Внутренняя красота

Внутренняя красота

Все персонажи вымышлены.

Все совпадения с реальными людьми случайны.

Но это не точно.

Глава первая. Гусеницы и бабочки

Россия, город N-ск

Начало нулевых

– Мороженое! Покупайте мороженое!

Продавщица соблазняла детей сказочными сладостями, как ведьма из Пряничного домика. Голубой уличный лоток притаился между цветочной лужайкой и пышной елью. Он выглядел так заманчиво, что я остановилась в нерешительности, бросив взгляд на наручные часы с розовым пластиковым ремешком. Времени оставалось совсем мало. Тяжело вздохнув, прошла мимо стаканчиков пломбира и клубничного фруктового льда.

После больничных процедур ноги предательски размякли, стали ватными и слабыми. «Хорошо для тонуса», – говорил мне лечащий врач-невропатолог. Но какой к чёрту тонус, если постоянно опаздываешь?

Я медленно брела по аллее, окружённой невысокими деревьями. Солнечные лучи рассеивались сквозь них, падали на хорошо прогретый асфальт. Свет смешивался с тенью, как причудливая детская мозаика на полу. От него рябило в глазах, и я пожалела, что не взяла с собой любимые солнцезащитные очки. Чёрные стёкла, яркая сине-розовая оправа в стиле «черепашки-ниндзя». Очки выглядели немного по-детски, но мне не хотелось с ними расставаться. К некоторым вещам порой привязываешься сильнее, чем к людям.

Стояла невыносимая жара – даром, что сентябрь. Утром я надела джинсы и плотную вязаную кофту. Как оказалось, зря. Волосы растрепались и намокли, отросшая чёлка лезла в глаза. Я ощущала, как капли пота ползут по спине – противные, точно мошки. Тело, пропитанное массажным маслом Johnson's Baby, всё ещё оставалось липким. Массажистка в больнице использовала именно эту марку. Она считала, что нет ничего лучше Johnson's Baby, потому что так говорили в рекламе. Я разницы не ощущала. По крайней мере, от меня приятно пахло. Не «змеиным бальзамом», – и на том спасибо. От него запах впитывается в одежду намертво, а окружающие с подозрением принюхиваются, как будто вопрошая, кто принёс в комнату копчёную скумбрию и позабыл о ней на три дня.

Идущая мимо женщина украдкой посмотрела на меня. О, этот взгляд мне хорошо знаком!

Жалость. Гадкая, оскорбительная жалость.

Минус проживания в маленьком провинциальном городе заключается в том, что все друг друга знают, если не прямо – так через третье-пятое рукопожатие. Худшее, что может с тобой случиться – это бытьслишком приметной. Приговор похлеще того, что вписан в мою историю болезни.

Сама по себе инвалидность не так уж страшна. Рано или поздно проблемы со здоровьем настигнут всех. В конце концов, вся наша жизнь ведёт лишь к увяданию и смерти. Эта мысль пришла мне в голову лет в восемь. Мне хотелось её записать в милый альбом афоризмов с куклой Барби, но в этот момент меня засунули в какую-то капсулу, будто из фантастического фильма, и велели там лежать полчаса. Кажется, то была томография головного мозга. Или обследование шейного отдела? Я уж всего и не упомню.

Мысль потерялась, а суть осталась. Страдание неизбежно. Оно похоже на вдох. Глубокий мучительный вдох, за которым следует короткий счастливый выдох. Потом снова вдох – и так по кругу. Мои счастливые выдохи омрачались сочувствующими взглядами тех, кому попросту до зарезу нужно проявить доброту к бедняжке, с трудом волокущую парализованную наполовину ногу. Точно такими же взглядами награждают собаку о трёх ногах или одноглазого котика. Ах, как жалко! Как жалко… При этом упитанный котик может уплетать вкусную сосиску и чувствовать себя вполне недурственно, а собака, хоть и не без труда, с радостью носиться по парку.

Больше всего мне хотелось, чтобы от меня отстали. Не таращили глаза, не шептались за спиной, не смеялись как слабоумные и не комментировали мою походку любым способом. Хуже всего было, если со мной пытались заговорить. Я старалась сохранить хотя бы крошечные остатки любви к ближним, но Господь испытывал моё терпение, которым вдобавок не то чтобы щедро наделил. Отмерил, как соду на кончике ножа – в тесто на блины, не более.

Если меня замечали знакомые родителей, то начинались неловкие беседы. Неловкие, долгие, однотипные по содержанию. «А, Ульяна! Ты же дочка таких-растаких, внучка этих и тех. Э, У, А (тётя, давай без алфавита, сразу к делу). Можно тебя на минутку? (а у меня есть выбор?) Я давно заметила, что ты эээ… ну… вот так ходишь (да-да, хромаю как подстреленная косуля, тёть, давай ближе к делу). Возможно, тебе поможет один хирург… Он принимает в больнице номер сто двадцать пять…»

Далее мне передавали контакты хирурга, терапевта, невропатолога и, на всякий случай, – психиатра-нарколога, потому что тот однажды помог закодировать мужа двоюродного деверя тёти Галы. Вдруг и тебе поможет?

Бывало, что давали контакты более тонкого плана. Гомеопаты, остеопаты, энергетики, целительницы и иглоукалыватели… Кого я только не повидала! Всю «Битву экстрасенсов» собрала. Больше всего мне запомнилась заряжательница воды. Мы с матерью отстояли долгую отчаянную очередь. У волшебной женщины собралось немало больных. Все они пришли с ёмкостями: кто с бутылками, а кто и вовсе с железными бидонами. Наконец, нас пригласили в покосившийся предбанник частного дома. Над моей головой поводили церковной свечой. Это была очень православная магия, – или, как говорят в таких случаях,«белый обряд».После ритуала женщина сказала выпить стакан воды. Мать дала ей денег, за что той вернули «заряженную» пятилитровую бутылку. Мне посоветовали пить много чистой воды. Отличный совет, между прочим. Каждый день ему следую.

Иногда сердобольные женщины переходили на зловещий шёпот и советовали «обряды посильнее» у ведьмы в пятом поколении. После этих разговоров родители долго колебались, но так и не решились отдать меня Тёмной Стороне. То было огромное упущение с их стороны. Мне до сих пор интересно, как бы та слепая бабка провела чернокнижный магический обряд. Отвела бы меня в полночь на кладбище и заставила плясать голышом, предварительно обмазав в крови чёрного петуха? Здоровья эти вещи, конечно, не прибавят, но, как бы сказала наша англичанка, such an experience!

Те же женщины настаивали, что нужно ходить в храм. Полагаю, сразу же после обрядов на кладбище.

– Ты же крещёная? – вопрошали они так строго, что мои внутренние бесы сжимались в комочек.

– Да! – честно отвечала я.

Я росла в религиозной семье. Условно религиозной. В нашей квартире был отдельный уголок с иконами. Ежедневно я исправно молилась, а потом по очереди целовала Николая Чудотворца, Божью Матерь, Иисуса и жирную зелёную жабу с золотой монетой во рту. Иконы стояли в правом углу, а жабья статуэтка-копилка, гарантирующая привлечение денег в семью по фэншую, – в левом.

Убедившись, что я нормальная (в смысле, православная), советовали не отчаиваться. Рассказывали о женщинах с хрупким здоровьем, – тех, что родили и разом позабыли про все болезни. Если не умерли при родах.

– Сколько тебе лет, Уля?

– Тринадцать.

Женщины качали головами и всё же вынуждены были согласиться, что «пока рановато». Но через годик-другой…

К счастью, тётка не узнала меня, и на этот раз я спокойно пошла своей дорогой.

***

Дома никого не было. Я умылась, переоделась, расчесала волосы. Собрать их в аккуратный хвост не получилось. Тонкие светлые волосы плохо держат форму, поэтому большую часть времени я, по словам матери,«ходила растрёпой». Мне было на это совершенно наплевать, а вот она переживала и старалась «привить мне вкус» то в прямом смысле слова завивая кудри на плойку, то укладывая удлинённое каре «под пажа».

– Ты будешь похожа на Мирей Матьё!

– Не надо на Матьё. Я хочу быть похожа на Наталию Орейро. Или на Шакиру. Сделай мне такие кудри, мам, – я тыкала в альбом с наклейками с поп-дивами в смелых нарядах.

– Какая ты миленькая теперь! – говорила она тоном человека, выигравшего в лотерею.

Я смотрела на своё отражение в зеркале и её восторгов не разделяла. Ни Шакиры, ни Орейры из меня не получалось.

Мать была на работе, поэтому причёской пришлось заниматься самостоятельно. Светло-русые волосы отросли до плеч, и мне впервые за долгое время удалось соорудить из них два низких хвостика.

– Сойдёт, – буркнула я, кое-как затянув торчащие в разные стороны волосы под власть резинки, и заковыляла на кухню.

Заглянула в холодильник. Соорудила себе два бутерброда с колбасой, выпила чаю. Часы намекали, что пора собираться в школу. Я подхватила рюкзак, закрыла квартиру на ключ и с грохотом спустилась вниз по старым деревянным ступенькам.

– Привет, тупица!

В подъезде я встретила брата. Он был старше меня на два года. Мы с ним общались как нормальные брат и сестра.

– Привет, дебил!

– Есть чё похавать дома?

– Я оставила тебе колбасы.

– Спасибо. Я твою долю сникерса не ел. Оставил на второй полке сверху.

– Хорошо, я вечером съем. Ну давай, мне пора.

В «сытые нулевые» мы не то чтобы ели досыта. Во всяком случае, в родительском доме. Вся еда была рассчитана порционно на каждого члена семьи. И самым страшным грехом считалось вовсе не создание себе кумира (или что там обычно пишут в Библии?), а пожирание чужого куска. За этого следовала выволочка от бати с ором и подзатыльниками. Мы с Денисом в этом вопросе были вышколенными и благовоспитанными детьми и чужого не брали.

Школа находилась в двух шагах от дома. У меня дорога занимала минут пятнадцать-двадцать. Брату хватало всего пяти минут на дорогу, но не хватало и десяти часов, чтобы сесть за уроки. В отличие от него я хорошо училась. А если не скромничать, то очень хорошо. Прозвище «вундеркинд» просто так не дают.

Я не любила школу. Школьная программа казалась элементарной, а одноклассники – необучаемыми стоеросовыми дубинами. На уроках мне было так скучно, что иногда я не выдерживала и начинала объяснять им что-то вместо охрипших от бесконечных повторений учителей. Те не ругали – напротив, просили прислушаться к тому, что говорит «умница Ульяна», с благодарностью принимая эту передышку. У меня постоянно списывали. Учителя делали вид, что ничего не замечают, потому что мои подсказки повышали успеваемость слабого «А» класса. Если класс блестяще справлялся с контрольной, то все знали, откуда дует ветер. Если же в этот день я болела, то контрольную любезно переносили на день моего возвращения.

Мысли о домашнем обучении часто приходили мне в голову. Раз в день как минимум. Я прогоняла их лишь потому, что не хотела всё время находиться дома, с семьёй. Из двух зол я выбирала школу. К одноклассникам хотя бы можно было отнестись с пониманием. В конце концов, неспособность усвоить школьную программу – это тоже своего рода инвалидность.

Я пропускала школу. Для одноклассников подобные прогулы были счастьем, для меня же – катастрофой. Внутренне я ощущала, что лишаюсь чего-то по-настоящему важного. Болезнь забрала моё детство, превратила в маленькую озлобленную старушку с зоркими глазками – ту, что покрикивает в поликлинике, не давая «толькоспросилам» протиснуться без очереди. Я взрослела в очередях, и это оставило свой отпечаток, сделало меня крикливой, скандальной, злющей. В особенности к тем, кто в это время скучал за партой на уроке литературы и не осознавал своего счастья. У меня не было по-настоящему близких друзей, – тех, с кем я могла бы поговорить на равных. Болезнь провела между мной и другими детьми невидимую черту.

По утрам я шла не на кружок рисования или в класс сольфеджио, а в поликлинику. Сама, без сопровождения, потому что родителям было не до меня, – они работали. Брала номерки в регистратуре, а потом часами ждала врача в длинной нервной очереди. Атмосфера в детской поликлинике давила на психику. Кто провёл там годы, никогда не забудет той удручающей обстановки, словно дементоры высосали всю радость. Бежево-коричневые стены, унылые и обшарпанные. Разбитая плитка на полу – липком, противном, покрытым грязными разводами, серостью, пылью. Тяжёлый запах спирта и лекарств. Суета, младенческие крики, скандалы в очередях. Кабинет детской хирургии, куда потоком стекались травмированные дети – с растяжениями, переломами и бытовыми травмами, – на них порой невозможно было смотреть без содрогания. И постоянный детский плач – протяжный, заунывный и мучительный. В такие моменты воображение рисует картины нечеловеческой жестокости в камере пыток. Самое худшее – знать, что ты следующая. Я сидела одна у процедурного кабинета и слушала этот кошмарный плач, страшась того, что ожидает меня за закрытыми дверями.

Как-то раз на уроке музыки мы пели песню про весёлого гномика. Я тогда только перешла во второй класс. На дом нам дали задание: нарисовать иллюстрацию к песне.

– Четыре?! – воскликнула я в приступе негодования, получив свою первую и единственную четвёрку по пению.

По пению даже самым слабым ученикам ставили пятёрки. И тут – четвёрка! Та ещё пощёчина по самолюбию.

– У тебя получился слишком мрачный гномик, – ласково ответила учительница.

Я посмотрела на неё как дикий волчонок, которого люди забрали из лесу и теперь делают всё возможное, чтобы приручить, и молча вернулась на место.

– Дети, поём!

Хор детишек подхватил задорный мотив.

Раз сидел весёлый гном на пеньке под ёлкой,

И латал свой колпачок хвойною иголкой,

Тилалада, тилала, на пеньке под ёлкой,

И латал свой колпачок хвойною иголкой.

Мне хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать это слащавое «тилалада-тилала». Я не отводила взгляд от картины, нарисованной неумелой детской рукой. Картинка получилась довольно красочной: жёлтое солнце, голубое небо, много зелени (в лесу же сидел!). А на коричневом пне расположился гном – единственное серое пятно. Я нарисовала его простым карандашом, выделив лишь длинную седую бороду и чёрные глаза. Он штопал рваный колпак кроваво-красного цвета. Вид у него и правда был зловещий – именно такие гномы в сказках прячут сокровища и проклинают Прекрасных Принцев, потревоживших их покой.

Петь мне не хотелось.

– Вопросы есть? – спросила учительница за пару минут до окончания урока. – Да, Улечка?

– Скажите, а почему мы поём эту песню в до-мажоре? Она же грустная.

– Почему она грустная? – не поняла учительница.

– А вы пробовали зашить колпак хвойной иголкой? Ясно же, у него ничего не получится. Эта песня о страданиях старого гнома. У него порвался единственный колпак. Другого нет. Ему больно и обидно. Не понимаю, чего все так радуются.

На счастье учительницы, прозвенел звонок.

После того случая мне ставили пятёрки за любые творческие работы, не вдаваясь в подробности, почему я опять вырезала из картона чёрную розу и вылепила одинокого дракона из чёрного пластилина. Учителям не хотелось беседовать за мной на темы, от которых хмурый день становился не светлее, а напротив, наполнялся сложными вопросами экзистенциального характера.

Гномик у меня, видите ли, вышел мрачный. Посидели бы вы с моё у тех жутких кабинетов, ваш гном бы, может, вообще на еловой ветке повесился. «Тилалада-тилала» – спели бы зайки и белочки на его похоронах.

А после процедур я шла в обычную школу, где учились обычные дети, и не могла отделаться от ощущения, что я чужая на этом празднике жизни. Они играли на детской площадке, смеялись, а после звонка сидели за школьными партами со светлыми, по-детски глупыми лицами. Они не знали, что в жизни так много боли и ужаса. Мой мир находился на запредельно далёкой орбите от этих детей, чьей главным страхом было пойти к доске и получить двойку за то, что не выучил урок.

Я училась, чтобы отвлечься. Интересные задачи заполняли мой беспокойный ум, отвлекали от мыслей о смерти или, ещё хуже, – об угрозе существования в парализованном теле. Это пугало меня больше всего. Я старалась сбежать от этих страшных прогнозов в миры научных фактов и художественных грёз.

Больше всего я любила биологию. Предмет был достаточно трудный, но я изучала его с упоением, всерьёз задумываясь о карьере врача-хирурга. Я надеялась поставить себе правильным диагноз и найти, наконец, способ избавиться от мучений.

Отделаться от мрачных мыслей иногда помогали и ребята в школе. С некоторыми из них можно было посмеяться на уроках, поболтать о какой-нибудь чепухе. И пусть мы не были друзьями в полном смысле этого слова, но я всё равно была благодарна им за то, что они есть – простые, лёгкие, весёлые.

– Здесь ошибка, – шептала я слабому соседу по парте на диктанте. – И здесь.

Он благодарил меня, получая «тройку» вместо обидной двойки с минусом.

– Спасибо, что подсказала, – благодарил он на перемене.

– Не за что. Смотри, – я показывала ему на строчку в учебнике и в двух словах объясняла, как запомнить это запутанное, с его слов, правило. – Теперь понятно?

– Да! – его лицо озаряла светлая мысль. – Я понял! Спасибо, Уля!

При всём моём снобизме, я не жалела сил ради помощи тем, кто слабее. Я слишком хорошо знала, что означает унизительное бессилие.

***

На четвёртом уроке к нам зашла стройная миловидная женщина. Она представилась и сказала, что с этого года будет вести уроки танцев для девочек.

– Все желающие могут записаться, – подытожила Елена Сергеевна.

Танцы всегда завораживали меня. Я часами могла смотреть музыкальные клипы, повторяя движения за любимыми исполнительницами.

– А когда будут проходить занятия? – поинтересовалась я.

– По субботам и по четвергам.

Сидевшая у меня за спиной Аня Арсеньева громко хмыкнула.

– Ленина, а тебе-то что?

Чуть ли не с первого класса у нас с Арсеньевой возникла стойкая антипатия, с годами переросшая во взаимную вражду.

Я обернулась к ней и сказала:

– Хочу записаться на танцы.

– Ты?

В этом коротком слове содержалось столько издёвки, что мне захотелось провалиться сквозь землю. Последовали шепотки и насмешки девчонок, сидевших рядом с Арсеньевой. Эти девочки понятия не имели, какую боль мне причиняли их унизительные замечания о моей неполноценности. Хотелось убежать из класса, забиться где-нибудь в уборной и прорыдать там полчаса. Но вместо этого я расправила плечи, подняла голову и сказала:

– Я записываюсь на танцы, – и с улыбочкой посмотрела в сторону неприятной одноклассницы.

«Съела, собака сутулая!» – говорил мой выразительный взгляд.

Арсеньева фыркнула и отвернулась. Одноклассница походила на озлобленную гавкучую таксу. У неё было худое вытянутое лицо, чересчур длинный нос, тёмные волосы до лопаток и большие чёрные глаза, густо подведённые угольно-чёрным карандашом. Выглядело это странно, будто сначала ей наложили на лицо грим, а потом окатили ведром воды. Она не расставалась с пудреницей, замазывала прыщи тональным кремом, что ничуть не скрывало проблему, а напротив, лишь подчёркивало её наличие. К счастью, хотя бы эта подростковая кара меня миновала. Я гордилась своей чистой белой кожей без единого изъяна. В колоде карт под названием «красота» мне выпало три крупных козыря: стройность при любви к булкам, жгучие тёмно-карие глаза и кожа Белоснежки – матово-белая, нежная, с милым румянцем на щеках. А вот тонкие волосы и большие выпирающие вперёд зубы, напротив, снижали градус моей привлекательности. Хромота же ставила на ней крест. Трудно вспомнить хотя бы одну известную красавицу с подобным недоразумением. Хромающая красавица. Звучит как оксюморон.

Не только я записалась на танцы. Моя подруга Дашка из параллельного класса тоже собиралась составить мне компанию.

– Круто! Будем вместе ходить!

Не сказать, что мы с Дашей были очень близки, но мы определённо ладили. Наши классы занимались вместе на физкультуре. Обычно капитаны выбирали участников в команду. То была позорная практика для таких, как мы с Дашей.

Сначала расхватывали самых лучших игроков. Потом наступал черёд тех, у кого физическая форма похуже. И ещё хуже. И ещё. И ещё. И так пока не оставались я, Уля Хромоножка из седьмого «А», и Толстуха Дашка из седьмого «Б». Мы были из лиги изгоев, поэтому старались держаться вместе.

– Ну и пошли они, – говорила я расстроенной Даше в моменты отчаяния. – Пойдём в столовую. Съедим по пончику. А этим козлам ничего не достанется.

– Да кто нас отпустит с урока? – округляла глаза Даша.

– А кто будет спрашивать?

Обычно мы внаглую сваливали с урока физкультуры. Даже если учитель останавливал нас, мы врали про туалетные потребности и уходили. Так мы сделали и в тот день.

– А ещё я в бассейн записалась. Мне от соцзащиты дали бесплатный абонемент. Свободное посещение. Могу ходить, когда захочу.

– Здорово! Слышь, Уль: а ты сделала задание в синей тетрадке по истории?

– Да. Тебе дать списать?

– Ой, спасибо!

Даша была единственным ребёнком в любящей обеспеченной семье. Учёба давалась ей с трудом. Дополнительные занятия с репетиторами, на которые мать записала её чуть ли не с третьего класса, ситуацию не спасали. Сейчас в этом нет ничего необычного. Но в нулевые в простой провинциальной школе репетиторов семикласснику нанимали в двух случаях: либо его целенаправленно готовили к поступлению в крутой ВУЗ, либо он был настолько слаб, что самостоятельно не мог учиться даже на тройки.

То был как раз Дашин случай.

Вдобавок бедняге ещё и с внешностью не повезло. Маленький рост, полнота, кривые ноги и заурядное лицо с пухлыми щеками в рамке невнятно-русых волос.

– Страшненькая девочка, – сказала о ней моя мать. – Дружи с ней. На её фоне всегда будешь выгодно выделяться. Даже с твоей походкой.

Я тогда ничего не сказала вслух, но подумала, что точно не хотела бы, чтобы кто-то дружил со мной по такому принципу. С Дашей было приятно общаться. А для меня это был главный критерий при выборе подруги.

Я протянула Даше исписанную тетрадь.

– Ого! Вы что, уже это всё проходили? А мы на третьем параграфе.

– Нет, это я сама…

– А, понятно. Можно тогда я ещё и десятую страницу перепишу?

– Да хоть всё. Не хочешь пойти со мной в бассейн?

– Не, – Даша поморщилась. – Не люблю плавать. А вот на танцы попробую. Мама давно уговаривает куда-нибудь податься, чтобы похудеть.

***

– Делать тебе больше нечего! – сказала за ужином мать, когда я сообщила о своём решении заниматься танцами. – Ульяна, ну какие тебе танцы?

– Ты считаешь, что я не могу танцевать? – я насупилась. – Спасибо за поддержку. Говоришь как Арсеньева.

–Я не думаю, что ты не можешь танцевать, – она смягчила тон. – Просто я считаю, что для тебя и так многовато нагрузки. А тебе надо думать о здоровье.

Последнюю фразу я знала наизусть. Всё, что я только и делала – это думала о здоровье. А хотелось хоть немного пожить, думая о том, что занимает любого нормального подростка. Но мать как будто не понимала, что у меня есть личные желания. На всё происходящее со мной она смотрела с удушающей позиции: «только не навреди здоровью».

–Мам, ты помнишь, что сказал мне врач, у которого мы были в прошлый раз? Больше физической нагрузки. Велосипед, плавание, гимнастика, бег. Нужно укреплять спину и ноги. Вот я и укрепляю. На танцах дают много упражнений на растяжку. То, что мне нужно. И это бесплатно.

–Ну ладно, – последний аргумент действовал безотказно.

Иногда в семьях начинаются финансовые трудности. Что до нашей семьи, то эти трудности и не заканчивались вовсе. Оба моих родителя работали. Отец трудился строителем, а мать работала в ближайшем от дома цветочном магазине. Но денег катастрофически не хватало. Случалось, что отцу месяцами не платили зарплату. Мать занимала деньги на жизнь у друзей и родственников. Ещё родители постоянно брали кредиты в банках. Процент был грабительский, и расплачивались они с трудом, окончательно увязая в болоте кредитной бедности.

Я регулярно заговаривала об интересных дополнительных занятиях, но быстро поняла, что это бесполезно.

«Денег нет», – вот и весь ответ.

А в этом году мне повезло дважды. Бесплатный бассейн и бесплатные танцы. Что ещё надо для счастья?

Разве что немного карманных денег.

Летом я неплохо заработала, когда помогала бабушке продавать семечки. Правда, вышла одна некрасивая история, и мне пришлось бросить ту подработку. С другой стороны, я хотя бы легко отделалась.

Мы жили рядом со стадионом, где регулярно проводились футбольные матчи. Все жители нашего небольшого многоквартирного дома ненавидели футбол. Даже мужчины презирали этот вид спорта. И на то были весомые причины. Всё лето на стадионе включали громкую музыку, с раннего утра и до глубокого вечера. Годами я просыпалась в семь утра под песню Аллы Пугачёвой «Беги, беглец, беги» и силилась понять её смысл. Эти глупые песни крутили постоянно. Постоянно!

То была изощрённая пытка.

С апреля по ноябрь на стадионе проводились матчи. На них съезжались команды со всей области. Футбол был радостью для горожан, – кроме тех, кто имел удовольствие видеть все эти игры бесплатно, но видел бы их в гробу. Болельщики вели себя отвратительно: пили пиво, бросали бутылки, мусорили как распоследние свиньи, дрались и справляли нужду по углам в нашем дворе.

Но были и плюсы.

Мать моего отца, бабушка Маша, сообразила, что на этой футбольной вакханалии можно немного заработать. Она жарила семечки и продавала их на входе. А я ходила по рядам и предлагала весёлым захмелевшим дяденькам «вкусные жареные семечки».

До того случая.

В конце августа должен был состояться значимый футбольный матч. Зрители разместились, ожидая начала игры. Стоял гвалт и свист. Болельщики махали флагами, дудели в трубы, выкрикивали лозунги. На таких сборищах аудитория в основном мужская, взрослая. Мужчины пили пиво, сплевывали на пол, задорно матерились. Я пробиралась по рядам, предлагала семечки. Их у меня охотно покупали. Иногда даже на мороженное давали.

Я забралась на верх, на самый высокий ряд и дошла до отдалённого места, где почти никого не было.

–Желаете семечки? – спросила я, мило улыбнувшись.

Толстый раскрасневшийся мужик бросил на меня оценивающий взгляд.

–Почём?

–Десять рублей за большой кулёк, – я натянула вежливую улыбку и бодро затараторила, – пять рублей за маленький.

–Поди-ка сюда.

Я наклонилась к нему, чтобы показать товар. Мужик схватил меня пониже спины, прижался промежностью. Отвратительный перегар обжёг лицо: я увернулась от поцелуя.

–Люблю таких... молоденьких.

Семечки рассыпались по рядам.

Он был пьян, и я легко вырвалась из вялых рук, попутно обложив словами, за которые мать периодически грозилась надавать мне по губам, потому что «ты же девочка, и выражаться так не должна».

–Сука! – заорал он, когда я ногой столкнула его банку пива на пол.

Бесценный напиток разлился.

Хорошо, что он сидел один на самом верху. Я перелезла по ветке дерева на забор, затем – на крышу соседского сарая. Спрыгнула вниз, ударилась, оцарапала кожу шершавой крышей шифера. Проверила одежду. К счастью, шорты не порвала. А то мать бы меня убила.

Я вернулась домой в молчаливой задумчивости. Родителей не было дома. Брат с жадностью ел пельмени в жирном майонезно-кетчуповом соусе и смотрел «Криминальную Россию». Показывали сюжет про маньяка, насиловавшего девочек в парке.

– Денис.

– А, – он обожал эту передачу и не отводил взгляд.

– Я знаю, что у тебя осталисьпетарды после Нового года. Дай парочку.

– Ага, аж два раза!

Реакция брата была ожидаемой.

– Денис, мне правда очень надо. Я у тебя редко прошу.

– А что случилось? – он всё-таки обернулся ко мне.

– Меня на стадионе облапал какой-то урод.

Брат молчал.

– Старый извращенец, – уточнила я. – Дрочила недобитый.

Денис встал, отодвинул тарелку и полез в ящик.

– Вот, – сказал он, – последние.

– Я тебе потом верну… Хочешь, заплачу? Я на семках немного заработала.

– Не надо! Так бери.

– Спасибо.

Я взяла коробку с петардами и ушла на кухню за спичками. Денис поплёлся за мной.

– Уля…

– А?

– Ты что делать будешь?

– Напугаю, – я порылась в кухонном шкафу, достала спички. – Он всё ещё там сидит, бухает. Я его так и возьму тёпленьким.

– Сходить с тобой?

– Не надо. Это моя вендетта. Ты лучше смотри «Криминальную Россию». Потом расскажешь, как он жертв крошил и сколько тому маньчелле дали, ладно?

Я дождалась, когда соседка снимет бельё и во дворе никого не останется. Проскользнула через помойку, закрывая нос рукой – тошнотворный запах вызывал рвотные позывы. Прошла за гаражами,аккуратно ступая, чтобы не вляпаться в человечьи экскременты или не пораниться о битое стекло.

Хромоножек зачастую недооценивают. Кажется, что если человек хромает, то он не может быть сильным или ловким. Несмотря на пугающие диагнозы врачей, в неполных четырнадцать я была как раз такой, пусть и с телесным изъяном. Я умела лазать по деревьям и крышам ничуть не хуже любого дворового мальчишки и знала каждый уголок в округе. Тот дядя и понятия не имел, с кем связался. Он находился на моей территориии это делало меня хозяйкой положения.

По проторенной дорожке я забралась наверх, рысью пробежала по крышам сараев и притаилась на заборе. Любитель лапать малолеток по-прежнему сидел один, развалившись на двух сидениях разом. Вид у него был омерзительный. Раскрасневшееся потное лицо с рыхлыми щеками и некрасивое заплывшее туловище. Майка задралась, оголив жирное брюхо. Он был пьян в стельку. Видимо, он был настолько неприятен, что даже прочие пьяные болельщики держались от него подальше.

Я наблюдала за ним, как кошка следит за мышкой. Меня закрывали ветки деревьев. Пришлось недолго ждать. Вскоре нужда позвала его в ближайший куст. На стадионе был платный туалет, но туда ходили единицы. Само собой, этот явно был не из интеллигентов, плативших по пять рублей за писсуар. Мужчина расстегнул ширинку, достал смешной короткий прибор, которым он ранее угрожал лишить меня девственности (было бы чем угрожать!) и принялся поливать траву. Он был сильно пьян, и почти засыпал, еле удерживая вялый член в руках.

Его взбодрил взрыв петарды, внезапно брошенной ему под ноги. Мужик заорал. Он поскользнулся в луже собственной мочи и упал в чужие испражнения. Следующая петарда попала на его жирный живот. Он на удивление оперативно отреагировал – успел смахнуть с себя горящую чёрную палочку. Ну что поделаешь. Моя недоработка. А так хотелось, чтобы взрыв случился у него в штанах.

Третью петарду я бросала не глядя, по-партизански отползая по крыше. Нужно было остаться незамеченной. По крику я поняла, что желаемый эффект был достигнут. Я его не покалечила, но сильно напугала. А главное – макнула туда, где ему самое место.

«Ишь чего удумал! – сказала я себе, слезая с крыши. –За такое наказывают».

Перед сном я в красках рассказала брату о страданиях педофила-неудачника. Мы хохотали так громко, что мать заглянула к нам в комнату и цыкнула: «А ну потише! Завтра нам рано вставать на работу, спать мешаете». Мы пообещали, что будем паиньками.

– А сколько тому маньяку дали? – шёпотом спросила я.

– Пожизненное.

Я накрылась одеялом и свернулась клубочком, как довольный котёнок.

– Спокойной ночи, тупица, – сказал мне брат, зевая.

– Спокойной ночи, дебил.

Глава вторая. Танцы на костях

В третью субботу сентября мы с Дашей пришли на первый урок танцев. Мама купила ей изумительной красоты «наряд балерины»: чёрный гимнастический купальник, белоснежные кружевные колготки, плотные розовые гетры и специальную обувь для танцев.

–Очень красиво! – сказала я ей в раздевалке. – Тебе идёт.

Даша заулыбалась.

Но она недолго радовалась. Есть люди, кому чужое хорошее настроение органически противно. Ритка Иванова, лучшая подружка Арсеньевой, была как раз из таких. Она критически осмотрела Дашину фигуру и выдала:

–На такую бочку что ни надень – всё равно бочкой останется!

Даша поникла. Ритка зло рассмеялась.

–По роже получить хочешь? – тут же вскинулась я.

Чаще всего драки – это прерогатива мальчишек. Девочки враждуют иначе: говорят друг другу гадости с улыбкой на лице. Я находила этот метод утомительным, отдавая предпочтение старому доброму рукоприкладству. Рита знала, что за мной не заржавеет.

–Да ну вас, – лишь отмахнулась она и вышла из раздевалки.

Мы с Дашей остались вдвоём.

–Вот чё она ко мне цепляется? – настроение у Даши было безнадёжно испорчено.

–Она энергетический вампир, – сказала я, натягивая синтетические спортивные штаны (я их ужасно не любила: от них всё тело чесалось, резинка давила на живот, да и сидели они на мне не лучше, чем диванный чехол).

В то время теория об энергетических вампирах набирала популярность. Впервые я услышала о ней от матери. Прочитав описание вампира в каком-то эзотерическом журнале, она вынесла страшный вердикт: её свекровь – энергетический вампир. И мать тоже! Они питаются её чистой молодой энергией, потому что обе старые грымзы и у них нет своей жизни. И мужика у них нет! Вот и завидуют её семейному счастью! Думаю, она бы сильно удивилась, если бы узнала, что бабушка Таня тоже считает её вампирской сущностью. И особенно – «зятя-паразита!»

–Энергетические вампиры питаются чужой энергией. Поэтому они так любят скандалы. Думаешь, почему Ритка цепляется?

–Почему?

–Всё дело в твоей ауре. Думаю, что у тебя она золотистая. А у Ритки и Арсеньевой – чёрная.

–А как ты это поняла?

Я посмотрела на неё снисходительным взглядом:

–Даша, ну это же очевидно.

Но Даша не увидела закономерности. Пришлось пояснить:

–Мы – воины Света. А они – порождение Тьмы.

Даша согласилась с этим железобетонным аргументом.

–Важно не давать им доступ к своей ауре. Давай активируем область твоего третьего глаза, – я потёрла область между бровями. – Вот так. Чувствуешь?

–Да! Чувствую! – она растёрла лоб. – Откуда ты всё это знаешь?

–Я много читаю.

На досуге я постоянно читала всякую мракобесную чушь, а потом пересказывала её окружающим с умным видом. К моему удивлению, люди не смеялись, нет. Напротив: они слушали меня с открытым ртом, ловя каждое слово. А я всегда была тщеславной, любила внимание публики, поэтому охотно делилась сакральным знанием о тонких планах.

–И долго тереть?

–Пока не почувствуешь, что шестая чакра свободно пропускает энергию Ци.

–Офигеть! Я всё чувствую! – от интенсивного трения лоб у Дашки покрылся красными пятнами.

Увлечённо болтая о чакрах и природных эгрегорах, мы спустились вниз по лестнице.

–А ты не взяла чешки? – Даша не сразу заметила, что я без обуви.

«Денег нет у меня на твои чешки, – сказала мне на это мать с раздражением.– И так не знаю, какую дыру затыкать!»

–Пока буду заниматься в носках. – я не растерялась и на лету нашла логичное объяснение. – Это полезно для стимуляции энергетических точек на ногах. Укрепляет все органы. И даже третий глаз!

–С пяточки перекатываемся на носочек, – говорила Елена Сергеевна, показывая упражнения. – Тщательно разогреваем стопу.

Мы занимались в школьном спортзале с дощатым покрытием. Кое-где выпирали толстые шляпки недобитых гвоздей. Я старалась обходить эти места. Ногу бы они не поранили, а порвать отцовские носки могли запросто. Он не любил, когда я брала его вещи. Но мои белые или голубые девчачьи носки быстро пачкались. Я не хотела слушать нудные причитания матери о том, что дома опять гора грязной одежды, поэтому втихаря носила его чёрные мужские носки, а потом незаметно подкладывала их в общую грязную кучу. К тому, что отец пачкает вещи, претензий никогда не возникало. Никто не требовал его стирать за собой. И гладить тоже. В отличие от меня, девочки. Я находила это жутко несправедливым, поэтому отец всё чаще удивлялся, отчего его носки в последнее время так быстро протираются до дыр.

У меня худо-бедно получалось выполнять разминочные упражнения. А вот с балансом была беда. До пяти лет я вообще не могла стоять на левой ноге. Долгие годы лечения и тренировок подарили мне такую возможность. Но удерживать вес на ослабшей ноге было невероятно трудно.

–Ничего страшного, – подбадривала Елена Сергеевна. – Ещё раз.

Арсеньева хмыкнула, глядя на мои жалкие потуги. Из всех участниц коллектива «Вдохновение»только у меня не получалось выполнять упражнения. Не получалось ни деми-плие, ни аккуратный мах ногой, ни изящный поворот корпуса.

Ничего толком не получалось.

–Не расстраивайся, Ленина, – сказала мне Арсеньева в раздевалке. – Ты у нас в учёбе вундеркинд. Танцы просто не твоё.

–С чего ты это взяла? – поинтересовалась я, зло прищурившись.

Я выходила из себя, когда кто-то тыкал в моё больное место. Арсеньева делала это регулярно, с наслаждением вставляя иголку в самую болевую точку, как один корейский иглоукалыватель, безуспешно лечивший меня акупунктурными методами.

Аня многозначительно цокнула. Она умела цокать так выразительно, как будто напевала мелодии без слов – да ещё и на разные лады.

–Уля, а ты сама не понимаешь?

В следующую субботу я вернулась. У меня по-прежнему плохо получались базовые упражнения. Зато я справилась с заданиями на растяжку.

–Терпите, девочки, терпите, – наставляла Елена Сергеевна.

Будущие танцовщицы лежали на ковриках.

–Больше не могу! – Даша сдалась.

–Больно!

–Ааа!

–Растяжка всегда болезненная штука. Надо тянуться по чуть-чуть, приучать мышцы.

Я не проронила ни звука. Боль давно стала моей постоянной спутницей. Боль – это родное, привычное. Как чашка кофе за завтраком.

–Молодец, Ульяна, – Елена Сергеевна впервые похвалила меня.

После разминки Елена Сергеевна показывала нам элементы современных танцев. Лучше всех грациозные па получались, конечно же, у Ани Арсеньевой. Она занималась в танцевальных студиях с пяти лет, выступала на соревнованиях, где раз за разом доказывала, что она – номер один. Я бы не назвала Аню ни красивой, ни даже миловидной, но вот танцевать она умела как сама Терпсихора. Когда на городских уличных концертах объявляли номер с её участием, то гуляющая толпа кучковалась и застывала у сцены. Все смотрели, впитывали Красоту. В те моменты Аня преображалась: из заурядной школьницы она превращалась в существо высшего порядка. Вместе с другими артистками она блистала, раскрывая грани таланта в новых ипостасях: то в образе цыганки – в платках с монистами и тяжёлой, пёстрой юбкой, то в бальном платье а-ля Наташа Ростова, то в топе и полупрозрачных шароварах восточной принцессы, то в причудливых футуристических костюмах «гостьи из будущего».

Я смотрела на эти выступления, затаив дыхание. Мне тоже хотелось кружиться как заведённая игрушка, но вместо этого я стояла и чувствовала, как затекла спина и онемели ноги. И ведь я была нисколько не хуже этих девочек, двигавшихся под музыку на сцене! Природа одарила меня балетным телосложением: стопами с высоким подъёмом, длинными стройными ногами, талией статуэтки, острыми плечами и ключицами-бабочками, гордо открывавшими изящный шейный изгиб. Я была тонкая и воздушная, как цирковая гимнастка, при этом выносливая как мул, способная тренироваться до седьмого пота. Не случись в роддоме беды, я бы тоже с лёгкостью крутила фуэте и махала ногой выше головы.

Однажды в гости к бабушке пришёл её мужчина, пожилой и статный красавец. Мне тогда было лет семь. Кавалера бабушки почему-то заинтересовали мои ступни. Он взял мою ножку, повертел в руках, попросил вытянуть носочек.

–Боже мой, Таня! – ахнул он. – Её надо срочно отдать в балетную школу. С её-то данными можно вылепить вторую Майю Плисецкую! Я лично за неё возьмусь.

Бабушка сконфузилась, покраснела и что-то прошептала ему на ухо. Статный дедушка-танцор изменился в лице и отпрянул от меня как прокажённой. Они постарались замять тему, но я надолго запомнила их реакцию. Бабушка отправила меня поиграть с кошечкой в другую комнату.

–Как жаль… – доносились тихие, приглушённые голоса. – Боже мой, какое горе…

Так и не вышла из меня вторая Майя Плисецкая.

***

Следующее занятие состоялось в четверг. Даша заболела, и после уроков мне пришлось идти в танцевальный класс одной.

–Привет, – сказала я.

Пятнадцать девочек бросили на меня презрительные взгляды и демонстративно отвернулись, продолжив непринуждённо болтать друг с другом. Я кожей почувствовала их недоброжелательность. Она напоминала мне тяжёлый запах духов, витающий в магазинах парфюмерии. По отдельности каждый аромат приятен или хотя бы терпим, но все вместе они образуют противную смесь. Пружина в груди сжалась: мне нечем было дышать.

К счастью, начался урок.

Елена Сергеевна впорхнула в зал. Учительница танцев ходила легко, грациозно выставляя ножку вперёд, немного вытягивая носочек, как будто она всё время танцевала. Я всегда любовалась её лёгкой походкой от бедра. В глянцевых журналах, которые я скупала пачками, часто писали, что женская красота – это прежде всего осанка, милая улыбка и, конечно же, походка. После таких статей мне хотелось швырнуть журнал в огонь. Кроме хромоты, у меня была грыжа в позвоночнике, сколиоз второй степени и выпирающие вперёд крупные зубы с щелями между ними.

–Ты похожа на крыску, – часто говорил отец.

Возможно, ему это казалось милым. Мне же после его сравнений хотелось повеситься в сарае. Или, на худой конец, съесть бутерброд с сыром.

С каждым занятием энтузиазма у девочек становилось всё меньше и меньше. Это только кажется, что танцевать легко. На самом деле занятия хореографией требуют железной дисциплины, выносливости и силы духа. Танцовщицы, с виду хрупкие, как хрустальные вазы, должны быть крепкими, как чугунная сковорода. Напрасно Арсеньева уговаривала подружек остаться: коллектив заметно поредел. Остались только самые стойкие. Арсеньеву особенно бесило, что её подруги сдались, а мы с Дашей всё равно оставались в коллективе «Вдохновение». Она не стеснялась в выражениях, подкалывала нас по любому поводу, высмеивала каждый промах. Арсеньева делала всё возможное, чтобы заставить нас уйти.

–Слушай, Уля, я больше не хочу туда ходить, – призналась мне Даша. – Мне не слишком-то нравятся танцы… А с Арсеньевой это вообще ад!

–Даша, не бросай меня! Мы сейчас не можем уйти. Это дело принципа!

Даша с трудом переносила травлю. Меня же, напротив, подстёгивало противостояние с врагом. Я плавала в бассейне, бегала на стадионе и занималась растяжкой не только на танцах, но и в свободное время. Вскоре я заметила, что лучше себя чувствую. У меня перестала болеть спина, пропали головные боли. Тело окрепло и – о чудо! – хромота стала менее выраженной.

–Дочка, а ты и вправду меньше хромаешь! – с радостью заметила моя мать. – Продолжай заниматься. Кто знает – может быть, и улучшение будет. Каждый день Бога об этом молю…

***

После занятия Елена Сергеевна объявила, что наша студия готовит танец на новогоднее представление в городском дворце культуры. Она придумала кое-что любопытное.

–У нас будет две банды. Вначале появляется одна группа девочек и их главарь, – она посмотрела на Аню. – Вы собираетесь устроить пикник и весело танцуете. Потом на вашу «поляну» приходит другая группа девочек. Они идут с другой стороны и сначала не замечают вас. Рита, – Елена Сергеевна поставила девочек спина к спине – те изобразили случайное столкновение, – главари показывают сложные элементы, сражаются. Аня, ты сможешь сделать колесо?

Девчонки наперебой стали демонстрировать умения: крутили тройные колёса, садились на шпагаты и подпрыгивали с задранными ногами в воздухе.

–Отлично-отлично, – Елена Сергеевна была довольна. – А потом каждая из вас зовёт свою банду и вы по очереди танцуете – показываете, кто тут самый крутой! – учительница тщательно подбирала слова, стараясь говорить на нашем подростковом сленге.

Девчонки загалдели как морские чайки в предвкушении кормёжки. Я тоже радовалась. Выступить на сцене, да ещё и сыграть роль крутой бандитки – что может быть лучше?

–А в конце вы объединяетесь в одну банду и танцуете все вместе.

–А музыка? – поинтересовалась Арсеньева.

–Танцевать будем под«Кукареллу».

Я чуть не подпрыгнула от радости. То была одна из самых любимых моих песен! Ещё со времён раннего детства влюбилась в эту композицию. Бабушка подарила нам с братом видеомагнитофон и мы до дыр засмотрели все серии «Ну, погоди!». Больше всего нам нравилась серия, в которой волк приходит в магазин игрушек и вынужденно танцует с роботом. Я прокручивала кадры по многу раз, танцуя подхит семидесятых вместе с незадачливым волком.

Елена Сергеевна включила нам песню. Под столь жизнеутверждающую мелодию ноги сами неслись в пляс. Слушая её, девчонки пританцовывали.

– Классная песня. – сказала Даша на следующем занятии. – Интересно, о чём она?

– Понятия не имею. – я сбросила оковы стеснения, вовсю танцуя «произвольную программу». – Но звучит прикольно.1

–Какие у нас будут костюмы? – спросила Арсеньева.

–Шить одежду специально в этот раз мы не будем. Костюмы – это дорого. Предлагаю надеть на каждую группу банданы разного цвета – например, красного и зелёного. У всех есть банданы?

Банданы – модные косынки – стали главным атрибутом модницы нулевых. По крайней мере, в наших краях не было девчонки, которая не носила бы дешёвый китайский чокер из чёрной жёсткой проволоки, заколку-краб или бандану. Последний аксессуар даже стал предметом ожесточённых споров. На родительском собрании всерьёз решался вопрос, не запретить ли девочкам носить их в школу.

–Мы не мусульманская страна! – орали патриотично настроенные отцы. – У нас девочки не ходят в платках! Нужно их запретить! Не надо нам навязывать чужую религию.

После чеченской кампании вопрос безобидных косынок стоял острее, чем это могло показаться на первый взгляд.

–Православные вообще-то тоже носят, – замечали на это некоторые матери с короткими крашеными волосами.

–Да? И почему тогда вы не носите?

Взрослые так и не пришли к консенсусу в религиозном вопросе. Мой отец всё же настаивал на том, что косынка мне ни к чему. Но я уже её купила и не собиралась расставаться с дорогой сердцу и кошельку вещью.

–Ты же русская! – сказал он, с чего-то решив, что это аргумент.

Я не знаю, в какое русло унесло бы нас течение этого разговора, если бы не встряла бабушка – мать отца, с которой мы жили в одной квартире. Бабушка Маша вернулась с прогулки.

–Ульяна, какая замечательная косыночка! – восхитилась она с порога. – Ты как настоящая казачка!

Я зацепилась за эту идею.

–Слышал, пап? Я казачка, потомственная казачка!

Этой идеей девочки бросились размахивать, как шашкой наголо. Наши ценности. Культура. Дань уважения предкам. Мы казачки, с нами Бог!

Банданы остались на девичьих головах, а патриоты могли спать спокойно. По крайней мере, до тех пор, пока не появились джинсы с заниженной посадкой. Оголённые полупопия с выбивающимися стрингами было труднее объявить культурным наследием.

–Ладно, банданы точно есть у всех. Рваные джинсы? Раз, два, три… У пятерых точно есть. У подруг поспрашивайте, ладно? А вторая группа наденет джинсовые комбинезоны. У кого есть?

–У меня есть! – сказала я.

–Отлично! – обрадовалась Елена Сергеевна. – Ульяна, одолжишь его кому-нибудь из девочек?

Хлёсткий вопрос. Как плетью ударила.

–А в чём тогда я буду танцевать? – спросила я в недоумении.

–Пока что ты не знаешь движений танца, – Елена Сергеевна замялась.

–Так никто не знает. Мы его ещё не учили.

–Да-да, конечно.

После занятия я подошла к учительнице танцев и прямо спросила её, стоит ли мне оставаться в коллективе.

–Вы считаете, что из-за хромоты я никогда не смогу танцевать? – прямо спросила я.

Елена Сергеевна призадумалась.

–Нет, – наконец, сказала она. – Конечно, твоя… Хм… Особенность. Да, особенность влияет на твои способности. Но у тебя хорошие данные. Заниматься для себя ты вполне способна.

–Я и не планирую поступать на хореографа. Я всего лишь хочу танцевать, как все остальные. Выступать вместе с девочками на сцене.

–Ульяна, мне кажется, что ты плохо ладишь с девочками. Тебе надо быть гибче, найти к ним подход. Будь помягче. Поверь мне, это полезное качество для женщины.

Подобная формулировка меня разозлила. Выходит, что это я должна подстраиваться под Арсеньеву? В конце концов, я не сделала ничего плохого другим участницам коллектива, а они смотрят на меня, как на пустое место!

–Я не знаю, почему у Арсеньевой и её подруг возникла ко мне неприязнь. Но уж точно не им решать, чем мне заниматься.

***

– Садись за стол, Уля, – первое, что я услышала, перешагнув порог бабушкиного дома.

– Да я не голодная…

Но кто бы меня слушал?

– Я купила сырокопчёную колбаску, буженину, твои любимые маринованные грибочки. Ешь давай! А на десерт будет кое-что особенное.

Нутелла. Огромная банка шоколадно-ореховой пасты. Только у бабушки её можно было безнаказанно лопать ложками.

У бабушки Тани вообще разрешалось многое. Можно было постоянно есть сладкое, без дела поваляться в постели днём, смотреть на драки в программе «Окна», обсуждать неприличное и называть бесстыжими козлами всех, кого и в самом деле считаешь таковыми. Иногда мне казалось, что бабушка всерьёз растит меня по принципу разбойничьей атаманши из известной сказки: «Детей надо баловать. Вот тогда из них вырастают настоящие разбойники!». 2

Это было здорово. И определённо принесло свои плоды. Я выросла дерзкой, нахальной, острой на язык, презирающей любые авторитеты. Ко взрослым людям я относилась без особого пиетета, считая многих из них недоумками-переростками. Будучи калекой, я хорошо видела трещинки и слабости других, и беспощадно высмеивала чужие недостатки. Если что-то было не по мне, то я без колебаний ввязывалась в конфликты, потому что знала, что всегда сумею постоять за себя.

Бабушке это нравилось. Порой она спохватывалась и одёргивала меня за резкость, но это было напускное. Я не припомню, чтобы она хоть раз сказала, что любит меня, но я чувствовала бабушкину всеобъемлющую любовь каждой клеточкой своего детского тела. Она никогда не гладила меня, не обнимала. При встрече говорила сдержанное: «поцелуй бабушку» и даже бровью не вела, когда я прыгала ей на шею, впиваясь в её мягкую старческую щёку крепким поцелуем. Бабушка невозмутимо отстранялась и приказывала сесть за стол. Она всегда приказывала. У неё был авторитарный общения. И если указания остальных я воспринимала в штыки, то бабушкины команды приобретали звучание ласкового обращения к любимому озорному котёнку.

– Но сначала горячее. Мясо с картошечкой, соленья, скумбрия… Возьми огурец!

Если бы мне не повезло с астеническим телосложением, к четырнадцати годам у меня были все шансы превратиться в колобка и перекатываться по бабушкиному огороду с криком: «я больше не могу есть!». Дитя, чьё детство прошло под сенью войны и голода, знало только один язык любви: накормить. Любишь ребёнка? Корми его досыта. Всё остальное не так уж важно.

Бабуля была по-настоящему сильной женщиной и хорошо усвоила, что девочка может полагаться только на себя. Быть слабой недопустимо. В юности она переехала из деревни и, будучи полуграмотным ребёнком послевоенных лет, как-то умудрилась устроиться в городе. Она с нуля заработала на дом, вырастила дочь в одиночку, поддерживала старую мать. В молодости бабушка была красивой женщиной, одевалась с иголочки. Она не оставалась без внимания противоположного пола, но мужчины никогда не играли особой роли в её судьбе. Она не хотела связываться с кем-то, предпочитая оставаться хозяйкой и в своём доме, и в своей судьбе.

– Как там отец? – сурово спросила она, глядя как я с аппетитом уплетаю угощение. – Нашёл работу?

– Нет, – коротко ответила я.

Бабушкины губы побелели, задрожали.

– Положи себе ещё мяса, – снова приказала она.

Я не посмела ослушаться.

Бабушка не выносила зятя. Причиной столь сильной неприязни было шаткое финансовое положение нашей семьи. В другой жизни отец был перспективным молодым инженером. Он работал на заводе, получал хорошие деньги. Встал на ноги, женился, завел семью.

А потом случился распад СССР.

Завод, где трудился отец, закрыли. Ему пришлось менять работу чаще, чем светская дама из романов девятнадцатого века меняла перчатки. Оформляли полулегально, платили «в серую». Порой зарплату не платили месяцами; выживали на зарплату матери и мою пенсию по инвалидности. Матери приходилось просить помощи у бабушки. Так получилось, что она по-прежнему работала на хорошей должности, хотя уже давно вышла на пенсию. Бабушка жалела нас. Она ругалась на «никчёмного отца и мужа», но всё равно помогала деньгами, продуктами, дарила нам хорошую одежду и игрушки по праздникам. Её жутко злило, что отец так и не смог взять себя в руки и начать достойно зарабатывать.

– Всем тяжело, – говорила она. – Но как-то справляются! А он просто трутень. Ему удобно, что все вокруг помогают, тянут детей.

Бабушка не скрывала презрения в адрес моего отца. Это приводило к неиссякаемым конфликтам с матерью, – та любила мужа и бросалась на его защиту.

– Расскажи лучше, что у тебя нового в школе? Как успехи?

– Я лучше покажу.

Я достала из рюкзака зелёный дневник. На обложке красовался глобус. Мне нравился этот дневник. Он дарил мне надежду. Голубые моря и океаны омывали далёкие континенты, куда однажды ступит моя парализованная нога.

– Одни пятёрки, – бабушка улыбалась. – Какая же ты умница!

В дневнике пестрели красные чернила. Понедельник – пятёрка по биологии, две пятёрки по русскому. Вторник – английский, история. Среда – мировая художественная культура. Четверг – литература, музыка и физика. Пятница – русский и литература.

– Да, плодотворная неделька выдалась. Бабушка, мне надо позаниматься…

– Конечно! Сиди сколько нужно.

Бабушка жила в просторном частном доме, где специально для меня была выделена отдельная комната, мой личный рабочий кабинет. В спокойной обстановке учёба давалась легче. Никто не отвлекал.

В родительском доме всё было иначе. Бабушка Маша была глуховата и смотрела телевизор с убивающей громкостью. Не помогали даже затычки в ушах. Отец не был глух, но тоже любил смотреть передачи с нечеловечески громкими воплями из телевизора. А ещё он любил дёргать меня по пустякам.

– Ульяна! Ульяна! Быстрее, иди сюда!

Он орал так, будто в комнату вдруг прилетела ракета, оторвала ему обе ноги и заодно контузила на всю голову. Я закатывала глаза, откладывала в сторону ручку и ковыляла в комнату, где в старом кресле сидел отец. Кресло было ему не по размеру, из-за чего он казался похожим на разбухшее дрожжевое тесто, которому стало тесно в тазу и теперь из него срочно нужно испечь пирожки.

– Сколько можно тебя звать! – с раздражением говорил он. – Переключи канал. Я не хочу смотреть рекламу.

Телевизор был старым, сделанным ещё при Брежневе, поэтому пультом для переключения каналов служили дети.

– Пап, я уроки делаю, – оправдывалась я, подавляя внутреннее раздражение.

Я выходила в коридор и слышала в спину:

– Подожди, там сейчас реклама будет! Переключи, пока не ушла.

Мне было в тягость жить с родителями. Они не любили меня, а я не любила их. Лет в десять наш участковый невропатолог рассказал нам о школе-интернате для детей-инвалидов.

– Специально для таких, как ваша девочка. Там её будут лечить и учить.

– В счёт пенсии? – спросила мать.

– Нет. Вы как опекун по-прежнему будете получать пенсию дочери. Льготы на коммуналку тоже останутся. Ульяна будет жить в хороших условиях. Там прекрасные врачи. Специальная учебная программа для... особых детей.

– Я хочу туда!

Мне страшно польстило, что меня назвали «особым ребёнком». Отчего-то я решила, что в коррекционной школе меня будут учить по программе для одарённых детей.

– Мама, о чём тут думать? – тараторила я, вклинившись в разговор взрослых. – Там даже дополнительные занятия есть!

– Уля, помолчи! – мать нахмурилась. – Скажите, а этот интер…. Эта школа. Да, школа с проживанием. Где она?

Школа находилась в небольшом посёлке. Дорога от нашего города занимала пару часов на электричке.

– Вы сможете забирать дочку на все выходные и праздники.

– А у Дэна будет отдельная комната, – сказала я.

Матери очень понравилась эта идея. Она всерьёз её обдумывала. Не знаю, обсуждали ли они мой переезд в интернат с отцом, но не думаю, что он был бы против. Он не питал ко мне особо нежных отцовских чувств. И, будучи человеком прямолинейным, моих чувств тоже не щадил.

– Знаешь, Уля, – говорил отец, подвыпив. – Я очень ждал твоего брата. Первый ребёнок – это всегда волнительно. Тем более сын… А вот со вторым всё иначе. Понимаешь, что всё это… Мы вообще троих хотели. Хотя сейчас я понимаю, что и одного было бы достаточно. Согласился сдуру… Всё, забудь!

Я была бы и рада это забыть, но он возвращался к этому проклятому разговору снова и снова.

Родители жили вместе с братом в одной из комнат в коммунальной квартире. Моё рождение сулило им жирный куш – отдельную двухкомнатную квартиру от государства. Но их планам не суждено было сбыться. Вместо квартиры они получили ребёнка-инвалида, требующего трат на лечение, что они к тому же узнали не сразу. Такой вот неприятный киндер-сюрприз; это примерно как надеяться, что в шоколадном яйце будет желанный коллекционный пингвин, а получить дурацкую сломанную игрушку. Они как обиженные дети не могли скрыть разочарования, всем своим видом давая понять, что хотели другого ребёнка.

Мы вчетвером прожили в одной комнате до моих пяти лет. Мать даже не скрывала радости, когда умерла соседка по коммуналке, и нас с братом удалось отселить в отдельную детскую. А в третьей комнате после смерти деда жила бабушка Маша, категорически не желавшая разменивать квартиру. Из-за этого отношения с ней были крайне напряжёнными. Скандалы вспыхивали по несколько раз на дню. Булгаков был сто раз прав в том, что нас всех испортил квартирный вопрос.

Вот почему переезда в интернат я ждала как манны небесной. Мать велела мне молчать, но я не удержалась и поделилась радостью с любимой бабушкой Таней.

– Бабуля, привет! Мама скоро сдаст меня в интернат. Ты будешь меня навещать?

– Куда тебя мама сдаст? – поперхнувшись чаем, спросила она.

– В интернат для больных детей! – бодро отрапортовала я. – Меня будут учить по программе для особых детей. Здорово, правда?

Бабушка странно посмотрела на маму. В её взгляде так и читалось: «и почему я тебя в своё время в интернат не сдала?»

– Уля, иди во двор. Давай-давай, поиграй с собакой. Взрослым поговорить надо, – сказала бабушка, зло прищурившись.

Как я не упрашивала мать, ни в школу с проживанием, ни в интернат, ни в детдом она меня не отправила. И строго запретила касаться этой темы.

Не раз я просила бабушку забрать меня насовсем. Но в этом вопросе бабуля была непреклонна.

– Нет, Уля. Жить ты должна с мамой и папой. Они тебя родили и несут за тебя ответственность. Просто приезжай ко мне почаще.

Хорошо, что мы жили в одном городе и добраться к бабуле можно было за час. Если бы не бабушка Таня, то я не знаю, как бы выдержала всё то, что творилось в моей детской жизни.

Перед сном я всё-таки поделилась с ней наболевшим. Рассказала про танцы, про Арсеньеву и её змей-подружек. Речь моя была эмоциональная, сбивчивая. Я сглатывала ком обиды. Бабушка внимательно выслушала меня, а затем спросила:

– А у тебя там нет подруг?

– На танцах? Была Даша. Но она бросила. Они постоянно смеялись над ней. Шутили, что она толстуха и из-за жирного живота не может достать руками до пола. Дашка даже плакала.

– Уля, а может быть действительно стоит уйти? Найдём тебе другую студию. Я оплачу занятия, не переживай.

– Тут уже дело принципа, понимаешь? Они считают, что могут безнаказанно издеваться над нами. Держат нас за лузеров. Разве то, что я хромаю, делает меня хуже них? Разве мы с Дашей не заслуживаем уважения?

– Ты абсолютно права, Уля! Запомни: никто не смеет унижать тебя. Не слушай этих дур. Ты большая молодец. Я говорила о другом. Иногда лучше уйти и не тратить нервы на неприятных людей. Понимаешь меня?

– Если я сейчас брошу танцы, то Арсеньева не успокоится и дальше будет меня травить. Их много, а я одна. Дашка тут мне не помощница. Она в другом классе. Ну, ты знаешь.

– Ты пробовала поговорить с учительницей?

– Да ей плевать. Но я всё равно оттуда так просто не уйду. Я буду ходить на все занятия. Выучу все движения. И хрен кому отдам свой комбез!

– А зачем тебе его отдавать?

Я объяснила бабушке концепцию танца. И неожиданно она помогла мне оригинальным решением.

Утром мы пошли в магазин и купили новые джинсы, красную и зелёную рубашки в клетку, новую бандану. Мать потом долго ворчала: «Зачем потратилась? У неё и так есть. Если некуда деньги некуда девать, лучше бы дала их мне». Бабушка резко оборвала этот поток: «Ты замужем? Пусть тебе твой муж даёт!» Её слова спровоцировали новый виток семейной драмы, но меня это мало трогало.

На занятие я пришла в потёртых драных джинсах, новой зелёной рубашке, узлом завязанной на поясе, и в бандане в стиле милитари. В ушах – тяжёлые золотистые серьги-кольца, на шее – чёрный чокер, на талии – ремень с игриво сверкающей металлической пряжкой под оголённым пупком.

Настоящая бандитка.

Эффект стоил каждого потраченного бабушкой рубля. Не успела я переступить порог спортивного зала, как на меня уставились все девчонки разом. Завистливо-восхищённый шепоток тянулся за спиной, как длинная красная нить из бабушкиного вязального клубка.

– Ульяна, ты сегодня в образе! – Елена Сергеевна тоже заметила мой наряд. – Так держать! Итак, девочки, начнём с повторения движений, которые вы выучили на прошлом уроке.

Настроение было отличное. Хотелось танцевать.

После занятия ко мне подошли две девочки из студии, Вика и Соня. Они завели со мной ни к чему не обязывающий разговор. Их тактика была слишком очевидной. Они явно хотели принять участие в новогоднем танцевальном номере, но их небогатые родители не могли позволить им покупку нужной одежды.

– Ты бы могла одолжить мне джинсы?

– А мне рубашку?

В этот момент я ликовала. Я чувствовала себя злобной Уродливой Сестрицей из сказки про «Золушку», которая с лёгкостью бы могла поделиться с красоткой одним из своих многочисленных платьев, но не стала этого делать – да ещё и злорадствует, что несчастная вместо бала останется дома чистить картошку. Потому что такой характер. Злобный. Хотя, возможно, Уродливая старшая сестра была бы несколько добрее, если бы её не называли Уродливой старшей сестрой.

– Я подумаю, – мой ответ был вежливым и уклончивым.

«Фиг тебе, а не Кукарелла, собака ты сутулая!»– думала я, в одиночестве пиная кучу полусгнивших ноябрьских листьев. Арсеньева с подружками шла в противоположную сторону. Она заливисто хохотала, а другие девочки ловили каждое её слово. Компания человек в семь-восемь, не меньше. После урока они собирались гулять в парке.

Меня, естественно, никто не пригласил.

1В известном хите 70-х Hafanana на языке тсонга поётся о равенстве белых и чёрных людей.

«С тобой мы так похожи, хафанана,

Отличны цветом кожи, ша-ла-ла-ла.

Между нами разницы нет.

Можем договориться – вот мой совет» (очень вольный перевод).

В конце песни слышны звуки перестрелки: договориться так и не удалось.

2Цитата из фильма «Снежная королева» 1966 года (по пьесе Евгения Шварца).

Глава вторая. Продолжение

***

Ежегодно я отбывала ненавистную повинность – КЭК.

Накануне комиссии я проходила все мучительные стадии: отрицание, гнев, торг, депрессию и принятие неизбежного. Сильнее всего я застревала в стадии гнева.

– Дочка, завтра надо сдать мазки…

– Мам, ну нафига? У меня же нога плохо работает, а не кишечник.

– Я знаю… Но надо. У них там какой-то приказ из Минздрава…

Каждые одиннадцать месяцев меня заставляли посетить всех врачей от окулиста до гинеколога, сдать уйму унизительных анализов и съездить в областную больницу лишь затем, чтобы уже знакомый хирург сказал: «как я раньше говорил, у девочки проблема неврологического характера, но без моей подписи её не допустят на комиссию».

– Что за чмошник это придумал?! – вопрошала я, вскинув руки к небу в драматическом порыве.

– Кто-то из Минздрава. – улыбался на это хирург.

«Засунуть бы ему металлическую палочку поглубже...» – так я обычно думала про чиновников, получавших бюджетные деньги лишь за то, что они портят жизнь детям-инвалидам.

Медицинская комиссия выпала на мой четырнадцатый день рождения.

– Ну замечательно! – я была вне себя от злости. – Я встречу почти-совершеннолетие не как нормальный подросток в компании друзей, а как убогая уродка в компании врачей.

– Я куплю тебе торт со сливками! Самый дорогой! Доченька, будь умницей, – мать приобняла меня.

– Мама, я так устала.

– Знаю. Но потерпи. Нужно потерпеть.

В половине восьмого мы сидели в очереди. Вокруг меня кучковались люди. Детей, кроме меня и одного пятилетнего мальчишки, не было. Одни старики, старухи. Безрукий мужчина лет сорока. Скорее всего, афганец.

– Вот зачем он здесь? Как будто у него рука отрастёт.

– Тихо! – сердито сказала мама.

Я перевела взгляд на мальчика. Ему не сиделось на месте. Он дёргался и скакал из угла в угол. Его правая нога была явно короче левой. Но мальчик этого словно не замечал. С непробиваемым жизнелюбием он исследовал удивительный мир вокруг себя, не зная, что его ждёт. Я была такой же. Волна разочарования накрыла меня сильно позже, когда окружающие потрудились донести мне правду, что я отличаюсь от других детей.

Старики смотрели на подвижного ребёнка с молчаливой болью. Я читала книгу, но всё же иногда чувствовала жар любопытных глаз. Миловидная девочка-подросток тоже плохо ассоциируется с инвалидностью.

Помещение было небольшим, душным. Медсестра распахнула окно, впустив в него кусачий ноябрьский воздух. Руки озябли, и я сунула их под пушистый свитер ручной вязки. Мне нравился этот свитер, неряшливый и самобытный. Мама купила его у нерусской женщины, торговавшей одеждой недалеко от нашего дома. Она раскладывала товар на газетку, садилась на низкий раскладной стул и торговала, продолжая вязать, укутав голову серым шерстяным платком. Мне нравилось смотреть на то, как она вяжет. Я подолгу стояла там, пока мама забегала в мясной магазин напротив. В мясном скверно пахло, а целые свиные головы на прилавке ужасали. Тошнота подступала к горлу, как только мы переступали порог, поэтому я предпочитала мёрзнуть на рынке и наблюдать за искусной вязальщицей.

Её толстые пальцы ловко крутили мелкие петли на тонких спицах: и вот уже вместо невзрачной суровой пряжи получались тёплые носки, милые детские шапочки. Петелька лицевая. Петелька внутренняя. Красная нитка хорошо сочетается с белой, а голубой шарф выглядит изумительно. А когда она вязала на толстых спицах – длинных и острых, точно стилет убийцы, – невозможно было отвести взгляд. Она напоминала мне Мойру, плетущую причудливый узор чужой жизни. Плетёт, плетёт. А потом вдруг достаёт из-за пазухи ножницы и – чик! Обрезала, закрутила финальную петельку. Изделие готово. Я думала о том, что прямо сейчас кто-то точно также плетёт мою собственную судьбу. Вначале вышло криво. Изделие казалось загубленным. Но вязальщица раскрыла мне секрет.

– Смотри, – сказала она, – если ты ошиблась вначале, то это не беда. Вот так надо делать, – сказала она и простым перекидыванием петелек исправила, казалось бы, неисправимое.

Через неделю мы снова пришли за мясом. Я попросила маму купить мне свитер, который начинался с кривых петелек. Его я и надела в больницу.

– Раздевайтесь.

Я сбросила одежду, словно лягушачью шкурку, представ перед комиссией практически в первозданном виде. Лишь плотные хлопковые трусы закрывали небольшую часть моего юного, стройного, но уже измученного болезнью тела. Впрочем, с виду это никак не проявлялось. Врачи из комиссии привыкли к другим зрелищам: к оторванным на войне конечностям, к ампутированным из-за диабета ногам и парализованным старикам, из-за инсульта не имеющих сил даже держать ложку. Посреди этого хаоса девочка – тонкая и прекрасная, как едва распустившийся цветок, – выглядела подозрительно. Как симулянтка. Кроме того, моё тело работало избирательно. В помещении я хромала не столь выраженно, что приводило мать в бешенство.

– Почему ты ходишь почти нормально, когда нужно хромать?

В итоге устав видеть в глазах докторов укор из-за жажды наживы на совершенно здоровом ребёнке, она просила меня подыграть.

– Но это же обман, – возражала я, воспитанная книгами на идеях честности и справедливости.

– Вовсе нет. Ты же в самом деле хромаешь? Вот и покажи, как, – и, помедлив, добавляла. – Ульяна, нам нужны эти деньги, понимаешь?

В реальности критерии добра и зла порой поразительно отличаются от того, что пишут в книгах. Вспомнив научения матери, я включила актрису погорелого театра перед комиссией, шагая по комнате с лицом Пьеро и душой алчного Карабаса-Барабаса. Я умышленно не наступала на пятку, волокла ногу, косила плечом и пару раз споткнулась. На кону были деньги нашей семьи. Пенсия по инвалидности, льготы по коммуналке, бесплатный проезд и будущая пенсия для матери в пятьдесят лет.1

– И не вздумай ляпнуть, что ходишь на танцы. Только в бассейне плаваешь, поняла?

– Не волнуйся, мам. Я не скажу лишнего.

Во время унизительной пьесы «Докажи, что ты и в самом деле калека» я вживалась в образ настолько убедительно, что у комиссии не оставалось ни малейших сомнений, что жить мне оставалось два понедельника.

– Расскажи, что у тебя нового?

– Всё без изменений. По-прежнему хромаю.

– А как ты себя чувствуешь?

–Да так же.

–Как так же?

«Как Квазимодо, которого привели на медкомиссию, раздели до трусов и теперь посторонние дядьки и тётки с умным видом задают дурацкие вопросы», – думалось мне, но не хватало дерзости ответить.

Проблемы со здоровьем у меня обнаружили лет в пять. После этого начались невероятно весёлые похождения по врачам. Они крутили в руках мои ступни, кололи в них иглами, стучали молотком по коленке. Часть моих мышц и нервных окончаний попросту не слушалась меня, и я не знала, почему так происходит. Врачи задавали море странных вопросов, а я, в силу возраста, не могла дать конструктивный ответ. Впоследствии именно общение в больнице научило меня излагать мысли чётко и по делу. Одно неверное высказывание – и привет, новые обследования, болезненные и бесполезные.

Чуть позже меня осенила догадка, что когда я передвигаюсь внутри комнаты небольшими, плавными, чуть прыгучими шажками, то моя расхристанная походка выглядит вполне сносно – словно палец ушибла. Но когда я шла по улице, особенно уставшая после утренних процедур в больнице и семи уроков в школе, я шаталась точь-в-точь как загримированный Квазимодо из популярного мюзикла.

Врачи не знали, что со мной не так. Но, боясь неприятностей, они придумывали мне длинные запутанные диагнозы, написанные на три строчки непонятным врачебным почерком.

– Частичный церебральный парапарез, – читала я, нахмурившись. – А что это?

Врач объяснял, что это лишь предположение и на самом деле у меня, скорее всего, нечто иное. Поэтому нужно пройти новое обследование и исключить возможные варианты. Иногда они и вовсе хитрили. Не желая брать на себя ответственность, доктора переписывали диагнозы друг у друга.

– Покажите мне заключение заведующей детской поликлиники в области, – просило очередное светило в сфере неврологии.

Это выглядело комично. Примерно с таким лицом Дашка говорила: «плиз, дай списать».

– Не покажу, – отвечала на это мать с раздражением. – Мне нужно ваше мнение. Вы что думаете о её диагнозе? Что с ней не так?

Десятки врачей строили множество догадок, исправно вписывая их в детскую историю болезней. Тетрадка пухла, как на дрожжах, и к очередной годичной комиссии наполнялась всё более душераздирающими подробностями.

– Пять невропатологов предполагают, что у девочки защемление седалищного нерва.

– Хирурги настаивают на грыже в позвоночнике.

– Всё же тут ДЦП.

– А Наталья Ивановна пишет, что проблема в шейном отделе.

– Мамочка, вы не замечали эээ… поведенческих странностей у вашей девочки?

– Что вы имеете в виду? – мать не поняла, к чему клонит эта тётя.

А я сразу поняла. И рефлекторно сжала кулаки от злости.

– Вы делали томографию головного мозга? Сусанна Валерьевна считает, что у вашей дочери проблемы с мозгом…

– Это у Сусанны Валерьевны проблемы с мозгом! – не выдержала я.

Стоять перед толпой народа почти голышом и слушать про то, что ты умственно отсталая, было оскорбительно.

– Уля! – мать одёрнула меня.

– Я не умственно отсталая! – рявкнула я. – У меня лучшая успеваемость в классе. И заключение от психиатра тоже имеется. Можете посмотреть в папке.

«Хотя он сам был не совсем нормальный», – подумала я, вспомнив весёленького дядьку, который сначала пел песню, а потом резко прекратил, посмотрел на меня с прищуром и спросил, сколько будет семью восемь.

– Пятьдесят шесть? – я не была уверенна в ответе из-за его странной реакции.

Ответ его удовлетворил. Психиатр дал мне заключение, что я абсолютно здорова, и отпустил с миром. Страшно подумать, что бы со мной случилось, не вызубри я таблицу умножения во втором классе.

Женщина-врач с тонкими накрашенными губами и бабеттой «прощай, молодость» смутилась и вернулась к бумагам.

– Так, пишем заключение, – сказала она. – Мамочка, пусть отвечает ваша дочь. Сама. Вы можете остаться.

– Можно я надену штаны?

– Пока нет. Тебя ещё посмотрит Геннадий Алексеевич.

– Прохладно, – я поджала под себя озябшую ногу.

– Потерпи немного, – процедила мать сквозь зубы.

Я с укором посмотрела на неё. Мать виновато опустила глаза. В помещении было очень холодно. Все взрослые были одеты в шерстяные свитера, пиджаки и зимние сапоги на меху, обёрнутые вуродливые голубые бахилы. Женщина с бабеттой накинула пальто поверх белого халата и принялась заполнять ворох документов, периодически спрашивая меня об адресе, возрасте и прочей шелухе.

– Дата рождения?

Я ответила.

– О, так у тебя сегодня день рождения? Поздравляю.

– Спасибо, – я нервно ёрзала на стуле, проклиная застрявшего где-то Геннадия Алексеевича.

Из плохо заклеенных старых окон дуло прямо в голую спину. Я всунула ледяные ноги в раскрытые сапоги.

– Мне нельзя болеть, – напомнила я матери.

После гриппа возникали осложнения, и я хромала сильнее, чем обычно.

– Пусть накинет свитер и носки, – материнская совесть всё же взяла верх над алчностью. – А когда доктор придёт, Ульяна их снимет.

– Мамочка, подождите, – другая женщина в больших очках, похожая на стрекозу, бросила на нас презрительный взгляд. – Медкомиссия работает столько, сколько нужно.

Геннадий Алексеевич явился через четверть часа, прощупал мой позвоночник и отправил нас подождать вне кабинета. Через полчаса мать получила заключение комиссии.

– Ура, я инвалид! А теперь валим отсюда. Ты обещала мне торт!

– Да не беги ты так, – цыкнула на меня мать. – Они же смотрят.

Но меня было уже не остановить.

1Стало как никогда актуально после пенсионной реформы 2018 года.

Глава вторая. Продолжение

***

– Музыка!

Четыре шага с вытянутой ногой, четыре маха руками, поворот, тряска плечами, ещё два шага, поворот и руки вверх. Отточенные до автоматизма движения въелись в мышцы. Я всё время следила за ногой, не позволяя ей волочься по полу или по привычке вставать на носок.

– Отлично, девочки! Вы молодцы. Вика, постарайся не сбиваться с ритма. В начале ты немного перепутала движения. Ещё раз.

Танец прогнали по второму кругу. А потом ещё раз. И ещё раз…

– Что у нас с костюмами? – поинтересовалась Елена Сергеевна у уставших танцовщиц после репетиции.

Из двенадцати участниц коллектива костюмы для танца были только у семи. Одна девочка сумела выклянчить у родителей драные джинсы. Видимо, шантажировала самоубийством. Иначе не объяснить, как мать-одиночка, работавшая санитаркой в больнице, отдала половину зарплаты на ошмётки джинсовой ткани со стразами.

Родители Арсеньевой тоже раскошелились. Главная бандитка танцевала в комбинезоне, пожертвовав джинсы в пользу обездоленной лучшей подруги – та играла роль главы противоборствующей группировки. В жизни, конечно, эта роль больше подходила мне. С каждым днём наши стычки с Арсеньевой становились всё яростнее. От тонких ядовитых шпилек мы перешли к взаимным оскорблениям и прямолинейным посылам в различные срамные места человеческого тела. Вернее, она перешла. Но и я не оставалась в долгу. Арсеньева с подружками упражнялась в остроумии относительно моей походки. У меня тоже было немало козырей в рукаве. Училась одноклассница из рук вон плохо. Учителя публично критиковали её за низкую успеваемость, и, к моему огромному удовлетворению, частенько ставили меня ей в пример.

– Господи, Арсеньева, когда же ты запомнишь, как это пишется! – злилась на неё учительница русского языка.

Аня стояла у доски и кусала губы до крови, совершая очередную нелепую ошибку. Я поднимала руку.

– Ленина, исправь, – сдавалась учительница.

Я гордо ковыляла к доске (да, гордо ковылять тоже надо уметь!), брала из дрожащей руки Арсеньевой кусок мела и с наслаждением зачёркивала каждую ошибку, издавая презрительные смешки. Ошибок было много. Смешков, впрочем, тоже.

Она брала реванш на физкультуре. Арсеньева была капитаном команды по волейболу для девочек. Она наотрез отказывалась взять меня в свою команду. Всю четверть мне пришлось просидеть на скамейке запасных.

«Ничего, Уля, – утешала я себя в такие моменты. – Ты возьмёшь своё. Выступление близко».

До новогоднего концерта оставалось меньше двух недель. Я заучила танцевальные движения до автоматизма и была готова к выступлению на сцене.

– Комбинезоны есть у Ани, Ульяны, Наташи и Оли, – сказала Елена Сергеевна. – Поднимите руки, у кого полностью готов костюм «бандитки номер два»?

Я подняла руку.

– И «бандитки номер один»?

Я подняла руку.

– Ульяна, у меня к тебе большая просьба, – обратилась Елена Сергеевна. – Одолжи, пожалуйста, свои джинсы Соне. У вас один размер.

Мерзкая Соняназывала меня «косолапой». Но дело было превыше личных обид: я согласилась одолжить ей джинсы для танца и принесла их с собой на финальную репетицию. Сама же я надела красную рубашку и комбинезон. Елена Сергеевна разговаривала с Арсеньевой. Увидев меня, Елена Сергеевна сказала:

– А комбинезон Ульяна одолжит Олесе. Отлично! Все готовы к выступлению, девочки?

– Елена Сергеевна, вы, наверное, забыли? Мы переиграли. Теперь я в первой банде. А джинсы отдаю Соне.

– Ну Улечка… – Елена Сергеевна замялась и виновато улыбнулась. – Давай ты выступишь в другой раз?

– Почему в другой? – мне показалось, что я ослышалась.

– Пусть лучше выступит Соня.

– Пусть выступит. Я же и говорю, она теперь во второй банде, а я в первой…

Липкий сироп неловкости залил деревянный пол. Я почувствовала, как приклеиваюсь к нему. Елена Сергеевна что-то говорила, но её слова улетали в пустоту. Вся эта проникновенная чушь про дружбу, поддержку своих, взаимовыручку и доброту пролетела мимо меня как стрела, пущенная в оленя неумелым стрелком. Я смотрела на эту женщину и не могла поверить в то, что она говорит всерьёз.

– Ну что, Ульяна? Ты поделишься с девочками?

– Конечно, – сказала я твёрдо, – но только с одной. Потому что во втором наряде на концерте буду выступать я.

– Ленина, не дури! – бросила мне Арсеньева. – Делай, как тебе говорят!

Я послала её по известному маршруту – да так громко, что эхо прокатилось по спортивному залу. Девчонки ахнули от моей наглости.

– При учительнице! – зашелестели встревоженные голоса.

– Таковы мои условия, Елена Сергеевна. Либо вы берёте меня, либо я ухожу из студии.

– Это твоё решение, Ульяна, – сказала она. – Ты меня очень разочаровала. Тебе должно быть стыдно за своё поведение.

– Но мне не стыдно. До свидания!

У самого выхода я обернулась:

– Само собой, джинсы я тоже никому не дам.

– Ты что, хочешь нам танец загубить? – взвизгнула Арсеньева. – В четверг выступление!

– До четверга у вас есть время купить себе костюмы. А на мою одежду не рассчитывайте.

На улице Вика, Соня и ещё пара девчонок догнали меня. Они вели себя до отвращения заискивающе. Как будто и не было четырёх месяцев травли, презрения и жестоких насмешек. Я позволила себе немного повеселиться, наблюдая, как они готовы унижаться перед неприятным для них человеком ради выгоды. Я сделала вид, что почти купилась на их лесть.

– Так что, одолжишь? – голос Сони звучал умоляюще.

«Самой-то не противно от себя?» – думала я, поражённая метаморфозами знакомой.

– Уговори Елену Сергеевну взять меня в номер и джинсы твои.

– Она тебя не возьмёт, – помявшись, сказала простодушная Соня. – Она сразу нам сказала.

А потом и Вика по глупости выдала, что Елена Сергеевна просила их быть со мной помягче ради костюмов. Наша учительница сразу поняла, что мне нельзя выступать на сцене (ну куда хромой-то?), но до последнего делала вид, что у меня есть шанс.

– Ну что, дашь мне джинсы? – с надеждой спросила Соня.

– Пошла ты! – я со всей силы оттолкнула её от себя.

Соня упала в кучу грязного снега.

Холодный, мрачный декабрьский день не располагал к прогулкам. Погода стояла отвратительная. И всё же я решила проветриться. Сапоги проваливались в противную рыхлую кашицу, а мысли путались в голове, точно белые крупицы летящего в лицо снега.

До того дня мне не доводилось сталкиваться с подлостью и откровенным двуличием. Елена Сергеевна хотела меня использовать. Я поражалась тому, как цинично она поступила. Если бы она прямо сказала мне, что хромота является препятствием для выступления на сцене – о, это было бы очень обидно, но я бы приняла отказ. В конце концов, не её вина в том, что я больна. Но она лгала мне. Каждое занятие Елена Сергеевна хвалила меня за трудолюбие, отмечала прогресс. Возможно, она и не полностью врала. Целеустремленный человек может и реки вспять повернуть; даже полупарализованные ноги не помешали мне сесть на шпагаты и научиться держать баланс – хотя, видит Бог, это было трудно, адски трудно! Дело было не в ложной надежде на чудо, не во вранье и уж точно не в несчастной груде тряпья. Дело было в том, что я в очередной раз разочаровалась в людях.

Я шагала вдоль дороги, не замечая ничего от слёз и хлопьев снега, летящих прямо в глаза.

Всё случилось быстро. Скрип колёс. Ревущая машина. Удар. Я лежу на грязной заснеженной дороге и остекленевшими глазами смотрю в холодное, пустое небо.

Сначала я подумала, что умерла. Мне этого хотелось. А потом я увидела незнакомое лицо, мало похожее на образ святого Петра. Перепуганный темноволосый мужчина хлопал меня по щекам и что-то говорил.

– Ты слышишь меня?

Я открыла глаза и сказала:

– Меня не так-то просто убить.

– Ты можешь встать? Осторожнее! Давай помогу, – мужчина бережно взял меня под локоток, осмотрел лицо. – Сломала что-то? Голова кружится? Что болит?

Мне хотелось сказать, что у меня болит душа и ранено сердце, но бедный водитель так перепугался, что впору было вызывать скорую ему самому.

Он вовремя затормозил. Машина слегка ударила меня, и я упала на грязную дорогу. Голова не пострадала – я была в толстой вязаной шапке, да ещё и с плотным капюшоном. Перепачкала куртку (ой, мать опять будет орать!), ушиблась, но серьёзно не пострадала. Даже испугаться толком не успела.

Убедившись, что самый худший исход миновал, он принялся меня отчитывать:

– Надо смотреть, куда идёшь! Почему ты выскочила на дорогу? Пешеходный переход дальше. Господи, да я же чуть не убил тебя…

– Извините, – сказала я.

Что тут ещё скажешь? Да, я была так расстроена и не смотрела по сторонам, ничего не видела и не слышала. Могла вот так глупо погибнуть в расцвете лет только из-за того, что меня не взяли в бандитки.

– Ладно, это уже неважно… Сейчас отвезу тебя в больницу.

И тут я поняла, что он продолжает держать меня за плечи.

Как назло, улица была совершенно безлюдной, а незнакомый мужчина настойчиво вёл меня в машину. В памяти пронеслись десятки сюжетов из «Криминальной России». Обычно они заканчивались информацией о пропавшей девочке и фотороботом с жутковатым портретом маньяка. Правда, приобнявший меня дядька выглядел совсем иначе и вообще хотел помочь, но это не имело значения. Пусть я порой и пренебрегала правилами дорожного движения, но было одно железное правило, которое я никогда не нарушала: не садись в машину к посторонним мужчинам.

– Я в порядке. Спасибо за помощь, – я попыталась вырваться из цепких рук, но не смогла.

– Ты хромаешь.

Его фраза неприятно кольнула меня. Я ненавидела, когда незнакомцы замечали мою хромоту.

– Я с детства хромаю.

Мужчина выглядел озадаченным.

– Тогда тем более надо отвезти тебя в больницу, – наконец сказал он, переваривая услышанное.

– Спасибо, не надо. Не волнуйтесь. Я пойду.

– У тебя может быть сотрясение. Я отвезу тебя в больницу и позвоню родителям. Где ты живёшь?

Похоже, дядька не был педофилом. Но дело всё равно принимало дурной оборот: он собирался звонить родителям, чтобы рассказать о том, как их неразумная дочурка бросилась под колёса его дорогущей иномарки. Я представила, какие меня ожидают последствия, и поняла, что сбегу от него любой ценой.

– Со мной всё хорошо! – сказала я на повышенных тонах. – Я пойду.

– Нужно показаться врачу. Как тебя зовут?

– Это лишнее!

– Где ты живёшь? Я отвезу тебя домой.

– Сама дойду.

– Нет, я тебя отвезу! Садись! – он распахнул дверцу автомобиля и чуть ли не силой толкал меня внутрь.

«Мужик, ты не оставил мне выбора», – подумала я и завизжала.

Долгий, пронзительный девчачий визг заполонил одинокую улицу.

– Что ты делаешь? Прекрати! – испугался водитель.

Рефлекторно он зажал мне рот ладонью. Брыкаясь, я слегка укусила его.

– Помогите! – крикнула я, увидев вдалеке силуэты прохожих.

Нас заметили люди. Дядька застыл на месте. Он понял, что попал по-крупному. Со стороны это выглядело ужасно: мужчина заталкивает ребёнка в машину.

– Слышь ты, урод, живо отпусти девочку! – грозного вида мужик бежал к нам с другой стороны улицы.

Мой несостоявшийся убийца ослабил хватку. Я вырвалась и побежала вдоль дороги.

Было ли мне стыдно за то, что я подставила того дядьку? Самую малость. Он, конечно, жертва обстоятельств. Хотел как лучше. Надо было всё-таки не упрямиться и отпустить меня. Впрочем, он отделался лишь лёгким испугом. Я видела, что он сел в машину и уехал до того, как к нему подбежали бдительные граждане.

А мне всё-таки досталось. За испачканную куртку. Боюсь представить, что за крик поднялся бы дома, узнай они, как именно на одежде появились огромные грязные разводы, вывести которые было ох как непросто.

Глава третья Лучшие люди нашего города

Во время новогодних каникул выпало много снега. Такие зимы совершенно естественны для большей части России, но на юге они воспринимаются иначе. Редкая удача, если выпадает шанс поиграть в снежки, покататься на санках или с настоящей ледяной горки. Мы с братом и нашими друзьями пропадали на улице целыми днями. Денис хорохорился; он гулял без шапки, облизывал сосульки, ел снег и вёл себя как полный придурок. В итоге к тридцатому декабря он слёг с температурой, а мама ухаживала за ним все праздники. Я уехала на несколько дней к бабуле, и мы отлично провели с ней время. Вернулась домой я только второго января. Денис всё ещё кашлял. Мать настаивала, чтобы я держалась от него подальше.

Перспектива провести остаток праздников в одной комнате с отцом внушала мне ужас. Хорошее настроение было у него только вечером тридцать первого; все последующие дни он думал и говорил лишь о том, что праздники вот-вот закончатся и ему снова придётся «ишачить на работе, потому что надо вас, дармоедов, кормить». Нужно было срочно искать пути к отступлению.

– Мам, я пошла лепить снеговика! Дай морковку.

– Морковки нет. Ты одна пойдёшь?

– Да. Я во дворе погуляю.

– Только недолго! Тебе нельзя перемерзать, – напомнила мать. – Шарф надень. Надень, сказала! И варежки возьми. И перчатки.

Белый пушистый покров окутал холодную землю. С радостным криком я плюхнулась прямо в сугроб; затем вскочила и побежала по нетронутой глади, повсюду оставляя следы. Я лепила снежки и бросала их на крыши серых неказистых сараев, валялась в снегу, делая «ангела», сбивала тонкие нити сосулек, чтобы по очереди облизать каждую из них. Ноги замёрзли, варежки и перчатки давно промокли, мороз кусал за лицо, но я не спешила возвращаться в тёплый дом. Хороший снег на юге выпадает редко.

«Может быть, я больше никогда не увижу ничего подобного, – подумала я. – А если и увижу, то к тому времени точно уже не буду ребёнком. Паспорт мне уже выдали. До полного совершеннолетия рукой подать».

Я заметила две фигуры, украдкой проскользнувшие в наш двор, как «зайцы» в переполненный трамвай. Два мальчика, оба одетые в тёмные неброские пуховики. Один из них был совсем мелкий – лет шесть-семь. Второй, судя по виду, – мой ровесник.

– Привет. А вы кто?

Старший мальчик замялся, как застигнутый врасплох кот, ворующий сметану.

–Мы не из этого двора, – сразу признался он.

–Я знаю, – я машинально поправила дурацкую шапку с помпоном. – Я всех тут знаю.

Мальчик улыбнулся.

–Я – Дима. А это мой брат Сашка.

Мы стояли друг напротив друга. Дима был выше меня примерно на полголовы. Волосы торчали из-под чёрной шапки, закрывавшей голову по самые брови, из-за чего его глаза особенно выделялись на светлом, покрасневшем, по-девичьи нежном лице. Я никогда не видела глаз столь необычного оттенка, но много раз читала о них в романах. В книгах их описывают странными витиеватыми эпитетами: «лучезарно-изумрудные», «болотные лукавые очи» или «глаза цвета зелёных листьев в косых лучах умирающего закатного солнца». Всё это очень трудно представить в жизни, но мне однажды удалось. Я тогда прочитала любимую мамину книгу «Анжелика – маркиза ангелов». Если бы Дима был девочкой-подростком восемнадцатого века, растущей в родовом поместье Сансе де Монтелу, то его дивные локоны цвета спелой пшеницы развевались бы по ветру, пока он вместе с друзьями убегал бы в лес от разбойников. Мне пришло в голову, что передо мной стоит мужская версия «неукротимой маркизы».

– Почему ты смеёшься? – спросил маленький Сашка.

– С чего ты взял? – я сделала серьёзное лицо.

– Как тебя зовут? – спросил Дима.

– Ульяна Ленина.

– Ульяна Ленина? – мальчик хихикнул.

– А в чём проблема? – с вызовом спросила я.

– Да ничего. Просто сочетание имени и фамилии необычное…

– Знаю.

– Хорошо, что хоть не Володя.

– Меня так дедушка назвал.

– Дедушка Ленин? –уточнил Дима.

Они расхохотались.

Ничто не бесило меня больше, чем хромота и имя, которое покойный дед завещал мне перед смертью. Лучше бы денег завещал. Но денег у него не было. Они хранились у бабушки Маши, матери моего отца. И то – до дефолта 1998 года. Лежали на сберкнижке, а потом обесценились одним днём. Потеря сбережений, которые дедушка и бабушка копили всю трудовую жизнь, стала для неё страшным ударом. Мне казалось (да и не только мне, вся семья так считала), что смерть деда расстроила её гораздо меньше. Иногда я думаю, что он умер вовремя, так и не увидев, что идеалы всей его жизни рухнули, как старый полусгнивший сарай.

Мой дедушка был идейным коммунистом. В ранней юности воевал с белыми. Воевал он и в Великую Отечественную – освобождал концлагерь, дошёл до Берлина. У него была непростая жизнь. После, когда он вернулся с фронта, он долго оставался один (его первая жена и дети погибли в войну). Потом дедушка всё-таки женился на бабушке Маше, которая тогда была вовсе не бабушкой, а цветущей молодой девушкой. Между ними была колоссальная разница в возрасте, более двадцати лет. При этом бабушка радовалась, что ей повезло отхватить такого мужчину, ведь «их так мало хороших осталось – всех война проклятая выкосила». Она сама рассказывала, что безумно ревновала деда в молодости – охраняла от «хищниц», что казалось забавным и странным.

Мне, самой младшей внучке, так и не довелось познакомиться с дедом-героем лично; я знала нём только по рассказам. Дедушка умер за месяц до моего рождения и попросил назвать меня Ульяной. Ему казалось, что такое сочетание имени и фамилии в высшей степени достойно. Кто же знал, что в мире победившего капитализма имя Ульяна Владимировна Ленина будет звучать как насмешка?

– Да ты у нас остряк!

Я посмотрела на него высокомерным взглядом. Бабушка Маша в таких случаях говорила «смотрит как Ленин на буржуазию».

Дима перестал смеяться, толкнул брата в бок.

– Прости. Это было глупо.

Я развернулась, и, ещё раз обдав их кипятком презрения, пошла прочь.

– Прости! – Дима догнал меня в три прыжка.

– А чё ты так ногу тащишь? – спросил Сашка.

Дима скорчил ему страшное лицо – думал, что я не замечу.

– Я хромаю.

– Это пройдёт? – мальчик смотрел на меня с искренней жалостью.

– Саша! – одёрнул брата Дима.

Он отвёл глаза в сторону. Ему стало неловко и за себя, и за глупого младшего.

– Извини нас… – пробормотал он. – Не слушай его. Мелкий ещё, не понимает.

Сашка тоже притих. В тёмно-синей курточке с капюшоном, туго перетянутой на шее белым шерстяным шарфом, он походил на гнома из детской сказки.

– Нет, – глухо отозвалась я, слово уронив камень на дно реки. – Это со мной на всю жизнь.

– Очень жаль. – искренне отозвался мальчик. – Но ты всё равно красивая. У тебя лицо доброе.

Не знаю, льстил ли мне Сашка или нет, но меня впервые в жизни назвали красивой. Мне было приятно. Очень приятно! Словно сейчас июль и настало время купаться в хорошо прогретом озере.

– Это да, – тихо добавил Дима, но я всё равно расслышала.

Настала моя очередь засмущаться. Хорошо, что мороз заблаговременно разукрасил мои щёки.

– Вы откуда? Я вас раньше не видела.

Дима рассказал, что они недавно переехали из Челябинска. Родители купили квартиру в соседнем доме. Наши дворы отделял только стадион. Оказалось, что он теперь он будет учиться со мной на одной параллели – я в седьмом «А», а он в седьмом «Б».

– Сашка пока не ходит в школу.

– Пойду в следующем году! – сообщил он с гордостью.

Мы с Димой понимающе переглянулись. Как и все малыши, он хотел ходить в школу. Наивный! Он не знал, какой кошмар ожидает его впереди.

– Родители просят, чтобы я за ним присматривал. Вот и изучаем окрестности. Мы слышали от ребят, что в вашем дворе есть ледяная горка…

– Была, – с сожалением сказала я. – Но её снесли.

– Кто?

– Не знаю. Какой-то придурок.

Сашка выглядел расстроенным.

– Жаль… – протянул Дима. – Что же… Мы тогда пойдём?

– Если хотите на горку, то вам надо идти в сорок пятый детский сад. На каникулах там никого нет. Горка там – огонь! На ней и летом весело. Я до сих пор на ней катаюсь.

– Как? – удивился Дима.

– Говорю же, она огромная.

– Круто! – глаза Сашки загорелись. – Дим, пойдём туда!

– Ты знаешь, где сорок пятый?

– Нет.Мы приехали только неделю назад.Я и на улицу толком не выходил. Мы всё это время вещи разбирали.

Я принялась ему объяснять, но быстро поняла, что это бесполезно.

– Хотите я вас туда провожу?

– Да! – радостно отозвался Сашка.

– Если тебе не трудно, – замялся Дима.

Ему было неловко напрягать больную девочку подобной просьбой. Но я сразу дала понять, что всё в порядке.

– За мной! – я играючи залезла по заледеневшим ступеньками и с радостным визгом съехала вниз.

– Саша, только осторожнее там…

Дима страховал брата, пока тот карабкался по ступенькам. Я обошла горку и встала с ним рядом.

– Не бойся, – сказала я Диме. – Он справится.

Было заметно, что Дима опекает младшего. Не как мать, конечно (мать бы ни за что не позволила шестилетнему ребёнку забираться по скользким ступенькам с риском упасть и сломать себе шею). И всё же Дима относился к Саше с трогательной заботой.

Вжух! Смеющийся Сашка съехал вниз.

– Я ещё хочу!

– В очередь! Сейчас Дима.

Мы провели на горке не один час. Катались, пока не заледенели, как сосульки. После такого невозможно не стать лучшими друзьями. Дима пригласил меня к ним домой.

В гостях я в первую очередь обращаю внимание на запах. В каждом доме витает неповторимый аромат. Новая квартира пахла деревом и свежестью. Её обитатели не успели обжиться, поэтому она пока что была для них чужой. Со временем это, конечно, изменится: жилище обретёт характер.

Нас встретила мама ребят, милая доброжелательная женщина. Она накормила нас пирогом с мясом, заботливо высушила наши мокрые шапки и перчатки. Внешне Дима пошёл в мать: у неё были точно такие же золотисто-русые волосы и зелёные глаза. Саша, по-видимому, больше походил на отца – у него были карие глаза и тёмные волосы.

– Уля, иди сюда! – Саша схватил меня за руку и потащил к себе.

Он очень гордился тем, что у него впервые появилась своя комната. Дима рассказал, что в Челябинске они жили в двушке и делили с братом спальню на двоих. Теперь же семья переехала в трёхкомнатную квартиру.

– Отцу тут работу предложили. В общем, родители решились.

– Тяжело сорваться посреди года? Там у тебя друзья остались.

– Ну да, – Дима вздохнул. – Я летом с ними увижусь. Поеду к бабушке.

– Я тоже люблю проводить время у бабушки.

– А где она живёт?

– Да здесь. Я у неё практически живу. Почти каждые выходные провожу.

– Повезло тебе!

Квартира была меньше нашей, но зато здесь сделали приличный ремонт: новые пластиковые окна, остеклённый балкон, нарядные обои на стенах, хорошая мебель. Саша с гордостью продемонстрировал мне свою комнату. Он показал мне все свои машинки. На двенадцатой я сломалась, устав изображать интерес, и посмотрела на Диму с мольбой.

– Саша, давай теперь я покажу Уле свою комнату?

– У него нет машинок, – сказал мне на это Саша с выражением – мол, на что там смотреть?

– И слава Богу, – шепнула я Димке в коридоре.

Переглянувшись как два заговорщика, мы заулыбались.

– Не обращай внимания на бардак, мы ещё не всё разобрали, – сказал Дима, когда привёл меня в свою обитель.

Обычная комната для мальчика: светлые стены, синие занавески в тон одеялу на кровати, шкаф, письменный стол и полупустые книжные полки. В сравнении с моей спальней тут царил идеальный порядок.

– Как видишь, Саша был прав. Смотреть тут особо не на что.

– Покажи хоть тётенек, – сказал Сашка.

– Чего?

– У тебя же есть журналы с тётеньками. Я знаю, ты собираешь. Вон те, под подушкой. Покажи их Ульяне. Она говорила, что тоже любит журналы.

Я действительно пачками скупала журналы о звёздах, собирала наклейки, календарики и плакаты с любимыми актрисами и музыкантами. Но по покрасневшему до корней волос Диме было ясно, что мы с ним коллекционируем совершенно разные журналы.

– Мелкий, заткнись! – прошипел Дима.

– Да не жадничай ты! – Саша искренне не понимал брата. – Не съест она твои журналы. Просто посмотрит.

Сашка в два прыжка оказался у кровати Димы. Простодушный ребёнок потянулся за непристойными журналами, но Дима оказался проворнее: он как ниндзя бросился вперёд и перехватил маленькую ручку.

– Ты чё! Больно!

– А ты не лезь!

Ситуация становилась всё комичнее. Но мне вовсе не хотелось, чтобы пристыженный Дима перестал со мной общаться из-за подобной ерунды. Я знала, насколько стеснительными в этих вопросах бывают мальчишки.

– Саша, да у меня своих журналов полно. Вы говорили, что у вас много кассет для видика. Может, лучше покажете мне свою коллекцию фильмов?

Дима посмотрел на меня взглядом, преисполненным благодарности. Он с облегчением закрыл дверь в свою комнату.

– О, «В поисках приключений» с Ван-Даммом? Классный.

– Ты знаешь этот фильм? – Дима округлил глаза.

– Девять раз смотрела.

– Да ладно!

– А что тебя удивляет?

– Девчонки обычно боевики не смотрят.

– Но это же крутой боевик! Помнишь, как он монгола победил?

– О, да! Сцены боя просто отпад! А ты «Мортал Комбат» смотрела?

– Да за кого ты меня принимаешь?

Мы хором воскликнули «Сабзира рулит!» и засмеялись.

– Дим, мы фильм смотреть-то будем? – прервал нас Сашка.

Остаток каникул мы провели вместе. Большую часть времени мы втроём гуляли на улице, а когда вконец замерзали – шли в приветливый дом двух братьев. Я в шутку называла их братьями Гримм, а они меня – Фантагиро.1

Мы играли в настолки, грызли «кириешки» под чаёк, пересматривали любимые боевики, комедии и мультфильмы (на последнем особенно настаивал Сашка) и просто дурачились. Тогда время ощущалось иначе. Прошло всего несколько дней. А мне казалось, что мы знакомы много лет и будем вместе до конца жизни.

А потом началась школа.

1Принцесса Фантагиро – главная героиня сказочного сериала «В пещере золотой розы», отличавшаяся бунтарским характером.

Глава третья. Продолжение

***

На уроках физкультуры мы занимались вместе с «Б» классом. В тёплое время года занятия проводились на свежем воздухе – в парковой зоне, прилегающей к школьной территории. Зимой же оба класса загоняли в просторный школьный зал – тот самый, где проводились танцевальные уроки.

Месяц спустя я вновь перешагнула порог зала, откуда в прошлый раз выскочила, громко хлопнув дверью. Меньше всего на свете мне хотелось возвращаться туда. Я даже прогуляла несколько уроков. Это было нетрудно: стоило мне пожаловаться на плохое самочувствие, как мать без колебаний разрешала остаться дома. И всё же рано или поздно мне пришлось бы столкнуться с ними. Я решила, что больше нет смысла прятаться. Лучше сдёрнуть приставший к коже окровавленный пластырь до того, как он прирастёт к ране. Меньше боли.

По новому расписанию физкультуру поставили первым уроком. Прозвенел звонок. Я в полном одиночестве, не торопясь, переобувалась в школьном холле.

– Привет, Улька! – Даша бросилась мне на шею и крепко обняла. – Как каникулы прошли? Мне тебе столько всего надо рассказать!

Даша была настоящим генератором новостей в нашей параллели. Другие бы назвали её сплетницей, но я была не столь категорична. В конце концов, все любят немножко перемыть косточки друзьям и знакомым. Порой я нуждалась в ней даже больше, чем она во мне. Благодаря Дашиному чутью и живому интересу к окружающим я узнавала последние школьные новости. Она с порога рассказала мне, что танцевальный номер получился неудачным. Девочки до последнего бегали в поисках подходящей одежды, но только две из них смогли найти необходимое. На подругу Арсеньевой, худенькую Соню, так и не нашлось подходящего размера. Елене Сергеевне пришлось убрать её из танца. Соня распсиховалась, устроила истерику. Девочки её утешали.

– Куры глупые, – сказала я с довольным видом. – Так им и надо!

В итоге все переругались. Треть участниц коллектива вообще ушла. Изрядно поредевший коллектив студии «Вдохновение» уже не так вдохновлял публику. Из-за всеобщей суматохи и нервотрёпки танец получился скомканным и некрасивым. Безусловно, Арсеньева была на высоте. Она танцевала, как всегда прекрасно. Но тем хуже было для танца в целом: на фоне этой грациозной павы остальные выглядели как откормленные неуклюжие индюшки, неловко перебирающие мясистыми лапами. Впечатление от танца было испорчено. Зал отреагировал скупыми поддерживающими аплодисментами.

– А ещё в нашем классе двое новеньких. Они такие классные ребята!

– Я знаю. Мы с Димой Калининым провели все каникулы вместе, – бросила я как бы невзначай.

– Правда? – глаза Даши заблестели от любопытства. – Ты с ним замутила?

– Нет-нет, что ты! – ответила я слишком поспешно. – Мы просто тусим вместе. Он в соседнем доме живёт.

– Хорошо. – Даша выдохнула с облегчением. – Понимаешь… Ему явно нравится новенькая, Катя Канская.

– Аааа, – протянула я.

Досада заползла в мою душу змеёй.

– Это все заметили. Их посадили за одну парту. Они всё время вместе ходят. Видно, что Дима конкретно залип.

– А она?

– Пока не ясно. Вообще она классная. Нереально умная. И красотка. Реально красотка.

– Понятно тогда, почему так…

– Ты не расстроилась? – полушёпотом спросила Даша.

– Нет. Я же сказала: мы только друзья. Пойдём на урок!

Как причудливо устроен наш мозг. Всего пять минут назад я боялась идти в спортзал, чтобы не попасть под язвительный обстрел заклятых коллег по танцевальной студии. И вот теперь я неслась по ступенькам как угорелая, позабыв про хромоту. Мне не терпелось посмотреть на новенькую, успевшую очаровать Диму всего за неделю.

«Красотка Катя,– думала я с раздражением. – Замечательно! Просто замечательно! Только красоток нам тут и не хватало».

Катя Канская превзошла все мои ожидания. Не то что красотка – красавица! Хоть сейчас на подиум выпускай или в рекламе шампуня снимай. У неё были чудесные каштановые волосы – пышные, блестящие, мягкими волнами спадающие на спину.Высокая, длинноногая, возмутительно голубоглазая и до тошноты обаятельная. Она нравилась всем. И особенно – Диме.

На уроке они играли в баскетбол в одной команде. И без Дашиного сообщения было заметно, что Дима заинтересовался новенькой. А кто бы не заинтересовался? Такие девочки всегда привлекают внимание.

Минут через десять Дима заметил и меня. Он помахал мне издалека и вернулся к игре.

Я, как обычно, сидела на лавочке и наблюдала за другими детьми. С каждым взглядом, брошенным в сторону безупречной Кати Канской, ощущение как от падения на землю с нераскрытым парашютом становилось всё сильнее. Отчаяние пожирало меня изнутри. То была не зависть и даже не ревность, а болезненное принятие неизбежного: я – больной урод и мне никогда не жить так, как другие хорошенькие девчонки. Невольно она стала для меня очередным напоминанием того, что я и так знала. С каждым движением Кати, полным совершенной грации, мне становилось всё грустнее. Катя бегала по залу, легко подпрыгивала, ударяла руками по мячу и двигалась, словно танцуя. Жесты плавные, мягкие. Воплощённая женственность. Не то что я. Неловкая, неуклюжая, нелепая. А какая у неё была походка! Боже мой,какая походка…

Если бы в тот момент передо мной появился сам Сатана и предложил поменяться с Катей местами, я бы без раздумий отдала ему собственную душу, сто рублей из копилки, весь набор наклеек с Наталией Орейро и одну братову почку впридачу. А может быть и две. Это как торговаться.

Урок физкультуры подошёл к концу, однако никаких дьявольских искушений так и не намечалось. Пришлось смириться с тем, что придётся доживать весь седьмой класс не в образе прекрасной принцессы, а в теле хромой кривозубой крестьянки с тремя волосинами на голове.

В понуром настроении я поплелась на следующий урок. Староста предупредила меня, что учительница математики заболела. Под это благое дело большую часть классов «А» и «Б» припахали на уборку школьной территории. Тех, у кого с собой не оказалось подходящей одежды, отправили в кабинет математики.

– Посидите там пару уроков, – сказал нам учитель физкультуры.

– А уйти домой нельзя? – спросила я.

– Нет. У вас потом будет ещё два урока.

В кабинете должны были остаться Арсеньева и несколько её близких подруг. И ещё эта новенькая, от которой у меня скулы сводило. Провести с ними несколько часов в одном помещении – нет уж, увольте! Я потихоньку ускользнула в столовую.

Как назло там я столкнулась с нашим самым лютым завучем, Людмилой Николаевной:

– Звонокпрозвенел! Ты почему здесь, Ленина?

– У нас нет уроков.

– Всё равно иди в класс.

Спорить было бесполезно.

Кабинет математики находился в дальнем крыле школы. Я прошла мимо учительской и детских кабинетов, где, как всегда, бушевали школьники младших классов, оставленные на продлёнку. Заглянув в одну из открытых дверей, я увидела свою первую учительницу. Она стояла у доски и что-то выговаривала мелким строгим голосом. Её строгость была напускной: все её выпускники знали, что Анастасия Анатольевна сама доброта. Моя первая учительница обернулась и, увидев меня в дверях, приветливо улыбнулась. Я улыбнулась в ответ, помахала рукой и ушла, стараясь не привлекать внимания детей.

Я разглядывала стены, на которых красовались персонажи известных мультфильмов. Чебурашка и крокодил Гена. Девочка в коротком красном платье держит букварь. Котики и собачки с большими добрыми глазами. Младшая школа с расписными стенами вдоль коридора осталась позади.

Когда я поднималась на второй этаж, то услышала чьи-то голоса. Не обычную подростковую бесиловку с громким гоготом и воплями на три этажа, а спор, яростный и бескомпромиссный. Дверь кабинета математики была приоткрыта. Я прислушалась.

– Сотрите это немедленно! – требовал возмущённый голос.

Кому он принадлежал?

– Не лезь не в своё дело! – огрызнулся другой голос.

Его шероховатость я узнала бы из тысячи.

Арсеньева.

– И правда, тебе-то что?

А вот и верная подруженька,Рита Иванова.

– Вы поступаете плохо. Разве можно так унижать человека? Что она вам сделала?

– Слушай, Канская, отвали по-хорошему.

Катя. За кого она так заступается?

– Что она вам сделала?

– Ты тут новенькая, ничего не знаешь, – продолжала Арсеньева в привычной для неё агрессивно-развязной манере. – Вот и не лезь. Ты вообще не из нашего класса.

Этот выпад ничуть не остудил решимость девочки. Видимо, она была не из тех, кого легко напугать.

– Я сама сотру.

– Ксюша, лови тряпку!

Я вошла в кабинет. Все присутствующие разом обернулись. Катя и Арсеньева стояли у доски. Ксюша Семёнова, ещё одна наша одноклассница, убежала к окну. В руках она держала тряпку, за которой минутой раньше и потянулась Канская.Рита, Вика и Инга, подруги Арсеньевой,стояли рядом с ней.

– Отдай тряпку, Ксюша, – потребовала Катя.

Она взглянула на меня. Я медленно перевела взгляд на доску, густо исписанную белым мелом. На ней были разные оскорбительные клички, суть которых сводилась к моей неполноценности. Самыми безобидными из них были «косолапая» и «хромоногая». Звуки окружающего мира разом стихли, словно кто-то нажал кнопку «mute». Каждое слово словно било по лицу. Пощёчина за пощёчиной. Я не могла остановиться и продолжала вчитываться в эти слова. Я чувствовала, как пелена застилает глаза и я проваливаюсь в пугающую черноту.

– Кто это написал?

Моё непробиваемое спокойствие насторожило одноклассниц.

– Кто это написал? – я повторила свой вопрос чуть громче.

– Я, – с вызовом сказала Рита и сделала шаг мне навстречу. – И чё ты мне сделаешь?

Она подошла так близко, что я могла рассмотреть рисунок на её кофточке.

– Красивая, – сказала я. – Жалко будет запачкать.

– Что?

Она и пикнуть не успела. Я содрала с неё кофту как хвост от ящерицы. Раз – и задрала по шею. Два – вытащила из рукавов, попутно залепив тяжёлую пощёчину. Кофточка полетела в лицо Арсеньевой, а оголённая Рита, почувствовав свою беззащитность, сразу растеряла былую смелость. Воспользовавшись её замешательством, я схватила ненавистную одноклассницу за волосы и со всей силы приложила лицом о доску. А потом ещё раз. И ещё раз.

– Я твоей кровью сейчас всё это смою.

Остальные застыли, опешив от моего внезапного натиска. Я била Риту головой о доску, не забывая елозить лицом по написанному, точно грязной тряпкой.

– Прекрати! – взвизгнула Арсеньева и бросилась подруге на помощь.

Я отшвырнула Риту. Она упала на пол и расплакалась. То ли от боли, то ли от унижения. Мне некогда было её рассматривать. Я била Арсеньеву. Именно била, что стало для меня открытием.

«Какая она слабая», – мысль пронеслась в голове как комета.

Я не сомневалась, что грозная, физически крепкая Аня хотя бы изобразит подобие боя. Но она оказалась обычной девчонкой, которую с детства водили на танцы. Хорошо танцевать и хорошо драться вовсе не одно и то же. А моей школой жизни были регулярные драки со старшим братом и прочими дворовыми мальчишками. После них Арсеньева казалась безобидным енотом. Слепым енотом с парализованными лапками. Я в два счёта уложила её на пол, предварительно надавав по лицу плотно сжатыми костлявыми кулаками. Обессиленная, она распласталась по полу.

– Лежать! – приказала я, ударив её ногой в живот.

Сбоку на меня напрыгнула Вика, но я оказалась проворнее. Я увернулась, схватила указку, и несколько раз ударила нападавшую. Острие могло попасть ей в глаз. Она отступила, прикрывая лицо руками.

– Психованная! – завопила Вика.

Я оглядела толпу злым взглядом, выставив вперёд указку. Ярость захватила меня; я готова была проткнуть ею насквозь, вогнать в горло до упора, убить! В тот момент я была способна на всё.

Никто не торопился нападать. Арсеньева лежала на полу под моей ногой. Я направила указку ей прямо в глаз.

– Хватит! – Рита пришла в ужас, видя, что я готова пойти до конца.

– В самом деле, – подала голос Катя, молча наблюдавшая за дракой всё это время. – Ульяна? Тебя ведь так зовут? Отпусти её.

– Я ещё не закончила, – я убрала указку от глаза, и с садистической точностью несколько раз потыкала острием в ногу Арсеньевой.

– Больно! – она заплакала.

– Да прекрати ты!

Гримаса ужаса и отчаяния застыла на лицах подруг Ани. Катя смотрела тоже на меня напряжённым взглядом, но не торопилась вмешиваться.

– Надо же, тебе больно, – с притворным сочувствием сказала я. – А я испытываю боль постоянно. Представляешь, каково это? А? – я встала на её левую ногу. – Испытывать боль при каждом шаге? Никто из вас и представить не может, через какой ад я прохожу каждый чёртов день моей жизни!

Тишина.

Все девочки молчали, потупив взгляд.

Я убрала ногу, позволила Ане подняться.

– Ксюша… – я подняла указку и увидела испуг в её глазах. – Возьми тряпку, намочи её, а потом вымой всю доску. И чтобы ни одного развода не осталось! Иначе я заставлю вас сожрать весь мел. Я не шучу.

Я прошла мимо девчонок и села в самый дальний угол класса. Больше никто не посмел сказать мне ни единого слова.

Через час вернулись наши одноклассники.

– Какая чистая доска! – учительница математики была в полном восторге.

Её кабинет сиял.

– Да вы и пол помыли.

Им пришлось. Раскрошенный мел со следами крови вызвал бы вопросы.

– Сразу видно: девочки! С ними всегда никаких хлопот. Учитесь, охламоны, – сказала она гогочущим пацанам, влетевшим в класс.

Арсеньева потёрла отбитый бок, Рита прикрыла книгой покрасневшее лицо, а новенькая расправила восхитительно длинные локоны и улыбнулась мне.

Я улыбнулась в ответ.

Глава третья. Продолжение

***

С той эпохальной драки прошло два дня. Мне казалось, что мы пришли к паритету. Я не обращаю внимания на Арсеньеву, она держит от меня подальше себя и своих питомиц. Но вдруг выяснилось, что в нашем классе завелась самая настоящая крыса. Инга Солодова, которую я и пальцем не тронула, отчего-то решила, что мы живёмне в начале миллениума,а в тридцать седьмом году прошлого столетия. Эта выдра донесла на меня завучу.

– Ленина! Срочно в учительскую!

– Получи! – шепнула она.

Арсеньева посмотрела на неё с недоумением.

– Стукачка! – сказала я и вышла из класса.

В нормальном обществе доносчики – самая презираемая группа, парии рода человеческого. Не знаю, как эти существа смотрят потом в зеркало, не ощущая бесконтрольных рвотных позывов. Неужели нельзя было разобраться как нормальный подросток? Набить стрелу, обложить матом, подложить кнопку, осмеять неудачный прикид, устроить коллективный бойкот? На худой конец, выбросить рюкзак врага в мусорный бак. Мой одноклассник так сделал в прошлом году. Я его за это стулом ударила. В седьмом классе общаемся как ни в чём не бывало. Разобрались как цивилизованные люди, без подлого стукачества и репрессивных элементов в лице всяких завучей.

Я шла по школьному коридору как на казнь.

«Это конец», – думала я.

Начнут разбираться. Вызовут родителей в школу. Вообще за всё время у них не было серьёзных поводов ругать меня. Про драки и прочее хулиганство они не знали, а училась я хорошо. Но вот только я понимала, что всё так легко не кончится.

Сколько себя помнила, я боялась отца. В гневе он был непредсказуем. Самое ужасное, что никогда нельзя было предугадать, что вызовет в нём внезапную бурю злобы. Ещё минуту назад мы смеялись, он угощал шоколадкой и вдруг – удар! Подзатыльник, пощёчина, дикий ор. Он вспыхивал как спичка. Маму он никогда не бил, но вот нас с братом не щадил. Бил за всё подряд: за пыль на полке, за съеденное яблоко, которым ранее сам же и угостил, за то, что у меня хорошее настроение и я напеваю прилипчивую песню из рекламы. Он вообще не выносил хорошего настроения в дни, когда ему было плохо. А плохо ему было постоянно.

Брата бил за то, что он жирный. Бывало, что приходил с работы, стаскивал его с дивана и заставлял отжиматься, колотил, обзывал тряпкой и свиньёй. Брат отжимался и плакал. Помню его раскрасневшееся лицо, пухлые щеки и слёзы на них – крупные, как и он сам. Мать считала, что это суровое мужское воспитание.

– Денис – лентяй! Он ничего не хочет делать, – оправдывала она суровость мужа. – Только отец и сможет что-то исправить, пока не поздно. Сделает из него мужчину.

Из меня он, видимо, тоже намеревался сделать мужчину.

Конечно, всё это чушь. Он бил, потому что хотел бить. Ему это нравилось. Так он выплескивал накопившееся напряжение, отрывался на нас за неудачи. Они с матерью подтягивали рациональные доводы на случай, если мы вздумаем кому-то пожаловаться.

На самом деле нас били, потому что могли. Потому что насилие в семье было нормой, а уважительное отношение к детям – редкостью. Так было повсеместно. В каждой первой семье моих знакомых на детей орали, в каждой второй – били. Измученные вечным страхом перед завтрашним днём родители приползали домой после рабочего дня и боролись со стрессом как могли. Арсенал у них был невелик. Пьянство. Скандалы. Битьё тех, кто слабее.

Последнее называлось «воспитание».

Я знала, какое наказание последует за то, что я сделала с одноклассницами. Но я не жалела о своём поступке. Они это заслужили.

– Ленина, ты ничего не хочешь мне сказать? – строго спросила Людмила Николаевна, когда я вошла в учительскую. – Канская, заходи. Закрой дверь.

Катя незаметно проскользнула в комнату. Её вызвали как свидетельницу драки. Она села рядом, напротив завуча.

Канская оделась практически в форму. У нас в школе был разрешён свободный стиль. Она же была одета в строгий пиджак, застёгнутый на все пуговицы, юбку в складку до колена, плотные белоснежные колготки (я такие надевала в последний раз во втором классе) и чёрные лаковые туфли на устойчивом каблучке. Настоящая пай-девочка. Строгие завучи хотят, чтобы школьницы одевались именно так – в опрятные платьишки и юбочки целомудренной длины, а не в сползающие на ягодицы рваные джинсы и топы с голым животами.

«Сейчас сдаст меня с потрохами», – подумала я и решила, что чистосердечное признание облегчит мою участь. Возможно, мне удастся вымолить Дракониху не вызывать родителей в школу.

–Да, я в самом деле…

Лёгкий удар ногой под столом. Я с удивлением посмотрела на новенькую.

–Позвольте мне сказать, Людмила Николаевна, – Катя перебила меня.

–Пожалуйста.

–Мы побоялась сразу сказать Наталье Геннадьевне. Думаю, она не смогла бы разобраться в той ситуации…

Вся школа знала, что Людмила Николаевна и Наталья Геннадьевна терпеть друг друга не могут. Скорее всего, новенькая об этом тоже услышала от Даши. Это было тонко. Она точно знала, что это умаслит падкую на лесть завучиху.

–Я понимаю, что надо было сказать раньше, но, кроме вас, нам не к кому обратиться. Ситуация очень непростая… Мне посоветовали обратиться за помощью именно к вам…

–Да? А почему именно ко мне? – поинтересовалась польщённая Людмила Николаевна.

–Все говорят о вас только хорошее.

–Да? Что именно? – оживилась Людмила Николаевна.

«Да Боже мой!» – подумала я о взрослой женщине, что без стеснения напрашивается на комплименты от учениц.

Я опустила голову, чтобы не выдать истинных чувств. Катя же, напротив, посмотрела ей прямо в глаза и, изобразив простодушие, сказала:

–Говорят, что вы самый добрый и понимающий учитель.

«Кто тебе сказал такую чушь?!» – чуть не вырвалось у меня.

Людмилу Николаевну за глаза звали Драконихой за соответствующий нрав. Но Катя мастерски льстила этой жутко неприятной тётке, как бы случайно выдавая секретную любовь учеников к этой старой карге. И та поверила ей! Растопив сердце Драконихи, очаровашка Канская рассказала свою версию событий. Адвокатесса дьявола сочинила душещипательную историю об издевательствах над несчастной девочкой-инвалидом, у которой хулиганки систематически отбирают карманные деньги. Она вывернула всё так, что я выглядела жертвой, а получившие вынужденный отпор одноклассницы – бандой малолетних преступниц, раскинувших свои сети по школе.

–Они ведь и раньше отбирали карманные деньги у бедной Ульяны…

«Что она несёт?»–думала я, уставившись на красивую врушку.

Карманных денег у меня отродясь не было. Максимум – десятка на пирожок раз в три дня. И если бы кто-то рискнул отжать у меня этот пирожок, то на один труп в нашем и без того криминальном городе стало бы больше.

Внешность тоже играла в её пользу. Голубые глаза Канской излучали такую невинность, что даже если бы её застали с ножом в руках рядом с расчленённым трупом, она смогла бы убедить присяжных, что ей это подкинули.

«А эта Канская не так проста, как кажется», – подумала я, дав себе зарок присмотреться к ней повнимательнее.

–Другая девочка… Я не буду называть фамилию. В общем, она сказала, что Ленина швырнула Арсеньеву на пол и избивала её ногами.

«Солодова… Сегодня ты у меня не мел съешь. Ты землю жрать будешь!» – бушевала я внутри, но не подавала виду.

–Аня сама упала, – уверенно сказала Катя.

«Сама упала. Сама билась о мою ногу. Сама колола себя указкой, – хихикала я про себя. – Ай, да новенькая! Ай, красава!»

–Инга врёт, чтобы выгородить подружку. Они решили пожаловаться первыми, чтобы вы наказали Ульяну. Это они напали на неё толпой. Я всё видела. Ульяна от них отбивалась. Я просила прекратить драку, но они меня не послушали. Оскорбили. Угрожали избить, устроить мне в новой школе сладкую жизнь.

И так это у неё складно звучало, что сомнений у завуча не оставалось.

–Всё так и было, Ленина?

Я всхлипнула и отвернулась, борясь с желанием расхохотаться.

–Не плачь! – «утешила» меня Канская, сжав мою ладонь. – Теперь всё будет хорошо. Людмила Николаевна разберётся с ними. Вы ведь поможете нам?

–Идите, девочки. Я разберусь.

Потом я узнала от Даши, что с Арсеньевой и её приспешницами вели долгие разговоры за закрытыми дверьми. Они, конечно же, всё отрицали. Доказывали, что я первая на них напала и избила их безо всякой причины. Это звучало неубедительно. Девочка, еле таскающая ноги, нападает на группу сильных одноклассниц и раскидывает их как ниндзя? Бред какой-то!

Вызвали родителей. К счастью, не моих. Дошло до угроз детской комнатой милиции. Арсеньеву мать сурово наказала. Солодову вскоре и вовсе перевели в другую школу. А новенькая милашка мягко, но настойчиво дала понять окружающим, что с ней надо считаться.

Когда мы с ней вместе вышли из учительской и направились по коридору к лестнице, я передразнила Катину слащавую интонацию:

– «О, Людмила Николаевна! Вы самый добрый и понимающий учитель!»

Она посмотрела на меня с лукавым огоньком в кристально честных голубых глазах:

–Но ведь сработало же.

Мы расхохотались.

–Кто тебя так врать научил?

–Жизненные обстоятельства, – уклончиво ответила Катя.

–Спасибо, что помогла мне. Но почему?

–Что почему?

–Ты меня совсем не знаешь. Почему ты солгала ради меня? И тогда тоже вступилась.

Мы подошли к зеркалу. Катя достала расчёску, стала прихорашиваться. Новенькая ввязалась в конфликт с компанией ради посторонней девчонки, чья судьба, по идее, должна быть ей совершенно безразлична.

– Не люблю, когда кого-то обижают, – сказала она на это, пожимая плечами.– Последнее дело добивать того, кому и так нелегко.

Катя смотрела с большим участием.

–Мне жаль, что ты болеешь. Прости за нескромный вопрос… Это нельзя вылечить?

Я покачала головой.

–Без вариантов.

Катя замолчала. Ей было неловко. Всем моим знакомым бывает неловко, стоит им спросить меня о хромоте. Я решила ей помочь и перевела тему.

–Не боишься, что теперь к тебе будут цепляться? Теперь ты на моей стороне. А это, знаешь ли, чревато.

Катя лишь рассмеялась. Смех как у феи. Нежный, серебристый, ласкающий слух. Ещё одно очко в её пользу. Я смеялась грубо, как лающий пёс.

–После того, что я видела, это им надо бояться. Никогда не видела, чтобы девочка так дралась. Где ты так научилась?

– Школа Кунфу имени Дебила Дэнчика. Так зовут моего старшего брата, – пояснила я. – Всю жизнь с ним дерёмся.

– Он что, бьёт тебя?

– Кто кого ещё бьёт! В детстве мы дрались всерьёз. Сейчас, конечно, так не делаем. Так, только для развлечения. Этому бугаю уже шестнадцать. А у тебя есть братья или сёстры?

– Нет, я у мамы одна.

– А я не одна. К сожалению! Вот поэтому драться я умею.

– Жёстко ты их… Заслуженно, конечно, – Катя осеклась, увидев промелькнувшее на моём лице возмущение. – Но очень жёстко. Надеюсь, что впредь они будут думать, что делают.

–Нее, не будут. Они тупые!

Мы снова рассмеялись.

–Не знаешь, сколько осталось до конца урока? – спросила она.

–Минут пятнадцать-двадцать.

–Так не хочется возвращаться в класс, – посетовала Катя. – Учительница злющая. Всё время кричит на нас!

–Рисование? – предположила я.

–Ага. – ответила Катя. – Она всегда такая?

–Да. Привыкай. Тут много подобных экземпляров. Но эта самая громкая. А в твоей старой школе тоже были долбанутые психички?

–О, таких ещё не видела!

Мы перекинулись парой слов о её старой школе. Катя переехала в новый район, поэтому пришлось сменить школу в середине учебного года. Само собой, за эти дни у неё накопилось немало впечатлений.

Решив не возвращаться на уроки, мы устроились поудобнее на широком пластиковом подоконнике и стали болтать. Я уселась по-турецки и смотрела в большое окно. Из окна открывался приятный вид на мини-сад, находившийся во внутреннем дворе нашей школы. Летом здесь разбивали затейливые клумбы, и среди обилия зелени пестрели красные мальвы, лиловые петунии и огненные чернобривчики. Зимой же клумбы накрывало снежное одеяло, и сад мирно спал до лучших времён: лишь зелёные пихты и голубые ели придавали жизнь этому заледеневшему дворику.

–У тебя есть планы на эти выходные? – спросила Катя, грациозно свесив ноги, обтянутые белоснежными колготками.

–Нет.

–Не хочешь куда-нибудь сходить?

Катя искренне хотела подружиться, чему я только обрадовалась.

–Конечно! Я за любой кипиш!

Мы поговорили ещё какое-то время, а потом разошлись, предварительно обменявшись номерами домашних телефонов. У Кати был мобильник, но мне такое чудо техники в ближайшее время не светило.

– Звони на домашний. У нас всегда кто-то дома. К сожалению…

Глава четвёртая. Школьные годы чудесные

В девяностые учителя бежали из школ. Нашаalma materне стала исключением. Была, конечно, крошечная горстка любящих детей учительниц, но с каждым годом их становилось всё меньше. В школе остались работать либо пожилые энтузиасты советской закалки, либо случайные люди, ищущие временное пристанище (англичанка или географичка, поработавшие полгода и убежавшие в декрет), либо озлобленные никчёмные создания, которых и на пушечный выстрел нельзя было подпускать к детям. Из-за того, что меня подозревали в слабоумии, на досуге я методично изучала все виды отклонений в человеческой психике. Как минимум у пары учителей точно был диагноз. Кто-то тихонько выпивал, кто-то игриво щупал за попки крепких старшеклассников, а кто-то попросту был злобной псиной по жизни.

Я сидела на уроке, который вела, пожалуй, самая обиженная жизнью женщина из всех, кого я когда-либо знала. От учеников она получила милейшее прозвище Фунтик. Для контраста с натурой, так сказать. Фунтик была не просто толстой, а очень толстой женщиной. Возраст неопределённый, вид – уставшей, загнанной тётки без проблеска надежды на лучшее. Годами она носила одно и то же платье. Её волосы жирнились у корней, ближе к подбородку разлетаясь пушистым светло-русым облачком. На лице застыла печать вечного недовольства.

Своей внешностью. Своей работой. Своей жизнью.

Фунтик ненавидела детей и общалась с нами исключительно ором. Она заходила в класс с опозданием минут на десять, ещё минут десять орала на нас и давала задание что-нибудь нарисовать. После этого мы были достаточно запуганы, чтобы уткнуться в альбомы и не тревожить уважаемого педагога вплоть до звонка.

Рисовали кувшин.

Один и тот кувшин мы рисовали годами. Это было невыносимо скучно, и урок изобразительного искусства был, как сказала бы наша безвременно ушедшая в декрет англичанка, непростительнойwaste of time.

Один и тот же кувшин всегда оценивался по-разному. Мы вздрагивали, когда приходилось подносить альбомы для отметок. Лёгким росчерком грозный Фунтик объяснял нам, кто тут самое слабое звено. Никто не мог понять, по каким признакам учитель ставит «отлично» или «гавно ты, а не художник, катись отсюда!». Чаще всего от зависело не от рисунка, а от почёса левой Фунтиковой пятки.

Бог миловал меня в одном: я не посещала «уроки добра».

Их тоже вела эта инфернальная женщина, сестра Сатаны и кузина Сатира. Зато их посещал мой брат, о чём всегда рассказывал в состоянии шока. На уроках добра Фунтик орала даже больше обычного, осыпая оскорблениями. Самыми безобидными из них были: «свиньи», «паразиты», «собаки», «кретины», «идиоты», «дебилы, валите в коррекционную школу». Вскоре мы стали относиться к подобным словечкам с юмором. На вопрос матери «как дела в школе» Денис отвечал одно и то же:

«Она опять на нас орала!»

На это наша мать ахала от возмущения, но все мы понимали, что ничего не изменится. Никто не уволит эту неприятную женщину за грубость. Учителя нам грубили, срывали на нас зло за несправедливую оплату их нужного и тяжёлого труда. Некоторые из них прямоговорили нам в лицо что-то в духе «не нравится – пусть ваши родители вас учат за эти копейки». Поэтому нашим родителям оставалось лишь возмущаться на кухне, а нам – исполнять повинность, исправно посещая занятия, где нам демонстрировали лишь пренебрежение и ненависть.

На днях за обедом Денис рассказал забавную историю.Мы сидели за столом втроём. Отец, к счастью, тогда работал, а у матери был выходной. Она пожарила картошку с мясом, достала солёные огурцы, помидоры, полила квашеную капусту пахучим растительным маслом.

–Седьмым уроком нам поставили урок добра. Мы в коридоре играли, орали. Так она пришла и как заорёт: «Дебилы, закрыли рты и пошли в класс. Начинаем Урок Добра».

–Так ты и есть дебил! – я засмеялась. – И одноклассники твои тоже.

–А ты тупица! Передай, пожалуйста, хлебушек.

Отчего-то мать не поняла юмора. Она посерела лицом и пустилась в нудный бубнёж об утраченном советском образовании, «самом лучшем в мире».

Раздался звонок. По классу прокатился вздох облегчения. Громче всех вздыхала Фунтик.

–Наталья Геннадьевна заболела. – громогласно сообщила она. – Вы сегодня занимаетесь математикой с «Б» классом. Идите в сорок пятый кабинет. Да не бегите вы так, дебилы!

«Хоть с ребятами увижусь», – подумала я, с трудом поднимаясь по ступенькам. По утрам я снова посещала процедурные кабинеты. После массажа размятое тело ныло, а двигаться было ещё труднее, чем до него.

Катя и Дима стояли у окна и о чём-то увлечённо разговаривали. На Кате сегодня был пушистый кремовый свитер и чёрные классические брюки. Она чуть облокотилась на стену. Эта непринуждённая поза делала её ещё привлекательнее. Ещё одна из её суперспособностей: что бы она не делала, любое движение получалось у неё так легко, будто она не живёт, а снимается в старом американском мюзикле, где все вот-вот начнут петь и танцевать. За этот дар я тоже продала бы душу: Боженька наделил меня грацией картошки, покатившейся на дно погреба из мешка в сарае. И без хромоты я отличалась резкими, порывистыми движениями. Я часто влетала в дверные косяки и смахивала стаканы на пол. Если на застолье кто-то проливал жирную подливу на скатерть, то это была я. Или толкнула кого-то, кто всё пролил. Или я увидела, что кто-то вот-вот прольёт подливу на скатерть, поспешила на помощь и впопыхах перевернула салатницу с оливье, заехав локтем в глаз тётке из Краснодара.

–Зато подливу не разлили! – оправдывалась потом я.

А тётка эта, если честно, мне никогда не нравилась.

Милая девичья аккуратность, – ту самую, что с детства пестуют в детях женского пола жестокой фразой «ты же девочка!», отсутствовала во мне как что-то инородное, противоестественное моей удалой натуре. По жестикуляции мне был ближе всего семирукий Громозека из мультфильма «Тайны третьей планеты».

Я подошла к ним, поздоровалась, рассказала про отмену урока..

–Нас, наверное, по трое посадят.

–Садись к нам, – предложила Катя.

В нашей школе действовало дурацкое правило «мальчик должен сидеть с девочкой». Катя сидела с Димой за одной партой. Для них это, конечно, было плюсом. А вот остальные не были в восторге от своих соседей по парте и с радостью махнулись бы на подружку. С мальчишками разве поговоришь о важном? Впрочем, всегда можно было передавать друг другу записки или переговариваться с девочками, сидевшими впереди и сзади.

Учительница дала нам задание и вышла из класса по своим делам. Сорок четыре беспечных ребёнка занялись по-настоящему важными делами. Само собой, к ним не относились биквадратные уравнения.

–У меня скоро днюха! – сообщила Дашка. – Улька знает. Уговариваю родителей устроить праздник в кафе.

–Ого! – похвалил Дима. – Вот это масштаб!

–Кстати, а у вас когда днюхи? Я запишу, чтобы потом не забыть поздравить, – Дашка открыла блестящий блокнот с рыжим котом на обложке.

Дима родился в середине августа, а Катя, как и я, – в ноябре.

–У нас с тобой разница всего в неделю. Тебе тринадцать или четырнадцать?

Для взрослых людей нет никакой разницы, сколько лет совершеннолетнему человеку. На социальный статус влияют вещи совершенно иного порядка. Какая разница, если одному исполнилось тридцать три, а другому – тридцать четыре? А в детстве всё иначе. Лишний год прибавляет вес в обществе.

–Мне недавно исполнилось тринадцать.

Я была старше на год. Это заставило меня внутренне приосаниться на фоне подруги. Она ещё несмышлёная малышка. Не то что я – солидная дама четырнадцати лет от роду.

–Мне на днях выдали паспорт!

–Круто! – сказала Даша. – Я тоже свой жду.

–Получишь через год.

–У меня тоже есть, – сказал Дима. – Там такая жуткая фотка!

–Тебе тоже четырнадцать? – удивилась я. – А ты почему тогда учишься в седьмом, а не в восьмом?

–Ты тоже не в восьмом, – резонно заметил он.

–Меня решили отдать позже, – сказала я, не скрывая досаду.

Очередное дурацкое решение родителей. Вместо того, чтобы отправить меня в первый класс в шесть лет и десять месяцев они предпочли «продлить мне детство на год». А смысл? Всё равно пришлось идти в школу. Раньше бы начала – раньше бы закончила.

–Я пропустил год.

–Ты второгодник? – удивлённо спросила Даша.

В школе нас регулярно пугали тем, что оставят на второй год. Не меня, конечно. Других ребят. Дашу частенько запугивали. После этого она списывала у меня намного чаще.

–По болезни. Мне делали операцию на сердце.

Глядя на высокого, сильного, крепко сложенного Диму, трудно было представить его лежащим в больничной койке с катетером в вене. И всё же вместо второго класса ему пришлось провести год в больницах. Об этом он рассказал неохотно, словно немного стесняясь своей слабости. Я понимала его в этом как никто другой. Никто не любит показывать слабость. Особенно если это слышит сидящая рядом голубоглазая красавица.

–Но сейчас же всё хорошо? – тихо спросила я.

–Давно уже. Только шрам и напоминает.

–Главное, что всё хорошо закончилось.

С тех пор, как в школе появились Катя и Дима, жизнь заиграла новыми красками. Мне было легко и весело с новыми друзьями. У меня наконец-то появилась своя компания. Школа перестала быть унылой тюрьмой, где надсмотрщики и сокамерники то и дело норовят причинить вред.

Случилось нечто невероятное: теперь по утрам я просыпалась в хорошем настроении, в предвкушении нового захватывающего дня в школе. То были славные деньки, полные веселья и беззаботности.

«Один в поле не воин»,– вывела я золотыми чернилами в личном дневнике.

Я больше не была одна.

Глава четвёртая. Продолжение.

***

В столовой было шумно и многолюдно. На большой перемене голодные дети слетелись на запах свежеиспечённых булочек, как пчёлы к цветочному нектару. Волшебный сладковатый запах поднимался вверх, разлетался по школьным коридорам. Он дразнил, манил к себе, обещая блаженство. Горячая сдоба рассыпалась во рту на тысячи золотых звёзд, лилась медовым потоком к опустевшему желудку, отчего в жизнь врывалось ощущение слепого, безграничного счастья.

«Еда – немногое, что делает жизнь менее ужасной», – подумала я, наевшись до отвала.

В те годы никто не считал нужным позаботиться о горячем питании для школьников. По крайней мере, в нашей глубинке. Альтернативы было всего две: брать бутерброды из дома или биться с другими оголодавшими за право отведать выпечку. Хорошо, что мне не надо было посещать физкультуру (вернее, надо было, но учителя делали вид, что не замечают, как я потихоньку уползаю из спортзала). Я спокойно купила булочки для всей компании и, плавно покачиваясь, как ржавая баржа в порту, донесла стаканы с компотом, не опасаясь, что очередная оголтелая сволочь внезапно выскочит, толкнёт меня и компот окажется на полу. Такое уже не раз бывало.

Прозвенел звонок, и в столовую гурьбой потянулись ученики. Вскоре пришли Катя и Даша, обе – запыхавшиеся, с красными лицами.

– Загонял вас сегодня Михалыч?

– Ага, – устало ответила Катя, опустившись на стул рядом со мной.

– Значит, из запоя вышел, – сделала я логичный вывод. – Не расстраивайся. Это ненадолго.

– Можно? – Даша попросила компот. – Пить хочу – умираю!

– Конечно! Это для вас.

Тем временем очередь гудела как растревоженный улей. Дети толкались всё яростнее. Булочки улетали с прилавков так быстро, что работницы столовой едва успевали подавать новые партии на продажу.

Мы расположились у дальнего столика у окна. Даша сидела спиной к толпе, а нам с Катей было видно. Катя толкнула меня в бок: мол, смотри, что творится?

– Что там? – Даша обернулась и добавила с неприязнью. – А, припёрлись!

– Сучье племя! – выругалась я.

Седьмой «В» в полном составе из двадцати с лишним человек гордо проследовал под оглушительные крики их «королевы», Ирины Дмитриевны. Она орала на попадавшихся ей под ноги детей, чуть ли не отшвыривала их со своего пути, прокладывая дорогу подопечным. Классуха Вэшэк отличалась на редкость противным зычным голосом, высоким ростом, плотным телосложением и отсутствием такогорудимента,как совесть. Когда эта гусыня передавила чужих беззащитных утят, она потребовала обслуживания её класса вне очереди. Никто не посмел с ней спорить. Все знали: связываться с этой «классной дамой» себе дороже.

– Нет больше булочек, – сказала продавщица третьекласснику, честно ждавшему в длинной очереди до прихода прожорливого «В»-ига.

Унылый пацан поплёлся прочь, мимо пирующего седьмого «В» – у тех стол ломился от еды.

– Что это было? – спросила Катя, удивлённо приподняв тонкую бровь.

– Беспредел, – мрачно сказала я.

– Почему их пропустили вне очереди?

– Катя, теперь ты одна из нас. Мы должны ввести тебя в курс дела. Согласна, Даша?

Хорошенькое личико Кати зажглось огоньком любопытства.

– Ты смотрела фильм про Гарри Поттера?

– Я и книги читала.

– Какая твоя любимая? – спросила я.

– Вторая.

– Я тоже её люблю. Так вот, наша школа, конечно, не Хогвартс. Вместо волшебников у нас тут в основном одни дебилы и в учениках, и в преподавательском составе. Но есть и кое-что общее. У нас тоже есть деление по факультетам. Седьмой «Г» – это Пуффендуй, – я показала на группу мальчишек, сидевших в дальнем углу. Еды им не досталось, но они не унывали. – Безобидные, в общем-то, ребята. Звёзд с неба не хватают, но и не пакостят. Я из «А» класса. Мы – это Гриффиндор, безбашенные и храбрые.

– А чё это вы Гриффиндор? – возмутилась Даша. – Может, это мы Гриффиндор? Мы тоже храбрые!

– Вы – Когтевран. В «Б» классе учатся самые умные дети, это все знают. У вас лучшие результаты по всем предметам. Вон на олимпиаду Катю взяли.

– Тебя тоже взяли.

– Потому что я Гермиона, – парировала я. – Самая умная девочка в классе.

К нашему столу шёл Дима. Вид у него был помятый. Ему пришлось изрядно потолкаться в голодной толпе. Впрочем, ему не повезло и он остался без добычи.

– Привет, девчонки. Можно к вам присесть?

– Конечно, садись, – Даша убрала сумку.

– Тут всегда такие драки за булки? – Дима потёр ушибленный бок.

– Ты голоден? – участливо спросила Катя. – Хочешь булочку?

Дима сел напротив неё. Он смотрел на неё так, как я обычно разглядываю пирожное «Буше» в любимой кондитерской. Мы с Дашей переглянулись. Даша отвернулась, утопив усмешку в вишнёвом компоте. Дима продолжал разглядывать Катю, нелепо краснея.

«Какой идиот», – мысленно процитировала я Гермиону Грейнджер.

– Если честно, да, – наконец-то ответил он. – С утра ничего не ел.

– Бери мою. И тут ещё есть немного компота, – она протянула ему половину стакана.

– А ты?

– Я съела одну. Нам Ульяна взяла с запасом.

– Спасибо большое!

Голодный Дима с аппетитом набросился на еду.

– Мы ещё вот почему Гриффиндор, – я вернулась к нашей беседе и разбила Дашины сомнения финальным аргументом вдребезги. – Наш «А» класс считается неблагополучным. Типо у нас всякие отщепенцы учатся.

– Кто это так считает? – спросила Катя.

– Да всякие козлы. Но в целом они правы. У нас учатся придурки. Ты же видела Арсеньеву. Но «Вэшки» в сто раз хуже Арсеньевой! Их чокнутая классуха…

В этот момент Ирина Дмитриевна прошла мимо нас, таща любимчикам дополнительную порцию халявного компота. Пришлось понизить голос, скрывая клокочущую пролетарскую ненависть. Ребята наклонились ближе.

Седьмой «В» был образцовым классом. Вот только эта образцовость на деле была липовой. Ирина Дмитриевна была готова на всё ради успеха своих подопечных, и не гнушалась любыми средствами в достижении цели.

– Она выбивает им оценки. Ходит к учителям-предметникам и просит за каждого ученика. В её классе больше всего отличников, но они дутые. Мишка, мой одноклассник, лично видел, как она в конце четверти давала им списывать. Её отличницы плохо написали итоговую контрольную. Она договорилась с математичкой, посадила их переписывать и надиктовала ответы. А наша классная потом оттаптывалась на нас: «вы такие бестолочи, одни двоечники, не что в классе Ирины Дмитриевны». Из-за этого мне не дали баллотироваться в президенты.

–У вас есть президент? – удивился Дима.

– Унасесть президент, – поправила я.

В прошлом году я увидела объявление о грядущей предвыборной кампании. Каждый ученик, достигший возраста тринадцати лет, мог предложить свою кандидатуру и побороться за почётный статус.

–А что делает президент? – уточнил Дима.

–Ходит важный, – ответила Даша. – Ты дальше слушай.

Голосовали все школьники с пятого по одиннадцатый класс. Младшие классы не могли ни голосовать, ни баллотироваться. Старшие, кстати, тоже своих кандидатов не выдвигали, хотя они имели право проголосовать за знакомых ребят из среднего учебного звена. В десятом-одиннадцатом классе школьникам обычно не до политики, есть дела поважнее: выпускные экзамены, поступление в ВУЗ, первая беременность…

Кому как повезёт.

Я решила, что не могу упустить шанс изменить школу. В голове у меня крутились гениальные прожекты – один другого лучше! Школьная лотерея. Дополнительные дискотеки раз в месяц. Открытие клуба любителей зарубежной классической литературы. Бесплатный кружок по рукоделию и любительский театр. Весенняя ярмарка на Масленицу и Хэллоуин. И, конечно же, горячее питание. Моя голова разрывалась от блестящих идей. Все они как одна нашли бы одобрение у учеников нашей школы. Но когда я пришла оформлять документы, всё пошло не по плану.

–И тебя просто развернули? – Дима не сразу поверил в услышанное.– Только потому, что ты из «А» класса?

–Именно.

–Но почему?

–Сказали, что в «А» классе плохая успеваемость, поэтому кандидаты от нашего класса не принимаются.

–Но у тебя же отличная успеваемость! – Дима всё ещё не мог поверить в очевидное. – Ты же в городских олимпиадах участвуешь.

–Разве ты не понимаешь?! Они просто черти! – объяснила Даша, эмоционально размахивая руками – да так, что чуть не опрокинула стакан с остатками компота. – Им нужно было отсечь лишних кандидатов. Вот и прицепились к Ульяне.

–В итоге за звание президента боролись четыре кандидата. И все из «В», представляешь? Остальных выгнали ещё до начала голосования, – я покрутила пальцем у виска. – Не выборы, а бред какой-то.

–Я вообще не стала голосовать, – сказала Даша. – Пошли они!

–Спасибо! Ты настоящий друг!

–И кто победил? – поинтересовалась Катя.

–Вон тот хмырь, – я показала пальцем на чинного подростка с аккуратной стрижкой.

Дима обернулся, чтобы получше разглядеть моего бессовестного конкурента, незаслуженно отхватившего статус президента школы. Тот семенил за Ириной Дмитриевной мелкими шажками, держа в руках её дамскую сумку с тетрадками. Жалкое зрелище.

–А ты сомневаешься, что он и в этом году победит? – язвительно спросила Даша, украдкой показав президенту средний палец.

–Не сомневаюсь. Но в этом году я пас. Что толку в них участвовать, если результат известен заранее? Это же неспортивно! – я криво усмехнулась.

– Это ужасно несправедливо, – покачала головой Катя.

– Жизнь вообще ужасно несправедлива, – буркнула я себе под нос. – Давно пора к этому привыкнуть.

Катя думала, что я не замечу, как она украдкой посмотрела на меня с жалостью.

– Меня греет мысль, что теперь мы – оппозиция, – Даша узнала от меня слово «оппозиция» и с тех пор вворачивала его при каждом удобном случае. – Борцы с приспешниками Волан-де-Морта. Вэшки – это самый настоящий Слизерин. Трусливые, подлые, гнусные Вэшки. Мы их ненавидим. А они смотрят на нас свысока.

–Зачем их классная это делает? – Диму шокировало положение вещей в новой школе.

–Is fecit cui prodest.1

–Чё? – спросила Даша.

–Ради бабла, – объяснила я подруге на понятном для неё языке.

Несколько лет назад Ирина Дмитриевна выпустила целую плеяду одиннадцатиклассников с золотыми и серебряными медалями. Медалисты с лёгкостью поступили на бюджет в лучшие университеты. По удивительному совпадению в других классах круглых отличников оказалось совсем мало. Родители не скупились на подарки для Ирины Дмитриевны; та же, в свою очередь, делала всё возможное, чтобы с медалями выпускались «её» дети.

– Так что будьте готовы. Эта гонка не за горами.

– Мне это не грозит. Я и так тупая, – Даша рассмеялась невесёлым смехом. – Но вот отличницам вроде вас начнут занижать оценки.

– Почему это? – возмутился Дима.

– Первый закон Архимеда, – съязвила я.

– В каком смысле?

– Тонко, – Катя улыбнулась. – Я поняла, что ты имеешь в виду. Не может быть слишком много отличников. Масса бездарей вытолкнет из сосуда других.

– Избранным будут завышать оценки, а настоящим отличникам специально занизят. Так что если ты хочешь получить медаль, то проси отчима копить деньги прямо сейчас. Они тебе точно понадобятся.

Катя нахмурилась.

– Вот ещё! Грош цена этим медалистам. Уля, вот скажи: разве тебе нужна такая медаль?

– Представь себе, да, нужна! – меня злило непонимание Кати. – Иначе как я поступлю на бюджет?

«Никак, – подумала я. – У меня нет шанса получить высшее образование».

Безмятежная Катя не задумывалась о будущем. Да и с чего бы ей беспокоиться? Если после школы она не наберёт необходимый проходной балл для поступления, богатенький отчим запросто оплатит ей любую программу в университете. Я же и мечтать не смелао вышке.

–Не сдавайся раньше времени, – Дима подбодрил меня. – С твоими способностями у тебя точно всё получится.

«Утешения – сладкая иллюзия неудачников», – подумала я, но вслух ничего не сказала, а лишь поблагодарила друга. Я знала, что он говорил это от души.

–Слушайте, а другие учителя что? Молчат?

– В основном молчат. Не хотят связываться с Ириной Дмитриевной. Эта коза как бульдозер прёт.

– О, это ещё не всё! – добавила Дашка. – Вэшки воруют проекты. У Наташи Потаповой девки из «В» стащили идею. А на конкурсе красоты первое место вообще заняла дочка Ирины Дмитриевны.

На прошлогоднем конкурсе красоты толпа едва сдерживала смех, когда на голову долговязой Оленьке водрузили тяжёлую блестящую корону – подарок от спонсоров. Заботливый папа раскошелился для дочурки. Корона была красивая, а Оленька – нет. Впрочем, на том конкурсе даже у Кати Канской не было никаких шансов.

– Вся школа хохотала. Страшила победила. Смешно же.

– И на творческих конкурсах постоянно занижают оценки. Помнишь майский концерт? – спросила Дашка. – Арсеньева тогда орала как потерпевшая.

В середине мая прошлого года проводился танцевальный конкурс. При всей моей неприязни к Арсеньевой я не могла спорить с очевидным: поставленный ею танец был великолепен. Все согласились с тем, что команда «А» класса справилась лучше всех. Но в итоге первое место присудили трём корягам из «В» класса. Потягаться с ними в мастерстве танца, пожалуй, могла бы даже я, причём обутая в ортопедические ботинки. Но Ирина Дмитриевна подсуетилась – и её девочки снова взяли первые места! В награду им дали путёвки в Анапу.

– Кстати, хотите забавный факт? Многие из тех липовых медалистов поступили в мед, – я постучала ладонью по своей ноге. – Что же, ждём! Будут делать новых калек.

Почему-то этот факт не повеселил моих друзей. Волна неловкости накрыла наш столкак цунами. Они заёрзали на стульях.

– Смотрите! – ко всеобщему облегчению Дима сменил тему.

Он кивнул в сторону, где несколько минут назад сидела привилегированная «В»-каста.За соседними столиками осталась грязная посуда. Никто не потрудился убрать за собой – видимо, в «В» классе учились слишком изысканные дети, чтобы донести стаканы до мойки.

– Скоты! – воскликнул Дима, глядяна разлитый по столу компот и надкусанные булки. – Даже не доели.

–Эта учительница просто не в себе, – сказала Катя. – Неужели она сама не видит, что поступает недальновидно? И рано или поздно всё это плохо закончится не только для её класса, но и для неё самой.

–Ей плевать. Муж Ирины Дмитриевны слишком крут, чтобы её трогали. Причём он покруче матери Арсеньевой.

–Та тоже в администрации работает? – спросил Дима.

–Да, – подтвердила Даша. – Кстати, а твои где?

–Папа недавно устроился на работу, – ответил он. – Начальник в ЖКХ. Мама бухгалтер. А вы, девчонки?

–У отчима строительная фирма, – сказала Катя. – Мама занимается домом.

–Родители держат магазины, – сообщила ребятам Даша.

–А у тебя, Уля? – спросила Катя.

Я бы предпочла промолчать. Мать много лет подряд работала продавцом в цветочном магазине, получая сущие копейки. А отец… После закрытия завода где только не работал, но нигде не преуспел. По складу характера он был не лидером, а исполнителем. Добросовестным исполнителем, толковым инженером, при Советах получавшем хороший оклад. На заводе он чувствовал себя как рыба в воде; в новых реалиях эта рыба медленно умирала на суше. Последнее время отец работал редко, урывками – кому плитку дома положит, кому стены оштукатурит… В последние пару лет он всё чаще сидел дома, но сказать, что он им занимался, язык не поворачивался. В основном он занимался тем, что смотрел телевизор, ел приготовленную матерью еду, орал на нас и щедро раздавал подзатыльники.

–Отец тоже работает в сфере строительства, а мама занимается цветами, – уклончиво ответила я.

Я была достаточно взрослой, чтобы понимать, как устроена жизнь. Сидевшие с мной за одним столом ребята, возможно, этого пока ещё не поняли, но скоро поймут и примут как неизбежное зло. Мы с ними были из разных социальных слоёв, и это становилось заметно уже в седьмом классе. Страшно было подумать о том, как сложится моя дальнейшая жизнь. Возможно, что после школы они будут проходить мимо и делать вид, что никогда не сидели за одним столом. Я не сомневалась в том, что жизнь Димы, Даши, Кати, Ани Арсеньевой, Оленьки из седьмого «В» и других обеспеченных ребят сложится более-менее благополучно. Но не для меня. К сожалению, я действительно была самой умной девочкой в классе, которой не повезло получить при рождении право на волшебную палочку.

На что может рассчитывать девчонка с парализованной ногой, без денег и связей в стране, где даже на школьные выборы ставят блатных кандидатов, а сильный взрослый буквально вырывает булку у тех, кто слабее?

Алиса обманула меня.

Прекрасное далёко не сулило мне ничего хорошего.

1«Сделал тот, кому выгодно». Известное крылатое выражение на латинском языке.

Глава пятая. В ритме вальса

В четверг нас попросили остаться после уроков на внеклассное мероприятие. В актовом зале снова собрались лучшие люди нашей школы.

Катя и Дима вошли последними. Дима энергично размахивал руками и что-то говорил, чуть склонившись к ней, а Катя его внимательно слушала. Огромные панорамные окна в актовом зале пропускали дневной свет. Солнечные лучи падали на волосы Димы, и они красиво переливались на свету, играя тёплыми золотистыми искрами. Дима и Катя шли рядом, плечом к плечу. Шаги ровные, чёткие, пружинистые. Их движения были настолько синхронными, что со стороны казалось, будто эти двое исполняют танец.

Мы издали помахали друг другу. Насусадили по разные стороны: «Б» класс – слева, «А» – справа.Оба класса созвала на сборы Анна Сергеевна, чудесная молодая учительница – интеллигентная, в меру строгая, справедливая, искренне увлечённая своим делом. Ученики обожали полностью и без остатка, единогласно признавая её авторитет. Анна Сергеевна вела у нас историю и мировую художественную культуру, а также отвечала за организацию творческих мероприятий. Мы с друзьями сошлись на том, что в нашем Хогвартсе профессор Макгонагалл – это Анна Сергеевна.

– Тише! – сказала она чётким, хорошо поставленным голосом, по которому легко угадать опытного педагога.

Этих звуков хватило, чтобы потушить шумовое пламя, волной побежавшее по рядам заскучавших подростков. Ещё бы! После семи уроков кто угодно ошалеет. Анна Сергеевна вышла вперёд и, – как всегда кратко и по делу, – сообщила, что четырнадцатого февраля будет школьный концерт, от двух классов ожидается общий номер, идеи приветствуются.

– Вопросы есть? – Анна Сергеевна обвела ряды взглядом.

– А Вэшки тоже готовят номер? – спросила Даша, сидевшая во втором ряду.

– Ирина Дмитриевна готовит отдельный номер со своим классом.

– Ясно, кто победит, – буркнула она.

До меня дошла записка от Даши с информативным сообщением «Вэшки козлы». Я посмотрела на подругу и кивнула в знак полнейшей с ней солидарности.

Кроме уважаемых людей в актовом зале также присутствовали некоторые недостойные личности, по ошибке затесавшиеся в гриффиндорцы, словно Распределяющая Шляпа перепутала храбрость с зашкаливающей борзотой. Арсеньева стояла на сцене и предлагала идеи, агрессивно пресекая попытки её перебить.

– И вот такая получится сценка.

– Фигня! – выкрикнула я из зала. – Тупая идея.

Как оппозиционер по призванию, я отметала любое её предложение, не задумываясь о том, насколько плохо или хорошо оно было в действительности. Мне просто нравилось жить вне системы. Точь-в-точь как мой чокнутый безработный дядюшка.

– И ничего не фигня! – вскинулась Арсеньева.

– Никто эту чушь смотреть не будет. Идея отстой. Ты что, хочешь нас снова опозорить? Вэшкам на радость? – я надавила на больное.

Арсеньева пошла пятнами, вспомнив провальный танец бандиток.

– Мы можем станцевать фламенко, – не сдавалась упрямая Арсеньева. – Девочки хорошо его выучили. И костюмы у нас есть.

– Вы своей фламенкой уже задрали, чесслово! – я закатила глаза. – Три концерта подряд её танцуете.

– Ага, – поддержали меня одноклассники, захихикав.

Незаменимые, между прочим, люди. Без их одобрительного гогота у меня бы не вышло щёлкнуть Арсеньеву по носу. Любая оппозиция опирается на инертные массы, готовые в случае чего подхватить громкий лозунг. Сами они ничего делать не будут, но за компанию охотно повозмущаются.

– Если в четвёртый раз его танцевать, то народ уснёт со скуки. Нет, надо ставить новое.

– Да, Аня, тут Ульяна права, – согласилась Анна Сергеевна. – Не спорю, танец прекрасный. Вы можете ещё раз его станцевать в конце года. Но две недели назад вы уже выступали. Елена Сергеевна не успеет поставить новый танец?

– Елена Сергеевна уволилась, – ответила на это сконфуженная Арсеньева.

Мы с Дашей снова торжественно переглянулись.

– У меня есть идея.

– Да, Ульяна, – устало откликнулась Анна Сергеевна.

– Лена!

В нашем классе училась неприметная тихоня Леночка. Мы с ней приятельствовали. Когда я вынуждена была пропускать занятия из-за посещения врачей, отзывчивая Лена всегда передавала мне всё, что нам задавалось. Я же, в свою очередь, помогала ей разобраться с домашним заданием.

Я знала, что Лена занимается пением. Пару раз по моей просьбе она напевала мелодии из французского мюзикла «Собор Парижской Богоматери». В то время ария «Белль» лилась из каждого утюга. Я бредила этим мюзиклом и знала почти каждую арию наизусть. Пела я, правда, так себе. А вот Леночка могла чисто спеть даже Les Temps de Cathedrales,что в моей картине мира было, безусловно, признаком певицы от Бога.

– Лена отлично поёт, – я повернулась к ней. – Давай, это твой шанс проявить себя!

Лена давно хотела выступить на сцене, но природная стеснительность мешала ей. Однако камешек, брошенный наугад, достиг цели: Лена поднялась с кресла и вышла на сцену.

– Я спою отрывок из песни, которую мы недавно выучили, – сказала она, заметно нервничая. – Мне бы распеться сначала… Ну ладно, песня простая.

Она напела отрывок из песни «Тучи в голубом». Восхитительный голос. Чистый, сильный и нежный одновременно. По залу прокатились раскатистые аплодисменты.

– Молодец, Ленка! – раздавалось со всех сторон.

– Супер! – крикнула я, хлопая в ладоши изо всех сил.

Лена сияла.

– Отлично. Номер от «А» класса принимается.

– Анна Сергеевна…

– Да, Леночка?

– Я подумала… – Лена замялась. – Может быть, поставить танец? Я очень нервничаю, когда я на сцене одна. Боюсь, что все будут на меня смотреть и я запнусь, сфальшивлю…

– Не переживай. Ты прекрасно поёшь. Но идея с подтанцовкой мне нравится.

– У меня есть предложение! – воскликнула я, слишком резво подскочив с места – да так, что подтяжки джинсового комбинезона свалились в плеч.

– Да кто бы сомневался, что у Лениной есть предложение! – с чего-то вдруг сорвалась с цепи Арсеньева. – У неё всегда есть предложения! Затычка в каждой жо…

– Аня! – вмешаласьАнна Сергеевна.

Она учила нас не первый год и хорошо знала, как нежны наши с Арсеньевой чувства другу к другу.

– Ты чё-то имеешь против?

– Нет, не имею, – Арсеньева посмотрела на меня так, словно поела кислых перебродивших огурцов из бабушкиного погреба.

– Итак, идея: что если под «Тучи в голубом» мальчик и девочка станцуют вальс? Это будет в тему.

Зная нелюбовь мальчишек танцевать, нужно было сразу наметить жертву:

– Дима Калинин умеет танцевать вальс. Его мама водила в детстве на танцы, он точно умеет.

Дима посмотрел на меня взглядом человека, которого заставили поцеловать дальнюю родственницу, приехавшую на семейное застолье. При этом от тётушки плохо пахнет, но она всё равно так и тянется поцеловать в обе щеки, оставляя на коже отпечатки помады «прощай, молодость!» и размашистые слюнявые следы.

– Вот и отлично! Мальчики-танцоры нам всегда нужны! Дима, иди…

Он замотал светлой головой, но упираться было поздно.

– Калинин, на сцену!

Одноклассники вытолкали парня вперёд.

– Уля, за что?! – возопил он, брыкаясь.

«Ничего-ничего, ты мне ещё спасибо скажешь», – подумала я.

– Ладно, я могу станцевать вальс с… Как тебя зовут? Дима? Я – Аня.

Арсеньева и тут решила всё испортить.

– Сказано же, «Б» класс! – рявкнула я. – От нашего Лена выступает. Пусть лучше с Димой танцует Катя Канская. Она тоже умеет.

– Катя, что скажешь? – спросила Анна Сергеевна.

Катя была как всегда безмятежна, прекрасна и невозмутима. Мне иногда казалось, что в ней есть доля эльфийской крови.

– Думаю, я могу станцевать.

Дима открыл рот, а потом закрыл. Потом снова открыл, глядя на то, как Катя лебёдушкой плывёт ему прямо в руки.

«Если эти двое в скором времени не станцуются, то я готова съесть Распределяющую шляпу», – написала я записку Даше.

И она была со мной полностью согласна.

***

– Ульяна, можно тебе задать вопрос? – Даша понизила голос. – Очень личный. Только между нами.

Мы вдвоём гуляли по школьной площадке. После занятий Дима позвал нас поиграть в настолки у него дома. Катя, Дима и Лена должны были освободиться после репетиции через полчаса.

Недавно были заморозки, и лёд крепко схватил воду в больших лужах, превратив заледеневшую поверхность в чистые озёра. Мне нравилось ступать по тонкому льду, разбивать толстым каблуком сапога тонкие побелевшие пластины. На ум приходила одна из любимых присказок бабушки Тани: «где тонко – там и рвётся».

– Давай.

Даша шмыгнула носом.

– Поначалу мне показалось, что Дима тебе нравится. Ну… Это… Ты с ним первая познакомилась, а потом вдруг сама стала подталкивать к Кате…

Я вспомнила последнюю репетицию ребят. Лена пела «Тучи в голубом» – песню о человеке на войне, вспоминающем о танце с любимой:

Ах, эти тучи в голубом,

Напоминают волны,

Напоминают старый дом,

Где кружат чайки за окном

Где мы с тобой танцуем вальс,

Где мы с тобой танцуем вальс,

Где мы с тобой танцуем вальс

В миноре.

Для номера Диму переодели в парадную военную форму (Анна Сергеевна достала костюмы из Дворца культуры). В ней он выглядел выше, строже, взрослее. Катя танцевала в длинном голубом платье с летящей юбкой. Такие платья носили наши бабушки по особым случаям. Часто вещи прошлых десятилетий сидят на современницах нелепо. С Катей всё вышло иначе. Ей так шло это старомодное платье! Она выглядела в нём так органично, будто всю жизнь носила не джинсы, а наряды давно ушедшей эпохи. Голубая волна юбки плавно покачивалась при поворотах, чуть приоткрывая длинные стройные ноги. В эпоху мини-юбок такая длина казалось почти архаикой. Но как же красиво это смотрелось! Возможно, бабушка Маша была права, когда говорила, что их мода была лучше, ведь она оставляла простор для фантазии.

Дима поддерживал партнёршу за талию, сохраняя приличное расстояние – слишком приличное, чтобы не заметить этого со стороны. Поначалу он робел. Ему было трудно сдерживать себя, прикасаясь к желанной девочке, ощущая близость её тёплого тела. Он шевелил губами, считая шаги – то ли чтобы не сбиться с ритма, то ли чтобы лишний раз не смотреть Кате в глаза.

Анна Сергеевна привела ещё и профессионального хореографа, и та мигом поставила ребятам технику. Накануне Арсеньева заболела ветрянкой и сидела дома, разукрашенная в зелёную крапинку. Я не злорадствовала по этому поводу. Сама я переболела ветрянкой в десять лет и хорошо помнила, как это было ужасно. Всё тело покрывается мелкими волдырями и страшно зудит. Из зеркала смотрит обмазанное зелёнкой чудовище. Трудно сидеть, читать, дышать. Все мысли заняты только одним: почесать, содрать проклятую водянку! Только мысли о возможном уродстве сдерживали эти порывы. Больше всего я боялась, что после ветрянки на лице останутся безобразные отметины. К счастью, всё обошлось.

Однако не было худа без добра: всё же взрослый профессиональный хореограф лучше сумел поставить танец двух влюблённых, вынужденных расстаться из-за войны. Концерт был приурочен к патриотической дате, а вовсе не к западному празднику. И тем не менее вся школа с восторгом предвкушала раздачу анонимных валентинок. А Дима и Катя, танцующие бесконечно романтичный вальс в миноре, стали настоящим символом Дня Всех Влюблённых.

– Она попросила тебя узнать, да?

– Да, – честно призналась Даша.

– Я так и думала.

Катя не слепая. А то, что Дима смотрит на неё с плохо скрываемым обожанием, заметил бы и слепой. По ней же трудно было сказать, что она думает или чувствует. Катя всегда отличалась сдержанностью, граничащей с бесчувственностью. Она почти ничего не рассказывала о своей семье, не делилась забавными историями из детства, не посвящала в мечты и планы на будущее. Обсуждая многое, она почти ничего не говорила о себе. Мне она напоминала шкатулку с секретом, в двойном дне которой хранят сокровища, а в тайном отделении спрятаны ценные письма. Я обожала шкатулки и дала себе слово однажды разгадать все её тайны.

Деликатная Катя не хотела, чтобы я пострадала. Порой она напоминала кота Леопольда из мультика. Ей хотелось, чтобы никогда и нигде не существовало конфликта интересов, все находили компромисс и были счастливы. По-моему, в этом и заключалась главная её слабость: она так боялась причинить хоть кому-либо малейшую боль, что готова была уступить даже то, что ей дорого.

– Скажи ей, что всё нормально. Она нравится Диме, он нравится ей.

– А ты?

– А что я? Дима классный, не спорю.

– И? – Даша посмотрела на меня многозначительным взглядом, будто от моего решения зависит судьба человечества.

– Он что, последний пацан на Земле?

Даша выдохнула с облегчением. У нас образовалась настолько тёплая женская компания, что златокудрое яблоко раздора не могло этого изменить.

– Скажи Кате, что ей все карты в руки, – сказала я. – Пусть уже сходят на свидание.

Была ли я в него влюблена? Я и сама не могла ответить на этот вопрос. Если поразмыслить как следует, то всё же нет. Между нами сразу же возникла взаимная симпатия, но она очень быстро переросла в крепкую, надёжную дружбу. И только.

А любовь… Любовь – она другая.

Я слишком хорошо помнила, что любовь другая…

Глава пятая. Продолжение

***

Из соседней комнаты раздавалось мирное тяжёлое сопение. Бабушка забылась крепким сном. Свет в доме давно погас, и густая обволакивающая тишина поглотила комнаты. Лишь изредка, раз в час, она разбивалась на куски пронзительной трелью кукушки.

В бабушкином доме было место чуду, а сказки оживали. В самой нарядной комнате с высокими белёными потолками и голубыми стенами, украшенными расписными кувшинками, обитали волшебные часы. Вся эта комната казалась мне волшебной, не похожей на привычные квартиры обывателей. Когда я была маленькая и засыпала на одном диване с бабулей, Ночная Комната Чудес распаляло моё воображение. То была эклектика высшей пробы! Огромные китайские вазы с букетами искусственных алых роз, мягкие пуфики, столик во французском стиле, накрытый кружевной салфеткой; золотые чашки, игриво поблескивающие в стеклянном серванте, шкатулки из дерева, поющие светильники в форме фонтана и кареты для Золушки, павлиньи перья в вазах поменьше… И посреди этого причудливого безобразия в настенных часах жила кукушка, раз в час вылетавшая из механического гнезда. Часы никогда не показывали точное время, кукушка громко вопила по ночам, но расставаться с этим сокровищем бабушка наотрез отказывалась.

Мама в открытую смеялась над оформлением бабушкиного дома, называя его безвкусным. Бабушка не оставалась в долгу, намекая на то, что она заработала на всё в этом доме – от первого кирпича до последнего павлиньего пера, причём в одиночку и с маленьким ребёнком на руках. В то время как некоторые так называемые мужики не в состоянии не то что дом купить – хотя бы нормально семью содержать. Заканчивалось это всё очередной сварой, вынужденным перемирием («только ради детей!» – «только ради внуков!») и новым кругом взаимных препирательств и обвинений. Всякий раз, когда я становилась свидетельницей их душераздирающих сцен, я страшно переживала. Годам к двенадцати я перестала реагировать на их дрязги, окончательно усвоив, что взрослые попросту так развлекаются. Они наполняют пустые будни изысканными драматическими эпизодами, чтобы не зачахнуть со скуки.

Пусть бабушкино оформление комнат и не отвечало прогрессивным дизайнерским стандартам, но оно мне нравилось. В её доме чувствовалась харизма. А у кукушки всегда можно было спросить, сколько мне жить осталось.

Ночью я долго ворочалась на шёлковой постели и никак не могла заснуть. Роскошный алый комплект выглядел дорого, но я не привыкла спать на подобном белье, поэтому то и дело соскальзывала, ёрзала в кровати. Взошла упитанная, чуть пожелтевшая луна. Холодный золотой луч заглянул в окно, прилёг рядом. Я лежала с открытыми глазами, свесив левую ногу вниз. Пятка коснулась мягкого ковра на полу. Ворсинки приятно щекотали кожу.

Беспокойные мысли лезли в голову, не давали спать. В голове крутилась песня, которую готовили на выступление, «Тучи в голубом». Мелодия в нежном и проникновенном исполнении Леночки звучала в ушах. Перед глазами возник образ Кати, которая кружилась в голубом платье – беспечная и счастливая. Дима наконец-то переборол робость, и вёл её в танце чётко, уверенно. Они двигались под музыку и смотрели только друг на друга, позабыв обо всём, – словно в целом мире больше не было ничего, кроме их чистого трепетного чувства.

Их ослепительное счастье причиняло мне боль. Но причиной было вовсе не то, что подумала Даша. Я не была влюблена в Диму. Для меня он был не более чем славным малым из соседнего двора. Однако именно он напоминал мне о том, о ком мне лучше было бы давно забыть.

Ах эти тучи в голубом,

Напоминают море,

Напоминают старый дом,

Где кружат чайки за окном…

С Андреем мы вместе выросли. Он был старше меня на полтора года. Формально он приятельствовал с моим старшим братом, хотя у них не было ничего общего – с каждым годом это становилось всё заметнее. У нас же, напротив, находилось всё больше точек соприкосновения.

В летние каникулы мы проводили все дни напролёт вместе, придумывая разнообразные занятия, порой безумные и опасные. Однажды мы решили запечь картошку и чуть не подожгли деревянные сараи. Хорошо, что на нас заметила соседка, потушила неуправляемое пламя, а потом дала нагоняй, отобрав спички.

Андрей никогда не смеялся над моей хромотой. Порой казалось, что он вообще её не замечает. Он видел только меня, Ульяну. Девчонку из своего двора. Девчонку, с которой было столько всего пережито, чего нельзя рассказать никому – иначе родители убьют и заточат дома до конца жизни. Девчонку, которая пойдёт за ним и в огонь, и в воду.

Каждый год мы собирали липу. Она цветёт совсем недолго. Нужно успеть собрать как можно больше, чтобы потом, холодными зимними вечерами, заваривать ароматный чай с липой и заедать его свежеиспечённым пирогом.

Дни Липы были маленьким праздником нашего двора. У стариков эти сборы вызывали ассоциации с юношескими поездками «на картошку», куда они ездили то ли при Брежневе, то ли при Сталине, то ли при Царе Горохе. Липы росли в одной части двора. Добраться до цветущих кудрявых голов деревьев удобнее всего было с крыш сараев. Конструкция не отличалась надёжностью, поэтому такое важное дело доверяли детям. То были сладкие деньки, когда нам официально разрешалась лазать по крышам (все остальные дни в году мы делали это неофициально).

– Давайте, мальцы! – дед Ваня махнул рукой в сторону сарая. – Погляди, воон там много. Не торопитесь, всё оборвите.

Андрей лихо перескочил через забор, подтянулся и забрался на крышу. Я поднялась за ним следом. Мы ступили на рифлёную поверхность. Волновой шифер местами прохудился и крошился под ногами как бисквитное печенье.

– Осторожно! – он протянул мне руку для большей опоры.

Я встала, ища устойчивую позицию – чуть расставив ноги, расположив их параллельно, в углублениях серых «волн». Шифер нагрелся. Июньское солнце разогрело его как следует, и жар ощущался даже сквозь толстую подошву сандалий. Среди нежно-зелёных листьев распустились светло-жёлтые цветы. Я нырнула в самую гущу липового рая. Макушка коснулась тяжёлой раскидистой ветки. Запах опьянял, будоражил. Я вдыхала его жадно, втягивая аромат сразу и ртом, и носом. Как же приятно пахло!

Цветущая липа пахнет счастьем.

Андрей стоял рядом и улыбался. Его голова пропала в жёлтом облаке. В светлых волосах застряли зелёные листья. Они украшали его голову как лавровый венок, – точь-в-точь, как у златокудрого бога Аполлона, изображённого в книжке «Мифы Древней Греции для детей». Солнечные лучи прорывались сквозь липовую гущу, лились на нас яркими бликами. Андрей щурился от солнца, бросая на меня тёплые, ласковые взгляды. Жук с изумрудно-зелёным панцирем с громким жужжанием пролетел у моего лица – близко-близко, едва коснувшись. Отмахиваясь, я оступилась и чуть не упала.

– Осторожно! – воскликнул Андрей, придерживая меня за талию.

– Спасибо, – сказала я, убрав его руку.

Мы рвали липу, бережно отбирали лучшие соцветия, воображая себя сборщиками чая на плантациях Цейлона. Обычно дома мы пили дешёвую разрекламированную «Принцессу Нури». Оттуда я, собственно, и узнала, что в мире есть остров Цейлон. Чай был ужасный, но вот рекламу я обожала. Когда на экране телевизора показывали чайные плантации Шри Ланки, я прибегала из соседней комнаты. Круче той рекламы был лишь ролик про «Баунти – райское наслаждение», где красивая девушка нежилась на белоснежном песке под пальмой у моря такого оттенка, что мне казалось, будто я вижу сон.

– Разве бывает вода такого цвета? – вопрошала я у телевизора, глядя на чистейшую ультраголубую воду.

Мне казалось, что эту рекламу сняли где-то на другой планете, куда пропуск выдают строго по билету для избранных. Я была на море только раз и такого не видела. Ни пальм, ни белого песка, ни моря аквамаринового цвета. По крайней мере, в Туапсе ничего подобного не было.

– Иди ко мне, Уля! – Андрей позвал меня, вынырнув из липового плена. – Вот тут ещё много. Ой, у тебя жёлтый нос!

Я глупо хихикнула. Андрей коснулся моего носа, будто смахивая липовую пыльцу.

Я провела рукой по его волосам.

– Листочек, – тут же подоспело рациональное объяснение.

В моей ладони остался зелёный лист.

Мы стояли на крыше, спрятанные от мира в цветущих липах, смотрели друг другу в глаза и молчали. Я чувствовала его дыхание.

– Ну шо, мальцы? Собрали? – заорали снизу.

Магия рассеялась.

– Да! – громко ответила я.

Андрей взял один из пакетов с липой и ловко спрыгнул вниз:

– Вот ваша доля! Всё честно.

За то, что мы собирали липу с сарая деда Вани, приходилось делиться липовой прибылью.

– Ну как он?

– Счастлив. Ушёл домой. Сказал, что можем собирать липу хоть до вечера. Давай немного передохнём?

Мы удобно устроились, растянувшись на крыше как две довольные кошки. Солнце продолжало припекать, но в теньке шифер не был не настолько горячим. Ветви деревьев скрыли нас от полуденного летнего зноя. Над головой снова пролетел жук с изумрудно-зелёным переливающимся панцирем; за ним – божьи коровки, красные, жёлтые… А в зелёной листве по-прежнему цвела липа – жёлтая и пушистая.

– Прекрасное начало лета, – сказала я, глядя в голубые небеса сквозь зелень.

Андрей остановил на мне взгляд:

– Да… Прекрасное.

– Уля, просыпайся! Уля!

Бабушка распахнула ставни, впустив в комнату беспощадный солнечный свет.

– Ещё минутку…

Я умоляла ускользающее сновидение задержаться подольше, остаться со мной ещё хоть на минутку.

«Не уходи… Пожалуйста, не уходи!»

– Ты что, плачешь? – спросила изумлённая бабушка. – Что с тобой, Улечка?

Бабушкин голос звучал непривычно ласково.

– Плохой сон приснился?

Я уткнулась лицом в её шерстяную кофту.

– Нет… То есть да. Да, сон плохой приснился.

– Всё хорошо, внученька. Это сон, всего лишь сон. И он закончился.

–Да, – пробормотала я. – Он закончился.

Глава шестая. Внутренняя красота

– Потеснитесь, ребята! – сказала нам учительница. – Садимся по четверо.

Все прекрасно понимали: если в кабинет набилось почти пятьдесят человек, никто не будет всерьёз учить нас математике. Дали задание – и решайте. Или болтайте друг с другом потихоньку. Конечно, мы выбирали второе.

Кадровый голод стал серьёзной проблемой, грозившей обернутся катастрофой. В школе не было англичанки, математички, географички. Вскоре заболела и наша пожилая учительница литературы, однако она клятвенно обещала проверить наши сочинения под капельницами в больнице. Старенький физрук хоть и пил, но держался: приходил на работу и, пока ученики играли в волейбол, лежал на лавке, хотя уже давно мог бы уйти на пенсию и спиться окончательно. Всё-таки в СССР в людях воспитывали ответственность.

Весь седьмой класс у нас отсутствовала физика. Вместо неё мы дружно пели гимн России или рисовали кувшин, осыпаемые проклятиями Фунтика, вынужденного учить «вас, дебилов, дополнительно!»

Зато уроки английского были приятными. Нам предоставили лучший кабинет. Большой, просторный, с единственным проектором на всю школу. Получался не урок, а поход в кино с друзьями. Там даже был диван, как в кинотеатре! Я занимала его для нашей компании, сбегая с урока физкультуры.

Потом приходили остальные. Кто-нибудь из учителей включал фильм. Гас свет, и мы наслаждались самым классным уроком. Даша, Катя и я незаметно хрустели вкусняшками, которыми нас угощал Дима. Вчетвером на диване было тесно, но нас всё устраивало. Особенно такая вынужденная сплочённость нравилась Диме – тот ждал уроков английского, как православный Пасхи. Не сговариваясь, мы с Дашей садились поближе друг к другу, освобождая для Кати место в центре, между мной и Димой – теснота делала их объятия совершенно неизбежными!

Мы смотрели диснеевские мультфильмы в оригинале. Всё было понятно и без перевода, потому что дома я давно засмотрела эти шедевры до дыр. Бабушка подарила нам с братом видеомагнитофон. Он стал источником радости для всей семьи. Мама любила фильмы про любовь, отец – боевики с несокрушимыми брутальными дядьками и стиптизёршами на шестах, брат смотрел американские триллеры про серийных убийц, а я – французские мюзиклы и мультфильмы Диснея.

–Я обожаю эту историю, – шепнула я Кате.

–Я тоже.

В некоторых моментах у неё на глазах были слёзы.

«Надо же, какая чувствительная!» – подумала я, взглянув на подругу.

Не то чтобы я была сухарём, но и излишней сентиментальностью не отличалась. В семье, где я росла, в почёте были другие качества – хваткость, целеустремлённость, сермяжная практичность и хитрость, умение постоять за себя. А «сантименты»… А что сантименты? Дело житейское, но отнюдь не главное.

Урок подошёл к концу. По экрану побежали финальные титры.

–Мораль истории: не открывайте дверь подозрительным бабкам!

Ребята рассмеялась.

–Ты не поняла перевод, – пошутила Катя.

–Всё я поняла.

–Эта история о том, что главное в человеке – его внутренняя красота. Внешнее вторично, главное, что у человека внутри.

Я выразительно посмотрела на неё:

–От девочки с такой внешностью это звучит неубедительно.

Ребята снова засмеялись, а Катя немного смутилась. Она хотела что-то добавить, но пронзительный звонок заглушил её слова. Мы собрали вещи и вышли из класса. Дима и Даша разбежались по туалетам, а я с Катей осталась ждать их в фойе напротив зеркал. В них отражались мы обе. Катя – как всегда шикарно одетая, расслабленная и красивая; с длинными тёмными ресницами, безукоризненными чертами лица и копной неприлично густых волос. А рядом я – помятая, бледная, с тонюсенькими хвостами мышиного цвета, с синими кругами под глазами и герпесом, раздувшим верхнюю губу. Готовая иллюстрация «Красавицы и Чудовища». Хоть картину пиши!

–И всё же это правда, – она вернулась к прерванному разговору. – Красота – это замечательно, но отнюдь не главное. Красивый внешне человек может оказаться гнилым. А это гораздо хуже, чем внешние изъяны.

–Не согласна, – сказала я. – Любой моральный урод с красивым личиком и при деньгах будет процветать. Тот же принц прекрасно себя чувствовал, пока фея его не прокляла. Добрый человек без здоровья, красоты и денег останется не у дел. Такова жизнь. Он никому не будет нужен, – и, помолчав, я добавила: – И никогда не будет любим.

Катя посмотрела на меня многозначительным взглядом.

–Но Белль полюбила чудовище, – напомнила Катя.

–Я перечитала уйму сказок. Во многих был этот сюжет. Красавица влюбляется в заколдованное чудовище. Ни разу мне не попалась история, в которой принц полюбил бы волосатую зубастую хоку.

Катя выглядела озадаченной.

–Я говорила немного о другом. Мы не выбираем свою внешность, но в нашей власти стать хорошими людьми. И тогда внутреннее перевесит внешнее. Даже если человеку не повезло родиться красивым.

–Это враньё! – не согласилась я.

–Уверена, что ты так не считаешь.

–Красивым людям легко живётся.

Катя странно на меня посмотрела:

–Ты так думаешь? Тогда оставим этот спор.

Мне тоже не захотелось с ней спорить об этом. Мы подружились с Катей, хотя зачастую не совпадали во взглядах на жизнь. Слишком разное мы получили воспитание. Она старалась замечать в людях хорошее. Я же, напротив, не имела иллюзий и относилась к особям человеческим с подозрением, всегда ожидая подвоха. Но ссориться из-за пустяков мне не хотелось и я перевела всё в шутку. Наши друзья подошли как раз вовремя.

–О чём вы говорили? – поинтересовался Дима.

–Обсуждали «Красавицу и чудовище». Эта бабка – главное зло в истории. Домушница она. Пришла хату обнести. Но принц не фуфел и не пустил каргу на порог. А она его прокляла, потому что не смогла у него серебряные ложки стырить.

–Мы точно один и тот же мультик смотрели? – покатываясь со смеху, спросил Дима.

Не только он один смеялся. И Катя, и Дашка захохотали в голос от моей вольной интерпретации сказки. Мы прошли вдоль коридора, спустились вниз по лестнице. Я наращивала градус безумия:

–А потом эта бабка залегла на дно, но её всё равно порешил подельник-волчара. Грабанул бабку, нацепил её шмотки извращуга проклятый и к Шапке полез с непристойностями. Но девка не пальцем деланная. Позвала с собой ментов под прикрытием. Они его порешили, прикинувшись лесорубами, тело в розовом кусту закопали и дело закрыли. Все висяки на волка скинули.

–Ты тоже смотришь «Криминальную Россию»! – догадался Дима.

–Конечно! Эта же школа жизни.

–Мой папа её любит. Катя, а ты смотришь?

–Нет, я такое не смотрю.

–И зря! – сказала я. – Очень полезная передача. На днях к нам пришёл один чепушила и давай втюхивать моей бабуле, что он из собеса. А сам шнырь-шнырь и глазками бегает. Жулик, короче. А бабушка наивная! Отвернулась и в комнату за документами. Хорошо, что мы с братом были дома. А то бы дал ей по затылку и ограбил. У нас и красть-то нечего. А эти черти всё равно шастают.

–И что вы сделали? – спросила Катя.

Моя история произвела на них сильное впечатление.

–Брат вышел и стал ему зачитывать по памяти статьи из уголовного кодекса. Он упоротый по этой теме. Я схватила нож и прибежала с кухни. Он быстренько отвалил.

–Ты что, собиралась ударить его ножом? – Дима не верил своим ушам.

–По-твоему, я миндальничать с ним должна? Грабитель пришёл в мой дом. Сам виноват.

–Может, он и не грабитель вовсе? – засомневалась Даша.

–Нет. Наколки как у сидевшего. И потом, какой к чёрту собес? Точно тебе говорю, хотел ограбить. Родители бабушку отругали, запретили ей дверь открывать. Она расплакалась.

–Бедная… – Катя искренне посочувствовала ей, что лишь раздраконило меня ещё больше.

У неё был явный перебор доброго самаритянства в крови.

–Катя, ей сто раз говорили не открывать чужим! Привыкла как в СССР. Жила в коммуналке, к соседям за солью ходила как к себе домой. Все кругом честные, дверь можно нараспашку открытой держать… А сейчас другое время. А она не понимает! Как ребёнок, – ворчала я.

Бабушка Маша слишком долго прожила в спокойной обстановке. В её голове не укладывалось, что по городу ходят люди, способные без колебаний размозжить ей голову из-за пары купюр. Она жила в отрыве от реальности. Слушая новости про очередное преступление, она ахала, охала и продолжала жить как и прежде, безмятежно. Для неё всё это было не более чем очередным сериалом, который показывали по тому же каналу. Она попросту отказывалась верить в то, что с ней однажды может произойти подобное. Думаю, то была психологическая защита: она помогала ей не сойти с ума в изменившемся мире.

–Я тебя так понимаю, Уля, – сказал Дима. – За Сашу страшно. Мама ему постоянно твердит, чтобы он никому не открывал. Просит меня всё время быть с ним, когда они с отцом на работе. Иногда я в магазин убегаю и боюсь, что он кому-нибудь откроет. Вот и сейчас домой тороплюсь. А так бы с удовольствием с вами погулял.

Мы шли по заснеженной аллее.

–Может, посидим у меня? – предложил Дима. – В настолки поиграем. Или фильм посмотрим.

–Я не могу! У меня репетитор по русскому языку, – сказала Даша.

–Жаль. А у тебя, Катя?

–Никаких планов. Только уроки. Но я их вечером делаю.

–А ты, Уля?

Я колебалась.

–Давай, Уля! – попросила Катя. – Поддержи компанию!

–Ну ладно.

Мы хорошо провели время у Димы в гостях. Сидели у него до позднего вечера. Поболтали всласть о школьных делах, поиграли в настольные игры. В тот раз нас было четверо. Сашка, младший брат Димы, почувствовал себя невероятно важным оттого, что общается с «большими девочками».

–Смотри, как я могу! – Сашка крутанул колесо.

–Молодец! – похвалила его Катя.

Он изо всех сил перетягивал внимание на себя, изображая из себя взрослого. Диму это немного подбешивало, и он то и дело одёргивал «мелкого». Это выглядело комично. Мы с Катей снисходительно посмеивались, но единогласно решили не обижать ребёнка. Шестилетний Саша не ходил ни в школу, ни в детский сад. Ему было одиноко и, само собой, тоже хотелось завести новых друзей. Мальчик целыми днями сидел дома, пока родители на работе и, как часто бывает с младшими, цеплялся к компании старшего брата. Мы не возражали.

–Если хочешь, я могу заполнить твою анкету для друзей, – предложила Катя на прощание.

–А это что? – спросил Саша.

В нулевые анкеты для друзей были невероятно популярны. Продавались готовые альбомы с толстой бумагой с различными рисунками и местами для фотографий. Девочки и сами делали собственные анкеты. Для этого покупалась толстая тетрадь с самой красивой обложкой и писали вопросы яркими чернилами – зелёными, голубыми, розовыми и даже золотистыми. Вопросы были безумно личными, поэтому заполнять анкету доверяли не абы кому. Анкеты украшались наклейками звёзд и толстых пушистых котиков, мудрыми афоризмами и высокоинтеллектуальными четверостишиями о любви и дружбе.

–Поможете мне сделать её? Я пока плохо пишу.

–В следующий раз, – сказала я.

–А когда вы придёте? – спросил Саша, которому не терпелось получить первую анкету для друзей.

–Да, хороший вопрос, – сказал Дима. – Может, завтра снова соберёмся?

–Не смогу, – сказала Катя. – У меня завтра тренировка.

Сошлись на том, что встретимся после её тренировки. Благо, что бассейн находился в двух шагах от наших домов.

Следующий вечер прошёл ничуть не хуже предыдущего. Уходили мы совсем поздно, когда родители Димы вернулись с работы. Они предложили нам остаться на ужин, но мы, конечно же, решили им не мешать и ушли.

–Уля, можно я попрошу тебя кое о чём? За мной сейчас приедет отчим. Если он вдруг спросит, скажи, что я была у тебя, ладно?

–Не вопрос.

На улице было темно. Шёл снег. Мы прошли мимо моего дома, остановились на углу.

–Это за мной, – сказала она.

Подъехала машина. Из неё вышел высокий темноволосый мужчина.

«Ой-ой!» – подумала я.

Минус жизни в маленьких городах: все, абсолютно все рано или поздно встретятся. Я надеялась, что водитель, который из-за моих пробежек под колёсами чуть не отправился в тюрьму, а потом, когда всё чудом обошлось, ещё и схлопотал за желание отвезти в больницу, не запомнил моего лица.

Но он запомнил. Ещё как запомнил.

–Ульяна, значит, – сказал он, глядя на меня насмешливым, прожигающим насквозь взглядом. – Рад видеть, что ты в порядке. Надеюсь, сейчас ты не будешь кричать на всю улицу?

Мои щёки порозовели от стыда, как садовый пион.

–Извините, – пробормотала я себе под нос.

А что тут ещё скажешь?

К счастью, он лишь посмеялся и не стал препятствовать нашему с Катей общению.

«Хочешь или не хочешь, а карма всё равно настигнет»,– записала я перед сном в личный дневник, который вела втайне ото всех.

Эта мысль показалась мне страшно глубокой, а я себе – не по годам мудрой.

Глава седьмая. Братья и сёстры

Семья – большая ценность. Именно в семье формируется ядро нашей личности, закладываются фундаментальные основы, влияющие на дальнейшую судьбу человека…

Грохот за стенкой прервал поток мыслей.

«Нет, не то», – подумала я, с раздражением замалевав строчки чёрной гелевой пастой.

–Сука, ненавижу!

Крик, всхлипы. Бабушка. Мат, ругань. Отец.

Похоже, он снова бросил бабушкину сахарницу в стену. Или в бабушку.

–Хм. Получилось тяжеловесно. Лучше убрать эту часть предложения, – сказала я вслух.

На выходные нам задали написать скучное сочинение о семейных ценностях. Я сидела за столом, одетая в корректор осанки. От него чесалась спина, и я то и дело отвлекалась. Родственные вопли тоже несколько сбивали с мысли. Я знала, как нужно писать, чтобы получить пятёрку. Грамотно и слащаво. И если с первым проблем не было, то второе вызывало у меня приступ тошноты. Все мы страшные притворщики. Делаем вид, что родственники – самые дорогие и любимые друг другу люди, а не те, с кем мы имеем несчастье делить один кров. На деле же родные по крови причиняют больше всего боли.

Почему бы не перестать общаться с неприятными людьми? Разменять квартиру, разъехаться. Уменьшить жилплощадь, влезть в долги, работать хоть на трёх работах, но никогда больше не встречаться с теми, кого не в силах простить. От этого всем было бы только легче.

Крики, крики, крики.

И кто придумал, что родственные связи нужно сохранять любой ценой? Ради чего захлёбываться в потоках живой клокочущей ненависти? Фундамент дома, где мы жили, был покрыт толстым слоем мха. В детстве я обожала отдирать крупные куски, швырять их на землю и топтать. Я представляла себе ненависть такой же – гадкой, плотной, зелёной, с кусками сырой грязи. Наш дом покрылся ею, и ничто не могло этого изменить.

Хотелось пить. Придётся потерпеть. На кухню сейчас нельзя. Иначе можно попасть под обстрел. Не осколком сахарницы заденут, так словом. А слова ранят даже больнее.

Наконец, скандал утих. Я отложила тетрадь в сторону.

–Прекрасное сочинение, Ульяна! – похвалила меня учительница через пару дней. – Две пятёрки. За грамотность и за содержание.

Она вернула тетрадь. Я открыла её и пробежалась глазами по первым строчкам:

«Родительский дом – место, куда всегда хочется вернуться…»

Две пятёрки. За грамотность.

И за лицемерие.

***

При всём творившемся бардаке едва ли я могла сказать, что моя жизнь была невыносима. И к хаосу можно приспособиться. Я находила некое очарование в окружавшей меня дикой обстановке. Мне хватало интеллекта понять, что многие взрослые слегка не себе. А что делать, если ты зависишь от тех, кому бы точно не помешало навестить психиатра? Остаётся только одно: приспосабливаться. Наблюдать за ними, как за погодными явлениями. Мы же не подвергаем критической оценке внезапно нахлынувший дождь, снегопад, туман или летний зной? Мы вынуждены принимать погодные условия, делая всё возможное, чтобы нас не замело в снежную бурю или чтобы, не дай Бог, не случился солнечный удар.

Дядя Жора, к примеру, был как молния. Появлялся внезапно. Сверкал. Немного пугал и предвещал бурю.

Денис его обожал. О дяде Жоре брат говорил звенящим от восторга голосом. Что же до родителей, то они предпочитали делать вид, что никакого дяди Жоры вовсе не существует. А вот бабушка Таня говорила и того жёстче:

«Родственничек твоего мужа».

Как плюнула.

Само собой, говорила она это своей непутёвой дочери, по совместительству – моей матери. В этой фразе сливалось воедино многое: сожаление об упущенных возможностях (а ведь какие женихи-то у неё были!), стыд, злость, раздражение и безбрежный океан ехидства («а я говорила, говорила!») Возможно, где-то на дне этого океана жила и материнская любовь; она выражалась в вечной тревоге за единственного ребёнка, так и не сумевшего встать на ноги, неспособного обеспечивать своих детей самостоятельно, без участия старой и больной женщины. Но бабушка Таня не была бы собой, если бы её токсичное ехидство не растворяло все остальные элементы подобно серной кислоте.

За это я её тоже любила. Потому что сама была той ещё язвой.

Что до старшего брата нашего отца, то мы с Денисом не разделяли столь критичных взглядов. Наоборот, дядюшка Жора был для нас кем-то вроде рок-звезды. Отец упоминал, что по молодости тот был «битником». Выглядел дядя соответствующе – как постаревший битник. Или как волк из «Ну, погоди!». Он ходил точь-в-точь такой же размашистой походкой и таким же небрежным жестом доставал из ярко-красной пачки «Прима» белые вонючие «палочки», а затем курил сигарету за сигаретой. Высокий, долговязый, неряшливый и длинноволосый дядюшка много десятилетий подряд не изменял себе. Впрочем, он отнюдь не был ретроградом и кое-в-чём опередил своё время. В провинциальном городе начала нулевых никто и слышал про фриганов.Бьюсь об заклад, он тоже о них никогда не слышал. Но он боролся с системой. Системой, делавшей из Свободной Личности подневольного раба, холуя, жалкий винтик оной.

Чехов писал, что человек должен по капле выдавливать из себя раба. Дядюшка перестарался: он выдавил из себя здравый смысл. В отличие от отца, в девяностые он не потерял работу. Лет в сорок дядя бросил всё добровольно и стал по-настоящему свободным человеком, отказав буржуям в праве его эксплуатировать. Он люто ненавидел власть любого типа. В прошлые столетия он наверняка стал бы пиратом; в начале двадцать первого века дядя боролся с душной системой иначе. С утра до вечера он лазил по помойкам в поисках металлических банок и стеклянных бутылок; жил тем, что сдавал их на переработку, повергая в шок и трепет всю семью. Кроме нас с братом, конечно же, – мы, молодое и прогрессивное поколение, отстаивали дядюшкино право на свободу самовыражения.

– Он вовсе не маргинал, а люмпен-пролетарий! – разъяснял брат запутавшейся общественности взгляды дяди.

– Он выглядит, как бомж! – говорила бабушка Таня. – И воняет, как бомж!

– Это издержки профессии, – парировала я с невозмутимым видом. – И потом, какая разница? Главное ведь не то, что снаружи, а что у человека внутри?

В то время интернет ещё не был в ходу. Слово «троллить» отсутствовало в моём лексиконе. Что, впрочем, не мешало нам с братом от души троллить всю нашу насквозь мещанскую, вылизанную, приличную в глазах социума, семью. Больше всего на свете они боялись, что люди о них плохо подумают или, не дай Боже, скажут что-то плохое. Например, что мы нищие маргиналы. Хотя это не то чтобы было далеко от правды.

– Дядюшка пришёл! – вскрикивал Дэнчик, услышав хорошо знакомую матерную брань в коридоре.

– Пойду поздороваюсь. Мам, как лучше: поцеловать дядю в щёчку или только обнять?

Мать открывала рот и шипела как королевская кобра.

– Не смей! – доносилось мне в затылок еле слышное шипение из её рта, вынужденного соблюдать роковые приличия.

А я всё не могла простить её за принудительные лобызания с тёткой из Краснодара. Родители порой поражали своей непоследовательностью. Говоришь, что не хочешь в объятия надушенного потного тела? «А ну цыц, это родственница! Иди и поцелуй тётю. Поцелуй, кому сказала!» А вот как дядю поцеловать, так сразу: «Куда пошла?! А ну сиди!» Спрашивается: и какая между ними разница? Оба, знаете ли, пахнут не как цветок жасмина в райском саду. Они ничем не отличались. Кроме, пожалуй, той незначительной детали, что у бездетной краснодарской тётки в собственности было две квартиры.

«А годков ей уже немало…» – говорили родственники и многозначительно переглядывались, потирая загребущие ручонки в предвкушении наследства.

И неважно, что от неё несёт за версту как от потной псины. Ведь главное, что у человека внутри. И на банковских счетах.

– Дядюшка, позвольте пожать вам руку! – Денис чуть ли не силой хватал его пыльную ладонь.

– Здрасьте, – говорила маман и её губы, накрашенные толстым слоем розовой перламутровой помады, сжимались в презрительную куриную гузку.

Дядька ставил на пол тяжёлую котомку с собранным «урожаем» банок и бутылок с помойки (после его ухода безмерно брезгливая мать долго отмывала прихожую с хлоркой) и принимался рассказывать бабушке Маше о нелёгком житие-бытие. Бабушка была благодарным слушателем: она ахала и охала в нужных местах точно так же, как при просмотре какого-нибудь «Секрета тропиканки».

К дяде нас тянуло как магнитом. Гонимые матерью подальше от родственника, мы всё равно изыскивали способ приобщиться к прекрасному. Дядюшкины рассказы могли дать фору всем сериалам вместе взятым. А уж его красноречивая манера повествования вкупе с энергичной жестикуляцией делала его монологи достойными подмостков столичного театра.

«Опять этот чёртов жид выёживается!» – далее шла душераздирающая история о противостоянии с соседом-евреем.

Евреев дядя особенно не любил. Впрочем, он не любил и другие национальности: украинцев, белорусов, узбеков, таджиков, армян, грузин, корейцев, все народы Кавказа, американцев… Последних он вообще-то никогда не встречал. Не любил заочно. Тут он всецело доверял Задорнову, вслед за сатириком называя их «тупыми».

«Эта тварь меня обсчитала!» – далее шла не менее трагичная история о произволе коммунальных служб, насчитавших пеню за свет суммой в один рубль двадцать две копейки.

«Начальник путался со своей секретуткой!» – пикантные истории о былом, когда дядя ещё ходил на службу.

«Цыганча совсем страх потеряла!» – о превратностях судьбы, закинувших дядю в ареал обитания цыганского табора.

«Сука Горбачёв страну развалил! – просто крик души, периодически вырывшийся из немытого дядиного тела. – Буржуи одни кругом… Разворовали страну, подонки!»

Могло создаться ложное впечатление, что дядя Жора был из тех, кто тоскует по СССР. Как бы не так!

«Проклятые коммуняки! – доносилось всего через пять минут. – Ненавижу вас за всё, что вы мне сделали. Шоб Ленин в гробу вертелся!»

Мы так и не поняли, что именно сделали ему ненавистные комммуняки. Он точно не сидел в тюрьме. Его никогда не преследовали по политическим статьям. Напротив, от этого государственного строя он получил немало плюшек. Его бесплатно учили, лечили и раз в год отправляли по путёвке в санаторий. При СССР он даже получил бесплатную квартиру в хорошем районе. Возможно, дядю не устраивал размер его двушки? Единственный Ленин, который мог бы вертеться в гробу от такого заявления – это мой дедушка, идейный коммунист, положивший жизнь на строительство светлого будущего по заветам Карла Маркса. Отношения с сыном у него, мягко говоря, были напряжёнными. По политическим взглядам дядя Жора был ближе всего к панкам-анархистам, которых при встрече он тоже поливал последними словами. Доставалось всем: проклятым буржуям, коммунистам, демократам («всех на Колыму!») Ему не нравился ни мёртвый царь, ни живая английская королева – она тоже была «бабой и должна была знать своё место!»

Женщины были особенно болезненным пунктиком дяди Жоры, ведь любая из них одним фактом своего существования напоминала, что в мире есть две коварные гарпии женского пола – бывшая жена и бывшая тёща. Куда там Шекспиру с его трагедиями! Вот где кипела истинная страсть. Тугой клубок любви, боли и ненависти.

Про женскую тупость, подлость, алчность и недальновидность он мог разглагольствовать часами. Одно время дядя Жора не гнушался говорить это моей матери прямо в лицо. Он тогда заделался в инвесторы и вкладывал всё в «МММ», доказывая тупой бабе, что «надо делать лаве, а моя овца от меня деньги прячет». Он немного поумерил пыл, когда Мавроди посадили. Хорошо, что глупая жена не позволила ему продать квартиру и обменять деньги на печально известные билетики,превратившиеся в фантики.

Прихода дяди мы ждали больше, чем Деда Мороза. Конечно, он никогда не дарил нам игрушки или шоколадки. Но он неизменно вносил оживление в наш дом. Мы с братом потом долго вспоминали его эксцентричные выходки и, дивясь многообразию его словарного запаса, старались повторить вслед за ним смертельные номера.

– Писюнява смотрела на меня, окосев! – говорил Денис, натягивая глаз «под кореянку», и заливался истерическим смехом.

Я тоже смеялась. Мать злилась и закатывала глаза, сдерживая накопившееся негодование. Зато бабушка Таня себя не сдерживала. Она вовсю злорадствовала:

– А я тебе говорила про наследственность! Смотри-смотри, на кого дети равняются.

Уже в десять лет меня перестал интересовать цирк. Никто не мог затмить незабвенного дядюшку Жору! Единственный человек, которого было искренне жаль – это его дочь и нашу двоюродную сестру по совместительству.

С таким папой ей точно было не до смеха.

Глава седьмая. Продолжение.

***

У моего брата было странное хобби. Его мало интересовали нормальные вещи, которыми увлекались подростки. Зато он запойно смотрел «Криминальную Россию» и зачитывался биографиями известных маньяков. Он никак не мог запомнить теорему о равнобедренном треугольнике, но знал, в каком году Чикатило расчленил первую жертву. Более того, он знал всю хронологию совершённых маньяком убийств. И не дай Бог кто-то поблизости решал поинтересоваться этой темой! Он радостно подхватывал её и делился всеми ужасающими подробностями преступлений, от чего у всех потом ещё долго бегали мурашки по коже. Он до дыр засмотрел «Красного дракона» и «Молчание ягнят»: психиатр-каннибал был для него непостижимо загадочной, полной очарования личностью.

По понятным причинам, у него было мало друзей. Большинство людей не имеют к подобным темам должного энтузиазма. Я же относилась к его увлечениям с философским спокойствием. Всё же это был мой брат. Не то чтобы я его любила (ой, ну ладно – разве что самую малость!)…

В общем, деваться мне было некуда.

Мы жили в одной комнате, разделённой на две половины. Ковровая дорожка, проходившая между ними, как красная линия разделяла два самобытных детских мира.

Две кровати. Два письменных стола. Общий шкаф со строго разделёнными полками. Справа – мои потрясающие вещи. Слева – его затрапезное тряпьё. Мой рабочий уголок был обклеен плакатами звёзд; заниматься рутинными делами куда веселее, когда на тебя заглядываются симпатичные накрашенные парни из румынской поп-группы O-Zone, страстный «Дикий ангел» лукаво улыбается своему сериальному блондину, а Джонни Депп смотрит прямо в душу, отчего трепетное девичье сердечко согревается, словно от глотка горячего какао в холодную зимнюю стужу.

Многие подростки проходят этап фанатства. Маленькие дети делятся секретами с игрушками и воображаемыми друзьями. Мальчики и девочки постарше облекают фантазии в реалистичные формы. Кумиры юности сотканы из предчувствия взрослых желаний. Это терпкая смесь страсти, томления и одиночества, поиска своих в большом холодном мире, где каждый миг незрелая душа ранится об острые углы взрослой жестокости.

Брат не увлекался ни современной музыкой, ни чтением увлекательных глянцевых журналов, поэтому его окружали одни лишь потускневшие обои да облупившаяся белая краска на батарее, – словно её измазали толстым слоем гоголя-моголя. Наверное, поэтому он бессовестно высмеивал мои высокие чувства.

–Какой урод! – кривился он, тыкая пальцем в очередного красавчика с плаката.

Я показывала братцу неприличный знак – символ странствий в непрекрасное далёко.

–Не слушай его, Джонни, – я смотрела на своего героя с обожанием. – Он дебил.

Джонни Депп невозмутимо смотрел в пустоту, как бы паря над несовершенствами мира, где суждено было появиться этому чуду с чуть раскосыми чёрными глазами и длинными спутанными волосами. Я вздыхала и бралась за учебники.

На моём столе всегда царил одухотворённый творческий беспорядок. Из-за разногласия на эстетику хаоса у нас с матерью возникали долгие, громогласные споры. В качестве аргумента использовался запрещённый приём, который давно пора признать нарушением прав ребёнка.

–Ты же девочка,а у тебя такой беспорядок! Посмотри, как аккуратно лежат вещи у твоего брата!

У Дениса на столе не было ни единого предмета, кроме его любимой книги – Уголовного кодекса Российской Федерации. Он зубрил его наизусть, а потом зачем-то пересказывал окружающим.

Никто не просил. Никто не хотел это слушать.

–Я вот тоже не хочу слушать твой бред! – огрызался Денис, когда я вежливо просила его прикрыть хлеборезку. – Ты достала уже с плакатом разговаривать. Это ненормально вообще-то.

–Не слушай его, Джонни, – я ласково прикасалась к мелированным прядям своего идеального мужчины. – В этом доме только ты меня понимаешь…

–Моя сестра сумасшедшая, и я ничего не могу с этим поделать, – ворчал брат и уходил смотреть очередную передачу о людоедах Краснодарского края.

Однажды Катя сказала мне довольно странную вещь.

–Я так завидую тебе, Уля. У тебя есть брат. Это большое счастье.

Мы как обычно сидели после уроков в столовой. Я пила компот. Противный, вязкий, из сухофруктов. Я его ненавидела. И как назло почему-то в нашей школе эту мерзкую жижу вываривали чаще, чем мне хотелось бы, а потом продавали со словами:«другого нет».От внезапного признания Кати чёртов компот пошёл в нос, что добавило этому гадкому вкусу плюс сто очков в пользу моей нелюбви.

–Кать, ты это серьёзно?

Она не шутила.

–Ты никогда не бываешь одинока.

Порой я не до конца понимала свою подругу. Она производила впечатление счастливой девочки, чья жизнь похожа на ровную дорогу из жёлтого кирпича (а кое-где и с золотыми бордюрами). Она вовсе не была зажатой паинькой, о нет! В ней хватало чертовщинки, хотя она ещё всячески облагораживала её косами и бантиками. Катя остроумно шутила, могла съязвить, сделать колкое замечание, полное восхитительной, полнокровной иронии человека, имеющего не очень-то высокое мнение об окружающих – только врождённое чувство такта не позволяло ей выдать отношение к происходящему. И вместе с этой живостью, с этой непосредственной весёлостью в ней жила боль. В её глазах, глядевших на мир с неиссякаемым любопытством, притаилась безмолвная печаль, что бывает только у стариков – тех, у кто устал от жизни, потому что всё лучшее давно осталось позади. Я улавливала этот диссонанс. В силу неопытности я не могла выразить, что именно меня смущает в её поведении. В конце концов, я приняла двойственность её натуры как данность.

Друзья должны принимать друг друга.

Так вышло, что с момента её появления мы с ней проводили много времени вместе. Больше, чем я когда-либо общалась с Дашей, Леной или кем бы то ни было. Нас выбрали как двух перспективных отличниц для защиты чести школы. После уроков мы посещали дополнительные занятия по литературе, истории и биологии, а потом гуляли где-нибудь. Мы часами бродили по улицам и по магазинам, слушая песни из одного плеера на двоих.

–Послушай, какая прикольная песня! – я протягивала ей проводной наушник.

–Классная! Интересно, про что она?

–Про какую-то заю, – предполагала я.

Нам обеим нравились французские мелодичные песенки. Под них мы пританцовывали, пусть и не знали ни единого слова из этого волшебного языка.

«Zai zai zai zai» – напевал нам в ухо Джо Дассен.

Мы держались друг к другу близко-близко, чтобы не потерять тонкую музыкальную связь.

А ещё мы постоянно встречались в бассейне.Когда я бросила танцы, я стала чаще ходить в бассейн. В воде я чувствовала себя не такой уязвимой, как на суше; надо мной никто не смеялся из-за хромоты. В бассейне все ограничения исчезали, и я словно становилась нормальной девчонкой. Катя занималась плаванием с детства. Её тренировки были строго по расписанию. Я же приходила по вольному графику.

После плавания мы не спеша принимали душ, сушили волосы, подолгу прихорашивались в раздевалке и болтали обо всём на свете. Почти каждый день мы приходили к Диме и играли с ним и Сашкой в настольные игры, или заваливались ко мне домой, если Денис проявлял любезность и уходил на кухню.

–Вот именно! – воскликнула я. – Знаешь, как это бесит? Всё время приходится торчать с братом в одной комнате.

–Понимаю, – кивнула она. – Тебе хочется личного пространства.

–Да хоть немного бы! Хорошо, что у нас бабушка есть. Мы по очереди к ней ездим с ночёвкой, отдыхаем друг от друга.

–И бабушка тебя любит, – сказала она, с грустью глядя куда-то вдаль.

–Ну это же естественно. Бабушки всегда любят внуков. И особенно – внучек. Разве можно не любить таких лапочек, как мы с тобой?

Катя улыбнулась, но глаза её оставались печальными.

–Братья – это сомнительное богатство. Я всегда хотела иметь сестру. А то росла всю жизнь только с пацанами. Мне даже в куклы поиграть не с кем было.

–Я тоже мечтаю о сестре.

–А у твоего отчима есть дети от других браков?

–Нет. Он не был женат.

–Тогда у тебя точно будут ещё и братья, и сёстры. Дай Бог, чтобы они родились попозже.

–Какое странное пожелание, – иронично заметила она.

–Я просто не желаю тебе судьбы Ксюши Семёновой.

Со мной в классе училась девочка из многодетной семьи. Уж кому-кому, а ей я никогда не завидовала. У Ксюши была обычная бедная семья, проживающая в двушке, куда родители умудрились наплодить целое лукошко детишек. По сравнению с её бедой мои жалобы на отсутствие личного пространства казались вздорным лепетом капризной барышни, захотевшей подснежников зимой. Ксюша росла в одной комнатке с братом-школьником и несколькими вечно орущими, ползающими по грязному полу младшими сёстрами. Пару раз я была в той многодетно-многострадальной квартире. Через десять минут мне захотелось оттуда сбежать, потому что выдерживать вопли целой группы детского сада, живущей в стеснённых условиях, было невыносимо.

Я недоумевала, зачем родители Ксюши рожали помногу детей, не имея для них нормальных условий. Теми же вопросами задавались и взрослые, чьи разговоры обрывками пыльной паутины висели на задворках моей памяти. Я с трудом могла вспомнить, где именно слышала обсуждения этой странной семейки – запомнила лишь брезгливое недоумение, отражавшееся на лицах тех, кто это говорил.

–Они что, из баптистов?

–Вроде нет. Они и не особо-то религиозные.

–Детей жалко.

Я сердилась на Ксюшу из-за той выходки с обидными словами на доске. Если честно, я так и не поняла, с чего вдруг она присоединилась к Арсеньевой. С Ксюшей мы всегда неплохо ладили, можно сказать, были подругами. Конечно, после ножа в спину желание общаться с ней пропало, и я игнорировала бывшую подружку. И всё же по-человечески я ей сочувствовала.

Старшей дочери вменялось в обязанности быть нянькой для всех лялек сразу. Она плохо училась, плохо одевалась и плохо питалась. Мне казалось, что она готова спать каждую свободную минутку. На уроках она сидела на последней парте, и часто там засыпала. Учителя жалели её и делали вид, что не замечают сна бедного ребёнка. Ксюша Семёнова напоминала мне чеховскую Вареньку. Читая рассказ «Спать хочется», я представляла измученную одноклассницу, склонившуюся над колыбелью с очередным малышом. И, если бы она его удавила, а я была в суде присяжных, то я бы первая оправдала её.

Я не хотела потерять новую подругу и честно поделилась своими опасениями. Пополнение в семействе несёт угрозу старшим детям: их могут обделять куском, не покупать одежду и новые игрушки, в худшем случае – превратить в бесплатную няньку.

–Да не будет такого, – отмахнулась Катя. – У нас всё по-другому.

–Катя, это пока по-другому. Не хочу тебя расстраивать… Всякое может быть, но по опыту моих знакомых… – я осеклась. Слишком уж тема была скользкая.

Я знала мальчишку, которого мать попросту выгнала из дома, чтобы тот не раздражал отчима. Ей хотелось построить женское счастье с новым мужем, а тому не нравился её сын. И не поведением, а самим фактом существования. Мальчик жил с бабушкой, а мать родила новому любимому новых детей. В гости к матери его лишний раз не приглашали.

Катя смотрела на меня прямым выжидающим взглядом. Она отчего-то оживилась.

–Говори уже, раз начала.

–Если у твоей мамы и отчима родится ребёнок, то ты отойдёшь на второй план.

Катя хотела что-то сказать, но не договорила.К нам пришёл Дима, и тема разговора сменилась сама собой.

Глава седьмая. Продолжение

***

– Уля, дай списать!

Эта фраза была привычна для моего слуха как шум от газонокосилки, стригущей траву летом, или рёв автомобилей, проносившихся под окнами нашего дома в любое время года. Однако тут был особый случай.

Ксюша просила меня об услуге. Вид у неё был виноватый, заискивающий. После того некрасивого случая она делала робкие шаги мне навстречу, старалась помириться. Я же пресекала любые разговоры на корню, игнорируя сам факт её существования. Меня глубоко ранило то, что Ксюша, с которой мы были дружны с первого класса, вдруг присоединилась к коллективной травле. Мне трудно было это принять и простить. Да, она не писала про меня тех обидных слов. Но она встала на сторону Арсеньевой, моего заклятого врага! Катя, на тот момент абсолютно посторонний человек, вступилась за меня, в то время как Ксюша, которую я считала подругой, – нет. Напротив, она помогала им. Я посчитала себя преданной и не собиралась прощать её.

– С какой стати? – спросила я, затолкав тетрадь по истории в рюкзак. – Иди, попроси у Арсеньевой. Она же теперь твоя подруженька.

Мне казалось, что тема для разговора исчерпана.

– Выслушай меня, пожалуйста…

Я жестом оборвала её и вышла из класса.

На третьем уроке мне стало невыносимо скучно. На уроке русского языка учительница долго и нудно объясняла простейшее правило, а потом дала двадцать минут на выполнение элементарных упражнений.

– Можно выйти?

Когда сил зевать уже не оставалось, я отпрашивалась в туалет. Шла в самый дальний, в другой конец здания – надеялась отсидеться там в полном одиночестве до звонка.

– Я знала, что найду тебя здесь, – сказала Ксюша.

Я подошла к раковине, открыла кран и стала мыть руки. Ксюша стояла за моей спиной. Мы были с ней вдвоём. Я видела её отражение в зеркале.

– Уля, прости меня, пожалуйста, – выпалила она. – Я была полной дурой! Мне очень стыдно за то, что произошло. Я поступила отвратительно, и очень жалею об этом.

Я обернулась к ней, привычным жестом вытирая мокрые руки о комбинезон.

– Пожалуйста, не обижайся на меня… И не думай, что дело в контрольной. Я и сама подготовилась. Просто я не хочу терять тебя. Веришь ты или нет, но ты самая близкая моя подруга. Мне тебя не хватает.

– Если честно, я не ожидала от тебя. Мы же всегда отлично общались. Почему ты тогда вдруг встала на сторону Арсеньевой? Разве я чем-то тебя обидела?

Ксюша опустила глаза.

– Если я скажу, обещай, что никому не расскажешь?

Видимо, этот вопрос был для неё болезненным.

– Ладно.

– Никому! Особенно ему. Я знаю, что вы общаетесь.

– Боже жеж мой…

Ну кто бы мог подумать, что причиной нашей первой крупной ссоры с подругой детства станет Дима?

Она познакомилась с ним примерно в то же время, что и я. Ксюша постоянно выгуливала во дворе младших братьев и сестёр. В том же дворе с недавнего времени поселился и Дима. Он приводил брата на детскую площадку, где под бдительным окном старшей сестры прыгала развесёлая малышня. Сашка подружился с Димкой, младшим братом Ксюши. Само собой, Дима и Ксюша часто общались. Они жили не то что в одном доме – в одном подъезде! И всё. Пропала девчонка.

– А потом я увидела вас вдвоём. Вы гуляли на стадионе, смеялись… Он так на тебя смотрел… И я разозлилась на тебя. Это глупо. Прости.

Как же всё оказалось просто! Она увидела, как мы с Димой тепло общаемся, и подумала, что мы пара. Ксюша приревновала и решила вот так по-детски уязвить меня.

– Это было глупо! Сама не знаю, почему я так сделала…

«Потому что от любви даже самые разумные люди становятся глупыми, – подумала я. – глупыми и злыми».

А ещё говорят, что любовь делает человека лучше! Как бы не так. Попробуй встать у влюблённого человека на пути! Он тебе голову оторвёт, если посмеешь посягнуть на объект его страсти.

«Всё-таки в том, что я никому не нравлюсь есть свои плюсы, – подумала я, вполуха слушая жалобы Ксюши. – К чёрту эту любовь. Одни стрессы от неё».

Напротив туалетных кабинок, у самого окна, стояла старая школьная парта. Мы уселись на неё рядышком, болтая ногами. Мать запрещала мне так делать.

«Чертей на ногах катаешь!» – говорила она всякий раз, когда я размахивала ногами в воздухе. Не знаю почему, но мне сразу же нестерпимо хотелось размахивать ногами ещё сильнее. Возможно, там и в самом деле восседали задорные черти, считавшие мои больные конечности чем-то наподобие лодочек в парке. Вверх-вниз. И – вверх! И снова вниз! А, может быть, всё дело было в духе противоречия, жившего в каждой клеточке моего упрямого тела.

Итак, Ксюша влюбилась в Диму. Первая любовь. Горячее и, увы, безответное чувство.

– Скажи, а Дима что-то тебе обещал? Ну, понимаешь. Приглашал куда-то, говорил комплименты?

Она всхлипнула.

– Нет.

Выходит, что его вины тут нет. Просто этот челябинский мальчишка оказался слишком хорош, чтобы остаться незамеченным. Самое забавное, что он этого не понимал. Дима был на редкость простодушным парнем. Он не улавливал ни намёков, ни девчачьего кокетства, ни многообещающих взглядов. Дима даже не догадывался, какой эффект он производил на девчонок.

«Вот уж действительно – маркиза ангелов! – подумала я, глядя на раскрасневшееся от слёз лицо одноклассницы. – Всех очаровал».

Ксюша тоже болтала ногой в такт и изливала душу. Я больше не злилась на неё. Я её жалела. Мало того, что она жила как крепостная нянька, – без права на отдых, вынужденная заботиться о чужих детях, а иначе и выпороть могут! Теперь вот ещё и влюбилась безответно. Бедная Ксюша!

Неприятно быть тем, кто рушит иллюзии. Но я должна была сказать ей правду. Ни к чему надеяться на ответное чувство мальчика, который вздыхает по другой девочке. Тут как с уколом: быстрее сделают – быстрее пройдёт.

–Мы только друзья. Не более. Дима вот-вот начнёт встречаться с Катей Канской, одноклассницей. Он сто процентов в неё влюблён. Это уже все поняли. Ты не знала?

Она не знала. Расстроилась, конечно. Заревела.

– Ну всё-всё, – Ксюша плакала, её голова была на моём плече.

Слёзы стекали по её щекам, прямо на мою блузку. Тонкая материя пропускала нескончаемый солёный поток. Было мокро и, если честно, противно. Но я не решалась убрать плечо. Напротив, я притянула её голову к себе, погладила по светлым волосам. Ей не с кем было разделить свою боль.

Ещё один несчастный ребёнок. В своей большой семье ей и поговорить-то было не с кем.

«Она такая же, как и Катя, – подумала я. – И как я. Интересно, много ли нас таких на свете?»

Одинокие дети, чьи тревоги и печали не важны абсолютно никому.

Никому.

Глава восьмая. Валентинка

Накануне поездки мы с Катей договорились о встрече. Олимпиада по русскому языку проводилась в школе, где она училась раньше. Она предложила добраться туда вместе. Катя ждала меня на безлюдной автобусной остановке. К этому часу все давно разъехались – кто на работу, кто на учёбу. И даже вездесущие бабули, которым больше всех нужно куда-то ехать спозаранку, к половине десятого утра скрылись из виду.

Катя всегда носила новую красивую одежду, что подчёркивало всё то, что было дано ей щедрой матушкой-Природой. В этот раз она была одета в приталенное тёплое пальто цвета сизых облаков. К нему шарф и шапочка в тон, из-под которой роскошной волной рассыпались её волосы. Ей шёл этот необычный цвет: порозовевшие щеки казались ещё нежнее, а голубые глаза – ярче.

К остановке подъехал старый автобус. Он походил на огромного майского жука с выпученными стёклами вместо глаз. Его немного покачивало из стороны в стороны. Тяжело кряхтя, как старик с гипертонией, автобус медленно остановился и распахнул скрипучие двери. Опасаясь, что автобус уедет без нас, я напрягла все силы и побежала.

– Не беги! – воскликнула Катя. – Сядем на следующий! Мы успеваем.

Но меня было уже не остановить.

В моих ногах притаилась скрытая сила. Из-за повышенного тонуса в мышцах я совершенно ужасно хожу, переваливаюсь как подстреленная охотником утка. Но стоит мне побежать, как жёсткий спазм куда-то исчезает. Мне говорили, что когда я бегу, то даже и не хромаю. У меня есть гипотеза, что при беге я задействую другие мышцы: они покрепче тех, что требуются для нормальной ходьбы. В любом случае, это работает. Когда меня одолевает усталость, я бегу и это приносит облегчение. Порой это выглядит комично: идёт девочка, шатается и спотыкается, а потом раз – и побежала как олимпийский марафонец. Окружающие смотрят и, наверное, думают в этот момент: «вот чудачка!»

А мне плевать. Я давно привыкла выглядеть посмешищем.

– Запрыгивай! – скомандовала я Кате вместо приветствия.

Катя послушно проскользнула в автобус.

В автобусе ехали только мы вдвоём. Катя прошла вперёд, любезно пропустила меня к окошку («Садись-садись, тут лучше вид. И ноги о батарею согреешь!»)

От пробежки мне стало жарко. Я распахнула пуховик и стащила с головы съехавшую шапку.

– Тебе дать расчёску? – деликатно предложила Катя, увидев на моей голове спутанное воронье гнездо.

Я хотела было отмахнуться, но решила держать марку и взяла из её рук аккуратную мягкую расчёску. Катя извлекла из сумки расписное зеркальце и подержала, пока я расправляла спутанные пряди. В конце концов, она одолжила ещё и две симпатичные заколки, которые я закрепила по бокам.

– Какие классные! – я осталась довольна результатом, что нечасто бывало со мной. – А где ты такие купила?

Катя назвала мне торговый центр в соседнем городе.

– А я там ни разу не была. – с сожалением сказала я. – Туда долго ехать на автобусе. С тремя пересадками. Ты знаешь, где остановка?

Катя покачала головой.

– Если честно, не знаю. Мы на машине туда ездили. – сказала она. – Если хочешь, оставь себе эти заколки.

– Нет, ну что ты! Я отдам тебе после олимпиады.

Автобус тряхнуло на повороте и мы немного подпрыгнули на сидениях.

– Да ну, зачем? Возьми. У меня дома таких штук двадцать.

– Ладно… Спасибо.

На олимпиаде не происходило ничего особенного. Нас привели в класс, дали инструкции и пожелали успеха. Учителя зорко следили за тем, чтобы мы не списывали. Мне это было ни к чему. Я быстро справилась со всеми заданиями, несколько раз перепроверила и стала ждать, когда всё закончится. Мне стало скучно. Я разобрала ручку, вытащила из неё тонкий стержень с чернилами. Их почти не осталось. Мать постоянно сетовала на то, что мне приходится покупать много канцелярских принадлежностей. Я добросовестно вела конспекты по каждому из школьных предметов, расписывая страницы большим размашистым почерком. Писала я «мужским» почерком, лишённым девичьей аккуратности, хотя разобрать текст было возможно. Зато я писала чётко, грамотно и по существу, не гонясь за избыточными завитушками и красивостями. Записанное надёжно отпечаталось в памяти, и в нужный момент я без запинки излила на бумагу всё, что знала.

– А долго ещё?

Пожилая грузная учительница вздрогнула от внезапного вопроса и посмотрела на меня поверх очков.

– Ты закончила?

– Ну да.

– И последнее задание? Не торопись. Проверь ещё раз.

Я вновь пробежалась глазами по ответам, ища подвох. Задания показались мне подозрительно лёгкими. Лишь в двух местах я засомневалась. Всё остальное бралось напрямую из школьных учебников, которые я штудировала на совесть.

– Ну как? – поинтересовалась я, когда мы вышли из класса.

Катя выглядела немного усталой. Она потёрла виски кончиками пальцев словно прогоняя застрявшую в голове боль.

– Не знаю. Трудные задания. Надеюсь, что хоть на что-то я ответила правильно.

Я с удивлением посмотрела на неё, но ничего не сказала.

Катя провела мне экскурсию по своей старой школе. Ей пришлось перейти к нам посреди года, потому что она переехала в новый район. То была самая обычная школа, не хуже и не лучше любой другой в нашем городе. Но Катя говорила о ней с большим теплом. Было видно, что она скучает по месту, в котором провела столько лет. Здесь остались её друзья, её детские воспоминания о первом звонке и первом выпускном. Именно в этой школе её научили считать и писать, выводить первые палочки-крючочки, читать по слогам, постепенно увеличивая скорость. И вот теперь она приезжает сюда как принцесса, которую отправили на чужбину ради защиты интересов родного королевства.

– Если честно, это так грустно, – сказала я. – Я ни за что не хотела бы уйти из старой школы. У меня тут знакомые, друзья. А в новой школе всё непонятно…

– Хорошо, что я встретила вас. Тебя, Дашу, Диму… Вы такие классные!

Она говорила о нас с такой непосредственной доброжелательностью, что я невольно заулыбалась. Катя относилась к редчайшему виду людей. Я их называю «солнышки». Мне кажется, что при рождении Господь вкладывает им в сердце семя света. Оно прорастает, и со временем внутри у человека сияет «золотой цветок». Когда обладатель цветка заходит в комнату, настроение окружающих моментально улучшается. Такие люди нравятся абсолютно всем. В них как будто отсутствует любое зло. Они не знают, что такое зависть, агрессия, вредность или раздражительность. Кате повезло не только с внешней красотой. Её улыбка согревала. Даже цвет волос – шоколад с карамелью – наводил на мысль о чашке со сладким горячим напитком. Вырастить в себе искусственно «золотой цветок» невозможно. Это врождённый дар.

– Значит, у нас лучше? – мне было любопытно, в чём ключевое различие между нашими школами.

– У вас больше движа. Много внеклассных занятий, мероприятий. Все такие активные. Бегают, постоянно что-то организуют, народ собирают.

– Это правда. – я кивнула. – Жаль, что ты пропустила новогоднюю дискотеку. Было круто.

Мы наконец дошли до столовой. Питание в старой школе Кати оказалось намного лучше. Даже в субботу мы купили по порции неплохой гречки с котлетой, взяли сладкий чай с печёными пирожками.

– С вишней! – одобрила я. – Обожаю пирожки с вишней.

Даша пригласила нас обеих на день рождения. Её родители раскошелились и сняли целое кафе для праздника. У общительной Даши было много друзей. Собиралась огромная компания человек на тридцать. Новенькая прошла испытательный срок и, зарекомендовав себя в лучшем свете, получила пропуск на бал от феи-Даши. Само собой, меня Дашка позвала одной из первых. Со мной же она советовалась по поводу приглашённых.

– Я позову Лену, Иру, Наташу Потапову, – загибала пальцы именинница. – Из пацанов будет Валёк из седьмого «Г», мой друг Олежа, Тёма…. Диму Калинина позвать?

– Как хочешь. Твой праздник.

– Он прикольный. Не знаю, придёт ли, но я его позову.

После обеда Катя предложила мне побродить по магазинам, присмотреть одежду для праздника Даши. Денег на покупки у меня, конечно же, не было, но разве за этим ходят по магазинам? По-моему, исключительно за тем, чтобы поглазеть на красивое и интересное.

Через пару часов у Кати запиликал мобильник.

– Да? – ответила она и отошла в сторонку.

«Надо зайти в книжный, – подумала я. – Кате тоже понравится. Она любит читать».

– Да, хорошо. Скоро буду. Не знаю точно… Через час. Хорошо, постараюсь быстрее. Пока.

– У тебя такой крутой мобильник. Он что, раскладывается? Ух ты! А можно посмотреть?

Она продемонстрировала диковинку.

– Дорогущий, наверное…

– Да, дорогой. Мне на Новый год подарили.

– Повезло! – у меня вырвался стон восхищения, смешанный с завистью.

– Твой папа звонил?– я слышала мужской голос в трубке и предположила самое очевидное.

–Отчим, – в её холодном тоне отчётливо сквозила неприязнь.

Я не в первый раз общалась с человеком, у которого появился новый «папа» или новая «мама». О таких навязанных родственниках подростки обычно говорят с горечью. Лишь раз я встречала девочку, смотревшую на отчима с обожанием. Её родной папа погиб незадолго до её рождения, а новый мужчина появился в жизни матери, когда ей исполнился всего год. Отчим растил её всю жизнь и стал ей по-настоящему родным. Она так и говорила:«мои папы». Но другие знакомые ребята не слишком любили отчимов. Скорее терпели. А ещё чаще –терпели их. Отчимы растили «довесок» от прошлой жизни любимой женщины, тая в сердце раздражение. Чужие дети никому не в радость. Неприглядная правда. Сколько ни закрывай на неё глаза, а она всё равно проявится. Словом, жестом, взглядом.

– Мне пора домой, – сказала Катя.

– Не хочешь сходить в книжный?

– Я бы с удовольствием, но не сейчас. Надо идти.

В книжный я отправилась одна. Это было одно из моих любимых развлечений. В книжных магазинах царит особая атмосфера. Нечто похожее чувствуешь только в церкви. Или в казино. Впрочем, казино я видела только в фильмах с крутыми полицейскими, а вот на богослужениях бывала. В храме должное воздействие оказывает запах благовоний, тяжёлое пение и высокие потолки, где изображены лица святых; их взгляды устремлены вверх, сквозь золотой купол, прямо в Царствие Божие – они словно зазывают тебя за собой в рай, обещая лёгкость и блаженство вне земных оков.

Мне понравилось богатое убранство церкви, но я совершенно не поняла, почему попы не могут раскошелиться на лавочки для прихожан. Им же нормальные пожертвования заносят. Или что, всё ушло на поповский золотой колпак? Можно было и обойтись, знаете ли. Расставить приоритеты. Подумать о конкуренции. Между прочим, это выгодно отличает католиков. У них на службах все сидят, а не стоят всю рождественскую ночь, как дураки. В итоге у меня разболелась спина и затекли ноги, и я всерьёз задумалась о переходе в католичество. Больше я на такие подвиги не соглашалась, и захаживала в церковь не более, чем на пятнадцать минут – поставить свечку за упокой деда и за своё скорейшее здравие. Главное не перепутать.

Моим храмом стал книжный магазин. Я была слишком бедна для казино и не слишком богата духовно для церкви. А в свои четырнадцать я и для книжного магазина была слишком бедна. У меня не было денег, и я приходила туда, чтобы почитать книжные новинки. Интересно, считается ли кражей чтение? Пожалуй, да.

«Господь простит», – подумала я и украдкой взяла с полки новую книгу о Гарри Поттере.

Я провалилась в мир волшебства. Не знаю, сколько прошло времени, пока продавщица не заметила, что я не просто листаю книгу для покупки, а с жадностью проглатываю страницу за страницей. Она набросилась на меня, выскочила из-за угла, и потребовала либо купить книгу, либо выметаться из магазина и больше не возвращаться.

И как назло – на самом интересном месте.

Я нехотя поставила книгу на полку. А что мне оставалось делать? Будь у меня деньги, я бы скупила полмагазина. Но денег у меня не было. Мне редко покупали книги. Я ходила в детскую библиотеку и уже перечитала всё интересное. Но туда редко привозили новинки, а ту же Роулинг, Дина Кунца, Стивена Кинга или Нила Геймана и вовсе было не достать. Об этих авторах я и вовсе узнала случайно от одной девочки, с которой мы вместе лежали в больнице. Родители приносили ей книжки, а она относилась к ним прохладно. Мы подружились, и она разрешила мне их прочитать.

Пристыженная и злая, я вышла в главный зал и случайно толкнула крутящееся «колесо» с открытками.

– Извините… Дима? Ты здесь какими судьбами?

Дима застыл как перепуганный вор.

«Он что, открытку тырил?» – подумала я.

– Привет, Уля…

– Я помогу! – я наклонилась, чтобы поднять рассыпанное.

– Не надо!

Дима дико засмущался. И я поняла, почему.

На полу лежала россыпь сердечек. В руках он держал пару ярко-красных картонных сердец, а сам медленно покрывался такими же равномерными красными пятнами.

– Вот, держи, – я протянула ему упавшие сердечки.

– Я не знал, что ты здесь.

– Да мы с Катей гуляли и я решила…

– Она здесь?! – он быстро засунул валентинки на место, второпях чуть не перевернув крутилку с открытками.

На шум обернулась недовольная продавщица, по-прежнему точившая на меня зуб из-за трёх прочитанных на халяву глав. Я посмотрела на неё исподлобья и отвернулась. До чего же жадными бывают люди!

– Тихо, не кипишуй! – сказала я полушёпотом, потянув разбушевавшегося Диму за рукав. – Кати тут нет. Я одна. Бери свою валентинку и отваливаем.

– Да с чего ты взяла, что я собирался покупать валентинку? – Дима стал поспешно оправдываться. – Я… я просто смотрел. Вот.

Я усмехнулась и молча взглянула на него, – как на кота, пойманного с поличным на краже мяса. Дима опустил голову. Я взяла несколько красивых сердечек и бегло их просмотрела.

– Эту бери. – я сунула ему в ладонь небольшое алое сердце. – Ей понравится.

– Думаешь? – с надеждой спросил он.

– Зуб даю.

– Обещай, что не выдашь меня.

– Нет, конечно. И в мыслях не было.

Дима перестал стесняться и вновь принялся изучать открытки. Он качал головой, трогал пальцем края золотистой окантовки и придирчиво разглядывал записи внутри и снаружи валентинки, как городской сыщик, получивший единственную зацепку с места преступления.

– Это же испортит весь сюрприз.

– Сюрприз? – Дима поднёс поближе валентинку с котиком и, к моему удивлению, понюхал её. – Какой сюрприз?

– Получить валентинку от тебя – это и будет сюрприз. Увидит твоё имя и обрадуется.

– Я не подпишу.

На его лице застыло упрямое и одновременно испуганное выражение. Я в очередной раз процитировала про себя Гермиону Грейнджер и поняла, что моя карма – помогать этому Гарри.

– Но потом ты же ей скажешь, что она тебе нравится? – шелестящим шёпотом спросила я.

– Нет!

– И не позовёшь на свидание?

Димины глаза округлились, наполнились неистовым ужасом, словно я внезапно выбросила на него боггарта1и теперь он борется с самым большим из своих страхов. Он замотал головой, демонстрируя решительное желание умереть в одиночестве, но так и не признаться Кате в своих чувствах.

– Молодые люди, что вы там делаете? – скрипучим голосом спросила продавщица. Как пенопластом по стеклу.

– Открытки читаем. Тут очень интересные надписи «с юбилеем», «с днём рождения»… Сейчас мой друг выберет открытку и мы уйдём.Подпиши её, – прошипела я. В ответ он лишь затряс головой.

Дима спешно сунул тётке открытку, а я попросила продать мне ручку. Простую, самую дешёвую. Старую я полностью исписала сегодня днём на олимпиаде. Кассовый аппарат забарахлил, и нам пришлось немного подождать. Чтобы скрыть свою досаду, противная женщина начала меня отчитывать.

– Ишь ты, умная какая! Ходит сюда как на работу книжки читать. – она грозно помахала отобранной у меня книгой с тремя несчастными главами, прочитанными бесплатно. – Они вообще-то денег стоят. У родителей проси, пусть покупают.

Настала моя очередь краснеть. Дима отошёл чуть в сторону, сделав вид, будто внимательно разглядывает стенды с новинками. Злополучный «Гарри Поттер» заполонил почти весь стенд.

– Сколько стоит эта книга? – спросил он.

– Ценник сзади, – буркнула продавщица.

– Пробейте, пожалуйста, – Дима протянул ей популярную книгу.

Наконец-то мы вышли из книжного магазина, подальше от душной тётки. Ей бы не с книгами работать, а бабкой в церкви. Могла бы женщин в штанах гонять. Ей-Богу, отлично бы справилась со своими обязанностями.

Морозный воздух приятно бодрил. Я шмыгнула носом. Проклятый насморк не давал покоя. Мне нужно было высморкаться как следует, но я ужасно стеснялась это делать при Диме и продолжала шмыгать носом по пути домой. Начало темнеть. Зажглись первые фонари. Тусклый жёлтый свет пролился на посеревший от грязных хлопьев снег. Мы шли по опустевшей улице вдоль проезжей части. Мимо нас изредка проносились машины, разрезающие грязные заснеженные полосы. Унылый пейзаж.

Мне не нравилась южная зима. Дима рассказывал, что в местах, где он вырос, всё по-другому. Почти всю зиму лежит снег, всё белое, красивое. Зимой люди катаются на санках и плюшках с горок. Дети лепят снеговиков и играют в снежки. Мой единственный снеговик, которого я слепила за два года, растаял почти сразу, – растёкся, бедный, грустной лужицей, потеряв руки-ветки и морковный нос.

– Ульяна, а ты сейчас домой?

– Ну да.

– Ты можешь забрать книгу? Мама попросила меня заскочить в магазин по пути. Мне неудобно будет тащить всё это сразу.

– Конечно. Завтра тебе принести её в школу?

– Не надо. Я как-нибудь к тебе забегу и сам заберу. Ты пока её почитай…

Я оценила этот жест. Если бы Дима предложил оплатить эту книгу там, на кассе в книжном, я бы ни при каких обстоятельствах не взяла её. Он деликатно обошёлся с моим самолюбием, не задев меня подачкой, а как бы попросив об услуге, которая ему вовсе не была нужна.

– Хорошо. Только не забудь потом забрать. Книга всё-таки твоя.

– Да, я обязательно прочту… Потом,– сказал он тоном мальчишки, которого мать заставляет убрать бардак в комнате.

Читать Дима, конечно же, не любил. В книжных магазинах он покупал канцелярские принадлежности. И валентинку по особому случаю.

Я забрала книгу и сделала несколько шагов сторону дома. Поколебавшись немного, я обернулась и крикнула:

– Ты придёшь на днюху Даши?

– Не знаю. Она приглашала. – Дима поправил съехавшую шапку. – А что?

– Приходи обязательно.

1В Поттериане боггарты (англ. Boggart) – это существа, обладающие способностью принимать форму того, что боится стоящий перед ними человек.

Глава девятая. День рождения

Вибрации музыкальных колонок были слышны ещё с улицы. Я приоткрыла тяжёлую стеклянную дверь с белой пластиковой ручкой и оказалась в море шума. Тусовка была в самом разгаре.

Меня встретила мама Даши.

– Ульяна, здравствуй! Давай помогу. Пуховик можно повесить вот сюда.

Пока я раздевалась, мы перекинулись парой слов. Я похвалила выбор тёти Лены. Кафе отличалось приятным интерьером: шахматная плитка на полу в чёрно-белой гамме, чёрные столы и стулья, красные диваны с декоративными подушками, пёстрые абстрактные картины на белых стенах. Просторный зал был украшен красными воздушными шарами. В кафе царила атмосфера праздника: музыка, смех, суета, шелест подарочной бумаги, звон стеклянных стаканов и умопомрачительные ароматы еды – расторопные официанты спешно расставляли по длинному столу.

– Это тебе, именинница! – я протянула Дашке подарок и обняла её.

Даша сияла. Ей очень нравилась роль хозяйки «Лучшей тусы года». Она была одета в тёмно-фиолетовое платье и высокие «взрослые» сапоги на каблуках. На голове – лихие кудри. Даша накрасила губы грозным оттенком помады «тёмный баклажан», а глаза – фиолетовыми тенями. Такого же цвета у неё были и ногти, издали походившие на синяки. Вид у неё был страшно довольный. Немного пугающий, но довольный.

– Пасиб! Давай за стол!

Меня посадили на диван рядом с Леночкой, по правую руку от именинницы, восседавшей в центре стола на высоком чёрном стуле. Обивка оказалась приятной на ощупь. Присев, я провалилась в рыхлую «начинку» дивана. Пришлось подпереть спину подушками для устойчивости.

Началась славная пирушка. Угощения было много и, как только папа Даши сказал первый трогательный тост, гости принялись за еду. Взрослых на празднике почти не было. Если не считать официантов, родителей Даши и её тёти, то праздник был исключительно подростковым, что, бесспорно, добавляло плюс сто очков в копилку Дашиной популярности. Думаю, в этом и заключался тонкий расчёт её мамы. И он полностью оправдался. Даша не хватала с неба звёзд. Окажись она в других условиях, ей было бы трудно хорошо устроиться в жизни. У неё не было моей жизненной стойкости и целеустремлённости, красоты и обаяния Кати Канской, талантов Леночки Смирновой или Ани Арсеньевой. Но у Даши был припрятан туз в рукаве: поддержка родителей. Они принимали её со всеми недостатками, щедро вкладывались любовью, заботой, материальными и душевными ресурсами. Эта карта била всё.

– Ульяна, ещё компота?

Дядя Вадим был единственным мужчиной на празднике, отчего считал своим джентльменским долгом суетиться больше всех. Он наполнял бокалы девочек напитками, предлагал на выбор по четыре вида газировки и по пять видов соков.

– И ещё попробуйте персиковый компот! – тётя Лена перекрикивала толпу тридцати гудящих подростков. – Домашний. Я сама варила.

– Ну как? – спросила Даша.

– Рождественский ужин в Хогвартсе отдыхает, – ответила я с набитым ртом. Котлета по-киевски была так хороша, что чуток не вмещалась в рот.

Когда гости, наконец, наелись, наговорились, выпили весь домашний компот и вереницей потянулись в туалет, Даша объявила начало танцевальной части тусы. Мы с ней ответственно подошли к делу, заранее составили список самых убойных музыкальных хитов на все времена.

– Во всём нужна система, Даша! – настаивала я. – Чтобы праздник удался, надо учитывать психологию. Я её сейчас изучаю (я тогда начала читать «По ту сторону удовольствия» Зигмунда Фрейда). Поверь мне, надо учитывать особенности поведения группы.

Зигмунд Фрейд, конечно, не объяснял в своих трудах, как устроить тусу на все времена, но я и без него справилась. Поначалу на призывы потанцевать никто не реагировал. Конечно, любой нормальный подросток приходит на дискотеку, чтобы подрыгаться как мёртвый таракан под разрядами энергетического тока, но глупо ждать, что народ гурьбой повалит на танцпол и зажжёт не по-детски. Нет, тут нужен тонкий подход. Сперва негромко включаются две-три проходные композиции. Организатор праздника подбрасывает в воздух предложения потанцевать. Выстрел ожидаемо уходит в пустоту. Но мысль о танцах уже свербит в умах. Гости готовы. Девчонки (в таких вопросах можно положиться только на девчонок – они в сто раз смелее) начинают мягко извиваться, продвигаясь ближе к источнику музыки, но всё ещё не покидая безопасного пространства, опираются на стены и стулья.

– А потом – «Руки вверх»! Врубаем песню погромче, мы с тобой орём «моя любимая песня!» и выходим танцевать, попутно захватывая всех, кто колеблется, но готов отжигать.

Крошка моя, я по тебе скучаю, я от тебя письма не получаю.

Ты далеко и даже не скучала, но я вернусь, вернусь, чтоб ты узнала…

– После нужно наращивать градус. Последующие песни должны быть суперзажигательными. Вот увидишь, к третьей песне даже самые зажатые прискачут на танцпол.

– Улька, ты – гений! – орала мне в ухо подпрыгивающая Даша.

Танцевали все. И так, будто завтра грядёт Армагеддон.

ИгралаWheneverШакиры. Под неё всегда хотелось дерзко трясти бёдрами. Девочки как могли подражали тому, как латиноамериканская дива отплясывала в клипе, одетая в обтягивающие кожаные штаны.

Whenever, Wherever

We're meant to be together

I'll be there and you'll be near

And that's the deal my dear.

Не ожидавший подобного поворота событий Дашин папа налил себе бокал покрепче и ушёл из кафе в неизвестном направлении. Должно быть его смутила группа школьниц, извивающихся как стриптизёрши на шесте, – всё, как показывали в клипах на MTV!

Умом дядя Вадим принимал неотвратимое взросление дочери, но видеть это своими глазами явно не желал. Я случайно услышала отрывок его беседы с женой, когда подскочила к столу за водичкой.

–Наша девочка стала совсем взрослой, – сказал он жене перед уходом.

–Да, – отозвалась тётя Лена печальным эхом.

Я удивилась тому, что их это огорчает. Скоро она вырастет, станет зарабатывать, жить отдельно. Минус один нахлебник, как сказал бы мой отец. Впрочем, со временем я поняла, почему им было грустно на празднике дочери. Не для всех дети – это нахлебники, которых побыстрее хочется отправить во взрослую жизнь.

–Смотри! – Даша указала на мило беседующую парочку.

Дима послушал меня и пришёл на праздник. Он его всегдашней всклокоченности не осталось и следа: джинсы и мешковатая кофта сменились на идеально отутюженные чёрные брюки со стрелками и светло-зелёную рубашку. Рубашка мне нравилась – оттенок выигрышно подчёркивал цвет его необычных глаз. Однако излишняя прилизанность и нервозность делали его до неузнаваемости нелепым. Он держался поближе к Кате; отпускал странные шутки и сам же реагировал на них громким неестественным смехом: как будто смеялся не он, а кукла чревовещателя из фильма ужасов.

Красивая, улыбчивая Катя как всегда согревала планеты вокруг лучами внутреннего солнца. К ней тянуло не только планету по имени Дима: все остальные мальчишки крутились рядом с ней. Один ухаживал за столом, другой расспрашивал о любимых фильмах, а третий вовсе набрался храбрости и пригласил танцевать. В общем кругу, конечно, но сам факт подобного нахальства взбудоражил нашу женскую лигу.

–Пойдём танцевать? – спросила меня Леночка.

–Я чуть-чуть передохну.

ЗаигралаObjection Шакиры. В то время мой английский был на уровне «London is the capital of Great Britain»и я ни слова не понимала из текста песни отчаянно рычащей исполнительницы:

It's not her fault that she's so irresistible

But all the damage she's caused isn't fixable

Every twenty seconds you repeat her name

But when it comes to me you don't care, eh, eh, eh... ow

I alive or dead.1

И хотя знание английской лексики в тот вечер не добавило мне новую порцию печалей, моё настроение отчего-то стухло, словно кто-то выключил электричество в доме и новогодние гирлянды, только что переливавшиеся праздничными разноцветными огоньками, погасли.

А когда кто-то из гостей додумался поставить румынский хит Dragostea din tei («Любовь под липами»), мне и вовсе захотелось расплакаться. Все танцевали, веселились, подпевали вслед за исполнителями прилипчивый мотивчик; я же опять почувствовала себя мрачным гномиком из детской песни, чьи печали не понять никому.

Я ушла в туалетную комнату. Правда, назвать отдельной комнатой это помещение было бы чересчур лестно. Отдельная кабинка для общих нужд закрывалась на хлипкую щеколду. Впрочем, дверь была достаточно плотной, чтобы никто не услышал постыдных подробностей.

Выйдя из кабинки, у раковины я столкнулась с Димой. Он тоже выглядел хмурым. Видимо, сегодня вечером всё пошло не так, как он рассчитывал.

Мы разговорились.

– Ты сегодня на себя не похож, – сказала я, намыливая руки.

– Выгляжу как дебил?

Я не отводила взгляд от рук, натирала их с особой тщательностью.

– Нет, что ты! Ты очень хорошо выглядишь. Нарядно так, свежо…

– Уля, ты вообще не умеешь врать. Вот ни капельки.

Он явно надеялся на порцию слащавой одобряющей лжи. Меня это жутко разозлило.

– Я что, обязана тебе сопли подтирать?! Я тебе не мамка!

От злости я взмахнула руками. Крупные капли полетели на него, забрызгали ему лицо и рубашку. Дима опешил: он не ожидал от меня такой ярости.

– Ладно, – только и смог выдавить он.

Я сама от себя не ожидала бурной реакции на пустое, ничего не значащее замечание. Видимо, внутри у меня накопилось слишком много напряжения, и я взорвалась, как петарда в стеклянной бутылке – хорошо, что хотя бы осколки улетели недалеко, иначе Дашин праздник был бы испорчен.

– Нет, не ладно! Хотел моего мнения – слушай сюда. Хватит таращиться на Катю как дохлая рыба. Нравится тебе девочка – и не мотай головой, все давно поняли, что нравится. И она давно поняла. Она не тупая! – вот и скажи ей об этом. Поговори с ней наедине, пригласи куда-нибудь. А то ходишь за ней, сопли жуёшь… Тьфу! Нацепил это.

– Что, так ужасно?

– Ты бы ещё галстук надел.

– Я хотел!

– И выглядел бы как сорокалетний старпёр. Ты на тусу пришёл, а не на похороны. Я же говорила тебе покрасить волосы. Разве трудно пару прядей промелировать?

Настала очередь Димы смотреть на меня с осуждением.

– Уля, я из Челябинска.

– И что, в Челябинске парни не красят волосы?

– Те, кто красит, получают потом по хлебалу.

Я закатила глаза. Что поделаешь? Страна большая, цивилизация дошла не в каждый уголок нашей необъятной Родины.

– Дима, тебе повезло: сегодня я твой личный стилист. Расстегни верхнюю пуговицу на рубашке – у тебя явно кислородное голодание. А лучше две. Вытащи рубашку. Кстати, цвет зачёт!

– Это мама покупала.

– Я так и подумала. Сейчас тебя причешу как следует. Повернись. Расслабься. Да расслабься ты! – гаркнула я.

Несколько минут – и Дима превратился из замечательного сына маминой подруги в крутого дворового мальчишку, которым можно пуститься во все тяжкие – например, украсть яблоки у противного соседа.

– Я похож на себя обычного, – сказал мой друг, разглядывая себя в зеркале.

– Именно. – согласилась я. – Только с бомбической чёлкой.

Вместо прилизанного пробора волосы небрежно торчали в разные стороны. Я немного поколдовала с расчёской и маминым лаком «Прелесть», начесала объём у корней волос. Ему шла лёгкая небрежность.

– Последний штрих.

Я протянула ему розовый тюбик.

– «Маленькая фея», – прочитал Дима. – Да ты издеваешься!

– Она бесцветная.

– Убери это.

Челябинское воспитание проявлялось во всей красе. Дима наотрез отказывался стать крутым мужиком и, накрасить, наконец, губы.

– Дима, а ты знаешь зачем девушки красят губы?

– Тебе лучше знать. – хмыкнул он. – Вероятно, чтобы быть более привлекательными. И… чтобы понравится парням.

– Не совсем так. Мы красимся, чтобы почувствовать себя увереннее. В трудный момент помада на губах может выручить, придав сил. – я протянула ему розовый карандаш. Дима послушно взял её и пару раз небрежно провёл по губам. Бесцветная губная помада осела на его губах, – от природы ярких и розовых, как цветок петунии.

– Ты готов!

Дима выжидательно посмотрел на меня.

– Я не понял. А чё изменилось-то?

Я понизила голос:

«Обещай, что никому не скажешь?»

После клятвенных заверений в том, что тайна умрёт вместе с ним я, наконец, раскрыла карты. Я рассказала о Даре, полученном мною от прабабки по женской линии.

– Это был очень мощный обряд, – сказала я, нахмурив брови. – Но действие его, увы, не долгое. Ритуал надо проводит строго при растущей луне, ночью и на кладбище. Я заговорила помаду. Теперь, если ты пригласишь Катю в кино, она точно согласится.

Дима засмеялся.

– Что за чушь?

Я строго посмотрела на него.

– Дима, существуют вещи более тонкого плана. Ты мне не веришь? Иди и проверь сам!

– Не отошьёт? – он засомневался.

– Нет. Сто процентов всё получится! Пока у тебя на губах есть Ведьмина Печать, тебе не откажут.

Дима расшаркался в благодарностях и вихрем помчался к Кате. Я повозилась с причёской, вернула губам ярко-розовый блеск и вернулась на танцпол.

– Даша, врубаем медлячок! – крикнула я ей в ухо.

В тот вечер и для нас с Дашей нашлись кавалеры. Пару раз и меня пригласили на медленный танец.

К десяти часам вечера все давно разъехались. Мы остались вдвоём с именинницей. Родители Даши обещали отвезти меня домой, когда все разойдутся. Мы немного задержались в кафе: ждали Дашиного папу, которого поехала разыскивать Дашина мама. Нам заварили чай и принесли остатки торта.

Что до Кати и Димы, то у них тоже всё было хорошо.

– Они поцеловались, – сообщила мне Даша с блестящими глазами. – Во даёт, а?

– Это магия, Даша, – сказала на это, покатываясь со смеху. – Магия вне Хогвартса.

– Нет, Улька. – не согласилась она. – Это любовь.

Даша оказалась права.

1 Перевод песни Objection

Не её вина, что она так неотразима,

Но весь ущерб, нанесённый ею, непоправим.

Каждые двадцать секунд ты повторяешь её имя,

Но когда речь идёт обо мне, тебя даже не волнует,

Жива я или мертва.