Военный специалист. Вьетнам 3

Глава 1

Ну что за сволочи, даже поесть нормально не дали!

— Ну-ка дай мне эту бумажку, — сказал я.

Вереск вскарабкался ко мне на скалу, протянул свою расшифровку и посветил фонариком, чтобы я мог разобрать его каракули. Почерк у лейтенанта Верещагина действительно оставлял желать лучшего, даром, что радист.

Я перечитал сообщение. Та-ак… «Объект не уничтожать» — значит, станция нужна целой. Понятно, Оверлорд не знает, что она уже полностью под нашим контролем, а персонал вывезен. Он лишь уверен, что она захвачена русскими.

«Захватить живыми всех белых» — значит, хмонгам дан приказ, не стрелять по белым. Видать, Оверлорд думает, что на станции все еще сидят его люди. Он не знает, что мы их уже отправили и полагает, что это они следят за аппаратурой.

А если это так, то наши гости-хмонги идут не просто зачищать станцию, а брать ее под свой контроль. По идее, они должны проявить осторожность, столкнувшись с белыми, которые наверняка для них все на одно лицо, независимо от национальности.

Я — белый, Громов — белый, Верещагин — белый, Семенов — белый. Пальцун, Косарь, Чубаров, Григорьев — тоже. Вот только Цой подкачал. Приказ «захватить живыми всех белых» означает, что они не должны стрелять по нам. Не должны, не значит, что не будут.

Да и не собираюсь я сидеть и ждать, покуда эти горцы станут разбираться, где среди людей на станции белые, а где не белые. Я-то не намерен делить атакующих по национальному признаку, хмонги они там или шмонги. Всех под корень.

Выпрямившись, я опять посмотрел на север. Темно, хоть глаз выколи. Только цепочка огней. Понятно, что с факелами шагают не все. Это же не факельное шествие. Всадники вообще без подсветки едут, поэтому только угадываются по силуэтам.

Считать бесполезно, но и без счета понятно, что их дохрена и больше. Вон как растянулись, по всей тропе, от перевала до середины спуска. Я протянул листок радисту. И мы принялись спускаться к станции

— Передай инженерам, пусть продолжают работать, чтобы ни происходило, — сказал я радисту. — Если будет, что-нибудь интересное, шли Тху с донесением.

— Есть, командир… — ответил Верес и добавил: — Тут нам Шубин еще подарочек подбросил, «Р-352 „Сокол“ — переносная, симплексная, ранцевая УКВ ЧМ радиостанция. Дальность связи с однотипной радиостанцией до пяти километров и весит менее трех кило.

— И сколько он таких подарков привез?

— Два комплекта и батареи к ним.

— Тебе и мне, значит. Ну что ж, спасибо, капитану. Вернусь, научишь меня ею пользоваться.

— Есть, командир!

— У нас гости, хмонги или кхмеры, — обратился я к молчаливо ожидавшим приказа командирам партизан и моим бойцам. — Их не меньше сотни. Идут с севера. Некоторые, верхом. Видимо, попытаются захватить станцию и ее персонал, но мы не станем ждать, когда они подойдут к нам вплотную. Попробуем остановить на подходе. Там, на перевале, где тропа узкая и конница их не развернется.

Тхоанг перевел Хоа, потом спросил:

— Сколько с собой брать людей?

— Всех, товарищ Тхоанг, — сказал я. — Вы и товарищ Хоа берете по десять своих бойцов каждый. Гром, Бык, Палец, Чуб тоже берут по десять партизан под свое командование. Таким образом у нас получится шесть боевых групп.

Тхоанг перевел Хоа. Оба кивнули.

— Кореец, как снайпер, действует самостоятельно, — продолжал я. — Сёма берет в напарники Зунга. Я осуществляю общее командование. Вереск остается на станции. Тху — связная, между ним и мной.

— Где занимаем позиции? — спросил Тхоанг.

— Группа Грома занимает левый фланг, выше тропы. Группа Быка там же, но правее. На группе Пальца — центр, позицию занять над самой тропой, группа Чуба засядет на правом склоне. За вашими бойцами, товарищ Тхоанг, левый склон. Товарищ Хоа со своими бойцами должен держать дальний правый, чтобы враг не мог пойти в обход. Кореец займет высотку, какую сочтет максимально удобной. Сёма с Зунгом минируют тропу, потом поступают в мое распоряжение.

Командиры отдали команду на построение. Разбили партизан на десятки и выдвинулись к тропе, идущей с Севера. Цой и Семенов с Зунгом тоже не долго собирались. Через пять минут площадка перед станцией опустела. Остались только я, Тху и Верещагин в аппаратной.

— Тху, остаешься с Вереском, как связная, — сказал я комсомолке.

— Есть, командир, — обиженно пробурчала она и вернула мне часы, которые я оставлял Зунгу для дежурства возле таймера.

Через десять минут я догнал отряды, идущие к перевалу. Сёма и его помощник подождали, когда пройдут все партизаны, пропустили меня и принялись копать ямку для установки фугасного заряда.

Я не стал им мешать. Вскарабкался по склону, залег за большим камнем, чуть ниже позиции, которую избрал себе Кореец. Отсюда просматривалась не только тропа, но подходы к ней. Достал бинокль, всмотрелся в дрожащую цепочку огней, стекающую по перевалу.

Огни приближались медленно. Я смотрел в бинокль и ждал, пока головные втянутся в узкое место. Тропа здесь петляла между двумя скальными выступами, а дальше шла по карнизу, где и двум солдатам не разойтись.

Всадники ехали первыми. Я насчитал шестерых. Лошади ступали осторожно, но камни все равно хрустели под копытами. За ними шлепала босыми пятками хмонгская пехота. Свет факелов выхватывал их шеренгу, в темноте казавшуюся бесконечной.

Цепочка факелов приблизилась. И в их свете я увидел, как один из всадников поднял руку. Послышался резкий крик. Колонна остановилась. Всадник спешился. Ему передали факел и всадник пошел вперед, к сужению, всматриваясь в темноту.

Проверял дорогу в том самом месте, где Семенов с помощником как раз зарыли фугасный заряд. Разведчик подошел почти вплотную к нему. Остановился. Повертел башкой. Потом махнул факелом. Мол, чисто. Вернулся к коню, забрался в седло.

Рядом со мною бесшумно возникли Семенов и его напарник. Сапер примотал провода к клеммам подрывной машинки. Теперь осталось только ждать, когда противник втянется в горловину. Тактика ловушку примитивная, но в этих горах она себя не раз уже оправдывала.

Колонна тронулась. Теперь хмонги шлепали явно бодрее. Ну а как же! Разведка донесла, что дорога свободна. Головной всадник миновал сужение. За ним второй. Третий. Потом туда стала втягиваться пехота.

Первые ряды уже топали по карнизу, когда головной всадник поравнялся с валуном, за которым лежал Громов. Я поднял руку с ракетницей. Еще десять шагов. Еще пять. Пехота втянулась в сужение до половины.

Я опустил руку. Семенов повернул рукоятку. Взрыв ударил под копыта головного всадника. Лошадь взвилась, сбросила седока, рухнула на бок. Второй взрыв раздался в середине колонны. Взметнулись камни. Тропа исчезла в дыму.

Громов ударил из «РПД», своей фирменной длинной, размашистой очередью по тем, кто уцелел. Пальцун и Косарь открыли огонь с флангов. Партизаны захлопали винтарями с обеих сторон склона. Цой бил с высоты из своей снайперки. Как всегда, без промаха.

Внизу началась паника. Хмонги метались, не понимая, откуда огонь. Верховые пытались развернуть лошадей, но карниз был узкий, а позади — завал. Пехотура прыснула назад, натыкаясь на своих. Вспыхивали драки.

Я врезал двумя короткими очередями по ближним дерущимся, потом перекатился влево, за второй камень. Оттуда лучше просматривался карниз. Подлил из огненной лейки свинца в панику. И тут снизу, из дыма, ударил пулемет.

Хмонги огрызнулись. Помимо винтовок, заговорил «М-60». Трассы прошли выше, срезая ветки чахлых горных сосенок над головами. Я вжался в камень. Молодца, не растерялись! Главное, чтобы наши сдуру не подставились. Метнул гранату. Шарахнуло.

Взвизгнули осколки по камням. Пулемет замолк, но не надолго. То ли пулеметчика не задело осколками, то ли «М-60» подхватил другой. Снова затрещало и посыпалось. В темноте отлично были видны вспышки пламени в пламегасителе.

— Кореец! — гаркнул я во всю глотку. — Да заткни ты его!

Цой не ответил, но через минуту пулемет опять замолчал. Причем, навсегда. Ну да, Кореец не стал бить по пулеметчику, он попортил саму машинку. Я глянул на часики. Ого, с начала боя прошло всего-то минут десять.

Постепенно стрельба стала стихать. Сначала с флангов, потом в центре. Я поднялся, выглянул. Даже в темноте было видно, что тропа завалена трупами людей и животных, тех самых коней, на которых гарцевали главари.

Особенно жалко было лошадок. У них выжить в этой свалке на узком карнизе шансов вообще не было. Жалобное ржание покалеченных тварюшек оглашало окрестности. Они-то ни в чем не виноваты. Это людишки втянули их в свои разборки.

— Прекратить огонь! — крикнул я.

Стрельба смолкла. Партизаны поднялись из укрытий, начали спускаться к тропе. Громов остался на позиции, не торопясь ее покидать. Цой, наверняка, тоже не спешил. Пальцун, Косарь, Чубаров, Григорьев подошли ко мне.

— Потери есть, мужики? — спросил я.

— У меня двое раненых, — ответил Палец.

— А у меня парнишку убило, — сказал Бык.

— И у меня двоих поубивало, — проворчал Чуб.

— У меня, слава Богу, все целы, не считая мелких царапин, — радостно выдохнул Коса.

— Жаль, пацанов, — проговорил я. — Раненых хоть перевязали?

— А как же! — откликнулся Чубаров.

— Несите убитых к станции, завтра похороним с почестями…

Я спустился на тропу. Под ногами хрустело битое дерево и камень. Пахло порохом, кровью и гарью. Наткнулся на лошадь, что лежала поперек тропы, придавив седока. Я наклонился, посмотрел. Мертвы оба.

Прошел дальше. У завала, образовавшегося от подрыва фугаса, оказалась целая груда тел. Хмонги ли, кхмеры ли, хрен их знает. Полураздетые, босые, с устаревшими винтовками. Собрали, небось, по деревням, не разбирая возраста, кинули на убой за чужие интересы.

Найти бы среди уцелевших того, кто тут ими командовал, да вызнать, какую задачу перед ними поставили на самом деле. Не исключено, что перехваченное Вереском сообщение лишь ширма — станцию не уничтожать, белых не трогать. Бла-бла-бла…

Можно подумать, что Оверлорд не знал, с кем имеет дело… И тут я услышал. Гул, доносившийся еще издалека. Хотя в горах порою трудно определить расстояние по звуку из-за многократно отраженного эха. Одно ясно, вертушки идут. Ночью. Интересно.

Сюда летят? Сомнительно. Скорее всего, Оверлорд, помня о печальной судьбе семнадцати своих спецов, высаженных днем, не отдаст приказа о штурме станции силами сил быстрого реагирования или там «черных» специалистов, которыми меня «пугал» Паркер.

Наверняка, будет бросать на убой подразделения «Секретной армии» одно за другим, покуда не истощит наши силы. А уж тогда-то и пойдут в дело разные там «береты», чтобы провести окончательную зачистку.

— Гудит, командир, — окликнул меня Громов, подошедший сзади.

— Гудит, — согласился я.

— Думаешь, по нашу душу железные архангелы?

— Вряд ли, — отмахнулся я. — Семнадцать спецов днем мы положили. Оверлорд не дурак, чтобы еще раз бросить на нас «беретов». Он теперь будет давить массой. Сначала «Секретная армия» — хмонги, кхмеры, кого там еще наняли… Будет кидать их по одному отряду, пока у нас патроны не кончатся. А когда мы выдохнемся, тогда и пришлет «беретов». Для окончательной зачистки.

— Тогда кто это по твоему? — спросил пулеметчик.

— Варианты могут быть разные. Вряд ли это доставка еще одной партии «пушечного мяса». Скорее всего привезли разведчиков, или, что хуже, создают где-нибудь в горах базу для управления, брошенными против нас хмонгами.

— База, это как раз неплохо, — пробормотал пулеметчик.

— Короче, Гром, — сказал я. — Даже самые стойкие солдаты не могут все время воевать. Ночь на дворе. Надо дать людям поесть и поспать — хотя бы по паре часиков, хотя бы сидя, но часовых выставить так, чтобы мышь не проскочила.

— Остальным передать?

— Обязательно. Выставить дозорных. Остальные — на станцию.

Громов водрузил пулемет на плечо и окликнул Зунга. Сказал ему что-то по-вьетнамски. Пацанчик запрыгал по каменюкам, кинулся передавать мой приказ партизанам и их командирам. И груженые трофеями, мы принялись спускаться к станции.

Тху не теряла времени даром. Видать, услышав, что стрельба кончилась, стала хлопотала на импровизированной кухне. Успела накипятить воды для чая, вскрывала сухпайки, как могла, сервировала стол на более, чем полсотни голодных ртов.

— Поешь, командир, — сказала она, протягивая мне бутерброд и кружку чаю.

Я взял ломоть русского, привезенного капитаном, хлеба с куском американской ветчины, откусил половину, глотнул еще горячего сладкого чаю и чуть не замычал от удовольствия, тщетно пытаясь припомнить, когда в последний раз набивал брюхо.

Бойцы втягивались внутрь периметра, получая от неутомимой комсомолки каждый свою порцию снеди. Конечно, сейчас бы навернуть чего-нибудь посущественней, но одной ей не управиться, а требовать от вышедших из боя пацанов заняться еще и готовкой совесть не даст.

— Дозоры расставил, командир, — доложил мне, вернувшийся одним из последних Тхоанг. — Четверо по периметру, двое на гребне. Семенов с Зунгом ставят растяжки на просеке, вернутся, как закончат.

— Пленные есть?

— Взяли четверых.

— Поешьте, товарищ Тхоанг, а потом давайте пленных на допрос.

— Есть, командир.

— Что в эфире, Иван, — спросил я у примостившегося рядом радиста.

— Болтовни много, но по нам ничего, — ответил он, принимая у комсомолки свою порцию.

— Выходит, Оверлорд больше открытым текстом не приказывает. И скорее всего потому, что так и было задумано.

После ужина, который я бы не отдал сейчас даже другу, а не то, что врагу, я отправился взглянуть на пленных. Пленных держали в подсобке при станции. Это было маленькое помещение без окон, видать, склад запчастей.

Двое бойцов Тхоанга охраняли дверь. Внутри тускло светила лампочка. Пленных и впрямь было четверо. Трое явные крестьяне, изможденные тяжким ежедневным трудом, а вот четвертый был поинтереснее.

Малорослый, как и все местные, жилистый, лет сорока пяти. Лицо у него было широкое, скуластое, кожа обветренная до темной красноты. В коротко стриженных волосах поблескивала седина. На левом предплечье — татуировка в виде двойной спирали.

Одет он был в черную куртку с вышивкой у ворота, шаровары и мягкие сапоги. Никаких знаков различия, нашивок или шевронов на куртке не было. Однако забитым и запуганным он не выглядел, явно привык командовать.

Да, этот к сохе вряд ли прикасался. Пусть черты лица грубоваты, но умный взгляд выдавал в нем человека не без образования. Я велел конвоирам увести работяг и накормить, а вот «аристократу» предложил сигаретку. Взял.

— Имя, звание, подразделение? — спросил я по-английски.

— Ло Бан Кхам, — охотно ответил пленный. — Командир третьей роты, второй батальон, зона «Сьерра».

— Вижу, ты говоришь по-английски.

— Да. Меня учили в юности. Когда наш род еще мог платить за учителя из миссии. Потом платить стало нечем, но язык я не забыл.

Прибедняется, небось, ну да ладно.

— Вижу, он тебе пригодился, — сказал я.

— Да, сэр, чтобы понимать, о чем говорят те, кто раздает приказы, — принялся отвечать он, хотя я его и не спрашивал, — чтобы не быть глухим, когда тебе говорят: «Слушай приказ».

— Кто твой командир?

— Майор Сайхо. Из рода Янг. Над ним — американец. Командующий офицер. Не знаю его имени и звания.

— Почему?

— Потому что ему все говорят только «Сэр».

— Какая у тебя была задача?

— Выйти к станции, занять подступы, дождаться подкрепления, удерживать объект до подхода основной группы.

— Сколько человек в основной группе?

— Весь второй батальон. Сто двадцать человек. Командует сам майор Сайхо.

— Что тебе обещали за выполнение задачи?

— Двадцать мешков риса на деревню, — принялся отвечать он. — Патроны. И право на перевал — торговый путь, который у рода Ло отобрали десять лет назад. За это стоит воевать.

— Двадцать мешков на деревню? Ты это серьезно? — спросил я с усмешкой.

— В долине риса растет много, — принялся отвечать он. — У нас в горах его мало. Наши поля — это узкие террасы на склоне, которые смывает первым сильным дождем. В хороший год собираем на три месяца. В плохой — на два. Остальное покупаем или вымениваем. А денег у нас нет. Двадцать мешков нужны для того, чтобы до следующего урожая дотянуть, чтобы дети не ложились спать голодными и крестьянам не пришлось отдавать дочь в чужую деревню за мешок зерна. Вот за это мы и воюем. Не за флаги. За мешок риса, который не придется выпрашивать.

Если он думал, что меня можно этим разжалобить, то зря. Он-то вряд ли свою дочь продавал за мешок риса. Она, скорее всего, и родной деревни в глаза не видала. Живет где-нибудь в Гонконге или в Сингапуре, и горя не знает.

— Давай подробнее про перевал? — сказал я.

— Перевал нужен нам, чтобы больше не зависеть от чужой милости. Если мы контролируем тропу, мы берем пошлину с караванов. Это значит — свой рис, свои патроны, своя сила. Без ожиданий, когда чужие выполнят свои обещания.

— А если бы ты знал, что здесь тебя побьют, все равно бы сюда поперся?

— Я бы все равно пришел. Рис нужен в любом случае. А перевал нужен моему роду. Даже если я не доживу до того дня, когда по нему снова пойдут наши караваны.

— Так, если я правильно тебя понял, ты из знатного рода, — сказал я, — но род твой обеднел.

— Да, — подтвердил он. — Мы потеряли землю и право на сбор пошлин. Остались только имя и долг перед деревней. Теперь долг платят рисом и патронами.

— Значит, ты не за идею воюешь. Ты воюешь за то, чтобы деревня не голодала.

— Именно так.

— Ладно, — приказал я. — Дайте ему, как остальным пленным еды и воды.

За что он там на самом деле воюет, за мешок риса или за счет в американском банке, мне было по барабану. А вот батальон в сто двадцать человек — это действительно достойно внимания. И следовало подумать, как использовать полученную информацию?

Я вышел из подсобки, вдохнул ночной воздух — он был холодным и резким, почти как у нас поздней осенью. В голове гудело от усталости, но сейчас нельзя было дать себе ни секунды на отдых, покуда не станет ясно, что дальше.

Подошел Верещагин с двумя увесистыми брезентовыми подсумками. Судя по всему, это и был подарок капитана Шубина, два комплекта радиостанции «Р-352 „Сокол“, и радист решил, что сейчас самое подходящее время для моего обучения. Ну ладно.

— Ну что, командир, пора учить тебя разговаривать на расстоянии, — сказал он вытаскивая из подсумка относительно компактное устройство. — Это Р-352 «Сокол», УКВ-станция для разведгрупп. Послабже, чем «Р-108», конечно, но зато легче.

Он повернул аппарат ко мне передней панелью:

— Видишь три позиции на переключателе? Это наши фиксированные каналы. Диапазон узкий — от 44 до 50 МГц, зато стабильный. Частоты задает кварцевый генератор.

Я кивнул, запоминая расположение элементов управления.

— Включение здесь. Антенна — штырь Куликова, 95 сантиметров. Выдвинул, закрепил вертикально — и можно работать, — продолжил свои объяснения Вереск, показывая, как подключать аккумулятор на 3 вольта, как проверять заряд по индикатору.

— Мощность всего 0,8 ватт, так что дальность — километров пять максимум. В горах — три— четыре, если повезет. Рельеф мешает, эхо идет, помехи, но нам и этого хватит, чтобы держать связь между группами. — Он протянул мне наушники: — Давай, попробуй. Выставь канал 1, нажми тангенту, скажи что-нибудь.

Я сделал, как он сказал. Проверил положение антенны, включил питание, выставил канал 1. Надел наушники, нажал тангенту, произнес:

— Проверка связи. Прием.

— Слышно четко, — сказал Вереск. — Если в эфире помехи — переключайся на канал 2 или 3. Запомнил порядок?

— Да, — ответил я и повторил: — Канал 1 — 46 МГц, канал 2 — 48 МГц, канал 3 — 50 МГц.

— Молодец. Теперь слушай внимательно. В горах эфир живой, то затихает, то шумит, как горный поток. Прислушивайся к фону — нам важно уловить любой посторонний сигнал.

Я покрутил переключатель, слушая шипение эфира. Секунды тянулись, пока в наушниках не прорезался слабый, но разборчивый отклик — чередование коротких и длинных сигналов. Похоже, на азбуке Морзе кто-то шпарит.

— Есть сигнал, — сказал я. — Слабый, но разборчивый. Похоже на Морзе.

— Отлично, — кивнул Верещагин. — Запиши частоту и время.

— Погоди, Иван! — отмахнулся я. — Ты сам-то послушай!

Он надел наушники, выхватил блокнот и стал быстро писать. Записав последовательность, он протянул мне блокнот: « — · — · · · · · · — · · ·». То есть в буквенно-цифровом выражении: «A3 C9».

— Координаты, — проговорил я, разворачивая карту. — Квадрат A3, точка C9. Где это?

Верещагин ткнул пальцем в карту:

— За хребтом, в восьмистах метрах к северо-западу. Ложбина с ручьем.

— Значит, придется наведаться туда.