Водитель полуторки

Глава 1

Домкрат был советский, ромбический, выкрашенный когда-то в синий. Андрей купил его за восемьсот рублей у деда из Коломны вместе с ящиком ржавых ключей. Дед пересчитал деньги, сунул их в нагрудный карман и сказал:

— Он тебя переживёт.

Андрей тогда посмеялся.

Полуторка стояла в гараже третий год. Раму он выправил сам, кабину собрал из трёх гнилых, мотор нашёл под Рязанью у мужика, который тридцать лет качал им воду на огород. Мотор был в масле, в курином помёте и почти живой. Музей в Туле ждал машину к маю. На дворе был март.

Оставался задний тормозной барабан.

Андрей подсунул домкрат под мост, выкрутил, лёг на лежак и заехал под машину. Козлы стояли у стены, в метре. Он посмотрел на них, решил, что на пять минут и так сойдёт, и взял ключ на двадцать два.

Двадцать лет назад он сам орал на молодых в команде: под машину без упоров не лезут. Никогда. Ни на минуту. Молодые кивали.

Над головой негромко щёлкнуло.

«Ну, дед», — успел подумать Андрей.

Пахло бензином.

Потом горелой тряпкой. Потом кровью, медной, густой, и ещё чем-то сладким и тяжёлым, чего в гараже быть не могло.

Андрей открыл глаза. Перед лицом был руль. Тонкий, чёрный, с тремя спицами. Новый.

Он поднял голову. По лбу потекло, он вытер ладонью, посмотрел — красное. Потрогал макушку. Ссадина, волосы слиплись. Жить можно.

В крыше кабины, прямо над ним, светились две дырки. Солнце било через них тонкими лучами, в лучах висела пыль.

Справа, привалившись к дверце, сидел сержант в выгоревшей гимнастёрке. Глаза открыты. Гимнастёрка на груди мокрая и чёрная. Пилотка упала на колени. Андрей посмотрел на него две секунды, потом протянул руку и закрыл ему глаза. Пальцы были не его.

Он поднёс руки к лицу. Молодые, широкие, в ссадинах. Под ногтями чёрное. На левой нет шрама от болгарки. На правой все пальцы целые.

— Так, — сказал Андрей вслух. Голос тоже был не его. Выше, с хрипотцой.

Из кузова кто-то закричал. Долго, на одной ноте.

Андрей огляделся. Машина стояла в кювете, мордой вниз, правым колесом в канаве. Лес, пыльная дорога, на дороге воронка, чуть дальше горит перевёрнутая телега. Лошадь лежит рядом с ней и не шевелится.

Приборная доска. Спидометр. Амперметр. Рычажки под рулём — газ и опережение зажигания. Бачок для бензина стоит прямо в кабине, над коленями водителя, как у всех ГАЗ-АА, и из бачка на колени тонкой струйкой течёт бензин. Галифе уже мокрые.

Он знал эту машину. Он её три года собирал. Только краска была другая, темнее, чем он красил. В музее бы не приняли.

— Шофёр!

Голос из кузова, злой и сиплый.

— Шофёр, твою мать! Живой?

— Живой, — сказал Андрей.

— Живой — так какого хрена стоим? Брезент горит!

Андрей толкнул дверцу плечом и вывалился на дорогу.

Брезент на кузове тлел у заднего борта. Дым шёл серый, ленивый. Андрей подпрыгнул, ухватился за край, дёрнул. Брезент подался, сполз на дорогу горящим углом. Андрей затоптал его сапогами — сапоги тоже были чужие, кирзовые, стоптанные, — потом нагрёб на тлеющее песка с обочины, прямо ладонями.

Потом заглянул в кузов.

Семеро. Бинты, серые и бурые. Двое лежат неподвижно. Один, совсем пацан, сидит, обхватив живот, и кричит, раскачиваясь. У переднего борта полулежит мужик лет сорока, в комбинезоне, в танкистском шлеме, обе ноги ниже колен замотаны и примотаны к доскам. Лицо чёрное от копоти, глаза светлые, бешеные.

— Ну? — сказал мужик. — Налюбовался?

— Бак пробит, — сказал Андрей. — Сейчас заткну и поедем.

— Чем заткнёшь?

— Найду.

Мужик посмотрел на него внимательно. Под расстёгнутым воротом комбинезона виднелись петлицы гимнастёрки, на них по две шпалы. Майор.

— Давай, — сказал майор. — Только быстро. Он вернётся.

Кто вернётся, Андрей не спросил. Над дорогой было чисто и синё, но небо в июле сорок первого не бывает чистым надолго.

Он полез обратно в кабину. Нашёл дырку в бачке — одну, слава богу, сбоку, в нижней четверти. Бензин шёл из неё ровно, как из крана. Андрей зажал дырку пальцем и огляделся. Под сиденьем должен быть инструмент.

Под сиденьем был инструмент. Ключи, отвёртка, пассатижи, моток проволоки, кусок хозяйственного мыла в газете и перочинный нож.

Мыло. Шофёры сорок первого года затирали мылом пробитые баки. Андрей читал про это на форумах и никогда не верил, что держит.

Он отломил кусок, размял зубами, пока не стало мягким, как пластилин, отнял палец от дырки и вдавил мыло внутрь. Бензин пошёл по краям. Андрей добавил ещё, растёр, сверху прилепил обрывок газеты, снова мыло. Держало. Сочилось, но держало.

Лицо сержанта было совсем рядом. Андрей не стал на него смотреть.

Бензина в бачке — по звуку, если постучать — где-то треть. Километров на сорок, если не гнать.

Он взялся за ключ зажигания. Потом остановился и сначала выставил рычажок опережения вверх, на позднее. Иначе стартер на полуторке ещё ладно, а если придётся крутить ручкой, отдача сломает руку. Молодые в клубе реконструкторов ломали. Сам видел.

Нажал ногой кнопку стартера на полу. Мотор провернулся раз, другой и замолчал. Аккумулятор сел. Или провод перебило.

— Ну конечно, — сказал Андрей.

Он вылез, достал из-под сиденья кривую ручку, вставил в храповик под радиатором. Большой палец — вдоль, не в обхват, как учил когда-то первый его наставник, седой механик Дим Димыч. Рывок снизу вверх. Мотор чихнул. Рывок. Чихнул и затих.

— Подсос! — крикнули из кузова.

— Знаю, — сказал Андрей.

Он знал. Он просто хотел послушать, как она дышит.

Вернулся в кабину, вытянул подсос, подкачал. Снова к ручке. Рывок.

Мотор схватил, загрохотал, затрясся, выплюнул из трубы сизое облако. Андрей стоял перед радиатором с ручкой в руке и слушал. Клапана стучат, третий цилиндр подсел, но идёт. Идёт, родная.

Он улыбнулся. Впервые с того момента, как открыл глаза.

Теперь сержант. Андрей обошёл кабину и открыл правую дверцу. Между сиденьем и дверцей стояла трёхлинейка, прикладом в пол. Андрей переставил её к себе, за спинку сиденья, и только потом взял сержанта под мышки. Тот был тяжёлый и ещё тёплый. Андрей вытащил его на обочину и остановился.

— В кузов его, — сказал майор. — Не оставляй. Похороним, где встанем.

В кузове двое легкораненых приняли сержанта и положили у борта. Пацан с животом перестал кричать и теперь только тихо скулил.

Андрей сел за руль. Задняя передача. Газ. Колёса провернулись, полуторка дёрнулась и встала. Правое заднее буксовало в канаве.

— Раскачивай, — сказал майор.

— Раскачиваю.

Вперёд, до упора, сцепление, назад. Вперёд. Назад. Двигатель ревел. На четвёртый раз машина выползла задом на дорогу, клюнула носом и встала ровно.

Андрей выдохнул.

— Куда едем, товарищ майор?

— Ты меня спрашиваешь? Ты за рулём.

— Меня контузило. Не помню ни хрена.

Майор помолчал. Потом сказал:

— Санбат в Кардымово. Или был в Кардымово. Прямо и направо, у развилки. Километров двенадцать.

— Понял.

— Фамилия?

Андрей замешкался. Полез в нагрудный карман. Там была какая-то книжечка, но доставать её при майоре было глупо.

— Бирюков его фамилия, — сказал из угла кузова рыжий боец с перевязанной рукой. — Колька. Ты ж меня утром сам сажал, Бирюков. Совсем, что ли?

— Во, — сказал Андрей. — Бирюков.

— Контуженный, — сказал майор без выражения. — Ну поехали, Бирюков. Пока он не вернулся.

Андрей включил первую. Полуторка тронулась, переваливаясь на выбоинах. В кузове застонали.

Руль был тугой, люфт градусов двадцать. Андрей быстро поймал его и повёл машину краем дороги, в тени, под ветками. Сверху так хуже видно.

Мимо проплыла горящая телега. Мёртвая лошадь. Воронка.

Андрей держал сорок и слушал третий цилиндр.

Потом подумал, что музей в Туле машину к маю так и не получит.

Потом подумал, что это сейчас меньшая из его проблем.

Потом из-за леса, сзади, низко, пошёл нарастающий звук, и думать стало некогда.

Самолёт шёл сзади, над самой дорогой, чуть выше ёлок.

Андрей высунулся в окно и увидел его целиком. Маленький, серый, узкий, с тонким носом. Шёл ровно и не торопился. Торопиться ему было некуда. На дороге была одна полуторка, и больше ничего.

— Воздух! — заорали в кузове.

— Вижу, — сказал Андрей.

Когда-то давно, на другой войне, его учили простой вещи. Пока лётчик не лёг на цель, он не стреляет. Лёг — считай до двух.

Андрей держал руль левой рукой, смотрел назад и считал. Самолёт качнул крыльями, выровнялся и опустил нос.

Раз.

Два.

Андрей сбросил газ и встал на тормоз всем весом.

Тормоза взяли плохо, с оттяжкой. Полуторка клюнула носом, её повело вправо, в кузове кто-то покатился по доскам и взвыл. Впереди, метрах в тридцати, по дороге наискось побежали пыльные фонтанчики, прошили обочину и ушли в лес. Самолёт проревел над кабиной так низко, что задребезжало стекло. Мелькнули жёлтые концы крыльев, чёрный крест, и его не стало.

«Задние не держат, — подумал Андрей. — Задний тормозной барабан».

Смешно ему не было.

Самолёт уходил вверх, заваливаясь на крыло, в разворот.

— На второй пошёл! — крикнул майор. — Бирюков, в лес!

Андрей и сам видел. Шагах в ста впереди слева от дороги уходила в ельник заросшая просека, две колеи и трава между ними. Он воткнул вторую и дал газу до пола.

Полуторка разгонялась с достоинством, как и положено машине в сорок лошадиных сил. Сто шагов она шла целую вечность. Самолёт тем временем развернулся над лесом и лёг обратно на дорогу, теперь навстречу.

Андрей заложил поворот в последний момент, поздно и круто, как когда-то закладывал лесные повороты на спецучастках. Полуторка перевалилась через кювет, подпрыгнула на корнях и влезла в ельник по самую кабину. Ветки хлестнули по стеклу. В кузове закричали сразу в три голоса. Андрей протащил машину по просеке ещё метров двадцать, под самые густые лапы, и заглушил мотор.

Стало тихо. Потом в тишину сверху вошёл рёв.

Самолёт прошёл над дорогой, над пылью, которая ещё висела у поворота, и ударил наугад, длинно. Очередь прошла по ельнику. Сверху посыпались ветки и хвоя. По капоту дважды звонко стукнуло, будто кто-то бросил два камня.

И всё. Рёв ушёл за лес, стал тише, ещё тише и пропал.

Андрей сидел и слушал. Самолёт не возвращался.

— Ушёл, — сказал майор. — Патроны кончились. Или бензин.

— Или обедать полетел, — сказал рыжий.

Из-под капота тонко и противно засвистело. Сквозь щели боковины повалил пар.

— Ну вот, — сказал Андрей.

Он вылез и первым делом заглянул в кузов. Все были на месте. Пацан с животом лежал на боку и тихо стонал сквозь зубы. Усатый боец из легкораненых сидел у борта, держался за лоб и смотрел на Андрея с упрёком.

— Предупреждать надо, — сказал он.

— Я предупреждал.

— Громче надо было.

Майор смотрел на Андрея из-под шлема долго и внимательно.

— Где ездить учился, Бирюков?

Андрей замялся.

— Так тракторист он, товарищ майор, — сказал рыжий. — С МТС. Сам хвалился.

— Во, — сказал Андрей. — На тракторе.

— Хороший у вас в МТС трактор, — сказал майор.

Пуля вошла в капот сбоку и прошила радиатор насквозь, в нижней трети. Дырка вышла аккуратная, с палец. Из неё била тонкая горячая струйка. Вторая пуля пробила крыло и ушла в землю, её Андрей простил.

Ещё село правое заднее, наружное из пары. Андрей пнул его, посмотрел на внутреннее. Внутреннее держало. На одном доедем, решил он. Полуторка и не на таком ездила.

Радиатор было жальче. Без воды мотор сварится через пять вёрст.

Андрей подождал, пока струйка ослабнет и перестанет обжигать. Потом прошёл к краю ельника. Там, где начинался спуск в ложбинку, рос ольшаник. Он срезал перочинным ножом ветку толщиной в палец, сел на корточки и выстрогал два колышка, с конусом, как карандаш. Один вбил в дырку спереди, осторожно, ключом вместо молотка. Второй пришлось заводить сзади, сквозь лопасти вентилятора, на ощупь, и там он ободрал костяшки. Руки были новые, а ободрались по-старому.

Сырая ольха в воде набухнет и встанет намертво. Это он знал не по форумам. Это он делал сам.

Утром мыло, теперь деревяшка. Если так пойдёт дальше, к осени полуторка будет наполовину из мыла, наполовину из ольхи.

Под кузовом на крюке висело мятое ведро. Андрей снял его и спустился в ложбинку.

Внизу тёк ручей, узкий, в два шага, холодный даже в июле. Андрей зачерпнул, поставил ведро на камень и наклонился напиться сам.

Из воды на него смотрел пацан.

Скуластый, белобрысый, стриженный под машинку. Нос облупился на солнце. Уши торчали. На лбу ссадина, от неё по виску засохшая дорожка. Андрей повернул голову так и этак. Пацан в воде тоже повернул.

— Ну здравствуй, Колька, — сказал Андрей.

Пацан в воде пошевелил губами вместе с ним.

Андрей напился, умылся, смыл кровь с виска. Взял ведро и полез наверх.

На середине склона он понял, что колени не болят. Он остановился и прислушался к себе. Колени не болели. Спина не болела. В правом плече, которое ныло лет двадцать, было пусто и тихо. Тело было лёгкое, послушное и ничего про себя не рассказывало.

Остаток склона Андрей пробежал бегом, с полным ведром, просто чтобы проверить. Получилось. Он даже не запыхался.

Он сходил к ручью ещё три раза. Колышки держали. Вода в радиаторе стояла. Андрей опустил боковину капота и вытер руки о галифе, которым всё равно уже ничего не могло повредить.

— Готово, товарищ майор. Можно ехать.

— Днём не поедем, — сказал майор.

Андрей посмотрел на него.

— Он нас видел, — сказал майор. — Сядет, доложит. Через час их тут будет пара, и они уже не промахнутся. Дорога прямая, лес редкий. Стоим до темноты.

Андрей ничего не сказал. Он перевёл взгляд на пацана с животом.

— Знаю, — тихо сказал майор. — Думаешь, я не знаю?

Андрей кивнул и полез в кузов.

Двое лежачих так и лежали. Один, с головой в бинтах, в себя не приходил, но дышал ровно. Второй, с грудью, дышал плохо, с присвистом, и на бинте в такт дыханию пузырилось розовое. Андрей размотал бинт, посмотрел. Потом вытащил у бойца из кармана перевязочный пакет, разорвал прорезиненную обёртку и прижал её к дырке изнанкой, плотно, чтобы не проходил воздух. Сверху замотал бинтом, туго. Боец задышал ровнее.

Майор всё это видел и промолчал.

Пацана с животом звали Лёшкой. Это Андрей узнал от рыжего, который сам назвался Гришкой и за полчаса успел рассказать про себя больше, чем Андрей хотел бы знать. Лёшке было девятнадцать. Осколок сидел у него в животе с утра. Лицо у Лёшки было белое, губы серые и сухие, и он всё время просил пить.

Пить ему было нельзя. Это Андрей тоже знал не по форумам. Он намочил в ведре край чистой портянки, отжал и положил Лёшке на губы.

— Соси. Глотать не надо. Только губы мочи.

— Пить хочу…

— Знаю. Потерпи, сынок. Вечером поедем.

Лёшка открыл глаза.

— Какой я тебе сынок, — прошептал он. — Ты меня на два года старше.

— Сынок! — сказал Гришка из угла и заржал, придерживая руку. — Во даёт. Батька нашёлся.

Лёшка тоже улыбнулся, одними серыми губами.

Сержанта похоронили у края ельника, под старой берёзой. Лопатка нашлась у усатого, короткая, пехотная. Копал Андрей. Земля была лёгкая, песчаная, в корнях. Молодое тело копало с удовольствием, и от этого было неловко.

Прежде чем опускать, Андрей проверил у сержанта карманы. Документов не было, у рядовых и сержантов их в сорок первом и не водилось. В пистончике галифе нашёлся медальон, чёрный пластмассовый пенальчик. Андрей отвинтил крышку. Бумажка внутри была скручена трубочкой и чистая с обеих сторон.

Он знал про такие. Однажды он неделю возил поисковиков под Ржевом на своём «Урале» и жил с ними в палатках. Видел, как из земли поднимают такие же пенальчики и как в половине из них пусто. Бойцы не заполняли. Считали, что заполнил — значит, накликал.

— Как его звали? — спросил Андрей.

— Мухин, — сказал Гришка. — Сержант Мухин. А звать… Петро, кажись. Он с Калуги.

У сержанта в нагрудном кармане нашёлся огрызок химического карандаша. Андрей послюнил его и написал на бумажке: «Мухин Пётр, сержант. Калуга». Скрутил, вложил, завинтил и сунул медальон обратно в пистончик.

— Ты чего? — Гришка даже привстал. — Примета ж плохая.

— Ему уже можно, — сказал Андрей.

Гришка подумал и спорить не стал.

Сержанта положили на дно, лицом вверх, пилотку на грудь. Засыпали. В холмик Андрей вбил кол из той же ольхи. Майор в кузове стянул с головы шлем и держал его в руке, пока они не закончили.

Потом сидели у машины. Гришка вытащил кисет и сложенную газету, повертел их одной рукой и протянул Андрею.

— Сверни, будь другом. Одной не могу.

Андрей взял. Оторвал полоску газеты, насыпал махорки. Махорка тут же просыпалась на колени. Он насыпал ещё, стал скручивать. Газета порвалась.

Гришка смотрел на это с большим интересом.

— Ты чё, Колька, — сказал он. — Ты и крутить разучился?

— Контузия, — сказал Андрей.

— Ну ты даёшь. Дай сюда.

Гришка забрал газету, прижал её к колену перевязанной рукой, здоровой насыпал махорку, свернул, лизнул, заклеил. Всё вместе заняло секунд десять. Первую самокрутку он отдал Андрею, вторую свернул себе.

Андрей бросил курить пятнадцать лет назад. Тело, похоже, не бросало. Оно затянулось так жадно, что у Андрея поплыло в голове. Махорка драла горло, как наждак. Было хорошо.

— Во, — удовлетворённо сказал Гришка. — Хоть курить не разучился.

Солнце садилось за ельник. Тени вытянулись, от берёзы на холмик легла длинная полоса. В кузове затихли, только Лёшка иногда постанывал, да майор негромко матерился, когда пытался повернуться. Далеко на западе глухо ворчало, как гроза, которая никак не дойдёт.

Андрей сел на подножку. Впервые за этот длинный день ему нечего было делать, и он подумал про гараж.

Найдёт его, скорее всего, Серёга из соседнего бокса. Завтра или послезавтра, когда заметит, что ворота приоткрыты, а свет горит. Серёга мужик хороший. Поплачет, выпьет, заберёт себе ключ на двадцать два и правильно сделает.

Больше плакать было некому. Жена ушла двадцать лет назад и была права. Детей не нажили. Мать он похоронил позапрошлой зимой. Музей найдёт себе другую полуторку. Там, позади, Андрея ничего не держало, и, если честно, давно уже не держало. Кроме машины. А машина вот она, под ним, с ольхой в радиаторе.

Как это вышло и кто это устроил, Андрей думать не стал. Он всю жизнь чинил только то, что можно разобрать руками. Это разобрать было нельзя. А раз нельзя разобрать, то и думать без толку.

Сорок первый год, июль. Про эту войну он знал то же, что знает любой: сначала отступали, потом пошли вперёд. Чем кончилось, тоже знал. Только кончилось нескоро. Телу двадцать один год, если Лёшка не врёт. Повезёт — к концу будет двадцать пять. Вторая молодость, выданная без спроса. И к ней в придачу вторая война.

— Ну, значит, так, — сказал Андрей.

— Чего? — спросил из кузова Гришка.

— Ничего. Спи.

Когда над ельником остался только зеленоватый край неба, майор сказал:

— Заводи.

Андрей выставил позднее зажигание, вытянул подсос, вставил ручку в храповик. Большой палец вдоль. Рывок.

Мотор схватил с первого раза и ровно затарахтел в сумерках.

«Узнала», — подумал Андрей и сам над собой усмехнулся.

Фары он включать не стал, да майор бы и не дал. Полуторка выползла из ельника задом, развернулась и пошла по дороге на второй передаче. Дорога была светлее леса: серая полоса между двумя чёрными стенами, и над ней такая же полоса неба. По этой полосе Андрей и вёл.

На ночных спецучастках у него были фары на крыше, шесть штук, как на стадионе, и штурман с легендой на коленях. Здесь были полоска неба и майор.

— Развилка скоро! — крикнул майор из кузова. — Направо!

Развилку Андрей чуть не проскочил. Взял направо. Лес кончился, дорога вышла в поле, стало светлее. Пахло сеном и остывающей землёй.

На столбе у поворота белела фанерка. Андрей притормозил и разобрал в сумерках: химическим карандашом, крупно, «Хоз-во Сомова» и стрелка.

— Санбат, — сказал майор. — Доехали, Бирюков.

— Лёшка, слышь? — крикнул Гришка. — Доехали!

За полем темнели крыши. Ни огонька, ни дыма из труб.

«Светомаскировка, — подумал Андрей. — Правильно. Так и надо».

Он включил первую и свернул по стрелке.

Глава 2

Санбат стоял в школе.

Это Андрей понял сразу, как свернул к единственному в деревне дому под железной крышей. Длинный, бревенчатый, с высокими окнами и крыльцом на две стороны. Ворота нараспашку, у ворот на земле белеют бинты. Много бинтов.

Он заглушил мотор. Стало слышно, как где-то за огородами брешет собака и как в кузове дышат.

— Ну? — сказал майор.

— Сейчас.

Андрей поднялся на крыльцо. Дверь была открыта. Внутри пахло карболкой, йодом и соломой, а ещё тем сладким и тяжёлым, что он утром учуял в кабине. На полу в классе была настелена солома, примятая по длине человеческих тел. Бурые пятна. Перевёрнутая табуретка. На доске кто-то мелом нарисовал рожу с усами и подписал: «Гитлер капут». Под рожей было аккуратно выведено: «Задача № 14».

Никого.

Во втором классе то же самое. В учительской на столе стоял пустой бикс и лежали забытые носилки с одной оторванной ручкой.

Андрей вышел на крыльцо.

— Ушли, товарищ майор.

Майор долго молчал.

— Когда?

— Не знаю. Солома холодная.

— Вчерась ушли, — сказали из темноты.

Андрей обернулся. У забора стояла бабка. Маленькая, в тёмном платке, в руке пустое ведро. Как она подошла, он не услышал.

— Вчерась, до обеда ещё, — повторила бабка. — Три машины у них было да подводы. Поклали всех и уехали. Доктор ихний, худой такой, в очках, всё ругался. На Соловьёво поехали, к переправе.

— А раненых не оставили?

— Одного оставили. — Бабка перекрестилась. — Мы его вон там, за школой, и прибрали. Вечером уж.

В кузове кто-то выругался, негромко и длинно. Андрей по голосу узнал Гришку.

— Ты, бабуля, одна тут? — спросил майор.

— Как одна? Нас тут пятеро дворов осталось. Остальные в лес ушли, как самолёты стали летать. А мне куда? У меня корова.

Корова, судя по голосу бабки, была важнее самолётов.

Раненых перенесли в класс, на солому. Двух лежачих Андрей нёс с усатым, на тех самых носилках без ручки. Усатого звали Никифоров, был он из-под Орши, воевал с первого дня и за всю дорогу сказал от силы двадцать слов. Нёс он аккуратно, в ногу, и на пороге сам сказал: «Выше бери, ударим».

Майора несли втроём, с Гришкой, который помогал одной рукой и больше мешал. Майор скрипел зубами и ругался так изобретательно, что Андрей невольно заслушался. Посадили его у окна, спиной к стене. Он вытащил из кобуры ТТ, проверил и положил на колени.

— Мало ли, — сказал он.

Лёшку Андрей нёс сам, на руках, как ребёнка. Лёшка был лёгкий. Слишком лёгкий для своего роста и слишком горячий.

— Батька, — вдруг сказал Лёшка и слабо улыбнулся. — Гришка говорит, ты нам теперь батька.

— Гришка много чего говорит.

— А мы доедем?

— Доедем.

Лёшка закрыл глаза. Андрей положил его на солому, подсунул под голову скатку и намочил ему губы.

Бабка принесла крынку молока, чугунок холодной картошки и полкаравая. Раненые ели жадно, лёжа, крошили хлеб на солому. Лёшке ничего нельзя было, и Андрей сел так, чтобы тот хотя бы не видел, как едят.

— Ты тоже ешь, сынок, — сказала бабка и сунула Андрею картофелину. — Ешь. Худой-то какой.

Андрей взял картошку. Сынок. Ну да.

— Звать тебя как?

— Андрей, — сказал Андрей и тут же поправился: — Николай.

Бабка посмотрела на него внимательно.

— Так Андрей или Николай?

— Николай. Андрей — это отец.

— Николай Андреич, значит, — сказала бабка с удовольствием, будто сама его крестила. — А меня баба Настя.

— Бирюков! — позвал от окна майор. — Бирюков!

Андрей сидел и жевал картошку.

— Колька, — Гришка пихнул его в бок здоровой рукой. — Тебя. Контуженный он, товарищ майор. Не слышит.

— Слышит он всё, — сказал майор. — Бирюков, машину проверь. На рассвете уходим.

— Есть, — сказал Андрей.

Картошка была холодная, рассыпчатая и вкусная, как ничего в жизни.

Машину он загнал во двор, под старую липу. Баба Настя дала ему коптилку, фитиль в плошке с маслом, и велела ни в коем разе не выносить на улицу, а то немец увидит. Где тот немец и откуда увидит, баба Настя не уточняла.

Андрей поставил коптилку на землю, под колесо, чтобы свет не шёл вверх, и полез под кабину.

Аккумулятор у полуторки жил под полом кабины, в железном ящике на раме. Туда он и сунул руку. Клеммы на месте. Провод к стартеру толстый, в тканевой оплётке. Андрей повёл по нему пальцами и нащупал: хомут на плюсовой клемме болтается, гайка ушла на полрезьбы. В кювете тряхнуло, вот и отошла. Ну и окислилась, конечно. Андрей ножом поскоблил клемму до блеска, затянул гайку ключом, вылез, сел в кабину и надавил ногой на кнопку стартера.

Мотор провернулся бодро, с визгом, и схватил.

Андрей тут же заглушил. Ночь, деревня, звук разносится на версту. Но главное он услышал. Завтра, если что, заводить будет не ручкой.

Оставалось колесо.

Запаска висела сзади, под рамой, на кронштейне. Андрей открутил её, выкатил, проверил пальцем. Резина старая, в трещинках, но держит. Потом достал из-под сиденья домкрат.

Домкрат был винтовой, короткий, с воротком.

Андрей подержал его в руке. Посмотрел на задний мост. Посмотрел на домкрат ещё раз.

Потом положил домкрат на землю, пошёл к поленнице бабы Насти, выбрал два толстых берёзовых чурбака и принёс. Один подложил под мост рядом с домкратом, вплотную, второй поставил рядом про запас. Только после этого начал крутить.

— Ты чего это? — спросил сверху Гришка. Он вышел покурить и теперь стоял на крыльце, посвечивая самокруткой в кулаке.

— Техника безопасности.

— Чего?

— Ничего. Иди спи.

Гришка не ушёл. Он сел на крыльцо и смотрел, как Андрей снимает спущенное колесо, ставит запаску, затягивает гайки крест-накрест. Когда Андрей опустил машину и вытащил чурбаки, Гришка сказал:

— Ловко. У нас в Лисках так дядька Семён умел. Он на весь район один шофёр был, так к нему председатель на поклон ходил. А ты, Колька, раньше так не умел.

— Умел. Не показывал.

— Ага, — сказал Гришка, подумав. — Хитрый.

Спущенное колесо Андрей повесил на место запаски. Может, найдётся где камера. Может, найдётся где резина. Полуторка шла на своих, на честном слове и на ольхе, и это было нормально. Ездил он и на худшем.

Спать он не лёг. Сел в сенях у бабы Насти, где было темно и пахло сеном и старым деревом. Коптилка догорала. Андрей достал наконец из нагрудного кармана ту книжечку.

Книжечка была не военная. Серая картонная обложка, внутри фотография. Лопоухий стриженый пацан смотрит в объектив так, будто объектив ему должен. Удостоверение шофёра третьего класса. Бирюков Николай Андреевич. Тысяча девятьсот двадцатый. Выдано в Рязани, в тридцать девятом.

Андреевич.

Андрей посидел с этим. Потом хмыкнул.

Ну хоть что-то своё.

Под обложкой лежала ещё сложенная вчетверо бумажка. Путевой лист, почти пустой, с чужой торопливой подписью. Номер части, номер машины, фамилия водителя. Андрей сунул его обратно, не читая. Не до того.

Он откинулся к стене и закрыл глаза. Тело немедленно захотело спать, по-молодому, глубоко и сразу. Андрей не дал. Он сидел, слушал, как вздыхает в хлеву корова, как в школе кто-то стонет во сне, и так дождался серого в окошке.

С рассветом на лугу за деревней лёг туман. Андрей взял ведро и пошёл к колодцу долить радиатор.

Колодец стоял на краю деревни, там, где улица скатывалась к ручью. Сруб, журавль, долблёная колода для скотины. Внизу, за туманом, чернел бревенчатый мостик, а за мостиком дорога поднималась на холм и уходила в лес. На Соловьёво.

Андрей опустил журавль. Ведро ушло вниз, плеснуло. Он стал тянуть и замер.

Звук шёл снизу, из тумана. Ровный, глуховатый, с металлическим подвыванием. Два мотора, с разной нотой.

Мотоциклы.

Андрей тихо отпустил журавль, присел за сруб и стал смотреть.

Из тумана у мостика вылезли два мотоцикла с колясками. Серые, тяжёлые, пыльные. На каждом по трое: водитель, один сзади, один в коляске. На колясках пулемёты. Мотоциклы переехали мостик, поднялись на пригорок и встали метрах в пятистах от деревни. Задний, в коляске, поднёс к глазам бинокль.

С востока. Со стороны Соловьёва, куда вчера ушёл санбат.

Андрей видел это всё секунды три. Потом отполз за сруб, встал и пошёл к школе огородами, пригибаясь, но быстро.

— Два мотоцикла, — сказал он с порога. — С колясками, с пулемётами. Шестеро. Стоят за мостом, смотрят. Сейчас пойдут сюда.

Майор уже не спал. Он сидел у окна с пистолетом на коленях.

— С какой стороны?

— С восточной.

Майор ничего не сказал, только губы у него сжались в нитку. В классе все проснулись, и все молчали.

— Уйти успеем? — спросил Гришка.

— Куда? — сказал майор. — Назад, в поле? Там два километра голого места. Они нас догонят на полпути и расстреляют с колясок, как в тире. Мотоцикл по такой дороге идёт вдвое быстрее полуторки.

— Втрое, — сказал Андрей.

Майор глянул на него.

— Бирюков, забирай Никифорова и уходите огородами в лес. Вдвоём уйдёте.

— Не пойдёт, — сказал Андрей.

— Это приказ.

— Всё равно не пойдёт, товарищ майор. Они сейчас сюда приедут. Деревню проверят, школу проверят. Вы тут с пистолетом у окна, Гришка с одной рукой. Они вас гранатами закидают и дальше поедут. А мы с Никифоровым будем из леса смотреть.

— И что ты предлагаешь?

Андрей предлагал. Он говорил быстро, минуту, не больше. Майор слушал, глядя не на него, а в окно.

— Трактор, говоришь, — сказал майор, когда Андрей замолчал. — Ладно. Давай свой трактор.

Полуторку он выкатил со двора на улицу и поставил у школьных ворот. Бросил её, как бросают: левая дверца нараспашку, боковина капота поднята, будто шофёр полез в мотор и удрал. На дорогу перед радиатором кинул свою пилотку. Отошёл, посмотрел. Брошенная русская машина. Бери не хочу.

Любой солдат любой армии захочет посмотреть, что в кузове.

Из-под сиденья он забрал сержантов вещмешок. В вещмешке, среди портянок и сухарей, лежали две гранаты. Длинные, с жестяными ручками, в рубчатых чехлах. Запалы отдельно, завёрнуты в тряпицу. РГД-33.

Гришка смотрел, как он их снаряжает, с большим уважением.

— Нас учили, — сказал Гришка. — Да я не запомнил. Там крутить надо чего-то.

— Надо. — Андрей оттянул рукоятку, повернул, поставил на предохранитель. Отодвинул задвижку, вставил запал, закрыл. — Теперь в руках не взорвётся. А перед броском сдвинешь вот это и махнёшь резко, как кнутом. Мягко кинешь — не сработает. Половина пехоты на этом и горит.

— В МТС научили? — спросил Гришка.

— В МТС.

Никифоров принёс свою винтовку и молча встал рядом. Андрей взял трёхлинейку сержанта. Проверил затвор, заглянул в магазин. Штык был примкнут, длинный, трёхгранный.

— Штык сними, — посоветовал Гришка. — Легче же.

— Она со штыком пристреляна. Сниму — пули уйдут.

Гришка почесал в затылке.

— Никифоров. — Андрей повернулся к усатому. — Ты с майором у окон. Первыми не стреляйте. Пока я не начну, вас нет. Как начну, бей тех, кто у машины. Сколько сможешь.

Никифоров кивнул.

— Гришка, ты за ранеными. Если полезут в школу, тащи в заднюю дверь и в огород.

— А ты?

— А я у колодца.

— Почему у колодца?

— Потому что я бы на их месте встал у колодца.

Он пошёл огородами, не оглядываясь.

У последней хаты перед колодцем была поленница, высокая, в рост, сложенная на совесть. Между ней и стеной хаты оставалась щель в полметра, заросшая крапивой. Андрей влез туда, в крапиву, прямо так, и сразу пожалел о своём решении. Крапива была июльская, злая, по пояс. Молодое тело чесалось так же, как старое.

От поленницы до колодца было шагов десять. До школы, до полуторки у ворот — метров сто двадцать по прямой улице. Отсюда он видел всё.

Туман на лугу редел. Мотоциклы зарычали и пошли.

Вошли они в деревню медленно, один за другим, на расстоянии. Первый прошёл мимо колодца, мимо поленницы, в трёх метрах от Андрея. Андрей видел грязные сапоги, серые штаны, очки-консервы на каске у водителя, небритую щёку пулемётчика в коляске. Пахнуло бензином и чужим табаком.

Первый покатил дальше по улице, к школе.

Второй дошёл до колодца и встал.

Андрей не удивился. Он почувствовал что-то вроде удовлетворения мастера, у которого деталь встала на место. Место было лучшее на всей улице. Отсюда просматривалась вся деревня, пулемёт в коляске смотрел вдоль улицы, а за спиной оставались мостик и путь отхода. Он бы и сам встал только здесь.

Водитель заглушил мотор. Пулемётчик в коляске остался сидеть, развернув пулемёт вдоль улицы. Третий, долговязый, слез с заднего сиденья, потянулся, снял каску и пошёл к журавлю. Опустил ведро, стал тянуть. Он хотел пить. Утро было жаркое.

Андрей смотрел на улицу.

Первый мотоцикл остановился метрах в двадцати от полуторки. Двое слезли. Пулемётчик в коляске повёл стволом по окнам школы. Двое пошли к машине, не торопясь, один с автоматом, другой с карабином. Один пнул пилотку. Другой заглянул в открытую дверцу кабины, засмеялся и что-то крикнул своим.

Андрей сдвинул на первой гранате предохранитель.

Долговязый у колодца вытащил ведро, поставил на сруб и наклонился пить.

Андрей встал из крапивы и швырнул.

Резко, с оттяжкой, как кнутом. Граната пролетела десять шагов, стукнулась о раму коляски и упала между мотоциклом и срубом. Долговязый поднял мокрое лицо от ведра и посмотрел на неё с удивлением.

Андрей присел за поленницу.

Грохнуло. Поленница вздрогнула, сверху посыпались дрова. Что-то звякнуло по стене хаты над головой. Андрей выпрямился с винтовкой.

Мотоцикл лежал на боку. Водитель лежал рядом и не шевелился. Пулемётчик висел из коляски вниз головой. Долговязый стоял на коленях у сруба, держался руками за лицо и кричал. Андрей выстрелил в него с десяти шагов и сразу повернулся к улице.

Там уже всё двигалось.

Пулемётчик первого мотоцикла разворачивал ствол в его сторону. Двое у полуторки бросились за машину. Из окна школы грохнула винтовка Никифорова, потом ещё раз, и один из двоих споткнулся, упал на колени, но дополз за колесо.

Пулемёт с дальнего мотоцикла ударил длинно. Поленница перед Андреем заходила ходуном, полетела щепа. Андрей упал на землю, в крапиву, перекатился к углу хаты и выглянул снизу, у самой земли.

Пулемётчик бил по поленнице, по тому месту, где Андрей только что стоял. Бил хорошо, прицельно. Щепки летели веером.

Андрей лёг, упёр локоть, поймал в прицел серую каску над пулемётом. Сто двадцать метров. Для винтовки ничего. Для молодых рук, которые эту винтовку, может, раз пять в жизни держали, многовато. Но руки держали. Руки были чужие, а привычка своя.

Выдохнул. Выстрел.

Каска дёрнулась. Пулемёт замолчал.

На улице стало тихо, и в этой тишине от школы хлопнул пистолет майора. Раз, другой. Из-за полуторки ответил автомат, короткими, по окнам. Посыпалось стекло.

Двое сидели за машиной. За его машиной. И стреляли из-за неё по школе, где лежали раненые.

Андрей вскочил и побежал вдоль заборов, пригнувшись, по канаве у обочины. Автомат из-за машины его не видел. Он смотрел на школу. Андрей пробежал метров семьдесят, до крайнего двора перед школой, и упал за плетень. До полуторки оставалось метров тридцать. Он видел немцев только краем: сапог из-за заднего колеса, локоть, ствол.

Вторая граната.

Андрей посмотрел на полуторку. На её задний борт, на кузов, на заднее колесо, которое он ночью ставил при коптилке, подложив чурбак.

— Прости, родная, — сказал он вслух.

Сдвинул предохранитель, встал на колено и кинул. Высоко, через кузов, так, чтобы граната упала сразу за машину.

Грохнуло. Полуторка качнулась на рессорах. Из кузова брызнули щепки.

Из-за машины, шатаясь, выскочил немец. Без каски, с чёрным от копоти лицом, левая рука висит. Он бросился не к Андрею и не к школе, а к мотоциклу, к своему, с мёртвым пулемётчиком в коляске. Прыгнул в седло, дёрнул, дал газу. Мотоцикл взревел, развернулся на месте, вырвав из-под колеса дёрн, и пошёл по улице обратно. К колодцу. К мостику. К своим.

И прямо на Андрея.

Андрей вышел из-за плетня на середину улицы и поднял винтовку.

Мотоцикл шёл на него. Сто метров, восемьдесят. Немец пригнулся к рулю. Мёртвый пулемётчик в коляске болтался, как кукла. Андрей видел белые от ужаса глаза за стёклами очков.

Шестьдесят. Андрей выстрелил.

Немец откинулся назад. Мотоцикл вильнул, пошёл боком, коляской вперёд, проехал ещё метров двадцать по инерции, мимо Андрея, так близко, что обдало горячим выхлопом, и на полном ходу врезался в сруб колодца.

Журавль качнулся, заскрипел, и мокрое ведро долговязого, так и стоявшее на срубе, медленно опрокинулось в колодец.

Андрей стоял посреди улицы с винтовкой и слушал, как оно гремит там, внизу.

Было очень тихо. Где-то за огородами опять залаяла собака. Из-за забора крайнего двора осторожно, по одной, выглянули баба Настя и ещё две старухи. Баба Настя перекрестилась.

Андрей обошёл полуторку. За задним колесом лежал немец, тот, которого ранил Никифоров. Граната его добила. Задний борт посекло осколками, доски вспухли белой щепой. Запаска висела клочьями. В кузове зияла дырка с кулак.

Андрей постоял над запаской.

— Ну и чёрт с ней, — сказал он наконец.

Мотор, бак, радиатор были целы. Он проверил, прежде чем идти в школу.

В школе у разбитого окна сидел майор, бледный, с пистолетом в опущенной руке. Никифоров стоял у второго окна и методично перезаряжал винтовку. Гришка сидел на полу в классе, рядом с Лёшкой. Лицо у него было странное.

— Колька, — сказал Гришка. — Колька, он…

Андрей подошёл.

Лёшка лежал на соломе, на спине, со скаткой под головой. Глаза были приоткрыты. Лицо спокойное, даже довольное, как у человека, который долго-долго терпел и вот наконец перестал.

— Когда? — спросил Андрей.

— Не знаю, — сказал Гришка. — Не видел я. Там стреляли, я за ними смотрел, за лежачими. Потом повернулся, а он уже… Тихо так. Ни слова не сказал.

Андрей опустился на колени. Протянул руку, закрыл Лёшке глаза. Второй раз за сутки. Пальцы опять были не его, а движение опять его.

— Прости, сынок, — сказал Андрей тихо, чтоб никто не слышал.

Медальон у Лёшки был в пистончике. Андрей отвинтил крышку, развернул бумажку, ожидая увидеть пустую.

Бумажка была заполнена. Мелко, аккуратно, школьным почерком с наклоном. «Кузнецов Алексей Иванович. 1922 г. р. Тамбовская обл., с. Сосновка. Мать Кузнецова Анна Степановна».

Андрей прочитал два раза. Скрутил бумажку, вложил, завинтил крышку и положил медальон обратно.

Лёшку похоронили за школой, под липой, рядом с тем, кого вчера прибрала баба Настя. Копали втроём, Андрей, Никифоров и один из стариков, которого привела бабка. Никто ничего не говорил. Баба Настя постояла у холмика, перекрестила его и ушла доить корову, потому что корову надо доить в любой день.

Потом Андрей занялся делом, потому что дело было.

Мотоцикл у колодца лежал на боку, раскуроченный гранатой. Бак пробило, бензин вытек в пыль, и пыль пахла на всю улицу. Второй, тот, что вломился в сруб, стоял почти целый, со смятой коляской и треснувшей фарой. Бак у него был полный. Андрей открыл краник, подставил ведро, предварительно вытряхнув его досуха, и нацедил почти до краёв. Потом отнёс к полуторке и вылил через воронку из газеты в горловину бака.

Мыло держало.

Баба Настя смотрела на него с крыльца.

— Николай Андреич, — сказала она. — А эти как же? Немцы-то? Их куда?

— Никуда, бабушка. Пусть свои приходят и забирают.

— А придут?

— Придут, — сказал Андрей. — Поэтому и ты не стой на виду. Уходите в лес. Корову бери и уходи.

Баба Настя подумала и покачала головой.

— Я её прошлой зимой выходила, — сказала она. — Никуда не пойду.

Андрей спорить не стал. Спорить с такими было бесполезно в сорок первом году так же, как и в двадцать первом веке.

Майор сидел у окна и разглядывал немецкую карту. Её Никифоров вытащил из планшета убитого за машиной и молча принёс. Карта была хорошая, подробная. По ней шли синие карандашные стрелки. Майор смотрел на них долго.

— Ярцево у них, — сказал он наконец. — И Духовщина. А это вот что? Это вот сюда они вышли. — Он постучал пальцем. — Сзади нас они уже, Бирюков. И сбоку. Понимаешь?

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. — Майор сложил карту и сунул за пазуху. — Ладно. Соловьёво пока наше. Раз санбат туда ушёл. Туда и поедем. Только не по большой дороге. По большой они на мотоциклах ходят.

Он помолчал.

— Где воевал, Бирюков?

— Нигде, товарищ майор.

— Врёшь.

— В МТС.

— Хорошая у вас МТС, — сказал майор. — Мне бы в батальон таких МТС штук пять. Я бы, может, батальон и не спалил.

Андрей промолчал. Майор тоже. Потом майор сказал:

— Рудаков. Майор Рудаков, Павел Сергеевич. Раз уж ты меня возишь.

— Бирюков, — сказал Андрей. — Николай.

— Это я знаю, — сказал майор. — Грузи людей, Бирюков. Пора.

Раненых снова носили в кузов. Лёшкино место у заднего борта осталось пустым, и никто его не занял, хотя на соломе у борта лежать было удобнее всего.

Андрей закрыл капот и вытер руки.

Баба Настя сунула ему в кабину узелок. Хлеб, варёные яйца, огурцы.

— Ешь в дороге, — сказала она. — Худой-то.

— Спасибо, бабушка.

— Бог спасёт. — Она перекрестила его, потом полуторку. Полуторку, кажется, даже тщательнее.

Андрей нажал ногой кнопку стартера. Мотор схватил сразу, с полоборота, как новенький. Андрей послушал третий цилиндр. Третий цилиндр подсел, но шёл.

— Бирюков! — крикнул из кузова майор.

Андрей обернулся сразу.

И только потом понял, что обернулся сразу.

— Лесом, говорю, давай. Через мостик и сразу налево, там, на карте, просека.

— Понял, товарищ майор.

Бирюков включил первую, и полуторка тяжело, по-стариковски, тронулась мимо колодца, мимо опрокинутого мотоцикла, к мостику через ручей, за которым начинался лес.

Глава 3

Андрей остался там, у колодца, вместе с ведром, которое опрокинулось в сруб.

Из деревни выехал Колька Бирюков, шофёр, двадцати одного года от роду. Так было проще. И, если подумать, так было честнее. Андрея в этом лесу не знал никто, а Кольку знал каждый, кто сидел у него в кузове.

Просека на немецкой карте оказалась старой лесовозной дорогой. Две колеи, заросшие подорожником, корни поперёк, в низинах чёрная жижа, которая не просохла, кажется, с весны. Колька вёл на первой и второй, объезжал ямы по краю и почти не трогал тормоз. Тормоз всё равно толком не держал.

В кузове было тихо. Майор Рудаков то засыпал, то просыпался и сразу спрашивал: «Где едем?» Колька отвечал: «В лесу, товарищ майор», и майор снова засыпал. Жар у него поднимался. Ноги в лубках из досок распухли, и Колька старался не трясти, насколько вообще можно не трясти полуторку на лесовозной дороге.

Раз над лесом, высоко, прошёл самолёт. Не тот, не узкий, а угловатый, с крылом над кабиной, и летел он лениво, кругами. Колька встал под ёлками и заглушил мотор.

— Костыль, — сказал из кузова Никифоров. Это было, наверное, двадцать первое его слово. — Разведчик. Высмотрит — пришлёт.

Костыль покружил и ушёл. Колька завёл мотор и поехал дальше.

К полудню лесовозная дорога вышла на другую, пошире, с настоящей колеёй от машин. Колька свернул на неё, проехал с километр и увидел поперёк дороги жердь, положенную на два пня.

У жерди стояли двое в гимнастёрках с чёрными петлицами. Винтовки наперевес.

— Стой! — крикнул один. — Глуши! Кто такие?

Капитан появился через минуту. Вышел из-за ёлок, на ходу застёгивая ремень. Лет тридцати пяти, сухой, узкий, чёрный от солнца, с биноклем на груди. У бинокля было треснуто одно стекло. Лицо усталое до серости и при этом абсолютно спокойное. Такие лица Колька видел раньше. Люди с такими лицами не орут, потому что им не нужно.

Капитан подошёл к кабине.

— Капитан Жгутов, — сказал он. — Документы.

— Раненых везу, товарищ капитан. Майор в кузове.

— Документы, шофёр.

Колька полез в нагрудный карман и достал удостоверение. Жгутов раскрыл, посмотрел на фотографию, потом на Кольку, потом снова на фотографию. Уши на фотографии были те же.

— Это не документ, шофёр. Это бумажка. Часть?

Колька молчал.

Номер части. Номер части, который он вчера не прочитал, потому что не до того было. Номер части, который настоящий Колька Бирюков знал бы, проснувшись среди ночи.

— Вот, — сказал он и протянул путевой лист.

Жгутов прочитал. Поднял глаза.

— Ты что, свою часть по бумажке читаешь?

— Контузия, товарищ капитан. Не помню ни черта. Вчера «мессер» прошёл, сержанта убил, меня головой о руль.

— Удобная у тебя контузия, шофёр. — Жгутов смотрел на рукав Колькиной гимнастёрки. На рукаве засохло бурое, свежее, сегодняшнее. — А это что?

— Немец.

— Какой немец?

— Утром, в деревне. Мотоциклисты.

Жгутов помолчал.

— Капитан! — позвали из кузова. Голос у майора был сиплый, но командирский, и рядовые у жерди невольно подтянулись. — Капитан, иди сюда. Этот со мной.

Жгутов подошёл к заднему борту. Посмотрел на посечённые осколками доски, на дырку с кулак. Посмотрел на майора.

— Майор Рудаков, — сказал майор. — Танкист. Бывший комбат. Батальона больше нет.

— Капитан Жгутов. Бывший командир гаубичной батареи. Батареи тоже нет. — Жгутов приложил руку к фуражке. — Тягачи сожгли с воздуха под Смоленском. Пушки взорвали сами, когда снаряды вышли.

— Сколько у тебя людей?

— Своих семеро. Остальных собираю, какие есть. Третий день тут стою. Кто идёт, тех и собираю. Машины, пехота, тыловики, раненые. Все на восток, и никто не знает дороги.

Майор кивнул, будто что-то для себя решил.

— Карту возьми, капитан. — Он вытащил из-за пазухи немецкую карту. — Трофейная. Утром этот вот шофёр у мотоциклистов взял. Там их стрелки, полюбуйся. И колонну твою бери. Под себя.

Жгутов не сразу взял карту.

— Товарищ майор, вы старший по званию.

— Я лежачий по званию, — сказал майор. — Из кузова колонной не командуют. Бери, капитан. Я тебе, если что, из кузова подскажу. А шофёра моего не трогай. Шофёр у меня что надо.

Жгутов взял карту, развернул и некоторое время молча в неё смотрел. Потом сложил.

— Есть, — сказал он. — Шофёр у вас в колонне будет как все шофёры, товарищ майор.

— Как все, — согласился майор и закрыл глаза. — Посмотрим.

Жгутов повернулся к Кольке.

— Машину в лес, под деревья. Раненых к фельдшеру. Потом ко мне.

В лесу, на широкой поляне у лесного кордона, стояло то, что Жгутов называл колонной.

Колька поставил полуторку под берёзы и огляделся.

Колонну собирали из всего, что ехало, шло и ползло на восток мимо жгутовской жерди. ЗИС-5 с цистерной, пыльный, с помятым крылом. Две полуторки какой-то тыловой части с ящиками, укрытыми ветками. Автобус с красными крестами, ободранный, без стёкол, но на ходу. Полуторка с зенитной установкой в кузове: четыре «максима» на одной станине, при ней сердитый сержант и двое бойцов, которые с утра до ночи крутили установку и смотрели в небо. Ещё одна полуторка стояла на чурбаках без заднего колеса, у ещё одного ЗИСа был открыт капот и торчали чьи-то ноги.

Пахло хлебом. Колька потянул носом и ничего не понял. Потом увидел ещё одну полуторку, фургоном, с надписью на борту «Хлеб», и вокруг неё толпились бойцы.

Людей было человек сорок, может, больше. Пехотинцы, отбившиеся от своих. Связисты с катушкой, от которой уже не было провода. Двое сапёров. Хлебопёки в белых когда-то куртках. Раненые лежали в тени под автобусом, возле них хлопотал военфельдшер, пожилой, толстый, с закатанными рукавами.

Фельдшер подошёл к полуторке, посмотрел лубки майора и хмыкнул. Потом залез в кузов к тому, что с грудью, размотал бинт и долго смотрел на прорезиненную обёртку, прижатую к ране изнанкой.

— Кто так перевязал? — спросил фельдшер.

— Шофёр наш, — гордо сказал Гришка. — Колька.

Фельдшер посмотрел на Кольку поверх очков.

— Правильно перевязал, — сказал он. — Где научился, шофёр?

— В МТС, — сказал Гришка, опередив Кольку. — У них там в МТС всему учат.

Через час Жгутов построил всех, кто мог стоять, у кордона.

Говорил он недолго. Колонна идёт к Днепру, к переправам у Соловьёва. Идёт ночами, днём стоит в лесу. Машины, какие на ходу, везут раненых и груз. Машины, какие не на ходу, должны быть на ходу к завтрашнему вечеру, потому что бросать он их не намерен.

— Шофёры и кто в моторах понимает, — сказал Жгутов. — Шаг вперёд.

Шагнули пятеро. Колька шагнул вместе со всеми. Рядом с ним шагнул мужик постарше, плотный, широкий, в замасленной гимнастёрке, со щетиной, в которой хватало седины. Шагнул он так, будто делал капитану одолжение.

— Прохоров, — сказал Жгутов. — Опять ты.

— А кто ж ещё, товарищ капитан, — сказал мужик густым голосом, каким в деревнях поют в церковном хоре. — Кроме меня тут одни сопляки. Прошу прощения.

— Хлебовозку поднимешь?

— Подниму. Жиклёр у ней. Продую и поедет.

— Не жиклёр, — сказал Колька.

Он не собирался этого говорить. Вылетело само, как вылетало сорок лет. Он целый час, пока ждали построения, смотрел, как хлебовозку пытались завести. Как она схватывала, чадила чёрным, трясла кузовом и глохла. И как из-под карбюратора на землю капало бензином.

Мужик медленно повернулся к нему.

— Чего?

— Не жиклёр, говорю. Поплавок.

— Ты кто такой?

— Бирюков. Шофёр.

— Шофёр, — повторил мужик и оглядел Кольку с ног до головы. Был он на полголовы ниже Кольки, зато вдвое шире. — Сколько тебе лет, шофёр?

— Двадцать один.

— А мне сорок шесть. Я шоферил, когда ты ещё у мамки кашу выпрашивал.

— Чёрный дым видел? — спросил Колька. — Бензином воняет. С карбюратора капает. Переливает она. Поплавок пробит, он тонет, игла не закрывает.

— Игла залипла.

— Поплавок.

— Прохоров. Шофёр, — сказал Жгутов ровно. — Идите и чините. Мне всё равно, жиклёр там или поплавок. Мне надо, чтобы к ночи она ездила.

Хлебовозка стояла под соснами. Шофёр её, совсем пацан, белобрысый, в пилотке набекрень, смотрел на подходивших с надеждой и страхом, как на врачей.

— Сенька, — представился он. — Ефимов. Она с утра так. Я уж и продувал, и…

— Бензин какой заливал? — спросил Колька и полез под капот.

— Какой дали.

— Не девяносто второй, надеюсь? — сказал Колька машинально и тут же прикусил язык.

Сзади стало тихо.

— Какой-какой? — спросил Прохоров.

Колька вылез из-под капота.

— Это шутка у нас такая была. В МТС.

— Дурацкая у вас в МТС шутка, — сказал Прохоров, подумав. — Девяносто второй. Эх. — Он покрутил головой. — Ну что, шофёр. Спорим?

— На что?

— На махорку. Пачку.

— Нет у меня махорки.

— И махорки нет. — Прохоров развёл руками. — Нищий, да ещё грамотный. Ладно. Проиграешь, сегодня ночью за меня у костра сидеть будешь, а я спать. А я проиграю…

— А проиграешь, будешь меня по имени-отчеству звать, — сказал Колька.

Сенька хихикнул и тут же испугался. Прохоров некоторое время смотрел на Кольку, приоткрыв рот. Потом захохотал басом, так, что с сосны сорвалась сорока.

— По имени-отчеству! — повторял он. — Ну, сопля! Идёт! Как тебя по отчеству-то?

— Андреич.

— Идёт, Андреич! — Прохоров плюнул на ладонь и протянул её. Ладонь была широкая, как лопата, и твёрдая, как доска. — Дмитрий Ильич меня звать. Можешь пока Митяем. Пока не проспорил.

Они вдвоём сняли карбюратор. Прохоров работал быстро, крупными пальцами, и ни одной гайки не уронил. Колька это отметил. Он и сам ни одной не уронил. Прохоров это тоже отметил, Колька видел.

Колька открутил крышку поплавковой камеры. Вынул поплавок, латунный, потемневший. Поднёс к уху, встряхнул.

Внутри булькнуло.

Прохоров забрал поплавок, поднёс к своему уху и встряхнул сам. Внутри булькнуло ещё раз, отчётливо, как в бутылке.

— Ах ты, зараза, — сказал Прохоров поплавку ласково.

— Андреич, — напомнил Колька.

— Погоди, Андреич. — Прохоров отложил поплавок, взял карбюратор, вывернул главный жиклёр и посмотрел на свет. Потом молча протянул Кольке.

Колька посмотрел. Жиклёр был забит наглухо. Ржавая крошка, какая-то бурая дрянь. Из бочки, которая, видно, стояла где-то под дождём, пока не пришло время заливать.

Они посмотрели друг на друга.

— Ничья, — сказал Прохоров.

— Ничья, — согласился Колька.

— Значит, я тебя Колькой зову, а ты меня Митяем. По-простому. — Прохоров ухмыльнулся. — Ну что, Колька. Паять умеешь или только спорить?

Паяльная лампа у Митяя нашлась в ЗИСе, в железном ящике под сиденьем. Там же нашлись паяльник, кусок олова, баночка канифоли, моток медной проволоки, набор гаечных ключей, завёрнутый в промасленную тряпку, и ещё много такого, о чём Колька не стал спрашивать.

— Запасливый я, — объяснил Митяй. — Шофёр без запаса — что баба без языка. Жить можно, а скучно.

— А ЗИС твой чего стоит?

— Мой не стоит. Мой на ходу. — Митяй похлопал ЗИС по крылу. — Бензовоз я. Бензовоз без бензина. Слыхал такое? Вот и стоит. Жгутов из меня все капли выжал по другим машинам. Мне самому на двадцать вёрст осталось.

Лампу разожгли на пне, подальше от машин. Митяй поставил на неё котелок с водой. Когда вода закипела, Колька опустил в неё поплавок, придерживая пассатижами.

Из поплавка пошла тонкая цепочка пузырьков. Из одного места, у самого шва.

— Вот она, — сказал Колька.

— Вижу, — сказал Митяй.

Колька подержал поплавок в кипятке, пока из дырки не перестало пузырить: бензин внутри выкипел, ушёл паром. Потом вытер поплавок насухо, дал остыть. Митяй тем временем нагрел на лампе паяльник.

— Давай я, — сказал Митяй. — У меня рука набитая.

— Давай я. У меня глаз моложе.

Митяй подумал и отдал паяльник.

Колька ткнул жалом в канифоль, в олово, и положил на шов одну каплю. Маленькую, с булавочную головку. Олова он пожалел нарочно. Лишнее олово — лишний вес, и поплавок опять утонет, только теперь целый.

Митяй внимательно смотрел ему на руки.

— Мало, — сказал он.

— Хватит. Больше потянет.

Митяй промолчал. Колька опустил поплавок в холодную воду. Пузырей не было. Поплавок лёг на воду и держался, как утка.

Потом они продули жиклёр, прочистили иглу, промыли камеру бензином, отстоянным от ржавчины через тряпку. Колька выставил уровень, подогнув язычок поплавка ногтем, и собрал. Митяй поставил карбюратор на место.

Сенька крутанул ручку. Хлебовозка схватила, прокашлялась, выпустила последний чёрный клуб и заработала ровно, чисто, без чада.

Сенька стоял и улыбался во весь рот.

— Работает, — сказал он.

— Работает, — согласился Митяй. — Ты, Сенька, бензин-то через тряпку лей. Через тряпку, понял? А то опять.

Из фургона вылез сержант-хлебопёк, небритый, толстый, в муке по локти. Посмотрел на ровно работающий мотор, ушёл обратно и вернулся с двумя буханками. Одну сунул Кольке, другую Митяю.

— Премия, — сказал сержант.

Хлеб был ещё тёплый. Колька отломил горбушку, и так пахнуло, что у него закружилась голова, как вчера от махорки.

— Ну, тракторист, — сказал Митяй, жуя. — Где паять выучился?

— В МТС.

— В МТС, — кивнул Митяй. — Понятно. Ну, пойдём, МТС. У нас ещё ЗИС с мостом и полуторка без колеса.

С ЗИСом провозились до темноты и не закончили. У полуторки на чурбаках была не просто спущена резина, а смят обод. Колька хотел его выправить кувалдой, но кувалды в колонне не нашлось, и он пошёл к Жгутову спросить, нельзя ли снять колесо с разбитой машины в канаве у дороги. Жгутов выслушал, посмотрел на Кольку и сказал: «Можно». Больше ничего не сказал. Но Колька заметил, что сказал он это не так, как днём у жерди.

Весь следующий день они с Митяем ходили от машины к машине. У одного ЗИСа Колька по стуку нашёл треснувшую опору двигателя. У автобуса Митяй по запаху нашёл течь масла в картер, которую никто, кроме него, не учуял. Спорили они на каждой машине, каждый раз громко, и каждый раз Сенька бегал смотреть, кто победит. Побеждали по очереди. Под конец дня к ним уже подходили просто так, послушать.

— Как два деда, — сказал Гришка восхищённо. — Ей-богу. Как два деда на завалинке.

К вечеру на ходу было девять машин из одиннадцати. Жгутов пришёл, посмотрел и ушёл.

Котелок у Митяя был не котелок, а ведро. Он поставил его на костёр в овражке, на дне, где огня сверху не видно, и сыпанул туда пшена, которое выменял у хлебопёков неизвестно на что. Колька добавил бабы Настиных яиц, накрошил огурцы. Митяй развязал тряпицу, и в ней оказался шмат сала с ладонь толщиной.

— Сало у шофёра должно быть всегда, — сказал Митяй. — Это как запаска. Может, и не понадобится, а без неё никак.

Вокруг костра сидели Гришка, Сенька, Никифоров и ещё несколько бойцов из колонны. Ели из котелков, из крышек, кто из чего. Кулеш вышел густой, с дымком, жирный от сала, и Колька ел его так, как не ел ничего с того дня, когда ему было на самом деле двадцать один год.

— Ты откуда, Колька? — спросил Митяй. — Рязанский, говорили?

Колька перестал жевать.

Про Рязанщину он помнил ровно одну деревню. Ту, где три года назад купил мотор у мужика с огородом.

— Из-под Солотчи.

— Солотча! — обрадовался Митяй. — Так у меня там кум! Ты с какого конца?

— С того, где мельница.

— Какая мельница? Нету там мельницы.

— Была.

— Сгорела, что ли?

— Сгорела, — сказал Колька.

Митяй посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. Потом полез ложкой в ведро.

— Бывает, — сказал он. — Мельницы, они такие. Горят.

Потом Митяй рассказывал про финскую. Про мороз, от которого масло в картере становилось, как сапожная вакса, и мотор приходилось греть костром снизу, а потом бегать вокруг машины с ведром снега на случай, если займётся. Про то, как его однажды ночью посадили возить генерала.

— Генерал сел, — рассказывал Митяй, — и говорит: вези меня, Прохоров, на командный пункт. И заснул. А ночь, снег, дорог нету, одни финские указатели, и те по-фински. Я и поехал. Еду час, еду два. Гляжу — окопы. Чьи, не пойму. Проехал вдоль них тихонько. Никто не стреляет, спят все. Развернулся, еду обратно. Под утро гляжу — наш КП. Генерал проснулся, потянулся и говорит: спасибо, Прохоров, тихая была дорога, выспался. Я говорю: служу трудовому народу. А сам думаю: знал бы ты, генерал, по чьей дороге мы с тобой ночью катались.

Сенька смеялся так, что уронил котелок. Гришка ржал, держась за раненую руку. Даже Никифоров улыбнулся в усы.

Потом молодые расползлись спать, под машины, на ветки. Никифоров ушёл последним, молча кивнув. У костра остались двое.

Митяй подбросил хвороста. Огонь осел, стало темно и тихо. Где-то далеко на западе опять ворчало.

— Ты, Колька, не обижайся, — сказал Митяй, не глядя на него. — Ты говоришь, как мужик моих годов. И смотришь так же. И руки у тебя не молодые. Паяешь, как я паяю. Поплавок по звуку определяешь.

— Контузия, — сказал Колька.

— Контузия дураками делает, а не умными. Я на финской видал контуженных. — Митяй поворошил угли. — Мельница эта ещё. Девяносто второй какой-то.

Колька ничего не ответил. Отвечать было нечего.

Митяй помолчал.

— А, — сказал он наконец. — Не моё это дело. Ты мне одно скажи. Ты наш?

— Наш, — сказал Колька.

— Ну и всё. — Митяй кивнул, будто поставил точку. — Остальное меня не касается. Я, Колька, в людях разбираюсь. На финской научился. Там кто чужой, сразу видать было. Ты не чужой. Странный ты, это да. Ну так и я странный. Меня баба моя всю жизнь странным зовёт. У меня три девки, и две старшие в неё, командуют.

Он засмеялся тихо, в кулак, чтобы не разбудить молодых.

Из темноты к костру вышел Жгутов. Постоял, посмотрел на них, потом сел на корточки и протянул руки к огню. Руки у него были худые, с обгрызенными ногтями.

— Завтра с темнотой выходим, — сказал он. — Все девять.

— Так точно, — сказал Митяй.

— Шофёр. — Жгутов повернулся к Кольке. — Пойдёшь головным.

— Почему я, товарищ капитан?

— Майор просил, — сказал Жгутов. — Я не просил. Я тебе пока не верю, шофёр. Но майору верю, а майор тебе верит. И за два дня ты мне четыре машины на ход поставил. Вместе с Прохоровым.

— Три, — сказал Митяй. — Четвёртую я сам.

— Три, — согласился Жгутов. — Всё равно много.

Он встал, кивнул и ушёл в темноту так же тихо, как пришёл.

— Строгий, — сказал Митяй с уважением.

— Правильный, — сказал Колька.

— Одно и то же, — сказал Митяй и зевнул. — Ладно, иди спи, головной. Я посижу. Мне в мои года много не надо.

— А спор? Ничья же.

— Ничья, — согласился Митяй. — Иди, Колька. Иди. Молодым спать положено.

Колька не стал спорить. Он забрался под полуторку, на еловые лапы, подложил под голову скатку и лёг. Над головой был задний мост, тёмный, пахнущий маслом и железом. Колька посмотрел на него.

Потом вылез, принёс от кордона два берёзовых чурбака и подсунул под мост с обеих сторон.

— Ты чего это? — спросил от костра Митяй.

— Техника безопасности, — сказал Колька.

— Чего?

— Ничего. Спокойной ночи, Митяй.

И уснул сразу, как засыпают только в двадцать один год.

Глава 4

Две ночи колонна шла на восток.

Колька вёл её головным. Фары не зажигали. Днём стояли в лесу, под деревьями, накрыв машины ветками, а с темнотой выползали на дорогу и тянулись одна за другой, как слепые за поводырём. Поводырём был Колька. Он ехал на второй, иногда на третьей, смотрел на полосу неба между верхушками и слушал, как сзади в темноте рычат восемь моторов. По звуку он уже знал каждый. Хлебовозка Сеньки теперь шла ровно. У санитарного автобуса стучал клапан. Митяев ЗИС басил, как сам Митяй.

К утру двадцать третьего ЗИС замолчал.

Колонна стояла в сосняке у ручья. Митяй вылез из кабины, постучал по баку костяшками и сказал:

— Всё. Приехали.

Жгутов собрал шофёров у своего штабного ЗИСа. Там, на подножке, лежала немецкая карта, придавленная камнем.

— Сколько у кого?

Шофёры отвечали по очереди. Выходило плохо. У кого на десять вёрст, у кого на пять. У зенитки на донышке. У автобуса больше всех, на тридцать, но автобус один раненых не вывезет.

Жгутов долго смотрел на карту.

— До Соловьёва сорок, — сказал он. — Если по прямой. По прямой мы не пойдём.

Все молчали. Потом Митяй кашлянул.

— Товарищ капитан. Разрешите.

— Говори, Прохоров.

— Склад тут был. ГСМ. У разъезда. — Митяй нагнулся над картой, повёл толстым пальцем. — Вот тут, если по-немецки. Я там шестнадцатого числа заливался. Две цистерны стояли, здоровые, в землю вкопанные наполовину. Насосная. Бочки. Весь район с него заправлялся.

— Сколько отсюда?

— Вёрст десять. Лесом.

— А сейчас там кто?

Митяй пожал плечами.

— Шестнадцатого наши были. А сейчас двадцать третье.

Жгутов свернул карту.

— Никифоров. Лобода. Сходите посмотрите. Тихо. Только посмотреть.

Никифоров и Лобода вернулись к вечеру. Лобода, заряжающий из жгутовской батареи, здоровенный полтавчанин с руками, как у грузчика, говорил за двоих. Никифоров только кивал.

— Немцы там, товарищ капитан. Тыловые. Машины у них, три грузовых, одна легковая, открытая такая, коробка на колёсах. И бензовоз. Сливают наш бензин из цистерн в бочки, грузят и увозят. Ночуют в конторе, у насосной. Человек пятнадцать. На въезде пулемёт за мешками. Двое часовых ходят кругом.

— Бензовоз полный?

— А кто ж его знает. Вечером подъехал, стоит.

Жгутов подумал.

— Бочки нам без толку, — сказал он. — Бочки на руках не унесём. Машину надо. Их машину.

Он посмотрел на Кольку.

— Шофёр. Немецкую машину поведёшь?

— Поведу.

— Откуда знаешь?

Колька мог бы рассказать. Про клуб, про ребят, которые пять лет восстанавливали «Опель-Блиц» из ржавого кузова, найденного в болоте под Великими Луками. Про то, как он неделю перебирал этому «Блицу» коробку, лёжа на бетонном полу, и материл немецких инженеров вместе с их точностью. Про то, как потом на фестивале сделал на нём три круга по полю, а ребята бежали рядом и снимали на телефоны.

— Машина, товарищ капитан, она и у немцев машина, — сказал Колька.

Жгутов посмотрел на него так, будто услышал не то, что Колька сказал, а то, что он подумал. Потом кивнул.

— Прохоров, Никифоров, Лобода. Ляхов с пулемётом. И шофёр. Выходите в полночь.

До полуночи оставалось часов пять, и Колька потратил их на полуторку. Долил воды, проверил колышки в радиаторе. Колышки сидели намертво, разбухшие, почерневшие. Мыло на бачке держало. Задний тормоз по-прежнему не держал, и Колька пообещал ему, что займётся им, как только вернётся.

Гришка ходил за ним по пятам.

— Возьми меня, Колька.

— Не возьму.

— У меня рука почти зажила. Гляди. — Гришка пошевелил пальцами, торчащими из бинта, и побелел.

— Вижу. Не возьму.

— А кто за тобой присмотрит? Ты ж контуженный. Забудешь, куда шёл.

— Митяй присмотрит.

— Митяй сам старый. — Гришка понизил голос. — Он, говорят, на финской генерала к финнам возил.

— Не к финнам, а мимо.

— Всё равно.

Майор позвал его из кузова, когда уже стемнело.

— Бирюков.

Колька подошёл к борту.

— Героя не изображай, — сказал майор. — Мне машина нужна, а не ордена твои. Пригони бочку с бензином и возвращайся. Понял?

— Понял, товарищ майор.

— Ни черта ты не понял. — Майор помолчал. — Вернись, Колька. Без тебя меня до Соловьёва никто не довезёт. Жгутов мужик хороший, только он артиллерист. Он меня по кочкам растрясёт.

— Вернусь, товарищ майор.

Майор кивнул и отвернулся к борту.

Ляхов оказался сержантом, командиром орудия, у которого больше не было орудия. Молодой, горбоносый, неразговорчивый. Ручной пулемёт он нёс на плече, как весло, и диски в сумке берёг, как Митяй берёг сало.

Шли лесом. Митяй вёл. В темноте он шёл неожиданно тихо для своей ширины и ни разу не сбился.

— Откуда дорогу знаешь? — шёпотом спросил Колька.

— Шестнадцатого заливались, говорю. Три часа в очереди стояли. Мы с ребятами в деревню бегали, за разъездом. Там самогон у одной бабки. — Митяй вздохнул в темноте. — Хороший был самогон. Через дыру бегали. В заборе. Сзади.

— В каком заборе?

— Вокруг склада. Спереди колючка, а сзади доски. Гнилые. Там одну доску вынь, и ты уже на складе.

— Митяй, — сказал Колька с чувством. — Ты мне теперь как родной.

— Самогону захотел?

— Дыру.

Склад открылся за лесом неожиданно, сразу. Поляна, насыпь железнодорожной ветки, приземистая насосная из красного кирпича, контора рядом. Две цистерны, как Митяй и говорил, горбами торчат из земли. У ворот мешки с песком, и за мешками темнеет пулемёт. Машины стоят в ряд у забора.

Бензовоз стоял с краю. Колька узнал его по очертаниям раньше, чем разглядел. Высокая кабина, тупой нос, на решётке радиатора что-то блеснуло в свете луны. Молния.

«Блиц», — подумал Колька и почувствовал, как у него внутри что-то радостно дрогнуло. Это было неправильно и неуместно. И всё равно дрогнуло.

Легли на опушке. Ляхов с Никифоровым остались на насыпи, откуда ворота как на ладони. Колька, Митяй и Лобода поползли вдоль забора.

Часовые шли по кругу. Один с одной стороны, другой с другой. Встречались у ворот, говорили два слова, закуривали и расходились. Колька лежал в траве у задней стены и считал. На полный круг у часового уходило минут шесть.

Доска в заборе вынулась легко, как Митяй и обещал. Влезли по одному.

Внутри пахло бензином так густо, что щипало глаза. Под ногами хлюпало: немцы проливали, когда сливали из цистерн, и не очень-то берегли. От конторы доносился храп и чьё-то сонное бормотание. Где-то за стеной тикали часы.

Часовой вышел из-за насосной, когда они были на полпути к бензовозу.

Молодой, в пилотке, с карабином на плече. Он шёл неторопливо, глядя себе под ноги, и насвистывал. Колька успел подумать, что свистеть на посту, наверное, у них тоже запрещено.

Потом часовой поднял голову.

Колька был в двух шагах. Он не думал, что делает. Об этом раньше думали за него, давно, на другой войне, а он с тех пор только забывал. Оказалось, ничего не забыл. Ладонь на рот, колено, рывок вниз, в тень насосной. Часовой дёрнулся несколько раз и затих. Карабин Колька поймал на лету, чтоб не звякнул.

Лобода смотрел на него круглыми глазами.

— Тихо, — одними губами сказал Колька.

Митяй не сказал ничего. Он только снял с плеча свою сумку и вытащил оттуда гаечный ключ на тридцать два, длиной в локоть.

Колька постучал по цистерне бензовоза костяшками.

Звук был глухой, тупой, будто стучишь по земле. Полная. Под завязку.

Кабина была не заперта. Колька влез, сел за руль. Руль большой, тонкий, чужой. Приборная доска аккуратная, как у всего немецкого, со стрелками и надписями. Педали на своих местах. Рычаг коробки длинный, из пола, с чёрным шаром. Ключа в замке не было.

Этого Колька и ждал.

Он лёг на сиденье, сунул руку под доску, нащупал замок зажигания и провода к нему. Провода у немцев были аккуратные, в оплётке, с бирками. Колька не видел бирок, но и не надо было. Он помнил. Нужный провод он перерезал перочинным ножом, зачистил зубами, скрутил с другим. На доске тихо засветилась лампочка.

Кнопка стартера была тут же, на доске. Колька не стал её нажимать. Рано.

— Митяй, — позвал он шёпотом.

Митяя у кабины не было.

Колька высунулся. Митяй стоял у большой вкопанной цистерны, у крана, и крутил его. Кран поддавался туго. Потом забулькало, и по земле, по ложбинке, потекло чёрное, блестящее под луной. Вниз. К воротам. К конторе.

Митяй вернулся к кабине, вытирая руки о гимнастёрку.

— Чтоб им не досталось, — объяснил он шёпотом. — Мне этот склад с шестнадцатого числа, может, как родной. А теперь пусть горит.

— Когда подожжём?

— А Лобода гранату кинет, как поедем. Я ему сказал.

— Митяй, — сказал Колька. — Ты голова.

— Шофёру без запаса нельзя, — ответил Митяй. — Я тебе говорил.

Из-за насосной вышел второй часовой.

Он шёл быстро, не так, как первый. Остановился. Потянул носом. Посмотрел на бегущую по канаве чёрную струю, на открытый кран. Сдёрнул с плеча карабин и открыл рот, чтобы крикнуть.

Митяй шагнул из-за кабины и ударил его ключом на тридцать два. Коротко, без замаха, как бьют по заржавевшей гайке, которую надо сорвать с первого раза. Немец осел.

Митяй посмотрел на ключ, потом на немца.

— Сорвал, — сказал он негромко. И перекрестился.

Но немец успел. Не крикнуть, а только выдохнуть, сдавленно. И у конторы кто-то сонно спросил: «Ганс?»

— Садись, — сказал Колька.

Митяй полез в кабину с правой стороны. Лобода вскочил на подножку и уцепился за зеркало. Колька нажал кнопку стартера.

Стартер взвыл, и шесть цилиндров схватили почти сразу, ровно, с тем мягким низким рокотом, по которому Колька узнал бы «Блиц» из тысячи машин. Он выжал сцепление, нашёл первую. Не туда. Рычаг был длинный, ход у него был другой. Нашёл. Бензовоз тронулся.

У конторы распахнулась дверь. Кто-то выскочил в белом нижнем белье и заорал. Пулемёт у ворот развернулся на звук.

С насыпи ударил ДП Ляхова. Короткими, по три, как на стрельбище. Пулемёт за мешками замолчал на полуслове.

Колька вывел бензовоз на прямую к воротам. Ворота были закрыты шлагбаумом, простой жердью на рогатинах. Это его не беспокоило. Беспокоило другое. Из-за конторы, воя мотором, выскочил немецкий легковой вездеход, открытый, угловатый, как корыто на колёсах, и встал прямо в воротах, поперёк. За рулём сидел немец в нижней рубахе. Второй стоял рядом с ним и поднимал автомат.

— Колька! — заорал Митяй.

Колька видел. Он видел угловатый зад машины, где у неё стоял мотор, и заднее колесо под ним. И не стал тормозить.

Если бить в середину, в дверь, тяжёлый «Блиц» упрётся, машины сцепятся, и они встанут в воротах двумя мишенями. Бить надо было в корму. Под углом, в заднее колесо, чтобы лёгкую машину развернуло вокруг передка и отбросило в сторону.

Колька довернул руль на полоборота и ударил.

Удар вышел глухой и тяжёлый. «Блиц» дёрнулся. Вездеход крутанулся на месте, как волчок, отлетел в сторону, ударился о столб ворот и лёг на бок. Автоматчика выкинуло куда-то в темноту. Колька проломил шлагбаум, почти не почувствовав его, и вывел бензовоз на дорогу.

— Лобода! — крикнул Митяй.

Лобода, висевший на подножке, извернулся, выдернул из-за пояса гранату и швырнул её назад, через плечо, в чёрную лужу у ворот.

Сначала ничего не было. Потом сзади вздохнуло, огромно и мягко, как вздыхает печь, когда открываешь заслонку. Кабину залило оранжевым. По канаве, по той самой чёрной струе, огонь побежал назад, вверх, к цистернам, быстро, как живой.

Через цистерну бензовоза в кабину стучало. По ним стреляли вдогонку. Потом что-то звякнуло совсем рядом, и в кабине резко запахло бензином.

— Пробили, — сказал Митяй, высунувшись. — Сзади течёт. Мыло есть?

— Нету!

— Эх ты, шофёр.

У насыпи Колька притормозил. Ляхов и Никифоров скатились вниз, Ляхов закинул пулемёт на цистерну, в узкий проход у горловины, и полез следом. Никифоров вскочил на вторую подножку. Колька дал газу.

За спиной у них, над лесом, над разъездом, над всей немецкой картой медленно, с достоинством поднялось огромное рыжее облако, и только потом, через секунду, пришёл звук. Тяжёлый, долгий, такой, что задрожало стекло в кабине.

— Цистерна, — сказал Митяй. — Первая. Сейчас вторая пойдёт.

Пошла и вторая.

Дорогу Колька не знал. Дорогу знал Митяй.

— Прямо, — говорил Митяй, высунувшись в окно и глядя вперёд, в темноту. — Прямо. Сейчас яма будет, бери правее. Правее, говорю! Так. Теперь прямо. Сейчас мостик, он кривой, левым колесом к краю.

Колька гнал по лесной дороге без фар, под сорок, а то и под пятьдесят. «Блиц» слушался. Тяжело, мягко, с раскачкой, как тяжёлый корабль, но слушался. Руль у него был лёгкий, куда легче, чем у полуторки. Мотор тянул. Колька чувствовал машину спиной и ладонями, каждую кочку, каждый крен цистерны, в которой тяжело ворочался бензин.

Раньше, на ночных этапах, дорогу ему читал штурман по легенде. Сейчас читал Митяй, и Колька подумал, что штурман из Митяя вышел бы золотой. Он даже на миг представил Митяя в шлеме с гарнитурой и чуть не засмеялся.

— Сзади, — сказал с подножки Никифоров.

Колька глянул в зеркало. Далеко позади, на дороге, прыгали два тусклых огонька. Маскировочные фары с прорезями. Машина. Может, вездеход, может, мотоцикл с коляской. Кто-то из немцев оказался упрямым.

— Догонит? — спросил Митяй.

— По такой дороге? Догонит. Он лёгкий.

— Ляхов из пулемёта…

— В темноте, с цистерны, на ходу? — Колька мотнул головой. — Митяй. Развилка впереди есть?

Митяй подумал.

— Есть. С версту. Налево на Липки, прямо на Соловьёво.

— Нам куда?

— Нам на Соловьёво.

— Значит, нам налево, — сказал Колька.

До развилки Колька гнал так, что Лобода на подножке молился вслух, мешая бога с матерью. На развилке он заложил «Блиц» налево, прокатился метров пятьдесят по колее под деревья, в самый лес, и заглушил мотор.

Стало тихо. Только тикал горячий мотор, да с цистерны капало.

Огоньки приближались. Колька слышал мотор. Мотоцикл. Мотоцикл с коляской, на полном газу. Вот он у развилки. Вот сбавил ход. Колька перестал дышать.

Мотоцикл постоял секунду, рыча на холостых. Потом взревел и пошёл прямо. На Соловьёво.

Тусклые огоньки мелькнули за деревьями и пропали. Звук мотора стал тише, ещё тише и растворился в лесу.

— Он подумал, мы прямо поехали, — сказал Митяй медленно. — Потому что прямо нам и надо.

— Ну да.

— Хитрый ты, Колька.

— Тракторист, — сказал Колька.

Митяй хмыкнул.

— Мы теперь его догонять будем? Он же перед нами, на нашей дороге.

— Не будем. Он доедет до первого поста, поймёт, что обогнал, и повернёт обратно. А мы подождём и поедем за ним. Когда повернёт, мы услышим.

Они подождали. Минут через двадцать мотоцикл пронёсся обратно, к разъезду, где небо всё ещё было рыжим. Колька подождал, пока стихнет, и только потом вылез посмотреть на цистерну.

Дыр было две, обе в нижней трети. Из одной сочилось, из другой текло ровной струйкой.

Колька полез в карман галифе и достал два ольховых колышка.

Митяй смотрел на него, открыв рот.

— Ты их с собой носишь?

— С того дня. На всякий случай.

— Шофёру без запаса нельзя, — сказал Митяй с глубоким уважением, как будто это Колька ему сказал, а не он Кольке.

К колонне они выехали, когда уже светало. У ручья, в сосняке, их ждали. Никто не спал.

Колька завёл «Блиц» под сосны, рядом с полуторкой, и заглушил мотор. Выбрался из кабины. Ноги затекли. Руки пахли бензином и немецким табаком, и ещё чем-то, о чём он не хотел думать.

Подошёл Жгутов.

Он обошёл бензовоз кругом, медленно. Посмотрел на молнию на решётке. На вмятину на бампере. На колышки в цистерне. Постучал по цистерне кулаком, послушал.

Потом повернулся к Кольке.

— Бирюков, — сказал Жгутов.

Колька вытянулся.

— Я, товарищ капитан.

— Сколько?

— Почти полная, товарищ капитан. Две дырки, заткнул. Потеряли немного.

— Склад?

— Нет больше склада, — сказал Митяй. — Сгорел. Совсем.

— Видели, — сказал Жгутов. — Отсюда видели. Полнеба.

Он постоял ещё, глядя на Кольку. Потом сказал:

— Заправляй машины, Бирюков. Все девять. Прохоров, помоги ему.

И ушёл.

Колька стоял и смотрел ему вслед. Митяй подошёл сзади и хлопнул его по плечу ладонью-лопатой.

— По фамилии, — сказал Митяй. — Слыхал? Не «шофёр». По фамилии назвал. — Он подмигнул. — Это, Колька, у такого, как Жгутов, всё равно что орден.

Заправляли долго. Шланг у «Блица» был свой, немецкий, с краном, и Митяй сначала долго ругался на кран, а потом долго им восхищался. Заправили всех, до последней машины. Митяй по такому случаю хотел залить свой бензовоз полностью, из бензовоза в бензовоз, и только Жгутов его остановил.

— «Опель» не бросаем, — сказал Жгутов. — Он у нас теперь самый ценный. Кто поведёт?

— Я поведу, — сказал Митяй.

ЗИС его отдали Ляхову. Командир орудия без орудия, оказалось, до армии два года возил на ЗИСе кирпич. Митяй сдавал ему машину долго, с наставлениями, как выдают замуж дочь.

Он влез в кабину «Блица», сел, покрутил руль. Выжал сцепление, дёрнул рычаг. Рычаг не пошёл. Митяй дёрнул сильнее. Коробка скрежетнула на весь лес.

— Не так, — сказал Колька снизу. — Вторая у него не там. Вот тут первая, тут вторая. Вот схема, на доске.

— По-немецки схема.

— Там цифры. Цифры, Митяй, они и у немцев цифры.

Митяй посмотрел на схему, на Кольку, опять на схему. Выжал сцепление, поставил первую. Бензовоз дёрнулся и заглох.

— Фриц, — сказал Митяй машине с чувством. — Фриц ты и есть.

Так «Блиц» стал Фрицем.

Через полчаса Митяй на нём уже ездил. Кругами, по поляне, под общий хохот, и материл его по-русски, а коробку почему-то по-немецки, одним-единственным словом. Где Митяй его выучил, он так и не сказал.

Майор Рудаков лежал в кузове полуторки. Жар у него за эти дни спал. Фельдшер сказал, что ноги, может быть, и сохранят, если довезут. Майор смотрел, как Митяй катается на «Фрице», и улыбался краем рта.

Жгутов подошёл к полуторке. Постоял у заднего борта.

— Ну что, капитан, — сказал майор, не поворачивая головы. — Шофёр у меня как все шофёры?

Жгутов ответил не сразу.

— Нет, товарищ майор, — сказал он наконец. — Не как все.

Майор кивнул и закрыл глаза.

Колька этого разговора не слышал. Он в это время стоял на коленях у заднего колеса полуторки, подложив под мост чурбак, и смотрел на тормозной барабан. Задний, левый. Тот самый.

Надо было его, наконец, перебрать.

Глава 5

Колодки Колька снял ещё у кордона, с полуторки, которую Жгутов в конце концов велел бросить. Снял тихо, без спроса, и три дня возил в кабине, завёрнутыми в тряпку. Митяй это видел и одобрил молча: шофёру без запаса нельзя.

Утром двадцать пятого, на дневке в ельнике, дошли руки и до них.

Колька подкопал ямку под задним колесом, подложил под мост два чурбака, домкрат поставил только третьим, для порядка. Снял колесо. Снял барабан. Колодки внутри были чёрные и блестящие, как сапог: из-под сальника полуоси потекло масло и пропитало накладки насквозь. Такие колодки тормозить не могут. Они могут только делать вид.

Он поставил новые, то есть старые, с брошенной машины, но сухие. Протёр барабан изнутри тряпкой, смоченной бензином. Бензин теперь был, Колька лил его не жалея, и это было почти неприлично приятно. Подтянул сальник. Отрегулировал тягу. Надел барабан.

Оставалось поставить колесо и затянуть гайки.

Колька затягивал их крест-накрест, последнюю, и вдруг остановился с ключом в руке.

Задний тормозной барабан. Там, в марте, в гараже, он собирался сделать ровно это. Лёг, взял ключ на двадцать два. Не успел.

Здесь успел.

Он затянул гайку до конца, до хруста в запястье, и некоторое время сидел на корточках у колеса, ни о чём особенно не думая. Потом вытащил чурбаки, опустил машину и пошёл мыть руки.

— Чего улыбаешься? — спросил Гришка у ручья.

— Тормоза сделал.

— И всё?

— И всё.

Гришка посмотрел на него с подозрением. Для Гришки тормоза были поводом ругаться, а не улыбаться.

В ельнике стояли весь день.

Это была странная жизнь, и Колька быстро к ней привык. Ночью едешь, днём стоишь. Днём спят вповалку, в тени под машинами, чинят, стирают в ручье портянки, штопают гимнастёрки, кто чем может. Курят в кулак, хотя сверху дыма от махорки никакой лётчик не увидит. Раненые лежат под автобусом на ветках, и толстый фельдшер ходит между ними, ругается и меняет бинты, отстирывая старые в том же ручье, чуть ниже по течению.

Колька попробовал побриться. Митяй дал ему свою бритву, опасную, с костяной ручкой, и обмылок. Колька по привычке намылил щёки, подбородок, шею, как намыливал их тридцать лет каждое утро. Поднёс бритву. Посмотрел в осколок зеркала.

Брить было нечего. Над губой торчал белёсый пушок, на подбородке три волосинки.

Гришка, наблюдавший за этим с большим интересом, начал смеяться ещё до того, как Колька опустил бритву.

— Ты чего бреешь-то, Колька? Ты ж голый, как коленка!

— Для порядка.

— Для порядка! — Гришка аж присел. — Митяй, слышь! Он для порядка бреется!

— Правильно бреется, — сказал Митяй, не поднимая головы от котелка. — Бриться надо смолоду. А то вырастет борода, как у меня, и что с ней делать? Её же не видно, её только чесать можно.

Колька добрил три волосинки, вытер бритву и вернул Митяю. Лицо в осколке зеркала было глупое и очень молодое.

После обеда майор Рудаков потребовал карты.

Карты нашлись у Гришки, засаленные, мягкие, как тряпочки, без бубнового туза, которого заменял клочок газеты с нарисованным карандашом ромбиком. Играли в дурака, на щелбаны. Майор сидел в кузове, привалившись к борту, Гришка на колесе, карты раскладывали на ящике.

Майор проиграл три раза подряд.

Гришка сидел и смотрел на майорский лоб с ужасом.

— Бей, — сказал майор.

— Товарищ майор…

— Бей, говорю. Выиграл — бей. Это приказ.

Гришка зажмурился и щёлкнул. Легко, будто муху сгонял.

— Это что? — спросил майор с отвращением. — Это щелбан? Ты меня что, гладишь? Бей как положено, красноармеец.

Гришка вздохнул, оттянул палец и щёлкнул как положено. Звук вышел звонкий. У майора заслезились глаза.

— Вот, — сказал майор удовлетворённо. — Вот теперь правильно. Сдавай.

Четвёртую партию майор выиграл. Щёлкнул он Гришку один раз, но так, что Гришка слетел с колеса в траву, а вся колонна, собравшаяся посмотреть, повалилась от хохота. Жгутов прошёл мимо, посмотрел и ничего не сказал. Но Колька видел, что он замедлил шаг.

Корову нашёл Лобода.

Он пошёл за хворостом, а вернулся с коровой. Пёстрая, рыжая с белым, с обломанным рогом, корова шла за ним по пятам, как собака, и иногда подталкивала его мордой в спину.

— Колхозная, — объяснил Лобода, сияя. — Бирка на ухе. Отбилась, видать, от стада. Их сейчас на восток гонят, со всей Смоленщины. А она, бедная, в лес ушла и вымя вон какое. Не доили её дня три. Ей же больно.

Он подставил каску, сел на корточки и принялся доить. Доил он ловко, в две руки, мерно, так что молоко звенело о железо. Корова стояла смирно и благодарно вздыхала.

Вокруг собралась вся колонна.

— Раненым, — сказал фельдшер, отнимая у Лободы полную каску. — В первую очередь раненым.

Майору Рудакову отнесли первому. Майор теперь сидел, прислонившись к борту. Жар у него спал, ноги, по словам фельдшера, выглядели терпимо. Он выпил молоко медленно, до дна, не отрываясь. Потом вытер губы.

— У немцев бензин добыли, — сказал он. — В лесу корову. Хорошо воюем, капитан.

Жгутов, стоявший рядом, на корову смотрел без всякого удовольствия.

— Корову в колонну не возьмём, — сказал он.

— Товарищ капитан, — сказал Лобода. — Молоко же. Раненым.

— Она за машинами не успеет.

— Успеет, товарищ капитан. Мы ночью и так пешком идём. Я её к хлебовозке привяжу, она у меня пойдёт.

Жгутов посмотрел на Лободу. Потом на майора. Майор пожал плечами.

— До первого колхозного стада, — сказал Жгутов. — Встретим стадо, сдашь. Под расписку.

— Есть под расписку! — просиял Лобода и тут же, не отходя, назвал корову Зорькой.

Колька подумал, что расписку за корову в сорок первом году, в лесу, в окружении, может потребовать только Жгутов. И что именно поэтому Жгутову стоит верить.

Перед выходом Жгутов подозвал Кольку к своей машине. На подножке лежала немецкая карта.

— Смотри, Бирюков. Мы здесь. Соловьёво здесь. Дорог две. Нижняя короче, вдоль ручья. Верхняя по гриве, в обход, на восемь вёрст длиннее. Которая?

Колька нагнулся над картой. Немецкая карта была хорошая. Горизонтали, болота, отдельные сараи. Он посмотрел на нижнюю дорогу, на то, как близко к ней подходят синие штрихи болота. Посмотрел на небо, на тучи с запада.

— Верхняя, товарищ капитан.

— Почему?

— Нижняя по низине. Если дождь пойдёт, мы там все сядем. По гриве песок. Там хоть в потоп проедем.

Жгутов свернул карту.

— Я тоже так думаю, — сказал он и ушёл отдавать приказы.

Колька постоял у подножки. Жгутов первый раз спросил его не про машину.

Ночью шли медленно. Впереди Колька на полуторке, за ним хлебовозка Сеньки, за хлебовозкой на верёвке Зорька, а за Зорькой всё остальное.

Скорость моторизованной колонны определяла корова. Колька поймал себя на том, что сбрасывает газ, когда Зорька начинает недовольно мычать.

Под утро дорога вышла к шоссе.

Шоссе было настоящее, мощёное, серое под луной, и по нему шли немцы. Колька понял это ещё издали, по звуку. Моторы, много, ровный гул, и тусклые огоньки с прорезями, как кошачьи глаза, ползущие вереницей справа налево.

Колонна встала в кустах метрах в ста от дороги. Жгутов прошёл вперёд, лёг у обочины с биноклем и лежал долго.

Вернулся он хмурый.

— Идут одна за другой, — сказал он. — Промежуток минуты три, четыре. Нам на переезд десяти машин нужно минут двенадцать. Если по одной, с интервалом, каждую увидят. Если все сразу, увидят все сразу. Ждать до рассвета нельзя. Рассветёт, нас с дороги как на ладони видно.

Все молчали. Потом Митяй кашлянул.

— Товарищ капитан. А если не прятаться?

Жгутов посмотрел на него.

— Фриц у нас немецкий, — объяснил Митяй. — Фары у него немецкие, с прорезью. Он пойдёт первым, мы за ним, все с узкими щёлками, как у них. Пойдём спокойно, не торопясь. Кто в темноте разглядит, что там за машины? Колонна и колонна. У немцев вон тоже наших машин полно, трофейных.

Жгутов подумал. Посмотрел на Кольку.

— Бирюков?

— Может пройти, — сказал Колька. — Если спокойно. Если никто не побежит.

— А корова? — спросил Сенька.

Все посмотрели на Зорьку. Зорька жевала.

— Корова пойдёт как корова, — сказал Жгутов. — У немцев тоже коровы есть.

Так и сделали.

Фары залепили грязью, оставив узкие щели. Митяй вывел Фрица на шоссе в промежутке между двумя немецкими колоннами, неторопливо, как на прогулке, повернул налево и сразу направо, на лесную дорогу с той стороны. Колька пошёл за ним на полуторке. За Колькой хлебовозка. Шоссе под колёсами было ровное, твёрдое, после лесных дорог непривычно гладкое.

Колька уже съезжал с шоссе на ту сторону, когда сзади раздалось протяжное, обиженное мычание.

Он глянул в зеркало. Хлебовозка съехала с асфальта. Зорька стояла посреди шоссе, расставив ноги, и не шла. Верёвка натянулась, как струна. Сенька высунулся из кабины и что-то шипел. Лобода спрыгнул с подножки хлебовозки и тянул Зорьку за рог. Зорька мычала и упиралась.

А справа, из-за поворота, уже выползали тусклые кошачьи глаза.

Колька ударил по тормозам. Тормоза взяли, мягко и точно, будто всегда так умели. Он выскочил из кабины и побежал назад.

— За хвост! — крикнул он Лободе. — Тяни за рог, я за хвост!

— Она ж обидится!

— Пусть обижается!

Колька ухватил Зорьку за хвост и крутанул, как когда-то давно, в детстве, в деревне у бабки, показывал пастух. Зорька взревела от возмущения, рванулась вперёд и в три прыжка оказалась на обочине, волоча за собой Лободу.

Огоньки были уже совсем близко. Передний грузовик поравнялся с ними. Колька стоял на обочине, в двух шагах от него, в пилотке, с коровьим хвостом в руке. Из кабины грузовика высунулся немец. Молодой, весёлый, с сигаретой. Он посмотрел на Кольку, на Лободу, на корову. И засмеялся.

— Мальцайт! — крикнул немец и помахал рукой.

Грузовик проехал. За ним второй, третий. Никто больше не высунулся.

Колька отпустил хвост. Лобода сидел на земле и держался за сердце. Зорька стояла рядом и смотрела на них обоих с глубоким коровьим презрением.

Остальные машины колонны пересекли шоссе в следующем промежутке. Без единого выстрела. Последней шла зенитка, и сердитый сержант при установке потом клялся, что до самого леса держал немецкую колонну на прицеле всех четырёх стволов.

Днём, на новой дневке, Митяй спросил:

— Чего он крикнул-то, немец? Мальцай какой-то.

— Приятного аппетита, — сказал Колька.

Митяй посмотрел на Зорьку. Потом на Кольку. Потом начал смеяться, сначала тихо, потом басом, и хохотал так долго, что проснулся даже майор.

— Приятного аппетита! — повторял Митяй, вытирая глаза. — Ох, немец. Ох, шутник. Лобода! Слыхал? Немец тебе приятного аппетита пожелал!

— Не дам есть Зорьку! — сказал Лобода с такой страстью, что все засмеялись заново.

Стадо встретили в тот же вечер, едва тронулись, у лесного брода.

Сначала услышали. Мычание, много, сотни голосов, хлопанье кнута, чей-то пронзительный мальчишеский свист. Потом из-за поворота показались коровы. Рыжие, чёрные, пёстрые, пыльные, они шли и шли, запрудив дорогу от обочины до обочины, и конца им не было видно. Гнали их старик в соломенной шляпе и трое подростков, два пацана и девчонка лет четырнадцати с хворостиной, в отцовском пиджаке до колен.

— С Кардымовского колхоза, — сказал старик, поздоровавшись с Жгутовым за руку. — Третью неделю гоним. На Вязьму велели. А где та Вязьма, никто толком не знает.

Лобода вывел Зорьку. Девчонка ахнула и бросилась к ней.

— Зорька! Наша Зорька, из второй бригады! Дедушка! Я ж говорила, она не пропала!

Зорька ткнулась девчонке мордой в плечо и шумно вздохнула.

Жгутов написал расписку. Химическим карандашом, на листке из командирского блокнота, по всей форме. Старик взял её, прочитал, шевеля губами, сложил и сунул за пазуху. Колька смотрел на это и думал, что никогда эта бумажка никуда не пойдёт, никакому председателю, ни в какой колхоз, потому что колхоз этот остался за спиной, у немцев. И что старик это знает, и Жгутов это знает. И всё равно один пишет, а другой прячет за пазуху, потому что так положено.

Лобода прощался с Зорькой долго. Гладил по шее, что-то шептал. Девчонка смотрела на него с жалостью.

— Вы не бойтесь, дяденька, — сказала она серьёзно. — Мы её доведём.

— Доведите, — сказал Лобода и отвернулся.

Старик дал им на дорогу ведро молока и новость.

— На переправе у Соловьёва светопреставление, — сказал он. — Мы оттуда и свернули. Всё туда прёт, и войска, и беженцы, и скотина. А он летает и бьёт. Мост один, да и тот плохой. Вы туда торопитесь, ребятки, пока он совсем её не закрыл.

Колонна ушла через брод на восток. Стадо ушло вдоль реки, на север. Колька долго ещё слышал за деревьями мычание, свист и хлопанье кнута.

Ночью с двадцать шестого на двадцать седьмое пошёл дождь.

Сначала крупный, редкий, тёплый, потом частый и холодный. Лесная дорога за час превратилась в кашу. Полуторка сползала в колею и выползала, выползала и сползала. Сзади ругались по всей колонне. Жгутов прошёл вдоль машин под дождём, мокрый насквозь, и велел стоять до утра.

Кузов полуторки накрыли брезентом, тем самым, обгоревшим, залатанным плащ-палаткой. Раненые и молодые забились под него и почти сразу заснули под стук капель. Майор, засыпая, что-то бормотал про батальон.

А в кабине сидели двое.

Митяй пришёл незадолго до полуночи. Постучал в дверцу, влез с правой стороны, отряхиваясь, как пёс, и поставил между ними флягу.

— Фриц текёт, — объяснил он. — Крыша у него в кабине. Немецкая работа. Я уж лучше к тебе.

— А во фляге что?

— Лекарство.

Лекарство пахло сивухой и чем-то горьким, травяным. Колька глотнул и закашлялся. Тело было непривычное. Митяй засмеялся в темноте.

— Эх, молодёжь. Ну ничего, научишься.

Дождь стучал по крыше кабины, по капоту, по брезенту в кузове. В кабине было темно, тесно и почти тепло. Пахло мокрой шинелью, махоркой и бензином. Колька подумал, что за эти девять дней просидел в этой кабине больше, чем в той, гаражной, за три года. Ту он всё больше собирал. В этой жил.

— Я тебе, Колька, скажу, чего никому не говорю, — сказал Митяй, помолчав. — Ты тут один, с кем поговорить можно. Остальные дети. Хорошие дети, но дети. Гришка вон. Сенька. Лобода с коровой своей. Им бы девок щупать, а они тут. — Он вздохнул. — А ты вроде мой ровесник. Не знаю уж, как так вышло. Ну да ладно.

Он отхлебнул из фляги.

— Меня в пятнадцатом году взяли. На германскую. Мне двадцать было, как тебе. Чуть меньше. И была у меня в деревне Дуська. Евдокия. Курносая такая, конопатая, характер — не подходи. Как что не по ней, губы надует и неделю не разговаривает. А потом сама придёт, как ни в чём не бывало, и опять разговаривает. — Митяй улыбнулся в темноте, Колька услышал это по голосу. — Я ей обещал, что вернусь. Ну и вернулся. В двадцать первом.

— А она?

— А у неё двое. Замужем за мельником. — Митяй хмыкнул. — Вот тебе и мельница, Колька. Не сгорела та мельница, стоит.

Колька промолчал.

— Я не в обиде, — сказал Митяй. — Шесть лет. Германская, потом гражданская. Писем не было. Кто ж столько ждать будет. Я потом свою Пашу взял, Прасковью, и ни разу не пожалел. Три девки у нас. Хорошая баба, строгая. Но Дуську я помню.

Он помолчал.

— А у тебя кто есть? Дома?

— Мать, — сказал Колька.

Он не знал, есть ли у Кольки Бирюкова мать. Скорее всего, есть. Колька вдруг понял, что ему хочется, чтобы была.

— А девка?

— Нету.

— Будет, — уверенно сказал Митяй. — Молодой ещё. — Потом, подумав, добавил: — А может, и была. Ты ж контуженный, забыл.

Колька засмеялся. Митяй тоже.

Дождь стал тише.

— Я тоже одну машину собирал, — сказал Колька неожиданно для себя. — Три года. Своими руками, по винтику. Раму правил, кабину из трёх гнилых собирал. Мотор нашёл у одного мужика, он им воду на огород качал.

— Трактор?

— Трактор, — согласился Колька. — Для выставки. Чтоб люди смотрели, какие раньше машины были.

— Раньше? — удивился Митяй. — Это какие ж раньше? Вон они, все такие.

— Ну, это я так.

— И чего?

— Не успел отдать.

Митяй помолчал.

— Ничего, — сказал он наконец. — После войны другую соберёшь. Какие твои годы.

Колька кивнул в темноте. Спорить было не с чем.

Дождь почти кончился. С сосен капало на капот, звонко, по одной капле. Митяй вдруг положил широкую ладонь на приборную доску и погладил её, как гладят лошадь.

— Как машину-то звать? — спросил он.

— Никак. Полуторка.

— Нельзя машине без имени. — Митяй покачал головой. — Машина без имени — что собака без клички. Жить живёт, а не твоя. У меня ЗИС был, я его Захаром Иванычем звал. Ляхову отдал, сердце кровью обливается. «Блиц» вон Фрицем стал. А эта?

Колька пожал плечами.

Митяй погладил доску ещё раз.

— Курносая, — сказал он задумчиво. — Вредная. Тормоза не держат. Как что не по ней, встанет, и хоть ты тресни. А тянет — будь здоров. И ведь не бросает. Сколько раз могла бросить, а не бросает.

— Тормоза теперь держат, — сказал Колька.

— Тем более, — сказал Митяй. — Значит, исправилась. Дуська это. Как есть Дуська.

Колька посидел, слушая, как капает с сосен.

— Дуська, — сказал он вслух, пробуя.

Мотор, понятно, не ответил. Но Кольке почему-то показалось, что возражать он не стал бы.

— Вот и договорились, — сказал Митяй, завинтил флягу и полез из кабины. — Пойду. А то Фриц без меня соскучится. Спи, Колька.

Он вылез, хлопнул дверцей и захлюпал по грязи в темноту. Колька слышал, как он бормочет Фрицу что-то ласковое и матерное.

Утром Гришка проснулся первым, вылез из-под брезента и увидел на дверце полуторки надпись. Кто-то вывел её ночью мелом, крупными печатными буквами, чуть криво.

«ДУСЬКА».

— Это чего? — спросил Гришка.

— Это машина, — сказал Колька.

Гришка обошёл полуторку кругом, посмотрел на неё новыми глазами, как на незнакомую, и кивнул.

— А чего. Похожа.

К обеду Дуськой её звала вся колонна. К вечеру майор Рудаков спросил из кузова: «Ну что, Дуська как, дотянет до Днепра?» Жгутов ничего не спросил, но, проходя мимо, мельком глянул на надпись и чуть заметно дёрнул углом рта. У Жгутова это, наверное, означало смех.

А за лесом опять ворчало. Громче, чем вчера, и ближе. И впервые с того утра, когда Колька очнулся в кювете, ворчало оно уже не только сзади, но и впереди.

Там, куда они ехали. У Днепра.

Глава 6

Перекрёсток был в деревне Выселки, и деревни этой на немецкой карте, считай, не было. Была точка у скрещения двух дорог и мелкая надпись, которую никто, кроме Кольки, прочитать не мог, а Колька благоразумно не стал.

Никифоров вернулся с разведки к полудню двадцать восьмого. Сел на подножку жгутовского ЗИСа, долго пил из фляги, потом сказал сразу много, для себя даже слишком:

— Пушка. Маленькая, противотанковая. Стоит на перекрёстке, смотрит на нашу дорогу. Пулемёт в крайней избе, в окне. Второй за колодцем. Мотоциклов три, грузовик один. Человек тридцать. Окопались.

— Обойти? — спросил Жгутов.

Никифоров покачал головой.

— Справа болото. Слева болото. Дорога одна.

Жгутов развернул карту. Колька смотрел через его плечо. Дорога от их леса шла прямо на Выселки, через поле, метров четыреста открытого места. За Выселками она поворачивала к Днепру, к Соловьёву. Болота на карте были нарисованы синими штрихами, густо, с обеих сторон, до самой реки. Немцы знали, где встать.

— Через поле нас из пушки по одной перещёлкают, — сказал Жгутов ровно. — Как в тире.

— Ночью? — спросил Митяй.

— Ночью они ракеты пускают. Никифоров видел.

Никифоров кивнул.

— И ещё, — сказал он. — Патруль у них. Два мотоцикла. Вчера вечером ушли по нашей дороге на запад, утром вернулись. Может, на ночь где у своих стоят. Может, катаются.

Колька выпрямился.

— Утром вернулись? Во сколько?

— С рассветом.

— Товарищ капитан, — сказал Колька. — Разрешите.

Жгутов поднял на него глаза.

— Говори, Бирюков.

Колька говорил минут пять. Жгутов слушал молча, глядя в карту. Митяй слушал, открыв рот. Майор Рудаков слушал из кузова полуторки, куда было всё слышно, и где-то на середине начал тихо смеяться.

— Нахально, — сказал Жгутов, когда Колька кончил.

— Так точно, товарищ капитан.

— Если патруль сегодня не пойдёт?

— Тогда будем думать другое.

— Если немцы на перекрёстке поймут раньше времени?

— Тогда будет плохо.

Жгутов помолчал.

— Кочетков, — позвал он, не оборачиваясь.

Подошёл сердитый сержант с зенитки, в выгоревшей добела пилотке. Он вообще всегда был сердитый, даже когда ел. Колька ни разу не видел, чтобы Кочетков улыбался.

— Установку по наземным целям развернёшь?

— Разверну, — сказал Кочетков сердито. — Они у меня и по наземным не хуже. Я по ним, товарищ капитан, с самого Бобруйска мечтаю.

— Будешь мечтать с опушки. По избам. По сигналу.

— Какой сигнал?

— Услышишь, — сказал Колька.

До вечера Колька возился с Дуськой.

Ляхов подошёл с пулемётом, посмотрел на полуторку, потом на Кольку.

— На крышу кабины поставишь?

— Не поставлю. Крыша у неё из дерматина на рейках. Ты её коленом проломишь, а на ходу с кабины слетишь.

— А как?

Колька показал.

Поперёк кузова, за кабиной, на уровне её крыши, он поставил брус. Брус снял с полок хлебовозки, с разрешения сержанта-хлебопёка, который отдал его с тяжёлым вздохом. Концы бруса прикрутил проволокой и двумя болтами к стойкам переднего борта. Посередине вырезал ножом неглубокое гнездо под сошки. В кузов, к брусу, поставил ящик, чтобы стрелку было на что встать.

— Становись.

Ляхов встал на ящик, положил ДП сошками в гнездо. Пулемёт лёг над крышей кабины, глядя вперёд, над капотом. Ляхов повёл стволом вправо, влево. Прицелился в сосну.

— Хорошо, — сказал он. Для Ляхова это была длинная речь.

— На ходу держись левой за брус. Ногой упирайся в борт. Стрелять будешь с коротких, когда я скажу, что ровно. Когда трясёт, не стреляй, всё равно в небо уйдёт.

— А если ты не скажешь?

— Тогда я занят. Тогда сам решай.

Ляхов кивнул и больше не спрашивал.

Митяй обошёл Дуську кругом, посмотрел на брус, на пулемёт над кабиной, почесал в затылке.

— Тачанка, — сказал он. — Как есть тачанка. Я таких на гражданской видал, только с лошадьми.

Патруль прошёл вечером, как Никифоров и говорил.

Колонна стояла в лесу, у самой опушки, в стороне от дороги, под ёлками, забросанная ветками. Моторы услышали издали. Жгутов поднял руку, и лес замер. Замерли люди, замер ветер, кажется, замерли даже раненые под автобусом.

Мотоциклы прошли по дороге на запад, в лес, в двух десятках метров от крайней машины. Колька лежал под Дуськой и видел их сквозь ветки: колёса, сапоги, пыльные коляски, ствол пулемёта. Немец в коляске переднего пел. Колька не разобрал слов, но мотив был весёлый.

У Кочеткова на зенитке, Колька видел, побелели пальцы на рукоятках. Кочетков смотрел на Жгутова. Жгутов покачал головой.

Звук моторов ушёл в лес и стих.

— Пусть покатаются, — сказал Жгутов негромко. — Утром встретим.

Засаду поставили в лесу, позади колонны, версты за две от Выселок, на изгибе дороги, там, где она ныряла в овражек и поднималась обратно.

Фрица вывели на подъём и бросили посреди дороги, чуть наискось. Капот поднят. Дверца кабины нараспашку. Под задним колесом камень, будто подкладывали впопыхах. Немецкий бензовоз, немецкие номера, немецкая молния на решётке. Бензовоз, который, видно, заглох на подъёме, и шофёр отошёл.

Митяй сел в кусты у самой дороги, в пяти шагах от Фрица.

— Ты там что делать будешь? — спросил Колька.

— Ничего. Сидеть. — Митяй поёрзал, устраиваясь. — Как спросят, я им отвечу.

— Что ответишь?

— Увидишь.

Колька лёг в канаве на той стороне, с винтовкой, метрах в двадцати от Фрица. Рядом Лобода. Ляхов с ДП выше, в ельнике на склоне, откуда дорога была как на ладони. Никифоров с тремя бойцами ниже, у овражка, чтобы никто не ушёл назад.

— По мотоциклам не бить, — сказал Колька всем, пока расходились. — По людям. Мотоцикл нужен целый. Хоть один.

— Зачем? — спросил Лобода.

— Покататься.

Ночь прошла тихо. К рассвету пал туман, клочьями, по низинам. Колька лежал в мокрой траве и чувствовал, как холод поднимается от земли через гимнастёрку. Тело не мёрзло. Тело было молодое, горячее, ему хоть бы что. Колька лежал и завидовал ему, как чужому.

Моторы он услышал раньше, чем увидел. Два, с разной нотой. Как тогда, у колодца.

Мотоциклы вынырнули из тумана со стороны запада и пошли по дороге к Выселкам. Не спеша. Утро, всё тихо, патруль отъездил, пора завтракать. Передний увидел Фрица, сбросил газ и встал метрах в десяти. Второй встал за ним.

Немец в коляске переднего привстал. Посмотрел на бензовоз. Крикнул что-то. Судя по тону: «Эй, есть кто?»

Митяй в кустах ответил.

Он ответил одним словом. Тем самым, которым ругал коробку передач Фрица. Громко, с чувством, с раскатом, как ругается человек, которого оторвали от важного дела в кустах.

Немцы засмеялись. Все шестеро. Тот, что в коляске, крикнул что-то весёлое и сел обратно. Водитель переднего заглушил мотор. Задний водитель слез с седла, потянулся и полез за сигаретами.

Колька выстрелил в пулемётчика в коляске.

Сверху, из ельника, сразу ударил Ляхов. Коротко, по три, как он умел. Внизу у овражка захлопали винтовки. Всё кончилось секунд за десять. Один немец бросился было назад, в туман, к овражку, и Никифоров снял его у самого края.

Колька встал и пошёл к мотоциклам.

Передний был цел. Пуля ляховского ДП прошла вскользь по баку, оставив длинную блестящую борозду, но бак не пробила. Коляска цела. Пулемёт на коляске цел. Колька потрогал дырчатый кожух ствола, ещё холодный. Заглянул в коробку. Лента.

Митяй вылез из кустов, отряхиваясь.

— Ну? — спросил он гордо. — Как я им?

— Как немец, — сказал Колька.

— А то. — Митяй подумал. — А чего я им сказал-то хоть? Я ж не знаю, чего оно значит. Прилипло где-то, само. Я им Фрица ругал, он вроде понимал.

Колька сказал ему, что это значит.

Митяй долго молчал. Потом покраснел. Густо, до самой лысины.

— Тьфу, — сказал Митяй. — А я Фрица этим словом всю неделю ругал.

Фрица Митяй погнал обратно, к опушке, где ждала колонна, с Ляховым и Никифоровым на подножках. Колька поехал следом на мотоцикле, привыкая к нему по дороге. Тяжёлый, ровный, мощный, двухцилиндровый, горшки торчат в стороны. Колька послушал его, как слушал Дуську, и остался доволен.

У опушки он заглушил мотор и подошёл к Дуське. Ляхов уже стоял в кузове, на ящике, у бруса. Бойцы сидели вдоль бортов. Кочетков на зенитке снимал с установки чехлы.

— Митяй, — сказал Колька. — За руль сядешь.

Митяй посмотрел на него, потом на Дуську.

— А ты?

— А я на мотоцикле. Береги её.

— Дуську-то? — Митяй полез в кабину. — Я её крестил, мне и беречь. Иди уж, катайся.

Колька вернулся к мотоциклу и посмотрел на Лободу.

— Садись в коляску.

— Я? — Лобода побледнел. — Я ж с такого не стрелял.

— Сейчас научу. Минута у нас есть.

Лобода влез в коляску. Колька перегнулся к пулемёту.

— Вот так ленту. Вот рукоять. Вот спуск, видишь, он двойной. Жмёшь сверху — одиночный. Снизу — очередь. Тебе снизу. Бей по пушке, по людям у пушки. Потом в окно, в крайнюю избу. Короткими. Понял?

— Понял, — сказал Лобода, глядя на пулемёт, как на ядовитую змею.

— Каску надень. — Колька кинул ему немецкую каску с убитого. — И голову ниже. Пилотку свою сними, а то заметят раньше времени.

Сам он надевать немецкую каску не стал. Тело этого не хотело, и Колька с ним спорить не стал.

— Бирюков, — сказал Жгутов. Он подошёл незаметно, как всегда. — Готов?

— Готов, товарищ капитан. Сигнал — как пушка замолчит.

Жгутов кивнул. Потом, помедлив, протянул руку. Колька пожал её. Рука у Жгутова была сухая и горячая.

— Давай, — сказал Жгутов.

Солнце поднялось над туманом, когда мотоцикл вышел из леса на поле перед Выселками.

Колька вёл не спеша. Как возвращается утренний патруль. Сорок, не больше. Спокойно, по середине дороги, не петляя. Впереди, метрах в четырёхстах, темнели избы, колодезный журавль, крыши. У крайней избы, на перекрёстке, торчало что-то низкое, на колёсах, с тонким стволом. Пушка. Возле неё двигались фигурки.

Триста метров.

Колька видел их всё отчётливее. У пушки трое. Один сидит на станине и курит. Один стоит, потягивается. Третий что-то ест из котелка. За избой дымит полевая кухня. Там завтракают.

Двести.

Немец на станине поднял голову, посмотрел на мотоцикл и махнул рукой. Лениво. Свой. Стрельбу в лесу тут, видно, слышали. На то и патруль, чтоб стрелять.

Колька махнул в ответ.

Сто.

Немец, который ел из котелка, опустил ложку. Что-то сказал тому, что на станине. Тот вгляделся. Колька видел, как у него меняется лицо. Медленно, как во сне. Пилотка. Пилотка на водителе. Не та пилотка.

Пятьдесят.

— Бей! — крикнул Колька.

Лобода ударил.

Первая очередь ушла высоко, над пушкой, в стену избы. Лобода взвыл, опустил ствол и дал вторую. Немец на станине упал навзничь. Тот, что с котелком, упал, где стоял. Третий кинулся к пушке, к щиту. Колька дал газу, мотоцикл прыгнул вперёд, пронёсся мимо пушки в пяти метрах, и Колька, перегнувшись, швырнул гранату за щит.

Грохнуло за спиной. Пушка молчала.

Из окна крайней избы застучал пулемёт. Пули прошли по дороге перед колесом, взбили пыль. Колька бросил мотоцикл в сторону, за колодезный сруб, в тень. Лобода в коляске вцепился в пулемёт, как в спасательный круг.

— В окно! — крикнул Колька. — Короткими!

Лобода развернул ствол. Выстрелил. Промахнулся. Выстрелил снова. С окна посыпались стёкла и щепки.

И тут за спиной, от леса, прокатился рёв.

Колька оглянулся.

Из леса вылетела Дуська. Митяй гнал её по полю, по прямой, прямо на деревню, на всём, что могла дать полуторка, подпрыгивая на кочках. Над кабиной, на брусе, торчал ДП, и за ним стоял Ляхов, вцепившись левой рукой в брус. В кузове, пригнувшись к бортам, сидели бойцы. За Дуськой вылетел Кочетков на зенитке, и все четыре ствола его установки смотрели вперёд, на избы.

Кочетков открыл огонь метров с трёхсот.

Колька слышал раньше, как стреляет счетверённый «максим». По самолётам, далеко, в небо. Как это звучит, когда бьют по земле в сотне шагов от тебя, он не знал. Звук был такой, будто рвут огромное полотно. Крайнюю избу обдало пылью и щепой, окно исчезло, соломенная крыша задымилась. Пулемёт в окне замолчал.

В конце улицы, за дальним колодцем, заработал второй немецкий пулемёт. Длинно, по Дуське.

Колька видел, как пули идут по полю, поднимая пыль. Как они приближаются к полуторке. Митяй крутанул руль, Дуська вильнула, пыльная строчка прошла мимо, по кузову, наискось. Кто-то в кузове упал.

— Ляхов! — заорал Колька, хотя тот не мог его слышать.

Ляхов и не слышал. Он видел. Он дождался, пока Дуська выйдет на ровное, коротко, по-своему, выстрелил поверх кабины три раза, по три, и немецкий пулемёт за дальним колодцем захлебнулся.

А у пушки, у разбитого щита, шевельнулось.

Колька увидел это краем глаза. Немец. Один. Весь в крови, в пыли, он поднялся на колени у щита и схватился за маховик. Ствол пушки дрогнул и пошёл вбок. Медленно. Навстречу Дуське, которая неслась по полю в двухстах метрах, прямо, открыто, прямо под выстрел.

Колька сорвался с места.

Винтовка осталась у колодца. Гранат больше не было. Было восемь шагов до пушки, и он пробежал их за две секунды, и ударил немца всем телом, плечом, как бьют дверь. Немец отлетел от маховика. Они покатились по земле. Колька оказался сверху. Немец был здоровый, сильный, злой. Колька был молодой. Кончилось быстро.

Колька встал. Руки тряслись. Первый раз за всё время тряслись.

Мимо него, взвизгнув тормозами, пролетела Дуська и встала поперёк улицы. Бойцы горохом посыпались из кузова. Сзади, от леса, по полю бежали остальные, человек тридцать, и кричали «ура», хрипло, вразнобой. Впереди всех бежал Жгутов с пистолетом.

Немцы уходили. Кто-то из них прыгнул в грузовик у дальней избы, грузовик рванул на север, по дороге, мимо кухни. Кочетков развернул установку. Грузовик прошёл метров двести, задымил, вильнул и лёг в кювет.

Стало тихо.

Потом считали.

Своих погибло двое. Оба из жгутовской пехоты, из тех, что прибились у кордона. Колька знал их только в лицо: один всё время пел под нос, другой всё время ел. Оба лежали в кузове Дуськи, куда попала та пулемётная строчка. Кочеткова задело в плечо. Он сидел на подножке зенитки, пока фельдшер его перевязывал, и ругался. Раненых ещё было четверо.

Митяй вылез из кабины Дуськи, обошёл её кругом, заглянул под крылья, в кузов.

— Цела, — сказал он Кольке. — Слышь, Колька? Цела твоя Дуська. Ни одной дырки. — Он посмотрел ещё раз. — Ну, в кузове. Кузов не считается. Кузов — это доски.

— Кузов не считается, — согласился Колька.

— Тормоза, — добавил Митяй. — Тормоза-то у ней теперь какие. Ты видал, как встала? Как вкопанная.

Жгутов стоял у пушки.

Он стоял и смотрел на неё. Маленькая, приземистая, с тонким длинным стволом и щитом, посечённым осколками Колькиной гранаты. Колёса на резиновых шинах. Станины раскинуты.

Жгутов положил на ствол ладонь. Осторожно, будто боялся разбудить.

— Тридцать семь миллиметров, — сказал он вполголоса, ни к кому не обращаясь. — Колотушка. Игрушка.

Он погладил ствол.

— А всё-таки пушка.

— Возьмём, товарищ капитан? — спросил Ляхов. Глаза у Ляхова горели.

— Возьмём, — сказал Жгутов. — Фриц потянет. Снаряды у них в избе, ящиками. Ляхов, собери расчёт. Своих. Наводчиком будешь сам.

Ляхов побежал собирать.

Жгутов постоял ещё у пушки. Потом повернулся к Кольке.

Колька сидел на колодезном срубе и смотрел на свои руки. Руки уже не тряслись.

— Бирюков, — сказал Жгутов.

Колька встал.

— Сиди. — Жгутов сел рядом с ним на сруб, чего раньше никогда не делал. Посидел, глядя на перекрёсток, на дымящуюся избу, на бойцов, которые уже тащили к Фрицу немецкие ящики.

— Я на батарее три года, — сказал Жгутов. — Хороших солдат видел. Плохих видел. Всяких видел. Таких не видел.

Колька промолчал.

— Кто ты такой, Бирюков, я не знаю, — сказал Жгутов. — И спрашивать не буду. Майор не спрашивает, Прохоров не спрашивает. Я тоже не буду. — Он помолчал. — С этого дня будешь при мне. Всё, что в колонне ездит, — твоё. Все машины, все шофёры. В бою рядом со мной. Если меня убьют, колонну поведёшь ты, пока не выйдем к своим. Понял?

— Товарищ капитан, я ж рядовой.

— Мне всё равно, — сказал Жгутов. — Мне надо, чтобы колонна до Днепра дошла. Понял, спрашиваю?

— Понял, товарищ капитан.

Жгутов встал. Отряхнул галифе. Посмотрел сверху вниз на Кольку, на мотоцикл за колодцем, на Лободу, который так и сидел в коляске, обнимая немецкий пулемёт.

— Мотоцикл твой, — сказал Жгутов. — Раз уж ты на нём катаешься.

И ушёл к пушке.

Из санитарного автобуса, который как раз подкатил от леса, донеслось сиплое:

— Я ж тебе говорил, капитан!

Жгутов не обернулся. Но Колька видел, как у него дрогнула спина. У Жгутова это тоже, наверное, означало смех.

Погибших похоронили у околицы, под старой ветлой. Медальоны Колька проверил сам. У обоих были пустые. Он заполнил, со слов Жгутова, который знал их по фамилиям. Карандаш был тот же, химический, сержанта Мухина. Колька носил его теперь в кармане галифе.

К полудню колонна вышла из Выселок на восток.

Впереди шёл мотоцикл. За руль Колька посадил Лободу, который, оказалось, в колхозе гонял на «Иже» и отдавать немецкий пулемёт не хотел никому, даже вместе с коляской. В коляску сел один из жгутовских. Сам Колька вернулся к Дуське. На мотоцикле было хорошо, но Дуська была Дуська. Над кабиной у неё, на брусе, стоял теперь Никифоров с ДП: Ляхов ушёл к пушке. За Дуськой шёл Фриц с пушкой на прицепе, и Ляхов сидел на станине, как на троне. За Фрицем все остальные.

Дорога поворачивала к Днепру. Впереди, за лесом, уже не ворчало, а грохотало, тяжело, сплошным гулом, и над лесом поднимались в небо дымы, чёрные и серые, много дымов. Над дымами кружили самолёты.

— Переправа, — сказал Лобода из коляски. — Там переправа.

— Там, — сказал Колька.

Дуська шла ровно. Руль был тонкий, тугой, свой. Ветер из открытого окна трепал пилотку. Колька вдруг понял, что ему хорошо. Не сейчас, не здесь, это было бы стыдно. Вообще. Хорошо жить. Хорошо, что руки молодые, что Дуська тянет, что сзади, в зеркале, Митяй за рулём Фрица что-то орёт ему и машет рукой.

Потом он перестал об этом думать, потому что дорога нырнула в лес, и впереди, между деревьями, мелькнула вода.

Глава 7

Моста не было.

Были два чёрных обгорелых быка из толстых брёвен, торчащих из воды, как гнилые зубы. Были обломки настила, прибитые течением к берегу. Была воронка на подъезде, свежая, с ещё не осыпавшимися краями. И была речка. Не широкая, метров тридцать, тёмная, быстрая, с лилиями у берегов и ивами, которые свешивались в воду.

Колонна встала на дороге, у самого спуска к реке. Жгутов вышел из машины, подошёл к краю воронки и долго стоял над ней.

— Наши, — сказал он наконец. — Сапёры. Отходили и взорвали.

— А нас не подождали, — сказал Митяй.

— А про нас они не знали.

Колька спустился к воде. Сел на корточки, опустил руку. Вода была холодная и тянула пальцы вниз по течению. Он посмотрел на реку. Посмотрел вверх по течению, где она делала изгиб, потом вниз.

Сзади затарахтел мотоцикл. Лобода, которого Жгутов ещё с утра перевёл с бойцом в хвост колонны, подлетел к Жгутову и доложил, запыхавшись, будто бежал, а не ехал:

— Товарищ капитан! Сзади немцы! По нашей дороге. Мотоциклы, броневик, грузовики с пехотой, три. Верстах в пяти. Идут не шибко, осторожно, но идут.

Жгутов не изменился в лице.

— Сколько у нас времени, Бирюков?

Колька прикинул. Пять вёрст. Идут осторожно, после Выселок. Будут останавливаться на каждом повороте.

— Час, — сказал он. — Может, меньше.

— Нам через эту речку за час? Десять машин, пушку и мотоцикл?

— Брод найти надо, товарищ капитан. Я найду.

Искать долго не пришлось.

На ралли-рейдах броды искали каждый день, по нескольку раз. Колька научился этому давно, у старого штурмана Геннадьича, который ходил ещё на «Шёлковом пути» и про реки говорил, как про людей. «Река, она не врёт. Где глубоко, там гладко. Где мелко, там морщится. Смотри, где морщится».

Колька смотрел.

Метров двести ниже взорванного моста река разливалась шире и мелко морщилась, вся, от берега до берега. Перекат. Вода на нём шла рябью, светлее, и в одном месте из неё торчала спина большого камня. На этом берегу к воде спускался пологий глинистый съезд, истоптанный копытами. На том берегу тоже. Колхозное стадо гоняли. Может, и то самое, с Зорькой.

Колька разулся. Снял гимнастёрку. Взял у Никифорова жердь и полез в воду.

Вода была по колено. Потом выше. Дно было твёрдое, песок с галькой. Колька шёл, прощупывая жердью, наискось против течения, как учили. Посередине вода дошла ему до бёдер и тут же отступила, будто передумала. Дальше опять по колено. У того берега дно пошло мягче, глина, но держало. Колька вылез на тот берег, постоял и пошёл обратно по другой линии, чуть выше.

Митяй ждал его у воды.

— Ну?

— Проходим. — Колька вытер ноги портянкой. — Посередине глубоко, мне по бёдра, машине по ступицу, ну, чуть выше. Метров десять такой глубины. Дно твёрдое. У того берега глина, там смотреть надо. Идти наискось, против течения, вот по той линии, от камня на ту иву.

— По ступицу, — повторил Митяй задумчиво. — А карбюратор-то у полуторки где? Низко. Воды хлебнёт.

— Хлебнёт, если стоять. Если идти ровно, без остановки, волна впереди пойдёт, мотор за ней, как в корыте. Если остановился посреди, всё. Встанешь насовсем.

— А ЗИСы?

— ЗИСы повыше. ЗИСы и Фриц своим ходом пройдут, если не дёргаться. Полуторки своим ходом, если повезёт. Если не повезёт, тросом. Первым пусть Фриц пройдёт, встанет на том берегу. С него тросом тащить будем, кто встанет.

Митяй посмотрел на реку, на Кольку.

— Ты сколько раз такое делал, Колька?

Колька не стал считать.

— Много, — сказал он.

Готовили машины все шофёры сразу, под Колькиным присмотром. Жгутов отдал ему шофёров целиком и ушёл ставить заслон на опушке, у дороги, откуда должны были прийти немцы. С ним ушёл Ляхов с пушкой, Никифоров с пулемётом с Дуськи и Лобода с мотоциклом.

— Ремни с вентиляторов долой, — говорил Колька, переходя от машины к машине. — Все. Вентилятор в воде лопастями воду гонит прямо на провода, на трамблёр. Искра уйдёт, встанешь посередине. Ремень снял, в карман положил, на том берегу наденешь.

— А греться не будет? — спросил Сенька.

— Будет. Не успеет. Дальше. Трамблёр, катушку, провода солидолом. Густо. Не жалеть. Митяй, у тебя солидол есть?

— А как же, — сказал Митяй и вытащил из ящика банку.

— Потом крышку трамблёра тряпкой обмотать, промасленной, и проволокой прихватить. Идёте на первой. Газ ровно, не бросать, не дёргать. Не останавливаться. Что бы ни случилось, не останавливаться. Если встал, сразу глуши, чтобы воду в трубу не засосало, и сиди, жди троса. Понятно?

— Понятно, — сказали шофёры вразнобой. Сенька побелел.

Дуське Колька делал всё то же, а сверх того ещё одно.

У разрушенного моста, на этом берегу, стоял сапёрный блиндаж, наспех брошенный. Внутри нашлась чугунная буржуйка. От буржуйки шла труба, жестяная, коленом. Колька снял трубу, вытряхнул сажу, обстучал о дерево. Потом полез под капот Дуськи.

Карбюратор у полуторки стоял внизу, сбоку, и дышал снизу вверх, раструбом к земле. В реке он хлебнул бы первым. Колька снял с раструба то, что там было, обмотал конец трубы тряпкой в несколько слоёв, насадил на раструб, стянул проволокой. Трубу вывел вверх, вдоль мотора, и через щель у боковины капота наружу, над крылом. Закрепил проволокой к стойке фары. Труба торчала над крылом, как печная над избой, и слегка дымилась остатками сажи.

Митяй смотрел на это, держа в руках банку солидола.

— Это что за самовар?

— Шноркель.

— Чего?

— Труба, говорю. Чтобы мотор сверху дышал, а не из реки.

Митяй обошёл Дуську, посмотрел на трубу со всех сторон, постучал по ней ногтем.

— Ну ты, Колька, даёшь, — сказал он. — Ну ты даёшь. На финской бы тебя. Мы там в реках топили машины, как котят.

— А сам почему не сделаешь?

— Мне-то зачем? Я на Фрице. У Фрица всё высоко.

Первым пошёл Фриц.

Митяй вывел его к съезду, постоял, перекрестился, как тогда на складе, и въехал в воду. Фриц шёл тяжело, осев под грузом бензина, и вода перед ним вставала бугром, как перед катером. Митяй вёл ровно, не дёргаясь, по линии от камня на иву. Посередине вода поднялась выше колёс, плеснула на подножку, но Фриц не остановился. Выполз на тот берег, забуксовал на глине, взревел, выбрался. Митяй развернул его мордой к реке и заглушил мотор.

С этого берега закричали «ура». Негромко, сдержанно, но от души.

За Фрицем пошли ЗИСы, один за другим. Потом зенитка, и Кочетков с перевязанным плечом сидел в кузове при установке, глядя не на воду, а в небо. Потом Сенька на хлебовозке.

Сенька въехал в воду белый как бумага. Колька стоял по колено в реке у съезда и смотрел на него. Хлебовозка дошла до середины. Вода встала бугром, подошла к подножке, выше. Мотор начал чихать.

— Газу! — заорал Колька. — Ровно! Не бросай!

Сенька не бросил. Хлебовозка прочихалась, выползла на мелкое, дошла до того берега и встала на глине. Митяй с Фрица кинул трос. Выдернули.

Сенька вылез из кабины на том берегу, сел на землю и засмеялся.

Автобус с ранеными застрял посередине.

Он был длинный, тяжёлый, низкий, и на середине вода зашла ему за радиатор. Мотор кашлянул раз, другой и заглох. Шофёр, пожилой, из запасников, как Колька и учил, сразу выключил зажигание и замер. Автобус стоял посреди реки, и вода обтекала его, журча, а внутри кто-то застонал.

Трос с Фрица не доставал. Митяй подогнал Фриц к самой воде, насколько можно, трос кинули ещё раз, надвязали верёвкой. Всё равно не хватало метров пять.

— На руках! — крикнул Колька.

Бойцы полезли в воду. Человек двадцать, кто был. Облепили автобус со всех сторон, упёрлись плечами в борта, в задок. Колька полез с ними.

— Навались, раз-два!

Автобус качнулся и не сдвинулся.

И тут из разбитого окна автобуса высунулась голова майора Рудакова. Злая, небритая, со свалявшимися волосами.

— Это что за бабье «навались»? — сказал майор сипло, но так, что услышали на обоих берегах. — Это кто так толкает? Вы автобус толкаете или по спине его гладите? А ну, по команде! Р-раз!

Бойцы навалились.

— Два!

Автобус качнулся.

— Взяли! Взяли, мать вашу, пехота, взяли, пока немец не пришёл!

Автобус сдвинулся. Медленно, нехотя, как корова Зорька на шоссе. Пошёл. Митяй с того берега дотянулся тросом, зацепили, Фриц взревел. Через пять минут автобус стоял на том берегу, из него текла вода, а майор Рудаков, высунувшись в окно, отдышивался и выглядел совершенно счастливым.

— Как в батальоне, — сказал он Кольке, когда Колька, мокрый по грудь, проходил мимо. — Как дома, Бирюков.

С двумя тыловыми полуторками не повезло.

Первая пошла хорошо, дошла до середины, а там шофёр, молодой, незнакомый Кольке парень из прибившихся, испугался бугра воды перед капотом и сбросил газ. Полуторка кашлянула и встала. Шофёр забыл всё, что ему говорили, и попробовал завести. Стартер крутанул раз, другой, и полуторка затихла совсем.

Трос кинули. Трос зацепили. Фриц потянул. Трос лопнул, как нитка, у самого крюка, и Митяй на том берегу выругался так, что услышали, наверное, немцы.

Второго троса не было.

Шофёр вылез из кабины, по пояс в воде, и растерянно смотрел на Кольку. Колька махнул рукой: вылезай. Ящики из кузова перетаскали на руках, по воде, цепочкой. Полуторка осталась стоять посреди реки, по кабину в воде. Вода обтекала её и журчала.

— Прости, — сказал шофёр, выбираясь на тот берег. — Прости, Бирюков.

— Ничего, — сказал Колька. — Бывает.

Он и правда так думал. Бывает. Он видел, как на рейдах в реках вставали машины у людей, которые ездили по тридцать лет. Мальчишке было лет девятнадцать.

Вторая тыловая полуторка ещё стояла у съезда, на этом берегу, когда со стороны опушки ударила пушка.

Колька узнал её по звуку. Тявкающий, резкий, звонкий выстрел, не похожий ни на что. Ляхов.

Потом застучал пулемёт. Немецкий, частый, как швейная машинка. Потом ДП Никифорова, по три. Потом ещё раз пушка. И ещё. Над опушкой, над дорогой, поднялся чёрный дым.

Колька побежал к Дуське.

Она стояла у съезда, последняя на этом берегу, если не считать тыловой полуторки. Колька вскочил в кабину, завёл. Мотор схватил сразу. Шноркель торчал над крылом. Колька погнал Дуську не к реке, а назад, к опушке.

По дороге ему навстречу вылетел Лобода на мотоцикле. Коляска была пустая, пулемёт торчал в небо. Лобода был весь в пыли.

— Броневик! — заорал он, пролетая мимо. — Ляхов броневик сжёг! Капитан велел всем к броду! Пушку тащить некому!

Колька знал, что пушку тащить некому. Фриц был на том берегу.

На опушке горел немецкий броневик. Маленький, угловатый, с сеткой над башней. Он стоял прямо на дороге, метрах в двухстах от опушки, и из него валил чёрный дым. За ним на дороге стояли грузовики. Из грузовиков прыгали немцы и рассыпались по полю, по кустам. Немецкие пулемёты били по опушке.

Ляхов и двое из его расчёта сидели за щитом пушки. Жгутов лежал рядом, с пистолетом. Никифоров бил из ДП из-за пня, короткими, не давая немцам в поле поднять головы.

Колька развернул Дуську задом к пушке и сдал, пока задний борт почти не упёрся в ствол.

— Цепляй! — крикнул он в окно.

Ляхов понял сразу. Они вдвоём со вторым номером подняли станины, свели их, накинули проушину на крюк Дуськи. Пули щёлкали по щиту пушки, по доскам кузова. Кто-то из ляховского расчёта вскрикнул и сел на землю.

— Все в кузов! — крикнул Жгутов. — Никифоров, в кузов!

Никифоров дал последнюю длинную очередь, схватил ДП и побежал. Раненого подхватили, закинули в кузов. Жгутов вскочил на подножку. Колька дал газу.

Дуська рванулась. Пушка на крюке подпрыгнула, лязгнула и пошла следом, как собачонка на поводке.

До брода было метров четыреста. Дорога, потом спуск к мосту, потом вдоль берега двести метров ниже, к съезду. Колька гнал Дуську, как не гнал никогда. Пушка сзади скакала и заносилась на кочках. В кузове все лежали на дне, вцепившись кто во что. Жгутов висел на подножке, держась за дверцу, и молчал.

У съезда тыловая полуторка как раз входила в воду. Шофёр увидел Дуську в зеркало, увидел пушку, всё понял и дал газу.

Из-за опушки, с дороги, выкатился немецкий грузовик. Встал. С него ударил пулемёт. Прямо по реке.

Пули пошли по воде, по тыловой полуторке. У неё брызнуло стекло кабины. Она дёрнулась, встала поперёк течения, и из-под капота повалил пар. Шофёр вывалился из кабины в воду и больше не встал.

Колька въехал в реку в десяти метрах выше неё.

Вода ударила в бампер, встала бугром, пошла по крыльям. Колька держал газ ровно. Первая. Не бросать, не дёргать. Шноркель над крылом свистел, втягивая воздух. Сзади, на крюке, пушка вошла в воду, потянула назад, как якорь. Дуська осела, но шла.

По воде вокруг секло. Всплески, всплески, слева, справа. По кабине стукнуло, раз, другой. Жгутов на подножке вжался в дверцу.

Середина.

Вода поднялась до подножки, выше. Плеснула в кабину, на ноги, холодная. Мотор ровно рычал. Трубой дышал. Шёл.

И тут пушку что-то дёрнуло сзади.

Дуська встала, как вкопанная. Колёса провернулись по гальке. Мотор взревел. Колька почувствовал спиной и задом, через раму, через сиденье, что там, сзади, под водой, колесо пушки упёрлось во что-то большое и твёрдое. Камень. Или бревно от моста, принесённое течением.

Не останавливаться. Что бы ни случилось.

Колька выжал сцепление, дал назад, на полметра, чтобы колесо пушки откатилось от препятствия, и снова вперёд, круче вправо. Дуська дёрнулась. Колёса провернулись. Мотор ревел. Пушка не шла.

Ещё раз назад. Вперёд, влево. Нет.

— Колька!

Колька поднял голову.

С того берега, по пояс в воде, шёл Митяй. Шёл быстро, упрямо, широко, как ходит бык против течения, и тащил за собой трос. Тот самый, стальной, что лопнул у крюка на тыловой полуторке. Лопнувший конец был загнут петлёй и замотан проволокой. Второй конец был на крюке у Фрица, а Фриц стоял задом в реке у того берега, по ступицы.

Вокруг Митяя шлёпали по воде пули. Митяй их не замечал. Он дошёл до Дуськи, нырнул под бампер, в воду, с головой. Колька видел, как у бампера мелькнула мокрая лысина. Потом Митяй вынырнул, отплевался и махнул рукой назад, к Фрицу.

— Тяни!

На том берегу кто-то, Колька не видел кто, может, Сенька, дал Фрицу газу. Трос натянулся, зазвенел, вылез из воды. Колька одновременно дал газу и крутнул руль вправо.

Дуська дёрнулась. Сзади, под водой, что-то глухо стукнуло, потом ещё. Пушка перевалила. Дуська пошла.

Митяй стоял рядом, по грудь в воде, держась за крыло, и шёл вместе с ней.

— Лезь в кабину! — крикнул Колька.

— Некогда! — крикнул Митяй и засмеялся.

Так он и шёл до самого берега, держась за крыло, мокрый, с ржавой водой, текущей с лысины, по-прежнему смеясь. На мелком Колька сбавил, и Жгутов на ходу втащил Митяя на подножку.

Дуська выползла на глину, забуксовала. Фриц тянул. Выбралась.

На том берегу было весело и страшно.

Кочетков уже развернул зенитку по наземным целям и бил по немецкому грузовику на том берегу, у съезда, всеми четырьмя стволами. Грузовик задымил. Немцы в поле залегли. Ляхов ещё на ходу спрыгнул с Дуськи, отцепил пушку, развернул её с расчётом, и через минуту пушка тявкнула. Потом ещё раз. Немецкий грузовик у съезда загорелся.

Немцы отошли. Постреляли ещё немного с опушки, из-за горящего броневика, но к реке больше не лезли. Им тоже нужен был брод. Им тоже нужно было время.

Мотоцикл Лобода с тремя бойцами перетащил через брод на руках, с заглушённым мотором, и потом долго выворачивал свечи и гонял его кикстартером, выбивая из цилиндров воду.

Колька вылез из кабины. Вода текла с него ручьями. Ноги дрожали.

Митяй сидел на подножке Фрица, весь мокрый, и выжимал пилотку.

— Трос-то лопнул, — сказал Колька.

— Лопнул, — согласился Митяй. — А я петлю загнул да проволокой замотал. Пока вы ящики на руках таскали. Трос хороший, немецкий, я его ещё в Выселках с грузовика снял, пока ты с мотоциклом возился. Такой бросать грех. — Митяй нахлобучил мокрую пилотку. — Шофёру без запаса нельзя, Колька. Я тебе говорил.

Колька сел рядом с ним. Они сидели на подножке рядом, мокрые, и смотрели на реку. В реке, по кабину в воде, стояли две полуторки. Одна тихо, другая дымясь. Течение обтекало их и журчало.

Шофёр второй так и не выплыл. И ещё один из ляховского расчёта умер в кузове, пока переходили реку. И двое остались на опушке, в заслоне, когда отходили. Колька знал их только в лицо. Жгутов знал по фамилиям. Тому, кто умер в кузове, Колька заполнил медальон мокрым карандашом Мухина, со слов Ляхова. Тех, кто остался на том берегу, забрать было нельзя.

— Ничего, Колька, — сказал Митяй тихо. — Ничего. Пришли. Почти все пришли.

— Почти, — сказал Колька.

Митяй посмотрел на Дуську. На трубу над её крылом, на которой ещё висели капли.

— Самовар свой не выкидывай, — сказал он.

— Не выкину.

— Правильно. Пригодится.

Через полчаса колонна ушла от реки в лес. На восток.

Колька снял с Дуськи шноркель, обтёр, привязал проволокой к борту, под брезентом. Надел обратно ремень вентилятора. Посмотрел на трамблёр под промасленной тряпкой. Тряпку он снимать не стал. Мало ли какие ещё будут реки.

Жгутов подошёл, когда Колька закрывал капот.

— Бирюков, — сказал он. — Спасибо.

Колька не сразу нашёл, что ответить. Жгутов никогда никому не говорил спасибо. Колька это знал.

— Служу трудовому народу, товарищ капитан.

Жгутов кивнул. Помолчал. Потом добавил, глядя не на Кольку, а на реку:

— И Прохорову скажи. От меня.

— Сами скажите, товарищ капитан. Ему приятно будет.

Жгутов посмотрел на него. Потом, неожиданно, почти улыбнулся. Во всяком случае, так показалось Кольке.

— Скажу, — сказал он и пошёл к Фрицу.

Колька видел, как он подошёл к Митяю, как что-то сказал, коротко. Как Митяй вскочил с подножки, вытянулся, мокрый, и гаркнул что-то в ответ. Как Жгутов ушёл, а Митяй ещё долго стоял, глядя ему вслед.

Потом Митяй обернулся, нашёл глазами Кольку и показал ему большой палец.

А впереди, за лесом, уже совсем близко, гремела переправа.