Военный инженер товарища Сталина 3

Глава 1

1945 год. 6 января.

Штутгарт.

…Что-то больно врезалось в спину. Потемнело в глазах. Краем глаза я еще успевал замечать, как отстреливается Герхард. Тупой удар пронзил поясницу. Казалось, сейчас переломлюсь пополам. Последним мгновением, сквозь грохот разрывов и свист пуль, я на секунду заметил фигуру честного немца. Словно обложенный медведь при облаве волков, он отбивался врукопашную от четырех жандармов сразу. Поспевали со всех сторон остальные. Через секунду на Герхарде висело уже пять жандармов.

— За новую Германию! Получайте, гниды нацистские! — кричал по-немецки. Изрыгая ругательства, повалился на землю. Смешалось все.

БА-АЦ! — сзади удар. Глаза застлало кровавым туманом. На голову обрушилась мощь приклада. Рядом стрелявший Борька исчез под грудой навалившихся тел. Последним выстрелом Герхард разворотил себе сердце. Живым сдаваться он никак не желал: подпольщику предстояли бы пытки в гестапо. БА-АХХ! — и пуля разорвала его грудную клетку. Все это у меня запечатлелось в три последних секунды, пока я падал от удара прикладом.

Дальше всё. Пустота. Как нас с Борькой тащили к зданию комендатуры вокзала, я уже не помнил. Два тела так и остались лежать на щебне путей сообщения: свернувшаяся калачиком Катя, смотрящая застывшим взором в прозрачное небо, и развороченное выстрелом в грудь тело честного немца. Светлая память двум отважным подпольщикам. Аминь.

…А когда я открыл глаза спустя какое-то время, надо мной склонилось лицо со шрамом от уха до подбородка.

— Ну, вот, наконец, мы и встретились, герр Александр, — почти на чистом русском наречии произнес оберштурмбанфюрер Отто Скорцени.

…Так, собственно, началась новая одиссея моих приключений в ином для меня измерении.

Итак…

Год сорок пятый, январь-месяц. Город Штутгарт.

Погнали!

***

Что-то непонятное витало в комнате, куда меня принесли. Что-то за пределами человеческого понимания, странное, безысходное. Открыв с натугой глаза, я уставился мутным взглядом на шрам.

— Добро пожаловать в гости, герр Александр, — повторил с улыбкой Скорцени. О том, что это был именно он, сомнений не возникало. Кто еще мог с таким профессионализмом опытного диверсанта напасть на наш след? Недаром Герхард видел его на перроне вокзала.

Ох, Герхард! Честный патриот своей нации! Разворотил себе грудь последним патроном, не даваясь в руки жандармам. И бедная Кэт. Катерина. Славная милая девушка, так и не успевшая отдать свою чистую любовь нашему Борьке.

И тут меня шибануло током. Сознание после удара прикладом в затылок только начинало проясняться. Борька! Друг мой! А ты-то где?

Рвануло в груди. Непостижимо больно стало за верного товарища, прошедшего со мной все невзгоды, начиная с того памятного дня, когда нас взяли в плен.

Уже приходите в себя? — как бы с участием поинтересовался хозяин комнаты.

— Где мой помощник? — Я опустил вниз взгляд, находясь на какой-то кушетке. В глазах двоилось. Ломило затылок. Отчаянно мучила жажда. Вместо слов — хриплый выдох. Помещение освещалось лампой, свисающей с потолка. Стол, несколько стульев. За столом писарь в повязке СС. Дали напиться. Руки не связаны.

— Можете сесть, — предложил немец.

— Где мой помощник, — с хрипом, откашливаясь, повторил я. — Без него и слова не скажу. Один лишь вопрос — жив?

— Ваш Борис? Жив, не переживайте. Лежит в соседней комнате. К сожалению, ему досталось больше, чем вам. Вас только прикладом. А он оказывал горячее сопротивление. Вот мои ребята и перестарались мало-мало. Или как там у вас, по-русски? Правильно я сказал?

— Не мало-мало, а маленько, — ответил я машинально. И тотчас спохватился. — Он… без сознания?

— Яволь. Да. Без сознания. Но при нем врач. Скоро поставит на ноги.

— А Герхард… тот немец, что с нами был? И девушка?

— Девушку, к несчастью, скосила шальная пуля. Умерла сразу. Простите. А ваш патриот, к сожалению, застрелил сам себя. Последним патроном. Напрасно, бедолага, мы бы его просто взяли в плен.

— Ага, — с хрипом выдавил я. Затылок отдавался тупой нестерпимой болью. — Взяли в плен, а потом бы пытали.

— Ну, зачем так сразу, любезный герр Александр? Я не гестапо. Вероятно, вы наслышаны уже обо мне. Грязными пытками не занимаюсь. Я из другого ведомства Гиммлера. А ваш Борис, кстати, в бреду выкрикивал какого-то майора Гранина. Позвольте узнать, кто такой? Очевидно, из вашего Конструкторского Бюро, как и Королёв с Ильюшиным?

У меня похолодело внутри. Потянулся рукой к ковшику. Залил горло водой. Нестерпимо пылало внутри грудной клетки. Видимо, отбиваясь, я получи еще удар в ребра — оттого и саднило.

— Позвольте сначала узнать, — передразнил я его, — откуда вы знаете меня и Бориса? Откуда известны вам наши имена?

— Ну-у, любезный герр Александр, — протянул он нахально. — Если уж мы знаем состав вашего Конструкторского Бюро, и даже предполагаем имя куратора вашего проекта «Красная Заря», то отчего бы мне не знать ваше имя? Хотите начистоту? — Скорцени приблизил лицо так, что мне отчетливо стал виден давно зашитый шов на его подбородке. — Моему шефу Гиммлеру известно даже, что ваш план «Красная Заря» под контролем самого товарища Сталина!

Он победоносно отклонился назад. Я сидел на кушетке с ковшом воды в руках, совершенно сбитый с толку.

— Мало того, — довольный произведенным эффектом, продолжил он, — мало того, мне известно также и имя вашего непосредственного начальника. Илья Федорович. Не так ли? А курирует ваш проект — личный охранник вождя, некий Власик. Он же Николай Сидорович. И кроме Королёва и Ильюшина, ваше КБ насчитывает еще с десяток ведущих конструкторов. Я прав? Есть генерал Костиков, создатель «Катюш». Есть авиаконструктор Яковлев. Вот майор Гранин мне пока неизвестен. Ваш Борис метался в бреду и часто его вспоминал. Надеюсь, вы меня проясните.

Я сидел, абсолютно не зная, что отвечать. Он знает ВСЁ! Точнее, не все, но почти сто процентов.

— Мне еще пока неизвестна цель вашего проекта «Красная Заря».

— Откуда вы узнали название?

— Откуда? — хохотнул он. — Да все из тех же для вас сообщений по радио. Потом была записка, доставленная в мусорный бак вашим связным из подполья.

Я действительно сидел удрученным. То, что Скорцени, положим, знал из сообщения по передатчику — это ладно. Но… но, позвольте? — спросил сам себя. — Откуда, к чертям собачьим, он имеет информацию о нашем КБ? Знает об Илье Федоровиче, о Власике…

Тут уж точно было, над чем призадуматься. Чтобы хоть как-то протянуть время, спросил наугад:

— Откуда так хорошо знаком русский язык? Вы говорите на нем почти без акцента.

Он хитро прищурился. Предложил закурить, протянув портсигар с гербом Аненербе на крышке:

— Работа диверсанта предполагает как раз владение языком той страны, с которой воюешь.

— Это понятно. А все-таки, в каком институте учили? Вас же Отто зовут?

— Яволь. Отто. Институтов не заканчивал. Курс ускоренной подготовки. Плюс, если вам интересно, мои предки из Российской империи. Корни мои идут с Тульской губернии. Прапрадед был ямщиком.

А вот этого из Гугла и Википедии я не знал. Была информация, что он потомственный ариец-германец-австриец, или кто там еще. Но, чтобы из Тульской губернии? Чудеса!

На столе звякнул телефон — очевидно, внутренней связи. Писарь взял трубку.

— Вас, господин оберштурмбанфюрер!

— Кто?

— Герр Вольф.

Разговор происходил по-немецки, но смысл я уловил. Бросив взгляд на меня, Скорцени ответил. Послушал. Снова что-то сказал. Нахмурил брови — шрам стал уродливым. Испытывающим взглядом смерил меня с головы до ног. Хмыкнул. Отдал распоряжения. Повесил трубку. Изобразил на лице добродушное участие:

— А вот и друг ваш пришел в себя.

— Что с ним? — я резко подался вперед. Ковшик из рук выскользнул на пол, разливая лужу воды.

— Не суетитесь. Через полчаса придет в норму.

Закралось сомнение, что тут-то все для нас и начнется. Вроде бы обер-диверсант показывал свое благодушие, однако, мне уже были знакомы их нацистские уловки. Застенки гестапо еще никто не отменял.

И как бы в подтверждение этому, из коридора раздались вопли.

— Хальт! — кто-то орал по-немецки. Дальше шла череда непереводимых междометий.

БА-АММ! — грохнуло взрывом. С потолка полетели куски штукатурки.

— Са-аня! Я здесь! В коридоре! — раздался крик Борьки.

Скорцени метнулся вперед. Я было подался следом, вскочив с топчана, но писарь, на удивление, оказался прытким, собака. Рванув из-за стола, навел пистолет.

«Борька! — мелькнуло в мозгу. — И взрыв этот. Неужто, раздобыл где-то гранату? Напал? Обезвредил охранника?»

Полоснула автоматная очередь.

— Получайте, паскуды! — узнал я крик Борьки. Теперь точно, это его автоматная очередь. Значит, что? Автомат у него?

— Саня-я! Лишенец! Если слышишь меня, прыгай в окно! Я их, собак, отвлеку!

И снова свист пуль. Меня пригвоздил к месту браунинг писаря. Скорцени тем временем уже выскакивал в дверь.

— Нихт! — орал он. Потом еще что-то.

«Не стрелять!» — перевел я для себя. — «Оставить живым!»

Дальше все, как во сне. Закрутилось. Понеслось!

Две подряд очереди выбили щепки в проеме двери. Откололся кусок стояка. С грохотом, роняя оружие, повалился один из охранников. Горлом хлынула кровь. Мне были видны его ноги в проеме. Конвульсивно дергаясь, они, словно бежали куда-то: семенили по полу. Крики, ругань, дым от разрыва гранаты, одиночные выстрелы — все смешалось в мозгу. Проклиная себя, что не могу дать отпор, я лишь смотрел на возникший хаос вокруг. Борька засел за пролетом лестницы. Судя по веткам за окном, мы находились на втором этаже. Засел, укрываясь за перилами — и палил, палил.

— Саня! Ты жив?

Наконец, отметая чувство позорного страха, я дико протяжно заорал:

— Боря-я! Я зде-есь!

— А-а, значит, жив! — откликнулся он. — Тогда вот вам, падаль немецкая! — стал поливать огнем мой напарник. — Держись, лишенец! Я скоро!

Очередь за очередью, выстрел за выстрелом. Пять-шесть подряд. Еще и еще. И снова еще. Пока не иссякли патроны. Последний раз автомат выплюнул пулю, издал холостой щелчок и затих.

— Пусто! — услышал я разочарованный голос. — Пусто, мать вашу в задницу!

Все длилось секунды. Буквально секунды! Я еще не успел броситься на писаря, выбив из рук пистолет, а Скорцени уже кричал в коридор. Кричал, паршивец, на русском:

— Сдавайся! Вам отсюда не выбраться.

— Это кто там вякает? — ответил голос напарника. — Русский, что ли? Продался фашисту?

— Я немец. И твой товарищ у меня в руках.

— Ну, так покажись, если ты немец. Я те ща чачу захерячу! — и хохотнул. Даже в таких обстоятельствах мой Борька был Борькой: отважным и смелым бойцом.

— Это не ты тот урод со шрамом, о котором нам рассказывал Герхард? Если ты, о у меня припасен для тебя последний патрон.

Двое автоматчиков скрытно придвинулись к лестнице. Мне было видно, как Скорцени покачал головой: мол, не надо. Сам скоро сдастся.

— Я оберштурмбанфюрер Отто Скорцени. Тебе говорит что-то мое имя?

— А-а… так это ты все время за нами бегаешь по всем фронтам? Это из-за тебя мы почти не попали в лапы гестапо? Хочешь, паскуда, сделаю еще один шрам на щеке? Высуни харю — я мигом устрою.

Немец, похоже, оценил бравый настрой противника. Бросил взгляд на меня:

— Хорош ваш напарник. Чертовски хорош! Мне б таких в мой отряд диверсантов.

— Саня! — выкрикнул из-за ступеней лестницы Борька. — Не слушай его. Нас все равно потом запытают до смерти. А эта падаль фашистская еще и мою Катерину убил.

Скорцени вмиг обернулся к двери:

— Не я убил. Сама виновата, что бросилась под пули. Мои ребята бы ее не тронули.

— Да? А Герхард? Он же твой земляк, ёптыть!

— А ты сам не видел?

— Когда? Я на Саню смотрел. А потом твои волкодавы навалились всем скопом.

Так они пререкались с минуту. Немцу, видимо, наконец, надоело.

— Я бы мог сейчас приказать, и мои волкодавы, как ты говоришь, разнесут тебя в клочья.

— Так чего ждешь?

— Хочу оставить вас обоих в живых. Тебя и твоего Александра.

За ступенями лестницы воцарилось молчание. Потом Борькин крик:

— Саня! Ты как? Мне сдаваться? А то у меня еще граната в руках. Могу захерячить в этого Шрама.

А что было делать? Их тут пара десятков. Куда нам бежать? Да и где мы, по сути? Все еще на вокзале города Штутгарта? Сколько я пролежал без сознания? Пожалуй, можно хоть как-то протянуть время, а там дальше посмотрим.

— Борь, это я! Придется сдаваться.

Голос вышел сухим, но решительным.

— Ну, ты веселый интересный. Ладно. Как скажешь…

Из-за ступеней выкатилась граната с длинной рукояткой — немецкая. Солдаты отпрянули. Послышался хохот:

— Не бойся, фашистская морда. Она не на взводе. Получайте трофей.

Послышалась возня в коридоре. Дым от взрыва уже растворился. Я по-прежнему сидел под прицелом. Скорцени выступил вперед. Перехватил из рук охранников Борьку. И тот, сияющий, будто только из ванной, предстал передо мной во всей грандиозной отваге.

— Здорово, лишенец! Живой?

Рот до ушей. Правда, с фингалом под глазом.

— А? Как я их, ублюдков фашистских?

Я бросился к другу. Встряхнул. Обнял, едва не пуская слезу. А он мне прошипел в ухо:

— Понимаешь? Прихожу в себя. Надо мной харя немецкая. В руках автомат, гранаты за поясом. Ну, я и врезал ему меж зубов. Потом вспомнил Катюшу. И нашего немца-подпольщика. Вот, хрен собачий, и не сдержался. Не знал, жив ли ты…

— Нас приволокли сюда в беспамятстве. Тебя в соседнюю комнату, меня — вот в эту. И когда ты взорвал гранату, я уже был под прицелом, — скосил взгляд на писаря. Тот продолжал держать пистолет. Еще трое автоматчиков встали по бокам от двери, не сводя с нас оружия. Скорцени, закурив сигарету, протянул портсигар.

— Угощайтесь. Всегда ценю бесстрашных солдат.

Кивнул охране. Те связали нам руки.

— На всякий случай, — ухмыльнулся хозяин. Сунул в рот по одной сигарете. Табак был египетским. Поднес зажигалку. Мы закурили. Отошел к телефону. Эсэсовцы не спускали с нас глаз. Что-то распорядился. На минуту стал слушать. Воспользовавшись паузой, я прошептал:

— Ты в бреду выкрикивал имя Павла Даниловича.

— Гранина? — прошипел он в ответ, округлив глаза. — Вот же суки собачьи, как меня приложили ударом. Нихрена не помню.

— Мало того, ты бредил в беспамятстве еще и нашим проектом.

— Как это? — обомлел мой помощник. — Не мог я так сплоховать.

— В пылу жара ты выкрикивал «Красная Заря».

Борька обмер.

— А еще кричал: «Катюша, Герхард!..»

— Вот едрит. Прости, Саня! Совсем лишился рассудка. — Скосил взгляд на Скорцени. — А этот придурок со шрамом, он что… все слышал?

— И слышал. И записал. У них магнитофон тут подключен.

— Магнито… чего? Тьфу ты! Опять ты со своими заморочками!

— Магнитофонные ленты уже есть в вашем времени. Просто ты не встречал их.

Он помолчал. Скорцени еще что-то говорил в трубку. Распоряжался, чтобы прибрали поле боя, вынесли раненых, отправили в морг убитого Борькой охранника.

— А ты видел, как упала убитая Катя?

— Видел.

— Я тоже успел. Потом эти сволочи навалились целым взводом. И тебя потерял из виду, и нашего немца. Что с ним?

— Последним патроном выстрелил себе в грудь, — вздохнул я.

— Ну, ясен песен. Зуб даю, не хотел оказаться в гестапо. Его б там замучили. Он же подпольщик.

Мы помолчали, воздав должную память нашим погибшим товарищам. Борька поморгал глазами, отгоняя слезу. Я его понимал. Он успел влюбиться в Катюшу. И та сейчас где-то лежала бездыханным телом.

Когда Скорцени отдал распоряжения, повесив трубку, я спросил:

— И что будет с нами?

— Где мы сейчас? — ввернул реплику Борька.

Хозяин плена кивнул писарю. Тот вынул у нас изо рта дотлевшие окурки.

— Что будет с вами, — уже серьезно ответил Скорцени, — я решу через двадцать минут. Можете пока посидеть тут. Под охраной. Мне необходимо выйти по делам.

— Валяй! Катись отсюда, поганец, — как всегда хохотнул мой напарник. — Так где мы находимся, бес тебе в душу?

— А находитесь вы все в том же вокзале города Штутгарта. И я скоро отправлюсь с вами в Берлин.

— Что? — взвыл отважный боец. — Опять? То есть, снова? В Берлин? Но мы ведь недавно оттуда!

— Я знаю. Слышал обращение к вам по радиостанции. И записка мне ваша известна.

Он направился к выходу.

— Так что, вам снова предстоит предстать перед моим шефом. Гиммлером, если быть точным. Готовьтесь к отправке. Завтра на поезд в Берлин.

…И вышел.

Глава 2

1945 год. 6 января.

Антарктида.

Ангар, куда пригласил заместителя коменданта Базы-211 конструктор Шаубергер, располагался в той самой ледяной горе, которую проезжала Ева в снегоходе, направляясь со сменщиками вахты вглубь Антарктиды. В этот раз автоматика системы охраны беспрепятственно пропустила главного инженера лаборатории, просканировав датчиками Германа Штрауса. Столб с колпаком вращения ушел во льды торосов, не обнаружив «чужого присутствия».

— Прошу вас, полковник. По долгу службы вы здесь еще не бывали.

— Вы правы, герр Виктор. На моих плечах лежат иные заботы. Оснащение Базы, присмотр за узниками, доставка грузов. Плюс ежедневный контроль контингента Нового Берлина. До ангаров ли мне?

Оба, мило беседуя, проходили огромные подземные помещения пакгаузов, складов, технических цехов и прочей инфраструктуры. Сновали специалисты в белых халатах. Герман Штраус был прав, когда говорил, что у него совершенно другие заботы. Здесь, под землей, во льдах континента, он оказался впервые. Двигались эскалаторные ленты. Катились по рельсам вагонетки. Мигала сигнальными огнями система охраны. Взвод эсэсовцев нес боевое дежурство. Группа ученых колдовала над панелью управления за толстым стеклом подземного комплекса.

И вот он, главный ангар. Внутри обширной площадки стояли три дискообразных аппарата.

Заместитель коменданта Новой Швабии испустил вздох восторга.

— Простите мое вероломство, герр Виктор. Совершенно сбит с толку. И вы говорите, эти диски способны выпрыгивать из-под воды?

— Точнее, выныривать, если вам так будет угодно, дорогой Герман.

Полковник Штраус стоял, с изумленным взглядом окидывая три грандиозных аппарата. По всем признакам, если откинуть условности, перед ним сейчас предстала технология будущего.

— О-ох! — вырвался вздох потрясения. — Да они, эти… простите, как?

— Дисколеты.

— Да, дисколеты! Они, мой милый Виктор, безупречны!

Штраус с восхищенным азартом подошел вплотную к первой машине. Задрал голову. Аппарат, высотой с трехэтажный дом, восемнадцати метров в поперечнике, со стеклянным куполом кабины пилотов, возвышался над полковником египетской пирамидой — настолько он казался титаном. Огромный подземный ангар был величиной с два футбольных стадиона, но и в нем эти три конструкции выглядели просто колоссальными. По сравнению с ними четыре самолета «Хейнкель-111» и грузовой «Юнкерс» казались примитивными насекомыми, одетыми в сталь.

— Грандиозно! — потрогал Штраус одну из опорных треног, на которых покоился сам аппарат.

— Позвольте, Герман, я внесу необходимые справки?

— Валяйте, Виктор! Я весь во внимании.

— Дисковидная или линзовидная форма разработана моей лабораторией, так как позволяет сохранять устойчивость при боковом ветре с любого направления и более эффективно использовать в полёте восходящие термические и динамические воздушные потоки.

— Как-то заумно всё, мне не понять, простите.

— Я лишь поверхностно обрисовал структуру. Таким плоским «блюдцам» легче двигаться под водой, легче взлетать, легче рассекать воздух. Здесь не предусмотрены крылья и хвост, как на самолетах наших конструкторов. Совершенно иная технология. Я впервые применил ее в условиях вечной мерзлоты Антарктиды.

— Да уж! — восхитился Штраус. Задрав голову, полковник прохаживался под колоссальным днищем корпуса, трогая руками обшивку, заклепки.

— И вся эта махина может развивать немыслимую скорость?

— Яволь. Так точно. Современным русским самолетам она недоступна.

— Во-от! — радостно поднял палец заместитель барона фон Риттена. — Вот, откуда пойдет наше тайное оружие возмездия! Мы заставим союзников отступить от стен Берлина.

Шаубергер вздохнул:

— К сожалению, эти три аппарата — лишь прототипы. А те двадцать дисколетов, что мы используем для оцепления береговой линии, еще не могут пересечь половину планеты, чтобы оказаться в Берлине. Дальность их полета составляет пару тысяч километров, не более.

— Но, как говорят у русских: «Москва тоже не сразу строилась». Сколько вам понадобится времени, чтобы воплотить в жизнь эту новейшую технологию?

— Полагаю, месяцев пять-шесть. К июню сорок пятого, текущего, года.

— Хм-м…

— Долго?

— Крайне долго, мой Виктор! Русские уже у стен Берлина. Скоро они войдут внутрь, сея разруху. А там уже и наша Имперская канцелярия. По данным разведки, союзники овладеют столицей уже к концу января, то есть — текущего месяца.

— Мы не успеем. Нужны колоссальные вложения. Нужны редкоземельные металлы, запасы урана, ртути, тяжелой воды. Тогда мои помощники смогли бы запустить ядерные двигатели. Но урана с тяжелой водой нет. Нет возможности проводить обогащение атома.

— Увы. Скорцени как раз и отбыл в Берлин, чтобы прийти сюда с новым караваном. На нем он бы доставил сюда и ртуть и уран и прочие элементы. Ждем вестей. Он должен попасть на прием к Борману, а его шеф Гиммлер вместе с адмиралом Дёницем должны снарядить новый караван субмарин.

— И что? Оберштурмбаннфюрер добрался до столицы?

— Вот этого-то мы и не знаем, увы.

— Как? Простите?

— Не выходит на связь. Пропал. Точнее, по последней сводке, он пока не достиг Берлина. Вышел на связь с Гиммлером из какого-то вокзала города Штутгарта.

— Вокзала?

— Так точно. Яволь. Из железнодорожного вокзала.

— Хм-м… А что он делает в Штутгарте?

— Вот тут-то и загвоздка, мой милый Виктор. Штутгарт наполовину взят под контроль повстанцами. Группой подполья, готовых сдать город союзникам. Вы, кстати, слышали, что почти весь Берлин увешан белыми флагами? Нет? Как и Штутгарт, как и другие города, у стен которых стоят русские. Не слышали? А это факт.

— Но, Штутгарт? Скорцени?

— Он застрял там, разыскивая двух русских, сбежавших из плена.

Шаубергер высоко вскинул брови.

— Не высока ли честь для двух простых русских?

— Как раз не простых… — лукаво прищурился Штраус. Они проходили сейчас под днищем третьего дисколета. Кругом гудели приборы. Сновали люди в белых халатах. Катились тележки с оборудованием. По эскалаторам подавались сегменты обшивок. Сверкали неоном панели управлений. Гигантский подземный ангар жил своими рабочими буднями. Взяв под локоть давнего друга, Шаубергер увлек полковника Штрауса в переход лабиринтов. Обзор дисколетов был закончен.

— Как раз не простых пленников, мой дорогой Виктор. А ваших конкурентов.

— Не понял?

— Тех русских, а точнее, того самого русского конструктора с его помощником, за которым гоняется сейчас вся разведка нашего рейха.

Шаубергер присвистнул, совсем как мальчишка.

— Так вот оно что-о…

— Увы, да. Эти двое русских каким-то образом умудрились ускользнуть из рук фельдмаршала фон Клейста, когда тот вез их в госпиталь. Территория госпиталя подверглась налету крошечный аппаратов, созданных тем самым русским конструктором. Воспользовавшись суматохой бомбежки, оба укрылись в катакомбах Берлина. Там и скрывались у каких-то подпольщиков. Потом на их след напали жандармы. Они бежали с Берлинского вокзала на товарном составе. Состав доставил их в Штутгарт. По данным последней радиограммы, там их случайно и встретил Скорцени. Он сам собирался из Штутгарта в Берлин, когда на вокзале началась перестрелка. Якобы, жандармы обратили внимание на подозрительных беглецов. Их было четверо. Немец-подпольщик, русская девушка, сбежавшая из концлагеря, и, собственно, эти два русских.

— И что? Откуда вам известны столь детальные подробности?

— Так вот как раз от Скорцени. Вчера он вышел на связь с Имперской канцелярией, доложил обстановку. Два русских у него в руках. А оттуда, уже из кулуаров Бормана, радиограмма пришла к нам. Поэтому, подвожу итог. Мы начали о караване? Им и закончим. Оберштурмбаннфюрер еще не в Берлине — он только собирается вывезти туда русских. А когда достигнет столицы, тогда и займется оснащением каравана. Туда будут включены наши запросы по урану, тяжелой воде, ртути и прочим элементам. Туда войдут и новые партии генофонда нации. Формально выражаясь, молодое поколение арийцев. Ну, вы поняли. Для криогенных заморозок наших подземных саркофагов — здесь, в Антарктиде.

Они миновали два комплекса. Остановились у прозрачных стен лаборатории, вырубленной во льдах. Кругом простирались пласты вечной мерзлоты. В разные стороны разветвлялись десятки тоннелей. Проезжали вагонетки. Прошли два эсэсовца с автоматами. Следом еще два, ведя на поводке овчарок. Штраус гордо кивнул: вели группу узников для бурения во льдах.

— Поэтому, дорогой Виктор, Скорцени явно не укладывается в срок, если бы не эти чертовы русские.

— Так один из них…

— Некто Александр, если по-русски.

— Да-да. Александр. Так это он и есть, что внедряет в войска русского фронта новейшие разработки технологий?

— Так точно. Я бы сказал, технологий будущего. Да — это он. Их с напарником взяли в плен, когда они добирались машиной сквозь лес к своему штабу фронта.

— И теперь они оба в наших руках?

— Причем, второй раз.

— Хм-м… И этот Александр обладает некими знаниями, способными изменить весь ход военной кампании?

— Увы, да. Она уже изменена, мой дорогой Виктор! — сделал ударение Штраус. — Русские уже у стен Берлина. И это благодаря разработкам того самого таинственного инженера-конструктора. По нашим сведениям, на него работает целый штат ведущих специалистов. Королёв, Ильюшин, Яковлев. Слышали о таких?

— Разумеется! Конструкторы самолетов.

— И будущих реактивных ракет. Этим занимается Королёв.

После изумленной паузы Шаубергер поздравил:

— У вас отлично налажена связь с континентальной Европой, мой дорогой Герман.

Потом вздохнул.

— Что ж… Будем надеяться, в этот раз русские не ускользнут от фон Клейста. Или Бормана. А что касается Скорцени, то он вовремя успеет снарядить караван.

— Я вам больше скажу, — хитро понизил голос полковник. — У Скорцени с Гиммлером есть собственные взгляды на этот караван.

— То есть?

— Оба, тайком друг от друга, хотят переправить с ним свои накопления — часть сокровищ с реликвиями. Те накопления, что собрали во время оккупаций разных стран Европы.

И подмигнул.

***

Штат близкого окружения Гитлера, или как теперь было принято его называть — Густава Фридриха Кролля — состоял из самых доверенных лиц. Их выбирали еще там, за пределами Антарктиды, в Берлине. В обслугу входили: домашний интендант Канненберг, камердинер Гейнц Линге, и две секретарши Евы Браун. Под видом сотрудников ведомства Шпеера рядом с шефом присутствовал личный водитель Эрих Кемпка. Два врача: доктор Хазе и доктор Тео Морелль. Завершал список избранных пилот Ганс Баур, но он уже числился в авиаполку Базы-211. Плюс, разумеется, начальник охраны СС обергруппенфюрер Зепп Дитрих.

Внушительный штат. Не мог не бросаться в глаза. Но комендант Нового Берлина барон Людвиг фон Риттен все обустроил так, что бывшего фюрера никто не узнал на Базе-211. Под видом различных специалистов и техников весь штат обслуги был рассеян по комплексу таким образом, что никому не приходило в голову, что их соседом является сам наци номер один, великий вождь третьего рейха. К примеру, секретарши Евы Браун были причислены к команде ухода за оранжереями и теплицами. Ганс Баур, личный пилот, был прикомандирован к ангарам с дисколетами, на которых учился летать. Водитель Эрих Кемпка вообще слонялся без дела, иногда вывозя фрау Кролль на прогулки, используя один из снегоходов. Лично при Гитлере неотлучно находился только доктор Морелль и его интендант Канненберг. Адъютанты вызывались по надобности.

Вот и сегодня, пока Ганс Баур изучал технические детали дисколетов, а Эрих Кемпка повез хозяйку куда-то во льды побережья, фюрер к себе в мастерскую вызвал доктора Морелля.

— Я здесь, мой господин, — подобострастно склонил тот голову.

— Чем вы меня пичкаете, любезный Морелль? Какие таблетки даете, что меня постоянно клонит ко сну?

— Простите, фюре… то есть, герр Кролль. Все предписано вашим состоянием.

— Я знаю свое состояние. От меня постоянно что-то скрывают. После принятия таблеток я чувствую себя опустошенным. Перестаю активно двигаться. Туманятся мысли. Меня оградили какой-то прозрачной стеной, сквозь которую я не могу общаться с окружающим миром.

— Это в целях вашей безопасности, — вырос за спиной доктора Морелля начальник охраны Зепп Дитрих. Он всегда вырастал за чьей-то спиной. Такова была его работа — внезапно появляться ниоткуда, исчезая затем в никуда.

— Моя безопасность коту под хвост, если Скорцени не прибудет сюда с новым караваном. Он должен привезти мне образцы новых архитектурных проектов. Застройки Новой Швабии, я имею в виду. Иначе мне придется покинуть это гнездо, которое называют «мастерской». Своими глазами увидеть инфраструктуру Базы-211. Тогда никакая безопасность не будет иметь значения. Когда Скорцени отбыл в Берлин? Есть от него шифровка?

— Так точно! — вытянулся по струнке личный охранник. — Утром получена. Заместитель коменданта Базы полковник Штраус лично передал мне в руки, чтобы я огласил ее вам.

— Читайте. А вы доктор, будьте любезны, составлять впредь список лекарств. Пусть Ева просматривает его, прежде чем давать мне пить эту гадость.

Тео Морелль удалился. Дитрих начал читать:

— Радиограмма от Гиммлера. Цитирую: «Удостоверяю, что оберштурмбанфюрер задерживается в городе Штутгарт по весомым причинам. Им была обнаружена группа подполья, в которую входил тот самый русский инженер-конструктор, за которым охотится наша разведка. К делу привлечены фельдмаршал фон Клейст и адмирал Канарис, поскольку тайный агент Советов попадает под юрисдикцию абвера…»

— И снова этот русский конструктор! — перебил Гитлер Дитриха. — Сколько можно гоняться за ним по всем фронтам? У Канариса с Гиммлером не люди, а остолопы. Куда смотрел Мюллер со своим гестапо, когда русский скрывался в Берлине? А вот Скорцени, мой мальчик, сразу напал на их след. При этом, даже не добравшись до Берлина.

— Смею заверить, что их встреча на вокзале Штутгарта была чистой случайностью, — вставил Дитрих.

— У диверсанта номер один не бывает случайностей, мой дорогой Зепп. Если Отто что-то нанюхал, он непременно возьмет в оборот. Вспомните Муссолини.

— Тут другой случай, если позволите. Оберштурмбаннфюрер собирался с вокзала в Берлин, а они как раз туда прибыли. Это называется случайной точкой соприкосновения.

Гитлер нахмурился. Бросил взгляд на часы. Подходило время выпить таблетки.

— Ладно. С русским конструктором все ясно. Раз он в руках моего мальчика — значит, скоро мы узнаем новые подробности. Что с караваном?

— Цитирую: «Адмирал Дёниц занимается оснащением каравана в Суэцком канале. Ориентировочный маршрут — через Красное море, минуя Аденский залив, затем выход в Индийский океан…

— Это меня не касается. Я не корветтен-капитан субмарины. Что с оснащением? Какой будет груз?

— Планируется вывести в океан шесть субмарин. Друг за другом, обозом. В каждом трюме будут везти к Антарктиде уран, свинец, ртуть, тяжелую воду…

— Дальше.

— Генетический фонд новой нации…

— Дальше!

— Образцы семенных культур, ДНК животных…

— Дальше-дальше!

— Оборудование, агрегаты бурения, сегменты заводских цехов и верфей…

— О, дева Мария! Я не об этих чертовых верфях и цехах спрашиваю!

— Простите, мой господин?

— Мольберты! — едва не заорал Гитлер, пуская слюну. Приступ паранойи набирал силу. В дверях бесшумно возник Тео Морелль.

— Наброски! Эскизы! Чертежи и схемы будущей архитектуры Базы-211 — вот что мне надо узнать! Переправит ли Шпеер сюда, в Новый Берлин, образцы своих архитектурных проектов?

Он пришел в исступленную ярость.

— Мне нужны проекты! Я сам позабочусь о Новом Берлине! Возведу мосты и аквапарки. Создам новую инфраструктуру. Фон Риттен будет мне помогать. Я ведь в душе тоже архитектор, не забыли?

Зепп Дитрих поклонился в знак согласия. В припадке шефа лучше не трогать. Свернул листок шифрограммы:

— Позвольте мне удалиться?

— Идите, — вяло махнул рукой обессиленный фюрер. Такие приступы его крайне изматывали.

Обвел мутным взглядом салон мастерской. Сейчас он выглядел как встревоженный чем-то художник — простой обыватель подземного комплекса во льдах Антарктиды, которому не удался новый рисунок. Мольберты, кульманы, столы с чертежами. Все напоминало беспорядочный хлам. У стен стояли макеты будущих архитектурных проектов: Гитлер сам их мастерил по ночам, пока Ева спала. Стеллажи с книгами, альбомами, вырезками. Папки со схемами. Кресла, чайный столик, вентиляционные окна. И собака Блонди в ногах.

— Ваши таблетки, мой господин, — склонился над вялым фюрером доктор Морелль.

— Где мой водитель Кемпка? — поднял воспаленные глаза бывший фюрер, принимая из рук врача мензурку с лекарством. — Повез Еву на воздух? Как им там не холодно, в этих торосах…

Теперь он был похож на безвольного маленького человека с измененной внешностью: ни знаменитых всему миру усов, ни челки, ни взгляда, способного внушить что угодно. Просто больной, никому не известный художник. И все.

В салон вошла Ева Браун, вернувшись с прогулки. Собака Блонди метнулась навстречу. Очередной день в Новом Берлине подходил к концу.

Глава 3

Где-то вне времени. Вне пространства.

…А Игоря, пилота советской авиации сорок третьего года, барокамера портала времени продолжала носить по эпохам. Вектор модуляции Александра, инженера Института технических разработок из будущего, так по-прежнему и не был найден автоматикой саркофага. Альтернативный исход Революции сделал поворот в совершенно ином направлении. В том измерении, которое покинуло безвольное тело Игоря, вместо Ленина лидером большевиков остался Калинин. Залп «Авроры» не был холостым. Умчавшийся к Зимнему дворцу снаряд имел вполне реальный боевой заряд. Пробив крышу дворца, взорвался, разметав на куски охрану оцепления юнкеров. С этого краткого мига колесо истории пошло прямо противоположным путём. Октябрьская революция свершилась, но она произошла не по тому плану, привычному истории человечества. Гражданская война, начавшаяся вскоре после захвата большевиками власти, потекла абсолютно иным руслом. Колчак не стал единым верховным правителем державы. Вся история молодого советского государства пошла совершенно иным путем, оставив за собой иные знаменательные даты, сражения и события.

Когда Игорь пришел в себя, сознание возвратилось назад. На этот раз лейтенанту не пришлось ночевать в том измерении, куда забросила его червоточина. Барокамера вернулась за ним через три с половиной часа — его тело даже не успело замерзнуть на мокрой земле: спас комбинезон, подаренный главным руководителем Института из будущего.

Летчик сел, озираясь. В голове еще мелькали картины «Смольного», образы Калинина, Троцкого.

Между тем, где-то совсем близко от него, почти за холмами, у берега незнакомого озера, происходило следующее…

Разделенная на части армия Чингисхана, пользуясь ущельями и козьими тропами, двигалась вперед, огибая водную гладь с обеих сторон. У берегов остановилась конница. При ночлеге караульные видели непонятные сполохи в небе, к которым из дна устремились волны флуоресцентного свечения. В шатрах не гасили огни. На кончиках копий можно было различить светящиеся точки, похожие на огни Святого Эльма.

— Господь нас покинул! — причитали испуганные воины.

Лагерь был гигантским, паника назревала нешуточная. Конники, пешие, лучники и кочевники, не раз покорявшие другие народы, оказались бессильны перед страшным явлением природы. Озеро издавало зеленый свет, а где-то на его поверхности образовалась внушительная дыра, из которой расползалось свечение.

— Простит Всевышний нам все беды! — причитали другие, молясь на коленях, воздевая руки к светящемуся небу. Молились конники, пехотинцы, молились военачальники и сам Чингисхан, всемогущий победитель, властелин Азии и всего ближнего Света. Перекатываясь по водной глади, по утесам и обрывам, обволакивая знамена, войско, шатры и костры, зеленоватая пелена, как туман, клубилась по всему лагерю. Из раскрытой воронки выплеснулся мощный поток лучей, вслед за которым вода буквально вскипела. Пузырясь и раздуваясь пеной, водные ручьи хлынули в прибрежные скалы.

— О, всемогущий! — молили Господа воины, генералы, сам Великий хан. Потрясение было настолько паническим, что грозное войско, державшее в страхе половину Востока, готово было повернуть назад. Ржали испуганные кони, трещали от натиска телеги, обозы. Стрелки бросали луки, наездники лошадей. Все устремленные взгляды пересекались в одной точке. И точкой этой был саркофаг барокамеры. Проткнув пространство, червоточина издавала то самое свечение, которого пугался весь воинственный лагерь. Игорь не видел всей ужасающей паники. Он только начинал приходить в себя, еще не сознавая, куда его занесло в этот раз.

— Пройти к озеру, что ли? — по обыкновению спросил он вслух сам себя. — А что я теряю?

Проводил глазами исчезнувший в пустоте саркофаг. Немного посмотрел на зеленое свечение. Оно ему было привычным. Сказал напоследок:

— Ну, что, барокамера? Пошла снова гулять по эпохам? А меня как всегда бросила одного, черти где?

Махнул безнадежно рукой.

— А, ну тебя к бесовой матери. Все равно вернешься за мной.

И стал спускаться к озеру. Прямо под ногами начиналась прибрежная отмель, но сразу обрывалась в какую-то черную бездну. Контраст был настолько резким, что навевало мысль о каком-то подводном гроте гигантских размеров.

Игорь присвистнул. Откуда такая бездонная котловина, да еще у самого берега?

Под ногами к камышам прибивались волнами какие-то сгустки зеленоватой пены. Не водоросли, не планктон — откуда тут планктон? — не тина, не мох. Тогда что? И пена, будто вздувается прямо на глазах. Бурлит, пузырится. Как перебродивший компот.

Игорь осмотрел горизонт. Солнце давно село. По обоим берегам — что вправо, что влево — ни души. Лагерь Чингисхана он не видел за дальностью: его скрывали холмы.

— Прелестно… — пробормотал старший лейтенант, не решаясь напиться из озера. Мешал этот зеленый странный ил. А может, пена — черт ее знает!

Но было еще что-то. То, что он поначалу не заметил. Тихий, далекий, но неуклонно приближающийся гул. Неотвратимый далекий рокот чего-то громадного, чрезвычайно опасного и неведомого. Он катился на летчика, словно лавина с гор. Приближался. Обволакивал все пространство. Спускался в долины, растекаясь по скалам. Вся гладь озера покрылась дрожащей рябью. Пилот Мурманской авиации сорок третьего года бросил взгляд к далеким холмам. Бросил и… обомлел.

Весь берег дрожащей водной глади был усеян тысячами призрачных отблесков. Как огни Святого Эльма, они сверкали повсюду. От правого берега до левого, от скал до ущелий, от холмов до впадин — они заполняли всю территорию прибрежной линии озера. Куда только не проникал взгляд старлея, повсюду мерцали отблески невероятного количества костров. В их свете виднелись шатры, знамена, телеги, сотни отрядов конницы. По всему берегу, до дальних холмов, горели тысячи огней. Зрелище было до того жутким в наступающем рассвете, что Игорь не знал, как себя вести, не выдав своего присутствия. Один громадный шатер особенно выделялся своими размерами. По сторонам от шатра стояли часовые в доспехах.

Он присмотрелся к знаменам. Они были голубыми, треугольными, с красными кистями. Но самым удивительным оказался рисунок летящего сокола. Символ империи…

— О, черт побери! — вырвалось у него. Всмотрелся еще пристальнее. — Летящий сокол. А может, и ястреб. Это же символ империи Чингисхана!

О том, что стремительно летящая птица олицетворяла могущественную империю Чингисхана, он знал еще со школьных уроков истории. Совсем недавно, перед войной, он читал о Великом хане в учебниках офицерской академии. Память живо извлекла из сознания три этих символа: голубой фон, красные окантовки, парящий охотник.

— Господи, да куда ж меня занесло?

И как бы подтверждая его потрясение, к берегу озера стал спускаться туман. Такой же зеленый, как сама гладь водоема. Конница лагеря пришла в движение. По холмам со всех сторон устремились обозы, телеги. Крики незнакомых слов, ругань неизвестного ему языка, храп лошадей, испуганные всхлипы, молитвы — все смешалось в один сплошной гул десятка тысяч голосов. Внезапно из-за ближайшей возвышенности на всем скаку, в седлах, с луками в руках, выскочили несколько всадников.

— Ай-а-аа! — огласилась долина протяжным визгом.

— У-л-а-аа! Ай-а-аа!

Игорь отпрянул. Два всадника неслись прямо на него. Пыль из-под копыт лошадей клубилась вместе с туманом. Соприкасаясь с ним, она еще долго висела стеной, пока вся кавалькада мчалась мимо незваного гостя. Неловко припадая на заднюю ногу, последней ковыляла кобыла, груженная тюками. В седле восседал азиат с узкими глазами монгола. В испуге стегая лошадь кнутом, всадник смотрел на пилота. Точнее, сквозь него. Лошадь буквально наткнулась на Игоря, и если бы он не отпрянул, промчалась бы через его оболочку. Он был невидим для обитателей этого времени. Червоточина портала перемещения оставила здесь только его аватар. Силуэт. Миражный фантом. Само тело — безвольная плоть, замороженное в криогенном растворе — продолжало покоиться в барокамере. В этом измерении было только сознание.

Монгол, не замечая путника из другого времени, вращал испуганными глазами, пытаясь осадить старую лошадь. От клубов зловещего тумана животное пыталось скрыться в ближайших холмах. Кругом доносились крики паники. Зеленый туман стал окутывать озеро.

А дальше все завертелось кувырком. Время, казалось, понеслось вскачь, обгоняя себя.

Панорама ночного лагеря — эта грандиозная картина могучего войска — вдруг стала стремительно расплываться прямо на глазах. Меняли очертания шатры, костры, телеги, знамена. Расползались в пустоте воины и лошади, доспехи и прочая амуниция, лица и копья, луки и щиты. Вся масса колышущихся голов и знамен стала таять. Игорь наблюдал, как вокруг меняется картина окружающего мироздания. Пропали кони, шатры, костры. Скалы и камыши озера — вся береговая линия — вернулась на место. Все происходило на глазах путешественника из Курской дуги. Минуту спустя, территория озера осталась в привычном состоянии.

Потрясенный грандиозностью восхитительной метаморфозы матушки-природы, старший лейтенант авиации зачарованно провожал глазами последние пейзажи исчезающих пространств.

И как бы в подтверждение, внезапно небо огласилось криками птиц. Над водной гладью пронеслись первые скопы, где-то в камышах вспорхнули утки, а из-за скал на пилота уставился глупый взгляд болотной цапли.

Поверхность озера закачалась рябью. Где-то вдалеке вспучился гейзер воды. А потом началось что-то странное. Казалось, в глубине озера смешались все звуки — клокотание пузырей, шелестение водорослей. Под водой скользнула гигантская тень. Из глубин озера, где к небу вздыбился водяной тромб, начала подниматься колоссальная масса чего-то бесформенного, похожего на огромное чернильное пятно. По бокам высвободились гейзеры внушительных размеров. Пузырь, или что-то похожее на куполообразную шапку гриба, в несколько секунд набух, разрастаясь до километра в поперечнике, потом: ГРР-ААХ! — оглушительный хлопок, и пузырь разметал брызги в радиусе километра.

«Животное? — мелькнуло в мыслях у Игоря. — Но, черт возьми, каких оно должно быть размеров?»

Спустя секунду все стихло. Гигантская тень, мелькнувшая под водой озера, издав взрыв пузыря, так же стремительно ушла в глубину.

— Ничего не понимаю, — потрясенно прошептал летчик сам себе.

Какое-то время из глубины ничего не доносилось. Укрывшись в камышах цапля, продолжала следить за незнакомцем.

Еще несколько минут тишины. И еще. И еще…

Он оглох?

Игорь потряс головой. Набрал воздуха в легкие, задержал, в себе. Зажал пальцами нос, продувая барабанные перепонки. Цапля продолжала глазеть бессмысленным взглядом. Под ногами квакнула лягушка. За ней вторая, третья, десятая. Гладь озера огласилась настоящим лягушачьим концертом. Слава богу, не пострадал слуховой аппарат.

Он обернулся на звук. Что-то свистящее пронеслось мимо озера. Воздух вокруг уплотнился. Летчик, а точнее, его сознание, впервые ощутило прибытие назад барокамеры. Телесная оболочка пилота сорок третьего года колыхнулась в пространстве, поднялась над землей и, следуя закону гравитации, всосалась расплывчатой каплей в утробу саркофага. Зажужжал зуммер автоматики. Люк капсулы закрылся щелчком. Заработали агрегаты насоса, закачивая внутрь барокамеры чистый кислород. Фантомная оболочка лейтенанта вошла в соприкосновение с телом. Включился таймер отсчета. Вектор модуляции нащупал сканером конечную точку переброски.

— Алгоритм протокола соблюден, — выдал в динамики механический голос самописца. Включился вентилятор обдува. — Определена точка прибытия.

Игорь лежал в капсуле. Время правления Чингисхана для него пронеслось в один миг. Эпоха двенадцатого века канула в вечность. Вместе с ней исчезло и озеро. Пропал тот чудовищный монстр, что стал выплывать из недр подводных пучин. Растворились в пространстве холмы, цапли, лягушки.

— Три. Два. Один… — отсчитал самописец. — Пуск!

И, окутавшись зеленым туманом, барокамера понеслась прочь из этого времени. Понеслась сквозь пространство, сквозь время.

***

А когда Игорь открыл глаза, в лицо ему ударил искусственный свет.

— Ну, слава нашей автоматике! — услышал он голос.

Поморгал. Свет нестерпимо слепил глаза. Или ему это только казалось. Так или иначе, отчаянно хотелось пить. Сколько он пролежал без сознания? Память урывками бросала в мозг чехарду мельтешащих картинок:

Вот он в штабе маршала Нея при походе Наполеона в Россию. Вот вдруг уже в лесу, когда славный офицер гренадеров Мишель провожает его, попав под шальное ядро партизан.

Картинка молниеносно сменяется шикарным дворцом Екатерины Великой, и он, Игорь, у ног государыни.

Секунда, и — бац! Тело Игоря в гостях у Устиньи, девушки Средневековой Руси.

Вспышка света в мозгу — и он в пещерах Ледникового периода. На него бросается саблезубый леопард, но спасает самка гоминидов.

Еще миг, вспышка, доля секунды, и он в… мезозое. Огромная сколопендра впрыскивает яд. Дальше сознание уносит его пустоту.

Предпоследним видением мелькают картины Октябрьской революции: Ленин, Троцкий, Калинин. Выстрел «Авроры». Зимний дворец.

И вот, наконец, последние проблески разума: его оболочка у берега озера. Зеленый туман. Орда Чингисхана. Монгол на коне. Подводный монстр глубин. Цапля, лягушки. Барокамера. Всполох сияния. Автомат самописца. Небытие и…

Открытие глаз. Жажда. Слепящий неоновый свет.

— С прибытием! — кто-то трясет его за плечо.

— Игорь! Привет!

Извлекают тело из капсулы. Отключают присоски электродов. Самописец отсчитывает секунды в обратном порядке. Все мелькает как в том детском калейдоскопе. Дают в руки сифон с прохладной водой. Губы пилота с жадностью припадают к живительной влаге. Только теперь, вдоволь напившись, он начинает крутить головой.

Черт побери — знакомый экран, знакомые стены. А вот и лицо. Где-то он его уже видел.

— Привет путешественнику! — склонился над ним Степан Сергеевич, главный руководитель Института технических разработок. — С прибытием, говорю, чертяка такой! Мы тебя искали по всем измерениям.

Игорь сел на кушетке. Обступили вокруг. Много белых халатов. Кто-то сунул в руку чашку горячего кофе. Накинули одеяло на плечи.

— Как самочувствие? — Степан Сергеевич щупал пульс, сверялся с датчиками. — Пока можешь молчать. Приходи в себя. А я расскажу.

Старший научный сотрудник принялся рассказывать, как они всем Институтом ловили его, Игоря-летчика, по разным эпохам. Ловили, но безуспешно. Автоматика барокамеры с самого начала дала непростительный сбой, как это, впрочем, бывало и раньше.

Игорь пил кофе, озирался, приходил в себя и, собственно, слушал.

— Понимаешь? — горячился глава Института. — Мы закинули твой саркофаг, чтобы его автоматика нашла вектор модуляции нашего Александра. Ну, ты помнишь, инженера-конструктора из нашего времени. Ты встречался с ним один раз на Курской дуге — сам рассказывал. По расчетам моих аналитиков, если бы барокамера доставила тебя именно в тот день Курской битвы сорок третьего года, откуда она тебя забрала вместо нашего Саши, то его вектор модуляции должен был притянуться как бы магнитом к твоему вектору. Прошлый раз я тебе объяснял. Помнишь?

Летчик кивнул.

— И вот на тебе! Очередной сбой. Когда твоя барокамера швырнула капсулу времени в восемнадцатый век, наши сотрудники поняли, что она снова пошла гулять по эпохам. Сканировала датчиками обнаружение вектора Саши. Пока все ясно? Я тебе объясняю, почему ты оказался там-то и там-то, вместо Курской дуги.

Игорь вторично кивнул, прижимая к губам чашку с кофе. В глазах прояснилось. Мелькавшие картины эпох покинули мозг. Он начинал кое-что улавливать из рассказа Степана Сергеевича.

— И вот, когда мы обнаружили тебя во временах Наполеона, автоматика капсулы снова дала сбой. Дубликат саркофага, отправленный нами за тобой, чтобы вернуть назад, не успел застать тебя там буквально за секунду, как ты растворился в пустоте. Дублирующий саркофаг успел запечатлеть только твоего француза Мишеля, погибшего в лесу от ядра партизан генерала Платова.

— А дальше? — впервые выдавил из себя старший лейтенант. Стоящие вокруг сотрудники облегченно выдохнули. Разговаривает — значит, все в порядке: кризис переброски прошел.

— Дальше мы гонялись за тобой по всем эпохам. Не успели пересечься в годах правления Екатерины Второй. Барокамера ускользнула от нас, отправившись искать вектор Александра по другим столетиям. Так ты попал в век двенадцатый — век Древней Руси. И в Императорский Рим. Потом тебя швырнуло к неандертальцам в Ледниковый период. Затем вообще к черту на кулички — в мезозойскую эру. Мы тут все обомлели, когда автоматика самописца показала нам, что тебя забросило к самим динозаврам! — хлопнул он по плечу. — Особенно, когда на тебя напала гигантская сколопендра.

— Понимаю. А дальше? Мне показалось, что во времена Революции и последнего перемещения в правление Чингисхана, там был уже не сам я. Там был мой фантом.

— Как хочешь это назови. Раздвоением личности, или просто банальным порталом, скажем… — глава Института лукаво прищурился, — скажем, отлетанием души. Твое тело оставалось в капсуле барокамеры замороженным, а червоточина времени бросала в эпохи твое подсознание. Для обитателей тех эпох ты был недоступен. Невидим. Но сам мог ощущать, видеть все, что там происходило в момент твоей переброски.

Игорь задумался:

— В той Революции, где я побывал, большевиками руководит не Ленин. Великий Октябрь свершил Калинин.

— Все верно. Эволюция пошла другим витком развития. Благодаря Александру, который остался вместо тебя в твоем времени, история сделала скачок в совершенно ином направлении. Но… ты, впрочем, не физик, вряд ли поймешь мои объяснения. Скажу одно, чтобы ты уяснил хотя бы суть. Помнишь зеленый туман над озером, где стоял лагерь Чингисхана? Тебя занесло туда барокамерой.

— Так я вроде как раз сейчас оттуда.

— Вот именно! Нам удалось! Понимаешь! Мы настигли твой саркофаг, когда он уже собирался швырнуть твое тело в какую-то новую эпоху.

— Куда?

— А черт его знает. Самописец показывает, что барокамера могла искать вектор Александра и во времена правления, скажем, Александра Македонского. Или искала бы модуляцию нашего инженера где-нибудь у Ивана Грозного. А может, чем черт не шутит, автоматика сканировала бы эпоху, когда распяли Христа. Она непредсказуема.

Степан Сергеевич поднялся, похлопав вернувшегося путешественника по плечу.

— Но, повторяю, нам удалось, наконец-то, захватить тебя в последнем прыжке барокамеры. Тот зеленый туман — наша последняя разработка Института. Фигурально выражаясь, он позволил нам притянуть магнитом твой саркофаг. Мы успели. Иначе, тебя бы опять швырнуло за горизонты событий — в жерло черной дыры. Теперь дело техники. Ты вернулся хоть и не в свой сорок третий год, но зато к нам назад. А это уже победа.

Игорь откашлялся. Он понял все. Сознание вернулось, а вместе с ним и реальность. Он снова в двадцать первом веке. Снова в стенах той лаборатории, из стен которой его отправляли в свой собственный тысяча девятьсот сорок третий год.

— С этим все ясно, — слабый голос еще выдавал его переброску. — А дальше-то что? Я ведь так по-прежнему и не попал в свое время. Сколько я тут отсутствовал?

— Ровно пять дней. Твой организм истощен. Все пять дней мы носились за тобой по эпохам. Сейчас отдыхай. Два — три дня тебе на восстановление сил.

— А потом?

— Если согласишься, попытаемся заново бросить тебя сквозь пространства в твой год. В разгар событий на Курской дуге.

— И снова автоматика даст сбой? И меня по-прежнему будет швырять по задворкам истории Земли?

— На этот раз мы позаботимся, чтобы автоматика сработала на вектор Александра. За эти пять дней, что тебя не было, моими сотрудниками были разработаны новые методы. Об этом не беспокойся. В этот раз модуляция должна найти Александра.

— И если найдет, я останусь в своем времени, а…

— А барокамера заберет Сашу сюда, — закончил Степан Сергеевич.

Собственно, для Игоря-летчика с этого мига наступили каникулы. Сотрудники Института принялись разбирать барокамеру по винтикам, ища причину столь нелепых сбоев автоматики.

Впереди старшего лейтенанта Мурманской авиации ждали дни отдыха.

Глава 4

1945 год. 7 января.

Берлин.

Скорцени направился к выходу, объявив нам с Борисом:

— Вам снова предстоит встреча с моим шефом. Гиммлером, если быть точным. Готовьтесь к отправке. Завтра на поезд в Берлин.

И вышел в коридор. Подозвал адъютанта. Что-то приказал. Шаги удалились. В комнате остались два автоматчика с писарем.

— Вот же иуда фашистская, — прошипел Борька вслед. — И стоило нам тащиться в этот долбанный Штутгарт, чтобы снова вернуться в Берлин? Только друзей потеряли, — опечалился он, вспомнив Катю с подпольщиком Герхардом.

— О парне молодом не забыл? И Олеге? И Юргане?

— Не забыл. Всех помню. Даже твоего Семена, первого помощника. Того, что погиб при налете «юнкерса». Еще до Павла Даниловича.

Я вскинул брови. Семен действительно был у меня в качестве помощника, прежде чем появился майор Гранин. Я тогда только начинал свою деятельность на русских фронтах, и наш куратор проекта «Красная Заря» Илья Федорович, любезно приставил ко мне добродушного тихого писаря. Потом он погиб под руинами исковерканной машины, в которую угодила авиабомба. Я сам держал его голову у себя на коленях, когда Семен испустил последний вздох. Но Борька? Он-то откуда помнил столь давние события?

— Ты же с ним не встречался. Как можешь помнить? В партизанах же тогда воевал.

— В партизанах, все верно. И тебя как раз с Граниным из плена у немцев вытаскивал. А Семена твоего помню, потому что ты, лишенец, все уши мне тогда прожужжал.

Бросив взгляд на писаря, сидящего у телефона, склонился к уху:

— Зуб даю в натуре! Тот паршивец со шрамом не довезет нас до Берлина. Грохнет по дороге. Может, ну его к едреной фене? Двинем через окно? Город-то в руках повстанцев. Глядишь, и упрячут как в катакомбах подземки. А там и через фронт переправят.

— Ты в своем уме? — шикнул я. — На нас автоматы направлены.

Борька скосил глаза на двух жандармов с характерными бляхами на мундирах. Те невозмутимо держали нас под прицелом. Но перешептываться позволяли.

— Я одному в челюсть, ты другому. Мне бы только гранату в руки. Шарахнем, пока этого Шрама нет, и в окно.

— А писарь? — кивнул я на немца за столом. — Пока ты на охрану навалишься, он выхватит свой парабеллум.

Борька лихорадочно что-то прикидывал. В такие минуты он не был бывшим трактористом колхоза, и чем-то напоминал нашего погибшего Лешку. Очевидно, у него созревал уже план побега. Но сейчас было бессмысленно кидаться на автоматчиков. Весь коридор, да и все здание вокзала кишело нацистами. Перроны густо облеплены уезжающими пассажирами. Сквозь окно слышны свистки, гудение составов, крики солдат и офицеров. Куда бежать?

— Давай, подождем хода событий, — пресек я стремление друга. — Время покажет. А то и нас могут зацепить шальные пули, как твою Катерину.

Борька сник головой:

— Я этому гаду со шрамом еще припомню Катюшу. Бедная девчонка. Влюбилась в меня, а я не смог уберечь.

— Стрелял-то не он. Шальная пуля зацепила, когда ты напал на охрану. Вот и тут при перестрелке может такое случиться. Скажи спасибо, что этот Скорцени не отдал приказ тебя разорвать на части, когда ты грохнул гранатой под лестницей. А мог бы. Что его остановило, как думаешь?

— Да я-то ему нахрена нужен? Им, там в Берлине, нужен ты. А я так — сбоку припеку. Секретный конструктор-то ты.

— А ты у меня в помощниках. Тоже многое знаешь. Поэтому и держат нас в живых.

— Ага. Чтобы пытать в гестапо. Я тебе не Гранин — жевать и глотать документы не буду.

— А есть они, документы? Вся информация у меня в голове.

Перешептываясь и бросая взгляды на охрану, мы ждали, когда вернется Скорцени. Раздался телефонный звонок внутренней связи. Писарь взял трубку. Послушал. Коротко что-то ответил. Кивнул автоматчикам. Нас рывком подняли, не развязав рук.

— Но-но! Па-апрашу! — угрожающе боднул головой Борька в грудь автоматчику. — Не лапать! Я те не девка подзаборная. Хошь по яйцам врежу? Развяжи только руки…

Тот, разумеется, ничего не понял. Выходя в коридор, толкнул прикладом в спину:

— Шнелле!

Спустились на первый этаж. Оказывается, нас держали в правом крыле вокзала. Выходы на пути сообщений оставались в левом крыле. Проводя под прицелом сквозь толпу немцев, охрана рисковала, что кто-нибудь кинется к нам на помощь: не все ведь тут были нацистами. Туда и сюда сновали обычные пассажиры с чемоданами, тюками, узлами домашнего скарба. Можно было, конечно, броситься в толчею обывателей города Штутгарта, но… Что мы, собственно, бы выиграли от этой нелепой затеи? Полегло бы немало людей, если бы по нам открыли огонь. Я видел, что и Борька понимал это. Поэтому оба шли под прицелом, покорно понурив головы.

Встретил Скорцени. Усадили в машину. Вероятно, он успел договориться с властями, и нас повезли на аэродром. Значит, поезд в качестве средства передвижения отпадал. Полетим в Берлин самолетом.

Ровно пятьдесят две минуты спустя, нас уже грузили в салон самолета. О том, что это был вспомогательный аэродром, я не знал. Как не знал и того, что Скорцени уже побывал на одной взлетной полосе, едва не погибнув от рук подпольщиков.

— Приятного полета! — поздравил он, когда нас, как мешки с цементом, кинули на сиденья.

Однако, как выяснилось, и в этот раз оберштурмбанфюреру не суждено было улететь самолетом. Как только загудели пропеллеры и к нам подсели по бокам два автоматчика, снаружи грохнуло взрывом. В кабине пилотов послышался сдавленный крик. Пулеметная очередь резанула по обшивке фюзеляжа. Р-РА-АЗ! — и стекло кабины разлетелось в куски. Мы с Борькой повалились под сиденья, прямо так, со связанными руками. Скорцени мигом оценил обстановку.

— Сидеть! — рявкнул по-русски. Бросился к открывшемуся люку — самолет только набирал обороты пропеллеров. Секунда, две, три — и повторная пулеметная очередь прошила корпус. Разлетелся вдребезги иллюминатор. Один из охранников схватился за плечо, отчаянно ругаясь по-немецки.

— На выход! — рванул на себя Борьку Скорцени. — И вы, — это уже мне, — быстро! За мной!

Кувыркаясь в полете, я едва не врезался затылком в люк. Скатился по трапу. Кругом громыхало, свистело, взрывалось. Повстанцы и тут нанесли удар по вспомогательному аэродрому. Навряд ли это касалось нас лично. Просто подполье города Штутгарта стремилось завоевать все больше территорий — наши особы тут были лишними. Никто не знал, где находится в данный момент секретный советский конструктор с его ближайшим помощником.

Как втолкнули в машину, как, визжа тормозами, она рванулась вперед, я не помню. Близким разрывом гранаты мне заложило уши. БА-ААМ! Застлало глаза. Помутилось в рассудке. Помню, что Борька радостно орал на заднем сиденье, когда машина, виляя, уносилась прочь с взлетной полосы. Сидящий на переднем сиденье Скорцени, пару раз выстрелил в окно. По бокам от нас втиснулись как всегда автоматчики. Вылет самолетом в Берлин потерпел полный крах. Нас снова возвращали на железнодорожный вокзал.

— Хрена вам в жопу! — орал радостно Борька под грохоты взрывов, когда машина покидала поле боя. — Получайте, собаки! Скоро ваш Штутгарт возьмут наши войска!

Как потом оказалось, эта запасная взлетная полоса тоже перешла в руки подполья. И вот черт! Если б я знал тогда, что именно в этой группе повстанцев есть стационарный передатчик, через который можно было связаться со штабом армии русского фронта. Если бы знал! Именно в этой группе был когда-то Скорцени, беседуя с их главарем, когда обер-диверсанта взяли в плен вместе с погибшим затем пилотом. По сути, он и сам не узнал, кто атаковал их аэродром.

И вот, таким образом, нас снова вернули к перронам вокзала. Я отделался глухотой и встряской. Борька, как ни в чем не бывало, продолжал скалиться в физиономии жандармов. Как только прибыли, Скорцени послал адъютанта к начальнику станции. Приказ был решительным: срочно подать на рельсы состав до Берлина. По всем репродукторам шла информация, что уже половина города в руках подполья. Скоро сюда войдут союзные войска. Вещала пропаганда честных жителей Германии:

«Вступайте в наши ряды! Дадим отпор нацистской власти! Кто патриот великой нации, беритесь за оружие! Гоните фашистскую сволочь прочь с наших земель. Штутгарт в наших руках!», и так далее.

— Хана немчурам, срать не будут! — склабился мой помощник прямо в физиономии автоматчикам. — Хари ваши ужасные, в натуре! Что? Обделались? Погодите, скоро и наши войска надерут вам задницы!

На вокзале царил полный хаос. Жены нацистских чиновников, толкаясь и вереща, спешно занимали места в соседних вагонах. Гудок-второй паровоза, и состав уже тронулся. За ним следующий. И еще. И еще. Все поезда отправлялись в режиме аврала только в одном направлении — подальше от Штутгарта. Сюда не прибывал ни один — все стремились покинуть. В неразберихе шипения пара, гула и криков, среди вещающих репродукторов и плача детей, среди лая домашних собак и криков солдат, угадывалась настоящая паника.

Что потом?

А потом нас заперли в одном из купе. У дверей застыла охрана. Сам оберштурмбаннфюрер постоянно куда-то отлучался. Ему приготовили купе рядом с нашим.

— Поедем с комфортом! — вытянулся на нижней полке мой друг. — Слушай, Саня, ты можешь зубами развязать мне узел? Руки онемели, мать их в жопу, этих жандармов!

— У меня тоже самое, — печально констатировал я.

С момента бегства с аэродрома, нам ни разу не предложили их развязать. Дали только напиться.

— Прибудет эта наглая харя со шрамом, непременно плюну ему в рожу! — мечтательно покосился Борька в окно.

За стеклом продолжалась крайняя суматоха. Тащили узлы. Катили тележки. Гудки локомотивов довершали всю неразбериху, царившую на вокзале. Группа эсэсовцев оцепила какой-то вагон.

— Глянь-ка, лишенец, — указал Борька подбородком в сторону загадочного состава. Указал бы рукой, да они были связаны. Я уже пытался зубами развязать узел: как и у него, ничего путного из этой затеи не вышло. Веревки были намертво закручены особым способом, известным только в гестапо. — Глянь, говорю! Неужели такой ценный груз в этом вагоне — столько эсэсовцев его охраняют?

Я глянул в окно. Действительно странно. В этот состав можно было впихнуть человек пятьдесят пассажиров. Они-то, впрочем, и наседали всем скопом на группу охраны, особенно женщины. Но оцепление не пропускало голосящих дам.

— Золото? Картины? Бриллианты? — начал перечислять Борька. — С этих нацистов станется. Как только тикать без задних ног, сразу норовят вывезти все сокровища.

Ни я, ни, тем более он, тогда мы не знали, что в этом вагоне везли золотые слитки Имперского банка. Как потом станет известно, весь золотой запас этого состава попадет в руки союзников. Но это будет тогда, когда советские войска уже войдут в город. А пока…

Пока наш состав, дернувшись, издав гудок отправления, стал под стук колес набирать скорость. Мы тронулись.

— Куда едем, как примут, сколько дадут по зубам — черт его знает. А если к Гиммлеру? Тот сразу сдаст нас в подвалы. Припомнит побег, когда мы скрывались в подземке. — Борька вздохнул, ерзая на сиденье, пытаясь освободиться от пут. — Эх! Гранату бы мне, я бы им показал, как советский солдат может драть задницы фашистскому рейху!

— Давай дождемся, когда поезд выйдет из черты города. Куда-нибудь в чистое поле.

— И что? Руки-то связаны, едрит их в душу!

Дверь купе была приоткрыта, мы видели дула автоматов, но сами охранники были вне поля зрения.

— Рвануть автомат на себя? — прикидывал Борька.

— Чем? Зубами?

— Вот черт! Забываю о руках.

Как бы в ответ его стенаньям внутрь вошел Скорцени. Поезд стал набирать ход. За окнами промелькнули последние склады пакгаузов. Через полчаса состав выйдет на прямой маршрут к Берлину.

— Ну, как? Обустроились?

Сел напротив, закинул ногу на ногу. Уже успел дочиста выбриться, сменить гражданскую одежду на мундир с железным крестом.

— Сейчас поужинаем. Принесут сюда.

— Вы бы руки нам развязали, — скосил я взгляд на его парабеллум в кобуре. — Все равно весь поезд напичкан эсэсовцами.

— Вы правы, — закурил сигарету, щелкнув портсигаром. — Бежать вам некуда. Тамбуры закрыты. Вокруг поля да снега. И территория, заметьте, наша, не повстанцев.

— Так развяжи руки, ирод! — вспылил мой неугомонный напарник.

— Я еще не забыл, как ты взорвал гранату под лестницей, — напомнил хозяин вагона. — Если дашь честное слово советского солдата, что не будешь бросаться на охранников, так и быть, развяжу.

— А вот хрен тебе в жопу, ублюдок со шрамом! Советский солдат никогда не даст честного слова какому-то лизоблюду Гитлера.

— Борь! Прекрати! — осадил я его. — Что будет плохого, если нам развяжут узлы? Руки-то затекли… — и незаметно от Скорцени мигнул глазом.

Напарник все понял. Принял к сведению. Притворился обиженным. Повернулся спиной к оберштурмбанфюреру.

— Ладно. Валяй. Даю честное слово.

Сам Скорцени не стал возиться с узлами. Приказал автоматчику разрезать ножом. Спустя пять минут долгих усилий, мы сидели за столом, потирая онемевшие руки. Внесли три подноса. Поезд покачивало. Уютный перестук колес уносил нас прочь от города Штутгарта. Но тем самым, неуклонно и неумолимо приближал к столице третьего рейха.

Потерев запястья, Борька накинулся на еду.

— Ох, бля-я… етит тебя в душу, как же я проголодался! Наседай, Саня, наедимся от пуза. А то потом в Берлине будут кормить баландой.

Принесшие подносы члены обслуги поезда, застыли в дверях. Русская речь показалась им как гром среди ясного неба. Скорцени отпустил их взглядом, как бы говоря: «Все в порядке. Это русские пленники».

Откупорил бутылку трофейного коньяка. Разлил по стаканам с подставками. Поезд качало. На столе вареная курица, запеченный картофель, сыр, сардины в банке. И наши родные русские огурцы. Борька первым делом саданул полстакана, закусив огурцом.

— С прошлого года не пил. А ты, хрен со шрамом, умеешь завязывать знакомства.

Скорцени ничуть не обиделся. Протянул портсигар. А я прикинул в уме: сегодня седьмое января. Уже, считай, на исходе. Последний раз алкоголь мы пили первого — на Новый год, еще там, в катакомбах подземки. Господи! — пронеслось в мозгу, — как давно это было! Всего неделя прошла, а сколько событий промчалось. Побег из госпиталя. Берлин, Штутгарт, и теперь снова Берлин. Погони, укрытия, связь по приемнику. Записка в мусорном баке. Слежка. Атака жандармов в подземке. Смерть товарищей. Бегство в поезде. Столкновение на вокзале, где остались убитыми Герхард и Катя. И вот, опять поезд.

— Закусывайте, Александр, — прервал мои мысли Скорцени. — Всю ночь коротать нам в этом вагоне. По душам побеседуем. А там уж простите — передам вас в руки моего шефа.

— Гиммлера, что ли? — переспросил с набитым ртом мой товарищ, уплетая горячую курицу.

— Может, и Бормана.

— А Гитлер ваш где? Утек, мать его? В Антарктиду?

Скорцени вскинул брови. Нахмурился.

— Откуда такая информация?

Надо было воздать ему честь: по-русски диверсант говорил безупречно. Лучше нас с Борькой. Можно было подумать при первом знакомстве, что этот незнакомец со шрамом имеет русские корни в пяти поколениях.

Я бросил быстрый взгляд на своего откровенного друга. Борька осекся, поняв, что сморозил глупость. Проговорился, черт побери! Тут же собрался, проглотил мясо, запил минералкой. Поправил себя:

— А куда ему еще бежать? Везде поймают. Только во льдах Антарктиды и прятаться.

Я краем глаза наблюдал за нацистом. Поверил? Навряд ли. Но принял за шутку.

— Я не о том, где он может быть. А о том, что тебе вообще каким-то образом известно, что фюрер покинул Берлин.

— Не покинул, а позорно бежал, бросив свой рейх. Чего тут удивительного?

Теперь Борька вынужден был врать напропалую:

— В подземке у нас был приемник. «Телефункен» — я даже название запомнил. Так вот, по нему, мы слушали радиоэфиры союзников. Там сплошь и рядом о твоем Гитлере.

— И что? Вся информация сводилась, что он в Антарктиде?

— Да кто как говорил, — отмахнулся Борька, умеющий врать с три короба. Теперь он сел на свой любимый конек. — Англичане, к примеру, полагают, что твой хозяин в Аргентине. Американцы, что где-то в Африке. Французы — те называют какой-то м-мм… Сенегал, что ли? — при этом он бросил взгляд на меня. Дескать, правильно ли все говорит? Я прикрыл глаза, отпивая глоток коньяка. Борька воодушевился. — А Антарктиду я сам придумал. Рассудил так: если твой фюрер с усиками и челкой появится где-то в известном всем месте, его тут же узнают. Сколько он евреев погубил в лагерях? Помяни мое слово, германец, за ним будут охотиться разведки всего мира.

Борька бросил взгляд на меня, как бы ожидая подтверждения. Я молчал. Ведь именно от меня он узнал, что будет происходить после Победы. Ему и майору Гранину, а также всему Конструкторскому Бюро в лице Ильи Федоровича, Королева, Яковлева, Ильюшина, я рассказывал, например, о том же Нюрнбергском процессе. Делился по вечерам после работы всем тем, что сам знал из интернета. Вот Борька и вспомнил, как я ему рассказывал, что за верхушкой нацистов после войны будут охотиться разведки МИ-5, Интерпол, Моссад, ЦРУ, КГБ…

От Скорцени не скрылось, как Борька бросил взгляд на меня. Он уже давно уяснил для себя, что я и есть тот секретный конструктор, что внедряет на русских фронтах разработки новейших технологий. Технологий из будущего.

Что делать? Я приготовился к худшему. Сейчас все вопросы будут обращены ко мне.

Что, собственно, и последовало. Прищурив взгляд, отчего шрам стал еще отвратительней, Скорцени задал первый вопрос…