Военный инженер товарища Сталина 2

Глава 1

1944 год.

Декабрь. Предновогодние дни.

Германия.

Нас с Борькой проводили в немецкую избу — если так можно по-свойски назвать тот двор, куда подкатила машина. Два сарая, колодец, гараж, сеновал. Корова, гуси. Молочный сепаратор. Хозяин — крестьянский бюргер-немец. Сняв с лиц мешки, толкнули к крыльцу. Я зажмурился от ударившего в глаза света. Борька с издевкой плюнул под ноги.

— Не харкаться, болван. Ты не в России! — ударил прикладом в спину старший спецназовец. Камуфляж его маскхалата распахнулся, открыв на плечах погоны советского капитана.

— Какой ты нахрен советский? — процедил Борька, морщась от боли в лопатке. — Такой же советский, как мой пес в конуре. Но тот хоть гавкает по-русски! — и хохотнул сквозь зубы.

— Молчать, паскуда!

— Коммунистен? — вышел на крыльцо тощий эсэсовец с зигзагами молний в петлицах.

Кто-то из начальства, — мелькнуло в мозгу. — Снова у немцев в плену? Как тогда у Бремера, когда Павел Данилович Гранин разжевал-проглотил документы? Помнится, Борька в то время спас нас с майором, нагрянул с партизанами в логово Бромера.

А здесь? Кто в этот раз? Тогда нас с майором не знали. Схватили просто наудачу, когда мы спрятали парашюты после крушения самолета, войдя в село за продуктами. А теперь что? Атака диверсионной группой в лесу была запланированной? Именно меня и искали? Стало известно, что нас с Борькой повезут в штаб фронта именно той дорогой, через лес? Засели в ловушке?

Вопросы мысленно сыпались как крупа в решето. Вопросы-вопросы-вопросы. Выходит, обо мне уже знают на «той стороне»? Когда нападали, капитан бросил сквозь грохот пуль: «Мы знаем, кто вы такие! Вон тот, второй — инженер». Значит, что? Атака была целенаправленной. В нацистской разведке уже доложили: «У русских на фронте действует какой-то неведомый нам разработчик-конструктор. Внедряет в войска технологию грядущего века…»

Или что-то подобное.

— Хальт! — взвился в фальцете тощий эсэсовец. — Ви есть… Александер? — с ударение на «е», ткнул в меня пальцем.

Ну, вот и приплыли! А имя-то знает откуда?

— Не, — тут же встрял Борька. — Александер это я, — передразнил, путая немца в догадках. Взял вину на себя. — А того Борисом зовут, — ткнул в меня пальцем. — Я тот, кто вам нужен. А он просто телохранитель. Охранник, значит, по-вашему.

— Мой верить ему? — обратился эсэсовец к старшему группы.

— Никак нет, герр Шуман! Намеренно сбивают с толку.

Хм-м… Шуман, — проскользнуло в мозгу. — Как у евреев фамилия. Знавал я одного Шумана из Википедии — у себя, в своем времени. Один из известнейших композиторов эпохи романтизма. Кстати, тоже из немцев. Уж не потомок ли этот нацист своему знаменитому земляку?

— Яволь, — стегнул тот по сапогу кожаной плеткой. В глазу сверкнул одинокий монокль. — Вы тут шутить? — указал на Бориса. — Мы знать, кто вы есть кто.

— Что прикажете делать? — вытянулся в струнку мнимый капитан спецназа. — Водитель сгорел вместе с машиной. Эти русские твари подорвали ее.

— Корошо, — искажая русский язык, обернулся эсэсовец внутрь избы. Оттуда вышла дама лет тридцати, заправляя домашний халат под немецкой шинелью. Лицо опухшее после ночной попойки. Помада расплылась по губам. Перегар дошел своим запахом до меня. Подстилка, все ясно.

— Кого поймал, Отто? — мурлыкнула в ухо.

Начальник осклабился. Развернул, шутливо поддал коленом под зад. Негоже женским глазам с перепоя разглядывать пленников. Надулась. Шагнула в избу. Донеслось бульканье: хлебала рассол с дикого похмелья.

— Куда их? — по-прежнему ожидая команды, спросил завербованный капитан.

— Этот, — ткнул на меня тот, что в монокле, — ко мне допросить.

— Меня допросить! — взвился Борька. — Меня! Это я нужен вам, а не тот.

Немец только зевнул. Развернулся. Бросил в последний миг:

— А второй в карцер.

Толкая меня в избу, мнимый капитан отдал указания по-немецки. Двое из группы скрутили Бориса. Повлекли к каменному колодцу. У меня зашлось кровью сердце. А если утопят? Там, в колодце, вода! Мерзлая до одури! Неужели конец?

— Держись там, Саня! — заорал Борька. Скрывать инкогнито теперь не имело смысла. Нас разоблачили еще до того, как связали. — Держись! За меня не горюй. Вытерплю!

У меня накатилась слеза. Проклиная в душе, что выехали так беспечно к штабу фронта, я теперь четко осознал: где-то в нашем КБ завелась крыса. Рядом с куратором. Кто-то из близких к проекту «Красная Заря». Да-да. Именно такое название — «Красная Заря» — теперь носил наш проект, уже окончательно. Его утвердили на совещании Ильи Федоровича. Голосовали Королёв, Ильюшин, Яковлев, Павел Данилович Гранин, генерал Костиков и, собственно, я. Власику передали на утверждение. Отныне сталинский план «Красная Заря» получил статус официального курса на Берлин.

— Ра-асцвета-али яблони и груши! — вопил Борька, подталкиваемый сзади прикладами. — Эх, гранату бы на вас, сволочи!

Потом меня втолкнули в прихожую. Голос Борьки затих — хлопнули дверью. В нос ударил сразу запах спиртного. Девица в халате валялась в спальне на взбитой перине: из коридора мне были видны её голые ноги.

— Подвести, ком шнель, сюда! — указал к столу немец.

Сам плюхнулся в кресло, я остался стоять.

Забренчал телефон. Меня обступили с боков два охранника. Немец что-то прощебетал на своем птичьем языке. Бросил трубку. Скосил взгляд на пышную фрау. Та уже одевалась.

Сейчас нагрянет кто-то посолиднее, — промелькнуло у меня в голове. — Из начальства!

Накинув тулуп, девица спешно исчезла. Хлопнула дверь. Дунуло холодом. Как там Борька в колодце? Этот немец сказал, что там карцер какой-то. Пусть бы каменный мешок, лишь бы не лед, не вода.

Обвел взглядом комнату. Странное дело, — мелькнуло вторично, — уже третий раз в плену. Именно третий, если считать тот первый раз, когда меня таскали свои же советские особисты. Тогда был еще жив Алексей, замученный позже в гестапо. Второй раз у Бромера — тогда с майором Граниным Павлом Даниловичем. Сейчас у какого-то Шумана.

К крыльцу подкатила машина. Два охранника вытянули руки по швам. Герр Шуман освободил кресло с почтительностью. Из двора донеслись голоса: переодетый агент-капитан докладывал что-то начальству. Проскользнуло мое имя.

Ну вот. Началось, — поздравил я себя мысленно. — Теперь жди неприятностей.

— Хайль Гитлер! — вскинул в приветствии жестом герр Шуман.

Вошел грузный полковник СС. Я уже научился различать их немецкие звания — во всяком случае, передо мной возник кто-то из высшего начальства. Шуман принял стойку смирно. Вошедший стряхнул иней. Понюхал перегар комнаты. Сморщился. Что-то гаркнул, отчего Шуман еще больше превратился в вытянутый столб. Прошел мимо меня. Бросил фуражку на стол. И на ломанном русском сразу приступил:

— Кто ви есть, мы знать. Нам доложить. Ви есть тот конструктор, что мы искать по всем полкам, дивизий, армий. Наш разведка уже разыскать вас. И теперь ви в наш рука.

Слово «ви» произносилось им совсем как у Сталина: с протянутым «ви-ии».

Я предпочел отмолчаться. Полковник, гневно взглянув на Шумана, уселся в кресло. Сложил локти на груди. Блеснул железный крест. Жестом показал на стакан. Нацист ретировался в кухню, вернувшись с графином воды. Подскочил, плеснул. Полковник выпил залпом. У меня засвербило в носу. Отчаянно хотелось вмазать обоим в харю, но не давали связанные руки.

— Вас везти… хм-м… в Берлин! — изрек душевно начальник. — И твой охранник тоже.

Вот те раз! — опешил я, тем не менее, радуясь за Борьку. Значит, Берлин! Значит, оба будем живы. Главное, Борьку не сгноят в колодце. Но что потом в Берлине? Пытки, как нашего Лешку? Гестапо, камеры, истязания? Впрочем, советские части уже на подступах.

А нам от этого легче? — спросил я себя. — Хватит и часа, чтобы сделать из нас мясной фарш.

А немец все продолжал:

— Вас садить в самолет. Лететь до Берлин. Там вас допрашивать. Мы знать, что ви-и связан со Сталин. Знать, кто есть Власик.

У меня сжалось в груди. Ну, конечно же! Абвер! Люди Канариса уже имели досье на меня. И на Гранина, и на Борьку, а то и на Илью Федоровича.

Что делать? Как связаться с нашим КБ? Без меня, конечно, производство внедрения не остановится — уже все налажено. Но, кто его знает, что сможет гестапо выудить из моего слабого организма человека двадцать первого века при пытках? Я не привык к физической боли. Я простой инженер технических разработок своего времени. Не больше того.

— Вас встретят в Берлин. Ви есть русский конструктор. Будете работать на великий Германия. Арбайтен! Вас кормить, одевать.

И хитро прищурился, погрозив толстым пальцем с перстнем СС:

— Вы есть подчиняться. А нихт — мы вас в, хм-м… как там по-русишь? В концелаги-ирь.

Запнулся от трудного слова. Поправил.

Сердце обрушилось вниз. Так и знал. Ищут ли нас? Нашли ли машину в лесу? Сумел Илья Федорович организовать спасательную команду по нашим следам?

И тотчас оборвал себя:

Какие нахрен следы? Нас везли на машине вглубь оккупированной территории. Чтобы провести спасательную операцию, здесь необходима дивизия — не меньше. Изломанная линия фронта углублялась как раз в это селение. И успеют ли? Даже если отыщут следы, каким макаром исполнят задачу? Близится ночь, а утром нас уже самолетом в Берлин.

И как бы в подтверждение моим домыслам, снаружи участилась канонада.

Ба-ам! Ба-ам! — грохотали снаряды «Катюш». Я узнал их по характерным звукам своих разработок. Генерал Костиков усовершенствовал мощность зарядов, опираясь на мои знания. А Сергей Павлович Королёв придал им еще большую траекторию. Тем самым, сейчас «Катюши», и без того грозные для врага, стали просто для них губительны.

Закачалась занавеска. Особенной силы залп поднял все село на ноги. Герр Шуман не смел двинуться с места, провожая полковника завистливым взглядом. Тот сразу прервал свой фонтан красноречия при первых бомбежках. Засуетился. Поспешил к машине. Крикнул на ходу:

— Ви есть ехать со мной!

Исчез в кабине.

— Давай, русская сволочь! Пошел! — толкнул меня старший диверсант прикладом. — Эх, пощастило тебе. В Берлин попадешь.

— Ты тоже, — огрызнулся я. — Только в гробу.

Ба-ац! — удар в зубы был для меня неожиданным. Кулак взметнулся как молния. Врезался в челюсть. Меня пошатнуло.

— Это тебе за моих сослуживцев, — испепелил взглядом «не наш» капитан.

Второй удар, уже под ребра: Ба-ац! — грудная клетка вмялась, словно губка в воду. Перехватило дыхание. Сложило пополам как книжку. Отчаянно захотелось вырвать.

— А это тебе за вашу брехню. И за гроб до Берлина.

Скосил взгляд на полковника. Отступил, хлопнув в плечо. Полковник не заметил, спешно кутаясь в шинель. Герр Шуман провожал на крыльце, прислушиваясь к канонаде. Она приближалась.

— Хальт! — истошно крикнул полковник.

Из колодца извлекли Борьку. Сухого. Тут не до шуток. Действительно подняли цепным колодезным воротом на узкой площадке вместо ведра. Заслышав гул канонады реактивных снарядов, он продолжал орать песню:

— Вы-ходи-ила на берег Катюша! На-а высо-окий берег на крутой!

Получалось даже весело. Немцы вжимали головы в плечи от взрывов, а мой отважный помощник горланил во всю мощь:

— Вы-ыходила, песню заводи-ила…

Два диверсанта подвели к своему лже-капитану. Тот всадил в зубы Борьке таким же макаром, как и мне секунду назад.

— На прощание вам, товарищи бойцы советской армии, — осклабился хищной улыбкой. — Надеюсь встретить вас в победоносном Берлине. Если зубы останутся целы — продолжим знакомство, — и почесал внушительно кулак.

Борька сплюнул кровавой слюной. Отрезал распухшим ртом:

— С удовольствием, сволочь. Только Берлин будет наш, а не немцев.

На том и распрощались. Я настолько был рад видеть Борьку сухим, что сразу спросил под гул канонады:

— И как там, в колодце?

— Сухо как в танке, — хохотнул мой помощник. — Не поверишь, лишенец! Они его приспособили под каземат. Воду выкачали, а внутри держали особо опасных пленников. Меня подвесили на какой-то лебедке. Сверху дыра неба, внизу крысы и кости.

— Кости?

— Ага. Человеческие.

— Ты хочешь сказать…

— Ну, ты веселый интересный! — хохотнул он. — Конечно, хочу сказать, что там могли быть и мои останки. Еслиб не этот полковник. А куда нас потом?

Я поднял со значением палец:

— В Берлин, братец мой.

Отважный боец выкатил глаза.

— Да ну! Куда, мать их в душу?

— В Берлин, Боря. В столицу третьего рейха.

Состояние бойца можно было смело назвать столбняком. Замер. Присвистнул. В раздумьях, пока заводилась спешно машина, изрек:

— Так вот каким мы маневром приблизимся к нашей с Лёшкой мечте. Он тоже всегда хотел прийти первым в Берлин.

При упоминании Лёшки у меня тоскливо заныло в груди. Тошнота от удара кулаком еще не прошла, теперь накрыла печаль.

— Да, — согласился я, вспомнив добродушного Лёшку — первого моего друга на Курской дуге, кто извлек из воронки. — Он хотел быть первым в Берлине.

— А теперь будем мы! — восторженно изрек Борька. — Считай, Лёшка с нами!

А я в этот миг подумал: по сути, мы правы. Сейчас мы вдвоем — первые русские, кто войдет в Берлин. Не со знаменем, разумеется, а в качестве пленников… Но, говоря откровенно, и это цепляло за душу. Безусловно, цепляло. Я — и в Берлине? Да ну его нафиг! Могло ли мое воображение еще месяц назад рисовать такую картину? Где я, а где столица третьего рейха? Где я простой инженер двадцать первого века, и где логово нацистской Германии? Где мой институт, и где рейхсканцелярия?

Мысли оборвали, наглым образом втолкнув во вторую машину. Первая, с полковником, уже рвала колесами мерзлую землю. По бокам втиснулись два автоматчика. Руки были связаны у нас за спиной. Следом покатил броневик. Охрана внутри. Курс — на юго-запад.

Так бы и закончилось наше пленение Шуманом, если бы не последний штрих в этом селе.

Когда пихали в машину, я повернул голову в направлении взрывов. Канонада усилилась. Заряды «Катюш» моих разработок мощно бомбили локацию немцев. Им слабо отвечали какие-то пушки. И вот, бросив взгляд в небо, я вдруг отчего-то прищурился. Всмотрелся пристальнее — жаль, не хватало бинокля. Не поверил глазам. Поморгал. Всмотрелся еще. И…

О, чудо!

Радость взорвала рассудок. Я просто обомлел от счастья. Толкнул Борьку в бок. Автоматчики по бокам смотрели в стекла машины.

— Гляди в небо, Борька! — шепнул на ухабе, когда машину дернуло в яме. — Смотри!

Мы пригнули головы. Из нацистов в небо никто не глядел. А мы уже видели! При каждой остановке смотрели!

И было на что.

Два крохотных дрона моей разработки сопровождали кортеж с высоты двух десятков метров. Если бы я не знал, что искать, попросту бы не заметил два крошечных аппарата. Они парили в воздухе, сопровождая машины. Дроны-разведчики. Не с боевыми зарядами. Вместо них были вмонтированы камеры слежения. Я ведь сам, до последнего винтика, разрабатывал каждую конструкцию. Я, Королёв, Ильюшин, Яковлев. Павел Данилович Гранин вносил чертежи в папки. Илья Федорович курировал весь проект «Красная Заря». Я знал каждую мелочь. По моим чертежам их внедряли в войска. И вот я впервые увидел летучих разведчиков у нас над кортежем. О, чудо! — воскликнул я мысленно. Мои разработки в небе нацистов! Ну, да. Чего удивительного? Их десятки и сотни летят на Берлин. Однако, в душе потеплело — я первый раз увидел их в настоящей работе. Моё детище! Мой личный вклад в Победу! Досрочную Победу, надо заметить!

И Борька при каждом ухабе восхищенно отыскивал их глазами в небе. Подмигнув мне, склонившись от крена машины, прошептал в ухо:

— Ну, ты и веселый интересный! Гляди-ка — скоро они передадут наши координаты.

Что верно, то верно. Если квадрокоптеры засекли нас, то их сейчас ведет джойстиком наученный мной оператор. Ведет радиоволнами из нашего КБ. Из нашего штаба. И там уже знают, кто находится в этих машинах. Знают, что в них везут нас. Другой вопрос — куда везут? Ни Илья Федорович, ни Власик, ни, разумеется, Сталин — никто не знает конечную цель нашего с Борькой пленения. Увидят по камерам записи, что везут вглубь территории. Но куда? Вот это как раз представлялось проблемой.

Уже порядочно стемнело, когда кортеж двух машин и броневика охраны замер в отдаленном селении. Постепенно, по мере езды, канонада оставалась у нас за спинами, и тут было тихо. Относительно тихо, если быть точным.

— Хальт! — отдуваясь, вылез из передней машины полковник. Потом сразу нам:

— Ви есть теперь под защита великий Германия. Вас накормить. Потом спать. Утром есть самолетом в Берлин.

И, отдав указания, прошествовал в дальнюю избу. В темноте показалось, селение гораздо больше того, где остался герр Шуман. И, как бы, не город?

Впрочем, узнать можно утром.

— А ничего прокатились! — залихватски подмигнул Борька. — А? Лишенец? И узнали, что нас ищут, — намекнул он на дроны. Аппараты, очевидно, отозвали назад. Больше мы их не видели.

Спустя минут десять нам развязали руки. Бежать тут было некуда. Кругом стояли колонны немецких машин. Двигались отступающие войска. Кипела работа по минированию полей и мостов через реки. Мы оказались в самой гуще отступающих войск. Отсюда, с аэродрома, нам утром предстоял вылет в сердце нацистского рейха. В его великий город Берлин.

Глава 2

1944 год.

Декабрь месяц.

Антарктида.

Скорцени подмечал все, что входило в сферу его деятельности. Великий фюрер прибыл на ледяной континент инкогнито, и обер-диверсанту рейха требовались все усилия, чтобы Гитлера знали здесь под именем Густава Фридриха Кролля. Именно так теперь величали главу нацистской Германии. Об этом знали три человека во всем подземном Новом Берлине: фон Риттен, Скорцени и комендант Базы-211 — не считая, разумеется, прислуги и охраны самого фюрера.

Скорцени подмечал каждую мелочь. Производил проверки штата обслуги. Ограничивал территорию, где мнимый герр Кролль мог дышать ледяным воздухом подземных тоннелей, не выходя пока на поверхность. Там были сплошные снега, разломы торосов и одинокие льдины вершин Антарктиды. Ева Браун изъявляла желание бросить взгляд на пингвинов, но Скорцени отговорил ее на первых порах. Необходимо было хотя бы полгода соблюдать строжайшую тайну. Её супруга ищет полмира. Ищут союзники, ищут русские, ищут евреи.

— Не имеет смыслы выходить на поверхность, — отговаривал Скорцени молодую женщину, ставшую супругой «наци номер один». — Пингвинов я вам покажу и здесь, под землей. В прорытых колодцах, в амфитеатрах ледяных пещер, здесь созданы оазисы с дикой растительностью. Собраны звери со всех континентов. Будем считать, фрау Кролль, что во льдах Антарктиды создан некий Инкубатор всего живого на Земле. Семена и растения, споры грибов и лишайников, всех тварей по паре, как в библейском ковчеге.

— А что, есть и жирафы? — наивно изумлялась глазами новоявленная фрау Кролль. — И страусы из Африки? И обезьяны?

— Из Африки пока нет, — парировал обер-диверсант. — Нет и слонов с жирафами. Они попросту бы не влезли в трюмы подлодок. Но коллекции пополняются с каждым прибывшим караваном. Специальными платформами сюда скоро будут доставлены и носороги, и слоны, и другие крупные звери. А пингвинов я могу вам показать хоть сейчас.

Прогуливаясь среди верфей подземных бурильных колодцев и шахт, под личной охраной фюрера, Скорцени проводил экскурс супруге Кролль под толщами льдов.

А посмотреть было на что…

— Где-то тут подо льдами присутствуют фермы, верфи, ангары, заводы, — разъяснял он, ведя под руку. — Продукты производятся уже автономно, плюс доставляются подлодками из Латинской Америки, Южной Родезии. Из оккупированной Чехословакии, когда база только строилась, сюда доставлялся уран, из Норвегии тяжёлая вода, из Сенегала компоненты распада атомной реакции. На заводах Пенемюнде изготовлялись части к летающим дискам, а на подземном заводе Дора производились агрегаты для бурения льдов. Всё это вывозилось затем субмаринами — целыми караванами — вместе с молодыми людьми обоего пола, для развития будущего генофонда четвёртого рейха. Под нами находятся целые подземные аэродромы с самолётами мессершмитт-115, реактивными Ме-262 и фокке-вульфами.

По словам Отто Скорцени сюда прилетала любимица фюрера, пилот Ханна Райч.

— Я знаю её, — морщилась бывшая Ева Браун, а ныне фрау Кролль. — Рыжая бестия, как у нас прозвали столь опромечтивую женщину.

Скорцени прятал улыбку. Проводил экскурсию дальше.

К 1942-му году, по словам обер-диверсанта, здесь, на Земле Уилкса, и на противоположном побережье Тихого океана, на Земле Элсуэрта, работало уже около десяти тысяч человек, меняясь и потом тайно истребляясь гестапо. Узники концлагерей после завершенной части работ расстреливались прямо здесь, благо, что хоронить просто не было необходимости. В вечных льдах находили расщелины и сбрасывали замёрзшие трупы внутрь. Сюда в Антарктиду, как он уже говорил, шли караваны с едой, одеждой, техникой, семенами для оазисов, скотом и консервированными овощами. Это два года назад. Позже здесь возвели под землёй птицефабрики, фермы, оранжереи. Назад в Германию отправлялись полезные ископаемые.

— Пять тысяч квадратных километров оазисов с плодородной почвой! Мы кормим сами себя. Постоянных жителей сейчас около двух тысяч. Физики-ядерщики, ракетостроители, химики, биологи.

К 43-му году, по его словам, в карстовых пещерах было завершено строительство верфи для налаживания выпуска субмарин. Отныне полярные нацисты не зависели от Большой Земли и Европы в целом. Они могли штамповать свои подлодки здесь, подо льдами, вдалеке от всей цивилизации. Во льдах расположились девять научно-исследовательских предприятий наподобие комплексов в Пенемюнде, которые занимались разработкой летающих дисков.

— Летающих дисков? А что это такое? — интересовалась Ева.

— Если мне будет дозволено вашим супругом, герром Густавом Фридрихом, я поясню. А пока это секретные разработки наших ученых.

Рассказывал дальше, водя ее по пирсам с тоннелями. По бокам суетились рабочие. Были и женщины из команды обслуги, поэтому появление здесь во льдах женского пола ни у кого не вызывало внимания. К тому же, если учесть, что Скорцени выбирал намеченный загодя маршрут, где их никто не мог узнать: ее по фотографиям, мелькающим в германских изданиях, а его — по знаменитому шраму через все лицо от уха до подбородка.

Сам Гитлер в образе герра Кролля в этот момент предавался утехам — любимому занятию живописи. На время отойдя от политических дел и от ужасов Восточного фронта, поручив руководство Берлином Гиммлеру и Борману с Дёницем, он с вожделением рисовал архитектурные проекты будущих застроек Антарктиды. Скорцени — свой человек. С ним Еве безопасней всего. Пусть наслаждается экскурсиями.

А Скорцени делился с фрау Кролль, подводя к очередным огромным железным дверям:

— Пока мы лишь находимся, так сказать, в предбаннике, в одном из технических ответвлений. За дверями расположены помещения техобработок, склады, цеха, лаборатории. А это уже зона нахождения технического персонала, иными словами — охрана, уборщики, технари, инженеры, подсобные рабочие. Ещё не элита, не ученые, не цвет нации. А уж там, — указал он на рукава шахт, — за этими техпомещениями находится и сам гигантский подземный город под названием Новый Берлин. На нескольких ярусах, этажах и сегментах. Разбитый на сектора и районы. Уходящий вглубь вечной мерзлоты на сотни и сотни метров. Раскиданный под землей на десятки километров, с такими же ответвлениями тоннелей.

Ева потрясенно все слушала, впиваясь глазами в чудеса ледяного подземного мира. Примечала. Охала по-женски: Новый Берлин! Новая Швабия! Здесь? В Антарктиде?

— Так точно, моя госпожа! — по-рыцарски отвечал Отто Скорцени. — Сейчас под нашими ногами ведутся бурильные работы, прокладки шахт и колодцев. Строятся магистрали и парки оранжерей.

Он подвел Еву к смотровой площадке, отеленной от нижних ярусов прозрачным сферическим куполом. Отсюда, с высоты двадцати пяти метров, фрау Кролль могла видеть, что происходило под ее ногами, на нижних этажах. Бросив взгляд вниз, онемела. Возглас восторга и потрясения сорвался с накрашенных губ.

Огромный, просто гигантский по своим размерам зал, больше похожий на крытый стадион и разделенный на несколько секторов, предстал перед ней. Она уже успела после душа поужинать в общей столовой прислуги — но эта, вторая столовая поражала своей грандиозностью! На движущихся по кругу раздаточных лентах стояли всевозможные блюда со свежими салатами, разнообразной едой и закусками. По словам Отто, здесь можно было выбрать что-то из итальянской кухни, французской, русской — ставь себе на поднос и отправляйся к свободным столикам, которых в помещении было не менее сотни. За одними уже отужинали, к другим только подсаживались. Обслуживающего персонала видно не было, очевидно, они находились за стойками и в посудомоечных помещениях. Матросы субмарин и рабочие техники просто ели, затем оставляли подносы с посудой на такой же автоматической ленте, и те заменялись чистыми, как на конвейере. Всё было автоматизировано по последнему слову техники. От обилия блюд глаза просто разбегались! И всё это было предоставлено обычным инженерам, матросам, конструкторам, техникам — казалось, и не было никакой войны, ни в Европе, ни на Восточном фронте. А ведь там голодали…

В середине просторного помещения стояли бильярдные столы, вперемежку со столиками на четыре-шесть человек для игр в преферанс, шахматы и другие настольные игры. За столиками сидели и листали журналы несколько техников штата обслуги. Кто крутил рулетку, кто расписывал пульку, кто катал шары, а кто просто бесцельно прохаживался туда-сюда от скуки. Зал гудел множеством голосов, был наполнен табачным дымом, и повсюду слышался смех. Вот уж поистине райский уголок, отметила про себя Ева Кролль. Пир во время чумы. В мире идёт война, а здесь настоящий сад наслаждений. В вазах стояли зелёные кусты и высокие фикусы, кое-где виднелись тропические пальмы. Чувствовалась циркуляция теплого воздуха, где-то играла возвышенная музыка Вагнера, столь любимая фюрером, а в дальнем конце первого сектора, возле стойки бара скучковалась небольшая группа офицеров с бокалами и рюмками в руках.

— Фонтанов не хватает, — вздохнула потрясенная Ева. — Вот была бы потеха! Пальмы, кипарисы и фонтаны. Как в снах моей юности.

Скорцени скромно улыбался. А Ева смотрела, поглощая глазами весь этот рай подо льдами.

В общей столовой находились не менее двухсот матросов, прибывших с караваном субмарин, что доставил Еву сюда. Остальные облюбовали себе занятия по своим вкусам. Кто копался в библиотеке в другой секции комплекса Базы-211, кто отправился на просмотр фильма в один из двух кинозалов; некоторые просто не успели еще выйти из душевых с бассейном — даже отсюда был слышен их плеск, а некоторые занимались в тренажёрном зале или играли в волейбол. Объединяло всех, пожалуй, только одно. Никто и не думал отходить ко сну. Всем матросам подлодок хотелось ухватить кусочек краткого безмятежного состояния, когда над тобой не свистят бомбы, не командует начальство, и ты находишься в состоянии блаженства — редкой фазе крайнего душевного подъёма во время войны.

Отто Скорцени ввел фраУ Кроль на ленту эскалатора. Он мягко покатил потрясенную Еву по прозрачной шахте, с высоты которой она могла наблюдать. На минуту остановились, нажав кнопку тормоза. Под собой, под ногами, стоящими на прозрачном толстом стекле, она увидела следующие ярусы и сегменты. Сейчас под ней располагался спортивный комплекс. Он представлял собой такое же обширное, с высокими потолками помещение, где упражнялись и играли в волейбол с десяток-другой матросов из разных экипажей каравана. По всему периметру зала были расставлены тренажёры, штанги, гири, и другие спортивные приспособления, начиная с турников, и кончая канатами, свисающими с потолка. Обрамляла всё это великолепие беговая дорожка, шириной в четыре полосы.

— О, дева Мария! — захватывало дух женщины. — И это всё подо льдами Антарктиды?

— Так точно, мадам! Это всё части Нового Берлина, строительство которого ведется с тридцать девятого года.

Потом эскалатор спустил их в библиотеку. Ева более детально осмотрелась — здесь уж точно была ее стихия. Будучи воспитанной в элитной германской семье, она с детства обожала любые книги, что попадались ей в руки. Громадное помещение делилось на несколько секций. Очевидно, здесь была только малая часть выставленных на стеллажах книг — остальные безмерные запасы, по всей видимости, находились на нижних этажах книгохранилищ. Архивы ломились от собранных по всему миру изданий всех веков, наций, народов.

Посреди зала располагалась читательская комната с двадцатью-тридцатью столами, за которыми сидели несколько человек, обложенных книгами. Лежали несколько свитков, скрученных в рулоны с палочками сургучных печатей.

— Здесь вы найдёте всё о Древнем Риме, Древней Греции, Индии, Китае, Вавилоне, Месопотамии, Персии, — пояснял Скорцени в качестве гида. — О цивилизациях Шумеров, Ацтеков, Инков, Майя. О фараонах, цезарях, тамплиерах, крестоносцах, Иерусалиме.

Ева округляла глаза, следя за рукой экскурсовода в образе обер-диверсанта рейха. Тот жестом охватывал стеллажи:

— Философия, астрология, алхимия, магия, мистика. Труды Канта, Шопенгауэра, Спинозы, Сенеки. Аристотеля, Бруно, Галилея, Левенгука, Ломоносова, Дарвина. Так же, всё, что касается космогонии и космографии. Физики, химии, инженерии, медицины, биологии, анатомии. Эвклид, Геродот, Гершель, Паскаль, Да Винчи, Ньютон… недавние братья Райт и Эйнштейн. Есть даже работы Николы Теслы. Всё в оригиналах, собранных по всему миру с различных музеев и хранилищ. Исключения составляют лишь Александрийская библиотека — по известным вам причинам, на архивы Ватикана и библиотеку Конгресса США наша сфера влияния не распространяется.

— Фу-ух! — выдохнула Ева, вытирая испарину на лбу. Глаза ее горели азартным огнем и разбегались в разные стороны от такого великолепия. Они проходили по узкому коридору между стеллажами, и Скорцени невозмутимо показывал рукой направления, снабжая жесты краткими комментариями.

—За этой стойкой начинается художественная литература. Карл Мэй, Вальтер Скотт, Фенимор Купер, Омар Хайям, Чарльз Диккенс, Виктор Гюго. Есть Чехов, Толстой, Достоевский, Пушкин. Бальзак, Дюма, Смоллет, Свифт, Стивенсон. Из недавних авторов — Герберт Уэллс, Гейне, Кафка. Есть даже писатели, новейшие, недавно изданные и ещё не слишком знаменитые. Наши архивы и хранилища постоянно пополняются, и с приходом очередного каравана оседают в подземных складах. Многие выставляются сюда на полки, но основная часть находится под землёй. Вот и ваш караван доставил сейчас целый контейнер литературы. Сейчас, в нижнем этаже у вас под ногами идёт сортировка и классификация произведений, начиная от глиняных клинописей шумеров, египетских манускриптов, кончая изданиями последних лет.

Ева вздохнула от счастья вторично совсем невпопад взъерошив прическу. Она попала в самый настоящий книжный Эдем. О большем и мечтать было сложно!

—А там что? — спросила она, указывая на дальний угол помещения, где столики были огорожены передвижными ширмами. На каждом стояли катушечные магнитофоны с наушниками. За одним из столиков сидел знакомый по подлодке мичман и, не снимая наушников, махнул приветственно рукой. Затем закрыл глаза и погрузился в себя.

—Это записи оркестров, пианистов, скрипачей со всего мира, — с охотой поделился обер-диверсант, поскольку сам был истинным ценителем музыки. — Фонотека, восстановленная благодаря нашим специалистам. Все великие композиторы к вашим услугам. Чайковский, Моцарт, Паганини, Бах, Россини, Бетховен, и прочие. Наш любимый Вагнер, столь ценимый фюрером. Из исполнителей — Мария Каллас, Шаляпин, Карузо, русская Вера Давыдова и современный Пётр Лещенко, тоже из русских. Отдельная коллекция, как книг, так и записей наших с вами соотечественников находится по ту сторону стеллажей, — он указал рукой на внушительные полки с книгами и катушками в коробках. — А здесь оперы. Щелкунчик, Кармен, Аида, Спартак. Произведения: Болеро, Реквием, Лунная соната, полонезы, сюиты, арии певцов. Рекомендую очередной раз послушать «Вхождение богов в Валгаллу» нашего Вагнера.

—Я знаю её. Из оперы «Золото Рейна». Обязательно послушаю. — Фрау Кролль уже не терпелось отвязаться от гида, однако из вежливости вида она не показывала. Вот! Вот откуда она не будет вылезать все два года, пока длится тайна их укрытия с Гитлером. Пускай он себе развлекается, чем хочет — рисует, плавает в бассейне, играет в штос или волейбол, смотрит фильмы, а ее, Еву, теперь отсюда не вытянешь. Дневала и ночевала бы тут, будь ее воля. Впрочем, кто ей мешает? Распорядок дня гибкий, без ограничений — занимайся, чем душа желает. Где она ещё так сможет отвести свою душу, где ещё попадутся такие несметные богатства изданий, музыки, опер?

От нахлынувшего вдохновения и восхищения у нее кружилась голова. Годами бы пропадала здесь, за книгами, за пластинками.

Между стеллажами прохаживались несколько любителей книг, выбирая или переставляя то или иное издание. В помещении царила относительная тишина, воздух носил в себе запахи старой бумаги, типографских красок и тленности. Тихая музыка из динамиков успокаивала и умиротворяла душу. Слышался шелест переворачиваемых страниц, и Еве казалось, что она попала в совсем другой мир. Ни войны, ни бомбежек, ни смертей — только вечное и великое, незабвенное и возвышающее. Книги поглощали! Это был мир спокойствия и чистоты. Разума и величия!

Из задумчивости вывел голос Скорцени:

— Полагаю, нам пора возвращаться. Для первой экскурсии на сегодня довольно. Как впечатления?

— Ох, Отто! — заламывая руки, назвала она по имени. — Вы не представляете, сколько эмоций мне подарили! Я будто снова родилась на свет! И вся эта роскошь — где? Здесь, в Антарктиде? Это же просто фантастика!

— Ваш муж и наш фюрер своим дозволением способствовал этому.

— Вы правы! Здесь, подо льдами, нами, германцами, выстроен настоящий Эдем! Надеюсь, это была не последняя экскурсия? Вы покажете мне еще много чудес?

— Обязательно! Когда пожелаете — всегда к вашим услугам. Нас ждут еще верфи, оранжереи, теплицы, птицефермы, обсерватория. И зал саркофагов, — таинственно закончил он. — Но это с дозволения фюрера.

Покидая комплекс Базы-211, Ева уносила с собой кусочек женского счастья.

Глава 3

1812 год.

Поход Наполеона на Москву.

Начало августа-месяца.

Великое множество австрийцев, венгров, пруссаков, французов покрывало небольшие холмистые высоты. Мохнатые шапки гусар, высокие каски гренадеров, полуконические кивера пехоты, копья, кривые сабли кавалерии — сверкали, мелькали и гремели в неверном свете сумрачного утра. Лошади, пушки, повозки с провиантом и боеприпасами.

Французская армия широко раскинулась; правое крыло упиралось в некую безвестную деревушку, образуя угол с центром, а левое подходило вплотную к Калужской дороге. На трёх лесистых холмах возвышались в три ряда временные укрепления, снабженные двадцатью большими орудиями и столькими же гаубицами. Кроме того, на каждый батальон было по четыре пушки, так что всего имелось более двухсот орудий — и это только в авангарде армии, в наступательной её части. За авангардом следовали резервы и тыловые полки, также снабженные артиллерией; далее шли роты обеспечения, обозы, лазареты, палатки маркитанток. При первом выстреле, заставившем всколыхнуться армию, музыканты торжественно заиграли «Марсельезу». Звуки труб слились с громом канонады. Двести тысяч человек, составлявшие авангард наступления, подхватили величественные слова гимна революции под аккомпанемент пушек и труб.

… Игорь, летчик советской авиации 1943 года, узнал это позже.

Пошатываясь и приходя в себя, он ещё не совсем понимал, куда занесла его судьба. Барокамера исчезла между двумя измерениями. Оба пространства скрутились в узел, выдав на-гора новый альтернативный виток истории. В глазах пилота еще растворялись фрагменты саркофага. Спустя секунду капсула провалилась куда-то в точку сингулярности. Прислонившись к стволу дерева, он ощупал себя, составляя предварительное мнение о собственном самочувствии. Он уже понял, что на какое-то время терял сознание. Кругом всё дрожало от взрывов.

СТОП!

Куда он попал?

Сейчас здесь было никак не меньше шести часов утра, и это было любопытно. Цех технических разработок он покинул в барокамере никак не раньше восьми. Изменилось не только пространство, в котором он недавно пребывал — изменились и показания времени. Что ж… занятно. Теперь нужно придумать, как и куда ему идти.

Наскоро пробежался руками по карманам: спички, его, сорок третьего года, переместившиеся с ним в грядущий, двадцать первый век; фотография дочурки с женой. Вот, собственно, и все. Остальное осталось с офицерским планшетом на Курской дуге.

За лесом всё так же бухало и свистело. Деревья мелко вздрагивали в такт разорвавшимся где-то снарядам. Воздух пропитался серой и пороховой гарью. Это не взрывы его времени. Тут что-то старое, судя по звукам разрывов. Что-то давно канувшее в Лету. Не советская артиллерия, и не фашистов. Что-то странное и незнакомое.

На поляну из-за деревьев внезапно вышел офицер в форме гренадера, в сопровождении трёх пехотинцев французской армии.

Игорь опешил. Так вот, куда его забросила барокамера!

Необычное одеяние незнакомца сразу привлекло внимание офицера драгунского полка, если учесть, что перед появлением гостя, в гуще деревьев пронесся стремительный вихрь. Лейтенант это увидел, почувствовав в воздухе запах озона. Теперь все четверо уставились на пилота, и офицер что-то властно спросил по-французски; при этом, пехотинцы взяли Игоря на прицел, наставив то ли аркебузы, то ли мушкеты.

Частичное знание французского языка позволило летчику моментально сориентироваться в обстановке, и он, повернув пустые ладони вверх, как можно вежливее ответил:

— Бон шанс (что означало — «желаю успеха»).

Лейтенант удивлённо посмотрел на своих подчинённых и затем вновь обратился к незнакомцу в странной одежде:

— Говорите по-русски. Я понимаю.

Произношение у него было довольно сносным, и, чуть картавя, он спросил:

— Партизан?

— Нет-нет! — поспешно замахал руками Игорь. — Я не солдат. Из города выходил вместе с семьёй, но вчера потерял их. Вот теперь ищу.

— Из какого города? — офицер дал знак солдатам опустить ружья.

— Из Калуги… (И надо же — попал, что называется, в точку)!

Лейтенант с интересом рассматривал незнакомца, затем, видимо, что-то решив, показал жестом в сторону:

— Пожалуй, отведу я вас к своему командиру, в штаб артиллерийского корпуса. Там всё и расскажете.

Таким образом, волею судьбы и силой обстоятельств, пилот Мурманской авиации оказался в гуще событий наступающей французской армии 1812-го года, августа месяца — его середины.

Проходя вместе с лейтенантом мимо пушечных лафетов, Игорь видел в ящиках орудийные ядра, переложенные соломой. Огибая батареи артиллерии и пробираясь сквозь ряды солдат, он ловил на себе удивлённые взгляды, смешанные с любопытством: такой одежды, а точнее, по их понятиям, обмундирования, они не видели никогда в жизни. Остановились у большой двухъярусной палатки, похожей на шатер, и окруженной взводом национальной гвардии.

Страха, на удивление, не было, и когда лейтенант откинул полог палатки, лётчик смело вошёл внутрь.

Убранство внутри передвижного шатра было великолепным, и поражало своей роскошью. У выхода изнутри на карауле стояли два вышколенных гвардейца из свиты самого императора. На козетке, в расстегнутом маршальском мундире полулежал сухопарый, выше среднего роста, ещё не старый господин с картой в руках.

Игорь тотчас мысленно сравнил представшего перед ним военачальника с портретами маршалов, которых помнил ещё со школы, и остановился на фамилии: Ней.

Да. Это был он. Мишель Ней, один из сподвижников Императора еще с тех времён, когда Бонапарт был простым капитаном артиллерии. Родился в 1769-м году, ровесник Наполеона, и считался, как и Лефевр, его близким другом. После «Ста дней» будет расстрелян Бурбонами в 1815-м году, в возрасте 46-ти лет, в самом расцвете сил и блестящей карьеры. Стало быть, сейчас ему 43 года, подумал Игорь. Неплохой возраст для маршала Франции.

Разноцветные флажки, утыканные в карту, указывали локацию различных войск. От карты отошёл внушительного вида господин с указкой в руке, в таком же в маршальском мундире, — видимо, до этого показывающий расположение и движение неприятеля.

Пилот узнал и его. Он неплохо помнил портреты основных маршалов Наполеона.

«Луи Александр Бертье, — мелькнуло воспоминание. — Самый старший по возрасту. Родился в 1753-м году, а закончит жизнь в 1815-м, так же, как и Ней».

В палатке так же присутствовали несколько генералов, утро только начиналось и, вероятно, предстоял военный совет, когда ввели пленника.

Все с интересом и любопытством принялись рассматривать незнакомца: пленники попадались им и ранее, однако этот, похожий на выходца из иного мира, по–видимому, попался им впервые.

— Votre nom? — почти дружелюбно спросил Ней.

Игорь почтительно назвался и поклонился в ответ. Он принялся лихорадочно копаться в полузабытых знаниях французского языка, чтобы ненароком не сболтнуть что-то лишнее.

— Tu n’es pas arme? — последовал второй вопрос. Летчик двадцатого века с мольбой посмотрел на лейтенанта, и тот пришёл на выручку.

— Можете говорить по-русски, — предложил он. — Я буду переводить.

Далее разговор пошел более оживленно. Ней задавал вопросы, профессор отвечал, лейтенант переводил. Предложили сесть, и по всему было видно, что к нему относятся не как к пленнику, а скорее как к диковинной вещице, словно попавшей в коллекцию.

Снаружи послышались звонкие звуки фанфар и громогласные крики приветствий на разных языках. Бонапарт въезжал в передовые части авангарда.

Ней дружелюбно обратился к пилоту:

— Nous vous reverrons.

«Мы ещё встретимся с вами» — перевёл для себя Игорь. Тут лейтенант был не нужен.

Затем маршал отдал приказ гренадеру:

— Le nourrir et le laisser se reposer.

И это он понял без перевода: «Накормите его и пусть отдыхает».

У входа в землянку уже стоял невозмутимый солдат, будто выросший из-под земли.

Уходя, лейтенант всё же задал тот вопрос, которого летчик ждал ещё в штабе:

— Как вы оказались в лесу сразу после того, как там пронесся неизвестно откуда взявшийся смерч?

Игорь сглотнул комок в горле, и как можно безмятежно ответил:

— Я и сам видел этот вихрь издалека, но к нему никакого отношения не имею. Шёл два дня, заблудился, думал, выйду из леса в надежде отыскать свою семью. А тут выстрелы, взрывы, и вдруг вы из деревьев.

Офицер лукаво улыбнулся:

— Ну-ну… — и подмигнул, прощаясь до утра.

«Он что-то знает или что-то видел» — пронеслось в мозгу Игоря.

На том и расстались почти хорошими приятелями. Попади он в лесу в руки другого офицера — кто знает, чем бы всё обернулось.

***

Его поместили в землянке. По периметру стен в землю были вкопаны две двухъярусные деревянные лежанки — итого на четыре человека. На лежаках размещались свернутые в рулоны матрацы, видимо приготовленные для вновь подходящих из арьергарда командиров. Посреди помещения стоял врытый в землю дубовый стол, вокруг которого располагались срубленные табуреты и подножки для ног. Всё продумано — недаром французы. По стенам висели дешевые полотна, изображающие дворец Тюильри. Пилот обратил внимание на внушительный портрет Бонапарта кисти Давида, висящий справа от входа. Позднее, спустя полтора века, этот портрет будет находиться в Лувре, в самом центре Парижа, и не «реставрация», ни «сто дней», ни забвение на острове Святой Елены не помешают этому шедевру добраться до современников 20-го столетия. Вот где парадокс Времени! Кривизна пространств и тайна Вселенной. Он в землянке французов — кто бы мог поверить — и перед ним портрет Императора.

В дверь постучали. Вошел конвоир с подносом в руках. В котелке был горячий густой суп, похожий на жульен.

Пообедав, Игорь вышел из землянки, ополоснуться и сходить в уборную. Стражник взял почтительно «на караул».

Поляна пуста. Стояли лишь неубранные палатки для вновь подходящих войск, да тлели очаги костров. Вдалеке слышался смех маркитанток и густоватые басы офицеров. Ряд срубленных из дерева шатких кабинок предполагал наличие сразу нескольких уборных — и надо же, воспользовавшись одной из них, пилот остался довольным: относительно чисто и по-европейски — вот что значит французы.

Он не успел по достоинству оценить эстетику, как вдруг за спиной что-то просвистело. Раздался взрыв: ба-аамм! Где-то заржали лошади. День, до этого бывший спокойным, в одночасье превратился в короткий огненный ураган. Уже позже он узнал, что это была очередная небольшая атака партизан — около сотни всадников с двумя пушками нахлынули лавиной на неприятеля, порубили с десяток пехотинцев, снесли выстрелами несколько палаток, и так же внезапно ускакали, рассыпавшись в невысоких холмах.

Один из этих выстрелов едва не зацепил Игоря.

Потом всё утихло. Французские уланы кинулись догонять партизан, однако тех простыл след.

Летчик ещё отряхивался, когда к нему подбежал его давнишний лейтенант.

— Вас не ранило? — с неподдельной тревогой выпалил он. Было видно, что он симпатизирует пленнику в странной одежде — может потому, что был отчасти земляком, а может потому, что всё-таки что-то знал и видел: уж очень ему, очевидно, хотелось раскрыть для себя загадку появления незнакомца у него на глазах ниоткуда, там, в лесу, после внезапного вихря.

Когда подходили к землянке, Игорь спросил:

— Так вы видели, как я появился в лесу?

— А вы как думали? Видел. Из пустоты.

И лейтенант хитро подмигнул.

***

Наступившее утро ознаменовалось новым наскоком казачьей сотни, где-то далеко от землянки, за соседним холмом. Удачной ли была атака, он так и не узнал, поскольку сразу после умывания и легкого завтрака его вызвали в штаб. Вошедший знакомый лейтенант был с утра свеж, выбрит и как всегда приветлив, вроде как и не было вчера того лукавого взгляда, с которым он, уходя попрощался.

Войска прибывали, уходили в сторону Калужской дороги.

— Маршал Ней вскоре вас примет. Сейчас они с Мортье беседуют по поводу дальнейшего наступления.

— А Император?

— Он отбыл утром вместе с начальником штаба Бертье и маршалом Лефевром. Меня зовут Мишель. По-вашему Михаил, — засмеялся он и подмигнул. — Будем друзьями?

Игорь даже не медлил с ответом. Этот молодой гренадер ему положительно нравился.

— Будем! — и пожал в ответ протянутую ладонь честного француза. — Меня называйте Игорем.

— Я видел, что вы появились из пустоты.

— Простите, Мишель, я действительно заблудился.

Подбежал вестовой. Объявил, что их ждут в штабе: Главнокомандующий освободился и желает видеть русского учёного пленника с переводчиком-лейтенантом.

Беседа длилась около часа. Потом был обед. А вечером ужин в землянке.

Проснувшись утром от навязчивой мысли, что только в том лесу, где он появился, можно будет вернуться в барокамеру, пилот уверовал: червоточина, перекинувшая его сюда, должна появиться вновь. За ним. Забрать его обратно в своё время. Иначе и быть не может. Верно?

Как раз появился Мишель.

— Мы можем сходить в тот лес, где вы возникли внезапно, — хитро подмигнул лейтенант. — Пропуск есть, и блокпосты, я надеюсь, мы пройдем без всяких неприятностей. Тем более генерал Себастиани уже предупреждён маршалом лично. Кто вы такой, генерал не знает, однако предполагая к вам симпатию самого Главнокомандующего авангардом, он не будет чинить нам препятствий. Мало того, он только что предлагал мне ещё двух сопровождающих, но я отказался. Бежать вам некуда: кругом французские войска, а партизаны Платова и Давыдова щекочут нервы где-то впереди — теперь это головная боль Мюрата с Даву.

Путь предстоял через полки, через войска, через блокпосты — в глубину леса.

Из будки вышли два караульных, и Мишель предъявил капралу пропуск. Разговор шёл по-французски. Увидев печать штаба и подпись Нея, капрал без лишних слов отдал честь. Открыв шлагбаум, посоветовал напоследок:

— Там в лесу партизаны шалят, месье лейтенант. Вам дать сопровождающих?

Мишель отказался, мотивируя тем, что далеко заходить не будут. Вернутся часа через три, как раз к обеду.

— Тогда избегайте той части леса, — капрал показал рукой справа от себя. — На блокпосты они пока не нападают, но в самом лесу отстреливают наших отставших солдат. А если увидят офицера, как вас, то непременно возьмут в плен.

Мишель успокоил его, показав два пистолета, заткнутых за пояс.

Полтора часа они блукали по лесу, отыскивая место растворившейся в пространстве барокамеры. Французу девятнадцатого века казалось это диковинкой, и непременно хотелось узнать, как пленник мог материализоваться буквально из воздуха — он сам тогда видел.

— Я рисковал, приводя вас сюда. Поэтому, когда вы найдете то, что ищете, смею надеяться, всё объясните.

— Обязательно!

А сам Игорь подумал: «Ну, как я смогу ему рассказать о Курской дуге, о войне с немцем, о перемещении в двадцать первый век? Я ведь и сам, по сути, ни черта в этом не смыслю».

Кругом слышались подозрительные шорохи, крики вспугнутых птиц, шелест веток. Однажды даже почудилась русская речь. Где-то невдалеке ухнуло, где-то заржали кони. Казалось, это был чужой лес. Не русский. Поэтому, когда они, наконец, увидели вихрем снесенную поляну с образовавшимися на ней правильными кругами, летчик облегченно вздохнул. Оба уже подходили к нему, и Игорь мучительно размышлял, как избавить достойного лейтенанта от научных объяснений, как вдруг волна спрессованного горячего воздуха ударила его в спину: Вжа-аахх! Опрокинула на землю. Заложила уши так, что, казалось, весь его мыслительный аппарат раскидало веером по поляне, словно фейерверк в небе. Боли не было. Подавляя желание чихнуть и отгоняя муравья, Игорь бросил взгляд вправо. Ему вдруг стало мучительно плохо. Позыв к рвоте дал сигнал лёгким освободить место для протяжного всхлипа.

— О-о, господи…

Хватая горячий, пахнущий гарью воздух ртом, он дико заорал. Муравей пропал, а вместо него в фокусированном взгляде перед лицом предстал носок сапога лейтенанта, подергивающийся как примитивный организм, лишённый разума. Так ведёт себя хвост ящерицы, оторванный от тела — дрожащий и подпрыгивающий на земле. От взрыва верхняя половина Мишеля сложилась как книжка, а потом и она упала медленно вперед, так что когда он окончательно упокоился на земле, ноги его аккуратно лежали поверх туловища. Когда Игорь, превозмогая позывы к рвоте, уставился на носок ноги, Мишель ещё пару раз двинувшись, застыл в траве. Лишь остаточное явление подрагивающих нервов заставляло этот носок мелко дрожать. Точное попадание пушечного ядра сложило тело лейтенанта вдвое, и Мишель, как физическая единица природы перестал существовать — так по-научному заключил бы для себя пилот двадцатого века. Душа, выпущенная на свободу из благородного тела, взвилась к облакам и устремилась в сонм усопших где-то там, на краю Вселенной. Мишель умер. Мир его праху.

Как бы в подтверждение этому, в лесу снова грохнуло — похоже, где-то в стороне от него шёл мелкий по значению бой; взрывы слышались периодически. Один из них и накрыл как раз благородного Мишеля.

На поляну выскочили сразу несколько человек, среди которых выделялся внушительного роста мужик с густыми пышными усами во всё лицо. Увидев прислоненного к дереву странного человека, он предостерегающе поднял руку и гортанно крикнул своим:

— Не стрелять, ребята! Похоже наш. Не француз.

А дальше произошло нечто…

Ударная волна, взявшаяся ниоткуда, в мгновение ока швырнула энергию в центр поляны. Все кто находились вблизи эпицентра, были отброшены магнитными импульсами на несколько метров назад, в том числе и командир партизан. Ударившись спиной о дерево, он с заложенными ушами стал наблюдать, как некие правильные концентрические круги, отделившись от земли, образовали конусообразную воронку, которая стала поглощать в себя всё, что находилось в радиусе действия. На миг ему даже показалось, что тело человека на земле вдруг расплылось, словно домашний кисель, а затем желеобразной массой закрутилось в цейтноте вихря. Тот подернулся дымкой и прямо на глазах стал расширяться в пространстве, образуя некое подобие размытого отражения самого себя. Распадаясь на части, фрагмент за фрагментом, человек по кусочкам отделился от своего первичного тела, закружился в круговороте смерча вместе с ветками, кусками глины, травой и камнями. Туда же попали и мелкие грызуны с тысячами всевозможных растений. Рядом, в центре воронки, появлялись и тут же исчезали плазменные образования в виде шаровых молний. Воздух наполнился озоном перед грозой. Последнее, что увидел командир партизан, была яркая вспышка. Хлопок. Всё взмыло вверх, перемешалось между собой, растворилось в пустоте, и тотчас оборвалось. Электрический разряд последний раз пронесся над землей, сгустки плазмы испарились. Всё стихло. Поляна опустела, лишь отдельные, поднятые вихрем листья продолжали тихо осыпаться на головы изумленных партизан.

Исчезли одни за одним и круги.

— Свят-свят-свят… — послышалось кругом. Командир партизан генерала Платова набожно перекрестился. Испуганными глазами глянул в небо, где только что растворилась и исчезла воронка смерча.

Барокамера материализовалась в пространстве. Физическая величина ВРЕМЕНИ понесла тело Игоря вперёд, растворяя его на атомы в мезонном облаке. Теперь это было уже не тело, а сгусток пыли в виде протонов и нейтронов — точно так же, как и при доставке его сюда.

Одиссея пребывания пилота Мурманской авиации в 1812-м году закончилась.

Занавес.

Глава 4

1944 год.

В сердце Берлина.

Борька сидел в машине надутым. Со вчерашнего вечера не кормили. Как только полковник передал в руки эсэсовцев, те сразу дружно взялись за нас. А дело, собственно, обстояло вот так…

— У-у, мрази! — выплевывая сгусток кровавой слюны, закашлялся Борька.

Ему только что выбили зуб. Здоровенный гестаповец из числа тех, кто любит загонять иголки под ногти, всадил моему помощнику в челюсть. Второй изувер впечатал меня затылком в стену. Этот процесс происходил уже без ведома полковника: тот просто от нас отвязался.

— Паскуды! — мычал Борька распухшим ртом. — И таких нас будут везти? А как же гуманное отношение к пленникам? О Женевской конвенции слыхали, придурки?

Нас бросили в салон закрытого типа машины. Мешки на лицо не одели — стекла были затемненными. Везли, очевидно, по улицам города. Везли долго. Краем уха я слышал гул танков, крики артиллеристов. Немцы беспорядочно отступали, вот и наш гуманный полковник поспешил, как можно скорее избавиться от груза в нашем лице. Воздух был морозным: приближались последние дни декабря сорок четвертого года. Наши войска вплотную у стен Берлина, а, как я помнил из последнего изречения Власика по телефону — Гитлер тайно бежал в Антарктиду.

Тогда, выходит, куда нас везут? Кто встретит? Будут ли пытки?

Размышления прервал один из гестаповцев. Грубо толкнул наружу: Борьку с одной стороны дверцы машины, меня с другой. Зажмурились оба. Яркие лучи морозного солнца били в глаза после мрака салона. Борька сразу выпрямился, сплюнув под ноги. Я украдкой посмотрел в небо: не следят ли за нами дроны-разведчики?

Увы. Небо было пустым. Очевидно, сюда, вглубь территории, не доставало покрытие радиоволн. А может, просто где-то сбили по дороге сюда. Слышался отдаленный гул зенитных батарей.

— Направо! — скомандовал первый эсэсовец. — В этот самолет!

Перед нами простиралось взлетное поле. По бокам два десятка различных машин с пропеллерами. Мессершмитты стояли отдельно. В синеве парил цеппелин. Огромным хвостом косматой кометы висели в воздухе шары заграждений.

— Сюда! — толкнул эсэсовец Борьку. — Или дать еще в зубы?

— Согласен не согласиться, — осклабился верный помощник. — Теперь моя очередь дать тебе в зубы. Откуда так русский знаешь, гнида немецкая?

Меня тоже толкали прикладом в лопатку. Секунда — и мы взобрались по трапу. Захлопнулся люк. Взревели моторы. Внутри оказались четыре охранника. И те двое гестаповцев, если быть точным. Итого — по трое на брата. Жаль, руки связали опять. Бросили в кресла. Самолет пошел набирать высоту. Облачность низкая.

— Нам татарам один хрен, лишь бы с ног валило, — хохотнул Борька, скорчив рожу нацистам.

А я все тревожился — как там наши друзья? Как КБ без меня? Ясно, что те два дрона летели над машиной не просто так. О нас знали. Нам пытались помочь. Нас разыскали по следам бронетранспортера, когда тот вез к герру Шуману. Другой вопрос: каким образом нас с Борькой вызволить из плена? Кругом отступающие части вермахта — колонны танков, дивизии, полки, артиллерия, обозы машин. Все идут на защиту Берлина. Огромная масса войск поглотила, растворила в себе. Нас могли потерять на пути к аэродрому.

И вот мы летим.

— Ну ты даешь, веселый интересный! — пытался поднять настроение Борька. — Приедем в Берлин, нас накормят, сводят в баньку, укладут с двумя фройляйн. Заживем припеваючи!

— Тише ты! — осадил я отважного друга. — Припеваючи, если раскроем им все мои разработки.

— А мы им набрешем с три короба. Чего тебе стоит изменить пару схем? Пусть инженеры-нацисты ломают головы. Слыхал, как в концлагерях и заводах евреи специально портили оборудование? Вот так и мы. Я, конечно, ни беса не смыслю в твоих разработках — с меня и с гуся вода. А вот ты, лишенец, мог бы им там свинью подсунуть… — он призадумался. — Ну, скажем, вместо болта с винтиком, какой-то гвоздь забубенить. Или провод не туда сунуть. Или не там генератор подключить — я ведь не физик как ты.

Говорили мы шепотом. Гул винтов позволял, чтобы нас не слышали. Двое эсэсовцев спали. Охранники сидели в соседних креслах. Качало турбулентных потоках. В кабине экипажа следили за курсом. Сбоку, в иллюминатор, был виден «фокке-вульф» сопровождения. Нас доставляли как ценный груз секретной посылки. Третий рейх ждал, Берлин агонизировал последним отпором защитников.

— А что толку? — сомневался я, отвечая шепотом Борьке, склонившись над ухом. Мешали связанные руки, но мы приспособились. — Что толку, боец? Ну, дам я им не ту информацию. Изменю схемы и чертежи. А там ведь не дураки сидят. Там в кулуарах лабораторий задействованы лучшие конструкторы третьего рейха. Похлеще меня. Если они уже своим ходом могли разработать ракеты «Фау-2», то и мой бред в чертежах сразу увидят.

— Ты забываешь, лишенец, у них не будет на это времени. Берлин взят в кольцо. Когда им, по-твоему, разбираться — где правильный чертеж, а где бред сивой кобылы? Им запустить в производство и все!

— Где, запустить в производство? Заводы под контролем союзников. Пенемюнде почти под американцами.

— А подземные бункеры? Верфи? Шахты? О них забываешь?

— Это уже не решит исхода войны. Подземные бункеры и заводы — лишь капля в море. Тем более, как Власик сказал, Гитлер покинул тайно Берлин. А кто без него может вдохновлять нацию? Геббельс? Борман? Дёниц, Канарис? Не того пошиба фигуры.

— Послушать тебя, так Берлин сдадут завтра.

— Нет, разумеется. Вся эта масса техники и оружия, что мы пролетали, сейчас как раз прёт на Берлин для защиты. Там будет, кому охранять. Хотя и недолго продержится. Но, как ты помнишь, мы уже с Граниным и Ильей Федоровичем вычислили, что реальные события Победы советские войска опередили на пять месяцев. Итог? Берлин будет взят в течение дней двадцати. Ориентировочно — в конце января сорок пятого. Сегодня какое число?

— А я почем знаю? Это Павел Данилыч у нас вел дневники с планами схем. А я у тебя простой оруженосец, лишенец. Усек?

Гул винтов стал натужным. Входили в воздушную яму. Где-то там, под облаками, на земле, шли к Берлину колонны отступающих войск. Из истории я помнил, что армия Венка так и не успела прибыть к столице для защиты ее. Гитлер тогда — в нашей реальной истории — окончательно распрощался с надеждой, что третий рейх спасет некое чудо-оружие. Может те, оставшиеся без него в Берлине партийные бонзы хотели успеть привлечь и меня в том качестве чудо-оружия? Недаром нас так спешно везли. Недаром разведка аввера знала маршрут наш заранее. Как когда-то, когда мы скрывались с Борькой от Мехлиса, нам подвернулась возможность выкрасть у союзников фон Брауна? Только тут, в отличие от нас, абвер поступил удачнее: нас захватили. И теперь мне придется сотрудничать. Иначе — иглы под ногти, сдирание кожи, опыты с вивисекцией в концлагерях. Как нашего бедного Лёшку. Отважного первого друга, что извлек меня из воронки на Курской дуге. Эх… милый наш Лёшка! Вечная память геройски замученному в застенках гестапо! Аминь тебе, Друг с большой буквы!

…Когда подлетали, все облачились в парашюты. Вот здесь я и услышал переговоры пилотов с диспетчерской башней, что над Берлином носятся русские «Красные рои», как их с испугом окрестили немецкие летчики. Мои разработки! Я возгордился в душе.

Приземление было спешным. Уже на земле Борька заметил:

— Гляди, как гудит и сотрясается Берлин! Союзники с нашими войсками бомбят! Ты правду сказал: Берлин скоро сдастся.

Его толкнули, и он усмехнулся:

— Звездец вам, ребятки! И мы уже не успеем помочь — хоть в пытках сгноите. Нет вам пощады, паскуды фашистские!

И получил удар в солнечное сплетение. По всей видимости, прежде чем представить начальству, два костолома теперь опасались бить по лицу.

Завернула от башни машина. Нас встречали эскортом.

— Интересно, — шепнул Борька, подталкиваемый прикладом, — а как наш Илья Федорович будет вызволять нас отсюда? И главный вопрос — когда, черт возьми?

Потом нас везли среди улиц. Город бомбили. Теперь мы видели десятки дронов, тут и там осыпавшихся взрывами на районы столицы. Сердце снова наполнилось радостью: мои разработки!

— Как подведут к начальству, — советовал Борька, — ты по большей части молчи. Говорить буду я. А ты вроде как не у дел.

— Они уже знают давно, кто ты, а кто я, — пришлось убедить мне товарища. — Напрасно, что ли, они посылали отряд спецназа на нашу территорию у фронта? Им ведь пришлось внедриться к нам в качестве диверсионной группы. Забыл того капитана, что русским прикидывался?

— Век буду помнить, — почесал Борька опухшую щеку. — И этих двух костоломов, — кивнул на спины гестаповцев на переднем сиденьи.

Нас привезли.

И сразу, вот те раз, у обоих отвисла челюсть.

— Ептыть, мать в душу! — присвистнул Борька. — Так мы же у стен, как ее там…

— У стен рейхсканцелярии, — не менее оторопело возвестил я.

Сказать, что был потрясен — мало сказать. Я думал, нас доставят на секретную базу. Запрут в лаборатории для опытов. Будут поить всякой дурью. Колоть транквилизаторами. Пытать, на худой конец. А тут вполне цивилизованное учреждение, хоть и немного побитое бомбами.

— Чудеса в решете! — вторично присвистнул напарник. — Это ж сколько стоило усилий, чтобы сюда нас доставить?

— Шнелле! — подтолкнули охранники.

Поднялись ступенями вверх. Кругом царила суета, какая бывает, когда спешно идет эвакуация. По кварталам выли сирены. Сновали прохожие. Носились машины пожарников. Тут и там раздавались гулы взрывов. Во многих местах окна были выбиты, а в уцелевших виднелись белые пластыри, заклеенные крест-накрест.

— Вот те и Берлин, мать его в пень! — восторженно возопил Борька, когда втолкнули в широкие двери. — Погодите, мерзавцы! Наши войска уже скоро!

У портала подъезда взвыла колесами машина. Я на миг замер: два охранника застыли во фрунт. Изнутри распахнутой дверцы возникла фигура в маршальской шинели. Спешно поднялся, бросив взгляд на меня. Что-то знакомое всколыхнуло память из сетей интернета. Где-то видел я его снимки. Кто? Не Гальдер же? — тот не фельдмаршал. А кто? Последнее звание фельдмаршала получил, насколько я помню, как раз Паулюс. Получил, бедолага, накануне краха под Сталинградом. Потом Гитлер, вроде, зарекся присваивать столь высокие звания кому бы то ни было.

Тогда кто?

Лихорадочно выдала память, пока охранники провожали приветствием:

Фон Лееб? Фон Клюге? — нет, этот уже на том свете. Рейхенау тоже, как, собственно, и Роммель.

Но, кто?

Манштейн? Клейст? Фон Браухич?

Память отказывалась выудить информацию. К тому же начальник исчез за дверями, и нас грубо толкнули следом. Внутри спешно выносили ящики, сновали солдаты со штатом обслуги. Напуганные гулом секретарши в строгих юбках, цокая каблучками, пытались нести на руках пишущие машинки. Огромный флаг со свастикой во всю стену бесполезно висел теперь, мозоля глаза. Бюсты внушительных фюреров одиноко пылились в свете мигающих фешенебельных люстр. Казалось, начинался тот самый Библейский Исход, как когда-то с народом евреев. Теперь были немцы. История повторялась циклично — менялись как всегда лишь ее персонажи. На стенах висели портреты великих германских талантов пера. Я сразу узнал братьев Гримм. За ними, пока мы поднимались по мраморной лестнице, шли рядами философы.

— Танцором можешь ты не быть, но классиком ты быть обязан, — в шутку продекламировал Борька. Молодец, парень, держится! У меня потеплело в душе. Таким же был, очевидно, и Лёшка, когда его истязали в гестапо. Таким был мой первый помощник Семен, погибший у меня на руках. А сколько таких шутников — отважных, геройских — еще погибнут при взятии Берлина?

Мы поднимались выше. Мимо промчался какой-то майор вермахта, весь в мыле. В огромном зале царило смятение.

Вот и площадка.

Снова портреты-портреты-портреты. Чуть левее в рамках изображались полководцы во главе с Фридрихом Великим. Огромная дубовая дверь распахнута настежь. Нас осадили, заставив стоять во фрунт. Два адъютанта в форме элитных СС доложили о нашем прибытии.

— Едрит их в печенку, — процедил сквозь зубы мой напарник. — Да тут весь генералитет нацистский собрался! — и тихо присвистнул. Звук после выбитого зуба получился забавным, шипящим. Но не слишком забавна была обстановка.

— Точно! — вырвалось у меня, когда я вторично взглянул на фельдмаршала. Из памяти сразу всплыли фрагменты его биографии. Читал в интернете. И что там у нас?..

Во время французской кампании командовал первой мире танковой группой, где его подчиненным был прославленный танковый командир Гейнц Гудериан. Во время вторжения в СССР командовал танковой армией на южном направлении. В 1943 году произведен в фельдмаршалы. В 1944 году отстранен от командования за разногласия с Гитлером. Придерживался монархических взглядов и всю войну носил кайзеровские погоны. Не любил нацистов, но в движении сопротивления не участвовал, сохраняя верность присяге. После войны сдался англичанам, был выдан Югославии, откуда попал в СССР. Был приговорен к длительному сроку тюремного заключения. В 1954 году скончался от естественных причин. Единственный немецкий фельдмаршал, умерший в советской тюрьме.

Вот так. Просто и быстро. Я даже не удивился, выданной мне памятью справке. Уже было такое. Несколько раз моя память выдавала мне на-гора умопомрачительный материал Гугла и Википедии. В разных отдельных случаях. Скажем, я забывал техническую характеристику минометов. Или дальность покрытия «Катюш». Или, положим, толщину брони танков. И тотчас, к моему изумлению, как некий чертик из табакерки, в моем сознании выскакивал необходимый материал. Чудо дивное? Кто его, в беса, знает. Возможно, какие-то магнитные поля — черт разберешь — активировали при моей переброске определенные участки мозга. А может, при столкновении двух измерений у меня произошел сдвиг по фазе: я стал гением? Вот, вспомнил же Клейста!

А тот между прочим уже поспешил внутрь зала. Мы с Борькой бросали взгляды. По скамьям вдоль стены ерзали в спешке генералы вермахта. Были и кто-то из танковых войск, и из ведомства Геринга. Казалось, действительно — в отсутствие фюрера здесь собралась вся верхушка военной элиты.

Фон Клейст между тем скрылся внутри. Чуть погодя к нам приблизился адъютант. Вежливо кивнул, приглашая жестом последовать за ним. Генералы на скамьях заерзали еще больше. В их взглядах сквозила тревога с немым вопросом: кто такие, эти два русских обрубка?

Когда мы вошли, Борька едва не исполнил свистом марш Мендельсона. И было на что посмотреть!

Под люстрами из огромных кусков хрусталя размещался таких же огромных размеров стол, заваленный картами. По бокам от стола в креслах сидели, курили, беседовали, два десятка высших начальников рейха. Во всю стену у окна второго этажа висел план защиты Берлина. Две секретарши с указкой в руках передвигали по схеме флажки. В отдельном кресле восседал…

О-о, черт!..

У меня перехватило дыхание. Нет, не Гитлер — тот по сведениям русской разведки был уже в Антарктиде. Не Гитлер, но все же…

— Борман! — вырвался вздох. Я глянул на петлицы партайгеноссе. Только у него были похожие знаки различия — самые крупные в рейхе.

— Что за овощ? — тихо шепнул Борька. — Кто-то из помощников фюрера?

— Самый главный! — прошипел я.

— А я думал, самый главный после Гитлера Геринг и Гиммлер.

— Этот главнее, — не стал я ему отвечать. Как объяснить бывшему трактористу колхоза всю верхушку иерархии рейха? А Борман, по сути, был его незримым куратором. Серым кардиналом, если брать примеры истории. Что-то типа Ришелье при Людовике XIII. Руководил всей тайной канцелярией. В его сфере влияния находился Золотой запас третьего рейха. Плюс полное доверие Гитлера. Недаром, его — Бормана — не смогут найти после Победы. Как, впрочем, и Мюллера. Но с тем было проще — он в моей реальной истории объявится в Аргентине. А Борман исчезнет. Причем, безвозвратно.

— Подведите! — приказал тот адъютанту. — А вы, господа, пока свободны, — отпустил остальных. Клейст, останьтесь, пожалуйста. Эти два русских будут у вас в подчинении.

Бросая удивленные взгляды на нас, генералы ретировались. Два русских заморыша сумели привлечь внимание Бормана? Как я узнал позже, Берлин уже полнился слухами, что Гитлера тайно увезли — куда? А черт его знает. Кто судачил, что в Аргентину. Кто — в Африку. Но никто не предлагал версии Антарктиды. Проект Базы-211 и Новой Швабии был настолько засекречен, что о нем не знал даже генеральный штаб вермахта. Только Гиммлер, Борман, Дёниц, Канарис. Плюс и Скорцени, по сути. Ну, и охрана фюрера с его штатом обслуги. Завершал список комендант Нового Берлина в снегах Антарктиды — фон Риттен. Всё!

И я рассмеялся мысленно. Но это если не учитывать нашей советской разведки. А если знает Илья Федорович, то непременно и Власик. А если знает тот — то, безусловно, и Сталин.

Такие вот мысли крутились у меня в голове, пока нас вели к креслу Бормана.

Глава 5

1944 год.

Антарктида.

Густав Фридрих Кролль, он же Адольф Шикльгрубер, он же и фюрер третьего рейха, пребывал в эти дни в прекрасном расположении духа. В окружении мольбертов с эскизами и набросками архитектурных проектов, Гитлер черпал вдохновение. Покинув тайно стены Берлина, глава нацистской Германии нашел новое призвание, а если быть точным — то старое. Ведь именно в нем, тогда еще молодом ефрейтор, умер когда-то художник. Но это все лирика.

Здесь и сейчас, во льдах Антарктиды, Гитлер задался целью обустроить Новый Берлин. На первых порах его планам способствовал Отто Скорцени.

— Где Ева сегодня? — выходя из мастерской, заваленной эскизами, вопрошал бывший наци номер один.

Никто из обитателей Шваберланда не узнал в Густаве Фридрихе Кролле своего властелина. Кролль изменился. Кролль по легенде стал архитектором из ведомства Бормана. Кролль превратился в немецкого бюргера. С линзами, пенсне, без усов-щеточкой, изменивший осанку и стать, перед комендантом Базы-211 предстал совершенно иной человек. Даже коронки зубов заменили.

— Ева пошла на экскурсию с вашим помощником, — докладывал комендант фон Риттен. Он был в числе узкого круга, кто имел доступ к тайне перевоплощения фюрера. Помощник — имелся в виду обер-диверсант Скорцени.

— Как возвратятся, пусть зайдут ко мне в мастерскую, любезный фон Риттен. Хочу показать им обоим новый план размещения верфей.

Фон Риттен поморщился. Ему не прельщала такая забава — чертить схемы пирсов, технических цехов, шахт и колодцев. А Гитлер уже задумал новый план концертного зала.

Он с ума сошел, думал фон Риттен. Концертный зал — здесь, в Антарктиде? А что будет дальше? Гастроли оперных звезд? Арена цирка? А может, совсем Олимпиаду провести в Антарктиде — как когда-то в Германии?

— Вам нравится мой план концертного зала? — хитро щурился Гитлер.

— Яволь, мой фюрер. Так точно!

— Не называйте меня фюрером! Это опасно. Для всех я герр Кролль, архитектор из ведомства Бормана.

— Так точно!

— И не надо «так точно». Просто достаточно — да. Кроме вас, штата прислуги и команды охраны никто не знает, кто я такой. Вам это уже объяснили. А команда охраны подобрана из самых признательных мне ветеранов, еще со времен Пивного путча. Надеюсь, вы слышали.

Отступив на шаг, герр Кролль смерил взглядом новый проект.

— Вот в этих колодцах нами будут пробурены штольни. Техники с инженерами добавят детали. Здесь, подо льдами расположатся верфи. Мы будем строить собственный флот. Подводный, — как раз уточнил он.

— Смею заметить, герр Кролль, у нас уже создаются подводные лодки.

— Это все крохи! — отмахнулся тот. — Мы наладим настоящее полноценное производство на верфях. Караваны субмарин продолжают идти к Антарктиде?

— К сожалению, ваш караван был последним, мой фю… — осекся фон Риттен.

— И к нам уже не придут новые?

— Не придут. По сведениям разведки союзники активизировались в этой области Антарктики. Все думают, что вы, покинув Берлин, скрылись в Аргентине. На крайний случай в Африке. И, тем не менее, разведка наблюдает американские конвои на всей протяженности здешних вод.

— Ваши меры?

— Мы отпугиваем их новыми разработками летающих дисков Белонце.

— Белуццо, хотите сказать?

— Есть два варианта. Конструктор сейчас находится здесь, в наших лабораториях.

— Виктор Шаубергер, если я прав?

— Так точно.

— А вот это уже интересно. И как они, эти «блюдца», могут отпугивать корабли союзников?

— Недавно пыталась к берегам континента приблизиться эскадра англичан. Вначале наши подводники держали их на расстоянии торпедами. Потом из воды стали вылетать те самые диски со свастиками на ботах. Они имеют характеристики, как подводного режима, так и воздушного. Способны передвигаться в толще воды и взмывать в воздух.

— Потом мне покажете схемы. Сколько у нас этих дисков?

— Пока только восемь. Внутри экипаж из двух человек. Производство налажено. Ожидаем создание новых партий.

— Это хорошо. Вот оно! — по своему обыкновению стал горячиться Гитлер. — Вот! — воздел кверху руки. — Вот, то оружие возмездия, которым мы пугали весь мир. Не «Фау», а диски Шаубергера станут новым секретным оружием возрождения рейха.

Он еще долго был в приступе азарта, который сразу сменился апатией. Здесь, во льдах, фюрер умерил свой пыл, оставив бразды правления Борману с Гиммлером. Уменьшил дозы таблеток. Но приступы иногда продолжались.

— Мы склоним все нации к нашим ногам! — горячился он, впадая в транс. Глаза закатились. На губах выступила пена. Сейчас, в эти секунды, он был настоящим Гитлером. Абсолютным главой третьего рейха. Покорителем половины Европы.

— И пусть американцы узнают, что Антарктида отныне охраняется рейхом. Я приказываю бомбить все эскадры в пределах береговой линии континента. Я приказываю…

— Простите, герр Кролль, — тактично оборвал фон Риттен. — Но вы не имеете здесь полномочий приказов. Здесь все под моим, комендантским контролем. По легенде вы лишь из ведомства Мартина Бормана.

Гитлер на секунду замер. Потом безвольно опустился в кресло, закрыв апатично глаза.

— Вы правы, любезный фон Риттен. Я здесь никто…

И жестом отпустил коменданта. Тело сразу обмякло. Уронил голову. Как раз в мастерскую вошла Ева в сопровождении Отто Скорцени.

— Ну, вот! — всплеснула руками, заметив состояние фюрера. — И снова у нас приступ. Отто, позовите Губера.

Губер был личным врачом Гитлера. Именно он предписал своему господину препараты во время кризиса. Он тоже входил в узкий круг избранных, прибывших последним караваном вместе с главой рейха.

— Наш караван был последним, — уронив голову на грудь, шептал в припадке герр Кролль, пуская слюну. — Теперь нет связи с миром. К нам сюда не будут поступать ни ресурсы, ни агрегаты бурения, ни новые люди. Эскадры союзников перекрыли все подступы к континенту. И русские скоро узнают. Спасут только диски… — шептал он. — Только диски Белонце способны составить преграду союзным эскадрам. Эй! — вдруг встрепенулось его тело. — Фон Риттен! Вы где? — обвел мутным взглядом салон мастерской. — Пригласите ко мне этого Шаубергера! Мы с ним наметим схемы новых разработок.

Взгляд перевелся на Еву. Та склонилась со стаканом в руках. За спиной маячил Скорцени.

— Ах, это ты, моя прелесть, — постепенно узнал Еву муж. — А где Блонди?

— Здесь, милый. Здесь, — поманила собаку фрау Кролль. Овчарка фюрера улеглась у ног, зевнув в пустоту.

— Мне снился чудный сон, Блонди, — провел дрожащей рукой по шерсти загривка глава третьего рейха. — Будто мы с тобой снова в нашем Берлине. И нет русских. Нет бомбежек. Все как прежде. И Ева рядом с нами.

— На, вот — выпей, милый! — протянула та стакан.

— Губер прибыл, — доложил за спиной Скорцени.

— Всем выйти, — распорядилась хозяйка. — Остаться только Губеру и сиделке. Вы тоже Отто, пожалуйста, — скосила она взгляд на фюрера. — Как только приступ пройдет, я приглашу вас.

Обер-диверсант поклонился. Мастерскую покинули два охранника с горничной. Следом Скорцени. В салоне остались трое: сам пациент, Губер и Ева. Сиделка не в счет.

Направляясь в разветвленный тоннель, Скорцени столкнулся с фон Риттеном.

— Снова припадок? — спросил тот.

— Как всегда, — пожал плечами Скорцени. — Вы же знаете, с ним это часто случается.

— Он просил вызвать к нему Шаубергера.

— Это того конструктора летающих дисков?

— Его самого.

— Забудьте, — отмахнулся обер-диверсант. — Через три минуты наш фюрер ничего не будет помнить. А что он хотел еще?

— Собирался налаживать производство этих самых дисков. Показывал наброски чертежей подводных верфей.

— И это он забудет. Скажите лучше — есть вести от Бормана?

— Есть. Вот шифрограмма. Я еще не читал, — протянул он листок. — Минуту назад получил от дешифровщиков.

Оба прошли в отдельный бункер подо льдами комплекса. Кругом сновали вагонетки с рабочими. Стоял гул бурильных установок. Катились эскалаторные ленты. В маскхалатах прохаживались автоматчики. Работа во льдах Антарктиды кипела.

В донесении Бормана указывались два русских пленника, доставленных в рейхсканцелярию. Доставленных тайно. Через линию фронта.

— Ого! — вслух прочитал фон Риттен. — А вот это уже интересно. Не те ли это два русских конструктора, что наша разведка пыталась найти?

— Скорее, один конструктор, а второй просто охранник. Да. Видимо, он. Иначе Борман не стал бы таким пустяком отвлекать фюрера.

— Сдается мне, абвер нащупал нить, за которую можно подергать. Вы полагаете, Отто, что это тот инженер, что стал внедрять новейшие технологии в войсках русских иванов?

— Он самый. Мне и прежде докладывали о неких конструкторских бюро, собранных в одном месте. И как только на одном пятачке фронта собираются Королёв, Ильюшин, Яковлев и этот четвертый, незнакомый нам индивид, сразу случается глобальный прорыв. Наших бравых солдат буквально сминают в лепешку новейшей техникой плюс оружием.

— Эти фамилии, что вы назвали, мне они не знакомы.

— Не берите в голову, дорогой барон. Просто ведущие конструкторы Советов. Не более. Но вот когда появляется тот самый незнакомец, на всех участках фронтов сразу происходит прорыв.

— И абвер захватил его в плен?

— Видимо, так — раз нас извещает сам Борман.

Оба перечитали шифровку еще раз. Адресованная фюреру, она гласила:

Мой господин, приветствую Вас! В наше распоряжение попали два русских пленных. Отличилась зондеркоманда диверсионной группы «А», перебросив их через фронт. Один из пленных весьма любопытная личность. Как мы и предполагали, он имеет отношения к новейшим технологиям русских. Эквивалентом его ценности в наших рядах можно считать разве что фон Брауна, попавшего теперь к американцам. Но что-то подсказывает нашим аналитикам, этот русский владеет наиболее новейшими разработками вооружений всех армий вместе взятых. Что, собственно, ставит его в один ряд с нашими крупнейшими физиками. Начинаем с ними работать. Задача — склонить русского инженера в сторону Великого рейха. О результатах будем докладывать лично.

Преданные Вам и партии, Борман, Гиммлер.

— И Гиммлер как всегда затесался с боку припеку, — пошутил комендант.

— Вы забываете, он мой начальник, — откладывая шифровку, подмигнул Скорцени. — Итак, что мы имеем, любезный барон?

— Вы не будете показывать донесение фюре… Простите, герр Кроллю? — округлил глаза комендант.

— Не время сейчас тревожить патрона. Вы сами видели, как учащаются приступы. Он на таблетках Губера. И в припадке может выдать себя, м-мм… Ну, скажем, когда будет гулять по верфям. А там глаза и уши, как вы знаете. И привести к припадку, как раз и может любая информация о пойманном русском конструкторе. Вас не было, любезный барон, когда он в Берлине впервые узнал об этом «иване». И как случился припадок бешенства, услышав о нем и его разработках. Поэтому, считаю необходимым, пока не затрагивать этой темы.

Скорцени почесал знаменитый шрам от уха до подбородка.

— И вот что еще, милый фон Риттен. Я, вероятно, буду вызван в Берлин. Уход и опека за фюрером ляжет на вас. Помимо, разумеется Губера, сиделки и Евы. Так вот, к вам моя просьба: пока патрон сам не вспомнит о русском инженере, не напоминайте ему, будьте другом. Это может спровоцировать новые приступы.

На том и согласились. Отложив донесение Бормана в сейф, оба покинули блок дешифровки. Проходя узел связи, Скорцени приметил ряды столов с рациями и передатчиками. Два десятка радистов держали связь со всем миром. Обер-диверсант отметил про себя полную слаженность механизма Базы-211.

— Проводите меня в хранилища саркофагов, прежде чем я направлюсь в Берлин?

— С удовольствием, друг мой. В том зале вы еще с Евой не были, — проезжая эскалаторной лентой, отвечал комендант. Обоих начальников проводил глазами полсотни сотрудников. Лента понесла их в один из тоннелей. — Кстати, как фрау Кролль восприняла все наши новшества?

— Она без ума от восторга. В то время, как фюрер сидит у себя в мастерской, Ева впитывает всю атмосферу подземной Антарктиды. Для неё, как я успел заметить, Новая Швабия и Новый Берлин становятся вторым домом. Восхищает буквально все, начиная от узлов связи, шахт, штолен, и кончая оранжереями с генетическим фондом.

— Вот туда мы сейчас и направимся, любезный мой друг.

— Показывайте, барон. Мне предстоит отчитаться перед Гиммлером — моим шефом. Все, что касается Нового Берлина и тайного места укрытия фюрера — все ляжет на стол им обоим: шефу и Борману.

— А Дёниц? Канарис?

— Им, разумеется, тоже. Но это вторично. Дёниц пытается направить сюда еще один караван. С ртутью, ураном, тяжелой водой. Ну, вы понимаете, для каких целей.

— Да. Мы уже строим подземный завод для обогащения урана. К работам привлечены сотни узников Бухенвальда, Освенцима, Дахау, Треблинки, Майданека. Есть и женский персонал Равенсбрюка. Работа кипит. Уже заложены первые три цеха с техническими комплексами. Контролируют все — силы СС, вашего шефа.

— Я знаю. Так вот, в том караване, что пытается отправить адмирал Дёниц, должно прибыть новое пополнение генетического фонда нации. Вы знаете — по два десятка молодых людей, здоровых и чистых, разного пола.

— Да. Именно их мы и помещаем в криоген заморозки. Зал саркофагов перед вами, мой друг.

Барон фон Риттен, сойдя с движущейся ленты эскалатора, взял под руку Скорцени. Раздвинулись створки железных дверей. Вглубь отступили шесть автоматчиков. По всему периметру защелкала автоматика включения света. Поступательно, метр за метром, вглубь подземного амфитеатра, стали включаться неоновые лампы. Из углублений стен послышался свист нагнетающих струй — заработали очистители воздуха. Двух посетителей обдало напором шипения: пшу-ууух…

— Дезинфекция, — пояснил комендант.

Два помощника в костюмах химзащиты подали халаты. Начальники облачились в респираторы.

— Прошу в зал генетического фонда германской нации! — высокопарно пригласил хозяин Базы-211.

Перед Скорцени возникла прозрачная стена. За ней еще одна — как в переходной камере изоляции. Из скрытых пульверизаторов с шипением вырывался обеззараживающий газ. С этого момента связь была по ларингофонам, встроенным в респираторы. Маски позволяли видеть круговым обзором.

— Сколько всего замороженных саркофагов? — отчетливым голосом через мембрану микрофона поинтересовался Скорцени.

Они вошли во второй зал криогена. По обоим бокам сплошными рядами шли капсулы саркофагов.

— Справа четыре сотни молодых замороженных юношей, — комментировал барон. — Слева, столько же девушек. Итого восемьсот обоего пола. План был на тысячу. Но, как мы знаем, походы караванов субмарин прерваны союзными эскадрами.

— Ими займутся, — уверил Скорцени. — Недаром наш патрон интересовался Шаубергером. Диски Беллонце еще покажут себя.

— Так точно, мой друг. Работы ведутся. И пополнения, надеюсь, скоро продолжаться вновь.

Оба проходили между рядов саркофагов. Воздух стерилен до основания. Свет — мягкий неоновый. Температура климат-контроля. Давление в норме. Из капсул к подножиям вели трубки шлангов. У каждой капсулы подключен монитор с показаниями датчиков. Замороженные в криогенном растворе юноши с девушками спали анабиозным сном. Бросалась их белизна кожи — как на подбор: что, собственно, соответствовало нормам. Каждый из нации был отобран специальной комиссией. Без изъянов здоровья, по строго выверенным шаблонам — они все восемь сотен саркофагов представляли собой будущий генофонд четвертого рейха. Автоматика стояла на разморозке через тридцать лет.

— Иными словами, они должны включиться в семьдесят пятом году?

— Так точно. Наши ученые запрограммировали именно на этот срок.

— Почему, скажем, не раньше?

— Должно смениться три поколения. Так обязывает протокол генетики. Чтобы новая кровь не смешалась с предками. Через три колена поколений это уже дозволительно.

— Хм-м… — склонился над женским отделением саркофагов Скорцени. Увидел миловидное лицо безвестной фройляйн. К рукам и ногам подключены датчики. Через загубник тонким шлангом в организм поступал питательный раствор витаминных добавок. — А вот эту милашку я бы взял себе в жены, — пошутил он.

— Принято, — ответил тем же фон Риттен. — Так и запишем, — проверил табличку. — По номеру сто сорок восемь дробь два: Хелен Бродмайер, девятнадцати лет, уроженка Потсдама.

— Что-то фамилия еврейской попахивает. Чистокровная немка? Вы не ошиблись?

— Чище некуда. Проверена по протоколу. Вам завернуть?

Оба рассмеялись. Прошли дальше. Из ниши возник сотрудник в белом халате, в респираторной маске. Сквозь микрофон пригласил:

— Прошу в следующий зал.

— А там что? — удивился Скорцени. — Уж не заморозили вы, полагаю, нашего канцлера Бисмарка?

— К сожалению, восстановить уже почивших наша наука бессильна, — в тон ему лукаво прищурился комендант. — Но кое-что уже и умеем.

Скорцени, весь в предвкушении, проследовал за ученым в белом халате. Раздвинулись створки. Вторично окатило шипящей струей дезинфекции.

— Ох, дева Мария, пресвятая Богородица! — выдохнул обер-диверсант третьего рейха.

И было, разумеется, от чего ему выдохнуть…

Глава 6

Расцвет правления императрицы Екатерины Великой.

1782-й год.

…А Игоря-летчика советской авиации сорок третьего года продолжало швырять по различным эпохам истории. Барокамера, забравшая его бренное тело из 1812 года в момент гибели Мишеля, швырнула пилота на этот раз еще глубже в исторические отрезки времени. Капсула саркофага откинулась автоматически. Модуляция не сработала из-за различий между пространствами. Маркер не уловил условного сигнала с Курской дуги, поскольку её в этом времени еще попросту не существовало. Его забросило в век восемнадцатый. Он уже начал осваиваться с неполадками барокамеры: то бросает его в будущее, то к Наполеону. Сейчас вот сюда.

Бедный Мишель… — вздохнул Игорь, провожая глазами исчезавший в пространстве саркофаг. Теперь капсула вернется за ним в неопределенное время, когда червоточина сама соизволит посетить то измерение, где он, увы, оказался. Инженеры грядущей эпохи намудрили что-то с приборами, вот барокамеру и швыряет по разным веткам истории. Куда в этот раз?

Он огляделся. Было зябко. Лес — сплошной лес.

— А вот и нет! — поздравил себя в голос. Вышел на просеку. Впереди высился вкопанный столбик. Полосатый, судя по краске. Надпись гласила: «Санктъ-Петербург».

Вмятая в грунт колея говорила об отсутствии шин: здесь всегда проезжали на деревянных колесах. Почти сразу показалась карета.

— Ох, че-ерт! — изумился пилот двадцатого века. — Карета?

Мимо скакали два всадника в расшитых камзолах. Осадили коней:

— Дорогу фрейлине государыни императрицы!

«Императрицы? — возникло в мозгу. — Но, позвольте… какой?»

И тут же Игорь крикнул во всю мочь, подбирая слова:

— Именем матушки-государыни! Мне нужно к ней во дворец!

Два охранника выросли у него за спиной. Скрутили. Без слов впихнули в экипаж сопровождения. И помчались вслед за каретой фрейлины.

А что было дальше?

Впрочем, все по порядку…

***

Судя по дошедшим до потомков «Запискам…» бесчисленного круга приближённых к государыне, в числе которых необходимо упомянуть князя Долгорукова, графа Салтыкова, княгиню Дашкову, секретаря Грибовского, графа Эстергази, фрейлину Протасову и прочих, обычный день Екатерины начинался всегда одинаково. Это рядовой будничный зимний день 1782-го года, в относительно мирное время. Императрица живет в Зимнем дворце.

В шесть часов утра государыня обыкновенно просыпается. При ее пробуждении к ней с многочисленных подушек бросается целая свора любимых комнатных собачек породы английских левреток. Кофе уже на столе. Екатерина нюхает табак, и садиться за рабочий стол. Пока читает доклады и пишет корреспонденцию, почти не отрывает от лица золотую табакерку.

В девять часов утра возвращается в спальню, принимая с докладами секретаря Грибовского, обер-полицмейстера, канцлера, фельдмаршалов и прочих высоких посетителей. Светлейший князь Потёмкин в это время в Крыму вместе с Суворовым. Красавец фаворит Саша Ланской скромно сидит в углу, играя с собачками. Его время придёт к вечеру. Для него двери спальни её величества всегда открыты. К часу дня во время обеда проходит малый выход. Граф Шетарди отсутствует, как, впрочем, и оба брата Орлова. Они в опале.

После обеда Екатерина беседует несколько минут с приглашенными; затем все расходятся. Наступает время разборки зарубежной почты и поступившей корреспонденции. Князь Вяземский готовит несколько донесений. Затем государыню переодевают для большого выхода. Вечер начинается с карнавальных танцев или дворцовых балов. Льётся рекой вино. Звуки музыки заглушают смех и кокетливые признания в любви. Затем игра в карты. Она кончается обязательно в десять часов, и её величество удаляется во внутренние покои. Ужин подаётся лишь в парадных случаях, но и тогда Екатерина садилась за стол лишь для виду. Вернувшись к себе, она сейчас же уходит в спальню, выпивает большой стакан кипяченой воды и ложится в постель. Звонит в колокольчик. За скрытой портьерой появляется граф Ланской.

Обычный будничный день матушки государыни окончен.

***

Так было и сегодняшним утром.

Её величество как всегда проснулась вместе с собачками в шесть часов.

В приемной уже дожидался граф Строганов. Доклады следовали один за другим. Князь Барятинский прибыл с донесением от Светлейшего Потемкина. Прочитав его, Екатерина с удовольствием воскликнула:

— Дадим звону всей Порте! Чтоб аж в Европе услышали!

«Дадим звону» — было её любимым выражением, когда государыня пребывала в отличном расположении духа.

— Что там ещё, любезный граф? — обратилась она к Салтыкову. Фрейлина Протасова в это время нашептывала императрице последние слухи, бродившие по столице.

— Говорят, в Петербург вчера прибыл какой-то незнакомец, весьма подозрительный на вид. Ни документов, ни верительных грамот, ни представительных писем. И одет по-заморски. Через заставу его пропустили, но задержали в полицмейстерстве до вашего указания.

— А какое мне дело до каких-то незнакомцев? — удивилась Екатерина, подзывая к себе Ланского. Во время отсутствия князя Потёмкина Саша Ланской был ей особо приятен. Это не грубый Григорий Орлов, не заносчивый Васильчиков, не туповатый Зорич или Завадовский, и даже не ничтожный Корсаков, который удалился в свое, подаренное ему поместье, где направо и налево хвастался интимными связями с великой государыней. Саша Ланской был скромным и тихим. Потёмкин намеренно приставил его к ногам матушки государыни, чтобы его место не занял кто-нибудь из враждебной партии Голицыных — Нарышкиных.

— В том-то и дело, матушка, — шептала Протасова, — что он не какой-нибудь проходимец. Говорит, что прибыл из очень далеких мест, и говор у него какой-то чудной, на наш не схожий.

— Иноземец?

— Уверяет, что да. Непременно желает встретиться с вашим величеством. Охранникам показывал чудные вещи, да и одежда на нем весьма забавная: окутан с ног до головы какой-то материей.

— Ну а мне-то что до этого? — бросая томные взгляды на фаворита, упорствовала государыня.

— Чудеса он показывал охране, ваше величество.

— Ну-у… — протянула Екатерина, — этим нас не удивишь. Недавно только отбыл граф Калиостро, посрамившись в своих фокусах. Этот тоже из числа мнимых кудесников?

— Надо бы вам посмотреть. Любопытная личность.

— Хорошо. Доставь его во дворец. Вечером взгляну.

И повернувшись к Салтыкову, весело повторила:

— Эх! Дадим звону Порте! Пускай теперь крымский хан Шахин-гирей токмо попробует угрожать нам. И Людовику отпишите, братцу моему, королю. А мы сегодняшним вечером бал дворцовый назначим.

Махнув рукой, означавшей конец аудиенции и отпуская князя Барятинского, добавила напоследок:

— Светлейшему другу моему Потемкину прикажите, чтобы как можно скорее возвращался ко двору. Александр Васильевич и сам справится там без него.

Она имела в виду Суворова. Прошла в следующие залы, где её ожидали более полусотни сановников разных степеней и титулов.

— Бал с машкарадом, значится, будет. Всем плясать. Радоваться. Хана-гирея на колени поставим. Пусть Европа гудит от нашего звону!

Таким образом, и оказался Игорь-пилот перед светлым образом матушки императрицы.

Отныне его пребывание здесь, в восемнадцатом веке, пошло совершенно иным путём, предначертанным судьбой свыше.

***

…Прошло несколько дней с того памятного дня, когда старшего лейтенанта авиации представили великой государыне. Уже цвели яблони и сирени. Май месяц в Петербурге выдался на редкость тихим и тёплым, без гроз, наводнений и прочих нежелательных явлений природы. В порту Невы стояли на приколе несколько баркасов. Город полнился слухами, что во дворце её величества поселился какой-то заезжий иностранец, способный творить чудеса.

В первый же вечер знакомства с государыней, Игорь, на правах самого начитанного в этой дремучей эпохе, поведал ей при аудиенции множество удивительных подробностей из её прежней жизни. Опираясь на сведения где-то у себя в закоулках памяти, он изумил императрицу своими знаниями грядущей истории. Пожалуй, только Ломоносов мог соперничать с ним в эрудиции, однако великий учёный уже отошёл в мир иной. Ни для кого не секрет было, что в прошлом Екатерина именовалась принцессой Софией Августой Фредерикой Анхальт-Цербстской, прибывшей в Россию пятнадцатилетней девушкой. К примеру, этот приятный молодой человек, уже переодетый по ее приказу в модный кафтан, рассказал ей дивные вещи. Якобы она войдёт в историю как императрица Екатерина Великая. За время царствования она искренне полюбит Россию и всю жизнь посвятит служению своей новой родине. Она будет главной защитницей Русской Православной Церкви и в то же время проповедовать веротерпимость. Выступать против крепостного права и реформировать систему образования. Будучи начитанной, эрудированной женщиной, переписывалась с Вольтером, Гриммом, Руссо, её перу принадлежат многие сочинения. Главным итогом её длительного правления, по словам Игоря, стало то, что она дала России «сознание силы, гения и исторического предназначения».

Екатерина удивлялась всё больше, удалив всю свою свиту, оставшись наедине с приближенным к ней гостем. Несколько вечеров провела с ним, всё больше убеждаясь, что перед ней не просто обыкновенный заезжий шарлатан, а какой-то неведомый магистр, оракул, прорицатель и звездочет. Он знал такие интимные события её, как прежней, так и грядущей жизни, что она посчитала его настоящим пророком.

— Откуда вам всё известно? — почти со страхом интересовалась она, когда Игорь рассказывал ей очередной эпизод её дворцовых будней, о которых, казалось, не должен был знать никто. Он знал подробности Чесменской битвы, словно сам присутствовал рядом с Алексеем Орловым. Знал даже отрывки переписок с Вольтером, а ведь они были сугубо личные и ещё нигде не публиковались!

А Игорь черпал все из школьных занятий, плюс из предмета истории в их летном училище перед войной.

В конечном итоге путешественник убедили её, что он вовсе не иностранец, а просто из далёкой Тобольской губернии: оттого и говор такой, непривычный её слуху.

Екатерина находилась в те дни в полном замешательстве.

Спустя несколько дней таких бесед, откуда императрица узнавала всё больше и больше подробностей истории правления государства российского, она отвела ему во дворце покои, выделила штат слуг и полную смену гардероба. Единственное, что не затрагивал Игорь, это количество её фаворитов: кто будет следующим. И, собственно, даты смерти — как её, так и приближённых. Того же Ланского, к примеру, или князя Потёмкина. Она и не требовала, следуя мистическому женскому страху перед предсказаниями будущего. Он не рассказывал о правлении её сына Павла и других императорах, включая последнего Николая Второго, расстрелянного большевиками вместе с семьёй. Зато подробно рассказал об эпохе Наполеона, где недавно имел честь побывать. О Гитлере, Сталине. Для неё это было дремучим непроходимым лесом: совсем таким, из которого он недавно вышел.

Игорь усовершенствовал первые автоматоны — прототипы будущих игровых автоматов. Разбирался в допотопных телескопах, предоставив императрице взглянуть впервые в космос. Увидев увеличенные в десятки раз изображения природы, зверей и людей, проживающих в парках, она с испугом откинула дивную вещицу, как, впрочем, и наручные часы, зажигалку, блокнот с фотографией — иными словами — всё, что ей показывал её новый придворный.

Да-да. На удивление всем, она возвела лейтенанта в штат своих приближенных. Государыня не переставала удивляться его познаниям в области истории и особенно географии. Астрономия, биология, математика, физика и химия её мало интересовали, но вот география, к примеру, была ей весьма по душе. Это было что-то новое для неё. К тому же летчик зачастую рассказывал ей картины будущих веков, рисуя в её воображении различные образы будущего Земли и человечества в целом. Это были долгие занимательные беседы, когда собравшись за карточным столом, присутствовали только самые доверенные лица: Салтыков, Ланской, Протасова, Дашкова. Даже канцлера не посвящали в такие беседы. Это был очень узкий круг, в который не входил никто другой. Когда приехал Светлейший Потёмкин, то и он вошёл в узкий круг посвящённых. С Игорем у него сразу сложились превосходные и доверительные отношения. В отличие от государыни он стал интересоваться различными изобретениями в области физики, химии, биологии. Увлекся и астрономией, пожалуй, единственной из наук, которая ещё в России была малоизвестной. После Ломоносова и Эйлера эта наука мало кого занимала.

Так проходило время. Старший лейтенант Мурманской авиации, оказавшись в золотой клетке, тем не менее, всегда помнил о барокамере. Червоточина должна была вот-вот возвратиться. Черт его знает, где носило по эпохам саркофаг капсулы, но Игорь верил, что барокамера вернется за его маркером. За ним. За его модуляцией. Она настроена на возврат автопилотом.

***

…И вот в один из дней лета 1782 года ему предстала возможность посетить тот участок леса, где некогда возникнул тоннель червоточины. Он испросил у императрицы разрешение на прогулку в лесу.

Засветло позавтракав, без сопровождающих, Игорь с разрешения государыни покинул дворец, пообещав, что вернется на следующий день. Князь Потемкин хотел было увязаться с целой свитой сановников, но, к счастью пилота, был срочно вызван в Крым к Суворову, куда и отправился тотчас же.

Таким образом, летчик советской авиации оказался в том самом лесу, откуда началась его необыкновенная одиссея по иному измерению параллельного мира.

Он снова уходил в неизвестность.

***

…Что-то холодное липкое и неприятное скользнуло по лицу, заставив его вздрогнуть.

Луна светила ярким серебристым светом, освещая поляну своим мягким сиянием. Ни ветра, ни шума ушедшей в сторону грозы. Уютное потрескивание костра, казалось, успокаивало Игоря. Он ждал. Он был здесь один. Что-то манило его к этой поляне. Что-то звало внутри. Тянуло магнитом. Он ощущал, что его зовет модуляция.

Теперь он слышал в кустах тихий шорох, и чувство неприятного прикосновения вновь посетило его, заставив напрячься.

— Чёрт! — выругался вполголоса Игорь. Может, лисица? Заяц?

Додумать он не успел.

Внезапным порывом ветра, взявшимся ниоткуда, его швырнуло в сторону, едва не впечатав спиной в торчащий сук дерева. В барабанных перепонках словно взорвалось несколько оружейных заводов, оглушив на время старшего лейтенанта. Странно… с немцем в боях никогда не терялся, а тут пришёл в полное замешательство. И где? В простом лесу?

Повеяло запахом озона.

— А-ааа… — издавался стон из груди.

Всё смешалось, будто включили мясорубку. Следом за расплывшимся силуэтом потянулся дрожащей дымкой костёр. Стремительный воздушный напор струи откатил Игоря назад. Проволок по земле к кустам, исчезнув вместе с ним так же внезапно, как и создался. Материализовавшаяся в наэлектризованном воздухе барокамера, стала поглощать в себя всё, что находилось в радиусе её действия. Уже теряя сознание и проваливаясь в пустоту, он смог на миг почувствовать, как всё та же необъяснимая энергия вдруг повлекла его за собой, устремившись к вращающейся спирали. Воронка тоннеля раскрылась, поглощая тело, которое стало разлагаться на атомы вместе с одеждой. Последнее, что летчик увидел, это пробежавшего мимо ёжика. Того всосало в раскрывшийся тоннель таким же образом, как и всё остальное. Пространство свернулось в некое подобие узла, крутануло, исчезнув в пустоте. Напоследок дунуло сильным напором ветра, разметало костёр и… всё затихло.

Советский пилот времен Курской дуги перестал существовать в восемнадцатом веке.

На этом всё и закончилось.

Глава 7

1944 год.

Берлин.

Рейхсканцелярия.

Борька согласен был не соглашаться. Нас вели к столу.

— Тю, мать его за ногу! — процедил сквозь зубы. — И вот этот мозгляк в кресле, он и есть какой-то Борман?

— Не какой-то, — прошипел я, — а сейчас вместо Гитлера, считай, властитель всей Германии.

За спиной возник переводчик. Борман положил трубку телефона. Дальше разговор пошел с переводом — туда и обратно. Борман говорил, спрашивал — помощник передавал наши ответы. С первых же слов мой напарник заставил переводчика прийти в замешательство.

— Фуфло не гони, фраер! — огорошил он меня блатным сленгом, отвечая Борману через переводчика. — Мой кореш воюет в штрафбате, так что я знаю всю вашу кухню. Усек, в натуре?

Переводчик запнулся, подыскивая подходящие по смыслу слова. Я округлил глаза, едва не расхохотавшись. Пока помощник что-то лепетал начальнику, я углом рта прошептал:

— Где ты таких слов нахватался?

Борька шикнул. Скосил взгляд на Бормана. Тот никак не мог взять в толк непереводимый русский блатной говор.

— Надо время потянуть. Ща будет допрашивать тебя, а ты схитри. Мол, я не я и лошадь не моя.

К столу подошел фельдмаршал фон Клейст. Борман отдал распоряжение. Тот поклонился. Переводчик доложил:

— Вас отвезти в м-м… лазарет. Господин фон Клейст ваш есть начальник теперь.

Борман что-то добавил. Зазвонил телефон. Взяв трубку, отпустил всех решительным жестом. Фон Клейст, в свою очередь, отдал распоряжение двум автоматчикам из группы охраны. Сошел вниз по лестнице. Нас подтолкнули следом. Аудиенция у нынешнего вершителя Германии была закончена.

— Всего-то… — разочарованно протянул Борька, когда спускались по мраморной лестнице. Кругом царило замешательство. Грузили мебель, ковры, люстры, гобелены. Сновали секретарши с группами солдат. Снаружи, у входа в рейхсканцелярию, стояли груженые вагоны трейлеров. Внутрь грузились бюсты фюрера, картины, прочая утварь.

— А Гиммлера мы так и не увидели, — ни к селу, ни к городу, отчего-то разочаровался Борька.

— На кой-ляд он тебе сдался? Скажи спасибо, что Клейстом отделались. Был бы вместо Бормана твой Гиммлер, везли бы нас сейчас куда-нибудь в гестапо. А так — в лазарет.

— Он не мой, — буркнул обиженно Борька.

— Кто?

— Гиммлер. Ты сказал, что он мой.

И тут же, хохотнув, снова перешел на блатной сленг:

— Урою, собаку!

— Кого?

— Да любого нациста.

Нас толкнули в машину.

— Оба-на, лишенец! Поедем с комфортом!

— Точняк! — в тон ему рассмеялся я. Умел он, чертяка, поднять настроение.

— Я и по-другому могу, — втискиваясь на заднее сиденье, шутил он. — Вот, к примеру, у Ленина вычитал: «Кто не с нами, тот против нас». Такая вот диалектика.

Что-то подсказывало мне, не обойдется без сюрпризов наша поездка.

— Редкостный засранец, этот фон Клейст. Рванул на машине вперед, ничего толком не объяснил. Эй! — толкнул автоматчика. — Куда нас везут, ты, гнида немецкая?

К удивлению, тот ответил по-русски, коверкая слова на свой немецкий манер:

— Вас доставить в госпиталь. Фельдмаршал фон Клейст есть забота о вас.

— А потом?

— Завтра вы есть предстать перед Гиммлер.

— Ты понял? — обернулся Борька ко мне.

— Ну?

— Рельсы гну! Чего мычишь как корова? Пургу не гони. Слышал? Вот нам и Гиммлер. А за ним и гестапо. Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал.

Тот редкий случай, когда я с Борькой был согласен.

Машина мчалась по кварталам Берлина. Мимо проносились разрушенные дома. Из многих выбитых окон свисали белые куски тканей. Столица рейха готовилась к сдаче — во всяком случае, мирное ее население. Что до нацистов, те продолжали упорно обороняться. За чертой города слышался гул канонады. В небе висели дирижабли ограждения. То тут, то там, в разных участках возникал воздушный бой. Впереди идущая машина фон Клейста сделала вираж, уйдя в сторону. Наша продолжала мчаться вперед.

Вот и госпиталь.

Грузовики с ранеными. Бинты, носилки, повязки. Хирурги в белых халатах. Санитары в фартуках, испачканных кровью.

Мы вышли. Обвели взглядом жилой квартал за забором.

И тут, вдруг…

БА-АААММ!

Невероятной мощности взрыв рванул барабанные перепонки. Ударная волна снесла половину двора лазарета. Два автоматчика охраны свалились, скошенные осколками. Одному оторвало половину ноги. Второго не успел увидеть, как в самое ухо заорал Борька:

— Ложись, твою ма-ать!

Вихрь смерча промчался над головами. Унёс к стене лазарета исковерканный кусок обшивки салона машины. Заднее сиденье впечатало напором давления в спину. Я охнул.

— Лежать! — придавил Борька рукой.

Краем глаза заметил, как голова второго автоматчика с разорванными шейными мышцами, хлестая кровью, подкатилась под колесо — там и застыла. Остекленевшие глаза уставились на клуб дыма. Водителя выбросило из кабины: он так и врезался лицом в развороченный грунт. Сложился как книжка — почти пополам. Верхняя часть туловища накрыла нижнюю. Мимо прокатился булыжник. Крыша госпиталя съехала набок. Рвануло напором газа. Кругом грохотало, звенело, сотрясалось от взрывов. Мелькнуло в сознании — это не артиллерия. Сюда не достанет. Может, Илья Федорович применил мои разработки корзин, подвешенных с дронами к самолетам? Наше КБ без меня продолжает работать?

Борт грузовика сплющило мощнейшим давлением. В разные стороны полетели оторванные части изуродованных тел. Хрипели. Орали. Рыдали.

Два санитара в кровавых халатах сами оказались в зоне разрухи. Один нес половину руки, второй пытался засунуть раненому вывернутые наружу кишки. Зрелище было настолько отвратительным, что меня едва не стошнило. Гул закладывал уши — к нему примешивались звуки сирен. Огромная труба лазарета, покачавшись, с пылью и грохотом низверзлась на раненых. Те уже не стонали: их поглотили обломки.

В гари и взрывах разрухи Борька заорал в ухо:

— Ну, ты! Веселый интересный! Харэ валяться! Делаем ноги, если не хотим завтра к Гиммлеру.

— Куда? — опешил я, оглушенный взрывами.

Промчались еще санитары с носилками. Земля вздрагивала. Сыпались стекла, лопались балки стен госпиталя.

— Туда! — отхаркивая грязью, повел рукой Борька. — К жилым кварталам. — И придавил голову от взрыва:

БА-АААММ!

— Вскочили! Погнали! — рванул на себя.

В моей голове били набаты. Как в том стихотворении Бородино: «Все смешалось в кучу — кони, люди…»

— Давай, лишенец! — рвал за рукав Борька.

Ну, вдох-выдох — вперед!

В дыму, гари, копоти, мы броском преодолели двор лазарета. Кругом стонали, кричали, звали на помощь. В рекордно короткий срок катапультировались к забору. Там зияла пробоина. Кусок арматуры едва не сшиб мне затылок. Просвистели осколки. Машинально бросил взгляд в небо. Нет. Явно не артиллерия. Где-то там, в вышине, открывались автоматические корзины моих разработок. Десятки роев рвали снарядами землю. Моя технология будущего двинулась воздушной массой на Берлин — чего и боялись в окружении Гитлера.

— В подъезд! — скомандовал Борька.

Оказывается, все мысли пронеслись в голове в то время, как я машинально мчался за ним сквозь разруху. Завалы подъездов зияли черными дырами. Уже начинало смеркаться. Отдуваясь и кашляя, мы вжались в какую-то арку. Пришлось отдышаться.

— У-ух и грохнуло, бля… — восторженно выдал Борька. — Теперь надо где-то укрыться.

Высунул харю наружу. Мимо промчалась с мигалками машина пожарников. Выли сирены. Из раструбов мегафонов вещал голос Геббельса. Пропаганда работала во всю мощь. Где-то в подъезде с грохотом обвалился кусок штукатурки. Почтовые ящики сорвало с петель. Теперь под ними валялись клочья каких-то бумаг. По дороге промчался грузовик, полный солдат.

— Завалы прибыли разбирать, — Борька вторично высунул рожу. Глянул на улицу. — Машины с жандармами. Тут не пройти.

— А подъезд? — озарила меня догадка. — Подъезд должен быть проходным. Их много в Берлине.

— Откуда знаешь, лишенец?

— Готовили план с Королёвым. А Гранин нам помогал, — стал разъяснять скороговоркой, перекрывая гул прилетов. — Здесь, в центре, почти на всех улицах проходные дома.

— Тогда рванем через них! — потащил мой помощник. — Укроемся на ночь в развалинах. Жандармы с гестапо туда сунутся только днем. А мы переночуем, наметив план на завтра.

— Ты в своем уме? Мы же без документов, без одежды, без еды. И язык немецкий не знаем. Ни аусвайса, ни хлеба с водой.

— А тебе лучше в лапы Гиммлера, Саня? Что тут загребут, что костоломы в гестапо. Те же яйца — вид сбоку.

И то верно. По сути, если так посмотреть, у нас больше шансов укрыться в подвалах. Но что дальше? Два русских пленника на весь чертов Берлин!

— Может, какие подпольщики нас укроют, — с сомнением предложил Борька. — Глядишь, и к партизанам потом переправят.

— Откуда тут партизаны, балбес? Мы же в Берлине. Партизаны остались в лесах.

— Я имею в виду немецких. Не все же нацисты, верно? Есть и мирные жители. Видал, сколько в окнах белых тряпок развесили? Уже не боятся жандармов. Готовятся к сдаче.

Он на секунду задумался, впиваясь взглядом в улицу. Там уже разгрузились солдаты. С ведрами, шлангами и лестницами примкнули пожарные. Клубы дыма валили из всех закоулков. Сами жители хватали лопаты, разгребая завалы.

— Где ты отыщешь таких, кто бы нас спрятал? — с сожалением обвел я взглядом пустые пролеты подъезда.

— Надо махнуть к тем домам, где висят эти самые белые ткани. Как флаги капитуляции, усек? А потом, когда встретим кого-то из жителей, так ему и представимся. Мол, тары-бары, мы есть русиш плен. Бежать от гестапо. Тыры-пыры, помогите, люди добрые. Мы о вас, мол, расскажем товарищу Сталину. И все дела.

— Какой нахрен Сталин?

— Ну, или на худой конец — Жукову.

— А Жуков причем?

— Ну, он же прёт на Берлин? Верно? В его подчинении фронта сейчас мы находимся? И мы, и наше КБ, и Гранин с Ильей Федоровичем. А там Королёв, Ильюшин…

— Достаточно! — махнул я рукой. — Будто без тебя не знаю, кто в нашем КБ обитает.

Пререкаясь, таким образом, мы добрались до следующей улицы. Потом был еще подъезд. И еще. И еще…

Пока не ввалились во двор с разбитым фонтаном. Борька присвистнул, переводя дух:

— Гляди, черт окаянный. А утки откуда?

Отплевываясь гарью и пылью, я вытаращил глаза, как и он. И, о чудо!

В заваленном обломками пруду, почти под фонтаном, в кучку сбились десяток перепуганных птиц. Две из них бились крыльями, запутав лапы в кусках искореженной арматуры. Рядом валялась оторванная сеть дирижабля.

— А вот и ужин для нас! — загорелись глаза Борьки. — Разведем огонь в развалинах. Поджарим. Нажремся от пуза. И поспим, мать его так!

И глазом моргнуть не успел, как мой отважный помощник, подкравшись, кинул кусок сети на птицу. Остальные с гвалтом вспорхнули. Я еще продолжал ошалело моргать, а он уже вернулся, держа в руках трофей. Одним махом свернул шею птице. Я проглотил комок величиной с Бразилию. Уж больно жалко стало невинную жертву.

— А хавать-то хочется, — подмигнул мне, будто читая мысли.

Выглянули наружу. Двор был уютным когда-то. Сейчас он был похож на руины. Трехэтажные дома смотрели на улицы дырами взрывов. Где-то в развалинах, в сотне метров от нас, копошились жильцы. Тут и там догорали очаги пожаров. Валялись игрушки. В одном из домов надрывался ребенок. Лишенные крова катили коляски со скарбом. В укромном углу погорельцы составили вместе несколько бочек. Залили водой. Таскали ведра и шланги. Жандармы не заходили в эту часть квартала. Быстро темнело. Пора было и нам подыскать место ночлега.

— Давай, сюда вот… — увлек меня в соседний подъезд мой напарник. — Охрана не дремлет, Саня! Спасаю тебя для будущих поколений! — и хохотнул от души.

Прошли пару развороченных вдребезги комнат. Наткнулись на рояль девственно белого цвета. Борька застыл в изумлении.

— Ща Шопена этим гадам сыграю, — потыкал он пальцами в клавиши. Получился «Собачий вальс».

Поднялись пролетом. Заглянули на второй этаж. Двери распахнуты настежь ударной волной. Одна слетела с петель. Из квартиры с шипением выскочил кот. Пригнул уши, рванул под ногами, аж Борька присвистнул. Развернувшись, учуяв запах свежей утятины, присел. Замяукал.

Прошли мимо спальни. Потом коридор и уборную — в обратном порядке. Борька издал смех:

— Оба-на! Саня! А у них тут приспособления какие-то сидячие. И веревка сверху.

Я глянул через его плечо.

— Дурында! Унитазов что ли не видел?

И тут одернул себя, сообразив. А когда он их видел? И где? Простой тракторист колхоза. С рождения ходил в туалет во дворе. Я глянул еще раз. Да и унитазом это сиденье можно назвать лишь с большой натяжкой.

— Дерни веревочку, братец, — схитрил я.

— И что будет?

— Увидишь.

Борька и дернул. А когда дернул — отскочил с перепугу. Из бачка с бульканьем устремилась вода.

— Чё за… — выдавил он ошалело. — Чё за хрень?

— Цивилизация! — отчетливо, по буквам, пояснил я. — Дергаешь веревочку, и все твои накопления организма смываются водой вон в ту дырку.

Он наклонился к стояку слива. Еще бы крикнул: «Эй! Кто здесь?».

А я поразился: ну надо ж такое? Еще и вода есть — работает. Кругом взрывы, разруха, а тут… унитаз. Сходить что ли?

— Айда, посмотрим на кухне, — отвлек мысли Борька. — Если что, двинем в подвал. Но жандармы до утра не сунут нос. У них другие заботы.

Обшарили в кухню. Отыскался нож.

— А вот это порядок! — любовно погладил он сталь фирмы «Золинген». — Первый трофей в этом сраном Берлине. — Потом приуныл. — Эх… мать его в душу, Лёшку бы ща сюда. Он ведь первым хотел войти в Берлин.

Я вспомнил и Лёшку и своего Семёна — помощника. Оба отважных бойца так и не дошли до столицы третьего рейха. Один был замучен в гестапо. На Лёшке, как потом стало известно, немцы испытывали новое химическое оружие. На нем и безвестном пилоте. Нам это поведал Илья Федорович, узнавший от Власика. Второго, Семёна, накрыло прилетом. Я вспомнил «юнкерс» и голову его у себя на руках. Тогда мы таким же макаром ехали в штаб фронта, как и в этот раз, когда нас пленили.

— Ща как зажарим птичку, — разыскивая посуду для жарки, суетился Борька меж тем. — И соль нашёл, и галеты.

Потом раскопали в развалинах кастрюлю. В трубе сочилась вода — там и набрали. Мой отважный боец хотел набрать в унитазе — пришлось разъяснить по-конкретному, для каких целей там стояк слива.

— А-атставить!

Дивясь и едва не крестясь от чуда дивного, Борька тайком прошептал молитву. Нашел, блин, время для суеверий. Типичный случай колхозного парня.

Спустя полчаса, притащил сумку всякого хлама: копался в развалинах. Нашел сигареты. Плюс спички. Плюс фонарь и еще пару полезных вещей. Ночевать было можно.

— Утятины не желаете, барин? — поминутно помешивая ароматную похлебку, подшучивал Борька.

Быть обнаруженными мы не боялись. Стемнело, и все погорельцы, кто уцелел, копались в руинах, жгли костры, готовили пищу. Пожарные, кое-где потушив, разъехались. Сирены стихли. Жандармы убрались до утра. Где-то заходил плачем ребенок. Где-то чадили дымом в развороченной кухне. Мы укрылись отдельно — нас не видать с улиц. Поели. Попили. Пыхнули немецкими сигаретами. Если быть точным — так себе курево.

— Трава, тьфу! — брезгливо сплюнул младший боец.

Запили юшкой бульона. Кинули кости коту, что смотрел из угла наглым просящим взглядом. Наконец, протянули озябшие ноги к костру. Тут-то, в полнейшем покое, на утоленный голодом желудок, насытившись Борькиной уткой, его и потянуло на философию. Неумолимо приближалась ночь. Пуская дым в рваную дыру пробоины, глядя в ночное звездное небо, напомнил:

— Ты когда-то обещал рассказать о Гитлере. О том, я имею в виду, Гитлере, что грохнул себя в вашем времени. В твоем измерении.

Я с удивлением вспомнил: а ведь — да. Обещал. Надо же — помнит, чертяка!

— Ну, слушай тогда, боец…

— Не нукай, фраер. Усек? И пургу не гони. Не лошадь. Точняк?

Оба зашлись смехом. Ночь наступила.

Наша третья ночь в окруженном Берлине.

Глава 8

1944 год.

Антарктида.

За стеклянными дверями Скорцени рассмотрел ряды различных банок и колб с заспиртованными органами. Мозги, желудки, сердца, отрезанные и препарированные конечности, части пищевого тракта. Здесь были образцы всего живого на Земле, начиная от щупалец кальмара, глазных яблок обезьян, и кончая акульими плавниками, вперемешку с органами человека. Всё стояло рядами, и было пронумеровано. Попадались даже человеческие зародыши. За перегородкой стояли банки с плавающими в спирту фрагментами рук, ног, лап и хвостов.

—Это ж анатомический театр какой-то! — сморщившись, выдавил из себя обер-диверсант. — Что здесь производится?

Довольный экскурсовод-ученый в белом халате окинул руками цех лаборатории:

— Мы ориентируемся на Древний Тибет, Индию, Китай, Египет. При фараонах уже была развита технология мумифицирования, и жрецы, разумеется, с нашей точки зрения, опираясь на современную науку, пользуясь какими-то своими секретными инструментами, могли клонировать себе подобных. Сколько мы потеряли знаний и манускриптов, касательно древних цивилизаций? Взять ту же Александрийскую библиотеку или клинописи Шумеров: это же кладезь науки! Представляете объём информации? Четыре миллиарда неизученных рукописей! И это только по самым скромным подсчетам наших специалистов, сидящих годами в архивах. Так что, клоны были… уже тогда, полторы тысячи лет назад и ранее.

— И все это подо льдами Антарктиды?

— Мы сейчас находимся вот здесь, — биолог показал пальцем на одну из частей схемы. — Далее по периметру всего первого этажа идут склады и ангары. Видите разграничения бункеров? Затем медицинская лаборатория с мутантами и вот это конструкторское бюро. Заметьте, всё, что я показываю вам на левой стороне схемы — всё так же дублируется и на правой. То есть, попади мы на эту базу с другого входа, ну, скажем, не с западного, а восточного — мы точно так же оказались бы вначале в лаборатории, а потом в таком же конструкторском бюро, как сейчас. Иными словами все бункеры дублируют друг друга. Их по два на каждом этаже. Всё просто. Это сделано на случай утечки информации, а, возможно, и природных катаклизмов… да даже на случай того же пожара. Сгорит или разрушится одна сторона — всегда в запасе есть другая. Группа ученых работает здесь на левой стороне, а другая группа, независимо от первой, так же параллельно занимается тем же, только на правой стороне.

— Узнаю почерк СС, — хмыкнул Скорцени.

Барон фон Риттен с достоинством поклонился. Биолог продолжил:

— А вот здесь, на табличках — техническая характеристика комплекса. Высота или, точнее, глубина вместе с коммуникациями — 500 метров, из них 300 метров — это жилые и задействованные бункеры, площадью в четыре квадратных километра. База представляет собой квадратную пирамиду из четырёх этажей, как вы видите, уходящую конусом вглубь породы. Здесь помечено, что первый этаж, самый верхний вмещает в себя все технические цеха, сообщающиеся между собой. Дальше идёт «пульт управления». Второй этаж, уходящий под землю — это полностью жилые помещения. Вот, смотрите: по периметру идут спальные комнаты, рассчитанные на полторы тысячи человек. Там же находятся комнаты отдыха. Кинозал, библиотека, большой спортзал и даже бассейн. Здесь же на втором этаже располагается и карантинный блок, где отдыхают экипажи субмарин, пока ведется разгрузка караванов. Душевые, санузлы находятся рядом. Общая столовая и довольно большая кухня, способная за один присест накормить до трёхсот человек. Сразу за кухней находится просторный лазарет для больных. Кроме складов с продуктами есть ещё водные резервуары, кладовки для кухонной утвари, агрегаты для нагревания, и прочее оборудование.

— Погодите! — со смехом прервал биолога Скорцени. Обернулся к коменданту:

— Выходит, что, показывая фрау Кролль, нашей милой Еве, все прелести подземных комплексов, я и сам половины не знал? А еще считал себя гидом! Да тут экскурсий дней на десять, не меньше!

Показал в сторону стеклянной стены:

—А что там? Вижу, написано: «MUSEUМ».

— Перед тем комплексом будет технический цех, — пояснил ученый. — Показать?

Комендант с гостем последовали дальше.

Первое, что бросилось в глаза, был огромный непонятный агрегат, стоящий посреди зала. Он напоминал прозрачную водосточную трубу, лежащую на восьми металлических блестящих подпорках. «Труба» просматривалась насквозь. В середине прозрачной чудо-машины располагался стальной стержень, обмотанный спиральной проволокой и заземленный под нижним основанием объекта. Агрегат имел длину около десяти метров, а высотою превышал два человеческих роста.

Подойдя к нему вплотную, они смогли более детально рассмотреть начинку.

Стальные пружины, спиралевидные волокна из неизвестного материала, капсулы с бурлящей желтоватой жидкостью, люминесцентные диоды, светящиеся шары, хаотично бегающие туда-сюда по всему агрегату. Подшипники, приводящие в движение поршни и, наконец, извивающиеся зигзагообразные молнии, напоминающие лучи Николы Теслы. Всё это «дышало», светилось, вибрировало и негромко гудело мерной тихой музыкой работающих приборов. Прозрачная оболочка мелкой рябью переливалась всеми цветами радуги. От неведомой конструкции шло мягкое сияние неонового света, распространяясь по всему помещению.

— Экспериментальный образец, — пояснил биолог. — Вам, господа, эта конструкция ни о чем не скажет. Строго для специалистов. Пройдемте дальше.

Скорцени ступил в следующий зал.

Деревянные и металлические ящики всевозможных размеров были уложены штабелями друг на друга, образовывая правильные ряды, похожие на улицы, предназначенные для работы автоматов-погрузчиков. Все ящики, контейнеры, боксы и коробки были пронумерованы особым шифровым кодом, имея в себе информацию о содержимом той или иной секции.

Скорцени подошёл к ряду запыленных коробок, задрал голову вверх и прочитал первый же попавшийся ящик, имевший на боковой стороне символ нацистской свастики:

— «Вековой старец». Полагаю, картина?

— Не совсем так, — лукаво прищурился фон Риттен. — «Вековой старец» — это не что иное, как Ковчег Завета!

Скорцени присвистнул:

—Так вот ты где, дружочек находишься! Тебя по всему миру уже несколько десятилетий ищут.

Ящик был запаян со всех сторон, имел в длину около пяти метров и в высоту превышал рост человека. Под ним лежали такие же коробки из дуба и красного дерева.

— Последний раз Библия упоминает о Ковчеге в связи с пророком Иеремией, — прокомментировал фон Риттен. — Он спрятал его в какой-то пещере, а вход забросал камнями. Затем эта пещера была утеряна людьми, а вместе с ней канул в Лету и сам Ковчег. Его после филистимлян искали и вавилонцы и Атилла и Наполеон и, собственно, наш институт Аненербе. Теперь он у нас.

Кивнув, Скорцени перешел к следующему стеллажу, где на переднем плане выделялся весьма длинный, но низкий ящик.

— Копьё Судьбы, — доложил биолог.

— Знаю, — подмигнул коменданту Скорцени. — Лично привозил его нашему фюреру.

— А историю его помните? — лукаво спросил комендант. — Могу освежить память.

— Валяйте. Буду признателен.

— Когда казнили Иисуса, центурион Лонгин избавил Спасителя от мучений, пронзив его вот этим копьём. С тех пор его принято называть Копьём Лонгина или, если быть ближе к народу — Копьём Судьбы. Сам центурион после казни сразу же обратился в христианство, а Копьё Судьбы потом передавалось по наследству. У каких только великих людей оно не побывало, включая даже Карла Великого. По преданиям, этот франкский король в восьмисотом году нашей эры стал императором, как раз благодаря Копью Судьбы. Династия Каролингов долгое время владела реликвией, но после смерти Карла Великого в 84-м году империя распалась, и Копьё Лонгина кануло в Лету. На протяжении тысячи лет его пытались найти чуть ли не все великие полководцы своего времени, поскольку считалось, что Копье делало своего владельца непобедимым и, имевший его, мог править всем миром. Красивая легенда, не правда ли? Поэтому его искали и римский император Константин Византийский, который в 1453-м году погиб при обороне Константинополя от турок; и Наполеон, где бы он не находился в своих походах; и Атилла — он знал о его чудодейственной силе и пытался всеми способами завладеть святым копьём. И спасибо вам, что нашли столь драгоценную реликвию.

— Все на благо Германии. Мои люди нашли и щит Македонского, и меч короля Артура.

— Да-да. Все это здесь. Переправлено караванами субмарин.

— Святой Грааль тоже сюда доставили?

— Именно так.

— Мне помнится, я его едва вырвал из рук францисканцев.

— Да. Я слышал. Сюда тоже доходят слухи о ваших подвигах, дорогой Отто.

— А это картины? — остановился Скорцени у соседних стеллажей.

— Яволь. Так точно, мой господин, — ответил экскурсовод-биолог. — Ящики с названиями говорят сами за себя: Рембрандт, Рубенс, Рафаэль, Караваджо, Сезанн, Моне, Эль Греко, и далее.

Спустя несколько минут они подошли к последнему большому сектору, где располагались ящики одинакового размера, уложенные впритык друг на друга.

— Вот и последний сектор…

На первом ящике из красного дерева, под черным орлом и свастикой, посередине трафаретом были выдавлены три буквы: «BIS», и номер «B425». Их были сотни и сотни.

— Позвольте представить вам Золотой Запас нашего рейха! В ящиках — золотые слитки всех европейских банков во времена их оккупации, — высокопарно заявил комендант.

— «Поезд-277» тоже здесь? — Скорцени с любопытством посмотрел на фон Риттена.

— А где ж ему быть, дорогой Отто? Вашими трудами. «Поезд Функа», как мы его называем. Двадцать четыре вагона, доверху забитых переплавленными брусками с символами «Deutsche Reichsbank». Вес каждого слитка составляет ровно двенадцать с половиной килограммов.

— Верно. Тут дополнить могу уже я. По указанию Бормана, ювелирные мастерские Зальцкаммергута работали круглосуточно, отливая из золота всё, на что способна фантазия человека: ломы, багры, строительные крюки, сковородки, даже железнодорожные рельсы. Потом это всё красилось соответствующим цветом, и шло по накладным как кухонная утварь или предметы подсобного хозяйства. Золото и бриллианты Борман обозначил как статью расходов, а эти слитки объявил неприкосновенным запасом. Банки Нидерландов, Бельгии, Австрии, Чехии, Дании и Франции, половина запаса Польши — всё попало к нам в руки. Из одной только Чехословакии мы вывезли 104 тонны золота. Не забывайте и концлагеря. В Освенциме за четыре года «насобирали» более восьми тонн золотых зубов, которые потом переплавили в слитки. Часть переплавленных зубов находится сейчас в этих ящиках. Кроме Освенцима ещё Дахау, Треблинка, Бухенвальд, Равенсбрюк. Добавьте сюда золото части Белоруссии, Украины, России, стран Прибалтики.

Размеры Золотого запаса рейха действительно поражали. И пока за ним гонялись все институты Европы, люди Бормана тайно переправили его в Антарктиду. Обер-диверсант на прощанье пожал руку биологу. Тот отвесил поклон.

— Всегда рады вашему обществу. Вашими трудами здесь и накоплены все эти богатства.

— Спасибо. Полагаю, посторонним, в том числе фрау Кролль вход сюда заказан?

— Увы, да. Корпус с мировыми реликвиями и золотым фондом пока не подлежит огласке.

— Я понимаю. Ничего страшного. Все в порядке. Это я на тот случай, если Ева будет просить показать ей это крыло шахт.

И подмигнул фон Риттену. Оба знали, что штат ученых не имеет представление, что собой представляет чета супругов Кролль. Для них Ева была просто немкой, по каким-то соображениям доставленная сюда, в Антарктиду. Измененная внешность самого фюрера не позволяла им усомниться. Всем было объявлено, что супруги Кролль из ведомства Бормана. Комендант лично следил, чтобы не произошла утечка информации.

— А как насчет тех узников и рабочих, что бурят тоннели, прокладывают шахты, строят подземные верфи? — покидая блок реликвий и артефактов, поинтересовался Скорцени. — Они-то где обитают?

Фон Риттен отправил биолога назад, в лабораторию, и вез сейчас своего коллегу по эскалаторной ленте. С охотой ответил:

— Весь штат обслуги Базы-211 располагается в правом крыле штолен. Там и бараки со столовыми, и технические узлы, и коммуникации. Две тысячи рабочих рук. Плюс медицинский персонал. Еще две сотни специалистов ухаживают за оранжереями, теплицами, а есть и аквариумы. Там тоже задействованы отдельные трудовые группы. В совокупности все это представляет просто-таки огромный конгломерат Нового Берлина во льдах континента.

— Бесспорно, все поражает! Я, оказывается, показывая фрау Кролль начинку комплексов, и половины не видел. Еще же есть пекарня, морозильные склады, ангары, цеха и десятки мастерских.

— Все верно, дорогой Отто. И вся наша махина продолжает строиться. Жаль, что прерваны сообщения караванов с Европой. Русские у стен Берлина, а мы здесь, по сути, считаемся автономным государством.

— Ну, вы хватанули! Государством! — хмыкнул Скорцени.

— А что? Когда Берлин падёт — а он падёт, несомненно, судя по сводкам — все бразды правления нового рейха будут идти отсюда.

— Хм-м… — вторично хмыкнул Скорцени. — А вы правы, пожалуй. Вот и главу рейха сюда переправили. Наши бонзы в столице знали, куда запрятать наци номер один.

И подмигнул с хитрецой. Фон Риттен был давним другом, поэтому понимал без слов. Оба вышли в гущу мелькающих вагонеток. Кругом кипела работа. Бурили, сверлили, прокладывали штольни. Прощаясь с комендантом, Скорцени пожелал всего наилучшего.

— В итоге буду докладывать Борману, что супруги Кролль благополучно разместились здесь, под вашим крылом и протекцией. А своему шефу Гиммлеру обращу внимание на срочное возобновление караванов. Пусть с Канарисом и Дёницем ломают головы, как продолжать доставлять сюда рабочие руки и грузы.

— А как насчет тех русских пленников? — уже махнув рукой в прощании, вдруг вспомнил фон Риттен.

— Вот потому и отбываю на материк, — пожал плечами Скорцени. — Видимо, моим шефам я нужен по каким-то причинам.

— Уверен, вы справитесь! Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер!

Спустя шесть часов, главный диверсант третьего рейха отбыл секретным маршрутом с подводной верфи Базы-211. За собой он оставлял полностью автономный конгломерат с десятком тысяч обитателей того гигантского во льдах комплекса, который уже сейчас, в конец сорок четвертого года именовался Новым Берлином.

Курс секретной субмарины лежал к континенту Европы. Там его ждали. Там ему предстояла новая работа. Фюрер остался под крылом коменданта. Скорцени теперь был спокоен.

***

А между тем Густав Фридрих Кролль, он же глава третьего рейха, он же в недавнем прошлом наци номер один, сидел у себя в мастерской. Блонди — овчарка Гитлера — примостилась в ногах. Фюреру только что доложил адъютант, что Отто Скорцени отбыл тайным маршрутом на материк. Ева успела поблагодарить их друга за проведенную экскурсию, а сам Гитлер перед этим отдал устные распоряжения Борману с Гиммлером. Отдельным текстом шли указания Дёницу, отдальным — Канарису. Это был тот самый узкий круг, кто знал, где находится фюрер.

— Что там у нас, милый? — взяла Ева в руки чертеж. — Снова проекты верфей, заводов, ангаров? А когда будут парки, аллеи, скверы, сады?

— Будут, мой ангел, будут и бассейны и парки. Мы построим здесь в Антарктиде настоящий подземный мир! Отсюда пустят корни новые поколения нации!

Фюрер сел на любимого конька. Речь распалялась. Безразлично — слушает один или тысячи. В такие мгновения Гитлер входил в кураж исступления. Брызгал слюной, кривился гримасами, вскидывал жесты. Метаморфоза перевоплощения из инженера ведомства Бормана в прежнего властелина половины Европы была налицо. В дверях показался личный врач. Ева скосила глаза на супруга, давая понять, что пришло время применять препараты. А Гитлер вещал:

— Отсюда мы двинемся вновь! Мы возродимся! Мне доложили, что в саркофагах заморожен новый генетический фонд нации. Сейчас мы в укрытии, но время настанет!

Отбросив холст с чертежами, фюрер стал лихорадочно мерить шагами кабинет мастерской.

— Новые поколения, разморозившись, заполнят наши ряды ветеранов. Пусть пройдет год. Пройдет два. Пройдет даже три! Но мы возродимся!

— Мой господин… — приблизился врач. — Вам пора отдохнуть. Эти эскизы, — обвел он рукой холсты с чертежами, — отнимают у вас массу сил.

— Он прав, дорогой! — в унисон поддержала супруга. — Пойдем, погуляем. Отто Скорцени показал мне столько всего любопытного! Здесь, во льдах, столько прекрасного!

— Где комендант? — внезапно осунулся Гитлер.

Приступ прошел. Он безвольно обмяк. Тело конвульсивно дернулось. Ева стерла остатки слюны в углах рта. Придвинула поднос с препаратами. Горстью в стакане лежали таблетки.

— Мне нужен фон Риттен! Позовите его, — голос фюрера стал каким-то безликим. — Только он может воплотить все идеи, что я начертил. С его помощью мы построим…

И снова пошел полный бред. Уже тише, почти бормотанием.

Спустя несколько секунд фюрер уснул.

Ему снилась новая нация. Ему снился возрожденный Новый Берлин.

Глава 9

1944 год.

В развалинах Берлина.

Борька никак не мог склонить себя ко сну. Тот белый рояль, что мы нашли в руинах развороченных комнат, служил нам теперь маяком, светившим в ночи под луной. Дорогой инструмент выделялся белым пятном на фоне сплошных черных развалин, а в его отражении играли очаги костров пострадавших от взрывов жильцов. Крики и плачи утихли. Тени стали длиннее. Луна, казалось, печальным взором наблюдала сверху за постигшей бедой. Дым костров не мешал Борьке предаваться мечтам. Подсунув под голову сеть дирижабля, сытый от поджаренной на костре утки, он просил меня рассказать что-нибудь. Потрындеть — в его смысле. Я и раньше, по сути, использовал любую минуту, восполняя, чем мог, пробелы знаний бывшего тракториста колхоза. Вот и сейчас, под мерный гул работавших где-то в квартале насосов, мне пришлось вспомнить кое-что из того, что читал в интернете — там, в своем времени.

— Если завтра нас будут искать из гестапо, — подкинул он тему для беседы, когда после утки выкурили по сигарете, — то мы ринемся в катакомбы. А мне похер. Зуб даю, всё будет в ажуре. Есть ведь под Берлином всякие туннели, входы, шахты лабирин… как их там — лабиринтов?

— Есть. И много, — ответил я, бросая взгляд на печальный лик луны. А сам вспомнил:

— Вот, если хочешь, расскажу тебе о тоннелях.

— Валяй, чужестранец. Не забудь разбудить. Усёк, в натуре?

И как всегда хохотнул. А я начал рассказывать, сам удивляясь, что тоже не склоняюсь к мысле поспать. По всей вероятности наши тревоги за эти три дня начисто отбили желание не только поспать, а сходить в туалет. Кроме смеха, мне не до шуток. Третий день не мог сходить по-большому. А ведь был в разрушенной квартире приличный такой себе унитаз. Тот, куда потешно заглядывал Борька.

— Начнём с того, что я читал в интернете.

— Откуда? Ах, да. Ты же у нас из двадцать первого века. Забыл. Давай, валяй дальше.

— С давних пор строители бункеров, шахт, линий метро и прочих подземных сооружений сталкивались с огромными подземными пустотами носившие определённо рукотворные следы. Это тебе не пещеры — тут дело рук человека. Они существуют не только в виде гигантских подземных залов, стены которых обработаны неизвестными механизмами, но также в виде линейных проходок идеально прямой формы.

— Угу…

— За последние десять-двадцать лет такие находки сыпались на проходчиков, словно из рога изобилия: были обнаружены буквально сотни фрагментов старых тоннелей почти на всех континентах планеты. До недавнего времени под вопросом была Австралия, но вскоре и там наткнулись на целую сеть разветвленных шахт под землей. Оставалась Антарктида. Но, судя по сведениям Ильи Федоровича, уже и там ведутся прокладки тоннелей. И кем?

— А нацистами.

— Верно. Недаром Гитлер туда ускользнул от союзников.

— Ближе к теме, Ломоносов хренов.

— Не дерзи, а то в харю получишь. Слушай дальше, — я стал вспоминать Википедию. — Древние тоннели отличаются абсолютным совершенством и удивительной точностью обработки внутренних стен — как правило, они оплавлены, будто подвергались сильной тепловой обработке при высоких температурах. Они идеально направлены по компасу и ориентированы на определенные магнитные поля Земли. Судя по анализам обработанных пород, их возраст колеблется, на секундочку, внимание… от десятков до сотен тысяч лет!

— Оба-на!

— Вот то-то! Наравне с камнями Ики, дольменами, сейдами, статуями острова Пито-Као, Бермудским треугольником, Зоной-51 и прочими необъяснимыми фактами, эти тоннели также представляют загадку для всего человечества. Я уже не привожу в качестве сравнения Стоунхэндж, золотую цепочку в отложениях триасового периода, круги на полях или те же пресловутые шаровые молнии — загадок на планете хватает, и эти тоннели по праву занимают среди них почетное место. Хотел ещё добавить в этот ряд Тунгусский метеорит, но откинул этот факт, поскольку данная сенсация была ничем иным, как последствиями опытов Николы Теслы в противоположном конце земного шара.

— Погоди-погоди! — замахал руками младший боец. — Ты не в своем институте. Какие нахрен дольме… как их там? Какие, к черту, цепочки, круги на этих… на этих самых полях? Какой треугольник, какой метео… как его там, в беса душу? Ты о чем вообще, мать твою за ногу? И кто этот твой Тесла, чтоб его черти сожрали?

Вот же блин! Я только тут заметил, что разговариваю со своим другом, вроде он из моего — того — времени. А как раз все наоборот. Передо мной обычный колхозник сороковых годов прошлого века.

— Ладно. Прости. Мы пойдем другим путем, как сказал наш незабвенный Владимир Ильич.

— Если Ленин, то это по-нашему. Пойдем вместе.

Я прыснул, вспомнив эпизод из старого советского фильма «Ирония судьбы, или с легким паром», где они пьяные провожают в аэропорту своего друга. Там тоже кто-то из актеров сказал: «Пойдем вместе».

Сам же продолжил, бросая взгляд на огонь:

— А теперь, давай рассмотрим имеющуюся реальную — подчеркну — реальную информацию о древних тоннелях и искусственных выработках, дошедших до нас сквозь бездну веков. Возьмем несколько, относительно разных случаев, не пересекающихся между собой ни географически, ни исторически по своей сущности. В общих чертах это выглядит так. В Поволжье, в районе Медведицкой гряды обнаружена и нанесена на карту разветвленная сеть подземных тоннелей, обследованных на десятки километров в разные стороны. Горизонтальные выработки имеют круглое сечение, а иногда и строго овальное, что объяснить действием природных сил просто невозможно. Диаметр этого подземного сооружения достигает двадцати метров, а в некоторых местах при стыках с другими ответвлениями — и всех тридцать. Оттуда под разными углами уходят еще три шестиметровых тоннеля, очевидно, предназначенные для каких-то вспомогательных целей. Становится понятным, что Медведицкая гряда некогда была узлом или перекрестком, где сходились тоннели из разных регионов, в том числе и Кавказа. По всей видимости, из этого узла в древние времена можно было попасть не только в Крым, но и в северные регионы России, на Новую Землю, и даже далее — на Североамериканский континент.

— Ничего себе, улочка!

— Так точно. Причем, подземная! Некоторые учёные считают, что многие тоннели и в настоящее время являются действующими, используясь в качестве транспортных подземных артерий при базах НЛО.

— Арте… тьфу ты, язык сломаешь.

— Артерий. Пусть для тебя будет — трасс.

— Ага. А что за последние три буквы ты назвал, Ломоносов?

— НЛО.

— Чё за хрень?

Пришлось объяснить. Вряд ли он понял, но тут я заметил, что этой беседой меня стало клонить в сон. Поэтому, уже с надеждой заснуть, продолжил:

— В окрестностях небольшого калифорнийского городка, в горной местности под названием Казо Дьяболо есть пещера, стены которой необыкновенно ровные и гладкие, как будто их кто-то отшлифовал до зеркального блеска. На стенах начертаны письмена, а попавшие туда очевидцы, все как один рассказывают о подземном гуле невидимых работающих агрегатов. И этому тоннелю, по предположениям археологов, не менее тридцати тысяч лет.

Борька хмыкнул и кивнул сквозь дремоту, давая понять, что полностью согласен с рассказчиком.

— В Южной Америке, — продолжил я, — в ходе недавних исследований, под поверхностью пустыни Наска обнаружены многокилометровые тоннели, по которым до сих пор течёт — заметь! — дистиллированная вода. Стены гладкие, будто покрыты глазурью. Строго расположены вентиляционные шахты и помещения под землёй, размерами с концертный зал консерватории. В центральном зале находится стол и семь кресел из неизвестного материала, удивительно похожего на… современный пластик. Дальше — больше. По периметру зала обнаружены отлитые из золота большие фигуры «несовместимых» по времени существ: ископаемых ящеров, трилобитов, ихтиозавров и прочих.

— Ихтиоза… и прочих… — сонно повторил засыпающий друг.

— В следующем зале находится так называемая «библиотека» из нескольких тысяч металлических пластин, размером метр на метр каждая, несущая в себе какую-то, неизвестную науке информацию. Все пластины особым образом проштампованы и светятся при инфракрасном излучении.

— Инфракрас… излуче… — как эхо вторил Борька, начиная посапывать.

А «Остапа» несло. То есть меня:

— В Перу, в Эквадоре зафиксирован случай обнаружения тоннелей. В 1976-м году там нашли подземный зал, по стенам которого шли полки с древними книгами, листы которых из чистого золота. Совсем как Манускрипт Войнича — тот тоже не поддаётся дешифровке и классификации.

— Войнича… хр-ррр…

— Безусловно, тоннели и залы использовались неведомыми создателями не только для передвижения и сообщения между целыми континентами, но и как хранилища ценной информации, рассчитанной на длительное время — возможно даже на несколько тысячелетий вперед. Далее… в Словении и Польше в горном массиве Татры высится гора Бабья, высотой 1725 метров. Отчего, спросишь ты, я так точно помню высоту? Всё очень просто. Будучи ещё аспирантом в университете, я самолично взбирался на её вершину в составе группы изыскателей. Я тогда только начинал карьеру инженера, и вот что тебе скажу: под ней до нас также обнаружили тоннели, лучами входящие в огромную подземную пещеру, стены и пол которой были покрыты материалом, похожим на стекло. Мы пытались отколоть хотя бы маленький кусочек этого материала, но стальной молоток отскакивал от него как от резины, не оставляя даже царапин. Это я тебе, так сказать, от первого лица говорю. Внутри было сухо. Выходящие из зала несколько тоннелей имели, то треугольное, то овальное сечение. По словам наших тогда кураторов экспедиции, по этим тоннелям оттуда можно было попасть в разные страны и разные континенты — так они сообщались между собой тысячекилометровыми подземными магистралями. Не удивляйся, Борька, я собственными глазами видел предполагаемую схему, разработанную учеными. Например, тоннель слева гипотетически вёл в Германию, затем в Англию, и дальше — под американский континент через всю Атлантику. Правый тоннель, разветвляясь, должен тянуться в Россию, на Кавказ, потом через всю Сибирь — в Китай и Японию, а оттуда опять же в Америку, где и соединяется с левым тоннелем. Попасть в Америку можно и по другим подземным магистралям и шахтам. Они проложены под Северным и Южным полюсами.

Я бросил взгляд на сопящего друга. Будто почувствовав, он поднял вверх большой палец.

— Давай-давай. Мне интересно… хр-р-рр…

— Ну, и напоследок расскажу об Азиатском варианте. Не так давно в провинции Китая, на южном берегу озера, к юго-западу от города Ухань, рядом с одной из круглых пирамид, китайские археологи открыли засыпанный проход, который привел их в подземный лабиринт. Его каменные стены оказались поразительно гладкими и тщательно обработанными будто лазером, что дало ученым основание исключить их природное происхождение. Один из многих симметрично расположенных проходов привел археологов в большой подземный зал, стены и потолок которого были покрыты множеством рисунков непонятных существ. Рисунки были обозначены неизвестными лингвистам иероглифами. На одном из рисунков изображена сцена охоты на диковинного зверя, имеющего такое же отношение к земным видам, как гусиный паштет к гипотенузе треугольника — это я в шутку сравнил. Сверху виднелись существа в «современной» одежде, сидящие в круглом корабле, очень похожем на аппарат НЛО.

Я снова бросил взгляд на друга. Тот по-прежнему держал вверх палец, откровенно храпя в темноту.

— Другой рисунок, — продолжил я как дурак, — представляет собой десять шаров на равном расстоянии друг от друга. Это может быть свидетельством какой-то непонятной нам связи между планетами. Ученые определили возраст расположенных рядом пирамид. Внимание, Борька!

— А? Ага — я тут рядом!

— Углеродный анализ извлеченного из них материала показал… двести сорок пять тысяч лет! Понимаешь, боец? Четверть миллиона лет! Ничего не говорит тебе эта цифра?

«Остапа» несло:

— Это старше египетских пирамид почти в десять раз!

— Почти в десять раз… — эхом засопел слушатель, блин.

— Ты хоть слушаешь, балбес?

— А как же! — встрепенулся тот. — В десять раз… тыры-пыры. Миллионы лет, тары-бары…

Я тоже стал тереть глаза. На автомате, машинально закончил:

— Так что, возможно, какая-то неизвестная нам цивилизация создала по всей Земле сеть тоннелей, которые могут общаться между собой тысячекилометровыми магистралями. Укрывшись в них, они до поры до времени выживали, а затем, исчезнув по какой-то неизвестной причине, оставили нам свое «наследие» в виде золотых книг и загадочных рисунков. Вполне возможно, хм-м… — зевнул я, — и в катакомбах здешнего Берлина есть отголоски тех цивилизаций.

— Угу, — сквозь сон дернул Борька ногой. — Хр-р-рр… отголоски…

Кот осторожно подкрался, свернулся клубком у костра, где-то в ногах. Люди в соседних развалинах тоже укладывались спать — кто как мог. Одиноко стоящая коляска навевала печаль. Уже засыпая в бликах огня, я удивился — откуда все помню? Откуда колодцы, тоннели? Потом вдруг всплыло в памяти — точно! Я же копался в Гугле и Википедии, прежде чем посетить барокамеру. Как раз Степан Сергеевич — глава института технических разработок — дал мне задание, проверить все о тоннелях. Информация могла пригодиться для испытаний барокамеры. «Прокола во времени» — как он говорил. Потому сейчас, укрываясь в руинах, я и вспомнил то, что откопал в сетях интернета.

А потом я уснул.

***

Сон был коротким. Кто-то тряс за плечо. Мне снились ямы со взрывами. Из воронки тянет за руки Лёшка. Потом отчего-то жена, вся в слезах. И голос Семёна — первого помощника, когда его убило снарядом: «Вставай! Просыпайся, лишенец! Пора бежать в твои чертовы тоннели. Скоро гестапо прибудет!»

Какое нафиг гестапо? И причем тут лишенец? Семён никогда так меня не называл.

— Эй! — орал в ухо Борька, тряся за рукав. — Ну? Подъем, мать твою! Жандармы висят над нами как ангелы! Давай — ходу!

Повинуясь ему, я едва не провалился окончательно в бездну. Потом выплыл. Утро еще не настало. В руинах шевелились тени жильцов: кто исступленно кашлял от гари, кто просто мочился в углу. Обитатели разрух просыпались. Скоро станет светать.

— Пора делать ноги, Сашок. — Это Борька тащил за рукав.

Оставив белый рояль и кота, проводившего нас озадаченным взглядом, мы уже почти выбирались на первый этаж, когда Борька замер:

— Тс-сс…

Я воткнулся в его плечо. Оба прислушались. Внутри противно засосало под ложечкой.

Где-то вдалеке, за парой кварталов, стал постепенно нарастать отвратительный звук полицейской сирены. Похожим образом на фронтах воют «юнкерсы», в бреющем полете скидывая на головы бомбы. Сейчас этот звук отдавался в ушах.

— А вот и облава! — потащил меня Борька. — Ну, ты! Веселый интересный, перебирай граблями! Сцапают к Гиммлеру — будем под пытками. Где ты там говорил, твои тоннели подземные? Прости, заснул, ни хрена не помню.

— Где-то в подвалы нам надо. А м-может, в убежища.

— В какие, к черту, убежища? Мы ведь по-немецки, как тот кот у рояля — ни бэ, ни мэ. Как разговаривать будем?

— Предлагай что-то другое, умник. Идеи какие-то есть?

— Есть. И немало.

— Какие?

— Рвануть, например, на аэродром. Угнать самолет — и вперед, через линию фронта. Там свои подберут.

— С ума съехал, боец? А кто самолет поведет? Ты умеешь летать? Я вот — нет. Да и какой аэродром? Мы, балбес, в центре Берлина! На трамвае поедешь?

Пререкаясь, таким образом, мы осторожно покинули разрушенный дом. Стало светать. Огни костров и руины остались за нашими спинами.

— А теперь-то куда?

Оба обвели лихорадочным взглядом фонтан, где вчера плавали утки. Двор упирался в тупик. Справа под аркой просматривалась трасса, откуда доносились гудки сирен.

— Как пить дать, едут за нами, — плюнул Борька под ноги. — Обнаружили вчера, что нас нет в разбомбленном госпитале. Ща будут прочесывать квартал за кварталом.

— Тогда что? В катакомбы? В тоннели Берлина?

— Дорогу покажешь, лишенец?

Я замер, прикидывая. С угла дома виднелась вывеска. Нарисованная краской стрела указывала направление.

— Пока хоть в убежище спрячемся, — решил я. — А там глянем. Вдруг не за нами. Может, кто из мирных жителей и поможет.

Ну… вдох-выдох! Вперед!

Ринулись к вывеске.

…И, блин, как назло — нос к носу столкнулись с жандармами.