Водомуты

Глава 1. Хебеди

Действующие лица:

На расходах с Танечкой

Рассякой Батуев и Йосич

Курсант Паламарчук слева

Серая хмарь, готовая разразиться дождем или снегом. Грязный зимник. Колдобины дороги то залиты водой, то забиты мокрой шугой. Лязгающие траки вездехода выдавливают из них грязь черничного цвета. Мокрый воздух пронизывает одежду и смывает тепло с тела. Замерзаю.

- Долго еще? - ору в ухо Йосичу.

- Километра два,- отзывается он озираясь по сторонам и судорожно сжимая в руках двустволку.

Если глухарь взлетит с моей стороны, то первым выстрелом Йосич уложит меня, а вторым смажет по птице. В этом я не сомневаюсь. Йосич любит поучить и одна из школьных заповедей звучит так: “если птица сидит в ветвях - лупи дуплетом. Первая дробь собьет ветви и расчистит путь второй”. Коротко и ясно. Шедевр максимума информативности при минимуме слов. Другой был бы счастлив, но Йосича это удручает. В самом деле, у человека голубая мечта быть центром общества и пленять народ красноречием, а чертов дар плотно пакует мысль в несколько фраз и больше говорить нечего. Разве что повторить изложенное по второму или третьему разу. Ясно, почему станционная молодежь считает Йосича занудой. Зато в своем гидромерном деле он заткнет за пояс любого. И на охоте Йосич азартен как молодой спаниель.

К счастью до самого места обошлось без глухарей и даже без рябчиков. Йосич стучит сапогом в кабину. Вездеход делает боевой разворот на девяносто градусов и по крышу в снегу прет к речке сквозь молодой подлесок.

- Здесь, - молотит Йосич и вездеход останавливается на небольшом возвышении. Из-под затянутого брезентом кузова появляется рыжая шевелюра курсанта Паламарчука, за ней - пиратская рожа Батуева. Из кабины высовывается шеф:

- Все живы?

Все неопределенно хмыкают.

- Надо бы отлить,- философски замечает Батуев, начинает расстегивать штаны, но тутже спохватывается. Из кабины выглядывает Танечка.

- Пардон,- произносит Батуев и пробует унестись в кусты.

Снегу по плечи и ему это удается не сразу.

- Тяжеловато тебе тут придется, - сочувственно замечает он, пригорошнями выгребая снег из ширинки. Я пожимаю плечами.- Хотя...

“Везде свои прелести” , - мысленно продолжаю я.

Моя прелесть - Танечка, с которой я пробуду на створе, пока вода не спадет. Значит неделю, а-то и две.

- Первым делом разгрести надо, - гудит шеф, вытаскивает из кузова лопату и вручает Паламарчуку.

- Так штыковая же! - пробует возмущаться тот.- Копайте, Шура, копайте, - цитирует Батуев незабвенное, смачно затягиваясь.

На расчищенный прямоугольник ложится брезентовый пол и на него ставится буржуйка, ведро, котелок, топор, пара раскладушек и теплых спальников. Ружье со мной.

- Ну, палатку сам поставишь? - с надеждой спрашивает Йосич.

- С Танечкой что-ли? - мрачно интересуюсь я.

Вообще-то никакого душевного подъема не ощущаю. Сейчас бы шлепнуться, и часиков десять придавить: ведь впереди неделя без сна и отдыха.

Влажная палатка не хочет натягиваться и бессильно свисает на растяжках.

- Подсохнет - перетянешь, - гудит шеф. - Ну что, сделаем расходик? - оборачивается он к Йосичу.

“Вот это по-нашенски! Это по-царски! Тогда и покемарить удастся”.

Йосич кривится:

- Дык, это ж...

- Хейги-Яха с минуту на минуту тронется, переправиться не успеем, - подкидывает аргумент Батуев.

“Зараза!”

Шеф, вообще-то, спросил из вежливости, но если речь пошла об опасности, да еще на глазах дамы... Поэтому шеф залихватски заламывает на затылок облезлую ондатровую шапку, берет водомерную штангу и подмигивает Танюшке:

- Вари чай.

Мужики отправляются на расход. До реки метров пятьдесят, но идти тяжело. Паламарчук, натянув плащ, с отвращением давит сырой снег плечом, потом топчет кирзачами, потом делает шаг и снова давит плечом. Десять метров в минуту.

- Вездеходом бы, - безнадежно поскуливает он.

Что может ласкать слух опытных таежников нежней, чем растерянный лепет новичка! Лепет возносящий, который напоминает им о высоте их локального положения, лепет согревающий подобно лучам славы, пьянящий и бодрящий, о!... Мужики блаженно жмурятся, идущий за Паламарчуком Батуев по-отцовски похлопывает его по плечу.

Тропка классная, особенно после Шефа. Он идет в конце колонны и утюжит снег своим грузным телом.

Первым делом устанавливаю печку. Режу дыру для дымохода в потолке палатки и нашиваю на нее металлическую пластину с отверстием для трубы. Это в целях противопожарной безопасности. Пара поленьев, стыренных на кухне, раскаляют трубу до вишнево-красного цвета. Палатка снаружи окутывается клубами пара, как теплое озеро в холодную ночь. В палатке тепло, а после того, как Танечка застилает раскладушки спальниками, почти по-семейному уютно. В печке угольки мерцают синими сполохами. Закрываю вьюжку и ставлю на плиту забитый снегом чайник.

Мужики возвращаются через час. Это рекорд. Быстро пьют чай и собираются в дорогу: Хейги в любую минуту может вскрыться. Прощальное напутствие шефа:

- Ну вы здесь того, отдыхайте, но не расслабляйтесь.

Йосич озабоченно пробегает взглядом по куче снаряжения (я спокоен, все стыренное сверх уговора заложено под полог и не маячит), советует почистить и залить маслом вертушки, напоминает, что замеры через тридцать сантиметров.

- Всего наилучшего, - жмет мне руку Паламарчук и смотрит на Танюшку.

- Йо-го-го, - ржет Батуев.

Советую ему выгрести снег из ширинки.

Шеф врубает форсаж и вездеход кротом вбуривается в снег. Отважные таежники Йосич и Батуев машут нам ружьями с кабины. Паламарчук рукой из кузова. Спать!

Ночью подморозило и Хебидя поднялась всего на десять сантиметров. К утру в палатке колотун как и на улице. Вылезаю из спальника в шапке, штанах и ватнике - в полном облачении, разве что без сапогов, зато с двойными шерстяными носками. Танюшка комочком свернулась где-то в центре своего спальника и ее не видно. Погода по-прежнему ни то ни сё, ни дождя ни снега. Хмарь и холодно. Набиваю печку сухими сосновыми ветками. Дым не идет через трубу даже при полностью открытой вьюжке. Поджигаю лист расходной ведомости и запускаю в трубу, чтобы пробить пробку сырого воздуха. Дым вырывается наружу, печка гудит. На раскладушке трет глаза и откашливается Танечка: в ватничке, вязанном колпачке - тоже не раздевалась. Сексуальный индекс на нуле и хочется чего-нибудь съесть...

Глава 2. Яша

У Якова было тяжелое детство. Девчонки с восьмого километра нашли слепого еще котенка в луже мазута. Выкормили разведенной на воде сгущенкой. Двухмесячного подарили его ребятам с шестнадцатого километра: Олегу, Коле и Леве. Коля привез из Питера месячного щенка Тимоху, Лева - морскую свинку. Олег никого не привез - ему и достался кот.

Свинка околела. На нее нечаянно лёг Коля. Она залезла в его спальный мешок. Понятное дело - временами холодно было - за окном минус пятьдесят, а в балке от минус двадцати до плюс пятидесяти…

В общем, свинки не стало и Яшка с Тимохой росли одни. Вместе мерзли, вместе жарились у печки. Сначала они были примерно одного размера, и шустрый Яков зачастую одерживал верх в шутливых потасовках с толстым коротколапым другом. Но к весне Тимоха вытянулся и спуску Якову уже не давал: таскал его за хвост по полу и по снегу. При этом Яков ложился на спину, поджимал задние лапы, передние скрещивал на пузе, закрывал глаза и блаженно отрубался.

Надо сказать, что Яков был не совсем нормальным котом. Может сказалось то, что он в жизни не видел котов или тяжелое детство виновато, но Яков считал себя собакой и единственно что не тявкал. Однако и не мяукал тоже. Он не лазал по деревьям, не умел выгибаться дугой. Зато, когда шел по малой нужде, старательно приподнимал заднюю лапу. Лето Яков пробегал с Тимохой. Охотился на мышей, причем крайне неудачно, потому что не караулил их, а на Тимохин манер норовил разрыть норку. К сожалению, силенок не хватало. Единственно, что у него прекрасно получалось, а у Тимохи нет - это ловля пичуг. Яков замирал возле рассыпанного около кухни риса или пшена (других круп на базе не было) и дожидался доверчивого поползня. Пичугу он смахивал словно муху боковым движением передней когтистой ужасно мохнатой лапы, затем прижимал трепыхающуюся жертву к груди и на трех конечностях улепетывал что есть сил от настигающей его с тряпкой кухарки Агнессы. Тимоха несколько раз пытался охотиться подобным образом, но вскоре бросил: терпения не хватало, и он с лаем бросался на еще подлетавшую пичугу, ясное дело - безрезультатно.

Все лето Яков не отставал от Тима ни на суше, ни на воде. Но уже в середине сентября ударили морозы под тридцать. Тимоха оделся в густой зимний мех, Яков почему-то остался в летнем, поэтому из балка не вылезал. Когда Тимоха забегал в избу, Яков был счастлив и млел, зарываясь в теплую шубу друга. Но друга пускали в балок не часто. Яков пробовал жить в конуре, но тепло там было только ночью, днем Тимоху водили на охоту. К сорока градусам Яков твердо перебрался в балок и холодные периоды, когда ребята уходили мерять расходы, пережидал в ворохе спальников. Зато по вечерам блаженствовал у раскаленной докрасна железной печки. К весне он опалил себе оба бока.

Весной, когда крепко припекло солнышко и снег начал оседать, Яков вылез из балка и чуть было не поплатился за это. Когда кот был в полукилометре от дома, аромат от его поджаренных боков дошел до чуткого носа росомахи. Якова спас собственный легкий вес и друг Тимка: в то время как Яша пушинкой несся по насту, росомаха то и дело пробивала ледяную корку своим грузным телом. Яков первым домчался до балка и нырнул в конуру, а росомаху встретил отчаянным лаем сам насмерть перепуганный Тимоха. Ребята гнались за росомахой на “Буране”, но хитрая зверюга пошла такими буераками, что снегоход застрял между двумя кедрами и его с трудом вытащили. Росомахи, понятное дело, и след простыл.

В июне на Якова обрушилась новая напасть: из Надыма привезли Тряпу, нормального полусибирского кота. Тряпа был тощ и явно слабее Якова. При виде Тряпы Яков остолбенел - таких зверей он еще не встречал. Когда первый шок прошел, Яков, как всякий воспитанный пес завилял хвостом и принялся обнюхивать незнакомца.Тряпа же внезапно закатил глаза и выдал потрясающую кошачью музыку. Агнесса потом рассказывала, что у нее дыхание перехватило: думала, что у Томки кто-то досрочно родился (Томка была на шестом месяце). Ошеломленный Яков удалился на кухню. Окрыленный легкой победой Тряпа последовал за ним и выдал там второе действие концерта. К вечеру от несчастного Якова летели пух и шерсть. Ночь Яков провел в конуре. Тряпа слонялся по базе и противно орал, видимо, праздновал победу. Но, оказалось, рано.

На следующее утро база проснулась от яростного Тимохиного лая.

Злой с исцарапанным носом Тимоха гонял по базе Тряпу. Сзади из последних сил старался не отстать Яков. Наконец Тряпа выбрал кедр покрепче и одним махом взлетел на самую верхушку.Тим и Яков полдня провели под кедром.Тим лаял как на соболя, требовал, чтобы мужики вышли и пристрелили это омерзительное животное. Яков, похоже, подгавкивал и драл когтями кору. Лезть на дерево ему даже в голову не приходило.

Весь день, как только Тряпа пробовал спуститься, безжалостный Яков бросался к дереву, драл кору, рычал. Появлялся Тим, и Тряпа вновь лез на самую верхушку.

Глава 3. Ёшка

- Почему Ёшка? - переспрашивает Надымский бомж Толик Харин: - Как почему? Ты только посмотри какой он колюченький. Ёжик, Ёшенька...

Толик нежно гладит собаку, ласково заглядывает ей в глаза, дышит в морду кислым перегаром. Ёшка морщится. Колючим он выглядит потому, что пышная красивая шерсть его стоит торчком от набившейся в неё грязи. Толик за псом не ухаживает, даже не кормит. Поэтому Ёшка является завсегдатаем всех Надымских помоек. Пёс - самых благородных кровей. Мать его, русско-европейская лайка, дала сыну короткое сильное туловище на стройных пружинистых лапах и загнутый кренделем хвост. От отца,чистопороднейшего колли, досталась Ёшке длинная пушистая оранжевая шерсть и благородная узкая морда с акульими зубами. Ежу чуть больше года, но замечательные физические кондиции позволяют ему без серьёзных потерь выходить из самых крутых собачьих разборок. - Густая шерсть забивает глотку противника в то время как зубы, устроенные на манер ножниц, выстригают из помоешных кабыздохов лоскуты шкуры с порядочными кусками мяса. Ёшка запросто мог бы стать верховодом всей надымской помоешной своры, но, во-первых, ленив, а, во-вторых, трусоват. Сам он лезет в драку только в том случае, если совершенно уверен в благоприятном исходе. В собачьих компашках, где в первых рядах за текущей сучкой бегут массивные волкодавы, а замыкают гопу мохнатенькие болонки и тощие тойтерьерчики, Ёшка бежит сбоку, но на одной линии с первачами. Иногда отстаёт,чтобы тяпнуть за бок визгливую болонку, чем вносит диссонанс и нестройность в ряды сосредоточенных псов.

Со временем надымская свора собралась бы и придавила Ёшку в тёмном углу помойки. Или Толик к зиме приготовил бы из Ежа знатную шапку. Однако где-то там, на собачьем небе у Ежа нашлись в тот момент высокие покровители.

- Ах! - сказала практикантка Верочка и пригласила пёсика в лодку. Бывалый гидролог Васька Тымченко был поглощен созерцанием стройной Верочкиной фигуры и не возражал. Ёж не кочевряжился и через полтора часа высадился на Шестнадцатом километре - таёжной гидрологической базе. Старожил Тимоха обиженно гавкнул пару раз, с укоризной взглянул на Ваську и замолк. С азартом примкнувший было Ярик вспомнил, что клыки загублены неумеренным потреблением сахара и перестал брехать.Так что всё обошлось мирно. Кот Тряпа испугался, что вновь наступили тревожные времена и первое время перешел даже на древесный образ жизни. К Тряпиному счастью Ёж оставался беспробудным лентяем и в сытом виде котов игнорировал. А о его сытости заботились все базовские женщины: - Ёжик, съешь это, Ёжик, съешь то…

Первое время Ёшка бегал на Двадцать первый километр - там были дамы. Местных кобелей он гонял по-чёрному - уши и хвосты разлетались в разные стороны. Через полгода весь Двадцать первый был заполнен маленькими и очень косматенькими щеночками. Их звали Ёршиками. Папашу они почти не видели. Ёшка к этому времени раздался вширь, стал тяжел на подъём и проводил большую часть времени полёживая возле кухни. Тимоха и Ярик предупредительно его обходили, оставляли за ним первые куски, и Ёж их без нужды не трогал. Вёл себя демократично. Так, порой ребячась куснёт, себя давал слегка потрепать. Вполне терпимый шалопаистый лентяй.

Охоту Ёшка не любил – не было у него азарта. Да его и не брали. Причиной была прошаренность Ежа, а также его голливудские зубы. На охоте вместо того, чтобы пахать по снегу в поисках белки, он тащился по утоптанному лыжному следу и сворачивал только на лай Ярика или Тимохи. Падающую с дерева аккуратно подстреленную в нос белку он всегда хватал первым, оставляя на шкурке полный компостерный отпечаток своих зубов. Из таких шкурок получались шапки с эффектом проветривания, что в условиях сорокоградусных морозов снижало их ценность.

Как-то в начале осени Васька Тымченко отлеживался в подлеске возле кухни. Прятался, чтобы не попасть на хозработы. Рядом в ожидании обеда присоседился и Ёшка. Здесь же по кустам шмыгал горностай, поминутно заскакивая в развилку корней кедра – там у него была нора. Ваське было холодно и он решил согреться. Подошел к кедру и принялся докапываться до горностая. Ёж не спеша приблизился и сунул нос в развилку корней. Горностай высунулся, тяпнул Ежа за нос и снова нырнул в норку. Ёж разозлился и принялся раскапывать нору – мох летел в разные стороны. Горностай временами выскакивал и добавлял Ежу по носу. Когда нора была раскопана до кончиков корней - горностай ушёл по бурелому. Разъяренный Ёж умчался за ним, позабыв про обед, и весь день из леса доносился его лай. Витя Бривкин взял ружьё и пошёл на лай. Вернулся затемно с горностаем и… соболем! – Похоже, что Ёж мстил всем куньим.

С того дня Ёж стал соболятником. С нетерпением ждал охоты. Неутомимо рыскал по лесу и лаял только на соболей, не обращая внимания на белку. Такое собачье умение очень ценилось, так как позволяло охотнику в условиях короткого зимнего дня сосредоточиться на самом ценном, не отвлекаясь на второстепенное.

Оставшиеся на зимовку парни рассказали, что с наступлением морозов Ёж знатно ходил на соболя. А в середине зимы он пропал. Ребята решили, что его похитили надымские охотники. Но весной снег стаял и на обочине зимника в паре километрах от базы обнаружили разделанную собачью тушу. Шкура была снята, а на обрези концов торчащих в хмурое небо лап колыхались на ветру клочья оранжевой волнистой шерсти.

Прощай, Ёшка...

Глава 4. Волейбол на 16-м

- Бей его! Лупи! Выпусти из него воздух! Задави, задави его, о-о! Дай я ударю, й-я-а-а!...

Мяч свечой взлетает над чахлыми соснами и летит в болото.

- Автора!- орут студенты. Все смотрят на Палыча.

- Автора!- орет Москвин.

- Та Юры Палыч! Та вы жы и исть автыр!- вразумляет Москвина студент из Черновцов Паша. - Вы ж його так пхнули!...

- Я?- поражается Москвин. - Так задело ж кого-то.

С минуту все с удовольствием препираются. Это тоже волейбол: аргументы вылетают, перепасовываются, летят обратно.

- Ладно,пользуйтесь моей добротой,- орет Москвин и радостно скачет по кочкам: хоп-хоп-хоп... Ай!- на секунду теряет равновесие, но выправляется, подхватывает мяч и скачет обратно.

Игра продолжается. Подача переходит к студентам. Старики напрягаются: счет таймов равный и надо быть начеку.

Хлоп! - мяч летит на меня. Я складываю руки в замок и луплю по нему снизу. Можно было и понежней, но Целихович мягко принимает мой крученый, брызгающий болотной жижей фугас и мягко переправляет его Ваське над самой сеточкой. Подачка класс, ничего не скажешь. Васька уже полчаса как отвел руку для удара, и-и: - Бац!- Сетка чуть не улетает в болото вместе с привязанными к ней соснами, но все-таки удерживает мяч.

- Мазила!- стонет Палыч.

- Да я... Да вот... Сами-то...- смущенно огрызается Васька.

Светочка достает мячик из-под сетки и перебрасывает его студентам.

- Напряглись, орлы!

Хлоп!

Теперь мяч попадает Светланке, мягкий пас Палычу (чувствуется пляжный класс!), Палыч дает свечку над сеткой и тут из глубины поля вихрем вылетаю я: прыжок, бац!

- Ур-а...-начинает кричать Васька, но осекается: долговязый студент Пашка успевает выставить свои крюки и упершийся в них мяч падает на нашей половине.

- А, черт,- бурчит Палыч,- покрепче надо было.

- Покрепче, покрепче,- вальяжно подтверждает Целихович и косится на Свету.

- Эта, три - ноль,- объявляет Иван Валушко, он сегодня судит.

- Смотри, Иван, студенты уедут, а тебе работать!- грозит Палыч.

- Эта, а удалять здесь с поля можно?- интересуется Иван.

- Судья-а,- презрительно оттопыривает губу Васька.

Хлоп! - четвертая подача из разряда неберущихся.

- Ребя-а-та...- жалобно тянет Светочка.

- Собрались,собрались!- суетится Целихович. - Все будет хорошо, Светочка, не волнуйся.

Шлеп!- мяч попадает в сетку.

- Я же говорил!- торжествует Целихович и бежит на подачу.

Хлоп!- мячик плавно летит через сетку.

Студенты разыгрывают, а на удар дают Пашке: - Бац!- Васька не успевает закрыться и мяч шлепает его по лицу.

- Й-й,- кривится Васька.

Палыч подбрасывает вверх отлетевший мяч, а Целихович плавным-плавным ударом обводит столпившихся у сетки предвкушающих студентов.

- А-а-а,- это радостно ору я.

- Го-о-л! - это орет Васька. Рожа его напоминает волейбольный мяч: мокрая, лоснящаяся, с отпечатавшимися швами и шнуровкой.

- Дай им! Вдарь! Лупи!- подбадриваем мы Целиховича.

- У-ух,хлоп!- мяч получается крученым и срывается сладоней принимающего.

- А-а!- орем мы.

Студенты начинают ссориться и выяснять отношения.

- А, сломались,- подначивает Москвин. - Лупи, Сережа, не давай им опомниться!

Хлоп! - мяч летит над самой сеткой - очень опасно, но чертов дылда Паша опять успевает выставить блок и подача переходит к студентам. На подаче Макс: хлоп! Разыгрываем на три паса и Палыч режет... Павел на месте.

- Пять - два,- объявляет Иван.

- Четыре!- возражает Целихович.

- Четыре-четыре!- возмущенно вопит Васька.

- Четыре,- подтверждаю я. Знаю, что пять, но ору четыре.

Ожесточенно спорим.

- А, пользуйтесь нашей добротой,- заявляет Палыч.

Игра продолжается. Счет растет, но, увы, не в нашу пользу. Палыч хмурится. Васька, задрав голову, растерянно бегает по площадке, сшибая нас как кегли. Светка чуть не плачет.

- Акселераты фиговы, - бурчит Палыч после очередной неудачной попытки обвести блок.

На обещание не поставить зачет за практику студенты ржут как молодые кони. У нас игра не клеится, а Макс и Паша в ударе. Макс с линии подает крутые свечи. Мы еле справляемся со склизким,тяжелым как гиря мячом, падающим с высоты пятиэтажного дома. Переправить его обратно нет никакой возможности: Паша взлетает так, что сетка оказывается ему по пояс. Блок глухой.Спасти нас может только чудо, и оно является из балка в образе начальника экспедиции Цевалюка. С минуту шеф стоит в толпе болельщиков, дает советы, огорченно кряхтит.

Очередная подача и я в падении изо всех сил луплю снизу по тяжелому мячу.

- А-а,- орет Васька и, пытаясь вернуть мяч в площадку, врывается в чахлый сосняк. На секунду он пропадает из виду, затем доносится глухой удар, сдавленное: - Ы-ы... С треском падает сушина и Васька появляется держась обеими руками за лоб.

- Прости, Вася,- шепчу я.

Быстро убеждаемся,что до свадьбы все заживет. Вася уже цветет в кругу девочек, которые суетятся вокруг него с бинтиками и флакончиками. На площадку грузноватой пружинистой рысцой выкатывает Цевалюк: 145 килограммов на 195 сантиметров, чемпион СССР по гандболу.

Хлоп! - Макс пристрелялся и посылает мяч впритирочку к сетке по диагонали от себя. Целихович еле успевает переложить папиросу из руки в зубы и чуть резковато дает конечно же на Светочку, та мягко поднимает мяч над сеткой и огромный, с боксерскую перчатку кулак Цевалюка ставит точку в этой комбинации.

- Смена подачи,- объявляет Валушко и дует в утиный манок: - Кря-кря...

Хлоп!- это Палыч подал. Студенты разыгрывают, Паша лепит от души. Но теперь уже с нашей стороны мощным заслоном вырастают из-за сетки две ладони, каждая размером с лопату для очистки снега, и мяч не проходит. Следующую подачу студенты кое-как отбивают на нашу половину, мы разыгрываем и в концовке следует бабах от шефа по взлетевшему над сеткой мячу. Паша пробует сблокировать, но катится кубарем под сетку вслед за мячиком...

Через час наигравшись в усмерть идём умываться на старицу. Затем тянемся на кухню за чаем. Светит солнце, гудят комары. Мир прекрасен!

Глава 5. Удивительная физика падения комариных тел и скольжения демитилфталатных капель.

Западная Сибирь, Надым, 16-й км, 1982-07-15. Маленькое оконце балка покрыто слоем напившихся комаров, пытающихся выбраться наружу. Свет едва пробивается в комнату сквозь их сплошную массу. - Внимание – фокус! - Целихович берёт баллончик аэрозольного дихлофоса и подходит к окошку. Нажимает на кнопку и начинает плавно водить толстой струёй дихлофосного тумана по окну слева направо - справа налево: сначала с самого верха и постепенно опускаясь книзу. Опрысканные комары мгновенно вырубаются и, цепляясь друг за друга своими длинными лапками, начинают плавно скатываться по стеклу на комаров, которые сидят ниже. Те тоже вырубаются и общее медленное падение слабо сцепленной комариной массы напоминает не лавину, а плавное скатывание крутящегося рыхлого серого войлока в валик, который при движении вниз становится всё толще. Скатившись вниз этот валик рассыпается на многие тысячи комариных тел. - Вуа ля, - объявляет Целихович и раскланивается. Мужики одобрительно аплодируют.

Снаружи комаров намного больше. Стоит остановиться, и они облепляют энцефалитку сначала одним слоем, затем на первый слой налегает второй, цепляющихся за первый. Общий ажиотаж венчается попыткой образования третьего слоя, но, по-видимому, слабая адгезия комариных лап не предоставляет физической возможности образования третьего слоя. Виртуальный третий и многие последующие слои вьются клубами и жалобно зудят, пытаясь влететь в рот и прочие отверстия. Комаров можно сдавать килограммами. Но никакая заготовительная контора их не принимает...

По жаре таскать на себе плотный энцефалитный костюм нестерпимая мука. Пот льёт ручьём. Сначала намокает спина, затем влага растекается по талии вдоль резинки энцефалитных штанов, потом забирается ниже... На замерах ребята скидывают энцефалитки и мажутся диметилфталатом из коричневой склянки, стыренной у завхоза. Пахнет он противно - дёгтем и дихлофосом, зато с ним можно загорать. Диметилфталат полагается использовать для обработки от комаров помещений и в инструкции по его использованию строго указано: при попадании капель препарата в глаза и на слизистые - промывать большим количеством воды. Хорошо, что кожа не слизистые!

… Целихович в болотных сапогах, но с обнаженным торсом, аккуратно пропитанным диметилфтолатом, внимательно изучает через трубу нивелира в двадцатикратном приближении пупок и купальные трусики Верочки, которая держит нивелирную рейку в пятидесяти метрах от нивелира. Верочка от души плеснула на себя демитила и выглядит влажно и сексуально, Маслянистые капельки демитилфталата плавно скользят по стройному Веркиному животику от пупка вверх к беленьким в красный горошек трусикам. Вверх потому, что оптика нивелира перевертывает изображение реальности. Первые капельки доползают до резиночки и растекаются вдоль неё. Но следом их подталкивают следующие подоспевшие капельки и, наконец, они вместе просачиваются сквозь барьер и, оставляя мокрый след на ситце, продвигаются дальше - все выше и выше - так показывает нивелир. Верочка начинает переступать с ноги на ногу, пару раз проводит рукой по трусикам. Рейка кренится, качается. - Прямее-прямее, - машет рукой Целихович. Но Верочка нагибается, откидывает рейку и бросается к болотному озерку, которое по счастью находится совсем рядом. - Перекур, - объявляет себе Целихович и бодро шагает к озеру.

Глава 6. Мозговой штурм

Серое сырое небо. Серый сырой снег. У нас под Питером такой снег называется мартовским, а здесь он в мае. Здесь все со сдвигом, или выдвигом. Весна со сдвигом в лето, зима с выдвигом в осень, иногда тоже в лето. Сибирь Западная, Надым.

Серое небо, серый снег, бурая разбитая дорога. Наш бедняга ГАЗ-66 уперся обоими мостами в бровку между двумя колеями, пробитыми дылдами Кразами и жлобами Уралами, и буквально повис в воздухе. Оба ведущих моста бессильны что-либо сделать. Разношерстная компания собралась на обочине на толковище: инженер, фотограф, старший научный сотрудник, курсант Арктического училища. С места водителя вылезает начальник экспедиции.

Старший сотрудник Юра Москвин, обладатель личного Жигуля, наклоняется, смотрит под машину, качает головой:

- Как же это тебя так угораздило, Боря?

Начальник разводит руками, лезет под машину.

- Тум-турум-турум-пум-тум... - доносится из под машины.

- Домкратить придется,- говорит Москвин.

- Зачем домкратить? - вмешивается в разговор фотограф, товарищ Бахарев: - Зачем домкратить? Пятеро здоровых мужиков, да мы ее в два счета вытолкаем! Ведь правда?

Предложение встречено без энтузиазма. Макс - курсант ЛАУ, скептически смотрит на Бахарева, шевелит губами, морщит лоб,что-то в уме подсчитывает. Маленький кругленький Бахарев упирается плечом в кузов, давит.

- Между прочим, - заводит Макс голосом лектора:- Груженый ГАЗ весит тонн пять, не меньше. Выходит по тонне на человека. Из всех здесь присутствующих пожалуй только товарищ Цевалюк Борис Иванович способен вытащить свою тонну, но и он ее не вытащит, так как будет сидеть в кабине за водителя, а это ещё 150 кг…

- Ну ты брат и зануда, - возмущается Бахарев упрямо упираясь в борт.

- Ну что, Борис, поддомкратим? - гнет свою линию Москвин.

- Тум-бурум... - отвечает шеф: - Юра, дай лопату из ящика. Здесь песок, запросто подкопать можно. Сейчас мы ее поставим на колеса.

- Держи, -говорит Юра: - Но все-таки мне кажется, что легче поддомкратить.

- А по-моему легче бревен накидать под колеса,- не унимается Макс.

Мы переглядываемся. Вообще-то идея сама по себе неплохая, но кем высказана: второкурсником ЛАУ! Еще загордится, а нам с ним работать. Нет, не годится. Задумчиво смотрим на Макса. Москвин вздыхает:

- Видишь ли, бревна-то они бревна, но... В общем - здесь лучше поддомкратить.

- Да, или подкопать, - соглашается Цевалюк из-под машины. Вместо бодрого “турум-бурум” оттуда теперь доносится звон железа о камень. Мокрый песок смерзся и пробить его можно только ломом.

- Толкнем, а? Дружно и-и-раз, а? - упрямо проводит свою политику Бахарев.

По моему глубокому убеждению действовать надо не так:

- А может лебедочку из кузова достанем?- предлагаю я. - За дерево зацепим и в два счета выедем.

- Да ты что, ерунда какая!- не соглашается Юра. - Чтобы эту лебедку достать нужно весь кузов разгрузить - кому это надо? Сейчас быстренько поддомкратим, - а, Борис?- наклоняется он и заглядывает под колеса. Цевалюк не возражает, молчит. Из под машины доносится редкое “дзинь-дзинь”.

Юра лезет в ящик, вылезает с двумя маленькими домкратиками. Минуту насвистывает, потом решительно подходит к передним колесам, упирает домкрат башмаком в обочину головкой в мост машины и быстро-быстро шурует рычагом. Сноровка!... Башмак быстро-быстро уходит в песок.

- Ах ты...- возмущается Юра.

- А ты думал,- радуется Бахарев. - Это тебе не асфальт и не жигуль. Толкнем, а?

В лесу раздается треск и на дорогу медленно, пошатываясь выходит Макс с огромным деревом на плече. “-Упрямый”,- отмечаю я про себя. Макс медленно приближается к машине, сшибая по пути деревья, неосторожно высунувшиеся на обочину.

- Э-э, ты, поосторожнее,- кричит Бахарев,- машину не свороти!

Макс все-таки чиркает комлем по борту. ГАЗ вздрагивает.

- Эй, потише там, задавите,- возмущается из-под колес Цевалюк.

Макс тычет комлем под заднее колесо. Юра подходит к нему, молча наблюдает, вздыхает:

- Эх, молодо-зелено, всему-то учить надо. Ложи давай дерево под переднее колесо.

Макс пыхтит, перетаскивая дерево. По пути задевает ветками Бахарева. Тот летит в кювет.

- Вот,положил,- пыхтит Макс. - Хорошее дерево, по нему выедет... Толстое. Штаны вот только порвал.

- С дуру можно и знаешь что?... Я тебе потом скажу,- обещает Москвин, устанавливая на стволе башмак домкрата.

- Рвать штаны - это не правильно. Новые не выдам,- гудит из под машины Цевалюк.

Обиженный Макс садится на пенек у обочины спиной к машине, пробует свистеть.

- Бац!- приподнявшаяся сантиметров на десять, машина срывается с домкрата и громко шлепается на оба моста.

Из-под колес вылетает взерошенный Цевалюк с квадратными глазами и покореженной лопатой. Москвин делает инстинктивное движение в сторону леса, а потом вдруг разворачивается и орет:

- Бахарев! Ну кто тебя просил толкать машину? Она же на домкрате! А, Бахарев?

Цевалюк смотрит то на Москвина, то на Бахарева, переводит взгляд с одного на другого. Бахарева трогать нельзя, Бахарев - гость экспедиции. Он должен сделать экспедиционный альбом. А Москвин член Ученого совета института, и его так с бухты-барахты бить тоже не будешь. Ах ты, черт!

Цевалюк отбрасывает в сторону погнутую лопату:

- Ах, черти! Я уж там почти все выкопал, что надо, а вы все испортили.

- Ничего, сейчас поддомкратим и она у нас как миленькая пойдет, - бодро заявляет Москвин.

- Толкнуть - только и делов то, - ворчит Бахарев.

- Тум-турум-тум-пум...- заводит Цевалюк. - К любому вопросу надо подходить комплексно. Ты что сидишь руки-в-брюки фью-фью!- кричит он Максу. - Дармоед! Приедем на базу прикажу, чтобы оставили тебя без обеда. Бери лопату, лезь под машину. Я там уже почти все сделал, тебе чуть-чуть осталось.

- Ничего себе чуть-чуть! - возмущается Макс из-под машины. - А земля как камень, костерок бы...

- Будет тебе костерок,- обещает Бахарев.

- Ты, Виктор Алексеевич,- обращается Цевалюк к Бахареву,- и ты, Сашенька,- смотрит он на меня,- вы в лес за бревнышками. Мы здесь с Юрием Павловичем поддомкратим, а вы бревна под колеса закладывайте.

- А я? - кричит Макс. - Зачем же тогда копать?

Мы переглядываемся: и правда.... Юра вздыхает:

- Копайте, Макс, копайте. Так надо. Какой вы, право, недогадливый!...

Глава 7. Горностай (Сашкин рассказ)

Горностай (Сашкин рассказ)

81-й годы - в моде природоохранная тематика. Отдел в нее включился. Тема: нефтеудерживающая способность болот при аварийных растеканиях нефти. Основная задача выяснить: сколько нефти удержит болото, прежде чем нефть попадёт в реки. Нефть в болоте считается меньшим злом, а вот нефть в реке - это атас: загрязняются источники водоснабжения, гибнет рыба...

Пришлось мне как инженеру экспедиции лезть в грязное болото для обследования и установки створа. Утром с базы и отправился. По лежневке пешком за полтора часа добрался. А болото реально поганое. Мало того, что сплошная топь, так по ней лет пять нефть то сочилась, то хлестала. По болоту нефтепровод проложен, в нём свищ. Заделают - нефть сочится, сорвёт - хлещет. Мертвое место - всё сгнило, кочки не держат, густой нефтяной запах. И хоть бы комаров меньше было! Черта-с-два! Вот этого добра навалом, да ещё мошки в придачу. Июль, жара за тридцать, впору без штанов прыгать, благо в ближайших двадцати километрах любоваться некому. А тут энцефалитки не снимешь, только и ждут кровососы.

Шаро за мной увязался - пёсик, лаечка, лайкоид, вернее. Чего-то у него от дворника есть, но немного. Молоденький ещё, но азартный. Из него толк будет. Белый, как подоконник, но это пока мы до того самого болота шли. А как дошли - он в первую же мочажину въехал и тут уж глаза бы мои на него не глядели. Только что был белый пушистый симпатяга, и вдруг вылезает из мочажины гнойно-коричневое чудище. Нефть вперемешку с болотной жижей с шерсти стекает. Он ещё отряхиваться стал. Меня разукрасил в бурую крапинку, а сам только хуже – слипшаяся от нефти шерсть иглами встала – адский пёс в натуре! Пнул я его под задницу, чтоб не причинял мне моральных страданий и не мешал работать.

Сам прежде чем лезть в эту топь выбрал кочку посуше с лишайником и мохом, присел подумать и наметить план действий. Надумал, встал. Смотрю, а на кочке моя задница отпечаталась черным масляным пятном. Оказывается нефть здесь даже на кочки вверх по капиллярам под мхом расползлась. Хорошо, что штаны казенные, а вот трусы жалко. Штаны в Питере надо будет шефу показать, чтоб премию начислил – за вредность. Со светлыми мыслями о премии я очень плотно поработал. Отметил что растет, что засохло, пару профилей прогнал. Весь стал черным. Зато комары решили со мной больше не связываться. Мошка, та ещё пыталась подлезть за пазуху или в штаны, но тоже без энтузиазма.

Начало вечереть, солнышко закатывалось, дело к ужину - пора до базы. А-то народ голодный: чуть зазеваешься... Ха, макарон, конечно, поначалу оставят и даже с тушенкой. Но потом один на кухню за чайком, второй покурить, третий... Приходишь, а на кухне остывшие макароны голимые. И только я железно настроился домой, как где-то рядом взвыл Шаро. Именно взвыл. Я даже подпрыгнул. С Шаро мы уже недели две вместе бродим. И как он на белку лает, на бурундука, на лося даже, - я знаю. Но чтобы вот так взвыть! Это если только стая медведей навалится или, пусть это и не скромно, если я пну его в задницу.

В общем я подпрыгнул, топор с кочки схватил ещё не приземлившись, - рефлексы у меня в порядке. Ружья к сожалению не было, поэтому секунды две соображал в какую сторону бежать. В результате побежал туда, откуда доносились истошные вопли Шаро. Вернее не побежал, а поплелся. Как на заклание. И было мне без ружья не весело, и роились в голове разные грустные мысли, и только одна вызывала и будет вызывать гордость: “Ты, зараза, меня обрызгал, а я все равно иду, тебя спасать, чёрта грязного!”

Когда наконец дотащился, мне стало легче. Медведи и волки отсутствовали. Шаро прыгал вокруг кедра и совал свой порядком покусанный нос в извивы корней. Окрестности кедра в радиусе двух метров были перепаханы. Корни торчали наружу и под ними сновал маленький коричневенький... Назовем условно горностай, но не ручаюсь, поскольку норок, соболей, куниц различаю плохо. Может это и был соболек молодой, только пусть лучше горностайчик, тогда охотинспекция не прицепится.

Решил я Шаро удружить и зверя этого ему подогнать, а при удаче и шкуркой воспользоваться. Хоть шкурка и не зимняя, но какой-нибудь ленинградской девчонке пойдет на сувенир. Сунулся я в корни. Шаро с одной стороны воет, я с другой ору. Орал я громко: - Р-р-р, р-р-р...- и корни тряс. Я считал, что произвожу большее впечатление, чем Шаро и был уверен, что горностайчик рванет от меня пулей. Но не тут то было. Шаро его по-видимому крепко допёк, а может быть горностайчик решил для начала, пока силы не на исходе, разделаться с самым грозным соперником. Я вылетел из под корней пулей, а клычки горностайчика клацнули в сантиметре от моего носа. Мало, что красоту мог попортить, ну, а вдруг бешеный? Единственно, что порадовало, что реакция у меня не чета Шаровой: у того нос был разуделан - смотреть больно.

Я рассердился на горностайчика и решил ему отомстить. Свалил соседнюю небольшую сосенку, сделал дрын и принялся кочегарить им под корнями. Этого горностайчик не выдержал и попёр на этот раз прямо на Шаро. Шаро клацнул зубами, но промазал. Горностайчик извернулся и припустил вверх по кедру. Это была его стратегическая ошибка. И я мстительно ухмыльнулся. Кедр был болотный, высотой всего метра четыре, до ближайших таких же деревьев метров пять - значит по ветвям ему не уйти. Я отошел от кедра и, каюсь, запустил в горностайчика топором. Если у меня золотого значка ГТО нет, то только из-за метания. Граната у меня дальше двадцати метров не летит, и почему-то не прямо, а немного в бок. Тем более топор. А ещё Шаро - дурак. Видит, что с кедра что-то падает, и бегом хватать. Падал топор, а не горностай. Хорошо, что Шаро добежать не успел, - идиот. На втором забросе я левой рукой держал Шаро за ошейник, а правой швырял. Представляете, что это был за заброс! Шаро волок меня по кочкам, я держал его за ошейник и орал: - Стой! - Слава богу, мы опять опоздали.

Не исключено, что это дойдет до моих знакомых девчонок, так чтобы вдрызг не позориться сразу скажу: раза с двадцатого, максимум с сорокового, я все-таки попал. Горностайчик шлепнулся в кочки. У Шаро глаза на лоб полезли. К этому моменту он уже отрешенно сидел в отдалении и с мрачным скепсисом наблюдал за моими упражнениями. Все-таки реакция у него хреновая! Значит, сначала у него глаза стали квадратные, потом он привстал на задние лапы, а передними начал эти квадратные глаза протирать, потом у него отвисла нижняя челюсть и я подумал, что сейчас он упадет навзничь и не встанет. Однако он икнул и рванул к горностайчику. Тот не стал дожидаться и свечками попёр по кочкам. Это надо было видеть: метровые пружинистые кочки и оба шпарили исключительно по макушкам, подлетая при этом метра на полтора. Со стороны напоминало соревнование на батуте. Так свечками они и упорхали за деревья.

А я пошел собираться. Пора было. Темнело. Хорошо, когда после работы есть возможность поразвлечься. В меру, конечно. Хорошего понемножку. А этот кабыздох за деревьями опять запричитал. И я пошёл. Не столько для того, чтобы вновь метанием заниматься, а просто сказать: - "Шаро, ты мне друг и мы ему ещё покажем. Зимой. И, вообще, есть вещи на свете поважней охоты. Мне например сейчас пожрать бы. А потом женщины. Вот что ты думаешь насчёт Альмы? Заждалась поди".- Так я думал, пока не вышел на полянку. А когда увидел, что горностайчик забился в дупло сваленного полусгнившего небольшого дерева, мне очень захотелось взять его живьём: со шкуркой, хвостом и прытью. Вот будет базовским девчонкам радость! Я забил дупло рубахой и из всего дерева вырубил коротенький обрубочек, внутри которого и сидел горностайчик. При этом сложнее всего было не тяпнуть топором Шаро, который восторженно вопил, суетился, прикладывался ухом к бревну и при этом умоляюще заглядывал в глаза, словно приговоренный на плахе. Я даже удивился, как у меня всё ловко вышло. Пять минут - и вот вам чурбачок, а в нём горностайчик. И я принялся собирать рассыпанные треноги, буры, ведомости и прочую амуницию…

Сзади раздался сдавленный стон. Можно было подумать, будто нижневартовские гангстеры воткнули кого-то головой в кочку и не дают вздохнуть. Я с содрогание обернулся. Этот чертов Шаро... Я так понял, что он был не согласен с мирным исходом встречи. Это дискредитировало его в глазах мирового собачьего сообщества, лишало чести и толкало на подвиги. Поэтому он вытащил из дупла рубаху и теперь получал на всю катушку. Рубаха кляпом застряла у Шаро в глотке и, воспользовавшийся моментом обозленный горностай, словно пропеллер вращался на носу собаки с бешеной скоростью. Обалдевший Шаро вместо того, чтобы выплюнуть рубашку, пытался заглотить её вместе с настырным зверем. Ну и злые они были! Помню, я ещё сомневался: рванет от меня горностайчик или вцепится мне в нос тоже. Так вот: всё-таки они нас, ребята, уважают - рванул как миленький. И на дерево.

- Скотина ты, - сказал я Шаро: Самая что ни на есть безмозглая. Инфузория. Сейчас я покажу тебе свободный полёт высокой фантазии.

Я прикинул, как положить то дерево поудобней, чтобы уперлось оно вершиной в начало узенькой, но глубокой ложбинки. Снял болотные сапоги, растянул их во всю длину и положил немного подальше от предполагаемого места падения дерева на дно ложбинки в том месте, где она разветвлялась, - каждый сапог в свой отводок. Сапоги зияли разинутыми раструбами как раз навстречу горностайчику, когда он шлепнется и почешет по ложбине. Если уж он залетел в трухлявое бревно, то эти шикарные ботфорты должны показаться ему роскошнейшими бунгало. В результате я не сомневался и с трёх ударов положил сосенку точно в ложбинку. Горностай попёр по ней как по рельсам, у разъезда слегка замешкался и... Тут я понял свою ошибку, но было поздно. Одна лапа рванулась к одному сапогу, другая к другому. Сам горностайчик впилился в кочку. Он бы ещё выбрал один из раструбов, но тут очухался Шаро, взвыл паровозной сиреной и погнал по ложбине забрасывая лапы и с рёвом набирая скорость. Назревала катастрофа и в жутком цейтноте горностайчик взмыл свечкой и вновь пошёл сигать по кочкам. Эту картину я уже видел и пошёл собираться.

...

Опять залаял Шаро. - “К черту, - подумал я, - финиш!”. Но что-то меня насторожило. Лаял он как-то... Я так и представил: сидит он, чешет передней лапой в затылке и недоуменно так рассуждает: - “М-м...Ав... М-м...Ав...” - На кенгуру он, пожалуй, мог бы так лаять. Солнце садилось и на смену закату все отчётливее проступало багровое зарево факелов Самотлора. Бесшумными тенями скользили на фоне загорающихся звезд совы. Сказка! И я пошёл к кенгуре. А когда её увидел, у меня тоже челюсть отвисла, почти как у Шаро. А у кого бы не отвисла? Посреди тайги и комариного гнуса стояла девчонка лет восемнадцати в жёлтеньком купальничке и плакала. Не врубаетесь? Вот и я сразу не врубился, и Шаро тоже.

Вот так. Ну, а что было дальше - это особая история, и горностайчик тут ни при чём.

Самотлор, 1981 г.

_____________

Примечание от автора-1 (1982):

Если по-честному, то никакой особой истории, не было. Саня отдал девчонке рубашку (энцефалитку оставил для драпировки пятна на собственной пятой точке - оно чернело даже в ночи) и повёл на базу. Девушка всю дорогу проплакала. Саня был несколько смущен. Один Шаро чувствовал себя в своей тарелке и гордо эскортировал свою, как он наверно считал, добычу. На базе женщины занялись девчонкой. Мужики затащили Саню на кухню, разогрели остатки макаронов и, вбухав целую банку тушонки, по-простому выпытывали подробности его интимной жизни на прошедший день. Саня сдержано отмалчивался, скептически усмехаясь на самые смелые предположения, чем порождал ещё большие подозрения. Наутро девчонку базовским шестьдесят шестым ГАЗом забросили в Нижневартовск, а ещё через день Саня вылетел на маршрут. Вот и всё.

Примечание от автора-2 (2026):

Автор-1981 – просто красава! Рассказ написан в духе уважаемых им Клапки Джерома и О’Генри и производит впечатление чистой выдумки. На самом деле всё написанное чистая правда, за исключением некоторых утрирований вроде квадратных глаз Шаро, пинков под зад и упоминания ленинградских подруг, которые на тот момент ещё отсутствовали. Зато последовательность операции по поимке горностая представлена абсолютно точно. Сначала раскопки норы, затем попытки сбить зверька с кедра, далее горностай в чурбачке… Даже картина: Шаро с кляпом из рубашки и вращающийся на его носу рассвирепевший горностай – всё передано с абсолютной достоверностью. Затем болотные ботфорты, уложенные в развилки ложбины, и я босиком рублю сосну. Последующая скачка Шаро и горностая по кочкам на фоне заката. Всё это было в действительности – реальный обалденный концентрированный приключенческий сюрр.

Что касается девушки в желтом купальничке. - Она действительно всю дорогу до базы проплакала и подробности происшествия я узнал уже от базовских женщин. Девушка была дочерью прокурора. С ребятами поехала в таежный санаторий. Парни выпили и стали приставать к девчонкам. Девушке в желтом купальнике удалось вырваться, и целый день она шла по тайге без одежды и обуви. Лицо и всё тело распухли от укусов комаров...

Девушка переночевала на нашей базе и утром ее отвезли в Нижневартовск по лежневке на базовском газике. Ещё через день меня с моим маршрутным отрядом вывозили на этом же газике в Нижневартовск. Там мы должны были загрузиться на вертолет и лететь на очередное приключение – полевое обследование только что открытого нефтяного месторождения. С ребятами мы сидели в кузове, затянутом брезентовым тентом и крепко держались за скамейки - при скорости 15-20 км в час трясло так, что можно было выпасть из машины. Впереди раздались автомобильные сигналы. Наш ГАЗ остановился. Автомобили по лежневке ездили очень редко. Летом по ней могли пройти только огромные Уралы, КРАЗы, монструозные Ураганы, и ещё наш ГАЗ-66 с двумя ведущими мостами.

Мы вылезли из крытого брезентом кузова. Впереди носом к нам стоял здоровенный КРАЗ. Из кабины КРАЗа соскочила девушка. То, что это та самая девушка можно было угадать только по моей рубашке, которую она держала в руке. Теперь это была красивая уверенная в себе девчонка в элегантном приталенном энцефалитном костюме. Моя рубашка была выстирана, проутюжена и приятно пахла. Мы присели с ней возле дороги на ствол поваленного дерева. Водители и маршрутники деликатно курили в сторонке. Говорун я тогда был не ахти. Посидели, посмущались. Мне что-то даже в голову не пришло обменяться адресами. Обнялись на прощание и наш ГАЗ повёз меня и моих бойцов навстречу новым приключениям.

Вот теперь точно всё)