Во славу русскую

Глава 1

1

Как давно же я здесь не был!

Большая карета, называемая дормез, неспешно катилась по ровной польской дороге, чуть покачиваясь на рессорах. Колёса ещё деревянные, до изобретения резинового хода пройдут десятилетия, но трясло не слишком. В прошлой моей жизни, когда приходилось рассекать на другой карете – «скорой помощи» марки УАЗ – по дальним деревням около Могилёва, на ухабах порой подбрасывало гораздо чувствительнее. Носились там, конечно, раз в десять быстрее, чем в начале девятнадцатого века, что порой заканчивалось страшными авариями. В одну из них попал и я, вероятнее всего – погиб, неожиданно для себя очнувшись в 1812 году, в разгар войны с Наполеоном.

С тех пор прошло четырнадцать лет, но до сих пор иногда побаливает штыковая рана. Её мне нанёс не французский солдат и не польский шляхтич, а полоумный русский гвардеец. Метил в меня, сводил счёты, потому что некая дама предпочла не его. Но сзади стоял государь император Александр I. Выходит, его я закрыл своим телом. Возведённый за спасение царя в графское достоинство, а впоследствии получивший из его рук генеральский чин, не ропщу на судьбу, вряд ли бы в белорусской службе «хуткай дапамогi» (скорой помощи) сделал бы столь головокружительную карьеру.

Та же судьба подкидывает порой удивительные совпадения: сидевший передо мной граф Александр Павлович Строганов был сыном генерал-лейтенанта Павла Александровича Строганова, под началом которого как раз и служил проткнувший меня ублюдок.

- Александр Павлович, позвольте полюбопытствовать, вам воевать не пришлось?

Мой спутник смутился. Не удивительно, если молодость пришлась на время славных битв, им пропущенных. Зная о моих регалиях, он чувствовал себя не в своей тарелке.

- Увы, Платон Сергеевич, к французскому нашествию мне только семнадцать исполнилось. Испросился в армию позже, отец препятствовал всячески – мол, я единственный наследник фамилии, у меня сплошь сёстры, прервётся род по мужской линии. После, стыдно сказать, определил меня в дивизию под своим командованием. Да только не воевали мы, а как Франция капитулировала, вошли в Париж победителями, - граф печально вздохнул. – Второсортный из меня победитель. Ни крови не видел, ни пороху не нюхал.

Мысленно я влепил себе оплеуху. Вот же идиот! Конечно, спустя четырнадцать лет, минувших после отлучения от интернета, я далеко не всё помню о военачальниках Отечественной войны, хоть с многими теперь довелось познакомиться лично. История Строганова-старшего известная, единственного сына тот берёг, да не сберёг, во время европейского похода Русской императорской армии парню оторвало голову пушечным ядром. В этой реальности сидит передо мной тридцатилетний красавец-мужчина и в ус не дует. Даже не догадывается, что перед ним – его спаситель. Вслух сказал:

- Не расстраивайтесь, ваше сиятельство. Война – это мерзость. Хотя и даёт некоторым шанс выжить и выдвинуться. Но слишком страшной ценой.

- Скоро русский кордон, не зовите меня более «сиятельством», гражданин Платон Сергеевич. В Российской республике титулы упразднены.

- Слышал. Но не огорчаюсь. Я чуть более года в России графствовал, как меня государь отправил по посольской части в Северо-Американские Соединённые Штаты. Там, знаете ли, титулы тоже не в чести. Если ты белокожий и при деньгах, то в любом случае уважаемый. Надеюсь, что хотя бы поместья мои не отошли в казну. Покойный император даровал мне десять тысяч душ!

- С крепостными попрощайтесь, Платон Сергеевич. Правительство им всем вольную дало.

- Я опередил его и написал вольную сразу, всех крестьян в арендаторы перевёл.

Гражданин граф едва рот не открыл от изумления. А вот так, господа-помещики, пока вы из своих крестьян последние соки выжимали, среди Нижегородской губернии появился в 1813 году клочок капитализма, где наряду с арендаторами ещё две тысячи французов трудилось, отловленных в Беларуси и туда свезённых. Их холопствовал для начала, чтоб приучились понимать, кто в доме хозяин, иными словами – закабалил как крепостных. Через пару лет управляющий Порфирий Осипович отчёт прислал – трудятся лягушатники и в свою лягушандию не рвутся, отчего я повелел и их освободить. Не по доброте душевной, а из чисто меркантильного умысла – наймиты работают лучше пригонных. Тёщу, правда, так и не убедил. В поместье, доставшемся моей супруге Аграфене Юрьевне по наследству от матери, крепостные освобождены только после «Великой Декабрьской революции», что там творится – понятия не имею.

- Что же вы раньше в Россию не вернулись? – поинтересовался Строганов.

Нужно было раньше, конечно – раньше! Кто же мог предположить… Все преимущества послезнания отечественной истории утрачены, она изменилась. В 1813 году у Александра I родился наследник, страна вышла из военного лихолетья в гораздо лучшем положении, чем в моей реальности, там у императора были лишь дочери, умершие в детском возрасте. Аракчеев готовил указ об освобождении крестьянства и введении основ конституционной монархии, Сперанский составил лучший в мире Свод законов. Но случились вещи непредвиденные. Тем более – не увиденные из-за океана.

Аракчеевщина всё равно вызвала недовольство. Когда умер Александр I, это случилось в ноябре двадцать пятого, престол унаследовал не его твердокаменный брат Николай, а двенадцатилетний сын. Питерская гвардейская свора восстала с ещё большей решимостью, и не нашлось жёсткого, волевого человека, способного отдать приказ покрошить гвардейских мерзавцев картечью из пушек.

Бунтовщики выступили на Сенатской, захватили Санкт-Петребург, «случайно» пришили наследника, арестовали большинство членов императорской семьи, низложили правительство. В общем, февраль семнадцатого наступил почти на сотню лет раньше.

Об этом мы с Аграфеной Юрьевной узнали из статей в «Нью-Йорк Пост» и хотели бы вернуться в Россию быстрее, но нас держал госпиталь. Деньги на содержание русской дипмиссии в Северо-Американских Соединённых Штатах перестали поступать давно, и мы с женой основали первую платную клинику в бывшей британской колонии. Поскольку мои фельдшерские познания, даже не врачебные, превосходили всю медицинскую науку планеты, а я без зазрения совести подделал себе российский лекарский диплом, то буквально за пару лет мы стали самым преуспевающим стартапом на Восточном побережье.

Медициной я ограничил прогрессорство, не пытаясь играть в «Трудно быть богом» по мотивам братьев Стругацких. Когда-нибудь Россия и Америка столкнутся, не хотелось вооружать будущего соперника ничем. Врачевание – другое дело. Тем более, скоро начнётся кровавая война между Севером и Югом, американцев в ней погибнет гораздо больше, чем во Второй мировой. Так пусть хоть полевая медицина спасёт кого-то, в той реальности умершего от ран. Пару секретов, позволяющих увеличить число солдат, возвращаемых из лазаретов в строй, я выгодно продал военному отделу Конгресса.

Больше двух месяцев ушло, чтобы продать сам госпиталь. Его приобрела богатая еврейская семья: они лучше и раньше других поняли, насколько важно заботиться о здоровье.

Только в марте 1826 года мы с Грушей и девочками сошли с океанского корабля в Ливерпуле. В Англии больше необходимого задержались всего на неделю. Ещё в Штатах я внимательно следил за всеми доступными публикациями о взрывчатых веществах. Где-то в начале 1820-х годов изобретён первый пистон, тем самым открывается дорога к унитарному патрону для револьверов и винтовок… Но я не помнил химический состав вещества, тем более – как его сделать, исходя из местных технологий. В Англии мне удалось найти Джозефа Мэнтона. Он, как все изобретатели, считал себя недооценённым, поэтому охотно поделился сведениями. Обиженный местными скупердяями, от меня он получил самую лестную оценку, выраженную в стопке золотых соверенов с профилем Георга IV.

Дальнейший наш путь пролегал через Париж, и там я решил оставить семью, трижды поклявшись им – это совершенно ненадолго.

Беспокоиться было из-за чего. Если провести параллель с хронологией моего прежнего мира, почти сразу за февралём семнадцатого наступил «красный октябрь». Не считая деталей, в России повторялся сюжет Великой Французской революции, а также русской революции моей реальности. Прекраснодушная интеллигенция, поднявшая массы на слом самодержавия, не смогла удержать контроль над разрушительными процессами и погибла, когда власть захватили другие, сами не ходившие на «штурм Зимнего», зато более расчётливые и циничные.

Груша цеплялась за меня, не желая отпускать, и не могла парировать единственный аргумент: девочек в революцию брать с собой не гоже, одних оставлять в Париже – тем паче. К слову, Маше Париж приглянулся сразу, такой европейский и цивилизованный город-праздник после закопченного работяги Нью-Йорка, праздник, который всегда с тобой, как через много лет напишет Эрнст Хемингуэй. Полин и Натали, родившиеся за океаном, смотрели на парижскую суету с любопытством, но одновременно терзались, им никогда не приходилось оставаться без меня.

Там же я приобрёл просторную карету-дормез и четвёрку неплохих лошадей, приговаривая: наши люди на карете в булочную не ездют.

Тут ещё надобно добавить. Провалившись в 1812 год, я поначалу удивлял русских необычным своим выговором и лексиконом, а также непривычными местному уху фразочками. Мне их прощали в силу моей легенды, польского происхождения и долгой жизни во Франции, хоть ни один поляк наполеоновских времён не понял бы фразу «наши люди в булочную на такси не ездят» из «Бриллиантовой руки». Потом постарался говорить как все в Санкт-Петербурге – по-русски и по-французски, в Нью-Йорке – по-английски. Но дома всё равно был русский, созвучный эпохе, со всеми этими «окстись», «понеже», «изрядно», «надысь», «извольте»; вместо «выпить чаю» – «испить чаю» или даже «откушать чаю». Потом начал замечать, что мысли свои, вполне соответствующие XXI веку, тоже порой начал облекать в старые слова. Почти как в фильме «Иван Васильевич меняет профессию»: паки-паки, иже херувимы.

Без этих лексических вывертов, вроде «херувимов», о событиях, предшествующих выезду из Парижа, я рассказал экс-графу кратко, не распространяясь о попаданчестве, прогрессорстве и патронных капсюлях. Мы с ним встретились случайно в Варшаве, он также возвращался домой после каких-то европейских забот.

Он же меня просвещал в делах, о которых в газетах ещё не написали. В том числе – о германизации жизни при новой власти. Поскольку немецкий язык я подзабыл, в Варшаве купил словарь с самоучителем. Строганов мне помогал.

- В столице подучите лучше, Платон Сергеевич. Провинциальная публика ленива, их немецкий… Впрочем, скоро сами услышите.

Так мы коротали время, а мой лакей Пахом что-то обсуждал с лакеем Строганова Григорием, они ехали рядышком на облучке. Я поделился с экс-графом планами – посетить имения, жалованное императором на Волге, и другое, доставшееся в приданном от жены.

- Стало быть, едете во Владимир.

- Что значит – во Владимир? – удивился я. - Нет у меня в нём дел.

- Выходит, вы не в курсе Платон Сергеевич, что Владимиром ныне зовётся бывший Нижний Новгород. По личному повелению председателя Верховного Правления Павла Ивановича Пестеля.

- Не скрою, удивили. Так что – на Руси два Владимира?

- Прежний нарекли Клязьминском. Река там протекает – Клязьма.

- Стало быть, Петербург поименуют Невском, а Киев – Днепровском?

- Сиё мне не ведомо. Только купечество нижегородское, кое ныне владимирским зовётся, за подсчёт барышей принялось. Знайте, председатель перенос столицы во Владимир замыслил. Оттого купеческие обчества скупают дома в городе, землица каждый день дорожает. Шутка ли – столица российская. Потом продадут сам-три, а то и сам-пять.

- Лопнут от барышей, - мне стало весело при мысли о купцах, потирающих руки. – А Пестель-Государь, небось, отгрохал себе палаты с видом на Волгу?

- Не успел. Переезд затеял из ненавистного ему Питера, да и застрял в Москве. Нет пока во Владимире казённых зданий, пригодных вместить Верховное Правление, коллегии да войсковой штаб. Фискалы с Синодом только перебрались. Адмиралтейство, Почта и Презрение в Санкт-Петербурге замешкались. Так и правит наш вождь на три столицы.

- Pardon, Александр Павлович, разъясните другое. Ладно Санкт-Петербург, вотчина романовская, ему не люб. Чем Москва плоха?

- Владимир народнее. Пестель нижегородцев почитает, Минина с Пожарским. Кстати, ещё раз напоминаю, как в Республику въедем, извольте попридержать свои «пардон» и «силь ву пле». Язык оккупантов двенадцатого года под запретом, потрудитесь по-русски говорить. А в Верховном Правлении немецкий уважают. Вы же помните Пестеля, Кюхельбекера, Дельвига. У них с русским языком… не очень, знаете ли.

- Как же, поэтические опусы Дельвига и Кюхли читывал. На благо Республики запретил бы им Пестель по-русски писать, не позориться.

- Недооцениваете Павла Ивановича. Запретили, и давно-с, и слава Богу.

По бокам кареты проплывали последние аккуратные польские маёнтки. Летний ветер лениво шевелил шторку на окне, экипаж покачивался на рессорах, да Пахом покрикивал на четвёрку лошадей. Мы приближались к Брест-Литовску.

В тринадцатом году я насоветовал императору отпустить Польшу на все четыре стороны, от неё России больше хлопот и разорения, чем прибытку. Линия раздела прошла там, где в моём мире веком позже пролегла Линия Керзона.

О близости к кордону сообщил длинный хвост очереди из телег и карет. Так, говорят, выглядела белорусско-польская граница в девяностых, когда все, кому не лень, гонялись из Бреста в Польшу за ширпотребом с полными баками топлива, бензин и солярку продавали, сами скупали всё, что у поляков дешевле. Отдельной очередью стояли машины на транзитных номерах из Германии. Разница в том, что лошади были не впереди, а под капотом. Но сейчас-то что?

Так… В кои-то веки надо припомнить, что я, пусть не граф, но генеральские звания здесь никто не отменял, всё же лицо ва-ажное. Но только я сунулся сказать Пахому, чтоб объезжал и гнал прямиком к погранцам, Строганов меня одёрнул.

- Извольте сесть. Впереди нас толпятся такие же граждане. Мы не из Верховного Правления, к Повелевающим не причислены. Полно вам волноваться! Кликну Гришку обед сообразить.

Обед был съеден и забыт, а мы даже успели подремать, когда четвёрка поравнялась, наконец, со шлагбаумом. Потому солдатский окрик: «Хальт! Аусвайс!» (1) ворвался в мои дремотные грёзы ружейным выстрелом.

(1). Стой! Документы! (здесь и далее – плохой немецкий, если не оговорено иное).

Я вышел из кареты, разминая ноги, и протянул российский заграничный пашпорт, выправленный ещё Министерством иностранных дел Российской империи, у Пахома был такой же, только без упоминаний титула.

- Найн! Не действительны! - рявкнул солдат пограничной стражи.

У Строганова приключилось не лучше. Его паспорт был выдан после «великой» революции, но лакей Григорий ко времени выезда в Варшаву ещё состоял дворовым крепостным. Граф на основании ревизской сказки справил ему как сельскому обывателю покормёжные и пропускные письма. Однако за время отъезда из дома Гришка вдруг обрёл свободу от крепостных оков, оттого его документ также утратил силу.

Стоявший перед нами солдат угрюмо осмотрел «нарушителей» и потащился прочь.

- Попадись мне эдакое расхристанное чучело в лейб-гренадерском полку, не побрезговал бы сквозь строй прогнать. Сапоги в гармошку, несвежие рейтузы пузырями, зелёный мундир сохранил свой колер лишь частию: позор, а не защитник Отечества, - пробормотал сквозь зубы мой спутник, и я не нашёл что возразить.

Пугало унесло кипу бумаг в караулку. Мы потащились следом.

- Хер цугфюрер! Кайн папире! (2) – доложил страж кордона, качнув давно нечищеное ружьё со штыком в нашу сторону.

(2). Господин начальник! Нет документов!

- Чево? – тот поднял мутный взгляд от стола, на котором для виду лежала горка бумаг, а главное украшение составила пара раздавленных мух.

- Так что это… Господа хорошие бумаг не имеют.

- Мятежники?! Под арест!

- Никак нет, хер цугфюрер. Просрочены бумаги-то. Имперские пашпорты да крепостная подорожная.

- Ага, - заключил постовой начальник и принялся думу думать. Сие дело заняло минут десять. И с польской, и с русской стороны к посту стянулись недовольные ожиданием. Наконец, хер офицер выдал плод раздумий собравшимся.

- Вона как. Тадыть в Варшаву надо.

- Как в Варшаву? – задохнулся от возмущения Строганов, а я промолчал, происходящее слишком напомнило мне вояж в Украину, лет за семь до попаданства. Там если уж попал в руки властей на нижней ступеньке иерархии, добром точно не отпустят.

- Известно как – поспешая. Там к русскому консулу, он вам временный пропуск да и выправит, – сторож границы печально руками развёл, потом нагнулся и заговорщически шепнул. – Али платите сто рублёв и езжайте с Богом.

Мы возмущённо переглянулись. Конечно, оба не бедны. Однако на сто рублей семья мелкого чина месяцами живёт – не тужит.

Вдруг раздался громкий шум с брестской стороны. Впереди шествовал солдат в таком же мундире, как и у кордонного, но чистый, подтянутый, лоснящийся. На рукаве форменки алела повязка, в белом круге чёрный двуглавый орёл.

- Разойдись! Цурюк, граждане. То бишь – назад все.

За энергическим военным важно протопал синий мундир генеральского вида. Цугфюрер резко вскочил, чуть стол не опрокинув. Заметив, что мы двое по-прежнему отираемся у караулки, махнул нам дланью – скройтесь с глаз от греха подальше.

Пока высокий фюрер песочил маленького, я шепнул Строганову:

- По две беленьких с каждого и поехали, Александр Павлович? Как раз – доллары и фунты на российские сменял.

- Не куковать же до морковкина заговенья, - согласился тот.

Синий мундир удалился, весь в усах и шпорах, однако пограничник с грустью глянул на четыре ассигнации и покачал головой.

- Извиняйте, господа хорошие. Ситуация, так сказать. Никак нельзя-с. Разве что завтра.

Вернувшись в Тересполь, мы отужинали в трактире, потом местный еврей всего за десять целковых провёл экипаж по полю к Бугу. Там был спрятан плот, на другой конец реки протянута верёвка. Импровизированный паром был достаточно велик, чтобы перевезти экипаж и лошадей. В итоге мы пробрались в Россию, как говорится, аки тать в ночи. К Минску подъехали через неделю, по пути расставшись с сотней – повстречался патруль и, само собой, затребовал «аусвайс». Созерцая, как унтер хапужисто прибрал купюры, Строганов заметил:

- Ныне Россия – самая дорогая страна для путешествий.

Старинный друг отца Александра Павловича, получивший от республиканской власти кресло губернского начальника, радостно встретил нас и зазвал в свой кабинет. Там половину стены занял огромный портрет Пестеля. Увы, поспособствовать с документами минский глава решительно отказался.

- Никак не могу-с, при всём уважении и доброй памяти о юных годах с вашим батюшкой. «Русская Правда» и законы революционные однозначно велят: новые бумаги справлять по месту жительства. Особо касаемо бывших крепостных – только в волости, к коей приписаны были согласно подушным спискам.

- Как же быть, ежели новшества в дороге застали? – огорчился Строганов.

- Пока перемены не улягутся, во благо дома сидеть. Там, глядишь, и наладится.

Не решивши дело с «папире» и заночевав в еврейском трактире в нижнем городе неподалёку от собора Петра и Павла, мы наутро двинулись в Смоленск и Москву.

Глава 2

2

Увиденное по пути вселяло и тревогу, и надежду. Да, народ вздохнул свободнее, а такие люди трудятся радостней и плодотворней, нежели подневольные. Однако порядку, коего на Руси и ранее не хватало, ещё поубавилось. Вернее сказать, порядок совсем исчез.

Под самой первопрестольной нас пытались ограбить. Может, и не придал бы казусу особого значения, но у двоих были ружья. Пуля - дура, для кого-то из нас всё могло бы и закончиться среди леса. Строганов сплоховал, замешкался, а я извлёк пару двуствольных пистолетов и выскочил наружу. С ротой егерей бил французов, числом превосходящим в разы, тут какие-то босяки посмели мне угрожать?

Конечно, они не ожидали такого. Я дважды спустил курок, без разговоров застрелив двух налётчиков с ружьями. Разряженный пистолет кинул Пахому, а сам заорал на лихих людей:

- А ну убрать бревно с дороги! Живо! Не то в каждом дырок наколочу!

Дивная штука – человеческое стадо. Только готовы были наброситься на четверых путников, распаляясь близью лёгкой добычи. А как отпор встретили – сникли, хоть и осталось разбойников дюжина против нас четырёх. Под пистолетным дулом сосну откатили, приговаривая: «не серчайте, барин, бес попутал». Потом проводили экипаж голодными глазами.

- По закону положено заявить в отделенье Общего Благочинья, - уронил Строганов, и я не понял – шутит он или говорит всерьёз.

- Что же вы предлагаете, сударь! Я, действительных документов не имеющий, словно рябчиков пострелял полноправных российских граждан. Тут ста рублями не отделаемся. Пожалуй, начинаю понимать новую логику, хоть и давно на Родине не был. Лучше другое скажите: вы с Пестелем знакомы?

- Не выпало счастья, хоть письмо к нему рекомендательное имею. Убеждают меня на службу поступить. Только с каждым днём убеждаюсь – та ли в России служба, чтоб к ней стремиться?

- Это уж сами решайте. Главное, чтоб на своём месте приносить пользу, а не вред Отечеству. Подумайте ещё: то же самое место может занять мурло, подобное встреченному нами на границе под Брестом. Я, кстати, с Пестелем раз встречался. Он на Бородино отличился изрядно. Интересно, каким ныне стал? Власть меняет людей.

- Уж точно, - согласился Строганов, изучивший пачку свежих газет, прикупленных в Минске. – Вконец зачерствел, видать, коль за день две дюжины казней утвердил, сотни три душ в ссылку отправил, сплошь его друзья по Южному обчеству.

Господи, как здесь всё быстро! Гораздо скорее, чем в моей бытности. Что крайне прискорбно, в числе ссыльных я увидел полдюжины фамилий офицеров, с кем плечом к плечу воевал во французской компании…

Каких-то полгода прошло, а на дворе во всю «красный террор» или даже 1937 год! «Обострение классовой борьбы», «диктатура пролетариата», «лес рубят – щепки летят», «нет человека – нет проблемы». Правда, здесь наверняка придуманы другие лозунги.

По пути к Смоленску мы свернули в Залесье, чудесный уголок, почти не затронутый революцией. Управляющий Савелий Егорович наладил хозяйство на арендной основе после смерти графини Хрениной. Отец его, старый унтер Егорка, был жив ещё, вышел на крыльцо, шапку стянул… А потом на меня вихрем налетела Глафира, малость располневшая, но всё же хорошенькая, такая ядрёная русская бабёнка во цвете лет.

- Ваше сиятельство! Платон Сергееич! А Машенька где? И Аграфена Юрьевна?

На этот вопрос мне пришлось отвечать не единожды, поймав недоумённый взгляд Строганова: чего мне приспичило отчитываться перед дворней. Знал бы он, сколько с ними в двенадцатом в Залесье пережито…

Отдохнули мы и в баньке попарились. Я отчёты Савелия просмотрел. До десяти тысяч в урожайные годы имение приносило! Все деньги в банке, копеечка к копеечке.

Тут я малость засомневался. В начале XIX века банковская система в России пребывала в зачаточном состоянии. Устойчивость она приобрела во второй половине, но то – в романовской империи, а не в республике под командованием хера Пауля Пестеля. Но – всё одно лучше, чем имение в долгах и перезаложено, деньги украдены, в хозяйстве разруха. Савелий – молодец!

Идиллия продержалась ровно до следующего утра.

- Барин! Ба-арин!!

Принявший на пару со Строгановым после баньки, я с трудом открыл глаза.

- Пожар?

- Нет, Платон Сергеевич, из уездного Благочиния, начальник какой-то приехал. Лейтером себя именует, хозяина или управляющего требует. Я Савелия кликнула, но коль ваше сиятельство тутака… - Глафира нервно теребила фартук.

- Иду. Только не величай меня перед лейтером «сиятельством».

Обосновавшийся в гостиной в любимом кресле графини Хрениной субъект был немолод, благообразен, высок и явно славянских кровей, но чем-то неуловимо напомнил мне Швондера из «Собачьего сердца». Для полного сходства заявил:

- Я к вам, граждане, и вот по какому делу.

Далее он произнёс заученный текст, из которого следовало, что Смоленское Высшее Уездное Правление постановило ввести дополнительный налог на самые крупные и успешные землевладения. В связи вышеизложенным надобно незамедлительно внести в уездную казну нужную сумму и быть готовыми платить регулярно.

Цифру он озвучил по-русски и, чтоб я лучше понял, повторил на ломаном немецком:

- Тысяча рублей, айн таузен рубл.

- Кайн проблем, - парировал я на столь же корявом немецком, от которого Гёте (он, кстати, сейчас жив) схватился бы за голову и закричал «шайзе». Или промолчал бы, всё же культурный человек. – Только объясните мне, отчего не изволите исполнять циркуляр от 26 апреля?

- Какой-такой циркуляр? – насупился лейтер.

- О льготах героям войны 1812 года. Позор! Вы, служащий Смоленского Высшего Уездного Правления, не слышали о столь важном циркуляре?! – я сделал вид, что переполнен возмущением. – Так знайте, перед вами…

Перечень моих боевых наград с формулировкой, за что именно они получены, звучит внушительно. Завершил его я невинным вопросом:

- А вы где изволили служить в двенадцатом, гражданин лейтер?

- По интендантской части, гражданин генерал. Виноват-с. Учтём. Не извольте беспокоиться.

Он ретировался, не приняв даже приглашение откушать с нами чаю, я надеялся в неформальной обстановке подробнее рассмотреть насекомое отряда «чиновникус вульгарис», а Савелий, подслушавший наш короткий диалог, после ухода Швондера начал просить: покажите да покажите текст того циркуляра.

Наивная простота! Циркуляр я выдумал во время разговора. Но если лейтер даже захочет ознакомиться с тем циркуляром и обнаружит его отсутствие, столоначальники этого… как его… Смоленского Высшего Уездного Правления, кажется – так его назвали, соберутся и начнут рассуждать: запрашивать ли у московских лейтеров дубликат документа, сознавшись, что просрали оригинал? Скорее всего, не сознаются.

На пути в Москву, обдумывая ситуацию, я предложил Строганову: давай к Пестелю вместе пойдём. Мой спутник не возражал. Более того, предложил и там держаться вместе, остановившись у его московской родни, державшей большой особняк в Замоскворечье. Там большому дормезу и четвёрке лошадей место обязательно найдётся.

***

В Москве мы подали прошение на высочайшее имя гражданина Пестеля о личной аудиенции. Строганов приложил к нему рекомендательное письмо, а я упомянул военное братство – оба были под пулями на Бородинском поле, оба отличились. Я, конечно, больше, но, само собой, на то не напирал.

Мой товарищ по путешествию из Варшавы, всё более становившийся близким другом, ввёл меня в московский свет, где имел куда больше связей. Мои придворные знакомства, завязанные в год войны и в следующий год, изрядно подрастерялись. Кто уехал в провинцию из Санкт-Петербурга ещё до переноса столицы в Москву, кто попал в опалу при республиканских властях и предпочёл не мозолить глаза. Кто в Сибири, а кто уже и в земле…

Строганов, знатный и богатый холостяк, а графское достоинство по-прежнему ценилось, несмотря на официальный запрет сословных отличий, был вхож в любые гостиные, куда ввёл и меня. Светская жизнь мне показалась несколько сумбурной. Питерская знать буквально сидела на чемоданах, не зная, состоится ли обещанный переезд в Нижний Новгород, переименованный во Владимир, али проще назад вернуться. Чтоб не путать с прежним, новую столицу перекрестили в «Нижний Владимир». Москвичи смотрели на питерских с хорошо знакомым по моей прежней жизни выраженьем на лице «понаехали».

Меня грела мысль, что снова, как и в двенадцатом году, встречусь с людьми-легендами. В расцвете сил Пушкин, уже родился Лермонтов… В Париже я сумел отыскать Жозефа Ньепса и выкупил его «гелиограф», то есть первый фотоаппарат образца 1822 года, Ньепс себе ещё сделает, а также набрал реактивов. Конечно, вряд ли смогу уболтать Александра Сергеевича при его неугомонном характере отсидеть недвижимо часов шесть – восемь, такова длительность экспозиции у сего чуда техники. Но – чем чёрт не шутит.

Пока мы развлекались, а я получил небывалый успех у самых усидчивых дам, осчастливленных первыми в России фотопортретами, крутились шестерёнки государственного механизма. С небывалой оперативностью – всего через неделю – вождь всея Руси пригласил нас на аудиенцию.

Четырнадцать лет назад, переступая порог Зимнего в ожидании встречи с Александром I, я имел сложившееся представление о самодержце. Осведомлённый о заговоре с убийством своего отца, тот палец о палец не стукнул, чтоб предотвратить покушение и с благодарностью принял корону из окровавленных гвардейских рук. Вздумав поиграть в солдатики, обрёк русскую армию на тяжелейшее поражение под Аустерлицем. Но преодолел сомнения и провёл правильные решения в 1812 году, вернул из опалы Кутузова, что во многом определило крушение Наполеона. В этой реальности – с моей скромной помощью.

Пестель же был для меня человеком-загадкой. В той жизни пересидел восстание на Сенатской в Украине, находился под арестом. Его Союз Спасения и «Русская Правда» стали достоянием историков много позже и на развитие событий не повлияли никак. Здесь же его вынесло наверх. А то, что он успел натворить, ни малейшей приязни не вызывало.

В день визита мы описали полукруг у Кремля и выехали к воротам Спасской башни. В двенадцатом, попав сюда пленником, я мало что разглядел, больше помнилось из прежней жизни. Помимо воли глаза искали мавзолей с неупокоенным бренным телом другого всероссийского вождя. По понятной причине ничего подобного не нашлось. Зато сама Красная площадь была очищена от торговых рядов и тем самым приобрела сходство с двойником из ХХI века. Разумеется, о чистке распорядилось уже нынешнее Верховное Правление, как рассказали мне новые московские знакомые, при империи торговые точки возродились здесь первыми, стоило только последнему французу покинуть разграбленный город.

Внутри Большого Кремлёвского дворца было гораздо скромнее, чем в Зимнем. Строганов отметил: гарнизонная солдатня здесь выглядит лучше, чем пограничные мартышки, хоть до имперской лейб-гвардии Романовых как до Луны. Пока мы шагали по коридорам, большей частию – довольно пустынным, я шепнул ему:

- Видишь? Твои знакомцы не соврали. Не хватает людей у Верховного Правления и Благочиний. Не бегут сюда с поклоном устраиваться на тёплое местечко.

- Я тоже не горю желанием, - согласился экс-граф. – Любопытство разбирает, однако. Вот думаю, не может всё так плохо быть. У толкового человека на любом месте выйдет дело, надобно только усилия приложить. А коль у них с людьми скудно, берут на начальственные посты всяких посредственных ничто… - в этот момент мы поравнялись с очередным столоначальником весьма непритязательного вида, и Строганов торопливо поправился. – Недостаточно сведущих людей. Или жадных, беспринципных.

- Ты – не такой.

- Зря иронизируете, Платон Сергееич. Да – я иного сорта. Честь Строгановых не уроню, куда бы меня судьба не забросила.

Судьба? При чём тут она… Мы сами бросились ей навстречу. Никто же не тянул нас в гости к Пестелю.

Он меня сразу узнал, едва мы переступили порог его кабинета, бывшего генерал-губернаторского и очень консервативного – с тяжёлой мебелью, тяжёлыми шторами. Новшеством был только огромный конный портрет обитателя кабинета.

- Гутен таг, Платон! Иди же ко мне. С Бородина тебя не видел. Меня как ранили, унесли, не про всех с тех пор знаю, кто уцелел, а кто… В моём полку половина осталась. И все бы полегли, если бы не твой отчаянный кунштюк на фланге. Фантастиш! Ты – настоящий герой, майн камрад.

Он полез обниматься с истинно республиканской непосредственностью, потом рассеянно кивнул Строганову.

- Ком цу мир! Проходите, не чинитесь, камрады. Присаживайтесь в кресла ближе к столу, прикажу чаю принести.

На мой непредвзятый взгляд, за время, с войны минувшее, Пестель изрядно подурнел, лицо расплылось, волосы съехали назад, приоткрыв белёсый череп. Ранее чисто брившийся, он отпустил короткие жёсткие усики. Сальная щётка под носом его не молодила, да и мужественности не добавила.

Дабы казаться ближе к простому, «чёрному» люду, народный вождь выдумал особый мундир – чёрного цвета, но с серебристыми эполетами и аксельбантами. Главный революционер оставил на виду имперские регалии за Отечественную войну, пришпилив их к угольно-тёмному сукну, да прибавил к ним парочку новых республиканских, с коими грудной иконостас нового государя казался солиднее и значительнее.

Взгляд остался живым, горящим. В нём прибавился неприятный лихорадочный блеск. Спокойный ранее, Павел Иванович резко жестикулировал, часто вскакивал, начинал суетно носиться от окна к двери, будто сжигаемый неуёмным внутренним пламенем.

Говорил он, как и жил – дёргано, отрывисто, втыкая русские слова в немецкую речь и наоборот. Пестель витийствовал подолгу и пустопрожно, затем возвращался к практическим мыслям.

- Прискорбно, камрады, рядом со мной разумных и толковых людей не осталось. Все они – Муравьёв-Апостол, Рылеев, Бестужев, Каховский, Одоевский – больше к власти рвались, а не о народе думали. Пришлось их… Душа кровью обливается.

- Другого выбора не было, Павел Иванович, - неискренне заметил Строганов.

- Да. Да! Или они, или Россия. Кого мог – пощадил. Урал, Сибирь, власть окрепнет – верну окаянных. Пусть его. Но не сейчас. Так что – беда у меня… Довериться некому.

- А Кюхельбекеры? – осторожно ввернул я, чтобы поддержать разговор.

- Господи, что с них взять. Младший – куда ни шло, оставил его на Балтийском флоте. Касательно Вильгельма… Знаешь, как лицеисты его звали? Кюхля!

- Точно, - вставил Строганов. - О нём эпиграмму рассказывали. Сейчас… Вот! Дай Бог памяти…

За ужином объелся я,

Да Яков запер дверь оплошно,

Так было мне, мои друзья,

И кюхельбекерно и тошно.

Пестель расхохотался.

- Точно! Я тоже вспомнил. Сей стих в юности Александр Пушкин сочинил, входит в моду такой поэт. Кюхля, про эпиграмму прослышав, вызвал Пушкина на дуэль. Пистолеты им зарядили клюквой. Представь, он и клюквой попасть не сумел! С пяти шагов! Потом его Ермолов выгнал с Кавказа. И я обречён с такими дело иметь. А что поделать? Надо хоть кого-то из героев революции во власти держать.

Пушкин про однокашников много писал. Жаль, я далеко не все фамилии помню. Только одна на ум пришла.

- Если про лицеистов… Павел Иванович, мне рассказывали про некого «дьячка Мордана». Или Модеста Корфа. Математика, финансы – по его части.

- Превосходно, Платон! Вижу, сама судьба тебя привела. Только вот Модест – такой же германец, как и я. Лишь единственный министр остался с прежних времён…

- Русский?

- Увы, мои друзья, это – Карл фон Нессельроде. Негоже выходит – Верховное Правление сплошь из немцев состоит, пусть и обрусевших. Мне надо в приближённые русского, верного, без камня за пазухой. Чтоб народ видел – коренная нация в правительстве есть. Платон Сергеевич, что скажете?

- Вы мне место в правительстве предлагаете? Польщён, право слово! – я лихорадочно искал вежливую причину для отказа. Таковая нашлась быстро. – Вот только не титульной нации моё происхождение. Известно, что я – внебрачный сын ляшского князя Друцкого-Озерецкого. Нации польской роду литовского, как говорят в белорусских губерниях. А что императором Александром произведён в графья…

- То в Республике скорее грех, нежели благо, - перебил Пестель. – Ладно, вам в какой-то коллегии место попроще найду. А вы, Александр Павлович?

- Столбовой русский дворянин, граф. Бывший, конечно.

- Зер гут! Стало быть, Александр, мне вы нужны во власти. Рекомендательное письмо я читал, справки о вас навёл.

- За высокую честь благодарствую. Только неожиданно весьма.

Пестель подбежал к креслу, на котором сидел Строганов, ухватился руками за подлокотники и низко наклонил потное усатое лицо.

- Будете главой Коллегии Государственного Благочиния (3)! Фюрером над Бенкендорфом, Дибичем и прочими старшими ляйтерами. (4) А заодно и над другими присматривать. Осилишь, я верю. А то мне и страной, и К.Г.Б. одновременно править – сил больше нет. Помоги!

(3). Учреждение Государственного Благочиния в качестве министерства силовых структур предусмотрено в «Русской правде» Павла Пестеля. По структуре ГБ из «Русской Правды» получилось весьма похожим на Главное управление имперской безопасности III Рейха (Reichssicherheitshauptamt), включавшее и обычную полицию (Kripo), и политическую (Gestapo). Здесь и далее сохранены реальные наименования правительственных организаций, как они названы в «Русской правде».

(4). Führer (фюрер) – большой начальник, leiter (ляйтер) тоже начальник, рангом пожиже фюрера, но крупнее нежели zugführer (цугфюрер).

Строганов умоляюще глянул в мою сторону, надеясь на поддержку. Наступил ожидаемый момент – соглашаться ли на службу в сомнительном учреждении, где намерен вершить благие дела. Или, по крайней мере, принести меньше вреда, чем какой-то недалёкий, но честолюбивый клерк, умственные способности которого при империи не дали бы подняться выше коллежского регистратора.

Я пожал плечами. Это твой выбор, ты взрослый уже. Видел же, что мне сподручнее было отказаться.

- Согласен! – Строганов выпалил, как в воду бросился.

- Славно, – заключил Пестель. – Завтра же и приступайте. А вы, Платон Сергеевич, что думаете делать?

- Проведу ещё какое-то время в Белокаменной, потом имение своё навещу, оно под Нижним Владимиром. А там и вы к нам нагрянете, со Строгановым.

Мои слова послужили очередным пинком в бок усатого лысеющего мячика, тот снова заскакал по кабинету в тоске от того, что провалился его перенос столицы в более «народный» город.

- Задача, камрады, совсем не из лёгких. Переезд довершить не удалось пока. Да и республику в глубинке не так привечают, как в Санкт-Петербурге и Москве, где Благочиние утихомирило бузотёров. Вот, что, дорогой мой Платон Сергеевич, герой вы наш. А совершите ещё один подвиг во славу русскую, будьте представителем Верховного Правления на Волге!

Ого, как я удачно зашёл… Это же – всё равно, что мандат ВЧК за подписью Феликса Дзержинского. С ним любой Швондер, что смоленский, что поволжский, мне не страшен, этих «комиссаров в пыльных шлемах» смогу послать подальше и без хлеба.

- Почту за честь.

- Сказать вынужден сразу, ассигнований на новую должность не выделено пока. Вы как-нибудь сами, гут?

Раз сам товарищ Дзержинский выдал тебе маузер, товарищ чекист, неужели ещё зарплата нужна?! Я встал и поклонился, прижав пятерню к сердцу.

В качестве жеста особого расположения хер Пестель изволил проводить нас до двери.

- Данке, Платон Сергеевич! Мои двери для вас всегда открыты. Ауфвидерзейн, камрады.

Внутри дормеза, вдали от любопытных ушей, Строганов с иронией отметил:

- Обещанного чаю он нам не дал. Какие другие обещания канут в лету? Ох… то ли я затеял… Но обратного пути нет.

Есть. Только предыдущий путь нужно пройти до конца. Или хотя бы до развилки. Скоро поймёт.

Глава 3

3

Александр Павлович принялся за дело. Перво-наперво познакомился с заместителями – Иоганном Карловичем фон Дибичем, именовавшим себя в русских документах Иван Иванычем, и Александром Христофоровичем Бенкендорфом. Волею Пестеля Дибич принял бразды правления полицией, не слишком от имперской отличавшейся, только переименованной в Обыкновенное Благочиние.

Но чем дальше, тем чаще Строганов хватался за голову и спрашивал себя – во что он ввязался. Или даже вляпался. Особенно это касалось политической полиции. Название она получила пышное и старомодное – Вышнее Благочиние. Доказывая себе и другим надобность сего установления, Пестель написал в «Русской Правде»:

«Законы опредѣляютъ всѣ тѣ предметы и дѣйствія, которыя подъ общія правила подведены быть могутъ и слѣдовательно издаютъ также правила долженствующія руководствовать дѣяніями Гражданъ. Но никакіе законы не могутъ подвести подъ общія правила ни злонамѣренную волю человѣческую ни природу неразумную или неодушевлённую».

«Лучше бы Государь сочинил сие по-немецки и без затей, а на русский язык приказал кому-то перевести, - сокрушался Строганов. - Из путанных слов его получается, что со злонамеренными личностями по закону обходиться не следует; выход один – переносить смутьянов из природы неразумной в природу неодушевлённую. То есть вешать».

Для придания особого веса словам, как ему казалось, главный фюрер предпочёл стиль возвышенный и старинный, так писали при Екатерине Великой или даже при Петре I.

Обещанная ранее отмена смертной казни отложилась. Для исполнения наказаний Пестель повелел внутри К.Г.Б. особый приказ основать – Расправное Благочиние, призванное к решению дел, по маловажности своей могущих затруднить судебные места Государственного Правосудия и не требующих точности судебного обряда, с немедленным исполнением приговора злоумышленникам.

А что может быть проще разбирательства о противлении Верховному Правлению? Какая требуется точность? Не собирать же присяжных по пустяку. Росчерк пера – и в Сибирь, ежели бунтарю повезёт отделаться столь незначительно.

Строганов представить себе не мог на посту главы Вышнего Благочиния личность более соответственную замыслам Пестеля, нежели Бенкендорф.

- Гутен таг, майн фюрер! – при виде нового начальника в здании Благочиния на Лубянской площади тот вытянулся как в высочайшем присутствии.

Очевидно было, что закоренелый служака, на одиннадцать лет старший, не сгорает в восторге от пребывания над собой свежеиспечённого обер-фюрера. Он сам на то место заглядывался и, понятное дело, Строганову не обрадовался. Точно так же Александр Христофорович не любил прежнее начальство, особенно императора Александра I, упорно не видевшего графские таланты. И Пестеля не жаловал, таланты Бенкендорфа признавшего, но недооценившего. А раньше французов ненавидел, оттого бивал их геройски в Отечественную войну. Почему-то лучшие жандармы получаются из личностей, которые никого не любят и сами не любимы никем.

Строганов важно опустился в кресло, давно и тщетно облюбованное Бенкендорфом, потребовав доклада. Тот снова вытянулся во фрунт, что новобранец перед унтером, и по пунктам доложил недельное исполнение службы.

- Айн. Раскрыто бунтов противозаконных, вооружённых, во вред Республике направленных – четырнадцать. Цвай. Разогнано обществ злоумышленных, собраний запрещённых, несущих всякого рода разврат и в души разброд, тридцать семь. Драй. Лихоимств да корыстолюбия в частях Правления изобличено девяносто восемь.

- Отчего ж не сотня, Александр Христофорыч?

- Девяносто семь в разнарядке, Александр Павлович. И так бывает, что на службе Правлению на отдельных постах раз в две недели стяжателей садим в острог. Новый лишь к делам приступит, его снова в острог.

- Понятно…

Строганов был ошарашен. Он сознавал, что без твёрдой руки порядок в державе не поставить, одно только путешествие от Польши до Москвы на многое раскрыло глаза. А как относиться к общей картине российских беспорядков, нарисованной ляйтером Вышнего Благочиния? И насколько заведённые дела соответствуют правде, тем более – Вышнее Благочиние хватает людей по разнарядке, а не по свидетельствам виновности. О Господи, что это делается… В какую круговерть он влез по своей воле?!

Невзирая на замешательство начальства, Александр Христофорович продолжил:

- Тайный розыск доносит, мой фюрер, что писаки наши угомониться никак не желают. И пишут, и пишут, и пишут. Революция им не нравится, строгость мер лишнею обзывается. Думаю так: гражданам вредно правительство обсуждать. Поверите ли, Александр Павлович, искренне в толк не возьму, что потребно сим бумагомаракам.

- Понимаю, - глава К.Г.Б. рассеяно глянул письменный рапорт Бенкендорфа, от количества ошибок в коем лицейский наставник упал бы в беспамятстве. – Давайте уж по-немецки, герр генерал. А куда смотрит Государственный приказ печати и культуры?

- Осмелюсь доложить, его голова господин Дельвиг есть лицо поверхностное и безответственное. На циркуляр об упорядочении книгоиздательства и укорочении вольнодумства отмахнулся лишь, что загружен нынче подготовкой полного собрания сочинений вождя; иными авторами заниматься ему недосуг.

- Вот как. Кто же, по-вашему, ныне особенно вреден?

- Как обычно, мой фюрер, некто Пушкин. Извольте почитать его пасквиль про бунтовщиков против революции, коих вождь помиловал, петлю ссылкой заменив.

В доносе Тайного розыска, тщательно переписанном на русском языке, содержалось стихотворение, которое мятежный поэт зачитал на одной из разогнанных злоумышленных сходок.

Во глубине сибирских руд Храните гордое терпенье, Не пропадёт ваш скорбный труд И дум высокое стремленье. Оковы тяжкие падут, Темницы рухнут - и свобода Вас примет радостно у входа, И братья меч вам отдадут.

- Печально, - заключил Строганов, соображая, как отвлечь внимание подчинённого от несомненно талантливого поэта, вдобавок – доброго знакомого по Питеру. – А ведь так хорошо начинал Александр Сергеевич. Здесь же каждая строчка дышит Вандеей и контрреволюцией. Особенно про меч. Явный призыв к свержению Верховного Правления.

- Так точно. Возмутительно.

- Знайте, Александр Христофорович. Вольнодумство и якобинство хороши только один раз. Ни одна держава не вынесет революции каждый год. Французы убедили нас, мы не повторим их ошибок. С нас хватит декабря двадцать пятого года, и больше никаких революционеров, - он видел, что каждое слово попадает точно в цель бекендорфовой души, снимая малейшие сомнения в приверженности начальства делу Пестеля. - Кстати, как там другие смутьяны поживают? Я про иудейский вопрос.

- Прошу простить, - Бенкендорф метнулся в канцелярию и наказал доставить еврейскую папку. Доклад по памяти не был сильным его местом. – Вождь державы повелел создать специальные огороженные поселения на юге Малороссии для некрещёных. Там ныне расквартированы двадцать тысяч внутренней стражи под началом генерала Дубельта.

Глава Вышнего Благочиния замер в ожидании ответа, высокая чёрная глыба в мундире, подобном пестелевскому, но с меньшим числом побрякушек. Как бы ни был он хорош на своём месте, где острый ум вреден, а главное – нюх и хватка, внешний вид генерала удручал. Он совершенно зря под стать верховному вождю зарастил губу чёрными усами, без которых отлично обходился в войну двенадцатого года; потную лысину Александр Христофорович тщетно пытался прикрыть, зачёсывая на неё редкие чёрные кудельки, росшие над ушами. Разве что остричь его налысо под каторжанина, вздохнул про себя Строганов и уточнил:

- И как дело продвигается?

- Трудно, мой фюрер. Евреям Палестину обещали, да только там Османская империя. Никто добром принимать их не хочет. Государь повелел дать оружие и в Палестину отправить, страну иудейскую себе отвоёвывать.

- Мудрое решение, - заключил Строганов, представивший Чёрное море и восторг османских властей при виде каравана судов с евреями, кочующими к Палестине через Босфор. - Новое дело всегда такое – трудное. Лучше пробовать, ошибившись, чем по русскому обычаю на печи лежать и годами разглагольствовать, отчего не хочется за ту работу браться.

- Дабы не было мора среди евреев, государь наш постановил собирать их да работу им придумать в лагерях концентрации, чтоб плоды их труда на продукты менять.

- Вот как? Но евреи не всякий труд приемлют. Им бы торговлю, ростовщичество, мелкий промысел на худой конец. Да-с… Я подумаю, как ускорить процесс, - пообещал Александр Павлович заместителю. – Вернёмся к поэту. Ваши предложения?

- Какому поэту? – удивился Бенкендорф, и Строганов понял, что сплетни о короткой памяти Александра Христофоровича не на пустом месте выросли.

- Не важно. Смутьяном я сам займусь.

***

Близ набережной Яузы в особняке главы Коллегии образования Александра Семёновича Шишкова, дарованном ему Верховным Правлением из отобранного у бунтовщиков имущества, собирались любители русской и польской словесности. Александр Семёнович, сменивший имперского министра образования, известного содомией и иными пороками, являл собой образец наилучшего русского и консервативного. Служение Отчеству он посвятил, дабы оберегать молодое поколение от заразы «лжемудрыми умствованиями, ветротленными мечтаниями, пухлой гордостью и пагубным самолюбием, вовлекающим человека в опасное заблуждение думать, что он в юности старик, и через то делающим его в старости юношею». Вдобавок, Шишков принадлежал к коренной нации, к удовольствию Пестеля разбавив, наконец, русской кровью тевтонские ряды Верховного Правления.

Овдовев до назначения, сей увядший муж в свои семьдесят два года женился на вступающей в пору расцвета польской красавице Юлии Осиповне, урождённой Нарбут. Интересуясь пледом и тёплым чаем с вареньем, а не супружескими утехами, называя себя нетребовательным гостем в собственном доме, он снисходительно взирал на развлечения прелестницы, собиравшей молодёжь в гостиной.

Александра Павловича на шишковские посиделки приглашать не собирались. Но коль однажды выразил такое желание приближённый верховного фюрера, отказа не последовало.

Весть о его назначеньи на пост главы Коллегии Благочиния долетела до московских салонов, но ещё не улеглась, не стопталась от частого применения в виде темы для сплетен; оттого молодые люди, сохранившие в душе осколки либерализма, куда более страшились сурового Бенкендорфа, нежели нового и непонятного Строганова. Надевши фрак и приняв цивильное выражение лица, тот явился в богемный кружок совершенно не страшный, отнюдь не карающим ангелом, да ещё в сопровождении генерала Руцкого, овеянного героическим ореолом двенадцатого года.

- Bonjour, Александр, - приветствовал его тёзка, невысокий курчавый поэт с необычно смуглой кожей.

- Гутен таг, - чуть нахмурился Строганов. Понятно, что в разрешённом очаге вольнодумства возможно многое, на улице немыслимое, но чтобы шефа Коллегии Г.Б. встречали французским бонжуром – извините, перебор.

- Полноте, друг мой. Долой сомненья – с твоим приходом на Лубянку в прошлое уйдут мрачные времена Бенкендорфа, - Пушкин перешёл на заговорщический шёпот. – А то поговаривают, что при Республике жандармы лютуют строже, нежели при царях.

- И что прикажешь мне делать, Александр Сергеевич? Новая власть от горшка два вершка. Ей критику принять – смерти подобно. Не то снова переворот, жертвы и кровь, - выкручивался Строганов. - Ты же не хочешь такого для России. Поэтому заклинаю: умерь пыл. Следи за словами и не доводи до греха.

Поэт прихватил бокал с лакейского подноса.

- Что ж грозит мне, коль друг мой Александр – глава К.Г.Б.?

- Не надо, прошу. Знаешь, брат – не полиция ведёт дело, бумага ведёт. Я перед Верховным Правлением и Пестелем в ответе, а уж кляузничают на меня сверх всякой меры. Поэтому – увы. Чем смогу подсоблю, но на эшафот вместо тебя не стану. Не дерзи без меры, а лучше познакомься с Платоном Сергеичем Руцким.

Высоченный генерал богатырского сложения, возрастом несколько старше Строганова, с чувством пожал руку поэту и предложить сделать «гелиоскопический портрет». Узнав, что позировать придётся совершенно недвижимо много часов подряд, Пушкин отказался.

- Мерси, Платон Сергеевич, заботу ценю, но, право, не стоит. А сейчас давайте польского поэта послушаем. Вы же поляк по-батюшке?

- Верно, - кивнул генерал. – Только не жалую соотечественников после Бородино.

Тем временем худой и взъерошенный молодой человек распрямился среди гостиной. Разговоры умолкли. Тонким от напряжения голосом он прочитал крымский сонет на польском языке и получил признание собравшейся публики.

- Александр Сергеевич, кто это? – шепнул Руцкий Пушкину.

- Адам Мицкевич из Вильни, друг Юлии Осиповны.

- Друг или…

- Нет, mon cher ami. Хозяйка – дама общительная, но строгих правил. При живом муже ни-ни. Хотя пытались многие-с, иные – сразу с ночи после венчания, - по печальному тону поэта генерал догадался, что Александр Сергеевич состоит в числе сломавших саблю при штурме сего редута. Отбросив переживания прошлого, Пушкин гордо вскинул голову. - Мой черёд. Вы «Евгения Онегина» слышали? Ну, не беда. Ещё не все главы написаны. Сегодня впервые шестую прочту.

Он стал в позу, гордо откинув голову. Правая рука сжимала листки, но он в них не заглядывал.

Голос Пушкина заглушил все звуки вокруг. Не потому, что был он громок. Внемля каждому слову, слушавшие даже вздохнуть страшились, чтоб ненароком не спугнуть чудо поэзии… Только сердца стучали – им не прикажешь.

Когда стихли аплодисменты, Руцкий спросил у Строганова:

- Как тебе? Не человек – человечище!

- Ох… Не умаляя талант Мицкевича, скажу, что рядом с Пушкиным и великий Шекспир – школяр.

Действительно, в эпоху, когда любой грамотный благородного происхождения умеет сочинять элегии не хуже, чем стрелять из дуэльного пистолета, гордый коротышка, размахивавший рукой среди шишковской гостиной, возвысился над всеми поэтами мира как скальная глыба над морской равниной. Строганов придумал было, как замять дело с нелепым доносом о провокационном «Во глубине сибирских руд…», как услыхал следующие вирши.

Исполня жизнь свою отравой, Не сделав многого добра, Увы, он мог бессмертной славой Газет наполнить нумера. Уча людей, мороча братий, При громе плесков иль проклятий, Он совершить мог грозный путь, Дабы последний раз дохнуть В виду торжественных трофеев, Как наш Кутузов иль Нельсон, Иль в ссылке, как Наполеон, Иль быть повешен, как Рылеев.

При звуках последних слов Юлия Осиповна, раскрывшая ладони для хлопка и прелестные губки для «брависсимо», уронила руки, с немым вопросом взирая на Строганова. Тот вцепился в пушкинский локоть и утащил безумца к гардеробной.

- Ты с ума сошёл! Одним лишь «братья меч вам отдадут» на Сибирь наработал, и вот – на тебе.

- Арестуешь? – прищурился Пушкин.

- Всенепременно. А чтоб от Расправного Благочиния уберечь, сей же час отправлю в Нижний Новг… Что это я? Во Владимир. У тебя ж там имение есть, Болдино, чай в карты не проиграл? Вот и сиди в том Болдино, стихи пиши. Соснам да берёзам хоть про Рылеева, хоть про Бестужева читай.

- Соснам да берёзам говоришь… За четыреста вёрст от Москвы.

- До сибирских острогов три тыщи вёрст. А во Владимир столица когда-нибудь да переедет, - глядя в тёмные глаза русского карбонария, Строганов добавил. – Время пройдёт, Рылеев и прочие цареубийцы в историю канут. Тогда и шуми про них на каждом углу.

- Что ж. И на этом благодарствую… друг, - с тем словом Пушкин принял у лакея цилиндр, трость и плащ-крылатку, а глава К.Г.Б. понял, что другом поэт назвал его в последний раз. Неблагодарен мир, такие в нём и люди.

***

Если бы я в карете скинул сюртук и остался в жилетке, Строганов в неё бы всплакнул. В переносном смысле, разумеется.

- Вот что мне делать с Пушкиным? Донесут Бенкендорфу, тот выждет момент, чтоб меня не было в Кремле, и под этим соусом шепнёт Пестелю, мол – кропает бунтарские вирши вражина, а Строганов делает вид, словно всё гладко.

Пахом стеганул кнутом попрошаек, пытавшихся преградить путь дормезу, в Москве подобных маргинальных личностей развелось чрезвычайно много. До нас донеслись его проклятия, резкий звук кнута, похожий на выстрел, потом крик боли и угрозы. Не знаю, как там с наведением порядка среди инакомыслящих, мелкая уличная преступность распоясалась совершенно. Наверно, их и раньше хватало, но сидели тише, пока не стали равноправными «гражданами» типа Шарикова.

- Ты правильное решение принял. Пусть съедет с глаз К.Г.Б. подальше, там видно будет.

Строганову я не мог рассказать, какое значение Пушкин позже получит для всей русской культуры. Здесь он пока видный, но не великий. Тот же Нестор Кукольник затмевает его популярностью.

Хотелось бы просить К.Г.Б. выделить Пушкину охрану. Великий талант у поэта сочетался с чрезвычайно склочным характером. В моей реальности он нарывался на дуэль свыше полутора десятков раз, пока не напоролся на пулю Дантеса. Уж просто по теории вероятности кто-то мог Пушкина подстрелить. Но тут и Строганов не поможет, да и головорезы Бенкендорфа на бодигардов не тянут, сами Пушкина уведут под белы ручки, заслышав очередной нелояльный к Правлению стих.

- Пушкин – не единственная моя забота. Пестель намерен окончательно решить еврейский вопрос.

Сказать, что мне икнулось – ничего не сказать. «Окончательное решение еврейского вопроса», начатое нацистами во второй половине 1930-х годов и закончившееся только с разгромом Третьего Рейха, слишком хорошо известно моему поколению под названием «холокост». Это больше шести миллионов убитых, свыше 800 тысяч – из одной только моей Беларуси.

- Он предлагает собрать всех иудеев и свезти их на юг Малороссии да в Крым, где концентрировать их в специальных лагерях, - продолжил Строганов. – Название специальное придумал - концетрацьёнс-лагеря.

- Сокращённо – концлагеря… - внутри меня что-то похолодело ещё при словах «окончательное решение», сейчас совсем превратилось в ледышку. – Не будет ли у них на воротах лозунга «Арбайт махт фрай»(5)?

(5). «Труд освобождает». Лозунг, размещённый на воротах Аушвица, Заксенхаузена и других нацистских концлагерей.

- Не слышал такого. Но ты прав, Пестель рассчитывает, что до переселения в Палестину евреи будут трудиться и сами себя обеспечивать. А если не смогут – помрут. Еврейский вопрос сам по себе развеется. За отсутствием евреев.

Твою ж мать… Простите мой французский! Умм, здесь немецкий?! Ведро шайзе на твою голову, долбаный фюрер! А ведь до «Майн кампф» другого фюрера, австрийского, ещё целое столетие. Выходит, я всего лишь чуть-чуть подтолкнул колесо российской истории в бок, но толчка оказалось достаточно, чтоб оно покатилось в сторону настоящего фашизма!

- И какой твой личный вклад в спасение России от жидовской напасти?

- Известно какой – саботаж. Докладываю Пестелю, что он не заметил ма-аленькой детали – Османской империи. Триста тысяч иудеев они в Палестину через проливы пропустят, нет?

- Само собой – нет. Такие переселенцы магометанам не нужны.

- Вот. Говорю ему: мой фюрер, триста тысяч – это с детьми малыми, бабами и стариками. Под ружьё там поставишь от силы тысяч пятнадцать, необученных, необстрелянных. Турецкой армии они на один чих.

- И что твой фюрер?

- Проскакал по кабинету туда-сюда, за день у него точно версты три набегает. Думу думал. С Дибичем и Бенкендорфом разговоры разговаривал. Так всё и стало на полпути. Часть евреев свезли уже в степь да в Крым, часть бросили по пути, они рассеялись по Малороссии. Большинство сидит на месте и молится, чтоб славная Российская республика их не трогала.

- Может, подкинешь ему мыслишку – вернуть всех домой?

- Было дело. Я ему эдак осторожно намекнул… Рядом с ним чувствую себя словно около неразорвавшейся пушечной гранаты с догоревшим фитилём.

- А он?

- Пусть там и живут, крымских татар в иудаизм склоняют, партайгеноссе.

- Кто-о?!

Коричневая тень Третьего Рейха уже начала накрывать Россию. И образом действий властей, и терминологией… «Партайгеноссе» куда больше запомнился мне по «Семнадцати мгновениям весны», чем по историческим книжкам. Партайгеноссе – это товарищ по партии. Известно какой – нацистской, НСДАП. Неужели и здесь…

- Вы не слышали, Платон Сергеевич? Уж в газетах написали. Маленькая до сей поры партия «Союз Спасения», названная по имени дореволюционного кружка декабристов, объединила Верховное Правление, с ним – глав коллегий и приказов, включая Дельвига и Кюхельбекера. Устав её издан по-немецки и по-русски, название сокращено до двух букв – С.С. Меж собой партийным товарищам велено общаться по-немецки, называя друг друга камрадами, партайгеноссе или эсесовцами. Без партийного мандата теперь никуда. И тебе, коль ты представитель Пестеля в Поволжье, придётся вступить в С.С.

- Чтоб меня тоже звали эсесовцем? Никогда.

Строганов, конечно, не понял, отчего мне такое название не нравится. Объяснить ему, что я родился в местах, где эсесовские зондер-команды вкупе с местными полицаями сжигали деревни вместе с жителями, не могу. Александр – славный человек, даром что кагэбист, даже в КГБ СССР встречались порядочные, но рассказывать ему про попаданчество не стоит. Не все способны воспринять такой рассказ. Французский генерал Даву – исключение, он был первым готов начать подобный разговор.

И Аграфена Юрьевна до сих пор не в курсе о попаданце. А зачем? Ведь придётся признаться, что я её столько лет обманывал о своём происхождении.

Пожалуй, доверить правду я решился бы разве что родственнику Александра, барону Григорию Александровичу Строганову, у которого мы с начальником К.Г.Б. столовались. Он много лет находился на русской дипломатической службе у осман и у шведов, имел кругозор, намного больший, чем у большинства встреченных мной в 1826 году москвичей.

Строганову-старшему было около пятидесяти пяти – пятидесяти шести, если не ошибаюсь. Когда мой товарищ начинал сгоряча рассказывать в домашнем кругу про гадкие дела на казённой службе, потом столь же энергично оправдывать собственные шаги, «потому что нет лучшего выхода», барон лишь качал головой, попыхивая неизменной трубкой. Реплики он вставлял редкие и точные, с необыкновенной проницательностью схватывая то, что и мне, глядящему на этот мир изнутри и одновременно как бы сверху из XXI века, не сразу было ясно.

От службы в Верховном Правлении Григорий Александрович отказался категорически, ушёл в отставку и жил в праздности, утверждая: чем делать то, что не должно, лучше не делать ничего. Он был уверен в совершенной нежизненности Республики.

Раз, воспользовавшись отсутствием Александра, я спросил барона: присоединится ли тот к борьбе против диктатора? Он ответил, что не исключает, однако не хочет быть героем-одиночкой, с кем расправятся, не подавившись, и в лучшем случае сошлют.

Поэтому страдающего от несправедливостей мира и добровольно взваленной на себя ноши председателя коллегии Г.Б. я повёз к Григорию Александровичу, пусть вразумит родственника, успокоит и направит на путь истинный.

Глава 4

4

Когда Руцкий уехал, наконец, в Нижний Владимир, Строганову показалось, что у него отрезали кусок души. Генерал, всего-то на несколько лет старше, был вроде мудрого дядюшки, повидавшего многое. Ему Александр верил безоглядно, доверял любые служебные тайны, делился мыслями столь крамольными, что Бенкендорф, услышав подобное от шефа, немедля приказал бы арестовать его, невзирая на подчинённость.

Пока жил у Григория Александровича, исповедовался ему. Но вскоре понял: стал для родственников неприятной фигурой, Руцкий употребил непривычное слово «токсичной». Оттого съехал при первой возможности и ощутил лютое одиночество.

Шли месяцы, ситуация в стране становилась всё горше.

Вторая напасть после евреев приключилась от крестьян, вполне себе православных. Фюрер-вождь с революционной решительностью поделил землевладельцев на мелких и крупных, постановив – у мелких землю отобрать всю и без остатка, у крупных половину. Угодья, как обещано, крестьянам раздать. Само собой, при разделе участков злоупотреблений было не счесть, брат на брата с вилами кинулся. Заодно полыхнули помещичьи усадьбы, точь-в-точь как при Разине да Пугачёве. Что поделаешь, народный обычай.

Бывшим владельцам угодий Пестель повелел деньгами урон оплатить. Земли описали, цену вывели, счета предъявили. Сумма намного превысила годовой приход казны. Кайн проблем, отрезал государь и отправил Корфа печатать деньгу. За два месяца рубль упал втрое.

Зато с русификацией России дела наладились удивительно и гладко. Поляки, остзейские немцы, татары, киргизы и всякие прочие кавказцы были осчастливлены предписанием: в земских установлениях владенье русским наречием подтвердить и получить паспорт русских. А коль нерусскими чают остаться – пусть их. Да только в казённых департаментах служить нельзя, землю иметь нельзя, торговое дело иметь нельзя… Живи себе тихо как-нибудь и на глаза не попадайся, странный нерусский человек.

Приведя обывателей к русским и нерусским, партайгеноссе Пестель взялся за религию. Вождь сию проблему обдумывал долго, оттого решение принял серьёзное. Собрав Верховное Правление, он объявил свой манифест, по особому случаю сразу по-русски отпечатанный:

- Народы татарские, заволжские и киргизские исповедуют веру магометанскую. Им дозволяется продолжать оной держаться и всякое насилие воспрещается.

Главы коллегий переглянулись. Что задумал мудрый вождь?

- У них заведено многожёнство, - продолжил государь. - А так как обычай сей противен православной вере, то и должно многожёнство быть на будущее время совершенно запрещено. Посему надлежит употребить средства кроткие, дабы магометане обычай сей оставили.

Строганов заметил, как члены Правления словно по приказу головы повернули в его сторону и сидящего рядом Бенкендорфа: оба известны «кроткими» мерами.

- Ежели никак магометанство без многожёнства богопротивного невозможно – конец магометанству, - заверил лейтер Вышнего Благочиния.

Строганов не шелохнулся; в воображении своём схватился руками за голову. Быстро прирастающие числом приверженцы исламской веры обретут причину ненавидеть русских на вечные времена… Не слишком ли много врагов? Оказалось – фюрер только вошёл во вкус.

Пестель сокрушённо посетовал, что самые несчастные народы в Республике суть те, которые управляются Американскою компаниею. Она их угнетает, грабит и немало о существовании их не заботится; оттого должны непременно сии народы от неё быть вскорости освобождены. Половина Правления даже не слыхивала о такой компании, но раз вождь решил – так тому и быть. Америка пополнила список врагов России.

Вернувшись мыслями на Родину из зловредной заокеанской державы, фюрер вспомнил о страшном наследии царской эпохи – военных поселениях.

- Одна мысль о военных поселениях, прежним правительством заводимых, наполняет каждую благомыслящую душу терзанием и ужасом. Сколько пало невинных жертв для пресыщения того неслыханного зловластия, которое с яростью мучило несчастные селенья.

Строганов оглядел присутствующих. Партайгеноссе единодушно осудили царское злосердечие, назвали «за» и «против» военных поселений, не найдя выгоды от их упразднения; решили наконец оставить их временно, но без срока. Пусть себе будут.

Наконец, они заслушали петицию губернских собраний о созыве Всероссийского Собора для учреждения постоянной власти взамен временной.

- Не готова ещё Русь-матушка к представительному управлению, - огорчился Пестель. – Лет десять-пятнадцать потребно, там посмотрим. А вы, Александр Павлович, на заметку возьмите губернских предводителей, коих особенно нынешняя власть не устраивает. Спросите с пристрастием, отчего не устраивает.

Строганов очеркнул фамилии подписантов. С недовольными Благочиние потом разберётся. И не факт, что ему удастся саботировать это предписание.

- Вона что удумали, выборы им! – сердито прошипел Бенкендорф. – А дайте-ка мне этот списочек, мой фюрер. – Завтра же накажу их под арест взять.

- Завтра – значит завтра. Я сам со списком поработаю. Может, ещё кого впишу.

На короткую память подручного Строганов понадеялся зря. Бенкендорф пришёл за списком с самого утра и хищно осклабился, увидев фамилии обречённых.

«Что же я делаю, - думал шеф К.Г.Б., глядя в чёрную спину выходящего из кабинета генерала. – Сам стал не лучше их».

Совершенно неуспешный в экономике, Пестель умудрился наладить центральных коллегий. Разумеется – московских, задержавшиеся в Питере и поспешившие во Владимир сами себе получились предоставленные; депеши туда из Верховного Правления долго идут.

Преданные лично Пестелю Бенкендорф и Дибич соседствовали с достаточно либеральным Корфом или равнодушными вроде председателя Коллегии образования Шишкова. Все они, включая самого Строганова, превратились в паруса и мачты корабля, которые лишались собственной воли, а курс прокладывал один человек – великий фюрер российской нации.

Но что делать? Тысячу раз Строганов порывался снять чёрный мундир, положить на стол эсесовский партбилет и уйти в отставку. Но на его место тотчас придёт Бенкендорф!

Другой мыслью было зайти к главному фюреру и без лишних церемоний пустить ему пулю в лоб. Это спасло бы, наверно, в июне, в самом начале службы. Но теперь дело повернётся иначе. Пестеля торжественно проводят в последний путь, объявив народным героем, его убийцу публично вздёрнут, а на место фюрера заступит другой германец, не брезгующий править русским быдлом теми же методами.

К началу зимы Строганов описал бы своё внутреннее состояние одним только словом – безысходность.

Шпики доносили: народ отныне именует С.С., «Союз Спасения», не иначе как «стая сволочей», «стадо скотов» или «стыд и срам», а то и покрепче, русский люд всегда изобретателен на бранные прозвища.

Отвратно было в зеркало глянуть: оттуда смотрел на Строганова обер-фюрер К.Г.Б. – один из главных эсесовцев.

Недаром Руцкий натурально вздрогнул, услышав про СС. Или знал, или предчувствовал что-то.

***

Вторая полоса «Парижских новостей» открывалась статьёй о России.

«До Рождества Христова с очевидностью стало понятно, что переезд Верховного Правления во Владимир откладывается до неопределённости. Посему вождь повелел отмечание главного державного праздника затеять в Москве и в покинутой невской столице».

Я перевернул очередную газетную страницу. Новостям с востока французские газетчики отводили целые полосы. О чудачествах Верховного Правления, как и строгостях Вышнего Благочиния и Расправного Благочиния, парижане читать любили. В самой Франции царило сравнительное затишье, выборы в Национальный конгресс – только в следующем году, в заокеанских колониях порядок, не сравнить с бурной жизнью Руси.

С американских доходов мы с Грушей купили полдома на Монмартре. Часть денег с двух поместий мне удалось вывезти из России, кое-как обменяв на европейские франки и гульдены, пока инфляция не сожрала всё в ноль. Свободный обмен прекратился, меня выручил лишь мандат от Пестеля. «Партайгеноссе» Руцкий, пусть на самом деле и не состоящий в С.С., представлялся губернским чиновникам и банкирам лицом столь значительным, что отказу я не знал нигде.

Аграфена Юрьевна обустроила парижское жилище наше со всевозможным уютом, наняла лакея, девочкам – гувернанток, обучающих их французскому и немецкому, а также учителя музыки и манер. Я подумывал и здесь открыть практику, подобную госпиталю в Нью-Йорке, через сколько-то лет деньги закончатся. Да и девочкам нужно приданое. Маше-красавице, осаждаемой кавалерами, уже скоро. Но…

- Я принесла тебе чаю с вареньем и мёдом, дорогой! – супруга опустила поднос с моими любимыми лакомствами рядом с диваном, сама пристроилась рядом. – Так и просидишь как сыч целый день?

- Кто-то сказал: в стране, где имеются диваны, прогресс невозможен, с них положительно не хочется вставать.

- Особенно, когда есть что почитать. О России пишут? Там плохо по-прежнему?

- Вот, новость дня. Придворный государев художник написал портрет Александра Строганова, как сказано в статье: высокого и осанистого, в парадной форме обер-фюрера К.Г.Б.

- Хорош, наверно. А почему об этом печатают в газетах?

- Потому что малые копии того портрета отправлены к Бенкендорфу, Дибичу и Дубельту, а также в кабинеты поплоше, дабы мелкие столоначальники не только самого главного вождя знали, но и указующий строгановский перст.

Московский репортёр писал, что к годовщине Великой Декабрьской революции Белокаменная украсилась. Особенный шарм придали ей кумачовые полотнища со словами Пестеля из «Русской правды», у церквей развешенные и в присутственных местах. Люд московский ходил, голову задрав, грамотные вслух читали, неписьме́нные прислушивались.

Даже гелиографическое фото напечатали, плакаты висят чинно, они не убегают как Пушкин – опрокинуть бокальчик да картишки раскинуть.

«Народъ имѣетъ обязанность Правительству повиноваться».

«Благоденствіе общественное важнѣе Благоденствія частнаго».

Избранные истины из «Русской правды» Коллегия Священного Синода наказала читать на проповедях с амвона; в школах и лицеях они заучивались наизусть.

Ещё через несколько дней мне попалась газета о праздновании дня Великой Декабрьской революции. Журналист сообщал:

«В морозный день государь с соратниками по партии поднялся на парадное кремлёвское крыльцо и зачитал приветственное слово перед солдатами московского гарнизона, полков внутренней стражи и приглашёнными статскими служащими. Затем по брусчатке дворцовой площади маршем прошли праздничные полки.

- Айн… Айн… Айн-цвай-драй, - отсчитывали шаг унтеры, разворачивая ротные коробки лицом к обожаемому фюреру.

- Хайль Пестель! – кричали полковые командиры, проходя у крыльца.

- Зиг хайль! – орали солдатские глотки, а тысячи сапог складно лупили по брусчатке.

Вождь приветствовал их поднятием руки. Вечером отгремела салютация, русские её называют – огненная потеха; праздник удался».

В этой реальности воплотились некоторые отвратительные черты и Третьего Рейха, и сталинского СССР, в чём-то здешняя Россия хуже их обоих, хоть с «великой» революции прошёл лишь один год, а с учреждения пестелевой диктатуры – жалкие десять месяцев. Наверняка монархию Романовых в Москве вспоминают как райскую эпоху. Николай Павлович, имевший шанс в 1825 году получить титул императора всероссейского, живёт в Париже, обычный политэмигрант с женой и четырьмя детьми. Я навещал его и убедился – его надобно использовать как знамя для реставрации монархии. Сам Николай собирать оппозицию, тем более – армию для похода на Москву, не возьмётся никогда. Я погладил по головке Сашеньку, в той реальности – Александра II Освободителя, здесь ему пока лет восемь, и отправился домой, на Монмартр, прихватив очередную порцию газет у уличных разносчиков.

Одна публикация меня просто сразила. Писавший её был допущен в Петропавловскую крепость в Санкт-Петербурге. Там особенно отметили День революции.

«На подёрнутые инеем булыжники кронверка солдаты вывели десяток арестантов в ручных и ножных железа́х. Злоумышленники слушали ляйтера Расправного Благочиния, огласившего приговор и высочайший рескрипт.

- Пётр Иванович Борисов, двадцати шести лет, обыватель города Житомира, умышлял на убийство вождя державы, вызывался сам, дал клятву на совершение онаго и умышлял на лишение свободы главы Коллегии Государственного Благочиния; учредил и управлял тайным обществом «Спасение республики»; приуготовлял способы на совершение сих злодеяний. Указом Расправного Благочиния от тринадцатого декабря сего года приговорён к повешенью.

- Мерзавцы! – изошёлся криком Борисов, влекомый к виселице парой солдат, по случаю празднества парадномундирных. – Революцию продали, утопили в крови! Падёт проклятие на головы ваши!

Голос прервался, удушенный тряпкою, а на голову смутьяна водружён был мешок; тело вздрогнуло раз-другой на верёвке и затихло.

- Барятинский Александр Петрович, двадцати восьми лет, отставной штаб-ротмистр и обыватель Тульчина, умышлял на убийство главы Вышнего Благочиния и приуготовлял способы на совершение сего злодеяния. Указом Расправного Благочиния от тринадцатого декабря сего года приговорён к повешенью.

Мрачный усатый кавалерист не огласил криками кронверк, молвил просто:

- История нас рассудит, господа.

С тем словом ступил на эшафот; тело дёрнулось его и упало, не удержанное слабой верёвкой. Двое солдат потащили Барятинского на исправную виселицу.

- Что ж это деется, Господи? - шепнул молодой парнишка, недавний рекрут.

- Известное дело, верёвка потёрлась от частой работы, - ответствовал бывалый солдат, прилаживая новую петлю. – Помню, Рылеева вешали, дважды срывался. Так что штыками докололи.

Далее расправный чин огласил приговоры остальным бунтовщикам, коим казнь в петле высочайшим рескриптом заменена на гражданскую с двадцатью годами каторги и вечным поселеньем в Сибири».

Я уронил газету. Нет сомнений, годовщина революции декабристам запомнилась. Но только – оставшимся в живых.

Вечером Маша заметила: на папе лица нет. Супруга моя Аграфена Юрьевна, женщина умная, промолчала. И только вечером, под балдахином кровати, робко спросила:

- Не думаешь ли ты…

- Не думаю. Уже решил. Еду в Россию.

Она подавила всхлип. Потом взяла себя в руки и спросила:

- Надолго?

- Теперь не знаю. Помнишь, уезжая в мае, обещал: скоро встретимся? Вот. Как смог, так и вернулся. Сейчас Русь погрузилась в черноту. Не могу объяснить тебе, почему сие случилось, но в том есть и моя вина, не одного только негодяя Пестеля. Его никто остановить не может. Я попытаюсь.

- Убьёшь его?! Не на войне – это не по-христиански!

- Проблема уже не в нём, а в людях, его окруживших. Многие из них, вполне приличные до двадцать пятого года, благопристойные, из хороших семей, служат дьяволу, сами себя проклинают, но служат!

Ровно также германцы, представители романтической нации, давшей человечеству Гейне, Гёте, Шиллера, вдруг сложили из своих тел и душ пирамиду, имя ей – нацизм. Если бы Гитлера придавили до 1933 года, нет никакой гарантии, что при иных вождях НСДАП захватила бы штурвал, всё же Адольф превосходил однопартийцев в умении бороться за власть, не брезгуя никакими методами. А вот в районе сорокового года его устранение вряд ли что-то поменяло бы. Фюрером германской нации объявили бы кого-то другого из нацистских бонз, история покатилась бы заданному им пути: с нападением на СССР, с объявлением войны Соединённым Штатам.

Фантастика, конечно, что Пестель так быстро построил «вертикаль власти» на руинах прежней, сметённой революцией. Но в какой-то мере ему проще, чем Гитлеру. Русь давно растеряла вечевые традиции Великого Новгорода и Пскова, народ привык к «твёрдой руке» и ахнул от того, как декабристы её отрубили. Пестель без затей отрастил новую властную конечность и трахнул сомневающихся по башке, чтоб всем было ферштейн: рука в достаточной мере и твёрдая, и скорая на расправу.

Груня поплакала немного да уснула, не зная главного – ехать я решил уже на следующее утро.

В темноте пахло домом, уютом. Пахло волосами жены. Чуть кислым: девочки пролили молоко, пытаясь напоить котёнка. Пахло всем тем, от чего не хочется уезжать в неизвестность.

Но – надо!

Глава 5

5

Как же не хватает здесь самолётов… Или хотя бы железной дороги. Путь к Волге растянулся на два месяца. Рождество встретил в дороге, в Москве останавливаться не решился, даже со Строгановым не захотел встречаться. Что бы не творилось у него в душе, Александр стал подручным и правой рукой узурпатора, за проделки лиходеев из К.Г.Б. ему отвечать, а не только Бенкендорфу и иже с ним.

Заехал только в Замоскворечье к старшему Строганову – Григорию Александровичу. Тот горестно поведал: диктатура не всех убила физически, многих морально, что, быть может, ещё трагичнее, – растоптала, перекроила по своим лекалам, приучила действовать по приказу, а не по велению совести. Старшие сыновья также оставили службу. Подумывают уехать из Москвы. Куда? Да в тот же Нижний Владимир, лишь бы дальше от пестелева вертепа.

У меня на языке вертелось сказать: я это, я! Из-за меня Россией правит банда Пестеля, а не император Николай. И всего-то я помог августейшей семье наследника родить… Вот как благое дело боком вышло!

Нужно было не за океаном отсиживаться, а ехать в Санкт-Петербург накануне «Великого Декабря». Совсем не обязателен был арест заговорщиков с расправой, отправили бы их нести службу подальше от города в дни коронации и присяги да присматривали потом. Тем более знали же во дворце про их тайные обчества-сообчества, только вот – недооценили… Уверен, нашлись бы, кто ко мне прислушался.

А через два месяца закономерно вылез на поверхность отечественный Наполеон, только не корсиканец, а германец. При нём казнили главных участников переворота, Дантонов-Маратов-Робеспьеров русского розлива,

Когда полозья моего верного дормеза, на зимнее время – на санном ходу, зашуршали по снежной улице Нижнего Владимира, шёл февраль. Я как раз поспел к очередному «великому» празднику – годовщине занятия Пестелем кресла председателя Верховного Правления. Первым делом в феврале 1826 года новоявленный фюрер отменил выборы во Всероссийский учредительный конгресс, точно так же, как большевики в Беларуси 1917 года разогнали Всебелорусский съезд, а потом в Петрограде Учредительное собрание. Караул устал… У известной версии истории, о которой вещали учебники моей юности, появился такой зловещий приквел.

Надо сказать, что к зиме строгановские сатрапы извели самые очевидные проявления недовольства, жизнь вернулась в практически нормальное русло. В моей реальности через год после пришествия Ульянова во власть уже полыхала Гражданская война.

Во Владимире купеческие старшины да заводчики праздничный день пропустить не могли. Теперь, с упразднением сословий, они по полному праву хаживали в бывшее губернское дворянское собрание, отныне – только губернское. Когда ещё вместе собраться и чарку опрокинуть, не оглядываясь на Вышнее Благочиние, усматривающее в любом собрании тайное общество?

Там Павел Николаевич Демидов, купец и заводчик из династии Демидовых, местных Рокфеллеров, принимал гостей с Урала и всей губернии. На меня глядел настороженно: известно, что я – птица провластного полёта, в июле мандатом от Пестеля размахивал, требуя менять рублёвые ассигнации на золото по прежнему курсу. Вскоре внимание Демидова отвлеклось на другого гостя, ростом мне по грудь.

- Александр Сергеич, душа моя, вы с Болдина съехали? Надзор же за вами! А как в Сибирь приговорят?

- Пустое, Пал Николаич, - ответствовал чуть пьяный поэт. – Иль не имею я права во имя праздника вседержавного кутнуть за здравие вождя? Куда шампань унёс, лакей-каналья?

К вечеру демидовский особняк близ слияния Оки и Волги наполнили выходцы из славных нижегородских семей – Блиновы, Бугровы, Курбатовы. Строгановы, конечно, тоже были, дальние родственники всемогущего обер-фюрера К.Г.Б. Купеческие жёны, яркие, румяные, худобой не обременённые, в отдельный кружок сбились. Степенные их мужья, как водится, разговоры завели о торговле. Я приклеил ухо.

Александр Петрович Бугров, наследник мукомольного дела отца и самый юный из купечества, сокрушался о ценах.

- Четыре рубля сегодняшних не стоят и рубля прошлогоднего. Цену на муку мы втрое подняли и всё одно за зерном не поспеваем. Хоть мельницы закрывай али в убыток торгуй.

- Есть слово заграничное – инфляция, - просветил Павел Демидов, последний из местных обывателей в европах гостивший. – Пестель с Корфом без меры деньги печатают, оттого ассигнации дешевеют быстрее, чем снег весной тает.

- В чём же корысть за никчёмные бумажки торговать? – возмутился кто-то из железоделательных заводчиков. – Али в золото их обратить и сидеть сиднем, пока в страну порядок не вернётся?

Купцы оглянулись. Упоминать отдельные грехи Правления, сиречь временные трудности, не возбраняется, даже в моём присутствии, подозревая во мне недремлющее око вождя всея Руси. А вот объявлять, что в России после декабря порядка не стало, пахнет крамолой, известно чем чреватой. Однако в тот вечер европейская шипучка да русское хлебное вино языки на волю выпустили, посему Пестелю сотоварищи икаться полагалось изрядно.

- Раньше торговал, как хотел, только подати плати. Ныне каждый чиновник влезть норовит, то соточку просит, а то и целую тыщу. Где на всех напасёшься?

- У меня две тыщи душ крепостных рабочих на заводе трудилось. Как вольную дали, половина разбежалась; они же и вернулись – за корку хлеба батрачить готовы. Да нет у меня дела для них: завод день работает, два стоит.

- Нижегородские банки лопнуть готовы. Деньги в рост давали царские, додекабрьские, и процент божеский. Возвращают нынешними, подешевевшими, и то с неохотой. Хоть половину города в долговую яму сажай, денег от того не прибавится.

- По весне осемь домов скупил, как о новой столице услыхал, перестроил их солидно, под казённые присутствия. И где та столица? В Москве! Хоть картошку в домах разводи…

Бывшее дворянство обманутым сочло себя. От любви к добрым лошадям, жизни широкой, дамским нарядам модным и карточным играм половина семейных усадеб в банк заложена. Должники как один новую власть поддержали, обещаниям поверив, что царские долги спишутся. Дудки! Землю отобрав, из премии кредит вычитают. За должниками охотятся приставы из Судебной коллегии и Расправного Благочиния: деньги давай. А как отдать-то, ежели они на кокоток трачены?

- Слыхали, господа? Казначейство новые деньги печатает. Тысячные. А на них…

- Пестель на коне?

- Нет, Корф верхом на кукише!

Отведя душу в откровениях, Строгановы, Демидовы, Блиновы и Бугровы обратились к любимому поэту. Пушкин не подвёл.

Пока свободою горим, Пока сердца для чести живы, Мой друг, отчизне посвятим Души прекрасные порывы! Товарищ, верь: взойдёт она, Звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, И на обломках самовластья Напишут наши имена!

Я не аплодировал, как остальные, только зубами скрежетал. Не надо быть провидцем, чтобы угадать: среди гостей наверняка есть слуги режима. Донесут, видит Бог: донесут. И покатится в Нижний Владимир приказ: арестовать! держать! не пущать! Строганов нынче лют. Явно за место держится, хоть и в толк не могу взять – зачем.

А нижевладимироское (слово-то какое, тьфу!) купечество, распалившись хлебным вином и смелыми виршами, постановило отправить Павла Николаевича Демидова в Москву с наказом: добиться приёма у некой влиятельной фигуры, лучше – у родственника своего Александра Павловича Строганова, чтоб довёл до главного фюрера – жить более так невозможно. Сплошное разорение, убытки одни, лучше продать торговые дома за бесценок и на остаток денег кутнуть, пропади оно всё пропадом.

Слушая их, я только усмехнулся про себя. Если даже Строганов, приличный человек, переменился к худшему за год диктатуры, что же говорить о других. Тем более о самом Пестеле. Зря Демидов время потратит…

***

Именно те строки Пушкина глава К.Г.Б. напомнил Павлу Николаевичу Демидову, когда тот переступил порог его жарко натопленного лубянского кабинета.

- Сударь, как вам не стыдно! У Республики вдосталь врагов реальных, действительных, опасных. А мне надобно заниматься сей чушью и вас спасать, благородных идеалистов. Александру Сергеичу передайте моё наипоследнее предупреждение. Один шаг из поместья – в Сибирь. Что он в Болдине за осень накропал? Пришлите мне, полюбопытствую. Но в гостиных да в присутственных местах читать ни-ни. Ферштейн, любезный? Самовластье, как он изволил выразиться, далеко от обломков, а ваши имена переписаны, вот они. Стоит чиркнуть в этом уголке – в Расправное Благочиние, и не придётся нам больше свидеться, Павел Николаевич.

Заученная в памяти петиция владимирского купечества застряла в горле. Вот как всё получается... Тут не о лучшем мечтать, а на своём бы месте усидеть. Демидов осмелился лишь о лихоимстве чинов нижегородских рассказать.

- В чём же трудность, дорогие мои? Пишите отношение в Вышнее Благочиние, они враз за сребролюбцами надзор учинят. Как что заметят – в острог и ауфидерзейн. Каждый гражданин Республики бдить и доносить обязан.

- За доброе слово спасибо, - Демидов поднялся. Больше благодарить было не за что.

- И вы, Павел Николаевич. Ступайте с Богом, а коли трудности – непременно ко мне, не чинясь. Делом ли, советом – помогу.

У кабинета Строганова купец прочитал белую надпись на широком красном полотнище:

«Тайные розыски, или шпіонство, суть посему не только позволительное и законное, но даже надёжнѣйшее и почти, можно сказать, единственное средство, коимъ Вышнее Благочиніе поставляется въ возможность достигнуть предназначенной ему цѣли. Пестель».

Сочинять кляузу Демидову показалось не с руки. Не хотелось уподобляться в средствах служащим здесь господам. Он покинул Лубянку и забрался в сани, запахнувшись полостью от лёгкого мороза. Добрые кони потрусили по утоптанному снегу, а сидящие на облучке бывшие демидовские крепостные лакей Игнат и кучер Прохор примолкли, дабы их бормотание не отвлекало барина от высоких дум.

Простоватый Прохор провёл революционный 1826 год подле бывшего графа, обученный грамоте Игнат справил пашпорт и подался в город за счастьем. О том он поведал Прохору, пока Демидов искал правды в К.Г.Б.

- Так что семейство моё получило кус подле выселок. На меня, с барином ездившего, землицы не отмеряли. Дай Бог, чтоб с того наделу мои присные ног с голодухи-то не протянули. Перебрался я во Владимир-Нижний, да. Пробовал по-старому наняться, в лакеи, токмо втуне. Гэбэ часть барства за Урал сослало. Кто у них в услуженьи был – ныне рады за кусок хлеба живот рвать, не то что за рупь. К шорнику нанялся, твои уроки памятуя, - тут Игнат получил весёлый взгляд Прохора, знавшего, что из лакея мастер по сёдлам и уздечкам никакой. – Да по миру пошёл мой Савельич. Как сбрую продаст, тех денег не достаёт кожу купить. В рекруты не записали, тощим обозвав. А как не быть худым, ежели пятую седьмицу впроголодь? Воровал, взяв грех на душу. Барин наш меня заметил, когда я на паперти Христа ради просил. Сто лет здравия нашему Павлу Николаичу!

- Стало быть, не дала свобода тебе счастья? – спросил Прохор, разглядывая толпу нищих, коих солдаты Благочиния пытались вытолкнуть хотя бы с Лубянской площади, почитай – из центра Москвы. Видать, не у одного Игната свободная жизнь пошла вкривь и вкось.

- Окстись! Какое счастье! О холопах хоть баре заботились, чтоб не окочурились мы. А тут…

- Зато теперича мы – равноправные граждане свободной Расеи, - кучер вспомнил слышанные с амвона слова, и слуги Демидова горько засмеялись в понимании, что на барина уповать могли, а на подарившую волю державу – вряд ли.

***

Через денёк после визита Демидова с владимирской купеческой жалобой Александр Строганов застал Юлию Шишкову выходящей из церкви. Её он не видел с визита в шишковский дом в компании генерала Руцкого.

- Дзень добры, пани Юлия. Как здоровье Александра Семёновича?

- Здравствуйте, Александр Павлович. Хворает, но держится с Божьей помощью.

Дама зябко спрятала руки в муфточку. Пар от дыханья замёрз, посеребрил усы и брови московского тирана, как обозвала Строганова молодёжь. В локоток Шишковой вцепилась польская родственница-приживалка. Она посетила обедню с компаньонкой и преисполнилась лёгкого ужаса, узнав грозного собеседника.

- Не навещал вас давно, да и вы не зовёте.

- Ни Боже мой, Александр Павлович, кто ж вам в приглашении откажет.

Он грустно усмехнулся в усы.

- Так-то оно так. Однако позвольте заметить, боязнь мне отказать и радушие – разные материи, любезная Юлия Осиповна. Неужто столь страшен я, что ваши гости от меня шугаются?

- Нет, что вы… Хотя говаривают разное, и слава дурная порой идёт.

- Тиран, палач?

- Зачем же так…

Лакей отворил дверцу кареты. Юлия подняла строгие глаза, чуть скрытые вуалью.

- Прощайте, Александр Павлович.

- Постойте, погодите минутку. Отчего-то важно мне, чтобы вы не думали обо мне дурно. Ваша правда, на этой службе приходится делать жестокие, гадкие вещи. Может, благородного человека недостойные. Только бросить их нельзя, ибо стократ хуже будет. И на другого перевесить нет никакой возможности; пусть уж моя душа горит в аду.

- Вы… Вы – странный человек. Порой в самом деле меня пугаете.

- Пригласите на чай. Объяснюсь. Лучше, когда в доме не слишком много гостей, - Строганов печально улыбнулся. – Меньше распугаю.

Он направился к своему экипажу, оставляя тростью дырки в снежном ковре. Прекрасная полячка скоро овдовеет. Наследство не слишком богатое, да и на докторов ныне много уходит. Муж её болезный в отставку вышел, пенсион куда меньше жалованья, да и рубль изрядно упал.

Странно, отчего так преследуют загадочные серые глаза Шишковой? Полна Москва невестами для семьи, а захотеть – и молодыми вдовушками для утех, кои не устрашатся репутации К.Г.Б.

Кольнуло – сподобился ли Александр Семёнович супружеский долг исполнить или целина там непаханая? Отогнав бесстыдные мысли, Александр Павлович опустился на подушки кареты и велел кучеру погонять на Лубянку. Вечером ждёт его дома одинокий ужин, грог, пунш и столь же одинокая постель. Отчего так Бог неровно делит? Престарелый и немощный Шишков счастливей его – молодого, богатого и знатного.

* * *

К весне Павел Демидов поспел домой, огорчив купечество вестью о нелёгком разговоре со Строгановым. Разумно бы сдаться и тихо переждать новое смутное время. Но не тут-то было. На его беду, попался на дороге купца и заводчика дьявол-искуситель. В моём лице.

Открутиться от беседы с обладателем пестелевского мандата тот не посмел. Хотя, думаю, мой провластный сан вряд ли кто на Волге принимает всерьёз, иначе купеческую челобитную вручили бы мне. Но, как и банкиры летом, Демидов предпочёл не нарываться отказом на неприятности. Домой не пригласил, встретились мы в том же губернском собрании, где на первом этаже имелась ресторация с кабинетами.

Не люблю эти отдельные кабинеты. В общей зале, особенно в ресторанном шуме, можешь наблюдать, кто подошёл, звуки теряются, если играет музыка. Здесь цыган любят, те не умеют хранить тишину.

Мы же с Демидовым собрались на обед, то есть достаточно рано – часов в шесть вечера. Он расположился напротив и повязал салфетку, принявшую угол в сорок пять градусов из-за подпирания объёмистым животиком. Совершенно мирный вид придавали ему круглые очки. Трудно представить, что в двенадцатом юнкер Демидов дрался на Бородинском поле, его я там, конечно, не помню. Потом, слышал, он был блестящим кавалергардом, но потерял место после «великой» революции, оттого переехал из Питера в Нижний, где занялся делами в империи своего батюшки, Николая Никитича. Тот отошёл от дел и съехал в Италию, не в силах вынести творящегося на Родине.

Всю эту информацию я собрал без труда, как и о других заметных персонах к востоку от Москвы. Несмотря на бесплодный вояж купца к Строганову и вынужденную паузу, я ни с кем в сношения не входил и ждал, считая Демидова самым подходящим для вербовки.

Вознеся молитву, чтоб никто нас не подслушивал через тайные щели в стенах кабинета, я приступил издалека.

- Слышал, Павел Николаевич, Строганов – родственник ваш?

Купец, начавший разделывать осетрину на серебряном блюде, недовольно хмыкнул. Упоминание родственника никак не улучшило его аппетита. Только через минуту чрево его напомнило о себе, Демидов приступил к уничтожению рыбки. Ответил он после долгой паузы.

- Дальний. Матушка моя – в девичестве Строганова, через неё я действительно с Александром Павловичем в родстве.

- Что не помогло добиться его согласия о вспомоществовании волжскому купечеству.

Следующая пауза получилась ещё больше, и я начал терять надежду, что успею дойти до главного, пока не прикончим десерт. Себе взял седло барашка, но почти к нему не притронулся.

- Портит людей нонешняя власть, Платон Сергеич.

- Ваша правда… А ведь на Бородино иначе было. Чувствовали мы там себя единым целым, не только русские, но и немцы, и магометане. Кто же знал тогда, что часть их через тринадцать лет так всю историю российскую перевернёт! Помню, из прусских к нам артиллерист перешёл. Не хуже наших против Наполеона воевал. Что же теперь немчура натворила…

Из-за долгих пауз пришлось забросить все запланированные предварительные ласки, я практически сразу перешёл к явной крамоле, мой тучный собеседник не успел ещё приступить к второму блюду.

Он возразил:

- Вы же, Платон Сергеевич, сами с теми немцами якшаетесь, сами со Строгановым дружны. Говорят, именно вы его из Польши привезли.

- Привёз. На ваши и наши головы. Справедливости ради скажу – иначе К.Г.Б. возглавил бы Бенкендорф или Дибич. Чую, тогда бы мы воистину хлебнули, что такое «кровавая гэбня». Сейчас, поверьте, – цветочки. Может быть хуже.

- Куда уж хуже… - Демидов осёкся и отодвинул куропатку в вишнёвом соусе, осознав, что одной только этой фразой подписал себе тесное знакомство с Расправным Благочинием. Мне-то что: провокатор с московским мандатом запросто вывернется с оправданием, будто специально мятежные речи заводил, дабы вывести злоумышленника-диссидента на чистую воду.

Но я сжёг за собой мосты и произнёс то, что безвозвратно перевело меня в категорию заговорщиков, экстремистов и прочих террористов.

- Много хуже. В текущем 1827 году хозяйства разорятся, голод начнётся. А московскую стражу и всяких столоначальников из Верховного Правления, коллегий, приказов да благочиний надобно кормить – вкусно и часто. Станут они шастать по провинции, как французские фуражиры в двенадцатом, выгребая запасы под ноль. Крестьяне взбунтуются, казаки начнут их шашками рубить – казаки тоже кушать хотят и чарочку с шашки опрокинуть. Если я не прав, поправьте меня, любезный Павел Николаевич.

Снова пауза. На сей раз – нужная. Демидов раздумывал и сверлил меня оценивающим взглядом, неожиданно холодном на добродушном толстом лице, лишённом растительности, кроме бакенбард. Я, в могилёвской «скорой помощи» брившийся утром и вечером, здесь отпустил лёгкие усики, чтоб не выделяться.

Чувствуя, что молчание затягивается, я ещё добавил пару:

- Возможно, мы – последние, чтоб начать перемены. Слышали? Приказано учредить Пестельюгенд для всех отроков и отроковиц, чтоб к зрелости усвоили накрепко – Пестель или иной пришедший ему на смену суть десница Бога на земле. Та же монархия, только не просвещённая, а тираническая.

На самом деле, что там подросткам будут внушать, мне пока неведомо. Но одно только название, сильно напомнившее «югенд» из прежней истории, ничего благого не обещает. Бездетного Демидова упоминание о подрастающей смене всё же подтолкнуло к продолжению.

- Что же вы предлагаете, господин полномочный представитель великого Пестеля?

О, шутка юмора? Лёд тронулся, господа присяжные заседатели! Хоть до Остапа Бендера мне далеко.

- Вы же боец, Павел Николаевич. Кавалергард! Ведомо ли вам, что Пестеля и его клику ненавидит заметная часть его окружения? Ну, кто ненавидит, кто просто терпит с трудом. Поддерживают его немногие – связанные с ним преступлениями. Верны ему лично только казачьи дивизии, тех не слишком много. За нами же вся Россия-матушка!

- Коль вся Россия, складный певун вы наш, так отчего в Москве сами его не сбросили?

- Очевидно почему, Павел Николаевич. Там шпики Благочиния на каждом шагу, попробуй соберись. Сила Руси – в провинции, в губерниях. Знаете ещё как говорят? Поедем-ка мы из Москвы в Россию! А раньше говорили – из Санкт-Петербурга. Да Бог с вами, сами прекрасно знаете, чем столичная жизнь отличается от настоящей, как столицы людей портят. Здесь, на Волге, а лучше – за Волгой, ближе к Уралу, надо войско собрать, только тихо. Ветераны Бородино и Малоярославца, клянусь вам, с радостью пойдут. Кроме немцев, конечно, тех потом придётся через сито пропустить. Освободим Москву и Россию!

- Эх-х… Война… Слышал, в тех же белорусских губерниях свои на своих шли, шляхта за Наполеона, кто победнее да совестливее – на нашей стороне сражались. Вы же предлагаете русским русских бить? Немчура за спинами наших казачков спрячется. Что вы улыбаетесь? Пусть те казачки – гебэшные, наши же они, дурошлёпы родимые.

- Это вы правильно заметили. Я тоже русской крови не хочу. Но ведёрко-другое пролить её придётся, потому что коли сиднем сидеть – потечёт её целая река. Но у меня есть мысль, как выиграть войну единым сражением.

Демидов долго смотрел мои наброски, чесал носяру мясистым пальцем, много уточнял, переспрашивал. Потом как отрубил:

- Вечером же едем на Урал. Вот только супругу свою Аврору Карловну облобызаю, и – едем.

Такой он, русский купец-заводчик. Думает долго, ест степенно, а потом – как взрыв, коль пробил час действовать.

За это готов был сам облобызать Демидова, хоть я – не Аврора Карловна и вообще не по тем делам, чтобы с мальчиками.

Глава 6

6

В Нижнем Тагиле Демидов повёз меня на Выйский завод, где затребовал к себе двух мастеров – Ефима и Мирона Черепановых.

Умельцы стали бок обок, друг на друга похожи, невысокие, крепкие, бородатые, скорее братья на вид, нежели отец и сын, неловко капая тающим мартовским снегом в избе заводоуправляющего. Там же тёрся неприметного вида молодой человек инженерной наружности, такова зарождающаяся российская техническая интеллигенция, зачастую – чахоточная.

- Наслышан о вас, что на выдумку горазды, - начал Демидов.

- Дык ежели нужно… - начал старший, Ефим, младший всё время молчал, шапку терзая.

- Непременно нужно. Только скажите вначале, как до паровой машины додумались.

Черепановы переглянулись.

- Дык эта… англицкие машины давно известные. А как пожар у нас случился, водяные колёса спалились, я батюшке вашему и отписал-то, мол, и у нас оные употребить можно и должно. Они поначалу – ни в какую. Не верили, стало быть, без математических расчислений сделать оное немыслимо. Коли машина и будет построена, за первой же малой неполадкой непременно остановится.

- Узнаю батю. Каждый целковый в верное дело вкладывал, по-пустому не рисковал. Согласился он как?

- Трудно. Да чего говорить, гляньте сами, барин.

- Непременно-с. А пока познакомьтесь. Пётр Иванович Кулибин, инженер. Прошу любить и жаловать, - меня Демидов не представил, может, и правильно, рекомендоваться полномочным представителем Пестеля, когда затевается такое, не с руки.

- Фамилия знатная, - впервые подал голос Мирон. – Не того ли Ивана Кулибина…

- Сын, - подтвердил молодой человек. – Отцовского гения не наследовал, но тоже кое-что можем.

Мы вышли на воздух, здесь язык не повернётся назвать его свежим. Чёрная сажа из заводской котельной густо испачкала двор, устланный чавкающим под ногами весенним снегом. Черепановы повели нас к малой трубе, дымившей у пристройки. Внутри как в преисподнюю попали – и горячо, и шумно. Рабочий споро кидал сосновые поленца в топку под высоким котлом, машина ровно плевалась паром, раскручивая огромное колесо, от которого вглубь завода уходил длинный приводной ремень.

- Немудрёная штука, - с показной уверенностью произнёс Ефим. – Ежели доглядывать, никаких неполадок не случается.

- Здорово! – восхитился Демидов, взопревший в дорогой шубе поверх крупных телес. – Скажи, Ефим, а самобеглый экипаж ты б сделал? Дилижанс какой.

Мастер почесал затылок.

- Можно-то оно можно. Но трудно зело. Повозка машину везти должна, поворачивать.

- От батюшки записи остались, - вмешался Кулибин. – Там похожая повозка есть. Только машин паровых он не стал рассчитывать. А вам как, Павел Николаевич, для забавы или в дело приспособить?

- Прошу в заводскую управу, - пригласил Демидов. Он хотел было добавить «господа», благо Черепановы скоро год как не крепостные, однако какие ж они господа! И республиканское «граждане» не прижилось. По дороге спросил отца и сына. – Вы свободные теперь. Отчего не уехали? Вашим рукам цены нет.

- Куда ехать-то? – качнул косматой головой Ефим. – Нынче плохо везде да дорого. А на заводах Демидовских всегда на хлеб наработаем.

- Прав он, - вздохнул Кулибин. – Даром что я горный инженер, при царях уважаемая работа. А ныне половина шахт закрылась, народ там с голоду пухнет. Вот и вернулся в Нижний… во Владимир. Без вас и не знал бы чем семью кормить.

- Небось, поначалу-то революции обрадовались? – хитро спросил Демидов.

- Какое там… - отвечал инженер. - Обывателей оторопь брала. Как можно Императора Российского, помазанника Божьего с семьёй, да князей и княжон великих с малыми детьми поубивать, кто в европах не спасся? Конец наступил Руси православной. Потом попривыкли и надежда пришла – Республика равенство объявила, крепостным свободу посулила и раздачу земель, рекрутчину урезала. Но на деле иначе повернулось. Народная дума не избиралась, исчезла даже из речей, будто и не говорилось о ней вовсе. Из ниоткуда вылезло пресловутое Верховное Правление, и жизнь тяжкая, но привычная и веками налаженная, рухнула в тартарары. Каждый день горше и горше, и не видно тому конца.

- Твоя правда, - согласился Павел Николаевич. – Вот что «Тагильский вестник» пишет: на Волге крестьянские бунты, под Москвой, Тулой, Рязанью – тоже. Османы урок забыли, при императорах даденный. Не удивлюсь, ежели поляки затребуют правобережье малоросское, с ним Белую Русь до Смоленска. Присаживайтесь. В ногах правды нет, - Демидов по-хозяйски штурхнул кочергой горящие угли и подкинул пару сосновых полешек. По стенам заводоуправной избы заиграли красные огненные отсветы.

Волшебная штука – огонь. Глядишь, минуту назад на уральском холоде и в сумерках одни только печальные думы в голову шли, о российской безысходности. А в тепле, сухости да у огня жизнь, кажись, налаживается. Ещё б водочки шкалик… Но о серьёзном – лишь трезвые разговоры.

- Так вам скажу, - начал Демидов. – Самоходный дилижанс не для потехи, но и не для купеческих дел. Новая смута близится. Вот товарищ мой Платон Сергеевич свой рисунок приложил. Потому у вас спрашиваю: возможно ли сей механизм железом обшить от ружейных пуль и мортирку на нём сообразить?

Отец с сыном переглянулись озадаченные, Кулибин сомнение выразил.

- Пусть и возможно. А много ли даст на поле брани один дилижанс да с одной мортиркой?

Тут уж мне пришлось слово брать.

- Уж поверьте. Как на Бородине побывавший, я точно знаю – половина победы проистекает от духа воинского, куража, отваги. Много ли армии призовём, чтоб Урал или Нижний сберечь? А ежели впереди войска дилижанс пойдёт, из пушки паля, которого пуля не возьмёт, совершенно иное дело. Нашим подспорье, страх врагу. Смекаете? А лучше пару или три.

- Далеко сей экипаж не уедет, - практично сказал Ефим. – Дрова, а даже и уголь много пудов весят. Вода в пар убегает. И поначалу неполадки случатся, дело-то новое. Добро, коли версты три одолеет.

- Мало! Требую десять вёрст. И чтоб разборный был, по реке частями возимый и на подводах, а собрать перед битвой.

Демидов поддержал:

- Деньгами не обижу, но дилижанс к лету потребен.

- Слова какие нерусские – дилижанс, экипаж. – Мирон взлохматил и без того кудлатый чуб, подумал и присоветовал. – На пару ходит, стало быть, пароход.

- Да хоть паролёт, - засмеялся Демидов. – Хоть Змей Горыныч. Абы по полю двигался да огнём плевался.

- В отцовских бумагах были рисунки мортирной батареи Нартова под трёхфунтовые гранаты, - задумчиво добавил Кулибин. – И польский многоствол «шмыговница». Оружие для Змея Горыныча видится мне не шибко мощное, но часто палящее.

Почувствовав подходящий момент, я словно кролика из шляпы достал английские бумаги с заметками о ружейных пистонах, описание «перечницы» – двоюродной бабушки револьвера, и как из неё сделать настоящий револьвер, с вращающимся барабаном и латунными гильзами. Прости, дружище Кольт, не у тебя в этом мире первенство.

- Вижу, не ошибся в вас всех. Дерзайте. Только, тс-с-с! – заводчик понизил голос. – Чтоб за стены Выйского слух о пароходе и револьверах не вышел. Поначалу дилижанс сочиняйте, многоствол отдельно. И да поможет нам Бог.

Вечером в демидовском доме мы крепко отметили. До сего дня у нас были только разговоры. Сейчас мы сделали первый и незаметный пока шажок к русской Вандее. Когда следующие шаги станут миру известны, ни Пестель, ни Строганов нас не пощадят.

Светлая голова Демидова продолжала упорно работать, несмотря на три чарочки под вяленую дичь с солёными огурчиками.

- Слушай, Платон. Черепановы да Кулибин – люди с Божьим даром. Однако прав был отец, расчёт здесь нужен. Пётр Иванович, спору нет, человек грамотный, образованный, но и ему паровые машины да пушки в новинку. Далеко наука вперёд шагнула, не угонишься. Нет больше всезнаек, каждый лишь в своём огороде корифей. А как о земляке забыл нижегородском? Позор! Лобачевский Николай Иванович, светлая голова, непременно подсобить может. Расчёты – его вотчина. Осталось привлечь Лобачевского, интерес пробудить. Завтра же ему отпишусь!

Наверняка и другие есть. Жаль, не знал я истории Руси досконально. Вот если бы попал сюда с ноутбуком, да в нём половина русской Википедии закачано, и из лейденских банок батарею на девятнадцать вольт соорудить, чтоб аккумулятор заряжать, когда сядет, всех академиков бы уделал. Мечты-мечты… Моя любимая эпоха наполеоновских войн канула в прошлое. Дальше – наощупь. Больше надежды на великих земляков, раньше – предков, теперь – моих современников. Зуб даю, в двадцать первом веке Паша Демидов если не Илона Маска, то любого российского олигарха-миллиардера за пояс заткнул бы.

Или это четвёртая чарка во мне так разбудила приязнь к собутыльнику?

Хрустнув огурчиком, мой визави вдруг вспомнил:

- Платон, ты, говорят, знатный певец был. Я, загуляв, цыган зову. Но цыгане – не русские, понимаешь? Можешь для меня спеть? Прикажу гитару принести. Параша! Неси барину гитару!

Сложно… После двенадцатого года брал гитару в руки считанные разы. Демидовская шестиструнка была ничего, но, конечно, куда проще, чем та в двенадцатом, отобранная из награбленного французами барахла.

- Павел, ты же в кавалергардах служил? Вот, как специально для тебя.

Кавалергарды, век недолог, и потому так сладок он. Поет труба, откинут полог, и где-то слышен сабель звон. Еще рокочет голос струнный, но командир уже в седле… Не обещайте деве юной любови вечной на земле!

(Сл. Булата Окуджавы)

Демидов опрокинул по пятой и даже слезу пустил.

- Век недолог… Я понимаю ведь, Платон, опасное мы с тобой дело затеяли. Страшное. Неровен час – головы лишимся. Ради чего? Ради России? Поймёт ли она нас…

- Во славу русскую и за свободу, брат. Оно того стоит.

Я снова ударил по струнам, вспоминая вещь, много раз слышанную в исполнении Аллы Пугачёвой. Грешен – считал примадонну пенсионеркой, сошедшей со сцены, а она вдруг выдала такое! Песню потом перепели многие, и в России, и в Украине, и у нас в Беларуси, но Алла была первой – низкий ей за это поклон до земли.

Нас бьют – мы летаем от боли всё выше, Крыло расправляя над собственной крышей. Нас бьют – мы летаем, смеемся и плачем, Внизу оставляя свои неудачи.

Пусть врут, что крепчаем от новых предательств, Подбитый изменой не ждет доказательств. Кто крыльев лишился – боится влюбляться, Но должен над страхом потери подняться.

Полёты, полёты судьбы в непогоду, Рискуют пилоты, чтоб вырвать свободу. Чтоб вырвать свободу! Чтоб вырвать свободу! (Сл. Джахан Поллыевой)

Демидов даже спрашивать не стал, кто такие пилоты. Грузно поднялся, обошёл стол и обнял меня.

- Побольше бы таких песен, Платон. Чтоб эсесовцы, их заслышав, от одного нашего пения разбегались.

Одного пения мало. И даже подшофе я помнил, что свободу вырывают одни, пользуются ей совсем другие, зачастую не так, как грезилось в мечтах вырывальщикам.

***

В начале весны Россия забурлила, но вяло пока. Бунты крестьян, военных поселенцев да бывших крепостных рабочих, на свободе оказавшихся, зато без куска хлеба, пресекались жестоко и быстро. Казачья сотня К.Г.Б. налетала шашки наголо, и немногие в живых оставшиеся враз утрачивали вкус к смуте. Оттого Строганов позволил себе сбросить напряженье последнего полугодия. А в начале апреля получил чуть пахнущее парижскими духами письмо отобедать в субботу в доме Шишковых.

В седьмом часу вечера темнота подкрадывалась к Москве, пусть день и стал длиннее, нежели на Рождество. Поскрипывая полозьями по подтаявшему снегу, чёрный экипаж Строганова лихо завернул к парадному крыльцу, на котором зажглись уже фонари.

- Григорий, неси в дом пакет, - велел Александр Павлович лакею и лёгким шагом взбежал по лестнице, кинул шубу, цилиндр и трость лакею у гардеробной; там шагнул в холл навстречу обворожительной хозяйке.

- Гутен абен, герр Строганов.

Вместо приветствия всесильный глава Благочиния поклонился и припал губами к её пальчикам, скрытым тончайшей перчаткой. Повинуясь её приглашению, направился в малую гостиную, где присутствовал один лишь старик Шишков. Он посёрбывал чай с вареньем, время от времени совал в рот леденец. К происходящему вокруг сделался безучастен; лишь на громкий прямой вопрос к нему сводил очи в кучку и ответствовал: «Ась?» Не считая сей глуховатой и изрядно поношенной особы, Строганов оказался наедине с Юлией Осиповной.

- Давно, давно не выпадало счастье мне с вами беседовать. Не в укор это, а в сожаление о бесцельно траченных месяцах. Посему позвольте мне презент вам вручить, сущую безделицу. Григорий!

Тот, ожидавший у дверей, внёс в гостиную прямоугольный свёрток, размотал его и явил живописное полотно с пасторальным пейзажем.

- Вспаньале! Великолепно! Это же фламандская школа… Бог мой, Александр Павлович, я не вправе принять столь дорогой подарок.

Ну, умеренно дорогой, подумал Строганов. Картина из особняка Шереметьевых, конфискована после ареста семьи, а имущество распродано. Партайгеноссе выкупили понравившиеся вещи по цене, которую сами назначить изволили.

- Отказа не приемлю, сударыня. Вот, есть замечательный выход. Александр Семёнович!

- Ась?

- В благодарность за службу России примите сей знак признательности.

- Ась!

- Вы всегда добиваетесь своего, не правда ли?

- Да, Юлия Осиповна, - ловко орудуя столовыми приборами с истинно французским изяществом движений, Александр Павлович развил мысль свою подробнее. – Главное не в том, чтоб всего добиваться, а задачи ставить благие и цели светлые. Я уж привык к словам «тиран» и «палач» за спиной, а что делать? Согласен, творящееся сейчас в России – ужас и казни египетские. Но главные беды, бунт на Сенатской и последующие непотребства, выпали на время, когда я за границей обретался. Наша империя слыла не образчиком добродетели, но всё ж лучше республиканского чудища. Увы, империю не воскресить, как сие непонятно? Только вперёд, чрез тернии и пустоши.

- Какой ценой? И неужто нет иного пути, кроме как с виселицами и казачьими рейдами? – Юлия Осиповна отложила вилку, не в силах есть при мыслях о терроре.

- О, способов обустроить Россию изобрели великое множество. Увы, большей частию негодных. Предлагают выборы во Всероссийское учредительное собрание провести не через лет десять-пятнадцать, как Пестель обещал, а немедля, - Строганов также сдвинул приборы и салфетку снял. – Только нету в стране парламентского опыта. Кого депутатом изберут мужики сиволапые? Такого же. Или сына кухаркиного. Они уж нагородят. Поверьте, фюрер наш – меньшее зло.

- Коли так рассуждать, и через пятнадцать лет не будет того опыта.

- Но образованность растёт! Республике тяжко, однако же школы открываем, сельскую молодёжь просвещаем. Грамотного проще убедить в сложных уму материях. Чернь одно знает – отнять и поделить.

Александр Павлович открыл засургученную бутылку, не приглашая лакея, наполнил два бокала.

- Любой ценой надо единство державы хранить, иначе османы и шведы начнут куски от неё отгрызать, словно от пасхального кулича. И что прикажете делать, когда отечественные карбонарии увещеваний не замечают, доводов не слушают и знают только наш корабль изнутри раскачивать? Что поразительно – никто не разумеет, что во вред суетится! Все как один – патриоты российские, за Родину готовы на эшафот да с песней. Глаза фанатизмом горят, точь-в-точь белены объелись. Какая польза, что лучшие души к Богу отлетают на Петропавловском кронверке или в Сибири прозябают? И кто бы обо мне подумал… Кто поймёт, что с каждым убиенным я сам умираю стократ!

Над столом повисла тягучая пауза. Юлия Осиповна застыла, Строганов словно нырнул в чёрную ночь своих мрачных будней. Он же первым прервал молчание.

- Бога ради простите меня. Я давно у вас не был, в печаль ввожу, а не развлекаю разговорами. О другом хотелось – о вас, о поэзии, музыке.

- Да, о поэзии, - очнулась хозяйка. – Как там Александр Сергеевич в ссылке?

- Ссылка – несколько сильное слово. Скажем так, он уступил моим настояниям пожить в родительском имении в Болдино, пока не смогу в столице строгости унять. Вы же знаете характер его – пылкий, несдержанный. Истый поэт. В Болдино изумительно сочиняется, особенно по осени. Вот послушайте.

Я вас люблю, хоть и бешусь, Хоть это труд и стыд напрасный, И в этой глупости несчастной У ваших ног я признаюсь! Без вас мне скучно,- я зеваю; При вас мне грустно,- я терплю; И, мочи нет, сказать желаю, Мой ангел, как я вас люблю!

Читая пушкинские строки, Александр Павлович так страстно и нежно жёг взором Юлию Осиповну, будто сам те стихи сочинил и ей посвятил. Почувствовав приближенье опасного рубежа, хозяйка смутилась, окрасилась румянцем на щеках и, дабы сгладить неловкость, пригласила Строганова в музыкальный зал, оставив мужа гонять чаи в одиночестве. Там сыграла известное сочинение Михаила Огинского «Прощание с Родиной».

- Намекать изволите, что пан Огинский Родину покинул, когда русские польский бунт в крови утопили? – грустно пошутил гость.

- Езус Мария, нет, конечно. Мелодия грустная и за душу берёт, как раз в тон беседам нашим. Позвольте, я что-нибудь веселее сыграю?

Они музицировали по очереди и в четыре руки, спели вдвоём. У Юлии оказалось не сильное, но чистое сопрано, Строганов звучал неожиданно приятным тенором.

Затем явилась приживалка, разрушив тет-а-тет. Строганов встал из-за рояля.

- Юлия Осиповна, молю о новой встрече. Вы бываете на балах, приёмах; но наши пути до прискорбия редко пересекаются. Не соизволите записочку чёркнуть, как в свет соберётесь? Зачастить к вам не вправе, к замужней даме – некомильфо.

- Oui mon cher, - игриво подтвердила она на запрещённом французском. – Au revoir.

Однако на том их встреча не прервалась. Из-за кареты к крыльцу бросился молодой человек, бледный в свете фонарей. Он воскликнул «смерть тирану!» и выстрелил в Строганова; тот упал, поражённый пулей.

Свистнул хлыст. Кучер Строганова стеганул стрелка, сбив очки и повалив на грязный снег. Спрыгнув с облучка, добавил ещё, не причиняя, впрочем, особого увечья через шубу. Григорий увидел, что барином занялись шишковские люди, сам метнулся к карете и достал пистолет.

Душегубец тем временем поднялся и, потерявший шапку под ударами кнута, кинулся бежать под крики «стой!» Свинец впился ему меж лопаток, снова швырнув на снег. Оставив разряженный пистолет, Григорий бросился к графу, чтоб не уронили, не обеспокоили раненого.

- Как он? – спросила Юлия Осиповна, глядя в побелевшее лицо Строганова, внесённого в дом.

- За доктором послали, - ответил Илья Титович, справляющий в доме Шишкова роль дворецкого. – Пуля в плечо угодила. Рану промыть-перетянуть, чтоб кровью не истёк, и Богу молиться. Помню, под Смоленском кум хранцузскую пулю чревом поймал. Думали – отойдёт, болезный. Не, оклемался.

- Скажите, - она повернулась к Григорию. – А стрелявший где?

- Кажись, представился, прими Господь его грешную душу, - строгановский слуга стянул мохнатую шапку.

- Илья Титович, барина в гостевые комнаты несите. А того… человека – сюда. Не по-христьянски ему на улице лежать.

Скоро дом наполнился городовыми, околоточным да ляйтерами Вышнего Благочиния. Пестель и Бенкендорф лично пожаловали, хоть и ночь опустилась. В той суете Юлия Осиповна минутку нашла и в прихожей зале с лица злоумышленника покрывало сдёрнула, открыв знакомые черты.

На глаза накатились слёзы. Федя, Фёдор Иванович дорогой, зачем? В памяти всплыли читанные им стихи, никак сей печальной мизансцене не соответственные.

Вам, вам сей бедный дар признательной любви, Цветок простой, не благовонный, Но вы, наставники мои, Вы примете его с улыбкой благосклонной.

Строганов, принявший в плечо дар тютчевской любви, пришёл в себя.

- Избави Бог Россию от фанатиков-патриотов. Как он там? Сбежал?

- Нет, Александр Павлович. Застрелил его ваш Григорий.

Она произнесла это с осуждением?

- О да, у тирана и слуги сатрапы. Может, оно и к лучшему, дорогая Юлия Осиповна. Злоумышленник умер, расследование не требуется. А то Бенкендорф нынче в ударе. Бедный поэт у него в подвале ещё б три десятка сообщников назвал.

- Так вы узнали его?

- Конечно, Федя Тютчев – молодой, надежды подававший. Чем чище душа, тем мрачнее в ней фантазии; таков русский путь. Простите, любезная пани Юля. Врач запретил меня трогать. Коли я задержусь здесь на неделю, не уроню вас в глазах вольнодумствующих поэтов? Палача выхаживаете.

- Порой на мненье света лучше не оглядываться. Оставайтесь, сколь нужно долго, и быстрей выздоравливайте, - произнесла хозяйка и поправила одеяло на раненом. Лёгкой поступью она покинула гостевую опочивальню.

В доме погасли огни, стихло всё, и только шаги часового во дворе тревожили ночное безмолвие. На время лечения Строганова его надёжный помощник Бенкендорф приказал у дома Шишковых поставить охрану. Без верных людей с оружием сам Александр Христофорович по Москве давно не хаживал.

Ранение имело хорошие стороны. За время нежданных вакаций Александр Павлович отогрелся душой, каждый день ведя лёгкие беседы с Юлией Осиповной. Уверовал в её благоволение, заодно прояснил сложные отношения панны с мужем.

Действительно, очаровательная полька из обедневшей семьи вышла за престарелого Александра Семёновича, исключительно желая вырваться из бедности. Русская армия, преследуя остатки наполеоновых полчищ, польскую шляхту не щадила. На Радзивилах, Огинских, Сапегах и прочих богатых семействах отыгрались, припомнив Понятовского и помощь Бонапарту. Словно с того, что огонь охватил Несвижский, Мирский да Новогрудский замки с окрестными деревнями, Москва восстала бы из пожарищ. Малым шляхетским родам тоже досталось от души.

Она никого не винила – ни поляков, легковерно присягнувших корсиканскому демону, ни русских, безудержно мстящих. Вшистко едно, в войне не бывает только правых и только виноватых, говорила Юлия Осиповна, а горя хватает обеим сторонам. В тихой пристани шишковского дома она внезапно привязалась к старику. Понятное дело, Александр Павлович об утехах постельных хозяйку не спрашивал, да только ясно – детей у них нет и быть не могло. А коли такое случается у стариков на восьмом десятке, редко чудо сие обходится без содействия гусарского ротмистра.

Она не из таких; строгое воспитание у ксёндзов да боязнь позора, вряд ли прикрытого неравным супружеством, стали неодолимым барьером на пути плотских утех. Впрочем, годы Александра Семёныча явно к концу шли. Строганов, можно сказать, вызвался ждать овдовения пани Юлии. Вслух не произносили, ибо грех это. Однако к отъезду из дома Шишкова раненый ухажёр сильно подозревал, что она тоже возжелала вдовьего чепца.

Глава 7

7

Сердечные дела Павла Демидова устроены были без драм вроде пистолетных ранений, прозаично и не слишком romantische. Женился он по искренней любви на отчаянно прекрасной шведке Еве Авроре Шарлотте Шернваль, которой пылкий Евгений Баратынский посвятил стихи:

Выдь, дохни нам упоеньем, Соимённица зари; Всех румяным появленьем Оживи и озари!

В замужестве Ева Аврора страсти не проявила, пеняла «друга Павлушу» за чрезмерную тучность и непременно жаловалась на головную боль да женские напасти на пороге опочивальни. Демидов страдал, краснел и терпел. А нерастраченные силы пустил в народное ополчение родного края, объяснив местным офицерам Вышнего Благочиния, что призваны оные для усмирения бунтов и прочих врагов внешних и внутренних при всепокорнейшей верности Верховному Правлению. Так что, как уверял меня хитрый купец, рассказывая о делах сердешных и наших секретных, о броненосных пароходах, обрастающих железом на Урале, прежде времени никто не прознался – даже его супруга.

Я кусал локти, что ничем пособить не могу. Не повезло России, был бы попаданец инженером-конструктором или фантом истории техники, давал бы дельные советы. Мой совет адресовался лишь самому себе: не лезь туда, где ничего не понимаешь.

А в чём я понимал, кроме как в искусстве отнимать жизнь на войне? Да только в противоположности его – в медицине. Задержавшись на Урале, я уговорил Демидова учредить лабораторию по изучению чахотки, о чём мечтал в Соединённых Штатах, но там так и не принялся за дело.

При всей тяге к прогрессу Павел содержал рабочих в условиях скверных – как и везде в девятнадцатом веке. Лёгочные хвори косили их как селяне рожь в уборочную. Понимая, что победить туберкулёз возможно только при вакцинации новорождённых и оздоровительных мерах в масштабе всего государства, что при Пестеле невозможно, я поставил себе малую цель: выделить вакцину против палочки Коха, здесь ещё не открытой.

Опытовым материалом Нижний Тагил снабжал меня вдосталь: трупами свежеумерших от чахотки, мокротой с кровью. Сложнее было с крупным рогатым скотом, тяжело здесь выживавшим и от того дорогим. Насколько мне помнилось, в качестве основы нужна была бычья туберкулёзная палочка, только из неё можно получить вакцину, для человека неопасную.

Но рано или поздно мне уезжать, сотни опытов – не осилить. Демидов решил мой вопрос с помощниками крайне просто, отправив ко мне в обучение пару выпускников местной гимназии из небогатых семей, где были случаи смерти от чахотки, и положив им жалование. Юношей не надо было убеждать, что дело важное. А уж микроскопами и прочим оборудованием, для опытов необходимым, местные умельцы меня обеспечили. Всё же мы трудились там, где собраны самые рукастые мастеровые России.

***

Общаясь накоротке с верховным фюрером, Александр Павлович Строганов убедился, что камрад Пауль весьма и весьма жаждал народной любви, убеждал себя и соратников в своей изрядной популярности у обывателей и особенно у бывших крепостных. Теперь же, весной двадцать седьмого, счёл народ неблагодарным, не оценившим, что во имя его блага новый государь положил на алтарь душу свою. Разочаровавшись в признании подданных, хер Пауль ожесточился и стал приговаривать, обращаясь к россиянам: коли не понимаете счастия своего – вам же хуже.

По мере того, как зачастили сообщения о бунтах в губерниях, фюрер заметался в сомнениях.

Как-то Строганов, от раны оправившийся, прошествовал в свой кабинет на Лубянке мимо толпы просителей у приёмной. Средь привычных родственников арестантов, чающих вымолить смягчение участи для своих присных, Александр Павлович вдруг увидел хорошо знакомое лицо военного врача и героя войны Михаила Андреевича, фамилию коего запамятовал. У ног эскулапа отирался худой мелкий отрок с испуганным выраженьем на лице. Не успел доктор выразить, как водится, искреннее почтение и прочая и прочая, как его прервали самым решительным образом. Коридоры Благочиния огласилось выкриками на русском и немецком языках, предвещавшими появление грозной фигуры. Солдаты сдвинули просителей в сторону; Пауль Пестель в раздражении крайнем влетел в приёмную, подхватил обер-фюрера под локоть и увлёк его в кабинет, с силой хлопнув дверью. От удара она вновь открылась, её и затворить никто не решился – раз великий вождь так поступил, не гоже менять.

- Бунт! Всюду бунт! Заговоры… Крамола…

Из сумбурных речей Государя Строганов уяснил следующее. В Георгиевский дворец проник некий обыватель с флягой лампадного масла, которое объяснил для наполнения ламп в местах, свечами не освещаемых. Обыскав его и оружия не найдя, охрана пустила беспрепятственно. Близ резиденции вождя тот облился и поджог себя, до того написав на стене «сатрапъ». Смерть его была мучительной.

- Безумец, - только и сказал Строганов.

- Натюрлих! Но не только, партайгеноссе Алекс. Смутьян в мою душу плюнул, свою навеки сгубил в геенне огненной. Грех смертный, несмываемый, неискупаемый. Да и как искупит – помер он.

- На всё воля Божья.

- Мелко смотришь, друг, - вождя натурально колотила дрожь. Приговоры с повешеньем он утверждал недрогнувшей рукой, а обгорелая тушка в обрамлении чёрного пятна, наполнившая коридор смрадом горелого мяса, взволновала его изрядно. – Не может человек, в Бога верующий, сам себя порешить. Это Божий промысел – когда жизнь дать, когда отнять. Самоубийца равен Богу! Стало быть, в Бога нашего, в Господа Иисуса Христа он не веровал! Атеист проклятый! Однако же верно всё – как мог до сих пор атеист знать, что нет Бога и не убить себя тотчас же? Ежели не себя, то соседа или старуху-процентщицу. Как иначе докажет – тварь ли я дрожащая или право имею?

Строганов принял вид, что участливо внемлет. Сквозь приоткрытую дверь в приёмную проглядывали смятенные лица граждан, впервые услыхавшие подобные речи фюрера. Сын доктора замер истуканом, не смея шевельнуться. Меж тем глава державы продолжил вещать, в страхе вернуться в Георгиевский, пропахший палёным человечьим мясом.

- У нас православие; наш народ велик и прекрасен потому, что он верует, и потому, что у него есть православие. Я верую в Россию, я верую в её православие… Я верую в тело Христово… Я верую, что новое пришествие совершится в России… Я верую… - Пестель захлебнулся криком, отдышался и продолжил, развернувшись в ином направлении. - Если пищи будет мало, и никакой наукой не достанешь ни пищи, ни топлива, а человечество увеличится, тогда надо остановить размножение. Теперь посмотрите: если вы верите, что Бог непосредственно имеет с человеком сношение, — то тогда, предавшись христианству, вы никогда не примиритесь с чувством сжигания младенцев. Вот вам совсем другая нравственность.

- Поясните, государь, - Строганов обмакнул перо в чернильницу, - стало быть, в текущем, тысяча осемьсот двадцать седьмом году мы сжиганье лишних младенцев из планов вычёркиваем?

- Да! – Пестель успокоился, выговорившись, и втянул носом воздух, будто жирный смрад мог донестись сюда из Георгиевского. – Надо думать, убрали и проветрили уже. Ауфидерзейн, камарад.

После фюрера Строганов тоже проветрил, затем зазвал врача с отроком, остальных велел гнать прочь. Военный врач Михаил Андреевич приготовил surprise – он не на Благочиние сетовал, а на супругу.

- Поверите ли, любезный Александр Павлович, сил моих нет. Пестует она сына словно барышню кисейную. Растёт форменный идиот! Я-то в трудах. Бывает подчас – нету времени уделить для мальца, пресечь, оградить, напутствовать. И сёк его розгами, и всяко поучал – сладу никакого. Преступленье и наказанье в одном ребёнке.

- Что ж от меня хотите?

- В Пестельюгенд отдать. А только там с десяти годков берут.

Строганов глянул на синие круги под глазами докторова отпрыска, на трепыханье губ и неожиданно сердцем дрогнул. От таких отцов, над детьми глумящихся, до Пестеля, подумавшего о сжигании младенцев и лишь верою сдержанного, один шаг.

- Оставьте. Я найду, как его воспитать.

Врач вышел, отрок вжался в стену.

- Не бойся, не обижу.

- Яволь, - прошептал мальчик. – А только не вас я боюсь, больше дядьку страшного, что сперва заходил. Он про Бога и прочее говорил, словно бесы в него вселились.

Бесы? Правильное слово, решил Александр Павлович и велел подать карету. Они покатили по московским улицам к дому Шишковых, разглядывая толпы нищих, наводнивших столицу.

Что мы сеем в детских душах, тоскливо думал Строганов. Что видят они: бедных людей, униженных и оскорблённых, начальство, одержимое бесами… Запоминают, мотают на ус. Потом это отольётся.

- Смотри, об услышанном сегодня – никому не слова.

- Да… Только и забыть не смогу. Разве что напишу когда-нибудь обо всём. Про бесов тоже. Как взрослым стану. Непременно напишу! Все узнают…

В знакомом особняке, можно сказать – до боли в плече знакомом, Строганов сдал юное дарование Юлии Осиповне на руки, вручив стопку ассигнаций на содержание и загадав обходиться с ним ласково. Впрочем, последнее – лишнее. Панна взъерошила непослушные детские кудри и спросила:

- Как звать-то тебя?

- Федя… Фёдор Михайлович Достоевский! - не без важности ответил приёмыш.

***

К лету Строганов смог бы навещать Шишковых чаще, тем паче и повод появился – проведать Федю, быстро окрепшего и освоившегося, но дела не отпускали ни на час, порой и ночевал в присутствии на Лубянке, устроившись на кожаном диване.

И было с чего: бунт охватил Клязьминскую губернию, грозя перекинуться к Москве. Даже столь опытный губернский голова как Пётр Иванович Апраксин, бывший питерский полицмейстер, не справился и подмоги запросил.

Клязьминский поход возглавил сам Леонтий Васильевич Дубельт, растеряв в нём половину двадцатитысячного войска. Сколько полегло обывателей, никто посчитать не смог. То ли тридцать, то ли пятьдесят тыщ – мало ли что клевещут.

Павел Иванович, получив доклад о провале похода, вконец нервным стал, пугая соратников и оглашая залы Георгиевского дворца криками «аллес штрафен! аусроттен! эршиссен!», сиречь наказать, истребить и расстрелять всех… Соответственно Вышнее Благочиние денно и нощно трудилось, наполняя расплывчатое «всех» чётко прописанными именами, фамилиями и адресами.

Верховный фюрер затребовал перечень губерний, где подобный клязьменскому бунт возможен. Бенкендорф положил на стол Строганову лист со списком республиканских земель к западу от Урала.

- Стало быть, восточные губернии держим в узде?

- Найн, герр оберфюрер. Однако далеко туда казаков из центра слать, - практично рассудил ляйтер Вышнего Благочиния.

В данном виде «папире» попала к Пестелю, раздосадованному очередным покушением на его обожаемую народом особу. Прикрыв ладошкой ужаленное пулей ухо, он повелел издать приказ Верховного Правления о взятии заложников в склонных к бунту губерниях и волостях. Отныне везде заключить в лагеря видных граждан, коих казнить немедленно по случаю бунта. Лишь Клязьменская округа получила пощаду – ныне там и заложников трудно набрать.

Через выжженные земли Дубельт повёл пятитысячное войско из казаков, пушкарей и пехоты внутренней стражи к Владимиру-на-Волге. Государь Пестель велел ему заложников поволжских прихватить и соединиться с ополчением Павла Демидова. Затем через Волгу переправиться и навести шороху до Урала. Вот только вернулся Леонтий Васильич необычно рано, с казачьей полусотней всего и в порванном мундире, да так и вбежал в Большой Георгиевский фюреру на доклад.

- Вас ист дас? – рявкнул вождь. – Вы что, с ополчением не соединились?

- Так точно, мой фюрер. Даже слишком соединились. Пехота и пушкари восстали, к Демидову перешли, казаков они частью побили, частью рассеяли.

- Бунт?! Подавить! Расстрелять! Нижний Владимир сжечь!

- Яволь, мой фюрер. Только не бунт уже там, а война. Войско дайте мне большое, не казачьи зондеркоманды.

Пока копилась армия достойного размера, дабы раздавить крамолу до осенней распутицы, пришли тревожные вести с южных рубежей. Османы заявили о недействительности соглашений с Российской империей, ибо таковая приказала долго жить, и высадились в Крыму. Поляки и шведы зашевелились – потребовали назад земли, отобранные при Петре Великом и Екатерине Великой, почуяв слабость республиканской Руси. Пестель созвал Верховное Правление.

- Со всех сторон враги! – возопил вождь и предложил высказаться каждому партайгеноссе.

Дубельт счёл лучшим крепить оборону. Бенкендорф – бить поляков. Почему первыми именно поляков? Так их много раз уже били, авось турки и устрашатся. Строганов осторожно высказался за переговоры с Демидовым, дабы объединить русские силы перед иностранным нашествием. Но фюрер остался непреклонен.

- В единстве нации – сила. Поволжский мятеж рушит единство. Повелеваю: извести крамолу, потом истребим внешних врагов.

Соратники крикнули главному истребителю «Хайль Пестель!» и разошлись по установлениям готовить войну. 30 июля 1827 года республиканская армия числом тридцать тысяч штыков и сабель, главное – о пятидесяти пушках, встретилась с втрое меньшим войском демидовского ополчения близ города Муром на берегу Оки.

Александр Строганов, старший по близости к фюреру, возглавил поход. Рядом крутился Бенкендорф, верный Республике и как всегда недовольный, что вождь не его главным отправил, опытом пренебрегнув. Дубельт командовал конницей.

- Как думаете, господа, заслать ли к Демидову офицера? – вопросил командующий, оглядывая в подзорную трубу войско бунтовщиков за рекой. – Мы не жаждем крови, силы полагаю сберечь для осман и поляков.

- Нам нужно подавление бунта! – отрезал Бенкендорф. – Нас втрое больше против партизан. Пусть они просят у нас прощенья.

Дубельт опасался, что демидовцы сбегут, и тогда ищи-свищи их по всему Поволжью. Так что никто с белым флагом во вражий стан не поехал; войско разбило лагерь в ожидании завтрашней битвы. За ночь повстанцы навели мосты и переправились на левый берег, явно налаживая полки для атаки.

Строганов снова навёл подзорную трубу на бунтовщиков.

- Нечто новое, камрады.

Впереди марширующих колонн двигалось упомянутое нечто, коему сторонники Пестеля не смогли слова подобрать. С виду оно походило на железный дом на колёсах с высокой печной трубой, из которой валил чёрный дым. Странный круг наверху с поблёскивающими бронзовыми стволами маленьких пушек явно ничего хорошего не сулил солдатам Республики. Вдобавок это «нечто» катилось в количестве двух штук.

- Вроде как англицкие речные пароходы, только по земле ходячие. Другое скверно, - Дубельт повёл трубой вдоль строя мятежников. – Гляньте на хоругви их.

Строганов с Бенкендорфом поняли, что имеет в виду Леонтий Васильевич, и оба посмурнели. На двух пароходах и над шеренгами развивались огромные полотнища с ликом Спасителя. Армию-то на другое готовили – с изменниками земли нашей воевать, с антихристами.

- Александр Христофорович, к орудиям. Как приблизятся, непременно шесты посбивайте. На несущих Иисуса у наших рука не подымится, - про себя глава похода проклял день, когда Пестель пресёк созданье «дикой дивизии» К.Г.Б. из мусульман-кавказцев. Сейчас бы диких в центр пустить, порубали б смутьянов в капусту, не взирая на хоругви.

В подзорную трубу он видел множество знакомых лиц. Немолодой уже и никогда на ратном поле не бывавший, сидел на лошади двоюродный дядюшка Григорий Александрович Строганов, у которого жили с Руцким в Москве летом 1826 года, здесь же два сына его, все трое при ружьях. И даже Пушкин прискакал, достал и поглаживает пистолет: как знатный дуэлянт, поэт с двадцати шагов попадает в центр игральной карты; и он туда же.

Среди крамольников гарцевали Демидов и Руцкий. «Что же вы творите, Павел и Платон?!» - простонал внутри себя Строганов. Сейчас Бенкендорф как даст залп…

И орудия грянули, но странно. Ядра да гранаты в сторону унеслись или запрыгали мячиками пред коптящими самоходными избами. Глава Вышнего Благочиния завопил про измену, повелел зарядить орудие и сам принялся целить, а затем самолично подпалил фитиль.

Пушка грохнула; ядро пролетело над крышей парохода, попав в Святой Лик. Меж бровями Иисуса прорвалась дыра.

- Ладен! Фоер! – скомандовал Бенкендорф, призывая пушкарей заряжать и стрелять; тут почувствовал толчок в спину и узрел трёхгранный кончик штыка, раздвинувший ордена на груди. Упала шляпа, скрывавшая смешной зачёс на лысину, её владелец повалился на лафет усами вперёд.

- Братцы! – закричал солдат, выдернув штык из генеральской спины. – Оне по Христу палить загадали! Бей нехристей!

На глазах изумлённых вождей Благочиния орудия повернулись в сторону казачьей гвардии и командования… Строганов кинулся наземь, на миг чувств лишился, когда гранаты рванули, оглушая близким разрывом. На мундир просыпалась земля. Он скатился с холма, пытаясь найти лошадь. Заговорили пушки и ружья бунтовщиков. Верные Республике части ответили вяло и вразброд.

Поймав, наконец, полубезумную от грохота кобылу, Строганов с трудом укротил её, вскочил в седло; верхом погнал на левый фланг, к казачьей коннице Дубельта. Лишь один удар её сбоку к повстанцам – и битве конец. Но не случилось.

Уральцы разделили своё и без того невеликое войско. Половина с одним пароходом и скачущим Демидовым во главе ударила во фланг, обтекая смолкнувшую артиллерию Республики. Другая половина пошла на обхват, ведомая Руцким и московскими Строгановыми.

Адская машина меж тем приближалась. В передней части медленно крутилось колесо с малыми пушечными стволами. Как только пушка смотрела вперёд, она палила картечью, а ствол уезжал назад на половину длины. Солдаты метили в неё, но куда там! Пули не несли ей никакого вреда. А мятежники шли под христовыми ликами, стреляли, порой валились убитые или раненые, но всё одно – казались частью несокрушимого парохода, не ведающего жалости.

Потом передняя шеренга упала, вторая опустилась на колено, третья подняла ружья на уровень груди. Кошмарный по силе залп буквально смёл изрядную часть всё ещё остающихся верными Пестелю людей. Строганов поискал глазами офицеров, чтоб привели уцелевших в чувство и бросить их в контратаку, ибо бунтовщиков с Руцким всё равно – мало. Но тут случилось ещё более нежданное, чем явление железных кораблей. Новый залп прозвучал буквально через несколько ударов сердца. Остатки республиканского батальона опрометью бросились бежать.

Под командующим пала лошадь. Потеряв треуголку, сбитую пулей, Строганов помчался со всех ног назад, к обозам. Его обгоняли конные, бегом неслись пешие. Армия Республики расползалась, как гнилая тряпка, быстрее, нежели умирала под пулями и картечью.

Испуганно заплясала лошадь под Дубельтом, уронившим голову на чёрную гриву. Красное капнуло с синего мундира на белые рейтузы. Рванула граната, кобыла заржала и встала на дыбы, сбросив седока под копыта драпающей казацкой полусотни.

Эх, Леонтий… Но горевать о камраде было не с руки, и Строганов, поймав жеребца без седока, озаботился своим спасением. Чуть не загнав скакуна, он выбрался к волостному посёлку Гусь, где расквартирован верный Пестелю гарнизон. Ну, пока верный…

Глава 8

8

Преследовать драпающие ошмётки строгановского воинства мы не стали, собрали раненых да сдавшихся в плен. Демидов, всё больше входивший в роль народного предводителя, обратился к ним с короткой речью, больше напоминавшей тост:

- Граждане! Отчего деспотам служили, православную кровь проливали? Османы русскую землю топчут! Кто со мной, за веру нашу православную и Отечество? Силой никого неволить не буду. У кого кишка тонка – все по домам. А мы пойдём на Москву! Долой богопротивное Правление! Долой палачей из Благочиния! Кликнем царя нового, чтоб народу люб был!

Меня же больше интересовало, как пережили бой наши «панцерваффе» – два примитивных паровых трактора, слегка обшитых для защиты железом.

Из переднего бронехода вылез Ефим и с уваженьем глянул на передний лист, весь в пулевых занозах, но целый. Слава Богу, никто не сподобился ядром ударить. Подошёл чумазый от пароходного дыма Мирон.

- Как машина-то, батя?

Черепанов-старший глянул на жирный закопчённый бок, огромное заднее колесо и чёрные борозды на влажной осенней земле.

- Ремонту дня на три. Шестерни съелися, ось мортирной батареи разбита вся.

- Дык в моей не лучше. Вода кончилась, под пулями не долить. В котле дыра, да и шестерни как у тебя. Пару вёрст хода – неделю ремонта.

- Зато добыли победу-то, богатыри! – Демидов услышал конец разговора мастеров, спрыгнул с коня по-молодецки, словно кавалергард, и обнял Черепановых, не чураясь замарать камзол о смазочный жир. – Дальше – легче. Разбежалась гвардия фюрера. А пароходы сохраните. Даст Бог, на басурман их направим. Бить своих – грех, хоть и пришлось.

Приняв с благодарностью начальственную похвалу и застенчиво улыбаясь в лопатистую бороду, Мирон вдруг потемнел лицом, от минутной радости не осталось и искорки, когда разглядел поле брани. Посечённые пулями из картечниц впереди пароходов лежали люди.

- Батя…

Ефим стянул с головы измазанный углём картуз. У горячей топки и в тесноте он вперёд не глядел, хоть понимал, что бронные дилижансы не для потешного дефиле выделаны.

Как мог успокоил сына:

- Ясно же, не распугай невиданные машины республиканских молодцов, море крови бы пролилось, и куда большее. Однако то лишь в предположеньи да в уме, а тут мёртвые тела.

Тот совсем сник. Я чуть подбодрил их обоих испытанным способом – вручил по золотому рублю императорской чеканки. Бумажный рубль вконец обесценился.

Схоронив погибших, не разбирая, за чью сторону голову сложили – все люди русские, православные, да трофеи разобрав, наша армия отдохнула чуток и двинула к Первопрестольной.

Лермонтов сказал бы:

Вот смерклось. Были все готовы Заутра бой затеять новый.

Но 30 июля 1827 года он был ещё слишком мал, чтобы писать подобное.

***

Когда показалась впереди Владимирская застава Москвы, Строганов пустил жеребца шагом. Кто-то уже домчал до столицы раньше, не останавливаясь по пути, оттого Пестель наверняка в курсе, что битва под Муромом проиграна, и часы его сочтены. Но есть у него ещё батальоны кремлёвской стражи, золотишко на чёрный день. Деятельный немчик наверняка не успокоится.

Не желая участвовать в заключительном и бесполезном акте драмы, Строганов отправился в дворец Шереметьевых, отданный ему в распоряжение после изгнания прежних хозяев, ибо должность главы К.Г.Б. не позволила жить в чём-то менее пристойном. Распугал лакеев, срывая зло, наказал им налить ванную, затем поужинал и завалился спать.

Наутро экономка принесла новость: на базаре судачат, будто видели передовой разъезд бунтовщиков на окраине Москвы. Так это или не так, но люди Демидова и Руцкого наверняка близко.

Странно это, Павел Николаевич – брат троюродный, Платон Сергеевич тоже вроде не чужим стал, когда в Москву ехали и в Москве обустраивались. Строгановы, ближайшая родня, там же, с повстанцами. Ныне главная опасность от них исходит.

Странно и другое. Намеренья ехать к Шишковой не было и следа. Стыдно показаться там в ипостаси побитого пса…

Отказавшись от прежнего решения переждать финал драмы взаперти, Строганов позвал Григория, велел ему принести партикулярный камзол английского сукна и английского покроя, а к нему лосины для верховой езды. В чёрном правительственном шарабане жарко на августовской жаре, да и внимание он привлечёт ненужное. Так и приехал в центр к полудню.

На Лубянке жгли бумаги. Бледный чиновник из Расправного Благочиния, прознав о возвращении начальства, сунул в руки длинный список задержанных и содержащихся в тюрьмах Москвы, Пестель всех их повелел казнить.

- Данке! Немедленно ознакомлюсь.

Строганов вытолкал ретивого за дверь кабинета, потом изорвал список в мелкие клочки.

Выход ли это? Пестель новый лист составит, ему не впервой. И уж совсем не удивительно, что первой в нём будет фамилия Строганова. Нет уж, настало время действовать.

Он направился в Кремль, также пропитавшийся ароматом горелой бумаги. В коридорах мелькали знакомые лица, такие же бледные и встревоженные, как у радетеля из Расправного Благочиния.

Пестель нашёлся на коридоре благодаря крику. Он выскочил из приёмной и благим матом орал на двух министров. Увидев Строганова с пистолетом, осёкся и успел лишь вымолвить:

- Алекс! Вас ист дас…

Звук выстрела заглушил последнее слово.

- Правильнее взять бы тебя под арест. Однако Демидову с Руцким пришлось бы руки марать. Мои и так по локоть в крови, твоя ничего не прибавит.

Пестель шевельнулся, Строганов выстрелил из второго ствола, снеся фюреру полчерепа. Затем повернулся к двум свидетелям.

- Протоколируй, Кюхля, свергнутый вождь пытался сбежать, однако застрелен был. Не забудь по-русски писать. Боюсь, немецкий больше не в чести.

***

Войска до самой Москвы не встретили сопротивленья. Сломанные в первом же бою пароходы остались до поры под Муромом. Однако слава о них бежала быстрее конницы.

У Владимирских ворот нас встретил пожилой майор, вместе со всем караулом они отдали нам честь.

- Готов служить новой России, хер майор? Отчего же не херу Пестелю? – окликнул его Демидов, не слезая с коня. Копытный его транспорт, конечно же, был белый, а на каком ещё въезжать в покорённую Москву!

- Так преставились они вчерась. Говорят, свои же его и порешили. Пожалте в столицу, ваше высокопревосходительство!

- Просто – ваше сиятельство, - поправил его Демидов. – С упразднением богопротивного Верховного Правления и К.Г.Б. теряют силу все их циркуляры. В том числе об устранении титулов, – он повернулся ко мне. – Не возражаете, ваше сиятельство? С сегодняшнего дня вы опять граф.

Что же, у Вандеи бывают несомненные плюсы. Но я решил поупрямится.

- Возражаю. Для вас я всегда – Платон. Как брат.

- Ну, пусть. Только вот как ещё с одним братом разобраться, не знаю. По справедливости, вздёрнуть бы его престало на первом суку. Только разговоров не хочу всяких, мол – кровожадный Демидов, бессердечный, ему б только деньги считать…

- Не без того. Ладно, Александра Строганова беру на себя.

Дав лошади шенкелей, Демидов поехал рядом со мной и чуть впереди. Заслужил он такое право. Я-то что, только совет дельный дал.

Ближе к центру заметил, что на мостовой тут и там валяются плакаты, некоторые смятые, другие расправленные и читаемые. Текст у них был прелюбопытный.

«Всѣ на борьбу съ врагами православія!»

Или: «Пятилѣтній планъ желѣзныхъ и бочарныхъ издѣлій выполнимъ за четыре года!»

А ещё: «Православный! К.Г.Б. и С.С. ждутъ тебя!»

И даже такой: «Народъ и Благочиніе едины».

Я услал удивляться странному сходству происходившего здесь с событиями ХХ века в моём прошлом. Придумай Пестель какую-нибудь «коллегию послушания» при Союзе Спасения, появилась бы здесь и К.П.С.С., а среди плакатиков непременно бы валялась в грязи под копытами наших лошадей «Слава КПСС».

Прохожие наступали на них; самые дальновидные обыватели собирали воззвания, дабы сберечь на память о короткой и страшной, но яркой эпохе.

Порядок в Москве навели в считанные дни, ограничившись арестами только деятелей из Вышнего и Расправного Благочиния, а также верхушки К.Г.Б. В Питере главные сатрапы Пестеля сдриснули, нас не дождавшись, вся городская власть и полиция присягнули Временному правительству Демидова.

Новый верховный министр признался мне как-то, что он, слегка похудевший от многодневного пути в седле да овеянный славой спасителя Руси, вдруг был обласкан ненаглядной Евой Авророй Шарлоттой, проявившей нежданную пылкость. Выслушав откровения Демидова, я сформулировал безотказный совет всем отвергнутым воздыхателям и нелюбимым мужьям: дамы весьма неравнодушны бывают, когда их кавалер внезапно становится управляющим одной седьмой части земной суши.

Освобождались ссыльные и заключённые в острог. Под амнистию попали все до единого, осуждённые по политическим статьям. Временный Чрезвычайный Трибунал оперативно выписал сроки главным пестелевым выкормышам – от пятнашки на каторге до пожизненного.

Пришло время решить вопрос со Строгановым, как я обещал.

Его привели ко мне в кабинет в Георгиевском дворце прямо из камеры – в ножных железах. Заметно было, что спал граф совсем не на перинах.

- Присаживайся, твоё сиятельство… Хотя что это я, ты, верно, насиделся уже.

- Двадцать дней – не срок, Платон Сергеевич.

- Тут ты прав. Пожизненный дольше несколько, чем двадцать дней дней. Но сам пойми – дров-то наломал. Жизней человечьих ещё больше. Итак. Против тебя – утверждённые и исполненные смертные приговоры, составленные Расправным Благочинием в количестве ста тридцати семи штук, десятки тысяч загубленных душ в Клязьменском побоище, полторы тысячи под Муромом, где ты войсками лично изволил командовать. Сселение евреев на юг, они на полста тысяч погибших жалуются…

- Евреи завсегда свои горести преувеличивают.

- Не перебивай, Александр. Пусть не пятьдесят, даже одна тысяча. Добавим кавказцев. Итого православных, иудейских да магометанских душ под сотню тысяч набирается. Поэтов уничтожил: Нестора Кукольника и Фёдора Тютчева. Тут не на пожизненное – на петлю тянет. Или пару тысяч не досгубил?

- Всё оно так. А будь в моём кресле Бенкендорф, Пестелем науськиваемый и никем не сдерживаемый, ты бы не десятки – сотни тыщ считал. А то и мильён!

Этого следовало ожидать.

- Да видел я твои показанья. Будто лазутчиком себя счёл, во вражий лагерь засланным. Вроде как продолжал работу расправную, а вроде и тормозил. Но ложь это! Никто тебя не засылал. Помнишь, как мы к фюреру вдвоём ходили? Ты у меня глазами спросил – соглашаться ли на службу ему. Я плечами пожал – тебе самому решать. А коль решился, то пришло время ответ держать.

Он звякнул кандалами.

- Так отправляй скорей, пока август не кончился.

- Обожди. Есть и за тебя слово, хоть немного. Казнь Пестеля. Облегчил наш труд, ибо зареклись мы казнить. Сгноили бы его в остроге; та же казнь. Но Пестель что – дрянь человечишко. Ты Пушкина спас, от Бенкендорфа прикрыл. Может быть, Александр Сергеич всего нашего поколения стоит. И за это тебе спасибо.

- Так что со мной теперь, Платон?

- Здесь тебе никак нельзя. Знаешь, сколько народа твоей крови жаждет? Пока в Сибирь. В бессрочную каторгу, а потом видно будет. Отвезут тебя на Енисей, там раскуют. Понятное дело, никаких шахт, живи себе. Полагаю, лет пять.

- Спасибо на этом.

- Свечку за здравие поставишь. Кстати, в Сибирь с жёнами можно. На деле не каторга – ссылка у тебя.

- Извини, не успел. Злодейства много времени отняли, - кисло улыбнулся осуждённый.

- Что, и вообще никого?

- Отчего ж. Шишкова Юлия Осиповна. Помнишь? Мы же вместе у неё были. Но в трауре она по недавно усопшему супругу, не время пока.

Наивный! Будет она тебя ждать, разбежится. Мне вспомнился анекдот из прежней жизни: «Поехали жёны декабристов за ними в Сибирь и испортили всю каторгу». Строганову же было не до шуток.

- Ладно. Поехали вместе. Я конвою скажу: пусть до этапа к шишкову дому тебя свезут, и сам с тобой прокачусь. Уговоришь её бросить жизнь столичную, чтоб ехать за каторжанином вслед – считай, повезло тебе. За таким счастьем и в Сибирь не грех.

Как назло, Юлии дома не случилось. Конвойный офицер, мне напрямую не подчинявшийся, велел немедленно вернуться в повозку и ехать на Казанский тракт.

- Мне дозволено с госпожой Шишковой встретиться! – в отчаяньи взвыл арестант.

- Ничего не знаю, - отрезал есаул, недавно ещё подчинённый Строганова во внутренней страже и оттого особо начальственный.

С тоской глянув на знакомое крыльцо, Строганов сделал шаг к тюремной карете, грохнув кандалами. Такая безнадёжность читалась на его лице…

Внезапно раздался звонкий мальчишечий голос.

- Дядь Саша!

К нам вприпрыжку нёсся вихрастый пацан, разбрызгивая слякоть из луж после дождя. Я упросил есаула обождать ещё чуток.

- Александр, кто это?

- Да приёмыш наш, Мишенька Достоевский. Миша! Здравствуй! А барыня где?

- Да вот она идёт. С обедни мы.

Юлия, покрытая чёрным платком, спросила только, завидев арестантский фургон:

- Далеко?

- В Сибирь, на Енисей. Село Шушенское. Там Фаленберг и Фролов, их освобождают, меня на их место… Зачем говорю эти подробности… На пять лет. Потом, наверно, высылка… Будешь ждать?

- Да! Но только в трауре я по мужу. Перед Богом – не свободна ещё.

- Тогда и я не вправе. Хотел бы замуж позвать. Но траур… Да и вряд ли я ныне видный жених. Имения не отобрали, а что за пять лет с ними станется – неведомо. Пока меня ждут тайга, глушь, казачий острог и медведи.

Юлия ничего не ответила. Взгляды иногда говорят больше, нежели слова, особенно дополненные поцелуем. Они приникли друг к другу, не смущаясь ни моего присутствия, ни конвоя.

Нетерпеливо вмешался есаул, но главное уже было сказано. Любовь бывает сильнее, чем медведи и революция.

Проводив взглядом карету со Строгановым, я попрощался с вдовой Шишковой и повернул коня обратно в Кремль, особенно остро ощущая собственную неустроенность. Аграфена Юрьевна по-прежнему в Париже, лишь теперь возможно вызывать её в освобождённую Москву, но рано. Письмо получил, в начале июля у меня родился сын! Володей крещён. Недаром я осенью метнулся в Париж… Вот окрепнет пусть, тогда и едет.

Мне же предстояло самое сложное в жизни письмо: Николаю Павловичу Романову приглашение короноваться, сопровождаемое непременным условием принятия Конституции и свободных всеобщих выборов в парламентское собрание – Государственную думу. До республики и полной демократии Россия в 1827 году не доросла, нет сомнений, пусть я всего лишь фельдшер, а не политолог. Если брать западные демократии за образец, а я совершенно не уверен, что их рецепты подходят российскому пациенту, то путь к республике через конституционную монархию для многих получился естественным.

Словом, без монархии никак нельзя. Русский народ взращён на вере в «Бога, Царя и Отечество». Власть царская святая, поскольку он – помазанник Божий, представитель Всевышнего на земле. Когда декабрьские заговорщики порешили малолетнего наследника престола, они разрушили самую основу власти в стране, а новую не создали, не обеспечив выборности и не найдя авторитетную фигуру, кто создал бы новую вертикаль под себя. Пестель не только жесток был, но и мелок для настоящего вождя. Если злому гению германского народа удалось создать национальный миф на унижении от Версальского мира и от «злокозненных» евреев, Пестель даже не приблизился к подобному.

Конечно, никто меня не осудит, если теперь, после свержения фюрера, я отлучусь на год, отправлюсь к семье на Монмартр, подальше от неизбежной пере-перестройки. Но чувство ответственности за всё происходящее тут из-за моего вмешательства не отпускает. Я должен действовать дальше. И точка.

Многие глупости, наделанные Пестелем сотоварищи, исправились просто, одним только росчерком пера. Нижний Владимир вернул имя Новгорода, город на Клязьме стал Владимиром, «Русская Правда» упала в камин на растопку. Незадачливые мятежники, сосланные за Урал Расправным Благочинием, скоро приедут.

Однако как вернуть Крым и Бессарабию, бессовестно под шумок османами захваченные, когда Русская Императорская Армия распущена, а республиканские стрельцы ни на что не годны, кроме парадов с криками «хайль»? Как поляков обуздать? Им, заслышавшим о слабости Руси, вновь вздумалось вопить о Великой Речи Посполитой «от можа до можа» (от моря до моря) и возвращении Крэсов Усходних, бывших литовских земель. Шведы зарятся на Финское княжество, персы – на Кавказ до Тифлиса. Как торговлю и заводы наладить, ежели купеческие предприятия порушены, а на новые золота нет? Как земледелие вернуть, когда хозяева угодий перетасованы, словно колода перед раздачей, а крестьянство и баре остались в обиженных? Как финансы отстроить в государстве, где рубль меньше стоит, нежели бумага, на его печать траченная? Как зазвать иностранных негоциантов, что после заварухи в Россию носа не кажут?

Как хорошо же было мне в егерском полку, отвечая только за кавалерийский спецназ… Вмешавшись во всероссийскую историю, я уже напортачил. Что потом мне придётся? Неужто корректировать её во всепланетном масштабе, а там и галактическом? Нет уж, увольте.

Я упросил Демидова не назначать меня ни на какой пост во Временном правительстве России, оставшись только тайным советником. Павел согласился и тут же поручил мне организовать Всероссийское собрание для подготовки думских выборов, а также встречу Николая и его будущую коронацию. Удружил, брат…

Сам Павел Николаевич, с зимы 1827 года ещё больше в теле опавший, к вечеру уговаривал графинчик горькой и подумывал даже перевалить ношу свою чьи-то другие плечи, надеюсь – не мои. Однажды поведал мне, как рассказал об этих мыслях Еве Авроре. Та, естественно, пришла в ужас, в гневе отлучила супруга от опочивальни. Титул первой леди России – лучшее украшение для женщины, как от него отказаться?

Побранившись с мужем, Ева Аврора уехала в Санкт-Петербург, объяснивши всем, что воздух морской для её здоровья благотворен. По Георгиевскому поползли сплетни: где это видано, чтоб сырость Северной Пальмиры кому-то на пользу шла? Верно, возжелала гуляний и веселья, которых не сыскать подле мужа.

Николай отверг предложение. Короновать он предложил сына Александра, несколько облегчив тем жизнь новому правительству. Малолетний царь при регенте веса большого не имеет.

Осенью, к коронации, приехала в Москву Аграфена Юрьевна с детьми, моя счастливая семейная жизнь вызвала у Демидова тихую зависть. Я как раз выкупил большой дом на Арбате, обращённый в казну после того, как Расправное Благочиние пустило в расход его владельцев, а законных их наследников не сыскалось. После тирании Пестеля такой недвижимости в Москве было вдосталь; я выбрал самый удобный и близкий к Кремлю, Аграфена Юрьевна принялась его благоустраивать с тем же рвением, как и маленькое наше гнездо на Монмартре.

Зависть Демидова могла перерасти во что-то худшее. Пока же я надеялся, что обойдётся.