Военный специалист. Вьетнам

Глава 1

Мы залегли у бетонного забора, за которым начинался пустырь. Весь он был усеян битым стеклом и изрыт воронками. А впереди, в сотне метров, торчал многоэтажный дом с облупленной бледно-желтой краской на стенах.

Балконы на фасаде держались на одной арматуре. Окна зияли чернотой, но кое-где я замечал то мешковину, то полиэтилен, шевелящиеся от сквозняка. Замаскированные огневые точки противника.

— Дрон дал три цели, — прошептал старлей, прижимаясь к бетону. — Первый и второй этажи, левое крыло. И подвал. В подвале, кажется, крупняк.

Я смотрел на дом, и где-то под ложечкой засосало — обычное дело перед рывком. Позади, в километре за нашими спинами, стояла «акация». Ее задействуют для контрбатарейной борьбы, открыв огонь только на подавление ответного.

Над головами, почти неслышно, гудел наш коптер. Он видел то, чего не видели мы. Однако и квадрик не мог заглянуть за мешковину, чтобы определить, кто и с чем там заныкался.

Старлей поднял руку, сжал кулак — «внимание». Потом растопырил пальцы — «пять минут».

Я проверил автомат, вытащил гранату из подсумка, сунул за пазуху, чтобы была под рукой.

Рядом сопел Бобик — молодой, из пополнения. Лицо у него было белое, но руки не тряслись, уже пообвыкся немного.

— Пошли, — сказал я, когда старлей махнул.

Мы выбежали из-за забора цепью, пригибаясь, перебегая от воронки к воронке. Земля хлюпала под ногами — недавно прошел дождь, и глина намертво прилипала к подошвам, делая каждый шаг неподъемным.

Тишина. Даже птицы молчали. Я имею в виду, живые птицы, а не механические. Последние не летают только когда совсем погода нелетная, но сегодня, как назло — ясная, солнечная, на небе ни облачка.

Когда мы преодолели половину расстояния, воздух разрезал свист. Мины, мать их…

Я упал, вдавился лицом в мокрую землю, и где-то слева грохнуло, окатило горячим воздухом и комьями грязи.

Следующая легла чуть дальше.

Стихло, только звон в ушах.

Я приподнял голову, посмотрел вправо и влево. Кент и Бобик, как и я только что, лежали лицом в грязь, не шевелясь. Неужто накрыло обоих?..

Нет. Бобик вон пытается встать, дурило.

— Ползком, давай! — прошипел я.

Оказалось, что встать-то молодой и не мог. Я понял это, когда он пополз, волоча правую ногу. Некогда было возиться с турникетом, мы были с ним как две вши на лысине. Я перехватил его за шиворот и потащил за собой, под бетонный козырек.

Свист и хлопки не повторялись, но ясно было, что это не конец — враг пока пристреливается. Следующий залп накроет точнее. Хорошо, что мы уже были в снарядной тени — метрах в двадцати от угла дома.

Я помог Бобику наложить жгут выше раны, а потом перевязал и вколол обезбол. Передал по радио командиру, что молодой ранен. По счастью, легко. Теперь будет лежать в тенечке, пока не эвакуируют.

Справа, из соседнего здания, ударил «РПК» — короткими, по три патрона, кинжальным фланговым огнем.

Я услышал, как пули цвиркнули возле уха и впились в бетон. Квадрик наш уже засек позицию стрелка. Старлей передал по рации координаты.

И через минуту где-то там, за домами, глухо бухнула наша «двадцатка». Пулемет заткнулся. Надеюсь, навеки. Вот только слишком обольщаться не стоило. В соседних квартирах наверняка находятся еще несколько пулеметных гнезд.

Пыхтя, к нам с раненым Бобиком подтянулся Кент. Живой, лишь слегка оглушенный. Командир дал команду — и мы с Кентом, короткими перебежками рванули к ближайшему подъезду.

Здесь уже скопилась вся группа. Видать, другого пути не было.

Выбитая дверь висела на одной петле, внутри зияла чернота, пахло гарью и сырым бетоном.

Старлей жестом показал, чтобы двое нырнули в подвал, остальные рассредоточились по этажам.

Мы с Кентом кинулись направо, в квартиру на первом этаже. Дверь была закрыта, хотя и прострелена. Я ударил здоровой ногой — не поддалась. Тогда Кент выстрелил в замок и дернул — створка распахнулась, и мы ввалились в полутемную прихожую.

Ни души.

В комнате тоже никого, но на полу следы, мокрые, свежие. Я заметил шкаф, стоящий, как показалось, поперек прохода в смежную комнату. Он был сдвинут и виднелась довольно широкая щель.

Кент, не дожидаясь, швырнул туда «РГД» и метнулся обратно, в прихожку. Я — тоже.

Раздался сухой, плотный взрыв. Шарахнуло осколками, вспоровшими обои.

В ответ не донеслось ни шороха.

Тогда мы ворвались в комнатенку.

Пригибаясь, я прошил очередью перекошенный, но чудом уцелевший шкаф. Едва стихла очередь, как послышались неровные спотыкающиеся шаги, а потом грохот чего тяжелого, упавшего на пол.

За шкафом оказался не дверной проем, а пролом в межквартирной перегородке. Там мы с Кентом и обнаружили валяющееся мертвое тело в натовской униформе.

— Топаем дальше, — сказал я, вытирая пот со лба.

Зачистив смежную квартиру, мы выбрались на лестничную клетку, заваленную обломками, поднялись на второй этаж.

На площадке нас встретила тишина, что настораживало само по себе, потому что было слышно, как в хрущевке идет бой.

Я заглянул в лестничный пролет на третий этаж и увидел, как из двери квартиры торчит ствол. Показал Кенту. Тот кивнул. Мы закинули по гранате в ту дверь, но, кажется, не успели — ствол исчез до взрыва.

Тогда мы рванули вверх и, стреляя на ходу, влетели в квартиру. Я дал длинную очередь по всем углам. Никого.

Но в дальней комнате обнаружился люк в полу. Он был открыт, и оттуда тянуло холодом и вонью подвала. Я крикнул в рацию:

— У нас проход в подвал! Третья квартира!

— Там наши. Давайте, на подмогу, — откликнулся командир.

В люке болталась веревка с узлами. Первым в эту дыру нырнул Кент. Я следом.

В подвале было темно, только из щелей сочился серый свет. Воняло сыростью, хлоркой и свежепролитой кровью.

Света было достаточно, чтобы разглядеть бетонные столбы, трубы, обшитые стекловатой, и в углу, за грудой мешков, мелькнуло что-то. Я дал очередь, но в ответ ударили из дробовика — Кент охнул и осел, схватившись за плечо.

Пришлось повторить очередь. Вроде сработало — стрелявший больше не подавал признаков жизни.

В это время стихли другие выстрелы в подвале. Я с облегчением услышал веселые голоса старлея, Мурзы, Паприка, Деда.

Живы, слава богу. Включил налобный фонарик, направив луч на Кента, прислонившегося к колену трубы. Дробовик, видать, был картечью заряжен, разворотило плечо товарищу знатно. Вся камуфля в крови.

Сообщил по рации командиру, что у нас «триста», тот ответил сразу:

— Принял. Уже идем, Рэмбо.

Я шагнул к Кенту, чтобы помочь остановить кровь, и в этот момент раздался взрыв. Да такой, что вся многоэтажка подпрыгнула. Словно ФАБом накрыло… Я не успел понять — каким, потому что сверху рухнула бетонная плита — и свет померк.

***

Темнота, потом вспышка света, снова темнота, опять вспышка. Не могу сказать, сколько раз так повторялось. К тому же меня болтало, крутило, вертело… Уши то резало оглушительно резким свистом, то закладывало ватой…

Наконец, меня рвануло вверх так, что едва плечи не вывернуло из суставов. Да еще приложило спиной обо что-то твердое.

Нихренасе прием на том свете! Или это меня в аду на дыбе пытают?

Сквозь зажмуренные веки пробивался ослепительный свет…

И действительно было жарко, как в пекле… При этом меня, как подвешенную марионетку, качало вперед и назад с непременным прикладыванием спиной о жесткую поверхность.

На голову что-то с шорохом сыпалось. Я разлепил веки и попытался оглядеться, но что-то мешало повернуть голову.

И опереться ни на что я не мог, так как тело мое болталось в пустоте. Единственное, что разбирал — это сплошную зелень, сквозь которую пробивался нереально яркий солнечный свет.

Посмотрев на свои руки, я едва сдержал рвотный спазм. Кожа на запястьях и кистях оказалась изорвана в клочья, из-под которых темнело явно не первой свежести мясо и сахарно белели обломки костей.

Странно, что боли при этом я не чувствовал, только легкое жжение и зуд.

В следующее мгновение я увидел, как раздробленные косточки выпрямляются и срастаются, а из-под струпьев начинает проглядывать молодая, розовая кожица.

Как завороженный наблюдал я за ускоренной, словно в фантастическом кино, регенерацией. Прошло совсем немного времени и от страшных рваных ран и следа не осталось.

Придя в себя от изумления, я бегло осмотрел себя. Оказалось, что тело мое облачено в некое подобие летного комбинезона, на ногах наличествовали высокие шнурованные ботинки.

Но самое необычное оказалось то, что подвешен я был на парашютных стропах!

Задрав голову, увидел и купол. Вернее — его лохмотья, свисающие с верхушки дерева…

Пошарив по груди, обнаружил пряжку… Так, если я ее расстегну, то рискую вывалиться из лямок парашютной сбруи и загреметь вниз… Нет, предварительно надо закрепиться на толстой ветке.

Согнув ноги, я оттолкнулся пятками от ствола позади себя. Качнулся вперед, но не успел ухватиться за ту самую ветку. Попробовал еще раз. На этот раз получилось. Утвердился на суку и наконец-то расстегнул пряжку.

Теперь пришла пора обследовать снаряжение.

На поясе слева нашлась кобура. Расстегнул клапан. Пальцы нащупали твердую рубчатую рукоять. Вытащил. Надо же — «ПМ».

Выщелкнул магазин. Как и положено, восемь патронов, поблескивают на здешнем солнышке. Что ж, по крайней мере, восемь чертей в здешней преисподней сумею отстрелить, прежде чем за меня возьмутся остальные.

На этом мое вооружение не иссякло. На поясе справа висел «ШН 6×4 — ИО», штык-нож в пластмассовых ножнах. Не хватало для полного комплекта АКМ. И гранаты тоже не помешали бы. С ними я бы вообще всех чертей разогнал.

Вернув оружие в кобуру и ножны, я полез вниз. Крепкие сучья закончились на высоте примерно трех метров от заросшего папоротником подножия.

Прыгать я не решился, а вернувшись к парашюту, срезал его стропы и, связав их между собой, спустился на землю.

И только на твердой и относительно плоской поверхности меня осенило, что привычная тупая боль в правой стопе исчезла. Как я ни крепился, приловчиться к протезу настолько, чтобы совсем забыть о нем, у меня до сих пор не получалось. После каждого штурма приходилось отлеживаться, а вот теперь совсем не чувствую боли… Закатав штанину комбинезона, присвистнул.

Никакого протеза не было. Вместо него обнаружилась здоровая, хотя вся искусанная насекомыми, волосатая нога. И полноценная стопа — даже пальцами могу шевелить.

В общем, теперь окончательно стало понятно, что я оказался в чужом теле. А с другой стороны, если я умер и угодил в этот странный жаркий потусторонний мир, то какая разница, в каком теле?

Кстати, а от чего я умер… Кажется меня плитой придавило после того, как в дом прилетел ФАБ или боеголовка баллистики…

Еще несколько минут я ломал голову над этими совершенно ненужными вопросами, прислонившись спиной к стволу дерева, с которого только что слез, совсем как мой отдаленный предок.

Потом встал. Еще раз проверил снаряжение. Скорее по солдатской привычке, чем по необходимости. На первое время хватит.

Теперь дело за малым. Сориентироваться на местности и понять, куда меня собственно занесло?

Парашют мой зацепился за дерево, которое росло на верхушке какой-то скалы. Во всяком случае, на высоте, господствующей над местностью.

Высота эта нависала над живописной котловиной, широкими откосами поднимавшейся к ослепительно синему небу. По дну ее протекала какая-то река. Сами откосы местами были затянуты растительностью, а местами тускло блестели обнаженным камнем.

Судя по жаре и растительности, местность эта находилась в тропической или субтропической зоне. Зверья никакого видно не было, а вот в небе медленно сужающимися кругами летали птицы с широкими крыльями, похожие на стервятников.

Что-то они высматривают в этой котловине. Наверное, какое-нибудь павшее животное. Вот ведь блестит что-то там, длинное, серебристое… Нет, на зверя не похоже… Слишком большое…

Я прикрыв глаза ладонью, как козырьком, всмотрелся. Черт побери, это же самолет! Судя по крыльям — биплан. И не просто биплан, а наш старый добрый кукурузник «Ан-2».

Остатки разбитого самолета, парашют, комбинезон, «ПМ» в штатной кобуре и штык-нож… Картинка складывалась, как детский пазл.

Это мой «кукурузник»… Я с него спрыгнул… Вернее, тот, чье тело я неожиданно занял.

Не до конца понятно, чей это самолет и в какой стране мой предшественник с него катапультировался. Хотя, судя по пистолету Макарова и ножу, он был своим, русским. Ну или представителем дружественной страны. Хотя не факт…

Задумавшись, я не сразу обратил внимание на металлический клекот, доносившийся издалека, но с каждой минутой нарастающий.

На всякий случай я отодвинулся с края обрыва под тень дерева. И вовремя, потому что со стороны солнца показался хищный силуэт…

Вертолет «Сикорский H-34».

Машина, которую я видел только на картинках и в кино. А здесь он висел метрах в трехстах над котловиной, чуть покачиваясь, словно принюхиваясь. Потом медленно двинулся вдоль реки, и его тень заскользила по воде, как черное лезвие.

Инстинкт, который то ли достался мне по наследству, то ли мой собственный, заставил меня нырнуть в заросли папоротника на верхушке холма, на котором я пребывал.

Это было максимально правильное решение, потому что вертушка вдруг поперла прямо на меня.

Я вжался во влажную, переплетенную корнями землю, и пополз задом наперед.

В голове у меня крутилось… Американский вертолет в тропических джунглях… На мне десантный комбинезон и соответствующая экипировка…

Выходит, я скорее всего в Юго-Восточной Азии, а вернее — где-то в зоне боевых действий во Вьетнаме. И соответственно — в шестидесятых или семидесятых годах прошлого, ХХ века. Если только это не впрямь какой-то особенный тропический ад для погибших штурмовиков…

«Сикорский Н-34» прошел над вершинами деревьев, что росли на макушке холма. Завис и сквозь грохот винтов раздался бездушный механический голос, который говорил по-английски — на языке, которого я в прошлой жизни не знал, но теперь более-менее понимал:

— Attention, Russians! We know you’re here. Lay down your weapons and come out into the open! You are surrounded! I repeat…

— Внимание, русские! Мы знаем, что вы здесь. Сложите оружие и выйдите на открытое место! Вы окружены! Повторяю… — перевел я сам себе.

Хм, он сказал «русские»! Выходит, я тут не один?

Громкоговоритель на вертушке повторил сказанное, а затем вдруг раздалась пулеметная очередь. Стреляли америкосы не прицельно, а так, для острастки. Во всяком случае, на мою голову посыпались срезанные пулями ветки и целый водопад мокрых листьев.

Под их прикрытием я пополз дальше и очутился на пологом склоне холма, к счастью для меня, густо поросшем кустарником.

«Сикорский Н-34» прекратил пальбу и начал отдаляться. Гул винтов постепенно стихал.

Я понимал, что его экипаж, который, наверняка, заметил остатки парашютного купола на верхушке дерева, вряд ли откажется от поиска тех, кто был на борту разбившегося «Ан-2». Поэтому мне нужно как можно быстрее спуститься с этой скалы и…

И что дальше? Куда я пойду с одним пистолетом и штык-ножом? Без карты, без малейшего представления о том, где именно я нахожусь… Нужно найти хоть что-нибудь, что поможет мне сориентироваться.

Кукурузник! Наверняка там можно отыскать что-нибудь полезное. Например, еду и воду. А еще лучше — средства связи… Дать о себе знать тем, кто послал в эти джунгли самолет, а заодно — сообщить о том, что меня ищут американцы.

Я выпрямился, перейдя в двуногое положение и кинулся по едва заметной тропке вниз, ко дну котловины. Вскоре я оказался под днищем самолета. Хвостовое оперение его было изуродовано. Похоже, разворотило крупокалиберкой.

Я двинулся вдоль фюзеляжа и увидел открытый люк. Из темного зияющего отверстия свисала вытяжная стропа. Кто-то, видать, успел выпрыгнуть перед тем, как «Ан-2» врезался в землю. Вполне возможно, этот «кто-то» и есть тот, кем я теперь стал…

Подпрыгнув, я ухватился за край люка, подтянулся и втянул свою новую тушку внутрь. Первое, что почувствовал — это вонь разложившегося мяса.

Крупная птица метнулась ко мне, я едва успел отшатнуться. Она вырвалась из люка наружу. Похоже, я помешал трапезе стервятника.

Натянув на нос ворот тельняшки, оказавшейся у меня под комбинезоном, я огляделся.

Грузо-пассажирский отсек заставлен ящиками, которые первоначально были принайтовлены к специальным креплениям. Часть из них сорвалась и разбилась. К тому же, фюзеляж «Ан-2» при падении врезался в грунт под небольшим углом.

Я заглянул в один из ящиков. Он был набит сухим пищевым концентратом. Этикеток на упаковках не было. Из разрывов вощеной бумаги выглядывали желтые шарики сухого гороха.

Схватив несколько брикетов, я сунул их за пазуху. Любая пища пригодится. Сорвал крышку другого ящика. Тоже брикеты, но на этот раз — киселя. Сахар, крахмал. Еще лучше. Набрал и кисельного концентрата. Больше рыться сил не оставалось — вонь была невыносимой.

Не стоило большого труда догадаться, откуда она исходила. Кабина пилотов была разбита всмятку, но я все же подошел к ней, чтобы взглянуть. Не привыкни я к виду и запахам смерти еще в прошлой жизни, меня бы сейчас наизнанку вывернуло.

Похоже, двигатель при ударе сорвало с креплений и он вмял пилотов в переборку. Кровь уже давно почернела, да и высохла бы, не будь в воздухе столько влаги. Над телами, в условиях джунглей очень быстро начавшими разлагаться, кружили облака мух.

Но по всему видно, что трупы летчиков пребывали в этом состоянии уже несколько дней… Выходит, и мой предшественник, прежде чем я в него подселился, должен был столько же провисеть на дереве. А это значит, неживой он был. Живой бы давно освободился бы от строп… Нет, лучше пока не думать об этом.

Грабить трупы низко, но я находился в безвыходном положении. Пришлось, затаив дыхание, обыскать мертвых пилотов. Никаких документов у них не нашлось, но зато отыскалась кожаная сумка-планшет.

— Простите, мужики, — пробормотал я. — Светлая вам память!

И схватив планшет, я кинулся к люку.

Вовремя, потому что откуда-то из-за горизонта снова слышался металлический клекот приближающейся вертушки. Я не сомневался, что это все тот же рыщущий в округе «Сикорский Н-34». Тоже стервятник, только механический.

Понимая, что прятаться под разбившемся «Ан-2» бессмысленно и даже опасно, я решил постараться уйти поглубже в джунгли, которыми густо поросла котловина.

Накинув на себя ремень планшета, я кинулся в заросли, стараясь держаться в удлинившейся на закате тени деревьев.

Наверное, из-за близости к экватору солнце в этих краях садится быстрее, чем у нас на севере. Вот-вот оно скроется за вершинами лесистых гор и меня уже никакая вертушка не нагонит.

Почувствовав себя в относительной безопасности, я позволил себе оглянутся и посмотреть вверх.

Вертолет появился эффектно, совсем как в старом фильме, вырастая на фоне красного солнечного диска. Достигнув центра котловины, он завис над разбитым «кукурузником» и развернулся.

Я присвистнул от удивления — это был не «Сикорский Н-34»!

Вот, блин, да это ведь «Ми-4»! Советский многоцелевой вертолет, как раз активно использовавшийся во время Вьетнамской войны. Опознавательных знаков на фюзеляже я не разглядел, тем более, что все мое внимание привлекли люди.

Они соскальзывали по десантному тросу из открытого люка и исчезали в сумраке, скопившемся под крыльями «Ан-2».

Когда на землю спустился пятый, «Ми-4» поднялся выше и лег на обратный курс.

Через несколько минут вновь навалилась тишина. Даже джунгли притихли. Я стоял неподвижно, тщетно всматриваясь в сгущающуюся темноту.

Прибывшие по воздуху вели себя тихо. Наверное, обследовали кукурузник. Откровенно говоря, я им не завидовал.

Времени, чтобы уйти, у меня было предостаточно, но я не трогался с места. Как бы то ни было, там, возле «Ан-2» были люди, а вокруг — полная неизвестность. Змеи, насекомые и может быть твари покрупнее.

Ночь обрушилась на горные джунгли, как темное душное одеяло. Луны сегодня не было или она еще не взошла, а звезды, высыпавшие на купол, ничего не освещали. Пришлось полагаться на другие органы чувств. И не зря, потому что скоро я почуял, что уже не один.

Они двигались на удивление бесшумно, хотя подлесок был весь усеян обломками веток. И все-таки я знал, что эти пятеро идут в мою сторону. Сказывался опыт войны другого времени. Вот только не я один обладал таким опытом.

— Тихо, парень, — сказал кто-то по-русски. — Не дергайся.

Глава 2

На всякий случай я замер, даже дышать перестал. Медленно, не делая резких движений, расстегнул клапан кобуры.

— Не балуй со стволом, — посоветовал незнакомец и добавил дружелюбно: — Ты ведь Борисов, Рэм Витальевич, верно?

Я молчал, не зная, что сказать. В прошлой жизни меня действительно так звали. По имени и первым двум буквам фамилии мне и позывной такой присвоили в штурмах — РЭМБО, но здесь-то откуда это известно?

— Чего молчишь? — спросил неизвестный. — Думаешь, мы твой купол с вертушки не засекли? Да и в кукурузнике ты побывал уже после приземления… Видать, третий день всухомятку питаешься.

— А ты кто? — спросил я. — Назовись!

— Капитан Шубин. Спецназ ГРУ, — отрекомендовался он.

Уверенно так произнес. Ну так ему терять нечего. Если я американский шпион, то мне все равно некуда деться. Остальные четверо меня уже окружили. Одно неверное движение — накинут петлю на горло и свяжут.

— Да, я Борисов, Рэм Витальевич, — сказал я. — Три дня назад выпрыгнул из подбитого «Ан-2». Экипаж погиб.

Сказать мне было больше нечего, и если этот капитан продолжит свои расспросы, я быстро засыплюсь. Шубин словно специально дал несколько подсказок, чтобы потом, не торопясь, прижать меня к стенке.

— Ладно! — сказал он. — На базе разберутся… Только оружие отдай, мил человек. Так и для меня и для тебя будет спокойнее.

В этот момент вспыхнул электрический фонарик, на мгновение выхватив из темноты грубое обветренное лицо говорившего, глубокие морщины у глаз и густую, как мочалка, щетину. Кроме лица, я заметил камуфляжную куртку с желто-зелеными разводами.

На плече автомат Калашникова с деревянным прикладом, старый, еще без пластикового цевья. Луч фонаря сузился и переместился к ногам и чьи-то руки выхватили у меня «ПМ» из кобуры и штык-нож из ножен. Сопротивляться я не стал. Свои же.

— Все, идем! — скомандовал Шубин.

Он повернулся ко мне спиной и зашагал в глубь ночных зарослей. Я двинулся следом.

За мною, видимо, двигались остальные, ступая максимально бесшумно, только бледные пятна лучей от портативных фонариков скользили по палой листве и корням деревьев.

Хорошо им здесь. Можно не бояться, что «птица» противника засечет и по маршруту жахнут артой…

Только я об этом подумал, как позади действительно жахнуло. Да так, что земля вздрогнула под ногами, а ночь смахнуло одним движением огненной руки.

Я инстинктивно присел. Остальные — тоже.

Мельком успел увидеть лица и фигуры моих сопровождающих. Как и командир, все они были в пятнистых комбинезонах и беретах, а вот вооружены по разному.

Пока вспышка не померкла, я заметил «РПК, «СВД» и еще пару «АК-47». Кроме того, у одного из парней за спиной покачивалась штырьевая антенна рации. Белое пламя взрыва уступило место багровому свечению и подробности скрылись в полумраке.

— Спите спокойно, братишки, — прошептал кто-то у меня за спиной.

— Продолжаем движение! — приказал капитан.

Я выпрямился и уже не оглядываясь последовал за ним. Понял, что произошло. Спецназовцы заложили термитные заряды под разбившийся транспортник, чтобы американцы, когда вернутся утром, не нашли ничего, кроме груды оплавленного металла.

Насколько я знал, участие советских специалистов в войне на стороне Северного Вьетнама, всячески отрицалось правительством СССР и незачем было оставлять лишние доказательства.

Надо думать, что и мой полный тезка тоже был таким специалистом. Вполне вероятно, прибывшим в этих душные джунгли для выполнения особого задания. Его посадили в транспортник, перевозивший продовольствие и снабдили на всякий случай парашютом.

Случай, к сожалению, представился. Надо думать, что перевозивший пищевые концентраты «кукурузник» засекло ПВО противника, скорее всего, южных вьетнамцев, которыми командовали американские советники.

Командир самолета приказал моему предшественнику прыгать, что тот и сделал, но то ли высота оказалась недостаточной, то ли задело бедолагу чем-то, да только на дерево он спустился уже тяжело раненым, если не мертвым.

Висел так пару— тройку дней, начиная гнить на радость стервятникам, но потом случилось чудо — иного слова не подберу — и душа моя, отлетевшая от тела, придавленного бетонной плитой после взрыва, случившегося в XXI веке, влетела в труп советского военспеца, погибшего в джунглях Вьетнама в ХХ веке.

Все очень логично, не придерешься. Вот только как я буду выкручиваться, когда придется доказывать делом, что я тот, за кого себя буду вынужден выдавать? Впрочем, ладно. Главное, добраться до базы, а там посмотрим.

— Все, привал! — скомандовал Шубин. — Надо перекусить, да и военспецу не мешает подкрепиться. Он, небось, кроме киселя и сухого горохового концентрата три дня ничего не жрал.

Это он о ком?.. Обо мне, что ли?.. А о ком же еще?.. Военспец… Хорошо бы еще узнать — какой именно?.. Подрывник, пулеметчик, гранатометчик, оператор БПЛА — это я в свое время освоил… Правда, в эти годы с БПЛА напряженка…

Куда хуже, если мой предшественник был медиком или, скажем, специалистом по системам наведения зенитно-ракетных комплексов. В этих ролях я бы быстро спалился, а с другими задачами как-нибудь справлюсь.

Пока я свыкался с новым открытием, спецназовцы быстренько устроили привал. Костра не разжигали. Выставили охранение и каждый вскрыл свой сухпай. Со мною поделились банкой мясных консервов, галетами и шоколадом.

Я тоже выложил свои припасы. Правда, они никого не впечатлили. Когда я умял свою порцию, капитан протянул мне фляжку. Думал, там вода, а оказался коньяк. Понимая, что такой напиток в полевых условиях штука коварная, я глотнул лишь немного.

После нехитрого ужина, Шубин велел спать три часа. Чему я, откровенно говоря, только обрадовался. Не потому, что так уж устал, просто чувствовал, что мне нужно было время, чтобы свыкнуться с чужим телом, а во сне душа, глядишь, ловчее в нем устроится.

Я провалился в сон мгновенно, едва коснулся головой рюкзака, который мне любезно подсунул один из бойцов. В темноте я его не разглядел толком, только понял, что он здоровенный, как лось.

Проснулся я от металлического грохота, сыпавшегося откуда-то сверху. И еще не разлепив век, узнал этот звук. Он похож был на визг «болгарки», вгрызающейся в камень, постепенно переходящий в тяжелый, пульсирующий рокот, от которого екает в грудине.

Наслушался я таких в прошлой жизни, но здесь, в этой зеленой духоте, звук был все же немного другим — более резким и высоким, будто движок работал на пределе. Сквозь листву я и разглядел широкий, приподнятый спереди и с характерным горбатым профилем силуэт.

— Тихо, военспец, — шикнул на меня тот самый заботливый спецназовец. — Не шевелись и не дыши.

Я и так не шевелился. Знал бы этот парень, сколько раз мне приходилось прикидываться ветошью, когда надо мною зависала вражеская «птица». Это тебе не громоздкий «Сикорский Н-34», который промахнет метров на сто, прежде чем кто-нибудь на его борту прочухает, что в лесочке кто-то есть.

Уже рассвело и я отчетливо видел, как американская вертушка промчалась над кронами в том направлении, где спецназовцы ГРУ сожгли потерпевший крушение «Ан-2». Наверняка, их за этим и послали, а спасение какого-то военспеца — это уже так, приятный бонус.

Не вставая, я повертел головой, разглядывая своих спутников. Самый молодой из них, с тонкими усиками над губой, держал РПК наготове и не сводил глаз с удаляющегося американского вертолета.

Рядом с ним залег «заботливый». Он был плотный, широкоплечий, коренастый, с квадратной челюстью. Поигрывал штык-ножом, таким же как у меня, только в его пальцах тот выглядел перочинным. Вот ведь здоровяк-то, точь в точь боец ММА!

Третий был худым, с вислыми тонкими усами и узкими глазами, как у татарина. Он приладил к плечу «СВД» и медленно водил стволом, отслеживая движение удаляющегося вертолета. Самым старшим оказался четвертый, у него на висках поблескивала седина.

Немолодой мужик провожал вертушку, разглядывая ее в бинокль. Вынимающий душу звон рубящих воздух винтов отдалился, скрывшись за грядой холмов. Впрочем, не надолго. Это мы пробирались через джунгли полночи, а вертолету туда и обратно — минут десять, не больше. Вот уже гул лопастей опять усиливается.

— Кажись, вертушка возвращается, командир! — сказал самый старый в группе.

Все присутствующие, включая меня, снова рухнули в папоротники. «Сикорский Н-34» и впрямь возвращался. Походу, обнаружив на месте советского самолета одно пепелище, командир американского геликоптера решил, что пора тащить шасси обратно на свою базу.

Нас он, слава Богу, не заметил. Иначе мог бы шарахнуть сверху чем-нибудь. Не шарахнул, пошел рубить воздух дальше, удаляясь на юго-восток. Шубин дал знак и все четверо поднялись, обступили меня, с любопытством, но без насмешки разглядывая.

— Будем знакомиться, Борисов, — сказал командир. — Я, как уже сказал, капитан Шубин, Дмитрий Николаевич. Молодой, сержант Громов — наш пулеметчик. Этот здоровяк — лейтенант Верещагин — радист. Рядовой Цой — снайпер. Рядовой Семенов — сапер-подрывник.

— Давно из Союза, Рэмчик? — поинтересовался вдруг здоровяк радист, хлопнув меня по плечу.

Я молчал. Хотя и без дополнительных пояснений понимал, что это значит — «из Союза». СССР я не застал, родился уже в 1998-м, но сказать об этом не мог. В лучшем случаем, эти парни сочтут мои слова за неуместную шутку.

— Верещагин, передай на базу, что объект с нами, — приказал Шубин.

Радист снял со спины ранец с рацией и принялся готовить ее к передаче. При обращении с этим громоздким устройством, сноровку великан проявлял завидную. Я бы уж точно запутался во всех этих тумблерах.

Когда радист окончил передачу сообщения и свернул свою «переносную радиостанцию», мы продолжили движение. Утро еще сохраняло прохладу, но солнце потихоньку вылезало из-за лесистых вершин, обещая жаркий денек.

Путь лежал через узкую долину по которой текла совсем уж мелкая речка, видимо, приток той, тоже не слишком широкой реки, на берегу которой упокоился экипаж «Ан-2». После пробуждения, лейтенант дал мне попить из своей фляжки, в которой была обычная вода.

Я не прочь был бы припасть губами к прохладной, весело перекатывающейся через валуны, речной струе, но Верещагин, заметив мой непроизвольный порыв, покачал головой и снова протянул свою фляжку.

— Янки всю округу химикатами загадили, — вполголоса пояснил он. — Так что пить местную воду не стоит.

То, что по здешним джунглям прошлись какой-то химией, я и сам видел. Сочная зелень сменилась на оранжево-желтую, словно внезапно наступила осень. В траве, которая рассыпалась от малейшего прикосновения, не шуршали жуки и змеи.

Даже вездесущие москиты, казалось, избегают этих мест. Стволы деревьев покрывали зловещего вида белесые наросты. Было видно, что растительность либо уже мертва, либо медленно умирает.

Мы шли еще около часа. Отравленная зона осталась позади, и джунгли снова стали живыми — влажными, шумными, кишащими мошкарой. Я шел вторым за Шубиным, стараясь ступать по его следам.

Громов, пулеметчик, топал сзади и не сводил с меня взгляда. Он не сказал мне ни слова с тех пор, как мы познакомились. Чем-то я ему не нравился. А вот Верещагин, напротив, старался держаться рядом и даже подсказал, где лучше перешагнуть через гнилой ствол.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — отмахнулся здоровяк.

Солнце поднялось выше, стало припекать. Комбинезон, в который я был облачен, был не слишком плотным, но все равно я взмок до нитки. По ходу движения, я ловил себя на том, что-то и дело проверяю правую ногу, не болит ли? Все было в порядке. Нога как нога.

Когда мы снова остановились на короткий привал у подножия очередного холма, капитан достал карту.

— До точки «Б» еще километра три, — сказал он. — Если не наткнемся на засаду, через час будем на месте.

— Командир, — вдруг сказал Семенов, сапер. Он стоял на корточках в десяти метрах впереди и смотрел на тропу. — Тут растяжка.

Все замерли. Я подошел ближе, осторожно, стараясь не топать берцами. Семенов показал пальцем на тонкую проволоку, натянутую между двумя пнями на высоте колена. Она почти сливалась с листвой.

— Американская, — тихо сказал сапер. — «М-14» с натяжным взрывателем. Если зацепить, бабахнет так, что мама не горюй.

Шубин тоже подошел, всмотрелся.

— Можешь снять?

— Могу, ежели аккуратно, — ответил Семенов. — Времени потребуется минуты три.

Он уже потянулся к ножницам, что торчали у него из нагрудного кармана, но я положил руку ему на плечо.

— Дай-ка я, — сказал я.

Все как по команде повернулись ко мне. Громов хмыкнул, спросив:

— Ты что, сапер?

— Я — всякий, — ответил я. — И такие штуки видать приходилось… И снимать. Разрешите, товарищ капитан?

Командир молчал, явно колеблясь. Сапер тоже помалкивал, глядя на него выжидающе.

— Давай, раз ты военспец, — наконец сказал Шубин, — но если что — пеняй на себя… Остальные — отходят.

Дождавшись, покуда вся группа вернется назад метров на двести, я опустился на колени перед растяжкой. Руки действовали словно сами по себе. И опять невозможно было понять, чьи рефлексы работали — мои или моего предшественника?

Проволока была натянута туго, но имела слабину возле колышка. Я аккуратно просунул палец под нее, приподнял, заклинил ее веткой, чтобы не было вибрации. Потом штык-ножом перерезал основную нить, держащую чеку. Взрыватель не сработал.

— Все, — сказал я, поднимаясь и отряхивая руки. — Можно идти.

Первым приблизился Семенов, осмотрел мою работу, глянул на часы, покачал головой. В это время подвалили и остальные. Видать, любопытно им было, как справиться человек, только недавно прибывший из Союза.

— Чисто сработано, — сказал сапер. — Даже быстрее управился, чем я.

Снайпер, который похоже, не слишком мне доверял, удивленно приподнял бровь, но ничего не сказал. Остальные, наверное, восприняли происходящее, как должное. Лишь Верещагин радостно хлопнул меня по плечу:

— А ты, оказывается, умеешь, Рэмчик, — проговорил он.

Капитан коротко кивнул, сказав:

— Хорошо. Продолжаем движение.

Я ни особой радости, ни тем более — гордости не чувствовал. Обычная работа. Меня вполне устраивало, что с тем Рэмом Борисовым мы совпали не только по фамилии, имени и отчеству. Значит, не пропадем.

Я по-прежнему шел вторым за Шубиным, стараясь ступать по его следам, чтобы не наступить на змею или случайно не задеть другую растяжку. После того, как я обезвредил мину на тропе, ко мне в группе явно стали относиться чуть теплее.

Вскоре тропа стала круто подниматься вверх. Корни деревьев выпирали из земли, словно кости какого-то гигантского зверя. Я то и дело цеплялся за них берцами, но ноги слушались отлично — тело, доставшееся мне, было тренированным, легким.

Я даже начал получать удовольствие от движения. Через полчаса мы вышли к подножию невысокой скальной гряды, поросшей мхом и лишайником. Капитан поднял руку. Бойцы, включая меня, присели.

Впереди, метрах в пятидесяти, из-за камня торчал ствол автомата. Я заметил его, потому что блеснул металл на солнце. Машинально сунул ладонь в пустую кобуру. Напрасно, оружие у меня отобрали, и я чувствовал себя голым.

— Свои, — выдохнул Шубин. — Вставайте.

Из-за валуна показался человек в такой же пятнистой форме, как и спецназовцы. Берет лихо заломлен на ухо. На плече — «АК-47», на поясе — гранаты. Он был не один, я это чувствовал, но остальные не спешили себя обнаруживать.

— Старший лейтенант Саблин, — представился военный. — Группа прикрытия. Мы уже второй день ждем вас. Вертолет на точке будет через час.

— Капитан Шубин, — откликнулся наш командир. — Спасибо, что встретили.

Мы обогнули скалу и оказались на небольшой поляне, замаскированной сверху сетью с листьями. Там стояли два «УАЗа-469» — старые, обшарпанные, с не советскими номерами. Рядом — несколько ящиков с боеприпасами и канистры.

— Загружаемся, — скомандовал Шубин. — Громов, Верещагин, Цой, Семенов во вторую машину. Борисов, ты сядешь в первую машину, вместе со мной.

Не имея возражений, я подошел к первому «УАЗу», открыл дверцу и забрался на заднее сиденье. В салоне было душно, пахло бензином и машинным маслом. Два бойца из группы прикрытия тут же засунули мне под ноги канистры и маскировочную сетку.

После чего, парни сели рядом со мною. Спереди устроились капитан и старщий лейтенант. Затарахтел движок и мы тронулись по разбитой грунтовке, петляющей между скал. Время от времени вездеходы притормаживали. Саблин выскакивал из салона и оглядывал небо.

— Вертушку высматривает? — спросил я, когда он это сделал в очередной раз, потому что любопытство простительно новичку.

— Да, американцы в последнее время часто прочесывают этот район, — откликнулся капитан. — Ты главное, слушай и делай, что тебе говорят. Здесь во Вьетнаме не всегда может пригодится старый опыт.

Я хотел было ответить что-нибудь колкое, но промолчал. Шубин прав. Я пока что не знаю ни местных условий, ни даже своего собственного задания. Все, что у меня есть — это мои старые навыки, которые здесь могут быть как полезны, так и бесполезны.

Старший лейтенант вернулся за руль и мы опять поехали, но вскоре «УАЗик» опять резко затормозил. Саблин снова выскочил из машины, прислушался. С неба доносился знакомый металлический клекот, чуть приглушенный расстоянием.

— «Хьюи», — сказал старший лейтенант, заглянув в салон. — Идет прямо на нас.

— Передай во вторую машину, всем рассредоточиться, — приказал Шубин.

Мы повыскакивали из машин и кинулись в заросли колючего кустарника, что рос вдоль проселка, по которому мы катили. К счастью, саму грунтовку скрывали кроны деревьев, образуя извилистую естественную аллею.

И все же, капитан отдал правильный приказ. Сбросят америкосы пару гранат, и поминай как звали. Я прижался к земле, стараясь слиться с кустами. Десантный вертолет прошел совсем низко, почти над самыми верхушками деревьев.

Было видно, как из его открытого люка свешиваются ноги в десантных ботинках. Точно. Американские «зеленые береты». Видать, отправились кошмарить очередную деревню, на большее они не часто решались.

— Пока пронесло, но это ничего не значит, — сказал Шубин, когда гул стих вдали. — Прочесывают район. Надо уходить.

— Машины бросаем, товарищ капитан? — спросил Саблин.

— Пока — нет, — ответил тот. — До точки еще километра два. Успеем проскочить.

Мы вернулись в «УАЗики». Теперь уже ехали без остановки. Из через десять минут были на месте. Это была широкая поляна, окруженная со всех сторон стеной тропического леса. В центре крутил винтами вчерашний «Ми-4».

— Все на борт! — закричал Шубин. — Живо!

Следом за остальными, я бегом кинулся к открытому люку. Остальные — тоже. Замешкался лишь Семенов. Я видел, что он копошится возле автомобилей. Понятно, минирует, чтобы врагу не достались.

Когда он тоже забрался внутрь вертушки, «Ми-4» оторвался от земли, и джунгли поплыли вниз, растворяясь в зеленом мареве. Я сидел на полу, прижимаясь спиной к переборке, и смотрел в открытый люк, как уходит вниз земля, где я родился во второй раз.

— Держись, Рэмчик, — поощрил меня Верещагин, полагавший, видимо, что я нуждаюсь в дружеской поддержке. — Через час будем дома.

И хотя я не испытывал ни страха, ни не уверенности, к этому здоровяку чувствовал благодарность. Понятно, что он не знал о том, кто я такой на самом деле, да и не мог знать, но понимал, что новичку легче, когда с ним кто-то поддерживает контакт.

Через час вертушка высадила нас на скрытой в глубине джунглей базе. Здесь не было ни ангаров, ни казарм — только несколько бамбуковых бунгало, замаскированных сетями, да три вертолетные площадки, вырубленные в зеленом океане.

Когда мы приземлились, меня сразу отвели к врачу. Им оказался пожилой майор медслужбы, по крайней мере он так представился. Ведь как и все здесь, формы он не носил. Врач осмотрел меня, задал несколько вопросов о самочувствии.

— У вас хорошая физическая форма, — сказал майор. — Не понимаю только, почему кожа на руках и ногах у вас, как у младенца. На зажившие ожоги не похоже… Ну да ладно. Вы свободны.

Я вышел из медпункта и сразу наткнулся на капитана Шубина. Тот уже успел скинуть камуфлю и тоже щеголял в гражданском. Когда я спустился с крылечка, он курил, прислонившись к бамбуковому столбу.

— Ну что говорит медицина? — осведомился он. — Годен к строевой?

— Годен, — откликнулся я.

— Вижу, — кивнул Шубин. — Хочу предупредить, что тебя ждет не дождется капитан Гусев, наш особист. Ему не терпится задать тебе пару вопросов.

— Отвечу, — сказал я. — Мне скрывать нечего.

— Тогда двигай вон в то бунгало.

Я потопал в указанном направлении. У входа в бамбуковую хижину стоял странно одетый часовой. На нем были гражданские брюки, рубашка и солдатская каска. Увидев мне, он взял свой автомат на изготовку и гаркнул:

— Стой кто идет!

В этот момент из бунгало показался пулеметчик Громов, тоже в штатском. Оглядев меня с ног до головы, он искривил тонкие губы в усмешке, отчего его усики стали напоминать куриные перышки.

— Ну что, допрыгался, прыгун? — спросил он.

Глава 3

Громов посторонился, пропуская меня. Я шагнул в бунгало.

Внутри было сумрачно, гудел вентилятор. За столом сидел человек. Видимо, это и был капитан Гусев. Одет он был по гражданке, в рубашку с закатанными рукавами и темные брюки.

— Присаживайтесь, — сказал он, не поздоровавшись и не назвав себя.

Я тоже опустил формальное приветствие. Во-первых, я не знал, в каком воинском звании был мой предшественник, во-вторых, особист был не в форме. Так что можно было обойтись без соблюдения субординации.

Неторопливо опустившись на табурет, что стоял напротив стола, я положил руки на столешницу. Гусев изучал меня взглядом ровно столько, сколько требуется, чтобы понять, что на меня его гипноз не действует. Потом он заговорил:

— Где вас готовили, лейтенант?

Значит, я теперь лейтенант. Что ж, пошел на повышение по сравнению с сержантским званием, которое носил в штурмах. Впору, обмывать звездочки. Если, конечно, меня не разоблачат, как самозванца.

— Прежде всего ответьте, кто вы такой и на каком основании задаете вопросы? — сказал я.

Он поморщился, но назвался:

— Начальник особого отдела капитан Гусев.

— Лейтенант Борисов, — воспользовался я его подсказкой.

— Так где вас готовили, лейтенант?

— В разведшколе в Подмосковье, — ответил я наугад. — Дальше — спецкурсы.

— Номер школы?

— Не помню.

— Не помните, Борисов? — сделав вид, что удивился особист.

— Так точно. Ударился головой при приземлении. Некоторые детали стерлись, — сказал я спокойно, — но это не мешает мне приступить к выполнению задания.

— А в чем оно заключается, лейтенант?

— Задание секретное. Я не уполномочен обсуждать его с кем-либо.

Гусев покряхтел, явно не зная к чему еще прицепиться. Потом посмотрел на мои руки.

— У вас очень чистая кожа для человека, который трое суток болтался на дереве в джунглях. Как вы это объясните, лейтенант?

— Тем, что я не болтался трое суток на дереве, — ответил я. — При высадке я действительно повис на верхних ветках дерева, ударился затылком о ствол, потерял сознание. Когда очнулся, отстегнул парашют, спустился на землю. Обнаружил потерпевший крушение «Ан-2». Проник в него, осмотрел. Убедился, что летчики погибли, взял концентраты и ушел в джунгли, где и встретил группу капитана Шубина.

— Вы взяли в потерпевшем крушении самолете не только концентраты, но и планшет командира «Ан-2». Он и сейчас при вас. С какой целью?

— Я не знал, что спецназовцы меня найдут, мне нужна была карта, чтобы выйти к своим.

— Сдайте мне планшет, — потребовал он.

Мне полетная карта, что была в планшете, больше не требовалась и я без возражений снял его с плеча и положил на стол. Капитан схватил планшет и принялся рыться в нем, как в своем кармане, выкладывая на стол не только полетную карту, но и письма с фотографиями.

Я едва сплюнул от омерзения, словно особист рылся в чужом белье. Понятно, что все эти предметы и документы должны быть приложены к рапорту о гибели экипажа воздушного судна, бортовой номер такой-то, но не мешало бы проявить побольше уважения к погибшему.

— У меня есть сведения, что в то же время к потерпевшему крушению «Ан-2» прилетал американский вертолет, — закончив со своей возней, выдал на гора капитан. — Вы вступали в контакт с его экипажем?

— Никак нет, товарищ начальник особого отдела.

— Может, они тебя и высадили, а? — спросил Гусев, сощурив глаза. — А что, очень удобный случай подкинуть нам такого кукушонка!

Это были уже домыслы. Походу, особисту просто скучно в этой глуши, а еще хочется поймать вражеского агента, чтобы выслужиться. Такого гуся к нам бы на передок, там бы его быстро от излишней шпиономании излечили.

— Если у вас нет других вопросов, товарищ капитан, я пойду, — сказал я. — Мне еще на довольствие нужно встать. Ну и отдохнуть не мешало бы.

Он вытаращил глаза от такой наглости, но ничего не сказал. Видать, предъявить по-крупному ему мне было нечего, а развлечения не получилось. Несколько мгновений Гусев ерзал ладонями по столешнице, потом проворчал:

— Из Ханоя пришла шифровка, подтверждающая ваше прибытие в ДРВ, товарищ Борисов. Однако все документы, касающихся советских военных специалистов подлежат хранению в нашем посольстве. На руки не выдаются. Можете идти, товарищ лейтенант!

Я поднялся и направился к выходу. Отворил дверь, за которой стрекотали, шелестели, пищали джунгли, отклонил в сторону противомоскитную сетку, но уйти сразу не получилось. Начальник особого отдела меня окликнул:

— Борисов, задержитесь еще на минутку.

Я повернулся на каблуках, застыл в ожидании.

— Помните, что любые контакты с местным населением допустимы только с моего разрешения, — сказал капитан. — Во всяком случае, покуда вы находитесь здесь.

— Вас понял, товарищ капитан, — сказал я. — Разрешите идти?

— Идите!

Я шагнул и липкая влажная жара окутала меня. На крыльце меня встретил Шубин. Он стоял, прислонившись к столбу, увидев меня, вытащил из кармана белую, с алой полосой пачку, на которой большими синими буквами было написано «SAPA», протянул мне.

— Ну как прошла встреча? — осведомился капитан спецназа.

— На высоком идейно-политическом уровне, — ответил я, прикуривая. — Сказал, что мои документы пришли из посольства.

— И только-то? — удивился Шубин. — Ты будь с ним осторожнее, парень. Ему всюду американские шпионы мерещатся.

— А твой Громов ему стучит, — сказал я.

— В каком смысле? — удивился капитан.

— А вот в таком! — ответил я, и постучал костяшками пальцев по бамбуковому стволу, подпиравшему крышу бунгало.

— Знаю, — нахмурившись, произнес капитан. — Гусев у нас парторг, а Громов — комсорг. Им не запретишь совещаться…

— Мое дело сторона, — сказал я. — Сами разбирайтесь.

— Теперь уже — нет, — покачал головой Шубин. — Из Ханоя пришла шифровка, что советский специалист Борисов, Рэм Витальевич, прикомандирован к моей группе, покуда не будет получено иное распоряжение.

— Слушаюсь, товарищ командир! — откликнулся я, вытянувшись по стойке смирно. — Какие будут приказания?

— Ступайте, товарищ Борисов, к старшине Сидорчуку, он определит вас на постой. Выдаст комплект гражданской одежды и прочие необходимые на этом тропическом курорте предметы быта.

— Есть, следовать к старшине Сидорчуку!

Капитан вздохнул и сказал:

— Слушай, Борисов, тебе как новичку простительно, но запомни, что никаких советских военных во Вьетнаме нет, есть гражданские специалисты — строители там, врачи… Короче, на базе мы обходимся без видимого соблюдения субординации. На задании — другое дело.

— Понял, Дмитрий Николаевич.

— Так что не удивляйся, если поведение младших по званию тебе покажется… Ну… неуважительным что ли.

Я отыскал старшину в небольшом бамбуковом сарае, заваленном ящиками и тюками. Он сидел на корточках у входа, перебирал какие-то свертки. Увидев меня, не спеша поднялся, окинул цепким взглядом.

— Борисов? — спросил он, вытирая руки о штаны.

— Он самый, — не по Уставу ответил я, помня наставление капитана.

— Слыхал, — хмыкнул Сидорчук и повернулся к ящикам. — Ну, давай, выбирай. Формы у нас тут нет… Живем, как у Христа за пазухой. Носи, что дают.

Он вытащил на свет несколько свертков — брюки, рубашки, легкие куртки. Все гражданское, поношенное, но чистое. Я прикинул размеры и выбрал, что подходило. Не мерить же при этом старшине, который, похоже, не слишком страдал от неуставных отношений.

— Обувь есть? — спросил я.

— Есть, — Сидорчук кивнул на угол, где стояли несколько пар сандалий и ботинок. — Не «Скороход», но ходить можно.

Я примерил несколько пар ботинок и более легких сандалий. Отставил в сторонку те, что подошли. Приобщил к ним смену белья, носки, мыло, зубную щетку, расческу, коробку зубного порошка, бритву. Все это упаковал в вещмешок, который выдал старшина.

— Все, — сказал я. — Поставьте на довольствие.

— Уже поставил, — ответил Сидорчук. — Спишь в третьем бунгало справа от столовой. Если что надо — спрашивай.

Я коротко кивнул и вышел. Лагерь жил своей жизнью. В тени бамбуковых навесов сидели люди в гражданской одежде, кто-то писал, видимо, письма, кто-то читал, были и такие, что дремали в гамаках. И впрямь — тропический курорт.

Третье бунгало оказалось пустым. Внутри стояли два лежака, завешанные противомоскитными сетками. На полу циновки. На столе торчала из консервной банки свеча. На стене была прибита полка, на которой стояло несколько книжек.

Да, на казарму это не похоже. Я скинул вещмешок на лежак, сел на него, проверяя насколько крепка эта кровать. Похоже, сделана на совесть. Расшнуровал горловину мешка, вытащил одежонку. Теперь бы душ принять.

— Рэмчик, ты здесь? — раздался снаружи голос Верещагина.

— Здесь, — ответил я. — Заходи!

Сначала под массивной тушкой радиста заскрипело крыльцо, потом половицы. Задом раздвинув бамбуковую занавесь, он вошел в мое новое обиталище. Повернулся. В руках у него оказалась алюминиевая миска с дымящимся рисом, политом каким-то соусом, и куском жареной курицы.

— Привет от поваров. Говорят, ты теперь с нами, так что вот тебе первый горячий паек.

— Вот спасибо! — обрадовался я.

— Не за что.

Я принял у него миску, поставил на стол. Пододвинул табурет. Сел и принялся уплетать «привет от поваров». Ел без спешки, хотя желудок требовал, чтобы его, наконец, набили. Верещагин выбежал и вскоре вернулся с компотом.

— Благодарю, — сказал я. — Как бы мне помыться.

— Душевая у нас есть, правда, самодельная, — сказал здоровяк. — В тутошних речках, озерах и прочих водоемах купаться нельзя.

— Крокодилы что ли? — хмыкнул я.

— Крокодилы не крокодилы, а вот змеюки ядовитые водятся, а то и паразиты какие-нибудь… Хлебнешь такой водички и света потом невзвидишь. Бани местные не строят. С водопроводом тоже проблемы… У нас тут хоть колодец есть, а бывало, что и рыть приходилось. Выроешь и ставишь рядом душевую из бамбуковых палок и циновок. Ежели холодно, а тут такое бывает, наполняешь железную бочку водой и греешь, но сейчас жара, так что даже в колодце вода теплая…

— Короче, душ у нас тут есть, — прервал я его излияния.

— Да. Неподалеку от кухни.

— Ну и отлично. Схожу сполоснусь.

— Пошли, провожу.

Я взял чистое белье, мыло, а заодно и зубную щетку с порошком. Верещагин и впрямь меня проводил до территории хозвзвода, где располагалась кухня и самодельная душевая — хлипкое сооружение из «дерьма и палок».

Правда, назвать это помывочное сооружение душевой можно было только с большой натяжкой. В землю были вкопаны четыре бамбуковых столба, между которыми свободно болтались циновки, которые должны были скрывать «подробности» моющегося.

Сам процесс мытья заключался в том, чтобы зачерпывать здоровенной консервной банкой воду из бочки и поднимать ее надо собой, чтобы струйки из пробитых в донышке дырочек текли на голову.

И все-таки смыв пот и грязь, я почувствовал невыразимое облегчение. Переодевшись в гражданское, я сдал то, что было на моем предшественнике в стирку. И здесь я впервые увидел местных жителей.

Это были маленькие немолодые желтокожие женщины в рубахах и штанах. На головах они носили конические соломенные шляпы. На меня посматривали с любопытством. Потому, наверное, что знали каждого на базе, а мое лицо было им незнакомо.

Едва я вернулся в свое бунгало, как прибежал молоденький парень и сказал, что меня вызывает Шубин. Не капитан, не командир спецназа ГРУ — просто по фамилии. Не знаю, как себя чувствовали здесь другие бойцы, но я пока не привык к такой разболтанности на ППД.

— Завтра выходим на задание, — сказал капитан, едва я вошел под навес, служивший на базе чем-то вроде красного уголка. — В четыре утра. Сбор у штаба.

— Кто в группе? — спросил я.

— Ты, Верещагин, Громов, Цой, Семенов, — ответил капитан. — Задача — проверить старую тропу у перевала. Есть сведения, что американцы начали высеивать «зубы дракона». Знаешь, что это такое?

Пришлось напрячь память. На занятиях по разминированию, майор Вереснев, большой знаток истории минно-взрывного дела, рассказывал нам в том числе и о минах, применяемых америкосами во Вьетнаме.

— «BLU-43/B», — ответил я. — Их еще называют «Dragontooth».

— Знаешь английский? — тут же поинтересовался Шубин.

— Знаю.

— Хорошо, — кивнул он. — Тропа эта используется местными крестьянами, но для янки, что крестьяне, что партизаны — все одно желторожие…

— Что с них взять, с расистов, — сказал я.

— Учти, что инициатор этого задания Гусев. Хочет проверить тебя в деле.

— Мне бы десантный комбез, Дмитрий Николаевич, — сказал я. — Мой в стирке, да и там сплошные дырья.

— Не волнуйся, подберем, — отмахнулся он. — Все. До подъема свободен.

— Тогда пойду спать, — сказал я, посмотрев на часы, которые мне достались от предшественника. — Всего восемь часов осталось.

Капитан поднялся.

— Верно мыслишь, Борисов, — сказал он на прощание. — Надеюсь, от тебя будет толк.

Я вернулся в бунгало. Повалился на лежанку, закрыл глаза. За тонкими стенами шумели джунгли, где-то вдалеке ухала птица, стрекотали цикады. Я расслабился, но сознание оставалось настороже. Сказывалась старая привычка, которая не раз спасала мне жизнь.

***

Проснулся я за десять минут до подъема. Вынырнул из сновидений без будильника и команды. Открыл глаза, несколько секунд привыкал к полумраку, потом сел, нашарил ботинки. На дворе была еще глухая ночь.

И тем не менее, на базе уже все пришло в движение. Где-то звякала посуда, раздавался негромкий голос. Видать, кто-то отдавал распоряжения. Я встал, натянул штаны, рубашку, зашнуровал ботинки.

На столе лежал аккуратно сложенный десантный комбез. Походу, его принесли, пока я спал, но натягивать его было рано. Надо было посетить отхожее место, умыться и позавтракать. Не отправляться же в джунгли на пустой желудок.

Выбрался в темноту. Впрочем, полной тьмы уже не было. Зубчатая кромка леса вырисовывалась на фоне сереющего неба. Я кинулся туда, где еще вчера видел вполне себе деревенские нужники, только из бамбука.

Потом посетил умывальню. В отличие от душевой, она была организована более добротно. Параллельно земле тянулся брус, укрепленный на врытых в землю столбах, на нем висели рядком обыкновенные рукомойники.

Совершив водные процедуры, я направился туда, куда всегда влечет солдата — на кухню. Получил свою порцию гречневой каши с тушенкой и кружку горячего чаю. За столом сидели и другие бойцы группы спецназа ГРУ. Кроме них, присутствовали и другие люди.

Вернувшись после завтрака, я надел комбинезон поверх белья. Он был чуть великоват, но для джунглей это даже лучше — не так преет кожа, а главное, сойдет для маскировки. Проверил карманы — пустые. Отправился к месту сбора.

Шубин лично проверил экипировку у каждого бойца. Мне тоже выдали АКМ, разгрузку с дополнительными рожками, вернули «ПМ» и штык-нож, снабдили сухпаем и флягой с водой.

Уже стало совсем светло и я заметил, что стукач с громкой фамилией Громов как-то не слишком весел. Походу, командир все же не оставил без внимания мое предупреждение. Если так, то он рисковый мужик. И не только во время рейдов.

Остальные выглядели бодрее. Цой тщательно укутывал оптику на своей «СВД». Верещагин проверял заряд батареи рации «Р-105Д». Семенов на этот раз вооружился миноискателем. Мне же не оставалось ничего другого, как осмотреть, разобрать и собрать свой «Калаш».

— Выдвигаемся, — скомандовал командир.

Мы двинулись цепью. Сначала шли по едва заметной тропе, которая уходила в сторону от базы, затем свернули в чащу. Семенов на этот раз шел первым, я — за ним, за мною капитан, дальше Верещагин и Цой. Громов замыкал.

Первые два километра мы миновали без приключений. Джунгли дышали влагой, длинные листья цеплялись за плечи и голову, под ногами хлюпала гниль. Издалека доносился гул, явно не механический, слишком уж ровный.

Семенов, прощупывающий тропу впереди металлоискателем поднял руку. Отряд замер. Сапер присел на корточки, всмотрелся в землю. Потом обернулся ко мне и махнул рукой, дескать: «Посмотри».

Я приблизился, уже догадываясь в чем дело. Впереди, метрах в трех, в тонком слое мха виднелась едва заметная блестящая полоска. Это была проволока, натянутая меж двух корней и ведущая к маленькому, плоскому, почти незаметному взрывателю.

— Давай, действуй, товарищ всякий, — сказал Семенов.

Я опустился на колено. Достал нож, осмотрел растяжку. «М-14 mine blast», как я и думал. Проволока была натянута туго, но между чекой и спусковым механизмом имелся зазор. В общем, ничего особенного. Буквально вчера я обезвредил такую же.

Видать, сапер решил убедиться, что вчерашнее не случайность, а система. Ну что ж, так тому и быть. Аккуратно просунув кончик лезвия под проволоку, я нажал, зафиксировал веткой. Потом перерезал основную жилу. Взрыватель остался на месте.

— Готово, — сказал я, убирая нож.

Семенов кивнул, обошел обезвреженную ловушку справа. Я сделал тоже самое, рукой показав остальным, что можно проходить. Капитан и бойцы один за другим перешагивали через проволоку, не касаясь ее.

Мы шли еще около часа. Джунгли начали редеть, появились скальные выходы. Тропа петляла между валунами, местами превращаясь в узкий карниз. Семенов без остановки орудовал то щупом, то миноискателем, а то и просто — зорким оком опытного минера.

На одной из площадок он остановился, показал на землю. Я подошел — и увидел свежие следы. Не наши. Отпечатки были явно оставлены стандартными американскими «джунглевыми» ботинками.

Оставили эти следы четверо, а может быть пятеро «джи ай». И уводили они в сторону ущелья. Я обернулся к Шубину, показав знаком, что ситуация требует его командирского внимания. Капитан подошел, посмотрел, присел.

— Патруль, — сказал он вполголоса. — Прошел недавно, часа два назад. Похоже, где-то рядом их база. — Поднял голову, огляделся, потом указал налево, в сторону гребня, проговорив: — Мы с новеньким поднимемся на гребень, оттуда хорошо видно. Остальные ждите здесь, только не торчите на тропе.

Мы двинулись наверх. Подъем был крутым и пришлось попотеть. При этом не забывая смотреть в четыре глаза. Америкосы вполне могли оставить растяжки, а то и посадить снайпера. Обошлось.

Через десять минут мы с капитаном лежали на гребне, глядя вниз, в ущелье. Чутье не подвело Шубина. Там, у речной излучины, виднелись несколько хижин и радиомачта. А также — авиатехника, «Хьюи» и «Сикорский Н-34», примостившиеся на скалистой площадке.

— Так вот откуда они прилетают, — пробормотал командир. — Выходит, наша тропка проходит всего-то в ста метрах от их логова… Как думаешь, военспец, сколько их там?

И он протянул мне бинокль. Я всмотрелся. Судя по строениям, которые один в один напоминали наши бунгало, на этой точке штатовцы много бойцов держать не могли, поэтому я уверенно сказал:

— До взвода, не больше. Плюс вертолетчики.

— Взвод, значит, — произнес Шубин. — Выходит, тропу они контролируют. И мины ставят не на партизан, а на нас… Ладно, пошли к своим.

Мы слезли с гребня. Верещагин, как старший из оставленных у тропы, доложил, что все спокойно. Капитан рассказал, что мы увидели. Известие о том, что обе базы — наша и америкосовская — находятся буквально бок о бок не слишком удивила пацанов.

— Мин больше не видел? — спросил я у Семенова.

— Поблизости — нет, — ответил тот. — Наверное просто не успели заминировать этот отрезок.

— Или не стали, — сказал я. — Раз уж их «зеленые береты» тут шастают.

— Скорее — второе, — сказал Шубин. — Они не ждут, что кто-нибудь придет с этой стороны и оставляют свободный проход для своих патрулей… В общем, снимаемся. Обходим базу через правый гребень. Времени до темноты еще четыре часа. Успеваем.

Мы развернулись и двинулись дальше. Впереди снова шел Семенов, за ним я. Глухой гул с каждым шагом усиливался, но теперь я знал его источник. Где-то неподалеку был водопад, образованный речушкой, что текла через ущелье с американской базой.

Мы прошли еще два километра и вышли к широкой сухой протоке, видать, старому руслу реки. Под ногами захрустела галька. И это было хорошо. На ней следы не остаются. Сапер вдруг ускорил шаг, я — за ним. Остальные шагали, сохраняя дистанцию.

На краю протоки Семенов остановился, уставившись на что-то лежащее на гальке. Я подошел ближе — и увидел маленькую крылатую штуковину, похожу на детскую игрушку. «Зуб дракона» — «BLU-43/B». Пластмассовый корпус, жидкая взрывчатка, аэродинамика.

— Не трогай, — сказал Семенов, видя, что я потянулся к карману. — Это тебе не «М-14». Здесь химия. Сдвинешь — рванет.

— Знаю, — отмахнулся. — Приходилось видеть.

Я не стал уточнять, что видел я не эти «зубы дракона», а их аналоги, так называемые «лепестки», а точнее «ПФМ-1», которыми противник щедро засеивал улицы, дороги и поля там, где мне приходилось воевать.

Присел на корточки, осмотрел мину, не касаясь. Взрыватель нажимной, но срабатывает даже не от удара, а от малейшего изменения давления. Если задеть — через пятнадцать секунд бабахнет. Я выпрямился и вовремя, потому что к нам сунулся было Громов.

— Как их убирают? — спросил он.

— Никак, — ответил я. — Можно только обозначить место их присутствия и подорвать дистанционно… А ты отойди назад, от греха подальше…

Снайпер посмотрел на меня с вызовом, но тут же скис, когда я перестал преграждать ему дорогу к «зубу дракона». Попятился под злорадные ухмылки товарищей. Не думаю, что этот стукач был трусом, но как и всякий, не сведущий в подрывном деле, опасался сюрпризов.

Семенов тем временем достал из кармана ворох небольших красных флажков и аккуратно, не задевая мину, воткнул один из них с нею рядом. Потом половину отдал мне, видать, предлагая присоединиться.

— Помогай, — буркнул он. — Думаю, таких мы еще много отыщем.

Мы двинулись дальше, высматривая новые «зубки». Я шел чуть позади Семенова, стараясь ступать точно по его следам. Встречая новые мины, мы втыкали рядом флажки, обходили их и высматривали следующую.

К исходу второго часа мы насчитали двенадцать таких мин, пометив флажком каждую. Я не только помогал втыкать флажки, но и наносил расположение мин на самодельную схему заминированного участка.

Больше «зубов» не обнаружилось. Мы вернулись к своим и Семенов доложил командиру о проделанной работе. Я показал командиру нарисованную схему. Он вытащил из планшета карту и пометил на ней этот участок.

— Все, братцы, возвращаемся, — сказал Шубин. — Скоро стемнеет.

И в этот момент негромкий, но отчетливо различимый звук, заставил нас обернуться.

Глава 4

Я замер, не делая резких движений. Звук был негромким, но в джунглях, где даже ветер редко нарушает тишину, он считывался отчетливо — шаги. Причем — одного человека, который ступает неуверенно, поминутно останавливаясь, видимо, озираясь.

— Это не солдаты, — тихо сказал я. — Один человек. Походу, местный.

Капитан знаком скомандовал рассредоточиться. Мы бесшумно растворились в зарослях. Я улегся за стволом упавшего дерева, на всякий случай сняв «АК» с предохранителя. Семенов залег справа, Цой — слева, сдернув СВД с плеча.

Громов, хоть и стукач, но боец, видать, опытный — занял позицию за валуном, пулемет наизготовку. Шаги приближались. Я различал уже не только поступь, но и дыхание — тяжелое, с хрипотцой. Не «зеленый берет». Слишком громко дышит.

Из-за поворота тропы показался человек. И в самом деле один. Вьетнамец, в крестьянской одежде, на плече — коромысло с двумя пустыми корзинами. Шел он быстро, но неуверенно, то и дело оглядываясь. За ним никого не было.

Шубин подал знак — не стрелять, хотя никто, вроде, и не собирался, затем кивнул кому-то из нас. Оказалось — пулеметчику. Тот поднялся и вышел на тропу. Заметив его, крестьянин, сначала остолбенел, потом медленно, с явным облегчением, опустил коромысло.

Заговорил быстро, отрывисто, по-вьетнамски, показывая рукой в сторону, откуда пришел. Громов прислушался, нахмурился, потом что-то ему ответил. В итоге, вьетнамец снова подхватил свое коромысло и припустил по тропе в противоположную сторону.

— Что он сказал? — спросил капитан, когда мы выбрались из зарослей.

— Говорит, нга всюду раскидали мины-ловушки, — принялся отвечать пулеметчик. — Вчера подорвались два его соседа. Им оторвало ступни, а знахарь не смог остановить кровь. Оба померли. Я сказал ему, что в сухом русле раскиданы «зубы дракона», чтобы предупредил своих.

— Молодец, — откликнулся Шубин. — Продолжаем движение.

Мы шли еще около часа. Джунгли опять начали редеть, появились скальные выходы. Тропа петляла между валунами, идти стало легче — под ногами не хлюпала гниль, а шуршал сухой песок с примесью мелкого гравия.

Видать, это было тоже самое сухое русло, только с другой стороны. Семенов, как и прежде, шел первым. Миноискатель он уже убрал, здесь, среди камней, толку от него было мало, работал щупом и глазами. Я держался в трех метрах за ним.

За очередным поворотом сапер остановился. Поднял руку. Я замер, снял автомат с предохранителя. Остальные тоже встали, как вкопанные, развернулись, каждый в свою сторону, держа оружие наготове.

Я подошел к Семенову. Он показал на землю. На песке четко отпечатались следы. Опять ботинки с рифленой подошвой — американские джунглевые. Следы шли откуда-то с востока, пересекали тропу и уходили на запад, в сторону гор.

— Свежие, — сказал Семенов. — Час, может два, как прошли.

Он поднял голову, оглянулся на командира. Тот уже подошел, присел на корточки, и внимательно осмотрел отпечатки. Вид у него при этом был как у следопыта из старого фильма. Для меня — старого. Сейчас он может еще даже не снят.

— Двое, — сказал капитан. — Может, трое. Идут без спешки.

— Патруль? — спросил я.

— Скорее — разведка, — ответил Шубин. — Смотрят тропу. Наверняка проверяют, не ходит ли кто… — Он выпрямился, окинул взглядом склон. — Обходим. Следы уходят на запад, а нам на север. Цой, Борисов — прикрываете с флангов.

Мы двинулись дальше, но теперь не по тропе, а правее, по сухому руслу ручья. Камни здесь были крупные, поросшие влажным, впитавшем вечернюю росу, мхом. Идти приходилось осторожно, чтобы не поскользнуться и не загреметь со всей амуницией.

Минут через сорок Семенов снова остановился. На этот раз он не показывал на землю, а просто застыл, вслушиваясь. Я тоже навострил уши. В этих душных зарослях нужно было держать ушки на макушке.

Только не из-за дронов, а по другой причине. И не менее опасной. Как никак в этой стране шла партизанская война, а нас тут как бы не было, поэтому по нам могли сначала пальнуть из зарослей, а потом уже разбираться — в кого?

Сначала я не расслышал ничего нового, окромя птичьего гвалта. Потом уловил легкий шорох. И голоса. Где-то рядом разговаривали тихо, но отчетливо. Вроде, на вьетнамском. Во всяком случае — точно не по-русски и не на английском.

Шубин поднял руку, сжал кулак — стоп. Мы залегли за камнями. Из-за поворота показались люди. Трое. В крестьянской одежде, в соломенных шляпах. За плечами — старые карабины и узлы с бамбуковыми стеблями. Топали не торопясь.

Шубин опустил руку — «свои». Громов тихо свистнул — условный сигнал, вьетнамцы, видать, его узнали, остановились. Один из них, постарше возрастом, отделился, подошел. Пулеметчик вышел ему навстречу.

Они заговорили вполголоса. Я не понимал ни слова — Громов чесал на вьетнамском, крестьянин отвечал. Беседа длилась не больше минуты. После чего пулеметчик, он же переводчик с местного языка, вернулся.

— Это партизаны из отряда товарища Лыу Вьет Тхоанга, — принялся докладывать он. — Говорят, вчера нга прошли над этой тропой на вертолете. Что-то сбрасывали. Они думают, что мины. И еще говорят, что в долине, за перевалом, слышали стрельбу.

— Вертолет сбрасывал, говоришь? — спросил капитан. — Как далеко отсюда?

— Километра два, — ответил пулеметчик-переводчик. — Там протока сухая. Они сказали, что видели, как сверху летели какие-то мелкие штуки.

— Это те самые «зубы дракона», — сказал я. — «BLU-43». Американцы их сбрасывают с вертушек. Мины планируют и рассыпаются по земле. Если то, что мы нашли, лишь часть сброшенного, где-то дальше их должно быть дохрена.

— Надо бы проверить, командир, — проворчал наш сапер.

— Проверим, — ответил Шубин. — Отпусти мужиков, Громов, скажи, чтобы не совались на заминированные участки.

Громов вернулся на тропу, сказал бойцам товарища Лыу Вьет Тхоанга несколько слов. Те покивали коническими шляпами, что-то сказали в ответ и скрылись за камнями, исчезнув так же бесшумно, как появились.

— Они сказали, что обойдут эту тропу стороной, — доложил пулеметчик. — До вечера не будут здесь ходить.

— Значит, у нас есть время, — сказал капитан. — Семенов, Борисов — вперед. Проверяем протоку. Остальные прикрывают.

Мы с Семеновым снова ушли вперед и через полчаса опять вышли к широкому сухому руслу петляющей старицы. Все как обычно. Песок, галька, мох, редкие кусты. Только кое-где виднелись темные пятна — там, где упали и сдетонировали несколько мин.

Не используя ни миноискатель, ни щуп, Семенов принялся обследовать местность едва ли не на четвереньках. Я следовал за ним на почтительном расстоянии. Все-таки этот мужик профи, а я так, прошел общую подготовку.

— Есть, — сказал он через несколько минут. — И еще одна. И еще. Минимум три.

— Немного, — хмыкнул я.

— Пока немного, — уточнил сапер. — Ладно, наше дело сейчас найти их и обозначить.

И он оказался прав, вскоре мы обнаружили этих америкоских сюрпризов столько, что никаких флажков не хватило бы. Так что пришлось зафиксировать их расположение на новой схеме. Закончив, мы вернулись к группе и доложили обо всем командиру.

— Это хорошо, что вы обнаружили мины и зафиксировали их местоположение, но как нам пройти? — спросил он.

— Можно обойти по склону, — ответил Семенов. — Часа два уйдет, не больше.

— Хорошо, — сказал Шубин. — Давайте вперед, во избежание новых сюрпризов.

Мы с сапером полезли первыми, карабкаясь по левому склону, продираясь через редкий кустарник, росший прямиком на камнях. Солнце уже клонилось к закату, но прохладнее пока не становилось. Над горными джунглями висела тяжелая шапка влажных испарений.

Через два часа мы вышли к тому месту, где протока заканчивалась и начиналась тропа, ведущая обратно к базе. Семенов проверил последний участок. Все было чисто. Несмотря на усталость, почуяв отдых, наш маленький зашагал бодрее.

На базе нас встретил сам начальник особого отдела капитан Гусев. Он стоял у штабного бунгало с кружкой в руке и смотрел, как мы подходим. Вся его поза говорила о том, что ничего хорошего он от нас не ждет.

— Ну что? — спросил он, обращаясь к Шубину.

— Три ловушки сняли, — хмуро ответил капитан. — Около дюжины обозначили. Местные говорят, американцы шныряют по тропе. Через пару дней там будет не пройти.

Особист кивнул, потом перевел взгляд на меня.

— А ты, Борисов, как? Устал?

— Нормально, — ответил я.

— Ладно, мойтесь и ступайте на кухню. Завтра после завтрака явитесь на инструктаж.

— Я что-то не понял, Иван, — обратился я к Верещагину, когда мы отошли в сторонку. — Почему этот Гусь здесь командует? Он что, тут главный?

— Нет. Главный у нас полковник Свиридов, но сейчас он в Ханое, а капитан Гусев не только начальник особого отдела, но и его зам по политической части. Вот и командует… Ладно, пошли мыться и жрать…

***

После душа и плотного ужина, мы с радистом засели в моем бунгало с чаем, чтобы потрепаться перед сном. Я все еще не знал многих подробностей о месте и времени, в которых очутился, но расспрашивать напрямую, означало навлечь лишние подозрения.

Поэтому я незаметно для собеседника вел разговор к вопросам меня интересующим, не задавая их в лоб. Тем более, что здоровяк Верещагин оказался на редкость словоохотливым мужиком, так что мне не потребовалось много усилий, чтобы вывести его на откровенность.

— Слушай, Рэм, — сказал он, спустя пару минут трепа ни о чем. — Ты вот спрашивал, как я тут оказался… Дело было три года назад, в шестьдесят пятом. Я тогда еще служил в зенитно-ракетном полку под Свердловском. Считай, только-только училище закончил. Вдруг приказ, ехать в Баку — получать новую технику. Ну поехали, получили. Думали, в родную часть вернемся. Нет, новый приказ, на Капустин Яр, на стрельбы. Отстрелялись, грузят нас вместе с техникой на эшелон и дальше, на восток, через Челябинск и Омск… На дворе зима. Личный состав катит в плацкартных вагонах… А мороз был градусов под сорок. Окна аж заиндевели, а угля почти не давали — интенданты экономили, сволочи.

Он усмехнулся, крутанул кружку, которая в его руках казалась крохотной.

— И что, так и мерзли? — спросил я.

— Не-е, ты слушай… У нас тогда на батарее старшина Панкратов был — мужик с характером. Мы на станции Челябинск Сортировочная встали, ну и он проводника уговорил дверь открыть. Выскочил с понтом, проверить крепление техники на платформах, покрутился там, глядь, на соседних путях полувагон с углем стоит. Старшина не растерялся. Кликнул троих пацанов с каждого вагона, взяли у проводников мешки, ведра… Натаскали угля. На всю дорогу хватило. Утром, правда, на очередном полустанке командир полка построил нас, вызвал из строя старшину и в присутствии всех отчитал, но так только, для порядку. Не наказал даже, потому что сам понимал, что перемерзли бы мы все нахрен без того ворованного уголька.

Я хмыкнул, одобрительно, а радист продолжал:

— А дальше так было… Я ведь еще на первом курсе обженился… Жена у меня тогда беременна была, я ее перед Баку, к матери отправил, в Ангарск. Ну и она в декабре дочку родила, я ее и не видел. И вот проезжаем мы Ангарск. Я дал жене телеграмму, что буду проезжать. Вышел в тамбур, стою, смотрю в окно. Появляется замполит, капитан Сергеев, ухмыляется, гнида. Я сначала и не понял — с чего. А эшелон идет быстро. Вот уже и окраины города показались, а он все не сбавляет. Ну Сергеев цигарку дососал и говорит мне, напрасно, лейтенант, на свидание с семьей рассчитываете, приказ в Ангарске не останавливаться. Меня такая досада взяла, что я ему едва по уху не двинул. Сдержался, неохота под трибунал идти. Прилип к окошку… Вижу вокзал, на первой платформе жену, сестра ее и детская коляска. А поезд летит мимо, не останавливается. Мелькнули они и нет… Вот такая свиданка получилась.

Он замолчал, залпом допил чай, словно водку. Потом заговорил снова:

— Было и смешное. Был у нас комвзвода один… Форменный лунатик. Спал на верхней полке. Ночью вставал, одевался по полной форме, ходил по вагону, отдавал команды, разговаривал с воображаемой женой. Первый раз мы чуть не офигели. Как его комиссия пропустила, если он явно с головой не в порядке. Пришлось комполка отдать приказ двум старшинам за ним присматривать… И ведь что самое интересное, на стрельбах он вел себя как положено… В Забайкалье нас высадили, — продолжал Верещагин, затянувшись сигаретой «Sapa». — Приехал генерал-лейтенант Годун, осмотрел замаскированную технику, велел дополнительно укрыть ее госпитальными палатками. Наш полкан еще спросил у него, типа, зачем нам палатки? А генерал буркнул: «Пригодятся». Потом, помню, в баню нас послали. Заходим, в предбаннике на лавке солдат валяется, говорит, зря приперлись, воды нет, баня не топлена. Зашли мы, грязь жуткая, холодрыга, полотенца валяются, а в шайках остатки воды после помыва предыдущей смены…

— И что, так немытыми и ушли? — спросил я.

— Не, зачем. Приказ следует выполнять. Помылись тем, что в тех шайках осталось.

Я рассмеялся. А радист затянулся, помолчал, потом усмехнулся чему-то своему.

— А самое смешное было потом, — сказал он. — Когда мы к границе подъехали. Забайкальск, помню, холод собачий. Нас в казармы загнали, а потом — переодели. Всю форму велели снять, вместо нее выдали гражданское. Все честь по чести. Пальто, брюки, рубахи, шапки, ботинки утепленные. Мы в полной непонятке. Мы же думали, что раз к границе едем, будем небо Родины защищать… А тут нас огорошили. Оказывается, нас везут интернациональный долг исполнять в Демократическую Республику Вьетнам… Как говорится, через Гоби и Хинган… Китайцы, видите ли, поставили условие, чтобы мы в военной форме через их территорию не ехали. Ну, мы и переоделись. Я выбрал костюм посветлее… Все равно других почти не осталось. Некоторые из офицеров даже прикупили кое-что на свои, потому что везти советские деньги через границу не разрешалось. У меня полтора сотни с собой было, отправил стольник Люське, жене своей, тоже кое-что прикупил… Остались восемь рублей. Думаю, пусть будут, пригодятся.

— А зачем — пригодятся? — спросил я.

— Деньги, Рэмчик, завсегда пригодятся, — ответил Верещагин. — Особенно если у тебя их мало… Короче, оставил я эти восемь рублей. Перед отъездом тот самый генерал-лейтенант нас построил. Напутствовал, говоря про советскую гордость, честь офицера, интернациональный долг коммуниста и все такое прочее. Потом спрашивает: «Трусы среди вас есть?». Все молчат. А он имеет в виду, может, кто хочет отказаться. Годун уже напрямую спрашивает: «Кто не хочет ехать в ДРВ. Шаг вперед!». Двое вышли. Семья, дескать, здоровье, то, сё. Их отпустили. А я, помню, подумал, вот дураки. Такое дело пропустить. Потом, конечно, понял, что они умнее оказались, но я ведь только-только служить начинал, стыдно было сразу в кусты.

Он помолчал, глядя на огонек сигареты, и снова заговорил:

— Посадили нас в вагоны. Окна шторками закрыли. Едем ночью. На границе — перестановка. Вагоны наши на китайскую колею переставляли. Почти четырнадцать часов эта канитель тянулась. Мы сидели, как мыши в норе. Спали не раздеваясь. Утром пришла женщина-таможенник. Спрашивает: «Оружие есть?» — «Нет». «Деньги советские есть?». Я поднял руку, у меня восемь рублей. Она выписала разрешение и сказала — сохрани, пригодятся. Смешно, правда? Восемь рублей, а целый документ.

Я хмыкнул.

— И что, пригодились?

— Пока — нет, — вздохнул Верещагин. — Когда вернусь в Союз, куплю на них что-нибудь дочке, на память.

Он докурил, затушил окурок о подошву.

— А как ты из ракетчиков в спецназ угодил? — спросил я.

— Это длинная история, как-нибудь потом расскажу, — сказал он. — Всякое с человеком случится может, особенно когда он далеко от дома.

Я молча кивнул. В словах Верещагина было что-то такое, что не требовало ответа. Мы сидели под навесом, слушали ночные джунгли, и каждый думал о своем. А потом он ушел к себе, а я завалился спать.

***

— Так, новички, — сказал Гусев, окидывая взглядом собравшихся под навесом после завтрака. — Я понимаю, что некоторые из вас уже успели понюхать пороху в этих местах, но есть те, кто прибыл недавно. И я хочу, чтобы вы поняли — здесь, в джунглях, знание местности — это не просто географическая справка. Это вопрос жизни.

Он развернул карту, приколотую к бамбуковой стенке. Взял указку — обычную палку, обструганную ножом, продолжил:

— Мы находимся в провинции Бакзянг. Это предгорный район. На севере — горы, на юге — долина реки Красная. Прямо сейчас мы сидим примерно в центре этого «веера». Две горные цепи, Донгчиеу и Бакшон, сходятся на юго-западе, расходятся на северо-восток. Между ними — как раз наша территория. Передвигаться пешком здесь можно только двумя путями — либо через долину, либо через перевалы. И то, и другое — рискованно.

Гусев ткнул палкой в верхнюю часть карты.

— Донгчиеу — восточный хребет, граница с провинцией Куангнинь. Высота перевалов от трехсот до девятисот метров над уровнем моря. Самая высокая точка — гора Йенты, тысяча шестьдесят четыре метра. Там, наверху, заповедник. Девственный лес Кхеро — семь тысяч сто пятьдесят три гектара. Лес — это хорошо и плохо одновременно. Хорошо, потому что есть где спрятаться. Плохо. потому что там водятся такие твари, что вы не поверите. Двести тридцать шесть видов деревьев, двести пятьдесят пять видов лекарственных трав, тридцать семь видов крупных животных, семьдесят три вида птиц. И восемнадцать видов пресмыкающихся. Кобры, крайты, гадюки, питоны. И это не считая сколопендр, пауков и прочей мелкой, но ядовитой дряни…

Он перевел указку на северо-западную часть карты, сообщил:

— Хребет Бакшон — это уезд Йентхе. Перепады высот от трехсот до пятьсот метров. Склоны пологие, с выпуклостью наружу. Казалось бы, легкий маршрут, но именно поэтому там чаще всего и ставят ловушки. Американцы знают, что мы предпочитаем нелегкие пути. Поэтому там всюду мины, засады, патрули.

Особист бросил на стол указку, скрестил руки на груди.

— Запомните главное, товарищи. Джунгли здесь — не просто лес. Это враг, который не спит, не дышит, не говорит, но все видит и слышит. Местные крестьяне знают каждую тропинку. Партизаны — каждую пещеру. А вы — не местные. Поэтому прежде чем сунуть нос в лес, изучите карту. Вопросы?

Я не стал спрашивать ни о чем. Не потому, что особист мне был поперек горла, просто лекция его оказалась поверхностной. Признаться, ожидал большего. Хотелось бы узнать о тактических приемах противника и методах противодействия ему.

— Хорошо, — не дождавшись вопросов, произнес Гусев. — Продолжайте несение службы.

Он развернулся и отправился в свое бунгало, оставив новичков одних с картой, висящей на стене. Я первый к ней подошел, внимательно разглядывая и запоминая каждый хребет и речную излучину.

— Ну, что скажешь, Рэмчик? — спросил Верещагин, когда я вышел из-под навеса под палящие лучи тропического солнца.

— Что скажу, — ответил я. — Я думал, будет лекция о международном положении.

— Наслушаешься еще, — усмехнулся радист, уловив мою иронию.

— Кто здесь Борисов? — окликнул нас парень с толстой почтальонской сумкой через плечо.

— Я Борисов, — ответил я.

— Пляши, лейтенант, — заулыбался он. — Тебе письмо из Союза!

Глава 5

«Милый Рэмушка, — писала незнакомая мне женщина. — Не знаю, где отыщет тебя мое письмо, но, надеюсь, что все-таки отыщет, а не затеряется в неизвестности. Сообщаю тебе, что у нас все по-прежнему. Мама все также хворает, опасаюсь за нее, хотя врачи не говорят ничего определенного. В библиотеке у нас тоже ничего не изменилось. Сидят три старые девы и одна счастливо замужняя, да каталожные карточки перебирают. Погода стоит сухая, солнечная. По ночам зарницы в полнеба. Очень скучаю по тебе, родной мой. И беспокоюсь. Как ты там? Подходит ли тебе климат? Нормально ли ты питаешься. Очень люблю. Маша»

Так, судя по «скучаю… люблю», письмо жены моего предшественника. О чьей матери речь, непонятно. Возможно, что — о теще. Адрес отправителя: «Новосибирск. Советская улица, до 15, кв. 7».

Что делать? Не отвечать? Глупо. Эта библиотекарша Маша начнет дергаться, отправлять запросы командиру части в Союзе, где служил мой предшественник. Командир, само собой, обратиться в Минобороны, тем запросят командование, размещенное в Ханое.

Дойдет до въедливого особиста Гусева, и это даст тому лишний повод для подозрений в мой адрес. А мне еще вживаться и вживаться в новую обстановку. И совершенно незачем создавать себе лишние проблемы.

Я еще раз перечитал письмо. Потом аккуратно сложил, сунул в карман. Можно сразу не отвечать, но с другой стороны, чего тянуть? Правда, есть одна проблема. Почерк у нас с тем Борисовым, наверняка, разный. Напиши я письмо лично, Маша, сто процентов запаникует.

А зачем — лично. Надо попросить кого-нибудь, сославшись, скажем, на растяжение кисти правой руки. Выглядит правдоподобно, и в то же время будет решена задача не выдать себя на пустяке. И опять же, женщина лишний раз не станет страдать.

Я дернул молодого письмоносца, который раздавал письма моим новым товарищам. Пацан подбежал ко мне, преданно пожирая глазами. Походу, спецназовцы здесь ходят в героях, а может это за моим предшественником шлейф славы тянется.

— Слушай, малой, — обратился я к нему. — Жене надо ответить, а я, как назло, правую кисть потянул. Напишешь под диктовку?

— Есть, написать под диктовку, товарищ лейтенант! — откликнулся тот и кинулся в «красный уголок», которым на базе служил специальный навес.

Едва он устроился с бумагой и ручкой за столом, как я начал диктовать ответное послание. Само собой, обдумывая каждое слово. Нельзя было проколоться на незнании деталей, поэтому в подробности я решил не вдаваться. В итоге вышло следующее:

«Маша, здравствуй. Извини, что пишу не сам. Слегка растянул кисть, вот и попросил товарища. Письмо твое получил, хоть оно и не сразу дошло — почта здесь ходит долго. Жив, здоров, кормят нормально, к климату привык уже. Маме привет. Береги ее и себя. Передавай привет также своим библиотечным старым девам. Скучаю. Люблю. Пиши, буду ждать. Не обещаю, что буду отвечать часто. Служба. Целую. Твой Рэм.»

Я перечитал. Коротко, скупо, и вместе с тем тепло. Достаточно, чтобы не вызвать подозрений ни у нее, ни у военной цензуры. Вернул письмоносцу. Тот запечатал конверт, написал адрес и кинул в небольшой ящик, висящий тут же.

По крайней мере, теперь я знал, что у моего предшественника была жена. Теперь она моя, но так как нас разделяют тысячи километров, можно не беспокоиться о выстраивании отношений с совершенно чужим человеком. А дальше будет видно.

Мне бы сейчас точнее сориентироваться по времени, в котором меня угораздило очутиться. Для этой цели вполне годились газеты, что лежали в «красном уголке». Все они были, разумеется, советскими. Я взял первую попавшуюся.

Это оказалась «Правда», за 21 августа 1968 года. На первой же странице я увидел заголовок крупными буквами: «ЗАЯВЛЕНИЕ ТАСС». Тэ-кс, и о чем же заявляет Телеграфное агентство Советского Союза?

«ТАСС уполномочен заявить, что партийные и государственные деятели Чехословацкой Социалистической Республики обратились к Советскому Союзу и другим союзным государствам с просьбой об оказании братскому чехословацкому народу неотложной помощи, включая помощь вооруженными силами.

Это обращение вызвано угрозой, которая возникла существующему в Чехословакии социалистическому строю и установленной конституцией государственности со стороны контрреволюционных сил, вступивших в сговор с враждебными социализму внешними силами.

События в Чехословакии и вокруг нее были неоднократно предметом обмена мнениями руководителей братских социалистических стран, включая руководителей Чехословакии. Эти страны едины в том, что поддержка, укрепление и защита социалистических завоеваний народов является общим интернациональным долгом всех социалистических государств.

Дальнейшее обострение обстановки в Чехословакии затрагивает жизненные интересы Советского Союза и других социалистических стран, интересы безопасности государств социалистического содружества. Угроза социалистическому строю в Чехословакии представляет собой вместе с тем угрозу устоям европейского мира.

Советское правительство и правительства союзных стран — Народной Республики Болгарии, Венгерской Народной Республики, Германской Демократической Республики, Польской Народной Республики, исходя из принципов нерасторжимой дружбы и сотрудничества и в соответствии с существующими договорными обязательствами, решили пойти навстречу упомянутой просьбе об оказании братскому чехословацкому народу необходимой помощи.

Это решение находится в полном соответствии с правом государств на индивидуальную и коллективную самооборону, предусмотренным в союзнических договорах, заключенных между братскими социалистическими странами.

Оно отвечает также коренным интересам наших стран в отстаивании европейского мира против сил милитаризма, агрессии и реванша, не раз ввергавших народы Европы в войны.

Советские воинские подразделения вместе с воинскими подразделениями названных союзных стран 21 августа вступили на территорию Чехословакии. Они будут незамедлительно выведены из ЧССР, как только создавшаяся угроза завоеваниям социализма в Чехословакии, угроза безопасности стран социалистического содружества будет устранена и законные власти сочтут, что в дальнейшем пребывании там этих воинских подразделений нет необходимости.

Предпринимаемые действия не направлены против какого-либо государства и ни в какой мере не ущемляют чьих-либо государственных интересов. Они служат цели мира и продиктованы заботой о его укреплении.

Братские страны твердо и решительно противопоставляют любой угрозе извне свою нерушимую солидарность. Никому и никогда не будет позволено вырвать ни одного звена из содружества социалистических государств…»

— Я смотрю, ты «Правду» читаешь? — окликнул меня знакомый голос.

Я нехотя поднял голову. Ну конечно передо мною стоял Громов. Весь такой до тошноты правильный и уверенный в своем праве стучать на товарищей. Запустить бы в него табуреткой, чтобы стереть его наглую ухмылку.

— Ты же комсомолец, Борисов, верно? — спросил он.

— Для вас я — лейтенант Борисов, сержант, — отрезал я.

— Виноват, товарищ лейтенант! — сразу подобрался пулеметчик. — Разрешите обратиться?

— Разрешаю.

— Как комсорг базы, предлагаю вам выступить на ближайшем собрании с докладом о положении в братской Чехословакии.

— Да пошел ты, — сказал я и, бросив газету на стол, покинул «красный уголок».

Вышел из-под навеса, и липкая влажная жара снова окутала меня, будто мокрое одеяло. Громов остался там, в тени. Я чувствовал его ненавидящий взгляд, щекочущий мне спину, но не обернулся. Пусть скрежещет зубами, скорее сотрет.

На крыльце штабного бунгало курил Шубин, щурясь на солнце. Увидев меня, кивнул. Я понял, что нужен ему и не торопясь подошел. Будь, что срочное, кивком бы дело не кончилось. В армии срочно, как правило, означает, еще вчера.

— Отдохнул на лекции замполита, Борисов, — сказал он без тени иронии, — и заходи.

Он бросил окурок в урну и шагнул в бунгало. Я последовал за ним.

Внутри было темно и душно, единственный вентилятор под потолком лениво гонял мух. Капитан подошел к столу, развернул карту.

— Помнишь американскую базу в ущелье? — спросил он.

— Помню, — сказал я.

— По сведениям партизан, туда прибыла группа американских военных и не с голыми руками. Возможно, это просто военные советники с оборудованием, но скорее всего, они готовят новую пакость. Мы должны знать, кто они, что привезли и куда собираются двигаться дальше. Задача — подобраться к американской базе как можно ближе, осмотреть позиции, оценить численность, вооружение, систему охраны. Никаких контактов, никакого шума. Только наблюдение.

Я молча смотрел на карту. Тропа, по которой мы шли, вела прямо к ущелью. С другой стороны возвышался хребет, за которым пролегала протока с «зубами дракона». Обходной маршрут имелся, но по нему было долго топать.

— Сколько у меня времени на выполнение задания? — спросил я.

— До темноты три часа. Дойдешь, заляжешь, будешь ждать. Как стемнеет, подойдешь как можно ближе. В два часа ночи — отход. К шести утра ты должен быть на базе.

— Кто со мной? — спросил я, заметив, что командир употребляет единственное число.

— Никого, — сказал Шубин. — Ты идешь один. Семенов понадобился на другом направлении, Верещагин будет поддерживать с тобой связь. Громов остается здесь — нечего ему лишний раз маячить у тебя на глазах. Цой прикроет тебя при возвращении. Все остальное — твоя работа… Вот, возьми.

Он протянул мне подсумок, в котором лежало что-то увесистое. Я открыл, посмотрел. Судя по виду, это была компактная УКВ-радиостанция «Р-105М». По нынешним временам, легкая, на транзисторах, с питанием от батарей.

Дальность, если мне не изменяет память, до пяти километров в лесистой местности. Выходит, на базе Верещагин будет дежурить возле такой же, только с усилителем, и станет держать канал открытым.

Если попаду в переделку и успею ему сообщить об этом, он сможет вызвать подмогу. Это, конечно, несколько облегчает выполнение задачи, но в основном придется рассчитывать только на себя, как и положено в одиночном рейде.

В общем, решение командира правильное. Один человек производит меньше шума, что снижает шансы на то, что противник заметит и поднимет тревогу. Гусев наверняка был против, но капитан, видимо, настоял. Я взял карту, пробежал пальцами по маршруту, запоминая его.

— Буду готов к выходу через полчаса, командир, — сказал я.

— Получи сухпай, воду, но бери только необходимое. Рация уже настроена на нужную частоту, остается только включить… Придумай себе какой-нибудь позывной.

— Рэмбо, — не задумываясь, ответил я.

— Рэм-Бо, — повторил капитан. — В смысле — Рэм Борисов?.. А что, звучит неплохо. А у твоего дружка позывной «Вереск».

Я вышел из штаба и направился к своему бунгало. Надо было получить сухой паек и флягу с питьевой водой, которая здесь, несмотря на наличие собственного колодца, была на строгом учете. А у старшины Сидорчука зимой снега не выпросишь.

Через тридцать минут я был готов к выходу на задание. Шубин проверил мою экипировку и даже хрестоматийно приказал попрыгать. А также сказал, что Цой уже ушел вперед и должен был занять позицию на южном склоне, чтобы прикрыть меня при отходе.

— Удачи, Борисов, — напутствовал меня капитан на прощанье.

Я откозырял, развернулся и зашагал в джунгли. Двигался быстро, но осторожно. Первый километр прошел по знакомой тропе. Второй преодолел правее нее, пробираясь через редкий кустарник.

Где-то вдалеке послышался гул вертолетного двигателя, но быстро стих. Через час я вышел к каменистому гребню, с которого мы с капитан разглядывали амерскую базу. Залег, прижался к камням, развернул карту. Потом глянул на часы. До темноты оставался еще час.

Достал флягу, сделал пару глотков. Джунгли постепенно затихали. Угомонились дневные птицы, взлетели ночные. Внизу, в ущелье, зажигались огни. Американцы готовились к ночевке, не слишком маскируясь. У нас на базе после захода солнца лишнего огонька не увидишь.

Я лежал на гребне, вжимаясь в нагретый за день камень, и смотрел вниз. Солнце уже коснулось вершин, тени поползли по ущелью, но света еще хватало, чтобы разглядеть детали. Американцы не особенно прятались.

Две вертушки на площадке, четыре бунгало, одно крупнее остальных, видать, штабное. Антенна дальней связи, дизель-генератор, пара грузовиков, замаскированных сетями. Ну и люди, конечно. Америкосы, как они есть. Не пуганные еще что ли.

Я насчитал четырнадцать, как говорят, вьетнамцы, нга. Скорее всего, их было больше. Прятались от жары в бунгало. Охрана — два поста, один у входа в ущелье, второй у вертолетной площадки.

Стерегут лениво, не ожидая гостей. Странная война. У нас на передке наемники ныкались, как крысы. А эти, видать, чувствуют себя полноправными хозяевами. Джунгли и посевы травят, тропы минируют. Эх, сюда бы пару минометов…

Вдруг из штабного бунгало показались трое. Один был в полевой форме «джи ай», знаков различия не разглядеть, двое в гражданском, но, судя по выправке, тоже вояки. Они о чем-то оживленно талдычили, размахивая руками, потом один указал рукой на север, в сторону перевала.

Направление я запомнил. Потом эти трое ушли внутрь, и больше я их не видел. Переключился на грузовики. В кузове одного, походу, были ящики. Много. Армейские, стандартные, зеленые.

Маркировки не разобрать, но если судить по размеру, или боеприпасы, или какое-то снаряжение. Может, снаряды с той химической дрянью, которой они убили зелень, а может, что-нибудь новое, чего из наших никто еще не видел. Это и нужно было выяснить.

Я достал из подсумка рацию, включил. Верньер настройки трогать не стал, чтобы не сбить выставленную частоту. Поднес трубку к уху, послушал шорох в наушнике. Коротко нажал тангенту, проверил связь.

— Это Рэмбо, прием, — сказал я вполголоса.

— Рэмбо, это Вереск, — ответил Верещагин, и голос его звучал отчетливо, будто он стоял рядом. — Слышу тебя хорошо.

— Наблюдаю базу. Две машины, четыре бунгало, две «вертушки». Охрана — два поста. Возможно, внутри еще люди. Груз — ящики, зеленые, стандартные. Количество — около двадцати. Характер груза определить не могу.

— Понял, Рэмбо, — ответил Верещагин.

— Жду, пока стемнеет. Попробую подойти ближе.

— Принял. Не забудь, в два часа — отход. Отбой.

Я отключил рацию, убрал в подсумок. В джунглях темнело быстро. Тени слились с сумраком, размыв подробности, и мир превратился в серый, однородный фон. Я ждал, пока последние отблески заката погаснут за хребтом.

Потом поднялся, проверил оружие, и начал спускаться с гребня. Шел медленно, бесшумно, ступая по камням, избегая сухих веток, присутствие которых скорее угадывал, нежели видел.

Похоже, мое сознание отлично приноровилось к чужому телу, благо его рефлексы совпадали с теми, что в прошлой жизни укоренились в моих мышцах. Внизу, в ущелье, горели огни — американцы не жалели керосина. Слышались голоса, смех, музыка.

Я залег за большим камнем в сотне метров от крайнего бунгало. Отсюда были видны ящики в грузовике — даже в темноте можно было разглядеть маркировку, если подойти ближе. Я решил рискнуть.

До грузовика было метров пятьдесят. Я переполз за валун, потом за куст, потом — еще ближе. Теперь я видел маркировку — английские буквы, цифры, и рядом — красную полосу. Опасный груз… CS-RIOT, LOT 427-67 U.S., ARMY CHEMICAL CORPS.

«Си-Эс-Райот» — слезоточивый газ. Насколько я помнил, амеры активно использовали его во Вьетнаме для выкуривания партизан из туннелей и убежищ. Зафиксировав это, я точнее посчитал ящики, потом медленно, так же бесшумно, начал отползать назад.

В этот момент за спиной кто-то кашлянул. Я застыл, стараясь не шелохнуться. Кашель повторился, но уже с явной хрипотцой. Я медленно повернул голову. В трех метрах, прислонившись к дереву, стоял американец.

Амер курил, глядя куда-то в сторону базы, и меня не видел. Я лежал в густой тени, под нависшим камнем, и почти сливался с землей. Докурив, он затушил окурок о ствол, зевнул, и побрел обратно — к бунгало, к огням.

Прошел мимо меня в двух шагах. Я не дышал, пока его топот не затих в темноте. Медленно и беззвучно выдохнул. Отполз еще на двадцать метров, поднялся, и быстрым шагом двинулся к гребню. Назад, на базу.

Я прошел уже около ста метров, когда услышал звук. Не шаги — что-то другое. Тихое, ритмичное постукивание, будто кто-то бил палкой по дереву. Я замер, прислушался. Стук повторился, но уже ближе.

И следом — голоса. Негромкие, но отчетливые. Двое. Может, трое. И они двигались в мою сторону. Я присел за стволом упавшего дерева, снял автомат с предохранителя. Судя по звуку, они шли по тропе, которая пересекала мой маршрут.

Если я пойду прямо, мы столкнемся. Если обойду — потеряю время и рискую не уложиться в заданное время. Я выбрал третий вариант. Остался на месте, затаился. Пусть пройдут мимо. Голоса приближались.

Я слышал обрывки фраз. Говорили по-английски, но с акцентом. Не американцы. ВСРВэшники. Проводники или разведчики. Они шли не спеша, переговариваясь, иногда останавливаясь. Похоже, проверяли ловушки или просто патрулировали.

Эти двое прошли метрах в пятнадцати от меня. Я не двигался, даже не дышал. Один из них остановился, закурил. Я видел его силуэт в просвете между деревьями. Он что-то сказал своему напарнику, тот ответил коротко, и они пошагали дальше, стуча палками по земле.

Подождав еще минуту, я медленно поднялся. Теперь надо было идти быстрее, но без шума. Сменил маршрут, обойдя то место, где они останавливались, и двинулся в обход, по более крутому склону.

Камни шевелились под ногами, но я успевал притормаживать, не давая им скатиться вниз. Через полчаса я был на гребне. Здесь можно было перевести дух. Включил рацию, нажал тангенту.

— Рэмбо — Вереску. Прием.

— Вереск на связи, — ответил Верещагин. — Слышу тебя.

— У янки на базе ящики со снарядами или баллонам со слезоточивым газом.

— Понял тебя, Рэмбо, — откликнулся радист. — Что-нибудь еще?

— На обратном пути встретил патруль. Двое ВСРВэшников. Прошли мимо, меня не заметили, но они могут вернуться. Буду менять маршрут.

— Понял. У тебя есть время. Цой уже на позиции, прикроет при отходе. Возвращайся.

— Принял. Отбой.

Я убрал рацию, достал флягу, сделал глоток. Воды оставалось мало, но на обратную дорогу должно хватить. Проверил оружие, повесил автомат на шею и начал спуск, который оказался сложнее подъема.

Камни были влажными от росы, подошвы скользили. Я несколько раз чуть не упал, но каждый раз успевал зацепиться за куст или корень. Внизу, в темноте, слышались звуки, работал дизель, неслись звуки рок-н-ролла. Амеры продолжали веселиться.

Я вышел к подножию гребня, где начинался редкий кустарник. До базы оставалось около трех километров. Я ускорил шаг, но через несколько минут снова услышал голоса. Теперь они звучали впереди.

Те же двое ВСРВэшников? Или это другие? Выяснять не стал. Свернул вправо, в густые заросли, и залег. Разговаривающие прошли стороной, не задерживаясь. Похоже те же. Снова пересеклись наши дорожки.

Подождал еще минуту, потом двинулся дальше. Теперь я шел не по тропе, а параллельно ей, через чащу. Это было медленнее, но безопаснее. Ветки хлестали по лицу, липкая паутина цеплялась к носу, ушам, щетине на подбородке, но я не останавливался.

Когда я вышел туда, где меня должен был ждать Цой, то сразу же услышал тихий свист. Остановился. Из кустов показалась фигура. Даже в кромешной тьме я узнал нашего снайпера. Тот сидел на корточках с винтовкой Драгунова в руках.

— Чисто, — сказал он. — Проходи.

Я кивнул, прошел мимо него, не останавливаясь. До базы оставалось меньше километра. Цой останется здесь до утра, прикрывая мое возвращение. И это не столько забота о моей персоне, сколько суровая необходимость не допустить, чтобы я привел с собой «хвост».

Успел сделать шагов триста, когда позади меня раздался шум, заставивший меня на мгновение замереть. В ночной тишине, когда умолкли лесные звери и птицы, даже тихие звуки привлекают внимание. А уж тем более такие...

Я слышал сопение и возню борющихся людей.

Глава 6

Я бросился на звук.

Позади меня оставался товарищ и просто так уйти я не мог.

В то же время очертя голову тоже кидаться не стоило. Проскользнув сквозь кустарник, я увидел клубок тел, катающихся посреди небольшой полянки, неподалеку от места засады снайпера.

Взошла луна и озарила место схватки. Первое, что я заметил — это валяющуюся в стороне СВД. И еще ВСРВэшника, который почти ползком подбирался к ней. Я подхватил винтовку, пинком отбросил подкрадывающегося к ней азиата.

Тот завизжал и откатился в кусты. Я схватил второго ВСРВэшника за шиворот и сдернул с Цоя. Снайпер поднялся, растирая шею. Походу, этот мелкий азиатский клещ пытался его задушить. Я кинул Драгуновку товарищу, встряхнул пленного.

— Who are you, answer me now! — потребовал я.

— Quân lực Việt Nam Cộng hòa, — пролепетал он по-вьетнамски.

— You don’t understand English, — усмехнулся я. — And what if I cut you down like a dog?

— Excuse me, sir! — тут же исправился ВСРВэшник и продолжил, глотая слова и артикли. — Am a soldier Army Republic of Vietnam, and I was fulfilling my duty.

— Что он болтает? — спросил Цой, держа винтарь наизготовку.

— Что он боец армии Южного Вьетнама и исполняет свой долг.

— Еще бы, — хмыкнул снайпер. — Он меня чуть не задушил, вцепился как клещ.

— Да, серьезные ребят…

Я не договорил, свистнул воздух и в правое плечо мне вонзился нож. Сухо щелкнул выстрел и из кустов вывалился второй азиат. Цой подскочил к нему, ногой перевернул тело.

— Готов!

Первый ВСРВэшник попятился, держа лапы в гору. Я выдернул клинок из своего плеча. Хлынула кровь. Снайпер, закинув винтовку за спину, достал из подсумка перевязочный пакет и умело наложил кровоостанавливающую повязку.

— Возвращаемся, — приказал я, как старший по званию. — Этого берем с собой.

Мы двинулись обратно. Пленный шел между нами, опустив голову, иногда спотыкаясь о корни. Цой сжимал винтовку, то и дело оглядываясь. Я чувствовал, как под повязкой пульсирует плечо, но боль была терпимой, привычной.

— Далеко еще? — спросил Цой.

— Километр, — ответил я. — Если не тормозить.

Пленный что-то пробормотал по-вьетнамски, но я не стал вслушиваться. Не до него. Мы вышли на тропу, ведущую к базе, когда за спиной раздался хруст ветки. Цой резко развернулся, вскинул винтовку. Я тоже замер, но звук не повторился. Видать, зверь какой-то.

— Показалось, — сказал я. — Идем.

Когда показались огни базы, я выдохнул. Встретил нас постовой, сначала как положено: «Стой кто идет!», а потом узнал и даже коротко перекинулся парой слов с Цоем, старым знакомцем, затем кивнул на пленного.

— В особый отдел ведете? — спросил он. — Давайте, Гусь таких любит допрашивать.

Гусев встретил нас у своего бунгало, словно заранее поджидал. Увидев, что мы ведем пленного, отбросил окурок и вошел в домик. Когда мы ввели туда ВСРВэшника, капитан уже сидел за столом, перед ним лежала раскрытая папка с чистым листом.

— Ну и кого вы привели, Борисов? — равнодушно осведомился он.

— Говорит, что солдат армии Южного Вьетнама, — ответил я. — Пытался задушить Цоя. Его напарник метнул в меня ножом. Пришлось пристрелить.

Особист посмотрел на пленного, тот стоял, опустив голову, потом перевел взгляд на меня. И во взгляде этом не было ничего хорошего. Нетрудно было представить, какие мысли крутились в его службистской голове. ВСРВэшник его не интересовал, а вот я — да.

— Пусть назовет свое имя и звание, — потребовал капитан.

Я перевел вопрос. Пленный поднял голову, взглянул на Гусева и сказал несколько слов на ломаном английском. Я сразу отметил, как заученно звучат его слова. Похоже, этот ВСРВэшник их отрепетировал заранее.

— Он говорит, что он разведчик, солдат первого корпуса Вооруженных сил Республики Вьетнам. Получил приказ патрулировать тропу. Говорит, что не знал, что мы советские.

Гусев усмехнулся.

— Все они так говорят, — сказал он. — Спроси его, почему он, солдат первого корпуса ВСРВ, оказался так далеко от границы с Южным Вьетнамом?

Я перевел. Ответ пленного не удивил ни меня, ни особиста. Азиат твердил, что ничего не знает, лишь выполняет приказы. Капитан отмахнулся. Вызвал по внутреннему телефону конвой. ВСРВэшника увели.

— Разрешите идти, товарищ капитан? — спросил я.

— Да, Борисов, — нехотя откликнулся он. — Ступай в медсанбат, коли ранен. Потом зайдешь, доложишь подробности своего рейда. Шубин говорит, что ты что-то интересное углядел на американской базе.

— Так точно, товарищ начальник особого отдела.

Я откозырял и направился к медпункту. Майор медслужбы уже ждал. Походу, Цой успел его предупредить. Военврач усадил меня на табурет, взял ножницы из стерильного бокса, принялся аккуратно срезать бинты.

— Та-ак, батенька, давайте-ка посмотрим, что тут у вас… Кровищи-то, кровищи… — сказал он, аккуратно снимая пропитанную кровью повязкой. — Это что такое!

Я скосил взгляд. Раны почитай и не было. Кровь была, но уже подсохшая, схватившаяся корочкой, но когда доктор аккуратно протер ваткой, пропитанной спиртом, на плече обнаружился свежий, ровный шрам. Кожа вокруг него была гладкой, без следов воспаления.

— Как это понимать? — спросил врач, проведя пальцем по шраму. — Цой сказал, что вас ранили ножом в плечо около часу назад. Да и по шраму видно, что имело место проникающее ранение, но минимум месячной давности… Хотя кровь подсохла только-только… Ничего не понимаю.

Я понимал не больше его, но сразу вспомнил изуродованные, уже тронутые гниением кисти рук, увиденные мною, когда я очнулся на дереве. Тогда мне показалось, что лишь галлюцинация, вызванная стремительным и необъяснимым перебросом сознания в чужое тело.

Теперь выходит, что это не глюк, а особенность моего нового организма, либо присущая ему с рождения, либо приобретенная в тот момент, когда в него вселился полный тезка, только 1998 года рождения.

— Ничего не понимаю, — повторил майор медицинской службы. — Кто вам наложил повязку?

— Рядовой Цой, товарищ военврач, — сказал я. — Перевязал сразу после получения ранения.

Врач покачал головой, внимательно осмотрел, даже ощупал мое плечо, время от времени спрашивая, не больно ли мне. Мне не было больно. Я несколько раз напряг и расслабил мышцы плеча. Ни неприятных ощущений, ни скованности.

— Странно, — сказал он. — Очень странно… И на кистях у вас кожа, почти как у ребенка… А может вы меня разыгрываете, молодой человек?.. В таком случае, я буду вынужден написать рапорт вашему начальству.

— Никак нет, товарищ майор медицинской службы. Возможно, у меня такая индивидуальная реакция, — сказал я спокойно. — Ускоренное заживление.

— Так не бывает, — возразил военврач, но продолжать не стал, лишь наложил свежую повязку, больше для вида, чем по необходимости. — Отдыхайте, — сказал он, потуже затягивая совершенно в данном случае бесполезные бинты. — Я еще осмотрю вас через несколько дней. Если откроется кровотечение, немедленно ко мне.

— Благодарю вас, товарищ военврач.

Я вышел из медпункта, чувствуя, как под новой повязкой едва заметно зудит кожа. Рана зажила. Слишком быстро. В прошлой жизни такие вещи мне встречались лишь в фантастических романах. Неужели на мне теперь и впрямь все будет заживать, как на собаке?

Направился к штабному бунгало, чтобы лично доложить командиру о результате разведки. Шубин поднялся мне на встречу. Видать, ему тоже уже сообщили о моем ранении. Я вытянулся по стойке смирно.

— Разрешите доложить, товарищ капитан!

— Ладно тебе, — отмахнулся он. — Как рука?

— Все в порядке. На мне все быстро заживает.

— Хорошо. Даю тебе три дня на поправку.

— Есть, три дня на поправку, — откликнулся я. — А в город можно?

— В Бакзянг? — переспросил Шубин. — Ладно, подумаю… Пока же расскажи, что ты там у американцев обнаружил.

***

Вечером мы сидели под навесом, пили чай. Верещагин, как всегда, держал кружку обеими руками, будто грелся, хотя жара не спадала даже ночью. Такие посиделки стали у нас входить в привычку. Развлечений-то мало. Книги и кино и то, когда привезут.

— Ты спрашивал, как я оказался в спецназе, — сказал связист. — Я ведь был связистом в зенитно-ракетном дивизионе, когда меня сюда в шестьдесят пятом отправили… Стояли под Ханоем, прикрывали столицу с южного направления. Работали на «С-75 „Двина“». Тогда американцы здорово нас доставали. Особенно в шестьдесят седьмом. Налеты каждый день, случалось, по три-четыре волны. «F-105», «F-4», «A-6». Иногда до полусотни самолетов за раз. Помню один день особенно… Конец октября… Нам дали целеуказание — идет большая группа с юго-востока. Мы вышли в эфир, захватили цель. «Пуск!» — и ракета пошла. Я был в аппаратной, обеспечивал связь между расчетами. И тут — взрыв. Сначала оглушило, потом темнота… Очнулся уже в госпитале. Ребята после сказали, что американцы отработали по нашей позиции парой «F-4». Сбросили кассетные бомбы. Двое бойцов из вьетнамцев погибли, пятерых ранило. Меня контузило. Слышал я тогда плохо, неделю почти ничего не разбирал. Думали, что насовсем… В Ханойский госпиталь отправили. Там и наши врачи были, и вьетнамские. Возились со мною, как с дитем малым… С месяц, наверное, провалялся. За это время из Союза мне прислали замену — другого СВС. Меня же хотели отправить на Родину, списать по здоровью.

Я не перебивал. Верещагин закурил, выдохнул дым в сторону джунглей.

— А Шубин тогда как раз группу набирал. Ему нужен был радист — физически крепкий, выносливый, чтобы рацию таскать и в джунглях не скисать. Узнал про меня, приехал в госпиталь. Посмотрел на меня, потолковал с врачами. «Слышишь?» — спрашивает. «Слышу», — отвечаю. «Ноги целы?» — «Целы». — «Руки?» — «Руки тоже». Он усмехнулся, хлопнул меня по плечу: «Будешь радистом в моей группе».

— А как же контузия? — спросил я.

— Контузия контузией, — ответил Верещагин. — А дело — делом. К тому же я кое-что смыслю в шифровальном деле, со школы увлекался, для разведки самое то… Думаю, Шубину это и глянулось, а не только мои руки-ноги… Он не просто радиста искал — он искал человека, который понимает в системе радиоперехвата. А я понимаю.

Он докурил, затушил окурок.

— Так я и остался в группе. Вместо того чтобы на Родину ехать — пошел в спецназ. И не жалею. Мужская работа. И она мне по душе.

Я молчал, глядя на тени, пляшущие в свете керосиновой лампы. Верещагин-то оказался не просто радистом, здоровенным, как медведь. Он человек с начинкой. Стоит к нему приглядеться. Пока не знаю, для чего, но пригодится.

— А еще, — добавил он, усмехнувшись, — в спецназе кормят лучше. И рация у меня теперь не в полтонны весом. Так что я в выигрыше.

— Слушай, давно хотел спросить, — проговорил я. — Почему американцы держат свою базу у нас под носом и мы их не накрыли до сих пор?

— Это только кажется, что — под носом, — хмыкнул он. — А на самом деле — в королевстве Лаос.

***

Шубин встретил меня у штабного бунгало, когда солнце только начало золотить верхушки деревьев. Начинался новый жаркий тропический день, когда на небе не будет ни облачка, а от зноя не спасает ничего, ни тенёк, ни вентилятор, разве что — холодильник.

— Заходи, Борисов, — сказал капитан. — Мы тебя ждем.

В бунгало оказались еще двое — начальник особого отдела Гусев и пулеметчик Громов. Увидев их, я сразу понял, что увеселительно-ознакомительной поездки мне не светит. Особист так даже головы не поднял, когда я вошел, лишь поправил стопку бумаг перед собой.

Сержант смотрел с насмешкой, словно старослужащий — на салагу. Он-то что здесь делает? И почему Шубин терпит его присутствие? Капитан между тем развернул карту, ткнул пальцем в точку к северо-востоку от Ханоя.

— Объясняю для Борисова, как новичка, — произнес командир. — Сейчас провинция называется Хабак, Она была образована в шестьдесят втором, когда Бакзянг и Бакнинь объединили. Бакзянг теперь административный центр. В зону нашей ответственности он не входит, так как является глубоким тылом, но разведотдел получил сведения, что ниточка из этого городка тянется к нам. Поэтому следует кое-что проверить.

— Что именно, товарищ командир? — спросил я.

— По некоторым данным, ЦРУ в Бакзянге активизировало работу. В городе хватает иностранцев, так что на них мало кто обращает внимание, что, понятно, только помогает янки обделывать свои делишки. Ваша задача выйти на местное отделение «Дак Конга» и уточнить, не связана ли деятельность тамошних американских агентов с базой в наших горах. Срок на исполнение трое суток.

— Я готов! — откликнулся я.

Громов хихикнул, словно баба. Гусев поглядел на него с неудовольствием, но промолчал. Шубин продолжал:

— Главный в это операции сержант Громов, — сказал начальник особого отдела. — Вы, Борисов, пойдете с ним для подстраховки. Бакзянг — город неспокойный.

— Есть, идти для подстраховки, — сказал я.

— Вы будете выдавать себя за гражданских специалистов, — пояснил Гусев. — Это будет выглядеть естественно. В Бакзянге много советских инженеров и строителей — дороги, мосты, электростанции. Местные к нам привыкли. Соответственно, оружие с собой брать нельзя. А документы мы вам заготовили.

Он протянул мне корочки. Я раскрыл их. Оказалось удостоверение, выданное на имя инженера-строителя, с моими фамилией, именем, отчеством и фотографией. Кроме него прилагалось командировочное предписание, несколько купюр. Надо думать, вьетнамских денег.

— Легенда следующая, — продолжал Гусев. — Вы — двое советских специалистов, прибывших для проведения консультаций на восстановительных работах. В город вас доставят на вертолете — наш «Ми-4», он числится за геологической партией, как и все мы.

Я взял документы и деньги. Спросил:

— Когда вылет?

— Через час, — ответил Шубин. — В аэропорту вас встретит человек. Назовете пароль «Что говорит прогноз погоды». Он должен ответить «Сезон дождей в этом году задерживается». Если он не придет, придется действовать самостоятельно. Громов в курсе, что делать.

— А этот связной, на каком языке говорит? — спросил я.

— На русском. И лучше нас с вами. Все. Идите собирайтесь в дорогу.

Я вышел из бунгало. Следом выкатился и пулеметчик. Этому и собираться не надо было. На нем была светлая рубашка с закатанными рукавами, темные брюки и сандалии. В руках он держал небольшой вещмешок. Увидев меня, он скривился, процедил:

— Надеюсь, теперь ты понимаешь, кто старший в группе?

— Понимаю, — ответил я. — Тот, кто вытащит твою задницу из Бакзянга, сержант. И он это сделает, если будешь слушаться его, то есть, меня, неукоснительно.

***

Медленно вращающий винтами «Ми-4» стоял в тени пальм. Это была одна из двух машин, постоянно дежурящих на базе. Командир, вьетнамец лет тридцати, хотя и похожий на мальчика, мельком глянул на нас и махнул рукой — забирайтесь.

Мы с Громовым поднялись внутрь. Второй пилот показал нам на парашюты. Без слов было ясно, что это значит. Через минуту вертушка оторвалась от земли. Я смотрел в иллюминатор, как уменьшается база, превращаясь в зеленое пятно среди джунглей.

Когда мы пошли на снижение, Бакзянг открылся с высоты — невысокие дома, зелень, изгиб реки Тхыонг. В центре возвышалась труба тепловой электростанции — главная примета города, видимая за несколько километров.

Вертолет сел на окраине, на бывшем французском аэродроме, у старого складского здания. Нас встречал человек европейской наружности, хотя и в местной соломенной шляпе «нон ла». Наблюдал, как мы снимаем не пригодившиеся парашюты и спускаемся по трапу.

— Что говорит прогноз погоды? — спросил я у него, подойдя на расстояние шага.

— Утверждает, что сезон дождей в этом году задерживается, — ответил он на действительно очень чистом русском языке, и пожал нам руки. — Моя фамилия Румянцев. Сейчас я определю вас на постой, господа… Ох, прошу великодушно меня простить, товарищи, конечно.

— Вы белоэмигрант? — с глупой заносчивостью спросил пулеметчик.

— Я сын графа Румянцева, — без всякой рисовки ответил тот. — Родился в Париже. В России никогда не был. Воевал во время Индокитайской на стороне Вьетнама, против французов. Вот вам мои анкетные данные, как говорят у вас.

— Вы не сказали, как вас зовут, господин граф, — напомнил я.

— Сергей Николаевич.

— Меня, Рэм Витальевич… А это…

— Валентин Петрович, — проворчал Громов, досадуя, что я перехватил инициативу.

— Весьма приятно.

— У меня, ваше сиятельство, только один вопрос, — тут же накинулся на него пулеметчик.

— Сочту за честь ответить.

— Почему, не зная кто мы, вы нам все это выкладываете?

— Выкладываю что? — удивился он. — Ах, да… Жаргон… Все просто, Валентин Петрович, мне скрывать нечего. Меня тут многие знают.

— Пойдемте, товарищи, — сказал Румянцев, жестом приглашая нас следовать за ним. — Здесь недалеко.

Он двинулся вдоль складского здания, потом свернул в узкий переулок, заросший кустарником. Мы с Громовым молча шагали следом. Солнце уже перевалило через зенит, и жара стала чуть слабее, но рубашка все равно прилипала к спине.

Бакзянг встретил нас запахами горелого масла, экзотических фруктов, пыли и влажной земли. Мы оказались не в самом плохом районе, состоявшем из узких улочек, двухэтажных домов с черепичными крышами и балконами, увитыми зеленью.

Правда, кое-где виднелись следы разрушений. Одни были старыми, видать, еще с прежней войны. Другие носили отметины недавних американских бомбежек. Для меня это в новинку не было, я и в прежней жизни насмотрелся на руины.

Румянцев шел уверенно, не оглядываясь. Иногда он кивал встречным знакомым. В основном — пожилым вьетнамцам в соломенных шляпах. Женщинам с коромыслами и детям, бегающим по обочинам граф улыбался. Они отвечали ему тем же.

— Вы здесь часто бываете? — спросил я.

— Можно сказать, живу, — ответил он. — У меня здесь дом. И небольшое дело. Торгую строительными материалами.

Мы вышли на небольшую площадь, где шумел рынок. Пахло рыбой, специями, жареным рисом. Люди толпились у лотков, торговцы выкрикивали товары. Румянцев остановился у одного из лотков, взял кулек арахиса, протянув несколько монет продавщице, предложил нам.

— Угощайтесь. Здешний арахис весьма недурен.

Громов взял горсть, но есть не стал. Походу, не мог решить достойно ли комсорга кормиться из рук белоэмигранта? Я с удовольствием расшелушил несколько штук. На базе кормили вкусно, но однообразно.

— Спасибо, — поблагодарил я связного.

Мы прошли через рынок, свернули на тихую улицу, заставленную велосипедами и мотоциклами. Дома здесь были явно старше, с резными ставнями и покосившимися крышами. Румянцев остановился у двухэтажного особняка, с балконом, увитым красными цветами.

— Здесь я и живу, — сказал он. — Второй этаж сдаю. Для вас отведена отдельная комната. Документы, полагаю у вас есть, так что вопросы у местных властей не возникнут.

Он отворил калитку, мы прошли во двор. Внутри было чисто, аккуратно, под навесом стоял стол, несколько стульев. Хозяйка — пожилая вьетнамка в традиционной одежде — вышла на крыльцо, окинула нас взглядом, поклонилась графу и скрылась.

— Моя домоправительница, мадам Хоанг, — пояснил он. — Весьма надежная женщина. Пойдемте, покажу вам вашу комнату.

Комната оказалась просторной, с окнами на улицу. Две кровати, стол, стулья. На стене православная икона, которую непривычно было видеть в этой буддийской стране. Румянцев перехватил мой взгляд.

— Я православный, — сказал он. — И не скрываю этого.

— Типичный пережиток, — сморозил очередную глупость Громов.

Хозяин дома благоразумно промолчал и лишь слегка улыбнулся.

— Располагайтесь, товарищи, — сказал он. — Мадам Хоанг принесет вам ужин.

И граф вышел, прикрыв за собой дверь. Я опустился на кровать, скинул сандалии. Громов стоял у окна, глядя на улицу. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке, но я не собирался его успокаивать. Зачем только меня отправили с этим дураком?

— И что ты думаешь об их сиятельстве? — не удержался и спросил он.

— Думаю, мужик он надежный.

— А я думаю, он агент ЦРУ, — выдал пулеметчик. — Белоэмигрант, граф, в Бога верит… Как он может помогать нам, коммунистам!

— Ты — коммунист? — спросил я сквозь дрему.

— Ну комсомолец, какая разница!

Спорить мне с ним было лениво, к тому же хотелось спать после бессонной ночи и кровопотери. Я и на борту вертушки клевал носом. Да только Громов не давал, все бубнил, пришлось выдернуть себя из сна и сказать ему:

— Если бы Румянцев таскал в кармане партийный билет, по твоему, он не мог быть агентом ЦРУ?

Ответа я уже не услышал. За окном шумел незнакомый экзотический город, вопили дети, где-то играла непривычная зудящая музыка. Она пробиралась в мой сон, словно далекий зовущий голос, напевающий о чем-то забытом… Проснулся я, как всегда, мгновенно.

— Извините, Рэм Витальевич, что прервал ваш отдых, — негромко сказал граф, наклонившись надо мною, — но ваш друг пропал.