Вода для мёртвых

Глава 1. Три чашки воды

Тарем вернул старухе половину хлеба.

— К полудню, — сказал он. — Если до полудня не закончу, заберёшь остальное.

Она взяла хлеб, но уходить не стала. Стояла в проходе между стеной и очагом, мешая повернуться с сумкой. Левая нога у неё была обмотана тряпицей. На тряпице проступило тёмное пятно.

— Сядь пока.

Тарем подвинул ей низкую скамью и поставил сумку на пол. Во дворе он долго вынимал из подошвы колючку, а здесь пришлось почти сразу пригнуться под притолокой. Шея ныла с самого утра.

Поминальная чаша стояла в нише над очагом. Синяя полоса по краю, две ручки, горло узкое. На боку гончар оставил отпечаток большого пальца. Хорошая работа. В такой чаше вода до ночи оставалась прохладной.

Тарем пошевелил чашу, проверяя, прочно ли сидит на подставке её сливной носик.

— Давно уходит?

— С новой луны.

— Быстро?

— Пока до ворот дойду, уже пустая.

— Так и должна уходить. Для того отверстие.

Старуха прижала хлеб к животу.

— Я знаю, для чего. Мне восемьдесят лет. Раньше налью — ему хватает. Теперь каждую ночь приходит, пить просит.

Под подставкой было сухо. Тарем поскрёб ногтем обмазку у стены. Та держалась крепко, трещин он не увидел.

— Кто делал?

— Муж.

— Позови.

Она посмотрела на чашу.

— Ему и лью.

Тарем развязал сумку. Из верхнего кармана вывалился кусок высохшей лепёшки. Он сунул его обратно, достал моток шнура, деревянный щуп и завёрнутый в шерсть резец. На дне нашёлся воск. Пока Тарем разминал его пальцами, старуха перестала смотреть на него и принялась устраиваться на скамье.

— Воду принеси. Один кувшин. И чашку, из которой сама пьёшь.

Она поднялась, опершись обеими руками о колени. Надо было попросить раньше, пока стояла. Тарем подождал, не понадобится ли помочь, потом просунул щуп в отверстие подставки. На три пальца шёл прямой ход, дальше был поворот. Щуп упёрся во что-то мягкое. Вернулся с чёрной полосой на конце.

Он понюхал. Речной ил. Погребальный водовод проходил в стене и опускался под пол возле двери. Вода из чаши уходила по нему к общему сборнику. Оттуда подношения должны были идти к умершим. Обратно вода могла подняться, если сборник затопило. Но на стене не было ни потёка, ни тёмного края от стоявшей воды.

Старуха принесла кувшин. Тарем заткнул воском слив и отмерил в поминальную чашу три маленьких чашки воды. Вода стояла ровно. На синем ободке качалось отражение двери.

Он подождал, потёр шею и вынул воск. Сначала ничего не произошло. Потом вода дрогнула и потянулась к середине. Ушла быстро, с коротким глухим звуком. Из соседнего дома донёсся кашель.

— Там кто живёт?

— Дочь. С детьми.

— Позови её. Пусть ничего пока не льёт.

Старуха пошла к двери. Тарем опустился на колени и приложил ухо к стене возле очага. За обмазкой тихо поскрипывало. Он постучал щупом по кирпичу. Скрип прекратился. С другой стороны постучали в ответ. Дважды, с паузой.

— Мастер? — спросили из пустой чаши.

Тарем отнял ухо от стены. Голос был низкий, глухой, как из глубокой ямы. В погребальном доме через трубы иногда пели служители, и детям позволяли послушать. Здесь же чаша выходила в уличный сборник. Он попытался вспомнить, где ещё с этой стороны могла проходить труба.

— Мастер.

— У тебя длинный крюк есть?

— Насколько длинный?

— Человека со дна достать.

За стеной снова заскрипело. Так гнулось под нагрузкой мокрое дерево.

— Давно упал?

— Только что. Пока держится.

— За что держится, пусть не отпускает. Сейчас.

Длинный крюк остался дома. До дома было полгорода. Тарем схватил щуп, отбросил обратно в сумку и выглянул во двор. На верёвке под навесом висело бельё. Подпирала её длинная жердь.

Старуха возвращалась вместе с дочерью.

— Эту можно? — Тарем показал на жердь.

— Что случилось?

— Человек тонет.

Он выдернул подпорку. Мокрая одежда легла на землю. Дочь старухи вскрикнула и бросилась собирать её, а Тарем уже нёс жердь в дом. Только возле очага он сообразил, что не спросил, куда идти.

— Где он?

— В отстойнике. Северный люк, под ослом.

— Под каким ослом?

В чаше забулькало.

— Уж какого поставили!

Тарем встал на пороге. Север был справа, за глухой стеной соседнего двора. Дальше, насколько он помнил, шла маленькая площадь с корытом для скота. Он бывал здесь с отцом, когда тот ещё брал его на работу.

— На площадь, — сказала дочь. Она стояла на коленях среди белья. — Там мельник своего держит.

— Верёвку найдёшь? Толстую. Мой шнур человека не выдержит.

Она посмотрела на жердь, на сумку у очага.

— А платы с меня?

— Какую плату? Он утонет!

— Ты же мастер. За работу берёшь.

Тарем выдохнул через нос, вынес жердь наружу и побежал к воротам. Дочь старухи крикнула ему вслед.

— Из колодца сниму! Только принеси обратно!

***

У корыта действительно стоял осёл. Он отступил от Тарема на шаг и попытался укусить жердь. Верёвка, которой животное привязали к кольцу, пересекала круглую деревянную крышку. Из щели между досками доносились всплески.

Тарем оттолкнул ослиную морду и взялся за кольцо крышки. Поднять её с первого раза не удалось. Он наступил на край, дёрнул ещё раз, ободрал пальцы. Снизу к дереву присох толстый слой грязи. Наконец крышка подалась.

Вода стояла на локоть ниже сруба.

В колодце плескался мальчишка. На вид лет четырнадцать, тощий, с бритой головой. Он держался за край бокового отверстия, пробитого ниже сруба. Виднелись плечо, затылок и одна рука. Другую руку мальчишка прижимал к груди.

— Эй! — позвал Тарем. — Жердь возьми.

Он опустил конец к мальчишке. Тот оглянулся, хлебнул воды и снова уцепился за край отверстия.

— Нога!

Тарем лёг на живот, подсунув сумку под грудь. Жердью нащупал под водой спину, провёл вдоль бедра. Мальчишка дёрнулся.

— Больно?

— Зажало!

Дальше жердь упиралась во что-то твёрдое. У ноги мог лежать обломок решётки. Пока не увидишь, тянуть опасно. Тарем убрал жердь. До плеча мальчишки он дотягивался, но освободить ногу сверху не мог. Вода подталкивала тело к боковому отверстию. Оттуда шло ровное шипение.

Из переулка выбежала дочь старухи. В руках она несла свёрнутую колодезную верёвку с ведром на конце.

— Отвязывай, — сказал Тарем.

Он встал и расстегнул ремень. Женщина уронила ведро на землю.

— Ты чего?

— Полезу. Когда подам руку, дашь верёвку. Пока держи здесь.

— Один-то как?

Тарем уже стянул с себя верхнюю рубаху. На груди осталось старое светлое пятно, ниже рёбер тянулся кривой шрам. Женщина посмотрела на шрам и нагнулась за ведром.

— Людей позову.

Он хотел сказать, что некогда. Мальчишка внизу кашлянул, и Тарем снова посмотрел в люк. На тонкой руке вздулись жилы. Если мальчишка сорвётся, придётся нырять вслепую под сруб.

— Зови. Верёвку только оставь.

Женщина побежала к лавкам. Тарем привязал конец к кольцу, на котором держали осла, и сбросил бухту вниз. Слишком короткая. От кольца до воды хватало, на обвязку оставалось мало. Он отвязал узел и оглядел площадь.

Возле лавки двое мужчин снимали с тележки мешок. Женщина тянула одного за рукав. Тот показывал на мешок. Тарем махнул им рукой, но мужчина уже повернулся к товарищу. Хозяйка лавки вышла следом, со стула поднялся ещё кто-то. Все говорили одновременно.

Тарем опустил в колодец жердь поперёк, концами на сруб, и привязал к ней верёвку. Проверил узел. Жердь прогнулась, когда он повис на ней обеими руками, но выдержала. Осёл потянулся к оставленной рубахе. Тарем отпихнул её ногой и начал спускаться.

Вода сдавила живот. Он ухватился за край сруба, нащупал ногой стену и сполз ниже. От холода свело пах. Мальчишка смотрел на него, часто моргая. На губе болтался кусочек белой кожи.

— Как зовут?

— Ур.

— Ур, держись за мою спину. За шею не хватай. Понял?

Мальчишка кивнул. Тарем повернулся к нему боком, подставил плечо и прижал локоть к стене. Теперь подбородок мальчишки оказался над водой. Можно было дышать.

— Нога где?

— Под доской. Там.

Ур ткнул подбородком в воду. Тарем глубоко вдохнул и погрузил лицо. Муть пропускала свет едва на ладонь. Он протянул руку вдоль голени, коснулся щиколотки и почувствовал под пальцами мягкую полоску кожи. Ремешок сандалии ушёл за край доски. Поток натянул его так, что пальцы было не просунуть.

Тарем поднял голову.

— Сандалию режем.

— Она новая.

— Купишь ещё.

— Ты купишь?

Он посмотрел на мальчишку. Тот дрожал. Мокрые пальцы вцепились в плечо, ногти вдавились в кожу.

— Я куплю. Отпусти немного, руку не могу повернуть.

Сверху заглянула дочь старухи.

— Идут!

— В сумке резец. В шерсти. Подай рукоятью.

Она исчезла. Тарем продолжал держать мальчишку, упираясь локтем в стену. Край кирпича резал кожу. Ноги скользили по илу, найти опору не получалось. Он понемногу опускался и уже почти висел на натянутой верёвке.

Сверху протянули резец. Тарем взял его зубами, потом перехватил правой рукой.

— Сейчас отпущу плечо. Ты держись за край. За этот, ближе.

Ур потянулся к кирпичу. Тарем поймал его руку и положил на нужное место. Потом нырнул, нащупал ремешок и подвёл под него плоскую сторону резца. Кожа растянулась. Надо было повернуть лезвие к доске, но кисть упиралась в стену. Он сдвинулся, и поток тут же втянул его ногу в боковое отверстие.

Тарем ударился коленом, выпустил воздух. Под водой раздался гулкий стук. Он выдернул ногу и вынырнул. Ур висел рядом, захлёбываясь, уже обеими руками держась за край.

— Не тяни его! — крикнули сверху.

У люка стоял мужчина в серой повязке. Крепкий, с короткими руками, на каждой — по тяжёлому браслету из витого тростника.

— Сам вижу, — выдавил Тарем. — Верёвку держи.

— Уводи к дальней стенке! Там доску приподнять надо!

Тарем собрался ответить, но Ур снова соскользнул. Пришлось подставлять плечо. Мужчина сунул вниз руку, ухватил жердь и сдвинул её ближе к отверстию. Верёвка ослабла. Тарем чуть не ушёл с головой.

— Стой!

Он ударил ладонью по воде.

— Верни! На место верни!

Мужчина выругался, но жердь потянул обратно. К нему подошёл второй, с белой мукой на животе. Они перехватили верёвку вдвоём.

— Держите как есть. Пока не скажу, не тяните.

Левый бок Тарема свело. Он прижал мальчишку к стене, обхватил верёвку ногами и снова погрузился. На этот раз нашёл рукой край доски. Доска стояла поперёк бокового отверстия. Между ней и косяком застрял кожаный ремешок. Тарем просунул резец, повернул кисть и нажал всем плечом. Лезвие скользнуло по дереву.

Он нащупал ремешок снова. Дал слабину, подтолкнув ступню мальчишки к доске. Вода упиралась в ладонь. Тарем чувствовал, как кончается воздух. Ещё немного. Под пальцами прошла слабая дрожь. Ремешок распался.

Он поднял голову.

— Теперь вверх!

Сначала вытащили Ура. Мальчишка закашлялся где-то над срубом. Потом верёвку подали Тарему. Он обмотал её вокруг предплечья, упёрся ногами и позволил поднять себя. На краю люка зацепился животом, долго не мог перекинуть ногу. Мужчина с мукой взял его под мышки и стащил на землю.

Тарем лежал на боку и смотрел, как с его руки течёт вода. Под ладонью расползалась грязь. Возле лица, у ослиного корыта, стояло ведро. Из него пахло мокрым деревом и ячменём.

— Дайте сюда, — сказал он.

— Это ослу.

— Чистую тогда.

Дочь старухи поставила рядом кувшин и помогла приподняться. Он прополоскал рот, сплюнул. Колено разболелось, на локте висел лоскут кожи. Резец он всё ещё держал в руке.

Ур сидел у корыта, под чужим плащом. Мельник с тростниковыми браслетами расстегнул ослиную привязь и тянул животное в сторону. Мальчишка проводил его глазами.

— Мастер, я не ломал. Она сама.

— Что сама?

— Доска. Мне сказали вставить. Я вставил. А она меня туда.

Тарем посмотрел на люк.

При отце отстойник принимал воду из верхнего канала. Погребальная труба здесь пересекала старую промывную линию, но между ними стояла обожжённая перегородка. Если её пробили, ил мог добраться до чаши. Доска перекрыла один выход. Оставалось понять, куда девалась вода из другого.

Он натянул рубаху на мокрые плечи, сел и прижал её край к колену.

— Кто сказал вставить?

— Люди.

Ур смотрел на лавку. Возле неё уже толпились зрители. Кто-то принёс вторую верёвку, кто-то спрашивал, что случилось. Мельник выговаривал дочери старухи за ведро, оставленное на дороге.

— Со мной пойдёшь, — сказал Тарем.

Мальчишка вжал голову в плечи.

— Я не в стражу. Обещал сандалию, помнишь? И там тепло.

***

Старуха ждала на пороге. Увидев мокрого мальчишку, потеснилась и впустила его первым. Тарему пришлось занести жердь через заднюю дверь. На ней осталась верёвка, мокрая, с прилипшим илом. Он положил всё под стену и сам собрал бельё, которого не успели коснуться женщины. На простыне отпечатались две его ступни.

— Её опять стирать, — сказала дочь.

— Вижу.

— И верёвку промыть.

— Промою.

Он снял рубаху, выжал во дворе и вернулся к очагу. Старуха усадила Ура на свою скамью. Раздувала угли, дуя через трубочку. Мальчишка держал на коленях чашку и смотрел в неё. На одной ноге болталась сандалия. Вторую, босую, он спрятал под скамью.

— С кем пришёл? — спросил Тарем.

Ур не ответил.

— Они тебе заплатили?

Мальчишка мотнул головой.

— Вечером должны.

— За доску?

— За доску и клин. Показали, как забить. Потом ушли. Я снизу хотел глянуть, хорошо ли села. Нога поехала.

Тарем растёр ладони. Резец лежал возле очага. На рукояти осталось красное пятно. Надо было промыть и его, пока не засохло.

— Куда они ушли?

— Не знаю.

— Откуда пришли?

Ур отпил из чашки и обжёгся.

Старуха вынула у него чашку, подула на воду и поставила на пол. Потом достала из-за пояса половину хлеба, которую Тарем вернул ей утром. Отломила кусок, дала мальчишке. Тот принялся есть, прикрывая рот ладонью.

— У него отец возил глину к нашей печи, — сказала она. — Зимой умер. Мать на разборе кирпича работает. Ты его не пугай.

— Мне надо знать, кто поставил доску.

— Он тебе сказал. Сам поставил. А кто послал, того здесь нет.

Тарем посмотрел на мальчишкину щиколотку. Кожа под ремешком побелела, ниже раздувалась красная полоса. Надо бы позвать лекарку. У него денег хватало только на сандалии, если сторговаться.

Он присел у чаши.

— Мастер, слышишь?

Ур перестал жевать. Старуха опустила трубочку.

Тарем подождал и постучал ногтем по краю. В чаше было тихо.

— Кого зовёшь? — спросила старуха.

— Он сказал про мальчишку. В отстойнике кто-то остался. Когда мы пришли, сверху никого. Голос отсюда шёл.

Старуха с усилием выпрямилась.

— Из чаши?

Тарем показал на чашу.

— Налей ему.

Тарем взял кувшин. Воска в отверстии уже не было, вода сразу ушла, и ничего не изменилось. Он долил ещё. Где-то под полом стукнуло. Из чаши послышался хриплый выдох.

— Вытащил?

— Да.

— Живой?

— Сидит здесь. Ест.

Старуха положила ладонь на край ниши.

— Этем?

Тарем поднял на неё глаза.

— Этем, это ты?

Из чаши ответили не сразу.

— На площадь не ходи. Ногу побережёшь.

Старуха крепко взялась за подставку, и Тарем подхватил чашу, чтобы та не упала. Их пальцы соприкоснулись на холодной глине.

— Ты почему молчал? — спросила она. — Я тебе каждое утро лью. На себя жалею, тебе ношу.

— Знаю.

— Ты не знаешь. Дочь говорит, я себе выдумала. Сны одни. А ты приходишь, всё просишь.

Тарем придержал чашу, пока женщина искала, куда поставить ногу. Дочь принесла скамью. Старуха отмахнулась, но всё-таки села.

— Мастер там? — спросил голос.

— Здесь, — ответил Тарем.

— Клин у доски видал?

— Я человека вытаскивал.

— Правильно. Потом сходи. Клин новый, с медной скобой. Слева его забили. Справа мой кирпич с клеймом, его не трогай.

Тарем посмотрел на Ура. Мальчишка сунул недоеденный хлеб за щёку.

— Такой? — спросил Тарем.

Ур кивнул.

— Слушай дальше, — сказал голос. — Воду сверху гонят в старый промывной ход. Сколько в чаши ни лей, всё туда. Мне только когда отстойник захлебнулся, немного досталось. В доске щель. Ты когда резал, ещё приподнял.

Тарем покосился на кувшин. До дна оставалось на глоток.

— Куда идёт промывной?

— У самой нижней арки поворачивает к полям. Дальше мне не пройти.

— Почему?

В чаше зашуршало.

— Мастер?

Тарем приблизил ухо. Откуда-то издали донеслось то ли слово, то ли скрежет. Потом всё стихло. Он налил последний глоток и ждал, пока тот уйдёт.

Ответа не было.

— Ещё воды, — попросил он.

Дочь старухи взяла кувшин, но мать остановила её за руку.

— Там на завтра. Колодец закроют до утра.

Тарем вынул из сумки утреннюю плату и положил хлеб возле очага.

— Я принесу.

— Сбор берут, — сказала дочь.

— Знаю.

Он завязал сумку. Мокрый ремень неприятно прилипал к шее. Резец пришлось завернуть в ту же шерсть, хотя кровь с него смыть он так и не успел.

Ур поднялся со скамьи.

— Со мной? — спросил Тарем.

Мальчишка снова кивнул. У порога замешкался, потом вынул из-за пояса маленький круглый жетон. На одной стороне виднелись три вдавленные точки, на другой — неглубокая царапина.

— Это отдать велели. Вечером. За платой.

Тарем взял жетон. Три точки ставили на разовых пропусках в храмовый двор. Таких пропусков он не держал уже четыре года.

— А сейчас им отдать можно? — спросил Ур.

— Можно.

Тарем повернул жетон ребром. В отверстии для шнурка сохранилась чёрная нитка. Если мальчишка придёт босиком, мокрый, со следом ремня на ноге, люди, пославшие его в отстойник, сразу поймут, что случилось.

— Только я с тобой пойду.

— Они тебе не заплатят.

Тарем сунул жетон в карман и присел, чтобы помочь мальчишке с рукавом. Край ткани зацепился за тростниковую щепку. Он осторожно вынул её.

— Сперва к лекарке. Потом за сандалиями.

Ур подвигал пальцами босой ноги.

— А туда?

Тарем проверил карман. Три точки на жетоне прощупывались через мокрую ткань.

— Успеем до вечера.