Военврач

Глава 1

ВОЕНВРАЧ

По просьбе читателей превращаю цикл рассказов «Семь дней» в роман. Сами рассказы, составившие начало романа — дополнены.

Глава 1 Объявление войны

Лето.

Июнь перевалил на вторую половину…

Воскресенье, а я как проклятый сижу за книгами и конспектами. Впрочем, в прошлый воскресный день точно так же было.

А, что делать? Сессия. Причем, у меня — последняя.

Сдам экзамены и я — военврач.

Это ещё одно подтверждение незыблемой правильности материалистической диалектики. Ну, что количественные изменения в определенный момент переходят в новое качество. Сдал обучающийся на военфаке установленное количество зачетов и экзаменов и стал врачом.

Всё, пора уже подкормить молодой и растущий организм. Работа головой тоже калорий требует.

Я закрыл учебник. Встал со стула. Потянулся. Сделал несколько шагов к стене комнаты и включил радио.

— Граждане и гражданки Советского Союза!

Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление: Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территорий…

Я замер. Как бы сказал один из моих товарищей — в слух превратился.

— Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено несмотря на то, что между СССР и Германией заключен договор о ненападении и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора. Нападение на нашу страну совершено несмотря на то, что за все время действия этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора. Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей.

Уже после совершившегося нападения германский посол в Москве Шуленбург в 5 часов 30 минут утра сделал мне, как народному комиссару иностранных дел, заявление от имени своего правительства о том, что германское правительство решило выступить войной против СССР в связи с сосредоточением частей Красной Армии у восточной германской границы…

Я продолжал стоять. Бабушка моя бы образно выразилась — превратился в соляной столб.

Разговоры о войне велись уже давно. Наши преподаватели на факультете между собой об этом тоже поговаривали. Тихонько, с оглядкой, но говорили. Не с нами, но уши-то у нас имеются.

— В ответ на это мною от имени Советского правительства было заявлено, что до последней минуты германское правительство не предъявляло никаких претензий к Советскому правительству, что Германия совершила нападение на СССР, несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и что тем самым фашистская Германия является нападающей стороной.

По поручению правительства Советского Союза я должен также заявить, что ни в одном пункте наши войска и наша авиация не допустили нарушения границы, и поэтому сделанное сегодня утром заявление румынского радио, что якобы советская авиация обстреляла румынские аэродромы, является сплошной ложью и провокацией. Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера, пытающегося задним числом состряпать обвинительный материал насчет несоблюдения Советским Союзом советско-германского пакта.

Теперь, когда нападение на Советский Союз уже совершилось, Советским правительством дан нашим войскам приказ — отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины…

— Козлины рогатые! — это я про Гитлера и всех его приспешников так выразился. Других слов у меня для них не нашлось.

Во, что они придумали! Нет, не могли мы начать, хоть и неоднократно СССР уже провоцировали. Румынию де мы обстреляли! Нужна нам эта Румыния с её мамалыгой! У нас своих территорий — не обойти и не объехать! СССР — шестая часть суши планеты! Это, если Антарктиду не учитывать. Если же и её в расчет принимать, то — пятнадцать процентов. СССР в две целых три десятых раза больше, чем Соединённые Штаты Америки и чуть меньше, чем весь Североамериканский континент. СССР занимает большую часть Северной Азии и большую часть Восточной Европы. Около четверти его территории находится в части света Европа, остальные семьдесят пять процентов — в Азии. Большая часть территории Советского Союза приходится на РСФСР, занимающую три четверти территории страны…

Откуда я это знаю? Военврачу — положено.

СССР включает в себя самое глубокое озеро мира Байкал, высочайшую вершину Европы на Кавказе Эльбрус, длиннейшую реку Европы Волга и самое большее озеро Европы — Ладожское, а также полюс холода Северного полушария Оймякон.

Военный врач должен хорошо знать географию. Впрочем, гражданскому доктору это тоже не помешает…

— Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы.

Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы советской авиации с честью выполнят долг перед Родиной, перед советским народом и нанесут сокрушительный удар агрессору.

Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за Родину, за честь, за свободу…

Так и есть…

Наполеон уже на нас нападал, да и не только он. Не живётся Европе спокойно. Сейчас вот — Гитлер. Ну, и он кровью умоется. Подзабыли в Европе историю, но — мы напомним!

Я прибавил громкости на репродукторе. Василий, мой сокурсник, его «радиотарелкой» называет.

— Правительство Советского Союза выражает твердую уверенность в том, что все население нашей страны, все рабочие, крестьяне и интеллигенция, мужчины и женщины отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду. Весь наш народ теперь должен быть сплочен и един как никогда. Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского патриота, чтобы обеспечить все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом.

Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина.

Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!

Громкоговоритель замолчал. Тишина, что наступила, звенела в ушах.

Продолжалось это недолго. Из репродуктора грянул марш.

Почему-то я подумал, что завтра экзамена у нас не будет. Какие теперь экзамены! Война! Надо Родину защищать!

Сейчас нужно срочно ехать на факультет. Там — начальство, они и дадут указания согласно мобилизационных планов.

Глава 2

Глава 2 На следующий день

Вчера, в воскресенье, до факультета мне удалось добраться довольно быстро. Начавшаяся война на график движения московского общественного транспорта пока не повлияла. Сегодня же, будучи уже на Цветном бульваре, я попал под воздушную тревогу.

Транспорт встал, люди туда-сюда заметались…

Новое это для всех! Москва, и вот тебе — воздушная тревога!

Впрочем, много теперь всякого-разного…

Вчерашняя поездка была не то что совсем без результата, но и много нового мы, я в том числе, не узнали. Мы, повторюсь, это — я и мои сокурсники.

— Ждите, — так нам было на факультете сказано.

Ещё был приказ не расходиться.

Мы и ждали. Что-то же должны нам сказать.

Ну, и не только, сказать. Должны же в отношении нас какие-то действия быть предприняты?

Время тянулось как резиновое. Все друг на друга поглядывали.

Сегодня утром у нас была ещё одна жизнь, а теперь все мы внезапно в совершенно другой оказались.

Война!

Да, война…

Наверное, в нашей стране это сегодня самое произносимое слово.

Ближе к вечеру объявили, что сейчас нас отвезут на Белорусский вокзал. Экзаменов не будет, мы отправляемся на запад.

Некоторые — обрадовались. Ну, что экзамены на факультете отменяются.

А как тогда мы советскими военврачами станем? Что, вот так, без всяких тебе экзаменов? Разве, так можно?

Наверное — можно. Война, она многое в устройстве жизни меняет.

После этого объявления мне же стало… грустно. Нет, не потому что нас отправляют на запад. Родителей у меня сейчас в Москве нет, не получается с ними попрощаться. На войне ведь всякое бывает.

Отец и мама — в экспедиции. Далеко. В Сибири. Природа на тарелочке с голубой каемочкой полезные ископаемые не приносит. Их искать надо…

Час, второй прошел, а нас что-то на вокзал не отправляют…

Наконец, объявили, что наш отъезд перенесён на завтра.

Москвичей даже распустили по домам, но сказано было — категорически никуда не отлучаться.

Я поехал домой, в пустую квартиру.

Интересно, а родители уже знают, что началась война? Сообщили им? Нет?

Почему-то это меня сильно волновало.

Спал я плохо. Ворочался, несколько раз за ночь вставал, пил воду из-под крана, курил у открытого окна.

Утром, как и было приказано, одним из первых был на факультете.

Москва изменилась. Как-то сразу на улицах стало много людей в новенькой военной форме. Ещё и эта воздушная тревога, которую объявили по дороге на факультет…

У магазинов стояли большие очереди. Всем что-то срочно купить вдруг потребовалось. Вчера ещё не надо было, а тут — понадобилось.

Дворники… были с красными повязками на рукаве и с зелеными противогазными сумками через плечо! Причем, не один, а все, каких я увидел по дороге.

Ещё навстречу мне попались вооруженные мотоциклисты. Это были не милиционеры, а военный патруль.

— Ждите, — так опять нам было сказано на факультете.

Мы и ждали.

Слушали по радио «Гром победы раздавайся», приказы противовоздушной обороны…

Я тоже слушал — не курить же всё время.

После обеда песни и музыка стали чередоваться с передачей «Слушай, фронт!» Раньше такой не было. Ну, здесь всё понятно. Появился фронт, появилась и радиопередача. Тематика её была соответствующая — «Урал — фронту», «Сибирь работает для фронта», «Советские республики — на вахте труда во имя победы над врагом» …

У микрофона сменяя один другого выступали передовики труда, директора заводов, председатели колхозов, ученые, а мне, наверное и другим моим сокурсникам, про сам фронт хотелось услышать.

Или я пропустил, или про него не сообщали? Ну, про обстановку на фронте.

Артисты и музыкальные коллективы, это — всё здорово и замечательно, но что на самом фронте сегодня творится? Погнали мы уже врага? Бьем его малой кровью и могучим ударом?

Мои сокурсники нехорошо перешептывались. Рассказывали друг-другу, как народ из магазинов соль и спички тащит, хлеб скупает. Всё подряд метут, как будто очумели…

Уже вечером нас пешим ходом отправили на вокзал.

Пока шли, встретили несколько колонн мобилизованных. Они были ещё в гражданском, переодеть их не успели.

На сам вокзал нас не завели, мы остановились перед ним.

Стояли и ждали.

К некоторым, которые, как и я, были из Москвы, пришли родственники. Тут и начались слезы, причитания…

Начальство наше хмурилось, но пришедших прочь не гнало. Как говорится — отнеслись с пониманием.

Тут… перед вокзалом нам за каким-то лешим раздали облигации государственного займа третьей пятилетки прошлого, сорокового года.

Зачем? Почему? Мы на фронт отправляемся, а нам облигации выдают!

Облигации беспроигрышные, можно их предъявить для оплаты до 1 декабря 1961 года…

Дожить ещё до этого времени надо.

Москвичи совали полученное тем, кто их пришел проводить, а мне облигации даже отдать было некому.

Я сложил выданное в четыре раза и спрятал в нагрудный карман.

А вот назло врагу я их хранить буду! Победим, вернусь с фронта, тогда я их на деньги и поменяю! Ну, а повезёт — выигрыш получу.

Через час после раздачи облигаций объявили, что поезда нам сегодня не будет.

По домам на этот раз москвичей, меня в том числе, не распустили. Всех отправили в институтское общежитие. Там и провели мы ночь. Как говорится, в тесноте, но не в обиде.

Перед тем, как заснуть, мне вспомнилось, что завтра у меня мамины цветы не будут политы. И послезавтра, и дальше, пока она из своей экспедиции не вернётся.

Погибнут цветы и маму это очень сильно расстроит.

А что делать?

Домой меня уже никто не отпустит.

Глава 3

Глава 3 На запад

Заснул я не сразу.

Вроде и день выдался у меня суматошный, но не спалось.

К тому же в общежитии факультета, где нас разместили, было душновато и жарко.

Уже первый час ночи, а я снова вышел покурить.

Боюсь?

Боюсь. Себе-то чего врать. Только дурак не боится.

Видел я, каких ранбольных привозили из Финляндии. Много было обмороженных. Иногда после ампутаций двух или даже трёх конечностей. Ранения пулей тоже не сахар…

Оперировали бойцов ещё в Петрозаводске, в эвакогоспиталях, а потом уже на долечивание к нам привозили. Понятно, что не всех, а только некоторых. Но, и их насмотреться мне хватило.

Я сам не заметил, как начал нашептывать «Прощальную комсомольскую».

Там, правда, комсомольцы уходили на гражданскую войну, но пожелание девушки бойцу было весьма и сейчас актуальным — если смерти, то — мгновенной, если раны, — небольшой.

Вот именно — небольшой, а не пули в брюшную полость. Себе я уж точно такого не желал.

Утром нас покормили и мы снова отправились на Белорусский вокзал. Здесь опять пришлось ждать.

Я поймал себя на мысли, что за прошедшие три дня наслушался радио больше, чем за пару месяцев до этого. Вот и сейчас, стою и слушаю.

Громкоговоритель на стене вокзала сообщает о том, что сегодня противник стремился развить наступление по всему фронту от Балтийского до Чёрного моря, направляя главные свои усилия на Шауляйском, Каунасском, Гродненско-Волковысском, Кобринском, Владимир-Волынском, Рава-Русском и Бродском направлениях, но успеха не имел. Все атаки противника на Владимир-Волынском и Бродском направлениях были отбиты с большими для него потерями. На Шауляйском и Рава-Русском направлениях противник, вклинившийся с утра в нашу территорию, контратаками наших войск был разбит и отброшен за госграницу. При этом на Шауляйском направлении нашим артогнём уничтожено до трёхсот танков противника. На Белостокском и Брестском направлениях после ожесточённых боёв противнику удалось потеснить наши части прикрытия и занять Кольно, Ломжу и Брест. Наша авиация вела успешные бои, прикрывая войска, аэродромы, населённые пункты и военные объекты от воздушных атак противника и содействуя контратакам наземных войск. В воздушных боях и огнём зенитной артиллерии в течение дня на нашей территории сбит пятьдесят один самолёт противника, один самолет нашими истребителями посажен на аэродром в районе Минска. Взято в плен много германских солдат и офицеров. По уточнённым данным за 22 июня, всего было сбито семьдесят шесть самолётов противника, а не шестьдесят пять, как это указывалось в сводке Главного Командования Красной Армии за 22 июня 1941 года…

Мне резало ухо частое повторение слова «нашим». Как-то, наверное, иначе можно было сказать? Не повторять его почти в каждом предложении?

Раньше бы я на это и внимания не обратил, а сегодня нервишки мои пошаливали. На войну же едем, не на прогулку с барышнями…

После сообщения о состоянии дел на фронте радио на короткое время замолчало, а затем грянуло песней.

… Мы войны не хотим, но себя защитим,

Оборону крепим мы недаром,

И на вражьей земле мы врага разгромим

Малой кровью, могучим ударом! …

Правильно поют. Так и в уставе РККА написано — «в любых условиях и во всех случаях мощные удары Красной Армии должны вести к полному уничтожению врага и быстрому достижению решительной победы малой кровью.»

Именно — малой кровью.

Ну, и — на вражьей земле. Пока, что-то не так. Воюет РККА на нашей территории. Но, это — временно. Там же, в уставе, ведь сказано — «войну мы будем вести наступательно, с самой решительной целью полного разгрома противника на его же территории». На его территории!

Устав я перед экзаменами тоже повторил. Из него обязательно будущего военврача что-то должны были спросить.

А вот сейчас и не спросят…

Мои товарищи, стоящие рядом, вели себя совершенно по-разному. Кто-то бодрился, шутил, некоторые были напуганы, потому что чаще и чаще то тут, то там возникали шепотки о повсеместном бегстве Красной Армии.

Это пресекали, но вредные разговорчики возникали снова и снова…

Рядом с нами топтались девушки с гражданского факультета. Который раз уже они нас провожали вместо того, чтобы готовится к своим экзаменам.

Надо сказать, что наши марши туда-сюда не прибавляли оптимизма. Что-то не ладилось в механизме всеобщей мобилизации?

— Что нас гоняют-то? — повторялось сегодня гораздо чаще чем вчера.

Наконец — мы в вагонах.

Разместились как сельди в бочке.

А вот и тронулись, и покатили, покатили… Всё дальше и дальше от дома.

Когда и вернемся?

То, что с победой, в этом я не сомневался. Но, вот, быстро ли? Почему-то мне думалось, что война будет большой, а победа не скорой. Вон, Германия, сколько стран захватила, на свою сторону поставила, а сейчас они все на нас поперли. Почти как в древней былине идут на нас войной сорок царей и сорок царевичей, сорок королей и сорок королевичей, и за всяким визирем по сту тысячей…

Наш состав двигался с остановками, что-то всё время мы пропускали более приоритетное. Стоянки были неопределенными, то — длительными, то — весьма краткими.

На одном из маленьких полустанков между Вязьмой и Смоленском наш состав поравнялся с поездом, где были беженцы. Это были сплошь женщины и дети. Лица у всех бледные, испуганные.

Что меня больше всего поразило — не все были полностью одеты. Некоторые были почти в одном белье!

Наши ребята тут же организовали сбор и передачу вещей. Понятно, что шинели мы им отдать не могли, хотя по летнему времени и сами ими не пользовались. Отдавали запасные нижние рубахи и тому подобное.

Часть сухпайка тоже собрали и отдали, хотя этого делать было не положено.

На перронах станций, которые мы проезжали, было много военных. Все они были отозваны из отпусков.

Некоторые возвращались с семьями.

Зачем?

Почему?

Глупо же гражданских на войну с собой тащить! Что они своей головой думают?!

Ближе к Смоленску поезда с беженцами стали встречаться чаще. Я высматривал санитарные составы с ранеными, но так пока их ни одного не видел.

Что, не наладили ещё эвакуацию ранбольных?

Всем на местах медицинскую помощь оказывают?

Вот так, в вагоне поезда, закончился у меня третий день войны.

Глава 4

Глава 4 Четвертый день войны

Двадцать второе, двадцать третье, двадцать четвертое, двадцать пятое июня…

Я мысленно загибал пальцы.

Пошел уже четвёртый день войны.

Четвёртый! Четвёртый! Мы же ещё до фронта не добрались.

Как классик отечественной медицины говорил, война — это травматическая эпидемия. Мы, военврачи, на фронте как никто нужны, а мы ещё вон где…

Я стоял рядом с вагоном и курил.

Мы сейчас как гвоздями прибитые находимся в Смоленске и непонятно когда двинемся дальше. Из графика с первого дня уже выбились и ползем теперь как черепаха.

Нет, черепаха нас обгонит… Даже, если и особенно торопиться не будет своими лапами перебирать.

Впрочем, есть ли у таких составов, как наш, график движения?

Ну, какой-то должен быть…

Сломала война с Германией в одночасье все графики, планы и расписания. Многое сейчас как-то неопределенно и по ситуации.

Неопределенно…

Поэтому, хочется очень сильно знать, что происходит.

Я курю и слушаю.

— Немецкий лётчик, взятый в плен после того, как его самолёт был сбит нашей авиацией на советско-финской границе, заявил: «С русскими воевать не хотим, дерёмся по принуждению. Война надоела; за что дерёмся, не знаем».

На одном из участков фронта немецкие войска шли в бой пьяными и несли большие потери убитыми и ранеными. Пленные немецкие солдаты заявили: «Перед самым боем нам дают водку».

Молодые бойцы-зенитчики Н-ской части в первый день боёв ещё неуверенно вели огонь по самолётам противника. На другой день эти бойцы уже действовали хладнокровно, стреляли метко и сбили за день девять германских бомбардировщиков…

Это вокзальное радио сводку передает. От Совинформбюро. До сегодняшнего дня этого самого Совинформбюро не было, а сейчас — есть. Ну, может и было, но я его сводок не слышал.

Спросил сокурсников — тоже не слышали. Значит, это опять что-то новое.

— Наши лётчики Н-ской авиационной части в воздушных боях сбили десять самолётов противника. Командир полка, Герой Советского Союза майор Коробков сбил два бомбардировщика противника; радист-стрелок Шишкович во время исполнения боевой задачи сбил два самолёта противника системы «Мессершмитт». Командир Сорокин при выполнении боевой задачи девяткой самолётов был атакован пятнадцатью самолётами противника, в бою сбил шесть самолётов и потерял четыре. Майор Ячменёв, будучи ранен в обе ноги, отказался ехать в госпиталь и продолжал выполнять боевые задачи.

Лётчики Н-ской авиачасти (район Станислава) сбили девятнадцать самолётов противника: два самолёта сбито зенитной артиллерией — расчётами младших командиров Ковалёва и Милахова. Четыре немецких лётчика взято в плен бойцами этих расчётов. Всего взято в плен двенадцать немецких лётчиков.

Героически сражались лётчики Н-ского авиаполка, который уничтожил тринадцать самолётов противника, потеряв один…

Вот, судя по сообщению Совинформбюро, всё их сбивают и сбивают, но где-то не у нас… Нет, у нас — тоже.

Перед Смоленском рядом с железной дорогой видел я уже несколько сбитых самолетов. Чьи они? Сказать трудно. Может — немецкие. Может — наши. Далековато было, я их хорошо не мог рассмотреть. Звездочки на них или кресты — не разобрать. Будем считать — вражеские.

— Красноармеец Н-ского стрелкового полка Романов, подкравшись к вражескому разведчику-мотоциклисту, уничтожил его. Командир подразделения этого же полка младший лейтенант Мезуев, будучи трижды ранен, не ушёл с поля боя и продолжал вести бой.

Шофёр строительного батальона Н-ского воинского соединения задержал четырёх немецких лётчиков, которые выбросились с подбитого самолёта и пытались скрыться.

Командир одной из пулемётных рот, находясь в окружении более восьми часов и непрерывно ведя бой с противником, отбивал блокировочные группы и несколько раз восстанавливал связь с дотами. Несмотря на превосходство противника, командир пулемётной роты удержал позицию до прихода подкрепления… — продолжает между тем громкоговоритель.

Не один я сейчас всё это слушаю. Наши парни рядом стоят, слова не проронят. Некоторые головами в такт слов качают. Вот де, получаете, гады… Нечего было на нашу землю соваться.

— По вагонам! — раздалась команда.

Так и не получилось у нас всё сообщение прослушать. Жаль, но — делать нечего.

После Смоленска остановки стали ещё чаще. За Оршей рядом с железной дорогой то и дело стали попадаться наши зенитки. Их стволы грозно смотрели в небо…

Вдруг над лесом, справа от нашего состава, пронеслось несколько самолетов. Зенитчики открыли по ним огонь.

Немцы!

Самолеты отогнали. Наш состав даже не остановился, как шел, так и продолжил своё движение.

В районе станции Крупки рядом с железнодорожными путями пошли склады за тройной проволокой. Окна в вагоне у нас открыты, от безделья я начал их даже рассматривать. Вдруг оттуда — пулеметная очередь в сторону человека, пытавшегося, набросив на проволоку ватник, перелезть на территорию склада.

Немец? Диверсант?

Почему тогда днём он к складам полез?

Они, вроде, по ночам действуют?

Человек несколько раз вздрогнул и замер.

Это был первый убитый, которого я увидел.

Мы ещё немного проехали и поезд остановился в лощине, где петляла маленькая речушка.

Сколько опять стоять будем? Кто его знает… Поезда теперь идут по обстоятельствам военного времени.

Глава 5

Глава 5 Нас бомбят

До войны по поездам в СССР узнавали время. Часов-то у многих не было, а они шли точно по расписанию. Минута в минуту, конечно, если что-то непредвиденное не случалось.

Оно и не случалось. Попробуй, случись… Голову снимут. На железной дороге не забалуешь. Порядок тут — железный.

От Москвы до Минска добирались быстрее быстрого, за чуть более двенадцати часов, а сейчас мы уже который день едем. Не едем — ползем.

Ещё и оказалось, что в сам Минск нашему составу ходу нет — мосты взорваны. Над городом поднимется зарево пожаров. Горит столица советской Белоруссии, нам даже отсюда видно.

Меня и ещё троих наших отправили на разведку. Надо посмотреть, что и как. Разузнать, что происходит.

Разведчики из нас — так себе. Ещё и оружия у нас нет. Пока — не положено.

Несколько странно это. Мы же на фронт едем, а нас не вооружили. Там получите — такой был ответ.

Где, там?

Где положено.

Вообще, много сейчас непонятного. Когда мы военврачами станем? Обучение мы завершили, но экзамены не сдавали…

Ответ прежний — по прибытию. Всё там будет известно.

От места остановки нашего состава до шоссе Москва — Минск рукой подать. Нам указали, куда идти, мы и идём.

По шоссе бредут и бредут беженцы. Некоторые на обочину отдохнуть присаживаются. Посидят, а затем дальше шагают. Есть и те, кто на телегах едут. Их лошадки везут. Однако, скорость езды телег равна пешеходной…

— Куда идти? — беженцы нам такой вопрос задают, а мы и не знаем, что ответить. Мы сами здесь не местные, путей-дорог не можем показать.

Кто на наши пожимания плечами просто рукой махает, а некоторые и очень недовольны. Люди растеряны, уставшие, некоторые — в бинтах. Бомбят Минск, гражданским тоже достается.

По обочине длинной цепочкой движутся красноармейцы. В полном снаряжении, винтовки за плечами.

Почему они на восток идут? Логичнее им бы на запад двигаться, там бои грохочут, а они куда-то в тыл направляются.

Ко всему прочему, над шоссе взад и вперёд то и дело пролетают группы немецких бомбардировщиков. Время от времени они сбрасывают бомбы.

Они, немецкие самолеты, ещё и без всякого прикрытия! Наши-то истребители где? Корова языком их с неба слизнула? Зенитных орудий тоже что-то не видно.

Что больше всего меня удивило, во время бомбежки люди как шли, так и идут. В поле рядом с шоссе не убегают. Нам говорили, что при появлении самолетов нужно разбегаться, а они этого не делают.

Так мы около шоссе пометались и обратно вернулись. Доложить после разведки нечего.

Беженцы ничего не знают, а красноармейцы в разговор с нами вступить отказались. Ещё и смотрели на нас зло, словно это мы в чем-то виноваты.

Доложились начальнику курса. Впрочем, докладывать особо было и нечего.

Так и сидим в вагонах…

Вперёд — нельзя, назад — неизвестно…

Это мне совсем не нравится. Пока наш состав немецкие самолеты почему-то игнорируют, а как бомбить надумают?!

Накаркал!!!

Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Только я про плохое подумал, как на наш состав немецкие самолеты напали. Я, как и большинство однокурсников, из вагона выскочил, чуть ещё ногу не подвернул, и бросился к лесу. Не к шоссе, а в другую сторону.

Самолеты над нами были совсем не высоко — метров двести, не больше. Я даже мог различить кресты на фюзеляже и плоскостях. В одном даже вроде лицо немецкого лётчика разглядел. Ну, или только это мне показалось.

Бомбы отделялись от самолетов и летели к земле, но не прямо на меня и на вагоны, а в сторону, ближе к шоссе.

Я упал на землю, голову руками обхватил. Понятно, что это голове моей поможет мало, но …

Пётр Леонтьев, он — с нашего курса, недалеко от меня лежал. Как по ту сторону состава отгрохотало, вскочил на ноги и дал весьма нелестную характеристику квалификации немецких пилотов.

— Придурок! — оборвал его я.

— Ты, чо? — вроде даже и пообиделся парень на меня. Стоит, желваками играет. Челюсти-то сжимают от негативных эмоций. Чаще — от злобы.

— Что, хочешь, чтобы они в нас точнехонько попали? — отвечаю ему.

— Нет… — захлопал Пётр глазами. Дошло, видно, до него.

— Тогда и орать тут нечего. — говорю я ему строго. Ишь, разорался…

Пётр башкой согласно замотал. Почему-то мне подумалось, за ним присмотреть мне теперь надо. Неправильно он себя ведёт — выражает недовольство промахом немецких летчиков. Говорить об этом я пока никому не буду, а сам его на заметочку возьму.

Немцы улетели, а я и наши парни к вагонам потянулись.

Форму бы теперь почистить надо. Хоть не сильно, но я всё же извазёкался.

Помыться не мешает ещё… Не первые сутки уже в вагоне, чувствую, попахивать уже начинаю. Жара стоит, когда едем — вроде и попрохладней, но мы-то стоим всё больше, вагоны стали уже как душегубки.

Мечты, мечты… Тут тебе не дома в Москве. Война.

В этот самый момент мне ещё и есть захотелось просто до невозможности. Что, так на меня эта бомбёжка подействовала?

Глава 6

Глава 6 В Могилев

Нет, правильно говорят — лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Пословицы и поговорки можно в бронзе отливать. Они — экстракт народной мудрости и результат жизненного опыта.

Ещё вчера вечером мы покинули наш железнодорожный состав и ночевали прямо в поле. Поезд дальше не пойдет. Некуда ему двигаться, мосты-то впереди взорваны.

Разводить костры было запрещено. Отходить куда-то в сторону — нельзя. Только на курение пока запрета не было. Хоть и не было, но я не курил. Просто уже нечего было. Кто же думал, что мы так долго ехать будем?

Впрочем, курить — вредно. Вот пусть и оздоравливается таким образом мной организм. Это я так сам себе зубы заговаривал когда курить хотелось. Без табака у меня даже уши пухнуть начали. У других — не пухнут, а у меня — пухнут. Такая вот особенность у меня имеется.

Уже с самого утра стало жарко. Хорошо, что навьючено на нас немного, но с каждым километром вещмешок и шинель нарушая все законы физики становятся тяжелее.

Шинель пока не нужна, но не бросишь же её?

Пока, это — сейчас, днем. Вечером шинелька уже пригодится. Она и вместо матраса, и как одеяло будет. Сегодня ночью это проверено.

Кругом какая-то неразбериха. Некоторые части РККА на восток движутся нам навстречу, какие-то на запад перемещаются.

Ну, не моего это ума дело. В штабах сверху виднее. Они знают то, что внизу неизвестно, поэтому и некоторые их решения рядовому бойцу Красной Армии не понятны. Да и командиру тоже.

Ещё и беженцы кругом. Они вообще демонстрируют броуновское движение. Туда-сюда тычутся. Впрочем, о таком движении ещё Лукреций писал. Однако, лукрецким мы его не называем… Несправедливо это как-то.

Вот так иду я сейчас и ерунду всякую думаю. Голова-то у меня свободна.

Немецкие лётчики сейчас видно ещё не позавтракали. Попьют скоро кофейку и прилетят. Так говорят.

Вообще, говорят сейчас много. Люди, мои сокурсники в том числе, словно одурели. Раньше я за ними такого не замечал. Наверное, окружающая обстановка на них так действует.

А, что говорят?

Что немецкие легкие танки в темноте пристраиваются к нашим отступающим колоннам, а потом внезапно открывают огонь, давят людей и машины гусеницами.

Правда это?

Может и так.

Станется, что и врут.

Зачем?

Да, от своего скудоумия…

Созданию паники немцы должны сейчас уделять большое внимание. Это же элементарно. Так сказать — классика войны. Нам такое даже на лекции как-то говорили.

Что немецкие диверсанты выхватывают из колонн людей и утаскивают их с дороги в кусты, а безоружная толпа двигается без задержки дальше, не пытаясь спасать кричащих людей, попавших в беду.

Ну, тут, уж точно — неправда.

Не такие советские люди. Пусть они и без оружия, но должны на помощь броситься… Недаром говорят, сам погибай, а товарища — выручай.

Тут я ещё раз поудивлялся, что нам оружия не выдали. Стрелять-то нас на факультете учили. Как кто, а я это делать умею получше многих бойцов, что нам в эти дни встретились. В подтверждение этому у меня соответствующий значок на гимнастерке имеется. У красноармейцев я таких не видел.

Ещё что-то подумать про слухи, что сейчас как мухи в отхожем месте множились, я не успел.

— Воздух! — раздалась команда и мы начали разбегаться с дороги в поле.

Беженцы последовали нашему примеру. Они тоже ученые в этом отношении стали. Буквально день-два назад у них такого не наблюдалось.

Немцы отбомбились и улетели. Мы вернулись на шоссе и построились в дисциплинированную колонну. Посреди царящего вокруг хаоса будущие военврачи являли сейчас островок порядка.

Ну, не только мы.

Через пол часа после того, как продолжили двигаться в предписанном нам направлении, мы встретили воинскую часть, шедшую нам навстречу.

Как оказалось, это была прославленная Московская Пролетарская дивизия, которую мы уже видели во время парада на Красной площади. Дивизия и здесь шла организованно, и производила хорошее впечатление.

На наш вопрос один из младших командиров ответил: «Идем на Березину фронт держать!»

Сказано это было без какой-то рисовки, с простотой и глубокой убежденностью в грозной силе своей дивизии.

Я у пролетарца ещё покурить стрельнул. Тот только руками развёл. Сами — бедствуем…

В течение дня нас ещё несколько раз бомбили, но потерь мы не понесли. Несколько ушибов, царапин и прочая мелочь — не в счёт. Обошлось наложением повязок, чуть-чуть уменьшился запас бинтов в наших санитарных сумках.

Вечером наше пешее путешествие закончилось. Оказывается, сейчас, нам опять поездом предстояло ехать.

Куда?

В Могилев!

В Могилев?

Зачем же нас в Минск везли?

Скорее всего, никто не думал, что обстановка на фронте так быстро может измениться. А она и изменилась…

На этот раз нас загрузили в товарные вагоны. Думаете, мы отказались? На плацкарт начали претендовать?

Ничуть. Плохо ехать, это всё равно лучше, чем хорошо идти.

Глава 7

Глава 7 В пехоту-матушку…

Товарняк, в котором нас везут в Могилев, мчится не хуже скорого.

Можно даже подумать, что паровозная бригада спешит скорее выбраться из зоны военных действий. Настегивает что есть мочи свою железную лошадку.

Я их понимаю. Жить-то всем хочется.

Большинство моих сокурсников спит вповалку на сене. Парни умаялись и сейчас местечку рады. Так Василий говорит. Он — деревенский, такое иногда скажет — хоть стой, хоть падай. Нет, так-то всё понятно, но он, случается, такие какие-то слова находит, откуда-то их словно выкапывает, что нам, москвичам — смешно.

Парень он очень умный, ну, а что говорит так — мелочь, не достойная внимания. Да и больше он придуривается. Когда необходимо, его речь весьма грамотная и уставная.

Мне не спится. Я сижу у открытой двери вагона и на небо поглядываю. Вдруг опять немец прилетит…

В Могилев мы прибыли утром. Вроде и проехали всего ничего, а тут… тихо и пусто. По крайней мере — на вокзале. Как и войны нет.

Никто не суетится, не спешит куда-то, беженцы не бредут опустив головы. Бомбы с неба на наши головы не валятся, немцы не стреляют.

Мы попрыгали из вагона на перрон, получили команду отойти в сторонку и расположились у какого-то забора.

— Ждите, — так нам было сказано.

Ждём.

Час ждём. Второй ждём. Третий ждём.

Небо над городом постоянно патрулируют наши истребители. Нет, они тут тоже нужны, но не мешало бы им и западнее чаще показываться. Под Минском над нами немецкие бомбардировщики как беспечные мотыльки порхали, никто их даже не пытался обидеть. Здесь же не стоит немцам появляться. Сразу, как магнитом, к хвостам вражеских бомбардировщиков наши ястребки притянутся.

— Начальства тут много, вот они и снуют… — это опять Василий в своей манере высказался.

Я ему большие глаза показал — не болтай лишнего. Он только рукой махнул. Ещё и усмехнулся.

Допрыгается Васька. По его же выражению — кошка скребет на свой хребет.

Нет, так-то он прав. В Могилеве — штабы. Всякие и разного уровня. Вот их и охраняют.

Сегодня попрохладней чем вчера. Ещё и дождик вдруг заморосил. Поморосил, поморосил и не на шутку разошелся.

А, нам и спрятаться негде, нам приказано у забора ждать.

Потерялся, похоже, наш начальник курса в Могилеве? Что-то долго его нет.

Только так я подумал, раздалась команда строиться. Тоже промокший, но не потерявшийся, начальник курса зачитал приказ о присвоении нам звания военврачей третьего ранга.

Вот так, прямо без всяких тебе экзаменов… Я же всю дорогу сомневался.

А шпалы когда дадут? Они нам сейчас положены. Сразу мы через кубики перепрыгнули. Их военфельдшеры носят.

Про оружие тоже что-то ничего не слышно.

Я же сейчас к начсоставу уже отношусь и мне положено личное оружие! Уже не какой-то там слушатель выпускного курса военного факультета.

Однако, про вольно приказа не было и вопросы никто пока не разрешал задавать.

— Когда уже револьверы-то дадут?

Это опять Васька вызвездился! В бок меня толкает, по ремню своему хлопает. Сюда де нужно срочно кое-что прицепить.

Совсем страх потерял Василий! Думает, на войне всё можно?

Один приказ нам зачитали, а за ним сразу второй. Этот был уже про назначения.

Куда?

Куда меня?

Куда?!

В медико-санитарный батальон?

В сто семьдесят вторую стрелковую дивизию?

Нас же, вроде, для авиации готовили?

Что, не стало авиации?

Нет, ну — нормально! Почти всех в авиацию, а меня в стрелковую дивизию!

Я даже как-то расстроился.

Тут всё разом завертелось-закрутилось. Того — туда, того — сюда. За некоторыми военврачами третьего ранга уже, оказывается, приехали и готовы хоть сейчас, прямо в сей момент, забрать.

Бывший наш старшина курса с какими-то бумагами мечется, оружие подвезли, начали оформлять его выдачу…

— Стойте вместе с Василием тут. Сейчас за вами придут. — уже не старшина курса, а сейчас тоже военврач третьего ранга, на бегу машет мне рукой.

Да, Василия, как и меня отписали в пехоту-матушку. В одну и ту же дивизию.

Вместе мы с ним служить будем.

Через четверть часа мы уже трясемся в полуторке. Меня что-то сон совсем одолевает. Ночью сегодня не спалось, а сейчас хоть спички в глаза вставляй.

— Вась, толкни, ежели чего, — прошу бывшего сокурсника.

— Ладно, спи. — улыбается он в ответ.

Удивительно, но меня почти сразу как выключает.

Сколько я спал, сказать трудно. Однако, даже сон мне приснился. Причем, про … Ваську.

Как бы стоит он в медпалатке, халат кровью забрызган. На лице — марлевая маска. Руки в локтях согнуты и в стороны разведены — ему сейчас опять оперировать. Откуда-то я знаю, что он уже третьи сутки без отдыха это делает. Сам Васька к стойке, что в палатке, спиной привалился, а в глазах его туман смертельной усталости клубится. Спит он почти. Перед ним сгорбилась санитарка, а руку свою она ему под халат засунула.

— Всё, — шепчут губы Василия. — Закончил…

Санитарка из-под халата военврача руку вытаскивает, а в ней — баночка с желтой жидкостью — мочой.

— Всё, пошел… — шепчет Василий и идет к очередному раненому на столе.

Тут я проснулся. Повернул к коллеге голову. Он тоже задремал.

Интересно, а ему что снится?

Солнце уже садилось.

Заканчивался седьмой день войны.

Глава 8

Глава 8 Я и Васька пишем программу обучения

В дивизии я и Василий едва-едва пробыли неделю, не успели ещё даже осмотреться, как нас откомандировали. Правда, сказали, что временно.

В Могилеве начали формировать народное ополчение и мы были направлены обучать для него санитаров и санитаров-носильщиков.

Чтобы выполнять функции санитара и санитара-носильщика, ополченцу мало санитарную сумку выдать. Его кое-чему ещё и научить требуется.

Вот мы и будем этим заниматься. Ну, не только мы, а в том числе.

— Какова программа обучения? — таким был первый вопрос Василия.

Сразу взял он быка за рога. Начал, так сказать, с главного.

Товарищ Шполянский, в кабинете у которого сейчас мы находились, несколько замешкался. На наши шпалы посмотрел.

— Вот вы её и разработайте. Срок — до завтрашнего утра.

Говорит это заведующий местным горздравотделом, а сам, то на меня, то на Василия посматривает. Раздумывает, наверное, кого ответственным за данное мероприятие назначить.

Задачу он поставил, срок исполнения — определил, теперь остается ответственного за работу выбрать.

Выбор Шполянского пал на Васю. Он постарше меня на вид, хотя мы и ровесники.

— Проявил инициативу? — буркнул я бывшему сокурснику после завершения совещания в горздраве.

Тот только хмыкнул.

— Напишем. Делов-то куча…

Ну, кому как, а я этого занятия не большой любитель — программы разные составлять.

— Ты диктуй, а я писать буду, — распределил я обязанности.

— Хорошо, — не стал возражать Василий.

Комнату в горздраве нам выделили, письменными принадлежностями обеспечили. Как принято говорить — создали условия.

— Общие положения, — начал диктовать Василий. Голос его звучал суконно-казенно, а не как обычно в разговоре.

Я записал. Сам же это делать вызвался.

— Санитар Красной армии должен быть беззаветно предан делу партии Ленина-Сталина, советскому правительству и социалистической родине…

Василий имел весьма серьезный вид и шпарил как по писаному. Я едва успевал записывать.

— Выполнение боевого долга требует от санитара политической сознательности, хладнокровия, отличной специальной и общевойсковой подготовки, физической крепости, выносливости и умения владеть оружием для защиты раненого и самого себя в бою…

Не перегибает Васька? Откуда у них специальная и общевойсковая подготовка? Ну, и владение оружием? У ополченцев-то?

— Вась, может без этого? — я поднял глаза от листа со своей писаниной. — Давай сразу к умениям.

— Пиши, пиши… — Василий строго посмотрел на меня. — Знаешь сам, как надо.

На последнем слове был сделан соответствующий акцент.

Знаю, конечно. Тут и речи нет. Составление казенной бумаги имеет свои правила.

— Для выполнения своих обязанностей в боевой обстановке санитар должен уметь… — мой диктовщик на секунду задумался. — Наблюдать за полем боя, запоминая места падения раненых. Под огнём противника быстро приближаться к раненому, искусно применяясь к местности и соблюдая маскировку. Оказывать первую помощь в любых условиях — лёжа, сидя, в темноте, на открытой местности, в окопе, при ранениях, поражениях отравляющими веществами, отморожениях, ожогах, электротравмах и несчастных случаях…

Не перегибает опять уважаемый военврач третьего ранга? Зачем сюда он электротравмы и несчастные случаи приплёл? Впрочем, могут и они быть. Я, вон тоже, не так давно на ровном месте чуть ногу не подвернул.

— Пиши, не отвлекайся, — поторопил меня Васька. — Оттаскивать или переносить раненых в укрытое от огня противника место. При отсутствии укрытий — самоокапываться и окапывать раненых для предохранения от вторичного ранения…

Да, верно. Про это нам говорили на лекциях, но откуда он слово в слово всё помнит?! Как будто конспект сейчас читает!

Василию надоело стоять на месте, он заложил руки за спину и принялся расхаживать по кабинету, в котором мы сейчас находились.

— Выносить раненых на носилках, погружать их на санитарный транспорт и разгружать, приспосабливать общевойсковой транспорт для перевозки раненых. Ухаживать за ранеными и тяжелобольными при их транспортировке…

— Давай перекурим. У меня уже рука устала, — остановил я Василия. — Успеем, времени ещё много.

Сейчас я в этом совершенно не сомневался. Нет, недаром на курсе говорили, что Васька очень умный. Вот ведь память у парня!

— Могу я и сам немного пописать. — Василий кивнул на стол с бумагами, из-за которого я встал. — Там много чего надо. Потом ещё и печатать всё это требуется.

— Пиши, — возражения у меня на это отсутствовали.

Я отошел к окну, открыл его и закурил.

Небо над городом затягивало тучами. Духота просто… давила.

— Гроза, похоже, будет, — проинформировал я пишущего. — Хоть попрохладнее станет.

— Вот и хорошо, — отозвался он не прекращая работать.

Пока я курил, текста в программе обучения прибавилось. Василий успел написать про снаряжение санитара и про розыск и вынос раненых в бою.

— Может, и дальше сам писать будешь? — поинтересовался я.

— Садись, пиши. Я лучше тебе подиктую.

Глава 9

Глава 9 Мы продолжаем писать программу

— Ужинать пойдемте! — девичий голос с комсомольским задором прервал моё с Василием многотрудное занятие.

Сама девица в нашем кабинете в целом виде не появилась, в приоткрытую дверь торчала только её голова.

Да, пора уж… Как Васька говорит — давно кишка кишке бьет по башке.

Мы не отказались. Поесть всегда можно.

В столовой почти все места были заняты — штаб по формированию ополчения трудился не от сих до сих, а сколько нужно. Интересно, а после ужина кто-то как мы тут ещё останется?

— С винтовками плохо, одна — на несколько человек… — я невольно стал свидетелем разговора за соседним столом. — У раненых приходится даже оружие собирать, которые поступают в госпитали…

— У фашистов будем добывать и их же убивать где застигнешь. Всем — топором, косой, ломом, вилами, ножом, — пробасил собеседник мужчины, что сожалел о недостаточном вооружении могилевских ополченцев.

— Я слышал, что со склада управления НКВД несколько сотен винтовок ополченцам скоро передадут. Эшелон с оружием ещё на подходе. Для нас и сводных батальонов сто семьдесят второй дивизии… — продолжил озвучивать то, что не для всех ушей было предназначено, мужчина за соседним столом.

Ну, нельзя же так… А, если бы не я с Василием тут сидели?

— Как формируются твои группы юных поджигателей танков? — опять донеслось до нас от соседнего столика. Василий от услышанного чуть борщом не подавился.

— Пока пионеры и комсомольцы только бутылки собирают, а завтра уже и разливать горючую жидкость начнем. Танков у немцев много, сжигать их требуется…

Да что такое! У себя в кабинетах они не могли всё обсудить!

— Товарищи! Вы бы потише о делах говорили! — не утерпела девица, что нас сюда привела. Она сейчас вместе с нами ужинала.

Наши соседи враз примолкли. Давно бы так.

Борщ здесь был преотличный. В Москве такого я и не едал. Васька тоже его наворачивал, аж за ушами пищало. Если что — это с его слов.

— Пошли дорабатывать. — чуть ли не за рукав потащил меня из столовой напарник.

Вот ему неймется! Куда она, работа-то, денется! Не убежит ведь.

Мы вернулись в кабинет.

Что там Василий понаписал? Я перебрал заполненные им листы.

Почерк у моего коллеги был просто каллиграфический. Каждая буковка выписана. Васька в хирургии мечтает специализироваться, вот и постоянно тренируется в точности движений. Даже рисует иногда. Говорит, что хороший хирург должен быть отличным рисовальщиком. Может, предложить ему, чтобы он скальпелем деревянные скульптуры вырезал? Ещё хирург должен уметь себе штаны сшить. Это, опять же, со слов самого Василия…

— Ау! Ты где? — вернул меня в реальность бытия Котов. — О чем задумался, детина?

— А, это ты зачем? — вопросом на вопрос ответил я.

— Что, это? — мой бывший соученик насупился.

— Про эвакуацию раненого в лодочке-волокуше. — я ткнул пальцем в исписанный лист.

— Так можно же так эвакуировать с поля боя. — всезнающий военврач третьего ранга Василий Котов свёл брови.

— Можно. Но где ты эти лодочки-волокуши из прочного дерева весом пятнадцать килограмм длиной два целых и три десятых метра возьмёшь? — процитировал я написанное Василием. — У них в ополчении винтовок не хватает, не то что иного. У тебя там дальше и про лыжно-носилочные установки тоже есть?

— Есть. Положено знать. Крепко и всё.

Я про себя выматерился.

— Вась, давай хотя основному учить будем. Сколько там у нас времени назначено? — я похлопал ладонью по стопке исписанных листов.

— До недели сказано.

— Вот. А ты — про лодочки-волокуши. Они даже окопаться не умеют.

— Я про это написал.

Лицо Василия начало краснеть.

— Да я верю. Показать им, как это делается, надо. Научить.

— Покажем. Научим.

— А оказанию первой помощи когда учить? — задал я резонный вопрос.

— Ладно, лодочку и лыжно-носилочную установку убирай.

Я вычеркнул пока не самое приоритетное.

— Готов писать, — проинформировал я Василия.

— Пиши. Санитар должен в совершенстве владеть навыками по наложению первичной повязки, остановке кровотечения, наложению временных шин и повязок при переломах костей, оказанию помощи при поражении стойкими и нестойкими ОВ, оказанию помощи при отморожениях, ожогах, электротравмах и несчастных случаях… — продолжил диктовать мой шибко памятливый напарник.

Говорил он всё по делу, ясно и понятно, уже без всяких там излишеств.

Однако, были у меня некоторые опасения про жгуты. Ладно, там посмотрим…

— Про отморожения диктовать? — поинтересовался Василий.

— Давай пока не будем.

Почему так сказал? Знакомили на факультете нас со статистикой. Ну, на сколько санитара во время военных действий хватает. Сейчас — лето. Июль. Как это не цинично, но едва ли кто из них до зимы в строю останется.

Нет! Пусть все остаются! Но, это — едва ли…

— Тогда я начну про переноску.

Военврач третьего ранга Котов зевнул.

Я от него не отстал. Сделал то же практически синхронно.

Глава 10

Глава 10 Окапывание

— Это — малая лопата.

Я постучал пальцем по лотку весьма нужного бойцу шанцевого инструмента. Ну, а санитару — тем более. Ему же не только себя защитить от огня противника требуется, но ещё и раненого.

Нашу программу утвердили, а теперь, вот уже третий день, мы занимаемся обучением.

Уметь что-то хорошо делать — это одно. Научить кого-то это делать — совершенно другое. Не у всех это получается.

Ещё важно, получить в своё распоряжение тех, кого можно научить. Не из всякой глины получается горшок слепить.

Одним, достаточно рассказать. Другим — показать. А кто-то, пока сам не сделает, не научится.

Мы, рассказываем, показываем и заставляем делать. Так оно правильней и результативней.

Ну, и о наших учениках.

Первоначально нам выделенных, мы забраковали.

Как девицы-красавицы из местного пединститута под огнём на поле боя раненых вытаскивать будут? Плохо. Не по силам им это.

Так Василий кому положено и сказал.

— Мужиков нам крепких надо. Эти — не подойдут.

Так он о студентках выразился.

— Сами погибнут и раненым не помогут. Не будет нужного результата.

Девиц от нас забрали и мужиков с кирпичного завода № 7 выделили в санитары. Это уже совершенно другое дело.

Я сегодня рассказываю, а Василий — показывает. Малую лопату он мне не доверил.

— Опять ты, москвич, все руки себе смозолишь…

Помнит ведь! Не один год прошел, а помнит…

Прав Васька. Не должен военврач со смозоленными руками быть. Как он тогда ранбольным помощь будет оказывать?

Рукам Василия же малая лопатка не страшна. Он из деревни и его руки не к такому привычны.

— Ты — рассказывай, а я показывать буду, — так он на сегодняшний день распределил обязанности.

Я и рассказываю.

— Для отрытия ячейки санитар осматривает лежащую впереди местность и выбирает по возможности укрытое от взоров и огня противника и с хорошим обзором впереди место. Произведя перебежку к намеченному пункту, он ложится, повертывается на левый бок и, придерживая правой рукой чехол, левой рукой достает из него лопату…

Василий, пока я говорил, продемонстрировал как это нужно сделать. Мягонько на землю опустился, а не бухнулся как мешок с картошкой.

— Обхватив черенок лопаты двумя руками, ударами на себя санитар подрубает по передней, а если требуется, и по боковой границам будущей ячейки дерн…

Василий подрубил дерн, а затем отвернул его должным образом. После этого он принялся отрывать ячейку, отбрасывая землю сначала вперёд, а потом и в стороны для образования бруствера.

— Бруствер защитит вас и раненого от настильного ружейно-пулеметного огня противника. Бруствер насыпается высотой в двадцать сантиметров и толщиной, как это позволяет количество отрытой земли. При устройстве бруствера не следует насыпать его крутой горкой, а надо стараться сделать его более пологим…

Василий споро орудовал лопатой, а то, что у него получалось, хоть сейчас можно было показывать на учебном плакате по устройству ячеек. У меня бы так точно не вышло.

— Пологий бруствер толще и ниже, а следовательно, не так легко может быть пробит пулей или осколком и менее заметен противнику. Для окапывания самого себя и раненого санитар делает ячейку шириной до полутора метров с расчетом на себя и на раненого. Глубина ячейки — тридцать сантиметров. Это — шесть коробков спичек, поставленных один на другой.

Я достал из шаровар спичечный коробок и отмерил им в воздухе тридцать сантиметров.

Почему я про коробок спичек сказал? Он у каждого мужика в кармане имеется. Его размер — пять на три на один сантиметр. Всё что угодно коробком измерить можно. В том числе и глубину ячейки.

С помощью коробка спичек можно и расстояния на местности определять. Про то, как это делается, подробно на плакатах показано, что во многих местах развешены — в школах, в военкоматах, в разных организациях…

— При подрубании дерна, а также при окапывании в твердом грунте лопату, если она с прямым лезвием лотка, а у нас как раз такие, надо врезать в землю углом лотка. — я показал, именно каким местом. — Во время копки для лучшего упора надо немного расставить ноги, а голову держать как можно ближе к земле. И ещё, во время работы необходимо не прекращать наблюдение за противником.

Последнее — важно, а я чуть не забыл об этом упомянуть.

— Когда в передней части ячейки будет достигнута необходимая глубина — на лоток малой лопаты, нужно отползти немного назад и удлинить углубление для туловища и ног…

Василий тут же показал, как это делается. Военврач третьего ранга работал как заведенный — навык сказывался.

— После каждых десяти минут окапывания надо сделать такой же перерыв. На него не смотрите. — я указал на Василия. — Он может по всем правилам за восемь минут окопаться. У вас так не получится. С отдыхом вы сделаете работу быстрее и лучше. Сейчас потренируемся в окапывании, а потом будем учиться делать санитарные щели.

Василий поднялся на ноги, отряхнул землю с формы.

— Хорошо я копал? — улыбнулся мой напарник.

— Хорошо.

А, что я ещё мог сказать?

Глава 11

Глава 11 Медсанбат

Между тем Могилев готовился к обороне.

Уже в начале июля вокруг города была создана линия укреплений протяженностью двадцать пять километров, вырыты противотанковый ров, окопы, траншеи…

Оборонительные сооружения строились и в самом городе — на улицах, перекрёстках, площадях. Въезды в Могилев баррикадировались, в нижних этажах домов на его окраинах устраивались артиллерийские позиции, на вторых и третьих — делались бойницы, на крышах — пулемётные площадки. Дороги, идущие из Минска и в направлении Бобруйска, прикрывались системой противотанковой обороны.

Всё это я видел своими глазами, направляясь на занятия с санитарами и возвращаясь с них. Времени на отдых было мало — количество обучающихся у меня и Василия ежедневно прибавлялось.

А как? Санитаров-то надо много.

Вот мы их и учили насколько хватало сил. Если даже каждый санитар по одному бойцу спасет, вон какое большое дело мы сделаем.

Ну, одного бойца, это — мало. Надо больше. И ещё, мы их учили себя беречь. Погибнуть в первом же бою — никуда не годится. Надо выжить и врага победить.

Водрузить знамя победы на гору трупов бойцов РККА, это не наша стратегия и тактика.

— Эх, времени бы нам побольше… — чуть ли не по десять раз на дню слышал я от Василия. Я с ним был полностью согласен.

Пятнадцатого июля нас отозвали обратно в дивизию. Она и так уже неделю без нас воевала.

Я и Василий всё же получили назначения в двести двадцать четвертый медико-санитарный батальон, входящий в состав сто семьдесят второй стрелковой дивизии, а не в народное ополчение. Вот нас и возвратили по месту службы.

— Явились и даже не запылились. — не совсем ласково встретил нас начальник медсанбата. Он был крайне недоволен нашим откомандированием. Конечно, кто будет рад, если у него персонал забирают? Пусть и на время.

Ну, мы это не сами придумали.

— Ладно, всё нормально, — тут же поправил сам себя военврач первого ранга. — Включайтесь в работу.

Мы и включились.

Немцы атаковали превосходящими дивизию силами, теснили её к Могилеву, люфтваффе постоянно бомбили наш передний край, враги не жалели танков, которые наши бойцы жгли десятками.

Потери несли и мы. Раненые в медсанбат поступали потоком.

На передовой, до роты включительно, наши раненые получали первую помощь. Сами себя перевязывали, или это им делали санитары и санинструкторы. При необходимости — получившим ранения накладывались жгуты и делали иммобилизацию. За неделю боев, пока меня и Василия здесь не было, готовые шины у санитаров и санинструкторов закончились и к нам поступали уже раненые, иммобилизованные только подручными средствами — палками, штакетинами и прочим.

В батальоне есть фельдшер. Он проверит, а если требуется — исправит, повязку или иммобилизацию, осуществит ревизию жгута, даст противошоковое, а чаще — просто горячее сладкое питьё.

На уровне полка — врач полкового медицинского пункта. Он заполнит карточки передового района, проведёт повторную проверку и исправление повязок, посмотрит, как наложен жгут. Из операций в полку делаются трахеотомия и пришитие языка, а также транспортная ампутация. Также врач в полку может наложить торсионный пинцет на сосуд прямо в ране, это — для временной остановки кровотечения. Для борьбы с шоком уже на данном этапе применяется переливание крови или кровезамещающей жидкости.

Всё это — в теории, так нас на факультете учили. Тут же зачастую в наш медсанбат раненых привозили прямо из рот. Подвернется транспорт, который на передовую привёз боеприпасы, на него раненых и погрузят. Не пустому же ему в тыл идти.

Вот мы ургентной хирургией и занимались. Оперировали по жизненным показаниям.

Медсанбат — место, где раненым уже можно заняться всерьёз, а не быстрее-быстрее переправить его подальше от передовой.

Не знаю, уж по какому принципу, но Василия определили в операционно-перевязочный блок, а меня — в сортировочное отделение. Вот поэтому я и знаю, откуда к нам раненых доставляют.

Придуманная во времена Крымской войны Николаем Ивановичем Пироговым, медицинская сортировка и сейчас является основой всей военно-полевой медицины. Суть медицинской сортировки — экспресс-постановка диагноза за сорок секунд на одного раненого, с разделением их на потоки — по направлениям и очередности. Это — первая и вторая очередь операционной, первая и вторая очередь перевязочной, первая и вторая очередь на эвакуацию, кого-то — оставить в стационаре, поместить в изолятор инфекционного больного, выявить шоковых… При наличии рентгенкабинета — две очереди на рентген. У нас в медсанбате рентгеновского аппарата не было, так что этим мне заниматься не нужно.

Тяжело?

Тяжело, но я хоть почти на чистом воздухе.

Василию — тяжелее. Сейчас — лето, жара. После двух-трех операций им приходится делать временную передышку. В душной, пропахшей эфиром палатке долго не выдерживают даже привычные люди…

Глава 12

Глава 12 Вот и мне прилетело…

Я очнулся, когда меня грузили на полуторку.

Это — хорошо. Причем дважды.

Первое хорошо — очнулся после наркоза.

Оперировал меня Василий под хлороформом. Хлороформ, руку на сердце положа, очень плохое средство — он токсичен, и его обезболивающая концентрация близка к смертельной. «У неопытного наркотизатора больной под эфиром долго не засыпает, и может проснуться во время операции. Под хлороформом же больной заснет обязательно, но может не проснуться» — так нам на факультете говорили. Это я отлично помню.

Почему же меня под хлороформом мой коллега и бывший сокурсник спасал? Чаще же в медсанбате под эфиром оперировали. Он вызывает снижение кровяного давления и категорически противопоказан при шоке. Это — как раз мой случай.

Ну, ещё он для лёгких вреден и огнеопасен. Упаси Бог при свечах оперировать…

Так вот, я — проснулся после операции. Это первое «хорошо».

Второе — меня эвакуируют. Не эвакуируют из медсанбата нетранспортабельных и умирающих. Нарушение этого правила грозит трибуналом. Нетранспортабельный может умереть в дороге, а умирающий… здесь комментарии излишни.

Не далее, как сегодня, или — уже вчера, к нам троих танкистов привезли. Они — из разных экипажей. Все трое одеты в серые сожженные, в больших обгоревших дырах комбинезоны. Тела у бедолаг почти все обгорелые, забинтованы с толстым слоем ваты. Дышат со свистом и редко-редко стонут из-под кучи бинтов, а их забинтованные руки, как мягкие куклы сложены на груди…

Короче — не жильцы мужики.

Не спасти их. Что у нас, что на следующих этапах эвакуации и лечения.

Отправить их в тыл, значит только чьё-то место занять, тех, кому помочь ещё можно, кто потом пролечится и воевать сможет.

Это — правда войны.

Такая уж она и есть.

Меня нетранспортабельным и умирающим не признали, а это — второе «хорошо».

Если дорогой нашу полуторку не разбомбят или не расстреляют — жить буду…

Я — ранен. Медсанбат бомбили, ну, мне и досталось. Не только мне. Взрывами носилки с ранеными раскидало, я ещё успел увидеть, как несколько палаток повалило. Осколками посекло привезенных к нам. Догнала их война и здесь.

— Как на станции разгрузишься, сразу торопись обратно!

Говорящего я не вижу, но голос мне знаком. Это — сержант из эвакуационного отделения водителя тиранит.

Водитель и сам это всё знает, но сержанту обязательно надо над ним покомандовать, ценные наставления дать. Такой он и есть.

— Сам с усами… — недовольно бурчит водитель.

Мои носилки, как и другие, ставят посреди кузова, у бортов на лавочку пристраиваются сидячие раненые. В медсанбате им необходимый объем помощи оказали и долечиваться они будут в тылу. Кого-то и повторно оперировать будут — не без этого.

— Давай, трогай! — не унимается сержант.

Последней в кузов забирается санинструктор. Это нам повезло. В медсанбате большой некомплект. Должно быть по штату двести пятьдесят три человека, а имеется чуть больше половины.

На войне всегда всего не хватает, мы — не исключение.

Нас в последние дни и обстреливали, и бомбили. Санитары в медсанбате сейчас почти все из легкораненых. Меня четверо грузили — за носилки здоровыми руками держались. Я даже немного побоялся — не уронили бы…

— Дорогой никому не умирать! — пошутила санинструктор. — Если что — обращайтесь.

Шутит ещё…

Мне не до шуток. Посекло меня здорово. Сейчас обе раненые ноги болят, левая рука от них не отстает. Спина тоже их догоняет.

Лежу я на животе, со стороны, наверное, похож на мумию. Если смерть с неба прилетит, то я её даже не увижу.

Ну, где два раза повезло, там и третий случай везения будет…

Дорогой полуторку не обстреливали и не бомбили. Однако, наше средство передвижения предназначено для перевозки здоровых людей. Натрясло меня сильно, хоть морфий проси.

Однако, я зубы стиснул и терпел. Морфий мне сегодня уже вводили перед операцией как противошоковое средство. Кровь ещё переливали. Своей-то у меня после ранений немало вытекло.

Противостолбнячную сыворотку мне кололи ещё раньше. Это тоже мне в плюс.

Вот и станция…

Нас сгрузили прямо на перрон. Санитарного поезда пока не было, но по разговорам, что я слышу, он вот-вот должен подойти…

Глава 13

Глава 13 Военно-санитарный поезд

Нашего брата, раненых, на перроне было много. Это я увидел, пока меня сгружали с полуторки и несли. Приподняться из-за ранений на носилках я не мог, но шея-то у меня ворочалась.

Кроме ранбольных на носилках, там и тут группами сидели легкораненые бойцы. Возможно, что они даже сами сюда с передовой добрались. Многие были с винтовками.

Интересно, какой военно-санитарный поезд сейчас ждут? Постоянный или временный — летучку из четырёх-пяти вагонов?

Про военно-санитарные поезда нам на факультете рассказывали подробно. Входило это в учебную программу.

Для того, чтобы как-то переключиться, отвлечься от боли, я стал вспоминать, что я знаю про эти самые поезда.

Санитарные летучки предназначены для эвакуации раненых от прифронтовых станций до госпитальных баз армий. Постоянные формировали для перевозки раненых и больных из госпитальных баз армий в госпитальные базы фронтовых и внутренних районов. Это — как должно быть, а в жизни, оно всяко-разно бывает…

Что в постоянном за паровозом идёт?

Голова моя после наркоза и кровопотери ещё до конца в нормальное состояние не пришла и вспоминалось мне с затруднениями.

Должен быть вагон-цейгхауз, а если говорить нормальным человеческим разговорным языком — багажный вагон, склад. Военно-санитарный поезд — хозяйство не простое, для его деятельности много чего нужно.

За складом… вагон-электростанция с нефтедвигателем, а под самим этим вагоном располагаются аккумуляторные батареи.

Дальше? Что дальше? А! Вагон-ледник…

Кстати, а не контузило ли меня ещё немного ко всему в придачу? Что-то с памятью у меня… Думается плохо и с затруднениями…

Ну, клин клином будем вышибать. Вспоминать, что получится.

Значит — вагон-ледник…

Это — термос с двойными стенками, между которыми набит войлок или опилки. Пол в таком вагоне устилается толстым слоем ледниково-соляной смеси.

Про саму смесь я вспомнил, а вот её пропорции из моей головы как ветром выдуло…

Плохо это… Совсем даже нехорошо.

Следом за ледником должен располагаться вагон-кухня. Тут находится варочный зал с печью и четырьмя котлами, а также подсобные помещения для хранения продуктов.

Во! Точно! Помню!

А дальше?

Дальше — штабной вагон.

Мои попытки отвлечься от боли имели некоторый результат. Ноги, спина и левая рука продолжали подавать мозгу сигналы боли, докладывать о неблагополучии, но я их несколько перебивал вспоминая учебный материал.

После штабного вагона — вагон для проживания команды поезда. За ним — вагоны для легкораненых. Это обычные жесткие плацкартные вагоны. Их даже сильно и переоборудовать не надо.

После вагонов для легкораненых следует аптека-перевязочная. Вместо перевязочной может быть устроена малая операционная. Они друг от друга мало отличаются. Разве что для операционной надо медицинского оборудования побольше.

Я сумел переключиться и мысли мои потекли пободрее. Вспоминалось уже легче.

Далее в постоянном военно-санитарном поезде идут вагоны для тяжелораненых. Это уже пассажирские вагоны со снятыми внутренними перегородками, оборудованные вдоль боковых стенок станками Кригера со специальными амортизационными пружинами для трехъярусного размещения носилок.

На тех же носилках, что я сейчас нахожусь, меня в такой вагон и погрузят.

Последним в составе будет вагон-изолятор. В нём имеется два отделения для инфекционных больных и два хозяйственных блока. В каждом инфекционном отделении должен быть развернут медицинский пост.

Всё?

Всё.

Ну, что, меня теперь хоть начальником военно-санитарного поезда назначай. Его устройство я помню.

А, что там по организации его работы?

Про это у меня повспоминать не получилось.

— Едет! Едет! — раздались там и тут на перроне радостные голоса.

Действительно, на станцию втягивался поезд.

Так, а как раненых будут они в вагоны грузить? Что-то я санитарной рампы не наблюдаю. Без такого приспособления это делать совсем неудобно — что грузить, что разгружать…

Когда на полуторку меня поднимали, то чуть не уронили…

Между тем, мимо меня по железнодорожным путям один за одним катились зелёные вагоны.

Один, второй, третий… Десятый, одиннадцатый…

Нет, это не летучка. Для нас подали поезд постоянного формирования.

Глава 14

Глава 14 Шрамы мужчину украшают

Шрамы мужчину украшают…

У меня теперь таких украшений — вагон и маленькая тележка. Интересно, сколько у меня ранений будет считаться?

По логике вещей, сколько осколков из меня Василий извлёк — столько и ранений.

Каждый осколок нанес мне травму. Так? Так.

Однако… полной ясности здесь нет. Ран у меня много, но они одновременные… Значит — одно ранение, но — множественное…

Тут я сам себя одернул. О чем я сейчас думаю? О ерунде какой-то.

Нет, всё же меня ещё и контузило. Иначе, как объяснить то, что у меня в голове сейчас творится?

О нашивках за ранения думаю, которые в российской императорской армии существовали, да и о тех, которыми во время гражданской войны белые и красные свои гимнастерки украшали…

Украшали…

Вот ведь додумался я до какого глупого определения — «украшали»! Нет, головушка моя тоже требует лечения.

Тут на перроне началась суета — нас принялись грузить в военно-санитарный поезд. Данный процесс, похоже, был пока не отработан, не стал привычным и обыденным.

— Куда ты его грузить собрался! Тут — легкораненые!

Это меня не туда собрались поднимать, не в нужный вагон.

— Дальше его тащи!

Женщина в белом халате указала моим носильщикам, куда им следовало двигаться.

Наконец, я — на месте. На втором ярусе. Выше меня помещается раненый боец на носилках, ниже — тоже.

Хорошее это место? Вроде и да. Могу я даже тем, что за окном любоваться. Выше и ниже находящимся, это делать затруднительно. Ещё и лежу я на животе, не только могу в потолок глаза пялить.

«Пялить» — это опять Василия словечко.

Как он там? В медсанбате?

Вагон дернулся и наш состав тронулся. Пока медленно, паровоз ещё не разогнался. За окном уплывал назад перрон, где я мог видеть ряды носилок с ранеными…

Не всех смогли забрать? Получается так.

Ничего, следующий поезд подойдёт и оставшихся тоже эвакуируют…

Наконец, станция или полустанок, я не знал — что точно это было, закончились и за окном начались поля.

По проходу между носилками засновал туда-сюда медперсонал. В основном — женщины, но были и мужчины. Из-за халатов нельзя было различить, кто это. Петлиц-то их было не видно.

Из-за кровопотери меня мучила жажда. Я попросил пить.

— Подожди чуть-чуть. Скоро всех напоим. Сейчас принесу водички… — женщина в возрасте жалостливо посмотрела на меня и куда-то убежала.

Долго ждать не пришлось. Что мне, что моим соседям.

А, ничего так… Довольно нормально лежать на станке Кригера. Сколько уже десятилетий назад он придуман, не на одной войне использовался, а пока ничего лучшего не предложено…

Всё бы хорошо, но через пару часов после отправления со станции или полустанка, на меня страхи накатили.

Вот уж такого про себя я бы раньше не подумал!

Сам сейчас я передвигаться не могу. Даже с использованием рук ползать! Лежу только как бревно, а если нас немецкие самолеты бомбить начнут или обстреливать?!

Красные кресты, что на крышах и наружных стенках вагонов нарисованы, от немцев не защищают. Скорее, как поговаривают, даже их лётчиков приманивают.

В военно-санитарном поезде зенитных орудий нет, ничем он себя защитить не может. Расправляйся с ним как твоей душеньке угодно! Хоть бомбы бросай, хоть из пулеметов расстреливай!

А, если с нашим поездом так случится?

Легкораненые хоть выбежать из вагонов могут, а кто меня на носилках вытащит? Может и попробуют, но шансов на это немного…

Меня поместили в самой середине вагона, далеко от выхода.

Так и не довезут меня в тыл…

Кстати, а куда нас перемещают?

— Сестричка, а куда мы движемся? — задал я вопрос молоденькой девушке в белом халате.

— Куда требуется, — буркнула та.

Вот ведь какая неласковая…

Впрочем, может быть она и сама не знает.

Глава 15

Глава 15 Жив и не опозорился

Ноги — болят.

Руки — болят.

Спина — болит.

Голова — побаливает. Гораздо меньше чем вчера.

Вроде отъехали мы не так и далеко, а я уже належался… Всё время находиться лёжа на животе — непривычно. Я даже на бок перевернуться сейчас не в силах.

Пить хочется, но много это делать я опасаюсь.

Почему?

Потому…

Водичка в организм не только входит, но ещё и наружу просится. А я … стесняюсь. Хоть и сам врач. Но! Как там сказано — ничего человеческое мне не чуждо. Много-много столетий назад древнеримским комедиографом Теренцием это озвучено, однако актуальности и в настоящее время не потеряло.

Скорее бы потемнело. Это я опять в отношении немецких самолетов.

О плохом говорить и думать не надо… Только чёрта вспомнишь — тут он и появится.

Вот и накаркал!

Я — накаркал!!!

Видеть, как на нас вражины налетели, я не видел. Состав как шел, так и продолжал.

Тут вдруг по крыше вагона как будто чем-то хлестнуло. Не сильно громко, но было такое. Ещё и дырочки на потолке появились в поле моего зрения.

Вагон начал тормозить. Вернее — наш паровоз, а за ним и вагоны.

Довольно быстро мы остановились. Вагон опять дернуло. В этот раз гораздо сильнее, чем при отправлении.

Раненые, кто в сознании, начали кричать.

Закричишь тут!

По проходу между станками с носилками к выходу из вагона медперсонал метнулся.

Э! А мы как?!

Мне, что делается у выхода наружу не видно. Не в ту сторону головой я лежу.

Эх, знать бы молитву какую — помолился.

Тут ещё раненый, что ниже меня лежал, начал с носилок выбираться, упал в проход… Сейчас его — не обойти и не проехать.

— Куда ты! — заорал я. — Обратно забирайся! Проход загораживаешь!

Он меня, скорее всего и не услышал. В вагоне кричали, звали на помощь, а мой сосед снизу пытался ползти к выходу.

Чёрт! Дотерпел! Достыдился!

Хоть в шаровары прудь…

Да и нет у меня шаровар. Сейчас я — как мумия, весь в бинтах, а сверху одеяльцем прикрыт.

Хоть плачь, хоть смейся.

Вагон качнуло, грохнуло.

Бомбят?

Обстреляли, а сейчас бомбы бросают? Вроде, я слышал, наоборот бывает?

Тут сверху на меня закапало. Прямо на голову.

Я башкой своей недоконтуженной завертел, а тут на щеку мне ещё капнуло, одновременно — на носилки.

Кровь!

Мля!

Кровь!

А если бы меня на третий ярус положили? Пуля или осколок мне бы достались?

Всё это происходило быстро и почти одновременно.

Тут ко всему прочему ещё и гарью запахло.

Горим?

Не-не-не! Не надо!

С чего нам гореть?

Стекло, что было в окне напротив меня, было целеньким. За ним — поле. За полем — лес. К нему и бежали люди.

Стоп.

Что-то начали они останавливаться. Некоторые руками вверх стали указывать.

Улетели?

Улетели!

Улетели!!!

— Санитарочка! — заорал я. — Санитарочка!

Совсем приспичило мне. Вот-вот опозорюсь.

— Санитарочка!

— Что тебе, миленький? — прозвучало со стороны моих ног.

— Утку надо…

— Сейчас, сейчас.

Честь моя была спасена.

Уф…

Как с родственниками в дальнем краю повстречался.

Глава 16

Глава 16 Что сказали мне после перевязки

Стояли мы после налета немцев совсем недолго. Не больше получаса. Затем дальше двинулись.

Моего соседа снизу перед этим на место водворили. Далеко он не уполз.

Ох и матершинник он! Костерил медперсонал в хвост и гриву, орал, что бросили они его, а сами убежали.

Зря он так. Никто нас не бросал. Нескольких лежачих, что были ближе к выходу из вагона, они эвакуировали. До нас просто очередь не дошла.

Того, кто выше меня был — вынесли. Совершенно непонятным образом ему осколком пули прилетело.

Рикошет?

Может быть. Скорее всего так и получилось.

Причем попало ему прямо в шею. Точнёхонько в сонную артерию. Ранка, со слов выносящих его, небольшая совсем была, но мужику и этого хватило.

Пуля, она иногда такие коленца выделывает! Тут всё зависит от формы пули или её осколка, материала, вращения, скорости, угла падения…

Что там нам ещё про рикошеты говорили?

А! Поражающий потенциал рикошетов пропорционален массе осколка и квадрату его скорости…

Вот…

Опять…

Сказывается недавняя подготовка к экзаменам — впихнутые в голову знания после контузии так из неё и сыплются! Только бы не безвозвратно это было, а то так я с пустой головой и останусь.

Дальнейшая дорога обошлась без налетов. Не обстреливали нас и не бомбили.

Двигался наш состав с остановками, но не большими.

Я от безделья большую часть времени спал или дремал, памятуя о том, что сон — лучшее лекарство. Бодрствовал только тогда, когда меня как малыша с ложечки кормили и при перевязках. Ну, если в прямом смысле этого слова, это даже у меня не перевязки были, а подбинтовывания.

Василий в медсанбате на совесть над моим продырявленным тельцем поработал и бинты у меня только в нескольких местах промокали, да и то — незначительно.

— Завтра перевяжем, а пока подбинтуем тебя, уважаемый коллега.

Старичок, военврач второго ранга, еле стоял на ногах. Он тут из врачей остался один, а нас — вон сколько. Сотни и сотни. Я прекрасно понимал, что кому-то и больше чем мне медицинская помощь в настоящий момент требуется.

— Жалобы? — на долгие разговоры времени у военврача совершенно не было.

— Немного побаливает, но — терпимо, — как на духу ответил я. Скрывать жалобы нельзя, боком потом это может выйти.

— Температура? — этот вопрос уже был не ко мне, хотя и про меня.

— В норме, — ответила доктору медсестра.

— Вот и хорошо…

Военврач повернулся к раненому, что находился через проход от меня.

— Жалобы? — опять, в который уже раз, прозвучал вопрос доктора.

Закончит он обходить наш вагон и перейдет в соседний, а там и дальше…

Странно, но курить мне не хотелось. Может, бросить совсем? Отказаться от вредной привычки? Ничего хорошего в табачном дыме нет, один вред здоровью…

Некоторые же раненые в нашем вагоне покуривали. Как им откажешь? Санитарочки и разрешали.

На следующий день, как и было обещано, меня взяли в перевязочную.

— Хорошо, хорошо, хорошо… — приговаривала военфельдшер.

— Что там? Где и сколько? — поинтересовался я.

У Василия в медсанбате мне спросить об этом не удалось. Он был занят, да и я после наркоза ещё до конца не отошел, когда меня определили на эвакуацию.

Кстати, уже сейчас, в поезде, я про свой сон с Василием вспомнил. Тот, где он полумертвый от усталости у стойки в медпалатке стоял. Это какое-то видение будущего у меня тогда было? Иначе и не назовёшь.

Военфельдшер перечислила мои ранения с указанием локализации.

— Много, но ничего страшного. Повезло. До свадьбы заживёт.

Я и сам чувствовал, что мне легче стало. Руками я уже начал гораздо лучше пошевеливать. Сегодня утром смог даже нос почесать.

Скажете — мелочь? Ой ли! Непередаваемое наслаждение я испытал, когда это получилось сделать.

Причем, на поправку пошел я как-то сразу. То болело всё, а потом как-то почти в один момент отлегло.

После возвращения на своё место в вагоне из перевязочной, на мне бинтов было раза в два меньше, чем в тот момент, когда я покидал медсанбат.

— Не пожалели в дивизии перевязочного материала… — даже несколько сердито буркнула военфельдшер. — От всей души замотали… Не экономили…

Ну, разве я в этом виноват? Видно, была такая нужда.

— Левые рука и нога быстро в норму придут, а вот с правой ногой похуже. Не переживай. Кости целы, а мясо — зарастет… — шуткой успокоила меня военфельдшер. — Молодой. Как на собаке заживёт. Поверь, я финскую прошла. Насмотрелась. Да, правая рука — тоже ничего сильно страшного…

Глава 17

Глава 17 Школа-госпиталь

Едем.

Стоим.

Снова едем.

Опять стоим.

Дальше — на колу мочало — начинай сначала…

Скучно.

Ещё и под бинтами раны начали чесаться.

Это — очень хорошо. Просто замечательно. Говорит о том, что идёт заживление. Но — раздражает.

— Где мы? — останавливаю вопросом пробегающую санитарочку.

— Я откуда знаю! — сердито отмахивается от меня она. Дел у девчонки выше головы, а тут я ещё со своими вопросами.

— Нижний похоже… — доносится до меня через проход между станками.

Вот ведь как… Город сколько уже лет как поменял название, а его некоторые всё как раньше называют.

Куда нас везут? В Сибирь? На Урал?

Нам не говорят.

Оказалось — не в Сибирь. В Киров.

Для разгрузки наш военно-санитарный состав загнали на пристанскую ветку. В окно вагона мне даже река видна.

Это — Вятка. Раньше так и сам город назывался.

Раненый боец, что от меня через проход, до сих пор его так величает. Пора бы ему забыть эти старорежимные названия. Вятка в прошлое минула, сегодня надо говорить — Киров.

О! Молодцы! Санитарные рампы у них имеются.

Персоналу поезда помогали разгружать нас молодые парни и девушки, гадать не надо — местные комсомольцы.

Девицы — как на подбор. Сплошь красавицы.

Я это принял к сведению. Не всё же я мумией буду лежать…

Этой своей мысли я улыбнулся — если уж на противоположный пол потянуло, то прогноз у меня похоже благоприятный.

— Этого — в автобус, — распорядилась про меня старший военфельдшер с приемки.

До сортировочного госпиталя мы докатили довольно быстро. Меня, как и других носилочных, с которыми я ехал в санитарном транспорте, сразу же занесли в перевязочную.

Сейчас будут меня осматривать и определят в эвакогоспиталь по профилю ранения.

Эх, помыться бы…

Помоют, конечно, но чуть позже…

— Что тут у нас? — военврач второго ранга повернул голову к сопровождавшей меня медсестре.

Та, как на громкой читке, озвучила главное из моих сопроводительных документов.

Правильным образом средний медперсонал тут готовят! Всё по делу девица-красавица говорит.

— Военврач третьего ранга, — после некоторой паузы продолжила медицинская сестра. Это она уже от себя, по собственной инициативе добавила. Посчитала нужным сообщить, что ранбольной — коллега.

Доктор кивнул ей поощрительно. Принял информацию к сведению.

— Ну-с… посмотрим…

— В общехирургический, — после осмотра распорядился военврач из сортировочного госпиталя.

Далее ещё был назван номер эвакогоспиталя, но я немного отвлекся и эта информация пролетела мимо моих ушей.

Впрочем, какая разница? Или, я ждал к себе особого отношения?

— Голову бы помыть… Чешется, — набрался я храбрости сказать о насущном.

— Помоем. Без этого не отпустим. — улыбнулась мне всё та же медсестра. — Даже с мылом.

Девушка снова улыбнулась.

Улыба — так бы Васька сказал.

Хоть и разговор получился у нас короткий, но я успел отметить, что местные здесь как-то по-своему говорят. Не как дома, в Москве.

Впрочем, Василий тоже не как коренной москвич разговаривает. Да, какая разница…

У меня даже голова не успела высохнуть, как я уже транспортировался в назначенный эвакогоспиталь. Похоже, что опять на том же санитарном автобусе.

Дорогой мне ничего не было видно, а когда мы доехали, то оказалось, что место моего лечения было размещено в здании школы.

Ничего удивительно. Последние годы такие здания для школ и строили. Как говорили нам на факультете — двойного назначения. В мирное время в нем звенят звонки, идут уроки, а с началом военных действий классы моментально переоборудуются в палаты, учительская — в операционную, кабинет директора школы занимает начальник госпиталя. Даже лестничные пролеты и коридоры такой школы спроектированы с таким расчётом, что по ним ранбольных станут на носилках перемещать. Не говоря уж про двери и прочее. Всё — с прицелом на возможный военный конфликт.

Глава 18

Глава 18 Разговоры в палате

— Сюда, — определила моё место в палате пожилая женщина в белом застиранном халате.

Ну, мне сейчас выбирать не приходится. Куда положили — там и лежать буду. Надо сказать, что одна койка в палате свободной и была — на остальных уже имелись свои постояльцы.

— Всё хорошо, миленький? — осведомилась женщина в белом халате, когда я уже занял отведенное ею мне место. Ну, как занял — переложили меня на него с носилок.

— Да, всё нормально.

— Вот и лечись… — меня накрыли одеялом, затем ещё заботливо его и подоткнули.

Ну, вот это — уже лишнее…

Что-то раны мои разболелись.

В поезде я всё время лежал, а тут — выгрузка, затем транспортировка в сортировочный госпиталь, там — перевязка, далее — снова ещё одна поездка по городу на стареньком дребезжащем санитарном автобусе, в завершение — перенос по лестницам с этажа на этаж.

Нужно к тому же учесть, что всё это сразу и в короткий промежуток времени.

Как бы мой бывший однокурсник Василий выразился — натрясли меня.

Ничего, сейчас полежу, отдохну и приду в норму. Справится мой молодой организм и с таким.

Я пригрелся под одеялом, закрыл глаза, но не уснул, даже не задремал. Так просто лежал и наслаждался покоем. Сон что-то не шел. Видно, в поезде я на месяц вперёд выспался.

Между тем жизнь в палате, бывшем классе, текла своим чередом.

Строго смотрели со стен портреты классиков русской литературы — их так и оставили на своих местах после размещения раненых. А зачем их убирать? Никому же они не мешают.

За приоткрытыми окнами бывшего учебного помещения неспешно пошумливали кроны лиственных деревьев. Пока — небольших. Не так давно их пионеры и посадили.

Почему, именно лиственных? Хвойные под ветром совсем иначе шумят.

Ранбольные, а время было уже послеобеденное, лежали на кроватях и переговаривались. Эвакогоспиталь — учреждение медицинское, со своим строгим распорядком дня. После обеда здесь положен тихий час. Спи — не спи, а на кровати лежи. Бродить по палате и в коридоре в это время не положено.

— Вот, говорят, что бьем мы фашистов, а города сдаем… — донеслось до меня с правой стороны. — Почему так происходит? Далеко ещё отступать будем?

Я открыл глаза.

Кто там такие политически незрелые вопросы задает?

Ага. Мой сосед. Парнишка молоденький, рука на перевязи. Голова тоже забинтована.

В палате моментально стало тихо. То переговаривались все, а тут — как отрезало.

— Чего молчите? — опять парень голос подал.

— Завтра комиссару или политруку на политбеседе вопрос и задай, — это мой сосед, уже слева, ему ответил.

Парень хмыкнул, затем ещё раз хмыкнул.

— Не, не буду. Сам спроси. Хитрый больно…

Боец с ранениями головы и руки, что задал вопрос про сдачу городов, повернулся на бок — отвернулся от давшего ему совет.

Некоторое время в палате стояла тишина.

— Что слышно в отношении партийных документов? — хрипловатая прокуренность явно присутствовала в голосе, прервавшем тишину в палате. — Невольно ведь из госпиталя выйдем беспартийными…

Действительно, данный вопрос имеет быть место. Вот, например, в нашем эвакогоспитале, где меня ранило, партбилеты мы забирали вместе с оружием при поступлении. Ну, если ранбольной свой партбилет перед боем комиссару части не сдал. После оказания необходимой медицинской помощи в медсанбате, бойца отправляли в тыл, а там он и оказывался без своих комсомольских или партийных документов.

Я почесал затылок.

Действительно, ситуация неприятная…

У меня сейчас тоже комсомольского билета нет! Может, он в сопроводительных документах? Впрочем, едва ли…

А, как его теперь возвратить?

Восстанавливать придется?

Ой, морока будет!

Глава 19

Глава 19 Что хорошо, а что — не очень

Как говорится — в госпитале и стены помогают. Ну, не сами стены, а лечебно-охранительный режим, что в них установлен.

Первое — спокойный сон на белой простыночке и мягкой подушечке.

Второе — питание.

Тут, в Кирове, в эвакогоспитале, куда меня поместили, на пищу было грех жаловаться. Ещё и, по словам ходячих, на втором этаже имелся буфет, где можно было купить дополнительные продукты.

Был, правда, с этим буфетом определенный нюанс — необходимо туда сразу после открытия попасть. Кто быстрее других в буфет добрался, тот и отоварился. Ковыляющий же с этажа на этаж на костылях мог и на бобах остаться. Чуть упустил время, а там уже всё раскуплено. Денежки у тебя наличествуют, а купить на них нечего. Или, имеется что-то в продаже, но в весьма ограниченном ассортименте.

Мне пока в буфет путь заказан. Я только-только начинаю по палате-классу передвигаться. Кости у меня целы, но бывший сокурсник из мягких тканей моих ног немало железа вытащил…

Впрочем, еды, что санитарочки разносят, мне хватает. Сладкого только хочется. Пряников бы я каких-то сейчас съел или даже конфет. Как малыша меня на сладкое потянуло. Тут всё объяснимо — раны у меня заживают. В этом случае сладенького и желается.

Третье — покой душевный. Он тоже весьма для скорейшего выздоровления важен. Сообщения Советского информбюро и газет… не радуют. Оставили то, отступаем там-то… Вот и назначен в палате беседчик. Он и разъясняет в положительном ключе печатную и устную информацию. Как правильно её понимать.

Беседчик назначается, как правило, из раненых коммунистов. Реже — из комсомольцев. Откуда я знаю про это? Так нас и этому на факультете учили. Ну, что и как должно делаться.

Наш беседчик… не очень. Надо бы его заменить. Двух слов он связать не может, тем более — всё правильно разъяснить.

Ещё одно плохо — скучно. Пока у меня нет развлечений кроме перевязок. Они мне предписаны через день. Тут тоже есть… особенности.

— Давай ты…

— Нет, давай — ты!

Две молоденькие девицы-докторицы под контролем матерой фельдшерицы сегодня проводят ревизию процесса заживления моих ран. Они выпускницы этого года Молотовского медицинского института. Пока — совсем не хирурги, которые в госпитале требуются.

С хирургами здесь совсем плохо. Приходится мобилизованным из гражданских лечебных учреждений в эвакогоспитали терапевтам, педиатрам, гинекологам в хирургов переучиваться.

Как? В процессе деятельности.

У меня сегодня пришел срок швы снимать, вот в распоряжение вчерашних выпускниц я и предоставлен. Надо сказать — по моему собственному желанию.

Пусть учатся, а я могу немного и потерпеть.

Как оказалось, среди пациентов в нашем эвакогоспитале кроме меня раненых врачей нет. Поэтому меня сразу в оборот и взяли. Я ещё сам не хожу и кормят меня чуть ли не с ложечки, а уже предложение мне поступило — после выздоровления здесь остаться в качестве лечащего врача.

Почему так? Всё очень просто.

Вот как сейчас. Обе молотовские выпускницы, как и я — военврачи третьего ранга. Это — формально. Но! Военно-медицинской подготовки они не имеют, совсем не знакомы с врачеванием военного времени, хирурги пока — от слова худо…

Остальной врачебный персонал госпиталя — один гражданский хирург со стажем в два года, а иные доктора совсем скальпеля в руках не держали с момента, когда они лягушек препарировали.

Начальник госпиталя, военврач второго ранга, мне как коллега коллеге ситуацию обрисовал.

— Иван Иванович, говорю — как есть. Вы нам нужны… — это меня начальник госпиталя уговаривает. — Подлечитесь и засучивайте рукава… Кто касается документов — оформим в лучшем виде.

Я — сомневаюсь.

Да — тут нужен. На фронте — тоже нужен…

— Не бойся. Тяни пинцетом за узелок, — пошагово объясняю я докторицам технику снятия швов. — Правильно. Видишь, беленькая ниточка из-под кожи появилась?

Та, что похрабрей оказалась, исполняет мои рекомендации.

— Сейчас перерезай её скальпелем.

Девица пилит нитку скальпелем, туда-сюда как столовым ножом им водит.

Ничего, десять раз сделает и научится. На мне швов много, есть на чем потренироваться.

Наконец — перепилила.

— Теперь вытягивай, — я предварительно сказал, в каком направлении тянуть за узелок.

Молодец! Всё правильно сделала.

— Вот и хорошо. Теперь давай следующий.

Вторая доктор внимательно наблюдает за манипуляциями первой. Скоро и её очередь настанет.

Фельдшера мы отпустили за ненадобностью. Сейчас она тоже перевязками занимается. Время от времени на меня поглядывает, а я ей киваю — всё нормально, её помощь не требуется.

Провозились со мной девушки долго. А как? Быстро только кошки рожаются. Поспешишь — людей насмешишь, только хуже сделаешь.

— Спасибо, — поблагодарили девицы меня хором после завершения процедуры перевязки.

— Не за что. Сейчас начну выздоравливать стахановскими темпами, — пошутил я. Подмигнул ещё той, что рыженькая. У неё, кстати, получалось лучше швы снимать.

— Скажете тоже… Стахановскими… — улыбнулась мне в ответ светленькая. — Тут нельзя торопиться.

Ну, я с ней согласен. Абсолютно.

Глава 20

Глава 20 Как про меня в газете написали

Каждому врачу полезно хоть раз пациентом побывать.

Это и к военной медицине тоже относится.

Многое доктору откроется и будет он гораздо лучше работать.

Меня ранбольные в палате за своего приняли и не стеснялись вслух госпитальные порядки обсуждать.

— Опять этот Шишкин — прибежал-убежал. Лечит-то он хорошо, но нет у него внимательности при обходе, всё куда-то торопится… — молодой боец, который интересовался про то, как долго мы отступать будем и почему так происходит, опять в который уже раз затянул свою старую песню. — Не посоветует ничего, тёплого слова не скажет…

Во как!

Однако, прав боец!

Нам на факультете тоже говорили, что тёплое слово, как мой однопалатник выразился, имеет положительное психологическое влияние на процесс лечения.

Сказать Шишкину?

Не знаю… Вроде, как и неудобно — доктор чуть не в два раза меня старше.

Я думал, думал и решил — скажу.

Сказал. В коридоре — я уже понемногу похаживать за пределами палаты начал.

— Приму к сведению. — скривил рот Шишкин. — Благодарю.

Обиделся?

Да и ладно. Переживу.

Много ли врач больного видит? Ну, на обходе, на перевязках, но даже не на всех. Почти всё время ранбольной во власти медсестры. А они — всякие. Некоторые, свои трудовые обязанности выполняют хорошо, а вот ведут себя при этом недисциплинированно и дают повод для свободного обращения и неслужебных взаимоотношений с пациентами.

Доктору за всем не уследить, а надо бы.

Контакты с медсестрами Шубиной и Хорошавиной на пользу раненым не идут и затягивают их путь к выздоровлению.

Санитарки, те … излишне любопытны. Расспрашивают поступивших раненых о положении на фронте, о настроениях бойцов и командиров…

Зачем им это?

С какой целью они желают о настроениях бойцов и командиров знать?

Кому как, а мне это несколько подозрительно.

— Как там на самом-то деле? — даже так они иногда свои вопросы формулируют.

Пришлось мне санитарок одернуть. Опять же не при раненых. Строго пояснить им, что подобные расспросы неуместны. Могут для них нехорошим закончиться.

Да, и квалификация санитарок к тому же страдает. В медицинских организациях они раньше не работали, а пришли в отделение, когда госпиталь только формировать начали.

Даже научить ранбольного, как с кровати правильно встать, не умеют. Если он несколько дней лежмя лежал, это опять моего сокурсника Василия выражение, подняться на ноги у бойца возникают затруднения.

— Не надо его за руки тянуть, а сказать нужно ему, чтобы ноги свои он с койки не просто вниз спустил, а пятки под её немного задвинул. — показываю санитаркам, как это делается. — Сами попробуйте. Ещё чуть наклоняйтесь вперёд.

Делают они под моим присмотром это по очереди. Переглядываются. Головами качают.

Вроде и мелочь, а вот из таких мелочей всё и состоит.

Это им ещё и работу облегчает. У нас в отделении — одна санитарка на пятьдесят раненых. Ко всем не набегаешься. Вот и научи его, как вставать самостоятельно. Тебя же он и звать каждый раз не будет.

— В пивную раненых тоже нельзя отпускать! — грожу бабам пальцем.

Жалеют они бойцов. Те и пользуются. Не далее, как вчера троих из нашего отделения пришлось медсестре из подобного заведения за руки вытаскивать. Так недолго и до ревтрибунала. При мне уже на одного бойца материалы туда передали. Допрыгался, голубчик…

Да, в отделении дисциплина хромает. На прошлой неделе был даже задержан несовершеннолетний мальчик, который пытался передать раненым бойцам водку. Вывели его, но мер никаких не приняли. Кстати, такое уже не в первый раз.

Я посоветовал пресечь это заведующей. Она только руками развела.

Что с неё взять… выпускницы нынешнего года.

— Что, Иван Иванович, наводите порядок в своем отделении? — начальник эвакогоспиталя сделал упор на предпоследнем слове.

Не понял…

Своем?

В котором я прохожу лечение?

— Скорее выздоравливайте и я Вас на отделение поставлю. Где нужно, я уже договорился…

Как там Васька говорил? Без меня меня женили? Вот уж точно…

— Вижу, уже на ноги встали. Мне несколько неудобно, но не могли бы Вы помочь с перевязками в отделении?

А, что, так можно? Никогда про такое не слышал!

Я утвердительно кивнул в ответ.

Обе руки у меня уже функционируют удовлетворительно. Могу я и сидя вполне себе перевязывать.

— Илья Ильич, подскажите докторам где попало медицинскую документацию не разбрасывать. Вот, пока сюда шел, с подоконника поднял несколько историй болезней ранбольных. Безответственно как-то относятся врачи-ординаторы к сохранности лечебных документов. А, если бы они были утеряны? Обсудите это среди коллектива.

После этого случая начальник госпиталя за меня совсем двумя руками вцепился. У него же подчиненные — почти сплошь женщины, мужчины-врачи согласно мобплана на фронт отправлены. Один Шишкин в шароварах, да его на отделение не поставишь. Нет, доктор он хороший, но имеются обстоятельства…

Инициатива нашего начальника госпиталя о привлечении выздоравливающих медработников к участию в лечебном процессе нашла горячий отклик в отделе эвакогоспиталей облздрава и про меня даже написали в местной газете. Вот де, как надо делать. Перенимайте, товарищи, опыт.

Ну, а я, что? Сейчас одновременно выздоравливаю и помогаю коллегам. Они от моей помощи не отказываются. Молотовские девицы-врачи, снимавшие мои швы, те — постоянно что-то спрашивают. Как, то лучше сделать, как тут поступить?

Я теперь уже не в пижаме и халате по госпиталю разгуливаю, а в выданной мне форменной одеже со шпалой в петлице. А как место квартирования мне бывшая табличная выделена. Комнатка маленькая, но — отдельное помещение.

Вот никак бы не подумал, что такое со мной случится.

Глава 21

Глава 21 На общественных началах

Как я ни был против, заведовать отделением меня всё же поставили…

— Илья Ильич, может, просто ординатором побуду до моего выздоровления и возвращения на фронт? — пытался сопротивляться я.

— Надо, Иван Иванович, надо. Сами видите, работать мы только-только начали, многое ещё не организовано, коллектив — с бору по сосенке. Признаюсь, я сам заведовать таким учреждением никогда не думал… Просто голова кругом идёт.

Мог мне Илья Ильич просто приказать?

Нет. Только попросить.

Ситуация сложилась совершенно нештатная. Я ещё в строй не гожусь, числюсь в выздоравливающих, а уже отделением как бы заведую. Ну, как, заведую. Официально, по бумагам — нет. Фактически, «явочным порядком» — вроде и да.

Нигде не расписываюсь, никакой установленной ответственности не несу.

Две недели просто докторам отделения помогал, а тут Илья Ильич на свой страх и риск меня над ними главным поставил.

— После вашего выздоровления всё оформим как положено, а пока в курс дела входите… на общественных началах.

Вот! Точно! Заведую я теперь отделением на общественных началах.

Просто чудеса — одновременно пациент госпиталя и заведующий отделением.

Ну, что мне переживать, за всё начальник госпиталя отвечает, а я — на общественных началах.

Так-то так, но впрягаться мне пришлось по полной программе. Причем, не только в лечебную деятельность, а ещё во многое. В том числе и в политработу.

Вот сейчас сижу и справку по данному направлению деятельности читаю. Проверяли госпиталь товарищи из военного отдела обкома ВКП (б), выявили недостатки, а их нужно устранять. Настоящая заведующая мне бумагу и передала. Разгребайте, Иван Иванович, коли тут сейчас за главного будете.

«…Положительным в работе госпиталя является отсутствие смертных случаев за все время работы госпиталя. Качество пищи удовлетворительно, больные претензий не заявляют. Кроме того, при госпитале имеется буфет, где можно купить дополнительные продукты. Недостатком в этом отношении является то, что легкобольные могут сами купить в буфете, а тяжелобольные не имеют этой возможности и для них в буфете почти ничего не остаётся…»

Так, это мне известно и к моей деятельности не относится. Пусть сам Илья Ильич с буфетом что-то решает.

Я по диагонали просмотрел пару листов. А, вот и о политработе. Посмотрим, что к нашему отделению относится.

«… Политаппарат госпиталя состоит из 5 политруков, 1 комиссара, 1 начклуба, 1 зав. библиотекой и 14 членов актива по палатам из больных… Недостатки в политработе: а) дифференцированный подход к обслуживанию тяжелораненых организован недостаточно; кроме чтения газет, с ними больше политработы не проводится; б) в отделении госпиталя, где лежит 164 чел., нет шефствующей организации, тогда как у других отделений этого госпиталя они есть. Здесь на 10 палат имеется всего 6 экз. газеты „Кировская правда“; в) имелись случаи выпивки и самовольной отлучки со стороны раненых Потапова, Федорова и Леонтьева. Материал на последнего передан в ревтрибунал. Случаев разглашения военной и государственной тайны не обнаружено. Разговоры среди красноармейцев 6-й палаты при мне были, что во время боя у них не было гранат, а 2 машины их свалили в лесу, что патроны они собирали по одной обойме, и что связи между частями у нас под Ленинградом не было, и что только, когда приехал Ворошилов, то все появилось. Жалоб на врачебный персонал нет. Отзывы о большинстве из них самые хорошие, но со стороны врача Вагнер и сестер тт. Зоновой и Емельяновой была допущена грубость в обращении. Командованием они предупреждены…»

Ну, получается, что по нашему отделению только газет надо побольше. Вопрос простой и легко решаемый. Сегодня же всё будет приведено в порядок.

А вот то, что попивают в отделении, в справку не попало. В других отделениях этот факт выявлен, а в нашем — нет. Но, и это устранимо.

В справке осталась непрочитанной ещё одна страничка.

Что там?

А, указания.

Ну, посмотрим, посмотрим…

«… Для улучшения работы госпиталя нужно:

Улучшить партийно-массовую работу среди больных и обслуживающего персонала. Наладить работу партийно-комсомольских организаций. Работу проводить дифференцированно с каждой группой раненых.

Повысить требовательность к обслуживающему персоналу, раненым со стороны начальников и комиссаров госпиталей, кои нарушают правила внутреннего распорядка.

Наладить работу шефствующих организаций, шире привлекать их к практической работе в госпиталях.

Инструктор военного отдела обкома ВКП (б) Филимонов.»

Устранением недостатков в политдеятельности я решил заняться вечером, а сейчас, опираясь на палочку, отправился в перевязочную. Политработа политработой, а лечить ранбольных — это главное. Так я работу завотделением понимаю.

Хотя, какой я завотделением. Так, на общественных началах.

Глава 22

Глава 22 Ночное происшествие

Войны выигрываются возвращенными в строй ранеными. Так нас учили на факультете. Под этими словами я готов подписаться.

Город, в который я попал, постепенно превращался в одну сплошную госпитальную базу. Сюда, в Киров, бывшую Вятку, железнодорожные пути отовсюду сходятся. Никак его не обойдёшь, не объедешь. Часть военно-санитарных поездов свой путь тут завершают, а другие дальше следуют. В ту же Пермь или Сибирь.

Теперь я, хоть и с остановками, уже мог пройтись по вятским улицам и всё это видел своими глазами. Правда, отлучиться из эвакогоспиталя получалось редко.

Санитарные поезда прибывали в Киров ежедневно, иногда и не по одному. Раненых и больных бойцов везли, везли и везли…

Из сортировочного госпиталя к нам санитарный транспорт подъезжал днём и ночью, утром и вечером.

Квартировал я прямо в отделении, всё в той же табличной, поэтому в любое время меня приглашали спуститься вниз, к поступающим раненым.

— Иван Иванович, там, это, привезли…

Спускаюсь зевая, иногда даже, что уж врать, с некоторым раздражением. Опять мне поспать не дали… Однако — надо, надо, надо…

Если бы только такими были причины ночных подъемов!

Бойцы — разные. Вроде и все они — советские люди, но…

Иные, немного оклемаются, опять же — Васькино это словечко, и начинают коленца откалывать.

Так, у меня в отделении, возникла самая настоящая банда. Трое ранбольных «спелись» на почве антисоциального поведения, заточки себе изготовили и начали терроризировать других бойцов, получающих лечение.

Делали они это скрытно, мастерски таились от администрации госпиталя и медицинского персонала. По ночам приставляли к горлу ранбольных своё самодельное, но не ставшее от этого менее смертельно опасным оружие, и отбирали деньги, а так же ценные вещи.

Одним словом, запугали они раненых и те не доводили до нас соответствующую информацию.

Так продолжалось несколько суток, пока однажды ночью меня не вызвали в приемное отделение.

Я, стараясь это делать как можно тише, шел по коридору отделения. Даже палочку свою нес под мышкой, чтобы ею не постукивать по полу. Не к месту ещё вспомнил случай, произошедший в первый день моего, на общественных началах, руководства отделением. Тогда встретил я в коридоре бойца Горбунова. Тот передвигался в сторону санузла опираясь на что-то напоминающее оглоблю. Где он её только и окопал!

— Горбунов! Почему без костылей? — я точно помнил, что вчера у него они были.

— Нетути. Петру отдал. Ему нужнее. — боец остановился, оперся о свой эпичный посох.

— Ему, что — не выдали?

Я знал, что костыли в отделение поступили в необходимом количестве.

Куда делся этот нужный медицинский инвентарь?

Его, что, распределить по ранбольным не успели?

— Не выдали. Говорят — нет.

Как нет?! Утром же были!

— Стой тут. Сейчас найдем тебе костыли. Упадёшь ещё…

— Не-не. — Горбунов быстро заковылял в сторону туалетной комнаты. — Срать да родить — нельзя погодить…

Ну, тут не поспоришь.

Я захромал в сторону вотчины старшей медсестры отделения.

— Где костыли? — рявкнул с порога.

Оказалось, их получили и … поставили под лестницу. Все четыре пары.

В свою палату боец Горбунов возвращался уже на новеньких костылях.

Так вот, шел я тихо-тихо в приемное отделение, боялся своих подопечных потревожить. Дверь в пятую палату была чуть-чуть приоткрыта.

— Тихо лежи… Где деньги? — кто-то еле-еле слышно шепотнул в палате.

Не понял…

Какие деньги в три часа ночи?

Я осторожно потянул на себя дверь бывшего класса. Около одной из коек сгрудились трое. Один наклонился и держал ноги лежащего. Второй — скорее всего, его правую руку. Вторую у раненого и обездвиживать не требовалось. Её выше локтя не было. Мне не совсем хорошо было видно, хотя и ночь стояла лунная. Спиной второй ко мне был. Третий находился слева от кровати. Он и приставил что-то к горлу лежащего.

— Деньги давай… — прошипел угрожающе третий.

На факультете мы изучали борьбу вольного стиля. Не спортивный, а прикладной её вариант. Не очень много, но… Удары палкой в этой борьбе ошеломительны и сногсшибательны.

Пусть я сейчас ещё не очень здоров, а моя трость не сильно тяжела, но распоясавшимся бандитам и этого хватило. Остаток ночи они провели в изоляторе, а утром за ними приехали те, кому положено. В госпиталь увезенные больше не вернулись.

Глава 23

Глава 23 Про госпитали города Кирова

Так, значит — о вятских госпиталях…

Начал я в свободное, а его у меня было не так и много, время похаживать. Разрабатываться и тренироваться моим раненым ногам нужно. Ну, и рукам, тоже необходимо восстановление.

Я, как только начал помогать в перевязочной, чуть со стыда не сгорал. Не руки, а крюки. Я так после первого курса не перевязывал! Как будто и не было практик в медицинских учреждениях!

Позор!

Нет, не позор, а целое позорище!

Постепенно, а случилось это довольно быстро, я вошел в норму. Со стороны было, наверное, теперь любо-дорого смотреть.

Вот с ногами было похуже… Много чего Василию пришлось из них повынимать немецко-железного.

Ну, да ладно. Не родимое — пройдет.

Не знаю, как сейчас дома, в Москве, а тут, в Кирове, что ни здание мало-мальски пригодное, то — эвакогоспиталь.

«Центральная гостиница» — госпиталь. Кстати, здание гостиницы очень красивое, большое, многоэтажное. Его не так давно перед войной и построили.

Надо сказать, что Киров не на берегу моря расположен, но сейчас в нем уже почти развернут Центральный военно-морской госпиталь. Нет, «почти», это слишком оптимистично, там на самом деле развертывание только-только начинается.

Очень уж удобно город Киров расположен — в месте пересечения железнодорожных путей из Ленинграда, Новой Ладоги, Архангельска и Мурманска. Вот и размещают здесь лечебную тыловую базу, призванную собирать в единое целое моряков, чтобы после окончания лечения возвращать их во флотские экипажи. Так мне Илья Ильич пояснил причину появления на вятской земле госпиталя для моряков.

Таким образом, человека в морской форме в Кирове сейчас встретить — дело совершенно обычное.

Кстати, проходя в первых числах октября мимо этого госпиталя, я и подумать не мог, что совсем в скором времени мне придется в нем работать. Заберут меня от Ильи Ильича, как только я буду признан не нуждающимся более в лечении. Не получится мне в его эвакогоспитале стать настоящим заведующим отделением, так и останусь я им до выписки «на общественных началах».

Госпитально-врачебная комиссия посчитала, что на фронт мне ещё рановато, а вот в тыловом госпитале я уже могу принести пользу. А тут как раз штат военно-морского госпиталя формируется — не один десяток врачей в него требуется.

Илья Ильич меня у себя оставить не смог, забрали меня от него. Я же в эвакогоспитале явочным порядком трудился. Да, с кем-то он там договаривался, но…

Если чуть немного от гостиницы под горку спуститься, тут тебе и будет местный универмаг. Только-только его в сорок первом построили, едва он функционировать начал — война. Сразу же лишились жители областного центра образцового универсального магазина. Почему образцового? Так на вывеске значилось пока её не сняли.

Не хвалил Илья Ильич мне это место размещения раненых бойцов. Говорил, что там даже приемное отделение организовать негде было. Принимают их там — прямо в палаты. Одежду, в которой ранбольные поступают, сваливают за перегородку на парадной лестнице. Сетовал ещё мой начальник госпиталя, что им её даже обезвшивить негде, а поэтому там и до беды недалеко.

Да, многое сейчас не как положено делается, но иного выхода пока нет. Постепенно все проблемы решатся, за раз всё не сделаешь.

Спасибо, что ещё шефы помогают. У каждого госпиталя они имеются. У этого, что в универмаге, шефы крепкие — Механический завод, спецбанк, школа № 9, мастерская индпошива, главное управление лесхоза.

Откуда знаю? Илья Ильич про это говорил. Сначала он про недостатки организации работы в госпитале мне рассказал, а потом отметил, что это ненадолго. Тут и перечислил он шефов госпиталя.

Ну, про школы и говорить нечего. Что ни школа — госпиталь. Вот как у нас. Но, нам ещё повезло. Наша школа с двойным назначением сразу строилась, а некоторые-то ещё тут в прошлом веке возведены. Тогда они гимназиями были. Спору нет — здания глаз радуют, но и только. Для лечения раненых они не приспособлены. Зачастую там пищу бойцам в ведрах с места её приготовления таскают. Но это, ещё не главная беда. Палаты, перевязочные, операционные надо ещё по всем требованиям медицинской науки организовать. На многое приходится временно глаза закрывать.

Ещё дальше по той же стороне улицы двинешься, на коей универмаг расположен, опять госпиталь, но уже в бывшем обувном магазине.

Нет, Илье Ильичу ещё повезло. Грех ему Бога гневить. Ну, это так старушки выражаются, а мне, комсомольцу, только случайно к слову пришлось.

Кстати, в нашем госпитале много молодых бойцов … с крестиками. Верующих! Вот бы не подумал.

Так-то крестики раньше под гимнастерками были не видны, а когда они без формы, к примеру, в палатах или на перевязках, то видно, что у не малого количества данный пережиток прошлого имеется.

Однажды у нас на этот предмет с Ильей Ильичом даже разговор зашел. Надо сказать — по моей инициативе. Он его ловко, я сам не заметил, свернул. Однако, слова доктора в возрасте, для него эта война была уже не первой, запомнил.

— Иван Иванович, на фронте неверующих нет…

Посмотрел он на меня ещё как-то по-особенному. Вздохнул тяжело.

Я и ответить ничего не смог.

Так вот, в Кирове теперь, через дом — госпиталь.

Глава 24

Глава 24 Центральный военно-морской госпиталь

Как твоя дальнейшая жизнь повернётся, куда покатится — никто не знает.

Планируешь одно, а зачастую получается совершенно другое.

— В Центральный военно-морской госпиталь, — так было сказано в отношении меня. То же самое на листе бумаги написано, что я сейчас держал в руках.

Тут уж как с Ильёй Ильичом не подискутируешь…

Мне собраться — только подпоясаться. Я за время нахождения в эвакогоспитале вещами не оброс. Всё на мне и в карманах. Даже вещевого мешка у меня нет.

— Жаль, очень жаль… — в который уже раз вздыхал Илья Ильич. — Куда я теперь со своими авантюрными хирургинями… С девицами-красавицами…

Ну, это он зря. Да и я, честно сказать, тот ещё хирург. Ну, если сравнить с выпускницами Молотовского мединститута этого года, то — да.

Надо сказать, что в здание гостиницы, где уже были сделали первые шаги по развертыванию госпиталя, я вошел почти одновременно с его начальником — военврачом первого ранга Ерофеевым. Он — прибыл, я — тоже прибыл. Правда, прибыли мы из разных мест.

Лечить в госпитале пока было некого, да и некому. Из тридцати девяти положенных по штату врачей было всего три, это если и меня считать. Про прочий медицинский состав я и не говорю.

Военно-морская часть при Кировском облвоенкомате с бору по сосенке направляла для работы в госпиталь рядовой, младший и часть начальствующего состава. Брали и местные кадры, и запрашивали с других территорий.

Так, из Москвы к нам прибыли медицинские сестры, окончившие краткосрочные курсы при 1-м МГУ в количестве 58 человек, в основном из студенток 1 Московского Университета. Я их на вокзале и встречал.

Приехали, на перроне толпятся, по сторонам глазами постреливают…

— Выдвигаемся, — скомандовал я.

Подхватили они свои чемоданы и через здание вокзала на площадь перед ним проследовали.

— А на чём поедем? — одна меня спрашивает. Зеленоглазенькая такая, в платье с горошками.

— Пешком пойдём. — обрадовал я девушек.

— Пешком? — запереглядывались прибывшие из Москвы.

— Пешком, — подтвердил я. — Тут не очень далеко. К вечеру доберемся.

Это я так пошутил. Причем, невесело. Идти нам почти пять километров.

Шли с остановками. Ну, это они сами виноваты. Надо было с собой вещей поменьше брать.

Целый месяц после назначения я занимался хозяйственными делами и бумаги писал. Мне бы раненым помогать, а я над переоборудованием гостиницы работал.

Приказы не обсуждаются. Их выполнять надо.

Полуподвальный этаж гостиничного здания за это время был приспособлен для размещения приемного покоя с санпропускником, помещений для личного состава, части командного состава, кладовых, камбуза, прачечной, столовой для начальствующего состава, портновской, сапожной мастерской и дезкамеры.

Контролировал я и обустройство палат.

Тяжело. Ой, тяжело…

Ничего не хватало. Трудно было и с рабочей силой, и со стройматериалами.

Две перевязочные и операционная госпиталя были развернуты 1 октября, а на следующий день к нам уже поступила первая партия раненых в количестве 213 человек, причем все — тяжелораненые.

На этот момент в госпитале недоставало оборудования и инвентаря — в первые дни операции и перевязки производились на письменных и обеденных столах…

За следующие три недели я наверстал в отношении медицинской деятельности всё пропущенное за время переоборудования гостиницы в медицинское учреждение.

Это так вычурно начальник госпиталя военврач первого ранга Ерофеев выразился.

И сортировал, и оперировал, и в перевязочной работал…

Нагрузка — не меньше, чем в медсанбате здесь у меня была.

Похудел, осунулся, последствия ранений ещё надо учесть…

— Скоро легче будет, — каждый день повторял Ерофеев.

Нет, я не жаловался, но вымотан был изрядно.

21 октября к нам в госпиталь прибыл личный состав санатория им. Фрунзе, а с ним и медицинское оборудование, в том числе — рентгеновская аппаратура.

Не представляете, какое это было счастье!

К 1 ноября в госпитале уже насчитывалось двадцать четыре врача, три операционных медсестры, десять старших медсестер, восемьдесят медсестер, тридцать санитаров и семьдесят четыре вольнонаемных лица.

Откуда знаю?

Оттуда…

Товарищ Ерофеев, угольков ему за шиворот, на меня организационно-методическую работу ко всему прочему ещё навесил. Причем, лечебную деятельность не сократил.

За что мне такая «любовь» от начальства? Илья Ильич заведующим отделения меня мечтал назначить, тут — я заместитель по оргметодработе.

— Некому больше, а ты — человек проверенный. Вон как контролировал процесс подготовки госпиталя… Бумаги ещё хорошо пишешь.

Это, опять же слова Ерофеева, муравьев ему в шаровары!

Да, писал… Справки, запросы и прочее в местный облздравотдел, облвоенкомат и ещё куда требовалось. Больше, действительно, некому было. Вот и дописался. Знать бы заранее!

Глава 25

Глава 25 Может будет, а может — нет

Только-только всё в нашем военно-морском госпитале стало налаживаться, более упорядоченно работа пошла, а тут — снова новости.

Да, более упорядоченно, но для меня — не менее нагрузочно. Значительная часть наших врачей — санаторные. Как отец мой говорит, в санаторий больные люди не ездят. Доктора они неплохие, но от хирургии далеки.

Вот бы друг мой Василий порадовался! Оперируй — не хочу!

Я к оперативной медицинской деятельности тоже склонен, но не до такой степени как он. Тут же — со скальпелем только не сплю…

За считанные недели я столько операций провел, сколько в мирное время едва ли бы за год сделал. Каждая — радует. Это мой вклад в нашу победу.

Моё состояние после операционной или перевязочной ещё Илья Ильич заметил. Улыбнулся по-доброму, головой покачал.

— Начинающий хирург каждой новой операции радуется, а тот, кто этим долгое время занимается — несделанной. — Илья Ильич вздохнул. — Той, которую делать не надо.

Видя моё недоумение, он пожал плечами.

— Со временем поймешь…

Я пока ещё не понял.

Ну, какие мои годы…

Так вот, про новости. Я теперь не только у операционного стола стою, но ещё и как бы правая рука начальника госпиталя. Это — по его словам.

Почему?

В медицине, как выразился товарищ Ерофеев, не записано в отчете или ещё где, значит — не сделано.

— Сделал — запиши, не сделал — запиши два раза, — учит он меня ведению медицинской отчетности. — Работу надо лицом показать…

Ну, он начальник, ему виднее.

— Проси больше, хоть половину, но — дадут. — это ещё его одно любимое выражение.

Тут он прав. Голыми руками моряка не вылечишь. Оборудование, инвентарь, медикаменты — много чего требуется. У нас в госпитале уже около шестисот коек, а они не пустыми стоят.

— Лисий хвост лучше, чем волчий рот… — продолжает моё воспитание в правильном направлении товарищ военврач первого ранга. — Руководить — дело непростое.

Значит — про новости.

— Из МСУ ВМФ пишут, что одним из вариантов размещения Военно-морской медицинской академии может стать Киров. Есть и другие места… — товарищ Ерофеев придал строгость своему лицу. — Нам предписано готовиться. Проводить организационную работу.

Охохоханьки!

Это же такая громадина!

Для всего военно-морского флота там медицинские кадры готовят!

А профессура там какая!

Через одного — самые настоящие живые классики.

Нет, на нашем факультете тоже не лаптем щи хлебали, но до ВММА, руку на сердце положа — далеко.

С товарищем Ерофеевым наедине можно иногда и не чинясь говорить, поэтому я позволил себе уточнить.

— Точно, к нам?

— Сказал же — один из вариантов. В военное время ничего точного не бывает. Всё от обстановки зависит. — товарищ Ерофеев опять сдвинул брови. — Будем готовиться. Информация эта — секретная и разглашению не подлежит.

Между тем эвакогоспиталей в городе всё прибавлялось и прибавлялось. Это я видел по бумагам, что к нам поступали. Ну, и глаза у меня не зашиты, хоть и сильно устали. Редко, но вырывался я чуть-чуть подышать свежим воздухом на улицы Кирова из операционной и палат с моряками.

Ага, вот и фармшколу заняли…

— Откуда, коллега? — посчитал я возможным спросить у доктора в накинутой на плечи шинели, что курил в входа в данное, ещё совсем недавно, учебное заведение.

— Из Курска, — сказал и поделился со мной огоньком военврач третьего ранга.

Да уж, теснят учащихся…

Новое здание фельдшерско-акушерской школы тоже уже занято, да не только её.

В роддоме — госпиталь, в художественном музее — госпиталь, областной суд, горсовет, студенческие общежития — везде и всюду по городу госпитали. А сколько их в районах области! Товарищ Ерофеев не так давно говорил, но у меня из головы вылетело…

— Спасибо за огонёк, — поблагодарил я коллегу.

— Не за что, обращайтесь. — улыбнулся тот мне.

Я пошел, а он новую папиросу от почти докуренной прикурил. Накуривается в запас…

Не только в городе госпиталей всё больше и больше, беженцев тоже прибавляется.

Очереди за хлебом и прочим, что по карточкам, опять же длиннее стали. Нас прямо в госпитале кормят, хоть этой заботы у меня нет.

Глава 26

Глава 26 Рассказ моего соседа

Меня… уплотнили.

Вроде и на одного комнатка невелика была, а сейчас — между двумя кроватями бочком только можно протиснуться. Стол пришлось вынести, стул разделил его судьбу.

Сейчас мой сосед — преподаватель с кафедры хирургии Военно-морской медицинской академии. Их к нам из Ленинграда всё же эвакуировали.

— Как нам сказали, ещё в середине августа было принято решение комитета обороны о перебазировании нас на восток. Местом эвакуации первоначально была определена Астрахань. Позднее, про какие только места и не говорили… Кстати, Киров не упоминался.

Лежим мы каждый на своём койко-месте и разговариваем. Ну, как разговариваем. Я больше слушаю, а мой сосед — рассказывает.

— Перебазированию в тыл подлежали без малого тысяча курсантов, более трёх сотен человек профессорско-преподавательского состава и почти четыреста членов их семей. Семнадцатого сентября, я эту дату навсегда запомню, мы — личный состав академии и часть имущества прибыли на станцию «Ладожское озеро». Вскоре началась переправа. — тут мой сосед замолчал. Я его не торопил — рассказ был весьма невеселым, кое-что я об этом от своего руководства уже слышал. Теперь же об этом говорил непосредственный участник данных трагических событий.

— Наши отправленные через озеро баржи с людьми не дошли до места назначения… — преподаватель с кафедры хирургии опять замолчал, сел на своей койке и закурил. — Часть курсантов при переправе погибла. Не смог спастись и утонул сто тридцать один слушатель пятого курса. Представляешь, в живых осталось только сорок семь наших выпускников, спасенных с баржи номер семьсот пятьдесят два командой буксира «Орел». Сорок семь! Всего сорок семь… Считай — только четверть!

Да уж… Погибли практически готовые военврачи! Готовили их, готовили, и …

— На основании этого адмирал Исаков и отдал приказ о возвращении академии в Ленинград. Сорвалась у нас первая попытка эвакуации.

Видно было, что рассказывать всё это моему соседу нелегко, но вместе с тем ему хотелось выговориться. Вот он и выдавливал из себя слова, замолкал, снова продолжал говорить… Местами был краток, а иногда и сыпал подробностями.

— В это время территория академии уже начала подвергаться артобстрелам и бомбардировкам. Мы несли потери. — мой сосед снова закурил. — Двадцать шестого ноября Военный Совет Краснознаменного Балтийского флота принял очередное решение о перебазировании академии на восток. Эвакуация должна была проводиться пешим порядком через Ладожское озеро. Однако, сам понимаешь, профессура, часть преподавательского состава, их жены и дети в пешем порядке следовать через озеро не могли. Было возбуждено ходатайство руководства академии о переброске их на самолетах до станции «Подборовье», на что было получено разрешение. Эвакуация самолетами осуществлялась полторы недели. Было перевезено почти триста человек…

Тут уже и я закурил. Крепился, крепился и закурил. Ограничиваю я сейчас себя с этим делом. Так оно для здоровья лучше.

— Курсанты шли пешком. Я — вместе с ними. Затем эвакуированных самолетами от станции «Подборовье» до Кирова перевозили в теплушках и санитарными поездами. Кого как. Условия позволили курсантам взять с собой только по одному учебнику и белья в самом минимальном количестве…

Да, Ерофеев говорил и про это. Сказал, что прибыла сюда академия практически без материальной базы. Курсантов много больных и помороженных. Почти месяц они сюда добирались, некоторых пришлось по дороге в местных госпиталях и больницах оставлять.

— Мы шли из Кокорево через лед на Кобону… Погода в это время испортилась, началась оттепель, на льду появилась вода и трещины, ветер зюйд-вест семь-восемь баллов, по льду было трудно идти… К четырем часам голова колонны второго курса подошла к острову Зеленец, это девять километров от Кобоны. Начальник академии сопровождал нашу колонну на легковой машине до острова Зеленец. В два ночи вышел на воду и начал движение первый курс в числе двести с лишним человек, который прибыл из Кобоны, пройдя озеро к вечеру. Автомашины академии были оставлены нами в Кокарево из-за слабого льда. Дальнейшее движение из Кобоны до Новой Ладоги первого, второго и третьего курса проходило пешим порядком и на попутных машинах. К первому декабря все три курса прибыли в Новую Ладогу. Вечером того же дня четвертый курс в количестве более чем двухсот человек человек и семьи вышли на лед. Слушатели были пешком, семьи — на подводах. Погода не благоприятствовала походу, дул сильный попутный ветер, лед был хоть и гладкий, но крепкий. В Кобоны прибыл весь курс и семьи к утру второго декабря…

Да, досталось им. Не позавидуешь.

Я поморщился. Накурили мы — хоть топор вешай.

— С первого по четвертое декабря проходила отправка курсантов, слушателей, а также командно-преподавательского состава и членов их семей из Новой Ладоги на автомобилях до станции Ефимовская, — между тем продолжил говорить мой сосед. — Транспорта на всех не хватало, и поэтому второй и третий курсы шли пешком в обход Тихвина около трехсот километров. Во время этого перехода у нас было очень плохо с питанием. Да, что говорить — совсем плохо. Приходилось питаться тем, что доставали у крестьян, а мороз доходил до минус тридцати пяти, поэтому возникло большое число желудочных заболеваний и до двадцати человек обморозились. По железной дороге от станций «Подборовье» и «Ефимовка» личный состав академии и члены их семей перевозились в теплушках и санитарных поездах. Условия были крайне тяжелыми. Эвакуация академии железнодорожным транспортом проходила через Вологду. Получение в ней новых теплушек было сопряжено с большими трудностями, поэтому прибывающие в Вологду не высаживались из своих теплушек, а сразу переадресовывались дальше. От «Ефимовки» до Вологды тащились шесть суток… Зачастую отсутствовали вода и питание, так как составы академии ставились на разъездах и запасных путях вдали от станций. В Вологду академия прибыла с большим числом заболевших. Здесь нам пришлось оставить на лечение двадцать пять больных желудочно-кишечными заболеваниями и обмороженных…

Много чего ещё рассказал мне сосед. Веселого в его словах было мало.

Глава 27

Глава 27 Курсант — Герой Советского Союза

Прибыла к нам академия в первых числах января сорок второго.

Как думаете, кого на приемку бросили?

Конечно — меня. Ну, не одного, а в том числе.

Разместить такую прорву народа — дело нешуточное…

Надо сказать, что тут мне пригодился мой опыт в сортировке поступающих ранбольных.

Да-да! Так оно и было.

Почти сто человек эвакуированных из Ленинграда сразу же отправилось в госпитали и больницы Кирова. Прибыли они больными и обмороженными, крайне нуждающимися в лечении. Им сейчас не учиться и преподавать нужно, а восстанавливать своё здоровье.

Товарищ Ерофеев спал ли в последние дни? Даже и не знаю… Я — мало.

Прибывших требовалось срочно разместить где-то, накормить-напоить, помыть и так далее по списку.

У нас в госпитале и так раненые были набиты как сельди в бочке, а тут для профессорско-преподавательского состава ВММА и членов их семей был отведен целый четвертый этаж гостиницы. Там было развернуто двести четырнадцать коек. Откуда я такие точности знаю? Так, под моим руководством их и таскали, расставляли, застилали…

Находящиеся у нас на этом этаже больные и раненые были переведены в другие отделения, а также в армейские госпитали города.

Думаете, это всё? Уплотнили нас невероятно…

Для иждивенцев курсантов на первом этаже госпиталя были оборудованы сто сорок пять железных коек в два яруса, семьдесят курсантов были размещены на лестничной площадке пятого этажа. Условия для проживания в последнем случае были… малопривлекательные.

С моим участием ещё двести пятьдесят курсантов были расквартированы в здании местного стадиона «Динамо», а кроме того, триста курсантов и слушателей были размещены в здании Сталинского райвоенкомата Кирова и сто пятьдесят — в сортировочном госпитале.

Несмотря на все трудности, через десять дней в эвакуированной академии на четвертом курсе начались учебные занятия, а на остальных курсах — чуть позже.

Когда я занимался размещением курсантов, моё внимание привлек один из них. Чем? Да у него на груди медаль «Золотая Звезда» посверкивала!

Представьте, курсант и с «Золотой Звездой»!

Это значит, он — Герой Советского Союза! Курсант… и Герой!!!

Не мог же он для шутки такую награду нацепить.

За что же его Родина так наградила? Выше этого звания в СССР нет.

— Кто это такой? — задал я вопрос преподавателю из академии, с которым мы готовили места для размещения курсантов.

— Этот? Александр Соболевский.

— Герой Советского Союза?

— Герой Советского Союза, — подтвердил спрошенный мною. — Самый настоящий.

— За что звание получил? — меня ещё больше разобрало любопытство. А кого бы не разобрало? Укажите мне на такого.

Кстати, курсант был на вид постарше меня и преподавателя, которому я задал вопрос. Лет ему тридцать с хвостиком, не меньше.

— За экспедицию на ледокольном пароходе «Георгий Седов».

Ну, тут мне про экспедицию ничего объяснять не надо. Про неё во всех газетах много писали. А вот как курсант Героем Советского Союза стал?

— Он там был? — задал я… глупый вопрос. Удивлен я был, вот такое и сморозил.

— Был. Совершил рейс с экипажем этого судна через Баренцево море, Восточно-Сибирское и море Лаптевых, то есть через весь Северный Ледовитый океан, исполняя обязанности судового врача, — как на политбеседе изложил информацию про курсанта мой собеседник.

Судового врача? А, почему он теперь курсант ВММА? Второй раз высшее медицинское образование получает?

— С двадцать третьего октября тридцать седьмого года по тринадцатое января сорокового врач-студент Александр Соболевский в составе экспедиции на дрейфующем в Северном Ледовитом океане ледокольном пароходе «Георгий Седов» приложил все усилия для предупреждения заболеваний членов экипажа цингой, преодоления условий полярной ночи, морозов. Принимал активное участие во всех работах, проводимых на ледоколе и льдине, в период героического дрейфа, вошедшего яркой страницей в историю освоения Арктики. Указом Президиума Верховного Совета СССР от третьего февраля сорокового года за проведение героического дрейфа, выполнение обширной программы исследований в трудных условиях Арктики и проявленное при этом мужество и настойчивость судовому врачу Соболевскому Александру Петровичу присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда», — как по писаному отчеканил преподаватель академии.

Я даже удивился…

Он, что, этот текст специально заучивал?

Похоже… Больно уж казенно как-то всё это прозвучало.

— В двадцать седьмом он окончил школу лекарских помощников при Военно-медицинской академии, а в тридцать шестом году поступил во второй Ленинградский медицинский институт. Будучи студентом медицинского вуза, Александр Соболевский во время каникул в августе тридцать седьмого года отправился в плавание с гидрографической экспедицией… — продолжил сыпать сведениями о курсанте преподаватель.

Он, что, всю биографию Соболевского знает?

Впрочем, наверное не только он один. Где ещё курсанты-Герои имеются? Только в ВММА…

Глава 28

Глава 28 Я — преподаватель!

Два переезда по ущербу равны одному пожару.

Так гласит народная мудрость.

Военно-морской медицинской академии и одной эвакуации хватило. В Киров она прибыла практически без какой-либо материальной базы, а главное — с огромным недостатком кадрового состава.

Из почти пятисот положенных по штату должностей в настоящий момент в ВММА было занято менее двухсот.

Меньше половины! А, как слушателей и курсантов обучать?

Это, учитывая ещё и то, что военно-хозяйственный и административный состав академии были укомплектованы полностью. Кого же не хватало? Требовались начальники школ, курсов, преподаватели-врачи… Те, кто непосредственно учит, а не создает для этого условия.

Не хватало и военно-технического состава — химиков, рентгенотехников, вообще не заняты были должности техника по физиотерапии, техника-электрика и техника-строителя…

Наш госпиталь стал главной клинической базой академии. Здесь разместились кафедры госпитальной хирургии, рентгенологии и физиотерапии.

— Будем помогать, — так было сказано нашим начальником теперь уже клинического госпиталя товарищем Ерофеевым.

А какое иное решение он мог принять? Что, остаться в стороне? Не подать руку помощи? Бросить на произвол судьбы ленинградцев?

На кафедрах рентгенологии и физиотерапии от меня толку было бы мало. Это я хорошо понимал. Предложить свои услуги на кафедре госпитальной хирургии? А, чего, вдруг сгожусь? Хотя, меня и самого ещё учить и учить этому делу нужно.

Как ни странно это выглядело, но меня взяли!

Взяли!

Представляете, взяли!

Понятно, не на целую ставку. Буду я теперь совместителем на кафедре у Хайциса. Глядишь, и сам свою квалификацию на новый уровень подниму. Недаром умными людьми сказано, что когда кого-то учишь, то и сам учишься.

Мне бы радоваться, до самых облаков прыгать, а я ещё немного недоволен. Почему? А, один из наших докторов к Мельникову на факультетскую хирургию попал…

Чем мне у Хайциса плохо? Ничем.

Чем у Мельникова было бы лучше? Не знаю, но вот как-то так…

Глупость всё это. Радоваться мне нужно.

Нехорошо так говорить, но если бы не война, не эвакуация академии в Киров, совмещать на кафедру ВММА я бы никогда не попал. Нос не дорос.

Да, ещё и у Лазарева на фармакологии чуть-чуть временно я буду помогать…

Сочетание преподавания на госпитальной хирургии и фармакологии… совершенно невероятное, но вот так сложились обстоятельства. Не всё по желанию в военное время делается.

Я вслух не говорю, но про себя радуюсь, что у фармакологов я временно. Может — месяц или чуть побольше. У них сейчас ситуация крайне незавидная. Даже просто с местом размещения кафедры. Про другое и говорить нечего.

Лазареву предполагаются площади в здании пединститута. Сам институт оттуда с началом войны выселили, а их здание занял эвакуированный сюда из Москвы Наркомат лесной промышленности.

Если по-простому сказать, запакостили руководители лесной промышленности своё месторасположение — все трубы там лопнули, в том числе и отопления. В помещениях бывшего пединститута стоят сейчас печки-буржуйки.

Был я там когда размещали курсантов, оборудовали для них казарму и общежитие для слушателей.

Ещё ко всему прочему, далековато от госпиталя до кафедры фармакологии. Однако, как-то придется справляться.

Так что сейчас я один в трёх лицах — хирург в отделении клинического госпиталя, на кафедре госпитальной хирургии и на кафедре фармакологии.

Слава Богу, хоть так говорить комсомолец и не должен, сняли с меня нагрузку по ведению медицинской статистики. Если бы ещё и это — просто ложись и помирай. И так спать почти некогда. К занятиям-то надо готовиться. Хоть на них меня спрашивать не будут, а сам я буду рассказывать.

Неожиданно мне понравилось. Я имею в виду преподавание. Никогда бы об этом не подумал.

Как день проходил, я и сам не замечал. То же можно сказать о неделях и даже месяцах.

Долгая вятская зима осталась позади, за ней, как её и не было, промелькнула весна. Отрывной календарь худел с невероятной скоростью, в окно уже почти стучалось лето…

Что, уже?

Уже завтра июнь?

На самом деле?

А, с кафедры фармакологии меня когда отпустят?

Почему, неизвестно?

Временно, это, считай — постоянно?

Нет, так мы не договаривались…

Я тогда ещё не знал, чем мне работа у Лазарева обернётся.

Глава 29

Глава 29 Людоедки

Утром я сделал обход в своих палатах, поработал в перевязочной, затем позанимался с курсантами. Ну, всё как обычно.

Однако, на душе было как-то… хмуро.

С чего бы такое?

Что за хмарь на меня напала?

Не заболел ли случаем?

Кстати, сейчас многие наши сотрудники болели.

Или — просто устал?

Выбивался из сил я сейчас как-то быстро. Сказывалось скудное питание и постоянная огромная нагрузка в госпитале. Отдохнуть почти не получалось… Не было сейчас у нас выходных.

Сегодня у меня ещё и занятие на кафедре фармакологии…

Ну, хоть немного прогуляюсь.

Добирался я от госпиталя до бывшего пединститута пешком. Причем, старался каждый раз хоть немного, но выбирать другую дорогу. Тут сверну на параллельную улицу, а потом вернусь обратно — хоть какое-то, но разнообразие в жизни.

Сегодня я немного решил пройтись по Коммуне. Улицы с таким названием имеются почти в каждом городе, Киров не составлял исключения.

Только-только я двинулся по запланированному маршруту, как навстречу мне бежит девушка с окровавленным лицом!

Это ещё что такое?!

Кто её так?

Кстати, в городе в последнее время стало как-то неспокойно. Появились, особенно их много было в районе рынка, наперсточники, цыганки-гадалки, мужики с явно бандитскими рожами, ходили слухи об участившемся воровстве, нападениях на граждан в вечернее и ночное время…

Поговаривали ещё о том, что в Кирове начали пропадать маленькие дети. Санитарки из нашего отделения как-то судачили о том, будто детишки днем отправлялись на рынки, чтобы поменять предметы домашнего обихода на что-то съестное, и вечером уже домой не возвращались. Я как раз курил тогда после операции на площадке между этажами, а они это на лестничный пролёт выше и обсуждали.

— Помогите, помогите!!! — бросилась ко мне девушка.

— Что случилось? Напали? — я протянул ей носовой платок. Кровила у неё рана сильно, как это обычно с лицом бывает.

— Там! Там! — девушка схватила меня за рукав и потянула за собой.

— Что, там? — попытался я на ходу прояснить ситуацию.

— Там! Там! Девочку зарезали! — встреченная мною продолжала тащить меня за рукав к стоящему на углу улицы дому.

Чёрт! Чёрт! Чёрт! У меня же никакого оружия с собой нет!

— Пойдёмте! Пойдемте! Они её зарезали!

Они? Так там зарезавших ребенка ещё и не один человек?

— Сюда! В подвал! — показала, куда идти девушка.

У дверей в подвал стояла лопата. Я её и прихватил — хоть не с пустыми руками буду против тех, кто девочку жизни лишил.

Девушка, зажимая рану на лице носовым платком, постоянно на меня оглядываясь, второй рукой так и не отпуская рукав моей гимнастерки, протащила меня через одну комнату и распахнула дверь в следующее подвальное помещение.

На столе, стоящем посреди комнаты лежала худенькая маленькая девочка.

Я шагнул поближе.

Бедняжке уже ничем нельзя было помочь. Как бы наши санитарки сказали — голову ребенку отпластали почти напрочь.

Крови на стол натекло много, сейчас она с него капала на пол.

— Это Абатурова! Она девочку убила и на меня с ножом бросилась! — девушка, которая меня сюда привела, отшагнула в угол помещения и замерла. Саму её потрясывало. — Кричала, что и меня зарежет!

Сейчас никакой Абатуровой в комнате не было.

Тут под кроватью, что стояла у стены, кто-то всхлипнул.

Я подошел и заглянул под неё. Там какая-то толстая бабища пряталась.

Люди теперь в Кирове в большинстве своем худые, бледные, особенно — иждивенцы. Полагающимся по карточкам их не балуют. Это — мягко сказано.

Заглядывая под кровать, я лопату из руки не выпускал. Как люди с пережитками прошлого говорят — береженого Бог бережет.

— Посмотри, это — Абатурова? — я поманил девушку рукой.

— Нет. Пелагея Клюкина. Она тоже девочку резала… — отшатнулась от кровати приведшая меня в подвал. — Та кричала, что не трогай меня, не режь меня, убери ножик…

Последнее было сказано почти шепотом.

Тут в комнату вбежали ещё какие-то люди. Клюкину вытащили из-под кровати, выволокли на улицу за волосы.

В подвале мне делать было больше нечего и я вышел на улицу. Там уже несколько человек било руками и ногами Пелагею, а милиция вяло пыталась её спасти от самосуда. Я, если честно сказать, тоже бы не старался помочь убийце девочки.

Милиционер записал мои данные и я чуть ли не бегом поспешил на кафедру фармакологии. Занятие-то с курсантами у меня никто не отменял.

Уже на следующий день в милиции я узнал, что Абатурову тоже поймали. Она скрылась из подвала через окно, побежала к реке, уже купила билет на паром, но её успели задержать.

В подвале дома нашли закопанные детские черепа и кости. Было установлено, что Абатурова выслеживала свои маленькие жертвы на рынке, а затем заманивала малышей к себе в подвал. Там они с Клюкиной убивали детей.

На следующий день на рынке появлялись пирожки с мясом…

До суда людоедки не дожили. Их убили в тюрьме, когда узнали о том, что делали эти твари.

Об этом я узнал случайно уже позже, когда вернулся из Сталинграда.