Воевода заморских земель

Глава 1. Монастырь Св. Антония Дымского — Господин Великий Новгород. Март — апрель 1476 г.

Слышите — стонет земля!

Чуете — кровь колобродит!

Решается — НЕТ или ДА!

Море, вздымаясь, из пенного ложа выходит,

Будьте ж готовы!

Густав Суйтс, «Конец и начало»

В нескольких верстах к востоку от Тихвинского посада, среди густого леса, у озера с мягкой прозрачной водою притулился небольшой монастырь. По преданию, около двух веков назад молился на камне средь озера святой Антоний, он и основал пустынь. Деревянная церковь, частокол из мощных сосновых бревен, небольшой скит для братии, а кругом шумели черными кронами высоченные сосны.

От ворот обители к озеру вели узенькие мостки, по которым шли два монаха в черных рясах, несли в больших деревянных бадьях воду. Стояла тишина, прерываемая редкими птичьими криками, воздух был свеж и как-то по-особому благостен. Зазвонил колокол, гулко, с надрывом, созывая братию к вечерне. Солнце скрылось далеко за лесом, сгущались сумерки, небо на западе оранжевело закатом. В кельях зажгли лампады.

Услыхав колокол, монахи пошли быстрее, стараясь, однако, не расплескать воду. Заскрипели под их торопливыми шагами доски — скирлы-скирлы — эх, еще по осени собирался настоятель, отче Евфимий, перебрать мосточки, да так и не сподобилась братия. На весну оставили: вот, растает все, тогда…

Мартовский снег лежал вокруг, ноздреватый, угрюмый, черный. У самого частокола уже успел подтаять, кое-где проглядывала землица, а чуть дальше, в лесу, так и лежал по-зимнему, вовсе не собираясь сдавать свои позиции вплоть до конца мая.

Скирлы-скирлы — скрипели доски, покуда монахи не вошли в монастырский двор. Один из чернецов, поставив ведра, потянулся к воротам — закрыть да поторапливаться на молитву.

Скирлы-скирлы… Монах оглянулся — кто бы это еще? Нет, на мостках никого не было.

Однако скрип не утихал и, кажется, приближался. Заворчал в привратной конуре пес, выбрался наружу — огромен, что волк! — зазвенел цепью, затряс кудлатой головой и вдруг напрягся, повернувшись в сторону леса. Раздул ноздри, зарычал, залаял!

Встрепенулся в башенке страж, замахал руками чернецам — мол, закрывайте ворота скорее. Тут и второй монах бросил кадки. Побежал помогать, за засов ухватился — тяжел засовец, дубовый, не всяким тараном сломишь, да и откуда ему здесь взяться, тарану-то? Хоть и были шайки в лесах — места дикие — да не такие, чтоб приступом обители брать. Однако, опасаться стоило. На бога надейся, а сам не плошай. На частокол-то не полезут, а в открытые ворота вполне ворваться могут, бесовские души.

— Эй, стой, стой! — свесившись вниз, закричал чернецам сторож. — Отцу Евфимию скажите — мужик какой-то на лошаденке едет!

Мужик? Это на ночь-то глядя? Настоятель, высокий седобородый старик с изможденным лицом и пронзительным взглядом, по зову чернецов подошел к воротам:

— Кто таков, не сказывает?

— Говорит, Мефодием кличут. Тебя вроде знает, отче!

— Гм… Говоришь, один он?

Схимник задумался, а затем велел медленно отворить ворота. Вооруженные рогатинами монахи настороженно встали по сторонам.

— Нно, милая… — Скрипнув полозьями, во двор обители въехали сани. Сидевший в них чернобородый мужик в бобровой шубе, бросив вожжи, соскочил на землю и, сняв шапку, низко поклонился настоятелю:

— Мир тебе, отче Евфимий. И вам мир, братие.

Настороженный взгляд настоятеля неожиданно потеплел:

— Мир и тебе, странник. Кажись, знакомы мы…

— Знакомы, отче. У отца Филофея, в Успенья церкви Тихвинской, в прошлое лето виделись. Я Мефодий, своеземец с Шугозерья.

Отче Евфимий улыбнулся:

— Как же, помню тебя, Мефодий. Овес ты тогда привозил отцу Филофею. Что ж стоишь-то? Пошли к вечерне, а уж опосля — милости прошу, о своих делах расскажешь. Чаю, не зря ты сюда с Шугозерского погоста тащился, путь-то не близок!

— Не близок, отче, — со вздохом согласился Мефодий. — Да не своей волей… Не один я.

Он кивнул на сани. Настоятель присмотрелся и увидел в соломе крытый волчьей шкурой куль. Кажется, куль шевелился.

— Странник-то, — шепотом пояснил Мефодий, — из далеких земель странник — из-за Онеги-озера. Мои люди в лесу подобрали. Лежал, глаза закатив. Правда, лучше не стал. Видно, пришла пора помирать. Попросился вот в обитель Дымскую, место, говорит, для него дюже памятное.

— Что ж, мы всякому гостю рады. Эй, братие…

Настоятель кивнул монахам, и те, подхватив лежащего в санях человека, осторожно понесли его в скит.

Он умер перед самой заутреней, когда первые лучи солнца окрасили желтым вершины сосен на дальнем холме. Перед смертью пришел в себя — седой, исхудалый до невозможности, с выпавшими зубами и свалявшейся в клочья бородой. Увидев отца Евфимия, улыбнулся светло, словно за этим только и шел. Собравшись с последними силами, попросил похоронить на кладбище при монастыре, среди братии, да, вытащив из-за пазухи тряпичный сверток, прошептал:

— То Феофилакту, игумну Вежищскому, передай, отче. Да Настене с Нутной скажи, что…

С этими словами отошел странник. Легко умер, благостно, с улыбкой на изъеденных язвой устах.

— Прими Твою душу, Господи, — перекрестил преставившегося Евфимий, поднимая упавший на пол сверток. Тяжелый, перемотанный несколькими тряпицами и замшей, он разорвался при падении, и на ладонь настоятеля вывалился блестящий кусок металла. Небольшая, тщательно выделанная статуэтка какого-то человека-зверя, с широким лицом и коротким приземистым телом, опутанным изображениями змей. На шее — ожерелье из человечьих сердец. Глаза зеленовато-голубого камня сурово смотрели на настоятеля.

— Тьфу-ты, прости, Господи! — в ужасе передернул плечами отец Евфимий. — Никак — самоедский демон.

Настоятель осторожно засунул статую обратно и, перекрестившись, вышел, позвав братию.

— Игумену Феофилакту, говоришь, передать? — остановившись перед кельей, прошептал он. — Так Феофилакт уже пять лет, как не игумен… Не игумен, и не Феофилакт, а Феофил-владыко, архиепископ Новгорода, Господина Великого!

Заблаговестил монастырский колокол, над высокими соснами вставало солнце.

Били колокола на Софийской звоннице, в храмах Детинца и рядом — на Людином конце да на Неревском. За рекой, за седым Волховом, разносился праздничный звон над Торгом, плыл по Пробойной улице, по всей Славне, а на Федоровском ручье, на границе меж Славной и Плотницким, сталкивался с басовым колоколом церкви Федора Стратилата.

Гомонил на Торгу нарядно одетый люд, покупал пироги да сбитень, а кое-кто уже и успел пропустить кружку-другую хмельного кваса в ближайших корчмах. Толпами прохаживались по улицам новгородцы, улыбались друг другу, здоровались, целовались да поздравляли с великим праздником Святой Пасхи.

— Христос воскресе!

— Воистину воскресе!

Владыко Феофил, архиепископ и министр иностранных дел Новгородской республики, высохший и желтый, но еще вполне бодрый, сидел в высоком резном кресле и, улыбаясь, беседовал с гостем — высоким светловолосым мужчиной с модно подстриженной бородой и небольшой родинкой на левой щеке.

— Так, говоришь, не хочешь на второй срок, Олег Иваныч? — угощая гостя вином, поинтересовался владыко.

— Нет, — покачал головой тот. — Не по закону это. Да и, честно признаться, охоты особой нет. Военные проблемы перед нами, слава богу, не стоят — Москве не до нас, да и слаб стал Иван с Новгородом, Господином Великим, тягаться, ему б с татарами управиться да с народом собственным. Бунтуют в Москве людишки, не хотят его тиранской власти!

— Бунтуют, да не все. — Феофил предостерегающе поднял руку. — Кое-кому такая власть — в радость. Да и наши… Вспомни, что смерд Олелька на суде говорил?

— Это который? Что за татьбу в дальний острог отправлен?

— Нет, другой. Что напивался да орал словесами скабрезными.

— А, хулиган-то. Вспомнил. Редкий ублюдок. Погоняло — Олелька Гнус, кажется.

— Так вот, если помнишь, сетовал на суде Олелька, что, мол, порядка в Новгороде мало, дескать, с ними, смердами, построже надо. Построже… — Феофил вздохнул. — И, чаю, не один он таков. Многие б московитской строгости хотели.

— А московитского рабства они б не хотели? — хлопнул ладонью по столу Олег Иваныч. — Дыбы, пыток, палачей-катов? Вот она, строгость-то! Да и кто только этого хотел бы? Нешто купцы-ивановцы? Или торговцы с Моста? Своеземцы? Да хоть и самый распоследний мальчишка-сбитенщик с Торга! Он, сбитенщик, своим трудом живет, со своих трудов деньгу имеет и ни в чьих указаниях не нуждается и нуждаться не будет. Другое дело — лентяи, холопьи рыла! Привыкли, что за них все решают, а как запретили холопство — амба! Жить сами по себе не хотят и не умеют, вот и бегут к государю Московскому — володей нами, батюшка, научи жизни. А уж он их научит! Или эти молокососы с Лубяницы. Ишь, удумали — по улице с кистенями ходить, задираться. Мы, мол, лубяницкие, а ты кто таков? А опосля, на суде, что канючили? Порядка в городе мало, потому как строгости нет. А как на правеж их поставили, так сразу другое запели! Кому ж охота вниз головой с моста в Волхов лететь? Раньше об этом надо было думать, ребята, когда к людям ни за что ни про что приставали. В общем, правильно тогда поступили с хамами — в Волхов, правда, не кинули, но кнутом постегали изрядно. Да, только так, по-хамски, другого языка они не поймут просто. Ишь — «порядка мало»! Хотя я бы их в Волхов не кидал — в Москву б отправил, пусть бы почувствовали «порядок»… Впрочем, может, они там и прижились бы, хамство всегда рука об руку с рабством ходит.

Олег Иваныч махнул рукой и залпом допил квас. Хватало проблем в Новгороде и не только с бывшими холопами. С боярами тоже. Очень уж те были недовольны уравнением в гражданских правах с купцами да прочими. Некоторые — те, что поглупее, — на Москву сбегли, а некоторые зло затаили. Причем, все больше те, что только землицами своими, за счет челяди да смердов, жили. Другие, те, что мануфактуры да корабли заводили, давно уж ничем от купцов не отличались — ни повадками, ни привычками. Даже одеваться стали одинаково — с уклоном в сторону северной европейской моды — в куртки с разрезными рукавами-буфами да в широкие плащи из дорогих тканей. Кроме чисто политических, обострились и проблемы экономические. Верфи, заморские экспедиции, мануфактуры, университет — все это требовало притока капиталов, которых, увы, не было. Вернее, были, но не в таком количестве, как нужно бы. Эх, вот бы золотишка или кости слоновой, впрочем, сойдет и моржовая — «рыбий зуб», да меха — «мягкая рухлядь», что тоже на вес золота… Три экспедиции отправились на восток за пушниной и столько же в Африку, к Золотому Берегу. Из шести вернулась половина. Две пушных и одна африканская. Остальные пропали без вести. Пушная сгинула в непроходимых болотах Великой Пермии, а две африканские подстерегли на обратном пути пираты Пауля Бенеке. Многие людишки поразорились, из тех, что денежки в экспедиции вкладывали. Ну, оно и понятно — риск. Вот кабы в той же Африке — да свои остроги иметь. С верфями, кораблями, пушками… Или не обязательно в Африке, скажем, в той же Великой Пермии, или в полночных морях. Правда, климат там, упаси боже, да и золотишка маловато. Ну, тут думать надо. По той причине и собирал сегодня новгородский посадник Олег Иваныч Завойский Совет Господ. Последний совет за оканчивающийся срок посадничества. Трудное было правление, но многое и сделано: расширено избирательное право (даже женщины право голоса получили, пока, правда, только из благородных сословий), отменено холопство, открыт университет, куда стекались студенты со всех русских земель, усилено войско за счет европейской тактики и наемников-кондотьеров… Кстати, последним тоже бы заплатить не мешало — опять деньги нужны, а в городской казне их не так уж и много. Отменить льготные налоги на мануфактуры? Деньги появятся, так производство загублено будет. Повысить плату за учебу в университете? Нельзя, народ русский не очень-то богат, особенно из прилегающих к Москве княжеств, которые, слава Богу, все меньше на Москву смотрят и все больше — на Новгород. А что? Новгород и сильней, и богаче, да и татарам не кланяется, к тому же в Новгороде — свобода… Свобода…

На одном из заседаний Совета Господ старое боярство вновь подняло вопрос о привилегиях. Типа — по отчеству только бояр надо звать, а не всяких там подлых купчишек. Олег Иваныч не выдержал тогда, сорвался — предложил выдать каждому боярину желтые и голубые портки, да и пускай они по очереди друг другу хоть по три раз «ку» делают. Потом спохватился — не смотрели новгородские бояре фильм «Кин-дза-дза», не оценят шутку. Впрочем, кое-кто за шутку слова посадника не принял — наоборот, со всей серьезностью обсуждать начали. Олег Иваныч, зубами скрипя, сдерживался, помнил, Новгород не Москва, здесь «каждый правый имеет право». Что хотят, то и обсуждают. Рукой махнул, отключился — не дело в гневе на Совете Господ выступать — таких дров наломать можно! Потому, вместо того чтобы в дрязги ввязаться, принялся Олег Иваныч фильм припоминать. Вот тот самый, «Кин-дза-дза», да жизнь свою прежнюю — в должности старшего дознавателя одного из Петроградских РОВД славного города Санкт-Петербурга. Сколько лет прошло с тех пор? Пять? Шесть? В общем, много. Все реже вспоминал Олег Иваныч прошлое, не до того было. Да и вообще — было ли оно, это прошлое? Олег Иваныч все больше сомневался. Господин Великий Новгород! Вот единственная его Родина, дом, Отчизна. И покуда будет стоять Новгородская республика, — до тех пор и в душе Олега Иваныча будет покой и счастье, а стоять Новгород будет вечно! По крайней мере, именно к этому прикладывал Олег Иваныч все усилия. И борьбе с происками московского князя Ивана, и против ганзейских интриг, и вот сейчас, решая трудную задачу не допустить падения экономического процветания Новгорода.

— Народ в Совете — примерно наполовину. Одни — за «ушкуйников» в Великую Пермию, другие — за Золотой Берег, — пояснил ситуацию Феофил. — Потому, как мы с тобой скажем — так и проголосуют. Сам-то как мыслишь?

— Пермия, конечно, ближе. Да только золота там маловато. — Задумался Олег Иваныч. — В этом смысле Африка получше будет. Однако маленькую экспедицию туда не пошлешь — пираты, — а на большую нужны опять-таки деньги. В общем, куда ни кинь…

— …всюду клин, — закончил Феофил. — Кстати, из дальних обителей вот-вот должен вернуться наш человек, старший дьяк Григорий Сафонов, Гриша. Он ведь, если помнишь, не только за старинными книжицами послан.

— Помню, — кивнул Олег Иваныч. — Сам ведь и посылал. Золото. Откуда-то ведь оно появляется в Приладожье да Заонежье? Откуда? Из Пермии? Может быть… там надо дороги разведать и прииски.

— Не сгинул бы Гриша.

— Не сгинет. Чай, не мальчик уже, осьмнадцатый год идет, да и не дурак. Правда… — Олег Иваныч засмеялся. — Я немножко в курсе его финансовых проблем, друг все-таки. Помнишь, владыко, последнюю ватагу в Африку? Деньги от всех желающих принимали, так люди и несли — незадолго прежняя команда вернулась, с золотом да клыками слоновьими. Нищие, что туда плыли, важными господами стали.

— Да, удачно они тогда проскочили. Повезло, что Эдуард Английский хорошенько наддал этому проклятому пирату Бенеке, правда, ненадолго это его образумило…

— Это точно. Так вот о Грише, вернее о его деньгах, кои у него, надо сказать, водились. Ну тут, правда, вина Ульянкина больше. Прельстилась, дуреха. Как же — «доходы высоки, как горные вершины!» А Бенеке возьми да ограбь весь караван. Вот и сидят теперь Гришаня с Ульянкой почти без гроша. Кабы не Гришино жалованье, так совсем бедствовали б. Хорошо детей еще нарожать не успели.

Простившись до завтра с владыкой, Олег Иваныч вышел из Грановитой палаты и, кивнув страже, вскочил на коня в богато украшенной сбруе. Полагающаяся ему по статусу охрана — четверо дюжих бугаев в пластинчатых латах и закрытых шлемах — дружно последовала за хозяином.

Над Новгородом светило теплое апрельское солнце, с крыш капало, на улицах стояли лужи, ближе к ночи покрывающиеся еще тонкой корочкой льда. Около луж весело прыгали воробьи и еще какие-то мелкие пичуги, остро пахло оттаявшей землей и прелым навозом. Приходила весна.

Законная супруга Олега Иваныча, боярыня Софья, встретила мужа на крыльце не со скалкой, как в пошлых анекдотах, а с улыбкой на устах. Олег Иваныч вспомнил, как впервые увидел ее почти шесть лет назад — да, уже почти шесть! — в Тихвинской церкви. Тонкий стан, карие, с золотистыми искорками глаза, чуть припухлые губы… И волосы — светлым водопадом…

Она совсем не изменилась за эти годы, все такая же красавица, да и что там годы — чуть за тридцать — разве возраст? Не то что Олегу Иванычу — сорок с лишком, хоть, надо сказать, и он сохранился неплохо. На висках седина, правда, да зато ни рыхлости, ни живота — одни сплошные мускулы. В общем-то, понятно — то гребцом на галерах, то мечом машешь, как сумасшедший — от таких упражнений наживешь, пожалуй, живот, как же!

— Рада видеть тебя, супруг мой! — Софья взяла мужа за руку, повела в горницу, обедать. Они так и жили вдвоем — хоть и прошло чуть меньше двух лет со дня свадьбы, а детей пока не было. То ли Бог не давал покуда, то ли береглись сами. Да Олег Иваныч и не задумывался о наследнике — некогда было. Вот окончится срок посадничества, тогда можно будет…

Войдя в горницу, Софья отпустила слуг — любила сама покормить мужа. Подвинула ближе блюдо со студнем, уху-белорыбицу, жареных птичек. Налила рейнского в высокие, венецианского стекла, бокалы.

Олег Иваныч отпил, взглянул на супругу:

— Платье какое на тебе, зеленое…

— Ой! — всплеснув руками, засмеялась Софья. — Никак заметил, любимый? Вот уж не ожидала! Ну, еще что увидишь?

Поставив бокал на стол и сбросив на лавку расписной, прикрывающий плечи платок, боярыня грациозно изогнулась, вытянув вверх руки. Шелковое платье ее, цвета морской волны, плотно облегало тело… даже, пожалуй, слишком плотно, даже — довольно смело. Особенно если учесть нарочно распущенную шнуровку лифа. Талию Софьи обхватывал узкий наборный пояс из плоских золотых колечек, волосы разметались по плечам. Покончив с нехорошей традицией, новгородские женщины давно уже не прятали волосы под платком — чего их прятать-то, если красиво? Специальный закон о том провели через вече и Совет Господ, прошел единогласно, и попробуй-ка кто рыпнись против — может потом и домой не возвращаться.

— Специально для тебя ткань выбирала, — улыбнулась Софья. — Знаю, ты любишь зеленое. Ведь так?

Олег Иваныч встал из-за стола, подошел к жене и, обняв ее, медленно закружил по горнице, словно бы танцевал с нею вальс. Софья прильнула к нему, целуя в губы. Руки Олега Иваныча потянули шнуровку лифа, легкий шелк податливо пошел вниз, и губы Олега принялись целовать обнажившееся до пояса тело с такой же страстью, как тогда, первый раз, на корабле Иоганна Штюрмера.

— Пояс… — прошептал он. — Где ж там застежка…

— Сейчас… Вот… Так…

В то же самое время в трапезной Немецкого двора, что на углу Пробойной и Славной, подле церкви Святого Петра, ганзейский ольдермен Якоб Шенхаузен угощал обедом герра Мальтуса — специального посланника Ганзы, недавно прибывшего из Ревеля. Сам Шенхаузен — толстенький, кругленький, румяный, с небольшой острой бородкой на круглом лице, одетый в короткий жакет черного бархата и такие же штаны — лично потчевал гостя, подливая рейнского в высокий серебряный кубок, стараясь не замочить вином бахрому рукавов. С шеи ольдермена, по бургундской моде охватывая жесткий стоячий воротник, свисала широкая золотая цепь — жазеран. На ногах башмаки желтой кожи с тупыми носами «утиный клюв», тоже весьма модные. Гость, пожилой, высокий, худощавый, с бритым лицом и длинными белокурыми волосами, в противоположность хозяину был одет скромно: в длинный серый гамбизон из дешевого сукна с нашитым на него поясом. Такого же цвета плащ лежал рядом, на лавке. Герр Мальтус пил мало, ел еще меньше: казалось, не очень-то привлекали его внимание ни рейнское, ни медовые кренделя, ни запеченная в тесте утка. Оно и понятно — не обедать приехал, по делам важным, а дело — прежде всего. Старик Альтмайер, ганзейский агент в Ревеле, знал, кого посылать в Новгород. Не в первой уже герр Мальтус выполняет деликатные поручения: по его наводке целых два новгородских каравана, возвращающиеся из Африки, были удачно встречены у фризских берегов корсарами Пауля Бенеке. Очень удачно. Лишь одному кораблю удалось добраться до Антверпенской гавани, остальные пошли на дно, а бо́льшая часть золота и слоновой кости перекочевала в трюмы «Петера фон Данцига» — флагманского судна Бенеке. С того золота немало перепало и Мальтусу — потому и к новому поручению он отнесся с той же тщательностью, что и прежде.

— Я слышал, новгородский герренсрат вновь собирает экспедицию в Африку, — поставив на стол недопитый бокал, тихо сказал герр Мальтус, он всегда говорил тихо, заставляя собеседников почтительно прислушиваться.

Якоб Шенхаузен согласно кивнул, но добавил, что, по его сведениям, новая экспедиция не обязательно будет иметь целью Золотой Берег:

— Ведь не дураки же они, в конце-то концов! Скорее, новгородцы отправятся на этот раз в более традиционные для них места: Югру и Великую Пермию.

— Да, но в таком случае им не нужно столько кораблей, сколько достраивается сейчас на Михайловской верфи, что в устье реки Двины, на берегах Студеного моря. — Герр Мальтус язвительно усмехнулся, показывая хорошее знание обстановки.

— В устье Двины? — Ольдермен передернул плечами, отчего звякнула золотая цепь на его груди. — Но это же север! Мороз, ветер, льды! Да, да, Студеное море практически всегда затянуто льдами, и никакое плавание там невозможно.

— Ошибаетесь, герр Шенхаузен, — откусывая кусочек утиного крылышка, сквозь зубы заметил гость. — Новгородцы давно плавают там и ведут устойчивую торговлю с Югрой. А значит — туда есть пути, и мы, Шенхаузен, должны их знать! Югра — это меха, моржовый клык, возможно, даже золото. Нам не нужно, чтобы Новгород имел много золота, совсем не нужно. Слишком силен стал этот город после победы над московитами, силен и самонадеян, хотя мы и сохранили здесь свои привилегии, но это все — до поры, до времени. Плесните-ка еще рейнского… Благодарю. Так вот… — Ганзейский посланец еще больше понизил голос: — От вас, уважаемый Якоб, требуется верный человек, желательно русский. Он должен завербоваться в экспедицию сразу, как только в Новгороде будет объявлен набор «охочих людей»…

— Их называют «ушкуйники», герр Мальтус, — вставил свое слово Шенхаузен.

— Я знаю, — спокойно продолжал ганзеец. — Так есть у вас такой человек?

— Гм…

— Имейте в виду, я должен лично побеседовать с ним. Так что?

Ольдермен задумался, почесывая бородку, посмотрел в потолок, налил себе вина, отпил, снова почесал подбородок:

— Русский — это сложно.

— Я понимаю.

— Впрочем, есть один молодой человек, если его еще не арестовали за приставание к прохожим. Нет, кажется, уже отпустили…

— Что вы там шепчете себе под нос, Якоб?

— Есть такой человек. Русский. Работает при нашем дворе грузчиком. Правда, глуп и молод. Зато очень любит деньги.

— Любит деньги? Это хорошо. Впрочем, кто их не любит? Говорите, у него проблемы с властями?

Олдермен молча кивнул, затем, выйдя из-за стола, подошел к двери — небольшой, толстой, сколоченной из крепких дубовых досок. Чуть скрипнули петли…

— Эй, кто там есть? Иоганн! Пойди во двор, покличь того русского. Смерда Олельку…

Солнце клонилось к закату, отражаясь в куполах церквей — Ильи и Петра и Павла на Славной, — окрашивая оранжевым цветом крыши, заглядывая в узкие переплеты окон. Отбрасываемые башнями тени протянулись до самой Ильинской, к усадьбе, что высилась на углу, напротив церкви Святого Ильи. С крутой крыши над воротами усадьбы свисали длинные сосульки. Снег частью растаял, а частью лежал еще у самого частокола синими ноздреватыми сугробами. По обеим сторонам уличного настила блестели лужи, хорошо хоть сам настил подсох за день, впрочем, грязи на нем меньше не стало.

Разбрызгивая лужи, выехал из ворот усадьбы всадник на вороном коне, провожаемый чернобровой девицей в беличьей душегрее поверх летника лазоревого, как вот сейчас небо, цвета.

— Не езди через реку, Гриша! — крикнула девица вослед всаднику. — Тонок лед-то на Волхове.

Всадник — светловолосый юноша с синими, как море, глазами и пробивающимся над верхней губой пушком — лишь махнул рукой и, повернув к Славной, пришпорил коня. Полетели из-под копыт брызги, задул в лицо свежий апрельский ветер. Повернув, всадник снова оглянулся, щурясь от яркого солнца.

Прошептал про себя:

— Эх, Ульяна-краса, и хотелось бы с тобой подольше… Да только время не ждет — уж больно вести важные. Ничего, боле уж никуда в далекость не соберусь… Однако вот и Нутная.

На перекрестке улиц Нутной и Славной, среди набухших почками верб, гоняясь друг за другом, играли ребята в смешных кургузых тулупчиках. Подъехав ближе, Гриша посмотрел на них с какой-то затаенной тоской — вот так и он когда-то. Подозвал одного из пацанов, вихрастого, в расстегнутом полушубке, без шапки.

— Как звать?

— Федором, мил человек.

— Вот что, Федор. Хочешь пуло?

Глаза мальчишки широко раскрылись.

— Пуло! А что делать-то?

— Видишь церковь Николая Чудотворца?

— Ну.

— Напротив — усадебка небольшая. Спросишь, дома ли хозяин. Понял?

— Угу.

— Ну, коли понял, беги.

Пацан стрелой сорвался с места и вскоре возвратился обратно — да тут и бежать-то было всего ничего: от Славной улицы до церкви Николая Чудотворца едва ль и сотня саженей набиралась. Гриша и сам бы мог доскакать, да неохота было одежду пачкать — уж больно грязна Нутная, не то что Славная. А кафтан на Гришане новый — только что из сундука молодая жена достала. Английского сукна, василькового цвета, по обшлагам украшен битью — расплющенной серебряной проволокой. Правый рукав топорщится — словно засунуто что. Ну, а что именно — о том Гришаня даже Ульянке пока не рассказывал. Поверх кафтана небрежно накинут длинный ярко-желтый охабень с завязанными позади рукавами, тоже украшенный, только не битью, а узорчатой тканью. Выпендривался Гришаня — вполне мог бы и простой плащик набросить, не шибко-то холодно было, даже шапку на голову не надел, да не забыл золоченый обруч. Зато вид имел солидный, сразу ясно — старший посадничий дьяк едет, Григорий Федосеевич, человек всеми уважаемый и богатый. Ну, уважаемый, понятно, а вот насчет богатства… Пожалуй, окромя охабня с кафтаном да немецкого, расшитого серебром, вамса, ничего больше за душою и не было. Конь — и тот казенный, а в усадьбу на углу Ильинской и Славной сам посадник, Олег Иваныч Завойский, пустил пожить, пока молодожены свое жилье не купят. Да ведь и купил бы Гриша! Еще осенью бы купил, кабы не проклятые пираты, что оставили от всех Гришиных капиталов, вложенных в африканскую экспедицию, один пшик. Мог бы и не рисковать всеми-то деньгами, да бес попутал, вернее — жена Ульянка. Той все хотелось скорее. Вот и дохотелось, блин. Гриша сплюнул. Говорил ведь Олег Иваныч: «Выслушай бабу, да сделай наоборот!» Не послушал. Впрочем, не один он тогда пролетел.

— Нету хозяина, мил человек, — подбежал ближе мальчишка. — Баба его сказывала: со службишки не вернулся еще.

— Со службишки? Ага… На, лови пуло.

Впереди, в сотне саженей, на перекрестке Славной с Витков-переулком, средь ивовых зарослей, в виду Ганзейского двора, стояли трое. Все молодые — вряд ли старше Гришани, двое — так вообще почти дети — в сермягах с заплатками, на ногах — кожаные лапти-поршни. Те, что помоложе, — пошатывались, будто пьяные, впрочем, они и были пьяными, потому как возвращались с Лубяницы, из корчмы, да вот по пути решили зайти к Немецкому двору, угостить переваром лепшего дружбана Олельку Гнуса. Тот их старше — вожак признанный — наглый, упитанный, краснорожий, что ни слово — то ругательство мерзкое. Высвистали Олельку со двора, из-за пазухи баклажку вытащили. Олелька на них шикнул, на двор оглянулся боязливо. Хозяин, господин Якоб, пьянства не терпит.

— Дак ты не тут, во-он, в кусточках…

— В кусточках? Ну, лады… Только быстро. Мне еще пару телег разгружать, как с Торга приедут.

— Да пошли ты эти телеги!

— Ага. И буду с вами тут бедовать. А так — заработок справный.

Сделав изрядный глоток, Олелька вытер губы рукавом. Хорош перевар! Забористый.

— Дак что, пойдем сегодня с кистенем? — предложили.

Олелька пожал плечами, треух на затылок сдвинул, губы сложил дурашливо:

— Тю… Чего ж не пойти?

И тут же вдруг сник, нижнюю губу оттопырив. Вспомнил, что говорил хозяин. А говорил он многое, и не так он говорил, как хозяйский гость, недавно приехавший из Ревеля, — по всему видно, человек непростой, важный. Понадобился, вишь, им зачем-то Олелька. Денег много сулили и от суда новгородского упасти обещались — от того суда по сей день задница у Олельки болела — не наказывали допрежь плетью в Новгороде, а вот поди ж ты, ввели, специально для «вьюношей да отроков беспредельных». Ну, козлы, наплачетесь, узнаете еще, кто таков Олелька Гнус!

— Гляньте-ко, друже! — один из мелких — Куроня — ткнул приятелей в бок. — Ишь, раскрасавчик.

Прямо к ним, вдоль по Славной, приближался всадник — молодой светловолосый парень в богатой одежде.

— Собьем? — Куроня деловито достал кистень.

— Сдурел? — возразил второй. — У него ж сабля!

— Не сабля это, шпагой знающие люди прозывают, — посмотрев на всадника, прокомментировал Олелька. — Эх, жаль, светло еще. Хотя… — Он посмотрел по сторонам. — Попробуем. Вроде тихо. Вы, ребята, с кистенями. Куроня, дай-ка пращу. Эх, камень бы… Вот, кажись, подходящий. Ну, пошли. Как всегда действуем.

Не доезжая до Немецкого двора, Гришаня придержал коня около нищего. Молодой парень, пацан еще, с черной повязкой на глазах, шел прямо посередине улицы, стуча перед собой посохом, вернее, обломком ветки. Левая рука его, тоненькая, дрожащая, какая-то птичья, была вытянута вперед.

— Пода-а-айте, люди добрые, за-ради Господа нашего, Иисуса Христа! — заблеял парень, оказавшись рядом с Гришаней.

Тот потянулся к калите, поискать мелочь. Только нагнулся, как… бамм! Просвистело что-то да ка-ак треснет прямо по голове. Если б не обруч — несдобровать бы Грише, да и так-то в глазах потемнело. А нищий словно того и ждал — подпрыгнул, тигрой в рукав вцепился да потащил вниз. Никакой он не слепой оказался! Тут и второй откуда-то взялся — вместе навалились и давай мутузить. Гриша пару ударов пропустил, а уж потом-то изловчился, схватил татей за шеи да хряснул лоб в лоб. Те и сомлели, правда, ненадолго. Неподалеку, в кустах, третий обнаружился. Здоровенный бугай, красномордый. Стоял, лыбился.

Пошатываясь, Гришаня поднялся на ноги, потянул из ножен шпагу…

Увидев такое дело, красномордый подойти не решился. Свистнул только заливисто так, по-разбойничьи, да и скрылся за кустами, как и не было. И кому свистел?

Не выпуская из руки шпагу, Гриша осмотрелся вокруг. Те двое, что валялись в грязи, исчезли вместе с Гришиным кошельком. Пес с ними, пусть подавятся, холопьи рыла. Однако впредь наука. Вдруг, словно вспомнив что, схватился за рукав, нащупал тяжелый сверток… Слава богу, на месте.

Перекинув грязный охабень через луку седла — кафтан пострадал значительно меньше — старший дьяк Гришаня Сафонов рысью потрусил к Торгу. Не доезжая, свернул вправо у церкви Параскевы Пятницы — а тут уж и рукой подать до приказных палат посадничьих. Повезло парню: Олександр Гордиев, дьяк по особым поручениям, кого он на Нутной искал, на месте, в палате оказался. Да не один — с ним вместе и посадник, Олег Иваныч Завойский, боярин славный.

Кивнув страже, Гришаня взбежал на крыльцо. Перед дверью остановился, волосы рукой пригладив, постучал вежливо.

— Кого там несет, на ночь глядя? Сказано ведь всем было — рабочий день до пяти вечера. — Олег Иваныч, в коротком, до колен, кафтане изумрудного цвета, недовольно оторвался от кучи бумаг и березовых грамот, кои ему дьяк по особым поручениям почтительно подсовывал на подпись. Ярко-красная, расшитая золотыми цветами ферязь посадника, игравшая ныне роль плаща, валялась рядом, на лавке.

— Ба! Да никак Гриша! — увидев вошедшего, разом воскликнули оба, дьяк и посадник. — Ну, заходи, заходи. Рассказывай. Чего такой всклокоченный? Ульянка на порог не пустила?

— Если бы…

Махнув рукой, Гриша в нескольких словах обрисовал случившееся с ним происшествие, после чего искательно посмотрел на серебристый кувшин, стоявший рядом с заваленным бумагами столом, на большом сундуке.

— Испей, испей. Мальвазея знатная, — разрешил Олег Иваныч. — Олексаха, дай ему кружку.

Пока пил, молчали. Даже от бумаг своих отвлеклись — так хотелось поскорей услышать известия, ради которых и посылали Гришу в дальние обители. Давно уж ждали его возвращения, давно.

— Все — здесь. — Гришаня вытащил из-за пазухи плотный бумажный свиток. — Пока читаете, я ко владыке, на Софийскую, съезжу, с просьбой одной. После вернусь, доложу. Оно и тебя, Олександр, касается. Вернее, Настены твоей…

— Не торопись к владыке, парень, — поднял руку Олег Иваныч. — Думаешь, мы тут кого дожидаем? Его, владыку Феофила. До вечерни обещался быть. О! Чьи там кони на дворе ржут? Загляни-ка в окно, Гриша, не владычный возок?

— А и в самом деле — владыко.

Архиепископ Великого Новгорода и всех сопредельных земель выглядел как нельзя бодро. Быстро — торопился к вечерне в собор Святой Софии — вошел в горницу, благословил склонившихся и — особо и с удивлением — бросившегося на колени Гришаню.

— Рад тебя видеть, человече. Долгонько ж ты ездил. Надеюсь — не зря.

— Не зря, владыко.

— Ну, не томи! — взмолился наконец Олег Иваныч. — А то скоро ночь уже, а мы и не в курсе, чего ты там наразведывал. Да и владыко, поди, торопится.

— За меня не волнуйтесь, — успокоил Феофил. — Когда надо — уеду. Ну, самое начало послушаю. Говори, Гриша.

— Тогда, если позволите, начну сразу с просьбы. Поелику заезжал в обитель Антоние-Дымскую, там перед моим приездом странник преставился да настоятелю наказывал передать некие вещи игумену Феофилакту — да, да, именно так он тебя называл, владыко! И кое-что — некой жонке Настене, что с улицы Нутной.

Тут уж встрепенулся Олексаха.

— Что ты там про Настену-то?

— Тот странник, что помер, мужем ее оказался, Федором. Тем самым, который сгинувший. Передал он детишкам несколько золотых, а остальное — самое важное — завещал Софийскому Дому. Настоятелю Дымскому сказывал, что с дальних земель странствует, лежат-де, земли те за ледяным морем-окияном, за полнощными странами да за лесами, горами, болотами. Но и там новгородские люди скиты да остроги устроили — и теперь помощи просят. Вот письмецо-то…

Гришаня с почтением протянул архиепископу небольшой кусочек пергамента. Владыко, посетовав на зрение, передал письмо Олегу Иванычу. Тот кивнул и быстро пробежал глазами послание, зачитывая вслух наиболее интересные места.

— Ровно каменья ненужные!

Последнюю фразу Олег Иваныч значительно повторил дважды.

— Это еще не все, — улыбнулся Гришаня. — Ты, Олег Иваныч, переверни письмецо-то… Ага… Видишь?

На обратной стороне пергамента яркой красной краской были нарисованы моря и льды, леса и горы, неведомые рыбы и огнедышащие вулканы.

Карта!

— Глянь-ко! — заволновался владыка. — Вона — Двина-река, монастырь Михаила Архангела, дале Студеное море, река Печора — ой, далека зело — Пустозерский острог… Смотри-ко, и дальше стрелки идут. Мимо Югры, к Вайгачу-острову. Слыхивал я про те края… А дальше… Дальше, похоже, никто не хаживал.

— Да уж, видно, хаживали, — хмыкнул Олег Иваныч. — Ну-ка, дале-то разворачивай, владыко… Хо! Однако!

Олег Иваныч вдруг замолк, недоверчиво покачал головой. Как ни плохо он учил географию в школе, а все ж узнал Чукотку, Берингов пролив… и Америку! Именно туда, примерно в район Мексики, и упиралась своим концом стрелка. Там же была нарисована изба — «Острог Н-Мих-й».

— Тут и цифры какие-то мелкие, — сунулся Олексаха. — Льды, ветра, течения. И гляньте-ка! «Десять ден пути при хорошей погоде», «пять ден пути при славном ветре, а так семь», «тут рыбий зуб», «тут немирная самоедь», «гусиное лежбище», «Кащеев скит».

— Вот что, други, цены нет этому чертежу! — высказал общую мысль Олег Иваныч. — Однако все ж никто из нас не специалист. Потому — покажу-ка я ее кому из ушкуйников, кто там еще жив из старых. Стоит ли овчинка выделки? Может, врут все про золото?

— Врут? — Гришаня схватил со стола нож и, скинув кафтан, достал из рукава что-то, замотанное в тряпицу. — Вот, тоже владыке передано!

Медленно развернул…

И в свете проникающего в окно прощального солнечного луча засверкал, словно взорвался шаровой молнией, неведомый золотой божок, страшный, как посланец ада, с оскаленной пастью и голубыми нефритовыми глазами на злобном широком лице. Приземистое тело идола было опутано изображениями извивающихся змей, в одной руке он держал лук, в другой — связку стрел, ожерелье из человечьих сердец охватывало короткую шею. Страшен был идол!

— Спаси нас, Господи! — закрестился владыка, и все остальные последовали его примеру. Божок и в самом деле представлял из себя довольно жуткое зрелище, особенно ожерелье. Лишь один Олег Иваныч знал в этот момент, вернее, догадывался, вспоминая обрывки своей прошлой жизни, что не так уж и не правы были его друзья, посчитавшие статуэтку изображением злобного демона. Он и был демоном, этот кровавый бог ацтеков.

Глава 2. Северная Двина — Студеное море. Май 1476 г.

Уже с лица небес слетел туман унылый.

Ты, кормчий, встань к рулю, пускай шумит ветрило,

Режь соль седых валов рукой неутомимой.

Простерся океан вдали необозримый.

Адам Мицкевич, «Воспоминание»

Ты, Ванюша, пей да слушай —

Однова теперь живем.

Непрописанную душу

Одним махом оторвем.

А. Башлачев, «Ванюша»

На берегу Северной Двины, примерно в полсотне верст от впадения ее в Гандвик — Белое море, средь густой тайги затерялась Михайло-Архангельская обитель, одна из самых дальних в Новгородской земле, если не считать скит у Пустозерского острога, что на Печоре-реке. Ну, до того скита еще добраться надо. А к здешнему монастырю — пожалуйста. Хочешь, через Вологду, да потом по Сухоне в Великий Устюг, а там и до Двины рукой подать, знай, плыви по течению. А хочешь — напрямик, через Ладогу, Свирь, Онегу, дальше на север — где волоком, а где озерами малыми. Из Новгорода удобнее так, из каких других русских земель — через Устюг. В общем, добраться в монастырь Михаила Архангела невелика проблема, было б желание замолить грехи, или, наоборот, в ушкуйничий промысел пуститься — тоже через Двину неплохо. Сколотить ватагу, выстроить струги в том же Устюге да в путь. От устья Двины-реки все дороги открыты в стороны чужедальние, неведомые — в Печору, в великую Пермию, в Югру, где немирная самоедь так и норовит всадить в сердце ушкуйника острую костяную стрелу, смоченную гнилой рыбьей кровью. Тут же и путь иной — иноческий, к монастырю Соловецкому, впрочем, к нему лучше по Онеге, прямей будет.

Олег Иваныч, назначенный воеводой новой новгородской экспедиции, использовал оба пути. Часть людей, вместе с ним самим, шла на небольших лодьях по Свири да Онеге, далее — по морю Гандвик, с заходом в Соловки на моление, и снова на юг, к Двине. Другая часть направилась через Великий Устюг, с наказом купить там лодей, для морских плаваний пригодных. Купили, чего уж. Кочами те лодьи назывались. Прямо скажем, не каравеллы, даже не когги. Мелкие какие-то, некрасивые, с полукруглым днищем. Некоторые уж хотели было морды плотникам за такие суда бить, да знающие люди отсоветовали. Во-первых, плотницких артелей в Устюге тьма, свару затевать себе дороже выйдет, ну, а во-вторых, такие вот кораблики и нужны, чтоб с удачей по ледовитым полуночным морям плыть. Корпус хоть и неказистый, да крепкий, теплый, в каюте-каморе даже печка небольшая имеется. А что с днищем полукруглым в море болтает сильно, так то невелика беда — зато льдами вовек не раздавит, а льдов в полночных водах — видимо-невидимо. Только что летом плыть и можно, и то — как Божья воля. Бывает, затянут море туманы, да такие, что носа собственного не разглядишь, или подует вдруг борей — северный ветер, принесет громадные льдины — вот и думай, то ли дальше идти, то ли пересидеть, переждать, да только ждать-то долгонько можно. А северное лето короткое — не успеешь оглянуться, уже зима. Вот и сиди тогда, зимуй, если сможешь. Многое тут не от умения людского, от погоды зависело, ну, а уж погода, вестимо, от Господа. Можно ведь было и далече уйти, за три-то месяца, а можно и до Вайгача не добраться, туманы, да шторма, да льды пережидая. Спаси, Господи, на все Твоя воля!

С такими мыслями и приплыли ушкуйники к монастырю, где их уже поджидал в нетерпении воевода Олег Иваныч. Ненамного и разминулись — сам только третьего дня до обители добрался. Морда от комарья да мошки опухшая, что у него, что у Софьи — та напросилась с мужем плыть. Олег Иваныч тому рад был, знал — дорога дальняя, не на месяцы, на годы. По тем же причинам и Ульянка с Гришей расставаться никак не хотела, тоже вместе плыли, да и многие охочие люди так. В конце апреля еще закончился срок посадничества Олега Иваныча в Новгороде. Совет Господ ему сразу и предложил возглавить дальний поход к неведомым землям, путь к которым был обозначен в земельном чертеже покойного ушкуйника Федора — мужа Олексахиной зазнобы Настены. Та уж второй раз на сносях от Олексахи была — так и отсоветовали Олексахе в поход ехать. Олег Иваныч, с одной стороны, переживал — одним верным да умным человеком меньше, а, с другой, понимал — надо ж кого-то и в Новгороде оставить. Олексаха по всем статьям подходил: умен, оборотист, порядочен, уж в этом Олег Иваныч сто раз имел случай убедиться. Да и новоизбранный, степенной, посадник — купеческий староста Панфил Селивантов был его давним другом и, правду сказать, собутыльником. Что греха таить, любил Олег Иваныч посидеть с Панфилом где-нибудь в корчме на Лубянице, вина попить да — хоть ни слуха, ни голоса — поорать популярные в народе песни, типа «Про злых и добрых жен». Песня та мотивом очень уж была похожа на «В ожидании солнца» Джима Моррисона, особенно припев. Олегу Иванычу, старому меломану, нравилось. Панфилу — тоже.

Эх, Панфил, Олексаха… друзья. Удастся ли еще свидеться, винца попить, попеть песен? Удастся! Обязательно удастся, стопудово! Карта есть, желание тоже — да и финансы в экспедицию немалые вложены и Софийским Домом и, так сказать, частными инвесторами, боярином Епифаном Власьевичем, к примеру. Хоть и нельзя сказать, чтоб шибко умен был боярин, однако честен и, несмотря на годы свои, в боях за чужие спины не прятался, за то чуть было не казнил его Иван, князь московский, после битвы у Шелони-реки. Боярину Епифану, кстати сказать, и принадлежала недавно выстроенная неподалеку от монастыря верфь. Правда, не лично ему одному, а на паях с хитроватым боярином Симеоном Яковлевичем Заовражским. Хитер был Симеон Яковлевич, себе на уме. По-английски да по-голландски болтал как по-русски, всех старых английских пиратов, включая самого короля Эдуарда, знал лично, и Олег Иваныч подозревал — откуда. Не иначе, провел боярин свои молодые годы не в ушкуйниках, как он всем говорил, а на палубе крутобокой каравеллы с абордажной саблей в руках. Вот этот ушлый Симеон Яковлевич и переманил с государственных хлебов португальского мастера Жоакина Марейру. Не сам лично переманил, через Жоакинову подружку Машу — та больше не на русскую, на испанку обликом была похожа, хоть и роду простого да небогатого. Уж как не хотелось Жоакину покидать обжитые ладожские берега, да уговорили-таки. Кабы не работа да не жена — совсем бы заскучал привыкший к веселому многолюдству португалец, потому, как увидал спускавшегося по сходням на берег Олега Иваныча, старого своего знакомца, так сам не свой сделался. Бросился с объятиями, словно брата родного увидел.

— Здрав будь, сеньор боярин, por favor, приходи в гости. С супругой приходи и вот, с Гришей.

Олега Иваныча долго упрашивать было не надо. Чего б не проведать хорошего человека? Посидеть за кувшинчиком хмельного напитка, вспомнить былое… Заодно обговорить ход строительства. Собственно, корабли уже были почти готовы, оставались мелкие недоделки, что можно было бы произвести и на плаву. Вернее, так Олег Иваныч думал, но, прежде чем приказывать, решил посоветоваться с мастером, четко все вызнать — с чем можно в море выйти, а с чем лучше погодить. Странные суда строил Жоакин на северной верфи. По оснастке вроде бы — каравеллы, да вот только корпус странный — округлый, с «шубой» — второй обшивкой ниже ватерлинии, сработанной из прочной, в воде не гниющей лиственницы. Такая обшивка — против льда — кто его знает, как там, в морях северных сладится? Пусть меньше скорость будет, зато надежней, мало ли. Не шибко осадистые получились каравеллы, больше на местные суда — кочи — похожи, Олег Иваныч даже засомневался — не перевернутся ли? Жоакин рассмеялся — не один корабли такие строил, с мастерами поморскими — а уж те дело свое дюже знали, лет пятьсот поморы по морям студеным хаживали. А что не осадистые каравеллы вышли — так то специально: хоть и не собирался адмирал-воевода Завойский волоками пользоваться, однако на зимовку суда все ж таки решил на берег вытащить. Обычные кочи таскать — плевое дело, у них и дно для того приспособлено, и форштевень наклонный, почти так же и на европейского типа кораблях сделали — красивые получились суда, северные каравеллы.

На обеде немного народу было, только самые близкие Жоакину люди: Олег Иваныч да Гриша с женами, да лекарь Геронтий. Геронтий в экспедицию согласился сразу, как только предложили — доверял новоиспеченному воеводе Завойскому, да и, видно, приелась ему размеренная спокойная жизнь городского эскулапа. По-прежнему вид имел Геронтий самый скромный: бархатный черный кафтан безо всяких украшений, коричневый пояс с большим широким кинжалом, больше напоминающим итальянский меч чинкведей, — вполне можно было таким кинжалом и от меча отбиться, а уж владел оружием Геронтий не хуже Олега Иваныча.

— Кушайте, гости дорогие! — Супруга Жоакина Маша — смуглая, черноокая, красивая — с поклоном поставила на стол серебряное блюдо с печеной рыбой, улыбнулась застенчиво, пряча под летником заметный живот — ждала ребенка.

— Рыбка! — обрадованно потер руки русоволосый отрок в красной шелковой рубахе, вышитой по вороту золотыми медведями — Ваня, старший Епифана Власьевича сынок.

— Куда?! — строго посмотрела на него Маша. — Сначала уха, потом каша, а уж потом — рыбка. На вот тебе ложку, да смотри, как бы в лоб ею не получить!

— Да ладно тебе, Маша, — Ваня хитро склонил голову набок. — Знаю, что сперва каша, да уж больно рыбки хочется! — Отрок вздохнул, пожаловался: — Вот, всегда так. Рыбки хочется — Маша не велит, с вами в поход — батюшка не пускает, мал, говорит. А какое мал? Двенадцать годков уже. На верфи у Жоакина учиться — так не мал.

— Что поделать, отроче, — усмехнулся Олег Иваныч. — Не всегда наши желания совпадают с нашими возможностями. Вот за это и выпьем. Чтоб совпали!

Пили березовицу пьяную да ставленый мед — с вином тут, на краю света, проблемы были: не часто привозили, а виноград, естественно, в тайге не рос.

Пользуясь благорасположением гостей, боярский сынок Ваня снова принялся напрашиваться в экспедицию, расписывал свою полезность: и что такое астролябия — знает, и как паруса называются, и кораблем управлять умеет, и из самострела метко бьет, правда, если сперва кто-нибудь этот самострел настрожит, и…

— А к торговле способен ли? — в шутку спросил Олег Иваныч.

Лучше б не спрашивал, черт запьянелый.

Отрок аж подпрыгнул.

— А как же, батюшка! Все монеты заморские знаю. В одном рейнском гроше — два цесарских крайцара, или три шиллинга. Сорок восемь грошей — одна марка, двенадцать — кварта. Три десятка грошей — один таможенный гульден, три десятка без двух — один немецкий гульден, сорок и пять — мустьянский гульден, еще дукаты знаю и флорины. Знаю, и сколько корабельным платят — десять шиллингов в день, на что можно прикупить сто куриных яиц, или одну треску рыбу, или полтора локтя серого вестфальского сукна, или…

— Хватит, хватит, — поперхнулся березовицей Олег Иваныч.

— Так берете?

— А как же благословение батюшкино?

— Благословение… Да куда им, старым-то людям, нас, молодых, понять?

— Никак нельзя без благословения, Ваня. — Олег Иваныч назидательно поднял палец. — Вот подрастешь немного, уж в следующий-то поход обязательно тебя батюшка отпустит, к бабке не ходи.

— Эх, — расстроенно протянул отрок. — Следующий-то когда еще будет, а мне сейчас хочется.

— А еще что тебе хочется? — подначила Софья.

— Из аркебуза-ружья стрельнуть! — без раздумий выпалил Ваня и просительно заглянул в глаза Олегу Иванычу.

— А что, на верфи не настрелялся?

— Так там одни ручницы, с них и не интересно, и не попадешь никуда.

— Такой, видать, стрелок.

— Ладно, — усмехнулся Олег Иваныч. — Уж аркебузу мы тебе устроим, тятеньки твоего Епифана Власьевича уважения ради.

— Прям вот сейчас?!

— Гм… Знаешь, какой самый большой корабль на верфи?

— Ха! «Святая София», вчера спускали. Там конопатить еще завтра надо…

— Вот тебе перстень. — Олег Иваныч снял с указательного пальца личную золотую печатку. — Покажешь матросам… Аркебуза там, в кормовой каюте, и припасы для огненного боя там же. Найдешь?

— Враз сыщу, Олег Иваныч, дай те Бог здоровьица!

Отрока из-за стола — словно волной смыло.

Сквозь редкие облака пробивалось неяркое солнце, освещая верфь, покачивающиеся на воде корабли и серые стены обители. Частокол, ворота с украшенными крестами деревянными луковками, избы-кельи да небольшая церковь с колоколенкой — вот и весь монастырь Михаила Архангела. Подле монастыря, ближе к лесу, табором встали ушкуйники, многие не одни — с женами да ребятами. Кто ловил в реке рыбу, а кто уже и уху варил, вполголоса напевая протяжные поморские песни. Пелось в них о Белом море — Гандвик — да о бесстрашных мореходах, что не боятся ни льдов, ни волн, ни ветра. Вечерело — готовились ко сну. Некоторые — в трюмах или на палубе, а большинство — на берегу, в шалашах, подстелив под себя здесь же нарубленный лапник. Не жарко было, да и не сказать, чтоб холодно — май все-таки, да и сухо, слава Господу, не дождило пока. Все бы хорошо, кабы не комары да гнус окаянный, многие, правда, уже с ним свыклись, впрочем, далеко не все.

В дальнем шалаше, что у самого леса, ворочался молодой парень, наглый, упитанный, краснорожий. Приятели его, с кем в пути сошелся, тоже в шалаше спали, квасу неисполненного нахлебавшись. Погибельным еще тот квас называли — мутный, перегнан плохо, а уж запах — хоть нос затыкай, что некоторые и делали, когда пили. Ну, чего уж достали — то и употребили, не пропадать же зазря добру. Теперь храпели все, кроме этого молодого красномордого парня. Тот поворочался немного, потолкал упившихся — спят ли? — потом осторожно выбрался из шалаша. Отломил от дерева ветку — комаров отгонять да неспешной походкой направился к реке. Вернее, к обители.

— Мир вам, отцы, — поклонился монахам, несущим воду в большой деревянной кадке. — Не подсобить ли?

— Спаси тя Господи, добрый человек. Уж мы и сами управимся.

— А не скажете, где найти конопатчика Игната?

— На верфях, где ж еще-то? — Монахи переглянулись. — Стой, добрый человек. Тебя ж так просто туда не пустят. Этот Игнат тебе кто?

— Да дядька.

— Там Савва у ворот сторожит. Скажешь, что от чернеца Феодора. Да осторожен будь, пока идешь.

— А что такое?

— Медведица подраненная вкруговерть ходит. Кабы не вышло чего.

— Благодарствую, Божий человек!

Еще раз поклонившись монахам, красномордый оглянулся по сторонам и деловито зашагал к верфи, недоверчиво ухмыляясь своему везению. Ишь, как ловко все получилось! Прав был ганзейский староста Якоб: «Чаще улыбайся да кланяйся, спина от того не скрючится, а люди уважению рады».

— Кто тут Савва-сторож? Чернец Феодор кланялся… Не, когда зайдет, не сказывал. А мне б дядьку своего повидать, Игната, конопатчик он тут. Куда, говоришь? Прямо, потом вправо… А, вон к тому большому кораблю, вижу! Не, медведицы не слыхал. Храни тя Господи, господине Савва!

Трехмачтовая северная — с дополнительным корпусом — «шубой» — каравелла «Святая София», под новгородским, с золотыми медведями, флагом, гордо покачивалась у временного, недавно сколоченного из сосновых досок, причала. Вдоль всего корпуса корабля тянулась полоса затейливой резьбы, покрытой позолотой. Высокие, пахнущие смолой надстройки на корме и носу, казалось, закрывали небо. Туда же, к небу, рвался такелаж по составным мачтам с прямыми, а на гроте и бизани — и косыми — парусами. Вообще, «Святая София» производила впечатление мощного и быстроходного судна. На палубе, средь грозно торчащих пушек, не утихала работа. Стучали деревянные молотки, остро пахло дегтем, смолой, парусиной.

— Бог в помощь, работнички! Кваску не хотите ли?

— Угости, коль не жаль.

Возившийся с вантами мужик тут же спустился по сходням. Поблагодарив кивком, взял предложенную баклажку, испил.

— Ох, и ядрен квасок-то! Ну, чисто брага. Однако благодарствую. Конопатчик Игнат? Сейчас позову. Эй, Игнат! Игнате!

Конопатчик оказался худым жилистым мужиком лет сорока на вид, с небольшой рыжеватой бородкой, висловатым носом и злым узким лицом. Сойдя по сходням, он неприветливо уставился на краснорожего.

— Господин Якоб Шенхаузен поклон передавал, — тихо сказал тот.

— Тссс! — приложив палец к губам, зашипел конопатчик. Оглянулся воровато. — Туда иди, за верфь, к лесу. Жди, там и поговорим.

Ждать пришлось долго. Красномордый хотел уж было плюнуть на все, да вот как раз и объявился Игнат. Поглядел хмуро, что за дела, мол?

— Олелька я, Олелька Гнус. А вот и от господина Якоба весть. — Олелька вытащил из-за пазухи обломок монеты. Точно такой же с ухмылкой достал Игнат. Приложили — сошлось. Внимательно выслушав посланца, Игнат недовольно скривился — уж больно не хотелось ему плыть с кем ни попадя в далекие полуночные страны. Впрочем, и на верфи в здешней тмутаракани тоже давненько уже опротивело. Так, может, оно и к лучшему, новое поручение Ганзы?

— Слушай теперь меня, паря, — убрав обломок монеты, значительно произнес Игнат. — Завтра, как по кораблям определять будут, попросишься на коч к Ивану Фомину, то знакомец мой. Коч неприметный, да добротный, во льдах плыть может. Называется «Семгин Глаз», не перепутаешь. Главное нам пока сейчас с тобой — в доверие втереться, а уж потом… потом видно будет. С собой чего дал Якоб?

— Вот.

Олелька Гнус снял пояс и, распоров шов, вытащил небольшой мешочек.

— Яд?

— Он самый. — Олелька скривился и вдруг замер: — Кажись, крадется кто?

Конопатчик прислушался. Некрасивое лицо его исказилось гримасой.

— То медведица. Слышишь, рычит? Бежим, брат.

Нечистая парочка опрометью бросилась обратно к верфи. И вовремя! Огромный рычащий зверь выбрался из лесу и, припадая на переднюю лапу, проворно помчался за ними.

— Ой, батюшки, страсти Господни! — перекрестился на бегу конопатчик и прибавил ходу.

Вот их-то, бегущих, — и медведя — заметил издалека, а вернее сначала услышал возвращающийся с аркебузой и припасами Ваня. Как услыхал рычание — долго не думал — скинул тяжелую аркебузу да бросился заряжать, дело непростое — успеть бы! Упер ружье прикладом в землю — эх, не достать… Вот, кажется, рядом пень подходящий. Ага. Вот пороховница, мелкий, ровно пыль, порох. Хорошо, не отсырел, не слежался. Аккуратненько высыпать. Сверху пыж. Прибить шомполом. Теперь пулю. Черт, не лезет, прости, Господи! А так? Ага… Посильнее. Есть! Теперь поднимем ружьишко — ох, и тяжело же! А об пень и упереть! Где ж затравочный порох? Вот, кажется. Да. Он и есть. На полочку его… А где фитиль? Неужели, забыл? Нет, вот он, уже вставлен. Теперь огниво. Кресало, ветошь. Рраз!

А медведь все ближе! Та самая, раненная в лапу медведица, о которой все говорили.

Два! Ну, загорайся! Загорайся же. Ага, есть огонь.

Ой, и зверюга! А как быстро скачет, что твоя лошадь.

Вжечь фитиль… Ну, помоги, Господи.

Разъяренный зверь приближался, бежал прямо на Ваню — к нему как раз и вела неприметная тропка. Несущиеся впереди, обезумевшие от страха люди — конопатчик с верфи и незнакомый краснолицый парень — наконец догадались разделиться. Конопатчик резко свернул влево, к реке, а краснолицый — как раз на ту тропку.

Ваня тщательно прицелился. А вдруг…

Вот уже ясно видна оскаленная пасть зверя…

Вдруг — осечка? Так ведь часто бывает.

Упал, споткнувшись, краснолицый парень, повезло — скатился в овраг. А зверь попер прямо на Ваню.

Вот он, ужасный рык, смрадное дыхание — уже здесь, рядом.

Если промахнешься — разорвет зверь. Впрочем, бежать уже поздно. Ну, с богом!

Мысленно перекрестившись, Ваня потянул спусковую скобу. Тлеющий конец фитиля уперся в затравочную полку. Вспыхнул порох…

Бабах!!!

Столб пламени и дыма с грохотом вырвался из ствола аркебузы, и тяжелая пуля разнесла разъяренному зверю голову. Полетели вокруг кровавые ошметки, остро запахло пороховым дымом и гарью. Сраженная Ваней медведица пронеслась по инерции еще немного и тяжело упала на землю в двух шагах от пня. Отброшенный отдачей далеко в сторону Ваня этого не видел. Он плакал. Потрясенный, выбрался из оврага Олелька Гнус и, не обращая внимания на убитого медведя и плачущего отрока, пошатываясь, побрел прочь. На выстрел уже неслись люди…

— Ну что ты, Ваня, не плачь, — гладя по голове, утешал отрока Олег Иваныч. — Ты ж у нас молодец, ишь, какого зверища завалил! Шкуру мы обязательно тятеньке отправим, Епифану Власьевичу, пущай порадуется. Ну, не реви, не реви… Лучше скажи хоть что-нибудь.

— Дядя Олег, плечо болит сильно.

— Плечо? Ну-ка, покажи… Да… Синяк изрядный. Хорошо, ключицу не сломало. Поможешь отроку, Геронтий?

— Поможем, не сомневайся, Олег Иваныч. Ну-ко, показывай плечо, чудо… Да не бойся, руку не отрежем…

За всей суматохой внимательно наблюдал спрятавшийся за кустами рябины конопатчик Игнат. Посмотрел, как выбрался из оврага Олелька, как увели под руки плачущего мальчишку. После и сам пошел к верфи. Пожал плечами, прошептал про себя что-то — поди разбери, то ли Господа благодарил, то ли ругался.

Следующий день выдался солнечным, светлым. Голубело небо, серебрилась чуть тронутая рябью река, в обители благостно звонил колокол. Верилось в такой день — все хорошо впереди будет, дойдут, доберутся в дальние земли и вернутся обратно в Новгород с богатством и честью.

Вдоль берега выстроились в ряд корабли: двенадцать каравелл и двадцать северных лодей — кочей. Подле каждого — шкипер с командою, тут же и старосты, охочих людей к судам приписывали, всего ушкуйников около трех тысяч человек набралось — целый город! Олег Иваныч смотрел на суда, на собравшихся на берегу людей — сердце пело, и мысли нехорошие, муторные, сомнения разные куда-то прочь убегали. Неужто с таким флотом да с полуночными морями не сладим? Сладим! Обязательно сладим, ишь, корабли-то! Да и народ радостен.

А народ по-разному шел: к каким кораблям — хоть отбавляй желающих, а к каким и нет почти никого. Коч «Семгин Глаз» к последним относился. Неприметный серенький парус — дерюжка старая. Шкипер, Иван Фомин, из местных поморов мужик, роста среднего, оплывший, вид имел неопрятный — борода неровная, волос жирный, ладони потные, да еще и сплевывал все время, неприятный человек. Да и характер тот еще: кто от него зависел в чем — гноил, на чем свет стоит, а перед старостами да воеводами — лебезил, угодничал. Потому и не любили его местные, хоть и считался Иван опытным кормщиком. Стоял он сейчас, небрежно поставив ногу на сходни — охочих людей не очень хотел принимать — потом дели на всех прибыль какую, — но ждал, что поделать, да поплевывал в воду.

— «Семгин Глаз» — этот, что ли?

Шкипер встрепенулся, неласково взглянув на незнакомого красномордого парня с отвисшей нижней губой.

— Ну, этот. А тебе что за дело?

— Староста послал. Говорит, тебе человек нужен.

Фомин неприязненно оглядел парня:

— Мне зуек нужен, юнга. Староват ты для того дела, паря, так что лучше проваливай. — Шкипер отвернулся.

— А Игнат, конопатчик, сказывал, возьмешь, — зло бросил несостоявшийся юнга.

— Игнат? — Корабельщик обернулся к кочу, свистнул, нарушая все приметы — вообще-то ни свистеть на судне, ни плевать в воду не полагалось, но, похоже, ему на приметы начхать было.

— А, пришел, господине Олелька Гнус. — На палубе показался конопатчик Игнат. — Давно жду. Заходи давай, чего встал? — Он строго посмотрел на кормщика. Тот пожал плечами и подвинулся, освобождая сходни.

Вслед за Игнатом Олелька прошел по скользкой от разлитого кем-то жира палубе и спустился в носовой трюм, темный, но неожиданно чистый и сухой.

— Тут твое место будет. — Конопатчик кивнул на узкий длинный сундук, в ряду прочих таких же стоявший у левого борта. — Зелье ядовитое давай, спрячу, авось пригодится.

Олелька сунул руку за пазуху и вдруг побледнел.

— Выронил, кажись, зелье-то вчера, в овраге. Сейчас сбегаю, быстро.

Ничего не сказал на это Игнат, только презрительно сплюнул да про себя выругался: вот ведь удружил герр Якоб с помощничком.

Олег Иваныч с Гришей стояли на высокой корме «Святой Софии», смотрели, как матросы загружают в трюм бочки с водой и порохом. Вокруг открывался великолепный вид на Двину с поросшими лесом берегами, на монастырь. Высокая маковка церкви словно лучилась солнцем. Оставив Гришу присматривать за погрузкой, Олег Иваныч — в высоких ботфортах, в камзоле из желтой кожи, с привешенной к наборному поясу шпагой — прошел в кормовую каюту, к Софье. Та разбирала личные вещи. Уже успела застелить волчьими шкурами лавки и теперь раскладывала воинские припасы: арбалет со стрелами и воротом, пару узких мечей, аркебузу с припасами. Вот припасов-то этих как раз и не хватало.

— Пороховницы где, милый?

— Как где? Тут должны быть. Впрочем…

Олег Иваныч выбежал на палубу:

— Гриша, Ваньку где сыскать?

— А чего его искать? — удивился Гришаня. — Вон он, по вантам лазит. Только за ним и смотрю — как бы с нами не увязался. Эй, Ваньша!

Гриша заливисто свистнул.

— Звал, дяденька Олег? — подбежал к Олегу Иванычу Ваня, русоволосый, светлоглазый, в простой пестротканой рубахе с расстегнутым воротом. Раскрасневшийся, довольный — гляди-ка, быстро плечо прошло, ну, за то Геронтия благодарить надо.

— Ты куда пороховницы дел, отрок? — нарочито хмуро поинтересовался Олег Иваныч. — Иди, ищи.

— Пороховницы? — переспросил Ваня. — А наверное, там вчера оставил, у пня. Сейчас сбегаю. Я быстро.

— Беги, беги… Флаг тебе в руки. — Олег Иваныч проводил отрока взглядом и отдал приказ готовиться к отплытию.

— Что ты, Иваныч, на отрока взъелся? — обернулся к нему Гришаня. — Нешто пороховниц у тебя мало?

Олег Иваныч лишь усмехнулся:

— Ты, Гриша, глаза его видел, какими он на каравеллу смотрел?

— Ну, видел.

— Так пусть лучше бежит, ищет. А мы тем временем отчалим, все лишних слез да уговоров меньше.

— Мудр ты, Олег Иваныч, чисто змей, что в саду райском Еву яблоком соблазнил, — покачал головой Гриша и посмотрел на старого друга вроде как осуждающе.

Олег Иваныч хлопнул его по плечу, расхохотался и велел сниматься с якоря. У самого тоже на душе кошки скребли. Жаль было вот так вот поступать с Ваней, да уж лучше так, чем слезы детские видеть — вот уж чего не терпел Олег Иваныч, так что пусть уж лучше обижается потом Ваня.

Засвистела боцманская дудка, забегали по палубе матросы. Выбрали якорь, и, подняв на гроте косой парус, «Святая София» медленно отошла от берега, огромная, красивая, мощная.

Вслед за флагманским судном по очереди следовали остальные. Сперва каравеллы, потом кочи. Лишь шкипер «Семгина Глаза» мешкал, все ждал чего-то, время от времени бросая злобные взгляды в сторону леса.

Осмотрев пару заросших кустами оврагов, Олелька Гнус не обнаружил там ничего — даже следов падения, да и рядом не было ни тропы, ни пня, ни запекшейся медвежьей крови — ну, про это Олелька уж после сообразил, стал тропку искать. Нашел-таки, пошел прямо, ага — вот и пень, вон, слева, овраг, а… Интересно, кто это там лазит? Неужели — опять медведь? Затаился Олелька, нож из-за пояса вытащил. Затрещали окружавшие овраг кусты, раздвинулись…

Олелька напрягся.

Из оврага, крепко прижимая что-то к груди, выбрался русоволосый отрок и бегом бросился к реке.

Проводив его взглядом, Олелька Гнус сунул ножик обратно и спустился в овраг. Ничего не найдя, плюнул, выругался да поплелся обратно. Неужто пацан что нашел? Эх, надо было его ножичком… да хорошая мысль, как всегда, опосля приходит.

Олелька выругал себя за нерасторопность и чуть не споткнулся, увидев, как из-за холма в излучине реки показались высокие мачты «Святой Софии». Олелька прибавил шагу.

Те же мачты увидел на бегу и Ваня. Вначале не поверил глазам, затем остановился, глотая слезы.

— Как же так? Как же… Даже не простились.

Далеко по берегам разносил ветер команды. Выходя на середину реки, корабли поднимали паруса и, гордо развернувшись, таяли в синей дрожащей дымке.

Всхлипывая, Ваня понуро плелся вдоль берега, вытирая нос рукавом. Под рубахой, холодя кожу, позвякивали два медных рожка с порохом. Еще там был и какой-то мешочек, тоже, видимо, с порохом, только более тонкого помола.

«Эх, — думал Ваня. — Надо было б не мельтешить на мачтах, а сразу прятаться в трюм. Выждать пару дней — потом объявиться, уже в море. Не выгнали б. На первое время сухарей бы хватило, зря сушил, что ли. Или лучше не на „Святой Софии“, а на каком-нибудь маленьком корабле спрятаться. Даже можно было б и не прятаться, а зуйком наняться, а уж потом…»

— Эй, долго там будешь ковылять?

Ваня вздрогнул, увидев перед собой здоровенного чернобородого мужика в рыбацких бахилах, и непонимающе уставился на него.

— Чего зенки вылупил, не тебя ль на «Семгин Глаз» зуйком взяли?

— А…

— Варежку закрой и быстро дуй на коч. Заждались уж тебя там.

Ваня хотел было возразить, но вдруг осекся и, не говоря больше ни слова, побежал к неприметному кочу, последнему из судов, болтающемуся у причала.

— Вы «Семгин Глаз»?

— А тебе что за дело? — сплюнул сквозь зубы неприятного вида мужик с косо подстриженной бородой.

— А сказали, вы зуйка ждете?

— Так не тебя ж, парень… — Мужик вдруг задумался. Зуек-то ему был все-таки нужен. — Стой. Уху варить можешь?

— Запросто! — заулыбался Ваня.

— Тогда давай, заваливай. Жалованья пока никакого, но через месяц — три деньги.

Быстро взобравшись по сходням, отрок оказался на палубе.

— Где ж это твоего Олельку черти носят? — недовольно осведомился кособородый шкипер Фомин у поднявшегося на палубу Игната, бывшего конопатчика.

Тот пожал плечами, всмотрелся в берег, приложив руку ко лбу:

— Да вот он, кажись, идет. Ну да — точно он.

— Ну, слава те…

Когда запыхавшийся Олелька Гнус поднялся на палубу судна, кормщик мелко перекрестился и отдал приказ сниматься с якоря.

— Зуек! — бросив взгляд на Ваню, вскричал он. — Давай, на мачту да поглядывай. Кораблей впереди много, мало ли что.

Сидя на вершине мачты, прямо на поднятом рее, просунув ноги в специальные кожаные лямки, Ваня был на седьмом небе от счастья. И пусть корабль был неказист и мал, пусть был неприятен и зол шкипер — это все-таки был настоящий корабль, а где-то там, впереди, ждало настоящее море. Ждали приключения, честь и слава.

Проводив в подзорную трубу последний корабль, корабельный мастер Жоакин Марейра спустился с холма и медленно пошел к дому, что стоял рядом с верфью, выделяясь среди прочих изб если и не добротностью, то изяществом и красотою — ну к какой еще избе был приделан балкон? На высоком крыльце стояла беременная супруга Жоакина Маша, держала в руке развернутый свиток и плакала.

— Что ты, Мария? — ласково обняв жену, тревожно осведомился Жоакин.

Маша молча протянула ему свиток.

— «Боярину Епифану Власьевичу, в Новгород». Что за черт?

— Читай дальше.

— Мальчик стал рыцарем, — прочитав, усмехнулся Жоакин. — Самое время. Что ж из-за этого плакать?

— Да какое там время? Ведь дите дитем еще!

— Все дети когда-то становятся взрослыми. Чем плакать, пойдем-ка лучше в обитель, помолимся за Ванюшу.

Аккуратно свернув послание, Жоакин поцеловал жену в шею.

Над лесом, над рекой, над обителью и опустевшей верфью во всю жарило солнце. В высоком палево-голубом небе кричали птицы.

Выйдя в открытое море, корабли прибавили парусов и ходко пошли на север, держа среднюю скорость в пять узлов. Каравеллы, конечно, могли бы и больше, но сильно тормозили кочи, без которых, в условиях полярного плавания, никак было не обойтись — мало ли льды… Вообще же Олег Иваныч планировал использовать их и для охоты на морского зверя, и для подъема по впадающим в северные моря рекам с целью пополнения запасов пресной воды — мелко сидящим поморским судам сделать это было куда как легче, нежели каравеллам, даже специальной постройки. Погода баловала путешественников — почти все время дул попутный ветер, и море было послушно-тихим, ласковым, лишь иногда кидая на корабли огромные белые волны.

На седьмой день пути — в полном соответствии с планом, плыли и ночью, благо светло — флот новгородцев вошел в Мезенскую губу. В Лампожню, что вверх по реке Мезень, заходить не стали — чего там делать-то? Только время зря терять. Встали у впадения реки в море. Часть ушкуйников поднялась выше — пополнить запасы пресной воды, а часть занялась охотой на гусей и уток, имевшихся здесь в огромном количестве.

Новопринятый зуек Ваня на «Семгином Глазу» прижился. Варил уху, лазил на мачту, даже драил палубу, что вообще-то для повадок шкипера Фомина было нехарактерно. Ну, раз есть зуек — так пусть работает. А уж как он смотрел на шкипера, когда тот перекладывал руль, точно сверяясь с компасом-маткой и еле заметными приметами на берегу! Хозяин «Семгина Глаза» аж слюну сглатывал, настолько было ему приятно, даже следить начал, чтоб не обижали зуйка. Впрочем, никто и не обижал. Кроме команды, на коче было еще полтора десятка ушкуйников во главе с конопатчиком Игнатом, да Ваня не с ними общался, а больше с командой. А в команде за старшого — дядько Никодим, хозяйский родственник по прозванью Ребро. Как-то, еще в дурной юности, на спор с высоченной сосны в лесное озеро спрыгнул — ничего, не разбился, только ребро сломал, вот с той поры и прилипло — Ребро. Был Никодим на вид страшен — бородища вразлет, шея — что жернов, кулаки — с голову. Нагл был, напорист, а уж приврать любил! Да так неуклюже, что никто ему и не верил-то никогда, кроме, вот сейчас, Вани. Тот аж рот раскрывал, когда начинал Никодим Ребро травить очередную байку, все дела свои бросал да рядом усаживался. А как слушал! Никодиму то лестно было, хоть и посмеивалась команда. А Никодим, как-то улучив момент, когда в трюме зуйка не было, показал кулачище самым отпетым — попробуй, забидь мальца! Те посмеялись только — нужен он, мол… Хотя, может, и были у них насчет зуйка какие нехорошие мысли.

Вот у ушкуйников такие мысли точно были. У двоих — конопатчика Игната по прозвищу Греч и Олельки Гнуса.

— Он, он это, точно, — клялся Олелька. — Я к оврагу, гляжу, он уже…

— Это плохо, — задумчиво качал головою Игнат. — Значит, зелье наше малец прибрал, плохо, что не подобраться пока ни к мальцу, ни к зелью, буде запрятал его он.

— Да черт с ним, и с зельем, и с малым, дядько Игнат, нешто занятий у нас больше нет, только об них думать?

— Эх, глуп ты, паря! — с сожалением вздохнул Игнат. — Не в зелье дело и не в мальце, а в том, что дальше со всем этим статься может. Вот, прикинь: завтра охота — глядь, и малец наш пострелять с кем захочет. Ручницы-то у него нет, а порох — как он думает — есть, зелье-то ядовитое с пороховым вельми схоже. Вот и зарядят ручницу — ан не стреляет! Что такое? Может, пороховое зелье сырое? Лизнут, кто рядом, попробовать… Тут же и окочурятся! Хорошо, если наш малец первым. А если нет? Тут уж к нему вопросы: что, да как, да откуда зелье. А откуда зелье? В овраге подобрал. А кто еще у того оврага шастал? А наш глупый парень Олелька Гнус! А ну-ка, тащи его в пыточную!

— Типун тебе на язык! — испугался Олелька. — Мудрено больно. Да и не запомнил он меня.

— Это ты так думаешь. — Игнат Греч усмехнулся. — Я, между прочим, двадцать лет на Ганзу работаю. И здесь, и в Новгороде. И — никто ничего. Оттого, что предвижу многое, вот, как сейчас. Может быть, конечно, что и дурь все. А может — и нет. Потому, как опасность такая для нас существует, надо при удобном случае что сделать? Правильно. Опасность эту убрать. Как — поглядим, время есть. Не боись, правильно все сделаем, никто на нас не подумает, а потом и забудется все — плаванье-то далекое.

Эх, врал почти все Игнат! Дался ему этот малец, как же. Будь Игнат один в деле — не стал бы огород городить, но тут… Напарничка-то бестолкового проверить надо да крепче к себе привязать. Кровью, чем же еще-то?

На следующий день, с утра, кликнули охочих за утками. Почти все ушкуйники вызвались — наскучило по кораблям-то сидеть, да из команды «Семгина Глаза» двое — старшой Никодим Ребро да зуек Ваня.

— Ну, с Богом, Олелька, — цинично напутствовал напарника Игнат. — Вот тетива, спрячь… Лук-то сладишь?

— Да уж слажу, не маленький. А это что еще? Ну и стрела у тебя, дядька Игнат! Кажись, каменна?

— У местной самоеди такие. Этой стрелой и бей. Смотри, не промахнись, хотя… вот тебе еще одна такая. Последняя. Ну, пора, вона, все вышли уж…

Ушкуйники плыли к реке в больших лодках, у кого луки со стрелами, у кого и сети. Шумно было, радостно, весело! Охота — есть ли еще лучшая потеха для русской души?

В общей суматохе Олелька Гнус незаметно отошел в сторону. Пробрался вдоль реки, таясь по кустам да меж деревьями. Выжидал момент, знал — надоест вскоре охотничкам в шумстве да ватагой промышлять, захотят и отдельно потешиться. Главное, своих не проглядеть. Во-он они, лодка приметная. Эх, кабы не к тому берегу направились, кабы к этому… Ага… Сюда, сюда, милые!

Лодка с «Семгина Глаза» с пятью охотниками и зуйком Ваней, опередив остальных, медленно вошла в заводь. Птицы здесь было полно, другие лодки тоже повернули, что никак не входило в планы Олельки. Впрочем, выбирать не приходилось. Лодка подошла к самому берегу, так, что хорошо заметна стала небольшая фигурка зуйка на носу.

Так… Еще…

Олелька Гнус наложил на тетиву самоедскую стрелу. Прицелился… Пора!

Просвистев, стрела впилась в шею Никодиму Ребро. Захрипев, он повалился в воду, чуть было не перевернув лодку. Остальные заволновались, заоглядывались.

И снова просвистела стрела! На этот раз Олелька не промахнулся. Увидел, как взмахнул рукой зуек.

Дальше смотреть не стал — сейчас быстро определят, откуда стреляли, да вон, уже стрелы посыпались туда, где только что был. Нет уж, нечего тут больше высматривать — ноги в руки — и в путь! Где-то там должен поджидать Игнат с лодкой… Да где же он, черт? А, вот…

— Ну, как? — выгребая на середину реки, справился конопатчик.

— Сделано, — ухмыльнулся Олелька.

— Тогда греби. Что там за шум, ребята? — бросив весло, прокричал Игнат встречной лодке.

— Убили… Самоеды наших убили.

Ну, славненько. Игнат Греч обернулся к напарнику и весело подмигнул:

— Наделаем еще делов, паря!

В кормовую каюту «Святой Софии» ворвался гонец:

— Беда, батюшка воевода! Немирная самоедь стрелами наших людей постреляла!

Не раздумывая долго, Олег Иваныч выбежал на палубу. Для начала хорошо бы выяснить, требуется ли помощь. Ведь самоедов — как называли русские люди местные племена за любовь к строганине — сырому мясу — не могло быть много. Тем более все ушкуйники вооружены. Так что, скорее всего, сами давно сорганизовались — люди битые — и от бедных самоедов давно уже ничего не осталось.

А похоже, так и случилось! Посланные разведчики вскорости возвратились, не встретив ни единого самоеда.

— Да откуда слух-то такой?! — допытывался Олег Иваныч.

— На «Семгином Глазу» двоих убило, — пояснил Гриша, принимавший активное участие в охоте, а потому более осведомленный.

— Что это еще за «Семгин Глаз» такой?

— Коч. А убиты — самоедскими стрелами. Уж это ушкуйники, кто рядом был, враз определили, людишки бывалые.

— Пусть сюда эти стрелы тащат, посмотрим…

Олег Иваныч ушел в каюту. Предстояло еще распланировать завтрашний день для всех капитанов. Софья неслышно подошла сзади, обняла, поцеловала в шею, уселась за стол напротив, взяв в руки гусиное перо и разложив перед собой бумагу. Секретарь из нее получился классный.

— Пиши… — Олег Иваныч задумался. В дверь постучали. Вошел Гриша, молча положил перед воеводой обломок стрелы со странным оперением.

— Ну, и из чего видать, что она самоедская?

— Из перьев, господин адмирал. Видишь, крепленье-то ненашенское.

Олег Иваныч недовольно буркнул, что хорошо бы взглянуть и на наконечник.

— Да, и почему только одна?

Гришаня пожал плечами:

— Одна утопла вместе с ушкуйником да обломилась, а наконечник другой — в теле зуйка.

— Кого?

— Местные поморы юнгу так называют, — пояснил Гриша. — Есть такая небольшая верткая птичка — зуек.

— Так вытащите стрелу-то!

— Невозможно пока. Зуек-то еще жив, от боли воет. Геронтия бы послать.

— Пошлем. Ты ему и передай, он у себя должен быть. Да приходите вместе на ужин.

— Исполню, Олег Иваныч. Благодарствую за приглашенье.

Они пришли вечером, Геронтий и Гриша с Ульянкой. Дымилась на столе уха, в бокалах плескалось рейнское, коего взят был с собой некоторый запасец. Вино особо не берегли, чего его беречь — в уксус чтоб превратилось?

— Ты чего такой бледный, Геронтий? — приглашая гостей за стол, поинтересовался Олег Иваныч.

— Зуек.

— Что зуек? Умер?

— Что ты, прости, Господи, не умер! — Геронтий перекрестился. — Ваня — тот зуек-то, боярина Епифана сын.

Глава 3. Студеное море — о-в Вайгач. Июль 1476 г.

Дайте простор для похода,

Мерзости дайте пройти!

Много простого народа

Встретится ей на пути.

Г. Ордановский, «О мерзости»

Шла третья неделя плавания по Студеному морю, остались позади два суровых, усеянных обломками лодей, мыса — Канин и Лайденный. От Лайденного повернули на северо-запад, к большому острову, обозначенному еще в старых новгородских лоциях. На острове, опять же судя по лоциям, имелся скит и небольшой острожек, кроме того, за счет озер и скапливающейся в расщелинах дождевой воды можно было пополнить корабельные запасы, чтоб идти дальше напрямик, к Вайгачу-острову, не сворачивая к Печоре, к Пустозерскому острогу. Тут, правда, мнения разделились: Грише, к примеру, уж очень хотелось посетить острог: сделать чертеж да записать беседы с жителями, а если повезет, так и обнаружить какие-нибудь древние книжицы. Значительная часть ушкуйников поддерживала Гришу, не из-за книжиц, конечно, а из желания вновь поохотиться на гусей да иную какую птицу. Олег Иваныч их понимал, но знал и другое: лишь одна восьмая часть пути пройдена, даже и того меньше, да и то — не самая трудная, плавали тут новгородцы и раньше, — карты и подробные описания берегов имелись вплоть до Вайгача да полуострова Югорского. А вот потом описания становились все более куцыми, карты — все менее верными, и должен был наступить такой момент, когда единственным источником сведений о неведомом пути останется карта покойного ушкуйника Федора. Олег Иваныч желал бы скорейшего наступления этого момента — чем больше будет пройдено, тем легче будет в следующий сезон, после зимовки, а что зимовки не избежать — о том Олег Иваныч и сам знал, и карта на то же указывала — даже несколько мест на подбор, все в дельтах больших сибирских рек, вот только Олег Иваныч не слишком хорошо представлял себе, каких — то ли Лены, то ли Колымы, то ли Индигирки. Реки-то обозначены были, и даже довольно подробно, вплоть до указания мест наибольшего количества птицы в какой-то Гусиной губе, однако названия вовсе не были привычно знакомыми — видимо, составители карты указывали их на местных самоедских наречиях. Ну, вот, пожалуй, Индигирка-река, кажется, знакома, а уж остальные…

Еще одно тревожило — погода. Пока везло — что-то удивительно долго, следовало этим пользоваться.

— Так что никаких тебе, Григорий, острогов! — посмотрев на вошедшего Гришу, строго сказал Олег Иваныч. — Ни Пустозерских, никаких иных. Время, время! На вес золота время сейчас. И у острова этого, что по правую руку виден, задерживаться тоже не будем. До Вайгача воды хватит, а там… Вон, смотри. — Олег Иваныч подвинул Грише карту, провел пальцем по стрелкам: — Вот Вайгач, идем к нему, входим в пролив Югорский Шар и сворачиваем к Югре — ежели что, нас Вайгач от северного ветра прикроет. А у Югры вон, реки — Ою и какая-то Хэйяха, вот эта Ою нам как раз подойдет, там водой и затаримся, не проблема. Но тоже долго ждать не будем — вон, впереди какая махина. Там, к северу, тоже речка имеется, Яхадыяха — к ней тоже кочи отправим, а дальше строго на восток, встречь солнышку. Землица рядом, рек впереди много, рыбы да птицы, да зверя морского — навалом, если и с погодой так, как сейчас будет, — на зимовке поставим Господу крест узорчатый.

— Лучше уж скит или часовню.

— Тоже верно.

— Рыбу-то уж солить пора, — вмешалась в разговор Софья. — Зима в здешних краях ранняя, не заметим, как и наступит.

Олег Иваныч согласно кивнул, добавив, что в Югорском Шаре хорошо б разделиться: часть кораблей повернет на юг, к югорской реке Ою, а часть — к Вайгачу, на зверье поохотиться, впрочем там, кажется, узко — так что друг друга даже из виду терять не придется.

— Как там наш юный герой? — вспомнил вдруг Олег Иваныч про Ваню, закашлялся, увидев осуждающий взгляд Гриши. Ну, понятно, неделю уж про парня не спрашивал, не до того было — все заботы адмиральские одолели. Хотя, конечно, понимал Олег Иваныч, что не дело это, о болезных да выздоравливающих забывать — на то он и отец-адмирал, чтоб каждого своего ушкуйника в несчастье подбадривать, а уж тем более Ваню.

— На поправку идет Ваня, — встав с резного кресла, сообщила Софья. — Только скучает — Геронтий не очень-то его выпускает по кораблю бегать. Поклон вон тебе передавал третьего дня.

Олег Иваныч почувствовал укол совести. Хорошо бы, конечно, навестить мальчика, тем более на одном-то корабле. Вот сейчас и зайти, заодно несение службы лично проверить.

— Проверь, проверь, — кивнула Софья — А мы с Ульянкой на «Николая Угодника» съездим, соленьями рыбными займемся. Отвезешь нас, Гриша?

Григорий кивнул.

Выйдя на палубу, Олег Иваныч помог спуститься вниз Софье с Ульянкой — в шлюпке их принимал Гриша с матросами. Помахал на прощанье рукой, усмехнулся — уж больно забавно выглядели девчонки в толстых куртках из нерпичьих шкур и высоких бахилах. По знаку Гришани, матросы оттолкнулись веслами от борта каравеллы, и шлюпка, тяжело переваливаясь на волнах, направилась к «Николаю Угоднику», большому трехмачтовому кочу — одна мачта основная и две съемных, — приспособленному адмиральским указом под плавучую рыболовецкую базу.

В блекло-голубом небе по-прежнему светило солнце. Даже, может быть, жарило — ежели б не ветер, северный, довольно студеный даже сейчас, летом. Олег Иваныч поднялся на верхнюю кормовую палубу, оперся на парапет, приложив к правому глазу длинную подзорную трубу, изготовленную по специальному заказу на мануфактуре боярина Заовражского, если говорить когда-то привычными для Олега Иваныча словами — «по голландской лицензии». Впрочем, и сами голландцы не были оригинальными в подобном ремесле: шлифовать стекла в вогнутые и выпуклые линзы начали еще лет двести назад флорентийские мастера Армати и Спини, с них и пошли сначала очки да лорнеты, а потом и подзорные трубы. В окуляр трубы были хорошо видны все одиннадцать каравелл и кочи. Даже удавалось разглядеть лица матросов, лезущих по вантам убирать лишние паруса — ветер раздулся к обеду, и кочи за каравеллами не поспевали. Олег Иваныч поначалу злился, жалел, что не воспользовался одними каравеллами, но в последнее время оценил и мелкосидящие кочи — с них было куда как удобнее заниматься охотой на морского зверя.

Опустив трубу, Олег Иваныч задумался вдруг, усмехнулся. Видели б его сослуживцы по Петроградскому РУВД! Ботфорты, шпага, развевающийся на ветру плащ — Христофор Колумб чисто отдыхает! А ведь и вправду… Какой сейчас год? Одна тысяча четыреста семьдесят шестой, до открытия Америки Колумбом еще целых шестнадцать лет, а новгородцы ведь именно туда плывут, в будущую Америку. Интересно, может ее как-нибудь по-другому обозвать, пока время есть? Скажем — Земля Святой Софии или Новая Новгородчина. Америка… Северный морской путь… Даже не верилось во все это, однако ж вот — плыли. Олег Иваныч иногда спрашивал себя (с Софьей на эту тему не говорил, опасаясь поубавить у нее оптимизма), а правильно ли он поступил, ввязавшись в подобную авантюру? Сидел бы сейчас в Новгороде, в усадьбе на Прусской, разводил бы кур или еще каким полезным делом занялся. Раз в неделю посещал бы Совет Господ, как пожизненный сенатор, говорил бы умные речи, смотрел, как постепенно хиреют заведенные предприятия от катастрофической нехватки капиталов. Вспоминал бы иногда об ушедшей к неведомым берегам экспедиции — ее б ведь и без него отправили, правда, гораздо труднее это было б сделать. Да и пункт назначения — он ведь его один, из всех европейцев, знал. Ну, если и не очень хорошо знал, то хоть имел представление. А одно это уже большое дело: далекие неведомые земли никакими неведомыми для новгородского адмирал-воеводы не были! Знал, представлял, готовился!

Олег Иваныч внезапно почувствовал гордость: как он быстро все организовал, буквально за считанные недели! А ведь когда ехали к морю Гандвик, на Онеге еще, был момент, затосковал, испугался — куда ж я? Зачем? В какую, блин, еще авантюру? И вот, на поверку, вовсе не авантюрой экспедиция оказалась! Вон, корабли-то, плывут, мать их за ногу! И какие корабли! Мощные, изящные, быстрые. Как сказал кто-то в рок-опере Рыбникова «„Юнона“ и „Авось“» — ходил с первой еще женой в ДК Ленсовета: «Да будет судьба России крылата парусами!» А кто у нас сейчас «Республика Русия», как не Господин Великий Новгород? Выходит, это его судьба крылата… Вернее — их. Новгорода и его, Олега Иваныча Завойского, бывшего милицейского майора и пожизненного сенатора Великой Русской Республики.

— Ну, как ты, герой? — Олег Иваныч зашел в лазарет, размещающийся в носовой надстройке.

Лежащий на узком ложе отрок улыбнулся. Бледный, лицо худое, темнорусые волосы разметались, одни глаза — не поймешь какие, голубые, зеленые, серые, в общем, светлые — светятся радостью.

Олег Иваныч присел рядом, запоздало пожалел, что не принес хоть немудреный гостинец, мельком взглянул на стоящий у изголовья, впритык к стенке, стол. Батюшки! Никак, латынь!

— Учу помаленьку, — тихо сообщил Ваня. — Гриша со мной занимается да супружница твоя, Софья.

— Правильно. — Олег Иваныч погладил отрока по голове. — В будущем пригодится.

— Почему в будущем? — Ваня приподнялся на локте. — Я тут думал, пока лежал. Зря с вами навязался. Не игрушки тут. Всяк в каком-то деле полезен. А я… Что я умею? Ну, из лука стрелять, даже из аркебузы — так все равно, со взрослыми-то мужиками не тягаться. — Отрок тяжело задышал, потянулся к стоявшей рядом с латинскими книгами кружке. — Так вот, надумал я, в чем пользу приносить. — Сделав несколько длинных глотков, продолжал он: — Буду Геронтию помогать людей лечить. Силы для этого не надо, ум только — так я ведь не дурак, ну, и крови не бояться, конечно. Я не боюсь, Олег Иваныч!

Олег Иваныч сглотнул слюну, взял со стола книгу, прочел по-латыни:

— «Авиценна. Канон врачебной науки: о простых лекарствах». Надо же! «Издано в году одна тысяча четыреста семьдесят третьем от Рождества Христова в славном городе Милане».

— И много вычитал?

— А как же! — Отрок снова взбодрился. — Вот, к примеру, утиный жир — он от боли, а медь с мышьяком — от язвы, а пупок ящерицы варана…

От чего помогает пупок варана, Олег Иваныч не дослушал — с одного из кочей вернулся Геронтий.

— Слава Господу, обошлось. — Он с улыбкой поклонился, снимая мокрый плащ, все такой же стремительный, худощавый, элегантный — не скажешь, что когда — то был палачом в Москве, если выражения глаз не увидишь в особо значимые моменты, а Олег Иваныч такие моменты помнил.

— Думал — черная смерть, — пояснил он. — Ан нет, просто лихорадка. Ты, Олег Иваныч, велишь ли корабельным отвар еловый пить?

— Велю, — рассмеялся Олег Иваныч. — Да ведь не пьют, заразы, говорят — хуже перевара, а толку никакого, ни в голове не шумит, ни песен петь не тянет, горечь одна.

— Надобно заставлять, — строго сказал Геронтий. — Иначе быстро зубы потеряют да десны кровоточить будут. Ну, как… — Он повернулся к Ване: — Много ль сегодня выучил?

— О лекаре греческом Гиппократе, что четыре сока в теле человеческом выделил, — прикрыв глаза, скороговоркой выпалил Ваня. — Соки те: слизь, кровь и желчь, черная и желтая. Окромя того, о лекарях римских, Авле Корнелии Цельсе и Клавдии Галене тоже рассказать могу… Только вот повторю сначала маленько.

— Выпей-ко сначала.

Геронтий налил в кружку какого-то дурно пахнущего варева из серебряного кувшина, корабль качало на волнах, и варево расплескалось по столу, хорошо, не задело книги.

Ваня сморщился и, закрыв глаза, выпил.

— Ну, выздоравливай, — простился Олег Иваныч. — Завтра снова зайду, послушаю. Про этих… Цельса с Галеном. Друже Геронтий, выйди-ка со мной.

На палубе, возле грот-мачты, они остановились у парапета по левому борту. Один вопрос беспокоил Олега Иваныча, все тот же — стрела. Извлек ее Геронтий — действительно, каменный наконечник, явно самоедов стрела. Да вот только не верилось почему-то в это адмирал-воеводе. Сказывалось милицейское прошлое. Ну скажите, пожалуйста, с чего бы это нескольким — ну два-три, вряд ли больше — самоедам взять да обстрелять ни за что ни про что большой охотничий отряд? А потом исчезнуть, да так резко, словно сквозь землю провалились, сгинули. Так ведь и не нашли никого. Но, рассуждая здраво, ежели б самоеды хотели войны — напали бы всем племенем, а не баловались стрелами по одному. А были ли вообще самоеды? Чем больше размышлял об этом Олег Иваныч, тем больше сомневался. Эх, допросить бы всех участников, да с очными ставками, да… Жаль вот, обстановка пока не позволяет. Может быть, позже, на зимовке? Позже ли, раньше — но прояснить этот вопрос нужно было обязательно. Ладно, если и вправду самоеды, а если нет? Значит, среди ушкуйников есть и тайные враги — нормальное, в общем-то, явление по нынешним временам, впрочем, и не только по нынешним. Но что им (или — ему) в смерти ребенка? Или они попали в него случайно, имея главной целью убитого Никодима Ребро? Да, скорее всего, так.

— Ты, Геронтий, ежели случится быть на коче «Семгин Глаз», поспрошай осторожненько — кто таков был этот Никодим.

Геронтий кивнул.

Олег Иваныч посмотрел вдаль, где громоздились друг на друга белые многоэтажные облака, почесал за ухом. Эх, как же не хватает сейчас Олексахи — опытнейшего новгородского сыскаря. Хорошо хоть Гриша под рукой, но пока ему на «Семгин Глаз» несподручно. Пока обойдемся Геронтием.

Дул боковой ветер, ровный и сильный, гнал по бледно-синему морю белые клочки пены, по левому борту, еле различимо, виднелась полоска земли. Новгородский флот уверенно шел на восток.

На восточном берегу острова Вайгач, в трех десятках верст от пролива Югорский Шар, есть мыс — Большой Лямчин Нос. Чуть от него к югу, прямо напротив небольшой, впадающей в залив речки располагаются несколько маленьких островков, большей частью скрывающихся приливом. Неказисты островки, невелики, словно наперстки — а вот птицы там — непуганые стаи! Сонмища! Гуси, бакланы, зуйки — словно все острова покрыты бело-серым покрывалом. А уж шум! Хоть уши затыкай.

Пользуясь отливом, от вайгачского берега к ближайшему островку по пояс в воде шагали двое. В самоедских куртках-кухлянках из нерпичьих шкур, в таких же штанах, сапоги из шкур оленьих. Видно, выменяли когда-то у самоедов, а то и отняли — уж больно рожи у птичьих охотников были разбойничьи: красные, морщинистые, почти до самых глаз заросшие буйными кудлатыми бородищами. В руках оба несли сетки — из тех, что метают на птиц. Выйдя на низкий берег, подождали, пока стечет с одежды вода, затем осторожно пошли по мху-ягелю. Обошли по ветру сопку, небольшую, пологую, круто обрывающуюся к морю, там разделились — один, худой, зашел с моря, другой, плотный, коренастый и, видимо, сильный — со стороны солнца. Подползли, таясь, по ягелю… Ага! Вот они, птички. Охотники приподнялись на локтях, кивнули друг другу и… опа! Разом бросили сетки. Поднялся гам, крылья взметнувшихся к небу птиц застили солнце…

Коренастому повезло больше — в ловко накинутой сетке оказался упитанный гусь и пара бакланов, а вот сотоварищ его промахнулся. Досадливо выругался, поднялся на ноги, раскрутил над головой сеть, чуть назад отступив… И повалился с обрыва прямо на камни. Да так быстро, что и «ой» сказать не успел!

Второй, аккуратно приложив камнями сетку с уловом, неторопливо спустился к морю. Упавший лежал на камнях, и прибой лизал его плечи.

— Колено, — прошептал он. — Кажись, расшиб… Не бросай, а?

— Да уж, не брошу, — усмехнулся второй, коренастый. — Смотри-ка, вроде идет кто!

— Где? — лежащий в воде с надеждой повернул голову.

Не говоря больше ни слова, коренастый быстро нагнулся, выбрал подходящий камень и со всего размаха опустил его на голову поверженного спутника. Тот дернулся и застыл. Холодная вода окрасилась кровью.

— Ну, прощевай, друг Явдоха, — снимая с убитого куртку, прошептал коренастый. — Видно, пришла пора нам врозь быть. Да и кухлянка твоя потеплее моей, и пищи на двоих маловато.

Отпихнув мертвеца ногой, коренастый закинул окровавленную кухлянку за плечи и, обойдя обрыв, вновь поднялся на сопку. Подняв сетку, осторожно вытащил оттуда гуся, и, ловко свернув птице шею, впился в нее зубами, жадно поглощая теплую живую кровь. Насытившись, вытер рот заскорузлой ладонью, оставив на щеках кровавую полосу. Оглянулся, посмотрел вниз — труп уже уносило в море. Убийца поднял глаза.

— Мать честная! — взволнованно произнес он, напряженно всмотревшись в синюю морскую даль. — Никак, коч!

Он вытащил из-за пазухи длинный широкий нож, выменянный в прошлом году у самоедского вождя Ылькаргика, проверил пальцем остроту лезвия и довольно кивнул. Зловещая усмешка искривила его лицо, из груди вырвалось какое-то злобно-тоскливое рычание.

Между тем на горизонте возник еще один парус… Затем — еще…

— В Югорский Шар идут, — определил убийца и досадливо сплюнул. — А может? Успеть бы… Успею. Всяко, к завтрему буду.

Быстро добравшись до Вайгача, он направился вдоль небольшой речушки, на берегу которой, в версте от берега, имелась избушка, наспех сложенная из диких замшелых камней и редкого плавника. Зачем-то огляделся, затем нырнул внутрь. Запах гнилой рыбы резко ударил в нос, но убийца, похоже, был привычен к нему. Поднатужась, поднял лежащий на полу плоский, используемый вместо стола камень и с размаху опустил его на древнюю, сложенную из потерявших форму кирпичей печь. С хрустом отвалился угол. Убийца сунул руку в образовавшуюся дыру, пошарил там и с усмешкой вытащил оттуда тряпицу. Развернул — блеск золота ударил в глаза, и без того безумные.

— Одна, две… пять. Пять! Хэ, думал не найду, Явдоша? Однако, нашел.

Тщательно переобувшись в сухие постолы из оленьей шкуры, коренастый закинул на плечо мешок с вяленой, дурно пахнущей рыбой, прихватил примитивный лук и, выйдя из избушки, быстро зашагал к югу, в сторону пролива Югорский Шар.

Коч «Семгин Глаз» входил в пролив последним. Кормчий Иван Фомин — по-прежнему неопрятный, грязный, в потертом, накинутом на плечи зипунишке, осторожно сверялся с картой. Карта была старая, если и не столетней давности, то уж с полста — точно.

— Медленно идем, Иване, — заглянул через плечо бывший конопатчик Игнат Греч. Краснорожий парень Олелька Гнус в числе других матросов управлялся с парусом.

— А мы за ними и не сунемся, — погладив косо торчащую бороду, усмехнулся Фомин. — Больно надо! Вон тут, к полуночному ветру, встанем, в заливчике.

— Правильно, — одобрительно кивнул Игнат. — На хрена нам ихнее многолюдство?

Осторожно пробуя глубину, «Семгин Глаз» медленно приближался к низкому, поросшему серо-зеленым мхом берегу.

— Все, здесь станем, — зорко следя за глубиной, махнул рукой кормчий. — Игнате, спускай лодку. Гарпуны не забудьте да сети.

Игнат что-то проворчал себе под нос, вместе с остальными корабельщиками спуская на воду челн. Уселись — Олелька Гнус на носу — смотрящим. Вспенили воду весла. Челн ходко взобрался на волну и, скатившись, словно с горки, вниз, сразу оказался у каменистого берега. Лавируя меж камнями, подошли ближе. Спрыгнув, Олелька подтащил челн, да неловко — упав, навалился грудью, черпанул водицы. Ругаясь, корабельщики выбрались на берег. Игнат, ставший после смерти Никодима старшим, распределил ушкуйников, сам же подозвал Олельку — отдельно, мол, пойдем. Пошли…

За короткое время набили гусей — умаешься коптить, довольные, покидали в сумы, навострились обратно…

— Спаси вас Господь, добрые люди!

Что такое?

Из-за груды камней вышел какой-то мужик, видом — словно белый медведь — «ошкуй» — косматый, в куртке нерпичьей, а рыбой гнилой — так и разит.

Игнат с Олелькой подняли луки:

— Чего тебе, человече?

Мужик бухнулся на колени:

— Христа ради, возьмите с собой. Третий год зимую, как коч наш во льдах затерло.

Переглянулись Игнат с Олелькой. А мужик уже золотой протягивал, только бы взяли. По виду — чистый упырь, рожа звероватая, глазки так и шмыгают.

— Ладно, возьмем. Только уговор — во всем нас слушаться, иначе ссадим.

— Согласен, благодельцы!

— Как звать-то тебя?

— Матонею.

Золотой идол с суровыми глазами, страшный неведомый змеиный бог, висевший на стене адмиральской каюты «Святой Софии», словно бы осклабился в предчувствии неминуемой крови.