Во Франкфурте идет снег...

Красотка

КРАСОТКА

Мужчина, похожий на Ричарда Гира, и женщина, похожая на Джулию Робертс, жили в одной квартире, спали в одной постели и воспитывали одного ребенка. Впрочем, в одной постели они давно уже не спали – разбежались по разным комнатам, где и сидели вечерами каждый за своим компьютером – «Ричард Гир» зависал сразу после ужина, а «Джулия Робертс» сначала суетилась по хозяйству, занималась сыном, укладывала его спать, и только потом открывала крышку ноутбука. В последнее время они даже общались друг с другом с помощью электронной почты – лишь бы не разговаривать.

Женька не понимал, как они с Юлькой дошли до жизни такой!

Знакомы они были всю жизнь – ну, почти: вместе учились с первого класса, сначала даже дружили, а потом Юлька вымахала, как жираф, а он все оставался маленьким, и на физкультуре они стояли в разных концах линейки – она первая, он последний. А потом Женька влюбился в Лариску Кузнецову, звезду класса – да что класса, школы! Она на него – ноль внимания, фунт презрения, а Женька страдал.

После школы совсем разошлись и встретились только через десять лет – та же Лариска затеялась всех собрать «на шашлыки», нашла его В Контакте – зачем завел там страницу, и сам не знал. Встречались на станции – многие уже не жили в поселке, перебрались в Москву. Хохотали, не узнавая друг друга – Женьку точно никто не узнал, даже Лариска, хотя и видела фотографии В Контакте – в школе он был незаметным сереньким троечником, а теперь смотри-ка, та-акой пупсик, весь в шоколаде!

«Весь в шоколаде» – это Лариска сказала, он сам так себя вовсе не чувствовал: ну, работа в приличной фирме, машина хорошая, евро-ремонт вот сделал недавно. Ничего особенного. На Лариску он смотрел даже с некоторым ужасом – это в нее был влюблен так сильно?! Пупсик! Господи…

Нет, внешне она вполне ничего – яркая, рыжая, цветастая, бойкая. Но в глазах такое вспыхивало – хищное, отчаянное, горькое, что становилось жутко. Как загнанная лиса, подумал Женька и обернулся – на него с улыбкой смотрела Юлька, и он тут же вспомнил, как они встретились глазами во время урока биологии: он загляделся на Лариску, а потом поймал Юлькин напряженный взгляд…

Вот Юлька выглядела просто сногсшибательно! А ведь в школе тоже была серой мышкой – длинноногим тушканчиком с испуганным взглядом.

–Слушай, тебе никто не говорил, что ты страшно похожа…

– На Джулию Робертс? Я знаю!

Каждый раз, когда она улыбалась, словно вспыхивал в темноте яркий свет, такая была улыбка! Что ж я раньше-то не замечал? – подумал Женька.

День вдруг начал портиться – поднялся ветер, наползли тучи, того гляди, пойдет дождь, и Котовы предложили пойти к ним – да мы тут рядом, в двух шагах, пошли, ребята! Котовы были вечной парочкой, еще с пятого класса ходили, взявшись за руки, и над ними не смеялись. Сейчас, спустя десять лет, они даже внешне стали похожи друг на друга – очкастые, щекастые, уютные.

«Ребята», уже слегка подвыпившие, собирали барахло, чтобы передислоцироваться к Котовым, а Женька оглядывался: где же Юлька? Увидел, как она скрывается за кустами – слиняла по-английски! И, хотя Лариска все время следила за ним цепким взглядом, ухитрился тоже сбежать: сейчас, шнурок развязался, я догоню, идите! А сам помчался догонять Юльку, испугавшись, что потеряет ее – все поменялось в поселке, и он с трудом узнавал места своего детства. Но не потерял – нагнал на узкой тропинке, вьющейся среди лопухов и крапивы. Юлька обернулась, он, разогнавшись, не сумел притормозить и налетел на нее, чуть не уронил, но удержались, обнявшись, и вдруг поцеловались – всерьез, по-настоящему. Как будто за этим и бежал! А может, так оно и было?

– Ничего себе! – сказала Юлька, открывая глаза. – Ты всегда так решительно действуешь?

– Всегда…

– Что-то раньше я за тобой такого напора не замечала!

– Не замечала…

Женька, как дурак, повторял за ней слова, потому что решительно не мог ничего соображать, уставившись на ее улыбающиеся губы. Они так и целовались в лопухах, пока на них визгливо не залаяла маленькая белая собачонка – по тропинке шли две женщины, а они мешали. Выбравшись на шоссе, они долго обирали друг с друга нацепившиеся репьи и хохотали. Все-таки пошел дождь, они пережидали на автобусной остановке и опять целовались, а потом Женька сказал:

– Слушай, выходи за меня замуж?

– Да ты что! Кто ж так делает?

– А чего тянуть?!

– А вдруг у меня муж? Дети?

– У тебя… муж? – спросил он упавшим голосом.

– Никого у меня нет, – ответила Юлька и поцеловала его. – Никого!

– Так в чем же дело?! – и они опять засмеялись. Так они и хохотали всю дорогу, и сразу поженились, и сразу быстренько родили Серёжку – Серёньку, Сергуньку – имя не модное, а им нравилось.Когда все кончилось, Женька не заметил. Завяла Юлькина улыбка, одолела суета, вылезли какие-то идиотские мелочи – вроде этих пластиковых упаковок из-под йогуртов: Юлька их зачем-то мыла перед тем, как выбросить, а его это просто бесило:

– Зачем?! – орал он. – Зачем ты их моешь, можешь мне объяснить?! Нельзя сразу выбросить?!

– Жень, я не знаю… Мама всегда мыла, я и привыкла наверно… Я не буду, не кричи только!

– Мама…

Теща была совершенно сумасшедшая – с его точки зрения.

Конечно, конечно – Юлька забывала и опять мыла эти банчки-коробочки, а он ярился. А Юльку вдруг стало раздражать, как он, шумно прихлебывая, пьет чай или кофе:

– Перестань хлюпать!

– А мне горячо!

– Так помешай!

И очередной скандал набирал силу. Припоминалось все: не вынесенный вовремя мусор, не выглаженная рубашка, опоздание в детский сад за Серёжкой – ты еще бы утром за ним пришел! И потерянный телефон – я не миллионер, чтобы без конца покупать тебе мобильники!

– Тебе жалко денег на мобильник! Он копейки стоит! Себе-то покупаешь навороченные айподы! И вообще! Сыном не занимаешься совсем, каждый вечер в Интернете!

– Вот кто бы говорил!

И так же страстно, как когда-то хохотали, они кричали теперь друг на друга яростным шепотом, чтобы не слышал сын, а он все равно чувствовал, все равно смотрел на них испуганными глазами. А потом Женька ей изменил. Случайно получилось, он и не собирался, но…

Так уж вышло: после корпоратива, с секретаршей босса. Такая пошлость. Приехал домой под утро, Юлька открыла злая, как собака – он забыл ключи, и она всю ночь не спала, дожидаясь, когда Женька вернется:

– Ты мог хотя бы позвонить?!

Потом вгляделась – Женька отвел глаза – и ушла. Ни слова не сказала, ничего не спросила, и он не раскололся, не дурак же – но все грохотало у нее в руках, падали на пол, дребезжа, какие-то крышки: все швырком делала, рывком, с сердцем. Она и виновата, решил Женька. Вон, мегера какая! Хотя на душе было погано.

А потом оказалось, что секретарша Алечка всерьез решила увести его из семьи, Женька отшил ее – довольно грубо, она в отместку выставила В Контакте фотографии с корпоратива, слегка отфотошопленные, Юлька увидела, у нее тоже была там страница, и понеслось! Разговаривать они перестали совсем.

Женька тут же ушел из Контакта, но заскучал и завел себе аккаунт в Живом журнале – под совершенно случайным логином «ar_too»: «Звездные войны», а как же! И на ю-пике был дроид «Эр2». Постепенно увлекся, оброс друзьями: спорт, политика, секс, собаки… Давно мечтал завести собаку, да и Серёжка просил, но Юля была непреклонна: ну да, вы заведете, а ухаживать и гулять мне!

Появились во френдах какие-то девицы, он с ними слегка флиртовал, было забавно, представлялся почему-то Юрием, откуда взялся этот Юрий – сам не знал! И как-то случайно набрел на журнал некой «красотки» – «pretty woman»: сначала увидел аватарку с Джулией Робертс, потом полез вглубь. Она оказалась фанаткой Джулии – нашел по тэгу кучу постов с фотографиями из фильмов, на некоторых была вылитая Юлька, насмотрелся, загрустил, и ночью пошел было к Юльке, но она не пустила: иди, со своей секретаршей обнимайся!

Потом обнаружил – кроме фоток у «pretty woman» выставлены маленькие сказочки, забавные и слегка печальные: про летающую кошку; про бегемота, учившегося танцевать; про жирафа, который хотел дотянуться до луны, и про хомячка, объевшегося мороженым. Увлекся и прочел все до одной, написал ей восторженное сообщение, она ответила, зафрендились, и стали общаться каждый день. Потом им тесно стало в сообщениях, и началась электронная переписка. Теперь Женька с утра ждал того вечернего момента, когда можно будет войти в почту – а там уже два или три письма от нее!

«Красотку», как оказалось, звали Жанной – Женька, правда, подозревал, что она такая же Жанна, как он Юрий. Они так удивительно совпадали во всем, так созвучны были друг другу – иногда, не сговариваясь, писали об одном и том же, а потом удивлялись, читая посты: надо же!

Когда, в какой момент Женя заподозрил, что это Юлька?!

«Жанна» упорно не хотела присылать ему свою фотографию, ничего не рассказывала про себя – правда, он сначала тоже, но потом признался, что женат и есть ребенок. Она ответила – у меня то же самое. То же самое? Женька полез опять в ее ЖЖ, перечитал все посты, пытаясь найти зацепку – то ему казалось: ничего общего, а то сходство с Юлькой просто лезло в глаза. Сходство – в особом складе души, юморе, в манере рассказывать. Или нет? Он стал звать Жанну на свидание, она отказывалась: зачем тебе это? Мы все только испортим: у нас уже сложилось представление друг о друге, а увидимся – оно рухнет!

Но в конце концов он ее уговорил. Решили встретиться в кафе на Новослободской – Женька не знал, где это, Жанна объяснила: там столики на двоих. Я приду раньше, чтобы у тебя была возможность отступления – вдруг я тебе совсем не понравлюсь. Я темная, коротко стриженая, худенькая, высокая…

Точно, это Юлька! – решил он. Она постриглась сразу после свадьбы, хотя он был решительно против, но ей надоели длинные волосы.

Женька волновался, как никогда в жизни, даже цветы купил. Кафе нашел быстро – через большие окна хорошо было видно зал, много столиков стояло прямо у окна, а Жанна обещала там и сидеть. Он лихорадочно оглядел посетителей – никакой Юльки не было. Вошел внутрь, прошел между всеми столиками – нет! Разочарование было таким сильным, что заломило виски и захотелось сразу уйти.

Но… Вдруг он ошибся, вдруг это вовсе и не Юлька, а совершенно посторонняя Жанна – темная, коротко стриженая, худенькая, высокая? И она все-таки ждет его за одним из столиков? Женька еще раз прошел по залу, присматриваясь – у некоторых подходящих по виду девушек даже спрашивал:

– Простите, вы случайно не Жанна?

Никакой Жанны не находилось, но потом одна толстуха средних лет отозвалась:

– А я вам не подойду? А то я как раз Жанна!

– Вы Юрия ждете? – спросил он с некоторым ужасом.

– Нет! – засмеялась та. – Не Юрия!

Женька ушел. Выбросил цветы и ушел. Приехав домой, тут же влез в компьютер – писем нет, комментариев нет. Черт побери этот ЖЖ! Никогда не понятно, он лайн человек или нет!

Почему ты не пришла?! – раскидал этот вопль везде, где мог: в комментариях, в сообщении, в письме. Ответа не было.

А вдруг…

А вдруг с ней что-то случилось?!

Еще раз перечитал все сохраненные письма, все посты «pretty woman» – и все больше и больше убеждал себя: это Юлька, это она, не может быть, чтобы это была не она! А Джулия Робертс на аватарке? А жираф? Сказка про жирафа? Юльку в школе так и дразнили! И «Секс в большом городе» Юлька смотрит каждый раз, как показывают, и кошек собирает – фарфоровых, тряпичных, деревянных, и ненавидит убираться, а готовить любит, и обожает покупать шляпки, хотя и не носит их совсем, как-то не к чему – одни куртки, а шляпку с курткой не наденешь, но иногда устраивает им с Серёжкой «показ мод»…

Это – она.

И написал огромное письмо – руки тряслись, не попадал по клавишам, опечаток насажал, не до того было! Писал, путаясь в словах, все одно: я знаю, это ты, я люблю тебя, скучаю, не могу больше так, люблю, прости, я свинья, но прости!

Отправил и замер у монитора, собираясь сидеть хоть всю ночь: то, что настоящая, живая Юлька в соседней комнате – пойди да спроси, она это или нет! – совершенно не пришло ему в голову. А если бы и пришло – побоялся бы, пожалуй…

Ответа все не было, он таращился в монитор, нервно грыз ногти и раздраженно тыкал по клавишам, когда экран гас. Потом замигал значок Mail.ru-агента на панели, он тыцнул – это было письмо от клиента.

Черт побери! Ну почему, почему ты не пришла?!

– Я пришла.

Женька резко обернулся, чуть не упав со стула, вскочил, обнял – у Юльки дрожали губы и слезы текли по щекам. Он так никогда и не вспомнил, что послал свое письмо по адресу «julia_112@yandex.ru» вместо «prettywoman@mail.ru».

Ирка

ИРКА

Тим не успел даже достать ключи – Ирка сама распахнула дверь. Прыгнула на него, обняла руками и ногами, повисла, целуя, куда придется: в потную шею, заросшие щетиной щеки, в обветренные губы. Быстрая, горячая, смуглая, длинноногая. Его Ирка! Тим подхватил ее, сильно прижал, забормотал, задыхаясь от радости:

– Подожди, подожди… Я с дороги – пыльный, потный… Давай я сначала в душ?

– Нет! Хочу так! Потом… в душ…

Тим отпихнул ногой свалившийся рюкзак, больно стукнулся о притолоку – не видел, куда шел, впиваясь в Иркины нетерпеливые губы. Они добрались до кровати, избавились от одежды и упали, наконец, на голубые с белыми облачками простыни. Нырнули и полетели сквозь облачное льняное небо – только испуганно порскали в стороны стремительные черные стрижи и взмывали вверх острокрылые белоснежные чайки…

– Я так скучаю…

– Без меня?

– Без тебя!

– Как ты думаешь, мы когда-нибудь привыкнем? К разлуке?

– Не знаю… Разве к этому можно привыкнуть…

Тим смотрел в Иркины сияющие глаза – один серый, другой зеленовато-карий. Ни у кого больше во всем свете не было таких глаз! Ни у кого больше во всем свете не было такой гладкой смуглой кожи, таких длинных ног с узкими ступнями, таких нежных и ловких рук… Такого голоса, смеха, таких волос – он пропустил сквозь пальцы густые черные пряди: цыганочка моя! Ирка улыбнулась:

– Какая я! Ты ж с дороги! Иди уже в душ, а я чайник поставлю. Буду тебя кормить!

Тим встал, но с полдороги вернулся и заглянул в комнату – он так и знал: Ирка скакала на одном месте, зажмурясь и дрыгая руками-ногами: ииииииииииииии! Тим засмеялся – кузнечик ты мой! – схватил ее в охапку, поцеловал, ушел в душ и там все смеялся, вспоминая, как она прыгала.

Он вышел из душа – на кухне исходил паром чайник. Тим выключил газ, схватил со сковородки котлету, откусил – есть хотелось страшно.

– Ирка! Ты где? Иди меня кормить!

Никто не отозвался. Тим пошел в большую комнату – никого, только разоренная кровать напоминает об их недавнем безумстве. В маленькой комнате ее тоже не было, и на балконе, и в коридоре…

Тим нахмурился – тревожно сжалось сердце.

Вернулся на кухню, на ходу заглянув в ванную и туалет:

– Ир! Ну, где ты? Уже не смешно!

Ее не было нигде. Тим заметался по квартире, по новому кругу проверяя все комнаты: в шкафу нет, под кроватью – тоже, нигде нет! Да что ж это такое?!

– Ирка!

Куда она делась-то?! И почему? Нет, нет, она просто вышла на минутку! Точно! Пошла… отнести мусор. Или что-то купить в магазине – он рядом, в этом же доме. Или… к соседке? Тим выскочил на площадку, позвонил во все двери – раз, другой. Никто не отозвался. Ну да, все ж на работе, середина дня. Нажал кнопку вызова лифта – двери тотчас распахнулись, но он не поехал, а побежал вниз бегом. На улице солнце ударило по глазам, он зажмурился на секунду и опять вспомнил, как Ирка скакала посреди комнаты…

Что же это, господи!

Он побежал вокруг дома – посмотрел под балконом, на помойке, заглянул в магазинчик, на детскую площадку. Потом вернулся обратно – что же я бегаю тут, как дурак! Она же дома! Где же еще, конечно, дома! Она вернулась, пока я тут метался, вернулась!

Дома ее не было.

Тим еще раз обошел квартиру – все, как полчаса назад: еще горячий чайник, остывающие котлеты, развороченная кровать, рюкзак на полу…

Тим посмотрел на телефон – позвонить? Но… куда?! В милицию? Может… может, она поехала к маме? Но почему так вдруг? Мама позвонила, пока он был в душе? Что-то там случилось, и она сорвалась, и наверняка кричала ему в ванную, а он не услышал! Конечно, так и было! Конечно…

Тим снял трубку и долго смотрел на аппарат – он вдруг забыл, что надо делать. Забыл, что это за странные значки на кнопках. Потом осторожно положил трубку, пошел и лег на голубые с белыми облачками простыни. Лег и накрылся подушкой, еще хранящей слабый Иркин запах. Но даже сквозь подушку слышал эти проклятые звуки, что преследовали его целый год: натужный рев мотора, грохот, звон разбитого стекла, крики, вой сирен…

Год назад большой черный джип с пьяным водителем за рулем врезался в троллейбусную остановку. Там на скамейке сидела Ирка – она кормила и гладила приблудившуюся кошку.

Ирка умерла мгновенно.

Даже не поняла ничего.

А кошка убежала.

Во Франкфурте шел снег

Во Франкфурте шел снег.

Он смотрел на белые хлопья, парящие в черном небе, и радовался, что сбежал от Абигайль. Она настаивала на «Эбби», но он упорно называл ее Абигайль – ему нравилась округлая старомодность этого имени. В самой Абигайль не было ничего округлого – составленная из сплошных острых углов, ум она тоже имела острый – все схватывала на лету, но совершенно измучила его своей британской чопорностью и пунктуальностью.

Рейс на Москву опять отложили. Он тихо радовался этой отсрочке – в Москву не хотелось совершенно, хотя в России он не бывал… да лет пять или шесть. Он так устал от бесконечных интервью и заседаний, а там, в Москве, его ждала нудная работа в жюри какого-то очередного кинофестиваля. Покажут, правда, – вне конкурса, разумеется! – новый фильм известнейшего режиссера по его собственной книге. Вот она, слава.

Снег падал и падал, среди хлопьев медленно ворочались тяжелые туши самолетов – как выброшенные на берег киты. Время от времени по радио что-то неразборчиво бормотали, на том общем для всех вокзалов и аэропортов наречии, которое он так хорошо изучил за последнее время.

Он уже выпил шесть чашек кофе, три раза обошел магазинчики, торгующие всякой туристической чепухой – в одном из них стояла на полке его последняя книга. Он, воровато оглянувшись, взял в руки тяжеленький томик и, не удержавшись, понюхал мелованные страницы – пахло типографской краской. На обороте наличествовал и его собственный портрет – мужественный и романтичный настолько, что пара сотен новых восторженных читательниц была гарантирована. Это Абигайль настояла, напомнил он себе, испытывая сложную гамму чувств – от чистой детской радости до легкого стыда.

Он все казался себе самозванцем, эдаким Хлестаковым от литературы. Все ждал настоящего Ревизора. Прошло уже – да лет 12 прошло с тех пор, как он, никому не известный русский писатель из никому не неведомого приморского городка вырвался вдруг на первые строчки каких-то рейтингов, за ним стали охотиться журналисты, а книжка его, написанная потом и кровью, была переведена на английский, потом неожиданно вошла в число мировых бестселлеров, и по ней сняли фильм – ужасный, надо сказать, но принесший кучу денег ушлому продюсеру, поставившему на правильную лошадку.

Он все еще не привык – к себе новому, известному, относительно богатому – тьфу, тьфу! Не сглазить бы! Все еще по старой привычке пугался, покупая дорогую вещь – вот этот навороченный ноутбук, купленный на последний гонорар, или это длинное темно-синее пальто – кашемир, черт возьми! Или ботинки – он вытянул ноги, любуясь их мягким самодовольным блеском.

Абигайль ждала его в Москве, а он гулял по Европе. Сначала он уехал в Брюссель, потом в Брюгге, где еще ни разу не был, и целый день бродил по узеньким улочкам, плавал по каналам на катере, пил пиво в маленьких итальянских тратториях и даже прокатился в карете, запряженной парой могучих мохноногих битюгов.

Он зачем-то взлез на ратушную башню – 362 ступеньки, будь они прокляты! Куда тебя, идиот, понесло, – думал он, цепляясь за толстый канат, заменявший перила, и прижимаясь к стене, чтобы пропустить девицу, спускающуюся сверху.

Старый ты дурак, – думал он, а сам в это время жадно впитывал, запоминал, складывал в заветную коробочку и косые лучи света с клубящимися пылинками, и каменный штопор лестницы, и мягкое колыханье юной груди, обтянутой белым свитером – проплывшей в каких-то десяти сантиметрах от его заинтересованно заострившегося носа. Далее проследовала ее дежурная улыбка, настоянная на мятной жвачке, и настолько равнодушный взгляд, что он почувствовал себя некой архитектурной деталью, барельефом, каменным наростом! Вот корова!

Но там, наверху, было так прекрасно, что он, забыв обо всем, чуть не час изучал сложное колокольное устройство – какие-то блоки, зубчатые колеса, передачи и толстый блестящий барабан, ощетинившийся металлическими шпенечками; задумчиво рассматривал красные черепичные крыши, паутину улочек и каналов, синие дали и бегущий на горизонте поезд, бликующий на солнце вереницей окон.

Сейчас, сидя в стеклянном аквариуме аэропорта и глядя на парящие в черноте белые хлопья, он с удовольствием вспоминал игрушечный Брюгге – день был великолепный, яркий, солнечный, кружились желтые листья, лебедь плыл по черной воде канала; а во дворе монастыря бенедиктинок, пронизанном полосами света и тени, шла по зеленой траве черно-белая монашка с букетом желтых нарциссов в руках – и он задохнулся от счастья, от средневековой красоты этой картинки, услужливо ему показанной, дабы когда-нибудь он смог вставить ее в очередной свой роман – эту монашку с нарциссами! – и воображение заработало, заработало, и что-то стало даже мерещиться эдакое… неуловимое пока, невнятное.

Объявили посадку на Лондон.

Он вытянул ноги и закрыл глаза. Устал, устал. После Брюсселя он вернулся во Франкфурт – дождавшись, чтобы Абигайль улетела в Москву. Хватит с него всяких конференций! Улыбаться, важно кивать, говорить всякую чушь, на ходу исправляемую переводом Абигайль…

А каковы Ваши творческие планы? А что Вы думаете о том-то и об этом? Тьфу! На-до-е-ло. Он улыбнулся, вспомнив лицо Абигайль, когда она, внутренне кипя, вежливо выговаривала ему за последнюю фразу, которую он произнес на своем ужасающем немецком: Бэзил! Зачем же Вы…

Бэзил! Это надо же! Вася я, Ва-ся!

– Васечка! Спаси меня, спаси!

С тяжелым грохотом накатила волна, резко запахло водорослями, солнцем, морем… Она хохотала, дрыгая ногами – отбивалась от нападавшего на нее Кэпа. Тот радостно лаял, прыгал и вилял хвостом, пытаясь стянуть с ноги желтый пластиковый шлепок…

Он открыл глаза. Что-то… что-то случилось. Не то звук, не то аромат – что-то толкнуло его, заставило вскочить на ноги. Рейс объявили? Нет, не то… Волна… И тут он увидел: она шла по движущейся дорожке далеко впереди, к лондонскому терминалу. Это была она, сомнения нет. Ее походка, ее манера, ее пышный – лисий! – хвост волос за спиной. И он побежал. Он не догадался зайти на дорожку и бежал рядом, пугая сонных пассажиров. Араб-уборщик вытаращил на него глаза.

Он бежал к ней, увязая в песке, и наступил на ракушку. Черт! Прыгая на одной ноге, настиг, повалил на песок, упал на нее сверху, ощутив всем своим телом, как вздрагивает она от смеха – Кэп умчался, унося добычу. Она хохотала, не могла остановиться, и он…

– Лиса-а-а! – закричал он, вспомнив ее старый-старый ник, – Алиса!

Она медленно обернулась. Постарела… Слегка располнела, но все еще хороша, ухожена. Она улыбнулась – и словно улыбка проявила ее – ту, прежнюю, молодую, и ямочки на щеках, и милые светло-карие глаза со слегка опущенными уголками. Алиса! Лиса моя…

С грохотом набегала волна, уходила, набегала другая, кричали чайки, где-то лаял Кэп, а он смотрел в эти янтарные глаза, все темневшие и темневшие от желания, дышал ее неровным дыханием, жил биением ее сердца… Волна отошла…

– Как ты?

– Как ты?

– Ты откуда?

– Ты в Лондон?

– Как дети?

– Как твои дела?

– Я читала твою последнюю…

– Я все еще…

– Прощай!

– Пока…

– Пиши!

Я пишу. Я только и делаю, что пишу, думал он мрачно, глядя, как идет она на свой лондонский самолет – элегантная немолодая дама, рыжая Лиса, Алиска, чужая, своя до последней жилочки – а тот, другой, живущий в нем, опять все замечал и запоминал: и как разлетаются полы ее плаща, и как отливает золотом пышный хвост, и как побелели его пальцы, судорожно вцепившиеся в разделившее их стекло, как окаменело от улыбки лицо, как беззвучно она кричит что-то, и он отвечает так же беззвучно, и как безнадежно и неповторимо все прошло… непоправимо.

Он вернулся тогда с вокзала, проводив ее, вошел в пустой дом, постоял, привыкая к тишине. Вчера утром он слышал, как она пела в другой комнате – причесывалась перед окном, вся освещенная солнцем, грива рыжих волос взметнулась, как волна. Такого пронзительного счастья он не испытывал никогда в жизни. Никогда он не был так несчастен.

В самолете он выпил водки. В ушах шумело, давило в висках. Старый дурак, думал он угрюмо. Просто старый дурак, и все. Набежала волна, мягко отошла, шурша по камням. Другая, третья… он засыпал. По волнам приплыла строка, чужая чья-то, прекрасная, он никак не мог ее ухватить – все относило.

И море Черное… и море Черное…

Шумит… и море Черное… шумит… витийствуя…

Он проснулся и некоторое время лежал, глядя в потолок. По потолку ходили световые блики, солнечные волны ударялись о стены, дробились, убегали и прибегали. Чайки кричали пронзительно, тревожно. Что-то должно случиться, что-то должно, подумал он. Ах да! Она приезжает сегодня! Сегодня… Он лежал, ленясь, закинув руки за голову, не думая ни о чем – и о тысяче вещей сразу: о набегавших волнах, о чайках, о том, что неплохо бы выпить пивка, а кошке надо бы достать рыбы, и где, интересно, болтался вчера старший? Да, и позвонить жене! И во сколько там поезд? Не опоздать, встретить эту неведомую Лису-Алису. Интересно, какая она? Рыжая небось – ведь не зря Лиса. А он кот Базилио. Он хмыкнул, потянулся. Эх, надо вставать… Что-то такое снилось, странное – снег, самолеты… строчки какие-то…

Море Черное шумит… Витийствуя, шумит… И с тяжким грохотом подходит к изголовью[1].

.....

[1] Стихи О. Мандельштама

Я не вовремя?

Я не вовремя?

– Я не вовремя?

– Ну, как тебе сказать…

Я слышу твое дыханье. И это все, что у меня есть. Потому что тебе нечего сказать. Тебе нечего сказать именно мне. Наверное, с кем-то другим ты ведешь долгие разговоры, и тебе есть что сказать. А для меня нет ничего. Поэтому говорю я. Говорю и говорю в пустоту, в молчание, наполненное вежливым невниманием и легкой – еле ощутимой! – иронией. А еще я слышу какое-то побрякивание.

– Что это гремит?

– Где?

– Ну, у тебя там?

– А! Это я семечки грызу.

Мгновенно я ощущаю маслянистый, сдобный аромат жареных семечек, их подсолнечный навязчивый вкус.

– А что ты еще делаешь?

– Когда?

– Сейчас.

– Сейча-ас…

– Играешь?

– Ага.

– Во что?

– В сапёра.

Шаг вперед, осторожно, сначала носком, потом всей ступней, пытаясь почувствовать – есть ли там, в глубине, эта маленькая машинка, эта консервная баночка со смертью. Нет! Пронесло, про… Ба-бах! А-а-а-а! И я умираю.

Зачем я звоню тебе, зачем? Неужели для того, чтобы каждый раз, повесив трубку, испытывать это медленно тающее – как кусок льда – отчаянье? Сидя на продавленном диване и щелкая пультом, я мрачно смотрю на сменяющие друг друга каналы, где все одно, все одно, все одно: чужая жизнь, чужая любовь, чужая смерть. А ты даже не заметишь, если я перестану звонить. И я перестану. Зачем мучиться, зачем говорить в пустоту, зачем нянчить отчаянье?

Я не буду звонить.

Никогда больше я не буду тебе звонить.

Вот только сегодня, сейчас, последний раз, самый последний, мне так нужно услышать твой голос, твое дыхание…

Последний раз…

– Я не вовремя?

Танька Большая, Танька Маленькая

Танька Большая, Танька Маленькая

Позвонил он ближе к вечеру:

– Здрассьте, – говорит, – нет ли у вас случайно телефона Тани Морозовой?

– Кого-кого? – изумилась Люся. – Вы не туда попа…

– Ну, она теперь не Морозова, конечно. Забыл я ее мужнюю фамилию! Вы-то не помните?

– Ах, Тани Морозовой! Таньки-большой… Да она же… Она же давно в Германии живет…

– Я знаю! В том-то и дело! Я тут должен во Франкфурт полететь, думал разыскать ее там, повидаться…

– Да она вовсе и не во Франкфурте!

– Как не во Франкфурте? А мне помнилось…

– Она в этом… как его, – вылез из памяти непрошеный Детройт, – в Дюссельдорфе, вот!

– Да нет, как же в Дюссельдорфе, когда во Франкфурте…

– А вы вообще-то кто такой?

– Я? Да я сосед их деревенский… Петя.Мы с Таней… Я… Ну, в общем…

– Гуляли что ли? – Люся развеселилась.

– Да не то, чтобы гуляли…

Что-то такое вдруг смутно замерещилось в Люсиной памяти: деревня, мальчишки:

– Это вы что ли двое близняшек были?!

– Не-ет, я их брат двоюродный…

– А!

– Ну вот.

– Надо же…

– Ну. Так что, нету телефона-то Таниного у вас?

– Нету. Да и не было никогда. Мы как-то не очень общались после смерти тети Нины…

– То-то и оно. Не общаемся вот, а потом начнешь кого искать – найти не можешь. И фамилию ее вы не помните?

Люся призадумалась.

– Нет, не вспомню что-то… Такая… своеобразная фамилия… Шпунт? Штифт? Что-то эдакое.

– Да, без фамилии мне ее во Франкфурте не отыскать…

– В Дюссельдорфе!

– Какая разница.

– А откуда у вас мой телефон?! – вдруг опомнилась Люся.

– Да мне его тетя Шура дала.

– Какая тетя Шура?

– Ну, как это… свекровь Татьяны… другой Татьяны.

– Таньки-маленькой?

– Ну да. Я и не знал, что она… Что ее в живых уже нет.

– Да-а…

– Мужик ее тоже – спился совсем, а парень в Чечне пропал.

– Да вы что! Я и не знала!

– Вот так-то. Вы, может, вспомните фамилию-то? Или вдруг у кого телефон Татьянин найдется?

– Да вряд ли… У кого!

– Но все-таки! Попробуйте, а? Может, подруги какие… Я позвоню вам через день, ладно? А то я очень скоро улетаю. Не хочется совсем надежду терять!

– Попробую что-нибудь вспомнить, но не ручаюсь.

– И на том спасибо!

Надо же, забрало как мужика! – думала Люся рассеянно разбирая постель, – сколько лет прошло! Ишь, первая любовь – не ржавеет…

Ей смутно помнилось то лето в деревне у бабы Даши – всего-то и была она там пару раз. Не сильно понравилось. Танька-большая закрутила любовь с одним из близняшек – как же их звали-то? Второй страдал. Оказывается, был еще и Петя. Петю Люся совсем не помнила. Она все время играла с Танькой-маленькой – та смешная была, такой лягушонок нескладный! Читала ей книжки, рассказывала какие-то истории бесконечные, за грибами ходили.

Народу было много, и за грибами ходили в две партии – одна компания отправлялась в лес, а оставшиеся разбирались с грибами. Люся до сих пор помнила свой восторг – только вошли в сосновый бор, а там – грибов видимо-невидимо! Не то, что у них в Подмосковье. Но деревенские равнодушно проходили мимо – а, валуи! Брали грибы серьезные – белые, грузди, подосиновики. Весь день топилась на огороде печка, кипел большой котел с грибами – забежишь на минутку, а мама зачерпнет тебе половником круглую и скользкую шляпочку белого гриба!

В речке купались. Как купались – воды там по колено! Барахтались. Вода леденющая – выскочишь и бегом в избу, на печку отогреваться. Вечером ужинали картошкой с грибами – тоже в два приема, чтобы не сидеть за столом сразу тринадцати человекам. В карты играли, в дурака – дед Лёня мухлевал как черт!

А Танька гуляла день и ночь. Никогда красавицей не была – лицо неправильное, и нос великоват. Глаза красивые – зеленые, кошачьи. Стройненькая, да. Не зря мать ее на фигурное катание определила. А костюмы какие были! Жар-птица, Снежинка…

Да и вообще тетя Нина одевала ее как куколку – сама портниха была, шляпница. Как-то всю ночь шила Таньке платье панбархатное – из своего перешивала. Люся с мамой к ним тогда в гости приехали, ночевали. И всю ночь машинка стучала.

Да, одета была, как картинка! Юбочка короткая – ножки крепенькие в синих колготках, в красных. У Люси таких и не было никогда. И смелая была Танька – ух! Вертихвостка! Парней у нее! Вот и в деревне – сразу двое, да еще и Петька, оказывается. А Люся, хоть и постарше, стеснялась да боялась всего на свете. Нет бы, на костер вечером ходить – глядишь, и подцепила бы кого, а она все с Танькой-маленькой играла.

Потом замуж вышла, Танька-то. За соседа по коммуналке. Тетя Нина заставила – ох, строга была! Очень хотелось ей дочку пристроить поскорей – уж больно девка горячая. Но не срослось – мужа распределили куда-то в Мурманск – он военный был, летчик что ли? Нет, не летчик… Танька и Мурманск – смешно. Ну, вернулась через три месяца. Ох, тетя Нина ярилась!

Потом опять замуж вышла. За немца гедеэровского. Ой, это целая история! На самом деле, была у Таньки-большой любовь всей жизни. Эдик. Но тете Нине он категорически не нравился! Ну никак! А все потому, что мечтал Эдик на Запад слинять, в Западную Германию – там у него какие-то родственники были. Тетя Нина – патриотка, что ты! Ни в какую! Только через мой труп!

Так и получилось в конце концов. Почти так.

Короче, вышла Танька замуж в ГДР – решили они с Эдиком, что зацепится Танька там, потом разведется, Эдик к ней приедет, а потом можно думать, как на Запад перебраться. Нет, такого Люся никак понять не могла: если ты одного любишь, как за другого замуж выходить?! Как он ее с другим мужиком мог отпустить? Нет, не понять.

Все так и случилось, как они планировали. Поженились, в ФРГ уехали, дочку родили. Все у них хорошо. Только одного не могли предугадать – что у тети Нины рак обнаружат. Сожгла она себя изнутри ненавистью к зятю. Танька по-человечески поступила – мать у нее на руках умерла. Внучку успела увидеть. А уж потом уехали они навсегда – как в воду канули. И вот зачем это все было – думала Люся, разглядывая старые фотографии. Зачем тетя Нина так Таньку строила – все равно жизнь по-своему распорядилась…

Вот тетя Нина на фото – кудрявая, в смешной бархатной шляпке с кожаной розой, сама небось и делала!

Танька-большая в наряде Жар-птицы, на коньках...

Танька-маленькая и Люся – слоник и лягушонок…

Свадьба Танькина – с Эдиком. Невеста вся в голубом…

Люся - пионерка, с бантами…

Таньки-маленькой свадьба...

Мама…

Люся сидела на диване, обнявшись с альбомом. На улице фонарь зажегся, пустил по полу полосы света. Она встала, отложила альбом, пошла босиком на кухню, налила из чайника воды в кружку и выпила, глядя в окно на пляшущие тени – ветер.

Ветер…

Кому я буду звонить, узнавать? – думала она. – Никому я не буду звонить.

Да и кому звонить-то?

Некому.

Все умерли.

Фарфоровый Солдатик

Фарфоровый Солдатик

Жил-был Фарфоровый Солдатик. Красивый такой, гладкий. Благородный, храбрый, честный и мудрый. В красном мундирчике, в сапогах и белых штанах. И треуголка у него была, и шпага с бриллиантовым эфесом! Вот какой солдатик.

И жила-была Девочка. Наивная такая, восторженная. Добрая и светлая.

И, конечно, они встретились – Девочка и Фарфоровый Солдатик.

Разве могли они не встретиться?

Девочке до этого самые разные Солдатики попадались: стеклянный, оловянный, деревянный. Золотой и серебряный. А этот – фарфоровый! Увидела его Девочка и поняла: вот он, мой Солдатик! Это он! Мой! И Фарфоровый Солдатик увидел Девочку и подумал: вот она, моя Девочка! Это она! Моя! Ан нет. Фарфоровый Солдатик-то был не сам по себе. Он жил на чужой улице, в чужом доме, в чужом шкафу за стеклом. И пылинки с него сдувала совсем другая Девочка. Так и стали они существовать, на разных улицах, в разных домах. По разные стороны стекла.

Прошло много-много лет. Девочка стала Старушкой. Наивной такой и восторженной. Доброй и светлой. Фарфоровый Солдатик тоже пообветшал – позолота стерлась, краска потускнела, трещинки появились и морщинки, бриллианты с эфеса все осыпались, да кончик шпаги обломился…

Сядет вечерком Девочка на диван, коленки руками обхватит, свет погасит и смотрит в окно на медленный снег. Думает: где ты, мой Фарфоровый Солдатик? Я бы тебя починила, позолоту навела, краску подновила, трещинки склеила, морщинки разгладила. Шпагу бы заново наточила. И бриллиантов бы на эфес набрала – полно их у меня. Так и капают из глаз…

Кап… Кап…