысл?

— Смысл в том, чтобы в дальнейшем не отбрасывать даже самые дикие варианты.

— А я думал, что смысл в том, чтобы отличать агонию от бесстрашия. В агонии извиваются, а в бесстрашии сравнивают с землёй. И что в итоге? Лидер цел, мы стоим в их головном центре, а они по большей части лежат. А кто не лежит, тот по привычке запрятался в угол.

— Я понял, к чему ты.

— Они в агонии. Для меня это факт. И больше не смейте себя корить, капитан. А теперь, если позволите, я покажу вам то, на что вам точно стоит обратить внимание.

Поло опустил планшет, отошёл от стола и, подставив плечо, помог командиру подняться.

— Стены. Что на них? — Тит доковылял до низкой выступа, слегка прищурился и поднёс поближе к стене свою лампу.

— Сперва я подумал, что это набор бессвязных рисунков, какие-то примитивные иллюстрации, описание быта или традиций местных. Но если проследить за рисунками дальше, можно уловить в этом некий… пересказ.

— Чего именно?

— Я не смог понять. Думал, вы разберётесь. А пока вы смотрите, я как раз пороюсь в бумагах.

Навигатор убрал плечо, оставил командира возле стены, а сам развернулся и прошёл обратно до места, где лежала перевязанная стопка бумаг. Сперва он выхватил из стопки ту, что от края до края была исписана цифрами, после чего он её распрямил, положил на стол и поднёс к картам, где указывались подробные маршруты передвижения сеповских транспортёров.

Капитан в это время с интересом разглядывал первый наскальный рисунок. «Очертания хижины. Вокруг толпятся. Метийцы? А кто тогда в темноте, возле входа? Вождь? Ну судя по короне из перьев, то… Погоди, а что он держит? Какую-то чёрную фигуру. С ногами и руками. Выделены они явно. Тело совсем крохотное. Походит на новорождённого». Тит поводил пальцами по каждой находке, будто опасаясь, что при беглом взгляде рисунок от него ускользнёт. Он перебрался на следующую зарисовку. Та, как некстати, наполовину зашла за выступ, да ещё и уползла вниз. Всё, что он увидел, пока стоял, это лишь то, как вождь подносит чёрную фигуру к обрыву. На попытке нагнуться в ноге резко отозвалось. От боли он чуть не надкусил язык. «Проклятье! Когда же вы, мать их, срастётесь!». Костылём он слегка оттолкнулся от выступа и попятился. В таком положении, убрав фонарь от стены, да ещё и стоя, второй рисунок было вовсе не разглядеть.

Однако, отступив ещё на чуть-чуть, он с неожиданностью обнаружил у картинок нечто, чего они до этого не проявляли. Показался зеленовато-голубой контур. Этот контур проходил над первым рисунком, а потом последовал вниз, перекрыв собой как хижину, так и вождя с чёрной фигурой. Напольные фонари тут же получили от Тита упрекающий взгляд, после чего капитан проследил за линией проводов и бросил через плечо:

— Не знаешь, где тут у них генератор?

— Хм, — Поло отвлёкся от файла в руках и прислушался, — ну тарахтит он рядом, это точно могу сказать. Скорее всего они закинули его в один из коридоров, по которому потом убежали. А что такого? Вы что-то нашли?

— Зацепку. Сходи, попробуй отключить.

— Слушаюсь.

Поло, сглотнув уточнения, которые он сам же посчитал лишними, направился к концу зала, пригнулся и полез в продолбленный отбойниками коридор, куда дружно уползали провода, свисавшие у стен на крючках.

Эхо разнесло по пещере старательные вздохи помощника, а уже через минуту — тройку щелчков и глухие постукивания внутри агрегата. Потом Тит уловил угасающее тарахтение и треск патронов под цоколями нескольких фонарей. В головном центре становилось с каждой секундой темно. Капитан быстренько убрал за спину лампу, что ему подкинули, и стал дожидаться, когда очертания нового контура на стене проявятся в полной мере.

— Ну что, сработало, капитан? — слегка запыхавшись, Поло выбежал из одной темноты в другую. Последняя подступала вот-вот.

Ничего не ответив, командир лишь выставил ладонь и жестом приказал «притихнуть».

Контур оказался в центре внимания. Тит не ошибся. Заслонив первый рисунок, зеленовато-голубая линия последовала за выступ, накрыла начало второго, затерялась в тени и выбралась витиеватой дугой, сперва наклонившейся, а потом, спустя метр, махнувшей далеко ввысь.

Контур буквально за миг очутился на потолке. Он прошёлся зигзагом между наростами, прочертил ещё одну ровную линию и довольно скоро оборвался. Тит, держа голову запрокинутой, следом опустил её и почти тут же посмотрел на стол. «Оборвался симметрично центру. Неспроста, нужно проверить». Капитан доковылял до штабных записей и разнял их. Белый контур. Он, замерцав, собрался в небольшом кружке. И, напомнив угасающее солнце из системы О, отпустил яркую вспышку, потускнел и спустя какое-то время разгорелся вновь.

Тит с ещё большим рвением раскидал бумаги, приметил краем глаза пару осей и с любопытством начал искать нанизанные на них планеты.

— Система, но…? — полониец подбежал к плите и, скинув кучу бумаг со своей стороны, прикоснулся к ближайшей линии.

— Знакомо? Пролетал над ней? — капитан расчистил свою половину и чуть вытянул шею, чтобы посмотреть на реплику системы свысока.

— Нет… кажется… не уверен. В первую очередь она в памяти не всплывает, — на этих словах навигатор приподнял протез, протянул запястье и через один клик выудил сканер с перехватом изображения.

— В каком кольце эта система?

— Не в нашем уж точно. И ни в восьми других. В реестре этой системы нет, — перед глазами Поло прыгали описания, названия систем, информация о планетах, но, увы, их обрамление мерцало. Красное мерцание давало понять, что навигатор не врал.

Рядом с белым кружком, пока напарник отчитывался, титанец заметил приписку в виде обозначения. На приписке было отмечено «Солнце». Совсем неподалёку от так называемого «Солнца» проходила круговая замкнутая ось, самая близкая, а по ней медленно-медленно двигалась планета, обозначенная как «Меркурий».

— Система из Вечной тиши?

— Нет, она в зоне досягаемости, просто… заброшена.

— И ты ещё хвалился, что был повсюду.

— Был, но не здесь.

— Врать не хорошо, лейтенант, — капитан притронулся к планете на второй оси, что была намного внушительней «Меркурия». Надпись-приписка подсказывала название: «Венера».

— Раз уж вы вспомнили… Долго с голой задницей я не скитался. Не спорю, жизнь авантюриста засасывала с головой, у меня было всё через тройку полётов — погони, выпивка, женщины, перестрелки, ещё больше выпивки, ещё больше женщин — но потом я как-то облевал весь бортовой компьютер, пришёл в себя и вдруг осознал, что с такой жизнью загнусь через пару лет. Мы меняли судна, жили впроголодь, сталкивались со всякой нечистью — без запчастей, без ремонта, без прикрытия — набирали в команду любых попавшихся на глаза психов, а потом снова голодали и утыкались в нечисть — уже намеренно, — прикидывая, сколько золота за её шкуру нам вкинут. Угу, как же. Из раза в раз: жжём топливо, приходим на дело, делаем дело, летим за вознаграждением, получаем в табло; челюсть, рёбра, самолюбие — всё в минусе, ищем новый заказ, находим, и всё по новой.

Напиваясь после контракта, мы всегда искали виновного, душили его, а потом, дружно валяясь без сил на полу, братались или же хохотали. В одну такую ночь оказалось, что провинился я. И в тот раз брататься со мной никто не спешил. Перебив всю команду, я окончательно примирился с уставом. «Не такой уж и плохой выход для почти мертвеца», — я подумал. Вернулся в академию, вымолил второй шанс и сел за штурвал. Из-за недостающих нулей в контракте я сбавил в гоноре, но теперь хотя бы знал, что меня прикроют. С прикрытием быть полным психом уже не так рисково.

— То есть, ты попросту сюда не добрался.

— Так точно. Не прожил ещё один год в распутстве, во вздорных летах, да и, честно говоря, вряд ли бы мы с командой сюда сунулись. Не думаю, что двадцать лет назад это захолустье уже не было свалкой.

Тит одновременно коснулся пальцами третьей оси, а взглядом — третьей планеты. Под последней красовалось знакомое лоскутное поле, как на геральдике, а поверх поля приписка с названием: «Земля. Величайший дом». «Хм, какое простое название… Земля», — Тит приметил сперва снежные шапки, под ними — сушу, разделённую на пять континентов. Их омывали океаны, моря, циклоны. И Тит про себя посмеялся. «Воды здесь всё же побольше, чем суши… тогда почему же Земля?», — он обратил вопрос в пустоту и поскорее расслабил уголки губ. Поло обратился вовремя, накинув на «Землю» указательный палец:

— Капитан, видите?

— Что вижу?

— Просветы… между контуром и столом?

Тит прищурился и с удивлением обнаружил, что между контуром «Земли» и поверхностью стола и правда затесался заметный просвет.

— Слышите? — Поло повернул голову и чуть приспустил ухо, — Свист. Он идёт… кажется… оттуда же, из просветов.

Тит подождал, когда навигатор поднимет голову, и, дабы убедиться, начал вслушиваться сам.

Определённо, посвистывало у третьей по счёту планеты. У реплик других планет, в том числе у оставшихся «Марса», «Юпитера», «Сатурна», «Урана», «Нептуна» и «Плутона» из отверстий разве что выбиралась плесень.

— Нажмите, — навигатор постучал пальцами по столу и показал на Землю.

Тит переглянулся с помощником, прикинул палец и слегка нажал на выпирающий бугорок.

Планета немного ушла на дно, сделала пол-оборота и показала через мгновение плоскость из металлического круга.

— Что это? — Поло только успел задать вопрос, как тут же заметил в лице капитана разгадку.

— Передатчик! — в круге были отверстия. Тит провёл над ними ладонь и отступил на шаг.

Голограмма, как он и ожидал, зажглась над столом. Картинка в ней сразу же зашумела, а из динамиков раздались помехи.

— Настроишь?

— Да! Уже, — Поло, прожав на запястье комбинацию кнопок, сменил план с системы на голографическое послание, — попробую наладить изображение и звук. Но дело, сами понимаете…

— Не быстрое, хорошо, просто не затягивай.

— Так точно.

— Не хотелось бы лишаться форы перед республиканцами.

Поло в ответ одобрительно кивнул и принялся колдовать, выпустив позади сканера регулятор, окрашенный по диаметру в частотные единицы.

Тит вновь обратил голову к линии. На потолке она всё также переливалась. Не приметив это сперва, он вдруг понял, что линия в месте обрыва раздувается в круг, точь-в-точь в такой же, что появлялся внизу, на столе. Но наверху круг был чем-то обсыпан. Известью или стружкой, темно-оранжевой, и с перспективы титанца казалось, будто имитация «Солнца» над ним угасала сильнее, чем даже в системе О.

А потом переливчатая линия резко побежала по потолку, пересекла те же наросты, что и десяток метров назад, и опустилась к рисункам, изображённым у восточных вырытых коридоров. Как раз между двумя из них Тит углядел существо, похожее на пасечника. Правда, на его родине пасечники носили полностью прозрачные шлемы, а этот прятал лицо за глухим светофильтром и имел на спине массивный ранец, подсоединённый к костюму в том числе и с помощью трубок.

«Скафандр? Таких уже тысячу лет… Ах, ну да, точно. По-твоему, сколько этому рисунку, идиот?». Укорив самого себя, титанец подошёл к изображению поближе, притронулся к стене и, пока пальцы бегали вдоль ног и пояса незнакомца, глаза цеплялись за крайне интересную вещь. Та торчала у незнакомца из правого рукава. «Нашивка. Только непонятно, к кому она отсылает». Тит прокрутил в голове все фракции и все страны, что приходили в первую очередь, но вспомнить с наскока так и не сумел. На его памяти ни одна живая душа во Вселенной не представляла клан или сообщество, отмеченное пятью жёлтыми звёздами поверх ярко-красного поля. «А тебя, похоже, ещё и зовут как-то…», — капитан увидел под нашивкой буквы на неизвестном языке и постарался прочесть, но, как и с флагом, у него ничего не вышло.

Самая длинная трубка соединяла скафандр незнакомца со станцией. Да, это определённо была станция, рассудил Тит, заметив, как вокруг плавающей в невесомости коробки кучковались изображения антенн и отсеков, соединённых однотипными стыковочными узлами.

И в этот момент капитан пришёл в недоумение. Вся станция, как оказалась, принадлежала не одной фракции, а множеству, схожих по форме флага, но различных по сочетаниям цветов. Какие-то отсеки несли на себе знамя бело-сине-красных, некоторые — звёздно-полосатых, а большинство, сперва разделяясь на мелкие-мелкие обозначения, в итоге объединялись в центральном отсеке под знаменем синего поля и двенадцати пятиконечных звёзд.

— Ну, Поло, что там? — бросил Тит, не отвлекаясь от изображения на стене.

— Стараюсь, капитан, но тут такое дело, что с такими записями я ещё не встречался. Технология «докассетная», и чтобы расшифровать, нужно порыться в исходном коде и поиграться с потоком. И, конечно, не забыть перевести. Вы же хотите, чтобы мы всё понимали, верно?

— Делай то, что нужно.

— А то, что не нужно, я потом успею поделать на нашей ласточке. Надеюсь, вы не будете против.

Ничего не ответив, Тит лишь молча пронаблюдал, как станция на наскальном рисунке спустя пару изображений внезапно выросла до размеров судна и ушла в направление приплюснутого чёрного круга посреди космоса. Круг жёлтый, либо круг чёрный. Две крайности — солнце либо портал. И чёрный круг в данном случае прямо намекал на нору, думается, она называлась «кротовой», на всех языках, и на всех языках она, определённо, совершала одно и то же — пожирала всё и вся на своём пути.

— …Не обращайте внимания… Мы назвали вашу Галактику… только набраться сил…

Тит, услышав голос из голограммы, отвёл взгляд от судна и обернулся.

— Почти, капитан, почти! — Поло, как бешенный, прокручивал на запястье частотный регулятор и пытался снизить влияние помех, и одновременно восстанавливал фрагменты записи, что, как и скальная шелуха, запали в отверстия динамиков и прилипли к ним изнутри.

Вернув взгляд на стену, Тит проводил судно астронавтов в кротовую нору. Оно, спустя рисунок, почему-то остановилось, выбрало чью-то орбиту и начало спуск. На следующем рисунке пришельцы разгуливали уже по неизвестной поверхности.

— Сделано! — Поло остановил запись и победно вскинул кулак.

Тит, убрав взгляд от стены, спокойно кивнул:

— Запускай.

— Чтоб меня! — Фигура в голограмме заговорила. Голосом, явно высоким. Поло различил женщину. Она скинула шлем и сделала глубокий вдох. После чего поравнялась с навигатором, прокатилась спиной по опоре стола и ударилась головой о его край — от злости. — Эй-эй, всем привет! — незнакомка немного нервно улыбнулась. — Не обращайте внимания на костюм, просто пробило на ностальгию. Не надевала его тысячу лет. И, хочу сказать, сидит он отменно, всё ещё. И вот сразу вопрос — для меня это комплимент или злостное напоминание? Лично я склоняюсь ко второму. Не знаю, как вы…, — Женщина ухватилась за обруч костюма, куда ранее крепился шлем, и ещё раз ударила о стол головой, но уже куда как мягче. — Да, дура, только они не могут тебя судить. По крайней мере, по первой записи. Сперва расскажи. Расскажи и только потом надейся на оправдание.

Поло подошёл к голограмме и, скрыв регулятор, медленно опустил протез.

— Всё вышло как-то спонтанно. Безусловно, мы готовились к этому полёту — подключали инженеров, военных, учёных; привлекали каждый ум, что был способен убедить нас, что мы не сошли с ума. На Земле, честно говоря, у нас редко получалось что-то с первой попытки, но именно наша первая попытка, почему-то, должна была оказаться удачной. И я до сих пор в шоке. В шоке от того, что мы проскочили дыру. Спроси вы меня в начале двухтысячных, что Млечный путь — это ещё не конец, то я от смеха заплевала бы вам лицо. — Астронавт убрала руку за голограмму, вытащила бутылку и, подняв её к губам, сделала тройку глотков. — Мы назвали вашу Галактику Новым Светом, без особых раздумий, по старой памяти. Было у нас что-то похожее, в веке этак XV. «Новый Свет» среди членов команды быстро прилип, и уже на третьем месяце полёта мы приняли ваш дом, посчитали почти родным, но, как ни странно, наружу «выходить» не спешили. Мы бездействовали, на Земле вот-вот начиналась продовольственная война, а мы всё сидели и надеялись на первый контакт. Но вы молчали. В XV веке, впрочем, было ровно так же. Америка открылась по велению прибывших — то есть гостей, а не местных, — и мы приняли решение тоже проявить инициативу. Мы вычислили ближайшую планету, похожую по атмосфере с Землёй, и посадили судно. «Прометий» — так звали клочок вашего бесконечно просторного дома. А по совместительству, так звали и наш новый «Новый Свет». — женщина в голограмме вновь приложилась к бутылке, а Тит резко обернулся. Пришельцы на рисунках… земляне. Неизвестная поверхность… поверхность Прометия. Он пробежался глазами по следующим рисункам и остановился на том, где земляне организовывали вокруг корабля маленькое поселение.

Первая запись вдруг оборвалась. Прозвучали помехи. Навигатор, опустив над передатчиком ладонь, провёл ею в правую сторону и перешёл к следующей. Она называлась лаконично — «Воспоминание 99.»:

— Мы не хотели задерживаться. Только набраться сил и пополнить запасы еды, и затем сразу вылететь. Но в семье… то есть в отряде, как вы знаете, не без урода. Был тут у нас особо любознательный. С первого же дня хотел тут всё поизучать. И мы соглашались, давали время, но всегда напоминали, что наша миссия не окончена. Сторговались мы с ним на месяц, потом — на три, на четвёртом уже поставили ультиматум. А он упирался. Говорил, дескать, мы невнимательны, отбрасываем очевидный вариант, находящий у нас под ногами. И мы, как идиоты, велись. Команда и сама была не прочь остаться через время. Единственным голосом разума оставалась только я. Хотя по первой я и сама считала поверхность Прометия пейзажем с открытки: обильная флора, отсутствие крупных хищников, устойчивая к перепадам температур среда, опять же, атмосфера, насыщенная кислородом. Безнадёжно восхитительный рай, не иначе. Только, единственное, местному солнцу оставалось около четырёхсот лет, плюс-минус, поэтому задерживаться, а уж осваиваться тем более, мы здесь не планировали. Не планировали, ага, смешно. Куда были посланы наши планы вы уже, наверное, догадываетесь. Скажу одну сакральную истину: судьба — сволочь везде, во всех культурах. И убедились мы в этом здесь на девяносто девятый день.

За ночь до отлёта наш любознательный выдумщик подцепил заразу — в чужой Галактике, с иммунитетом, не знающим ни другой структуры клеток, ни их химических сочетаний. А также организмом, не знающим ни как защищаться, ни как реагировать на проникновение неизвестного вируса. Земные антибиотики были бессильны. Мы теряли друга, и впервые за долгое время наша команда почувствовала свою беспомощность. Мы только в тот момент поняли, что ходим по отвесным скалам. Хотя по вашим меркам научились ходить, наверно, часа два назад.

Тит отвлёкся от записи и провёл пальцем по контуру. Переливаясь всё тем же зеленовато-голубым, он изобразил фигуру, довольно низкую. Мальчика. Тот смотрел через бинокль и наблюдал за группой прибывших землян. На следующем кадре — мальчик рассказывает об увиденном вождю, а на рисунке чуть ниже — приводит на смотровую площадку отряд охотников. Контур в тот же момент разделился. Две линии пошли параллельно, и первое, на что Тит обратил внимание, когда вернулся к пересказу о злоключениях пришельцев, это то, что их корабль оградился куполом.

— Грибы и растения. Наши вернейшие друзья в те дни. Полкоманды — за микроскопами, полкоманды — в лесу и окрестностях. Под лупу мы кидали любую дрянь, даже самую неочевидную, и тщательно наблюдали реакцию любого вещества или компонента с лимфой друга, слёгшего от заразы. Его мучили жар, слабость, рвота, как при обычном отравлении, но всё, что мы запихивали ему в организм, помогало лишь на несколько часов.

Он однажды схватил припадок. Сильнейший за всё время, пока мы наблюдали за ним, но именно в этот день, когда один из нас стал на пороге смерти, случился первый контакт. Из кустов к куполу кто-то выбежал. Рослый мальчишка. Зелёный хитон, бледная-бледная кожа, за спиной надломленное копьё. Выкрикивая что-то в наш адрес, он протягивал ладони и кивал на них. Я подошла. Успела перекреститься тысячу раз, но всё-таки поверила чуйке. Мой первый «индеец». Враждебным он мне по первой не показался, а потому я очень быстро отключила купол. Мальчуган вошёл и смиренно опустил голову, протянув мне ладони. Вот так и состоялась наша первая встреча. Меня — землянки — с Ним — Внеземным разумом. И даже сотни сценариев из наших кино, книг и игр не смогли превзойти фантазию главного сценариста. Судьба всё разыграла. По-своему, как повелось. И мы позже закрепили союз за банкетом, но это случилось позже… долгими годами позже.

А пока… наш друг умирал, а то, что лежало в протянутых мне ладонях, как оказалось, могло помешать ему это сделать.

Горстка червей, пучок веток и фиолетовых листьев; корешки, очищенные от грязи. Мальчик всё это поднёс к губам друга, аккуратно сунул в рот и внезапно схватился за нижнюю челюсть. «Зицу! — кричал он — Зицу! Зицу!», — повторял малец и водил челюстью то верх, то вниз. Понятно было без словаря. Я кинулась к бедолаге, вытерла пену, которой он бесконечно плевался, и буквально силой затолкала ему эту смесь в глотку. Под молитвенные слова мальчишки припадок закончился. Мой друг заснул и молчаливо уверил всех, что он в порядке.

Из тех же кустов, откуда выбежал мальчуган, выбежала толпа повзрослее. В тех же хитонах. Наш спаситель тут же подпрыгнул, стал размахивать руками, закричал: «Мита! Мита!», — и не замолчал до тех пор, пока копья его соплеменников не опустились. Напуганные, они подзывали мальчишку к себе, но он противился. И вдруг тут подскочил наш естествовед. Без дрожи, без намёка на слабость он вполне уверенно зашагал к аборигенам, присмотрелся к бледным ногам и стал внимательно их ощупывать. Когда он стал дёргать каждого за щиколотки, я чуть не подпрыгнула от испуга. «Это лунатизм? Лихорадка? Приход?» — в голове возникала куча похожих вопросов. Но, к удаче этого идиота, наши братья по разуму не взялись за копья. Через минуту эта бестолочь отвернулась, так же беззастенчиво и непринуждённо, прошагала в направление зарослей и вскинула руку. Ладонью мой друг показал известный всем жест. Приглашение. Известный нам, землянам, но, не факт, что в вашей культуре он не обозначал, например, атаку. Но нам повезло, следующий миг расставил всё по местам. Охотники отвернулись, прошли по тому же пути, вступили в заросли и, не глядя на нас, хором прокричали: «Дайне!». Затем — единодушно вскинули руки. И вот он — наш Новый Свет — наконец-то перед нами открылся.

Передатчик закончил запись, и Тит ещё больше погрузился в изложение на картинках. Вот — родное поселение аборигенов, вот — обещанный пир, а вот вождь торжественно держит над головой чарку.

Картинки перетекли в угол. Затем, на стене центральной, появились поля, фермы, теплицы. И в этот момент всё переворачивалось с ног на голову. Человек в костюме касался поля, и саранча исчезала. Он начинал обрабатывать землю, и вот, как по щелчку, появлялась система полива. А когда один из землян пропадал в теплице, то на следующем же изображении эта теплица начинала нести богатые плоды.

У аборигенов на стенах начали появляться крепкие жилища, электростанции, школы, больницы, музеи, шоссе. И стоило центральной стене повернуть, как быка под голым охотником быстренько сменял миниатюрный пикап с прилично одетым водителем.

«Воспоминание 58 439.». Поло, мимоходом прослушав остальные записи, остановился на этой цифре, провёл ладонью и слегка отошёл. Голограмма появилась на том же месте, возле стола. Задумчиво смотря вдаль, перед навигатором предстала всё та же женщина-астронавт. Вместо скафандра она носила теперь богатый зелёный хитон, а вместо шлема держала в руках изящную сапфировую диадему.

— Сколько мне? 180? 200? 250? Честно, я сбилась со счёта давно. Столько жизней… столько жизней проходит через мои руки, что уже и не упомнить, когда там родилась именно я. Каждая дата отмечена. Кому-то я обещала подносить к его могиле цветы, кому-то я задолжала разговор, откровенный и неоконченный, перед кем-то мне должно являться из уважения, а иногда у нас проводятся праздники. И так по кругу. Изо дня в день. Из года в год. И я петляю, до сих пор не зная, как выбраться из этого круговорота событий, обещаний и обязательств.

Странно, кстати, что я в упор не замечала правды. Хотя в иной интерпретации это скорее бы назвали чудом. Я благословляла детей, которых потом, спустя век, хоронила, встречала девиц, завидующих моей красоте и приходящих в ужас от осознания, что они слепнут, а я всё так же сохраняю во взгляде живость. Первые тридцать лет, в общем, я чувствовала себя неуютно. Мир вокруг двигался, следовал правилам, подчинялся законам природы, а я будто плевала на всё, поворачивала реку вспять и изгалялась над стрелками часов, как какой-нибудь вшивый Питер Пэн в какой-нибудь вшивой Нетландии.

Я не чувствовала себя Богом, нет. Как и весь экипаж, мы, скорее, считали себя за мутантов, да, за мутантов, которым попросту повезло. Повезло с сочетанием генов, повезло с клеточным метаболизмом, с уникальным для этой планеты обменом веществ, что, при любой другой атмосфере, наоборот, могли бы только быстрее нас состарить. Но не здесь. Конкретно здесь мы впервые сели за покерный стол и вытянули флеш-рояль.

Любая нагрузка на тело, даже самая незначительная, помогала мышцам расти, а костям — становиться крепче и крепче. Сон… он исчез за ненадобностью. Хотя как исчез, точнее, просто отошёл на второй план. Восемь часов «в сутки» превратились в восемь часов в «календарный месяц». И, как итог, дело дошло до памятников.

В нашу честь называли детей, о нас начали слагать легенды и распространять всякие слухи, что нас, якобы, родила Вселенная, а как только экипаж начинал рассказывать о Земле, то аборигены смолкали, смущённо потирали затылки и после долгих раздумий примешивали к слухам ещё одну небылицу. У Земли больше не было предыстории. Она превратилась в миф, в нечто навроде Эдема, где вместо реальных людей повально слонялись бесплотные духи.

Тогда экипаж-то и разделился. По левую сторону усердно кричали о том, что пора уходить, что пора возвращаться к миссии и поднимать судно. Но на правой стороне без всякого стыда приводили в аргумент то, что наше положение — подарок судьбы. Что нужно нести этот подарок с честью, и что в конце, когда мы всё же умрём, о человечестве хоть в каком-то осколке Вселенной должны сложить хорошую память.

Каюсь, меня пугал выбор. Подлететь на семьсот километров и лишиться всего или же остаться здесь и умереть с осознанием, что ты своими руками заложил фундамент будущей цивилизации. Только теперь, на исходе лет, я понимаю, как же это было мелочно. Как дёшево мы продали родину и как быстро мы отвернулись от принципа, ради которого на Земле положили жизнь. Учёный не знает комфорта. Не должен знать. Но стоит облечь учёного в атласную мантию, как он тут же становится копией негодяя, что раздаёт команды подчистить за ним хвосты. А именно кучка таких негодяев и привела мою родину в упадок. — Женщина сжала диадему со всей силы, и из её ладони закапала кровь. — Я соскучилась… Знали бы вы, как сильно я по ней соскучилась…

Стена продолжила пересказ. За углом неожиданно появилась темница. Внутри — восемь клеток. А внутри каждой — по одному члену экипажа. Девятый восседал на троне, а десятый, пробежав через заросли, вернулся на корабль и поднялся в воздух.

«Воспоминание 60 172.». Женщина начала сердито:

— Эти мрази плевались! Проклинали! Обвиняли меня в измене! Меня!!! В измене!!! Да кто ещё будет их слушать, кроме меня?! Наведываться?! Голосовать против их казни?! Кому они могут пожаловаться, если их хватит болезнь?! М?! Столько усилий, чтобы надорвать глотку! К чему? Жалкие, жалкие идиоты… Завтрака они лишились. Завтра же выдам распоряжение! Пусть знают, как идти против единственной, кто ещё помнит их светлый и неоценимый вклад.

«Воспоминание 60 458.»:

Начинают сдаваться. Слава богу. Самые гневные уже умерли, от истощения, а тем, кто больше всего умолял простить их, я разрешила помогать при дворе, или же оставаться в клетке, но с правом на выгул.

«Воспоминание 62 127»:

Я осталась одна. Я и мой Новый Свет. Он обречён, хотя я… хотя я старалась. Поверьте, я старалась не совершать ошибок, но они сами меня нашли! Я всё делала правильно! Я берегла мир! Я действовала через силу, но ведь, по итогу, я его сберегла! Тогда почему мне хочется его сжечь? Почему он мне опротивел? Я и мой Новый Свет… Прости, мама, что я не до конца дочитала Библию. Если бы дочитала, то… но ты гордись. Всё равно. Гордись, зная, что твоя дочь — христианка. Единственная в своём роде, что по-настоящему поняла Его замысел.

Тит проводил взглядом линию. Та упёрлась. Упёрлась в знакомый круг, что представлял из себя хиреющее местное солнце. «…оставалось около четырёхсот лет, плюс-минус…,», — Тит припомнил слова учёной и тут же заметил, как в это самое солнце влетает корабль, покинувший пару изображений назад поверхность Прометия.

Солнце неожиданно вспыхнуло. Линия сбросила с себя бледноту и показала последнего члена экипажа.

Тот воспарил вместе с обломками. Его не беспокоил вакуум, он расставлял в стороны руки, выпирал вперёд грудь и, как показалось Титу, делился с возрождающимся солнцем собственной жизненной энергией.

А затем звезда вновь потускнела. В последний раз. И причиной тому стала тень, отброшенная огромным пылающим человеком.

— Найдите её!!! Найдите!!! Она всё уничтожит! Сперва меня, а потом доберётся до вас! — женщина от ужаса кричала в камеру и крутила передатчиком из стороны в сторону.

Поло отпрыгнул. Таких первых секунд записи он явно не ожидал.

— Она бредит!!! Бредит Землёй! Говорит, что наш дом уничтожен и что его нужно вернуть! Во что бы то ни стало! И будьте уверены, она говорит серьёзно! — Астронавт оглянулась, отреагировала на взрыв и, вернув взгляд к камере, заговорила дрожащим голосом: — Вы заплатите высокую цену. Знайте это. Как и мы на Земле, исходите из простейшего закона физики: где-то убудет, а где-то обязательно прибудет. И вы точно не захотите ощутить последствия этого закона на своей шкуре.

Укроетесь — моя подруга отыщет. Схитрите, склоните к переговорам — она сделает из вас наглядный пример. Думайте лишь об одном — убить. Христианка она куда хуже, чем я. По крайней мере, я открывала Библию, чтобы её прочесть, а эта гадина открывала её в моменты, когда не знала, как ещё сильнее разжечь костёр. — По щека землянки потекли слёзы. Однако, не успев как следует расплакаться, её прервал очередной взрыв. Тот произошёл у самой двери. Астронавт, захныкав, спряталась за опору стола, прижала голову к коленям и сильно зажмурилась.

Камеру она бросила рядом. А уже через секунду её тело расщепило на атомы. Расщепил направленный поток частиц. Устранил луч солнца, сорвавшийся из чьей-то ладони. И запись оборвалась. Запись с подписью: «Воспоминание ####.».

Поло, до сих пор отходя от шока, медленно отвёл руку от передатчика. Тот закрылся, и в зале, укомплектованному под штаб, наконец, воцарилась абсолютная тишина. Но совсем ненадолго.

— Так вот что они ищут, капитан! — сказал навигатор не то с опаской, не то с намёком на воодушевление.

— Они ищут не что-то, лейтенант, а…

— …а кого-то, да-да! Вы только представьте, заимей сепы землянку в свои союзники, что будет с Республикой? Она уничтожит «Агитатора», «Ясновидца», да весь флот! Не оставит и камня от Тысячного города!

— А что будет потом, лейтенант?

— Я… я… я не…

— Наступит очередь остальных. Наша очередь в том числе. Поэтому собирайся. Здесь, судя по всему, мы закончили, — Тит, подправив костыль, отошёл от последнего изображения на стене, растёр в пальцах скальную шелуху и показал ладонью на коммутатор. Тот вспыхнул на запястье навигаторского протеза.

Поло словно окатили водой. Он тут же отбежал от стола, поднёс к губам коммутатор и, зажав кнопку, стал слушать донесения из Нимфеи:

— Лейтенант, республиканцы. Направили тихоходок, именно в наш сектор. Пока только двух, но если не поторопимся, то, уверен, придётся вступать в бой.

— Уходите. Набирайте высоту и готовьтесь. Мы с капитаном как раз вылетаем.

— Слушаюсь.

Отжав кнопку, Поло быстренько взял командира под плечо и помог ему выбраться из пещер.

Тит в последний раз оглянулся.

— Лейтенант, для верности…, — Тит махнул головой и указал макушкой туда, откуда они вместе выбежали, — …один залп. Ровно один. Больше, думаю, не понадобится. Если то, что мы увидели — не спектакль, — и эта сумасшедшая права, то нужно убедиться, что республиканцы об этом точно не прознают.

Поло, послушно кивнув, подвёл капитана к рампе, помог ему её пересечь, а сам побежал к капитанскому мостику.

Давление, руль, закрылки. К приходу титанца Лидер практически был готов.

Мостик затрясся, и, дождавшись в двигателе подходящей температуры, Поло поднял птичку в воздух, затем развернул её и сделал по пещере единственный залп. Камни обрушились, почти сразу. А когда пыль обхватила корпус Лидера со всех сторон, то Поло повернул его в обратную сторону, набрал скорость и, не заметив, как в них целится дуло, стремительно, несмотря ни на что, помчался в самую высь. Ионная пушка проводила гостей. Проводила совсем не так, как встретила.

Вначале она показала тёплый приём, а в конце организовала холодные проводы.

И лишь где-то между затесалась история капитана. Капитана, что спешил закрепить за собой новое звание. Акт, рукопожатие, церемониальный стол. И вот он — Адмирал «Кровавого ордена».

Вмешаться могла судьба. Героиня истины, известной в любых культурах. Одна надежда, что её происки завершились. Завершились на костыле под правую ногу.

И на этом, легкомысленно верил Тит, с него пока что достаточно.

Время для финального розыгрыша

«Я нашёл его. Нашёл способ. Мы признаемся. Всё произойдёт на рассвете. На рассвете моя дверь распахнётся, и каждый, кто встретится мне в коридорах, услышит правду. Отказ от правды будет караться на месте. Я больше так не могу. Мне невыносимо видеть, как ты удаляешься. Как ты стыдливо прячешь глаза и боишься признать, что мы всё-таки связаны. Мы выносим одну вину. Живём едиными тщеславием и питаем одинаково достойные чувства. Ты выбрал этот союз, не я выбрал, а именно ты. И мне, как помнится, не оставалось ничего, кроме как его принять. И ты был доволен. Какое-то время. Но вот, стоило мне проявить храбрость, стоило хоть намекнуть, что я умею действовать чуть смелее, как я тут же сорвался в опалу. Прощение. Его я не жду. Внимание. Его я уже привлёк. Главное, почему ты держишь это письмо в руках, — мои чувства. Прояви храбрость, какую проявил я, и тогда правда нигде не всплывёт.

А иначе… отказ от неё будет караться на месте.

Я проткну их. Проткну каждого, кто встретится мне на пути и не будет внимательно слушать. От рассвета пройдёт десяток минут, я знаю, ключник появится в коридоре первым. Он, конечно же, будет всячески делать вид, что куда-то спешит, когда нужно — кивать, а когда нужно — давить из себя благочестивую улыбку. Но в какой-то момент я попрошу его подойти. В руках уже будут «цапельки». Воткну их ему в печень и протащу вниз, вырежу всё «там» под корень, и, наконец, прерву его тупую браваду о «величайших из всей прислуги» размерах. Дружки-садоводы, его любимая публика, кому он вешает эту лапшу, думаю, даже меня мысленно поблагодарят.

Ворвутся двое склеротиков, они всегда ходят вместе, бок о бок, подождут третьего недоумка возле входной арки и пройдут вдоль коридора. Проплетутся мимо, поднимут свои уродливые носы. Кивну им. Они — в ответ. Держа ключника за плечо, подожду, когда те пройдут немного подальше, и заговорю с ними. Если скорчат тупые вопросительные физиономии, заколю. Пока не придумал чем, но, похоже, прямо сейчас, пока я это пишу, один из неплохих вариантов зазвенел в одном из ящиков. Вариант не идеальный, конечно, но, в целом-то, и эти нервозные недоумки большего не заслуживают. Выточу лезвия, на всякий случай подточку кромки, и эта рухлядь из ржавых ножниц, которые я не успел ещё выкинуть, выполнят для меня последний заказ. Если тебе интересно, то скорее всего оставлю на их шеях по тонкой полосе, у основания нижних челюстей, не аккуратно, аккуратно и не получится, но таким образом постараюсь чтобы напоследок, в преддверии неминуемого конца, эти жирдяи избавились хотя бы от пары-тройки болтающихся подбородков. Оборачиваться на гончих на том свете им станет легче. Ну-у… самую малость. Вспорол бы и животы, чтобы было легче от гончих бежать, но таким, сам понимаешь, лучше заниматься в безлунную тёмную ночь.

После всего, что я сделаю, у меня будет около двадцати минут. Как раз успею прибраться. Повалят служанки. Им будет не до меня. Я на это сильно надеюсь. А если будет, то… «семи» я дожидаться не буду. Естественно, резню я планировал начать с твоих любимчиков, с тех остолопов, что жуют сопли на третьей и второй трибунах, но если хоть одна из этих коров проявит ко мне интерес, то, уж извини, у меня не останется выбора. Зигзагов я наготовил как раз на восемьдесят персон, вполне возможно, их хватит и на семерых сверху. А может, очень надеюсь, что войду во вкус, дотяну и до первой сотни. Но это при лучших условиях, если же впереди замаячит охрана, раньше, чем я планировал, то я воткну ножницы себе в сердце. Выстрела я не дождусь. К чёрту пули, моё тело примет смерть только от чего-то изящного.

Не оплакивай меня. Хотя, я уверен, ты и не станешь. Я пойму, если меня даже не похоронят. Величайший предатель, последователь Отвергнувшего — таких регалий будет вполне достаточно. Меня заклеймят, но, самое главное, что подумаешь ты. Заиграет ли в тебе совесть или же ты просто забудешь, что я когда-то служил тебе верой и правдой. И что-то чувствовал. Но не получил в ответ.

Подумай.

Стоит ли стольких жертв твоё гнусное самолюбие? Насколько ты честен? Насколько твоим чувствам комфортно делить место с практичным притворным презрением?».

Мейтна отвернул голову. Письмо было смято. Облетев ведро с мусором, оно отскочило от полупрозрачной стенки и упало на обрывки разорванного магни-текста. Хороших заголовков из города он сегодня в принципе не ждал, но вот то, что в сердцах начеркал его главный помощник, стало настоящим сюрпризом.

Очередной подозрительный фокус. В череде тысяч других, валящих в последние дни, как из рога. Мысленно Мейтна всё же не верил в написанное, однако Портной, учитывая, как сильно тот пристрастился к проявлению своего творческого «я», вполне логично подходил, хоть и к ужасающей, но всё-таки кульминации. Фон последних событий всё же накладывал отпечаток. «…В хаосе всё возможно, любая подлость, любая мерзкая выходка, сколь бы чудовищной она на первый взгляд ни казалась…», — из глубин сознания Мейтна вынимал фрагменты, которые он помнил из книг и которые хоть как-то могли оправдать подобную иррациональную ересь. Портной подписался под приговором. Даже если он говорил несерьёзно, даже если большая часть того, что ему взбрело начеркать, окажется наглой манипуляцией, то его дни в Коллегии сочтены. Как минимум до вступления в свои права новоизбранного Адмирала.

А там… он вряд ли окажется кому-то нужен. Следующий Председатель найдёт себе фаворита под стать, а лезть к Адмиралу, которому в прошлом ты достаточно попил крови, будет до нелепости опрометчиво.

Но поговорить было нужно. Всё-таки, у них обоих возникли друг к другу вопросы. А ответы разделяли лишь три пролёта и несколько поворотов до крыла со старшей прислугой. Мейтна оставил диван, вынул ключи и торопливо захлопнул дверь.

У второго пролёта он вдруг пришёл к мысли, что ни разу у Портного не был. Как-то сложилось, что едва ли не все их издевательские затеи они обсуждали под открытым небом, чаще на заднем дворе и изредка у заросшего зелёного озера. Совсем малость — посреди лепнины и напыщенного линкруста, в сердце здания, и ещё реже перед трюмо, во время нескольких первых примерок. «Но ты брал мерки не у себя? Почему? Боялся что-то раскрыть? Или показаться неряхой? Только не говори, что ты свежуешь между делом служанок и страдаешь от маниакального стремления к чистоте. Такой откровенной пошлятины я не вынесу». Мейтна поднял обе руки, припомнил, как их ломает во время голода, и внутренне посмеялся. Один избитый штамп он уже занял, не хватало ещё, чтобы появился другой, избитый куда сильнее.

— Пригодитесь — я к вам прислушаюсь. А пока просто ждите. На этот раз я буду зол, обещаю вам. Буду зол, а не голоден. — Мейтна посмотрел на руки, спрятал их, прибавил в шаге и совсем скоро добрался до первого поворота, что вёл к западному крылу.

Младшая прислуга захаживала сюда редко, в большинстве своём ради порки, наставлений и помощи. Дневной час был всё-таки занят работой, заседания освобождали спальные и кабинеты на удобные три-четыре часа, а потому, пока не наступал ужин и пока старшая прислуга не созывала летучку для раздачи младшей телесных выговоров, Мейтна поклонился здесь всего лишь раз. По дороге ему встретилась одна из экономок-наставниц, она звенела коротенькой связкой и искала ключом рисунок у замочной скважины. Любезно поприветствовав её, он любезно попросил её отойти.

Та рассыпалась в комплиментах, в кротких, как следует, чтобы, упаси звёзды, председатель не счёл её подхалимкой. Рисунок нашёлся, замок раздался тяжёлым скрипом и вытолкнул намасленный ключ. Благодарных поклонов Мейтна не ждал. Он в скорости передал связку обратно, растянул уголки губ и развернулся в сторону лестниц. На подходах к ней комплимент всё же вырвался — лишний, никчёмный, пущенный в спину. Другими словами, тот, что обходить порядочному льстецу как раз таки хватает ума. «Чернь есть чернь, с тактом и чувством меры они умеют разве что лежать под могильными плитами».

Мейтна добрался до нужного коридора, прошёл до двери, выписанной из письма, и легонько постучал. По ту сторону послышался цокот.

— Портной!

Цокот тут же исчез. Мастер отбросил туфли или же, увидев ковёр, побежал по нему.

— Ты вызвался поговорить. Я не против. Только не прячься. Открой дверь, и сможешь сказать мне всё, что вздумается, — Мейтна постучал ещё, подождал какого-никакого ответа и прислонился ухом.

Параллельно он дёрнул за ручку, затем покрутил. Дверь неожиданно поддалась. Оттолкнув её, мейтнериец сперва настороженно заглянул внутрь. Осенний плащ, двое шарфов — из кашемира и вискозы, — целая куча ботинок, выстроенных в два ровных ряда.

— Портной, не знаю, что ты задумал, но я захожу.

Осмотревшись, Мейтна первым делом заглянул за шифоньер, стоявший между прихожей и входом в уборную. Затем его взгляд упал на углубление внутри стены. За раздвижными дверцами еле-еле проглядывалась одежда. Ни силуэта, ни хотя бы намёка, что там что-то движется.

— Если скажу, что я пришёл раскаяться, мы сможем поговорить?

Председатель раздвинул дверцу и распихал халаты, развешанные вдоль углубления. Как он и подозревал — никого; только пустые обувные коробки и несколько дырявых ботфорт. «У тебя тут крысы пируют? Не знал. Хорошо, одну важную строчку вычёркиваем. Чистоплюйство явно не про тебя». Мейтна аккуратно задвинул дверцу, прошёлся бочком до арки и, осмотрев консоль, что единственная встретила его после прихожей, отвернулся и выглянул за угол.

Перед ним предстала святая святых — рабочее пространство, где Портной и сочинял свои обворожительные шедевры. Тройка картотечных шкафчиков, толстенные рулоны из разноцветной ткани, раскройный стол — целых два, если присмотреться, — и, конечно же, пугающее количество ножниц, катушек и игл. Благо, половина из них висела на белом железном стенде, а другая валялась на раскройных столах и торчала из игольниц и швейных карманов.

«Надеюсь, ты в своём уме. Сглупишь, и я сглуплю в ответ. В таких делах, как оказалось, мы оба друг на друга похожи».

Мейтна ждал любого безрассудного действа, вплоть до «цапелек», вонзающихся в спину. Однако — тишина, и ещё слабое, едва ощутимое дуновение, а также молчаливые, замерзающие за окном птицы. До боли знакомые обстоятельства, только ранее Мейтна водил, а отныне ему предлагали отыграть роль добычи. Он выхватил со стола веретено, покрутил им и, чуть пригнувшись, зажал его в кулаке и спрятал за поясницу.

Цокот послышался вновь.

— Портной! — Мейтна пробежался между столами, затормозил и остановился у входа в следующую затемнённую комнату. Тьма тут же распалась. Зрачки расширились и позволили ему осмотреть всё, что здесь было: просторная низенькая кровать, роскошное бра с абажуром, выполненное из плотной джинсовой ткани; кожаная банкетка и тумбочки по обе стороны от кровати. Послышался цокот — всё тот же, с одинаковым интервалом и под конец чуть приглушающийся.

Глаза председателя упали на подоконник. Затем — на окно. А в конце полезли чуть выше. Там — немного раскрытая форточка. Цокот. Ветер слабо поддул, и форточка вновь оттолкнулась от истёртой набухшей рамы. Затем ветер пошёл на попятную, и край форточки, раздавшись знакомым цокотом, ударился о бледную створку в четвёртый, а затем и в пятый, и в шестой раз.

— Проклятье, — шёпотом произнёс Мейтна, а потом почувствовал, как по его темени приложились. Чем-то округлым. Бронза. Пистоль или, что вероятней, широкий распарыватель. Последнее, что он успел разобрать перед потерей сознания. А затем, когда его грудь обхватили руки в перчатках, темнеющие глаза приметили, как кровать, стоявшая от него в двух метрах, начала неожиданно становиться всё ближе.

Руки. Руки, само собой, были связаны. Не поднимая опущенной головы, Мейтна посмотрел на ноги и с удивлением обнаружил, что подчинённый оставил их на свободе.

— Признаюсь честно, хозяин, я не хотел, чтобы вы ответили на письмо так скоро. Я готовил последний розыгрыш. Ещё помните про него? Надеюсь, что помните. Сразу скажу, он гениален. Хотя торопиться не будем. Сначала хорошенько придите в себя, — Портной, судя по тому, как часто и нестройно он постукивал обувью, крутился возле определённой точки. И пока он крутился, с резиной его перчаток постоянно соприкасалось нечто эластичное — синтетика или что-то навроде. Мейтна не был уверен, так как всё ещё слушал, а не смотрел. Голову он держал опущенной.

«Осмотреться. Дай мне ещё чутка времени…».

Портной постучал каблуками, резко подошёл к стулу и беззвучно присел.

— Эй-э-эй, — пощёлкав перед лицом господина, он подождал, когда тот хотя бы закатит глаза и взглянет исподлобья. — Если что-то хотите узнать, спросите. Играть в молчанку бессмысленно, я итак вам всё расскажу. Что? Какой ваш первый вопрос? Где мы? — мастер снова привстал, развернулся и зашагал по мелкому гравию. — Крыша. Мы с вами на крыше западного крыла, господин. Ниже чердак, а ещё ниже мой кабинет. И ещё, чтобы вы не держали на меня зла: рану я тут же промыл и накрыл смоченной ватой. Отметать старания вашей прислуги я ни в коем случае не хочу, — Портной указал ладонью на причёску своего господина и вновь застучал каблуком. Застучал в том же месте, где изначально и суетился.

Мейтна поднял лицо и заметил, как посреди гравийной насыпи торчал небольшой островок, чем-то похожий на пьедестал. В центре него — манекен, с плеч которого свисала белая накрахмаленная рубаха с пышными кружевными манжетами и жабо, подотканным на разрезе.

— Надеюсь, ваш следующий вопрос будет всё-таки касаться нашей задумки. Я так старался, так долго её подшивал…

— Что за чертовщина? Какого чёрта я прочитал в письме?

— О, письмо, точно. Так и думал, что нужно было заняться им самостоятельно. Дайте угадаю, мой писака перестарался? Начеркал какую-ту зверскую жуть? Звёзды, я же просил не перегибать…, — Портной расправил сантиметровую ленту и измерил манекен от шеи до пояса. Синетика прокатилась по резине перчаток с таким же отчётливым шуршанием.

— Так ты…?! Ясно. Всё затевалось ради…, — Мейтна с прищуром посмотрел на своего личного мастера, как бы задаваясь вопросом, — …ради обычной беседы. И банальных путей вывести меня на разговор, конечно же, не было.

— С вами — да. Их определённо не было. Хотя давай на ты. Так или иначе — это последняя наша беседа, чего фамильярничать, — Портной даже поменялся в голосе. Перешёл с лиричного тенора, которым говорил всегда, на баритон, привычный для среднего горожанина.

— Последняя, это уж точно. И я не понимаю, на что ты надеешься.

— На что я надеюсь?

— Да, на какой исход? Что ты после всего этого уйдёшь с увольнительной? Чёрта с два.

— Вот поэтому я и связал тебе руки. На всякий случай. Соблазн выкинуть меня с крыши, понимаю, теперь слишком велик. Но я уверен, к концу нашей с тобой беседы ты передумаешь. Тем более, иронично, здесь я меньше всего испытываю тревогу.

— Так твоё признание правда?

Портной обернулся. Мейтна, чутка напугавшись, отвёл спину и, оборвавшись, сделал тяжёлый вдох.

— Ну, продолжай. Ты явно задумывал и другой вопрос.

— Или… или это всё часть абсурдного образа, который ты специально задумал?

— Вот! Вот правильный вопрос, председатель!

— И чего ты ожидал, играя со мной?

— Вот именно, что ничего! — Портной аж заулыбался.

Мейтна сконфузился и, подбирая хоть какие-то подходящие слова, попытался сказать что-то следом.

— В этом и кроется всё веселье! Непредсказуемость, сумбур, голая импровизация! Донимая тебя, я не знал, проснусь ли следующим утром! Такая высокая фигура явно не заслуживала строгого плана. Ты это начал, и единственное, что я мог противопоставить создателю — это бунт. Ты бы видел себя! Ты бы видел, как я хохотал, когда ты вдруг, поскальзываясь, выбежал голым в предбанник. Единственное, о чём я сейчас жалею, это то, что я не побежал вслед и не стал лезть к тебе в трусы в раздевалке. О, тогда я бы точно разнёс его в пух и прах! Его… твоё самомнение!

Мейтна побагровел.

— Твоё самомнение, понимаешь? Вот за что ты вечно трясёшься! Избавь тебя от лишнего гонора, затронь границы, к которым ты так привык, и ты рассыпишься, словно песочный замок.

Сжав кулаки, Мейтна с силой поводил запястьями по верёвкам и запрыгал на стуле. Мастер только и улыбнулся. Взяв из кармана вещицу, похожую на крохотный-крохотный шприц, он с издевательским хладнокровием отвернулся от председателя и наклонился к воротнику с жабо.

Мейтна в это же время замедлился. Его прыти хватило на десяток прыжков, а затем, когда по пути заныли запястья, он почувствовал, как с них закапала кровь. Он с огорчением запрокинул голову, столь же огорчённо сделал несколько вдохов и потрогал верёвки. Узел не ослабел. Наоборот. Сильнее врезаясь в кожу, он только сильнее затянулся.

— Так ты спросишь, зачем мы тут? — Портной аккуратно приподнял жабо и прорезал в нём еле заметную щель, где-то на уровне сердца. В маленькое углубление, которое он специально оставил, он вдел крохотный шприц и накрыл его вьющимися оборками, подшитыми у ворота на углах.

— Так значит Церемонии тебе не хватило, да? Теперь очередь за Мотыльком?

— С кошкой я напортачил, не спорю. Не думал, что почившую госпожу с ней связывают такие болезненные воспоминания. Но позволь, твоя идея с исчезновением была абсолютно беззубой. Просто спрятать кошку на пару недель и понаблюдать, как Церемония носится за ней по всей Коллегии? Это, по-твоему, розыгрыш? Как бы не так. Задумки подобного толка мы с тобой, если помнишь, отметали на полуслове.

— Вижу, ты не особо скорбел.

— Мне до них, как и тебе, нет никакого дела. Если умрёт Мотылёк, что ж, значит, жребий выкинет не ту грань. Моё дело назначить правила, взять в руки кубик и как следует бросить его на поле.

— Ты заигрался. Мои подчинённые прежде всего ценный ресурс. И если до боевого командования дойдут слухи, что его агентурная сеть уязвима, то мы с тобой попадём в список.

— Ты попадёшь, не я. Я облечу уже три системы, пока ты запустишь расследование. А ты его запустишь, вне сомнений, иначе какой у тебя останется выбор? Не начнёшь копать — вызовешь к себе настойчивый интерес; копнёшь чересчур глубоко — виноватых, кроме тебя, не останется вовсе. Это будет долгий полёт. Придётся кружить, усердно избегать вопросов, выделывать петли. Но бак опустеет, а вранья накопится на такую огромную кучу, что ты или покончишь с собой, или уйдёшь в изгнание, или же, во что мне верится меньше всего, попросту убьёшь главный источник вопросов. Нет адмирала — не нужно искать оправданий, верно? — Портной ухмыльнулся, отпустил воротник рубахи, висевшей на манекене, и отдёрнул руки, поправив тем самым свой любимый плисовый жилет.

«Верно, болван. Жаль, ты попросту не доживёшь до этого дня», — Мейтна расслабленно размял плечи и, чтобы увести разговор, заинтересованно тыкнул носом в сторону пьедестала.

— Так что ты туда подколол?

— Иглу, как ты и предлагал изначально. Но опять же, в твоей задумке нет никакого вызова! Какой толк от того, что твой дряхлый дедуля будет время от времени поправлять воротник и с ужасом браться за сердце? Лучше уж, согласись, добавить азарта, присыпать чуть-чуть остроты, тем более куда как интересней представить, что это, возможно, будет его последнее прикосновение. Один укол — и в игру, опять же, вступит жребий. Если его организм силён, если вся его грозная биография окажется правдой, то судьба без сомнений даст ему пережить ещё одну осень. Если же удача будет на другой стороне, то, увы, яд церберы вызовет у него приступ где-то на третьей минуте. В шприце пограничная доза, поэтому, если ты уж так беспокоишься, у старика ещё останется шанс себя проявить.

Мейтна отвёл взгляд в сторону и тихо про себя произнёс, что был и не так уж далёк. Портной оказался классическим психопатом — с чутким виденьем оппонента и набором эмоций, вложенным поверх души. Из души, как стало понятно теперь, он не брал ничего. Исполнительность, раболепие, немощь — всё это часть обширного и эффективного инструментария. Полез рукой, перебрал интонации и ужимки и вытащил к свету. Вот так просто. Словно эмоции у него лежат в ящике вместе с булавками и напёрстками.

— Ну-ка, перестань! Кажется, я сказал чётко, что для ответа нужно произнести вопрос вслух!

— Какие вопросы. Всего лишь предупреждение.

— Опять поклянёшься, что выбросишь меня с крыши? Прошу, этим меня отсюда не напугать.

— Есть множество других способов. Быть разодранным в клочья, к примеру. Устроит?

— Всё, что угодно, только бы ты не забывал вспоминать об этом почаще. Особенно после того, когда я сбегу.

Мейтна навострил взгляд и принялся водить руками, пока узел не стал зажимать их всё туже и туже. Усилия встретили сопротивление. Председатель обозлился, и злоба, подхватив завет, что он себе дал, со всей одержимостью впрыснулась в кровь, а потом, найдя выход, побежала по разбухающим, чернеющим венам. Добился он в первую очередь того, чего и хотел — когтей.

— Кстати, чуть не забыл задать свой вопрос: скажи, почему ты им так дорожишь?

Мастер беззаботно вытащил из жилета что-то, напоминающее сувенирный шар, и, поднеся его к лицу, с интересом взглянул на миниатюрные качающиеся деревья.

Злость на миг испарилась. Мейтна с ужасом приоткрыл рот и, будто заглотив воду и поперхнувшись, пару раз урывисто вздохнул.

— От-от… откуда он у тебя?

— А сам не догадываешься?

— Убери! Убери от него свои руки! Живо!!!

— Так что, он и в самом деле для тебя так важен? — Портной подбросил вещицу, из-за чего председатель отдёрнулся и невольно подпрыгнул на стуле. — О-хо, настолько важен?! Ну что ж, это уже интересно… Тогда ответь: правильно ли оставлять такие дорогие сердцу вещицы прямо у выхода? Когда ты ударил меня одним из этих шаров, я сначала не догадался, чем ты был занят. Но затем, когда умерла Церемония, когда я решил проведать тебя и сообщить всё самолично, один-в-один тот же шар встретил меня в том же месте. На тумбе, прямо возле двери. И тогда я задался вопросом. И в тот же момент увидал, как сквозь стекло этой безделицы начал просачиваться золотистый скромно мигающий свет. — Портной, не убирая сувенирный шар от лица, приподнял указательный палец и легонько цокнул им по стеклу. — Невероятно. Ты мне расскажешь, почему именно этот шар? Для чего он? Ради каких-то важных воспоминаний, или у него есть более практичная цель?

Брови председателя вновь сомкнулись. Он отправил мастеру гневный укор и в тот же момент сорвал с запястья одну из верёвок.

— Оставь его и беги.

— Угрозы-угрозы-угрозы! Может хватит?! Я задал тебе чёткий вопрос!

— Оставь его и… и беги, — Мейтна хладнокровно подался вперёд, — если надеешься на третье предупреждение, его не будет. — Верёвки позади него стали разрываться одна за одной, из-за чего мастер, встрепенувшись от страха, вдруг отшатнулся назад и с тем же непередаваемым ужасом приметил в зрачках председателя знакомый золотистый мигающий импульс.

— Что ты…? Стой! — поскользнувшись, мастер приземлился на локоть и, крутанувшись, торопливо встал обратно. — Я его выброшу! Выброшу! Стой! — и, сделав короткий прыжок, он оказался на краю парапета, чуть пригнулся и демонстративно вытянул руку с шаром. Толика дрожи с коленей переметнулась к подставке.

— Ну попробуй. Ты же такое как раз любишь — испытывать удачу и бросать жребий. Ну, чего застыл? Бросай. — Мейтна аккуратно вскочил, отбросил подальше стул и пошёл на своего подчинённого быстрым, но тихим шагом.

— Я не… я не… да что ты такое?! — взгляд мастера суетливо забегал.

— Да ладно, неужели ослеп? Так быстро?

— Не смей! Нет! Нет-нет-нет! Стой там! Стой же!!! — шар в панике выбросился вперёд, затем вернулся, навис над пропастью, как и до этого.

— Отдай мне его. По-хорошему.

— Я… да я… чёрт! Отойди!!! — пятка мастера выскользнула, он ушибся коленом, продвинулся вдоль парапета и вновь выглянул вниз.

— Теперь прыжок с крыши — не настолько безумная мысль, правда? — Мейтна замер. Клетка, прятавшая под собой последнего узника, стала от него в паре шагов.

Портной в ответ громко сглотнул и, уйдя вправо, продвинулся по парапету чуть ещё.

— Ну же. Даю тебе последний шанс. Положи.

Мейтна протянул ладонь. Словно от пара, она почти сразу же отнялась. Слёзы. Её отпугнули слёзы.

Кроткий вопрошающий взгляд налился бесстыжими непрошенными слезами.

— Ясно. Ты по-хорошему не умеешь…

Шар выскользнул. Разорвав рукава, Мейтна высвободил звериные руки и одной из них впился мастеру в грудь. Сердце разорвалось. Разорвалось точно ткань. После чего когти ударили остатки сердца о спину, а после, слегка приподняв его, помогли телу Портного не завалиться.

Шар выскользнул. Выскользнул во вторую ладонь. Пока первая придерживала умирающее пронзённое тело, вторая справлялась у качающейся подставки. Клетка выровнялась и приземлила подставку на плоский парапет. А в конце, когда председатель раздался коротким надрывистым воем, она погрузилась в обрывки жабо и остриженные белые нитки.

На клетку прыснула кровь. Скромное мигающее свечение, и вновь багровая вспышка. Замести следы. Мейтна торопился замести следы и поскорее убраться. И, конечно, поскорее утолить злобу. Теперь окончательно.

И злоба, отнюдь, не последнее, что он ожидал. Он верил, что зверь ещё пробудится. Пробудится в самый нужный момент. Пробудится для повода, куда более веского, чем сейчас: по прибытии Тита, во время его убийства, а может, и в момент подписания Акта.

И когда подпишется Акт, думал про себя председатель, заедая Портным, останется лишь два пути: проклятие или окончательно сгинет, или, наконец, сдерёт с него лишнюю кожу.

Последний осколок воспоминаний

Возник причал,

И к берегу пристала лодка…

Сон, перетёкший в воспоминание. Пришлый цеплял ухом строки, а вокруг видел, как аварийные лампы, успокоившись, погружали пассажирский отсек обратно в беспроглядную темноту. Но когда огоньки загорелись, перед чужаком предстали братья. Как и он, они сидели в жёлто-синих комбинезонах, открывали порядковые номера и весело поглядывали друг на друга. Их не пугали раскаты. Молнии раз за разом ударяли в громоотвод и щитовые барьеры, но улыбок это совсем не касалось. С Пришлым заговорили. Заговорил кто-то, кто сидел по левое от него плечо. Мальчик. Мальчик из осколка воспоминаний:

— Да не трясись ты, скоро прибудем, — одна из аварийных ламп мигнула и осветила его полностью. В тот же миг Пришлый заметил, что, на самом деле, ребёнок выглядел намного старше, чем изначально казалось. Короткие руки, куцые плечи, объёмная голова. «Это же ханиец! — крикнул про себя чужак, — Ханийцы все на вид постаревшие дети», — заключил он почему-то с уверенностью. Мысль ушла, и вслух он произнёс:

— Прибудем… знать бы сперва — куда нас везут, — чужак осмотрелся. Пассажирский отсек оказался не так уж и мал. В воспоминаниях, что он видел кусочками, здесь было по дюжине кресел на каждой стороне. Бросив взгляд в сторону, он приметил уже, что дюжина выросла втрое. И все кресла были заняты рабочими братьями.

— Сначала на дозаправку. Потом — на III луну Церия.

— А дозаправляемся мы…

— …на Мейтнерии. Ты чего, не выспался что ли? Что за дурацкие вопросы? Всё в контракте. Прочитал бы, прежде чем не глядя подписывать.

«Контракт… ну конечно, вот откуда комбинезон. И по миссии „Берег“, значится, меня отправили по I — X—II маршруту». Пришлый вдруг почувствовал, как корабль перестало трясти. Похоже, судно пошло чуть ниже и выровнялось. За иллюминаторами как минимум пробился свет. Молнии больше не трогали громоотвод, и щитовых барьеров теперь касались разве что потоки встречного ветра. Рабочая братия полетела под облаками, словно под крышей.

Но полёт оказался недолгим. Судно заглушило двигатели и начало опускать рампу. Где-то через десять минут. Положив шасси на разметку, колониальный корабль отключил защитный барьер и впустил в пассажирский отсек свежего воздуха. Площадка для приземления находилась прямо рядом с заправкой. Пришлый был уверен, что это очередной осколок, но почему-то обрываться тот не спешил. «Что, в этот раз мне даже дадут погулять? Может и осмотреться мне разрешишь, выродок?» — в глубине души он всё ещё боялся, что Лес его вырвет и вернёт к дереву, стоящему на холме. Уверенность покинула его после Исхода и после путешествия под землёй, когда перед ним открылись его новые силы.

А тем временем рабочие тянулись к выходу. Разминая ноги, они ступали по опустившейся рампе и, выстраиваясь в два ряда, выбирались на посадочную площадку. Впереди их встречал пилот:

— Остановка на два часа! Уйдёте далеко, рассчитывайте время на обратный путь! Не успеете — с вас спишут издержки. Так что не расходитесь. Все слышали?

Кто-то из братьев кивал, кто-то в ответ подавал голос. Пришлый же, дабы не отпугнуть течение осколка, лишь молча заглянул вперёд.

Когда он вышел, толпа уже направлялась куда-то. В сторону заправки, где, кажется, не было ничего, кроме как привычной для таких мест забегаловки. Пришлый увёл взгляд. Левее торчали кусты и бесконечно зелёный ковёр. В высокой траве копошились. Подойдя ближе, он увидел полосатую ящерицу. Та ускакала, стоило чужаку нагнуться. А когда он прищурился, то увидел, что под травой копошится ещё кое-кто. Армия муравьёв, проползающая по обе стороны от грязевой канавки. Идя строем, они разделялись, нарушали маршрут и обходили неподатливые булыжники. И ползли они, заметил Пришлый, даже ровнее, чем его рабочая братия. Замечание пилота их бы смутило. Наверняка. Но обязанности перед собратьями и перед маткой всё равно бы призвали к порядку. Контракт они выполняли схожий. Правда, тот не требовал от рабочего подписи. Природе подпись такими рабочими даётся с рождения.

Пришлый посмотрел дальше. Трава выросла, ковёр вдалеке подмял под себя кусты и парочку белых цистерн. Одна из цистерн полностью проржавела, а вторую, видимо, опустошили и выбросили совсем недавно. Заправка здесь не пользовалась популярностью, вывел для себя Пришлый, хотя, как он потом заметил, знать этого он не мог. Осколок будто бы сам делал за него выводы. Вовремя подкидывал их ему в черепушку и разрешал закрепить за собой. «Воспоминание не отпускает. Слишком уж раскрывается. Что-то не так… А если и так, то неужели оно и правда последнее?», — Пришлый сталкивал в голове скепсис с надеждой, думая, что так обманет разум ловушки и ещё выкроит для себе время. На прогулку он теперь рассчитывал чуть более долгую, чем десять минут назад.

Вдруг трава впереди перешла в стену. У её основания кучковались деревья рябины, за ней пихта, немного орешников, пара молодых сосен. «Да это же… в первый мой день было так же. Точно! — чужак от внезапной догадки аж вскинул руку. — Я же не сошёл с ума, да? Я видел это. Ну точно! Первое, что я видел, когда проснулся в этом клятом Лесу!».

Пришлый, испугавшись, что догадку кто-то услышал, особенно чей-то жестокий разум, посмотрел на братьев-рабочих и немного пригнулся. Он засеменил вдоль крапивы, понизил голову и изредка её высовывал, дабы, не дай Вселенная, потерять из виду единственное, что чётко помнил. Двух часов как раз хватало на то, чтобы наконец покончить с этой затянувшейся шарадой. Он вновь высунул голову из травы и заметил, что на него глядит кто-то ещё. Чьи-то маленькие сверкающие глаза. Они блеснули на миг, в темноте чащи, и тут же погасли.

Пришлый было испугался, но интерес заставил его только выше выглянуть из травы. Утончённая рыжая морда, бурый нос и пара аккуратных ушей. Всё, что он успел разглядеть. Кажется, решил он, его приметил один из обитателей леса. Лис или внимательная лисица. И стоило им обоим вновь встретиться взглядами, как Пришлый заметил кое-какую странность. Солнечный луч, попав сквозь ветви на рыжую шёрстку, обдал её линией красного пламени.

…И лис пылал,

От чёрной шерсти вздымались огоньки…

Строки возникли и ударили током. Пришлый резко припал к земле, перевернулся на спину и взглянул на небо. Глаза его забегали, как у добычи, только-только сбежавшей от стаи хищников. «Опять сон… чего он всё не отвяжется?» — Пришлый провалился в первую ночь, когда эти строки только возникли. Тогда в них ещё не было смысла. Больше отзвуков, череды абстрактных фраз, намёков на такт и ритмичность, нежели чего-то связного и мелодичного.

Сон пел зловеще. С того момента мало что изменилось. Пришлый, к несчастью, и сейчас ощущал его тревожный привкус. Какой… тысячный раз подряд? «Ну давай, попробуй меня доконать. Да, поглумись, посмейся, выведи из себя, посмотрим, куда это заведёт». Пришлый набрал в грудь воздуха, перевернулся обратно и выставил руки. Глаза уловили шёрстку, рыжую, как и полагается, однако это не означало, что она не могла вновь вспыхнуть. Под солнцем вовремя прошли облака и помешали ему выбросить новый луч. Деревья на мгновение покрылись мраком, и лис успел отойти назад и спрятаться за сосной — подстраховаться на случай, если свет вновь решит погладит его по спинке.

«Даже не пытайся, нет-нет-нет, я всё видел, его шерсть горела. Горела как пить дать! Я не псих. Псих здесь ты, а не я». Споры с молчаливым Лесом стали для чужака настолько обыденными, что он даже не особо-то повышал голос — да, у себя в голове, но всё же. Как будто за этот долгий период, пока их тяжёлые отношения развивались, они оба пересекли их экватор, и вместо злости выражали друг другу нечто навроде пассивной агрессии.

Чужак обошёл крапиву, приник к земле и высунулся. Таинственный зверь в то же время огибал сосну и что-то вынюхивал. Затем, испугавшись шороха, он забежал за ствол дерева и замер, пытаясь укротить хвост и поджимая друг к другу лапы. Голову зверь высовывал почти так же, как это делал раскрашенный в жёлтое-синее чужеземец — настороженно и с некой оторопью.

Вдруг лисьи глаза засверкали. Пришлый проскочил через канаву, сделал ещё один неосторожный шаг и, поскользнувшись, затормозил. Мордочка резко пустилась вниз, бурый нос внюхался и уши вытянулись. «Поведение гостя, не знающего приличий», — так лис, наверное, и подумал в тот миг. Но затем, легонько приподняв морду, зверь подался вперёд и показал себе за спину: увёл нос сначала вправо, а затем вернул, и так несколько раз. Пришлый удивился. В какой-то момент ему даже привиделось, будто обитатель леса приглашает его зайти в чащу. Лис отвернулся и заскочил за сосну. На секунду он исчез в темноте. Чужак выпрыгнул из укрытия, аккуратно засеменил и ухватился за ветку орешника. Та помогла ему разогнуться и встать. Зелёный ковёр был пройден, и впервые чужак почуял, как к его шее и его лицу потянулся холод. Потянулся, несмотря на лучи, шедшие от жаркого солнца.

Порог, засыпанный чёрной землёй. Нога гостя переступила ягоды рябины и быстро остановилась. Ягоды почему-то охватила дрожь, а затем дрожь прокатилась по опавшим хвоинкам. В конце же от холода проняло обе молодые сосны. Зелёная стена окутала себя мраком, и Пришлый, не заметив, как солнце исчезло за кронами, вдруг увидал, как загадочный лис сперва забежал за один ствол, а затем выскочил из другого.

Под ногами шептались. Чужак двигался всё глубже и глубже в чащу и остановился только тогда, когда почувствовал в груди тяжесть. Оказывается, вслед за шёпотом, близ земли, полился туман. Тягучие сизые волны расступались перед ботинком, но стоило тому подняться, как за подошву что-то цеплялось. Лис вновь испарился. Пришлый только засобирался бежать за ним, как вперёд выскочила волна. Она ухватилась за ботинки и стала пригвождать их, словно магнит. С этого момента каждый новый шаг чужаку казался настоящей мукой. Он даже подумывал сбросить ботинки, помчаться на одних носках, но туман вовремя напоминал, что за этим последует. Липкие пальцы складывались в ладонь и давили на подошву так сильно, что кости в ступнях в один момент чуть не раздались хрустом. А без ботинок они бы хрустнули… и точно сломались. А потому Пришлый заковылял. До заваленного дерева ему оставалось не больше пяти метров, но мглистое море вокруг продолжало шириться. Оно ускорилось, повторяя за ним.

Через силу, но чужак всё-таки смог. Смог согнуться в коленях и прыгнуть. Он с ловкостью взялся за торчащий корень, подтянулся и, кое-как повыдирав пятки из моря шёпота, залез сначала на мёртвый ствол, а затем присел на более-менее крепкую ветку.

Лис вновь выскочил, где-то неподалёку. Выскочил опять не оттуда, откуда следует, и, завидев у кустов зайца, выгнулся, чтобы подготовиться и напасть. Добыча заметила опасность только тогда, когда две пары тонких клыков сомкнулись у толстой шеи. Пришлый, сидя на ветке, искал меж тем подходящий момент, чтобы спрыгнуть, но туман как вился под его ногами, так и продолжал виться, потихонечку поднимаясь и ища свой подходящий момент для прыжка.

Лис доел шею и начал поедать заячье брюхо. С каждым укусом он клацал зубами, издавая нечто между рыком и стрёкотом, но по ходу трапезы, чем глубже в проворней уходили клыки, это нечто стало напоминать больше рокот и рёв, перетекающий в слабо понятные вопли, как будто пойманная добыча доставляла рыжему охотнику отнюдь не удовольствие, а невероятную боль, которую обязательно нужно перетерпеть.

Туман застыл. Успев пощекотать чужаку пятки, он вдруг опустился, немного отполз и схоронился у серых корней. «Это мой шанс», — Пришлый, найдя подходящий момент, спрыгнул и подбежал к взгорку, обратил взгляд к опушке, где стоял лис, и несколько раз обернулся назад. Пока загадочный зверь распускал по округе странные вопли, туман даже и не думал сдвинуться. «Отлично!» — с этой мыслью Пришлый рванул влево. Идеальный шанс, чтобы избавиться от хвоста. И только у него получилось удалиться от шепчущих волн, как шёпот поник. Его подмяли под себя невнятные сплетни где-то вверху, между елью и клёном, а также мелодичная трель, как некогда это сделал зелёный ковёр, заслонивший кусты и улёгшийся возле леса.

Пришлый остановился у края взгорка. Где земля почти осыпалась, чужак провёл несколько раз рукой, вырыл добротную щель и поднёс лицо. Над зайцем больше никого не было. Чужак всмотрелся, окинул одним глазом всю площадку вокруг растерзанного беляка, но так и не заметил, куда пропал лис. Тот, очевидно, провернул свою излюбленную уловку, но только с единственной разницей. Появляться за другим деревом он в этот раз почему-то не спешил.

Вопли тоже поникли, и, дабы не испытывать судьбу, чужак мимоходом посмотрел на серые корни, где схоронился туман, и поскорее побежал прочь, куда-то вглубь, где лучам, кажется, вовсе не оставили места. Ботинки промчали рядом с мёртвой добычей. Унесли чужака, но оставили старый след. Уши и лапы зайца охватились дрожью. Той же самой, что ощутили на себе ягоды и хвоинки, лежавшие далеко позади. Тогда это был первый порог, но теперь начинался совсем иной.

Дрожь меж тем растворила шкуру, после чего растворила плоть, а когда от зайца остался белый скелет, то дрожи подсобил сон. Новые строки вышли из небытия и обратили скелет в угли. А стоило Пришлому пропасть из виду, как по опушке прокатился ветер.

…А чужеземец ждал,

Когда испуг пройдёт и ветром унесёт упавшие угли…

За новым порогом явился чей-то рассеянный голос:

— За мной. За мной.

«Что это?» — чужак обернулся, посмотрел сначала на ветки вокруг, а потом наверх, где небо затянули ветки повыше.

— За мной.

Там, наверху, голос и обитал. Он уговорил ветер завести его к чахнущей иве, затем сбросить листья и дать высказаться отчётливей. Листья, зашелестев, отстали от веток и поймали на себе изумлённый взгляд. Чужак услышал. Наконец, он разобрал, что ему пытались сказать. Хотя, если точнее, он разобрал эти два слова раньше, но теперь, когда они пронеслись над ним в третий раз, он до конца осознал, что не сошёл с ума.

Пришлый догнал его — голос. Совсем скоро. Для этого часто приходилось поднимать голову, но то ли из-за доброты своей, то ли из-за усталости, гостеприимный призрак пошёл на уступки. Он попросил ветер держаться ниже, держаться веток, что росли где-то на уровне куста можжевельника, и разрешил словам западать на хвою и на побеги, чья невинная суть помогала самому призраку заговорить немного невинно.

Пришлого это слегка успокоило. Он без проблем пересёк несколько впадин и сумел, наконец, разогнуть спину, при этом продолжая выискивать хоть какие-нибудь следы.

«Он же не мог просто взять и испариться? И вообще, зачем ему это делать, раз он меня звал? Я должен узнать». Внезапный вопрос, и столь же внезапный ответ. Лис не спеша проходил за очередным частоколом деревьев. Затем повернул голову. Вымерял гостя взглядом. После чего облизнулся. Кровавые пятна, оставшиеся на усах от заячьей туши, с этой секунды перешли на тонкий язык.

— Всё ещё идёшь за мной?

Лис открыл пасть, но не заговорил. За него этот вопрос задали листья и ветки орешника.

«Звёзды… это твой голос… теперь-то понятно», — чуть не произнеся это вслух, Пришлый встал на видное место, вытянул вверх руку и боязливо помахал. Его проводник в ответ лишь с безразличием отвернулся и побрёл дальше, помахивая хвостом, напоминая не отставать.

Чужак убрал руку.

— Ха-ха-ха, — вдруг над его головой возник смех — ласковый и немного игривый.

— Идёшь или нет? — голос переменился — на грубый мужской.

— Идёшь или нет? Идёшь или нет? — на девчачий, а затем на мальчишеский. И в конце — женский язвительный смех.

С чужаком уже так игрались. Играло воображение, которое заставило пережить вещий сон, когда он рухнул с высоченного кедра и повредил нос. Тогда его тоже подзывали поторопиться. «Точно! Со мной это уже происходило! Или… или происходило впервые здесь?». Почти перед тем, как Дух в обличии белки ускакал в направление севера, в сторону сигнального огня, он прокричал: «За мной!». А уже потом Лес начал с издёвкой повторять этот возглас.

«Тут это было впервые. Значит, меня тут… то есть снаружи вёл Дух. Только почему он не говорит напрямую? Обиделся или просто не в настроении?».

Лис исчез. Исчез вновь. Однако Пришлый почти сразу понял, куда нужно следовать. На сей раз добрый Дух начал оставлять следы.

Вынырнув из очередного взгорка, чужак обнаружил нору, почти незаметную на первый взгляд. По размерам она напоминала лисью. «Ты привёл меня к своему убежищу. Ну что сказать, круто. Но вопрос: зачем? Что я должен был здесь найти?».

Пришелец, недолго думая, заглянул внутрь. Лиса там не оказалось. «Ну конечно… на что я ещё надеялся. У нас же с тобой просто встретиться, без всяких понтов, никогда не выходит».

— Ну давай, чудик, выходи уже, — с досадой в голосе Пришлый обратился к округе. — Что на этот раз: крылья, рога, бивни, жало? Эффектней всего будет вылезти из-под земли. Ну так, навскидку. Такого фокуса ты ещё никогда не проворачивал. Ну или… или, о, вот ещё — появись с потопом! Да! С потопом! Появление как раз в твоём стиле. Считай, и я искупнусь, и ты посмеёшься. Ну как? Ладно-ладно, если хочешь гарантий, то вот, даю обещание — я притворюсь, что тону, и буду барахтаться, как ненормальный. И только лишь тебе на потеху.

В темноте вдруг что-то блеснуло. Пришлый уловил чей-то взгляд, но потом моргнул, и блеск так же внезапно исчез.

Он от обиды вздохнул, засобирался встать, но вдруг почувствовал, что не может. Его пригвоздило, словно магнитом. Словно туман, от которого он убежал, незаметно подкрался и затеял закончить начатое. Новая невидимая ладонь выбралась примерно оттуда же, где находилось прибежище Духа, после чего ухватила ботинок и надавила — с двух сторон, — и на сей раз сильнее, чем у заваленной старой берёзы, однако совсем скоро пальцы притихли. Те немного разжались и дали Пришлому время. Жест, что ему ничего не грозит.

Пальцы, наконец, отстали от обуви чужака, после чего ухватили его ладонь. Затем — пригладили её, позаботились, чтобы жест как следует закрепился, и только после этого потянули к себе. Легонько они протащили руку Пришлого в лисью нору и, когда он окончательно проникся доверием, волны пустили под пальцами знакомый шёпот — уступчивый и добродушный, ласковый и довольно приятный, и совсем не намекающий на тот унизительный фарс, что устроил туман километром ранее.

Рукоять. Рукоять кольта. Пришлый нащупал её и тут же округлил глаза. Деревянные щёки поверх рукояти были сильно стёрты, на них три царапины — ровно столько же, сколько он помнил: две на одной щеке и одна — на другой, близ винта.

— Как ты здесь…?! — Пришлый вытащил кольт на свет и положил на вторую ладонь. Рассмотрев оружие, он ещё больше убедился в том, что это его старый приятель, с которым он повалил злобного Духа в их первую серьёзную битву.

Кто-то клацнул зубами. Клацнул у самой спины. Нечто знакомое промелькнуло. Нечто, что чужак уже недавно слышал — что-то между рыком и стрёкотом.

Клыки с яростью впились в ладонь, что держала кольт. Оружие сразу же выпало, и Пришлый не то от боли, не то от неожиданности закричал.

Новая добыча упала на спину и завертелась, и хранитель леса этим воспользовался. Оставив укушенную ладонь, он прыгнул на шаг левее и вгрызся в мясистый локоть.

А строки меж тем явились. И стоило им прозвучать, начать с первых букв, как заложник воспоминания вновь почувствовал, как становится заложником бесконечно кошмарного сна:

…И лис напал,

Зрачки блеснули, желтизной, гребца свалили когти,

К веслу он подползал…

…

…Но дух ловчей, перста сжевав, он выгрыз в спехе локти…

Пришлый вскрикнул:

— Дух!!! Дух!!! Какого?!!!

Борясь с шоком, он пытался отползти как можно дальше, но хранитель вцепился в его локоть так сильно, что далеко отползти не получилось бы как ни крути.

А зубы клацали. Клацали и уходили в мясо всё глубже. И знакомое нечто из пасти лиса начинало всё больше походить на чудовищный рокот и рёв.

Глаза Пришлого бегали — нора, кольт, уши; нора, небо, пасть. Зубы впились в комбинезон. В левый бок. Шёрстка. Изредка пламя. Блеск в черноте. Бурые лапы, напоминающие наросты из углей.

Теперь было ясно. Ему не привиделось. Шерсть накрывало огнём. А ведь сон подсказывал, подсказывал с первой же ночи, как он очутился в Лесу. Единственное, он не сразу разобрал весь куплет. Зловещая песнь мешала. Поначалу она только преследовала и нагоняла ужаса. А теперь, когда строки начали оживать, Пришлый поглощал слово за словом.

Кольт отпрыгнул недалеко. До него можно было вполне дотянуться, и чужак предпринял попытку. Мимо. Клыки вгрызались, пресекая любой, хоть какой-нибудь осмысленный и очевидный манёвр.

Чужак согнул ногу. Ударил хранителю в пасть. Тот заскулил и, разомкнув клыки, показал в темноте места, где мех окончательно выгорел. На боках хранителя на секунду показались голые участки. Из тех участков, видно, вытекали струйки крови, что сразу же прижигались, а затем, собираясь в чёрные сгустки, твердели и зарастали розовой коркой.

…Страдал тот дух, ожогами укутал плоть,

И верно знал,

Чтоб вылечить её, обязан чужеземца побороть…

Чужак, наконец, сумел отползти и уткнуть пальцы в короткую мушку. Кольт повернулся стволом. Недолго думая, Пришлый взглянул на кольт, подцепил ногтем мушку и потянул ствол на себя. Старый приятель подпрыгнул, с ловкостью провалился в сомкнутые ладони и нацелился в безумного духа. Дух поступил по-старинке — его не было, нигде, как бы глаз чужака не старался его отыскать.

Кольт немного дрожал. Но сильнее всё-таки дрожали испачканные в грязи пальцы.

Пришлый, не мешкая, тут же вскочил и, ещё раз поводив кольтом из стороны в сторону, подорвался так, что нору почти тут же затянула зелень.

Он удрал. Остановился у какого-то белого камня и побежал вновь. Оборачиваясь, он молил, чтобы эта тварь оказалась не той, за кого себя выдаёт. Это не мог быть Дух. Нет. Только не он. Этот бессмертный чудила играл судью, сказителя, мудрого проводника, но никак не безумца, одержимого зверским голодом.

— Убегаешь от меня? Ха-ха! — по верхушкам деревьев прокатились женский шёпот и смех. — Удираешь или идёшь навстречу? — грубый мужской. — Удираешь или нет? Удираешь или нет? — голос юнца и сразу же невинной девочки.

Он взялся за бок. Проводил пальцами по отметинам — между двумя глубокими кучковались пять поскромнее, повторяя сзади тот же рисунок. Пришлось ковылять. Надо думать, об этом и шла речь. Шла речь после того, как он отыскал тайник с первым ключом. Он придерживал брызги, частицы воспоминания — судорожно, крепко, насколько умел, — и старался не расплескать их, по крайней мере дальше ладони. Да, он ранен! В реконструкции Пришлый выглядел именно так — кровь размазана по животу и её капли повсюду: на волосах, на груди, на бёдрах, на пальцах и под ногтями. Комбинезон тоже попорчен, но, слава Вселенной, его ладони, как и у всех вселенцев, были лишены глаз. Они не видели месива, творящегося возле глубоких отметин.

Слабо он, кстати, помнил и то, как стискивал зубы. А также, с каким бешенством рвался, падал и выбирался из ям. Пришлый добежал до открытой опушки, куда вновь вылился свет, и вдруг почувствовал, как ему становится плохо. «Тень, тень, тень… где же чёртова тень?» — мысли подбрасывали идею, будто он перегрелся, но, очевидно, до этого было ещё бежать и бежать. А значит, ловушка чего-то напутала. Перемешала путь, что был пройден в реальности, с дорогой, пройденной внутри лабиринтов Леса.

Как и тогда, когда он сбежал от ищеек в обличиях змей, в ногах не осталось правды, и чужаку, как бы ни грыз страх, пришлось от усталости сбавить темп. Он опёрся на дерево, смахнул со лба влажную чёлку и побросал взгляд за плечи. Чем он себя пугал, то, в принципе, и произошло. Где-то вдалеке от опушки он услыхал рык, а также шелест, который через мгновение добрался до деревьев, росших по сторонам. Оттолкнувшись от клёна, чужак зацепил краешком коры свой знак. Жетон на груди. Позолоченную пятиконечную звезду. И стоило ему рвануть, как жетон слегка размагнитился, затем повис, закачался в области живота, и так, словно маятник, продолжил висеть всю дорогу.

Дорога, пройденная внутри лабиринтов Леса, привела колониста к той же речке, где он прикоснулся к первому из ключей. Воспоминание раскрыло Пришлому, что же на звезде было написано: статус X, а под ним — «20 лет во благо сообщества «Мириад».

Споткнувшись, Пришлый выставил руки. Плюхнулся в воду и развернулся.

К ручью, выбежав из расселин, подошла широкоплечая тень. Чужак отполз. Зацепил жетоном торчащую из ручейка ветку и отполз ещё чуть-чуть. Звезда размагнитилась окончательно и упала в щебень. А в руках чужака, всё ещё перенимая невероятную дрожь от пальцев, появился исцарапанный старый приятель.

— Только подойди и я выстрелю!

Широкоплечая тень придвинулась, выпятила мохнатую грудь и быстрым шагом ступила в воду.

Кольт пальнул. Пришлый, даже не посмотрев, куда угодила пуля, подскочил к бережку и рванул в направление севера.

Путь и дорога не имели отличий. Теперь было ясно, как день. И кто бы там что ни намешивал, все лабиринты, по итогу, показали свою вторичность. Они жертвовали своей репутацией, чтобы доказать простейшую вещь — всем, с чем боролся и чему поражался Пришлый, заправляла реальность. И именно реальность сочинила этот простой маршрут и придумала сигнальный огонь.

В направлении севера чужак кого-то приметил. Незнакомец висел на ветках. Тот качнулся, свесил ноги и отдал пробегающему сонливый поклон. Незнакомец, стало затем понятно, держался на белых стропах. «Парашютист! Вот он! Он-то и дал мне в пещерах вторую подсказку!».

— …гонится бес, что умеет менять обличия, — Пришлый разобрал у мертвеца только конец фразы, но сразу вспомнил, как она звучала целиком.

Глядя сквозь прогнившее полуоткрытое веко, мёртвый разведчик переглядывался с ветром. Тогда, в Палой пещере, он боялся, что его засекут, а потому он поспешил передавать живому пришельцу, что всей этой охотой заведует ни кто иной как оборотень.

Труп военного заскрипел, — уже сейчас, в воспоминании, — с горестью кивнул вслед чужаку и выказал свою надежду, чтобы побег сложился удачно. Чужак ответил испуганным взглядом, и лицо трупа тут же поникло. Удача часто обходила пробегающих стороной. А раненных-то в особенности. Но некоторые из чужаков всё-таки умели радовать. Если паника в их головах сходила на нет и их в действиях всё больше проявлялось смекалки, то соглядатай на ветках склонялся ещё ниже и шёл на свой самый нескромный поклон. Однако такой поклон случался чаще по иной причине — умирающее престарелое дерево и стропы, разъедаемые серой гнилью.

Остановка, взгляд по сторонам, залесок. Пришлый впервые за километры погони заступил на камень. От неожиданности он даже тряхнул головой. «Палые пещеры… да вы издеваетесь! Вот настолько вы были близки? А я чуть не растворился под этим сраным дождём, пока вас искал! Фух», — чужак отдышался, но держал в голове, что останавливаться надолго было нельзя. Мельком он только заглянул в темноту, во вход в пещеру, и почти тут же ощутил на лице нечто тёплое. Дуновение, поманившее его погостить. Пещера, как и во время ливня, встретила своего дражайшего гостя согревающим мраком.

А затем вдали проглянули два пика. Пришлый побежал в их сторону и заметил, как они оба, сперва стукаясь макушками о тучные облака, начали быстро-быстро скукоживаться до жалких низкорослых холмов. «Братья, мреющие под логом солнца. Вот же они! В реальности! Исход их, видно, тоже изрядно подизмотал. И даже тысячи лет спокойствия не хватило, чтобы собрать волю в кулак и встать как следует на ноги, — и Пришлый добавил, — тогда чего уж говорить обо мне».

Вверху умиротворённо паслись любимцы Мреющих пиков. Высокогорные козлы задумчиво щипали травку и изредка глядели вниз, на него — нарушителя всяких границ. Пришлый пронёсся пулей, пронёсся между зачахшими братьями и, немного потеряв равновесие, забежал на ровный пологий склон. Тот проложил дорогу. Дорогу, слишком нормальную для того, чтобы вот так запросто в неё поверить. Финишная прямая. «Точно. В клетке это была моя финишная прямая!», — сразу чужаку вспомнил о снегопаде и вьюге, из-за которой у него чуть не окоченели мозги. В воспоминании же, прямо сейчас, его мозги поедал один вопрос: чем же прервать куплет?

Он идеально помнил, чем зловещая песнь оканчивалась.

А меж тем ноги привели его к подножию последнего испытания — к вотчине ответов на все вопросы. Правда, у величественного горящего древа, ошибочно принятого за сигнальный огонь, их не нашлось. Но может сподобится ответить воспоминание, соединяющее раскиданные фрагменты?

Раны от клыков запульсировали. Пришлый опустил верх комбинезона, присел под ветками древа и принялся выискивать глазами злобного Духа.

Перед лицом чужака заблестел кольт. Пальцы всё ещё подрагивали, но уже не настолько, чтобы разойтись на позорный промах. И Пришлый держался. Стоически ёрзал на заднице, выравнивал спину, умывал рукавом лицо и старался не потерять фокус. Однако его сморило. На пятой минуте, из-за глубоких ран. Во время погони он и не чувствовал, как много крови потерял, но сейчас, когда настала пора отдохнуть, все отметины под комбинезоном дружно напомнили о себе. Напомнили, как много они, на самом деле, позволили ему преодолеть.

Усталость его просто съедала. А глаза так и манили закрыться. Кольт, в конце концов, не выдержал и приник к земле.

«И если ему будет суждено занять место аргонианского Пращура, то, надеюсь, он перво-наперво усвоит, что мы…, — внутри головы кто-то заговорил. Тот самый голос, что он услышал, когда очутился в чертогах предпоследнего ключа. — Многие, как и ты, с детства мечтают именно о суперсилах и не задумываются о том, что за ними последует. Кто-то из нас должен… Заботу, смятение, беспечную радость… и вот что я тебе напоследок скажу: незачем нам простым смертным лишний раз искушать себя… лучше умереть простым работягой… думать в первую очередь о близких и пройденном пути… мир наш болеет вечно, а вот обычное мирское счастье, как я заметил, может родиться и умереть за каких-то пару мгновений…».

Из-за голоса в голове чужак чутка всполошился: сильно заёрзал, потревожил зрачки, — но истома так крепко в него вцепилась, что даже не давала приподнять век. Единственное, что он успел, это проронить пару слезинок. Слова «дяди» его почему-то растрогали и разрешили чувствам обернуться в куплет. Вполголоса он пропел:

…Сражён был наповал,

Чужак, приплывший к острову, отплывший на волнах…

Внезапно — шум. Близкие голоса. Вновь сплетни. Где-то вверху проскакивал опечаленный шёпот. Пришлого как раз окружали клёны и ель, и они, как он успел уловить, явно воспроизводили эхо. То, что он перенял у сна, они проигрывали с тем же скорбным надрывом.

Откуда-то чужак нашёл в себе силы, и, болезненно заморгав, пустил взгляд по зеленовато-синей округе.

Но внимания требовало нечто иное. К его коленям прибился знакомый шар. Прозрачный, переливающий изнутри золотистым свечением. У начала склона кто-то рыкнул. Лис вышел к холму, раскрасил своё тело огнём и пошёл на колониста с приоткрытой пастью.

Ладонь припала сама. Чужак инстинктивно схватился за шар и тут…

…И тут провал.

Щелчок… Пристала лодка к берегу впотьмах.

Рука Пришлого взмыла. Она подлетела над головой и быстренько прислонилась к груди. Чужак в испуге отполз от шара, и, не спуская с него глаз, вскочил на ноги, чтобы ухватиться за гигантский бородавчатый ствол. Что-то изменилось. Он управлял собой: пальцами, пяткой, а главное помыслами, — и перед глазами больше не было пелены, напоминающей, что он блуждает по памятному осколку.

Видение кончилось. Округа в зеленовато-синих оттенках. Чужак закрутился и только спустя минуту осознал, что последний ключ его вышвырнул.

Обычный на вид сувенирный шар, последний ключ, покатился тем временем к подножию склона.

Его что-то остановило. Бурая лапа. Блеск в темноте, и эта лапа показалась на миг наростом из горящих углей.

— Чужак, теперь тебя можно поздравить, — добрый Дух вышел к освещённой части склона и показал компаньону свой новый облик — огненно-рыжего лиса. — Поаплодировать не смогу, сам понимаешь, — хранитель в доказательство своих слов приподнял вторую лапу.

— Что за чёрт, а, Дух?! Какого хрена сейчас произошло?

— Ой, да ладно тебе, ты итак всё прекрасно понял. Лучше прими мои поздравления. Я рад за тебя, искренне. — Лис едва заметно изобразил поклон, — Я знал, ты особенный гость. Знал с той самой минуты, когда твой корабль пересёк тучи и приземлился у леса. И не надо кривить лицо, я восторгаюсь. Восторгаюсь собой, по большей части, но и ты, определённо, должен собой гордиться.

— Так ты ответишь, какого чёрта тут происходит?!

— Нет, ты посмотри. Вот заладил. Что ещё ему нужно, чтобы перестать изображать из себя дурака? Другая головоломка? — Лис перевёл взгляд за спину. Там, почёсывая грудь, из темноты проглядывала высокая широкоплечая тень.

Пришлый инстинктивно выставил руку с кольтом и стал водить мушкой по вытянутому лицу, пытаясь всё-таки прицелиться в лоб.

— Берегись, Дух! Твой брат!

Лис оценивающе посмотрел на свирепого родича. Борозды возле глаз и складки, тянущиеся от носа. Они напоминали смолу. Лишь по розовым точкам в глубинах колец, окружавших его щёки и рот, было понятно, что под панцирем из четырёхслойного жёсткого меха злобный Дух носил нечто, напоминающее кожу.

— И зачем же мне остерегаться собственного брата, м?

— Ты же ненавидишь его. Ненавидишь всей душой, — глянув на лисью улыбку, которая последовала за этими словами, чужак смутился и отступил назад. — Вот только не говори, что…

— Видишь, и сам догадался! А ещё прикидывается дураком.

— Это… это абсурд. Я не верю.

— Придётся поверить, мой друг.

Оба Духа выступили вперёд, верх по склону, и параллельно, изредка переглядываясь, пожирали чужака голодными глазами.

— Зря ты всё-таки тронул брата. Теперь он готов разорвать тебя на куски. Но я не дам, хотя ты давно заслужил.

— Ты просто урод, Дух.

— Обойдёмся без оскорблений. Всё, что ты хотел от меня, ты получил. Скажи лучше «спасибо».

— За что?!

— За то, что я направлял. Думаешь, легко было придумать этот сценарий? Придумать сигнальный огонь? Без меня ты бы ничего не собрал. Фрагменты памяти очень капризны, и ты постарался разделить их настолько, что я буквально сошёл с ума, пока готовил Лес к твоему пробуждению.

— Я вас размажу! Раскромсаю тебя и затолкаю в глотку твоему братцу!

— Звёзды, я слышал это уже тысячу раз, — добрый Дух опустил мордочку, разочарованно сжал усы и потряс ушами. — Вы попадаете в клетку, идёте за мной, обретаете спящие в вас силы и тут же начинаете бить себя в грудь. И для чего? По какой причине? Из-за боязни признать, что вы загнаны в угол?

— Вот как значит, я не первый.

— А ты уяснил только это. Что ж, по крайней мере, в тебе всё меньше и меньше от дурака.

Братья-хранители пересекли середину склона, но как только чужак взвёл курок, они оба немного замедлились.

— Сопротивляться бессмысленно. Ты уже всё доказал. Восстановил то, что принадлежало тебе с рождения, и добрался до финиша. Отныне у тебя только одна задача — ждать, когда я разрешу тебе выбраться.

— Не для того я бился и шёл вперёд, чтобы размахивать белым флагом. С другими у тебя получилось, но со мной уж нет, не мечтай.

— И куда же ты денешься? Выход опечатан. Он открыт только для нас с братом.

Добрый Дух повёл мордочкой и приказал древу позади чужака смягчиться. Пришлый отступил, чуть двинул локтем и почувствовал, как его что-то крепко обхватывает. Древо поглотило плечо, потянуло чужака за волосы и вобрало в себя обе его ноги. Последовав следующему приказу хранителя, ствол вновь затвердел и, выпустив из-под себя корни, примотал к себе сначала руку, что удерживала кольт, а затем лоб, пояс и шею, оставив в движении, кажется, лишь глаза, округлившиеся от неожиданности.

— Не сопротивляйся. Хуже, когда древо борется с прытью.

— Заканчивай. Или заткнись, Дух, или, чёрт побери, убей. Другого хорошего момента может не выпасть.

— Нет-нет-нет, чужак. Всё немного сложнее, чем ты думаешь. На данный момент ты должен быть просто измотан. Пленник из тебя слишком ценный. И стоит сказать, такое впервые за двадцать лет.

Пришлый, слушая Духа, в какой-то момент ощутил, как один из корешков проползает возле правого плеча. Рана на нём после Исхода почти затянулась, но если как следует надавить, то она могла вновь вскрыться и высвободить ту энергию, которую чужак не мог высвободить по своему желанию.

Мышцы на руках были готовы. Разум тоже. Оставалось только выбрать, чем из этого он воспользуется. От натуги чужак скорчил лицо, дёрнул запястьем и, сорвав струнка за стрункой все корешки, что обхватывали руку, сразу же потянулся пальцем к плечу, как следует надавил и направил силы по венам, по очереди выпутав лоб, пояс и шею, а после попросил разум, чтобы тот подсобил ему освободить пятки, увязшие под корой.

Вырвав ноги, Пришлый не преминул съязвить:

— Всё, Дух. Больше хороших моментов не будет. Ты опоздал. И перво-наперво я сверну тебе шею.

— Ха-ха, неужто? — Лис подступил ближе к брату, дождался, когда тот положит на шею ладонь, и приказал ему её сжать. Лапа чудовища взмыла, а вслед за ней взмыл на два метра и лис. — Боюсь, теперь опоздал ты, напарник. Прощай. Встретимся на той стороне.

Пальцы монстра сомкнулись, и шея лиса хрустнула. Один из братьев упал. После чего полетел вниз по склону, и закатил глаза, выпустив из пасти огненно-рыжую искру.

Искра поднялась над холмом, и Пришлый, вскинув голову, заметил, как на горизонте, рядом с солнцем, появилась стая серых безголосых птиц. Они молчаливо сбивались в кучу, толкались, разевали клювы и вскоре начали походить на ожившее облако, чем на стаю. Вскоре к ним присоединились другие птицы — чёрные, охрые, зеленоватые, с переливами на зобу, — и все они теряли голоса, стоило лишь удариться о серую массу. Деревья вокруг холма умолкли. Шелест, облекавший их, удалился из крон и вмиг зарыл себя под корнями. Весь лес омертвело глядел на искру и ждал… ждал, когда добрый Дух дотянется до облаков и обойдёт их, чтобы, наконец, раствориться.

В небе Дух восстановит силы. Повторит за своим свирепым родичем. Попадёт в общий загробный мир, который Пришлый так и не посетил.

«Встретимся на той стороне», — и после этих слов Пришлый немного засомневался. А правда ли он существует? Общий загробный мир? Отныне чутьё подсказывало, что за пределами клетки существовал только мир реальный. Мир, из которого его вырвали — вероломно, жестоко, — и сделал это никто иной, как добрый напарник, которого он считал другом. Но в конечном итоге, он являл собой нечто большее. Скорее всего владельца. Владельца той самой руки, что пододвигала клетку, подбрасывала её и выхаживала кошмары, насылаемые проклятым Лесом.

Голову пришлось опустить. Злой Дух набросился. Он схватил чужака за свободную руку и пригвоздил её к тому же месту на дереве, откуда та недавно освободилась.

— Один на один, да, выродок? Ну давай! Давай попляшем как следует! — на этих словах чужак вырвал руку, направил сверхсилы в кулак и ударил по локтю оборотня. Вырвался рёв. Рёв прокатился по округе и эхом помчал к облакам, чтобы догнать убитого родича, по которому до сих пор плакали птицы.

Злобный Дух заскулил. Отшатнувшись от Пришлого, он пригнул колени, взялся за свисающий локоть и попытался вправить его обратно.

— В этот раз я от тебя-то уж точно кусок оторву! — Пришлый, наведя кольт на место, где ещё виднелась рана от прошлого выстрела, поднёс палец к спусковой скобе. — И даже не думай в этот раз обращаться прахом!

Прогремел выстрел.

Старое эхо сменилось новым. Витающие над холмом птицы от неожиданности разняли строй, кинулись к старому древу и, облетев его, направились в сторону севера. Дальше выхода простиралась лишь зеленоватая дымка. Птицы утопли в ней. Утопли и забрали с собой рёв и остатки эха, а потом дымка застыла, чуть прижалась к земле и стала вбирать в себя следующую порцию криков.

Пуля на сей раз даже не оставила на груди отметины. Она ударилась в круглый розовый шрам, смялась, как бумажный клочок, и отлетела по той же дуге, по которой летела лисья тушка со сломанной шеей. Монстр выхватил руку с кольтом, вырвал сам кольт и разломал его пополам.

Барабан треснул. Высыпались расплющенные патроны. И жизнь старого приятеля на этом оборвалась.

— Грёбанные поддавки. Значит, тогда ты поддавался, выродок? — Пришлый, успев только закончить фразу, ощутил на груди удар.

Монстр не церемонился. Он отбросил пришельца на обратную сторону холма и сразу же побежал за ним.

Пришлый, сделав несколько глубоких вдохов, притронулся к груди, встал на ноги и размял шею. Стихиям, которые били его до этого, он уже успел всё простить, но этот удар… за этот удар выродок явно поплатится.

В целом, мышцы были готовы. Готов был разум. Если нужно, он уменьшится или станет больше. А если монстр заимеет крылья, то, чем чёрт не шутит, он взлетит, попробует вспомнить, как планировал над лавовым морем и всплесками магмы, и пролетит сколько нужно. Оставалось только выбрать, с какой способности начнётся расплата.

— Надеюсь, покушал ты плотно. Битву я ожидаю долгую.

Пришлый расправил плечи и, встряхнув кулаки, разбежался.

Злой Дух подобрался почти вплотную. Прозвучало нечто, похожее на рокот и рёв. Сразу за ними — болезненный вопль. Ответный удар чужака оказался силён. Дух отступил, рыкнул в направление небес и размахнулся, приготовив уже свой ответ.

Зеленоватая дымка подтолкнула их. Подтолкнула обратно к подножию древа и не дала чужаку запасть за границу. Ему почему-то нельзя было её пересекать. Но он забивал голову совсем не этим. Всё-таки, в него летели удары. Садились порезы от когтей и ссадины от увесистых кулаков.

Да, он собрал все фрагменты, вспомнил, как оказался тут, но не знал выхода. Паузы между ударами были слишком короткими, чтобы придумать выход. А вытрясти информацию из молчаливого монстра, если даже и победить его, вряд ли получится. Поэтому оставалось только ждать. Верить в чудо и ждать. Либо же просить о подсказке сон, что был на подсказки сегодня невероятно щедр.

А куплет всё кружился. Витал где-то на задворках сознания и напоминал, что в нём хранился последний, самый важный ответ.

Бороться и не падать духом. И вовремя уклоняться. И, наконец, выбрать, в какой последовательности применить сверхсилы, чтобы исполнить расплату.

Лес притворился безучастным. Вполне логично, что ему досталась именно эта роль — наблюдателя. Ведь вмешиваться было нельзя. Заканчивался третий акт, и всем, кто наблюдал, оставалось единственное — становиться свидетелями скорой и неизбежной развязки.

Воин. Правитель. Чужак

Мейтнерии. Датчики показывали на нём среднюю температуру, но после того, как телохранитель надавил на рычаг и суставы рампы принялись медленно разжиматься, Тит с непривычки вздрогнул. Погрешность в наружных сенсорах или Мейтнерий был готов так скоро пустить к себе зиму? Капитан склонялся к варианту, где можно было обвинить снаряд от ионной пушки. Тот, помнится, изрядно помотал Лидера и, надо полагать, хорошенько прошёлся по элементам цепи, вызвав перенапряжение таких масштабов, что даже рукастому Поло не хватило путешествия в десять килопарсек. Мейтнерий и здание Коллегии уже наполовину проглядывались.

Воспоминание прервали. Прервал сам капитан. Приподняв костыль, он резко ударил по полу, после чего бойцы, все как один, вскочили со своих мест.

— Становись! — телохранитель отставил руку от рычага и вытянул уверенно подбородок.

Ряд левый охнул. За ним повторил правый, а затем, повернувшись к будущей Светочи ордена, каждый из бойцов торжественно приподнимал сжатый кулак перед поясом, плавно убирал к пояснице и в конце отворачивался обратно.

Прошло пятнадцать лет, а ничего не изменилось. Тит, как и Стронц, принимал поздравления не глядя. Правда, у нынешнего Верховного посланника крови было перед почившим одно преимущество — церемониальный плащ, пришитый к парадным наплечникам. Дело в том, что когда молодой титанец сам провожал будущую Светоч к подписанию акта, он видел на спине его только сталь. Сталь, полностью голую и не знающую, что такое «первая метка крови» или на худой конец череп, сжимаемый латной перчаткой. И на эту несправедливость Тит решился ответить. Ответить полотнищем из бархата, шитыми чёрными росписями и высоким гребнем, опускающимся на плащ в виде антрацитового меча.

— Готовность по команде! — голос телохранителя заставил бойцов установить руки по швам. Лидер открылся, Тит вдохнул холодного воздуха. Он выступил вперёд, а позади, получив последние приказанья сержанта, выступили офицеры, не сгибая коленей и отстукивая каблуками единый громоподобный шаг.

Мейтна долго себя высматривал. Парадный сюртук ему то шёл, то выходил за плечи, то сдавливал у груди. Поэтому Председатель надеялся на отражение в дверях, но получал в ответ лишь подобие силуэта. Древний дубовый массив отбивался этим, всегда — мутным пятном, примеряющим на себе чёрное ничего. И Мейтна, как и пятеро Председателей — его предшественников — глубоко верил, что их упрямство, упрямство дверей перед Высоким залом, когда-нибудь обязательно рухнет. Под натиском глины, лимона и соды. А также рук, способных рано или поздно смыть с дубового зеркала никчёмную благородную ржавчину.

— Он мне так все позвонки выбьет, ублюдок, ай-й-й-тс-с…, — прищурившись от боли, Пришлый отполз от дерева, в которое мгновенье назад влетел, и перевернулся на спину. Напрягать глаза не пришлось — выродок был там, откуда и начиналась битва. Определить его позицию, в целом, было несложно. Он издавал тяжелые выдохи и топтался на месте. А если и передвигался, то два его бура вместо лап без труда указывали на то, откуда по земле пойдёт новая трещина.

Пришлый послал всё к чёрту и махнул на самого себя. Встать с первой попытки у него не вышло. Ладно хоть, можно было чем-то себя подбодрить. Проклятиями, например. Но затем он потянулся к носу, быстренько вытерся и, сразу же позабыв о своей неудаче, недовольно заголосил:

— В поддавки играешь?! Опять?! Да что с тобой, чёрт побери?! По-твоему, я не заслужил нормального тычка?! — узкий кровавый шлейф на рукаве показался Пришлому достаточно оскорбительным.

Он тут же подпрыгнул, несмотря на боль, размял плечи, поводил туда-сюда головой и приготовился для разбега. Увы, Дух среагировал раньше. Он растянулся, оторвал от земли пятки и, тем самым, застал идею чужака врасплох.

Глаза Пришлого разбежались. Ответить ему было нечем. Однако, зацепив взглядом отпечаток своей же спины, он в спешке придумал новую выходку. «Обороняться так обороняться», — и, выдрав пару толстенных корней, он схватился ладонью за ветки, приподнял дерево и немного склонился набок. Хорошая бита запускала мяч за пределы поля. Пришлый же попросил биту в руках, чтобы после его удара из мяча повылетали мозги.

Тит кланялся. Кланялся едва заметно, чтобы не слишком перечить традициям. Но и коллегианты, как стало ясно, вели себя скромно. Никто не здравствовал кровь, не расхваливал из лести его парадного вида и твёрдый стан. К нему даже ни разу не обратились по имени! Хотя ко второй минуте Стронц, на том же месте, следуя к тому же самому званию, уже слышал своё имя рядом с титулами «Великого заступника крови», «Ревнителя Ордена» и «Спасителя всех живых».

Титу оставалось утешать себя лишь тем, что Коллегия уважала его сильнее. Толпа из полсотни голов против толпы из двух-трёх десятков. Значится, решил он, пока ковылял рядом с посадочными огнями, его кандидатура почти полностью устраивала ноточеев.

Кстати, ему нравилось, как горят посадочные огни. Их золотисто-янтарное свечение добавляло плащу сдержанного размаха и окутывало доспех царственной аурой, что на фоне шероховатых кругов, нарисованных на асфальте, всё-таки помогала ему держаться ближе к земле — выражать в походке спокойствие и рассудительность, а не показную заносчивость и грубый пыл.

На широких синих стягах глаз титанца не задержался. Он отметил в них лишь мимолётное напоминание. Напоминание о домашней хижине, о море и волнах, о бравой команде отца и его заржавелом любимом судне. Но буквально через тройку шагов всё изменилось. На глаза ему попался бунтарь. Символ лишения и коварства, угрозы и мятежа — тройка постаментов, всего лишь закрашенных в красный цвет. Однако титанцу хватило и этого, чтобы на мгновение сомкнуть брови и опустить в шагу рассудительность. На бюсты он посмотрел только мельком. Они ему показались фальшивыми. И всё из-за их взгляда. Изумрудно-голубые глаза, по его мнению, давали толпе больше, чем он мог дать сам. По-хорошему, лица его двойников выражали исключительную стойкость, благородные и выдающиеся черты, которые сам Тит надеялся заполучить лишь после того, как Нарекающий акт взвалит на его плечи новое благородное звание.

По правую сторону от себя Мейтна наблюдал призрак. Четырёх дней… каких-то жалких четырёх дней Портной не дожил до момента, когда они бы вместе разыграли дерзкую кульминацию в своей чудовищно нелепой игре. Впрочем, Портному в этой кульминации отводилась бы роль больше зрителя, чем соучастника, ведь Мейтна до самого последней секунды думал — впутывать ли мастера в свой рисковый план, либо же нет? И история доказала, что Мейтна остерегался не зря. Мастер, двуличный ублюдок, действовал по какой-то своей идиотской задумке — желал заполучить то, чего сам до конца не понимал, и третировал государя так, будто не мыслил печальных для себя последствий.

Подлинная эмоция, надо сказать, была бы кстати. Вот о чём Мейтна, по большей части, сейчас жалел. Что бы ощутил подручный, узнав этот план? Восхищение или ужас? Панику или азарт? Переворот, кажется, был достоен эмоций куда более сложных, а потому мейтнериец поспешил примерить на призрака сначала шок, потом смесь из восторга и замешательства, а в конце, после минуты ступора и ошарашенных бегающих глазёнок, почти что божественное исключительное благоговение.

О чём ещё жалел председатель сейчас, так это то, что сюртуку явно не хватало узоров. Особенно на правом манжете, шлицах на талии и вдоль пуговиц. Подхвати другой мастер этот образ, он бы наверняка успел. Поколдовал бы над костюмом пару часов и сделал бы всё в лучшем виде, но отыскать за четыре дня помощника, столь же искусного, как Портной, председатель не надеялся даже в своих самых безумных фантазиях.

Лишь благодаря последней мысли Мейтна уже принимал расстроенный вид. Он, наконец-то, отворил двери, заступил за порог Высокого зала и начал потихоньку вспоминать, каких свидетелей на трибунах он совсем не желал видеть.

Мозги с выродком всё же остались. Пришлому хватило сил, по морде он приложился знатно, но, похоже, дело ограничилось только парочкой зубов, несколькими костяшками в носу и слегонца уязвлённой гордостью. Хотя он, в целом, и не надеялся, что сразу же сломает этой громадине шею. Не с первого удара точно.

Сковородку нужно было ещё подержать. Прогреть жир, растопить, несколько раз повернуть филейную часть и обсыпать всё это приправами. А перед этим отбивную следовало хорошенько отбить.

И, таким образом, запустив оборотня по дуге, отправив его в чащу, откуда он вылез, Пришлый сбросил с рук дерево, на время ставшее битой, обежал склон и, вглядевшись в дымчатую темноту, сам поскорее отправился в чащу. Филейная часть сама себя вырезать не могла.

Тепло. В Длинном коридоре его плечи немного раскрылись. Капитан прошёлся мимо череды кланяющихся и встал перед ноточеем, что намеренно перекрыл ему путь.

— О Благороднейший, вас приветствует ваш истинный и давний почитатель. На данном участке я, господин Праздник, буду сопровождать вас от имени всей Коллегии ордена.

— Приму ваше сопровождение с честью, господин Праздник.

Тит поклонился, поднял голову и снова запрятал поглубже вопрос, мучивший его все эти пятнадцать лет. Откуда же взялся шрам? Почему с годами, становясь всё заметнее и уродливее, эта отметина на щеке Праздника придавала его озабоченному лицу ещё больше свирепого очарования?

Приветствие, поклон, ответ, поклон. Ковёр, мозаика, пара шагов, дорожка до маленьких лесенок. Глянув издалека на Высокое кресло, Мейтна всё-таки нашёлся в чём себя укорить. Ошибочно он упустил тот факт, что подписание Нарекающего акта тоже заносится в протокол, а значит, по протоколу, то заседание де-факто не являлось последним. Раздав указания приготовить Коллегию к прилёту Тита, он выбросил из расписания сам прилёт. Но благо, ближайшие полчаса могли запросто затмить этот его пустяковый промах.

Три шага, и Мейтна мысленно поприветствовал всех, кто заседал за главной трибуной. Нот Ласка, «пропавший без вести», желает ему, по обыкновению, доброго утра; нот Праздник добродушно просит поскорее приступить к заседанию. Далее очередной призрак — госпожи Церемонии. Сухая улыбка и сжатые от решимости губы. Её отсутствие трогало Мейтну даже сейчас, когда скорбеть он не был намерен вовсе. Взгляд налево, там — господин Лихорадка, занятый, как и Праздник, приёмом гостей. Он был без конца неопрятен, даже в воображении, но, тут, в мыслях, ему удалось хотя бы убрать с лица свою тупую ухмыляющуюся гримасу. И всё это благодаря одному лишь розыгрышу. Затевать их стоило хотя бы ради одного, размышлял про себя председатель, — ради убийства раздражающих чувств.

— Ну, выродок, как тебе? Нормально я приложился? — Пришлый забежал в чащу и осмотрелся. Вокруг — никого. Взгляд наверх, на ветках что-то блеснуло. — Ха-ха, ну чего ты? Уже струсил? Да брось, я всего-то ответил тебе взаимностью. Уверен, в моём мире считают так — как ведёт себя хозяин, так же ведёт себя гость, — он усмехнулся и обратил внимание, как после его слов блеск на ветках ушёл в темень. — В общем, жду тебя здесь. И даже не думай затащить меня. С этой точки я дальше не сдвинусь. А если попробуешь, то можешь автоматом послать себя нахер.

Пришлый слукавил. Утихнув, он почти мгновенно попятился и зашагал прочь из чащи. В лесу его могли ухватить. Могли поцарапать, ужалить, запутать, ударить, повалить. А потому, поскорее рассовав по карманам руки, пришелец прижал их локтями к бокам, спрятал голову и, немного щурясь, начал высматривать впереди Духа.

Но стоило ему пересечь последний торчащий корень, разделявший чащу и холм, как в спину неожиданно что-то впилось. Стена из вьющихся веток. Она отталкивала его обратно — быстро и непреклонно, — изображая щётку, загоняющую в совок накопившуюся на полу грязь. Чужак в ответ запрыгал, смог в один миг зацепиться за ветки и стал лазить. И когда стена наверху, казалось, почти подошла к концу, он схлопотал. Когтями Дух полоснул его по щекам и сбросил вниз. А когда Пришлый, тряхнув головой, пришёл в себя, то он вдруг осознал, что оказался на том же месте, где нарушил своё же слово.

На переливчатых складках портьеров виднелся узор — из серебра состояли его белые вены, и только в сердцевинах, куда, кажется, специально падал осенний луч, они начинали светиться янтарным отблеском. Тит чуял в этом месте нечто знакомое, давно забытое. Запахи женского столика и маминой шеи. Пудры, парфюмерной воды и масел. Ещё и орнамент, похожий на тот, которым мама любила украшать шторы в старой гостиной. Но рядом с орнаментом Тит сходу заметил изъян. В углублениях складок прятались выпуклые неаккуратные ушивки. А из-за этого и портьеры казались во многих местах сильно смятыми. «Тут будто охотились на мышей, на армию мышей, — и Тит, проведя пальцами по светящейся сердцевине узора, коротко про себя посмеялся. Море пружин, повторяющих действо, знакомое даже предкам. Ловушки для… нет, не для армии, а для мыши, одной единственной. А когда капитан живо представил этот абсурд, то уже не сдержался. Он улыбнулся и тем самым смутил благодушие на лице провожатого.

— Что-то не так, капитан? — Праздник замедлился и почти поравнялся с Титом.

— Ерунда. Кое-что вспомнилось, но это не важно. Расскажите лучше, как долго вы готовились к церемонии, — Тит снял улыбку с лица и по-воински выровнял спину.

Мнительный прищур ноточея застал его врасплох. При этом сам капитан, по всей видимости, что-то ненароком нащупал. Избежав янтарного отблеска, господин Праздник, образчик Длинного коридора, столь же настойчиво избежал переливчатых жёлтых складок.

Высокое кресло приняло Мейтну с той же апатией: немного кольнуло в бок, упёрлось чутка в колени, но в остальном ему не было дела. Оба они сильно устали. Мейтна устало коснулся локотников и бронзовых оголовий, а низкие ножки устало скрипнули, выдернув из-под жаккарда парочку застарелых ворсинок.

Поворот, ладони в замке, собранный взгляд — ритуал, отточенный до идеала. Для последнего раза не хватало лишь одной подписи. Нарекающий акт лежал рядом, по правую руку, а подле него — просушенное серебряное перо.

— Господа, присаживайтесь, — после слов Мейтны трибуны присели. — Вы отлично знаете, какое событие на повестке дня. Слушайте. Записывайте. Сохраняйте тишину. Перед нами предстанет новая Светоч, и исключительно в наших интересах продолжить её долгий и крепкий восход. Кто-то будет свидетелем этого впервые, кому-то вспомнится предыдущая подобная церемония, но все мы равны перед фактом, что мы — лишь слуги. Мы исполняем волю великих и трепещем перед великой участью, беря наказания за поступки первых и пожиная плоды второй. Я верю, что мы справимся и на этот раз. Коллегия, эти стены, давно доказали, что мы умеем справляться. К тому же, нас заждался праздничный стол. Поэтому я разрешаю прямо сейчас выйти из зала тем, кто не хочет поскорее к нему попасть.

По залу пробежались одобрительные хлопки. Коллегианты на задних трибунах перешли на довольные возгласы, но как только председатель поднял ладонь, возгласы вслед за хлопками прервались. Мейтна призвал к порядку. И только полминуты спустя, когда молчать для толпы стало невыносимо, он еле кивнул, опустил ладонь и, наконец, разрешил подчинённым тихо и надоедливо перешёптываться.

Кровь, как некстати, затекла в глаз. Пришлый ударил по груди монстра — сперва левой, правой, снова левой, — но выродок всё не отлипал. Он кромсал и кромсал, вытаскивал когти всё дальше и дальше, и пока в него швырялись — камнями, землёй, ветками, коленями и кулаками — рёв его становился всё глубже и яростней.

В лоскуты он порвал у чужака левую руку. И Пришлому хватило одной мысли, одного мимолётного взгляда, чтобы понять, что ей скоро конец. Конец, если он что-нибудь не предпримет. Рана на щеке предательски разводила кровь, он валялся в грязи и дрыгался в ней, как какой-то непослушный ребёнок, а злость в груди так и не возникала.

Он же идеально помнил, что боль — это его преимущество. Однако как бы он ни корчил в гневе лицо, как бы сильно ни бил врага под дых, он не ощущал в душе основательного прилива.

Две руки он скрестил перед двумя когтистыми лапами. Они принимали порез за порезом, а когда Дух между атаками выкроил себе передышку, то эти же руки направились в хлёсткую контратаку.

Один удар оказался достаточно мощным. Дух заскулил. Отлип от валяющегося пришельца и, уйдя в сторону, сразу же согнулся в коленях.

Новый прыжок. Новая попытка свалить. Но Пришлый приготовил на этот случай новоприобретённый фокус. Быстро вскочив на ноги и выбросив вправо руку, он подхватил силой мысли валун, махнул пальцами и направил его туда, откуда поднимался Дух. Столкновение. В грязи, спустя миг, дрыгалось дитя характером куда как хуже.

Пришлый побежал обратно в сторону холма. Стена вилась на том же месте. Словно оживший привратник, та готовилась встать на пути, затянуть запястья и обвить лодыжки. Только тут она не учла, какой фокус приготовил чужак в ответ. Пришлый снова обратился к боли, зажал со всей силы лоскут вместо руки и попросил тело уменьшиться.

Рассеиваясь посреди коридора, яркий свет прикасался к линкрусту и расползался. Тит видел тучи — где-то там, за окном, — но их смурное присутствие отгонял тот же линкруст, а чуть поодаль бержеры, из спинок которых прорастали летние оливковые цветы. «Тьма здесь никогда не наступит. Ни с моей смертью, ни со смертью моего единокровного преемника», — Тит прошагал ещё, а затем убедился, как мало здесь на самом деле изменилось. За пятнадцать лет у него были «Безродный», «Тихоходка» и «Рунная дева». А у этих стен — лепестки, впервые за много месяцев упавшие тенью на потолок.

Председатель сжал пальцами бронзовые оголовья, и глаза блеснули. Рубиновые лисьи глаза. Шёпот притих, но лишь за тем, чтобы воспрять вновь, причём с новой силой. Кажется, через секунду все присутствующие сочли эту вспышку за наваждение. Все, кроме новой стенографистки. Она сидела у подножья Высокого кресла, готовила стенограмму и совсем некстати пускала на оголовья пристальный озадаченный взор. В ответ Председатель направил на этот взор ещё более пристальное презрение.

Когти разрубали стену. Привратник застыл, помог когтям продраться глубже, разодрать брюхо, но на пару с Духом они так ничего и не отыскали. Чужак сильно уменьшился. Стал опарышом или безногой личинкой. И уменьшился он настолько, что его вес не ощущали ни колючки, ни листья, ни какой-нибудь мёртвый побег. Хитрый пришелец выдал себя лишь траве. Он выпрыгнул из вьющегося лабиринта, окунулся в зелёный взгорок и, глянув перед собой, наконец увидел то, за чем гнался последние пять минут. Холм был у него как на ладони. Единственное, этой ладонью он мог ухватить теперь разве что малюсенькую крупицу песка.

— На этом, о Благороднейший, наши пути расходятся. Но, обещаю вам, ненадолго.

— До встречи в Высоком зале, господин Праздник.

Тит сомкнул губы и благодарно кивнул. И с какой лёгкостью это удалось совершить мышцам на лице капитана, со столь же великим трудом это повторил ноточейский уродливый шрам.

Мейтна отдал бразды. Толпа закрепила свои притязания неустанным и деловитым гомоном. Спустя минуту в Высоком зале появился ложный Правитель. Тот топил воздух в суждениях, нервозно загибал пальцы и вечно одёргивал рукава. Спокойствием тот лжеправитель окрашивал лишь лицо — главную трибуну зала, — и то только благодаря тому, что стёр с него всякую живость. Праздник и Лихорадка. Их в первую очередь занимал гость, и только потом им была отдана роль губ, глаз и здешних ушей.

Рука истинного Правителя в то же время погрузилась в карман одежды. Он воспользовался всеобщей отвлечённостью, и положил на стол вещь, которая убьёт какие-либо ложные притязания. Лоток с Нарекающим актом по правую руку, а по левую — обыкновенный сувенирный шар.

У чужака голова пошла кругом. Солнце плавило воздух, заставляло Лес буквально приплясывать, а если птицы начинали петь, даже там, высоко-высоко на верхушках, то перепонки были в секунде, чтобы лопнуть и разлететься в кровь.

Пришлый смотрел на всё с точки зрения муравья. Цвет травы казался насыщенней, земля чересчур проминалась, а камни складывались в некое подобие лабиринта. Просверли их, убери солнце, поддай тумана, и от Палых пещер этот лабиринт было бы не отличить.

Но тут в траве что-то раздалось. Шипение или шорох. Чужак осмотрелся и вдруг понял, что верхушка одной из травинок дёргается. Шипение стало сильнее, от одной травинки дёрганье перешло к другой, а когда дёрганье перешло в короткое землетрясение, то Пришлый, почти не чувствуя веса ног, побежал к лабиринту, затем обогнул его и, выискав взглядом гигантский холм, запрыгнул в высокие заросли.

Ботинок он чуть не лишился. Земля проминалась… проминалась как-то по-особенному старательно, и потому, замедлившись где-то на середине пути, Пришлый придумал для себя простенький дельный трюк. Подтаптывая время от времени травинки перед собой, он делал из них короткие переправы и переходил на кору или же на обломки веточек, большую часть из которых он перебрасывал дальше, чтобы прыгнуть и встать на импровизированную платформу.

Но шипение нагоняло. Уже не только позади, но, кажется, и со стороны холма. И как только лабиринт показал ему выход, как только земля под ногами перестала капризничать, впереди него запетляла тень. Она перекрыла солнце и тут же раскрыла пасть. Два клыка и извивающийся длинный язык. Ищейка!

Тварь тут же ринулась оторвать чужаку голову. Тварь, в обличии змеи. При этом даже в такой резвой шкуре у неё совсем не вышло.

Вселенец отпрыгнул, потерял ботинки и, будучи в одних лишь носках, поскорее встал. Пролетели ещё одни клыки. Уже справа. И всё, что им удалось, это пролить на землю по капле яда и цокнуть у чужака над самой макушкой.

Тит пригнулся. «Странно, — подумал он, — в прошлый раз ты казался шире». Он пересёк первые метры Тесного коридора, пустил немое суждение в его адрес и впереди кому-то кивнул. Кто встречал его на этот раз, он не догадывался. Всё, что он слышал, одолевая тесноту и мрак, это лихорадочный хриплый кашель.

— О Светлейший, очень рад видеть вас в нашей скромной обители. Позвольте представиться — господин Лихорадка, — ваш преданный проводник на этом участке пути.

— Благодарю за приём, господин ноточей. Не расскажете сперва, почему вы решили встретить меня в такой темноте?

— О нет-нет, господин, боюсь, я лишён этого права.

— Права на что?

— На этот рассказ. Но не стоит, не беспокойтесь, здешние стены, уверен, отлично справятся. К концу Тесного коридора вы поймёте, почему этим правом распоряжается именно он. А теперь прошу, не отставайте.

Посмеявшись, столь же хрипло и сухо, пожилой ноточей развернулся в поклоне, пригнул голову и вытянул перед лицом фонарь. Тит заметил в появившемся свете кое-какую странность: высокий ворот, пришитый к парадному фраку старика поверх плеч, прятал от глаз обе его щеки. И только поравнявшись с ним, бросив пару мимолётных взглядов, титанец раскрыл, что на щеках, оказывается, присутствовали тонкие надрезы, которые успели не до конца зажить.

Капитан перевёл взгляд на костыли. Никому за весь день до них не было дела, тогда какого чёрта, решил он, зарождая в голове первый вопрос о ранах коллегианта, донимать его расспросами?

И он сдержался. Из уважения к ветерану Коллегии, он поскорее отвернулся от его шрамов, обратился к узким стенам и приметил на них золотисто-бурую пыльцу, что со временем даже больше напоминала примёрзший иней. Тот протягивался выше стен и закручивался по спирали. После чего эта спираль приводила к рельефному образу, ко входу в абстрактную пустоту, останавливалась под разломанными ветвями и указывала на светящую плеть сосудов. Внутри каждого сосуда чёрная кровь билась против красной крови. Суть космоса противостояла сути живых. И только с приходом Ордена в известную часть Вселенной эта борьба не стала для всех фатальной. Кровавый Орден предотвращал наступление Вечной тиши, и за это древние мейтнерийцы предлагали взамен покровительства свою непосильную помощь.

— На этой планете начало нашей великой дружбы помнят лучше всего, капитан. И ни одна другая планета, ни один народ, который бы вы ни пытались защитить, не будут чтить эти узы так, как чтим мы. Верю, вы с гордостью примете дело своих предшественников и принесёте Мейтнерию процветание на ещё очень долгие годы, а мы в ответ будем одаривать вас столь же кропотливым и усердным трудом. Да здравствует кровь.

Тит старался не реагировать. Вдохновляющая тирада старика чуть не вызвала у того новый приступ лихорадки, а потому, показав ладонью на арку за поворотом, капитан попросил проводить его дальше, поднять поскорее фонарь и показать, чем же Тесный коридор заслужил своё священное право. Рассказ продолжился. Но перед этим им обоим пришлось ещё сильнее пригнуть головы.

Мейтна приблизил правой рукой акт и пробежался по тексту: «…исходя из течения обстоятельств… высокие нравы… исключает какие-либо претензии… пока не наступят иные обстоятельства, мешающие исполнению данного… налагаю обязанности нового верховного посланника крови…».

Шар моргнул. Председатель тут же перебросил взгляд на прозрачную сферу и заметил, как в низкой траве, извиваясь и бросаясь с открытой пастью, шевелились тонкие силуэты. Загоняли в кольцо и мешали кому-то выбраться. Но некто смог. Вырвавшись из оцепления, ещё более крохотный силуэт помчал в корни куста, зарылся в них и через секунду выпрыгнул прямо с противоположной стороны.

Клык сломался. Ищейка, получив камнем в открытую пасть, зашипела и развернулась. «Один готов!». Следующий, кто пытался прыгнуть на него с клыками, получил в ответ невидимую затрещину. У него даже выходило зависать в воздухе! В обычных пропорциях, в теле нормального размера, совладать с весом у Пришлого не получалось. Зато теперь, став не тяжелее соринки, он мог покорить мыслям даже бока, пересилить отёк и задрать ноги, подлетев настолько высоко, что никакая, даже самая прыгучая тварь, не могла до него дотянуться.

Парочку камней он запустил прямо оттуда, с воздуха. Разбил голову одной змее, вышиб у другой глаз, а в конце сумел и вовсе какую-то из них разрезать напополам. Заострённые края плюс бешеная скорость падения — рецепт для такого трюка оказался несложным.

Боль притупилась. Чужак приземлился и по-старинке помчал на своих двоих.

У холма он стал увеличиваться. Трюки трюками, а выход искать приходилось только с нормальной башкой. И с этой мыслью Пришлый, перебежав первые метры склона, вдруг встрял. Его схватили. Дёрнули за волосы и впечатали в землю. Старая добрая мохнатая лапа старого доброго компаньона. Главную часть вечеринки он упустить, думал чужак, конечно же никак не мог.

Тит заметил переливающиеся росписи — на потолке, а потом на своих доспехах. В стали перчаток отразилось первое неизвестное слово: «Хурф».

— Это значит «порядок», мой господин, — Лихорадка тыкнул пальцем на угасшие буквы и обратил взор на следующие, что явились рядом и бросили отблеск на ворот фрака. — А это: «Повиновение» — «Нукдэ».

Тит поднял голову, и на лбу у него тут же отпечаталось новое слово.

— «Азаир» — «Воин», — ноточей повернул голову к капитану и ухмыльнулся. — Очень древнее. Так мейтнерийцы, в пору своих завоевательных походов по континентам и за тысячи лет до Исхода, называли самую свою почитаемую касту. А вот видите, от «Азаира» спускается ветвь. На конце её: «Рочи» — «Правитель». — Лихорадка указал на клинок, схоронившийся у капитана в наплечнике. Новые буквы отразились именно там. — Ставленник Воина и создатель законов, препятствующих всякому движению, подрывающему их совместный в племени авторитет.

— И кто же такой «Нъиго»?

— Это, мой господин, представитель власти неведомой, — ухмылка с лица Лихорадки на мгновенье пропала. Он бросил на новое слово суровый взгляд, слегка притормозил и продолжил немного боязливо: — Путешествуя между звёздами, он гонится за собой, за потерянными фрагментами памяти, чтобы затем, собрав их все, явиться миру в обличии опасной стихии, либо смертельной болезни, либо, что хуже всего, в обличии нас. И тогда всякий закон теряет для каждого смысл. Жребий выкидывает напасть, всегда разную, чтобы испытать племя. Переживёт оно кризис — и звёзды заберут украденную у них память, погибнет — и неведомая власть продолжит покорять мир.

— Вы так и не сказали…, — Тит дождался, когда новые буквы на плитах впереди погаснут, и повернулся к боязливому взгляду коллегианта.

— Что, мой господин?

— Вы так и не сказали, как оно переводится.

— Ах, да, прошу прощения. Надеюсь, я не утомил вас излишним пафосом. Так вот, «Нъиго» на древнемейтнерийском означает «пришелец». Однако со временем, после знаменательного прибытия вашего флота в те далёкие-далёкие годы, его значение немного подправили. Не каждый пришелец отныне равнялся «великому горю», а равнялся лишь тот, кто заявлялся в племя с недобрым знаком. Другими словами, так начали звать непрошенных гостей. Или, по-простому, «чужаков».

Стенографистка вытянула бумагу и отбила на клавиатуре проверочное предложение. По цирко-графу ей доложили: «Всё в порядке». Тестовая запись прошла сперва на ближайший корабль — Чёрную Нимфею, — а затем распространилась на весь флот Ордена по цепочке.

Мейтна тем временем прочистил горло и, отняв взгляд от шара, затарабанил пальцами по столу, посмотрел на часы, а затем на дверь, что была готова распахнуться в любой момент.

Пришлого прокатили по земле, как связанного оленя. Ни хладнокровия, ни вековой мудрости. Дух как-то быстро отошёл от того, на что сам же и напирал. Сохранить пленнику жизнь… эта задача, казалось, уже не была столь актуальной. Покарать за предыдущий проигрыш или попросту доказать своё превосходство — вот приоритетная директива! А заодно можно проверить, в порядке ли у пришельца его тонкие косточки.

Первые десять секунд косточкам удавалось сопротивляться. Но потом от коленей начал оставаться кровавый шлейф, а нижняя челюсть, засунутая будто в тиски, от давления готова была сорваться и пролететь картечью, срывающей вместо мачт корабля верхушки колючих травинок.

Но тут наступила другая беда. Поверхность под Пришлым вдруг размягчилась, и он, чуть утонув, в ней застыл. Стал замурован, как это было недавно в стволе горящего древа. Только его держали на этот раз не слабые путы, а сама земная твердь, и Пришлому ныне только и хватало сил, чтобы повертеть головой да наслать проклятий, в сторону Духа, что, отпустив добычу, слегка от неё отошёл. Короткое время спустя к нему присоединились ищейки — уставшие и искалеченные. Сохранить пленнику жизнь… измученный вид прихвостней вызывал у их хозяина только одно чувство — поскорее отойти от принципа, на который он сам же и напирал.

Лихорадка и Тит разминулись. Отрывки на древнемейтнерийском, слова пакта, заключающего бесконечный союз. Расцвет камня и городов. Гибель кожи и племенного строя. Экспансия Ордена, коренное изменение иерархии и традиций — обо всё этом ноточей рассказывал с такой живостью, будто ему удалось пережить эти моменты истории самому. Но отрывки из пакта гасли, и Тит, отнимая от них взор, находил рядом уже не рассказчика, а только голые плиты с надписями из погасших слов. Сперва он отправлял свои вопросы не глядя, ожидал, что ответ последует через долю секунд, но чем дальше ноточей уходил, чем больше вопросов срывалось с языка капитана, тем дольше приходилось ждать. Вскоре ответы на каждый вопрос больше напоминали эхо, что доходили до уха чернильной каплей, упавшей в море и поплывшей к берегу по тихим осенним волнам.

— Был рад сопроводить вас, мой господин, — силуэт вдали поклонился и поправил ворот. — Если вы сочли мой уход и встреченные неудобства жестом непочтительным, то, пожалуйста, не торопитесь меня судить. Я готов извиняться. За каждый метр. За каждую магну, потраченную впустую из-за некомпетентности моей прислуги. Я приказывал добавить на пути лампад, расставить на пути хотя бы пару-тройку канделябров со свечами, но не успел проконтролировать работу из-за дел, потребовавших от меня усилий, прилагать которые я не рассчитывал. Ещё раз, если это простит меня, то я искренне извиняюсь.

— Не нужно, нот Лихорадка. Вы отлично справились. Тьма лучше всего раскрывает познания и внушает перед историей трепет. Так что гордитесь. Гордитесь тем результатом, что получился. И запомните, что Тесный коридор под вашей властью на минуту мне очень помог.

— Чем же, мой господин?

— Позабыть о недуге.

И Тит, прощёлкав костылями, вышел впереди к линии света, что разрезал его от макушки до пояса. Новую комнату предваряла белая бронза. Двери в Широкий зал.

Ноги переступили порог, и, как и задумывала хозяйка этого места, доспехи окатило множеством и множеством лучей.

— Он почти здесь! — в двери Высокого зала заглянул первочтей и, остановив галдёж, тут же убрал голову обратно. В зале почти мгновенно возникла полная тишина. Кто-то ещё перешёптывался, но тишина выделила их, мятежников, и задавила укором, которым трибуны орудовали безупречно. Мейтна расставил руки и горделиво качнул головой.

Хранитель заговорил. Пасть его оставалась покойна, но злобный Дух, найдя возможность поселиться в сознании, издевательски спросил у чужака в голове:

— Готов слушать? Дёргаться ещё будешь? Или на тебя нельзя положиться?

— Даже и не мечтай. И вообще, вон из башки! Кто тебе вообще разрешал? Где манеры? Где уважение?

Пришлый плюнул. Плевок не долетел до задних лап монстра какие-то считанные сантиметры. В бешенстве Пришлый глянул Духу в глаза, собрал во рту больше слюней и, опустив голову, задумал очередную попытку.

Махнув лапой, монстр прервал его. Змея по приказу хозяина обвила шею пленника и сделала так, чтобы его голова отныне больше не опускалась.

— Ты проиграл. Погоня бессмысленна. Прими своё предназначение с честью или же сопротивляйся до тех пор, пока разум тебя не покинет. Губительные идеи заставляют тело отторгать их. И чем скорее ты это поймёшь, тем меньше разочарования тебя постигнет.

— Что, по-простому ты злиться разучился? Нужно обязательно пофилософствовать? Говори нормально или заткнись! Не то я начну провоцировать твоих болванов. У них-то уж точно хватит яиц меня прикончить.

— Сегодня ты не умрёшь. Твоя смерть ищейкам интересна так же, как лежачий камень, а твои слова они воспринимают не иначе как белый шум. Всё, что имеет значение — мой приказ. И я приказываю прямо сейчас лишить тебя ненадолго воздуха.

Мах лапой, змея сомкнулась, и шея чужака, покраснев буквально за миг, затеряла внутри протяжный мучительный выдох.

— Ин… интересно, — петля не мешала чужаку сыпать угрозами, — в конце ты вз… взмолишься о пощаде или… или попросишь довести дело до конца?

Рыком хранитель приказал сомкнуться петле ещё туже, из-за чего Пришлый приподнял лицо и стал ловить ртом остатки — последние клоки воздуха. Те забирались в щёки и раздували их, а затем исчезали.

Солнце. Оно смотрело на него с безразличием. Пришлый зажмурился и пообещал, что обязательно найдёт выход. Выберется на свободу, где безразличие солнцу неведомо. И тут, когда хранитель его покинул, когда его голос с неохотой выбрался из сознания, тело проняло дрожью. Воспоминания ударили током, и Пришлый, вдруг вспомнив куплет, почуял сквозь безразличные ласки уветливую душевную теплоту.

— Добро пожаловать, капитан. Госпожа Церемония в отпуске, поэтому позвольте проводить вас, — Тита поприветствовала пожилая дама, одетая в белые чулки, короткие кюлоты и строгий серый фрак. По прилёту ему встречались мужчины в похожей одежде, поэтому Тит вывел для себя, что перед ним секретарь, либо правая рука госпожи в схожем по важности чине.

Портьеры. Поклонившись, гость перевёл взгляд в первую очередь на них. Они приковывали внимание тем, что несли на себе некое послание. Просвечивали слова сквозь шёлк и бархат и укладывали свою премудрость на обои парадной стены. Бубнёж сопровождающей тут же задвинулся на второй план. Широкий зал заговорил с капитаном напрямую, на языке крови, и, услышав тон первых апостолов Третьего, он, алая Светоч, вчитался в их напутствия перед молитвой:

«Твоё возвышение означает смерть наших невзгод. Мы лишь преграды, имеющие честь нести тебе похвалы. Помни, наша светоч: Наши голоса — твоя кровь. Прозрение — заслуга старого и ещё не написанного девиза. Разверни его к новым границам, и мы услышим далёкое эхо. Рубеж перестанет быть рубежом, эхо — голосом неизвестности, придёт новый источник. И он будет работать: на наши голоса, а по цепочке — на твою кровь. Покоряй, расширяй и рассеивай, и наблюдай, как волны выходят из берегов. Рок станет всеобщим, возникнет новый порядок, а спустя миг, когда волны отступят, исчезнет и нечто „чужое“. Чужой голос канет. Все голоса — твоя кровь…».

За многоточием следовали слова девиза. Тит вспомнил, как их произносил Стронц, около пятнадцати лет назад. Произносил громко и вслух, хотя это было необязательно. Многие адмиралы до Стронца придерживали собственный девиз до праздничной застольной речи.

Тит же вовсе предпочёл отмолчаться. Закрыв глаза, он представил перед собой лики апостолов и робко извинился за свою трусость. Его девиз пока нельзя было выставлять на суд. Так, по крайней мере, посчитал он — новый Верховный посланник крови. А когда небеса призвали вернуться, когда он почувствовал на душе некую лёгкость, то он невольно осмотрелся вокруг и про себя чуть уверенней произнёс: «Воспой страх. Вылей тревогу. Вытрави боль. Воспой страх. Вылей тревогу. Вытрави боль».

Мейтна увидел, как двери Высокого зала, наконец, раскрылись.

Секретарь Ласки. Толпа ассистентов. Окрылённая походка Праздника. Нот Лихорадка, а сразу за ним — помощница Церемонии с чёрными траурными серьгами.

Каждый рассаживался на свои места, а кому его не выделили изначально, пристраивались у окон, либо же останавливались у лесенок пред трибунами, где ещё можно было успеть закинуть за спину парочку волнительных комментариев.

Подставка под шаром вздрогнула. Председатель невольно накинул на него пальцы и с предвкушением ждал, когда перед взором предстанет строй. Две линии офицеров пересекли сначала порог, а затем, переступив мозаику на ковре, расступились у поворота к лесенкам.

Тит после них вошёл как-то буднично: размял сперва запястья, сжал и разжал ладони, поправил костыли, а потом, ни разу не подняв взгляда на того, кто сидел за Высоким креслом, остановился меж столами главной трибуны. Это сильно забеспокоило ноточеев, но, кажется, самому председателю на такие мелочи было абсолютно плевать.

Убедившись, что подставка более не дрожит, председатель неторопливо отвёл пальцы от шара и, вернув их к столу, легонько откашлялся.

Ясное лицо и доброжелательная улыбка. Представление начиналось. Однако прежде Тит должен был исполнить поклон. Пустая формальность, если подумать. Но даже её, неизвестно по каким причинам, будущий Адмирал решил издевательски оттянуть.

Пришлый выдохнул. Слава Вселенной, змея ослабила хватку. Но, может быть, ненадолго.

— Ну так что? С тебя хватит или продолжим выделываться? — голос Духа снова заглянул в сознание чужака.

— Я ожидал, что ты ответишь сперва на мой вопрос, — губы Пришлого растянулись в кровавой улыбке.

— Паясничаешь, ну ладно… помучайся ещё немного.

Петля из ищейки сомкнулась вновь, из-за чего шея чужака практически стала лиловой.

— Ты просто не представляешь, сколь многое тебе предстоит. Сколь многое ты способен отдать ради моего скорого и неминуемого возвышения, — Дух больше не отдавала приказы. Он только смотрел. Петля её подчинённой сжалась, ещё туже, из-за чего Пришлый в момент ощутил, как лишается кадыка, а точнее, как он проползает вверх по глотке и ложится на распухший залитый кровью язык. — Ну так что? С тебя хватит или-и-и…?

— Хва… кх-кх… хватит-хватит!

Змеиное кольцо тут же разжалось, и чужак, обплевавшись соплями и кровью, ещё раз заглянул наверх, выпросил у солнца ответа, однако то всё продолжало невинно отмалчиваться.

Он будто выбрался. Выбрался из океана, которым пугали в кошмарном сне. На груди нечто простёрлось. Вал из куплета. Тот потянулся к шее, после — к щекам и в конце он хлестанул по подбородку. И тогда Пришлый вспомнил, что его всегда спасала стихия, стоило ему поддаться отчаянью и тоске, от которой чёрные воды расступались словно от пророческих сил.

За ним всегда приходил слуга. Слуга океана, неистовый кулак бури, обожавший омрачать своим приходом рассвет. Пришлый вновь задрал голову и спел про себя несколько строк.

Буря знала, как ему выбраться. Во сне её грозный кулак раскачался и пустил его к облакам. А выше облаков он мог встретить лишь единственный выход — молчаливое палящее солнце.

— Приветствую, господин Председатель, — голову Тит опустил, после чего, положив костыли на пол, с трудом присел на колено.

— Капитан, вы задержались. Напомнить, как давно ваш предшественник отправился к чертогам Третьего? — Мейтна, оставив приветствие, чуть поёрзал в кресле и придирчиво взглянул на прибывшего сверху-вниз. — Вам известно, во что такая задержка могла вылиться? Для меня? Для всей нашей организации?

— Отлично представляю, господин Председатель. Мой недальновидный шаг мог обернуться для Коллегии штурмом. Подписанием фальшивого акта и жизнью в шкуре заложника, но в своё оправдание скажу, что миссия, которую выполнял мой единокровный, капитан Висм, в конечном итоге оказалась гораздо важнее, чем можно было представить исходя из ваших отчётов. Промедли я хотя бы на день, и ценные данные перешли бы Республике.

— Ваш единокровный… после того, что устроил этот смутьян, я могу называть его лишь «вероотступником».

— Как и я. Но я пресёк предательство как только оно зародилось. И это самое важное, что вам нужно помнить.

— Запомню. И приму вашу недальновидность, если ваш рапорт по Прометию и вправду окажется ценным.

Трибуны, заслушивая разговор, то и дело переходили с профиля господского сюртука на профиль торжественного доспеха. Ноги капитана еле заметно вздрагивали. Преклонение, очевидно, вызывало спазмы, причём довольно мучительные. Только-только зарастающие кости требовали от него, чтобы он встал, но Тит, слегка приподнимая стопу, лишь незаметно из стороны в сторону передвигал её, наивно надеясь, что так спазмы немного облегчатся.

— Господин Председатель.

— Да, капитан?

— Думаю, я готов.

— Что ж, тогда…, — Мейтна резко откинулся на спину и прикоснулся к лотку, где лежал Нарекающий акт, — …у меня больше нет права откладывать то, зачем мы все здесь собрались. Официальная часть церемонии с этой минуты объявляется открытой.

Председатель кивнул в сторону стенографистки, и та, исподлобья взглянув на часы, передала всему флоту время начала инаугурации.

Листок с актом оказался в руках Председателя. Трибуны встали. И Тит, уже инстинктивно передвинув стопу, принял на лице предвкушающее покойное выражение.

— А знаешь, я рад, что мы встретились, — Пришлый, обратив взгляд на Духа, сдул со лба прядь запачкавшихся волос.

— Давай без иронии, — Монстр почесался за ухом, рыкнул, но так и не открыл пасти. — Просто давай помолчим, раз тебе больше нечего сказать.

— Нет, я на полном серьёзе. Я благодарен Вселенной, что мне посчастливилось сюда угодить. Не попади я сюда, кто знает, в какой дыре я бы прозябал всю оставшуюся жизнь без своих способностей.

— Эти способности уже не твои.

— Ещё как мои. Просто подожди, когда я как следует разозлюсь, — Пришлый, смотря блаженным взглядом на солнце, зажмурил глаза, выровнял голову и сосредоточенно обратился к мыслям. — И передай дяде, если он вдруг варится в твоей преисподней, что я достойнее всех кандидатов, о которых он когда-либо слышал.

Акт зачинался так:

«Контрреспубликанская организация (КРО) в системе Mt частно-военного типа, названная в честь союза правителей систем K-O-Li — первых в истории идеологов контреспубликанского манифеста, объявленного на Всереспубликанском CDXXXVIII (438) собрании парламента объединённой Республики.

Коллегиальная ассоциация правоведов, политических консультантов и предпринимателей республиканского «чёрного списка» под руководством частной военной организации под названием «Кровавый Орден». В народе, «Коллегия Ордена».

От 05.22.10678 №490/56

О назначении на должность.

Исходя из течения обстоятельств, связанных с естественной кончиной предыдущего представителя данной должности, и в связи с последним желанием этого же представителя, исключающего голосование в какой-либо форме, а значит, налагающее на это желание юридическую силу выбора большинства…»

«Подлети к солнцу. Распахни грудь. Распахнётся дверь. Враги не знают, где выход».

У Пришлого зазвенело в ушах. Как?! Как же он мог не понять? Ведь подробнее сна, как в то утро, когда им с напарником предстояло пройти меж Мреющих пиков, он затем и не видел. Сны всегда говорили абстрактно, вынуждали подбирать толкования образов и, как назло, быстро выветривались. Хотя, если тебе удавалось уцепить сюжет, то в какой-то момент ты, проговаривая его вслух, всё больше убеждался в том, что в этом сюжете нет смысла. Что это просто накопленный опыт, перемешанный с настроением, яркой эмоцией, проживаемой как раз перед тем, как лечь и закрыть глаза.

Никогда ещё чужаку не приходилось удивляться такому простому ответу: «Подлети к солнцу. Распахни грудь. Распахнётся дверь», — вот так, буквально. Очевидно, как дважды два. Оставалось только вырваться из-под земли и научиться летать, словно горящая искра. У останков доброго Духа с этим, как ни печально, сложностей точно не было.

Пришлый напрягся, как мог разжал пальцы внутри земли и вызвал слабое сотрясение. Змеи испуганно озирнулись. За ними повторил хранитель. В лёгкие ворвался глубокий вдох, и силы, пустившись во весь опор, направились к самому основанию холма. Надзиратели растерянно оглядывались, страх возрастал с каждым толчком, а тем временем пленник, раскрыв рот побольше, собирался наградить себя ещё одним глубоким вдохом.

«…преследуя этику организации и высокие нравы, приписываемые прошлому и будущему представителям этой должности, понимая личную и коллективную ответственность, а также предупреждая будущего представителя об обязанностях, которые следуют за получением новой должности, снимаю офицера Тита с должности капитана и…»

Появилась первая трещина. Серые прихвостни начали разбегаться кто куда. И сколько бы хранитель ни рычал на них, сколько бы ни размахивал лапами, они видели с этого момента только юг, восток или север.

Но кто-то не успевал. Бездна, открытая с первой трещиной, растягивалась, давала начало другой трещине и таким образом объединялась в кольцо. Половина их тех, кто не успевал притормозить или набрать достаточно высоты, проваливались прямо под землю. Змеи шипели, плевались ядом точно так же, как они делали это сегодня, когда думали, что охотятся за «муравьём». Только отныне в их предсмертном ропоте считывалось больше поражение, чем победа, и их гнев, перебиваемый отчаянным воем хозяина, растапливал горячий воздух, а также раскалившаяся река, что к тому же стреляла наверх громадными жгучими камушками.

Земля затряслась, и в тот момент, когда Пришлый понял, что Дух окончательно потерял его из виду, он двинул ладонью, совсем чуть-чуть, и так помог одной из трещин растянуться прямо под мохнатыми лапами.

«…нарекаю его на должность…», — Мейтна замешкался. Несколько секунд, и каждый, кто присутствовал на трибунах, с интересом поднял взгляд.

Сам Тит, до этого выдерживая спокойствие на лице, чутка повёл подбородком и задал председателю очевидный вопрос — дабы не нарушать процедуру, пока что немой.

— Кхм-кхм…, — Мейтна встал с кресла и демонстративно поправил манжеты, чтобы, как показалось, дать себе ещё несколько коротких секунд. Но молчание прервалось. Прервалось где-то полминуты спустя. И как только капитан захотел поинтересоваться: «Что же случилось?», — отрывок из акта продолжился:

«…Адмирала. А из данного назначения следуют законные основания перенять под своё полное управление флотилию Ордена, контроль над наземными силами Ордена и полный доступ ко всем ресурсам, требуемым для проведения операций в известных системах, в отчасти исследованных системах и системах, совсем не изученных…».

Мейтна вновь сделал паузу. Его внимание тут же перешло на шар. Толпа видела, как их глава слегка опустил документ, разнял пальцы и, даже не помешав Акту вылететь со стола, зачитал следующий отрывок на память:

«Данный акт исключает какие-либо претензии со стороны представителей нашей организации, либо организаций, включённых в перечень аффилированных. Никакое действие или же обстоятельство, кроме смерти самого Адмирала, насильственной или естественной, либо же его желания, не могут снять с него возможности выполнять свои прямые обязанности по назначенной должности…».

Мейтна, выхватив со стола шар, вновь прервался и тут же продолжил:

«…Либо же пока не наступят иные обстоятельства, мешающие исполнению своего долга, о которых неизвестно истории…».

Стенографистка оторвалась от клавиш. С неким смущением она напечатала последние несколько слов и, передав их флотилии, обратила своё смущение к председателю. А он игрался с шаром и не подавал вида. Звучно он скинул от сувенира бронзовую подставку и распустил по всему столу какие-то вспышки — сперва голубые, — но затем, когда те добрались до самого начала трибун, их оттенок внезапно сменился на тёмно-зелёный.

Во сне Пришлый, помнится, размахивал руками, вертелся юлой и представлял, что так и будет жить: без забот, без страха и без вечной тяги на животе. Вне сомнений, думал он, пока разнимал землю под монстром, среди облаков жизнь легче, но над ними, о чём он догадывался, как оказалось, давно, скрывалось нечто поинтересней.

«…А мне известно. Закон джунглей, злой рок, вселенская несправедливость. Выбор предыдущего Адмирала ошибочен, и вы скоро поймёте, — все вы, сидящие в зале, — почему история тайно избрала для этой роли меня…».

На выдохе послышался рык. Он слышался сперва не очень заметно, но как только лицо Мейтны начало заметно вытягиваться, когда глаза его блеснули вместе с тёмно-зелёной вспышкой, каждый коллегиант на трибунах, раскрыв от изумления рот, припадал головой к коленям своего соседа и начинал пятиться, а затем либо упирался в соседское брюхо, либо же со стуком грохался на пол.

«С вашего позволения, я нарекаю Верховным посланником крови…».

Тит посмотрел на председателя и попытался привстать. Шок он запрятал поглубже — решил, что для него сейчас не самое время, — а потому единственное, к чему он пришёл, это отыскать костыли. Левой рукой он подтянул самый ближайший, а правой приказал зачарованному мечу выбраться.

Исход его кое-чему научил — искусно выворачивать наизнанку всё, что кажется на первый взгляд абсолютно незыблемым.

Пришлый разорвал холм на части. Лапы оборотня подкосились, и, запоздало увидев под собой дыру, он провалился в неё сначала одной ногой, но потом, стоило трещине разойтись на ширину его тела, он провалился полностью. Всё, что Дух успел, это выкинуть когти. Левой лапой он схватился за рассыпающийся край и попытался несколько раз подтянуться.

И у него получалось. Но получалось лишь до поры, пока трещина вокруг груди внезапно не стянулась обратно.

— Ну что, ублюдок? Настала моя очередь задавать вопросы? — Пришлый подвёл одну из трещин к себе, разнял её прямо у шеи и неожиданно замер, как будто бы левитируя. — Как ты привык: молить о пощаде или же просить довести дело до конца?

Оборотень в ответ лишь яростно замахал лапой и завопил. А когда в лёгких не осталось воздуха, ему не пришло в голову ничего, кроме как безостановочно клацать пастью.

— И всё же везучий ты потрох. Всё мясо себе оставил! Опять! Во второй раз! Ну и как, скажи, после этого верить в какую-то справедливость в мире, а? Эх, да кому я это говорю… ты же обычный тупорогий болванчик, — чужак, грустно махнув рукой, неторопливо подлетел над трещиной, оттолкнулся от остатков холма и показал уродливому собеседнику свой первый выверенный полёт.

Спина ровно. Руки по швам. Одна нога полусогнута. Кажется, думал Пришлый, ему не хватало только развевающегося длинного плаща. Он летел к солнцу настолько чисто, что и не думал, что когда-то у него вызывало это такие трудности. Он чувствовал кожей, как солнце его благодарит. Он поблагодарил его тем, что немного ускорился.

Какие-то считанные минуты, и грудь распахнётся.

Бумага заполошилась. В первую очередь вихрь закрутил стенограмму, подобрал с пола первые минуты заседания и бесцеремонно разорвал на куски. Стенографистка в слезах кинулась на кучу бумаг, рыбкой, — не обходя ни стол, ни свой аппарат; но вихрь за мгновение подтащил распечатку к себе и с издёвкой сунул под пазуху.

Документы и папки из первых, вторых и третьих трибун — все они тоже стали жертвой потока — бешеного и внезапного, — что, как заметили ноточеи, появился одновременно с первой багровой вспышкой. Тёмно-зелёный свет канул, и на обои, вторя оружию, мигающему в руках председателя, обрушились тучные кровавые облака.

Возникла плеяда вспышек. Вихрь усилился. Крепления, удерживающие трибуны, сильно затряслись, а над столом, за которым заседал Мейтна, взлетел Нарекающий акт и распушённое перо, приготовленное специально для подписания.

«…Председателя Коллегии Ордена, губернатора планеты Мейтнерий и Хранителя древней Памяти!». Мейтна отпустил от себя Нарекающий акт и разрешил ему отдаться вихрю. Точка была поставлена. Документ тут же присоединился к хороводу записей и конспектов, подлетел к лепнине на потолке и словно приклеился. И, секунда-другая, казалось, что его сейчас тоже разорвёт на куски. Но слишком сильный поток разгладил бумагу даже на краешках, из-за чего, видел Тит снизу, его официальной должности пока что ничего не угрожало.

«Эрнас зие мирду ки! Хайэлм вирну гдоши уз! Фартаз, праэ. Фартаз, рочи. Фартаз, ику маэвен!».

Противник капитана перешёл на древнемейтнерийский. Тит понял это с пары знакомых слов на плитах, увиденных в Тесном коридоре, и, подозревая, что противник явно не намерен пожелать ему этим долгой и верной службы, подровнял в подмышке костыль, живо захромал в сторону лесенок и раскрутил меч возле плеча, надеясь, что высоты броска хватит. Схрон уже разливался. Тит заговорил эфир облечь клинок полностью, а затем — его укоротить.

Кинжал вместо стрелы. Бросок вместо близкой атаки. Либо грудь, либо трагичный проигрыш.

При полёте он вздрагивал. Ни мороза, ни ливня, ни ключиц, разодранных ястребиным когтем, но всё-таки дрожь брала. Та самая дрожь, что не покидала его с первой ночи, как он проснулся. Ему не верилось. Как-то странно думать, считал Пришлый, что дрожь может быть ещё и приятной, даже сейчас, когда его лицо и рубашку беспощадно выжигал свет, а от разреженного воздуха мутило, как от охапки съеденных волчьих ягод.

Плавились волосы. Прикрывайся-ни прикрывайся, выставляй по-всякому руки, но так или иначе солнце сгрызало всё, абсолютной любую тень, которую чужак пытался над собой создать. При этом больше всего доставалось коленям — их прикрывать он попросту не успевал. И к этому ещё плавилась кожа — на ботинках. Они обмякали, лезли объять стопу и сжимались так, что от давления, казалось, как минимум слетит один из мизинцев.

А потом солнце внезапно зашло. Пришлый убрал над головой руки и увидел, как на него смотрит широкое багровое облако. Небо накрыла кровавая скатерть, с него посыпались капли, и, как только одна из капель прикоснулось к губам, вспышка пролетела под самыми пятками. Чужак распробовал каплю: «Кровь». Ещё одна вспышка — в дымке. Там же увязла и затерялась. Как-то странно, что за всем этим не следовал какой-нибудь громоподобный раскат. Тело просто забиралось всё выше, и только руками приходилось отбиваться от кровавых капель и чаще прикрывать губы.

Отвратительная иллюзия. На вкус она была солёной и кислой, немного сладкой, и Пришлый от злости набрал скорости. Сколько раз ему ещё собирались напоминать, что он уязвим? Что он потратил целую тьму усилий и еле как прошёл каждое здешнее испытание?

Облако стало гуще, Пришлый в него вторгся и вдруг почувствовал, как его вновь сковывает. «Ну уж нет, умей проигрывать, неудачник. Совладать на земле не смог, так отпусти. Ломать мне крылья сейчас, перед самым концом — самое тупое, на что ты можешь решиться». И, расправив плечи, чужак выставил руки в стороны и импульсом отшвырнул сначала левую часть препятствия, а затем и правую.

Путь был свободен. Солнце показалось над головой. Грудь распахнулась, как и говорилось в подсказке.

Чужак ждал, когда в ответ распахнётся выход, но тут, буквально мгновенье спустя, ему в ногу что-то впилось. Коготь затесался у основания колена, но вместо того, чтобы вскрикнуть, чужак лишь посмотрел вниз и от гнева защурился. На спину ему вылился жар, солнце позади вот-вот собиралось распахнуться, и всё, что мог противопоставить хранитель, это рассечённая когтистая пятерня. «Но ведь враги не знают, где выход?», — чужак помнил этот вопрос и почему-то мысленно отправил солнцу. «Не знают, — прошипело оно в ответ, — но им известно, как тебе помешать».

Конец сна разыгрывался, как по нотам, и, чего Пришлый не ожидал, к уху приникли. Приникли строки, от которых он бежал так боязненно и неустанно. Зловещая песнь претворилась в жизнь, вырвалась из клацающей пасти Духа и помчала по животу. Затем хватанула за горло и только в конце вгрызлась в сознание… Чужак сосредоточился, создал импульс и помешал второй лапе как следует замахнуться.

Заминка. Куплет внезапно затих. Мысли, соединившись, забегали. А оборотень, неожиданно для себя, вдруг вытащил коготь.

Тот больше в колене не ковырялся. Пришелец заставил думать, что хозяину этого больше не нужно, а перехватив одно желание, озлобленный гость уже не отпускал ни одно.

Дух довольно скоро превратился в безвольную куклу. Он поднялся — на один уровень с пленником, с которым так и не смог совладать, — и с силой разнял все четыре лапы.

Выход оказался открыт. Чужак выровнял руки перед собой, чуть сжал ладони и вытянул два больших пальца. Силой мысли он резко потянул оборотня к себе.

Глаза хранителя лопнули, и на этом солнце окончательно оборвало куплет.

Эпилог

Кинжал воткнулся — в дубовое полотно, а не в грудь. Проплыл Нарекающий акт — меж взглядами капитана и председателя, — легонько притормозил над полом и с неохотой прилёг на мозаику, вышитую на ковре.

Шёпот Мейтны уже ничего не значил. Вихрь отяжелел и затих.

Испуганные глаза осмотрели шар и приметили первую стеклянную трещину.

— К… к… как…? — Мейтна проводил внутри сферы угасший импульс и уловил короткое эхо. Это были его же слова. Были отзвуки его же заклинания, что он произнёс и что оборвались на финальной трети, откуда как раз таки призывался пленник.

Около трибун кто-то выкрикнул. Кажется, первочтей:

— Вы видите?! Вон! — тыкнув в силуэт, падающий тенью на панорамные окна Высокого зала, первочтей с осторожностью отступил и начал незаметно пятиться.

— Я тоже вижу!

— Что там, господа?

— Дайте я посмотрю…!

Трибуны загалдели, отвлеклись от представления, устроенного председателем, и кинулись рассматривать то, что приближалось к ним с тихой, но всё-таки пугающей скоростью.

Тень перекрыла ползала, и как только первочтей, заметивший её первым, споткнулся, его волнением заразился сосед, а затем и ещё с десяток первочтеев, следивших за церемонией откуда-то издали.

Тит, наоборот, высматривал сугубо противника. Его мало заботило, что происходило у него за спиной, но как только волнение трибун перешло в открытую панику, как только первочтеи со страхом побежали к дверям и начали с силой пихаться у порога, любопытство взяло своё, и, забыв на какое-то время о гневе, он отставил костыль, развернул пятки и уже сам примерил на лице испуг.

Высокий зал сотрясся от грохота.

На мозаику посыпались бетон, дерево и стекло. Мейтна отпрянул. От огромной туши издалека разлетались обломки ставней и сотни осколков, а также скамьи, что до этого срывал он сам — вихрем, вызванным посреди заклинания. Половина зала переметнулась. Коллегианты перебежали к левой стене, приняли ещё более испуганный вид и раздались единым вздохом, стоило лишь бурому гиганту напротив остановиться в миллиметре от крохотных подтрибунных лесенок.

Тит выровнялся. Мейтна упёрся ногами в кресло. Лапы гиганта сошли с живота и показали присутствующим очередную фигуру. Это был незнакомец — с обожжёнными волосами и в окружении лоскутов. Лоскутов от рубашки, ремня и коричневых брюк.

Капитан видел, как незнакомец провёл ладонями по ороговевшим щекам монстра и вяло откинулся. С его пальцев вытекло что-то. Что-то красное и густое. Не иначе как кровь. При этом она была перемешана с чем-то таким же густым, но белым. И только мгновение спустя Титу удалось понять, откуда вышло это белое нечто. Монстр лежал с пустыми глазницами.

Послышался вскрик. Тит тут же обернулся в сторону председательского стола и обнаружил, как его противник хватается за лицо свободной ладонью. Сквозь эту ладонь через секунду фонтаном вырвались красные брызги. А после этого председатель рухнул. Он опрокинул грудь возле кинжала и выбросил пальцы, что придерживали зачарованное оружие.

Шар выдал последнюю вспышку. Вторая трещина… она разошлась поперёк первой, а когда с бархатного рукава сорвались несколько красных капель, шар вместе с ними обречённо полетел вниз.

В Высоком зале на какое-то время не звучало ничего, кроме как хруста разбившейся клетки, который, стоило ему утихнуть, совсем скоро сменился разноголосым лепетом.

Тит же, на всякий случай приподняв костыль, перевёл взгляд с председателя на шокированную стенографистку, и, лишь услышав, как тощий паренёк на груди монстра закашлял, вновь обратил на него внимание.

Чужак всё это время молчал. Молчал и Тит. Молчала толпа, наблюдавшая за тем, как незнакомец перепрыгивает через разбитый гигантский локоть и идёт прямо в направление капитана.

— Прошу прощения, — Пришлый выдавил из себя улыбку и чуть неуверенно ухватился за плечи, которые беспощадно ныли от боли, — не хотел прерывать… что вы… что вы там праздновали? Наверняка что-то важное, раз вас собралось тут так много. — так же легко выдавить из себя смех у него не получилось.

Тит, нахмурив брови, ничего не ответил, однако, повыше приподняв костыль, он указал чужаку прямо на грудь.

— Оу, друг, стой-стой, — Пришлый сдался и чуть отступил назад, — я… я… поверь, я совсем не хочу проблем.

— Кто ты? Откуда? Как попал сюда?

— В это трудно поверить, но до некоторого времени я и сам задавался этими вопросами.

Тит тряхнул костылём и лишь сильнее нахмурился.

— Ладно, если коротко, то я выбирался из ловушки. И, кажется…, — Пришлый пробежался глазами по толпе, а затем глянул за спину — на обломки восточной стены Высокого зала падал свет, обжигающий и очень знакомый, — …у меня это получилось.

— Что за ловушка? О чём ты? Если задумал морочить мне голову…!

— А вот тут, друг, коротко не получится. Просто поверь — от тебя, если ты, конечно, в эту ловушку меня не втянул, мне ничего не надо, — Пришлый говорил с отдышкой, и чувствовалось, что из-за синяков и всяческих ран слова давались ему не очень просто.

— У тебя за спиной… кто это?

— Ах, это? Выродок из того места, откуда я и бежал. У него были на меня планы, поэтому он и валяется. Теперь, видимо, навсегда. Переродиться у него теперь вряд ли удастся. — Пришлый с улыбкой оглядел мёртвого Духа и, выцепив, куда смотрят его пустующие глазницы, заметил на столе другого покойника: нарядный прикид, добротно сложенная шевелюра, кровь на половину лица. Хоть и не сразу, но пришелец издали заметил и то, что и этот приятель не досчитался как минимум одного глаза. — Погодите-ка… так это он?! Тот самый ублюдок, что думал на привязи меня держать?! Ах жеж…!

— Стой, о чём ты?

— Вон! — Пришлый резко дёрнулся и тыкнул пальцем в сторону председателя, — Уже мёртвый, ах, повезло ему. Будь у меня тысяча шансов, я бы каждый из этих шансов потратил на то, чтобы прихлопнуть его разными способами. Одной смерти, говорю тебе, этот выродок не заслуживает!

Тит, вновь перебросив взгляд, вспомнил, почему окатил его до этого гневом. Ещё один предатель на пути. На пути к заветной должности, на чьи прерогативы, теперь окончательно, больше никто не претендовал. Взгляд вернулся к пришельцу, и капитан произнёс:

— Видимо, он готовился к этому уже давно. На меня у него тоже были кое-какие планы.

— Что, правда? Вот это разворот интересный. Неужели…, — Пришлый, думая стереть со лба кровь, ещё больше её растёр. — …он приберегал меня именно для этого случая?

— Теперь уже не узнаем, — Тит, повторив за гостем, принял задумчивый вид. — Но у этого был смысл. Определённо.

— Смысл-не смысл, я просто счастлив.

— И я счастлив, — капитан отвёл костыль от груди чужака, слабо ухмыльнулся и, немного понизив голос, сказал: — Приветствую тебя на свободе, Нъиго.

— Что-что?

— Неважно. Главное, что ты выбрался и что теперь ты можешь идти, — Тит повёл головой. У выхода из Высокого зала первочтеи, перестав пихаться друг с другом, смирно расступились и, хоть и не до конца уняв страх, постарались налепить на лице уважительное благодушие.

Пришлый, в благодарность поклонившись — сперва капитану, а затем и толпе на трибунах, — в конце концов поспешил к дверям, отворил их и весело выскочил, словно мальчишка, которому разрешили надолго пойти погулять.

Незнакомец скрылся, зашаркал ботинками где-то вдалеке, а Тит тем временем уже рыскал глазами по полу, искал тот самый документ, что чуть не порвался во время вихря. Нарекающий акт отлип от потолка и приземлился совсем неподалёку от места, где лежала голова мёртвого монстра.

Под щебетание коллегиантов Тит поднял акт, стряхнул с него бетонную крошку и повернулся к лесенкам, что вели к председательскому столу.

На одной из лесенок он поднял перо. Толпа ещё сильнее защебетала, но как только предводитель Ордена, несмотря на ужасную боль, выпрямился во весь рост и простоял так на протяжении полминуты, зал ощутимо затих и стал говорить куда как осторожней, чтобы, мало ли, не поймать на себе ещё каких-нибудь многозначительных жестов.

Отныне Титу оставалось разобраться с двумя вещами, и первым делом он вырвал из деревянного полотна застрявший кинжал. Он заговорил его вернуться в наплечник, а затем распрямил у документа загнутые концы и аккуратно положил его на участок без брызгов крови.

Капитан уловил взгляд девушки и кивнул. Девушка кивнула ответ и набросила пальцы на клавиатуру. После продолжительной паузы флотилия Ордена получила своё: сегодняшняя дата, время возобновления заседания и пустующий последний абзац.

Графа «Должность». Перед тем, как начеркать туда своё имя, Тит думал откинуться в кресле, но потом справедливо решил, что не стоит. «Место предателя несёт за собой метку предателя». И, оставшись стоять, он набросил кончик пера на пустующую графу, вписал имя, а чуть ниже оставил подпись.

— Вот и всё, — Тит пихнул рукой валяющийся рядом труп. — Передавай привет своему приятелю — Висму. Уверен, вы с ним быстро споётесь. Только когда будете давить друг другу на горло, в качестве вечного наказания, вспоминайте почаще меня. И особенно то, что со мной у вас этого сделать больше никогда не получится.

Конец.