Воин из Межмирья

Глава 1

Говорят, перед смертью вся жизнь пролетает перед глазами. Вранье.

Перед смертью перед тобой пролетает только говно, в которое ты вляпался по самые уши. И почему-то именно сейчас, когда я ползу по этой чертовой пещере, зажимая кишки рукой, мне вспоминается не мама, не первая любовь и даже не тот рыжий кот, которого я в детстве сбил на велике. Мне вспоминается, как я вчера не доел армейский сухпай. Нормальный такой, с тушенкой. Выкинул, дурак.

Вот о чем думает умирающий спецназовец. О тушенке.

— Твою ж дивизию... — шепчу я, заваливаясь на бок.

Пещера как пещера. Известняк, сырость, пахнет летучей мышью и моей кровью. Много крови. Целое ведро, наверное.

Снаружи тихо. Группа ушла, я успел прикрыть. Значит, задание выполнено. Можно выдыхать. И подыхать, соответственно. План железный. Я закрываю глаза. В животе холодно и мокро. Осколок, сука, засел в печени это я уже по опыту знаю. С ранением в печень не живут. С печенью умирают красиво или не очень. У меня, судя по запаху, вариант два.

В голове начинает шуметь. То ли контузия, то ли галлюцинации. Я слышу странные звуки, не боя, и не крики, а... ветер? Шелест листьев? В Сирии, блин, листья? Серьезно?

Открываю глаза. Вместо каменного свода небо. Я щипаю себя за руку. Больно. Значит, не сон. Но пещера... куда делась пещера? Я лежу в лесу. Настоящем, мать его, лесу. Сосны, папоротник, костер рядом горит, и пахнет не смертью, а травами. Мятой, что ли?

— Охренеть, — говорю я вслух. — Точно контузия. Или кома. Или наркоз, хотя наркоза мне никто не давал.

Пытаюсь встать, но не могу. Тело не слушается. Только глаза видят то, что в принципе быть не могло.

Перед глазами горел костер, к которому подходила женщина.

Черные волосы до пояса, прямые, как смоль. Глаза синие. Не просто синие, а такие, будто в них небо налили и забыли выпить. Худая, высокая, в каком-то балахоне, который я бы даже на Хэллоуин надевать постеснялся. Но ей идет. Ей, блин, все пойдет.

Она садится на корточки напротив меня, смотрит в глаза. И я понимаю, что она на меня смотрит. И это не похоже не на глюк, и не на мираж.

— Привет, — говорю я. Голос хриплый, как у старого тракториста. — Ты из реанимации? Или я уже в раю, а ты мне положена как дополнительная опция?

Она молчит. Достает нож. Нож красивый, старый, с узорами на лезвии. Я такие в музеях видел. Она режет себе ладонь. Без сомнений, без звука боли. Просто режет, и кровь капает на землю.

— Э, — говорю я. — Ты это... самоубийство – грех. Особенно если ты ангел. Там за это, наверное, тоже штрафуют.

Она даже не смотрит на меня. Кропит кровью землю вокруг меня, шепчет что-то на языке, которого я не знаю. Гортанно, тягуче, страшно. И одновременно красиво.

Меня начинает крутить. В прямом смысле. Живот скручивает узлом, внутри все переворачивается, будто меня через мясорубку пропускают, но в обратную сторону. Я пытаюсь закричать, но не могу. Воздух застревает в глотке.

Женщина смотрит на меня, и в ее глазах... жалость? Или облегчение?

— Ты придешь, — говорит она вдруг на чистом русском. — Ты придешь, воин. Иначе и тут умрешь и нам погибель будет.

— Куда приду? — хриплю я. — В баню? В магазин? Ты скажи адрес, я на навигаторе пробью...

Она улыбается. Грустно так, устало. И протягивает руку. Кладет окровавленную ладонь мне на лоб. Холод. Обжигающий, космический холод, от которого мозг закипает. Я чувствую, как меня выворачивает наизнанку. Не желудок, а саму душу. Всю жизнь, все мысли, все страхи, все наружу, в неё, в эту женщину.

А потом наступила темнота. И последняя мысль перед тем, как провалиться в никуда: «С ума сошел... Или она. Один из нас точно. Только бы не я. Я еще пожить хотел. Тушенки поесть...»

Провал.

Глава 2

Первое, что я почувствовал это запах. Если вы думаете, что после смерти пахнет лилиями или там, не знаю, ладаном, то вы ошибаетесь. После смерти пахнет потом, кислой капустой и жженой травой. Полынь, мята, еще какая-то дрянь, от которой щиплет в носу.

Второе – потолок. Бревенчатый и темный. С тряпками под потолком и пучками сушеной фигни, которая судя по всему и воняет.

— Ну ничего себе рай, — сиплю я. — Эконом-вариант. Без бархата, без нимбов, зато с эко-дизайном.

Пытаюсь пошевелиться и понимаю, что я спеленут как мумия третьей династии. Тело перемотано льняными тряпками, от шеи до паха. Бинты старые, с бурыми пятнами. Моя кровь, надо полагать.

— Живой, — говорю я себе. — Уже плюс.

— Живой, — соглашается кто-то рядом.

Голос женский. Низкий, спокойный, с хрипотцой. Такой голос обычно бывает у женщин, которые видели слишком много, чтобы удивляться мелочам вроде воскресших спецназовцев в их избе.

Я поворачиваю голову. Медленно, потому что шея затекла и, кажется, кто-то сверлил мне затылок дрелью, пока я был в отключке.

Ну вот, та самая из видения. Черные волосы, синие глаза, вблизи они еще безумнее, чем в галлюцинации. Синева настоящая, густая, как бархат. Она сидит на лавке у стола, поджав под себя ноги, и чистит какие-то корешки. Нож тот самый, с узорами.

— Привет, — говорю я. — А ты реальная, получается. А я думал «белочка». У меня в Сирии один друг после контузии месяц с джинном разговаривал. Думал, я по его стопам.

Она молча смотрит, в упор, без страха, без удивления. Как смотрит на таракана, который выполз из щели, мол, живи пока, не мешай.

— Ты русская? — спрашиваю я. — По-русски понимаешь? Ты кто вообще?

— Понимаю, — отвечает она. – Аксинья меня зовут.

Голос ровный, без акцента, странно. Я ожидал чего-то древнерусского, с ятями и ерами, а она говорит, как моя учительница литературы в школе. Чисто, правильно, суховато.

— Где я? — задаю я самый тупой вопрос, который только можно задать в такой ситуации. Но больше в голову ничего не лезет. Больно, блин.

— Дома, — отвечает она.

— В смысле дома? В смысле в России? В Сирии? В Турции? Где конкретно?

Она откладывает корешок, вытирает руки о тряпку и поворачивается ко мне всем корпусом. И вот тут я замечаю главное – она и не молодая вовсе. Не лицом – лицо молодое, даже слишком, гладкое, без морщин. Но глаза... глаза такие, будто она смотрит сквозь меня, сквозь стены, сквозь время. Такие глаза бывают у стариков, которые пережили войну и похоронили всех.

— Ты далеко, — говорит она. — Очень далеко. И очень близко. Ты там, где должен быть.

— Философски, — киваю я. — Люблю философию. А можно поподробнее? Типа, страна, город, адрес? Мне маме позвонить надо, она волнуется. И в часть доложить, что я, типа, живой.

Она усмехается. Впервые эмоция. Усмешка кривая, горькая.

— Нет здесь твоей части. Нет мамы. Только ты, я и степь.

Я закрываю глаза. Глубоко вдыхаю. Пахнет травами, потом и кровью. Моей кровью, кстати, где моя кровь? Я ж должен был истечь там, в пещере. У меня дыра в животе была размером с кулак. Резко дергаю бинты, раз, второй. Она не двигается, не пытается остановить. Я задираю тряпки и смотрю на живот.

Твою ж мать. Кожа розовая, новая, как у младенца. Только тонкая красная полоса там, где торчал осколок. И та уже почти затянулась.

— Этого не может быть, — говорю я вслух.

— Может, — отвечает она.

Я смотрю на нее. Она на меня. В избе тихо, только муха жужжит под потолком и где-то за стеной мычит корова. Корова, Карл! Я не слышал коров лет десять, если не считать тех, которых резали на шашлык в Афгане.

— Сколько я тут? — спрашиваю я. — Неделя? Две?

— Три дня.

— Три дня?! У меня там дыра была, в которую палец влезал! Такое за три дня не заживает! Даже с вашими травами!

Она встает. Подходит ближе. Садится на край моей лежанки. Я чувствую запах, чего-то древнего. Так пахнет земля после дождя. А еще кровь. Слабо, но есть.

— Ты не просто раненый, — говорит она. — Ты призванный. Ты воин из межмирья. Твоя кровь – не та, что была. Она новая, другая теперь.

— Межмирья, — повторяю я. — Слушай, красавица, я, конечно, ценю заботу, но давай начистоту, я попал в секту? Это типа реабилитационный центр такой? Травы, коровы, шаманки с синими глазами? Я в курсе, что у людей крышу сносит после ранений. Но я не хочу в секту. Я хочу домой. И к настоящему врачу.

Она протягивает руку. Медленно, спокойно, будто кошку гладит. Касается пальцами моего лба. И мир взрывается.

***

Я не знаю, как это описать. Представьте, что вам в голову воткнули провод и пустили ток. Не больно, но ярко. Очень ярко. Перед глазами вспышки, образы, сцены.

Степь. Бескрайняя, желтая, под синим небом. Ветер гонит волны по траве.

Кони. Табуны, дикие, гривы на ветру.

Сабли. Блестят на солнце, скрещиваются, рубят. Кровь брызгает в лицо.

Хаты. Деревянные, с соломенными крышами. Горят. Огонь жрет стены, трещит, дымит.

Крики. Бабы кричат, дети плачут. И топот. Тысячи копыт.

Лица. Бородатые мужики с крестами на шеях, злые, голодные, но гордые. И другие – скуластые, с черными глазами, в остроконечных шапках. Степняки.

Женщина, вылечившая меня, молодая, красивая, стоит на кургане, смотрит на все это и плачет кровавыми слезами.

— Хватит! — ору я.

Она убирает руку. Я падаю на спину, дышу как паровоз. Сердце колотится где-то в горле. В глазах темно, перед глазами плавают круги.

— Что это было? — хриплю я.

— Правда, — отвечает она. — Твоя новая правда.

Я сажусь медленно, держась за стену. Голова кружится, но я справляюсь. Спецназ, мать его, привык к нагрузкам. Даже к таким, после которых надо менять штаны.

— Ты мне показала... это все? — спрашиваю я. — Это где? Когда?

— Здесь, — она обводит рукой избу. — Сейчас. И всегда. Это Дикое поле. Это земля, куда ты пришел. И откуда не уйдешь, пока не сделаешь дело.

— Какое дело?

Она смотрит на меня долго. Потом встает, подходит к столу, наливает из кувшина в кружку. Протягивает мне.

— Пей.

Я нюхаю. Вода. Обычная вода, чуть пахнет мятой. Пью. Горло саднит, но легче становится.

— Какое дело? — повторяю я.

— Спасти мир, — говорит она буднично, как будто просит вынести мусор.

Я давлюсь водой. Кашляю, вытираю рот рукой.

— Прости, что? Мир? Я один? С бабами и травами? Против кого? Против тех, скуластых?

— Хазары, — кивает она. — Возрожденный каганат. Идут с востока. Степь под ними горит. Люди гибнут. Казаки не справятся без тебя.

Я смотрю на нее. Потом на свои руки. Потом на бинты, которые только что порвал.

— Слушай, — говорю я максимально спокойно. — Я, может, и спецназ, но я не супермен. Я людей убиваю, да. Я тактику знаю, да. Но чтобы я один против армии – это ты переоцениваешь мой профсоюз. Я даже саблю в руках не держал нормально.

— Научишься, — она пожимает плечами.

— Ага, щас. Знаешь, сколько учатся фехтованию? Годы! А у меня, судя по твоим рассказам, этого времени нет!

— Есть, — она смотрит в окно. — До весны точно. Хазары собирают силы. Шаманы готовят ритуалы. Они не торопятся.

— Шаманы, — я тру лицо руками. — Ритуалы. Каганат. Ты понимаешь, как это звучит? Ты понимаешь, что я в это не верю? Я материалист! Я в бога не верю, а ты мне про шаманов!

— Ты видел меня во сне, — перебивает она. — Ты умер в пещере. Ты здесь. Какой материализм?

Я замолкаю. Она права. Черт бы ее побрал, она права. Я не должен быть жить. Я должен лежать в той пещере и кормить шакалов. А я сижу в избе, пью воду и разговариваю с синеглазой ведьмой про спасение мира.

— Допустим, — говорю я. — Допустим, я тебе верю. Допустим, я реально в другом мире. И что мне делать? К кому идти? Где эти твои казаки? И главное, как мне вернуться домой?

— Не вернешься, — просто говорит она.

У меня внутри все холодеет. Не от страха, от злости. Резкой, острой, как нож.

— То есть как? — медленно спрашиваю я. — Ты меня вытащила из моей реальности, из моей жизни, из моего мира, и говоришь, что я не вернусь?

— Я не вытаскивала, — она качает головой. — Я призвала. Это разные вещи. Ты был мертв. Я дала тебе новую жизнь. Но цена – твое служение здесь. Пока не победишь.

— А потом?

— А потом можешь выбирать. Остаться или уйти в степь. Искать другой путь.

Я смотрю на свою шею. Там, на сыромятном шнурке, висит камень. Обычный с виду серый, с красными прожилками, размером с фалангу пальца. Теплый. Пульсирует слабо, как живой.

– А это еще что? – удивленно спрашиваю.

– Амулет.

– Зачем?

– Он держит твою душу.

Я сжимаю кулаки. Встаю. Ноги дрожат, но держат. Подхожу к ней. Близко. Смотрю сверху вниз. Она маленькая, хрупкая, но взгляд стальной.

— Сними амулет, — говорю я тихо.

Она усмехается.

— Сначала убей меня.

— Что?

— Снимешь амулет — умрешь. Я же говорила. Это не шутка. Я привязала твою жизнь к этому камню. Он тянет силу из земли, из меня, из тебя. Если снимешь, порвется связь. Ты умрешь сразу.

— Врешь.

— Проверь.

— Зачем? — спрашиваю я. — Зачем ты это сделала?

— Затем, что без тебя мы умрем все, — она встает. Теперь мы на одном уровне. Глаза в глаза. — Ты нужен. Не я придумала эти правила. Они были до меня. Легенда о воине из межмирья, самая древняя из всех. Я ждала тебя четыреста лет.

Четыреста лет. Я смотрю на нее. На гладкую кожу, на синие глаза, на руки молодые, без морщин.

— Сколько тебе?

— Много, — уклончиво ответила она.

— А выглядишь на тридцать.

— Это плата и дар. Я не старею, пока Хранитель. Но я не живу. Я просто... есть.

Мы стоим друг напротив друга. В избе тихо. Только муха жужжит. И где-то далеко еле слышно поет петух.

— Ладно, — говорю я наконец. — Допустим, я поверил. Что дальше?

Она выдыхает. Будто ждала этого.

— Дальше будем знакомиться. Ты пойдешь к казакам. Будешь жить с ними. Учиться их языку, их обычаям. Докажешь, что ты свой.

— А если не докажу?

— Убьют, — пожимает плечами. — Они не любят чужаков. Тем более таких странных, как ты.

Я оглядываю себя. Голый торс, бинты, камушек на шее, армейские штаны (мои, родные, только драные и грязные).

— А одеть мне ничего не положено? Для первого впечатления?

Она усмехается. Идет к сундуку в углу, открывает крышку, копается. Достает рубаху льняную, грубую, длинную. Штаны из такой же ткани, широкие, с веревкой вместо ремня. Сапоги кожаные, старые, но крепкие.

— Обувайся. Идем.

— Куда?

— К атаману. Представлять тебя буду.

Я одеваюсь. Рубаха колется, штаны велики, сапоги жмут. Но выбирать не приходится. Затягиваю веревку, заправляю рубаху, чувствую себя ряженым на историческом фестивале.

— Красавец, — комментирует она.

— Иди ты, — бурчу я. — Где зеркало?

— Нет зеркал. Смотри в воду.

Я подхожу к ведру в углу. Вода темная, но отражение видно. На меня смотрит мужик лет тридцати, с короткой стрижкой (армейская привычка), с темными кругами под глазами и с каким-то диким выражением лица. Я никогда не думал, что можно выглядеть одновременно испуганным и злым. Оказывается, можно.

— Красавец, — соглашаюсь я с ней. — Прям обложка журнала. "Воин света и тьмы". Или "Казак смутного времени".

— Не каркай, — говорит она. — Смутное время еще будет.

— Шутка юмора, — вздыхаю я. — Не доходит.

Она открывает дверь. В лицо бьет яркий свет, солнечный, настоящий. Я жмурюсь, выхожу на крыльцо. И замираю.

Степь. Настоящая и бескрайняя. До горизонта, до самого края неба – трава, ветер, воля. Ни заборов, ни домов, ни вышек сотовой связи. Только курганы вдалеке да река блестит на солнце.

И воздух. Господи, какой воздух! Я дышу полной грудью и чувствую, как внутри что-то отпускает. То, что держало меня в комке все эти годы – война, смерть, приказы, кровь, отпускает. Становится легко, почти пусто.

— Красиво, — говорю я тихо.

— Это смерть, — отвечает Аксинья. — Красивая смерть. Степь любит смелых. Слабых она сжирает.

Я смотрю на нее. Она стоит чуть в стороне, смотрит вдаль. Ветер треплет ее черные волосы. Она кажется здесь родной, частью этого пейзажа. Как дерево. Как курган.

— Веди к атаману, — говорю я. — Раз уж вляпался – буду разбираться.

Она кивает. Молча идет вперед. Я за ней.

Сзади, за избой, мычит корова. Где-то лает собака. Обычная жизнь. Такая обычная, что от этого не по себе. Мы проходим мимо нескольких хат, заворачиваем за угол и выходим на площадь. Или майдан. Или как это у них называется.

Там люди. Много людей. Бабы с коромыслами, мужики с инструментами, дети бегают, собаки путаются под ногами. Все одеты примерно так же, как я, в льняное и домотканое. Но на меня смотрят все, как на привидение.

Я иду, стараясь не обращать внимания. Но внутри напрягаюсь. Спецназовская привычка – сканировать толпу, искать опасность. Опасность есть. Вон те двое, молодые, здоровые, с ножами за поясами, смотрят зло. Вон тот, с бородой, в шапке, щурится, оценивает. Вон там, у колодца, бабы шепчутся и показывают пальцем.

— Не смотри на них, — тихо говорит Аксинья. — Голову прямо, плечи расправь. Ты воин. Ты не боишься.

— Я и не боюсь, — шепчу в ответ. — Я просто оцениваю, кого бить первым.

— Первым не бей, — предупреждает она. — Здесь за это убивают.

— Понял, не дурак.

Мы подходим к большой хате, длинной, с крыльцом, с резными наличниками. У крыльца сидят трое. Те самые, что смотрели зло.

— Стой, — один из них встает, перегораживает дорогу. — Куда?

— К атаману, — спокойно отвечает Аксинья.

— А это кто? — кивает на меня. — Чумазый какой-то. И стриженый. Нехристь, поди?

— Это гость. Атаман ждет.

Мужик смотрит на меня. Я смотрю на него. Он выше меня, шире в плечах, с толстой шеей и руками-кувалдами. Но глаза глупые. Таких бить легко, они медленные.

— Пусть покажет, что умеет, — ухмыляется он. — А то вдруг лазутчик? Мало ли кто по степи ходит.

— Не время, Петро, — Аксинья повышает голос. — Атаман ждет.

— Атаман подождет, — этот Петро наглеет. Видит, что я молчу, и лезет. — Ну? Чего молчишь? Немой? Или язык проглотил?

Я смотрю на Аксинью. Она чуть заметно качает головой – не лезь.

— Язык на месте, — говорю я спокойно. — Просто не вижу повода разговаривать.

— О! — Петро оживляется. — Говорит! И почти по-нашему, хоть и странно. Ты откуда такой взялся?

— Издалека.

— Издалека — это откуда? С Дона? С Волги? Али с Литвы?

— Дальше.

Он щурится. Подходит ближе. Вокруг собираются люди – зрелище начинается.

— Дальше Волги земли нет, — говорит он уверенно. — Врешь, поди.

— Есть, — я улыбаюсь. — Очень много земли. Тебе и не снилось.

Он не понимает, издеваюсь я или серьезно. Это его бесит.

— Слушай, чучело, — он тычет пальцем мне в грудь. — Ты на моей земле стоишь. И разговариваешь тут, значит, по-моему. А по-нашему, кто на землю пришел, тот кланяться должен. А ты стоишь, как барин.

— Я не кланяюсь, — говорю я. — Вообще и никому. Это профессиональное.

— Ах ты...

Он замахивается. Кулачище с мою голову. Я не двигаюсь. Кулак останавливается в сантиметре от моего лица. Петро ждал, что я дернусь, закроюсь, убегу. А я стою. Смотрю в глаза и улыбаюсь.

— Бей, — говорю я тихо. — Если хочешь проверить, что будет дальше.

Вокруг тишина. Все смотрят. Петро мнется. Кулак дрожит. Он не ожидал такого. Он привык, что все боятся, все шарахаются. А тут стоит, улыбается, как будто приглашает.

— Петро! — рявкает голос с крыльца. — А ну отойди от человека!

Мы оба поворачиваемся. На крыльце стоит мужик, лет шестидесяти, седой, с окладистой бородой, в хорошей одежде – сукно, сапоги, шапка с мехом. Глаза хитрые, умные, цепкие. Атаман, сразу видно.

— Иди сюда, — манит он меня пальцем. — А ты, Петро, остынь. Не видишь, человек с дороги, устал, голоден, а ты кулаками машешь.

Петро отходит, злой, бормочет что-то. Я поднимаюсь на крыльцо. Аксинья рядом.

— Здрав будь, атаман, — говорит она.

— Здравствуй, здравствуй, — старик смотрит на меня. — Это он?

— Он.

Атаман кивает. Разглядывает меня долго, пристально. Потом протягивает руку.

— Игнат, атаман здешний. Будем знакомы.

Я пожимаю. Рука у него сухая, жилистая, сильная.

— Егор Ветров.

— Егор, значит, — он улыбается в бороду. — Простого человека имя. Хорошее имя. Пойдем, Егор, потолкуем. А ты, Аксинья, ступай. Сама знаешь, бабам на совете не место.

Она кивает и уходит. Быстро, не оглядываясь.

Я захожу в хату. Внутри стол, лавки, в углу иконы. Пахнет хлебом и кислой капустой. За столом сидят еще трое — бородатые, серьезные. Старшина, наверное.

— Садись, — Игнат показывает на лавку. — Рассказывай, откуда такой взялся.

Я сажусь. Смотрю на них. Четверо мужиков, которые могут меня убить прямо сейчас, если я скажу что-то не то.

— Издалека я, — говорю осторожно.

— Это мы поняли, — усмехается один из сидящих, рыжий, с хитрым прищуром. — Ты по-нашему говоришь, но странно. Слова ставишь не так. И стрижка смешная.

— Военная, — поправляю я. — У нас так стригутся.

— Где это у вас?

— Далеко. Очень далеко. За морем. За горами. За лесами.

— За лесами, там татары, — ворчит третий, толстый, с длинными усами. — А за морем – турки. На турка ты не похож.

— Я не турок. Я русский.

— Русские на Дону живут, да на Волге, да тут, в Запорожье, — говорит Игнат. — Но таких русских я не видел. Ты откуда родом-то?

— Из Сибири, — говорю первое, что в голову пришло.

— Это где?

— Далеко, за Уралом.

— За Уралом — Югра, там самоеды живут, — авторитетно заявляет рыжий. — Ты на самоеда не похож.

— Я из русских, которые там живут.

— Врет он, — усмехается толстый. — Нет там русских. Служивые ходят, купцы, но чтобы селились — нет. Степь там, холодно.

Я понимаю, что влип. С географией у них все в порядке, хоть и средневековой. Надо менять тактику.

— Я сюда попал случайно, — говорю я. — Меня Аксинья привела. Она сказала, что вы поможете.

— Аксинья много чего говорит, — Игнат хмурится. — Она баба мудрая, но темная. Ей верить себе дороже. Ты скажи прямо, кто ты? Воин? Купец? Беглый?

— Воин, — отвечаю я. — Капитан.

— Капитан? — рыжий щурится. — Это как? Сотник? Ротмистр?

— Вроде того. Командовал отрядом. Сотня человек.

Они переглядываются.

— Молод для сотника, — сомневается толстый.

— Я не молодой. Мне тридцать.

— Тридцать? — теперь они смотрят с уважением. Для них тридцать, возраст зрелый. В тридцать здесь или атаман, или покойник.

— И где твоя сотня? — спрашивает Игнат.

— Погибла. Я один остался.

— Война?

— Война.

— С кем?

— С... — я запинаюсь. — С такими же, как мы. С людьми. Долгая история.

Игнат молчит долго. Сверлит меня глазами. Потом встает, подходит к окну, смотрит на улицу.

— Аксинья сказала, что ты избранный, — говорит он не оборачиваясь. — Что ты придешь и спасешь нас от хазар. Ты про хазар знаешь?

— Слышал краем уха.

— Это не просто война, — он поворачивается. — Это тьма. Они с шаманами идут. С черной силой. Мы с ними бились, так половину людей потеряли. А они все идут. И с каждым разом их больше. Аксинья говорит, что пока воин из другого мира не придет, не победим.

— Я один, — говорю я. — Против армии?

— Не один. Мы с тобой. Тысяча сабель. И Аксинья. Она сильная. Но ей одной не справиться.

Я смотрю на них. Четверо мужиков, которые верят в чудеса, в легенды. В спасение из другого мира.

— Я не чудо, — говорю я честно. — Я просто солдат. Я умею убивать. Умею прятаться. Умею делать засады. Но я не маг и не волшебник. Я не умею колдовать.

— Аксинья научит, — пожимает плечами Игнат. — Она говорила, что в тебе сила есть. Только спала, так она разбудит.

Я трогаю амулет на шее. Теплый, пульсирует.

— Ладно, — говорю я. — Допустим, я согласен. Что дальше?

— Дальше, жить будешь с нами. Учиться, воевать и дружить. Или не дружить, как пойдет. Но если предашь – убьем. Это я тебе сразу говорю, без хитрости.

— Ценю честность.

Игнат усмехается. Садится обратно.

— Петра видел? Здоровый лоб?

— Видел.

— Он тебя невзлюбил. Это плохо. Петро наш первый боец после меня. Если он против тебя пойдет, полкурены за ним пойдут. Значит, тебе надо его завалить. Не убить, а завалить. Чтобы уважал.

— В смысле завалить?

— В смысле – победить в честном бою. При всех. Чтобы все видели. Тогда он сам тебе в ноги поклонится.

— А если я проиграю?

— Тогда он тебя убьет, — спокойно говорит Игнат. — Случайно, конечно. Но убьет. Так что советую не проигрывать.

Я смотрю на него. Он не шутит.

— А если я не хочу никого убивать? Если я просто хочу домой?

— Домой? — Игнат смеется. — Сынок, домой ты не вернешься. Аксинья так просто не отпускает. Если ты ей нужен, значит нужен. Пока дело не сделаешь, будешь тут. А сделаешь, тогда может, и отпустит. А может, и нет.

— Хорошая перспектива, — вздыхаю я.

— Другой нет, — он разводит руками. — Так что выбирай, либо ты с нами, учишься, дерешься и, может, выживаешь. Либо ты один в степи, без еды, без воды, без оружия. Хазары тебя быстро найдут. Или волки. Или еще кто.

Я молча думаю. В Сирии было проще. Там я знал врага, знал местность, знал правила. А здесь, что, средневековье, магия, казаки с саблями и атаман, который предлагает убивать или быть убитым. Но выбора действительно нет.

— Ладно, — говорю я. — Я с вами. Научусь. Победю, всех порву.

Игнат улыбается.

— Это по-нашему. Тогда, с завтрашнего дня к Петру в учение пойдешь. Он тебя сабле научит. Если не убьет в первый день.

— Оптимистично, — киваю я.

— Жизнь такая, — он хлопает меня по плечу. — А теперь иди. Аксинья тебя покормит и спать уложит. Завтра тяжелый день.

Я встаю. Иду к двери. У порога оборачиваюсь:

— Атаман, а можно вопрос?

— Ну?

— Аксинья... она кто вообще? Люди говорят, что ведьма. А ты говоришь – темная. Кто она на самом деле?

Игнат смотрит на меня долго. Потом говорит тихо:

— Она хранительница. Ей четыреста лет. Она видела, как рождалась Сечь, как умирали ханы, как приходили монголы. Она видела все. И она ждала тебя. Не знаю зачем. Но если она ждала, значит, надо. Иди.

Я выхожу.

На крыльце солнце, ветер, запах степи. И Аксинья, стоит и смотрит на меня.

— Ну как? — спрашивает.

— Замечательно, — отвечаю я. — Меня будут учить сабле парень, который хочет меня убить. А потом я должен победить армию хазар с шаманами. И если я выживу – может быть, ты меня отпустишь домой. Классный план.

Она усмехается.

— Ты еще не знаешь главного.

— Чего?

— Хазары уже идут. Я ошиблась.

— В смысле — ошиблась?

— В смысле, у тебя от силы несколько недель, чтобы научиться воевать по-нашему. И чтобы подружиться с казаками. Если не успеешь, все умрут.

Я смотрю на нее. На синие глаза, на черные волосы, на спокойное лицо.

— Ты издеваешься?

— Нет, — она разворачивается и идет к своей избе. — Идем. Кормить буду. Завтра рано вставать.

Я стою, смотрю ей вслед. Потом поднимаю глаза к небу. Небо синее, чистое, высокое. Облака плывут.

— Господи, — говорю я вслух. — Если ты есть — за что мне это? Я ж не просил. Я ж просто хотел тушенки доесть.

Тишина. Только ветер шелестит травой, да где-то далеко поет петух. Я вздыхаю, поправляю дурацкую рубаху и иду за синеглазой ведьмой. В новую жизнь. Или в смерть. Там видно будет.

Глава 3

Изба Аксиньи пахла так, будто здесь засушили целый лес. Травы висели под потолком, лежали на полатях, торчали из горшков и даже, кажется, росли из щелей между бревнами. Полынь, мята, зверобой, еще какая-то дрянь, от которой глаза слезились, но дышалось почему-то легко.

— У тебя тут фитобар, — сказал я, усаживаясь за стол. — Прямо «Зеленая аптека» филиал в средневековье. Членские карты принимаешь?

Аксинья не ответила. Она ставила на стол миску с чем-то дымящимся, резала хлеб толстыми ломтями, наливала в кружку мутный взвар. Деловито, спокойно, будто каждый день кормит воскресших спецназовцев.

— Ешь, — сказала она, придвигая миску.

Я заглянул. Похоже на кашу с мясом. Или с чем-то, что очень хочет быть мясом. Пахло съедобно, даже вкусно.

— Отравлено? — спросил я для поддержания беседы.

— Если б хотела отравить — не вытаскивала бы с того света, — резонно заметила она.

— Логично.

Я взял ложку. Деревянную, грубую, явно самодельную. Попробовал. Каша оказалась... нормальной. Даже больше, вполне вкусной. Пшено, мясо (говядина, кажется), лук, какие-то травы. Горячо, сытно, по-домашнему.

— А ты готовить умеешь, — с набитым ртом похвалил я. — Это плюс в карму. Учитывая, что все остальное – сплошной минус.

Она села напротив, поджала под себя ноги и молча уставилась на меня. Я ел и старался не обращать внимания, но под таким взглядом даже у спецназовца аппетит портится.

— Чего? — спросил я, прожевав. — Хочешь спросить что-то? Спрашивай. Я сегодня добрый. Выжил все-таки.

— Ты не веришь мне, — сказала она.

— В смысле? — я изобразил удивление. — Почему сразу не верю? Верю. Ты меня воскресила, перемотала, накормила. Ты говоришь, что тебе четыреста лет. Я верю. А что? Нормально. У меня бабушка тоже говорила, что ей вечно восемнадцать.

— Ты не веришь в то, что видишь, — она покачала головой. — Ты смотришь и не видишь. Слушаешь и не слышишь.

— Это профессиональное, — я отложил ложку. — Спецназ. Нас так учат – не верь глазам своим. Глаза могут врать. Уши могут врать. Доверяй только данным разведки и инструкциям.

— А если нет инструкций?

— Тогда интуиции.

— И что говорит твоя интуиция?

Я задумался. Хороший вопрос. Интуиция говорила странные вещи. С одной стороны, полный бред, средневековье, магия, воскрешение. С другой –эта женщина не выглядела сумасшедшей. Она выглядела уставшей. Очень древней и очень уставшей, несмотря на молодое лицо.

— Интуиция говорит, что ты не врешь, — признался я. — Но голова говорит, что такого не бывает. И голова у меня пока главнее.

— Голова у тебя глупая, — спокойно сказала Аксинья. — Она привыкла к маленькому миру. К миру, где все понятно, все разложено по полочкам. А мир большой. И в нем много того, что твоя голова не вместит.

— Философия, — кивнул я. — Уважаю конечно. Но давай ближе к телу. Ты говорила про хазар, про тьму, про то, что я должен всех спасти. Рассказывай подробно. С картинками, желательно.

Она встала. Подошла к печи, поправила дрова, пошептала что-то. Огонь вспыхнул ярче, хотя дров она не добавляла. Я моргнул. Показалось?

— Садись ближе, — позвала она.

Я пересел поближе. Аксинья села рядом. Взяла мою руку. Я дернулся – рефлекс. Она не отпустила. Пальцы у нее были холодные и сухие.

— Смотри, — сказала она, кивая на воду в деревянной чашке, стоящей на столе.

Я посмотрел. Вода как вода. Мутная, с пузырьками.

— И что?

— Смотри внимательно.

Я смотрел. Ничего не происходило. Я уже хотел съязвить, как вдруг... Вода зашевелилась.

Нет, не так. Она стала... другой. Поверхность пошла рябью, хотя никто не дул и не тряс стол. Рябь собралась в круги, круги сложились в картинку.

— Охренеть, — выдохнул я.

В чашке было видно. Нет, не отражение, а настоящее изображение, цветное, четкое, как на мониторе.

Ночная степь и тысячи костров до самого горизонта. Шатры черные, высокие, с черепами на шестах. Между шатрами ходят люди – высокие, смуглые, в мехах и коже. У многих на поясах, весят отрубленные головы. Не шучу, настоящие головы, болтаются как брелоки.

— Хазары, — тихо сказала Аксинья.

Я сглотнул. Картинка менялась, приблизилась к большому шатру в центре. Вокруг шатра стояли люди в балахонах, с бубнами и посохами. Шаманы. Они пели, я даже звук услышал, низкий, вибрирующий, от которого заныли зубы.

В центре круга горел костер. Над костром висел котел. В котле что-то кипело. Я не хотел знать, что именно. Шаманы запели громче. Из шатра вышел человек. Огромный, под два метра, в плаще из волчьих шкур. Лицо в сплошных шрамах, глаз почти не видно, только блеск в темных провалах.

— Буревой, — шепнула Аксинья. — Каган. Вождь.

Буревой подошел к котлу, зачерпнул рукой кипящую жижу и выпил. Не поморщился даже. Шаманы зашлись в экстазе.

Картинка дернулась и показала другое – поле после битвы, тела. Свои? Чужие? Не разобрать. Над полем кружили вороны, а по краям стояли те самые черные шатры.

— Это все уже было? — спросил я.

— Будет, — ответила Аксинья. — Совсем скоро. Если не остановить.

— А почему мы не можем напасть первыми? — спросил я чисто тактически. — Пока они собираются?

— Потому что их шаманы видят далеко, — она покачала головой. — Они узнают о любом нападении. Пошлют морок. Воины ослепнут, кони взбесятся. Мы уже пробовали.

Картинка в чашке погасла. Вода стала обычной водой. Я сидел и смотрел на нее, пытаясь переварить увиденное.

— Это была магия, — сказал я тупо.

— Да.

— Настоящая.

— Да.

— Которую я только что видел своими глазами.

— Да.

Я выдохнул. Провел рукой по лицу.

— Знаешь, я за свою службу много чего видел. Людей убивал, сам чуть не умер, видел, как от взрыва человек превращается в кровавый туман. Но чтобы колдовство... Это, знаешь, перебор.

— Привыкнешь, — пообещала Аксинья.

— Не хочу привыкать!

— Придется.

Мы замолчали. Я смотрел на воду, она смотрела на меня. Потом я спросил:

— А ты? Ты кто на самом деле? Не просто ведьма, я чую.

Она усмехнулась. Встала, подошла ко мне, взяла мою руку и приложила к своей груди. Туда, где сердце. Я почувствовал тепло. Ткань рубахи и толчок. Потом еще один. Я считал про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

Десять секунд между ударами. Я отдернул руку как ошпаренный.

— Ты... ты кто?

— Хранительница, — повторила она. — Я не человек. Вернее не совсем. Я была человеком четыреста лет назад. Потом выбрала этот путь.

— Путь – это быть почти мертвой?

— Путь – это жить, чтобы другие жили. Я храню равновесие. Между светом и тьмой, между степью и лесом, между жизнью и смертью. Пока я жива – хазары не перейдут черту. Но если я умру...

— То?

— То тьма придет сразу. Не через месяц, а уже завтра.

Я смотрел на нее. На молодое лицо, на синие глаза, на тонкие руки. И пытался представить, каково это четыреста лет. Видеть, как умирают те, кого любишь. Как меняются эпохи. Как приходят и уходят империи.

— И ты одна, — сказал я. — Все это время.

— Одна, — кивнула она. — Иногда приходят такие, как ты. Воины из других миров. Их мало. Очень мало. За четыреста лет только трое было.

— И где они?

— Двое погибли. Один... ушел. В степь. И исчез.

— А я четвертый?

— Ты четвертый.

Я встал. Подошел к окну. За окном наступали сумерки. Солнце садилось за степь, окрашивая небо в багровый. Где-то мычала корова, лаяли собаки, бабы перекликались, собирая детей с улицы. Обычная жизнь. Такая обычная, что не верилось, что рядом живет существо, которое помнит, как строили эту Сечь, как первые казаки сплавлялись по Днепру, как...

Стоп.

— Четыреста лет, — обернулся я. — Сейчас тут 16-17 век? Примерно?

— По нашему счету 7111 год от сотворения мира, — кивнула она. — Цари меняются, поляки лезут, голод. А здесь степь. Здесь всегда одно и то же, кочуют, воюют, умирают.

– Да, точно, на Руси только при Петре Первом летоисчисление поменяют. Это значит, сейчас Смутное время, — просчитав в уме примерный год, предположил я. — Борис Годунов, Лжедмитрий, все дела?

— Ты знаешь? — удивилась она.

— История, — я развел руками. — У нас это проходят в школе. Только я думал, это сказки. А оно вон как – реальность.

— Реальность, — подтвердила она. — Только не твоя. Твоя реальность здесь. Сейчас, со мной.

Я вернулся к столу, сел. Налил себе взвару, кислого, травяного, но бодрящего. Выпил залпом.

— Рассказывай про легенду, — попросил я. — Про воина из межмирья. Что за бред?

— Не бред, — она нахмурилась. — Древнее знание. Когда мир в опасности, когда силы тьмы поднимаются, открываются врата. В другие миры. И оттуда приходит воин. Не такой, как здешние. Сильнее, хитрее и безжалостнее.

— Безжалостнее, — повторил я. — Это ты про меня, что ли? А с чего ты взяла, что я безжалостный?

— Я видела твою душу, — просто сказала она. — Когда призывала. Там много боли. Много смерти. Ты убивал и не считал. Ты терял и не плакал. Ты стал льдом. А лед, он безжалостный и холодный.

Я молчал. Потому что она была права. У меня действительно атрофировались любые чувства, иначе не выжить. Годы спецназа, горячие точки, приказы, которые нельзя обсуждать, все это выжгло во мне что-то важное. То, что делает человека человеком.

— Но в холоде есть одно преимущество, — продолжила Аксинья. — Лед ничего не боится. Его нельзя купить, обмануть. Ты будешь идти до конца. Даже если все умрут, ты дойдешь.

— Оптимистично, — усмехнулся я. — Прямо некролог.

— Это не комплимент, — она покачала головой. — Это приговор. Ты обречен. Все воины из межмирья обречены. Вы приходите, чтобы умереть. Или чтобы остаться. Третьего не дано.

— То есть домой я не вернусь — это ты серьезно?

— Серьезно.

— Даже если всех одолею?

— Даже если всех победишь.

Я снова встал. Прошелся по избе. Тесно, темно, пахнет травами. Как в склепе.

— А амулет? — спросил я, трогая камень на шее. — Зачем он?

— Связь, — она подошла ближе. — Ты привязан ко мне. Если я умру, ты выживешь. Если ты умрешь, я выживу. Мы связаны. Пока ты носишь амулет, ты часть меня. А я часть тебя.

— Романтика, — фыркнул я. — Прямо как в дешевых любовных романах.

— Это не романтика, — она взяла меня за руку. Снова. Холодные пальцы сжали запястье. — Это ответственность. Ты отвечаешь за меня. Я отвечаю за тебя. Если ты струсишь, предашь, убежишь – я умру. Не сразу, но умру. Потому что моя сила питается твоей. А твоя моей.

— Замкнутый круг, — констатировал я.

— Да.

— И как это работает?

— Например, сейчас, — она прикрыла глаза. — Ты злишься. Я чувствую. Твоя злость греет меня. Дает силы. Если бы ты был спокоен, я бы слабела.

— То есть я должен постоянно беситься, чтобы ты не сдохла?

— Не обязательно беситься. Можно любить. Можно ненавидеть. Можно бояться. Любая сильная эмоция, энергия для меня.

Я посмотрел на нее. На спокойное лицо, на чуть прикрытые глаза, на губы, которые шевелились, будто она шептала молитву.

— А если я ничего не чувствую? — спросил я. — Если я пустой?

Она открыла глаза. Улыбнулась. Впервые по-настоящему тепло, почти по-человечески.

— Ты не пустой, Егор. Ты просто забыл, какой ты. Я помогу вспомнить.

— И как?

— Научу верить. В магию. В легенды. В себя.

Я хотел съязвить, сказать, что вера – это для попов и дураков, но вспомнил про воду в чашке, про шатры и черепа, и промолчал.

— Ладно, — сказал я. — Допустим, я поверил. Что дальше?

— Дальше учиться. Ты должен знать врага. Не просто хазар, а их силу. Их магию и слабости.

— А ты знаешь?

— Знаю. Но тебе придется почувствовать самому. Словами это не передать.

Она подошла к печи, взяла уголек, вернулась к столу. На чистой доске начала рисовать.

— Смотри, — говорила она, чертя линии. — Это степь. Здесь Днепр. Здесь Сечь. А здесь — хазары. Они идут с востока, тремя потоками. Шаманы в центре, воины по краям. Впереди лазутчики, они ищут броды.

Я смотрел на карту. Примитивная, но понятная. Тактически грамотная.

— А вот здесь, — она ткнула в точку на карте, — их главный стан. Там Буревой. Там шаманы проводят ритуалы. Там копится сила.

— И что мы можем сделать?

— Ничего, — она развела руками. — Слишком далеко. Слишком много воинов. Если пойдем сейчас, нас перебьют по дороге. Если будем ждать, перебьют здесь. Проигрыш в любом случае.

— Ты меня призвала, чтобы сообщить, что мы проиграем?

— Я призвала тебя, чтобы ты нашел выход, которого не вижу я.

Я хмыкнул. Классная задача. Без вариантов, без ресурсов, без времени. Прямо как в спецназе – обычная рабочая обстановка.

— Расскажи про шаманов, — попросил я. — Что они могут?

Она задумалась. Подбирала слова.

— Они могут многое. Видеть будущее. Насылать морок. Управлять зверями. Пить силу врагов. Их главная сила в черепах предков. Чем старше череп, тем сильнее шаман.

— Черепа? — переспросил я. — Как в том фильме ужасов?

— В каком фильме? Что такое фильме?

— Неважно. Дальше.

— Буревой носит на шее череп своего деда. Тому черепу двести лет. Он питает его силой, защищает от стрел и сабель. Убить Буревоя можно, только разбив этот череп.

— А просто башку отрубить?

— Бесполезно. Он восстанет. Череп соберет его заново.

— Весело, — я потер лицо. — Просто весело. А наши? У казаков есть что-то против этого?

— Есть характерники, — она кивнула. — Старые воины, которые знают слова. Они могут отвести пулю, заговорить саблю, наслать сон на врага. Но их мало. Очень мало. И они слабее хазарских шаманов.

— Почему?

— Потому что хазары пьют живую кровь. А наши только молятся и травы жгут. Разные источники силы.

Я слушал и чувствовал, как внутри закипает злость. Не на нее, не на хазар, а на ситуацию. На то, что меня втянули в это без спроса, без выбора, без вариантов.

— А если я откажусь? — спросил я прямо. — Просто встану и уйду в степь. Найду способ вернуться. Или сдохну. Мне уже не привыкать.

— Сдохнешь, — спокойно сказала она. — И я с тобой. И казаки. И все, кто здесь живет. Хазары вырежут всех. Детей, баб, стариков. Никого не оставят. Потому что им нужна земля. Чистая земля для их черных шатров.

— Шантаж, — констатировал я.

— Правда.

Мы смотрели друг на друга. Я зло, она спокойно. Потом я отвел взгляд.

— Ладно. Что я должен делать?

— Сначала выжить. Петро будет учить тебя сабле. Это больно. Он будет бить сильно. Терпи. Не убивай его.

— Я и не собирался.

— Собирался. Я видела. Ты уже прикидывал, как свернешь ему шею.

Я промолчал. Она права – я действительно прикидывал. Рефлекс.

— Не надо, — повторила она. — Петро нужен живым. Он хороший воин. Лучший после атамана. Если он будет за тебя, пол-Сечи будет за тебя.

— А если нет?

— Тогда умрешь. Не от хазар, а от своих.

— Замечательно.

Я встал. Подошел к окну. Уже совсем стемнело. За окном горели костры, казаки сидели вокруг, пели песни. Тягучие, грустные, про степь, про любовь, про смерть.

— Слушай, — спросил я, не оборачиваясь. — А почему я? Почему не какой-нибудь другой воин? Ну, из моего мира много таких, как я. Солдаты, наемники, головорезы. Чем я лучше?

— Ты не лучше, — она подошла сзади. Встала почти вплотную. Я чувствовал ее дыхание на затылке – холодное, как ветер в степи. — Ты просто был готов. В тот момент, когда я звала, ты умирал. Твоя душа была открыта. Ты не цеплялся за жизнь, не боялся смерти. Ты принял ее. Это редкое качество.

— Принять смерть? Это не качество, это усталость.

— Для тебя усталость. Для меня дар. Воин, который не боится умереть –непобедим. Потому что ему нечего терять.

Я обернулся. Она стояла близко, очень близко. В полумраке ее глаза светились буквально, я не вру, светились слабым синим светом.

— А если я сейчас найду, что терять? — спросил я тихо.

Она улыбнулась. Грустно, как тогда, во сне.

— Тогда ты станешь уязвим. Но станешь человеком. Выбирай.

— А ты? Ты человек?

— Я? — она отвела взгляд. — Я уже забыла, каково это.

Мы стояли так долго. Потом я отошел, сел на лавку.

— Расскажи про себя, — попросил я. — Раз уж мы теперь связаны. Кем ты была? Откуда?

— Зачем?

— Хочу понять, с кем имею дело. И потом, мне здесь жить. Или умирать. Хочу знать, кто меня сюда притащил.

Она помолчала. Потом села напротив, поджала ноги.

— Я была дочерью кузнеца, — начала она тихо. — Жила на Дону, в станице. Мне было шестнадцать, когда пришли монголы. Сожгли все. Убили всех. Меня взяли в полон, хотели продать в рабство.

— И?

— И я убежала. В степь. Думала, что умру. Но нашла курган. Древний, еще скифский. Там жила старуха. Она взяла меня к себе, учила травам, словам, силе. Я пробыла с ней двадцать лет. Потом она умерла. А я осталась.

— Двадцать лет? — я поперхнулся. — Так тебе...

— Я сбилась со счета после первой сотни, — усмехнулась она. — Но если считать от рождения, то около четырехсот тридцати.

— Ничего себе бабушка.

— Я не бабушка, — она вдруг улыбнулась по-настоящему, озорно, почти по-девичьи. — Я просто долго живу.

— И все это время одна?

— Были люди. Были мужья. Были дети. Они умирали. Я оставалась. Это тяжело – любить смертных. Они как бабочки, один день, и нет.

— А ты не пробовала... ну, сделать кого-то таким же?

— Нельзя, — она покачала головой. — Хранитель может быть только один. Это не передается. Это выбор богов.

— Богов?

— Или судьбы. Я не знаю точно. Я просто делаю, что должна.

Я смотрел на нее и думал, каково это, видеть, как умирают твои дети, внуки и правнуки. Каждые пятьдесят лет, новая семья, новая любовь, новые похороны.

— Ты сильная, — сказал я. — Я б не выдержал.

— Выдержишь, — она посмотрела на меня с непонятным выражением. — Если захочешь остаться.

— Я не хочу оставаться. Я хочу домой.

— Знаю. Но домой не пустят.

— Кто не пустит?

— Я. Судьба. Боги. Неважно. Ты здесь. И отсюда уже не уйдешь.

Я вскочил. Заходил по избе. Злость кипела внутри, требовала выхода.

— Это нечестно! — рявкнул я. — Ты не имела права! Я не просил! Я хотел умереть спокойно, в своей реальности, с мыслью, что все сделал правильно! А ты...

— А я дала тебе жизнь! — она тоже встала. Глаза сверкнули синим. — Ты был мертв, Егор! Труп! Я вытащила тебя из небытия, я дала тебе шанс! Не для себя, а для всех! Для тех детей, что за стеной играют! Для тех баб, что хлеб пекут! Для тех казаков, что песни поют! Ты можешь их спасти! Или можешь злиться и умереть! Выбирай!

Я замер. Она стояла напротив, тяжело дыша. Грудь вздымалась, глаза горели. На щеках слезы. Настоящие.

— Прости, — сказал я тихо.

— За что?

— Накричал. Не привык, чтобы мной управляли.

— Я не управляю. Я прошу.

Мы помолчали. Я подошел, сел обратно. Она села рядом.

— Страшно, — признался я. — Впервые в жизни реально страшно. Не от пули, не от смерти, а от неизвестности. Я не знаю, что делать. Я не знаю, кому верить. Я не знаю даже, кто я теперь.

— Ты Егор, — просто сказала она. — Воин. Человек. Мой... союзник. Остальное придет.

— А если не придет?

— Придет. Ты сильнее, чем думаешь.

Я усмехнулся.

— Комплименты от древней ведьмы – это, наверное, что-то значит.

— Значит, — она улыбнулась. — А теперь спи. Завтра рано вставать. Петро ждать не будет.

— А ты?

— А я посторожу. Мне мало надо.

Я лег на лавку, подложил под голову какой-то тюк. Закрыл глаза.

— Аксинья?

— М?

— Спасибо, за жизнь.

— Не за что, — тихо ответила она. — Спи.

Я провалился в сон. Без сновидений, без кошмаров. Просто — темнота и покой.

Последнее, что я услышал — ее шепот:

— Ты справишься, воин. Ты справишься.

Глава 4

Утро в семнадцатом веке наступило как-то сразу и без предупреждения. Ни тебе зуммера будильника, ни настойчивого дневального, ни даже петуха, который по законам жанра должен драть глотку под окном. Просто открыл глаза – а уже светло, и в щели между бревнами бьют лучи солнца, и в нос бьет запах дыма и той самой кислой капусты, которая, кажется, здесь выполняет функцию освежителя воздуха.

Я полежал немного, прислушиваясь к организму. Тело ныло, но уже не так, как вчера. Мышцы привычно гудели, как после тяжелой физухи. Рана на животе зачесалась – хороший знак, заживает. Я приподнял край рубахи, осмотрел повязку. Чисто. Ни крови, ни сукровицы. Аксинья, похоже, знала свое дело. Или не Аксинья, а та сила, что текла через нее.

Амулет на шее привычно пульсировал теплом. Как живой.

— Проснулся? — голос ведьмы раздался от печи так неожиданно, что я чуть не грохнулся с лавки.

— Твою ж дивизию! — выдохнул я, хватаясь за сердце. — Нельзя же так подкрадываться! У меня нервы, между прочим, железные, но не бронированные!

Она стояла у печи и помешивала что-то в чугунке. Одета по-вчерашнему, волосы собраны в тугую косу. Глаза ясные, свежие, будто и не бодрствовала полночи.

— Завтракай, — кивнула она на стол, где уже дымилась миска с кашей и стояла кружка с тем самым мутным взваром. — И одевайся. Петро ждать не любит.

— Петро, — поморщился я, садясь. — Слушай, а может, сразу к атаману? Я, в общем-то, дипломат еще тот, но с этим качком договариваться... У нас в отряде таких быков тыловиками ставили. Сила есть, ума не надо.

— У Петра ума хватает, — возразила Аксинья, даже не обернувшись. — Просто он любит, чтобы все по-честному. Сила против силы. Ты должен ему понравиться. Или победить. Иначе сядет на шею и скинет.

— Оптимистично, — вздохнул я, вгрызаясь в кашу. Каша, кстати, была знатная, с кусками мяса, щедро сдобренная маслом. Пальчики оближешь. Похоже, в этом мире знали толк в углеводной загрузке.

Покончив с едой, я натянул вчерашние портки и рубаху. Сапоги с утра натирали еще злее. Аксинья глянула на меня, критически прищурилась, потом подошла и протянула ремень. Широкий, кожаный, с медной бляхой.

— Держи. С войны остался. Впору будет.

Я опоясался. И правда, село как родное. Сразу появилась какая-то собранность, что ли. Солдат без ремня, не солдат.

— И это, — она сунула мне в руку нож. Тот самый, с узорами на лезвии. — На первое время. Потом справишь себе саблю.

Нож лег в ладонь привычно. Я взвесил, проверил баланс. Хорошая вещь. Сделана с умом, не для того, чтобы хлеб резать, а чтобы мясо от костей отделять. Или кости от мяса.

— Красивый, — сказал я.

— Родовой, — коротко ответила она. — Моего третьего мужа. Идем.

***

На улице было свежо. Утро в степи – это нечто особенное. Воздух прозрачный, звонкий, пахнет полынью и холодной росой. Солнце только поднялось, но уже припекало.

Мы прошли через тот же майдан, что вчера. Сегодня здесь было людно – бабы тащили ведра с водой, мужики чинили сбрую, детвора носилась с палками, изображая войну. На меня косились, но уже без вчерашнего ужаса. Привыкли, наверное. Или Аксинья словечко замолвила.

— К Петру на подворье идем, — сказала она, сворачивая к крайним хатам. — Он с куренем своим живет. Холостых казаков много, вместе держатся.

За одной из хат обнаружился довольно большой двор, обнесенный плетнем. Внутри – навес, коновязь с парой лошадей, колодец и куча всякого железа, развешанного по стенам. Сабли, пики, топоры, даже пара бердышей. Прямо склад оружия, а не подворье.

В центре двора, на утоптанной до состояния бетона земле, маячила фигура Петра. В одних портах, босой, потный, он махал тяжеленной палкой, имитируя бой с десятком невидимых противников. Движения у него были быстрые, злые, рубящие. Такими не фехтуют, такими мясо рубят.

Рядом на бревнах сидело еще человек пять казаков, таких же здоровых и, судя по рожам, недалеких, но опасных. Охрана, что ли? Или просто зрители для шоу?

— Явились, — Петро остановился, опустил палку и уставился на меня. — А я уж думал, сбежал ночью, стриженый.

— План был, — кивнул я. — Но кормят здесь вкусно, решил остаться.

Казаки хмыкнули. Петро нахмурился: шутку он не оценил.

— Ты мне тут зубы не заговаривай, — рявкнул он. — Атаман сказал учить тебя сабле. Я буду учить. По-нашему, по-казацки. Понял?

— Так точно, — ответил я по привычке.

— Что?

— Понял, говорю.

— То-то же, — Петро подошел ближе. От него разило потом и здоровой злобой. — Но сначала – уговор. Я чужаков не люблю. Тем более таких, которых бабы приводят. Не знаю, кто ты и откуда, но здесь, в Сечи, уважают только силу. Покажешь силу – будешь братом. Не покажешь... — он многозначительно погладил палку.

— Не покажешь — что? Домой отправят? — уточнил я.

— Нет, — усмехнулся один из сидящих, тот самый рыжий, что был вчера у атамана. — Здесь домой не отправляют. Здесь закапывают за курганом. Черви кормить.

— Романтично, — вздохнул я.

— Хватит болтать! — рявкнул Петро. — Выходи, стриженый. Проверим, чего стоишь. Аксинья, отойди. Бабам тут не место.

Аксинья взглянула на меня. В глазах – ни страха, ни тревоги. Спокойствие, уверенность. Она чуть заметно кивнула, мол, давай, покажи им. И отошла к плетню.

Я вышел в центр круга. Петро швырнул мне палку. Я поймал. Палка оказалась тяжелой, из дуба, длиной с саблю. Одним концом толще, другим тоньше. Дисбаланс дикий, таким работать – только руки набивать.

— Дерись, — оскалился Петро, вставая в стойку.

— Погоди, — я поднял руку. — Правила?

— Правила простые, — рыжий подал голос. — До первой крови. Или до потери сознания. Оружие учебное, но кости ломает знатно. Так что не обижайся, если без руки останешься.

— Щедро, — хмыкнул я.

Я посмотрел на Петра. Он был выше меня, тяжелее килограммов на двадцать, с длинными руками и мощной шеей. В чисто силовом единоборстве у меня шансов ноль. Но у нас не борьба, у нас фехтование. А здесь, как учили старые инструктора, главное не сила, а скорость, техника и умение пользоваться ногами.

И еще одно. Я никогда в жизни не держал саблю. Ну, разве что в музее. И палкой махаться в таком весе тоже не приходилось. Но интуитивно я понимал: этот бой нельзя проигрывать. Если я сейчас лягу, меня размажут по этому двору и скормят свиньям. Или червям за курганом. Аксинья, конечно, сильная, но против толпы казаков с ее магией не попрешь.

Значит, нужно выигрывать. Или хотя бы не проиграть вчистую.

— Давай, — сказал я, беря палку двумя руками, как биту.

— А говорили, воин, — скривился Петро. — Держи как саблю, одной!

Я перехватил. Неудобно, тяжело, но ладно.

Петро не стал ждать. Рванул вперед, как носорог, занося палку для рубящего удара сверху. Все просто, грубо, предсказуемо. Таких ударов я в рукопашке сотни раз отводил.

Шаг вправо, корпусом чуть назад. Палка просвистела в сантиметре от моего плеча. Я даже не парировал, просто ушел. Петро по инерции проскочил мимо, споткнулся, но удержался на ногах. Казаки засмеялись.

— Промазал, Петро! — крикнул кто-то. — Бабу б так бил, уже б родила!

Петро развернулся, злой. Теперь он смотрел внимательнее.

— Увертливый, гад, — процедил он.

— Быстрый, — поправил я. — Ты там полегче, а то запыхаешься.

Он снова пошел в атаку. Серия ударов – слева, справа, слева. Без замахов, коротко, зло. Я уходил, отскакивал, блокировал палкой, но каждый блок отдавался болью в кистях. Петро вкладывал в удары всю свою дубовую силу. Еще пара таких блоков, и я просто не смогу сжимать палку.

Надо менять тактику. Я отступил, сделал вид, что споткнулся. Петро, обрадовавшись, рванул добивать. И тут я сделал то, чему нас учили в рукопашке, когда противник тяжелее и сильнее. Подсечка.

Я резко присел, уходя под замах, и левой ногой рубанул по его опорной голени. Не сильно, но четко. Петро охнул, колено подломилось, и он рухнул на землю, как подкошенный дуб.

Во дворе повисла тишина. Петро лежал, пытаясь вскочить, но нога не слушалась. Я стоял над ним, тяжело дыша, и чувствовал, как в животе что-то противно тянет. Рана, черт бы ее побрал.

— Вставай, — сказал я, протягивая руку. — Бой не окончен.

Петро отшвырнул мою руку. Вскочил сам, прихрамывая. Лицо его стало багровым. Унижение, вот что он чувствовал. Здоровый лоб, первый боец, лежит на земле перед каким-то чумазым чужаком.

— Убью! — заорал он и кинулся на меня уже без палки, с голыми руками.

Это было ошибкой. Я ждал этого. Палку в сторону, шаг вперед, захват руки, рывок на себя и короткий удар коленом в солнечное сплетение. Петро сложился пополам, хватая ртом воздух. Я зашел за спину, взял его голову на удушающий.

— Сдавайся, — прошипел я ему в ухо. — Бой кончен. Ты проиграл.

Он дергался, пытаясь сбросить меня, но захват был мертвый. Спецназовский, не рвись даже. Десять секунд, и он поплывет. Пятнадцать – отключится.

— Пусти! — прохрипел он.

— Скажи, что сдаешься.

— Да пошел ты!

Я усилил давление. Петро захрипел, задергался, но я держал. И тут внутри что-то екнуло. Резкая, острая боль в животе, будто кто-то вонзил раскаленный прут. Я охнул, хватка ослабла. Петро рванулся, высвободился, развернулся и со всей дури врезал мне кулачищем в грудь.

Я отлетел к плетню, снес его к чертям и грохнулся на землю. В глазах потемнело, во рту появился привкус крови. Рана, мать ее, открылась. Я чувствовал, как по животу под рубахой разливается тепло.

— Вставай, — Петро навис надо мной. — Вставай, шкура!

Я попытался подняться, но ноги не слушались. В ушах шумело. Казаки вокруг зашумели, кто-то кричал, кто-то ржал. Сквозь пелену я видел лицо Петра – злое, торжествующее. Он поднял кулак для последнего удара.

И тут вмешалась Аксинья.

Она не бежала, не кричала. Просто оказалась рядом, перехватила занесенную руку Петра и отшвырнула его в сторону, как мешок с соломой. Петро отлетел на три метра и грохнулся в пыль. Все замерли.

— Тронешь его и умрешь, — спокойно сказала Аксинья.

Голос у нее был такой, что у меня мурашки побежали по коже. В нем звенела сталь. Чистая, холодная, древняя сталь.

— Ведьма! — заорал кто-то из казаков. — Ведьма мужика защищает! Опомнись, Аксинья! Не твое это дело!

— Мое, — она обвела всех взглядом. — Он под моей рукой. Кто против?

Тишина. Петро поднялся, отряхнулся, но лезть не стал. Смотрел на Аксинью с ненавистью и страхом.

— Все видели, — сказал рыжий, поднимаясь с бревна. — Он его победил. По-честному, пока ноги держали. Потом, правда, сдулся. Но победил.

— Раненый он, — Аксинья помогла мне сесть. — Три дня назад при смерти лежал. У него рана разошлась.

— Так чего молчал? — рыжий удивился.

— А смысл? — я сплюнул кровь. — Вы тут жалостью не богаты.

Казаки переглянулись. В их взглядах появилось что-то новое. Уважение, кажется? Или интерес.

— Дай гляну, — рыжий подошел, отодрал мою рубаху, посмотрел на живот. Присвистнул. — Ну ни хрена себе! И с такой дырой он Петра завалил?

— Заткнись, Остап, — буркнул Петро, но подошел ближе. Глянул на рану, на меня, на Аксинью. Потом нехотя буркнул: — Сильный, гад. И хитрый. Ладно, стриженый, уважаю. Но если б не баба, я б тебя...

— Ты б уже трупом лежал, — перебила Аксинья. — У него рука у тебя на шее была. Еще секунда и ты бы отключился. А потом он бы тебе башку свернул. Он умеет.

Петро замолчал. Казаки загудели.

Аксинья помогла мне встать. Голова кружилась, перед глазами плыло. Но я держался. Спецназ, мать его, привык к нагрузкам. Даже таким, когда кишки наружу лезут.

— Саблю заслужил, — неожиданно сказал Петро. — Хоть и хитрый, как лис. Но смелый. Таким у нас почет.

Он снял с пояса ножны с саблей и протянул мне. Просто так, без злобы, без подковырок.

— Дарю. У меня их две. Эта полегче, для быстрых. Тебе в самый раз.

Я взял. Сабля была легкой, изогнутой, с простой рукоятью, но лезвие блестело на солнце, как зеркало.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — Петро отвернулся. — Лечись. Через неделю спарринг повторим. Я теперь буду осторожней.

— Буду ждать, — усмехнулся я.

Аксинья повела меня к себе. Я шел, опираясь на нее, и чувствовал, как силы утекают, как вода в песок. Хорошо хоть, сознание держалось. Почти.

— Ты зачем полез? — спросила она тихо, когда мы отошли подальше. — Знал же, рана свежая, напрягаться сильно нельзя.

— А ты не видела? — прохрипел я. — Они ж меня сожрали бы. Сразу, как только я отказался бы. Тут только сила правит. Я должен был показать, что я не просто так, что от меня польза будет.

— Показал, — в голосе ее послышалась усмешка. — Теперь они тебя запомнили. Еще бы неделю не ходил, и был бы герой.

— А сейчас кто?

— А сейчас дурак, — ласково сказала она. — Но дурак храбрый. Это здесь ценят.

Я хмыкнул и тут же охнул от боли. Живот горел огнем. Хорошо, что до хаты было недалеко.

— Терпи, воин, — Аксинья открыла дверь. — Сейчас перевяжу. И настоек дам. Поспишь и будешь как новенький.

— Через неделю? — спросил я, падая на лавку.

— Через месяц, — поправила она. — Если повезет.

Я закрыл глаза. В голове шумело, тело ломило, рана ныла, но внутри было... спокойно? Странно. Я только что чуть не убил человека, порвал себе свежую рану, потерял сознание на глазах у толпы, но почему-то чувствовал, что все сделал правильно.

— Спи, — услышал я голос Аксиньи, уплывая в темноту. — Завтра будет новый день. И новые испытания.

— А без них никак? — пробормотал я.

— Никак, — ответила она. — Ты же воин из межмирья. Тебе положено.

И я снова провалился в сон. Без снов, без кошмаров. Просто темнота и покой. И тепло амулета на груди. Как якорь, который не дает утонуть окончательно.

Глава 5

Просыпаться от собственного крика, дело привычное. В спецназе нас учили спать в любых условиях, под любой шум, но не учили просыпаться без кошмаров. Кошмары – это профессиональное. Как мозоли на руках от автомата.

Я сел на лавке, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, рубаха прилипла к спине, в голове еще мелькали картинки: Сирия, песок, взрыв, лицо товарища, которое расплывается красным. Потом вдруг степь, ковыль, чей-то крик. И череп. Огромный, на шесте, смотрит пустыми глазницами прямо в душу.

— Кошмары? — раздалось справа.

Я дернулся и чуть не слетел с лавки. Рядом, на табурете, сидела Аксинья. Спокойная, с кружкой в руках, смотрела на меня без удивления. За окном было темно, только луна светила сквозь мутное оконце.

— Ты что здесь делаешь? — прохрипел я. — Сторожишь меня, как ценного коня?

— Ты кричал, — она пожала плечами. — Пришла проверить.

Я выдохнул, провел рукой по лицу. Ладонь была мокрая от пота.

— Сколько я тут уже?

— Четвертый день.

— Четвертый? — я моргнул. В голове была каша. Помнил разговор с атаманом, помнил схватку с Петром, а дальше провал. — А чего я не помню?

— Ты болел, — она протянула кружку. — Пей. Раны открылись, началась горячка. Я поила тебя травами, меняла повязки. Три дня метался, говорил на непонятном языке.

— И что я говорил?

— Не разобрать, — она покачала головой. — Слова странные, чужие. Я таких слов не знаю.

Я хлебнул из кружки. Взвар был горький, терпкий, но в голове прояснялось.

— Спасибо, — сказал я. — Что вытащила.

— Не за что, — она встала, подошла к окну. — Ты мне нужен живым. Без тебя никак.

— А если бы я умер?

— Не умер бы, — она обернулась. — Я не дала бы. Ты мой воин. Я за тебя отвечаю.

Я допил взвар, поставил кружку на пол. Сидеть было трудно, тело ломило, мышцы ныли, будто я заново родился и сразу пробежал марафон.

— Долго еще болеть буду?

— Смотря как себя поведешь, — она прищурилась. — Если будешь лежать пластом — месяц. Если начнешь потихоньку двигаться, но без глупостей — недели две. Если снова полезешь в драку — похороним.

— Я понял, — вздохнул я. — Режим, покой, никакого героизма. Как в госпитале.

— Кого?

— Неважно. Лекари у нас такие есть. Заставляют лежать, когда болит.

— Умные лекари, — усмехнулась Аксинья. — Ты слушайся, быстрее поправишься.

***

Первые дни после горячки тянулись медленно, как патока. Я вставал, когда уже солнце поднималось высоко, и первым делом тащился во двор подышать, размяться, не дать мышцам совсем закоченеть.

Аксинья следила за мной как ястреб.

— Куда? — рявкала она, стоило мне взять топор покрупнее.

— Дрова поколоть, — оправдывался я.

— Тяжело. Бери колун для лучин. Нащепай понемногу.

Я брал маленький колун и медленно, с паузами, щипал лучину. Руки помнили работу, но тело предательски ныло после каждого десятка движений. Рана под повязкой чесалась – заживала, но стоило перестараться, и она отзывалась тупой тянущей болью.

— Хватит, — командовала Аксинья через полчаса. — Иди отдыхай.

— Я не устал, — бурчал я.

— Я сказала хватит.

Я шел в избу, садился на лавку и просто смотрел в окно. Степь, бескрайняя, золотая, спокойная. Ветер гнал по ковылю волны, и казалось, что это не трава, а море дышит. Где-то там, за горизонтом, собирались хазары. А здесь, в этой маленькой избе, я учился быть живым.

Вечерами приходили люди. Сначала робко, по одному. Потом чаще.

Первым зашел Мирон, сосед, с седой бородой. Принес кринку молока, поставил на стол, сел напротив.

— Поправляйся, — сказал коротко.

— Спасибо, — ответил я.

Он помялся, потом спросил:

— Говорят, ты Петра завалил? В честном бою?

— Завалил, — усмехнулся я. — А потом он меня.

— Это бывает, — Мирон кивнул. — Главное кто последним встал. Петро встал. Но уважение ты заработал. Я видел, как он саблю тебе подарил. Петро просто так не дарит.

— Приятно слышать.

Мирон ушел, а я еще долго сидел и думал: вот она, местная валюта. Не деньги, не золото – уважение. Которое надо заслужить кровью или потом.

***

На третий день Аксинья разрешила мне выходить в село.

— Только без глупостей, — строго сказала она. — Никаких драк, никаких споров. Увидишь Петра, поклонись, спроси, как здоровье. Он оценит.

— Поклониться? — скривился я. — Я вообще-то капитан.

— А здесь ты никто, — отрезала она. — Пока никто. И поклониться старшему по уважению, а не унижение. Это здесь так принято.

Я вздохнул и пошел. Село жило своей жизнью. Бабы тащили воду, мужики чинили сбрую, детвора носилась с палками, изображая войну. На меня косились, но уже не так, как в первый день. Привыкли, наверное.

У колодца я столкнулся с Петром. Он стоял с ведрами, тяжело дыша, видно, только что принес воду.

— Здорово, — сказал я, останавливаясь.

Он поднял голову, глянул исподлобья.

— И ты здоров.

— Как нога? — спросил я, вспомнив наставления Аксиньи.

— Нога? — он усмехнулся. — Нога пройдет. А вот самолюбие... Ты меня, стриженый, при людях опозорил.

— Извини, — сказал я. — Не со зла. Профессиональное.

— Профес…, тфу ты, что это за слова у тебя, — Петро сплюнул. — Ладно, проехали. Аксинья сказала, ты несколько дней в беспамятстве валялся. Это правда?

— Правда.

— Крепкий, — он хмыкнул. — С такой дырой валяться и выжить. Бывалый, видать.

— Бывалый, — согласился я.

Мы помолчали. Потом Петро неожиданно спросил:

— Научишь приемам своим? Ну, которыми ты меня сделал. Я таких не видел.

— Научу, — кивнул я. — Как поправлюсь.

— Договорились, — он подхватил ведра и пошел. На полпути обернулся: — Ты это... не задерживайся. Хазары ждать не будут.

Я смотрел ему вслед и думал: а ведь прогресс. Еще неделю назад он меня убить хотел, а теперь просит научить. Хороший признак.

***

Аксинья встретила меня вопросом:

— Ну как? Помирились?

— Вроде да, — я сел на лавку. — Учителя из меня решил сделать.

— Это хорошо, — она кивнула. — Петро парень простой, но правильный. Если ты ему друг, он за тебя умрет. Если враг, то убьет и не поморщится. Ты ему теперь не враг.

— А кто?

— Пока никто. Но можешь стать другом. Если захочешь.

Я задумался. Дружба в моем мире была понятием условным. Товарищи по оружию, боевые братья – да. Но чтобы просто дружить, без приказа, без задачи... Я забыл, как это.

— Аксинья, — спросил я, — а ты дружила когда-нибудь? По-настоящему?

Она замерла. Потом тихо сказала:

— Было, но очень давно. Она умерла. Я похоронила.

— Прости.

— Ничего. Это жизнь.

Мы сидели в тишине. За окном темнело, зажигались огни в хатах, где-то запели песню – тягучую, грустную, про степь и разлуку.

— Аксинья, — спросил я, — а что за слово такое — «каганец»? Я вчера слышал, бабы говорили: «каганец засвети». Это лампада, что ли?

— Светец, — она усмехнулась. — Лучина в железке. Светит плохо, но дешево. А каганцом иногда жирник называют. Глиняная плошка с салом и фитилем. У нас таких мало, больше лучиной светим.

— Понял, — кивнул я, запоминая. — А «жупан» – это что? Петро вчера ругался на кого-то: «жупан драный».

— Одежда такая, — улыбнулась Аксинья. — Верхняя, вроде кафтана. Но у поляков. А Петро, когда ругается, любого так обозвать может. Ты не обращай внимания.

— А «челядь»?

— Слуги, работники. Но не крепостные, нет. У нас крепостных нет. Вольные люди. А челядью могут назвать, кто работает по найму. Или ругательство, если обзываются.

Я кивал, запоминал. Язык вроде бы русский, а нюансов, как блох на собаке. Старики вообще говорили так, что я только каждое третье слово понимал. «Добре», «годи», «треба», «хлопцы», «жинка». Смысл улавливал по контексту, но иногда вставал в тупик.

Вчера, например, старый дед у колодца спросил меня: «А чи не бачив ты, чоловиче, щоб курка соколом летала?» Я минут пять соображал, что он вообще имеет в виду. Аксинья потом объяснила – это поговорка такая, вроде «а не видал ли ты чуда?».

— Тяжело с нами? — спросила Аксинья, видя мои мучения.

— Терпимо, — честно ответил я. — Но иногда чувствую себя глухонемым. Говорю вроде по-русски, а половину слов мимо ушей пролетает.

— Пройдет, — пообещала она. — Месяц-другой, и будешь своим. Главное не стесняйся переспрашивать. Здесь любопытство не порок. А дураком считать не будут, ты ж чужой, тебе положено.

Я усмехнулся. Положено ему, видите ли. Ладно, буду переспрашивать.

***

Вечером того же дня, когда я уже собрался ложиться, в дверь постучали. Аксинья пошла открывать, и через минуту в избу ввалился Остап, тот самый рыжий, что сидел на бревнах во время моей схватки с Петром.

— Здорово, стриженый! — гаркнул он с порога. — Аксинья, не гони, я по делу!

— Садись, — Аксинья указала на лавку. — Говори.

Остап плюхнулся рядом со мной, хлопнул по плечу так, что я чуть не сложился пополам.

— Я видел, как ты Петра завалил, — с довольной ухмылкой начал он. — Молодец! Я этому бугаю давно говорил: не силой одной, а умом! Он не верил. А ты доказал. Теперь ходит, тренируется, говорит, ты обещал приемы показать.

— Обещал, — подтвердил я, потирая плечо. — Покажу.

— И мне покажи, — Остап подмигнул. — Я тоже хочу уметь так, чтоб любого здорового лба на землю валить.

— Договорились.

— А ты сам откуда? — Остап прищурился. — Аксинья молчит, атаман говорит, что из дальних стран. А из каких? Я много земель знаю, купцов слушал. С Дона, с Волги, с Литвы, с Польши. Откуда ты?

Я задумался. Что отвечать? Правду? Скажет сумасшедший.

— Из-за моря, — сказал я осторожно. — Из-за большого моря. Там земля другая, люди другие. По-другому воюют.

— Из-за моря? — Остап почесал рыжую бороду. — Это где, у турков, что ли?

— Дальше. За турками.

— Не ври, — он хмыкнул. — За турками море кончается. Купцы говорили, там край земли.

— Я оттуда, — улыбнулся я. — С края земли.

Остап посмотрел на меня, потом на Аксинью. Та сидела с каменным лицом.

— Ладно, — махнул он рукой. — Не хочешь говорить, не надо. Главное, что ты за нас. Аксинья плохого не приведет.

— Не приведет, — согласился я.

— Ну, бывай, — Остап встал. — Поправляйся. Через неделю приходи на майдан, казаки собираться будут. Познакомлю с народом. Если Аксинья отпустит.

— Отпущу, — сказала она. — Если здоров будет.

Остап ушел. Я проводил его взглядом.

— Хороший человек, — сказала Аксинья. — Веселый. Троих детей имеет, жинку любит. Воин знатный. С ним дружить — хорошо.

— Я и не против, — пожал я плечами.

— Ты вообще против кого-то? — она усмехнулась. — Сидишь тут, как каменный. Ни злости, ни радости. Я даже не пойму, что у тебя в душе.

— Ничего, — честно сказал я. — Пусто.

— Это пройдет, — она покачала головой. — Здесь нельзя быть пустым. Здесь степь высасывает пустых. Только сильные духом выживают. А сильный духом — это тот, кто чувствует. И боль, и радость. Иначе зачем жить?

Я не ответил. Просто смотрел в окно, на темнеющую степь, и думал о том, что она права. Я действительно перестал чувствовать. Выжигание — так это называлось в спецназе. Когда эмоции отключаются, чтобы не мешали выполнять задачу. А потом не включаются обратно.

— Аксинья, — спросил я, — а как обратно включать?

— Через людей, — просто ответила она. — Через тех, кто станет тебе дорог. Через боль потерь и радость встреч. Через кровь. Здесь, — она коснулась моей груди, там, где сердце, — нельзя жить пустым. Или наполнишь, или умрешь. Выбирай.

— Выбрал уже, — усмехнулся я. — Меня выбрали за меня.

— Значит, учись жить заново.

Я лег. Закрыл глаза. В голове крутились слова Остапа: «край земли», «из-за моря», «не хочешь говорить, не надо». Странные люди. Принимают чужака, кормят, лечат, готовятся умирать вместе. И все потому что Аксинья сказала, что так надо.

Или не только поэтому? Может, они просто устали быть одни? Может, любой союзник, даже такой странный, как я, для них надежда?

Я не знал. Но знал другое, завтра я снова буду щипать лучину, гулять по селу, слушать непонятную речь и учиться быть своим. Потому что выбора нет. Потому что если я сейчас сломаюсь, то подведу не только себя, но и их. Всех этих людей, которые поверили в меня. Поверили в воина из другого мира.

С такими мыслями я и уснул. Без кошмаров. Впервые за много дней.

***

Утро началось с сюрприза.

Я проснулся от того, что кто-то возился у печи. Кто-то чужой. Спросонья дернулся за оружием, но рядом, на табурете, лежал только нож Аксиньи. Я схватил его и сел, готовый к бою.

У печи стояла девчонка. Лет двенадцати, конопатая, с двумя тощими косичками, в длинной выцветшей рубахе. Она обернулась на мое движение и замерла, глядя на нож круглыми глазами.

— Ты чего? — спросила она.

Я выдохнул, опустил нож.

— А ты кто?

— Маринка я, — она шмыгнула носом. — Аксинья послала кашу варить, пока она по делам ушла. Сказала, чтобы я за тобой приглядела и покормила.

— Аксинья ушла? — я огляделся. Действительно, ведьмы не было. — Куда?

— По своим делам, — Маринка пожала плечами. — Она часто уходит. Меня зовет, когда нужно помочь. Я тут рядом живу, через две хаты.

Я отложил нож, сел на лавку. Девчонка смотрела на меня с любопытством, без страха.

— Говорят, ты воин, — сказала она. — Из далеких земель.

— Говорят, — осторожно ответил я.

— А это страшно, так далеко от дома?

— Не знаю, — честно сказал я. — Но здесь конечно страшнее.

— Почему?

— Потому что здесь хазары. А у нас их не было.

— У нас тоже не было, пока не пришли, — вздохнула она. — А теперь каждую весну ждем. Моего батьку убили в прошлом году. И дядьку. Один дед остался. Он меня к Аксинье послал, учиться. Травы собирать, раны лечить. Чтобы я тоже, как она, полезной была.

Я смотрел на эту конопатую девчонку, которая говорила о смерти отца так буднично, как я о смене караула.

— Не боишься? — спросил я.

— Боюсь, — кивнула она. — Но дед говорит: бойся, но делай. Иначе сожрут. Хазары не жалеют ни детей, ни баб. Лучше уметь защищаться, чем плакать.

— Умный у тебя дед.

— Умный, — согласилась она. — Только старый уже. Ему трудно. Я помогаю.

Она помешала кашу в чугунке, ловко, по-взрослому, потом обернулась:

— Ты ешь давай. Аксинья сказала, тебе силы нужны. А то скоро хазары, а ты еле ходишь.

— Хожу нормально, — буркнул я.

— Ага, — она скептически оглядела меня. — Видела я, как ты до ветра ходишь, за плетень держишься.

Я не нашелся что ответить. Девчонка была права, я действительно держался. Слабость еще не прошла.

— Ладно, — сказал я. — Давай кашу. И рассказывай, что тут у вас вообще делается.

Маринка уселась напротив, пока я ел, и болтала без умолку. Про соседей, про казаков, про то, как в прошлом году хазар отбили, про ведьму Аксинью, которую все боятся и уважают, про атамана Игната, который когда-то сам был простым казаком, а теперь командует всей Сечью.

Я слушал вполуха, жевал кашу и думал: вот она, жизнь. Простая, жестокая, настоящая. Без бронежилетов и беспилотников. Без связи и эвакуации. Здесь убивают саблями и стрелами, лечат травами и молитвами, а дети в двенадцать лет уже знают, что такое война.

— Маринка, — спросил я, когда она замолчала, — а ты хочешь, чтобы я хазар победил?

Она посмотрела на меня серьезно.

— Хочу. Тогда батька мой не зря погиб. И дядька. И все, кто погибли. Если ты победишь, значит, они жили не просто так.

— А если не смогу?

— Сможешь, — она встала, подошла к двери. — Аксинья плохого не выберет. Я пойду. Вечером приду, проверю, поел ли ты.

И выскочила за дверь, оставив меня с ложкой в руке и странным чувством внутри.

Я смотрел на дверь и думал: а ведь она права. Я должен. Не потому, что Аксинья призвала. Не потому, что амулет на шее. А потому, что за мной, вот такие дети. Которые верят. Которые надеются. Которые уже потеряли отцов и готовятся терять дальше.

— Твою ж дивизию, — сказал я вслух. — И как меня угораздило?

Ответа не было. Только ветер шумел за окном да где-то далеко пел петух. Обычное утро в семнадцатом веке. Обычное утро в моей новой жизни.

***

Ночью кошмары вернулись.

Я снова был в Сирии. Мы шли по улице, солнце жарило нещадно, пот заливал глаза. Впереди стоял мальчик с автоматом, но это не мальчик, это смерть. Я кричу, но голос не слышен. Падаю, встаю, бегу. Вокруг взрывы, пыль, кровь. Товарищи падают один за другим.

Потом картинка меняется, я в степи. Вокруг костры, черепа на кольях. Всадники скачут по кругу, поют что-то гортанное. Я не понимаю слов, но от них холодеет внутри. Они смотрят на меня и смеются.

Потом появляется Аксинья. Молодая, красивая, в белом. Протягивает руку. Я тянусь, и вдруг она стареет, превращается в старуху, рассыпается в прах.

— Нет! — кричу я.

И просыпаюсь. Сердце колотится где-то в горле, рубаха мокрая, в голове звон. Я сижу, тяжело дыша, пытаясь понять, где реальность, а где сон. Аксинья сидит рядом. На том же табурете, в той же позе. Смотрит спокойно, будто ждала.

— Опять? — спрашиваю я хрипло.

— Опять, — кивает она. — Ты кричал. Громко.

— Прости.

— Не за что. Я же говорила, что буду рядом.

Мы молчим. Я пытаюсь отдышаться, она просто сидит. Потом говорит:

— Ты видел степь. И черепа. И всадников.

Я смотрю на нее. В упор.

— Откуда ты знаешь?

— Я вижу, — она касается своего виска. — Мы связаны амулетом. Когда ты спишь и видишь сны, я иногда их чувствую. Не всегда и не все. Но боль всегда.

— И что это было?

— Не знаю, — она качает головой. — Твои сны, это твои демоны. Ты принес их из своего мира. Они с тобой.

— А степь? Всадники? Это тоже из моего мира?

— Нет, — она смотрит на меня внимательно. — Это уже отсюда. Ты видишь то, что будет. Или то, что может быть. Я не знаю точно. Ты провидец?

— Я спецназовец, — усмехаюсь я. — Я вижу только то, что перед носом.

— Здесь по-другому, — она подается вперед. — Здесь мир тоньше. Ты можешь чувствовать больше, чем привык. Особенно теперь, когда амулет на тебе.

Я трогаю камень на шее. Теплый, чуть пульсирует.

— И что мне с этим делать?

— Ничего, — она пожимает плечами. — Просто знай, что твои сны, не просто сны. Это предупреждения. Или память. Или и то и другое.

— Мои демоны, — говорю я. — Ты говорила, что они со мной всегда. Твои тоже с тобой? Как ты с ними живешь?

Аксинья молчит долго. Потом отвечает:

— Я их не гоню. Они часть меня. Все, кого я не спасла, все, кого потеряла, они здесь, — она касается груди. — Я ношу их в себе. И они дают мне силы идти дальше. Потому что, если я остановлюсь, их жертвы будут напрасны.

— Не сдохнуть от тоски?

— Не сдохнуть от тоски, — кивает она. — Если я сдохну, все, что было, потеряет смысл.

Я смотрю на нее. На синие глаза, на спокойное лицо. И вдруг понимаю, что она знает, о чем говорит. Она четыреста лет смотрела в лицо своим демонам. И выжила.

— А мои? — спрашиваю я. — Что мне с ними делать?

— Не гони, — просто говорит она. — Прими. Они твоя сила. Они сделали тебя тем, кто ты есть. Воином, который не остановится. Который пойдет до конца. Возьми их в руку, как нож, и иди.

— Иди куда?

— Куда судьба поведет, — она усмехается. — Я не знаю твоего пути, Егор. Знаю только, что ты здесь не просто так. И твои демоны здесь не просто так. Используй их.

Мы сидим в темноте. За окном начинает светать. Петухи запели где-то далеко.

— Ладно, — говорю я наконец. — Попробую.

— Попробуй, — она встает. — А сейчас спи. Еще час до рассвета. С утра много работы.

— А ты?

— А я посижу. Подумаю о своих демонах.

Я ложусь. Закрываю глаза. Перед внутренним взором снова степь, черепа и всадники. Но теперь я не отворачиваюсь. Смотрю на них и принимаю.

Утром я снова колол дрова. Солнце вставало над степью, окрашивая ковыль в золото. Воздух был чистый, холодный, пахло полынью и утренним дымом. Где-то мычала корова, лаяли собаки, бабы перекликались у колодца.

Обычное утро в мире, который потихоньку становился моим.

Я взял топор, размахнулся, ударил. Полено раскололось с сухим треском.

— Неплохо, — раздалось сзади.

Я обернулся. У плетня стоял мужик – сосед, кажется. Пожилой, с седой бородой, в потертой свитке.

— Здорово, — сказал я, вытирая пот.

— Здорово, — он кивнул. — Аксинья говорит, ты воин.

— Воин, — согласился я.

— А топором машешь, как мужик простой, — он усмехнулся в усы. — Не обижайся. Это я к тому, что правильный ты. Которые себя выше других ставят, те дрова не колют.

Я не знал, что ответить, поэтому просто кивнул.

— Меня Мироном звать, — сказал мужик. — Я через две хаты живу. Если что надо, заходи. Помогу, чем смогу.

— Спасибо, — сказал я.

Он кивнул и ушел. А я остался стоять с топором в руках и странным чувством внутри. Впервые за все время кто-то из местных заговорил со мной не как с чужаком. Просто, по-человечески.

За обедом я рассказал Аксинье, что приходил сосед.

— Мирон? — она усмехнулась. — Хороший мужик. Троих сыновей похоронил. Старший в прошлом году от хазар погиб. Он знает, что такое потеря. И знает, что такое война. Он в тебе воина видит, вот и подошел.

— А остальные?

— Остальным время нужно, — она пожала плечами. — Ты здесь всего ничего. Для них ты чужой. Пройдет месяц-другой, тогда привыкнут. Если, конечно, себя правильно поведешь.

— Как правильно?

— Не лезь, куда не просят. Помогай, если просят. Не хвались, не ври, не кради. Здесь простые законы. Живи по ним и все будет хорошо.

Я кивнул. Законы простые. Почти как в армии. Почти как в спецназе. Только там – приказы, а здесь – совесть. По совести-то оно везде хорошо бы жить…

— Аксинья, — спросил я, — а сколько у нас времени?

— До чего?

— До хазар. Ты говорила, что они идут.

— Идут, — она помрачнела. — Месяцев пять, может, чуть больше. Шаманы готовятся, войско собирают. По весне начнут. Времени хватит, если не спешить.

— Пять месяцев, — повторил я. — Много.

— Мало, — она покачала головой. — Для того, чтобы научиться воевать по-нашему, мало. Для того, чтобы стать своим, мало. Для того, чтобы победить, вообще нет времени. Но другого не дано.

Я вздохнул. Пять месяцев. Полгода почти. За это время можно многое успеть. Можно саблю освоить, с людьми сойтись.

— Научусь, — сказал я.

Глава 6

Десятый день в этом мире, и я начал привыкать. К запаху полыни по утрам, к мычанию коров, к скрипу журавля над колодцем. К тому, что просыпаешься не от будильника, а от петухов. К тому, что руки болят постоянно, то от топора, то от ведер, то от непонятной работы, которую подкидывала Аксинья.

С Аксиньей мы говорили много. По вечерам, когда работа заканчивалась, она рассказывала о степи, о травах, о казачьих обычаях. Я слушал и запоминал.

— Завтра на площадь пойдешь, — сказала она как-то вечером. — Казаки будут умение показывать. Посмотришь, чему учиться надобно.

— Что за умения? — уточнил я.

– Джигитовка, рубка, стрельба. Молодые хвастаются, старые глядят. Там и атаман будет. Присматривается, кого в дозор брать, кого при себе оставить.

— А мне зачем?

— А затем, — она посмотрела на меня внимательно, — что тебе с ними жить и воевать. Поглядишь, как они умеют. И они на тебя поглядят.

Я кивнул. Логично.

***

Утро выдалось ясное и морозное. Степь за ночь поседела от инея, трава хрустела под ногами, как стеклянная. Я натянул зипун, который Аксинья мне сшила, грубый, колючий, но теплый, и пошел на площадь.

Народу собралось – тьма. Мужики, бабы, дети, все высыпали смотреть. В центре площади расчистили место, поставили плетеные щиты, разложили тыквы на бревнах. Пахло конским потом, дегтем и свежим хлебом откуда-то с краю.

— А, чужак пришел! — гаркнул кто-то. — Давай, становись, погляди, как казаки гуляют!

Я втиснулся в толпу. Рядом стояли бабы в платках, переговаривались вполголоса, показывали на меня пальцами. Я сделал вид, что не замечаю. Первыми выехали молодые. Человек десять на конях, при саблях, в папахах, лихие, разудалые. Кони под ними, один к одному, гривы стриженые, хвосты метелкой.

— Гляди, гляди! — зашумели в толпе.

Казаки разогнались, выстроились в ряд, и вдруг, как врубили! Сабли сверкнули на солнце, и каждый на полном скаку рубанул по тыкве, что лежала на бревне. Тыквы разлетелись в клочья, оранжевые брызги во все стороны.

— Любо! — заорали казаки. — Любо, хлопцы!

Я присвистнул. Это вам не шутки – с коня, в галоп, да еще чтоб ровно попасть. Тут не просто рука нужна, тут глаз алмазный. Но это было только начало.

Следом выехал пожилой, с седой чуприной из-под папахи, с плеткой в руке. Конь под ним – черный, злой, косит глазом, храпит. Казак разогнался и пошел крутить. Да как пошел!

— Оса! — крикнул кто-то. — Оса, глядите!

Я смотрел и не верил глазам. Казак на полном скаку свесился с седла, чуть ли не до земли, и плеткой хлесть! Сбил тыкву с бревна. Потом перекинулся на другой бок и снова хлесть! Конь под ним шел ровно, будто всадника и не было.

— Это Оса, — сказал кто-то рядом. — Он один десятерых стоит. И плеткой любой башке свернет, и саблей, и арканом.

— Арканом? — переспросил я.

— А ты не видел, что ли? Гляди!

Оса убрал плетку, достал аркан – длинную веревку с петлей на конце. Размахнулся, раскрутил над головой и метнул. Петля упала ровно на столб, что стоял в стороне, затянулась. Оса дернул, и столб покачнулся, но устоял. Казаки заржали.

— Слабовато, Оса! — крикнули из толпы.

— Это я для разминки! — крикнул он в ответ и погнал коня дальше.

Я смотрел и понимал: эти люди родились в седле. Для них конь не транспорт, а часть тела. Они им думают, дышат, живут.

Дальше пошли стрельцы. Вернее, лучники. Казаки с луками выехали, разобрали стрелы и начали бить по щитам. Тетива звенела, стрелы втыкались в плетеные мишени ровным рядом, одна к одной.

Потом кто-то крикнул: «А ну, разойдись!» и на площадь вылетел всадник с шашкой наголо. Он гнал коня прямо на щиты, и в последний момент, когда казалось, еще чуть и врежется, рубанул. Шашка вошла в плетень по самую рукоять.

— Любо-о-о! — заорала толпа.

Я выдохнул. Вот это класс. Это не просто умение – это искусство.

— Ну как, чужак? — раздалось за спиной.

Я обернулся. Рядом стоял Петро. Здоровенный, руки в боки, на лице усмешка.

— Впечатляет, — честно сказал я.

— А ты так сможешь?

— Я на коне сидел от силы раз пять в жизни.

— Ну, значит, научим, — он осклабился. — Атаман велел. Иди за мной.

Я пошел следом. Петро привел меня к загону, где стояли кони. Лохматые, низкорослые, злые на вид.

— Это наши, степные, — сказал Петро. — Не те кони, что у панов в конюшнях стоят. Эти сами кого хочешь сожрут. Но если подружитесь — вернее друга не найдешь. Выберем тебе коня.

Я смотрел на лошадей. Они смотрели на меня. В глазах у них читалось примерно то же, что у Петра: «Ну давай, чужак, попробуй, залезь».

— А может, сначала сабля? — спросил я с надеждой.

— Сабля потом, — отрезал Петро. — Без коня ты в степи никто. Хазары на конях, казаки на конях. Кто пеший, тот мертвый. Так что учись.

Он подошел к гнедому мерину, похлопал по шее, что-то прошептал. Конь покосился на меня, но с места не сдвинулся.

— Давай, — Петро кивнул на коня. — Подойди. Поздоровайся.

Я подошел. Конь прянул ухом, но стоял. Я протянул руку, как учили в кино, ладонью вверх, чтобы понюхал. Конь понюхал. Фыркнул.

— Ну, не лягается уже хорошо, — усмехнулся Петро. — Теперь седлать сам будешь.

— А ты покажешь?

— А ты гляди.

Он быстро, ловко оседлал коня. Я запоминал каждое движение. Потом повторил. Криво, косо, подпруга болталась, седло съезжало.

— Э, — Петро поморщился. — Так не годится. Свалишься на первом шагу. Давай заново.

Мы повторяли раз за разом. Петро матерился, я матерился про себя, конь косил глазом и, кажется, тоже матерился. Через час я худо-бедно научился седлать.

— Теперь садись, — скомандовал Петро.

Я вставил ногу в стремя, подпрыгнул, закинул ногу... и чуть не перелетел на другой бок. Конь дернулся. Я вцепился в гриву.

— Держи спину! — орал Петро. — Не горбись! Ноги в стремена!

Я выровнялся. Конь подо мной ходил ходуном. Казалось, еще секунда, и я полечу.

— Сиди, — сказал Петро. — Просто сиди. Привыкай.

Я сидел. Конь переступал с ноги на ногу, я покачивался в такт. Минут через десять страх начал отпускать. Я даже осмелился посмотреть по сторонам.

— Хорош, — Петро подошел ближе. — Слезай. Завтра снова. И послезавтра. Пока не сроднишься.

Я слез. Ноги подкашивались, колени дрожали.

— А сабля когда? — спросил я.

— А сабля сейчас, — он усмехнулся. — Иди за мной.

Мы вышли на пустой край площади. Народ уже разошелся, только мальчишки гоняли тряпичный мяч, да старики сидели на завалинках, грелись на солнышке.

Петро сходил куда-то, принес две сабли. Одну протянул мне.

— Держи. Это учебная, для детей. Туповата, но руку набьешь, тогда острая пойдет.

Я взял. Сабля была тяжелая, неудобная, центр тяжести черт знает где. Я попробовал помахать и едва не выронил.

— Э, — Петро скривился. — Ты ее неси, а не кидай. В руке держи, как... как... — он запнулся, подбирая слово. — Как птаху. Крепко, но нежно. Понял?

— Ни хрена не понял, — честно сказал я.

— Ладно, — он вздохнул. — Гляди.

Он встал в стойку. Легко, расслабленно, сабля в руке будто сама по себе жила. Сделал шаг вперед, рубанул воздух. Еще шаг, еще удар.

— Это основа, — сказал он. — Стойка, шаг, удар. Понял?

— Пытаюсь.

— Повторяй.

Я попробовал. Вышло коряво, неуклюже, сабля тянула руку вниз.

— Ноги шире! — рявкнул Петро. — Левая рука за спину! Голову не суй!

Я переставил ноги, убрал руку, выпрямился. Стало чуть лучше.

— Бей!

Я рубанул. Криво, косо, но рубанул.

— Еще!

Я рубанул еще раз. И еще. И еще. Петро гонял меня по кругу, пока руки не отваливались, а сабля не стала весить пуд.

— Хватит, — сказал он наконец. — На сегодня все. Завтра с утра конь, потом сабля. И так каждый день. Готовься, чужак.

— Я Егор, — выдохнул я, утирая пот.

— Знаю, — он усмехнулся. — Но пока ты для нас чужак. Станешь своим, по имени назову. А пока терпи.

И ушел. Я остался стоять с саблей в руке, смотреть на заходящее солнце. Руки дрожали, спина ныла, ноги подкашивались.

— Нормально, — сказал я вслух. — В спецназе бывало и хуже.

— А кто ж спорит? — раздалось с завалинки.

Я обернулся. Там сидел старик, тот самый, что на выступлениях рядом стоял. Седой, морщинистый, с трубкой в зубах. Смотрел на меня и щурился.

— Садись, чужак, — сказал он. — Отдохни.

Я сел рядом. Ноги гудели, руки тряслись, но в груди разливалось странное тепло. Странное, но приятное.

— Петро-то злой на тебя, — сказал старик, попыхивая трубкой. — А учит правильно. Он хоть и дурак, а саблей владеет, дай бог каждому.

— Научит? — спросил я.

— Научит, — кивнул старик. — Если не убьет раньше. Ты главное терпи. И коня слушай. Конь в степи – половина жизни. Коня поймешь и казаки поймут.

Я кивнул. Коня поймешь... Легко сказать.

— А ты кто? — спросил я.

— Я? — старик усмехнулся. — Я дед Степан. Семьдесят лет в седле. Сто боев за спиной. Теперь вот сижу, на молодых гляжу, вспоминаю.

— Научишь? — спросил я с надеждой.

— Научу, — он хитро прищурился. — Если переживешь Петра. А пока иди отдыхай. Завтра тяжелый день.

Я встал, поклонился (Аксинья учила, что старшим кланяться надо) и пошел к избе. Солнце садилось за степь. Где-то пели девки, пахло дымом и вечерней прохладой. Десятый день в этом мире. И, кажется, я начинал понимать, что здесь по-настоящему важно.

ГЛАВА 6. КОНЬ И САБЛЯ

Двадцатое утро в этом мире встретило меня привычным букетом ощущений – ломота в спине, дрожь в руках и стойкое желание послать все к чертовой матери и остаться лежать на лавке до второго пришествия.

— Вставай, — раздалось надо ухом.

Я приоткрыл один глаз. Аксинья стояла надо мной с кружкой в руке. Пахло мятой и чем-то бодрящим.

— Сегодня воскресенье, — прохрипел я. — У людей выходной.

— Кого?

— Неважно, — я сел, принимая кружку. — Скажи мне, Аксинья, у вас тут хоть один день отдыхают?

— Отдыхают, — она усмехнулась. — Когда помирают.

Я вздохнул и начал подниматься. Тело слушалось с трудом, но куда деваться. Двадцать дней тренировок – конь, сабля, снова конь, снова сабля, превратили меня в ходячую боль. Казаки говорили, что это нормально. Мол, «тело память набирает». Я бы сказал иначе – тело набирает ненависть ко всему живому, особенно к Петру.

— Петро уже у коновязи, — добавила Аксинья, будто прочитав мои мысли. — Ждет.

— Пусть подождет, — буркнул я, натягивая штаны. — Ему полезно.

Но пошел.

Коновязь была за околицей – длинный брус на столбах, где казаки держали лошадей. Моего коня звали Ворон – за масть, черную, с синим отливом. Зверь был пакостный. За двадцать дней он меня, кажется, так и не принял. Терпел, но с таким выражением морды, будто я был досадной ошибкой в его конской жизни.

— Здоров, Ворон, — сказал я, подходя.

Конь прянул ухом, но головы не повернул. Гордый. Петро уже сидел в седле на своем Гнедке. Смотрел на меня насмешливо.

— Долго спишь, чужак. В степи проспишь, хазары разбудят. Саблей по горлу.

— Я в городе привык по будильнику, — огрызнулся я, начиная седлать.

— По че? — не понял Петро.

— Неважно.

Седлать я научился быстро. Руки запомнили последовательность, сначала потник, седло, подпруга, стремена. Ворон стоял смирно, но я знал, что как только сяду, начнет выделываться.

— Сегодня будем учиться рубке с коня, — объявил Петро, когда я взгромоздился в седло. — Вчера на земле махал, сегодня на коне будем.

— Я еще на коне ездить толком не умею, — напомнил я.

— Вот и научишься сразу двум делам, — осклабился Петро. — Степь не ждет. Хазары по весне придут. А ты пока что как куль с мукой в седле сидишь.

Он тронул коня и поехал в степь. Я вздохнул, тронул Ворона, и едва не вылетел, когда тот с места взял в галоп.

— Держи спину! — донеслось спереди. — Ноги в стремена! Руки расслабь!

— Легко сказать, — прошипел я, вцепившись в гриву.

Мы ехали к месту, где казаки устроили учебное поле. Там стояли плетеные чучела, набитые соломой, лежали тыквы на бревнах, торчали шесты с пучками сена для рубки.

Петро остановился, развернул коня.

— Гляди, — сказал он. — Я покажу.

Он выхватил саблю, пришпорил Гнедка и понесся. На полном скаку рубанул чучело – голова слетела, солома брызнула в стороны. Развернулся, на обратном пути снес тыкву – чисто, ровно, половинки разлетелись.

— Любо? — крикнул он, подъезжая.

— Любо, — согласился я.

— Теперь ты.

Я достал саблю. Ворон подо мной заплясал, чувствовал мою неуверенность.

— Но, — сказал я, тронув поводья.

Ворон пошел. Шагом. Я попробовал пришпорить, он дернулся, а я едва не вылетел.

— Не спеши! — орал Петро. — Сначала шагом! Руку вытяни!

Я вытянул руку с саблей. Ворон шел, я балансировал. Чучело приближалось.

— Бей! — рявкнул Петро.

Я рубанул. Сабля чиркнула по плетню, вырвала клок соломы, но чучело даже не покачнулось. Зато я едва не слетел, Ворон от неожиданного движения шарахнулся в сторону.

— Тьфу! — Петро сплюнул. — Ты рубить собрался или чучело щекотать?

— Я собрался не убиться, — честно ответил я, выравнивая коня.

— Соберешься потом. Давай еще раз.

Я поехал снова. И снова. И снова. Ворон начал понимать, что от него хотят, и перестал дергаться. К десятому заходу я смог рубануть чуть сильнее, солома полетела гуще.

— Уже не срам, — оценил Петро. — Но все равно плохо.

— Спасибо, — буркнул я. — Поддержка чувствуется.

— Чего?

— Неважно.

Через час я выдохся окончательно. Рука с саблей опускалась, спина ныла, в глазах рябило. Петро, наоборот, был свеж и бодр.

— Слезай, — скомандовал он. — Коня напои, отдохни. Потом рукопашный бой.

— Рукопашный? — я оживился. — Это я умею.

— Поглядим, — усмехнулся Петро.

Мы отвели коней к водопою. Ворон пил жадно, кося на меня глазом. Я погладил его по шее, не отблагодарил конечно, но хоть не укусил и то прогресс. Потом мы вернулись на площадь. Там уже собирались казаки, кто просто так сидел, кто тренировался. Увидев нас, заулюлюкали.

— Петро, опять чужака мучаешь?

— Учу, — важно ответил Петро. — А ну, освободите место.

Казаки расступились, образовав круг. Я вышел в центр. Петро напротив.

— Руками, — сказал он. — Без сабель. До сдачи. Готов?

— Готов, — я усмехнулся. — А ты?

— А я всегда готов.

Он ринулся сразу. Здоровый, сильный, накачанный, он привык давить массой. Размахнулся, а я ушел. Еще удар, я нырнул под руку. Третий удар – блок, захват, попытка броска.

Петро устоял. Удивился, но устоял.

— А ты шустрый, — сказал он, сбрасывая мою руку. — Ну-ка, еще.

Мы схлестнулись. Петро бил сильно, но прямолинейно. Я уходил, нырял, перекатывался, искал момент. И нашел. Он замахнулся, открыв бок. Я шагнул вперед, перехватил руку, дернул на себя и вбок, подсек ногу. Петро рухнул как подкошенный. Я мгновенно оказался сверху, колено на груди, локоть к горлу.

— Сдавайся, — выдохнул я.

Тишина. А потом гогот.

— Петро, ты баба? — орали казаки. – Петро, тебя чужак завалил!

Петро подо мной зарычал, дернулся, но я держал крепко.

— Пусти! — рявкнул он.

— Сначала скажи.

— Да сдаюсь я, сдаюсь! — он стукнул кулаком по земле.

Я отпустил, встал, отряхнулся. Петро поднялся, злой как черт, но в глазах, не только злость, но и толика уважения промелькнуло. И тут прогресс.

— Откуда ты это умеешь? — спросил он, отряхиваясь.

— У нас так учат, — пожал я плечами. — Без оружия драться. Когда патроны кончаются.

— Патроны?

— Ну... стрелы, — пояснил я. — Когда стрелы кончаются.

— А, — он кивнул. — Понятно. Ладно, руками ты силен. А саблей пока нет. Будем учить дальше.

— Буду благодарен.

Казаки расходились, обсуждая увиденное. Кто-то хлопал меня по плечу, кто-то качал головой. Петро стоял рядом, смотрел в сторону.

— Петро, — сказал я. — Спасибо за науку.

— Не за что, — буркнул он. — Ты хоть и чужак, а воин ладный. Жалко, если хазары убьют.

— Я не собираюсь умирать.

— Все так говорят, — он усмехнулся. — А степь сама решает.

И ушел.

***

Вечером я сидел на завалинке, грел натруженные руки. Аксинья вышла, села рядом.

— Слышала, ты Петра положил.

— Он сам виноват. Лесой прет, а надо хитрее.

— Хитрее, — она усмехнулась. — Ты у нас хитрый, да?

— Приходится.

Мы помолчали. Зажигались звезды, пахло вечерней прохладой и полынью.

— Аксинья, — спросил я. — А почему казаки так держатся за свои обычаи? За саблю эту, за коня? Я понимаю, степь, война, но...

— А ты представь, — она повернулась ко мне. — Что у тебя ничего нет. Ни дома, ни города, ни стены каменной. Только конь, сабля да степь вокруг. И враги, которых больше, чем звезд на небе. Как выжить?

— Не знаю.

— А они знают. Конь – семья. Сабля сама жизнь. Традиция и память предков основа существования и закон. Кто это забывает, тот умирает. И не только сам, а род его умирает. Потому и держатся. Потому и тебя учат. Ты теперь часть этого. Хочешь или нет.

— Я не просил, — тихо сказал я.

— Знаю, — она кивнула. — Но так вышло. Принимай.

Я смотрел на звезды. Где-то там, за ними, осталась моя прошлая жизнь. А здесь новая. С конем, саблей и казаками, которые начинают потихоньку принимать чужака.

— Приму, — сказал я. — Куда деваться.

На следующее утро я встал сам. Тело болело, но уже привычно. Выпил взвар, пожевал хлеба, пошел к коновязи. Ворон встретил меня фырканьем. Я оседлал его быстро, ловко. Петро уже ждал на площади.

— Сегодня рубка с ходу, — сказал он. — И стрельба из лука.

— Я из лука не умею.

— Научим. Садись.

Я сел в седло. Ворон на удивление стоял смирно.

— Поехали.

Мы поехали в степь. Утро было ясное, морозное, трава хрустела под копытами. Где-то кричали птицы, пахло свежестью.

— Смотри, — Петро показал на чучела вдалеке. — Три штуки. Надо на скаку срубить все.

— Сразу три?

— А хазары будут по одному подходить? — усмехнулся он. — Давай, покажи, чему научился.

Я пришпорил Ворона. Тон пошел, набирая скорость. Первое чучело рубанул, солома брызнула. Второе с разворота, чистый удар вышел. Третье – чуть промахнулся, задел край.

— Неплохо, — оценил Петро. — Для начала сойдет. А теперь лук.

Он протянул мне лук, небольшой, удобный, с тетивой из жил. И колчан со стрелами.

— Цель – вон тот щит. С коня стреляй.

Я взял лук, вложил стрелу. Ворон подо мной переступал, мешая прицелиться.

— Тпру, — сказал я, успокаивая коня.

Натянул тетиву, выдохнул, выстрелил. Стрела ушла в небо, даже близко не попав в щит.

— Э, — Петро заржал. — Это ты воробьев пугать собрался?

— Я же говорил, что не умею.

— Вижу. Давай еще.

Я стрелял раз за разом. Попал только на десятый, да и то в край щита.

— Ладно, — Петро махнул рукой. — С луком учиться будем долго. Это не сабля. Тут сноровка нужна, глазомер. Но для начала сойдет. Хазары тоже не сразу стрелять научились.

— Спасибо, утешил, — буркнул я.

— А ты не кисни, — он хлопнул меня по плечу. — Ты за двадцать дней столько освоил, сколько иные за полгода не берут. И конь тебя слушается. И сабля руку запомнила. И руками ты любого положишь. Так что молодец. Хоть и чужак.

Я посмотрел на него. Петро улыбался. Впервые за все время, не скалился, не усмехался, а просто улыбался.

— Спасибо, Петро, — сказал я.

— Не за что, Егор, — ответил он. И назвал по имени.

Мы поехали обратно. Солнце поднималось над степью, обещая новый день. И впервые за долгое время я почувствовал, что не чужой. Почти свой.

На следующий день, когда я пришел к коновязи, меня ждал сюрприз. Петро был не один. Рядом с ним стояли Остап, двое незнакомых казаков, коренастый чернявый и долговязый рыжий, чем-то похожий на Остапа, видимо, родственник, и даже старый Мирон приковылял, опираясь на палку.

— Чего это? — насторожился я.

— Ты вчера говорил, что у вас там, откуда ты, учат без оружия драться, — Петро почесал бороду. — Мы подумали... Покажи.

— В смысле покажи?

— В смысле научи, — Остап шагнул вперед. — Ты Петра два раза завалил, приемами какими-то непонятными. Мы тоже хотим. Хазары, они ведь тоже в саблях сильны, а в рукопашную, может, слабее? Если мы их с коней стащим да по-твоему, по-хитрому...

Я оглядел эту разношерстную компанию. Петро здоровый лось, Остап шустрый, но коренастый, двое незнакомцев один похож на медведя, второй на жердь, и Мирон, которому лет под шестьдесят, с больной ногой.

— Тренироваться надо, — сказал я. — Но это долго. Да и больно будет.

— Мы привычные, — хмыкнул чернявый. — Меня, кстати, Демидом звать. А это Игнат-младший, — он кивнул на долговязого. — Племянник атамана.

— А я Мирон, ты меня знаешь, — старик прищурился. — Мне для себя. Внучку растить надо. А с ногой моей только хитростью и брать. Научишь?

Я смотрел на них и понимал: это тот самый момент, когда из чужака превращаешься в своего. Не через драку, не через кровь, а через дело. Общее дело.

— Ладно, — сказал я. — Раздевайтесь.

— Чего? — удивился Петро.

— Пояса снимите, рубахи ослабьте. Стесняться некогда. Покажу, как стоять, как падать, как руку ломать, если что.

Они переглянулись, но подчинились. Я вышел в центр круга.

— Смотрите, — начал я. — Главное в рукопашной не сила. Главное – центр тяжести и рычаги. Вас учили бить кулаком в морду. Это хорошо, когда морда рядом. А если она выше, если на коне, если закована в железо? Надо валить на землю. А на земле добивать.

— Как? — спросил Остап.

— По-разному. Давай, Остап, выходи. Нападай.

Остап вышел, встал в стойку – руки сжаты, корпус вперед.

— Не так, — я покачал головой. — Ты как борец стоишь, ждешь, когда схватят. А надо двигаться. Иди на меня.

Остап пошел. Размахнулся, я нырнул под руку, захватил запястье, дернул, подсек ногу. Остап шмякнулся на землю, не успев даже охнуть.

— Вот так, — сказал я, отпуская его. — Видели?

— Ни хрена себе, — выдохнул чернявый Демид. — А можно помедленнее?

— Можно. Вставай, Остап. Показываю медленно.

Мы начали с азов. Стойка, перемещения, захваты. Я показывал, как уходить с линии атаки, как использовать инерцию противника, как бить коленом, локтем, головой, в тех местах, где это реально работает.

— А это зачем? — удивился Игнат-младший, когда я показал удар головой. — Мы ж не козлы, чтоб лбами биться.

— В ближнем бою, когда саблю выбили, и схватиться нечем, голова оружие, — пояснил я. — Только бить надо не лбом, а верхней частью, в переносицу или в челюсть. Если в шлем бить бесполезно, но в морду без шлема, самое то.

— А если доспехи? — спросил Петро.

— Тогда валить и добивать ножом. В подмышку, в пах, под шлем, в горло. Там, где брони нет.

— Грязные приемы, — заметил Мирон.

— Война — грязное дело, — парировал я. — Чистыми руками на ней только умирают.

Казаки переглянулись, но спорить не стали.

Через час мы отрабатывали падения. Это была жесть. Они падали так, будто специально хотели расшибиться в лепешку, тяжело, неуклюже, с грохотом.

— Мягче! — орал я. — Не спиной, а боком! Руку выставляй, но не ломай! Группируйся, мать вашу!

— Он нас матом кроет, как бабуек, — хихикал Остап, поднимаясь из пыли.

— А ты как хотел? — огрызнулся я. — Вежливости учить? Ты падать учись, пока шея цела.

Мирон, к моему удивлению, схватывал лучше всех. Старик не пытался прыгать и кувыркаться, но захваты делал четко, используя свою больную ногу как опору, а палку, как рычаг.

— У тебя талант, — сказал я ему, когда он ловко вывернулся из моего захвата. — Ты где так научился?

— Жизнь научила, — усмехнулся он. — Я, пока молодой был, тоже здоровый был. А потом ногу сломали, думал, все, не воин. А ты показываешь и оказывается, можно и так. С хитростью.

— Можно, — подтвердил я. — Война не про мышцы, война про голову. Чем умнее, тем дольше живешь.

К полудню мы все выдохлись. Казаки валялись на траве, постанывая, но на лицах довольные улыбки.

— Завтра продолжим? — спросил Петро, приподнимаясь.

— Завтра продолжим, — кивнул я. — Но сначала конь и сабля. Рукопашка это хорошо, но в степи без коня ты никто.

— Учитель, блин, — проворчал Остап. — Командует, как атаман.

— Хочешь научиться терпи, — отрезал я. — Не хочешь вали.

— Хочу, хочу, — замахал он руками. — Я ж не спорю. Просто интересно, откуда ты такой взялся, что и саблей машешь, и руками дерешься, и разговариваешь, как атаман?

Я промолчал. Не рассказывать же им про спецназ, про Сирию, про другой мир. Пока рано. А может, и никогда не расскажу.

— Издалека я, — сказал, как всегда. — Очень издалека.

— Ладно, — поднялся Петро. — Спасибо за науку, Егор. Завтра, значит, с утра как обычно?

— Как обычно, — подтвердил я.

Казаки разошлись. Я остался стоять посреди учебного поля, глядя им вслед. Солнце пекло, в степи стрекотали кузнечики, пахло полынью и потом. И вдруг я понял: я здесь не просто выживаю. Я здесь живу. По-настоящему. С людьми, которые начинают становиться... почти друзьями.

— Егор! — окликнула меня Аксинья. Она стояла у плетня, смотрела с усмешкой. — Идем обедать. А то отощаешь со своими учениками.

— Иду, — отозвался я.

И пошел. Есть хотелось зверски. А еще хотелось рассказать ей, как ловко Мирон захваты делает, как Петро впервые улыбнулся, когда у него получилось уйти из захвата, как Остап матерился, падая в пыль, но вставал снова.

Наверное, это и есть жизнь. Настоящая. Когда тебе есть, кому рассказывать.

Глава 7

Двадцатое утро в этом мире встретило меня привычным букетом ощущений – ломота в спине, дрожь в руках и стойкое желание послать все к чертовой матери и остаться лежать на лавке до второго пришествия.

— Вставай, — раздалось надо ухом.

Я приоткрыл один глаз. Аксинья стояла надо мной с кружкой в руке. Пахло мятой и чем-то бодрящим.

— Сегодня воскресенье, — прохрипел я. — У людей выходной.

— Кого?

— Неважно, — я сел, принимая кружку. — Скажи мне, Аксинья, у вас тут хоть один день отдыхают?

— Отдыхают, — она усмехнулась. — Когда помирают.

Я вздохнул и начал подниматься. Тело слушалось с трудом, но куда деваться. Двадцать дней тренировок – конь, сабля, снова конь, снова сабля, превратили меня в ходячую боль. Казаки говорили, что это нормально. Мол, «тело память набирает». Я бы сказал иначе – тело набирает ненависть ко всему живому, особенно к Петру.

— Петро уже у коновязи, — добавила Аксинья, будто прочитав мои мысли. — Ждет.

— Пусть подождет, — буркнул я, натягивая штаны. — Ему полезно.

Но пошел.

Коновязь была за околицей – длинный брус на столбах, где казаки держали лошадей. Моего коня звали Ворон – за масть, черную, с синим отливом. Зверь был пакостный. За двадцать дней он меня, кажется, так и не принял. Терпел, но с таким выражением морды, будто я был досадной ошибкой в его конской жизни.

— Здоров, Ворон, — сказал я, подходя.

Конь прянул ухом, но головы не повернул. Гордый. Петро уже сидел в седле на своем Гнедке. Смотрел на меня насмешливо.

— Долго спишь, чужак. В степи проспишь, хазары разбудят. Саблей по горлу.

— Я в городе привык по будильнику, — огрызнулся я, начиная седлать.

— По че? — не понял Петро.

— Неважно.

Седлать я научился быстро. Руки запомнили последовательность, сначала потник, седло, подпруга, стремена. Ворон стоял смирно, но я знал, что как только сяду, начнет выделываться.

— Сегодня будем учиться рубке с коня, — объявил Петро, когда я взгромоздился в седло. — Вчера на земле махал, сегодня на коне будем.

— Я еще на коне ездить толком не умею, — напомнил я.

— Вот и научишься сразу двум делам, — осклабился Петро. — Степь не ждет. Хазары по весне придут. А ты пока что как куль с мукой в седле сидишь.

Он тронул коня и поехал в степь. Я вздохнул, тронул Ворона, и едва не вылетел, когда тот с места взял в галоп.

— Держи спину! — донеслось спереди. — Ноги в стремена! Руки расслабь!

— Легко сказать, — прошипел я, вцепившись в гриву.

Мы ехали к месту, где казаки устроили учебное поле. Там стояли плетеные чучела, набитые соломой, лежали тыквы на бревнах, торчали шесты с пучками сена для рубки.

Петро остановился, развернул коня.

— Гляди, — сказал он. — Я покажу.

Он выхватил саблю, пришпорил Гнедка и понесся. На полном скаку рубанул чучело – голова слетела, солома брызнула в стороны. Развернулся, на обратном пути снес тыкву – чисто, ровно, половинки разлетелись.

— Любо? — крикнул он, подъезжая.

— Любо, — согласился я.

— Теперь ты.

Я достал саблю. Ворон подо мной заплясал, чувствовал мою неуверенность.

— Но, — сказал я, тронув поводья.

Ворон пошел. Шагом. Я попробовал пришпорить, он дернулся, а я едва не вылетел.

— Не спеши! — орал Петро. — Сначала шагом! Руку вытяни!

Я вытянул руку с саблей. Ворон шел, я балансировал. Чучело приближалось.

— Бей! — рявкнул Петро.

Я рубанул. Сабля чиркнула по плетню, вырвала клок соломы, но чучело даже не покачнулось. Зато я едва не слетел, Ворон от неожиданного движения шарахнулся в сторону.

— Тьфу! — Петро сплюнул. — Ты рубить собрался или чучело щекотать?

— Я собрался не убиться, — честно ответил я, выравнивая коня.

— Соберешься потом. Давай еще раз.

Я поехал снова. И снова. И снова. Ворон начал понимать, что от него хотят, и перестал дергаться. К десятому заходу я смог рубануть чуть сильнее, солома полетела гуще.

— Уже не срам, — оценил Петро. — Но все равно плохо.

— Спасибо, — буркнул я. — Поддержка чувствуется.

— Чего?

— Неважно.

Через час я выдохся окончательно. Рука с саблей опускалась, спина ныла, в глазах рябило. Петро, наоборот, был свеж и бодр.

— Слезай, — скомандовал он. — Коня напои, отдохни. Потом рукопашный бой.

— Рукопашный? — я оживился. — Это я умею.

— Поглядим, — усмехнулся Петро.

Мы отвели коней к водопою. Ворон пил жадно, кося на меня глазом. Я погладил его по шее, не отблагодарил конечно, но хоть не укусил и то прогресс. Потом мы вернулись на площадь. Там уже собирались казаки, кто просто так сидел, кто тренировался. Увидев нас, заулюлюкали.

— Петро, опять чужака мучаешь?

— Учу, — важно ответил Петро. — А ну, освободите место.

Казаки расступились, образовав круг. Я вышел в центр. Петро напротив.

— Руками, — сказал он. — Без сабель. До сдачи. Готов?

— Готов, — я усмехнулся. — А ты?

— А я всегда готов.

Он ринулся сразу. Здоровый, сильный, накачанный, он привык давить массой. Размахнулся, а я ушел. Еще удар, я нырнул под руку. Третий удар – блок, захват, попытка броска.

Петро устоял. Удивился, но устоял.

— А ты шустрый, — сказал он, сбрасывая мою руку. — Ну-ка, еще.

Мы схлестнулись. Петро бил сильно, но прямолинейно. Я уходил, нырял, перекатывался, искал момент. И нашел. Он замахнулся, открыв бок. Я шагнул вперед, перехватил руку, дернул на себя и вбок, подсек ногу. Петро рухнул как подкошенный. Я мгновенно оказался сверху, колено на груди, локоть к горлу.

— Сдавайся, — выдохнул я.

Тишина. А потом гогот.

— Петро, ты баба? — орали казаки. – Петро, тебя чужак завалил!

Петро подо мной зарычал, дернулся, но я держал крепко.

— Пусти! — рявкнул он.

— Сначала скажи.

— Да сдаюсь я, сдаюсь! — он стукнул кулаком по земле.

Я отпустил, встал, отряхнулся. Петро поднялся, злой как черт, но в глазах, не только злость, но и толика уважения промелькнуло. И тут прогресс.

— Откуда ты это умеешь? — спросил он, отряхиваясь.

— У нас так учат, — пожал я плечами. — Без оружия драться. Когда патроны кончаются.

— Патроны?

— Ну... стрелы, — пояснил я. — Когда стрелы кончаются.

— А, — он кивнул. — Понятно. Ладно, руками ты силен. А саблей пока нет. Будем учить дальше.

— Буду благодарен.

Казаки расходились, обсуждая увиденное. Кто-то хлопал меня по плечу, кто-то качал головой. Петро стоял рядом, смотрел в сторону.

— Петро, — сказал я. — Спасибо за науку.

— Не за что, — буркнул он. — Ты хоть и чужак, а воин ладный. Жалко, если хазары убьют.

— Я не собираюсь умирать.

— Все так говорят, — он усмехнулся. — А степь сама решает.

И ушел.

***

Вечером я сидел на завалинке, грел натруженные руки. Аксинья вышла, села рядом.

— Слышала, ты Петра положил.

— Он сам виноват. Лесой прет, а надо хитрее.

— Хитрее, — она усмехнулась. — Ты у нас хитрый, да?

— Приходится.

Мы помолчали. Зажигались звезды, пахло вечерней прохладой и полынью.

— Аксинья, — спросил я. — А почему казаки так держатся за свои обычаи? За саблю эту, за коня? Я понимаю, степь, война, но...

— А ты представь, — она повернулась ко мне. — Что у тебя ничего нет. Ни дома, ни города, ни стены каменной. Только конь, сабля да степь вокруг. И враги, которых больше, чем звезд на небе. Как выжить?

— Не знаю.

— А они знают. Конь – семья. Сабля сама жизнь. Традиция и память предков основа существования и закон. Кто это забывает, тот умирает. И не только сам, а род его умирает. Потому и держатся. Потому и тебя учат. Ты теперь часть этого. Хочешь или нет.

— Я не просил, — тихо сказал я.

— Знаю, — она кивнула. — Но так вышло. Принимай.

Я смотрел на звезды. Где-то там, за ними, осталась моя прошлая жизнь. А здесь новая. С конем, саблей и казаками, которые начинают потихоньку принимать чужака.

— Приму, — сказал я. — Куда деваться.

На следующее утро я встал сам. Тело болело, но уже привычно. Выпил взвар, пожевал хлеба, пошел к коновязи. Ворон встретил меня фырканьем. Я оседлал его быстро, ловко. Петро уже ждал на площади.

— Сегодня рубка с ходу, — сказал он. — И стрельба из лука.

— Я из лука не умею.

— Научим. Садись.

Я сел в седло. Ворон на удивление стоял смирно.

— Поехали.

Мы поехали в степь. Утро было ясное, морозное, трава хрустела под копытами. Где-то кричали птицы, пахло свежестью.

— Смотри, — Петро показал на чучела вдалеке. — Три штуки. Надо на скаку срубить все.

— Сразу три?

— А хазары будут по одному подходить? — усмехнулся он. — Давай, покажи, чему научился.

Я пришпорил Ворона. Тон пошел, набирая скорость. Первое чучело рубанул, солома брызнула. Второе с разворота, чистый удар вышел. Третье – чуть промахнулся, задел край.

— Неплохо, — оценил Петро. — Для начала сойдет. А теперь лук.

Он протянул мне лук, небольшой, удобный, с тетивой из жил. И колчан со стрелами.

— Цель – вон тот щит. С коня стреляй.

Я взял лук, вложил стрелу. Ворон подо мной переступал, мешая прицелиться.

— Тпру, — сказал я, успокаивая коня.

Натянул тетиву, выдохнул, выстрелил. Стрела ушла в небо, даже близко не попав в щит.

— Э, — Петро заржал. — Это ты воробьев пугать собрался?

— Я же говорил, что не умею.

— Вижу. Давай еще.

Я стрелял раз за разом. Попал только на десятый, да и то в край щита.

— Ладно, — Петро махнул рукой. — С луком учиться будем долго. Это не сабля. Тут сноровка нужна, глазомер. Но для начала сойдет. Хазары тоже не сразу стрелять научились.

— Спасибо, утешил, — буркнул я.

— А ты не кисни, — он хлопнул меня по плечу. — Ты за двадцать дней столько освоил, сколько иные за полгода не берут. И конь тебя слушается. И сабля руку запомнила. И руками ты любого положишь. Так что молодец. Хоть и чужак.

Я посмотрел на него. Петро улыбался. Впервые за все время, не скалился, не усмехался, а просто улыбался.

— Спасибо, Петро, — сказал я.

— Не за что, Егор, — ответил он. И назвал по имени.

Мы поехали обратно. Солнце поднималось над степью, обещая новый день. И впервые за долгое время я почувствовал, что не чужой. Почти свой.

На следующий день, когда я пришел к коновязи, меня ждал сюрприз. Петро был не один. Рядом с ним стояли Остап, двое незнакомых казаков, коренастый чернявый и долговязый рыжий, чем-то похожий на Остапа, видимо, родственник, и даже старый Мирон приковылял, опираясь на палку.

— Чего это? — насторожился я.

— Ты вчера говорил, что у вас там, откуда ты, учат без оружия драться, — Петро почесал бороду. — Мы подумали... Покажи.

— В смысле покажи?

— В смысле научи, — Остап шагнул вперед. — Ты Петра два раза завалил, приемами какими-то непонятными. Мы тоже хотим. Хазары, они ведь тоже в саблях сильны, а в рукопашную, может, слабее? Если мы их с коней стащим да по-твоему, по-хитрому...

Я оглядел эту разношерстную компанию. Петро здоровый лось, Остап шустрый, но коренастый, двое незнакомцев один похож на медведя, второй на жердь, и Мирон, которому лет под шестьдесят, с больной ногой.

— Тренироваться надо, — сказал я. — Но это долго. Да и больно будет.

— Мы привычные, — хмыкнул чернявый. — Меня, кстати, Демидом звать. А это Игнат-младший, — он кивнул на долговязого. — Племянник атамана.

— А я Мирон, ты меня знаешь, — старик прищурился. — Мне для себя. Внучку растить надо. А с ногой моей только хитростью и брать. Научишь?

Я смотрел на них и понимал: это тот самый момент, когда из чужака превращаешься в своего. Не через драку, не через кровь, а через дело. Общее дело.

— Ладно, — сказал я. — Раздевайтесь.

— Чего? — удивился Петро.

— Пояса снимите, рубахи ослабьте. Стесняться некогда. Покажу, как стоять, как падать, как руку ломать, если что.

Они переглянулись, но подчинились. Я вышел в центр круга.

— Смотрите, — начал я. — Главное в рукопашной не сила. Главное – центр тяжести и рычаги. Вас учили бить кулаком в морду. Это хорошо, когда морда рядом. А если она выше, если на коне, если закована в железо? Надо валить на землю. А на земле добивать.

— Как? — спросил Остап.

— По-разному. Давай, Остап, выходи. Нападай.

Остап вышел, встал в стойку – руки сжаты, корпус вперед.

— Не так, — я покачал головой. — Ты как борец стоишь, ждешь, когда схватят. А надо двигаться. Иди на меня.

Остап пошел. Размахнулся, я нырнул под руку, захватил запястье, дернул, подсек ногу. Остап шмякнулся на землю, не успев даже охнуть.

— Вот так, — сказал я, отпуская его. — Видели?

— Ни хрена себе, — выдохнул чернявый Демид. — А можно помедленнее?

— Можно. Вставай, Остап. Показываю медленно.

Мы начали с азов. Стойка, перемещения, захваты. Я показывал, как уходить с линии атаки, как использовать инерцию противника, как бить коленом, локтем, головой, в тех местах, где это реально работает.

— А это зачем? — удивился Игнат-младший, когда я показал удар головой. — Мы ж не козлы, чтоб лбами биться.

— В ближнем бою, когда саблю выбили, и схватиться нечем, голова оружие, — пояснил я. — Только бить надо не лбом, а верхней частью, в переносицу или в челюсть. Если в шлем бить бесполезно, но в морду без шлема, самое то.

— А если доспехи? — спросил Петро.

— Тогда валить и добивать ножом. В подмышку, в пах, под шлем, в горло. Там, где брони нет.

— Грязные приемы, — заметил Мирон.

— Война — грязное дело, — парировал я. — Чистыми руками на ней только умирают.

Казаки переглянулись, но спорить не стали.

Через час мы отрабатывали падения. Это была жесть. Они падали так, будто специально хотели расшибиться в лепешку, тяжело, неуклюже, с грохотом.

— Мягче! — орал я. — Не спиной, а боком! Руку выставляй, но не ломай! Группируйся, мать вашу!

— Он нас матом кроет, как бабуек, — хихикал Остап, поднимаясь из пыли.

— А ты как хотел? — огрызнулся я. — Вежливости учить? Ты падать учись, пока шея цела.

Мирон, к моему удивлению, схватывал лучше всех. Старик не пытался прыгать и кувыркаться, но захваты делал четко, используя свою больную ногу как опору, а палку, как рычаг.

— У тебя талант, — сказал я ему, когда он ловко вывернулся из моего захвата. — Ты где так научился?

— Жизнь научила, — усмехнулся он. — Я, пока молодой был, тоже здоровый был. А потом ногу сломали, думал, все, не воин. А ты показываешь и оказывается, можно и так. С хитростью.

— Можно, — подтвердил я. — Война не про мышцы, война про голову. Чем умнее, тем дольше живешь.

К полудню мы все выдохлись. Казаки валялись на траве, постанывая, но на лицах довольные улыбки.

— Завтра продолжим? — спросил Петро, приподнимаясь.

— Завтра продолжим, — кивнул я. — Но сначала конь и сабля. Рукопашка это хорошо, но в степи без коня ты никто.

— Учитель, блин, — проворчал Остап. — Командует, как атаман.

— Хочешь научиться терпи, — отрезал я. — Не хочешь вали.

— Хочу, хочу, — замахал он руками. — Я ж не спорю. Просто интересно, откуда ты такой взялся, что и саблей машешь, и руками дерешься, и разговариваешь, как атаман?

Я промолчал. Не рассказывать же им про спецназ, про Сирию, про другой мир. Пока рано. А может, и никогда не расскажу.

— Издалека я, — сказал, как всегда. — Очень издалека.

— Ладно, — поднялся Петро. — Спасибо за науку, Егор. Завтра, значит, с утра как обычно?

— Как обычно, — подтвердил я.

Казаки разошлись. Я остался стоять посреди учебного поля, глядя им вслед. Солнце пекло, в степи стрекотали кузнечики, пахло полынью и потом. И вдруг я понял: я здесь не просто выживаю. Я здесь живу. По-настоящему. С людьми, которые начинают становиться... почти друзьями.

— Егор! — окликнула меня Аксинья. Она стояла у плетня, смотрела с усмешкой. — Идем обедать. А то отощаешь со своими учениками.

— Иду, — отозвался я.

И пошел. Есть хотелось зверски. А еще хотелось рассказать ей, как ловко Мирон захваты делает, как Петро впервые улыбнулся, когда у него получилось уйти из захвата, как Остап матерился, падая в пыль, но вставал снова.

Наверное, это и есть жизнь. Настоящая. Когда тебе есть, кому рассказывать.

Глава 8

Двадцать третий день в этом мире начался с того, что Аксинья разбудила меня затемно.

— Вставай, — сказала она, тряся за плечо. — Прохор зовет.

Я приоткрыл один глаз. За окном было чернее, чем в пещере. Даже петухи еще молчали, только где-то далеко скрипел журавль у колодца, какая-то ранняя птаха уже таскала воду.

— Сколько времени? — прохрипел я, пытаясь сообразить, который час по внутренним часам. Тело ломило после вчерашней рубки с Петром, рука все еще ныла.

— Третьи петухи еще не пели, — ответила она. — Вставай, говорю. Дело есть.

— У казаков есть поговорка: «Кто рано встает, тому весь день спать хочется», — проворчал я, но начал подниматься. С Аксиньей спорить бесполезно, я уже понял.

Она усмехнулась в темноте:

— У казаков другая поговорка: «Кто поздно встает, тот без коня остается». Прохор в дозор берет. Хочешь иди, хочешь спи дальше.

— В дозор? — я мигом продрал глаза. — Меня?

— Тебя. Собирайся.

Я оделся за минуту. За эти три недели научился – штаны, рубаха, зипун, сапоги. Аксинья сунула мне в руки краюху хлеба и кружку взвара:

— Пей да жуй на ходу. Прохор у коновязи ждет.

Я вышел во двор. Ночь еще держалась, но край неба уже начал светлеть – тонкая полоска золота на востоке. Звезды гасли одна за другой, будто кто-то невидимый задувал свечи. Пахло утренней сыростью и полынью, этот запах я уже научился различать среди прочих.

У коновязи уже собрались пятеро. Я насчитал их в полумраке. Выделялся высокий и статный казак с усами, скорее всего и есть Прохор, потому как остальных я знал. Он при сабле, в папахе, на своем гнедом, знакомом уже коне. Петро злой спросонья, но при оружии, сидел в седле и зевал, прикрывая рот рукавицей. Еще трое: Мирон (тот самый дед, что сидел на завалинке и учил меня уму-разуму), молодой казак по имени Олесь (я его видел пару раз, он всегда улыбался, даже когда Петро орал) и еще один, хмурый, с длинными усами, которого звали Демид. Демид слыл молчуном, за три недели наших тренировок, я слышал от него от силы пару слов.

— А, чужак, — кивнул Прохор, оглядывая меня с ног до головы. — Садись на коня. Время не ждет.

Ворон стоял уже оседланный, Аксинья постаралась, пока я жевал хлеб. Конь покосился на меня с обычным своим выражением: «Ну, садись, горе мое». Я вскочил в седло почти ловко. Почти.

— Тпру, — сказал Ворону, но тот только фыркнул и переступил с ноги на ногу, давая понять, кто тут главный.

— Поехали, — скомандовал Прохор.

И мы тронулись в степь.

***

Я думал, что видел степь. Когда мы с Петром тренировались, когда ездил на водопой, все это было рядом с селом, у кромки. Настоящая степь оказалась другой.

Мы отъехали, наверное, верст пять, и вдруг село исчезло. Просто растворилось за спиной. Только что были хаты, частокол, дымок над трубами и вот уже ничего. Остались только мы, кони и бескрайнее море ковыля, уходящее во все стороны до горизонта.

Я обернулся. Села не было видно. Ни огонька, ни дыма. Только степь и небо.

— Привыкай, — сказал Мирон, заметив мое движение. — Сечь она такая, пока рядом – большая, а отъехал – и нету ничего. Степь все прячет.

Вот ветра здесь было много. Он дул ровно, сильно, пах полынью, сухой землей и еще чем-то неуловимым – свободой, что ли. Ковыль волновался, как вода, переливался серебром. Волны травы шли одна за другой, и казалось, что мы не едем, а плывем по этому бескрайнему морю.

Небо на востоке разгоралось. Звезды погасли совсем, край неба стал оранжевым, потом розовым, потом золотым. Облака, редкие и высокие, засветились изнутри.

— Ну как? — спросил Прохор, подъезжая ближе. — Видал такое?

— Никогда, — честно сказал я. В горле пересохло, то ли от ветра, то ли от ощущения, что я попал в какой-то другой мир. Хотя куда уж другой.

— Это Дикое поле, — кивнул он. — Кормилица наша и могила. Кто степь любит, тому она мать. Кто боится, тому мачеха. Ты как, боишься?

— Пока не понял, — ответил я. И это была правда. Страха не было. Было что-то другое – благоговение, что ли. Как перед океаном в первый раз.

Прохор усмехнулся:

— Честно. Это хорошо. Кто говорит, что степи не боится, либо дурак, либо покойник. Поехали.

Мы двинулись дальше. Кони шли ходко, видно, тоже чуяли волю. Я потихоньку осваивался в седле, старался держать спину прямо, как учил Петро. Ворон чувствовал мое настроение и шел ровно, без выкрутасов.

— Гляди, — Петро ткнул рукой в сторону. — Курганы.

Вдалеке темнели холмы – ровные, как будто насыпанные рукой великана. Их было несколько, они тянулись цепочкой к горизонту.

— Могильники древние, — пояснил Мирон, прищурившись. — Еще до хазар тут люди жили. Скифы, сарматы... Кто их разберет. Степь всех хоронит.

— А степь – она живая? — спросил я, вспомнив вчерашний разговор с Аксиньей.

Мужики переглянулись. Даже Демид, вечно молчаливый, повернул голову.

— Аксинья бы сказала, что живая, — ответил Прохор после паузы. — Мы люди простые, нам того не знать. Но чуем, что есть в ней сила. Не наша, не людская, а древняя. Вот эти курганы, — он кивнул на холмы, — они не просто так стоят. В них предки спят. И степь их помнит.

— И не любит, когда тревожат, — добавил Мирон. — Бывало, находили люди в курганах золото. Брали и пропадали. Кто с ума сходил, кто сохнуть начинал, а кто и вовсе без вести исчезал.

— Степь не простит, — поддакнул Олесь, и впервые я не увидел на его лице улыбки.

Мы ехали молча. Я впитывал в себя степь – глазами, носом, кожей. В ней было что-то первобытное, что-то такое, от чего внутри замирало. И одновременно разгоняло кровь. Ощущение свободы и опасности висело в воздухе, как запах грозы.

Трава вокруг была разная. Где-то низкая, жесткая, где-то высокая, по пояс коню. Кое-где попадались кусты дикого терна, низкие, колючие, с черными ягодами. Ветер шевелил листву, и кусты казались живыми существами, припавшими к земле.

— Смотри, — показал Петро.

В стороне пасся табун, голов двадцать. Размером меньше лошади, мохнатые, с большими головами.

— Сайгаки, — пояснил Мирон. — Степные антилопы. Мясо у них ничего, но быстро бегают. Из лука бить трудно.

Животные заметили нас, насторожились, и через секунду умчались прочь, только пыль заклубилась.

— Быстрые, — согласился я.

— В степи все быстрые, — усмехнулся Прохор. — Кто медленный, того съели.

Мы ехали дальше. Я начал замечать, что опытные казаки постоянно сканируют горизонт, оглядываются, прислушиваются. Даже когда разговаривают, глаза рыщут по сторонам.

— Чуешь? — спросил вдруг Мирон.

Я прислушался. Ветер, трава, далекий птичий крик.

— Ничего.

— То-то и оно, что ничего, — старик нахмурился. — Птицы молчат. А должны бы петь. Значит, кто-то их спугнул. Совсем недавно.

Прохор поднял руку, останавливая отряд. Все замерли, прислушиваясь. Тишина. Только ветер шумит в траве.

— Верно, — сказал Прохор. — Осторожно поедем. Егор, гляди в оба. Ты глазастый, говорят.

Я кивнул, хотя про себя усмехнулся. Глазастый. В спецназе глазастость называется «навыки наблюдения» и нарабатывается годами.

Мы поехали медленнее, почти шагом. Я всматривался в траву, в землю, в небо. И вдруг увидел.

— Стойте, — сказал я негромко.

Все замерли.

— Там, — я показал рукой. — Трава примята. И не ветром.

Мирон спешился, подошел, присел на корточки. Поводил рукой над землей.

— Следы, — подтвердил он. — Свежие.

Прохор тоже спешился, подошел. Я остался в седле, но потом решил тоже слезть, хотел посмотреть поближе.

В траве и правда виднелись примятые стебли, чуть заметная полоса, уходящая на юго-восток.

— Сколько? — спросил Прохор, разглядывая следы.

— Десятка два, — ответил Мирон. — Может, больше.

— А ну, подь сюды, — позвал Прохор.

Я подошел. Встал рядом с ним, присел на корточки. Спецназ учил меня читать следы, но там была земля, песок, грязь. А здесь трава, да еще и ветер дует, сбивает картину. Но кое-что я все-таки заметил.

— Следы разные, — сказал я, водя рукой над примятой травой. — Вот этот глубже, конь под тяжелым всадником. С подковами. А этот мельче, легкий, может, молодой воин или лошадь без всадника. И вот тут трава примята не копытами, а колесом.

— Каким колесом? — насторожился Петро, тоже спешившись и подходя ближе.

— От телеги, — я показал рукой. — Видите? Полоса ровная, без следов копыт, идет ровнее, чем кони. И ширина такая, как у тележной оси. Телега проехала. Или арба.

Прохор прищурился, посмотрел на Мирона. Тот кивнул.

— Верно, — сказал старик. — Я и не приметил сразу. Телега, и правда. И след от колеса глубже, чем от копыт, значит, груженая была.

— Сколько всадников? — спросил Прохор, глядя на меня.

Я прошелся вдоль следа, прикидывая. Группа шла компактно, следы налезали друг на друга, но кое-где можно было различить отдельные отпечатки.

— Тридцать, — сказал я после паузы. — Плюс-минус пара. Тяжелых коней под крупными всадников, около десяти. Остальные легче. И телега одна.

— А когда прошли?

Я посмотрел на траву. Стебли еще не успели распрямиться, но роса на них уже высохла. Примятые места были чуть влажнее, чем окружающая трава.

— Ночью, — ответил я. — Часа два-три назад. Роса была, когда они ехали, поэтому трава примята мокрая. А сейчас уже сухая. Значит, прошли под утро, перед самым рассветом.

Тишина. Казаки смотрели на меня так, будто у меня выросли рога.

— Ты откуда это знаешь? — выдохнул Олесь.

— Учили, — коротко ответил я.

— Где ж так учат? — не отставал он.

— Там, — я мотнул головой куда-то в небо. — Далеко. На краю земли.

Олесь перекрестился. Демид, обычно невозмутимый, уставился на меня с явным подозрением.

— Колдун, что ли? — спросил он впервые за всю поездку. Голос у него оказался низким, густым, как из бочки.

— Разведчик, — поправил я. — Это просто навык. Следы читать – это как... ну, как буквы. Кто учился, тот читает. Кто не учился, тот видит только каракули.

Прохор хмыкнул. По его лицу скользнуло довольное выражение, я заметил, как дрогнул уголок губ под усами.

— Ладно, — сказал он. — Следопыт из тебя, видать, знатный. А ну-ка, скажи, куда они пошли?

Я посмотрел на следы. Телега оставляла более глубокую колею, и она уходила на юго-восток, чуть заметно отклоняясь. В той стороне небо чуть темнело, там была низина, возможно, река.

— Туда, — показал я. — К большой воде, наверное. Им вода нужна. И лошадей поить, и самим.

— К Днестру, — кивнул Прохор. — Верно. Там у них стоянка, в плавнях. Давно мы за ними следим, все думали, что они севернее стоят. А они, выходит, ближе подошли. Молодец, Егор.

Он впервые назвал меня по имени. Не «чужак», не «ты», а Егор. Я почувствовал, как внутри шевельнулось что-то теплое. Глупо, конечно, радоваться такому, но после трех недель «чужака» это было... приятно.

— Едем дальше, — скомандовал Прохор. — Посмотрим, где они стали. Только тихо. Как мыши.

Мы сели на коней и поехали дальше, держась чуть в стороне от следа, чтобы не наткнуться на дозорных. Я старался держаться рядом с Прохором, но то и дело отставал, рассматривал, запоминал, учился.

Степь жила своей жизнью. Где-то свистели суслики, высунув головы из нор. В небе кружил орел – черная точка на фоне разгорающейся синевы. Трава шумела, как море, и в этом шуме чудились голоса.

Мы проехали еще с версту. Я заметил, как изменилась трава, стала выше, сочнее, кое-где появились кусты.

— Ближе к реке, — пояснил Мирон, перехватив мой взгляд. — Вода близко, значит, трава гуще. Там и дичь водится, и враг прятаться может.

— А мы не слишком близко? — спросил я.

— Самый раз, — отозвался Прохор. — Нам надо знать, где они, а не ловить их. Увидим и назад. Атаман будет докладывать.

Мы ехали еще около часа. Солнце поднялось выше, стало припекать. Я начал уставать, но не от езды, а от напряжения. В любой момент можно было наткнуться на засаду. Глаза болели от постоянного вглядывания в горизонт.

— Стой, — прошептал Мирон, поднимая руку.

Все замерли. Я затаил дыхание. Впереди, в ложбине, виднелся дымок. Тонкий, едва заметный, костер старались прятать, но ветер относил дым в нашу сторону.

— Они, — сказал Прохор едва слышно. — Спешиваемся. Дальше пешком. Коней оставляем здесь, в лощине. Олесь, остаешься с конями. Смотри в оба. Если что свистишь.

Олесь кивнул, принимая поводья. Мы спешились и поползли.

Я вспомнил, как ползал по-пластунски в учебке, и улыбнулся про себя. Тогда казалось, зачем это нужно, если есть нормальная разведка? А теперь пригодилось. В который раз убеждаюсь, что в спецназе даром ничему не учат.

Трава была высокой, жесткой, царапала лицо. Земля пахла прелью и еще чем-то горьким. Я полз за Прохором, стараясь не шуметь, не дышать слишком громко.

Вот и они.

Мы залегли на краю ложбины, за кустами терна. Я осторожно раздвинул ветки и посмотрел вниз. Человек, двадцать пять, тридцать. Сидят у костров, варят еду, чинят сбрую. Кони стреножены, пасутся чуть поодаль. Возле одной из телег возится мужик, чинит колесо, судя по всему.

Лица смуглые, скуластые, в остроконечных шапках. Одежда – кожа, мех, у некоторых кольчуги видны под распахнутыми халатами. Оружие – сабли, луки, кинжалы за поясами. Хазары.

Я впервые видел их так близко. Не в кошмарах, не в видениях, а живьем. От них веяло опасностью, как от зверей. Даже на расстоянии я чувствовал, что это враги. Настоящие и опасные.

Один из них поднял голову, посмотрел в нашу сторону. Я замер, перестал дышать. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел долго. Потом сплюнул, отвернулся, крикнул что-то своим гортанное, непонятное.

Я выдохнул.

— Много, — прошептал Петро, лежащий справа от меня. — И кони хорошие. Вон те, гнедые, — он кивнул на табун, — загляденье.

— Вижу, — кивнул Прохор, не отрывая взгляда от лагеря. — Дозор. Значит, основные силы где-то рядом. Дней пять-шесть пути, не больше. Надо возвращаться.

– Дозор? – с сомнением произнес Петро, – Телега им тогда зачем? – Может, языка возьмем? — предложил Петро, сверкнув глазами.

— Не глупи, — осадил его Прохор. — Нас четверо, их три десятка. Даже если одного уведем, шум поднимется, все узнают, что мы тут были. Не надо.

Он еще раз оглядел лагерь, запоминая расположение, количество, вооружение. Я делал то же самое, привычка.

— Отходим, — скомандовал Прохор. — Так же, по-пластунски. Тихо, как мыши.

Мы начали отползать назад. Я полз и думал о том, что увидел. О хазарах, о дыме их костров, о лицах. И о том, что скоро мне придется в них стрелять. Или рубить саблей. Странное чувство. В Сирии я знал, кто враг. Там все было просто – террористы, чужие, опасные. И никаких сомнений. А здесь другие люди. Другая вера, другие обычаи, но люди. Которые тоже хотят жить. Только хотят на нашей земле.

«Не думай, — сказал я себе. — Потом будешь думать. Сейчас работа».

Мы доползли до лощины, где нас ждал Олесь с конями. Он увидел нас и облегченно выдохнул.

— Живые?

— Живые, — кивнул Прохор, вскакивая в седло. — Погнали. Надо успеть дотемна.

— А сейчас только полдень, — заметил я.

— В степи все может случиться, — коротко ответил он.

Глава 9

Мы скакали обратно к Сечи, и ветер свистел в ушах. Солнце поднялось высоко, степь плавилась в мареве, ковыль стелился под копыта бесконечной серебристой рекой. Я держался в седле уже почти уверенно – три недели тренировок даром не прошли. Ворон слушался, хоть и косил глазом с прежним выражением: «Ну надо же, ездок нашелся».

В голове у меня крутилась одна мысль. Навязчивая, как муха над ухом. Я молчал версты три, перебирая в уме варианты, прикидывая риски, просчитывая шансы. Привычка спецназа: прежде чем открыть рот, продумай все до конца.

— Прохор, — сказал я наконец, пристраиваясь рядом со старшиной. — Дай слово молвить.

Он повернул голову, глянул внимательно:

— Ну?

— Мы сейчас вернемся в Сечь. Доложим атаману Игнату. Он соберет круг. Будут спорить, рядить, гадать. День, а то и два. А хазары за это время уйдут.

— Уйдут, — согласился Прохор. — И что?

— А то, что у нас есть возможность узнать не просто где они стоят, а кто они, сколько их, куда идут. Сейчас, — я выделил голосом. — Пока след свежий.

Прохор придержал коня, и мы поехали шагом. Остальные тоже сбавили ход, прислушиваясь к разговору.

— Ты про что? — спросил Петро, подъезжая ближе.

— Про языка, — ответил я. — Надо взять языка. Прямо сейчас.

Петро присвистнул:

— С ума сошел? Их там три десятка. А нас четверо, если Олеся не считать.

— Пятеро, — поправил я. — И не в лоб бить. Засаду сделать.

— Где? — коротко спросил Прохор.

Я уже продумал этот момент, пока мы скакали. В голове прокрутил карту местности, которую видел мельком, когда мы подползали к лагерю.

— Они разбили стан не на пустом месте, — сказал я. — Им нужна вода и корм для коней. Река там одна — та, что мы видели. А брод через нее — только в одном месте, где мы вчера воду брали. Если они там надолго, им понадобятся дрова, вода, может, охота. Но главное — разведка.

— Разведка? — переспросил Демид.

— Они же не дураки, — пояснил я. — Стоять в степи, не зная, что вокруг, самоубийство. Значит, скоро пошлют малый отряд прочесать окрестности. Проверить броды, высмотреть, нет ли следа казачьего рядом. Человек пять-шесть.

Прохор задумался. Я видел, как в его голове идет работа, прикидывает риски, взвешивает шансы.

— К броду пойдут, — сказал он наконец. — Место там и правда удобное. И далеко от стана, с полверсты будет. Криков не услышат.

— Я видел, — кивнул я. — Пока ползли. Там кусты, овраг, можно спрятаться. Если залечь заранее, пропустим мимо, а потом ударим с двух сторон.

— А если не пойдут? — спросил Демид. — Если сидят в стане, будут ждать, пока телегу починят?

— Значит, вернемся ни с чем, — пожал я плечами. — Но попытаться стоит. Хуже не будет.

— Хуже будет, если нас заметят, — буркнул Петро. — Тогда они поймут, что мы тут, и уйдут в степь. Ищи ветра в поле.

— Не заметят, — уверенно сказал я. — Если сделать все правильно.

— А ты знаешь, как правильно? — усмехнулся Петро.

Я посмотрел на него. Вспомнил Сирию, засады, дозоры, «языков», которых брали не раз и не два.

— Знаю, — сказал я спокойно.

Повисла пауза. Прохор переглянулся с Мироном. Старик чуть заметно кивнул.

— Рискнем, — решил старшина. — Егор, ты ведешь. Мы за тобой. Если что не так, пеняй на себя.

Я кивнул. Внутри поднялась холодная волна, предбоевая собранность, знакомая до дрожи. Сколько раз я это чувствовал? Десятки раз, если не сотни. А теперь снова.

— Значит, так, — сказал я, разворачивая коня. — Едем обратно. Но не к стану, а в обход, с подветренной стороны. Кони могут выдать, лошади хазарские, могут занервничать, если наших учуют. Поэтому оставим их подальше, чем в прошлый раз. Дальше пойдем пешком.

— Коней где спрячем? — спросил Олесь.

— Там же, в лощине. Место хорошее, мы его уже проверили. Ты останешься с конями.

Олесь вздохнул, но спорить не стал.

— Мы вчетвером идем к броду, — продолжил я. — Залегаем в кустах. Ждем. Если за час-два никто не появится, уходим. Значит, не судьба. Если появятся, берем тихо. Без шума. Одного живьем, остальных, как получиться. Быстро и молча.

— А если их много будет? — спросил Демид.

— Если больше шести, пропускаем. Риск не оправдан. Ждем других.

— Разумно, — кивнул Прохор. — Ладно, веди.

Мы развернули коней и поехали обратно.

***

Степь изменилась. Солнце уже перевалило за полдень, тени стали короче, воздух дрожал от жары. Пахло нагретой полынью и сухой землей. Где-то далеко стрекотали кузнечики и это был единственный звук, кроме шелеста травы и дыхания коней.

Мы объехали стоянку хазар по широкой дуге, заходя с юга. Ветер дул от них к нам, хорошо, наши запахи не учуют. Я то и дело поднимал руку, останавливая отряд, прислушивался, вглядывался. Привычка, въевшаяся в кровь.

Лощину нашли быстро. Спрятали коней в той же ложбинке, где сидели в прошлый раз. Олесь остался с ними, получив строгий наказ, что, если через три часа не вернемся, скакать в Сечь и докладывать атаману.

— А если раньше вернетесь? — спросил он.

— Значит, раньше, — усмехнулся Петро.

Мы пошли пешком. Я вел, остальные гуськом за мной. Старались ступать туда, где трава гуще, чтобы не оставлять следов. Медленно, осторожно, замирая после каждого шага. Брод я запомнил хорошо. Небольшая речушка, впадающая в Днестр, метра три шириной, с илистыми берегами и удобным перекатом. Вода чистая, быстрая, на дне галька. Место хорошее и коней напоить, и самим умыться. Если хазары пошлют разведку, они пойдут именно сюда.

Мы залегли в кустах на противоположном от их стана берегу. Метрах в тридцати от воды. Место я выбрал заранее, тут кусты густые, высокая трава, чуть приподнятый берег. Отсюда видно все, а нас не видно.

— Сейчас разойдемся, — прошептал я, когда мы устроились. — Прохор, ты со мной в центре. Петро, бери левее, метров на десять. Демид правее. Стрелять только по команде. Если пойдут в воду, сразу бьем, когда они на середине. Если на этом берегу, то ждем, пока подойдут ближе.

— А если сразу заметят? — спросил Демид.

— Не заметят, — ответил я. — Ветер в нашу сторону, солнце им в глаза. Мы в тени. Лежать тихо, не шевелиться. Даже если комар в нос залетит, терпеть.

Петро хмыкнул, но спорить не стал. Разошлись по позициям.

Я лег на живот, раздвинул кусты и замер. Прохор устроился рядом, почти не дыша. От него пахло потом, конем и еще чем-то древним, степным. Я поймал себя на мысли, что начинаю привыкать к этим запахам.

Время тянулось медленно. Солнце пекло спину, пот заливал глаза, но шевелиться нельзя. Я вспомнил, сколько раз так лежал в Сирии, в Африке, в горах и пустынях. Часами. Иногда сутками. Ожидание, самая тяжелая часть работы.

— Долго еще? — прошептал Прохор через полчаса.

— Сколько надо, — ответил я. — Если к вечеру не придут, то уходим.

Прохор кивнул и замер снова.

Я смотрел на реку. Вода переливалась на солнце, играла бликами. Стрекозы носились над водой, иногда садились на прибрежные камни. До дрожи красиво. И так же до дрожи опасно. Мысли полезли в голову, но не те, что надо. О том, что я здесь делаю. О том, что где-то там, в другом времени, осталась моя жизнь. Мои люди. Моя война. А здесь новая, но чужая. И в ней тоже надо убивать.

Потом, — сказал я себе. — Потом будешь думать. Сейчас работа.

Час прошел, потом второй. Солнце начало клониться к закату, тени удлинились. Я уже начал думать, что хазары не придут, то ли разведку не послали, то ли пошли в другую сторону, когда Прохор чуть заметно напрягся рядом. Я поднял глаза.

Они шли со стороны стана. Пятеро. Коней не вели, шли пешие, с луками за спинами, с саблями на поясах. Двое в кольчугах, трое в кожаных куртках. Шли не спеша, переговаривались, поглядывали по сторонам. Один, чуть впереди, явно старший, то и дело останавливался, всматривался в горизонт.

Разведчики, точно. Идут прочесывать местность, искать следы, проверять броды. Всего пятеро. Я пересчитал еще раз. Наши шансы – четыре против пяти, приемлемо.

— Вижу, — прошептал Прохор. — Пятеро.

— Разведка, — одними губами ответил я. — Идут пощупать окрестности. Ждем. Подпустим ближе.

Хазары подошли к реке. Остановились на том берегу, метрах в двадцати от воды. Старший что-то сказал, двое отделились и пошли вдоль берега в одну сторону, еще двое в другую. Сам он остался на месте, присел на корточки, рассматривая следы на песке.

— Рассредоточились, — выдохнул Прохор. — Хреново.

Я выматерился про себя. Если они разойдутся, мы не возьмем всех сразу. Кто-то уйдет, поднимет тревогу.

— Ждем, — прошептал я. — Они должны сойтись обратно. Вода там, в одном месте. Рано или поздно все пятеро подойдут к броду.

Мы ждали. Минут десять, показавшихся вечностью. Хазары обошли берег, проверили кусты, но, к счастью, не те, где мы лежали. Потом старший свистнул, и они начали собираться.

— Идут, — выдохнул Петро с левого фланга.

Четверо сошлись у старшего. Пятый замешкался и присел у воды, набрал в ладони, напился. Потом встал, поправил перевязь и присоединился к остальным.

— Сейчас пойдут вброд, — прошептал я. — По моей команде. Стреляем, когда они на середине. Прохор, ты старшего, я правого от него, Петро левого. Демид, ты замыкающего. Одного оставляем в живых. Того, который последним пойдет. Берем в воде.

— А если побегут? — спросил Петро.

— В воде не побегут, — ответил я. — Быстро точно не получиться.

Прохор кивнул, накладывая стрелу. Я проверил свой лук, тетива сухая, в порядке. Хазары перебросились парой фраз и полезли в воду. Вода им была по колено, они шли медленно, осторожно, выбирая место, где не скользко. Старший шел первым, за ним двое, еще двое замыкали.

— Давай, давай, — шептал я. — Еще немного.

Они вышли на середину.

— Пора, — сказал я. — Огонь.

Четыре стрелы сорвались с тетивы почти одновременно.

Моя попала в цель, правый от старшего схватился за горло и повалился в воду. Их старший дернулся, выронил саблю и осел, заваливаясь набок. Петро и Демид тоже не промахнулись, двое хазар рухнули в реку, окрашивая воду алым.

Пятый, тот самый, что пил воду, оказался замыкающим. Он успел дернуться, развернуться и рвануть обратно к берегу, откуда пришли. Он бежал быстро, петляя, используя течение.

— Уходит! — крикнул Демид.

Я выскочил из кустов и побежал вдоль берега. Хазарин был уже у противоположного берега, выбирался на отмель. Если он добежит до леса, все, хрен поймаем.

Я рванул в воду. Вода оказалась холодной, течение сильным. Я переплыл реку в несколько гребков, выскочил на берег и рванул за хазарином. Тот оглянулся, увидел меня и прибавил ходу.

— Стой! — заорал я. — Все равно догоню!

Он не остановился. Придурок.

Я догнал его метров через пятьдесят. Он бежал быстро, петляя, используя каждую кочку, каждый куст, чтобы сбить меня с темпа. Хорошая тактика, я бы и сам так делал. Но я был быстрее.

Последний рывок, и я прыгнул, вкладывая в прыжок всю массу тела. Мы столкнулись, и я почувствовал, как он уходит от захвата, группируется прямо в падении. Вместо того чтобы просто рухнуть подо мной, он перекатился, и я встретил землю плечом, больно ударившись о корягу.

— Ах ты ж... — выдохнул я, вскакивая.

Он уже был на ногах. В руке мелькнул нож. Маленький, но достаточный, чтобы распороть горло. Глаза горят, дыхание сбитое, но стоит уверенно. Воин, мать его.

— Русич, — прошипел он по-русски. — Сдохнешь.

— Посмотрим, — ответил я, выбрасывая руку вперед с отвлекающим движением.

Он клюнул. Опытный, но импульсивный. Нож мелькнул в воздухе, целя мне в горло. Я ушел в сторону, перехватил запястье, рванул на себя, одновременно подставляя подножку. Он не упал. Вовремя выставил ногу, развернулся и попытался достать меня локтем в голову. Я блокировал. Рука онемела, удар был серьезный. Он бил четко, зло и расчетливо.

— Хорош, — выдохнул я, уходя от следующего удара.

Он наседал. Нож мелькал, описывая восьмерки, целя то в глаза, то в горло, то в пах. Я отступал, блокируя предплечьями, ловя ритм. У него была хорошая школа, степная, дикая, но четкая. Бьет сериями, не останавливается, дышит ровно.

Я ждал момента. Он сделал выпад, но слишком длинный, с перехлестом. Я нырнул под руку, схватил за локоть, дернул вниз и вбок, ломая сустав. Он заорал, но не выронил нож, перебросил в другую руку и рубанул меня по боку. Хорошо, что куртка кожаная,лезвие скользнуло, не пробив.

— Твою ж мать, — рявкнул я, отпрыгивая.

Бок горел, но крови не было. Он стоял, прижимая сломанную руку к телу, и смотрел на меня с ненавистью. Злой, как черт. И все еще опасный.

— Сдавайся, — сказал я. — Рука сломана, ты проиграл.

Он сплюнул кровью.

— Нет.

И бросился снова. Одной рукой, с ножом, без надежды, но с такой яростью, что мне стало не по себе. Это не фанатик – это воин, который предпочитает смерть плену.

Я ушел от удара, перехватил его руку с ножом, выкрутил. Нож упал в траву. Он попытался ударить головой, я отшатнулся, но недостаточно быстро. Лбом он заехал мне в скулу, в глазах вспыхнуло.

— У-у, зверь, — прошипел я, отвешивая ему прямой в корпус.

Он сложился, но не упал. Попытался достать коленом, я блокировал бедром. Тогда он вцепился зубами мне в руку.

— Да твою же дивизию! — заорал я, отдирая его от себя.

Он кусался не как собака, он пытался перегрызть артерию. Глаза бешеные, на губах пена. Я понял, что по-хорошему его не возьмешь.

— Прости, воин, — сказал я. И врезал ему рукоятью ножа точно в висок.

Он обмяк. Я подхватил его, не давая упасть, и опустил на траву. Рука саднила, прокусил, гад, до крови. Но живой. Дышит. Значит, поживет.

Я перевел дух. Руки дрожали от адреналина. Хороший был бой, настоящий. Жаль, что таких воинов приходится убивать. Или брать в плен.

— Егор! — донеслось с того берега. — Жив?

— Жив! — крикнул я, поднимаясь и таща бессознательное тело. — Вяжите остальных!

Я перекинул хазарина через плечо и попер обратно к реке. Мокрый, злой, но довольный. Язык у нас будет.

Петро встретил меня на берегу. Глаза у него были круглые.

— Ты чего, рехнулся? Один за ним поперся?

— А что, — пропыхтел я, сгружая пленного на траву, — надо было коня седлать? Пока то да се, он бы уже в стане был.

— Ну да, — Петро почесал затылок. — Лихо ты. Прям как... как...

— Как кто?

— Как воин, — просто сказал он.

Я усмехнулся. Связал пленному руки и ноги, проверил пульс – живой, дышит. Прохор и Демид уже осматривали трупы в воде. Трое хазар лежали в реке, вода вокруг них окрасилась алым, и бурые разводы потянулись вниз по течению.

И вдруг я понял, что на меня смотрят. Петро стоял в двух шагах, с окровавленной саблей в руке, и смотрел на меня странно. Не враждебно, а скорее... с удивлением.

— Ты, — сказал он. — Ты как будто не в первый раз. У тебя рука не дрогнула. И в воду полез, не думая.

Я посмотрел на свои руки.

— Не в первый, — ответил я.

— Сколько?

— Много, Петро. Очень много.

Он помолчал. Потом кивнул, принимая ответ, и перевел взгляд на трупы.

— Прохор, может, и прав. Ты нам нужен.

Я не ответил. Подошел к пленному, который уже очухался и мычал в кляп. Проверил веревки, надежно.

— Уходим, — сказал я. — Быстро. Пока хазары не хватились.

Мы подхватили пленного и двинулись в обратный путь. Степь молчала. Только ветер шумел в ковыле, заметая следы крови.

Глава 10

Мы возвращались в Сечь затемно. Пленного хазарина тащили на привязи за конем Петра, тот шел, спотыкаясь, но не падал. Воин, и это чувствовалось. Гордый. Даже со связанными руками и кляпом во рту умудрялся смотреть на нас так, будто мы не победители, а добыча.

Луна уже взошла, заливая степь мертвенным серебром. Ковыль блестел, как лезвия. Где-то далеко выли волки, то ли к дождю, то ли к беде. Я ехал последним, прикрывая тыл. Глаза слипались, но привычка брала свое – спать в седле я бы смог, но не сегодня. Слишком много адреналина в крови.

В Сечь въехали, когда первые петухи начали подавать голос. Прохор сразу послал Олеся за атаманом, а сам велел вести пленного в пустой амбар на краю майдана.

— Там и допрашивать будем, — сказал он коротко. — Чтоб меньше глаз.

Амбар оказался обычным – пахло сеном, мышами и запустением. В углу валялась старая сбруя, на стене висела ржавая коса. Демид зажег факел, воткнул в держак на стене. Стало светло, но мрачно, пляшущие тени делали помещение похожим на декорации к фильму ужасов.

Пленного бросили на солому. Он сидел, выпрямив спину, и смотрел на нас с вызовом. Лет тридцати, скуластый, с тонкой полоской усов. Одежда богатая, значит, не простой воин. Может, десятник или даже сотник.

— Как звать? — спросил Прохор по-хазарски.

Хазарин молчал. Смотрел в стену.

— Я спросил, как звать, — повторил Прохор. Голос спокойный, даже ласковый. Но от этой ласковости у меня мурашки по спине пошли.

Молчание.

— Ладно, — кивнул Прохор сам себе. — Петро, Демид, начинайте.

Петро шагнул вперед, поигрывая плетью. Лицо у него было такое... предвкушающее. Я такие лица видел в Сирии у некоторых, те, кому нравится причинять боль. Их быстро отсеивали, но попадались.

— Стой, — сказал я.

Все обернулись.

— Чего тебе? — Петро нахмурился.

— Дай поговорю.

— С ним? — Петро кивнул на хазарина. — Он же слова не скажет. Я таких знаю. Только плеть понимают.

— А если все равно не скажет? — спросил я. — Если он из тех, кто скорее умрет, чем предаст?

Петро замялся. Прохор смотрел на меня внимательно.

— Ты думаешь, он такой? — спросил старшина.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но проверить можно. Дайте мне час.

— Час? — усмехнулся Демид. — Да мы его за полчаса плетьми так отделаем, сразу запоет.

— Запоет, — согласился я. — То есть скажет то, что вы хотите услышать. А правда? Правда у каждого своя. Мне нужна его правда.

Прохор молчал. Смотрел на меня, на пленного, снова на меня. Потом кивнул:

— Давай, Егор. У тебя час. Но если не выйдет, мы сделаем по-своему.

Я кивнул. Повернулся к Петру и Демиду:

— Выйдите.

— Чего? — Петро аж поперхнулся.

— Выйдите, — повторил я спокойно. — Вдвоем снаружи посторожите. Чтобы никто не подходил.

— А если он на тебя бросится? — спросил Демид.

— Не бросится, — я посмотрел на хазарина. — Он воин. Понимает, что если бросится, его тут же убьют. А жить он хочет.

Петро и Демид переглянулись, но под взглядом Прохора вышли. Старшина остался в углу, скрестив руки на груди.

Я подошел к пленному. Сел напротив, прямо на пол, намеренно нарушив дистанцию, не сверху вниз, как победитель, а глаза в глаза, как равный. Некоторое время мы просто смотрели друг на друга. Он с ненавистью и вызовом. Я спокойно и изучающе. Молчание затягивалось. Я не спешил. В нашей профессии тот, кто первым нарушает тишину, часто проигрывает.

Азамат держался хорошо. Спина прямая, взгляд не отводит, даже со связанными руками умудрялся выглядеть достойно. Но я заметил то, что он пытался скрыть, как на скулах ходили желваки, как предательски дернулся кадык, когда я достал нож. Страх есть. Задавлен яростью, но есть.

Я медленно, не делая резких движений, перерезал веревки на его руках. Потом на ногах. Потом убрал нож в ножны. Он замер. Взгляд метнулся к двери, прикидывая расстояние, потом ко мне, оценивая, успеет ли. Я видел этот расчет и оставался неподвижным. Пусть просчитывает. Главное, заставить мозг работать, искать варианты, а не стоять в глухой обороне.

— Зачем? — выдохнул он наконец. Русские слова выговаривал чисто, но с гортанным акцентом.

— Есть хочешь? — спросил я вместо ответа. — Пить?

Он моргнул. Такого поворота явно не ожидал. Я протянул ему флягу. Он не взял. Смотрел с подозрением, будто искал подвох.

— Если б хотел отравить, проще было плетьми забить, — усмехнулся я. — Бери.

Он взял. Пил долго, жадно, проливая воду на рубаху. Я ждал. Прохор в углу переминался с ноги на ногу, но молчал, видимо, решил довериться.

— Как звать? — спросил я, когда он вернул флягу.

Молчание. Он смотрел в стену.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда я буду называть тебя просто «хазарин». Ты не против?

Он дернул плечом.

— Слушай, хазарин, — я говорил спокойно, будто о погоде. — Ты воин, я воин. Мы оба знаем, как это бывает. Сегодня ты в плену, завтра я. Степь переменчива. Но сейчас мы тут, и мне нужно понять одну вещь.

Он молчал. Я ждал. Полминуты, минута. Тишина давила. Прохор кашлянул, я едва заметно качнул головой – не мешай.

— Ты не казак, — вдруг сказал пленный. — Я сразу понял. Глаза не те. И говоришь странно.

— Не казак, — согласился я. — Издалека я.

— Откуда?

— Оттуда, где тоже война, — я мотнул головой куда-то вверх. — Только там люди летают на железных птицах и стреляют без стрел.

Он посмотрел на меня как на безумного. Потом вдруг усмехнулся:

— Врешь.

— Вру, — легко согласился я. — Но про войну – правда. Я много где был. Много чего видел. И знаешь, что я понял, хазарин?

— Что?

— Что каждый воин воюет за одно и то же. За дом. За семью. За своих.

Он дернулся, будто от удара. Сжал челюсти. Я попал.

— У тебя есть семья? — спросил я будто невзначай.

Молчание. Но теперь другое, не враждебное, а защитное. Он сжался внутренне, я видел это по микродвижениям, по тому, как изменилось дыхание.

— У меня тоже нет, — сказал я. — Был дом, но не стало. Была жена и тоже не стало. Теперь вот здесь.

Я не врал. Говорил правду, только сместив акценты. Пленник слушал. В глазах мелькнуло что-то... тоскливое.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил он хрипло.

— Затем, что я устал от вражды, — ответил я. — Ты не мой враг. Ты воин, который выполнял приказ. Я воин, который выполнял приказ. Мы встретились в степи. Кто-то умер, кто-то остался жив. Так бывает. Но мне нужно знать – вы просто разведка? Или за вами идет большое войско?

Он молчал долго. Смотрел в пол. Я видел, как в нем борются гордость и страх, долг и желание выжить.

— А если скажу — убьете? — спросил он тихо.

— Нет, — ответил я. — Если скажешь правду, будешь жить. Даю слово.

— Слово? — он горько усмехнулся. — Ваше слово...

— Я не обещаю, что тебя отпустят завтра, — перебил я. — Война есть война. Но обещаю, что не убьют. Будешь сидеть в тепле, сытый, пока все не кончится. А там... посмотрим.

Он поднял глаза. В них была усталость, древняя, как степь.

— Ты первый, кто спросил, — сказал он вдруг. — Не орал, не бил, не угрожал. Никто никогда не спрашивал. Ни наши, ни ваши. А ты спросил.

— И что?

— И... — он вздохнул, будто принимая решение. — Пленные нужны шаманам.

— Какие пленные?

— Люди, — он скривился, будто слово было горьким. — Для ритуала. Им нужна кровь. Много крови. Чем больше пленных привезем, тем сильнее будет дух.

У меня внутри похолодело. Я вспомнил свой сон, где черепа, костры и черные шатры.

— И много вам надо?

— Много, — кивнул он. — Мы за тем и посланы. Малый отряд, быстрый. Нападать на хутора, брать людей. Складывать в телегу и везти к основному стану.

— Где основной стан?

— В двух днях пути к югу, за Сарматским курганом. Там черные шатры.

Я переглянулся с Прохором. Тот подался вперед, ловя каждое слово.

— Сколько вас в отряде?

— Три десятка. Два десятка воинов, десяток черных.

— Черных?

— Шаманов, — Азамат понизил голос. — Они не воины, они хуже воинов. Они пленных пытают сразу, на месте. Чтобы дух сильнее был.

— А если вы не вернетесь? — спросил я. — Если мы вас перебьем?

— Тогда придут другие. — просто ответил он. — Черных шатров много. Они не будут искать хутора. Они пойдут на Сечь. Всех вырежут, а кого не убьют, того в телеги. Шаманам все равно, кто кровь отдаст, наши или ваши.

— Когда?

— Через месяц. Когда луна будет полной. Шаманы ждут луну. Если мы не привезем пленных к тому сроку, каган пошлет черные шатры самих добывать. И тогда уже никого не пощадят.

Я подсчитал в уме. Месяц, четыре недели. Если мы сегодня перебили разведку, хазары хватятся не раньше утра. А когда поймут, что отряд не вернулся, пошлют гонца. И через месяц...

— Спасибо, хазарин, — сказал я искренне. — Ты сделал правильный выбор.

— Я ничего не выбирал, — он усмехнулся горько. — Я просто хочу жить. И чтобы сыновья жили.

— Будут жить, — пообещал я. Не знаю, имел ли право обещать, но сказал.

Я поднялся. Кивнул Прохору, выходим. На пороге обернулся:

— Хазарин, а почему ты заговорил? Не из-за страха же?

Он посмотрел на меня. В глазах была усталость, древняя, как степь.

— Ты первый, кто спросил, — ответил он. — Не орал, не бил, не угрожал. Никто никогда не спрашивал. Ни наши, ни ваши. А ты спросил.

Я кивнул и вышел.

***

На улице стояли Петро и Демид. Увидели нас, подались вперед.

— Ну что? — спросил Петро нетерпеливо. — Сказал?

— Сказал, — ответил Прохор.

— И что? Где стоят? Сколько?

— Сейчас к атаману пойдем, там и расскажем, — оборвал старшина. — Петро, Демид, сторожите языка. Кормить, поить, не бить. Он свое дело сделал.

— А пытать если не будем, чего с ним делать? — спросил Демид.

— Охранять, — отрезал Прохор. — И чтоб никто не заходил. Это приказ. Да и кандалы все же наденьте, – добавил старшина, – на ногу…

Мы пошли к атаманской избе. В небе разгоралась утренняя заря. Звезды гасли одна за другой. Где-то запели вторые петухи.

— Егор, — спросил Прохор на ходу. — А ты правда думаешь, что его отпустить можно будет?

— Не знаю, — честно ответил я. — Посмотрим. Война кончится, решим. Но обещание я дал. Надо держать.

— Надо, — согласился старшина. — Казаки слово держат. А ты теперь почти казак.

Мы вошли в избу. Старый атаман Игнат, тот самый, с окладистой бородой, которого я видел в первый день, сидел за столом, пил взвар. Одет был по-домашнему, в простой рубахе, но взгляд оставался цепким, командирским. Рядом стоял Остап, рыжий, с любопытством глядя на нас.

— Ну? — спросил атаман. — Сказывайте.

Прохор начал докладывать. Говорил коротко, по-военному – засада, бой, пленный, допрос. Я слушал вполуха, думал о своем. О том, что через месяц здесь будет ад. О том, что шаманы хотят крови. О том, что Азамат, воин, предавший своих ради семьи, теперь будет сидеть в амбаре и надеяться, что мы сдержим слово.

А я сдержу. Потому что слово – это единственное, что у меня осталось от прошлой жизни. Единственное, что я могу принести в эту.

— Телега, говоришь? — переспросил атаман, когда Прохор закончил.

— Да, — подтвердил я. — Отряд передвигался с повозкой.

Игнат покачал головой:

— Ироды. Детей, баб – в телеги, как скот. И шаманам на заклание.

Атаман посмотрел на меня:

— А ты, Егор, молодец. С языком ловко обошелся. Я таких способов не знал.

— У нас так учат, — пожал я плечами. — Не всегда болью правду добывают. Иногда словом.

— Вижу, — он усмехнулся. — Ладно, ступайте. Отдыхайте. Завтра круг соберем, будем думать, что делать.

— А пленный? — спросил я.

— Поживет пока, — атаман махнул рукой. — Слово дано, не тронем. А там видно будет.

Мы с Прохором вышли. Утро уже разгоралось вовсю. Где-то запели третьи петухи, бабы потянулись к колодцам.

— Егор, — остановил меня Прохор. — Ты это... Спасибо, за языка. И за то, что наших уберег. Петро бы его пытать начал, может, и сказал бы что, а может, и нет. А ты вызнал все.

— Работа такая, — ответил я.

— Какая работа? — удивился он.

— Добывать информацию, — я усмехнулся. — У нас это называется разведка.

— Мудреные у вас слова, — покачал головой Прохор. — Ладно, иди. Аксинья заждалась небось.

Я пошел к избе Аксиньи. Тело гудело, глаза слипались, но внутри было странное удовлетворение. Мы сделали дело. Узнали главное. Теперь у нас есть месяц, чтобы подготовиться.

Месяц до тьмы.

Аксинья ждала на пороге. Синеглазая, спокойная, будто и не было ночи.

— Слышала уже, — сказала она. — Молодец.

— Ты все слышишь? — спросил я.

— Все, — она улыбнулась. — Степь со мной говорит. Иди уже в избу, ложись спать. Завтра тяжелый день.

Я вошел, рухнул на лавку и провалился в сон. Без снов, без кошмаров. Просто темнота и тишина. И тепло амулета на груди.

Глава 11

Четыре дня после допроса пролетели как один. Мы готовились, рассылали гонцов, собирали ополчение. Хазарин сидел в амбаре под охраной, ел кашу и, кажется, начал даже привыкать. Я заходил к нему пару раз проведать, поговорить. Он смотрел на меня уже без ненависти, скорее с любопытством.

— Меня Азамат зовут, – представился хазарин, – А ты странный. Не такой, как все.

— А меня Егор. – в ответ представился я, – И да, я в курсе, — усмехнулся я. — Мне уже говорили.

— Нет, — он покачал головой. — Ты не просто чужой. Ты... другой. Словно не из этого мира.

Я промолчал. Не говорить же ему правду. Про то, что я из будущего, где летают железные птицы, а люди убивают друг друга с расстояния в версту. Он бы не понял. Или понял бы, но легче бы не стало.

— Спи, Азамат, — сказал я. — Завтра новый день. А там, глядишь, и война.

— Ты смеешься над войной? — удивился он.

— Если не смеяться – сдохнешь от тоски, — ответил я. — Проверено.

Он посмотрел на меня долго, потом кивнул. Как будто понял, о чем я.

А на пятый день прискакал гонец из дальней станицы. Верховой, загнанный, в мыле. Конь под ним хрипел и падал с ног, а сам гонец держался в седле только на чистом упрямстве, да еще и раненный. Было видно, как кровь сочилась из перевязи на боку.

— Хазары! — закричал он, сползая с коня прямо в руки подбежавших казаков. — Хазары идут! Уже близко! Заречная станица горит!

Петро, который был рядом, побелел:

— Как горит? Мы же гонцов послали! Предупредить должны были!

— Не успели, — гонец сплюнул кровью. — Они ночью подошли. Тихо, как волки. На рассвете ударили. Наши бились, но их слишком много. И не простые хазары... черные...

— Черные шатры? — переспросил я, холодея.

— Они, — гонец кивнул и закашлялся. — Черепа нашиты на халатах, и шаманы с ними. Высокие, в черном, с бубнами. Они перед боем пленных резали, кровью кропили... Страшно...

— Сколько? — коротко спросил Прохор.

— Целая тьма. Я не считал. Тысяча, может, две или все три. Они растеклись по степи как саранча. Малые отряды жгут все подряд. Пленных почти не берут, режут на месте. Только молодых угоняют, остальных... остальных...

Он не договорил. Захрипел и затих. Петро перекрестился. Я смотрел на мертвого гонца и думал о том, что Азамат говорил правду. Черные шатры — это не те хазары, что берут пленных для ритуала. Это те, кто делает кровь для шаманов. Им не нужны живые, им нужна смерть. Чем больше смертей, тем сильнее дух, которого они хотят поднять.

— К атаману! — рявкнул Прохор. — Живо!

***

Через полчаса мы стояли в курене атамана Игната. Кроме нас там собрались старейшины, куренные атаманы с ближних хуторов, войсковой писарь и несколько уважаемых казаков, седых, рубленых, с глазами, видавшими всякое. В углу на лавке сидел отец Никодим, поп Сечи, сухой старик с длинной седой бородой и цепким взглядом.

Игнат выслушал нас молча. Только желваки ходили под седой щетиной. Когда Прохор закончил, атаман обвел взглядом присутствующих:

— Слышали, казаки? Хазары не стали ждать месяц. Видно, шаманам кровь понадобилась раньше. Или наш язык правду не всю сказал, или у них что-то изменилось. Теперь не до расспросов. Решать надо.

В горнице стало тихо. Слышно было, как за стеной скребется мышь.

— Что решать, Игнат? — подал голос куренной атаман с Кривой Балки, широкоплечий детина по прозвищу Пугач. — Собирать круг, бить в набат. Пусть все станицы стягиваются в Сечь.

— А если не успеют? — возразил другой, сухой как жердь старик с длинными усами. — Хазары уже здесь. Пока соберемся, половину хуторов вырежут.

— А ты что предлагаешь, Левко? Сидеть и ждать, пока сами придут?

— Я предлагаю, — старик стукнул посохом об пол, — малые отряды выслать. По всем направлениям. Чтоб предупредили дальние станицы, чтоб люди в плавни уходили, скот угоняли. А основные силы тут соберем и ударим, когда орда к Сечи подойдет.

— Не выйдет, — вмешался писарь, сутулый мужик в очках, единственные очки на всю Сечь, наверное. — По дальнейшим станицам мы уже гонцов послали. Но пока они доскачут, пока люди соберутся... хазары на плечах висят.

Игнат поднял руку, призывая к тишине. Повернулся ко мне:

— Егор, ты молчишь. А ведь ты в разведке толк знаешь. Что скажешь?

Я вышел вперед. Все взгляды обратились на меня. Чужак, не казак, а спрашивают. Это дорогого стоило.

— Скажу, — начал я. — Хазары идут не одним войском. Это орда, но она разбита на отряды. Малые группы жгут станицы, большая сила движется к центру. У них есть цель — либо Сечь, либо накопить пленных и крови для ритуала.

— И что нам делать? — спросил Пугач.

— Разведку, — ответил я. — Нужно знать точно, где основные силы, сколько их, куда движутся. Потом — задерживать. Малыми отрядами тревожить, жечь их фураж, нападать на обозы, не давать покоя. А в это время собирать войско.

— Это по-ихнему, по-татарски, — хмыкнул Левко. — Мы казаки, мы в чистом поле бьемся.

— В чистом поле вас перебьют, — жестко сказал я. — Если у них численный перевес, если шаманы с ними, если они готовы умирать за своего духа, в чистом поле вы проиграете. Надо бить по частям, изматывать, вынуждать ошибаться.

Тишина повисла в горнице. Я видел, как некоторые казаки нахмурились, не любили, когда чужак учит. Но Игнат смотрел внимательно.

— А сам ты пойдешь? — спросил атаман.

— Пойду, — ответил я не колеблясь. — И людей возьму. Петра, Демида, Олеся. Еще десяток верховых нужен, быстрых, кто степь знает.

— Мало, — сказал Левко.

— Мало, — согласился я. — Зато не привлечем внимания. Мы не биться, мы смотреть и предупреждать. А биться будем, когда все войско соберем.

Игнат потер переносицу, подумал. Потом кивнул:

— Добро. Пугач, бери своих людей, скачи к Долгой балке и дальше, до самого лимана. Левко ты к Гнилому яру и Сарматским курганам. Егор, ты со своим отрядом давай в центр, к Заречной и дальше, смотри, куда хазары повернут. А я тут буду круг собирать и войско готовить. Через три дня все возвращайтесь с вестями. Если кто раньше узнает важное, шлите гонцов.

— Атаман, — подал голос отец Никодим, — а что с пленным хазарином? Может, пытать его? Вдруг еще чего скажет?

Все посмотрели на меня. Я вздохнул:

— Батюшка, пытать не надо. Он сказал все, что знал. Если хазары пришли раньше, значит, у них что-то изменилось, или он правда не знал точных сроков. Я ему слово дал, что не тронут. Казаки слово держат.

Игнат усмехнулся в усы:

— Слышали? Чужак нас учит слово держать. А ведь прав. Ладно, хазарин пока посидит. После войны разберемся. А теперь по коням, казаки! Степь горит, время не ждет!

***

Через час мы уже сидели в седлах. Со мной были Петро, Демид, Олесь и еще десяток казаков, молодых, но обстрелянных. Игнат дал нам лучших коней и приказал беречься.

— Ты, Егор, главное, в драку не лезь, — напутствовал он меня. — Твое дело глядеть и докладывать. Если хазары заметят, сразу уходите. Живые нужнее.

— Понял, атаман.

— И еще, — он понизил голос, — если увидишь шаманов этих, черных... смотри, не подпускай близко. Говорят, они порчу наводят, словом убивают. Мало ли, байки, а береженого Бог бережет.

Я кивнул. В байки про порчу я не верил, но в то, что шаманы могут быть опасны не только оружием, в это верил. Психологическое воздействие, страх, внушение. В древности это работало не хуже стрел.

— Выдвигаемся, — скомандовал я. — Степь ждет.

Мы скакали весь день и всю ночь. Кони валились с ног, но мы гнали их дальше. Остановки только чтобы сменить лошадей в попутных хуторах, хлебнуть воды, затолкать в рот кусок хлеба и снова в путь.

Степь летела мимо, серая и бескрайняя. В голове стучало: «Успеть, успеть, успеть». Я знал, что такое набег. В Сирии я видел, что делают боевики с деревнями, которые не успели эвакуироваться. Здесь будет то же самое. Только хуже, потому что оружие холодное, и убивают медленнее.

— Егор, — окликнул меня Олесь, когда мы на минуту остановились у ручья напоить коней. — А ты чего такой спокойный? Я вот трясусь весь. Страшно.

— Спокойный? — я усмехнулся. — Ты просто не видишь, что у меня внутри. Там сейчас такой ураган, что степь завидует. Просто я привык. Когда страшно — делай дело. Страх уходит.

— Помогает?

— Нет, — честно ответил я. — Но легче притворяться, что ты смелый. Со временем сам поверишь.

Олесь подумал и кивнул. Кажется, мой сарказм до него не дошел, но настрой он уловил правильно. Мы поскакали дальше.

К рассвету второго дня мы добрались до первой станицы. Степная, маленькая станица, дворов на двадцать, стояла на берегу речки, укрытая от ветра холмами. Было слишком тихо.

— Не нравится мне это, — сказал Петро, осаживая коня и вытирая пот со лба.

Я спешился. Подошел к крайней хате. Дверь открыта. Внутри пусто. Стол накрыт, еда остывшая. Как будто люди просто встали и ушли. На столе миска с кашей, еще теплая. Ложка рядом.

— Ушли, — сказал я. — Сами. Только что. Значит, кто-то предупредил раньше нас. Или сами увидели дым.

— Или хазары уже были, — мрачно сказал Демид, озираясь.

Я прошел дальше. Запах... нет, гарью не пахло. Значит, не горело. Просто бросили.

— Они ушли в плавни, — показал Олесь. — Вон следы.

Действительно, следы от телег и пеших уходили в сторону ближайшего болотистого леска. Много следов, значит, успели все.

— Живы, — выдохнул я. — Едем дальше.

— А если они вернутся? — спросил Петро.

— Вернутся, когда хазары уйдут, — ответил я. — Сейчас главное — не дать хазарам их догнать. А для этого надо, чтобы хазары были заняты чем-то другим.

— Чем, например?

— Например, нами, — я улыбнулся. Нехорошо так улыбнулся, сам почувствовал. — Но это позже. Сначала нужно предупредить остальных.

Мы поскакали дальше.

Следующая станица встретила нас дымом. Я увидел его за три версты, черный столб, поднимающийся к небу, жирный, тяжелый. Таким дымом горят не просто хаты, таким дымом горит мясо. Я это знал. И сразу понял: не успели.

— Господи, — перекрестился Петро.

Я ничего не сказал. Только пришпорил коня.

Мы влетели в станицу, когда там уже нечего было спасать. Хаты горели, огонь жрал стены, трещал, выл, плясал на ветру. Воняло паленым мясом и еще чем-то сладковатым, тошнотворным. Люди лежали прямо на улице лежали старики, женщины, дети. Разрубленные, затоптанные, мертвые.

Я спрыгнул с коня, подбежал к одной из женщин. Молодая, лет двадцати, с распоротым животом. Рядом ребенок, годовалый, с пробитой головой. Крови вокруг было столько, что земля стала черной. У меня внутри все оборвалось. И тут же заморозилось. Защитный механизм, спасибо спецназу, научили отключать эмоции, когда надо работать.

— Живые есть? — закричал Петро. — Кто-нибудь живой?

Тишина. Только огонь трещит да где-то воет собака. Жалобно, надрывно, как по покойнику. Я пошел между трупов. Насчитал двадцать три человека.

— Это не те хазары, — сказал я, разглядывая раны. — Азамат говорил, что есть воины, а есть черные шатры. Воины берут пленных, угоняют молодых в рабство. Эти... эти просто режут. Посмотрите, нет ни одного живого. Только мертвые. Значит, шаманы уже здесь.

— Егор, — позвал Олесь. — Глянь.

Я подошел. У стены сарая сидел живой старик. Смотрел перед собой пустыми глазами. Руки его были в крови, своей или чужой, не разобрать. Он раскачивался вперед-назад и тихо мычал.

— Дед, — я присел рядом. Пришлось говорить громко, чтобы пробиться через его отключку. — Дед, кто это сделал? Хазары? Черные?

Он поднял на меня глаза. Мутные, невидящие. Но вдруг сфокусировались.

— Хазары, — сказал он тихо. — Пришли утром. Как саранча. С коней не слезали, так и рубили с седел. Всех... всех... Молодых связали, угнали. А стариков и малых, прямо там, где стояли. Я в погреб спрятался, они не нашли.

— Молодых угнали? — переспросил я. — То есть не всех убили?

— Девок угнали, парней, — старик кивнул. — Человек десять. Остальных вот...

Я переглянулся с Петром. Это меняло картину. Значит, здесь были не только черные шатры. Здесь была смешанная орда, одни убивают, другие берут пленных. Для ритуала и для рабов.

— Много их было? — спросил Петро.

— Тьма, — старик покачал головой. — Я не считал. Ушли туда, — он махнул рукой на восток. — Скажите нашим... пусть мстят.

— Скажем, — пообещал я. — Дед, а ты сам как? Идти можешь?

— Куда я пойду? — он усмехнулся безрадостно. — Тут и останусь. Своих хоронить.

— Мы не можем...

— Не надо, — он отмахнулся. — Ступайте. Дело делайте. Я уж тут как-нибудь.

Я смотрел на него и понимал, что такие не ломаются. Их можно убить, но не сломать. Земля держится на таких. Мы оставили старику воды и хлеба и поскакали дальше. К вечеру мы добрались до хутора за Лебяжьим. Живой, целый, без дыма. Я перевел дух.

— Стойте здесь, — приказал я. — Я один пойду. Чтоб людей не пугать.

Подъехал к крайней хате, спешился. Навстречу вышел мужик с вилами, настороженный, злой.

— Чего надо?

— Свои, — я поднял руки. — С Сечи мы. Хазары близко. Собирайте людей, уходите в плавни, в лес, куда можете. Берите скот, добро, детей и уходите. Быстро.

Мужик побледнел, выронил вилы:

— Врешь?

— Какое вранье, — я мотнул головой назад. — За степью дым видел? То Заречная горит. И Степная уже пуста. Завтра здесь будут.

Мужик закричал, созывая соседей. Через полчаса хутор гудел как улей, люди собирали телеги, ловили скотину, плакали бабы, орали дети. Мы помогали, чем могли, грузили, увязывали, успокаивали.

Перед уходом ко мне подошел старший, дед с длинными седыми усами:

— Спасибо, сынок. Если б не вы, пропали бы.

— Не за что, — ответил я. — Уходите быстрее. И следы заметайте, чтоб хазары не нашли.

— Научены, — он усмехнулся. — С Богом.

Мы сели на коней и поскакали дальше, в ночь, навстречу дыму и смерти. Степь горела за нашей спиной.

Продолжение можете прочесть тут