Антон Войтович

Военкор

Глава 1. Договор

Часть 1. Первый выход

Глава 1. Договор

С Жабой и Добрым мы познакомились как-то случайно. Не по телефону, не через штаб — с глазу на глаз. Мы уже готовились уезжать, наша командировка закончилась, да вот, зацепились языками, что говорится. Жаба — худой, жилистый, с цепким взглядом и цветными татуировками. Добрый — плотный, спокойный, с руками, которые привыкли и к баранке, и к автомату. Они были из одного теста — северного, которое здесь, на южной пыльной земле, казалось особенно родным. Доверие возникло само. Наверное, потому что на войне оно либо есть сразу, либо его нет вообще.

Парни жили вместе – в одной располаге. Две раскладушки с тощими матрасами, по стенам - стеллажи с консервами, лекарствами, цинками патронов. Окно, наглухо закрытое тряпками, чтобы не пробивал свет. Служили тоже вместе – в одном взводе связи. Лёха Добрый был с Ханты-Мансийска, мой ровесник, около 33-х лет, Серёга Жаба – в районе 25-ти, с Нефтеюганска. Они были рады нам – приехавшим из Югры, как вестникам из дома. А мы рады им. Парни разговорчивые, а это значит – живой материал. Можно пообщаться. Сразу пригласили и заночевать у них на квартире, выпить немного, так как шли выходные. Мы приглашение приняли. И как-то завязалось общение на очень доверительной ноте.

Но одно дело — доверять, другое — взять с собой на передок. На самый ноль. Туда, где до противника триста метров, а то и меньше. Журналистов туда не берут. Никогда. Это неписаный закон: гражданский под пулями — обуза, риск, лишняя смерть. А Серёга Жаба с легкой руки, да под градусом, сам предложил. И моя мечта – попасть туда, куда Макар телят не гонял, обрела осязаемые черты.

Немного отступлю. На тот момент это была моя вторая командировка. Я стеснялся называть себя военкором, ну какой я военкор, раз под пулями не ходил? Зато регулярно смотрел сюжеты «старших братьев» по федеральным каналам. Вот там военкоры! Штурмовые действия от первого лица, взрывы, тела убитых противников, грязь, кровь и смерть! От их сюжетов захватывало дух. Я смотрел и завидовал. Мне казалось, что настоящая жизнь — там, где свистит железо. Вот это я хотел снимать.

Позже я понял, что все это видео, в основном, берется у бойцов. И не ходят гражданские военкоры на ноль. Но тогда, во второй половине 2023 года, приехав на Донбасс второй раз в жизни, я еще об этом ничего не знал. И изо всех сил стремился попасть на передний край.

И мы договорились. Сказали: пойдём вместе.

Для этого пришлось немного обмануть комбата. Легендарного Дмитрия Аксёнова, командира батальона «Югра». Коренастый, с сединой в короткой стрижке, он говорил рублеными фразами, как приказами. Я поймал его в штабном домике, среди гула раций и стука чайных кружек.

— Можно мы с ребятами сходим, поснимаем? Ну, на бункере. Недолго. «Бункер» – это передок, но самая дальняя от нуля точка, и самая защищенная, не блиндаж из бревен, а цельнометаллический контейнер, закопанный глубоко под землю. К нему подведено электричество от еще одной «безопасной» точки – «Генератора». И есть интернет-связь. В общем, все удовольствия. Хотя прилетало и по бункеру – 120-е мины.

Раньше комбат предлагал: «да я вас проведу по всем точкам, без проблем, туда-сюда». Но времени все не находилось.

Тогда в разговоре я назвал «Спартак» — одну из крайних точек, ближе всего к нулю. Так, между слов. Но внимание сконцентрировал на бункере. Сказал просто: пойдем на бункер. Поснимаем работу наших связистов, ну и еще парней зацепим, кто будет на местах. Он кивнул: «можно». Про ночёвку речи не было. Про то, что мы уйдём в ночь в сторону Авдеевки и вернёмся неизвестно когда — тоже. Но разрешение получено. Мой оператор отвозит меня в Пантеилимоновку, в располагу связистов и там оставляет. По плану должен забрать вечером следующего дня.

Единственный вариант попасть на передок – выдвинуться с пересменкой. К ночи заступала смена Серёги Жабы и Лёхи Доброго. На целую неделю. Мы с ними и поехали. Обратно планировалось выбираться на следующий день, ближе к сумеркам. С полевой кухней.

Глава 2. Склад. Знакомство с Жабой

Поездку на передок предваряла подготовка. Сначала — склад. Большой ангар, заставленный коробками, мешками, россыпью амуниции. Здесь запасаются всем, что нужно на неделю: воду, тушёнку, крупы, батарейки, провод, инструменты, лекарства. Без учета, росписей и прочей бюрократии — бери и воюй. В основном все это добро – гуманитарная помощь, которая тогда, в первые годы войны шла просто тоннами. В углу — гора одежды: куртки, шапки, берцы, термобелье.

Жаба копается в этой куче, кидает мне флисовую шапку.

— Спасибо тем людям, которые положили, — говорит. — Картошку не бери, мелкая, синяя.

Я гружу на тележку воду, много-много спаек с полуторалитровыми бутылками минералки, пару ящиков тушёнки (много ее не берут, приелись к ней капитально), сгущенку, сухпай. Камеры у меня с собой — маленькая GoPro и айфон на палке. Пара микрофонов. Батарейки и повербанк. Всё моё оружие.

— И даже боеприпасы можно взять, — кивнул я на ящики с крупнокалиберными патронами, где покоились ленты, похожие на золотых змей.

— Ну, если у тебя есть БТР, можешь взять и пострелять, но поскольку у тебя его нет... — Жаба усмехнулся, и в этой усмешке была вся разница между нами: он — часть этого мира, я — временный гость.

— Смотри, — Жаба показывает на мешки. — Грузим. Это на неделю. Запасёмся — и на вахту.

— На вахту?

— Ну да. Мы так называем. Работаем неделю, неделю отдыхаем. Как дома, на севере. Только здесь фронт вместо буровой.

Он усмехается. Я смотрю на него: обычный парень из Нефтеюганска, оператор добычи нефти и газа. На ноге — татуировка жабы. «На удачу», — объяснял потом. Японская мифология. Забегая вперед, скажу, что эта нога у него сохранится. Не в пример второй.

— Моя бабушка тоже связистом была, — сказал он вдруг, и голос его на секунду потеплел. — Радист-телефонист. В Великую Отечественную. Спустя 80 лет я бегаю с катушками, как она. Судьба, наверное.

Доезжаем от склада до располаги связистов. Здесь, в Пантеилимоновке они живут по пустующим квартирам. Кто хочет условия получше даже снимает дома. С банями. Доводилось бывать в гостях в таких домах. Принимали по-царски – поляна, парилка, все дела. Кстати, это же обязательная программа при сдачи недельной смены. После ротации - сразу на такой отдых пацаны разбредаются по таким вот домам.

Сидим, ждем команды на выезд. Когда все соберутся. Старый, Радиатор, Юнус. Ну и мы с Жабой. Парни всё уже погрузили, проверяют оружие и боеприпасы. Все в полном обмундировании, в том числе и я. Телекомпания не пожалела денег и купила нам неплохие броники и каски. Наконец залетает Добрый: "Ну че, погнали, х#ли сидеть?".

Мы грузимся в УАЗ. Добрый за рулем. Спрашиваю его, было ли страшно в первый раз.

— Да конечно было страшно. Всем страшно. Никто это не показывает. А потом привыкаешь. Поехали.

И вот в этом месте и мне наконец стало нестерпимо страшно. Как будто жизнь сейчас разделится на "до" и "после". И я понимал, что могу отказаться и меня никто не осудит. Остаться, дождаться парней, которых сменят Добрый с компанией, загудеть с ними в бане. А если поеду, то могу умереть и не вернуться. Вот так очень просто. Я испытал ужас. Но решил, будь что будет. Назад я сдать не могу. Не имею морального права. В этот момент чувства отключились. И я перестал испытывать что-либо. Появился какой-то лихой задор. Вперед! Погнали, х#ли сидеть!

Глава 3. Дорога на ноль

Мы едем на старом зелёном УАЗике. Добрый вёл машину спокойно, уверенно, будто прокладывал путь по знакомой с детства югорской тайге — так же размеренно, без суеты, зная каждый поворот и колдобину. Только здесь вместо тайги — разрушенные деревни. Через Верхнеторецкое, через блокпосты, через сёла, которых больше нет. От домов остались лишь призрачные силуэты — тени былой жизни, выжженные войной. Воздух здесь был другим: не пах порохом, нет, но в нём висела, сгущаясь, осязаемая опасность. Она оседала на зубах мелкой металлической пылью, царапала горло, напоминала о себе с каждым вдохом.

Я смотрю на Доброго. Мы ровесники. Потом, когда я вернусь, он будет приезжать в отпуск, заходить ко мне в гости с женой. Сидеть в зале, пить чай, рассказывать про рыбалку. А потом он погибнет. Но сейчас он просто ведёт УАЗ, и мы едем к линии фронта.

— Ты как здесь оказался? — спрашиваю.

— Рыбачил, — отвечает коротко. — Сеть новую только купил. Как раз ставил. Тут сестра звонит: мобилизация. Сразу бросил всё, в город рванул. 29 сентября отправили.

УАЗ ныряет в выбоины, подпрыгивает на бетонных плитах, которыми латали дорогу. Стекла дребезжат, будто от страха. Помолчав, Добрый добавляет:

— Я уже воевал. На Кавказе. По срочке. На бензовозе мотался два года. Ветеран боевых действий, типа.

Больше он не говорит ни слова до самого конца.

Глава 4. Бункер и ночной выход

Приезжаем на ноль. Быстрая разгрузка — никто не командует, все просто знают, что делать. Мешки, коробки, катушки с проводом — всё это в бункер. Там тепло, пахнет соляркой, человеческим телом и табаком. Парни, которых мы сменили, уже грузятся в УАЗ — молча, без лишних слов. Никто не мешкает, пересменка занимает не больше 5 минут. А дольше и нельзя – заметят и накроют снарядами. Мы остаёмся. Теперь путь назад отрезан. Завтра должны подвезти еду, и я должен буду уехать с поварами. Таков был план.

Жаба достаёт гель, мажет плечо. Оно у него болит от катушек, от того, что каждый день таскает на себе связь.

— Всё, — говорит. — Пошли.

Мы выходим в ночь. Добрый остаётся в бункере на связи.

Глава 5. Ночь. Блуждание

Тьма была абсолютной, кромешной — не просто темнота, а чёрная, вязкая пустота, в которой растворялись очертания мира. Не видно было даже собственных ног, будто их и не существовало вовсе. Ночь наступила внезапно, как это бывает только здесь, на юге. В воздухе висел тяжёлый запах: сырость, пропитанная гарью, и едкий дух сгоревшего металла — запах войны, въедающийся в одежду, волосы, кожу.

Мы идём по тропинке. Изредка подсвечиваем под ноги фонариками. Этого строго нельзя делать — дрон увидит, и всё. Распи***йство не обошло стороной и нас. Просто через два часа дороги нам стало уже всё равно. Ноги гудят, броня давит на плечи, пот заливает глаза. Мы устали, и страх притупился, уступив место тупой механической ходьбе. И вдруг я замечаю: Жаба пошёл не туда. Он сворачивает в сторону, в заросли.

— Серёга, стой! — шепчу. — Там мины могут быть. Давай вернёмся.

Он останавливается, смотрит на меня. В темноте не видно лица, только силуэт.

— Заблудились мы, — говорит просто. И в этой простоте — вся война: даже опытные бойцы теряются в этой черноте, где каждый куст может оказаться смертью.

Мы возвращаемся. В одном из блиндажей нам объяснили дорогу: «Идёте туда, там разбитый БТР. Возле него поворачиваете направо, потом налево…» В общем, запутали нас ещё больше.

Мы шли по окопам, по ходам сообщения, по каким-то развалинам. В итоге вышли к какому-то блиндажу. Раздолбанному, заваленному мусором. И запах. Специфический, сладковато тяжёлый — так пахнут мёртвые тела.

— Здесь трупы, — говорю.

— Знаю, — Жаба принюхивается. — Не наши. Пошли назад. - Как будто по запаху можно определить принадлежность мертвого тела к той или иной армии. Но я решил не спорить.

Выбрались оттуда, пошли обратно, нашли наконец тот самый разбитый БТР — он стоял, задранный в небо, чёрный, обгоревший, как скелет. От него оттолкнулись и вышли на дорогу, потом на тропинку.

Глава 6. Блиндаж учителя

Жаба ведёт дальше. В темноте мы натыкаемся на очередной бугор, прикрытый плащ-палаткой и маскировочной сетью. Ныряем внутрь.

Стены и потолок, выстланные шершавыми скатами брёвен, давили своей тяжестью, словно своды древней пещеры. Нары в два яруса, застеленные спальниками. В углу стол, накрытый газетой, на нём — помятый чайник, кружки, банки из-под тушёнки, полные окурков. В центре буржуйка, в ней тихо потрескивают окопные свечи — самодельные, из консервных банок и картона, пропитанного парафином. Они отлично заменяют дрова - две-три свечки ставишь в буржуйку и тепло до утра обеспечено! Дрожащий свет рисовал на бревенчатых стенах причудливые тени, похожие на молчаливых свидетелей. На нарах сидит мужик. Крепкий, с жёсткими руками. Короткая стрижка, под ёжик. Лицо обветренное, спокойное, глаза изучающие. Это Учитель. Позывной говорит сам за себя.

— Привет, — говорит Жаба. — Не спишь?

— Не сплю. Думаю.

Я присаживаюсь. Он и правда учитель, преподавал ОБЖ, из Югры. Раньше работал в милиции, потом ушёл в школу. Когда началась мобилизация, бросил всё, рванул добровольцем.

— Думаю, лучше я пойду, чем кого-то молодого заберут, — говорит он. — Мы, конечно, ещё те воины. Далеко не спецназ.

Усмехается. Я смотрю на его руки — они лежат на коленях, тяжёлые, как кувалды. И я понимаю: за этими руками — школа, семья, мирная жизнь, которую он оставил, чтобы прийти сюда.

— В 14-м Донбасс воевал сам. Тогда мы думали, что это надолго, но не знали, что настолько. А когда Донбасс вернулся в Россию — все поняли: братский народ, одно дело.

Я молчу. Только свечи потрескивают, и этот звук кажется громче любых выстрелов.

— Тяжело им, молодым, — кивает он в темноту, где спят другие. — Но держатся. Потому что знают: победа будет за нами. Не сомневаются. Это их подбадривает.

Я вслушиваюсь в тишину блиндажа, и мне кажется, что я слышу, как дышат эти парни, как им снятся дом и мама.

В каждом блиндаже гостей встречают с неподдельной радостью. Парни сидят тут неделями безвылазно, ждут ротации. Это может быть и месяц, и два, и даже три. Сидят в маленькой землянке человек 5 – вот такая группа. Их задача – наблюдать. Если враг пойдет в наступление – держать оборону до последнего, пока не подойдут основные силы. Ну и не допустить прохода диверсионных групп.

За месяцы, что эти солдаты проводят друг с другом – выговорено все, что только возможно. Рассказаны все истории, знают друг друга, в общем, как облупленные. Поэтому новые люди в их блиндаже – это праздник и неподдельная радость.

Сразу ставят чай. Достают все самое лучшее – конфеты, печенье, то, что не прописано в уставе. Как бы им и самим мало, и никто не знает, сколько им тут еще сидеть, а на стол выкладывают вообще все. И настойчиво заставляют угощаться. Вот это меня поразило. Крохоборству тут не место. На войне делились всем, от конфет и печенек до надежды и веры.

А еще в каждом блиндаже, который мы посетили в ту ночь, сетовали, что никто их не навещает. Особенно – журналисты. Поэтому кропотливо снимаю всех по очереди – приветы родным и близким: «у меня все хорошо, мама, папа, победа будет за нами!».

Мы вылезаем наружу. Жаба трогает меня за плечо: пошли, время.

Глава 7. Боксёр

Следующий блиндаж. На нарах сидит молодой парень, почти пацан. Двадцать один год от роду, может чуть больше. Представляется: Боксёр.

— Да идёт война, — говорит он. — В 21 год я не думал, что побываю на войне. Для меня это такой опыт — приходится быстро взрослеть.

Он из Юганска, работал в «Юганскнефтегазе». Призвали друзей, и он пошёл добровольцем следом. За ними. А потом приехал брат по контракту — теперь они в одной роте, в одном батальоне.

— Это у нас семейное, — улыбается Боксер.

Буднично рассказывает про недавний бой, для него это уже рутина:

— Мы заступили на штурм, — начинает он. — Пацаны были на позициях — Армян, Япончик. Они рассказывали: укропы пристреливали свои же бывшие позиции. Те, откуда мы их выгнали. Зачем? А это единственное направление, откуда мы можем пойти. Они готовятся.

Он замолкает, смотрит в угол блиндажа, где на стене видны следы копоти.

— И наш последний бой: ребята отошли за кусты, и туда же случился прилёт. Я их не вижу, но увидел прилёт. Честно, такие мысли были, что похоронил уже сразу. Думаю: «Ну всё». А ребята вышли и ещё дали им нехилый отпор. Мы начали огрызаться — они нас и миномётами, и танками, а мы всё равно с РПГ, пулемётом, не останавливались.

В блиндаже тихо. Слышно, как где-то капает вода — кап-кап-кап, будто отсчитывает секунды. Война измеряется не днями, а этими каплями.

— Фарт — это самое главное в бою, — говорит Боксёр, понизив голос. — Везение. Был момент: спускались в блиндаж, тут начали работать миномёты. Передо мной Виталя, за мной Никита. Я по центру. Прилёт — зацепило всех, кроме меня. В этот момент думаешь: явно тебе что-то оттуда помогает. Почему? Не знаю.

Он проводит рукой по лицу, стирая невидимую паутину, словно стряхивает воспоминания.

— Сразу начал ребятам помощь оказывать, эвакуировали. Никита ещё хотел остаться: «Ни хрена, я им дам».

Я смотрю на ногу Боксера. Он заметно хромает. Говорит, будто прочитав мои мысли:

— Связки порвал. Когда тот прилёт был, я в блиндаж прыгнул и неудачно приземлился. Всем весом — и порвал. Освобождение дали. Но скоро опять штурм, мой взвод пойдёт. И я думаю: как я могу бросить пацанов? Даже нога — не нога, я записался. Хотя бы со стороны прикрою.

Для меня тогда это показалось невероятным. Представил себя на его месте: как бы я поступил? Вот ты уже ранен, уже герой, у тебя вполне резонное и законное освобождение от службы. Сиди в тылу, помогай там. Там тоже работы полно. Но нет, этот молодой парень сам записывается на штурм. Туда, куда большинство боится попасть, когда идет подписывать контракт. Что в голове у этого пацана?

Он продолжает. Говорит о наступлении спокойно, выверено, будто и не молодой пацан, а видавший виды военспец:

— Мы за год растянули позиции почти на 4 км. Где сейчас ходим спокойно — раньше даже не знали эти места. Авдеевку берём потихоньку, в кольцо. Все говорят: Авдеевка — второй Бахмут. Там и завод, и дачи, и сам город. Как Азовсталь. Но мы должны это сделать, должны забрать. Потом можно будет отдохнуть. — И я верю ему. Потому что такие, как он, не умеют отступать.

Перед уходом он просит:

— Напиши: всем родственникам привет. Чтобы не переживали. У нас всё отлично.

Я киваю, Жаба похлопывает его по плечу. Мы выходим. Где-то вдалеке слышится гул — то ли техника, то ли гроза. Или это сама война дышит нам в спину.

Глава 8. Башня

Наконец, спустя пять часов, из темноты проступили скелеты домов. Они стояли вдоль дороги, как призраки, — без крыш, без окон, с зияющими дырами вместо дверей. В одном из таких остовов теплилась жизнь: подвал, заваленный мешками с песком, маскировочной сетью, проводами. Мы нырнули в него, как в нору.

Это было 4 ноября. День народного единства. Где-то вдали глухо ухала артиллерия, словно отбивая ритм этого странного праздника. Белые стены этого, некогда солидного дома, испещрены следами пуль, в проёмах окон — рваные куски маскировочной сетки. Внутри, кроме техника и связиста, сидит молодой парень. Совсем пацан, лет девятнадцать. Из Макеевки. Местный.

По центру комнаты непонятное устройство – какой-то Франкенштейн из аккумуляторов и повербанков, от него идут удлинители с розетками, утыканные батареями от коптеров и раций. Одновременно заряжается с десяток батарей, плюс телефоны. Идет провод на лампочку, горит тусклый свет. По стенам – стеллажи с водой и провиантом, на полу- несколько раскладушек. Небольшой стол для приготовления еды, место связиста. А корректировщик сидит с пультом от коптера, где придется. Как правило выбирается в соседнюю комнату, там разрушенная стена и есть лаз на улицу. Так вот там сигнал лучше, хоть и опасно. Может залететь камикадзе.

Время около двух ночи. Предлагает нам поспать пару часов, а потом уже пообщаться. Ложимся на какие-то тряпки, сон накрывает моментально. Но ненадолго. Спустя часа полтора просыпаемся от жуткого холода. Перемещаюсь к буржуйке.

Жаба ставит чайник, достаёт сухпай. Нарезает хлеб, колбасу, открывает консервы. Будем завтракать.

Я сажусь рядом с пацаном. Он зябко кутается в куртку. Смотрит на меня с любопытством и настороженностью.

— Ты откуда? — спрашиваю.

— Макеевка. Это рядом. Там сейчас тихо, но я помню, как на улицах стреляли и убивали. Каждый день. Дома не был уже месяца три. Сидим здесь безвылазно. Нельзя рассекретить точку. Чудом забрались так близко. До хохлов здесь всего метров сто. Они и гуляют иногда рядом, по тропам. Мы их видим на экране и накрываем артой.

Он говорит, а его руки непрерывно пляшут по рычажкам джойстика. Он наводчик, поднимает в воздух птицу, находит вражескую технику или скопление людей и передает координаты.

— Юг-30.

— Башня, юг-30, - вторит связист в рацию. И через несколько мгновений на экране вспыхивает точка. Цель поражена.

— Пошёл сам. Не по мобилизации. Добровольцем. Тут у нас многие так. Кто с 14-го воюет, кто позже пришёл. Говорят, скоро Авдеевку возьмём — и домой можно будет. Отдохнуть

Он улыбается, но в глазах неверие. Домой… когда это будет?

— Тяжело? — спрашиваю.

Пацан пожимает плечами:

— Привык уже. Работа — есть работа.

— Здесь всегда всё понимали, — говорит он негромко, будто сам с собой. — С самого четырнадцатого. Что народ у нас братский, что мы одно целое. Всё к тому и шло: рано или поздно Россия впишется. По-настоящему впишется, по-конкретному. И победа будет за нами. Мы все это знали. Знали, что так будет. — Он говорит это не как лозунг, а как факт биографии.

Он замолкает, смотрит на свои руки, потом снова на меня.

— А сейчас люди с нами. Приехали поддерживать. Не просто так — воюют за общее дело. Добровольцев много. Очень много. Все хотят прекратить этот геноцид.

Голос его крепнет, хотя говорит он всё так же тихо.

— Братство сейчас ощущается — как никогда. Наше дело правое. Победа будет за нами. Мы едины. Мы победим.

Он говорит это не как лозунг. Как правду, которую носит в себе все эти годы.

Я молчу. Чайник закипает. Жаба разливает кипяток по кружкам.

— Держи, — говорит пацану. — Пей, пока горячий.

Тот берёт кружку, обхватывает ладонями. Пальцы у него ещё совсем молодые, без мозолей, но уже грязные, в ссадинах.

Мы сидим в полумраке, пьём чай из алюминиевых кружек, и этот момент кажется почти мирным. Пока где-то снова не ухает. Близко.

— Работаем, — говорит связист, не оборачиваясь.

Пацан быстро допивает чай, ставит кружку, поправляет наушник. Он уже там, в мониторе, ищет цели.

Я смотрю на него и думаю: ему бы в институт, к девчонкам, на свидания. А он здесь. Потому что знает: это его земля.

— Юг-40, север-25.

— Башня, юг-40, север-25.

Глава 9. Обратный путь. Свои

Рассвет на войне — враг. Он сдирает с тебя маскировку, оставляет голым перед небом, полным глаз. Мы выходим около 5 утра, когда туман ещё стелется по земле, как вата. Он наш единственный союзник. Но он тает на глазах, и мы ускоряем шаг.

Мы идём. Надо мной, прямо над головой, летят ракеты. Наши. В сторону противника. Одна, вторая, третья. Я считаю их, будто это может помочь. А с обратной стороны летят ответные снаряды. Гул стоит такой, что закладывает уши. Жаба веселится и кричит ракетам вслед: «Пошлааа!».

А мы получается идём прямо посередине. Между нашими ракетами и снарядами противника.

И я вдруг понимаю: это же и есть моя жизнь. Вся. Всегда.

Не там, где безопасно. Не там, где понятно. А здесь — посередине. Между двумя огнями. Между двумя правдами. Между своими и чужими, между страхом и долгом, между желанием убежать и невозможностью остановиться.

Жаба орёт очередной ракете: «Пошла!». А я молчу. Потому что не знаю, кому кричать. Тем, кто стреляет? Тем, в кого стреляют? Себе? Тому, кто придумал этот мир, где человек оказывается посередине и должен просто идти?

Ракеты летят. Мы идём.

И в этом «посередине» — вся суть. Не в победе. Не в правде. А в том, что ты выбрал быть здесь, между. И несёшь это. Потому что кто-то должен нести. Кто-то должен смотреть. Кто-то должен потом рассказать тем, кто никогда не был посередине, как это — когда над головой свистит железо, а ты просто идёшь, потому что иначе нельзя.

Вот она, такая философия войны: правда не по краям. Она всегда — посередине. Там, где больно. Там, где страшно. Там, где ты наконец перестаёшь врать самому себе.

Мы идём. Посередине.

Уже светает. Туман редеет на глазах. Жаба не останавливается. Я не останавливаюсь. Мы идем. Спокойным, размеренным шагом.

— Находиться здесь опасно, — вдруг понимаю я. — Уходим. Серёга, уходим.

Теперь мы почти бежим. Тяжело, в броне, с рюкзаками. Но бежим.

И тут — окрик.

— Стоять! Руки! Кто такие?

Из темноты, из ниоткуда, вырастают фигуры. Стволы смотрят прямо в нас. Щелчки затворов. Я даже не сразу понимаю, что это свои. Армия ДНР.

— Вот походу и всё, — промелькнула у меня мысль.

— Свои, свои, — Жаба поднимает руку, но не резко, чтобы не спровоцировать. — Связисты. Мы с передка идём.

— Стоять, я сказал! Руки чтоб я видел!

Их человек пять. Может, шесть. Грязные, небритые. Глаза дикие — ночь, нервы, каждый шорох может оказаться диверсантами. Мы для них — силуэты в тумане. Чужие.

Жаба говорит спокойно, как с детьми:

— Звякните на точку. На Спартак. Или связистам. Спросите, ходят тут двое или нет.

Один из них, постарше, отходит в сторону, что-то шепчет в рацию. Минута. Другая. Я стою, не дыша. Чувствую, как по спине течёт холодный пот, хотя утро морозное.

Наконец рация оживает. Голос, далёкий, но разборчивый:

— Да, есть такие. Журналист с Жабой. По позициям ходят. Пропустите.

Опускаются стволы. Напряжение спадает, но не до конца. Один из бойцов подходит, смотрит на меня, на Жабу.

— Извините, братцы. Сами понимаете: ночь, диверсанты шастают. Бережёного Бог бережёт.

— Понимаем, — кивает Жаба. — Всё нормально.

Другой же наоборот, нагоняет жути.

— Вы че, долбоёбы тут шарахаться? Щас бы завалили вас, и никто бы не узнал.

Ругаться нет смысла, пропускаем это замечание мимо ушей. Мы идём дальше. Я оглядываюсь: они уже снова растворились в тумане, будто их и не было.

Через часа полтора добираемся до бункера связистов. Того самого, который на ближайшую неделю станет им домом. Здесь тепло, пахнет соляркой и чаем. Здесь можно выдохнуть. Я сажусь на нары, стягиваю каску. Руки дрожат. То ли от холода, то ли от того, что только что было. Жаба садится рядом, молча протягивает кружку.

— Привыкай, — говорит. — Здесь всякое бывает.

Я киваю. Что ещё остаётся? Включаю камеру, прошу Серегу подвести итог нашего похода. Он поднимает глаза. Усмехается. Кивает.

— Ну что... Проделали этот вообще сумасшедший путь. Который я проделываю, но сегодня — это просто жесть.

Он замолкает, делает глоток. Собирает слова.

— Я очень переживал за нашего журналиста. Потому что не каждый, не каждый согласится пойти. Просто так прогуляться. Все знают, что это очень... такая интересная, напряжная местность. Локация, где до укровермахта буквально несколько сотен метров.

Я молчу. Камера пишет.

— Ожидали опасности. Коптеры, которые скидывают такие большие мины... Дроны-камикадзе. АГС. Потому что много тропинок, которые просто простреливаются из АГСа.

Он снова отворачивается, смотрит в угол, где в буржуйке тускло горит окопная свеча.

— А ты пошёл. — Говорит это не мне, а куда-то в сторону. — Пошёл и не испугался. И это... Это дорогого стоит.

Я выключаю камеру. Сажусь рядом. Молча курим. Где-то наверху снова ухает. Наши. Или не наши. Теперь это уже неважно. Важно другое: мы вернулись. И завтра снова куда-то пойдём. Потому что это наша вахта.

Глава 10 Провод

Глава 10. Провод

Поспав вальтом на жесткой деревянной наре около 40 минут, покидаем относительно безопасный бункер. Жаба перекидывает через плечо катушку с проводом, я тащу инструменты и камеры. Бойцы жалуются на плохую связь — значит, Сергею и его коллегам предстоит разобраться в причине и устранить.

Идём по уже знакомой тропе, но теперь светло. Солнце пытается пробиться сквозь низкие облака, и от этого чувствуешь себя голым. Днём дроны видят всё. Штурмовики на точке встречают нас усталыми кивками.

— Парней, у нас просто плохо слышно, — говорит Серега. — Соответственно, вся линия целая, и первое — возможно, просто подсела батарейка.

— Соответственно, первым делом мы это и... Ну проверяем. Так как зачем нам ставить телефонный аппарат? Мы ставим новую батарейку.

Он лезет в рюкзак, достаёт пластиковый пакет. Внутри — несколько батареек, но нам нужны кроны, которых уже лет двадцать не выпускают.

— Где-то наш командир, Череп, выбил, нашёл, — поясняет Жаба. — На 3D-принтере нам печатают вот такие переходники. Так как батарейки уже давным-давно не делают. Современную батарейку вставляем в переходник и вот тебе крона.

Он ловко вставляет батарейку в переходник, подключает к телефонному аппарату. Крутит ручку.

— Звоним. Мы звоним ему, звоним генератор... Как слышно? Серёжа, порядок на связи?

Из трубки доносится далёкий, искажённый голос.

— Плохо... так же само. Угу, угу. Я батарейку поменял. Ладно, сейчас тапочек тут поменяю.

Жаба меняет аппарат — результат тот же.

— Значит, ищем порыв на линии.

Мы выходим. Он объясняет на ходу:

— Мы от одной позиции позвонили на ближайшую позицию. Звонок проходит, от них и до нас их слышно просто на отлично. Соответственно, мы идём просто до них, спокойно, ничего не трогаем, провода не трогаем. И уже от них мы начинаем идти и проверять наш провод, потому что не проходит звонок. Если не проходит звонок — значит, где-то кто-то дёрнул кабель. Может, проезжала техника, может, какая-то машина дёрнула, и в местах скрутки чуть..., и оно замыкается. И разговор слышно, а звонок не проходит.

Идём по полю, по кустам, вдоль провода, который тянется от столба к столбу, от блиндажа к блиндажу. Провод — это кровеносная система войны. Без него — ни приказа, ни координации, ни голоса друга, который можно услышать в редкую минуту затишья.

Спустя какое-то время обнаруживаем порыв. Провод перебит, болтается в пыли. Но как только Жаба наклоняется, чтобы срастить жилы, воздух прорезает стрекот.

— Дрон, — шепчет он. — Вражеский.

Мы замираем. Дрон висит метрах в ста, медленно поворачивается, ищет.

— Надо его сбить... — Жаба вскидывает автомат, ловит в прицел.

Короткая очередь. Дрон дёргается, но не улетает. Не подбит, с автомата это практически нереально. Поэтому на фронте почти повсеместно используют помповые ружья. Дробь – вот отличное оружие против дрона. Впрочем, тогда, в 2023 году, ружей еще практически не было.

В азарте боя Жаба перекидывает автомат мне, я целюсь и шмаляю. Пара очередей. Кажется, он нас заметил.

— Плохо, если так, да вот так вот, — выдыхает Жаба. — Сейчас нам надо засесть минут на двадцать, на полчаса. Чтобы он не понял, откуда стреляли. Но он знал, что по нему стреляли.

Мы прячемся в ближайшей воронке. Сырая земля, запах гари. Сидим молча, слушаем небо.

Через полчаса выбираемся. Дрон улетел на вражескую территорию ни с чем. Жаба возвращается к работе, но вдруг останавливается:

— А это что? Почему здесь обрезанный кабель?

Он поднимает конец провода. Срез ровный, будто ножницами.

— Узнаем, почему он обрезан. А узнаем...

Он оглядывается. Вокруг ни души. Только ветер шевелит траву.

— Ладно, потом. Сейчас надо делать.

Через минут 15 работа закончена. Связь восстановлена. Где-то далеко, в блиндаже, боец сможет вызвать командиров и попросить провизии. Или эвакуацию. Или подкрепление. Тут уж как повезет.

У Сергея с позывным Жаба впереди ещё много дел. А нам пора возвращаться домой.

Я смотрю на него, на этих людей, которые, не щадя себя приближают победу, и думаю: как рассказать о них так, чтобы те, кто никогда не был здесь, поняли? Чтобы услышали не только стрельбу, но и тишину, в которой они чинят провода…

Мы идём обратно. Надо мной снова летят ракеты. Но теперь я уже не считаю. Я просто иду. Посередине. И это — нормально.

***

Я перечитываю написанное и думаю: зачем я туда пошёл?

Тогда, в тот первый выход, я думал, что ищу правду. Думал, что увижу войну как она есть — и пойму. Пойму, кто прав, кто виноват, зачем всё это, почему люди убивают друг друга, почему пацан из Макеевки сидит в подвале с джойстиком вместо института, почему Боксёр с порванными связками рвётся обратно на штурм, почему Жаба орёт ракетам «Пошла!» и чинит провода.

Я думал, правда где-то там. В документах, в сводках, в чьих-то словах. Что её можно найти, как артефакт, откопать, очистить от грязи и предъявить миру.

А теперь я знаю: правды нет по краям. Она не у тех, кто стреляет. И не у тех, в кого стреляют. Она не в штабах и не в окопах. Не в Москве и не в Киеве. Не в новостях и не в телеграм-каналах.

Правда — посередине.

Там, где ты идёшь между ракетами, и над головой свистит железо, а ты просто ставишь одну ногу за другой, потому что надо. Потому что кто-то должен быть там, в этом промежутке, и смотреть. И запоминать. И потом рассказывать.

Правда — это не ответ. Это вопрос, который ты носишь в себе.

Учитель из Югры сидит в блиндаже, греет руки у окопной свечи и говорит: «Мы, конечно, ещё те воины». Он не герой. Он просто пошёл вместо молодого. Правда в том, что геройство здесь ни при чём. Здесь вообще всё ни при чём — только выбор. Каждый день. Каждую минуту.

Боксёр с порванными связками просит: «Напиши всем — у нас всё отлично». Он врёт. Но в этой лжи больше правды, чем в любом репортаже. Потому что «отлично» здесь значит «мы живы». «Отлично» значит «я вернусь к пацанам». «Отлично» значит «я не бросил».

Пацан из Макеевки, девятнадцать лет, сидит в развалинах, в трёхстах метрах от тех, кого называет «укропами», и говорит: «Мы едины. Мы победим». Он верит. И эта вера — тоже правда. Такая же, как правда того парня с той стороны, который тоже сидит в подвале, тоже смотрит в тепловизор и тоже ждёт, когда кончится эта бесконечная ночь.

Жаба орёт ракетам «Пошла!». Он веселится. Потому что, если не веселиться — сойдёшь с ума. Потому что смех здесь — тоже броня. Только не от пуль, а от того, что внутри.

А я? Я просто шёл и смотрел. И писал. И теперь сижу в тишине, в тепле, и пытаюсь сложить это в слова. Слова, которые никогда не передадут запаха — того самого, сладковато-тяжёлого, от которого выворачивает наизнанку. Не передадут звука — гула, от которого закладывает уши, и тишины после, которая ещё страшнее. Не передадут того, как дрожат руки, когда стоишь под прицелом своих же, потому что они тебя не узнали в тумане.

Я думал, что поехал, чтобы разобраться. А разобраться нельзя. Можно только пройти через это. И выйти с другой стороны — другим.

Война не меняет людей. Она проявляет их суть. Как проявитель — скрытое изображение на плёнке. Кто ты на самом деле — становится видно только здесь, посередине.

Я не знаю, чем закончится эта история. Не знаю, кто победит и когда. Не знаю, вернутся ли все, кого я встретил. Боксёр, Жаба, Добрый, Учитель, пацан из Макеевки. Кто-то уже точно не вернется. Кто-то вернулся, но не весь. А кто-то вернулся, но в гробу.

Знаю только одно: они есть. Они там. Посередине. Между своими и чужими, между жизнью и смертью, между правдой, которую им сказали, и правдой, которую они увидели сами.

И я с ними. Потому что теперь это и моя правда тоже.

Мы идём. Посередине.

И это — нормально.

Глава 11. Как всё начиналось

Внимательный читатель спросит: «А как все начиналось?». Как журналист из Сибири оказался на Донбассе. Отвечу по порядку.

Я помню тот день, мы шли на работу с Костяном. Война уже шла чуть больше года. Но в головах наших кураторов от регионального правительства еще творился полный сумбур: войну войной называть нельзя, хотя федералы давно приняли очевидное и спокойно произносят это слово в своих эфирах. Это была весна 2023-го. Конец весны.

Мы уже снимали материалы, сюжеты про Спецоперацию. В основном какие? Про пункт отбора, один из лучших в стране у нас, в Югре, да, там было что показать. Про ребят, которых отправляли на фронт, мобилизованных. Снимали проводы. И на этих проводах, конечно, я чувствовал горечь, украдкой стряхивал слёзы под «Прощание славянки». С одной стороны, мне очень хотелось поехать с ними. Я понимал, что я должен, как честный гражданин, как патриот, я должен быть там.

Но, с другой стороны, у меня была мать, которая бы не поняла и не приняла моего решения. И я очень переживал за неё, за её сердце. В то же время думал: «Да, может быть, это просто мои отговорки. На самом деле я трус». И в общем, такая во мне тяжёлая борьба шла. Плюс тотальное непонимание: родственники — пацифисты, отрицающие все на свете, даже редакция новостей, где я работал, на планерках высмеивала происходящее в стране. В общем, общество раскололось, и я прочувствовал это на себе, оказавшись между двух огней – с одной стороны долг, с другой – сомнения, которые мне внушали близкие люди. Но свою позицию я обозначил сразу и отступать от нее не собирался. Благо, кровные родственники были очень далеко, общение с ними сводилось к трем-четырем созвонам в месяц. А жил я тогда с женщиной, имеющей трех прекрасных сыновей. Вопросы воспитания она удачно вверила нашему государству, определив парней в кадетскую школу полного цикла, так что старших мы видели только по праздникам и ждали, когда возраст младшего подойдет к отправке в след за братьями. Там меня поддерживали. Не уверен, что по каким-то политическим мотивам, но, платили за командировки очень хорошо, да и до них я неплохо получал, что позволяло мне содержать столь большую семью и чувствовать себя полноценным хозяином.

Про то, чтобы поехать военкором, даже мысли не было. Я об этом вообще не задумывался. После съемок проводов мобилизованных, после общения с ними, я приходил домой, напивался и рыдал под Любэ, Розенбаума и «Офицеров» Газманова. Стыдно признаться, но это так. Во мне дралось настоящее зверьё. Один зверь орал: «Ты должен быть там, патриот хренов!», второй скулил: «А мать? У нее же сердце разорвется». А самый страшный зверь сидел в углу и шептал: «Ты просто трус. Мать — это твоя отговорка». Я ненавидел себя за эту нерешительность.

А потом утром на работе мы с Костей увидели объявление. Наша телекомпания открывает корпункт в Макеевке. Ротация. Деньги. И все эти звери внутри разом заткнулись. Наступила тишина. Тишина, в которой было слышно, как бешено колотится сердце. Страх скрутил живот ледяным узлом. Но в этом узле вдруг родилась решимость. Самая поганая мысль — «а вдруг я трус?» — требовала ответа. И я решил дать его не словами, а делом. Я написал на указанный в объявлении адрес, заполнил анкету. Не думая о матери, о сердце, о деньгах. Думая только о том, что если я не сделаю этого сейчас, то буду презирать себя всю оставшуюся жизнь. И, наконец, после долгих бюрократических процедур и согласований у меня появился шанс поехать на Донбасс. В августе двадцать третьего я перестал быть заложником своих страхов. Я просто поехал.

Корпункт в городе Макеевка. Желающие поехать на две-три недели. Вознаграждение — сумма серьёзная. Хорошие суточные и зарплата. Больше, чем получают рядовые на СВО. Гораздо. В Макеевке была снята квартира. Мы поехали вдвоём: я и оператор. Для меня оператором был Костя Вяликов. У Кости уже был боевой опыт — он отслужил краткосрочный контракт в батальоне «Ахмат». Три месяца, что ли, он оттрубил на СВО. Как русский в Ахмате – был в реально воюющих подразделениях, а не в военной полиции на блокпостах, например. У меня же боевого опыта не было, только срочная служба, сколько там, пятнадцать – шестнадцать лет назад?

И мы с Костей поехали вдвоём. Приезжаем в Макеевку. Двадцать один день давался на выполнение всех задач. И вот у нас камеры, бронежилеты, ноутбук, телефоны, связь, каски и машина. Целый «Лексус» нам дали. И куча контактов.

Наша задача — снимать, снимать, снимать как можно больше ребят, которые с Югры. Чтобы они передавали приветы своим родным и говорили для социальных сетей, как Югра их всем обеспечила. Ну и снимать какие-то материалы для новостей, для телевидения. Потому что Ханты-Мансийский автономный округ — Югра занимается восстановлением именно Макеевки. Поэтому мы снимали материалы, в том числе и об этом. Вот такие задачи. Как и в каком порядке что делать – полная самостоятельность.

В первую командировку мы решили, что должны объехать как можно больше. То есть не останавливаться только на Донецкой Народной Республике, на Авдеевском направлении, да на Луганщине, как наши предшественники (а мы поехали вторыми в истории нашей телекомпании), а рвануть как можно дальше, допустим, на Запорожье.

И вот наша первая страшная поездка была на Запорожье. О ней сейчас и пойдёт речь.

Глава 12. Дорога

Рано утром, с первыми лучами солнца, мы выдвигаемся в сторону Ореховского направления. Дорога не близкая — почти 500 километров. Первая половина пути до Мариуполя — широкая автострада, и ничего бы не напоминало о войне, если бы не частые блокпосты.

Я за рулём. Костян рядом, смотрит в окно. Поля. Бескрайние, жёлтые, августовские. Где-то здесь, в этих полях, люди убивали друг друга. Еще эдак с полгода назад. А мы едем и слушаем музыку. Орёт Лепс, потом какие-то патриотические песни. Местное радио.

Добираемся до Мариуполя не заметив времени. Одним махом. Не можем не заехать на побережье Азовского моря. Туда, где гремели бои за Азовсталь.

— Вон завод, — показываю рукой. — Азовсталь. Разбомбленный.

Останавливаемся. Костян идёт к воде, наклоняется, пробует на вкус.

— Нормально, — говорит. — Солёная.

Купаться не решились, Азовское море грязное в принципе, а тут, кто его знает, что там скрыто под водой. Страшновато. Заехали поесть. Усмотрели на карте «нудистский пляж». Я не был никогда. «Я тоже», - говорит Костян.

Что же, доехали примерно до того места, но никаких голых тел не встретили. На побережье шикарные дома, со скульптурами львов. Выбитые стекла, местами разрушенные стены. Ясно, что никто не живет. Как бы и залезть посмотреть интересно, помарадёрить. А точнее взять что-нибудь на память. Но опять же, кто его знает, где здесь растяжки. Я тут впервые и еще всего боюсь.

Короткая остановка. Движемся дальше. Впереди ещё много километров.

Заезжаем в Мелитополь. Здесь, в городе, который уже несколько месяцев как российский, свои порядки. Враг выбит с этих территорий достаточно далеко, но сейчас важно не допустить прорывов диверсионных групп. Для этого здесь российские росгвардейцы. Среди них — подразделения из Югры.

Бойцы удерживают блокпосты и внимательно проверяют всех, кто перемещается между населёнными пунктами прифронтовых зон.

— Добрый день, — останавливает нас боец. — Документы. Куда едете?

— Так, мы...

— В Токмак едем, — подсказывает Костя. Я еще не силен в здешних топонимах. — Едем в Токмак.

— В Токмак, — вторю я ему.

— Можно ваши документы, пожалуйста?

— Да, конечно. Пожалуйста.

Мы быстренько договариваемся с командирами о записи интервью. Нас ждали – приказ прошел по высокочастотной связи от Югры до этого захолустного села под Мелитополем, где на блокпостах стоят югорчане. Кстати, это была едва ли не единственная возможность взять интервью у представителей этого ведомства, буквально через месяц их засекретят и запретят любые сношения с прессой. Так что можно сказать, нам повезло.

Проверка документов, досмотр багажника и личных вещей. Для бойца с позывным Хантер — привычное дело. Он родом из Сургута. После срочной службы работал в полиции, а год назад заключил контракт с Росгвардией. Это командировка для Хантера уже третья. Здесь он механик-водитель БТР.

— Интересного что? Здесь БТР-80, — рассказывает он, пока мы стоим. — Движок камазовский. Экипаж — 4 человека: водитель, старший экипажа, наводчик и пехота. Вес — 13,5 тонн. Так, скорость? Ну, если постараться, может 90 выжать. Выжимал, бывало. А сюда своим ходом приехали.

Спрашиваю, как давно он здесь.

— Устроился на службу в 2008 году, ещё в системе МВД, когда были командировки... Какая уже по счёту? Ой, а что-то даже... Ну сюда, сюда именно — да, вторая. А так я даже честно и не помню, много их уже было.

— То есть это не первая?

— Нет, не первая. Раньше же на Кавказ ездили.

Таких блокпостов здесь много. Самые важные усилены тяжёлой техникой. Их курирует сургутский ОМОН. Молодость в подразделении соседствует с опытом.

— Основная наша задача — это блокпосты, — объясняет другой боец. — То есть проверяем граждан, технику, чтобы не провезли, не привезли ничего лишнего сюда, в посёлок. Ну и тесное сотрудничество с военными тоже.

Совсем недалеко проходит территория безопасности, которую обеспечивает специальный отряд быстрого реагирования «Норд».

— Здесь, на территории ответственности нашей, выполняем задачи по силовому обеспечению мероприятий, проводимых органами исполнительной власти, которые здесь уже работают и действуют. Территориальная оборона, борьба с ДРГ, выявление пособничества.

Рассказывают случай: были на задании. Проверка одного из адресов. Вроде как там коллаборант прячется. Доверившись чутью, бойцы решили проверить соседний адрес — и не зря.

— Зашли в соседний дом. И там, значит, так скажем, у него было, наверное, 15 килограмм наркотических средств. Конопля. Всё зашли, так скажем, изъяли. Преступника поймали, повязали. То есть сейчас осуществляем силовое сопровождение разным структурам.

Изымают не только наркотики. Часто уловом становятся незаконно хранящиеся боеприпасы и оружие. А недавно бойцы СОБРа Росгвардии совместно с контрразведкой обнаружили замаскированный танк Т-72.

Но не только задерживают и обезвреживают росгвардейцы в зоне СВО. Ещё и помогают местным жителям — продуктами и медикаментами. Охраняют колонны с гуманитарными грузами. Выводят людей из-под обстрелов.

Общаются и с местными. В одном из сёл знакомимся с другим подразделением СОБРа. Они тут обеспечивают выборы (в том году в начале сентября по всей стране шли выборы, уж не помню кого). Парни молодые — лет по двадцать пять, не больше. Ещё не обросшие той фронтовой коркой, которая появляется после месяцев обстрелов. Они здесь недавно, и война для них пока — приключение. Тем более – Росгвардия – не войска, обеспечивают безопасность в тылу, а не штурмуют посадки. Они оживлённо жестикулируют, перебивают друг друга, и в их рассказах то и дело проскальзывают местные девчонки.

— Да тут вообще... — один из них, коренастый, машет рукой в сторону села. — Местные вообще без комплексов. Им по четырнадцать-пятнадцать, а они сами лезут. Родители сами отправляют: идите, мол, с военными погуляйте. Им же интересно, форма, романтика...

Он смеётся, но смех какой-то натужный. Второй поддакивает:

— А чё стесняться? Мы ж для них герои. Пришли, освободили... Девки сами на шею вешаются.

Я слушаю и чувствую, как внутри закипает глухое раздражение. Смотрю на их молодые, ещё не тронутые морщинами лица и думаю: а им самим сколько? Двадцать три? Двадцать четыре? А тем, про кого они рассказывают, — четырнадцать. Дети.

— И что, не боитесь? — спрашиваю как можно спокойнее.

— А чего бояться? — пожимает плечами. — Тут война, сегодня ты есть, завтра нет. А они сами хотят. Мы ж не насилуем.

«Не насилуем» — это слово бьёт наотмашь. Они искренне считают, что это всё меняет. Что если девочка сама пришла, значит, всё в порядке. Что война отменяет возраст, совесть, ответственность.

Я молчу. Что тут скажешь? Они не злодеи в чистом виде. Они просто молодые пацаны, которых война вырвала из обычной жизни, бросила в ад, а в награду дала чувство вседозволенности. И теперь они путают героизм с безнаказанностью, а слабость местных — с любовью.

Перевожу разговор на другое. На выборы, на обстановку, на то, сколько ещё стоять. Но осадок остаётся. И я думаю: война калечит не только тела. Она калечит души. И тех, в кого стреляют, и тех, кто стреляет. Только одни умирают сразу, а другие — медленно, по кусочкам, сами не замечая, как теряют человеческое.

***

Прощаемся с Росгвардейцами. Едем дальше. Чем ближе к линии фронта, тем меньше мирных жителей. Хуже дороги. Больше военной техники, в том числе и сгоревшей, растащенной по обочинам и блокпостов.

— Добрый вечер, — останавливают на очередном КПП.

— Добрый, — отвечаю спокойно.

— Куда едете?

— К своим. В расположение.

— Документы есть?

— Конечно. Вот у нас документы.

Проверка. Вглядывание в лица. Кивок. Можно ехать.

Глава 13. Тени в степи

После Мелитополя мы двинулись дальше. Навигатор показывал короткий путь — через поля, просёлки, забытые богом сёла. Я крутил баранку и поглядывал на экран телефона, где зелёная линия маршрута виляла между серыми пятнами населённых пунктов.

— Нормально? — спросил Костян, кивая на дорогу.

— Должно быть нормально, — ответил я, хотя внутри уже заскребло: слишком тихо, слишком пусто.

Асфальт кончился быстро. Понеслась грунтовка, разбитая, пыльная, с глубокими колеями. Машина подпрыгивала на ухабах, подвеска жалобно скрипела. Вокруг — степь. Бескрайняя, жёлтая, выгоревшая под летним солнцем. Ни души. Только сухая трава, кусты, да редкие лесополосы, тянущиеся к горизонту, как щупальца.

С каждой минутой ехать становилось страшнее. Вокруг — ни наших блокпостов, ни военных. Только поля, поля, и где-то далеко — дымки, но непонятно, чьи. А навигатор упорно вёл нас куда-то вглубь, где даже карта казалась серой, не размеченной.

Вдруг из-за поворота вынырнуло село. Небольшое, приземистое, с побелевшими хатами, покосившимися заборами и крышами, покрытыми соломой. Мы въехали в него, и я сразу почувствовал взгляды. Они буквально впивались в стекло.

У крайнего дома стояли люди. Мужики в тёмных куртках, бабки в платках, парни с цепкими глазами. Они не махали руками, не улыбались. Просто смотрели. Провожали машину тяжёлым, недобрым взглядом.

— Не нравятся мне они, — тихо сказал Костян.

Я молчал. В горле пересохло. Мы чужие здесь. Машина с югорскими номерами, двое Костян – в гражданском, я в форме без опознавательных знаков. Для местных мы — кто? Оккупанты? Чужаки? Добыча?

Проехали ещё метров двести. За окном замелькали покосившиеся сараи, брошенные огороды. И снова люди. Стоят группами, смотрят в спину. У некоторых в руках — не поймёшь что, может, палка, может, ружьё.

Мысль пронзила, как током: если нас тут остановят, перегородят дорогу — что мы будем делать? Кричать? Звать на помощь? Помощи нет. Ближайший наш блокпост остался далеко. А у этих, скорее всего, есть оружие. У многих здесь оно есть. Спрятанное, но есть.

— Газуй, — сказал Костян. — Только спокойно, не рывком. Чтобы не подумали, что убегаем.

Я чуть прибавил. Машина пропылила по главной улице, мимо колодца, мимо магазина с заколоченными ставнями, мимо ещё одной группы мужиков, которые проводили нас взглядом и не шелохнулись.

Село кончилось так же внезапно, как началось. Снова потянулись поля. Я выдохнул, но лёгкие будто сковало.

— Всё, — сказал Костян. — Проскочили.

— Пока да, — ответил я. — А до следующего села?

Мы ехали дальше. Навигатор молчал, показывая, что до точки ещё километров восемьдесят. И каждый километр давил на психику. Потому что любая остановка, любой трактор на дороге, любой человек с лопатой мог стать последним.

Я вспомнил рассказы ребят: бывало, диверсанты переодевались в гражданское, ставили блоки, останавливали машины. Или просто местные, у которых ненависть копилась годами. Здесь всё перемешано: свои, чужие, те, кто ждёт, и те, кто ненавидит.

Мы проехали ещё одно село. Такое же сонное, с такими же взглядами. Здесь у забора стоял дед с палкой, похожей на берданку. Он посмотрел на нас, сплюнул в пыль и отвернулся.

— Может, зря мы поехали этой дорогой? — спросил Костян.

— Поздно уже, — ответил я. — Надо доехать.

Наконец впереди показались знакомые ориентиры — наши блокпосты, наши ребята. Когда мы проехали наш блокпост, я почувствовал, как отпускает. Руки на руле перестали дрожать, спина отлипла от сиденья.

— Ну что, — усмехнулся Костян. — Доехали.

— Доехали, — кивнул я. — Хотя пару раз чуть не...

Он махнул рукой:

— Главное — что доехали.

Я вышел из машины, вдохнул воздух, пахнущий соляркой и дымом. Здесь было безопасно. А там, за поворотом, остались те взгляды, те сёла и та тишина, которая может взорваться в любой момент.

Война — она не только там, где стреляют. Она везде, где ты чувствуешь себя чужим

Глава 14. Город-призрак

После того как мы проскочили те сёла с тяжёлыми взглядами, мне казалось, что самое страшное позади. Мы выдохнули, даже пошутили что-то про навигатор, который решил нас угробить. Но, как оказалось, настоящий ужас ждал впереди.

Навигатор вёл нас в Токмак. Мы знали, что там нас должны встретить. Договорено, записано, всё по плану. Должны встретить — и повезут дальше. Но когда мы въехали в город, я понял: что-то не так.

Токмак был мёртв.

Я не знаю, как ещё это описать. Город стоял. Не разрушенный – абсолютно целый. Дома, улицы, перекрёстки, светофоры, которые давно не работали. Но в нём не было жизни. Ни огонька. Ни одной горящей лампочки в окнах. Ни фар встречной машины. Ни прохожего. НИКОГО.

Мы ехали по главной улице, и наши фары выхватывали из темноты витрины магазинов с заколоченными дверями, брошенные машины у обочин, чёрные провалы подъездов. Город выглядел так, будто его эвакуировали в спешке и забыли закрыть за собой дверь.

— Ни хрена себе, — тихо сказал Костян. Я сбавил скорость, вглядываясь в темноту. — Есть тут кто вообще?

Я достал телефон. Связи не было. Ноль. Вообще ноль. Ни мессенджеры, ни звонки, ни даже гудка. Телефон превратился в бесполезный кусок пластика.

— Не звонит, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо, как в подушку.

— У меня тоже, — Костян кивнул на свой. — Мёртвый.

Мы остановились на перекрёстке. Вокруг — ни души. Где-то далеко, очень далеко, беспрерывно ухала артиллерия. Не как на передовой — рядом, а глухо, как сердцебиение гигантского зверя, который лежит в темноте и дышит. Бум-бум-бум. Без остановки. Этот звук был единственным доказательством, что мы не в параллельном мире.

— Что будем делать? — спросил Костян.

— Не знаю. Ехать дальше? Может, они в центре?

Мы поехали. Медленно, вглядываясь в каждый тёмный проулок. Город казался бесконечным. Одни и те же тёмные дома, одни и те же пустые улицы. Мы кружили, как в лабиринте, надеясь увидеть хоть какой-то признак жизни — машину, свет фонарика, дым из трубы.

Ничего. И вот тут меня накрыло. Страх, который я испытывал до этого, был понятным: страх мины, страх дрона, страх обстрела. Это был страх солдата. А здесь — здесь был страх потеряться. Страх остаться в этом мёртвом городе навсегда, без связи, без ориентиров, без надежды, что кто-то придёт.

— Костян, — сказал я. — Если нас тут никто не встретит... мы просто сдохнем? Заблудимся и сдохнем?

Он молчал. Смотрел на дорогу.

— Давай ещё круг, — наконец ответил он.

Мы сделали ещё круг. И ещё. Я начал запоминать ориентиры: разбитая остановка, покосившийся билборд, заброшенная заправка. Но они всё равно сливались в одну бесконечную череду теней.

И вдруг в свете фар мелькнули фигуры.

Люди.

Несколько человек стояли у обочины. В военной форме, но не нашей обычной. Кавказцы. Автоматы, бороды, спокойные, уверенные движения. Ахмат.

— Тормози, — выдохнул Костя.

Я остановился. Мы вышли. Ноги дрожали, но я старался не показывать.

— Здарова, — сказал один из них, подходя. Акцент, но слова наши. — Вы кто?

— Мы журналисты, — ответил я. — Нас должны были встретить. Связи нет. – Я назвал ориентир, где мы должны были встретиться.

— Тут связи вообще нет, — усмехнулся он. — Давно. Ладно, езжайте туда, - он объяснил нам дорогу.

Они сели в свой пикап и поехали. Мы — в другую сторону. И только тогда, когда мы выехали из города и впереди замаячили огни какого-то блокпоста, я позволил себе выдохнуть. Наконец впереди мы заметили пикап наших парней. Наконец-то.

— Живые, — сказал Костян.

— Ага, — ответил я. — Но это было... это было жутко.

Я обернулся. Токмак остался позади — чёрная масса на фоне чёрного неба. Город-призрак, который мы никогда не забудем.

Тогда, в ту ночь, я впервые понял, что война — это не только взрывы. Это ещё и тишина, которая может быть страшнее любого взрыва. И темнота, в которой можно потерять всё — включая самого себя.

Глава 15. Ночь в расположении

Добираемся до позиции наших бойцов уже затемно. Еле успели до начала комендантского часа. Знакомимся с командиром взвода разведчиков Калиной. Свой мужик, сибиряк. Крепкий, немногословный. Но постоянно улыбается, и какое-то добро что-ли от него исходит… Тепло. Не знаю, как описать.

— Смотри, как темно, — говорю. — Машину не видно.

Где-то вдалеке глухо ухает.

— Артиллерия долбит, — кивает Костя. — Сколько у нас тут до передовой?

— 14 километров. Завтра у вас поле боя будет. Вон где-то, 2-3 километра прямо там, где посадка. Увидите ВСУ, — говорит Калина.

ВСУ. Впервые я слышу это так близко. Не в новостях, не в сводках. Здесь, в темноте, за несколько километров.

Знакомимся с парнями-разведчиками. Как раз на газовой горелке поспевает борщ. Узнаём рецепты нехитрой армейской кухни.

— А что за рецепт? — спрашиваю.

— А знаешь, когда сушат овощи в этих сушилках, потом пакетами присылают. А мы их уже сухими просто заливаем и варим. Это ж вкусненько получается. Да, сейчас вот попробуете.

Пока готовится ужин, парни читают международные новости, обсуждают текущую повестку. Разведчик должен обладать полной информацией.

— В ноябре офис президента должен будет начать обсуждать мирный трек, - цитирует Калина.

— Короче, у них последний шанс до ноября взять Токмак, - предполагаю я.

— Да у них этих шансов знаешь сколько было.

Борщ готов. Зовут к столу. Парни регулярно ездят в ближайший город, в данном случае Токмак, покупают выпечку, сразу ящиками. Так что сейчас поляна накрыта прям царская. Кроме борща – чебуреки, всяческие десерты к чаю. Ужин протекает под неторопливую беседу. Калина, жуя чебурек, довольно щурится:

— Знаешь, сколько мяса в чебуреках? — спрашивает он, обращаясь к товарищу. — А то обычно будто сп*здили — одно тесто.

Тот улыбается:

— Это у вас в Новосибирске так?

— Да нет, — отмахивается он. — У вас в Магнитогорске.

Вмешивается другой боец, с улыбкой:

— Не надо грязи. У нас в Екатеринбурге всё нормально. Да столько мяса, как тут, нету нигде, что вы.

Все смеются. На минуту кажется, что мы где-то в походе, на рыбалке. Но канонада за стеной напоминает, где мы на самом деле.

Далеко за полночь ложимся спать. Нас разместили на койках бойцов, которые сейчас на задании. Ночь проходит под долбежку вражеской артиллерии.

Заснуть не могу. Слушаю. Каждый удар — как молот по наковальне. Где-то там, в темноте, падают снаряды. Может быть, в пустое поле. Может быть, в людей. Я не знаю. И это незнание — хуже всего.

Глава 16. Утро. Передовая

Наконец наступает утро. Парни готовят завтрак, но нам не до еды.

— Так, — говорят. — Ну мы сейчас вас отправим на линию боевого соприкосновения. Ждём транспорт.

Мы стоим, переминаемся с ноги на ногу. В воздухе висит предвкушение — сейчас поедем, увидим настоящую работу. Костя-то уже боевой ветеран, а для меня это будет первый выход на передок! И тут в поле зрения появляется он.

Подполковник. С лицом, которое бывает у людей, давно и плотно дружащих с бутылкой. Красный, опухший, с мутными глазами. Он ещё не сказал ни слова, а уже понятно: сейчас будет весело.

— Вы кто такие?! — орёт он с ходу, хотя мы стоим в трёх метрах. Мат перекрывает даже отдалённые разрывы.

Пытаюсь объяснить: журналисты, Югра, согласовано, всё чин-чинарём. Но подполковника несёт. Он орёт, что мы тут всем мешаем, что у него боевая задача, а тут шастают непонятно кто. Завершает тираду ёмкой формулировкой: «А ну на х*й отсюда!»

Поездка на передок рушится на глазах. Я смотрю на Костю, Костя смотрит на меня. Всё? Неужели вот так просто — приехали, и всё?

И тут происходит неожиданное.

Из-за спины подполковника выходит мужик. Коренастый, крепкий, спокойный и уверенный, с хитринкой в глазах. На вояку не похож — скорее на успешного бизнесмена, который случайно затесался в окопы.

— Не обращайте внимания, — говорит он буднично. — Рабочие моменты. Пойдёмте, я вам кое-что покажу.

Подполковник ещё что-то бурчит, но как-то сникает. А мужик ведёт нас в сторону, где на ящиках разложены дроны.

— Ну вот с такими птичками мы работаем, — показывает он. — В основном это Mavic 3Т.

— Почему 3Т? — спрашиваю, ещё не придя в себя после разноса.

— Потому что хороший зум. Да по сравнению с другими аналогами... Небольшой, компактный, можно быстро перенести.

— На сколько хватает?

— Ну в среднем... При большом ветре, там сильном, 15-20 минут. Этот дрон может висеть и достаточно далеко от объекта, наблюдать за ним.

Я смотрю на него внимательнее. Представляемся, знакомимся.

— Я «Депутат». Работал в мэрии раньше. А здесь — дронами занимаюсь. Помогаю ребятам, чем могу.

Депутат. Бывший чиновник. С дронами. В окопах. Я мысленно перебираю свои представления о народных слугах — они дружно рассыпаются в пыль.

Рядом готовят боеприпасы. Парни ловко крепят что-то к беспилотникам.

— Вот готовим, — говорит один. — боеприпасы, «Воги». Этим и наносим поражение противнику.

Рация оживает голосами:

— Север, север, прием. 209-й принял. По 2103-му три выстрела, расход три. Всё, готов, работу завершил.

— Н-22, *матерщина*, орудие, выстрел!

Грохот. Совсем рядом. Я вздрагиваю. Бойцы даже не поворачивают голов. Депутат тоже смотрит куда-то в небо, будто прикидывает траекторию.

— Ой, хорошо! — доносится из рации. — Здорово попал, прямо в толпу. 18 человек.

18 человек. Я смотрю на пацанов. Молодых пацанов, таких же, как и я, которые только что убили 18 человек. Насмерть. Они улыбаются. Для них это работа. 18 человек. Кто они? Такие же, как тот пацан из Макеевки? Как Боксёр? Как Учитель? Кем бы они не были, они только что перестали существовать, где-то в нескольких километрах от нас.

Депутат перехватывает мой взгляд. Кивает спокойно:

— Здесь по-другому начинаешь считать. Ты или они. По-другому никак.

Я отгоняю мысли. Здесь нельзя думать. Здесь свои и чужие. Здесь работа.

— А ты давно здесь? — спрашиваю, чтобы переключиться.

— С самого начала, — отвечает он.

Он смотрит на подполковника, который всё ещё маячит на горизонте, и добавляет с усмешкой:

— А этот... он нормальный вообще, просто уставший. Тут все уставшие. Вы не обращайте внимания. Пойдёмте, я вам ещё кое-что покажу.

Мы идём дальше. А подполковник остаётся позади — красный, злой, но уже неопасный. Обычный мужик, у которого война давно стала работой, а работа — проклятием.

Таких здесь много.

Глава 17. Встреча

Так и не ощутив на себе, что такое настоящая боевая обстановка, но став свидетелями смерти 18 бойцов вражеской армии, возвращаемся на такси (так здесь называют БТР) в расположение.

На передок нас не пустили. Офицер с пропитым лицом на матах объяснил, что здесь вам не цирк, и велел убираться. Мы с Костей переглянулись: что, вот так просто собирать вещи и валить? Полтысячи километров, куча нервов позади — и всё?

Но тут вмешались свои. Ребята из разведроты, с которыми мы уже успели познакомиться, окружили нас плотным кольцом:

— Оставайтесь! Ну хоть на сутки. У нас тут Батюшка день рождения отмечает. Посидите с нами, поснимаете, как мы живём. Пообщаетесь с пацанами без спешки.

Я колебался. Задание не выполнено, сюжета нет. Но Костя посмотрел на меня и сказал:

— А давай. Всё равно уже темнеет. А тут — живые люди, не парадные. Это тоже материал.

И мы остались.

Вечер опустился на расположение быстро, как это бывает только на юге. Где-то вдалеке ухало, но здесь, в тыловой зоне, было относительно тихо. Ребята накрыли стол — прямо на улице. Достали тушёнку, хлеб, консервы, и — о чудо! — несколько бутылок пива. «По случаю праздника», — подмигнул Калина.

И тут случилось то, чего никто не ожидал. Подъехала Нива.

Батюшка — мужик с густой бородой, в камуфляже, с усталыми, но добрыми глазами — вышел из тачанки, чтобы поздороваться с нами. Костя в этот момент как раз выгружал камеру из машины. Поднял голову, взглянул на Батюшку — и замер. А потом как заорёт:

— БАТЮШКА?! ТЫ?!

Батюшка вскинул голову, вгляделся в Костю, и лицо его расплылось в такой улыбке, какой я не видел ни у кого на этой войне. Он тоже заорал:

— КОСТЯ?! Ё-моё, Костян!

Они рванули друг к другу, сшиблись в медвежьих объятиях, хлопая друг друга по спинам так, что пыль столбом. Я стоял рядом и сначала ничего не понимал.

— Вы чё, знакомы? — только и смог выдавить я.

Костя оторвался от Батюшки, глаза его блестели:

— Мы ж с ним в автошколе вместе работали! В Хантах! Он инструктором, я тоже! Господи, Саня, ты как здесь?!

Батюшка — а это и был Саня, он же Батюшка — только разводил руками, не в силах поверить:

— Костян, брат... Вот это встреча! Я когда уходил, даже не знал, что ты тут, что вы вообще... А ты с камерой! Журналист, значит?!

— Да мы вдвоём! — Костя обернулся ко мне, сияя.

Я смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Война — она ведь огромная, чужая, холодная. А тут — свои, земляки, которые вместе работали, учили людей водить машину, а теперь встретились в Запорожской степи, под гул канонады.

— Ну, мужики, — Батюшка хлопнул нас обоих по плечам. — Это судьба. Значит, надо отметить.

Договорились собраться вечером. Пока оставалось время, решили поснимать, чем занимаются разведчики в свободное время. Например, спортом.

— 16 килограммов тротила здесь, — показывает Саид самодельную штангу. Вместо блинов тяжелые противотанковые мины.

А ещё у наших парней есть настоящие боевые друзья — меньшие братья.

— Полыни наварили, сейчас кот от блох избавится, быстренько, - поясняет все тот же Саид. Парни начинают купать маленького белого котёнка в отваре из полыни. На глазах с него десантируются маленькие чёрненькие блохи.

А потом мы сели за стол. Пиво, тушёнка, пережаренная с яйцами – вместо торта, хлеб — и бесконечные разговоры. Батюшка рассказывал, как уходил, как женился, как родилась дочь, которую он видел считанные дни. Костя вспоминал автошколу, общих знакомых, курьёзы на дорогах. А я просто слушал и записывал, понимая, что именно это — настоящая правда. Не та, которую не пустили на передок, а та, что здесь, за этим самодельным столом, среди людей, которые когда-то учили других водить машину, а теперь учатся сами ходить под пулями.

Потом подошли Саид, Старый, другие ребята. Пиво лилось, разговоры становились всё откровеннее. Кто-то вспоминал дом, кто-то — погибших друзей, кто-то просто молчал и смотрел на звёзды, которые здесь, на войне, казались особенно близкими.

Я снимал. Камера писала эти лица, эти улыбки, эти глаза — уставшие, но живые. И я думал: вот она, настоящая встреча. Не та, что планируется в штабах, а та, что случается вопреки. Когда двое своих, с одной земли, встречаются в чужой степи и обнимаются так, будто война отступает хотя бы на этот вечер.

А где-то далеко ухало. Но здесь, за столом, было тепло.

Сентябрьское небо быстро почернело. Переместились в сарайчик, где над потолком тускнела электрическая 40-ватная лампочка. Веселье продолжилось там.

В углу сидит пёс. Большой, лохматый, с умными глазами. Это Гриша. Пёс непростой. Чистокровная овчарка. Получил контузию ещё в начале военных событий. Во взводе приносит пользу — предупреждает бойцов о грядущих обстрелах.

— Мы когда приехали в деревню, начали занимать дома. А до нас тут дэнэры жили. Ну они уехали домой. То ли демобилизация была, то ли что-то ещё. Смотрим, во дворе пес на привязи, у будки, а на будке написали записку: «Меня зовут Гриша, прошу любить и жаловать». Всё. И вот с того дня, с 1 января, он с нами постоянно, — рассказывает Батюшка.

— И он с нами всегда. Ты вот не услышишь вот этого звука, да? Знаешь, свист прилёта, что ещё, выход не всегда услышишь, да? А он слышит. Шевелится сразу, бежит в хату к нам, ложится и скулит. По глазам видно, что опасность, — рассказывает Старый.

— То есть он предупреждает вас?

— Именно.

Гриша лежит у печки, положив морду на лапы. Смотрит на меня. И я почему-то верю: он действительно знает. Он слышит то, что не слышим мы. И молчит. Просто лежит спокойно — и значит, можно не переживать.

Потом, уже глубокой ночью, когда пиво кончилось и разговоры стихли, Костя сидел рядом с Батюшкой и курил. Я слышал их приглушённый разговор:

— А помнишь, как мы с тобой учеников гоняли по площадке?

— Помню... Эх, Костян, кажется, что это было в другой жизни.

— В другой, Саня. Но мы здесь. И это тоже жизнь.

Они замолчали. Я поднял камеру, снял этот кадр: два силуэта на фоне тёмного неба, и где-то вдалеке — зарницы артиллерии.

Вот она, война. И вот они, люди.

Глава 18. Люди. Саид.

Говорят, ночью над домом шныряла Баба-Яга. Один из самых страшных дронов. Вычисляя, где живут наши бойцы, скидывает на халупу килограммы смертоносной взрывчатки. Вообще – в мирной жизни – это грузовой дрон. Поэтому и на войне он загружается по полной. И способен уничтожить небольшую хату и всех, кто мирно спит в ней.

Парни что-то там кипишевали, шевелились. Но я, выпив столько, сколько не пил уже давно, плюнул на все и «чему быть – того не миновать», спал спокойно. На утро проснулся с головой что воздушный шар. Давно у меня не было такой мигрени.

Начал умолять парней сделать укол. Надеялся, что кто-то поделится своим промедолом. Но то ли уже ни у кого промедола не осталось, то ли зажали для серьезных ситуаций, но серьезного укола я не получил. Моя задница лишь полакомилась ампулами кеторола да нифопама. Держась за виски и вывалился во двор. Чуть стало полегче. Но от похмелья шатало во все стороны.

На утро мы оставили себе задачи – записать два интервью – с Саидом и Батюшкой. Костян уже выставлял камеры. Я пристроился на корточках перед старым диваном, на который приземлился Саид в полном боевом обмундировании. В нём чувствуется порода — не военная выправка, а что-то другое. Уверенность человека, который знает цену словам и не разбрасывается ими зря. Родом Саид из Советского. У этого мужчины непростая история: на СВО у него погиб сын. После чего он сам пришёл в военкомат добровольцем.

— Смотреть-то куда вообще?

— А куда хочешь. Ты главное говори.

Он затягивается, собирается с мыслями, и начинает. Голос у него ровный, чуть хриплый, без пафоса. Так говорят люди, которые уже всё для себя решили.

— Я являюсь пулемётчиком разведроты. Находимся мы на Запорожском направлении. Да, мы здесь с 1 января. Место дислокации практически не меняли. Плюс-минус двигаемся вдоль фронта. В принципе, здесь всегда.

— Как ты вообще здесь оказался? — спрашиваю. — По зову сердца? Или как?

Он смотрит на меня, и я понимаю, что вопрос не праздный. Здесь каждый имеет свою историю, и редко кто пришёл просто «по разнарядке».

— Специальная военная операция, она всех нас задела, — говорит он негромко. — Как мужчине, может быть, что-то в любом случае не давало покоя. Я пошёл добровольцем. Ну, сейчас в статусе мобилизованного. Я работал на хорошем предприятии — Газпром Трансгаз Югорск, в службе корпоративной защиты. Хочу передать кстати им сразу большой привет. Я Вас очень всех помню, люблю. Администрации Газпром трансгаз Югорска — спасибо вам за поддержку, за помощь.

Он замолкает, смотрит в сторону.

— Поддержка очень чувствуется здесь. Она очень нужна, и гораздо нам проще, когда нам помогают люди со стороны. Гуманитарная помощь — это очень важно.

— А чего не хватает? Что нужно?

Он усмехается, будто ожидал этого вопроса:

— Вы знаете, это, наверное, самые обыденные вопросы, очень частые. Потому что людей так много, которые это спрашивают и готовы помочь. В принципе, какой-то нам серьёзной помощи не требуется. Ну, может быть сейчас, к зиме ближе, нам понадобятся генераторы. Хотя они у нас есть, были — но они выходят из строя. По питанию у нас всё хорошо. А по техническому снабжению... Генератор неплохо бы, потому что здесь очень часто нет света, нет воды, а нам нужно электричество: заряжать радиостанции, батарейки, где-то свет включить.

Он перечисляет буднично, без надрыва. Просто факты. Я слушаю и поражаюсь: люди, которые каждый день рискуют жизнью, говорят о своих нуждах так, будто речь идёт о списке продуктов на неделю.

— В основном всё есть, и при первой же необходимости помощь нам оказывают. Также и Югра в целом, Ханты-Мансийский округ. Губернатор нам отправляла гуманитарную помощь. Поэтому всем спасибо.

— А если говорить про самое необходимое? Рации? Броня?

Саид кивает:

— Средства защиты, конечно, нужны. Они всегда нужны. Я, например, стараюсь немножко облегчить свою броню, шибко не обвешиваюсь. Но броня всегда нужна. Она в спросе.

Он поправляет лямку бронежилета, будто проверяя, на месте ли.

— Нужны радиостанции. Но ситуация такая, что радиостанции нужны дорогие. И может быть, не посильно людям собрать такую сумму. Потому что те радиостанции, которые у нас, они очень легко читаются противником. И на передовой со включенными радиостанциями — это ты равносильно что с флагом или с барабаном пришёл выполнять задачи. Это не есть хорошо. Поэтому мы их выключаем и находимся практически без связи.

Он делает паузу, давая мне осознать сказанное. Без связи. В разведке. Это же как без глаз.

— Нужны цифровые радиостанции. В лучшем случае, которые можно прошивать. И тем самым быть на связи. Вообще связь — это очень важно здесь. И отсутствие взаимодействия — это практически, не знаю, 60% ущерба для подразделения.

Он снова усмехается:

— Ну, говорю ещё раз: по поводу питания не переживайте, мы все сыты. Есть даже магазины, где мы можем что-то подкупить себе вкусненькое, сладенькое. А вот по техническому оборудованию — оно всегда в спросе. У нас нет возможности даже ремонтировать или купить запчасти. Поэтому генераторы сломанные — может быть, их можно будет отремонтировать, но потом...

Где-то вдалеке ухает. Саид не поворачивает головы. Привык.

— Расскажи про работу, — прошу я. — Какие задачи?

— Наша работа... — глубоко затягивается сигаретой. — Так как мы являемся разведротой — это чтоб как можно меньше тебя видели, меньше слышали и больше от тебя получали данных. Но сейчас это направление немножко, как говорится, такое стало, шумное. И задачи приходится выполнять разные: и прикрытие, и готовиться к конкретному боестолкновению, и к прямому стрелковому бою.

Он вздыхает:

— Ну, дай бог, чтобы этого было как можно меньше. И ребята чтобы были все здоровы. Чтобы как можно меньше раненых. Ну и тем более — конечно, погибших.

— Планы на будущее есть? Вернёшься на предприятие?

— Да, конечно. На предприятие это однозначно, меня там ждут. Планов можно строить много, и мечты есть тоже. Ну, я думаю, демобилизуемся там, посмотрим.

Он замолкает, смотрит куда-то вдаль.

— Сложно привыкнуть? — спрашиваю я, кивая в сторону, откуда доносятся разрывы. — К этому?

— Вы знаете, мы же люди здесь уже не молодые и все состоявшиеся мужчины, родители. Кто-то уже дедушка. Им всегда привыкнуть к чему-то новому сложно, потому что это совсем другой устой. У них семья, у них свои правила в семье, в доме. Они приходят сюда — и им опять что-то начинают объяснять. Это всегда сложно. Это называется притирки друг к другу, к быту, к распорядку. Постоянно что-то тебя не устраивает. Но таковы, как говорится, правила войны. И с этим уже трудно что-то поделать.

— А к страху привыкнуть можно?

Саид смотрит на меня долгим взглядом. Потом говорит:

— Ну, как сказал один правильный человек: если ты потерял чувство страха, то ты, наверное, немножко уже ненормальный психически. Чувство страха присутствует всегда, и к нему привыкнуть невозможно. Я так думаю. С этим приходится просто бороться. Не то чтобы даже смириться, наверное, а именно себя в этом страхе не потерять. Просто совладать с собой.

— Получается?

— Думаю, получается. Но всегда на грани... какого-то, не знаю, может быть, даже психоза. Вы это, наверное, вырежете лучше потом.

Я молчу. Он усмехается:

— Нет, мы вообще, как бы не хотим никто там оказаться в гуще событий, в пекле. Поэтому всегда ты думаешь о точке какой-то эвакуации.

— Сколько самое долгое приходилось под обстрелами сидеть?

Усмехается.

— Вы знаете, это было уже так давно, когда первые два выстрела прилетает в окоп — думалось, что это уже ой-ой-ой... Каждый день и каждый обстрел, он по-своему, наверное, жуткий. Честно вам скажу, что каждый, наверное, уже верит во что-то. В Бога, в Аллаха, в каких-то ещё богов. Молится в этот момент. И это правильно, может быть, если ему так легче. Кто-то поёт песни...

Он замолкает. Потом добавляет:

— Мой День рождения 21 августа. В этом году в тот день я просидел в лисьей норе, наверное, около 3 часов. Обстрелы не утихали. Снаряды сыпались с неба, один за одним. Но это было очень близко, поэтому я его запомню надолго.

Лисья нора – это реально норы, которые вырывают по бокам стенок в траншеях, окопах. Туда помещается человек, сложенный в три погибели. И все.

Я смотрю на этого спокойного, уверенного мужчину, у которого день рождения был не в ресторане с салатами, а в норе, под обстрелами, и понимаю, что после такого действительно либо сходишь с ума, либо начинаешь верить во что-то большее.

— Что скажешь коллегам, бывшим, всем, всей Югре? — спрашиваю я, перед тем как выключить камеру.

Он поворачивается к объективу. Спокойные, твёрдые глаза.

— Да, друзья мои, ребята, родные, близкие — большой вам привет. Не мастак говорить красиво. Всех помню, люблю. Ну и что — мы скоро встретимся, скоро увидимся, обязательно. Обнимаю.

Пауза.

— «Газпром Трансгаз Югорск», большой привет. ХМАО-Югра, спасибо за помощь, за поддержку. Ну и мои близкие в Советском — обнимаю вас. Детишки — целую.

Он смотрит прямо в камеру, и в этом взгляде — всё: и год на передовой, и потерянный день рождения, и погибший сын, о котором я не стал спрашивать, и вера в то, что это закончится.

— Победа будет за нами. Всё это скоро закончится. И мы приедем домой. И всё будет как прежде. Хорошо.

Я выключаю камеру. Мы сидим молча. Где-то снова ухает. Саид смотрит в сторону, откуда прилетело, и почему-то улыбается.

— Работаем, — говорит он. — Всё будет хорошо.

**************************************************************

Глава 19. Люди. Батюшка.

Идем в соседний дом, там, где сейчас живёт Батюшка. Он ждёт нас, уже проснулся, пьёт кофе за уличным столом. Встречает нас, здоровается, обнимаемся, как старые друзья. Смотрим усталыми, но добрыми глазами. Густая борода, в которой уже пробивается седина, и руки — тяжёлые, рабочие, которые ещё недавно держали руль учебной машины, а теперь держат автомат. В дали непрерывно ухают разрывы снарядов. Пахнет степью, соляркой и близкой войной.

— Ты присаживайся рядышком, — говорит он, пододвигая мне ящик вместо стула.

Я сажусь. Достаю камеру, но он машет рукой:

— Да ладно, потом включишь. Просто поговорим.

Но я всё же включаю. Потому что такие разговоры нельзя терять.

— Сань, — начинаю я осторожно. — Расскажи. Чем занимался до того, как всё это началось? Где жил, как вообще?

Он затягивается сигаретой, смотрит куда-то в темноту, где изредка вспыхивают зарницы.

— Жил обычной жизнью, — говорит он негромко. — Работал в автошколе обычным инструктором. 16 сентября расписался. Ну, то есть женился.

Он усмехается, но в усмешке этой нет веселья.

— В январе, получается, 30 числа мы выехали. 31 числа, 1 января мы заехали на Украину. В Запорожскую область. Сюда. Недалеко от посёлка Вербовое. Ореховское направление. А 3 января родилась дочь.

Он замолкает. Молчу и я. Где-то далеко ухает.

— Да, — говорит он, будто сам себе. — 3 января. Всё это время мобилизации... Когда она была беременна. То я на учениях, то здесь. И пропускаешь эти моменты счастливые, которые должны были быть. Рождение ребёнка, первые зубы. Всё.

Я смотрю на него и понимаю: он не жалуется. Он просто констатирует факт. Как будто война — это такая работа, где личное просто не учитывается.

— Мы заехали 31-го, с 31-го на 1-е, — продолжает он. — Нам сразу сказали: будьте осторожны, потому что идёт контрнаступление со стороны хохлов. Ну и всё. И в полной боевой готовности мы вышли с поезда, с эшелона — и поехали. И вот уже получается год здесь. Ну, год будет 26 числа.

— А как сложно было привыкнуть? — спрашиваю.

Он задумывается, словно взвешивает слова.

— Первые два месяца было... сами понимаете. С гражданки приехать — а тут всё взрывается, смерть. Конечно... непривычно.

— Непривычно?

— Да. Сейчас единственное: когда всё закончится, что делать на гражданке — пока не знаю. Бывают моменты, нравится даже. Захватывает. Иногда если один день не стреляют — уже как-то скучно, тоскливо на душе. Перенастроился организм. Привык к тому, что постоянная стрельба, постоянные прилёты.

Я смотрю на него и вижу, что он не шутит. Для него это действительно стало нормой. И от этого становится немного не по себе.

— Это же самое жёсткое место на Запорожском фронте, Работино? — спрашиваю.

— Да. До этого на Пятихатках были. Но в основном, война — она везде война.

— В чём твоя работа? Какая должность?

— Я из разведроты 55-го полка. Разведчик-сапёр. Работа у всех одинаковая: наблюдательные посты. Наблюдаем за противником, где он, что он, какое передвижение. С коптеров пацаны летают, передают координаты, координируют нашу артиллерию. Обычная работа разведки. Один погиб недавно, наш друг, Саня Волынец. Недавно хоронили его в Хантах. Ну, много трёхсотых. Кто в госпитале лежит... Я тоже затрёхсотился, просто не было возможности выехать. Вот эти дни были — жёсткое контрнаступление, очень много потерь. В госпиталь не принимали. Но у меня лёгкие ранения.

Он говорит об этом так, будто речь идёт о мелкой бытовой неприятности. Я смотрю на него внимательнее. Вроде цел, но кто знает, что там, под одеждой. А потом вспомнил – он же хромает.

— У тебя же День рождения, вот отмечали. Первый раз на фронте?

— Получается так.

— Как здесь вообще отмечают?

Он усмехается, качает головой:

— Да как обычный день. Здесь нет такого. Вот мы сейчас сидим, разговариваем — в любую секунду по рации скажут: «Всё, готовность номер один, 15 минут». Мы собираемся, уезжаем, всё. Нет такого, что захотел отдохнуть конкретно, там даже элементарно выпить баночку пива — не получится. Бывают, конечно, моменты, но в основном нет. Да и пить здесь не вариант.

Он кивает на пустую бутылку, стоящую на столе:

— Вот вчера, видишь, посидели. Но это редкость. И то — в любой момент можем сорваться.

— Чего не хватает здесь? Что нужно?

— Здесь, в принципе, всего не хватает, — говорит он буднично. — Если смотреть правде в глаза — техника разлетается на раз-два. То есть она даже больше месяца не живёт.

Он оживляется, начинает перечислять, как бухгалтер:

— Вот есть с нами купленные техники, что мы скидывались. «Буханка» была первая машина, которую мы ещё в Елань привезли из Ханты-Мансийска. Скинулись с пацанами, купили. Вот она на днях сгорела при контрнаступлении. Сейчас купили и пригнали Nissan Terrano — тоже с Ханты-Мансийска, из Советского. Там следственный комитет помог, ну и своими силами собирали.

— А из снаряжения?

— Большая нехватка в коптерах. Почему? Потому что у них натовское оборудование, и они любые коптеры глушат. Мы даже не успеваем подлетать к их позициям — у них сигнал теряется, и всё, улетают. FPV-шками можно, но FPV-шка, сами понимаете, — он делает паузу, — х*ле, она одноразовая. Носитель. Ты её уже обратно не вернёшь. То есть если полетела, значит должна попасть в цель, уничтожить цель. Обычные дроны не долетают. Есть, конечно, «Матрикс», как он называется, но он стоит 2 миллиона рублей. Здесь таких денег нет ни у кого, чтобы, грубо говоря, купить.

— А броня?

— В броне вообще проблема. Здесь есть деньги, а нет возможности где-либо её заказать, где-то приобрести. Один комплект хорошей брони стоит около 400 тысяч рублей. Чтобы и классом была высокая защита: шеи, плеч, напашники. Было бы меньше трёхсотых.

Он замолкает, потом добавляет тише:

— Конечно, от больших осколков она всё равно не спасёт, какая бы хорошая ни была. А вот от такой мелочи...

Он показывает на себя, на какое-то место на ноге.

— У меня вот пролетела. Мелочь, сука, но она тебя выводит из строя. Ты уже недееспособный, грубо говоря. Теряешь две недели времени, а пацаны за тебя отдуваются, потому что работают в твою смену. Когда, по идее, у них должен быть выходной.

— Какая броня нужна? Конкретно?

— Честно, не могу сказать именно фирму, потому что они всё равно делаются на заказ. Есть образец. Родственник, брат купил себе броню сам лично. Кредитнулся, много денег потратил. Вот он ходит... Тяжело, неудобно, но жизнь дороже.

— Расскажи про тот случай, когда пацана грузили. — Батюшка говорил об этом во время вчерашнего застолья, да камера не писала.

Он затягивается, смотрит в одну точку.

— Поступила команда, сбор 15 минут — уехали на боевую задачу под Работино. Нужно было держать оборону в танковой траншее, потому что заходили со стороны Украины люди. Нам нужно было держать оборону.

Он говорит отрывисто, будто заново переживает.

— И получилось так, пришли на позицию, там место было занято уже, грубо говоря, другими подразделениями. Ну, неразбериха получилась, потому что связи-то как таковой нету. Только включаешь эти «баофэнги» — сразу начинаются прилёты. Вот единственное, что здесь хорошо работает, это либо «Сфера», либо «Моторола». Но их негде купить.

Он машет рукой:

— А в отпуск когда едешь, думаешь: сейчас закуплюсь. Но у тебя дорога только в одну сторону 60 тысяч уходит, чтобы отсюда добраться до ближайшего аэропорта, до Сочи. Это тысяч 40-50. Плюс билет 20 тысяч. И ещё обратно. Считай, вся зарплата уходит, грубо говоря, только на то, чтобы съездить отдохнуть.

Он возвращается к рассказу:

— И вот получилось так, что мы зашли в атаку, начали метаться. Ну, по своей же вине, грубо говоря. Начался массированный артналёт с их стороны. Ну всё. Мы до ближайшего рва добежали. Все расселись, на дистанции заняли свои позиции. И получилось так, что он — рядом со мной — не успел присесть в этот момент. Ну и пробило ему колени, обе ноги.

Он замолкает, сглатывает.

—Оказали ему первую помощь. Ну как смогли, так оказали, грубо говоря. Ни врачи, ни специалисты. Всё, и потащили на точку эвакуации. На точке эвакуации, пока машина ехала, мы... Медика нашли, тоже был раненый, он приполз, помог. Перебинтовал, оказал первую помощь. Поменяли жгуты, потому что вот эти турникеты, которые к нам гуманитаркой приходят, китайские — они бесполезные. Они в любом случае сами растягиваются. Только ты напряжёшь ногу, либо где-нибудь зацепишь — всё, он расслабляется. Просто можешь вытечь, грубо говоря, за считанные минуты.

Он говорит, а я слышу, как скрипит зубами.

— Всё, машина подъехала. Мы взяли его на носилках и давай грузить в пикап. Это буквально проходило за считанные секунды, потому что там нельзя долго стоять. Интервал между прилётами — 10-15 секунд. С разных стволов, с разными снарядами. 80-е, 120-е, 152-е, там, «трёхсотки» летают, FPV-шки эти, дроны — вообще головы не поднять. Кассетные боеприпасы — это вообще... невыносимо.

Он делает глубокий вдох.

— Во-первых, на психику влияет. Там двое-трое суток находишься, потом приезжаешь и думаешь: ёб**ы в рот, как вообще повезло выжить. Столько трупов вот за тебой лежит... А так, тьфу-тьфу, в нашей роте пока ещё везёт, пока ещё держимся. Ну вот мы его погрузили. Машина только отъехала. Я повернулся — и, грубо говоря, там метрах в двух справа снаряд от меня упал. Мы втроём шли. Одного откинуло к дереву, меня ударной волной — тоже откинуло. Я сначала не понял, думал вообще мозги потекли. В каску осколок прилетел — я его вытащил, все мокрое под каской, рассечение на голове. Каску скинул, вроде голова целая.

Он трогает голову, будто проверяя, на месте ли шрам.

— И мелкие такие удары, как с кулака, как будто... как будто тебя в те места, куда прилетело, поударяло. Я сам встал и пошёл. Единственное, самое неприятное — осколок в спине. Ушёл в районе поясницы и застрял где-то. Долго место заживает, потому что ты постоянно шевелишься, не спишь... Не можешь нормально лежать.

Он смотрит на меня и вдруг улыбается:

— А так — в целом всё хорошо.

— Что самое важное на войне? Как остаться в живых? Совет новичкам.

Он не задумывается ни на секунду:

— Копать. Копать, просто тупо копать — и всё. Это единственный совет. Чем глубже копаешь, тем больше шансов, что выживешь.

Он подаётся вперёд, говорит жёстко:

— Есть такие, приезжают в лесополосу, выставляют просто тупо палатки, строят себе скамеечку, нахрен, и начинают сидеть. Это неправильно. Потому что в любой день они могут наступить, грубо говоря, продвинуться вперёд — и вас просто убьют. У вас не будет даже элементарной позиции. Мы с самого начала как-то приучились, что нужно копать. Мы тоже сначала не верили, но когда начались первые массированные обстрелы, тогда поняли. Когда начали метаться, как саранча, по лесу, по полосам, по полям, не зная, куда себя засунуть... Вот самое главное — твоя задача копать. А дальше уже всё по обстоятельствам.

— А страх?

— Страх испытываешь такой, что ты даже не понимаешь, что тебе нужно сделать. И ты вообще не понимаешь, в принципе, что происходит, когда вот именно снаряд прилетает уже по твоим позициям. Ты вот сидишь и думаешь: «Бл*дь, в тебя не в тебя, в тебя не в тебя». Короче, ну такие только мысли.

— А про противника что скажешь?

Он смотрит на меня долгим взглядом.

— Они вот, — кивает он в сторону, откуда доносится канонада, — 100-150-200 метров от нас, в той же лесополосе. Такие же пацаны, такие же славяне, грубо говоря. И мы ничем не отличаемся от них. Все думают, что украинская армия слабее нас. А почему она слабее должна быть? Вот чем она слабее? Такие же мужики.

Он говорит это спокойно, без злобы.

— Они тоже хорошо подготовлены?

— Да даже дело не в подготовке. Хоть мозги у них промыты, но они знают, за что они воюют. Вот ты представь, мы живём в Ханты-Мансийске. И приходят другие национальности, начинают устраивать дебош, стрельбу... Не все же люди знали, что творилось на Донбассе. Многие под влиянием СМИ думали, что это Россия всё делает. И тут такая ситуация — Россия, грубо говоря, по их словам, вторгается. Понятно, любой человек будет стоять до последнего за свой дом. Он здесь родился, у него здесь семья, у него жена и дети. Вот у них стимул.

Он делает паузу и добавляет тише:

— Да, то есть их тоже можно понять. Да, конечно.

Я молчу. Потому что в этих словах — вся правда, которую не говорят по телевизору.

— По новостям — и там, и там — везде ложь, везде враньё, — усмехается он.

— Как взаимоотношения в коллективе?

— Нормально, в принципе. Ругаемся, собачимся — это обыденность. Потому что все уже устали морально. Физически нет такой усталости, вот именно морально. Год на передке — и всё.

— В отпуске был?

— Да, первый раз был по рождению ребёнка. 14 дней дали без учёта дороги. Ну, с учётом — так и вышло 14. Второй раз — месяца два-три назад, тоже 15 дней давали. 16 даже получается с дорогой.

— А родился кто?

— Дочь. Вторая дочь.

— Вторая уже? Ничего себе.

— Да. — Он улыбается впервые за долгое время. — Старшей три года. Ну, или четыре... Она всё равно понимает, что папа на войне. Супруга переживает, вся семья переживает. Ни с того ни с сего всех забрали из дома, из нормальной жизни. Мы даже пожить вместе не успели, по сути.

Он замолкает, потом добавляет:

— Вот год пролетел, через пару дней будет 16 сентября — годовщина наша. А мы вместе-то не жили. Да, была бы ротация, хотя бы даже просто на месяц отдохнуть в зелёнку. Было бы супер.

— Что нужно для победы?

— Короче, для победы нам необходимы дроны, рации и броня. Она многое порешает. Во-первых, не будет так много трёхсотых. Да, от больших снарядов она не спасёт, никакая броня не спасёт. Но от мелочи... А мелочи много.

Он снова касается ноги.

— Поддержка? Было в декабре, привозили гуманитарку. Влажные салфетки, тушёнку, генератор, окопные свечи. Вот, кстати, окопные свечи — это вообще самое лучшее изобретение.

Он оживляется:

— Не надо тебе пилить дрова. Две свечи засунул в блиндаж, в печку — на 5-6 часов хватает. Во-первых, тепло стоит, дыма нет, и ты не спалишься. Труба не накаляется на улице — тепловизор не видит, что там кто-то есть. Очень хорошая штука.

— А массети?

— Маскировочные сети... Честно сказать, они как бы и хорошие, с другой стороны — надо правильно, грамотно их делать. Есть такие, которые приклеивают сверху на сетку. Их хватает на 3-4 дня. На солнце она нагревается — и потом рулоном снимается. Остаётся голая сетка. Но это не наши. Наши, из Ханты-Мансийска, хорошо делают. У меня одна в машине лежит. Женщина делает, хорошо. Просто нужно с цветом подгадывать. Массети надолго не хватает — неделю-две. Солнце здесь сильное, выгорает. Да и в принципе, когда ты сидишь в лесополосе, с любого дрона увидят, что на тебе сетка. Значит, там кто-то есть.

— Какие прогнозы на Запорожье? Устоим?

Он вздыхает:

— Всё зависит от нашего правительства. Если подгонят сюда усиление — не так, чтобы загонять по 100 человек, а нормально, массированно, как делают наши противники — батальонами загоняют на это направление и идут штурмы. У них очень много потерь, больше, чем у нас, но они продвигаются. У них слаженность работы штурмовиков и артиллерии. У нас такой слаженности нет.

— Снарядное голодание?

— Тоже присутствует. Не знаю почему. Все говорят, что заводы переполнены снарядами, девать некуда. А по факту здесь — нет снарядов. Кому верить? Где правда? Если такими темпами — мы не устоим. Ещё пара таких накатов — они Вербовое возьмут, и у них будет открытая дорога на Токмак. А цель у них — Токмак и Мелитополь.

— Что скажешь тем, кто сомневается — идти или не идти?

Он долго молчит. Потом говорит жёстко, без прикрас:

— Пропагандировать то, чтобы идти сюда — вы сами понимаете, бредятина. Любая контрактная служба, которая сейчас есть — это чистое мясо. Почему? Потому что всех отправляют сразу на передок, на контрнаступление. А мужики не подготовленные. Приходят, даже ни дня выстрела не слышали, в полной растерянности — их просто разбирают. Мы только успеваем таскать двухсотых, трёхсотых. Это бесполезно.

Он говорит зло, но не на меня — на систему.

— Я понимаю: если нас даже на ротацию закинут — мы не то, что более опытные, мы уже привыкшие. А других с зелёнки пригонят — они даже разрыва близкого не слышали. Начнётся массивный обстрел — будет много пятисотых. Будут убегать, потому что страшно. Это невыносимо страшно.

Он смотрит мне в глаза:

— Но кто хочет защищать Родину — пусть встают и идут. Нам тоже нужна замена, нужна подмога. Уже год здесь. Но сразу говорю: будет сложно. Читайте, интересуйтесь, как проходят штурмовые действия, как правильно наступать, какие позиции занимать, как копать окопы. Готовьтесь.

— Напоследок — привет родным.

Он поворачивается к камере. Взгляд усталый, но спокойный.

— Да, передаю большой привет своим родным: маме, отцу, жене, дочерям своим, бабушке, дедушке, дядькам. Огромный привет — что скоро вернусь живым, здоровым.

Он делает паузу, собирается с мыслями.

— Хочу большой привет передать жителям Ханты-Мансийского округа, кто помогает и выделяет какие-то средства для помощи здесь на фронте. Она необходима. Пусть даже мельчайшая — влажные салфетки, какие-то винты. Всё равно это пригодится в любом случае. Любая помощь — она помощь.

Он улыбается устало, но тепло:

— Спасибо.

Я выключаю камеру. Мы сидим молча. Где-то далеко ухает, но здесь, за этим столом, тихо. Батюшка смотрит на давно остывший кофе, потом переводит взгляд на меня.

— Ну что, журналист, — говорит он. — Будешь писать — напиши правду. Как есть. Просто про нас напиши. Про пацанов. Про то, что мы не герои, мы просто люди. Которые хотят домой.

Я киваю.

— Напишу, Саня. Обещаю.

Он поднимает кружку:

— Ну, за победу тогда.

— За победу.

И мы пьём остывший кофе, пока где-то там, за полями, продолжается война.

Глава 20. Прощание

Обед. Нам пора. Пожимаем руки. Смотрим в глаза. Здесь не говорят «до свидания». Здесь говорят «будь здоров» или «береги себя». Потому что никто не знает, увидит ли тебя завтра.

Саид жмёт руку крепко, по-мужски.

— Передавайте привет Югре, — говорит. — Пусть знают: мы здесь. Мы держимся.

Батюшка улыбается из-под густой бороды:

— Жене скажите, что скоро буду. Ребёнка обниму.

Я киваю. В горле ком.

Садимся в машину. Костян заводит двигатель. Сегодня он за рулём, по причине моей недееспособности. Отъезжаем.

В зеркале заднего вида остаются фигуры. Они стоят, смотрят вслед. Потом поворачиваются и уходят обратно — в свою войну, в свою работу, в свою жизнь, которая теперь навсегда разделена на «до» и «после».

Мы едем в закат. Где-то снова ухает артиллерия. Я уже не вздрагиваю. Оказывается, привычно. Мы еще вернемся сюда. И снова увидимся с парнями. Но это будет много позже. А сейчас впереди тот же опасный путь, но в обратном порядке: Токмак, странные деревни и хутора с их не менее странными обитателями, Мариуполь с Азовсталью. И, наконец, наша Макеевская квартира, где мы вздохнем спокойно. В путь. Жми, Костян.

Глава 21. Вахта: долг и выбор

***

На этом командировка не закончилась. Можно сказать, что она только начиналась.

Вернувшись с Запорожья, мы ещё две недели мотались по Донецкому направлению — тогда оно ещё называлось Авдеевским. Авдеевка была не взята, и линия фронта, как острый нож, проходила через её окраины. Мы почти каждый день заезжали в Пантелеймоновку – кладезь материала, здесь в основном стояли югорские подразделения. В полуразрушенных домах, среди осыпающейся штукатурки и выбитых окон, мы познакомились с десятками парней. Каждый день — новые лица, новые истории, новые приветы родным, которые звучали как короткие, но важные послания в мирную жизнь.

Глава 21. Вахта: долг и выбор

Первый день после возвращения мы снимали награждение. Комбат Аксёнов вручал медали отличившимся. В местном ДК — ветхом, покосившемся здании с огромными белыми колоннами на входной группе, скрипящим паркетом и старыми жёсткими откидными стульями в актовом зале — призраками советского величия. Где-то недалеко ухало, но бойцы стояли по стойке смирно, и в глазах у них было что-то такое, что не передать словами. Гордость? Усталость? Или просто понимание: это их работа, их долг, их крест.

Потом была спонтанная поездка в Луганскую Народную Республику — буквально на один день. Костя узнал, что его знакомый лежит в госпитале, и мы рванули, чтобы записать с ним интервью. Палата, перебинтованные руки, запах лекарств — терпкий, почти осязаемый — и улыбка человека, который только что вытащил себя с того света. Он говорил тихо, но твёрдо: «Победа будет за нами».

С Вахтой Костя залетал на первый контракт в «Ахмате». И вот Вахта подписывает второй. Мы решили навестить его заодно и записать пару слов. Дорога заняла несколько часов, и когда мы вошли в палату, я увидел не только Костиного знакомого, но и ещё одного бойца. Он лежал на койке у окна, забинтованный, но смотрел бодро, словно солнце пробивалось сквозь тучи.

— Можно? — спросил я, кивнув на стул рядом.

— Садись, — ответил он. — Я Вахта. Позывной такой.

Я удивился: вахта — это же их сленг, работа по сменам. Он усмехнулся:

— Да, так и назвали. Я из Югры, посёлок Сибирский. Работал водителем на Южно-Приобском месторождении.

— Как решился пойти?

Он помолчал, собираясь с мыслями, словно взвешивая каждое слово:

— Конкретно не объяснишь, наверное. У меня племянник ушёл по контракту. Ванька, молодой пацан. И я подумал: как же он один будет за всю нашу семью отдуваться? Раз страна воюет, значит, и я должен быть там.

Он перевёл взгляд на окно, за которым виднелись обычные городские дома — такие мирные, такие далёкие от войны.

— Недавно читал книжку про немцев, про Вторую мировую. У них было такое понятие: даже если моя родина не права, это моя родина. Вот и я так решил.— И как ты попал сюда?

— Через «Ахмат». Всё просто: нашёл сайт, позвонил, объяснили, куда ехать. Приехал в Грозный, оформили. Потом подготовка в Гудермесе, потом сюда, на территорию ЛНР. Дальше — война.

Я смотрел на его перебинтованные руки, на то, как он осторожно двигает плечом — будто каждое движение давалось с усилием, но он не показывал боли.

— Расскажи про ранения. Говорят, у тебя два было.

Он кивнул, будто речь шла о чём-то обыденном, о царапине или ушибе:

— Первый раз в июле, в Клещеевке. Обстреляли с АГСа. Вдвоём были, обоих зацепило. У меня три маленьких осколка попало. Вышли, отправили лечиться.

— Долго?

— Четыре недели. Но плечо долго не заживало, гноилось. Инфекция, наверное, вместе с осколком попала. Потом вернулся в расположение, опять поехал в Клещеевку. И только зашли — новая задача: доставить срочно генератор. Мы с малым пошли. Потом говорят: штурмовая группа выдвинулась, а связи у них нет. Надо рацию отнести. Малый знал дорогу, я там долго не был. Пошли вдвоём. И ещё до того, как дошли, нас накрыло.

Вот из таких задач и состоит повседневная жизнь бойцов между штурмами: отнеси, принеси... Вахта говорил спокойно, без надрыва, но я слышал, как скрипит зубами — будто сдерживал боль, которая рвалась наружу.

— Сначала АГС, не зацепил. А потом мина — «полька». И всё. Посекло. Рука, спина, бедро, таз. Много осколков. Не все вытащили, мелкие оставили. Сказали, закапсулируются или сами выйдут. Крупные, которые в грудной клетке, вытащили.

— И сейчас, после этого, снова туда?

— Да. — Он сказал это так, будто другого варианта и не было, будто это было так же естественно, как дышать. — Контракт у нас с Минобороны, но не на год, а на четыре месяца. 18 октября заканчивается. А у дочки 1 ноября день рождения, 14 лет, паспорт получать. Надо успеть.

Он улыбнулся впервые за разговор — улыбка вышла светлой, почти детской:

— Домой поеду, конечно. Подустал. На войну добровольно, скорее всего, больше не пойду. Отдохнуть надо. Но если мобилизуют — тогда что делать? Придётся.

— Тяжело привыкнуть к войне?

Он покачал головой:

— Я до сих пор до конца не привык. Потому что это постоянный риск, серьёзный. Можно окоп выкопать хороший, шансов больше, но всё равно есть шанс, что прилетит. Или на штурм поднимаешься — в любую секунду всё может кончиться. Кто то, может, привыкает, а я нет. Слишком экстремальная обстановка.

— Поддержка из дома чувствуется?

— Звонят, пишут, когда я на связи. На позициях связи нет, а так — переживают, ждут. Гуманитарка приходит. На позицию всё не завезёшь — опасно. Здесь, в больнице вот тоже кормят хорошо.

Он оживился, и в голосе зазвучали тёплые нотки:

— Вот в Енакиево нам гумпомощь привозили, в тот день операцию мне делали, лежал, не застал. Но главное — персонал. Хочу сказать большое спасибо коллективу этой больницы. У них отношение к нам исключительное, по палатам ходили, фрукты, шоколадки — угощали. Сколько нас через них проходит, а они как к родным. Без преувеличения. Даже уезжать не хочется.

— Медикаментов хватает?

— Всего хватает. Уколы, мази — всё есть. Койки новые, современные — это помощь из России. Всё оборудовано.

Я посмотрел на него, на этого парня, который после двух ранений собирался обратно, и спросил:

— Что скажешь тем, кто сомневается — идти или нет?

Он ответил жёстко и спокойно, будто высекал слова из камня:

— Ничего не буду советовать. Каждый должен решить сам. Это серьёзный шаг. Только сам для себя.

— А ты для себя решил?

— Да. Потому что моя страна воюет. Как бы ни было, я её гражданин. И не могу оставаться в стороне.

Он вздохнул и повернулся к камере:

— Привет югорчанам. Земляки, скоро увидимся. Мне осталось совсем немного, чуть больше месяца. Родне своей — спасибо, что звоните, пишете, переживаете. Скоро увидимся.

— Лицо замазать или так оставить? — спросил я.

— Давай так, — ответил он, поправляя бинт. — Всё равно что раненый, но живой. А это главное.

Я кивнул, и мы попрощались.

Потом был обратный путь, долгие размышления в машине. Вахта — обычный водитель с месторождения, который пошёл на войну, потому что не мог оставить племянника одного. Который выжил под миномётами, валялся в госпиталях и снова собирался на передовую. Который не даёт советов, но своим примером говорит всё.

Глава 22. Идите на Север

В один из дней, когда мы снова были в Пантелеймоновке, нам сказали: «Если нечего снимать, поезжайте к Северу. У него всегда что‑то новое».

Север — позывной парня, о котором ходили легенды. Он из Югры, но ещё в 14‑м году, когда всё началось, бросил дом и каким‑то образом уехал на Донбасс. Ему тогда было, по слухам, чуть ли не шестнадцать — мальчишка, едва оперившийся, но уже решивший, что его место там, где рвутся снаряды. Сыном полка прибился к добровольному ополчению, воевал, рос, мужал — война стала его университетом, а окопы — классной комнатой. И когда мы приехали в 23‑м, он уже был опытным бойцом, которого в штурмы особо не гоняли: его талант пригодился в другом — он занимался подготовкой новобранцев и модернизацией оружия.

Мы нашли его в небольшом помещении, которое он гордо называл мастерской — всего-то квадратов десять, не больше. В углу — самодельный станок, собранный из подручных материалов, на стеллажах — детали автоматов, гранатомётов, какие‑то пружины, стволы, разбросанные так, будто их только что выловили из водоворота боя. Пахло маслом и металлом — терпкий, почти осязаемый запах, который здесь, на фронте, стал почти родным, как запах пороха или дыма.

Север — молодой, с цепким взглядом, будто сканирующим пространство, и руками, которые привыкли не только держать оружие, но и копаться в его механизмах, распутывать хитросплетения пружин и затворов. Он говорил спокойно, без пафоса, но глаза горели — в них светилась страсть изобретателя, человека, который видит не просто железо, а возможности, скрытые в нём.

— Сами делаем, — кивнул он на стол, где лежало нечто, похожее на ручной гранатомёт — компактное, изящное, будто созданное не в полевых условиях, а в лаборатории.

Искушённый зритель мог бы узнать в этом оружии швейцарский или украинский ручной гранатомёт «Форт‑600». Но Север объяснил, и в его голосе звучала гордость мастера:

— Это подствольник ГП‑25. С автомата сняли, переделали. Носить на автомате неудобно — лишний вес, центр тяжести сбивается. А так — отдельное оружие, компактное, с прикладом. Как будто специально для нас сделано.

Он показал, как это работает — движения были точными, выверенными, словно он танцевал с оружием. Маленький, удобный, действительно похожий на западные образцы. Мы уговорили Севера провести испытания. Выехали на полигон — пустынное, выжженное место, где земля была испещрена следами от взрывов. Нашли какую‑то мишень — старый ящик, прислонённый к дереву. Он зарядил, прицелился, выстрелил. Грохот разорвал тишину, облако пыли поднялось в воздух — и мишени больше не было.

— До 400 метров летит, — сказал Север, довольно улыбаясь, и в этой улыбке было что‑то мальчишеское, почти детское. — Радиус поражения — метров пять. В зависимости от боеприпаса.

Север рассказал, что парни долго думали, как назвать эту разработку. Да так и не определились. И буквально перед нашим отъездом домой, в большую Россию, Север прислал сообщение: гранатомёт назвали РГАС‑39. Расшифровывается: ручной гранатомёт «Абу‑Севера» (Абу — позывной его помощника), цифра «3» — это батальон «Югра», а «9» — рота.

Вот так, без инженерного образования, в мастерской площадью десять квадратов, двое югорчан повторили образец западного вооружения — не скопировали, а переосмыслили, сделали лучше, приспособили к условиям, где каждая деталь на счету.

Но это было не единственное изобретение Севера. Как‑то раз он позвал нас посмотреть на автомат — обычный АК‑74, калибр 5,45. Но Север взял его и уменьшил, превратив в нечто новое. Специально для окопных боёв.

— Ну вот, мне надо из‑за угла выстрелить. Если обычный автомат — я должен высунуться, подставить себя под огонь. А так я просто выставляю оружие и стреляю, оставаясь за укрытием. Как будто рука сама тянется к цели.

Идея не нова. Ещё в первую чеченскую кампанию такие модернизации делали для спецназа. Но до массового внедрения не дошло. А Север взял и собрал рабочий образец из трофейных стволов — на них было не жалко экспериментировать. Испытания на полигоне прошли успешно, и в тот момент, когда пуля поразила мишень, в глазах Севера вспыхнул огонёк удовлетворения.

А ещё он придумал насадку, которая превращает автомат в гранатомёт. Она надевается прямо на ствол автомата, который заряжается холостыми. А граната вставляется, соответственно, прямо в ствол.

— Всё просто, — объясняет он, и в голосе звучит гордость за своё детище. — Ставишь сюда гранату. Вытаскиваешь чеку, холостой патрон — и граната летит на двести метров. Обычная РГД‑5. И летит, кстати, отлично — как птица, выпущенная на волю.

В планах у Севера обеспечить такими разработками всё подразделение. В его мастерской можно было делать по одному экземпляру в день, но требовались комплектующие, инструменты, токарные станки.

— Сварочные станки вообще необходимы, — говорит он, и в голосе слышится возбуждение человека, которому не терпится воплотить новые идеи. — Постоянно у ребят в машинах что‑то ломается. И здесь надо много делать, сверлить, точить. Каждая деталь — как кусочек пазла, который должен встать на место.

Опыт он перенимал отовсюду. Недавно, например, в батальон поступил «Скорпион» — специальный рюкзак для пулемётчика, который позволяет нести почти 600 патронов не в руках, а на спине. Север пошёл дальше: договорился с товарищами из НИИ и ждёт опытный образец пулемётных лент из пластика. Они значительно легче стандартных. Натовские солдаты такие уже используют, и наши бойцы добыли образцы в бою.

— Московское НИИ узнало, предложили нам протестировать, — рассказывал Север. — Мы полностью делаем видеоотчёт: от снаряжения патронов в ленту до стрельбы. Если всё пройдёт штатно — они поставят на поток.

Вот так простой югорчанин без инженерного образования превращал трофеи, зачастую нерабочие и пострадавшие в бою, в уникальные образцы — как алхимик, превращающий свинец в золото. Бойцы батальона «Югра» использовали оружие, которое не то, что не уступало, а порой и превосходило то, с чем воевал противник.

Каждый наш приезд к Северу обещал что‑то новое — искру гениальности, вспышку изобретательского таланта, что‑то, что приближало победу, делая её чуть более реальной, чуть более осязаемой.

Глава 23. Мама Лена

...Мы стояли в той самой мастерской, разглядывая очередное изобретение Севера — переделанный подствольник, превращённый в компактный гранатомёт. Вокруг валялись детали, пахло маслом и металлом. Север довольно улыбался, наблюдая за нашей реакцией.

— Ну как? — спросил он.

— Север, ты гений, — честно ответил я.

Он махнул рукой, мол, ладно, дело житейское, а потом вдруг посмотрел на нас с Костей внимательно, будто что-то прикидывая.

— Слушайте, — сказал он. — А хотите с одним человеком познакомиться? Легендарным. Я вас свожу.

— Куда? — насторожился Костя.

— В Луганскую Республику. Там есть одно место. Реабилитационный центр. Его мама Лена держит. Она ещё с четырнадцатого года с нами. Столько народу через неё прошло — не сосчитать. И муж у неё главврач. Хорошие люди. Я вас отвезу.

Мы переглянулись. Луганск — это не ближний свет, но предложение звучало заманчиво.

— А далеко? — спросил я.

— Часа полтора, может, два. По нашим дорогам. Нормально, доедем. Я дорогу знаю.

И, не дожидаясь ответа, он снял промасленную мастерскую куртку, бросил её на ящик и решительно направился к выходу:

— Поехали!

Мы с Костей переглянулись ещё раз, пожали плечами и пошли за ним. Север устроился на заднем сиденье, откинулся на спинку и довольно прищурился:

— Ну что, погнали. Дорога дальняя, часа четыре, если без приключений.

Я завёл двигатель, и мы вырулили со двора. За окном потянулись знакомые уже пейзажи: разбитые дороги, сгоревшие остовы машин на обочинах, редкие сёла, где теплилась жизнь. Север всю дорогу рассказывал — про оружие, про бойцов, про то, как выживать под обстрелами. Он знал, кажется, всё. И всех. Где-то на полпути, в одном из городов ЛНР, нас тормознули. Машина, двое в форме. Обычная проверка, подумал я. Но Север вдруг хмыкнул:

— О, сейчас начнётся. Держитесь.

К посту подошёл упитанный лейтенант, заглянул в салон, и начал с характерным акцентом:

— Документы, пожалуйста. Куда едете?

Мы протянули паспорта, документы на машину, Север отдал военное удостоверение, какие-то бумаги. Лейтенант долго их вертел, потом вернул и как-то вкрадчиво спросил:

— А что везёте? Оружие, боеприпасы?

— Да нет, — ответил я. — Журналисты мы, людей навещаем.

Лейтенант отошёл к своей машине, поговорил с кем-то по рации, потом вернулся и с той же вкрадчивой интонацией произнёс:

— Ну, может, договоримся? А то у нас тут порядок, за проезд положено...

Я опешил. Первый раз за все командировки — на ДНР, на Запорожье — нас ни разу не пытались развести на деньги. Блокпосты были строгие, но честные. А тут...

Север усмехнулся и вышел из машины. Он подошёл к лейтенанту, положил руку ему на плечо и что-то сказал вполголоса. Тот закивал и буквально отпрыгнул от машины. Север вернулся, хлопнул дверцей:

— Поехали. Тут свои порядки, — бросил он, когда мы тронулись. — В ЛНР с этим похуже будет, чем у нас. Некоторые до сих пор думают, что война войной, а гешефт по расписанию.

— А что ты ему сказал? — спросил Костя.

— Сказал, что мы с батальона «Югра и что если он хочет проблемы, то может прямо сейчас позвонить нашему комбату. Он звонить не захотел.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. Гаишники уже скрылись за поворотом.

— В ДНР такого не было, — заметил я.

— Там порядок жёстче, — ответил Север. — А тут всё ещё переходный период.

Наконец мы въехали в небольшой городок. Север уверенно показывал дорогу: налево, направо, мимо рынка, мимо старой церкви. Остановились у двухэтажного здания, похожего на старую больницу. Мы вышли из машины и замерли. Территория центра напоминала оазис посреди выжженной степи. Двухэтажное здание с идеально белыми стенами, ухоженные дорожки, клумбы с цветами — розы, лилии, какие-то незнакомые мне яркие бутоны. А за оградой, в просторном вольере, расхаживали павлины. Настоящие, с роскошными хвостами, которые переливались на солнце всеми цветами радуги. Рядом суетились какие-то экзотические птицы, названий которых я не знал. Всё это казалось нереальным — война где-то там, за горизонтом, а здесь, среди цветов и павлинов, жизнь шла своим чередом.

Север уверенно повёл нас к крыльцу, но я задержался на минуту, разглядывая этот удивительный контраст. Потом догнал его.

Внутри пахло чистотой, лекарствами и почему-то свежей выпечкой. Коридоры сияли — ни пылинки, ни соринки. На стенах — стенды с фотографиями, благодарственные письма, детские рисунки. Мы прошли мимо открытой двери в какую-то комнату, и я успел заметить: там, на стеллажах, стояли трофеи — каски, шевроны, осколки снарядов, наши и с сине-жёлтыми нашивками. Маленький музей войны посреди места, где войну лечили. Север постучал в дверь с табличкой «Заведующая отделением» и, не дожидаясь ответа, вошёл.

— Лена, привет! Своих привёл, журналистов из Югры. Помнишь, я рассказывал?

Из-за стола поднялась женщина. Я ожидал увидеть уставшую, замотанную тётку в бесформенном халате. Но передо мной стояла совсем другая женщина. Лет сорок пять — сорок восемь, стройная, подтянутая, с осанкой, которой позавидовала бы любая балерина. Рыжеватые волосы собраны в тугой хвост — ни одной выбившейся пряди. Белый халат сидел на ней как дорогой костюм. Но главное — глаза. Живые, тёплые, они смотрели на нас с такой материнской заботой, что я вдруг почувствовал себя нашкодившим школьником, которого простили, не успев наказать.

— Север, горе ты моё, — сказала она, обнимая его. — Опять с гостями? Ну проходите, раз свои.

Мы вошли. Кабинет был маленьким, но идеально организованным. На стенах — фотографии, икона в углу с горящей лампадкой, на стеллаже — банки с вареньем, стопки чистого белья, какие-то папки. Ничего лишнего. Всё на своих местах. Мы сели на старый диван, Север устроился на подоконнике. Я всё никак не мог отойти от контраста: снаружи — павлины и розы, внутри — идеальный порядок и эта женщина, которая двигалась так легко и быстро, будто за ней гнались. В каждом её жесте чувствовалась привычка к постоянному движению. Спортзал и фитнес ей заменяла, видимо, сама жизнь.

— Кушать хотите? — спросила Елена. – Сейчас обед, как раз оцените нашу кухню.

Мы сели на старый диван, Север устроился на подоконнике. И тут дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула молоденькая медсестра в белоснежном халате:

— Лена Николаевна, там в третьей палате...

Она осеклась, увидев Севера, и вдруг расплылась в улыбке:

— Ой, Север! Ты? Сколько лет, сколько зим!

Север спрыгнул с подоконника, подошёл к ней, обнял как родную:

— Катюха, привет! Ты всё ещё тут? Молодец!

Они общались легко, свободно, без тени той пошлости, что мы видели в Запорожье. Здесь всё было по-другому. Война свела этих людей, но не сломала в них человеческое. Они радовались встрече, как радуются старые друзья, которые не виделись вечность.

— А помнишь, как ты меня в 15-м выхаживала? — смеялся Север. — Я тогда с передовой приполз, весь в осколках, а ты меня отпаивала какими-то травами.

— Помню, — кивнула Катя. — Ты ещё всё время рвался обратно, а я тебя силком держала. Говорила: «Куда ты, дурак, не оклемался ещё».

— И правильно делала, — Север обернулся к нам. — Знакомьтесь, это Катя, одна из лучших медсестёр на всём Донбассе. Она тут с 14-го, как и Лена Ивановна.

Вошла ещё одна девушка, потом пожилая санитарка. Все здоровались с Севером, как с родным. Кто-то хлопал по плечу, кто-то обнимал, кто-то просто улыбался и кивал. И в этой суете не было ни капли фальши.

Я смотрел на эту сцену и думал о том контрасте, который разрывал моё восприятие. Там, в Запорожье, молодые росгвардейцы с блестящими глазами рассказывали о 14-летних местных девчонках как о трофеях. И это вызывало глухую тошноту. А здесь — здесь всё было по-другому. Север, который прошёл эту войну с самого начала, знал этих женщин годами. Они были для него не «добычей», а боевыми подругами, сёстрами, почти семьёй. И они встречали его как защитника, как того, за кого молятся по ночам.

— Садись, Катюха, с нами, — подвинулся Север. — Расскажи, как ты.

Она села, взяла кружку, и они начали вспоминать старые времена, тех, кто выжил, и тех, кто остался навсегда где-то в полях. Говорили тихо, иногда переглядываясь, иногда замолкая. И это было так естественно, так правильно, что у меня защипало в глазах.

Война — она разная. Она может озверить, а может и сплотить. Здесь, в этом маленьком кабинете, среди банок с вареньем и детских рисунков, она сплотила. И это было, наверное, главное чудо.

Мы сидели в её маленьком кабинете, пили чай с травами, и разговор сам собой перетёк в интервью. Пока без записи. Она сначала смущалась, отмахивалась: «Да что я говорить буду?» — но потом разговорилась. И чем дальше, тем больше я понимал, что передо мной не просто заведующая реабилитационным центром. Передо мной человек, который взял на себя ношу, неподъёмную для одного.

После царского обеда мы расположились на улице в небольшой беседке. Настроили камеры и интервью началось.

— Как нам вас представить? — спросил я.

— Директор Амвросиевского центра реабилитации Андреева Елена Николаевна, — ответила она чётко, по-военному.

— Можем говорить, где центр находится, или без привязки?

Она махнула рукой — тот самый жест, который я уже видел у многих здесь, означающий «всё уже не важно»:

— Да уже без разницы. Все и так знают. На карте Титовку найдите — и всё. Раньше скрывались, а сейчас смысл?

Я кивнул, и она начала рассказывать.

— После того, как уволились со службы, задумались: куда нашим раненым бойцам идти? Кто о них заботиться будет? Не у всех есть семьи. Многие с той стороны, где их никто не ждёт. Просто, можно сказать, без определенного места жительства.

Она замолчала, помешивая чай. В этом молчании не было паузы — была память.

— У нас есть подруга близкая, можно сказать, сестра. Москвичка. Мы с ней встретились, она спрашивает: «Место есть, где хотите делать?» Я говорю: «Есть». Эдуард Александрович, муж мой, главврач, показал ей. Она сказала: «Окей, начинайте работу. Давайте проект делать, давайте работать». Вот и начали.

— А что здесь было до вас?

— Ничего. При Советском Союзе — пионерский лагерь «Титовка». Колонна, что вы видели, — это оригинал старой колонны 1906 года, панская усадьба была. Потом при Украине пытались сделать оздоровительный центр, но до ума не довели, бросили. Потом, как мы говорим, немцы жили — мародёры, когда Амвросиевка под Украиной была, вытащили всё, что можно. Потом беженцы жили, скорая помощь стояла в одной из комнат... Ну и всё.

— То есть вы пришли на заброшенное здание?

— Да. И за 7 месяцев восстановили.

— Как?

Она усмехнулась — и в этой усмешке была гордость:

— Быстро. Мы сами и старые обои снимали, и плитку отбивали, мазали, штукатурили. Вместе со строителями работали. Документы дольше оформляли, чем строили. Думали, обойдёмся малой кровью — здание крепкое, метровые стены, только проводку сделать. А потом оказалось: по новому законодательству надо отдельную газовую котельную строить, отдельно стоящую. Раньше в корпусе была — запретили. Пришлось котельную строить новую, водоочистку, обратный осмос. Полы начали поднимать — а там грибок. Сорвали всё, перекрытия новые сделали. Стены сняли — а там профиль прогнил, делали некачественно, на одной стене три профиля, на них весь гипсокартон держался. Пришлось гораздо больше сделать, чем хотели.

— А сейчас что центр представляет?

— На данный момент 19 койко-мест. Принимаем только бойцов СВО. Раньше и гражданских брали, пострадавших в конфликте, но сейчас мест мало, на три месяца вперёд очередь расписана. Еле успеваем. 19 мест, 45 человек штата. Физиопроцедуры, водолечение, озокерит, ЛФК, массажи. Так поднимаем.

— Врачи?

— Невропатолог, главврач — это муж. Ещё девочка приезжает из Макеевки, тоже невропатолог. И психотерапевт. Остальное — медсёстры физиотерапевтических процедур.

— С какого года работаете?

— С 20-го. — Она задумалась. — СВО с 22-го, мы с 20-го начали. Сколько человек прошло? Не хочу обманывать, точную цифру не помню. Около 3–4 тысяч за 4 года. Статистику подавали, но сейчас не вспомню.

— Север говорит, что у вас на ноги реально встают.

Она оживилась, глаза загорелись тем самым светом, ради которого, наверное, стоило всё это затевать:

— Да. Вот Серёжа наш. Я горжусь этим парнем. Командир, сейчас уже воюет. Привезли его лежачим. Ранение тазобедренных суставов, после операций тромбозы, практически нулевая проходимость. За полгода, пока по операциям, вес набрал — около 140 килограммов. Мы его восемь человек не могли занести в корпус, неподъёмный был. А сейчас бегает, командует. Приезжает в гости.

Она перевела дух:

— И это не единичный случай. Вот сейчас у нас второй заезд, Родионов. Утром была коляска, в обед ходунки, а к вечеру уже с тростью. Я ему сказала: «Хватит, меняем транспорт. Бери палочку и вперёд».

— Это тот, что на крыльце сейчас?

— Да, он. Два заезда у нас.

— Планы на расширение?

— Огромные. Мы ещё до СВО взяли шефство над вторым корпусом. Будет 60 койко-мест. Наверху — те, кто сам передвигается, внизу — процедурные кабинеты и четыре палаты для колясочников. А этот корпус оставим только под коляски, 19 мест. Ещё добавим грязелечение, солевую комнату, стомат-кабинет. У ребят после контузий с зубами беда, а мы пока возим по местным стоматологиям. Своя будет — удобно.

— Кто помогает?

— Дарья Витальевна Федько. Её фонд «География сердца». Через него она нам помогает. Абсолютно частное лицо, москвичка.

— А государство?

— Нет. — Она ответила коротко, без обиды, просто констатируя факт.

— Почему?

— Потому что мы коммерция. На тот момент, когда открывались, нельзя было открыть НКО. Никакие общественные организации здесь запрещены. Пришлось открываться как юрлицо. Я на себя оформила. Всё. Коммерция. Считайте: 19 койкомест на 90 тысяч, зарплатный фонд 1 миллион 700. Убыточное предприятие. Чтобы государство помогало, надо перевести в НКО. Сейчас над этим работают. А пока — коммерсанты, помогать нельзя.

Она развела руками, но в жесте этом не было отчаяния. Скорее — привычка.

— Что нужно центру?

— Достроить второй корпус. И хотя бы маломальское покрытие ежемесячных расходов. Вот нас на Первом канале показали, правительство увидело, один месяц перекрыли. Спасибо им. Сейчас думают, как перевести нас в НКО.

Я слушал и понимал: это она говорит не о себе. О парнях, которые ждут очереди по три месяца.

— Хочу добавить, — вступил в разговор Север. — Помимо лечения, мы тут ещё как перевалочный пункт работаем. Из Москвы, Питера гуманитарку везут. Ребята с передовой приезжают, забирают. Кто не может — отправляем. Всё, что нужно: одежда, еда, снаряжение. Это тоже жизни сохраняет.

— С 2014 года на службе, — сказала мама Лена. — До войны я предприниматель, торговый работник. А на службе чем только не занимались. И стрелком была, и мамой. Комендант полка специального назначения.

— То есть вы не медик?

— Нет, я не медик. Эдуард Александрович — главврач, муж. А я так... — Она улыбнулась. — Просто мама.

Север усмехнулся, и в его усмешке была бесконечная нежность:

— Это мы когда вместе служили, тогда и пошло — мама Лена. А здесь продолжилось. Нас тогда, в 14-м, пацанами прибегали — кому 17, кому 18. Она забирала нас, в казарме держала, никуда не выпускала. Знала: если отпустит — найдём, куда побежать. И пойдём туда, где не пожалеют, не пощадят. Охраняла, пока подрастём. А в 18 мы уже ногами топотали: «Мы воины, нам на войну, а не казарму мыть!» Ну и...

Он замолчал.

— Большей части уже нет, — тихо добавила мама Лена. — Мариуполь, Марьинка, Авдеевка, Киев, Запорожье, Харьков. Везде были. Везде принимали участие. В самую горячую фазу они прошли. Тогда многие погибли. Сейчас нас очень мало осталось из того батальона.

Она посмотрела на Севера, и в этом взгляде была вся боль, которую не выплакать. Но она сидела прямо, с той самой идеальной осанкой, и хвост ни на миллиметр не сместился.

— Если каждый из нас спрячется в свою раковину, сядет у себя дома и будет думать: «Я состоявшийся человек, я не маленькая девочка, можно сидеть, варить борщ, растить цветы, в отпуск ездить» — до чего мы дойдём? Каждый должен делать то, что может. Я так считаю. И тогда у нас будет всё хорошо. А если каждый будет думать: «Моя хата с краю» — так и будет. Придут нехорошие люди, сделают «а-та-та», и что дальше? Надо будет — встанем и пойдём. Никто смотреть не будет.

Она замолчала, потом добавила совсем тихо:

— Надо будет — встанем и пойдём.

Мы сидели молча. Где-то в коридоре слышались шаги, приглушённые голоса. Жизнь в центре шла своим чередом.

— Ну что, всем спасибо, — сказала мама Лена, поднимаясь. — Всего хорошего.

— Спасибо вам, — ответил я. — За всё.

Она кивнула и улыбнулась той самой улыбкой, ради которой, наверное, стоило проехать тысячи километров.

Мы вышли на крыльцо. Павлины всё так же расхаживали по вольеру, распустив хвосты. Цветы на клумбах покачивались на лёгком ветру. Север молча закурил, глядя куда-то вдаль. Костя убирал камеру. А я думал о том, что вот они — настоящие герои этой войны. Не те, кто с орденами на парадах. А те, кто в тишине, в маленьких городках, в старых зданиях с метровыми стенами, день за днём возвращают жизнь тем, кто уже почти её потерял. Кто разводит павлинов и сажает розы посреди войны, чтобы те, кто выжил, знали: мир есть. Он ждёт. И ради него стоит жить.

И имя им — мама Лена.

Глава 24. Дорога домой

Мы наснимали столько материала, что голова шла кругом. Облака, карты памяти, жёсткие диски — всё было забито под завязку. И спустя двадцать один день, нагруженные техникой и впечатлениями, мы наконец отправились домой.

Из Макеевки до Москвы — сутки на автобусе. Звучит просто. На деле — испытание, которое мало чем уступает ночному выходу на передовую. Только там враг — по ту сторону, а здесь — по эту.

Автобус подали к 9 утра. Старый, видавший виды, с продавленными креслами и запахом солярки, который въелся в обивку намертво. Мы загрузили технику, нашли свои места. Рядом — такие же, как мы: военные в увольнительных, женщины с детьми, старики. Все уставшие, все хотят одного — добраться.

И тут появляется он. Водитель.

Кряжистый мужик лет пятидесяти, с цепким взглядом и манерами смотрящего свысока. Он прошёл по салону, пересчитал головы и рявкнул:

— Так, внимание! Остановок не будет. Только по графику. Если кто опоздал — сам виноват. Курить — только на стоянках. И чтоб без фокусов!

Говорил он на странной смеси русского и того, что в народе называют «мовою». Украинские слова вплетались в русские фразы — «щоб без фокусов», «зараз поедем», «кажи спасибо, що везу». Звучало это дико. Здесь, на территории ДНР, где люди гибнут за русский мир, этот говор резал ухо. Как будто он сам не понимал, где находится и кого везёт.

— А поссать когда? — спросил кто-то с заднего сиденья.

— Я сказал — по графику! — отрезал водитель. — Терпите. Не в ресторане едете.

И мы поехали.

Первые часы тянулись медленно. За окном — разрушенные дома, блокпосты, сгоревшая техника. Потом потянулись поля, деревни, и постепенно следы войны исчезли. Но напряжение в салоне не спадало.

Водитель вёл автобус так, будто мы все ему должны. На каждой стоянке — пятнадцать минут, ни секундой больше. Он стоял у двери, смотрел на часы и, когда время истекало, начинал сигналить. Длинными, противными гудками, от которых вздрагивали даже те, кто уже вернулся в автобус. Те, кто не успевал, бежали к дверям под его матюки.

— Я же сказал — пятнадцать минут! — орал он на запыхавшуюся женщину с ребёнком. — Ещё раз опоздаете — поеду без вас! Поняла, чи шо?

Ребёнок плакал, женщина извинялась, хотя виновата была ровно настолько, насколько может быть виновата мать, которая тащит малыша через полстраны. А он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё сверху вниз. С чего бы вдруг? Кто дал ему право так смотреть на людей, которые возвращаются из ада? Которые, может быть, только что похоронили друзей, или сами тащат в себе осколки, или просто не спали трое суток, потому что их посёлок обстреливали?

Может, думает, что его рейс — это подарок? Что без него никак? Но выбора не было. Автобусов на Москву не мало, и этот «козёл конченый», как его окрестили в курилке на одной из стоянок, мало чем отличался от своих коллег. Даже так – не отличался вовсе ничем, это я понял, прокатавшись на этих рейсах следующие командировки.

Я сидел, прижимая к себе рюкзак с камерами, и слушал разговоры. Военные вспоминали своих, женщины — дома, старики — прошлую жизнь. И все, все без исключения, жаловались на водителя.

— На фронте легче, чем с ним ехать, — сказал молодой лейтенант с перевязанной рукой. — Там хоть понятно: если стреляют, значит, враг. А здесь — непонятно. Чего он такой злой? Мы ему денег заплатили, между прочим.

Кто-то ответил: «Привык, что война войной, а он тут царь и бог». И это было, наверное, самое точное объяснение.

На одной из стоянок, уже глубокой ночью, я вышел покурить. Водитель стоял у двери, пил кофе из термоса и смотрел на нас, курящих, с тем же выражением — смесью презрения и вседозволенности. Я подошёл, попросил прикурить. Он протянул зажигалку, не глядя.

— Долго ещё? — спросил я.

— Сколько ехать, столько ехать, — ответил он с тем самым говором. — А шо, не нравится? Можешь выйти.

— Не нравится, — честно сказал я. — Но выходить не буду.

Он хмыкнул, отвернулся. Я вернулся в автобус.

Ночью стало не легче. Спать в продавленных креслах невозможно. Ноги затекают, шея застывает. Кто-то храпел, кто-то ворочался, кто-то тихо молился. За окном — бесконечная трасса, редкие огни деревень, тёмные леса. Я смотрел в темноту и думал о Жабе, о Боксёре, о том пацане из Макеевки. Они там, под этими же звёздами. А я здесь, в этом вонючем автобусе, и злюсь на какого-то хама за рулём. Абсурд.

Под утро, где-то за Воронежем, я задремал. И мне приснился Батюшка. Он стоял, улыбался как-то печально, а потом развернулся и пошел в сторону рассвета. А за ним, виляя хвостом бежал верный пёс Гриша. Так они и скрылись в лучах утреннего солнца.

Я проснулся от того, что автобус резко затормозил. Водитель опять сигналил — кто-то замешкался на стоянке. За окном светало. Лучи встающего солнца били по глазам. Мы въезжали в Московскую область.

В Москву приехали рано утром. Я вышел из автобуса, размял затёкшие ноги и вдохнул воздух столицы. Он пах бензином, кофе и свободой. Водитель стоял у багажного отделения, выдавал сумки и всё так же смотрел на всех свысока.

— Счастливо, — бросил я ему на прощание.

Он даже не кивнул.

Целый день до ночного рейса в Ханты-Мансийск мы бродили по Москве. Смотрели на витрины, на спешащих людей, на бесконечные пробки, и чувствовали себя инопланетянами. Там, откуда мы приехали, жизнь измерялась не часами, а секундами между прилётами. Здесь — кофе, встречи, планы на вечер, бесконечная суета, которая казалась теперь почти неприличной.

Где-то на Белорусском вокзале, среди толпы, ожидая аэроэкспресс, я наконец набрал номер мамы.

— Мам, привет. Я в Москве. Возвращаюсь домой.

Она молчала секунду, потом спросила тихо:

— Ты где был, сынок?

Я рассказал. Всё. Про то, что всё это время был не в командировке в соседнем городе, а на войне. Но без лихих подробностей.

Мама заплакала.

— Я чувствовала, — сказала она сквозь слёзы. — Сердцем чувствовала, что ты не там, где говоришь.

Я стоял посреди вокзала, прижимая телефон к уху, и думал о том, что война — это не только передовая. Это ещё и эти сутки в автобусе с водителем, который считает себя богом. И эти слёзы матери. И это чувство, что ты никогда уже не будешь прежним.

Потом был самолёт, родной аэропорт, встреча с тогдашней семьей и коллегами. Мы ходили по телекомпании с важным видом, но старались не распространяться о пережитом. «Всё на видео, — отвечали мы на расспросы. — Материалы есть, можете посмотреть».

Долго ещё снились блиндажи и ракеты над головой. Долго ещё в ушах стоял тот самый гул, от которого закладывает уши. И долго ещё я вспоминал того водителя.

Эпилог ко 24 главе.

Я часто вспоминаю тех, с кем свела война. Жаба — он чинит провода и орёт ракетам «Пошла!». Боксёр, который с порванными связками рвётся обратно на штурм. Пацан из Макеевки, девятнадцать лет, с джойстиком в руках. Саид, потерявший сына и пришедший добровольцем. Батюшка, у которого дома осталась новорождённая дочь, а он здесь, в Запорожской степи, празднует день рождения под канонаду. Север, который в шестнадцать лет ушёл на войну, а теперь создаёт оружие, спасающее жизни. Мама Лена, которая в старом здании с метровыми стенами, среди павлинов и роз, возвращает к жизни тех, кого война почти забрала.

Они все — разные. Но есть в них что-то общее. То, что не даёт сломаться, когда вокруг свистит железо. То, что заставляет вставать и идти дальше. Даже когда кажется, что сил больше нет.

Я не знаю, что ждёт их завтра. Не знаю, кто вернётся, а кто останется навсегда в степи. Знаю только одно: они там. Между жизнью и смертью, между домом и войной, между правдой, которую им сказали, и правдой, которую они увидели сами.

И я с ними. Потому что теперь это и моя правда тоже.

Потом, спустя полтора месяца, я собрался и поехал во вторую командировку. С другим оператором. Но с теми же целями, задачами и амбициями. Побывать наконец на самом передке, на нуле. С этого похода я и начал свою книгу.

Но этим походом вторая командировка не ограничилась. Было ещё много всего.

О чём я сейчас и хочу поведать.

Глава 25. Теперь обстрелян

Первая командировка осталась позади. Материалы смонтированы, сюжеты вышли в эфир, коллеги хлопали по плечу, а мама всё ещё иногда звонила и спрашивала, не собираюсь ли я снова «туда». Я врал: «Нет, мам, работа в городе».

Но сам знал: вернусь.

Спустя полтора месяца, когда отпущенные телекомпанией средства на новые командировки снова появились в смете, я подошёл к оператору — на этот раз другому, потому что Костя Вяликов ушёл в другой проект. Мы с ним быстро нашли общий язык. Веселый, шустрый, с хорошей камерой и горящими глазами.

Добрались до Макеевки, приняли смену, уже прошел мой знаменитый выход под Авдеевку и стало скучновато. Я предложил Леониду, оператору, разумный выход.

— Поехали, — сказал я ему. — На Запорожье.

— Туда, где опасно?

— Туда, где люди.

Он кивнул. Мы собрались за день.

Я набрал знакомый номер. Тот самый Депутат, с которым мы познакомились в прошлый раз — он тогда показывал нам дроны, знакомил с разведчиками. Трубку взял не сразу, но потом голос в динамике прозвучал приветливо:

— Журналист? Опять? Ну, приезжайте.

— Мы хотим на боевое задание в этот раз, — сказал я без обиняков. — Настоящее. Чтобы снять то, что не снимали в прошлый раз.

Он помолчал.

— Знаешь, а можно. Я обещаю: возьму вас. Но вы должны понимать — это не прогулка.

— Понимаю.

— Тогда приезжайте. Жду.

Такой же ранний выезд, как в прошлый раз. Дорога в Запорожье теперь казалась почти знакомой. Те же блокпосты, та же выжженная степь, те же разрушенные сёла, но теперь я замечал больше деталей: какой дом ещё держится, где повесили новый баннер, где солдаты вырыли дополнительную траншею.

— Страшно? — спросил оператор, когда мы въезжали в зону, где уже слышались отдалённые разрывы.

— Страшно, — ответил я честно. — Но уже не так, как в первый раз.

— А как?

— Как работа, наверное. Которая может убить.

Он не переспрашивал.

Депутат встретил нас в том же самом расположении, где мы пили чай в прошлый раз. Но обстановка изменилась. Машин стало больше, людей — меньше. На лицах добавилось усталости, но в глазах — твёрдости.

— Приехали, — сказал он, обнимая меня. — А я уж думал, вы не вернётесь.

— Вернулись.

— Вижу. — Он кивнул оператору. — Техника хорошая.

— Ну, смотри. — Он вновь повернулся ко мне. — Боевое задание — это не интервью в блиндаже. Там можно не успеть выключить камеру. Или успеть. Но не выключить.

— Я понимаю.

— Тогда быстро! Одевайте броню и прыгайте в машину!

Я посмотрел на Лёню. Тот замер с незакрытой сумкой.

— Что случилось? — спросил он.

— Боевое, — коротко ответил я. — Одевайся.

Дальше всё было как в ускоренной съёмке. Бронежилеты, которые секунду назад лежали в багажнике, вдруг стали тяжёлыми и плотными. Каски, разгрузки, аптечки — я уже знал порядок, надевал быстро, привычно.

— Слушай, — сказал он, застёгивая последнюю липучку. — А это опасно? Я думал, мы просто интервью...

— Всё нормально, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствовал. — Будем снимать работу ребят. Вообще не опасно, легкая прогулка.

Я не сказал ему, что мы едем на настоящее боевое задание. Что там, куда мы направляемся, снаряды ложатся каждые десять-пятнадцать секунд. Что в прошлый раз меня туда не пустили. Что я сам толком не знаю, что нас ждёт. Я просто надеялся, что он не заметит, как дрожат мои пальцы.

Лёня кивнул, но лицо у него сделалось каменным. Он сжал камеру так, будто это было оружие.

— Всё, — сказал Депутат. — По машинам.

Нас ждал «УАЗ» в него грузились трое бойцов в полной выкладке. Никаких улыбок. Никаких «как дела». Только сосредоточенные лица, оружие, коптеры.

— Прыгайте, — кивнул депутат. И мы прыгнули.

В первый раз, когда я шёл на передовую в Авдеевке, страх был почти физическим. Он сжимал внутренности, сушил рот, заставлял каждую минуту прислушиваться к себе. Я тогда боялся не то что смерти — я боялся не справиться. Испугаться так, что подведу других.

А потом случился тот выход. Ночь, мины по краям тропы, дроны над головой. Ракеты, летящие прямо над нами, и Жаба, орущий им «Пошла!». И после этого…

После этого что-то во мне надломилось. Не сломалось — надломилось. Как пружина, которая перестала быть упругой. Страх не исчез — он перестал быть тем, что мной управляет. Он стал просто фоном. Где-то там, на задворках сознания, он по-прежнему существовал, но я больше не обращал на него внимания. Вместо этого появилось другое чувство.

Возбуждение. Радостное, почти детское.

Я ловил себя на том, что в этой поездке, когда мы выдвигались на точку, я не сжимался в комок, не перебирал в голове варианты «если что». Я, наоборот, ждал. Ждал, когда начнётся. Когда первый снаряд пролетит над головой. Когда депутат скажет: «Работаем». И это ожидание приносило не страх, а… кайф.

Адреналин. Он поднимался где-то в груди, разгонял кровь, заставлял чувствовать каждую клетку. Я вдруг понимал, что живу. Не существую — именно живу. Полной, настоящей жизнью, где нет места рутине, где каждое мгновение может стать последним — и потому становится бесконечно ценным.

Я смотрел на темнеющую степь и думал: что со мной сделала война? Сделала ли она меня смелее? Или просто лишила способности бояться по-настоящему? И хорошо это или плохо?

Но я знал: я уже там был. И вернулся. И теперь хотелось снова. Потому что только там, на грани, ты чувствуешь, что жизнь — это не кофе в пластиковом стаканчике, не пробки на дороге, не бесконечные совещания. Там, где свистит железо, жизнь — это когда ты вдохнул и ещё не выдохнул. Когда каждый шаг — твой собственный. Когда ты просто идёшь. Посередине.

И теперь я еду туда, где опасно, и чувствую радость. И это, наверное, тоже часть той самой правды, которая всегда посередине.

Машина рванула с места так, что я вцепился в дверь. Лёня прижался спиной к борту, камеру держал на коленях

Рядом сидел боец с автоматом. Все в броне. Жутко тесно.

Дорога пролегала через деревни, которые украинские ракеты стёрли с лица земли. Поля вокруг — заминированы. Было понятно, что мирная жизнь вернётся в Запорожье нескоро.

Депутат показал на чёрный остов в кустах:

— Вот, два прилёта было. Это «Град» стоял. Смотри, что осталось.

Я смотрел на искореженный металл и думал, что когда‑то эта машина стреляла. Теперь она — памятник самой себе и этой безумной войне.

Машина остановилась на краю лесополосы. Двигатель заглушили сразу, без лишнего звука. Тишина навалилась такая, что я услышал собственное сердце. Депутат, который сидел на переднем сиденье, обернулся к нам:

— На точке если начнутся прилёты — не паникуем. Слушаем того, кто будет рядом. Он скажет, куда прятаться, как себя вести. Главное — не паниковать, никуда не бежать. Многие из‑за таких случаев гибнут. Поняли?

Лёня кивнул. Я кивнул тоже.

Мы вышли из машины. Лесополоса встречала нас запахом сырой земли и горелого дерева. Наши попутчики — разведчики — моментально развернули оборудование. Мы залезли в маленький окопчик, перекрытый одним накатом брёвен, замаскированный ветками. Внутри тесно, но уютно по‑военному: планшет с картами, пульт от дрона, рация. Мы с Лёней залезли в глубь, у выхода пристроился Депутат. Вот и все. Места больше не было.

Дрон подняли сразу. Разведчик-оператор сидел на корточках, смотрел в экран. В динамиках рации — тишина.

И тут — первый удар.

Земля дрогнула, с потолка окопа посыпалась труха. Я рефлекторно пригнулся. Лёня вжал камеру в грудь.

— Проверочный, — спокойно сказал Депутат . — Ищут нас. Не дёргайтесь.

Я посмотрел на него. Он сидел, развернув планшет, и даже бровью не повёл. Только голос стал чуть жёстче, когда он заговорил по рации.

Обстрел не прекращался. Противник прочёсывал лесополосу, и с каждым новым залпом казалось, что вот‑вот доберётся до нас. Лёня снимал, я смотрел на экран дрона. Там, в сером поле, расплывались дымные пятна.

— Они всё, только кассетами работают, — объяснял Депутат, склонившись к планшету. — У них очень мало фугасных, как у нас. То есть у них всё — кассеты. Здесь вокруг только они. Нет разрывов таких, что знаешь — прилетело. Здесь просто сыпется.

Я знал, что это значит. Кассетные боеприпасы не рвутся одним мощным взрывом. Они рассыпаются десятками мелких «подарков», которые летят во все стороны. От них не спрятаться в окопе, если не угадал направление.

— Давай ещё убедимся, — сказал депутат своему напарнику, показывая на экране. — Видишь? Мы здесь. А вот они херачат. Расстояние — прямо вот.

Он чиркнул пальцем по экрану, прикинул что‑то. Второй разведчик кивнул, не отрываясь от пульта.

Мы ловили буквально на живца. Ждали выстрела по нам.

— Выход! — крикнул кто‑то.

Все пригнулись. Земля вздрогнула сильнее, с потолка посыпалось уже не трухой, а комьями. Я почувствовал, как каска чуть съехала на глаза.

— Это она, — сказал Депутат спокойно. — Это уже по нам.

И вот этим залпом враг обнаружил себя. Депутат уже вглядывался в планшет, прокручивал карту, сверял.

— Знаешь, где это? — спросил он у напарника. — Прямее получается. Тюрьма, Малая Токмачка.

Я повернулся к Лёне и начал объяснять, хотя скорее себе самому:

— Получается, они сперва на коптере определяют примерное положение. Потом в специальной программе на телефоне, на карте, смотришь, сравниваешь. И уже на ходу определяешь точные координаты того места.

Лёня кивал, но снимал не меня — он ловил руки Депутата, его палец, тычущий в экран, и голос в рации, который вдруг стал совсем другим: собранным, чётким.

— Берлога, на приёме.

— Берлога, прими «семечки» для Казбека. Как выйдет на связь, передай ему: работа вражеской артиллерии.

— Диктуй. — Он назвал координаты. — Ульяна, 13–108.

Потом отложил рацию, выдохнул. Посмотрел на меня.

— Всё. Теперь их накроют.

— А если не накроют? — спросил Лёня.

— Накроют, — твёрдо сказал Депутат. — Там наши артиллеристы не спят.

Я слушал и понимал, что это и есть та работа, ради которой мы сюда приехали. Не интервью, не красивые кадры для новостей. А вот это: сидеть в окопе, ловить прилёты, передавать координаты и ждать, когда прилетит ответка.

Разведчики тем временем не прекращали работу. Оператор сменил аккумулятор, дрон снова ушёл в небо. Депутат, пока ждали, рассказывал:

— Одна из таких задач была — группу разведки завести на передок, где противник ночью передвигается. Днём заметили, по какой тропе он ходит. Группа вышла, я их коптером контролировал полностью. Они закладку мин сделали — противопехотных. А при отступлении их заметили. Начался контакт.

Он говорил буднично, но я видел, как напряглись его пальцы на планшете.

— Парни начали оттягиваться. Задачу всё равно выполнили, отходить начали. И тут вражеские пулемётчик со снайпером на краю лесополосы появились. Я их на коптере на «трёшке» вовремя заметил. Просто начал над ними летать. Их это испугало. Они начали деревья обнимать, там… И тем самым я дал нашим парням по чистому полю отойти. Километр. А если бы не было такой машинки — как «трёшки» — коптера… Ну, парням бы в спину вышла группа противника. Возможно, последствия были бы печальные.

Пока мы сидели в окопе, прислушиваясь к очередным разрывам, Депутат вдруг нахмурился, выглянул на дорогу.

— Тихо, — сказал он шепотом. — Все замерли.

Мы замерли. Лёня убрал камеру за спину. Я прижался к стенке. Депутат поднял палец, прислушиваясь.

Сверху, из‑за бруствера, донеслось урчание двигателя. Потом голоса. Грубые, командирские.

Депутат одними губами произнёс: — Подполковник.

У меня ёкнуло. Тот самый, который в прошлый раз выставил нас с передовой на матах. Который орал, что мы тут только мешаем, и велел убираться. И вот — опять. Объезжает боевые точки с проверкой. А мы сидим в его лесополосе, в запретной зоне, куда нас категорически нельзя.

Я взглянул на Лёню. Тот побелел, вжался в землю, камеру спрятал под куртку. Депутат жестом показал: молчать, не дышать.

Голоса прошли совсем близко. Я слышал, как подполковник ругался на кого‑то из своих — то ли за плохую маскировку, то ли за то, что дрон вовремя не запустили. Потом шаги затихли. Двигатель взревел и начал удаляться.

Депутат выдохнул.

— Всё, уехал.

Мы отлепились от стенок. Лёня дрожащими руками достал камеру, проверил, не разбилась ли. Я посмотрел на Депутата:

— А если бы заметил?

— Если бы заметил, — он усмехнулся, — нам бы сейчас было очень весело. Но он не заметил. Повезло.

— Пронесло, — выдохнул я.

— Пронесло, — согласился Депутат. — В этот раз.

Он потянулся к планшету, снова стал следить за картой. Вдруг в рации что‑то зашипело, потом голос: «Цель поражена».

Депутат усмехнулся:

— Слышали? Работает.

Напряжение спало. Кто‑то выдохнул, кто‑то чертыхнулся. Депутат достал флягу, сделал глоток, передал дальше. Лёня пытался улыбнуться.

— Бывает, — сказал Депутат, кивая куда‑то в сторону. — Сегодня утром здесь сидели. Танк наш чуть сзади стоял, стрелял туда, в поле. По хохлам.

Он замолчал, повёл рукой:

— Один выстрел, и так получилось, что снаряд полетел низко. Прямо над нами. И прилетел буквально вот сюда. — Он показал рукой. — Видишь? Воронка. Метров десять до нас не долетел.

Я выглянул из окопа. Недалеко, в стороне, чернела свежая воронка, края ещё не осыпались.

— Бывает такое, — добавил Депутат, — то ли снаряды бракованные, то ли что. Но случаются вещи, что снаряд может неправильно полететь. Вот с утра чуть не убило нас.

Кубик, сидевший рядом, хмыкнул:

— Свои же чуть не пришили. А что сделаешь? Война.

— Война, — эхом отозвался Депутат. — А мы здесь.

Лёня, который до этого молчал, спросил:

— А часто так бывает?

— Не часто, — ответил Депутат. — Но бывает. Сегодня повезло, воронка рядом, а не сверху. А завтра может не повезти.

Он опять замолчал, глядя в планшет, но я видел, что он всё ещё мысленно там, рядом с той воронкой.

Я перевёл взгляд на дыру в земле, на свежую глину, на разбросанные комья. Десять метров — это много или мало? В обычной жизни — десять шагов. А здесь — разница между «живы» и «вынесли на плащ-палатке».

— Зато те, кто стрелял, наверное, и не знают, что чуть своих не положили, - сказал Кубик.

— Не знают, — согласился Депутат. — Да и не надо им. Работа такая.

Я смотрел на воронку и думал: война — это ещё и такие вещи, когда свои снаряды ложатся в десяти метрах от своих же. И никто не виноват. Просто брак. Или случай. Или то, что называют «война».

Лёня поднял камеру, но я качнул головой. Не надо. Это не для записи. Это — просто разговор. Который останется здесь, в этом окопе, между нами.

— Ладно, — сказал Депутат, вставая. — Пора выдвигаться. Пока не стемнело. Перекусим только.

Мы собрались. А воронка осталась — как напоминание. Что даже свои могут случайно стать чужими. И что война — это всегда риск.

Война войной, а обед по расписанию. Кто‑то достал сухпай, кто‑то вскипятил воду на горелке. Мы с Лёней пристроились на ящике из-под снарядов.

— В прошлый раз, — рассказывал разведчик с позывным Кубик, жуя галету, — тоже сели поесть, и прилёты. Засыпало всё. Не поели в тот раз.

— А сейчас? — спросил Лёня.

— Сейчас поедим, — Кубик усмехнулся. — Ничего, не привыкать.

Депутат ковырял ложкой тушёнку и вдруг сказал:

— Так обалденно вообще. Это чуть-чуть до звезды Мишлен не дотягивает. Я иногда даже дома специально не ем, чтобы здесь вот поесть.

Когда задание выполнили и сухпай съели, Депутат оглядел нас:

— Всё, по цели отработали. Сейчас наша задача — максимально быстро и тихо свернуться и покинуть эту территорию.

Собирались молча, без лишних слов. Дрон упаковали в кофр, антенны сложили, планшет спрятали. Вышли на край лесополосы. Солнце садилось, заливая степь красным.

— Красиво, — сказал Лёня.

— Закаты тут красивые, — согласился я. — Но есть один нюанс.

Мы сели в машину. Двигатель завели с полуоборота, и «УАЗ» рванул по грунтовке, подпрыгивая на колдобинах. Я обернулся. Лесополоса уже скрылась из виду.

— Ну что, — спросил я у Депутата. — Как считаешь, удачно сходили?

Он повернулся ко мне. Лицо у него было уставшее, но спокойное.

— Все коптеры целы. Цель поразили. И себя не выдали. Можно считать — удачно.

Лёня выключил камеру, откинулся на сиденье и закрыл глаза. А я смотрел в закатное небо и думал о том, что эта поездка вышла не такой, как в прошлый раз. Тогда нас не пустили на передовую. А сегодня мы были там, где каждые пятнадцать секунд — прилёт. Где кассеты сыплются, как осенний дождь. Где люди едят сухой паёк, шутят про звезду Мишлен и передают координаты, чтобы ответный снаряд ушёл точно в цель.

И ни один коптер не потеряли. И сами вернулись.

— Всё, — сказал Депутат, когда мы въехали в село. — Выспитесь. Завтра — новый день. Сейчас определим вас к старым друзьям.

— К Калине? — спросил я.

— Конечно к Калине, — ответил Депутат.

Мы вылезли из машины. Ноги дрожали, в ушах стоял тот самый гул, который я уже знал по первой командировке. Но теперь я не боялся. Я просто знал: это работа. И мы её сделали. А еще предвкушал встречу с парнями. Ведь в том числе ради этого мы и приехали сюда снова!

Глава 26. Люди. Калина

С боевого задания мы вернулись уже затемно. УАЗ подкатил к дому, где квартировал взвод Калины, мы вылезли, разминая затёкшие ноги. Лёня сразу ушёл внутрь — перетереть камеру, скинуть карты памяти. А я остался на крыльце, всматриваясь в темноту.

В углу двора, на старом ящике, сидел Старый. Я узнал его по силуэту — худой, высокий, долговязый, как я, вечно дымящая сигарета. Мы сдружились ещё в прошлый приезд. Он был из Химок, под Москвой, но среди северян его считали своим. Говорил он немногословно, по делу, и почему‑то именно с ним мне было легче всего молчать.

— С возвращением, — сказал он, не оборачиваясь.

— Спасибо.

— Как сходили?

— Нормально. Цели поразили. Коптеры все вернули. Даже подполковника проскочили.

Старый хмыкнул.

— Это который вас в прошлый раз гонял?

— Он самый. Объезд делал. Мы в окопе отсиделись.

— Молодцы. — Он затушил сигарету о подошву берца. — А мы тут с Калиной разведку на сутки закрывали. Я вчера с выхода — еле ноги волоку. Забухал потом, конечно.

Я присмотрелся. В тусклом свете, падающем из окна, его лицо было серым, глаза запали.

— А сейчас?

— Сейчас? — он криво усмехнулся. — Сейчас похмелье. Такое, что лучше бы меня вчера пристрелили.

Я не стал спрашивать, зачем он так. Сам знал: после боя некоторые снимают напряжение по‑своему.

— Слушай, — сказал я. — Может, сходим к Батюшке? Я у него не был ещё. И выпить надо, и людей повидать.

Старый посмотрел на меня, потом на дверь, за которой возился Лёня.

— А оператор?

— Лёня останется. Он сегодня настрелялся, ему переварить надо. А мы сходим. Если ты, конечно, в форме.

— В какой там форме, — буркнул Старый, но поднялся. — Ладно, пойдём. Только сначала затаримся.

В деревне, где стояла разведка, давно уже не было нормальных магазинов. Но местные приспособились. В одной из хат, в сенях, мужик лет пятидесяти устроил торговую точку: стеллажи с бутылками, банки пива, энергетики, сигареты, какие‑то консервы. Запах в сенях стоял тот ещё: табак, спирт, сырые тряпки.

Старый вошёл первым, поздоровался с хозяином. Тот кивнул, достал из‑под прилавка стакан.

— С похмелья? — спросил он участливо.

— Ага, — буркнул Старый.

— Держи.

Хозяин налил из бутылки без этикетки, пододвинул стакан. Старый опрокинул в себя, не поморщившись. Я взял пива, несколько банок про запас. Пока расплачивался, Старый вдруг закашлялся, схватился за живот и, не сказав ни слова, выбежал на улицу. Из темноты донеслись звуки, которые лучше бы не слышать.

Я помедлил, не зная, идти за ним или нет. Хозяин вздохнул:

— Ничего, перебесится. Вчера его привезли — он даже не помнит, как в сени зашёл. Я ему говорю: «Ты бы поспал». А он: «Не, мне надо». Ну вот и надо.

Через минуту Старый вернулся, вытер рот тыльной стороной ладони.

— Всё, — сказал он хрипло. — Порядок. Погнали.

Мы вышли в ночь.

Батюшка жил в другой части деревни, в доме с зелёными ставнями. Мы шли в полной темноте — фонарики не включали, чтобы не привлечь лишнего внимания. Над головой висели звёзды, где‑то далеко ухало, но здесь, среди спящих хат, казалось почти мирно.

Старый шёл уверенно, хотя только что его выворачивало наизнанку. Я плёлся сзади с пакетом пива.

— Ты как? — спросил я.

— Жить буду, — ответил он, взрывая банку крепкого пива.

— А если бы я не предложил сходить?

— Помер бы, — серьёзно сказал Старый. — Честно. Иногда после выхода так накрывает, что… — он не договорил, махнул рукой.

У дома Батюшки горел свет. Мы постучали условным стуком — дверь открыли почти сразу.

— О, Журналист! — Батюшка стоял в дверях, в свитере, с бородой, которая стала ещё длиннее. — А мы тебя ждали. Проходи.

Внутри, в большой комнате, уже сидели. За столом — двое дроноводов, Хант и Кубик, и ещё пара бойцов, которых я не знал. На столе — тушёнка, хлеб, солёные огурцы, и, конечно, бутылка. Я поставил своё пиво, Старый молча налил себе водки, опрокинул, закусил хлебом.

— А оператор где? — спросил Батюшка.

— Остался, — сказал я. — Устал. Мы сегодня на точке были, под Работино. Он первый раз на таком.

— Испугался?

— Напрягся сильно.

Батюшка кивнул.

— Ничего, это пройдёт. Или не пройдёт. Кому как.

Мы пили, разговаривали. Хант рассказывал, как на днях засёк вражеский склад боеприпасов, как передал координаты, и как «прилетело» — так, что земля подпрыгнула. Старый потихоньку отходил, даже начал улыбаться. Я слушал, пил пиво, и мне было хорошо. Не потому что выпил. А потому что я снова был среди своих. Среди тех, кто понимает, о чём молчишь.

Потом кто‑то достал гитару. Хант взял несколько аккордов, затянул что‑то. Я смотрел на них и думал: вот она, настоящая война. Не только окопы и прилёты. Но и эти ночи, когда люди, которые завтра могут не вернуться, поют песни, пьют водку и смеются. Потому что, если не смеяться — сойдёшь с ума.

Мы разошлись под утро. Небо на востоке уже светлело. Я шёл, пошатываясь, но не от выпитого — от усталости.

Я вошёл тихо, чтобы не разбудить Лёню. Но он не спал. Сидел на кухне, пил чай, перебирал записи на ноутбуке.

— Ты где был? — спросил он, не поднимая головы.

— У Батюшки. Выпили немного.

— Понятно.

Он замолчал. Я сел напротив, смотрел на его лицо. Лёня был бледен, под глазами залегли тени. Но в нём чувствовалась какая‑то новая собранность.

— Ты чего не спишь?

— Думаю, — сказал он. — Всё думаю.

— О чём?

— О том, что сегодня было. О том, как ты спокойно сидел в окопе, когда рядом рвало. Как Депутат координаты передавал. Как они сказали про танк, который чуть своих не положил. — Он поднял глаза. —Ты — не боишься смерти. Почему?

Я помолчал, подбирая слова.

— В прошлый раз, в Авдеевке, я тоже боялся. Так, что колени тряслись. А потом… потом что‑то сломалось. Или перегорело. Страх остался, но он перестал быть главным. Вместо него появилось… возбуждение. Адреналин. Понимаешь, когда ты на грани, ты чувствуешь, что живёшь по‑настоящему.

Лёня слушал, не перебивая.

— Это опасно, — сказал он наконец. — Так можно привыкнуть. И перестать бояться вообще.

— Может быть, — согласился я. — Но сейчас мне это помогает.

Он кивнул, отодвинул ноутбук.

— Я тут пока тебя не было, записал кое-кого. Калину, Волка. Они много рассказали.

— Калина? А он где?

— Вернулся раньше. Мы на крыльце сидели, когда солнце вставало. Туман был, красота. Он в броне, с каской — кадры получились отличные.

Я посмотрел на часы. Было почти пять утра.

— Покажешь утром?

— Утром? — Лёня усмехнулся. — Утро уже настало.

— Тогда давай спать. А утром — посмотрим.

Я встал, пошёл в комнату, рухнул на койку, не раздеваясь. Лёня ещё возился на кухне, потом выключил свет. Я закрыл глаза и сразу провалился в темноту. Без снов. Без ракет. Без страха.

Проснулся я от того, что кто‑то тихо разговаривал на крыльце. Голоса были негромкие, размеренные. Я выбрался из комнаты, потёр лицо. Голова не болела — сегодняшняя порция спиртного прошла мимо.

На крыльце сидел Калина. В полной выкладке — бронежилет, разгрузка, каска на коленях. За его спиной расстилались поля, затянутые утренним туманом. Лёня стоял с камерой, снимал.

— О, проснулся, — сказал Калина, кивнув мне.

— Доброе утро.

— Доброе.

Лёня повернул камеру на меня, потом снова на Калину. Я устроился на ступеньках.

— Давай, — сказал Лёня. — Рассказывай.

Калина начал негромко, размеренно, как читает присягу:

— Мой позывной Калина. Являюсь командиром взвода разведчиков. Призван по мобилизации, как и все мои бойцы. В разведке — уже вторая война. До этого был простым сварщиком на гражданке. Плюс занимался военно-патриотическим воспитанием молодежи. С ребятами, с единомышленниками. Когда настала частичная мобилизация, вопрос не вставал — идти или не идти. Родина сказала надо — мы пошли.

Лёня чуть поправил фокус. Калина продолжал:

— В зоне СВО находимся уже год почти. Выполняем задачи по защите нашей великой Родины. Парни у меня боевые, все толковые. Возраст — от 25 до 50. Все понимают, для чего мы здесь. С кем сражаемся. А сражаемся мы практически с пятьюдесятью странами НАТО. Скажу честно: война тяжелая. Не та война, как моя первая, в которой мне приходилось участвовать. Но в целом задачи мы свои выполняем. Потери, конечно, тоже есть.

Он замолчал, посмотрел куда-то в туман.

— Хотел бы об одном случае рассказать. В разгар контрнаступления противника, в конце июня, нам была поставлена задача отбить позиции, которые противник занял на днях. Группа — четырнадцать человек — пошла на усиление штурмовиков. Как оказалось потом, пришлось штурмовать самим. Это было 21 июня.

Он говорил, а я слушал, и перед глазами вставали картины, которых я не видел.

— Бой шёл несколько часов. Жестокий артналёт. С танков работали по нам. Но группа задачу выполнила — позиции отбили. Правда, с потерями. В тот день погиб человек. Саша Волынец из Ханты-Мансийска. Богатырь, высокий, здоровый. Я, как командир взвода, отходил последним и Сашу, к сожалению, уже погибшего, выносил из боя. Я и ещё один боец моего взвода, Кочевник.

Он перевёл дыхание.

— Практически дотащили уже до своих. Но были атакованы дроном-камикадзе. В результате мой напарник Кочевник погиб. Ранило командира роты, который нам помогал. Ранило меня. Осколочное — рука, грудь. Но, слава богу, всё обошлось. После лечения вернулся в строй.

Он замолчал. Я сидел, не шевелясь. Лёня замер за камерой.

— Что хочу сказать, — продолжил Калина. — За этот год я как командир взвода, как солдат, наблюдаю прогресс в наших вооружённых силах. Взаимодействие, вооружение, обеспечение всем необходимым. Высокий дух хочу отметить своих бойцов. Несмотря на тяжёлые условия, ребята продолжают выполнять задачи. Несмотря на ранения, на гибель боевых товарищей.

Он посмотрел прямо в объектив.

— Огромный привет хочу передать югорчам. Спасибо, что не забываете нас, помогаете. Очень, знаете, греет сердце, вселяет уверенность, что мы не одни, что нас помнят, нас ждут, что люди понимают, для чего мы здесь. Огромный привет также хочу передать своим землякам-магнитогорцам, особенно ветеранам, железнодорожникам города Магнитогорска. Пожелать всем здоровья, терпения. Верьте в нас, не забывайте нас. Победа будет за нами.

Лёня выключил камеру. Калина перевёл дух, снял каску, провёл рукой по коротко стриженным волосам.

— Ты ещё про ребят хотел сказать, — напомнил Лёня.

— Да. В подразделении у нас народ, конечно, всякий. На гражданке кто-то был сварщиком, как я, кто-то — начальником производства. Есть ребята с двумя высшими. Есть и простые труженики. Когда родина призвала, пришлось взять в руки оружие, постигать — кому-то заново постигать армейское ремесло. Кто-то, как я, в разведке уже вторую войну ломает. Многие специальности, именно профессии, освоили ребята. С достоинством, с упорством.

Он кивнул куда-то в сторону, где, наверное, стояли другие бойцы.

— Вот элементарный случай: снайперы у меня толковые. С энтузиазмом отнеслись, с огромным рвением. Теперь работают на большие расстояния, плодотворно, выявляют, поражают. Дронщики — могу отметить Депутата. Толковый парень, профессионал своего дела, относится на совесть. Кубик, Орёл, Кабан, Чех — многие из них ваши земляки, югорчане.

Он обвёл рукой горизонт.

— Подразделение наше состоит из ребят, в основном с Уральского федерального округа. Плюс Север — это основа. Урал, Югра, Зауралье. Ребята крепкие, толковые. Все понимают, для чего здесь. Каждый относится к своим обязанностям серьёзно, выполняет боевые задачи на совесть, несмотря на тяжёлый ратный труд. Продолжаем игнорировать тяготы и невзгоды.

Он помолчал, потом добавил:

— К чему я всё это веду? К тому, что мы не являлись профессионалами буквально год назад. Но, как говорят, тропа войны учит моментально. Буквально за этот год ребята из вчерашних гражданских профессий стали военными профессионалами. Ну, судя по тому, как было остановлено контрнаступление врага, как оно умылось кровью, ясно понятно, как мы действуем, как работаем, как относимся к выполнению своих задач.

Он замолчал, надел каску, встал.

— Всё, хорош. Давайте завтракать.

Пока Калина уходил, Лёня перемотнул записи на ноутбуке.

— А это я вчера записал, пока ты гулял. Волка. Ты его знаешь?

Я кивнул. Волк — молодой чеченец, с которым я мельком познакомился в прошлую командировку. Говорил он мало, держался особняком, но по глазам было видно — парень с историей.

— Давай, — сказал я. — Показывай.

Лёня развернул экран.

На записи Волк сидел на той же кухне, за столом, в простой футболке, без брони. В руке — дымящаяся кружка. Лёня, за кадром, спрашивал:

— Сколько времени здесь находишься?

— Уже второй год начался, — ответил Волк.

— Как пришёл? Сколько лет было?

— Двадцать восемь. Впечатление первое — ужасное. Как взорвало школу у нас. Я в артиллерии был. В школу нас засунули, в подвал. Миномёты, танки, с первых дней всё было.

— Ты мог бы избежать этой войны?

Волк усмехнулся:

— Да, я мог избежать. Я бы сейчас в Австрии был. Жил там пять лет.

— То есть ты знаешь несколько языков?

— Русский, чеченский, немецкий.

Лёня за кадром засмеялся:

— Ну скажи что-нибудь на чеченском, чтобы удивить людей.

Волк покрутил головой:

— Не, не буду. Скажу на русском: я желаю всем добра, без этой войны. Да будет мир. И Палестине тоже. За них очень переживаю, за братьев-мусульман.

Лёня попросил его рассказать о себе. Волк помолчал, потом заговорил, глядя куда-то в стену:

— Если честно, когда мы с одноклассниками в прошлом разговаривали, они: «О, ты за границу уезжаешь, ты за немцев будешь, сбежишь от войны, сбежишь из России». А когда пришла в России трудность, я именно в этот момент вернулся. Потому что не мог бросить. Мои братья, мои знакомые пошли воевать. Почему я должен сидеть?

— Ты же мог не идти, — сказал Лёня.

— Я мог не идти. Но я не могу. Это знаешь — честь, достоинство. Когда сбежишь — это трусость. Я не могу себе это позволить.

— Ты же мог за границей остаться.

— Да, мог. — Волк сжал кружку. — Но пришла повестка. Я пошёл в военкомат. Матери показал, говорю: повестка пришла, пойду я. Я даже гражданином Австрии не стал. У меня был «Rot-Weiß-Rot — Karte plus». Arbeitssuche — вид на жительство.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать девять.

Лёня не выдержал:

— Расскажи о пацанах, с которыми ты сейчас.

Волк оживился:

— В разведке я, до этого был в артиллерии. В разведку перешёл. Парни — ответственные, которые друг за друга. Моральная поддержка. Которые не бросят, если тебя ранят. По-любому вытащат. Вот такие парни.

— Можешь кого-то выделить, кто для тебя герой?

Волк покачал головой:

— Не выделяю. Все поддержали. Если честно, все парни меня поддержали. Я не чувствую себя изгоем. Там пятнадцать русских, один чеченец — и они не смотрят, кто ты. Ты раз туда пришёл — ты уже наш.

Голос его дрогнул.

— У меня мурашки, когда вспоминаю, как я пришёл. Парни уже начали делиться опытом, подсказывать, объяснять, что надо в каких-то моментах действовать. Блин, ну просто круто.

Лёня выключил запись. Мы сидели молча.

— Вот такие пацаны, — сказал он.

Я кивнул. Волк, который мог сидеть в Австрии, с видом на жительство, с немецким языком в запасе, вернулся в Россию, когда «пришла трудность». Вернулся, потому что его братья пошли воевать. И теперь он — один из них. Не изгой, не чужой. Свой. Настоящий русский чеченец. Вот такими они и должны быть. Пример всем. Гордость нации.

Мы вышли на крыльцо. Туман уже рассеялся, солнце поднялось выше, заливая поля ровным светом. Лёня убирал камеру, я смотрел на домики деревни, на фигуры бойцов, которые просыпались, выходили покурить, перебрасывались словами.

— Как ты думаешь, — спросил Лёня, — я справился? Вчера?

— Справился, — сказал я. — Ты снимал, не мешал, не паниковал. Это главное.

Впереди был новый день, новые задачи, новые съёмки. А где-то там, в окопах, нас ждали другие истории, другие голоса. И мы поедем их записывать. Потому что это наша вахта. Наша работа. Наша правда. Но сейчас домой. Смонтировать, отписать, отправить. Сдать в эфир и рассказать югорчанам, хотя бы югорчанам об этих парнях.

Утро после той бессонной ночи встретило нас серым небом и тяжёлой головой. Я сидел на крыльце, пил остывший чай, смотрел, как Лёня упаковывает камеру в кофр. Тело ломило, во рту — привкус вчерашнего пива и сигарет. Но в душе было удивительно спокойно. Мы сделали то, зачем приехали. Теперь — домой.

Я сел за руль, завёл двигатель. Машина мягко тронулась, выкатилась со двора. Мы миновали знакомые улицы, блокпост на выезде из деревни, и вот уже степь снова потянулась за окном.

Дорога была пустая, но я чувствовал, как голова тяжелеет. Похмелье давало о себе знать — тупая пульсация в висках, сухость во рту. Надо было сосредоточиться, но мысли разбегались. Мы въехали в посёлок, и я решил развернуться, чтобы выехать на трассу. Сдал назад. В зеркалах всё было чисто. И тут — треск.

Машина дёрнулась, что‑то хрустнуло под бампером. Я ударил по тормозу, выскочил наружу. Задний бампер упёрся в бетонную ограду, которой я просто не заметил. Пластик неприятно хрустел, краска облезла.

— Твою ж… — выдохнул я.

Лёня вышел, посмотрел на повреждения, потом на меня.

— С похмелья? — спросил он с едва заметной усмешкой.

— Похмелье, — признался я. — Садись ты.

Мы поменялись местами. Лёня за руль сел аккуратно, вывел машину, сдал без проблем. Я откинулся на пассажирском сиденье, приложил к вискам холодные пальцы.

— Тебе бы кофе, — сказал Лёня.

— Мне бы до Мариуполя доехать.

— До Мариуполя? А мы туда?

— Заедем. Надо кое-что посмотреть.

Глава 27. Мы, мародёры

В Мариуполь мы въехали ближе к полудню. Город встречал нас восстановленными кварталами, свежей плиткой на тротуарах, новыми вывесками. Но стоило свернуть с центральных улиц, как перед глазами снова вставала война. Разрушенные дома, обгоревшие остовы машин, стены, испещрённые осколками.

— Азовсталь, — сказал Лёня, когда мы подъехали к гигантской промзоне.

Я смотрел на эти корпуса и не мог поверить, что здесь когда‑то кипела жизнь. Сейчас завод стоял как гигантский скелет — чёрный, ржавый, пронизанный взрывами. Мы оставили машину у въезда, прошли через пролом в заборе. Внутри было тихо. Только ветер гулял между цехами, гонял пыль и обрывки бумаг.

— Сюда не пускают обычно, — сказал я. — Но нам надо.

Лёня молча достал камеру.

Я помнил историю этого места. Азовсталь — один из крупнейших металлургических комбинатов Европы. Построенный ещё в 1930-е, он пережил войну, восстановление, развал Союза. А потом стал символом самого страшного. В 2022-м здесь держали оборону украинские бойцы. Говорили, что под заводом — километры подземелий, бункеры, склады. Говорили, что там укрывались сотни, а может, и тысячи. И когда завод пал, это стало концом Мариупольской битвы.

Мы шли по территории, и я пытался представить, как здесь всё гремело. Как снаряды рвали сталь, как горело всё вокруг, как люди сидели в подвалах, не зная, увидят ли ещё свет. Теперь здесь было пусто. Ржавые фермы, перекрученные балки, воронки от бомб, которые казались кратерами на другой планете. Лёня снимал, я просто шёл, стараясь не спотыкаться об обломки.

В одном из цехов мы наткнулись на остатки техники. Танк, разорванный пополам, стоял, уткнувшись стволом в землю. Рядом — грузовик без кабины, с торчащими из кузова пружинами. Всё это было чёрным, будто обгоревшим насквозь.

— Как думаешь, сколько здесь погибло? — спросил Лёня.

— Никто не знает точно, — ответил я. — Сотни. Может, тысячи.

— И зачем всё это?

Я не ответил. Потому что не знал.

Мы бродили по развалинам больше часа. Лёня снимал кадр за кадром. Я нашёл обгоревшую каску, поднял её, посмотрел на свет. Внутри — ничего. Только ржавчина и память.

Потом мы вышли к главному въезду, и я ещё раз оглянулся. Азовсталь стояла, как памятник самой себе. И мне подумалось: когда-нибудь здесь, наверное, сделают мемориал. Или сровняют с землёй, чтобы забыть. Но забыть такое невозможно.

Выехав с завода, Лёня спросил:

— Куда теперь?

— Покружим немного, поснимаем.

Мы покружили по городу, свернули на какую-то улицу. Здесь когда-то был жилой квартал. А теперь -окна выбиты, стены в копоти.

— Давай зайдём, — сказал я.

На входе вывеска – Минюст Украины Орджоникидзевского района. Внутри царил хаос. Бумаги, папки, разбитая мебель, осколки стекла под ногами. Кабинеты разграблены, но не дочиста. В одном из коридоров я нашёл стопку документов — накладные, какие-то реестры, печати. В другом — большой плакат с портретом Зеленского, весь в дырах. Я свернул его и сунул в рюкзак.

— Это зачем? — спросил Лёня.

— На память, — ответил я. — Всё это часть истории.

В дальнем кабинете, где когда-то, видимо, была канцелярия, мы нашли ящик с табличками — названия улиц, номерные знаки, герб Украины. Я взял несколько, тоже в рюкзак. Лёня снимал, не комментируя.

— Не похоже, что здесь мародёры были, — заметил он.

— Были, — сказал я. — Но не везде. Многое осталось, потому что никому не нужно. Люди искали ценные вещи, технику, а эти бумаги… Они просто валяются.

Я поднял ещё одну папку, открыл. Внутри — личные дела сотрудников. Фотографии, анкеты. Люди, которые работали здесь, сидели в этих кабинетах, подписывали документы. А потом пришла война. И всё стало никому не нужным мусором.

Мы вышли во двор. Там, за гаражами, нас ждало ещё одно открытие. Несколько машин, разбитых, с пробитыми крышами. Из багажника одной торчал хвостовик ракеты. ФАБ. Неразорвавшаяся. Я замер.

— Лёня, не подходи, — сказал я тихо.

— Что это?

— Фугасная авиабомба. Не сдетонировала. Видишь, в багажник воткнулась, а не разорвалась.

Мы стояли, разглядывая это чудо. Рядом — ещё несколько таких же хвостов. Гаражи, машины, всё перекошено, и среди этого — неразорвавшиеся боеприпасы.

— Здесь сапёры должны работать, — сказал Лёня.

— Должны. Но, видимо, не дошли ещё.

Я достал телефон, сделал несколько снимков. Потом мы медленно отошли к машине.

— Всё, — сказал я. — Поехали. Хватит на сегодня.

Мы сели в «Лексус», Лёня за руль, я на пассажирское. Отъезжая, я ещё раз посмотрел на здание Минюста. Оно стояло, как напоминание о том, что война — это не только передовая. Это и города, которые становятся руинами, и учреждения, в которых больше никто не работает, и документы, которые никому не нужны.

Я потрогал рюкзак, где лежали плакаты и таблички. Что я с ними сделаю? Не знаю. Но выбросить не мог. Это была память. Чужая, но память.

***

Из Мариуполя мы выехали уже засветло. Лёня вёл аккуратно, я смотрел в окно на степь, которая снова расстилалась бескрайним полотном. Где-то там остались наши — Калина, Старый, Волк, Батюшка, Депутат. Где-то там — окопы, дроны, ракеты. А мы ехали домой.

— Ты как? — спросил Лёня.

— Нормально, — ответил я. — Только голова всё ещё тяжёлая.

— Это от впечатлений, — сказал он. — А не от похмелья.

Я усмехнулся.

— Может, и так.

Мы замолчали. Машина шла ровно, мотор гудел, за окном проплывали деревни, поля, редкие блокпосты. Я думал о том, что видел сегодня. Азовсталь, которая стала кладбищем. Здание Минюста, где остались чужие судьбы. Неразорвавшиеся бомбы в гаражах. И те документы, которые я забрал — зачем? Чтобы не забыть? Чтобы доказать себе, что был здесь? Не знаю.

Я посмотрел на спящего Лёню. Он устал, вымотался, но держался. Всё-таки в первый раз он боялся, а теперь уже спокойно вёл машину по военной дороге. Может, и с ним что‑то сломалось. Или, наоборот, выросло.

Мы въехали в Макеевку уже ночью. В городе горели редкие фонари. Припарковались у дома, где мы остановились, затащил вещи, выгрузил камеры.

Лёня рухнул на кровать, я сел за стол, достал рюкзак. Плакат с Зеленским, таблички, документы. Разложил всё перед собой.

— Что с ними делать? — спросил я у самого себя.

Лёня не ответил — он уже спал.

Я сложил всё обратно, засунул рюкзак под стол. Завтра разберусь. А сейчас — спать.

Перед тем как выключить свет, я выглянул в окно. Вдали, где‑то за городом, глухо ухало. Война продолжалась. Но мы были уже в другом мире. Хотя бы на одну ночь.

Глава 28. В.П.Ж.

В Макеевке нас с Лёней ждала обычная работа: сюжеты про восстановление, про помощь Югры, про жизнь города, который учится дышать спокойно. Мы снимали новые детские сады, отремонтированные теплосети, уличное освещение, которое зажглось в спальных районах благодаря нашим землякам. Всё это было важно, нужно, но после окопов под Работино казалось почти мирным.

Я думал, что жизнь в прифронтовом городе — это тоже подвиг. Люди, которые не уехали, которые каждое утро просыпаются под гул канонады, но продолжают ходить на работу, растить детей, сажать цветы. Их война была не громкой, но такой же долгой. А до этого целых 8 лет ужаса и ежедневных бомбёжек. И это тоже было. На самом деле.

Одним из сюжетов стала помощь югорских врачей. В Макеевку приехала целая группа специалистов из Нефтеюганска, Нижневартовска, Сургута, Нягани. Хирурги, травматологи, анестезиологи — они должны были не только лечить, но и передавать опыт местным коллегам. Нам предстояло снять несколько больниц, показать, как работают наши земляки на Донбассе.

— Завтра едем в четвёртую городскую, — сказал я Лёне, изучая список. — Там хирург из Нижневартовска, Елена Мироненко. И травматолог Руслан Зайцев.

— А что за больница?

— Обычная. Говорят, пациентов много.

Я не знал тогда, что эта поездка изменит больше, чем любой сюжет.

Утром мы загрузили камеры и поехали. Четвёртая городская оказалась не самым новым зданием, но внутри царил порядок. Пахло лекарствами, хлоркой, чем-то домашним. В регистратуре суетились женщины в белых халатах, по коридору катили каталку.

Нас встретил главврач — крепкий мужчина лет пятидесяти, с усталыми, но живыми глазами.

— Журналисты из Югры? — спросил он. — Хорошо. Сейчас наши специалисты как раз готовятся к обходу. Можете снимать.

Он провёл нас по отделениям. В хирургии Елена Мироненко — невысокая, энергичная женщина — уже осматривала пациентов. Лёня включил камеру, я взял интервью.

— Нас очень хорошо встретили, — говорила Елена в объектив. — Мы приступили к работе. Помогаем дежурным врачам, сёстрам. Пациентов хватает — и на амбулаторном приёме, и в стационаре.

Потом мы снимали в травматологии. Руслан Зайцев, молодой врач из Нижневартовска, рассказывал о минно-взрывных травмах, осколочных ранениях, о том, как в Югре такое редко встретишь, а здесь — почти каждый день.

— Было немного волнительно, — признавался он. — Потому что постоянно слышали прилёты. Помогали и гражданским, и военным.

Я кивал, записывал, а сам краем глаза смотрел по сторонам. В отделении было людно: медсёстры с картами, санитарки, пациенты. И среди всей этой суеты — она.

Она стояла у поста, быстро листая какие-то бумаги, отдавала распоряжения. Тёмные волосы собраны в тугой пучок, белый халат сидит идеально. Главная медсестра — понял я по табличке на груди.

— Это наша главная медсестра, — подтвердил главврач, заметив мой взгляд. — Уже много лет здесь. Без неё бы мы не справились.

— Можно с ней поговорить? — спросил я.

— Конечно.

Она подошла, когда мы уже заканчивали с травматологом. Держалась ровно, спокойно. В глазах — усталость, но и какая-то внутренняя сила.

— Расскажете, как вам работается с нашими врачами? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал профессионально.

— Очень благодарны, — ответила она. — Приезжала сестра-анестезист, показала много нового. Теперь это уже будет наша совместная работа. Обмениваемся опытом.

Лёня снимал, я слушал. Она говорила о помощи, о коллегах, о том, как важно, что Югра не оставляет их одних. А я ловил себя на мысли, что хочу услышать её голос ещё раз.

— Мы ещё фотографируем больницу, — сказал я, когда интервью закончилось. — Разные отделения. Может, оставите номер? Чтобы потом сбросить фотографии, согласовать подписи.

Она посмотрела на меня внимательно, чуть прищурилась, но продиктовала номер. Я записал, стараясь не выдать волнения. Лёня, который всё видел, отвернулся к камере и сделал вид, что проверяет фокус.

Вечером я сидел в нашей съёмной квартире, перебирал фотографии. Снимки больницы, операционной, врачей. И несколько кадров, где она попала в объектив — в профиль, полуоборот, когда она что-то объясняла коллеге. Я долго смотрел на них, потом вздохнул и открыл мессенджер.

«Добрый вечер. Это Антон, журналист. Сбросил фотографии больницы. Посмотрите, пожалуйста. Если что-то нужно подписать или убрать — скажите».

Ответ пришёл через десять минут: «Спасибо, всё хорошо. Хорошие фото». И смайлик. Я сидел, глядя на экран, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Чёрт, я же не пацан, чтобы так реагировать. Но реагировал.

На следующий день я набрался смелости: «Может, сходим куда-нибудь? Выпить кофе, поужинать? В городе есть приличные места?»

Пауза была долгой. Я уже начал придумывать оправдания, но тут пришло: «Да, есть один ресторан, неподалёку. В пятницу вечером я свободна».

В пятницу Лёня отвёз меня к ресторану, пожелал удачи и уехал. Я зашёл внутрь. Место оказалось уютным, с приглушённым светом, белыми скатертями. Она уже сидела за столиком у окна, в простом чёрном платье, с распущенными волосами. Я её почти не узнал — без халата, без медицинской строгости. А я в военной форме, больше ничего из одежды у меня не было. Два комплекта формы и все. Ах, да, и спортивный костюм, но его точно в ресторан не наденешь.

— Здравствуйте, — сказал я, присаживаясь.

— Здравствуйте, — просто ответила она.

Мы говорили о том, о сём. Она рассказала, что работает в этой больнице уже восемь лет, что родом из Донецка, что в 2014-м уехала, потом вернулась, что сейчас город потихоньку оживает. Я слушал её голос, смотрел, как она крутит в пальцах бокал, и думал: как же странно — сидеть здесь, в Макеевке, через несколько дней после того, как мы прятались в окопе под Работино. Война и мир — между ними всего несколько километров, а кажется — пропасть.

— А вы? — спросила она. — Вы давно здесь?

— Вторая командировка. Первая была пару месяцев назад. С тех пор я всё время думал о том, чтобы вернуться.

— И что вас тянет? Риск? Адреналин?

Я помолчал, подбирая слова.

— Не только. Здесь люди настоящие. Понимаете? В мирной жизни всё притворство, этикет, маски. А здесь — всё сразу видно. Кто есть кто.

Она кивнула.

— Это правда. Здесь маски не носят. Не выжить.

Мы вышли из ресторана уже за полночь. Я проводил её до дома, мы постояли у подъезда.

— Спасибо, — сказала она. — Мне было хорошо.

— Мне тоже.

— Завтра я работаю. Но после смены…

— Приходи к нам, — сказал я быстро. — У нас квартира большая, Лёня будет. Можем посидеть, посмотреть фотографии.

Она улыбнулась:

— Посмотрю.

На следующий день я сгонял в магазин, купил вино, фрукты, сыр. Лёня понимающе хмыкнул:

— Я буду в своей комнате, с женой поболтаю. Не мешаю.

— Спасибо, друг.

Она пришла к восьми. В джинсах, свитере, с лёгким макияжем. Я провёл её в свою комнату, поставил вино, закуски. Сначала смотрели фотографии — больница, врачи, пациенты. Потом она нашла снимки Запорожья, которые я случайно не стёр.

— Это где? — спросила она.

— Передовая. Мы там были на боевом задании.

Она долго смотрела на кадры: лесополоса, окоп, воронка. Потом перевела взгляд на меня.

— Тебе не страшно?

— Страшно, — честно ответил я. — Но это моя работа.

Она покачала головой, но ничего не сказала. Вино уходило, разговоры становились всё откровеннее. Я рассказал о Жабе, о Боксёре, о том, как впервые шёл под ракетами. Она слушала, не перебивая, только иногда сжимала пальцы.

А потом, как это бывает, разговор прервался. Мы смотрели друг на друга, и в комнате стало тихо. Я протянул руку, коснулся её пальцев. Она не отняла. И всё случилось. Так естественно, будто мы знали друг друга много лет.

Утром я проснулся от того, что она тихо одевалась. Свет из окна падал на её плечи.

— Ты куда? — спросил я.

— На работу, — улыбнулась она. — У меня смена.

— Может, останешься?

— Не могу. Но вечером, если хочешь…

— Хочу.

Я быстр собрался, мы вышли и сели в машину. Отвёз ее домой, она жила недалеко от своей больницы. Но на другом конце Макеевки, ехать минут тридцать. По дороге назад ехал в тишине и думал. Я ведь в первый раз в жизни изменил. Изменил человеку, с которым жил уже два года. Но при этом, не чувствовал, что изменил себе.

Вернувшись домой, я не раздеваясь лег на кровать. Было около 7 утра, Лёнька еще спал. А я лежал, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри разливается тепло. Странное, почти забытое чувство. Посреди войны, среди окопов и прилётов, среди боли и смерти — вдруг появилась она.

С того дня она стала приезжать почти каждый вечер. Иногда оставалась ночевать, иногда мы просто сидели на кухне, пили чай, болтали с Лёнькой. Она быстро вписалась в нашу командировочную жизнь. Лёня подшучивал над нами, но по-доброму.

— Слушай, — сказал он однажды, когда она ушла на работу. — Ты аккуратнее. Война войной, а сердце — не бронежилет.

— Знаю, — ответил я. — Но я ничего не искал. Само пришло.

— Оно всегда само приходит, — вздохнул Лёня. — И твоя дома всё поймет. Они понимают всё на каком-то непонятном интуитивном уровне.

Я думал о том, что будет, когда командировка закончится. Мы расстанемся? Или я вернусь? Пока не знал. И не хотел знать. Сейчас, здесь, в этой квартире, в этом городе, который учится жить заново, у меня была она. И этого было достаточно.

Однажды вечером, когда мы лежали в темноте, она спросила:

— Ты вернёшься?

— Обязательно.

— Не обещай, — сказала она. — На войне не обещают.

Я обнял её, прижал к себе. За окном глухо ухало — где-то далеко, на передовой. А здесь, в моей комнате, было тепло и тихо.

Глава 29. Не забыть.

11 ноября. Я запомнил эту дату навсегда.

Мы с Лёней ехали в Пантелеймоновку. Наши сапёры снимали квартиру там, и мы договорились записать интервью — про работу, про разминирование, про то, как они каждый день ходят по лезвию ножа. Дорога была пустой, за окном тянулись серые поля, редкие сёла. Я вёл машину, Лёня дремал на пассажирском. Мы только что выехали из Макеевки, впереди был светофор на выезде.

Я остановился на красный. В салоне было тихо. И в этот момент телефон пиликнул.

Сообщение от сестры. Я открыл, прочитал, и мир вокруг перестал существовать.

«Бабуля умерла».

Я смотрел на экран, на эти два слова, и не мог понять их смысла. Как «умерла»? Мы же только вчера говорили с мамой — бабушке хуже, но она ещё держится. Рак, последняя стадия, мы знали, что это случится. Но не сейчас. Не сегодня. Не здесь, на этой пыльной дороге, на светофоре, где-то между Макеевкой и Пантелеймоновкой.

Сердце сжалось так, что я не мог вдохнуть. Я сидел, сжимая руль, и смотрел в лобовое стекло. Зелёный загорелся, но я не тронулся. Сзади засигналили.

— Антон? — Лёня проснулся, посмотрел на меня. — Ты чего?

Я не мог говорить.

— Выходи, — наконец выдавил я. — Сядь за руль.

Мы поменялись местами. Я сидел, смотрел в окно, и не видел ничего. Перед глазами было другое: бабушкин дом на юге, море, лето, запах пирогов. Её голос: «Вечерять пойдём, Антончик». Она говорила «вечерять», что значило вечерний чай, и я всегда улыбался. Теперь я не мог улыбнуться.

— Останови, — попросил я.

Лёня съехал на обочину. Я вышел, набрал сестру. Она плакала. Сказала, что мама собирается туда. Мама… Мама, которой я не сказал, что я снова на войне.

За несколько дней до этого мама звонила. Голос у неё был чужой, напряжённый.

— Бабушке хуже, — сказала она. — Врачи говорят, дни считаны. Ты сможешь поехать со мной? Мы должны быть рядом.

Я молчал. Не мог сказать, что я в Макеевке. Что уже неделю снимаю репортажи из больниц, что ездил на передовую, что вчера пил чай с Калиной в окопе.

— Антон, ты слышишь? — спросила мама.

— Мам, я не могу, — выдавил я. — Я в командировке.

— Опять? — В её голосе было не удивление, а боль. — Опять там? Ты что, не можешь приехать? Бабушка умирает, а ты…

— Я не могу, мам. Пойми.

— Не могу я понять! — Она почти кричала. — Ты там, а здесь — твоя семья, твоя бабушка! Ты предаёшь нас!

Она бросила трубку. Я сидел, сжимая телефон, и чувствовал, как внутри что-то рвётся. Предатель. Она назвала меня предателем.

Теперь бабушка умерла. А я стою на обочине где-то в ДНР, смотрю на серое небо, и не могу даже попрощаться.

Я набрал маминого мужа, Сашу. Он ответил сразу.

Я спросил, как мама, что с ней. Он сказал, что мама плакала, но теперь уже спокойнее.

Я сжал телефон, чтобы не разбить. Потом набрал маму. Долгие гудки. Она не взяла.

Я не звонил больше.

Мы поехали дальше. Лёне кратко объяснил, что умерла бабушка, что меня сейчас лучше не трогать. Он понял сразу, молчал, не задавал вопросов. Я сидел, смотрел в окно, и внутри меня была пустота. Не та, что после боя, когда адреналин схлынул. Другая. Чёрная. Которую ничем не заполнить.

В Пантелеймоновку мы приехали через 30 минут. Сапёры ждали нас в квартире, накрыли стол, приготовили чай. Лёня достал камеру, начал настраивать свет. Я сел в угол, на старый стул, и не мог пошевелиться.

— Антон, ты чего? — спросил командир сапёров, высокий парень с усталыми глазами. — Ты какой-то… не здесь.

— Он после Авдеевки, — сказал Лёня. — отойти не может.

Лёня взял интервью сам. Я слышал голоса, вопросы, ответы, но не различал слов. Сидел, смотрел на свои руки, и думал о бабушке. Позвонила женщина, с которой я жил. Она знала бабушку, прошлым летом мы ездили к ней в отпуск. Сообщил. Она тоже расплакалась.

Бабушка была учителем математики. Строгая, справедливая, с седыми волосами и добрыми голубыми глазами. Каждое лето я проводил у неё на юге, у моря. Мы занимались — она подтягивала меня по алгебре, геометрии, а я слушал и думал, как же скучно. Но потом, когда вырос, понял: она дала мне больше, чем школьная программа. Она научила меня думать. Не зазубривать, а понимать. Не бояться сложного, а разбираться.

Мы учили стихи наизусть с самого детства. Сборник Высоцкого «Нерв». Я знал его весь. Она тоже. И вместе цитировали Владимира Семёновича при каждом удобном случае.

По вечерам мы сидели на веранде, или в беседке, разгадывали сканворды. «Тёщин язык», «Крот». Пили чай с её фирменным пирогом. Шарлотка. Но не простая, а «о пяти яйцах», как она его называла. Пять яиц, стакан сахара, мука, яблоки. И всё. Но вкус был таким, что я до сих пор помню его.

— Вечерять пойдём, внучок, — звала она, и я бежал на кухню.

Теперь её нет. И никогда больше не будет этих вечеров. Ни кроссвордов, ни чая, ни пирога. Ни голоса, который цитировал любимого Высоцкого.

Я сидел на стуле, слушал, как Лёня записывает сапёров, и чувствовал, что я сам как сапёр, который наступил на мину. Взрыва нет, но внутри всё разорвано. И нельзя двинуться, потому что страшно, что боль станет сильнее.

Потом Лёня закончил. Мы попрощались, спустились во двор.

— Поехали, — сказал Лёня.

— Дай посижу, — ответил я, закуривая.

Он сел рядом, не говорил ничего. Мы сидели в тишине. На улице темнело, где-то далеко ухало. Война продолжалась. Но для меня сейчас война была здесь, внутри.

Я думал о том, что у меня больше нет стариков. Нет тех, кто помнил меня маленьким, кто учил, кто ждал. Бабушка ушла. Дедушка ушёл раньше. И это чувство — оказалось тяжелее любой контузии.

Потом мы поехали обратно. Я смотрел на дорогу, на огни Макеевки, и думал, что эта командировка стала самой насыщенной в моей жизни. Боевой выход в Авдеевку. Боевой выход в Запорожье. Встреча с медсестрой. И смерть бабушки.

Всё смешалось. Адреналин и боль, любовь и потеря, жизнь и смерть. Я чувствовал себя контуженым. Не тем, который лежит в госпитале, а тем, который продолжает идти, но ничего не слышит и не видит.

Она снится мне до сих пор. Снится, как мы разгадываем сканворды, как пьём чай. И я просыпаюсь, в комнате тихо, и за окном темно, и я снова здесь, в этой мирной жизни, которая кажется чужой.

Теперь, когда я пишу эти строки, я думаю: война — это не только окопы и прилёты. Это ещё и пропущенные звонки, и несделанные шаги, и люди, которых ты не успел обнять. Это когда ты выбираешь одно, а теряешь другое. И платишь потом за этот выбор всю жизнь.

В ту ночь, когда мы вернулись от сапёров, я не спал. Смотрел в потолок, слушал, как за окном где-то далеко ухает артиллерия. И думал: это теперь навсегда. И адреналин, и любовь, и эта боль.

Бабушка умерла 11 ноября. Я был в Пантелеймоновке. И я не приехал на похороны.

Это останется со мной навсегда.

***

Примерно на этом и закончилась наша командировка. Через пару дней мы ехали обратно в Югру. Со своей новой подругой я не прощался, написал несколько строк. Просто не до чего было. Не до общения, не до съемок. Кое-как дотянул до конца. Дождался этого момента, когда, наконец, мы сели в автобус. За окном тянулась степь, потом леса, потом знакомые города. Лёня дремал в наушниках, я смотрел на дорогу и думал.

Это была самая насыщенная событиями командировка. Дважды рискнул жизнью – поход на Авдеевку с Жабой, боевой выход с Депутатом в Запорожье, где моя жизнь могла прерваться в любую секунду. Смерть дорогого мне человека. И военно-полевая жена.

Дома меня ждала женщина. Мы прожили вместе почти два года. У неё трое сыновей. Она относилась ко мне… как? Я не мог найти слова. Не плохо. Но и не так, как мне хотелось. Было что‑то холодное, отстранённое в её заботе. Она проверяла, поел ли я, не забыл ли позвонить, но в её глазах я редко видел ту самую теплоту, которая делает дом домом. Иногда мне казалось, что я нужен ей для порядка. Чтобы дети видели мужчину в доме. Чтобы соседи не шептались. Чтобы было кому забить гвоздь и вынести мусор. А еще она пила. Ежедневно, по 250 граммов дешевого виски. А по выходным объем исчислялся литрами. Я иногда тоже себе позволял лишнего. Но ей был в этом отношении не конкурент. И голову мне не рвало, как ей – не начинал гнать, не становился агрессивным. Напивался, говорил с унитазом и вырубался спать.

Я не чувствовал себя любимым. Но, чувствовал себя обязанным.

Это была моя первая измена. В жизни. И последняя. Я никогда не думал, что способен на такое. И вот теперь я сидел в автобусе и пытался понять: почему я не испытываю угрызений совести?

— Ты чего задумался? — спросил Лёня, когда мы остановились на заправке.

— Думаю, — ответил я.

— О чём?

— О том, что дома меня ждёт одна. А я там, в Макеевке… — я не договорил.

— Понял, — кивнул Лёня. — Слушай, если она тебя любит — поймёт, почувствует, что ей изменили. Но при этом, простит. Если нет — тогда и не поймёт. Но ты же не просто так это сделал.

— Откуда знаешь?

— Я видел, как ты смотрел на эту девушку. Ты с ней был другой. Светился. Значит, там что‑то настоящее. И помню, какой ты дома. Угрюмый, буквально умирающий. А если дома не настоящее — зачем возвращаться?

Я промолчал. Лёня был прав, но проще сказать, чем сделать. Мы ехали дальше, и я прокручивал в голове последние месяцы. Ссоры. Молчание. Её вечное «ты меня не слышишь». Моё вечное «я устал». Мы жили рядом, но не вместе. Спали в одной кровати, но не касались друг друга. Я не чувствовал себя любимым. И теперь, когда случилось то, что случилось, я понял: может быть, и она меня не любила. Просто держала рядом, потому что так было удобно. Потому что трое детей — это тяжело одной. Потому что привыкла.

А я привык быть тем, кого не слышат. И в какой‑то момент перестал слышать себя.

В Макеевке, с медсестрой, я впервые за долгое время почувствовал себя живым. Не нужным, не удобным, не «мужиком в доме». А просто желанным. Она смотрела на меня так, будто я — не мебель, не функция, а человек. Мы разговаривали часами, и я ловил себя на том, что говорю правду. Не ту, которую ожидают, а ту, которую думаю. И она слушала. И не осуждала. И не требовала быть кем‑то другим.

Война срывает маски. Это я знал. Но оказалось, что она срывает их не только на передовой. Здесь, в этой случайной встрече, она сорвала маску и с меня. Я увидел себя настоящего. И не захотел возвращаться к тому, кем был раньше. Но тем не менее, этого было мало, чтобы уйти. К уходу я еще не был готов.

Я не чувствовал вины. И это, наверное, самое страшное. Потому что значит — там, в Макеевке, я впервые за долгое время стал собой. И себя потерять не хотел.

Война отнимает многое. Но иногда, знаете, она и даёт. Не только адреналин и риск. А шанс — начать сначала. Услышать себя. И наконец перестать врать.

Глава 30. Между небом и землёй

Попасть в командировку

После Нового года всё изменилось. Не сразу, но я начал замечать: попасть в командировку становится всё сложнее. Раньше было проще — собрал документы, отправил в департамент, получил деньги, купил билеты. Теперь каждый раз — как пробить стену.

В телекомпании у меня была своя программа. Криминальная. Я сам её писал, сам снимал, часто и сам монтировал. Каждый день — выпуск, в субботу — длинный. Плюс новости, плюс сюжеты. В общем, пахал как проклятый. И когда я уезжал в командировку, это никому не нравилось. Работать некому — так они считали. Хотя программу я снимал впрок, сериями, и она ни разу не страдала. Но новости… новости — это была священная корова. Их надо было делать каждый день, и каждый день кого-то гонять.

Начальница новостей, женщина с тяжёлым характером, строила мне козни постоянно. То документы не подпишет вовремя, то скажет, что без меня не справятся. Руководство телекомпании тоже не спешило. Сначала надо было подготовить документы, потом отправить в департамент правительства округа, там выделяли деньги на билеты, командировочные. И каждый раз это затягивали до последнего. Бывало, билеты приходилось покупать на свои, а деньги переводили уже в процессе.

Зачем? Непонятно. Просто чтобы поднасрать. Как будто им было важно не столько то, что я еду снимать войну, сколько то, чтобы я чувствовал: без них ничего не получится.

Но я ездил. Потому что не мог иначе.

В ту зиму у меня было ещё две командировки подряд. Прямо перед Новым годом. Оператор у меня появился новый — Витек. Молодой, совсем немного старше меня, спокойный, никогда не спорил. Делал всё, что нужно, и лишних вопросов не задавал. Мы с ним быстро сдружились. Я понял: это мой человек.

Мы работали быстро. С утра выезжали, снимали всё впрок, чтобы на несколько дней хватило. А потом заезжали за разливным пивом. Там, на Донбассе, пиво продавали не на разлив, а на развес. Наливали в бутылки, ставили на весы — и ты покупаешь килограммы. Я нигде больше такого не видел. Это была местная фишка, и мы её полюбили. Сидели вечерами, пили пиво, смотрели отснятое, болтали о жизни. Витек слушал мои истории про Жабу, про Боксёра, про Запорожье. Про мою жизнь в Хантах с женщиной и тремя детьми. Рассказывал о себе.

Денег мы заработали много. Командировочные шли, плюс основная зарплата. Я чувствовал, что жизнь налаживается. А потом случилось то, что придало мне статуса.

В я узнал, что выиграл конкурс «Журналист года Югры». Не поверил сначала. Думал, шутка. Но нет — всё серьёзно.

Награждение проходило в большом зале, с камерами, с официальными лицами. Губернатор вручал диплом — не бумажный, а железный, отпечатанный на куске металла. Тяжёлый, холодный, настоящий. И премия — большая сумма. Я стоял на сцене, улыбался, жал руку, а в голове крутилось: вот это да. Журналист года. А ведь ещё недавно я сидел в окопе под Работино и молился, чтобы кассета не накрыла.

Новогодние праздники. Я сидел дома, смотрел в потолок, перебирал в голове события года. И вдруг — какое-то странное чувство. Будто что-то должно случиться. Я не знал, что именно, но внутри зашевелилось беспокойство.

Я открыл ноутбук, зашёл на сайт «Миротворец». Просто так, от нечего делать.

И увидел своё имя.

Антон Войтович. Журналист. Ханты-Мансийск. Фото, фамилия, все данные. Меня добавили.

Я смотрел на экран и не знал, что чувствовать. Страх? Гордость? Странное удовлетворение? Наверное, всё вместе. Меня заметили. Меня посчитали опасным. Для них я стал врагом.

Друзья, особенно Костян, подначивали: «Ханты-Мансийск — это Хохло-Мансийск, там много хохлов. Тебя могут выследить, подкараулить, убить. Смотри, опасно». Я отмахивался, но внутри что-то екало. Всё-таки не каждый день попадаешь в список врагов Украины.

Но, честно говоря, я даже обрадовался. Это придавало веса. Статус, популярность, признание. Сначала страшно, потом — привыкаешь. Как к войне.

Пока на работе всё шло в гору, дома рушилось.

Та женщина, с которой я жил почти два года, мать троих сыновей, всё больше скатывалась в какую-то бездну. Она пила. Не всегда, но часто. И когда пила, становилась неуправляемой. Её сестра, её безумная тётя, их постоянные посиделки — это был какой-то бесконечный круговорот вечеринок. Ей было под сорок, а она вела себя так, будто ей двадцать. Я не понимал этого. Дети, дом, работа — всё это отходило на второй план, когда появлялась бутылка.

Были моменты, которые запомнились навсегда. Один из них — когда меня рвало кровью.

Еще за год до описываемых событий. Мне стало плохо ночью. Я вышел на кухню, меня выворачивало, в раковине была кровь. Я испугался. Позвонил ей — она была у тёти, пила. Сказал: приезжай, мне плохо. Она ответила: «А что такого?» Тётя подхватила: «Чего он не может без тебя? Шагу ступить не может?» Я бросил трубку. Сидел на холодном полу, смотрел на свои руки, и думал: зачем это всё?

Она приехала только утром. Даже не извинилась. А что такого?

Я не держал зла. Наверное, должен был, но не держал. Мне просто было больно. Не физически — физическое прошло. А внутри осталась какая-то пустота, которую ничем не заполнить.

Денег у нас хватало. Две машины в семье, я ездил на Mark II, она на Lada Largus. Ремонт в квартире, техника, одежда. Ни в чём себе не отказывали. Но деньги не спасали. Я понимал, что всё это рано или поздно кончится.

И всё равно перед Новым годом я сделал ей предложение. Кольцо дорогое, за сто тысяч. Она согласилась. Но когда я пытался завести разговор о дате свадьбы, она переводила тему. А я ждал.

Новый год мы встречали с её семьёй. Тихо — если это слово вообще применимо к её семье. Сестра с сожителем, дети. Напивались до свинячьего визга. Мы с её сестрой были единственными более-менее трезвыми в этой компании. Ну и дети. Сидели, смотрели, переглядывались. Я чувствовал себя чужим. В своём доме, с женщиной, которую, как мне казалось, я люблю, я был чужим.

Я не знал тогда, что это начало конца.

***

В те дни, когда я не был в командировках, я ходил на работу хмурый, сосредоточенный. Криминальный журналист, военкор, журналист года, в списке «Миротворца» — всё это требовало держать лицо. Я был важен, я был значим. И я нёс эту важность перед всей этой молодёжью, которая смотрела на меня с уважением или с опаской.

Но в коридорах телекомпании я часто проходил мимо одного кабинета. Там работала девушка. Мы встречались взглядами, улыбались, кивали. Просто так, ничего больше. Я не знал её имени, она не знала моего. А может и знала. Но в этих случайных встречах было что-то, что заставляло сердце биться чаще.

Я не придавал этому значения. У меня была женщина, кольцо, планы на будущее. Какая-то девушка из соседнего отдела — что она может изменить?

Мы смотрели друг на друга. Улыбались. Улыбались. Улыбались. Недели, месяцы.

И однажды она зашла ко мне в кабинет. Протянула руку и сказала:

— Привет, я Яна. Давай знакомиться.

Я посмотрел на её руку, потом в глаза. У неё были большие, добрые и тёплые глаза. И она улыбалась так, будто знала меня давно.

Я протянул руку в ответ. И в этот момент что-то щёлкнуло. Как тумблер, который переключает жизнь с «до» на «после».

— Антон, — сказал я пересохшим горлом.

Мы стояли в моём кабинете, смотрели друг на друга, и я не мог понять, что это — начало-начал или начало конца. Но я знал одно: с этого момента всё будет по-другому.

Дорога в пропасть

После Нового года командировок как будто не стало. Руководство телекомпании перестало меня отпускать. Причины находились самые разные: то не хватает людей в новостях, то программа под угрозой срыва, то бюджет не согласован. Я понимал, что это отговорки. На самом деле им просто не нравилось, что я уезжаю. Что я снимаю не то, что надо. Что я становлюсь слишком заметным.

Я пытался бороться. Писал заявления, доказывал, что программа снята впрок, что новости справятся, что это важно. Но они глухи. Начальница новостей, та самая, с тяжёлым характером, строила козни при каждой возможности. Я чувствовал, что меня выталкивают. Медленно, методично, чтобы я сам ушёл.

А дома всё рушилось быстрее. Та женщина, с которой я жил, пила всё чаще. Мы ссорились, мирились, снова ссорились. Я пытался спасти то, что ещё можно было спасти. Но она, кажется, уже не хотела. Её тянуло в клубы, бары, к подругам. Дети – двое были далеко, старший поступил в военное училище и жил в Санкт-Петербурге, средний – за 300 километров в кадетском корпусе. С нами был только младший, вв ожидании своей путевки в кадетку. Плотный, упитанный, абсолютно не самостоятельный мамин пирожок. А я чувствовал себя лишним. Ненужным.

Я сделал ей предложение, купил кольцо, но она так и не назначила дату. Мы жили в одном доме, спали в одной постели, но между нами была пропасть. Я не понимал, как её перейти. Благо у меня была служебная квартира, где хранились большинство моих вещей и куда я приходил отдыхать душой. Просто сидел на диване и смотрел на стену, завешанную многочисленными наградами. От губернаторов, мэров, генералов МВД, армии и следкома. Много грамот и дипломов, фотографии с фронта и с первыми лицами. Всякие реликвии-экспонаты, привезенные из зоны СВО.

И там, находясь в одиночестве, всё чаще и чаще я начал замечать, что думаю о другой. О Яне. О её светлых глазах, о том, как она улыбалась, когда зашла ко мне в кабинет. Я ловил себя на том, что ищу её взглядом в коридоре, что прихожу на работу раньше, чтобы пройти мимо её кабинета, что выдумываю поводы встретиться с ней взглядом.

Это было глупо. По-детски. Я — взрослый мужик, военкор, журналист года, а веду себя как пацан, который влюбился в первый раз.

Но я ничего не мог с собой поделать.

Сидя сейчас, спустя время, я пытаюсь понять, что тогда произошло. Война, командировки, смерть бабушки, победа в конкурсе, «Миротворец», рушащиеся отношения, Яна. Всё смешалось в один ком, и я не мог разобрать, где правда, а где попытка себя обмануть.

Может, я просто устал. Устал от войны, от лжи, от того, что дома меня не слышат, от того, что на работе строят козни. Может, я искал спасения там, где его не было. Может, наоборот — там, где было.

Яна появилась в тот момент, когда я перестал верить, что меня можно любить. Когда я думал, что я нужен только как функция — зарабатывать, обеспечивать, быть. А она смотрела на меня так, будто я был не журналистом, не военкором, не «человеком из списка», а просто Антоном. Который умеет не только стрелять и писать, но и чувствовать.

Я не знал тогда, чем это кончится. Я до сих пор не знаю, правильно ли я поступил, что, отпустив одно сразу потянулся к другому. Знаю только, что тогда, в тот момент, когда она протянула руку и сказала: «Привет, я Яна», я почувствовал, что ещё жив. Не просто существую — живу. И что, может быть, это и есть та самая правда, которую я искал. Не в окопах, не под ракетами, а в простом рукопожатии и взгляде, который говорит: «Я тебя вижу».

Глава 31. Конец первой части

Наступил март. Командировок не предвиделось. Руководство телекомпании не отпускало, хотя я писал заявления, доказывал, что программа снята впрок, что новости справятся. Они были глухи. Начальница новостей, женщина с тяжёлым характером, строила козни при каждой возможности. Я чувствовал, что меня выталкивают. Медленно, методично, чтобы я сам ушёл.

А дома всё рушилось быстрее. Пьянство, скандалы, ложь, непонимание — вот что стало моей повседневностью. Женщина, с которой я жил почти два года, мать троих детей, пила всё чаще. Я пытался спасти то, что ещё можно было спасти. Но она, кажется, уже не хотела. Её тянуло в клубы, бары, к подругам. Я чувствовал себя лишним. Ненужным.

У неё был рак. Вроде бы лёгкая стадия, операцию мы пережили. Должна была быть ещё одна, но она относилась к своему здоровью с поразительным похуизмом. Пропускала приёмы, не следила за собой, зато любила жаловаться. По телефону, подругам, родственникам — всем рассказывала, как ей плохо, как всё тяжело. Это было её любимое занятие: нагнать пургу, что ей хуже всех.

Особенно бесило меня, когда она приписывала себе мои заслуги. «Я сделала ремонт», — говорила она. Хотя я вкалывал там один. «Я купила то-то и то-то», — хотя деньги я заработал, да и купил тоже. И ни разу, ни единого раза я не услышал от неё: «Антон сделал». Только «я».

Я пытался говорить с ней. Объяснить, что мне обидно, что я из кожи вон лезу, рискую жизнью на войне, чтобы у нас всё было, а она только ноет. Она обижалась, плакала, но ничего не менялось.

Я понимал, что это конец. Но не мог уйти. Мне было её жалко. Она во всём на меня рассчитывала. И я тянул, тянул, тянул, надеясь, что что-то изменится. Что она одумается, перестанет пить, увидит, как мне больно. Но она не видела. Или не хотела видеть.

***

На днях я пригласил Яну на обед в кафе на площади. Мы пришли, сели за столик, и я решил сказать всё честно.

— Яна, ты мне очень нравишься, — начал я. — Но я живу с женщиной. Наши отношения давно изжили себя и идут к концу. Но я не могу сейчас их завершить вот так, рубануть с плеча. У неё трое детей, она больна, рассчитывает на меня. Я не могу просто взять и уйти. Поэтому давай останемся друзьями. Пока.

Она выслушала молча. Я ждал, что она расстроится, обидится, скажет что-нибудь резкое. Но нет. Она просто кивнула и улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Друзья так друзья.

Мы разошлись. Но общаться продолжили. По-дружески. Переписывались, каждый день виделись в коридорах, обменивались ничего не значащими фразами. Она заходила ко мне в кабинет почти каждую свободную минутку. Целовались, чего уж. А я понимал, что это ненадолго. Что скоро всё изменится.

И вот наступил тот самый день. Апрельский вечер, холодный, сырой. Она была пьяна. Мы сидели на кухне, курили. Слово за слово, начался скандал. Она обвиняла меня во всех грехах, кричала, что я её не ценю, не люблю, что я вечно где-то пропадаю, что я предатель. Я пытался возражать, но она не слышала.

А потом вдруг выдала:

— Тогда пошёл нахер!

«Нахер» — это в очень легкой форме. Букв на самом деле было меньше, всего три, а смысл жестче. Я посмотрел на неё. В её глазах была злоба, усталость, что-то ещё, чего я не мог разобрать. И вдруг я почувствовал облегчение. Как будто какая-то тяжёлая ноша свалилась с плеч.

— Отлично, — сказал я. — Здорово.

Я встал, собрал вещи — пару курток, ноутбук, документы, самое нужное. Вышел на улицу, сел в машину. Честно говоря, я тоже был выпивший. Но это меня не остановило.

Я отъехал от дома, доехал до ближайшего магазина. Остановился, достал телефон, набрал Яну.

— Ты где? — спросил я.

— Гуляю недалеко, — ответила она.

— Подходи к такому-то магазину. Забери меня.

Через пять минут она подошла. Посмотрела на меня, на мои вещи, на машину, которую я оставил у тротуара. Не задала ни одного вопроса. Просто села за руль и увезла меня к себе домой.

Вот так началась наша жизнь.

Я оставил позади женщину с тремя детьми, её пьянство, её жалобы, её ложь. Я оставил кольцо, которое она так и не надела. Я оставил всё, что строилось два года, и уехал в никуда, с одним рюкзаком и с женщиной, которую знал всего несколько месяцев.

В ту ночь, лёжа в её квартире, слушая, как она дышит во сне, я думал: это начало конца. Или конец начала. Не важно. Главное — я больше не врал. Ни себе, ни ей, никому.

Наутро я проснулся от света. Яна уже встала, гремела чашками на кухне. Я вышел, сел за стол. Она поставила передо мной кофе, улыбнулась.

— Ну что, — спросила она. — Страшно?

— Нет, — ответил я. — Впервые за долгое время — нет.

Мы пили кофе, и за окном медленно вставало апрельское солнце. Я смотрел на неё и понимал: вот оно. Моё начало. Которое, возможно, станет концом всего, что было раньше. Или, наоборот, началом чего-то настоящего.

Война, командировки, смерть, любовь — всё это сплелось в один тугой узел. И я не знал, смогу ли его распутать. Но знал одно: больше я не хочу жить в мире, где меня не слышат. Где я нужен только как функция. Где правду заменяют ложью.

Я выбрал Яну. И это был мой первый шаг к себе.

Оглядываясь назад, я пытаюсь понять, что произошло. С той женщиной, с которой я прожил два года. Почему всё так кончилось? И почему я не чувствую вины?

Психологи сказали бы, что это был типичный созависимый сценарий. Я — спасатель. Она — жертва. Я тащил её, тянул, вывозил, а она только требовала, жаловалась, пила. Привык быть тем, кто решает чужие проблемы, кто несёт ответственность за чужие жизни. И когда я увидел женщину с тремя детьми, которая нуждалась во мне, я ринулся спасать. Но спасать можно только того, кто хочет спастись сам. А она не хотела.

Она хотела, чтобы я делал, а она — получала. Чтобы я работал, рисковал, приносил деньги, а она — пила, жаловалась и приписывала себе мои заслуги. Я был для неё не человеком, а функцией. Как стиральная машина. Как банковская карта. Когда функция переставала работать, начинался скандал.

Я ушёл не потому, что встретил Яну. Яна была катализатором, но не причиной. Причина была во мне. Я наконец понял, что больше не могу быть функцией. Что я имею право на свою жизнь, на своё счастье, на того, кто будет видеть во мне человека, а не кошелёк.

Яна увидела. И это спасло меня.

***

Я часто вспоминаю ту ночь, когда я выходил из квартиры с одним рюкзаком. Как я сел в машину, доехал до магазина, позвонил Яне. Как она пришла, не задавая вопросов, села за руль и увезла меня в новую жизнь. Это был самый правильный шаг в моей жизни.

Я не жалею о том, что было. Каждая ошибка, каждая боль, каждый риск научили меня чему-то. Но я рад, что всё это кончилось. И что началось новое.

Начало конца — это всегда начало чего-то ещё.

Конец первой части

Спасибо за чтение

Вернуться к книге