Военный следователь

1

Глава 1

Завтра у Шубина хороший день. Во-первых - воскресенье. Во-вторых, день рождения. Ну и, наконец, долгожданная возможность отдохнуть на природе, в теплой компании.

Татьяна, жена следователя Худякова - подпольная кличка Студент, замариновала мясо для шашлыков. Данилов, помощник прокурора, достал где-то несколько бутылок "Гурджаани".

Выбраться всем коллективом на природу решили уже давно. Наметили пикник на позапрошлое воскресенье. Утром Данилов и Шубин пришли к Студенту домой, в условленное время подъехала ПКЛка (передвижная криминалистическая лаборатория- гроб на колесах на базе грузовика ГАЗ-66). Однако по приказу шефа шофер Коля повез всех вместо леса на место происшествия. И угораздило же солдатика уйти ночью из части, прихватив автомат с двумя магазинами. В таких случаях все дороги и вокзалы перекрывали войсковые и милицейские патрули.

Особого смысла заявляться в часть всей прокуратурой не было. Там и так было полно начальства различного калибра - политотдельцы, особисты. Но шефа хлебом не корми – чуть что, поезжайте на выезд всей гурьбой, особенно в выходные.

И в прошлую субботу все планы на отдых разлетелись вдребезги. "Рейнджеры" из военно-строительного отряда порезали в драке паренька из соседней деревни. Обычная разборка между местной шпаной и хулиганьем, собранным со всего Союза в стройбат министерства мелиорации. Тогда Шубин, Данилов и Студент перетряхнули весь отряд. Одного из "бойцов" опознали потерпевшие. Вычислить же остальных и установить, кто бил ножом, было уже делом техники. Но еще два выходных - долой.

"Ну да ладно, - размышлял Шубин, развалившись перед телевизором на взятой со склада солдатской койке, - Бог с ними со всеми. Эх, взять бы волю в кулак и хоть один вечер не вспоминать о службе".

Показывали программу "Время". После того как Шубин подсоединил к купленному в комиссионке старенькому "Темпу" стационарную антенну, изображение на экране стало вполне сносным.

Диктор на экране изрекал скучные истины.

"Пущена в строй третья линия..."

"Трудящиеся Донбасса самоотверженным трудом..."

"Бастуют английские шахтеры, в выступлениях которых все чаще прослеживается недовольство существующим общественным строем..."

"Беспрецедентный рост безработицы в США..."

Сколько себя Шубин помнил, столько английские шахтеры выражали недовольство существующим общественным строем, а безработица в США все росла.

В конце передачи, как всегда, зазвучал поднадоевший оркестр Поля Мориа с прогнозом погоды на завтра: солнечная, двадцать три-двадцать пять градусов тепла, - просто рай!

После "Времени" по второй программе пошла очередная серия длиннющего телефильма. Шубин попытался вникнуть в переживания парторга колхоза, разрывающегося между новым свиноводческим комплексом и молодой, гордой учительницей, а заодно страдающего от интриг председателя сельсовета, которому на этой должности совсем было не место. Но мудрый секретарь райкома поставил на место деревенского интригана.

Шубин усмехнулся. Какой абсурд эта экранная жизнь с ее глупыми коллизиями по сравнению со всей той грязью и кошмаром, с которыми он, следователь прокуратуры, сталкивается на работе! Вот из чего надо делать фильмы - фильмы ужасов...

Шубин уселся на кровать и потянулся. Обвел глазами комнату. Третья квартира за шесть лет службы. Убогая обстановка: солдатская койка, несколько расшатанных стульев, тумбочка да телевизор. Комфорт минимальный - так и положено жить вечному страннику, капитану юстиции. Впрочем, Шубин всегда равнодушно относился к домашнему уюту, но порой на душе становилось тоскливо. Особенно, когда в голову начинали лезть неприятные мысли: ему-де уже двадцать восемь, пора бы жить по-человечески, но никак не получается. Скользит по жизни - а зацепиться не за что. События, лица, а минуты радости - по пальцам перечтешь, даже с дорогими сердцу людьми пообщаться некогда.

- Тимофей Сергеевич, звезды от нас так далеко, что их свет достигает Земли через тысячи лет, - раскрывала учительница тайны мироздания своему спутнику, секретарю парткома; она забрела с ним за околицу и здесь должно было состояться решающее объяснение в любви.

- Идиоты,- Шубин поднял тапок и бросил в телевизор - коробка крепкая, привычная, выдержит. Потом протянул руку и щелкнул выключателем. Затем откинулся на подушку и уставился в потолок, перечеркнутый замысловатой, идущей от стены к стене трещиной.

Спать не хотелось. Он поднял с пола недочитанный детектив. С горечью подумал, что в последнее время круг его интересов сузился до предела. Читает в основном фантастику и детективы, да и то с одной задней мыслью: что там за "доказуха" и правильно ли построил допрос инспектор полиции. А куда денешься? Двадцать четыре часа в сутки в голове только очные ставки, осмотры, обвинительные заключения.

Сосредоточиться на чтении не удалось, и он замечтался: "Говорят, грузинское вино нервную систему успокаивает. А шашлык должен быть классный. Мясо-то очень хорошее достали. Интересно, "коты" правильно его замариновали?" ("Котами" Данилов прозвал Студента с женой, поскольку они именовали друг друга не иначе как "котик", "кошечка").

Шубин посмотрел на часы. Полдвенадцатого. Пора спать. Но человек предполагает...

Раздался длинный, бесцеремонный звонок в дверь. У Шубина екнуло сердце от нехорошего предчувствия.

- Шеф кличет всех, - махнул рукой появившийся на пороге Студент. - В зенитной бригаде склад взломали...

Глава 2

- Ну что, братцы, ну-то отдохнули? – осведомился Данилов, заходя в шубинский кабинет - традиционное место сборищ сотрудников, где с шутками и прибаутками проходила раскачка перед очередным рабочим днем.

- Ну-то отдохнули, - досадливо поморщился Шубин.

Это "ну-то" прилипло ко всем от прокурора. Из-за легкого заикания у того выработалась привычка прибавлять к словам междометия. За это он получил кличку Нутото, а разговор подчиненных, передразнивавших его, нередко напоминал дискуссию в дурдоме.

- Удачный у нас выдался вчера денек, - вздохнул Студент, раскачиваясь на задних ножках стула и разглядывая свои тонкие, музыкальные пальцы.

Такого безумия в жизни Шубина еще не было. Третье воскресенье работать на ЧП! А тут еще шеф с его неуемной энергией усложняет все и вся! Три часа добирались до зенитной бригады, всю ночь и полдня просидели там с командованием и особистами, пока прапорщик-завскладом, не сосчитал последний запал гранаты и не сообщил, что все на месте. Поразительно! Как ни крути, а на складе, даже оружейном, хоть чего-нибудь да должно не хватать.

В результате, кроме сломанного замка, - никакого криминала. Прокурор принял волевое решение - дело не возбуждать. Правда, перед этим битый час изводил подчиненных своими сомнениями: "А вдруг это мафия?" Сам высасывал из пальца дикие предположения сам же им и ужасался. Под конец он в упор посмотрел на Данилова:

-Ну, что делать будем?

Помощник прокурора резонно заметил, что, стоит влезть в это дело, потом не вылезешь. Предположим, поймали взломщика, но получается, что он ничего не унес, состава преступления нет, а доказать, что целью взлома было хищение, совсем нелегко. Поморщившись, прокурор согласился с доводами.

- Пропало воскресенье, но это мелочи жизни. Прошло – и ладно, - подвел итог Данилов. - Хотите новый анекдот? Брежнев, хмуря брови, заявляет с трибуны: "Тут некоторые несознательные товарищи поговаривают, что у нас с мясом плохо. Это в корне неверный подход. С мясом у нас хорошо. Без мяса- плохо".

Данилов - энциклопедия анекдотов. Никто не знал, где он их брал, но ежедневно с точностью раздаточной машины он выдавал очередную порцию.

- А еще, - начал он. - Входит...

- Ну-то, что за сборище? - надтреснутый голос принадлежал прокурору, появившемуся в дверях кабинета. - Худяков, что вы здесь делаете? Кто работать будет?

-Я, - угрюмо откликнулся Студент.

Прокурора сотрудники не жаловали. Полковник Рубич несколько лет провел в аппарате округа, занимаясь общим надзором, и следствие забыл окончательно. Но благодаря хорошим связям выбрался на самостоятельную полковничью должность. Сменил он в этом кресле полковника Семенова, матерого волка, просидевшего в нем много лет, досконально знавшего работу и прекрасно уживавшегося со всеми. Жил старый прокурор с размахом, и погубила его страсть к природе. Дача, которую он себе отгрохал, была отстроена мозолистыми руками военных строителей. Нелицеприятная картина открылась и со стройматериалами, но Семенов как-то вывернулся из трудного положения, сохранив шикарную дачу и пенсию.

Шубин, недовольный беззубостью старого начальника и в глубине души лелеявший надежду на выступление широким стальным фронтом против местной "мафии", то есть против Военторга, стройуправления и прочих "кланов", не ценил тогдашнего спокойствия и размеренности жизни. Но едва на пороге прокуратуры возникла худощавая, нескладная фигура Рубича, он сразу понял, что такое настоящая кузькина мать. Беспокойные, бегающие глаза нового руководителя настораживали.

- Ну-то, давайте знакомиться, - проскрипел тот. - Я ваш новый прокурор. Кстати, капитан, у вас ботинки неуставные. Так дело не пойдет. Это безответственность.

Шубин сразу понял, что с новым шефом каши не сваришь, и впереди тяжелые времена.

Рубич с ходу заявил, что железной рукой наведет в обслуживаемых частях твердый революционный порядок, и возбудил массу заведомо недоказуемых дел. Следователи тут же захлебнулись, пошел брак в работе. Кроме того, прокурор перессорился с командирами частей, так что выбить дознавателя (офицера части, помогающего расследовать дело) стало настоящей проблемой. Рубич этим вопросом заниматься наотрез отказывался, не соглашался, что проблема решается личным, а не бумажным, контактом. А у командования тысяча отговорок - то дознаватель болен, то в отпуске, то в наряде, потому как, кроме него, ставить некого. Хоть по закону командиры обязаны незамедлительно предоставлять прокуратуре и транспорт, и людей, эти требования часто просто игнорировались. Реально прищучить командиров мог лишь прокурор, но ему это было совершенно неинтересно. Да и вообще с самого начала Рубич начал проявлять непонятную беззубость по отношению к командирам. Ну и начальничка Бог послал!..

- Ну-то, что вы здесь сход устраиваете? А я за вас сверху получаю, - глаза шефа забегали.

Его поведение во многом определялось паническим, вбитым в подсознание страхом "получить сверху".

- К вам, ну-то, Данилов, тоже относится. Проверка по жалобе Анисимовой стоит, а вы тут на сходе.

Данилов поднялся во весь свой стодевяностосантиметровый рост. Вес - под сто кило, руки-кувалды. Как все бывшие спортсмены, он уже начинал заплывать жирком. Все-таки кандидат в мастера по тяжелой атлетике. Глаза Рубича лихорадочно забегали. Шубину иногда казалось, что физически хилый, закомплексованный на своей немощи шеф в глубине души испытывает страх перед помощником прокурора из-за его явного физического (как, впрочем, и умственного) превосходства. Поэтому в открытую Рубич Данилову не досаждает, ограничиваясь лишь легкими укусами, - своего рода проверка на прочность- да доносами за спиной. Данилов же пережил столько неприятностей, что не желал множить их число и в открытую с "Нутото" не связывался.

Выгнав из кабинета всех лишних, Рубич вцепился в очередную жертву:

- Шубин, как у вас с делом Доденко?

- Идет.

- Ну-то, что идет? Куда идет?

- Пока не знаю.

- Чую сердцем, ну-то, загубите вы это дело. Прекращать придется.

Если верить шефу, то он единственный луч света в этом темном царстве, а вокруг одни злостные губители уголовных дел, которые только и думают, как бы запутать их и за недоказанностью прекратить.

Шубин подавил в себе желание ответить резкостью. В одном Рубич прав - дело не такое простое, как кажется. Хотя суть проста: на окраине города стоит автобатальон военно-строительного управления, занимающегося возведением каких-то загадочных объектов в окрестных чащах. Ночью у казармы молодой военный строитель Уткир Таирович Мирзахмедов загоняет нож под ребра военного строителя Доденко, причиняет ему "легкие телесные повреждения, повлекшие кратковременное расстройство здоровья". Возникает вопрос о мотивах. Если учесть, что пострадавший - из "стариков", ответ напрашивается сам собой. Мирзахмедов заявил, что всадил нож потому, что Доденко со своим приятелем Юсуфовым бил его смертным боем. Эти слова подтверждают многочисленные кровоподтеки на его теле. Кроме того, Мирзахмедов изобразил обстановку в роте в таких красочных тонах, что у любого нормального человека - а как известно, большинство людей воспринимает армейскую жизнь по передаче "Служу Советскому Союзу", получившей среди военных меткое прозвище "В гостях у сказки", - волосы встали бы дыбом. Для следователя все эти ужасы давно стали привычными категориями, с которыми - никуда не денешься!- приходится работать, как, например, физику с элементарными частицами или ботанику с семенами растений.

В упомянутом деле Рубич принял самое горячее участие: вызвал порезанного хулигана, разразился негодующей тирадой и под конец возопил: "Признавайся, а то сгною!" После этого Доденко чуть ли не на коленях стал каяться во всех смертных грехах. Во всех, кроме уголовнонаказуемых. Ткнувшись лбом в стену, прокурор вызвал Шубина.

- Вот вам, ну-то, дело. Надо поработать.

"Ну-то, дел" у старшего следователя было семь штук. А это с самого начала пошло из рук вон плохо. Никто из жертв или свидетелей издевательств, на которых ссылался Мирзахмедов, ничего не подтверждал. Доденко твердо стоял на своем: поругался с Мирзахмедовым из-за того, что тот плохо убрался в столовой. После отбоя встретил его во дворе и сделал замечание. В ответ получил по лицу, а когда сам ударил, получил ножом в бок.

- Он же дикий, у них в горах так положено, - кричал Доденко, но и дураку было ясно, что он все врет, от начала до конца.

- Смотрите, Шубин, чтобы с этим делом все нормально было, - на лице Рубича появилось многозначительное выражение. - Ну-то, дедовщины в наших частях не должно быть. Двадцать шестой съезд прошел, а они дерутся.

Шубину захотелось сказать, что их подопечных меньше всего интересует двадцать шестой съезд, поскольку об отбросах общества там ничего не сказано, а значит, их интересы не затронуты. Он еще многое мог бы сказать, но ограничился бодрым:

- Есть.

Глаза Рубича остановились на старшем следователе – не издевается ли? Пробормотав назидательно: "Ну-то, смотрите", прокурор вышел из кабинета.

- Придурок, - процедил сквозь зубы Шубин. Ни помощи, ни совета. Лишь "ну-то, смотрите".

Он уселся за свой огромный двухтумбовый стол, вынул из ящика календарный план по группе дел. Так, на сегодня: разослать запросы о дезертирах, договориться с товароведами об оценке ворованных вещей, направить дознавателя в Баку.

Завтра нужно направить еще кучу ориентировок...

Прикинул. Неделя получалась не особенно загруженная. Дела в основном несложные: два неразысканных дезертира – тут надо лишь отписывать запросы и теребить милицию; один задержанный самовольщик - по нему дурдом плачет, в суд не пойдет; кража- солдаты обворовали студентов-негров; два мордобоя: у танкистов один другому челюсть свернул и пехота опять отличилась - у солдата отбита селезенка. По всем делам злоумышленники признаются, доказательств масса. Ну а делом Доденко - Мирзахмедова придется заняться вплотную.

Взяв красную ручку, Шубин начал подчеркивать, что нужно сделать срочно. Занятие это прервал Цветов - дознаватель из стройбата. Своеобразный продукт армейской жизни – прожженный неунывающий живчик, кулакис пивную кружку, в общем, человек, максимально приспособленный к жизни в коллективе, где на приказ нередко отвечают пьяной бранью. Работа офицеров в военно-строительных отрядах чем-то схожа с работой администрации исправительно-трудовых учреждений, с той лишь разницей, что в ИТУ по идее сидят преступники, а в ВСО служит советский солдат, защитник Отечества.

- Здравия желаю, товарищ капитан, - бодро козырнул Цветов.

- Привет, Серега.

С Цветовым работать было легко. Он всегда сильно помогал Шубину в расследовании и, в отличие от командира части, старался вытащить на свет божий весь криминал. Иногда они как разведчики выдумывали целые легенды, чтобы отвести от старшего лейтенанта удар. Если бы командир части узнал, что этот дознаватель не только источник информации, но и виновник того, что ряд ЧП повешесили на часть, Цветову бы не поздоровилось.

- Привез тебе Мирзахмедова.

- Что такой измотанный?

- Да вот, отдохнул в воскресенье. Орангутаны наши решили поразвлечься. Угнали гражданский КамАЗ и в дерево въехали. Весь день разбирался.

Орангутанами Цветов ласково именовал своих подчиненных. Естественно, что теплых чувств он к ним не питал. Четырнадцать часов в сутки носиться по стройке, казармам, наводить дисциплину, не позволять военным строителям перебить друг друга, да еще гнать план - от такой жизни святой вызверился бы на весь мир.

- Возбуждайте дело по угону.

- Ну да, наш комбат тогда умрет. И так уж у нас восемь угонов за год. Да и вы, наверное, не горите желанием брать на себя новые дела.

- Да, задыхаемся. Мирзахмедова "деды" в части не бьют?

- Похоже, нет. Ночует он в боксе. Днем под присмотром.

- Как у него настроение?

- Сейчас увидишь.

Когда Мирзахмедов переступил порог кабинета, Шубин сразу отметил, что лицо его осунулось, выглядит он хуже, чем в прошлый раз. Этот узбек из Ташкента по-русски говорил вполне прилично. Хороший, работящий, безвредный парень. На таких обычно ездят, и они становятся жертвами издевательств.

- Что голову повесил?

- Ничего, - понурился Мирзахмедов, усаживаясь на стул.

- Как дела?

- Хорошо, - но интонация его голоса доказывала обратное.

- Мне нужно уточнить некоторые вопросы. Первое: когда Доденко бил в мойке Соловьева, кто там присутствовал, кроме тебя?

- Не знаю.

- Постарайся вспомнить.

- Не били его! - вдруг выпалил Мирзахмедов.

- Как это?

- Не били его.

- Кого же еще не били?

- Никого не били! - голос узбека дрогнул.

- А тебя?

- И меня не били.

- А почему ты Доденко ножом ударил?

- Как он говорит, так и пишите.

Шубин понял, что начинается "представление".

- Значит, надо сажать тебя?

- Сажайте! Я виноват! Один! А у нас никто никого не бьет!

Подобный поворот явился полнейшей неожиданностью для Цветова. Он взял Мирзахмедова за плечо и повернул к себе лицом.

- Ты что, с ума сошел? Или не помнишь, как плакал передо мной, просил защитить? Кричал, что так жить больше не можешь.

- Врал я. Сажайте меня, - крикнул Мирзахмедов, уткнувшись лицом в свои большие, пропахшие бензином шоферские ладони.

- Уткир, что случилось? - спросил Шубин, но Мирзахмедов ничего не ответил. - Возьми себя в руки.

- Не могу, не могу... Убьет меня. Убьет земляков. Сказал - так и сделает.

- Рассказывай.

- Ночью дежурный по роте, сержант, дверь отпер. Доденко зашел. Говорит, возьми заявление назад. Его, мол, все равно не посадят... А если посадят, хоть десять лет отсидит, выйдет - резать будет. Меня, семью мою резать будет. Сказал-сделает.

Мирзахмедов смахнул со щеки слезу.

- Какого дьявола у дежурного ключ? - повернулся Шубин к Цветову.

- Чтобы ночью в случае надобности вывести его.

- Скоты, я им устрою! - в сердцах воскликнул Шубин.

- Лучше я в тюрьму сяду, - горло у Мирзахмедова перехватило.

- Лучше, если в тюрьму сядут те, кто там должен сидеть. И они будут сидеть. А угрозы ихние - для пугливых. Меня не раз резать обещали. Как видишь, жив.

От этих слов энтузиазма у Мирзахмедова не прибавилось, и Шубин решил подхлестнуть потерпевшего.

- Уткир, ты же мужчина. Мужчина не должен прощать того, что с тобой делали.

На восточных людей этот довод обычно действует.

- Они же звери, - всхлипнул Мирзахмедов. - Как выпьют - звери. Они со мной знаете что хотели сделать? Знаете?

Шубин не знал, но предполагал.

- Я все расскажу. Пусть убьют, но расскажу.

- Подожди.

Шубин вылез из-за стола и пошел искать Студента.

Худяков по должности числился следователем-криминалистом, а это означало, что вся техника в прокуратуре висит на нем.

Студент в своем кабинете лениво печатал обвинительное заключение. Шубин вытащил из шкафа большой катушечный "Маяк" в полированном корпусе. Неизвестно, что Мирзахмедову дальше в голову взбредет. Лучше записать на ленту все, что он говорит, чтобы потом отказываться труднее было.

В этот день потерпевший уточнил некоторые детали: как Доденко и Юсуфов заставляли продавать выделенный на его машину бензин, как рядового Мамаева избивали до тех пор, пока он не написал родителям письмо с просьбой выслать сто рублей, которые отдал мучителям, как ногами в лицо пинали рядового Тихонова за то, что тот не нашел им ночью сигареты.

Ежедневно Доденко бил того же Тихонова по левой ноге, пока та не распухла, а на слова несчастного, что ходить он уже не может, мучитель заявил, что будет сейчас лечить и еще сильнее ударил по больному колену. Когда же военный строитель Мадраимов заявил, что не выдержит больше и повесится, Юсуфов лишь усмехнулся: "Туда тебе, падаль, и дорога". "Деды" поднимали ночью молодых, сажали одного из них в центр комнаты и приказывали читать международный раздел газеты "Правда", а остальных заставляли ползать вокруг. И били, били, били... Ради смеха, от хорошего и от плохого настроения, по причине и без причины, изо дня в день. Но никто не жаловался, выдавая синяки и царапины за производственные травмы.

Отослав Мирзахмедова, Шубин спросил:

- Доденко отсидел за хулиганство на гауптвахте?

- Пять суток.

- Есть за что его опять посадить?

- Еще бы! Если за все, что он натворил, сажать на губу, а срок отсидки в срок службы не засчитывать - он у меня как в царские времена лет двадцать пять прослужит.

- Давай в часть, бери записку об аресте и вези этого героя сюда.

- Вся губа забита. Его могут не принять.

- Не могут.

Когда Цветов ушел, старший следователь засел за машинку. Запросы, постановления. Работа нудная, но вовремя направленные, оформленные, подшитые бумаги – лицо следователя.

Пару раз, как глас Божий, по селектору раздавался скрипучий голос Рубича: "Ну-то, чем вы там занимаетесь?"

Детский сад. Прокурор и представить себе не мог, что кто-то работает без его команд, он на полном серьезе считал, что за сотрудниками надо шпионить, это повышает эффективность работы.

Шубин дошел до постановления о назначении товароведческой экспертизы. В общежитии, где проживали студенты-иностранцы, солдаты-мотострелки обчистили комнату для хранения личных вещей. Ребятам оставалось служить меньше двух месяцев, и они решили напоследок отовариться. Лезли в общежитие, надеясь найти там фирменные вещи, импортную аппаратуру. Вынесли четыре чемодана и дрожащими от жадности руками распечатали их. Вместо "Сони" и "Панасоников" увидели там майки, носки, тренировочные брюки отечественного производства. Все это барахло было куплено в советских магазинах, где полки от него ломятся. С горя воришки отобрали себе несколько вещей, а остальные сожгли, разбили, раскурочили, - и душу отвели, и следы преступления уничтожили. Украли они этой ерунды на семь с половиной тысяч рублей, а посему получили срок от шести до пятнадцати - часть 4 статьи 89 Уголовного кодекса, хищение госимущества в крупных размерах. Вычислили их быстро. Но часть утраченных вещей была, как оказалось, куплена в Мапуту, столице Мозамбика, где проживали потерпевшие. Куплена за метикали.

Оценить причиненный ущерб оказалось нелегко, поскольку ни в одном справочнике курса этой валюты не было. Организации Госбанк, Интурист, сообщили, что слыхом о ней не слыхивали. Для Шубина эти метикали стали чуть ли не навязчивой идеей. Прямо феномен какой-то, вроде загадочного снежного человека. Курс этой валюты ускользал и не давался в руки. Шубин послал запрос в Госбанк СССР, в Москву, но когда придет ответ - неизвестно. А ведь из-за такой ерунды и срок следствия сгореть может. Рубич весь изнылся: "Ну-то, какой вы следователь, если не можете узнать курс метикаля".

После оценки тощей колхозной коровы в прошлом году, - ее прямо с пастбища увел оголодавший дезертир, - для Шубина это вторая по дурости ситуация.

Пальцы быстро скользили по клавишам пишущей машинки. На чистом листе из небытия возникал текст:

"Постановил: назначить по настоящему делу судебно-товароведческую экспертизу, производство которой поручить..."

Закончить абзац не дал Студент, который ворвался в кабинет, размахивая журналом "Смена".

- Валь, слыхал, оказывается, у нас преступность падает! В интервью Щелокова написано.

- Уникальное открытие. После гениальной теории Лысенко второе по значимости.

- Удивительное нахальство! Как так можно людям голову морочить?

- Запомни, у нас никто никого не морочит. Щелоков прекрасно знает, что врет. Знает и то, что его брехня всем очевидна. Но считает себя не лжецом, а человеком, соблюдающим правила игры. Кстати, по тем же канонам наши прилавки ломятся от продуктов.

- Посадят нас, Валь, и будем перестукиваться.

Раздалось змеиное шипение, и сквозь помехи в селекторе прорвался голос Рубича:

- Худяков у вас?

- У меня.

- Ну-то, что он у вас делает?

- За копиркой зашел, - зло прокричал Шубин.

Когда-нибудь он шарахнет этим селектором по стенке, а предпочтительнее, по голове шефа.

- Пусть зайдет.

- Есть, - рявкнул Шубин и ударил рукой по кнопке. – Мне тебя, Коля, искренне жаль.

- Да что там. Таков уж мой крест.

Шубин вернулся к постановлению.

"Экспертам решить следующие вопросы: какова первоначальная розничная стоимость представленных на экспертизу вещей?"...

"Во дураки,- подумал он со смешанным чувством жалости и раздражения.- И надо же им было влететь в конце службы!"

Когда он вытащил из машинки отпечатанное постановление, в дверь постучали. Цветов привел Доденко. Плотный, невысокий, в ушитом обмундировании, с распущенным ремнем "дедушка" Советской Армии. С первого свидания он вызвал у Шубина стойкую неприязнь. Уголовник и есть уголовник. Двадцать два года, призвали в армию позже из-за какой-то болезни. До армии из милиции не вылезал; отец, братья – все судимые. Сам наглый, циничный.

- Здравия желаю, товарищ капитан.

Сказано это было таким тоном, чтобы не дай бог ни у кого не возникло сомнения в том, что военный строитель, козыряя по уставу, делает огромное одолжение офицеру. Шубин не выдержал и гаркнул:

- Товарищ рядовой, приведите себя в порядок. Ремень подтяните. Вы не в колхозе.

Доденко поднял глаза вверх, словно призывая небожителей в свидетели столь откровенной дурости, но ремень все же снял и подтянул.

- Как угодно. Мне не жалко.

- Помолчите. Лучше делайте то, что положено по уставу.

- И вы голоса не повышайте. По уставу не положено, - ухмыльнулся Доденко.

- Сергей, он у вас уставы знает?

- Знает.

- Значит, сознательно нарушает?

- Ой, не надо, товарищ капитан, - в голосе солдата появились блатные нотки. - Ничего я не нарушал, ничего плохого не делал. Этот идиот сам меня ножом саданул.

- Тогда, конечно, ты прав.

- Прав. А командиры меня за решетку бросить хотят и валят все с больной головы на здоровую.

- Ну да, - кивнул Цветов. - А как Самсонову в челюсть въехал, а потом говорил, что все равно ничего не докажем? Старшина видел, как и Халикова ты бил. Не было этого?

- Конечно, нет. Ничего, прокуратура во всем разберется. По справедливости, - теперь в голосе Доденко звучала неприкрытая издевка.

"Эх,- подумал Шубин.- Встать бы сейчас, звездануть ему в ухо, слава богу, сила в руках еще есть".

- Сколько ему отмеряли гауптвахты?

- Пять суток от комбата.

Доденко, не ожидавший такого поворота, с ненавистью стрельнул глазами.

- Так вот, Владимир Викторович, обещаю, что в ближайшие годы тебе оттуда не выйти.

- Ну да, конечно... Ха... Разрешите идти?

- Иди, иди.

Шубин посмотрел ему вслед, подавив нервную дрожь. Бросать надо к черту эту работу. Нервная система совсем расшаталась, еле в руках себя держишь. Раньше не был таким раздражительным.

Глотнув несколько раз прямо из графина, Шубин со стуком поставил его на стол, извлек из сейфа дело неразысканного бегуна Гладышева и затолкал его в портфель. После этого направился в кабинет к прокурору.

- Я - в двести двадцать первый.

- Для чего? - насторожился Рубич.

- Свидетелей по делу Гладышева допрашивать.

- Хорошо. Только побыстрее. И больше никуда.

Конечно же, ни в какое другое место Шубин не поедет, он ведь прекрасно знает, что шеф будет звонить в часть и узнавать, у них ли следователь. Развернулся Рубич, как ФБР в Америке, - тотальный шпионаж.

Остаток дня Шубин провел в части, строча один за другим никому не нужные допросы, связанные с выяснением всего, что касается личности беглеца: как свидетель может охарактеризовать дезертира, не замечал ли, что у того туго с соображением, не падал ли он с елки, не смотрел ли кто косо на беглеца в его части, так что тот с горя взял ноги в руки.

Обычно в таких допросах ценная информация напрочь отсутствует. Просто изводятся впустую дефицитные листы бумаги. Один Шубин за вечер полпачки исписывает.

До дома он добрался поздним вечером. Наспех соорудил из консервов ужин и провалился в тяжелый сон.

Глава 3.

- Целую, Надюш, - Шубин положил трубку на рычаг и вздохнул.

Надя не собирается ехать к нему, пока не закончит университет. Да и вообще в дыру ехать не хочет, равно как и быть офицерской женой в военном городке, где, как в деревне, все на виду. Однако без него она тоже жить не может, а уж ему без нее - хоть волком вой. Странная у Шубина личная жизнь - от отпуска до отпуска. Целый месяцродной Ленинград, родители, друзья, Надя. Все эти привычные радости учишься ценить, когда достаются они понемногу.

Домой хотелось до боли. С каждым годом все больше и больше. Сколько раз ставил вопрос о переводе в Ленинград, вроде что-то начинало сдвигаться, но теперь с приходом Рубича, который катал на него в среднем две докладные записки в месяц, надежды все прочнее переходили в разряд розовой мечты. Дальше Шубин так жить не мог. Он решил, если в течение года ничего не изменится, будет уходить, хоть это и не так просто.

Попасть в армию, обязавшись прослужить двадцать пять лет, оказалось просто. А вот дать задний ход - задача почти неразрешимая, ну прямо-таки теорема Ферма. Офицеры увольняются только по служебному несоответствию, когда человек настолько дубоват, что с него и взять нечего, или по здоровью, если оно подорвано настолько, что инвалидность неизбежна, тогда уволенный уходит в свободную гражданскую жизнь на костылях, бывает, что увольняют в запас военных, дискредитирующих звание офицера - тут нужно сотворить что-то на грани уголовщины. Министерство обороны вцепилось в Шубина крепко. Если и удастся вырваться, то дадут такую характеристику, что о приличной работе и не мечтай!

"Ну и ладно,- подумал Шубин.- Напьюсь, набью морду Рубичу, может, уволят тогда по дискредитации. Буду мести ленинградские улицы".

- Что грустишь? - спросил Данилов, заходя в кабинет.

- Думаю, сколько метикаль стоит.

- Достойная дума. Шеф, ну-то, на совещание кличет.

- Черт его дери.

Оперативное совещание означает, что Рубич будет терзать всех идиотскими вопросами по делам, которые требуется закончить незамедлительно, но с отменным качеством.

Отделкой большого прокурорского кабинета, обшитого дубовыми панелями, занимался еще прежний шеф, поэтому сделано все по высшему разряду. Рубич восседал во главе пустого, лишь с двумя телефонами, Т-образного стола.

Все сотрудники были уже на месте. Садченко - здоровенный, чем-то напоминающий ньюфаундленда подполковник, устроился по левую руку от шефа и положил перед собой блокнот и китайскую чернильную ручку. Ему было уже за сорок, он давно расстался с мыслью получить полковничью папаху.

Когда Садченко оставался за Рубича, то работать с ним было одно удовольствие - все шло без понуканий, сотрудники чувствовали за своей спиной поддержку и авторитет заместителя прокурора. С шефом он на рожон не лез, Рубич тоже на него не слишком давил, чувствуя, что заместитель не так прост и способен огрызнуться. Садченко сменил на этом месте майора Суханова, своего в доску парня, которого Нутото невзлюбил и выжил в другой гарнизон. Помнится, шеф, как и положено "чуткому руководителю", поехал провожать его на вокзал и от избытка чувств попытался приласкать пятилетнюю дочку майора. Но девчушка заревела во весь голос: "Не пойду к плохому дяде. Он папу съел". После чего Рубич неделю ходил как пришибленный и лез ко всем со словами: "Ну Суханов, ребенка научил".

Напротив Садченко вальяжно развалился капитан Заднепровский, уже начинающий лысеть старший помощник прокурора. Все в конторе (контора в переводе со следственного жаргона означает прокуратура) относились к нему неважно, ибо был он приспособленец и карьерист, как альпинист рвался все выше и выше, не отягощая себя ненужными моральными терзаниями. Особых подлостей по служебному положению пока никому не сделал, просто не мог, ограничился лишь тем, что слегка поливал грязью Студента. Авторитет его как старпома основывался в основном на том, что он без устали, на каждом шагу кричал о собственном высоком профессионализме, следовательно, о низком профессионализме остальных.

Данилов, Студент и Шубин скромно расселись на стульях.

- Шубин, что с делом Доденко? - начал совещание шеф.

- Все нормально. Правда, никто ничего не говорит.

- Ну-то, разве нормально, что никто ничего не говорит?

- Заговорят.

- Ну-то, не надо тут мне... Заговорят... Вы что, бить их собираетесь? Я не позволю.

- Никого я бить не собираюсь, - возмутился Шубин. - Просто уверен, что свидетели скажут правду. Опыт у меня кое-какой есть.

- Уверенность к делу не подошьешь. И опыт тоже… Смотрите.

Сегодня Рубич был не в настроении, поэтому кровь сосал без интереса, больше из чувства долга и по привычке, нежели для удовольствия. Пробежался быстро по всем делам, надавал массу общих советов, напоминающих политические декларации. Иногда, правда, советы были дельные, сказывались годы работы следователем и зампрокурора, но такое случалось нечасто.

В конце Рубич разбирался со Студентом. Его по сложившейся традиции он оставлял на десерт.

- Худяков, что с делом Гапурова?

- Идет к завершению.

- Ну-то, и когда же вы достигнете этого завершения?

Со Студентом Рубич разговаривал примерно так, как сотрудник НКВД с врагом народа: брови сдвинуты, глаза смотрят пристально, буравят насквозь, открывая миру постыдную истину - Студент все врет, а на самом деле он бездельник, тунеядец, который умышленно ничего не делает. А еще возникало ощущение, что шеф хочет добиться от Худякова признания в каком-то загадочном злодеянии, и Студенту это так надоело, что он готов был признаться, но только не знал, в чем именно.

- Через неделю закончу.

- Ну-то, что через неделю! Опять сроки следствия срываете!

В прокуратуре, особенно в военной, сроки следствия - больное место, любимая мозоль, которую постоянно топчут коваными сапогами. Вышестоящее начальство нудит о них изо дня в день с завидным постоянством и священным благоговением. Считается, чем короче следствие, тем лучше работа следователя и прокурора. Если работа затянулась, перевалив на третий месяц, нужно писать дурацкие бумаги, тащиться за пятьсот километров в округ, выслушивать унизительные комментарии на свой счет. И поэтому, чтобы выиграть время, следователи ищут какие-то окольные пути, часто на грани закона, а еще чаще - за пределами этой тонкой грани.

В связи с упомянутыми сроками шеф выкинул фантастический номер, за что сам же по сей день грызет Студента. У того было дело, которое он не успел закончить в установленный законом отрезок времени из-за отсутствия потерпевшего - тот опоздал ровно на день. При старом прокуроре последнее следственное действие – ознакомление обвиняемого с материалами дела - провели бы задним числом. В общем-то это нарушение, и когда оно вскрывается, звучит гневный хор: "Фальсификация! Нарушение!" И следователя шерстят так, что с головы падают последние волосы. Однако в дружном сумасшедшем доме, именуемом органами предварительного следствия и живущем по уголовно-процессуальному кодексу, своего рода юридической Библии, куда заложено множество глупостей, несообразностей, исключающих возможность выполнить все требования, часто приходится идти на мелкие нарушения. Делается это сотрудниками с чистой совестью, поскольку, например, от того, 29 или 30 мая ты ознакомил обвиняемого с делом, не меняется ничего. Вот из-за этого одного дня Рубич и погнал Студента в прокуратуру округа за отсрочкой. Тот выслушал полный набор матюгов и сполна наглотался немотивированной ненависти, которую почему-то выливают на следователей зональные прокуроры при продлении сроков. Уже сколько месяцев прошло, а шеф, которому тоже натерли загривок, до сих пор исходит ядом.

- Я вас предупреждал, дело Гапурова, ну-то, должно быть закончено в месячный срок. Завтра - последний день!

- Не получилось, - развел руками Студент. - Не успел собрать материалы для наркологической экспертизы.

- Ну-то, что экспертиза! Вечно вы причину находите, лишь бы волокиту разводить. Ну-то, безответственность и больше ничего... Зачитаем поступившие документы, - Рубич открыл папку с броским золотым тиснением "Прокуратура СССР".

Шубин обреченно вздохнул. На оперативном совещании шеф любил зачитывать поступившие из Москвы и округа бумаги, хотя сотрудники могли это сделать и сами. Эта процедура занимала обычно около часа, и занудный голос Рубича вгонял в сон не хуже солидной порции люминала.

- Обзор главной военной прокуратуры по хищениям социалистической собственности, - начал прокурор, водрузив на нос старомодные очки, отчего сразу стал похож на пенсионера, чье любимое занятиечтение газет и игра в домино.

- "В условиях развитого социализма и неуклонного роста благосостояния советских людей необходимо полностью изжить еще встречающиеся случаи хищений народной собственности, поставить прочный заслон..."

Рубич всегда читал подобные документы с подъемом, ему нравился сам процесс. Еще бы - повторять чужие мысли и лозунги, создатели которых убеждены, что все должны вытягиваться в струнку и отдавать честь, искренне уверовав в них, при этом - никакой ответственности, никакой необходимости принимать решения... Здорово!

На пятнадцатой минуте Шубин, прикрыв лицо рукой, отключился и проснулся лишь тогда, когда шеф загнусавил:

- Приказ о наказании помощника военного прокурора капитана юстиции Портнова... Будучи в нетрезвом состоянии в аэропорту города Новосибирска, приставал к женщинам, затеял драку с гражданскими лицами, вступил в перебранку с подоспевшими работниками милиции... Приказываю - понизить в должности и назначить следователем военной прокуратуры... Ну-то, Портнова я знаю. На Дальнем Востоке я замом был, а он следователем. Бездельник.

Говоря об окружающих, Рубич всегда был немногословен, его характеристики не отличались разнообразием. Тот - бездельник, а этот - наглец.

- Ну хорошо, на этом закончим, - оторвался он от бумаг. - Кто чем будет заниматься сегодня?

Закончив с подчиненными, Рубич закрыл заседание. Выйдя из кабинета, Шубин чувствовал себя усталым.

- Легче воду возить, чем откровения Рубича выслушивать, - сказал он Данилову.

У входа в кабинет к Шубину подошел прапорщик из части, в которой так плохо служилось рядовому Снисарчуку. Этого бегуна нужно было во что бы то ни стало представить сегодня пред проницательные очи экспертов-психиатров.

- Какая у вас машина? - спросил Шубин.

- УАЗ-фургон, - пояснил прапорщик. - Санитарка наша.

- Подойдет.

Шубин взял из своего здорового, полутораметрового сейфа папку с делом Снисарчука и направился во двор прокуратуры.

Там стояли: давно подлежащая списанию ПКЛ - старая, обшарпанная мыльница, зеленая прокурорская "волга", с которой Рубич пылинки сдувал и не то, чтоб ездить, приближаться к ней не разрешал, и также защитного цвета фургон с красным крестом на борту.

Шубин расположился в фургоне поудобнее. Через несколько минут УАЗ затормозил перед мрачным приземистым зданием с бетонным забором - гауптвахта гарнизона. Шубин предъявил удостоверение и прошел через тесный дворик, где извозюканные в пыли и грязи, без поясных ремней стояли в строю солдаты и хором уныло повторяли слова устава. За ними присматривал лейтенант, помощник дежурного по караулам.

В маленьком кабинете, не обремененном излишествами, - стол, топчан, газовая печь и три стула, вот и вся обстановка - развалился капитан Скрябин, хозяин сего неуютного помещения. Вид у него был как всегда сонный. Своими волосатыми кулаками он без конца потирал красные веки.

- Что ты такой вареный? – поинтересовался Шубин.

- Ночь в наряде стоял,- зевнул начальник гауптвахты.

- Вот тебе запрос. Нужен Снисарчук и двое конвоиров.

- Тебе, как постоянному заказчику, всегда готов услужить, - ухмыльнулся Скрябин и нажал кнопку звонка.

Через несколько минут в кабинет завели Снисарчука - хилого, невысокого парнишку: затертый пиджак, штопаные безразмерные брюки - видно, своровал или выклянчил незнамо где. Ну ни дать ни взять бродяга с многолетним стажем. Несмотря на незавидное положение, с его лица не сходила жизнерадостная улыбочка.

- К врачам тебя сегодня свезу, - произнес Шубин.

- Зачем? - удивился Снисарчук. - Я же здоров.

- Товарищ Снисарчук, - начальник гауптвахты показал на двоих солдат с автоматами, таких же сонных, как он сам, - если надумаешь бежать, эти ребята тебя ухлопают и глазом не моргнут.

- Дурак я, что ли?

"Конечно, дурак",- хотел сказать Шубин, сомнений в этом вопросе у него не было.

В машине Снисарчук осведомился:

- Товарищ капитан, а скоро суд?

- Понятия не имею, - пробормотал Шубин, откинувшийся на сиденье. Уморил его Рубич совещанием. Да еще сонливостью от начгуба заразился. Теперь и он весь день как вареный будет.

- А мне дисбат или тюрьма светит?

- Не знаю.

- Лучше бы тюрьма, - мечтательно протянул Снисарчук, сомкнув изрисованные татуировкой руки.

Вторник и пятница - дни проведения психиатрических экспертиз. В приемной главврача областного психоневрологического диспансера, завешанной плакатами со списками фармацевтических средств и описаниями мер при обнаружении опасных инфекций, выстроилась очередь. Там были страждущие убогие испытуемые со скорбными лицами и аккуратные ребята с папками и портфелями - оперативники и следователи.

- Привет, - Шубин протянул руку знакомому капитану милиции, следователю из горотдела.

- Здравствуй. Кого привез?

- Самовольщика.

- Тебе легче. А у меня мошенник. Состоял всю жизнь на учете как шизофреник. Семнадцать человек на пятьдесят тысяч обманул.

- Тоже шизофреников?

- Нет, нормальных.

Шубин огляделся. По правилам подконвойные проходят без очереди. Кроме его клиента, подконвойных не было. Он толкнул дверь и вошел в кабинет.

Во главе длинного стола, под портретом какого-то неизвестного следователю знатока болезных душ расположилась главврач психдиспансера Елена Николаевна Мухина - симпатичная женщина лет сорока в белоснежном халате. С циничным выражением на лице она терзала вопросами бледного паренька с мечущимися глазами, примостившегося на стуле меж двух бугаев-конвоиров.

За столом сидели также седая, предпенсионного возраста Антонина Николаевна Грубина - опытнейший психиатр, и Вера - жена шубинского приятеля. Вера обычно делала заключени по блату делала быстро. Шубин на цыпочках, стараясь не мешать, подошел к ней и прошептал:

- Привет, Верочка.

- А, Валя. Привет.

- Привез очередного убогого, - он протянул дело и постановление.

В этот момент главврач сказала "Все", и паренька на подкашивающихся ногах увели. Мухина повернулась к Шубину:

- У вас кто?

- Подконвойный. Двести сорок шестая статья.

- Опять военная прокуратура. Что у вас в армии творится? Мы только вами и занимаемся.

Тут она полностью права. В целях перестраховки военные назначают экспертизы когда надо и не надо, изводя до предела медицинский персонал.

- Присаживайтесь, - главврач указала на стул в углу. - Сейчас пропустим одного и вами займемся.

Шубин хотел было возразить, что им заниматься не следует, но потом решил, что для шуточек обстановка неподходящая.

Главврач нажала на кнопку. Вошла девушка в милицейской форме с погонами старшего лейтенанта. За ней с трудом проковылял на костылях зачуханный дед лет семидесяти и, обессилев, плюхнулся на стул. На его кирзовых сапогах застыли кусочки грязи, замызганный пиджак был порван на плече, наружу выглядывала метка с английской надписью "Сделано в Японии".

Вера зачитала постановление о назначении экспертизы:

"...20 июня 1981 года около 16 часов гражданин Симоненко, поссорившись с женой, ударил ее мотоциклом "Урал", причинив перелом бедра и менее тяжкие телесные повреждения".

Шубин ухмыльнулся, представив, как этот инвалид могучими руками берет мотоцикл и с кряканьем опускает его на страдалицу-жену. Девушка-следователь густо покраснела, поняв, какую написала глупость. Впрочем, упрекать ее за подобный ляпсус грешно. Когда на руках по пятнадцать дел, трудно уследить, что пишешь.

- Подозрение на эпилепсию. Пятнадцать лет назад по этому поводу состоял на учете, - закончила Вера.

- И за что это вы свою жену? - усмехнулась Мухина и, не выдержав, добавила. - Мотоциклом по бедру...

- Дочка, - просипел старик, стукнув костылем. – Никого я мотоциклом не бил. Не было.

- В деле написано, что было.

- Не было, - тряхнул головой старик.

- Как не было? - взвилась старший лейтенант.- Как вам не стыдно? Ваши же дети говорят, что было.

- Врут они!- возопил дед, еще сильнее стукнув по полу костылем.- Это ж не дети, а сволочи! Врут. Они пьяницы, наркоманы. Наговаривают, смерти моей хотят, чтобы добро растащить. Сволочи, а не дети.

Он всхлипнул, но как-то ненатурально.

- Ну а как жена бедро сломала?

- Не помню.

- Как же это? - иронично улыбнулась Мухина.

- А вот так, - твердо сказал старик и опять захныкал. - Ох, дети мои, дети. Врут. Отродье...

- Ладно, идите.

Старик встал и с трудом заковылял к выходу, приговаривая со стоном:

- Ох, дети мои... Горе мне, горе...

У двери он обернулся, бросил острый взгляд на комиссию и удалился.

- Господи, как же он на мотоцикле ездит? – вздохнула главврач.

- Симулирует, - возмущенно воскликнула девушка в милицейской форме. - На самом деле он почти нормально передвигается.

- Итак, какие будут мнения?

- Все ясно, - кивнула Грубина, с треском положив ручку на стол. - Чистейшая агровация. Как он о детях говорил! Явно играл. Кроме того, у эпилептиков провалов памяти не бывает.

Комиссия углубилась в тонкости судебной психиатрии и наконец подвела итог:

"Мог отдавать отчет своим действиям, руководить ими. Вменяем".

Шубина всегда поражало, на каких легких с его точки зрения доводах строятся заключения. Однако взять, к примеру, Грубину. Она - один из лучших экспертов Российской Федерации и практически все ее выводы подтверждаются на любом уровне.

- Заводите своего солдатика, - сказала Мухина.

Когда появился синий от татуировок Снисарчук, выглядевший лет на пятнадцать старше своего возраста, главврач удивленно воскликнула:

- Боже мой, кто это?

- Военный строитель, рядовой, - пояснил Шубин.

Снисарчук деловито расположился в мягком полукресле перед комиссией и с самым серьезным видом стал отвечать на вопросы Веры, вносившей в акт его анкетные данные. Затем пошли стандартные вопросы. По мнению Шубина, это было нужнее для доказательства вины, нежели для уяснения тончайших движений человеческой души и решения жгучей проблемы – в норме ли сознание испытуемого или он перешагнул грань

патологии, да и где она, эта грань?

Шубин сталкивался по работе с самыми разными людьми, кое-чему научился и готов был биться об заклад, что Снисарчук настоящий, классического образа психопат. По перечню болезней психопаты непригодны к военной службе, поэтому привлекать их к суду за уклонение от нее нельзя.

Считается, что прогнозировать поведение этих больных трудно, следовательно, опасно давать им в руки оружие и вообще подпускать к воинскому коллективу. При таком состоянии психики внешних интеллектуальных нарушений у человека нет, но в характере имеются патологические отклонения, например - очень сильная возбудимость или наоборот. Психопаты трудно адаптируются в социальной среде, совершают немотивированные поступки. У Снисарчука все эти признаки налицо. С детства бродяжничал, был трудным подростком. Родители извелись, учителя махнули рукой, а дитятко основное время общалось с уголовниками, благо далеко ходить было не надо - на заводе, что против его дома, работали "химики", которые и преподавали мальчонке уроки жизни.

Как-то на допросе преисполненный благих намерений Шубин решил провести профилактическую работу и укоризненно спросил: "Ну как ты чувствуешь себя теперь в качестве преступника?"

Снисарчук, подняв на него чистые, наивные глаза, ответил: "А я с детства себя таким чувствую". В седьмом и восьмом классе он осваивал грамоту в спецшколе для трудных детей, тех, кого по малолетству нельзя посадить в тюрьму. Томился там за кражу кур. Проведя в спецшколе полгода, решил уйти оттуда, а заодно и из жизни, отчего на разрисованном затейливой татуировкой - колода карт, стакан и финка - запястье осталась память - шрамы от порезов. Там же он впервые попробовал водку и анашу, затем, набирая все большую скорость, с готовностью заскользил по наклонной.

То, что у него не в порядке с головой, проявлялось периодически. С четырнадцатилетнего возраста в среднем три раза в год он отправлялся бродяжничать по Союзу. Сперва в одиночку, потом пристроился в цирк помощником дрессировщика. На вопрос, какова была профессия до армии, гордо ответил - берейтор. Что такое берейтор, Шубин так и не понял.

Снисарчук пользовался заслуженной известностью в милиции родного городка. Особенно после знаменитого визита в горотдел, когда он заявил, что нашел в канализационном люке около местной войсковой части два автомата и миномет. Седые волосы дежурного встали дыбом, срочно организовали опергруппу, которая ничего не обнаружила в указанном месте помимо того, чему и положено быть в канализации. Когда милиция, движимая искренним желанием выяснить отношения с лгунишкой, искала его по всему городу, тот с сознанием исполненного долга отсиживался в подвале. Страсти улеглись, Снисарчук вернулся из затворничества и на вопрос участкового, зачем он все это затеял, с дурацкой улыбкой ответил: "А весело получилось".

Военком, призывавший его в армию, видимо, расстался с совестью очень давно. Когда горит план призыва, то гребут всех - хромых, глухих, полоумных, а потом армия расхлебывает эту кашу. Да и вообще безобразные нарушения и махинации в военкоматах - не редкость. Наводить там порядок некому - военная прокуратура успевает лишь проводить плановые проверки, на вышестоящие военкоматы тоже надежда невелика - рука руку моет. Военкоматовские работники становились подчас этакими князьками, прекрасно приспособленными к извлечению денег, выпивки и других благ. Шубин встречал парня, которого в одном из среднеазиатских районов призвали, несмотря на тяжелую астму, потому что он отказался уплатить две тысячи рублей.

- Ну а что ты из армии ушел? Служить не нравится? - долбала Мухина Снисарчука прокурорским голосом.

-Надо было, - отрезал Снисарчук.

Держался он с чувством собственного достоинства, важно, спокойно. На вопросы отвечал вежливо и интеллигентно.

- Ну зачем тебе это надо было? Что, девушку увидеть хотел?

- Да что вы! Чтоб из-за бабы в тюрьму! – искренне возмутился Снисарчук.

С подобным мотивом уклонения от службы Шубин столкнулся впервые. До армии Снисарчук проиграл друзьям-уркам деньги и, не выплатив их, ушел служить, чтобы с лопатой в руках защищать завоевания социализма. Его приятели не сочли за труд и приехали навестить товарища в часть, посоветовав для сохранности здоровья в течение трех месяцев достать деньги, лечение-де все равно обойдется дороже. Снисарчук их знал хорошо, поэтому, не откладывая, собрал узелок и отправился на поиск легких денег. К его чести он не пошел по пути наименьшего сопротивления, то есть на большую дорогу, а прибился к какой-то шабашке. Парень работящий, с хорошими руками, к указанному сроку он заработал деньги, после чего вернулся в часть. Шубину все это стало известно из доверительной беседы, ибо в протоколах такие вещи обычно не пишут.

- Так зачем ушел? - не отставала Мухина. Ею двигал теперь скорее обывательский, нежели профессиональный интерес.

- Деньги должен был, еще до армии.

- Деньги, - снисходительно усмехнулась главврач, мол, какие там деньги может задолжать солдатик. - И сколько?

- Четыре тысячи, - скромно потупился Снисарчук, а потом добавил, - с половиной.

У присутствующих рты раскрылись.

- Сколько?

- Четыре тысячи пятьсот рублей.

Он забыл сказать, что три тысячи отдал до призыва.

- Господи, ты дом покупал, что ли? Или самолет?

- Надо было, - Снисарчук отвернулся, давая понять, что эта тема больше не представляет для него интереса.

Затем посыпались очередные вопросы - пил ли папаша, бился ли он сам головой о стену, не оставил ли заметный след в архивах психдиспансеров. Тут Мухина наткнулась на что-то интересное в постановлении о назначении экспертизы.

- А что это за история с автоматом?

- С каким автоматом? - насторожился Снисарчук. – Не брал я никакого автомата.

- Тут написано, что до армии ты какой-то автомат или пулемет нашел.

- Ах, автомат, - обрадовался вдруг он, что-то вспомнив. - Автомат, это конечно! С детства люблю пулеметы там, оружие. Все время от них запчасти находил. Автомат - это да.

Он непристойно хихикнул, после чего наступила гробовая тишина. Психиатры, пораженные такой эмоциональной тирадой, удивленно взирали на испытуемого, с лица которого теперь не сходила придурковатая мечтательная улыбка. Наконец Мухина сухо сказала:

- Идите.

Когда дверь захлопнулась, главврач возмущенно воскликнула:

- Психопат! Ха, автоматы он любит!

- Да, - согласилась Грубина. - Психопатия возбудимого круга, негоден к военной службе.

Гора с плеч. Теперь остается вынести постановление о прекращении и сдать дело в архив. Одним меньше. Кроме того, старшему следователю было по-человечески жаль Снисарчука. Парень оказался в такой ситуации, что или расставайся со здоровьем, а может быть, и с жизнью, или доставай, где хочешь, деньги.

Когда Шубин доставил подследственного на гауптвахту, было уже два часа. Обернулся он с экспертизой быстро.

Пообедал в управлении железной дороги - вахтер пускает туда далеко не каждого, поэтому там чисто и кормят сносно. За рубль Шубин наелся до отвала. На работу идти не хотелось, погода стояла чудная. В парке напротив железнодорожного управления легкий ветер шелестел листьями деревьев.

Шубин минут десять посидел на лавочке, завороженно любуясь бьющей из гранитного фонтана струей воды, искрящейся на солнце россыпями алмазов. В минуты сытости и расслабленности его обычно посещали философские мысли. Какая красота и смысл скрыты в самых простых вещах - в голубом небе, в жемчужной череде облаков, в капле воды! Главное, не усложнять жизнь излишними переживаниями. Ведь она прекрасна!

Наконец он нехотя поднялся с лавки и пешком направился к двухэтажному, затерявшемуся в старом городе зданию прокуратуры. По дороге заглянул в "Букинист" и взял там "Хождение по мукам". Эту книгу оставила ему знакомая продавщица. Портфель раздулся, закрылся с трудом.

Проходя в здание прокуратуры мимо изнывающего от скуки часового, он наткнулся на Данилова, узнал очередной анекдот.

- Слушай, Валь. Солдат спрашивает прапорщика: "Товарищ прапорщик, а крокодилы летают?" "Да ты что, дурак, что ли?" "А майор сказал, что летают". "Летают, но нызенько-нызенько". "А полковник сказал, что они и высокого летают". "Ну это только старые, опытные крокодилы".

- Ха, неплохо.

Затем опять - опостылевшие бумаги. Настроение было совершенно нерабочим. Он уже подумывал, под каким бы предлогом исчезнуть с работы, но тут появился Цветов со свидетелями. Шубин вспомнил, что по плану у него сегодня масса допросов. Пришлось мобилизоваться.

Он встал, сделал несколько маховых движений руками, повращал головой - помогает прийти в рабочее состояние.

- Ладно, заводи голубков.

Люди, которых предстояло допрашивать, видели, как били Мирзахмедова. Да и самим им тоже крепко доставалось, однако, стоило Шубину заговорить с ними, они упорно молчали, как Мальчиши-Кибальчиши, не хотели выдавать военную тайну своей части, того, что у них днем и ночью идет мордобой и что они до смерти боятся "стариков". То, что Мирзахмедов говорил правду, было написано на их лицах, но страх заткнул им рты крепче кляпа. Ответы их были похожи на старую поговорку. "Ничего не вижу, ничего не знаю, ничего никому не скажу".

В таких ситуациях Шубину хотелось иногда плюнуть на все - бьют, ну и черт с вами, значит, вам это нравится, если не хотите устроить все по справедливости. Ведь за раскрученное дело следователю все равно не доплатят. Так что можно спокойно собрать нужные бумаги и вынести постановление о прекращении уголовного дела, а преступников отпустить. Даже слова никто не скажет. Однако внутри все восставало против этого. Преступление должно быть наказуемо - эта истина вдалбливалась в сознание Шубина еще в университете, она стала принципом его работы. А чтобы наказать за преступление, надо вынудить этих людей говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Иначе польза от такой работы нулевая, можно расформировать прокуратуру за ненадобностью, оставив лишь нескольких человек для собирания явок с повинной на случай, если вдруг преступник подастся в монастырь и, желая искупить грех, сам придет каяться.

Когда после университета Шубин пришел на практическую работу, в его голове жил навеянный детективами миф - умный, проницательный следователь задает каверзный вопрос, который ставит обвиняемого в тупик, после чего лиходей, с горя разрывая на себе одежды, признает интеллектуальное превосходство следователя и сдается на милость победителя.

На деле все оказалось совсем не так. Выяснилось, что по многим делам, например о дедовщине, приходится колоть (в переводе на нормальный язык - вынуждать человека давать правдивые показания) не столько обвиняемых, сколько свидетелей и потерпевших. Ведь они боятся. Боятся физической расправы, поскольку день и ночь живут с мучителями и их дружками в обстановке физического и психологического давления. Боятся прослыть "стукачами", что считается несмываемым позором - до конца службы в глазах окружающих будешь последним человеком. Кроме того, Шубин открыл для себя, что умным вопросом никого в тупик не загонишь. Если допрашиваемый туп, то он выкатит глаза и, хоть сто человек станут говорить другое, будет долдонить: "Врут. Все врут".

Те же, кто поумнее, хоть их и прижимают к стенке, говорят: "Спасибо, следователь, что напомнил. Не так было, а так".

И через эту броню никакой логикой не пробиться. Есть единственный надежный путь - эмоции. Страх, жалость, честолюбие. Главное, конечно, страх. Иначе нельзя. В противном случае следователю остается умыть руки, а им можно безнаказанно грабить, воровать, убивать.

В тот день Шубин начал допросы с Халикова. Выражение лица у узбека было детское и удивленное, как у теленка, который только что на свет появился. Разнообразием ответов он не побаловал. "Нет", "не видел", "спал", "не туда смотрел", "не знаю", "не слышал". Шубин давил на его совесть целый час, пока не выдохся. Допрашиваемый знал много, и выбрал его старший следователь потому, что чувствовал - этого парня можно разговорить. Но все убеждения и призывы на уровне морального кодекса строителя коммунизма улетучивались в межпланетное пространство. Определенно, Халиков был не из тех, кто по сознательности мимо урны не плюнет.

Во время беседы зашел Рубич - "ну-то, что тут следователь делает?". Узнав, что солдат не говорит правды, прокурор моментально вышел из себя, сверкнул очами и даже снизошел до того, что гавкнул пару раз на узбека. Когда это не привело ни к какому результату, Рубич исчез. Ему очень не хотелось ввязываться в допрос на стадии активного сопротивления объекта.

- Итак, - наверное, в двадцатый раз обратился Шубин к Халикову, - ты хочешь, чтобы преступники остались на свободе?

- Нет, - удивленно и наивно возразил тот.

"Ну и дурацкая физиономия", - зло подумал Шубин.

- А как же иначе ты объяснишь свое поведение?

- Нет, никого не биль, - эту стандартную фразу, видимо, накрепко вколоченную в него в части, он повторял каждые десять секунд.

- Ну и змея же ты, - прохрипел Цветов, врезав по столу кулаком.

- Значит, во всем виноват Мирзахмедов? Все-таки человека порезал.

- Не виноват, - выражение лица Халикова стало еще удивленнее.

- Кто-то из них двоих, или Мирзахмедов, или Доденко, должен быть виноват.

Свидетель задумался, потом лицо его просветлело – он нашел Соломоново решение.

- Никто не виноват.

- Халиков, твой друг, твой земляк попал в беду. Ты прекрасно знаешь, что его били. И тебя били. Его могут посадить в тюрьму, хотя он ни в чем не виноват. Хорошо это?

- Пусть сам отвечать за то, что делаль.

- Ах ты дерьмо поганое! - возмутился Цветов.

- Я не дерьмо, - гордо возразил Халиков, но Шубин поспешил его разубедить.

- Дерьмо. Еще какое дерьмо. Твой товарищ в беде, а ты его, Иуда, еще сильнее топишь.

- Сам отвечать... Я при чем?

У Шубина внутри все заклокотало. Ну и подлость. Хотя узбека можно понять - кому нужны лишние проблемы.

Зашипел селектор:

- Шубин, ну-то, вы закончили?

- Пока нет.

- Хорошо, потом зайдите.

Шубин зло хлопнул по селектору рукой. Раздражение вновь захлестнуло его, но он подавил его. Все, с Халиковым по-доброму не договоришься. Решено, из этого кабинета узбек никуда не уйдет, пока все не расскажет. Пусть хоть сутки длится допрос.

- Значит, сам отвечать? Друг мой, у тебя две самоволки - это два года тюрьмы. Плюс к этому еще два года за дачу ложных показаний. Итого- четыре года.

- За что четыре? - загнусил Халиков.

- Не будь болваном. Я же тебе все сказал.

- Но он же не биль.

- Ты в Бога веришь?

- Нет, - бодро ответил Халиков.

- Да? - Шубин понял свою ошибку. - А в Аллаха?

- У нас все верят.

- Клянись Аллахом, что у вас никто никого не бил.

- Не биль, - выпучил глаза Халиков.

- Клянись.

- Не буду, - твердо сказал узбек. - Зачем буду Аллах клясться?

- Значит, врешь. Итак, четыре года.

- Что хотите?

- Поклянись Аллахом.

- Клянусь Аллахом,- еще сильнее вытаращив глаза, с трудом выдавил Халиков, - что у нас никто никого не биль.

"Ну, концерт,- подумал Шубин.- Святотатство какое".

Сам он святотатства не переносил. Однако это проверенный прием, а первого свидетеля нужно - кровь из носа, но раскрутить. Если первый свидетель заговорил, то круговой поруке конец - цепная реакция разнесет ее в пух и прах.

- Ну и прекрасно, - улыбнувшись, сказал Шубин. Узбек растерялся, не в силах понять, что же тут хорошего.- Вот теперь тебе плохо будет.

- Как? - обалдел Халиков.

- Я тебе поведаю, как тебя буду изничтожать. Первое - пишу твоему мулле и всем родственникам, что ты клялся Аллахом и при этом соврал. Насчет четырех лет ты уже знаешь. - Шубин повернулся к Цветову. - Вызови его родителей. Напиши им, что сынок их в тюрягу собрался. Дальше?

Он выдержал театральную паузу и продолжил:

-Потом я всему твоему селу сообщу, что ты предал земляка и он угодил в колонию. Дальше я напишу председателю твоего колхоза, что тебя в семье плохо воспитали. Напишу и секретарю райкома, - Шубин знал, что в Средней Азии секретарь райкома - это что-то вроде бая, и боятся его все страшно. - Что тогда с твоими родными будет? И что они с тобой сделают? Тебе этого хочется?

- Нет, - в глазах Халикова проступили слезы.

- Будешь говорить правду?

- Нет! Не буду! Не биль!

- Не биль? А я говорю - все скажешь! - Шубин перегнулся через стол. - Иначе лучше топись! Все, что ты слышал, я сделаю. Скажешь, еще как скажешь, щенок.

Халиков съежился. Теперь на его лице было не удивление, а какая-то потерянность. Он чувствовал, что его приперли к стенке и что теперь надобность представлять себя дураком отпала.

- Так когда ты в первый раз видел, как Доденко бьет Мирзахмедова?

- В апреле... - Халиков всхлипнул. - Бить будут. Стукачом называть будут.

- Не бойся, я тебя в другую часть переведу.

И Халиков заговорил. В целом он подтвердил то, что рассказывал Мирзахмедов, но выдал и кое-что новое. Как, к примеру, Доденко ставил Тихонова и отрабатывал на нем приемы карате. Шубин подробно все зафиксировал в протоколе, но, когда протянул бумаги Халикову, подписывать их тот наотрез отказался.

- Не хочу! Жить хочу! Бить будут. Не буду писать.

- Будешь. Иначе сегодня же все "деды" в части случайно узнают, что ты мне про них наговорил.

Халиков дрожащей рукой расписался. Все, дело сдвинулось! Теперь оно неумолимо пойдет вперед.

Сегодня предстояло допросить еще двоих. Шубин вцепился в следующего земляка Мирзахмедова, показал ему протокол допроса Халикова. После душевных терзаний и этот все рассказал. С каждым допросом будет все легче. Люди боятся заговорить первыми, чтобы не оказаться в одиночестве, не заслужить всеобщего проклятия и презрения.

К концу второго допроса голова у старшего следователя налилась чугуном. Когда свидетель молчит, за него говорит следователь, уламывает, уговаривает. И к концу дня челюсть его едва шевелится, а мозги ничего не соображают.

На третьего свидетеля сил не хватило. В восемь вечера, потушив в кабинете свет и закрыв дверь на два щелчка, Шубин отправился домой…

2

Глава 4

Утром прокурор собрал сотрудников и торжественно объявил, что в пятнадцать часов отбывает на совещание в округ. Временно за него остается Садченко.

- Ну-то, в мое отсутствие не распускаться.

"Бывают в жизни маленькие радости",- подумал Шубин.

Несколько дней без Рубича - это уже подарок судьбы. Одно плохо, потом придется снова к нему привыкать. Но за все в жизни надо платить.

В одиннадцать шеф ушел готовиться к отъезду, и Шубину показалось, что в прокуратуре все изменилосьпомещения стали просторнее, прибавилось воздуху, стены не давили. Будто злой дух улетучился.

Когда Шубин просматривал дела, Наталья – немного кокетливая, стройная девушка, старший секретарь прокуратуры, принесла пачку с корреспонденцией на его имя. Он начал разбирать поступившие бумаги. Так, ответ из РОВД, справка из психдиспансера на Гладышева... Отдельное поручение... А вот это поинтереснее - поступившее в часть письмо на имя Васьки Деева. Васька - уникальный экземпляр, мошенник по призванию. Москвич, родители - интеллигентные, образованные люди. Отец - начальник отдела в каком-то министерстве, мать - врач. Сам Васька учился на дневном в МИСИ, но потом запустил учебу и перешел на вечернее отделение. Увлечения до армии: фарцовка, мелкие валютные операции и прочие шалости. Когда дознаватель пришел к декану факультета, тот принял его как родного и слезно молил посадить, изолировать, расстрелять Деева, все что угодно, лишь бы его бывший студент не вернулся после армии в институт. Васька по уши завяз в каких-то сомнительных делах, из милиции то и дело приходили бумаги, а когда вставал вопрос о возмездии, тут же ректору и проректору начинали звонить из разных высоких инстанций. Все-таки отец у него занимал приличную должность и обладал хорошими связями.

Когда Деева призвали в армию, он не обольщался, как некоторые простаки, радужными перспективами покататься на танке и пострелять из гаубицы. С самого начала знал, что все это не нужно и неинтересно ему. Сперва он даже немного пал духом. Однако, надев защитного цвета форму и оглядевшись, понял, что все не так уж и плохо. Люди и в армии остаются людьми со всеми присущими им недостатками и слабостями, а коли есть слабости, значит, должен быть кто-то, кто на этих слабостях играет.

Из первой части его вышибли, когда он закрутил мозги своему командиру роты, убедив его, что может по дешевке достать любые импортные вещи и сделать это исключительно из соображений личной преданности. Для этого нужно, чтобы старший лейтенант свозил его в Москву, где и должно было произойти затоваривание. Комроты взял Деева, отвез его в стольный град, где поил и кормил за свой счет. Решив, что достаточно восстановил подкошенные на службе силы, Васька убежал от командира. Старший лейтенант повыдергивал половину волос на своей пустой голове, пока не нашел беглеца в ресторане "Хрустальный".

Командира так отделали за эту историю и по партийной, и по служебной линии, что он запомнил честные глаза своего питомца с ангелоподобной внешностью на всю жизнь. С самого же Деева - как с гуся вода. Перевели в другую часть- и все.

На новом месте желания служить у него не прибавилось, поэтому он развил бурную деятельность. Восемнадцатилетний мальчишка сумел внушить тридцатилетнему усатому капитану, командиру артдивизиона, что через родителей устроит его преподавателем военной кафедры одного из московских вузов.

Капитан по липовым документам два раза отпускал его домой, даже после того, как родители Васьки написали, что сын их врун и прохиндей. Поняв, что терпение командира истощилось и что эта золотая жила отработана, мошенник устремил свой хищный взор на лейтенанта-двухгодичника, бывшего участкового терапевта, который жил спокойно, никого не трогал и считал дни до увольнения в запас. Ему Деев пообещал место в аспирантуре при Первом мединституте. Доктор, расчувствовавшись, выписал ему предписание в госпиталь, и Васька отправился в столицу "пробивать место" доктору.

На свою беду врач столкнулся с фальшивым больным на вокзале, когда тот, сытый и довольный, прибыл из дома. Васька твердо решил не выпускать жертву из когтей.

"Все нормально. Нужно только еще раз съездить туда – и аспирантура в кармане", - в очередной раз закинул он крючок, и наживка была тут же проглочена.

Врачу было невтерпеж, к тому же он был в отпуске и напросился в компанию. Его радовало то, что в дополнение к обусловленным в "договоре" услугам, он сможет приобрести и дефицитные товары. С грехом пополам лейтенант собрал приличную сумму и за свой счет потащил солдатика в Москву. Там Деев с щедростью наследного принца осведомился, чего желает его благодетель, на что врач, скромно потупившись, попросил хороший японский магнитофон. Васька сказал, что с детства всем доставал магнитофоны, взял у бедняги полторы тысячи рублей и исчез. С тем и пропал, ни слуху ни духу. Следствию удалось найти лишь его девчонку, которая видела Деева после операции с магнитофоном. Она успокоила дознавателя: "Вася никому больше ничего не сделает. Он за границу собрался".

Оказалось, что уже давно жизнь в СССР была Дееву не по душе. До службы он пытался проникнуть в посольство США, чтобы поделиться этой мыслью с тамошними хозяевами. В связи с чем соответствующие государственные органы имели к нему некоторые претензии. Расставшись с Вооруженными Силами, Васька сообщил своей даме, что не будет долго обременять Советский Союз своим присутствием, намерен перейти границу где-нибудь в Прибалтике. При таком раскладе, думал Шубин, трудно сказать, что приобретет заграница, но что СССР ничего не потеряет - это факт.

Где сейчас Деев, неизвестно. Скорее всего, шатается по стране, втирается в доверие, а его кто-то кормит, поит. С такими способностями это неудивительно. До армии он подобным же образом разъезжал по стране, когда был в ссоре с родителями.

Шубин распечатал конверт с письмом на имя Деева. Аккуратным мелким почерком исписанные листки. Текст без грамматических ошибок, со всеми запятыми. Писал человек грамотный.

"Уважаемый Василий Иннокентьевич. Часто вспоминаю наше знакомство в апреле этого года, к сожалению, такое короткое..."

Так, в апреле его отпустил командир артдивизиона... Дальше в письме шли заверения в дружбе, малоинтересные подробности. Но вдруг глаза Шубина натолкнулись на строчку:

"...помните, как вы пообещали посодействовать мне в приобретении автомобиля. Как там, не слышно ли чего?"

Да, этому парню крупно повезло, что их знакомство было таким коротким. Напрасно он сокрушается по этому поводу.

- Что, письмо от любимой женщины? - спросил Данилов. - Или справка о метикалях?

- Нет, просто мой Деев торговлей машинами решил заняться, - Шубин протянул письмо.

Данилов пробежал его глазами и хмыкнул.

- Шустрый парень.

- Меня удивляет способность наших клиентов к адаптации. Попробуй выйти из дома без денег и документов и поехать куда-нибудь. Из города не выберешься, хоть у тебя и вид приличный. Я Деева не беру - он талант. Но даже самый тупой дезертир катается по всей стране бесплатно, кормят его, поют, ночлег люди добрые дают. Поразительно.

- Ничего удивительного. Микроорганизмы лучше всего приспосабливаются к окружающей среде... Анекдот новый хочешь? После попойки Василь Иваныч просыпается. "Петьк, а лимоны с ногами бывают?"- "Не, не бывают".- "Ну, значит, я вчера опять соседскую канарейку в чай выжал".

Шубин хмыкнул. Тут зазвонил телефон, и начальник гауптвахты сообщил, что Доденко жаждет увидеть следователя.

"Каяться будет,- подумал Шубин без всякого интереса. - Все равно до настоящего раскаянья, идущего от сердца, а не от страха, этим ребятам очень далеко. А по этому делу и без признания обвиняемых доказательств достаточно будет. Можно и обойтись".

Ехать на гауптвахту не хотелось. Если добираться на автобусе, у которого интервалы раз в час, то полдня убьешь. ПКЛка же, как и положено машине, отслужившей все мыслимые сроки эксплуатации, опять заглохла. А свою "волгу" шеф, уезжая, ставит в гараж. Боится, видимо, что шины сотрутся, если подчиненные денек на ней поездят.

Пришлось идти за три квартала от прокуратуры, у скверика, поросшего чахлыми деревьями, полчаса ждать тридцатого автобуса, трястись в нем среди спрессованных до деформации человеческих тел. Шубин добрался до гауптвахты, го был очень зол. Толкнув дверь в кабинет начальника, с порога спросил:

- Что там моему надо?

- Говорит, что невиновен, - положив подбородок на толстые, как сосиски, переплетенные пальцы, Скрябин зевнул.

- И для этого я сюда тащился?

- Он стонет, как привидение в английском замке, тебя хочет видеть. Голодовку обещал объявить.

- Лучше б он с голоду подох, шакал.

Шубин пошел в комнату для допросов - промозглую камеру с серыми стенами, металлическим столом и двумя привинченными табуретами. Во дворе, отсчитывая нестройным хором шаги, уныло маршировали арестанты.

Вскоре длинный как жердь выводной привел Доденко. Тот слегка согнулся, осунулся, но все с такой же волчьей злобой пялил помутневшие глаза.

- Товарищ капитан, у меня скоро срок заканчивается.

- Кто тебе сказал?

- В записке об аресте сказано.

- А в законе сказано, что он у тебя годика через четыре кончится, не меньше. А то и больше, учитывая стойкое противодействие установлению истины.

- Я как раз содействую. Это Мирза противодействует.

- Доденко, у меня на тебя кое-что есть. Если бы ничего не было, то тебя давно бы отпустили. Советую по-хорошему - признавайся.

- Не в чем мне признаваться! Не знаю, что там на меня наплели, но виноваты командиры. Они воду мутят.

- Понятно. Оговорили, очернили, опутали как паутиной ложными доносами. Бывает.

- Во-во. И вас они убедили. Я долго думал: если все против меня, то как же мне доказать, что я невиновен. Решил к Мирзе пойти и спросить, почему он на меня так говорит. Он мне честно сказал - порезал меня и испугался, что посадят. Еще сказал, что до службы тоже залетал за кражи, но всегда сухим выходил, набрехав с три короба.

- Очень трогательно, - кивнул заскучавший Шубин. Подобные откровения он слышал не раз. - Жаль только, что мне он другое говорил.

- Вот именно, - голос Доденко стал торжественным. – Я знал, что вы мне не поверите, и записал разговор на магнитофон.

- Что? - брови Шубина поползли вверх.

- Записал на магнитофон,- тоном полководца, только что выигравшего сражение, изрек Доденко. В его глазах тысячами свечей сияла мысль: "Ну что, оставил я тебя в дураках, следователь!"

Тут Шубин захохотал. Бог мой, детский сад, подумал он. В контрразведчика играет. Перед глазами четко встала картинка: Доденко с магнитофоном на плече и микрофоном в руке, подобно корреспонденту "Голоса Америки", прижал в тесном углу Мирзахмедова и, как пишут в обвиниловках, путем угроз и насилия потребовал взять свои опрометчивые показания обратно, признать, что рота жила благопристойно, как женский монастырь.

- Цирк уехал, а клоун остался.

- Почему? - Доденко не ожидал подобной реакции.

- Потому что ты недоумок.

- Не оскорбляйте.

- Это не оскорбление, а факт, с умом у тебя туговато. Будь ты умный, никогда бы вторую статью не прихватил.

- То есть как это?

- До свидания, - Шубин взял портфель и направился к выходу.

- Это как же - до свидания?

- А вот так. Говорить я с тобой больше не хочу. Лучшее, что ты можешь сделать с этой кассетой - оставить ее для своей фонотеки. Или на радио направить, в детский радиотеатр. Как раз на их уровне.

- Я жаловаться буду!

- Глас вопиющего в пустыне. Пока, - кивнул Шубин и вышел в пропахший хлоркой сумрачный коридор гауптвахты, где шаги звучали резко, как выстрелы. Да, хоть вся эта история и смешна, но с этой кассетой надо разбираться детально: искать ее, прослушивать, допрашивать Мирзахмедова. Ну Доденко, хорош!

По-человечески дела о глумлениях и издевательствах задевали Шубина больше всего. Родители провожают детей в армию со словами: "Служи, сынок, отдай долг Родине". На месте выясняется, что право взымать долги присвоило себе хулиганье, именуемое "дедушками", "стариками", "дембелями". И нередко восемнадцатилетним ребятам приходится проходить через ад. Сколько из них не выдерживает, ломается, теряет веру в людей, сколько превращается в таких вот мучителей.

Шубин прекрасно помнил одно дело: в стройбате "деды" решили заняться "научными" изысканиями, выяснить, до какой степени может похудеть новенький. Условия "эксперимента" выполнялись очень жестко, и парень умер от голода...

Без шефа на прокуратуру снизошли спокойствие и благодать. Работа шла без стрессов, шпионажа, нытья и нравоучений.

На следующий день Шубин отстучал на машинке постановление о заключении под стражу Юсуфова и Доденко. Два дня назад он с этим вопросом сунулся к Рубичу, и началось... Как, за что, почему? А если свидетели в суде откажутся от своих показаний? А если Земля сорвется со своей оси? Вдруг все откажутся от показаний? Шубин не знал, но четко понимал - если ребят оставить на свободе, то дело можно сразу прекращать. Так запугают всех, что никто слова не скажет.

Садченко моментально сообразил, что к чему. Он не был перестраховщиком, не исповедовал "кабы чего не вышло". Привык делать то, что диктует ситуация. Поэтому, подышав на печать, тиснул ее на постановлении о мере пресечения, затем вывел длинную аккуратную подпись. Приятно было думать о том, как вытянется физиономия шефа, когда он узнает, что Доденко и Юсуфов любуются небом в клеточку.

Получив санкцию, Шубин взял наконец-то починенную ПКЛ и поехал объявлять постановление обвиняемым. Юсуфов, пребывающий на специальной гауптвахте стройуправления, был подавлен и напуган. Но признался он лишь в том, что боится Доденко. Сидеть-то им в одном дисбате, а если расколешься, то в момент прослывешь стукачом, и тогда житья не будет. А потому он будет ждать, пока его напарник соизволит сам признаться во всем.

Увидев постановление, Доденко начал бить себя кулаками в грудь - невинного сажаете, совесть мучить будет.

- Откуда ты слово-то такое узнал - совесть? – удивился Шубин.

- Да потому что я человек совестливый! Не то, что...

Новоиспеченный "следственно арестованный" наотрез отказался расписаться в постановлении, заявив, что следствие ведется неправильно. Он потребовал бумагу и ручку и направился в камеру писать жалобы на имя Генерального прокурора, на имя Щелокова и лично на имя Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева.

Шубин вернулся в прокуратуру после перепалки с Доденко вне себя. Правда, от дурного настроения не осталось и следа, когда в пачке поступившей корреспонденции он увидел справку из Госбанка СССР: согласно газете "Файнэншл таймс" на 1 января 1981 года 100 метикалей стоят 1,56 доллара США. До окончания двухмесячного срока оставалась неделя, так что справка была очень кстати. Охота за неуловимыми метикалями завершена.

Не откладывая дела в долгий ящик, Шубин сел пересчитывать стоимость краденого в советских деньгах. При этом возникло странное ощущение, будто между снежной, бескрайней Россией и выжженной солнцем Африкой протянулась невидимая нить. Мир будто расширился, и Шубин ощутил, что живет на земном шаре, что жизнь не ограничивается тесным кабинетом и захолустьем, куда забросила его судьба. И насколько же он, старший следователь, мелок и ничтожен по сравнению с этим миром.

Часа три Шубин потратил на арифметические подсчеты. Голова заболела, пошли ошибки, трижды в одном и том же арифметическом действии получались разные результаты, но наконец удалось укротить неподдающиеся цифры. Затем он напечатал постановление о привлечении в качестве обвиняемых. После краткого изложения обстоятельств хищения пошло бесконечное перечисление вещей, украденных "расистами",- так прозвал воришек Данилов.

"...ими были похищены: принадлежащие гражданину Республики Мозамбик Мсепе Жозе Рафаэло утюг стоимостью 7 руб., брелок стоимостью 0 руб. 50 коп., майка импортная с цветным изображением жирафа- 17 руб. 99 коп. ..."

Всего нужно было указать двести двадцать наименований, и не дай бог ошибиться хоть на двадцать копеек! - тогда дело придет из суда на дополнительное расследование, а это означает выговор по служебной и партийной линии, после чего ты надолго становишься "врагом народа" как для прокурора гарнизона, так и для прокурора округа. Таков уж закон - написал в постановлении, что украли миллион, но забыл один рубль - получай дело обратно и выполняй заново множество следственных действий. Поэтому, направляя дело в суд, следователь трясется - все ли он указал, не забыл ли, к примеру, тюбик зубной пасты.

Когда Шубин добрался до "принадлежащего гражданину Шавиеру металлического кольца, стоимостью 0 руб. 70 коп. и мыльницы стоимостью 0 руб. 56 коп.", то почувствовал, что от бесконечного перечисления этого барахла в мозгах начинает что-то скрипеть.

- Чего ты строчишь с таким остервенением? – осведомился Данилов, прибывший из СИЗО, где работал по делу о хищениях с продсклада. Лицо у него было угрюмое, видно, что-то не клеилось.

- Вот, праздник сегодня. Узнал, сколько метикаль стоит.

- Да, это существенно расширяет твой кругозор, - Данилов плюхнулся на стул, который жалобно заскрипел под его стокилограммовой массой. - Анекдот хочешь?

- Давай.

- Один чукча говорит другому: "Хочешь, политический анекдот расскажу?" "Нет, не надо, на юг сошлют".

- За такие анекдоты тебя самого когда-нибудь сошлют.

- Всех нас когда-нибудь кто-то задавит, за исключением тех, кто в гробу... Почему нельзя посмеяться вместо того, чтобы плакать.

- А чего тебе плакать-то?

- Да вранье какое-то все вокруг. Живем в стране решенных проблем - продовольственной, жилищной. Одно плохо, что жрать нечего. Да и квартиру получил лишь когда в военную прокуратуру пришел. А так маялся опер с простреленной шкурой по частным хатам. Посмотри, сколько вокруг ворюг, захребетников, взяточников. И все они тебя жить учат.

- Рубич когда-нибудь тебя услышит и донесет с чувством хорошо исполненного долга.

- А пошел он к чертовой бабушке и еще дальше. Под всякую мразь еще подстраиваться. Знаешь, я открытие сделал. Нас, оказывается, не существует.

- Решил примкнуть к субъективным идеалистам? – съязвил Шубин. Что это сегодня с помощником прокурора? Обычно он спокоен, как танк. Иногда не в меру циничен, но надрыва за ним не наблюдалось. Видимо, подпортили ему настроение с этим хищением. Там, где большие деньги, обычно завязаны "шишки" разных масштабов, и лупцуют честных следователей почем зря.

- Точно говорю. Мы что делаем? С преступниками в армии боремся. А преступников-то тут и нет. Руководящие материалы изучай. И меня нет, потому что я тихий пьяница, - этот факт Данилов давно признал и, похоже, гордился им. - А пьяниц среди офицеров нет. "Красную Звезду" читай.

- Что ты разошелся-то?

- Самочувствие плохое. Когда Нутото на месте, вся нервная энергия уходит на противостояние его безумию. А сейчас расслабился, дурные мысли в голову полезли.

- А когда он приедет?

- В понедельник.

- Еще три дня. Прекрасно.

- Валь, семь часов уже. Пошли домой. Потом со своими жертвами ку-клукс-клана разберешься.

- Пошли.

Жили они в одном доме. До него было несколько кварталов, поэтому решили пройтись пешком. Ветер гнал по тротуару обрывки бумаги, заходящее солнце как художник умелой кистью прикасалось лучами к полотну души, оставляя на сердце капельки грусти. Шубин любил, когда ветер бьет в лицо. Грезятся зарывающиеся в волны каравеллы, дальние походы и узкая полоска земли на горизонте. Романтика.

Остановились у первого подъезда длинного девятиэтажного дома, где жил Данилов. Помощник прокурора предложил:

- Давай ко мне. Пиво есть и обещанное грузинское вино.

- Давай, - охотно согласился Шубин. Идти в свою пустую неуютную квартиру и коротать длинный вечер в одиночестве не хотелось.

Глава 5

Знаменитый резной двухтумбовый стол - Шубин умыкнул его в одной из частей, - неоднократно пытался выцыганить у него Заднепровский. Старпом терпеть не мог, когда у кого-то заводилось то, чего нет у него. Положив локти на крышку стола, Шубин сжимал ладонями голову, в которой засела ноющая боль. На работу он опоздал минут на сорок. Грузинского вина оказалось чуть больше, нежели надо, так что с утра страшно не хотелось вставать.

Сам он не особый любитель выпить, а вот у Данилова - стойкая потребность. Жалко будет, если сопьется. Отличный мужик, из тех, кто рубаху последнюю отдаст. Где его только не носило, чего ему только не досталось в жизни. После юрфака работал следователем в милиции, потом оперативником. Пахал, как вол, никого и ничего не боялся. Потом случилась эта история, когда его продырявили при задержании, а затем начальство из каких-то конъюнктурных соображений выставило опера дураком, задержало повышение в звании. После этого и запил, а потом написал заявление и ушел в военную прокуратуру. Хорошим людям часто не везет. И патологическое невезение преследовало Данилова всю жизнь. Несмотря на высокий профессионализм, его карьера с самого начала не задалась. А тут еще жена-стерва, не выдержав бесконечных переездов и отсутствия денег, оставила его, прихватив дочку. Данилов сильно переживал, стал пить все больше и больше, что делает и по сей день.

То, что Шубин опоздал на работу, не столь страшно. Садченко не волнует, в какое время приходят и уходят его сотрудники, лишь бы шла работа, а Рубич будет только в понедельник. Правда, старпом Заднепровский может не устоять перед соблазном и обо всем доложить. Как же! Такая возможность выслужиться! К тому же не ахти какой, но все же плюс в биографии, и никаких затрат.

То, что старпом информирует шефа, тщательно скрывалось, но все-таки стало известно. Однажды прокурор написал на Шубина и Данилова докладную с такими подробностями, которые мог знать лишь Заднепровский. Тогда Данилов подошел к старпому и открытым текстом объявил, что если еще раз такое повторится - ему придется разориться на зубные протезы. Заднепровский налился кровью, но возражать не посмел. Схлопочешь по физиономии, останешься без зубов, а потом доказывай, что и как.

Понять душевную неуспокоенность старшего помощника можно. Очень уж хотелось ему стать князьком и усесться в уютное самостийное кресло. В военной же системе эта задача не так проста. Умом ее не решить - тут кое-что поболе требуется. Шубин давно заметил, что карьеру беспрепятственно делают те, кого толкает мускулистая волосатая лапа. У таких, вне зависимости от дефектов психики, все идет нормально. Как, к примеру, у старшего лейтенанта Панкратова. Тот за четыре года при наличии постоянного брака в работе - двух дел на доследовании и одного оправдания - стал зональным прокурором в округе и теперь собирал чемоданы, готовился к переводу в родной град Москву. Ну, а как же иначе, если папа - "шишка" в главной военной прокуратуре. Такие же, как Заднепровский, обделенные влиятельными родственниками, но очень стремящиеся наверх, вынуждены прогрызать себе путь с энергией землеройной машины и весело шагать по головам.

"Заложит Рубичу, морду набью,- решил Шубин.- Не со злобы, а из принципа. Эти мерзавцы должны знать, что имеют шанс получить по физиономии. Иначе житья от них не будет".

Он встряхнул головой и взял со шкафа пишущую машинку. Тут появились Студент и Данилов.

- Ну, как самочувствие? - спросил помпрокурора.

- Голова раскалывается, а ты в два раза больше принял, и хоть бы что.

- Достигается тренировкой.

- Клюкнули вчера? - заинтересовался Студент.

- Да. "Гурджаани" было.

- Могли бы и меня взять.

- Ты на радостях, что Нутото нет, в полседьмого домой упорхнул,- сказал Шубин. - Где тебя было искать?

- Ладно, восполним когда-нибудь, - сказал Данилов. - Новый анекдот хотите? Чукча из вагона в вагон идет и головой бьется. Проводник спрашивает: "Ты что делаешь?" "Чукча мягкий вагон ищет, однако".

- Где ты эти анекдоты берешь?

- Секрет.

Когда товарищи по оружию разошлись по рабочим местам, Шубин принялся за опостылевшее постановление. "Две наволочки стоимостью 3 руб. 60 коп., комплект полотенец стоимостью 10 руб. 20 коп..."

Допечатав третий лист, заметил, что при перечислении забыл указать пластинку Демиса Русоса стоимостью 3 руб. 50 коп. Пришлось перепечатывать лист. Но как бегун, сбившийся с шага и потерявший дыхание, Шубин вновь допустил ошибку, напечатал что-то не то. Со злостью стукнул по машинке и принялся переделывать в третий раз.

Тут, как назло, заявился Губарь в новеньких полковничьих погонах. Он командовал полком, который его стараниями стал походить больше на банду Махно в последней стадии ее разложения. До такой степени развалить часть мог лишь Губарь, впитавший всем своим существом золотые правила и формулы, необходимые для сытой и спокойной жизни: "рука руку моет", "все кругом народное - все кругом мое", "ты - мне, я - тебе". Он тоже принадлежал к ненавистному Шубину племени карьерюг, да еще с хорошей лапой. Прохиндей и мелкий мошенник, слегка облагороженный сединой и полковничьими погонами. По количеству виртуозно скрытых нарушений закона его часть могла бы, пожалуй, сравниться с преступным миром Чикаго времен сухого закона. В результате попустительства, бездеятельности, главенства "товарно-денежных отношений", по которым любой солдат, будучи нарушителем дисциплины, мог получить отпуск, если финансовая мощь его родителей соответствовала аппетитам командира, в части воцарился такой бардак, о котором не мог мечтать и стройбат со всеми его уголовниками и душевнобольными.

Шубин ненавидел этого лоснящегося барина. Полгода назад, когда у того были на подходе полковничьи погоны, один из его солдатиков изнасиловал другого и при этом так шарахнул жертву головой о камень, что проломил череп. Потерпевший обо всем рассказал Губарю, после чего был направлен в санчасть с диагнозом ОРЗ, чтобы, не дай бог, какая-нибудь комиссия не нашла запись - травма головы. Диагноз врач поставить не смог. Для сокрытия преступления везти больного в госпиталь запретили, тем временем у солдатика поднялась температура, ему становилось все хуже. На его счастье для консультаций в часть приехал нейрохирург. Еще пара дней, и полетел бы на Родину "груз двести", гроб с телом погибшего.

Виновный получил свой срок, а с Губаря как с гуся вода. Племя карьерюг очень могущественно и не дает своих в обиду. Кроме того, Губарь нагло заявил, что доложил обо всем прокурору, но тот сказал - дела не возбуждать. Рубич проглотил это, а Губарь теперь в свои сорок лет и при папахе, и при должности.

У Шубина была мечта - поймать его за руку. Хотя бы не посадить, а со скандалом уволить из армии. Но времени и средств для этого пока не хватало.

- Здорово, сыщик, - Губарь протянул заплывшую салом розовую руку, которую Шубин пожал с отвращением. - Дело к тебе конфиденциальное.

- Ну?

- Ты расследуешь дело Гачичеладзе?

Понятное, грандиозное «дело об отбитой селезенке».

- Вы же знаете, что я.

- Мне доложили, что там семь эпизодов хулиганских действий. Это семь "палок" на часть. Надо бы поменьше сделать.

"Палками" в просторечии именуются чрезвычайные происшествия. Каждый эпизод по казарменному хулиганству - отдельное ЧП. Семь "палок" для полка - это очень много. Такая уж система - подразделение оценивается не по реальному состоянию воинской дисциплины, а по количеству ЧП в отчетности. Поэтому командир, который по закону возбуждает все дела и отдает виновных под суд, имеет возможность в кратчайшие сроки вылететь с должности или лишиться погон. Тому же, кто умело скрывает преступления и, несмотря на безобразия и беззакония в части, по бумагам выглядит хорошо,- честь и почет. Бюрократическая система живет сама по себе по ею же выдуманным установлениям и правилам, которые никому не хочется менять. Тот, кто хочет что-то изменить - не может, а тот, кто может - и без этого живет неплохо.

- Ничего не получится, - сказал Шубин, беря лист бумаги и заправляя его в пишущую машинку.

- Ну, а если подумать, - прищурился Губарь.

- А если подумать, еще два дела придется возбудить.

- Какие? - скривился полковник, словно проглотил ложку хины.

- Узнаете.

- Слушай, капитан, зачем зарываться? С нами лучше жить мирно.

"Мы"- это Губарь, его приятель-начальник штаба дивизии, и еще какие-то высокие покровители.

- Ведь в случае чего помочь можем, посодействовать, - Губарь поморщился. Его удручало, что он, полковник, вынужден уламывать какого-то капитана. Видя, что его слова не находят должного отклика, он решил перейти в решительное наступление. - К тому же я начальство ваше окружное неплохо знаю. Ведь неприятности могут возникнуть.

- Все? - осведомился Шубин. - Теперь слушайте. Отныне наши взаимоотношения будут строиться только в строгих рамках закона. Обещаю, что выявлю все "палки". Ночей спать не буду, но сделаю это.

- Угу, - покраснев, буркнул Губарь. - Ну, ты даешь.

- Да. А теперь - от меня лично. Сокрытие вами дела Габиева - это вершина. Эверест нахальства. Все, аудиенция закончена.

- Капитан, ты все же с полковником говоришь. Веди себя по уставу!

- Если по уставу, прошу мне не тыкать.

- Много берешь на себя. Я ведь и к Рубичу могу пойти. И кое к кому повыше.

- Выйдите отсюда.

- Что? Совсем вы здесь охамели.

- Иди отсюда, или я твой башкой дверь открою!- заорал во весь голос Шубин и начал приподниматься из-за стола.

Губарь вскочил и, стараясь не ударить в грязь лицом и сохранить остатки достоинства, визгливо крикнул "Псих!" и выскользнул из кабинета.

Шубин упал на стул и проглотил застрявший в горле ком. В висках пульсировала боль, дыхание участилось.

"Совсем психопатом стал,- подумал он.- Лечиться надо".

Похоже, организм, на который он никогда не жаловался, начинал давать сбои.

Зашел Данилов со свернутыми в трубку бумагами. На его лице было недоумение. Он кивнул на дверь:

- С чего этот вредитель выскочил от тебя красный как рак?

- Я пообещал ему шею свернуть.

- Молодец. Займешься этим благородным делом – позови меня. Если не помогу, то хоть полюбуюсь.

К концу рабочего дня Шубин расправился с постановлениями и допросил Мирзахмедова. Тот признался, что Доденко ночью вывел его из бокса и, угрожая всеми мыслимыми мучениями, принудил наговорить текст на магнитофон.

- И что ты сказал?

- Сказал, что всегда врал, поэтому не сажали. У соседа десять тысяч рублей украл, наврал, и меня не посадили.

Шубин хмыкнул. Да, убедительные доказательства своей невиновности добыл Доденко. Мышление на уровне школьника, начитавшегося о шпионских приключениях майора Пронина.

За неделю Шубин сделал довольно много, но в выходные отдохнуть так и не удалось. Всю субботу предъявлял обвинение "расистам", затем знакомил с делом негров, благо, по-русски они говорили хорошо. Мсепе даже успокаивал его – не расстраивайтесь, в Америке, где он был, тоже кражи случаются. Шубин в Америке не был, но не прочь побывать. Вообще, от собачьей жизни, от бесконечных дел да от Нутото он готов бежать хоть на Марс.

В воскресенье, проникнув в СИЗО с письменного разрешения начальника УВД - иначе в выходной не получится, ознакомил незадачливых воров с делом в присутствии адвокатов - их еле удалось затащить в изолятор в воскресенье. Трудиться адвокаты не любят, но еще больше не любят отсутствия денег, поэтому заказ упускать не стали. Шубин сам от лишней полсотни не отказался бы, но, в отличие от адвокатов, ему за воскресную работу не платят.

Подписав протокол ознакомления с делом, он почувствовал облегчение. Ближе к вечеру появилось сосущее чувство - предчувствие скорого свидания с шефом.

Глава 6

- Привет, Надюшенька, - негромко сказал в трубку Шубин.

Слышимость сегодня была прекрасная, будто до Ленинграда не тысячи километров, а сто метров. - Как твои дела?

- Ничего. Папа в ФРГ. Уехал каким-то опытом делиться.

Надин отец был начальником, притом немаленьким, с черной "волгой" под окнами и черной икрой в холодильнике, но при всех этих недостатках - мировой мужик.

- Сережку Титова встретила. С иголочки одет, в "жигулях". Адвокат, говорит.

- Ага. Тунеядцем в университете был, им и остался.

- Он сказал, что Кирка Лебедева замуж вышла.

- Туда ей и дорога.

- Что-то ты хмурый сегодня. Как у тебя дела?

- Как всегда, отвратительно, - вздохнул Шубин.

Не нужно, конечно, говорить этого Надюшке и перелагать на ее плечи часть своего груза, но не сдержался. Вспомнил, сколько дел на руках. К тому же через полчаса к перрону медленно подойдет поезд с Рубичем.

- Пытайся видеть в жизни хорошее. Своеобразный аутотренинг. Если не можешь изменить обстоятельства, измени отношение к ним.

- Где его найдешь- это хорошее?

- Правильно… Валь, тебе это не надоело?

- Надоело. Кроме того, как принято говорить, надо устраивать личную жизнь.

- И с кем это ты собираешься ее устраивать?- в голосе Нади появились смешливые нотки. Вообще, она человек веселый, жизнерадостный, и Шубину это было по душе.

- Да так. Есть одна в Ленинграде. Скажу по секрету, ничего себе.

- Ох, Валь, когда это кончится. Бросай все, даже если с треском выгонят. Папа сказал, что найдет тебе приличное место. Зачем сдалась тебе эта работа?

- Не знаю.

Шубин и себе не мог ответить на этот вопрос. Работа следователя. Он ненавидит ее, эту постоянную нервотрепку, бесконечную вереницу дел, выволочки. Ненавидит грязь, кровь. Ненавидит себя и ту черствость, жесткость, которые укореняются в нем от нее. Да, ненавидит. И вместе с тем она затягивает как наркотик, без нее он теряет какой-то стержень в жизни. Рабская, непостижимая зависимость. Он чувствует себя гонщиком, который на трехсоткилометровой скорости гонит свой автомобиль, пытаясь вырваться вперед. Нельзя передохнуть, притормозить. Ты обречен мчаться по шоссе. Ты раб скорости.

- Валь, я хочу быть с тобой. Бросай все это.

- Посмотрим...

Через час приехал Рубич. Шубина чуть не стошнило, когда он увидел настороженное лицо и бегающий взгляд шефа. Прокурор сразу включился в работу, которая началась с проработки Студента.

- Худяков, ну-то, что вы делали в мое отсутствие?

Когда шеф узнал, что Доденко и Юсуфов меряют шагами тюремную камеру, его чуть удар не хватил. И вид у него стал жалкий, как у побитой собаки. А вдруг отпускать придется? Голову снимут! Но он тут же сообразил преимущества, которые можно извлечь из этого положения, и вынес вердикт: коль скоро Садченко заключил их под стражу, то пусть он и надзирает за этим делом. Словом, умыл руки и в случае чего получил возможность все свалить на заместителя.

После конфликта с Губарем Шубин просчитывал, как скоро комполка побежит к Рубичу жаловаться. К Садченко Губарь и за километр не подошел бы, даже за деньги, знал, что получит такую порцию матюгов, что дорогу в прокуратуру забудет. С Рубичем дело другое. Тот собачился лишь со своими подчиненными, с командирами же частей предпочитал не конфликтовать. Данилов как-то сказал, что это один из симптомов болезни. В семье и с хорошо знакомыми людьми психопаты ведут себя агрессивно и безобразно, зато с посторонними - тихие, стеснительные.

Губарь побежал жаловаться примерно через час после прибытия шефа. Накляузничал и исчез, боясь в очередной раз нарваться на грубость.

Рубич вызвал старшего следователя. Тот зашел в кабинет и увидел, что прокурор какой-то взъерошенный и взволнованный.

- Почему, Валентин Сергеевич, вы, ну-то, нетактично ведете себя со старшими офицерами? Ко мне Губарь приходил.

- Я лишь сказал ему, что все вопросы с ним буду решать в рамках закона, а его это почему-то привело в ярость.

- Ну-то что в ярость! Он говорит, что вы его оскорбили и угрожали.

- Вы что, Ярослав Федорович, по делу Габиева не помните, что Губарь патологический врун, ни в грош не ставит советские законы?

Рубич икнул. Он терпеть не мог, когда ему напоминали, как Губарь нахально подставил его.

- Все равно, ну-то, потактичнее.

- Хорошо, - сказал Шубин, прокручивая в голове разные варианты. Вот разделается с делами и припрет Губаря. Давно пора им заняться, только с Даниловым надо в сговор войти.

В середине рабочего дня Шубину был преподнесен сюрприз. Непонятно только, приятный или не очень. При попытке облапошить какого-то гражданина в Калинине задержали Деева. Через границу он перейти так и не сподобился, при себе имел четыреста рублей - все, что осталось от полутора тысяч бедняги-доктора. То, что его задержали - гора с плеч, но вот дело пришло из милиции в последний день предварительного следствия. Значит, впереди дорога в округ -за продлением срока.

На предложение направить в округ какого-нибудь дознавателя Рубич сделал дикие глаза и завопил, что было указание прокурора округа дела на продление возить самим следователям. Переубедить шефа - все равно что остановить носорога сигналом светофора. Значит, бессонная ночь на верхней полке, потерянный рабочий день и нервотрепка на Олимпе, то есть в прокуратуре округа.

Так и вышло. Весь день Шубин печатал постановление о продлении, сшивал дело, нумеровал листы. Потом добрался до дома, взял вещи, поймал такси и к часу ночи был в небольшом, уютном здании вокзальчика, набитого разномастным людом с такими же заспанными, как у старшего следователя, физиономиями.

Билет взял без проблем - все-таки понедельник - но, как водится, на верхней полке. Никогда не мог там заснуть, боясь свалиться. Вообще в поездах он всегда не спал и чувствовал себя плохо.

К пункту назначения поезд должен был прибыть в семь утра. Опоздал, как положено, на час, и в прокуратуру округа, расположенную в мрачном двухэтажном особняке, Шубин прибыл как раз к началу рабочего дня.

В отличие от гарнизонных прокуратур, где постоянно толпится народ - посетители, конвой, всякие там лиходеи, где время от времени кто-то бьется в истерике и кричит "Невиновен!", где идет нормальная трудовая жизнь, в длинных чистых коридорах окружной прокуратуры - ни души. Лишь за дверьми кабинетов какое-то сонное шебуршение и доносятся приглушенные толстыми стенами голоса. Жизнь здесь теплится, но какая-то ленивая, зевотная, сонная.

На втором этаже Шубин толкнул дверь кабинета, в котором должны сидеть два зональных прокурора. За столом у окна подполковник Мацкевич, зональный по шубинской прокуратуре, вдумчиво изучал "Комсомольскую правду". От него веяло умиротворенностью и безмерным самомнением. Полноватый, с круглым лицом, густые, сросшиеся на переносице брови компенсировали недостаток волос на голове. На выутюженном пиджаке сиял белый академический значок.

До Мацкевича на этой должности работал майор Коденко, которому все было до лампочки, а для этой работы сие качество наиболее ценно. Чтобы ставить штампы о продлении сроков следствия - большого ума не надо, а дельного совета, реальной помощи от зональных прокуроров Шубин припомнить не мог. Говорят, раньше они и на места происшествий выезжали, и по делам помогали, но со временем выродились в бюрократических болванчиков.

Мацкевич тоже относился к беспощадному племени карьерюг. Не все у него шло гладко. Будучи зампрокурора гарнизона, уже аттестованным на самостоятельную работу, он на чем-то сгорел и был переведен на зонального. К тем, кто ниже его по должности, он относился с нескрываемым презрением. Шубина он возненавидел с первого дня. Причина столь глубокой неприязни оставалась для старшего следователя тайной. Сердцу, видно, не прикажешь - ненавидит, и все. Зато с Рубичем у Мацкевича было полное взаимопонимание. И Заднепровский у него в любимчиках. А чего удивляться? Старпом и зональный как братья похожи по сути.

- Добрый день, - козырнул Шубин.

- Ну что? - оторвавшись от газеты, осведомился Мацкевич. - С чем пожаловал?

- Дело на продление.

- Ага, опять, - перекривился Мацкевич. - Не хотите в установленный срок дела расследовать.

- Хотим, но не получается. Клиента задержали в Калинине, дело на него вчера пришло, а сегодня срок заканчивается.

Зональный поморщился. Причина железная, не подкопаешься - все основания для расстройства.

- Ладно, - недовольно процедил он. - Давай посмотрим.

Кончиками пальцев он начал снисходительно перелистывать дело и вдруг обрадованно воскликнул:

- Я всегда говорил, что ты фальсификатор.

- Что там такое? - устало спросил старший следователь.

- Вот тут другой ручкой проставлено время окончания допроса и подписи твоей в конце нет.

На Мацкевича было приятно смотреть: человек выполняет свой долг, несет бремя ответственности. Подписи на самом деле не было. Ничего удивительного. Когда исписываешь центнеры бумаги, бывает, забываешь проставить в протоколе время, подпись. Нарушение, конечно, но мелкое, и выискивать подобные вещи на жаргоне следователей называется искать блох. Но это ветеринарное занятие - основное содержание работы Мацкевича.

Зональный медленно листал дело, и Шубину даже стало жаль его. Расследовано все чисто, подкопаться не к чему, не случайно подполковник выходит из себя.

- Плохо расследовано, - резюмировал Мацкевич.

- То есть! - взвился старший следователь.

- А то и есть. Два месяца следствия и только три допроса.

- Так все установлено же! Важнейшие допросы провел я, остальные - дознаватель.

По этому делу попался хороший дознаватель, которому Шубин доверял, поэтому сам произвел лишь важнейшие следственные действия. Но Мацкевичу это объяснять бесполезно. Он и сам прекрасно понимает, что к чему, но возможности слегка поиздеваться не упустит. Нужно же подчеркнуть важность своего существования.

- Шубин, ты чем занимаешься? По делу ни черта не работаешь, - зональный сурово повысил голос, явно любуясь собой. - Чем вы вообще в этой прокуратуре занимаетесь?

- У меня еще восемь дел, и по всем надо работать.

- Оно видно, как ты работаешь. За два месяца три протокола, и то один сфальсифицирован. Всегда говорил: следователь- это лентяй и сам первый преступник.

Сказано это было так, будто Мацкевич сделал опечалившее его открытие. Шубин с ненавистью посмотрел на него. Вспомнились ему и работа по четырнадцать часов, и командировки, и пропавшие субботы и воскресенья, и то, что пообедать удается раз в три дня.

- Я так не считаю, - сдерживаясь, произнес Шубин.

Хотелось ответить хорошенько, припечатать этого тунеядца, но ведь с потрохами съест. До смерти помнить будет. А сейчас конфликтовать с ним совершенно несподручно. Может, все-таки что-нибудь выйдет с переводом в Ленинград.

- Ну ладно, не пререкайся, - примирительно сказал Мацкевич, почувствовав, что хватил через край.- Пошли к Тупину.

Тупин - зампрокурора округа по следствию. Человек как человек, не особенно настырный, не хамоватый, но по служебному положению вынужденный требовать, призывать к порядку, отчитывать, то есть в полной мере участвовать в бюрократических играх и игрищах. Он не отличался сильной волей, и поэтому им нередко крутили типы вроде Мацкевича.

В последнее время на прокуратуру округа свалилась какая-то напасть. Раньше прокурором был генерал Кенарь, спокойный, интеллигентный человек, заслуженный юрист РСФСР. Он всегда был способен войти в положение подчиненных, подойти к ним по-человечески. А теперь на его место пришел полковник Вашкин, бывший политработник, профессиональное трепло. За глаза его именовали кавалеристом. Он сразу же развил бурную деятельность, заключающуюся преимущественно в сотрясении воздуха, в громких заверениях: всех шашками порубаем - и преступников, и следователей, не желающих добросовестно работать. Суматоха, совещания, больше похожие на марксистский кружок, поскольку на них только и слышно - социализм, политика партии, речь Брежнева, заветы Ильича.

Ну, а вслед за ним в округе появился Мацкевич и еще пара подобных людей. Гарнизонным прокурором стал Рубич. Просто волна завоевателей, задавшихся целью извести личный состав и сделать работу невозможной.

Тупин сидел в своем длинном, не обремененном лишней мебелью и роскошью узком кабинете и через сильные очки просматривал бумаги, делая пометки. Он был сильно занят, посетители ему мешали. Однако Тупин терпеливо выслушал Мацкевича, изложившего дело так, что получалось, будто Шубиным допущена чуть ли не преступная бездеятельность, и это уже не в первый раз. Уже полгода старшему следователю припоминали дело - обычную кражу личного имущества офицеров.

Преступников вычислили сами потерпевшие, но командир части скрыл преступление. Пока о нем дозналась прокуратура, один из пострадавших отбыл в Афганистан. Туда послали отдельное поручение о его допросе, но старший лейтенант ушел со своей ротой в рейд по пропыленным и прожженным солнцем афганским дорогам. Дело продлили на третий месяц, а потом, когда Шубин приехал его продлевать на четвертый, то оказалось, что виновен в "заволокичивании" исключительно он сам. Не послал отдельное поручение по засекреченной связи. Не проверяет каждую неделю, ведется ли следствие. Если элементарное дело расследуется четыре месяца - виновный в принципе должен существовать. И неважно, в чем его обвиняют конкретно, что он действительно совершил или нет. Он просто виновен. При такой логике понятие вины приобретает какой-то неуловимый, мистический характер, поскольку она не привязана ни к какому конкретному нарушению. Получалось, что чуть ли не командующего сороковой армией надо было теребить, чтобы тот отозвал из рейда затерявшуюся роту.

Тупин был не в настроении, желания немножко потоптать следователя не испытывал, поэтому пылкая обвинительная речь Мацкевича натолкнулась на стену безразличия. Начслед просто поставил штамп о продлении и попросил проследить за тем, чтобы продления на четвертый месяц не потребовалось.

Поняв, что легко отделался, Шубин вышел из кабинета и на лестнице столкнулся с подполковником Овчаровым. Высокий, спортивный следователь по особо важным делам неторопливо поднимался вверх.

- Привет, следдак, - он улыбнулся и протянул руку.

- Здравствуйте.

- Что невесел?

- С экзекуции.

- Мацкевич к Тупину таскал?

- Угу.

Овчаров не переносил Мацкевича. Настоящие профессионалы всегда не любят выскочек и дилетантов, всеми правдами и неправдами карабкающихся наверх. Овчаров хороший человек и прекрасный следователь. Шубин работал у него в группе по крупному хищению и вынес из этой совместной работы очень много. Прежде всего, уважение к своей профессии, сознание, что во всем уголовном процессе следователь фигура наипервейшая, все держится на его плечах, все зависит от его профессионализма. Следователь - это не специальность, а искусство.

- Сколопендра этот Мацкевич, - покачал головой Овчаров. - Как ваш Нутото?

- А что с ним станется?

- По секрету скажу, ставится вопрос об удовлетворении его ходатайства о переводе на Украину. И Мацкевич скоро уходит, так что за пару месяцев все может измениться.

- Ждем не дождемся.

- Ну ладно, мне идти надо. Есть проблемы с ночлегом?

- Я- на автобус и обратно. А кто вместо Рубича?

- Пока неизвестно, но хуже не будет.

- Это факт.

Выйдя из прокуратуры, Шубин сытно поел в военторговской столовой, благо, кормят там вполне прилично, и отправился на автовокзал. Хорошо, если Рубич уйдет. Некому будет ставить палки в колеса, и тогда вопрос о Ленинграде может решиться.

3

Глава 7

Возвратившись из командировки, Шубин с утра отпечатал обвинительное заключение по "расистам", положил дело на стол шефу, после чего вынул лист бумаги, где отмечал все свои дела, и зачеркнул графу с этой кражей красным карандашом.

Один из приятнейших моментов! Сравнить его можно лишь с той секундой, когда узнаешь, что дело прошло через суд и его не вернут на доследование и не вкатят тебе частное определение.

Отдавая Рубичу два толстых тома, Шубин не думал, что тот отыщет серьезные огрехи. Однако вечером селектор прохрипел истошным голосом: "Шубин, зайдите ко мне!" Неужели что-то проглядел и нужно переделывать? Вполне возможно.

Обычно ошибки обнаруживаются там, где меньше всего ждешь. Где на первый взгляд все просто и очевидно, как в начале было и по этому делу. Он без оглядки расценил действия воров как кражу личного имущества, напрочь упустив из виду, что вещи были сданы на хранение в кладовую общежития и государство несет за них ответственность, следовательно, это была кража госимущества со всеми вытекающими последствиями.

Зайдя в кабинет прокурора, Шубин, к своему удивлению, обнаружил там контору в полном составе. Не было лишь Садченко и Заднепровского, которые уехали на дальнюю точку проводить прокурорскую проверку. Рубич был какой-то потерянный и перепуганный, будто весь преступный мир ополчился на него. Но, к сожалению, такого быть не может, не таков здешний преступный мир, чтобы объявлять войну, а Нутото не тот прокурор, к которому преступные организации могут иметь претензии.

- Собирайтесь. Ну-то, ЧП.

Шеф заикался больше обычного.

- Что там еще? - устало осведомился Данилов, знавший слабость прокурора по любому поводу мобилизовывать весь личный состав.

- Ну-то, убийство. В городке летчиков, в канализационном люке, ну-то, нашли труп военного строителя.

Шубин присвистнул. В их практике убийства встречаются нечасто, но зато, если уж встречаются, - держись. Два года назад из зенитного дивизиона ушел солдат с автоматом, остановил машину, в которой были пожилые супруги, потребовал везти себя за две сотни километров, а потом вывел чету из автомобиля, поставил рядом и без лишних эмоций и терзаний расстрелял. А пять лет назад в карауле молодой солдат расстрелял из автомата семерых "дедов", не забыв добить каждого выстрелом в затылок, после чего застрелился сам.

- Ну-то, выезжаем.

Шубин не переносил такие дела. Они оставляют в душе тяжелый осадок. Кроме того, как он понял, личность убийцы неизвестна, значит, возни будет предостаточно.

Шеф устроился в своей зеленой "волге", остальные затолкались в ПКЛку. Студент, верный своему долгу следователя-криминалиста, прихватил с собой следственный портфель - здоровый черный дипломат с набором провинциального Шерлока Холмса: пинцеты, порошки, дактилопленка. На плече Худякова висел фотоаппарат, что придавало ему сходство с Мурзилкой. Если нравится таскать тяжести - пускай. Шубин его переубеждать не стал, хотя знал, что возиться с отпечатками пальцев и прочими "немыми свидетелями" они не будут. Завтра утром приедет эксперт из милиции и профессионально все сделает.

До военного городка добрались лишь в полдевятого. Он, как улей, гудел. Все были в сборе: командир полка, особист, командир строительной роты - все растерянные, возбужденные.

Из сбивчивых объяснений Шубин понял, что труп обнаружил рабочий квартирно-эксплутационной части, который что-то искал на свалке. Он рылся там периодически, зная, что здесь можно найти все что душе угодно. Рабочий заметил, что люк канализационного колодца сдвинут. В колодце лежал труп военного строителя.

Труп, слава богу, никто не трогал. К люку подходили лишь рабочий, замкомроты строителей и врач, после чего место оцепили.

Шубин достал из следственного портфеля двухбатареечный фонарь и решил пойти посмотреть. Всем тащиться туда нельзя, чтобы не затоптать следы, но осмотреть место хотя бы мельком необходимо. Работать придется всю ночь, и надо от чего-то оттолкнуться.

В сопровождении командира авиаполка он отправился на свалку, заваленную железным мусором - трубами, проржавевшими топливными баками. Желтый луч фонаря высветил из кромешной тьмы нагромождения металлоконструкций, горы железяк...

Справа от свалки в небольшом углублении зиял черный зев открытого канализационного люка, тяжелая крышка лежала в стороне. Позавчера шел дождь, почва размякла и была идеальным следоносящим объектом.

Шубин осторожно осмотрел подходы. Четко отпечатались подошвы солдатских сапог и полоса - видимо, от тела. Чтобы положить труп в люк, убийцы, - судя по следам, их было не менее двух, - прошли здесь, и следы наверняка оставлены их сапогами. Следы в основном нечеткие, скользящие, но парочка из них вполне пригодна для идентификации. Старший следователь вынул линейку и замерил углубления в почве, в уме переведя на соответствующий размер обуви. Сорок первый, ходовой.

Двигаясь осторожно, стараясь не поскользнуться и не затоптать следы, он спустился к люку, и луч фонаря скользнул по скрюченному, обезображенному телу в пропитанном кровью хлопчатобумажном обмундировании. Насколько Шубин сумел различить, на нем были множественные колото-резаные раны. Кроме того, перед смертью несчастный был сильно избит. Обычно так бьют спьяну, когда слетают тормоза, исчезает перегородка, отделяющая человека от зверя, и на волю вырываются страшные, дремлющие в глубинах сознания инстинкты.

Для лучшей сохранности следы прикрыли картонными ящиками. Завтра эксперт снимет с них слепки.

Когда Шубин вернулся в штаб авиаполка, его соратники уже сориентировались в обстановке. Убитый – военный строитель, рядовой Кузьмин. Смерть, со слов врача, наступила от полутора до двух суток назад. Вечерней переклички в строительной роте не было, а утром Кузьмина в строю не оказалось- история для стройбата нередкая, поэтому усиленно искать его не стали. Подумали, шатается где-то в городе, надоест - придет.

Видимо, убийство произошло не на свалке, а в каком-то другом месте. Можно было строить самые различные предположения. Убийцей мог быть кто угодно - военнослужащий, гражданский. Но скорее всего - военнослужащий. Следы у люка - от солдатских сапог... Учитывая, что позавчера прошел дождь, давность их образования - не больше двух суток. После обнаружения трупа никто из солдат к месту происшествия не подходил. Скорее всего, замешаны стройбатовцы. Убитый прослужил полгода, молодой. Зверское убийство - так обычно бьют сослуживцев младшего призыва, издеваются над ними как над "низшей кастой".

Несколько минут сотрудники прокуратуры обсуждали разные версии. Затем началась работа. Были мобилизованы все дознаватели, которых удалось отыскать. Их задача – опросить как можно больше народу на предмет, кто что видел, кто что знает. Студента на прокурорской "волге" отправили в райотдел забивать происшествие в милицейскую сводку - таким образом милиция автоматически подключалась к раскрытию преступления.

Рубич обосновался в просторном кабинете командира авиаполка, откуда осуществлял общее руководство, заключающееся в нагнетании паники и истерии. Шубин и Данилов отправились в строительную роту. Через сорок минут к ним присоединился вернувшийся из РОВД Студент.

В расследовании подобных преступлений есть четко отработанная методика, которая в основном приводит к положительным результатам. В этой работе, как, к примеру, в обточке металла, имеются специфические приемы, которыми следователь обязан владеть. Когда начинаешь раскрутку, то перед тобой бесконечная пустыня, и куда идти, где искать - одному Богу известно. Но, если ты профессионал, умело используя эти приемы, ты постепенно продвигаешься к истине.

Начали с того, что построили всю роту для осмотра. Сперва в одежде. Расчет на то, что удастся обнаружить следы крови. По списку личного состава, выстроившегося неровным строем на затертом зеленом линолеуме казармы, проверили всех и каждого. Строители воспринимали происходящее как бесплатный цирк, хихикали, толкались, перешептывались, пока двухметровый громила, замкомандира роты, не заревел:

- Ну вы, стадо обезьян, кому сказали - смирно!

"Стадо" мгновенно замолкло. Шубина всегда поражала простота нравов в этих забытых богом заведениях.

Данилов остановился около бледного зачуханного паренька в замызганной форме.

- Это наш сторож, - пояснил седой капитан лет сорока, командир роты.

Данилов сделал отметку в блокноте. Шубин тоже заметил что-то подозрительное в этом парне, какое-то внутреннее напряжение, испуганные глаза. Однако за этим может ничего не быть. Мало ли в стройбате причин для стрессов и страхов!

Затем начался осмотр раздетых военных строителей. Жертва могла оказать сопротивление, и тогда на теле убийц остались бы следы. Однако и этот номер оказался бесполезным. Из сотни человек у половины были царапины, ссадины, кровоподтеки. Лица, лица. Обветренные восточные с раскосыми глазами, русские, рубленные топором, красные и сытые, исхудалые и болезненные. Тоска какая-то.

После этих процедур работники прокуратуры и командир роты устроились в тесной канцелярии роты, заваленной плакатами по технике безопасности, листами социалистического соревнования, газетами. Личный состав был рассажен в казарме, два офицера и три прапорщика следили, чтобы никто между собой не переговаривался.

Нужно было выписать из списка роты всех, имеющих сорок первый размер обуви, а заодно пьяниц, лиц, склонных к нарушениям, разгильдяев, хулиганов. Контингент оказался таков, что легче было выбрать нормальных, добросовестных людей. Бывают такие подразделения, куда, непонятно с какой целью, собирают всю рвань, и расхлебываю все командиры, которым непонятно за что выпало такое счастье.

Время от времени из спального помещения доносились приглушенные вопли замкомроты:

- Говорю тебе, чучело, молчать! Тебе, Бурин, говорю.

- А я че?

- Я тебе дам - че! Сказал, молчать, гнида!

Можно быть уверенным, что преступникам, если они здесь, не дадут перемолвиться друг с другом и сговориться. У них прибавится нервозности, легче будет работать.

Так уж повелось, что хамство в подобных "гвардейских" подразделениях - способ существования, единственный способ держать в руках уголовников, пьяниц, ворюг. На подобные роты и батальоны выпадает львиная доля преступлений, так что работать в них приходится много. Когда Шубин находился в таких подразделениях, у него возникало ощущение, что он имеет дело не с воинской частью, а с притоном. Так что командиры держат в руках свое воинство не дисциплинарными мерами, нарядами или гауптвахтой, а луженой глоткой да физической силой.

Один офицер рассказывал Шубину, как, будучи зеленым лейтенантом, после училища прибыл в такую вот ссыльную роту. Как положено, его представили воякам, утром он пришел перед подъемом, а в канцелярии его уже ждали двое татуированных подчиненных. Один вынул нож и заявил: "Ну что, летеха, поговорим". Лейтенант был парень спортивный, сильный, решительный, поэтому, не долго думая, врезал противнику с ножом табуретом по голове. После этого стал уважаемым человеком.

Офицером тут быть - настоящая каторга. Четырнадцатичасовой рабочий день, издерганные нервы и как результат - наплевательское отношение к службе, пьянство, очерствление...

Список был составлен: пятнадцать человек с подходящим размером обуви и еще двадцать, которые по своим моральным качествам вполне подходят на роль убийцы. Им будет уделено наибольшее внимание. Перво-наперво нужно выяснить, чем занимались они в ночь, когда могло произойти убийство. Главное препятствие в расследовании - круговая порука. Так уж повелось: если кто-то и видел что-то, все равно ничего не скажет.

После изъятия всех сапог сорок первого размера и оформления соответствующих протоколов разошлись по комнатам. Данилов остался в канцелярии. Студент отправился в бытовую комнату. Шубин расположился в ленинской комнате, где стоял телевизор с табличкой "Ответственный- военный строитель, рядовой Гуламов, время просмотра- 21- 22 часа"; в два ряда стояли парты; стены были увешаны плакатами о роли армейской общественности в повышении боеготовности и о планах выплавки чугуна на одиннадцатую пятилетку.

На опрос, начавшийся в час ночи, убили часа четыре. Закончили, когда первые лучи солнца уже начали разгонять ночной мрак. Спать не хотелось. Первоначальный азарт испарился, и на его место пришло хорошо знакомое следователям ощущение, будто уперся в глухую стену и дальше не продвинуться ни на шаг. Все ответы сводились к следующему: спал, ничего не видел, врагов у убитого не было, во взаимоотношениях военнослужащих царит идиллия, никто никого не бьет и никто ни с кем не ругается.

На часах было пять, когда Шубин дописывал последнее объяснение, которое брал у военного строителя с детским румяным лицом и исколотыми перстнями пальцами. Эти перстни один дознаватель в допросе назвал "знаками судимости".

- Значит, не знаешь, кто это мог сделать?

- Не, из наших никто, - рассудительно произнес рядовой.

- У нас все тихо. Люди - братья.

- Ах ты... - прорычал сидевший рядом командир роты.

- Тихо, тихо,- успокоил его Шубин. - Солдат, обещаю, если ты хоть что-то утаил, пойдешь в тюрьму за укрывательство. И вся сволочь, которая укрывает убийц, сядет вместе с ними. Иди отсюда!

Когда группа собралась подытожить работу, то выяснилось, что результаты не обнадеживают. Удалось выявить трех человек, которые выходили ночью из казармы, но не было их всего минут сорок, свое отсутствие они объяснили - были у земляков в батальоне аэродромно-технического обслуживания, по службе характеризовались нормально, да и земляки подтвердили их показания. Наряд, как выяснилось, всю ночь дрых без задних ног, а дневальных меньше всего интересовало, кто приходит и уходит из казармы. Еще удалось установить, что Кузьмин ложился спать вместе со всеми, а когда исчез - непонятно.

В полшестого Рубич всех собрал опять. Он уютно устроился в огромном кресле командира полка рядом с графиком полетов. Кроме сотрудников прокуратуры, пришли дознаватели и командиры всех рангов. Шеф, узнав, что пока ничего не известно, разволновался.

- Ну-то, изыскать все возможности! Преступник должен быть установлен!

Мысль о том, что на прокуратуре повиснет нераскрытое убийство, выводила его из себя, причиняя почти физическое страдание. Специфика подобных дел такова, что если их не раскрыть в первые двое суток, то поиски могут растянуться на месяцы.

Наметив дальнейшие мероприятия, прокурор распустил свою команду и остался в кабинете наедине с мрачными мыслями и черными страхами.

Уже совсем рассвело, по земле полз туман, утренняя прохлада начинала отступать. Голова у Шубина гудела от бессонной ночи. Он и Данилов пошли к месту происшествия.

Через несколько минут Студент привел туда эксперта в форме капитана милиции. Тот усиленно тер пальцами покрасневшие глаза, пытаясь проснуться окончательно. Во время осмотра он все время вздыхал и жаловался: "Вчера ночью - кража в сельмаге, позавчера - квартирный грабеж, сегодня – ваше убийство. Уйду к чертовой матери в адвокаты!"

С экспертом работа пошла повеселее. Он сноровисто сделал гипсовые отпечатки со следов, осмотрел через увеличительное стекло края люка, подцепил пинцетом и положил в пробирку какую-то ворсинку.

Когда подступы к люку были тщательно осмотрены, взялись за труп, извлекли его наружу. При пробившемся сквозь туман дневном свете он выглядел еще хуже - весь изувечен, форма затвердела, как листы толя, была заскорузлая от крови. Лицо - страшное месиво. На теле - множественные колото-резаные раны. У Шубина в висках закололо. Всегда при виде подобных вещей ему казалось, что это абсурд, неудачное кино. В глубине души он никак не мог постигнуть ту грань, которая отделяет живого человека, сосредоточившего в себе целый мир, от такой вот обезображенной, отвратительной оболочки.

Студент, примостившийся на ящике и разложивший на портфеле листы бумаги, стал составлять протокол с участием эксперта-криминалиста и врача. Перед тем как дать добро на отправление трупа на вскрытие, Шубин перевернул его и посмотрел на спину.

- Что это? - он указал на мелкие коричневые частички, прилипшие к обмундированию.

Криминалист согнулся, внимательно рассмотрел их через лупу, соскреб пинцетом в пробирку.

- По-моему, коричневая краска. Локализация такова, будто тащили тело по полу, выкрашенному этой краской. Точнее скажу после исследования.

- Ясно, - обрадовался Студент. - Значит, убили его в помещении, где пол выкрашен коричневой краской.

- Угу, - буркнул Шубин. - Коричневой краской.

Ни с того ни с сего он вдруг подумал, что перед выездом так и не поужинал. Да и сегодня на завтрак рассчитывать не приходится. Кормят в столовых у летчиков до отвала - отбивные, фрукты, но сейчас не до этого. Время идет, каждая минута на счету. Тем более, начинает что-то вырисовываться. А завтрак подождет. Ну, хотя бы до обеда.

Шубин и Данилов отправились в строительную роту искать коричневый пол, но там такового не оказалось.

- У вас есть еще какие-нибудь помещения? – спросил Данилов командира роты.

- Есть, конечно. Ну, вагончик у объекта. Там сторож живет.

- Сторож, - задумчиво протянул Данилов.

- Да, сторож, - кивнул Шубин, припомнив испуганного парня.

- Пойдем, взглянем на этот вагончик.

Жилищная проблема - самая больная во всех гарнизонах, и строительный объект - третий по счету пятиэтажный дом, должен был хоть немного снять ее остроту в авиагородке. Для возведения этого дома и стояла здесь отдельная военно-строительная рота. Фактически строительство было закончено, оставалось лишь слегка переделать часть стены, которая пошла криво, да завершить отделочные работы. Пока же дом выглядел неуютно - серые стены, налет цементной пыли, кругом развороченная земля, незастекленные окна, напоминающие бойницы. Сейчас здесь царил покой, не нарушаемый ни единым матерным криком или тарахтеньем отбойного молотка. В связи с происшествием работы были приостановлены. Для командира, у которого строители в нарушение всех норм трудового законодательства работают по двенадцать часов на сдаточном объекте, каждая потерянная минута - нож острый.

У стройплощадки приткнулся старый, неопределенного цвета строительный вагончик, его изъеденные доски были изрезаны и исписаны лаконичными надписями: "ДМБ. Ташкент, 81", "Баку, 80". У солдат непреодолимая тяга оповещать весь мир о скором освобождении из армии и при этом исписывать стены, резать мебель.

По мере приближения к вагончику сердце Шубина билось все сильнее. Долбила в череп четкая и определенная мысль: "Это было здесь, это было здесь". Будто доля тяжести разразившегося здесь кошмара давила на грудь. Да, убийство было здесь! Он знал об этом уже наверняка. Интуиция, ясновиденье, чертовщина или что-то еще, чему и названья не придумано - неважно. Но он знал!

Данилов нажал на дверь, но та не поддалась. Тогда он врезал ногой, и дверь вместе с петлями полетела на пол. В небольшом помещении стоял стол с электрическим чайником, кушетка. Свет просачивался в два маленьких, запыленных окошка и мягко падал на предметы и пол, покрытый облупившейся коричневой краской.

Данилов взял общипанный веник и смел цементную пыль в угол, потом присел на колено и начал сантиметр за сантиметром осматривать доски. Шубин присоединился к нему. Вскоре они нашли, что искали,- замытые темные пятна. Помощник прокурора, едва сдерживая ликование, воскликнул:

- Сторож. Сразу же понял, что он!

Сердце у Шубина ухнуло куда-то вниз, голова закружилась, как от легкого похмелья. Такое состояние всегда возникает, когда выходишь на преступника. Охотничий азарт, как у гончей, которая взяла след и готова во весь опор кинуться за добычей. Говорят, что борзые достигают такой скорости, что не могут остановиться и часто гибнут, натыкаясь на деревья. Шубин понимал их. Понимал этот всепоглощающий азарт, заставляющий, несмотря на угрозу смерти, нестись вперед. Понимал и оперативников, ставящих на карту свою жизнь и кидающихся на бандитский нож. Понимал летчиков-испытателей, выводящих машину из виража за сто метров от земли.

- Вот что, бери своего сторожа, - обернулся Данилов к комроты, - и веди его в штаб полка.

Капитан ушел, а Данилов и Шубин медленно, полной грудью вдыхая утренний воздух, пошли по асфальтированной дорожке, по обе стороны которой к чему-то призывали, в чем-то убеждали плакаты с нарисованными здоровыми молодцами в военной форме: "Защита социалистического отечества - священная обязанность гражданина СССР", гласили лозунги. Мимо пронесся топливозаправщик, обдав их пылью и выхлопными газами.

- Интересно, какова роль этого сторожа? – спросил Шубин.

- Узнаем.

Пройдя мимо часового, как восковая фигура застывшего у знамени части, они пошли в кабинет начштаба, выгнали оттуда хозяина и устроились за полированным столом, на котором стояла красивая металлическая модель МиГ-25.

- В каком стиле работаем? - осведомился Шубин.

- Думаю, в жестком. Парень напуган. Когда еще в строю его срисовал, показалось, что он едва держится. Думаю, довести его до критического состояния будет нетрудно. Выложит все как миленький.

Шубин закурил и, откинувшись на спинку мягкого кресла, уставился на огонек сигареты в дрожащих пальцах. В расследование, раскрытие каждого дела он вкладывал часть себя, своих нервов, здоровья. И каждое законченное дело - хоть и небольшой, но этап в его жизни, после которого он сам немножко меняется. В лучшую или в худшую сторону – вопрос другой, но что-то становится иным.

Командир роты привел сторожа-молдаванина с фамилией Мунтяну. Тот будто стал ниже ростом, в исхудалом лице не было ни кровинки. Он производил впечатление человека, готового рассыпаться в прах от дуновения ветра.

Данилов не стал тратить времени на разыгрывание тонких психологических этюдов, а, нависнув над столом, рявкнул:

- Рассказывай все!

Сторож, едва не упавший со стула, еще больше скрючился и прошептал:

- Что?

- Мне тебе объяснять? Где был позавчера ночью?

- В вагончике.

- Как там Кузьмина убили?

- Нет! - взвизгнул, теряя самообладание, Мунтяну.

- Не нет, а да, - прикрикнул Данилов. - Или мне тебе рассказывать, как все было? Как Кузьмин, искромсанный, истекающий кровью, корчился на полу. Мне рассказать? Или у тебя самого соображения хватит?

- Не знаю. Убейте - не знаю, - испуганно завопил Мунтяну, и последняя кровь отлила от его лица, которое приобрело синюшный оттенок. Его начала бить дрожь, как при эпилептическом припадке.

- Суду объяснишь, - прошипел Данилов. - Рассказывай!

- Не знаю ничего, - подавлено прошептал Мунтяну, а затем с глухим стуком, как сбитая кегля, повалился на пол.

- Во номер, - удивился Данилов. - Как институтка.

- Ты был прав. Его легко довести до критического состояния.

Мунтяну, с трудом пришедшего в себя и не способного шевелить ногами, два сержанта под белы руки отвели в санчасть. На шум примчался шеф, благо сидел этажом ниже, и начал кричать: "Ну-то, что вы над людьми издеваетесь?"

Данилов, и без того взвинченный и разгоряченный, такими глазами посмотрел на Рубича, что тот, наспех выяснив обстановку, ретировался.

Через полчаса все утихло, и Шубин с Даниловым остались в кабинете одни. После беготни и шума вокруг полуживого Мунтяну появилась наконец возможность спокойно обсудить сложившееся положение.

- Сам он не убивал, - уверенно сказал Шубин, затянувшийся очередной сигаретой. В обычные дни ему хватало двух сигарет на день, а теперь смолит одну за другой. Нервы, нервы.

- Конечно, - с готовностью согласился Данилов.

- Во-первых, убитый в полтора раза солиднее по комплекции, избить его Мунтяну не мог. Во-вторых, они одного призыва.

- Но он знает убийц и страшно их боится. До безумия боится. Умрет, а не скажет ничего. Надо его подтолкнуть.

- Надо. Пока его в чувство приведут, мы должны придумать, как мы это сделаем.

Вдруг Данилов хлопнул себя ладонью по лбу.

- При тех ранах, которые были у погибшего, кровь должна хлестать из тела как вода из прорванной водопроводной трубы.

- Но следов крови ни на чьей одежде не было.

- Верно. Кровь или замыли - но тогда все равно пятна бы остались. Или преступники переоделись.

- Гениально, - скептически усмехнулся Шубин. - Умозаключение на уровне Мегрэ, закрутка на уровне Агаты Кристи. Убийца при мертвенном свете луны меняет испачканную в крови форму ВСО. Толку-то?

- Многие дембеля хранят про запас новое обмундирование. Значит, убийца должен быть одет в новую, чистую форму и заметно выделяться на фоне остальных.

- М-да. Точно.

Через десять минут военные строители, затюканные и уставшие от бессонной ночи, выстроились меж кроватей в полной форме. Одежда у них на самом деле была замызгана – в белых перчатках мешки с цементом не потаскаешь.

Оптимизма и придурочного веселья у них заметно поубавилось. В их мозги наконец-то стала просачиваться мысль, что случилось нечто по-настоящему ужасное.

Выбрали семь человек, выглядевших более-менее чистыми на общем фоне. Из них четверо проходили по спискам или как нарушители, или как обладатели сапог сорок первого размера. Один из них - убийца, нет никаких сомнений.

В полнейшей тишине, нарушаемой лишь краткими командами, всех семерых вывели из строя. На остальных строителей это произвело удручающее впечатление, будто их приятелей уводили на расстрел. Шубин, с замиранием сердца следивший за каждым движением подозреваемых, за каждым их вздохом, будто на стену наткнулся на взгляд одного военного строителя, кругломордого, толстого парня, с большими, изъеденными мазутом руками. В его взгляде читался истинный ужас. Фамилия его была Матвеев. Все. Раскрытие, можно считать, завершено.

Парень этот - единственный из семерки - проходит сразу по двум спискам: и как обладатель сорок первого размера, и как неисправимый нарушитель дисциплины.

- Он, - прошептал Шубин Данилову.

- Ага, он, зараза. Он.

Все, теперь с блужданиями на ощупь закончено, они знают ответ на главный вопрос - кто виноват. Остальное – дело техники.

Матвеева пока решили не трогать, а, используя новую информацию, допросить Мунтяну.

Со сторожем ничего особенного не случилось. Он уже пришел в себя и вполне созрел для дальнейшей обработки. Он сидел скрючившись в кабинете начштаба под портретом маршала Устинова. После вкалывания успокоительного на его щеках заиграл румянец, но Мунтяну не стал от этого выглядеть лучше. На разминочные вопросы он продолжал упорно отвечать "Не знаю".

Наконец Данилов, усмехнувшись, глухо произнес:

- Значит, не знаешь... Матвеев тебе привет передает.

Мунтяну закашлялся и покрылся пятнами. Шубин испугался, что он опять грохнется в обморок.

- Что, не понял еще, - угрожающе прошептал Данилов. - Нам все известно. Советую говорить, пока тебя еще спрашивают. Ну.

- Не видел я ничего, - всхлипнул Мунтяну. - Кузьмин ко мне после отбоя пришел, говорит, не хочет в казарме спать, потому что издеваются над ним. Сидели, чай пили, потом Матвеев с Кобиашвили появились. Они меня в столовую за сахаром отправили, и примерно час меня не было. Не хотел обратно идти. Пьяные они - дурные.

Сторож запнулся, не в силах продолжать рассказ.

- Потом?

- Ну, пришел я туда, вижу - Кузьмина нет, зато кровищи... Матвеев в новое х/б переодет, а старое свернуто и все в крови. Заставили меня пол мыть, а потом х/б закопать.

- Где закопал?

- Я покажу... Левку убили и меня обещали, если что скажу про них. Сволочи.

Взяв понятых, отправились искать обмундирование. Нашли без труда. Метрах в пятидесяти от стройки были закопаны брюки и китель в пятнах крови. На них стояла метка "Матвеев".

Оставалось последнее - допрос убийц. Шубин ясно представлял, как это будет выглядеть - сначала беспомощное запирательство, затем выдергивание волос на голове и крики: "Ну и дурак же я был!" Затем признание и показания. Обычно все бывает так. Люди есть люди, и в их поведении всегда есть что-то общее, что при наличии определенного опыта можно прогнозировать.

Остался последний бросок, последний шаг. То, что еще несколько часов назад было загадкой, становится отгадкой. На смену версиям и предположениям приходят факты. В этот момент происходит что-то мистически-притягательное, как при совершении научного открытия, и вместе с тем что-то страшное, поскольку "открытие" относится к зловещим безднам человеческой души, где змеиным клубком переплелись злоба, отчаянье, жестокость и ненависть.

Когда в обжитый уже штабной кабинет привели Матвеева, Шубин отметил, что смотрит на убийцу совершенно равнодушно, будто что-то перегорело в нем - ни злости, ни жалости, будто не человек перед ним, а кукла. Данилов толкнул преступника на стул, и тот, как мешок, плюхнулся на сиденье.

- Ну что, мразь, допрыгался?

Матвеев судорожно заслонился руками, будто ожидая удара в лицо.

- Не бойся. Я о такую мразь руки марать не намерен. Где нож?

- Не знаю! Ничего не знаю!

- Где нож, мразь?

- Что вы хотите от меня? Не трогал никого! Не знаю никакого ножа!

- Да? А х/б чье? - Данилов сорвал газету со стола, под ней лежало обмундирование. - А следы сапог чьи на месте происшествия? А сторож на кого показывает?

Челюсть у Матвеева заходила ходуном, он выпучил глаза, а потом как волк на луну завыл:

- Не могу-у. Не хочу я!!!

- Где нож?

- Не знаю! - еще яростнее взвыл убийца. - Чего вы меня пытаете, гестаповцы?

- Слушай, мразь, - Данилов ударил кулаком по столу. – В этом кабинете право кричать имею только я. Тебе вышка маячит. Ты имеешь шанс получить пулю. За то, что упираешься, как вол.

- Не убивал я! Нет!

Парень был на пределе, и ему надо было подсобить.

- Пулю получишь, - недобро и тихо произнес Данилов, зная, что каждое слово отпечатывается в сознании допрашиваемого. - В затылок. Падаешь, захлебываешься кровью, и твои родные получают бумажку - приговор приведен в исполнение. Тебя за ноги волокут по коридору, голова бьется о ступени.

Данилов завелся, а когда он входит в роль, даже у Шубина от его описаний кровь в жилах стынет.

- Затем тебя, как пса, закапывают на тюремном кладбище. Сначала гниют мягкие ткани, постепенно от тебя остаются только кости, да и те скоро...

- Что вы хотите?! - взвизгнул военный строитель.

- Не горячись, послушай. До этого ведь не так и много времени осталось. Месяц - следствие, месяц - суд, еще месяц кассация. Через три месяца станешь зубами решетки грызть в камере смертников, считать оставшееся время. И вспоминать будешь тот момент, когда еще что-то мог изменить.

- Не убивал я!

- Собачье дерьмо! Ты на коленях сейчас должен ползать, что тебе чистосердечное раскаянье зачли. Доказательств на тебя полно. Одно х/б чего стоит. Да и приятель тебя заложит. А ножик не проблема. Скорее всего в сортир выбросил.

Убийца вдруг ударил кулаком по толстой своей шее и взвизгнул:

- Это не я!.. Вахтанг начал. Он, сука! Он, гадюка подлая! Вахтанг, а не я!

Все пошло как по маслу. Полчаса понадобилось, чтобы Матвеев успокоился и рассказал все. Выпили ночью с Кобиашвили бутылку вина, пришли в вагончик и для развлечения стали издеваться над Кузьминым. Когда тот на беду свою начал огрызаться, то стали бить. Дальше, почуяв кровь, начали бить от души. Поняв, что зашли слишком далеко, решили избавиться от Кузьмина и прирезали. Все просто - пришел, ударил, убил.

- А чего он возникать начал? - вздохнул Матвеев.

Не прав был старик Достоевский, подумал Шубин. Все действительно не так уж сложно. Те семнадцать ударов ножом - лишь телодвижения. Нет барьера в душе, который надо перешагнуть. Нет раскаянья. Нет терзаний. Есть звериная злоба и бьющий в виски крик: "Режь".

Шубин устал. Азарт угас, не было больше радости от раскрытого дела и хорошо сделанной работы. Лишь усталость и равнодушие. Он в тот день еще допрашивал Кобиашвили, который тоже признался, затем с участием будущих обвиняемых проводил следственный эксперимент. И все это автоматически. Эмоции выключились.

К счастью, Рубич появился лишь в конце допроса Матвеева, задал несколько вопросов, потребовал указать в протоколе допроса, что участвовал в нем, и уехал в райисполком. Там он должен был договориться о машине для чистки выгребных ям, ибо преступники сказали, что бросили нож в туалет около казармы.

Лучше бы "Нутото" не в исполком ездил, а дерьмо выкачивал, подумал зло Шубин, понимая, что по должности с дерьмом придется возиться именно ему.

К вечеру основное было сделано. Оставалось собрать характеристики, начиная с детского сада, провести экспертизы, положить обвиняемых на стационарную психиатрическую экспертизу в областную больницу - по расстрельным статьям это обязательно.

Поздно вечером Шубин без задних ног повалился на кровать в своей квартире. Где-то в глубине сознания билась честолюбивая мысль, что сработали они хорошо…

Глава 8

На оперативном совещании Рубич расщедрился на похвалу.

- Ну-то, хорошо вчера поработали.

Шубин подумал, уж не небо ли падает на землю, как вдруг прокурор еще добавил:

- В округе, ну-то, поставлю вопрос о поощрении за раскрытие.

К середине совещания появился Заднепровский, что никому, кроме шефа, удовольствия не доставило.

- Вот и Василий Васильевич приехал. У него, ну-то, дел нет, пусть возьмет это убийство. Данилов и Шубин, ну-то, кое-что там сделали.

Вот спасибо, подумал Шубин. Корячились, раскрывали преступление, а старший помощник сделает все, чтобы доказать, что до него никто пальцем о палец не ударил и преступники на скамье подсудимых - исключительно его заслуга. Не то, что славой жалко поделиться. Просто Заднепровский постоянно загребает жар чужими руками.

- Посмотрим, что вы там наработали, - подтвердив ожидания, сказал старший помощник.

- Во-во, именно наработали, пока ты незнамо где прохлаждался, - вспылил Данилов.

- Я, между прочим, по работе ездил, и...

- Ну-то, ладно, что вы галдеж развели, - прервал наметившуюся свару прокурор.

Совещание пошло по накатанной колее - читка поступивших документов с ссылками на Пленумы ЦК и агрессивную сущность империализма, приказов Главного военного прокурора о взысканиях, поощрениях офицеров за успехи в учебе при переподготовке в Военном институте. Шубина злость взяла.

Работаешь, ночи не спишь, до благодарности же от Горного (главного военного прокурора), как до Альфы Центавра, а тут - посидел на лекциях, сдал зачеты, и пожалуйста. Затем шеф зачитал сообщение. В Забайкальском военном округе солдатики, видимо, продолжая контрреволюционные традиции, сожгли своего командира в топке, как Лазо.

При обсуждении дел Рубич, успокоившийся немного после раскрытия убийства, подрастерял агрессивность и меланхолично пережевывал Худякова:

- А почему не отвезли Гапурова на военно-врачебную комиссию?

- Я же говорю, командир машину не выделил, - лениво отбрехивался Студент.

- Ну-то, что - командир. Дело кто ведет? Вы или командир?

- Дело веду я, а на машине ездит командир.

- Ну-то, это безответственность.

- Ну-то, какая безответственность? - неожиданно ляпнул Студент, а поняв, что сказал что-то не так, ошалелыми глазами уставился на Рубича, у которого тоже глаза полезли на лоб. Он открыл рот, запыхтел как паровая машина, а затем тоже совершенно не к месту бухнул:

- Ну-то, что ну-то, ну, Худяков?

Студент, прикусив язык, поднял глаза и уставился на портрет Брежнева с четырьмя звездочками, как икона, висевший у прокурора над головой.

У Рубича хватило ума не выяснять, умышленно или неосторожно его передразнили, но можно быть уверенным - Студенту это представление аукнется.

Шеф быстренько закончил совещание. Шубин позвонил в СИЗО и выяснил, что из Калинина прибыл Деев. Быстро. По этапу арестант может идти сколь угодно долго. Спецвагоны цепляют от одного поезда к другому, на узловых станциях они простаивают сутками.

У старшего следователя возникло жгучее желание посмотреть на мошенника, и он поехал в изолятор. Как и ожидалось, внешне Деев был сама чистота и наивность, кудрявые волосы приводили в умиление, а лицо было настолько тонким и располагающим, что так и тянуло дать ему сто рублей взаймы.

Разговор получился вполне приятственный. Деев глядел следователю в рот, ловил его слова на лету, восхищенно смеялся над каждой остротой, на вопросы отвечал охотно, -максимум слов-минимум информации. Он владел испытанным арсеналом средств, позволяющим расположить к себе собеседника. Привычка. В его деле если не понравишься ближнему - не обманешь, а не обманешь - не проживешь.

На проверку Деев оказался слабоват. Упорно отрицать свою вину смог лишь минут пять, а потом сработала природная трусость и способность понимать, что выгодно, а что нет. Поняв, что, упираясь, ничего, кроме лишних лет лишения свободы, не получит, он признался в мошенничестве. Правда, прибавил, что чуть не захлебнулся слезами жалости к врачу части, и как же обидно, что все так некрасиво получилось! Будто происшедшее произошло не по его, Деева, вине, а по воле слепого, безжалостного рока.

Шубин вернулся в прокуратуру с приятным сознанием того, что дней через десять скинет это дело, надоевшее ему хуже горькой редьки. Данилов с ходу выдал очередной анекдот:

- Слышь, Валь. Генерал дает пресс-конференцию и под конец говорит: "Теперь, журналисты, разрешите задать вам один вопрос. Вот вы, штатские, все такие умные, образованные. Так вы мне скажите, коль вы такие умные и образованные, чего же вы строем не ходите?"

Настроение у Данилова было ниже среднего. Что-то у него не клеилось с прапорщиком, начальником продсклада дивизии. И ежу ясно, что съесть все ворованные продукты в одиночку и даже вывезти их тот был не в состоянии. В деле замешаны лица с погонами повесомее. В СИЗО начальник склада молчал, надеясь, что его выручат и недолго продержат на нарах. Но тут он ошибся. Выручать его никто не собирался. Данилов начал испытывать давление сверху, но другого рода. Различные "шишки" начали названивать: негодяй прапорщик заворовался, надо карать его по всей строгости закона, но при этом не порочить остальной коллектив, поскольку ясно, что преступник тащил и пропивал казенное имущество в полном одиночестве. Даже из прокуратуры округа твердили о волоките – явный признак того, что дело хотят похоронить или обрубить концы так, что потом их ни в жизнь не отыщешь.

Едва Шубин устроился за своим столом и начал листать дело Деева, как появился Цветов со свидетелем – военным строителем Козлечковым. Внешность рядового чем-то соответствовала фамилии - худой, белобрысый, с прохиндейским лицом. Он тоже являлся жертвой преступления, но несколько отличался от других несчастных. Хотя бы тем, что прослужил два года, так что о дедовщине не могло быть и речи. Когда Доденко велел Мирзахмедову продавать бензин и тащить ему вырученные деньги, то не поленился организовать этот процесс, а именно - подошел к кладовщику службы горюче-смазочных материалов Козлечкову и потребовал наливать своему "протеже" горючего больше нормы, недостачу же покрывать как угодно. Кладовщик возмутился, за что получил по физиономии, так что проблема была решена. Идти на поводу у Доденко Козлечкову было противно и тоскливо, потому как во время работы на складе он сам без труда находил применение излишкам бензина и меньше всего мечтал о компаньонах. Помимо всего прочего, от других жертв преступления его отличало то, что кладовщик был скор на руку и сам неоднократно пробовал силы на молодых.

Если сейчас Козлечков подтвердит, что его избил Доденко и заставил похищать бензин, то, как в детской игре в кубики, все встанет на свои места и сложится стройная, радующая глаз система доказательств, хоть на выставку.

Однако допрашиваемый не разделял благих устремлений следователя. Он начал юлить и изворачиваться. Воровали бензин? Да что вы! Били кого-то? Уж не меня ли? Да это же смешно!

- Дорогой мой, - мягко произнес Шубин. - А откуда у тебя недостача бензина? Когда две недели назад должность сдавал, ведь семисот литров не хватило.

- Всяко бывает, - туманно пояснил Козлечков.

- Эх, Веня, ну что ты мне насвистываешь. Я что, не знаю, как тебя застукали при продаже канистры бензина водителю автобуса. В первый раз, что ли, было?

Козлечков покраснел и выдал:

- И в последний.

- Как же ты некрасиво врешь. А мы тебе поверили, дело по избиению Гинатулина прекратили. Только вот возобновить его - две минуты. Да еще недостача... Года три- не меньше. Как путеводная звезда, они тебе светят.

Шубин знал, что хищение бензина вряд ли доказуемо. В службе ГСМ сам черт ногу сломит. С тех пор как она существует, там воруют. Золотое дно. При этом махинации логически вытекают из сложившегося порядка вещей: комдиву персональную "волгу" заправь, командир части на рыбалку собрался - полный бак в "уазик" налей, прокурор приехал - тоже давай казенный бензин. А там, где сто литров списал, там и тысяча пройдет, которую налево продашь. Лезут в карман государства все, начиная от заправщиков и кончая самыми большими начальниками.

По растерянному выражению лица Козлечкова было заметно, что перспектива получить три года его не устраивала.

- Что, не хочешь в кандалах по Владимирке? – усмехнулся Шубин. - А когда воровал, думал, чем это кончиться может?

- Вы мне прямо в горло вцепились, - кладовщик забарабанил пальцами по столу. - Что вы от меня хотите?

- Хочу, чтобы ты рассказал, как тебя Доденко заставлял воровать бензин... Ну, давай, скажи, что не было этого. И родную хату три года не увидишь.

- Как заставлял? Непонятно, что ли? Съездил по физиономии - и все средства убеждения. Где его комплекция, а где моя.

- Подробнее изложи.

- Изложу, жалко что ль. Если мне кого и жалко, то только себя, что влип в эту историю.

Последующие показания совпадали с показаниями Мирзахмедова. До самых мелких подробностей.

- Давно бы так, - Шубин начал заполнять протокол.

- Вы напрасно пасту тратите, - неожиданно сказал Козлечков.

- Это почему?

- Ничего подписывать не буду. Дода в тюрьму засадить для вас - развлечение, а я потом всю жизнь на лекарства вкалывай. За дружками его в части не заржавеет.

- Выбирай. Если предпочитаешь три года небом в клеточку любоваться...

Кладовщик хитро стрельнул глазами.

- Я в часть возвращаться боюсь, а потому, когда уволюсь в запас, подпишу все. Боюсь, понимаете. А до суда в городе у родственников поживу и все показания дам.

- Ну, ты и мерзавец, - возмутился Цветов. - Тебе же командир сказал, что в последний день уволишься. Тридцатого июня из части уйдешь!

- Вот тридцатого июня и подпишу.

Нарушителей увольняют на гражданку последними. Это своеобразная мера взыскания. Желание любого солдата побыстрее расквитаться с армией естественно, поэтому отсрочка этого момента всегда воспринимается болезненно. Шубин прекрасно понимал, что Козлечков вульгарно шантажирует его, торгуется - ты мне, я тебе.

- Договорились, - Шубин повернулся к дознавателю. - Завтра привезешь этого нахалюгу к четырнадцати часам со всеми документами на увольнение.

- Сделаем, - угрюмо сказал Цветов.

- Документы я тебе дам, но если улизнешь куда до суда - из-под земли достану и весь бензин, вытекший в части за последние десять лет, на тебя повешу. Понял?

- Понял, - с готовностью отозвался Козлечков.

- Все, идите.

Дознаватель с Козлечковым вышли, но через минуту военный строитель вернулся.

- Гражданин следователь, можно еще два слова?

- Можно.

- Я понимаю, что влип по дурости и выкарабкиваться надо.

- Рад, что ты это понял.

- Сколько?

- Что - сколько?

- Сколько надо дать, чтобы сухим из воды выйти? У меня предки в торговле, так что вопрос решаемый.

И разговор, и само предложение были настолько глупыми, что Шубин не разозлился, не возмутился, а лишь усмехнулся:

- У нас это бесплатно.

- Понимаю, но все-таки.

Шубин понимал, что назови он три тысячи - и получит их. Козлечков перепуган, заставит родителей раскошелиться, лишь бы избежать отсидки.

- Катись отсюда.

До конца дня Шубина никто не тревожил, и он смог разделаться с бумагами. Вечером, возвращаясь домой, припомнил старую солдатскую поговорку: день прошел - ну и хрен с ним…

Глава 9

- Здравствуй, дорогой, - донесся из трубки Надин голос.

- Что у тебя?

- Все то же.

- Я из дома. Сейчас в университет иду.

Шубин представил себе Ленинград, Надю у окна, как всегда красивую, еще не отошедшую ото сна, шум улицы, купол Исаакиевского собора. Сердце заныло.

- Что нового?

- Ничего особенного. Раскрыли убийство, совершенное с особой жестокостью.

- Ужас! А что случилось?

- Когда-нибудь потом расскажу.

- Ты теперь купаешься в лучах славы?

- Не похоже, - усмехнулся Шубин, подумав, что любому следователю до славы - ох как далеко!

- На каникулы к тебе вырвусь. Готовься.

- Всегда готов.

- Это сколько же к тебе женщин ездит, что ты всегда готов?

- Норовят многие, но по личным вопросам я принимаю только тебя.

- Приятно слышать... У нас все в норме. Папа еще из ФРГ не вернулся.

Обсудив важные, неважные и вообще не новости, Шубин повесил трубку, затем, проведя ладонью по щеке, зевнул. В среднем раз в неделю на него нападали лень и истома, когда ничего не хочется делать, все валится из рук, глаза слипаются. На вторую половину дня назначены очные ставки с Доденко, а как их проводить в таком состоянии?

Выслушав от Данилова очередной анекдот и сетования на то, что в деле Казаряна мафия не сдается, Шубин полчаса просидел, тупо уставившись в бумаги. Потом решил идти к девчонкам и просит их сделать кофе, чтобы хоть немного взбодриться, но тут неожиданно нашелся естественный стимулятор. В кабинет ввалились глубинно-колхозного вида родители Юсуфова, напарника Доденко.

Как обычно в таких случаях - плач, вопли "что с моим сыном, скажите правду, что он сделал!". Когда Шубин сжато изложил правду, оба родителя завопили, что сын всю жизнь рос хорошим мальчиком, пальцем никого не трогал, муху не обижал. В общем, сыночек наверняка не сделал ничего плохого – это раз, его армия испортила - это два. Шубину было интересно узнать, чем это его армия испортила, если он ничего плохого не сделал, но вставить хотя бы слово было невозможно. Отец Юсуфова - в допотопном зеленом пиджаке, сапогах, брови сдвинуты, лицо мрачное, - вел себя более-менее пристойно. Мать же - худая, жилистая, загорелая, в цветастом платье, два раза пыталась грохнуться в обморок, а слова о том, что ничего особенного с ее сыном не случилось и максимум, что он получит - два года дисбата, привели ее в исступление.

Шубин понял, что родители Юсуфова весь вчерашний день провели в части и переговорили со всеми "стариками", которые их заверили, что сын ни в чем не виноват, его бесчеловечно оговорили и подвели под монастырь. Да, если Юсуфов не признается, то жалоб тут будет великое множество.

За те полчаса, пока Шубина тиранили разбушевавшиеся родители, сонливость как рукой сняло. Он почувствовал, что в нем пробуждается зверь.

Родителей подследственных он всегда жалел от души, старался обращаться с ними мягче, помочь им. Они-то, как правило, не виноваты в том, что творят их дитятки. Для любой семьи подобные дела - шок. Вот и сейчас он никак не мог собрать волю в кулак и выставить Юсуфовых из кабинета, а лишь жалко поддакивал, успокаивал. Однако во всем должна быть мера, а посетители знать ее не хотели, затеяли чуть ли не базарный скандал. Услышав четкий и вразумительный ответ, что их сын совершил преступление и без сомнения предстанет пред военным трибуналом, мать Юсуфова окончательно остервенела и бросилась скопом обвинять все правоохранительные органы в бесчеловечности, необъективности и вопиющей несправедливости.

- Вам лишь бы план выполнить, а люди - так...

Она пообещала устроить сидячую демонстрацию, в перспективе с самосожжением.

Шубину весь этот вой надоел, и он с трудом вытурил супругов из кабинета. Подобные сцены он ненавидел, они не лучшим образом действовали на его и без того разболтанные нервы. Утомили.

Около тринадцати часов показался Цветов и Козлечков, документы на увольнение были у него уже на руках. Он, как министр, небрежно расписался в протянутых ему листах протокола.

- Ну, мошенник! - вздохнул Цветов.

- Да не мошенник я, - ухмыльнулся кладовщик. – Просто хочу дать правдивые показания.

Дознаватель привез других свидетелей и потерпевших для проведения очной ставки. Они ждали на улице. Шубин взял полпачки бумаги, бланки протоколов допроса и очных ставок, запихал их в портфель и вышел из кабинета, заперев его на ключ.

На улице его глазам предстала следующая картина: мать Юсуфова жилистыми руками ухватила Мирзахмедова за отворот куртки и, безумно выкатив глаза, кричала:

- Не говори ничего на моего сына.

Шубин разозлился. Мало того, что она издевалась над ним все утро, так еще свидетелей обрабатывает. Он отвел Юсуфовых в сторону и терпеливо втолковал, что в уголовном кодексе есть статья о понуждении свидетелей к даче заведомо ложных показаний. Когда же мать начала тянуть к нему руки и кричать, что страдания ее сына падут на его голову, Шубин не выдержал и прикрикнул: если еще раз застанет их за обработкой свидетелей, вся семья поселится в тюрьме.

После этого он затолкал всю команду в будку ПКЛ. Скандал вывел его из себя. Однако Шубин овладел собой, но руки у него перестали трястись только перед гауптвахтой, сердце продолжало покалывать.

Он устроился в кабинете начальника гауптвахты, который куда-то уехал. В комнату вяло вошел Доденко и уселся на скамью. Он осунулся, побледнел, взгляд стал еще злее.

- Как тебе, Владимир Викторович, здесь, не скучно?

Доденко с раздражением ответил:

- Весело.

- Вижу, что скучно. Я тебе развлечение приготовил.

Подследственный недобро стрельнул глазами:

- Кино, что ли, привезли?

- Угу. Фильм ужасов. Володя, на что ты надеешься?

- На то, что суд во всем разберется.

- Разберется, - хмыкнул Шубин, подумав, что вытащил на свет божий не более десяти процентов содеянного этим человеком. - Если суд во всем разберется, то ты лет десять будешь на лесоповале усердствовать бензопилой "Дружба".

- Не виноват я. Хотите верьте, хотите нет, - первоначальный пламень негодования угас, фраза прозвучала уже не столь уверенно, но признаваться он все равно не собирался.

- Понимаю тебя. Думаешь, возьмут твои приятели всех в ежовые рукавицы, и придется мне тебя отпускать, да еще и извиняться. Напрасно. Всех потерпевших и свидетелей я прикомандировал к другой части.

- При чем здесь приятели? Не виноват - и все.

- Тогда начнем.

Нужно было провести пять очных ставок, за ход которых Шубин беспокоился. Ребята боялись Доденко. А страх, вбиваемый долго и жестоко, опасен. Даже при сознании полной безопасности он способен парализовать волю; иногда при виде своего мучителя потерпевшие начинают крутиться и отказываются от своих показаний. Однако все прошло нормально. Все, подчас нехотя, подтвердили ранее сказанное, а Доденко, теряя терпение и кипя от злости, ошпаривал грозным взором очередного обличителя и упорно долдонил:

- Врут они. Подговорили их командиры. Да вы посмотрите, они мне даже в глаза не смотрят. Стыдно.

Как он ни старался нацепить на себя маску безразличной иронии, получалось у него плохо. Под конец, увидев долговязого водителя санитарки, которого он ударил-то всего один раз, Доденко не выдержал и завопил:

- А это кто такой? Я его вообще не знаю!

На то, что Доденко признается на очных ставках, Шубин не сильно надеялся. Под конец обвиняемый заявил:

- Врут они все. Что стоит молодежь запугать! Из моего же призыва никто на меня не говорит.

Когда в кабинет зашел Козлечков, Доденко поперхнулся.

- Веня, а ты что здесь делаешь?

Тот не ответил, уселся на другой конец лавки и мрачно уставился в пол.

- Бил он тебя?

- Бил, чтобы я бензина наливал Мирзахмедову больше, чем положено.

- Ах ты сволочь! - взвился Доденко. - Ты же, ворюга, делал дела похуже моего!

- Какие? - поинтересовался Шубин, но Доденко уже прикусил язык, понимая - стоит кивнуть на приятеля, тот тоже в долгу не останется, и тогда оба пойдут ко дну как пушечные ядра.

- Эх, Владимир Викторович, говорил же тебе - признавайся, а ты все не веришь, - сказал Шубин, протягивая протокол.

- Да вранье все это!

- Подписывай и иди.

Доденко расписался и направился к выходу. Проходя мимо сгорбившегося и покрасневшего Козлечкова, он с чувством произнес:

- Ну ты, Веня, сука. Пришить бы тебя!

Остаток дня Шубин убил на очные ставки с Юсуфовым. Успех тот же, то есть - никакого. Поздно вечером измочаленный старший следователь со слипающимися глазами вышел из ПКЛ во двор, освещенный полной луной.

Начало следующего, субботнего, рабочего дня ознаменовалось объявлением: в понедельник в округе – учебные сборы следователей и помощников прокуроров, а значит, в воскресенье вечером надо выезжать. Данилов, выйдя от шефа, сообщившего эту новость, разразился длинной непечатной тирадой редкого изящества и изысканности стиля. Ему нужно проводить срочные мероприятия по хозяйственному делу, вместо этого сиди в душном помещении, слушай проповеди ораторов! Неявка на эти сборы расценивалась как саботаж, не ехать нельзя, но дела будут стоять. Однако начальство это волнует лишь тогда, когда горят сроки следствия, что, в свою очередь, тоже расценивается как саботаж, а возражения, что не успел закончить из-за подобных мероприятий, воспринимаются как злостное запирательство.

Для Шубина эти сборы были проявлением двух идущих в ногу явлений - бюрократизма и идиотизма. Собирают всех в переполненном зале рядом с кабинетом прокурора округа, где невозможно дышать. Сначала сотрудники окружной прокуратуры сыплют высокими словами и прописными истинами и при этом некоторые вполне искренне считают, что сеют разумное, доброе, вечное. Львиная доля времени уходит на пропесочивание чуть ли не до истязания отдельных представителей следственного аппарата. Потом несколько слов об отличившихся, которых беспардонно обзывают "нашими маяками", "знаменосцами" и прочими казенными эпитетами. На закуску - обзоры судебной практики, занятия по криминалистике. В последнее время слово для критических реплик все чаще стали предоставлять Мацкевичу, который с усердием крыл и правых, и виноватых, укрепляя за собой славу "принципиального и честного товарища".

Из-за сборов возникали проблемы, самая безобидная из которых - достать билеты. За ними поехал Шубин и выторговал у железнодорожного коменданта три места в одном купе и одно в другом, куда намеревался выпроводить Заднепровского, чтобы не портить хорошую компанию.

В ночь с воскресенья на понедельник дисциплинированный Шубин пришел на вокзал за полчаса до отхода, когда поезд еще не подали на перрон. Данилов, как человек благоразумный, появился через пятнадцать минут. А Студент, личность легкомысленная, прыгнул на подножку отходящего состава, когда коллеги уже решили, что он опоздал или забастовал по каким-то причинам, и с интересом обсуждали, что будет кричать по этому поводу Рубич.

Заднепровский обрадовался, хотя и не подал виду, что едет в купе один. Не утомляя коллег своим присутствием, он отправился осваивать почетную нижнюю полку.

Часы на шпиле вокзальчика показывали десять минут второго, глаза у Шубина слипались, очень хотелось спать. Он отсутствующим взором смотрел на мелькающие за окном фонари перрона, на россыпь ночных огней, сказочно преображавших унылый при дневном свете город, пытался разглядеть приткнувшиеся к шлагбауму автомобили, хозяевам которых почему-то не спалось.

Шубин знал, что через полчаса весь сон как рукой снимет. Прикрыв глаза, он будет считать часы до рассвета, а завтра - толкотня в узких коридорчиках прокуратуры и доклад Мацкевича, в котором наверняка найдется место и для него, затем обед в столовой штаба округа, ночевка в пятиместном номере клопиной, занюханной, продуваемой сквозняками ночлежки, именуемой гостиницей "Звездочка". Все это было уже не раз, и возникало ощущение, что тебя заставляют возвращаться к чтению нудной, набившей оскомину, знакомой назубок книги.

Четвертое место в купе очень кстати оказалось свободным, так что отпала томительная необходимость искоса посматривать на незнакомого попутчика, изучать его, вежливо и натянуто улыбаться. Шубин отнес проводнику билеты, взял белье, прогнал наверх Студента, уже начавшего устраиваться на нижней полке. Как и рассчитывал, поспал чуть-чуть, урывками, почти всю ночь с ненавистью прислушиваясь к перестуку колес и голосам новых пассажиров в коридоре. Поезд тащился как черепаха, бессовестно простаивая у каждого столба и пропуская все встречные составы.

Перед рассветом он провалился в глубокий сон и проснулся, когда уже вовсю сияло солнце, а за окном наконец-то разогнавшегося поезда мелькали столбы и от края до края простирались поля с зелеными полосами лесозаграждений.

Проснувшийся первым Студент уже успел умыться, узнать, что опоздание на полтора часа - стандартное и прихватить три стакана чая. Он выудил из портфеля паек, приготовленный женой, и за трапезой сообщил, что обладает сказочным богатством - тремя воблами. Единогласно решили вечером смочить воблу в пиве - около "Звездочки" как раз было подходящее заведение.

Вопреки прогнозам, поезд припозднился не на полтора, а на два часа, но до десяти времени было достаточно. К счастью, Заднепровский, сославшись на какие-то загадочные дела, быстрым шагом удалился в неизвестном направлении, а трое приятелей отправились побродить по центру города. Студента было понесло в центральный собор, глазеть на

уникальные иконы. С трудом удалось уговорить его отказаться от этой мысли - а если кто-то заметит его там в форме, он будет иметь бледный вид.

В прокуратуру округа они пришли за полчаса до начала сборов. В коридорах уже толпились люди, гудели голоса, слышались приветствия. Однокашники, приятели, давно не видевшие друг друга, весело беседовали. Разговоры, как правило, сводились к одному - к работе.

В такие минуты Шубин с удовольствием ощущал себя членом гильдии следователей, чернорабочих юстиции, несущих на своих плечах основной груз борьбы с преступностью. Пришел в голову знаменитый анекдот. Юстиция - это корова. Прокурор ее пасет, судья на ней ездит, адвокат доит, а следователь- тащит. Как и все истинные работяги, следователи, если, конечно, они не отравлены вирусом карьеризма или жестокости, - ребята приличные, надежные, на них можно положиться.

Шубин поздоровался с Фадеевым, здоровяком с детским, румяным лицом, который только что закончил гражданский вуз и еще не привык к многочисленным маразмам, обтекаемо именуемым тяготами военной службы. Фадеев улыбался и держался нарочито непринужденно, зная, что сегодня ему опять попадет, а потому храбрился. У него полгода назад оправдали обвиняемого, и с того момента его фамилия бессменно фигурирует во всех отчетах, обзорах, выступлениях. Он и прослужил-то всего год, но от такого внимания к своей персоне стал какой-то дерганый.

- О, начальник, год не виделись! - хлопнул Шубина по плечу вынырнувший откуда-то сорокалетний майор Калюнин, проделавший путь от следователя до помощника прокурора и обратно. Причина - неуживчивость с начальством и неспокойное поведение в нетрезвом состоянии в общественных местах. Неплохой следователь, полный оптимизма, а вот теперь доживает до пенсии, на службу плюет, исправно огрызается на все реплики в свой адрес, поэтому на него махнули рукой, начальство его не задевает. Знают его, кстати, все не столько как майора Калюнина, следователя, сколько как приятеля Кабанова, снискавшего громкую славу и недавно уволенного из армии.

О, Кабанов был поистине удивительной личностью! Будучи уже майором, окончательно потерял интерес к службе, что с лихвой компенсировалось ростом интереса к спиртным напиткам - случай не столь редкий. Время от времени майор юстиции отчубучивал такие фортели, что невольно возникал вопрос о его вменяемости. С ним и прокуратура округа перестала связываться после того, как перед свиданием с прокурором округа, который должен был сделать ему авторитетное внушение, Кабанов просто повернулся и уехал. После этого он не являлся на вызовы, реагируя следующими словами: "Никуда не поеду, пока на меня лаяться будут".

Деятельность Кабанова достигла апофеоза, когда на вокзале он прошел мимо общевойскового полковника, который, то ли не разобрав юридических эмблем, то ли по дубовости, возмутился и прикрикнул: "Товарищ майор, вернитесь и отдайте честь". По службе работники прокуратуры требуют порядка от командиров, но недостаток звездочек на погонах приводит к тому, что какой-нибудь начальник с двумя просветами на погонах может заявить: "Эй, лейтенант, я старший по званию. А ну, смирно!" Расследовать дело и вместе с тем расшаркиваться перед каждым - разрешите войти, разрешите обратиться, - невозможно и глупо. Следователь, вытягивающийся в струнку перед командиром части, профессионально непригоден. Поэтому приходится козырять щитом и мечом в петлицах, держать марку и подчеркивать, что ты не строевой командир. Хамить тебе, как сплошь и рядом хамят обычным офицерам, нельзя, поскольку ты можешь отбрить кого угодно. Со временем это становится второй натурой, однако реакция Кабанова на попытку поставить его на место превзошла все мыслимые пределы. Самочувствие его после похмелья оставляло желать лучшего, поэтому бесцеремонный презрительный окрик "товарищ майор, вернитесь и отдайте честь" подействовали на него, как красная тряпка на быка. Ответный трубный рев "товарищ полковник, пойди ты туда-то и туда-то" и еще несколько крепких выражений, заглушили, вероятно свист тепловоза. Во всяком случае, до отделения милиции они долетели. Примчавшиеся патрульные увидели следующую сцену: над ошарашенным полковником навис здоровенный майор, изрыгающий нецензурные проклятья как в адрес самого несчастного, так и в адрес его близких родственников. Окончилось все понижением в должности до следователя и ссылкой в прокуратуру, где для дел даже сейфов не хватает. Майору там не понравилось, продержался он полгода. Однажды иссохший, с тенями под глазами прокурор гарнизона вызвал его и потребовал закончить дела. Кабанов заявил, что завтра все будет сделано. Всю ночь он просидел в кабинете, написал от фонаря три дела с показаниями свидетелей, преступников, материалами ознакомления, не забыл и подписи несуществующих адвокатов. Утром он действительно положил на стол шефа часть незаконченных дел. Кончилось тем, что Кабанова комиссовали через психиатрическое отделение госпиталя. Сейчас он спокойно работает юрисконсультом в двух колхозах, отъелся и приглашает туда Калюнина, благо денег платят поболе, чем следователю, да еще сметана и мясо бесплатные.

Перездоровавшись со всеми, Шубин по студенческой привычке застолбил места на галерке, чтобы незаметно было, если заснешь. Сборы начались.

Первый час, не прервавшись ни на секунду, проговорил прокурор округа. Сказывались годы работы политработником. Доклады, речи со ссылками на первоисточники марксизма-ленинизма, цитаты из речей Генерального секретаря ЦК КПСС были его стихией. Карьера Вашкина наполовину состоялась благодаря способности часами говорить идейные речи и при этом сохранять на лице умное, серьезное выражение.

Доклад был тоскливый, как две капли воды похожий на прошлый: задачи предварительного следствия и прокурорского надзора в условиях развитого социализма, сделать невозможными случаи еще встречающихся правонарушений в войсках, повысить активность сотрудников, обеспечить полную отдачу. Ну и, конечно, неустанно, денно и нощно биться над повышением идейного уровня, конспектируя речи Л. И. Брежнева и черпая мудрость в бессмертном произведении "Малая Земля".

У Шубина возникло чувство, что речь идет о жизни на Венере, настолько слащавая получалась картина - и могучие, сплоченные Вооруженные Силы, и правонарушения, которые носят единичный характер, и если навалимся всем миром, их вообще не останется. Ну и, конечно, коммунизм уже близок.

Наконец, сложив листы, Вашкин удалился с трибуны и уселся за длинный, на возвышении, стол, за которым лицом к залу устроились начальники.

После доклада по плану следовало "избиение младенцев", и место за полированной трибуной с налепленным на ней пенопластовым щитом и мечом занял Мацкевич. Он прочно утвердился в роли обличителя, поэтому, не разводя церемоний, с шашкой наперевес кинулся разделывать следователей. Особенно досталось шубинской конторе. Оказывается, только такой прокурор, как Рубич, может держать в руках эту анархистскую банду, в которой самый вредный тип, фальсификатор и волокитчик, естественно, Шубин.

Несколько раз выступления прерывал Вашкин репликами "безобразие", "надо наказать", "назначить административное расследование". Говорилось это для проформы, никто ни с какими расследованиями возиться не станет, но прокурор округа как-то прореагировать должен.

Следом за Мацкевичем выступил кадровик - человек тихий, интеллигентный и не подлый. По доброте душевной переходить на личности ему не хотелось, но говорить что-то надо было, поэтому он пошел по пути наименьшего сопротивления - напыщенной трескотни, на которую и возразить нечего: молодым везде у нас дорога, хорошие работники будут жить хорошо, плохие - плохо, надо совершенствовать, углублять, развивать и так далее.

Затем начался самый душещипательный номер, гвоздь программы - заслушивание "плохих", которым придется "жить плохо". Эта формула начала реализовываться на месте. Провинившихся одного за другим начали вытаскивать на трибуну, как на лобное место, и требовать от них умные ответы на глупейшие вопросы типа: "так в чем же причина недостатков и как вы собираетесь исправлять их?"

Первым вытащили Фадеева, поскольку его руками сотворено дело, по которому оправдан обвиняемый. Прокурор округа и Мацкевич сосали у него кровь со вкусом. Первый зампрокурора округа, красивый, неглупый полковник, со скучающей миной на лице, а также его помощник участия в этих инквизиторских забавах не принимали.

Под конец обработки у Фадеева сошел с лица румянец, он побледнел от злости, но, вовремя сообразив, что оправдания и возражения вызывают лишь новую агрессию, не огрызался, поглубже загнав естественное чувство протеста.

Отделав Фадеева, перешли к следующему – лейтенанту Татариневичу, нескладному, долговязому парню, год назад закончившему Свердловский юридический институт. Шубин сталкивался с ним несколько месяцев назад, когда они вместе расследовали хищения в финслужбе штаба армии. Из него мог получиться приличный следователь, но при нормальном к нему отношении. Татариневича же с первых дней начали топтать, убивать веру в себя. Шубин знал, как это действует, особенно на молодых ребят, которых начинают третировать, доказывая, что они дураки и ничего не умеют, что надо гнать их в три шеи. Почему-то все это считается проявлением начальственной требовательности и принципиальности, хотя на деле свидетельствует о непригодности руководителя.

Форма сидела на Татариневиче как на корове седло, и этим он больше всего выводил из себя руководство. За это ему перепало и на сей раз.

- Вот, Татариневич, правильно на тебя твой прокурор докладные пишет. Мятый ты какой-то, рубашка застиранная. Молодой парень! А если с девками там шуры-муры, ха-ха, - прокурор округа снизошел до шутки. - Как же она пойдет с таким мятым?

Прихлебатели - больше всех старался Мацкевич – ответили на "остроту" шефа отвратительными, подхалимскими улыбочками.

Шубин оглянулся на своих коллег и с ужасом понял, что часть из них (к счастью - меньшая) получает удовольствие от этой экзекуции. Конечно, топчут-то не тебя, а чем больше народу будут бичевать за мнимые и действительные упущения, тем менее значительными покажутся твои собственные прегрешения.

В перерыве Шубин зашел в тесный, увешанный плакатами кабинет кадровика, чтобы выяснить, как с его переводом.

- В течение месяца Рубич уйдет, тогда будем думать. В этом году постараюсь решить вопрос. Переведем в Ленинград, не бойся.

После обеда Вашкин не пришел, без него атмосфера немного разрядилась, стала непринужденнее, приобрела даже оттенок деловитости. Выступали представители разных отделов - по надзору за следствием, за судебным разбирательством. Они обобщали практику, указывали на типичные ошибки. Иногда даже изрекали дельные мысли, особенно по квалификации преступлений. Шубин сделал в блокноте несколько отметок.

В восемнадцать часов первый зам объявил, что, как всегда, всем забронированы места в гостинице "Звездочка" и объявляется перерыв до девяти утра.

Оставив в гостинице вещи, Данилов, Шубин и Студент отправились по ранее разработанному плану в стекляшку, пить пиво с воблой.

Пиво было хорошее, время провели неплохо, хотя без приключений не обошлось. Какой-то ханыга в фуфайке, татуированный с ног до головы, устроился за соседним столом с пятью таким же, как он, оборванцами и начал во весь голос рассуждать о том, что "вояки- волки", что он их "и туда, и сюда, и через коромысло". Когда Данилов порекомендовал ему "приглушить звук", уже прилично нагрузившийся оборванец осведомился:

- Ты че, служивый, в клюв хочешь?

Данилов буквально приподнял его над землей и швырнул о стену с такой силой, что чуть не проломил ее. Затем осведомился хрипло:

- Сначала посмотри, мразь, на эмблемы, а потом дергайся. Или "на курорт" вновь захотел?

Оборванец сразу протрезвел.

- Извини, начальник. Не признал. Заметано.

Инцидент был улажен, но у Шубина, не любившего подобные разборки, оставил неприятный осадок. Настроение было подпорчено.

На следующее утро следователям устроили занятия по криминалистике. Майор - прокурор-криминалист – пространно объяснял, для чего нужен ультрафиолетовый облучатель ОЛД-41. Он служит для обнаружения незаметных при нормальном свете следов-наложений, загрязнений поверхности. Когда дошло до демонстрации и погасили свет, прокурор-криминалист, как назло, выдернул Студента из толпы и потребовал показать, как с помощью этого аппарата обнаружить на обмундировании следы ружейной смазки. Худяков стал лихорадочно крутить веньеры, после чего облучатель перегорел. В отместку Студента заставили снимать следы пальцев со стола. Он долго пытался размазать железный порошок беличьей кистью, хотя нужно было использовать кисть магнитную, к которой порошок прилипает, образуя "бороду" - ею проводят по следам рук, и те проявляются. Студент весь извозился в порошке, но додумался, какой инструмент использовать. Потом всех снова собрали в зале. Там должен был выступать психиатр из окружного госпиталя. Сухощавый, подтянутый полковник медслужбы рассказал массу интересного.

Оказывается, из тысячи человек в среднем тридцать восемь нуждаются в психиатрической помощи. А среди самоубийц, как ни странно, душевнобольных лишь три процента. Катастрофически много психбольных призывается в армию. Медкомиссии военкоматов в этом направлении работают плохо. Да и по расписанию болезней с рядом психзаболеваний можно служить в Вооруженных Силах. Последствия – страдает дисциплина, совершаются преступления, и конца-края не видать.

Психиатра сменил замначальника следственного отдела с лекцией о розыске дезертиров. Юмором его бог не обидел, поэтому слушали подполковника с интересом. Он разбавлял доклад шутками, курьезными примерами.

- Вот ответ из милиции. Их попросили сообщить, не находили ли в районе трупов, по внешним данным схожих с дезертиром Савеловым. Ответ: "На ваш запрос сообщаю, что в обслуживаемом нами районе трупов гражданина Савелова не обнаружено". Это, товарищи, на уровне бессмертной строки из протокола осмотра: "На кухне лежал труп и еще дышал, а рядом лежала трупова жена в позиции полового сношения".

Под конец появился Вашкин, призвал всех напрячь силы, мобилизоваться. На этом все закончилось.

В десять вечера Шубин, которого порядком растрясло в автобусе, открывал дверь своей квартиры, где от одиночества и отсутствия тепла осталось лишь привидениям поселиться…

4

Глава 10

- Ну-то, пока вы в округе были, знаете, что случилось?

Рубич собрал всех с утра пораньше. По его встревоженному взору Шубин понял, что горячо любимый начальник под угрозой разрыва сердца.

- Не знаем.

- Четверо следственно-арестованных сбежали с гауптвахты.

- Как это? - воскликнул Данилов, а Студент присвистнул.

- Сбежали, - в отчаянье повторил прокурор. – Перелезли через забор и ушли.

- Там же колючая проволока.

- Ну-то, перерезали.

- Во дворе часовой должен быть. И чем проволоку перерезали?

- Ну-то, часовой и дал штык-нож, которым перерезали.

- Во, дают, - покачал головой Шубин.

- Сбежали Лановой, Алахвердиев, Доденко и Керимов.

Кроме Доденко, подследственных Шубина среди беглецов не было.

- Я этого часового удавлю, - прошептал Данилов. - Керимова я семь месяцев искал, чтобы какая-то сволочь его отпустила!

На столе зазвонил телефон, шеф взял трубку, обменялся с кем-то репликами: "да", "ясно", "хорошо". Потом, дав отбой, сказал:

- Из комендатуры. Ну-то, Лановой задержан у родных. Сейчас часового приведут. Данилов, допросите. Вот объяснения остальных свидетелей, - Рубич протянул пачку бумаг.

Шубин тоже решил присоединиться к допросу. Хотел полюбоваться на человека, отпустившего Доденко.

Данилов был вне себя. Он рывками, чуть не разрывая объяснения, пролистывал их, протягивал Шубину и, цедя сквозь зубы:

- Ну и мразь, этот часовой. Ну, мразь.

Тут в кабинет в сопровождении конвоира ввели бывшего часового - смуглого, с раскосыми, тупыми глазами таджика. Форма ему была явно великовата, висела, как на корове седло.

Когда Шубин увидел его, болезненное раздражение хлынуло через край и виски сдавило болью. Хотелось шею свернуть этому слизняку. До белизны сжав пальцы, Шубин взял себя в руки и со страхом подумал, что в последнее время превращается в законченного истерика.

- Садись! - Данилов встал и ногой толкнул таджику стул, а сам уселся на краешек стола напротив. - Рассказывай.

- Не знай! - расширив от страха глаза, воскликнул таджик.

- Что- не знай?

- Русский не понимай.

- Ах, не понимай. Тебе что, мразь такая, мозги вправить?

Данилов врезал кулаком по столу так, что доски затрещали. Часовой, продемонстрировав, что все "понимай", быстро затараторил:

- Не виноват, да. Связали, однако.

- Ах, не виноват. А кто двери камер открыл? А кто, когда Кулиев просил отпустить, кричал: "Пожалуйста, брат мусульманин"? Кто дал нож, проволоку перекусить? Не помнишь?

- Не знай.

- Скот! - заорал Данилов. Его можно было понять, если учесть, сколько сил потратил он на поиски дезертира и вора Керимова. Сам в командировки ездил, засады устраивал. – Уши бы тебе за дурость оборвать. Сам не понимаешь, что наделал. Ну, ничего, тюрьма тебя многому научит.

Он позвал выводного:

- Забирай этот мешок с дерьмом.

Когда таджика увели, Данилов с размаху ударил ногой по стулу, и тот с треском врезался в стену.

- Пришиб бы эту мразь! Где я теперь Керимова найду?

Широкий жест часового, отправившего гулять по свету четверых преступников, которые неизвестно что могут натворить, прибавлял хлопот. Пришлось Шубину ориентировать милицию на розыск Доденко, слать телеграммы по месту жительства, безуспешно опрашивать сослуживцев в части. На быстрый успех не рассчитывал. Милиция ищет дезертиров вяло, потому что у них своих забот по горло. Военной же полиции в армии, несмотря на ее необходимость, никто создавать не собирается.

Затем вообще стало ни до чего. По делу Деева кончался срок, надо было сдавать его в суд, как и дело по перелому челюсти. Затем подкинули еще двух неразысканных дезертиров и кражу из магазина. Затем один за другим пошли материалы на "бегунов". Лето - любимая пора отпускников, туристов и самовольщиков. Последние, пользуясь хорошей погодой, могут спать в кустах и оврагах, питаться ягодами, воровать овощи на огородах. Зимой так не разгуляешься.

Шубину иногда начинало казаться, что самовольщики – это особый биологический тип, удивительное существо с загадочной психологией, ничего общего не имеющей с обычной, человеческой. Иначе как объяснить, что эти люди вместо теплой казармы и пусть не особенно вкусной, но вполне калорийной пищи, предпочитают жить в ямах, подвалах, питаться огрызками, очистками, будто загнанные звери, избегают людей. Шубин помнил, как одному типу надоело ходить в караул, он ушел из роты и жил два месяца в лесу, питаясь шишками. Когда нашли, то у "берлоги", где он жил, была аккуратная гора скорлупок, будто белка нагрызла.

На проверку принесли четыре материала по бегунам. Один солдатик бродил по окрестностям, собирал у местных жителей тряпье и еду, оказался психопатом - значит, уголовного дела не будет. Второй, пробегавший три недели, состоял на учете как шизофреник - кто умудрился призвать его в армию? Тоже отказ в возбуждении дела. Двое военных строителей ушли из части, держась за руки. Они убедительно ссылались на издевательства "стариков", так что и на них дела не будет. Равно как и на тех, кто издевался. На них доказательств не хватит.

Началась свистопляска, какой давно не было. За время рабочего дня часто не находилось времени, чтобы поесть и даже покурить. Домой Шубин приходил в лучшем случае к одиннадцати. Так работать можно три-четыре дня, но когда это длится долго, дни сливаются в серую массу, и жить не хочется. А тут еще шеф со своими "что", "почему", "ну-то, безответственность".

В течение недели Шубин закончил дело Деева и дело по перелому челюсти, отнес их на второй этаж к патрициям (так называют судей). Сашка Калинин, желторотый старший лейтенант, член военного трибунала, слюнявя палец и листая дела, начал кидать снисходительно: "Ну как же ты это не сделал, то не доделал". Шубина такое поведение судей всегда возмущало. Ребята в белых перчатках рассматривают одно, максимум два дела в неделю - нагрузка по сравнению с тем же райнарсудом смехотворная. А поэтому от безделья они шатаются по этажам и ноют: следователь - валенок, тут - квалифицировал дело без учета последнего решения Верховного Суда по аналогичному преступлению Трыньдрыньдурдиева, там - не допросил кого-то.

Сдав дела, Шубин решил немного передохнуть, но тут подвалило "счастье". Майор-летчик выкинул из окна второго этажа свою супругу, подозревая ее в супружеской неверности. Та сломала левую руку, а здоровой правой настрочила на мужа заявление исключительной эмоциональной силы, повествующее о ее незаслуженных страданиях. Ей бы сценарии к фильмам ужасов или романтическим драмам писать - цены бы не было.

Едва взглянув на потерпевшую, Шубин, хотя и не согласный с методами, к которым прибегнул майор, понял, что он бы не стал оспаривать выводы мужа относительно образа жизни жены. Лезть в эту историю было страшновато. Семейные эксцессы для следователя похуже зверских убийств. На второй месяц следствия супруги обычно мирятся, а следователь остается в дураках и с их же слов слывет злодеем, ради карьеры выколачивающим ложные показания из безобидных овечек. Однажды подобное дело повернули так, что Шубин зарекся больше в семейные свары не лезть. Но куда денешься, судьба такая.

Изучив материалы, он понял, что майор в суд не пойдет. Во-первых, эта фурия на него первая накинулась и вцепилась наманикюренными ногтями в лицо, после чего и спланировала из окна. Во-вторых, никаких свидетелей нет, ничего, кроме перелома руки. Любящие же супруги валят все друг на друга, и очень убедительно. Старший следователь твердо решил спустить все на тормоза.

Преподнес ему этот подарок Заднепровский, который возбудил дело и сплавил его Шубину. Напрашивалась мысль, что сделал он это нарочно, чтобы подставить коллегу. Если бы Шубин сам проводил доследственную проверку, то уладил бы конфликт, и все бы остались довольны. Заднепровский же так раззадорил обе стороны, что они просто озверели. Жена таскает в прокуратуру своих подружек, утверждающих, что летчик - изверг. Майор приводит своих друзей, заявляющих, что она - женщина гулящая, и уж кому-кому, а им это известно.

Ко всему этому шеф, чуя скорый перевод, совсем ополоумел, боясь сорваться в последний месяц. Он метался целыми днями по прокуратуре, кого-то распекал, что-то требовал, делая жизнь совершенно невыносимой.

В конторе все как будто помешались. Дела сыпались как из рога изобилия, наступила черная полоса. Данилов спал с лица и в свободное время выдавал злые политические анекдоты. Студент, затурканный работой и шефом, исхудал, трудился, не смыкая глаз, спал через две ночи на третью и все равно ничего не успевал.

У Шубина нервы совсем измочалились, стала дергаться правая бровь, а при виде прокурора начинались спазмы. Для снятия стресса рекомендуется взглянуть на его источник с другой точки зрения. Под другим углом Рубич выглядел стареющим, заикающимся, не очень умным человеком, перестраховщиком, панически боявшимся ошибиться, вызвать неудовольствие начальства, поэтому он был постоянно напряжен, не доверял никому. У Рубича ведь ничего нет впереди - три-четыре года работы, пенсия, глухая, тупая жизнь. Он привык иметь кресло, персональную машину с шофером, чем-то быть, а тут выяснится, что без руководящего положения он - нуль, ничто. После таких мыслей шефа становилось жалко до слез, но он выкидывал новый фортель, и снова Шубина душила злоба, а вновь обрести иную точку зрения становилось все труднее.

Однажды в субботу, ближе к вечеру, Данилов, критически оглядев зеленые, с мешками под глазами лица Студента и Шубина, заявил:

- Не, други, так дальше не пойдет. Надо разрядиться. Возражения не принимаются.

Денег у Студента как всегда не было - жена тщательно пылесосила его карманы. Материальная ответственность за мероприятие легла на Шубина и Данилова. Закупив три бутылки водки по четыре двенадцать и пятилитровый жбан пива, друзья отправились на квартиру помощника прокурора.

После нескольких рюмок водки желаемый эффект был достигнут - на душе Шубина стало легко и приятно. Правда, мир слегка покачивался и утрачивал четкость, но зато в нем не было шефа с его знаменитым "это безответственность", не было оперативных совещаний, горящих сроков следствия, подонка Доденко, улегшегося неизвестно где на дно и смеющегося над ним.

Дальше пошло хуже. Он еще мог фиксировать свое поведение, в уме соотнося его с нормами нравственности и здравого смысла, но винтик, ведавший волевым моментом, куда-то закатился. Шубин попытался поменяться с Даниловым местами и рассказывать анекдоты. Но они были "с бородой" и не имели никаких шансов на успех, хотя друзья встречали их дружным хохотом. Потом он схватил гитару и начал горланить:

- На материк, на Магадан ушел последний караван.

Что было потом, Шубин помнил только урывками. Он обнимал Студента, а потом пытался бороться с ним, но тот вырывался, орал, что хочет "идти по бабам". Данилов включил магнитофон, Студент разбил о стену бокал и заплясал под песни Булата Окуджавы. Данилов умолял не топать, потому что внизу склочные соседи.

Потом началось самое неприятное. Шубин, как всегда после принятия приличной дозы, начал учить всех правильной жизни и самоотдаче на благо общества. Эти поучения всегда начинались с крылатой комсомольской фразы: "Жизнь человеку дается один раз, и надо прожить ее так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы".

На следующий день он проснулся около часа дня, одетый, на раскладушке. Рядом на матрасе, разложенном на полу, распластался Студент. При воспоминании о вчерашнем стало стыдно, а за цитату о "мучительной боли за бесцельно прожитые годы" - особенно. Данилов успокоил его, сказав, что все были хороши, но хуже всего вел себя Студент, доконавший компанию призывом "идти по бабам" и разбивший единственный хрустальный фужер, Шубину немного полегчало.

Самочувствие было отвратительное, болела голова, мир стал неуютным и противным. После стакана пива стало получше, вернулась способность более-менее нормально воспринимать окружающую действительность.

Студент встряхнулся и, как на каторгу, поплелся к жене, заручившись поддержкой приятелей, обещавших подтвердить, что он ездил в часть проводить следственный эксперимент в условиях ночной видимости. Единственный эксперимент, результатом которого может быть такая помятая физиономия - это проверка Худякова на прочность при помощи спиртных напитков.

Остаток дня Шубин просидел у Данилова в разговорах "за жизнь". На столе появилась початая бутылка коньяка. Через окно просачивался синий вечер, из испорченного крана падали капли и со звоном разбивались об эмаль раковины.

- Валентин, у нас страшная работа. Мы оказались крайними.

- Это почему?

- Мы выполняем роль мусорщиков, выгребаем из общества грязь. И, самое страшное, сами пачкаемся в этой грязи, становимся жестче, перестаем верить в людей, в ценность и неприкосновенность человеческой жизни, в достоинство и честь. Мы мусорщики.

- Да брось ты, многие к этому относятся по-другому, - возразил Шубин.

- Да, это неприятно. Но кто-то ведь должен вывозить мусор. Когда же это становится удовольствием... Те, кто без этой чертовой работы жить не может, - это спортсмены, охотники на людей.

- А, заканчивай, - отмахнулся Шубин, уверенный, что помощник прокурора слишком драматизирует. Сказываются одиннадцать лет такой жизни, постоянные перегрузки. - Не все так уж страшно.

- Наверное. Запомни, мы -крайние. На нас взвалили нелегкую ношу, ничего не дав взамен. Мы - мусорщики.

Шубин поежился и уставился в сгущающуюся тьму за окном…

Глава 11

- Привет работникам прокуратуры, - Цветов протянул руку для приветствия.

- Привет трудящимся от лопаты.

- Скажи еще от сохи.

- Зачем тебя обижать. От лопаты.

Шубин перебирал папки. Раз в неделю он устраивал "шмон". Это означало, что он подшивал бумаги в аккуратные тома, ненужные бросал в корзину, и она заполнялась моментально. Как-то он попытался представить, сколько расходует бумаги, и страшно стало.

Так, препроводительная и постановление о наложении ареста на почтово-телеграфную корреспонденцию - в корзину, дело уже в суде. Телеграмма о судимости - подшить. Сведения о компрматериалах на обвиняемого из РОВД - туда же. На Гамидова справка из наркологического диспансера - в корзину, его признали психопатом и уволили из армии. Сколько развелось этих психопатов! Скоро будет больше, чем нормальных людей, и тогда норма станет патологией.

- Валентин, ты надолго этим занялся?

- Садись, излагай, с чем пришел. Что у тебя в мешке?

- Кое-что по Доденко.

Шубин поднял голову. История с беглым Доденко начинала его нервировать. Он любил начинать дела и заканчивать, а когда подследственного нельзя найти месяцами, то дело камнем висит на шее.

- Что ты узнал?

- Иванов проговорился.

- Кто?

- Военный строитель, рядовой Иванов. Приятель нашего Доденко.

- Редкая фамилия. И что он сказал?

- Сболтнул, что у Дода девчонка есть поблизости. Он к ней мог податься.

- Нужно было его сюда привезти.

- Что я и сделал.

- Тащи.

Зашел длинный, как каланча, совсем молоденький военный строитель с бритой головой. Видимо, недавно побывал на гауптвахте у Скрябина. У того любимое занятие – стричь арестантов. Подчас воспитательный эффект от этого больше, чем от сырой холодной камеры.

Чтобы не терять время, Шубин задал вопрос в лоб:

- Где найти девчонку Доденко?

- Не знаю, - в голосе Иванова были такая твердость и убежденность, что сразу стало ясно - врет.

- Дружок, ты сержанту что говорил?

- Ничего, - так же твердо ответил строитель, но Шубин ощутил в его голосе беспокойство и понял, что на долгое сопротивление его не хватит.

- Доденко - твой друг?

- Не знаю, - по инерции отозвался Иванов, но спохватился. - То есть да.

- Хочешь, чтобы ему дали срок побольше или поменьше?

- А что, его обязательно посадят?

- А ты как думал?

- Жалко его.

- Жалко будет, когда он еще пару месяцев пробегает и семь лет получит за дезертирство. Запомни - кто больше бегает, тот больше получает. Арифметика проста. А ты ему помогаешь.

- Не знаю, где он, - уверенности в голосе Иванова поубавилось.

- А самое смешное будет, когда мы его поймаем и он скажет, будь спокоен, скажет, что ты знал, где его искать. За укрывательство много не получишь, но годик обещаю.

Иванов растерялся, и глаза его воровато забегали.

- Итак, где искать девчонку?

- Понятия не имею.

Шубину понадобилось еще полчаса уговоров, взываний к совести, угроз, чтобы парень рассказал все, что знает.

Дамой сердца Доденко оказалась Светлана Зверева, студентка строительного техникума, проживающая в Озерске, небольшом городке в сорока километрах.

Шубин прикинул свои возможности. Сегодняшний день перегружен до предела. С утра черт принес супругу летчика, которая притащила заявление, что муж ни в чем не виноват и она сама выпала из окна, - видимо, пыталась приобщиться к профессии любимого человека. Сколько сил потрачено - и все впустую. На вторую половину дня назначен следственный эксперимент по новой краже, люди уже собраны. Завтрашний день тоже до минуты расписан, но девчонку надо искать срочно.

- Значит, так. Завтра берешь у командира машину, и к девяти ноль-ноль - у меня. Едем девушку искать.

- Будет сделано.

- А сейчас не стой над душой, я работаю, - сказал Шубин, подшивая очередную бумажку. Он пробежал глазами собственный же запрос и поморщился. Во, выдал! При розыске самовольщиков запрашиваются поликлиники, больницы, прочие подобные организации. А он умудрился направить запрос, не находился ли беглец на стационарном лечении, не обращался ли за медпомощью, прямехонько в городской морг. Любопытно, что они ответят. Скомкал лист, бросил в корзину. Хорошо, что вовремя заметил. Если бы Рубич увидел - охов и ахов хватило бы на месяц.

Разделавшись с бумагами, Шубин посмотрел на часы - пол-второго. Опять не успел пообедать. Сейчас нужно брать ПКЛ и ехать к Дому быта, обворованного солдатами. В четверть третьего там будут дознаватель и воришки.

Он кинул в портфель старенький фотоаппарат "Зенит", чтобы запечатлеть для истории картину проникновения сержантов артполка в Дом быта и изъятие ими оттуда трех магнитофонов, которые, видимо, плохо лежали. Защелкнув портфель, он собрался уходить, но принесла же нелегкая Сашку Калинина!

Патриций есть патриций, поэтому, согласно статусу, он уже с порога начал причитать, что по делу Деева что-то неправильно вменено, придется давать другую часть статьи, и что в постановлении Пленума Верховного Суда СССР об этом сказано... С трудом Шубин, человек по природе вежливый, отделался от судьи и выбежал из кабинета.

С экспериментом управился за час. Воры с первого дня не упирались и показывали все охотно. Один время от времени подвывал: "Черт попутал. Дураком был". Парни находились не под стражей, поэтому по окончании эксперимента дознаватель повез их в часть.

В лучшие времена, заявив, что уехал на эксперимент, Шубин мог бы заняться другими делами, но при такой нагрузке приходится жалеть каждую минуту, а идти домой в четыре часа - роскошь просто непозволительная. В конторе он просидел за машинкой, оторвавшись лишь для того, чтобы выпить заваренный Студентом чай и выслушать очередной анекдот Данилова: что будет делать крокодил, если проглотит Брежнева. Освободился в двадцать три часа.

Пунктуально в девять утра Цветов прибыл в прокуратуру на сверкающем с противотуманными фарами командирском УАЗ-469. Шубин проинформировал Рубича, что едет искать Доденко, тот воспринял его слова с подозрением и не успокоился, пока не выяснил всех подробностей.

К одиннадцати часам водитель, едва не врезавшись в высокий дорожный столб с надписью "Озерск", пересек границу населенного пункта. Возможно, сей град удостоился чести стать пристанищем Доденко. Только память о нем останется не на мемориальной доске, а, в лучшем случае, в милицейском архиве в протоколе задержания.

Перво-наперво Шубин отправился в горотдел милиции, где коротко переговорил с его начальником. Тот был тоже задерган, не выспался и переживал две нераскрытые за ночь магазинные кражи, а потому с отвращением взирал на какого-то военного, талдычащего о совершенно ненужном дезертире.

Наконец дал оперуполномоченного - молодого и энергичного старшего лейтенанта в джинсах и рубахе с короткими рукавами. Как вскоре выяснилось, оперативник два года назад закончил Омскую высшую школу милиции и был послан в эту дыру.

Мероприятия по розыску, обыски, задержания Шубин предпочитал производить с участием милиции во избежание ненужных эксцессов.

Оперативник сразу понял, чего от него хотят. Они расположились в "уазике" на сиденьях, покрытых желтым, затертым бархатом - наверняка в недавнем прошлом эти чехлы были занавесками.

Когда встречаются представители различных правоохранительных органов, они моментально начинают жаловаться друг другу на работу и на собачью жизнь. Так было и на этот раз. Всю дорогу до строительного техникума оперативник доказывал, что жизнь у милиции гораздо хуже, чем у военной прокуратуры. Шубин, не желая уронить честь мундира, убеждал в обратном.

Машина, разбрызгивая лужи и повинуясь легкой и вполне профессиональной руке водителя-солдата, неслась по улицам Озерска. Город в последние годы сильно разросся пятиэтажками и частными домами, окружившими металлургический завод и небольшую фабрику. Раньше Шубину бывать здесь не приходилось, и он надеялся, что не придется, особой симпатии такие небольшие, неухоженные города у него не вызывали. Ехали они минут десять, но за это время на глаза им попалось трое пьяных в стельку людей. На вопрос, что же будет вечером, оперативник только хмыкнул.

"Ох, Россия-матушка, - вздохнув, подумал Шубин. – Что же с тобой делается? Спивается народ, опускается. И не удивительно. Жизнь такая. Десятками лет народ живет в общежитиях, комнаты в бараках - без горячей воды, улицы городов - серые, скучные, умело очищенные от культурных и исторических памятников. И чем заняться после тяжелой работы, чем заглушить тоску? Кроме выпивки- нечем. Ох, "жисть" наша горемычная".

"Уазик" приткнулся к бордюру у входа в техникум, представлявший собой стандартное блочное здание, как две капли воды похожее на тысячи других таких же техникумов и школ. По времени как раз должна закончиться вторая пара.

Лысый, полноватый директор заведения, узнав, что пришли по душу одной из его воспитанниц, заметался по крошечному кабинету. Шубину пришло в голову, что паническая боязнь чрезвычайных происшествий во вверенной организации - свойство не только армейских чиновников, но и всех других. Негласные бюрократические правила везде одинаковы: если случилось что-то плохое, значит, есть виноватые. Если же таковых нет, их надо найти, и тогда за неимением других обходятся крайними.

Директор повел нежданных гостей по безжизненному коридору со светлыми голубыми стенами, увешанными стенгазетами и плакатами по гражданской обороне. Из-за дверей слышались приглушенные голоса. Вот и дверь нужного класса. Прямо над ухом прозвенел резкий звонок. Галдя, толкаясь, прыгая друг на друга, в коридор высыпали студенты. Нескладному толстому парню прицепили на спину листок с надписью "Я- дурак". Ребята, как правило, были мелкими и малорослыми, а девчонки - все, как на подбор, крупные, таких в народе кобылами величают.

- Зверева, - крикнул директор, подзывая высокую, размалеванную девицу с сумкой через плечо. Глаза у нее были удивленные, широко распахнутые.

Она неохотно, с кислым выражением на лице, подошла.

- Так, Зверева, - холодно произнес директор, сразу преобразившись из растерянного, ждущего неприятностей чинуши в сурового администратора, - к тебе товарищи пришли.

Деваха настороженно посмотрела на Шубина в военной форме и оперативника. Ожидая заранее каких-то гадостей, поспешила подстраховаться:

- А я ни при чем.

- Ты хоть знаешь, о чем речь? - спросил оперативник.

- Нет.

- Узнаешь.

Директор проводил их в только что отремонтированный класс с большими светлыми окнами, рядами парт, поставленных одна на другую, стремянкой и ведром из-под краски в углу. Пол и окна были заляпаны побелкой. Директор ушел, а Шубин устроился за большим учительским столом, стоящим у окна. Оперативник уселся рядом, а девчонка расположилась на скрипучем неудобном стуле напротив.

- Вы Доденко знаете? - спросил Шубин.

- Не-а.

Шубин вынул фотографию и протянул ей. Зверева, чувствовавшая себя весьма неуютно, нехотя посмотрела на фотоснимок.

- Ой, знаю. А я при чем?

- Откуда знаете?

- В парке познакомились. Давно. Говорит - солдат.

- А потом?

- Ой, у меня с ним... Ну это, ничего...

По ее лицу было несложно прочитать, что между ними именно "чего".

- Когда в последний раз видели его?

- Ну это, дней пять назад. С каким-то кентом к техникуму приходил, меня хотел.

- И что?

- Так я же сказала, что у меня с ним ничего не было.

Шубин отметил про себя какое-то однобокое восприятие.

- А кто с ним был?

- Один чувак.

- Господи, - застонал оперативник. - Девочка, тебя что, русскому языку не учили? Кент, чувак...

- Ой, извините, - ее щеки покраснели.

- Так кто с ним был?

- Такой высокий чу... Ой, извините, парень. В парке погуляли. Но ничего не было... Там концерт ансамбля был. "Лунный камень". Клевая музыка.

- Балдеж, - сочувственно кивнул оперативник.

- Балдеж, - согласилась девчонка.

- Вопрос не по теме, - оперативник устроился на стуле поудобнее. - Ты книжки читаешь?

- Нет, а что? - бодро ответила Зверева, но спохватилась. - То есть читаю.

- Какие?

- Ну это, по программе... Фадеева.

- Это который "Муму" написал? - усмехнулся оперативник.

Шубин тоже улыбнулся, вспомнив анекдот, на который намекал старший лейтенант. У памятника Пушкину стоит мужик и другого спрашивает: "Кому памятник?"- "Пушкину".- "Это который "Муму" написал?"- "Нет, "Муму" написал Тургенев".- "Как же так, "Муму" написал Тургенев, а памятник Пушкину?"

- Что пили в парке?

- Краснуху, - автоматически ответила Зверева, потом вздрогнула и залилась красной краской, будто подтверждая свои слова. - Ой, извините, ничего не пили.

Заметив, что ее заверение не вызывает доверия, захныкала:

- Ой, только предкам ничего не говорите.

- Не скажем. Где Доденко теперь хоронится?

- Не знаю. Сказал, что скоро появится. У него тут какие-то кен... Ой, друзья то есть. А что он сделал?

- Неважно, - сказал оперативник. - Вот тебе телефон. Когда Доденко появится - позвони.

Зверева обрадовалась, что разговор заканчивается, взяла бумажку с телефоном и, небрежно скомкав, бросила в сумку, а затем произнесла тоном, не вызывающим сомнения в лживости ее слов:

- Конечно, позвоню.

- Позвони, девочка, позвони, - закивал оперативник, и тут Шубин оценил его хватку. - Позвони, ибо если я узнаю, а я точно узнаю - что не позвонила, то и твои родители, ируководство техникума узнают, как и с кем ты свободное время проводишь.

Зверева шмыгнула носом, в ее глазах появились бусинки слез.

- Ой, зачем?

- Затем, если не позвонишь. Учти - этот парень преступник, и за его укрывательство тюрьма положена. Так что телефончик береги.

В машине Шубин спросил:

- Как думаешь - позвонит?

- Не знаю. Может быть. Во всяком случае, теребить ее я буду.

- Если поймаем - бутылка за мной.

- Учту, - хмыкнул оперативник.

В горотделе Шубин оставил постановление об объявлении местного розыска на Доденко, его фотографию. После этого отбыл в прокуратуру.

В конторе Рубич устроил ему форменный допрос, напоминающий еще и беседу на деревенских посиделках: где был, что видел, да как там народ живет? Потом шеф в приказном порядке потребовал незамедлительно заняться поисками беглеца в Озерске самым активным образом. При этом путано объяснил, что надо сделать. Как все будет выглядеть, Шубин так и не понял, но осознал, что меньше чем на войсковую операцию прокурор не рассчитывал. С трудом удалось угомонить его, объяснить, что милиция и так все сделает, лучше подождать, пока Доденко не появится у своей подружки. Статистика показывает, что дезертиров, равно как и беглых "каторжников", неумолимо тянет к дамам своего сердца.

Выйдя от прокурора, Шубин столкнулся с Даниловым. Настроение у того было приподнятым. Он затащил старшего следователя в свой кабинет. Выслушав рассказ о разговоре с шефом, процитировал Высоцкого:

- Сумасшедший, что возьмешь. Он сегодня на несколько дней уезжает в округ. Будет решать вопрос о переводе.

- Здорово.

- Мы ему небольшой сюрприз готовим. Кстати, ты у меня числишься в группе по хищению. Нужна твоя помощь.

- Конечно, о чем разговор.

На следующее утро Шубин вновь ощутил блаженство жизни без Рубича. Судьба подарила три дня на расслабление.

В полдесятого в его кабинет залетел слегка возбужденный, но в добром расположении духа Данилов.

- У нас сегодня день развлечений. Запланировано множество интересного.

- Что именно?

- Например, сейчас мы едем производить обыск у полковника Стукина.

- Да ты что?

- Садченко подмахнул санкцию на обыск. Три дня назад Казарян раскололся и рассказал, что хищения совершал с ведома и при участии Стукина. Кроме того, последнему за содействие в получении квартиры дал взятку один капитан. Все подтвердилось.

- Ну и ну.

- Я спокойно выждал три дня, пока Рубич не уедет, иначе сам знаешь, что началось бы. Согласования, вызов виновника "торжества" в прокуратуру, увещевания "ну как же ты так, Стукин?", изучение материалов. За это время Стукин уговорил бы свидетелей взять показания обратно и во всю мощь запустил тормозной звонковый механизм, так что все разлетелось бы. А сейчас мы делаем обыск, очные ставки. Забьем все так, что никто наших доказательств не опровергнет. Мы же, Валь, еще кое-что можем, а?

- Как действуем?

- Сейчас в комендатуру, там сегодня внутренние войска дежурят. Берем патруль в качестве понятых, на всякий случай. Потом обыск в штабе дивизии и дома у Стукина.

- С удовольствием, - улыбнулся Шубин.

- Да, этот самодовольный, отожравшийся боров у нас еще попляшет. Ворюга чертова.

Три с половиной года назад, еще будучи лейтенантом, Шубин впервые столкнулся с зампотыла дивизии полковником Стукиным. Нужно было решить мелкий вопрос, сейчас уже и не вспомнить, какой. Он зашел, поздоровался как положено, в ответ же услышал грубое:

- Лейтенант, тебя что, уставам не обучали?

Шубин, окончивший гражданский вуз, ответил, что не обучали. И узнал, что в армии есть начальники и подчиненные, которые перед тем, как войти в кабинет вышестоящего офицера, должны, спросив разрешения, а затем приложив руку к головному убору, доложить о прибытии. Только после этого начальник решит, давать ему слово или нет.

С Шубиным, учитывая его служебное положение, еще никто так по-хамски не разговаривал, поэтому он вполне резонно заметил, что старшие по званию не должны повышать голос, тыкать и уж совсем не имеют права требовать чего-то, развалившись в кресле, расстегнув китель и пуговицу рубашки и чуть ли не ноги на стол положив.

Стукин возмутился, пообещал доложить обо всем прокурору, который накажет провинившегося самым страшным образом, и Шубин ушел, хлопнув дверью. Зампотыла только что заступил на эту должность и еще не ориентировался во взаимоотношениях в гарнизоне, поэтому сдуру позвонил старому прокурору и нажаловался, что следователь, войдя в кабинет, не отдал честь, нагрубил, да и вообще мало похож на военного человека. В ответ на это шеф, пекшийся об авторитете прокуратуры и не дававший следаков в обиду, - к тому же он узнал, что Шубину так и не дали нужной бумаги, - стал крыть Стукина такими словами, что тому хватило надолго. Потом на должность заступил Рубич, а дурак дурака, как говорят в народе, видит издалека. "Нутото" и Стукин тут же прониклись взаимной симпатией.

Характером Стукин обладал склочным, к людям относился высокомерно, и если есть на свете Бог, то он за грехи наградил его той семьей, какая у него была. Две дочки разъехались по разным городам. Родители интересовали их лишь с точки зрения денег. Мадам Стукина - крикливая стервозная баба - пыталась вести себя в военном городке этакой барыней, которой все позволено. Хамством супруги заряжались друг от друга.

Жил Стукин не по средствам, купил "волгу", а когда закрутилось следствие по Казаряну, многое указывало на то, что полковник причастен к хищениям. Теперь, после показаний прапорщика, все встало на свои места.

Шубин, развалившись на сиденье прокурорской "волги", выданной по такому случаю Садченко, с удовольствием представлял, как вытянется физиономия зампотыла. Ведь тот уверен в полнейшей безнаказанности. У него наверху какая-то поддержка, а у этой поддержки своя поддержка, так что вертикаль может достигать больших высот.

Будет большой шум, и Данилову этого не простят. Скорее всего начнут медленно выживать, пошлют дослуживать куда-нибудь в Сибирь, однако бывают моменты, когда профессиональная и человеческая гордость дороже, когда наконец-то хочется заняться тем, для чего ты поставлен на должность.

В память Шубина врезалась история капитана юстиции Гудадзе. Он вытащил на свет божий хищения в финслужбе, все было доказано и подбито, а потом дело передали Витьке Ненашеву - окружному следователю по особо важным делам. Этот молодой карьерист и конъюнктурщик удачно все закопал, доказав, что главный мошенник здесь - следователь. А как же иначе, если ниточка ведет к большим генералам из Министерства обороны. Гудадзе съели, и он теперь в ЗАБВО, в местечке, которое и на карте не найти. Бывший обвиняемый сейчас в Москве. А Ненашев заместитель прокурора армии. Шубин догадывался, с чьей легкой руки в прокуратуре области закопали дело, да что толку-то?

С шиком подкатив к комендатуре, Шубин и Данилов взяли там старшину и прапорщика из конвойного полка. Обычно из любопытства люди охотно соглашаются участвовать в подобных мероприятиях. Можно было найти понятых и в штабе дивизии, но лучше брать совершенно посторонних, чтобы исключить малейшую возможность заинтересованности и давления.

Перед небольшим двухэтажным зданием штаба дивизии росли голубые ели. Солдатики красили бордюры. Пройдя через отделанный мрамором холл, Шубин и Данилов направились прямиком к командиру - генерал-майору Федосеенко. Делать обыски в кабинетах без уведомления комдива не рекомендуется.

Генерала застали в его роскошном, отделанном деревом кабинете, с импортной стенкой и цветным телевизором. Федосеенко командовал дивизией три месяца, успел зарекомендовать себя деловым, серьезным руководителем, не демагогом, не пустословом, человеком, отвечающим за свои слова. Он хотел навести в дивизии железный порядок и искренне надеялся, что ему это удастся, по наивности полагая, что все в его силах.

Когда Данилов показал ему постановление об обыске, генерал прикусил губу, выдавив "ух ты, мать его", а затем вздохнул:

- Еще это на мою голову.

- Так мы приступаем? - спросил Данилов.

- Да, я Стукину сейчас позвоню.

- Не стоит себя утруждать, - возразил Данилов.

- Да, конечно, конспирация. Давайте.

Генерал препятствий чинить не станет. Он только что принял дивизию, никто не упрекнет, что из-за его бесконтрольности тащат все что плохо лежит. Кроме того, человек честный и разумный, он с самого начала почуял гниль в Стукине. Само собой, он заинтересован, чтобы в дивизии было поменьше ворюг с полковничьими погонами.

Данилов остался у комдива выяснять какие-то вопросы, а Шубин отправился к зампотыла. Открыв дверь кабинета, он приветливо произнес:

- Здравствуйте.

Стукин был на месте. Напротив него сидел майор с медицинскими эмблемами. Судя по выражению лица - проситель.

- Стучаться надо, капитан, - раздраженно, в своей обычной манере буркнул Стукин. - И представляться старшему по званию.

- А то вы меня не знаете?

- Я занят, подождите в коридоре, - холодно произнес полковник и повернулся к майору.

- Я думаю, товарищ майор может подождать. Тем более его вызывает Федосеенко. А у меня к вам дело неотложное.

Медик, ничего не понимая, растерянно озирался. Шубин настойчиво повторил:

- Я же говорю, вас генерал зовет.

Майор встал, неуверенно помялся и вышел, а Шубин, приоткрыв дверь, кликнул понятых:

- Заходите, ребята.

Он протянул полковнику постановление о производстве обыска. Тот взглянул на бумагу, и его челюсть начала выделывать непроизвольные жевательные движения.

- Да ты... Да это... Что это за хреновина?

- Там написано.

Стукин очухался от удара и завопил:

- Ничего я не дам обыскивать! Прав у тебя таких нет.

- Да-а? Зато печать есть.

Стукин потянулся к телефону.

- Я сейчас прокурору позвоню и...

- Пожалуйста. Садченко сейчас у себя.

- А Рубич? - обалдел зампотыла.

- Очень жаль, но любимый шеф в отъезде.

- Ничего не дам обыскивать. Здесь не совхоз, а штаб дивизии.

- Федосеенко такого же мнения, поэтому сказал – будут проблемы, обращаться к нему.

Стукин не нашелся, что ответить. Тут появился Данилов и, сияя лучезарной улыбкой, осведомился:

- Ну что, сообщил новость?

Данилов неторопливо, как положено, разъяснил понятым и хозяину кабинета их права и обязанности, после чего началось перетряхивание шкафов. Ничего интересного в них не было.

- Откройте сейф, - потребовал помощник прокурора.

- Ничего не открою!

- Вы обязаны.

- Ничего я не обязан! - нервы у зампотыла не выдержали. - Идите вы все к чертовой матери!

Предполагая, что ключи от сейфа находятся в ящике стола, Данилов потянулся к нему, но зампотыла заслонил его руками. Помощник прокурора невежливо отпихнул полковника и сухо произнес:

- Если будете препятствовать проведению обыска, я имею право применить силу.

Ящик оказался запертым, открыть его хозяин отказался наотрез. Тогда Данилов, взявшись за ручку, мощным рывком дернул ее на себя, замок вылетел. Ключи лежали там.

В сейфе интерес представляла лишь записная книжка, содержание которой порадовало телефоном заведующего кафе, куда сплавлялись похищенные продукты.

После негодования, препирательств и угроз полковника Стукина усадили в машину, которая под тяжестью этой туши заметно осела.

Дверь квартиры открыла жена Стукина - худая, как щепка, женщина с неприятным, высохшим лицом. Она сроду нигде не работала и целыми днями сидела дома. Узнав, зачем пришли к ней, она начала орать на Данилова, видно, затем набросилась на мужа. Далее, упав на диван, стала истерично взывать к Богу и правосудию, кричать, что хватают невиновных, что просто так это не пройдет и что она сама поедет в Москву к Устинову за справедливостью. Чуть не в рубище пойдет, питаясь подаянием. И что муж ее всю жизнь свою в армию вложил. Шубину захотелось поинтересоваться, сколько армия вложила в ее мужа сверх зарплаты.

Обыскать трехкомнатную квартиру оказалось сложнее, чем малогабаритный рабочий кабинет. Она была завалена всем тем, чем богат военторг. Стенка и мягкая мебель уж точно оттуда. Шубин видел точно такую же у Рубича. Оно и понятно – из одной кормушки кормятся.

Жил Стукин зажиточно. Телевизор "Хитачи", стереомагнитофон "Сони", бар, наполненный бутылками с изысканными спиртными напитками, и еще ящик коньяка за диваном - наверняка презент за что-то. Ну, и хрусталь, тряпки, сберкнижка на семь тысяч, целая сахарница золотых украшений.

- Хорошо разжился, - шепнул Шубин.

- Всю сознательную жизнь ворует, - кивнул Данилов. – С одного продуктового склада так не разживешься.

Прапорщик и старшина - понятые - зло взирали на это бросающееся в глаза благополучие. Любого нормального, перебивающегося от зарплаты до зарплаты человека, который подчас сапоги зимние купить жене не может, вид наворованного добра не может не злить.

- Ух ты, - выдохнул Данилов, открыв кладовку.

Полковник и представить себе не мог, что к нему нагрянут с обыском, а потому не потрудился скрыть следы преступления. Все пространство кладовки было забито банками с тушенкой, сгущенкой, мешками с крупами, гречкой. Хозяева квартиры будто готовились к блокаде.

В прокуратуре уже ждали свидетели по эпизоду со взяткой за квартиру. Капитан-взяткодатель на очной ставке четко и ясно подтвердил, что дал тысячу рублей за содействие в получении жилплощади. Стукин как зампотыла является членом жилищной комиссии и при старом комдиве крутил этими делами как хотел. После этого последовала очная ставка с другими свидетелями. Затем - с Казаряном.

С каждой новой очной ставкой Стукин все больше терял терпение, закашливался от бессильной злобы. Надеяться на его добровольное признание не приходилось. Такие типы до конца рассчитывают выйти сухими из воды. С ненавистью пожирая глазами свидетелей, он твердил:

- Вранье. Гнусная, грязная, подлая ложь.

Под конец в кабинете остались трое - Данилов, Шубин и Стукин. Помощник прокурора устало произнес:

- Признаваться не желаете. А зря. В таких ситуациях сдаются даже великие полководцы.

- Все, что эти гады - слова другого нет - говорят, все - вранье! Мне, полковнику, за такую ерунду никто ничего не сделает. И то, что вы подговорили кого-то оболгать меня, еще не значит, что будет по-вашему, - Стукин, горло которого перехватило от злости, нервно сглотнул. - У вас тоже есть начальство. И я не солдат забитый. Мне сам министр орден "За службу Родине" вручал.

- Да, нам ордена не вручают, - усмехнулся Данилов.

- Не за что! Я же вас хорошо знаю. Тюремщики вы – и больше никто! Тюремщики!

На Шубина накатила знакомая волна раздражения, а Данилов невесело рассмеялся.

- А ведь верно сказали - тюремщики. И чтобы не ронять себя в ваших глазах, мы задерживаем вас по подозрению в совершении преступления. Ночуете в КПЗ.

- Что? - Стукин не верил своим ушам.

- Ничего. На нарах сегодня придется поспать, товарищ полковник.

Глава 12

- Что это, ну-то, такое? - кричал взъерошенный прокурор, который через пять минут по приезде узнал о Стукине и собрал всех, кроме Садченко, укатившего на прокурорскую проверку. - Вы с кем-нибудь посоветовались, чтобы, ну-то, полковника в КПЗ сажать?

- Нет, - развел руками Данилов. - Не посоветовались.

Разговор был на уровне младшей группы детского сада - на глупые вопросы давались дурацкие ответы.

- Как так, ну-то, ведете дело, а ко мне никто не подошел! Почему?

- А зачем вас каждый день беспокоить? – попробовал прикинуться бревном Данилов.

- Ну-то, что каждый день!

- Не хотелось вас волновать перед отъездом в округ. У вас своих забот полон рот.

Рубич никак не мог понять, что над ним интеллигентно издеваются.

- Это вам, ну-то, так не пройдет!

- Что не пройдет-то? - спросил Шубин, подавив смешок.

Он на миг взглянул на эту сцену со стороны. Суетливый Рубич со всеми признаками душевного расстройства старается выглядеть страшным и суровым, а подчиненные обязаны воспринимать его серьезно. Сюрреализм какой-то.

- Беззакония, ну-то, хамство, угрозы. Так теперь наша прокуратура работает? Стыдно за вас. Мы, ну-то, не милиция, а самая чистая юстиция в СССР.

По напыщенному тону Шубин понял, что Рубич на самом деле верит в сказанное.

- Какое беззаконие? - удивился Данилов.

- Такое, - шеф потряс листком бумаги. - Стукин пишет, что ворвались в кабинет, сломали стол, его чуть не ударили, оскорбили. Ну-то, психологическое давление оказывали, заставляли признаваться.

- А ногами мы его не били?

- Вам бы, Данилов, лишь бы посмеяться и поерничать, а он, ну-то, выше собрался писать.

- Пусть пишет, если грамотой владеет. Он препятствовал обыску, оскорблял нас, тюремщиками называл.

- Ну-то, какое это имеет значение? У вас на все отговорки есть!

Спорить с Рубичем - занятие бесполезное и неблагодарное. Легче призвать к благоразумию фонарный столб.

- Ну-то, я вам устрою. Распустились, самоуправством занимаетесь. Прокурор для вас уже ничто.

Данилов прищурился и ледяным голосом произнес:

- Признаю, что поступил неправильно, не доложив вам о ходе следствия и не взяв санкцию на обыск у вас. Но мне просто не хотелось ставить вас в неудобное положение.

- Ну-то, что положение? - насторожился Рубич, чувствуя подвох.

- Всем известно о ваших хороших отношениях со Стукиным, поэтому я и подумал, что вам будет неудобно давать санкцию на обыск. А если бы вы не санкционировали, то вас вообще бы могли неверно истолковать.

Шеф аж задохнулся. Ему настолько недвусмысленно намекнули на его личную заинтересованность, что теперь из страха скандала он долго не сунется в дело. Однако в лепешку разобьется, но постарается отомстить помощнику прокурора. Уж Рубича-то не упрекнешь в отсутствии злопамятности.

Прокурор, как-то размякнув, кинул жалобу Стукина на стол и тут же закончил совещание. Полдня его не было ни слышно, ни видно, только секретарша прокуратуры четыре раза таскала ему чай, видимо, заливая им душевные раны. После обеда Рубич потребовал к себе Студента со всеми делами.

- Началось, - сказал Данилов, прислушиваясь к доносящемуся из прокурорского кабинета обличительному гласу "ну-то, безответственность" и жалким возражениям Студента. Обольщаться по поводу этой акции глупо. Истинная ее цель - не выяснение, как у Худякова с делами. Прокурор метил в участников охоты на зампотыла дивизии.

И действительно, вслед за Студентом последовал Данилов, а затем и Шубин.

Шеф быстро посмотрел шубинские дела, сделал оттуда выписки, что-то перемножил, сложил, разделил и объявил, что старший следователь работает максимум два часа в день.

Этот трюк стар, как мир. По записям в протоколах подсчитывается чистое рабочее время, потраченное на следственные действия. То же, на что расходуется основное время, - дозвониться до дознавателя, выбить машину, составить постановление, договориться с экспертом - все это в счет не идет. Кроме этого, Рубич отыскал в делах несколько "блох" - нет подписи следователя, опечатка в постановлении, не проставлено время допроса. Под конец он собрал подчиненных и закатил некрасивую сцену. "Чему вас учили?" "Как вы так работаете?" "Отвратительно расследованы дела!"

Все это подчиненные выслушали молча. Связываться с Рубичем никому не хотелось - овчинка выделки не стоит. Все равно ему сидеть в этом кресле несколько дней, пока сменщик не появится.

Отчитав всех и заявив, что в этой прокуратуре работать не с кем, прокурор заперся в кабинете и стал сочинять рапорт о наказании Данилова и Шубина за халатность в работе, плохую организацию рабочего времени, нарушения уголовно-процессуального кодекса. Ему всегда портило кровь, что он не обладает дисциплинарной властью над подчиненными. Следователя, помощника прокурора гарнизона может наказать лишь прокурор округа. Будь это иначе, Рубич развернулся бы, и сотрудники вместо личных дел имели бы толстые фолианты с описаниями бесчисленных выговоров, строгих выговоров, неполных служебных соответствий.

После этого случая прокурор стал вести себя просто безобразно. Обладая способностью не понимать, как выглядит со стороны, он не испытывал даже намека на стыд. Постоянно был чем-то недоволен, возмущался, обличал, шпионил за подчиненными, склочничал из-за каждой мелочи. Пропущенное слово в протоколе, опечатка в постановлении теперь приводили его в исступление.

Рубич уведомил окружающих, что начал бескомпромиссную борьбу за социалистическую законность, не дал санкцию на арест самовольщика, скрывавшегося три месяца, - тому, мол, не провели наркологическую и психиатрическую экспертизы, хотя это было не особенно нужно в данном случае. Шубин понимал, что, выйдя с гауптвахты, преступник максимум через час исчезнет снова и искать его будут не меньше года, поэтому он договорился с начальником гауптвахты, что тот дисциплинарно продлит арестованному срок за нарушение режима, поскольку нарушения действительно были. Шеф раскричался, что это незаконно, а потом разразился настоящей речью о политике партии, о том, что людям нужно доверять. Все возражения воспринимались им как прямое посягательство на политику КПСС. Глотнув воздуха свободы, сержант решил продлить удовольствие и скрылся в неизвестном направлении.

Потом Рубич заставил Студента провести совершенно ненужную наркологическую экспертизу, в связи с чем отправил его в округ за продлением срока следствия. Студент вернулся оттуда оплеванный и злой.

На Данилове шеф тоже попытался отточить зубы. Почему, мол, по делу Долиева целый месяц не проводилось ни одного следственного действия. Помощник прокурора, которому все это надоело, резонно возразил, что обвиняемый находится на стационарной психиатрической экспертизе и больше по этому делу делать нечего, кроме того, у него слишком много проблем по другим трем делам, например, "по делу вашего знакомого", и выполнять лишнюю работу лишь потому, что это нравится прокурору, он не намерен. Выслушав его, Рубич закусил губу, но после этого не трогал Данилова. Зато, звоня в округ, не упускал ни единого случая полить его грязью.

Как-то в разговоре Шубин предположил, что Рубич дает прощальный концерт, Данилов же выдвинул гипотезу, что после стресса со Стукиным у него обострение хронической душевной болезни, выразившееся в росте агрессивности и мании преследования. Студент же сказал, что, несомненно, это прощальная гастроль слетевшего с катушек маньяка, таким образом связались воедино позиции всех коллег.

Шубин получил еще три дела: два мордобоя и один несчастный случай - солдат решил осветить спичкой внутренность бочки с бензином. Еще целый рабочий день прищлось убить на осмотр места происшествия: на бетонном заводе механик полез в огромную стационарную бетономешалку, чтобы отремонтировать ее, а служащий СА, работавший на ней, решил, что агрегат уже готов к работе, и включил его. Механик был сделан не из бетона, и замесило его основательно. Хорошо еще, что дело Студенту отписали.

Плюс ко всему Заднепровский, будучи в командировке в округе, нашептал Мацкевичу, что он возбудил и четко доказал дело о майоре-летчике, чуть ли не из патологической жажды убийства выкинувшем жену из окна, а потом у старшего следователя все отказались от показаний. Может, причина вовсе не в профессиональной несостоятельности Шубина, а в нежелании жить на одну зарплату. Зональный затребовал дело. Дознаватель отвез пухлый том в округ и привез обратно с четырьмя листами письменных указаний, в которых между строк читалось, что следователь мошенник и чуть ли не за взятку прекратил дело.

- Смотри, дрянь какая, - Шубин дал почитать указания Данилову.

Ознакомившись с ними, тот сказал:

- Да, Мацкевич - тип хуже Рубича. Наш шефуля просто неполноценный человек. А Мацкевич - идейный вредитель, он по костям гулять любит больше, чем по траве в парке.

Шубин еще раз пробежал глазами советы зонального. Предлагалось вновь допросить сослуживцев и знакомых обоих супругов - что они думают об этой чете, были ли у них раньше скандалы. То есть опять придется копаться в грязном белье - неинтеллигентная и неприятная работа, к тому же в данной ситуации ненужная, просто потеря времени, которое и так на вес золота. Мероприятия, которые навязал Мацкевич, не давали ничего, кроме утверждения его превосходства над лаптем-следователем.

Такая жизнь осточертела Шубину настолько, что в субботу после работы он взял в магазине две бутылки вина и отправился к Данилову. Хотелось поглубже загнать тоску, раздражение, отвратительное, физически ощутимое бессилие оттого, что ничего не успеваешь, что время летит мимо, скользит меж пальцев как песок, а проблемы нисколько не убывают, и он мечется в этом заколдованном круге.

Данилов был не один, а со своей новой дамой, медсестрой по имени Оксана. Сколько Шубин знал помощника прокурора, вокруг того постоянно вились женщины, целый отряд. Отношения с ними у него были запутанными, и разобраться в них до конца он так и не мог. Желания окольцовываться у Данилова не было никакого, так как воспоминание о бывшей жене отбило у него стремление повторить эксперимент.

Оксана на скорую руку соорудила ужин, "горючего" оказалось более чем достаточно. Закончилось все тем, чем и должно было закончиться - под рев магнитофона упились до неприличия. Когда они были уже хороши, в дверь раздался звонок. Данилов, опасаясь, что это шеф, имевший привычку под предлогом неотложных дел заявляться к сотрудникам, приглушил музыку. Шубин, покачиваясь, направился к двери. Он ощущал приятную легкость в теле и твердо решил - если это прокурор, он пошлет его туда, куда и дорога не протоптана. Тут Данилов вспомнил, что прийти могла его старая любовь Татьяна, учительница младших классов.

- Если она, меня дома нет.

За дверью действительно оказалась Татьяна, тонкая, невысокая женщина в строгом зеленом платье. Женщины у Данилова были, как правило, симпатичные и обаятельные. Тут началось нечто в духе Чарли Чаплина.

Шубин, напыжившись, заслонил дверь и, с трудом ворочая языком, пытался объяснить, что хозяина нет дома. Гостья, обоснованно усомнившись в его словах, вопрошала: "А его правда нет?", и пыталась прорваться в прихожую. В это время порядком захмелевший Данилов, обхватив голову руками, метался по комнате и причитал: "Нехорошо получилось". Оксана же, пьяно хохоча, советовала незваным гостям катиться к чертям собачьим. Наконец Татьяна развернулась, и даже стук ее каблуков по лестнице выражал возмущение.

Около полудня Шубин проснулся на раскладушке около раковины. Звук падающих из крана водяных капель отдавался молотом в больной голове. Шубин поднялся, Данилов, пытавшийся поправить здоровье бутылкой сухого, сообщил, что Оксана уже ушла.

- Жуть, как мы с тобой напились, - с раскаяньем вздохнул Шубин.

- Что тебя смущает? - пожал плечами Данилов. – Все вполне естественно. На этой работе, если не хочешь попасть в желтый дом, приходится пить.

Шубин подумал, что в его словах есть доля истины. Прежде он пил немного, а до такого свинского состояния не доходил никогда. Действительно, если не сбросить напряжение, не разрядиться, то до психбольницы недалеко, особенно тем, кто пропускает все через нервы, ведь способов сбросить напряжение не так уж много. У представителей всех правоохранительных органов - прокуратуры, милиции - те же проблемы. Судя по книжкам, и за границей дела обстоят не лучше. Правда, по этим же книжкам выходит, что в западной полиции пьянство - следствие ее классовой сущности, и это еще один миллион первый признак заката капитализма.

Ближе к вечеру, выбросив пустую бутылку в мусоропровод и объявив, что больше не пьет, а ведет здоровый образ жизни, Данилов потащил Шубина в кино. В двух кварталах от дома располагался маленький кинотеатр с колоннами, где шел французский фильм с многообещающим названием "Последний выстрел".

Перед кассами выстроилась длинная очередь, при виде которой возникало сомнение в том, что сегодня удастся посмотреть кино. Но Данилов, у которого куда ни ткни – везде знакомые, нырнул в здание с заднего хода и вскоре появился с билетами.

Фильм оказался туповатый, занимательный, как раз под настроение. На фоне роскошных городских и загородных пейзажей красивый, мужественный комиссар полиции в течение двух часов выяснял отношения с бандитами, террористами, мафией, отстреливал преступников как уток в сезон охоты, попутно разбивая машины, физиономии, прыгая с полицейских вертолетов. В конце справедливость так и не восторжествовала - поубивали и переловили только мелкую рыбешку, мафия победила, а комиссара полиции отправили на небеса, где таким ангелам от правосудия только и место.

Шубин с интересом следил за перипетиями сюжета, про себя отмечая "несовершенство" французского общественного и государственного устройства. У нас-то и стрелять необязательно, война преступников со следственными органами преимущественно бумажная. Взять хотя бы дело Стукина. Вот шарахнут завтра Данилова не из пулемета, а приказом, и борьба с коррупцией закончена. Все гораздо тише и эффективнее.

По окончании фильма приятели решили побродить по городу, вдыхая вечерний, наполненный летними ароматами воздух. Уже стемнело, дома зажглись тысячами уютных, теплых огней. Рядом с парком Победы напротив исполкома раскинулся вросший в землю монастырь с башенками собора без куполов.

- Саш, а что, если у тебя дело Ступина отберут? - спросил Шубин.

- Отберут? А я не отдам. Сам поеду в Москву, прямо к Горному. Посажу я эту сволочь. Хватит всю жизнь ходить в дураках. Надоело.

- Так-то оно так, - задумчиво протянул Шубин, поддев ногой оторванную кукольную руку, которая покатилась по асфальту и угодила под колеса мчавшейся, как молния, черной "волги". - Но зачем тебе это нужно? Стукин что, единственный вор в стране? Да он молекула, винтик огромного механизма. Нужно что-то по-крупному менять.

- Плевать хотел! Я не Брежнев, чтобы по-крупному менять. Но у меня есть профессиональное достоинство. Надоело эта беззубость. Надоело идти у всех на поводу.

До чего же мы докатились, подумал Шубин. Посадить ворюгу-полковника - уже политическое событие. В Индии существует каста неприкасаемых. А у нас появилась каста неприкосновенных. Стукин- мелочь пузатая, и вся наша кутерьма вокруг него- провинциальные игры. А посади-ка взяточника-генерала, которых пруд пруди, или секретаря райкома! Этих трогать- опасно для здоровья. Какая сенсация была, когда раскрутили московский магазин "Океан", пересажали больших начальников, даже замминистров. Первая брешь в стане неприкосновенных. Появилась эйфория, закопошилась в умах людей мысль - наконец-то взялись, пришло время наводить порядок. Однако на поверку оказалось, что никакого времени не пришло, просто произошел сбой в системе, только подчеркивающий ее незыблемость и жизнеспособность.

Шубин думал, изменится ли когда-нибудь хоть что-то. Или вечно царить воеводам - секретарям райкомов, обкомов, крупным боссам. На веки ли вечные будут они хозяевами, упоенными сознанием своей безнаказанности и власти над простыми смертными. Конечно, в системе далеко не все взяточники и ворюги, но они тоже вписываются в установленный порядок вещей. Впрочем, не сегодня все это придумано. Всегда были бедность и богатство, власть и бесправие. Люди от природы такие, и глупо надеяться на что-то лучшее.

Данилов нагнулся и поднял оброненную кем-то пятнадцатикопеечную монету, бросил ее в стену монастыря.

- Саш, а может, плюнуть на все? На черта это надо - наручники, КПЗ, "воронки"! Для смысла жизни слишком убого.

- Я уже не мальчишка, всю жизнь этим занимаюсь, шкуру мне на этой работе продырявили. Куда я подамся? А потом, если мы уйдем, кто останется? Желторотые вроде Студента или карьеристы как Заднепровский. Все-таки есть долг.

- О чем ты говоришь? Из тебя за триста рублей в месяц высасывают все соки, вытирают об тебя ноги. Ты, представитель закона, иной раз почти так же бесправен, как какой-нибудь слесарь-сантехник. У тебя даже пишущей машинки нет - одна на всю контору. Властям на твои проблемы начхать, а народ легавыми и вертухаями величает. И вся твоя юриспруденция ни к чему, поскольку есть неписаные законы. Генсек вон заявил, что преступность падает, правоохранительные органы у нас - ого-го! - одна лишь проблема - не хватает партийного влияния на них. А это значит, что член военного совета или секретарь райкома из следователя душу может вытрясти. А ты - долг!

Данилов усмехнулся, помолчал, потом сказал:

- И все-таки долг есть. Есть такие понятия на свете, как честь, совесть, есть люди, которые на нас надеются и которых мы обязаны защитить. А иначе действительно все не имело бы смысла.

- Не знаю. Запутался я, не пойму- есть смысл, нет смысла. Устал я...

5

Глава 13

Шубин положил трубку, ощутив чувство облегчения и вместе с тем тяжести от вновь возникших проблем. Только что позвонил оперативник из Озерска. Зверева сказала ему, что Доденко назначил ей свидание в городском парке в пятнадцать часов. Старший следователь посмотрел на часы и в уме прикинул, сколько времени уйдет на сборы и подготовку. Конечно, можно перепоручить все милиции, но самому участвовать в задержании спокойнее.

Он зашел к Данилову, чтобы посоветоваться. Тот восседал за своим столом на фоне красочного календаря 1981 года "Достопримечательности Москвы". Напротив него сидел перепуганный старший лейтенант, сбивчиво объясняющий, как и когда получил квартиру. По делу Стукина начали проверять всех, кто въехал в новое жилище в тот период, когда ворюга-полковник находился при должности. Наверняка новые эпизоды со взятками всплывут.

За маленьким столиком над пишущей машинкой согнулся Гурин. Пальцы его быстро и сноровисто бегали по клавишам. Старшего лейтенанта Гурина, по должности замкомандира роты, отдали Данилову в дознаватели для работы по хищению, поскольку в самой части ничего хорошего никто от него уже не ждал. Неплохой дознаватель, толковый и смышленый человек, он уже три года безуспешно пытался уволиться из армии и потому к исполнению своих обязанностей относился спустя рукава, склочничал с начальством и, хотя не был большим любителем выпить, неустанно создавал себе рекламу злостного алкоголика. Успешно пережив вызовы к командирам самых различных уровней, пройдя через два суда офицерской чести, он так и не уволился; его кормили обещаниями: "скоро уволим", "как только - так сразу", "да чего ты беспокоишься". Обычный способ заморочить человеку голову, обвести вокруг пальца и заставить прослужить еще несколько лет. Впрочем, и начальство винить грех - офицеров не хватает, стимулов для службы почти нет. Лейтенант, выходя из училища, сталкивается с такими объективными и субъективными трудностями, как хамство и матюги командиров, неуправляемость и постоянные каверзы подчиненных, шестидесятичасовая рабочая неделя, отсутствие жилья. Неудивительно, что возникает закономерная мысль – бежать надо. А как убежишь, если за уклонение от службы тюрьма положена, а по собственному желанию не увольняют, даже если не представляешь никакой ценности и на работе ничего не делаешь. Вынести все испытания и уйти облитыми грязью умудряются единицы, обладающие твердой волей и хорошо знающие, что им нужно. К таким относился и Гурин. Уже несколько раз его убирали с глаз долой, из полка в прокуратуру - пусть хоть там делом займется.

Грустно это. Ведь более благородной профессии, чем защитник Родины, не найти. За что им такая жизнь? Откуда такое отношение к людям, которые, как это бывало не раз, ни секунды не задумываясь, умрут за Отечество? Ведь по идее должен быть конкурс претендентов на службу в армии, а не конкурс по увольнению под любым предлогом.

Одним из достоинств дознавателя Гурина было то, что он владел раздолбанным четыреста двенадцатым "москвичом".

Шубин объяснил Данилову прокурора, что он хочет. Тот незамедлительно отреагировал:

- Нет проблем. Берем Гурина с его колымагой. Я тоже с тобой поеду, вспомню милицейскую молодость.

Участники "опергруппы по захвату особо опасного военного преступника", как их моментально окрестил Данилов, переоделись в гражданскую одежду. Шубин нацепил солнцезащитные очки. Все-таки Доденко знает старшего следователя, и чем позже он его заметит, тем лучше.

Шубин критически оглядел свое отражение в зеркале и усмехнулся. Темные очки - что-то из области операций ЦРУ в Латинской Америке. Не хватало искусственную бороду нацепить для конспирации!

До горотдела с горем пополам машина допыхтела вовремя. Шубин нашел своего знакомого оперативника в большом, заставленном столами кабинете. Кроме него, там еще был старшина милиции, выпытывающий у красномордого пьянчуги, куда тот спрятал краденый лодочный мотор.

Оперативник был доволен, пожав Шубину руку, осведомился:

- Транспорт есть?

- Есть. Вон "мерседес" стоит, - Шубин показал на приткнувшийся у окна обшарпанный "москвич", на глаз вплотную подошедший к стадии рассыпания на отдельне составные части.

- Роскошно, - улыбнулся оперативник. - Поехали, твой Доденко уже, наверное, там.

Через несколько минут машина, противно скрипнув тормозами, прижалась к бордюру у сквера в центре города, где была назначена встреча.

Сквер, как и унылые пятиэтажки, тоже был стандартный, похожий на многие скверы в десятках городков. Каменные плиты, чахоточные деревья, стенд с фотографиями передовиков города, портрет Генерального секретаря со всеми четырьмя звездочками и, конечно же, непременная статуя труженика-созидателя - вырастающая из плит непропорциональная фигура, гранитное лицо с пустым взором, квадратные глаза и тяжелая челюсть.

На скамейках устроилась стайка парней. Шум, звон струн, животное ржанье. Шубин никогда не мог понять, почему молодежь любит так омерзительно ржать. Никого это не красит, возможно, многие понимают это, но стоит сбиться компании, как в воздухе повисает безобразный противоестественный смех.

- По-моему, это он, - сказал оперативник, берясь за ручку дверцы.

Шубин присмотрелся и различил в компании фигуру Доденко.

- Пошли, я его вижу.

Данилов, оперативник и Шубин вышли из "москвича" и направились к компании. Доденко вальяжно развалился на скамейке, на лице его не было и намека на то, что он озабочен своей судьбой. Сразу видно, у человека – никаких проблем. Рукой он обнимал худенькую девчонку с размалеванным равнодушным лицом. Рядом с ним было еще два длинноволосых, долговязых акселерата лет по восемнадцати. На другой скамейке сидел худющий хлюпик, перебиравший струны гитары, а около него курил ветеран лет двадцати трех, весь в татуировках. Уголовник, сразу видно - снизошел до общения с подрастающей сменой.

Оперативник, знавший Доденко по фотографиям, пошел мимо скамейки и неожиданно сдернул его оттуда. Ничего не понимающий дезертир попытался освободиться, но оперативник двинул ему локтем под ребра и, заломив руку за спину, крикнул удивленной компании:

- Спокойно, ребятишки, милиция.

Доденко еще раз попытался вырваться, но старший лейтенант чуть повернул заломленную руку, и задержанный зашипел от боли. Не желая сдаваться и решив бороться до конца, он истошно завопил:

- Люди, что делается! Мужики, помогите!

- Мы тебе, родной, сами поможем, - невозмутимо заметил оперативник, таща дезертира к машине.

- Ни за что волки цепляют! - продолжал вопить Доденко.

Его приятели очухались и устремились следом. Люди стали оборачиваться, а Доденко, чувствуя поддержку, завопил еще сильнее:

- Помогите!

- Заглохни, - прикрикнул оперативник и так крутанул руку, что задержанный вскрикнул и замолк.

-Эй, куда вы Володьку повели? - подкатила к оперативнику компания.

- Э, кореш, отпусти! За что цепляешь? – крикнул татуированный уголовник.

Оперативник, не обращая на них внимания, начал заталкивать дезертира в "москвич" через гостеприимно распахнутую Гуриным дверцу.

- Э, легавые, пустите Володьку! - истерично крикнул кто-то из компании. Шубин почувствовал, что конфликт подходит к критической точке. Если начнется свара, то Доденко под шумок может улизнуть, а этого ни в коем случае допустить нельзя.

Тут Данилов повернулся к компании и спокойно, с угрозой произнес:

- Кто сказал- легавые?

Желания взять авторство на себя ни у кого не возникло.

- Кто, спрашиваю?

Стая обычно поддается какой-то одной эмоции. Несколько секунд назад это было агрессивное возбуждение, сейчас оно сменилось страхом. Данилов произнес эти слова таким тоном, что не возникало сомнений - такой человек и убить может, а слегка сгорбленная массивная фигура и огромные ручищи убеждали в том, что у него это получится. Данилов открылся Шубину с другой стороны. Его товарищ создан для риска, опасной работы, вот таких крутых ситуаций. Может быть, не стоило ему увязать в бумажном прокуратурском царстве.

- Брысь отсюда! - гаркнул помощник прокурора. – Еще кто-нибудь вякнет - шею сверну!

Согнувшийся на сиденье Доденко дышал неровно, его трясло, он готов был разреветься, как девчонка. Оперативник привычным движением обшарил его карманы и извлек заточку.

Через час бледный, с пустым взором беглец сидел в кабинете Шубина. В коридоре его ждал конвой из комендатуры.

Шубин уселся напротив Доденко и почувствовал, что на него бесформенной, тяжелой массой навалилась усталость. Не хотелось ни говорить, ни двигаться. Ему глубоко противен был и Доденко, и все остальные - скучный кабинет с расшатанной мебелью, листы бумаг, которые нужно заполнить показаниями, тиканье будильника на столе, свет, бьющий в окна. Да он и сам был себе противен.

- Зачем бежал? - произнес он с усилием.

Доденко, которого никак не оставляла трясучка, не ответил.

- Все, хватит. Отправляю тебя в СИЗО, пусть там тебя охраняют. Меньше пяти лет не жди.

Вдруг Доденко вскочил и как сумасшедший завопил:

- Пять лет, да? Ну и хрен с тобой! Справился, да? Карьеру сделал - солдатика посадил! Да я и через десять лет выйду и пришью тебя к такой-то матери, мусор проклятый!

И тут Шубин сорвался. Никогда он не срывался так страшно. Все неприятности последних дней - шеф с его чудачествами, бесконечные допросы, поиски этого негодяя, его вопли "люди, помогите", обещание "пришить" - все это навалилось разом, будто кто-то сорвал вентиль в сознании и наружу мощным потоком хлынула неудержимая, злая сила. Шубин вскочил, поддев ногой стул так, что тот с хрустом ударился о батарею, сдернул Доденко со стула, пятерней схватил за лицо и ударил о стену, заорав нечеловеческим голосом:

- Кого ты, щен, шить собрался? Кого? - не в силах овладеть собой, он придавил локтем его шею. - Кого?!

Доденко захрипел, лицо его стало безжизненным, появился синеватый оттенок, в глазах заметался животный ужас. Он даже не пытался сопротивляться.

- Убью, поганец! - крикнул Шубин. Тут распахнулась дверь и ворвался Данилов с выводным.

Старший следователь очнулся и отпустил дезертира, который, держась за горло, свалился на стул.

"Бог мой,- подумал Шубин, пытаясь унять дрожь.- Я чуть не убил его".

- Выйди, - сказал помощник прокурора выводному. - Валь, чего расшумелся?

- Эта тварь заявила, что отсидит свой срок и пришьет меня, поскольку я на его костях карьеру делаю.

Данилов медленно повернулся к Доденко, который уже оклемался и жадно хватал ртом воздух, затравленно озираясь. Помощник прокурора положил тяжелую руку ему на плечо.

- Как же это, сынок?

- Я по... пошутил, да. По глупости, - Доденко судорожно закашлялся, видимо, горло было пережато хорошо.

-Пошутил, да? - Данилов сдавил ему плечо так, что тот скривился от боли. - Запомни, тут таких шуток не понимают.

Они могут вредно сказаться на твоей жизни и здоровье.

- Дурак я, что поделаешь! Идиот! - Доденко начал бить себя ладонью по затылку.

- Вот тут ты прав, - усмехнулся Данилов.

Когда ближе к вечеру Рубич приехал с совещания в политотделе спецчастей и узнал, что задержали Доденко, он обрадовался и тут же сообщил в округ, что благодаря оперативно-розыскным мероприятиям задержан дезертир, бежавший с гауптвахты. Шеф потребовал от Шубина немедленно провести допрос, но у того не было сил. Безобразная стычка добила его. Он чувствовал себя так, будто по нему катком проехали, тело ныло, голова раскалывалась, сердце болело. Самое неприятное, что два часа назад он обнаружил в себе другое существо, зверя, способного выйти из-под контроля.

Это открытие ошеломило его, и Шубин решил, что действительно пора завязывать с этой работой и лечить нервы. Почти шесть лет на следствии - более, чем достаточно. В гражданских правоохранительных органах на подобной должности так долго не работают. Должна же быть хоть небольшая передышка.

Глава 14

Рубич дорабатывал в прокуратуре последние дни. Коллектив ликовал в предчувствии грядущего освобождения. Неизвестно было, кто придет на его место, но все сошлись на том, что второго такого уникума не сыскать, так что в скором времени ожидается потепление внутриполитического климата в конторе. Рубич так всем надоел, что и представить себе страшно, какова была бы реакция, сообщи им, что он остается. Может быть, весь личный состав, наподобие китов, выбрасывающихся из океана на берег, тоже бросился бы сломя голову, но только с берега в воду.

Как во времена больших перемен все разговоры сводились к обсуждению претендента на престол и выдвигались различные версии, порой самые фантастичные. Данилов, например, предложил избрать царя голосованием, но Шубин заметил, что тогда прокурором будет Студент. По молодости и неопытности он будет всех устраивать, но править за него станут бояре.

Идеальный вариант, если бы прокурором стал Садченко, но кадровая политика куется в верхах, за закрытыми дверьми, при этом меньше всего учитывается мнение коллектива, в результате ему на голову сваливается такая напасть, как Рубич.

В один прекрасный день, когда Шубин и Студент думали, как лучше построить допрос по краже полушубков со склада, зашел Данилов. Улыбка на его лице была престранная.

- Мужики, анекдот новый хотите?

- Давай.

- Прокурором к нам назначили Мацкевича.

Студент озадаченно присвистнул, а Шубин нервно хохотнул. Он понял, что означала странная улыбка помощника прокурора. Выражение его собственного лица в момент стало таким же.

Новость была убийственная. Мацкевич все же добился, чего хотел, получил полковничью должность и прокурорское кресло. Нетрудно представить, что последует дальше: в прокуратуре воцарится невыносимая атмосфера, повышения по службе новый прокурор постарается зарубить - из принципа и по злобе душевной. Мацкевич хоть и поумнее Рубича, но совершенно не знает чувства меры. Его драконовские замашки рано или поздно доведут до такой свары, что чертям тошно станет. Для самого же Шубина назначение нового начальник, учитывая его "благосклонность", - настоящее бедствие.

Старший следователь до конца надеялся на чудо, мечтал, что в последний день сообщат - шефом назначен кто-то другой, произошла ошибка. Но надежды сии были тщетны и необоснованны. Вскоре собственной персоной заявился Мацкевич для вступления в должность.

Пока шла передача дел, личный состав не трогали. Наоборот, Рубич излучал доброжелательность, стал заискивать перед всеми, даже перед Студентом. Наверно, понял, что делить уже нечего, а оставлять столько врагов неумно. По наивности можно было подумать, что он раскаялся в своих многочисленных злодеяниях, но все знали, что это невозможно.

И действительно, старший секретарь услышала через селектор беседу Рубича с новым прокурором о морально-политических достоинствах сотрудников. Из нее следовало, что Шубин - демагог и бездельник, Студент - психически неполноценная личность, ничего не знает и не умеет, Данилов - пьяница с маниакальными замашками и анархист. Мацкевич полностью разделял это мнение, за исключением некоторых деталей, а именно: Шубин еще и злостный нарушитель закона, Данилов- грубиян, а Студента надо гнать из юстиции поганой метлой. Старый и новый шефы полностью сошлись и в том, что работать в прокуратуре можно только с Заднепровским, которого давно уже пора аттестовать на заместителя прокурора.

Вживаясь в новую роль, Мацкевич бродил по конторе, величественно хмуря брови, обещал научить всех работать, и лишь добавлял нервозности.

Тем временем Шубин успел прекратить одно дело по самоволке, направил в суд дело по краже из Дома быта. С Доденко больше никаких трудностей не возникало. После того взрыва парень стал панически бояться следователя и даже признался в нескольких преступлениях.

Дело о выброшенной из окна жене летчика Шубин опять прекратил за отсутствием состава преступления и надеялся, что в последний раз. Хотя, чем черт не шутит! Бывают такие дела, которые ведутся годами, за них мордуют всех, кто принимал их к производству. В результате следователи, которые периодически оказываются крайними, получают выговора и другие взыскания. Так Шубин оказался однажды крайним, когда трех солдатиков убило током. Три года мурыжили это дело из-за жалоб родственников погибших. Чего только старший следователь не наслушался, чего только не делал. Слава богу, что по делу летчика жалоб не предвидится. Можно надеяться, что с этой семейкой он расстался навсегда.

Дни шли своим чередом. Мысль о вступлении в должность нового прокурора сильно отравляла существование Шубину. Единственная радость - разговор с Надей. Она сказала, что взяла билеты на самолет и через две недели будет здесь.

Еще один приятный момент- Данилову удалось наступить на хвост полковнику Губарю, тому самому, который жаловался на Шубина. Случилось это так. Помощник прокурора приехал в часть с проверкой, и когда сидел в кабинете командира колка, туда заявилась делегация граждан во главе с участковым. Претензия была в том, что солдаты, подъехав на "уазике", вскрыли двое "жигулей", взяли автомагнитолу и запчасти. Губаря охватило справедливое негодование: "А почему это мои солдаты? Может, и не мои. Может, и вовсе не солдаты". Посетители устыдились своей настырности и заявили: может быть, и не ваши солдаты, но мы записали номер - он как раз принадлежал машине Губаря. Данилов уцепился за это дело, быстро раскрутил шофера. Возник вопрос, как тот выехал из автопарка, где должен быть дежурный. Выяснилось, что дежурный старший лейтенант спал и ничего не видел. Ну а как же не спать, коль пьян до потери пульса. И как не быть пьяным, если пропил числящийся за частью сварочный аппарат. Получалось как в песне Утесова "А в остальном прекрасная маркиза...". Губарь, разведший такую анархию в полку, конечно же, выкрутится в очередной раз, но нервы ему потреплют солидно.

Едва Шубин разделался с делами, ему подвалило новое развлечение, так что все посторонние переживания как рукой сняло. Драчливый туркмен Миркулиев, сломавший челюсть одному сослуживцу и умудрившийся порвать ухо другому, не желал ни в какую раскалываться и признавать ошибки. Доказательств было достаточно, материалы собраны, так что дело было почти завершено.

С первых дней следствия прикатил отец Миркулиева, немолодой, с обветренным морщинистым лицом туркмен в сапогах и орденскими планками на пиджаке. По-русски он ни бельмеса не понимал, поэтому его сопровождал родственник – лет тридцати пяти, кругломордый, сытый и наглый тип с университетским значком на лацкане пиджака. Служил он одновременно переводчиком, визирем и толкачом.

С первых минут разговора "переводчик" начал подмигивать, обещая не остаться в долгу. Шубин выгнал его из кабинета, но, уходя, посетитель сказал: если его троюродного брата посадят, то у следователя будут неприятности, поскольку он, учитель и завуч школы, писать умеет. После этого родственники Миркулиева в прокуратуру не заходили, а на часах стояли у порога, ожидая, пока драчунишку под конвоем приведут на допрос.

Когда дело пошло в суд, оказалось, что учитель действительно умеет писать. Жалоба на имя прокурора округа была написана на четырнадцати страницах мелким, аккуратным почерком. Там излагалось, каким хорошим был Миркулиев, как изумительно зарекомендовал себя в части и как из неведомых, подлых соображений "так называемые свидетели" показали, что он кого-то ударил. Следователь же, не разобравшись и применяя "незаконные методы психиатрического давления", отдал беднягу под суд.

"... и вот уже десять дней мы стоим у дверей прокуратуры, изредка мимо нас проходит следователь Шубин с улыбкой во рту". Под конец скромно упоминалось, что под давлением следователя они передали ему взятку в тысячу рублей, которые тот не отработал.

Узнав об этом, Шубин едва не задохнулся от негодования. Попадись ему сейчас под руку этот "Макаренко" из аула, прибил бы его, рука бы не дрогнула.

Разбираться по этому вопросу приехал помощник прокурора округа, подполковник Кучин - невозмутимый и язвительный человек, внешне походивший на матерого кабана. Он давно знал Шубина и с самого начала был уверен, что на него возводят напраслину. Ведь следователи - не воспитатели детсада. Им по должности устраивают провокации.

- Ну что, мздоимец, сухари сушишь? – начал разбирательство Кучин с мрачной шутки.

- Обойдусь.

- Я тоже так думаю.

Родственники Миркулиева уехали, и это к лучшему. Иначе разукрасил бы Шубин лицо учителю, вот тогда бы был скандал. Старший следователь написал объяснение, где изложил, как все было на самом деле. Данилов и Студент подтвердили, что Шубин рассказывал им, как учитель предлагал ему деньги и был послан по далекому адресу. Расследование закончилось выводом - факт не подтвердился, но у Шубина осталось ощущение, будто его с головой окунули в навоз.

Наконец настал момент проводов Рубича на Украину, в аппарат прокуратуры округа. Он чуть не прослезился, держа в руках приемник ВЭФ с выгравированной надписью "от сотрудников прокуратуры" и лицемерно изрек, что ему жаль расставаться с таким хорошим коллективом, начисто забыв, как несколько дней назад охаивал всех его представителей.

Когда дверь за Рубичем захлопнулась, на душе у Шубина стало еще поганее. Неприятная перспектива работы с Мацкевичем наконец-то стала реальностью.

На следующий день оперсостав собрался на первое совещание, которое проводил новый руководитель. У Шубина с утра было ощущение внутренней пустоты и гул в голове, будто там работает небольшой трансформатор. Он понимал, что дошел до предела. Вскоре подходящее название этим ощущениям было найдено - страх. Да, Шубина сковал страх, охватил все его существо, въелся в печенку. Не перед Мацкевичем, конечно, а перед душным, уже сейчас сдавливающим сердце будущим, со всеми разбирательствами и выволочками, докладными и "стукалками", которыми так славился Мацкевич. Так распускаться - унизительно, но Шубин ничего не мог с собой поделать.

Мацкевич непривычно смотрелся в кресле, которое в сознании сотрудников прочно слилось с нескладной фигурой Рубича. Но новый прокурор чувствовал себя в нем отлично, лицо его светилось блаженством хапуги, урвавшего то, что никак не должно ему принадлежать.

- Ну что, начинаем работать. Ваша, а теперь и наша прокуратура, была на неплохом счету. Думаю, в основном за счет усилий моего предшественника, потому что организованность и дисциплинированность некоторых сотрудников оставляют желать лучшего, - слова текли плавно, окутывая сознание, но вместе с тем наполняя какой-то напряженностью. - Прошу не обижаться, потому что я человек прямой и хочу, чтобы наши отношения строились на основе полного доверия. И по социалистическому принципу: каждому - по труду. Кто хорошо будет работать - тому почет, а за ошибки, уж не взыщите, будем спрашивать по всей строгости.

Будто извиняясь, он развел руками и остановил холодный взгляд на Шубине.

"Демагог чертов, - подумал тот. - Слова, внешне правильные слова. А за ними цинизм и изощренные подлости".

Внутри еще сильнее похолодело, будто возникла черная дыра, высасывающая нервную энергию. Шубин провел пальцами по вискам, с болью подумав: "Дьявол, что же со мной творится? Во что я превратился?".

Мацкевич приятным баритоном продолжал вещать об искоренении преступлений, о предстоящих задачах и снова о недостатках, о том, что не потерпит халатного отношения к своим обязанностям.

Пустота внутри Шубина начала наполняться ненавистью, ноющая боль обручем сжала голову. Тем временем новый шеф перешел к характеристике сотрудников, вежливо намекая, что в целом дрянь людишки. Студент, если не исправится, кончит плохо. Данилову уже исправляться поздно, поэтому надо просто держать себя в руках. Единственно, кого не тронул, это Садченко. Во-первых, как равного по званию, а во-вторых, он побаивался своего заместителя.

Обсуждение продолжалось, а сердце Шубина все сильнее сжимала ледяная рука, оно билось все чаще, доходя до пулеметной скорости.

"Что со мной? - не мог понять он. - Из-за какого-то слизняка, плесени на древе рода человеческого так расклеиться. Никогда же такого не бывало. Да, новый прокурор ненавидит его. Да, будет портить кровь. Но так распускаться!"

- Ну и немного о Шубине, - в глазах Мацкевича мелькнули насмешка и угроза, не предвещавшие ничего хорошего.

- Да, слушаю, - сказал Шубин, изо всех сил пытаясь унять нервную дрожь.

- С ним разговор особый. Известный нарушитель. Конечно, мне не хочется начинать с упреков, но нужно быть честным. С вами нам трудно будет, если в корне не измените свое отношение. Что скажешь?

Шубин неопределенно пожал плечами.

- Как, сработаемся? - по неприятной его улыбке Шубин понял, что это будет непросто. - Не слышу ответа, хорошо работать будешь?

- Буду хорошо работать.

- Эх, Шубин, Шубин. Надеюсь, что понравишься мне.

"Все",- понял старший следователь. Напряжение достигло максимума, ярость свинцом вливалась в голову.

- Я не девушка, чтобы вам нравиться, - сдерживаясь из последних сил, сдавленно произнес Шубин.

Мацкевич удивленно вскинул брови:

- Не понял юмора.

- Судя по вам - это неудивительно.

Не веря своим ушам, Мацкевич грозно нахмурился:

- Что вы себе позволяете?

Шубин встряхнул головой. Теперь его понесло. Вдруг все стало ясно и понятно. Нельзя никого сажать себе на шею. Понятия чести, достоинства не должны быть пустыми словами.

Никому нельзя позволять изгаляться над тобой, даже если это выглядит пристойно и интеллигентно, делается по правилам бюрократической игры.

- А что я себе позволяю? Вы всегда были самодовольным недоумком и дешевым карьеристом, им и останетесь, хоть погоны генералиссимуса вам повесь.

- Ах ты, - в ярости выдавил Мацкевич. - Как ты смеешь!

Шубин уже не мог остановиться. Все, что он глушил в себе все эти годы, теперь вырывалось наружу.

- Смею.

- Ты в своем уме? Выйди из кабинета!

Шубин встал и направился к двери. Решив, что овладел ситуацией, Мацкевич дрожащими руками поправил сбившийся набок галстук и сурово сказал:

- Не думал, что ты такой нахал. Ну, просто мерзавец! Ничего, с прокурором округа поговоришь.

Шубин у дверей обернулся:

- Ах ты поганка. Сморчок перезревший. Еще слово скажешь - жалеть будешь.

Он сделал шаг к столу. Мацкевич подался назад в кресле и, с ужасом расширив глаза, вперил их в подчиненного. Присутствующие с изумлением взирали на происходящее.

- Стервятник, - Шубин с ощущением полной свободы сорвал со стола аппарат дальней связи и так швырнул его о стену, что на пол упали одни осколки. После этого распахнул ногой дверь, вышел из кабинета и, примерившись, изо всей силы хлопнул ею.

Затем прижался спиной к стене... Сердце стучало как отбойный молоток, кровь в висках пульсировала как в насосе высокого давления. Но постепенно бешенство и злость уходили, на смену им приходили спокойствие и уверенность. Интересно, что дальше? Самое смешное, что скорее всего Мацкевич даже не доложит в округ. Кому охота так позориться? Этот поединок Шубин выиграл.

- Что с тобой?- удивленно спросила секретарша, выскочившая на шум из канцелярии.

- Да все нормально, Светочка. Нормальнее не бывает…