Внучка Бабы-яги

Глава 1

Кожа разошлась под острым лезвием, вспучилась багровой линией и раскрылась в стороны живой плотью. Порез засочился кровью, и первые капли упали на снег, прожигая его вглубь, как кипящее масло. Талая вода шипела, испаряясь и оставляя на лесном насте неровный рисунок в виде размытых красных дорожек и пятен.

Марьяна нахмурилась: то ли не желали высшие силы принимать её жертву в обмен на помощь, то ли она в чём-то ошиблась при подготовке к ритуалу. И немудрено. Запретное знание было закрыто для неё до поры до времени, но судьба распорядилась таким коварным образом, что ждать далее она не могла.

Выцветшие буквы в старой, оббитой морёным дубом книге расползались многоножками и никак не хотели складываться в слова. Напрасно читала Марьяна известные ей с детства заговоры на проявление сокрытого и на познание неизвестного — смысл написанного ускользал от понимания, как утренний туман в жаркий летний день. Не хватало ей силы, мудрости и жизненного опыта, чтобы воспринять хитровыдуманную тайнопись, но она продолжала биться о невидимую стену с упорством запертого в клетке дикого зверя. У неё просто не оставалось выбора...

Ветер резко толкнул в спину, возвращая её из воспоминаний трёхдневной давности. Она потрясла кистью, окропляя снежную поверхность мелкими брызгами, и в раздумьях прикусила ноготь правой руки. Трескучий мороз делал своё дело: кровь унималась от холода, оставляя ритуал не то что незаконченным, а вовсе не начатым. Непорядок.

Марьяна шагнула в сторону от выбранного места и прислонилась спиной к стволу сосны, которые здесь, в глухой чаще, росли изобильно и кучно, но от недостачи света яростно боролись друг с другом за жизненное тепло, вытягивая макушки вверх и пронзая сучьями менее удачливых товарок. Вот к такой, чахлой и недорослой сосенке с кривой, раздвоившейся макушкой, она и подлезла под лысые ветви, чтобы собраться с мыслями и ещё раз восстановить в памяти всю последовательность запретного ритуала до мелочей.

— Кровь, круг, снег, — бормотала она себе под нос, — зима, лес, сосны...

Нет, тайнопись в ту лунную ночь не поддавалась усилиям непосвящённой и продолжала оставаться лишь узорной вязью, беспрестанно меняющей сочетания и направления, но и Марьяна была не лыком шита и не из лаптя выкормлена. Как-никак, лучшая на всю округу поисковица, от которой нельзя было утаить ни похищенного коня, ни заплутавшего человека, ни украденного золота. Уж в чём-чём, а в умении находить скрытое и открывать тайное, равных ей не было. Так и в этот раз она решила испробовать разные средства, начиная от взгляда на страницы сквозь пар кипящего в чане настоя и заканчивая окуриванием книги дымом от особого травяного сбора.

— Откройся! — властно произносила она и подносила чадящую гарью плошку с нутряным жиром к глазам.

— Покров, пади! — приказ эхом разносился по тёмному подвалу, аукая в перекладинах потолка-пола и угасая в поросших мхом углах.

— Знание, приди! — она вдыхала терпкий полынный запах от курильницы и пыталась объять необъятное сквозь плывущие перед глазами круги.

Не помогало одно, она бралась за другое; не срабатывал второй способ, тут же испытывался третий... Закончилась эта нелёгкая борьба победой Марьяны: уже практически вычерпав источник до дна и полностью обессилев, она поднесла к странице осколок зеркала и покрепче сжала его в ладони, взрезая кожу острыми гранями. Мутноватая гладь пошла рябью, и в неровном треугольнике отразились чёткие строки. Ну наконец-то...

— Кар! — раздалось в вышине. — Кар!

С заснеженной ветки сорвался ворон и взмыл ввысь. За ним тут же последовал второй, чуть меньшего размера и посветлее мастью. Он рванул вверх, стремительно набирая высоту, и вот они уже поравнялись, держась рядом, крылом к крылу, поднялись ещё выше и исчезли в грязно-серой мутности неба.

— Спасибо вам, силы природы, — Марьяна неуклюже поклонилась до земли и с трудом выпрямилась, одной рукой придерживая выпирающий живот, а другой ухватившись за шершавый ствол дерева и пачкая его вновь закровившей ладонью.

— Я поняла, в чём дело, — произнесла она в пустоту. — Светозар, подойди, нам нужно будет сделать это вместе.

Из-за стены деревьев выступил молодой мужчина, высокий и статный. По добротной одежде с богатой вышивкой и меховой оторочкой в нём сходу можно было угадать боярина или даже князя. Вот только лицо его, измождённое и желтоватое, покрытое клочковатой щетиной и нездоровой испариной, вместе с неуверенной походкой и неровным дыханием свидетельствовали о серьёзном ранении или тяжёлой болезни. Он с трудом переставлял ноги, утопавшие в глубоком снегу, а под конец пути настолько обессилел, что упал навзничь и немощно барахтался в сугробе, не в силах вновь подняться.

— Вставай! — лицо Марьяны исказилось мукой, но она не сделала ни шагу в его сторону. — Соберись! Ты мне нужен.

— Прости, — ответил он, стоя на четвереньках и силясь унять сбитое дыхание, — не могу, обессилел. Брось обузу и возвращайся к матери. Она сможет о тебе позаботиться.

— И оставить тебя на растерзание зверью? Не бывать этому, — отрезала она. — Не встанешь ты — я лягу рядом и останусь с тобой навсегда.

— Нет, — Светозар испуганно вскинулся, и шапка с его головы упала вниз, — нельзя тебе! Подумай о ребёнке!

— Только о ребёнке и думаю, — помрачнела Марьяна, — не хочу растить дочь сиротой-безотцовщиной. Вставай! Моей крови мало для задуманного.

Да, тех капель на снегу было недостаточно, и падали они слишком медленно... Для такого сложного ритуала требовалось гораздо больше крови — целый кубок, если не миска. Обычно Марьяна использовала кровь жертвенных животных: куриц, свиней или коров, но сейчас, когда речь шла об изменении собственной судьбы, расплачиваться нужно было самой. И не только ей, но и второму участнику ритуала.

Светозар, наконец, смог встать и выпрямиться. Вид его, собранный и решительный, говорил о готовности следовать указаниям и идти до конца. Да только капли пота, выступившие на лбу и крыльях носа, несмотря на мороз и непокрытую голову, указывали на то, что путь ему предстоял нелёгкий и, возможно, последний в его недолгой жизни.

Марьяна взяла его за руку, повернула ладонь к небу и посмотрела в блестевшие лихорадкой глаза, ища в них поддержку и согласие. Светозар кивнул и тут же сжал зубы от ожегшей кисть боли: да, ритуальный нож — не хлебный, он берёт всё, что может взять, будь то страх, боль или ненависть. Оттого и прикосновение его, ледяное и жгучее одновременно, труднопереносимо для обычного человека, особенно слабого и измождённого.

Марьяна вновь полоснула кинжалом по своей ладони, углубляя прошлый разрез и стиснула пальцы Светозара в тесном рукопожатии, чтобы выдоить как можно больше крови из их вен, а когда тонкая струйка набрала силу и стала непрерывной, медленно зашагала вместе с ним по нетронутому снегу, рисуя на нём красным вытянутый круг — величиной примерно в человеческий рост.

— Я, Марьяна, дочь Матрёны, внучка Милорады и правнучка Меланьи, призываю Зиму-смертушку...

Ритуал набирал оборот, и с каждым произносимым словом кривая окружность проседала в снег вместе с нетронутой серединой — и вот уже вместо снежного наста в глухом лесу перед ними показалась мерцающая поверхность, напоминавшая сверкающую водную гладь, рябую от небежавшего ветерка.

— Готов? — спросила она, посмотрев Светозару в глаза и по-прежнему крепко удерживая его руку в своей: то ли не желая случайно прервать задуманное, то ли боясь потерять возлюбленного сейчас, когда уже так много было сделано.

— С тобой — куда угодно, — ответил он побелевшими губами, — хоть в Навь, хоть в Явь. Лишь бы вместе.

— Марьяна, остановись! — на поляну выступила запыхавшаяся от быстрого бега женщина. В её лице, округлом и скуластом; таких же болотно-зелёных, как у Марьяны, глазах; в распущенных рыжеватых волосах с седыми нитками угадывалось родственное сходство, какое бывает между матерью и дочерью. За её спиной страшной тенью маячил пожелтевший от времени человеческий скелет.

— Отступись, — в её голосе послышались умоляющие нотки, — не мучай ни себя, ни его. От судьбы не уйдёшь.

Марьяна повернула к матери наполненное решимостью лицо.

— Не получится уйти, попробуем убежать. Готов? — вновь обратилась она к Светозару. — Тогда вперёд.

Они одновременно присели и прыгнули в круг, всё так же серебристый и мерцающий — и провалились вниз. Нарисованная кровью окружность мигнула ещё несколько раз, как угасающий огонёк в печи, и пропала, будто ничего и не было. Остался лишь притоптанный снег, мрачный лес и враз постаревшая мать.

— Идём домой, — произнесла она, обращаясь к скелету, — здесь нам больше делать нечего.

Глава 2

Двадцать пять лет спустя

Минутная стрелка приблизилась к двенадцати, и часы начали хрипловато отбивать положенные одиннадцать ударов. Людмила встрепенулась, убавила громкость телевизора и ещё раз окинула взглядом праздничный стол. Да, всё было в порядке: в салатнике возвышался горкой оливье, рядом краснела свёкольным бочком селёдка под шубой, в центре истекала соком запечённая с картофелем телятина... Вот только того, кто должен был разделить с нею праздничный новогодний ужин, за столом не наблюдалось.

Она в который раз нажала кнопку вызова на телефоне, вслушиваясь в длинные гудки, которые вскоре сменились короткими — абонент «Любимый муж» вновь не принял звонок и сбросил вызов. Через минуту прилетело сообщение:

«За рулём. Приеду — объясню».

Людмила прочитала скупые четыре слова и выдохнула с облегчением: всё в порядке. Наверное, опять задержался на работе, как это часто случалось в последнее время. Новая должность, увеличенная нагрузка, штат работников в подчинении — это требовало много времени и усиленного внимания, поэтому она старалась на мужа не обижаться и изо всех сил создавала дома благоприятную обстановку: готовила вкусно, убирала тщательно и себя держала в идеальной форме.

Да вот только не замечал любимый муж её стараний, не до этого ему было — возвращался домой поздно, ужинал без аппетита и засыпал сразу же, как голова касалась подушки. Даже в выходные, которые другие семьи проводили вместе — дома или нет — теперь тоже стали рабочими днями. Положение начальника обязывало.

— С новым годом! — закричали на улице, и тёмное небо осветилось разноцветными всполохами фейерверка. Многочисленные голоса загомонили, заулюлюкали, подхватывая весёлую волну и заражаясь праздничным настроением... Такие радостные и безмятежные.

Людмила погасила свет и подошла к окну. Там, за тяжёлой портьерой, шла своим чередом другая жизнь — насыщенная событиями, спонтанными решениями, неожиданными сюрпризами. Те, другие, люди сцеплялись руками и ходили вокруг ёлки, нестройно выводя песню про замёрзшее в лесу дерево, а она смотрела на их безудержное веселье, нелепое копошенье в снегу, глупые ужимки — и понимала, что у неё не было с ними ничего общего. Пусть они жили в одном городе, дышали одним воздухом, ходили по одним улицам — их всё равно разделяла пропасть.

И с каждым днём это ощущалось всё более явно, будто разлом, появившийся однажды, ширился и углублялся, грозясь отделить её от мира полностью и оставить в изоляции. Она уже не могла отыскать в памяти имён и лиц одноклассников, даже встреченную недавно в магазине сокурсницу вспомнила с большим усилием — а ведь с момента окончания университета прошло лишь два года.

Можно было бы посчитать плохую память индивидуальной особенностью организма или даже симптомом душевного недуга, но она прекрасно помнила погибшую несколько лет назад мать, никогда не имела проблем с учёбой, а записи в карте поликлиники свидетельствовали об отменном здоровье.

В дверном замке провернулся ключ, мигом выветривая мрачные мысли из головы. Ну наконец-то! Она поправила волосы, одёрнула платье и летящей походкой направилась в прихожую, не забыв украсить лицо улыбкой.

— Нам надо поговорить.

Любимый муж прошёл в комнату не раздеваясь и уселся за праздничный стол, сдвинув в сторону посуду и приборы.

— Надо было решить всё раньше, да никак не мог собраться с духом, — начал он, глядя в сторону. — Не хочу нести незавершённое в новый год, поэтому давай оставим всё в старом.

Они оба синхронно посмотрели на часы, где минутная стрелка приблизилась к шести — до полуночи оставалось тридцать минут.

— Мне ещё обратно ехать, поэтому кратко: мы с тобой расстаёмся, у меня есть другая семья, и скоро родится ребёнок. После праздников оформим развод, и тебе придётся освободить квартиру. Даю тебе две недели на то, чтобы съехать. Свои вещи можешь забрать с собой. Всё ясно?

Людмила посмотрела на мужа, силясь поймать его взгляд, чтобы убедиться в реальности происходящего, потому что она, эта самая реальность, никак не хотела усваиваться сознанием, а так и оставалась лишь набором фраз и предложений, повисших в воздухе.

— Я не поняла, — честно призналась она.

— Да ты никогда с первого раза не понимаешь! — зло выплюнул он. — Ходишь, как сонная муха, и витаешь в своих облаках. Я всё надеялся, что до тебя дойдёт, да напрасно — только улыбаешься и глаза закатываешь. Блаженная. И зачем я вообще с тобой связался, с клушей домашней! Ты ничего дальше плиты и швабры не видишь, — он продолжал распаляться, — с тобой даже поговорить не о чем!

Людмила смотрела в искажённое злобой лицо и не чувствовала за собой никакой вины. Все те злые упрёки и обвинения, которые летели сейчас в её сторону, не попадали в цель — огибали её застывшую фигуру и растворялись где-то там, за спиной.

— Неправда, — спокойно произнесла она. — Это всё неправда. И ты это знаешь. И я это знаю.

— Вот опять! — он вскочил со стула и прошёлся по комнате. Под столом осталась лужа от натаявшего с ботинок снега.

— Раньше ты говорил, что жена — это сердце дома, его главное достоинство и украшение, — почему-то именно эти слова плотно засели в памяти ещё со времён ухаживаний, — а скромность и целомудрие — лучшие качества девушки.

— Да какая теперь разница, — муж рванул узел галстука вниз, расстёгивая душивший его ворот, — что было, то прошло. А от тебя, как показала жизнь, толку мало: ни в свет выйти, ни людям представить. Только и умеешь на стол собирать да бельё гладить.

— Но тебя это устраивало, — негромко произнесла Людмила и посмотрела вниз, на свои туфли. Воображаемая пропасть, отделявшая её от остальных людей, подросла ещё немного, оставляя последнего близкого ей человека на другой стороне. Неужели его она тоже забудет? Почему-то этот вопрос сейчас заботил её больше неверности мужа или перспективы остаться без крыши над головой.

— А ещё ты бесплодная, — наконец, выпалил он, решившись на самый болезненный удар, — даже родить не можешь. Какая семья без ребёнка?

Не получив ответа на свой вопрос, он вернулся в прихожую и выкрикнул оттуда слова, прозвучавшие прощальным аккордом их недолгого брака:

— На этом всё. С новым годом!

Хлопнула входная дверь, и за стеной глухо зашуршал лифт, увозя вниз, в новую семью, того самого человека, с которым Людмила надеялась прожить всю жизнь и не повторить печальной судьбы родителей. Но не вышло...

Сколько длилось это странное оцепенение, она не могла сказать. Время будто бы остановилось, отсекая её от внешнего мира с хлопками шампанского, весёлыми песнями и заливистым смехом празднующих людей. Одиночество, неизменно маячившее за спиной с самого детства и усилившееся со смертью матери, сейчас, с уходом мужа, окончательно опутало её чёрными нитями и принялось заматывать в кокон тоски и отчаяния. И ненужности. Не осталось более в этом мире ни одного человека, которому было бы до неё дело: все прошли мимо, как тени в солнечный день, задев её краешком тёмного силуэта и бесследно исчезнув вдали.

В дверь постучали. Не позвонили, как это обычно делалось, не деликатно поскреблись по-соседски, а постучали кулаком — требовательно, настойчиво и громко. Нет, Людмила не боялась грабителей или преступников в целом: по неизвестной ей причине они всегда обходили её стороной. Даже цыганки, бесцеремонно облеплявшие жертву пёстрой компанией, при виде её расступались в стороны и растворялись в уличной толпе. Ей не звонили представители банков, майоры полиции и прочие телефонные мошенники, будто бы её номер оставался недоступным для их баз. Да что там говорить: однажды она оставила кошелёк на кассе в магазине, но в тот же вечер ей его вернули, вычислив владельца по имени на банковской карте. Причём, вернули в целости и сохранности, со всеми наличными и безналичными деньгами.

— Дуракам везёт, — поморщился тогда муж, — проблемы боятся и обходят тебя стороной.

Вот и сейчас она без страха и сомнений подошла к незапертой двери и повернула ручку. На пороге стояла высокая женщина, одетая в стиле бохо: в свободное шерстяное пальто с ручной вышивкой, замшевые угги нарочито ручной работы и меховую шапку-ушанку, из-под которой виднелись заплетённые в косу рыже-седые волосы.

— Ну, здравствуй, — произнесла она звучным, грудным голосом.

— Здравствуйте, — вежливо ответила Людмила и добавила, не надеясь на свою недолгую память: — Мы знакомы?

— Нет, — незнакомка смотрела прямо в душу, таким пристальным и внимательным был взгляд её зелёных, как у самой Людмилы, глаз, — но когда-то я родила твою мать.

Глава 3

— Так и будем на пороге стоять, — гостья первой прервала повисшее молчание, — или всё же впустишь меня в дом?

— Да, проходите, конечно, — посторонилась Людмила, — просто это всё так неожиданно... Мама никогда мне о вас не рассказывала.

— Звать тебя как?

— Людмилой.

— И тут супротив пошла. Как с детства была поперечной, так такой и осталась, — она прошлась по комнате, разглядывая обстановку. — Мужик твой где?

— Нет больше мужика, — потупилась Людмила. — Был, да весь вышел.

— Помер? Что-то не похоже. Чувствую, что жив-здоров. И весел.

Взгляд прищуренных глаз прожёг насквозь, и она почему-то начала говорить, хотя вовсе не собиралась этого делать. Пусть ночная визитёрша и в самом деле приходилась ей близкой родственницей, открывать душу перед посторонним человеком Людмила никогда бы не стала. Она и с близкими людьми оставалась всегда закрытой и сдержанной — «вещью в себе», как говаривал бывший уже муж. А тут вдруг слова сами полились рекой, становившейся всё более бурной и полноводной с каждой произнесённой фразой, с каждой оброненной слезинкой.

— Ну, полно, — её обняли сильные руки и принялись баюкать, как маленькую. И так тепло, уютно и щемяще-радостно было в этих объятиях, что она сама не заметила, как погрузилась в крепкий сон. Без сновидений и испуганных вздрагиваний, как это обычно случалось — нет, в этот раз ночь принесла ей спокойствие и умиротворение. А ещё бодрость.

Именно её, пружинящую в теле бодрость, ощутила она утром, когда проснулась. Не привычную ленивую сонливость уходящей дрёмы и малодушное желание задержаться подольше в постели, а яркую, почти обжигающую изнутри потребность в активности, в действии. В изменении своей жизни.

— Ну что, Мила, — новоявленная бабушка вышла из кухни, вытирая мокрые руки полотенцем, — пошли чай пить и знакомиться по-настоящему. И забудь своё прошлое имя, оно тебе не подходит и жизнь поперёк перекручивает.

— Почему вы так считаете? — Мила-Людмила присела на краешек стула и робко придвинулась к столу. Эта взрослая, уверенная в себе женщина, хозяйничавшая сейчас на её кухне, вызывала у неё внутренний трепет из смеси страха, интереса и предвкушения.

— Потому что у всех женщин нашей семьи имя начинается с одинаковой буквы. Так было заведено издревле, и мы не вправе нарушать традицию, положенную нашей общей праматерью. Мать твою я Марьяной нарекла, мою Милорадой звали, а бабку — Меланьей. Сама я Матрёна, можешь так величать. Тебя Милкой кликать стану, Милой, Милушкой... Хорошее имя, подходящее.

Особой разницы между Милой и Людмилой на первый взгляд не наблюдалось — всего лишь уменьшительная версия полного имени. Но если бабушке так хотелось, то Людмила готова была откликаться на Милу. Она поболтала ложкой в чае, чтобы растворить сахар, собралась с духом и спросила, подняв глаза на сидевшую напротив женщину.

— А почему вы раньше не приходили? Я думала, у меня нет родственников, потому что мама никогда о них не рассказывала. А на все расспросы отвечала, что у меня есть она. И ещё отец. Был.

— Отца ты, как я понимаю, не видела? Умер до твоего рождения?

— Откуда вы знаете? — Мила отставила в сторону так и не тронутый чай. — Вы наблюдали со стороны и не вмешивались?

Матрёна хмыкнула и враз поникла, как первый весенний цветок, прихваченный морозом. На моложавое, совсем ещё не морщинистое лицо набежала тень, вмиг делая её старше, мудрее и печальнее. Интересно, сколько же ей лет? Если бы не взгляд — пронзительный, цепкий, опытный — то Мила не дала бы больше сорока пяти. Даже её собственная мать, навечно оставшаяся в сорокалетнем возрасте, и то выглядела более измождённой и пожившей. Но у неё и жизнь была нелёгкая...

— Я не могла вмешаться, — ответили ей после непродолжительного молчания. — Марьяна сама выбрала свой путь, отказавшись от истинного предназначения, и должна была прожить отведённый ей срок без чьей-либо помощи, искупая тем самым вину за непослушание. Горько осознавать, что твоего ребёнка больше нет в живых, но я уважаю её выбор. Даже если до сих пор не могу с ним смириться...

— Вы так странно говорите, — Мила, наконец, поняла, что казалось ей необычным в новой родственнице, — как будто знаете больше, чем остальные люди. И недоговариваете мне всю правду до конца.

— Может, и знаю, — бабка качнула головой и поправила сбившуюся скатерть. — В твоём мире таких, как я, называют ведающими, ведьмами, знахарками.

— В каком таком «моём мире»? — переспросила Мила. — Вы что, из другого мира? Параллельного?

Матрёна засмеялась негромко, бархатисто; вокруг глаз разбежались морщинки-лучики, делая её похожей на добрых бабушек со старых открыток. Мгновение — и картинка разом сменилась, превращая обычного с виду человека в потустороннее существо. Маска радушия стекла с лица, как талый снег, заострились черты, глаза запали и сверкнули: то ли отражённым светом из окна, то ли флуоресцируя, как у кошки ночью.

— Наша вселенная похожа на вашу, — начала она говорить спокойным, вкрадчивым голосом, — в нём так же есть люди и животные, леса и реки, хищники и жертвы. Но всё живое подчиняется не человеческой воле в виде законов и правил, созданных власть имущими, а воле Рода-прародителя, создавшего наш мир. Его мы чтим, как давшего нам жизнь родного отца.

— Получается, вы язычники? Как древние славяне? — Мила в уме наложила новую информацию на имеющиеся в памяти сведения. — Поклоняетесь Солнцу, Ветру и прочим славянским богам? А мир ваш делится на Явь и Навь?

— И Правь, — поправила её бабушка. — Если ты согласишься пойти со мной, то сможешь увидеть всё воочию. У нас нет летающих железных птиц и механических повозок, которыми пользуются здесь. Мы передвигаемся пешком, на лошадях или с помощью заговорённых предметов.

— Вроде ступы с метлой или ковра-самолёта? — так странно было сидеть на кухне с центральным отоплением и водопроводом и обсуждать кустарные способы передвижения. Хотя нет, там же ещё существовали и магические .

— Вроде того, — Матрёна с интересом прищурилась. — И живём мы не в огромных домах-сотах, а в деревянных и каменных строениях, поближе к земле и силам природы.

— А ещё через костёр прыгаете и венки плетёте, — привычные лубочные образы всплыли в голове, и Мила просто не могла их не озвучить, что вновь вызвало хмыканье со стороны старшей родственницы.

— Девушки, да, плетут, — кивнула она, — и на суженого-ряженого гадают. Мне, ясное дело, этим заниматься не пристало.

— А вы чем занимаетесь? Людей лечите? Травами?

— Не только лечу, — лицо Матрёны недобро скривилось, — могу и порчу наслать, и проклятие... Всяко бывает. У женщин нашего рода своё, особое предназначение, дарованное нам свыше. С детства мать учит свою дочь всем премудростям, которыми владеет сама. Передаёт ей в наследство знания, скрытые от обычных глаз, и готовит к пожизненному несению службы на границе двух миров. Марьяна, моя дочь, была способной ученицей

— А почему она сбежала? Сюда, в этот мир?

— Влюбилась, — просто ответила бабка. — Хотела жить обычной жизнью, отказавшись от рода и предначертанной судьбы. Я могла бы остановить её силой, но не стала — взрослый человек вправе сделать выбор, пусть даже он ведёт его к гибели. Нельзя нарушать естественный ход вещей, даже если они развиваются в нежеланном для тебя направлении. Таков закон бытия... Поэтому я позволила ей уйти и испить свою горькую чашу до дна. А теперь пришла за тобой, своей плотью и кровью, чтобы предложить тебе вернуться в родной мир и прожить там свою настоящую жизнь. И на твой выбор я повлиять тоже не вправе. Ты должна решить сама.

— Что будет, если я откажусь? — не раздумывая, произнесла Мила. Вопрос сам вырвался наружу, независимо от её воли.

— Со мной или тобой? — уточнила Матрёна.

— С нами обеими.

Бабка вздохнула, помедлила и посмотрела внучке прямо в глаза.

— Ты протянешь ещё несколько лет и медленно зачахнешь, одинокая и всеми покинутая. Ты чужая для этого мира, и он отторгает тебя всеми возможными способами. Именно поэтому ушёл твой муж, и никто не поздравил тебя с наступлением здешнего новогодия. Ты просто здесь не нужна — вот и всё.

Она отпила чаю из узорной чашки и продолжила:

— А я вернусь к себе и продолжу жить так, как жила раньше. А потом буду долго-долго умирать в страданиях, потому что не окажется рядом родной крови, которой я могла бы передать обязанность охранять границу между Навью и Явью. Оставлять её без пригляда нельзя, а я, как ты понимаешь, смертна и не смогу вечно нести службу. Когда разрушится и истлеет физическое тело, моя душа так и останется неупокоенной и будет неприкаянно скитаться до скончания веков...

— У вас больше нет детей? — в ужасе прошептала Мила. — И других близких родственников? Получается, я — единственная?

Глава 4

— Да, — просто ответили ей. — И право выбора за тобой. Если ты согласишься, мы уйдём вместе. А если откажешься — отправимся каждая по своему пути.

— Но я не смогу продолжить род, — вдруг вспомнила она. — Я бесплодна. То есть, с организмом всё вроде бы в порядке, но беременность не наступает.

— Ты сможешь понести только от подходящего мужчины и по большой любви — и никак иначе. Лишь при таких условиях рождаются одарённые дети, — Матрёна горько усмехнулась, — это я тебе точно говорю. Судьбу не перехитришь и не обманешь: она сама придёт в дом, стащит тебя с печи и направит навстречу суженому, как бы ты не сопротивлялась. Так было с твоей матерью, со мною и со всеми женщинами нашего рода. И случится с тобой тоже. Не в этом мире, разумеется, потому что единственно подходящий мужчина ждёт тебя в другом.

В её голосе было что-то такое, что заставило Милу поёжиться и зябко передёрнуть плечами. Она поднялась из-за стола и подошла к окну, чтобы закрыть форточку.

— Оставь, — попросила её бабка, — дышать нечем в вашей душегубке. Хуже каменного мешка. Пусть хоть с улицы немного свежим веет.

Мила пожала плечами и оставила пластиковую фрамугу в откинутом положении. На всякий случай ещё глянула на белеющую под потолком решётку вытяжки, но не нашла там следов пыли или загрязнений.

— Получается, у вас рождаются только девочки? — решила уточнить она, так и не услышав ни единого упоминания о сыновьях.

— Так и есть. И это неспроста, — Матрёна высоко подняла чайник, и тонкая струйка чая с брызгами полилась в чашку. — Женщина — это сосуд, способный принять и сохранить в себе мудрость и знания всего рода. С каждым поколением эта способность увеличивается и делает носительницу всё более сильной и могущественной. Знание — это не бесполезная информация, хранящаяся в памяти или записанная в книгах. Нет. Оно способно вылечить больного, получить хороший урожай в неблагоприятный год или даже воскресить мёртвого... При правильном и разумном применении, конечно.

Мила слушала, раскрыв рот и до конца не веря, что всё, сейчас с ней происходящее, не было сном или горячечным бредом.

— Вы какие-то сказки рассказываете, — не выдержала она. — Не может такого быть, чтобы умерший вернулся к жизни!

Бабка недобро улыбнулась.

— Не веришь? И правильно делаешь.

Она встала из-за стола, прошлась по кухне и переставила на стол горшок с подоконника. Фиалка, покрытая кудрявыми розовыми лепестками, беспечно цвела и не подозревала о готовящейся для неё участи.

— Смотри, — бабка взяла нож и одним точным, быстрым движением разрезала самый крупный лист вдоль. Половинки, соединённые лишь стебельком в основании, тут же распались в стороны.

— Потрогай, — велела она, — и убедись, что повреждение настоящее.

Пришлось протянуть руку и потыкать пальцем в разрез, чтобы удостовериться, что зрение её не обманывало: пушистый листок действительно был разрезан на две части, и прозрачный сок, выделившийся из среза и испачкавший ей кожу, был тому подтверждением.

Она кивнула в ответ на вопросительный взгляд бабушки и продолжила наблюдать за разворачивающимися событиями — невозможными и невероятными! — затаив дыхание и стараясь не моргать, чтобы не пропустить ни единой детали.

Матрёна подставила ладонь под рассечённые фрагменты, соединила их вместе, повторяя природную форму листа, и накрыла его второй рукой. На какое-то время воцарилась тишина, прерываемая лишь урчанием воды в трубах и топотом ребёнка в квартире этажом выше. Затем до слуха Милы донеслось неразборчивое бормотание, и она оторвалась от фиалки, чтобы перевести взгляд выше — и чудом удержалась от испуганного вскрика.

Её бабка в очередной раз изменилась. Черты округлого лица вытянулись и заострились, делая её похожей то ли на изображения былинных героев, то ли на призраков из фильма ужасов. Она полностью погрузилась в себя, что было понятно по остекленевшему взгляду и отсутствию мимики, и скороговоркой произносила на выдохе теперь уже различимые, но по-прежнему непонятные слова ни незнакомом языке.

Темп речи постепенно возрастал, неспешно проявляя ритмический узор — и вот уже вместо бессмысленного, как Миле вначале показалась, речитатива кухню заполнили чёткие, с многократно повторяющимся интонационным рисунком, фразы. Вместе со скоростью увеличилась и громкость. Голос, сильный и уверенный, разносился по всей квартире, резонируя в районе солнечного сплетения и эхом отзываясь в голове. Мила и сама не заметила, как подхватила поднявшуюся волну и теперь неотрывно следила за шевелящимися губами, самостоятельно повторяя неслыханный ранее заговор.

Да, это было похоже на ритуальные песнопения, виденные ею в видеороликах из интернета, когда жрец африканского культа или основатель религиозной секты погружали всех присутствующих людей в массовый экстаз, используя простейшие правила гипноза. Сама она всегда скептически относилась к подобному действу, воспринимая его как постановку или проявление стадной истерии. Но сейчас, по мере роста напряжения вокруг, скепсис её покачнулся под наплывом новых ощущений.

Она помотала головой и отпила из чашки остывшего чая, силясь развеять морок и вернуть себе ясность сознания, но мелодичный поток слов ввинчивался в уши не хуже соседского шуруповёрта. Мила обхватила голову руками и опустила глаза вниз, туда, где подрагивал коричневый настой в белой керамике кружки.

Слова стали совсем уж неразличимыми, а тон говорившей поднялся почти до визга. Ещё немного — и всё это станет совершенно невыносимым. Она посмотрела на сосредоточенную бабку, полностью погрузившуюся в процесс, и не решилась прервать её или остановить ритуал каким-либо другим способом. Но это и не потребовалось: Матрёна внезапно замолчала, будто споткнувшись, выкрикнула три незнакомых слова — и всё стихло. Перестал вибрировать воздух в квартире, помутившееся было зрение вновь обрело резкость, а сердце, в бешеном темпе гонявшее кровь по венам, начало замедляться и успокаиваться.

— Принимай работу, — хрипло произнесла бабка и раскрыла сложенные лодочкой ладони. Лист, разрезанный на две части, оказался целым и неповреждённым.

Мила вытянула шею, чтобы получше разглядеть место сращения, но не нашла ничего, напоминавшего шрам или шов. Ни-че-го. Листок был абсолютно таким же, как и все остальные, растущие рядом листья. Она потрогала его пальцем, перевернула нижней стороной вверх и перевела ошарашенный взгляд на Матрёну.

— Вы и с человеком такое проделать можете?

Та выглядела уставшей и не сильно довольной.

— Если ты думаешь, что я целыми днями возвращаю растения к жизни, то ты ошибаешься. Тратить силу на бессмысленное баловство не станет ни одна ведунья. Таким занимаются только девочки-ученицы, которые ещё только постигают азы мастерства и оттачивают умения на простых ранах. Потом они переходят к животным и, если окажутся достаточно способными, то и на людей. Но лечение даётся не всем. Марьяна, твоя мать, даже простейшую рану залечить была не в силах — только кровь остановить и немного унять боль. Зато ей хорошо давалось другое. Она умела видеть сокрытое и находить спрятанное.

Я тоже не слишком хороший лекарь, но зато разбираюсь в травах и могу составить сбор, который исцелит и поставит на ноги. Каждой в роду даётся особо сильное умение, которое отличает её от других.

— И мне тоже? — с надеждой спросила Мила.

— И тебе тоже, — бабка кивнула и тяжело опустилась на стул. — Но какое именно, сказать сейчас невозможно. И не потому, что тебя не обучали с детства, нет. Просто здесь, в этом мире, очень тяжело проявлять способности: совершенно другая материя вокруг. На такой пустяк, — она кивнула на фиалку, — прорва сил ушла, будто оторванный палец человеку прирастила.

Глава 5

На улице начало темнеть, а они по-прежнему сидели за кухонным столом с давно остывшим чаем и разговаривали.

— Да, забыла тебя предупредить, — встрепенулась Матрёна, — на раздумья времени почти не осталось. Если ты решишь пойти со мной, то нужно выдвигаться в течение часа, чтобы провести ритуал перехода засветло. Если же ты предпочтёшь оставить всё, как есть, то давай прощаться — и я уйду. По той же причине. Задерживаться на ещё одну ночь нежелательно: меня ждут дела дома.

Мила вздохнула. Как ни оттягивай судьбоносный момент, рано или поздно нужно будет выбрать что-то одно. Она покосилась на лежащий рядом смартфон, экран которого ни разу за день не осветился пришедшим сообщением или заставкой входящего вызова. Неужели так и продолжится её жизненный путь здесь? В одиночестве, без близких людей, без интересного занятия. Она попыталась вспомнить, чем увлекалась в детстве и юности — например, музыкой, танцами, да теми же самым японскими мультиками — но с ужасом вынуждена была признать, что хобби у неё не было. Ни единого. Да что там говорить: даже сейчас, будучи взрослой, она не могла сходу назвать любимый фильм, песню, книгу...

Мила глянула украдкой на прямую Матрёнину спину, на виднеющуюся сквозь оконное стекло соседнюю многоэтажку и сцепила пальцы в замок. Бабка никак не выражала своей заинтересованности и продолжала стоять у подоконника, предоставив внучке возможность принять решение один на один.

— Что мне нужно взять с собой? — голос прозвучал жалко и неуверенно.

Напряжённая спина заметно расслабилась.

— Ничего, — ровно ответила Матрёна. — Если есть у тебя что-то ценное или памятное, возьми, а одежда и бытовые принадлежности у нас другие. Здешние там не пригодятся.

— А, — хотела было спросить Мила и замялась. — Тогда ладно.

— Если что-то внезапно пришло в голову, не стоит отмахиваться от этой мысли, как от осенней мухи. Зачастую внезапные озарения идут не от ума, а свыше. О чём ты подумала?

Матрёна обернулась и вопросительно посмотрела на неё.

— Я, — было неловко такое говорить, но она собралась с духом, — про сковородку вспомнила. Которую мне мама на свадьбу подарила. Она хорошая, чугунная, я постоянно её использую... Вот и подумала, как же я там без неё?

Бабушка улыбнулась и погладила её по голове, как маленького ребёнка.

— Конечно, бери. Это память о матери. Будешь яичницу жарить и её вспоминать.

К горлу подступил ком, а слёзы сами брызнули из глаз.

— У меня фотографии все в телефоне, а он же там работать не будет. Не будет? — с надеждой спросила она. — Электричества у вас нет?

— Нет, такого нет. Только живой огонь. Но если у тебя есть изображения на бумаге, можешь взять их. С ними при переходе точно ничего не случится.

— Маминых нет. Она не любила фотографироваться, только если случайно удавалось подловить. А от папы осталась одна фотография, он там совсем молодой.

Мила убежала в комнату и вскоре вернулась с большой коробкой.

— Вот, смотрите, — она протянула бабушке пожелтевшую от времени фотокарточку. — Это единственное, что мне осталось от него.

Матрёна глянула мельком на измождённое лицо, в котором с трудом можно было угадать черты красавца Светозара, и отвела глаза. Не спасло его бегство в другой мир. Проклятие догнало и прикончило его даже здесь. А Марьяна так надеялась на лучшее, так старалась спасти возлюбленного, но всё равно осталась одна, как и все остальные женщины их рода. И себе жизнь сломала, и дочь обрекла на страдания. Эх...

Стоило ли рассказывать внучке об этом сейчас? Что тот самый, единственный и лучший на земле мужчина, который зародит жизнь внутри её тела, никогда не увидит своей дочери, не услышит её первого крика, не возьмёт младенца на руки. Сколько их, сильных и здоровых, угасли за несколько месяцев, пока их дети росли и развивались в материнских утробах? Огромной оказывалась плата за продолжение ведовского рода: отец отдавал свою жизнь, а мать — сердце, вместе с телом любимого сгоравшее в пламени погребального костра.

Нет, не станет она делиться сокровенным. Не пришло ещё время для семейных тайн. Сначала надо добраться до дома, помочь внучке обрести себя и выпустить на волю внутренние силы, до сей поры скрытые в глубине её души. А уж потом, когда она наберётся опыта и познает тайны мироздания, можно будет рассказать о родовом проклятии, снять которое не смогла ни одна из них, как ни пыталась. Сейчас впору было бы всплакнуть об утраченных надеждах, но за годы одинокой жизни сердце Матрёны настолько остыло и замедлило свой ход, что даже ни единой слезинкой не могла она помянуть своего Волемира — отболело, отстрадало и быльём поросло...

— А карточки Марьяны нет у тебя? — спросила бабка, и Миле показалось, что голос её дрогнул.

— Нет, к сожалению. Я же говорю, она не любила фотографироваться. Если хотите, могу в телефоне снимки показать, но их тут немного.

Она открыла галерею и долистала до папки «Мама», состоявшую из всего семи изображений.

— Какая она тут измученная и взрослая, — после некоторого раздумья произнесла Матрёна. — даже не скажешь, что это молодая женщина.

— Ей непросто пришлось. Одна, без жилья, с ребёнком на руках. Она мне почти ничего не рассказывала, но я точно знаю, что первые годы здесь были для неё самыми сложными, — Мила провела пальцем по экрану, меняя фотографию. — Мама всегда держалась обособленно от других и почти каждые выходные ездила в лес. У нас тут неподалёку, за городом, есть сосновый бор. Вот там она обычно и проводила свободное время: зимой на лыжах каталась, а летом — шишки собирала и варенье варила, чтобы я не кашляла.

— А ты кашляла?

— Да, в детстве много болела, даже в больнице лежала с пневмонией, но врачи смогли поставить меня на ноги.

— Это не врачи, это мать тебя на ноги поставила, — бабка перелистнула фото, — заплатив за это собственной жизнью. Поэтому так рано постарела и ушла.

— Её машина сбила, — возразила Мила, — она не сама умерла. Это был несчастный случай.

Матрёна отложила смартфон и посмотрела на внучку. Глаза её блестели непролитыми слезами, но внешне она оставалась спокойной.

— Мила, не забывай, я вижу больше, чем обычный человек. И печать обета могу разглядеть даже на изображении умершего человека. Она выкупила твою жизнь у здешних сил в обмен на свою, как бы сделала любая мать. И в лес она не просто так ездила: пыталась найти способ вернуться обратно или хотя бы тебя туда отправить. Потому что при подготовке ритуала — по неопытности или в спешке, сейчас уже не выяснить — не изучила порядок до конца, не разобралась, как повернуть его в обратную сторону... И осталась запертой здесь навсегда, — она поднялась, и нотки сожаления в её голосе сменились металлической твёрдостью. — Но это был её выбор и её путь. Не стоит горевать по тому, что минуло и вернуться не может. Мёртвое к мёртвому, живое к живому. Забывать ушедших нельзя, но проживать нужно свою жизнь, не оглядываясь на прошлые потери и горести. Ну что, ты готова?

— Да, — Мила испуганно подскочила на месте, не ожидая такого резкого поворота в беседе. — Только одеться и обуться осталось.

Она помялась какое-то время и всё-таки спросила:

— А меня искать не будут? Получается, я просто исчезну.

— Зачем тревожиться из-за ещё несбывшегося? Тебя всё равно здесь уже не будет. А там, на родине, все нынешние тревоги станут неважными, — Матрёна тоже встала, прихватив со стола горшок с фиалкой. — Я заберу растение с собой. В нём часть моей силы, и оставлять его здесь я не хочу. Ты согласна?

— Конечно. Берите, что хотите. Всё равно здесь скоро будет новая хозяйка.

— Не будет, — отрезала бабка и недобро прищурилась. — Не будет у твоего мужика новой хозяйки. И работы денежной не будет. И жилья тоже. Потому что никто не смеет обижать женщин нашего рода.

— Как же так, — попыталась возразить Мила, но её бесцеремонно вытолкали в прихожую, велев одеваться, и захлопнули перед носом кухонную дверь. Вскоре там что-то звякнуло, цокнуло и зажурчало, вслед за этим прозвучала отрывистая фраза на незнакомом языке — и всё стихло. Воздух опять завибрировал, как при исцелении листка, прошёлся по квартире взрывной волной, и запахло грозой и тревогой. По спине пробежали мурашки озноба, уходя вниз, в придверный коврик, и дверь кухни распахнулась.

— Я закончила.

Матрёна вышла в прихожую, бережно придерживая горшок рукой. В глазах её виделись отсветы молний, а волосы, выбившиеся из косы, взъерошились.

— Вы что, его прокляли? — Мила в ужасе смотрела на бабку-ведьму.

— Ну что ты, — почти ласково ответили ей, — не дорос он до проклятья. Просто жизнь ему немного подпортила, но тебе не следует беспокоиться — здоровье я не трогала. Пусть живёт.

Глава 6

— На лифте поедем? — уточнила Мила, когда они покинули квартиру.

— Если так будет быстрее, то да. По лестнице пришлось долго подниматься, почти как в девичий терем. Высоко ты забралась.

Что такое девичий терем, Мила примерно представляла: такое высокое строение, где жили незамужние девушки и куда вход мужчинам был воспрещён. Но она не могла оставить неозвученным другой вопрос, который тревожил её целый день.

— А как вы меня нашли? — двери лифта лениво открылись, впустили пассажирок внутрь и так же медленно закрылись.

— Какое неуютное место, — Матрёна обвела кабинку взглядом, и Мила порадовалась, что в ней было достаточно чисто, — похоже на отхожее.

— Да, бывает, некоторые несознательные граждане справляют нужду прямо здесь. К сожалению.

— Свиньи, — веско припечатала бабка, — гадят там, где живут. Даже хуже свиней. А нашла я тебя просто: по зову крови.

— Как это? Наш мир такой огромный. Невозможно так просто взять и найти в нём одного человека. Даже спецслужбам для этого требуется время.

Матрёна пожала плечами, поморщившись от неприятного скрежета, сопровождавшего их движение вниз.

— Я совершила переход в том же месте, где сделали это Марьяна со Светозаром, и очутилась в сосновом бору недалеко от города. Там провела ритуал поиска по крови и нашла твой дом. Это на самом деле было несложно, потому что никакой защиты на тебе нет. Точнее, была слабенькая, да недавно вся вышла. Её Марьяна поставила, и она смогла продержаться лишь несколько лет после её смерти. Не было у неё сил на полноценный обережный обряд, поэтому только так.

— Получается, нам сейчас необходимо добраться до леса? На электричке поедем? Надо было посмотреть в сети расписание...

— Ни к чему такие сложности. Приманю подходящего человека с самоходной повозкой, он нас и довезёт.

— А что, так разве можно? Ну, пользоваться кем-то для своих целей?

Бабка скривилась, будто лимон лизнула. Или клюкву раскусила. Вряд ли у них там, при отсутствии технического прогресса и развитой транспортной сети, есть лимоны.

— Конечно, можно. Если знать меру и не нарушать законов. Как ты думаешь, чем мы будем расплачиваться за возможность попасть в другой мир?

— Э-э-э... Золотом? Нет? Бессмертной душой?

— На все ритуалы души не хватит, — рассмеялась Матрёна. — Чужую ещё можно использовать, а свою надо беречь, она у нас одна-единственная. Кровью мы будем расплачиваться, кровью.

— Чьей? — прошептала Мила, в красках представив себе растерзанный труп таксиста и его кровь на белом снегу.

— Кто переходит, тот и платит. Нашей, естественно. Твоей и моей. Не бойся, это больно, но несмертельно. А я потом залечу порез.

Когда лифт выпустил их на первом этаже, Матрёна с облегчением перевела дух.

— Мерзкое место. Как хорошо, что это был первый и последний раз. Поскорее бы домой, где нет всех этих... нагромождений. Из сооружений и людской ненависти.

На крыльце под ноги Миле бросился пушистый чёрный кот с белым пятном на груди.

— Ой, Черныш, — растерянно произнесла она, — ты меня ждёшь, а я заболталась и совсем про тебя забыла. У меня с собой даже нет ничего.

Она наклонилась, погладила его по спине и объяснила:

— Я его подкармливаю уже несколько лет, как сюда переехала. Муж не разрешал домой забрать, поэтому на улицу ему еду выносила. Он привык уже и ждёт меня каждый день. Как же ты теперь один останешься?

Матрёна окинула прищуренным взглядом кота, который отчаянно тёрся о ноги внучки, взяла его за шкирку и подняла вверх, чтобы его морда оказалась на уровне её лица.

— И как же тебя, бедолагу, сюда занесло? — спросила она, и он жалобно мяукнул в ответ, будто бы в самом деле отвечая. — Ладно, мы заберём тебя с собой. Будешь должен.

И кот снова мяукнул, на сей раз бодро и звонко.

— Такой же потеряшка, как и ты, — пояснила бабка, — потому к тебе и прибился, что почуял родственную душу. Держи, — она передала его внучке на руки и пошла вперёд уверенным шагом знающего дорогу человека. Мила семенила на полметра позади и не переставала удивляться уверенности и решительности этой женщины, впервые оказавшейся в технически развитом мире и не растерявшейся от обилия нового и непонятного. У неё бы точно так не получилось.

— Всё у тебя получится, — словно прочитав её мысли, вдруг произнесла бабушка. — Я помогу, научу и буду рядом столько времени, сколько понадобится.

— А как вы догадались, о чём я думаю? — Мила усадила кота за пазуху и застегнула молнию куртки. — Я же вслух ничего не говорила.

— Я чувствую страх и неуверенность, как бы ты не пыталась их скрыть под личиной спокойствия. Они настолько захватили твой разум, что не нужно много усилий для их считывания. Передо мной можно не прятаться: я не осужу и не отвергну тебя. И всегда останусь на твоей стороне. Пусть ты выросла вдали от меня, и мы только вчера встретились, я без сомнений знаю и вижу, что ты хороший человек, добрый и милосердный. Даже слишком. Для ведуньи мягкость и покладистость не всегда хороши, мир зачастую требует от нас жёсткости, даже жестокости... Но кто я такая, чтобы вмешиваться в прядение твоей судьбы? Если жизнь распорядилась таким образом, значит так тому и быть.

Они вышли из двора на центральную улицу, малолюдную и тихую по случаю праздничного новогоднего для. Матрёна посмотрела направо, затем налево — а потом присвистнула, шевеля в воздухе пальцами, будто призывая или приманивая невидимое животное. Прошла буквально пара минут, и напротив стоящий на остановке парочки притормозила серебристого цвета легковушка.

— В лес, — скомандовала она громко и показала рукой направление. Водитель чуть заторможенно кивнул и тронулся, свернув на перекрёстке в нужном направлении.

Мила смотрела за мелькающие за окном многоэтажки, сверкающие гирляндами окна, украшенные ёлки возле магазинов и думала о том, что она больше никогда их не увидит. А вот плохо это или хорошо, она так и не смогла до конца определиться, лелея в душе надежду, что на новом месте ей будет лучше, чем на старом. По крайней мере, она на это надеялась.

Образ мужа, ещё сутки назад такого для неё значимого и привлекательного, померк в восприятии, подёрнувшись дымкой и потрескавшись, как лица людей на картинах старых мастеров. Ещё немного — и он осыплется мозаичной крошкой, освободив в памяти место для новых впечатлений, новых встреч, новой... любви. Любви? Она и сама усомнилась в здравости своего рассудка, придя к такому неожиданному умозаключению. Какая любовь? У неё жизнь в данный момент переворачивалась с ног на голову. Нет, поправила она сама себя, с головы на ноги, как и должно быть, а она думала совсем не о том.

Её не пугал кровавый ритуал перехода и неизведанный новый мир по ту сторону, потому что нутром, тем самым, которое здесь называли по-разному: подсознанием, интуицией, внутренним чутьём, наконец... так вот, именно этой сокровенной частью себя она ощущала, что час назад сделала самый важный в своей судьбе выбор — и сделала она его правильно, свернув с привычной унылой тропы существования на новую, широкую, наполненную загадками и открытиями дорогу жизни. В добрый путь!

Глава 7

От жгучей боли перехватило дыхание, и она непроизвольно раскрыла рот, хватая воздух, как вытащенная из воды рыба. Разрез окрасился красным, и сложенная лодочкой ладонь начала заполняться кровью.

— Так и держи, — велела бабка, выпростала кошачью лапу из-под куртки и полоснула по розовой подушечке.

Кот мяукнул жалобно, но лапу не отдёрнул, как сделало бы любое другое животное, не принялся зализывать рану, а терпеливо ждал продолжения. Следом к ним присоединилась Матрёна, так же взрезав себе кожу и соединив все три конечности вместе: две человеческие и одну кошачью, зажатую между ними.

Мила почти физически ощутила, как смешиваются истекающие из них тоненькие ручеёчки и образуют единый, гармоничный поток. Не одной лишь крови, нет — чего-то большего и невидимого обычному зрению. Она теперь чувствовала себя не отдельной личностью, Людмилой, как привыкла за всю свою недолгую жизнь, а частью чего-то большего, какой-то общности, организации, семьи, если можно так выразиться... Частью желанной, долгожданной и радостно встреченной.

— Это родовая память в тебе откликнулась на мою кровь, — пояснила бабка, — учуяла родное и сильное. Не пугайся, так и должно быть.

Она медленно двинулась вперёд, утягивая за собой внучку и описывая небольшой круг по лесной поляне. Кровь рисовала непрерывную кривую линию на снегу, а Матрёна выговаривала чёткие слова на знакомом русском языке:

— Я, Матрёна, дочь Милорады, внучка Меланьи и правнучка Марфы, призываю Зиму-смертушку в свидетели. Узри, владычица зимнего царства...

По спине продрал мороз, и Мила вздрогнула. Воздух вокруг сгустился, и ощутимо повеяло холодом, как из открытой морозильной камеры. Вырывавшиеся изо рта ведуньи облака пара теперь не рассеивались бесследно, а застывали прямо перед её лицом крохотными кристалликами воды, разлетавшимися затем над поляной в замедленном движении.

Сумерки, ещё минуту назад едва заметные, проявились ощутимой чернотой, размывая очертания сосен, растущих по краям поляны. Теперь ясно видимыми оставались лишь белый снег с багровой линией и начавшая переливаться серебром середина круга.

Это формировался портал, сразу поняла Мила, видавшая подобные метаморфозы в фильмах. Кот на груди заворочался беспокойно, и пришлось погладить его по голове свободной рукой, внимательно прислушиваясь к происходившему: как продолжала взывать к кому-то невидимому Матрёна, как на этот зов откликались ледяным дыханием и как всё более нереальным, сказочным становилось всё вокруг.

Очерченная окружность просела в снег, делая выпуклым серебристое нутро, мелко подрагивавшее и переливавшееся, как рыбья чешуя или змеиные кольца в воде.

— Готовы? — спросила бабка, и Мила кивнула, совсем не уверенная в своём ответе. — Тогда прыгаем.

Её руку сдавили сильными пальцами ещё крепче, побуждая к прыжку — и она слегка согнула колени, оттолкнулась ногами и прыгнула в мерцающее нечто, плотной вязкостью охватившее её со всех сторон. Буквально пара секунд, и она, ослеплённая и оглушённая, почувствовала твердь под ногами и упала на колени, не в силах удержать равновесия.

Кот, до этого совершенно обычный и нетяжёлый, превратился в огромного зверя и наполовину вывалился из куртки, увлекая её за собой. Пока она возвращалась в вертикальное положение, он успел встряхнуться, потянуться и боднуть её лбом в подбородок.

— Благодарю за помощь, — проговорил он человеческим голосом, — приду через три дня, обсудим оплату.

И длинными прыжками поскакал прочь, взрыхляя нетронутый лесной снег мощными лапами... И что это такое было? Мила перевела недоумённый взгляд на бабушку и едва удержалась от испуганного вскрика: от той, необычной и стильной женщины, которая постучала в её дверь накануне, почти ничего не осталось. Одежда видоизменилась, превратившись в более привычную для этих мест волчью шубу тёмного цвета, длинную юбку и пуховый платок, из-под которого выбивались распущенные седые волосы. Даже лицо, совершенно человеческое и, разве что, слишком моложавое для её возраста, стало иным: резко проявились глубокие морщины, запали глаза, а нос вытянулся и загнулся вниз.

— Что, испугалась? — засмеялась Матрёна. — Это мой настоящий облик, но я могу менять его, если нужно.

Она накрыла раненую руку внучки своей сухой когтистой ладонью и снова зашептала слова на незнакомом языке. Через минуту от пореза не осталось и следа.

— Костяк, подойди, — крикнула ведьма громко, и на поляну, очень похожую на ту, которая осталась в другом мире, выступил из-за деревьев скелет. Самый настоящий человеческий скелет из пожелтевших от времени костей. Он бесшумно приблизился и уставился на хозяйку пустыми провалами глаз.

— Я вернулась. Это внучка моя, — она обхватила Милу за плечи и вытолкнула вперёд, — её беречь и охранять. Дела какие срочные есть?

Скелет молчал, но бабка выглядела сосредоточенной, как будто ей докладывали важную информацию, и время от времени кивала.

— Хорошо. С Виколой разберёмся позже. А сейчас идём домой, — она передала свёрток с фиалкой ему в руки и пошла прямо по снегу, ловко удерживаясь на насте и не проваливаясь внутрь.

Мила, сразу же начерпавшая снега в сапоги, с трудом прокладывала себе дорогу сквозь сугробы и скоро совсем отстала от попутчиков. Те, продолжая молчаливо общаться между собой, увлеклись беседой и не заметили потери. Поначалу она пыталась бежать, с трудом выдирая ноги из снежного плена, но вскоре обессилела и устало привалилась к стволу дерева. Вроде бы сосны, судя по облезлым веткам с остатками хвои. Вот и попутешествовала...

Бледные сумерки сменились вечерней теменью, подсвеченной мерцанием звёзд в узком окне неба и тускло белеющей снежной равниной. Где-то неподалёку раздался волчий вой. Ему тут же вторил второй голос, протяжно и с подвыванием выводя ночную руладу. Мила встрепенулась, стряхнула с себя сонное оцепенение, которое пришло на смену обиде и отчаянию, и поднялась на ноги, выпутав из недр рюкзака сковородку.

"Останешься тут — замёрзнешь или пойдёшь на корм волкам", — прозвучал в голове чей-то голос, может быть, даже её собственный внутренний. И с ним она была совершенно согласна. Сдаться сейчас, когда сделано и пережито так много, после того, как мать отдала за неё жизнь, бабка разыскала в другом мире, а кот должен прийти, чтобы расплатиться за помощь — это было бы глупо и... нерационально. Она огляделась, мало что различая в нагромождении стволов и сучьев — и двинулась наугад, не думая и не рассуждая.

Сколько она так шагала, слыша лишь шум собственного дыхания и скрип снега под ногами — неизвестно. Миле показалось, что прошла целая вечность, вот только ночь всё никак не кончалась, как и бескрайний лес, сменивший обличье с хвойного на берёзовое. Несколько стволов растущих близко деревьев выстроились в ряд, чернея-белея сигнальными столбиками, совсем как вдоль привычных ей асфальтированных дорог. Она зажмурилась, отгоняя видение, затем потерла глаза, перекладывая сковороду из одной руки в другую — но ничего не изменилось... Либо она сходила с ума от холода и усталости, либо деревья (или кто другой) указывали ей верный путь.

Мила сглотнула, облизала пересохшие губы, зная, что делать на морозе этого никак нельзя, и пошла по невидимой трассе, сопровождаемая приближающимися и тут же остающимися за спиной тонкими и толстыми берёзовыми телами. Да-да, именно телами, а не просто бездушной древесиной. Ей даже временами слышались шепотки и весёлые пересмеивания, но она опять списывала всё на игру воображения.

Снег, прежде рыхлый и вязкий, теперь уплотнился и упруго пружинил под ногами, позволив ей набрать приличную для лесного похода скорость. Она сейчас почти бежала, ведомая надеждой в благоприятном завершении пути и подстёгиваемая волчьим воем за спиной. Когда слева, совсем близко от неё, снова заголосили, а за берёзами засверкали голодным блеском глаза, она повернулась к затаившемуся противнику, перехватила сковороду обеими руками и закричала что есть мочи:

— Я, Мила, дочь Марьяны, внучка Матрёны и правнучка Меланьи, силой своего слова и мощью моего рода повелеваю — поди прочь! — и указала чугунным блином в сторону врага, чуть не свалившись при этом с ног — такой тяжёлой показалась ей в этот миг сковорода.

За деревьями жалобно взвизгнули, и пара блестевших глаз метнулась в сторону. Берёзы загудели дружно, раскачивая кронами, как от ветра, и осыпая её лежавшим на ветках снегом. Прямо над головой каркнул ворон, ему тут же вторил другой, и вот уже всё пространство над ней было заполнено беспрерывным птичьим гомоном. Мила шмыгнула носом, стряхнула снег с шапки и с утроенной силой зашагала вперёд — навстречу занимавшемуся утру.

Глава 8

Рассвет успел окрасить треть неба в розовый цвет, когда она, злая и уставшая, вышла на окраину леса. Чуть в стороне возвышались стога сена, в хаотичном порядке разбросанные по низине, разделённой надвое небольшой речушкой. В одном из стогов, разворошив покатый бок и сделав углубление, сидела Матрёна. Рядом стоял скелет.

Завидев внучку, она поднялась на ноги и пошла ей навстречу с довольной улыбкой на лице.

— Должна признаться, сомнения меня обуревали, но я решила положиться на судьбу и не ошиблась: ты смогла с честью пройти испытание и не посрамила наш род.

— Ты что, это всё специально устроила? — Мила гневно раздула ноздри. — А ещё бабушка называется! Зачем было вытаскивать меня оттуда, чтобы потом бросить здесь, в лесу, на растерзание волкам?

Матрёна просияла и обернулась к скелету.

— Вот видишь, и голос прорезался. Уже не блеет, как овца, а сносно разговаривает. Ещё немного — и совсем уверенно заговорит. Милая, — обратилась она теперь к внучке, — дар просто так не даётся, даже если в тебе течёт кровь основательницы Рода. Его надо заслужить и показать готовность называться одной из нас. И только потом, после прохождения всех испытаний, может быть проведён обряд посвящения. До той поры ты просто Мила, обычная девушка, отличающаяся от остальных разве что цветом глаз и волос. Все остальные тут белёсые либо чернявые, рыжих больше нет.

— Это какой-то бред. Я сплю и скоро проснусь, — Мила на негнущихся ногах добрела до стога и завалилась набок в не успевшую остыть ямку. — Бабушки внучек обычно любят и балуют, а не волков ими кормят.

— Чего только не бывает на белом свете, — Матрёна подошла к ней и поправила сползшую на лоб шапку. — Устала?

— Как собака, — призналась она. — И ног не чувствую. Наверное, отморозила.

Бабка тут же стащила с её ноги сапог, затем другой, и принялась растирать ледяные ступни, приговаривая что-то себе под нос. От рук её повеяло жаром, как из печки, и Мила попыталась отдёрнуть ноги, но ей не позволили, крепко удерживая за щиколотки.

— Обувка негодящая, — поморщилась бабушка, — вымокла и ноги застудила. Ну, ничего, до дому дойдём и справим тебе новую, в которой не замёрзнешь.

Она сняла с головы платок, укутала им порозовевшие от прилива крови ступни и велела скелету взять внучку на руки. Мила лишь испуганно дёрнулась, оказавшись в костяной клетке из рук и рёбер, но бабка придержала её, как норовистую кобылицу, и помогла принять удобное положение.

— Не бойся его, — она подоткнула платок под пятки, чтобы ноги были плотно завёрнуты, — он не причинит тебе вреда. Ты же слышала, что я велела ему тебя охранять и оберегать. Приказа он ослушаться не может.

— А это кто вообще? Здесь у всех есть такие помощники?

— Нет, не у всех. Только у меня, — неохотно отозвалась Матрёна. — Мертвяка поднять можно, но только ненадолго, и для этого требуется уйма сил и жертвоприношение. К тому же, за запретный ритуал всегда прилетает обратка от высших сил.

— А как же тогда у тебя получилось?

— Он сам захотел стать моим прислужником ещё при жизни. Это было его желание, и за подобное высшие силы не наказывают. Когда я подойду к порогу, то отпущу и его тоже... В нём сейчас нет души, только физическое тело, которому больше не страшны ни холод, ни голод, ни смерть. Идеальный помощник.

Она взглянула в лицо черепа, и толика сожаления почудилась Миле в её глазах.

— А кем он был при жизни? Мне кажется, на такое просто так не решаются.

— Твоим дедом, — губы Матрёны поджались, образуя горькую складку по обеим сторонам рта.

— Дедом? — эхом отозвалась Мила. — Получается, он тоже умер молодым? Как папа? Но почему?

— Люди смертны, — неохотно ответили ей, и бабка махнула рукой, показывая, что разговор на эту тему закончен. — Как у тебя получилось найти дорогу и выйти из леса?

— Чудом! Иначе я это назвать не могу. Сначала я бежала за вами, потом устала и присела отдохнуть. Но когда поблизости завыли волки, — Мила передёрнула плечами от страшных воспоминаний, — пришлось вставать и идти дальше. Я просто шла, шла, шла и ни о чём не думала, потому что понимала, что, если остановлюсь, то не смогу остаться в живых.

— Верный подход, — одобрила её действия Матрёна. — Если нет сил бежать — иди, когда и на это уже не способен — ползи, но не опускай рук и не позволяй страху и отупению завладеть собой. Что-нибудь необычное видела? Живое или неживое?

— Да там темно было, как... как в лесу! — снова эмоционально отозвалась Мила. Эти нетипичные для неё сильные эмоции из смеси радости, возмущения и возбуждения, одновременно пугали и тревожили её, ранее всегда спокойную и невозмутимую. «Или просто равнодушную ко всему, что происходило вокруг», — снова шепнули изнутри, и она испуганно умолкла.

— Да ну, — возразила бабка, — зимой даже в самую глухую и безлунную ночь снег белеет, и на его фоне все остальное проявляет очертания.

Мила согласно кивнула и продолжила рассказывать:

— Да, снег было видно и ещё звёзды в небе, но сосны сливались в единую стену, и дальше двух метров невозможно было разглядеть, что там находится: всё те же деревья или, к примеру, овраг. Да ещё приходилось постоянно вытаскивать ноги из сугробов, чтобы как-то продвигаться вперёд, поэтому мне было не до разглядываний.

Бабка молча шла рядом, временами окидывая её внимательным взглядом. Костяк, ожидаемо, тоже молчал, но ни разу за время пути по бездорожью не сбился с шага и не покачнулся.

— А потом — не знаю, сколько времени уже прошло — сосны сменились берёзами, и стало ещё светлее. И вскоре я заметила, точнее, мне боковым зрением показалось, что деревья не просто растут, как попало, а высажены аллеей, в одну линию. Точнее, в две: по левой и правой сторонам дороги. Я понимала, что в лесу такого быть не может, но раздумывать над этим невероятным явлением не стала и просто пошла дальше по этой самой дороге из берёз. И снег тоже перестал быть рыхлым, как будто там недавно проехал трактор и расчистил трассу. Но ведь такого не может быть, так?

Она тронула бабушку за рукав, требуя ответа.

— Зимой в лесу может померещиться всякое. Особенно ночью. И если из соснового бора человек обычно не возвращается, то берёзовая роща редко причиняет вред. Только если очень сильно её разозлить или обидеть чем-то.

— Мне показалось, что берёзы были живыми и смеялись надо мной.

— Ясно, — Матрёна тоже засмеялась, — решили подшутить над тобой, похороводить и посмеяться. Вполне в духе Берегини. Была бы девкой, так она сразу бы из лесу вывела, не стала голову морочить... А с тобой, видимо, вздумала поиграться. Как у тебя получилось выйти из круга?

— Какого круга? — не поняла Мила. — Не было там никакого круга. Я шла по ровной, прямой дороге, по обеим сторонам которой росли берёзы.

— Милая, — бабка покачала головой, — тут даже по рыхлому снегу ходьбы не более часа, а ты с вечера до утра в лесу бродила. Как думаешь, почему? Потому что тебя кругами водили, а ты и не заметила. Вернее, не сразу заметила. Я и спрашиваю — как у тебя получилось прервать морок?

— Я, честно говоря, не совсем понимаю, что ты имеешь в виду. Я шла, берёзы смеялись, а волки выли. Потом один подошёл так близко, что я разглядела среди деревьев его глаза и очень испугалась. А потом как-то сами собой слова вспомнились, которые от тебя слышала. Про то, что я Мила, дочь Марьяны, внучка Матрёны и так далее. Я их произнесла, уверенно и громко, чтобы все волки в округе услышали, и добавила ещё что-то про защиту рода и силу слова — не вспомнить уже, они сами изо рта вырвались — и велела ему уйти прочь. И сковородкой махнула в ту сторону. Волк убежал, деревья зашумели, вороны закаркали — и я вышла из леса. Вот и всё.

Матрёна выглядела очень задумчивой, даже озадаченной.

— А что ты чувствовала, когда произносила заклинание?

— Мне было страшно, и я очень не хотела быть съеденной волком. Мне кажется, я бы даже сковородкой в него кинула, но она вдруг сделалась такой тяжёлой, что я сама чуть не упала.

— Покажи, — попросила бабка.

— Что показать?

— Сковороду покажи.

Мила достала требуемое из рюкзака, и ведунья замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась, разглядывая сковороду. Скелет тоже замер как вкопанный.

— Смотри, — Матрёна показала ей на извилистые трещины, веером расходившиеся от ручки по днищу посудины. — Ты вложила столько силы в своё заклинание, что чугун не выдержал и потрескался. А волк не смог убежать далеко и лежит теперь, остывает, если его ещё не разорвали на куски. Именно поэтому схлынул морок, и берёзы угомонились: они поняли, что ты можешь причинить серьёзный урон и испугались, — она покачала головой и совсем другим, уважительным, взглядом посмотрела на притихшую внучку. — Сильна ты, девочка, да только силой управлять не умеешь. Вот с этого и начнём, а уж потом проведём имянаречение, испытание и посвящение.

— Так у меня уже есть имя, — не поняла Мила, — ты же сама мне сказала: «Теперь будешь Милою». Этого недостаточно?

Бабка хмыкнула:

— И правда. Сила тебя послушалась, значит, признала под этим именем. Кто знает, как тебя мать нарекла на самом деле? Теперь это останется тайной.

Они пересекли речку, спустились ещё ниже и вновь свернули в лес, на этот раз смешанный. Он был тих и пустынен. Ни одна птица не пролетела в небе, не скрипнуло дерево, не упал с ветки пласт снега...

— Почему здесь так тихо? — удивилась Мила, когда они преодолели густые заросли кустарника и заваленную буреломом полосу метров в пятнадцать шириной.

— Потому что здесь мои владения, — Матрёна обвела окружающий их лес рукой, — никто не смеет беспокоить меня без веской причины. Ну что, — обратилась она к кому-то невидимому, — встречай хозяйку! Я вернулась.

Снежный холм неподалёку зашевелился, приподнимаясь и стряхивая с себя насыпанный снег, и двинулся им навстречу, быстро переступая лапами — огромными, когтистыми куриными лапами! Дом на курьих ножках приблизился, встряхнулся по-птичьи и поклонился, приветствуя хозяйку.

Мила вцепилась в рёбра Костяка и в ужасе закричала, глядя на Матрёну:

— Ты что, Баба-яга?

Глава 9

— Чего разоралась? — проворчала бабка, поглаживая бревенчатый бок избы, пока та ластилась к её руке, как пёс-переросток. Ещё немного — и начала бы поскуливать и вилять хвостом, если бы он у неё был.

— Получается, ты ведьма, которая живёт в лесу и ест детей! — уже чуть тише, но всё так же возмущённо воскликнула Мила. — Я не стану есть детей! И убивать никого не буду.

— Да-да, расскажи это волчеку, который встретился тебе в лесу, — Матрёна, посмеиваясь, поднялась по ступенькам крыльца и взялась за кованую ручку. — Заходи в избу, внучка, будь как дома.

Она распахнула дверь и развернулась назад, одной ногой оставшись снаружи, а другой — уже внутри жилища.

— Я открываю двери и приветствую тебя, моя плоть и кровь! — Матрёна поклонилась на четыре стороны и взмахнула рукой в пригласительном жесте.

— Костяк, заноси её внутрь, пусть осваивается. А сам пока ступай по воду и принеси по ведру из трёх колодцев — надо ржаное тесто поставить, чтобы к полуночи готово было.

Внутри избы — назвать избушкой приличных размеров строение язык бы не повернулся — было светло, тепло и чисто. Совсем не так, как обычно изображали внутреннее убранство жилища Бабы-яги в книгах и мультфильмах. Мила огляделась, но так и не нашла ни единого паука с паутиной или висящей под потолком сушёной лягушки. Даже печь, занимавшая большую часть комнаты-кухни, красовалась белоснежными боками и рукодельными занавесями, расшитыми красными нитками. Внутри приветливо гудело пламя, заранее кем-то разожжённое.

— Матрёна, — она впервые назвала бабушку по имени, — а кто затопил печь?

— Так дом и растопил, — ответила та, повязывая на талию передник. — Он живой, а печь — его сердце, поэтому огонь внутри неё горит всегда, днём и ночью. Окна — это глаза дома, ими он следит за всем, что происходит вокруг. Ноги ты уже видела и поняла, что дом может убежать и спрятаться в случае опасности. Или принять бой и защититься.

— А летать он может?

Бабка засмеялась.

— Было бы хорошо, но нет. Без крыльев никуда не улетишь. Но если тебе так хочется полетать, для этого у меня в хозяйстве есть ступа и метла.

Она свистнула, и из-за печки выскочили упомянутые предметы. Ступа глухо стукнулась об пол прямо перед новой жительницей дома, а метла облетела всю комнату по периметру и угомонилась только тогда, когда хозяйка в сердцах хлестнула её полотенцем.

— А ну, уймись, негодница! Не видишь, тесто ставлю? Не ровен час, насыплешь в опару сора.

Метла испуганно поджала прутья и скромненько притулилась рядом со ступой, поворачиваясь к Миле то одним, то другим боком — явно красуясь перед молодой гостьей.

— Это Мила, внучка моя, Марьянина дочка, — пояснила бабка. — Будет теперь с нами жить, а со временем займёт моё место и станет здесь полноправной хозяйкой. С ней не баловать и с себя не скидывать, ясно? Теперь ступайте на место.

На крыльце послышался топот костяных ног, и в избу вошёл скелет, придерживая рукой висящее на плечах коромысло с двумя вёдрами, полными воды. Третье ведро он нёс в свободной руке.

— Сюда поставь, — скомандовала Матрёна, — а теперь иди в баню, печь затопи да воды наноси — будем внучку мою отмывать и парить.

— Веником парить? — испугалась Мила. Она в бане, конечно, бывала, но никогда дальше помывочной не заходила, боясь угореть в парной.

— А чем же ещё? И берёзовым, и дубовым, и можжевеловым — чтобы тело было здоровым, а дух стойким. Ну и поворожу немного, — засмеялась она, — Яга я или нет?

Мила выпуталась из платка и прошлась босыми ногами по выскобленным добела доскам до окна, на котором зеленели комнатные растения в деревянных горшках. За оконной задергушкой вместо ожидаемого утреннего леса оказалась непроглядная темень с мерцавшими тут и там то ли низкими звёздами, то ли светлячками. Она посмотрела на бабку, но не решилась отвлекать её от дела — та просеивала ржаную муку в большую кадушку — и подошла к окошку на противоположной стороне жилища. Там вид совпадал с реальным: тот же лес, снег и серое небо.

— Матрёна, — она всё же решилась и подошла ближе, — а почему из окон видно разное? Тут день, а там ночь.

Бабка сыпанула сушёной травы в опару и повернулась к внучке:

— Ишь ты, какая глазастая! Разглядела-таки скрытое даже без обучения. Навь за тем окном, а за этим — наша Явь. Дом стоит на границе, но обычному человеку увидеть это не под силу.

— Получается, чтобы попасть в Навь, нужно вылезти в окошко?

— Или умереть, — Матрёна согласно кивнула, — или быть посвящённой и получить допуск. Есть и другие пути, но тебе пока рано об этом думать, новичкам туда вход запрещён. А если даже кто слишком прыткий или безрассудный просочится, то так и сгинет там из-за своей глупости. Поэтому не пытайся открыть окно, у тебя ничего не выйдет, — она обтёрла руки и накрыла кадушку чистой тканью. — Тебе сейчас отдохнуть надо, набраться сил перед вечерним мытьём, во время которого я проведу обряд и отсеку тебя от прошлого мира, чтобы привязать к миру этому. До той поры тебе ни есть, ни пить ничего здешнего нельзя. Идём, я покажу тебе твою светёлку.

Бабка провела её наверх, почти под самую крышу, и оставила в тёмной, и совсем не светлой комнатке, как можно было подумать по названию. Ставни наглухо закрывали окно, оставив лишь небольшую щёлочку снизу, поэтому разглядеть детали обстановки и убранство в целом ей не удалось. Попав после света в темноту, она беспомощно остановилась, не зная куда идти дальше.

— Точно, — спохватилась Матрёна, — у тебя глаза тьму не различают. Сейчас покажу, где тут кровать.

Она взяла её за руку и подвела к нужному месту.

— Ложись, — она откинула одеяло, накрыла им внучку и коснулась ладонью её лба: — Спи.

От места прикосновения по всему телу разбежались тёплые импульсы, делая руки-ноги тяжёлыми и заставляя закрыть глаза. Мила вздохнула и погрузилась в сон.

Разбудили её уже вечером, когда совсем стемнело, и баня была готова принять хозяйку с гостьей. Мила поначалу робела и медлила с раздеванием, но бабка решила этот вопрос быстро и бескровно, просто царапнув когтями по одежде.

— Вот, чтоб не жалко было, — пояснила она свои действия. — Раздевайся и возле печки складывай, а я буду в огонь бросать.

Так и вышло. В топку полетело всё: джинсы, водолазка, носки и бельё. Следом за ними туда же отправились куртка и сапоги.

— Ничто не должно связывать тебя с прошлым, чтобы не тянуть из тебя жизнь. Ну-ка, подержи волосы вот так, — она собрала их в хвост, передала внучке в руку и резанула ножом возле самых корней. Неровные пряди накрыли уши, а затылок остался почти совсем голым.

— Ты что? — Мила отскочила в сторону. — Зачем было отрезать волосы? Как я теперь ходить буду?

— В платке и будешь, — бабка была непреклонна, — а заместо старых новые вырастут, ещё гуще и красивей.

Она встряхнула своей седой копной.

— Ведьме без волос никак нельзя. Чем они длиннее, тем больше наша сила, тем легче даются ритуалы. Будешь пока ума-разума набираться и волосы растить. Всё равно до весны в платке ходить придётся.

Она кинула отрезанный хвост в печь, и пламя радостно пожрало его, пощёлкивая от удовольствия. При всём при этом Матрёна успевала шептать неразборчивые слова, а потом и вовсе подошла вплотную и принялась совершать энергичные махи вдоль тела внучки, будто бы отсекая её от чего-то невидимого.

— Дверь, закройся, — Мила смогла разобрать несколько слов. — Старое, забудься. Новое, постройся.

Ещё раз оглядев обнажённое тело с ног до головы и укоротив особо длинные пряди, ведьма наконец-то осталась довольна и повела её мыться. Пока Мила неуклюже набирала огромным черпаком горячую воду из вмазанного в печь чана и выливала её в лохань, бабка плеснула туда же холодной воды из ведра и выдала ей лыковую мочалку и небольшой обмылок.

— Сначала намылься вся, затем потрись мочалкой, и я оболью тебя водой, чтобы смыть грязь.

Не такой уж и грязной она была, даже если принимать во внимание ночной забег по лесу, но перечить грозной ведунье не стала и послушно взялась за мыло. Кусочек был настолько маленьким, что постоянно норовил выскользнуть из пальцев и упасть на пол. Наверное, мыло стоило здесь очень дорого, поэтому и берегли его, используя даже самые маленькие крохи.

Бабка орлиным глазом следила за её действиями, временами поправляя и указывая на пропущенные места, а сама не забывала при этом бубнить себе под нос заговор и взмахивать руками.

Обмылка едва-едва хватило на всё тело, и Мила разогнулась, показывая пустую ладонь.

— Всё, закончилось.

— Не беда, — бабка без усилия подняла тяжёлую лохань и перевернула её над головой внучки, — у Ерёминых прошлой ночью старик преставился, схожу, попрошу мыло мне отдать. Не откажут.

— Как это? — не поняла Мила. — При чём здесь мыло и умерший старик?

— В некоторых обрядах используется мыло, которым обмывали покойника. Невесту перед свадьбой моют, чтобы прервать связь с отцовским родом, и после этого она могла войти в род мужа. Ты сейчас тоже умираешь для прошлой жизни, чтобы возродиться в новой. Но рождаться будешь попозже, уже после бани, дома.

— Господи, — прошептала Мила, — куда я попала? Что за русские народные сказки...

Глава 10

Почувствовать себя настоящей героиней сказки Миле довелось уже за полночь, когда её, чистую до скрипа, вывалянную в снегу и смертельно уставшую, принесли домой и стали готовить к ритуалу появления на свет. Тесто к тому времени подошло, став воздушным, и прекрасно приставало к коже, которую бабка начала оборачивать тягучей массой с кисловатым запахом. Было холодно, неприятно и страшно.

— Зачем сначала мыть, чтобы потом опять пачкать?

— Цыц! — прикрикнула на неё старуха и шлёпнула большой шмат ей на голову, — глаза закрой и рот. И молчи, пока заново не родишься.

Мила сделала глубокий вдох и задержала дыхание.

— Носом дыши!

Бабка размазала тесто по лицу, покрывая всё полностью и оставив только две дырочки для ноздрей. Сделав шаг в сторону, она ещё раз окинула взглядом всю эту странную композицию и добавила теста там, где оно начало сползать, делая кожу видимой.

— Обычно перепекают младенцев, а не взрослых людей, но с тобою вышло так. Теперь давай, ложись сюда, на лопату, — Матрёна потянула её за руку, показывая направление, — на бок ложись. Колени к груди подтяни и руками обхвати. И голову к коленям наклони, а то в печь не влезешь. Тихо! — прикрикнула она на вновь задёргавшуюся после этих слов внучку. — Потерпи! Когда происходит рождение, терпеть родовые муки приходится не только матери, но и младенцу. Вот ты сейчас и есть тот самый младенец, хилый и немощный. Поэтому буду допекать тебя до готовности, чтобы стала здоровой, сильной и румяной.

Костяк приподнял лопату, чтобы ведьма могла ремнями примотать обмазанную тестом Милу к дереву, и вновь вернул её на место.

— А теперь ступай! Тебе сейчас нельзя здесь находиться.

Она вылила остаток сверху, распределяя ровным слоем и сглаживая все неровности, и сделала шаг назад, любуясь творением своих рук. Из внучки и теста получился внушительных размеров хлеб-рулет с мясной начинкой внутри. Живой начинкой.

Миле сразу вспомнились ужасы детских сказок, в которых Баба-яга с завидным упорством пыталась усадить на лопату забредших к ней детей, чтобы потом отправить в печь для приготовления. Голова от этих воспоминаний пошла кругом, а где-то в животе зародилась паника. Если бы не сдерживающие её ремни, она бы точно вскочила и убежала в лес, как есть — голая и грязная. Но путы удерживали крепко, ритмичные бабкины напевы над головой — пусть их было плохо слышно из-за слоя теста на ушах — постепенно завладели сознанием, а мерные потряхивания-покачивания лопаты настроили её на расслабленно-медитативный ряд.

Печь вот уже час, как прогорела, и красный угли подёрнулись пеплом, показывая, что всё возможное тепло они уже передали каменному своду, и пришло самое время сажать в печь хлеба или ставить чугуны с кашей и со щами.

— Хлеб выпекаю, дитя рожаю, — затянула Матрёна. — Печь-матушка, огонь-батюшка, допеките хлебушек, родите младенчика. *

Она легко подняла хлебную лопату с привязанной к ней внучкой в тесте, и аккуратно задвинула её в печь вместе с содержимым.

— Припекись-припекись, здоровым родись, — приговаривала она без остановки, но часть слов оставалась неразборчивой и непонятной, — пеку-выпекаю, по лопате катаю...

Мила даже не сразу сообразила, что оказалась внутри, в горячем горниле**, потому что жарко ей не было, а дыхание она предварительно задержала и теперь всеми силами удерживалась от вдоха. Тесто щекотно пощипывало кожу, заставляя её ёрзать по лопате в попытке стряхнуть его с себя.

Когда желание сделать вдох оказалось непреодолимым, она осторожно втянула воздух носом и едва не закашлялась от обжигающего жара. Пахло почему-то пивом, и от этого запаха или от вдыхаемого горячего воздуха, закружилась голова.

Лопата шаркнула по камням, и её потащили в обратную сторону, где снова стал слышен бабкин наговор.

— Здоровым родись, на свет появись, солнцу откройся, росою умойся.

Но это было ещё не всё: лопату с перепекаемой подержали какое-то время на шестке и вновь вернули под свод печи, где по-прежнему было так же сухо и жарко. Тесто зашевелилось, запузырилось, стягивая кожу, и нестерпимо захотелось почесаться. Но пришлось терпеть и потихоньку втягивать воздух внутрь, стараясь не обжечься. На этот раз жар уже не казался таким непереносимым. Он приятно, на грани удовольствия и боли, обжигал внутренность носа и растекался по трахее вниз, в лёгкие. Там, в груди, тоже стало тепло-тепло, и Мила физически ощутила, как шевелится и ворочается что-то у неё внутри, будто тесто просочилось в кожу и пузырилось уже там.

— Пеку-пеку, да не перепеку, — её вновь вынули наружу и слегка постучали по затвердевшему сверху тесту. — Испёкся ли хлебушек? Родился ли младенчик?

Со стороны, наверное, всё это выглядело глупо и нелепо, но Мила почему-то отбросила эту мысль и постаралась сосредоточиться на собственных ощущениях. А они действительно были яркими и необычными. И дело было не в диком кожном чёсе, который вызывало поднимавшееся и твердеющее под действием печного жара тесто, не в невозможности пошевелиться и открыть глаза, нет — она внезапно поняла и приняла тот факт, что процесс из ужасного каким-то волшебным образом трансформировался в терпимый. Более того, следующего погружения в печь она ожидала с нетерпением и радостью, так ей хотелось увидеть конечный результат.

— Нет, не родился. Нет, не испёкся, — отвечала бабка на разные голоса, имитируя диалог двух людей. — Пеку-допекаю, младенца дозреваю.

Лопата шаркнула по камням, зашелестели снизу угли, и вокруг стало тепло. Мила вдохнула печной воздух полной грудью, а потом ещё и ещё раз. Она никак не могла надышаться, таким вкусным и жизненно необходимым оказался он для неё сейчас. Голос бабки доносился до слуха даже на таком расстоянии, а ещё было слышно потрескивание остывавшего печного свода. И такой тёплой и уютной показалась ей в этот раз печь, будто родная утроба матери, а сама она, как нерождённый младенчик, млела и нежилась под бьющимся сердцем.

То ли усталость овладела телом, то ли дрёма сморила, но она не заметила, как её вытащили наружу, поставили у порога и принялись разламывать хлебную корочку, расхваливая «новорождённую» на все лады.

— Ай, какая девица, ай, какая пригожая, — бабка осторожно отделяла впёкшиеся в хлебный мякиш прядки волос, — красная, как солнышко, белая, как сахарок.

Матрёна сняла верхний слой и развязала ремни, помогая внучке повернуться и сесть на лопате.

— Крепенькая, здоровенькая, — приговаривала она, складывая куски хлеба в припасённую заранее котомку, — отрада глазу, услада сердцу.

Мила высвободила руку и поднесла её к глазам. Кожа и в самом деле стала молочно-белой, без единого пятнышка или изъяна. Она сколупнула корку с колена и не обнаружила на нём шрама, оставленного железным ограждением возле подъезда.

Бабка кивнула понимающе в ответ на её ошарашенный взгляд:

— Всё верно, ты родилась заново, здоровой и крепкой. Теперь тебя не будет донимать кашель, и старый перелом не станет ныть на непогоду. Я попросила у высших сил для тебя здоровье и красоту, и они сполна наградили тебя ими. Уж не знаю, за что: то ли за прошлые страдания, то ли за будущие заслуги.

Она прошлась по комнате, взяла с полки небольшое зеркало в узорной раме с длинной ручкой и протянула его внучке.

— На, любуйся. Волосы отрастут, ещё краше станешь.

Мила с опаской заглянула в зеркальный овал и забыла, как дышать. Её отражение, такое знакомое и такое чужое одновременно, смотрело на неё пронзительными зелёными глазами, сверкавшими, как драгоценные изумруды, сияло прозрачной фарфоровой белизной гладкой кожи, улыбалось кармином мягких губ и топорщилось на голове волнистыми медно-рыжими волосами.

* за основу взят обряд «перепекания младенца»

https://www.b17.ru/blog/dettii/

** схема русской печи

Глава 11

Бабка обрядила её в длинное белое платье-сорочку и усадила за стол — то ли ещё ужинать, то ли уже завтракать. Мила поджала босые ступни и зацепилась ими за перекладину лавки, нахохлившись, как курица на насесте.

— Зябко?

— Да, после печки кажется, что холодно.

На плечи ей накинули грубое шерстяное одеяло, а на стол поставили глиняный стакан с горячим напитком.

— Выпьешь всё до дна, — велела Матрёна. — если невмоготу, то пей потихоньку, но не затягивай.

Мила понюхала тёмный настой и осторожно сделала первый глоток. Жидкость, терпкая и горькая, царапнула нёбо и жгучим налётом осела на губах.

— Пей-пей, не рассусоливай, — бабка села напротив, — а я прослежу.

Шершавый комок прокатился по горлу, и Мила закашлялась, чувствуя, как желудок подкатил к рёбрам в намечающихся рвотных позывах.

— Что это? — прохрипела она. — Невозможно пить, горечь одна.

— Так и должно быть, — Матрёна подцепила стакан и поднесла его к губам внучки. — Пей давай, пока не остыл. Если совсем невмоготу, нос зажми, чтобы вкуса не чувствовать.

Мила послушно сжала ноздри пальцами, и дело пошло быстрее. Она быстро, в семь глотков, залила в себя неизвестное снадобье и тут же скрючилась от пронзившей грудь острой боли.

— Не бойся, — ведьма поставила перед ней глубокую миску и встала сзади, успокаивающе поглаживая по спине, — сейчас всё пройдёт.

Она ещё несколько раз провела ладонью сверху вниз, а затем обхватила её за талию, резко дёргая вверх и одновременно ударяя по рёбрам с правой стороны. Милу скрючило приступом непрерывного кашля, который не позволял ей сделать полноценный вдох; единственное, на что она оказалась способна — это лишь беспомощно раскрывать рот, втягивая воздух малыми порциями в перерывах.

Она в исступлении хваталась за стол, царапая некрашеное дерево и вытягивая шею в попытке вдохнуть, лицо её налилось кровью от удушья, а на глазах выступили слёзы.

— Выходи, — выкрикнула Матрёна и вновь ударила её по спине, на сей раз выше и левее. — Выходи!

Удары сыпались на неё один за другим, попадая каждый раз в разные места, будто Яга играла в морской бой на спине собственной внучки. Когда от недостатка воздуха она уже перестала что-либо соображать, и лишь лающе драла горло кашлем, изнутри живота поднялась волна и сжала грудную клетку мышечным спазмом, заставляя её замереть с вытаращенными глазами и выдавить из себя в миску ржавую бородавчатую жабу, которую бабка тут же накрыла крышкой и вынесла на улицу.

— Уменка, — похвалила она её, погладив по голове, и дала чистой воды напиться.

— Что это за фокусы? — спросила Мила, отдышавшись, умывшись и высморкавшись. — Откуда она взялась? Жабы в людях жить не могут.

— Да ну? — Матрёна выгнула бровь. — Может, в том мире другие болезни? Или лекари просто не умеют их лечить? А я вот могу. Теперь ты не будешь простывать зимою и кашлять от любого ветерка. Жаба, которую твоя мать смогла остановить в росте, но не смогла изгнать, больше не будет тянуть из тебя жизнь и заставлять хворать.

— Откуда она вообще взялась и как в меня попала?

— Может, посмотрел кто недобрым глазом или ты по незнанию взяла что из недоброй руки... Кто знает. И почему Марьяна сама этого не заметила, мне тоже неясно. Убивалась, наверное, из-за своего Светозара, вот и оставила ребёнка без пригляда.

Незаслуженный укор в сторону единственного родного человека, который даже оправдаться сейчас не мог, захлестнул возмущением, и Мила ринулась на защиту матери.

— Разве это плохо, тосковать по любимому человеку после его ухода? Неужели лучше равнодушно забыть и больше не вспоминать? Каким бесчувственным бревном нужно быть в таком случае?

Глаза Матрёны недобро сверкнули и тут же погасли, подёрнувшись обычной безмятежной дымкой, как деревья в низине туманным осенним утром.

— Нет, тосковать — это не плохо. И отгоревать своё нужно обязательно, чтобы оно не вышло наружу хворями и слабоумием. Но есть день для скорби, есть день для поминания и всё оставшееся время для жизни. Привязать себя сердцем к мёртвому телу — это значит самому добровольно отринуть себя и похоронить заживо. Навь ближе, чем кажется, и нельзя позволять ей питаться живым человеком, подтачивать его остов жуком-короедом. Нужно всегда идти вперёд, несмотря на трудности и невзгоды. И никогда не забывать тех, кто сейчас рядом. Именно им, а не ушедшим в Навь, нужна наша забота, пригляд и любовь.

По спине пробежал озноб, и Мила вздрогнула. Слова прозвучали мантрой, уверенной и заученной наизусть, как будто старая ведьма не раз повторяла их себе, выстраивая собственную жизнь. Но они не были настолько близки между собой, чтобы расспрашивать старшую родственницу о личном, поэтому Мила решила сменить тему и перевести разговор в новое русло. К тому же, у неё до сих пор во рту и маковой росинки не было, а только горькое питьё да стакан воды следом. Даже хлебные корочки, оставшиеся после перепекания, Матрёна сложила в сумку и велела Костяку снести в лес, чтобы их съели дикие звери и птицы.

— Давай о чём-нибудь другом поговорим, — попросила она. — И можно мне уже что-нибудь поесть?

— Молока с мёдом, — Матрёна лукаво улыбнулась, сразу сделавшись похожей на настоящую добрую бабушку из деревни, — младенцам нельзя ничего другого.

Мила зачерпнула деревянной ложкой мёд, густой, засахарившийся, и слизнула верхние крупинки. Вкус был необычным, не приторно-сладким, в нём чувствовалась терпкая горчинка с ореховым послевкусием.

— Это лесной мёд. Костяк бортничал, ему пчелиные укусы нипочём.

Медовая сладость осела на языке, и молоко гармонично дополнило вкус своей прохладой.

— У вас почти семья получается. Пусть он уже умер, но всё равно находится рядом с тобой и во всём помогает.

— Глупая девка, — беззлобно отозвалась Матрёна. — С мертвяком семьи быть не может. Прислужник это, помощник в делах. Что скажу, то и делает. Велю идти — идёт, велю стоять — стоит. И всё... Ничего в нём не осталось от Волемира, разве что высокий рост да широкие плечи.

— Получается, он так и остался твоим единственным мужчиной? — вопрос, нескромный и неуместный, жёг горло, и Мила не стала отказывать себе в любопытстве. В конце концов, как сказала бабушка, ей самой предстоит через это пройти: встретить любимого мужчину и родить ребёнка. И ей совсем не хотелось повторить судьбу бабушки и матери, оставшись потом в одиночестве.

— Женщины нашего рода влюбляются раз и навсегда, храня верность выбранному мужчине, — серьёзно, даже торжественно произнесла Матрёна. — Ты вот только отличилась, даже замуж сходить успела. Мы не выходим замуж, — продолжила рассказывать она в ответ на недоумённый взгляд внучки, — не проводим свадебных обрядов. Нам это не нужно, потому что мы живём иначе, чем остальные здешние люди. Обособленно и вдали от поселений.

— Да, я поняла, — кивнула Мила. — Но я это и раньше знала. Баба-яга живёт в лесу и является проводником между царством живых и царством мёртвых. Она просто не может жить среди людей из-за своей принадлежности к тем и другим одновременно. Правда, в наших сказках не рассказывалась, откуда она появилась и каким образом продолжает свой род. Но тут, получается, всё как у людей: мама, папа и ребёнок.

Бабка раздумывала, перекатывая крышку от туеска с мёдом в пальцах.

— Всё да не всё, — произнесла она наконец. — Но раз уж зашёл об этом разговор, то тогда слушай.

Глава 12

— В нашем мире всё подчиняется вечному круговороту жизни, который не знает конца и не знает начала. Снежную зиму, заморозившую всё вокруг, сменяет весна-красна, принося с собой тепло и пробуждая мир от долгого сна. Весна топит снег, одевает зеленью леса и луга, запускает посевы и наполняет живой мир любовью и желанием продолжить род. Следом за весной идёт лето с жаркими солнечными лучами и тёплыми грозами, знаменуя собой время расцвета и созревания. За летом приходит осень, собирая урожай и освобождая природу от летнего убранства. Тускнеют яркие краски, становятся длиннее и темнее ночи, короче и холоднее дни — и вот уже первые снежные мухи кружат в воздухе, покрывая уставшую землю пуховым одеялом. Наступает время зимы, время отдыха и глубокого сна, время маленькой смерти. Природа замирает, погружается в зимний сон, чтобы с приходом весны вновь возродиться и открыть свои глаза навстречу Солнцу, обрастая новыми корешками, веточками и листочками, и начать новый, вечный цикл рождения и смерти... Четыре сестры: Весна, Лето, Осень и Зима — стоят они рука об руку, но никогда не нарушают очерёдности, установленной во времена основания мира.

Каждый день, из года в год, происходит одно и тоже: занимается рассвет, светлеет небо — и наступает утро, означая начало, рождение нового дня. Проходит немного времени — и вот уже трава обсохла от росы, светило замирает высоко в небе, согревая, а то и обжигая тех, до кого дотянутся его лучи. А время продолжает свой ход вместе с небесным поворотом, пригибая Солнце к земле, чтобы спрятать его до следующего утра — это вечер проявляется во всей своей силе. Темнеет небо, являя на своём теле звёзды, и миром начинает править Луна, потому что ночь — её время. Но даже она не может властвовать вечно и вынуждена покориться законам природы и уступить место восходящему Солнцу. Начинается новый день. И так чередуются они вчетвером, бессменно и бесконечно, от начала времён и до скончания веков.

Всё живое подчиняется этому круговороту: попав в землю, прорастает семечко, даёт корни, пьёт земные соки и стремится к Солнцу, к небу. Вырастает, выпрастывая листья, цветёт и плодоносит, чтобы опять, в свою очередь, уронить семена в землю, а самому стать пищей для будущих растений. Или птиц. Или зверья. Солнце питает, вода поит, Земля-матушка кормит своим телом, помогая расти и продолжать свой род всему живому в нашем мире.

Матрёна умолкла, обдумывая свои слова, и вскоре продолжила:

— Не станем пока касаться Прави и Нави, поговорим о том, что окружает нас сейчас, о мире проявленном — о Яви, где всё живое растёт, даёт плоды и умирает под светом Солнца. Жизнь идёт рука об руку со Смертью, необходимой для обновления души, для нового рождения. Как без зимы не бывает весны и обновления природы, её возрождения после зимней спячки, так и без смерти душа не может обновиться и начать свой жизненный цикл заново, возродившись в новом теле.

Люди тоже живут по этим законам. Немногие понимают истинный смысл Мироздания, его глубинную суть, проживая свою маленькую жизнь в вечной суете. Но они знают, что есть время сеять семена и время собирать урожай, время чинить повозку и время готовить сани, время идти на волков и время забрасывать невод. Это и есть их жизнь, наполненная ежедневными делами и рутинными заботами. За свадьбой следует рождение младенца, который подрастает, питаясь материнским молоком и дарами природы, и становится взрослым. Приходит время — и он сам становится мужем или женой, даёт жизнь своим детям и провожает родителей в последний путь. Таков неизменный круговорот жизни.

Мила внимательно слушала, время от времени согласно кивая. Всё, что говорила бабка, было ей понятно и знакомо. Другое дело, что никогда в прежней жизни она не думала о глобальности процесса, его строго установленном порядке и неотвратимости.

— Но есть одно, что отличает людей от растений и зверья. И имя ему — выбор. Если корова или дерево не вправе управлять своей жизнью, то у человека, с его разумной душой, всегда есть выбор. Именно он и составляет его Судьбу.

— А разве Судьба не предначертана свыше? — возразила Мила. — Ты сама сказала, что мама отказалась от своей Судьбы.

— Марьяна отказалась от своего Предназначения и от своего Рода, изменив этим выбором Судьбу не только себе, но и тебе тоже. В этом и было проявление её воли. Есть то, что человек изменить не в силах: время и место своего рождения, тело, в котором он родится: мужское или женское, здоровое или больное, родителей и некоторые узловые точки Судьбы. Но всё остальное остаётся ему на откуп, для того и наделён он бессмертной душой. Именно это и отличает его от бессловесных тварей.

Мила задумалась, пытаясь представить, как бы сложилась её жизнь, родись она здесь, в избушке с курьими ножками, стоящей на лесной окраине. Не было бы тогда в её жизни большого города, в котором время течёт быстро и незаметно, как песок сквозь пальцы. Не было бы мужчины, поступившего с ней подло и непорядочно. Не было бы могилы на городском кладбище, в которой обрела покой её мать... Да много чего не было бы. И много чего могло бы быть.

Семья, Род, Предназначение, Выбор — эти слова звучали вроде бы привычно, но в тоже время абсолютно по-другому, будто бы смысл, который они несли в себе раньше, видоизменился под влиянием событий последних двух дней и стал совершенно иным: истинным, глубинным и многогранным.

— Получается, папа остался бы жив, если бы мама решила прожить свою жизнь здесь?

Матрёна помедлила с ответом, задумчиво постукивая когтями по столешнице.

— Нет, не остался бы, — ответила она в конце концов, и голос её звучал уверенно и решительно. — Ему по Судьбе суждено было умереть, и Марьянин выбор не смог ничего в ней изменить. Только в её собственной.

— Вот как, — тихо протянула Мила. — Оказывается, всё не так уж просто.

— Просто только с мужиком на постели, — грубовато ответила бабка, — но наша жизнь ею не ограничивается. Есть время для радости, есть время для горести и есть время, когда приходится нести ответственность за свой выбор. Когда окажешься на развилке двух путей, всегда об этом помни. Горячее сердце кричит так громко, что тихий голос разума не всегда можно услышать за его воплями. А выбирая одно, всегда отказываешься от другого.

Матрёна встала из-за стола и поставила в печь небольшой чугунок, в котором с вечера была запарена крупа. И точно — скоро утро, пора готовить завтрак.

— Так, про круговорот и выбор я тебе рассказала, теперь давай обратимся к истории нашего Рода, — она дождалась кивка от внучки и продолжила: — Ты и сама уже поняла, что мы не обычные люди. В наших венах течёт кровь Морены-прародительницы, основательницы Рода, Богини Зимы и Смерти. Именно она своим существованием напоминает нам о неумолимом ходе времени, чередует времена года, позволяя всему живому умирать в положенный срок и вновь возрождаться. Она сильна, грозна и могуча. Но не стоит её бояться, поскольку Морена справедлива и не требует ничего, кроме почитания. Её владения находятся за рекой Смородиной, которая разделяет собою два мира, Явь и Навь. Души умерших пересекают её по Калинову мосту.

— Там, что, ягоды растут? — перебила её Мила, уж очень необычными для загробного царства оказались названия.

— Нет, ягоды там не растут, — Матрёна осуждающе посмотрела на выскочку и сурово поджала губы. — Смородиной реку называют за резкий смрад, от неё поднимающийся. В ней беспрестанно пылает пламя высотой с самое высокое дерево. А мост Калинов, потому что раскалился докрасна от этого огня, как кусок железа в печи у кузнеца.

— А ты его видела, — вновь не выдержала Мила, — этот мост и саму речку?

— Мне нет нужды ходить в Навь по этому пути. Если есть в том надоба, вон, — она кивнула головой в сторону тёмного окна, — открывай и иди. Но для таких походов должен быть очень значимый повод. Так вот, — она строго глянула на внучку и продолжила:

— Дочь Морены-прародительницы первой встала на страже царства мёртвых, охраняя границу между Явью и Навью. Именно от неё мы унаследовали знания и умения, неподвластные остальным людям: ведовство, травничество, знахарство... У некоторых из нас проявляются особые навыки, вроде способности видеть будущее или разговаривать с животными. Мать моя, Милорада, могла укрощать огонь, и он ластился к её рукам, как домашний котёнок, не раня и не обжигая. Бабка, Меланья, умела лечить прикосновением. Марьяна видела тайное и сокрытое. Я, как ты уже знаешь, могу составить травяной сбор от любой болезни.

— И вылечить всех больных?

— Нет, — усмехнулась бабка, — только тех, кто сам обратился за помощью, и в чьём теле хватит сил на борьбу с болезнью. Есть ещё другие условия, но это сейчас неважно.

— А я? У меня тоже будет умение?

— Скорее всего. Но какое именно, сказать сейчас нельзя. Оно проявится только в действии.

Глава 13

Небо засветлело на востоке, а они всё сидели и разговаривали. Для Марьяны этот разговор, первый из многих других, имел немаловажное значение. От неё не отмахивались, отговариваясь занятостью, как частенько делала мать; не игнорировали, молча занимаясь своими делами, как поступал в последнее время бывший муж; не оставляли на обочине социальной жизни, что регулярно повторялось в детском саду, школе и университете. У Матрёны, при всей её суровости и категоричности, действительно был до внучки интерес, поэтому она не злилась на её недалёкость и отсутствие жизненного опыта, а лишь вздыхала и терпеливо продолжала разъяснять прописные истины.

— Что толку впустую чесать языками, — подвела она итог совместным ночным бдениям, — ты уже взрослая, поэтому учить тебя буду на живых примерах. Сейчас позавтракаем и отправимся в поселение. Оттуда уже прибегали, пока я за тобой отлучалась — Викола, пастух, захворал. Что ни съест, то обратно выкатит.

— Язва, наверное, — предположила Мила.

— Не знаю таких болезней, — засмеялась бабка, вынимая готовую кашу из печи. — У нас тут всё по-простому, по-деревенски.

— А почему мне нельзя было пить и есть до проведения обряда?

— Потому что ты была связана с прошлым миром, а еда приготовлена в нынешнем. Всё равно, что предложить живому человеку яств, принесённых из Нави.

— А-а-а, понятно, — кивнула Мила, — разные энергии, разные вибрации... Мой организм просто не смог бы эту пищу усвоить.

— Верно. Но теперь уже можно.

Ведьма разложила кашу по тарелкам и придвинула одну внучке.

— Вижу, родовая защита начала проявляться, но до настоящей крепкой брони ещё далеко. Поэтому воспользуемся пока навесными амулетами и браслетами, чтобы шепотки и недовольства не попали в цель.

От удивления Мила даже перестала жевать.

— А почему кто-то может быть недоволен? Я тут ни с кем не знакома, меня тоже никто не знает. Вроде поводов для косых взглядов нет.

— Будет достаточно того, что ты придёшь со мной, — недобро нахмурилась Матрёна. — Мне зла пожелать никто не посмеет, потому что боятся и уважают. А даже если и чешут языки за глаза, то мне от этих разговоров ни жарко, ни холодно. А ты молодая, красивая, неопасная — чем не повод сорвать злость или недовольство?

— Видимо, люди во всех мирах одинаковы, — сделала логичный вывод Мила. — А я-то думала, что у вас тут всё по заветам предков.

Бабка покачала головой и усмехнулась.

— А кто без греха? Нет таких. Ладно, доедай, а я буду собираться.

Она встала из-за стола и направилась в другую половину комнаты, где на стене были развешаны длинные доски с лежащими на них многочисленными мешками, коробами и туесами. Она прошлась вдоль всего этого богатства, раздумывая, затем отобрала несколько ёмкостей и принялась отсыпать содержимое в небольшие мешочки размером с ладонь. Котомка быстро заполнялась сушёными травами и, как показалось Миле, не только ими. Промелькнуло там и что-то, похожее на кусочек пергамента или тонкой, полупрозрачной кожи. А уж лягушачьи лапки она опознала без сомнений, такие маленькие, тёмные и пятипалые, с небольшими перепонками между пальцами. Она поёжилась, вспомнив ужасный на вкус настой, которым поила её бабка, чтобы изгнать жабу из лёгких.

— Что, лягушек боишься? — Матрёна заметила её брезгливый интерес. — Так они не кусаются. Тем более, сушёные.

— Нет, не боюсь. Вспомнила просто вчерашнее питьё, и что-то дурно стало. А лапки туда случайно не входили?

— Кто же гоняет жабу лягушками? — засмеялась бабка. — Это как гасить огонь пламенем или мочиться против ветра. Подумай, кого боятся жабы, может, и догадаешься.

Биология не была её любимым предметом в школе — у неё вообще любимых не было — но сюжет мультфильма вспомнился сразу.

— Цаплю?

— И её тоже, но в обрядах цапель не используют.

— Ежа?

— Тоже верно, но опять мимо.

— Тогда не знаю. Никогда не интересовалась этим вопросом.

— А теперь придётся. Книги будешь читать, рисунки рассматривать, учить названия и сборы. А как сойдёт снег, отправлю тебя с Костяком на болото, чтобы увидела всё своими глазами. А в настой для изгнания грудной жабы помимо полыни, пижмы и коры дуба входит змеиная шкура-выползок. Боятся жабы змей, ох, как боятся.

Следом за коробами о стол тяжело стукнулась деревянная шкатулка-ларец с металлическими накладками по углам. Матрёна прошептала несколько слов, и внутренний замок щёлкнул, позволяя откинуть крышку. Она выбрала бусы, недлинные, малахитовые, и поднесла к внучкиному лицу.

— Пойдёт.

Далее на свет были извлечены браслеты. Разные — тонкие и массивные, чеканные и гладкие, медные и серебряные... Ведунья похмыкала, разглядывая кучку, и отложила два: широкий серебряный с вытравленным растительным орнаментом и потемневший от времени витой медный, состоявший из трёх переплетённых меж собой прутков и напоминавший женскую косу, только из металла. Для талии предназначался тканый пояс из перемежающихся между собой белых и красных нитей.

— Без меня не надевай, — предупредила Яга, — тут надо соблюсти порядок и слова нужные сказать. Доела ты? Идём тогда одежду тебе подбирать.

Гардероб не отличался разнообразием и состоял по большей части из юбок и рубах, сшитых вручную из грубого льна или колючей шерсти.

— Сорочку не снимай, это исподнее, — на талию повязали пояс и протянули ей простую серую рубаху с небольшими вышитыми веточками на груди. — От Марьяны всё осталось. Она и вышивала, любила это дело очень.

— Никогда не видела её с пяльцами, — призналась Мила. — Она вообще не шила и не вязала, всегда покупала готовую одежду. А трусы здесь не носят? Ну, такие коротенькие штанишки, нижнее бельё.

— Нет тут у нас такого. Мужики в штанах, бабы в юбках да сарафанах, — она протянула внучке тёмно-серую шерстяную юбку. — Вот тебе два платка, один тонкий, нижний — его с головы не снимай, пока волосы не отрастут. С непокрытой головой только у себя в светёлке ходить разрешаю. А это пуховый — его поверх повяжешь, для тепла.

Для Милы, привыкшей к джинсам и надевавшей платья только по праздникам, подобный наряд оказался неудобным и непрактичным. Ноги, по сути, оставались голыми, пусть их и прикрывала до пят длинная юбка. Не простыть бы...

— Ничего, привыкнешь, — отмахнулась от высказанных опасений бабка, — и болеть не будешь, если по глупости куда-нибудь не встрянешь. Ну что, готова?

Мила поправила давившие на грудь бусы, поддёрнула юбку, чтобы не наступить на край ненароком, и неуверенно кивнула.

— А нам далеко идти?

— Нет, недалеко. До ближайшего поселения.

Сопровождал их Костяк, при виде которого деревенские жители испуганно вжимались в стены и поскорее старались убраться с дороги. Мила изо всех сил пыталась держать голову прямо и не озираться по сторонам, проявляя любопытство, но не заметить ажиотаж, вызванный их появлением, не могла. В большинстве своём народ почтительно кланялся, а Матрёна отвечала на это проявление уважения степенным кивком. Но были и такие, кто собирались группами по несколько человек и неотрывно следовали за ними, держась на приличном расстоянии.

— Все глаза себе сломали и шеи повыворачивали, — негромко прокомментировала ведунья людскую суету, — тебя увидали и хотят рассмотреть получше. Ты не смущайся и неси себя гордо. Помни: мы потомки Морены-прародительницы, нас опасаются и к нам прислушиваются. Посмотри, как я себя держу с другими, и набирайся опыта. Умение нести себя — это тоже часть мастерства, и значительная. Никто не станет следовать указаниям знахарки, которую не уважает.

Само поселение или, скорее, деревенька выглядело обычно и уныло. Старые, потемневшие от дождя и покосившиеся от времени домишки лепились друг к другу, обрастая со всех сторон разномастными пристройками. Несмотря на зиму и ощутимый мороз, повсеместно разгуливали куры, копошась в наваленных тут и там навозных кучах... Не совсем упадок, но ощущение безысходности и тупой покорности судьбе так и витало в воздухе.

— Непростая у них жизнь, — поделилась она своим умозаключением с бабушкой. — Получается, у них и повода для радости никакого нет, всё такое грязное и старое...

— Человек сам кузнец своего счастья, — степенно отозвалась Матрёна, приветственно кивая в ответ на очередной поклон до земли. — А если ты про старые дома, то они только на этой стороне реки, где изначально зародилось поселение. На другой стороне живёт народ позажиточней, и строения там более добротные.

— Квартал бедняков, — пробормотала Мила себе под нос. — И тут всё то же самое...

— Да, запамятовала утром, поэтому сейчас скажу, чтобы та знала: Викола слаб умишком и душою ребёнок, хоть и выглядит взрослым мужиком. Его в детстве кобыла копытом зашибла, с тех пор тело выросло, а сам он умнее не стал. Он добрый, мухи не обидит. Пастух тутошний. Не знаю, что такое с ним приключилось. Летом его частенько встречала, когда он стадо рядом с лесом пас — был здоров как бык, весел и румян. На дудочке пиликал всё время...

Глава 14

— Проходи, матушка, — хозяйка склонилась в поклоне, приветствуя ведунью, а когда разогнулась, спина её так и осталась сгорбленной, вместе с широкими, натруженными руками выдавая в ней человека, много и тяжело работающего. — Уж не знаю, что и делать. Третьего дня занедужил и лежит пластом, ни есть, ни пить не могёт. Что ни дам — всё вскорости обратно выходит. А сейчас уж и вовсе ослаб, даже пить сил не осталось. Губы вот только ему смачиваю.

В голосе матери слышалось искреннее беспокойство и страх, и опасения были вполне оправданными. Викола лежал на лавке, сравнявшись с печкой цветом лица, таким бледным и бескровным оно было. Он то ли спал, то ли впал в забытьё, потому что грудь его едва-едва поднималась от дыхания, а запавшие глаза были плотно закрыты.

— Плохо дело, — шепнула Матрёна внучке, — жизнь в нём едва-едва теплится. Смотри внимательно, но без усилия, свободно — может, и увидишь что невидимое.

— Внучка моя, — представила она Милу хозяйке, и та вновь склонилась в земном поклоне. Ей даже сделалось неудобно перед несчастной пожилой женщиной, но она постаралась сохранить серьёзное выражение лица и кивнула приветственно.

Ведунья тем временем подошла к больному и замерла рядом, вытянув над телом руки и прикрыв глаза. Мила пристально вглядывалась в происходящее, но не замечала ничего необычного. Глаза устали от напряжения, и она перевела взгляд выше, на печной бок, разглядывая висевшие под потолком занавеси, закрывавшие полати.

Внизу мелькнуло что-то расплывчато-чёрное, и она тут же сместила фокус внимания, но картина оставалась прежней: лежащий на лавке Викола и неподвижно стоящая над ним Матрёна. Наверное, показалось, подумалось ей, и она вновь расслабилась, разглядывая конструкцию лавки, которая отличалась от той, которая стояла в избе у бабушки. Здешняя была низкой и широкой, как односпальная кровать. Собственно, Викола, будучи взрослым мужчиной, помещался на неё полностью. Выходит, в бедных семьях нет отдельной мебели для сна...

Снова чёрный всполох на фоне белого печного бока, который точно не мог быть обманом зрения, потому что в этот раз она его видела более плотным и отчётливым. Мила вновь расфокусировала взгляд, глядя как бы сквозь лежащего на лавке человека — и чуть не вскрикнула от ужаса. В животе у Виколы ворочались тёмные жгуты, своими очертаниями напоминая то ли огромных червей, то ли змей, свернувшихся в клубок! Она покосилась на мать, но та стояла у дверей, прижав ладонь ко рту и едва дыша — и совершенно точно никаких чёрных червей не видела. Да что же это такое творится?

— Испортили его, — произнесла, наконец, Матрёна, прервав оцепенение, — дали что-то съесть или выпить, а он по наивности своей не отказался. Переклад на смерть сделан, но его время ещё не вышло, поэтому до сих пор жив. Неси из курятника яйца, буду выкатывать. Только свежие, сегодня снесённые.

Хозяйка оказалась понятливой и выбежала из дома, даже не одевшись.

— Увидела, да? — бабка обернулась. — Я почуяла твой испуг.

— У него в животе черви чёрные. Или змеи. Они живые и копошатся.

— Вот как... Я вижу порчу иначе, но суть та же. Больше ничего не видишь? Можешь сказать, в какой стороне живёт человек, её наславший? Всегда остаётся след к тому, кто насылал или заказывал.

— Нет, не вижу, — шёпотом ответила Мила. — Я и это-то разглядела боковым зрением, когда смотрю прямо, ничего не видно — живот и живот.

Матрёна кивнула и зажгла свечу, которую поставила у изголовья больного, и дала матери новые указания:

— Миску с холодной водой принеси и поставь чугунок греться — надо будет заварить сбор. А ты, — обратилась она к внучке, — подойди и встань в ногах, чтобы всё видеть и слышать.

Ведьма взяла яйцо из лукошка и принялась катать его по телу Виколы, приговаривая:

— Катаю-болтаю, грязь собираю...

Яйцо очертило круг на голове, потом спустилось на лицо, обозначив контуры глаз, носа и рта.

— По головушке тёмной, по личику белому...

Движение по левому уху, плавный перекат по подбородку — вот уже и правое ухо охвачено вниманием.

— По груди молодецкой катаю-болтаю, хворь собираю...

Матрёна мелкими круговыми движениями охватила плечи, спустилась к центру груди, и начала чертить яйцом окружности, постепенно увеличивая радиус и захватывая всё большую площадь.

— Катаю-болтаю — порчу снимаю...

Она перекатила яйцо на живот и так же принялась вращать его по кругу, начиная с пупка.

— Катаю-болтаю, грязь собираю...

Небольшая пауза — и ведунья остановилась, резко отрывая яйцо от живота подкручивающим движением, будто собирая что-то, и разбила его в миску с водой. Изба тут же наполнилась смрадной вонью тухлого яйца, но Матрёна, будто не замечая этого, взяла из лукошка следующее и вновь положила его на живот.

— По животику белому яичко катается, — голос её стал громче и на тон выше, — порча и хворь на него собирается...

Яйцо продолжало описывать круги по животу больного, который по-прежнему был без сознания. Треск разбитой скорлупы, слабый всплеск — и в миске рядом с чёрным содержимым первого яйца появилось не менее чёрное и смрадное второе, а ведунья тут же вернулась к прерванному ритуалу.

— Вся немочь с Виколы собирается,

Откуда пришла — туда возвращается...

Первые три яйца оказались просто протухшими, а начиная с четвертого можно было уже разглядеть белок и желток, в котором копошились чёрные черви — не такие большие как привиделось Миле, но не менее гадкие и мерзкие. Она вздрогнула и нервно сглотнула — каким чудовищем надо быть, чтобы сотворить с человеком такое страшное злодеяние и заставить его медленно умирать по чужой воле...

Пятое, шестое и седьмое яйца всё так же шевелились внутри насекомыми, количество которых уменьшалось с каждым последующим яйцом. В восьмом никаких шевелений уже не наблюдалось, но в желтке оказались чёрные вкрапления, а белок был испещрён прожилками крови.

Викола дёрнулся и слабо застонал.

— Пить, — прошептал он пересохшими губами, — пить.

— Спи, — Матрена коснулась его лба пальцами, отправляя страдальца в сон, — спи.

Девятым яйцом было обкатано всё тело, начиная с макушки и заканчивая ступнями ног. Содержимое на этот раз оказалось чистым и привычным, каким и должно быть в свежем яйце: жёлтый желток и прозрачный белок.

Мать, беспокойно вытягивавшая шею и с замиранием сердца рассматривавшая каждое яйцо, ощутимо расслабилась и воспряла духом.

— Это ещё не всё, — припечатала Матрёна, — порчу я убрала, но теперь нужно будет залечить повреждения, ею нанесённые. Крышку дай, чтобы миску прикрыть, и руки мне водой ополосни.

Потом она отмеряла ложкой травы из разных мешочков и объясняла хозяйке, как заваривать настой и поить им Виколу.

— Он проснётся вскоре, — пояснила она, — сначала дай ему чистой воды напиться. Она у него назад выйдет вместе с чернотой. Так пои его до тех пор, пока она не станет чистой — как яйца.

Мать закивала понятливо, ловя каждое слово ведуньи.

— И только после этого начинай выпаивать его отваром, по ложке. Считай десять раз по десять — и давай следующую. И так продолжай, пока отвар не закончится. Но обязательно сохраняй его тёплым до самого конца. Поняла меня? Повтори.

Та дрожащими губами повторила наказ, ни разу не спутавшись и не сбившись с мысли.

— Хорошо. Завтра заваришь по новой и будешь поить по ложке, но уже через пять десятков. А на следующий день — через тридцать. Вечером третьего дня веди его в баню и парь, что есть мочи. А ещё лучше — мужика какого позови, чтобы вся хворь вышла через кожу с потом... После этого начинай кормить, как младенца, молоком и кашей разваренной. А там, как войдёт во вкус, уже и на обычную еду переходи. Если что пойдёт не так или станет ему хуже, немедля посылай за мной. Всё на этом. Миску с яйцами с собой заберу и верну наславшему.

— Благодарю, матушка, — женщина вновь склонилась до земли, — век не забуду твою доброту!

— И Виколе строго-настрого накажи ничего из чужих рук не брать, а то розгой высеку.

Когда они уже выходили из избы, хозяйка с поклоном передала Яге завёрнутый в отрез ткани каравай.

— Не побрезгуй, матушка, прими благодарность за труд.

— Благодарю тебя за подношение, — так же церемонно ответила Матрёна и взяла хлеб в руки.

У Милы накопилось столько вопросов, что она едва не лопалась от любопытства, но отвлекать серьёзную бабку не решилась, помня, что работа ещё не была завершена полностью. Выйдя со двора, Матрёна остановилась и принюхалась, а затем решительно свернула направо и быстро двинулась вдоль улицы, неся миску с яйцами в вытянутых руках.

Количество любопытных лиц увеличилось раза в два, не меньше, пока они были в доме у Виколы и его матери, и теперь они с интересом наблюдали, как будут разворачиваться события дальше.

— Глянь-ка, подклад обратно несёт!

— Да иди ты! Нешто подклады в мисках носят!

— А ты смотри и увидишь! Я те говорю!

Возле ничем не примечательного домишки, такого же серого и кривого, как и все остальные строения вокруг, бабка замедлила шаг и вновь принюхалась, как собака, идущая по следу.

— Нам сюда, — обронила она и решительно вошла во двор, который вслед за ними заполонили деревенские зеваки. На крыльцо выбежала женщина, вполне ещё молодая и миловидная, и заголосила, увидев ведьму с миской в руках.

— Невиноватая я-а-а!