Водный налог

глава первая

Солнце печет столь нещадно, что будто бы не ультрафиолет падает на поверхность доспехов, а сама тяжесть жары. Она давит, прижимая к песку, не желая ослаблять горячие тиски, вытягивая из тела всю воду, а вместе с ней и саму жизнь.

Со стороны может показаться что меня ведут на казнь. Казнь усыханием на солнце. Лже-конвоиры идут по двое. С тех пор как я и мои спутники покинули “мамонта”, мы идем именно в таком порядке – двое спереди и двое сзади. Так мы и выглядим: надзиратели и осужденный. Разумеется, никакие они не конвоиры; напротив, они моя охрана, мой живой щит.

Вокруг нас - спереди, сзади, под ногами, куда ни глянь - барханное море. Повсюду “лыыр” – так местные называют песок. Здешний песок отличается от того, что окружает Герхару. Он более однородный, почти без примесей, мелкого помола, неудобен для ходьбы и жутко въедлив. Если мы продолжим идти в том же темпе, то очень скоро я собью дыхание. Три из четырех гвардейцев уже сопят, это слышно даже сквозь опущенные забрала.

Шестой час, мы просто идем, и единственный неотрывный наш спутник - шелест песка. Забавно, там, где песок в разы плотнее, где перемешан с камнем, где есть хоть какое-то подобие твердой почвы, где мамонт мог проехать, никто не строит никаких шахт и не роет водоносных колодцев. Потому наш путь ведет на восток.

Шестой час я смотрю в спины людей, которые числятся моими союзниками, но вызывают лишь раздражение. Казалось, ехать с ними трое суток и слушать похабные анекдоты уже само по себе испытание, но нет. Идти за ними на протяжении шести часов и смотреть на их бронированные затылки, закованные в пласт-бацинет, - вот настоящее испытание.

«Больше никогда не буду жаловаться на мамонта», – на мою реплику никто не обратил внимания. А может, я просто ничего не сказал. Мои губы уже давно пересохли и склеились. Броня не помогает. «Может, рециркулятор сдох», – проскальзывает неприятная мысль. «Нет», – отвечает логика; отключись он, мне не пройти по такому пеклу и десяти тысяч шагов. Однако я все делаю шаг за шагом. Мои неразлучные спутники неотрывно следуют со мной. Конвоиры. Они здесь, чтоб охранять меня, но вместо благодарности в голове лишь презрение.

Мы выходим за гребень очередного бархана. За ним еще один. Я точно знаю: мы не заблудились. Но сержант - это тот, который спереди слева, - кажется, нервничает. Я размыкаю пересохшие губы.

– Порядок, сержант? – мне известно его имя, однако я не хочу его произносить. Одна из немногих вещей, которую я выучил в Академии, гласит, что эти парни и другие, такие же как они, мне не ровня. В этом знании нет эгоизма, просто факт.

Сержант смотрит на голограф, потом поворачивает голову в сторону солнца, из-под его шлема доносятся тихие щелчки, это авто-секстант отсчитывает минуты. Некоторое время сержант молчит, потом поворачивается и разглядывает «протекающий» перед нами бархан.

– Полный. Сверяю направление, – доносится из-под шлема. Под забралом его голос звучит немного мужественнее, чем есть на самом деле. Больше не говоря ни слова, сержант продолжает наш неспешный поход. Снова шелест песка из-под шаркающих, закованных в броню ног.

Идут часы. Солнце все еще печет, но от полуденного ультрафиолета не осталось и следа. Спины бежевых боевых доспехов окрашиваются в розовые оттенки. Этот факт должен вызывать беспокойство моих «конвоиров». Но если это и так, их лиц не разглядеть за забралами иначе, они тоже виду не подают.

Когда мы покинули мамонта, то предполагалось, что к этому времени будем уже в деревне, но поход отнял существенно больше времени и сил.

Сержант подал знак, и гвардейцы дружно остановились. Все тем же размеренным шагом он поднимается на гребень бархана. Я же присел в тени СамЦиса. “Проклятое место”, – посещает меня очередная ненужная мысль. Даже несмотря на рециркулятор, у меня по спине бежит пот. Индикатор на голографе показывает расход больше ожидаемого. Это не хорошо: в моем теле слишком много воды. Трое оставшихся солдат не ждут моего приглашения, тоже пристраиваясь в тень цистерн. Их действия не соответствуют инструкции, и надо бы сделать выговор. Делать его я не буду, дело не в панибратстве: мне просто плевать.

Вниз с бархана сержант спускается с удвоенной прытью. Еще до того, как он скажет первое слово, по его открывшемся второму дыханию мы все понимаем: деревня уже рядом.

– Мы близко, – без предисловий начинает он, – слева за пятью барханами, не дальше чем в трех километрах от нас, мачта. - Энергия сержанта мигом передается и его людям. Последние приготовления, сержант поочередно подходит к каждому из своих и проверяет лайтер, соединительную муфту, винтовку. Гвардейцы слегка суматошны. Их энергия и чуточку нервозности передаются и мне. Я непроизвольно кладу руку на бедро - это движение отточено годами. Рефлекс. Иглострел на месте. Впрочем, мне и так это известно, его тяжесть - верный признак того, что все в порядке.

– Готовы?! – вопрос сержанта звучит как утверждение, а еще в нем чувствуется некое предвкушение. Солдаты в тон рапортуют командиру. Они разбиваются цепью и начинают быстрый подъем. Я иду следом. С этой стороны бархан пологий, и, держа ритм, наш отряд скоро выходит на гребень. Но наш ритм и напор тут же сбиваются. Между нами и торчащей мачтой в вечереющем небе стоит группа деревенских. Их одиннадцать. Мое тело начинает реагировать на увиденное. Мышцы на руках и ногах начинают слегка покалывать, а дыхание, которое я таким усилием не сбил за весь поход, резко ускоряется.

Сержант задумывается лишь на миг перед спуском. Его люди следуют за ним. Я оглядываюсь назад. Провожу взглядом по видимому горизонту, оглядываю наши следы, ведущие к СамЦису, оставшемуся далеко позади и спрятанному в прибарханье, убеждаюсь в отсутствии чего-либо подозрительного. Делая так, я думаю не головой, это тоже рефлекс. Я сам рефлекс – думается иногда мне, ходячий набор заложенных приказов и установок, неспособный выйти за рамки фискальных предписаний и академической подготовки.

Внимательно рассматриваю группу людей, стоящих напротив. С такого расстояния сложно сказать, какой у них настрой. Но даже в закатных лучах я вижу что-то вызывающее в их позах. Тело, и без того согретое, выделяет адреналин в кровь, для компенсации температур рециркулятор еще более взвинчивается и посылает струи охлажденного геля вдоль спины, груди и бедер.

Солдаты почти у подножья бархана, когда я приступаю к спуску. Как и гвардейцы, я спускаюсь ногами, не используя катки. От быстрого шага шелест сыплющегося песка заглушает все звуки. Все же я слышу: люди на гребне что-то кричат.

Через две минуты я тоже у самого низа. Сержант уже ждет: «Они не хотят, чтобы мы подымались!» Я подавил в себе желание задать глупейший вопрос: «Почему?» Вместо этого выдал: «Неприятно, но ожидаемо».

– Солнце все еще на нашей стороне, – изрекает сержант, смотря на гребень холма за нашими спинами, хотя солнца за ним почти не видно.

Формально в данной ситуации сержанту нужен мой приказ. Но он его не ждет. И все же перед подъемом он коротко глядит на меня. Я лишь киваю. Хотя за забралом этого не видно, в этом кивке отсутствует уверенность. Звучит короткая команда: «Лайтеры в пол», ко мне она не относится. Я молча наблюдаю.

Солдаты точно знают, что делать. Несколько мгновений, и рюкзаки за их спинами уже на песке. Интересно, что я первый раз вижу эту модель. Даже в Академии у нас были существенно устаревшие образцы. Когда рюкзаки на песке, а соединительная муфта прикреплена к доспехам и винтовке, пневмоимпульс с коротким шипением открывает сам лайтер. Миру открывается пожиратель энергии. Он мог бы быть похож на цветок с тремя лепестками, если б не более резкие, агрессивные, обводы. Каждый такой лепесток с внутренней стороны покрыт зеркальными чешуйками, призванными ловить и отражать солнечный свет. На мгновение с обеих сторон от меня вспыхивают ярчайшие блики, маленькие солнца. Но фоточувствительный элемент срабатывает в тот же миг, и лепестки с легчайшим шипением поворачиваются таким образом, что каждая уловленная частичка света направляется прямо в угольно-черный приемник в центре цветка. Тот, в свою очередь трансформируя тепло в смертоносную энергию, подает последнюю по муфте прямо в винтовку.

Самый расторопный из солдат срывает тканевые наклейки с винтовки, с бацинета, наплечников, спины. Теперь с моего угла он похож на кусок жженого угля. Материал пластин настолько черный, что его просто невозможно рассмотреть. Но по опыту я знаю: при прикосновении он сродни наждачному полотну.

Через мгновение контуры на винтовках оживают. Они жужжат и потрескивают от переполняющей их энергии. По струящимся светом контурам сержант последний раз оценивает готовность.

– За мной, – звучит его команда.

Пять человек начинают свой подъем. Я держусь позади на одной линии с лайтерами, которые, цепляясь за четырехметровые муфты, тихонько шелестят, скользя вверх по песку. Посматриваю по сторонам и вперед. Из одиннадцати стоящих на гребне осталось только трое. Других не видно. «Может, они испугались, увидев вооруженных солдат», – думаю я. И внутренне сам понимаю: наивное заблуждение.

Мы идем, не спеша оглядываясь и прислушиваясь. Подъем занимает в десять раз больше предшествующего спуска. Трое деревенских не двигаются. Мы подходим достаточно близко, чтобы их рассмотреть. Пожилой гайнахтянин высокий, как и все они, но не сухой. В нем влаги больше обычного, видно, сказывается его положение, о чем свидетельствуют украшения, кольца и поблескивающая благородным переливом одинокая серьга. Его защитный шахтёрский комбинезон совсем новый, неношеный и сидит чересчур удачно, руки даже с такого расстояния выглядят ухоженными. Седые волосы болтаются сквозь прорези в шахтерской каске. Все выдает в нем старейшину.

За крепким седым стариком в нескольких шагах правее молодой парень. По виду типичный гайна, высокий и тощий. На нем тоже шахтерским костюм, поверх костюма накинут клетчатый киш - традиционная церемониальная накидка мужчины. Ещё чуть правее - девушка, как и двое других, она одета в спецовку, ее голова прикрыта импровизированным тюрбаном, прикрывающим лицо, лишь одинокий темный локон, болтающийся на ветру, да немного плавные изгибы спецовки говорят, что это женщина.

На мгновение я задумываюсь: «Женщина переговорщик?» У народа песка и пустыни строгое блюдение традиций: женщине в их суровом мире отведена второстепенная роль. Потому столь удивительно видеть такую картину. Девушка интригует, но не настолько, чтоб я забыл, зачем мы здесь. Вся троица стоит прямо и гордо, но с такого расстояния движения их тел выдают их с головой: они нервничают.

– Пашчим Сахиб, – приветствует нас седой согласно старинному обычаю.

Это древнее традиционное приветствие - хороший знак. Одновременно с этим он легко кланяется солнцу за нашими спинами и снова выпрямляется. Гвардейцы разбившейся широкой цепью стоят неподвижно, не выпуская ни на миг пустынников из виду. Я равняюсь в шеренгу с солдатами:

– Пурв Сахиб.

Седой выжидающе смотрит на меня. Я поворачиваюсь лицом к заходящему солнцу, спиной к деревенским, и слегка кланяюсь их божеству. Странное у них божество – солнце. То солнце, способное изжарить днем незащищенного человека за неполный час. Которое никого не жалеет и никогда не откликается на мольбы. Единственное, в чем силен их бог, так это в постоянстве. Хотя, если быть точным, они молятся не всякому солнцу, только рассветному и закатному. Оттого и их странное приветствие. На самом деле в нем нет ничего сложного: пурв с старогайнахтского - это «рассвет, а пахчим – «закат». Сахиб лишь обще уважительное обращение к равному. Главное – запомнить: в зависимости от положения солнца необходимо начинать приветствие либо с одного, либо с другого. И конечно же, поклон светилу. Потом, если традиции соблюдены, гостеприимный хозяин, радушно встречающий гостя, должен сесть и предложить дорогому званцу сесть рядом с ним. Седой шахтер стоит неподвижно, его сложно назвать радушным хозяином, но и мы не желанные гости.

– Сахиб, сын юга, что за дикие ветра привели вас в наш сарай, ай? – он разводит руками, как бы показывая, что все здесь принадлежит ему и его народу. – Ты далеко от дома, Сахиб, скажи мне, дружеские помыслы владеют тобой у моего бархана. А если ты, друг ай, скажи, зачем друг приходит в мой сарай без приглашения?

– Я не враг, – начинаю было свою речь, но седой шахтер тут же меня перебивает.

– Ах-ах! – театрально восклицает он. – Друзья не ходят к друзьям закованными в диру, да еще и с оружием. Ты говоришь, ты не враг, так кто же ты, Сахиб? Зачем нарушаешь покой благоверных людей? – Он тараторит и дальше, задавая уйму вопросов и не давая мне вставить ни единого слова в ответ. Интересно, что он точно знает, кто мы и зачем мы пришли. Его северная манера вести пространные разговоры не что иное, как способ оттянуть неизбежное. Сержант подходит ко мне в упор, озирается за спину и говорит тихо, но жестко: «Он тянет время, задерживает нас».

– Ай Сахиб, сын юга пред взором Пахчим Сахиб, я говорю тебе… – шахтер продолжает сотрясать воздух, я слушаю вполуха. – Согласно обычаям моего народа и как того требует приличия предков…

Шлем я снимаю, чтобы мой голос звонче доносился до тех, кого не видно за склоном песчаного бархана, но кто точно там есть.

- Я инспектор ИФС», – перебиваю я его, некоторое время он еще бухтит, но скоро замолкает. Не давая ему мгновения продолжаю: - Согласно параграфу четыре статьи двадцать один о налогообложении, мной осуществлён выход в деревню под номером, – быстро сверяюсь с голографом, сам не зная зачем, ведь мне известен номер, – сорок четыре. Данный выход осуществлён с целью проведения фискального учёта и распределения излишков потребления.

- Излишки?! – вспыхивает шахтер помоложе. В его интонации нет ни малейшего намека на северный акцент, хотя он коренной северянин, это видно по оттенку его кожи, форме носа и северному разрезу глаз. - Мы знаем, кто вы, и знаем, зачем вы здесь, – продолжает молодой.

Седой тут же хватает его за руку и трясет, но молодой не обращает на него внимания.

– У нас для вас ничего нет, нет никаких излишков, – последнее слово он растягивает и произносит, как будто сплевывает.

– Позвольте мне самому в этом убедиться.

– Я уже сказал вам: у нас нет лишней воды. Нам еле на себя хватает. Дети недопивают суточный минимум.

– Я инспектор ИФС и обязан убедиться в этом сам, – настойчивей повторяю свой текст.

– Что вам надо от нас? Что вы хотите? Убить всех нас? – куда более эмоционально кричит юноша. Седой, не выдержав, отталкивает его рукой, возможно что-то ему говорит, с такого расстояния мне не расслышать.

Потом снова поворачивается к нам:

- Сахиб, прости мальчика, он юн и горяч, как полуденный демон. Но его устами излагается наша истина. Клянусь предками, в моем сарае нет лишней жидкости, – в его голосе звучит так редко смешиваемые мольба и сталь. – Клянусь всеми огнями в ночном небосводе, ни одной лишней капли нет.

Он продолжает неистово заверять в своей честности. Ох уж эти клятвы северян, я пробыл здесь достаточно долго, чтобы немного погрузиться в их культуру. Если что и успел понять, так это то, что клясться для них всеми святыми, богами и честью все равно что прилюдно пускать ветра. Неприятно, но последствий никаких. Уже не счесть, сколько раз северные “переселенцы”, пытаясь провезти контрабанду, убеждали таможенников из форпоста в своей кристальной честности. Они клялись, плакали, угрожали, подкупали. А через несколько мгновений, уличенные в обмане, их лица менялись. Весело галдя с таможенниками, они искренне сожалели, что не удалось провести последних и вывезти, например, фамильный клинок кама. Конечно, между водой и стилетом пропасть. Но опыт подсказывает всегда делить их увещевания на три.

– Если у вас нет лишнего, – решил я заменить «излишков», – тогда и нечего взыскивать. Вы же знаете, согласно статье пятьдесят четыре пункт один, нельзя взыскать неотзываемый объем....

– Плевать на ваши законы! – достаточно жестко перебил молодой. По легкому бряцанию доспехов стало понятно: гвардейцы напряглись. Но и седому не понравились ни тон, ни фраза, он снова зашипел на молодого, явно давая понять, что тому пора уходить. Девушка, стоявшая до этого неподвижно, увидев что-то в позах гвардейцев, развернулась вполоборота и застыла, зримо готовая к быстрому побегу. Учитывая обстоятельства, это, возможно, не самая плохая стратегия. В общем-то, мне известно, чем закончится разговор. За последние два с половиной года я побывал более чем в сорока подобных деревнях. Но год назад с изменением объемов налога ситуация из плачевной превратилась в катастрофическую. Из дюжины последних выходов лишь в пяти случаях удалось обойтись без кровопролития. В пяти! Что было в остальных, думаю, объяснять необходимости нет.

– Сахиб, ай Сахиб, не злись, не злись, – старик примирительно выходит вперед, явно прикрывая собой молодого. – Он уйдет. Глупый. Глупый и горячий. Он лишь хотел сказать, что слова, записанные на табличках, сложны для нас. Потому нам, простым шанха, - мне неизвестно, что значит это слово, возможно, «шахтер», – так сложно порой понять прелесть той великой мудрости, что выбита в мраморе в великой Герхаре. Может, ты, ученый муж, дашь нам понимание тех великих истин? Все ли равны перед великим имперским словом?

– Да, таковы законы Империи.

– Тогда скажи мне, ай Сахиб, скажи, сколько ладоней жизни ты собираешь там, на юге, а сколько здесь, в Гайнахте? Равно ли это количество, мудрый не по годам Сахиб?

С увеличением объемов сбора воды, в южных регионах расплодилось невероятное количество демагогий, споров и кривотолков о необходимости такого шага. «И что в этом такого? Значит, такова необходимость, норма есть у всех и всех она касается», – именно так думает любой южанин, прибывший сюда. Но я не любой, мне доподлинно известно: за обезличенными писаными законами скрывается бесчеловечная жестокость, прагматичная алчность высшего порядка. Но это не место и не время для таких размышлений, потому я не даю втянуть себя в бесполезный спор.

– Мы не можем уйти, и вы сами это знаете. Единственный выход, который устроит нас всех, - дать мне делать свое дело. Вы говорите, что вам нечего скрывать; если это так, дайте мне войти в деревню. И к тому времени, как зайдет солнце, мы уйдем.

– Как вы ушли в прошлом году? – опять встревает молодой.

– В прошлом году меня здесь не было, – второпях выкрикиваю я, тут же понимая, что так или иначе я уже втянут в этот спор. Для них я - это не я. Здесь я не представляю себя как человека. Когда эти бедные люди смотрят на меня, они видят уж точно не меня. Перед их взорами само олицетворение имперской фискальной машины. Сытое, откормленное, отпоенное, оно пришло забрать то, что принадлежит им, только потому, что так написано в каких-то текстах, которые, они, жители деревни, никогда не видели. И заберет, потому что оно, это олицетворение, сильное, злое и вооруженное. Теперь, не желая быть родственным с тем злом, с которым этим людям пришлось столкнуться, я оправдываюсь за то, чего не совершал. Не в этой деревне, по крайней мере.

– Да, был другой. Но такой же. Тоже обливался потом. Тоже сыпал законами, а потом просто забрал то, что наше. Наше! – голос молодчика стал повышаться. – Вам показать последствия? Могилы детей, в которых и нет почти самих детей, потому что нам пришлось их выжимать, чтоб напоить других детей. Показать?

– Нет, – тихо шепчу я скорее для себя, чем для них. – Я соболезную вашей утрате. Но вы должны понять: мы отсюда не уйдем, пока я не проведу инспекцию.

– Ай Сахиб, почему так, почему законы Империи так несправедливы к людям лыыр? Чем мой народ наказан этим неподъемным ярмом? Иль не мы ли богобоязненные шанха, иль не носим ли мы даров на рассвете и закате? Иль не наша молодая кровь работает на благо Империи во всех ее закутках?

Мне нечего ответить на это: все слова сказаны; и, как бы я ни симпатизировал этим людям, мне придётся сделать то, что должно. На некоторое время в воздухе повисает напряженная тишина.

– А если мы вас не пустим, – первый раз подала голос шахтерка, – что тогда?

Ее слова никак не разряжают атмосферу, напротив, гвардейцы за моей спиной сделали еще несколько шагов вперед. Краем глаза вдалеке слева я вижу рядового, который непроизвольно переводит предохранитель в боевое положение. Вот и началось, оставшиеся крохи дипломатии скатились в тартарары. Но я все же пытаюсь:

– Мне в любом случае придется войти и провести инспекцию. И для нас, и для вас будет лучше, если все будет сделано спокойно, без насилия.

– Тогда не придется копать еще могилок, – бравурно вставил свою реплику сержант. Вот болван, что он несет! На мгновение мне показалось, что даже с такого расстояния я услышал, как напряглись мышцы шахтеров. Как от злости заходили челюсти, заскрипели зубы. Молодой что-то забубнил старшему на ухо, его поза из горделивой стала агрессивной, угрожающей. В это раз седой схватил его, труханул, но отпускать не стал. Прошептав несколько слов молодому и бросив лишь один взгляд на девушку, он сделал несколько шагов в нашу сторону, свободную руку он расставил в приветственном жесте гостеприимного хозяина:

– Ох молодой мудрец, как и я, вы не хотите стоять. Как и я, вы хотите сидеть и жевать красный лист.

Я кивнул.

– Ай-йя, я буду молиться Пахчим за то, чтобы он послал такого юного мудреца к моим барханам. Не врут ли мои старые уши, не играет ли со моим разумом ифриты лыыра, но вы, ай Сахиб, сказали «мне», не «нам», а именно «мне».

Молодец дед, совсем не глуп. Он продолжил:

– Позвольте мне, старому шанха, надеяться. Так вы сказали: «Мне придется войти в деревню?»

– Все верно. Я так сказал.

– Что?! - До сержанта вдруг дошло, он посмотрел на меня и даже сквозь забрало я увидел, как у него выпучены глаза. Бедный идиот хочет мне на что-то намекнуть. Но, не увидев во мне отклика, он решил самостоятельно прийти на помощь.

– Хрен в песке полоскался. В эту деревню мы войдем вместе, хотите вы этого или нет, так будет, и ни хрена вы нас не остановите. Так что давайте заканчивать этот треп и.....

– Сержант! – кричу я что есть мочи. – Закрыть рот! И слушать мою команду, – за все время нашего знакомства я первый раз отдаю ему прямой приказ, да еще и в таком тоне, при его людях. При гайнах!

– Всем оставаться на своих местах, без крайней необходимости или моего приказа не двигаться, никаких действий не предпринимать. Это понятно?

Он молчит. Все гвардейцы молчат.

Я снова повышают голос:

– Это понятно, сержант?

– Так точно, инспектор, – шипит он. Сколько злобы, ненависти и обиды в этом «так точно», уж я-то знаю. Сколько раз я был на его месте. Но я это пережил, и он переживет. А если повезет, то и все остальные переживут этот день.

– И еще, сержант, – намного более спокойней говорю я, – более не встревайте в разговор.

На лице седого шахтера отобразилось что-то похожее на надежду. Наверняка у них и вправду нет воды, думается мне, а может, старый пройдоха надеется, что одного меня будет проще уговорить или запугать. Неважно, главное, что он тут же отпустил молодчика и сделал пару шагов мне навстречу:

– Ай Сахиб, ай великий, иди за мной, проведу в мой сдум. Сядем, сжуем травы. Ай-яй, какой замечательный Пахчим. Лучшей травы, самой сочной и красной, от нее губы словно кровь. И вашим сильным, как песчаный жах, воинам я вынесу красной травы сюда. Здесь они ждут нас? – осведомился он еще раз.

– Да, – говорю я, подтверждая согласие кивком. Приятно иногда вот так вот ошибаться, возможно, сегодня всем неожиданно удастся вернуться живыми в свой лагерь. Еще до того, как эта мысль сформировалась, я слышу крик одного из рядовых. Того, что слева, в сотне шагов от меня. Он почти на изгибе дюны, машет взведенной винтовкой и кричит:

– Эй ты. Эй, а ну стоять. Стоять! Сержант, они вооружены! – он пригибается к винтовке, явно целясь куда-то за ребро песка. Оставшиеся гвардейцы тут же следует его примеру. Сержант и рядовой справа от меня целятся в троих шахтеров перед нами.

– Нет, нет, не опасны. Не будут стрелять, они не воины, просто шахтеры, – кричит седой, на мгновение из его говора пропадает весь северный колорит. Он разводит руки еще сильнее, поднимая их ладонями вверх, показывая свои мирные намерения. Они шахтеры, не бойцы. Но гвардейцы уже не слышат его.

– Стоять на месте, – кричит сержант. Очевидно, его не очень убедили заверения шахтера. Он жестикулирует, и двое справа начинают огибать бархан с своей стороны. Сержант тоже делает несколько шагов.

– Мы же договорились, – причитает пожилой, потом он кричит что-то еще. За шумом команд сержанта и своим собственным голосом уже даже я не слышу его слов.

– Сержант, отведите людей назад. Назад, сержант.

Но он тоже не слышит или не хочет слышать. Упрямо шаг за шагом он приближается к тройке шахтеров-переговорщиков.

– Стоять на месте. Пусть ваши люди бросят оружие. Бросить оружие немедленно! – последняя команда срывается в крик, словно особая форма некой боевой мантры. Эту мантру, состоящую из окриков, ругани и команд, раз за разом повторяют все солдаты. Она создает жуткую какофонию звуков и информации. Теперь бесполезно что-либо говорить, и я кричу. Мой голос тонет в десятке голосов вокруг, солдаты угрожают, шахтеры оправдываются, но никто ничего не слышит. Все четверо гвардейцев как заведенные: даже появись пред ними святейший человек, вряд ли бы тот смог их уверить в своей безобидности.

Гвардейцы кричат во все горло: «Бросить оружие. Немедленно. Лечь. Бросить. Молчать. Быстро». Все это перемешивается с матом. С другой стороны, им вторят еще менее складные надрывные крики шахтеров: «Уходите. Вон. Не ждут вас. Нет воды. Не опасны». Я со всех ног бегу к сержанту, тот уже в каких-то десяти шагах от тройки шахтеров.

– Не стрелять. Не стрелять. – Мой вой тонет в мешанине криков. Я машу руками, но гвардейцы неотрывно смотрят на шахтеров, переводя прицел винтовок с одного на другого.

– Мы ничего не сделали… Прекратить… в нас целятся.

– Руки вверх, чтоб я их видел. Быстро.

– Мы ни в чем не виноваты.

– Блядь. Руки вверх. Лицом вниз.

– Мы договорились, Сахиб. Зачем так?

– Рот закрыл.

– Стоять на месте.

– Хватит в нас целиться, – женский крик

– Брось это. Стой на месте.

– Брось, я сказал, живо.

– Лечь рожей в песок. Быстро.

Когда я догоняю сержанта, тот уже впритык к шахтерам. Он на взводе, и я не рискую отдернуть его за плечо. «Сержант, опустите оружие. Это приказ!» Шахтеры так близко, что я могу разглядеть их скрюченные лица с застывшей смесью страха и злобы. Тот, что старше, молча стоит, подняв правую руку. Левой он крепко держит молодого. Девушка стоит чуть поодаль, из всех людей в поле зрения она единственная, кто понимает серьезность ситуации, и, хотя она еще не сбежала, отчетливо видно, что ее тело похоже на взведенную пружину, готовую к немедленному рывку. И девушка, и седой молчат. Лишь молодой, который, как теперь стало понятно с расстояния в несколько шагов, родственник седого, все никак не закроет рот:

– Зачем вы пришли? Убить всех нас?

– Рот, блядь, закрыл, уебок. Руки вверх, лицом в песок.

Справа к нам приблизился еще один солдат. Молодой шахтер глуп. В мгновение в моей голове, той ее аналитической части, что еще работает над оценкой ситуации, возникает вопрос, который уже ничего не решит: почему седой, очевидно голова деревни, взял молодого на переговоры? Хотел показать пример или продемонстрировать преемственность власти от отца к сыну? Какая глупейшая ошибка. Правая рука молодого спрятана за спину, на все окрики солдат он не спешит ее поднимать, я все еще уговариваю сержанта, но не выпуская молодого глупца из вида.

Слева доносится еще один истошный крик. Сержант и я машинально поворачиваем головы. Солдат, что слева, все еще целится в край холма и что-то громко кричит. Отсюда я вижу, что там, за изломом бархана, стоит еще группа людей. Их видно лишь частично. Быстро моргая, как учили в Академии, считаю их по головам. Там оставшиеся восемь, полагаю, девятый где-то рядом.

Увидев, что сержант, стоящий в четырех шагах, отвернулся, молодой шахтер, пригнувшись, рывком проскочил под поднятыми руками седого. Тот попытался было его остановить, но молодость и глупость выиграли у зрелости и опыта, седой, увлекаемый инерцией, пошатнулся и сделал несколько шагов. Молодой в один резкий рывок сократил дистанцию до сержанта на расстояние вытянутой руки. Теперь я отчетливо вижу в руке у него за спиной увесистый шахтерский ключ. Игломет непонятным образом уже сжат моей ладонью и нацелен на неугомонного молодчика. И вдруг снова шелест. Шелест и кипение искр.

Справа от меня вспыхивает новая звезда. Ее сверхперегретый луч уходит в сторону и проходит рядом с группой гайнахтян. Его яркость такова, что он оставляет тонкую линию ожога на сетчатке. Я моргаю и падаю на песок. Все еще ослепший, надевают свой пласт-бацинет. В нескольких шагах передо мной на коленях стоит молодой шахтер. Теперь он держит за руку старика, который лежит рядом. От груди седого исходит дым термоожога.

Девушка на бегу что-то кричит, но уже не нам, а группе людей, стоящих слева. С обеих сторон от меня снова вспыхивают лучи. В шлеме они не так слепят.

Оглядываюсь, машинально накручивая игломет для прицельного дальнего выстрела. Пружина упирается. Каждые несколько секунд вспыхивают разряды и энергокатушки отдают заряд обратно в воздух. Сержант сосредоточено посылает лучи энергии один за одним в сторону группы людей слева. Пока я осматривался, молодой шахтер отполз за излом бархана. Теперь я никого не вижу. Только тело старика, лежащее в пяти шагах от меня с дымящейся черной дырой в боку.

Сержант и его люди усердно разряжают катушки. Я даже не уверен, что и они кого-то видят. Сердце предательски стучит, отдавая ударами во внутреннее ухо, но скоро академская выучка берет вверх, пульс приходит в норму. Непроизвольно всматриваюсь в те немногие детали, что открыты с моего положения.

По моим ощущениям, проходит три минуты сорок секунд. С каждой последующей вспышкой лучи становятся менее яркими. Кажется, мои глаза привыкли, но это заблуждение. Обернувшись, вижу: солнце на полдиска зашло за горизонт.

Рукой я дотягиваюсь до пятки распластавшегося спереди сержанта. От неожиданного прикосновения он дергается, но моментально приходит в себя. Молча он смотрит на меня и полудиск за моей спиной. «Прекратить огонь», – несколько раз раздается его команда.

Вспышки прекращаются так же резко, как и начались. Сержант аккуратно встает на четвереньки. Потом на колено и приподнимает голову. Он встает все выше и выше, рассматривая то, что происходит с другой стороны бархана. Я снова вижу, как за горизонтом моего поля зрения вспыхивает звезда, уже не такая яркая и стремительная. Рефлекторно хватаюсь за муфту сержантского лайтера и дергаю что есть сил. Из-за положения рывок и амплитуда получаются слабыми. Но этого хватает, чтобы сержант мгновенно потерял равновесие и завалился на бок. Через удар сердца над нашими головами проносится долгий расфокусированный луч чистой энергии.

– Они тоже вооружены винтовками? – то ли зло, то ли недоуменно шепчет сержант.

– Нет, это шахтерский инструмент. Только без фокусировочных линз.

– И насколько он бьет?

– Полагаю, не более двухсот шагов, но ручаться не берусь, – я даже сам не знаю, откуда у меня эта информация, просто она всплыла в подходящий момент, – Лайтера у них нет. Муфта метров на сто от акселератора. Громоздкая штука, сложно двигать. Так что они мобильны.

– Все назад, – недолго думая отдает команду сержант. Не вставая, мы отползаем назад, словно пустынные гады.

Ползем мы недолго. Отдалившись от края меньше чем на пятьдесят шагов, мы переворачиваемся, и в несколько мгновений у каждого из нас пара набедренных катков устанавливаются под броню, скользкие и легкие, даже от постоянного трения о песок они не дают статики.

Вниз, влекомые собственным весом, мы соскальзываем со скоростью, от которой в изгибах шлема свистит ветер. С каждой секундой и с каждым метром окружающая нас серость заката перерастает в темень. Сержант спускается первым. Он встает спокойно, лишь на мгновение оглядев песчаный холм за своей спиной. Он явно не опасается преследования, но все же отдает команду зарядить стабберы.

У регулярных войск они существенно менее элегантные, чем у ИФС, но в тоже время более мощные, хотя в данном случае это не имеет никакого значения. Игла, выпущенная как и с моего ручного игломета, так и с единого стаббера, при попадании в грудь убьет любого человека, прикрытого шахтерским комбинезоном. На зарядку стабберов и упаковку лайтеров уходит почти полторы минуты. Все это время я оглядываюсь наверх. За нами никто не следует.

Быстрыми перебежками мы продолжаем движение на стыке барханов. Тут, внизу в гасси, тени песчаных холмов повергают нас в царство тьмы, надежно скрывают от любого наблюдателя. Отбежав достаточно далеко, мы даем себе передышку. Солдаты снова надевают защитные кожухи, проверяют лайтеры. Команды, отдаваемые сержантом, короткие и рубленые. Хотя прошло уже более десяти минут, в моих венах все еще течет адреналин. Он и мандраж спасают от десятка вопросов. И вот первый: «Какого хрена произошло, все могло обойтись без гражданских жертв, почему все скатилось в полную жопу?» Но все вопросы потом.

Солдаты собраны. И сержант выжидающе ждет моей команды. Я приберегу эти вопросы: их время еще не пришло.

– Идем к СамЦису. Барханы обходим по низу, на свет не выходим, – мой голос тоже изменился, возможно, всему виной эхо в пласт-бацинете, а возможно, усталость.

Мы идем в полной тишине. В голову опять лезут воспоминания за последний год, особенно восьмидневной давности, я отгоняю их более насущными проблемами. Все молчат, у каждого из нас свои мысли. Но есть и общая для всех: «Что же будет дальше?» Деревенские вооружены, что необычно, вообще, если разобраться, странных и необычных деталей было предостаточно, но и закономерностей хватало. Фискальный кодекс дает четкие инструкции на этот счет. Я не думаю, конечно, что мои спутники хорошо ориентируются в законодательстве. Но своим звериным чутьем они понимают: это еще не конец. И потому даже в темноте сквозь опущенные забрала я чую на себе их взгляды: «Ну, что теперь, инспектор? Ты трепался много и даже команды давал, а как бой, ты лег и не шелохнулся. За нашими спинами отлежался. Теперь-то ты решай. Деревенские криво-косо, а все-таки при оружии, и больше их намного. Можем уйти и не рисковать своими шкурами, нам-то что, но тебе головы тогда не сносить, ты будешь оправдываться, и молить, и клянчить, но ждет тебя в таком случае только одно – трибунал чести. Можем остаться, но тогда только бой, а там как повезет. Что выберешь, инспектор?»

В ночной тени высоких барханов даже звездное небо не помогает. Мы идем практически на ощупь. В десяти шагах справа доносятся глухой удар и ругань. В темноте, не разглядев, гвардеец споткнулся о нашу цистерну. Мы все собираемся рядом с головной машиной. Я снимаю свой шлем. Солдаты следуют моему примеру. Мы стоим, опершись спинами на еще горячие стены СамЦиса. Древний инстинкт – нам, людям, с пещерных времен кажется безопаснее, когда за спиной что-то твердое и непреодолимое. Вокруг так тихо, что я слышу, как пять человеческих ртов вдыхают и выдыхают воздух.

– Разбейтесь по двое, – неожиданно говорю я. – В караул по два часа. Восход, – сверяюсь с записями в голографе, – в 05:42. Выходим за час до солнца.

Снова молчим.

– Инспектор, – неожиданно ко мне обратился один из рядовых, – может, лучше уйти сейчас? Так будет безопасней, до утра мало ли что...

– Спокойно, – с легким презрением перебивает его сержант, после чего делает глоток из трубки и надевает свой шлем назад. Его голос звучит мрачно и уверенно. – Никуда мы не уходим, так, инспектор?

– Утром с первыми лучами войдем в деревню, – говорю я. Солдаты стоят молча, снова слышно лишь дыхание, немного подумав, я добавляю: – С востока.

Сержант, кажется, кивает, хотя темень и я не уверен. Мы оба понимаем: ночью пустынники не придут, наверняка будут наблюдать за нами, но не придут.

Тоже надеваю свой шлем. У третьей цистерны с правого бока, под ребром жесткости, висит инструментарий. Я нашариваю рукой в темноте металлическую рукоять, судя по форме, это клещи, мне подходит. Ложась на песок, проползаю между сцепкой и передним катком цистерны. Клиренс такой низкий, что цепляюсь бацинетом и бьюсь о него головой. Песок все еще горячий; работая клещами, рою себе спальник. На глубине в три ладони песок всегда одной температуры. Дотуда мне не докопать. Разгребши достаточно, чтобы можно было удобно лечь, я пристраиваюсь на ночлег. Здесь песок теплый, но температура песка - явление обманчивое: через пару часов он отдаст все тепло воздуху и начнет его сосать со всего, что хоть чуточку теплее. Невероятно жаркий воздух днем менее чем через час превратится в холодный сухой ветер ночью. Настраиваю свой рециркулятор в автоматический режим.

Передо мной, прямо под сцепкой третьей и четвертой цистерн, лег рядовой. Вместо подушки он уперся на снятый лайтер, еще мгновение, и он перестал подавать признаки сознания. С другой стороны, снова и снова проходит пара бронеботинок. Я узнаю сержанта по манере переставлять ноги. Он отдает последние «отбойные» команды. Когда его ноги равняются с моим «спальным местом», он замедляет шаг, почти останавливается, молчит, явно ожидая от меня инициативы.

– Скольких деревенских мы убили, сержант? – спрашиваю я и сам удивляюсь этому "мы". Его ноги еще разок по-строевому притоптывают и останавливаются окончательно.

– Пока подтверждено только одно устранение, – выдал он типичный гвардейский жаргон, – но, кажется, главного, ещё ребята сказали, что срезали двоих, но это неточно. Знаешь, – он без экивоков переходит на «ты», – я ведь здесь, на северах, уже почти полтора года. На моей памяти все это заискивание ни к чему хорошему не приводило. Под слоем экзотики эти люди просто невоспитанные дикари. Барышники и лгуны – вот и вся их начинка. Ты с ними сегодня по-хорошему, а они за оружие, и так всегда. – Сержант на мгновенье замолчал. – Нет, с оружием - это вообще редкость. Но ты понял, к чему я. Вот мы еще не пришли, а я уже знал, чем все закончится. Каждый раз такая канитель. Вообще, в гвардии я и того дольше, уж десяток как отбарабанил, но сюда из Герхары перевелся с полгода как. Так вот, в первом же наряде чёртовы гайхи попытались меня прирезать. В первом же, представляешь! Еле цел остался, на песчинку ближе - и стилет был бы у меня в брюхе. Второй патруль, и то же самое. Ну тут я уж смекнул: лучше стрелять первым, целее будешь. Вот и сегодня я все сразу скумекал. Старпер, конечно, не хотел крови, но кто стариков-то слушает. У гайхов только вранье про уважение к старшим, а так хуже, чем у нас на юге, как к собакам к ним относятся. Молодые - что пацан, что деваха эта северная - вот эти точно получили что хотели. Жалко, конечно, что щенок этот тявкающий сбежал. Да только отребье с оружием, пусть то даже шахтерская приблуда, цели всяк поважней.

Он задумался.

– Ничего, – скорее сам для себя произнес сержант и снова повторил: – Ничего, и их время настанет. – После этого он замолчал, давая мне время обдумать услышанное. История сержанта для меня откровением не стала. Каждый второй гвардеец, сталкивающийся с гайнахтянами, приблизительно того же мнения. Каждый первый думал и того хуже. И все же сержант ясно дал мне понять, что у него есть своя устоявшаяся позиция насчет переговоров с песчаниками. И хотя сейчас это уже не имело такого значения, меня огорчило, что за то непродолжительное знакомство я не смог распознать его мировоззрение раньше. В оправдание можно было сказать, что сержант особо не спешил открывать мне свою душу.

Сегодня, когда он снял с пласт-бацинета защитные кожухи, я заметил у него на лбу три «капли». Не самое видное место для хвастовства. А хвастать есть чем. Размером с ноготь, две из них поблескивали в отражении солнца золотыми лучами – символом успеха Империи в кампании. Первая “капля” такая же эбонитово-черная, как и улавливающий элемент, ее и видно лишь благодаря серебряной огранке и золотому лучу. За что вручалась, не знаю, как и с третьей, та красная, чуть ярче крови, тоже поделена лучом на две равные половины. А вот вторая, что посередине, мне известна. Голубая, с белой тонкой полоской по диагонали, без луча. Эланский пограничный конфликт. Еще в Академии на открытом занятии к нам приходил один из тех, кто пережил знаменитые две эланские ночи. На груди у него красовалась точно такая же новенькая «капля». Если хотя бы половина из того, что он рассказывал, - правда, это были очень непростые две ночи.

Еще там, при подъеме к деревенским, увидев его знаки отличия, я понял, что ошибся в выводах. Сержант оказался не так прост, каким казался. А услышав сейчас его рассуждения, я отчетливо понял, что его, на первый взгляд, неуместные реплики и агрессивные действия продиктованы отнюдь не скудностью ума, за ними вполне прагматичная логика человека, заботящегося о своей жизни и жизни своих солдат. Вот только вооруженные гайхи не вписывалось в его планы. Он пришел в эту деревню не за соблюдением имперских квот. Его цель - уничтожить все, что хоть отдаленно напоминало неповиновение или сопротивление.

– Почему восток? – неожиданно интересуется он. За своими мыслями я не сразу понимаю, о чем он. – Если они ночью не нападают - это не значит, что не следят. Так какая разница откуда заходить?

– Весь этот эрг, барханное море, на самом деле одна большая дюна, образовавшаяся от северо-восточных сезонных шлифовых ветров.

– Хм, интересно, – безучастно бормочет сержант.

– Получается, мы на западе, деревня сорок четыре от нас на востоке, все барханы между нами обрывом смотрят на нас, пологим склоном - на них.

– Ага, – так же спокойно соглашается он.

– Там, наверху, за деревней, я видел огромный бархан, повернутый осыпающимся серпом в сторону поселения. Дюну, специально укреплённую кустарником. И если зайти в деревню с востока, то все будет в точности наоборот: мы будем на пологом восточном склоне, а они - на обрыве западного. А солнце встает у нас на востоке.

– Угу, – уже заинтересованно слушает он.

– С первыми лучами солнца мы поднимемся на высшую точку бархана. Солнце греет наши лайтеры, деревня в тени. Даже если ты прав и они за нами следят, к тому моменту, когда они поймут нашу задумку, мы уже их обойдем. Поднять огромный акселератор на крутой бархан на опережение у них не выйдет. В тени, да еще и с такого расстояния он в лучшем случае будет бесполезен, если повезет, то и уязвим. Весь световой день у нас будет господствующая позиция.

– Хорошо, – удовлетворенно соглашается Сержант.

– Да, – подтверждаю я, – этого должно хватить, чтобы принудить их сдаться.

– Сдаться? – недоуменно переспрашивает он. – Инспектор, эти гайхи, там, в деревне, они ведь не граждане больше. Имперские законы милосердия на них больше не распространяются. Теперь они преступники.

– Но не все ведь? Там наверняка женщины и дети? – я с ужасом слышу, как мой собственный голос теряет твердость и утверждение превращается в вопрос.

– Все, кто окажут сопротивление, инспектор. Пускай оно будет даже в формальном неповиновении.

Мне есть много что сказать этому человеку, но вместо этого я молчу.

– Завтра мы будем готовы и уничтожим ублюдков.

Мы оба понимаем: этот разговор окончен, и он отходит, продолжая свой ночной караул, но, перед тем как уйти, снова останавливается:

– Спасибо, – четко и рублено, как и он сам. Ответа он не ждет.

– Да, – единственное, что я могу ему ответить, но он уже далеко, не слышит.

От усталости длинного дня глаза закрываются сами собой. «Посмотрим, что будет завтра», - думаю я, отгоняя призрачную надежду на какое-либо мирное решение. С этими мыслями сознание проваливается в сон.

глава вторая

Я не знаю почему, но мне снится Академия конца второго курса.

Первые два курса - сплошное мучение, не надо быть гением, чтобы понять: они призваны отсеять неугодных. Цель благая – Имперской Фискальной Службе не нужны слабаки и кретины. Слабовольным и мягкотелым здесь тоже не рады. Мне тяжело дались эти два курса, другим еще тяжелее.

Из более чем сотни поступивших нас осталась чертова дюжина. Я первый по успеваемости, ибо знаю цену проигрыша – вкус детдомовской еды. Той самой, которую еще необходимо заслужить. Я больше не хочу голодать, однако мной движет не только желание выжить, еще я хочу жить. Жить как человек, не побираясь, словно последний бедняк, как то делали мои родители. Во мне есть амбиции и достаточно честолюбия стать человеком с большой буквы. Я давно и упорно иду к своей цели. Преподаватели «живодерни», как мы называем про себя первый этап Академии, мной довольны. До перехода на следующий курс еще неделя. Но я знаю: меня рекомендовали.

После двух лет упорных физических издевательств и зубрежки законодательства я отлично понимаю: настоящая учеба будет дальше. Первые два курса лишь очередной отборочный этап. В отличие от большинства, я остаюсь в Академии на эту неделю. Мне некуда возвращаться, и я провожу это время с пользой. По утрам бегаю, после иду в библиотеку. Дальше все будет по-другому, то, что я на хороших позициях на первых курсах, не будет значить ничего.

Два первых курса не для всех, и дело даже не в отборе. Дело в том, что у детей знатных родителей есть преимущество: им нет необходимости проходить «живодерню». Они поступают сразу на третий курс. Свои вступительные экзамены у них тоже имеются, но проверяют их не в комплексе, а это значит, что, если вы выделилось хоть в одном направлении и у ваших родителей есть средства на первый взнос, вас возьмут. Казалось бы, от этого факта я должен злиться или хотя бы обижаться. Детдом быстро научил меня не обижаться, особенно на весь мир. К факту, что некоторые люди равнее других, я относился с изрядной долей флегматизма.

В ночь перед вступлением на третий курс я спал плохо. Как бы я ни был спокоен и уверен в себе, завтрашний день заставлял меня нервничать. Во сне я снова оказался в внешнем кольце. Только все было не такое, как я помнил из детства. Дома похожи, но не те, и совсем без людей, только мои родители стояли посреди улицы.

Я проснулся в поту, показалось, что даже со стоном. Перед глазами все еще стояли силуэты отца и матери. Попытался сконцентрироваться на сне, на образе близких, однако он улетучивался, как улетучивается полуденная тень. Я не смог увидеть лицо матери и не смог его вспомнить. Лицо отца еще оставалось в памяти, но и оно было какое-то серое и ничего не выражающее, как будто глядело в пустоту. Я попытался сконцентрироваться на его глазах, но сон окончательно растаял.

В двух койках от меня, не просыпаясь, застонал сокурсник. Не только меня в эту ночь мучили дурные сны. На весь сорокаместный барак на эту ночь нас оставалось только двое.

По факту все, кто пришли этим утром на третий курс, как и я, были здесь впервые. Как уже понятно, географически «живодерня» никак не соединялась с основным комплексом Академии. Номинально и «живодерня», и Академия - одно и то же заведение. По факту нет. «Живодерня» – небольшая территория в среднем кольце. На ее территории находится здание администрации, шесть бараков, учебная с двумя аудиториями и двумя лекториями и библиотекой и полукруглый стадион, столовая и хозяйственный двор. Кроме забора, весь этот комплекс до нелепости прост. Все старое, потрепанное и приведенное в функциональное состояние силами самих учащихся. Больше и сказать нечего.

Напротив Академия: ее парадный вход олицетворяет нерушимость имперских истин. Это мраморное здание в высшей точке достигает тридцати трех метров, фасад его держат шесть мраморных колонн, каждая от ступеней до крыши, каждая в ширину может быть охвачена только шестью рослыми мужчинами. Именно этот фасад встречает и знакомит вновь прибывших курсантов с Академией ИФС. Сотрудники и учащиеся, как правило, входят с западной стороны, через Крестовский сад.

Весь внешний вид фасада и простирающийся за ним атриум призваны впечатлить тех, кто проходит по ним. И со своей задачей превосходно справляются. Когда я прохожу между колоннами, то непроизвольно задираю голову. За массивными каменными дверями меня встречает не менее величественный атриум. В самом центре его стоит фонтан. Я впервые в своей жизни вижу фонтан. Как и многие другие, подхожу, прижимаю ладонь к скосу мрамора и нетерпеливо жду, пока вода наполнит мою ладонь. Рядом толпятся десятки студентов, скорее всего, они тоже третьекурсники, так как многие, подобно, мне столпились у фонтана. Только выпив полную ладонь, позволяю себе улыбнуться. «Вот оно, – думаю я, - только начал учиться в Академии, а уже такие привилегии. Большинство жителей нижнего и среднего города не то что внутри никогда не побывают, даже и наружных стен не увидят, а я уже здесь».

От «сладких» мыслей меня отвлекает группа парней, они стоят чуть поодаль, надрывно смеются и кричат: «Мальки», тыкая пальцами в толпу собравшихся у фонтана. Я мигом стираю улыбку с лица и отхожу от остальных фонтанных зевак. Позже я узнал: всех третьекурсников называют мальками в честь неокрепших детей пустынной ящерки. Смотря на группу старшекурсников, отчетливо понимаю: расслабляться рано, еще не время для улыбок. Потом.

Всех третьекурсников просят собраться у фонтана. Молодой парень - не то кадет, не то юный офицер – объясняет, как ориентироваться на территории Академии, и поочередно проводит в каждый коридор, уходящий от атриума. После достаточно утомительной процедуры формального ознакомления с кампусом нас поселили в комнаты. Хотя я только дал себе зарок не удивляться и чрезмерно не радоваться, снова не могу сдержать улыбки, когда узнаю, что мы будем жить в двух спальных комнатах. Так мало людей вокруг меня во время сна не было с раннего детства. Когда я захожу в комнату, то понимаю, что в такой роскошной обстановке я не спал никогда. От моей большой и мягкой кровати до кровати соседа почти пять шагов. У каждого свой шкаф, а также же один письменный стол, за которым друг напротив друга могут сидеть сразу двое. Справа от моей стороны стола большое окно, выходящее на внутренний садик между лучами - корпусами здания. Окно сверху и по сторонам обвито вековым плющом, который надежно защищает от прямых солнечных лучей. Напротив стола - кровать соседа.

Мой сосед учится на пятом курсе. Мудрость Академии ИФС предполагает селить «мальков» с студентами постарше, так сказать, для перенимания опыта и духа службы. Но уже через неделю я понимаю, что от моего соседа ничего не добьюсь. Ему особо нечем делиться, он больше занят тем фактом, что при его успеваемости пятый курс станет для него последним и ИФС направит его в отдел клериков. Чему может научить такой человек? Хотя нет, кое-чему научил: не быть таким, как он!

На обживание нам дали почти неделю. Все это время нас, меня и других мальков таскают на всевозможные тесты, некоторые из них просты: «Пробеги, подтянись, повтори, запомни». Некоторые сложны: «Объясните свою позицию по этому вопросу, а что вы скажете на это». Некоторые непонятны: «Ваша задача максимально емко объяснить мне, как пройти в столовую, у вас тридцать секунд, время пошло».

Перед тестами и после каждого из них нам повторяют, что провалить эти самые испытания мы не можем. Что все мы уже поступили, и, вообще, не о чем переживать. Разумеется, это ложь. Каждый результат записывается, а после оценивается кадровым аппаратом. К моему удивлению, несколько мальков отказались сдавать тесты на физподготовку. Я отчетливо видел, как в их карты записали что-то красными чернилами. Мне пока везет: при оценивании меня кадровики еще не разу не взялись за красный цвет. В качестве одного из последних тестов нам выпадает вольное противоборство. Меня ставят в пару с подтянутым и мускулистым юношей, он не с живодерни, но я уже видел его, он неплохо сдает тесты.

На ринг он выходит спокойно и уверенно. Я спокойно следую за ним, стараясь не отставать, и прохожу в вторую полусферу. Нам выдают дутые тряпичные шлемы. Юноша, напротив, демонстративно откладывает шлем в сторону. Кадровики безучастно смотрят на нас, никак не комментируя происходящее. Я свой даже не поднимаю. Гонг, и мы начинаем сближаться, на устах моего оппонента появляется нехорошая ухмылка, его зубы настолько белоснежны, что это даже отвлекает. Он смотрит на меня как трактирщик на животину перед убоем, мне это не нравится. В венах закипает кровь, распространяя ярость.

В живодерне нас часто заставляли бороться друг против друга, и чаще многих я выходил победителем. Поэтому тогда решил, что покажу этому знатному сучонку, чего стою. Со всей прыти бросаюсь на парня с распростертыми руками так, как будто хочу его обнять, он моментально перестает сокращать дистанцию и вытягивает свои руки вперед. Я почти хватаю его за плечо, когда он резким рывком уходит в сторону. Он высок и сложен так же, как и я. И такой прыти я от него никак не ожидал. Мгновение даже не могу понять, куда именно он отпрыгнул; приложив усилия, чтобы остановиться, поворачиваю голову налево и тут же вижу носок ноги, летящий мне в лицо. Где-то за моим полем зрения разносится странный крик; перед тем как я упаду на ринг, понимаю: это кричал мой оппонент.

Удар пришелся в нижнюю челюсть, и я лежу на ринге лицом вверх. От боли у меня все плывет перед глазами, а на до мной стоит юноша и все так же улыбается, правда, то ли от удара, то ли по иной причине мне его улыбка кажется уже не такой хищной. Я все еще не могу прийти в себя, когда он тянет мне руку. Демонстративно отталкиваю его руку и через звон в голове поднимаюсь на ноги. Юноша смотрит в сторону кадровиков. Они о чем-то переговариваются, но из-за звона в голове я ничего не слышу и не понимаю. Один из кадровиков берет красные чернила и заносит запись в мою карту.

Этот тест для меня закончен, больше интуитивно, чем на слух, понимаю: меня приглашают покинуть ринг. Мой оппонент так же спокойно, как заходил, идет на выход передо мной. Прямо перед выходом он поворачивается и одобрительно кивает, я через звон в голове киваю в ответ. Что ж, у этих знатных сыночков не было живодерни, но не надо думать, будто бы они не готовы, они готовились, по-своему. У них были учителя, средства и возможности. Не стоит их больше недооценивать. Никогда.

На седьмой вечер в зале при крестовом саде для третьекурсников устраивают прием. Я впервые надеваю гимнастическую форму, она сидит на мне так, будто ее сшили на заказ. Новые лакированные сапоги при каждом шаге приятно хрустят.

Если главное здание Академии символизирует величие, то крестовый зал – роскошь. Он выполнен в виде крытой оранжереи. В отличие от мраморного атриума, основным материалом здесь является дерево и змеевидный плющ. Пол выполнен в виде больших деревянных паркетных плит, каждая из них отполирована таким образом, что весь зал отражается в нем. По бокам зала роль колонн выполняют стволы вековых деревьев, частично увитых плющом. Прелесть инженерной мысли заключается в том, что верхняя крыша держится на кронах этих деревьев. Завораживает.

Между десятками стволов стоят студенты старших курсов. Но из-за того, что свет исходит из-под потолка, ряды студентов уходят в темноту. Это зрелище пугает и интригует. Шествие мальков по центру, напротив, демонстративно открыто со всех сторон. Все детали вечера, как и наше шествие, наполнено глубоким смыслом: таким символизмом ИФС одной рукой пытается воспитать в кадетах чувство братства, другой сталкивает нас как непримиримых конкурентов.

На центральном помосте стоит ректор Академии и еще несколько преподавателей. Некоторые из них мне уже знакомы, с другими еще предстоит познакомиться. Ректор произносит торжественную речь. И передает слово куратору нашего курса. Его представляют. Главный инспектор, кавалер имперского ордена первой степени Ирай Цо. Я вытягиваю шею, чтобы получше его разглядеть. Это имя я впервые услышал задолго до поступления в академию. Каждый в этом зале, да что там - в этом городе и далеко за его пределами, слышал его. Ирай Цо – герой Империи, непримиримый борец с беззаконием в пустынной хамаде, строгий, но справедливый, суровый и отважный, нерушимый и милосердный. Его облик меня не разочаровал: он не молод, но седина ему к лицу, на его подтянутом теле форма сидит так же хорошо, как на двадцатилетних. Его голос тверд, а речь кратка, после его речи пять сотен пар рук одновременно, в едином порыве бьют друг друга до боли. Я чувствую гордость оттого, что этот герой - куратор моего курса. Это чувство окрыляет.

Со следующего дня началась учеба. Физподготовке уделялось много внимания и первые два курса. Однако в Академии подход в корне иной. Нас больше не привлекают к работам, для всего есть свой персонал, из нарядов осталось лишь дежурство в кампусах и как наказание полировка половых плит.

День каждого малька начинается с пробежки. Любишь ты бегать или нет, хочешь или нет, - это неважно. Бегают все. Мы бегаем по Крестовому саду вдоль зданий Академии по большой дороге. Так называется наша беговая тропа – Большая дорога. Хотя большая дорога и искривляется вдоль зданий и парка, она все же закольцована, но пробегать ее кругами задачи нет. Никто не любит большую дорогу. Ее длина немногим больше четырех километров, но основная сложность отнюдь не расстояние. С противоположной стороны от корпусов тропа выходит из-за тени деревьев, насаждений и куполов. Там насыпаны, накатаны и навалены три исполинских террикона, каждый из них имитирует свой тип местности, с которым может столкнуться оперативный инспектор ИФС. И хотя больше половины никогда не станут оперативниками, каждый сотрудник узнает, что значит брести по дюнам, карабкаться по валунам и срываться с песчаника.

Большая дорога для каждого разная, все дело в том, что нет закрепленного времени, за которое ты должен ее пройти, но пройти должен до первого занятия. Я люблю бегать, пробежка в кроне деревьев практически не отнимает у меня сил и времени, но бежать по бархану или прыгать, как горный козел с булыжника на булыжник, мне удается с трудом. Я не один такой, никому не удается. Парень, который меня уделал на ринге, выбегает на дорогу одновременно со мной. Остальные к этому времени уже бегут, некоторые давно, некоторые очень давно. С каждым разом мы все раньше обгоняем сокурсников. Почти всегда мы приходим к второму террикону первыми. Его зовут Марк, от других я узнал, что он из знатного и влиятельного дома, его семья по мужской линии уже несколько поколений занимает высокие посты в имперской фискальной канцелярии. Мы не договариваемся выбегать вместе и не говорим во время бега, просто бежим одним темпом. Поначалу мы пытались соревноваться друг с другом, но пальма первенства день ото дня переходила от одного к другому, разрыв же был настолько незначительным, что скорее походил на мимолетную удачу, к тому же иногда рядом с нами бегали кадеты старших курсов, казалось, они почти всегда побеждали нас играючи. Основной причиной являлся первый террикон песка. Спускаясь и поднимаясь по нему, они ставили ноги совсем не так, как мы, все больше делая упор к носку стопы, что если не ускоряло бег, то, судя по всему, крайне экономило силы. Пытаясь повторить за ними, мы выкручивали ноги и пальцы, падали, катались и барахтались, как малые дети. А когда добегали до финиша, Марк часто повторял что-то вроде: «Ничего, скоро уделаем этих засранцев, точно тебе говорю, мы побыстрее будем». На его реплику я лишь улыбался, иногда добавлял: «Точно». Обычно это первый диалог за день вместо «привет» и прочего.

Большинство сокурсников нас догоняли в помывочной. На то, что у нас с Марком занимало полчаса, у других в среднем отнимало час, а у некоторых и полтора. Для меня день только начинался, у них он уже шел давно. Мало кто из мальков любит большую дорогу, но мне она нравилась.

После невероятно сухого душа приготовление к первой паре. Для пар мы надеваем упрощенный вариант формы, таких у нас два комплекта, также есть еще два спортивных комплекта и специальная парадно-выходная гимнастическая форма. Интересно, что, как и в живодерне, последний день недели – банный. Официально он носит название «санитарно-хозяйственный день» или СХД. Не счесть похабных расшифровок, придуманных юными кадетскими головами этой аббревиатуре: «Сдох хороший день», «С утра хреновая днина» и много-много других и куда более грубых примеров, которые и вспоминать не стоит.

В Академии все по-другому: банный день здесь действительно банный. Есть время на помывку и приведение формы в порядок, на подготовку к следующей неделе, да вообще на все. Большим открытием стало то, что раз в неделю у курсантов централизованно забирают все белье и комплект спортивной формы и выдают чистое. Не надо ничего стирать руками. То же самое касается и гимнастической формы, только раз в квартал. И того получается, один день в неделю ты предоставлен сам себе. Старшекурсники в этот день могут воспользоваться увольнительными при условии, что их успеваемость позволяет. У мальков такой возможности нет. Покинуть стены Академии им разрешается только на время сессионных каникул. Предполагается, что малькам надо время, чтоб освоиться. И это время им лучше проводить в alma mater.

В первые же выходные я приступаю к тщательному приведению формы в порядок. Парадно-выходная уже тщательно выглажена и висит в шкафу; интересно, по правилам ношения, только к ней идет фуражка, у повседневной формы головного убора нет, за ненадобностью. А у спортивной есть панама с затыльником, но носить ее необязательно. Поэтому при отдаче приветствия кадету надо лишь встать напротив старшего по званию и приложить руки по швам. Приветствие действующих офицеров ИФС, по уставу, такое же, как и в имперских вооруженных силах. Но я уже знаю: в офицерской среде ИФС не принято официальное приветствие. Те молодые офицеры, которые по незнанию совершают оплошность в виде армейского приветствия, подвергаются депривационным мерам наказания. Проще говоря, существование такого человека игнорируется до тех пор, пока тот сам не осознает и не исправит свой казус. Обращаться к нижестоящему или равному по званию положено уважительно и по имени, без дифирамбов. К вышестоящему добавляется легкий, едва заметный, непринужденный поклон головы. Этот обычай я заметил в караулах, когда подолгу стоял на посту.

Старательно приглаживаю мелкий ворс на фуражке и аккуратно кладу ее в шкаф над формой. В отличие от трех комплектов формы, ботинок всего две пары. Одни для повседневных занятий, другие под выход. Под спортивную одежду выдали специальные мокасины. Эти мокасины – единственное, что напоминало мне о «живодерне»: там они точно такие.

У офицеров-преподавателей и живодерни пунктик насчет порядка и единообразия. Однако здесь единообразие и порядок возведены в культ. Два дня назад в холле одно из коридоров дежурный наряд вместе с младшим офицером остановили кадета четвертого курса и устроили тому взбучку за неопрятную форму. Грубой неопрятностью они посчитали немного отогнувшийся лацкан кителя, не соблюдающий уставные пропорции. К счастью, пунктик по порядку есть и у меня. Я не отстаю и каждый свой выходной начинаю с наведения порядка, подготовки формы, уборки в комнате.

На четвертом месяце третьего курса к нам в комнату нагрянула инспекция кадетского корпуса. Та часть комнаты, что за мной, находилась в полной чистоте, у соседа нашли под кроватью скомканную гимнастерку. После долгого крика прямо там на месте нам обоим влепили выговор и наряд. Когда за последним инспектором захлопнулась дверь в комнату, я в один прыжок рванул к соседу и, схватив его за перекошенную гимнастерку, труханул что есть силы. Он оказался достаточно умен, чтобы понять все без слов. Он проучился еще год, за это время у нас не было ни беспорядков, ни конфликтов.

Одна из основных дисциплин, которая прошла красной линией с третьего по шестой курс, - теория Империи и закона. Именно ее преподавал наш курсовой. В лектории я занимал место недалеко от кафедры, потому, когда Ирай Цо заходил, я вскакивал одним из первых. Он останавливался, дожидался, пока все станут по стойке смирно, как и положено в присутствии старшего офицера. Благо в курсе отсутствовали дурачки, которые бы заставляли его ждать. И через секунду он входил на кафедру. Стоит признать, что ТИЗ (теория Империи и закона) – крайне нудный и размеренный предмет. В те многочисленные дни, когда Йрай Цо подменяли другие лекторы, с задних лекционных мест часто доносился храп. Я и сам много раз ловил себя на мысли, что уже сплю, только с открытыми глазами. Но, по крайней мере, на третьем курсе никто не позволял себе зевать в присутствии нашего курсового.

По прошествии шести месяцев наш курс разбили на группы. Ирай Цо пригласил меня, Марка и еще четверых ребят к себе в кабинет. Описывать его кабинет не имеет смысла: это кабинет легенды и все атрибуты легендарности на своих местах. В кабинете, стоя по стойке смирно, мы слушали речь. Каждой группе назначался старший. Меня и остальных выбрали на эту должность. Это наделяло нас как и полномочиями, так и ответственностью. Но разве тогда я думал об ответственности? В течение последующих четырех месяцев староста получал лычки старшины. И это все, что меня интересовало. Какое-то время эти лычки мне даже снились. И я такой не один. На почве «повышения» мы окончательно сошлись с Марком и стали проводить все свободное время вместе. Он оказался еще тем крутым засранцем, и мне в нем это нравилось.

Уже к концу второго месяца я знал, как ему удалось так легко, играючи, одолеть меня на ринге. Все дело в ГОРБе. Это специальная техника рукопашного боя, разработанная для гвардейских и войсковых соединений. Судя по всему, она такая же старая, как гвардия, что делает ее старее, чем сама Империя. Настолько старая, что никто достоверно не знает, что означает буква «о» в аббревиатуре ГОРБ. Тут надо пояснять: наш ГОРБ слегка отличается от армейского, ключевое отличие все же не в технике, а во времени, затраченном на обучение каждого отдельного инспектора. В этом плане мы превосходим и гвардейских, и тем более армейских на голову.

Но главное в ГОРБе, как ни странно, прямо противоположная концепция. Обучение рукопашному бою разработано таким образом, что уже через два месяца тренировок результат будет поразительным. К началу второго семестра я мог спокойно продержаться против Марка на ринге две минуты. Как оказалось, его учили ГОРБу задолго до поступления на третий курс. Вообще, это запрещено, но каких только поблажек ни делают детям влиятельных родителей.

Рукопашному бою у нас посвящен отдельный предмет. По планам занятий он бывает у нас шесть дней в неделю. Это почти вдвое чаще, чем следующий за ним ТИЗ. ГОРБ - мой самый любимый предмет, что хорошо, ведь немало внимания ему уделяет и сама Академия. Именно отличные баллы по нему помогают мне систематически оказываться в лидерах нашего курса.

Первый год обучения пролетел стремительно. Я уже не «малек». Нас впервые выпустили за пределы Академии. Многие тотчас отправились по домам. На неделю из поля зрения выпал и Марк. Мне некуда идти, и я шатаюсь по верхнему городу. Будь я жителем среднего города, даже получись мне зайти мимо кордонов и стен сюда с среднего кольца, или, не дай солнце, с нижнего, меня бы останавливали на каждом посту, каждый патрульный, но, если честно, у меня бы не получилось сюда войти. Здесь из среднего города лишь прислуга, та самая, которая там на уровень ниже цены себе не сложит оттого, где они работают. А сейчас я, голодранец из нижнего, свободно гуляю по садам-азиматам, прогуливаюсь под крытыми жасминовыми улочками в старинном квартале и иногда позволяю себе чашечку дорогущей агавы в прекрасном кафе под названием «Авидий», за столиком с замечательным видом на весь город.

На мне форма кадета ИФС, и, даже замечая меня, никто меня не замечает. Здесь много молодых людей, одетых в самые разные одежды имперской бюрократической машины. Вот арбитры, у них длинные черные мантии и смешные шапочки, они мнят себя высшей кастой, но именно их зазнайство, чистоплюйство и элитарность и не дают им таковыми стать. Вот штабные офицеры имперской военной машины и их коллеги из имперской гвардии, вечно конфликтующие друг с другом за право быть первыми и лучшими. Гражданский даже не всегда может отличить офицера одних от других: уж так они похожи и формой, и повадками. Именно их вечная склока меж собой и удерживает их в некоем равновесии и не дает вырваться на лидирующие позиции. А это в дорогих костюмах идут имперские казначеи, для молодого человека работать у них презренно, так думает большинство, но только не они сами. У них нет строгой формы одежды или обязательных отличительных знаков, однако вечная белая блуза и накинутый поверх на нее черный сюртук так же успешно выделяют их среди гражданских, как и форма. Также у них есть звания, но, как я понял, это некая сложная система со своими вертикалями и горизонталями, не совсем понятная военному сословию. В целом их отличает весьма интересная позиция: они не стремятся выставить свое положение выше, чем оно есть, и именно поэтому оно столь неизменно высоко.

Навстречу мне выходит молодой человек, одетый в парадный костюм ИФС. Кадет на курс меня старше, поэтому мы не особо общаемся, но друг друга мы узнаем. Скорее по форме, чем по лицу. Завидев друг друга с разных концов площади, мы спокойно, не семеня и полные достоинства, подплываем к друг другу, словно два мамонта в барханном море. Здороваемся, будто бы мы лучшие друзья. Это тоже негласная традиция ИФС, она призвана продемонстрировать нашу сплоченность. И традиция действует. Краем глаза я замечаю завистливые взоры арбитров, агрессивные взгляды военных, холодные глаза гвардейцев и отрешенно безучастные лица молодых казначеев. Все они так или иначе завидуют нам, нашему положению. Потому что, как бы им всем ни хотелось обратного, именно ИФС занимает первенство среди неумолимых шестерней Империи. Все они задаются вопросом, почему именно ИФС, в чем же их сила, откуда такое могущество. Тогда мне казалось, что я знаю простой ответ – ИФС открывает свои двери только лучшим. Сливкам жизни со всей Империи, самым сильным, умным, целеустремленным, амбициозным. Это действительно так, но это только часть правды, остальную ее часть мне предстоит узнать много позже. Но тогда для меня все выглядело именно так, и не стоит судить меня строго за эту наивность, ведь что может понимать семнадцатилетний организм, полный чаяний, надежд, стремлений, гормонов.

Спустя неделю после начала каникул в библиотеке к концу дня появился Марк. Вместо приветствия он деловито осведомился: «Сохнешь над кодексом? Как тебе глава три?» От неожиданности я подскочил со стула, но, увидев его рожу, расплылся в улыбке. Вопрос его риторический и ответа не требовал, впрочем, Марк его и не ждал:

– Все, давай одевай парадную форму и двигай за мной.

– Парадную? – я удивлен. С начала курса парадную форму я надевал только в наряды, и то до момента, пока не стал старшиной. Марк еще больше расплывается в улыбке, чем начинает походить на безводного кота из детской сказки.

– Парадную, голубчик, парадную! И давай поторопись: я не собираюсь ждать тебя весь вечер.

Больше меня уговаривать не пришлось: не ожидая дальнейших объяснений, я сдаю кодексы хмурому и строгому «церберу» библиотеки и иду за формой.

Мы проходим через парк Победы, с постамента на нас хмуро взирает пятиметровый каменный безымянный гвардеец, его лицо, подсвеченное заходящим солнцем и фонарями, сурово глядит вниз. Но его взгляд нас не смущает. Сегодня вечером мы веселы, на мои расспросы, куда мы идем, Марк не отвечает, но уже по его настрою я догадываюсь о предстоящем веселье. По пути нам встречаются еще кадеты с курса. Марк бесцеремонно увлекает их за собой. И вот такой честной компанией неожиданно для меня мы попадаем к вратам в средний город. Мы проходим сквозь врата, громко, в надрыв распевая кадетскую песнь: «…Ну что тебе сказать, кадет? Ты выбор сделал…»

Никто и не вздумал нас остановить или сделать хоть какое замечание. Только теперь, пройдя через ворота, я чувствую нотку тревоги, нас восьмеро, и семеро из нас родились и выросли в верхнем городе. Потому они могут, не боясь, ходить куда угодно. Но не я. Видимо, мои мысли очень точно отразились на моем лице, потому что Марк кладет руку мне на плечо, а второй дергает себя за лацкан и заговорщицки сообщает: «Никто здесь не посмеет остановить человека, одетого в эту форму». Все громко смеются, и моя тревога тает сама собой.

Заведение, в которое мы пришли, - один из центральных клубов среднего города. Раньше я никогда не слышал о нем, но уже к исходу вечера знал: это одно из самых злачных мест в этом районе. На последнем третьем этаже-галерее расположена уйма питейных заведений. Мы идем в одно из лучших и дорогих. Приятным сюрпризом оказалось, что поднос с восемью стаканами браги здесь стоит дешевле, чем бокал агавы в верхнем городе. И моей стипендии здесь хватит с лихвой. Я пью не первый раз в жизни: в «живодерне» мы тихонько пробовали «контрабандный» товар из-за стены, но это всегда являлось чем-то секретным и запретным, словом, только для своих. Сейчас же мы пьем спокойно, громко выкрикивая тосты за славную ИФС, люд вокруг посматривает на нас со смесью уважения и зависти, частенько вскидывая бокалы в такт нашим. От всеобщего веселья меня накрывают блаженство и легкий налет опьянения. «Так вот, о чем брага», – впервые в жизни понимаю я.

Вообще, тот вечер стал для меня вечером открытий, именно тех открытий, которые так хочется оставить с собой на всю жизнь. Марк не просто так выбрал именно этот клуб. Всего в двух кварталах от него есть дом-школа для «благородных девиц», именно так мы его называем.

Каждый вечер девушки уходят из школы на прогулку. Многие из них оседают в ближайшем клубе. В мой первый вечер их особенно много. Всего в двух столиках от нас стайка этих милых созданий, постоянно о чем-то перешептывающихся, частенько поглядывающих в нашу сторону. После нескольких выпитых бокалов Марк встал, взял в руку бокал браги и, не отрывая глаз от девушек, сказал: «Идем!» Уговаривать меня не пришлось, я вскочил и вытянулся по стойке смирно, с той лишь разницей, что в этот момент в моей левой, вытянутой руке через край выплеснулась брага. «Идем», ­– утвердил я генеральный план.

Хотя у меня и не было опыта общения с прекрасным полом, но в этом вопросе я не собирался никому уступать, к тому же поднятый градус в моем организме придавал мне и без того чрезмерной бравады.

Вдвоем мы подошли к столу и, как положено, представились по всем стандартам ИФС. Девушки засмеялись, и мы, не теряя инициативы, присели к ним за стол. Прямо напротив меня, рядом с Марком, сидела черноглазая воспитанница, она смотрела на меня в упор не мигая, лишь изредка делая глоточки из своего бокала, и слушала, что я говорю, так, как будто это были самые главные слова в ее жизни. Через полчаса мы с Марком поменялись местами, он все еще общался со всеми, а я теперь сосредоточился лишь на черноокой. Смотрел на нее так же, не мигая, и делился информацией о буднях в ИФС. Она лишь слушала и улыбалась. Потом были танцы под музыку гайнахта и неловкие, но страстные первые поцелуи в темном углу кабака. Через два часа девочки засуетились: им пора было возвращаться в школу; я видел: черноокая не хотела уходить, и тогда я предложил ей встретиться здесь же, через неделю.

– Ну как тебе? – спросил Марк вслед уходящим девицам.

– Теперь у меня есть девушка, – гордо отрапортовал я. Марк повернулся ко мне и поправил уже изрядно замызганный китель, после чего хлопнул меня ладонью по груди:

– Бабий магнит.

Я глупо заулыбался.

– Ой, не, ты успокойся. Форма наша! – саркастично добавил он и показательно схватил себя за гимнастерку: «Бабий магнит». Мы дружно рассмеялись.

Весь следующий час я рассказывал ему и всем желающим, как же хорошо она целуется.

Алкоголь нас, неопытных, дурманил с нарастающей силой. Мы все реже вставали с диванов, словно прилипли к ним. Развалившись, вели все менее связные разговоры.

– Так, ребятки – встрепенулся Марк, – что-то вы стали закисать. А ты, – обратился он ко мне, – сейчас я сделаю для тебя подарок, не сопротивляйся, ибо ты тут всех уже достал своей любовью.

Все, кроме меня, рассмеялись. Он продолжил:

– Кто со мной, тот герой!

Несколько из нас, кряхтя и причитая, встали, другие, как и я, остались на диванах. Марк оглядел всех, потом уставился на меня:

– Пойдем, друг мой, – сказал он спокойно, даже ласково. За общим бубнежом и возней никто не обратил внимания на его реплику. Никто, кроме меня. Впервые в жизни меня назвали другом. Волна тепла и благодарности разлилась по моему телу, я встал с дивана, положил ему руку на плечо и так же спокойно ответил:

– Пойдем, друг.

Глубокая ночь. Весьма на подпитии, наша поредевшая компания отправилась в поход по улочкам средняка. По первой, пьяный в ночи, я абсолютно не ориентировался в пространстве, да и во времени тоже, несколько раз от падения на мостовую меня удерживали товарищи и стены проплывающих зданий. Иногда мимо шли прохожие, но в столь поздний час каждый шел по своим делам, не акцентируя внимания ни на форме, ни на компании молодых людей.

Так, изрядно покачиваясь, мы вышли к большой площади. Площадь цилиндрической формы и представляла собой небольшой сад, разбитый меж плотно набитыми домами, торчащими лишь острыми зубцами-фасадов, и мостовыми, сходящимися, словно лучи к солнцу.

Лучи мостовых – единственные, которые доставали до зеленого сада. Днем от солнца его защищали плотно расположенные дома и натянутые меж ними паруса тентов. Как и все тенты средняка, они имели бледно-светлые оттенки. Но в ночь их цвет менялся до неузнаваемости: больше всего он походил на смесь бежевого и розового. Такой цвет парусам придавали фонари, развешанные здесь в невероятном количестве. Весь сад представлял собой цикличный двор с большим количеством беседок, лавок с уютными столиками и пуфов, понакиданных в безупречном хаосе. В ту ночь половина всех мест оказалась занята. Но даже в полутьме бросалось в глаза, что почти все сидели в одиночку, компаний вроде нашей не было.

Марк указал нам на уютную, обвитую жасмином беседку, а сам пошел в направлении одного из фасадов. Не успели мы расположиться на мягких диванах, к нам подошла официантка. Я нарочито громко заказал принести выпить всем, не особо осведомляясь о ценах. «Это все», – добавил я после того, как понял, что официантка не спешит уходить от нашего стола. Она мило и снисходительно заулыбалась. «Он здесь впервые, – ответил сокурсник на ее немой вопрос, – наш друг уже пошел к стойке, так что ничего не надо, только выпить». Девушка кивнула и молча ушла, а сокурсник в продолжение ее взгляда состроил мне саркастическую гримасу.

Взгляд милой глупой девицы я еще мог стерпеть, но его насмешка вызвала во мне вспышку гнева. Уже изрядно подогретый алкоголем, я вскочил с места.

– Находишь что-то смешное во мне? – с вызовом и в стойке бросил я ему в лицо. Улыбка тут же сползла с его губ. Растерянный, он открыл было рот, но не отважился что-либо сказать. Я сделал шаг в его сторону, и две пары рук успокоительно схватили меня за подол. «Руки!» – резким рыком вырывается у меня изо рта. Высвобождаясь, я сделал еще шаг и возвысился прямо над своим оппонентом. Он, вжавшись в диван, распростер открытые кисти рук в стороны. Ладони его были обращены ко мне, сейчас его лицо выражает лишь испуг.

Он мямлит:

– Ладно, ладно, успокойся. Не хотел тебя обидеть!

Я все еще нависаю над ним, и торжеству моему нет предела. До этого мгновения даже не подозревал, кого именно во мне видят другие сокурсники и кадеты. К концу учебного года я обогнал всех на курсе по ГОРБу, даже Марка. Он единственный с курса, кто не боится вставать со мной в спарринг. Частенько ментор внеурочно водит меня спарринговаться с кадетами старших курсов, и крайне редко я выхожу побежденным. Мои сокурсники знают об этом и потому на занятиях вежливо отказываются тренироваться со мной, точнее, до этого момента я принимал это за вежливость.

Победоносно я обвожу всех сидящих взглядом, никто из них не решается противостоять мне. Делаю резкий выпад в сторону сидящего предо мной. От неожиданности он даже не успевает отреагировать и защититься. Но за мгновение до удара мой кулак разжимается, и с чувством полного господства я медленно похлопываю его по щеке. Он смотрит на мое лицо. Только сейчас, сквозь гримасу страха, на его лице проступает вымученная улыбка: он понял, что произошло. Я приторно улыбаюсь ему в ответ. «Шучу!» – спокойно говорю я. За спиной раздаются сдавленные смешки облегчения.

– О, я как раз вовремя! – восклицает Марк, подходя к нам, он понимающе смотрит на картину перед ним и продолжает как ни в чем не бывало:

– Так, я обо всем договорился, – его уверенность приковывает все внимание к себе, и это тут же разряжает обстановку, – хотели диких танцев, будут вам дикие танцы.

Мои сокурсники одобряюще гудят. Марк продолжает:

– Видели нашу официантку, как насчет нее?

– Да ну ее на хер, эту козу, – сказал все еще сжавшийся в кресле кадет и смиренно посмотрел на меня. Я сделал легкий шаг назад, и только теперь он смог расслабиться.

– И правда, – сказал я самым спокойным из своих голосов, – на хер ее!

Все собравшиеся в беседке одобрительным гомоном поддержали такое решение.

– Давай другую! – громко крикнул уже немного осмелевший кадет. – Ну чтоб, ну ты понял! – дальше он не говорил, а лишь по воздуху обвел руками округлости выдающихся форм. «Да, точно, – загомонили все, - давай вот такую». Толком не понимая, что происходит, я присоединился к общему бубнежу. «Да, давай такую!» – весело кричали мы. Марк задорно передернул плечами, обернулся и заправски показал пару жестов. В беседке уже стоял веселый гомон, казалось, простыл и след недавнего конфликта, лишь факт того, как старательно не глядел на меня кадет, теперь сидящий напротив, напоминал о произошедшем.

Не успел я опомниться, как к столу подплыла очаровательная официанточка, она и правда отличалась большими объемами по сравнению с первой. Быстренько раздав небольшие бокалы, она щелкнула пальцами, и непонятно откуда вынырнули двое огромных крепких и смуглых гайнахтянина. Будь я немного трезвее, этот факт напряг бы меня. Но в беседке никто не смутился, потому и я тоже решил сохранять полную невозмутимость.

Все тут же расхватали свои бокалы со стола и поставили на подлокотники рядом с собой, которые с самого прихода не давали мне покоя. Я схватил свой и повторил за всеми. Большой и изрядно полированный подлокотник подходил для этого идеально. Как только со стола взлетел последний бокал, гайнахтяне, не поднимая на нас глаз, дернули за стол, и он легко поддался и выкатился из беседки, как на шарнирах. Один из них стал откатывать его за беседку, второй на миг исчез и вернулся с огромным дымящимся кальяном. Он поставил его центральный подлокотник, и кальян оказался в самой нише беседки. После чего гайнахтянин расправил скрученные длинные трубки и услужливо раздал их сидящим.

На мгновение остановился в центре, достал из поясного кармана черные деревянные цилиндрики, поклонился, привстал на колено, обратился ко мне как сидящему с самого края. На придвинутой ладони у него лежал один из цилиндриков. Я замешкался, так как до той ночи ни разу не курил кальян и не знал, что такое мундштук. Неожиданно Марк, сидящий с другой стороны беседки, привстал и дал ему затрещину по макушке. Гайнахтянин покачнулся на колене, но даже не подал виду, будто бы что-то произошло. Все в беседке дружно загоготали. Гайнахтянин, все так же стоя на колене, покорно обернулся к Марку, продолжая протягивать открытую ладонь с мундштуком. Марк небрежным жестом указал на официантку, которая продолжала стоять у входа. Гайнахтянин в поклоне, не разгибая спины, вышел из беседки, передавая поясную сумочку официантке. Она все еще стояла у входа в беседку.

Взяв сумочку из рук пустынника, она сделала шаг в беседку, и узкий вход за ней с тихим шелестом закрылся. Но я этого не заметил. Ведь в ту же секунду с нее упала накидка, и оказалась, что под ней на девушке очень мало одежды, да и та крайне сомнительно прикрывала ее тело.

Она, ритмично покачивая оголенными бедрами, подошла ко мне и, возвысившись надо мной, ласково взяла конец трубки из моих слегка одеревеневших рук. Ее горячая грудь почти касалась моего лица, и все волосы на моем теле встали дыбом, а сердце забилось с невероятной скоростью. Она поднесла кончик трубки к лицу и тихонько лизнула его. Потом еще раз и еще. Каждый раз ее губы все плотнее и плотнее смыкались, пока в конце концов кончик трубки не оказался полностью в ее рту. Она несколько раз подвигала его туда-сюда, все еще придерживая обеими руками, после медленно достала и, о солнце, на конце трубки уже блестел мокрый от нее мундштук.

Она придвинула мундштук к моим губам, я попытался его взять. Танцовщица нежно и все же уверено отодвинула мою ладонь. Мундштук несколько раз легонько прошелся по моим губам, ее влага капала мне на губы и ниже, я, не стесняясь, слизал ее. Теперь трубка оказалась у меня во рту, но я не знал, что с ней делать. Танцовщица положила мне на грудь правую руку, открытой ладонью, и надавила. Сладковатый дым заполнил мне гортань, мне захотелось кашлять. Я оглядел беседку, все завороженно смотрели на меня и лыбились. Напротив меня Марк производил какие-то манипуляции обеими руками. Сосредоточившись на нем, я понял: он транслирует жест из ГОРБа, означающий глубокое дыхание. Сделав усилие, я вдохнул сладковато-терпкий дым. Танцовщица и все беседка тут же расплылись пред моими глазами. На несколько мгновений контроль над телом был утерян, голова запрокинулась, дым и тепло свободно распространились по всем закуткам плоти.

Как долго я пролежал в прострации, сказать сложно, но, когда я поднял голову, очаровательная девушка уже лихо подавала трубку следующему. На одеревеневших ногах я перескочил на диван рядом с Марком.

– Что это было? – указал я в целом на всю беседку. Он не без усилий оторвал глаз от обнаженной спины девушки.

– Понравилось?

– Да, – твердо ответил я. Он встал, подошел к выходу и отодвинул свисающую тюль зелени: – Идем со мной.

Я оглянулся на танцовщицу: она уже переходила к следующему. Я молча указал ему на нее. Марк снова подзывающее махнул мне: – Идем!

Я встал, ноги все еще не хотели меня слушаться и нормально разгибаться; ковыляя, я вышел из беседки. Марк положил мне руку на плечо и увлек за собой в сторону одного из фасадов.

– Знаешь, как называется это площадь?

Я попытался вспомнить, что-то они говорили, когда мы подходили. Но Марк и не ждал от меня ответа:

– Это площадь имени Лограна Адениума. Знаешь кто такой? – еще один вопрос, не требующий ответа. - Он, – Марк артистично воздел свободную руку к небесам, – известный поэт, живший приблизительно век назад. Писал всякие стишки и поэмки. Такое себе творчество, скажу я тебе, сильно на любителя. Но, – он сделал драматическую паузу, я воспользовался ей, чтоб посмотреть на удаляющуюся беседку, жасминовый купол надежно скрывал ее внутренности от внешнего мира. – Но, – продолжил он, – на самом деле знаменит он не этим. Он был дамским угодником и дерзким любовником. О его похождениях слагали легенды. Во всей Империи не существовало такого уголка, где бы женщины его не желали, а мужчины не завидовали. Поэтому эта площадь, – Марк вновь обвел рукой сад, – носит его имя.

Он замолчал, сам наслаждаясь своим изложением. Я снова глянул на беседку.

– Эй, – Марк перехватил мое внимание, – сегодня ты будешь как Логран. Понял?

Я отрицательно покачал головой. После всех событий и выпитого мой разум соображал хуже обычного.

– Видишь дверцу? – он указал на боковую лестничку на второй этаж. – Тебе туда.

Я покорно сделал шаг, тут же споткнувшись о первую ступень, упал на перила.

– О-о-о кадет, да вы пьяны! – рассмеялся Марк, помогая мне подняться на ноги и отряхнуть уже изрядно подпорченный китель.

– Ничего, в этом кальяне добавлено кое-что особенное, в нужный момент оно тебя… эм… взбодрит. Ну давай, иди.

Приложив уйму усилий, я все же поднялся на второй этаж. Мне казалось, Марк последует за мной, но, когда поднялся к второму, он уже почти дошел до нашей беседки.

Дверца оказалась двустворчатой и открывалась от легкого толчка. За ней - тьма, не та тьма, при которой ничего не видно, а та, которая расступается через несколько мгновений вглядывания в нее. В открывшейся комнате со всех сторон висели тюли, впереди, в десяти шагах, светило несколько быстро тускневших фонарей. Раздвигая тюли, я побрел к фонарям.

Чем ближе приближался я к ним, тем отчетливее становился запах масла и кальянной сладости. Когда подошел к центру комнаты, фонари уже почти погасли. Прямо по центру, возвышаясь на несколько ступеней, стояла огромная кровать, укрытая со всех сторон тончайшими, прозрачными балдахинами. Только теперь, когда фонари потухли, я заметил, что над кроватью нет потолка и ее освещает звездное небо. Это зрелище заворожило меня, я попытался вспомнить, когда в последний раз вот так смотрел на звезды. От мыслей меня отвлекло легчайшее прикосновение к спине.

От неожиданности я вздрогнул и по-звериному оглянулся, чуть не снося небольшую фигуру за спиной.

За мной женщина. Невысокая и точеная. В бледном звездном свете я не мог разглядеть ее полностью, но и того, что увидел, хватило чтоб понять: она полностью голая, из одежды у нее несколько разнообразных ювелирных украшений на шее, талии, руках и щиколотках. Кровь отхлынула от моей головы и ударила в пах.

Одной рукой она спокойно принялась расстегивать оставшиеся пуговицы кителя, второй - тихонько расстегивала пояс. Некоторое время он не хотел поддаваться, но она знала, что делать. Я же стоял спиной к кровати как вкопанный. Когда китель упал на пол, а с ремнем было покончено, ее нежная рука скользнула внутрь брюк, нагло касаясь внутренней стороны бедер. От этого прикосновения мое тело покрылось мурашками. Ее поглаживания становились настойчивей, ритмичнее. Губы ее коснулись моего плеча, запах волос ударил мне в нос и перебил все запахи вечера. Второй рукой она взяла мою и повела ее вниз по своему упругому животу, ниже. Ее естественная поросль была мягкая и шелковистая, еще ниже - теплая и влажная; мои пальцы, направляемые женской рукой, погрузились в ее влагу. Из ее рта донесся короткий томный стон. Высвободившись, она плавно присела, на удар сердца ее губы коснулись уже затвердевшего члена. Теперь из меня непроизвольно вырвался громкий вздох. Она тихонько поцеловала выше, и ее язык, не отрываясь, прошелся по мне от низу до самых губ. Она стала на цыпочки, и наши губы сплелись. Не знаю, сколько мы так простояли.

Потом, не отворачиваясь, взяв обе моих руки, она прошла к кровати, легла и, не отрывая взгляда, поманила к себе. Алкоголь, кальян и свет звезд придавали ей, обнаженной, поистине фантасмагоричный вид. Неуклюже освобождаясь из упавших брюк, я пошел к ней. Последнее, что помню, – звездное небо, а на его фоне - силуэт женщины, склонившейся надо мной. Силуэт растворился в моей памяти, он не застыл как картина, он ритмично двигался, и от этого движения по всему моему телу разливалось тепло. Она моя первая женщина, позже я узнал ее имя, но в моей юношеской памяти она так и останется безымянным силуэтом.

глава третья

Чем веселее заканчивается вечер, тем более сложным всегда оказывается утро. Проснулся я от неприятного привкуса во рту и головной боли. Первая попытка открыть глаза провалилась. Точнее, они открылись лишь малой щелью, я снова закрыл их и размял веки пальцами. Не разжимая век, резко поднялся и спустил ноги с кровати на прохладный пол. От резкости у меня закружилась голова. Несколько секунд, громко сопя, я сидел с закрытыми глазами, придерживая голову обеими руками. В моем организме опьянение, недосып и усталость боролись против здоровья, молодости и силы. Постепенно, и в том немалая заслуга холодного пола, признаки вчерашнего веселья стали меня покидать.

Я открыл глаза: место, в котором проснулся, оказалось мне незнакомо. Просторная комната с высокими потолками и огромными окнами, задернутыми тяжелыми занавесями. В щелях занавесей падал яркий свет. Было уже далеко не утро. Несколько мгновений я потратил на то, чтобы сориентироваться в пространстве и в событиях. Но последнее воспоминание, очевидно, связывалось не с этим местом. Кровать, на которой я спал, и вовсе была не кроватью; огромная софа кем-то была аккуратно застелена белоснежным бельем. Почти уверен, что простыня пахла очень приятно, но в то утро каждый запах меня только раздражал и вызывал рвотные позывы.

Я оглядел в комнату и понял, что ни разу в жизни не находился в такой роскоши. Академия ФНС тоже роскошная, особенно некоторые ее залы, но то другая роскошь – монументальная, нерушимая, ей предстояло стоять сотни лет и не измениться. Роскошь комнаты, за неимением других слов, являлась более хрупкой, нежной и личной. Две картины, изображавшие какие-то сцены из жизни, три портрета с изображенными на них дородными мужчинами, которых сложно разглядеть в царившей полутьме. Были и два фарфоровых изделия - то ли вазы, то ли скульптуры. И гобелен, на котором уже выцветшими нитями была изображена некая батальная сцена. Гобелен меня очень заинтересовал, но не так сильно, как столик передо мной.

На столе - огромный прозрачный бокал воды. На стуле напротив аккуратно висела моя форма, на секунду я возгордился собой, даже в беспамятстве так ровно сложившим форму, но, внимательнее приглядевшись к брюкам, понял, что никогда не складывал их так. Они были сложены сейчас по стандарту ИФС, у меня же был собственный способ. Точно помню, что во вчерашнем кутеже оторвал пару пуговиц с кителя и одну даже потерял, но сегодня они все были на месте. Да и китель, к моему облегчению, выглядел свежим и чистым. В моем мозгу закопошились догадки, но от этого копошения голова разболелась еще сильней. Вода в стакане была такая же холодная, как и пол, и приятно холодила гортань.

Неожиданно дверь отворилась, и в комнату вошла женщина. В знак приветствия она отвесила легкий поклон и более на меня не глядела. Не зная, что делать, я остался на софе, прикрывшись пледом. Незнакомка прошла к одному из шкафчиков, достала из него аккуратно сложенные ткани и так же молча вышла, прикрыв за собой дверь. Я поспешно и смущенно оделся и, все еще не понимая, где я нахожусь, вышел следом в единственную дверь. Там, в огромном холле, меня уже поджидал поразительно свежий Марк.

– Ну что, проснулся?

– Не до конца.

– Так и знал: будешь храпеть до обеда, вот и подослал тебе гувернантку.

– Где мы?

– У меня дома, – удивился Марк. – Ты вообще ничего не помнишь?

– Кое-что помню!

После моих слов он, прищуриваясь, внимательно взглянул на меня, несколько мгновений вглядываясь в мое уставшее, но довольное лицо, и рассмеялся во весь голос.

– Теперь - завтракать.

– Академия! – выпалил я на вдруг вспыхнувшее в моем мозгу понимание.

– Не бойся: все уже улажено, – он сказал это так спокойно и уверенно, а у меня так трещала голова, что я решил довериться ему.

Холл, через который мы шли, был в несколько раз больше комнаты, в которой я проснулся. Произведений искусства здесь тоже было больше. Я вертел головой, разглядывая картины и статуи. Иногда Марк коротко пояснял их значение. Почти всегда сюжеты оказывались связаны со славными деяниями его родни.

В столовой, которая по размерам была больше, чем весь барак живодерни, мы обедали не одни. Неожиданно к нам присоединился отец Марка. Если не заметить легкой проседи, можно было б утверждать, что они братья-близнецы: настолько похожими оказались отец и сын. К моему удивлению, отец Марка знал меня по имени.

– Вы удивлены?

– Да, – честно ответил я.

– Я знаю многих друзей своего сына.

Я тут же глянул на Марка, но тот, видимо, и сам находился в недоумении.

– Не переживайте: о вас я знаю не от него. Я все-таки глава канцелярии ИФС, кое-что это должно значить? – он мило улыбнулся, полностью осознавая высоту и недостижимость своей должности.

Я кивнул, еще не до конца понимая, что он имеет в виду, но при этом не смея перебивать.

– Но я знаю отнюдь не всех кадетов, – продолжил он ­– Только самых перспективных. Недавно я разговаривал с Ирай. Он весьма лестно отзывался о вас, юноша. А когда такой человек кого-то хвалит, это ненароком обязывает меня присмотреться.

– Благодарю.

– За что? За хорошо выполненную мной обязанность?

Я стушевался от его слов и поперхнулся. Он лишь рассмеялся в точности, как то делает Марк. Покровительственно.

– Самое интригующее, что вы сирота. У вас нет знатного родителя, не было нянек, учителей, репетиторов и прочих благ, доступных многим изнеженным сынкам, – говоря это, он смотрел не на меня, на Марка, – и все равно вы первый по успеваемости. Лучший на курсе!

– Я обогнал Марка всего на два балла.

– Не говорите ерунды, нет никаких баллов! Есть только первое место и все остальные. Я знаю, ведь когда-то, будучи кадетом Академии, занимал его, как и мой отец до этого, и его отец.

Неожиданно Марк швырнул красивый столовый нож в угол. От лязга столового прибора все в комнате встрепенулись. Жестким голосом он обратился к стене напротив:

– Я не голоден. Спасибо, – после чего под смущенные взгляды прислуги демонстративно покинул столовую.

– Я пойду. Благодарю за обед и гостеприимство.

– Конечно, конечно. Я отпросил вас до полудня, так что лучше не опаздывать. Всем известно, в Академии на вас, старшин отделений, оказывают непомерное давление. Потому крепким молодым людям изредка просто необходим отдых. Не беспокойтесь, все это понимают.

Я смущенно улыбнулся, встал и по-строевому отдал приветствие.

– Еще одно, Ирай сказал, что у вас сложности с историей?

– Да, мне тяжело даются ранние имперские годы.

– Понимаю. Знаете, в ваши годы у меня хромал ТИЗ, на выручку пришел кадет из моего отделения, он меня и подтянул.

– В моем отделении нет таких… – я попытался подобрать слово.

– Умников, – пришел он мне на выручку. – Хм, что ж, мы подумаем, чем можно подсобить.

После мы распрощались, я вышел из столовой, где меня уже ожидал Марк. До Академии мы шли молча, лишь перед самым входом он обронил: «Вот такой у меня отец».

Через четыре дня меня вызвал курсовой. Он начал с порога:

– Заводишь новые знакомства?

Я сразу понял, о чем он, и мысленно просчитывал выгодные стратегии поведения. Прикинуться непонимающим или обороняться, говоря, что это просто ерунда, или, может, даже атаковать, признавшись в лоб, что да, завожу. Ничего из перечисленного не пригодилось. Он хлопнул меня по плечу, похвалив и сказав, что подобные связи он одобряет. Из моего отделения забрали кадета, взамен перевели нового. Моего мнения, понятно, никто не спрашивал, беседа носила уведомительный характер.

– Но как же балл отделения? Без него мы потеряем лидерство. А переводимый ко мне кадет Тель слабак!

– Баллы отделения - вещь важная. Но личные баллы, несомненно, важнее. А кадет-слабак Тель лучше всех на курсе сдал ТИЗ, язык и даже историю. И теперь это «дарование» будет в твоем распоряжении. Рекомендую сполна воспользоваться выпавшей возможностью.

Так мы и познакомились с Телем. В действительности мы были знакомы и раньше, как и все на потоке. Но никогда до этого толком не общались. Тель относился к той группе кадетов, которая при первоначальной проверке отказалась сдавать тесты на физподготовку. В Академию он попал из-за высоких баллов по остальным предметам. Такие, как он, никогда мне не нравились. Пухлый кругляш, он задыхался и потел уже оттого, что стоял по стойке смирно. Признаться, за прошедший год «Большая дорога» согнала с него лишние килограммы, но от этого Тель не умудрился стать более «суразным». На худющих ногах все еще покоилось странное, шароподобное тело, увенчанное большой головой с рыжей шевелюрой. Но самое бросающееся в глаза - это его белесая кожа. Ни до ни после я не встречал людей с таким бело-пергаментным покровом. Тель страдал от ультрафиолета в разы сильнее всех остальных и не выходил на солнце, не обмазав себя предварительно большим количеством сока.

– Это не просьба!

– Я один из лучших по успеваемости на курсе, и у меня есть право выходить в город по своим делам.

– А это уже зависит от меня. Не подпишу бегунок, не выйдешь. Или, того хуже, будешь в нарядах караулить каждый СХД, – по его скорченной гримасе стало понятно, он улавливал суть происходящего.

– Хорошо. Что тебя интересует?

– Язык и история.

– Хочешь, чтоб я писал сочинения за тебя?

– Да. Держи тетрадь.

– Ладно, это можно. А с историей я как тебе помогу?

– Научи меня!

– Чему? Истории?

– Да.

– Как?

– Как хочешь.

– Но тут ты должен сам учить, понимаешь?

– Хочешь, чтоб твоя жизнь превратилась в полуденное пекло?

– Это шантаж.

– А ты и правда умный.

Поначалу историей мы занимались в библиотеке Академии, в свободное время. Но очень скоро стало ясно, что это не приносит особых результатов. Бездумно зубрить я мог и самостоятельно.

Однажды у нас возник спор:

– Умник, ты не той стороной карту держишь, – по ориентированию я, в отличие от Теля, всегда был в лидерах: – Север с этой стороны. Значит, на второй день имперская пехота ударила отсюда и отсюда. Здесь и здесь, пользуясь господствующей высотой, нанесли неприятелю урон в количестве шестисот погибших и двух тысяч плененных.

– Ты путаешь события, о какой битве речь, когда произошла?

– Битва при Шунсаре, поверь, я знаю, о чем говорю, – я назвал год.

– Поразительно!

– Что? Думаешь, я совсем тупой?

– Нет. Просто ты неплохо ориентируешься в истории, когда дело касается военных действий.

– Да вся история - одна сплошная война.

– Возможно, но сухие факты тебя не будоражат, а вот карты, выписки очевидцев, военные донесения – другое дело.

– Отличное наблюдение, – саркастично заметил я, – только я что-то не видел в нашей библиотеке сборок реляций за большую Кабианскую.

– В библиотеке нет, но я знаю, где есть.

В следующую увольнительную я и Тель направились к нему домой. Как и многие другие, он жил в Верхнем городе. Однако его дом располагался на самых задворках, примыкая одной стороной к крепостной стене. После дома Марка и некоторых других моих товарищей небольшой двухэтажный дом Теля совсем не поражал мое воображение. По крайней мере, снаружи. Внутри он ожидаемо оказался обставлен небогато, но уютно.

Тель жил с отцом. Но тот редко бывал дома, целыми днями пропадая на работе. В тот день его тоже не было.

– И где твой архив? Отец, что ли, домой носит? – Я уже знал от Теля, что его отец - старший архивариус. По меркам ИФС, должность невесть какая, в подчинение не больше трех десятков человек, да и тех две трети гражданских.

– Зачем? – загадочно спросил он. – Этот дом не наш, он передается вместе с должностью.

– И какой в этом смысл?

– Сейчас покажу. – Он повел меня вниз в подвал, но на полпути остановился.

– Ты должен пообещать мне кое-что?

– Не буду я тебя бить, успокойся.

– Я серьезно, это важно. Моему отцу может влететь, если узнают о том, что я тебе показал.

– Хочешь, чтобы я молчал?

– А ты можешь?

– Ты сейчас серьезно, умник?

– Недавно на весь лекторий ты хвастался студенткой из среднего, которая просила тебя никому не рассказывать, что ты видел ее голой!

– Хочешь сказать: я не держу слово?

– Хочу, чтоб ты мне его дал, свое слово. Слово офицера ИФС. Сейчас.

Мне не хотелось идти у него на поводу, но, стоит признать, я был тогда дико заинтригован всей этой таинственностью. Слово я дал.

В подвале имелась дверь, за ней начинался длинный петляющий туннель, уходящий в темноту. Туннель, узкий и низкий, давил со всех сторон. В какой-то момент у меня закружилась голова и мне показалось, что я задыхаюсь. В то время как Тель вполне бодро шагал, не сбавляя шага. Чувствовал я себя плохо, настолько, что давно потерял чувство направления и даже не смог посчитать, в какое количество шагов вился это каземат. «Вот тебе и “отлично” по ориентированию», – подумал я, стыдясь себя и не желая показывать свое беспокойству нюне, вполне бодро шагающему впереди.

Окончился этот узкий коридор дверью в большое, даже огромное помещение, которое превосходило высотой атриум Академии и уходило куда-то так далеко, что его конец терялся из виду.

– Тель, – тихо прошептал я, резко осознавая всю серьезность происходящего, – где мы?

– Луч штаба главного управление ИФС, – так же тихо ответил он.

– Да ты смеешься надо мной.

– Нет. Идем.

Я схватил его за руку:

– Если нас поймают, то отчислением мы не отделаемся.

– Тише, – прошептал он мне, – не будешь шуметь, не поймают.

Мы прошли вдоль пыльных стеллажей, забитых старинными коробками. Стеллажи образовывали такую плотную стену, что за ними было и не разглядеть, что находится по сторонам. Зато потолок где-то там, вдалеке, виднелся вполне отчетливо. Я обратил внимание на то, что между потолком и нами что-то поблескивало. «Стекло», – объяснил Тель. Весь зал по бокам и сверху на высоте двадцати метров был обнесен стеклом. Это сделано, чтобы как можно дольше сохранять архивные записи в надлежащем состоянии.

– Видишь там, наверху, у потолка, окошки, сюда от них никогда не проникает свет, а еще здесь всегда сухо и прохладно.

– Я заметил.

– Да и не очень много воздуха. Так что, если закружится голова, лучше не спеша взобраться вон туда, на кафедру: там вентиляция. Или выйти ко мне домой. А так здесь спокойно, никого никогда не бывает.

– То есть сюда никто не ходит, почему?

– Это все история, – обвел он руками зал, – причем не такая лаконичная и красивая, как в учебниках, а многословная, с кучей противоречий. Тут нужно думать.

– Короче, так и скажи: это скучно.

– Тебе скучно? – лукаво спросил он, пока я разглядывал огромный стеллаж с тысячами гроссбухов.

– Нет, – честно признался я.

Наконец мы вышли в центральный зал. Во все это помещение полный доступ имел только отец Теля и его заместитель. Отец Теля рассказал ему, что за десять лет его зам заходил сюда лишь единожды - в день ознакомительной экскурсии, так что здесь можно было ходить свободно, главное - не шуметь. Он мне все показал: как и что искать, как ориентироваться в каталогах, где освещение и где удобнее читать. И с шумом он преувеличил: за стеклянным квадратом, в котором мы находились, высилась огромная стена, за которой находились помещения личного состава. Тут можно было даже стучать палкой о переборки, и за толстенным стеклом, за стеной никто бы и звука не услышал.

Первым делом мы нашли полку большой Кабианской. Там все официальные донесения, письма генералов армии, гвардейских чинов, ИФС, распорядки, маршруты, мемуары, затерявшиеся письма солдат и офицеров - все вплоть до распорядков нарядов на армейский сральник. Все возможные подробности. Я открыл каталог и с жадностью пролистал первые несколько страниц.

– Вот что надо - донесение командования о битве при Шунсаре, раздел “В7”.

Мы быстро нашли письмо, скрепленное официальной печатью штаба юго-западного округа «совершенно секретно». Я прочел донесение, потом еще раз и недоуменно передал его Телю. Тот прочел и резюмировал:

– Видение одного человека, неофициальная версия. Интересно, но доверять полностью не стоит. Надо посмотреть, что писали младшие офицеры, сравнить версии, письма солдат глянуть.

Мы вернулись, нашли в каталоге письма, выбрали каждый себе по стопке и приступили к прочтению. Я читал письма младших офицеров, Тель - солдат. В письмах было много воды, и поначалу все это мне показалось глупой затеей, но после пятого у меня стала вырисовываться картина. Я вернулся к каталогу, нашел карту и, развернув ее на полу, стал раскладывать письма в том порядке, в котором располагались отделения под командованием офицеров из писем.

– Знаешь, они все поголовно называют это не битвой, а резней при Шунсаре.

– Офицеры тоже. И победа, похоже, оказалась не такой героической, как ее преподносят в учебниках. Только непонятно: каждый дает разные цифры потерь. Как понять?

– Покажу фокус. Отец научил. Люди всегда врут, чтобы иногда что-то приукрасить, иногда - скрыть, а иногда просто заблуждаются. Но хозчасть не врет и не заблуждается – никогда.

Я недоумевал. Тель предложил открыть, например, записи полевой кухни. Мы нашли журнал-меню расходов по продовольствию.

– Смотри, вот за день до битвы наготовлено на тысячу шестьсот восемьдесят душ. Листаем, в день битвы записи нет, но и не надо, возьмем дня через три. Вот, гляди, уже на тысячу четыреста человек. А если полистать и другие журналы, то можно сложить плюс-минус точную цифру.

– А по истории у нас потерь десять человек, а у них-шестьсот.

– Историю пишут победители!

До самого вечера мы провозились в архиве. Лишь когда естественное освещение высоко под потолком погасло, Тель сказал, что нам пора. Я напросился на следующие выходные снова прийти в архив. Он согласился, но еще раз предупредил, что ни слова об «экскурсии». Хотя меня подмывало поделиться с Марком тем фактом, что я побывал в штабе ИФС, слово свое все-таки сдержал, в том числе потому, что, проболтайся я об этом, не избежать и мне больших проблем. А еще в тот вечер я познакомился с отцом Теля.

Он произвел на меня двоякое впечатление. Когда мы появились из подвала, он не удивился, не рассердился. Просто принял наше появление из «секретного архива» как данность. В отличие от Теля, даже не стал просить меня молчать, что на самом деле меня насторожило и немного напугало. Отреагируй он горячо, я бы скорее его понял.

Пригласил к столу, где я его и рассмотрел. Высокий, долговязый с широкими, уже давно вышедшими из моды бакенбардами, в кителе, надетом в немного расхлябанной манере, да и не первой новизны. Если б меня попросили описать его одним словом, «смешной» подходило ему больше всего.

Тем не менее он оказался приятным собеседником, не напрягал расспросами. Добродушно просил Теля как можно больше времени проводить на “Большой дороге”, на что Тель только отмахивался. Его отец не настаивал, а именно просил. Спрашивал у меня, как продвигается учеба. А еще невольно вызывал сравнение с отцом Марка. Две крайности одного термина, которого я лишен, отец любящий и отец-карьерист. В тот вечер мы общались недолго, все больше на отвлеченные темы, потом я и Тель ушли в Академию.

Сказать, что архив меня увлек, не сказать ничего. Почти каждый выходной, что я не гулял с Марком, я проводил в этом огромном стеклянном квадрате. Вскоре к походам сюда я стал готовиться заранее, собирая на неделе информацию по интересующей меня теме. Каждый раз в архиве я понимал, сколь скупа и неправдоподобна та официальная часть, преподаваемая в Академии, да и во всей Империи. Мои посещения дошли до того, что в один день, когда Телю влепили наряд по натиранию полов, я пошел в архив сам, без него, и проторчал там с раннего утра до позднего вечера.

Именно в один из таких дней я впервые увидел его имя – Альгуар. Мы еще не проходили его деяния, они относились к новейшей истории. Но разве был в Империи мальчишка, не знавший это имя? Тем более оно вызвало у меня жгучий интерес, так как неразрывно было связано с судьбой куратора моего курса – Ирай Цо. Однако, прочитав письмо, я сознательно его отложил, не желая плодить бардак. Все дело в том, как я тогда решил, письмо попало в данный раздел по ошибке. Дата письма советовала, а смысл - нет. Кто-то халтурно выполнил свою работу, считав ошибочную дату, не задумываясь над содержанием. Этот раздел предназначался событиям почти столетней давности в то время, как тирания Альгуара пришлась на детство моих родителей. Письмо я сунул в карман и продолжил осмотр папки.

Через минуту остановился. Снова это имя. Возможно, дело не в письме, может, вся папка не на месте. Я прочел еще десяток писем, потом донесений и рапортов, так или иначе в них упоминалось имя Альгуара. Вернулся к каталогу, номер папки соответствовал, тогда я открыл еще одну и прочел первое попавшееся письмо. Оно было написано молодым капралом своей маме, в письме он писал о том, что мятеж лоялистов почти подавлен и он надеется успеть вернуться домой к началу года, на посев, потому что посевы в первый год столетия всегда плодоносны. Внизу к письму была приклеена приписка: «Капрал убит силами лоялистов под предводительством Альгуара при осаде Багдахары на первом году наступившего столетия. Письмо, так и не направленное, найдено при капрале и передано в архив». На приписанной справке была указана дата. От сегодняшнего дня - восемьдесят лет разницы.

Я нахмурился. Что-то не вязалось. Еще раз осмотрел каталог и выборочно прошелся по полке. Ошибки не было, но как тогда Ирай Цо мог столкнуться с Альгуаром? По самым скромным подсчетам, тот, выживи он, что почти невероятно, к юности их курсового должен был быть уже дряхлым стариком. А рассказанные из уст в уста легенды описывали его как злобного, кровожадного, но при этом сильного и умелого воина.

Своей находкой я поделился с Телем.

– Ты ошибся!

– Нет, я пересмотрел сотни писем. Ошибки быть не может.

– Силы Альгуара называют там “лоялистами”?

– Да.

– Нет, какая-то ошибка все-таки.

– На вот, глянь, – я достал письмо, которое от волнения оставил у себя в кармане.

– Ты что, стащил его из архива? – шипя, возмутился Тель. – Мы же договорились ничего оттуда не брать.

– Я просто забыл, я верну обязательно, ты лучше прочти, что написано.

Он прочел.

– Странно все это!

– Ну так а я о чем!

– Надо спросить у кого-нибудь!

– Историка?

– Не-е-е-т, ты что, он спросит, откуда это, – Тель указал на письмо.

– Может, курсовой …

Он не дал мне договорить:

– Еще одна гениальная идея.

– Есть лучше?

– У моего отца. Подожди, не перебивай. Он участвовал в подавлении мятежа Альгуара.

– Серьезно?

­– Не веришь?

– Да нет, просто не думал.

– Поверь. Я видел у него в личном ящике наградные капли. Говорю тебе. И в любом случае лучше всего спросить у него: он-то точно жил в то время.

Тут я с Телем согласился: по ряду причин это вариант казался самым разумным. Всю неделю меня снедало нетерпение.

Как и в прошлый раз, отец Теля не удивился ни нашему вопросу, ни тому, что мы задали его именно ему.

– Интересную вы выбрали тему для обсуждения.

– Пап, ты можешь объяснить?

– Да все просто: история знает двух Альгуаров.

– Что? Как это возможно? – усомнился я, поглядывая на спокойное лицо отца Теля.

– Мы бы знали. Все бы знали. То есть остановите любого человека на улице. Буквально любого, и он расскажет вам историю мятежа. Это же легенда. Наверное, одна из самых популярных историй, которые я знаю.

– Самая популярная, – подтвердил Тель.

– И все же их два, – спокойно ответил старый архивариус и натужно зевнул. И я, и Тель ждали продолжения его рассказа, но оно не последовало, тогда Тель не выдержал:

– Ну так расскажи!

Его отец на миг задумался, а потом медленно, как будто подбирая каждое слово, ответил: – Я, пожалуй, могу рассказать вам о первом Альгуаре, если вам интересно.

– Интересно, – в один голос ответили мы.

– Начнем с того, что его настоящее имя - Суид Ибн Аль-Ахди, и он был принцем народа песка. Имя Альгуар ему дали наши солдаты, как и почему история умалчивает. Но приелось оно намертво.

– У гайхов имелся принц?

– Да, у гайнахтян имелся и принц, и герах, и свое государство.

От удивления мы с Телем переглянулись.

– Незадолго до рождения Аль-Ахди они все потеряли в войне с Империей.

Тогда я этого не заметил, уже много позже, вспоминая рассказ отца Теля, я задумался о том, с какой грустью он рассказывал эту историю. История, впрочем, действительно не из веселых.

- Молодого принца Гайнахтян увезли за пределы растущей Империи - туда, где даже длинные руки агентов разведки не сподобились его достать. Достигнув совершеннолетия, принц вернулся домой. При поддержке внешних сил с ним вернулось запасенное войско, состоящее почти полутора тысяч хорошо вооруженное саджууков - элитной личной гвардии. Пользуясь положением, клятвами, памятью народа и его религиозными воззрениями, он вмиг распалил антиимперское восстание. Силы, лояльные новому гераху, коим он себя объявил, в простонародье так и назывались «лоялисты».

Впервые со времен объединительных войн Империя пошатнулась. Бои происходили как на периферии, так и в центральных провинциях. Историки затрудняются сказать, в какой конкретно момент произошел излом, который привел к победе Империи. Отец Теля склонялся к тому, что положение лоялистов стало отчаянным в тот момент, когда, выполняя союзнический пакт, на помощь Империи прибыли свежие пополнения извне. Так или иначе спустя два кровопролитных года мятеж был подавлен. Силы лоялистов были разбиты, рассеянные остатки пустились в бега. Суид Ибн Аль-Ахди, более известный как Альгуар, был казнен. Казнь эта произошла за шестьдесят шесть лет до моего рождения.

– Вижу, остались вопросы.

– С первым все ясно, вопрос в том, почему его никто не помнит?

– Многие помнят, такие, как я, и старше.

– Но почему тогда не говорят, что их два?

– Сложно объяснить. Ко времени мятежа второго Альгуара те, кто застал первого, были глубокими стариками. Для них мятеж первого - важная часть жизни, для молодежи вроде меня лишь история. Потом по ряду причин Империя сильно вложилась в то, чтобы объединить две эти истории в одну.

– Это как?

– Вы плохо представляете себе силу пропагандистской машины.

– Но людей нельзя заставить забыть.

­– Нет, но можно скорректировать воспоминания, особенно если все мало-мальски грамотные люди, все источники новостей и все ораторы у тебя под контролем.

– Но зачем?

– В силу ряда политических обстоятельств.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ, который вам доступен.

– Расскажи нам про второго.

– История его падения – эпос. Который вы, быть может, знаете лучше, чем я.

– Вы там были, верно? Насколько все, что рассказывается, правда?

Отец Теля окинул меня взглядом за котором ничего не читалось, на несколько мгновений он задумался, а потом ответил.

– Мальчики я не хочу вас обманывать, но вы должны понять: со времен мятежа второго Альгуара прошло не так много времени. При этом я не знаю ни одного живого, кто бы воочию видел восстание Аль-Ахди. Теперь то история, а участников подавления второго мятежа знаете даже вы. И хочу вас заверить, что оно, восстание, до сих пор бередит душу многим власть предержащим. Потому, – он задумался, – я не пугаю вас, нет. Предупреждаю: во избежание глупых неприятностей лучше не бередить эту тему и просто следовать официальной академической программе.

Я оказался разочарован его ответами. Мы проговорили почти час, за это время отец Теля рассказал многое про кронпринца Суид Ибн Аль-Ахди и его, как он выразился, «борьбу». Было много таких деталей, которых, как я понимаю, не могло быть в официальной версии. При этом его рассказ, ответив на один из поставленных нами вопросов, породил множество новых. Когда мы с Телем засобирались в Академию, он еще раз предостерег нас от обсуждения этих тем с кем-либо, и, только уходя, я задумался о том, что единственный человек, с кем мы, точнее, я мог бы это обсудить – самый непосредственный из участников тех событий, наш курсовой Ирай Цо, и именно от разговора с ним отец Теля и пытается нас отвести.

Я старался не подавать виду, по-своему мне нравился старший архивариус, но его потуги оградить нас от общения с самым настоящим героем тех событий меня задели. В них украдкой просвечивался некий обвинительный подтекст. Как он, жалкий капитан юстиции ИФС, даже невзначай мог очернять имя одного из самых знаменитых ныне живущих людей.

Подходящий момент выдался через две недели после того. Один из новых и чрезвычайно интересных предметов «военные игры» полностью подпадал под ведение курсового. Чтобы у всех имелись равные шансы, командиры отделений, принимавших участие в завтрашних играх, поочередно проходили инструктаж у Ирай Цо. Завтра задачей моего отделения будет удержание одной из песчаных вершин, той самой, которая располагалась на «Большой дороге». Против меня выступает третье отделение, я хорошо знаю их командира, мы почти дружим. Но на военных играх, как и на войне, все способы хороши, потому при составлении «плана победы» я использую знания о его слабостях и уязвимостях, а также о его подчиненных по отделению. Курсовой одобряет мой план и желает мне удачи в завтрашнем дне. Рассудив, что лучше момента не будет, я решаюсь задать вопрос.

– Сэр, разрешите вопрос не по теме?

– Разрешаю.

– Я хотел спросить о вашем участии в подавлении мятежа Альгуара!

– Крайне неожиданный вопрос. Меня часто об этом спрашивают, но обычно вопросы эти приурочены к каким-нибудь мероприятиям: памяти жертв, например, или еще чего-нибудь подобному.

– Я не займу много вашего времени, сэр.

– Как я уже сказал, разрешаю, задавай свой вопрос.

– Правда ли, что Альгуаров было два?

– Кто тебе сказал? – неожиданно быстро выпалил он. Потом намного медленнее произнес: – Правда. Но очень немногие об этом помнят.

– Но почему никто об этом не говорит и почему их обоих зовут одинаково?

– Это, кадет, вопрос номер два, и на него разрешения вы не получали. А теперь я еще раз задам свой: откуда вы узнали такие подробности?

– Простите, сэр. Я вычитал об этом в книге.

– В книге? В нашей библиотеке? – недоверчиво уточнил он.

Я завис лишь на миг, ответ родился в моей голове мгновенно:

– Точнее, из письма, которое случайно нашел в книге, сэр.

– Что за письмо?

– Просто письмо, но в нем есть дата, и я подумал…

Он прервал меня.

– Оно при вас?

– Нет сэр, я оставил его в библиотеке.

Он позвал наряд-адъютанта, и я понял: прямо сейчас мы пойдем в библиотеку.

К счастью, письмо, вынесенное мной из архива, так и осталось у меня, к несчастью, я давно выложил его из кителя и положил в стол. Удобный случай мне предоставил другой преподаватель, влетевший с неотложным вопрос в кабинет курсового.

– Ожидай меня здесь! – отдал он приказ, оставив меня наедине с наряд-адъютантам в приемной. Еще одним приятным совпадением оказалось то, что адъютант был мне знаком: он на два курса старше меня, но мы уже сталкивались.

– Эй, ты куда?

– Оправиться.

– Нельзя! Тебе отдали приказ.

Я подошел к нему вплотную и прошипел:

– В прошлый раз я тебя пожалел и не стал выламывать руку, в следующий…

Он нахмурился, оглянулся на закрытую дверь:

– Только быстро!

Я кивнул и бегом помчался в кампус. Архивный штемпель и приписку я выдрал, скомкал и выбросил, письмо сунул в карман и помчал назад. Оказалось, можно не спешить, к окончанию разговора преподавателей я даже успел отдышаться.

И снова везение, в библиотеке я понял, что не знаю, где стенды с новейшей историей, а доставать письмо из книг, не относящихся к вопросу, было глупо. Непременно бросится в глаза нестыковка: слишком в письме мало информации, чтобы сложить два и два, и это будет понятно. К счастью, где находится нужный стенд, знал мой курсовой, который вполне уверенно, без лишних мыслей и разговоров отвел меня прямо к нему.

– В какой книге?

– Э-э-э-э.

– Кадет? – удивился он несвойственной мне заминке.

– Я пересмотрел в тот день десятки книг, сэр. Помню точно: эта полка, но какая именно книга, простите, не помню.

Курсовой скорчил недовольное лицо. К поиску приступили так: с одной стороны - наряд-адъютант, с другой - я. Через три минуты и десяток книг письмо нашлось. «Вот оно, сэр». Он развернул письмо, прочел, повертел в руках и спросил так тихо, что его расслышал только я:

– И на основании этого вы сделали вывод, что их было два?

– Нет, сэр, я только предположил, а вы подтвердили.

Сложно было сказать, какие эмоции у него вызвал тот мой ответ. Некоторое время он пристально смотрел на меня, а потом своим обычным голосом произнес:

– Интерес к истории похвален, но я бы рекомендовал вам сосредоточиться на официальных источниках. И еще, если хотите получить высший балл за «военные игры», рекомендую к утру доработать «план победы», он не оптимален.

Всего несколько слов. Но они подействовали на меня как удар полуденной духоты. Меня бросило в пот. Причин тому было две: первая - я отчетливо ощутил раздражение своего наставника и кумира, более того, причиной его раздражения оказался я сам. Вторая - мой «план победы» оказался подвергнут критике, и я не понимал, была ли критика объективной или выходила из первого пункта. Конечно, я и думать забыл о всяких там Альгуарах, на кону стояло куда нечто большее - мое первенство на курсе.

Ту игру я проиграл, как и мое отделение, следует добавить. После я несколько раз пробовал заговорить с курсовым, но он всегда оказывался занят. Меня охватил страх, что я впал в немилость, и надолго. Однако через несколько недель он вызвал меня сам, чтобы сообщить мне организационную новость:

– Вижу, баллы по истории существенно укрепились.

– Да, сэр.

– Замечательно. Что ж, тогда пришло время поделиться с нуждающимися вашим "секретным оружием".

Я сразу понял, к чему он ведет, а еще понял, что это возможность наконец-то кинуть мост через произошедшее недоразумение. И хотя мне не хотелось, чтоб Теля перевели, я как-то, признаться, привязался к этому рыжеволосому умнику, все же хорошее отношение с курсовым я считал более значимым. К тому же это всего лишь другое отделение, мы все равно будем видеться каждый день. Потому я ответил, что не понимаю, о каком оружии речь. Вот тут он мне сказал о Теле. К своему стыду, я не только не протестовал, наоборот, сделал вид, что выдохнул с облегчением, тут же попросив взамен перевести мне кого-нибудь крепкого и быстрого. Курсовой уже подобрал нужного кандидата.

– Благодарю вас, сэр! С ним мое отделение обязательно вернет первенство в играх.

– Вот я называю настрой. Высокий боевой дух – половина победы.

С этого момента для меня все вернулось на круги своя. Несмотря на непонимание Марка, с Телем я продолжил общаться, даже несколько раз, почти всегда безуспешно, пробовал вытянуть его на прогулки в средний город. Но общались мы все-таки реже: перевод в другое отделение сыграл свою роль. В новом отделении отношения у него не заладились, я часто наблюдал, как кадеты подшучивают над ним. Несколько раз пытался заступиться за него, чем вызвал его недовольство: «Я офицер ИФС и сам могу за себя постоять».

О том случае с мятежами, именами, датами я, как мне кажется, забыл. Где-то в глубине все же тлел интерес, и теперь на занятиях по истории я относился к сказанному скептически, но свои умозаключения держал строго при себе. Домой к Телю я больше не ходил. По крайней мере, до следующего года, пока курс занятий не обновился и общая история не сменилась новейшей.

Проходившее занятие касалось до боли знакомой мне темы, потому я слушал во все уши, хотя ничего особо нового не надеялся услышать. Мы затронули ту часть истории, которая имела отношение к нам самим. А именно тот самый момент, когда мои родители из ремесленников превратились в беженцев. Я внимательно слушал и, как всегда в последний год, мой внутренний голос протестовал против логистических затыков, бессмыслиц и несуразиц. Тем же вечером я попросил Теля на следующей увольнительной сходить к нему домой. Он не возражал.

Мы быстро нашли интересующий нас раздел. Еще быстрее развязались все нелогичные ходы, бессмыслицы и несуразицы. Империя никогда не позволяла быть себе наивной и нелогичной. Прагматичной, жесткой и даже жестокой – да, но всегда последовательной. То, что на занятиях выдалось за вероломное нападение, оказалось лишь весьма жестокой и демонстративной инсинуацией, за которой тут же последовал мощный, несоразмерный военный ответ. Именно так многие семьи пограничья стали беженцами, в том числе и моя семья. Я читал отчет за отчетом, рапорт за рапортом, письмо за письмом, впитывая трагедии тысячи судеб, среди которых была и судьба моих родителей, моя судьба. Там говорилось о погромах, об отравленной еде и воде, о бесконтрольном насилии. Волна необъяснимой жгучей злобы заполонила меня. Я даже не знал, на кого злюсь. Просто злился. Впервые за очень долгое время злоба вышла не агрессией, но слезами. Я плакал и не знал почему.

В ту ночь я остался у Теля дома. По непонятной для меня причине я просто не мог вернуться в Академию.

На следующем занятии истории мы проходил уже новую тему. Но я не мог сидеть спокойно и вскоре задал свой вопрос, возвращающий лекторий в предыдущему занятию:

– Если на нас подло напали, то скажите мне, как пятый гвардейский батальонный седьмого дивизиона за неделю дня до «вероломного» нападения пересек границу и выдвинулся к вражеским путям снабжения?

– Мне ничего не известно про пятый гвардейский батальонный седьмого дивизиона. Откуда у вас такая информация? – вполне спокойно и буднично осведомился преподаватель.

– Конечно, неизвестно, – саркастично заметил я, – ну давайте тогда вместе посчитаем: наши войска нанесли поражение противнику на его территории на третий день боевых действий, верно? – ответа я не ждал, это была общеизвестная информация. – Получается, они преодолели четыреста километров солончака, в котором нет ни одной дороги, не единого колодца, ни малейшего тенька. Безжизненная соленая пустыня. Четыреста километров чистого пекла, и это за два дня с начала войны, о которой они не знали и не готовились к ней. Поражающий результат!

Можно было не отдавать приказ, я и сам хотел сбежать оттуда. Вылетел из аудитории, словно пробка из бутылки. Пробежал с десяток шагов и, неожиданно запыхавшись, прислонился к стене. Через минуту в коридор вышли Марк и Тель. Марк, ничего не понимая, похлопал меня по плечу:

–Ты чего?

Я молчал. Новая мысль жгучей тропой прокладывала путь в моей голове. Ни к кому конкретно не обращаясь, я произнес:

– Нам врали. Всегда во всем врали и продолжают врать. Каждое сказанное здесь слово – ложь, – я хотел еще что-то сказать, но вовремя спохватился и замолк.

Перед преподавателем я извинился. Историк, мягкий по натуре человек, совсем не офицер ИФС в моем представлении, услышав, что изучаемая занятием ранее тема носит для меня личный характер, закрыл глаза на произошедшее. Марк так и не понял, что произошло. А Тель еще тогда, в коридоре, повторил свою любимый, теперь жутко звучащий афоризм: «Историю пишут победители».

глава четвертая

Пробуждение было резким: кто-то нахально пихал мою ногу. Я быстро подскочил и ожидаемо задел головой цистерну. Раздался звонкий звук удара керамики о металл. Кто-то слева, спрятанный от меня в темноте, зашикал. Не сильно заботясь о субординации, гвардеец прошипел: «Эй, тихо там». Я быстро вылез из-под СамЦиса и огляделся. Вокруг ширилась темень. Голограф показывал ранее утро. По штатному прогнозу, до рассвета оставалось чуть больше часа.

Самые тусклый звезды уже стали таять в предрассветной мгле. Гвардейцы неподалеку, молча проверяя на ощупь винтовки и доспехи, выковыривали с них песок, параллельно жуя прессованные верблюжьи лепешки, твёрдый хлеб из муки сорго и финики. Один из гвардейцев, молча оторвав кусок верблюжатины, торчащей изо рта, передал его мне. Это походная пища гайнахтян ужасна на вкус, в ней много излишней остроты и пряностей. Но есть и все то, что надо человеческому организму для выживания. Мясо даёт энергию, хлеб дает чувство насыщения организму. Острота продуктов препятствует кишечным заболеваниям, а еще, как ни странно, задерживает влагу в организме. Раньше я думал, что финики для вкуса, что наверняка так, но есть у них и другое качество: в длительных переходах они защищают от цинги.

Я проверяю рециркулятор и заправляю нехватку прямо из цистерны, а потом еще делаю маленький глоток холодной воды из раздатчика. По протоколу это запрещено, и гвардейцы делают вид, что не замечают. Я подхожу к ближайшему из них и тихо говорю, чтобы все они заправили доспехи, наполнили фляги, ведь день предстоит жаркий. Сержант одобрительно кивает. Гвардейцы столпились у раздатчика, и сержант тихо просит, чтобы не делали больше одного глотка, потом только хуже будет.

– До выхода две минуты, – говорит он. – Оправиться.

Серость неба потихоньку уступает синеве. Мы столпились у головной цистерны, со стороны это должно быть похоже на утренние неспешные сборы, так мы надеемся. Сержант проводит последнюю проверку своих гвардейцев. Я тоже проверяю критические детали. Он смотрит на меня, я киваю.

– Свободной колонной, я ведущий, – он тыкает рядового в грудь. – Ты замыкающий. Двигаем быстро, никого не теряем. Бегом. – С последним словом он срывается с места и устремляется на юго-восток.

Мое место в колонне - предпоследний. Одна из академских привычек, которую я забросил, за то время, что нахожусь здесь, – бег. Теперь я об этом жалею. Дыхание постоянно спирает, бок неприятно покалывает. Мы бежим долго, петляя между барханами. Два раза по правое плечо, в просветах песчаных холмов, виднеются мачты деревни. До дюны, которую я видел вчера, мы добегаем без незапланированных встреч. Деревня с обратной ее стороны. Время подобрано идеально, к тому моменту, как мы добрались до вершины, первые лучи освещают её восточную верхушку. Солдаты поочередно меняют стабберы на уже подготовленные лайтеры.

Первым к склону добегает сержант. Он и гвардейцы тут же падают в песок, я следую их примеру и плюхаюсь у самого излома.

– Вниз спустимся пополудни, чтобы даже на улочках у нас оставалось несколько часов солнца в зените, – план сержанта не особо проработан, и он значительно уповает на лучевые винтовки, которые сильно теряют в эффективности в узких проходах гайнахтских деревень. Я готовлюсь поделиться своими умозаключениями с гвардейцами, когда сержант неожиданно резко продолжает:

– Северо-запад, трое поднимаются по гребню в нашу сторону.

Верчу головой: несколько молодых, высоких гайн бегом приближаются к нашей позиции, странно, но кажется, они нас не замечают. Все трое держат в руках шахтерский инструмент - первая моя мысль, но нет, хват больше напоминает метательное оружие.

– Огонь! – командует сержант. Гвардейцы в мгновение начинают прицельную стрельбу. Троица деревенских даже не до конца понимает, что произошло. К тому моменту, как один из них спрыгнул с откоса, два других уже были мертвы. Третьему тоже не посчастливилось убежать далеко. Съезжая вниз по откосу, он получает несколько лучей в спину. Теперь его спуск больше похож на барахтанье, неживое тело кулем катится вниз, поднимая в воздух волны песка и пыли. Сержант не стреляет, он внимательно осматривает открывшеюся деревню: на ее улочках еще царит полутьма. На несколько мгновений он поворачивает голову назад, чтобы осмотреть место, с которого мы пришли. В лучах «рассветного бога» капли на его черном лбу бликуют особенно ярко.

– У них в лапах иглометы?

– Мне тоже так показалось.

– Что здесь творится? – мрачно интересуется сержант. Он возвращается к осмотру деревни: с каждой минутой та все больше и больше попадает под прямые солнечные лучи.

– Там, – указывает он на южный угол деревни, – от башни-цистерны, шестой дом справа, на дороге черный квадрат.

– Акселератор, – подтверждаю я, – докуда успели дотащить, там и кинули, – высказываю догадку.

Сержант не дослушивает до конца, снова отдает приказ на стрельбу. Теперь он присоединяется и четыре винтовки делают порядка полсотни выстрелов, прежде чем огромный механизм превратится в кусок расплавленного горящего шлака.

После стрельбы мир замирает. Ничто не двигается. Кажется, что во всей деревне нет ни одной живой души, но это не так: согласно голографу по прошлой переписи в деревне проживало почти полторы тысячи человек. Мы вглядываемся в переулки бежевых глиняных домов-сдумов, как называют их местные, в тени свалок складских зданий, в мачты шахтерского оборудования и башни-воздухоуловители, в пустые ангары – никого нет.

Тишина. В ней проходит час. От постоянного всматривания слезятся глаза. И я даю себе несколько минут передохнуть. Концентрация мгновенно рассеивается, и вместо опасных улочек, возможных мест для засад, просто удачных огневых позиций перед взором открывается почти идеалистическая панорама. Множество разнообразных домов-сдумов образуют причудливый ломаный узор. Его появления не художественная прихоть жителей, а дань традиции, подкреплённой вековым опытом, полученным гайнахтянами от жизни в эрге.

Прямоугольные дома и прилегающие улочки, выступая друг за другом, расположены словно кирпичная кладка. В поселении нет как таковых прямых улиц: пройдя по улочке меж двумя домами, обязательно упрешься в фасад третьего. Когда наступит пора шлифовых ветров, такая улочка надежно защитит своих обитателей от сильных порывов сухих сквозняков. По этой же причине центральная площадь, над которой сейчас колышутся десятки треугольных тентов, находится совсем не по центру, она смещена к западу и защищена от бурных сезонных суховеев стенами сдумов и башнями-уловителями. Сейчас маленькие ломаные улочки, образованные построенными почти впритык домами, пусты, на легком сквозняке колышутся лишь одинокие тенты и вечнозеленые плющи. То здесь, то там плющи вьются по отвесным стенам, цепляясь за малейшую щербинку в облицовке.

Может показаться, что вырастить такой куст проще простого. Это заблуждение: на начальном этапе эти плющи очень прихотливы и требуют постоянного ухода. В Герхаре имперской администрации больших трудов стоило восстановить «прохладный» оазис. Были попытки сделать аналогичные сады и в других крупных поселениях, но они сразу признались нецелесообразными из-за непомерной стоимости. Один из инспекторов ИФС в свободное время пытался выращивать во внутреннем дворе расквартирки похожий плющ, но из-за постоянных командировок неухоженные саженцы вечно вяли, а кроме него, всем другим это было неинтересно. Здесь плющи с маленькими красноватыми цветками обвивают стены, проемы закрытых окон и арки.

Некоторые сдумы соединены между собой перегородками, небольшими арками, висящими прямо над улочками на высоте двух этажей. Многие из них украшены, с такого расстояния не рассмотреть, чем конкретно, но по опыту известно, чаще всего там помещают фрески, на которых изображены сюжеты, повествующие истории богов – небесных тел.

Эти арки тоже отнюдь не декоративный элемент и имеют сугубо практическую необходимость. С их помощью стены одних домов опираются на стены других, а те, в свою очередь, на стены третьих, это делает конструкции двухэтажных сдумов более устойчивыми. За все время, что я здесь, мне ни разу не доводилось чувствовать гнев земли, но некоторые из имперских старожилов рассказывали: землетрясения здесь поистине разрушительны. Под натиском стихии вторые «этажи» рушатся, и, хотя, как правило, выполняет они исключительно термозащитную функцию, их восстановление обходится серьезными затратами.

Здесь, в этом суровом краю, все имеет свою четкую функцию, но при этом не лишено красоты.

Я рассматриваю переулки меж домами, технические тупики, плюшевые аллейки и далекую площадь. Этот маленький оазис, затерянный в огромном барханном море. На мгновение забываюсь, шлем касается песка, и на миг я прикрываю глаза, чтобы снова открыть. Сержант отрывисто смотрит на меня, за забралом он не видит моего лица, лишь поза моя ему на что-то намекает. Не решившись мне ничего сказать, он возвращается к разглядыванию деревни. Накатившее на меня чувство прекрасного вмиг разрушается, когда мой взор перескакивает на бездыханное тело юноши у подножья бархана. Я брезгливо отвожу взгляд, но какое-то животное влечение заставляет меня снова и снова возвращаться к нему.

Некоторое время мы лежим неподвижно в полной тишине, неожиданно, без предупреждения сержант посылает несколько лучей меж простенками домов.

– Что там? – взбудораженно спрашиваю я.

– Кто-то прошмыгнул меж халупами. Центральная улица, левее красного дома, проулок между ним и потрескавшимся бежевым. И еще раз. – Он тут же выстрелил, но, очевидно, снова не попал: деревенский уже скрылся за стеной дома. Я вглядываюсь по его ориентирам.

– Они вооружены? – с такого расстояния очевидно, что будь у них в руках даже лучевая винтовка, ее будет сложно отличить от лопаты. Сержант молчит.

– Они вооружены? –- вновь повторяю я свой вопрос.

– Те были вооружены, – достаточно резко выплевывает он, указывая на трупы на холме слева от нас, – и те тоже вооружены. – Он показывает на дюну с противоположной стороны деревни, где мы вчера встретили переговорщиков. – Сколько вам, инспектор, надо еще гайхов, пытающихся нас убить, чтобы понять: здесь вооружены все.

– Женщины и дети, ­– напоминаю я ему.

– Не бегают при обстреле по улицам, а тихо сидят по домам, – он хочет что-то добавить, но его отвлекают.

– Еще один, там же, ­– кричит он, мгновенно посылая смертоносный луч в щель между домами. Но расстояние между сдумами маленькое, деревенский вмиг преодолевает его. - Сука – подкрепляет негодование сержант ударом кулака о песок. Он некоторое время смотрит на деревню молча, потом решительно обращается ко всем: – Гвардейцы, ориентир - центральная площадь, третий дом слева. Бежевый цвет, потрескавшаяся шпаклевка. Прямо под навесом, чуть левее от центра дома, темное пятно, кусок шпаклевки отвалится. Видно?

Солдаты недружно подтверждают.

– Жарь по пятну, – решительно говорит он.

Через несколько мгновений нестройный хор лучей врезается в стену, и кажется, что они разбиваются о слой огнеупорных материалов. Двухэтажное бежевое здание, как и все строения в деревне, да что там - во всем Гайнахте, покрыты множеством слоев термоопалубки. Отражающий элемент крыши расположен под углом, и любое попадание луча тут же рассеивает его на тысячи маленьких лучиков, хотя винтовки способны даже под таким углом нагреть крышу существенно больше, чем это делает солнце, нанести критический урон за короткий промежуток времени не по силам даже этому чуду техники. Стены облеплены штукатуркой. На самом деле от штукатурки здесь только название. Это повсеместная паста состоит из смеси песка, вулканического пепла и белила и еще некоторых примесей, имеющихся у местных под рукой. Слой в несколько сантиметров, нанесенный на стены, надежно защищает помещение от нещадных дневных пожаров. В случае необходимости импровизированная защита плавится и стекает, словно воск, однако надежно скрывает мягкую теплоизоляцию.

Сама теплоизоляция тоже из камня. Он, камень, тёмный и пористый, его задача сохранить температуру в доме и не дать ей соприкоснуться с температурой извне. Сейчас сержант и его люди целенаправленно бьют в открытую от штукатурки стену, там, в проеме размером метр на два, неприкрытый камень впитывает лучи плазмы выстрел за выстрелом. Первые полторы сотни выстрелов, кажется, ничего не происходит и камень несгибаем. Но потом между выстрелами я вижу, как стена горит красным. Красное пылающее пятно разрастается, и вскоре его края уходят под штукатурку. Еще десять минут, и дом вспыхивает. Мгновенно, без предварительных всполохов защитные ставни распахиваются от внутреннего давления, из них валит густой дым с редкими всполохами огня.

Кажется, огня немного, но через мгновение оцинкованная крыша, призванная защищать дом от внешней жары, скручивается, словно лист бумаги на огне. Дом полыхает так сильно что верхушки близлежащих домов начинают плавиться, будто топленый жир. Одинокий плющ, растущий на соседней от горящей стене, жухнет в мгновение; выдержав жару местного солнца, он не выстоял и минуты против жара горящего дома. Сквозь образовавшиеся прорехи в крыше валит густой черный дым. Он расползается и захватывает все больше и больше пространства вокруг. За дымом не видно, что происходит рядом. Некоторое время кажется – ничего. А потом, словно песчаные жуки, из дыма выбегают люди. Они бегут хаотично. Выбегая из облаков ядовитого смога, многие тут же падают в песок. Сержант и его люди молча наблюдают. Как, впрочем, и я.

С обеих сторон из соседних от горящего домов выбегают задыхающимся на помощь. Сгибаясь от пышущего жара, они на четвереньках добираются до страждущих, катают по песку горящих, пытаются как могут реанимировать задохнувшихся, помогают ползти тем, кто дезориентирован. В таком диком хаосе проходит несколько минут, потом так же резко, как началось, движение прекращается.

Из тех, что нам видно, на песке перед горящим домом остается трое неподвижных тел. Сержант, молча наблюдавший за происходящим, удовлетворенно сообщает:

– Насчитал двадцать шесть гайхов, из них трое детей, пятеро баб, – он поворачивается шлемом на меня и добавляет: – Да кстати, из баб, две вооружены.

– С шестисот шагов рассмотрел?

– Да, – твердо отвечает он.

Признаться, я тоже кое-что видел: рядом с одним из упавших тел что-то лежало; даже кашляя угарным газом, человек при смерти не выпустил из рук некую черную «палку». Когда он, задыхаясь, выполз из дыма, двое «соседей» подбежали ему помочь, однако было уже поздно. Некоторое время тело бессознательно барахталось. Пытаясь привести его в чувство, «соседи» не понимали, что эти движения - предсмертные судороги. Убедившись, что человек мертв, они долго возились, вытаскивая «палку» из цепкой мертвой руки. Я долго пытался объяснить себе, что это может быть кроме игломета, и все же не нашёл ни одного иного правдоподобного ответа. Но и верить в то, что вся эта деревня вооружена и желает нас убить, – по мне, чересчур. Как и сержант я признаю, что все здесь не совсем обычно, если не считать крови, кровь-то как раз в последнее время стала обыденностью. Правда, в отличие от гвардейца, несмотря на информацию из рапорта, я не делаю далеко идущих выводов.

Я хлопаю одного из солдат по плечу:

– Те двое, что на гребне, пробеги к ним, у них там в руках … что-то было. Найди и принеси сюда, что бы они там ни держали.

Солдат молча смотрит на меня. Нет, не на меня! Он смотрит на сержанта за мной. И только когда тот кивает, он вскакивает и пробегает за нашими спинами. Спускаясь немного назад и вниз, он на некоторое время пропадает из виду. Неожиданно сержант снова указывает ориентир, я отвлекаюсь. Между домами снова копошение. Кто-то пытается пробежать по косой улочке в нашу сторону. Гвардейцы выпускают несколько лучей. Безрезультатно. Мы снова всматриваемся в залитые солнцем переулки деревни сорок четыре.

Вскоре возвращается солдат. Он появляется со спины, в одной руке у него единый стандартный армейский игломет устаревшей серии, в другой - несколько игл. Он кидает игломет на песок и садится рядом, сержант задом сползает к нему:

– Откуда? – указывает сержант на иглы. Гвардеец демонстративно вставляет иглу в глубокую вмятину на грудной платине брони.

– Ранен?

– Нет. Сдалека летела, не пробила. Повезло! – в голосе гвардейца слышатся истеричные нотки.

– Ну что, инспектор? А-а? – вопрос сержанта риторический.

Он бесцеремонно хватает за броню запыхавшегося гвардейца, подтаскивает того кверху. Плюхается рядом и отдает простой и четкий приказ: «Делай, как я». После этого его винтовка с максимальной скоростью посылает лучи в одну из деревенских цистерн.

Цистерна, запечатанная в бадгире, словно смотровая башня, возвышается над деревней выше всех других конструкций. В ребрах ветра-ловилки, в темноте прохладного воздуха покоится металлическая бочка для воды. Бочка сделана из крайне теплопроводимого металла, это позволяет багдиру быстро охладить воду перед подачей. Это же позволяет сержанту прожечь дыру в цистерне меньше чем за две секунды. Я вижу, как из темноты ребер башни брызжет сама жизнь. Вода игриво поблескивает на солнце, и рядом с пробоиной расцветает красивейшая радуга.

Гвардейцы, следуя примеру командира, тут же берутся за другие цистерны. От увиденного кровь мгновенно вскипает в моих венах. С криком «Прекратить!» вскакиваю и подбегаю к лежащему сержанту. Он видит меня и успевает повернуться на спину, прежде чем моё колено впивается ему в грудную пластину.

– Ты что творишь? Прикажи им прекратить!

Мой удар выбил из него весь воздух, и вместо слов из-под шлема я слышу невнятное хрипение. Гвардейцы никак не реагируют на мои команды и продолжают стрелять в разбросанные по деревне бочки. Я приспускаю коленного, встряхиваю сержанта. «Прикажи им прекратить!» – ору я на него.

Вместо приказа я слышу хриплый не то смех, не то хрип:

– Поздно, инспектор.

И правда поздно: гвардейцы более не стреляют. Слева, справа - повсюду всполохами цветут яркие блики лучиков на струях вытекающей воды. Я опрокидываюсь навзничь, мой голос походит на голос плачущего ребенка:

– Ты понимаешь, что наделал? Понимаешь? Только что ты убил эту деревню. Ты это понимаешь? Зачем? Зачем?.

– Деревня? – хрипло сплевывает сержант. – В сраку деревню. Ты бы лучше болел о своём налоге. Полбочки у тебя есть, я аккурат в середину жег. Так что, когда мы вернемся с подмогой, будет тебе…

Отхрипеть он не успел, я вскакиваю назад, просовываю руки меж шлемом и горжетом и со всей яростью хватаю его за горло.

– Нас ты тоже убил! – исступленно кричу я ему. Еще не отойдя от удара в грудь, сержант неспособен сопротивляться. Своими руками он безуспешно пытается выкрутить мои большие пальцы, но собственный шлем ему мешает. Тогда он пытается ответно нанести удар в горло мне, но силы уже покинули его, удар выходит слабым и нечетким.

Он начинает терять сознание, когда два подбежавших гвардейца оттягивают меня силой. В ярости я вырываюсь и брыкаюсь, будто бы забыв все уроки ГОРБа. Неожиданно одного из тянущих меня гвардейцев сбивает с ног, он падает, но тут же резко вскакивает, чтобы лечь на песок пузом. Через мгновение прямо над моей головой свистит пролетающая игла, а после ещё одна и ещё. А потом иглы барабанят по песку, словно пыль по броне.

– Стрелять по готовности, – все еще сиплым голосом приказывает сержант. Приказа, в сущности, не требуется: гвардейцы уже на позициях, засыпают лучами малейший намек на движение.

От залпов рябит в глазах. Мгновение - и луч пропалил прогалину на стене. Ещё мгновение - и очередная унция песка остеклилась. Мгновение - и совсем молодой гайнахтянин упал замертво пораженный жгучим лучом. Жители деревни в отчаянной попытке дать отпор ведут хаотичный огонь с крайних строений. Этого недостаточно, армейский игломет не назвать чересчур точным оружием, а в руках неподготовленного стрелка он наносит больше повреждений стреляющему, чем те редкие попадания достигающих цели, неспособные с такого расстояния нанести урон одоспешенным противникам.

Один из гвардейцев выдергивает уже вторую иглу из наплечного элемента. У шахтеров нет шанса, солнце почти в зените, и еще много часов гвардейцы способны почти безнаказанно уничтожать их. И все же пустынники не сдаются.

Сержант неглуп, но и недальновиден, ему невдомек, что в этом суровом краю вековые традиции служат не только красивым обрядам, они на поверку имеют вполне тривиальное, практическое значение. Одна из таких традиций, нерушимый закон народа лыыра и эрга – почтение воды. В мире, где без воды не протянуть и дня, где без нее ждет неизбежная и жуткая смерть, где потеря воды не только личная трагедия, а также и трагедия всей общины, и даже трагедия кровного врага, закон гласит: посягнувшему на воду – смерть. Сержант и его люди, могут думать, что все это - бредни старых сказочников. Как и многие, они недооценивают силу традиции, силу неписаного закона. Но закон пустыни нерушим, за пренебрежение водой всегда следует смерть. Даже во времена междоусобных войн, когда гайнахтяне вырезали себе подобных целыми кланами, даже поселениями, когда кровь лилась на барханы рекой, даже в те времена вода оставалась священной, неприкосновенной. Тот, кто по скудоумию решался в порыве ненависти пренебречь водой, зачастую не дожидался мести со стороны обидчиков, так как «наказывался» своими родичами. Теперь на смену «варварским» обычаям пришли законы Империи, и, хотя мир вокруг и уклад жизни изменился, некоторые традиции не утратили своей актуальности. За пренебрежение водой всегда следует смерть.

Возможно, сейчас полдень и гвардейцам кажется, что ситуация у них в руках, она контролируется тонким светом лучевой винтовки, но рано или поздно солнце скроется за барханами, и тогда у них останется четыре стаббера и броня. Против разъяренной вооруженной толпы пустынников это ничтожно мало.

Теперь, после всего, у меня нет сомнений: нас будут преследовать. Нас не отпустят и, сколь хорошо мы бы ни были подготовлены и вооружены, нас убьют. Если того потребует необходимость и мы переживем первую ночь, за нами будут идти днями, чтобы прирезать, когда мы уснем. Пустынники будут умирать от жажды, однако не прекратят преследование. Нас непременно убьют.

Осознавая это, я спокоен не потому, что надеюсь успеть объяснить своему убийце, что у меня нет винтовки и я не пренебрегал водой – главным законом народа песка, нет. Я понимаю: меня, так же не задавая вопросов, не разбираясь в происходящем, заколют, как дикую антилопу. Причина другая. Не могу объяснить своего спокойствия, теперь, когда, кажется, моя судьба предрешена, я вдруг успокоился, мое сознание окуталось приятной прохладой. Больше, чем собственная участь, меня заботят те люди, гражданские, женщины и дети, оставшиеся там, внизу, и ждущая их незавидная доля. Единственное, что радует мой разум, - это оставленный нами СамЦис. Он неполон, в нем две трети от полного объема, но и этого должно хватить, чтобы деревня продержалась несколько дней. Несомненно, пустынники знают о нем, может, прямо сейчас они пытаются разблокировать гусеницы, чтобы доставить его в деревню. Жаль, я не могу передать им коды доступа на управление.

Гвардейцы работают с ужасающей эффективностью, с места, где я лежу, мне видно тринадцать неподвижных тел. Ответный огонь пустынников уже давно утратил свою плотность. Но гайнахтяне не забыли о нас: через рваные промежутки времени к нам долетают иглы, втыкающиеся то тут, то там. Где-то далеко, с противоположной стороны деревни, группа из дюжины человек пытается, воспользовавшись расстоянием, перелезть через барханы и, возможно, окружить нас. Тактическая ошибка. Лучевая винтовка бьет метко и бесконечно далеко, солнце высоко, и сейчас это чудо-оружие способно изрыгать из себя лучи со скоростью несколько единиц в секунду.

Маневр гайнахтян превращается в резню, люди столь малые, что больше походят на черные крупинки на песке, срезаются бесконечной вереницей выстрелов. В мгновение ока многие падают, скатываясь назад, в деревню. Все же некоторым удается перебраться через бархан, мы узнаем об этом, когда один из гвардейцев замечает движение сбоку. Метким выстрелом он опаляет нерадивого, слишком близко приблизившегося лазутчика. Если кто-то и перебрался вместе с ним, он не осмеливается показаться на глаза.

Солнце прошло очередную кварту по небосводу. Залпам света нет конца и края. Гвардейцы, очевидно, устали, но винтовки, словно повинуясь незримой воле хозяев, продолжают собирать кровавый урожай. Я остаюсь спокоен, словно я не здесь, наверно, так и есть. Меня страшит творящийся ужас, но осознание того, что это ничто, по сравнению ждущей этих людей участью, пугает меня еще больше. Я отгораживаюсь от происходящего стеной, подвожу итоги своей жизни. А смертоносные лучи продолжают палить.

Проходит еще немного времени, и меня посещает новое чувство, я даже не могу его описать, настолько оно нетипичное, но так или иначе оно связано со стрельбой. Стоит лучу прочертить свою ровную линию, как я чувствую что-то сродни щекотки. Поначалу мне кажется, оно оттого, что у меня затекли руки и ноги, от долгого лежания в доспехах. И хотя сейчас, посреди боя, в котором, впрочем, я не принимаю непосредственного участия, мои действия кажутся абсурдом, все же я задом сползаю вниз на несколько метров, снимаю рукавицу и разминаю сустав. Сержант, который так и остался лежать на том самом месте, где я его придавил, поворачивается и смотрит на меня сквозь прорези пласт-бацинета, после отворачивается, не говоря ни слова.

Я снимаю шлем, в затылок мне тут же ударяет жгучее солнце, мгновенно высушивая запотевшую голову. Разминая затекшую от тяжести брони шею, верчу головой в разные стороны, помогая рукой. Очередной выстрел винтовки, и вдруг я чувствую, как на моей голове примятые потом и бацинетом волосы встают дыбом. Я провожу рукой, они тут же падают. Еще выстрел, и снова тот же эффект. Я отодвигаю рукав брони повыше и наблюдаю за волосами на руке. Выстрел – рука ощетинилась, словно дикая гиена перед смертельной схваткой.

– Сержант! – он неспешно поворачивает голову в мою сторону и смотрит на мою взъерошенную шевелюру.

– Что?

Еще выстрел, в это раз волосы вздымаются резче и выше, выпрямляясь во всю длину.

– Немедленно прекратите огонь, – быстро выкрикиваю я, надевая шлем назад на голову. Сержант ничего не говорит, лишь молча смотрит на меня.

– Сержант, немедленно! – много жестче отдаю приказ, попутно сползая еще на несколько метров вниз, с опаской поглядывая на небо. Что-то в моем тоне будоражит его, и, хотя приказ он не отдает и гвардейцы продолжают неспешный обстрел, сам он также отползает ко мне. Мы уже достаточно низко, и здесь можно стоять во весь рост, но я выше сержанта почти на голову, и сейчас это не очень хорошо.

Я остаюсь на приседе, когда он подходит ко мне, угрожающе нависая.

– Потрудись объяснить инспе… – договорить он не успел. В мгновение с бирюзового неба без единый тучки на землю приходит новый разряд белого света. На краткий миг свет этого разряда затмевает даже свет солнца, а потом приходит оглушительный рев. И я, и сержант заваливаемся на песок. В неразберихе проходят оглушительные секунды. Сердце стучит, и отовсюду доносятся крики, воздушный удар так отчетлив, что его эхо долгие мгновения разносится в доспехе.

– Какого?.. – только и может выговорить сержант, осматривая почти полностью обуглившиеся, дымящиеся остатки гвардейца, лежащего в трех метрах выше нас.

– Прикажи не стрелять!

Этого уже и не нужно: испуганные гвардейцы, не понимая, что произошло, покидают свои позиции, сползая вниз.

– Что это было?

– Молния, – кратко отвечаю я, осматривая сожженного гвардейца. Разряд, судя по всему, угодил прямо в лайтер и по муфте передался до наплечных конденсаторов, а там уже и в доспех. Он умер мгновенно. Сержант с недоверием осматривает небо в поисках хоть чего-то отдаленно напоминающего тучу.

– Мы далеко на севере, тучи не нужны, здесь слишком сухо, осадки не выпадали годами, а лайтеры до предела ионизировали воздух вокруг нас. Невероятное стечение обстоятельств, – говорю я, тут же понимая: словосочетание «стечение обстоятельств» неуместно по отношению к погибшему.

Сержант не верит мне и все еще оглядывает небо, когда мы оба слышим свист пронесшейся рядом иглы. Мы одновременно поворачиваем головы, чтобы увидеть группу деревенских бегущих в нашу сторону, до них каких-то семьдесят шагов. В тот же миг луч проходит мимо нас, сбивая с ног первого из бегущих.

– Не стрелять! – кричит сержант. – Стабберы заряжай!

Гвардейцы уже сбились в кучу. Они пытаются отвечать иглам по всем фронтам, но это обреченная затея. После лучевых винтовок их иглометы - детские игрушки, плотностью огня они теперь в разы уступают пустынникам, приближающимся с запада, севера и юга.

– Приготовить катки, – кажется, с первой потерей до сержанта начинает доходить вся серьезность положения.

– На счет три – вниз, группируемся в прибарханье, потом – на верх следующего холма.

Мы спускаемся не столько быстро, сколько торопливо. Впопыхах один из гвардейцев теряет свой стаббер, сержант отдает ему свой вместе с небольшим остатком игл. Теперь вместо стаббера у него в руках лучевая винтовка.

– Инспектор?

– Я не знаю! – перекрикиваю вой освобожденных пружин иглометов.

– Там, наверху, ты знал.

– Читал. Давно.

– Дай хоть что-нибудь!

Снимаю перчатку и рассматриваю волосы на руке:

– Здесь, в прибарханье, мы должны быть в безопасности! – выкрикиваю я предположение.

Сержанту только этого и надо. Он делает три поспешных, но метких выстрела, срезая самых смелых и безрассудных гайхов. Потом присаживается, снимая перчатку, и несколько мгновений выжидающе переводит взгляд с руки на лайтер и назад. Ничего не происходит.

– Отлично. Вы двое - двадцать шагов наверх и прикрывать, – указывает он на меня и еще одного гвардейца. Сам с другим остается внизу. Я и гвардеец повинуемся, бегом направляясь к подъему. Но моя голова неожиданно занята другим: на какой-то миг меня пронзает старая, уже давно несвойственная мне академская ревность. Почему сейчас, в этой ситуации, командует он, а не я? Более того, мне противно от того, как спокойно я отдаю свою судьбу и ответственность за нее в чужие руки, пусть даже умелые.

От этой мысли меня отвлекает неестественный блеск на песке. Хотя мозг еще не знает, что увидели глаза, тело срабатывает рефлекторно, останавливаясь и пригибаясь к песку. Однако мозгу для отдачи команды ртом бегущему рядом гвардейцу приходится задуматься и разобраться, что перед ним такое. За этот короткий миг гвардеец наступает на тончайшую пленку, слышится знакомый лязгающий, ревущий звук механизма, а после - вой огромных минных игл, пронзающих все вокруг. Может, и не слышится, может, мозг, осознав, что видит перед собой, сам додумал этот жуткий и знакомый вой смерти.

Я не прихожу в себя, это скорее похоже на последние экстренные потуги организма воспрять. Звуков нет, но есть чувство капли пота, сбегающей по носу, и боль в голове и ноге. Я вижу перед собой свои ноги: они, кажется, в порядке. Надеюсь, и голова тоже. Еще вижу сержанта: он всего в нескольких шагах передо мной, но смотрит в другую сторону. Силюсь повернуть голову туда, в ту сторону, чтобы увидеть, как там, всего в десяти шагах, схватив армейские стабберы, словно мотыги, через бархан со скошенными от злобы лицами наперерез нам бегом взбираются молодые гайнахтяне. Они падают замертво там же, пораженные очередью выстрелов. Сержант тут же поворачивается в другую сторону и делает еще несколько залпов. Я хочу посмотреть и туда, но голова не слушается, мне тяжело ей вертеть. Отчасти это происходит оттого, что самой голове мешают руки, которые тянут меня за ворот доспеха. А мое тело неподвижным кулем волочится по мягкому песку.

Зато я вижу гвардейца, на которого пришелся основной удар противопехотной мины, он лежит там, на краю гасси, внизу, у самого истока бархана, уже достаточно далеко, но я все еще могу его разглядеть. Он пронзен десятками игл, длина каждой из которых больше мужской руки. Со стороны он выглядит словно древний мифический дракон, утыканный шипами. Я до сих пор жив лишь по той причине, что мина, как и гвардеец, находилась по правую руку от меня, и всю разрушительную мощь этого страшного изобретения на себя принял именно он. «Ах, чертова мина», – проскальзывает последняя мысль перед тем, как сознание покидает меня.

глава пятая

С первого дня пятый курс обозначился как самый увлекательный. Треть нашего потока выпустилась. В основном самые нерадивые. Но даже им была положена начальствующая должность, в конце концов, они ведь офицеры ИФС и с первого дня прошли определенный отбор, хотя и не смогли пройти его выше четвертого курса. Таких, как правило, направляют на задворки Империи руководить и поддерживать порядок в маленьких префектах. Конечно, для большинства из нас уйти, не добравшись до пятого курса, вылететь на самой первой ступени – позор. Однако не для всех, в моем отделении кадет с хорошей успеваемостью сам выразил желание выпуститься. На мои расспросы зачем, он с задором ответил: «Что может быть лучше, чем быть далеко отсюда, будучи при этом самому себе начальником». Стоит признать, тогда я его не понял.

Тель, благодаря высокому среднему баллу, тоже перешел на пятый курс. Понятное дело, у меня и Марка проблем с переходом не возникло. А еще всем тем, кто выпустился, присвоили звание младшего лейтенанта, тем, кто остался, – лейтенанта. Теперь мы официально стали офицерами ИФС.

Курс поредел, а на смену многим ушедшим занятиям, таким, как, например, «военные игры», введен курс предметов «основы командования». Это всеобъемлющий курс теоретико-практических навыков командного управления людьми для оперативников и высших должностных офицеров ИФС. Простыми словами, нас вначале учат, как управлять малыми и средними операционными единицами. Потом полученные знания мы применяем на практике совместно с армейскими и гвардейскими подразделениями.

Вся соль заключалось в том, что на практике нам приходилось руководить зачастую отделениями, в которых самый младший солдат старше нас на три, четыре или даже пять лет. Более того, в соединениях не только новобранцы, в некоторых присутствуют прославленные ветераны и просто крепкие ребята. И никто из обозначенных не горит желанием выполнять приказы «сопливого юнца». Это первое, о чем нам поведали на вступительном занятии. Нам предложено несколько простых стратегий и уловок, как перебороть это чувство отторжения и вызвать у новых подчиненных уважение. Например, командирский голос. Я запомнил это, так как меня первого вызвали на кафедру продемонстрировать мою способность к отдаче команд: «Кадеты, обратите внимание, как составлен приказ, он четкий, жесткий и не подлежит иному толкованию, при этом в нем исключены любые намеки на оскорбление или пренебрежение. Голос сильный, властный, громкий. Кадет, у вас талант. Вернитесь на свое место. Следующий».

Уже на первой, теоретической неделе я понял: на самом деле мой любимый предмет вовсе не ГОРБ. Хотя теория меня привела в дикий восторг, практика командования вызывала устойчивое упоение. Сначала нам дали практиковаться с отделением, потом взводом и, наконец, через четыре месяца лучшим из нас выделили роту. Стоит ли хвастаться, что первым на курсе роту получил я.

Полноценная общевойсковая рота – восемьдесят шесть человек. Моя рота, так я ее называю, только как неделю прибыли из дежурства с западных окраин. Шестимесячное дежурство прошло без происшествий, единственным значимым инцидентом явилась порча продовольствия, а как следствие - повальная недельная диарея. Несмотря на это, шестимесячное шатание по землям, где средняя температура днем нередко поднимается до тридцати восьми градусов, а ночью опускается почти до ноля, выматывает даже самых закаленных ветеранов. Здесь, на постое в самом центре Империи, солдатам грезился отдых, однако судьба распорядилась иначе, и неизвестно за какие «заслуги» сводная вторая рота четвертого батальона общевойскового дивизиона армии направилась на дополнительное обучение.

«Рота смирно!» – крикнул дневальный, реагируя на мое появление. Огромный, под сотню коек барак походил скорее на дом бродячих лицедеев, чем на расположение войскового подразделения. На окрик дневального обратили внимание лишь те, кто расположился ближе всех к выходу.

Как известно, в боевом дежурстве места у входа всегда достается ветеранам, на постое все наоборот: у входа - молодняк. Несколько молодых вскочили, но, увидя, что большая часть барака не реагирует, сознательно замедлили свой шаг. Криво-косо, они все же заняли уставное положение у былец. Я спокойно оглядел бардак и направился вглубь казармы.

В эти самые мгновения решалось все. От того, как я отреагирую на их сознательное неповиновение, зависела вся дальнейшая судьба моего нахождения на должности ротного.

Неспешным шагом прошел мимо молодых у входа. Центр. Здесь начинались койки тех, кто уже немного послужил, но все же не мог до конца считаться ветераном. Там дальше, в глубине барака, те самые ветераны, опытные солдаты, многим из которых довелось побывать в передрягах; в отличие от молодых, они не повскакивали с коек, но и вели себя не так вызывающе, как центровые, лишь следили за мной во все глаза. Там, у ветеранов, мне делать нечего. Мне нужен центр.

Здесь, справа от меня, пятерка солдат во главе с капралом, нагло игнорируя мое присутствие, режется в скат. Чуть дальше закутанный в женскую накидку голый солдат танцует на койке. Недалеко от него, посмеиваясь над этим действом, сидит редкой породы силач, ножом он срезает высохшую шкуру рамбутана и отправляет один за одним плоды себе в рот. Я прохожу мимо него, когда он отвлекается на меня и демонстративно громко интересуется:

– Потерялся, мальчик?

Я не отвечаю, подхожу к его койке. Останавливаюсь. Шум в бараке затихает, восемьдесят пять пар глаз обращены на нас. Он вскакивает, словно сидел на пружине, и подходит ко мне в упор, так близко, что я чувствую его свирепое дыхание на своем лице. Он огромен, просто гигант, почти на голову выше меня, неестественно широкоплеч, с широкой шеей, словно бы он родственник пустынных дромадеров. Он смотрит на меня сверху вниз, кисло улыбаясь и поигрывая армейским ножом.

Его замах кулаком легко предугадать, более того, я вижу: он не намеревается меня ударить, лишь напугать на потеху товарищам. Я не даю ему такой возможности, стремглав нанося удар на опережение в сочленение мышц, там, где начинается его исполинское плечо. Мой удар точен, его кисть, словно повинуясь собственному приказу, тут же разжимается, роняя нож на пол. Он еще не успел понять, что произошло, когда я подныриваю под его рукой и, пользуясь его собственным весом, швыряю так, что он, гигант, словно девичья игрушка, пролетает метр и наполовину заныривает под койку. Все происходит быстро, всего два удара сердца. Силач повержен, он лежит под койкой, кряхтит и пытается осознать произошедшее.

Первыми все еще неспешно к собственным быльцам подходят ветераны. Следуя их примеру, становится и весь остальной барак. Только гигант все еще силится встать с пола.

Я стою молча, ожидая его в том же месте и в той же позе, изредка поглядывая на голограф. Ему требуется почти минута на то, чтобы подойти ко мне снова. Его нож, на который он искоса поглядывает, покоится под моим сапогом, я даже не пытаюсь его откинуть подальше. Гигант подходит, словно вырастает перед и надо мной, но в его глазах больше нет той дерзости.

– Вторая рота, смир-но! – ору я так, что у меня самого закладывает уши. Озираюсь по сторонам: в бараке полная тишина, солдаты и сержантский состав вытянуты по стойке. Я прошу гиганта представиться, и он называет себя. Обращаясь к нему, я говорю так, чтобы слышали все:

– Я не имею привычки бить подчиненных, – после делаю длительную паузу, прохожу несколько шагов и останавливаюсь у «танцора» в женских нарядах. Срываю с него платки, и он остается полностью голым. Затем снова возвращаюсь к гиганту, но, более не глядя на него, обращаюсь ко всем:

– Вторая рота, некоторым из вас для выполнения команды «смирно» необходимо, – сверяюсь с голографом, хотя удары моего сердца не менее точный инструмент, – целых полторы минуты. Потому считаю необходимым сегодняшний день начать с марш-броска.

За спиной тут же раздается роптание. Поворачиваюсь резко, словно пустынный гриф, и иду на звук. Конечно же, сразу образуется полная тишина.

– Дневальный, трубите марш-бросок, – раздается звук горна и короткая команда. В бараке начинается суета. Возвращаясь ко входу, я прохожу мимо «танцора», он силится найти и надеть белье.

– Не любите уставную форму?

– Никак нет, сэр. Здесь очень жарко, сэр.

Я подбираю ботинки и кидаю ему их в руки:

- В них вам будет намного прохладнее

Он выпученными глазами смотрит на меня, но не осмеливается противиться и надевает сапоги на босые ноги, сам оставаясь голым.

Через минуту в шеренгу по двое солдаты выбегают через широкую дверь. Я стою почти посередине, и, чтобы выбежать, им надо оббежать меня. Словно камень обтекают жидкие пески, солдаты огибают мою фигуру.

Первыми выбегают молодняки, на их лицах уныние, потом центр, поголовно их лица перекашивает злоба, мимо пробегает почти голый солдат, а сразу за ним - опустивший обозленные глаза гигант. На лицах последней части роты - равнодушие и отрешенность. Когда все, кроме дневального, покинули барак, я даю себе поблажку и улыбаюсь. Не нахожу иного слова: «Идеально» – именно так прошло знакомство.

Армейские казармы расположены за внешними стенами города в десяти километрах. Потому, как и местные офицеры, мы проживаем в офицерских бараках посменно. Одна смена - пять дней. Просыпаясь задолго до «подъема», я готовлюсь к предстоящему дню. Каждое утро мы, я и моя рота, начинаем с физической активности. Я всегда выполняю ее вместе с остальными. При этом не даю им поблажек, но и не издеваюсь. Например, когда выяснилось, что у многих молодых неподходящая обувь, пользуясь знакомствами и должностью, нахожу подходящие им по размерам сапоги. Правда, в тот раз вышла комичная история, тогда я еще не знал, что в армии такой уровень логистики, что среди солдат бытует поверье: выдали сапоги в размер – жди беды. Так что мои потуги выбрать удобную обувь провалились, но в роте появилось шестнадцать пар новых ботинок, что было по достоинству оценено.

Прошло несколько месяцев прежде, чем они привыкли ко мне и стали относиться как к офицеру. Благодаря неустанным тренировкам, рота сдала нормативы на отлично, а я, в свою очередь, на отлично сдал выполнение армейских маневров. Один из таких маневров - передвижение на животе по-пластунски под градом воющих мин, вполне настоящих, принес мне уважение ветеранов, а вместе с ними и всей роты. Один из молодых, зацепившись за проволочные заграждения, не выдержав накала момента, привстал, пытаясь выбраться из колючки. Где-то сдалека, в шагах трехстах к северу, звякнули пружины. Прямо над головами лежащей роты просвистели сотни игл, по счастливейшей случайности не проткнувших паникующего бойца. За то время, что провел на полигоне, я вычислил закономерность – каждый двадцать два удара сердца мины перезаряжались и выполняли повторный залп. Бегом что есть сил я рванул с офицерского помоста к застрявшему бойцу и, подбежав, не целясь, ногой пихнул его еще глубже в царапающую колючку. От толчка упал и сам. Боец взвыл от боли, но никто его не услышал, потому что в тот же миг на головой просвистела очередная партия игл. Бойца выпутали. Оставшуюся часть маршрута, полностью испоганив свой мундир, я прополз вместе с ротой.

Лица моих солдат изменились; даже когда я заставляю их бегать по жаре, они смотрят понимающе и более-менее благосклонно. Однако я все еще не их командир. Я добился базового послушания и некоторого уровня уважения, но все же этого недостаточно. Этот вопрос я выношу на разбор во время теоретических занятий, где мы обсуждаем собственные успехи. Мы долго изучаем сложившуюся ситуацию, и в итоге преподаватель излагает такую мысль: «Лучшее - враг хорошего». Он убежден, что я и так получу высший балл. Мной сделано уже намного больше, чем предполагалось. Я справился с ними и довел их до состояния исполнительной боевой единицы. Я не согласен с ним, хотя и возражать открыто не осмеливаюсь.

Удачный случай мне предоставляют сами солдаты. Нескольких из них поймали при попытке покинуть гарнизон. В город шастают все, и все об этом знают. Но ловят далеко не каждого. На четвертом месяце постоя всю роту в наказание лишили увольнительного. Того самого, который пришелся на разгар недели равноденствия. Настроение в роте заметно упало. В один из вечеров, когда над городом ярким цветным заревом блестело небо, а из-за стен даже в расстояние десять километров доносился шум всеобщего гуляния, я вместе с четырьмя носильщиками появился у входа в пустующую часть. Недоуменные постовые, признав, пропустили меня. Два ящика, донесённые до ворот носильщиками, постовые в обмен на мзду помогли донесли до барака второй роты.

Я зашел в расположение, когда большинство уныло пялилось в потолок, проклиная командование за то, что их заперли в тесном душном бараке вместо того, чтобы дать хотя бы в этот день насладиться прогулкой по городу. Дневальный, не ожидая увидеть меня в столь поздний час, замешкался. Потом набрал воздух и приготовился прокричать команду. Жестом я остановил его. «Вторая рота, на выход», – как и всегда, я крикнул команду отчетливо и громко, однако впервые тон мой носил не приказной характер, что не укрылось от солдат. Медленно, словно комары, заставшие жару первых утренних лучей, солдаты покинули казарму. Я ждал их рядом с двумя ящиками. Люди недоуменно переглядывались.

– Господа. С днем равноденствия, с новым годом! – без долгих предисловий рявкнул я и тут же открыл ящик. Там, под крышкой, упакованный в камыши покоился десяток трехлитровых бутылей, наполненных брагой. «О-о-о-а-а-а-а», - донесся одобрительный вой армейцев. Они тут же, весело галдя, набросились на ящики, хватая бутыли и бережно, словно младенцев, относя их в барак. Отовсюду слышался смех и поздравления. Я стоял немного поодаль, наслаждаясь произведенным эффектом.

Ко мне подошел гигант:

– Сэр, разрешите обратится?

Я кивнул, соглашаясь.

– А может, с нами по стопочке?

– Благодарю, – непривычно благосклонно ответил я, – но меня сегодня ждут в другом месте.

Гигант понимающе кивнул и отхлебнул браги прямо с горла бутыля.

– Хорошего вечера, господа! – опять вполне доброжелательно прокричал я и тут же уже привычным тоном добавил:

– Но завтра, на построении, чтобы все были свежи, как утренняя капля.

В ответ мне раздался хор нестройных: «Так точно». Я усмехнулся: требовать сегодня от них большего было бы кощунством.

О том, что я стал их командиром, человеком, с которым они готовы разделить тягости службы и которому готовы вверить бразды правления своим подразделением и даже собственные жизни, я узнал так. В первые дни моего командования солдаты приветствовали меня следующим образом: «Здра-а-а-а-вия-я-я-я жела-а-а-е-е-ем, сэ-э-эр, лейте-е-енант». Притом каждое слово приветствия они умудрялись растягивать и мямлить. Через два месяца они говорили то же самое, но стройно и бодро. И только после дня равноденствия, на общем построении, обращаясь именно ко мне, они орали во весь голос, да так громко и усердно, что слова сливались в одно и звучали так: «Здра-жела-сэ-лей-ат». Офицеры, участвующие в разводе, с вопросом и завистью смотрели на меня, а я с каменным лицом снаружи и полным удовлетворением внутри, вытянувшись по стойке смирно, приветствовал свою роту. Такого пылкого приветствия удостоился только полковник, он же командир части, и я, молодой лейтенант ИФС.

Через еще два месяца весь четвертый батальон и моя вторая рота заступили на новое боевое дежурство. Прощание было теплым. Меня ждало крепкое рукопожатие восьмидесяти шести рук. Вскоре мне выделили в подчинение отделение, и мои занятие по «основам командования» продолжились, хотя уже не в таком интенсивном режиме.

За прошедшие с начала учебного года семь месяцев я оказался так поглощен учебой, что почти не общался ни с Марком, ни с Телем. И если дела первого шли вполне успешно, он тоже командовал ротой и получил за это высший балл, то у Теля все складывалось иначе.

Ему так и не доверили командовать взводом, и на восьмой месяц он все еще пытался справиться с отделением. Стоит признать, что изо дня в день дела его шли все хуже, о чем свидетельствовали рапорты армейских офицеров. Дисциплина в его отделении упала настолько, что на тестирования по маневрам его подчиненные явились с опозданием, за что были не допущены. Экзамен – провален.

На произошедшее с армейскими Телю удавалось смотреть стойко. В отличие от меня или Марка, да что там - всех, кто остался на курсе, он не видел себя в высшем командовании, о чем мне рассказал уже давно. Обычно к людям со столь примитивными потребностями и заниженными амбициями я относился не очень хорошо. Тель стал исключением, дело было не только в том, что я считал его своим другом, мне импонировала та простота, с которой он рассуждал о своем будущем. В нем начисто отсутствовали не столько амбиции, сколько гонор, присущий всем без исключения в нашей Академии. Его план был прост – продержаться еще год в Академии и выпуститься клериком. Не самая почетная должность по иерархии ИФС, но она обеспечит его всем необходимым до конца жизни. А еще клерик со светлой головой, как известно, способен взлететь высоко. А голова у Теля светлее всех знакомых мне голов. От мечт же об героической оперативной службе, которыми тайно или явно заражены все кадеты с потока, он свободен чуть больше, чем полностью. Я уважал его за то, что он знает и не боится своего пути. Однако это я – его друг.

Хотя к проблемам на занятиях он относился философски, игнорировать вытекающие из того проблемы с уже сокурсниками Тель не мог. Все то время, что я увлекался командирскими делами, не замечал, что масштабы прессинга над ним переросли в откровенное издевательство. Единственное время, когда он мог чувствовать себя в безопасности, - это в моем присутствии. Но я столь плотно углубился в обязанности ротного, что пятидневками пропадал в гарнизоне. О том, что дела его плохи, я узнал от Марка. Кстати, некоторое время назад я пытался их свести, естественно, неудачно. Они столь разные люди, что ни о какой дружбе и речи быть не могло. Более того, и сам я иногда не понимал, как так выходило, что мне интересно с диаметрально различными личностями. Марк в этой ситуации понимал и того меньше. Однако, как бы там ни было, о том что у Теля проблемы, я все же узнал от него.

– У твоего друга неприятности.

– Что случилось? – спросил я, думая, что Марк имеет в виду себя.

– Не у меня, у рыжего. Короче, не знаю, что он там натворил, но отделение его явно над ним измывается. Сегодня я застал их в уборной, они что-то планировали.

– Что?

Он отрицательно покачал головой, что означало «не знаю» и добавил:

– Он был уже без кителя и гимнастерки. – Я напрягся, а Марк продолжил: – При мне они не посмели, но, по-моему, это уже не первый раз.

У каждого командира отделения есть ключ от курсовой аудитории, в которой в назначенное время по необходимости проводят сборы. Я дождался, когда Тель находился в армейском расположении и пришел пообщаться с его отделением. Первоначально план предполагал поговорить с их старшим на равных, но при свидетелях, однако, попав в аудиторию, почти сразу словил себя на мысли, что «на равных» не выйдет. Наше общение больше походило на столкновение пустынного скорпиона и роя красных муравьев.

Земли Империи, и за ее пределами, и за пределами известных мест, во все стороны бесконечно далеко – пустыня. Пустыня неоднородна: местами она так плотно испещрена финиковыми оазисами и колодцами с чистой и прохладной водой, что впору думать: мир прекрасен. Местами, а это десятки и сотни километров вокруг оазисов, пустыня – каменистая хамада, равнина мелкого раскрошенного камня, так и норовящего проткнуть подошву и впиться в ногу неподготовленному путнику. Где-то это эрги подвижных песков, перетекающих за годы расстояние, в которые сложно поверить, норовящие утянуть любого безумца, осмелившегося ступить на них. Где-то - земли с высокими водами, при большом труде человека приспособленные к фермам, тянущимся за горизонт во все видимые стороны. Где-то это почва, покрытая невысоким, сплетенным кустарником, настолько плотным, что преодолевается он быстрее всего ползком у самого основания куста, там, куда не проникает солнечный свет. Местами это сухая степь, утыканная по непонятной логике каменными «башнями», торчащими, словно шпили соборов, из земли, с разбросанными то тут, то там «путешествующими» камнями, которые словно по волшебству меняют свое положение, вводя неподготовленных путников в опасный обман. Где-то это песчаные барханы с мягким золотистым песком с его шлифовыми, пронизывающими ветрами, способными в порыве содрать незащищённую кожу. А где-то – безветренные, жуткие, непреодолимые поля солончаков, несущие смерть любому теплокровному, ступившему на эти остекленные полонины.

Но какой бы ни была пустыня, даже в самых жутких ее местах, тех, которые мы, прямоходящие, привыкли называть «полями смерти», есть жизнь. Комары и антилопы, дромадеры и ящерки, змеи и грифы, пауки и гиены. Много живности. Один из рекордсменов, которых можно встретить плавающим на подвижных песках или ползающим у стеблей бесконечного буша, спокойно живущим в норах под солончаками, – скорпион. Этот маленький, размером с ладонь, волосатый хищник, приспособлен к выживанию в непостижимых условиях. Одна из причин подобной живучести - его способность к самозащите. Даже мехари, известные устойчивостью к ядовитым растениям и ядам, опасаются укуса маленького бежевого броненосца. Идеальный хищник.

Многими малыми народами скорпион ценится как священное животное, а татуирование его на коже – пожелание себе мудрости, выносливости и решительности. Однако даже он, непревзойденный житель пустыни, неспособен выжить в схватке с красными муравьями. И хотя им нечего делить, столкнувшись, они неизбежно начинают свой танец смерти. Главный, «водящий» муравей не вступает в бой, он заманивает скорпиона все глубже на свою территорию, пока другие муравьи, поменьше, нападают на хищника со всех сторон. Многим из них суждено тут же погибнуть от укусов и жала. Но скольких бы скорпион ни убил, на смену поверженным приходят вдвое больше. Очень скоро хищник «тонет» в опутавших его живых и мертвых огненных муравьях, они кусают его, поодиночке не нанося существенного урона, но в совокупности нанесенные ими раны оставляют ему жизни на считанные мгновения.

Именно таким скорпионом почувствовал себя я, когда зашел в аудиторию. Вместо того чтоб выйти вперед и поговорить со мной лицом к лицу, старший отделения отпрянул назад, сознательно прикрываясь своими подчиненными. Он и еще шестеро вместе с отсутствующим Телем составили бы полное отделение. Они окружили меня, и, хотя сознательно никто не произносил резких слов, угроза витала в воздухе, словно сладковатый запах гниения, проникая в каждую пору моей кожи. Я скорпион и способен справиться с каждым первым, кто выступит против меня, при должной удаче и со вторым. Но семеро!

Слова я подбираю аккуратно не потому, что боюсь их, я знаю: они не двинутся, ведь им тоже страшно, никто не хочет быть первым, кого поразит «ядовитое жало». Осторожничаю я потому, что знаю: за все произнесенное мной тут отдуваться придется Телю. Потому в моих словах нет ни упреков, ни угроз, лишь просьба от равного к равным. В свою очередь, они тоже ведут себя сдержанно, не смеются, не ерничают, встречают мои слова с пониманием. Когдя я ухожу, мне кажется, я добился того, чего хотел, ровно до тех пор, пока мне в спину не летит презрительная насмешка. Рывком я оборачиваюсь, но шутника уже заслонили товарищи. Рядом с ним стоит их старший и, крепко держа того за плечо, примирительно помахивает мне рукой. Не зная, как реагировать, я молча ухожу, надеясь на лучшее.

О том, что лучшее не произойдет, я узнаю через несколько дней, когда встречаю Теля в столовой. Мне хватает взгляда на него, чтобы понять: дела его лишь усугубились. Он с припухшим глазом молча ковыряется в своей тарелке. Обедаем мы отделениями, рассаженными за отдельные столы, так положено. Но это правило не очень строгое и постоянно нарушается, например, старшие предпочитают обедать за отдельным столом, и многие часто садятся там, где хотят. Но за столом их отделение все в сборе. Когда я прохожу мимо Теля, остальные семеро, все, кроме него, смотрят на меня, ожидая моей реакции. Я не обедаю, оставляя свой разнос на столе, ухожу в преподавательскую столовую, там на выходе я дожидаюсь курсового.

– Полагаю, это срочный вопрос, раз вы караулите меня у трапезной?

– Сэр, разрешите обратиться с рапортом?

– Для начала изложите устно.

– Разрешите вернуть курсанта Теля в мое отделение.

Он удивлен. Его интересует, как я пришел выводу о возможности и необходимости перевода. Я цитирую устав Академии ИФС, ссылаясь на пункты, которые позволяют перевод, пользуясь многословием, убеждаю курсового, что так будет рациональней, однако вскоре тому надоедает слушать мой треп и он обрывает меня на полуслове.

– Вам это зачем?

– Мне кажется, что в его отделении они пользуются им неоптимально. Для него и для всех будет лучше, если…

– Еще раз, что с того вам? – раздраженно перебивает он меня. В этом его раздражении я слышу те, уже давно забытые мной нотки, его негодование моим вопросом по истории. Я тушуюсь, и, вместо того чтобы сказать простую и, полагаю, очевидную для него истину, я начинаю придумывать отговорки.

– Он помог мне однажды, теперь я хочу помочь ему.

Лицо курсового ничего не выражает, я продолжаю:

– К тому же мне будет полезна его помощь перед сдачей экзаменов, – за этот мой ответ, за такое низменное и подлое предательство мне будет стыдно до конца моих дней. Ведь я должен был просто сказать: «Тель - мой друг!»

Ирай Цо смотрит на меня, и по его лицу я не могу сказать, какие мысли его одолевают:

– Я подумаю, что можно сделать.

– Сэр, разрешите…

– Свободны, кадет.

Тель так и остался в своем отделении. Через неделю после разговора с курсовым я встретил его в наряде на проходной. Несмотря на хороший средний балл, из увольнительной в увольнительную его посылают в наряды, не давая и глотка свободной жизни. Мне вспомнилось, как когда-то и я угрожал ему тем же. Я жду, пока все пройдут, чтобы поговорить с ним.

– Ты ходил к курсовому? – без предисловий начинает он.

– Да, хотел, чтоб тебя перевели ко мне.

– Зачем? - обречено интересуется он.

– За шкафом, – раздраженно замечаю я.

Он некоторое время молчит.

– Помнишь, ты рассказывал про письмо в библиотеке, ну, про то, о восстании гайхов.

Я киваю.

– Он вчера меня спрашивал про него.

– Кто?

Тель смотрит на меня как на идиота:

– Курсовой! Он думает, это я нашел письмо и показал тебе.

– Год прошел, что его так задело то письмо?

– Не знаю. Но па был прав: не надо было ни с кем об этом говорить. Вчера меня вызвали не одного, старший со мной. Знаешь, что курсовой ему сказал?

Я отрицательно мотаю головой, предчувствуя беду.

Тель выдал, подражая голосу героя Империи: «Если у ваших подчиненных хватает времени ходить и жаловаться в другие отделения, возможно, вы не так хорошо справляетесь со своей должностью».

Перейдя на свой голос, он продолжил:

– Вначале он распекал меня, а потом - его. Сказал, что снимет его с должности, если тот не справится с отделением. А когда мы вышли из его кабинета, уже старший мне сказал, теперь я буду у него на «особом» положении.

– Слушай, я помогу, не…

– Да ты и так уже помог! – злобно прошипел Тель. – Перестань, так только хуже. Мне осталось каких-то четыре месяца. Перетерплю.

Еще некоторое время мы поболтали, я безуспешно попытался подбодрить его, а после ушел на прогулку в Средний город. По дороге я думал о том, о чем даже Телю постеснялся сказать. Я думал о поступках Ирай Цо, даже не о их причинах, тут у меня не было догадок. Скорее о том, как он реагирует на, казалось бы, сущие пустяки. Его «мстительная» натура, а это слово неожиданно подходило лучше всего, всплыла на поверхность, и это никак не вязалось с образом благородного героя, коим его выставляли абсолютно все известные мне люди. Нет, не все, отдернул я себя: отец Теля, очевидно, не относился к числу воздыхателей.

Я находился в армейском гарнизоне, когда мне сказали. Не сразу понял. Прозвучало как бред. Бегом, не дожидаясь рейсового «мамонта», я направился к городу. Солнце в зените припекало с такой силой, что впору было готовить ужин на раскаленных камнях, но я этого не замечал. Не замечал и пота, насквозь пропитавшего форму. Я часто бегаю под палящим зноем, но так вспотел впервые. Прошел длительную процедуру входа в город, потом с Нижнего в Средний, а там и Верхний. Промчался через центральный вход Академии, нагло отталкивая курсанта на проходной, выбежал на большую дорогу и наискось сквозь зеленый парк вековых деревьев побежал к террикону песка. Хотя все произошло давно, по бархану, как подтверждение, все еще лазали группы кадетов, осматривая бархан в поисках непонятно чего и обсуждая случившееся. Несмотря на то что застыл я в прекрасной прохладной тени деревьев, мне вдруг стало тяжело дышать. Я задыхался. Пытаясь всосать хоть немного воздуха, я принялся разрывать ворот мундира, давящего шею.

Как он мог? Как? Он, самый умный на потоке, прочитавший десятки и десятки книг, как он купился на такую нелепицу? Это же детская сказка, якобы народы барханов, гайны, сидичи и другие могут прятаться под песком, дыша через специальную трубку. Кто-кто, а Тель должен был знать: нет ни одного документального подтверждения тому, что подобное хоть единожды встречалось имперцами. И все же, пытаясь что-то кому-то доказать, он залез под песок. Его «товарищи» по отделению, весело подбадривая, прикопали его и направились наверх террикона. Они не учли: от подъема семи пар ног песок волнами скатывался вниз. Когда они поднялись, так же весело обсуждали, что курсант Тель действительно неплох в маскировке. С такого расстояния не видно даже его дыхательной трубки. Некоторое время перешучиваясь, они простояли на вершине, потом им надоело и они пошли вниз откапывать курсанта. Пройдя до самого низу, они не нашли, не заметили трубку. Смеясь, они направились назад наверх и снова вниз. Вскоре трубка нашлась, она покоилась у самого изголовья бархана, очевидно скатившись с гребня. Веселье сменилось тревогой. Один из кадетов побежал в расположение в надежде, что Тель над ними пошутил и сейчас мирно сидит себе в своей комнате. В комнате, как и в столовой, и в библиотеке, и где-нибудь еще, курсанта Теля не оказалось. Его тело нашли через час, под толстым слоем песка. Он не остыл: тепло в нем держал сам песок.

глава шестая

Не первый раз в жизни я сталкиваюсь со смертью близкого человека. Но сейчас мне намного тяжелее пережить утрату. Согласно уставу, тело офицера ИФС, коим Тель и являлся, подлежит кремированнию. Торжественная церемония прощания с пеплом проходит за стенами города - на холме «плача» в тени больших, тоскливо сгорбленных деревьев. На прощании присутствуют немногие родственники и близкие, все преподаватели курса и ровна половина потока. Второй половине под благозвучным предлогом выдумали неотложное задание. Все для того, чтобы отделение Теля не смогло присутствовать на мероприятии.

Я стою в двух шагах позади его отца, который удерживает урну с прахом, еще недавно бывшим его сыном. С тех пор как все произошло, мы не говорили, более того, не виделись. Сейчас даже по его спине я вижу необратимые перемены, произошедшие с ним. Ректор Академии произносит красивую речь, которая не имеет никакого отношения к погибшему. Урна преклоняется, и специальный вытяжной желоб потоками воздуха выталкивает моего друга на бесконечный горизонт пустыни.

Все подходят к отцу выразить соболезнования. Как другу мне не следует ждать, когда пойдут остальные с потока, я должен быть среди близких. Однако время идет, я не решаюсь подойти, чувствуя немалую вину в случившемся за собой.

Отец недвижим, он, кажется, и не слышит скупых утешительных слов. До тех самых пор, пока к нему не подходит сам герой Империи, прославленный воин и наш курсовой Ирай Цо. Он что-то тихо говорит, и его голос выводит отца Теля из транса. Голова того, словно изваяние хищной птицы, резко поворачивается и нависает на курсовым. Это все еще отец Теля, но в нем я больше не вижу ничего смешного. Его лицо жесткое, застывшее в хищническом оскале, медленно приближается к лицу героя. И вот что удивительно, я могу понять, ты герой, но не место и не время для героизма, потому ты стерпишь очевидные нападки убитого горем отца, ведь степень вины, да еще какая, есть на тебе! Так должно быть, ты должен устоять и стерпеть, ибо ты офицер ИФС. Но еще ты герой, боец, воин, не трус – ты стерпишь и при этом не отпрянешь, выдержишь безмолвные обвинения и угрозы, стойко стоя на своем. Твое лицо перед силой и законной яростью другого не озарит такой явный лик испуга. Ведь ты герой Империи! Так почему тогда перед собой я видел двоих: убитого горем офицера и прославленного подвигами труса?

В тот день мне не удалось поговорить с отцом Теля. Не дожидаясь окончания официальной части, нас централизованно уводят в расположение, не давая возможности проститься, как мы, точнее, как я, того желаю. На месяц отменены все увольнительные. В первую выпавшую прогулку я долго собираюсь с силами перед тем, как навестить его отца.

Он разбит и пьян. С ним настолько все не в порядке, что он сначала не замечает меня в собственном доме, потом долго не может вспомнить, кто я таков. В миг, когда он, шатаясь, подходит ко мне, рассматривая и вспоминая меня, его лицо приобретает то самое злое, хищническое выражение. Признаю, его взгляд пугает. Но я не «герой» Империи, я выдерживаю его взгляд, не двигаясь с места. Долгие секунды мы смотрим друг другу в глаза. Потом он хмыкает, отводит глаза и его лицо вновь становится лицом беспробудного пьяницы. Мы ничего не говорим, жестом он приглашает меня за стол. От третьесортной браги я отказываюсь.

– Хочу выразить соболезнования и… – задумываюсь, стоит ли говорить сейчас заготовленные мной слова. В конце концов, выбрал компромиссный вариант, сокращенную версию: ­– И извиниться.

Он не особо реагирует на мои слова.

– Я не послушал вас тогда, помните, когда вы рассказывали про Альгуара, точнее, про Аль-Ахди. Поговорил с нашим курсовым. Мне кажется, он решил будто бы меня надоумил Тель.

От звука имени погибшего сына отец вздрогнул, но голова осталась все такой же понурой.

– Что Тель мне рассказал про два восстания. Кажется, Ирай Цо напугало то, что мне что-то известно. Хотя мне ничего не известно. Это конечно никак не связано с произошедшим, но…

– Со смертью! – перебивает он меня. – Так называется произошедшее - Смерть.

На долгое время мы замолчали, пришло время уходить, я принялся вставать из-за стола, и тогда он спокойным голосом сказал:

– Я не настолько пьян, чтобы винить в гибели сына мальчишку.

Меня задело его «мальчишка»: как и он, я офицер ИФС. Однако свое негодование я проглотил.

– Напугало индюка не то, что ты знаешь о восстаниях. Многие знают. Его нервирует сам факт того, что ты роешься в истории, отвергая общепринятый, – он громко икнул, покончив с длинным словом, – канон.

Я молчал, уже зная наперед: он сам все расскажет. И не буду кривить душой, будто бы пришел сегодня сюда только ради извинений. У меня накопились вопросы. С того момента как Ирай Цо, истерично вел меня в библиотеку искать письмо, как выставил свою мелочную и мстительную натуру, как трусливо сжался под взглядом оппонента, эти вопросы одолевали меня с возрастающей силой. Вопросы, на которые знали ответ немногие, а посмели ответить и того меньше. Человек, сидящий сейчас передо мной, относился ко вторым. Потому я приготовился слушать и направлять разговор в нужное русло, если отца Теля под действием браги и горя начнет уносить в сторону от темы.

Он начал без расшаркиваний:

– Тридцать лет назад я, как и вы, учился в Академии. На курс старше, чем вы…чем ты сейчас. На западе тогда уже вовсю полыхало пламя восстания Альгуара. Потери среди армии, гвардии и ИФС были огромны. Казалось, Альгуар - гений войны. Он легко предугадывал наши действия, бил на опережение, наносил малочисленными и разрозненными силами гайнахтян удары в самые больные точки Империи. Как и многие на моем потоке, я не доучился. Нас, молодых офицеров, из-за катастрофической нехватки кадров направили на войну. То, что я не познал на лекциях, мне предстояло узнать в сражениях.

К моменту моего прибытия на фронт война шла два года, еще два года она шла при мне. Я сражался на западе от горной гряды Машен-Су до пустынных равнин без конца и края на севере. Из двадцати моих товарищей, забранных с обучения в моей партии, до конца войны дотянул лишь я. В том не было моей заслуги, слепая удача.

Каждый год на усиление нам в пополнение отправляли свежие кадры офицеров ИФС. Будучи на войне уже год к моменту прибытия первого подкрепления, я недоумевал, зачем нам шлют этих желтых юнцов, все хваленое академское обучение выветривалось с первой протыкавшей их иглой. Они мерли мухами иногда по пять человек за раз! Представляешь? Я видел, как при штурме ведомые храбрым, но безрассудным фискалом другие иэфэсники и десятка три гвардейцев поражены одним! – воскликнул он. – Одним грамотным вражеским расчетом. По моему мнению, единственное, на что годились желторотые, - расходовать боеприпасы врага. Не все, конечно, некоторые выжили и впоследствии стали настоящими ветеранами, истинными героями Империи, а не как твой нахваленный Цо.

– Он не воевал?

Пьяный, он махнул на меня рукой, что могло означать как «Да какой там», так и «Не перебивай». Медленно налив браги, отхлебнул.

– Воевал. Он прибыл с последним пополнением. К тому моменту силы Альгуара насчитывали горстку от первоначальных. Со своими саджууками он удерживал северные ворота перед равнинами, запарившись в цитадели «Мархос». Она на самом северном краю у начала бесконечной земли, – пояснил он, как будто в этом городе были те, кто ни разу не слышал про «Мархос». Я кивнул в знак того, что понимаю. – Ну да, все ведь только и помнят эту битву. «Мархос» то, «Мархос» се. В ста километрах западнее остатки разбитой армии, состоящей из фундаменталистов и фанатиков, удерживали другой пост, и было их там в разы больше, чем в Мархос, и дрались они жёстче и отчаянней. Но Альгуара засел в Мархос, вот и слава вся досталась той крепости. То были последние две битвы войны. Так всегда: кто жизнь кладет, кто капли носит. Вот взять Цо, я его даже не знал, не видел до прибытия в столицу, хотя знал всех, кто участвовал в штурме крепости.

– Откуда? Вы участвовали в осаде?

– Да. Штурм возглавили три офицера ИФС и один гвардейский. Коридоры Мархос не давали возможности воспользоваться нашим численным преимуществом, потому отбирались только самые опытные.

– Вы были одним из таких?

– Более-менее, как и другие, я лично отбирал тех, кто пойдет со мной.

Мои брови взлетели, но он даже не заметил. При любой другой ситуации скажи мне кто такое, я бы обвинил человека во лжи. Он не лгал. Передо мной и правда сидел командующий штурмом «Мархос». Я присмотрелся к нему внимательней. Но за пьяницей уже не смог увидеть того офицера, который когда-то руководил силами Империи в последней битве восстания Альгуара.

– Ирай Цо?

– Всех желторотых кинули в охранение. Незадолго до последней битвы к нам с предложением явился парламентер. Он предложил на следующий день устроить последний бой. Предварительно они отпускают всех заложников, – отец Теля замолчал, потом добавил: – Не только с этим. Они отпускают наших пленных, мы выпускаем женщин и детей, застрявших в крепости. Такие условия.

– Много их было?

– Гражданских почти полторы тысячи. Только женщины и дети не старше двенадцати. Дали им с собой воду и направили на запад, по краю бесконечных земель. Сразу, как те скрылись за горизонтом, открылись ворота и на волю хлынули наши товарищи, семьдесят человек. Голодные, сухие, но живые. Ворота так и остались открытыми. На рассвете следующего дня мы приступили к штурму, о чем возвестил боевой рог.

– Тяжелый штурм? – глупый вопрос, но он ответил: – Штурм как штурм. Большинство матерых саджууков мы к тому моменту перемололи. Те, кто охранял «Мархос», скорее походили на тех же фундаменталистов: им незачем было сдаваться, ибо их ждала только смерть. Потому они сражались самоотверженно, но не особо умеючи. К полудню все кончилось.

– Вы видели Альгуара? Какой он был?

– Так же близко, как тебя сейчас. Ты спрашивал у меня, почему Империя решила забыть многое из обоих восстаний, почему объединила их в одно. Ответ на твои вопросы частично кроется в личности самого предводителя восстания. Увидев его, я сразу понял, как им так долго удавалось предугадывать наши тактику и стратегию, – сказав свою реплику, он выразительно посмотрел на меня, ожидая моего вывода. Единственного возможного вывода.

– Не может быть! – не поверил я. – Невозможно!

– Дело не в возможности, это факт, – спокойно произнес он. – Признаю, я и сам бы не поверил, скажи мне кто тогда такое. Мы предполагали шпиона, утечку документов или карт. Что угодно предполагали, но не это!

– Как вы узнали, что он…

– Я был с ним знаком. Мы не общались, но я его видел в Академии. Он на пять лет раньше меня дошел до шестого курса. Поговаривали, отличник учебы, будущий командующий ИФС, и тут такое.

– Что с ним стало?

– Он попросил, и мы исполнили его просьбу. Испепелили его на месте. Великий враг, он заслужил эту последнюю милость.

Я пытался осмыслить услышанное, переварить. В голове столько вопросов.

– Они не хотели, чтобы люди знали его личность, потому объединили оба восстания? Но не слишком ли сложно?

– Этому вас сейчас учат в Академии – наивности? И кто такие эти «они»? Как я и сказал, его личность, несомненно, сыграла некую роль в корректировке официальной историографии, однако основная причина куда как банальней. За пятьдесят лет Империя пережила два крупнейших восстания и оба раза находилась на волосок от конца существования. Одно из которых, как выяснилось, возглавлял подготовленный самой Империей высокопоставленный офицер. А еще между восстаниями двух Альгуаров были и другие, мелкие. Несмотря на то, что оба крупных и мелкие мятежи были подавлены, народ по всем провинциям - от столицы до самых крайних регионов - роптал.

Люди устали от войн, от бесконечных мятежей и следующих за ними по пятам голода и смерти. Потому первое, что сделала Империя для стабилизации обстановки, после победы, вложилась в пропаганду светлого будущего. Что оказалось невозможно сделать без очернения прошлого. Ведь у любого здравомыслящего человека возникал вопрос: если в Империи все так хорошо, то почему что ни год, то в стране вспыхивали волнения, грозящие перерасти в гражданскую войну. Как умам имперской канцелярии пришла в головы идея схлопнуть пятьдесят лет в один четырехлетний промежуток, мне неизвестно, но что я знаю точно, так то, что измученный бесконечными несчастьями народ охотно принял эту идею. Потом культивируемая мощной пропагандистской машиной идея стала шириться и стала легендой. Многие знают правду, помнят, как все было, но, услышав тысячный раз другую, более простую и понятную версию, они и сами начинают сомневаться в своей памяти. Другие же, необразованные, неграмотные крестьяне, даже зная правду, не удивились, услышав иную версию событий, и, ни на миг не задумавшись, приняли ее за основу. Правда в том, что новая версия устраивала всех.

Он замолчал, наливая напиток из последнего бутыля. Хотя свои мысли он излагал четко, стало понятно: еще немного, и брага его накроет с головой.

– Какую роль во всем сыграл Ирай Цо? Вы сказали, что он воевал, получается, его заслуга в том, что он стоял в оцеплении?

– Тебе все неймется, хочешь знать, какие его заслуги?

Я кивнул.

– Мы сразу понимали по окончании штурма «Мархос», что лучше не распространяться о личности Альгуара, поэтому все штурмовики остались в крепости. К концу боя подоспело командование, узнав о случившемся, они приказали зачистить хвосты.

– Своих?!

– Нет, конечно! Да к тому же многие из участвовавших, простые гвардейцы, и не поняли, что к чему, а те, кто понял, им хватило мозгов молчать. Я имею в виду тех самых гражданских, которых мы отпустили днем ранее. Это задача досталась Цо.

Я скривился.

– Почему он?

– Тоже банально. Он руководил охранными отрядами наших западных флангов, они ближе всех находились к медленной веренице убегающих. – Резким рывком отец Теля выпил последнюю порцию браги и продолжил, словно отдавая дань погибшим: – Я до конца не знаю, что происходило там, в хамаде, но, если ты спрашиваешь, окропил ли он руки кровью в той войне, ответ: да. Думаю, намного больше моего. Но не смей ставить нас в один ряд: у меня на руках кровь гордых воинов народа пустыни, у него… – Отец Теля схватил глиняный сосуд, но тот, как и бутыль, был пуст. – Мы из разных пород.

У меня осталось так много вопросов: «Как? Почему?»

– Что как? – сердился он, очевидно с окончанием браги решив отдаться забытью.

Я задавал свои вопросы: «Как Цо после всего стал героем и почему кадет ИФС стал лидером востания и как он им стал?» и многие другие. Он пытался отвечать, но с каждым мгновением его накрывало все сильнее:

– Мальчишка, ты еще узнаешь: в имперской военной машине героями не становятся - их назначают. По профпригодности. Хваленый твой подходил. Красиво говорил, не задавал неуместных вопросов, честолюбив и легко контролируем с помощью мощного рычага, ты уже знаешь какого. Идеальный кандидат. Что касается вопроса, как офицер ИФС стал лидером антиимперского мятежа, боюсь, мы никогда не узнаем. Но самый главный вопрос «Почему?». Знаешь, я ведь тоже задал этот вопрос, самому Альгуару. Конец мятежа пришелся на начало третьего года, как я воевал, и вся наивность из меня давненько подвыветрилась. Он ответил так же, как я сейчас отвечу тебе: «А ты дошел до седьмого курса?» Я его не понял, до седьмого я ведь не дошел; что он имел в виду, я узнал позже.

– И что он имел в виду?

Отец Теля не ответил, его голова уже коснулась стола, донесся мгновенный храп, и я понял: разговор окончен. Разгадку мне предстояло найти самому.

Как закончился пятый курс и начался шестой, я, даже попытайся вспомнить, не смог бы сказать. Память вязкая, как рассветные испарины, не давала ответа, я просто продолжал учиться, машинально выполняя правильную последовательность.

Из длительного забытья меня вывел следующий случай. У нас вакации. Ежедневно нам было разрешено покидать Академию до самого утра, потому у меня, как и у многих, появилась гражданская одежда. Я гуляю по закоулкам Среднего и Нижнего города в простых одеждах, в которых могу сойти за кого угодно. Если меня останавливает патруль, я не признаюсь им, что я сотрудник ИФС, до тех пор, пока они не начинают наглеть, тогда я тихо демонстрирую им корочку, и силы правопорядка, не желая связываться с властной инстанцией, рассасываются, словно тают. Я уже давно не общался с Марком и другими офицерами, предпочитая их обществу одинокие ночные вылазки. Я брожу по городу, считаю шаги и запоминаю повороты и памятные места. Потом по памяти рисую детальную карту города со всеми известными мне закоулками и тупиками, снабжая ее своими точными пометками, где удобно пройти, а где можно скрыться от сил правопорядка, где может протиснуться целый мамонт, хотя этого и незаметно. Это занятие меня умиротворяет. Потом получившиеся карты я сжигаю. Хотя улочки города не являются тайной, найди у меня кто такую карту, проблем не избежать.

В один из таких вечеров я встретил их в неполном составе. Хватило и тех, что были. Я шел вдоль внешней стены, обдумывая, сколько всего видели эти камни во времена, когда стена разделяла не районы города, отгораживая одних жителей от других, а защищала сам город и его население. Неожиданно мне навстречу вышла пятерка изрядно подвыпивших юношей. Стояла ночь, они были сильно навеселе, не узнали меня.

Вне сомнения, заблудившись, они вышли совсем в незнакомую им часть города, не желая дальше плутать, шли вдоль стены в надежде вскоре выйти к одним из ворот и соединяющим их прямым проспектам.

Всего пятеро, четверо из отделения Теля и пятый на год или два младше, очевидно, уже сильно опаздывал в Академию, потому шел быстрее всех. В отличие от меня, хорошо ориентирующегося в городе, они понятия не имели, что так ожидаемый ими проспект находился за их спинами, а следующий будет совсем нескоро. Я шел чуть поодаль, ожидая, когда им надоест и они решат срезать путь через улочки средняка. Ждать пришлось недолго, вдалеке темень неба, уступая, меняла оттенки на более светлые тона. Не желая плутать до утра, пьяные кадеты ИФС повернули в переулок. Мне даже не надо было идти за ними. Я повернул на следующем и быстрым шагом направился по знакомым лабиринтам улочек.

«Сто шагов на север, переход на второй ярус, еще сто шагов, теперь вниз по опустевшему дому, тут в вечно темном углу протиснуться через щель на малою площадь, дальше наискось строго на запад еще пятьдесят шагов», – так я считал свой путь, поворачивая и заходя все глубже в лабиринт ночных улиц. Не доходя шаг до тройного перекрестка, я остановился и, не выдержав, выглянул в темень, за что тут же себя выругал. У них два варианта: либо пройти здесь, либо вернуться к стене и попытать удачи в другом месте, рискуя опоздать в Академию. Прислонившись к холодной кладке, я принялся ждать. Поначалу сердце бешено колотилось, я беспокоился, что ошибся, но постепенно академская привычка взяла верх, пульс выровнялся, сердце успокоилась, голова прояснилась. Время потекло в такт ударам сердца.

Вскоре я услышал нестройные шаги. Судя по шагам, первым шел самый трезвый, он же молодой. Его я пропустил, как и еще троих. Как только замыкающий пересек невидимую его глазу черту, не говоря ни слова, словно призрачный ифрит, быстрым и тихим шагом я поравнялся с ним. Четкий удар пришелся ему прямо в челюсть. От силы, с которой я приложил к удару, его челюсть клацнула. Он даже не успел понять, что произошло перед тем, как бессознательно упал на землю. Трое впереди идущих даже не заметили возни сзади. «Тревогу» поднял молодой; резко обернувшись, он заставил обернуться и остальных. Передо мной почти в полной темноте стояло четверо быстро соображающих офицеров ИФС. Четыре пьяных муравья. Но я-то скорпион, а их всего четверо.

- Да ты знаешь кто… – выкрикнул свой вопрос ближайший ко мне фискал, он же, судя по голосу, старшина отделения. Задать до конца вопрос он не успел. Быстрым движением я подсек ему ногу, опрокидывая спиной к ближайшей стене, при этом упирая колено в его грудь, отчетливо чувствуя, как под ним, под коленом, трещит его грудная клетка. Дослушать этот прекрасный звук мне не дали, я отвлекся на следующего. Ему я сломал руку, следующему - кисть. Калечить молодого необходимости не было, однако он, будучи, видимо, и самым трезвым, и самым боевым, и безрассудно храбрым, ринулся в контакт. Определённый навык у него имелся, и с ним мне пришлось повозиться. В конце концов, как и первого, я «выключил» его ударом в челюсть, правда, в это раз не столь жестким. В расположение я возвращался в таком хорошем настроении, которого не наблюдал за собой долгие месяцы.

На следующий день новость о жестоком избиении курсантов ИФС облетела всю Академию. К счастью, на проходной дежурил знакомый мне кадет из отделения Марка и, как часто водится, он для особо «нуждающихся» оставлял свободные строки в журнале отбытия/прихода. Потому, согласно журналу, я вернулся в расположение сразу после заката. Это позволило избежать официальных подозрений. Однако, хотя намеков на то не было, мне хочется верить: те четверо из отделения Теля догадывались, кто и за что так с ними обошелся. Позже всех из восстановления вернулся старший отделения. В том, что он пропустил почти четыре месяца курса, не было его вины, все же кадровый аппарат, невзирая на мольбы, задним числом выпустил его пятым курсом и направил в распоряжение клериков.

К началу шестого курса нас осталась четверть от первоначального потока. Уже с первых дней отношение к нам поменялось. Теперь у нас было намного больше свободы и меньше внимания к внеклассной учебе. Потихоньку приходя в себя, я вновь возобновил общение с Марком. Я немало удивился тому, что он, оказывается, взялся за ум и вместо ночных попоек и бесконечных штурмов девичьих пансионов и борделей штурмовал библиотеку. Уже некоторое время назад он выхватил у меня первенство по баллам и теперь твердо намеревался его удержать до самого конца учебы. Меня, впрочем, это ничуть не задевало, скатившись на какую-то там позицию, я чувствовал себя вполне хорошо.

Большинство из тех, кто сейчас остался на курсе, выпустятся через год оперативными сотрудниками. Для многих это мечта: именно на оперативной службе можно сделать себе имя и карьеру. В головах молодых офицеров ИФС оперативная служба - самая почетная, она сопряжена с риском, приключениями, героическими деяниями. Прослужив десяток лет в поле, оперативник по возвращении в столицу непременно направляется на высокую должность, где будет до конца своих дней безбедно жить. Почти все известные личности так или иначе вышли из оперативников.

О том, что в реальном мире оперативники не так ценны, как принято преподносить самой Академией и народным эпосом, мне поведал Марк.

– Ты должен подтянуть баллы.

– Честно говоря, мне не охота напрягаться, к тому же весь это учет и камеральщина не мое. Скучно. Когда были «основы командования», ГОРБ и «ориентирование», я еще мог понять, чего от меня хотят. Теперь, с этим бесконечными формулами, нет, Марк, это точно не мое.

– Ты что хочешь стать оперативником?

– Что за вопрос, конечно.

– Знаешь, как в кругах моего отца называют тех, кто добровольно решил стать оперативником, отказавшись от командования?

– Как? – уточнил я.

Он выругался:

– Слабовольными дурочками, вот как.

– Серьезно? – удивился я.

Марк не выдержал и перековеркал меня:

– Серьезно. Ну вот сам подумай, если, как нам говорят, оперативная служба - это высшее достижение службы ИФС, то для кого тогда последний седьмой курс?

Признаться, этим вопросом он застал меня врасплох. У меня не имелось готового ответа. Но его слова всколыхнули во мне уже подзабытое чувство, то, с которым я пришел в Академию на третий курс. Мне не хотелось, чтобы кто-либо смотрел на меня свысока. Если Академия предполагала добиться чего-то большего, чем оперативная служба, то я должен взять это большее. Однако не буду юлить, будто бы лишь амбиции заставили меня двигаться. Немалую роль в том моем решении усиленно взяться за учебу сыграл давнишний разговор с отцом Теля. То, что он мне тогда сказал, слегка развеяло романтизм оперативной службы. Например, всем известный герой войны Ирай Цо происходил из оперативников, в то время как пьяница старший архивариус волею судеб доучился лишь до клерика. Была еще одна причина, я не воспринимал ее всерьез в то время, и все же в моей голове имела место и она. Фраза, которую величайший, собранный из многих злодей Империи произнес одному из командиров, штурмовавших «Морхос»: «А ты дошел до седьмого курса?»

Так или иначе, я принялся за учебу. Помогло то, что многие кадеты, мечтающие об оперативной службе, учиться толком перестали, осознавая, что учеба уже ни на что не влияет и они в любом случае получат назначение в конце года. Также не столько мое упорство, сколько хорошее отношение педагогического состава вскоре принесло плоды. Я вошел в пятерку лидеров, где и остался до конца учебного года. На смену веселым и подвижным предметам пришла фискальная математика. Признаюсь, даже лжеистория казалось мне куда более интересной, чем «учет». Шестой курс пролетел в напряженной работе. Сплошная учеба.

К концу курса состоялся бал офицеров. Грандиозное событие для одних для меня стало лишь обозначением окончания напряженного этапа учебы. А еще именно на балу произошел «инцидент» с Цо.

Командование Академии, полностью игнорируя тех шестерых, оставшихся на седьмом курсе человек, поздравляло вновь испеченных оперативников, желая им успехов и побед в полях. С курсом прощался и он, наш курсовой, с окончанием шестого года заканчивалось и его попечительство над нами. Его речь, как всегда героическая и лаконичная, приветствовалась всплесками сотен рук. Только не моих.

Оперативники расходились, завтра, после построения, им предстояло покинуть Академию, но это необязательно: те, кому было некуда идти, могли остаться. Но если решил выйти, хоть на шажок, то только с вещами. Потому из них после утреннего построения не останется никого. Ведь им предстоит целая неделя кутежа и отмечания своих назначений, которые выдадут им как раз на построении. По окончании недели их централизованно направят в гарнизон ИФС за пределами провинции, откуда уже доставят по местам прохождения службы. Предполагается, что мы, шестеро перешедших на следующий курс, всю неделю будем кутить вместе с ними. Они посмеиваются над нами, называя «неженками». Мы не обижаемся: что я, что Марк, да и остальные четверо крайне отдаленно напоминаем изнеженных созданий.

Не дожидаясь завтрашнего дня, я попиваю выдержку вкуснейшей агавы, которую разносят услужливые официанты. Мы шестеро, в отличие от оперативников, остаемся в зале. Офицеры-преподаватели ведут себя странно, на равных с нами. Я понимаю: для них мы уже не ученики, более того, имеется большая вероятность, что менее чем через год многие из нас, если не все, станут руководителями среднего и высшего звена. То есть и их руководителями. Здесь же вещает и наш бывший курсовой. Он доволен. По его мнению, это лучший из выпущенных им курсов. Я молчу, никак не реагируя на него, ведь, по сути, мне и нет до него никакого дела. Молчу до тех пор, пока он не замечает еще раз, что, за исключением мелких недоразумений, это действительно лучший его курс. «Мелких недоразумений», - звучит в моей голове его голос. «Мелких недоразумений»!

Возможно, все дело в агаве, так для себя я оправдал то, что не смог сдержать свой рот закрытым. А возможно, в всплывшем перед глазами круглом лице с рыжей шевелюрой.

– Мелких недоразумений? – уточняю я у него через весь полукруг преподавателей и сокурсников, обращая на себя их внимание. Кажется, он хочет что-то ответить, я не даю ему такой возможности:

– Одно их таких, как вы выразились, «недоразумений», звали Тель. Он был мой друг. Помните такого?

– Несомненно, трагическая случайность, – выкручивается он на ходу, мастерски не реагируя на мой обвинительный тон.

– Несомненно, – с явной издевкой отвечая я ему.

- Мне кажется, кто-то перебрал с агавой, - доносится голос одного преподавателей.

– Коллега, вы ходите по зыбким пескам, - замечает другой.

Я с ними не согласен, в отличие от Марка. Тот хочет оттолкнуть меня и вывести на свежий воздух сада, но уже поздно: в груди у меня плохо сдерживаемый пожар. Ирай Цо что-то бормочет в ответ, вяло реагируя на мои выпады, но за гомоном ртов я не слышу его. Ни Марку, ни кому бы то ни было другому не удается меня остановить, и я равняюсь с человеком, которого долгие годы считал примером для подражания.

– Не ожидал от вас такого, но вы, как погляжу, немного выпив, смелеете в общении с стариками, – громко говорит он, используя свой последний козырь перед молодым чемпионом Академии ИФС по ГОРБу, нависшем над ним, как некогда навис отец погибшего кадета.

– По крайней мере, не с женщинами и детьми, – так же громко отвечаю я, чтобы услышали все в зале. После этого, покраснев, словно вареная змея, он молча, полный достоинства, покидает холл. Все переглядываются, слабо понимая, что они сейчас видели.

– Это что еще такое было? Ты совсем офонарел? – интересуется Марк, оттягивая меня из толпы: – Теперь у тебя будут проблемы.

Марк оказался прав: проблемы не заставили себя ждать. Вместо утреннего построения меня вызывают в Штаб ИФС. Цо уже здесь, ждет меня у огромных дверей в кабинет. Все происходит быстро, но я успеваю прочесть должность владельца кабинета, в который меня ведут. У меня от удивления округляются глаза. Судя по виду Ирай Цо, ему тоже некомфортно в присутствии заместителя руководителя ИФС. Я быстро прикидываю, вряд ли второй человек в ИФС занимается подобного рода разбирательствами. У него наверняка имеются дела поважнее. Судьба Империи, например! И все же мы оба здесь.

Скоро становится понятно почему. Бывший курсовой пытается изложить свою позицию, но после каждого слова его останавливает заместитель. Между ними вражда, и заместитель руководителя даже не намеревается это скрывать, пользуясь любой возможностью задеть Цо. Последним ударом для того становится следующее:

– Что же вас так оскорбило?

– Пусть лейтенант сам ответит, – переводит разговор на меня Цо.

– Мое предположение, что сэр Ирай Цо смел только с женщинами и детьми, – отвечаю я спокойно и уверенно, стоя по стойке смирно, упершись взглядом в точку над головой заместителя.

На некоторое время в кабинете повисает тишина, потом заместитель руководителя ИФС крякает, словно селезень, и, ехидно обращаясь к Цо, уточняет:

– Так, а в чем же он не прав, собственно?

Мне очень жаль, что я так и не увидел лица «героя» Империи в тот самый момент. Но даже по слуху, чувствуя, как от возмущения у того перехватывает дыхание, я заулыбался. Ничего не смог с собой поделать, улыбался в полное нарушение устава.

Ирай Цо хотел ответить, но голос его подвел, и на его писк последовала короткая команда: «Свободны».

Цо ушел. Я так и остаюсь стоять по стойке смирно. Заместитель долго смотрел на меня, а я не мог понять, мое лицо все еще лыбится или нет.

– Все, что вы наблюдали, не имеет никакого отношения к вам, кадет.

– Я понимаю, сэр.

– Не сэркай тут мне! – неожиданно резко выпалил он.

– Ты что, сопляк, совсем забыл, что такое субординация?

Это не вопрос, и я не отвечаю. Теперь на мне точно нет улыбки.

– Может, полгода карцера приведут твою голову в порядок?! – просто выплевывает он. – Помогут отучить тебе хамить старшим по званию? – немного помолчав, куда спокойнее он добавляет: – Даже таким кускам дерьма, как Цо.

Я не отвечаю.

– Подойди.

Делаю три строевых. Понимаю: он показывает мне что-то. Опускаю глаза. Я впервые могу рассмотреть его лицо. Оно и близко не такое, как у Цо. Ни капли благородства, полное, рыхлое, изъеденное оспинами и украшенное мерзким шрамом. Что-то в его лице мне импонирует. Он поворачивает одну из фотокарточек на столе. На ней пять юношей в форме офицеров ИФС. Я не могу сказать, кто из них в прошлом заместитель руководителя, но отца Теля узнаю сразу. По глазам, шевелюре, которая даже в монохроме отдает рыжестью, и торчащим бакенбардам. Он молодой, подтянутый, с хищным и веселым взглядом держит церемониальное гайнахтское копье со стягом. Четыре молодых офицера по бокам от него тянутся к копью, чтобы быть запечатленными в моменте.

– Мой командир во времена восстания Альгуара. Был на его похоронах. Жаль его. И пацана его тоже.

Меня не удивляет и не печалит смерть отца Теля. То, что так и произойдет, мне стало ясно еще в день похорон Теля. Уже тогда он выглядел как ходячий труп, в последний наш разговор это чувство лишь укрепилось.

Заместитель меня отпускает, напоследок он говорит мне такую фразу: «Скажешь кому хоть слово, что произошло в этом кабинете, сгною».

Я опять не отвечаю, лишь молча киваю. После строевым шагом направляюсь к выходу.

– Знаешь, везучей, чем ты, я еще людей не встречал, – констатирует Марк – Ну давай рассказывай, что там произошло?

Я ничего ему не скажу, отделаюсь парой общих фраз. Он не обидится: у нас нет времени на обиды, осталось всего семь дней, когда мы можем в последний раз как следует покутить.

глава седьмая

Я просыпаюсь оттого, что на лицо мне капает вода. Это гвардеец поливает меня из фляги.

– Ну как он? – интересуется сержант, неотрывно глядя куда-то вдаль.

– Живой и целый, – отвечает гвардеец. Увидев, что я прихожу в себя, он бросил меня и присоединился к сержанту наблюдать противоположную сторону.

– Везучий гад!

Я молча поднимаюсь. Рядом со мной мой пласт-бацинет, на нем, словно брак производства, обнажая внутренности защитных пластин, виднеется огромная царапина. Ее могла нанести только минная игла. То, что игла не пробила шлем, а ушла по касательной и шею мне не свернула, – невероятный фарт. Я и правда везучий.

– Шлем на голову верни. Они еще стреляют.

Странно, несмотря на удар и рассечение, голова почти не гудит и чувствую я себя хорошо. Настолько хорошо, что вновь надетый на голову пласт-бацинет ни как меня не раздражает. Сержант и последний рядовой держат в руках лучевые винтовки. Они, кажется, не беспокоятся о молнии, хотя мы на самой верхушке бархана. Впрочем, беспокоиться надо о другом: еще десять минут, и солнечный диск соприкоснётся с горизонтом. А слева, справа и позади откуда мы пришли, словно пустынные грызуны из-за изломов песка, выныривают головы и тут же прячутся назад, чтобы через несколько мгновений вынырнуть в другом месте. Смельчаки, кто задерживают свою голову чуть дольше, рискуют тут же получить в свою сторону лучевой выстрел. Но головы исчезают, и выстрелы лишь остекляют песок.

Хотя с головой все в порядке, нога прихрамывает. Я могу терпеть боль, но имперский марафон мне не пробежать.

– Сержант, доложите.

Он удивлен таким жестким и прямым моим приказом. Быстро озирается на меня, чтобы удостовериться в том, что мое желание к командованию вызвано не травмой головы.

– На триста шестьдесят гайхи. Приблизительно в количестве тридцати человек. Они вооружены армейскими иглометами, и у них есть мины. Нас трое. Один хромает. Из вооружения - три лучевых винтовки, которые станут бесполезны через пятнадцать – двадцать минут. Три единых стаббера и один ваш табельный. Игл полный комплект, повторно используем те, что запустили в нас.

На глаза мне попадётся лайтер, я вижу, он аккумулирует энергию.

– Каков план?

– Как только стемнеет, ждем первых смельчаков, срезаем их и пускаем под откос заряженные лайтеры. Минута или около, они бахнут, отвлекая внимания на себя. Мы пробуем перебраться через бархан на востоке. Не глядите туда, инспектор, не выдавайте наш интерес.

– Почему восток?

– Там их меньше всего, двое или трое. Можем прорваться.

– А дальше?

– Нет никакого дальше. Прорываемся и бежим что есть сил, вот такой план.

Я долго озираюсь во все стороны, окидываю взглядом открывшиеся барханы и выныривающие то тут, то там головы.

– Идем на запад.

– Что? Почему?

– Единственное направление, которое можно считать относительно безопасным. Наш единственный шанс.

– Там гайхов больше всего.

– Они хотят, чтобы мы так думали. Отрезают нам путь назад, в деревню. Но если где и есть свободный от мин бархан, это тот, что рядом с деревней. Скорее всего, там самые молодые или даже женщины. Их много, но если сделаем все быстро, то пройдем сквозь них, как игла сквозь кожу. Потом спускаемся в деревню. Держимся вместе. Наша задача - пополнить воду и проскочить деревню насквозь, на улочках держимся левых поворотов.

– Вода потом, пополним у СамЦиса или мамонта.

– Там либо засада, либо мины.

– Инспектор, ты думаешь, мы тут с армией воюем? – кряхтит сержант.

– Если вы, господа, еще не поняли, это полноценное восстание, так что да, мы имеем дело с организованным военизированным формированием. А теперь поднимите головы вверх. Вон там уже видно яркую звезду, это проксима копья, что бы ни случилось после того, как мы выберемся из деревни, она должна быть перед глазами, но всегда по правое плечо. Это наша путеводная звезда. Держитесь ее, как я сказал, и тогда через три дня обязательно увидите старинную заброшенную крепость на одинокой горе, оттуда ровно на юг ведет дорога. Днем пути по ней можно добраться до имперских поселений. Все ясно?

– Так точно, – отвечает гвардеец, словно четкий план - залог его выживания.

– Ясно, – отвечает сержант, потом добавляет: – А вы воспряли духом. Из-за иглы, наверное. Может, еще побольше игл в вас засадить? – добавляет он фирменного гвардейского юмора.

Мы молчим, отсчитывая время до захода, я пытаюсь по памяти нарисовать карту улочек поселка.

– Пятый уровень, сказали они, лёгкая прогулка. Да где уж там. Тут полноценный первый! Восстание, значит. Хорошо, будет им восстание. – Сержант готов. Перед тем как отстегнуть лайтер, он все-таки желает продырявить первого смельчака, веря, что этим выиграет нам некоторое время. Я думаю, ему просто нравится убивать.

Солнце зашло полминуты назад, и окружающее нас пространство быстро темнеет. Но гайнахтяне не торопятся глупо выскакивать. Возможно, сержант уже перебил всех смельчаков или они быстро учатся на ошибках. Я даю команду отстегнуть лайтеры, и мой заимствованный катится на восток, рядового на север, сержант медлит. Я хватаю рядового, мы оба мчимся на катках вниз. Мы преодолеваем полбархана, когда я слышу, как винтовка сержанта, как это бывает лучевым оружием, закипает при первом выстреле после долгого простоя. Я не оборачиваюсь. Когда мы внизу, я скоро осматриваю песок перед собой там, где раньше расположилась «минная пленка», она все еще там, но не натянута. Выработана. Гвардеец смотрит на последние отблески неба, отражающиеся в иглах, проткнувших его товарища. Я подталкиваю рядового, чтобы он шевелился и не тратил время ни на осмотр, ни на отстающих. Теперь у него больше всего шансов выжить.

Сержант отстает и вряд ли сумеет подняться на следующий бархан. Кажется, что его могила будет здесь. Я прихрамываю, и за гвардейцем мне тоже не угнаться, когда и если мы выберемся из деревни, я пойду не той дорогой, что сказал ему, сколько хватит сил, попробую увести их к югу. Мы поднимаемся, и я слышу, как за спинами у нас раздаются хлопки игл, втыкающихся в песок. Но уже темно, а восточная сторона бархана и подавно в темени. Нас не видно, и иглы бьют наугад. Они даже не знают, где мы. Мы преодолели пятую часть подъема, когда происходят два взрыва. Это взведённые лайтеры высвобождают энергию и отвлекают наших преследователей. Через сто шагов третий взрыв.

Темно и ничего не видно, по наитию мы проходим правее на сто шагов от места, где молния спалила человека. Моя догадка верна, мы запыханные и уставшие, но элемент неожиданности на нашей стороне. Мы выскакиваем прямо на них. Здесь их всего двое, судя по конституции, совсем мальчишки. Я пинаю первого наотмашь носком ботинка в голову. Гвардеец с ножом прыгает на второго. Нож уже почти впился в ткань комбеза юнца, когда я подхватываю руку гвардейца, второй зажимаю рот молодого гайны.

– Тихо. Ты вниз, я тут закончу, – шепчу я. ­­

Гвардеец не мешкая вскакивает и на катках исчезает в темноте. Я еще некоторое время держу рот юноши плотно сдавленным.

– Сейчас отпущу, не кричи, а то убью. Темно и не видно подтверждения от него или кивка, означающего, что он меня понял. Все равно отпускаю его рот и голову, убирая бронированное колено с его худющего тела. Мне понятно: стоит сделать шаг и он заорет во все горло. Я принимаю такое развитие событий. Его стаббер, как и «напарника», уже давно скатился вниз, и, кроме крика, он ничем не опасен. Устанавливаю катки, когда слышу глухой звук высвобожденной пружины. Быстро проскальзывает мысль: «Ошибся. Фатально». Но я не чувствую боли. Оборачиваюсь. Сержант забирает у пригвождённого к земле иглой запасные боеприпасы.

– Инспектор, не спи, – весело шепчет он, открывая свои катки.

Внизу нас двое, рядовой уже исчез в лабиринтах поселка. Я принял, что умру здесь, может, не прямо сейчас, но от руки жителя этого поселка. И честно говоря, сержанту тоже должно остаться здесь со мной. Для рядового мы обуза: я медленный, а он кровожадный.

Вдалеке меж домами проходят несколько гайн, они быстрым шагом уходят влево. Сержант жестом указывает мне на них, показывая, что нам надо за ними. Нет уж, наш путь лежит не туда, там дорога рядового. Жестом я показываю ему направо. Он останавливает меня, показывая на небо, намекая на мой план. Я резко хватаю его за нагрудную пластину и встряхиваю так, что его шлем взвизгивает креплениями: «Двигайся за мной».

Мы уходим вправо и неожиданно оказываемся на освещенной открытой площадке. Я не смог рассмотреть ее с высоты, и ее не было в моей «карте». Но проход назад нам отрезали несколько пробежавших девчушек. Мы протискиваемся вдоль фасадов в надежде проскочить в темень проходов, когда на улицу выбегает укутанная в традиционные накидки гайнахтянка. Я и сержант мигом ныряем в арку ближайшего дома.

Нас она не заметила. Что-то тараторит, и кажется, что общается сама с собой. Сержант с длинным черным клинком, не дающим бликов даже при искусственном освещении, потянулся к ее спине, которая застыла в двух шагах перед нами. Я опять отдергиваю его. Вовремя. На крыльцо напротив выходит вторая, она прямо напротив нас. Они некоторое время оживленно переговариваются, по интонации ругаются и не планируют уходить с площади. Я увожу сержанта внутрь дома за нашими спинами. В гайнатских сдумах зачастую больше одного входа.

В темноте мы проходим сквозь дом до светлой полоски следующей акри. Мы не выходим, сразу за аркой, не далее чем в десяти шагах, слышим разговор. Пустынники говорят слишком быстро, и я не могу понять о чем, узнаю лишь немногие одинокие слова. Впрочем, понимать их и не надо. Их с лихвой выдает жесткость речи и интонация. Они разъярены. Голоса низкие, мужские. Думаю, это до деревни добрались наши преследователи с барханов. Они уже знают, мы пошли этим путем, остается надеяться, что рядовой успеет покинуть деревню до того, как ее заблокируют. Я и сержант вновь прячемся в тени здания, пятясь назад к арке, с которой зашли.

Нам не везёт: гайнахтянка все еще там. Прислонившись к каменным перилам, она стоит к нам спиной, смачно жуя траву, откидывая платок, сплёвывая кроваво-красные слюни на камни у ног. Сержант снова с ножом в руках. Я делаю рывок, отталкивая его, хватаю тело в мантиях и перекидываю назад через перила. Стоит ей упасть, как наношу удар бронированным кулаком прямо в ее лицо. Ее красных жующих губ не видно за тканью, как и почти всего лица. Ровно за миг до того, как мой кулак сминает все то, что там под ее накидкой, я вижу отблеск непонимающих темных глаз, которые даже не успели испугаться. Мой удар раз и навсегда уродует создание, спрятанное под абаей. Я слышу, как трещит хрящик носа и, возможно, челюсть. Она теряет сознание, так и не понимая, что произошло. Быстро оттаскиваю бессознательное тело в тьму сдума.

– Шумишь, инспектор! – злобно рычит сержант, прокрадываясь ближе ко мне. – Не можешь убить, не суйся вперед.

От его слов, от его злобы и всего произошедшего по его и моей вине меня охватывает ярость, во мне тут же вспыхивает уверенность, что прямо сейчас на самом сержанте я продемонстрирую, что способен к убийству. Я хватаю его и, не заботясь ни о чем больше, припечатываю его к стене с такой силой и скоростью, что его броня, кажется, высекает искры. Я замахиваюсь, чтобы нанести удар ему туда, где броня не сможет его защитить. Недооцениваю его. Он легко уводит мой удар вскользь, при этом перекидывая нож в скованную мной руку, свободной наносит мне удар под незащищенные ребра. Боль пронзает бок, и я не вскрикиваю лишь потому, что чувствую холод его черного кинжала, удерживаемого, казалось бы, скованной рукой, прикоснувшегося лезвием к моему горлу, аккурат меж горжетом и шлемом. Любой звук для меня станет последним.

Нас прерывают, теперь мы действительно нашумели. С противоположной арки заходят двое. У них нет света, и они настороженно вглядываются в темноту. Я и сержант в той же позе, прислонившись к кладке у самого порога, стоим неподвижно. Кинжал все еще у моего горла. Мы недвижимы, даже не дышим. Сейчас я понимаю, сколь наивны были мои мысли о примирении со смертью. Я хочу жить. Теперь, за мгновение от гибели, я чувствую это каждым волоском своего тела – я хочу жить! И я готов драться за свою жизнь. Но так же отчетливо я понимаю, что не хочу жить так, как жил раньше. Эта мысль придет не сейчас, позже. Когда непосредственная опасность уступит место опасности перманентной. Сейчас мне все равно, что необходимо сделать, я готов сделать что угодно, лишь бы выжить.

– Маггыл ин кара дум? – спрашивает один из вошедших у темноты.

Некоторое время мы молчим, они на фоне освещённой арки делают осторожный шаг в нашу сторону.

– Маггыл ин кара дум? – еще раз, но уже громче интересуется один из юношей. Они еще совсем молоды, и росли явно в недоедании. Высокие для своего возраста, но худые и слабые. Мы легко справимся с ними, если нападем с сержантом одновременно. Только в это раз без шума вряд ли получится, и через мгновение в дом влетят те, остальные, которые бродят на улице за аркой.

– Эс сгин аан дум, – неожиданно отвечаю я из темноты. Юноши останавливаются. Мешкают. Они не верят ни моим словам, ни интонации. Я бы и сам не поверил. Им понятно: в темноте этого сдума «своих» с таким низким голосом быть не может. Но и поднимать тревогу они не спешат. В их переглядывании между собой читаются понимание и страх. Происходит именно то, чего так добивался сержант. Они напуганы, ведь за день им предстояло увидеть, как всего пятеро имперцев почти безнаказанно смогли убить стольких родичей, и при этом часть из тех же имперцев, та, что осталась жива, еще и скрылась в их собственной деревне. Оба юноши понимают: в этом доме враг. Враг, способный убить их в считанные мгновения. Они напуганы, и мой ответ на гайне дает им официальный повод оправдаться между друг другом и теми, кто с той стороны арки. Они используют его, мой ответ. Пятясь назад, не выпуская из рук иглометы, нацеленные в темноту, они возвращаются ко входу.

Уже у самого выхода юноши останавливаются, и один из них громко произносит: ­­«Элль ара». Сказано это не для нас, мы с сержантом и так уже расцепились и быстро покидаем сдум, выскакивая на площадь с другой стороны. Это «элль ара» нечто сродни «все в порядке» и предназначено для тех, кто с той стороны дома.

О том, что мы преодолели больше половины поселка, я узнаю по устойчивому запаху гари, это воняет тот самый дом, спаленный сержантом вчерашним утром. Я не потерял ориентир и понимаю, куда мы идем, но мы прошли так далеко, что моя воображаемая карта уже давно закончилась. Часто мы прячемся в арках домов, пережидая «патрули». Иногда нам приходится возвращаться на пять шагов назад, чтобы сделать десять вперед. С каждой секундой концентрация пустынников на улицах увеличивается, и меня посещает мысль: «Без боя нам не вырваться». Они идут за нами по пятам, проверяя каждый дом. Иногда, когда мы прячемся от шмыгающих по улицам «прохожих», патрули слышно в соседних домах. Пока нас спасает темнота ломаных улиц.

Сержант больше не рвется в рукопашную, причина в том, что любой шум выдаст нас и не пройдет и трех минут, как нас схватят и убьют. Мы следуем друг за другом, но все чаще хромота дает о себе знать, мне все сложнее делать перебежки. После нашей короткой ссоры мы молчим, и единственная причина, по которой он еще не ускорился и не сбежал, в том, что пока нас двое, как ни странно, у него больше шансов. Потому, добегая до следующего дома, он останавливается и терпеливо ждет, когда я доковыляю.

В темноте я не замечаю, что сдум перед нами не такой, как другие, только добравшись до его стены, понимаю: дом шире предыдущих. Улочки, делящей его пополам, нет, нам надо идти либо вправо, либо влево. Однако слева, в ста шагах, мелькают огни, справа они еще ближе; не сговариваясь, мы ныряем в непроглядно темную арку большого сдума. Проходим темный коридор и попадаем в открытый атриум. Здесь, в большом квадрате, до носа даже сквозь забрало доносится сладковатый запах розового цветка. Запах навевает мне воспоминания о юности, однако есть наблюдение поважнее: скорее всего, это строение – герахсдум, он же «дом собрания». Центральная постройка во всех гайнахтянских поселениях. Все это значит, что если мы еще не увидели центральную площадь, то она прямо перед нами. А площадь с тактической точки зрения огромное просматриваемое пространство без единого укрытия.

– Надо уходить на запад, ­– указываю я сержанту на очередную арку, ведущую в полную темноту.

– Нет, не надо! – зло огрызается он, указываю на арку спереди, которая явно светлее и ведет на выход с дома.­ – Нам прямо. Специально, кругами водишь. Я знаю, понял уже давно. Мне знаком такой взгляд, как у тебя. Хочешь сдохнуть, дерзай, не буду мешать, но сделай одолжение, не втягивай меня в свою саморасправу.

Не знаю, что меня больше злит: его снисходительное шипение или тот факт, что он, гвардейский сержантишка, в сущности, пусть и с запозданием, читает меня. Впрочем, это сейчас неважно. Ярость, еще не остывшая с прошлого нашего разговора, мигом подступает к легким. В темноте, к тому же быстро, он не замечает, как я дергаю его за ремень стаббера. Когда он наклоняется так сильно, что слышится удар брони о броню, я прикладываю свой шлем к его, специально, чтобы он четко расслышал каждое слово.

– Слушай сюда, ты будешь делать, как я говорю. И если я прикажу выйти на площадь и орать во все горло, что ты здесь, ты так и поступишь. Но если ты еще хоть раз усомнишься или хоть как-то замешкаешься при исполнении моего приказа, клянусь, я сам пущу тебе иглу в башку. Все ясно?

Он отпихивает руку, удерживающую его ремень, и, ничего не говоря, все теми же аккуратными шажками устремляется на запад в темень арки.

Мы двигаемся медленно, почти на ощупь, периодически от коридора отмыкаются другие уходящие в стороны, мне кажется, то хозяйственные постройки. Идем дальше. У сержанта есть свет, но, как и раньше, мы не рискуем им воспользоваться, ибо единожды зажженный свет не потушить даже песком, а яркий блик, горящий неестественным свечением, выдаст нас с головой. Вдалеке, в одной из арок, тускло моргают всполохи. Сержант останавливается:

– Чувствуешь запах?

– Да, что-то знакомое.

– Салабон, – нагло заявляет он, ­– это армейский антисептик. Так пахнут все лазареты отсюда до самой Элании. Мины, иглометы, лекарства, в одном ты был прав, инспектор: это самое настоящие восстание.

Из светящейся арки доносится гомон, чем ближе мы подходим, тем больше понимаем: это стон. Стон невероятной человеческой боли, существа, настолько лишенного сил, что оно не может даже выразить свою боль. Стон того, кто не увидит следующего рассвета. С каждым шагом стон расщепляется, превращаясь в гомон. Уже в десяти шагах от арки я понимаю: сержант прав, это настоящий лазарет с множеством «пациентов».

За аркой в тусклом свете прямо на полу вдоль десятков и даже сотен ящиков, уходящих в темноту, лежат раненые гайнахтяне. Всего в лазарете пять больных, и все пятеро в разной стадии предсмертия. Мне сразу бросается в глаза интересная деталь: больные рассортированы по относительной тяжести, что не всегда встретишь даже в центральных имперских госпиталях, а уж от народа пустыни с их околорелигиозной медициной не ожидаешь и подавно. Разгадка находится быстро, она сама выходит из темноты и склоняется над скрюченным на тюфяке «пациентом». У того, судя по сиплому выдоху и следам на комбезе, прожжено легкое и часть кишечного тракта. Он уже мертв, даже лучшие имперские медики не смогут его спасти. Девушка, склонившаяся над умирающим, тоже отчетливо понимает это, она не пытается его спасти, хочет лишь облегчить страдания.

Я сразу узнаю ее по одежде и манере двигаться. Она та самая, спросившая меня, а что мы сделаем, если она и ее друзья не пустят нас в деревню. Увы, теперь, склонившись над тем, кому еще только предстоит умереть, она знает ответ. Еще тогда я заметил в ней странности, сосредоточившись на другом, не придал им значения, теперь, когда ее лицо и плечи не укрыты покрывалом абаи, ее странности на поверхности. Как и во мне, и в сержанте, в ней ни капли пустынной крови. Светлое лицо, белые кудри, специально подкрашенные у концов, чтобы внести путаницу, прикрой она голову, и начисто имперская манера двигаться. Она имперка, более того, с центральных провинций, может, даже из столицы.

Первым в «лазарет» влетает сержант, он хватает присевшую на корточках перед раненым лекаршу за волосы, бьет ее коленом в лицо, оттаскивая от умирающего.

– Сожжем здесь все! ­– он указывает на ящики с имперской армейской маркировкой.

– Это лекарства.

– Да-а-а, – яростно выплевывает он, – лекарства для наших врагов.

– Нет, ­– мой голос звучит звонко, и я сам поражаюсь его твердости.

Он смотрит на меня обезумевшими глазами, не до конца понимая, что значит мое «нет».

– Пожалуйста, не надо, ­– булькает подвешенная на собственных волосах имперка.

– Закрой пасть, сука! – сержант дергает ее за патлы столь сильно, что рискует снять скальп.

Она ревет, захлебываясь кровью из разбитого носа, остальные «пациенты» если и способны осознать, что происходит, очевидно, не могут даже шевельнуться, не то что поднять тревогу.

Я и сержант застыли посреди импровизированного госпиталя. Я еще не знаю, что собрался делать, но я точно не собираюсь давать ему, обезумевшему, сжечь лекарства. Что думает сержант, не секрет, даже в тусклом свете на его лице явственно отражаются все его мысли. Он соображает, что ему делать: насколько реальна моя угроза, произнесенная недавно, сможет ли он со мной совладать, реши я привести угрозу в исполнение, и настолько сильно я обезумел, что готов сражаться со своими товарищем в лагере врагов.

– Инспектор, ­– рычит он, – мы еще можем спастись.

­Я перебиваю его: ­

– Брось стаббер, отпусти девушку и уходи.

– Совсем изжарился, за эту ­дрянь переживаешь или за своих любимых гайхов, да они же первые тебя прирежут, без разбора.

– Брось стаббер, отпусти девушку и уходи. Я не буду мешать.

Нас прерывают. Из коридора доносится крик. Это зовут ее, просят помощи. Сержант не знает старогайнахтский, но знает, что надо делать. Он приставляет лафет игломета к голове имперки и что-то шепчет ей. Она послушно трясет головой, и они оба, пятясь, отходят в тень ближайших ящиков. Я достаю табельный игломет, подвинчиваю пружину­ и, повторяя за ними, отхожу в тень напротив.

Долгие минуты из коридора доносится кряхтение. Это двое мужчин несут третьего. Тот серьезно ранен и без сознания. У раненого у самого плеча, с частично задетой шеей, тоже ожог, оставленный лучевой винтовкой. Значит, он с тех барханов, где мы встретили закат. Видимо, ему пытались помочь на месте, а потом, убедившись, что не справятся и ему заметно хуже, тащили сюда. Возможно, это тот самый смельчак, которого так ждал сержант.

Они не замечают нас, почти волоча раненого по полу. Один из них, тот, который с ног до головы обмотан кишем, озирается, оглядывая пространство. В этот же миг из темноты лязгает пружина. Гайну, словно тряпичную куклу, приколачивает к стене. Снова лязг, расстояние такое близкое, что выпущенная игла сбивает второго с ног и оттаскивает на полметра за арку. Он умирает мгновенно, не издав даже вздоха. Раненный в шею остался недвижимо лежать там же, где только что стояли ноги его неудавшихся спасителей.

Некоторое время мы сидим в тени, ожидая продолжения. Тишина. Ее нарушают лишь стоны раненых, безучастных к разворачивающейся драме, и сержант, заряжающий стаббер двумя потраченными иглами. Я возвращаю табельное в кобуру и выхожу из укрытия. Оглядываю побоище и смотрю туда, где в темноте прячется он. Я еще не понимаю, что вижу в темноте перед собой, когда рука, словно сама предчувствуя беду, опять ложится на кобуру.

– Любишь гайхов, инспектор, ­– разносится его полный злобы голос, ­– ну так подыхай вместе с ними.

Очередной лязг и удар. Кажется, в грудь. Я уже на полу, пытаюсь на ощупь отстегнуть от себя давящую мне на ребра нагрудную броню. Мне больно, очень. Чувствую, как опять балансирую на краю сознания. Он неожиданно нависает надо мной, первым делом вырывая из рук мой игломет. Потом срывает мой шлем. Теперь, когда мне ничего не мешает, я замечаю отблеск света на двух маленьких иглах, воткнутых прямехонько там, где в шлеме закован его лоб, немного выше его спрятанных наград. Хорошая кучность, думаю напоследок, когда он подносит лафет стаббера к моему лицу. Однако выстрелить ему не удается, вместо уже знакомого лязга я слышу его рык. Я не понимаю, что происходит, мне кажется, он злится из-за того, что его стаббер дал задержку. На самом деле все не так: это на миг оставленная без внимания лекарша набрасывается на сержанта, пользуясь его же черным кинжалом, выхваченным с нагрудных ножен, втыкая его где-то чуть ниже плеча на сочленении броне-пластин. Кинжал входит достаточно глубоко, чтобы достать до сержанта, но не так глубоко, чтобы как следует разрезать его. Он отталкивает ее, рывком сдергивает с себя бацинет и наносит им очередной удар девушке в голову. Она тут же заваливается на пол, а он что-то злобно рычит в ее адрес. Не вижу и не слышу, что происходит, уже несколько ударов сердца назад я потерял сознание.

глава восьмая

Я нахожу себя на ринге, в спарринге с несколькими противниками. В этот раз я не рассчитал силы, «мальки», повалив меня на землю, чуть не задушили. После бала и недели гулек на месяц Академию покидают все. Буквально. Из нашего потока остаюсь только я. Мне особо нечем заняться, и я маюсь бездельем. От скуки спасает инструктор ГОРБ, который и пригласил меня погонять третьекурсников, вынужденных остаться в Академии. Тренировки отвлекают меня, я полностью отдаюсь обучению юных кадетов. Мне нравится бегать и в легкой форме спарринговаться с ними, потом разбирать их ошибки, помогать становится лучше. Такая деятельность меня успокаивает.

В оставшееся время я пытаюсь решить задачу, ту самую, которую раздали в качестве задания на последнем занятии для шестерых перешедших на следующий курс. Как иногда бывает, некоторые листки с задачами снабжены грифами. На этой тоже есть гриф: «Для служебного пользования». Конверты с соответствующей пометкой нам раздал не преподаватель Академии, а имперский казначей. Мы уже знакомы с ним: он вел несколько занятий по учету, потому в том, что задача появилась от него, мы не видим ничего удивительного. Гриф в углу листка с задачей запрещает нам выносить листок за пределы Академии, а также обсуждать содержание листа с посторонними, не вовлечёнными в тему решения задачи. Я часто ловлю себя на мысли, что в канцелярии готовы ставить грифы на что угодно, не особо разбираясь, что там написано. Хорошо хоть, не «секретно».

На первый взгляд, задача кажется мне простой и скучной, я откладываю ее на потом и приступаю лишь после того, как через семь дней гулек оперативники отбывают на форпост, а Марк и остальные сокурсники уезжают отдыхать с родными. О том, что задача намного сложнее, я узнаю, когда путем простых вычислений получаю ответ. То, что ответ - полный бред, мне вполне понятно. Потому я сажусь пересчитывать, используя более сложные развернутые формулы. Ответ все тот же. Число немного уточнилось, изменив количество цифр до запятой, но сути это не изменило.

Спустя пять дней решения задачи мне приходит единственная возможная идея на ум: задача - очередной тест, как когда-то на третьем курсе. И от того, как мы ее решим, зависит… Вот что от этого зависит, у меня нет ни малейшего представления. О том, что моя догадка о задаче верна, косвенно подтверждает и Марк. К моменту его возвращения у меня имеются семнадцать вариантов решения, и все они одинаковы и, очевидно, ошибочны. За прошедший месяц я пролистал тысячи листов томов по «учету» и так и не нашел верное решение. Марк, помахивая одним, даже до конца не исписанным листом, с сухой улыбкой пакует лист в конверт с задачей и опечатывает его. Я прошу его дать посмотреть, но он отказывается, ссылаясь на гриф и лишь снисходительно улыбаясь. Я не злюсь на него: если это тесты, значит, есть конкуренция. Принимаюсь за очередной вариант.

Возможно, решение шире, чем сам учет, я пытаюсь в корне изменить подход, выйти за рамки математических формул и взглянуть на вопрос водоснабжения Империи стратегически. Три дня и ночи проходят в бесконечном потоке информации. Рождается вариант восемнадцать, но даже мне, его автору, он кажется надуманным и смешным.

К первому занятию седьмого курса мы сдаем конверты с задачами и ответами. Я помещаю в свой конверт все семнадцать ответов, не зная зачем, наверное, чтобы оценщик оценил мои старания, хотя знаю, что в ИФС ценят не за старания, а за результат. Восемнадцатый я выкидываю: слишком он абсурден. Мой конверт - самый толстый. У всех остальных он вряд ли содержит больше двух–трех листков. Это заставляет меня нервничать.

Первую лекцию неожиданно ведет ректор Академии.

– Поздравляю вас, кадеты. Обернитесь вокруг себя, те, кого вы видите, представляют из себя будущую элиту Имперской Фискальной Службы. Все вы без исключения в течение года будете стажироваться в одном из ведомств, в котором впоследствии займете одну из руководящих должностей. Академия вольна помочь вам с выбором направления службы, но ведомство вы выберете самостоятельно. С сегодняшнего дня и весь предстоящий курс учебы не будет.

Год назад такая информация вызвала бы шквал эмоций, но шесть лучших кадетов ИФС как будто не услышали сказанных слов, остались недвижимы.

- В то же время предстоящие стажировки потребуют от вас не меньших усилий и дисциплины, чем вы проявили в Академии. По остальным вопросам прохождения стажировок сотрудник кадрового аппарата пояснит вам на следующем занятии. Теперь самое главное. Все сказанное далее в данном лектории «совершенно секретно».

Я почувствовал, как от услышанного напряглась моя спина.

- Это значит, что любое распространение сказанной здесь информации карается смертью. Любое упоминание, будь оно письменное или устное, намек, посыл или аллюзия – смерть. - Тут его голос неожиданно изменился, утратив серьезность: – А еще это значит, что вы должны хотя бы сделать вид, что удивлены.

Среди кадетов пробежал сдавленный смешок. Чтобы понять почему, надо обратиться к личностям самих кадетов. Нас шесть человек, из них трое – старшины уже выпустившихся групп, трое – отличники учебы, четыре золотых призера в разных дисциплинах, один победитель стрелковых соревнований среди силовых ведомств и один троекратный чемпион Академии по рукопашному бою. Однако причина заключалась в другом: пятеро из шести - дети непостижимо влиятельных родителей, занимающих высочайшие посты в ИФС.

– Информация, которую я вам предоставлю, имеет непосредственное отношение к этому, ­– он ткнул пальцами в стопку конвертов с задачами и ответами.

– Перед тем как мы начнем, зачтем ответы, ­­– произнося, он, открывая первый конверт, не говоря при этом, чье имя на нем указано. Достает одинокий листок, быстро читает про себя: «Ответ верный». Следующий: «Ответ верный». Еще один: «Ответ верный». Еще. Та же реплика. Его рука ложится на самый пухлый из конвертов, мое сердце замедляется. Он вскрывает его и достает первое из решений, оно не самое первое из написанных мной, напротив, наверх я положил одно из последних, там, где мои расчеты расписаны на несколько страниц. Он, не глядя на решения, листает до ответа. На мгновение мир замирает:

– Ответ верный.

На миг, на краткий миг, я радуюсь, ведь верно решил задачу, но потом приходит понимание, что значит это решение! «Что? Как верный? - спрашиваю я сам у себя. - Как такое решение может быть верным?»

­«Ответ верный», – проверяет он последний раз. И приступает к ответу на мой безмолвный вопрос.

– Каждый из вас при помощи простых расчетов пришел к одному недвусмысленному выводу. С математической и рациональной точки зрения реализация «водного налога» нецелесообразна. ­

В лектории тишина, он продолжил:

– Одна только столица потребляет воды в день больше, чем ИФС собирает налога за полугодие. Математическая и техническая необходимость в водном сырье ничтожна. Наличие самого налога обусловлено стратегической необходимостью. Без контроля рождаемость народностей, окружающих Империю, увеличится в десятки раз. Что тут же, буквально за два десятилетия, приведет к деградации нашего экономического и культурного превосходства. На сегодняшний день налоговые ставки используются нами как инструмент контроля масс. На юге мы используем для переселения сидичей в густонаселённые центры, что дает небывалый прирост дешевой рабочей силы и невероятный стимул к экономике. На западе мы создаем плацдарм для внешнеполитической борьбы, передвигая крестьян ближе к границе и направляя их по «следу воды». На севере сокращаем численность чрезмерно расплодившихся гайхов…

Он говорил и говорил, словно преступник, сознающийся в своих жутких преступлениях, а я молча сидел и не мог поверить. «Неправда!» – про себя орал я в ответ на его слова. Я не верил в то, что он говорит. Однако с каждым его словом я убеждался: я могу поверить. Могу и поверю. Более того, я должен был давно догадаться, ведь я совсем не удивлен. Я уже знал, что такое Империя и на чем она основана. Сейчас сказанное им не стало откровением, скорее это походило на последний недостающий кирпич в фундаменте из лжи и алчности.

Я как будто сам иссох, от его слов в горле пересохло и мне стало тяжело дышать. В попытке обрести поддержку оглянулся на сокурсников. Они сидели молча. Один кивал, подтверждая «очевидные» выводы ректора. Второй хищно улыбался, словно людоед, наслаждаясь властью той информации, что ему перепала. Дальше сидел Марк, он не улыбался, не кивал, просто внимательно и безучастно слушал. Мгновенно я понял: все они, все пятеро моих сокурсников, коллег и друзей, они уже знали, что мир таков. ИФС не орган правопорядка и справедливости. Первая и единственная, по сути, функция службы – контроль. Они знали, все знали! Возможно, с самого рождения впитав это с молоком матери, с долгими беседами взрослых за столом, с откровениями их властных родителей. Они всегда знали.

Я просидел в аудитории почти до конца занятия, уже не слыша слов ректора. В венах на висках пульсировала одна фраза: «А ты дошел до седьмого курса?»

Сложно сказать, какие эмоции меня сейчас одолевали. Злость, ярость, чувство беспомощности. Я должен был что-то сделать, и ничего не мог. Что может кадет ИФС, что способен он изменить в шестернях Империи, поменять в устоях, насчитывающих столетия? Скорпион? Нет, я не скорпион, даже не муравей­ – блоха. Одинокая, потерянная в песках блоха, неспособная позаботиться даже о себе. Что я мог против всей Имперской машины? Что способен человечек противопоставить всей злобе и несправедливости мира?

Я сделал единственное, что мог. Ничего не сказав, молча встал и вышел.

В кадровом аппарате удивились моему приходу и долго не могли понять, что я от них хочу. Они не понимали вплоть до того момента, как в отдел не пришел наряд-адъютант и не передал письменное сообщение. Тогда меня оформили быстро. Мою просьбу удовлетворило так скоро, будто бы сам ректор ходатайствовал за меня.

На следующей день со всеми своими пожитками я стоял у станции тридцать три, ожидая мамонта, что должен доставить меня в сортировочный центр для оперативников ИФС. Оттуда по назначению, которое для меня уже выбрали, я буду направлен на горячий север. Именно там сейчас неспокойно, и многих оперативников отправляют туда из нужды. У меня особый случай. Случай немногих нерадивых, тех, которых ссылают туда в качестве наказания. Я отправлюсь на крайний север! Он далеко от столицы, и уже несколько лет донесения оттуда будоражат эполеты штаба.

Там, на северном горизонте, зарождается новая пылевая туча, готовая вот-вот разразиться бурей и покрыть всех, кто не успел спрятаться под своим непроницаемым навесом. Буре неважно, кадет, генерал, гвардеец, имперец, ­– она сметет всех. Мне нестрашно ехать на север. Многие из наших два месяца как направились туда. Наивные, в надвигающихся катаклизмах они видят возможности для подвигов, я вижу лишь смерть и опустошение. Если я и боюсь, то пока не за свою жизнь, а за то, что сгину вот так, бесславно, без единой возможности что-либо изменить.

Меня терзают сомнения, мой вчерашний поступок кажется глупостью не потому, что я упустил шанс на безбедную счастливую жизнь. Нет, сегодня я отчетливо осознаю: такая жизнь мне не суждена. Я упустил шанс что-то поменять изнутри системы. Дорваться до тех высот, которые позволяют влиять на события. Я убеждаю себя, что эта мысль тоже наивна, отчасти это действительно так. Мне не поменять систему. Система на входе берет идеалиста и либо ломает его, превращая в пьяницу и забулдыгу, либо незаметно делает его своей гнилой шестеренкой, которая крутится и не замечает собственной гнили, считая себя не меньше, чем героем.

До отправления мамонта остается несколько минут, когда неожиданно на платформу приходит Марк. Мы не говорим о вчерашнем. Мы вообще не говорим. Он грустно улыбается. Он принес мне подарок на память. Маленький кулон с разворачивающейся фотокарточкой, которую мы сделали на одной из гулек, заплатив приличную сумму жадному ателье. Фотокарточка официально ужасна, постановка, кадр, выдержка - все абсолютно не так. Но на ней мы все молоды и веселы, что-то кричим и машем руками. На фото много народу - наших однокурсников и каких-то девочек. Там есть я и Марк, а еще есть Тель, это один из тех немногих вечеров, когда мне удалось вытащить его на прогулку. Я и Марк стоим в центре, обнявшись за плечи, явно дирижируя этим балаганом. Тель неподалеку присел на диван и вполне мило, как всегда, с умным, но все же веселым видом что-то объясняет одной из барышень. Отличное фото.

– Даст солнце, еще свидимся.

Я киваю и протягиваю на рукопожатие руку. Он отталкивает ее, крепко обнимая меня.

– Удачи, друг.

– Удачи, друг.

Через минуту я запрыгнул в Мамонт. Через три часа шпили столицы скрылись из виду маленьких смотровых окошек.

Это произошло два с половиной года назад. Два с половиной года работы оперативником на крайнем севере. Там, куда отправляют самых злостных штрафников, тех, чья участь сгинуть и иссохнуть, кому навряд ли суждено переродиться, осознать ошибки и вернуться. Из таких командировок есть два пути назад: героем и прахом. Часто эти состояния совпадают.

За два с половиной года я не совершил ни одного геройского поступка. Хуже того, за два с половиной года я не совершил ничего, что хоть на ноготь бы изменило положение дел. Однако зла, совершенного мной в качестве инспектора, боюсь, мне уже не счесть.

Я хотел бы сказать, что мои руки чисты и вплоть до выхода в поселок сорок четыре я не убивал. Хотел бы! Но я не могу так нагло врать. Я убивал отчаянно глупых и яростных мужчин гайнахта. И слабых, умирающих от жажды, и сильных, но неопытных, идущих на поводу у эмоций. Молодых и старых, всех тех, что оказались достаточно безрассудны, чтобы попытаться убить отрешенного, но подготовленного инспектора ИФС.

Я убивал женщин. Тех самых женщин, что становились на пути между мной и своим чадом в нелепой надежде спасти его от имперского «правосудия». Тех, что в такой попытке брали в свои руки мотыгу, превращая ее в простое и эффективное оружие. Тех, что намеревались воткнуть мне каму в сочленение доспеха под ребрами.

Уже давно не надеясь что-либо изменить, я перешел все мыслимые границы, бездумно и часто отрешенно выполняя приказы и сея такое горе, от которого у меня, кадета, вскипела бы кровь в жилах. Я делал все необходимое, чтобы собрать налог!

А восемь дней назад я убил беременную. Она проходила в шаге от меня, когда решила отомстить за погибшего родича. Я не знаю, кем он ей приходился, возлюбленными или братом, но ярость, наполнившая ее, позволила поднести лезвие на расстояние ладони от моего доспеха. Как всегда, организм среагировал без моего участия. Машинально, не разбираясь, кто нанес замах, я выбил нож из рук и воткнул его туда, откуда исходила угроза. Когда понял, что наделал, было поздно, и для нее, и для новой, нерожденной жизни. Мужчины обезумели. Защищаясь, мы оставили вереницу обожженных трупов.

После случившегося, вернувшись в расквартирку, я понял, что не могу спать. Стоит сомкнуть глаза, как приходит она, в своих ярких накидках, все еще с большим животом, она держит ребенка на руках перед собой, протягивая руки мне, словно преподнося дитя в дар. Ребенок с изменчивым ликом говорит со мной сотней знакомых и не очень голосов. Он смеется надо мной и успокаивает. Огрызается и зазывает. Он говорит: «Знаешь, в чем разница между ними и тобой? В том, что они хотя бы верят в то, что делают!» Рядом зычным гыганьем смеется мой бывший курсовой: «Женщины и дети? Верно? Ха-ха-ха».

На третий день постоя я не выдержал. Пустить себе иглу в голову показалось не такой уж плохой затеей. Табельное при мне, а вот игл нет. Надо будить соседа, либо идти в форт. Соседа будить не хотелось, у него есть иглы, он только ночью вернулся с выхода и еще не сдал экипировку. Я слушал через стену, как перед сном он покормил свою экзотическую птицу. Ему надо бы дать отоспаться. Я пошел в форт.

По укоренившейся привычке перед заходом в комнату хранения оружия заскочил в иструктажку. На столе уже лежат двенадцать папок с выходами. У нас правило - не трогать их до следующего собрания, специально чтобы все можно распределить честно и по сложности с учетом прошлых выполненных задач. Самые сложные достаются самым невезучим. Сегодня никто не будет против, если я немного посмотрю. Сложность - это и расстояния, и оазисы, и тип местности, и, конечно, вероятность сопротивления. Честно говоря, только вероятность сопротивления.

Официально это не приветствуется, но каждый оперативный инспектор на местах знает: все рапорты должны нести оценку. Я открываю первую папку и рапорт с предыдущего выхода, там в верхнем левом углу обведенная в кружочек покоится цифра пять. Пять – это безопасно. Жители не настроены воинственно, более того, им есть чем делиться, выемка пройдет спокойно. Следующая папка и рапорт, тут уже цифра три. Три намного опаснее: жители готовы к сопротивлению, при выходе соблюдать осторожность. Эту папку я откладываю. Следующая папка четыре – посередине между пять и три, что логично. Снова пять и опять три, эту тоже отложим. Но вот мне попадется редкий гость в наших хоромах. Двойка – вооруженное сопротивление практически неизбежно, соблюдать крайнею осторожность, реквизировать максимальное количество гвардейцев на выход. Стрелять на упреждение. То, что мне надо!

Думаю, никто не обидится, что я выбрал именно ее. Бегом знакомлюсь с рапортом и описанием поселка номер сорок четыре. Выход запланирован через три дня. Я не могу ждать три дня. Бланк-наряд на выход я заполняю сам, опыт есть. В канцелярии беру штемпель и ставлю печать «Одобрено». Срочным донесением направляю курьера в гвардейскую часть. Там со слов посыльного долго не могут понять, в чем срочность и почему сроки перенесены. В гвардейском управлении тоже знают о «сложности», они рассматривают мой бланк и видят цифру пять, обведенную в кружочек. Потому еще объясняют, что могут выделить только четырех сопровождающих. Больше никак. «Четырех гвардейцев хватит», - соглашается посыльный, вспоминая мои инструкции.

Через четыре часа мамонт с четырьмя гвардейцами и инспектором ИФС на борту направляется в выход по трем расположенным далеко на севере поселкам. Последней точкой пути обозначен поселок сорок четыре.

глава девятая

Когда открываю глаза, то несколько мгновений не могу понять, где я и что предо мной. В реальность меня возвращает сдавленный хрип. Я запрокидываю голову и вижу закованного в броню человека. Сидящего верхом на светловолосой женщине, сомкнувшего свои руки на ее горле. Он что-то шепчет ей, она в ответ лишь хрипит.

Я поднимаюсь медленно. Мой шлем, как и игломет, не видно, они где-то в темноте. Сержантский стаббер лежит в трех шагах от него и от меня, рукоять кинжала все еще торчит из его плеча, ровно, как и длинная игла из моей брони.

Он замечает движение, удивлённо смотрит на меня и тоже встает. Сложно сказать, жива ли женщина под ним. Об ее состоянии я позабочусь потом, сначала сержант.

– Сейчас бы глоточек водички, – вполне доброжелательно говорит он.

– Говорят: перед смертью не напьешься.

– Ха-ха-ха, точно, ­– он оглядывает пол, и его взгляд останавливается на игломете. Он знает: ему не дотянуться настолько раньше, чтоб пульнуть в меня иглой.

Он самый серьезный противник, с которым мне доводилось сталкиваться. Я много дрался в жизни, мне уже доводилось драться насмерть. Но никогда с таким противником, как сержант. Он силен, но я быстр, он крепок, но я точен, он опытен, а я подготовлен. Он на голову ниже меня, но крепче и коренастей. Я сильно хромаю на левую ногу, и у меня серьезный ушиб грудной клетки вплоть до переломов ребер. У него повреждена правая рука, бежевый доспех частично окрашен его кровью.

Я встаю в стойку. Как сотни и сотни раз до этого, в самую простую, незамысловатую и самую эффективную стойку. В ней легко дышать, и вместе с легким дыхание пропадает все то, что тяготило меня годами: вся ложь, весь обман и вся злоба уходят словно в сухой песок. Словно и не было последних лет, и я все еще юный кадет, пришедший на учебу, жаждущий успехов и внимания. Вместе с лёгкостью приходит решимость. Мне еще неизвестна моя судьба, но здесь и сейчас, лицом к лицу, я понимаю: противостояние ему – неизбежность.

Сержант надевает шлем, этим он показывает, что относится ко мне серьезно. Как и я к нему. Он мой величайший враг. Именно к схватке с ним я готовился все эти годы. И вот мы здесь.

Им движет праведная ярость, мной - холодная решимость. Он видит во мне перемену, видит, что сейчас я не тот, с кем он провел последние пять дней, я другой, моя воля другая. Мое хладнокровие его интригует; за миг до того, как шлем скроет его глаза, я вижу в них понимание. Он знает, что сегодня умрет и готов к смерти, а еще он сержант Имперской гвардии, и у него на лбу красуются наградные капли. Он срывает кожух, чтобы я увидел их в тусклом свете, его награды, те, которые он, настоящий герой Империи, заслужил в бою. Он гвардеец, переживший Эланские ночи, и, если ему суждено сегодня умереть, ни мне, ни кому-либо другому не дождаться просьб о пощаде. Он будет драться до последнего вздоха.

Сержант делает рывок к винтовке, я устремляюсь наперерез к нему. Он резко меняет направление и делает выпад в мою сторону, хватаясь за торчащую иглу в надежде опрокинуть меня, не давая возможности мне перенести вес на здоровую ногу. Вместо неэффективных ударов по броне я хватаю его и пытаюсь насадить на торчащий из моей груди шип с другой стороны. Игла подводит нас обоих, выскальзывает из брони, оставаясь в его руках. Он хочет воспользоваться ей как орудием, повторно воткнув конец в меня. Я хватаюсь за иглу и делаю подсечку. Не удержавшись, сержант заваливается на пол. На миг мне кажется, что перевес на моей стороне, но в полете он успевает сделать финт, выставить ногу в контрподсечку. Я падаю рядом с ним.

Наша драка не похожа на сражение двух профессионалов, мы наносим друг другу правильные и точные удары, но они неэффективны, броня съедает их. Наш бой на смерть, и до красоты и чистоты приемов нам дела нет. Мы катаемся по полу, нанося друг другу, на первый взгляд, бесполезные удары в броню, прощупывая друг друга. Сцепившись, мы катаемся и по раненым. Те стонут от боли. Теперь, когда мы накатываемся на них, они замечают нас. Но мы не замечаем их. Нам обоим некогда отвлекаться: первый, кто потеряет концентрацию, присоединится к этим несчетным, тоже не увидит рассвета.

Каждый раз делая правый оборот, сержант скрипит. Это нож, все еще торчавший в его руке, задевает пол. Я пытаюсь дотянуться до рукояти ножа, мне не надо даже бить ножом, хватит и того, что вытащенный из раны, он даст свободный ход крови, в считанные мгновения после сержант ослабеет. Он видит мое намерение, здоровой рукой перехватывает мою, со всей силы бьет в мое опасно приблизившееся лицо бронированным забралом. Торчащие сверху, запущенные мной иглы царапают лоб. Кровь застилает мне глаза. Мы оба корчимся на полу, пытаясь одновременно выкрутиться и выкрутить друг друга. Он задевает мою хромую ногу, и я вою от боли. В горячке с его руки, с той самой, что удерживает мою, слезает перчатка, и теперь она передо мной оголенная, не сомневаясь ни миг, кусаю что есть силы, и он ревет, словно пустынный кондор.

Мой шанс – один удар под ребра, один в еще здоровое плечо в подмышечную область, где нет защитных пластин, и один коленом в живот, чтобы намертво пригвоздить его к земле. Он шипит и делает то, чего я не мог предугадать. Раненой рукой сам вырывает кинжал из плеча, быстро перемещая его, водит острием по нагрудной броне в надежде нащупать мякоть в боку под ребрами. Я чувствую, как острие пронзает плотную ткань брони, почти касаясь тела, но, кажется, его рука начинает ослабевать. Нет, понимаю я, когда перенаправляю силы, это отвлечение внимания, стоит мне перехватиться за кинжал, второй рукой он хватает иглу и пытается воткнуть в мою незащищённую шею. Он почти преуспел. Почти. Я перехватываю иглу обеими руками и напираю ею назад на него, одновременно перекидывая его тазом вниз под себя; пока мои руки заняты, его кинжал у моих ребер продолжает колоть, но теперь он действительно ослабел, кажется, той рукой ему не проколоть даже спрессованную ткань. Наконец-то он подо мной, и игла в наших руках, словно прямая палка, приближается к стыку его шлема с воротом доспеха, там, в просвете за черной подкладкой, я вижу, как колышется его шея. Я давлю, и собственная тяжесть мне в помощь. Он силен, но его вторая рука бесполезно зажата между нами. Плоскость иглы продолжает приближаться к его горлу.

– Да ты же самый обыкновенный предатель! – на выдохе выплёвывает он мне.

Я не отвлекаюсь, не злюсь. Его последняя попытка что-либо изменить не действует на меня, не находит во мне отклика. Все потому, что я соглашаюсь с ним, все так и есть – самый обыкновенный. Я соглашаюсь, но про себя, не говоря ни слова ему в ответ, лишь так же продолжаю давить на длинную иглу, пока она наконец не касается его горла. Он хрипит, брыкается, но с каждым мигом его конвульсии все слабее. Слышу, как последние шепотки воздуха покидают его тело. Давлю, пока он не затихнет, а потом давлю еще столько же. Слишком долго я недооценивал этого человека, теперь не собираюсь отпускать его до тех пор, пока окончательно не удостоверюсь, что он мертв.

Он действительно мертв. Его тело теперь словно мешок с мукой грубого помола, закованный в броню.

Пытаюсь прийти в себя, долго и тяжело дышу. Кажется, схватка с ним отобрала у меня последние силы. Мы лежим рядом, он, настоящий сын Империи, и я, предатель обыкновенный. Сегодня мне улыбнулась удача, меня спасло чистое везение, иначе я и не могу сформулировать факт своего выживания. «Слепая удача», – как-то сказал мне отец Теля о своем выживании, тогда мне показалось, он бахвалится, сейчас я понимаю, что он имел в виду.

Ее стоны громче, чем у других раненых, потому что она вполне жива. Непонятно, как долго она ползает по полу на карачках в поисках своего глаза. Того самого, который сержант выбил одним ударом шлема. Она ощупывает пол, потом снова аккуратно трогает пустую глазницу в нелепой надежде, будто бы он там, ее вытекший глаз.

Я подползаю к ней, она в шоке и некоторое время не может понять, ни кто я, ни зачем я рядом с ней. Вокруг в ящиках много стерильных бумаг для перевязки. Одной из них я обматываю ее голову. На ее лице застыли страх и обида. Меня поражает самая неуместная сейчас мысль, она красивая, могла бы быть, если бы не покореженное лицо и выбитый глаз. Некоторое время она молчит.

В чувство ее приводит неожиданно громкий стон, это очнулся тот самый гайнахтянин, руку которого чуть выше локтя сержант пригвоздил к стене. Его стон вырывает ее из-за оцепенения, она быстро подползает к нему.

­– Перевязочную ткань, ­– тыкает она мне на открытый ящик, – быстрее­. – Это приказ, натренированный годами, я сразу распознаю приказы, легко отделяя их от просьб по первым ноткам слов, по интонации. Я повинуюсь, и вдвоем мы пытаемся снять несчастного со стены. Игла не хочет поддаваться, на пол-ладони войдя в мягкую стену. Женщина колет ему обезболивающее и кивает мне.

– Сейчас будет больно, – шепчу я ему на ухо и снимаю его руку, словно она кусок жареного мяса на вертеле. Обезболивающее позволяет ему пережить это в сознании. Он не кричит – орет от боли. Она просит, чтобы я дал ему воды. Снимаю с его лица покрывало и даже не удивляюсь. Это он, горячий, словно полуденный демон, сын старосты. «Вот мы все и в сборе», – проскальзывает мысль. На миг мне жаль его, я понимаю, что сегодня до вечера ему предстоит еще одна операция – ампутация.

Лекарша делает еще несколько манипуляций, после обездвиживает его руку, туго приматывая ее к туловищу юноши. Только теперь его утратившая остроту боль позволяет ему рассмотреть меня. Он не понимает, что происходит, долго глядит на меня, потом на нее, копошащуюся у его руки, и на тело мертвого сержанта.

– Тот хотел сжечь лекарства, ­– указывает она на труп, ­– этот не дал.

Юноша кивает, это не благодарность, просто учтивый кивок. Теперь он хочет встать, я помогаю ему, но он отталкивает мои руки, впрочем, отталкивает и ее. Встает сам.

Спохватившись, она бросает нас, осматривает тех, кто лежит на полу. Мой внутренний хронометр их уже похоронил, здесь этого не видно, но я знаю: на улице уже светлеет небо.

Я иду за ними обоими в темноту коридора, не зная, чего ожидать дальше. Дверь распахивается так стремительно, что даже легкое утреннее зарево кажется ослепительным.

На площади десятки пустынников стекаются к навесам, видимо обсуждая план действий. Они не сразу замечают меня ровно потому, что я не прячусь, иду спокойно, размеренно в компании их товарищей. Мы останавливаемся под большим тентом, и вокруг нас троих образуется нестройное кольцо. Три десятка человек, и еще прибывают. Кольцо растет и уплотняется. В глазах окруживших читается злоба. В морщинах - усталость. А в позах - отчаяние.

Мне понятны их тревоги. Возможно, сегодня им удалось одолеть имперский отряд. Но это всего лишь отряд, к тому же угодивший в засаду, и даже он смог нанести такие жуткие разрушения. Пять человек и столько потерь, чтобы остановить их. Что будет, когда сюда придёт рота регулярной армии? Вместо пяти – пять десятков. Все - вооружённые лайтерами, снаряженные водой и припасами. Людям предо мной не оставили выбора, заставили сражаться, их «восстание» не волеизъявление, скорее необходимость перед лицом вымирания. И сейчас их как никогда страшит грозное будущее, обещаемое им мстительной Империей, о возможностях которой они только-только начали догадываться. В ней, в Империи, им видится жуткий, неутолимый хищник. Они в отчаянии, они готовы бросить вызов хищнику, но не знают, как это сделать. Как нанести ему хоть сколько-то ощутимый урон. Многим из них идея сдаться на милость сильному уже не кажется такой позорной.

Они в отчаянии, и я понимаю их. Я и сам был на их месте, один против непреодалимой системы, кажется, и я проиграл ту битву. Но вот он, я, здесь, я стою, дышу, я живу. Пока что.

Однако до отчаяния еще надо добраться, на поверхности у них злоба. Злоба перед тем, кто так нещадно убивал их сыновей, братьев, отцов. Мне не доказать, что единственная моя жертва – мертвый, закованный в броню имперец. Для них сейчас я даже не человек, сгусток всего неправильного и ненавистного их укладу.

Я могу упасть в колени, молить о прощении и о пощаде, и тогда, может быть, увидев мою ничтожность, поверив в то, что нет крови их родни на моих руках, они брезгливо подарят мне быструю смерть. Но я не умею ползать в коленях: я не научен этому.

Я могу открыть рот, призвать в помощь все свое ораторское мастерство, попытаться убедить их в том, что я не враг, взывая к их честности, справедливости и даже к благоразумию. Мне кажется, на пятом слове меня нашпигуют иглами, и в том будет действительно мгновенная смерть. Но я не оратор: я не научен высокопарным речам.

Я делаю то, чего от меня никто не ожидает, я и сам дивлюсь своему бесстрашию или глупости. Распрямляюсь во весь рост, выпячиваю грудь, быстро прикидываю, кто есть кто, и обрушиваюсь на первого подходящего кандидата:

– Сколько осталось воды в цистернах? – усилием воли перебарываю страх, мой голос звучит твердо. Даже решительно. Многие недоуменно смотрят на меня. Они заинтригованы. «Наверное, этот имперец сошел с ума, он думает, что все еще способен собрать свой налог, или он думает, что друг нам. Сумасшедший», – возможно, такие мысли посещают их. Выбранный мной пустынник некоторое время молчит, кто-то гневно рычит слева от него, пытаясь за него оскорбить меня. Я не реагирую, а он сам демонстративно рукой отсекает всех «помощников». Только он пытается открыть рот, как я решительно перебиваю его, подходя на шаг ближе, нависая над ним так, как офицеры Академии нависали над молодыми «мальками». Толпа напрягается, готовая по первому движению вгрызться в меня, разорвав на многие и многие части.

­– Прошло больше двадцати часов, а вы до сих пор не знаете, сколько у вас осталось самого жизненно необходимого ресурса? – вопрос риторический. Но его основа доходит до всех вокруг, всего лишь на кратчайший миг логика перебивает злобу в их умах. Я делаю еще шаг и просто возвышаюсь над ним:

– Немедленно провести ревизию всех оставшихся запасов.

Он в шоке, как и все вокруг. Они ожидали чего угодно: проклятий, слез, слов мольбы, обещаний. Чего угодно, но только не приказов. Я умело, со знанием дела пользуюсь возникшей заминкой:

– Вы еще здесь? Вам что, необходимы особые указания? ­

Он ошарашенно переводит взгляд на однорукого за моей спинной, тот кивком нехотя соглашается, воду необходимо бы посчитать.

Не давая им и мига опомниться, я обращаюсь к одноглазой лекарше:

– Соберите и рассортируйте всех раненых. Легким окажите первую помощь, дальше они сами. Средних подготовьте к транспортировке. – Я закончил, в то же время мне известно: сейчас от нее последует вопрос, потому нарочно отворачиваюсь.

– А тяжелые? – интересуется она. Я не отвечаю, лишь вновь резко оборачиваюсь к ней и твердым, суровым взглядом упираюсь в ее одинокий карий глаз. Несколько мгновений она молчит, потом выдыхает и громко, с пониманием моей правоты произносит: «Сделаю».

Теперь он - я затрудняясь сказать, какова его народность. Хотя одет он как гайнахтянин, как и я, он не из народа пустыни, но он и не имперец. Незнакомый разрез глаз, темная землистая кожа, странно вьющиеся волосы. Возможно, он один из этих сагалхарских наемников, о которых нас предупреждали полгода назад, а может, он эланский беженец. Гадать о его роде бессмысленно. Зато его профессия, его призвание буквально высечены у него на лице. Даже не по военной привычке притаптывать ногой при остановке, не по выправке и не по уставному положению я догадываюсь, кто он. Его лицо носит отметины, те самые, которые нехотя получают все специалисты его цеха.

Беда в том, что как бы хорошо ни комплектовались мины, при ручной зарядке необходимо оттягивать жесткий металлический трос, удерживающий боевую пружину в холостом положении. Неизбежное зло. Их, тросы, пытались заменить на более эластичные канаты, но тем не хватило упругости. Потому стальные тросы, за неимением лучшего варианта, все еще используются в минных банках. И рано или поздно трос лопается, и происходит это всегда, когда коробка открыта, а пружина взведена. Стальной трос лопается не мгновением, сначала лопаются маленький стальные нити, из которых он состоит. Это происходит незаметно, когда некоторое число нитей уже лопнуло; трос от напряжения начинает дико крутить, и эти торчавшие стальные нити, словно металлическая щетка, выскакивая на полметра из коробки, и хлещут всех, кто находится со стороны заряжания. Сложность в том, что бросить мину в такой момент нельзя, ибо лопнувший трос тут же приводит к становлению пружины в боевое положение и к мгновенному выстрелу. Саперам приходится терпеть. На такой нередкий случай у них есть защитные шлемы и краги. Однако, когда ты на сорокаградусной жаре снаряжаешь двадцатую мину за день, не особо хочется носить на голове тяжеленный и, как правило, бесполезный шлем. Потому, как и у человека передо мной, у большинства профессиональных минеров лицо и руки испещрены тонкими прямыми бороздками от хлестких ударов лопающихся тросов.

– Мины собрать. Дозарядить. Провести полную диагностику, ­– я смотрю на голограф: утро, мы под тентом, однако он уже показывает двадцать два градуса. – Особое внимание на восковые предохранители. После диагностики все имеющиеся в наличии экземпляры привести в транспортировочное положение.

По его расплывшейся в ухмылке гримасе понимаю, как он соскучился по четкому военному укладу жизни. Где все ясно, все понятно, где даже незапланированная инспекция является вполне ожидаемой. Четко, вполне по-военному он щелкает каблуками и явно довольный ясностью указаний, при этом без единого вопроса или намека на сомнения, полустроевым шагом отправляется заниматься минами.

Я быстро скольжу взглядом по непонимающей толпе, их лица уже изменились. Останавливаю взгляд на нем. Он высокий, худой, на нем нет комбинезона, он полностью в традиционных для пустынников одеждах. Он вооружён, с момента, как ему дали протиснуться вперед, лафет его стаббера непрерывно следует за мной. Его никак не тронули все мои действия, это легко понять, очевидно, он лидер тех, кто окружил нас на барханах. Лидер тех, многих из которых мы, имперцы, убили за прошедшие сутки.

Он не собирается прощать меня за смерти близких. За друзей, братьев, сыновей прощенья нет. Ему нужен лишь повод, чтобы хладнокровно пустить в меня иглу. Я становлюсь перед ним и четко диктую четырехзначный мастер-код. Он надменно машет головой, показывая, что не заинтересован в моих словах, и все же я продолжаю.

– В трех километрах к югу, юго-западу в гасси находится самоходная цистерна. Это код для ее запуска. ­

Он молчит.

– Через три часа она должна быть у первого бадгира.

Кажется, еще миг, и он взорвется. Он сам как пружина, взведенный и опасный, все потому, что я, убийца его народа, смею отдавать ему приказы, да еще таким тоном. Я готов отойти от него, но лишь на миг задерживаюсь.

– Теперь вы и ваши люди отвечаете за воду, – фраза произнесена твердо, в то же время это не приказ. Напротив – поощрение. Ибо мне ведомы традиции народа песка и пустыни. Для них, живущих в этом всеми забытом лыыре, нет более почетной обязанности, чем блюсти воду. Испокон веков «ответственный за воду» - почетная и уважаемая должность. Мне видно, что он и так уважаем: люди идут за ним. И все же он, это очевидно по одежде и манере держаться, не занимает почетных должностей. Его уважение вновь приобретенное. Уважение к нему пришло с имперцами и его действиями против меня и гвардейцев. Действиями решительными, твердыми, способными на отпор Империи. Сегодня он таков, но два дня назад был другим. Мне известно, что это известно и ему. Теперь, после слов презренного фискала, которого вместо того, чтоб растерзать, почему-то слушают его соплеменники, он стал правой рукой старейшины. Отныне он «ответственный за воду», потому впредь и навеки обязан пользоваться заслуженным уважением.

Лицо гайнахтенина не меняется, как и его поза, как и лица, и позы людей за его спиной. Он, в отличие от других, не кивает и никак не выражает согласие с моими словами. Он все так же зол и хочет меня убить, однако прямо сейчас его игломет больше не нацелен мне в живот, чего на данный момент более чем достаточно и мной воспринимается как личная победа. Вскоре он уходит, забирая с собой своих людей.

Я раздаю еще с десяток приказов разной степени важности и необходимости. С каждым следующим приказы даются все проще, люди вокруг реагируют на них все легче и быстрее. В итоге все те, кто стоял вначале, уходят, сменяясь новыми. Однорукий глава деревни хочет увести меня. Но перед тем, как уйду, на глаза мне попадается молодой гайнахтянин, увлеченно рассматривающий мой пласт-бацинет и табельное. Он стоит спиной чуть поодаль, примеряя свой «новый» шлем. Он не замечает, что я, а вместе со мной и все остальные смотрим ему в спину. Поначалу мне приходится протискиваться сквозь толпу, каждый миг ожидая, что мне в бок вонзится стилет кама. Но виду я не подаю. И вскоре толпа расступается.

Я протягиваю руку: «Кажется, это мое».

Он замирает как вкопанный, медленно оборачиваясь ко мне. Я беру шлем на сгиб локтя и прикасаюсь к протянутому мне ручному стабберу. Макушкой чувствую напряжение людей за моей спинной. Демонстративно взвожу пружину и, прилагая значительные усилия, чтобы не спешить, подчеркнуто спокойно вкладываю игломет в кобуру. «Спасибо». Юноша, один на один столкнувшись с бронированным имперцем, растерянно кивает, но ему хватает выдержки не попятиться. Оборачиваюсь.

Однорукий, который теперь, скорее всего, глава поселка сорок четыре, стоит прямо за мной, никак не комментируя происходящее.

– Где у вас карты? – он молча здоровой рукой указывает на герахсдум: ­– Веди.

*** ЭПИЛОГ***

Солнце еще не дошло до зенита, когда мы поднимаемся на вершину бархана. Того самого, где два дня назад я впервые столкнулся с восставшими жителями деревни сорок четыре. Со мной молодой, неестественно бледный староста с его новым приобретением – культей. Его первый зам, молчаливый, все еще желающий мне смерти блюститель воды и одноглазый лекарь. Рядом с нами на коленях рядовой гвардеец, ему, как и мне с сержантом, не посчастливилось уйти ночью. Возможно, учитывая обстоятельства, убить его правильно, но по большему счету его жизнь или смерть больше не имеют значения. Потому в благодарность за то, как он тащил меня по склону бархана, я проявляю, пожалуй, милосердие. Мне легко уговорить пустынников, я с ними всего часы, но им уже понятно: ко мне стоит прислушиваться. Мы долго смотрим в даль, я обдумываю события последних дней и осторожно строю планы на грядущее.

Из задумчивости меня вырывает однорукий, ему так плохо, что его голос звучит так же дряхло, как и у его погибшего отца:

– Сахиб, ты так и не назвал свое имя?

Я долго смотрю на его бледное лицо, но вместо него отвечаю гвардейцу:

– Слушай и запоминай. Когда тебя спросят, что произошло, ответь так: «Альгуар вернулся!»

Он не удивлен. Ему слишком страшно за свою жизнь, чтобы чему-либо удивляться.

– Передай, что Империи здесь больше не рады. Отныне и навеки эти земли принадлежат народу песка и пустыни. Повтори!

Он повторяет, не веря своему счастью. Длинный разрезает ему путы на ногах и толкает гвардейца в спину. Тот недолго барахтается, после, вскакивая, бежит так, словно мы можем передумать в любое мгновение.

Два гайнахтянина смакуют мое новое имя, несколько раз повторяя его. Оно им незнакомо и не вызывает никаких ассоциаций. Но оно знакомо одноглазой. От удивления у нее открылся рот, она долго смотрит на меня своим удивленным, округлившемся и почему-то голубым глазом, ожидая объяснений.

– Скажи людям внизу, пусть собирают продовольствие. Вечером мы покинем деревню.

Бледный старейшина кивает, лекарша все еще стоит, но потом понимает: большего от меня не добиться. Вместе с длинным она помогает молодому старейшине спуститься вниз. Я остаюсь один на вершине, оглядывая горизонт во все стороны.

После опускаю глаза на деревню. Там, внизу у самого подножья, не боясь знойных палящих лучей, собралось уже много деревенских. Я быстро моргаю, считая по головам. Две с половиной сотни, и еще прибывают.

Мне уже известны их планы, те, которые они составили до встречи со мной. Храбрые, но наивные, они обрекали себя на трагический провал. И каждый в этом поселке в глубине души знал это. Он не приняли решения выступить против Империи. Сама Империя их заставила поступить таким образом. Лелеяли ли они глупые надежды на победу или готовились к скорой кончине в неравной борьбе, я не знаю. Возможно, они тайно и безрассудно надеялись, что тлеющий огонек их сопротивления перерастет в всепоглощающее пламя восстания. Возможно. Я знаю лишь то, что они ожидали прихода инспектора ИФС на три дня позже, намереваясь расставить засаду и заполучить так необходимые им лайтеры и лучевые винтовки. Мой ранний, неожиданный приход спутал им карты, заставив отказаться от имеющихся планов, импровизировать и ошибаться. И все произошло так, как произошло.

Теперь, глядя с бархана на растущую толпу, я понимаю: у них появилось орудие намного сильнее лучшей из винтовок.

Мне не разглядеть с такого расстояния их лиц. Окидываю взглядом людей, и на краткий миг мне кажется, в толпе я вижу близких. Они там, вместе с народом пустыни задрав головы к бархану, рассматривают одинокую фигуру на вершине холма, и в их глазах разгорается пламя опаснейшего из оружий – надежды.

Я беру шлем на сгиб локтя, ровно так, как его обязан нести офицер перед строем. Еще раз холодным и спокойным взглядом обвожу растущую толпу. Твердым, отрепетированным шагом, тем самым, которому меня так старательно обучила Академия Имперской Фискальной Службы, я спускаюсь вниз, решительно следуя навстречу своей судьбе.