Водяна

Глава 1. Каляки-маляки

Дорога в Заболотье напоминала казнь через медленное утопление.

Сперва маршрутка до железнодорожного вокзала, сотрясающая внутренности на каждом дорожном стыке, потом раскалённая уже с утра электричка, набитая голосистыми дачниками, а теперь вот автобус — древний проржавевший ПАЗик, который скрипел и дребезжал на поворотах, точно вот-вот развалится.

К Заболотью он подходил уже пустым. Остальные пассажиры — местные с сумками-тележками, шумная компания грибников — давно вышли на предыдущих остановках. Теперь Анна ехала одна, и от этого ей было ещё более некомфортно. Водитель, пузатый мужик с лицом, скукшенным, как позавчерашний вокзальный пирожок, хмуро посматривал на неё в зеркало заднего вида.

В салоне устойчиво воняло бензином. Время тянулось страдательно, как в травмпункте. В Заболотье иначе как через муку смертную и не ездили. Зато уезжать оттуда всегда было легко — точнее, сбегать, если говорить совсем уж откровенно.

Анна прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как асфальт сменяется щербатым щебнем, а потом исчезает и он — и остаётся лишь просёлочная дорога, вьющаяся меж чахлых сосен, точно след, оставленный огромным вязким слизнем.

«Часа три до заката, — мелькнуло в голове. — Хорошо, что с запасом приеду».

Она достала телефон, сверила время. На экране по-прежнему висело утреннее сообщение от мужа: «Ты уверена, что хочешь ехать туда сейчас?»

Анна до сих пор не ответила. Не смогла объяснить, что ехать вовсе не хочет, а именно что должна, причём немедленно. Что иначе... Иначе она его больше никогда не увидит.

Когда автобус в очередной раз подкинуло на кочке, водитель, поймав взгляд Анны в зеркало, пробормотал что-то неразборчивое. Она поспешно отвела глаза. Его внимание уже начинало всерьёз напрягать.

В этот момент по экрану информационного табло побежали ядовито-салатовые буквы.

«ЗАБОЛОТЬЕ... НЕ ВЫХОДИТЕ НА ЭТОЙ ОСТАНОВКЕ... ЗАБОЛОТЬЕ... НЕ ВЫХОДИТЕ НА ЭТОЙ ОСТА...»

Слово «ЗАБОЛОТЬЕ» ещё и пульсировало.

Анна вскрикнула — и проснулась. Водитель глянул на неё с плохо скрываемым страхом.

На табло мирно светилось «ЗАБОЛОТЬЕ». Ничего больше. Она просто отключилась с недосыпа.

По спине поползла вязкая дорожка пота. Анна покрепче стиснула дорожную сумку, которой прикрывала колени.

В салоне-«аквариуме» было душно до головокружения. В замызганные потолочные окна лился сероватый вечерний свет. Анна уперлась пальцами в раму, ощущая шероховатость старой краски. Форточка с противным металлическим скрежетом проехала сантиметров десять и застряла намертво. Но этого хватило, чтобы в автобус ворвался болотный ветер, дёрнул Анну за волосы, шибанул в лицо запахом гнилой воды и прелой листвы.

Анна зажмурилась, чувствуя, как тошнотворный смрад заползает в ноздри и намертво прилипает к слизистой. Сколько лет прошло? Двадцать без малого? А кажется, будто ещё вчера она, девчонка неполных шестнадцати лет, ехала в таком же автобусе, давясь тем же смрадным воздухом. Только в тот раз она бежала куда подальше...

Пальцы потянули вверх ворот мужниной футболки, слишком большой для неё, пахнущей терпким парфюмом Максима, который она так любила. Вдохнула глубже, пытаясь отыскать в памяти спасительный уют: утренний кофе, их смех на кухне, любимая инструменталка фоном, ладонь Макса на её талии, тёплая постель, сон в обнимку, дождь за окном, выходной, и никуда не нужно спешить...

Но воспоминания рассыпались прахом и разлетелись на ветру. Где теперь её дом? В каком измерении продолжаются картинки этой идиллии?

Взвыл ветер, ещё усилив болотное зловоние. Анна дёрнула форточку обратно, но смрад уже завис в салоне, смешиваясь с остатками парфюма в приторно-горький коктейль.

Она села и обхватила себя руками, но это уже не успокаивало и не приносило тепла, напротив, лишь обострило внезапное осознание: домой она больше не вернётся.

Хрипло урча, автобус медленно полз на холм, словно больной зверь на место скорой смерти. Когда дорога пошла под уклон, в ложбине открылось скопление серых крыш, утопающих в грязно-зелёной мгле болот.

От деревни осталось несколько десятков покосившихся изб с чёрными трубами печей, торчащими кривыми пальцами. Между домов зияли пустые участки сгоревших или разобранных строений. Возможно, когда-то Заболотье было большим поселением, но выродилось, обезлюдело и потеряло силу задолго до рождения Анны.

— Выы-лазьте тут, — бросил шофёр через плечо, резко тормозя за полсотни метров до остановки. Его пальцы нервно забарабанили по рулю. — Д-дальше н-не поеду. Зааа... — он раздражённо дёрнул головой, — заболочусь.

Анна молча поднялась, не удостоив вниманием его жалкую попытку скаламбурить. Она понимала, что водитель дико трусит. К запаху бензина примешивалась луковая вонь пота — узнаваемый запах страха.

— В-вас... тут ждут? — водитель упорно смотрел в лобовое стекло, избегая её взгляда.

— Нет, — сухо ответила Анна, поправляя ремень сумки.

— Тогда... — выдавил он после паузы,— н-не задерживайтесь. М-места эти... о-они н-не любят ч-чужих.

Автобус рванулся с места, едва она сошла на землю. Колёса взметнули жидкую грязь, брызги полетели до колен, но Анна даже не пошевелилась. Рыжий автобус развернулся и полетел вперёд, словно за ним гнались все местные восставшие мертвецы. Да уж, восстать тут было кому, если что...

Сумка оттягивала плечо. Анна перекинула ремень через грудь и ступила на просёлок. Грязь жадно зачвакала под подошвами кроссовок.

Деревня встретила её бельмами гнилых избушек. В этих развалюхах много лет никто не жил, прежние жильцы умерли, а снести было некому. Похоже, администрация района уже вычеркнула деревню из всех планов. Не было у Заболотья хозяев, кроме...

Анна резко мотнула головой, точно назойливую муху отгоняя. Думать об этом было опаснее любой трясины.

Она пошла по единственной улице. Шаги гулко отдавались в тишине. Ветер припал к земле, тихо шуршал палыми листьями, но неподалёку сама по себе сухо поскрипывала перекошенная ставня.

Здесь убежать от воспоминаний уже не получалось. Вот дом, где жили Голубевы. Все они переболели той лихоманкой, что приходила в деревню раз в поколение, тяжело переболели и выжили, но стали тихими, чужими, и бабка запрещала ей даже смотреть в их сторону. А вот в этой кривой избёнке ютилась старая Арина с внучкой-сиротой, печь у них была плохая, дымная, но Арина всё равно её топила — пока в одну особенно холодную зиму обе не угорели насмерть. А вон за тем покосившимся забором...

Деревня помнила всё. Каждый дом хранил свою особенную, но одинаково странную историю. В Заболотье чаще, чем где-либо, приключалась всяческая чертовщина.

Анна ускорила шаг. В воздухе всё острее пахло прелью и сырой развороченной землёй. Раньше, ещё до отъезда, она всегда чувствовала этот запах перед тем, как в деревне случалось очередное нехорошее.

Внезапно из-под ног с громким хлюпающим звуком выпрыгнула здоровенная болотная жаба с пупырчатой кожей. Земноводная тварь грузно шлёпнулась в лужу, подняв фонтанчик мутной воды, и ускакала в траву.

Снова повисла тишина, вязкая, как бабкин овсяной кисель, который та варила при любой желудочной хвори. Анна нервно передёрнула плечами. Она знала — это само Заболотье затаило дыхание и наблюдает сейчас за ней, оценивает, и где-то среди гниющих брёвен и заросших дворов ждёт своего часа то, что помнило её и звало домой.

Через несколько минут она дошла. Бабкин дом стоял в середине деревни, держа границу между миром живых и царством ушедших. Всё у них в семье так было, где-то между, на тонкой грани...

Нарушая чёткий порядок соседних изб, Аннино наследие выступало точно кривой резец, выбившийся из ровного ряда зубов.

Калитка, в прежние времена звонко звеневшая тугой пружиной, теперь болталась на честном слове и на одной петле. Жердины отсырела и замшели. Не желая прикасаться, Анна толкнула калитку плечом, и та с тоскливым скрипом пропустила её во двор, заросший по пояс бурьяном. Лопухи и чертополох сплелись в непроходимые джунгли, а крапива, особенно злая к концу лета, жалила даже сквозь джинсы.

Ноги Анны свинцом налились. «Не хочу сюда», — пронеслось в голове, но вариантов особо не было. Она шумно выдохнула и окинула дом неласковым взглядом. Заколоченные досками окна первого этажа таращились слепо, но на чердаке, в окне мансарды, где раньше была её комната, шевельнулась посеревшая от пыли занавеска.

«Сквозняк», — тут же услужливо встрял голос рациональной горожанки, однако сердце предательски ёкнуло. Анна слишком хорошо помнила, что чердачные окна наглухо забили ещё в её детстве, после одного случая, и бабка точно не стала бы снимать с них заклятье.

Анна поспешно полезла в дорожную сумку, набитую сменной одеждой и дачным сухпайком. Пальцы лихорадочно рылись во внутренних карманах, выворачивали содержимое, пока не наткнулись на холодный металл. Оказалось, что ключи прорвали шов и провалились за подкладку. А сумка, между прочим, была куплена меньше месяца назад…

«Да чтоб тебя!» — мысленно выругалась Анна, выуживая заветную связку. Последний раз она пользовалась ею много лет назад. Покрытый патиной старый латунный ключ блеснул на тусклом солнце, будто подмигивая.

Крыльцо сильно просело, ушло в землю. Анна с опаской ступила, ожидая, что в любой момент ухнут под стопой прогнившие доски. Но те пока держали, хоть и неприятно поскрипывали.

А вот дверь открываться не хотела, ключ застыл в замочной скважине. Брошенный дом отказывался признавать — а может, и не мог из-под забитых досками окон почуять последнюю из проклятого рода.

Внутри сеней робко скрипнула половица, словно кто-то осторожно подкрался к двери.

Бормоча сквозь зубы самые забористые из известных ей ругательств, Анна продолжала терзать ключ и собственные пальцы. Наконец он громко рыпнул в замочной скважине. Разбухшую дверь пришлось дёргать изо всех сил, прежде чем она неохотно подалась, открывая проход в сенную полутьму.

Анна оставила её распахнутой, чтобы не переломать ноги. Да и проветрить весь дом стоило первым делом. Здесь дожди через день, всё отсырело за полтора месяца... Она нащупала выключатель на привычном месте, щёлкнула клавишей, но свет в сенях не зажёгся. Лампочка перегорела.

Вопреки её опасениям, воздух в сенях оказался хоть и застоявшимся, но вовсе не могильно-сырым. Плесенью совсем не воняло, напротив, Анну обдало волной сладковатой прели сушёных грибов.

Она замерла на пороге, вдыхая знакомый аромат. Пахло так, словно в глубине дома на грубке всё ещё стояли те железные дырчатые противни с тонкими ломтиками белых грибов и подберёзовиков, которые бабка сушила каждый сезон. Анна даже представила, как сухие грибные пластинки лежат там, сморщенные, потемневшие, но всё ещё хранящие в себе лесную магию.

В сенях, куда падал косой луч света из приоткрытой двери, виднелись висящие по углам пучки трав. Они превратились в серые от пыли веники, густо оплетённые серебристыми паутинными саванами. Но когда Анна неосторожно задела один из них, в воздух поднялось терпкое облачко — будто временной инклюз дал трещину, выпустив наружу законсервированные ароматы прошлого.

Анна отомкнула ещё одну дверь, ведущую в «покои» — так бабка называла первую жилую комнату, служившую одновременно и кухней, и спальней для неё. Нащупав на стене выключатель, щёлкнула клавишей. Свет ударил по глазам. «Боже, как же тут всё знакомо… Как будто не двадцать лет прошло, а день всего».

В маленькой кухоньке всё так же висели вдоль стены дубовые полки, заставленные разнокалиберными горшочками и банками, набитыми сухими травами. Печь-лежанка, занимавшая четверть комнаты, казалась огромным спящим зверем. Покрывающие её изразцы, некогда голубые, потускнели от времени и местами отвалились, оголив потемневшую глину, но даже в нарушенном строе плиток ещё узнавались причудливые орнаменты, напоминающие волны. Сейчас печь щерилась щербатым зевом — часть кирпичной кладки скололась под острыми углами, и они торчали как драконьи клыки.

Анна прошла через всю комнату, сдвинула в сторону бордовые бархатные портьеры, закрывающие проход, и выглянула в узкий коридор. В полумраке угадывалась лестница на чердак, по которой она бегала в детстве по сто раз на дню в свою мансарду и обратно. Там же, возле лестницы, находились две крохотные клетушки: спальни Катерины и Настасьи. Катя была матерью Анны — правда, недолго. Однажды она ушла на болота за клюквой и не вернулась. Тётка Настя сошла из дома ещё раньше. Про своего отца Анна не знала ровным счётом ничего, в её свидетельстве о рождении в соответствующей графе красовался длинный прочерк. Бабка растила её с трёх лет и заменила всю семью.

Она задёрнула портьеры обратно, отмахиваясь от поднявшейся в воздух пыли. Той частью дома можно заняться и завтра, сегодня нужно хотя бы немного разгрести беспорядок в «покоях», чтобы было где переночевать. Анна сдвинула к порогу старые домотканые половики, прошла к дубовому столу и водрузила на него сумку. Нашла взглядом веник и совок на привычном месте. Что ж, всё под рукой, самое время засучить рукава... Мысли пошли обыденные, успокоительные.

Но потом она увидела рисунок. На когда-то белёном, но уже давно посеревшем печном боку проступали детские каляки-маляки, выведенные синим и красным мелками. Круги... Палочки...

Анна провела пальцем по шершавой стенке и отдернула руку. Это были не просто каляки, тут проглядывался сюжет, и нарисовали их недавно, судя по яркости цвета.

Кривой детский рисунок изображал человечков (синий — в юбочке, красный — в штанишках), между которыми стоял человечек ещё меньшего размера, наполовину красный, наполовину синий. Все они держались за руки, растопырив чёрточки-пальчики. А над ними нависало нечто огромное, в чёрном балахоне, с длинными-длинными руками...

Наверху что-то грохнуло, потом дробно раскатилось, будто металлические шарики рассыпались.

Анна вздрогнула всем телом. Шум шёл с чердака.

— Кто-то здесь есть? — её голос прозвучал смешно, по-детски тонко.

Сверху не доносилось ни звука.

От испуга мелко трусились руки. Анна полезла в сумку за фонариком. Сзади послышался скрип половиц. Она выскочила в сени и увидела, что дверь в клеть-кладовку распахнута настежь.

«Но на ней же замок висел...» — испуганной мышью прошмыгнула мысль.

Из кладовочной тьмы тянуло болотной сыростью. Анна не с первого раза включила фонарик, шагнула ближе. В луче света что-то блеснуло. За порогом клети в луже грязной воды лежал браслет со ржавым колокольчиком. На силиконовой неширокой резинке, рассчитанной на детское запястье, угадывалось имя, написанное шариковой ручкой. «Лена».

Жалобно и ритмично заскрипели ступеньки лестницы: туп-скрип, туп-скрип. Невидимый гость осторожно спускался приставным шагом, останавливаясь на каждой ступеньке.

Анна застыла, медленно погружаясь в ледяную купель паники. В этот момент в кармане пронзительно затрезвонил телефон. Скрип резко прекратился.

— Ты нор... ально добралась? — голос Максима пробивался сквозь шипение помех.

— Да, но тут что-то... — Анна обернулась к двери. На лестнице опять скрипнула ступенька. — Странное.

— Напр... ер? — выплюнула трубка недожёванный вопрос Макса.

— Не знаю... — Она замялась, не понимая, как объяснить рисунки, шаги на лестнице или шевелящиеся на чердаке занавески. — Живут тут, что ли...

На том конце связи громко хрустнуло, точно наступили на сухую ветку.

— Может, зверьё прибилось? — предположил Максим, и в этот момент его голос совсем отдалился и «поплыл». — Илии... местныыые...

— Что? Макс? Голова сильно болит?

— ...олит...— голос мужа распался на цифровые клочья. — ...верни...

Разговор оборвался. Анна потрясла телефон, точно это могло восстановить связь. Экран погас, отразив на секунду её перепуганные глаза.

В жестяную миску глухо капнула вода из рукомойника.

«Клап... Клап... Клап...» Словно снаружи клацали проушиной, просились в дом те, кого ни в коем случае нельзя впускать.

Анна выскочила из кладовки, врезалась плечом в дверной косяк, но даже не почувствовала боли. Ужас сковывал мышцы. Сердце колготилось в горле.

Глухо стукнула входная дверь. Руки тряслись, пальцы бестолково скользили по многажды крашеному железному крюку, никак не попадая в петлю.

«Господи, господи...» — беззвучно шептала Анна. Паника ревела в ней обезумевшим зверем: хватай сумку, беги, вернись в город! Но холодный и рациональный голос отрезвлял: если сбежишь сейчас — всё потеряно. Дом, Макс, будущее, всё, что так долго строила.

Наконец крюк с хрустом впился в петлю. Анна перевела дух.

«Клап!.. Клап!.. Клап!..»

Размеренный стук явно шёл снаружи. В дверь в самом деле стучали. Анна обмерла, прижав ладонь ко рту.

— Эй, новосёлка! — хриплый голос за дверью прозвучал так громко и неожиданно, что она вскрикнула. — Чего дёргаешься, как заяц? Дверь перед носом мне заклямкнула! Открывай, пока я ноги не промочила!

В щели между рассохшимися досками мелькнуло яркое пятно. Всё ещё дрожа, Анна откинула крюк и приоткрыла дверь.

Опираясь на самодельную трость, на крыльце стояла крупнотелая старуха в ситцевом платье и резиновых галошах на босу ногу. На голове её, повязанной кислотно-красным платком, красовалась клетчатая мужская кепка с переломанным козырьком.

— Васса я, Васса Петровна, — представилась старуха, не дожидаясь вопроса. — Огнева, значить. Соседка я бабки твоей покойной. Забыла меня, поди? — Она фыркнула, обнажив ряд акриловых вставных зубов. — Ну да ладно. Принимай гостей, стал быть!

Анна машинально посторонилась. Старуха ввалилась в сени, с ходу заполнив собой всё пространство. От неё пахло дрожжевой опарой и чем-то резким, спиртовым — не то сердечными каплями, не то самогоном.

— Здравствуйте, Васса... Петровна, — автоматически пробормотала Анна, замечая, как старуха пристально разглядывает её руки. Только сейчас она осознала, что всё ещё сжимает тот злополучный браслет.

Васса хмыкнула:

— Здрастя, значить... Гляди-ко. Двадцать лет не приезжала — и вдруг здрастя. Марья-то твоя вон как звала, звала... Сидела тама, в окно все глазыньки проглядела. — Она ткнула клюкой в сторону чердачной лестницы. — А ты и ухом не вела.

Старуха неожиданно резко двинулась вперёд, заставив Анну вздрогнуть. Заскорузлые, неприятно горячие пальцы вцепились в её руку.

— Ох, и нахваталася же ты городского... — пробормотала Васса, разглядывая маникюр Анны. — Тонкая стала. Небось, дяеты енти... А волосы-то какия — светлааи, длиннааи... Ни в мать, ни в отца.

Анна выдернула руку и отступила на шаг. Васса лишь ухмыльнулся.

— Ну и запустила же Марья дом, — цокнула она языком, озираясь. — Вон паутина какая, прям фата свадебная!

Старуха деловито поковыляла в «покои», то и дело зыркая по сторонам цепкими глазами.

— Извиняй, ласочка, чуни я снимать не буду, полы-то тут да-авно уже не мыты не метены. — Она оглянулась на застывшую в недоумении Анну. — А ты чего с порога не сходишь? Боисся, я тебя слопаю?

Васса громко рассмеялась и, не дожидаясь приглашения, уселась на длинную лавку, стоящую вдоль окна. Платье задралось, обнажив голени в синих прожилках. Кожа на её ногах была странного сероватого оттенка, будто припорошённая пеплом.

Она подслеповато прищурилась, разглядывая детские рисунки на печном боку.

— Гляди ж ты, так и не сошли, не слиняли! Ох, и любила же твоя бабка эти картинки беречь... Ленкины они.

Она резко обернулась к Анне, поймала её растерянный взгляд.

— Что, не помнишь Ленку-то? Ну конечно... Марья ж тебе мозги-то всё время полоскала настоями своими. — Васса с хриплым звуком прочистила горло — будто ворона каркнула. — А каляки-маляки све-ежие... Интересно, кто ж их тебе к приезду нарисовал?

В этот момент на чердаке снова что-то грохнуло и покатилось. Но Васса не то что не испугалась — даже бровью не повела.

— Духовица, значить, здеся уже, — равнодушно заметила она. — Явилася, стал быть, не запылилася. Гремить, сердешная. Злуется. Ну то и пусть себе гремить, ты её тока не замай, поняла?

Анна неопределённо мотнула головой. Ничего она не поняла.

— То и ладно. В свой срок всё-о-о поймёшь. Я от черничных пирогов настряпала, — сообщила Васса, резко меняя тему. Глядела она при этом куда-то в угол. — Лена моя любила.

Имя прозвучало второй раз, и опять неожиданно. Анна почему-то вздрогнула.

— Лена? — переспросила она, замечая, как старухины глаза сузились, отслеживая её реакцию.

— Ага, — Васса сложила руки на монументальной груди и прислонилась спиной к стене. — Внучечка моя. Утопла, дитятко неповинное, у восимьсят девятом.

Она вдруг резко подняла голову и уставилась за спину Анны.

— Ты чего там шебуршисся-та? Подь-ка сюды, покажь себя!

Анна в испуге обернулась, но в полумраке сеней никого не было, лишь длинные тени метнулись по стенам.

— Да не гляди ты, нету тама никого! — Васса шлёпнула ладонью по столу. — Собирайся, ласонька, да айда ко мне, пироги есть, пока не остыли! А то знаешь, кто холодное ест?

Она опять оскалила вставные зубы, но теперь её улыбка не показалась Анне такой уж безобидной.

— Кто? — спросила Анна, чувствуя, как спину продирает колким ознобом.

— Мертвяки, ласонька моя, мертвяки.

Васса ткнула в тёмный угол.

— И мертвячки!

Старуха неожиданно легко поднялась с лавки и бодро поковыляла к выходу. Поравнявшись с Анной, опять вцепилась в её руку, словно собиралась увести, как ребёнка малого.

— Ну что, девонька, чайку попьёшь? Пироги, опять же... Я как раз чайник поставила. Чаёк-то у меня хоро-оший, с травками полезными. Марьины запасы... последние.

Анна хотела отказаться, но Васса уже тащила её за руку во двор, бормоча:

— И спать у меня сёння ложися, чай, места хватить. Чего ты тут одна-та будешь? В доме покойник был, сорок дней едва прошло... Негоже. Да и... — она обернулась, блеснув глазом, — не одна ты тут, ох, не одна...

За спиной у Анны снова раздалось: «тук... тук.. тук». На этот раз кто-то постукивал по стеклу внутри бабкиного дома.

Больше она не колебалась. Мысль о том, чтобы остаться тут в одиночестве, а тем более ночевать, окунала в панику с головой. Анна захлопнула дверь, запоздало вспомнив про оставленную на столе сумку и ключи в ней, но поняла, что возвращаться не станет. Ноги туда не шли.

Старуха одобрительно кивнула:

— Телефонка твоя в кармане вон, с мужем побалакаешь, а за остальное не боись. В ентом дому, девка, всё найдёшь там, где оставила. Хоть через день вярнися, хоть через год. Кому тут воровать-та? Да и кто у водяниц возьмёт? Совсем разве беспут какой отчаянный...

Глава 2. Тепло чужого очага

От общей усталости и происходящего с ней сюра Анна впала в состояние, близкое к сомнамбулическому, и теперь покорно топала за Вассой, спотыкаясь о кочки размытой дождями тропинки. Ноги Анны вязли в жидкой грязи, она то и дело выдирала кроссовки из липких пальцев заболотской улицы. Старуха при этом бойко ковыляла впереди, помогая себе клюкой, и ничего ей не мешало. Её болотное платье сливалось с сумерками, и только белёсые щиколотки в чёрных галошах мелькали в темноте, как два бледных огонька, уводящие вглубь трясины.

— Не отставай, девонька, — бросила Васса через плечо. — Ночью тут не то что люди, тени путаются.

Они уже миновали вторую покосившуюся избу с выбитыми окнами, когда ветер донёс запах печного дыма. Впереди за редкозубым плетнём тускло светилось окошко. Приземистый дом Вассы, сложенный из сосновых брёвен, выглядел меньше бабкиного, но врос в землю намертво и сдаваться не собирался.

Анна остановилась, переводя дух.

— Ну чего застыла? — сухо проворчала Васса, уже поднявшаяся на крыльцо. Освещённая неярким светом из окна, её фигура отбрасывала длинную, неестественно изогнутую тень. — Заходь, коли пришла.

У крыльца на колченогом табурете стоял жестяной таз с дождевой водой, в который с бульканьем мерно шлёпались капли из водосточного жёлоба. Анна мимоходом удивилась, откуда берётся эта вода, потому что дождя с её приезда тут не было. Но спросить не успела, потому что вокруг неё наполнился лёгким шуршанием. Она подняла глаза и увидела, что целая стайка некрупных мотыльков кружится над крыльцом. В слабом свете, льющемся из приоткрытой двери, их крылья отливали медным блеском.

— Тьфу, напасть! — недовольно цокнула Васса, подхватывая висящую на ограждении крыльца тряпку. Она энергично замахнулась, разгоняя насекомых. — Дурыньки несчастные! Летять на свет, думають, им тут рай...

Ловко увильнув от тряпки, один мотылёк сел Анне на запястье. Его крылышки трепетали и искрились, будто от внутреннего жара.

— Огнёвки, — пояснила Васса, грубо смахивая насекомое. — К огню липнуть, пока крыла не спалять. Дак и пусть горять, раз такие глупые! Иди-ка в дом, ласонька, а то пироги стынуть.

Упав на доски, мотылёк ещё потрепыхался, замер и мгновенно почернел, словно выгоревший изнутри.

Анна невольно задержала на нём взгляд.

— Руки сполоскни, — уже напирая, указала на таз Васса. — И за стол пойдём.

Вода оказалась ледяной. Стиснув зубы, Анна омыла ладони — и тут по пальцам скользнуло что-то крохотное. Она дёрнулась, едва не опрокинув таз.

— Ну ты што, лягухи испугалася? — хмыкнула старуха, подталкивая её в сени. — Аль бабка твоя никогда их в крынку не сажала, чтоб молоко не кисло? Забыла всё, городская? Мы ж в Заболотье. У нас лягухов ентих — тьма.

Анна облегчённо выдохнула. Лягушка! Ну конечно! Верно говорят, у страха глаза велики.

Она переступила порог, и её сразу обволокло домашним теплом. Пахло тёплыми ещё пирогами, густым ягодным вареньем, чаем из чабреца и мяты — тем самым, который бабка всегда ставила в глиняном чайнике прямо на самовар, «погреться». Давно не белёные потолки, желтоватые, точно страницы старой книги, низко нависали над головой, но от этого Анна неожиданно почувствовала облегчение, словно дом спрятал от всего страшного.

Старуха быстро задёрнула ситцевые занавески, отсекая льнущую к стёклам темень.

Под одним из окон располагался массивный стол на толстых резных ножках, покрытый потёртой клеёнкой. Судя по многочисленным царапинам, хлеб Васса резала прямо на ней, не используя доску. На жестяном подносе горкой лежали пироги, исходя аппетитным паром. Анна непроизвольно сглотнула слюну. Внезапно вспомнилось, как в три года она стояла на табурете, а ловкие бабкины руки порхали над столом, раскатывали тесто, показывали, как защипывать край, чтобы начинка не вытекала.

Тут она поймала на себе пристальный взгляд Вассы. Старуха стояла у печи, сложив руки на монументальной груди, и в тусклом свете маломощной лампочки морщины на её лице расходились причудливыми узорами — точь-в-точь трещины в серой остывшей золе, под которой уже не тлеет искра. Время не просто прошлось по ней катком изменений, а выжгло дотла, оставив лишь потрескавшуюся корку пожарища.

— Что, ласочка, городские хоромы из головы не выходють? — негромко проговорила Васса, и в её голосе прорезались неприятные жестяные нотки. — У меня всё по-простому, что есть, то есть, ничего не прячу.

Она резко взмахнула рукой. Анна невольно вздрогнула.

— Не мнися, девонька, садися за стол-та. Повечеряем, чем бог послал, — старуха обнажила в улыбке вставные зубы, — а после и поговорим, зачем ты на наш погост явилася.

Васса ткнула кочергой в горящие полешки, и пламя весело лизнуло дрова. В комнате стало ещё теплее.

Анна уселась за стол и впервые за эти жуткие полтора месяца почувствовала, что ей стало немного спокойнее. Всё уже произошло. Пути назад не осталось, а вот разговор с Вассой мог внести хоть какую-то ясность.

— Угощайси, — к уже лежавшим на подносе Васса поднесла большую эмалированную миску, полную горячих пирогов. — Енти с творогом, а енти с черничным вареньем. Бабка твоя оченно ентое варенье любила.

Пирог был пышный, с аппетитной корочкой, но когда Анна надломила защипнутый фигурной «волной» край, начинка оказалась очень тёмной.

— Ягоду у озера собирали? — осторожно спросила она.

Васса ответила не сразу, наливала чай:

— А то где ж ещё? Только там они и доспевають.

В глаза при этом не смотрела.

Анна осторожно откусила. Черника как черника. Вкусно очень.

Только сейчас она осознала, насколько же хочет есть — в животе будто оголодавшая кошка заголосила. Стыдливо косясь на Вассу, в один присест расправилась с черничным пирогом, толком не почувствовав вкуса. Пальцы сами потянулись за следующим, корочка хрустнула, и на язык хлынула маслянистая творожная начинка. Анна замерла с надкушенным пирогом в руке. По щекам разлился жар стыда, что пришла с пустыми руками, а теперь объедает старуху, точно последняя голодранка. Однако несмотря на все совестливые увещевания, пустой живот настойчиво требовал продолжения, предательски урча в тишине избы.

Васса посмотрела на неё с неожиданной заботой.

— Ешь-ешь, ещё бери, никто не считаеть. Акромя пирогов подать нечего, не обессудь, но утром я тебе чего понажористее на завтрак спроворю.

Стрельнул уголёк в печи. В тёмной комнате вкрадчиво скрипнула половица.

— У вас... есть кот?

У бабки кошки надолго не приживались, сбегали. Анна всё детство мечтала о котёнке.

— Был. Да-авно уж! Потешный такой. Жабов давил и мне таскал, кормил, значить. А потом — ф-фырь! — старуха нарисовала в воздухе размашистую спираль. — Лена его... сманила.

Зазвенев нитью накаливания, часто замигала лампочка. Анна уронила чайную ложку.

— А почему... — она нервно сглотнула, но ком в горле никуда не делся, — бабушка не рассказывала мне про Лену?

Васса с лёгким звоном поставила чашку на блюдце:

— Потому что потому. Не про всё надо знать. Особливо водяницам.

— Водяницам? — нахмурилась Анна.

— Ага. Им самым. — Васса словно издевалась. — Ласонька моя, ты фамилию-то бабкину помнишь? Да и материну? А свою девическу? Водянниковы вы — аль я что путаю?

Анна медленно кивнула.

— Ну дак и вот! — Васса торжествующе воздела палец вверх. — Вас потому водяницами и прозвали! Всё честь по чести.

Васса определённо что-то недоговаривала. Впрочем, с этим можно было разобраться и утром. Всё равно ей отсюда не сбежать, пока не...

На Анну медленно наваливалось отупение. Позади был тяжёлый нервный день. В голове слегка шумело. Она сделала глоток отдающего мятой чая.

— А скажи-ка мне, девонька, — понизив голос, подалась к Анне старуха, — Марья-то тебя когда звать начала?

Анна враз обомлела. Сонливость как рукой сняло.

Когда в пятнадцать лет, окончив девятый класс, по настоянию бабки она поступила в первый подвернувшийся колледж, а по сути — сбежала в город куда подальше, та напутствовала её по-своему: «Пока, детонька, живи спокойно, учись усердно и делай, что хочешь. Придёт час — и ты придёшь».

И началась городская жизнь. Завертелась карусель. Открылась взлётная полоса. Тогда Анне казалось, что Заболотье навсегда осталось в прошлом, а новое настоящее, где нормальные люди живут нормальную жизнь, только начинается. Она ни о чём не грустила. Деревня для неё, подростка, давно стала клеткой, а бабкина опека порой напоминала манию. Да и учиться в Заболотье было тяжело — в школу приходилось ездить в большое село рейсовым автобусом, вставать в несусветную рань, в любую погоду добираться пешком от дома до остановки и обратно по три километра. В общежитии от колледжа ей жилось куда вольготнее. Училась она охотно, впитывала знания как губка и уже с первого курса вышла на повышенную стипендию. Плюс как круглая сирота получала пенсию по утрате кормильцев, да и подработки не чуралась. Денег вполне хватало, если не шиковать. После колледжа Анна поступила в институт, встретила Макса, и на четвёртом курсе они поженились.

В Заболотье она больше не появлялась. Бабка к ней тоже не ездила («...далеко ты, детонька, забралась, да не сбежала всё равно...»), писала письма раз в три недели, сухо перечисляя скудные деревенские новости, и каждый месяц, пока Анне не исполнилось восемнадцать, отправляла почтовым переводом немного денег. Аккурат к восемнадцатилетию прислала открытку с пожеланиями и припиской в своём репертуаре: «Живи, детонька, в радости, пока я её держу. Меня не ищи и ездить сюда не вздумай, даже как помру. А когда в свой срок помру, ты и сама поймёшь, дам весточку. Но помни, придёт час — и ты придёшь».

С тех пор никаких известий из Заболотья Анна не получала. Следуя давнему строжайшему наказу бабки, сама не писала. А потом полтора месяца назад ей позвонил районный участковый, чтобы сообщить о смерти Водянниковой Марии Степановны.

Анна на похороны не поехала. Макс запретил, едва увидел её лицо после разговора с участковым. Она не спорила и позволила мужу взять всё в свои руки: договориться с похоронным бюро и организовать всё на расстоянии. Бабушку Марью похоронили в родной деревне, как положено — на старом кладбище среди болот, где покоились все Водянниковы.

Когда всё было кончено, Анна выдохнула. Последняя нить, связывающая её с тем мрачным местом, оборвалась.

Или ей так показалось. Заболотье из своей хватки легко не отпускало.

Первым знаком стал запах: сладковатый, гнилостный. Она почувствовала его на следующее утро, едва проснулась. Запах болотной воды и мокрой шерсти.

Потом начались сны. Бабка примерещилась на третий день. Уселась на край кровати, смотрела угрюмо, давила взглядом, как когда-то «каляные» льняные простыни чугунным своим утюгом, набитым горячими углями. Лицо её постоянно менялось: то принимал чёрты зрелой, ещё красивой женщины, какой её и запомнила Анна, то восковой свечой стекало в безликую старость. Бабка молчала. Потом погладила — через всё тело, от головы до пят, плотно прижимая ладонь, словно хотела нащупать под рёбрами замершую душу. Её шершавые пальцы цеплялись заусенцами за шёлковый пододеяльник.

С тех пор визиты повторялись каждую ночь. Бабка торчала в ногах, недвижимая, словно столб. Всматривалась. Ждала. И в тот миг, когда Анна с воплем вскакивала, успевала бросить фразу, тяжеленную, как последняя горсть земли на крышку гроба: «Пришёл час, девонька. И ты приходи».

На сороковой день она пришла во всеоружии. Явилась в дверях спальни: приземистая, в дорожном платье, с пузатым дерматиновым саквояжем в руках. Замок щёлкнул. Сумка распахнулась хищной чёрной пастью, и из её бездонной глубины появились портняжные ножницы.

«Так-то оно понадёжнее будет», — пробормотала старуха и без колебаний отхватила прядь волос с макушки спящего Макса. Тот даже не пошевелился.

Потом, глядя сквозь окаменевшую от ужаса Анну, отчеканила, что сроку осталась неделя, так что лучше ей прийти, пока не стало поздно — и, шагнув с балкона двенадцатого этажа, разлетелась стайкой искристых ночных мотыльков.

Только надолго повисший в комнате запах болотной мяты да выстриженная дорожка в густой шевелюре мужа говорили Анне, что это не сон. Она просидела до рассвета, кутаясь в плед. Чуяла, что впереди что-то страшное, но гнала от себя эти мысли.

Наутро Макс проснулся с невыносимой головной болью — будто череп ему раскалывали изнутри тупым топором. Обезболивающие помогали лишь отчасти. К вечеру он лежал, сжав голову руками, и тихо стонал: «Господи, как же болит...». Наплевав на его запреты, Анна вызвала «скорую». Предварительно бригада исключила инсульт, но настоятельно предложила съездить в больницу. Макс отказался. Анна не смогла не заставить. На второй день он уже не мог терпеть. Его смуглое лицо приобрело землистый оттенок, пальцы, стиснутые на висках, дрожали. Анна в панике заталкивала в него всё более сильные анальгетики. Таблетки помогали на час, от силы на два.

Она потащила его по врачам. Невролог, друг Макса, с нахмуренным лицом изучал снимки.

— Инсульта нет, — бормотал он, — опухоли тоже. Но... — его пальцы нервно застучали по столу, — такая упорная цефалгия... Ничего не понимаю. Нужно обследоваться.

Анна слушала вполуха. Стояла у окна и смотрела, как за стеклом с карканьем носится стая ворон. Картина складывалась страшная в своей простоте: бабка озвучила требование, дала время подумать, пришла за ответом — и не получила его. Теперь она забрала Макса в заложники. Каждый день промедления ведёт к гарантированному ухудшению. Каждая минута бездействия является шагом к точке невозврата.

Когда на четвёртые сутки Макса забрали в стационар с температурой под сорок, Анна поняла, что игра закончена.

Наутро она стояла в пустой квартире, сжимая в руках билет на автобус. За окном по жестяному отливу дробью сыпал дождь — тук-тук-тук, тук-тук-тук — словно отсчитывал последние её секунды дома.

Так что звала её бабка, ещё как звала.

Глава 3. Ильин день

Выслушав её сбивчивый рассказ, Васса сочувственно покивала:

— Знамо дело, не передала же тебе знания-то свои... Таким и после смерти покоя нет. Никуда, девка, не денесся, когда Болотнице отдана...

И тут же, хлопнув себя по губам, испуганно оглянулась на дверь.

— Вот же дура я старая! Против ночи такое поминать!

Она метнулась в сени, выхватила из угла пахучий травяной веник и принялась обметать порог, неразборчиво бормоча под нос. Затем швырнула метёлку в печь. Пламя взметнулось, загудело утробно, по комнате поплыл перечный жгучий запах.

Вернулась Васса за стол уже вполне спокойная, деловитая.

— Давай-ка спать, ласонька, пока чего худого на свои головы не наболтали.

Анна, которую совсем разморило после чая и вкусных пирогов, ничуть не возражала.

Старуха постелила ей в горнице, а сама собралась спать на лежанке, мол, жар, как пар, старых костей не ломит.

Анна зашла в отведённый ей закуток за шторкой, где стояла кровать с огромной пуховой подушкой, и первым делом заметила два цветных фотопортрета, висящие над старым комодом. Расположены они были так, чтоб наверняка бросаться в глаза ещё на входе. Больше ничего эту комнату не украшало.

На первой фотографии был изображен молодой мужчина с копной медных волос. Глаза его, ярко-карие, в приглушённом свете тридцативаттной лампочки казались почти янтарными. Классически красивое, мужественное лицо немного портила неровная кожа. На правой щеке она была гладкая, а на левой — в мелких шрамах-насечках, напоминающих трещины на обожжённой глине.

— Сыночка мой, — глухо пробормотала Васса, которая неожиданно появилась в дверях, одетая лишь в застиранную ночную сорочку. Её корявый палец погладил стекло рамки, оставляя след, похожий на расплавленный воск. — Красавец, да? Весь в меня.

Анна согласно кивнула, но взгляд её уже скользил по второму портрету, на котором была роскошная рыжеволосая женщина, искристая, как осенний костёр. Полные, красные, будто спелая вишня губы складывались в лукавую полуулыбку. Глаза горели. Не метафорически — они буквально отражали свет. Заворожённо глядя на прекрасное лицо, Анна подумала, что фотографию, скорее всего, отретушировали. Мог ли фотограф подрисовать эти светящиеся, точно фосфор, точки в глазах?

— А это я, — медленно проговорила Васса, и голос её неожиданно смягчился. — Горячая была штучка, а? Городская...

Старуха неожиданно приосанилась, перекинула за спину блёкло-медную косу в руку толщиной.

— Все повадки знала, мужиками вертела, как хотела, а они всё равно возле меня вились, ровно мотыльки вокруг свечи. Всё у меня было, и сила, и деньги. Не всегда ж я в этом болоте с жабами пропадала...

Анна с удивлением отметила, что у неё даже голос изменился, а недавний диалектный говорок растворился бесследно.

Она не удержалась от вопроса:

— А в Заболотье как оказались? Из-за мужа сюда перебрались?

Старуха разразилась громким каркающим смехом, будто Анна сказала что-то нелепое.

— Какой там муж, наелся груш? — лишь отмахнулась она и поковыляла за занавеску. Кряхтя и охая, взобралась на лежанку и пробубнела уже с печи: — Не родился ещё такой мужик, за которым бы девка огневой породы гонялась. Нам не в парах преть, нам кострами гореть.

Повозившись ещё немного, обронила:

— Спи. Завтра ещё наглядишься.

Анна, которую уже потряхивало от усталости, быстро разделась, выключила свет и нырнула под ватное одеяло в покой чужого ночлега.

Она отвернулась к стенке, включила телефон. Синеватый свет экрана на мгновение озарил старые посеревшие обои в потёртых вензелях. Набрала Максу короткую эсэмэску: три слова, точка — и отправила. Ответа не последовало. «Наверное, спит уже», — успокоила себя Анна, стараясь гнать от себя плохие мысли. Конечно же, спит. В больнице, как и в этой забытой богом деревне, жизнь подчинялась своему, древнему, как мир, распорядку: солнце встаёт — люди просыпаются, солнце садится — жизнь замирает.

Привычным движением засунула телефон под подушку, ощутив под пальцами ситцевую наволочку с вылезшими нитками, и свернулась калачиком, подтянув колени к животу. Десять часов... В городе в это время только начинались вечерние посиделки в кафе, люди болтали, звенели бокалами, смеялись. А они с девчонками так давно не собирались вместе... Одна за другой подруги обзавелись младенцами, ушли в материнство с головой, а у них с Максом... Анна боялась рожать, и было отчего. Но это не значит, что детей она не хотела. Просто не могла решиться и очень переживала, хотя Макс всегда твердил, что ему хватает её одной. А теперь уже… Теперь всё стало настолько плохо, что нет смысла переживать о своей бездетности, важно спасти Макса, а себя она оплачет потом.

Дремота подкатила и окутала плотно, точно вязкая смола. Мысли скомкались, образы расплылись, и сознание отпустило верёвку контроля, унося Анну в тёмные воды забытья...

В стекло стукнули, один раз, очень громко.

Анна подскочила, будто через её тело пропустили высоковольтный разряд. Волосы встали дыбом, точно шерсть у кошки перед грозой. Она мгновенно села на кровати. Сердце бешено колотилось в горле, в ушах стоял гул приливающей крови.

В соседней комнате раскатисто храпела Васса. В её закутке мерно тикали ходики.

Откинув одеяло, Анна подбежала к окну. За мутным стеклом, усеянном паутиной тонких трещин, не было ни души. Только цыбатая герань в жестяной банке из-под сельди покачивала листьями, будто невидимка только что прошёл мимо, задев её по пути.

Красная тревожная луна медленно выползала из-за чёрных зубцов заболотских лесов. Её мутный свет, подёрнутый кровавой плёнкой, лился в окно, рисуя на полу пугающие узоры. Анна быстро задёрнула тонкие ситцевые занавески и поспешила нырнуть под одеяло, которое пахло залежалостью и полынной горчинкой.

В чужом месте, резко вырванной из густого сна, ей стало особенно непокойно и горестно. Будь всё в порядке, сейчас они с Максом валялись бы в обнимку перед телевизором в своей уютной квартире, где дизайнерские лампы льют тёплый ровный свет и тихо гудит холодильник в красивой кухне, в которой всегда вкусно пахнет свежемолотым кофе... Потом ей вспомнилась серая кошка Манюня, жуткая дура, самая лучшая и любимая «шпротинка» на свете, которую перед отъездом сюда пришлось оставить в приюте на передержке. Когда Анна уходила — точнее, позорно сбегала, кошка уже сидела в клетке и смотрела на неё безнадёжными, всё понимающими глазами...

Ком в горле рос с каждой секундой, пока наконец не прорвался тихими всхлипами. Анна вжалась лицом в подушку, чувствуя, как застиранная наволочка капля за каплей впитывает её слёзы. Запах подушки странным образом успокаивал: похоже пахли пожелтевшие страницы старинной бабушкиной книги, который она в детстве тайком листала на чердаке.

Снаружи завыл ветер, заскрипели старые доски крыльца, и Анна невольно съёжилась, представляя, как кровавый лунный свет сейчас ползёт по её оставленным на стуле джинсам, по жестяной банке с геранью, по трещинам на подоконнике, а потом стекает на пол и подбирается к ней всё ближе...

Рядом внезапно зашуршало, будто провёли ладонью по обоям. Анна перестала дышать. Шуршание повторилось снова, теперь уже в сантиметрах от её изголовья, точно невидимый гость склонился над самой подушкой.

«Это просто дом оседает, — попыталась успокоить себя Анна, — рассохшиеся брёвна скрипят, ничего больше». Но всё тело точно ледяной водой обдало, мурашки побежали по спине, а живот свело в тугой болезненный узел.

За спиной раздался отчётливый шлёпок, с которым мокрая тряпка падает на пол, расплющиваясь на досках. Затем послышался ещё один, и ещё, каждый чуть ближе, чем предыдущий. Сердце уже колотилось так, что отдавалось болезненной пульсацией в висках. Превозмогая парализующий страх, Анна повернулась и медленно приподнялась на локте.

В неверном свете луны на потемневших половицах отчётливо виднелись мокрые следы: маленькие, с чёткими отпечатками пяти пальчиков и округлой пяточкой. Они появлялись сами собой, один за другим, с теми же тихими шлёпающими звуками, точно невидимый ребёнок неспешно разгуливал по комнате.

Самый свежий след возник прямо у кровати. Влага ещё блестела, медленно впитываясь в дерево.

И тут Анна почувствовала — на неё смотрят в упор, изучают, прощупывают…

Будто подтверждая это ощущение, из тёмного угла раздался явственный смешок.

— Васса-а-а... — обрываясь в пропасть ужаса, просипела Анна, но храп за стеной лишь набирал обороты.

Следы медленно потянулись к окну. Занавески внезапно вздыбились, как если бы в окно резко подул ветер, и в кровавом лунном свете проступил силуэт маленькой девочки с растрепавшимися кудряшками.

— Лена?.. — вырвалось у Анны, и в тот же миг она об этом пожалела.

Девочка дёрнулась точно ударенная. Из-под занавески медленно выползла синюшная, с раздувшимися пальчиками ручонка. Ладонь прижалась к стеклу с хлюпающим звуком и медленно скользнула вниз, оставляя мутные разводы.

Анна вцепилась в одеяло, каменея от ужаса.

Маленький кулачок ударил в стекло костяшками.

«Тук!.. Тук!.. Тук!..» — разнеслось на весь дом.

— Нельзя впускать, — вдруг чётко сказала Васса за стенкой, точно вовсе не спала. — Никого, ласонька. Особенно мокрого.

Рука мгновенно исчезла. Следы на полу начали быстро таять, словно деревянные половицы втягивали в себя воду. Анна сглотнула ком в горле.

Под самым окном коротко взлаяла собака. Что-то плюхнулось в воду и зашлёпало, постепенно затихая, как если бы маленький ребёнок прыгал по лужам, удаляясь в сторону бабкиного дома.

Анна медленно опустилась на подушку, свернулась калачиком и натянула одеяло до самых глаз, как делала в детстве во время грозы. «Это кошмарный сон, — убеждала она себя, но по спине безостановочно пробегали волны мелкой дрожи, — или сонный паралич, такое бывает. И чай Вассы был слишком крепким, да ещё с лесными травами, и вообще глупо было его пить, чёрт знает, что старуха натолкала в свои сборы... Плюс четыре ночи толком не сплю, я в жутком стрессе, вот мозг и выдал глюки. Ничего страшного. Скоро утро, надо просто до него дожить. Всё будет хорошо».

Но слова звучали фальшиво даже в её собственных ушах, потому что в глубине души Анна всегда знала: в Заболотье нельзя дожить до хорошего. Здесь даже солнечное утро не способно развеять тоску, и теперь эти сумерки, тяжёлые, удушливые, как намокшая собачья шерсть, и красная луна, которая таращится в окна, будто глаз небесной рыбы-циклопа, с ней навсегда. Там что как раньше уже никогда не будет. Пришло её время платить по счетам, и она заплатит. Зато Макс точно поправится. Иначе просто не может быть.

Эта надежда была единственным островком тепла в ледяном сумраке чужой спальни. Анна закрыла глаза, но по щекам всё равно одна за другой катились слёзы.

Ближе к рассвету она всё-таки уснула, и ей приснилась бабка. Та держала на руках сердитую девочку лет трёх и приговаривала: «А кто это у нас тут мокрый, а кто это у нас в кровать опять надундил? Кто у нас всё спит-спит и никак не просыпается?». Девочка потёрла заспанные глаза, медленно повернула лохматую голову и ткнула пальцем в Анну: «Ана!»

Голос у малютки оказался басистым и очень злым. Девочка широко распахнула рот, запрокинула голову, и из её глотки вырвался до нутра продирающий вопль: «Ку-у-у-у-у!»

Отбиваясь от кошмара, Анна замахала руками и чуть не свалилась с кровати.

«Кукареку-у-у-у-у-у!!!» — на подворье Вассы снова заорал петух. В конце он издал ужасающий клёкот, точно василиск, подавившийся философским камнем.

Анна запустила пальцы в растрепавшуюся косу и тряхнула головой, отгоняя дурной сон.

В горнице пахло протопленной печкой и горячим молоком. Блёклое, красноватое, как вымоченный в чае лимон солнце пробивалось сквозь занавески.

Анна потянулась за телефоном. Начало девятого. Пришло лишь одно сообщение от Макса: «голова болит терпимо капают сейчас взяли анализы днём мрт». Она поморщилась и непроизвольно потёрла висок. «Терпимо» в переводе с Максового означало «хуже некуда». Набрала ответ с просьбой позвонить, когда пройдёт обход. Эсэмэска квакнула, подвисла и только через несколько томительных секунд, дождавшись незримого разрешения, провалилась в сеть.

Гаджеты здесь вели себя странно: то ловили связь там, где её не должно быть, то внезапно глохли без причины. Возможно, замшелая легенда о мёртвой зоне над деревней оказалась правдой? Бабка раньше говорила, что здешние топи не любят электрическую суету — выходит, и не шутила? Свет в деревенских домах пропадал с завидной регулярностью даже сейчас.

Анна уже ни в чём не была уверена. Кто знает, может, в Заболотье даже эфир загустевал, будто что-то мешало сигналам и заставляло тонуть в невидимой трясине.

— Вставай, соня! — донёсся из-за перегородки хриплый голос. — Каша упарилася, остываить!

На кухне Васса, одетая во вчерашнее ситцевое платье, помешивала в чугунке пшённую кашу. На столе стояли крынка парного молока и тарелка с зарумяненными в печи блинами.

— Садися, беспокойница. Всю ночь колготилася, меня будила, — прошамкала старуха, шлёпая в миску щедрый половник каши. — Ешь-ка скоренько, покуда черти не облизали.

Каша с топлёной «крышечкой», распаренная до состояния пюре, да ещё и с жирной лужицей масла посередине оказалась удивительно вкусной. Анна глотала ложку за ложкой и никак не могла насытиться, голод накрыл поистине волчий.

Ещё не нацепившая искусственные челюсти Васса тоже уплетала за обе щеки, смешно перекатывая пищу между несколькими уцелевшими зубами.

— Ленка-то моя... — внезапно заговорила старуха, облизав ложку впалым ртом, — ма-асенькая совсем была, три года всего. Такая девчоночка ладненькая, чисто ангелочек! Немтырька только, ни в какую говорить не хотела... Второго августа, на Ильин день сгинула. — Пальцы Вассы с силой стиснули ложку. — В озере, понятное дело. Где ж ещё...

Рука Анны замерла с полной ложкой у рта.

— Сегодня же второе августа...

Васса с горестным видом кивнула.

— Оттого-то ж и поминаю. Почитай, тридцать шесть лет прошло, а никак не забыть. Рази ж такое забудешь...

Анна вздохнула:

— Горе какое... Три годика, совсем крошка... Я думала, она старше...

— А-а-а, — хитро прищурилась Васса, — поди, по рисункам на печи судишь? Так-то после уж началося. Марья не замала, хотела, чтоб память жила.

Старуха потянулась за крынкой, плеснула себе молока. Потом налила ещё в одну кружку и со словами: «Не боися, без лягухи молочко-та!» двинула её к Анне.

— Тётка твоя, Настасья, Ленкина мать-та... после того случая мозгой повредилася, сбро-одная стала, ровно ум за разум зашёл. Идёть по улице, головёнку эдак набок, что курёнок больной, и улыба-ается. Блазнилася ей дочка, стал быть... А как Катерина-то тебя понесла, она совсем с дому сошла. Прям перед родами-та сёстриными. Не могла, значить, стерпеть. И пропала. Говорили, в город подалася.

Старуха провела пальцем по краю стола, растягивая каплю воды в длинную дорожку.

— А сынок мой... ну, отец Ленкин... он и вовсе... Запил по-чёрному, родненький мой, и водкой захлебнулся... Воды большой смерть как боялся, а всё одно ж от воды помёр, от вогненной!

Голос её сорвался. Мелко затряслись губы. Васса с силой потёрла лицо шершавой ладонью.

— Бабушка... — осторожно заговорила Анна, желая увести её от тяжёлой темы, — а почему вы говорите, что Лена внучка только ваша? Она же и наша была, выходит... Сестрёнка мне двоюродная.

Васса резко встала, толкнув стол мощным бедром. Молоко расплескалось, образовав на столе причудливое пятно, напоминающее крохотную ладошку.

— Ваша, как же! Тут всё ваше, и всё вам мало! — внезапно со злостью прошипела старуха. — Всё знать охота? То, может, в погреб ещё хочешь нос сунуть? Там у меня... — она вдруг замялась, спохватившись, — варенье стоит. Черничное.

Тёмная тень пробежала по её лицу, искажая черты. Анна почувствовала, как кожу между лопатками стянуло морозцем.

— Какой ещё... погреб?

— Дак обнакновенный! — Васса деланно засмеялась, заухала филином. — У дома-то. Копанка. Только... — старуха понизила голос, — днём туды не ходять. Днём там... — приложила она палец к губам, — с-с-с-спять.

За окном что-то громко шмякнулось в таз с дождевой водой. Васса вздрогнула, но тут же сделала вид, что поправляет платок.

— Ещё блинов? — спросила она с наигранным гостеприимством. — А то, может, водицы ключевой принести, на которой бабка тебе отвары беспамятные мутила?

Наблюдая за её лицедейством, Анна внезапно поняла: старуха морочит ей голову, как трясогузка — от гнезда, уводит от важного, что способно рассказать о Лене.

— Нет, — твёрдо сказала она, вставая из-за стола. — Спасибо, что так тепло приняли, но пойду-ка я в бабушкин дом. Мне там... разобраться надо, уборку сделать.

Васса криво ухмыльнулась, демонстрируя единственный жёлтый клык:

— Как пожелаешь, ласонька, дело хозяйское. Только смотри-ко... — она ткнула ложкой в сторону окна, за которым виднелась тропа к бабкиному дому, — ежели там шевельнётся что, ты не боись, то просто сырость. Собирается у нас тут по ночам... сырость всякая.

Она повернулась к печи и принялась шурудить кочергой, дав понять, что разговор продолжать не намерена. Но когда Анна уже взялась за дверную ручку, Васса внезапно бросила вдогонку:

— А в погреб Марьин... ты б, девка, не ходила... Хужее только сделаешь. Вечно вы, водяницы, лезете куда не след.

Васса стукнула кочергой об пол, сбивая нагар. Печь весело загудела.

— Только ж ты всё одно пойдёшь, знаю я породу вашу... Ключ Марья держала возле подпола. В жестянке синей... с-пад мелков.

Анна молча кивнула в знак благодарности, вышла, тихо закрыв за собой дверь, и застыла на крыльце, чувствуя, как сырой утренний воздух втекает в лёгкие.

Бабкин дом угрюмо ждал. В глубине заросшего бурьяном двора, под покосившейся крышей, темнела дверь в погреб. После слов Вассы Анна нисколько не сомневалась, что спуститься в него придётся.

Глава 4. Крапивная уборка

Анна толкнула калитку. Та издала протяжный скрип, от которого мгновенно ознобило спину. Впрочем, сейчас каждый звук казался оглушительно чётким: шелест травы под ногами, шорох сухих берёзовых листьев, собственное дыхание. Мир вокруг как будто сжался, стал плотнее, а все детали, напротив, обозначились резче и болезненнее.

Во дворе царило мертвенное оцепенение, даже кузнечики, которых в этой разросшейся траве всегда водилось видимо-невидимо, затаились, точно перед дождём.

Дверь за ночь опять набралась сырости, разбухла и наглухо встала в проёме. Анна дёргала и тянула её, ощущая себя очередным безликим персонажем из сказки — не то внучкой, не то мышкой, не то, с учётом всего происходящего в её жизни абсурда, и вовсе напрочь отбитой зверушкой. Да и репка ей досталась такая, что вытягивать её придётся исключительно в одиночку. Кроссовки предательски скользили по влажным доскам крыльца. Наконец дверь выдернулась наружу, а из дома пахнуло сладковато-кислым, как от обветрившихся ягод, забытых в лукошке на солнцепёке.

Она замерла на пороге, втягивая воздух и сторожко вслушиваясь, но дом молчал, погружённый в свою внутреннюю темноту. Не было ни шорохов, ни скрипов, только размеренно тиктакали старые часы в глубине «покоев».

Некстати всплывшее воспоминание о ночи у Вассы заставило передёрнуть плечами.

— Это был сон, — выделяя каждое слово, твёрдо сказала Анна, трчно проверяя, насколько убедительно это звучит. — Переутомление, нервы.

Наверняка это в самом деле был сон во сне, как бывало в детстве, когда просыпаешься три раза, а на самом деле всё ещё спишь. Сейчас, в нежгучем свете заболотского солнца, легко было поверить, что произошедшее в самом деле являлось лишь дурной фантазией. Но в дом всё равно не тянуло. Внутри было что-то неправильное. Анна ещё с детства знала это ощущение — когда заходишь в комнату, и кожа резко покрывается мурашками, хотя вроде бы всё на своих местах и давно знакомо. Только сейчас оно усиливалось вдесятеро. Скрип половиц удваивался эхом, тени в сенях сгущались и по-змеиному ползли следом, а из давно нетопленой печи назойливей откровенного намёка тянуло гарью.

Тут воображение сыграло с Анной злую шутку. Представилось, что в укромной темноте под лестницей затаился незваный чуждый гость, следит белёсыми глазами, как она трусливо мнётся у порога. Анна стиснула зубы. Рациональный голос твердил, что это всего лишь старый дом, нежилой уже больше месяца, но хребтом, по которому одна за другой прокатывались ознобные волны, она чуяла, что за сырыми балками под лестницей лишний, терпеливее паука, ждёт её. И не дышит, и щерится бездонной щелью рта.

Сквозь мутное мелководье обыденного опыта всплыло бабкино наставление: коли ночами в избе лишний бродит — крапивной метлой его вымети. Да крепко мети, чтоб жглось, рук не жалей!

Она перевела взгляд на заросли у забора. Крапива стояла непроходимой стеной. Сочные злые стебли с фиолетовым отливом, усеянные ворсом жгучих щетинок, покачивались на ветру, тянулись к ней зазубренными листьями. Верхушки уже начинали цвести мелкими невзрачными кисточками. Самое время для сбора.

В сенях на ржавом гвозде болтались брезентовые потрёпанные рукавицы, ещё сохраняющие форму бабкиных ладоней. Анна потянулась за ними, и тут в глубине дома длинно шаркнуло, точно двинули стулом.

Она стиснула рукавицы в дрожащих пальцах.

— Ладно... — громко выдохнула, разбивая гулкую тишину. — Раз в доме так шумно, попробуем по-бабкиному...

Из глубины дома в ответ донёсся лёгкий скрип — точь-в-точь смешок. Крапива у забора резко качнулась, словно сквозь неё прошла невидимка.

«Стебли жигучей крапивы, да полыни пучок, да вереска веточку — и мети, покуда руки горят», — шёпотом проговорила Анна бабкино заклинание. А что? Терять-то нечего! Уборку в любом случае нужно делать.

Сочные стебли заматеревшей к концу лета крапивы так и просились в работу. Анна натянула грубые брезентовые рукавицы и принялась ломать жгучую траву.

«Стебли крепкие бери, после первого цветения... Короткие — для гибкости, длинные — для прочности...» — звучал в голове хрипловатый надтреснутый голос. Такой уверенный, такой родной... В детстве, держась за её руку, Аня ничего не боялась. Она сейчас боялась — её, бабки своей. Пальцы сами вспомнили давние движения, будто кто водил её руками.

«Если по ночам лишние бродят, значит, дом забыл, кто в нём хозяин. Крапива напомнит...»

Анна машинально подбирала стебли покрепче, которые росли у старой баньки. Бабка говорила, что там крапива злее, потому что «на костях растёт». На чьих именно, уточнять в детстве было страшно.

«Полыни пучок — от дурных мыслей, вереска веточку — чтобы сон не утянули...»

Она рвала пекучую траву с ожесточением, точно собственные страхи с корнем выдёргивала. Ладони горели даже сквозь плотную ткань, но Анна только стискивала зубы. Пусть жжёт, пусть болит, настоящая боль хорошо перебивает всю эту призрачную чушь.

Внезапно её пальцы наткнулись на небольшой продолговатый предмет. Она вытащила из зарослей синюю жестяную баночку из-под мелков. Спину продрало ознобом. Крапива вокруг пошла волнами при полном безветрии.

Анна потрясла жестянкой возле уха. Ни звука. Осторожно стянула крышку и заглянула внутрь. Ключа, понятно, там не было. Очередной деревенский ребус? Ну, спасибо, бабуленька! Разозлившись, она отшвырнула находку подальше в бурьян и продолжила свой странный ритуал.

Вскоре, до зуда исколов руки, Анна вооружилась колючим веником. Прихватив его подмышку, она вернулась в дом и намеренно громко затопала по лестнице, ведущей в мансарду. Если там кто и прятался, самое время ему было искать себе новые схроны. Анна в своём доме лишних не потерпит.

Дверь в её бывшую комнату оказалась приоткрыта. После секундного колебания она шагнула вперёд. Замерла на пороге. Пахло как в детстве: нагретой солнцем древесиной, пылью, высохшими до стеклянного звона «ирисками», которые она когда-то прятала под матрасом. Время здесь словно остановилось на границе её ухода во взрослую жизнь, законсервировав комнату в неизменном состоянии. Анна много лет не вспоминала ни о бабке, ни об этой комнатке — но, едва переступив порог, узнала всё.

Её крошечная спаленка со скошенным потолком, напоминающим угловатый лоб неандертальца из учебника по биологии... Когда-то выкрашенный голубой краской, теперь потолок покрылся бурыми разводами сырости. Остальное было как раньше: кровать с провисшей панцирной сеткой, где она часто лежала без сна, глядя в окно на огромные бессчётные звёзды; стол с выщербленной столешницей, в углу которого до сих пор виднелись выцарапанные авторучкой сердечки и буквы «К+А»; даже выцветшие обои в мелкий незабудковый узор остались те самые, из её детства.

И всё же комната стала иной, словно у неё появился новый хозяин и понемногу обживал под себя. Точнее, иной в ней оказалась сама Анна...

Ничего не изменилось, но всё было не так. Начиная с окна, наглухо заколоченного бабкой после «того случая» с кувшинками... Ане тогда было лет пять. То утро навсегда врезалось в её память, не столько из-за кувшинок, сколько из-за бабкиного лица, искажённого ужасом. Цветы были свежими, будто только что сорванными — но совершенно невозможными, потому что лето давно закончилось и все местные водоёмы уже неделю стояли подо льдом.

Обнаружив охапку кувшинок на подоконнике, Аня, вереща от восторга, громко протопотала по лестнице и помчалась к бабке, чтобы похвастаться «русаличным подарочком». Но та её радости почему-то не оценила. Мгновенно побледнев, Марья выхватила цветы, швырнула через весь двор и потащила внучку мыться. Вода в бадье была ледяная, зуб на зуб не попадал, а ещё в ней плавали сухие травы, от которых тело чесалось и горело внутренним жаром. Едва промокнув Аню льняным рушником и загнав на горячую печь греться, бабка заколотила окно намертво, перед этим насовав чертополоха между рам. Ещё и заговор шептала, забивая последний гвоздь. «Не своей кровью, не своей тенью...» Анна до сих пор его помнила.

Но по ночам маленькой Ане ещё долго слышалось, как кто-то царапается там снаружи, ищет ход.

Сейчас это окно в самом деле было приоткрыто, и ветер задувал в щель, играя грязной занавеской. Ветки старой берёзы скребли по стеклу, просились в дом.

Пробивающийся сквозь запылённое окно солнечный свет ложился на пол неровными прямоугольниками. Верхний ящик рассохшегося комода, в котором раньше хранились немудрящие сокровища маленькой Ани, был немного выдвинут. Анна потянула ящик на себя, и сточенные восковые мелки застучали внутри, как пуговицы в старой бабкиной шкатулке. Их полно там оказалось, мелков этих. А ещё на дне ящика нашлись пожелтевшие детские рисунки, исполненные неуверенной рукой.

Первый из них изображал чёрное озеро с торчащими из воды палками. Анна не сразу поняла, что это руки — тонкие, с растопыренными пальцами. На берегу стояли две фигурки, большая в платье до пят, и маленькая, с кудряшками. Над ними нависала третья фигура, представляющая собой бесформенный чёрный силуэт с непропорционально длинными руками и рогами-палочками.

На втором рисунке Анна узнала бабкин дом, в чердачном окне которого извивалась большая красная ящерица с потрескавшейся кожей. Её тело покрывали узорами, напоминающие тлеющие угли, а в глазах — человеческих, не животных — светилась такая ярость, что Анна невольно поёжилась.

Внизу кривыми печатными буквами было написано «аНА ЗЛАя ГАРиТ».

В изображённом по-детски схематично чудовище было, тем не менее, что-то жутко знакомое. Анна задумчиво потёрла лоб, надеясь приманить воспоминание. Эти янтарные глаза с огненной искрой в бездонном зрачке она точно видела. Не в кошмарах, не в детских страшилках — наяву, причём совсем недавно.

Несмотря на усилия, образ упорно не складывался, рассыпался, как пепел от ветра. Начала болеть голова. В какой-то момент Анна поймала деперсонализацию и увидела себя со стороны: взрослая тётка накануне жизненного краха ломает голову над детскими шарадами... Да к чертям собачьим все эти загадки, ей есть чем заняться! Она рассердилась на себя, швырнула рисунки на комод. Те разлетелись веером. Анна вцепилась в крапивный веник, жгучая боль пронзила ладони, словно ток. Пусть болит! Это настоящее, в отличие от скрипов за стеной или призрачного шёпота, который то ли сквозняк, заблудившийся в печной трубе, то ли...

Ветер резким порывом закрутил занавески. Анна начала чихать от поднявшейся пыли. Подошла к окну, чтобы захлопнуть его, и замерла. На подоконнике блестели мокрые отпечатки маленьких ладошек. Вода ещё не успела испариться, и капли медленно стекали вниз, оставляя тёмные дорожки на потрёскавшейся краске.

«Ленка?» — прошептала Анна, и тут же на первом этаже шлёпнулось, будто ребёнок спрыгнул с кровати на пол.

Ну всё, хватит! Кто б там ни был, но лишним в этом доме места нет!

Крапивный веник с сухим шелестом коснулся пола — и зашипел, точно прижатый к раскалённой сковороде. Из-под зелёного веера повалил едкий дымок, пахнущий одновременно гарью и свежескошенной травой. Анна водила веником по половицам широкими размашистыми движениями, как когда-то показывала бабка — не просто подметая, а изгоняя всё лишнее.

В углу зашуршало испуганно. Анна кровожадно ухмыльнулась и шарахнула веником в ту сторону с особой силой. Крапива на секунду пыхнула синеватым пламенем, и нечто плоское и чёрное, очертаниями отдалённо напоминающее собаку, отпрянуло в самый последний момент.

«Так-то лучше», — пробормотала она и снова опустила веник на пол, теперь методично проходя каждый угол. Из-под комода выкатился камешек, обмотанный прядью золотистых кудрявых волос, потом из щелей стали в неимоверных количествах выметаться песок и мелкий хлам. Дом будто выворачивался наизнанку, выплёвывая всё, что годами прятал: осколки ракушек, мелкие речные камешки, лепестки сухих цветов, свернувшиеся в трубочку, будто чайные листы.

Вскоре у порога собралась внушительная куча мусора. Анна работала без устали, не обращая внимания на саднящие руки. Дом раненым зверем жалобно поскуливал половицами, но запах затхлости понемногу уступал место горьковатому аромату жжёной крапивы. Лишнее уходило — или пряталось глубже.

Напоследок она нырнула под кровать и вымела из дальнего угла тряпичную куклу размером с указательный палец. Рот её был зашит крест-накрест толстой чёрной ниткой.

«Немтырька какая-то», — невпопад подумала Анна, но тут же вспомнила, что Васса сказала это про Лену. На месте глаз были пришиты круглые матовые пуговки, похожие на перезревшую чернику. Кукла выглядела раздутой от влаги, словно её долгое время вымачивали в торфяной воде и не удосужились высушить.

Анна побоялась брать её в руки и попыталась вымести к порогу, но кукла упорно пласталась на выщербленных досках, будто хотела зацепиться мокрыми тряпичными руками. Пришлось вооружиться парой щепок и выбросить за порог.

После этого Анна сорвала с окон грязные занавески и открыла форточки нараспашку. Решила, что чуть позже растопит печь, нагреет воды и помоет стёкла. Жить в этой комнате она не собиралась, но мысль, как здесь станет чисто после многих лет запустения, приятно грела душу.

Она остановилась, переводя дыхание. Ладони горели от крапивных ожогов, но Анна лишь сжала веник ещё крепче.

Держитесь, лишние, вы дождались! Крапивная уборка только начиналась.

Закончив с чердачной комнатушкой, она спустилась вниз и в задумчивости замерла перед дверью в материнскую спальню.

Закончив с чердачной комнатушкой, она спустилась вниз и в задумчивости замерла перед дверью в материнскую спальню. Мать она почти не помнила, разве что отрывочно, фрагментарно: запах вымытых волос, мягкие ласковые руки, грудной голос, поющий колыбельную или рассказывающий одну и ту же бесконечную сказку… Из этих разрозненных, но таких ярких стёклышек узор представления о матери в калейдоскопе её памяти каждый раз складывался заново — но неизменно прекрасным. Правда, все эти утешительные игры остались в далёком и, как до недавнего времени самонадеянно думалось Анне, основательно забытом детстве. Она ошиблась. Ничего не забылось, к сожалению. Оно просто дремало под спудом, пока она жила свою размеренную нормальную жизнь, просчитанную и распланированную на много лет вперёд.

Теперь прошлое накатывало валом, напористо вытесняя то, что совсем недавно казалось незыблемым. Возвращение в Заболотье пробуждал её внутренних демонов одного за другим.

Анна выдохнула и решительно шагнула в спальню. Дверь скрипнула, впуская её внутрь комнаты, узкой и вытянутой, как гроб. Солнечный свет, пробиваясь сквозь щели в рассохшихся ставнях, только усиливал это впечатление. В воздухе витал запах сухой полыни, которую бабка клала в бельё от моли.

Анна присела на кровать, стоящую у глухой стены. Панцирная сетка недовольно скрипнула. Анна погладила домотканое, прабабкино ещё, покрывало. Когда она была маленькой, бабушка иногда разрешала ей поиграть в комнате матери. Но чаще всего спальня стояла запертой на ключ. Попадая сюда, Аня ни во что не играла. Она часами лежала в постели, нюхая и гладя подушку, или сидела в шкафу, среди маминых платьев — и в это время была предельно счастлива.

Анна тогда очень тосковала по матери, хотя мало её помнила.

Вздохнув, она встала и взялась за крапивный веник. В материной спальне лишних вообще не ощущалось, но убраться в любом случае хотелось. Она уже решила, что будет ночевать здесь.

Под кроватью обнаружилась одинокая тапочка невнятного цвета, покрытая махровым слоем пыли и паутины. Второй нигде не было. Наверное, мыши утащили, чтобы свить гнездо для своих мышат. Анна грустно улыбнулась. Мама каждый вечер рассказывала ей сказки собственного сочинения про этих самых мышек, так что она точно не была бы против подобного «похищения».

В кармане коротко прогудел телефон. Анна поспешно выхватила его, надеясь увидеть сообщение от мужа, но это оказался всего лишь будильник, поставленный неделю назад и благополучно забытый. Не особо надеясь на успех, она набрала Макса. Гудки резали ухо и уходили в пустоту, множа безнадёгу. Когда она уже была готова сбросить звонок, муж ответил, но через жуткий треск помех донеслось лишь: «Ань... плохо слышу... перезвоню поз...» — и связь прервалась.

Анна ожесточённо взялась за веник. Когда на душе царит такой раздрай, лучшее средство — занять руки простой работой. Вот чего-чего, а работы в этом доме было в избытке. Сняв серый от пыли тюль, она уже собиралась перейти в комнату тётки, но тут хриплый мужской голос громко позвал со двора: «Хозяйка, есть кто дома?»

Крадучись, чтоб не скрипнуть половицами, Анна прошла в сени и посмотрела в щель между досками. Во дворе, по-звериному настороженно озираясь по сторонам, стоял пожилой мужчина. По виду деревенский: высокий, сутуловатый, в выцветшей телогрейке и резиновых сапогах по колено.

— Кто там? — спросила она из-за закрытой двери. Старалась звучать уверенно, но получилось скорее смешно: будто маленькая девочка, запертая дома родителями.

— Добрый вечерок, хозяйка! — хрипловато отозвался мужчина, сделав шаг к крыльцу. — Степаныч я, с того края. — Он махнул в ту сторону деревни, где оставалось с пару десятков обжитых домов и, по всей видимости, продолжалась какая-никакая социальная активность. — Меня Васса Петровна прислала. С домом помочь.

Голос у него был глуховатый, словно припорошенный пеплом.

Анна откинула крюк на двери и вышла на крыльцо, кутаясь в бабкину куртку. С обеда разыгрался ветер, на улице стало совсем неуютно.

Мужчина был немолод, но выглядел крепким. Обветренное лицо покрывали глубокие морщины. Светло-серые глаза смотрели сквозь Анну, словно он опасался пересечься с ней взглядом. Она внутренне поёжилась, люди с такими глазами её всегда пугали.

— Павел Степаныч я, — снова представился он, не протягивая руки. — Двор поправить, окна раскрыть.

Не дожидаясь ответа, он снял с плеча потрёпанную холщовую торбу, достал оттуда топор и лом.

Не успела Анна хоть что-то сказать, как Степаныч уже подошёл к первому заколоченному окну.

— Вам... может, чаю сделать? — робко предложила она.

Мужчина мотнул головой, поддевая ломиком доску. Гвозди гнусно заскрипели, неохотно выходя из рассохшейся рамы.

Работал он молча, методично, лишь изредка сплевывая в сторону. Анна наблюдала, как одна за другой доски падают в заросшую траву, и в дом вливается приглушённый свет.

Когда он взялся за дверь, она не выдержала:

— Скажите, вы... вы знали мою бабушку?

Степаныч замер на мгновение, потом с силой дёрнул дверь. Та открылась, взвизгнув несмазанными петлями.

— Знавал, а как же, — буркнул он. — Все её знали.

Он проверил дверные навесы, обстучал косяк, затем достал из кармана маленькую бутылочку с маслом и смазал петли. Потом осмотрел навесной замок, после чего щедро прокапал маслом и его.

— Сейчас... — Анна полезла в сумку за деньгами. — Сколько я вам должна?

Степаныч резко отпрянул, будто она протянула ему не купюры, а раскалённый уголь.

— Не надо ничего мне, — внезапно загустевшим басом пробубнел он. — За это авансом давно заплачено. Я долги старые отрабатываю.

Анна замерла с деньгами в руке.

— Какие долги?

Мужчина отвернулся, убирая инструменты.

— В пятьдесят восьмом году отец мой Марье должен остался. В девяносто девятом — я. — Он резко поднял на Анну выцветшие глаза. — Теперь мы в расчёте.

Он повернулся и зашагал к калитке, даже не попрощавшись.

— Спасибо! — крикнула ему вдогонку Анна.

Степаныч лишь махнул рукой, будто отгоняя муху.

— На днях зайду, скошу тут всё, — кивнул он на заросший бурьяном двор.

У самой калитки внезапно остановился.

— Дом ладно, жить-то где-то надо, а вот в погреб не ходите. Там... — он сглотнул, — там её вещи. Ленкины. Шуметь будет.

— Почему... шуметь? — оторопело спросила Анна.

— Потому что дети... — голос его дрогнул, — они не понимают, что умерли. Играть хотят.

Громко хлопнула калитка. Степаныч ушёл. Вокруг стало тихо-тихо.

Анна долго стояла на крыльце, глядя на безжизненную улицу. Этот человек очень сильно боялся. Её, этого дома, своих «долгов» бабке. Всё, что он сейчас сделал, не имело никакого отношения к добрососедству — он просто отбыл какую-то странную повинность.

В раскрытые окна потянуло сыростью от болот. Анна вздрогнула. До сумерек оставалось часа два.

Она натаскала несколько вёдер воды из старого колодца, поставила греться «на газ» пятилитровую кастрюлю и закопченный чайник. Воды, чтоб вымыть полы, замочить мелкую постирушку и обмыться самой, должно было хватить.

Пока закипал чайник, присела передохнуть. Зачерпнула кружкой из ведра. От ледяной воды заломило зубы — но какой же вкусной она была! Ни одна французская минералка из самых лучших термальных источников не сравнится с водой из бабкиного колодца. Она у них всегда была самая чистая, сладковатая, мягкая, и волосы после мытья струились шёлком, и кожа светилась сама по себе, без дорогущих кремов. Разве у водяниц могла быть иная вода?

Ветер стукнул о стену не закреплёнными ставнями, и Анна очнулась. Вскочила с лавки, затравленно озираясь. Все эти мысли про воду, водяниц, общность с бабкой и всей их ненормальной женской семьёй, в которой мужчины водились ровно до первых шагов зачатых от них младенцев, были не её. Она не хотела упиваться водой Заболотья, не собиралась здесь жить и точно никогда не мечтала вернуться, оставив больного мужа без поддержки. Ей не оставили выбора. Но вот лезть в свою голову она никому не позволит!

Её место было в городе, рядом с Максом, который боролся с болезнью и ждал её. А она могла спасти его, только оставаясь здесь, без надежды вернуться. Это был гиблый замкнутый круг, где причина и следствие сплелись в пожирающий самоё себя уроборос.

Анна выбежала на крыльцо, втянула ртом влажный воздух. Вдох-выдох, вдох-выдох. Бежать было некуда, её окружали бескрайняя топь, да древний лес, да спящий под дёрном торф. Но и оставаться здесь значило принять правила игры, в которую она не соглашалась играть. Понимая всё это, Анна чётко осознавала, что уже приняла все навязанные ей условия. Прямо сейчас она стояла в тупике, упёршись лбом в основательную кладку безнадёги.

Под ногой что-то хрустнуло. Анна машинально посмотрела вниз. На досках крыльца лежал маленький ржавый ключ, который, по словам Вассы, должен был храниться в жестяной баночке возле погреба. Как он тут оказался? Выпал из кармана неслучайного гостя или же его намеренно здесь оставили?

Деревенские интриги выходили на новый уровень. Интересно, были ли у Вассы долги перед бабкой?

Анна подцепила ключ щепкой, сунула в карман куртки и пошла в дом. Вода уже закипала, а у неё оставалась неубранной комната тётки.

Глава 5. Не верь Васе

А вот там убираться как раз-таки и не пришлось.

Разбухшая дверь с третьего толчка плечом недовольно крякнула и медленно, с противным шорохом, открылась. Анна замерла на пороге, ощущая неприятный холодок под ложечкой.

Комната была пуста.

Не просто пуста — вычищена до последней пылинки, будто неизвестный уборщик тщательно отполировал каждый угол. Пол блестел, как может блестеть только недавно выскобленный с дресвой, натёртый голиком и вымытый в трёх водах деревенский пол. В углу валялась ещё сыроватая тряпка, отдающая земляным запахом зольного щёлока.

Так, ну и кто же тут похозяйничал накануне? Васса? Или очередной деревенский «волонтёр», задолжавший Марье? Или... всё-таки Вассе задолжавший?

Анна медленно переступила порог.

Мебель отсутствовала напрочь, будто и не было её здесь никогда, и только на половицах возле глухой стены остались четыре потёртых прямоугольника — следы от кроватных ножек. Краска на них по контуру была выдавлена к наружным краям, будто тот, кто спал на этой кровати, годами ворочался и метался в кошмарах, скрипя пружинами.

Стены стояли с ободранными сверху донизу обоями. Местами, правда, бумага цепко держалась, и яростный уборщик, махнув на них рукой, оставил в нижней трети не оборванные лоскуты, свисающие к полу унылыми лепестками. На отдельных лохмотьях узнавались фрагменты букв, написанные красным.

В этих надписях было что-то знакомое... Анна подошла ближе. Ну конечно! Восковой мелок!

Она подобрала несколько бумажных обрывков, прижала к стене, собирая воедино.

Кривые печатные буквы громоздились одна на одну, складываясь в длинную, многократно повторённую фразу:

ЕРЬ ВАСЕ НЕ ВЕРЬ ВАСЕ НЕ ВЕ

Анна потёрла лоб. «Не верь Васе?». Какому ещё Васе? И кто это написал? Тётка Настасья в помрачении ума после гибели дочери? Бабка? Мама?

Тягучая ирреальность Заболотья продолжала плести липкие сети и утаскивать Анну в свой морок.

Продолжая осматриваться, она обнаружила висящую за дверью фоторамку, утонувшую в густой пыли. Осторожно сняла её. Жирный, как зола, липкий налёт неприятно марал пальцы. Она смахнула тряпкой махровый слой.

За мутным стеклом виднелась старая, чёрно-белая ещё фотография, запечатлевшая двух смеющихся девочек лет пяти. Одна чуть приподняла подол сарафана, кокетливо отставив ножку в светлой сандалии, другая держала крошечное животное в сложенных «лодочкой» ладошках. У её ног стояла стеклянная банка с водой. Присмотревшись, Анна с удивлением узнала в животинке тритона. В детстве она с лучшим другом Пашкой ловила таких в озёрной тине.

Малышки стояли на берегу озера, одетые в одинаковые сарафанчики и панамки, и банты в их косичках были одинаковые, и даже сандалии. Они и сами были на одно лицо — монозиготные близнецы. Внизу фотографии вился каллиграфический курсив, сделанный в фотоателье: «Катя и Настя, 1967 год».

Анна замерла. Это же... это мама со своей сестрой!

Пальцы вцепились в рамку.

Близняшки... Бабка никогда не говорила об этом. Ни разу не упомянула хотя бы про их дни рождения. Даже когда Анна в детстве спрашивала: «А на кого мама больше была похожа?» — Марья лишь хмурилась: «На себя, дурочка. Водянниковы все на себя похожи».

Она медленно провела пальцем по стеклу, стирая остатки пыли с детских личик. Маленькая Катюша, которая через двадцать лет станет её матерью. И Настя — её тётка, о которой в доме никогда не говорили. Кто из них кто на этом фото? Анне хотелось думать, что мама — это девочка с тритоном. Но теперь уже и не узнать...

Она осторожно повесила рамку на ржавый гвоздь, но в тот же миг ветхая бечёвка лопнула, и фоторамка рухнула вниз, ударившись о пол с глухим стуком..

Багет развалился по углам. Стекло треснуло ровно по центру — тонкая зигзагообразная линия разделила смеющиеся лица близняшек. Катя осталась на одной половине, Настя — на другой.

Это было как-то уж... чересчур символично. Анна неуютно поёжилась.

Она потянулась поднять фотографию — и заметила, что под ней есть что-то ещё. Пожелтевший клочок бумаги, аккуратно сложенный вчетверо, пролежал здесь, должно быть, десятилетия. Когда Анна принялась разворачивать хрупкий листок, пальцы задрожали.

Едва прочитав заголовок, она так и впилась глазами в текст.

«Трагедия на озере в Заболотье: погибла местная девочка.

Произошло это страшное происшествие в воскресенье, 2 августа, на озере близ деревни Заболотье. Водоём, который старожилы издавна называют Морье озеро, унёс жизнь 3-летней Лены Водянниковой.

По свидетельствам очевидцев, девочка отправилась на озеро вместе с бабушкой, Вассой Петровной Огневой. Женщина утверждает, что отвлеклась всего на несколько минут, чтобы собрать чернику, но девочка всё время находилась в поле её зрения. К тому же с девочкой остался пёс, который с первых дней жизни Леночки стал её верным компаньоном. Однако трагедии избежать не удалось. При попытке спасти маленькую хозяйку пёс утонул вместе с ней. Тело девочки обнаружили лишь через три дня поисков — в самой глубокой части озера, где, по словам старожилов, «и шест-то дна не достаёт».

Местные жители поговаривают, что неспроста эта трагедия случилась «на Илью» — в день, когда, по поверьям, водяной «затворяет» воду.

Старожилы вспоминают, что ровно сорок лет назад, в тот же день, в этих местах утонула другая девочка.

Что особенно странно, на берегу была найдена одна мокрая детская сандалия, аккуратно стоящая рядом с...».

«Почему же ты не сказала, Васса?» — мысль забилась в висках, как пойманная в ловушку птица.

Вспомнилось недавнее утро. Зловеще спокойная Васса, разливающая чай трясущимися руками... Её скользящие мимо взгляды... Недомолвки, намёки и, самое главное — ни слова о том, что именно она была с Леной в тот роковой день.

Анна прикрыла глаза. Маленькая Лена в синем платьице, бегущая по берегу. Васса, отвлёкшаяся на сбор ягод. Крик. Всплеск. Тишина...

И три дня поисков, пока детское тельце медленно покачивалось в воде, запутавшись в корягах.

Боже, какая трагедия...

«Не досмотрела. Просто не досмотрела...»

Но тогда почему бабка никогда не здоровалась с Вассой? Анна в детстве не придавала значения таким вещам, да и жили они с бабкой всегда обособленно от соседей — но люди всё равно шли к Марье, искали совета, просили помощи, и она никому не отказывала. Все шли к ней — кроме Вассы...

В ушах зазвенело. Анна вздрогнула, когда через раскрытую форточку порывисто ворвался тяжёлый, насыщенный запахом гнилой воды и мокрой шерсти ветер.

В сенях с грохотом захлопнулась дверь. В тот же миг ветер взодрал занавеску на подоконнике, надув её парусом. Ткань забилась в конвульсиях, а затем — щанк! щанк! — несколько пластмассовых зажимов сорвались с карниза и застучали по полу, словно костяшки домино. Один из них, высоко отпрыгнув от половицы, замер у ног Анны.

Следом на пол упала детская сандалия. Белая, с потёртым носком и немного растянувшимся ремешком...

Анна окаменела. В висках забарабанило, будто кто-то принялся постукивать крошечным молоточком изнутри.

«Сквозняк. Просто сквозняк, — убеждала она себя, не сводя глаз со всё ещё колышущейся занавески. — Эта сандалька на подоконнике сто лет валялась. Ничего страшного...»

Но было страшно, ещё как страшно! Анна, не дыша, подняла её за ремешок. Сандалия была не просто мокрая — насквозь пропитанная водой, будто её только что вытащили из озера.

Анна медленно, словно в трансе, аккуратно поставила обувку на подоконник и, не сводя с неё глаз, отступила вглубь комнаты. Чья бы эта вещь ни была, но пусть избавят её от мистификаций. Это всего лишь сырость, здесь через день идут дожди, подоконник вечно мокрый... Никакой мистики.

«Господи, в заметке же про одну сандалию написали, а вторая что...»

Она схватила заметку и пробежала взглядом, выхватывая пугающие детали.

«Вторая была обнаружена на ноге утонувшей.

Родители погибшей, Василий Огнев и Настасья Водянникова, находятся в состоянии тяжёлого психологического шока. Особенно странно, по словам соседей, ведёт себя бабка девочки, Васса Петровна, которая «ни слезинки не проронила, только стоит у окна и на озеро смотрит».

Ведётся расследование, предварительная версия уже есть: несчастный случай. Однако в деревне только и разговоров о том, что тут дело нечисто: дескать, где это видано, чтобы «водяницына девка сама утопла».

P. S. Наша редакция выражает соболезнования родным и близким погибшей. Будьте осторожны у воды и берегите детей!

Корреспондент «Ленинского пути» Наркисс Перверзнев, 7 августа 1989 года».

«Огнев... Василий...»

Вася! Пальцы смяли газетный клочок. Вася и Васса. Сходство имён теперь казалось зловещим — будто мать и сын были двумя сторонами одной медали. Огневы. Водянниковы. Только сейчас Анна свела воедино эти смыслы. Огонь и вода. Взаимное уничтожение...

«Не верь Васе» — вспомнилось ей предупреждение на рваных обоях. И неровные буквы, уже виденные ею на детских рисунках... Если допустить, что эту фразу написала Лена, то она звучала как зловещее предзнаменование.

Она резко встала, отряхивая пыль со спортивных штанов. В «покоях» скрипнул пол, но следом снова повисла тишина.

Анна заставила себя сосредоточиться. Уже было очевидно, что Васса знала о гибели Лены больше, чем сказала. Настя исчезла вскоре после трагедии — опять же, со слов Вассы. Бабка никогда не обсуждала эту тему, просто один раз сказала как отрезала: «Ушла за водой». Через год после гибели Лены родилась она, Анна.

Внезапно повело голову. Она потянулась к дверному косяку для опоры, провела рукой — и нащупала глубокие царапины. Присмотревшись, разглядела под слоем краски вырезанные ножом буквы:

В

А

С

Я

+

Н

А

С

Т

Я

=

С

М

Е

Р

Т

Ь

Сердце заколотилось. Чьих это рук дело? Насти? Вассы? Или...

Из сеней донёсся едва различимый шёпот: «Как будто у меня оставался выход... Ты же знаешь, что вода делает с огнём...»

Анна выскочила в коридор, вбежала в «покои». Никого там не было, как и в сенях, и во дворе тоже оказалось пусто. Только ветер качал на ржавых петлях распахнутую калитку.

«Мне уже мерещится от усталости...» — прошептала Анна, пытаясь себя успокоить, но глаза не отрывались от свежепримятой травы у самого крыльца.

Здесь кто-то был буквально несколько минут назад... Стоял, вытянув шею, старательно вслушивался, высунув из-под красного платка дряблое старушечье ухо, бормотал проклятья сухими потрескавшимися губами...

Анна метеором пронеслась через двор, выскочила на заросшие травой гряды.

Васса стояла в своём огороде, на меже участков, под сухой яблоней, много лет назад расколотой ударом молнии, — ни дать ни взять, тёмный языческий идол. Опиралась на заскорузлую клюку и размеренно покачивала головой, будто только что получила очевидное подтверждение того, в чём, в общем-то, никогда и не сомневалась.

Перебежав заросший бурьяном соседний участок, Анна переступила границу, и увлажненная земля под ногами разом пошла пересохшими трещинами, словно здесь сто лет не шёл дождь. Васса даже не шелохнулась, продолжая смотреть за спину Анны — туда, где заросшая тропинка уходила к Морьему озеру.

— Вы знали, — голос Анны звучал обвиняюще, — знали, что я найду эту газету.

Старуха медленно перевела на неё взгляд. Её глаза были тусклыми, как пепел в остывшей печи.

— Знала, — без рисовки ответила она. — Я ж сама туда карточку тую и подчепила. Марья её от тебя всю жизнь прятала. И газетку тож, бо знает кошка, чьё сало съела. Тока ты ж не дура. Рано или поздно до всего докопаисси.

— Почему не сказали сразу? — Анна сглотнула ком в горле. — Что Лена погибла при вас? Что вы...

— Что я её утопила? — глядя исподлобья, по-крысьи оскалилась Васса. — Так думаешь, да? Все-е-е так думали тогда. А щас и думать некому стало, бо на могилках кажный сам за себя!

Она ткнула клюкой в сторону озера:

— А ну-ка, припомни то место, где берег обрывается. Старая ива где?

Анна машинально повернула голову. Отсюда озера не было видно, но кривое раскидистое дерево, склонившееся над водой, она представила так же ясно, словно видела воочию.

— В тот день я Ленку под ивой-то оставила. Она же не сбродная была, играла, где скажуть. В платьюшке синеньком, я её издаля видела, кажную минуту поглядывала. Она там и была, цветики собирала, «секретики» делала, — голос Вассы стал надтреснутым, зашуршал, как затухающие угли. — А потом собака дурниной забрехала, ажно в ляманте зашлася, я — глядь! — а малая-то встала и пошла к воде. Быстро шла, смеялася, будто её кто звал-манил. Я бежала, кричала — она не слышала. Схватила — из рук выскользнула и сразу на дно канула. Где ж ты воду-то удержишь?

Старуха резко выпрямилась, и в её глазах внезапно полыхнуло тёмное пламя:

— Не было мне туда ходу. Вода её не отпускала, руки прозрачные из глубины тянулись. А ты знаешь, что делает огонь с водой?

Она неожиданно плюнула себе под ноги. Плевок зашипел на сухой траве.

— Твоя бабка... — Васса зыркнула по сторонам и забормотала вполголоса, точно опасалась, что её услышит кто-то ещё, кроме Анны, — она сразу плётки по бабам пустила, что это я виноватая. Дескать, это Огневым нельзя было с Водянниковыми, а я сына не остановила... Тока вот её девки живые тогда остались, а Васенька мой водкой-то и захлебнулся апосля её проклёнов!..

Ветер, клонивший траву серебристой изнанкой наружу, внезапно стих.

— А ежели ты думаешь, что это я сделала, — прошипела Васса, вплотную подступая к Анне, — то кто тогда воду в озере заговорил, чтоб дитятку позвала? Чтоб одну сандальку-то обратно на бережок вынесла, ежели там, внизу, — стукнула она клюкой о землю, — жертву примут? Я, что ли?!

Её голос сорвался на крик.

— Я к большой воде подойти близко не могу, корёжит меня! Где уж мне с Болотницей-то договоры держать!

Дыхание Вассы отдавало жжёной полынью.

— Не я Ленку-то в воду толкнула. Вода её сманила по наущению. — Она ткнула кривым пальцем Анне в грудь. — Ваших кровей это дело. Водянниковых.

Словно в подтверждение её слов, где-то неподалёку громко квакнула лягушка. Васса отступила, её лицо снова стало непроницаемым.

— Теперь ты явилася. И воду опять баламутит-то, ох, баламутит. Думай сама, чего дале будет. — Она уставилась на Анну полыхающими от ярости глазами. — А я тебе так, ласонька, скажу, что добром мы не разойдёмся. Хватит с меня, натерпелася я от вас, выродчин мокрохвостых. За всё ответ спрошу!

Старуха напоследок ожгла Анну ненавидящим взглядом и заковыляла прочь, оставляя на сухой почве глубокие следы, точно кто-то невидимый и тяжёлый, как вина, шёл за ней по пятам, продавливая землю.

Анна осталась неподвижно стоять под мёртвой яблоней. Ветер вернулся, принеся с озера запах гниющей тины. В глубине бабкиного дома послышался заливистый смех.

Она подняла голову, и несколько капель смолы упали с чёрной сухой ветки прямо ей на лицо, покатились по щеке. Анна поймала их пальцем, поднесла к губам. Смола оказалась сладко-солёной, как детские слёзы.

Анна вздохнула, отёрла лицо и нащупала в кармане куртки маленький ключ от погреба.

Глава 6. Погреб и непогребённое

Ключ вошёл в замок с тихим скрежетом. Анна толкнула дверь, та пошла вперёд с душераздирающим скрипом, выпустив наружу сгустившийся как студень воздух. Вниз вёл крутой спуск. Из-за узких неровных ступеней с выщербленными краями приходилось идти приставным шагом, прижимаясь плечом к каменной кладке. Согнувшись в три погибели, Анна спускалась почти на ощупь.

Нижняя дверь, для сохранения тепла обитая войлоком, была приоткрыта и перекошена, будто её выламывали в спешке, не считаясь с уроном. Анна с удивлением обнаружила на ней скобы для навесного замка. Она хорошо помнила, что раньше этот проход никогда не запирался, его просто закрывали на деревянный колышек. Бабка говорила, что красть там нечего, такое в каждом погребе есть. Имела в виду съестные припасы на зиму. Но сейчас, вместо знакомого с детства кислого запаха квашеной капусты и солёных рыжиков, Анну встретил тяжёлый микс полынной горечи, нагретого воска и дыма.

Густую тьму внутри можно было резать ножом. Даже распахнутая дверь не помогала — по улице уже расползались первые щупальца сумерек.

В клетушке погреба у входа ещё можно было стоять в полный рост, но уже через несколько шагов потолок клонился вниз, напоминая сгорбленную спину старика, несущего непосильный груз. Анна медленно шагнула вперёд и сразу влипла лицом в паутину..

Содрогаясь от отвращения, она смахнула липкие паучьи тенёта и нащупала на стене выключатель. Клавиша под пальцами туго скрипнула, лампочка под потолком мигнула раз-другой — и наконец зажглась, разливая по тесному, два на три метра земляному мешку жёлтый больной свет. В воздухе потревоженными духами заплясали пылинки.

В центре стылого погреба стоял детский столик. Тот самый, складной, с облупленными ножками, за которым Анна когда-то с упоением часами рисовала, сидя в бабкиных «покоях». Только теперь его столешница была завалена восковыми мелками, словно другой ребёнок столь же самозабвенно воплощал здесь свои фантазии.

Одни мелки превратились в жалкие огрызки, другие лежали нетронутыми, в идеально сохранившихся обёртках с аккуратными надписями. Мелков было очень много, но только трёх цветов: кроваво-красные, глубоко-синие и угольно-чёрные. Ни жёлтого, ни зелёного — будто в этом подземном мире не существовало других оттенков.

Анна машинально взяла в руки чёрный мелок. Он был холодным и слегка липким.

«Ну, допустим, красный это огонь. Синий — вода. А чёрный что? — пробормотала Анна — и тут же вспомнила вырезанную на дверном косяке надпись. — А чёрный — сме...»

В дальнем, плохо освещённом углу громко булькнуло, точно в воду бросили тяжеленный булыжник. Анна метнулась взглядом по всему погребу, но он был совершенно пуст. «Никого нет, ты одна», — прошептала она самой себе, просто чтобы слышать голос — но вслед успокоительной мысли тут же пришло непрошенное: «...не одна ты тут, ох, не одна...», и Анна едва удержалась, чтоб не рвануть к выходу перепуганным зайцем.

Перебарывая нервную дрожь, она шагнула вперёд.

Под столом лежала кукла с зашитым ртом, которую Анна после крапивной уборки выбросила во дворе на «сметник». Теперь нитки на её губах были разорваны, а изо рта торчал крохотный ключик.

«Не трогай!» — заверещал внутренний голос, но пальцы уже тянулись к находке. Анна вытащила ключик и сжала его в ладони. Он оказался неожиданно горячим.

Лампочка над головой резко мигнула, и погреб на мгновение погрузился в кромешную тьму. Сердце Анны замерло — но тут лампочка затрещала потревоженной цикадой, и желтоватый жидкий свет снова залил тесное пространство, после паузы став ещё более призрачным. Анна перевела взгляд на стол и остолбенела. Среди восковых крошек и обрывков бумаги теперь лежала книжка-блокнот в потрёпанном переплёте. Его обложка когда-то была нежно-сиреневой, но время и сырость расписали её бурыми разводами. Даже при плохом освещении было видно, что замочек, замыкающий книжку, пожрали бурые пятна ржавчины, оставив на металле лишь жалкое подобие позолоты.

Она потянулась к книжке не без опаски, что снова схлопнется свет, но обошлось без спецэффектов. Медальон на обложке был украшен витиеватыми узорами, а в центре красовалась аккуратная надпись, выведенная округлым почерком отличницы: «Дневник Настасьи Водянниковой. Личное». Последнее слово было подчёркнуто дважды, с таким нажимом, что в одном месте слегка повредилась плотная обложка.

Анна разжала ладонь. Что ключик подойдёт к замочку, она нисколько не сомневалась. Даже ржавчина совсем не помешала, замок открылся с первой попытки. Она перебирала размокшие страницы. Бумага неприятно липла к пальцам, от неё шёл затхлый запах озёрной воды. Чернила на первых листах расплылись в синеватые кляксы, превратив текст в нечитаемые водянистые узоры. Лишь кое-где угадывались отдельные слова: «...озеро...», «...нельзя...», «...огонь...» — будто кто-то нарочно залил водой самое важное. Анна торопливо пролистала дальше. Вырванных страниц было много. На их месте остались лишь неровные края, торчащие из корешка, как обломки крыльев замученной мальчишками стрекозы.

Только в последней трети блокнота записи хорошо сохранились.

5 мая 1989. Леночке сегодня три года. Она так и не заговорила, но всё понимает. И... она рисует. Педиатр на участке, та, с вечно засаленным волосами и в очках с толстой пластмассовой оправой, сказала, что даст направление к невропатологу. От неё всегда жутко несёт «Беломором», я удивляюсь, как детский врач может курить. «Но всё по живой очереди» — предупредила она, нечитаемым почерком записывая в карточку абзац за абзацем, — так что скоро не ждите».

Я и не жду. Можно подумать, это что-то изменит. Девочка абсолютно здорова, и она очень-очень умная. Вася с ней постоянно занимается. Она научилась писать! Просто... она другая. Моё любимое, особенное дитя.

Когда Вася купает её (он делает это с ритуальной аккуратностью), вода в жестяном тазу начинает пузыриться. Не просто колыхается от движений — а именно кипит, будто под тазом включили невидимую плитку. Первый раз, когда я это увидела, инстинктивно рванулась выхватить дочку — но они оба только рассмеялись. Вася своим грубым хриплым смехом, Лена беззвучно, лишь растягивая рот в широкой улыбке.

А вчера...Вчера она заплакала. Как всегда без звука, крупными слезами. Одна упала мне на руку, я вскрикнула от боли. На коже тут же появился волдырь, как после кипятка. Лена посмотрела на меня огромными жёлто-карими огневскими глазами, и я впервые увидела ту самую искру в глубине её зрачков. Она потянулась ручонкой, чтобы меня погладить.

Я отпрянула. И тогда она засмеялась.

На полях страницы дрожащей рукой и другими чернилами было приписано, а затем с силой перечёркнуто: «Богинька, прости меня. Я должна была утопить её в тот же день».

Анна перевернула страницу. Далее шли хаотичные записи без дат:

Мама говорит, это из-за крови Васи. Что огневые и водяные не должны смешиваться, что это против природы. Но разве можно называть любовь ошибкой? А ребёнка — грехом?

...

Этой ночью проснулась, разбудили, шепчут за стенкой. Подошла к двери, оказалось, это мама бормочет себе под нос, сидя на кухне с бабушкиной старой книгой в руках. «Ключ от огня в воде. Ключ от воды в огне. И земля между ними. Так устроено Заболотье», — повторяла она раз за разом. Откуда это? Вроде бы слышала в детстве, из разговоров мамы с бабушкой, но тогда не придавала значения. Теперь же эти слова крутятся в голове. Чушь, конечно. Но...Мама второй день ходит странная. То заглядывает в комнату к Леночке и долго смотрит, то ни с того ни с сего хватает меня за руку, открывает рот и замолкает, будто у неё язык отнимается. Вася тоже заметил. Говорит, его мать уже две недели не зовёт Лену в гости. А раньше таскала к себе через день, пекла для неё черничные пироги.

...

Лена сегодня нарисовала Болотницу. Синим мелком — длинные волосы и круглые глаза. А из них слёзы, крупные, красные. Я спросила, почему она плачет. Дочка посмотрела на меня, схватила чёрный мелок и замазала им весь рисунок, да так яростно, что бумага порвалась. Получилось страшно: лицо в чёрных потёках, будто грязными сапогами затоптанное. А потом подняла на меня глаза, и я снова испугалась собственного ребёнка. В её взгляде было страшное знание, как у очень старого, мудрого человека. Словно бы она уже видела, чем всё это закончится.

На полях, наискосок, вилась приписка:

Мама сегодня принесла воду с Морьего озера. Спрятала в одёжном шкафу. Зачем?

Следующая запись была сделана неровным нервным почерком, будто Настина рука ходила ходуном:

Ильин день! Леночка пропала.!!! Проснулись утром, а её кроватка пустая. Вася обежал всю деревню, заглядывал в каждый двор, под каждый куст. Нет ни Леночки, ни Вассы Петровны.Он побежал к дальнему озеру. Я хотела с ним, он развернулся, схватил меня за плечи так, что синяки остались, и запретил. Глаза у него были безумные, весь трясся. Он боится. И я боюсь. Всё нутро обмирает. Мама сидит на лавке, руки сложены на коленях, губы шепчут что-то, но в глаза мне не смотрит. Катя суетится, всех успокаивает, но она не видела, как Вася смотрел на озеро. Мне нельзя молиться земным богам. Мама с детства пугала, что они требуют неподъёмной платы. Но сейчас я шепчу: пожалуйста. Пусть он сейчас вернётся. С дочкой на руках. Пожалуйста. Я готова отдать всё, что у меня есть.

Следующая страница снова была вырвана, лежала сложенная внутри. Анна развернула её и увидела слово, написанное крупно и неровно, будто рука не слушалась:

Прости

Под ним было приписано, уже детской рукой, синим мелком:

МАМАЧКА Я ЗДЕС

Остальное было залито ржавыми пятнами. В задумчивости Анна провела пальцем по странице и тут же отдёрнула руку.

Бедная Настя... Бедная Леночка...

От погребной сырости стыли пальцы. Анна медленно закрыла дневник.

«Наполовину огонь, наполовину вода...» — прошептала она и вдруг ясно представила Лену: не призраком, не монстром, а маленькой девочкой со слишком взрослыми мудрыми глазами, которая вобрала в себя несовместимую разность своих родителей — и смогла с этим жить. И ведь она понимала, что мать её очень любит, но ещё больше — боится.

Мысли путались, то и дело спотыкаясь о жуткую догадку, намёк на которую Васса подбросила в ничего не понимающую Анну, как горящий уголёк в сухую траву: «Ильин день... жертвы раз в сорок лет...»

Анна резко встряхнула головой, но ядовитое сомнение уже пустило корни. Что, если это не было случайностью и Лена не просто утонула по недосмотру, а... была принесена в жертву? И, главное, кем?..

Она снова открыла дневник и долистала почти до самого конца, где обнаружила ещё несколько записей. Буквы в них плясали вкривь и вкось, вступая в шокирующий диссонанс с первыми, аккуратными до педантизма.

5 авг 90 тьма вокруг и сестра пошла на сестру и она вернулась

Ещё вчера в разговоре с Вассой её неприятно удивило одно совпадение: день гибели Лены почти сошёлся с её днём рождения. Анна родилась 5 августа 1990, и ещё два месяца назад они с Максом планировали морской отпуск на её тридцатипятилетие. А вышло вот что... Теперь самым желанным её подарком было услышать от мужа, что он здоров и в порядке. На самом деле в жизни важны совсем немногие вещи...

Анна тяжело вздохнула, провела пальцами по непонятной записи. «Сестра пошла на сестру» — что это могло значить? Возможно, мать и тётка? Или... Лена и она сама? А что, если фраза «она вернулась» нужно понимать не в буквальном смысле? Что, если Лена вернулась через...

Моментально пересохло горло. Анна резко захлопнула дневник и затолкала во внутренний карман куртки. Хватит гадать, надо выбираться отсюда.

Но когда она повернулась к выходу, на стене в слабом свете лампочки проступили синие буквы, выведенные неровным детским почерком:

ТЫ ЗНАИШ ЗАЧЕМ ВИРНУЛАС

Свет замерцал припадочным стробоскопом, превращая стылый погреб в сюрреалистическую пародию на ночной клуб. Резко повело голову, Анна зажмурилась, а когда снова открыла глаза, оказалась в кромешной тьме. Сердце барахталось в горле, точно пыталось выбраться наружу. В ушах зазвенело с нарастанием, по спине пробежали мурашки, сперва единичные, затем волна за волной, пока всё тело не покрылось липкой испариной. На затылке медленно приподнялись волосы. Анна должна была бежать прямо сейчас, но ноги вросли в землю, став частью проклятого погреба. Дневник за пазухой внезапно показался невыносимо тяжёлым.

Громкий стук калитки прошил тело резкой судорогой. Всё её существо метнулось прочь от этого звука, но тело осталось на месте, застывшее и неподвижное. Чувствуя, как гулко колотится сердце, Анна обратилась в слух.

...Во дворе топтались, высматривали хозяйку... Потом заскрипели кирзовые сапоги... Определённо, тяжёлые шаги приближались. Анна только сейчас осознала страшную вещь: дверь в погреб. Она ведь оставила её открытой! По спине заструился липкий пот. В горле пересохло, язык приклеился к нёбу. В висках барабанило всё сильнее. Она вжалась спиной в сырую стену, ощущая, как холод просачивается сквозь куртку. В голове тикал метроном рассудка: «Замри. Не двигайся. Не дыши».

А потом раздался визгливый голос, пронзивший тьму, как нагретый нож — масло:

— Тук-тук! Хозяюшка дома-а?

И вспыхнул свет.

По лестнице уже грохотали шаги. Первое, что увидела Анна, были мужские кирзовые сапоги, которые гулко стучали по ступеням, потом появился подол пёстрого байкового халата и, наконец, в дверном проёме возникла пухленькая женщина лет шестидесяти.

— Ой, а я уж думала, никого! — защебетала она, без стеснения зыркая по сторонам. — Ты чего это в темноте-то сидела? Я жонка Степанычева, Аля, Алевтина, то ись. Молочка тебе принесла, творожку… — она кивнула вверх и в сторону, словно хотела показать что-то снаружи. — А то хошь, яишек другим разом принесу? Яишки-то хорошие, и не задорого беру. Молочко так отдам, гостинчик тебе будет. Раз ты в бабкин дом перебралася, значить, понадобится, кушать-то надо!

Она тараторила без остановки, но Анна после пережитого испуга ловила лишь обрывки — голос Алевтины слышался ей приглушённо, будто из-под воды.

«Молочко... творожок... яички...»

Алевтина продолжала болтать. Слова накладывались одно на другое, превращаясь в бессмысленный поток. Но глаза Алевтины так и жгли её, чёрные, блестящие, как мокрые бусины. Они бегали по Анне, по стенам, по полу — будто что-то искали. Или кого-то?

— Спасибо, но мне ничего не нужно, — попыталась отказаться Анна, двигаясь к выходу. — Пойдёмте наверх, холодно тут.

— Ой, скажешь тоже, не надо! Есть всем надо! — Алевтина первой полезла по лестнице, смешно задирая короткие толстые ноги в коричневых вязаных чулках. — Бери-бери... А взамен... — она уже запыхалась, говорила через паузы, — может, травки какой подскажешь? Марья меня всегда полынком... уф-ф-ф... от головы поила. А то так трещит, хоть волком вой

От ей трескотни голова трещала уже у самой Анны.

Едва они выбрались из погреба, как Алевтина цепко ухватила её за запястье. Пальцы были холодными и липкими, как чешуя снулой рыбы.

— Ты ж её внучка, — прошептала Алевтина, и в голосе появилась не то просящая, не то угрожающая нота. — Должна знать...

Анна дёрнулась, высвобождая руку.

— Ничего я не знаю.

— А-а... Ну, чего ж, научишься, дело наживное, — Алевтина медленно растянула в улыбке рот, обнажая мелкие острые зубы и бледные дёсны. Подхватив стоящую на земле корзинку с «гостинчиком», принялась пихать её Анне в руки, будто не замечая, что та пытается запереть дверь. Анна лишь отвернулась, но это не особо помогало.

— Ой, девонька, да тут что закрывай, что не закрывай — внезапно перешла на доверительный шёпот Алевтина. — Тут же... ну... нечисто. После того случая... Ты бы лучше какой травой-крапивой вокруг обмела, всё надёжнее, чем замыкать-то...

Анна почувствовала, как на руках приподнялись волоски.

— А вы это про какой случай говорите? — спросила она, глядя на соседку в упор.

Алевтина нелепо вытаращила глаза. Потом громко рассмеялась, механически, без эмоции, точно старая заводная игрушка.

— Ой, да какой там случай, милая! — отмахнулась она, но пальцы нервно затеребили пуговицу на халате. — Старость, знаешь ли, всё мерещится, чего не было, помнится. Ты лучше молочко-то попробуй, свежее, утрешнего надоя!

Она потянулась поправить сбившийся платок, и Анна заметила на её запястье нитяную рыже-красную косичку. Поймав её взгляд, Алевтина тут же одёрнула рукав и суетливо сунула ей в руки корзинку, прикрытую льняным полотенцем с вышитыми петухами. Анна машинально заглянула под него, увидела литровую банку молока, увесистый пакет творога и пироги в тканевой салфетке. Подозрительно знакомые пироги с фирменным волнистым защипом…

— Тоже с черникой любите? — Анна даже не скрывала насмешки.

Алевтина отступила на шаг. Рот её дёрнулся на одну сторону.

— Это... от Петровны, от Вассы Петровны, то ись... — она судорожно оглянулась по сторонам. — Передать, значить, просила, сказала, по нраву тебе пироги-то, ага-а.

Она мелко-мелко кивала головой, отступая всё ближе к забору.

Анна смотрела на неё молча, не мигая.

— Ой, да что ж я, совсем заболталася! — бесталанно всполошилась Алевтина. — Степаныч-то меня ждёть, корову обиходить надо... — Она засеменила к калитке, но на выходе резко обернулась. — Ты писанину ту Настасьину лучше в печке спали. А то тут у нас... — голос её внезапно стал скрипучим, — не знаешь, кому что может пригодиться.

Анна обдало жаром. Дневник, спрятанный за пазухой, стал горячим, как утюг. Она хотела крикнуть Алевтине вдогонку, чтобы та забрала корзинку с «гостинчиком», но соседка змеей юркнула на улицу, оставив после себя лишь запах задутой спички.

Хлопнула калитка, повисло глухое безмолвие. Даже злющие комары притихли.

Анна, пожав плечами, подняла Алевтинины «подарочки», собираясь отнести в дом (ну, не бежать же ей было за этой придурочной тёткой вслед, а еда есть еда, она уважения требует), но в этот момент в гнетущей тишине оглушительно скрипнули ржавые петли у неё за спиной. Мгновенно одеревенев, Анна обернулась. Дверь погреба, которую она точно закрывала несколько минут назад, теперь стояла приоткрытой, и оттуда несло одновременно и сыростью, и гарью.

«Не бери...» Шёпот прозвучал так чётко, что Анна обмерла, вторично каменея от ужаса.

В этот момент в кармане резко завибрировал телефон, полилась знакомая мелодия. Она опустила «гостинчик» в траву и приняла звонок. Пальцы ещё дрожали, когда подносила трубку к уху.

— Алло, — прохрипела она и откашлялась. — Макс?

Горло сводило. В ответ она услышала лишь тяжёлое неровное дыхание, затем раздался странный звук, будто медленно провели ладонью по микрофону: ш-ш-шорх... Пауза. Следом отчётливо донеслось: тук, тук, тук.

— Максим, ты меня слышишь? — Анна вцепилась в телефон, будто это могло сделать связь чётче.

На другом конце булькнуло, всплеснуло, и послышался голос, родной, но такой далёкий, будто со дна колодца:

— Детонька... не бер...

В узнаваемом голосе было что-то чуждое, инфернальное, словно через него пыталось говорить нечто иное, больше не имеющее человеческой природы. Анна вскрикнула и выронила телефон. Тот упал экраном вниз, но пугающий шёпот не прекратился:

— ...не... бери... у-у... ведьм...

Связь прервалась. Пальцы мелко, противно тряслись. Подняв телефон, Анна увидела, что вызов длился всего тринадцать секунд. И в истории звонков его не было… Последний разговор с Максом состоялся ещё утром. И самое главное, он никогда не звал её «детонькой». Так к ней обращалась только покойная бабка.

Анна обхватила себя руками крест-накрест. Её била щенячья, жалкая дрожь. В голове что-то тонко, без остановки, ныло на одной ноте. Наверное, тот самый шок, который в шоке. Больше всего на свете ей сейчас хотелось бы очнуться, выпасть из этого запределья, как из дурного сна, и с облегчением выдохнуть: «Какое счастье, это всё было не на самом деле!» Но просыпаться было некуда, другой реальности не завезли. Прошлое, от которого она так старательно открещивалась, догнало и положило на плечо лёдяную мокрую ладонь.

Из открытой щели погреба снова потянуло сыростью. Анна медленно подняла голову. На пороге дома, в тени крыльца, проявилась маленькая фигурка. Всего на мгновение — но его было достаточно, чтобы разглядеть мокрые кудри и синее платьице. На левой ножке белела сандалька. Девочка ткнула пальцем в стоящую в траве корзинку, помотала головой и мгновенно исчезла.

Анна запоздало вскрикнула и закрыла лицо ладонями. «Показалось. Показалось. Меня Васса чем-то опоила, скоро это пройдёт», — твердила она себе, уже понимая, что уговоры бесполезны. Здесь происходило что-то странное, больше того, она этим странностям совсем не удивлялась, потому что… Потому что это было Заболотье, а её семья всегда жила на стыке реального мира и того — пугающего и запредельного, от которого она всю жизнь бежала.

Нет смысла бояться. Если бы призрак Лены хотел навредить, это произошло бы ещё вчера. Похоже, сейчас её хотели от чего-то предостеречь...

«Не бери у ведьмы». Кажется, гости с той стороны пытались донести до неё именно это?

Анна посмотрела на всученный Алевтиной «гостинчик». Теперь, когда морок сполз, и сама враз перекосившаяся корзинка, и её содержимое смотрелись совсем непрезентабельно. В литровой банке бултыхался серый ком протухшей простокваши, от творожного свёртка несло несвежей горечью. Пироги выглядели хуже всего, их покрывала махровая белёсая плесень.

Содрогаясь от отвращения, Анна подцепила корзинку палкой и вынесла за забор, подальше от дома, в ничейный бурьян.

Где-то вдали, со стороны озера, длинно прокричала цапля. Одинокий скрипучий звук походил на смех психопата из давнего триллера.

Глава 7. Дела семейные

Телефон зазвонил снова, на этот раз резко, требовательно. Анна вздрогнула, увидев на экране незнакомый номер. Опять звонки с того света? И тут же сердце упало в пятки. А если это из больницы звонят, что-то с Максимом? Только услышав мужа, Анна с облегчением выдохнула. Голос Макса был хоть и слабым, но очевидно настоящим.

— Аньк... — хрипло прошептал он. — Телефон... разбил, сюда... звони, если что. Голова... трещит. По МРТ чисто... Врачи руками разводят... — Он немного помолчал, собираясь с силами. — Не могу есть... даже вода... не лезет. Жарко. Очень. Горю... весь. Волосы... болят. Там как угли... под кожей. Капельницы... ставят. Сбивают. На. Время.

Анну точно ледяной водой обдало. Почему так, ведь она уже в Заболотье, исполнила волю бабки. Максу должно становиться лучше... Господи, он ведь думает, что она струсила, сбежала... А что, если она не так поняла, и приезд сюда напрасная трата времени, и всё обстоит намного хуже, чем ей хотелось бы думать? А что, если Макс...

Анна яростно замотала головой: нет, нет, нет! С ним всё будет хорошо!

— Держись, я скоро... — через силу выдавила она, понимая, как фальшиво это звучит. Вина жгла, высвечивала слова без прикрас, открывая их бесполезную суть.

— Нет! — кашляюще выдохнул Макс. — Послушай. Боль... начинается... не в голове. Она... — голос его опять прервался. Потом, после паузы послышался шёпот, ледяной и чёткий: — Она в волосах начинается.

В трубке повисла тишина. Макс отключился. Анна стояла, обратившись в камень. В ушах звенело: «Жарко. В волосах. Начинается в волосах. Там как угли под кожей».

И тут её накрыло удушливой волной озарения.

Старуха у кровати. Ножницы в руках. Кроваво-рыжий отблеск на лезвии. Холодный шёпот: «Так-то понадёжнее будет». Состриженная прядь Макса... Старая ведьма, рассыпавшаяся...

— Мотыльками... — потрясённо прошептала Анна и съехала спиной по стенке прямиком в бурьян. — Господи, ну конечно... Огнёвки же!

Те самые, что летят на пламя.

Это не бабка, которая жизнь свою положила, чтобы оградить её от Заболотья, приходила к ней все сорок дней. Это была Васса Огнева в обличье бабушки! Как проклятая ведьма напустила на себя этот морок, дело десятое, но какой же дурой была она, Анна, когда поверила, будто бабка, её бабуля, единственная родная душа, что пела ей колыбельные, прятала от грозы под одеялом, шептала: «Не бойся, детонька, я с тобой», сотворила бы такой ужас с Максом и с любимой своей внучкой! Нет. Конечно, нет! Это была подложная тварь, нацепившая на себя дорогой Анне образ, словно краденую кожу.

Анна представила, как Васса издевательски копировала бабкины повадки: морщинистые руки, сложенные на коленях, этот особый взгляд исподлобья — и застонала. Где были её мозги и глаза, когда она овцой на верёвочке тащилась за мерзкой дрянью жрать её поганые пироги и слушать враньё про проклятье!

А ведь она поверила. Сомневалась в родном человеке, с самого начала сомневалась — а слова мерзавки приняла на веру и в итоге повела себя, как идеальная жертва, готовая к закланию.

Но каков же цинизм! Васса ведь даже не таилась, сразу все карты раскрыла, но Анна настолько слепая была в доверчивости своей, что чуть вражину не проморгала... Но теперь — всё! Всё кончено. Чары развеяны, водить её за нос больше не выйдет! Раз это Васса утащила волосы Макса и напустила на него проклятие, то и его спасение тоже где-то в ведьминской избушке. Всё просто. Всё элементарно просто! Завтра она пойдёт в проклятое логово и найдёт причину болезни мужа.

Анна рассмеялась впервые за последние дни. На душе стало так легко, словно ливень прошёл после долгой суши. Она только сейчас осознала, насколько же ей было больно думать, что бабушка могла так с ней поступить. А теперь всё понятно. Нет никакого проклятия водяниц, никто не заставит её принять служение, ей не придётся похоронить себя в болотной глуши и отказаться от Макса. Ей всего-то нужно, что справиться со старой мерзавкой Вассой, и дело с концом! И пусть потом все окрестные ведьмы что угодно ворожат, колдуют и выплясывают на меже вокруг снопов, ей до их мракобесий дела нет.

Она резко выдохнула. Больше никаких игр, никаких тайн. К чёрту чушь насчёт «жертвы раз в сорок лет» и «нельзя смешивать огонь и воду»!

Есть только она и старая карга, которой скоро придёт конец.

Адреналин кипел в ней, баламутя внутренние течения. Хотелось действовать немедленно, но поздний вечер уже укутал Заболотье охранной пеленой сумерек. Ночью здесь не сражались, ночью залегали на дно, потому что приходило время той, о ком не стоило говорить вслух и даже думать.

Анна вошла в дом, хлопнув дверью так, что стёкла задрожали.

Завтра. Всё решится завтра.

Она поняла, что дико проголодалась. Со времени плотного завтрака у Вассы прошла целая геологическая эпоха, да и обеденный перекус в перерыве между уборкой комнат был слишком скромным, чтобы стоить упоминания.

Анна с энтузиазмом распотрошила дорожную сумку, разложила на столе немудрящие припасы. С десяток пакетов лапши быстрого приготовления, паштеты в жестяных банках, нарезки копчёной колбасы, сыр, хлеб. На несколько дней этого должно хватить, если не шиковать, но теперь она уже не планировала здесь надолго задерживаться, так что можно было не экономить.

Она разломала лапшу, залила кипятком, наблюдая, как мутные завитки раскрываются в воде. Пахло дешёвой приправой и детством. Таким же «Роллтоном» бабка кормила её, когда не было времени на стряпню. Тупой нож скрипел по заветрившемуся краю сыра, снимая желтоватую полупрозрачную стружку — «сиротскую», как называла её бабка Марья. Анна щедро намазала ломоть хлеба плавленым сыром, соорудила бутерброд и жадно впилась зубами, постанывая от удовольствия. Усмехнулась своим мыслям. Оказывается, вкус к жизни вернуть проще простого. Достаточно всего лишь как следует проголодаться, чтобы даже такая скудная трапеза казалась пиром.

Поужинав, она пошла в палисадник наломать малиновых прутьев, но вместо этого на несколько минут зависла, запрокинув голову. В бездонном и чистом небе сияли огромные звёзды. В городе с его вечным световым шумом она уже позабыла, какие они прекрасные... Прохладный ветерок забрался под куртку, захолодил шею. Анна с наслаждением сделала глубокий вдох. Воздух был свеж и чист и наполнял спокойной уверенностью.

Она принялась ломать ветки на чай. Молодые побеги упруго сопротивлялись, а смородиновые листья пахли тревожно и терпко, будто земля Заболотья вложила в них свою горечь.

Вскоре чайник снова зашипел на плите. За неимением заварника Анна залила бурлящий кипяток в помятую алюминиевую кастрюльку, в которой давным-давно бабка варила ей манную кашу. По дому поплыл терпкий аромат от запаренных веток, и стало хорошо-хорошо, словно кто-то мягкими добрыми руками обнял её душу.

Сумасшедший день, вобравший в себя её худшие кошмары, растворился без следа. Анна сидела за кухонным столом, обхватив руками горячую кружку, и наблюдала, как свет отблёскивает в чае, окрашивая его в янтарные оттенки. Насыщенный запахом смородинового листа пар поднимался ровной струйкой, и всё было в точности как в детстве, когда бабушка заваривала чай в большом фаянсовом чайнике с отбитым носиком.

Анна подобрала со стола кусочек подсохшего сыра, и в этот момент её пронзила простая мысль: она наконец-то дома. Не в своей городской квартире с безупречным ремонтом, где всё блестело холодным глянцем, а здесь, в деревне, на задворках цивилизации, где каждая деревянная половица имеет собственный голос, и запах дерева и трав смешивается с пылью, и с рождения знаком каждый уголок.

Анна посмотрела в окно. Ветер шевелил малиновые ветки за стеклом, будто кто-то проводил пальцами по листьям. Бабушка? Мама? А может, вся длинная череда женщин с её глазами, с её ямочками на щеках и упрямыми подбородками. Анна одномоментно ощутила всех прародительниц своей семьи, чьи тени сейчас наполняли её уверенностью. Весь её род — женщины, рождающие только дочерей, женщины, всегда остающиеся без мужчин, — стоял за спиной, раскрываясь оперёнными крыльями. Были среди них и давно ушедшие, безликие, уже безымянные, но вложившие в неё часть себя, но были и те, кого Анна хранила в сердце: прабабка Агафья, умевшая заговаривать кровь, бабка Марья с её полынными оберегами, мама, гибкая, как тростинка, полная любви, тётка Настя, чей дневник сейчас ждал под подушкой, и даже маленькая Лена, которая навеки так и осталась девочкой в синем платьице, замершей над зеркалом чёрной воды.

Уловив эту огромную мощь, Анна замерла в благоговении. Сила вливалась в неё чистым потоком, точно прозрачные лесные ручьи — в реку, смывая наносное, унося страх и безволие.

Двенадцать лет она носила фамилию мужа, двадцать — жила в городе с его ровными улицами и предсказуемыми правилами, но под тонкой плёнкой цивилизации в ней всегда текла кровь, тёмная, как вода в заболотских озёрах.

Чай обжёг губы. Боль была резкой, как и внезапная ясность: завтра она пойдёт к Вассе не жертвой, не запуганной горожанкой — а Водянниковой. Водяницей. Последней в роду, но пока ещё живой.

Как и планировала, спать Анна улеглась в комнате матери. В пропахших нафталином и прошлым веком бабкиных шкафах нашлось застиранное до мягкости бельё с выцветшими розами на пододеяльнике. Между постельными комплектами лежали сухие веточки багульника. От моли — и другой нечисти похуже.

Уже валясь с ног от усталости, Анна перестелила постель, и едва коснувшись головой подушки, провалилась в сон, точно в чёрную озёрную воду. Последним, что она почувствовала перед тем, как погрузиться в беспамятство, был горьковатый запах полыни из-под подушки. Бабушка всегда клала её в изголовье, от дурных снов.

Из блаженного забытья её вывело почти невесомое, но от этого ещё более пугающее в своей невозможности прикосновение к виску. Раз за разом холодные пальцы, знакомые и чужие одновременно, гладили её волосы с материнской заботой и нежностью, от которой кровь стыла в жилах.

Анна подхватилась, сбрасывая одеяло. Воздух в комнате сталстылым и густым, как желе. Просачиваясь сквозь оконные стёкла, лунный свет рисовал на полу смутные узоры.

В тёмном углу стояла Леночка, рядом с ней клубилась, то и дело то увеличиваясь, то уменьшаясь, густая тень, похожая на огромного пса. Заметив, что Анна смотрит на неё, девочка плавно выплыла в световое пятно. Её синее платьице медленно колыхалось, колебаемое сквозняком, и от этого казалось, что вокруг ребёнка клубятся незримые подводные течения. Кудри Леночка были мокрыми, с них капало на пол, но капли исчезали, не долетая до досок.

Леночка смотрела на Анну серьёзным и печальным взрослым взглядом, и в глазах её плескалась глубина Морьего озера и все тайны, что хранило Заболотье.

Неожиданно девочка плавно подалась вперёд, и в Аннину ладонь легко вплелись детские пальчики. Ладошка Лены была успокоительно-прохладной, как мокрое полотенце, которое бабушка в детстве прикладывала к горячему лбу во время нечастых Аниных простуд.

Лена молча указала вниз. На полу лежал дневник Настасьи, белея распахнутыми страницами. На развороте проступал рисунок восковыми мелками. Алый, как закат над болотом, синий, будто глубина омута, и черный, точно провал в преисподнюю, светились фосфоресцирующим блеском.

Анна потянулась за дневником. Тонкие пальцы слегка подрагивали, когда она разглаживала подкрутившиеся с краёв страницы.

В правом верхнем углу корчился схематичный человечек: овальное тельце, кружок головы — младенец, затянутый в тугой кокон пелёнок. Вся фигурка обведена неровными красными штрихами, будто объята огнём. Держащая его женщина в красном (большой овал с торчащими в стороны палками-руками и треугольником юбки) горела особенно ярко. Её платье было заштриховано так усердно, что бумага в этом месте прорвалась насколько раз. Огненная коса тянулась за ней, как лисий хвост. Хотя лицо изображалось всего лишь двумя точками и кривой линией рта, в этой примитивной фигурке читалась пугающе-взрослая передача эмоций. Женщина выглядела горделивой и очень уверенной в себе, и окружавшее пламя смотрелось уместной и органичной её частью.

Город на заднем плане был исполнен в наивной детской манере: квадратные многоэтажки с рядами окон-птичек, чёткие прямоугольники дверей. Чёрная дорога (жирная, продавленная в бумаге линия) вела к дому в левом нижнем углу (кривой квадрат с треугольной крышей, а в ней — окошко-глаз мансарды). Возле непропорционально большого дверного проёма стояла фигурка в синем платье, с растопыренными пальцами-веточками. Готовилась принять гостью? Или поймать?

А в центре, окружённая синими каракулями-волнами, возвышалась Она — фигура из чёрных штрихов, с длинными, раскинутыми в обе стороны руками, похожими на спутанные корни. На месте лица — лишь густая штриховка, снова продавленная с такой силой, что бумага порвалась. А над головой — рога, больше похожие на то, как дети изображают дерево: две палки с отходящими в стороны веточками.

Рога были не по канону, но Анна списала это на буйную фантазию маленькой художницы, которая прямо сейчас смотрела на неё с древней бездонной грустью.

Лена прикоснулась маленьким пальчиком к красной женщине, и восковой мелок вспыхнул на мгновение, точно в бумаге в самом деле пылал огонь. Потом палец скользнул к синему силуэту, и от него разошлись круги, как от брошенного в озеро камня. Наконец, она дотянулась до Болотницы, и бумага в этом месте враз потемнела, стала влажной, будто пропиталась настоящей болотной водой.

Девочка открыла рот, губы дрогнули, сложились слово — но вместо звуков из горла вырвалось лишь клокотание воздуха, будто у тонущего человека. Она хотела сказать что-то очень важное, изо всех сил хотела — но не могла.

Огорчённо покачав головой, Леночка прижала ладошки ко рту — и начала растворяться. Сначала стали прозрачными пальцы, потом руки, а следом и всё тело, словно её постепенно вытирали ластиком с рисунка реальности. Последними исчезли взрослые, всё понимающие глаза.

Анна провела пальцем по рисунку, повторяя путь, проложенный Леной. «Бедная деточка, и после смерти тебе покоя нет...» — прошептала она, и в голосе дрожала неподдельная боль. Что же так старалась ей сказать малышка?

Расклад она понимала. Сняя женщина — бабушка Марья, красная — Васса. Мальчик на руках Вассы — будущий отец Лены, Вася. Но дальше было не ясно ничего, и вопросы повисали в воздухе удушливым туманом. Почему мальчик мученически горел? Зачем Васса пришла в ненавистное ей Заболотье? Для чего осталась, если жизни без города не мыслила? Что связывает их всех?

Ответов не давали ни призраки, ни бесплотные шорохи. Правду знали только старожилы — но деревня дышала ложью. Вассины силки сжимались вокруг каждого дома. Всякий взгляд здесь мог быть враждебным, любое слово — обернуться ловушкой. Кому она может довериться?

Анна сжала кулаки. Ещё вечером она была готова, если понадобится, сжечь избушку Вассы дотла, вырвать у той правду силой, спасти Макса — и вернуться в город, чтобы навсегда закрыть дверь в Заболотье.

Но взгляд Лены... Её взрослый умоляющий взгляд изменил всё. Анна не могла бросить этого, уже однажды преданного ребёнка, потерянного между жизнью и смертью.

— Ладно, — прошептала она, разглаживая влажные страницы. — Пусть будет по-твоему.

Анна шумно выдохнула. Что ж, никто не запрещает ей объединить обе задачи в одну. Тем более что дополнительная информация о прошлом Вассы сыграет только на руку. Ведь появилась она в столь ненавистном ей Заболотье определенно против своей воли — значит, в её прошлом есть точка уязвимости.

Задумавшись, Анна сжала рисунок. На пальцах остались цветные следы. Красный — как раскалённые угли. Синий — как озёрный омут. Чёрный — как провал в иной мир.

На улице завыл ветер. Где-то вдали, у болот, загудела выпь серией раздирающих душу звуков, потусторонних, будто смех утопленницы.

Глава 8. Секреты и "секретики"

Анна долго ворочалась на кровати. Скрип пружин гулко отдавался в тишине комнаты. Дневник, раскрытый на рисунке Лены, лежал перед ней на табуретке. Время от времени она водила по нему пальцем, будто надеялась, что прикосновение покажет ей больше, чем видят глаза.

Вся троица в сборе: Марья, Васса, Болотница. Как они связаны? Почему Вася горел? Из-за чего утонула Лена? И где найти того, кто захочет хоть что-то подсказать… Раз за разом она гоняла в голове эти вопросы, понимая, что ответы, возможно, лежат на поверхности, но без подсказки их не выцепить.

Мысли начали путаться, пока не слиплись в невнятный ком образов, и сознание наконец поплыло, утаскивая её в сон. Сначала ей снился город. Высотки, укутанные вечерними огнями, асфальт, блестящий после дождя… Макс стоял в окне их квартиры на двенадцатом этаже, улыбался, махал рукой. Странным образом она видела его вровень с собой, словно сама стояла снаружи на подъёмной платформе — или же была огромного роста. Но стекло вдруг помутнело, покрылось инеем, и когда изнутри его протёрли ладонью, в комнате находился уже совсем не муж. С огромного, на всё окно, лица, бледного, как луна в ночной воде, на неё смотрели две чёрные лужи, бездонные, гипнотические... Анна поняла, что видит в стекле собственное отражение, отчаянно вскрикнула и проснулась.

Комната была залита призрачным серебристо-синим светом, будто всё вокруг находилось под толщей озёрной воды. Воздух стал тяжёлым, каждый вдох отдавался лёгким звоном в ушах, словно в них после купания попала вода.

Лена стояла у окна, не двигаясь, вытянув перед собой ладошку. Она была всё в том платьице, а её кудри, слипшиеся от воды, тёмными прядями лежали на плечах. С подола на пол с тихими хлюпающими звуками падали капли и собирались в лужицы. На ладони Лена держала круглое, с синеватым отливом стёклышко, будто вырезанное изо льда.

— Ты не спишь, — гулко проговорила Лена. — Или спишь. Реши сама.

Голос у неё был совсем не детский, глухой, многослойный, будто говорили сразу несколько человек. Сейчас в этой маленькой девочке, как в матрёшке, скрывалось что-то чуждое.

Анна попыталась ответить, но язык прилип к нёбу.

Лена усмехнулась с совершенно недетским пониманием и протянула руку:

— Пойдём.

Ладошка её оказалась мокрой и на этот раз ледяной, словно ноябрьское озеро, но Анна не отдёрнула пальцы. Внутреннее чутьё подсказывало, что сопротивляться не нужно.

Они вышли во двор. Огромная луна низко висела над Заболотьем, превратив мир в негатив своим потусторонним светом. Трава стала чернее угля, а тени — белёсыми, точно вытканными из паутины. Лена шла впереди, её платьице колыхалось в такт шагам, но трава под босыми ногами совсем не приминалась. Оставшиеся после дождя лужи даже не вздрагивали от её шагов, когда она скользила по ним.

— Ты ведь не настоящая, — прошептала Анна. — То есть… ты даже не призрак сейчас. Ты же говорить не могла…

Лена обернулась, и в её глазах мелькнуло пугающее потустороннее знание. Анну обдало холодом.

— Я настоящая, — мелодично проговорила она и негромко рассмеялась. Луна качнулась в чёрных пальцах ветвей. — Просто другая. И это не я говорю с тобой, это ты говоришь сама с собой.

Озеро впереди светилось жидким серебром. Анна внезапно осознала, что не чувствует под ногами земли. Она тоже шла, не оставляя следов, точно тоже стала частью перевёрнутого мира.

Вскоре они добрались до озера, вода в котором уже застыла зеркальной гладью без единой ряби.

Лена отпустила Аннину руку, присела на корточки у корней ивы и положила стёклышко на мокрый песок. Потом начала аккуратно подкапывать землю пальцами, как делают дети, когда готовят тайник для своего сокровища.

— Смотри.

Анна наклонилась. Лена разгребла верхний слой земли. Открылось выпуклое стёклышко, под которым лежала скомканная бумажка с полуразмытыми буквами.

— Она оставила, — взглянув на неё, серьёзно сказала Лена. — Для тебя.

Озеро за её спиной дрогнуло. Вода вздыбилась, точно разъятая живая плоть, и в ней проступило огромное бледное лицо с глазами чернее омутов.

Болотница!

Лена не обернулась, лишь сильно сжала Аннину ладонь и прошептала:

— Запомни место.

Рука девочки прожигала ледяным холодом, он тёк по жилам, поднимаясь всё выше и выше... Анна заметалась и проснулась по-настоящему.

В комнате царил предрассветный полумрак, густой, как застоявшаяся озёрная вода. За медленно светлеющими окнами полуобморочно шелестел затихающий полуночник-дождь, тихо постукивая по подоконнику последними каплями. Комната пропахла горьковатым ароматом багульника.

Анна выбралась из-под одеяла, опустила на пол босые ноги, поджала пальцы. Картинки сна мгновенно стёрлись из памяти, оставив лишь лёгкую тревогу.

В окнах сеней брезжил сероватый рассвет, просачивался сквозь щели в дощатых стенах, наполнял дом призрачным светом. Анна зачерпнула из ведра стылой колодезной воды, обтёрла лицо — и окончательно разорвала последние нити, связывающие её с ночным мороком.

Дверь скрипнула, неохотно впуская в дом раннеутренний холодок, и Анна шагнула на крыльцо. В тишине оглушительно хрустнула под ногой ветка, будто стёклышко раздавили.

Стёклышко... Леночка, ведущая её к озеру... «Секрет» под ивой! Сон ярко вспыхнул во всех подробностях.

Когда-то и маленькая Анечка с вечно сбитыми коленками часами копошилась во дворе, устраивая собственные «секретики». Делался «секрет» проще простого. Сначала выкапывалась ямка, на дно которой укладывался фантик от ирисок. Конечно, особым шиком считались ярко-красные фантики от конфет «Грильяж», но добыть такое счастье удавалось не часто. Если попадались красивые бутылочные камешки, «секретик» превращался в настоящую сокровищницу. Сверху укладывался жёлтый одуванчик, сорванный у забора, и закрывалось всё это великолепие выпуклым стёклышком от разбитой бутылки, тщательно вымытым в луже. И вот уже готов волшебный мир под стеклом, про который никто, кроме тебя, не знает. Потом его обязательно нужно было засыпать землёй, прихлопнуть ладошкой семь раз и запомнить место — чтобы через несколько дней раскопать, любоваться и фантазировать, что ты нашла клад, который устроили эльфы.

А сейчас, если она правильно поняла сон, для неё что-то спрятали под ивой у озера… В подобном тайнике была своя логика. После смерти бабушки дом сверху донизу обшарила Васса, она этого даже не скрывала. Оставлять здесь важную информацию не имело смысла. Видимо, Марья решила так же.

Анна вышла во двор. Дождь уже прекратился. Тянулось сырое туманное утро, в воздухе пахло прелой листвой и тиной. Она прошла через огород, мимо покосившейся бани, к калитке, за которой открывалась тропинка на озеро. Каждый шаг отдавался глухим хлюпаньем, земля после дождя стала рыхлой, податливой.

Туман стелился по низинам, цеплялся за бурьян, и сквозь его пелену ива у озера казалась плохо проявленной, дрожащей в воздухе фата-морганой, готовой вот-вот раствориться. Чем ближе Анна подходила, тем сильнее ветви дерева напоминали скрюченные пальцы. Дыбившиеся из земли корни образовывали узлы. У самого ствола земля была рыхлой, будто её недавно копали. Анна наклонилась и сразу же заметила круглую аккуратную вмятину, прикрытую плоским камнем.

Над водой с резким криком пронеслась чайка. Анна подняла голыш и принялась раскапывать рыхлую почву. Вскоре пальцы наткнулись на бутылочное донышко. Она осторожно очистила его от слоя сырой земли. Под донышком, завёрнутая в клочок плотного полиэтилена, лежала сложенная вчетверо бумажка. Анна развернула её. Буквы местами расплылись, но можно было разобрать: «Федосья. Дом 25».

Почерк был знакомый, убористый. Бабушкин.

Не доходя до дома, Анна свернула с основной дороги и протиснулась между покосившимися штакетниками двух соседних участков. Колючие побеги малины впивались в кожу, оставляя на руках тонкие кровавые царапины, но боль доходила издалека, укрытая за плотной завесой адреналина.

Анна не хотела, что её увидела Васса. Значит, никто её не должен увидеть. Она кралась огородами, используя деревья или густые кусты как укрытие. На одном участке Анне пришлось перелезать через полуразрушенный забор. Доски хрустнули под весом, посыпалась труха. На другом — протискиваться под ржавой проволокой, которая едва не впилась в спину.

Почти у цели ей пришлось затаиться. За ягодными кустами слышался мерный скрип колодезного ворота и тяжёлое сопение. Анна прижалась к стволу старой груши. Переждала. Она вжалась в дерево, чувствуя, как грубая кора давит на ребра. В горле пересохло, но сглотнуть было боязно — вдруг услышат?

Всё это время она ощущала на себе давящий неотступный взгляд. Кожа на спине «горела», шевелились волосы на затылке, будто невидимый хищник обдавал горячим дыханием шею. Васса. Даже будучи для сейчас недосягаемой, Анна чувствовала: чёртова ведьма думает о ней.

На краю последнего огорода перед нужным ей домом Анна присела за грудой высохшей ботвы. Ноги подгибались. Пальцы сжались в кулаки, на влажных ладонях остались полумесяцы от ногтей. Это была не физическая усталость. Её выматывало ощущение, что мерзкая старушенция водит по её нервам ледяными пальцами, дёргая их, как струны.

Она заставила себя подняться. Калитка с покорёженным номером «25» висела на расшатанных петлях. За забором виднелся на диво ухоженный палисадник, в глубине двора горбилась избушка, брёвна которой поросли мхом, крыша осела, как спина старой кобылы, а мутные окна давно ослепли.

Анна шагнула на крыльцо. Под её стопой со скрипом приподнялась прогнившая доска со ржавым гвоздём на конце. Крыльцо демонстрировало зубы — точнее, последний оставшийся. Анна глупо хихикнула. Подняла руку, чтобы постучать, но дверь внезапно открылась сама, медленно, со скрипом обнажая тёмный проём.

В нос ударил острый, горчащий старым жиром запах. Лещи, висящие над печкой, таращились на Анну иссушёнными глазами мучеников.

Федосья сидела за столом, согнувшись над блюдцем, из которого поднимался пар. Её узловатые пальцы с жёлтыми толстыми ногтями, напоминающими когти мифической птицы Рух, обхватывали блюдце с неожиданной для старухи лёгкостью. Когда она повернула голову, Анна увидела покрытые белесой плёнкой глаза — и замерла от пугающего ощущения, что мутные значки старухи прозорливо глянули прямо в душу.

— Садись-ко, водяночка, — проскрипела Федосья, поднося к потрескавшимся губам блюдце с тёмным отваром. — Уж третию нощь навий ветрило в дымоходе стонет, тебя вещает... А ты всё дремлешь-маешься, белу свету не зришь.

Она вытянула губы трубочкой и с наслаждением втянула парящий настой.

— Ох, зело лепо и пользительно паче меры! — промолвила старуха и плеснула зелья в другую чашку. — Вкуси, вкуси, Марьина отроковице. По том же возглаголю, пошто кликала тя, еже воды чёрмные шепчут...

Глаза её, мутнее льда на болотной окомине, враз прояснились — точно порывом ветра туман над озером разорвало.

— Аль сама чуеши? Чуеши, яко в жилах твоих струится кровь навья, студёная?...

Анна с изумлением вслушивалась в давно забытый язык. В деревне бытовал просторечный говор, но эту речь, текучую и тревожащую, в последний раз она слышала очень-очень давно, ещё в детстве. Бабушка перед сном читала на ней не то молитвы, не то заговоры. «Владычица вод, синеокая... Подаждь ми очи прозорливые, да узрю, еже во утробе бездны таится... — печальный, тихий голос Марьи заструился в сознании Анны, как родниковая вода в чёрных глубинах. — Льешься ты в жилах земных, сверкаешь в свете дневном… Приими горесть мою да неси ея волнами стремительными...»

Федосья подвинула к ней глиняную кружку с тёмным настоем. Анна осторожно сделала глоток. Напиток оказался горше бабкиных полынных отваров.

— Васса-то те набрехала, будто Ленка сама к Морью-озеру пошла, — начала Федосья, пришепётывая беззубым ртом. — Не сама. Её кликали, дитятко моё... Чёрными устами кликали, мёртвыми речами...

— Кто? — испуганно прошептала Анна.

— Той, кого ты й доселе не ведаешь... — прошептала Федосья, и воздух в избе вдруг застыл, как перед грозой. — А Вассе то вожделенно и было...

Пальцы её сжали край стола, ногти хищно впились в дерево.

— Иной её кликал... Не вопрошай. О нём ни гласа, ни духа, ни знамения.

За окном гулко бубухнулось оземь яблоко, точно крышку гроба захлопнули.

Федосья наклонилась ближе, и Анна почувствовала исходящий от неё запах земляной прели.

— Сыночек-то её, Василька, лихоманкой изводился... — голос Федосьи закачался, как пламя свечи на сквозняке. — Жаром его изнутри палило, ох, палило! Кожа лопалася, сукровица сочилася. С пелёнок таким уродился...

Пальцы её впились в подол, скрутили ткань жгутом.

— А повинна в той напасти сама Васса. Яна ж вогненная ведьма, от полудниц ея род пошёл. Могутная и в те поры была. Во граде жила, от земли отреклася, нос задрала выспрь да возжелала мощи паче меры...

В печи треснул уголёк, осветив избу кровавым отблеском.

— Ещё во чреве зачаровала дитя, дабы вогненней ея пребывать. Девку чаяла, девка б устояла. А хлопец... Хворое их племя. Надломленный родился...

Старуха ткнула корявым пальцем вверх.

— Васса сама к нам прибрела, помощи вымаливать. Помер бы дитёнок, кабы не Марья. Она дитя выходила. Водами нашими да словом крепким... Да плата была — остаться тут, ибо огнь из нутра уже не выжечь, его токмо само Заболотье усмиряет...

Федосья резко дёрнула головой, и тень на стене раздвоилась:

— А Васса... Шибко по граду томилася. Злобилася на Марью, еже привязала ея, бытто, к Заболотью... Але жила у нас, и хлопчик ея жил, и здоровым вырос. И Марьины девки росли, А где девка выспела, там и хлопец к ней найдётся...

Она замолчала, пошамкала провалившимся ртом.

— А потым Ленка народилася. Мешанка. И вода, и пламень. — Федосья провела ладонью по столу, сгребла хлебные крохи в застиранный передник. — Але ж тое по малым не сразу видно, к богиньке девоцку не носили до поры.

Федосья помолчала, мерно покачивая головой.

— Дак Васса еже замыслила — отписать дитя жертвой. Иному, — старуха даже не прошептала это слово — только губами вымолвила. — Дабы за сына, значить. Дабы взамен Иной его от хворобы навеки избавить. А она, значить, снова во град утечёть.

В печи громко треснул остывающий кирпич.

— Дак обманула она богиньку-матушку нашу. Молвила, будто девоцко только ихняя, вогненная... — Старуха резко сглотнула, будто слова царапали ей горло. — А яко казытки из Морьего озера дитятко ко дну потянули — вот тогда и открылося. Вой, как разгневалась владычица в тот год! До дрожи всех проймоло.

Тень за её спиной разом вздыбилась до матицы.

— А Васильку горше всех досталось. Болотница тую хворобу на него обратно напустила. И отошед он скоро, да напред тем намучился — ох-хо-хой, лихому ворогу не пожелаешь. А помер не от нутряного жара, а от воды вогненной.

Федосья задумчиво пожевала беззубым ртом.

— Васса тогды и рехнулася вовсе. Мстить возжелала...

Анна, ошарашенная этой историей, не сразу нашлась со словами.

— А бабушка почем ничего не сделала, не вмешалась?

— Марья-то дитятко спасти норовила. Дак опоздала. Не чаяла она от Вассы такого лиходейства... — Федосья дрожащими пальцами вывела в воздухе обережный знак, отсекая нечистые помыслы. — Борони Земля-Матушка, кому в ум придёт родную кровь Иному предать! Марья завсегда по совести жила. А гляди ж, как обернулося: и девки еёные росой сгинули, и сама Марья кости сложила. Служить Водяной Матушке ноне некому…

Она покачала головой, и тень на стене задвигалась дёргаными рывками, отплясывая под неслышимую музыку.

— Совсем бы нам всем беда, кабы не ты, рыбонька.

Старуха внезапно ухмыльнулась, обнажив бледные дёсны:

— Ноне тебя Болотная Царица ждёт. Да не бойся, лапушка, служба не бремя. Раз в сорок зим новую девоцку приводить, а прочее — живи-поживай. Водица тебе всякие блага явит, чтоб сладко век коротала.

Федосья с расстановкой постучала кривым ногтем по столу. Звук вышел противный, гулкий, будто костяшками по черепу. Манипулятивный какой-то. Анна поёжилась.

— Не моги и мыслить, девонька, еже с Вассой сцепишься да в град утечешь. Болотница-матушка тебя уж приглядела... И треба ей агница. Два годика всего осталося, каб в службу вступить.

Федосья мелко закивала головой, как ополоумевший божок-нэцкэ.

— Марья-то тебя ховала яко могла. Живот свой на то положила. — Старуха схватила Анну за майку, потянула к себе. — Обряд затеяла, Болотницу ублажить... Да не управилась. Васса помешала...

Шершавые, как старая береста, губы прилипли к Анниному уху, зашелестели шёпотом:

— Погубила она Марью-то нашу. В погреб еёный лазила, запасы подменила вареньицем заговорённым. А я казала: «Гони вогненную, гони подале!»

Федосья резко обмерла, бельма на глазах посерели. Крючковатые пальцы впились в колено Анны.

— Матерь твоя... — голос её стал тёплым, будто печной жар, — светилась, яко свеча пред образами. Своих-то деток не могла народить, с того и от мужа ушла. Ленку как родную кровинку пестовала, а як дитятко в Морьем озере-то сгинуло — так металася, так причитала, всё молила хоть глазком одним взглянуть. — Старуха бессильно мотнула головой. — Да болотное царство, детонька, душ не отпускает... Разве что... подмену сулит.

Анна мгновенно захолодела:

— Какую... подмену?

Старуха хитро прищурилась, её пальцы начали выводить на столе текучие линии:

— Матерь твоя ходила и ходила, куда не велено... Ленку искала, голосила. И в ту самую ночь, как Морье-озеро с полной луной в уста целовалося, тоже пошла.

В избе запахло сыростью и глубинным холодом. Из подполья потянуло болотным духом.

— А ты... — Федосья внезапно впилась костлявыми пальцами в Аннино запястье. — Ты не от мирского батьки, дитятко. Ты из пучины вышла — в пучину и канешь.

Анна рванула руку, но старухины пальцы впились мертвой хваткой, будто корни болотной осоки.

— Что вы хотите сказать?

— А тое, еже ноги твои тиной спутаны, а в жилах не кровь, а само блото течёт, — Федосья скривила беззубый рот в подобии улыбки. — Марья по-доброму хотела, во град тебя спровадила. Мыслила, укрыть, от ворожьих очей схоронить. Да только...

Пальцы разжались. Старуха наклонилась так близко, что Анна почувствовала запах разъятой земли из её рта:

— А ведаешь, пошто Васса пред тобой трепещет? — шёпот стал еле слышен, будто шорох рогоза над омутом. — Ибо ты не отродие Водянниковое... Ты сама Болотница во плоти новой. Зачем богиньке забирать то, еже и так в её власти пребывает?

Старуха резко отпрянула, будто её отбросило невидимой силой:

— Дак вось... Катерина молилася, дабы Ленка восстала. Но мертвецы со дна трясины не воскресают. А вось... — её глаза засверкали влажным блеском, — новая плоть — неужто не есмь воскресение? Неужто не есмь жизнь новая?

Она захихикала пугающим смехом:

— Так и Владычица Топи мыслит... Потому и избрала тебя, кровь от крови блота. Ты ей не чужая. Ты ей замена вечная.

За окном зашуршали кусты. Кто-то осторожно пробирался вдоль дома.

Федосья резко отпрянула, её глаза расширились, и она деланно-громко закашлялась. А когда кашель прошёл, говор её внезапно стал обычным, деревенским, без следов другой речи:

— Ходять там, — негромко проговорила она, кивнув на окно. — Вынюхивають. Пора тебе, водяница.

Федосья нащупала на столе узелок с травами.

— На-ка, девонька, зелье от ночных мороков, — уже громко объявила она и сунула Анне в руки травяной сбор, пахнущий сыростью и полынной горчинкой. — Запарь к ночи, яко угольки в печи потухнуть...

Пальцы её внезапно сжали Аннино запястье, ногти впились в кожу по-совиному цепко:

— Узришь, откель коренья твои тянутся...

Глава 9. В гостях у несказки

Анна сжала в руках гостинчик. Похоже, вместо ответов она получила очередную загадку... На что так упорно намекала ей старуха? Ну не принимать же, в самом деле, на веру слова насчёт топи и замены? Бред какой-то...

Голова гудела. Всё услышанное нужно было спокойно обдумать, однако время работало против неё. Странности нарастали лавинообразно, но с ними можно разобраться позже. Первым делом она должна спасать мужа.

— Бабушка Федосья, — прошептала она, чувствуя, как при мысли о Максе горячая волна отчаяния поднимается в груди. — Мне больше никто не поможет, кроме вас. Моему мужу хуже с каждым часом. Его болезнь — дело рук Вассы. В доме у неё... Я, конечно, не всё видела, но вряд ли она меня к себе зазывала, если бы что-то подозрительное там держала. Скорее всего, она это прячет в погребе. Я должна туда попасть, обязательно должна, иначе Максим...

Она мотнула головой, словно хотела изгнать из мыслей саму вероятность плохого исхода. Федосья внимательно, неотрывно смотрела на неё бельмастыми глазами, будто и в самом деле видела.

— Пока Васса на своём подворье ошивается, я там незамеченной не проскочу. Её нужно выманить из дома. Хотя бы на час.

Старуха огорчённо прицокнула языком.

— О-ой, да не отходить она ни на пядь, сидит, яко медведь в берлоге... — Федосья задумчиво постучала корявыми пальцами по дереву, размышляя. — А коль Васса проведает, еже кто в её дела тычется... — Старуха вдруг оскалила сморщенный рот, будто зарычать хотела, и хлопнула по столу жилистой ладонью. — Тогда помчится, яко искра по пороху!

Её слепые глаза закатились, будто увидели что-то за гранью этого мира. После минутной паузы она медленно проговорила:

— Дык слухай, водяная сестрица. Нонче хлебушек в лавку подвезут… Либо ныне, либо никогды.

Поднялась, похряхтывая, и зашаркала к печи, опираясь на костыль:

— Вось как сварганим...

Часа через три Федосья, громко стукая палкой, ввалилась внутрь деревенского магазина, где уже толпились пять баб, включая вездесущую Алевтину.

— Вой, бабоньки! — завопила она с порога, хватаясь за сердце. — Што мне Евхим сказывал, ентой ноччу было, сам побачил! Возле старой каплички...

Все замерли. Даже Степаныч, стоящий за прилавком, внимательно уставился на старуху. Появление чего бы то ни было ночью возле старой часовни само по себе было совсем нехорошей новостью.

Федосья в порыве чувств вертела головой, точно сова, и якобы от волнения не сразу смогла продолжить:

— ...Белый морок с колодежа вылазил! Яко человек, токмо мокрый, вода с него льёть, льёть! Свят-свят-свят, свят-свят-свят! И пошёл в сторону Вассовой хаты!

Алевтина ахнула, прикрыв рот ладонью:

— Ой, горюшко! Мокрые! Неужто с Морьего озера что пришло по наши головы?

Федосья зловеще закашлялась:

— То не всё, чакай! В руках... кх-х-хр! — она захрипела, давясь мокротой, — кхххы!.. огонёчек жёлтый нёс...

В магазине повисла гробовая тишина. Все знали: «мокрые», да ещё и с «жёлтым огонёчком» — это плохой знак. Очень плохой. Хуже не придумаешь.

В это время Анна притаилась в кустах бузины, чьи иссиня-чёрные ягоды поблёскивали среди листвы сотнями крошечных птичьих глаз. Дождь закончился несколько часов назад, но с листьев до сих пор падали тяжёлые капли, стекали за воротник. Она сидела, скорчившись в три погибели, прижимала ладони к земле, холодная грязь просачивалась между пальцев, но это не имело значения. Главное, что из разлапистых ветвей отлично видно было крыльцо Вассиной избы.

Алевтина не заставила себя долго ждать, примчалась, пыхтя, как паровоз, словно черти её гнали. Её необъятный цветастый халат развевался парусом, а кирзовые сапоги шлёпали по лужам с таким шумом, что за три дома было слышно. Тараща перепуганные глаза, она ворвалась в дом с причитаниями «...вой, божачки, Вассачка Пятровна, бяда-а-а!»

Через минуту дверь распахнулась, с силой ударившись о стену дома. Жестяной таз, стоящий на крыльце, жалобно задребезжал и едва не брякнулся на пол.

Разъярённая Васса выскочила на крыльцо. Её лицо перекосилось, а глаза округлились и выпучились, как у совы перед атакой.

— Мокрые?! У каплицы?! — визжащий ржавой пилой по металлу голос набирал обороты. — Кто посмел?! Где эта тварина водяницына?!

Она схватила свою палку и резво пошкандыбала в сторону часовни, от злости позабыв и о больных ногах, и о травмированных суставах. Подол юбки так и завивался над дорогой, цепляясь за репейники. Алевтина подобострастно трусила рядом верной псиной.

Ветер донёс до Анны последние слова:

— ...спалю!.. труху!.. пепел!.. костей не соберут!..

Выждав для верности ещё пару минут, Анна перебежала через улицу и юркнула на подворье Вассы. Она быстро отыскала рядом с домом подсобный сарай, из которого, по словам Федосьи, открывался вход в погреб. Всё начиналось просто идеально, ей даже не пришлось искать ключ, он лежал на маленькой полочке над дверью, и в скважину вошёл, как влитой, но на этом её везение закончилось. Весь их с Федосьей продуманный план начал разваливаться карточным домиком. Навесной замок, едва в него вошёл ключ, сразу стал раскаляться, да так, что жёг пальцы даже через натянутые рукава. Ключ не поворачивался и тоже начал быстро нагреваться — а время уходило, да что там, улетало со скоростью реактивного самолёта!

Она навалилась на дверь плечом, но дубовые крепкие доски, скреплённые зигзагообразными металлическими полосами, не оставляли надежды, что её удастся выбить. Замок уже раскалился докрасна. Анна замотала руку одеждой, однако горяченный металл быстро прожигал слой за слоем. В отчаянье она ударялась плечом в дверь снова и снова, билась, не чувствуя боли. Один только дикий, всепоглощающий страх не успеть сжимал горло тугой петлёй.

— Чёрт! — вырвалось у Анны, и она в ярости ударила кулаком по двери. Ссадила до крови костяшки и даже не заметила.

Что же делать?.. У неё больше не будет возможности спасти Макса. Сейчас или никогда!

В отчаянье она принялась шарить глазами по двору, ища что-то тяжёлое, чем можно было бы сбить замок, но в этот момент из-за её спины выступила маленькая собранная Лена. Она взяла Анну за руку и приложила её ладонь к замку, прижимая сверху своей. Руку мгновенно ожгло с двух сторон. От детских пальчиков исходил пронзительный холод, замок же, напротив, опалял нестерпимым жаром. После секундной борьбы на железе выступил лёд, и Лена сразу же убрала ладошку. Анна отдёрнула руку. На ней не было ни намёка на ожоги. Удивлённо выдохнув, она взялась за ключ, и он легко повернулся в замочной скважине.

Лена сразу же исчезла.

Анна птицей слетела по крутой лестнице и с замиранием сердца толкнулась в дверь, ведущую непосредственно в подпол. Вопреки её страхам, дверь послушно отворилась с протяжным скрипом. Анну обдало тяжёлой волной спёртого воздуха, густого, как смола, пропитанного терпким дымком от восковых свечей, горьковатым дыханием тлеющих трав и приторно-сладким удушающим запахом грибной плесени, въевшейся в каждую щель.

Погреб у Вассы оказался ещё теснее, чем бабкин. Почти всё пространство пожирал ведьмин алтарь — грубый, наспех сколоченный стол, почерневший от времени и копоти. Его поверхность была испещрена глубокими царапинами и зазубринами, будто по нему не раз водили ножом — не столько для обрядов, сколько в приступе ярости. В одном из углов торчал вонзённый в дерево проржавевший серп. Ближе к деревянной, тёмной от сырости ручки ржа изъела лезвие почти до кружев.

Земляной пол вокруг алтаря усеивали почерневшие иглы, будто украденные из запасов предвечной швеи. Они были согнуты или сломаны пополам. Похоже, их вонзали с такой злобой, что металл не выдерживал.

Оплывшие и перекошенные чёрные свечи стояли по краям стола в лужицах застывшего воска. Огоньки на фитилях не колыхались от сквозняка, они шевелились сами по себе, будто живые, каждый в своём ритме, и отбрасывали на стену ломаные рогатые тени.

В самом центре алтаря, меж свечей и ржавых клинков, стоял маленький деревянный гроб без крышки, и в нём, едва различимая сквозь сероватое марево, лежала кукла. Дым от свечей клубился над ней, обволакивая саваном, и Анна не могла разглядеть деталей — только смутные очертания, отчего казалось, что кукла медленно шевелится в этом сером удушливом тумане..

Памятуя о запрете Федосьи, к столу Анна приближаться не стала. Вытащила из кармана холщовый мешочек, туго напичканный, шершавый от набитой в переплетения нитей соли. Крупные чёрные кристаллы дробно посыпались на утрамбованный ногами пол.

Едва первые крупинки коснулись земли, как рогатые тени на стенах дёрнулись в судорожном спазме. Потом забились, закрутились, будто попавшие в силок твари, рвущиеся на волю. Огни свечей взметнулись вверх, вытянулись синими языками, а воздух наполнился низким вибрирующим гулом — словно кто-то провёл смычком по натянутым струнам.

У Анны сильно закружилась голова. Каждый вдох давался через усилие. Болезненно жгло гортань не то от свечной вони, не то от незримого смрада чёрной ворожбы, но она продолжала сыпать соль, пока не замкнула круг.

После этого трещавшие и плевавшиеся горячим воском свечи присмирели, и пламя на их фитилях мирно замерцало.

Убедившись, что охранные чары рассеялись, Анна осторожно шагнула вперёд. Когда она наклонилась над маленьким гробом, её пальцы впились в край грубо сколоченного стола. Увиденное одновременно обожгло её облегчением и ледяным ужасом. Перед ней лежал восковой вольт, до жутких мельчайших подробностей воспроизводящий внешность её мужа.

Сквозь дрожащее марево свечного дыма проступало знакомое лицо: ямочка на правой щеке, которую она так любила целовать, брутальный подбородок, небольшая родинка у виска. Срезанные ведьмой в последний её визит волосы Максима были вплавлены в восковую голову и с пугающей искусностью уложены в его привычную причёску. Но самое страшное было даже не в этом... В середине лба восковой куклы торчал толстый ржавый гвоздь, вогнанный по шляпку. Воск вокруг него пузырился и шевелился, точно живая плоть. Всю фигурку покрывали оплавленные подтёки — видимо, Васса в ярости подносила её к свечам, заставляя воск таять и стекать, и сейчас кукла словно бы плакала горячими слезами.

Анну передёрнуло. Она потянула руку, но в последний момент остановилась. Воздух вокруг вольта дрожал, точно полуденное марево в жару, хотя в погребе стоял пронизывающий холод.

Резко встряхнув головой, Анна сбросила парализующий страх. Её пальцы сжали восковую фигурку — и в тот же миг в горсти что-то зашевелилось. Мягкий воск внезапно стал податливым и пополз, пытаясь выскользнуть из её хватки.

Со всех сторон к ней потянулись клубящиеся дымные щупальца, принявшие форму скрюченных пальцев с длинными когтями. Воздух наполнился шипением, будто разом атаковала сотня змей.

Анна зажмурилась и сквозь стиснутые зубы прошептала:

— Владычица вод, синеокая... Подаждь ми очи прозорливые, да узрю, еже во утробе бездны таится...

Не успела она договорить, как свечи взвыли, их пламя вздрогнуло, как от порыва ветра — и дымные когти резко втянулись назад, будто их дёрнули за невидимые нити. Восковая кукла в руках Анны судорожно вздрогнула, сделала последний хриплый выдох — и застыла.

Анна открыла глаза и мгновенно впилась в фигурку, вырывая её из гроба. Воск был почти горячим и пульсировал, как сердце. Но теперь он подчинялся её воле. Теперь она могла забрать его отсюда.

В глубине погреба что-то протяжно застонало.