Военкор

Глава 1

Густой туман тонким слоем стелился по земле. Прохлада заползала под рубаху и «мурашками» расползалась по телу. С каждой минутой обстановка вокруг накалялась.

— Дарьял — Тереку! Дарьял — Тереку! — продолжал запрашивать меня командир, а мне было не до разговоров.

Противник подступал всё ближе и ближе. Двое слева, трое справа. Пули продолжали крошить стволы деревьев, а гранаты долетать всё ближе.

— Пустой! — крикнул слева от меня рядовой с позывным «Рио», перезаряжая магазин.

— Работаю, — сказал я и перенёс огонь из автомата в сектор Рио, чтобы прикрыть его.

— Ещё группа, — доложил по связи мой заместитель с позывным «Бек».

Мы с ним оба родом с одного села. Только родились в разные эпохи. Я в 90 м, когда великая страна была в упадке, а он в 80 м. И как говорил мой дед, тогда ещё трава была зеленее и воздух чище.

Бек держал левый фланг, стреляя из пулемёта и не давая подойти ещё одной группе противника. Но «кольцо» продолжало сжиматься.

— Готов! — хлопнул меня по плечу Рио, и я сменил позицию.

— Терек — Дарьялу! Обходят слева и справа, — доложил я по рации на командный пункт, скрывшись за земляной насыпью.

Несколько очередей прошли над головой, срезав кусты рядом со мной.

— Дарьял, отходить запретил! Держаться полчаса. Идёт подкрепление. Мы не всех мирных вывели ещё.

У меня шесть человек в группе. Один уже «трёхсотый» и своим ходом может не уйти. Чего так долго эвакуируют?!

В это время на правом фланге раздался сильный взрыв. Там была позиция трёх членов моей группы.

— Токио — Дарьялу! Живы? — запросил я старшего из них.

Но ответа не поступило. В эфире были одни помехи.

Противник продолжал подступать. Рядом со мной прогремел ещё один взрыв. Меня присыпало землёй.

— Токио, ответь! — громче запросил я старшего на правом фланге.

— Дарьял, я — триста. Контузило.

— Дарьял — Рио! Слева уже близко подошли, — доложил другой подчинённый, продолжающий стрелять по наступающим.

Нервное напряжение начинает достигать предела. Полчаса тянутся слишком долго, а патроны уходят всё быстрее.

— Чего минами не накрывают? — упал на землю рядом со мной Бек, у которого в пулемёте уже закончились патроны.

— Не знаю. Слишком близко вклинились. Нас зацепят, — продолжал я отстреливаться.

Пустил очередь и ранил одного из наступающих в ногу, и тот с криком упал рядом с деревом. Его просьбы о помощи были хорошо слышны.

И тут очередной взрыв. Бека накрыло землёй, а у меня зазвенело в ушах. Чувствую, как мир вокруг закрутился. Вокруг всё как в тумане, но нужно продолжать. Ещё не время сдаваться.

— Дарьял — Рио, — прохрипел я в рацию, сжав челюсти до зубного скрежета.

Бросив взгляд влево, я увидел, как мой боец начал отползать назад к небольшой воронке. Шлем слетел с его головы, а лицо было в крови.

— Командир, у меня последний, — показал мне Бек магазин от автомата, который он достал из разгрузки.

В его глазах читалось только одно — «надо отходить». Я показал ему на Рио и дал команду тащить к нам.

— Токио, что у тебя? — запросил я правый фланг.

Пулемёт уже замолчал. Похоже, что с патронами у парней тоже не всё хорошо.

— Надо срочно отходить. Мы не бессмертные, — так же тяжело произнёс Токио.

— Терек — Дарьялу! Три карандаша сломано, — доложил я на КП.

— Жди, Дарьял, — коротко мне ответил командир.

Вот так и всегда! Никто не может принять решение. Что в мирное время, что на войне.

Бек подтянул к нам окровавленного Рио. Выглядел парень совсем плохо.

— Прости, командир, — раздался слабый голос Рио. — Я… кажись… двести.

— Всё хорошо. Лежи спокойно, — сказал Бек.

Я взглянул на часы. Полчаса, что были мне отведены приказом, мы продержались. Но подкрепления нет. И приказа на отход нет.

Бек начал оказывать Рио помощь, перевязывая рану на шее гемостатическим бинтом.

— Сейчас перевяжу и будем выбираться к своим, — продолжал говорить Бек. — Верно, командир?

Ситуация патовая. Останемся на месте, нас накроют и захлопнут последний проход к своим. Он пока ещё есть. Если уйдём, то потеряем позицию и нарушим приказ. Противник продвинется ещё на километр к границе. А там мирные жители, которых ещё не вывезли.

— Дарьял — Токио. Меня справа обошли. Почти в тылу уже, — проорал в эфир старший на правом фланге.

Очереди уже действительно слышны где-то сзади. Да и слева всё больше парней в «мультикаме».

— Не спать! Не спать! — крикнул Бек.

Я посмотрел на Рио. Молодой парень, который ко мне попал месяц назад. Подписал контракт и после месяца на полигоне сразу на «передок». На окровавленном лице даже румянец виден.

— Не отключайся! — ещё раз повысил голос Бек.

Рио прикрыл глаза, но несколько раз кивнул. Пока Бек туго забинтовал ему шею, он бледнел и всё меньше реагировал на происходящее. Руки, рукава куртки и бронежилет Бека были все в крови.

— Рио! Рядовой? — дёрнул мой земляк парня за плечи.

Он тряс его, но рядовой так и не пришёл в себя.

— Терек — Дарьялу, у меня три карандаша сломаны. Один сильно. Жду приказа, — повторил я.

Секундная пауза в эфире и командир вышел на связь.

— Дарьял, отходи. Это приказ, — повторил он фразу трижды.

— Внимание! Отходим в направлении деревни. Токио, как принял? — дал я команду правому флангу.

— Принял. Выходим.

Парни начали перемещаться к нам ближе. При отходе, когда противник превосходит нас числом, нужно пробиваться всем в одном направлении. Такова военная наука.

— Берите Рио и отходим! — дал я команду и вместе с Беком, взявшим у Рио автомат, начал прикрывать отход.

Несколько очередей из автоматов срубили ветви деревьев над нашими головами. Не дают нам уйти, уроды.

— Держи справа, Бек! — подсказывал один из парней.

Стрельба была всё плотнее. Мы не прошли и 50 метров, как начал работать пулемёт. Плотно и кучно.

— Живее! — крикнул я подчинённым.

Останавливаться нельзя. Я выглянул из укрытия и пустил несколько очередей, сбив с ног двоих.

— Выстрел! — услышал я крик справа от себя.

Меня выгнуло дугой и подбросило вверх. Всё тело пронзило резкой и режущей болью. Окружающий мир приобрёл какую-то нереальную чёткость. Всё происходящее вокруг стало будто бы в замедленной съёмке. Я видел всё: и как бежит противник, и как по нему стреляют мои бойцы, и пролетающую пулю, и зависшего перед моим лицом комара.

— Командир ранен! — услышал я голос Бека сквозь вращающиеся в моём сознании кроны деревьев.

Штаны намокли и липли к коже. Я чувствовал, как по ногам течёт тёплая кровь. Сознание постепенно начало отключаться.

— Жгут нужно наложить на обе ноги, — прошептал я, когда меня начал тормошить Бек.

— Сейчас.

— Затяни… ай! — почувствовал я, как стягивают мне правую ногу.

Затем также и левую. Но дальше мне уже не дойти.

— В аптечке гемостатик. Сейчас засыплю, и ты не истечёшь… — начал говорить Бек, но я его остановил.

Со мной не уйдут. Раненных не получится всех вытащить.

— «Нефопам» вколи мне, чтоб я в себя пришёл. И уходите. Это приказ.

Он пару секунд сомневался.

— Живо! Иначе все тут останемся, — произнёс я слабеющим голосом.

Когда Бек вколол мне две ампулы, боль немного притупилось и стало легче.

— У меня только один магазин. Так что быстрее, — сказал я, оттолкнув от себя Бека.

Противник подступал с двух сторон. Я отстреливался, стараясь беречь патроны. Руки уже с трудом удерживали автомат, а одежда продолжала промокать от крови.

Слышу, как мне предлагают сдаться и обещают жизнь. Но сомневаюсь, что она будет долгой.

Один выстрел, второй и автомат сухо клацнул.

— Пустой, — прошептал я.

Я достал пистолет и несколько раз стрельнул в наступающих. Одного смог ранить, но не убить. Патроны закончились и в ПМ. Остались у меня только две гранаты.

— Обходи, обходи. Живым брать, — слышал я хриплый голос наступающих.

Как же им хочется меня «затрофеить».

Ослабевшей рукой взял одну гранату, выдернул чеку и бросил со всей силы, что осталось.

— Граната! В сторону… — прозвучал чей-то громкий голос, но он тут же потонул в раздавшемся взрыве.

Крики боли, мат и продолжающиеся угрозы в мой адрес. С кем меня только не сравнили!

Тело уже совсем ослабело, но сознание ещё работает. Лучше умру, но живым на потеху противнику не сдамся.

Правой рукой взял гранату и крепко её обхватил.

Так бывает на войне. Нужно принимать сложные решения. Особенно мне, капитану Российской армии Алексею Калугину.

Левой рукой медленно вложил палец в кольцо предохранительной чеки и вытянул её.

— Сдавайся и будешь жить, козёл, — слышал я призывы в свой адрес.

Воистину, нет на поле боя любимчиков. Здесь все равны. Здесь хаос, и никто ни от чего не застрахован.

— Я ранен. Сам идти не могу, — из последних сил произнёс я.

— Сейчас поможем, свинья, — услышал я усмешку от одного из окруживших.

Были слышны шаги приближающейся ко мне смерти. Последний взгляд вверх. В душе тепло, что туман рассеялся и сквозь свинцовые облака пробился луч света.

Слева и справа появились двое. Я сглотнул вязкую слюну и сделал два глубоких вдоха и выдоха. Умирать страшно. Сжимая с силой гранату, я вытянул руку перед собой, глядя в усмехающиеся лица ублюдков, переговаривающихся между собой на английском языке.

« — Главное — мои бойцы ушли. Живите, братья!», — последнее о чём я подумал, прежде чем разжать ладонь с гранатой.

Миг, и всё моё тело прошило болью. Кажется, все клетки разорвались внутри. А потом наступила темнота и состояние невесомости. Я ничего не чувствовал, но почему-то продолжал думать. Будто моё сознание существовало отдельно от тела.

В голове только одна мысль, чтобы появился свет. Нет страха, но и надежды нет. Ощущение, что ты исчезаешь из этого мира. Полное забвение.

Но вдруг что-то произошло. Белый яркий свет ударил в глаза.

Я пытался проморгаться и понять, где нахожусь. Это был явно не лес. Неужели я всё же выжил и попал в плен?

Яркое солнце светит через открытый балкон, с которого видна улица. На ней разбитые машины, простреленные стены домов напротив. Самая примечательная деталь — разбитая витрина магазина, над которой болтается большая вывеска в виде пробки красно-бело-синего цвета. Эмблема знаменитого газированного напитка.

— А почему вывеска на арабском? — произнёс я вслух и тут же увидел перед собой дуло автомата.

— Что ты сказал? Быстро повтори, — произнёс стоя́щий передо мной человек, чьё лицо прикрывала куфия зелёного цвета.

И сказал он это не на русском языке, но я его понял.

— Повторите, — произнёс я по слогам.

Но я это сделал на языке этого «автоматчика». На арабском! Откуда я его знаю?

— Я у тебя спрашиваю, что ты сказал? — приставил боец ствол к моей голове.

Сам он был одет в футболку и джинсы с кроссовками. Тело прикрывала самодельная разгрузка, называемая «лифчик», в которой было несколько магазинов.

Странно всё как-то. Я посмотрел на себя.

Сижу на стуле. Руки связаны, ноги целые. Кроме как саднящей боли на правом виске ничего не испытываю. Одет в синие джинсы и чёрную футболку.

Я в каком-то старом доме. Стены обшарпаны, старые картины выцвели или разломаны. Да и висят на стенах в основном пустые рамки. Скудная мебель перевёрнута вверх дном, будто при обыске.

А ещё рядом со мной обломки видеокамеры и фотоаппарата. Причём такие я видел только в детстве. Громоздкие и совсем не цифровые.

Представляю, какое у меня сейчас лицо. Наверняка на нём читается фраза: «какого хрена тут происходит?».

Только что был смертельно ранен во время боя. Затем подорвал себя гранатой. А теперь нахожусь непонятно где, непонятно с кем…, но живой.

Как говорится, во всём надо искать свои плюсы.

— Что ты здесь делал? Отвечай! — приставил мне к голове автомат крикливый араб и с силой надавил тёплым кончиком ствола АКМ.

Этот парень быстрее мне дырку во лбу продавит, чем прострелит.

— Да я не понимаю, что тут происходит, — сказал я, восстановив при этом ориентировку и отбив в сторону автомат.

Тут же подошёл ещё один человек в куфии в расцветке чёрно-белого орнамента. У него в руках была винтовка М16. Он был более мускулистым, а экипирован гораздо лучше: разгрузка с запасными магазинами, различное дополнительное снаряжение, в том числе и два жгута. Но самое примечательное — это рукоять большого ножа.

Она буквально сверкала на свету.

— Отойди. Сейчас я спрошу, — отодвинул здоровяк коллегу, и пнул ногой деревянный ящик ближе ко мне.

Он сел напротив меня и стянул с лица куфию. Здоровый недовольный мужик с бородой, зелёными прищуренными глазами, кривым носом, пухлыми губами и шрамом под правым глазом от рассечения.

— Не узнаёшь? — ехидно улыбнулся араб.

В голове начали выстраиваться странные мысли. Мало того что я откуда-то теперь знаю арабский язык, так ещё и этого араба вижу не в первый раз в жизни и знаю кто он.

Имад Радван — член радикальной группировки и руководитель одного из отделений партии «Свободный Левант». А если коротко — террорист. И что-то мне подсказывает, я его выслеживал. Зачем?

— Конечно, узнал, — ответил Радван и достал нож.

В огромном лезвии я практически разглядел своё отражение. И оно показалось мне не совсем привычным. Я поднял связанные руки и потрогал волосы. Их достаточно большое количество. Что-то совсем непонятное происходит. У меня уже лет десять, как была причёска «мяч в траве».

— Теперь ты мне скажешь, что ты успел снять на камеру и куда дел плёнку, — приставил нож к моему горлу Радван.

Лезвие впилось в кожу. Я почувствовал, как на руку капнула кровь.

— Я ничего не знаю.

Радван снова злобно оскалился и вытащил из кармана небольшое удостоверение. На фотографии был парень двадцати пяти лет, очень похожий на меня. Только моложе. Дата выдачи аккредитации — 2 мая 1984 года.

— Что ты снял, Алексей Карелин? — прорычал Радван и сильнее надавил остриём ножа мне на шею.

Глава 2

Мысли в голове вновь начали путаться. Аккредитация журналиста, датированная 1984 годом, какой-то Карелин, четыре араба с автоматами и на бис — нож, приставленный к горлу.

Единственное, во что я пока верю — это в лезвие ножа. Одно неверное движение и Радван меня зарежет. В остальные факты пока верится с трудом.

— Мне повторить вопрос? — спросил у меня Имад.

— Я ничего не снимал, не помню и не понимаю, как здесь оказался. Да я даже тебя не знаю, — ответил я.

Радван на удивление убрал нож в ножны и встал с ящика. Он подозвал к себе одного из арабов и что-то ему шепнул.

— Сделаем, — ответил боевик, убрал за спину автомат и достал из ящика верёвку и пакет.

Что-то мне эти приспособления не нравятся. Сам Имад отошёл к окну и закурил.

— Ладно. Придётся по старинке работать. Ты нам всё скажешь, а затем сам попросишь тебя убить.

Двое арабов встали рядом со мной. Один наматывал себе на кисти рук удавку. Второй приготовился накинуть мне на шею пакет.

Надо что-то придумывать.

Верёвка уже почти распутана. Искоса осмотрел стоя́щих рядом арабов. Достать у них хоть какое-то оружие нереально со связанными руками. К тому же меня на прицеле держит четвёртый. Шевельнусь, и меня могут пристрелить. Хотя, я им нужен живой. Этим сволочам нужна какая-то плёнка.

Смотрю в сторону открытого балкона и понимаю, что у меня есть небольшой, я бы сказал призрачный шанс попытаться сбежать. Вот только сработает он в том случае, если я действительно знаю ценную информацию, и по мне сразу же не откроют огонь, а попытаются задержать. В сложившейся ситуации, в которую лучше было бы изначально не попадать, я иного варианта сейчас не вижу. Лучше использовать призрачный шанс выжить, чем сдаться без боя.

Нервы на пределе, как натянутая тетива. Делаю вдох, прежде чем сделать резкий рывок со стула, и сбить с ног того араба, что наставил на меня автомат.

И тут я услышал знакомый звук. В комнате что-то металлическое упало на пол и покатилось. Взгляд сразу выхватил рядом с ногами одного из арабов гранату.

Я резко отпрыгнул в сторону, прокатившись по полу. Но взрыва не произошло.

В комнату ворвался боец в гражданке, бронежилете и с пистолетом-пулемётом. Двигаясь вдоль левой стены, незнакомец тут же застрелил араба с оружием. Следом в комнату ворвался ещё один высокий боец, который открыл стрельбу по двум арабам, так и не успевшим вскинуть автоматы.

Один из арабов, который разматывал верёвку, упал со мной рядом и начал захлёбываться кровью. Серый пол постепенно окрашивался в алый цвет.

Радван начал стрелять, но очередь прошла рядом с третьим вбежавшим бойцом. По главному из арабов стреляли, но тот успел сделать шаг на балкон.

Не прошло и секунды, как Имад исчез, спрыгнув со второго этажа, засранец.

Вставать я не торопился, пока каждый из вошедшей группы спецназа не опустил оружие. А то, что эти ребята именно «спецы», было ясно по их движениям.

Зашли по так называемой «диагонали» — друг за другом, становясь спиной к одной из стен. Данный приём обычно применяют тогда, когда зачищаемое помещение последнее и не нужно двигаться дальше. Ну и экипировка у парней соответствующая.

Бронежилеты израильской фирмы «Рабинтекс», а в руках у каждого пистолет-пулемёт УЗИ. Как бы теперь мне не стать объектом на допросе МОССАДа.

— Чисто! — начали по одному докладывать бойцы на русском языке.

Я почувствовал небывалую лёгкость. Будто с меня подняли бетонную плиту. Свои!

— Чего лежим? Встаём, товарищ Карелин, — подошёл ко мне один из бойцов.

Я протянул ему связанные ладони. Боец помог мне встать, вытащил нож и аккуратно разрезал верёвку.

— Далеко не уходите. Есть пара вопросов, Алексей Владимирович. Мы зря что ли за вами следили, — сказал один из членов группы.

Целая группа спецназа пришла спасти моего реципиента. Точнее, уже меня. Похоже, что я представляю особую ценность для этих ребят.

— Вид у тебя не очень, писака, — сказал подошедший ко мне боец, взглянув на разбитую голову. — Всё указывает на то, что ему сильно дали по голове.

— Шуточки у тебя сегодня так и прут. Проверяйте убитых и уходим, — сказал боец, стоящий напротив меня, и стянул с лица балаклаву.

Передо мной стоял парень лет двадцати пяти. Лицо осунувшееся и сильно обветренное. Кожа была бронзового оттенка. Если бы не потрескавшиеся губы, подумал, что он на море загорел.

— Лёша, вы меня первый раз увидели? — прервал мои рассуждения боец.

— Вы…, а зачем следили? — спросил я, хотя вначале думал узнать, как зовут этого человека.

Память отчего-то дала мне понять, что передо мной сотрудник КГБ. Зовут Казанов Виталий Иванович. И у меня с ним есть общее дело.

— Для того чтобы вы были в целости и… сохранности, — присел Казанов на корточки рядом с разломанным фотоаппаратом. — Как говорит один мой друг: «своих не бросаем».

Очень хочется ему поверить, но пока для меня всё происходящее — тёмный лес. Ко всей новой информации, что у меня в голове, добавилось ещё и появление «кавалерии» в лице представителя КГБ с отрядом.

— Большое спасибо, что выручили. Но может быть нам покинуть место перестрелки? Не думаю, что правоохранительные органы обрадуются, когда приедут сюда.

Казанов посмотрел на меня и улыбнулся. Его подчинённые отвлеклись от обыска поверженных боевиков и громко рассмеялись.

— В этих районах Бейрута уже давно никого не удивишь перестрелками, — сказал Виталий и показал мне на выход.

Какой ещё Бейрут? Неужели я в Ливане? Осмотревшись по сторонам, я принял эту версию происходящего. Вид крови, трупов людей и запах пороховых газов, который ещё витал в воздухе, мне ни с чем не перепутать.

— Пошли, военкор, — похлопал меня по плечу один из бойцов, проходя мимо.

И ещё… я теперь — военный корреспондент. В памяти всплывают отдельные эпизоды. Почему-то перед глазами море и песчаные пляжи. Плац после присяги и прощание с боевым знаменем. Вот только это не в Рязани, где я окончил десантное училище в прошлой жизни.

Да мой реципиент вообще не офицер! Но в памяти есть воспоминания о горах, глинобитных стенах и перестрелках. Похоже, что Карелин служил в Афганистане.

— Сильно его по голове шандарахнули, — прошёл мимо меня ещё один из бойцов и отдал раскрытый чёрный рюкзак.

Голова у меня и правда гудела. Надо понимать, что отчего-то же умер предыдущий хозяин тела.

Я взял рюкзак и заглянул в него. На дне лежали блокнот, тетрадь, какие-то приспособления для видео и фотокамер, а также другие вещи, вроде перочинного ножа с надписью «Горький». Сомневаюсь, что этот колюще-режущий предмет с зелёной рукояткой в моё время бы так хорошо сохранился.

Сунув руку в маленький карман, я достал советский служебный паспорт с синей обложкой.

Если я всё правильно помню, то служебные паспорта для работы заграницей в советское время из представителей СМИ могли получить только сотрудники ТАСС, газет «Известия» и «Правда».

— Вот ваше разрешение на работу, — протянул Казанов мне документ, который до этого показывал Радван.

Ещё раз его прочитав, понял, что мой реципиент в Ливане работает корреспондентом газеты «Правда». Совсем всё запутано.

Выходит, что я теперь Алексей Карелин. Действующий, если верить документам, корреспондент газеты «Правда». Выпускник какого-то института. А ещё знаю арабский и английский. Вот откуда английский-то в моей голове появился? В Рязани я немецкий изучал.

Казанов внимательно на меня посмотрел и подошёл ближе, наклонив мою голову.

— Солидно вас приложили, — осмотрел он мою рану и разбитый висок. — Главное, мозги не задеты и вы всё ещё живы, верно?

— Не могу с вами не согласиться, — ответил я.

— Ничего не забыли, Алексей? — продолжил Казанов.

— В каком смысле?

— Карелин, где та самая информация, которую я послал вас достать? — настойчиво повторил вопрос Виталий.

В голове начали собираться воедино все мысли. Теперь ясно, каким образом журналист-международник Карелин связан с этим Казановым.

Мой реципиент был направлен на работу заграницу, а именно в Ливан. Тут-то и появилась необходимость в навыках Карелина. Судя по всему, парень он был отчаянный, смелый и любил работать на самом переднем крае.

— Едем в ваш корпункт. Приведём вас в порядок. Заодно нам всё расскажете, что смогли узнать, — сказал Казанов, и мы с ним отправились на улицу.

Когда вышел на улицу, в нос «ударил» сладковато-гнилостный запах, смешанный с гарью, бензином и чем-то животным. Я невольно поморщился.

— Аромат в пригороде Бейрута не то, что в оранжерее, — сказал Казанов.

Мы обошли здание и оказались рядом с двумя автомобилями. Один из них был микроавтобус японского производителя, куда и стали быстро укладывать бойцы рюкзаки и закутанное в брезент оружие. Кто-то ругался по-арабски, кто-то шептал в радиостанцию.

Самый разговорчивый боец всё это время с недоверием поглядывал в мою сторону. А я… я разглядывал окружающее нас пространство, стараясь запомнить всё до мелочей.

Солнце пекло безжалостно, словно ему было плевать, что под ним ходят живые люди.

Дома были с серыми фасадами, покрытыми паутиной трещин. На многих стенах домов следы от пуль и осколков, на некоторых свежие заплаты из кирпича и бетона.

На балконах висели выцветшие от солнца простыни и детские майки. Из переулка выехали два подростка на мотоцикле. Один держал две большие канистры, связанные и перекинутые через плечо. Другой жевал что-то и таращился на нас.

В стороне кто-то сварливо кричал по-арабски. Похоже, семейная сцена между женщиной и мужчиной.

— Это вам. Пригодится. Сомневаюсь, что в корпункте у вас есть запасные, — протянул мне Казанов видеокамеру и фотоаппарат.

Я начал припоминать, что вообще такое корпункт. Оказывается это просто квартира, где жил мой реципиент.

Потрясающе! В прошлой жизни я так и не успел взять квартиру по военной ипотеке, «служебкой» так и не разжился, зато в Бейруте всё есть.

— Кстати, с вами поедет Гиря.

— Иваныч! — возмутился боец.

Это был самый разговорчивый спецназовец из группы. Среднего роста, коротко стриженный, с острыми скулами и пронзительными зелёными глазами. Взгляд у него был серьёзный, капли пота медленно стекали по вискам, а дышал парень, будто бык перед матадором.

Виталий медленно повернулся к Гире и молча на него посмотрел. И, если честно, во взгляде Казанова отчётливо читалось — «Пристрелю!».

— Есть, взять камеру, — выдохнул Гиря и взял у меня аппарат с маркировкой JVC.

— Вон ваша машина. Жду в условленном месте, — сказал Казанов и показал на второй автомобиль.

И вот тут я стал сомневаться, по какому поводу Гиря больше всего возмущался. То ли по моей кандидатуре в качестве пассажира, то ли из-за марки автомобиля.

Передо мной был самый настоящий Фольксваген модели «Жук». Жёлтого цвета!

— Иваныч, может, подбросите нас. Ну это ведь «Жук». Там места меньше, чем у меня в чемодане, — предложил Гиря.

Казанов взглянул на меня и защёлкал пальцами, опять поворачиваясь к своему подчинённому.

— Гиря, рот закрой — кишки простудишь, — сказал Виталий, закрыл заднюю дверь микроавтобуса и пошёл в кабину.

Машина завелась и уехала. Как только микроавтобус отъехал на достаточное расстояние, я решил, что нужно наладить общение с Гирей.

— Лёха, — протянул я ему руку.

— Кирилл, — пожал Гиря мне руку и понёс в наш суперский автомобиль камеру и бронежилет.

— А почему Гиря? Созвучно с Киря?

— Мастер спорта по гирям. Ну и созвучно тоже. Выдвигаемся, а по дороге поговорим.

Я согласился с ним и сел на место пассажира.

Машина тряслась по ухабистой дороге. Иногда приходилось петлять между камнями и мусором на проезжей части. Пыль стояла столбом. Солнце палило нещадно, нагревая металл машины. В салоне уже нечем было дышать.

Я вытер пот со лба и чуть приоткрыл окно, но снаружи вонь стояла такая, что тут же пожалел. Ещё и раны на голове саднили.

Гиря включил радио. Диктор радиостанции «Голоса арабского Ливана» передавал международные новости.

— Ранее, 29 апреля прозвучало новое заявление от госсекретаря США. На конгрессе организации «Совет внешних отношений» в Чикаго он заявил, что у США новая стратегия. Дословно: «пришёл час Америки на Ближнем Востоке». Вся арабская общественность комментирует эти громкие заявления…

Как это всё знакомо! Стратегия новая, а цели старые.

Снаружи мир выглядел, как будто его сожгли, а потом забыли закопать. Обломки стен, бельё трепещущее на ветру, и выбитые окна, прикрытые от пыли и солнца простынями. Кое-где шныряли дети — босые, худые, с пустыми кастрюлями в руках. Они замирали, когда слышали шум двигателя, и провожали нас долгими взглядами.

Между сиденьями я обнаружил номер газеты. Это оказалась ливанское издание «Аш-Шарк».

— Что пишут? Утром взял и не почитал, — спросил у меня Гиря.

— Пишут, что политику США в отношении Ливана можно охарактеризовать фразой — «убей человека и приди на его похороны», — ответил я и свернул газету.

На всякий случай решил проверить дату выхода этого номера. Чуда не случилось — 10 мая 1984 года.

Умом понимаю, что попал в прошлое, но внутри всё противится принять данный факт. В руках у меня фотоаппарат, который мне вручил Казанов. Чувствую, что уже не первый раз мои пальцы сжимают подобную аппаратуру.

Никогда бы не подумал, что буду иметь дело с такой архаичной техникой. Был у меня цифровой фотоаппарат в выпускных классах школы, но тогда все уже переходили на мобильные телефоны с камерой.

— Ты как будто первый раз его в руках держишь, — усмехнулся Гиря, сворачивая на улицу с односторонним движением.

— А кажется, что только сегодня взял. Вы сами как оказались в Бейруте?

— Не уверен, что я тот, кто тебе ответит. Потерпи. Иваныч сейчас всё расскажет.

Через 10 минут мы остановились в узком переулке, где с трудом могли поместиться две машины на проезжей части.

Я вышел из машины и осмотрелся. Вокруг обветшалые трёхэтажные дома, слитые в одну улицу. Балконы верхних этажей висели на честном слове. Из стен торчали куски арматуры, будто сломанные рёбра. Но здесь было тихо.

На первых этажах лавки и мастерские. На одном из магазинов висела вывеска с облупившейся надписью по-французски. Зато из этой лавки исходил приятный запах свежеиспечённого хлеба.

По соседству продавали не что иное, как самую настоящую шаурму. Только здесь её наверняка называют шавурма.

— Идём. Посмотрим на твой корпункт, — позвал меня Гиря.

Я медленно прошёл в дом и начал подниматься по лестнице. Ноги практически сами меня несли. Я отчётливо знал, что служебная квартира находилась именно на третьем этаже.

Порывшись в рюкзаке, ключей я не нашёл. Подойдя к двери, понял, что они не нужны. Дверь распахнулась, и на пороге нас уже встречал один из бойцов.

— Проходите, товарищи, — пригласил он меня.

Квартира была двухкомнатная. Обшарпанные стены. В гостиной диван и большой рабочий стол, комод с телевизором. В спальне полуторная кровать, раскладывающееся кресло и два стула.

Первым делом я зашёл в ванную комнату. Умылся в раковине холодной водой, промыв рану на виске и смыв кровь. Заметил, что у меня на левом локте 2 шрама от пуль. Рассмотрел своё отражение в зеркале. Русые волосы, карие глаза, взгляд пронзительный, прямой нос и круглый подбородок. На правой щеке есть едва заметный светлый шрам в виде цифры один. Тело спортивное, подтянутое. Рост примерно под 180 сантиметров.

Переодевшись в чистую футболку, я вошёл в зал и почувствовал, как у меня начинает кружиться голова и темнеть в глазах. Чтобы не рухнуть на пол, я сел на кровать. На потолке гудел вентилятор, совершенно не спасая от жары. За окном уже смеркалось, но на улице громкие голоса не смолкали. Ливанцы, любители вынести стулья из квартир и посидеть рядом с домом.

— Ложись. Сейчас подлатаем тебя, — сказал один из бойцов, достал из сумки медикаменты и принялся обрабатывать рану на моей голове.

Пока я лежал на кровати, Казанов сидел в кресле напротив меня с закрытыми глазами и сложенными вместе ладонями. Либо думает, либо он так спит.

В соседней комнате тихо работал телевизор, показывая какой-то сериал на арабском языке.

— Готово, Иваныч, — произнёс мой лекарь, и Казанов тут же открыл глаза.

— Благодарю, — сказал я, с трудом усаживаясь на кровати.

Виталий продолжил на меня смотреть и молчать, пока его подчинённый не вышел из комнаты, оставив нас одних.

— Пока вы отдыхаете, предлагаю вам вспомнить, о нашем сотрудничестве, — тихо сказал Казанов.

— Не понял…

— И не нужно. Вы же любите свою сестру?

Чего он несёт?! Какая ещё сестра? Но тут воспоминания вновь меня просветили.

У Карелина есть родная сестра. И она действительно в беде. По своей глупости.

— У вас такая хорошая семья. Мать и отец — заслуженные работники Министерства иностранных дел. Прекрасно исполняли свой долг в Южном Йемене. Затем в Египте. Вырастили такого прекрасного сына…

— Достаточно, — прервал я Казанова, который уже начал переигрывать роль.

Сестра Карелина Галина промышляла подпольной торговлей труднодоступных или недоступных рядовому советскому обывателю дефицитных импортных товаров. Проще говоря — фарцой.

Это и стало причиной сотрудничества Алексея с Виталием Казановым.

— Госпожа Карелина слишком часто «скидывает фирму в комис» в последнее время. Но мы нашли волшебные слова и её отпустили. Однако, всё можно вернуть обратно.

Да, со сленгом фарцовщиков Казанов неплохо знаком.

— Грязно работаете, Виталий Иванович.

— Просто хотел вам помочь. С вашими знаниями и умениями, храбростью и доблестью…

— Ой, хватит! — отмахнулся и попробовал сесть, но слишком болела голова.

Зато мне удалось вспомнить, что такого хотел Карелин передать Виталию. Похоже, это была та самая плёнка, из-за которой Алексея и схватили боевики Имада Радвана из группировки «Свободный Левант».

Карелин был неглупым парнем, поэтому материал съёмки спрятал. Но не в квартире.

— Я кое-что снял на фотоаппарат. Встречу.

— Вы проследили за руководителем «Свободного Леванта»? — спросил Казанов.

— Да. Я заснял его с кем-то…, но я не знаю этого человека.

— Неважно. Где плёнка?

Перед глазами начали всплывать очертания большого отеля. Красивый и ухоженный двор. К входу подъезжают несколько машин, а я… всё и всех фотографирую. Под видом туриста.

Меня отталкивают, а затем требуют отдать плёнку. И тут началась погоня. Одна узкая улочка, вторая. Какие-то лавки с восточными сладостями, стена дома по адресу… Стоп!

— Плёнку спрятал. Западный Бейрут, район Факхани… — удивился я своим познаниям.

— О да! — закатил глаза Виталий и отклонился назад в кресле.

Мне в голову пришло, что район, где мой реципиент оставил плёнку, находится на так называемой «зелёной линии». Она делит Западный и Восточный Бейрут между враждующими группировками.

Теперь понятно, почему товарищ Казанов так отреагировал.

— М-да, а лучше места не смогли найти? — спросил Виталий. — Побегали ещё час и добежали бы до посольства.

Не так уж и просто бегать в Западном Бейруте, охваченном гражданской войной.

— Как сказал бы мой дед — где бы найти этот выссанный час! Кварталы Бейрута — не стадион.

Казанов встал и позвал всех в комнату. Он довёл информацию, что и откуда нужно забрать. Реакция была соответствующая.

— А чего не в Иерусалиме? — возмутился Гиря.

— Туда дальше, чем до посольства бежать. Думаешь, надо было её при себе оставить? — спросил я.

Гиря фыркнул и сел на диван около стены.

— Забери я плёнку с собой, и вы бы сейчас имели вместо неё, мою отрезанную голову.

Казанов кивнул и поддержал меня.

— Алексей Владимирович верно говорит. Через сколько… — хотел мне задать вопрос Виталий, но в квартире внезапно погас свет.

Вода в трубах перестала шуметь, а за окном вдалеке началась плотная стрельба. Казанов аккуратно подошёл к окну и посмотрел на происходящее.

Стрельба дополнилась глухими хлопками, а затем и отдельными взрывами. И всё со стороны района Факхани.

— Вы все знаете, почему мы здесь. Времени на решение нашего вопроса крайне мало. Из Москвы требуют результат, — серьёзным тоном произнёс Казанов.

В свете луны я с трудом разглядел его суровое выражение лица.

— От вашей информации зависит многое. Советские граждане, которых захватили террористы из «Свободного Леванта» могут быть скоро убиты. А требования преступников никто не будет выполнять. Слишком они большие.

— Что они требуют? — спросил я.

В памяти Карелина этой информации не было, так что вопрос от меня был логичен.

— Требуют вывод сирийских войск из Ливана. Если это случится, готовящееся вторжение Израиля будет успешным. ЦАХАЛ легко возьмёт Бейрут.

По воспоминаниям моего предшественника, Ливанской войны не было в 1982 году. Более того, активная фаза боевых действий в Афганистане закончилась.

Был принят закон о льготах для ветеранов боевых действий, а точнее войнов-интернационалистов. В прессе события из Афгана стали освещаться чаще. Цензура стала менее строгой.

Да и вообще — авианосец «Леонид Брежнев» прошёл испытания и на него совершили первую посадку.

Пожалуй, такими темпами и Союз не развалится. Хотя, генсеки пока идут по «старой схеме». Сейчас руководит Константин Устинович Черненко.

Казанов вернулся в кресло и вытянул ноги вперёд.

— Какой план, Иваныч? — спросил Гиря.

— Ты и Карелин завтра выдвигаетесь в Факхани. Достаёте плёнку и возвращаетесь сюда. Надеюсь, Алексей, вы готовы морально к возвращению на передовую, — сказал Казанов и прикрыл глаза.

Стрельба и вой сирен стихли только к рассвету. С первыми лучами солнца мы отправились с Гирей в Факхани. Узкие улочки района тянулись мрачными коридорами сквозь развалины и гарь. Машина прыгала по выбоинам, рыча старым двигателем. Я сидел на пассажирском сиденье, сжимая края надетого бронежилета.

Гиря молчал. Сквозь его стиснутые зубы я слышал тяжёлое дыхание.

— Ещё немного. Здесь направо.

— Ага… — хрипло выдавил он, и едва заметно кивнул. — Кстати, ты когда будешь по своему предназначению работать?

— Вот сегодня и буду. Зря что ли фотоаппарат взял, — показал я Кириллу «Зенит».

И он ещё мне предлагает какие-то репортажи делать! Утром я прочитал в бумагах Карелина, что ему ставилась задача выдавать по 1-2 новости в день.

Я попробовал позвонить в редакцию, по телефону указанному в записной книжке Карелина. Но так и не смог дозвониться.

— Телефон может не работать долго. Пойдёшь на телекс? — спросил Гиря.

— Придётся, — выдохнул я.

Телетайп — ещё одна «шайтан-машина». Аппарат для передачи между двумя абонентами текстовых сообщений. Для связи используется стандартная телефонная коммутация, которая соединяет телетайпы в местах приёма и отправки.

С трудом себе представляю, как им пользоваться, но научиться придётся. Мне теперь ещё долго жить в теле Карелина.

Мы свернули за угол и остановились. Дальше нам было не проехать.

— Видеокамеру предлагаю не брать, чтоб не повредить. А вот документы не забудь, — сказал Гиря, когда мы вышли из машины.

Обломки бетонных плит, покорёженные автомобили, стены, изрешечённые пулями. Одна пятиэтажка была располовинена, как пирог.

На перекрёстке, где ранее стояла лавка, сейчас валялась перевёрнутая тележка с подгнившими фруктами. Рядом сидела женщина в порванной чадре и возносила руки к небу.

— Раньше надевал броник? — спросил Кирилл, когда увидел, что я правильно его застегнул.

Удивляет меня Гиря. Как будто для надевания бронежилета нужны особые навыки. Но лучше не выламываться. Я же простой военкор.

— Интуитивно. Высшее образование тут не нужно. Ты сам-то застёгивайся, — ответил я, взяв фотоаппарат.

Пока Кирилл надевал бронежилет, я внимательно посмотрел на улицу, отделявшую нас от района Факхани. Рядом с этими местами было только несколько человек, которые торопливо перебегали дорогу. Кто-то и вовсе, останавливался за углом, чтобы убедиться в отсутствии каких-либо протестующих или вооружённых людей. И всё равно все перемещения на улице люди выполняли бегом.

— Пошли, — захлопнул дверь Гиря и, закрепив на поясе нож, перебежал дорогу.

Мы начали пробираться через разрушенные улицы фактически «прифронтового» района Бейрута, вдыхая запах гари, пороховых газов, пыли и вони от мусора.

Гражданская война разрывала город на куски. Вокруг дома, превращённые в решето. Улицы полны взорванных автомобилей, а высохших следов крови с каждой сотней метров всё больше.

— Это мусульманский район. Надо быть внимательнее. У них гораздо больше группировок, так что боевые действия могут вести чаще, — сказал я, обходя стороной несколько валунов бетонных обломков.

Пройдя через проломанную стену, мы оказались в небольшом квартале, состоящем из четырёх близко стоящих зданий. Окна в домах отсутствовали. В самом центре квартала, среди обломков лежали два тела. И судя по их состоянию, эти два человека были застрелены пару дней назад.

Тут мне в память и «ударили» воспоминания. Карелин прибежал именно сюда. У него на глазах этих двоих мужчин просто убили. Они даже не были в составе какой-то группировки. Просто оказались на пути группировки «Свободный Левант».

— Это здесь, — произнёс я и передал фотоаппарат Гире. — Пока сделай пару кадров.

— Зачем?

— Мы на задании редакции. Вот и придерживайся «легенды».

Пока Гиря ходил рядом и «прикрывал меня» со спины. Я подошёл к разбитым витринам одного из магазинов. Нашёл и нужную трещину. Где-то вдалеке была слышна автоматная очередь, но я не придал этому значения.

Аккуратно вынул большой камень из трещины и отбросил его в сторону. В расщелине был свёрток. Вынул его и стал разворачивать. Кусок материи от рубашки выбросил и посмотрел на ту самую плёнку.

Я сжал её в кулаке, ощущая холод металла сквозь потные пальцы. В памяти сразу всплыли воспоминания, как эта плёнка была сделана. И почему-то мой реципиент был шокирован тем, что ему удалось снять.

— Забрал? — спросил Гиря, щёлкая затвором фотоаппарата.

— Да. Уходим… — произнёс я и развернулся к Кириллу.

Но тут стены и окна квартала ожили. Послышалась громкая речь. Был слышен звук приближающегося автомобиля. Со всех сторон послышался топот приближающихся шагов.

— Заходи справа. Шайтан-трубу готовь, — разобрал я фразу на арабском.

На другой стороне в окнах появилось несколько человек. Они начинали занимать позиции.

— Быстрее! — рявкнул Гиря, втягивая меня в переулок. Я споткнулся о кирпич, но удержался.

Уйти далеко не получилось. В переулке мы встретились лицом к лицу с пикапом японской фирмы. В кузове уже стоял один из боевиков и был готов стрелять из РПГ.

— Вправо! — крикнул я, толкнул Гирю и прыгнул за остатки разрушенного здания.

Тут же прозвучал выстрел и на другой стороне улицы произошёл взрыв. Началось!

Мы отползли с Гирей за бетонную стену, но здесь нас накрыло пылью и обломками. Это был ответный выстрел с другой стороны.

Следом пули засвистели в воздухе. Крики раненых начали смешиваться с оглушительным грохотом.

Я стиснул зубы, чувствуя, как от напряжения пот стекает по спине.

— Попали так попали! Нас зажимают! — сказал Гиря.

Стрельба пошла на соседней улице. Это была возможность идти дальше.

— Бежим! — пихнул я Гирю в направлении машины.

Автоматные очереди продолжали прошивать воздух, выбивая куски кирпичей из стен.

— Сюда! — крикнул Кирилл, и мы скрылись за углом здания.

Я выглянул из-за угла: один из боевиков, шатаясь, упал, прижимая руки к окровавленному животу. Его товарищи мгновенно потащили его с собой. Раненый боевик оставлял кровавые следы на асфальте, пока его тащили в укрытие.

Пригибаясь, мы выскочили из переулка, когда пулемётная очередь прочертила воздух в паре сантиметров от наших голов. Где-то за спиной глухо ухнул взрыв. Я бросил взгляд назад: бывшее кафе превратилось в горящий костёр из кирпичей и обломков мебели.

— Ходу, — скомандовал я.

Мы пробежали по разбитой дороге, петляя между остовами машин. За каждым поворотом могла поджидать смерть. Крики, выстрелы, грохот рушащихся стен — весь этот хаос сливался в дьявольскую симфонию войны.

— Вон туда! — показал Гиря на полуразрушенный дом.

Вбежали внутрь. Скелет здания стоял на последнем издыхании. Повсюду трещины в стенах, осыпающийся потолок. Наверх не подняться. От лестницы остались одни обломки.

— Пауза, — сказал Гиря, восстанавливая дыхание.

— Надо двигаться, иначе…

И вышло именно «иначе».

Сквозь пролом в стене показались фигуры. Это были несколько боевиков. И они нацелили свои автоматы на нас.

Не успел я потянуть за собой Гирю, как очередь прошла между нами, кроша стену. Пули посыпались следом за нами. Песок и куски бетона осыпали меня и Гирю, пока мы вновь не выбрались на улицу.

— Быстрее! — громко сказал я, но Гиря отчего-то не мог уже быстро бежать.

Тут же из-за угла показалось ещё двое боевиков. Рванув Гирю в сторону, я замер с ним между разбитой машиной и стеной дома.

Сердце колотилось в унисон с выстрелами. Надо отдышаться… хотя бы секунду.

— Зацепили, — хрипло выдохнул Гиря, прижимая ладонь к ране на плече. Кровь сочилась сквозь пальцы, капая на землю.

Только я потянулся к Гире, чтобы помочь перетянуть руку, из разрушенного дома вышел «старый знакомый». Брутальный араб поднял автомат и направил его на меня.

— Конец дороги, джентльмены, — процедил Радвар на смеси арабского и английского.

Уважаемые читатели, не забудьте добавить книгу в библиотеку (в мобильном приложении автодобавление отсутствует).

Глава 3

Сердце забилось в груди с бешеной скоростью, а всё вокруг будто замерло. Дыхание замедлилось. Имад держал меня на прицеле и мог в любой момент произвести выстрел.

Гиря тоже не растерялся и своевременно успел наставить пистолет на Радвана. Всё же без оружия, Кирилл решил из дома не выходить, прихватил с собой «Беретту» М71.

Мы коротко переглянулись. Буквально одно мгновение, чтобы Гиря понял — работаем в команде.

— Успокойся. Тебе же нужна плёнка? — сказал я, выставив левую ладонь впереди себя. — Бери! Гиря, пусть он подойдёт.

В правой руке я сжимал фотоаппарат.

— Оружие на землю, иначе я его убью! — прошипел сквозь зубы Имад и сплюнул.

Я едва заметно кивнул, и Гиря начал опускать ствол.

— Спокойно, не стреляй, я кладу пистолет…

Он медленно наклонился, чтобы положить пистолет на землю. На долю мгновения внимания араба полностью сфокусировалось на Гире. Я сделал небольшой шаг вперёд, сокращая дистанцию между мной и Радваном.

— Плёнку. Живо, — произнёс Имад, переключая внимание на меня.

Было видно, что Гиря еле стоял на ногах из-за ранения в плечо. Он сделал один шаг назад, второй…

— Сейчас! — выпалил я.

Гиря резко сорвавшись с места, кинулся на Радвана. Откуда только силы взялись…

Будто в замедленной съёмке я наблюдал, как араб переводит ствол на Кирилла.

Гиря тут же отбил ствол автомата в сторону, но произошёл выстрел. Времени терять нельзя.

— На!

Единственного шажка хватило, чтобы объектив фотоаппарата достал до его виска.

Я почувствовал, как на лицо попали брызги тёплой крови. Даже в общем звуковом фоне перестрелки и громких криков, я услышал, как что-то хрустнуло.

Боевик рухнул, как подкошенный, а кровь медленно стала растекаться под ним.

— Не жилец, — сказал Гиря, испытывая облегчение и поднимая пистолет. — Он тут точно не был один. Уходим и побыстрее.

— Согласен, — поднял я автомат Радвана и подхватил под здоровую руку Кирилла.

Спотыкаясь и уходя от мест перестрелок, мы продолжили пробираться к нашей машине. Уйдя на достаточное расстояние, залегли на первом этаже одного из зданий.

— Ты как? — спросил я, осматривая рану Гири.

Крови он уже потерял достаточно.

— Жить буду. За улицей следи, — ответил Гиря, скривившись от боли.

Я помог Кириллу разорвать ткань в месте ранения и сел у окна, наблюдая за улицей. С соседних домов велась перестрелка. Боевики враждующих группировок быстрыми перебежками преодолевали улицу, стараясь не попасть под огонь противника.

— А ты молодец, Лёха! Не зря фотоаппарат взял, — улыбнулся Кирилл, зажимая рану.

— Знал же, что пригодится, — ответил я, взглянув на Гирю. — Надо было его пристрелить ещё для надёжности.

— Зря переживаешь. Ты ему в висок пробил. После такого либо инвалид, либо труп.

Рукав футболки Кирилла был весь в крови. Капли пота стекали по его лицу, капая на бронежилет. Руку он перетянул, но с каждой минутой становился бледнее.

— Пора идти. Нам ещё один квартал, — сказал я, подойдя к Кириллу.

Он протянул мне здоровую руку. Взявшись за неё, я повернулся к окну. Снаружи послышался крик, и началась стрельба. Пули попадали в стену, отделявшую нас от улицы.

Через двадцать минут наступило затишье. Я подошёл к выходу, чтобы оценить обстановку.

— Можно, — позвал я Кирилла и мы выбежали из здания.

Перемещались быстро, прижимаясь к зданиям и скрываясь за грудами обломков. В конце улицы уже был виден наш жёлтый «Жук». Совсем немного и мы рванём из эпицентра боёв. Но район нас просто так не мог отпустить.

Впереди я увидел, как на другой стороне улицы появились четверо вооружённых боевиков. Те самые, что несколько минут назад нас обстреляли.

— Пригнись, — громко сказал я, и первым открыл огонь.

Первой же очередью убил двоих, но двое спрятались в здании. Тут же дёрнул Кирилла в сторону, и мы скрылись за очередным валуном. Начался беспорядочный огонь.

— Вперёд не пройдём. Есть идеи? — произнёс Гиря, скатываясь по камням вниз.

— Ждём, — ответил я, отстегнув магазин.

Патроны ещё были, но мало.

Но в этот раз «взорванный рай» Западного Бейрута сыграл за нас.

Стрелявшие в нас боевики попали под обстрел из окон верхних этажей. Появился шанс переместиться дальше.

— Сюда! — потянул за собой Кирилла, и мы укрылись за покорёженной машиной.

Стрельба не прекращалась. Крики с обеих сторон усиливались. Пыль, жара и запах горячего металла с примесью крови уже стали нормой.

— И не знаешь, в кого стрелять, — громко сказал Гиря, прижимаясь к камням.

На улицу выехал очередной пикап. На этот раз «Симург». В кузове был крупнокалиберный пулемёт, который и начал стрелять по зданию, из которого по нам вели огонь. Обломки стены долетали до нас. Голову было не поднять.

Спустя минуту я выглянул, чтобы оценить обстановку. В здание напротив уже не сопротивлялось.

Но тут из переулка выскочил боец в арафатке и с РПГ на плече. Он вскинул ручной гранатомёт, целясь в автомобиль за нами.

— Ложись! — крикнул я, схватив Гирю за край бронежилета, и прижал его к земле.

Прозвучал выстрел. Реактивный снаряд пронёсся в нескольких метрах над нами. Будто на медленной перемотке я увидел, как он врезался в машину. Её откинуло вбок, а сам пикап объяло огнём.

— Двигаемся, — подхватил я Кирилла, и мы рванули дальше по улице.

Выстрелы ещё звучали за спиной, но мы всё быстрее и быстрее отдалялись от эпицентра боёв.

Подбежав к машине, я помог Кириллу занять место пассажира, а сам сел за руль.

Гиря, стиснул зубы от боли.

— Ты как?

— Прорвёмся, — ответил мне Кирилл.

Я завёл машину и дал газу. Жёлтый «Жук» сорвался с места, унося нас в сторону корпункта. Через пять минут мы были уже далеко. Проезжая по одному из благополучных районов Бейрута, начинаешь путаться в реальностях.

В нескольких кварталах отсюда люди друг друга на части рвут. А здесь и магазины с красивыми вывесками, и мясом приятно пахнет, и хлеб свежий пекут. И никого из жителей не беспокоят сирены и выстрелы, доносящиеся до них.

— Сколько ещё? — спросил Гиря, откидывая голову на сиденье.

— Минут десять. Терпи.

— Да я уже не знаю, что меня больше беспокоит, — усмехнулся Гиря сквозь стиснутые зубы. — Ссать хочу…

— Лучше помолчи. Силы береги.

Мы остановились на одном из перекрёстков. Гиря смотрел в окно, отстранённым взглядом рассматривая Бейрутский морской порт. Пока не загорелся на светофоре зелёный свет, я размышлял об увиденном сегодня.

Разрушения, кровь, трупы людей… Согласен, что гражданская война — страшная вещь. Брат идёт на брата, сын на отца и наоборот. И уже никто не помнит, кто первым выстрелил…

Но здесь другое. Слишком много криминальных элементов запустили свои щупальцы в умирающую «ближневосточную Швейцарию», как называли раньше Ливан.

В прошлой жизни я боролся с такими же отбросами и бандитами в Сирийской Арабской республике. Нельзя, чтобы эта террористическая зараза расползалась.

На светофоре загорелся зелёный, и мы поехали дальше.

— Неплохо стреляешь. Ты где служил? — спросил у меня Гиря.

— В армии, — коротко ответил я, словами одного из киногероев.

— Шутник. Иваныч говорил, что в Афганистане был?

Я попытался быстро вспомнить, где Карелин служил «за речкой». Оказалось, что не просто «в штабе писарем».

— Сначала 185-й мотострелковый полк, который был переименован в 77-ю бригаду. Дембельнулся из Джелалабада.

— Бывал там. Оазис! — мечтательно произнёс Кирилл.

Спустя пять минут я затормозил у подъезда. Заглушил двигатель и повернулся к Гире.

— Кирилл? — потеребил я его.

Гиря не ответил, только что-то несвязное пробормотал.

— Сумеешь идти?

Он медленно кивнул и попробовал сам открыть дверь. Его лицо нервно вздрагивало, как будто по телу пускали электрический разряд.

Я вылез из машины и огляделся. Преследования за нами не было, но и помощи от Виталия Казанова тоже.

Микроавтобус, на котором Виталий и его подчинённые приехали, отсутствовал.

— Они могли покинуть корпункт? — спросил я.

— Должны были, — прошептал Гиря.

— Опирайся на меня. Ты сам сможешь дойти? — спросил я.

Гиря не ответил, а только моргнул, подтверждая готовность.

Автомат я оставил в машине, но взял пистолет у Кирилла. Интересное ощущение, когда вместо отечественного образца огнестрельного оружия, у тебя столь любимый МОССАДом пистолет.

Я подхватил Гирю под локоть, стараясь не задеть рану. Оглядевшись напоследок, закрыл автомобиль и потянул Кирилла в подъезд.

Он тяжело дышал, шёл с трудом и каждый десяток шагов просил остановиться, чтобы перевести дыхание.

— Голова кружится…

— Терпи!

В подъезде воняло подгоревшей проводкой — я смутно припомнил, что накануне у соседей сгорела проводка.

На первой ступени Гиря споткнулся, на седьмой остановился, упёрся лбом в стену и хрипло задышал ртом.

— Пойдём, — процедил я. — Немного осталось.

Получив утвердительный кивок, я подхватил Кирилла крепче и потащил за собой. Оставалось два пролёта, но каждые несколько ступеней Гиря останавливался, чтобы перевести дух.

Во время очередной остановки я заметил жестяную банку на подоконнике между этажами. Внутри лежали два окурка.

Соседями у Карелина были старики. Курящих не было.

— Подожди здесь, — шепнул я.

— А чего, устал тащить? — Гиря попытался усмехнуться, но получилось плохо. — Эх, худеть надо было…

Я приготовил пистолет. Возможно, нас накрыли здесь.

Кирилл открыл рот, будто хотел что-то сказать, но я приложил ладонь к его губам и качнул головой.

— У нас могут быть гости, — прошептал я.

Гиря понял без разъяснений. Я перехватил его под плечо и потянул вниз, на пол-этажа ниже, где ступени уходили в полумрак. Усадил Гирю под лестницей, где стояли мешки с цементом и старая банка из-под краски.

— Сиди тихо, — сказал я, прижимаясь к стене и прислушиваясь.

Наверху скрипнула дверь, и кто-то вышел из моей квартиры. Через пару секунд раздался щелчок зажигалки, и в подъезде запахло табачным дымом.

Кто-то спустился на пару ступеней, задержался и посмотрел вниз, где на бетоне вился алый след крови. Незнакомец замер и начал переносить руку к поясу.

Я не стал медлить и, сделав несколько бесшумных шагов, приставил ствол пистолета к затылку гостя.

— Кто такой?

Он не дёрнулся и даже не вздрогнул. Только спокойно затянулся, как будто дуло у затылка для него не в новинку. Сигарета осталась в зубах. Дым пошёл вверх ровной струёй.

Полсекунды тишины.

— Свои, Карелин — сказал он глухо.

Голос этого человека я уже слышал ранее. Это был один из бойцов Казанова.

Я ничего не ответил, и молча убрал пистолет от его затылка.

Боковым зрением увидел, как из моей квартиры вышел ещё один боец. Автомат болтался у его бедра, чуть позвякивая кольцом ремня. Негромко, но в тишине звук был слышен отчётливо.

Я сделал шаг назад. Боец затянулся напоследок, будто ничего не произошло, и только тогда медленно повернулся. Взглянул прямо мне в глаза и затянулся в последний раз, бросив окурок в жестяную банку. Коротко улыбнулся, пожав плечами.

— Нехорошо получилось, да?

—Харе болтать. Гиря ранен. Лучше помоги, — бросил я, убирая оружие.

Вместе мы подняли раненого, стараясь не беспокоить рану. Гиря едва держался на ногах.

— Хвост? — спросил коротко боец, выглянувший из квартиры, но не резко.

— Следа не оставили.

Казанов встретил нас и подхватил Гирю под ноги вместе с подчинённым.

— Плёнка не засвечена? — спросил Виталий.

— Посмотрим.

Мы оказались в узкой кухне. Гирю дотащили, опустили на кушетку у стены, под картой Бейрута, приколотой кнопками.

— Больно… ай… — зашипел Гиря, сцепив пальцы на ране.

Его лицо было бледным. Солнце било в окно, выхватывая из тени чёрно-красные пятна на его одежде.

На кухне появился ещё один боец, видимо отлучавшийся в санузел. При виде раненого он выругался сквозь зубы.

— Живее! Обработай рану, — приказал Казанов.

Боец кивнул, присел рядом с Гирей и достал из нагрудного кармана индивидуальный перевязочный пакет. Аккуратно разорвал герметичную упаковку, извлёк стерильный бинт с ватно-марлевыми подушечками и безопасной булавкой. Смочил одну из подушечек антисептиком, обработал края раны, затем произвёл тампонаду и наложил повязку, закрепив её бинтом и булавкой.

Гиря стиснув зубы шипел, но не дёргался. Его пальцы побелели, сжимая кушетку, но он не стонал.

— Жить будешь, — заверил боец. — Но в госпиталь надо.

— Вас одного нельзя оставлять. Всё время вляпываетесь, товарищ Карелин, — хмыкнул Казанов.

— Так у вас скучно, товарищ Казанов. Только сигареты и дисциплина, — подмигнул я.

Виталий усмехнулся краями губ, покачал головой, но спорить не стал.

Я сделал несколько шагов к ванной, но меня остановил Виталий.

— Пойду с вами проявлять. Хочу как можно быстрее увидеть фотографии, — сказал Казанов и первым вошёл в ванную.

Пол здесь был мокрый. Стены покрыты трещинами. Пахло сыростью и пленкой.

Ванная была тесной. За старой занавеской, когда-то прикрывавшей душ, стояли бачки, лотки и сушильные шнуры.

На стене висела старая красная лампа. Я не включил ее сразу, пленка не прощает света.

— У тебя тут целая лаборатория, — Казанов провел взглядом по комнате, вскинул бровь.

Я не ответил. Все-таки не я это собирал, но теперь это мое. Выключив свет, я захлопнул за нами дверь. Пространство сразу сузилось

В полной темноте я аккуратно достал плёнку из металлической кассеты. Делал все, как учили еще в школьных фотокружках. Плёнка двигалась с легким шорохом, выходя из катушки.

Казанов стоял в углу, как в блиндаже — не шумел и не двигался.

По памяти я нащупал конец плёнки, вышедший из кассеты. Спираль уже ждала в бачке. Плёнка должна лечь виток к витку, без слипания.

Я вставил край, почувствовав, как она зацепилась, и начал медленно крутить, без рывков. Плёнка пошла послушно. Пальцы вели её вслепую, шаг за шагом. Главное — сейчас не коснуться эмульсии. Ошибка здесь стоила каждого кадра.

Когда спираль легла как надо, я закрыл бачок и только тогда включил красный свет.

Комната наполнилась мягким светом, приглушённым, ровным. Всё стало как в старом фотокружке с запахом, треском таймера и с каплями на краях ванны. На секунду я поймал взгляд Казанова, тот смотрел с любопытством.

— У меня дядя так печатал. Ванну отнимал под вечер. Я тогда пацаном был…

Я проверил температуру старым спиртовым термометром с потемневшей, но точной шкалой. Влил в бачок раствор и завел с тугим щелчком старый механический таймер.

Потом слил проявитель и пустил тонкую струю воды. Промывка — шаг обязательный. Без неё кадры сохранятся ненадолго.

Закончив, я залил фиксаж.

Казанов чуть кивнул и прокомментировал:

— Вот это я помню. Какой же был запах…

Он говорил негромко, не мешая процессу.

Через десять минут я сделал вторую промывку, убирая химию. Снял крышку и осторожно за края достал плёнку.

Кадры проступили. Я повесил плёнку на шнур, щёлкая прищепками, и она начала медленно покачиваться, как маятник.

Казанов подошёл ближе и внимательно посмотрел на плёнку.

— Там что-то есть? — спросил он наконец.

— Есть, но пока ничего не понятно. Подождём. Сухой кадр не соврёт.

Когда плёнка чуть подсохла, я выбрал нужный кадр. Контрастность была отличная, Зернистость была на высоте. Вставил в фотоувеличитель, выставил масштаб.

Казанов стоял всё так же тихо, будто опасался, что его догадки станут реальностью.

Положил бумагу на столик фотоувеличителя, щелкнул лампой фотоувеличителя, отсчитал несколько секунд экспозиции. Выключил фотоувеличитель и в красном свете стал обмакивать фотобумагу в ванночке с проявителем. На снимке медленно начали выплывать очертания. Главное не передержать. Я дождался когда очертания станут реалистичными и чёткими, быстро вынул пинцетом фотокарточку. Промыл в ванночке с водой и опустил в ванночку с фиксажем. Осталось подождать, а затем промыть и высушить на глянцевателе.

— Готово, — сказал я не оборачиваясь.

Казанов подошёл почти вплотную, взглянул… и застыл. Лицо у него не просто изменилось, оно стало другим.

— С-сука…

Глава 4

Столь красноречивого комментария от представителя Комитета я не ожидал.

— Вообще-то, на фотографии — мужики, — заметил я с иронией не сдержавшись.

— На фотографии — сволочи, товарищ Карелин, — спокойно, но с нажимом ответил Виталий Иванович.

Он на мгновение прикусил губу, будто прятал раздражение.

— Такие, что вы бы их без лишних слов пристрелил при встрече? — спросил я.

— Возможно. Если бы они не были носителями нужных нам сведений.

Виталий протянул снимок мне.

— Никого не узнаёте?

На фото было уличное кафе под большим навесом. В глаза бросилась табличка с большими буквами на арабском и французском языках: Rue Hamra.

Я припомнил, что ехал по этой улице… точно! От неё пара кварталов до отеля «Коммодор», который предпочитали западные журналисты.

За столом на пластиковых стульях сидели трое. Один — «прибитый» нами сегодня Радван. Рядом с ним полный араб с круглым лицом, бородатый, в солнцезащитных очках. На столе рядом с ним лежал тёмный берет.

Третьим за столиком был человек лет пятидесяти с седыми волосами и аккуратной бородкой, явно европейской внешности. Он носил светлую рубашку с коротким рукавом. На запястье часы, сигарета между пальцами.

— Узнаю только Радвана, — я вернул снимок Казанову.

Тот не ответил сразу, но глаза сузились, когда он коснулся фотографии рукой.

— Жаль, товарищ Карелин. Берите снимки, и идём на кухню.

Он вышел из ванной, временно оборудованной под фотолабораторию.

Я собрал фотографии и вышел следом.

Над Гирей закончили «колдовать», и он уснул. Казанов позвал всех на кухню, пока я раскладывал фотографии на столе. Как только двое спецов пришли, он начал разговор.

— По первым сводкам от ливанских… товарищей, за похищением стоит группа Имада Радвана. Называются «Свободный Левант», — сказал Казанов.

Виталий Иванович молча ткнул пальцем в лицо Радвана на одной из фотографий.

— Это «дарование» сегодня было огрето фотоаппаратом по башке, — последовал комментарий одного из парней Казанова, который потом быстро посмотрел на меня.

Во взгляде этого бойца было и уважение, и удивление.

— Гиря сказал, что журналист ему череп проломил, — подтвердил боец и протянул мне руку. — Мы не познакомились. Гриф, но можно просто Юра

Я крепко пожал руку Грифу.

Этот боец был более худым, чем все остальные. У него был лоб с глубокими морщинами, голубые глаза и подбородок с небольшой ямочкой.

— Сеня. Можешь так меня и звать. Другой позывной мне никто не придумывал, — поздоровался со мной второй спец.

— А зовут как? — спросил я.

Тут уже Юра улыбнулся, а лежащий на кровати Гиря закашлял.

— Рудольф он. Так что, сам понимаешь, что Олень звучало бы не очень, — посмеялся Кирилл, сощурившись от боли в плече.

— Ха-ха! Если не я, вы бы не узнали, что Рудольф — олень Санта-Клауса.

Казанов прокашлялся, показывая всем видом, что шутки в сторону.

Виталий Иванович покосился на меня с вопросом — мол, добил или просто приложил?

— Хруст был, кровь была. А вот дырку в голове разглядывать не стал, — как есть ответил я.

Казанов перевёл взгляд на снимок с Радваном. Он смотрел несколько секунд, прежде чем продолжить.

— Радван уже мне не так интересен. Судя по столь представительной беседе в кафе, он лишь ударный инструмент. А вот первую скрипку ведёт этот «товарищ», — Казанов постучал пальцем по бородачу в чёрном берете. — Имад Мугния. Прозвище «Гиена». Так что наше предположение подтвердилось.

Вот уж действительно — мир тесен! Казанов только что ткнул пальцем в человека, чьё лицо лет через двадцать будет в папках всех разведок мира. Имад Мугния, насколько я помню, приложил руку и к терактам 11 сентября 2001 года, и к… ещё одному похищению советских граждан в 1985 году в Бейруте. Но сейчас на дворе 1984 год.

Я ещё смотрел на лицо Мугнии, когда голову прорезала боль. Резкая, сверлящая. Будто кто-то начал копаться у меня в голове без наркоза.

— Что-то болит, Алексей? — спросил Юра и настороженно посмотрел на меня.

— Последствия вчерашнего «общения» с Радваном, — сказал я и медленно помассировал виски.

Боль начала стихать, но в голове всё ещё гудело, путая мысли.

— Алексей Владимирович, вы с нами? — спросил Казанов, заметив, как я завис от осознания своих новых воспоминаний.

— Да, Виталий Иванович. Внимательно слушаю.

— Прекрасно. Тогда по делу. Кто такой «Гиена» — все в курсе?

— Правая рука Ясира Арафата, — тихо и, как показалось, разочарованно сказал Сеня.

— Абсолютно в дырочку, — кивнул Казанов. — Гиена — главный соратник нашего старого «друга» и борца за права палестинского народа. С поддержкой Советского Союза, Арафат стал лицом Организации освобождения Палестины и головной болью для Израиля.

Казанов сделал паузу, отошёл от стола и обвёл всех нас взглядом.

— Теперь вопрос, зачем ему понадобился захват в заложники наших ребят именно сейчас?

Вопрос действительно резонный. К 1984 году Советский Союз вложился в Арафата по полной. Москва дала ему оружие, обучение и дипломатическое прикрытие. И вот теперь похищение наших, как ответная благодарность. Чертовски нелогично, но факты говорят сами за себя.

Выбор ответов невелик: либо Арафат потерял контроль над своими, либо кто-то решил сыграть против него чужими руками.

Виталий начал ходить по кухне и морща лоб рассуждать. Он выстраивал какие-то гипотезы, но все домыслы сводились к одному — Арафату незачем «кусать руку» кормящего его Советского Союза.

— Иваныч, так был же радиоперехват, где Мугния и Арафат говорили о заложниках, — напомнил о себе Гиря, который попытался встать, но Юра «Гриф» не дал ему это сделать.

— Был… — кивнул Казанов. — Мугния тогда всё отрицал. Мол, ни сном, ни духом. А ливанцы, наоборот, уверяли, что Радван под его прямым контролем. Теперь и фото это косвенно подтверждает.

— Почему бы тогда не перейти ко… второму варианту? — спросил Сеня.

Казанов на секунду застыл, потом медленно перевёл взгляд на меня. Выходит, всё это время КГБ знал про Мугнию. Разрабатывались какие-то варианты. Ещё бы знать, что значит второй вариант?

— Вы что думаете, Карелин? — Казанов выдернул меня из размышлений.

Сказать ему, что я пока в ах… ошеломлён, в общем? В новом теле меньше двух дней, а уже втянут в шпионские игры, похлеще инцидента с газом «Новичок».

— Радван, похоже, всего лишь исполнитель. Не тот уровень, чтобы всё это затевать. И верой тут не пахнет. Он явно не фанатик, — сказал я.

— Человек, который без денег «нет», а за деньги всегда «да», — хмыкнул Казанов. — Продолжайте.

— Мугния — правая рука Арафата. Не исключено, что метит на его место. И игра с заложниками — это способ подставить Ясира.

— Версия рабочая, — кивнул Виталий. — Что ещё?

— Думаю, ключевой здесь — вот этот тип, европейской наружности, — я указал на седого мужика на снимке.

Виталий приподнял бровь.

— Это американец, хоть и ирландского происхождения. И он, судя по всему, в этом трио из оркестра дирижёр.

Повисла пауза. Казанов почесал затылок, не торопясь называть имя.

— Мэлвин Барнс. ЦРУ. Узкий специалист по смене режимов. Он здесь не просто так. Вопрос не в том, зачем он в Ливане, а кого именно он собирается менять. И на кого.

Получается, что Радван похитил заложников. Мугния его покровитель и фактически организатор. А главный заказчик — ЦРУ в лице Барнса.

Всё будто сходилось. Слишком хорошо сходилось, но что-то явно было не так. Слишком прямолинейно и в лоб для такой игры.

Вот и на лице Казанова застыл вопрос: «зачем?».

— Ладно. У нас есть как минимум двое, с кем можно работать по второму варианту, — сказал Виталий Иванович и вернулся к столу.

Снимки встречи арабов с американцем он отложил в сторону, как зафиксированную улику. Теперь Казанов начал рассматривать другие снимки. Там снова мелькали Радван и Мугния. Но… не только они.

Мой предшественник снял и других людей. На первый взгляд не имеющих к делу никакого отношения. Там были семейная пара с ребёнком, пара подростков на футбольном поле и старушка рядом с мечетью. Ещё на одном отдельном снимке юноша в тёмных очках, выходящий из белого Мерседеса. Недешёвый автомобиль, прямо скажем.

На общем фоне террористов эти люди явно выбивались. Не те лица, что ходят в обнимку с «Гиеной» и его шестёрками. Но я подметил, что тот парнишка в очках был в центре ещё одного кадра, в другой локации. Его лицо, пусть и скрытое за очками, вызвало холодок. Карелин как будто что-то знал о нём.

— Смотрите сюда. Во-первых, — я указал пальцем, — Носит часы на внутренней стороне запястья. Во-вторых, вот здесь на сгибе видно тату.

Виталий внимательно посмотрел. Пояснять, что означают подмеченные нюансы такому спецу было без надобности.

Часы на внутренней стороне запястья носят для того, чтобы стекло не бликовало. Это позволяет не засветить позицию при слежке или в засаде. К тому же так легче смотреть время, если держишь в руках оружие. Такая профессиональная привычка вряд ли будет у случайного человека с улицы.

С татуировкой любопытнее. Рукав на руке парня был чуть задранным. Можно было разглядеть, что изображены полукругом звёзды и подобие горы.

Казанов молча кивнул. Потом резко выдохнул и бросил фото на стол.

— Вижу, — отозвался он хрипло, глядя внимательно на снимок. — Хорошо, Карелин. Очень хорошо.

Виталий достал из внутреннего кармана потёртый чёрный блокнот. Раскрыл и начал делать в нём записи рваным почерком. Быстро, чуть высунув язык от усердия.

— Вы молодец, Карелин, — сказал он, не отрывая взгляда от бумаги. — Работа хорошая. И нашего человека вытащили. Вы помогли нам, а я помогу вам. Нужны идеи для репортажа?

Про репортаж он точно подметил. Я совсем забыл о задании редакции. Надо как-то вникать в работу корреспондента. А то ещё отзовут, и следующим моим заданием будет поездка в деревню Тютино, совхоз «Светлый путь». Цель — разобраться в причинах повышенного удоя коров и пониженной яйценоскости кур.

Здесь же работа заграницей, что в СССР очень престижно.

— Идей тут много. Можно поснимать в кварталах на «зелёной линии». Но… — тут я замолчал и вспомнил, куда хотел съездить Карелин. — Мне надо на границу с Израилем. Показать палестинские лагеря беженцев в Южном Ливане. Попробовать попасть в лагеря Сабра и Шатила.

Казанов ничего не ответил и, сделав запись в блокнот, он оторвал листок и протянул мне.

— Вот ваш новый материал, — начал объяснять он. — Через два дня в Латакию выходит корабль с нашими гражданами на борту. Начинается эвакуация.

— Война? — спросил я прямо.

— Есть поползновения со стороны Израиля, — не стал увиливать Казанов. — Слишком много сигналов. Вывозят семьи дипломатов, инженеров, технических специалистов. И ещё наших… друзей.

— Друзей? — уточнил я.

— Тех, кому оставаться здесь опасно.

Я промолчал, давая возможность Виталию Ивановичу что-то добавить к своим словам для большей ясности.

— Ваша задача, Карелин, сопроводить этих людей. Снимать, фиксировать, быть рядом.

Он протянул мне фотографию на ознакомление. На снимке была запечатлена семья. Мужик в выгоревшей ливанской военной форме, рядом женщина в тёмном, свободного кроя платье с длинными рукавами и высоким воротом. С ними мальчик лет пяти в тунике до пят. Все трое смотрят в камеру настороженно.

На обратной стороне фотографии были записаны их имена и адрес. Дав мне время на ознакомление, Казанов достал из-за пазухи папку.

— Документы, — пояснил он. — В Латакии вас встретят и передадут кое-что ещё. Не советую пока соваться на юг Ливана.

— Кто встретит?

— Кто-нибудь, — спокойно ответил Виталий. — В Сирии можно снять неплохой материал. Насколько я помню, у «Правды» там сейчас никого?

Я сделал вид, что пытаюсь припомнить, как обстоят дела. Хотя, по правде, какая там «Правда». Откуда мне знать? Это Казанову всё известно, а я только вчера, можно сказать, заново родился.

— Не напрягайте голову. В Сирии у «Правды» никого. Так что дерзайте. Успехов, Алексей, — он протянул мне руку, чтобы скрепить договорённость рукопожатием.

Группа Казанова была готова выдвигаться. Виталий дал им указание, кто, как и куда выходит.

Первыми должны были идти Юра и Гиря.

Кирилл медленно поднялся с кушетки. Лицо у него было серое, губы пересохшие.

— Выглядит не очень, — сказал я.

— Ты меня ещё после дня пограничника не видел, — улыбнулся Кирилл.

Казанов покачал головой.

— Не переживайте, Карелин. У нас и тут врачи хорошие. И свои, и местные — те, кто в Союзе учился. Знают, что делают. Так что пару недель и Кирилл будет в строю.

Юра подхватил Кирилла, и они пошли на выход из квартиры.

— Погодь, — сказал Гиря и остановился.

Он сделал пару шагов в мою сторону и… протянул мне нож. Вернее не нож, а знаменитый боевой кинжал Ферберна-Сайкса. Его я узнал сразу по ромбическому сечению клинка, сравнительно резко сужающемуся к острию.

Интересно, откуда Гиря его взял? Такой кинжал появился на вооружение англичан в начале Второй мировой и почти сразу стал предметом интереса коллекционеров.

— Этот лучше твоего «Горького», — намекнул он на раскладной нож, который мне достался от предшественника.

Я быстро подошёл к рюкзаку, достал свой зелёный ножик и положил его в карман брюк Кирилла.

— Как говорил мой дед: « — любой достойный человек носит с собой нож», — ответил я.

Через полчаса я остался в квартире один.

Я снял рубашку, бросил на стул, прошёлся по комнате. Важно помнить, что здесь я не просто так. В Москве от меня ждут выполнения редакционного задания.

Признаться, письма и те я писал с трудом, а теперь от меня требовалось написать полноценную статью, которая выйдет в одной из крупнейщих газет и распространиться миллионным тиражом по всему СССР.

Любопытная у меня роль, моё мнение по сути формирует отношение советских граждан к событиям в Ливане. Так что к работе надо подходить максимально ответственно.

Прежде чем писать, нужно тщательно подумать о чём и под каким углом… Подобные распоряжения у Карелина наверняка были, вот только я не помню ни черта.

Я сел за стол, где стояла старенькая печатная машинка «Москва», которой пользовались до меня, наверное, с года семидесятого. Протёр валик, вставил лист.

Придумать заголовок — это самое сложное.

Пальцы сами набрали:

«Город, живущий между выстрелами».

Слишком литературно что ли… подумав, я заменил название:

«Обычное утро на линии огня»

Оставил так. Строчки посыпались одна за другой.

«Западный Бейрут просыпается не по звонку будильника, а по утреннему призыву муэдзина и реву воздушной тревоги…».

Первое предложение самое тяжёлое. Зато потом стало легче. Я описал в статье всё то, что видел сегодня собственными глазами. Без прикрас. Где-то я слышал выражение, что правда о войне — красного цвета, и она пахнет кровью.

По итогу вышла вполне себе читабельная статья о реалиях Бейрута мая 1984 года.

Я несколько раз её перечитал, вычеркнул лишнее, убрал повторы. Закончив, с предвкушением набрал номер редакции в Москве. Телефон в квартире ещё работал, что само по себе чудо. Но я понимал, что долго это не продлится, в дальнейшем придётся передавать сообщения через телекс в информационном центре.

После нескольких затяжных гудков, в динамике щёлкнуло.

— «Правда», слушаю, — послышался голос редактора моего отдела.

— Карелин. Бейрут. Есть материал.

— Алексей! Ну как ты там?

— Жив. Диктую. Готов принять?

— Давай, записываю!

Я начал диктовать. Редактор слушал внимательно, пару раз попросил повторить — связь была дрянной, гудело и эхо шло с задержкой в полсекунды.

Я почувствовал уже знакомую головную боль и сразу вспомнил наставления Карелину перед командировкой… СССР оказывает гуманитарную и дипломатическую помощь. В прессе сообщается о работе советских дипломатов, об эвакуации граждан и о работе советских врачей и инженеров. И да, СССР официально поддерживает Ясира Арафата и осуждает израильскую агрессию. Теперь понятно, что про палестинских террористов в «Правде» никогда не напишут. Палестинцы не могут действовать против СССР, они наши друзья.

— Всё? — спросил редактор.

— Всё.

— Отлично, сдам в номер. Береги себя, Алексей! Кстати, важный вопрос…

Важный вопрос он не успел озвучить, потому что связь резко оборвалась. Я попытался перезвонить, но из динамика уже не было гудков.

На следующий день я собрал в рюкзак необходимые вещи с документами и вышел из квартиры. Погода стояла тёплая, но ещё не изнуряющая жара. Возле подъезда дети-дошкольники крутились у моего жёлтого «Жука». Один сидел прямо на капоте, болтая ногами, второй рисовал пальцем по пыльной двери, выводя криво «СССР». Он посмотрел на меня, как будто ожидая одобрения.

В этом городе дети росли быстро. Если сегодня ты гоняешь мяч в подворотне, завтра уже носишь автомат и становишься защитником.

Я сунул руку в карман брюк и нащупал пару леденцов.

Леденцы протянул детям. Те схватили их, искренне и широко улыбаясь, наперебой выкрикивая «шукран», что на ливанском диалекте арабского означало «спасибо», и убежали.

Я сел в «Жук» и завёл его. Мотор натужно кашлянул, но быстро перешёл в ровное урчание холостых оборотов. Достал снимок ливанской семьи и перечитал текст на обороте.

Людей со снимка звали Камаль Надим, Самира, Амир. Похожи на друзов. Те не мусульмане в классическом понимании, но используют арабские имена, часто предпочитая свои формы, менее распространённые в суннитской или шиитской среде.

Документы в папках были на женщину и мальчика— визы, какие-то справки по форме…

Я полез в бардачок. Порылся, вытащил старую, потрёпанную карту улиц Бейрута. Адрес семьи находился к югу от старого еврейского квартала. Прикинув маршрут, запомнил его и свернул карту.

Выехал осторожно. На улицах стояла пыль, дорога была усыпана обломками. На секунду отвлечёшься и можно попрощаться с колёсами.

Бейрут несмотря ни на что, продолжал жить.

Многие кафе были открыты, на улицах стояли торговцы, по дорогам шли женщины с авоськами и бегали босиком дети.

Однако о том, что сюда пришла война, напоминали стены, изрешеченные пулями, да разбитые от взрывной волны стекла в окнах…

На перекрёстке стоял пацанёнок, торгующий сигаретами поштучно, разложенными веером на куске картонки.

На фоне паренька муэдзин тянул слова азана:

— Аллаху акбар… Ашхаду ан ла илаха илля Ллах…

Мелькнула мысль, что ливанцы — очень терпеливый народ. Живут среди руин, с перерывами на похороны, и всё равно верят, что всё наладится.

Семьи гибнут, линии фронта ползут по улицам, а они продолжают варить кофе, торговать, учить детей.

На углу стоял УАЗик с красным крестом и кириллицей на борту:

«Медицинская помощь. СССР»

Из машины вышел врач в белом халате. Ливанец, но отучившийся в Союзе. Рядом с ним стоял фельдшер в пилотке. К машине подтащили ящики с медицинскими наборами.

Хорошо, что мы здесь, и помогаем людям. Не за нефть и не за базы, а просто по-человечески. Хотя здесь полно тех, что сначала поджигает, а потом продаёт огнетушитель втридорога.

Дом с нужным адресом показался по правой стороне улицы. Это была трёхэтажная постройка песочного цвета с потемневшими от времени арками на первом этаже. Фасад когда-то бывший нарядным, теперь облез и встречал пустыми оконными рамами. Некоторые из них заколотили фанерой, другие завесили выцветшими коврами.

Я остановил «Жук», заехав на тротуар, и вышел из машины.

На стене возле входа, кто-то мелом вывел арабской вязью:

«Мы уехали в Сайду. Да хранит вас Бог».

У дверей старушка в чёрном платке сушила бельё. Она почти не отреагировала на моё появление, только посмотрела тяжёлым взглядом. И видимо, не почувствовав во мне угрозы, продолжила снимать с верёвки детские вещи.

Я скользнул глазами по потёртой адресной табличке с надписью на французском. Подойдя к калитке, постучал в дверь.

Дверь открыла молодая женщина, навскидку чуть больше двадцати, с ясными глазами и лёгкой улыбкой. На ней было традиционное друзское платье. Голову покрывал белый полупрозрачный платок, аккуратно обёрнутый вокруг шеи и прикрывающий часть лица, как это принято у религиозных друзов.

— Здравствуйте, — сказала она по-русски с лёгким акцентом. — Вы из посольства?

— Да. Карелин. Я вас сопровожу.

— Хорошо. Проходите.

Квартира была скромной и чистой. Невысокие потолки, узкий коридор, в углу стоял низкий столик с кофейником и медной чашкой. Были и полки с книгами на арабском и русском. На стене висел портрет мужчины — тот самый, что был на фотографии. Мужчина с густыми усами, плотный, серьёзный. На вид ему было под пятьдесят. Он был одет в светлую рубашку и тёмные брюки.

— Когда мы выезжаем? — спросила Самира.

— Чем быстрее, тем лучше. Поспешите.

Глава 5

В коридоре стояла небольшая сумка с вещами. Самира ушла в комнату. Пока я продолжал рассматривать фотографии и названия книг, появился мальчик, держащий в руках плюшевого Чебурашку с потёртыми ушами. Игрушка явно была любимой. Возможно, подаренной кем-то из советских специалистов.

— Привет, Амир! Как делишки? — спросил я на арабском, но мальчик промолчал.

Он чуть сильнее прижал к себе игрушку и не сводил с меня глаз.

— Не бойся. Меня зовут Лёша, — присел я перед ним на корточки и протянул руку.

Амир несколько секунд думал, а потом медленно пожал её.

— Приятно познакомится. А как зовут твоего друга? — указал я на игрушку.

— Чебурашка, — по слогам произнёс Амир.

Вот уж кого, а нашего легендарного «ушастика» знают во всём мире. По мне так он приятнее американского Микки.

Самира вернулась из комнаты с небольшой сумкой.

— Это всё? — спросил я.

— Да. Мы налегке, — подтвердила Самира.

По-русски она говорила хорошо, скорее всего училась в Советском Союзе и теперь вернулась на Родину.

— Амир, иди попрощайся с бабулей, — отправила Самира мальчика к бабушке, которая сидела во дворе.

Ребёнок выбежал, а женщина зашептала молитву на арабском. Как только она закончила, я решил у неё спросить про бабушку.

— Она не поедет с вами? — спросил я, кивнув в сторону двора.

Самира покачала головой, прикусив губу. Амир и бабуля сидели на лавке и разглядывали Чебурашку. Бабушка улыбалась, пытаясь не показывать грусть.

— Нет. Это её дом. Она здесь родилась, здесь прошла вся её жизнь. У неё здесь воспоминания… Она говорит, что не хочет быть обузой и не знает, что её ждёт в другом месте.

Я знал, что значит для многих пожилых людей дом. Это часть самого себя. Покинуть его, значит, эту часть потерять.

К моменту когда я с Самирой и её сыном вышли из дома, бабушка сняла с верёвки высохшую одежду и сложила в стопку. При нас положила стопку с бельём на белую простыню, связала края узлом и отдала Самире.

Женщина склонилась, поцеловала руку бабушки, которая ничего не сказала, лишь кивнула едва заметно и села обратно, потупив взгляд.

Я помог семье сесть в машину, и мы выехали в сторону порта. Напоследок взглянул на бабушку через левое зеркало и встретился с ней взглядом. Никогда не избегаю прямого взгляда, но сейчас я отвернулся. Её глаза блестели от наполнивших их слёз. Она знала, что увидит внука нескоро, а может, даже больше не увидит никогда.

Дорога до порта заняла меньше получаса.

В салоне висела тишина, разбавляемая урчанием старого мотора. Я не спешил нарушать молчание, Самира заговорила первой.

— А вы хорошо говорите по-нашему.

— Не то чтобы хорошо, но немного понимаю, — я на секунду поймал её взгляд в зеркале заднего обзора. — Вы неплохо владеете русским языком.

— Я училась в Москве. Университете дружбы народов. У нас было немного девочек из Сирии, Иордании… Из Ливана я одна. В общежитии поначалу было тяжело, но мне помогли освоиться.

— Понравилось?

— Да. Там было… спокойно.

Она замолчала, глядя в окно. Я больше ничего не спрашивал. Хотя должен был, моя задача — снять об этих людях репортаж. Но чёрт возьми, я понятия не имею, как это делать.

Мы свернули на улицу, ведущую к порту. Уже на подъезде чувствовалось напряжение. Ворота на въезде охраняли солдаты с автоматами. Один из них поднял руку, останавливая мой «Жук». Он обошёл автомобиль, пристально вгляделся в лица.

— Документы, — пробасил он на арабском.

Я подал удостоверение, потом показал папку с бумагами на семью. Теми самыми, что Казанов вручил мне накануне. Солдат взял, раскрыл, пробежал глазами по строкам. После перевёл взгляд на Самиру.

— Это ваш ребёнок? — спросил он у женщины.

— Да, — ответила она по-арабски. — Мы в списке на эвакуацию от Советов.

Он ещё раз сверился с листком, затем кивнул напарнику.

— Откройте багажник, — обратился он уже ко мне.

Я молча потянулся к ручке. Из машины не выходил. Пока один солдат стоял у багажника, второй обходил «Жук», держа в руках палку с зеркалом. Он осматривал днище на предмет взрывчатки.

— Проверка у вас серьёзная, — сказал я, выйдя из машины.

— Сами видите, что происходит на улицах в «зелёной зоне», — ответил солдат, поправив кепку и ремень автомата.

Я открыл багажник, и он быстро посмотрел на сумку.

— Много людей эвакуируется. Возможны теракты. Так, что будьте внимательны, — сказал солдат и показал мне закрывать.

— А были инциденты? — спросил я, хлопнув крышкой багажника.

Начинаю уже разговаривать как корреспондент. Всё хочу узнать и записать.

Солдат показал на стену рядом с КПП. Она была прострелена в нескольких местах, а рядом с ней забор и вовсе был с большим чёрным следом от взрыва.

Ещё дальше — стена забора с большой надписью «Свободный Левант». Рядом один из девизов этой группировки: «жизнь за свободу священного Леванта».

Вообще, эти террористы мыслят крайне масштабно. Если даже представить, что они хотят освободить весь Левант непонятно отчего, то им придётся воевать в нескольких странах. Ливан, Сирия, Палестина, Израиль — вот неполный список государств, расположенных на этой исторической территории.

— В самом порту ещё не было. И не хотелось бы. Проезжайте, — ответил солдат и вернул мне документы.

Мы заехали в порт. Внутри было полно как военных, так и гражданских лиц. Портовый персонал сновал вокруг грузовых кранов и контейнеров, уворачиваясь от армейских внедорожников и машин с флагами международных миссий ООН и Красного Полумесяца.

Советские машины стояли чуть в стороне. Вокруг них толпились наши специалисты с блокнотами и радиостанциями. Знал я таких. Они и дипломаты, и логисты, и охрана в одном лице. Именно такие спецы координировали эвакуацию.

Бейрутский порт был не просто выходом к морю. Он был единственной артерией, по которой можно вывести раненых, спасти женщин и детей, вытащить тех, кто оказался не в том квартале и не в тот час.

Самолёт посылать накладно, да и не всех он сможет взять сразу. Корабль предпочтительней.

Мне нужно было оставить автомобиль, поэтому я подошёл к одному из советских специалистов и коротко объяснил ситуацию. Он как раз работал в посольстве.

— «Жук»? Редкая машина даже для Ливана.

— Так что думаешь? В долгу не останусь. А то от редакции влетит, если хоть царапина будет.

— Не будет. Подержим рядом с посольством. Надеюсь, не угонят, — улыбнулся посольский работник.

— Спасибо, — поблагодарил я и отдал ключи.

Хорошо, что он не стал задавать лишних вопросов.

Закончив, я посмотрел на Самиру, она смотрела на порт с надеждой и всё понимала.

— Пойдёмте, — негромко позвал я девушку и ребёнка.

Мы свернули вглубь порта, где стояли суда под советским флагом. Наш корабль ждал у причала № 4.

На кормовом флагштоке красиво развевался флаг Советского Союза, а на сером борту красовалась надпись, нанесённая белой краской: «Капитан Мещеряков». Это было судно Министерства морского флота СССР.

Людей вокруг было настолько много, что я бы не взялся говорить точное число. Здесь присутствовали как советские граждане, так и граждане Ливана, учившиеся в СССР, а также члены семей русских специалистов.

Преимущественно это были женщины с детьми. Мужчин почти не было. Только редкие сопровождающие в лице врачей, сотрудников дипмиссий или охранников.

Я показал документы советскому офицеру у трапа. Он взял и тут же передал человеку в панаме с рацией, что-то коротко шепнув тому на ухо. Второй офицер сверился с длинным списком.

— Надим Самира и Амир… вы? — он посмотрел на меня.

— Карелин Алексей Владимирович. Аккредитованный корреспондент газеты «Правда».

Я показал удостоверение и получил утвердительный кивок в ответ.

— Идите дальше. Там вас ещё раз проверят. Удачи! — сказал офицер, и мы продвинулись вперёд в очереди.

Процесс посадки шёл медленно. У подножия трапа собралось десятка два человек. Одна тучная женщина тщетно пыталась занести на борт чемодан, который был почти размером с неё. Я поднял чемодан и отнёс его ближе к трапу. Женщина только кивнула, опустив глаза, и её губы шевельнулись в беззвучном «спасибо». У трапа ей уже помогли советские моряки в белых рубашках с тёмными погонами.

Два фельдшера проверяли состояние прибывших. Проверяли не просто так. На фоне стресса и недоедания у некоторых детей поднялась температура. Так называемая стрессовая лихорадка.

Фамилии выкрикивали с бумажных списков. Иногда кто-то не отзывался, и офицер ставил пометку. Двое не прошли, у них не оказалось нужной визы или бумаги, подтверждающей их личность. Обоих увели в сторону.

Видел я и капитана корабля. Он стоял у поручня на верхней палубе, держа бинокль.

Уже у трапа нас остановил администратор пассажирской службы. После очередной проверки документов он спросил, почему у нас такой смешанный состав. Я показал своё удостоверение.

Администратор глянул, сверился со списком и задержал взгляд на мне.

— А чего с женщинами, а не с мужиками идёте, товарищ Карелин?

— По заданию. Редакция просила снять материал об эвакуации, — ответил я, показывая на «Зенит». — Самира — герой моей статьи.

— Ишь ты, с бабой, да с фотоаппаратом. Тоже служба… — тихо хмыкнул кто-то сбоку.

Я повернулся в сторону старшего бортпроводника и сурово посмотрел на него. Он осёкся и отвернулся.

— В чём дело? Что за задержка? — спустился к нам по трапу один из членов команды.

Думаю, что это один из помощников капитана. Он взял документы и начал слушать объяснение администратора.

— Да странно. Она и ребёнок — не наши, а он — наш. И документы в порядке…

— Тогда в чём проблема, если в порядке. Вы из газеты «Правда», Алексея Владимирович? Я помощник капитана по пассажирской части.

— Верно. У меня задание редакции осветить эвакуацию советских граждан. В частности, взять интервью у госпожи Надим и её сына.

Помощник капитана кивнул и протянул мне документы.

— Я в курсе вашей работы. Проходите, — ответил он и пропустил на трап.

Администратор назвал номера наших кают, и мы начали подниматься по трапу.

— А ты чего здесь? Где ты должен быть? — услышал я, как помощник капитана высказывает старшему бортпроводнику.

— При посадке и высадке пассажиров находиться на месте, указанном в расписании, — расстроено тот ответил ему.

— Вот и шуруй!

Женщин с детьми пропускали группами по шесть-восемь человек. В основном шли налегке, с небольшими сумками в руках, усталые и молчаливые. Почти все с детьми. На меня поглядывали с любопытством, внимание привлекала фотокамера.

Я достал «Зенит» и сделал пару кадров — как поднялась Самира, как Амир держал её за подол.

В объектив попадали и другие лица. Я сфотографировал девочку с пластмассовой куклой, женщину с грудным ребёнком и совершенно растерянного старика, прижимавшего к груди портфель в мужской половине.

На палубе отдавали последние команды, швартовщики держали канаты.

Мы прошли к каютам через узкий коридор с линолеумом. Стены здесь были выкрашены под светло-бежевую эмаль. Вдоль тянулись металлические двери кают, пронумерованные чёрной краской.

— Это сюда. А вам, товарищ Карелин, прямо по коридору. Пятая дверь по левой стороне, — показал нам один из бортпроводников, где наши каюты.

— Спасибо, — ответил я.

Мы вошли в каюту Самиры и Амира. Внутри были два узких спальных места, на которых лежали сложенные полотенца. Тут же столик, на стене закреплён светильник с матовым плафоном и над койками спасательные жилеты в пластиковых креплениях.

— Располагайтесь. Моя каюта в другом месте…

— Вы нас оставите? — спросила Самира, испуганно взглянув на меня.

— Мне выделили другую каюту. В Латакию плыть недолго, так что скоро увидимся. Я буду рядом.

— Не подумайте ничего плохого, но не могли бы вы остаться с нами. Мне будет спокойнее.

Я немного опешил от просьбы. Мне просто поручили их сопроводить. Не хватало потом участвовать в семейных разборках и объясняться с мужем Самиры, что это я делал в каюте с его женой.

Амир отпустил подол одежды Самиры и подошёл ко мне, взяв за руку. Мальчишка потянул меня к одному из спальных мест и начал усаживать.

— Хорошо. Присядем тогда.

Самира села ближе к иллюминатору и пока мы размещались, всё время смотрела в сторону берега.

Корабль дёрнулся с характерным вибрационным толчком от винтов и медленно начал отходить от причала. Самира прижала ладонь к стеклу. Глаза блестели, но она не плакала. Это был бы просто отличный снимок, но мне не захотелось лезть в личное пространство этой, без сомнения, волевой девушки.

Я так и не поднял «Зенит».

Амир, свернулся калачиком и уткнувшись в Чебурашку сразу уснул.

— Он на службе? — вдруг тихо спросила Самира, почти шёпотом.

Я понял, что Самира спрашивает о муже. Кроме того, что его зовут Камаль, мне ничего не известно.

— Вы о Камале? — всё же уточнил я.

Она медленно кивнула.

— Да. Сейчас сложная обстановка.

— Он уже несколько дней не выходил на связь. Я ждала до последнего, что он даст о себе знать. Перед уходом он сказал, что о нас позаботятся «руси мусташар», если у него не выйдет.

Так обычно называли советских советников в Сирии и Египте.

— А что он хотел сделать?

Самира выдохнула и продолжила.

— Он давно говорил, что думает над предложением людей из «Свободного Леванта». Они предлагали ему вступить в свои ряды.

Возможно, муж Самиры решение принял о вступлении. И именно Камаль и был информатором Казанова.

Самира что-то хотела сказать, но не успела.

За бортом в этот момент начались короткие очереди. Сначала будто хлопки, а потом раскаты, от которых вздрогнул даже пол под ногами.

Мальчик тотчас проснулся. Я вскочил на ноги, понимая, что стреляют из крупнокалиберного орудия.

Команда корабля отреагировала оперативно. Громкоговоритель хрипнул, и по кораблю разнёсся голос капитана.

— Всем оставаться в каютах! Без паники. Повторяю, всем оставаться в каютах!

Самира вздрогнула, сильнее прижала к себе сына. Амир вцепился в её руку и уставился на дверь, будто ждал, что за ней что-то произойдёт.

— Это обычное предупреждение, — сказал я, пытаясь успокоить мать ребёнка. — Всё под контролем.

Я опустился на корточки, чтобы быть на уровне Амира.

— Ты с мамой. Всё нормально. Сейчас схожу, посмотрю и вернусь, — подмигнул я мальчику и протянул конфету.

Мальчик взял карамель и молча кивнул, а я перевёл взгляд на Самиру.

— Не выходите.

Она тоже кивнула, сжимая губы в тонкую линию. Я вышел и поднялся наверх.

На лестничной площадке стояли двое матросов. Один из них посмотрел было с вопросом, но, увидев моё удостоверение и фотоаппарат, только махнул рукой.

— На мостик? Давайте. Только не мешайте!

Я зашёл в рубку и увидел капитана с биноклем в руках.

— Не помешаю? Газета «Правда», я корреспондент.

— Писаки. Давай, смотри и записывай. Вон, гребут в нашу сторону, черти, — прохрипел капитан, не выпуская изо рта курительную трубку.

Я подошёл к стеклу и увидел, как по левому борту шли два катера под израильским флагом. На носу каждого была установлена 76-миллиметровая пушка, а по бокам — пусковые установки. У пулемётных точек маячили пулемётчики в касках, держа нас на прицеле. Катера шли параллельно, один чуть впереди. Из динамика громкоговорителя первого катера, донёсся приказ на английском.

— Говорит патруль Военно-морских сил Израиля. Немедленно снизьте скорость. Подготовьтесь к досмотру.

Я поднял «Зенит» и сделал несколько кадров. Капитан сам решил ответить израильтянам.

— Говорит капитан корабля «Капитан Мещеряков». Это советское гражданское судно. Мы эвакуируем гражданских. У нас на борту женщины и дети. Вооружения нет!

Катера не замедлились и тем более не развернулись. Капитан выдохнул и дал команду мостику.

— Держим курс. Не дёргаться. Пока не стреляют, идём по графику, — он повернулся к радисту. — Дублируй в Бейрут. Пускай свяжутся с нашим консулом. Куда он в таких случаях звонит.

— Повторяем. Снизьте скорость. Это последнее предупреждение! — ответили израильтяне.

Глава 6

Корабль «Капитан Мещеряков» продолжал рассекать волны, упрямо держась заданного курса.

Капитан сохранял спокойствие. Однако не отводил глаз от горизонта с израильскими катерами. Во взгляде капитана читалось: тормозить никто не собирается.

— Что дальше? — спросил первый помощник, подошедший ближе к капитану.

— Хрен им на воротник, а не досмотр! — проворчал он себе под нос и зажёг спичку. — Кури пока.

— Да у меня только «Северок» остался.

— Если куришь «Северок», не поймаешь триперок, — похлопал его капитан по плечу и предложил свой табак.

На тёмной коробке было написано «Clan».

Из динамиков радиостанции раздался очередной ультиматум от израильтян.

— Советское судно, немедленно остановитесь для досмотра. По нашей информации, на борту могут находиться палестинские боевики, скрывающиеся среди гражданских.

— Провокация чистой воды! — прокомментировал первый помощник.

Я не самый большой фанат Израиля, но налицо возможная дезинформация. С какой стати израильтянам так сильно необходимо останавливать советское судно с пассажирами.

Если только их разведка МОССАД не получила сведения от… другой разведки.

Не знать, что на борту беженцы, было невозможно. Либо их интересует кто-то конкретный.

Сомневаюсь, что кто-то в Израиле хочет играть с Советским Союзом в «красные линии». Без поддержки ребят из Вашингтона точно.

Капитан, продолжая наблюдать за манёврами катеров, покосился на меня и хрипло сказал.

— Думают, мы их боимся, товарищ корреспондент. Зря думают.

— Что будете делать, товарищ капитан? — спросил я.

Он со свистом втянул воздух и снял трубку с крючка настенной рации.

— Радио, на приём. Отправьте по аварийной. «Советское судно „Капитан Мещеряков“. На борту эвакуируемые гражданские лица. Просим прекратить действия, создающие угрозу безопасности. Информируем диппредставительства СССР и Сирии».

Я понимал, что послание адресовано на международную аварийную частоту.

Капитан бросил взгляд на радиорубку.

— Дублируйте радиограмму. Адрес — посольство СССР в Ливане, копия — Министерству морского флота. Передача немедленно.

— Есть, товарищ капитан! — ответил радист.

Капитан повернулся обратно к окну и, пыхтя трубкой, скрестил руки на груди.

— Пусть хоть в ООН жалуются. Судно идёт под флагом Советского Союза!

Тем временем два израильских катера обошли нас по флангам. Один прижимался к левому борту, другой зашёл справа. Их орудия были направлены на советское судно. На борту мелькали силуэты военных в касках.

Внезапно раздались выстрелы, пули прошли рядом с корпусом, заставив всех на борту «Капитана Мещерякова» вздрогнуть.

Ещё одна очередь из пулемёта прошла мимо кормы, за бортом вспенилась вода.

Я сделал снимок на «Зенит», фиксируя всё происходящее.

Капитан прошипел через зубы что-то неразборчиво и снял трубку рации.

— Советское судно. Следуем курсом в Латакию. Произведены предупредительные выстрелы с иностранных военных кораблей. Повреждений нет. На борту — эвакуируемые гражданские лица. Просим подтвердить статус и обеспечить дипломатическую защиту, — зарычал он в переговорную рацию.

— Товарищ капитан… Остановимся? — негромко спросил старпом, подойдя ближе, чтобы не слышали матросы.

Капитан помолчал.

— Пока держим курс. Но если пойдут ближе или начнут снова стрелять… хрен с ними, остановимся. У нас дети на борту.

Я стоял на мостике, глядя, как израильские катера берут нас в клещи, и после слов капитана подумал о Самире. Наверное, сейчас она держит на руках Амира. Война детей не щадит, увы. А Самира… представляю, как ей тяжело. В полном неведении и без опоры в лице своего мужа, который отстаивает свои земли.

Но в одном Самире повезло, в отличие от мужа она находится под защитой советского флага. И зря евреи делают провокацию. Советский Союз, как и Россия — долго терпит, но потом если бьёт, то так, что не останется даже пыли.

Что касается Израиля, я знал, что действия его ВМФ неправомочны. Международные воды находились на расстоянии 12 миль от берега Ливана. Всё остальное — это внутренние воды государства, и нахождение здесь Израиля как минимум незаконно. Так что это блокада и оккупация чистой воды.

Напряжение нарастало.

Израильские катера поначалу отошли от нашего корабля, но затем снова пошли на сближение. Один катер поплыл вдоль правого борта пугающе близко.

Выстрел.

Потом ещё один.

На этот раз снаряды ударили по волне в метре от носа. Фонтан воды взметнулся до уровня палубы. Внизу закричал кто-то из моряков.

Капитан стиснул зубы так, что хрустнула трубка.

— Они что сука творят? — он шагнул к радиопосту, наклонился к микрофону. — Всем постам. Приготовиться к аварийной остановке. Машинное — задний ход на первой. Рулевому — держать курс, но следить за кормой.

Он обернулся ко мне.

— Им нужен повод. Я его им не дам.

Корабль медленно сбросил скорость.

Я смотрел на катера и понимал, что представители ВМС Израиля хотят сорвать операцию.

Капитан спустился с мостика и уверенным шагом направился к носу. Я пошёл следом, обращая внимание, как нарастает напряжение среди экипажа. Ребята на борту были гражданские и, возможно, никогда прежде не оказывались в подобных ситуациях. По крайней мере, не все. Молодой матрос, вероятно, второго класса, с белой фуражкой, стоял у леера, сжимая руки в кулаки. На его лбу бисеринками блестел пот. Матрос не понимал, что будет дальше и чем может закончиться конфликт. Он машинально перекатывался с носка на пятку, не в силах оторвать взгляд от приближающегося катера.

— Антоша, нервничаешь? — спросил капитан тихо, чтобы не напугать.

— Да, — хрипло выдавил он.

— Слушай, сейчас не время дёргаться, у нас на борту дети. Понял?

Тот кивнул, не отрывая взгляда от катеров.

Ракетный катер типа Саар 4 имел угловатый силуэт с характерным изломом надстройки и низким, приземистым профилем. Стержень антенны расчерчивал небо, на палубе чернели бронекапсулы приборов.

— Советский корабль, — с правого борта донёсся резкий голос через громкоговоритель. — Требуем немедленного допуска на борт для досмотра. У нас есть основания полагать, что на судне укрываются преступники.

На палубе катера стояли трое вооружённых солдат в касках и в брониках. Один за щитком стационарной 20 мм пушки «Ореликон». Другой держал автомат наперевес, третий, с рацией и биноклем.

Израильские катера подползли к борту почти вплотную. Один по левому борту, другой носом перегородил путь.

— Советское судно. Немедленно опустите флаг и разрешите досмотр, — из громкоговорителя снова рявкнул голос, теперь уже по-русски. — В противном случае будут приняты меры!

Стало так тихо, что я услышал, как капитан постучал трубкой о поручень. Он выдохнул дым и взял громкоговоритель.

— Это пассажирское судно под флагом СССР, — отчеканил он. — На борту эвакуируемые гражданские лица. В соответствии со статьёй 92 Конвенции ООН по морскому праву, любое принудительное вмешательство в наш курс является нарушением международных обязательств. Мы требуем немедленно прекратить преследование и предоставить коридор для продолжения маршрута.

Израильтяне молчали почти полминуты. Потом их переговорщик снова заговорил, призывая опустить флаг, и подготовится к досмотру.

Капитан повернулся ко мне и улыбнулся одним краем губ.

— Товарищ корреспондент. Израильтяне думают, мы флаг опустим. Хрен им. Можете так и написать в своей статье.

— Вас процитировать? — спросил я.

— Всё можно убрать из статьи. А «хрен им» оставить.

Я не ответил, но продолжил смотреть, как развиваются события.

— Повторяю. Флаг СССР опущен не будет. Мы следуем гуманитарной миссией. Любые агрессивные действия с вашей стороны будут расценены как акт агрессии против Советского Союза, — отнеся громкоговоритель ото рта, он добавил шёпотом. — Пусть теперь в ООН блеют, твари неблагодарные.

Ясное дело, что израильтяне не намеревались отступать. Серьёзность ситуации прекрасно осознавал экипаж нашего корабля. Старпом стоял чуть в сторонке, уже сняв с пожарного щита багор. Матросы молчали.

Мне казалось, эти молодые ребята начнут нервничать, но нет. Будто уверенность капитана корабля передалась и им. А уж «первый после Бога» был просто глыбой.

Израильтяне выглядели серьёзно. Я видел, как один из израильских солдат поднял автомат и прицелился.

Капитан не отступил, и никто на судне не пошёл убирать флаг. Никто не собирался пускать военных на корабль.

— Советское судно, немедленно опустите флаг и подготовьтесь к досмотру. Повторяем, у нас есть основания считать, что на борту находятся лица, связанные с палестинскими формированиями. Это последнее предупреждение. В случае отказа мы будем вынуждены применить силу!

— Что отвечаем? — тихо спросил старпом.

Я стоял чуть сбоку, с фотоаппаратом в руке. Знал, что не должен лезть, но промолчать не смог.

Капитан вынул трубку и повернулся ко мне. В его взгляде не было и даже намёка на вопрос.

— Вы что-то хотели сказать, товарищ Карелин? — спросил у меня капитан.

— Нет. Решение за вами. Но как говорил мой дед, если не знаешь, как поступить — поступай по закону, — ответил я.

— А что гласит Устав? — повернулся капитан к старпому.

Тот уже постукивал по палубе багором. Конечно, против пушек и автоматов не поможет. Но тут главное — показать намерения.

— В Уставе сказано, что каждый член экипажа должен поддерживать престиж Советского Союза, честь и достоинство советского моряка, — ответил старпом.

С ним нельзя не согласиться. Если допустим досмотр, израильтяне повторят это снова на других кораблях. Только в следующий раз одним досмотром не ограничатся. А если дадим «заднюю», то всё — западная пропаганда завтра будет кричать, что СССР возит террористов…, а они их обязательно найдут на борту.

Капитан посмотрел на меня с любопытством на напряжённом лице.

Он взял громкоговоритель и поднёс ко рту.

— Наш ответ — никто из вас на борт не поднимется. Во-первых, у вас нет билетов. А во-вторых, ваши требования незаконные. Команда действует в рамках морского и дипломатического протокола. Флаг не спущен и спущен не будет. Досмотр отклонён.

Он сделал паузу, задумался, а потом добавил также сухо.

— Идите… вон туда, — махнул он рукой в сторону Израиля.

Моряки на катерах зашевелились. Похоже, что-то готовят для корабля. Пушки так и были направлены на борт «Капитана Мещерякова».

Я шагнул ближе к борту и всмотрелся в линию горизонта, где начинался сирийский берег. Вышло бы оттуда хоть какое-нибудь военное судно. А пока шла игра на нервах.

И тут я кое-что заметил. Над берегом, едва различимые в мареве, появились две точки. Они стремительно приближались.

Капитан заметил их тоже. Прищурился, выставив перед собой руку, чтобы не слепнуть от лучей солнца.

Заметили и остальные.

— Что это? — спросил старпом.

Внимание приближающиеся точки привлекли и моряков ВМС Израиля. Суета на палубе усилилась. Кто-то даже включил сирену тревоги.

А две точки тем временем приближались. Всё ближе и ближе. Два силуэта, будто скользили по воде. А самое интересное, что нарастал гул.

— Наши! — громко сказал один из матросов, стоя́щих на корме.

К нам приближались два истребителя. Вот только слишком рано ещё для появления этих «красавцев».

И тут…

Вжух!

Кто-то из моряков инстинктивно присел, прикрывая голову руками. Один оглянулся на флаг, другой посмотрел на капитана. Я взял «Зенит» и сделал пару отличных кадров.

— Вот это да! — протянул старпом и негромко выругался.

Капитан оглянулся в сторону удаляющихся «сушек».

— Вот теперь посмотрим, запросят ли евреи досмотр, — ухмыльнулся он.

Я задрал голову. Пара Су-27 повторно прошла над нами с диким рёвом. Будто сам воздух вокруг рвался, оглушая всех. Но как же это приятно. Стоящий в стороне израильский катер начал маневрировать, но один из Су-27 прошёл так низко, что у того качнулась антенна. За ним пролетел второй, но чуть выше.

Досмотр не запросили. Оба израильских катера начали разворот, спешно удаляясь от советского корабля.

«Красная линия» была обозначена, и пересекать её больше никто не спешил.

Капитан снова сунул в угол рта трубку и закурил.

— Чего встали? Идём по курсу! Швартоваться не планируем!

«Капитан Мещеряков» вновь набирал ход, мягко рассекая волны.

Я вернулся в каюту и, тихо приоткрыв дверь, шагнул внутрь. Самира спала, свернувшись на узкой койке.

Амир сидел у стены с тетрадкой в руках и что-то рисовал. Я присмотрелся и увидел самолёт с красными звёздами на крыльях. Завидев меня, мальчик показал рисунок.

— Это ваш самолёт, — с гордостью сказал он. — Он пролетел, чтобы спасти нас. Его папа попросил!

Я присел рядом, посмотрел на рисунок и взлохматил волосы мальчугану.

— Правильно, парень. Так всё и было.

Наутро «Капитан Мещеряков» медленно входил в порт Латакии, крупнейший морской порт Сирии на побережье Средиземного моря. Порт включал рейд, внешнюю гавань, защищённую молом, и два внутренних бассейна.

Причальный фронт растянулся на несколько километров, что позволяло одновременно принимать два десятка судов. На причалах располагались береговые и плавучие краны, склады и судоремонтные мастерские с плавучим доком.

Я стоял на палубе, наблюдая, как порт оживает с приближением корабля. У причалов сновали армейские грузовики. Около дальнего склада стояли машины «Красного Полумесяца».

Я вышел на палубу, когда трап только начали спускать. На причале стояли встречающие — человек тридцать, не меньше. Большинство были в военной форме. Советская выправка в этих людях угадывалась сразу.

Первым на борт поднялся лейтенант с красной нарукавной повязкой. Подал капитану руку, кивнул мне и оглядел палубу. Потом махнул вниз, и на борт прошли медики и работники консульства.

— Женщины с детьми подходим первые. Всё хорошо, вы в безопасности, — говорили женщины с повязками медслужбы.

На всех хватало воды, яблок и других фруктов — кто-то с местного советского представительства приволок ящик прямо на тележке. Детвора разбирала их с большим удовольствием.

Всех эвакуированных сразу делили по спуску на причал. Семьи шли в очередь налево, одиночки уходили направо. Списки перепроверялись прямо у трапа. Специалисты работали слаженно. Присутствовали также и переводчики.

У шаткого стола на причале, женщина в халате раздавала упаковки с едой и питьевой водой. Прямо с грузовика сгружали коробки с вещами и средствами гигиены.

Неподалёку стояли «Икарусы» и пара «ЛАЗов», на них эвакуируемых должны были отвезти на расселение.

Самира уже получила свой набор продовольствия, средств гигиены и одежды.

Я подошёл к ней ближе.

— Теперь точно в безопасности. Здесь уже наши.

Она молча кивнула, не сразу отводя взгляд.

— Спасибо, — тихо сказала она по-русски.

Я присел на корточки перед Амиром, который всё ещё держал свой рисунок. Положил руки на плечи мальчику.

— Кем он хочет стать, когда вырастит? — спросил я у его матери.

— Космонавтом, — неожиданно для меня, по-русски ответил мальчик.

— Отличная мечта, — я одарил его улыбкой и чуть крепче сжал плечи. — Приезжай к нам в Советский Союз. Тебе понравится. Папа будет тобой гордиться.

Мальчик кивнул, восприняв всё всерьёз.

— Обещаю.

Я взъерошил волосы Амира и, выпрямившись, тут же заметил двух мужчин, идущих по направлению к нам. Первого я узнал сразу, этот боец работал под началом Казанова. Тот самый Рудольф, который почему-то имел прозвище Сева.

Второй мужик был плотный, с густыми бровями и неспешной походкой. Он чуть прихрамывал на одну ногу.

— Карелин! Как живой! С прибытием, — первым заговорил Сева.

Боец протянул мне руку, пожал крепко.

— Да уж. Был момент, когда… впрочем, будет время рассказать, — ответил я.

Второй человек представился работником посольства.

— Самиру и сына я забираю. Устроим, оформим их. Всё как надо. А ты поедешь с Рудольфом, — он кивнул на Севу. — Поможет тебе здесь освоиться.

Я обернулся к Самире и Амиру.

— Вам помогут. Всё будет хорошо.

Мальчик протянул мне руку.

— Жду в Москве, — сказал я, пожимая его руку. — Обязательно.

Вместе с посольским работником, Самира и Амир пошли в сторону большого автобуса с надписью на русском и арабском — «Посольство СССР».

Сева пригласил меня к припаркованному за забором автомобилю. Это был старый пикап «Хайлюкс» третьего поколения.

Пока шли к машине, я рассказал ему о произошедшем. Сева сразу сказал, что тут налицо провокация.

— Не думаю, что гипотетическое противостояние с СССР нужно Израилю.

— Естественно, поэтому и странно. Тогда кому?

— Разберёмся. Поехали, Алексей, — коротко бросил Сева, заводя двигатель.

Я сел рядом, прикрыв за собой дверь. Машина тронулась плавно, покидая шумный порт.

По пути в Дамаск, Сева передал мне конверт с документами.

— Вот твоя временная аккредитация, — пояснил он.

Я взял конверт, открыл. Внутри было удостоверение с моей фотографией и печатями. Я всё внимательно изучил, проверил каждую строчку, чтобы не было ошибок, и довольно кивнул.

Через некоторое время мы проезжали мимо строительной площадки.

— Будущая авиабаза, — заметил Сева. — Строим совместно с сирийцами. Работа кипит день и ночь, ребята стараются не покладая рук.

Я посмотрел на стройку и… вздрогнул. Строилась база, на которой я служил в прошлой жизни. Невольно повернул голову, провожая взглядом место, где был жилой городок. Множества тех самых кимб и габионов, укрытий для самолётов и большой стоянки пока нет.

Я спохватился, вытащил фотоаппарат и сделал снимок.

— Впечатляет, правда? — хмыкнул Сева.

Вскоре мы уже ехали по оживлённым городским улицам. Дамаск 80-х встречал всё тем же смешением древности и современности. Узкие улочки старого города с минаретами, базарами и пряными запахами чередовались с широкими проспектами и современными зданиями.

Витрины магазинов соседствовали с вывешенными портретами Хафеза Асада, а на каждом шагу встречались армейские посты. Над всем этим царила привычная ближневосточная суета из смеси криков торговцев, рёва моторов и тягучей музыки из радиоприёмников, прерываемой выпусками новостей.

— Сегодня президент Асад заявил, что «решающая сила нации покоится на индивидуальной активности»… — вещал диктор радиостанции «Радио Дамаск».

Первым делом я попросил Севу завести меня в советское посольство. В Сирии приоритетом для меня, как корреспондента, была база Эт-Тиясс. Но для её посещения требовалось получить официальное разрешение. Я надеялся, что через посольство удастся проще всего решить этот вопрос.

Увы, дипломатическая кухня оказалась недружелюбной к СМИ. Вежливо, но жёстко мне пояснили: «Посещение военных объектов на территории Сирии, возможно исключительно по линии Министерства обороны и только если есть соответствующий допуск».

Причин не называли. Каши с дипломатами сварить не удалось.

— Куда теперь, товарищ Карелин? — поинтересовался Сева, когда я вернулся в машину ни с чем.

— В «Белый дом».

Так здесь называли штаб-квартиру аппарата Главного военного советника СССР при Министерстве обороны Сирии.

Через некоторое время мы подъехали к зданию, которое действительно напоминало «Белый дом». У постройки были светлый фасад, колонны, ухоженная территория.

Я уточнил, как могу поговорить с заместителем по политической работе аппарата, и мне подсказали кабинет полковника Виктора Павловича Мельникова.

Замполит оказался рослым мужиком с седыми усами и живыми глазами. Рядом с ним за соседними столами, погруженные в работу, сидели секретарь объединённой профорганизации в звании полковника и лектор-пропагандист.

— Товарищ Карелин, «Правда»? — спросил замполит. — Я полковник Виктор Мельников, заместитель по политической части. Добро пожаловать в Дамаск!

Кабинет замполита был обставлен строго и функционально, как и следовало ожидать от штаба советского военного советника в Сирии. У стены стоял массивный письменный стол из тёмного дерева, на котором аккуратно были разложены документы, папки и канцелярские принадлежности.

На стене за столом висела большая карта Сирии с отмеченными стратегическими объектами и маршрутом советской военной помощи.

Рядом с картой висели портреты Ленина и нынешнего генсека ЦК, подчёркивающие идеологическую направленность работы.

В углу кабинета стоял небольшой книжный шкаф с уставами, методическими пособиями и политической литературой.

Только комнатные растения на подоконнике придавали помещению немного уюта.

Мельников предложил мне сесть, и я сразу решил перейти к делу.

— Товарищ полковник, для лучшего освещения работы наших специалистов, мне бы хотелось посетить авиабазу Эт-Тиясс.

Замполит сглотнул, налил стакан воды и предложил мне.

— Пока это невозможно, — полковник покачал головой. — Твоя задача — освещать достижения сирийской стороны и работу наших гражданских специалистов.

— А чем вам не специалисты наши лётчики, танкисты, ПВОшники? Они вносят не меньший вклад в защиту и развитие Сирии.

— Пока что нет. Могу вам предложить осветить жизнь наших специалистов в их доме…

Не самое интересное, что хотелось бы рассказать.

Чем дольше мы разговаривали, тем больше я понимал — здесь разрешения тоже не получу. Мы ещё поговорили с замполитом несколько минут, а потом зазвонил телефон. Полковник Мельников в одну секунду изменился в лице и вытянулся по струнке.

— Так точно. Есть. Исполняю, — проговорил он, чуть ли не отдав честь трубке. На секунду он прижал ладонью динамик и, повернувшись ко мне, шепнул. — Загляни попозже, товарищ Карелин. Тут срочно. Не до Вас.

Я понимающе кивнул.

Да и оставаться смысла не было. Я поднялся, коротко попрощался и вышел из кабинета. В коридоре меня ждал Сева, сидевший на стуле и перелистывавший номер сирийской газеты «Аль-Тавра».

— Ну что, не пустили? — спросил Сева, поднимаясь на ноги.

— Пока нет, — сказал я. — Поехали отсюда.

Пока мы с Севой спускались по бетонной лестнице, я прикидывал, куда двигаться дальше. Эт-Тиясс пока закрыт, сидеть в Дамаске и писать о достижениях сирийского сельского хозяйства мне не хотелось. Я всё же военный корреспондент.

— Значит так, — сказал я, когда мы сели в автомобиль. — Едем в штаб-квартиру миссии ООН. Сделаю материал о контингенте на Голанских высотах.

Он удивлённо поднял бровь.

— Миротворцы? Ты уверен, что дадут доступ?

— Не уверен, — пожал я плечами. — Но попытка не пытка. А если дадут, то получится мощная публикация.

Сева покачал головой.

— Карелин, тебе не сидится на месте. Пошли бы с тобой на рынок. Шаурму бы скушали или шашлыка. А то и местного кофе испили.

— Много жирного есть вредно.

— А умирать здоровым жалко. Сдалась тебе эта буферная зона. Если хочешь, давай съездим в миссию ООН, — развёл руками Сева, свернул газету и достал ключи из кармана.

— Только нам нужен тот, что отвечает за Голаны. Миссия UNDOF.

Через полчаса мы уже въехали в район Маззе — дипломатический и международный кластер западного Дамаска. Среди прочих зданий здесь находилась и штаб-квартира UNDOF, развёрнутая ещё в середине 1970-х годов.

У входа меня встретил офицер в голубом берете с эмблемой ООН, в светлой рубашке с нашивками миссии и в брюках цвета хаки.

— Майор Питер Ларсен. Дания.

Я показал ему своё удостоверение, объяснил цель визита, и он немного поколебавшись, всё-таки провёл меня внутрь.

Здание UNDOF отличалось по духу от всего, к чему я привык в советских структурах. В холле светлые стены, вдоль которых стояли мягкие кресла. На стенах висели плакаты с миссиями ООН. Был даже автомат с напитками, в том числе с банками «Колы» и «7 Up».

В кабинете офицера, принимающего решения, стоял хрупкий стеклянный стол, на нём лежали такие же хрупкие пластиковые папки и подставка с флажками ООН.

На стене висела карта юга Сирии с пометками участков патрулирования.

Я изложил здешнему офицеру просьбу. Мне нужно было подготовить материал о деятельности миротворцев на Голанских высотах. Задача — взять интервью и посетить один из патрульных участков.

Офицер слушал внимательно, кивал, потом достал форму-запрос.

— Я передам в сектор и свяжусь с руководством. Возможно, потребуется время на согласование. Здесь не всегда просто с доступом.

— Понимаю, — ответил я.

По мере общения я не мог не сравнивать — советские учреждения были строже, дисциплинированнее, с тем самым духом, к которому привык каждый служащий нашей армии. Но в миссии ООН всё было… легче что ли, каким-то расслабляющим, совсем не располагающим к выполнению устава и к службе.

Как бы то ни было, мне сразу стало ясно, что заполнение анкеты — это вежливый способ отказа. Выходя из здания UNDOF, я уже знал, что буду делать дальше. Если официальные каналы закрыты, придётся искать обходные неофициальные пути.

— Сева, — обратился я. — Отвези меня на рынок, хочу перекусить.

— Вот! А я знал, что тебе понадобится на рынок.

Мы направились к одному из старейших рынков Дамаска — Сук аль-Хамидия. Уже на подходе к нему, воздух наполнился ароматами жареного мяса и свежей выпечки. На прилавках красовались горы специй: куркума, зира, корица, кардамон. Рядом жарились шашлыки, пахлава манила своим сладким ароматом. Повсюду слышались крики продавцов, предлагающих свой товар.

Я сделал несколько снимков. После мы заказали по чашке арабского кофе с кардамоном и начали искать место, куда присесть.

За одним из столиков сидел старик с аккуратно подстриженной бородой, в льняной рубашке и жилете с потёртыми карманами.

Он неспешно крутил между пальцами янтарные чётки и читал газету на арабском. На столе у него лежали открытые нарды.

Старик глянул на меня и Севу поверх очков, и, кажется, уже тогда понял, что мы не местные. Тем не менее, он слегка кивнул, приглашая к игре.

— Играете? — спросил я по-арабски, указав на доску с нардами, которые здесь называли табла.

Он свернул газету, отложил её и кивнул на пустой стул.

— Конечно. Только табла не терпит спешки, — ответил он по-английски с лёгким акцентом, но уверенно.

Сева сел рядом и внимательно наблюдал за игрой, попивая кофе.

Партия шла медленно, размеренно. Мы почти не говорили, просто бросали кости, делали ходы. Старик всё также перебирал чётки.

— Вы откуда? — наконец, спросил он после очередного хода.

— Советские журналисты. Хотим сделать материал о том, что сейчас творится на Голанах. Ищем проводника.

Старик погладил бороду, глядя на доску.

— Есть один человек. Знает те места. Зовут Махмуд аль-Хатиб.

Сева удивился, что этот старик так охотно решил нам подсказать проводника.

— Буду благодарен, если подскажете, как его найти, — сказал я и сразу же записал имя в блокнот.

Старик помолчал. Выиграл ход и только потом, откинувшись на спинку стула, продолжил.

— Раньше он работал на линии, водил гуманитарщиков. Местность знает, а главное — людей чувствует. Найти его можно на входе в рынок, у него там свой лоток с ремонтом обуви. Может быть, согласится вас проводить, — сказал старик и снова стал медленно перекатывать пальцами чётки.

Партию я проиграл, но зато у меня появился шанс добраться до Голанских высот. Пусть и неофициально.

Имя Махмуд аль-Хатиб было широко распространено в Сирии, особенно среди людей из приграничных районов.

Мы быстро нашли обувную лавку и увидели за ней мужика небольшого роста с жидкой бородой и совершенно чёрными глазами. Он занимался ремонтом ботинка, зашивая оторванную подошву.

Я подошёлк нему и поздоровался, пока Сева стоял в стороне, разглядывая сувениры.

— Мне сказали, вы знаете дорогу к высотам, — я специально заговорил по-русски.

Мужик оглядел меня с ног до головы, кивнул.

Местные проводники могли просить в среднем 50 сирийских фунтов в день за услуги сопровождения иностранца. Но если гиду говорили, что ты советский гражданин, то цена могла быть символической, потому что большинство сирийцев испытывали симпатию к СССР и всячески хотели отблагодарить нашу страну.

— Я журналист из Советского союза! Это мой коллега. Хотим посмотреть на Голанские высоты.

Махмуд помолчал, а потом заговорил по-русски, довольно бойко.

— Дорога сейчас не самая спокойная, не пугает?

Тут как раз подошёл Сева.

— Отнюдь, граждане СССР хотят знать, что происходит в Сирии! — ответил он.

— Хм… тридцать фунтов. Устраивает?

— Устраивает.

— Хорошо. Я соберусь, подождите немного здесь. Мне надо закрыться.

Махмуд отложил ботинок и скрылся в подсобке, буркнув, что сейчас соберётся. Мы остались одни.

Достав «Зенит», я решил не терять времени — рынок жил, как улей, и каждый миг мог стать удачным кадром. Сделал пару снимков витрин с пирамидами фруктов, разносчиков с хлебными лепёшками и обшарпанных вывесок на арабском.

И вдруг в уличной суете услышал знакомую русскую речь.

— Прости, я не специально!

Голос принадлежал мужчине лет тридцати, в футболке и выцветших джинсах. Он столкнулся с девушкой, запачкав шаурмой белоснежное платье.

Я приподнял камеру, настроил фокус и поймал момент, когда девушка бросает гневный взгляд исподлобья, а мужчина виновато, но спокойно улыбается. Позади них на фоне застыл продавец с подносом гранатов, с интересом наблюдающий за сценой.

Щёлк.

Я собирался было сделать ещё один кадр, но в этот момент вышел Махмуд с небольшой сумкой через плечо.

— Всё, готов. Пойдём, — он махнул в сторону переулка.

Я закинул ремень «Зенита» на шею и пошёл в переулок вслед за Севой и проводником.

Сев в машину, мой новый коллега быстро её завёл.

Мотор заурчал, и мы поехали по узким улочкам прочь из города.

Мы объезжали контрольные посты, петляли по просёлкам, пару раз останавливались, чтобы осмотреться.

— Сюда редко кто ездит в последнее время, — сказал Махмуд. — Только пастухи и кое-кто… по делу.

Ехали долго. Несколько раз останавливались, чтобы перевести дух. Махмуд всю дорогу был сосредоточен, будто чего-то опасался.

Но всё когда-нибудь кончается, так и часа через два впереди показалась возвышенность, заросшая редким кустарником.

Я поднял бинокль, который таскал с собой в сумке с самого начала. Вдалеке, на фоне выжженной травы и старых бетонных заграждений, виднелись палатки ООН. Чуть ниже двигались люди, грузившие ящики в бортовой грузовик.

— Надо поближе подъехать, — сказал Сева, который не меньше меня заинтересован. — Иначе поснимать не получится.

— Опасно, — покачал головой наш проводник.

Махмуд задумался лишь на секунду, но Сева поддал газу. Мы свернули в сторону невысокого хребта и остановились за развесистым кустом.

С новой позиции открывался лучший обзор на участок. Я достал бинокль и теперь лучше разглядел людей — некоторые в голубых касках, другие без них, в серых комбинезонах.

— Сматываются, — пробормотал Сева и сплюнул в открытое окно. — Быстро как-то. До вечера точно должны были стоять.

— Почему? — спросил я.

— Обычно они как сонные мухи возятся.

Я направил бинокль на водителя грузовика. Что-то в нём выбивалось из общей картины… чёрная борода, странная худоба, неуставная одежда.

— Ну-ка дай посмотрю, — Сева попросил у меня бинокль. Смотрел с минуту, а потом пробормотал — Ты глянь, этот у руля… не ООНовцев.

После слов Севы я обратил внимание, что на грузовике нет номеров, как и символики ООН.

Любопытно…

Любопытство усилилось, когда к подножию холма подъехал джип. Из него вышли двое. Я вновь поднял бинокль и разглядел прибывших. Первый такой же бородатый, как и водитель, с автоматом в руках. Второй… высокий, белокожий, европейской внешности. На нём были надеты солнцезащитные очки. Он подошёл к одному из солдат в каске и поздоровался с ним. Затем, переговорив с офицером, протянул ему… чемодан. Офицер из контингента взял, но начал оглядываться по сторонам.

— Ты его знаешь? — спросил я, нащупывая фотоаппарат.

Сева взял бинокль, всмотрелся и не сдержался.

— Да. Это мы удачно приехали.

Глава 7

Сева отдал мне бинокль, а сам напрягся и цокнул языком. Я же решил ещё раз посмотреть на этого европейца, который передал чемодан командиру заставы ООНовцев.

Приблизив изображение, я смог разглядеть его лицо. Странный взгляд — добрый и одновременно звериный.

— Это Патрис Брюдо.

— Французский или канадский подданный? — уточнил я.

— Канадец. Один из командиров «Блэк Рок Интернешнл». Частная военная компания. Формально — консультанты. Неформально делают всё, что скажет заказчик. Если этот парень здесь, это значит, что будет жарко, — с серьёзными лицом пояснил Сева.

Но через секунду улыбнулся.

— Ирония, мать её, — произнёс он.

— Что-то не так? — уточнил я, оторвавшись от бинокля.

— Когда будет время, расскажу.

Ни моя память, ни воспоминания моего предшественника информации о «Блэк Рок Интернешнл» не имели. Однако принципы и цели конторы, которую описал Сева, я знал.

Их волнует только цифра и количество нулей до запятой в чеке. Им плевать на политические, идеологические или национальные аспекты войны, участником которой они являются.

Кто-то зовёт их «солдатами удачи», кто-то «псами войны», а кому-то по душе более древнее прозвище — «дикие гуси». Суть одна — они наёмники.

— Думаю, мы увидели достаточно. Уходим?

— Поддерживаю, — ответил мне Сева.

С такого расстояния снимки сделать не получится. Так что придётся обойтись только устным рассказом.

Отойдя от куста, мы направились к машине. Махмуд шёл впереди и нас подгонял.

— Надо быстрее. Могут увидеть, — несколько раз повторил сириец.

Ему, как проводнику, виднее.

Пока мы шли к машине, Сева рассказал кое-что про Блэк Рок.

— Раньше были только слухи, но вот уже лет 10 эти ребята будоражат весь мир.

— Профи? — спросил я.

— Не пальцем деланные однозначно. Основу бойцов Блэк Рок составляют бывшие сотрудники французских и британских спецподразделений. Действуют по всему миру. Их нанимали для самых грязных и запутанных дел, как сопровождение, зачистка и даже охота за людьми.

— Смена правителей?

— И такое было. Оснащение у них самое передовое. Есть всё — от пистолетов до бронетехники и авиации. Очень эффективные сволочи.

— Значит, появление здесь «главной сволочи» Брюдо не к добру.

Я бросил взгляд на наручные часы и начал торопить Севу.

— Едем. Махмуд, показывай дорогу, — сказал я.

Машина тронулась, подняв за собой пыль. Обратно решили поехать другим маршрутом.

Некоторое время ехали молча. Я поймал себя на мысли, что здесь гораздо проще передвигаться на мопеде. На ухабах, которые не получалось объезжать, трясло так, что чудом не бился головой о крышу автомобиля. Стало понятно, почему проводник настоятельно рекомендовал нам пристёгиваться.

Вскоре впереди начали попадаться заброшенные блокпосты. Эти заставы, оставшиеся со времён боёв на Голанских высотах в 1973 году, ранее использовались различными сторонами. Сначала сирийскими и израильскими войсками. А теперь и силами ООН для контроля над территорией и обеспечения безопасности. Однако со временем, в результате изменений в линии фронта, перемещений войск и заключения соглашений о прекращении огня, многие из этих постов были оставлены и пришли в запустение.

И на их смену пришла буферная зона.

— Кто здесь только не был, на этих блокпостах, — прокомментировал Сева, чтобы хоть как-то разрядить напряжённую обстановку.

Я бы, наверное, поддержал разговор, но вдруг заметил в небе едва заметное тёмное пятно. Оно довольно быстро увеличилось, летя в нашу сторону. Я вспомнил про советские самолёты недалеко от ливанского берега, но здесь было нечто другое.

Пока мои попутчики обсуждали блокпосты, я продолжил наблюдение и вдруг понял, что в небе летит не самолёт. Слишком медленно. Да и звук мопеда наводит меня на мысль.

— Беспилотник. Тормози, Сева, — сказал я.

На таком расстоянии он был размером с чайное блюдце, но вскоре я увидел его крылья.

— Небось какой-нибудь «Скаут». Израильтяне здесь в небе почти как дома, — предположил Сева, тоже заметив БПЛА.

Я ещё раз присмотрелся. Впереди была характерная выпуклость камеры слежения. Но мне было не по себе.

В эти годы беспилотники ещё не были приспособлены нести снаряды. Кроме…

— Скаут так не жужжит. Быстро из машины.

Моё предположение — на нас наводят беспилотник «Мохаджер». У него был узкий цилиндрический фюзеляж, сдвоенные хвостовые балки и прямые крылья, расположенные высоко и сзади корпуса.

И на него предполагалось вешать до шести снарядов РПГ-7.

Он шёл ровно и уверенно. Прямо на нас!

— Из машины! — произнёс я жёстко.

Никто толком не понимал, что происходит. Но я, в отличие от них уже знал, что движущаяся цель для БПЛА приоритетная. Особенно если оператор видит силуэты через камеру.

Сева резко нажал на тормоз. Машина встала, как вкопанная. Раздался скрежет тормозных колодок. Я распахнул дверь, и звук работы беспилотника сразу ударил по барабанным перепонкам.

Автомобиль застыл на обочине как цель в тире. Сева первым выскочил из автомобиля и бросился наутёк. А вот Махмуд всё ещё оставался в машине и дёргал за ремень безопасности.

— Не могу! — заорал он, дёргая застёжку.

Я подскочил к нему, дёрнул ремень — бесполезно. Механизм заклинило. Время на размышления не оставалось, я выхватил тот самый нож, что подарил Гиря, и разрезал ремень.

— Выпрыгивай.

«Мохаджер» стремительно приближался. Несколько секунд оставалось до момента, когда он будет атаковать.

Я выдернул Махмуда из машины. Глядя на падающий боеприпас, мы прыгнули в разные стороны. Я повалился в канаву и там распластался, прижавшись грудью к земле, соединив стопы, и закрыл голову руками.

Взрыв.

Оглушающий, с хлопком и последующей взрывной волной. В ушах зазвенело, ослепительный свет резанул глаза. Мне на спину начали падать куски земли. В воздухе стояла гарь вперемешку с пылью и оседающим дымом.

Я перевернулся набок, почувствовал боль в рёбрах и сухой хруст песка на зубах. Глаза щипало от едкого дыма. Где-то рядом закашлял Сева.

— Что это за… мопед?! — прокашливался он.

— Вот такой мопед.

Звук жужжания начал удаляться. Похоже, что контрольный заход делать не стали. Слишком хорошо попали.

Я поднял голову, чтобы увидеть место взрыва. Машина быстро выгорала, превращаясь из японского пикапа в искорёженную до неузнаваемости груду металла.

Махмуд исчез.

— Цел? — прохрипел я, поднимаясь на локтях.

Сева не ответил сразу. Он перевернулся на спину и лежал, уставившись в небо. Затем медленно сел и затряс головой.

— Ты был прав, — сказал он глухо, глядя в сторону воронки и пылающего кузова. — Это не было случайно. Такой дрон в воздух не поднимут без надобности.

— Особенно в Израиле. Такие только у Ирана.

— Ты откуда знаешь? Они только недавно начали разработку и производство БПЛА? — удивился Сева.

Надо бы ему что-то ответить, но не говорить же ему, что через 40 лет наша страна закупит несколько партий беспилотников у Ирана.

— Прочитал в «Авиации и космонавтике».

Он сглотнул, вытер ладонью губы от прилипшего песка.

— Похоже, нас видели. Что-то задумали наёмники и хотели нас зачистить без лишнего шума и свидетелей.

Я молча кивнул. Выводы у меня были примерно те же, что и у Севы. Вчера я видел больше, чем должен.

— Что теперь? — спросил Сева, отряхивая пыль с одежды. — Махмуд вёл нас, а теперь…

— Где Махмуд? — спросил я.

Мы обошли машину, чтобы найти старика. Он лежал недалеко от машины — обожжённый, с окровавленным затылком и без движения.

Махмуда больше не было, а значит, у нас не было проводника. Я посмотрел на оплавленные бусины от чёток, рассыпавшиеся неподалёку от воронки.

Мы отнесли тело в сторону, собрали в округе камни и обложили тело.

— Ладно. Идти надо. До Дамаска мы отсюда не дойдём. Пешком по такой жаре и без воды, в пустыню лучше не соваться, — сказал я, осмотревшись по сторонам.

— Надо искать ближайший населённый пункт. Я какой-то видел на подъезде сюда.

Сева разминал шею. Его лицо было покрыто копотью.

— Селение в нескольких километрах к юго-западу. До темноты дойдём.

— Надо только не попадаться никому, — прошептал Сева.

— В такую жару местные сидят по домам, да и военные не особо высовываются.

Мы с Севой приняли решение идти по пересохшему руслу реки.

Дожди в этих местах редкие, но когда идут, вода стекает с холмов в лощины. Сейчас это русло пересохло, но по нему удобнее идти. Оно ниже уровня земли, там прохладнее, и с воздуха нас сложнее заметить.

— И следов почти не видно, если не знать, куда смотреть, — согласился Сева.

Мы спустились в высохшее русло, некогда бывшее рекой, местами поросшее колючим кустарником. Воздух здесь действительно был чуть прохладнее, но пыль поднималась от каждого шага. Вдобавок палило солнце, обжигая кожу.

Мы шли друг за другом, без разговоров. Сева один раз оступился. Его нога слегка провалилась, так что он увяз в песке.

— Хватайся, — дал я ему руку и вытянул.

— Так и останусь в сирийской земле, да на одной ноге. Благодарю, — ответил Сева.

На одном из поворотов на песке я заметил следы копыт. Значит, где-то рядом есть вода, и мы идём туда, где есть люди. Однако здесь есть нюанс — это не всегда хорошие новости. Мы могли встретить и враждебно настроенных бедуинов, поддерживающих «другую» сторону.

Израиль занял Голаны, и часть местного населения была эвакуирована или покинула регион. Но некоторые остались. И эти самые некоторые могут быть связаны с разведкой, контрабандой и поставками оружия.

Идти было тяжело. Всего-то через час у нас от пота потемнели спины, а сухость во рту стала невыносимой.

Я старался думать на отвлечённые темы. Например о том, что песок в пустыне не золотой, как в туристических буклетах, а серо-жёлтый, тусклый. И тишина здесь была буквально звенящей. Из звуков только шорох ветра, да наши шаркающие шаги и тяжёлое дыхание.

— Тяжко, блин! Чёртова жара, — сказал я.

К закату мы добрались до деревни.

Она появилась за поворотом, как мираж. Невысокие дома из необожженного кирпича, перемешанного с соломой. Крыши плоские, обмазанные известью.

Пока мы приближались, нас уже заметили. Босые, в пыльных длинных рубахах, дети выбежали из-под навесов и заборов, оглядывая нас с осторожным интересом. Один из мальчуганов, подражая автоматной очереди, заорал «бум-бум!».

К детям подошли женщины в тёмных закрытых платьях абайях с прикрытыми лицами. Вышли мужчины в ветхих кафтанах и куфиях. Один из них, видимо, старейшина, шагнул вперёд. Остальные наоборот отступили на полшага.

— Мин аин? — спросил старейшина.

Он не спрашивал, кто мы и зачем пришли. Скорее интересовался, откуда мы идём?

Сева сделал шаг вперёд. Он знал язык явно лучше моего.

— С юга, — сказал Сева спокойно, на хорошем арабском. — Наша машина сгорела. Мы остались без воды и транспорта. Нам нужно добраться до Дамаска. Просим помощи.

Я знал традиции местных арабов и понимал, что для них если гость просит, то это значит, что его нужда велика. Для бедуинов в таких случаях отказывать позорно. Как и нельзя расспрашивать гостя с порога о его делах или происхождении.

Старик выслушал молча. Потом медленно поднял правую ладонь и коснулся ею груди.

Это был знак, что он берёт нас под защиту.

С этого момента мы его гости, и если кто-то тронет нас, то тронет его честь.

Я всегда поражался, что у этих мужественных людей хватает сил следовать обычаям. Они разделят с тобой свой последний хлеб и отдадут последний глоток воды.

— Агла у сахла. Бейтна бейткум, — сказал старейшина.

Значение этих слов я тоже знал: Добро пожаловать. Наш дом — ваш дом.

Он повернулся и подал короткий знак рукой. Один из мальчишек сбегал в дом и принёс воду в глиняном кувшине. Мы жадно начали пить прохладную воду со слабым привкусом тины.

После нас провели внутрь одного из домов, где оказалось на удивление прохладно и не чувствовалось дневного зноя.

Вместо мебели здесь были мягкие ковры, покрывающие весь пол, и подушки, разложенные вдоль стен. В центре комнаты стоял низкий деревянный столик с медным подносом. На нём покоилась глиняная чаша с финиками и пара маленьких чашек для кофе.

С потолка свисала лампа в стеклянном абажуре, светившая мягким светом, не резавшим глаза.

Нам поднесли арабский кофе кахва, сваренный на углях, с кардамоном и горечью. Потом подали блюдо с бобами и лепёшками. В завершение поставили кувшин, обмотанный тканью, от которого пахло анисом.

— Давай есть, — сказал мне тихо Сева.

— Поддерживаю. Как говорил мой дед — голод не тётка, пирожка не подсунет.

После приёма пищи, нам принесли и «более горячительные напитки».

— Арак. Самогон местный. Угощают, когда видят, что ты не враждебен, — шепнул мне Сева.

— Уважить надо. Но без глупостей. По глотку и всё, — тихо сказал я.

Мы выпили по глотку. Улыбались, кивали, благодарили, но каждый держал в поле зрения все ближайшие проходы и окна.

Когда мы отдохнули, в комнату снова вошёл старейшина и вместе с ним ещё один араб.

— Когда будете готовы, Садам доведёт вас до дороги на Дамаск.

Садам был крепким мужиком с сухим лицом и внимательным взглядом. Мы предпочли не откладывать дело в долгий ящик и со словами «пионер всегда готов», выразили желание выдвигаться уже сейчас. Сведения, которые были в нашем распоряжении, следует передать незамедлительно в штаб.

Мы тепло попрощались с местными и отправились в путь.

Араб оказался молчаливым мужиком. Мы выехали на лошадях. Проводник был впереди и знал, как пройти наиболее безопасно и по короткому пути. День шёл к вечеру, жара спадала, но уставшие мышцы всё равно отзывались на каждый шаг.

Пейзаж менялся медленно. Постепенно начали появляться низкие холмы и редкие деревья. Иногда мелькала старая дорога.

Ближе к ночи на горизонте вспыхнули огни Дамаска. Мы остановились у небольшой возвышенности. Город расположен в низине и хорошо просматривался.

Проводник Садам указал на город — мол, дальше сами.

— Спасибо. Без тебя бы не дошли, — поблагодарил я, протянув ему руку. Садам пожал её крепко. После он повернулся и, потянув лошадей за поводья, пошёл обратно в деревню.

— Странные они, — пробормотал Сева.

— Зато в них людского побольше, чем в некоторых, — сказал я.

Мы пошли к Дамаску.

Я понимал, что выглядим мы сейчас не лучшим образом. Но времени на то, чтобы привести себя в порядок не было.

Моя рубашка была разорвана под мышкой, брюки запятнаны, а рюкзак в двух местах прожжённый.

Сева выглядел не лучше. Чумазый, в рванье и пыли с головы до пят. Он к тому же слегка прихрамывал.

Пока мы шли по городу, люди оборачивались, провожая нас взглядом. Двое явно неместных мужиков так или иначе привлекали внимание.

— Сейчас ещё кто-нибудь тормознёт, — хмыкнул Сева, озираясь на очередной переулок.

Тормознуть действительно могли. В одном месте показались внутренние войска — трое сирийцев, с автоматами. Один повернул голову в нашу сторону, прищурился, но ничего не сказал.

— Пронесло. Сейчас ещё не хватало объяснять, кто мы такие, — выдохнул Сева, не сбавляя шаг.

— Ага. Конная полиция.

— Ты ещё скажи, что мы из эскадрона гусар летучих, — посмеялся Сева.

Наконец, мы зашли в район, где располагалось здание советского посольства в Дамаске.

Дежурный на проходной оглядел нас с подозрением, всё-таки наш внешний вид оставлял желать лучшего.

— То есть, наши документы тебе ни о чём не говорят? — спросил я, показывая ему своё чудом уцелевшее удостоверение

— К кому? Зачем? — строго спросил он.

— Срочно к Максиму Евгеньевичу Римакову! — гаркнул Сева.

— Его нет… — нахмурился дежурный. — Вы время видели?

— Вызванивай, родной. И передай, что у нас информация по «горному делу».

— Так вы геологи? — спросил солдат.

На КПП зазвонил телефон, и молодой боец подошёл к трубке.

— Понял, — ответил он в трубку и повернулся к нам. — Вас ожидают.

Дежурный нажал кнопку звонка, и через две минуты нас пропустили внутрь. В приёмной сидела женщина, которая и позвонила Римакову, косясь на нас исподлобья.

— Максим Евгеньевич скоро будет, — сообщила она, положив трубку. — Можете присаживаться. Хотя погодите!

Женщина выдала нам по газете, чтобы мы не испачкали диван.

— Через сколько он будет, не сказал? — спросил Сева, усаживаясь на расстеленную газету.

— Через полчаса. Вы чай будете?

Никто не отказался, но прежде чем она ушла, я уточнил о возможности воспользоваться телефоном.

Я набрал редакцию с телефона в приёмной посольства. Долго висела тишина, потом пару раз щёлкнуло, и сигнал соединился с Москвой.

— Карелин, — сказал я коротко. — Передаю срочно.

— Чёрт побери, ты где пропадал? — выпалил редактор.

— Записывайте!

Писать статью мне было некогда, потому пришлось импровизировать. Я вкратце рассказал о попытке израильских катеров перехватить наш корабль, о мужестве экипажа и храбрости пилотов, которые не позволили этому случиться. С их стороны демонстрация флага была выполнена на отлично.

— Пишу, пишу… вот это я понимаю! Вот это материал! Наш главный будет до потолка прыгать от такого репортажа!

Редактор замолчал на секунду, потом голос изменился, стал подозрительно будничным.

— Погоди, Лёша. А ты вообще как в Сирии оказался?

— Чутьё привело, — отрезал я. — Скоро здесь что-то будет.

— Какое, на хрен, чутьё? У нас в Ливане всё важное, ты сам это знаешь!

Я не ответил. Просто повесил трубку.

Во-первых, не хотел тратить последние силы на спор. Во-вторых, в приёмную как раз вошёл Максим Евгеньевич Римаков.

Внешность Римакова ничем не была примечательной. Невысокого роста и «поджарый». Короткие, аккуратные тёмные волосы с редкой сединой. Глаза карие, но взгляд «холодный».

Речь вкрадчивая. С каждым словом ты всё больше прислушиваешься к Максиму Евгеньевичу. Как я понял со слов Севы — первый секретарь, а на деле «советник по безопасности при посольстве» и резидент КГБ. Вероятно, именно он курировал Казанова и, соответственно Севу.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Карелин? Пройдёмте. Ты тоже с нами, — Римаков повернулся к Севе.

Сева вскочил с дивана, вытянувшись по струнке.

Кабинет Римакова был просторным. Тяжёлый стол, лампа с зелёным плафоном, сейф в углу. На стене висел портрет Феликса Дзержинского в потемневшей раме. Ни Ленина, ни генсека — только он.

Римаков сел за стол.

— Слушаю, — сказал он спокойно.

Мы изложили всё от начала и до конца. По пунктам: мои наблюдения за ООН на высотах, буферная зона, столкновение с БПЛА, потеря Махмуда, путь до Дамаска. Он не перебивал, но временами делал пометки в блокнот. На столе перед ним лежала тёмно-красная папка с номером 880, аккуратно подложенная под обычную служебную бумагу.

Когда мы закончили, Римаков поднял голову.

— Вы, товарищ корреспондент, в редакцию звонили. Надеюсь, рот держали на замке? — показал «советник» свою осведомлённость.

Готов ручаться, что содержание разговора он тоже знал.

— Так точно. Но редакция требует объяснений моего пребывания в Сирии. Потому вынужден просить вас организовать мне обратный рейс.

Римаков кивнул, будто это было ожидаемо.

— Всё будет улажено. Не волнуйтесь. Но мне нужен от вас ещё один репортаж в Сирии, — сказал Римаков и, повернувшись к Севе, добавил: — Ты свободен. Отдохни.

Сева встал, молча кивнул и вышел.

Римаков посмотрел на меня чуть дольше обычного.

— Базу на аэродроме Хальхалла, знаете? Я попрошу вас посетить базу и встретиться с одним человеком.

Глава 8

Поездка на базу Хальхала в мухафазе Эс-Сувейде виделась мне обычным частным визитом. Встретит меня замполит, проведёт по объектам, даст поговорить с лётчиками и отправит домой.

Всё что мне нужно передать одному из наших авиаторов, я запомнил. Римаков пару раз даже сказал мне повторить. Довести информацию нужно было до майора Клюковкина. Кто он такой, я понятия не имел. Но вот замполит советнического аппарата полковник Мельников знал этого человека.

Он мне и обещал организовать встречу.

Однако после разговора с Римаковым стало понятно ещё кое-что: на авиабазе ожидается большой съезд высших лиц Сирии. Оказывается, что сегодня на авиабазе с визитом сам президент страны Хафез Асад. И именно у него мне поручено взять интервью. Зачем это мне организовали КГБшники, понятия не имею.

Но сам факт беседы президента одной из ведущих стран Ближнего Востока с корреспондентом советской «Правды» — событие серьёзное.

С первых минут моего прибытия на авиабазу в Эс-Сувейде меня сопровождал старший лейтенант Балдин и его сирийский коллега Махмуд. Показывали не самые интересные места — столовую, арочные укрытия для самолётов, стоянку вертолётов и спецтехники. Я даже ничего не фотографировал, хотя мне этого не запрещали.

— Мне обещали интервью с президентом, — сказал я, заметив, что меня уводят дальше от всей делегации.

Сейчас президента и его подчинённых повели смотреть сирийские МиГ-23 новых модификаций, которые Союз поставил совсем недавно. Мне же предложили осмотреть помещение пожарной команды.

— Да, но чуть позже. Команды от полковника Мельникова не было, — сослался Балдин на заместителя по политической работе.

Делегация во главе с Хафезом Асадом переместилась на стоянку вертолётов сирийских ВВС. А мне уже начало надоедать хождение по складам и пищеблокам.

— Так, старлей, где тут советские лётчики?

— Подождите. Надо уточнить, в каком порядке будете брать интервью, — сказал Балдин.

У меня ощущение, что он просто тянет время.

— Короче! Как говорил мой дед — как не тяни время, оно всё равно тебя натянет. Веди к лётчикам, Балдин.

Через несколько минут мы уже подходили к стоянке вертолётов. Только не тех, что должны быть в это время. Ми-24, их экспортные версии Ми-25 и Ми-8 у меня особых эмоций не вызвали. А вот стоящие рядом со мной Ми-28 в окраске пустынный камуфляж были уже сродни чуду.

Как и пролетевшие над израильскими судами Су-27. Кто ж так двинул советскую авиацию?

Рядом с вертолётами стояли инженеры и техники. Все в отглаженных комбинезонах песочного цвета. Рядом с вертолётом ходил один из лётчиков и что-то бормотал себе под нос. Ещё один человек спокойно лежал себе на ящиках, подложив под голову подвесную систему.

Судя по тому, что парень и не собирался вставать перед старшим лейтенантом Балдиным, он был либо в более высоком звании, либо «бессмертным и потерявшим страх».

— Чего лежишь? Президент и генералы ходят! — наехал старший лейтенант на лежавшего.

С первого раза парень не встал.

— Чего кричишь? Майор Клюковкин. Нахожусь на задании советского руководства, — ответил представившийся майор.

Для майора этот Клюковкин молодо выглядит. Но замполит меня предупреждал, что Александр Александрович — человек интересный и, в какой-то степени, уникальный.

Когда Клюковкин поднялся и сел на ящик, я смог его рассмотреть.

Крепкого телосложения, смуглая кожа и очень добрый взгляд. Волосы тёмные и аккуратно подстриженные. Смотрю на этого Клюковкина, и прям хочется с этим человеком поговорить. Есть люди, которые к себе притягивают и без общения. Вот Сан Саныч из таких.

— Вот что, старлей, ящик очень важный. Мне приходится его сторожить буквально своим телом. Поэтому садись и не вставай, пока я не вернусь.

Интересный парень этот Клюковкин. Усадив сирийца и Балдина на ящик, он подошёл ко мне.

— Алексей Карелин, корреспондент газеты «Правда», — представился я, протягивая руку.

— Майор Клюковкин, — поздоровался он со мной.

Мы с ним пообщались, пройдясь по стоянке вертолётов.

— Я вам назову только одно словосочетание, а вы уже сами решите, верить мне или нет. Готовы? Блэк Рок начало свою работу, — передал я послание от Римакова и Казанова.

Александр принял всё в оригинальной манере.

— Ох уж этот Казанов! Сколько раз уже после его заданий тебя чуть не убили? — спросил Саня.

— Ну, пару раз точно.

— Он это может, — улыбнулся Клюковкин. — Спасибо. Будем работать.

Тут на горизонте появилась и делегация. После небольшого представления машин, президенту и ещё одному члену делегации был предложен демонстрационный полёт в кабине вертолёта.

Президент Сирии тоже слетал, а вот Александр проводил демонстрацию для Басиля Асада — сына и будущего преемника президента.

Сейчас этот парень жив и весьма молод. Он рассматривался на роль преемника, но в будущем он погиб в автокатастрофе. В итоге его место занял Башар. Оглядываясь вокруг, я понимаю, что история претерпевает изменения. Возможно, и судьба Басиля изменится.

Когда вылет закончился, меня подозвал замполит Мельников и провёл на разговор с президентом.

Хафез Асад поприветствовал меня. Во время рукопожатия я ощутил крепость его сухой и морщинистой руки. В свои годы он ещё в хорошем физическом состоянии.

— Вас не смутит, если интервью будет рядом с этой прекрасной боевой машиной? — предложил я на арабском Хафезу.

— Конечно, нет, — ответил мне Асад и встал рядом с хвостовой балкой Ми-28.

Пока Хафез поправил усы и слегка пригладил вспотевшие в шлеме волосы, я подготовил блокнот. Рядом был его пресс-атташе, который разрешил сделать только один снимок.

— Мы можем начинать, господин Карелин, — сказал атташе и ушёл в сторону.

— Вы боевой лётчик. Хотелось бы послушать ваш взгляд и впечатления от полёта на этом вертолёте, — спросил я.

— Мне эта боевая машина понравилась. Современная и надёжная…

Я решил, что нужно сделать акцент на сотрудничестве стран. На каждый из подобных вопросов Асад-старший отвечал спокойно, рассудительно, но и воды не лил.

— Сирию и Советский Союз связывают прочные, в историческом плане, отношения. Роль вашей страны чрезвычайно важна. И я не слукавлю, если назову СССР другом всего арабского мира. Нет другой страны, которая бы пыталась всеми силами остановить кровопролитие в Ливане, Иране и Ираке.

— А чтобы вы сказали сейчас западным лидерам?

— Они не демонизируют разве что своего Мауса. Этот заговор, сделанный в коридорах Лэнгли, ни к чему не приведёт. Мы одержим победу над заговором, который доживает последние дни. Бог хранит Сирию и её великий народ. А теперь ещё и вот такое прекрасное оружие от друзей.

Интервью закончили только через полчаса. Хафезу нужно было улетать. Мне Мельников предложил ехать с ними, но поступило иное предложение.

— Лёха, с нами не останешься? Расскажем тебе афганских историй? — предложил мне Саня Клюковкин.

— Было бы неплохо. Надеюсь, что не на сухую?

— Пф! Ты за кого нас держишь. Зелень-мелень и всё такое. Пошли к нам в модуль.

Так вот, я и оказался на шашлыках у советских лётчиков.

Я пробыл в Дамаске ровно три дня.

Утром просыпался без будильника, организм сам знал, что пора вставать. И чем раньше ты встанешь, тем больше дел успеешь переделать до дневного зноя.

Вот и наутро третьего дня, я проснулся почти на рассвете.

Открыл окно нараспашку, впуская в комнату свежий воздух. На улице стояла непривычная тишина, изредка разрезаемая гудками автомобилей.

Моё утро начиналось не с кофе, а с зарядки. Десять отжиманий, пятнадцать приседаний, растяжка — и организм готов к новому дню.

«Синий дом» просыпался вместе со мной. За тонкими стенами кто-то включил воду, у кого-то упала кастрюля. Советский человек был здесь и нёс с собой добро.

Я заварил крепкий чай, сел на подоконник и включил телевизор. На экране «Юности», шёл выпуск утренних новостей по сирийскому государственному каналу.

Экран рябил, диктор говорил по-арабски, но я улавливал суть, иногда подглядывая в субтитры.

Транслировали новости из Бейрута, показывали жуткие кадры — разрушения, раненые люди, тела погибших и люди с автоматами возле полуразрушенных зданий.

— Сегодня в южном Бейруте произошли ожесточённые столкновения. Напряжённость сохраняется в приграничной зоне…

Я убавил звук на телевизоре, не дав диктору договорить. Подошёл к телефону и набрал номер московской редакции «Правды». За несколько дней пребывания в Дамаске я подготовил новый материал. Использовал время для изучения условий пребывания советских специалистов в Сирии. Смотрел, как живут наши спецы, изучал их быт.

— Лёша, и ради этого ты поехал в Дамаск? — процедил редактор в трубку. — Описать, что наутро наши спецы едят манную кашу?! Вместо того чтобы быть в самом центре событий в Бейруте?!

Несмотря на треск на линии, я отчётливо услышал, как скрипнули зубы редактора.

Понятно, что в редакцию звонили и культурно, но доходчиво объяснили, что я оказался в Сирии не просто так. Но редактор не мог скрыть своего недовольства. Понять я его мог. Всё-таки «Правда» рассчитывала находиться на самом передке и первой поставлять в СССР новости о положении дел в Ливане.

Напрямую упрекнуть меня редактор не мог, но всячески старался поддеть.

— Это не всё, — заверил я редактора, когда закончил диктовать статью о наших специалистах. — Есть у меня и вишенка на торте, которая тебе понравится!

— Голубь нагадил на подоконник посольства? — съехидничал редактор.

— Не настолько остросюжетно, но мне удалось взять интервью у Асада.

В трубке на мгновение повисла тишина.

— Т-ты серьёзно?! У Асада, в смысле у Хафеза? — ошеломлённо спросил мой собеседник.

— Записывай!

Редактор, услышав о взятом мной интервью у Хафеза Асада, мгновенно оживился. Я продиктовал наше интервью. Поговорить с таким человеком, как президент Сирии, было действительно большой журналисткой удачей.

— Во-о-от, теперь я понимаю, зачем ты был в Сирии, — восхищено сказал редактор. — Но теперь, когда ты сделал такое большое дело, тебе нужно возвращаться в Ливан.

Я объяснил, что это невозможно. На трассе Дамаск-Бейрут идут боестолкновения между фалангистами и мусульманскими формированиями.

— Так что я бы с удовольствием, но в Бейрут не проехать и не пройти, — заключил я.

На линии повисла продолжительная пауза, а потом редактор решил вскрыть карты.

— Ты же понимаешь, что если ты не вернёшься, мне главный голову оторвёт? Он уже грозился, что это твоя первая и последняя командировка! Он, как цепной пёс становится, как только слышит твою фамилию!

— Положи ему на стол интервью с Асадом, — ответил я. — Это его на время успокоит.

— На время, Лёш!

В этот момент в дверь постучали.

— Минуточку, — сказал я и, попрощавшись с редактором, завершил звонок, пообещав, что изыщу пути вернуться в Бейрут.

На пороге квартиры стоял Казанов, бодрый и весёлый, как всегда.

— Вот решил заглянуть к тебе в гости, Алексей. Пройдёмся? — предложил он. — Есть разговор.

Я принял предложение и пока одевался, заметил, что по телевизору передают новости о смерти одного из полевых командиров «Свободного Леванта».

На кадрах показывали машину боевика, вылетевшую с трассы в кювет.

— Водитель был в состоянии наркотического опьянения… — сообщил диктор.

В углу экрана всплыла фотография умершего и фамилия… Мугния.

Я присмотрелся и понял, что это не Гиена.

Как выглядит террорист я помнил очень хорошо, но человек на фотографии был лишь его однофамильцем.

Интересно, Казанов по этому поводу пришёл?

Мы спустились во двор.

Пальмы отбрасывали тени на ещё прохладный бетон. Здесь была детская площадка, но в столь ранний час народа практически не было. Единственный мальчишка лет семи раскачивался на качелях, к которым были привязаны выгоревшие флажки с советской символикой.

У КПП наш советский солдат в каске и сириец в форме о чём-то оживлённо разговаривали. На нас они даже не посмотрели.

— Уютный тут двор, — подметил Казанов. — Но нужно быть внимательными.

Я покосился на него и вскинул бровь. Интересно, почему он начал разговор именно так.

— Тебе не говорили, но несколько дней назад автобус, вёзший советских специалистов, взорвали на трассе Хомс — Дамаск.

— Погибших много?

— Только сам автобус. У одного из специалистов оказалась очень серьёзная чуйка, и все пассажиры вместе с водителем успели выйти. Кстати, ты с этим специалистом познакомился. Это Александр Клюковкин.

И почему я не удивлён. Саня мне показался действительно уникальным человеком. Особенно если учесть его регалии в столь молодом возрасте.

Юмор, правда, у Сан Саныча специфический, но мне не привыкать.

— Меня в Ливан вызывают, — я переключил тему, застав Казанова врасплох.

Понятно, что он пришёл не просто так, но разговор чекист заводить не спешил. Поэтому поговорим на мои темы.

— Главред уже из себя выходит, что я вместо Бейрута тут «прохлаждаюсь». Обещает три шкуры спустить. Поможете вернуться в Бейрут, товарищ Казанов?

Он внимательно выслушал не перебивая, и коротко пожал плечами.

— Ну допустим, спустить-то не спустит. Там они проинформированы, но тебе помочь могу. Правда для тебя у меня есть и здесь интересное задание. Я думаю, и ты, и твой главный редактор оцените, — он покосился на меня. — Интересно?

— Я слушаю.

— Есть возможность устроить тебе встречу через наших людей в сирийской разведке и при содействии Тегерана с одним интересным человеком.

— С кем?

— С представителями новой шиитской организации. Называют себя «Хезболла». Партия Бога. Их центр в Баальбеке, у подножия Ливанских гор. Пока официально их почти никто не признаёт, но поверь, скоро они будут на первых полосах. Настроены они крайне решительно.

Я непроизвольно кашлянул, услышав название группировки.

— Всё нормально? — Казанов прищурился.

— Порядок, просто в горле запершило.

Пусть он и заметил мою реакцию, но тут вопрос в том, что он не мог знать. Знал я. Эти люди со временем превратятся в одну из самых организованных и опасных террористических структур региона. Я знал про теракты, похищения, взрывы. Про аэропорт в Кувейте, про «самодельные» ракеты и тайные ячейки по всему Ближнему Востоку.

Как и знал о том, что Мугния был старшим членом и начальником спецслужб Хезболлы.

Ну а пока в 1984 году Хезболла была всего лишь «новой партией».

— Поедешь не один. Сева будет с тобой. Баальбек место непростое. Сразу скажу, что поездка в город не будет лёгкой прогулкой, — продолжил Казанов.

— У древних римлян там был храм Юпитера, — улыбнулся я.

Мы ещё немного пообщались, хотя цель разговора была достигнута. А Казанов ушёл, заверив, что я не пожалею, что потрачу время на его задание.

— Как у вас продвигается дело? — спросил я.

— Работаем. И вы тоже будьте начеку. Вдруг, что услышите, — ответил Виталий и ушёл.

Ой, и не просто так он мне эту встречу организовывает! Да ещё и отправляет не одного.

Утром следующего дня, едва начало светать, я уже стоял у ворот. Из-за угла неспешно вывернул старый «Симург» бежевого цвета. Пикап был потрёпанный, на двери виднелся неясный след какой-то эмблемы, по кузову шли царапины, под крылом пошла ржавчина. За рулём с важным видом сидел Сева в тёмной куртке и очках.

— Готов? — спросил он, открывая дверь.

— Всегда готов, — кивнул я и сел на пассажирское сиденье.

Через десять минут мы уже выехали из города в сторону границы.

— Скажу честно, поездка на высоты может показаться тебе лёгкой прогулкой по сравнению с Баальбеком. Там веселее, — усмехнулся Сева, когда мы выехали на шоссе.

— Приятный у тебя способ мотивировать. Казанов мне уже это говорил, — хмыкнул я, проверяя фотокамеру.

Солнце только поднималось, наш пикап катил без спешки мимо бетонных коробок, бедных кварталов и финиковых пальм.

Сева лузгал семечки, а я слушал радио.

Передача шла на арабском. Содержание я не сразу уловил, поскольку передача уже шла, когда я включил радиостанцию.

— Слышишь, что говорят? Главный казначей Организации Освобождения Палестины был найден мёртвым в своей квартире, — сказал я, прослушав выступление диктора с последними новостями.

— Убили?

— По заявлениям сирийских властей, он покончил с собой. Но мы-то с тобой знаем, как бывает? — спросил я, и Сева поймал мой взгляд в зеркале заднего обзора.

Вторая смерть за последние сутки. Это явно была цепочка убийств. Слишком много «случайностей» за слишком короткое время. Всё указывала на то, что внутри группировки случился разлад. Либо хорошо работали спецслужбы врага.

Сева следил за дорогой. Только когда миновали очередной блокпост, и впереди раскинулась долина, он повернулся ко мне.

— Так, Алексей, слушай внимательно. Там нельзя просто так спрашивать, что думаешь. Забудь слово «террорист». Не говори «Хезболла», если тебя об этом не просят. Говори «Движение», «Сопротивление», «соратники». Если будет упоминание о палестинцах, не вздумай спрашивать, кто кого и для чего тренировал. Понял?

— Понял, — я кивнул.

— Слово Израиль вычеркни, если не хочешь выглядеть как дилетант. Говори «внешние силы», «оккупационные структуры», «те, кто бомбил Бейрут». Они поймут и если посчитают нужным, то расскажут.

Он вытащил из внутреннего кармана сложенный пополам листок и протянул мне.

— Вот краткая раскладка. Не вздумай с ней светиться. Кого как зовут, кто за что отвечает, кто как называется — всё там. Что можно, а что нельзя — тоже.

Я взял лист. Пробежался по строкам. В нём было плюс-минус всё то, что Сева уже успел сказать.

Сева помолчал, посмотрел вперёд. До места оставалось минут десять. Когда машина сбавила ход на затяжном повороте, он вновь повернулся ко мне.

— Удостоверение при тебе?

Я кивнул и хлопнул по нагрудному карману рубашки.

— Снимки делай, но если кто-то просит убрать камеру — убирай и не пытайся спорить. Здесь один лишний кадр может испортить всё. И запомни, если кто-то попробует давить или начнёт тебя проверять — дай сказать за тебя мне.

Он снова помолчал.

— И да. Если вдруг что-то случится, и ты останешься один, то не ищи меня. Добирайся до «Белого дома» или посольства. Главное — не иди за чужими. Даже если они говорят по-русски.

Мы приближались к месту, где нас должны были встречать. На границе нас ждал представитель «Хезболлы» — высокий мужчина в безупречно выглаженном сером костюме, с аккуратно подстриженными волосами и вежливой улыбкой. Он говорил по-английски с лёгким акцентом, представляясь, как Аббас. За его спиной стояли двое охранников в гражданской одежде, но с настороженными взглядами.

— Добро пожаловать, господа, — сказал он, открывая дверцу внедорожника. — Надеюсь, поездка была приятной.

Мы сели в машину, оставив свой пикап. На охране бойцы Хезболлы оставили молодого парня с АКМ и сигаретой в зубах. По нему было видно, что он рад этой миссии.

Проехав несколько минут, мы оказались на территории, которую Аббас назвал «центром встреч». Это было большое поместье, окружённое высокими стенами и скрытое от посторонних глаз. Внутри раскинулся ухоженный сад с апельсиновыми деревьями, фонтанами и мозаичными дорожками. На фасаде главного здания развевался жёлтый флаг с зелёной эмблемой — автомат Калашникова, поднятый вверх, надпись «Хезболла» и цитата из Корана про избранность этой партии Аллахом.

Нас проводили в просторную гостиную с мягкими диванами и коврами ручной работы. Аббас предложил нам чай или бедуинский кофе. Мы выбрали кофе, поданный в маленьких фарфоровых чашках.

— Наш лидер скоро присоединится к вам. Он ценит возможность обсудить важные вопросы с представителями прессы вашего государства, — сообщил Аббас.

Я кивнул, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри чувствовал нарастающее напряжение.

Сева сидел рядом, внимательно наблюдая за обстановкой. Время тянулось медленно, пока мы ждали встречи. В отличие от Севы я понимал, где нахожусь, и оттого ощущал одновременно дискомфорт и воодушевление.

Примерно через полчаса Аббас, наконец, подошёл и пригласил нас следовать за ним. Я знал, что затягивание ожидания — классический ближневосточный дипломатический приём. Тонкий способ подчеркнуть, что ты в гостях, и темп задаёшь не ты, а хозяева. Ровно как не ты устанавливаешь здесь правила.

Мы прошли по прохладному коридору с выложенным мозаикой полом и оказались в просторной приёмной, заставленной книжными шкафами и низкими диванами вдоль стен.

В центре сидел Мухаммад Хусейн Фадлалла, один из наиболее влиятельных шиитских богословов региона, духовный наставник и идеолог движения Хезболла. Я поймал себя на мысли, что этот человек одним своим словом мог влиять на судьбы целых поколений.

Он был невысок, с широкой грудью и плечами. Белая борода мягко обрамляла лицо. Чёрный тюрбан служил знаком его происхождения из семьи, ведущей родословную от самого пророка Мухаммеда. В шиитской традиции такой тюрбан носили сеиды, потомки пророка по линии его дочери Фатимы и внука Хусейна. Это факт придавал их проповедям особую духовную легитимность.

Фадлалла поднялся, коротко кивнул в знак приветствия. Его голос оказался негромким, но уверенным, такой бывает у людей, привыкших говорить мало. Но так, чтобы к каждому сказанному слову прислушивались особо.

— Ахлан ва сахлан, — произнёс он по-арабски, а дальше перешёл на английский. — Рад видеть вас.

Следуя ближневосточной традиции адаб, он первым поинтересовался здоровьем моих родителей, спросил, легко ли далась нам дорога, и даже отметил переменчивую погоду в долине Бекаа.

— Благодарю, они здоровы. Передают вам своё уважение. Погода, конечно, жаркая, но мы уже привыкаем, — ответил я.

Ложь — необходимая деталь дипломатии. Родителей я не видел и даже не знал, живы ли они. Но таков был местный ритуал. Вежливость здесь была выше всего.

Когда круг формальностей был соблюдён, Фадлалла перешёл к делу. Сообщил то, что хотел донести через меня советскому народу.

— Мы создаём не просто политическую партию. Это движение за справедливость и право быть свободными на своей земле. Мы несём ответственность перед бедными, перед вдовами и сиротами, которых оставила война. Мы хотим порядка и хотим наводить его на нашей земле.

— И как вы видите роль Советского Союза в этом процессе? — спросил я, держа блокнот на коленях.

Фадлалла несколько секунд внимательно смотрел на меня, прежде чем сказать.

— СССР не просто государство. Это символ сопротивления империализму. Мы уважаем, что вы не отворачиваетесь от нас, как другие. Понимаем и вашу сдержанность. Но даже одно слово поддержки в такое время — весомый вклад в наше правое дело.

Я опустил взгляд, делая пометку в блокноте. Одновременно собрался с мыслями. Потом посмотрел на Фадлаллу.

— Я могу задать прямой вопрос?

Он кивнул.

— Как вы относитесь к тому, чтобы отстаивать своё право… не совсем в рамках правового поля? Все ли средства допустимы, если цель — освобождение и защита народа?

Я почувствовал, как напрягся Сева. Вопрос был действительно на грани, и такие вопросы точно были запрещены.

Фадлалла на секунду замолчал. Его взгляд стал внимательным, но не враждебным. Ответил Фадлалла спокойно, даже мягко.

— Когда у народа отняли право жить на своей земле… когда вдова теряет кормильца, а мать — сына… — он задумался, потом продолжил. — Законы пишут не юристы. Их пишет сама жизнь. Мы не выбирали этот путь, нам его навязали, и если к нам не хотят прислушаться, то мы донесём свою позицию всеми доступными средствами.

— А как вы относитесь к тому, что многие считают ваши методы… скажем так, чрезмерными?

— Всякий решает быть ему жертвой или охотником. Нас поставили перед выбором: жить или умереть. Запад называет нас террористами, но закрывает глаза на то, как поступали с нами. Разве они не взрывали в Бейруте? Разве их спецслужбы не убивали без суда и следствия? Где были права человека, когда сжигали наши деревни? Так отчего они удивляются сейчас?

Он смотрел мне прямо в глаза.

— Справедливость — понятие не всегда удобное. Но мы её не просим. Мы её устанавливаем на своей земле.

— Позволите ещё один вопрос. Не в рамках интервью, — сказал я и демонстративно убрал блокнот.

Фадлалла посмотрел на одного из своих помощников и глубоко вздохнул.

— Только лишь из уважения в великому народу Советов.

— Советский Союз вас поддерживает. Придёте ли вы ему на помощь, когда это потребуется?

— Мы друзей не предавали и не предаём. Сейчас в нашем регионе обстановка и для Советского Союза непростая. Я прав?

— Есть некие… вопросы, требующие решение.

Фадлалла слегка нагнулся в мою сторону, чтобы не все слышали его ответ.

— Если Советам что-нибудь нужно, они всегда могут у нас это… попросить.

На последнем слове руководитель Хезболлы сделал акцент. Думаю, что мы поняли друг друга. Есть у меня ощущение, что Фадлалла знает о заложниках то, чего не знает КГБ.

— Закончим, — сказал Мухаммад.

На этом он замолчал. Я больше не спрашивал, ответ был действительно исчерпывающий.

Фадлалла поднялся и жестом пригласил нас встать.

— Вас проводит мой близкий друг, — произнёс он, и в тот же миг в комнату вошёл мужчина.

На нём была тёмная куртка и серая тюбетейка. Я чуть вздрогнул, понимая, кто передо мной.

— Имад Радван, — представился он.

Глава 9

Мы узнали друг друга сразу. Как же не узнать меня — человека, который пробил голову фотоаппаратом. Но и мне было что вспомнить. Приставленное остриё ножа в разрушенном доме из памяти не стереть.

— Имад вас проводит до машины. Если нужно будет и отвезёт, куда вы скажете, — произнёс Фадлалла.

При этих словах Радвана чуть не перекосило. Он приложил руку к голове и провёл пальцами поверх тюбетейки, как раз в том месте, куда я приложился фотоаппаратом «Зенит».

— Таким гостям и нужна помощь, — задрал Имад нос вверх.

Мы не пожали друг другу рук. В воздухе повисло звенящее напряжение. Моя реакция тоже была соответствующая моменту.

— Чтобы мы не заблудились. Здесь хоть и высокие потолки, но от красоты кружит… голову. Может случиться удар, — произнёс я, чем разозлил Радвана не на шутку.

Его даже слегка затрясло. Правый угол рта несколько раз дёрнулся. Рука Имада будто инстинктивно потянулась к кобуре на поясе. Глаза сузились, а губы на долю секунды сжались тонкой нитью.

— Рад, что вам понравился мой дом. Представитель Советов, всегда будет принят здесь со всем уважением, — ответил Фадлалла, наблюдая за тем, как Имад начинает закипать.

По его щеке потекла капля пота. Пальцы слегка подрагивали рядом с кобурой. Напоминает поединок стрелков на Диком Западе. Вот только у него есть его Кольт М1911, а у меня нет.

Я стиснул зубы. В груди вспыхнула злость, схожая с той, что я чувствовал в Бейруте при первой нашей встрече.

— Спасибо, господин Фадлалла, — ответил я, разжимая кулаки.

Нельзя позволить себе в открытую конфликтовать с Имадом на глазах у Фадлаллы. Ещё и в его доме. Здесь не место и не время выяснять отношения.

Да и если начать, то я подставлю Севу. Ну а Радван проявит неуважение к своему духовному лидеру, чего он не рискнёт делать.

В общем, в другой обстановке наша встреча прошла бы иначе, и моя реакция тоже была бы другой.

— Что ж, я вынужден удалиться. Буду рад нашей новой встрече, господин Карелин, — попрощался со мной и Севой Фадлалла.

Радван взяв себя в руки, попытался улыбнуться. Вежливо, как подобает местной традиции, но в его взгляде был посыл, что наш конфликт не закрыт.

— Имад вас проводит, — чуть громче повторил Фадлалла, заметив, что Радван пока ещё не полностью отошёл от первых минут нашей встречи.

— Конечно, господин, — кивнул он головой.

Радван вздрогнул. Иного выхода у него не было.

Фадлалла, молча наблюдавший за напряжённой сценой, негромко произнёс что-то на арабском. Я не расслышал всего, но отчётливо уловил два слова — «Советский Союз» и «наш друг». Тон у духовного лидера был сдержанно настойчивым.

Радван кивнул коротко. Было видно, что он слушается Фадлаллу безоговорочно.

Боевик повернулся к нам и выдохнул через ноздри.

— Господин Карелин и вы, пойдёмте, — безэмоционально произнёс он по-английски.

Мы вышли из приёмной, и уже в коридоре Радван снова заговорил, не останавливаясь и не поворачивая головы.

— Рад, что тебя не задело… хм… то недоразумение.

— А я вот не рад, — отрезал я, отклоняя словесный пинг-понг.

Слева, чуть сзади, Сева незаметно сжал меня за локоть. Я ситуацию контролировал, поэтому жест был лишним.

Радван не ответил и хмыкнув, пошагал дальше.

— Без глупостей, Лёха, здесь не то место, — шепнул Сева.

— Ты забыл, что это его люди ранили Гирю? Или напомнить, что он один из подозреваемых в похищение заложников, — посмотрел я в глаза Севе.

Мой товарищ промолчал, но руку убрал. Я думаю, что он сам сдерживался, и в любом другом месте разорвал бы боевика на куски за Кирилла.

Мы вышли из дома вслед за Радваном. У меня в голове начал складываться пазл.

Если Радван входит в состав командиров военного крыла «Хезболлы» и близок к Фадлалле, как и Гиена, то получается очень нездоровая канитель. Выходит, что Хезболла замешана в истории с пленными. Вопрос только в том, насколько замешана?

— Я сопровожу вас, — сказал боевик, как ни в чём не бывало.

Говорил он деловым, даже чуть скучающим тоном, будто был не командиром военизированного крыла, а каким-нибудь заместителем декана по административной части в университете. Изображал из себя человека, привыкшего решать задачи цивилизованно и без насилия.

Мы вышли во внутренний двор, воздух здесь был горячим и пропитанным пылью. Радван шёл чуть впереди, не оборачиваясь, будто не сомневался, что мы послушно пойдём следом.

— С ними ехать нельзя, — шепнул Сева.

В общем-то, я и не собирался никуда ехать. Вспомнились сегодняшние «случайные» смерти. С нами может произойти примерно тоже самое. Солнечный удар, сердечный приступ… да что угодно! Главное, что в этот момент мы уже не будем находиться на территории «Хезболлы» и формально, «в случае чего», предъявить партии будет не за что.

Ко мне в голову вдруг пришло осознание, что смерти могут быть неслучайные. Кое-кто мог понять, что КГБ упало ему на хвост, и спешно зачищал следы.

У припаркованного внедорожника Радван обернулся к одному из своих людей, одетому в камуфлированную форму.

— Проводи наших советских друзей, — он сделал паузу и мельком взглянул на меня, презрительно стиснув губы. — Проводи туда, куда они сами скажут. Пусть доберутся до Бейрута без приключений.

Молодой боевик с выбившейся прядью из-под тюбетейки, сразу кивнул. Второй, более плотный, шагнул к машине и открыл дверь.

Но я не сдвинулся с места.

— Не стоит нас провожать. Мы дорогу запомнили, — сказал я.

Наступила пауза. Один из боевиков приподнял бровь. Второй переступил с ноги на ногу. Радван смотрел на нас секунд десять не моргая.

— У меня поручение от господина… — наконец, сказал он.

— А у нас есть редакционное задание в ваших местах. Думаю, господин Фадлалла поймёт, — заверил я.

Радван помолчал и после кивнул в сторону ворот. Не знаю, задумывал ли он провокацию, но мои слова ему явно пришлись не по душе.

Он повернулся к своим боевикам и показал что-то жестом. На этот раз мне не удалось разобрать, что именно.

Мы пошли в сторону выезда. Боевики остались на месте. А я чувствовал на себе взгляд Радвана. Он больше не сказал ни слова. Даже не попрощался как следует, с гостями в нашем лице.

— Думал будет сложнее выбираться, — шепнул Сева.

До нашей машины пришлось добираться самостоятельно. Я поймал попутку, и улыбчивый худощавый араб за умеренную плату согласился довезти нас на границу.

Мы подъехали к нашему «Симургу», припаркованному на обочине рядом с блокпостом. Там, где и оставили его несколько часов назад.

Возле машины ходил парень с автоматом, которого приставили охранять пикап. В зубах у него торчала сигарета, а вокруг пикапа он кружил, как шакал, принюхивающийся к падали.

— Лёха, посмотри. Он нашу машину уже себе присвоил, — хмыкнул Сева.

И оказался прав, молодой боевик открыл водительскую дверь и уже собирался усаживаться.

— Тормози, — бросил Сева нашему водителю.

Я выскочил из машины и крикнул пареньку на арабском.

— Куда собрался?

Араб остановился, обернулся и, завидев нас, широко заулыбался.

— Нормально! Машина ваша, а я просто охранял, — замахал он руками.

Я поблагодарил парня за то, что он присмотрел за пикапом. Молодой боевик, конечно, улыбался.

Что ему ещё оставалось, учитывая, по чьему приглашению мы сюда прибыли. Но покидать место своего дежурства он не особо хотел. Наверное, думал, что живыми мы уже не вернёмся.

В общем, не повезло пареньку.

Пока мы забирались в пикап, боевик и водитель, который нас привёз, устроили перепалку. Паренёк хотел проехать бесплатно, а водитель решил с него потребовать мзду.

— Не сошлись в цене, — сказал я, услышав, как молодой парень торгуется по поводу оплаты.

Водитель хотел с боевика доллары, а у парня были только ливанские фунты. Сошлись на том, что парень рассчитается с ним по приезду.

Что-то мне подсказывает, что не рассчитается.

— А с нас денег-то он не взял… — протянул Сева, провожая уезжающую машину взглядом.

— Считай сэкономили бюджетные деньги.

Мы пересели в свой пикап и двинулись в направлении трассы на Бейрут. Это дорожное направление пока ещё не попало под влияние гражданской войны.

Просёлочная дорога вела нас на вершину перевала горного хребта, отделяющего западный и центральный Ливан от восточного. За перевалом мы уже покинем долину Бекаа.

— Думал, что в любой момент начнётся перестрелка, — признался Сева, когда территория Хезболлы оставалась всё дальше за спиной.

— Всё же, для Фадлалла сейчас нет смысла кусаться с нашей страной. Тем более что нашу встречу организовали через иранскую и сирийскую разведку.

Я обратил внимание, что пейзаж за окном постепенно менялся. Вдали виднелись невысокие холмы, поросшие редкими кустарниками. Иногда попадались небольшие рощицы из дубов и фисташковых деревьев. Воздух был таким же сухим, как в пустыне, но воспринимался как-то иначе. Дышать здесь было однозначно легче, чем в зоне Голанских высот.

Начался спуск, дорога змеилась между каменистыми холмами. Через открытое окно приятно дул ветер, а в голове выстраивались интересные мысли.

— О чём задумался, Лёша? — спросил у меня Сева.

Действительно! Думать я сейчас могу о многом. О том, как жить в новом для себя мире. Пока что я там, где и погиб — на войне, пускай и с фотоаппаратом в руке.

— Думаю, что там дома. Как там придётся жить. Хотя… я ещё и здесь ничего не закончил.

— Нормально дома, Лёх. Ну не поедем в этот раз на Олимпиаду. Так и нечего там делать, раз американцы к нам не захотели ехать. Один раз можно пропустить.

Похоже, что Сева говорит о бойкоте Советским Союзом Олимпиады в Лос-Анджелесе. Именно в 1984 году случилось это событие.

— Ну, я слышал, что мы проведём нечто своё. Вроде и название у соревнований есть — «Дружба-84»

Сева повернулся ко мне с широко открытыми глазами.

— А ты, Лёха, информацию доставать умеешь. Об играх «Дружба-84» только в конце мая собирались объявить.

Первый раз я так был близок к провалу со своими знаниями из будущего.

— Ты то знаешь. Значит не такая уж закрытая информация, — улыбнулся я.

Я повернул голову в окно, рассматривая зелёные склоны холмов. Было ощущение, что за нами следят, но никаких признаков присутствия посторонних.

Только шум ветра и гул двигателя нашего «Симурга».

— Тихо здесь, — сказал Сева, посмотрев по сторонам.

— Чересчур… — ответил я.

Тут же на склоне заметил, как что-то блеснуло… как будто луч солнца отразился от оптики.

— Справа! — только и успел крикнуть я.

Сева среагировал мгновенно и рванул руль влево. Пикап с грохотом слетел с насыпи вниз, ударившись передом об землю.

Раздалась очередь

Пули застучали по кузову, прошивая его насквозь. Одна попала в стекло. Осколки разлетелись по всей кабине.

— Пригнись. Под сиденьем автомат, — громко сказал Сева, управляя машиной, будто мы на ралли сейчас.

Я нагнулся и вытащил АКМ со срезанным прикладом. Запасных магазинов не обнаружил. Зато в зеркале заднего вида за нами нёсся пикап, поднимая за собой пыль.

— Одна машина за нами, — произнёс я, снимая автомат с предохранителя.

Мы пригнулись. Сева жал газ в пол, автомобиль прыгал по ухабам, будто раненый зверь, но ехал.

Ещё одна очередь прошла по кузову. Разбилось заднее стекло. Я почувствовал, как один из осколков впился мне в шею.

И тут ещё один автомобиль мчал нам наперерез.

— Слева! — крикнул Сева и рванул руль вправо.

Очередная очередь пришлась по машине и капоту. И к сожалению, удачно.

Послышался глухой щелчок, и где-то под капотом зашипело. Через несколько секунд повалил пар.

— Кипим! — крикнул Сева. — Радиатору конец.

Двигатель закашлял, обороты на тахометре резко упали. Пикап продолжал движение по инерции, а в салоне запахло тосолом и горелым маслом.

Позади треск выстрелов не затихал, попаданий было больше. От нападавших теперь так просто не сбежать.

— Надо найти укрытие, — сказал я. — И быстро.

Сева молча кивнул и свернул между двумя склонами. Мы остановились у небольшой возвышенности — здесь хотя бы можно было держать круговую. Я выскочил первым. Сева, достав из-под своего сиденья автомат, выскочил следом.

— У меня только одна, — бросил он мне гранату.

Запасных магазинов нет, автоматов два, гранат две и плюс пистолет у Севы — так себе у нас стартовая позиция для боя.

— Слева! — крикнул Сева.

Выстрелы прозвучали почти сразу. Сначала короткие очереди, затем одна длинная. Пули били рядом, вгрызаясь в землю и кузов пикапа.

Сева ушёл на правый фланг. Я знал, что он прикроет и отполз к заднему колесу, прижался к машине.

Тут и появились два автомобиля преследователей.

Одна машина остановилась ближе к кустарникам, но вылезти парням я не дал. Очередь пришлась точно по лобовому стеклу, разбив его. Передние двери так и не открылись. Только двое боевиков в полевой форме ливанской армии «нырнули» в кусты.

— У меня двое. Остальные у тебя, — крикнул я Севе и поменял позицию, спрятавшись за небольшим валуном.

Автомат поставил на огонь одиночными. Экономия патронов сейчас в приоритете.

Со стороны Севы услышал, как кто-то уже крикнул от боли, получив ранение.

Один из боевиков высунул голову, начав стрелять по моему укрытию. В это время второй боец побежал в обход.

Манёвр я разгадал и дал несколько одиночных выстрелов в него. Боевик упал, схватившись за живот, и покатился в сторону, дёргаясь от боли.

— Слева к тебе двое заходят! — крикнул Сева.

В миллиметре от моего плеча в камни попали пули, раскрошив часть валуна.

Перекатываюсь в сторону и вижу, как двое с куфиями на голове, подходят ко мне всё ближе и ближе.

Крики на арабском говорили о том, что опять из кустов сейчас побежит человек, чтобы меня обойти. Но выскочив, мужчина сразу получил две пули в грудь.

— Сколько у тебя? — крикнул я, и услышал сухой звук автомата.

— Пустой! Одна обойма в «Беретте», — ответил Сева.

Я же оценил свой запас патронов на половину магазина.

Перекатился ближе к машине, но просто так я перемещаться уже не могу. Пули поднимают песок и камни, попадая рядом со мной.

Между выстрелами я слышал, как капает с радиатора, где была пробита решётка.

Я не высовывался, ожидал, когда начнёт действовать враг. Появилась возможность взять зеркало с машины, чтобы наблюдать за перемещениями из укрытия.

Пристроил для этого дела разбившееся боковое зеркало, через которое с трудом, но можно было контролировать перебежки боевиков.

Последовал выстрел, пуля вонзилась в пикап, и я через зеркало увидел, как один из боевиков вновь попытался обойти меня.

Выстрел, и тело рухнуло наземь.

Ещё выстрел, и его дружок не рискнул высовываться из кустов. Он ещё живой.

Я слышал, что Сева уже начал отстреливаться из пистолета. С его стороны полезли настойчиво.

— Пустой! — через несколько секунд сообщил он.

У меня тоже закончились патроны. Я услышал шорох и увидел, как Сева достаёт ручную гранату.

— Как раз хватит, — процедил он.

Я зажевал губу, понимая, что без патронов нас возьмут голыми руками. Но сдаваться тоже не собирался, вытащил подаренный Гирей нож и притаился.

Как будто это уже где-то было. Вновь окружили и в руке только граната. Жить хочется, но и живым сдаваться не собираюсь.

Сева уже вытащил чеку и был готов применить гранату по назначению. Я сжал свою, и потихоньку отогнул усики предохранительной чеки.

— Готов, — проговорил я про себя, утерев лицо от пота тыльной стороной ладони.

Но боевики не спешили выходить.

— Вперёд пошли… эй! — услышал я голос на арабском.

— Тварь!

В кустах послышались автоматные очереди и крики. Всё это продолжалось несколько секунд, а потом всё стихло. Я аккуратно выглянул. Из кустов были видны ноги одного из боевиков, а со стороны Севы двое лежали без движения.

— Ещё один, — сказал Сева.

Из кустов показался боевик в балаклаве. Он держался за шею и с трудом шёл в нашу сторону. Лицо было закрыто куфией.

Истекая кровью, он вывалился в пространство между кустами и пикапом, заваливаясь замертво. Несколько секунд мы слышали, как он захлёбывается в крови.

— Кто-то нам помог, — сказал Сева, поглядывая на меня.

Наш неожиданные спасители не спешили появляться, что настораживало. А потом до меня дошло.

— Понял, что произошло? — спросил я, стараясь не дышать громко. — Их перебил кто-то из своих.

— Думаешь?

Сева быстро нашёл чеку. Тут же вставил её обратно. После загнул усики чеки и тяжело вздохнул.

Осторожно, на полусогнутых мы пошли проконтролировать. Судя по всему, крот после бойни тоже не уцелел.

В кустах лежали тела убитых боевиков. Один был прострелян в грудь, но умер из-за перерезанного горла. В другого стреляли в упор, почти в лицо. Со стороны Севы двое были убиты в затылок.

Кто открыл стрельбу, стало понятно сразу. В тени у куста, опираясь на левую руку, сидел ещё один. Его тело вздрагивало, а из горла шёл глухой булькающий хрип. Кровь стекала на камни. Пуля перебила ему шею, но не сразу убила. Рядом с ним на земле валялся окровавленный нож.

Я слышал едва различимый шёпот, срывающийся с его губ. А прислушавшись, нахмурился.

Сева достал нож, шагнул вперёд, но я остановил его.

— Погоди. Он перебил своих. Смотри, — я указал на боевика с перерезанным горлом.

Я подошёл и склонился ближе к раненому.

— …мира… — шипел он.

Слова тонули в кашле и крови. Но я понял.

Я нахмурился, снял с него балаклаву и всмотрелся в лицо, которое тут же узнал.

Передо мной был человек с семейной фотографии Самиры.

— Камаль Надим, — под недоумевающий взгляд Севы, я сел на корточки перед боевиком.

Рукой постарался зажать рану, но Камаль убрал мою руку.

— Самира… где? — спросил Камаль, с трудом выдавливая из себя слова.

— С ней всё хорошо, — быстро заговорил я.

Камаль смог улыбнуться и начал заваливаться набок. Он смирился со своей участью. Понимал, что ранение в шею было смертельным.

— Зал… залож…

— Заложники, да. Где искать! Слышишь меня?!

Говорить Камаль уже не мог. Он взял нож и выцарапал на земле слово… почти выцарапал.

Его рука постепенно ослабевала.

Сил у этого мужчины, совершившего по-настоящему героический поступок, не осталось. Тело обмякло. Взгляд стал стеклянным. Дыхание остановилось.

Жаль мужика.

— Шатила, — прочитал я написанное на песке слово.

— Лагерь беженцев? Почему именно туда? — спросил Сева.

На этот вопрос, пожалуй, ответить придётся другим людям.

Глава 10

Из всех машин, что оказались у нас в распоряжении, на ходу был только старый британский внедорожник. На удивление в его кузове не было ни одной пробоины от пули.

— Самира… Это же женщина с ребёнком. Ну, в порту? — спросил у меня Сева, который продолжал обыскивать боевиков.

— Та самая. Я видел её мужа на снимке в её доме.

Я быстро собрал оставшиеся у боевиков магазины и положил их под сиденье. Но Сева обыск погибших ещё не закончил.

— Нам надо быстрее в посольство. Информация срочная, — торопил я Севу.

— Минуту, — сказал он, проверяя карманы одного из погибших. — Документов никаких, одни деньги. И почему-то много сирийских фунтов.

— Странно, почему не ливанские «тугрики» и неамериканские доллары.

Сева положил деньги обратно и стянул балаклаву у боевика. Затем ещё у одного, и ещё.

— Кого-то узнал? — спросил я.

— Нет… показалось, — ответил Сева и пошёл к машине.

Подойдя ко мне ближе, он протянул мне сложенный листок бумаги с засохшей каплей крови.

— Это Камаля. Думаю, что ты найдёшь способ передать жене.

Я забрал листок и положил в рюкзак.

Сева вновь сел за руль, и мы поехали в сторону трассы на Бейрут.

Между Баальбеком и столицей не такое уж и большое расстояние. Всего 65 километров, но их проехать получается не так уж и быстро. Вот и мы через час после покидания места перестрелки смогли проехать только три четверти пути.

Мы проехали через сельские районы, где на стенах мелькали портреты имамов и пожелтевшие плакаты с лозунгами.

Я смотрел в окно, держа на коленях свой фотоаппарат и блокнот с пометками.

Сева молчал. По его сморщенному лбу, измазанному в пыли, было видно, что он в раздумьях. Мне с трудом удалось вынуть осколок стёкла из шеи, который уже нарывал.

Когда мы въехали в пределы города, Сева нарушил тишину.

— Ты молодец, Лёха, — сказал он, не поворачивая головы. — Очередная перестрелка и смог выжить.

— Просто везение, — ответил я.

— Не, брат, это чутьё! — отрезал он. — Кстати, а ты почему в армии не остался служить? Пошёл бы военкором в дивизионную газету. Получил бы офицерское звание.

Действительно. В эти годы было даже военное училище во Львове, которое выпускало военных журналистов.

Вот только Карелин ещё до армии успел окончить Институт стран Азии и Африки. Так что у него были перспективы работать именно в сферах, связанных с иностранными языками.

К тому же в детстве и юности, он с родителями жил за границей. До сих пор в памяти всплывают очертания городов Йемена и Египта. Там он выучил арабский язык. Ну а так как его мама преподавала английский, ещё и язык Родины Шекспира.

— На тот момент не особо хотелось. Было образование и возможность работать в хорошей газете.

— А сейчас? — уточнил Сева.

— А сейчас ещё больше хочется в редакцию, — улыбнулся я и Сева вслед за мной.

— Нам нужно срочно попасть в посольство и связаться с Казановым. Заложников не будут держать в одном месте долго.

— Согласен, — сказал Сева и прибавил скорости.

Добравшись до Бейрута, мы оставили машину в квартале от посольства, чтобы не привлекать внимание.

На входе в здание нашего дипломатического представительства необычайно много охраны. В том числе были и несколько солдат ливанской армии, одетых в оливково-зелёную форму и чёрные береты.

Я морально уже был готов к тому, что придётся поспорить на КПП с охраной, чтобы они доложили о прибытии корреспондента «Правды» со срочным донесением.

— Лексей Владимирыч! Здравия желаю! — вытянулся в струнку советский солдат на проходной.

Если он меня знает, значит, мой предшественник здесь уже был. Память в этом вопросе мне никакого сигнала не подала.

— И тебе не болеть, дружище, — поздоровался я с молодым солдатом.

— Давно не были. То каждый день приходили, то пропали, — улыбнулся он, поднимая трубку телефона. — Прибыл товарищ Карелин с…

— Оператор Всеволод Оленин, — представился Сева.

Солдат сощурился, но передал в посольство имя моего товарища.

— Имя решил скрыть?

— Я уже забыл, когда последний раз представлялся своим настоящим именем. Местный представитель Комитета поймёт.

Солдат посмотрел на нас и прикрыл микрофон телефона.

— Товарищ Оленин, а вы в лесу давно были?

— 15 числа последний раз, — с ходу ответил Сева.

Интересная проверка для Оленина. «Лес» — так между собой представители КГБ назывались штаб-квартру Первого главного управления, находящуюся в Москве в Ясенево.

Судя по подготовке Севы и их работе, предполагаю, что он сотрудник управления «С».

— Проходите, товарищи. На входе в здание вас встретят.

В посольстве нас проводили в кабинет к компетентному сотруднику, занимающемуся подобного рода вопросами.

— Карелин, снова вы? — встретил меня у дверей кабинета местный представитель Комитета.

У него были густые усы, но больше всего меня поразили добрые глаза «комитетчика». На меня будто Кот Леопольд смотрел.

— Я, Илья Михайлович, — вспомнилось мне имя этого человека.

Он поздоровался с нами и пропустил в кабинет. Рюкзак я оставил у секретаря и вошёл последним.

— Вам то на север нужно, то на юг. То… наш общий друг вас разыскивает по всему Ближнему Востоку. Процесс идёт? — спросил он, закрыв дверь.

— Ещё как. У нас времени мало.

— Его всегда не хватает. Присаживайтесь, — показал Михайлович на диван.

Кабинет у Ильи Михайловича был небольшой, с тёмными шторами и столом из ламинированного ДСП.

Пока я докладывал, на неподвижном лице Ильи ни одна мышца не дрогнула.

Илья Михайлович не задавал уточняющих вопросов. Просто поднял трубку и набрал номер.

— Возможные координаты. Повторяю, возможные координаты. Срочно.

Он повесил трубку и посмотрел на нас.

— Ждём.

Сева встал с дивана и подошёл к окну. Он отдёрнул штору на два пальца и посмотрел на улицу, где гудела вечерняя суета Бейрута.

— Что дома? — спросил Сева, но Илья Михайлович не сразу ответил, покосившись на меня.

Похоже, при мне уже можно было говорить на большинство тем.

— Торопят. Напряжение на границе нарастает. Чем раньше найдём, тем быстрее у руководства будет возможность действовать без оглядки.

— Найти бы, — выдохнул Сева.

Я догадался, что заложники — тот самый фактор, который сдерживает Советский Союз от более полного вмешательства в возможный конфликт на Ближнем Востоке. Своего рода страховка.

Телефон зазвонил быстро, как будто его держали на линии.

— Да, — коротко ответил Илья Михайлович. — Принято.

Он положил трубку и посмотрел прямо мне в глаза.

— Казанов вас найдёт.

— Когда? — спросил Сева.

— Он уже в пути. Вам лучше не покидать Бейрут. Водитель отвезёт вас в вашу квартиру, товарищ Карелин.

Мы вышли из кабинета и направились к выходу. У входа стояла машина из гаража посольства — чёрный «Мерседес» с дипломатическими номерами. Шофер, не сказав ни слова, открыл заднюю дверь, и мы молча сели.

Сева хмыкнул, поправляя ремень безопасности.

— Приятно, что целого водителя выделили. Мне раньше так ездить не приходилось.

Я покосился на него, потом на зеркало, где отразилось лицо шофера — каменное, с потемневшими от жары висками.

Вряд ли дело в комфорте, просто ставки сейчас слишком высоки.

Автомобиль тронулся, и город снова начал мелькать за окнами. Закопчённые фасады домов, вывески на арабском. Всё проносилось фоном, не цепляя глаз — усталость давила с каждой минутой. Хотелось скорее оказаться в квартире. Там принять в душ, переодеться и перекусить.

Машина остановилась у моего дома. Шофёр попрощался с нами и уехал. Мы поднялись по лестнице и зашли в квартиру. Как только замок щёлкнул за спиной, напряжение немного отпустило.

— Сначала душ, — буркнул Сева и прошёл в ванную.

Я скинул в прихожей кроссовки и ощутил блаженство от кончиков пальцев до пяток. Усевшись на диван, с глубоким удовлетворением вытянул ноги и расслабился.

— Сева, у тебя десять минут. Иначе я усну, — крикнул товарищу, который плескался под прохладной водой. Другой в этом районе Бейрута нет сейчас.

Я положил рюкзак и фотоаппарат на рабочий стол, подошёл к телевизору и включил его. Экран загорелся как раз в момент, когда диктор говорил про «передвижения сирийских частей в долине Бекаа».

— Это те самые силы сдерживания, действующие в нашей стране по согласованию с Лигой Арабских Государств… — рассказывал корреспондент канала «Теле Ливан».

Показывали кадры с мест событий. Потом пошла запись брифинга из Вашингтона.

— Если Сирия «не отреагирует на сигналы и не начнёт вывод войск с территории Ливана», будут «приняты меры», — заявлял госсекретарь Шульц.

Показали карту — стрелки, пометки, схематичные изображения расположения войск. Конечно, это не та инфографика, к которой я привык в будущем, но тоже показательно.

Следующим показали израильского министра обороны Ариэля Шарона.

— Террористические формирования, укрывающиеся в Южном Ливане, будут уничтожены. Мы не позволим кому бы то ни было построить второй фронт.

Впрочем, ничего нового. Риторика становится всё прямее и агрессивнее.

Сева вышел из душа, вытирая лицо полотенцем.

— Ну что, у нас тут эскалация намечается? — спросил он глядя на экран.

— Что-то вроде того. Американцы скатываются в угрозы.

— Ага, — сказал он и вздохнул. — Вот только бы нам не оказаться между их «точкой зрения» и нашими заложниками.

Он пошёл на кухню, чиркнул спичкой, зажигая газовую плиту. Через две минуты запах кофе начал наполнять комнату.

— Лёх, пожрать есть чё?

— В холодильнике смотри.

Дважды повторять не пришлось, судя по скрипу дверцы, Сева полез в холодильник.

— О, плов! Ему сколько лет?

— Дня три-четыре. Не должен прокиснуть.

Пока я привёл себя в порядок, Сева уже разогрел плов.

— У тебя тут берлога холостяка, — усмехнулся он.

Новости по телевизору закончились, и начался сериал.

— «Даллас»? — удивился я, когда на экране появилась заставка знаменитого сериала.

— Что, смотришь?

— Нет. Просто удивлён, что его здесь показывают.

— Западные сериалы в Ливан добрались явно раньше, чем к нам. Да и мне они ни к чему.

Действительно. Зато в 90-е годы на телеэкраны хлынет столько этих мыльных опер, что всех и не упомнить.

Мы уже почти доели плов, когда в дверь коротко постучали. Сева сразу встал, бросив взгляд в глазок, и молча открыл.

На пороге стояли трое. Казанов был в привычной ветровке, с той самой полуулыбкой на губах, за которой не поймёшь эмоций. За его плечом стояли два бойца. Первым был Гиря, а второй имел позывной Гриф — сухощавый, с пустыми глазами человек, который уже всё видел.

— Проходите, — сказал Сева, отступая вглубь комнаты.

Гиря скинул с плеча рюкзак, поставил его на пол, и мы с ним поздоровались.

— Как здоровье? Только не говори, что «не дождёмся», — улыбнулся я.

— С языка снял, Лёха, — ответил Кирилл.

Гриф сразу прошёл к окну, где занял позицию, чуть отодвинув штору.

— Значит, ухватились за нитку клубка, — сказал Казанов, усаживаясь за стол и выкладывая на него сложенную карту и блокнот. — Молодцы. Заложников, похоже, действительно держат в лагере беженцев Шатила. Есть подтверждение от наших источников. Ваша наводка совпала.

Я молчал, слушая внимательно.

— Времени у нас совсем мало. Если они что-то заподозрят, то либо перевезут заложников в другое место, либо ликвидируют. К тому же риторика Штатов и Израиля ужесточилась, и не пойми что ждать от них. Если вмешательство, о котором они говорят, начнётся до того, как мы проведём операцию, то это может обесценить все усилия нашего государства.Тот контингент советников, что есть в Сирии — прекрасные специалисты.

— Вы говорили, что среди них есть и лучшие из лучших, — добавил Гиря.

— Немного, но есть. Я ж их сам набирал, — подмигнул Казанов.

В комнате повисла пауза. Виталий со вздохом поднялся.

— Вопрос с заложниками надо решать окончательно. Итак, чтобы не привлекать ненужного внимания, — с этими словами, он посмотрел на меня.

— Что? Опять кого-то найти? — спросил я.

— Не сегодня и не завтра. Вы, товарищ корреспондент, отдохните как следует. Если что, держи связь через Илюшу из посольства.

Казанов перевёл взгляд на Севу и одним кивком дал понять, что тот пойдёт с ними.

Сева надел майку и попрощался со мной.

— Даже чаю не попьёте? — сказал я.

— Нет, невозможно. Но вы всё не выпейте. Потом посидим и отметим, — улыбнулся Казанов, пропуская всех на выход из квартиры.

Дверь захлопнулась, и я остался один.

Телевизор всё ещё показывал очередную серию «Далласа», но силы меня уже покидали. Стоило остаться одному, как я завалился на кровать.

Скрип пружин, пыль, запах пота, пороха и дороги… всё вперемешку. Глаза слипались, но, стоило мне закрыть их, как зазвонил телефон.

Я взял трубку, не вставая.

— Карелин? Это Москва. Срочно! Нужен материал! — надрывался в трубку редактор. — Задание сверху!

— Какое? — уточнил я, давя зевок.

— По лагерям беженцев! Ты у нас на войне или в отпуске? Чего ты там дрыхнешь? Срочно!

Я сел, сдерживая раздражение.

— Слушай, я тут не в бассейне плаваю, — ответил я. — Только из-под обстрела вылез. И утром трупы под ногами перешагивал, если интересно. Дай сутки. Сделаю тебе материал.

В трубке повисло молчание. Потом голос стал чуть мягче, но настойчивее:

— Понял. Сутки у тебя есть. Не подведи, Лёша.

Я повесил трубку, перевернулся набок и уснул.

Выспаться не получилось. Утром кто-то решил устроить гонки на мопедах под окнами.

Несколько минут полежав и посмотрев на вентилятор под потолком, я поднялся и подошёл к окну. В голове мелькнула фраза: «по лагерям беженцев».

Нужен материал не по линии фронта, за что редакция выступала ещё вчера. Именно лагеря.

— Какой конкретно лагерь? — пробормотал я в пустоту.

Ответ пришёл сам собой. Можно совместить два дела — поехать в Южный Ливан и поснимать рядом с границей. Например, в лагерь Бурдж-эль-Шемали.

Я выдохнул и машинально потянулся к сумке с аппаратурой. Видимо, пора снова в путь.

Попасть в лагеря палестинских беженцев без контакта с Организацией Освобождения Палестины было крайне проблематично. Меня там без провожатого или рекомендации просто не подпустят. Ни к детям, ни к кухням, ни тем более к командирам.

Нужно было выйти на кого-то из ООП. И быстро.

После короткого душа и смены одежды я уже через час стоял у штаба «Подразделения 17» Организации Освобождения Палестины.

Здание располагалось в Западном Бейруте, где в начале 1980-х годов находились многие политические офисы ООП. Улицы были перегорожены бетонными блоками, а на крышах соседних домов дежурили вооружённые бойцы. Вход охранялся тщательно. Я прошёл проверку документов, обыск, и только после этого меня впустили внутрь.

Внутри царила атмосфера напряжённой работы. Трезвонили телефоны, по коридорам сновали люди в военной форме и гражданской одежде. Я подошёл к стойке регистрации и представился.

— Алексей Карелин, корреспондент из Москвы. Получил задание от редакции подготовить материал о лагерях палестинских беженцев. Советский народ хочет знать, как живут палестинцы в этих условиях.

Секретарь, молодой человек в военной форме, скептически посмотрел на меня.

— Мы вам рады, но сейчас не лучшее время для визитов.

— Понимаю, но именно сейчас важно показать миру, что происходит, — я не отступал.

После короткого совещания мне назначили сопровождающего — молодого бойца по имени Хадиф. Он был из того самого лагеря, в который я и запросил доступ. Хадиф хорошо знал местность в районе городской агломерации Тира, где и находился Бурдж-эль-Шемали. А также людей, проживающих там.

Как только мы обменялись рукопожатиями, он объяснил, что без его помощи попасть в лагерь практически невозможно.

— Без представителя ООП вас туда попросту не пустят. Это слишком опасно. Но поеду с вами. Так будет правильно. У меня есть пропуск, меня там знают. И потом… — он вдруг улыбнулся, чуть смягчившись. — Я люблю Советский Союз. Мой брат учился в Харькове. Говорит, это были лучшие годы. Мы с ним до сих пор по-русски переписываемся.

Приятно было слышать такие слова от людей.

— Спасибо, Хадиф, — сказал я.

Он просто кивнул, словно помощь была делом обыденным, не требующим благодарностей.

Мы договорились встретиться на следующий день утром, чтобы отправиться в лагерь и начать работу над материалом.

Остаток дня я без просвета продрых — усталость, наконец дала о себе знать.

Утром Хадиф подъехал в назначенное время к моему дому. Когда я вышел, он сидел за рулём в светлой рубашке с закатанными рукавами, и, заметив меня, вскинул руку. Я сел рядом, и мы выехали в сторону лагеря.

На шнурке под зеркалом покачивался металлический значок — профиль Ленина в красном круге. Из тех, что в Союзе вручали за отличную учёбу.

— Я действительно люблю вашу страну, — заметил Хадиф, уловив мой взгляд. — Брат тебе привет, кстати, передавал.

Дальше мы ехали молча, каждый в своих мыслях.

Бурдж-эль-Шемали — второй по численности из лагерей палестинских беженцев, к 1984 году он стал плотным, перегруженным районом с самодельной архитектурой.

— Здесь есть пять неофициальных входов: бывшие деревенские улочки, забаррикадированные цементными блоками, через которые могут пройти пешеходы, но не машины, — объяснил Хадиф, когда мы въехали на окраину Тира.

Через несколько минут мы остановились на блокпосту.

— Мир вам! — поздоровался с нами боец у бетонного блока. Он стоял, привалившись плечом к мешкам с песком, автомат висел на груди, ладонь лежала на ремне. Заметив Хадифа, он сразу оживился.

Хадиф притормозил и опустил окно. Они обменялись парой коротких фраз на арабском — сдержанно, по-военному. Хадиф повернулся в мою сторону и гордо сказал:

— Советский Союз!

Боец широко улыбнулся, вытянулся и… отдал честь. По-своему, не по уставу, но искренне.

Я чуть наклонил голову в ответ — не знал, как правильно реагировать.

— Дальше пешком, — объявил Хадиф.

Мы вошли на территорию, и я начал внимательно смотреть на окружающую меня архитектуру. Здесь были узкие переулки, двух и трёхэтажки из бетонных плит, нависающие балконы. На многих крышах стояли ржавые баки.

Лагерь неофициально разделён на районы, названные в честь сельскохозяйственных деревень в регионах Сафад и Тибериас.

— Это район Марокко, — объяснил Хадиф.

Он объяснил, что это связано с тем, что предки местных палестинцев переехали на Ближний Восток из Северной Африки.

Внутри лагеря царила тревожная атмосфера. Женщины стирали бельё, мальчишки играли рядом с остатками бронетранспортёра, стоявшего на пустыре. Мужчины ходили хмурые и сосредоточенные.

— Тут когда-то был школьный двор, — сказал Хадиф. — А теперь дети бегают между осколками.

Я записывал в блокнот, фотографировал. В кадр попал старик с чётками у входа в мечеть. Водовоз со ржавой бочкой. Запомнилась девочка в выцветшем платье, глядящая прямо в объектив.

Окна почти всех домов были завешаны тканью или неровно прибитой фанерой. Мы шли по узкому проходу между домами, где стены были изрешечены осколками.

Я заметил двоих - мужчину и женщину. Явно неместных. Светлые лица, бейсболки, камеры с жирными логотипами одного из западных каналов. Один держал микрофон и видеокамеру. Женщина с блокнотом стояла чуть в стороне, что-то помечая. Оба в лёгкой одежде цвета хаки. На бронежилетах нашивки на груди с надписью «Пресса». Эти журналисты казались слишком чистыми для этих улиц, как будто пришельцы из другой галактики.

— Вот британцы. Хорошо заплатили и снимают, — объяснил Хадиф.

— Не думали, что эта съёмка будет вам только во вред? — спросил я.

— Для нас отсутствие средств к существованию хуже.

Девушка-репортёр брала интервью у женщины, сидевшей на ступеньке у дома. Рядом стоял ребёнок лет десяти, в потёртой футболке и босиком. Я с ужасом отметил, что у мальчика нет руки…

— …а как вы поняли, что это были израильские бомбы? — спросила репортёр.

— А кому нас ещё бомбить? — возмутилась женщина.

— Вы уверены, что это не сирийцы? Или, может, ваши же палестинцы? По ошибке. Такое ведь бывает, — наседала репортёр, держа в руке микрофон.

Женщина смотрела на британцев, как на людей с другого мира. Потом опустила голову, закрыв лицо рукой. Мальчик сжал её локоть своей единственной рукой.

— Добрый день, — сказал я по-английски, подходя чуть ближе. — Алексей Карелин. Газета «Правда», СССР.

Репортёр повернулась, окинула меня взглядом, в котором мелькнуло любопытство. Она внимательно меня осмотрела снизу вверх и элегантно положила руку на бок.

Девушка была весьма красивой.

Из-под кепки выбивались тёмные волосы. Кожа девушки была белоснежной, с нежным румянцем на округлых щеках. Большие зелёные глаза миндалевидной формы. Фигуру хоть и скрывал бронежилет, но округлые ягодицы не скроешь.

Такой на войне не место. Ей бы в кино сниматься.

— У вас великолепный английский, мистер Карелин. Элис Винтер, — протянула она мне тыльную сторону ладони.

— Обойдёмся без красивых жестов, Элис, — ответил я, просто пожав ей руку.

Тут слово взял её оператор, опустив камеру.

— Мы делаем сюжет для британского телевидения. Хотим показать ситуацию объективно.

— Интересный способ, — сказал я спокойно.

Я понимал, что у женщины спрашивают действительно ли она считает, что это Израиль устроил бомбардировку, в результате которой её сын лишился руки.

— Особенно вопрос про «палестинцев по ошибке» мне понравился, — заметил я.

Элис опустила микрофон и пожала плечами.

— Война никого не щадит. Важно не питать иллюзий.

— И сколько платят за объективность? — спросил я, смотря в объектив их камеры.

— Полторы-две тысячи в неделю. Плюс страховка, — явно с издёвкой бросила Элис.

Говорить мне с ней было не о чем. Это были те люди, готовые ради денег говорить всё что угодно. Снимать какие угодно репортажи и этих людей вряд ли переубедить.

— А сколько платят вам, товарищ Каре…

Элис не успела договорить. Я услышал знакомый гул приближающихся самолётов. Хадиф резко дёрнул меня за плечо.

— Вниз! Быстро!

Я дёрнул за собой оператора и девушку. Мы вместе упали за бетонный блок, а рядом с нами залегли и палестинка с сыном.

Гул был всё ближе. И в эту секунду точно над нами пролетел израильский «Фантом».

Почти сразу раздался взрыв. Земля под ногами будто качнулась. Где-то в отдалении с грохотом обрушилась стена. За ней грохнуло ещё раз, ближе. Люди бросились в укрытие, женщины закричали, дети затаились под лестницами.

Я нырнул за бетонный угол. Британский оператор инстинктивно прижал камеру к себе, словно спасал раненого товарища.

Пыль моментально окутала всё. Звуки стали глухими, как под водой. Где-то рядом завыла женщина. За ней заплакал ребёнок.

В небе послышался низкий гул, я поднял голову и увидел, как над нами пронёсся Ф-15. Он шёл низко, на высокой скорости.

Репортёрша застыла, прижимая к груди блокнот, будто от него зависела жизнь.

— Там! — выкрикнул палестинский мальчик без руки на арабском и указал на бетонную нишу между домами.

Его мама помогла репортёрше встать и начала уводить её в подвал. Репортёрша Элис явно не понимая, что происходит, последовала за ребёнком и его мамой. В следующую секунду рядом, раздался третий взрыв.

— Это ещё не всё, — бросил Хадиф, прикрывая голову руками. — Они будут работать волнами. Дальше будет хуже.

Началась настоящая бомбардировка.

Глава 11

Самолёты ВВС Израиля продолжали пикировать, сбрасывая бомбы на лагерь беженцев. Как в столь плотной застройке отличить жилой дом от штаба группировки Организации Освобождения Палестины, мне непонятно.

Очередной взрыв произошёл совсем рядом. Сила была такая, что стены на входе в укрытие задрожали. Но авиация работу не прекращала.

— Ещё один, — крикнул мне Хадиф, потянув вниз в подвал, но я уже отошёл от «стартового натиска».

Как-то машинально вскинул камеру и начал снимать. В объектив хорошо попал, пролетавший следом за Ф-15 израильский «Мираж» — истребитель-бомбардировщик «Кфир». Его очень быстро можно определить по треугольному крылу.

— Ещё двое, — показал мне Хадиф.

Люди либо падали на землю, закрывая головы руками. Либо бросались в узкие переулки и метались, не зная, куда деться. К сожалению, к подобному невозможно подготовиться.

Хадиф продолжал меня тянуть в укрытие, но я вырвался. Камеру убрал в сторону, обнаружив, что есть сейчас вещи важнее репортажа.

— Подожди, людям помощь нужна, — громко сказал я, указывая на людей, пытающихся преодолеть страх и добраться до укрытия.

Возле стены одного из домов, сидела старуха, обхватив колени руками. Она тщетно пыталась подняться, но ноги её не слушались. Руки пожилой женщины дрожали.

Дальше сидеть я не мог.

— Лёша! — крикнул мне вслед Хадиф, когда я бежал к старушке.

Поднял её под руки, помог встать на ноги.

Ещё два «Кфира» зашли на цель. Да настолько низко, что казалось стоит протянуть руку и достанешь до фюзеляжа.

— Держитесь! — выпалил я по-арабски. — Я хочу вам помочь и отвести вас в укрытие!

Она всхлипывала, но слушалась. Пока я помогал старухе подняться, мимо пронеслась молодая женщина с выпученными глазами и с ребёнком на руках. Девочка лет трёх была без сознания, волосы свисали вниз, словно у куклы. Рядом, цепляясь за подол матери, со всех ног бежал мальчик лет пяти в коротких штанах и с порванной майкой. Босыми ногами он наступал на острые осколки.

— Мама, мама, мама… — сбивчиво повторял он.

Малец остановился прямо посреди улицы. Такая толпа его просто затопчет, если его не забрать.

Я чувствовал, как старуха дрожит у меня под рукой. Оцепенев, она принялась молиться, призывая небеса остановить весь этот кошмар.

Потянув за собой старушку, я подбежал к мальчику и поднял на руки. До укрытия остаются несколько десятков метров.

Новый взрыв ударил в сотне метров от нас. Земля вздрогнула, как от землетрясения, и дом в полусотне метров впереди, в который пришёлся удар, словно сложился вовнутрь. Он не рухнул сразу, а начал медленно проседать. Плиты с глухим стоном поехали вниз, одна за другой. Стены и балки рухнули.

От грохота снова заложило уши. Я пытался держать открытым рот, но выходило дрянно.

Пыль поднялась стеной, затягивая всё вокруг в кокон. Люди исчезли в нём, как в тумане. Из клуба пыли слышались вопли и крики о помощи.

Палестинцы совершенно беспомощны перед натиском Израиля. Всё это напоминало избиение мирных, беззащитных граждан. Не хочется говорить громких слов, вроде геноцида, но признаки есть.

Я увидел открытую дверь подвала, куда один за другим прыгали люди. У входа стоял Хадиф и энергично махал рукой, призывая палестинцев прятаться.

— Сюда! Все сюда! В укрытие! — кричал Хадиф, придерживая створку двери.

— Пойдёмте, — пришлось приложить усилие, чтобы двигать старушку к укрытию.

Она наверняка пережила не одну бомбардировку, но привыкнуть к тому никто не мог. И сейчас она вряд ли понимала, что происходит.

Мальчик продолжал плакать, смотря в сторону разрушенного дома.

— Давай его мне, — подбежал Хадиф и забрал мальчика.

Несколько секунд спустя я дотащил женщину до входа в подвал. Хадиф к этому моменту вернулся, и уже вместе мы буквально втолкнули бабушку внутрь.

Я огляделся напоследок, и только убедившись, что помощь больше никому не нужна, забежал в подвал, едва не споткнувшись на лестнице.

— Берегись! — услышал я чей-то крик наверху.

Над головой снова раздался рёв двигателей летящих самолётов, а затем и грохот взрывов.

В подвале было слабое освещение. Узкое пространство заливало желтоватым светом от единственной лампы в центре комнаты.

Внутри было душно, тесно и темно. Пахло гнилью и потом. Пыль забивала ноздри при каждом вздохе, и дышать было всё сложнее.

— Проходи, Лёша. С репортажем придётся повременить, — сказал Хадиф.

Люди сидели на мешках, ящиках, кто-то просто на полу. У стены, обняв колени, тряслась девочка, в этот момент оставшаяся одна. В её стеклянных глазах застыл немой ужас. Пожилой мужчина с окровавленным рукавом пытался удержаться на ногах, опираясь на стену.

— Материал я уже получил. Будет что рассказать миру. Правду узнают все.

Хадиф утёр грязное от пота и пыли лицо и рассмеялся. Правда, это был ироничный смех.

— Правду? Кому она нужна, кроме нас. В эту правду никто уже не верит. Кругом ложь, — сказал Хадиф, пройдя вглубь комнаты.

В дальнем углу тряслись английские журналисты, перепуганные до смерти. Лица бледные, взгляд потухший. Репортёрша дрожала, подтянув колени к груди, и раскачивалась взад-вперёд. Блокнот Элис валялся в пыли у ног её оператора, который глядел в пол, стиснув зубы. Ещё один, закрыв лицо ладонями, что-то шептал себе под нос.

Они-то и оказались самыми разговорчивыми здесь.

— Нас должны вывезти, — выдохнул оператор, заметив меня.

— Это какое-то недоразумение. Это не может быть Израиль. Это… это сирийская провокация! Мы говорили с военными, они… они бы не стали, — тараторила Элис.

Я ничего не ответил, но молча посмотрел на этих двоих. Пыль осела на их волосах, одежде и лицах. Скорее всего, британские журналисты оказались в подобной ситуации впервые.

От былой спеси этого мужчины и кокетливого взгляда Элис в миг ничего не осталось.

Британцы сильно отличалась от остальных людей, спрятавшихся в подвале. Те сидели молча… ждали, когда закончится очередной кошмар.

Кто-то из мамочек начал петь. Тихо и проникновенно, покачивая на руках маленького ребёнка.

— Вера держит в нас жизнь. И только Богу мы жалуемся на наши страдания. Неважно, как долго мы живём. Все мы вернёмся к своей матери, — пела женщина, стараясь не плакать.

Это одна из атаб — народных палестинских песен. Голос женщины был настолько проникновенный, что у меня немного сдавило в груди.

— Это не Израиль, не Израиль, — твердил журналист.

— Я не верю. Надо записать, что это была провокация, — произнесла Элис, нащупав блокнот и стряхнув с него пыль.

Похоже, что отошли от первых впечатлений мои британские коллеги.

— А вы Элис не видели, как мать несла мёртвого ребёнка? Может, напишете, что этого не было?

Элис поправила волосы и внимательно посмотрела на меня.

— Не видела. Даже если бы увидела, то не сразу бы поверила. Мир становится сложнее, мистер Карелин. Столько сейчас постановочных номеров…

— Вы не в цирке, госпожа Винтер. Закончится бомбардировка, и не поленитесь выйти наверх самой первой. Британия уже забыла, что значит война.

Оператор похлопал по камере, привлекая моё внимание.

— Вот здесь доказательство того, что это Сирия и местные повстанцы. Я снял несколько минут, как они стреляли в сторону Израиля и сами…

Я решил не слушать бред и закончил за британцем.

— Попали в свои собственные дома?

Англичанин открыл рот, потом закрыл. Плечи его ссутулились, и он отвернулся. Сказать ему было нечего. Сложно отрицать факты и правду. Хотя на Западе и не то умеют.

— Мы не для этого сюда приехали, — пробормотала Элис. — Мы журналисты, не военные.

В подвале повисла тишина, изредка прерываемая звуками молитв и детскими плачами. Потом снова послышался гул в небе и удары.

Я потерял счёт времени. Но как мне показалось через двадцать минут, в подвал забежал один из местных. Молодой парень лет восемнадцати с окровавленным рукавом. На лице его застыл немой ужас, он задыхался от пыли и бега.

— Там в школу попали. Там прятались дети. Всё завалило. Нужны руки. Помогите вытащить! — в сердцах крикнул он.

Я, Хадиф и ещё несколько человек вскочили со своих мест. Один из них был англичанин. За ним встала и Элис. Думал, что они отложат микрофон и камеру, но нет. Они потащили оборудование с собой.

Бомбардировка ещё не закончилась, но дети, которые остались под завалами, не могли ждать.

На поверхности в лицо сразу ударил раскалённый пыльный воздух.

Я бежал вслед за парнем, переступая через бетонные обломки и осколки стекла. Развалины школы были совсем рядом. Остатки стен торчали из завалов, а над развалинами поднимался дым. Там, где раньше был вход, теперь зевала воронка от удара.

Люди копались в завалах голыми руками, лопатами, ломали куски бетонной плиты арматурой. Никто здесь не думал о том, что в любой момент может случиться прилёт.

— Сюда! Здесь кто-то плачет, — звал один из палестинцев в разорванной футболке к огромному валуну бетонных перекрытий.

Я слышал крики отчаяния родителей и такие же отчаянные взывания к небесам.

— В больницу быстрее звоните, — кричал Хадиф, пробираясь вместе со мной к завалам.

Сделав шаг назад, я всё же достал камеру и начал снимать, комментируя происходящее. Сложнее съёмки, наверное, не может быть у корреспондента. И камеру хочется выключить, но и снимать нужно. Это работа.

На миг замер, когда увидел, как из-под завалов достали тело ребёнка. Отчаявшаяся мать бросилась к своему дитя, упала на колени перед бездыханным телом и подняла руки вверх, к небу. Её вопль разнёсся над завалами.

— Да чтоб их покарали! Кто за это ответит?! — рыдала женщина над ребёнком.

К смерти нельзя привыкнуть никогда, а детская смерть всегда оставляет в сердце рану, которая никогда не перестанет кровоточить.

Сняв достаточно кадров, я убрал камеру и бросился помогать разгребать завалы.

Тут я услышал звук детского плача в нескольких метрах поодаль. Думал, что показалось, но плач становился громче.

— Мама, мама! — теперь уже отчётливо услышал я из-под завалов.

— Сюда! — выкрикнул я, бросившись к месту, откуда слышал голос.

Ко мне на помощь пришли ещё несколько мужчин. Вчетвером мы сумели разгрести завал и извлечь из-под него девочку, лет семи. Она была вся в пыли, в одном сандалии и практически без сил. Голова ребёнка безвольно склонилась, но её можно было спасти.

— Мама… — продолжала звать она.

Одна из женщин услышала голос и, рыдая бросилась к этой девочке. Взяла её на руки, прислонилась щекой к щеке.

Потом из-под завалов достали ещё одного живого. Затем ещё одного.

Но чем глубже раскапывали завалы, тем меньше было уже шансов найти живых.

Я видел, как в поисках помогают дети. В основном мальчики с ничего не выражающими лицами. Они не плакали, а помогали взрослым носить раненых и погибших.

Я увидел, как только что из-под завалов вытащили ещё одного ребёнка, которого обезумевший отец взял на руки и зарыдал.

— Ненавижу! — кричал он в безоблачное небо, откуда пришла беда. — Я ненавижу вас!

Он прижал к себе совсем маленькую девочку в платьице с выгоревшими цветами. Её руки безжизненно свисали, глаза были закрыты, а голова запрокинута.

Я стоял в пяти метрах от него. Руки сами потянулись к рюкзаку, чтобы достать фотоаппарат, понимая, что это мой служебный долг — оставлять в памяти даже такие трагические эпизоды.

Я знал, что это кадр. Такой, который попадёт на обложку или в музей. Кадр, в котором правда, боль, и всё что нужно, чтобы мир увидел страдания этого народа.

Я поднял камеру. Навёл и сделал фото.

Мужчина посмотрел на меня заплаканными глазами и шептал:

— Что мы им сделали? За что? Я врач, но жизнь своего ребёнка спасти не смог…

Убрав фотоаппарат, снова достал видео камеру. Я всё ещё стоял, глядя на мужчину с мёртвым ребёнком на руках, когда услышал голос за спиной. Повернув камеру, в кадр попали британцы.

— Вот, как видите, последствия авиаудара. По информации наших источников, это результат налёта сирийских ВВС. На этом месте, по словам очевидцев, находились боевики. К сожалению, пострадали и мирные жители.

Я обернулся и увидел, что англичанка Элис Винтер записывает видео. Да ещё с таким выражением лица, будто про кулинарный фестиваль рассказывает.

Оператор навёл объектив на груду тел, вытянутых из-под завалов. Репортёрша стояла напротив камеры, говорила размеренно, чётко, почти с гордостью.

— Вот отец. Это врач, потерявший дочь под бомбами… — сказала Элис.

— У вас нет подтвержденной информации, что это были Сирийский ВВС. Вы что творите? — тихо спросил я, скрипя зубами.

— Мы делаем репортаж, — с профессиональной холодностью ответила репортёрша, находясь за моей спиной.

— Наш МИД вчера уже выпустил заявление. Там было указано, что сирийская сторона готовит провокацию. У нас нет оснований говорить иначе, — объяснил оператор.

— «Хайли лайкли», значит? — произнёс я знаменитый мем, который был известен в моё время.

Дословно переводится — скорее всего. Применялся в случаях, когда зарубежная пресса что-то бездоказательно пытается показать всему миру. Кстати, тоже придумано англичанами.

Оператор пожал плечами.

— Мы здесь делаем свою работу. В интересах своего государства.

Мир вокруг меня как будто застыл. Крики, пыль, грохот — всё это стало фоном. Оператор поднял видеокамеру, но снять ничего не успел.

— Эй, ты с ума сошёл?! Ты что творишь? — крикнул британец, когда я вырвал у него камеру.

Я сорвал крышку, вырвал плёнку, размотал и рванул, порвав пополам.

— Это не журналистика. Это подлость, Тедди.

Он застыл с открытым ртом.

— Ты понимаешь, что ты сделал?! — заорал оператор.

Я подошёл к нему ближе и посмотрел в лицо. Щёки Тедди задрожали, рот застыл в открытом положении, а сам он начал потеть.

Мерзкий тип! Ещё и запах изо рта у него, будто там не только кошки нагадили.

— Ладно, я всё понял, — замахал он руками.

Я развернулся и пошёл прочь.

Вокруг всё ещё выносили новые тела. Люди звали друг друга, кто-то читал вслух с листка имена.

Я помогал как мог, пока поиски не были прекращены. Совершенно обессиленный, я обошёл половину лагеря, пока не нашёл Хадифа.

Он стоял у стены, курил, прикрыв глаза от солнца надвинутой к носу панамой. Рядом с ним стояли ещё двое мужчин с оружием наперевес. Один держал автомат, другой ракетный снаряд, завёрнутый в холст. Когда я подошёл, оба переглянулись настороженно. Хадиф поднял глаза и сразу понял, зачем я пришёл.

— Ты не поедешь обратно? — спросил я.

Он медленно выдохнул дым и покачал головой.

— Нет, Лёша. Сегодня — нет.

Он жестом подозвал меня ближе и повёл вдоль стены. За поворотом, в переулке между домами, я увидел две машины БМ-31-12 «Катюши» на грузовиках, накрытые маскировочной сеткой. Хотя есть мнение, что именно эти машины в Советской Армии окрестили «Андрюшей».

Чуть дальше, у полуразрушенной ограды, стояли танки Т-34 — ржавые и потрёпанные, вкопанные в землю. Рядом два танка Т-54. Эти машины уже были на ходу.

Возле танков стояли люди в камуфляже, переговаривающиеся короткими фразами.

— Готовимся, — сказал Хадиф. — Будет ответ. Мы не простим им бомбардировку школы.

Я снова посмотрел на технику. На неё грузили ящики, чистили стволы, проверяли прицелы. Люди рядом с ней не выглядели растерянными или сломленными. Они были собраны и настроены решительно.

— Уходи, — тихо сказал Хадиф. — Пока можешь. Скоро будет поздно. Можешь взять мой автомобиль и оставить там, где мы встретились первый раз.

Хадиф отдал мне ключи.

— Спасибо, — пожал я ему руку и без слов пошёл прочь.

Я вышел за пределы лагеря, нашёл машину и уехал в сторону Бейрута.

Пыль ещё висела в воздухе. Я не оборачивался, слишком много всего осталось за спиной.

Но не прошло и десяти минут, как в небе раздался визг, а потом грохотнули первые залпы.

Вдалеке, со стороны лагеря, заработали «Катюши». Палестинцы начали обстрел.

Включив радио, попал на выпуск новостей.

— В лагере Шатила сегодня было совершено нападение фалангистами на подразделение ООП. Убит командир сектора по фамилии Мугния.

Вот так! Но когда назвали имя погибшего, то стало вдвойне интереснее. Погибшего звали Амад, то есть кто-то убрал не «Гиену».

— Также в Бейруте во время перестрелки погиб представитель Свободного Леванта. Огонь открыли в районе Хамра, — продолжил говорить диктор.

Что меня сподвигло развернуться, непонятно. Очередное стремление узнать правду первым. Увидеть её своими глазами.

Я доехал до самой границы ближе к вечеру. Хотел кое в чём убедиться. Там была отличная точка обзора — небольшой холм, с которого хорошо были видны окрестности.

Оставив машину у покосившегося блокпоста, дальше мне пришлось идти в гору. Камни под ногами крошились, обувь вязла в пыли, а рубашка липла к спине.

Я остановился только на самой вершине. Присел на камень, и отдышавшись, поднялся на сопку.

Наверху достал бинокль из рюкзака и посмотрел в него.

На той стороне границы в пыльной дымке заката вытягивалась линия бронетехники. Они не прятались. Не маскировались под деревьями и не надевали камуфляжную сетку. В окулярах бинокля прорисовывались «Меркавы». Я знал эту машину. Это была «Меркава Mk.1», не так давно принятая на вооружение израильской армией.

Эти машины были израильской гордостью. Башня смещена назад, мотор расположен спереди, прикрывая экипаж. Лобовая броня почти непробиваемая по меркам 1984 года.

Чуть поодаль стояли бронетранспортёры M113. Прямоугольные, с характерными люками на крыше. Эти машины когда-то были американскими, но у Израиля — свой почерк. Здесь их часто укрепляли дополнительной бронёй, делали самодельные навесы из мешков с песком и бетоном.

Дальше шли ряды «Барделас» — модифицированные M113 с дополнительной бронёй и надстроенными башенками. Машины грубые, коробчатые, но внутри было всё, что нужно для войны.

Наконец, на самом краю поля вырисовывались «Centurion Sho’t» — британские «Центурионы», тоже сильно переделанные под израильские нужды. Им было больше тридцати лет, но они ещё служили, как танки поддержки.

Я опустил бинокль. Всё что надо — я увидел. Очевидно, что Израиль готовился ввести свои войска.

Спустившись с холма, я вновь включил радио.

— В Лондоне совершено покушение на израильского посла. Посол госпитализирован в тяжёлом состоянии.

Война уже началась. Просто ещё не все это поняли.

Глава 12

Дорога обратно в столицу Ливана была не такой уж лёгкой.

Ощущение, что вторжение вот-вот начнётся, не покидало. Но до самого Бейрута всё было тихо. За пыльным окном была ночь.

Разные мысли лезли в голову. Я знал, как ведут боевые действия подразделения ЦАХАЛ — быстро и без оглядки на внешнее давление. Ну разве что «заокеанские» друзья могут повлиять.

Я сделал погромче радио. В новостных сводках уже сообщали о налёте на Бурдж-эль-Шемали.

— Сегодня ВВС Израиля нанесли удар по позициям палестинских патриотов в лагере беженцев… — вещала диктор в эфире радиостанции «Голос Ливана».

Ливану не устоять. Я понимал это отчётливо. Прежними приграничными ударами Израиль сделал трещину в целостности этой страны, а теперь готовился превратить трещину в разлом, куда и полетит государство. И ни шиитская милиция, ни Организация Освобождения Палестины, ни даже армия Ливана не остановят израильский удар, если он пойдёт до конца.

Сирия? Здесь большой вопрос. Я видел, что у армии Асада есть и самолёты, и вертолёты, и танки. А уж контингент советников из Советского Союза весьма многочислен. Но этого может не хватить.

А СССР? Я снова и снова прогонял в голове мысли о вводе войск. Но здесь не Афганистан. Любая ошибка приведёт к началу третьей мировой, чего не хотел никто ни в эти годы, ни в будущем.

Поэтому здесь начнётся война, и никто её не остановит. Ни ООН, ни США, ни СССР. Ни мы — журналисты, с блокнотами, фотоплёнкой и бессонными глазами.

Однако, как бы это грустно ни звучало, но Ливан в этой войне на Западе никому не интересен.

— В стремлении наказать Сирию, ястребы из Вашингтона напрямую говорят своим протеже в Израиле атаковать позиции войск Асада в Ливане. Об этом сегодня заявил пресс-секретарь Белого Дома… — продолжался эфир на радио.

— «Крестовый поход» Рейгана против коммунистической угрозы продолжается, — проговорил я и прибавил скорость.

Добравшись до дома, я припарковал автомобиль и поднялся к себе. В квартире было темно и жарко, как в печке. Я нащупал выключатель и зажёг тусклый свет.

После душа и приготовления ужина, я сел перед телевизором. На экране высветилась заставка экстренного выпуска новостей.

— Как заявили в Израиле, удар был нанесён по объектам ООП. Жертв среди мирного населения не допущено. Данные ливанских СМИ — провокация и ложь, — сказала диктор канала «Теле Ливан».

На экране показывали лагерь Бурдж-эль-Шемали после удара. В кадре были разрушенные строения и дым, фоном слышались женские крики. Голос диктора комментировал происходящее.

— Израильские ВВС нанесли серию ударов по «предполагаемым» объектам ООП. По меньшей мере 27 погибших. Среди них в большинстве мирные жители.

Картинка сменилась. На экране появился Ясер Арафат крупным планом. У него было усталое лицо, появились мешки под глазами. На голове его традиционная куфия с ободом.

Говорил он быстро, но чётко.

— Израиль не просто атакует лагеря, госпитали и школы. Он атакует саму возможность, чтобы палестинский ребёнок проснулся завтра живым. Для них это не война, а наказание за то, что мы не молчим и не смирились. Мы обращаемся ко всем, кто ещё считает себя свободным миром: не молчите! Молчание — это соучастие в этом чудовищном преступлении.

Я поймал себя на мысли, что этому человеку хочется верить. Но последние события, связанные с заложниками из советского посольства, заставляют меня по-другому смотреть на происходящее.

— Мы не сложим оружие. Нам не хочется войны. У нас нет иного пути. Палестина будет сражаться за каждый метр Бейрута, за каждую улицу Газы, за каждый камень в Наблусе, — продолжал он. — У нас нет танков, но есть воля. Нет истребителей, но есть правда. У нас есть наш великий и несгибаемый народ.

Мне показалось, Арафат уже понимал, что вторжения Израиля в Ливан не избежать.

Я выключил телевизор, твёрдо понимая, что вторжение армии Израиля начнётся с минуты на минуту.

Телефон работал через раз. Ближе к десяти вечера я дозвонился в редакцию. Сквозь шум помех раздался сонный голос дежурного редактора.

— Лёха?! Где ты? Что там? Ты снял начало войны? — спросил он у меня.

Хорошо хоть о здоровье поинтересовался.

— Да. Вернулся недавно. Снял что смог. Израиль хочет развязать бойню в Ливане!

— Полоса твоя, конечно. Только… ты сам как?

— Жив пока. Уже в городе. Боевые действия почти начались, так что материала будет много.

— Береги себя. Слышишь? Без геройства.

— Печатай, диктую, — устало сказал я.

Я приготовился диктовать, но не успел — в трубке вдруг повисла тишина. Над моей головой потухла лампа, а вентилятор остановился. За окном послышались сирены о воздушной атаке.

Я подошёл к окну и увидел, что весь город погрузился во тьму.

Началось… Небо задрожало от гула моторов. Послышался гул реактивных двигателей.

Пошли атаки самолётов. Звук сжимал виски, как будто истребители-бомбардировщики пролетали прямо над крышей.

Били точечно. В темноте каждый удар напоминал молнию. Удары приходились по складам и штабам. Грохот приходил с задержкой. Окна дрожали. Над крышами струились столпы дыма, виднелись очаги возгорания.

Я открыл кран, и тот, выдавив ржавчину как отрыжку, зашипел. Я поднимал несколько раз повторно телефонную трубку, но связь не работала.

Удары продолжались. Разрывы были слышны порой достаточно близко, иногда где-то вдали.

До самого утра шла бомбардировка. Волнами, с перерывами, но без остановки. Самолёты били точечно, но на протяжении всей ночи. Дрожали стены, весь город вздрагивал, как от судороги.

Вскоре наступила тишина. Только когда сирены стихли и им на смену пришли сигналы скорой помощи, я смог закрыть глаза.

В течение трёх дней мне предстояло вновь побывать в Сирии и вернуться обратно. За это время я выполнил очередное поручение Казанова, и чуть было не погиб в Синем доме. Был совершён очередной теракт против наших советников. Благо у нашей страны и здесь нашлись солдаты и союзники.

Очередным утром в Бейруте, я проснулся в поту. С улицы тянуло гарью и пылью. Первым делом нужно включить телевизор. Очередная новостная сводка приводит в чувство похлеще холодной воды.

— Третий день вторжения израильских войск в Ливан. Основные бои идут в районе Джезина и в зоне ответственности сирийской армии… — вещал диктор новостей.

Несколько съёмок с мест боёв, пару интервью и вставка с картой — всё по классике.

Телефонная связь так и не заработала, но нужно было продолжать работу. Всегда есть на этот случай коллеги из других изданий. В частности, сотрудники «Известий», которые тоже работают в Бейруте.

Сегодня придётся пойти к ним, чтобы отправить материал в Москву.

Я оделся, вышел на улицу и отправился в гостиницу, где жили ребята из «Известий». Здание располагалось в квартале от моего дома, но дорога выдалась непростой и долгой.

Выйдя из подъезда, сразу почувствовал ударивший в нос запах гари вперемешку со сгоревшим пластиком и пылью. На улицах было немало людей, оставшихся без света, связи и новостей. Они выходили из квартир, кто в пижамах, кто в военных куртках поверх маек.

Есть возможность и здесь поработать. Я достал фотоаппарат и сделал несколько снимков.

— Это были они… Израиль, — сказал кто-то позади, полушёпотом, но с уверенностью.

— Арафат ответит. Он должен.

— Да что он может? Они бомбят, как хотят, — буркнул седой пожилой мужчина с костылём.

Один мужик с перебинтованной рукой, вынес деревянный стул, поставил прямо на тротуар и закурил. Он сидел, как на балконе, глядя на пустой перекрёсток, будто ждал, что сейчас опять прилетит.

— Я здесь жил до войны. И буду жить после, — сказал он, не глядя на меня.

Я ускорил шаг. Гостиница была уже недалеко. Рядом с ней несколько сотен человек сбились в толпу и выкрикивали лозунги.

— Мы не сдадимся! Сражаться до победы! — громко скандировала толпа, поднимая высоко вверх портреты Ясера Арафата.

— Абу Аммар! Абу Аммар! — продолжали выкрикивать из толпы.

Именно такой был псевдоним у Арафата в первые годы его партизанской деятельности.

Я свернул за угол и впервые увидел последствия удара. Здесь на асфальте валялись осколки стекла, сгоревшие куски проводки и фрагмент дорожного знака, вогнутого внутрь. В бывшей парикмахерской выбило витрины.

Через три минуты я вышел к входу в гостиницу. Дежурный проверил у меня документы. Карелину приходилось здесь бывать, поскольку телефон периодически отключали. А в этой гостинице был генератор.

Я поднялся по лестнице. Лифт не работал, но были постояльцы, которые нажимали на кнопку вызова.

У двери в корпункт «Известий» мне встретился первый из моих коллег.

— Лёха, ну и ночка. Не успеваю передавать информацию.

— И тебе привет, Жданов. Долго ещё будет ваш аппарат занят? — поздоровался я с парнем, у которого была копна растрёпанных волос на голове.

— Не знаю. Наша дама уже час на нём висит.

Мы вошли в комнату, где было два человека.

— Ба! Карелин! Давно тебя не было. Что привело? — ехидно улыбнулся лысый мужчина с седой щетиной.

— Связь сдохла, Самойлов. Вот к вам за помощью.

У окна стояла девушка. Она курила, выдыхая дым в окно, и стряхивала пепел в пустую банку из-под томатов «Булгар».

— У нас тоже. Телефон пошёл по одному известному месту, — буркнул Самойлов.

— Как это неприлично намекать об этом при даме, — сказала девушка, затушив сигарету.

Насколько мне подсказывает память моего предшественника, это была Лариса Васильева. Журналист-международник, отличница и красавица. Чего только стоят её светлые волосы, буквально переливающиеся в лучах солнца.

Я сел на стул, а Лариса пошла на кухню, виляя бёдрами.

— Тебе как всегда, Лёша? — спросила меня девушка.

— Чай, если не затруднит.

— Конечно, нет, — подмигнула мне Лариса.

Этот жест не остался без внимания Самойлова.

— Ты давай делай чё хотел, и иди работай, — указал он на дверь.

Невежливо общается лысый чёрт.

— Я тебя забыл спросить, что мне делать, дружище. В корпункте не ты главный, — сказал я, намекая, что старший всей группы «Известий» в Ливане как раз Лариса.

Васильева протянула мне чашку чая и поставила рахат-лукум рядом со мной.

— Спасибо, Ларочка, — поблагодарил я.

Самойлов тут же потянулся к тарелке с восточными сладостями, но получил по руке.

— А чего такого?! — возмутился он.

— Это для гостей.

— Карелин уже почти местный, — проворчал Самойлов.

Я взял один кусок рахат-лукума и пододвинул тарелку к Самойлову.

— Ни в чём себе не отказывай. Телекс в работе у вас? — спросил я.

— На прежнем месте. Только постучи в дверь. Там дежурный злющий сегодня. Техника греется, — ответил мне Самойлов.

Я вышел с кружкой чая в коридор и подошёл к соседней комнате. Дверь была металлическая, выкрашенная серой масляной краской.

Едва я постучал, как изнутри раздалось раздражённое приглашение зайти.

— Советский? — радостно спросил у меня ливанец, сидящий в майке-алкоголичке, подвёрнутых штанах и сланцах.

Дежурным оказался Шариф. Мужик лет сорока, с усами. На груди у него висел советский значок «Дружба народов».

— Привет. У меня срочная передача в Москву.

В комнате было жарко, как в бане. У стены стоял массивный телетайп Siemens T1000. Рядом катушка бумаги, перфолента и бутылка с маслом для барабана. Вентилятор гудел так, что вибрировал пол.

Я достал напечатанный текст статьи. Показал его Шарифу, но он взглянул лишь мельком.

— Пойдёт. Диктуй без тире, точек и кавычек, их система глотает. Воспринимает только слова.

Шариф включил телетайп. Машина дрогнула, щёлкнула и заработала с металлическим дребезгом.

Когда печать закончилась, он выдернул копию и поставил штамп.

Выходя, я слышал, как телетайп ещё щёлкает.

Вернувшись к коллегам, я прислушался к разговорам журналистов «Известий». Самойлов сидел на подоконнике, прикусывал карандаш и смотрел в окно. Лариса возилась с плёнкой у настольной лампы, а Жданов растянулся в кресле.

— Ну что, видели сегодня небо? Как будто его шинковали, — бросил Самойлов не оборачиваясь.

— Я зафиксировал заход на цель. Были рядом с Саброй и Шатилой. И в новостях вещают, что по военным целям били, — ответил Жданов.

— Видели мы, как они бьют по «военным» целям, — вступила в разговор Лариса.

Повисла пауза.

— А ты что думаешь, Карелин? — спросил Самойлов.

— Думаю, мы ещё не все осознали, насколько всё глубоко зайдёт. Я лично заснял танковые колонны Израиля ещё несколько дней назад за границей Ливана. Сейчас эти танки в районе Джезина, а Голанские высоты сирийцам, думаю, придётся оставить.

— Голаны? Интересно куда миротворцы ООН подевались. Сбежали поджав хвост поди, — спросил Жданов.

Мы разговаривали ещё около часа. Я поблагодарил ребят за помощь и вышел из корпункта.

— Лёша, подожди, — догнала меня Лариса.

— Что-то случилось? — спросил я, всматриваясь в её голубые глаза.

— У меня просьба. Давай вместе съездим в район Джезина.

Отчаянная девушка. Сейчас в районе этого города идут самые серьёзные бои.

— Не стоит. Это первое столкновение сирийцев и израильтян. Танки, бронетехника, подразделения коммандос — полный набор. Поверь, это не то, что снять бомбардировку.

— Мне всё равно. Ты делаешь отличный материал, а мы пока только сидим здесь. Поехали. Будет отличный репортаж.

Смотрю на Ларису, и мне сложно её понять. Красивая девушка, которой больше бы подошло ходить по подиуму, чем в каске и бронежилете бегать по Ливану и выезжать на передовую.

— Ни один репортаж не стоит человеческой жизни. Прости, но не нужно ехать в Джезин.

Я попрощался с Ларисой и ушёл из гостиницы.

Войдя в дом, у меня появилось странное чувство. Такое бывает, когда задницей ощущаешь приближение… «жопы». Ну или засады.

Тихо подойдя к квартире, я достал нож и прислушался. Кто-то ходил и скрипел полами. И его шаги приближались. Ещё секунда и он подойдёт к входной двери.

— Ну, Карелин! Опять этот плов! Хоть бы рис для разнообразия сварил, — услышал я ворчание Севы.

Значит, свои. Я открыл дверь и вошёл в квартиру. В прихожую долетал запах плова, который кто-то разогревал на плите.

— Алексей Владимирович, вы нас не ждали, — хлопнул в ладоши Казанов, сидящий в кресле.

— Не ждал, ну а вы припёрлись. Я рад вас видеть, но может, хоть дубликат ключей сделаете. А то всё отмычкой открываете.

Из кухни вышел Сева со сковородкой и в белом фартуке.

— Лёха, тебе надо менять свой рацион. Одним пловом сыт не будешь, — закинул он себе в рот полную ложку.

— Сева, на то он и мой рацион, чтобы он мне нравился. Приятного аппетита.

Я заглянул на кухню. Там стоял бумажный пакет с фруктами, овощами и консервами. Хороший подгон от товарищей. Хотя, они настолько часто приходят, что мы и вместе всё съедим.

— Проходите, Алексей. Поговорим.

— Виталий Иванович, я вообще-то у себя дома.

— Тогда тем более проходите, — сказал Казанов и встал с кресла.

Я прошёл в комнату и сел на край кровати. Сева смотрел очередную серию «Далласа» в другой комнате, поедая плов.

— В Шатиле заложников не было. Камаль дал ложную наводку. Нас уводили от цели, — сказал Казанов.

Как же так?!

— Камаль погиб. Он нам помог. Без него мы бы не выбрались. Зачем ему врать перед смертью?

— Не знаю. Но это не снимает вопроса: был ли он вообще с нами, или играл свою партию.

Бредит Казанов. На смертном одре люди вряд ли будут врать. К тому же, мы эвакуировали его семью.

— Вы серьёзно, Виталий? Человек лез под пули. Он остался, чтобы мы вышли. И теперь вы говорите, что он не с нами?

— Я говорю, что мы не можем работать на вере. Здесь каждый может врать, даже умирая. Особенно умирая, — холодно ответил Казанов.

Я медленно покачал головой.

— Полностью с вами согласен. Однако не зря же говорят, что человека судят по поступкам. Камаль нас спас. Возникает вопрос: зачем, раз он был предателем? В любом случае, информацию нужно было проверить.

Казанов смотрел на меня словно на проблему, ещё не решённую.

— Ладно. Хочешь верить — верь на здоровье. Хочешь снимать — снимай, — сказал Казанов и пошёл на выход.

Виталий подошёл к двери. Сева, убрав за собой, пошёл следом и протянул конверт Виталию.

— Думаю, что вы своё дело сделали. С вашей сестрой ничего не случится. Я обещание выполню, — сказал Казанов, рассматривая конверт.

— Рад это слышать.

— Да. Но есть ещё кое-что. Вам нужно найти способ передать вот это одному человеку, — и Казанов протянул мне конверт. На ощупь явно не деньги, но какие-то бумаги.

— Ясно. Что здесь?

— Скажем так, послание. Краткое и доходчивое.

— Кому передать? — спросил я.

Виталий потянулся к нагрудному карману и вытащил оттуда фотографию.

Я перевернул её и был удивлён личностью адресата.

На фото был Имад Мугния по прозвищу «Гиена».

Глава 13

Работа посыльным меня не прельщала. Хоть Мугние доставлять письмо, хоть самому Арафату. Но меня посетила идея, что эту работу можно использовать в своих интересах.

Узнать с кем видится Мугния и возможные темы для обсуждения.

В свою очередь, Виталий Иванович дал мне кое-какую информацию. А именно — место, где я могу встретить самого Имада Мугнию.

Утром следующего дня я выдвинулся в Восточный Бейрут. Моим местом назначения был отель «Роял Палас». Проезжая по улицам восточной части столицы, у меня сложилась твёрдая уверенность, что здесь войны нет и в помине.

Ни одного разрушенного или даже простреленного здания. Тёплый воздух так и был пропитан запахом пекарен, кофеин и дорогих духов. Город-сказка, как пела одна известная рок-группа.

— Всё чаще звучат призывы к сирийскому президенту отвести войска. Однако Хафез Асад, верный принципам и обещаниям ливанскому правительству, не даёт приказ о выходе из войны. Между тем подразделения ЦАХАЛ взяли город Эль-Кунейтра… — слушал я диктора радиостанции Радио Ливана.

Наконец, впереди показался и отель Роял Палас. Большой, шикарный и хорошо охраняемый.

На первом этаже был ресторан с открытой террасой. Но сейчас там было немноголюдно. Большинство постояльцев отеля предпочитали сидеть внутри.

Ресторан находился в людном месте — на перекрёстке двух улиц, где обычно кипела жизнь. Здесь было не одно кафе, а целая россыпь заведений увеселительного типа.

Я подъехал на автомобиле медленно, не привлекая внимания. Уже войдя в ресторан, выбрал себе столик с «хорошим обзором».

И только я опустился на стул, как передо мной возник официант. Не старше двадцати лет, худой и в рубашке на размер больше, чем следовало.

— Добрый день! Что желаете? — поприветствовал меня официант на английском языке и протянул меню.

— Добрый день! — поздоровался я, просматривая цены.

Если в этом ресторане ест Мугния, то у него очень хорошая зарплата. Выбрав из меню только чай и бисквитное пирожное, отпустил официанта. Парень вернулся меньше чем через пять минут с заказом.

— Что-нибудь ещё? — спросил он, пока я осматривал весь ресторан.

Гиены не было, а сидеть весь день в этом заведении мне будет не по карману.

— Я бы хотел встретить тут одного человека. Он ваш постоялец.

Официант улыбнулся, но сделал вид, что меня не понял.

— Хочется с ним поговорить. Узнать, что думает. Он близко знает Ясера Арафата.

— С радостью бы вам помог, но у нас даже в эти дни много постояльцев. Всех не упомнишь.

По глазам вижу, что паренёк что-то знает. Вопрос в цене.

— Но… если у вас есть его фотография, то было бы проще, — протянул официант ко мне ладонь.

Что и требовалось доказать. Я аккуратно достал несколько банкнот и сунул парню.

Он, не глядя, сразу положил себе в карман.

— Да. Припоминаю. Вам повезло. Вы сможете его увидеть минут через пятнадцать. Господин обычно сидит в отдельной зоне. И… у него спецобслуживание.

— Спасибо, — ответил я и отпил чай.

— Надеюсь, у вас будет хороший день! Сегодня чудесная погода.

— Посмотрим, — усмехнулся я.

Чай пил не спеша, продумывая, как лучше отдать конверт.

Самому класть его на стол Гиене — значит рискнуть собой. Нет, я его не боялся, но схлестнуться с его охраной и при этом остаться невредимым — вариант не самый лучший.

Мугния появился в назначенное время. Одетый в белую рубашку и светлые штаны, он вразвалочку пошёл к своему столику.

С ним рядом была охрана в количестве трёх человек, которая моментально перекрыла подход к своему шефу.

Так что просто подойти не получится.

Возвращаясь к автомобилю, я подметил, что всех, кто приближается к Мугние, охранники разворачивают с каменными лицами и одинаковыми словами: «- Простите, закрыто!».

Я сел в машину, опустил окно и развернул на коленях местную газету Аль-Хаят. Я видел всё, что нужно. А вот меня никто не видел, позиция была подобрана удачно.

Конверт лежал рядом, но мыслей о передаче не было.

Я обвёл взглядом площадь. Неподалёку, в переулке между домами игрались дети. Двое из них гоняли пластмассовую машинку, третий что-то увлечённо чертил корягой на земле.

И у меня пришла идея. В рюкзаке отыскал небольшой пакет с ирисками «Сказка о ключике» и вышел из машины.

Я подошёл к детям, присев на корточки напротив самого младшего. Мальчишка глянул на меня с осторожностью, как на взрослого, который может запретить игру.

— Привет, — сказал я по-арабски. — Видишь вон того дядю, за тем столом?

Он кивнул, на всякий случай приноровившись бежать.

— Когда она встанет, подойди и передай ему этот конверт. Просто положи рядом и сразу уходи. Понял?

Он молчал. Я достал из кармана горсть ирисок.

— Вот, это тебе за работу. А если всё сделаешь, как я сказал, то получишь ещё столько же и сможешь поделиться с друзьями.

Глаза у мальчишки вспыхнули. Он взял конверт.

— Хорошо, — сказал он. И исчез за соседними машинами.

Мальчишка тут же сорвался с места. Он буквально вынырнул из-за прилавка у соседнего ларька.

Охранники среагировали.

— Эй! Стой!

Но поздно. Здоровенный охранник не успел перехватить мальца, который уже бежал между столиками. Мальчишка подбежал к Мугние, сунул ему конверт и также молча рванул обратно, растворяясь в переулках.

Гиена поднял голову. Его взгляд остановился на конверте. Он не тронул его сразу. Смотрел долго о чём-то думая, но всё же потянулся рукой к конверту и раскрыл.

На стол высыпались фотографии. Я видел, как Мугния медленно их перебирает пальцами, точно хирург.

Но дальше… Мугния замер, когда увидел последний снимок.

Гиена не произнёс ни слова. Не вздрогнул, даже не сжал кулаки. Он сидел так секунд двадцать. Потом сложил снимки в кучу, накрыл ладонью.

Резко встал.

Охранники напряглись, но он ничего не сказал им. Просто направился к выходу из ресторана.

У входа его ожидал припаркованный автомобиль. Пока Мугния выходил, я отдал мальчишке, который через некоторое время вернулся, обещанные конфеты. И тот радостно убежал вприпрыжку.

Когда чёрный Мерседес с Мугниёй тронулся с места, я завёл мотор и поехал следом.

Гиена определённо знал, от кого записка. У меня не было сомнений в этом, поскольку Мугния даже не искал глазами того, кто мог ему передать «послание» через мальчика.

Я держался за Мерседесом на расстоянии, чтобы не вызвать подозрений, и при этом не потерять из вида.

Через несколько минут машина остановилась у отеля «Парадиз». Самый центр, охрана у входа, камеры, вылизанный фасад.

Я не стал останавливаться напротив и проехал немного дальше, развернулся в квартале и пристроился у уличного кафе. Отсюда был хороший обзор. Заказав чай с мятой у официанта, я начал наблюдать.

Прикрываясь газетой, я делал вид будто читаю, а сам смотрел на вход в отель. Гиена вошёл, остановился, чего-то явно ожидая. Водитель остался в машине.

Через минуту Имад Мугния вошёл в отель. Ещё через 30 минут подъехала машина. Чёрный «Мерседес», затонированный в ноль.

Из неё вышел… Фадлалла.

— Вот и ты, — пробормотал я себе под нос.

Рядом с ним был Радван.

Я медленно наклонился к сумке, достал камеру и сделал несколько кадров, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания.

Снимал лица и регистрационные номера машин.

Все трое вошли в отель через парадный вход.

Я уже собирался убрать камеру, как взгляд зацепился за машину, чуть поодаль с дипломатическими номерами Сирии.

Из машины никто не выходил. Наблюдают? Ничего нельзя исключать. Такая встреча не бывает случайной и не проходит быстро, но я решил дождаться ее окончания.

Прошло несколько часов. Солнце село. Улица поредела. Я сменил кафе на другое.

Около десяти вечера из заднего двора отеля выехали две машины с сирийскими номерами. Я вскочил, кинул купюру на стол и побежал к машине.

Улицы были почти пусты. Машины из посольства Сирии ехали быстро, но без резких манёвров. Проехал я за ними до самого квартала посольств. Когда ворота открылись без остановки и досмотра, всё стало ясно.

Из машины вышел человек. Высокий, в военной куртке без знаков различия. Огляделся. Прямой профиль, высокий лоб. Я узнал его сразу.

— Рифат Асад, — прошептал я.

Родной брат Хафеза Асада. И всё указывает на то, что сегодня он вёл переговоры с Гиеной, Фадлаллой и Радваном.

Это было сродни сенсации, и я сразу бросился в посольство.

В кабинете у Ильи Михайловича в посольстве я быстро всё ему рассказал. Он слушал внимательно, а потом поднял трубку и куда-то позвонил.

— Чрезвычайная отметка. По Карелину.

Как обычно, меня заверили, что Виталий Иванович меня сам найдёт.

Дома я проявил снимки. Проявка заняла почти полтора часа. Фотографии не засветились. Так что у меня были снимки всех участников сегодняшних событий.

На следующий день я снова оказался в кабинете Ильи Михайловича.

Казанов уже был в кабинете у Ильи и попивал чай с сушками.

— Рассказывай, — сказал он, встав со стула и подойдя к окну.

Я выложил на стол фотографии. Первым Гиену.

Казанов взял снимок, прищурился, желваки заходили на его скулах от напряжения.

— Дальше, — сказал я, протягивая следующую фотографию. — Руководство Хезболлы.

Казанов молча смотрел. Я выложил последний снимок и увидел, что глаза у Виталия заметно расширились.

— Рифат Асад…

— Вышел с заднего входа отеля после встречи с Хезболлой, — комментировал я.

Казанов медленно сел на диван. Долго молчал. Я видел, как в его голове складывается картинка.

— Взрывы в Дамаске, слив маршрутов авиации Сирии, приведшей в том числе и к гибели наших лётчиков. Ещё и застрелился один из командиров дивизии…

— Сам или помогли? — добавил я.

— Фактически сам, но это не точно. Ещё у нас есть представители Блэк Рок и засветившийся резидент ЦРУ, — кивнул Казанов. — Тот самый спец по смене режимов.

Казанов всё ещё смотрел в одну точку, а потом перевёл холодный взгляд на меня.

— Они готовят переворот в Сирии. У власти поставят Рифата, у которого натянутые отношения с братом. Блэк Рок совершает диверсии в глубоком тылу, плюс пытается устранить наших советников в Сирии. А советских заложников в Ливане держат, чтобы Советский Союз оказал влияние на Хафеза по выводу войск, — додумал я за Казановым. Вся эта цепочка приведёт к тому, что вырастит недовольство Асадом. А там и до смены власти недалеко. Народ же не любит проигрышей.

— А теперь расскажи о резиденции Хезболлы? — спросил у меня Казанов.

Я подробно рассказал о том, что видел во время своего с Севой визита. Виталий слушал внимательно, впитывая каждую деталь.

— Заложники у Фадлаллы, — подвёл черту Виталий.

Казанов встал, молча прошёл к выходу и перед дверью обернулся.

— Нет, — передумал он и пошёл к телефону.

Виталий быстро начал звонить.

— Это Казанов. Первый вариант не сработает. Да, будут жертвы. Что?! — спросил Казанов, посматривая на меня.

С кем он говорил, пока непонятно. Но без меня не обойдутся.

Виталий повесил трубку и повернулся ко мне.

— Вы поедете в штаб-квартиру Хезболлы с Римаковым. Без оружия.

Глава 14

До поздней ночи я находился в посольстве, наблюдая за работой советских дипломатов. Внутри всё гудело. Посольство было похоже на улей, но с чётким распределением обязанностей.

Каждый из работников бегал по коридорам, заглядывая в кабинеты к коллегам. Повсюду от звонков разрывались телефоны. В воздухе витали запахи кофе и чая с мятой.

— Да. Конечно. Встреча очень важная, — кому-то звонил Илья Михайлович и с кем-то общался, переходя с арабского на персидский и обратно.

Видимо, сейчас активно прорабатывается встреча с Фадлаллой. А кто как не Иран может повлиять на руководителя Хезболлы?

— Спасибо. Ждём, — повесил Илья трубку и вернулся к своим делам.

В кабинете Ильи Михайловича повисла напряжённая тишина. Хозяин кабинета просматривал документацию и что-то помечал себе в блокноте. А Казанов в это время занимался ещё более «важным» делом.

— Нервничаете? — спросил я, заметив, что Виталий уже час что-то рисует на листе бумаги.

— Нисколько. Максим Евгеньевич знает, что делает.

— И что же он задумал? — спросил я.

Казанов усмехнулся, а на мой вопрос решил ответить Илья Михайлович.

— Это знает только он сам. Он на Ближнем Востоке практически коренной житель. Но об этом вы его можете сами расспросить.

Казанов закончил рисовать и отодвинул в сторону листок. Я внимательно посмотрел и не сразу узнал человека, которого нарисовал Виталий.

— Кого нарисовали?

— Мне кажется, что этот человек очень похож на штабс-капитана Нестерова, легендарного лётчика. Его именем, как вы знаете, названа одна из фигур высшего пилотажа, — ответил Виталий.

Я потянулся к столу и взял листок.

— А у вас талант, Виталий Иванович. Никогда не хотели быть художником? — поинтересовался я.

Казанов промолчал, а потом подошёл к окну.

— Теперь уже выбирать профессию поздно, — ответил Виталий, отодвигая штору. — Приехал.

Илья Михайлович поднялся со стула и пошёл на выход. Ему предстояло встретить Римакова и сопроводить в кабинет.

С Казановым мы остались вдвоём.

— Красиво вы передали конверт Мугние. Ещё и не зря, как оказалось, — сказал Виталий, отойдя от окна.

— Да, но вы же не думали, что мне неинтересно, что там было. Я не мог не заметить, что Гиена был растерян.

Казанов улыбнулся и снова сел напротив меня.

— Оставьте ваш интерес при себе. Важны не средства, а результат. Имад Мугния наше послание понял правильно.

Фотографии, послание… какое-то странное совпадение с тем, что я слышал в новостях об убийствах. Похоже, что наши спецы устранили с десяток человек, имеющих отношение к Гиене.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл Илья Михайлович и тот самый Римаков.

С ним я уже виделся несколько дней назад в Дамаске.

— Карелин, живы и здоровы? — поздоровался со мной Максим Евгеньевич.

— Да. В полной комплектации, не битый.

— Хорошо, что шутите. Но не перестарайтесь. Шутки Казанова иногда меня раздражают, — повернулся он к Виталию и тоже с ним поздоровался. — Договорились о чашке кофе с Фадлаллой?

— В процессе. Кстати, если поеду я, то мне лучше чаю с конфетами, — ответил Виталий.

— Здесь попьёшь, Виталий. Разговаривать будем не по протоколу, визит не официальный.

Римаков подошёл к картине и, сложив руки за спиной, внимательно начал её рассматривать.

— Обстановку знаешь? — спросил Максим Евгеньевич, не поворачиваясь к Виталию.

— Прорвались через Голаны?

— Да. Израильские войска через два дня вполне могут развивать наступление на Дамаск. Сейчас они увязли в боях в долине Бекаа и на подступах к шоссе на Бейрут. Чем раньше мы решим вопрос с заложниками, тем быстрее будет принято… важное решение. У нас не больше суток.

Римаков был серьёзен. Хотя, каким ещё должен быть человек его должности и опыта.

Телефон в кабинете зазвонил. Илья Михайлович быстро подошёл к столу и ответил.

— Слушаю. Да. Понял, — кратко ответил Илья и повесил трубку. — Встреча завтра в 10.00 по местному времени. Там будет Фадлалла.

Максим Евгеньевич кивнул и повернулся ко мне.

— Камеру оставь здесь, эти арабы при виде объектива жутко нервничают. Но они любят показывать себя крутыми, сильными и властными. Ты, как представитель прессы, должен будешь, если что «спеть пару дифирамбов» Фадлалле.

— Думаете, что это поможет?

— Я не знаю, куда может повернуть наш неофициальный разговор. Но я знаю арабов, — улыбнулся Римаков.

— Готовить бойцов к выезду? — вступил в разговор Казанов.

— Нет, Виталий, мы поедем вдвоём с корреспондентом. Есть у меня план.

Неожиданное решение со стороны Римакова. Но явно слова КГБшника были чем-то обоснованы и подкреплены. Просто так Римаков не стал бы рисковать и ехать вдвоём в «логово зверя».

Не исключено, что таково условие Хезболлы, чтобы неофициальная встреча состоялась. Тут не может быть двух мнений, поездка в одиночку такого высокопоставленного сотрудника КГБ виделась крайне рискованным делом.

Казанов такой посыл явно не расценил, я поймал на его лице выражение удивления. Но отговаривать Виталий не стал. Да и не поспоришь особо с Римаковым, когда он твой непосредственный начальник.

— Дорогу помните? — сухо спросил у меня Максим Евгеньевич.

— Помню.

— Выезд утром. Всем отдыхать, — распорядился Римаков.

Утром мы с Римаковым выехали в сторону Баальбека. По той самой дороге, где мы уже ездили с Севой. Воспоминания не очень приятные.

Машина была выделена шикарная — британский внедорожник с высоким клиренсом почти как у броневика. Всегда считал, что «Дефендер» родня нашему УАЗику. Давно хотел прокатиться на таком.

«Дефендер» мощно гудел дизельным мотором. Внедорожник имел жёсткую подвеску, и ехали мы на нём, как на табурете. Я чувствовал каждую неровность дороги. В остальном машина была зверь. Правда вентилятор в джипе работал плохо, скорее всего воздушный фильтр забился пылью. Потому в салоне было душновато, но окна мы не открывали — на улице вовсе стоял солнечный ад. Пекло такое, что от земли виднелись поднимающиеся струйки пара.

Минут через двадцать молчания, когда мы уже проехали несколько населённых пунктов, Римаков заговорил.

— Алексей, как вы считаете, заложники у них? — неожиданно поинтересовался Римаков.

— Всё указывает на это.

— Кстати, ваши наблюдения и поездки по Ливану и Сирии во многом нам помогли.

— Вообще-то, я думал, что вы и так всё это знаете. Зачем спрашиваете? — прямо спросил я.

— Всё знать невозможно, а половину не имеет смысла, — проговорил Максим Евгеньевич.

Судя по довольному лицу Римакова, я прошёл неофициальный тест накануне неофициального визита.

Мы ехали почти два часа. Римаков меня расспрашивал о том, как мне удалось выследить Гиену, а затем и остальных фигурантов. Я охотно рассказал всё как есть.

Вскоре я начал подмечать за окном джипа знакомые места.

Наконец достигли блокпоста, где мы несколько дней назад с Севой оставляли машину.

Встречать нас никто не встречал, в отличие от прошлого раза, но пропустили.

Вскоре мы свернули на знакомый переулок, и я увидел массив здания штаба Хезболлы.

Нам открыли ворота красивого поместья Фадлаллы, и мы въехали на территорию. После остановки я вышел из джипа, разминаясь после долгого пути. В нашу сторону шли встречающие с автоматами наперевес. Одного я узнал, он был из тех, кто нас с Севой встречал в первый раз. Второго видел впервые.

С ними был Радван. Увидев меня, он с трудом скрывал свою ненависть, стараясь не кривить лицом. Имад с почтением представился Римакову и пригласил нас в дом.

— Вас ждут! — сообщил Радван.

Как и в прошлый раз, я приготовился к обыску, но обыскивать нас никто не стал. Наверное, Хезболла решила подчеркнуть, что видит в СССР своих союзников. А союзникам надо доверять. Этакие тонкие дипломатические намёки.

Римаков шёл так, будто бывал здесь тысячу раз. Мы подошли к тому самому длинному коридору, ведущему в покои.

Мухаммад Хусейн Фадлалла вышел встречать нас лично и делал это так, будто мы были его старыми друзьями, которых ждут с распростёртыми объятиями. Меня духовный лидер узнал сразу и доброжелательно кивнул в знак приветствия. Но всё-таки основное внимание было сосредоточено на Римакове.

— Господин Римаков! Сколько лет! Надеюсь, полёт прошёл без потрясений? — Фадлалла широко расставил руки.

Всё-таки знакомы они были не первый день. Это уже интересно! Римаков и Фадлалла обнялись, будто они старые друзья.

— Спасибо, Мухаммад Хусейн. Действительно, много лет прошло, но нашим отношениям это помешать не может.

— Ни в коем случае! Мы всегда рады гостям. А особенно рады гостям из страны, с которой нас связывает общая история борьбы за справедливость! Хотелось бы надеяться, что мы здесь сегодня собрались ради диалога. Прошу вас к столу, — продолжил говорить Фадлалла.

Мы прошли в приёмные покои по знакомым мне коридорам. Только теперь, вместо двух охранников, нас сопровождали шестеро.

Совпадение?

Фадлалла отчётливо давал понять, что мы гости, а сила в этом доме на его стороне. И также не двусмысленно намекнул, что Римакову стоит обдумать тему будущего разговора. Поистине дипломатия, как и Восток — дело тонкое.

Я шёл на шаг позади Римакова, понимая, что сегодня он первая скрипка нашего оркестра.

— Господин Карелин, как вы в прошлый раз добрались? Дорога не была слишком трудной? — поинтересовался у меня Фадлалла.

Издевается Мухаммад. Перестрелка с превосходящим противником, который нас преследовал — раз плюнуть!

— Спасибо, но мы не в первый раз преодолевали трудности пути, — ответил я.

Фадлалла кивнул, а Радван прицокнул языком. Его рука так и тянулась к кобуре с пистолетом.

В покоях всё уже было готово. Широкий стол из красного дерева. В центре — блюда с финиками, грецкими орехами и чайник.

Если глава Хезболлы и играл, делая вид, что не в курсе сути вопроса, то делал это крайне искусно. В киноакадемию его приняли бы без вступительных экзаменов.

После традиционной речи, Фадлалла первым перешёл к вопросам.

— Рад вас снова увидеть, Максим. Хотя срочность вашего визита, увы, настораживает.

Римаков кивнул, взяв со стола финик.

— Согласен. В Москве, и меня лично, настораживает положение дел в Ливане и Сирии. Хотел бы с вами обсудить этот вопрос.

— Я уже многое рассказал вашему корреспонденту. У нас была отличная беседа, — повернулся ко мне Фадлалла.

— Да. Я вам благодарен. Вы были предельно со мной откровенны, — ответил я.

— Это хорошо. Но есть беседы, а есть важные разговоры, которые не терпят отлагательств. Особенно когда предмет разговора — советские люди, — холодно сказал Римаков.

Бровь Фадлалла выгнулась, показывая его недоумение. Я увидел, как напряжение скользнуло по его лицу. Да и Радван несколько засуетился. Наверняка он знал, кто перед ним, и вряд ли испытывал положительные эмоции.

Римаков осмотрел комнату, окинув всех взглядом. Шестеро боевиков за спиной ничуть не смущали опытного комитетчика. Да и меня тоже.

— Нам нужны наши ребята, — сказал Римаков, откинувшись назад.

Фадлалла, показывая себя заботливым хозяином, разлил чай. Но Римаков к чашке не притронулся. Я тоже лишь скользнул по чашке взглядом, но пить не стал. Хотя промочить горло после долгой поездки было самое то.

— Мы знаем, где они, — продолжил Римаков. — Надеюсь, похитители понимают, что Москва сделает всё возможное, чтобы освободить заложников.

Повисла тишина. Честно говоря, я полагал, что разговор будет вестись более праздно, но Римаков не стал ходить вокруг да около.

Правильно делал, заложников слишком долго держали в плену и неизвестно, как обращались с нашими гражданами.

«На Востоке уважают силу». Нельзя давать этим людям почувствовать нашу слабину. Иначе «съедят», как сейчас Фадлалла ест виноградинку.

— Как и вы, мы проявляем беспокойство о гражданах СССР и делаем всё возможное, чтобы найти тех, кто позволил себе такие действия, — заявил Фадлалла.

Римаков не терял зрительного контакта с Мухаммедом. Такие моменты стоило бы снять на камеру, но её нет.

Вообще, мы уже сильно рисковали. У нас не было группы сопровождения и ничего не мешало нам «исчезнуть». Не доехали до штаба Хезболлы, да и всё. Я прекрасно понимал, что стояло на кону.

Чтобы нас убить, Фадлалле нужно иметь не столько смелость, сколько высокий уровень глупости. С другой стороны, Радвана и Мугнию это не остановило от захвата заложников.

— Я слышал, — продолжил Римаков спокойно. — Что ваши братья по оружию всё ещё не знают, где находятся пропавшие советские специалисты. Ни живы ли они, ни мертвы — ни слова. Странно, правда?

Фадлалла мягко развёл руками.

— Вы знаете, что сектор нестабилен. Люди исчезают, появляются, снова исчезают. Это Ближний Восток. Даже я не всегда знаю, кто ночует в моём доме. Но повторю то что вам и так хорошо известно. Мы готовы помочь вам найти советских специалистов. И если мне станет что-то известно, я сообщу вам об этом.

Римаков откинулся на спинку стула, сцепил пальцы. Голос у него оставался ровным, разве что появились нотки металла.

— «Если» или «когда» вам станет что-то известно?

Фадлалла медленно покачал головой и расплылся в улыбке.

— Конечно же, «когда».

— Что ж, это прекрасно, но наше терпение не безгранично, Мухаммад Хусейн, — ответил Римаков.

От моего взгляда не ушло, как напрягся Радван, он не умел также искусно контролировать свои эмоции, как Фадлалла.

Напряжение повисло в воздухе. Максим Евгеньевич прокашлялся и вдруг подался вперёд.

— Я ещё кое-что хотел вам сказать. Не сегодня, так завтра война закончится и всё вернётся на круги своя.

— Мы все в это верим, Максим, — кивнул Фадлалла.

— Это хорошо. По окончании боевых действий мы в Сирии планируем учения. Совместные. В Латакии.

— Это хорошо. Так вы покажете миру, что вы на нашей стороне, — улыбнулся Мухаммад.

— Да. И, знаете, бывает так, что баллистическая ракета уходит… не туда. Засбоил гироскоп. Ракета сбилась с курса и попала не в полигон, а, скажем… разумеется, по чистой случайности — в здание, которое вы называете штабом. Недоразумение? Да, но боюсь, что такое недоразумение оставит после себя руины.

Глава 15

Фадлалла долго молчал. Смотрел в одну точку на столе. Он понимал, что просто так подобными словами никто бы не кидался. И если Римаков говорит такие вещи, то с одобрения ещё более высокого начальства в Москве.

— Хезболла будет всеми силами содействовать поискам. Мы подключим все свои каналы. И как только получим хоть крупицу информации — сразу передадим всю информацию вам.

— Было бы замечательно, если бы мы получили информацию завтрашним утром.

— Не исключаю, что это случится уже в ближайшие часы, — произнёс Фадлалла.

— Что ж, я знал, что мы с вами договоримся. Со своей стороны попробую передать вашу озабоченность «учениями». Но в Бейруте проблемы со связью. Война идёт, — ответил Римаков и встал, не дожидаясь ответа.

Я поднялся вслед за ним. Фадлалла тоже встал и внушительно кивнул.

— Я понял вас, господин Римаков.

Когда мы вышли из штаба и сели в машину, я посмотрел на Максима Евгеньевича.

— Думаю, что сработает, — сказал я вполголоса.

Он не ответил сразу. Только когда наш джип тронулся, сухо бросил:

— Они знают, что такое быть врагом для Советского Союза. И не пожелают этого даже своему врагу.

— Но ведь в Москве не в курсе, да? Об ударах, которые вы пообещали Фадлалле?

— Иногда импровизация помогает лучше приставленного ко лбу пистолета, товарищ Карелин, — пояснил Римаков. — Но вы, крайне наблюдательны.

В посольство мы вернулись уже за полночь. В приёмной я сел в кресло и решил набросать заметки для нового материала в редакцию. В голове уже крутились словесные обороты и строки будущей статьи. Всё, что накопилось за день, требовало выхода. Я даже поймал себя на мысли, что мне всё больше нравится заниматься журналистикой.

Но я не успел сделать и пары записей, когда дверь в приёмную приоткрылась, и в проходе появился Римаков. Без пиджака и в расстёгнутой рубашке.

— Пойдёмте, — сказал он. — Перекусим.

Я закрыл блокнот и пошёл за ним. Заодно возьму у него анонимное интервью «без галстуков».

В кабинете горела тусклая лампа. На столе стояла алюминиевая фляга, разложены куски хлеба, пара банок тушёнки, кильки и солёные огурцы. Всё по полевому — скудно и без лишних церемоний.

— Присаживайтесь, — сказал он, открывая банку. — Мы с тобой… не против, если на ты?

Я покачал головой.

— Так вот, мы с тобой хоть и не были под обстрелом, но своего хапнули. Я думаю, ты понимаешь, что сегодня мы могли умереть.

— Речь твоя действительно была дерзкой. Однако вероятность того что они решили бы нас прикончить хоть и была, но маловероятна. Во-первых, они испортили бы отношения Советским Союзом. Во-вторых, подозрения, что они причастны к похищению заложников, подтвердились. И в-третьих, они понимали, что если мы не вернёмся, то прилёт ракеты, случайно сбившейся с курса, произошёл бы с большей долей вероятности. Так что считаю, в их интересах было ещё и проследить, чтобы мы добрались до посольства целыми и невредимыми.

Дальше ели молча. Периодически раздавался стук ложек по металлу и слабый гул вентиляции из зарешеченных отверстий.

— К нам не хочешь пойти, Лёш? — в лоб спросил Римаков.

Предложение заманчивое, но бросать ту работу я не собирался. Однако ответить не успел, в кабинет без стука вошёл Казанов. Но ему можно.

— Максим Евгеньевич, посмотрите в окно.

Римаков всё понял. Отставил тарелку и поднялся на ноги.

— Пошли, Карелин.

Мы подошли к окну, и Максим Евгеньевич отодвинул штору. Казанов встал рядом со мной.

Перед воротами стояли шестеро человек. Заросшие, обессиленные и в потрёпанной одежде. К ним уже спешили наши работники и врачи.

Те самые заложники, похищенные организацией «Свободный Левант», о расположении которых Хезболле якобы не было известно.

Они были живы. Измождённые, осунувшиеся, но живые.

— Думаю, на столе кое-чего не хватает, — сказал Максим Евгеньевич и подошёл к своему портфелю.

Тут же на столе появилась бутылка «Азербайджанского».

Римаков вытер тыльной стороной ладони потный лоб, вгляделся в ночное небо Бейрута и гулко выдохнул.

— К столу, товарищи. Где твои бойцы, Виталик? — спросил Максим Евгеньевич.

— Отдыхают.

— Ладно. С ними ещё потом разок выпью, — разлил по рюмкам коньяк Римаков.

Молча выпили за успешное окончание операции. И также тихо коньяк был убран обратно в портфель.

— И да, Карелин, что думаете написать в своей статье? — закусил Римаков хлебом с килькой.

— Опубликуем интервью с лидером Хезболлы, в котором он называет нас друзьями. Опишу подвиги патриотов Ливана. Всё по схеме. Вообще-то, могли бы и не говорить, — сказал я.

— А насчёт моего предложения, оно остаётся в силе. Нам нужны такие ребята, как ты. Которые не только руками делают, но и головой думают. Если сомневаешься и не можешь дать ответ сейчас… у тебя есть время.

— У меня есть просьба.

— Можно и просьбу. Слушаю.

— Я хочу попасть в Сирию. На самую передовую.

Римаков сощурился и слегка улыбнулся.

— Виталик, а у него есть чуйка. Что думаешь?

— Нет. Ему там не место.

— Виталий Иванович, а не пошли бы вы сами в то самое место, — ответил я.

Казанов напрягся, но Римаков его похлопал по плечу.

— Сами решите, Карелин. Доедаем и выезжаем. Самолёты скоро приземлятся.

Следующим вечером я оказался на базе Эт Тияс в сирийской провинции Хомс. По-другому её также называют Тифор.

Авиабаза встретила нас гулом и пыльным горизонтом. Туда-сюда мелькали люди, ездила техника. Стоянка была заставлена Ил-76 и Ан-22. Шла выгрузка имущества и выгрузка личного состава.

Со всех сторон слышалась русская и арабская речь. Всё это было похоже на ввод войск в страну, но уж слишком мало было наших солдат здесь.

Я стоял в центре этого авиационного муравейника и внутренне радовался за себя. Это то самое место, где я должен быть. В центре всех действий. На самой передовой, чтобы запечатлеть самые важные моменты.

Казанов следовал всё время рядом со мной и контролировал, чтобы я снимал только сирийских коммандос.

В это время из Ил-76 вышла группа советских бойцов. В разгрузках и с ранцами РД-54. На каждом разная форма — кто в костюмах КЗС, а кто в «прыжковке». Гадать нет смысла — передо мной были бойцы отдельных отрядов специального назначения.

— Виталий Иваныч, как жизнь? — подошёл к нам один из бойцов.

Он поздоровался с Казановым и повернулся ко мне. Судя по возрасту и шрамам на лице, это был непростой рядовой или сержант.

— Подполковник Сопин Игорь Геннадьевич. Командир бригады, — представился он уже мне.

— Алексей Карелин, корреспондент газеты «Правда», — сказал я, и мы пожали друг другу руки.

— Во как! Никакой секретности от прессы? — посмотрел Сопин на Казанова, выгнув бровь.

— Ему можно. Он наш… внештатный корреспондент, — махнул рукой Виталик.

— О как! Не думал, что у вас в Комитете есть средства массовой информации. Что-то хотели узнать, Алексей? — спросил у меня Сопин.

— Можно пару слов? Не про политику, — моментально достал я блокнот.

— Если не про политику, то запишите: «Ждём, пока командование догадается, что война уже началась», — буркнул Сопин.

— Так и запишем, — улыбнулся я.

Сопин отошёл в сторону, чтобы дать указания своим офицерам. Казанов посмотрел на меня и достал пачку сигарет.

— Не буду скрывать — утром будет высадка тактического десанта на аэродром Рош-Пинна. Сирийские коммандос, советский спецназ, сотня вертолётов и почти столько же самолётов, — произнёс Казанов.

— Крупная операция.

Ощущение дежавю буквально сверлило мне виски. Насколько же история циклична. Однако, этой операции никогда не было.

И я не могу пропустить её.

— Вы никуда не полетите, Карелин. За вас там отвечать никто не будет, — сказал Казанов.

— Виталий Иванович, мне не хотелось бы с вами ссориться. Не мешайте выполнять мою работу.

— И не собираюсь. Поймите, там будет очень «жарко», можно пострадать. Вы ценный кадр. Как журналист вы можете бывать в тех местах, где мне нужно и общаться с определёнными людьми. Можно сказать, что вы мои глаза и уши. Так что вам не стоит принимать участие в захвате аэродрома.

— В том то и дело, что я не ваш мальчик на побегушках. Одно дело оказывать вам помощь, а другое выполнять приказы. С чего вдруг? Никаких документов о сотрудничестве я с вами не подписывал. С сестрой вопрос закрыт, заметьте, это вы мне сказали сами, — улыбнулся я.

В это же мгновение к нам вернулся Сопин. Увидев нашу перепалку, он сразу решил понять суть нашего спора.

— Иваныч, а чего ты боишься? Он крепкий, спортивный. Не пропадёт. Зато материал какой будет. Надо вам, отредактируйте на этапе выкладки.

— Геннадич, не лезь, а? — возмутился Казанов.

Но Сопина это задело.

— Короче, я командир группы и не возражаю.

— Спасибо. А уж с лётчиками я договорюсь, — добавил я.

Казанов покачал головой и махнул рукой.

Через несколько минут на посадку зашли и Ми-28 с базы в Эс-Сувейде. Когда лётчики вылезли из кабин, их встретил Казанов и Сопин.

Приятно было в очередной раз увидеть в добром здравии Александра Клюковкина.

Суматоха на аэродроме начинала стихать, и мне предложили поселиться в здании высотного снаряжения вместе с Гирей, Грифом и Севой. Когда я уходил вместе с ними, обратил внимание на романтическую сцену.

Прямо на аэродроме, посреди всей суеты и при свете ночных фонарей, мило беседовали двое. Саня Клюковкин о чём-то разговаривал с девушкой в военной форме. Я заметил, что эти двое друг другу подходят как нельзя кстати.

— Лёха, чего застыл? — спросил у меня Сева.

— Кадр хороший. Жаль, что ночь, — ответил я.

Но мне вспомнилось, что этих двоих я уже запечатлел когда-то на рынке в Дамаске.

Разместившись в комнате со скрипучими кроватями, я приготовился к проверке своего оборудования.

Фотоаппарат, видеокамера, кассеты, плёнка и аккумуляторы — всё на месте и заряжено. В поле негде будет заряжать.

— Лёха, ты как? Морально готов? — спросил у меня Сева.

— Да. Не впервой. В смысле, в бой идти, — улыбнулся я.

— Не знаю, зачем это тебе. Но интересно будет потом хронику посмотреть, — посмеялся Гиря, прикладывающийся на кровать.

— Если выживем. А не выживем — забудут нас, — произнёс Гриф.

И в этих словах была некая констатация факта — выжить будет сложно.

— Слова живут дольше, чем выстрелы. Так что никто о нас не забудет, — ответил я.

Утром собирались все не спеша. Ещё перед сном нам принесли камуфляж сирийского коммандос и разгрузки западного образца.

— Неудобная. Я привык к нашему «лифчику», — снял с себя амуницию Гиря и надел обычную, сшитую своими руками.

— Лишний автомат есть? — спросил я.

Все трое переглянулись и пожали плечами.

— Найдём сейчас. Ты пока экипируйся, — протянул Гриф мне разгрузку и медикаменты.

Закладывая перевязочные пакеты и аптечку, невольно вспоминаю прошлую жизнь. Вроде и сейчас в форме и с оружием, но это нечто иное.

У меня задача сохранить память о каждом сирийском и советском солдате в этой операции. Что потом с плёнкой сделают в КГБ, не столь важно.

Команды на погрузку всё не было. Я уже успел написать несколько строк для статьи. Название придумал — «Подвиг обычных парней».

— Что пишешь? — спросил у меня Сева.

— Название для статьи есть. Теперь начало придумываю.

— И что получается?

Я не был уверен, понравится ли моя фраза Севе, но строчка из песни Романа Метума как нельзя кстати подходила к этой операции.

— «Эти парни предпочитают не носить список добрых дел в разгрузке. И на весь беспредел смотрят с рукой на спуске», — ответил я.

— Хорошо сказано, — послышался за спиной голос Казанова.

Виталий Иванович, одетый в камуфляж и полностью экипированный, вошёл в комнату и с каждым поздоровался.

— С самого утра работаете? — спросил он у меня.

— Заготовки делаю.

— Я вам кое-что принёс, — ответил Виталий и начал снимать с себя автомат и отдавать мне магазины с патронами.

— А вам не нужно? — спросил я.

— Ещё возьму. Меня в отличие от вас никто не отпускает на высадку. Удачи, военкор! — пожал он мне руку и вышел.

Я быстро экипировался. И тут поступила команда на выход.

Колонной техники мы выдвинулись в исходный район десантирования. На подъезде к нему я уже видел, насколько масштабной будет операция.

На примыкающих друг к другу дорогах стояли десятки вертолётов. Ми-8 и Ми-24 уже были готовы к вылету. Лётчики выполняли предполётный осмотр, а техники проверяли наличие предохранительных чек на вооружении. Перед самым вылетом их снимут, а сейчас это лишь мера предосторожности.

Мы высыпали на дорогу, и пошли к нашему вертолёту. Командир экипажа сириец тут же принялся инструктировать нас по порядку высадки.

— Дам две команды — за три и за минуту до высадки. Вставать, только когда дверь откроет бортовой техник.

Стандартный инструктаж в таких операциях. Когда идёт большая высадка, самостоятельно спрыгивать без команды бортового техника не стоит. А то ещё вертолёт переедет ненароком.

Я попал в группу к троим спецам Казанова. В их профессиональных навыках я не сомневался. Как и в своих.

Но с нами было ещё трое сирийцев — радист, санитар-инструктор и пулемётчик. Это всё одна группа, которой уже была поручена задача. Эту самую задачу мы будем выполнять с ещё одной группой, которая летит с нами в одном вертолёте.

— А вам по сколько лет? — спросил Сева на арабском.

Ответ поразил даже меня. Парням по 23 года. Каждый в сирийском коммандос всего месяц.

— Ладно, знакомиться будем в бою, — похлопал Гиря пулемётчика по плечу.

Полный сириец с ПКМ и рюкзаком улыбнулся и показал поднятый вверх большой палец.

— Лёха, скажи, что для нас главное? — спросил меня Гиря.

— Как говорил мой дед — главное не ссать, — ответил я по-арабски.

Сирийцы шутку оценили.

— Ну, можно и так, — добавил Гиря.

И тут по всей колонне прокатилась команда.

— По машинам! Запускаемся!

Вертолёты загудели. Шум поднялся невообразимый. Когда закрутились винты, начала подниматься и пыль, осевшая за ночь и утро.

Я быстро забрался вслед за сирийцами в Ми-8. Замыкающим был Гиря. После него бортовой техник закрыл боковую сдвижную дверь, а Кирилл показал ему «класс».

Вертолёт вибрировал и слегка покачивался. И только через минуту он начал отрываться от полосы.

Лётчик поднял вертолёт в вверх и, отклонив ручку управления, начал разгон. Ми-8 начали выстраиваться в колонну пар.

Одно движение, разделившее время на «до» и «после».

В грузовой кабине всё гудело. Ми-8 болтало над сопками и песчаной поверхностью. Желудок, будто бы подбрасывало к горлу.

А за бортом шла тяжёлая работа. Вертолёты прикрытия шли рядом, постоянно маневрируя и уходя от препятствий. То же самое делали и мы.

— Вот и наши, — крикнул мне Гиря, показывая, как под нами идёт колонна техники в сторону Голанских высот.

Проходит минута и вертолёт снизился ещё ниже. На горизонте появились россыпи тепловых ловушек. А ещё были видны следы пусков с земли. Начали работать ПЗРК противника.

Наш лётчик маневрировал так, что приходилось держаться за лавку. Лица сирийцев выражали некую неуверенность в исходе.

— Не ссы, — крикнул я бойцу, который смотрел на меня с широко распахнутыми глазами.

Впереди виден уже аэродром, тонущий в чёрных дымах пожаров. Вокруг него крутятся вертолёты, выполняя пуски ракет и реактивных снарядов.

Даже с расстояния в чуть более десяти километров отлично видно, как Ми-28 периодически уворачивались от «дымных стрел» ПЗРК, разбрасывая в стороны тепловые ловушки, а после методично перемалывают противника залпами неуправляемых авиационных ракет.

В этот момент, будто чувствуя подходящее время, в кабину экипажа через плечо бортового техника заглянул Гиря. Кивнув головой, он развернулся и крикнул:

— Три минуты!