Военный специалист. Вьетнам 2

Глава 1

— И как ты это думаешь проделать, командир? — удивился Верещагин.

— Очень просто, я сдамся в плен.

— Час от часу не легче… — ошарашенно проговорил радист. — Ты сдашься американцам в плен, чтобы взять их полкана?

— И вы с пацанами мне поможете.

Не дождавшись, когда я выражусь яснее, Иван пожал плечами и отправился выполнять приказание, сделанное мною перед этим разговором.

Вернулись Ти с Румянцевым. Выяснилось, что командир местного отряда самообороны везде расставил своих ребят.

Так что можно было идти дрыхнуть, но сначала надо пожрать. Я уже и не помнил, когда последний раз ел нормально. Кажется, в деревне Тху, накануне прибытия вражеских солдат. Староста на постой взял меня и графа. Поев еле теплого риса с курицей, мы завалились спать.

Проснулся я от тишины. За дни, проведенные в джунглях я привык к несмолкаемому гомону. Свистели птицы, трещали цикады, орали обезьяны, зудели москиты. А здесь, в Тьенкуане, было по-деревенски тихо.

Ну не совсем, конечно, где-то мычал буйвол, где-то постукивало что-то деревянное, да ветер шуршал в пальмовых листьях. И это была тишина мира, а не войны, и именно поэтому я не сразу сообразил, где нахожусь.

Передо мною качалась циновка, плетеная из бамбуковых листьев, сквозь щели которой пробивались косые лучи утреннего солнца. Рядом, на такой же циновке, сопел Румянцев, укрывшись с головой одеялом. Граф спал крепко и я ему по-хорошему позавидовал.

Поднялся тихо, стараясь не скрипеть бамбуковым полом. Мышцы, накануне нывшие от многочасового напряжения, за ночь избавились от молочной кислоты.

Глянул на часы. Ого, почти шесть часов дрых. Роскошь.

На пороге сидел Палец, с автоматом на коленях.

— Как обстановка? — спросил я, присаживаясь рядом.

— Тихо, командир. За ночь — ни души. Парни Ти дежурили, сменялись каждые пару часов. Один раз засекли какого-то местного, который пошел по нужде. Чуть не пристрелили.

Он хохотнул, чтобы показать, что последние слова были шуткой и тут же спросил:

— Который час?

— Шесть с небольшим, — ответил я и тут же спросил: — Вереск спит?

— Нет. Сидит во дворе у Ти, рацию слушает. Сказал, что часа в три ночи был обмен. Харрисон передавал что-то про смену наблюдателей.

— Что конкретно?

— Не могу знать.

— Так сбегай, узнай.

Пальцун сорвался с места, перемахнул через ограду и запылил по улице. Жена старосты позвала в дом завтракать. Я умылся из подвешенного во дворе рукомойника, точь-в-точь такого, какой у нас на базе. Едва мы с графом сели за стол, прибежал Палец.

— Радист передал, что полковник Харрисон приказал группе рейнджеров остаться и продолжать наблюдение.

— Понятно, — кивнул я. — Садитесь завтракать, боец.

— Спасибо, товарищ командир.

— Значит, полковник Харрисон сделал вывод, что мы все еще в деревне, либо в ее окрестностях, — предположил Румянцев.

— Да, и скорее всего, его солдатежки эти окрестности сейчас прочёсывают.

— А мы что, так и будем сидеть, сложа руки?

— Пальцун, — сказал я, не ответив на его вопрос, — собери всех. Кроме Чуба и Сёмы, те пусть останутся при раненом. Через десять минут у дома Ти. И тихо, без суеты.

— Есть, командир.

Палец опять умчался. Мы с графом вышли на крылечко. Деревня уже была на ногах. Из хижины напротив вышла женщина с корзиной, пошла к колодцу. По тропинке протопал босоногий мальчишка, погоняя буйвола.

— Вижу, вы что-то задумали, Рэм Витальевич, — сказал Румянцев, — потому и не ответили на мой вопрос.

— Да, Сергей Николаевич, — откликнулся я. — И попрошу вас помочь мне.

— Я готов.

— Тогда потерпите еще немного. Идемте к Ти, там все узнаете.

Через десять минут мы были во дворе дома командира местной самообороны. Я, Громов, Косарь, Верещагин, Палец, Цой. Румянцев стоял чуть в стороне, готовый переводить. Ти неподвижно, как статуя Будды, торчал на крыльце, с тем же автоматом «ППШ».

— Мужики, — сказал я негромко, — ситуация следующая. Харрисон не снял наблюдение. Значит, он не уверен, что нас здесь нет. И не будет уверен, пока не получит точные данные. Будет ли еще разведгруппа, неизвестно. Скорее всего, когда американский полкан получит подтверждение, он пришлет не разведку, а полноценную карательную группу. С вертушками и «зелеными беретами». По хорошему, надо уходить из Тьенкуана. Да Сидор не ходок. Когда еще база сможет прислать за ним машину…

Бойцы слушали внимательно. Привыкли уже к тому, что если я обстоятельно докладываю сложившуюся обстановку, значит план дальнейших действий уже созрел у меня в голове. Созреть-то он созрел, но были в нем пункты не слишком пока ясные.

— Поэтому, — продолжил я, — мы не будем ждать милости от природы. План такой: я выхожу к месту, где стоит их группа. Один и без оружия.

— Командир… — начал было Гром.

— Дослушайте, боец, — оборвал я. — Я выхожу один, без оружия, и говорю им, что я советский военный специалист и хочу сдаться американцам. Не южанам — американцам. Не потому что у них нет права брать в плен таких как я, а потому что советский офицер — это слишком крупная рыба, чтобы южане решились сами с ней разбираться. Они побоятся наломать дров и обидеть хозяев. Им придется связаться с Харрисоном, а тот вряд ли упустит шанс заполучить живого СВС. Он пришлет вертушку. Возможно, прилетит сам. Вот тут-то вы и поработаете.

Я сделал паузу, чтобы мужики осмыслили сказанное. По лицам их было видно, что план мой им не нравится. Ведь формально во Вьетнаме были лишь гражданские советские специалисты и ни одного военного, а здесь, получается, я в открытую объявляю себя таковым.

Конечно, Румянцева и его «черных тигров» это не волновало. Они гражданами СССР не были, а в минувшую Индокитайскую войну им и вовсе пришлось побывать на стороне, противоборствующей вьетнамским коммунистам. А вот мои пацаны изрядно напряглись.

— Значит, так, товарищи, со мною пойдут Вереск, Гром и Кореец. Ваша задача выйти к вражескому расположению до того, как я в нем появлюсь. Окружаете их лагерь и ждете моего сигнала. Как только рейнджеры свяжутся с Харрисоном и получат от него тот или иной ответ, я крикну «Ура!» и вы ликвидируете ДРГ противника. Вопросы?

— Если я вас правильно понял, Рэм Витальевич, наше участие вы исключаете? — осведомился граф с толикой аристократического высокомерия в голосе.

— Нет, Сергей Николаевич, — в тон ему ответил я. — Вы остаетесь прикрывать деревню, защищать местных жителей и своего раненого товарища.

— Хорошо, товарищ Борисов, — смягчился Румянцев.

— А если они тебя сразу пристрелят, командир? — спросил Громов. — И разговаривать не станут.

— Не пристрелят, — ответил я. — Советский офицер, который сдается — это слишком ценный приз. Ведь за голову каждого из нас их полкан обещал пять тысяч зеленых американских денег.

— Командир, может так случиться, что Харрисон решит не вертушку прислать, а сам прилетит? — задал следующий вопрос Верещагин.

— Это был бы подарок, — ответил я, — но на него я не рассчитываю. Харрисон не дурак, он знает, что советский офицер может оказаться наживкой. Пришлет вертушку с группой захвата. «Зеленых беретов», скорее всего. Так вот, когда вертолет сядет и из него выйдут люди, мы должны быть уже в засаде. Сколько их прилетит, не знаю. Четверо, может, шестеро. Плюс экипаж, еще двое. Действуем так. Кореец заляжет на возвышенности, с оптикой. Как только вертушка сядет и мотор заглохнет, задача снайпера снять пулеметчика. Я, Гром и Вереск стреляем по десанту предельно прицельным огнем. При этом, ни вертушка, ни пилоты пострадать не должны.

— Зачем нам пилоты? — спросил Гром.

— Затем, что если Харрисон не прилетит сам — а он, скорее всего, не прилетит, потому что осторожен, — мы берем вертушку и заставляем пилотов везти нас к нему на базу. Советский офицер сдался, вертушка прилетела, забрала его — все штатно. Прилетаем на базу, а там уже решаем, как взять Харрисона. Прямо на месте.

— Командир, ты хочешь угнать американский вертолет и прилететь на нем к американской базе? — вслух удивился обычно молчаливый и невозмутимый Цой.

— Именно, — кивнул я. — Если мы заходим на базу на их же вертушке, связываемся на их же частоте, с их же позывными, они не сразу поймут, что что-то не так. Мы войдем в зону, сядем, и там поработаем.

Ти, который слушал через перевод Румянцева, сказал что-то. Граф перевел:

— Говорит, его люди могут помочь. Они знают место, где рейнджеры вероятнее всего замели. И могут вывести вашу группу туда незаметно для них.

— Добро, — кивнул я. — Пусть один из его парней покажет дорогу группе захвата. Второй проведет меня.

Ти кивнул, кликнул одного из своих, того самого семнадцатилетнего паренька с «мосинкой», который встретил нас возле дома командира местного отряда самообороны. Тот подошел, выслушал свое начальство, кивнул.

— Говорит, зовут его Зынг. Знает окрестности, как свои пальцы, — перевел Румянцев. — Выведет группу за полчаса. А вас, Рэм Витальевич, проводит Ван.

— Отлично. Значит, так. Вереск, Гром и Кореец, вы выдвигаетесь с Зынгом через полчаса. Занимаете позиции вокруг лагеря рейнджеров, но не ближе ста метров. Ждите моего сигнала. Как только я его дам, работаете. Не дам, не стреляете. Что бы ни происходило. Понятно?

— Так точно, — по уставу ответили бойцы.

— Граф, — повернулся я к Румянцеву, — как я уже говорил, вы остаетесь в деревне, поддерживать связь с местной самообороной и контролировать обстановку. Если что-то пойдет не так, уходите в джунгли.

— Есть, командир, — ответил он.

— Все. Выполняйте!

Все, кроме графа и Вана, помчались выполнять. Даже Ти куда-то пропал. Я остался на крыльце. Солнце стояло невысоко, бросая длинные косые тени через двор. Воздух был еще прохладный, влажный, пропитанный запахом дыма домашних очагов.

Несмотря на риск задуманной операции, я чувствовал странное, почти неестественное спокойствие. Не понять, то ли это моя выдержка, то ли привычка того, чье тело я теперь носил. Его рефлексы и его мышечная память и мое умение держать лицо, даже если мне не по себе.

А еще — эта странная способность организма. Три дня назад пуля чиркнула по предплечью, было болезненно, но терпимо. К утру от царапины остался только тонкий розовый след. Сейчас он и вовсе почти исчез.

Тело восстанавливалось быстрее, чем должно было. Не магия, не чудо, а лишь особенность, которую я старался не замечать. Однако сейчас, перед тем как приступить к исполнению, скажем прямо, безумного плана, воспринимал ее дорогим подарком свыше.

— Вы ведь не все им сказали, командир, — тихо произнес подошедший граф.

— Не все, — согласился я. — Не стал говорить, что не знаю, как поведет себя Харрисон. Умолчал о том, что мы играем вслепую. Ну и тем более о том, что у меня нет права на ошибку.

— Я хоть и не служил, как мой отец, но военных повидал на своем веку, — продолжал Сергей Николаевич. — Всяких разных… И бывших офицеров царской армии и французских и вьетнамских, но ни в ком не наблюдал такого странного сочетания рассудочности и авантюризма. Словно вас сам Господь ведет.

— Надеюсь, — ответил я, не вдаваясь в подробности.

— Тогда храни вас Христос! — сказал Румянцев и перекрестил меня.

Я размялся. Подошел к колодцу, умылся холодной водой. Посмотрел на свое отражение в ведре. Лицо мое было мокрым, небритым, с темными кругами под глазами. Настоящий советский военный специалист, заблудившийся в джунглях и желающий сдаться.

Оружие я оставил Графу, и «АКМ» и «ТТ» и кольт, отнятый у Адамса, себе оставил только нож. Без стволов я чувствовал себя голым, но так будет меньше соблазна применить огнестрел. После того, как положим рейнджеров, недостатка в стволах и б/к не будет.

Перед выходом я остановился у калитки. Посмотрел на деревню, на хижины, из которых поднимался утренний дымок, на женщин, несущих корзины с рисом, на буйволов, лениво бредущих по тропинке. Все это надо по максимуму защитить.

— Пойдем, Ваня, — сказал я, своему мелкому проводнику.

Пацан кивнул, хотя, ручаюсь, понял только русский вариант своего имени. Правда, кто его знает, может от нас уже нахватался словечек. Парень он головастый. Ему бы после школы не в дозор с ружбайкой ходить, а книжки читать.

Снова через заднюю калитку нырнули в заросли слоновой травы, а дальше, обогнув болотце, в которое вчера вляпались рейнджеры, углубились в джунгли, огибая рисовые чеки, на которых уже виднелись согнутые спины крестьян.

Солнце стояло невысоко, тени были длинными, и можно было идти, не таясь, раз уж я типа пытался сдаться, но и показываться южанам на глаза раньше времени, я тоже не собирался. Сначала следовало оценить обстановку.

Мы с Ваней дошли до места, где тропа разветвлялась. Одна ветка вела к причалу, другая тянулась вдоль полей, к джунглям, куда вчера ушли рейнджеры, после того, как они понюхали наши следы. Дальше я не был и потому целиком положился на своего проводника.

Вряд ли южане расположились тупо у тропы, проложенной местными жителями. Им лишний раз светиться не резон. Значит, где-то в этой чащобе должны быть укромные места, где можно затаиться да еще и принять борт, когда потребуется.

И такое место действительно нашлось. Ваня провел меня к нему через бурелом и заросли бамбука настолько густые, что казалось я со своими габаритами там просто не протиснусь, наконец, впереди показался обширный межгорный распадок. Я понял — пришли.

— Куай ве ня, Ван, — произнес я то немногое, что знал по-вьетнамски, что в переводе значит: «Возвращайся домой, Ваня».

Он помотал головой, но я настойчиво повторил фразу несколько раз. Послушался. Скрылся в зарослях, тем более, что с его ростом и сложением это было несложно. А я двинулся дальше. И минут через десять «наткнулся» на вражеский секрет.

В кавычках, потому что загодя засек едва заметный силуэт рейнджера, засевшего в кустах. Будь у меня в тот момент другая цель, я бы убрал его так быстро, что он и пукнуть бы не успел, но вместо этого я ломился напрямик, как лось.

Риск, конечно, был. Ведь с перепугу дозорный южанин мог в меня и пальнуть, но вместо этого он задергался, походу, не в силах решить, что ему следует предпринять. И заслышав треск в кустах, я задрал руки в гору и жалобно заблажил по-английски:

— Don’t shoot! I’m a Soviet officer. I want to talk to the Americans, — то есть: «Не стрелять! Я советский офицер. Хочу говорить с американцами»

Засевший зарослях задергался еще сильнее. Я стоял с поднятыми руками, делая вид, что испуганно озираюсь, а на самом деле выглядывая, куда нырнуть, если у моего визави окончательно сдадут нервы.

Не сдали. Еще через минуту из зарослей вышел рейнджер. Невысокий, коренастый, в «тигровом» камуфляже, «М-16» в его ручонках была направлена в мою сторону, но не в упор, а скорее поверх головы.

— Русский? — спросил он по-английски.

— Да, — ответил я. — Советский военный специалист. Хочу сдаться американцам. Свяжитесь со своим командованием.

Коренастый смотрел на меня, не опуская ствол. Свистнул и через пару минут справа и слева возникло еще двое. Теперь куда-либо нырнуть было бы несколько труднее. Разве что — вперед, на дозорного, подмяв его под себя по тигриному.

— Откуда ты знаешь английский? — невесть зачем спросил он.

— В школе учил, — ответил я. — Свяжитесь со своим командованием и передайте, что советский офицер хочет сдаться.

Недоуменное выражение на лице коренастого сменилось на алчное, ну или на похожее выражение. Еще бы! Полковник Харрисон обещал награду в пять штук баксов за любого русского, а уж офицер да еще живьем — это не просто удача, а поцелуй Будды в маковку.

— Передайте американскому командованию, что мой позывной «Рэмбо», — подлил я масла в костерок жадности.

— Иди вперед. Дернешься, пристрелим, — отреагировал рейнджер и показал стволом штурмовой винтовки направление.

Я не возражал. Пока все шло по плану. По узкой тропке мы спустились в ту самую котловину, путь к которой мне показал проводник. Здесь был разбит лагерь. Стояли две армейских палатки. Над костерком поднимался дымок.

У знакомой мне «PRC-25» на корточках сидел радист. Антенна была подключена не штыревая, а типа «наклонный луч», растянутая между деревьями. Имелась здесь и довольно ровная площадка, куда могла сесть вертушка, типа «Хьюи».

Рейнджеров в лагере было всего трое, включая моего конвоира, который окликнул кого-то по имени. Из палатки вышел относительно рослый южанин и я распознал в нем старшего, который вчера толи срисовывал в блокнотик наши следы, то ли заносил данные по количеству.

Коренастый доложил ему по-вьетнамски о моем пленении. Это было понятно по контексту, а уж как он представил обстоятельства этого пленения, для меня осталось загадкой. Во всяком случае Длинный, как я его про себя окрестил, недоверчиво покачал головой:

— Кто ты такой? — спросил он меня на британском наречии.

Я повторил мантру про то, что меня зовут Рэмбо и я хочу сдаться, но только американцам. Он выслушал меня и на его гладком азиатском лице сменилась целая гамма чувств. Уверен, что про пять тысяч долларов он тоже подумал. И не в последнюю очередь.

— Руки за голову, — приказал он.

Заведя руки за голову, я как бы растерянно огляделся, надеясь, что где-то вокруг котловины уже расположились мои парни, конечно если Зынг вывел их туда же, куда меня привел Ван. В лагере я видел троих рейнджеров, наверху осталось еще двое.

Ежели мужики на месте, они уже этих двоих сняли. Где-то должен был быть еще один. Наверняка, тоже в дозоре. А значит, и ему жить осталось недолго. Лишь бы бойцы мои не нашумели раньше времени.

Длинный обошел меня со всех сторон, словно оценивал товар. Выхватил из моих собственных ножен мой же нож и вдруг стремительно приставил его острие к моему кадыку. Та-ак, этого следовало ожидать.

— А теперь говори, русская свинья, кто тебя послал?!