Влюбленный

Синопсис

Действия происходят в середине 90-х годов на постсоветскрм пространстве (Москва - Приполярный Урал)

В центре произведения - молодой человек Валентин Кремов, типичный юноша эпохи перемен. Имя “Валентин” можно одновременно трактовать и как “Влюбленный” ( что сразу отмечает одна из героинь, юная Елена, подразумевая, несомненно, “день святого Валентина”), так и “здоровый”. Характерно, что Кремов как “носитель” довольно редкого сейчас для мужчин имени, совмещает в себе и первую, и вторую интерпретации его. Парень, во-первых, “экстремально” чувственный, истинно “Влюбленный” - как перенявший гены эти от своей яркой и сумасбродной матери Ирины Петлицыной. , И во-вторых, он стремится во всей своей философичности к “здоровью”, к духовному здоровью, чистоте, свободе от шлаков и смердящей пыли бытия, рабства, убогости морали и прочая. С тем же напалмом и страстью, как и к лучшим представительницам женского пола, ( которых в повесть три).

На вооружение у Валентина философское учение Фридриха Ницше, который для молодого человека несокрушимый идеал, Учитель. Практически, БОГ!. Вокруг этого замечательного учения и философа , в общем то, крутится вся мораль повести.

Неверно истолковав Ницше ( по причине своей полной “экстремальности” во всех суждениях), Кремов жёстко, до оголенной ненависти, отрицает христианские догмы, тем самым входя в неразрешимый конфликт с самим собой, со своей глубинной человечностью (о которой , по молодости,даже не подозревает)

Конфликт его обостряется до предела тем, что встреченная им и искренне возлюбленная девушка Алёна - противоположно - “спасается от самой себя” в том самом “традиционном” христианстве. и, так же “по молодости” (17 лет) и так же оголтело…

При этом Алёна (тоже главная героиня повести) - гениальный музыкант, очень красивая “живая” девушка, убежденная хиппи, полнейшая бездомная асоциалка с интересным прошлым (что в повести проявляется только отдельными фразами в диалогах и случайными неожиданными фактами). И с такой же экстремальной чувственностью.

Глобальная разница во взглядах “на поверхности айсберга” никак не мешает молодым людям предаваться страсти на полную катушку, со всей дичью и безумиями, чему способствуют также окружающая эпоха перемен и здоровая музыка.

Валентин попросту “не справляется с управлением” Упертость его и фанатичное следование “антисценарию” христианства приводят парня к безумию. Из которого он ищет уже хоть какой то выход - спасение. Любимую свою Алёну он потерял безвозвратно, перед любимой своей матерью - Ириной - ему, как нормальному мужчине, стыдно предстать таким “ЧМОм” И он попадает в ловушку уже мистических сил, что, несомненно, кружат вокруг реала и ловят жертв.

Собственно, повесть написана в стиле жёсткого реализма, но с мистическое составляющей - человека зацепляет тот мир, который он и создал в себе Те монстры, которые из параллельного сознания - они вроде как есть отдельно от нас, а вроде как это и есть мы сами - но забитому “мозгом” больному духу от этого не легче - реальность уже создана, и в ней вынуждена существовать человеческая особь. “С ними” и существует (как в культовом кино “Бойцовский Клуб”)

От одолевшей его боли и безысходности Валентин находит спасение в “краю мошки и краю морошки”, среди великолепных гор , тайги и тундры Приполярного Урала, куда бежит от враждебной ему во всем цивилизации. Там он обретает свой мир, все по душе и любо - даже находит подтверждения всех своих идей о красоте и чистоте “настоящего” мира, свободного от мерзких человеческих законов и смердящих догм порабощения , трусости, болезней.

“Ибо нет закона ни божьего, ни человеческого на север от пятьдесят восьмой” (Д. Лондон)

Там, среди дружного коллектива Петербуржской геопартии, его “ловит” другая чудная девчонка, юная Елена Шокальская, дочь начальника партии. общение с которой окончательно возвращают парня к жизни и мирит с самим собой… Красивейшая природа, свежий воздух, обретенная новая любовь - все благоволит к настоящему возрождению и реальному “хэппи енду”.

…Но трагичность повести в том, что впустивший в себя смуту слабым сознанием не смог (парень просто НЕ УСПЕЛ) до конца возродиться. По своей внутренней честности он по-прежнему “убивает “ себя. И любимый им настоящий мир также не может принять его (то есть, переводя мистику в психо-реализм - Валентин не может, не позволяет себе войти в тот самый мир ).

Все же в нас самих…

Всего того, что он нашёл и получил (собственно, заслуженно) - Валентин не считает себя достойным. И тогда происходит “череда несчастных случаев”. Что показано в повести не как роковая случайность, а как мужской выбор Валентина не оставаться “тут”

Замыслов автора повести несколько:

- показать неприемлемость, даже “опасность” голой философии”, идейности молодежи, не подкрепленной необходимостью действий и совершением реальных действий. “Праздность - мать всякой психологии” (Ф.Ницше.)

-показать (художественной обрисовать) контраст великолепия и мощи дикой природы с жалкими человеческими “несовершенствами” в цивилизованном мире. Знание о том, что есть на Земле такое “настоящее”, как прародина цивилизации - Приполярный Урал - должно дать веру и силу к жизни , если она в сознании ослабла.

- опровергнуть догматику неверного толкование идей Ф. Ницше об “ущербности” христианский Веры, показать, что любое учение сильно и действенно по признанию права “поступать по совести” - где находится место и жесткости “необходимости”, и силе с решительностью но также доброте с милосердием. И что оба этих учения не опровергают, а только дополняют друг друга, если применяются “настоящим” действом.

“ Был в мире один только христианин, и того распяли на кресте…” (Ф. Ницше)

-дать читателю веру, что физический конец жизни это не конец (“Не путай конец и кончину” (Ю. Визбор). Здесь, конечно, присутствует личная вера автора, что физическая кончина не есть конец жизни духа, и ушедший продолжает действовать даже “тут” через то, что создал во время своего присутствия “тут” ( будь то учение, или создание общности людей вокруг себя, или рождение потомков.

То есть, несмотря на печальные события в конце повести , “Влюбленный” - это не “трагедия”. И история требует продолжения.

Для рассмотрения издания и прицел на экранизацию

Казаринов С.Н.

kazarinovs@mail.ru

+79260160123 (телефон, whats app, telegram)

04.01. 2026

Глава 1-2

"ЛЮБИМОЙ И ЯРКОЙ МОЛОДЕЖИ ЛИХИХ 90-х ПОСВЯЩАЕТСЯ…

СПАСИБО всем авторам русского РОК-Н-РОЛЛА и бардовской песни 90-х годов за творчество, за вдохновение и энергию в написании повести.

СПАСИБО Московскому институту ЦНИГРИ и лично геологам Казаринову Сергею Львовичу и Левину Алексею за возможность личного пребывания автора в описываемых местах.

СПАСИБО писателю Сергею Алексееву, творчество и идеи которого упоминаются в нескольких главах повести.

СПАСИБО Фридриху Ницше и Богу…."

Глава 1 Саранпауль, 1994

Над плоской площадкой аэродрома Саранпауля висела белесая мгла. Из Молочного оттенка воздух насыщался падающей моросью. Ветер , будто торопясь, подхватывал миниатюрные льдышки и нес в одном известном ему направлении. Упавшие, они хрустели под сапогами людей. Середина июля – а, кажется, все!

«Качают лопастями вертолеты… Еще один закончился сезон…» ..

МИ-8 закрутил в вихре льдинки и медленно, осторожно приземлился. Фантастическим казалось то, что в такую погоду машина осилила перелет с далеких гор в поселок - эти «борта» уже дня три как беспомощно стояли вдоль приземистого барака аэровокзала, заполоненного людом, все ж иногда выбирающимся на «материк»* по делам или к родне.

Надежда на вылет из «Бичегорска» таяла с каждым часом. Небо все белее, лед все колючее… Вот уже и минус по Цельсию. Видимость – метров пятьдесят еле-еле.

Под заключительные аккорды винта отчаянный вертолетчик дернул шнур над головой. Вытер пот - будто поставил точку в благополучном исходе - и повернулся лицом к пассажирам – девяти работникам засидевшейся в горах новосибирской геопартии.

- Харэ! – глухим голосом озвучил он, - донес таки вас… Расходись по нумерам. Свидимся нескоро. – выдохи уставшего винта договорили за него.

- Спасибо, Жека…

Люди тяжело поднимались с боковых лавок. Встряхивались, «проверяли руки-ноги» – как убеждаясь, что «отринутый разумом», равно как и запрещенный всеми техниками безопасности и просто разумом перелет закончен. И все они пока (ещё) на этом свете.

Тихая нецензурная брань сочилась из слабых улыбок - скупая радость сбереженной-таки жизни.

Под рыдание мотора к «борту» подковылял носатый ЗИЛ. Спрыгнувшие с борта грузчики, по обыкновению ханты или манси, живенько потащили объемные ящики. Веселый молодой водила (также хант, манси или вовсе ненец) двинулся балагурить с группой, уперто стоящей на летном поле с подобными же ящиками и рюкзаками. Позиция этих людей выражала неосуществимую, но неистребимую надежду… Этакую «злую», веселую, с примесью наглой уверенности.

- Братан, ща не только вертушка, но и вездеход тебя не зацепит в горы! - со смехом вещал водитель златозубому начальнику, мужчине лет пятидесяти с приятным интеллигентным лицом - Если в наши края такое приходит в июле, то это недели три – тире – месяц безнадега полная!! Кто и решится по такому «молоку» горы брать - так не доедете - размоет вездеходки…. Танк тебе нужен, вот чё! –северянин расхохотался.

- О!! Викентьич, черт фиксатый! – от машины быстро шел полный дядька в «председательской» кепке, как видно шеф прилетевших, - какими судьбами в такой дыре!

- Ба-тюшки!!! – осклабился Викентьич, - вот так встреча, Борянушка! – мужики обнялись. - Вижу, в Городке*** академики никак не отстанут от Неройки!

- Да й-ох… Настолько, понимаешь, «не отстанут», что ни денег, ни жизней наших не жаль… Самого Жеку, вон, прибашлили, чтобы скорей нас вынести с нее. Это еще что! Прикинь - нас этот вот ЗИЛ сейчас помчит в Ивдель!! Му-хой!!

- Так это ж на «Аннушке»**** два часа, сколько ж ехать то!?

Викентьич вспомнил, как они летели над огромной низменностью. Бесконечный мох и чахлый древостой. Все рассечено-размыто хаотичными петлями рек и речушек… Где ж там ЗИЛу проехать-то? По этому нефте-газовому царствию…

…а потом через пару недель взад, уже с новой снарягой и новыми задачами.

- Эй-эй, Борян, не гони!! Я через пару недель тебя на Неройку не понесу! – вмешался вертолетчик… - Тут месяцем, блин, не отделаться! И… Ну ее на…, эту Неройку. Всех бабок не заработать, а жизнь дорога.. Гуляем! - Жека достал плоскую флягу, вожделенно присосался к горлышку. – Уф!!! Вот так лучше будет. Расслабляйтесь, парни! «Непогода в горра-ах! Непогода»

- Бориска! Чуть не забыл! Ты мне людьми не подсобишь!? Техник забухал… прикинь, пропал в Саранпауле, гаденыш - Викентьич, как лукаво извиняясь, обратился к старому приятелю, - У тебя Не найдется… никого??

Борис понимающе кивнул в сторону амбального вида парней – договаривайся, мол. По неряшливым одеждам «контингента» легко было опознать «Бывших Интеллигентных Человеков»

– Мужики! Прямо сразу, без перерыва! У??

- Того ублюдка бери! – кивнул небритый «задумчивый» детина на парня лет несильно за двадцать. – Увези его подальше, начальник, упасешь, может, от греха!

Лица БИЧей, сведенные поволокой грядущего запоя, были недобрые и какие-то… нечеловеческие, что ли. Контингент «бродяг севера», неотъемлемых спутников российской геологии, мог внушать разные чувства – от ужаса и отвращения до искреннего восхищения проявлениями звериной выносливости, неутомимости и нереальной физической силы.

…На склоне - шурф с разбросанными вокруг валунами под центнер весом, тонны вязкой глины. Первый вопрос – а как на этот склон поставить технику? А никак! – Вернее, заросто! Вот она, «техника» – небритые парни с мутными глазами, выражающими вечную тоску «по чему-то-там» и животную беспредельность бытия. Для них и впрямь нет ничего невозможного – своими руками творят доступное железным монстрам. И зарабатывают нехило, прямо уж.

Только не увидят их денег ни банки, ни рестораны, ни… вообще никто и нигде на «материке», нечего бичу делать на «большой земле». И не надо ему того, ради чего горбатятся люди. Все эти деньги «на амортизацию техники» разлетятся по лавчонкам золотоносных, алмазных и нефтяных районов. Еще по карманам шулеров – такого же неотъемлемого атрибута сих земель, как и бичи. Если «бывший интеллигентный» не успел получить зарплату, то легкой добычей «спиртоносов» оказываются камушки, впоследствии попадающие к одержимым, полоумным коллекционерам или в ювелирные мастерские. За очень, очень уже большие деньги…

«Ибо нет закона ни Божьего, ни человеческого на север от пятьдесят восьмой» - вывел эпиграф американский классик. В русской же «Евроазии», вторя Джеку Лондону, сплелись в единстве цифрового смысла “пятьдесят восьмая” параллель северной широты и “пятьдесят восьмая” сталинская статья…

Тут не найти несправедливости.

Не сочтет себя «Бывший Интеллигентный Человек» обделенным или обманутым. Это - его жизнь, он ее выбрал… Он чувствует себя порой куда лучше большинства людей…

Но все меньше и меньше человеческого несут в себе эти личности. Хотя иногда и попадаются в этом микромире такие самородки, что разум безмолвствует от невозможности своей понять – откель и как прижились тут, в таком контингенте - такие человечища…

Но это – север, «Евроазия». Тут много аномального.

Она и сама по себе - глобальная, безграничная аномальная зона…

…Небритый детина указал геологу на худощавого парня.

Он, бич этот, славился наибольшей в поселке свирепостью даже среди своих. Характерное имя досталось человеку – Вася Малютин. Понятное дело – иначе, как Малюту, его мало кто знал. Убийства, отсидки, побеги, шумная гульба – возврат к началу. Круговорот колеса «настоященской» жизни – в утроенном режиме, на крепкой скорости…. «На севере от пятьдесят восьмой», где за убийство светит «полтора условно» - он жил, как за пазухой малознакомого ему Бога.

От «невежливого» обращения Малютина молодой парень вскинулся, сверкнул глазами. Этот взгляд его сильно бы насторожил опытного психолога . А еще сильнее, вероятно, священника…

- Валентин - коротко представился он начальнику партии.

«Какое редкое в последнее время мужское имя», успел подумать тот. Юноша сразу заинтересовал немало повидавшего полевика,

- Скажите, а разве реально сейчас куда-то уехать отсюда? – обратился Валентин на «вы». В странных глазах парня, как ни скрывай, светилась надежда на положительный ответ.

- Да двинем с Божьей помощью, куда деваться-то – обрадовался Викентьич его согласию.

Парнишка тихо улыбнулся. Заметно - вспыхнула в душе искорка симпатии к Викентьичу – к его спокойной, «ласковой» уверенности в достижении цели – выезда любым путем в какую-там-ни было непогоду. Родное, знакомое чувство превосходства над обстоятельствами. Уважаемое!...

- Окей! Гостиница в поселке одна, найти меня легко.Едем! – Валентин вдруг спешно закруглил разговор, закинул на плечо небольшой рюкзачок (как видно, весь свой багаж) и двинул легким шагом… прямехонько к бичам.

Подойдя вплотную, парень неожиданно «споткнулся» на ровном месте, потерял равновесие и со всего духа врезался в грудь Васе Малютину. Хоть амбал и насторожился заранее, но от неожиданного удара крякнул и схватился за пораженную болевую точку.

- Ах-ах-ах! Пардон, Малюта Батькович! Споткнулся. – вкрадчивым, нехорошим голосом изрек Валентин, - понаставили тут п-пней! – якобы ругаясь на неровности, добавил он. И пошел себе дальше , не оборачиваясь на корчащегося от боли амбала.

Придя в себя, тот хотел что-то заорать вослед, но осекся вдруг на первом слове…

Ни у кого из наблюдавших эту сцену не осталось сомнения – Просто жить, или, в лучшем случае , жить полноценно, парню осталось вовсе не так долго. До ночи…

Малюта остервенело что-то твердил одними губами, провожая удаляющуюся спину. Он уже знал, куда сейчас пойдет, у какой из его поселковых баб есть ружье от покойного мужа…

«Щас, щас… Погодь, сученок! Только вот водочки попьем, и…» - лихорадочно штормило бича.

Валентин спокойно себе шел по летному полю прочь от двух встретившихся партий.

- Москвич?

Его остановила как выросшая из под земли девчонка. Парень поднял глаза и…. отпрянул резко назад, беззащитным движением руки прикрывши лоб и глаза. Вот уж тут он сам действительно споткнулся, даже чуть не упал.

На него, открыто, с наглецой, улыбаясь, смотрело симпатичное создание лет пятнадцати-шестнадцати. Девчонка была в обтягивающих тертых джинсиках, кроссовках, брезентовой штормовке нараспах на легкую футболку. Не по погоде одета, но это, видать, ее не сильно удручало… Светло-серые, почти блондинистые волосы сбегали крупными завитушками от стихийного пробора, «породисто» окаймляли черты слегка загорелого лица. Малозаметные веснушки прибавляли мордашке очарование ранней юности. В волосах сверкали и таяли выпадающие из тумана льдинки.

Весь ее облик – вздорная девчуха, избалованная любовью окружающих, веселая всезнайка, понимающая, «бывалая» и ничего на свете не боящаяся. Чистой воды «папина дочка»…

- Так ты москвич? Ой! - она прыснула в кулачок, - Что ты так испугался-то? Это мой папа, - кивнула в сторону Викентьича. – Значит, вместе работаем. Класс!!

…Сердце доставало неровными ударами до кончиков пальцев. Резкая мигрень навалилась всей силой, проворачивает в голове дурнинные жернова, в глазах – пелена, перемежаемая тенями.

«О Господи!... Ты достал меня и здесь!! О-о-о!»

- Да, из Первопрестольной… был когда-то! – Валентин собрал остатки силы, чтоб ответить, - неужто… еще заметно?

- Ха! Да сколько же надо выпить, чтобы потерять москальский облик, - рассмеялась девчушка, - Ты столько не жил… Санкт-Петербург, - указала она на себя большим пальцем. - Нас, столичных, тут за версту разглядят, особенно москалей. Ну все. Слава Богу, хоть будет с кем пообщаться, ровесник.

Знала б она, как сильно не разделял парень этой радости…

- Клево, говорю тебе! У нас весело, не пожалеешь! – Как-то двусмысленно произнесла она дальше, загадочно поведя глазами. - Давай знакомиться, что ль!

- Валентин, - проговорил парень и внутренне скукожился. По ходу, он уже знал, как её зовут!!!

- «Влюбленный»! Прикольно! Знаешь, еще не встречала парней с таким именем … - с каждым ее словом Валентин глубже и глубже заходился в панической атаке – О-кей. Я - Алена!...

…Парень еле нашел силы кивнуть девушке в знак прощания, повернулся и почти побежал – дальше, дальше, дальше от новой миловидной своей знакомой….

*

*«Материк» - на диалекте полевиков – территотия, доступная железнодорожному транспорту.

*** Городок (разг.) – Академгородок Новосибирской обл.

**** «Аннушка» - Самолет Ан-2, в ином «диалекте

Глава 2. Москва, 1970-ые

…И все-таки его нельзя назвать «безбожником». У него был Бог! Могущественный. Даже не Бог, а Богиня… Неповторимая в своей власти Женщина – Ирина. «Иришка» - по ее самоопределению. Валентин прожил с этим Богом долгую жизнь до семнадцати своих лет.

Мать-Ирина двигалась по жизни (как и по квартире) уверенно, демонстрируя свету истинную красоту. Конкретно слабО было лишить ее спокойствия и хладнокровия. Улыбалась она нечасто – банально решив, что ей это не идет. Но не упускала возможности озариться милой лукавинкой «по ходу пьесы».

На великолепном лице этой женщины читалось вечное утверждение «О Господи! Это все такая …лажа!»

Брюнетка с крупными формами , которые никак не убавляли тигриной грациозности любого движения. И - плавная поступь во всем и всегда. Такая вот мама досталась мальчику Вале.

Друзья семьи Кремовых пели в один голос – «какая замечательная, дружная семья! Какие жены достаются некоторым счастливчикам!»

Ирина была тогда простой машинисткой где- то в жилищной конторе, но что это за показатель – где работает такая женщина! Ей, казалось, было абсолютно «фиолетов» ее статус - такие, как она, превосходно себя чувствуют и в избушке лесника, и на ложе миллиардера, и в малогабаритной «трешке», выделенной «за заслуги» ведущему инженеру престижного НИИ (доктору каких- то там физнаук). Какая ей разница! Богиня живет своей природой и наслаждается своей мощью где бы там ни было.

Ей, увы, не до страстей «смертных», кто не устает думать, что «надо бороться, работать локтями»… Добиваться каких-не-то жизненных успехов…

Как они смешны!

На забавный мир конкурирующих «обезьян собственного идеала»* свысока взирает она. Глубоко по-секрету, ей даже все равно, какой павиан выиграет гонку с бонусом… Им подписано - всю жизнь “строить” свое “счастье”! (что-то только вот ни черта не строится, все чем-то недовольные ходят).

Насколько же забавно это все наблюдать человеку, счастливому от рождения!

Нет, не с рожденья… С момента, когда девочка вдруг разрешила себе быть самой собой. То есть признала себя сестрой Богов…

Маленький Валя заходился восторгом, когда в его мир вплывала Она. Сходил с ума, когда мама выходила из ванной после ежедневного контрастного душа и тянула вверх руки, «забыв», как водится, завязать шнурок на халате… Когда гладила его по голове.

Мальчик плакал… Плакал от счастья, божественной любви и еще от чего-то незнакомого. От пойманного душой неведомого зова, таинственного и отчасти тревожного.

…И пусть воспитание, вся «человеческая» жизненность приходила от отца.

Друзьям семьи есть чему завидовать по-белому. Гармония! Мужик – голова, кормилец, жена – безусловная леди, яркая красавица…

Но до чего ж бывают паскудными высказывания сверстников, донесенные от бабушек с лавочек! «Фифа», «плохая, равнодушная мать…» «не тем местом думает…» И… до свирепой крови дрался маленький Валя! Они же – недоумки, придурки! Они просто завидуют ему и изрыгают черные гадости про Богиню!

Лучшей мамы, чем его Иришка, нет и не может быть на этой земле ни у кого. Он, Валя Кремов, избран ею в сыновья…

Слезы, отчаяние ребенка от несправедливости – нередкие в ту пору откровения на шикарной груди небожительницы…

«Что? Прямо так и говорят?» - мама лукаво улыбается

«у-у-у… да-а-а…» (слезы, сопли…)

«Ой-й-Й! Чё говорят-то…! Закачаться можно.. Сына, поверь - это же все такая… лажа, прости господи! Слушать нелепо!» - Ирина смеется и гладит ребенка по головке. - «Ты меня любишь?»

Сквозь рыдания прорываются обрывки слов «мА- мА! Больше… всех….. Мама… мама!!!!»

«Мой малы-ыша… Слушай – давай будем друзьями!» - вдруг предлагает она ему, заговорщицки вскинув брови. «Давай, давай, зови меня Иришкой. Мне это оч-чень нравится. У нас будут секреты, и мы их ник-кому не выдадим… Как положено друзьям!»

Как положено. Счастье. Счастье!

«А по поводу слов этих… Валек! Ты чуть подрасти - и поймешь, что ушам бывает противно слышать оч-чень многое! Слишком уж все это по-человечески…» – трогательно тогда Ирина улыбалась, обнажая превосходство и снисхождение, « их не стоит ни ругать, ни даже жалеть… Мир наш слишком велик, чтобы это во-обще замечать, или просто слышать. . Так ведь. Друг!?»

«ТАК, ма… Иришка!» - и ребенку уже спокойно.

«Ну так вот, друг мой Валька. И не стоит это папику нашему рассказывать… Ну… то, что услыхал ты, от этих, там… А то он ведь не посвящен в нашу дружбу. Расстроится еще. А он у нас хороший!..» - лукавинка Ирины сочилась не от глаз, от всего тела.

«Да! Папа у нас хороший» - благоговейно повторяет Валя слова Богини.

«Ти мушлядкий!». – женщина, расчувствовавшись всхлипывает и обжимает семилетку всей своей мощью. «Ладно. Друг! Мне пора»

….Она имела над сыном без преувеличения, нечеловеческую власть.

Что могло стоить воспитание отца, придуманные наказания, морали, объяснения, «кем быть», «каким быть»… Ирине достаточно было только шевельнуть пальчиком или бровью - сделается все, что «приказано». Но она не приказывала, нет.

Вероятно, взирала на сына со своих высей, и любила его всякого, во всех делах, словах, поступках. Никогда не противостояла воле ребенка, самопроявлениям.

Они наслаждались друг другом и любовью своей до беспредела. Как «не бывает».

Такая вот «плохая, равнодушная мать…»

Ирина родила мальчика не сопливой уже юницей, в двадцать восемь лет. Малышу месяц – ей двадцать восемь… Мальчику три годика – ей двадцать восемь. Парню семь, десять, семнадцать лет – ей … двадцать восемь (а кто даст больше?!) Хотя на всех днях рождения и напиваются гости за Иринкино восемнадцатилетие.

И мальчик растет, расцветает в облаке божественной материнской сущности.

Отец – тот конкретнее. Моложавый, уверенный, сухо-спокойный – грамоты, достижения, степени. Машина последней модели ВАЗа. Павел во всем стремится быть на высоте – в работе, в семье, в общем досуге. Сына - любит, воспитывает… Поэтому Валентин и слыл для кого-то «папиным сыном».

«Глава семьи» любил собрать семью за столом. Чинно поужинать, поговорить. Мог бесконечно разглагольствовать о каких-то делах, сотрудниках, как открытие какой-то-там лаборатории будет незаменимо важно в каких-то-там применениях. На благо народа советского нашего, несомненно…

Валя нич-чего не понимал из этих речей. А мать сидела «утомленная», нога на ногу, со своим вечным выражением. «О Господи! Это все…». И они перемигивались – друзья ведь…

И мальчик согласен часами слушать отца, поддакивая с умным видом. Даже вопросы детские задавать…. подмигивая «своей Иришке». Ведь у них были тайны, и кто, как не они, лучше всех понимали друг друга… Понимали, «какая это все тетя-лажа».

Время от времени Ирина вплывала к сыну в комнату и жарко шептала в ушко «Я сейчас… отойду ненадолго… Не скажем папе, что я уходила? Ведь он у нас такой… хороший» - прыскала девчоночьим смешком. Во всем - расшалившаяся пятнадцатилетняя затейница с разбойничьим блеском глаз.

В такие моменты от нее пахло не только духами.

Маленький Валька ловил неизвестным чутьем еще один запах – не мог он объяснить даже позднее, в ранней юности, что это было и какой природы. Только что оно – это - напрочь сводило ребенка с ума. Трудно смертному вынести аромат небожительницы…

«Ну все. Друг! Договорились? Не только тебе, Иришке тоже надо похулиганить порой… Смотри, не сдай меня!» - и она удалялась, пританцовывая прекрасным телом. Возвращалась выпившая и безмерно счастливая.

В такие вечера все в доме ладилось втройне.

Помехи на прямом ее пути не значилось. Она не жила, она текла рекою, орошая вкруг себя Вселенную. Ее воды ласково плескали, переливаясь на солнышке. Рядом прорастали поля, леса, и воздух был чист и прозрачен.

При всем том Ирина не прикладывала ни малейших усилий что-то делать – будь то хозяйство, или воспитание сына, или еще что. Все делалось “помимо” нее, обтекая ее, само собою.

Только отец семейства суетился, добивался, добивал, добывал, и.т.д. и.т.п. И был известен уже во многих кругах и инстанциях, как образец целеустремленности и добропорядочности, как коммунист, молодой ученый, прекрасный семьянин. Все шло к тому, что Павел Кремов обязательно достигнет… Достигнет всего наилучшего, что только возможно в великой стране чудес, в «восьмом чуде света, занимающего шестую часть суши».

* «обезьяны собственного идеала» - цитата Ф. Ницше

Глава 3-4

Глава 3 Саранпауль, 1994

Скользкая лежневка* вдоль покосившихся построек. По ней неровным, резким каким-то шагом движется человек и лютая оторопь владеет им. Поворот к приземистой гостинице - еще два километра ходу.

Саранпауль в непогоду как вымирает. Ни души на лежневке. По раздолбанной дороге пройдет уже сейчас «минимум» УАЗик, завтра – только вездеходы. Воздух зябкий, напоенный испарениями прилегающих болот вкупе со свежестью молодой мороси.

Тишина… Гулко донесутся стоны одинокого грузовика да протрещит матерная брань с крыльца какого-нибудь строения – будь то балок** или нелепо скроенная изба.

“Грек! … - мысленно, стонет Валентин, - Ну оставь меня, сука, оставь!” – На глазах слезы, в теле жалобная дрожь. Он осознает, что никакой Грек тут ни при чем, что это не Грек его преследует, а… Самый что ни на есть беспощадный «враг рода». Он сам. Но ослабевшее сознание упрямо тянется к какому-то мистическому Греку.

“Я – ушел. От тебя… от вас, от Ирины…. Зачем ты… вы… опять!” - уже не ново, что человека, нареченного Кремнем, душат слезы, как раздавленного лихом пацана.

– Дайте мне дожить! – неожиданно вслух взывает он к небесам. Но небеса уже давно глухи к Кремню…

Вот и гостиница… Нелепый желтый цвет на общем сером фоне места.

- Валек! Вах, красавчик мой - бросается в объятия бессменная «портье» Маха, щербатая баба, понятно – в хорошем подпитии. Пытается облобызать, как дождавшаяся невеста; парень привычно уворачивается. Ключ колечком на пальце. – Твой номероч-чек! Как всегда, тринадцатый

Б…..! – вдруг резко реагирует Валентин, _Ну почему, ну почему мне всегда - он! Вы что, суки, издеваетесь!-

Маха отскочила от парня, от нежданного его неадеквата, застыла в удивлении.

–Хотя… хм-м… – Глаза парня очень нехорошо вспыхнули и тут же потухли. Угасли даже как-то более зловеще, чем вспыхнули. Сейчас он был страшен без преувеличения - тот самый взгляд, брошенный на Малюту у вертолета. - Слушай, Мах! А еще же есть свободные номера?

-Есть, другие есть - жирно пробубнила Маха, - Но я, касатик мой, думала…

- Индюк тоже думал, - процедил Валентин. - Делаем так! Давай мне этот волшебный номер, и еще… ну, двадцать первый, например. – азарт загулял в голосе парня. – Через некоторое время сюда пожалует Малюта со-товарищи, для него я – в двадцать первом, в честь «алкогольного совершеннолетия», Во! Договорились?

-Ой! ой! Малюта!!! – тетка испуганно зашла за стойку, не на шутку, как видно, струхнув… - Ты че, ты че, Валь! Не лады с Малютой? Давай ка до хаты моей, упрячу! Не взду…

- Не-не, теть-Маш, ты че? Я - смертник что ли? КорешА мы теперь с ним, разыграть хочу. Давай, давай два ключа, не сикай. Приходи бухать потом.

- Ты ж не пьешь!

- С Васьком бухнешь, с ним и я побалуюсь, весело будет! – Валентин был сама «душка».

- В п… его, душегуба, - скороговоркой заговорила «хозяйка» гостиницы, - век бы, палу, не знать… Касатик, подь ко мне, я ща запру богадельню, и пущай подломит, х… с ней… Мента, вон, вызову…

- Та-ак, Марья Батьковна… А ну без сички, я сказал! Пятерная цена за два номера – вперед, - раздельно проговаривал Валентин, - на! – Купюры, хрустнув, упали на стойку. - За добавкой летуй, Маш-ка! Баржа на Ляпине, не уплыла покуда. Не тронет тебя Малюта, слово Кремня.

Предстоящая веселуха хороводила душу. Парень даже подзабыл, что по его персону придет не только Малюта, но еще – если, конечно, транспорт организуется – геолог из Питера со своей симпотной дочурой….

Нет, он даже не ненавидел Малюту… Зачем? Разве стоила эта куча проспиртованного мяса каких-либо эмоций. Просто права он, Вася, не имел спокойно и тупо жить в том огромном мире, где правила Богиня…

* *

Она по-прежнему правила и правила вселенной, издалека правила…

В сорок семь стала актрисой. Иногда появлялась Ирина на телеэкране, где крутили «дебютные» (однокоренное с «дебильными») постсоветские сериалы.

Тридцатилетний коммерческий режиссер «из новых» разглядел свою музу, еще будучи разгильдяем-студентом. Он имел счастье открыть Богиню, когда та была прелестной дамой около сорока, безумной, своевольной и сладострастной женой ученого из крепких партийных кругов.

Сменилось положение в стране - и любовники решили перенести свою азартную игру «в жизнь» на экран, чтобы и в карманах что-то похрустывало…

О Боже! Иришка не менялась! По телеку Валентин созерцал ту же Богиню! Созерцал-дивился… Возраст лишь слегка зацепил ее чувственное, такое милое, лицо, придав бесподобный шарм зрелости. Вращение в кругах молодой богемы, дружба с напитками также наложили легкий след – подобие креативного своенравия. Она цвела! И, как и встарь, никто бы не дал ей сорока восьми, ей было…. двадцать восемь! Нет, наверное, уж около тридцати пяти кое-кто дал бы…

* *

«Север, пристанище вьюг». Торжество физической силы, спиртовые визрей, матерщины. Нет-нет , Вася Малютиной, сам Кремень взял решение показать, где твое место в этом мире!..

Перво-наперво он вывернул лампочку в двадцать первом номере и сотворил на койке подобие тела. Разлил подсолнечное масло, укрепил на веревке ведро с камнями. Он - тоже актер, как и его Иришка, а вернее – режиссер и сценарист некой скандальной сцены в бескрайнем театре.

И сейчас ставится комедия в стиле «Один дома». Правда, грядущие монстры куда страшнее, чем там, в неоновом Голливуде… Азарт крутит пьянящей судорогой. Он – как прежний «чувак», искрящийся Кремень, каким его и знали в далеком, кажется, прошлом.

Зачем лишать бича никчемной его жизни, просто поржать в полный рост и скипнуть в горы… Устроить прощальный фейерверк, так сказать.

Саранпауль ему уже наскучил, север - страна огромная, можно и дальше идти. Давно уже тянуло на Лену, на алмазные прииски… Или на «Угрюм-реку». А «кто это такая»? Черт возьми, интересно, что за реку имел в виду классик?!

Полгода дремавшая радость ласкала душу шальной девчухой. Новая, разгорающаяся костром, жизнь куда ближе, куда роднее, чем та, что он нес (именно “нес” – на себе) в столице.

ДА! Это –так!

Выживает и побеждает сильный. Не просто сильный, а весело сильный, как по Учителю… Мышцы и размеры тут ни при чем. А вот задор, кураж – это ДА.

Через короткое время все приготовления закончены. «Кущать подано»!

Не довелось Валентину выдержать сценарий по писанному…

Малюта с корешами, конечно ж, явился. Да и «портье», пьянющая в хлам и напуганная до смерти, указала ему на двадцать первый… Но надо ж было парню оказаться в коридоре именно тогда, когда бичи вломились в номер «алкогольного совершеннолетия». Преисподний грохот, матерный вой Малюты – бич ринулся вперед, и все, ему предназначенное, сработало. Но «ребятишки» поймали парня в коридоре…

Отвесный удар, свернутое лицо, сапог незнакомого мужика тычком в печенку. Сознание заблудилось “меж тем и этим”…

- Давно молился, сын шлюхи? – в грудь уперся ствол дробовика.

Выстрел будет. На северах так не пугают.

… В двадцать первом орал от боли Вася Малютин. Нога, что ли? Или голова…

- * * *

Дверь издала непередаваемый звук и слетела с петель.

- Ложись, падла! Мордой на пол!!! Стволы брось!! Милиция!

«Милиция» подействовала безотказно Двое Малютиных ребят отпрыгнули от неподвижной жертвы, стбросили «винчестеры». В проеме стоял Викентьич – со стволом, наведенным на одного из бичей.

- Лежать, сук, кому сказано, - уже спокойней, с металлом в голосе произнес он. – Головки ниже! Ат-стрелю! – да они и так бы не подняли.

Валентин очнулся, тут же скорчился от гадкой растекшейся боли.

- М-да-а, парниш! – тихо проговорил геолог, - как чуял, что за тобой здесь только с оружием можно идти… Молодь-молодь, не бережете вы себя... – Родил понимающую улыбку. – Собирайся, что ль, по-бырому, вездеход под парами.

Парень поднялся, это ему стоило ощутимых усилий.

- Начальничек! Милай!! – ворвалась в номер Маха с початой поллитровкой. -Токма увези дружка отсель, навсегда увези… Не жить ему теперича здеся, точно не жить… - Она обливалась пьяным ужасом.

Геолог сделал пару шагов, окинул взглядом экспозицию, мысленно спрашивая «А это… как?»

- Все, все обустрою! – женщина его будто услышала, - Токо вот ушел недавно, в тайгу ушел, не заплатив… камЕнник один… На него и свалю, как мент явится… Иди, касатик, иди, и Вальку мово забери.. Не жить ему тут, не жить соколу…

- Соколу, говоришь? – неожиданно вмешалась дочура Викентьича, расставившаяся в проеме. Девчонка озарилась неведомым внутренним чувством.

- Сокол он, дочечка, соколик…

- Ну смотри, теть! – грозно шепнул Викентьич, - не дай Бог тренданешь чего тут спьяну!

- Ниче, ниче, ласковый! Как рыба об лед, б… буду. Валечек – он, знаешь какой? Он, соколик мой, и святой и дьявол в одном, и бес, и боженька.. Увози, милый, Малюта очнется и…

…Судя по стонам из дальнего номера, Малюте предстояло «очнуться» не сейчас и в поселковом медпункте.

- Алён, принимай техника – Викентьич подтащил побитого юношу к выходу.

- Ну ты, блин, и «Влюбленный»… Задница, чай, горит от приключений. – девушка восхищенно стиснула его ладонь.

С трудом держащийся на ногах парень вновь отшатнулся. Как от объекта, несущего особую опасность. Именно так – особую! Вскрикнул от нечеловеческой боли резкого движения.

- Да что с тобой, мать твою! – повысила голос «папина дочка», и по-девчоночьи прыснула, - «девственника», чо ль, прогоняешь на северАх тут?

В измученной голове Валентина засаднило непотребное – неизвестно, что лучше…

Может, зря все так? Может, напрасно они успели?

А то бы - кончить единым махом все с Малютиной компанией…

*Лежневка – пешеходный настил в бездорожье, «гать» из плоских досок.

** Балок – временное жилье, бытовка. В северных поселках нередко становится постоянной казенной «квартирой».

Глава 4 Москва, 1991-1992

«О! Жизнь!! Единственная из женщин, от которой я хотел бы иметь ребенка!..» - Так говорил Заратустра…

И никакой активный папа не сказал бы лучше – несмотря на заоблачные усилия в технике воспитания. Старался, ох, старался отец, показывал, как есть, как надо-не-надо – только вот все в прорву, в топку.

Молодость идет по жизни в сапогах-скороходах…

Валентин познавал Жизнь, как Учитель – не созерцал, а владел ей, творил, управлял на полном приводе. Имея с этой женщиной совсем не платонические отношения… А она менялась на глазах, возбуждая и радуя смертного, имя которому было «Влюбленный». По иным источникам – «здоровый», но, собственно, оно же и есть. Любовь – здоровье духа, попробуй поспорь.

С ним, Валентином Кремовым, - точно бесполезно!.. «Заклюет интеллектом».

Он вначале не понимал, почему его тянуло «не туда», по смешному общепринятому диалекту. Верно - напротив, жутко отторгало все отцовское, писанное невнятностями, до безобразия «временное». Все то, куда его «тянули».

Единственный Учитель – Ницше. Вернее сказать - единственный, (кроме матери, конечно) человек, признанный и уважаемый, кого стоит слушать. Нездоровый физически, печальный в своей жизни проповедник всепобеждающей силы, здоровья и радости (от солнечного РА*).

Это и ослепляет вспышкой, и дергает мозг! Как так человек, можно сказать, подписывает приговор самому себе. Самосожжение в идее - до конца! Одно слово - Учитель, носитель мощных критериев, безоглядных на вымученную видимую реальность.

Ницше не размышлял о понимании, понимать тут нечего – «мочить» пора…

Что влекло Кремова в андеграунд - потом открылось. Элементарно! Эти «непричесанные», шальные парни с девчонками - куда жизненней, куда интересней, чем дети отцовского окружения. Если из тех, «папиных», исключить откровенных ублюдков – останется нежизнеспособная, пластмассово-восковая масса, с печатью на роже - «так надо», «так правильно» и прочей постыдной дребедени. Там все решается взрослыми, передается по наследству – как в написанной бездарностью пьесе.

Там –тухло.

Мочить!

Достойны лишь те, что осмелились показать свое настоящее лицо в мире масок и условностей. Их – любит, с ними и «тусится» Жизнь, воспетая Заратустрой, в бесконечности воплощений. Правда, немного в осовременненом формате…

В «тусовках» он был популярен донельзя, «широко известная личность в узком кругу». Нареченный Кремень - не только фамилия, но и стержень характера.

Все при нем, набело –благородный соколий взор, уверенный профиль. Предпочтение к элегантно-подчеркивающей достоинства теда одежде, абсолютно независимой от какого-либо стиля («по-психологичьему» - моды). Как и прическа, как и поведение. Единственный стиль (во всех смыслах) – элегантность!

Ярко проявляющийся недостаток «совершенства» - некая стыдливость, что ли, при намеках на папу и его «кормящую суть». Следствие этой стыдливости – безмерная, огульная щедрость «когда что-то есть» и сто ль же огульный пофигизм ко всяким «матблагам», до судорог презрения. Одержимая, даже несколько кричащая, способность обходиться безо всего.

Такое вот явление в царствии «тонких душ», непризнанных гениев творчества– территории, проформалиненной депрессией и суицидом - не могло остаться без внимания. Шалые девчонки андеграунда тож ведь ждут «прынца» – боле не мене сказочного даже - без пьяных слез, пиленых вен, «вынужденной дерьмовщинки». Критерии той самой Заратустриной Жизни – они и тут неизменны, мир спасает красота (это уже по другому Учителю), а не умность и не тонкая (тощая), так сказать, «душность».

Кремень был красив.

«Я безумно красивый» - изрек в песне солист «Калинова Моста», и никому из рок-н-ролльного народа в голову не пришло уличить Дмитрия Ревякина в нарциссизме или потешном самолюбовании: что естественно, то верно - не безобразно.

(Вполне возможно, что, если бы так «заявил» Киркоров, его поклонниц поубавилось бы… ).

…Отвергнувший христианского Бога Кремень был беспокоен. У него была Богиня, и именно ее, вернее, подобия ее искал он в чувственных своих похождениях. Не находил.

Вечная проблема потомков «божественных» родителей – плохо спится, пока не встретишь идеала среди ровни. Плюс звериная, неугомонная страсть к той ницшеанской Жизни, «единственной женщине, от которой желал бы иметь ребенка…».

Бесконечный танец одиночки в пустоте и поиске…

* * *

Давно уж времечко клонило к тому, что «заумь» и разрушительная мысль Вали Кремова выскользнет из глубин мечты на самую поверхность. И все это зацвело на «вершине айсберга», обозванной научными умами реальностью или ж материальной действительностью.

Стоял 1992 год от Рождества Христова.

Девушка-Жизнь на протяжении нескольких лет уже настораживала, как затевая нечто в своей непрелсказуемости. И вот – пришло - она выписала над страной пируэт и… Из розовощекой, довольно предсказуемой и ограниченной простушки окончательно перевоплотилась в чувственную, циничную и безжалостною стерву…

Стремно-стремительное взросления «девушки» зацепило всех. И тупо-угрюмых ненавистников, и втершихся в доверие к «простушке», и бескорыстно влюбленных в нее. Что поделать! Переходный возраст живой сущности всегда опасен для окружающих.

По площадкам, утыканным бок-в-бок разноцветными «комками»*, гулял «ветер пе-е-еремен». Звеня опустошенной стеклотарой, кряхтя новоявленной баночной жестью, он нес в дальнюю перспективу этот неубранный беззарплатными дворниками мусор. Насыщался гангстерскими перестрелками, бомжовым смрадом, митингОвой обиженностью толпы, недополучившей привычного – гарантированного государством… и обществом.

Насыщаясь, заводясь, как аккумулятор, от движения, ветер обретал ураганную неизбежность. Необратимость и неуправляемость.

Мегаполисы «окутались дымкой». Воцарился чуть ли не воочию видимый «флер» - желто-тревожная пелена, морок. Муть, сотканная из страхов и отчаяний «подавляюшего большинства», из растерянности и ожиданий новых метастаз привычной реальности, предчувствий желтопрессного армагеддона.

Выпавшие из разбившегося зараз механизма, винтики госсистемы (по-сталински), «маленькие человечки» беспомощно дребезжали по голому железо-бетону вскрывшегося «реала», окислялись, ржавели, сворачивали резьбу в потугах обрести утерянный «общий механизм», кормящую доселе матрицу,

Праздник на улице Кремня! Наблюдать, как агонизирует в судорогах все-все то, что бесило, недобро смешило. Участвовать по мере сил в здоровом, неотвратимом апокалипсисе условностей и насаженных ценностей – все в топку Настоящего, беспощадного, разгульно-жестокого к пресной серости. Рай юному балбесу-романтику, горящему и прожигающему самоё себя.

Жизнь, какая б ни была – всегда праздник, но сейчас его заметно прибавилось. В той самой «тревожной дымке» заискрилось вспышками, то там, то здесь – музыка, литература, политика - новые веяния во всем!..

Господи! Какие ж это идиоты придумали, что «Россия пошла по американскому пути»! «Выбрала «Пепси»… Никакого иного пути у этой державы быть не могло и не может, кроме того, единого, очерченного Учителем.

«Человек-верблюд, человек-лев и человек-ребенок…» До «ребенка», потерянной в пять лет чистоты - как до звезд. Логично. Раскрывшиеся створки информации о другом мире, не Советском, возымели действие озонной дыры. В этом «веселящем газу» стартовало перевоплощение людей-верблюдов в людей-львов.

Не слонов Россия родина, не слонов. А – вот кого – молодых царственных, «безумно красивых» хищников, готовых за веселую идею напалмом выжечь весь «старый мир», в людском его исполнении. До исступления асоциальных, дпже не аморальных – ИМморальных!

Впоследствии это, возможно, назовут «неоромантизмом»…

И, если подумать, кто же такая Девушка-Жизнь?! Раз уж она живет в сознании масс, то и материализует представления свое - каждого человека-участника и отдельно - глобального социума. И обретает желаемые формы - все накиданное мыслящими в сущность.

Вот и вознеслась она над постсоветской Россией, страной молодых львов, во всем своем великолепии – жесткой «вамп», ненасытной стервой. Чудовищно сладострастной и абсолютно непредсказуемой. «Как заказывали».

Не хватило бы слов передать, как любил ее, именно такую, один из нерадивых студентов престижнейшего ВУЗа… Именно такая, как была его Богиня Ирина, воплощенная дева-Жизнь…

Глава 5-6

Влюбленный. Глава 5 Москва, 1992

Загуляла по умам и сердцам разнополых читателей известная леди американской литературы, вскинутая временем на трон энциклопедиста. Загуляла своей метафорической черепахой, «перевернутой на спину». И рептилии эти - плоские, устойчивые, панцирные - переворачивались одна за другой по всему разлагающемуся на глазах гос-пространству.

Павел Кремов немножко не успел… Самую малость

Видный чиновник от науки не донес себя до номенклатуры высокого полета, что-то там не хватило-не хватало. Крысиный слет в новую ипостась власти свершился без молодого ученого…

А вот красная книжица в нагрудном кармане обернулась позорной метой – тоже новое веяние повзрослевшей в одночасье стервы-Жизни, что еще вчера была «забавной простушкой».

Расформировался «значимый» НИИ. Теперь Кремов редко задерживался на работе – не отсиживать же часы в ожидании конечной ликвидации. Заведение-то его не нужно оказалось «новой расе». Образцовой семье предстал подавленный, разочарованный человек, бесконечно раздраженный… Все больше и больше дОма, все чаще и чаще.

Длань могущественного папы затрясла пальчиками и повисла в вакууме новопришедшего. На Кремова-студента МГИМО теперь смотрело косо – и не учится толком, и дисциплина ни к черту, а, главное – он же Никто!

Ирина не менялась.

В ее ценностях одна «лажа» сменилась другой. Менее абсурдной, более честной, что ли – но ровно так же не стоящей внимания. Зато теперь на ее голову сыпались упреки и претензии, нелицеприятные воспоминания и подозрения. Все то, на что так щедры обиженные, «потерянные» люди.

Вот, наконец, состоялся разговор матери с семнадцатилетним, сыном.

Валентин никогда еще не видел Иришку такой! Его Богиня, похоже, соскользнула с волны бесконечного спокойствия, голос зазвенел незнакомыми нотками, заквозило возмущение, недоумение и – о боже! – раздражение!

Раздражение – плебейское, отвратительное чувство. Вернейшее проявление недостойной слабости, «колбашение» собственной немощи пред монолитно стоящей необходимостью – одним из критериев Учителя.

- Нет… Пойми, сыно, чем дальше, тем краше… - говорила она. – Ты ж меня знаешь, сколь нами переговорено - умею я быть любой, и удобно мне по-всякому…

Властное движение двумя пальцами, обращенное к открытой сыном пачке «эЛэМа», благосклонный наклон к поданной зажигалке…

- Да не по-всякому, как выясняется, - продолжала Ирина сквозь прикуренную сигарету, - не могу находиться под одной крышей с этим… му… чудаком , противно. Кусается и пахнет дурно,… - тут она издала милый, свойственный одной ей, смешок, - во всех местах и отношениях дурно!

Видно, собственный каламбур ее развлек, в глазах сверкнула шалость.

- Да ладно, живем же, не умерли, - отвечал сын.

- Разве что не умерли. Знаешь, Валь, меня всю жизнь что-то вот уберегало от таких приключений. Всегда, к счастью, как кино смотрела… Ну, помнишь классику: «Какая интересная жизнь у людей!». И вот – нате! Собственный мужик мозг выносит… такая вот хреновая “классика”. Не могу больше, сын! Был бы преступник, был бы алкаш, наркоман, п…..нутый художник – все хорошо, все в тему бы – Ирина распалялась движением собственного чувства, - но это – не-е-е-е-ет! Ладно бы просто, «серый мыш»! Так кусает же, сука, ноет, желчью брызжет!

- Ир! Ну, хорош! Ну, «не бойся, я с тобой», мы ж друзья! – парень лукаво прищурился, - Просто избегай! Не хочет нас, ну и нечего, забей… Пусть варится в своем.

Такие слова в адрес отца нисколько не удручали Валентина. А как иначе – Павел реально опускался, от его падения сыну доставалось не меньше, чем жене.

Мать с сыном медленно гуляли по лесопарку, дымя сигаретами. Стоял ласковый летний день. Лесной массив, чудом сохранившийся на лысине мегаполиса, погружал в иной, волшебный и… настоящий мир, чрезмерно далекий от концентрированной, тяжелой атмосферы, нежданно пришедшей в дом.

Как, собственно, и во всю страну - параллельно с гриппозной «легкостью» шальных свобод…

- Меня вот из института выгнали, мамуль! – весело заговорил Валентин, как бы поддерживая мать своим «несчастьем». Мол, и у меня, вишь, не фонтан, кому сейчас легко – повестку словил из рук почтальона… Подписа-ал, однако!

- Армия, армия… ну и как ты? Что решил делать-то? – это известие отвлекло Ирину от других печалей.

- Что-что, пойду! – воскликнул Валентин, - помнишь, я тебе зачитывал: «жизнь – она женщина, и любит только воина». Вот и пойду воином, а то кто я тут, блин?! Блатной студент, мажор…Тьфу, говнище лютое!..

- Так уже не мажор! – скороговоркой, дружески подначивая, проговорила мать, - и - именно потому - уже и не студент! Это только “в сумме” с тобой возможно!

Они переглянулись, поймали подстебные улыбки друг друга.

– Знаешь, красава моя, осмелюсь тебе сказать… Ты, конечно, поумней мамы растешь, не мне тебя учить, но, по любому… Чрезмерно поглощен ты своей философией. Жизнь, я считаю, все ж, как я считаю, немного “над”... Ну, или, на крайняк, “под” всеми твоими учениями-поучениями. И… Ну как бы просто… всегда есть место для коррекции, даже самых распрекрасных философий. Не встал ли ты на неумную тропу, не стенографируешь ли Ницше своего?

- Ты о чем, Ир! – удивился сын, - это ж Учитель! Тут дело не в книжках каких-то, а в самом воздухе, коим мы дышим!

- Ах, ах, ах! «Юноша бледный со взором горящим», обожаю! Ладно, вьюнош, иди-воюй… Только береги себя. Все таки, что ни говори, а связал нас мир единой нитью, и никуда друг от друга не деться, - женщина вздохнула, - Во! Кстати, и первая корректировочка Ницше твоего! Сама вот хочу быть холодной и бесстрастной, а вот херушки с тобой только! Не 9 9

Некоторое время они шли молча, погруженные каждый в себя, затем Ирина возобновила прерванную тему 1-й 12 1

- Так вот, Валька! Все ж «приплыли»… Ты уже как будто мальчик вырос, - дождалась ответного внимания со стороны юноши, - я вынуждена уйти! Понимаешь, то нечто, во что превратился наш с тобой папка, просто несовместимо с жизнью. Так вот - сохраняя себя, я ухожу.

И продолжала, выдержав значимую паузу,

- Многого стоит сохранить себя, тебе ли этого не знать… Сейчас в твоей воле решить, ты остаешься или пойдешь со мной!

Давно это витало в воздухе, Валентин его ждал, предчувствовал. Но сердце парня все одно – заныло от слабопонятной тоски той самой воспетой и хваленой неизбежности.

Вроде «Вот оно – пришло!». Иначе, конечно, и быть не может. Ответное решение было принято заранее но… «кто не плакал, тот не жил», каким бы монстром духа себя не мнил. Валентин поднял глаза на мать – в ее лице наличествовали те же просто-человеческие условные «слезы».

- Ириш, все путем! Зачем тебе моя рожа рядом… Ты полна сил, тебе надо жизнь свою строить, да и мне тоже. Тем более, знаешь уже, осенью – армия, а сейчас… Я ведь дома то и не живу фактически! – Под горлышко изнутри вдруг ударило, глаза защипало нечто уже совсем не «условное»… - Да что мы, как маленькие с тобой, блин! – шмыгнул он предательски носом, - В одном городе живем…

В представлении Валентина не только Москва, но и вся география, доступная электропоездам – это совсем рядом, как один двор. Вот если поезд «дальнего следования» - ну ладно, чуть подальше…

- Ты веришь мне, Валька! Никогда я не искала для себя «где глубже», да и сейчас я не к «кому-то» иду, а просто… ну… к себе. Скорее, «от кого-то»! – женщина заговорила страстно, голос зазвенел. – Ну как же так, ну что за человек! Да должен же он понимать, что если жил надуманно, если продавался идиотам, бл… … Скажи вель, если ты лижешь чью-то задницу, она ж непременно пукнет тебе как-нибудь в открытую пасть! Я права?

«Низменные, ядовитые чувства – раздражение, презрение – отравляют кровь!» - штудировал в уме свои социо-психологические умничания Валентин. И страстно, искренне жалел мать. Более всего на свете желая оградить любимую, душистую щщИришку от всей этой мокрОты, от гнилых запаха чего-то общественного.

- Все мы что-то выбираем и к чему-то даже приспосабливаемся. Но на фига теперь обижаться-то? На кого! – она тряхнула шевелюрой, «без спросу» выхватила у сына сигарету, прикурила, - Да!!! Не ожидала я такого! Сам выбрал и теперь сам обижен…. На весь мир!.. Ладно, сыно, «ближе к телу»… Мой дом всегда открыт для тебя и твоих друзей, один звонок – и можете рассчитывать более чем на все… Черт, как выпрыгнул ты из меня, так я сразу и поняла – полной свободы нет! Это моя бравада, скорей! Хотя ты, может быть, и откроешь ее, полную свободу! Надежду, по меньшей мере, подашь, а?! Спасаться надо, сын, спа-сать-ся! Кому будет приятна старая тетка при глупом7 муже… разве только самой себе, ха! Но это лажа… э-э-э… то есть, лирика! А вообще-то - трындец 9 существования!

Взбалмошная, взволнованная девчонка!

Сумбурные перескоки речи Иришки как нельзя более подтверждали, в каком незнакомом самой себе замешательстве она пребывала. Не связанные друг с дружкой фразы, реплики, обласкивание вслух роящихся мыслей – то с одной стороны, то с другой, беспрестанное «стреляние» у сына сигарет – тоже, кстати, признак возбужденных нервов, так Ирина редко забывала взять или же приобрести что-то необходимое…

Валентин остановился и окинул мать плотным взором. О Боже! Опять!

Уже не первый раз он спотыкался внутренне, ловя себя на крайнем рубеже – пронзенный чувством к матери, как к женщине… И стыдно ему, и больно бывало, и… совсем нехорошо внутренне, как застуканному за чем-то гадким, вроде рукоблудия.

Вот остановилась пред ним, вот в упор смотрит, пожирая всю сущность, эта зрелая красавица… Богиня, не меньше, Сколько ж в ней юности в несчастные сорок пять! Их, гуляющих, запросто можно было принять за парочку, завистливые взгляды встречных мужиков об этом красноречиво говорили, типа «ну повезло тебе, сопляк», «ну, дерзай, вьюнош, не упускай». Завидовали – без сомнения – даже ровесники, даже тискающие напоказ своих отвязных девочек юные «казановы».

Кто ж даст Иришке ее годы! Зримо похоже - «молокосос» подцепил зрелую, дико сексуальную леди и, наверное, счастлив безмерно. Куда уж до нее малолеткам!? Действительно, какая стать, какой огонь и мудрость в глазах, как вызывающе подчеркивает всю прелесть тела талантливо подобранный прикид! О Боже, мамочка!!! Да за что ему это постыдное щенячье чувство, будто неудовлетворен и прыщав он, Кремень!

И – вот по кому – не по девушке своей, а – вот по кому он будет, сколь не бравируй, скучать два «сапожных» года. Солдат… девушки… дембель… «Дем-бе-ля-а! Это ля, это – фа! Это просто – лафа, когда вы-ы-ы- -дем-бе-ля-а-а-а…»… Киношный шансон подрезал, как вскрыл, подчиненную душе тонкую плоть, отравленную «стыдным» эротизмом. Черт!!!

Перед лицом «Богини» Кремень превращался в закомплексованного тугого «ботана», если не выразиться грубее.

- Студент! Молодец… Тока вот копыта на ней не откинь, бля… Ха-ха!... – тщедушный мужичонка в «помоечном» костюме куражно хлопнул парня по плечу, «говоря за всех».

Рука Кремня тут же, инстинктивным движением наотмашь, с разворота врезала по шее пьяненькому гуляке, вторая вцепилась в мятый ворот пиджака.

- Эй-эй!!.. Студент, че ты, че, я не… - до смерти испуганный тип изготовился принять свой исход, читаемый в глазах парня, - эй-эй, из.. из-ви-ни, ё…..

- Пойдем, пой-дем! – Ирина откровенно хохотала, совсем как девчушка-ровесница, сильным движением оттягивая сына «от греха неминуемого», - да не парься ты, все нормально…

- И ты не парься, Ир… мам! – наконец изрек он, глухо, плохо узнаваемым голосом, тем самым «мам» заглушая танец телесных нервишек, что очередной раз «развеселились». - Все решено у нас. – Валентин забежал вперед матери, поднял правую руку к небу и, неестественно к настроению, бравурно заговорил - Я, великий Кремов, открываю ПОЛНУЮ СВОБОДУ! Аплодисменты, блин! Она есть объективная реальность взаимодейственного888 существования двух особей человечьей расы в бесконечности плоскостей бытия! Она - в независимости чувства от внешних, настырно действующих раздражителей!.. – аплодисменты матери заглушили речь оратора.

- Ириш, я останусь с отцом… - продолжил он серьезно, - Недолго гулять-то. Сколько бы ни говорить, что он сам, что - заслужил, что иначе и не можно… Но все равно чего-то там….

Кремень сейчас стыдился своих речей. Они противоречило всем жизненным установкам, как будто это был не он, как будто «бесенок-святоша» заговорил из чрева… -

- Да мне и деться-то некуда! Вот, может, у девушки моей какое жилье будет. У хиппов-то всегда найдётся пострй!

- Ва-а-а-у! – восхищенно протянула Иришка, вдруг поймав себя на…. О боже! Ревности. - Мой бессердечный Кремень кого-то назвал «своей девушкой»! Вот- теперь понятно - мир, точно, встал на дыбы. Как зовут эту несчастную, - игриво спросила она, со стыдом перебарывая «девчачью» ревность.

- Алена! – блаженно произнес Валентин.

Да что с ним творится такое!!! Он вспомнил Алену, и вдруг резко взметнулась душенька, вдруг далеко отбыл стыд дремучих эдиповых фантазий, но он как не рад был этому переключению. Что за напасти! Мотор колотит. Теплота какая-то к чужой по духу, собственно, девушке, какой-то елей немыслимый…

И – еще – почему-то беспокойно, что место «матери» от одного произнесения имени заняла эта безумная хиппоза…

- Ну что, по «Мартини» тогда?! – прервала его страдания Ирина,} указав ладонью на горящие в уже намечающемся сумраке огни шатра-шалмана. В последнее время она полюбила всевозможные напитки. – Отметим? Рада, что мы, как всегда, поняли друг друга!

Из динамиков барной стойки разносилась на всю окраину парка запись идиотской постсоветской эстрады… Что-то вроде «Неплачущей Алисы» или «Розов-морозов». За уютным довольно столиком сидела эта удивительная пара.0

В начале века Мастер писал «Кто не верит в настоящую любовь? За мной, читатель, и я покажу тебе ее!». И вот тут, на задворках того самого века, в самом сердце ошпаренной переменами державы, она – настоящая любовь – снова себя демонстрирует, правда, в такой необычной для общества форме – любовь родственная, любовь разных поколений, любовь бескорыстная и беспредельная. Что там до школьно-студенческих «страстей»! Разве там мы подобное встретим? Такое проникновение друг другом, такое понимание и уважение.

И такая общая «новая жизнь».

Один из малоизвестных бардов того самого времени попал «в яблочко» мужской души своим диалогом двух женщин:

«…А еще скажу, ты Бога не гневи,

Три горстИ ему отмерено любви.

Горсть для матери, для дочери горстИ,

А из третей нам по зернышку скрести.»*

За той, булгаковской любовью, наблюдал Воланд. За этой же любовью - сына к матери – «наблюдал» пожилой усатый немец с жестким взглядом. Отовсюду - из неосознанного астрала, насыщенного идеями и страстями людской массы.

Каждый шаг вернейшего ученика и провозвестника Идей своих немец этот «видел» и с портрета на обоях в комнате Валентина Кремова.

Одни (вполне «умные») личности считали его слугой того самого Воланда, другие (несомненно, «более интеллектуальные») – «крестным отцом» немецкого фашизма… Да Бог с ними, с «мыслителями»-то всевозможными…

Именно этот немец на протяжении всей недолгой сознательной жизни Валентина и наблюдал, и направлял, и властвовал над парнем во всю свою безграничную мощь.

Всей силой воплощенного человеческого бессмертия…

*Стихи ростовского барда Генннадия Жукова.

Влюбленный. Глава 6 Москва, 1992

… Ее Звали Алена и она играла на скрипке.

Было бы романтичней, если б Валентин. прогуливаясь по московскому Монмартру – Арбату, заслушался музыкой. Там Аленка и играла, тем и зарабатывала на жизнь.

Ан – нет, кругом одна проза. Познакомились они в откровенном, как водится, «содоме», на одной из бесчисленных столичных «хат».

Разогретая очередным квартирником* толпа лохматой молодежи «вписалась на флэт» к Маленькой Кэтти, хозяйке вечно свободного жилья на «Речном вокзале».

Двери таких квартир, как правило, не закрываются – мало ли кому и в какое время потребуется глоток тепла в «мире зла и насилия». Или же просто крова над неприкрытой головой.

Гости из Питера, Уфы, Киева, Одессы, Екатеринбурга, направляясь в Первопрестольную, знают наперечет эти славные адреса с открытыми дверьми. Равно как и москвичи, гуляющие по пространству интересной жизни. Сложилось, что в «рок-н-ролльной России» существуют отдельные точки – города – в которых ярко цветет альтернатива и нестандартное мышление. На карте «Богоносной державы», понятно, таких точек заметно больше, чем в других странах. Мегаполисов с высокой численностью чУдного народа. (Или чуднОго, это уж кому как удобней).

В дома с открытыми дверьми приходят без звонка. Там рады каждому и всем найдется место. Там - донельзя тепло и славно тем, кому нечего терять, кто настойчиво отстраняется от общества зомби.

Молодежь «флэтов» - это своя культура взаимоотношений, свой кодекс нравственности, свои святыни и Боги. Андеграунд пышным цветом раскинулся в девяностые на постсоветской территории от жирных корней восьмидесятых...

Когда ж и где еще проснуться альтернативной жизни, как не там, где отсутствует всяческая конкретика жизни наружной. Вот и гуляют волны «пового» по импровизированным подвальным сценам, на вечернем Арбате вокруг уличных музыкантов, на свободных квартирах. Рок-н-ролл в русском формате выплескивает новые и новые аккорды и имена из мутной матрицы, из тревожного флера, охватившего Богоносную державу.

И странно, однако, представить, что кто-то из музыкального народа, «рок-богемы», может чувствовать себя одиноко, когда вокруг несть числа единомышленников. Ори ж ты на весь мир - тебя не только выслушают, с тобой еще поделятся частичкой жилья, необходимым количеством еды и «душевным излишеством» всевозможных напитков. И, конечно, реальной чувственно-физической любовью. Даришь её - принимай ответку. Тепло к теплу…

Всем – и помногу, только ори на весь мир – талантливо, громко, будоража мозг и вынося душу. На дворе - время крика, время наглых аккордов и танцующего околосмертного «драйва».

«Модно», правда, быть таинственным, непонятым, злым и одиноким. В этом - харизма, залог притяжения, а также индульгенция всевозможных случайных безобразий, коими напичкана рок-н-ролльная жизнь. Редкий персонаж осознает, что вот он то и есть - самый счастливый. Он, в отличии от большинства, имеет все, к чему лежит душа. Но… спрятана счастливость, скрыта от посторонних глаз – в моде мрачность и одиночество.

Валентин Кремов счастлив безоговорочно. У него Божество, Учитель, поддерживающий своим Словом во всех поступках, молодость, чувственная красота самца и физическое здоровье (в том количестве, когда можно неслабо его потратить). И он искал Свет во тьме, потому что на признанном «свету» его куда меньше. Не пряча свою «счастливость». Вечная игра – непроходящая радость бытия. “Невыносимая лёгкость бытия”

«И все б так случилось, но брат рок-н-ролл

Меня вкривь и вкось перемолол…

…я был юн, продолжал улыбаться

…и свято верил в веселое братство

гитар, длинных волос, флэтов,

крутых скандалов, уверенных ртов…

…я любовался собой!»**

Маленькая Кэтти, жизнелюбивая шестнадцатилетняя оторва, была уже серьезно разогрета незаканчивающимся в палатке напротив портвейном. На умильной мордашке девочки читалось полное изнеможение от бурно пережитых суток.

- Кре-мень… Солнце мОе!.. – данного гостя она всегда ждала и встречала особо радостно, - сто-оп!… маленький брудер-шафт, - сунула бокал в руку и, не дожидаясь ритуала, жадно впилась в парня. Поигравши губами, отпрянула и потащила за руку в дальнюю смежную комнату. Остальных - просто пока не удостоила вниманием. - А у меня тебе сюр-прайз!! От нашего дома вашему, так сказать!

Так он и познакомился с Аленой. Среди непостижимого бардака маленькой, отдельной комнатки «флэта» на диване сидела девушка, непохожая ни на кого в этом мире . И вообще ни на что, знакомое Кремню досель…

- Прошу любить и жаловать, это – Кремень, мой лучший кадр в этой куче… А это Алена!.. Алена, которая настолько въехала, что рок-н-ролл мертв, что родила свое направление…

- Катюш, ты пьяна-а!, - мягко отозвалась Алена, - кто тебе сказал, что рок-н-ролл мертв! Язык бы вырвать… – до Валентина донесся густой, теплый голос. Еще раньше, чем он увидел ее в исковерканном бардаком пространстве.

Язык не поворачивался наречь её “красоткой”, в привычном исполнении. Было бы совсем не объективно. Слишком мало классически-людского было облике этой девушки.

. На вид - ровесница Валентина, лет щенячьих семнадцать-восемнадцать, вполне в теле, обладательница шикарных крупных форм, «не вписуемых» в стандарты глянцевых «Бурд» и «Плейбоев». Светло-серые, в вольных завитках, волосы длиной куда ниже пояса, перетянутые обильно пробисерованным обручем - «хайратником»

Бисер же покрывал и запястья, перекликсясь с серебром обручей-браслетов с гравировкой и без сквозь все это просматривались тонкие, «музыкальные», кисти рук. Одежда – безо всяких стилей и изысков, как бы «что под руку попало, то и одеваем», но при этом немыслимо “полчеркиваюшая все волшебные изгибы и выпуклости здорового красивого тела. . Глаза! Бесподобные, огромные, серые, под цвет волос. Глобальные блюдца, завораживающие и не отпускающие, втягивали и засасывали глубже и глубже. Эти глаза остановились и замерли на Валентине, трудно было не прочесть по ним простейшую фразу: «Чудо моё! Ты реально шикарен!» Именно так, без языковых сленг-излишество.

«Ты - шикарен!”

Что-то русалочье скользило во всем её облике, девчонка представлялась сотканной на перехлесте двух стихий – воды и воздуха. Вроде как – темная от густой листвы потаенная заводь где-то в глуби лесной чащобы, непременно - глубокая, непременно - с тиной и илом… И – тайна, передаваемая будто звучащей, будто обволакивающей ее музыкой - вибрирующими переливами психаделлической трели.

Она тянула к себе, она как жаждала прикосновений и глубоких ласк – как алчет бесконечного притяжения то, что невозможно, казалось бы, насытить земными способами. Сочленилось в мертвой сцепке что-то высочайше-духовное и не менее (если даже не более) отвязно-телесное, животное, яростно-непредсказуемое.

«Девчуха – «Высший пилотаж!» - восхищенно помыслил Кремень, загипнотизированный темным провалом меж двух не по-девичьи пышных полушарий, в котором пропадал тяжелый «символ христианской веры», вылитый из греховодного металла. Тоже – как единство противоречий.

“Высший пилотаж” - какая пошлость! Кремов просто не мог отвести глаз, он провалился в неё, как в тот самый русалочий омут, и разучился резко плавать или двигаться, как в страшных снах. И не хотел, не хотел никак снова научиться двигаться. Тело и дух напротив, желали дальнейшего радикального провала…

На диване перед ним была Богиня, по другому трудно было сказать.

Алена опустила взгляд на тот самый магнетичный провал между формами, вздернулась затем на парня и распахнулась в широкой улыбке, одобрившей всю суть его влажных помыслов. Как бы ответила «не вопрос!» Глаза при этом переключились с одной стихии на другую, с прохладного журчания живицы на трескучий взлет пламени. И рещанули по нему чем-то животно-непредсказуемым.

- Рок-н-ролл мертв, а я – еще-е нет! – не сдавала позиций «усталая в хлам» Кэтти, - мож, я и дура, но, по-моему, вы созданы друг для друга… Лён, он не-от-разим, не фуфло грю… А ко мне о-хла-дел… Ха! Пользуйся, на!,… Те, кто нас любят, смотрят нам вслед… Рок-н-ролл мертв, а я-а-а!... – задевая стены она заторопилась к народу.

- Может, присядешь?

Кремов аж вздрогнул от прозвучавшего предложения. Девушка, не стесняясь, продолжала засасывать его глазищами, .

…Она, действительно писала музыку.

Множество инструментов покорно служили ее рукам, но основой основ все ж была потертая скрипочка, неразлучная с хозяйкой еще со школьных времен. Именно она, скрипка эта, и кормила девчушку. И собирали они огромные толпы на московском Арбате и других «по-нашенски» оживленных артериях и точках державы.

В последнее время ее даже старались не трогать ни менты, ни шпана, все эти неприятные вопросы решала хипповская осоциаленная элита на «улице продажной свободы» и других местах.

Алена ни о чем не думала, просто писала музыку. Видать, верно писала – мир, который она полюбила всей своей «дурью», держал ее на ладонях. Только – пиши, только – играй! Радуй нас, ласковая!

И танцевал инструмент в натруженных руках, плакали, хохотали, слетали с ума струны под властным смычком. Музыка рождалась и жила своей непредсказуемой жизнью, как и сам инструмент, как и хозяйка! Какой там на фиг стиль во времена отсутствия стиля (и даже смысла) существования, какой еще «предел» в эпоху полнейшего беспредела?! Музыка Алены – как сама жизнь, не «классика», не «джаз»… Даже не рок-н-ролл, просто – Жизнь.

Вот и появлялись на постсоветских «Монмартрах» уже неслучайные прохожие, специально приезжающие послушать «ту девушку». Странно, что в их числе не было до сего момента Валентина Кремова.

…Валентин слегка удивился, когда Алена доверительно приняла его ладонь в свою. «Сумасшедшая!» - даже успел подумать он. Как так? Сразу!

(Наверное в далекие шестидесятые Высоцкий именно так «принял» ладонь своей музы «Наконец то я тебя встретил!». И не отпустил до самой смерти…)

У нее не было кожи, она не умела притворяться!

Потом они долго и интересно говорили, пока за стеной комнаты начинал зарождаться привычный вертеп.

Оттуда, то есть извне, несся буйный смех, разрозненные гитарные аккорды, тосты за тостами во славу «нашего пипла», плыл и ласкающий обоняние тлен «эпохального» степного растения.

Вот уж точно «спасение – говорить»! Голос девушки - бархатный, как оглаживающий внутреннее тонкое тело. Речь без паразитов, без мата… Даже почти без сленга. Она – как инопланетянка в этом обществе. Но, как сразу понятно, влюбленная во «все это», в этот «дикий народ» дотла, до полного изнеможения, дарующего новые силы.

Признаться, Валентину еще не доводилось встречать девчонку, с такой теплотой отзывающейся о малознакомой, в общем-то, «веселой куче», с такой любовью принимающей окружающий мир – не всегда такой уж славный и расположенный к тебе.

В этом было для него что-то неслыханно родное, но непривычное и неосознанное доселе. Может, неоткрытое в себе…

Только, увы, коробят слух и гасят чувственный кайф – раз за разом упоминаемые «Бог», «Господь», «Создатель»… Равно, как и ссылки на «Слово Его» и «Деянья Его».

В комнату ввалилась разгоряченная, жадно тискающаяся пара, сладко взмолившаяся «дайте теперь нам…». Валентин встал, не отпуская кисти Алены.

- Скипаем отсюда?

Девчушка поднялась, потянулась – улыбнулась в ответ всем телом. Привычное уже «не вопрос!»

Они поплыли по «уставшим венам ночного метро», продолжая говорить обо всем и ни о чем. Ей очень даже нравилось все, что «говорил Заратустра» и как Валентин сам видит эти слова и действия. И про «Деву-Жизнь», и про жестокую поступь ее на постсоветской территории…

Аленка не отнимала глаз, буравя Валентина откровенным кошачьим взглядом. Умильно покачивала головкой, красивыми глоточками поглощая слабоалкогольный коктейль. Все чаще и чаще потираясь лбом об его плечо, щекоча расстегнутую грудь парня бесконечными своими волосами. Щекотала, всасываоа, придавливала и обездвидивала. И как ему было славно в этой обездвижке с телесные сладким тремором.

Поезд метро заканчивал уже второй круг по кольцу.

- «Поэты идут до конца… И не смейте кричать им «Не надо!» -страстным шепотом как бы резюмировала она все речи Заратустры, и после этого буквально повалила парня на лавку вагона, зайдясь в долгом поцелуе (Они даже не успели заметить, что вагон пуст).

…На такие случаи имелась несдаваемая иринина квартирка, поочередно используемая то мамой, то сыном. У Валентина на брелке – заветный «ключик от счастья».

В завершении знакомства Алена продемонстрировала такой талант откровений телесных, такую отрешенность и непосредственность интимных дел, что многоопытный парень балансировал долгую ночь на грани перманентно исчезающего сознания. В промежутках восстановления сил оставалось лишь изумление типа «ни хрена-ш себе христианка! Вот бы не сдохнуть в таких молитвах!»

И ещё - “В такого бога я бы с радостью поверил… “

Глава 7-8

Глава 7-8.

…До осени Валентин с Аленой провели в непрерывном драйве.

Рок-н-ролльная волна несла их на своем могучем гребне, не снижая напора стихии. Пара гоняла по московским и питерским флэтам, . Концерты и фестивали вспыхивали по разным городам. Ездили и с байкерами на гремучее мотоциклетное шоу, и на Грушинский фестиваль авторской песни, насладиться «…вечным, ля-минорным».

Воспрявшая контркультура безвременья приветствовала ярких влюбленных. Казалось, весь мир обратился к ним лучшей своей стороной. Кругом — друзья и поклонники, открытые двери и души.

Благо Валентина очень радовало нынешнее состояние «полного маргинала». Ушла из жизни кардинальная неправильность, примерка чужих одежд, заплыв по течению чужой воли. Ушло МГИМО, туда ему и дорога. Девяностые постсоветские, радикальное и безжалостное, нейтральное в любой плоскости время, само решило за него кучу вопросов, перевернув жизнь целой державы с головы на ноги. К тому же грузчик по вызову зарабатывал за одну фуру, как инженер в проектном бюро за полмесяца.

И КамАЗы веселых парней-дальнобойщиков колесили по стране, и всегда с радостью брали на борт «за разговор» шалых, радостных путешественников — подпитаться красивой энергией любви и свободы.

И — «с песней северного ветра по шоссе…»

.

То есть им всего вполне хватало и на хлеб, и на пиво, и на различные поездки, парень ни в коем случае не был белоручкой, не отказывался ни от какой работы. Аленка — вообще «богатая хиппи» — давала свои концерты на любых асфальтовых “подмостках”, где бы ни появлялась пара, и взрывала восторженные толпы. Играла, как жила, неминуемо разводя окружающий мир на взаимность.

Безопасные, яркие выступления на «подстеленных» площадках были обеспечены везде, во всех «наших» городах.

«..Духи ада любят слушать эти царственные звуки // бродят бешеные волки по дорогам скрипачей…».

Алена была растворена в своем творчестве и не могла предчувствовать, каким монстрам предстоит ее когда-то настичь. Пока не настигли — «...поэты идут до конца, и не смейте кричать им «Не надо!». Не смейте! И не тупите вы вслух, бессмысленно все это.

Счастливое лето любви и свободы. Они носились по державе, под ними и вокруг них разверзались черные дыры общественного ада: воровская власть, подставившая население под геноцид, гангстерский передел собственности, мошенничества, воцарение «поп-культуры, некультурной, как попы».

Перемещение от одного «своего места» к другому — это всегда прорыв сквозь толщу всей этой радости.

Митинги одержимых идеями «честной власти». Кладбищенский вой обделенных дивидендами «халявщиков-партнеров», швыряющих булыжники в милицию. Автоматные очереди из-под омоновского пластика и приспущенных тонированных стекол авто. Агрессивная реклама импортного счастья с огромных растяжек на улицах и экранов ТВ. Пропал нежно-наивный детдомовец Юра Шатунов, на смену пришли бравурные фонограммы совсем, ну совсем не детдомовского Филиппа..

Прорыв, порою требующий работы локтями, сквозь этот матерый слой взбесившегося совка (неведомой, увы, ребятам «по жизни») всегда сулит проникновение, отдушину в параллельный рай. Жесткие, возбуждающие аккорды рок-музыки, симпатичные лица людей на сцене и тексты, тексты, ТЕКСТЫ — колотящие сердце и душу тексты. Шевчук, Гребенщиков, Шахрин, Бутусов, Ревякин… Их много. Такие разные, но так похожие в главном — проникновением в кровь и сознание как отдельных людей, так и в матрицу целой живородящей массы, именуемой «рок-н-ролл».

Рок не отпускал ни на минуту — по кровеносной системе бессменно циркулировали аккорды и тексты, разбавленные ласковыми слабоалкогольными напитками. Так приятно в концертном зале, хоть и небольшом, но с «танцующим партером», зарядившись энергией, прущей от музыканта девятым валом, оглядеться по сторонам, заметить пару таких же рок-бродяг и просто улыбнуться. Мило, живо и , как и улыбаются СВОИМ. Просто улыбнуться — и, понятно, познакомиться, и «пригласиться» на автопилоте на известный флэт…

«Мы вместе!!» — ревет на всю страну «Алиса».

«Мы вместе!!!» — не то глушит, не то аккомпанирует, оранжирует автоматные тирады и халяво-партнерский обиженный вой неродившихся приватизаторов.

Одежды рвутся, как души — такого притяжения тел, как у Валентина с Аленой, такую чувственную симфонию редко где можно встретить. Только — наедине вдруг себя нашли, только — из толпы вынырнули куда, и — понеслась волна чувства, разрастаясь ядерными вихрями. Боже, до чего ж благодатен этот мир открытых дверей, неприбранных свободных квартир и жестких аккордов!

* * * *

Мозг — служка страха, раб посредственности. И тому самому органу — мозгу — неймется, не живется спокойно. Чтоб вырулить в этой вечной трусости и не сойти «с самого себя», он вынужден рождать и выпускать в историю всевозможные теории, религии, заключения, принципы, морали. Прочие наросты, создающие матовое, засаленное стекло, верней, индивидуальную призму мыслящего. Она-то и преломляет живой взгляд, и служит разрозненности и отдаленности «разумных» друг от друга.

Казалось бы, ну что за бред?! Ну какая разница, где там бог, а где там дьявол, это ж все равно что «кто у власти — Ельцин или Жириновский», не один ли хрен?

Какая тут нужна (и кому нужна) разница, если по всей державе гремит рок-н-ролл и тела сплетаются во взаимном экстазе, только прикоснись?

Но не тут-то было — мозг, трусливый малокровный орган, способен отравить даже крепкое жизнелюбивое начало. Когда разговоры Кремня с Аленкой касались каких-либо высоких материй (если, конечно, речь шла не о музыке или эротике), то коса стремительно, со снопом дребезжащих искр, налетела на камень.

Ни девочка, ни мальчик просто не умели уважать друг друга.

Она — поскольку у «детей цветов» все делится только на любовь и нелюбовь. А он… Да потому что нет в этой цивилизации ничего, достойного уважения!

Все имеет нулевую цену. Даже любимая девушка. Просто хорошо с ней, страстно, отвязно. Они горят, она вдохновляет его, а он ее. Но по сути — то же, что и везде, как только рот откроет. Какая-то жалость, всепрощение, грехи, рай, ад, служение Господу… Боже, какая мрачная дрянь! Какое, к чертям, всепрощение, кого там ей «всепрощать»?!

Вся эта зависимая от благ цивилизация «хомиков», осмелившихся наречь себя царями природы, обречена бесповоротно, мир давно повернут лицом к предсказанному (апостолом того же вездесущего распятого) апокалипсису. Нынешнее время — куда как яркое тому подтверждение. Скоро все рухнет, полшага осталось, выживут сильнейшие, которые «не спят». Духовно не спят, и… любят, просто любят!

Уверенной поступью движется «эра Водолея», время сверхчеловеков. Кого и что можно уважать тут, сейчас, в этом смердящем месиве!

Стоит заметить, что парень и сам себя не особо уважал, Валентин никогда не был высокомерным. Он, как и Учитель, волок себя к грядущим катаклизмам со всей возможной ускоренностью и готов был предстать пред новым миром голым, принеся в котомке только дух и разум свой. Готов к суду. Только не к идиотскому «Страшному», где кто-то там будет определять, грешен он или не грешен. («КОНЕЧНО, ГРЕШЕН,.. т-твою мать! ЕЩЕ КАК ГРЕШЕН!!! Отвалите, я вас умоляю…»), а на самый праведный и «безумно красивый» суд, где, не умея плавать, просто тонешь топором.

И — падший ангел честен

Валентин чист в помыслах, как и истово верующая его спутница. Именно эта обоюдная чистота молодых людей и свела их… на столь недолгое счастливое время.

… В речах Аленки все чаще слышалось имя «Грек».

Девушка могла долго и страстно распространяться, какая духовная мощь, какие удивительные способности и качества у этого «представителя новой расы».

«Грек считает, что…»

Это особенно злило Валентина. Как будто Алене от себя и сказать было нечего.

— Это поп твой, что ли? — спрашивал он с гримасой.

Алена отвечала со снисходительной улыбкой, как закапризничавшему ребенку:

— Да нет! Ну зачем же так, «Поп!» Просто Христианин… С большой буквы. Человечище — если хочешь так.

— Ну он, все равно, церковник, что ли, исповедник?.. Кто??!

— Смешной ты, Кремень! Неужели ты думаешь, что Вера и Бог в церкви живут? А еще считаешь себя продвинутым, — она в своей манере мягко подкалывала парня, кипевшего нехорошими чувствами.

(Ах, если бы он мог тогда понимать, почему!!).

«Понятно — сектант, содержатель притона. Пастух, б***!»

— Видишь ли, твой Учитель жил в прошлых веках, а мне повезло больше — я встретила Учителя в этой жизни! И он меня, можно сказать, сотворил… Я же совсем другая была года два назад! Знаешь, какая? — она лукаво улыбнулась, — тебе точно б не понравилась… хотя… хотя… ладно, проехали, короче кирдык всему сущему была, во! Какая там музыка! Совершенно дикое создание, не знала, куда от себя такой спрятаться… Он нашел, куда, понимаешь?!

— Ну да! Он познакомился с тобой на улице, завлек в свой, э-э-э… свою обитель, взял на полный привод… Да!? Так, конечно, все и было, —

Валентин почувствовал мощный укол отвращения к себе и к Алене. Кто-то за него говорил «непотребства»…

— И после этого, естественно, сказал, что представляет фирму Иисуса в данном регионе, и проводит набор менеджеров…

(«Черт возьми, какой мерзкий язык, какое ублюдское ерничанье подростка…». Но остановиться нет сил.)

— Ваушки! Кремень, рыба мОя, да ты ревнуешь??? — Алена добивала прямыми выстрелами. — дурачок мой, неужели это так интересно, спала ли я с ним? Неужели тебе это важно так, малыш?! — по телу прокатилась волна чего-то там… — Да не спала, не спала, уймись! Разве ж с вами уснешь?!..

Такое вот божественное, абсолютное бесстыдство. Черт.. ЧЕРТ!!

Миазмы самоликвидации забурлили в Кремне мутной, тяжелой волной. Он! Ревнует!!! Черт бы побрал эту герлу, неужто это — так!

Ревновать было абсолютно противопоказано. Ревнивец-собственник в среде рок-н-ролла — прямой путь к «неоплаченному» суициду.

А в такой ураганной паре-то?

…Тогда они были вдвоем.

Валентин резко повернулся к Алене спиной, всякое желание заласкать эту сладкую отпало внезапно и напрочь. Первый раз за все время..

«Я — это музыка, Кремень — солнце… Грек — корни! — пронесся в распаленной девчачьей головке катарсический нежный бред. — Вот дурында-язык-без-костей!... Ну, далее - сама!».

…Ласково усмехнулась про себя, зажмурилась в неге и повела ладонью по телу….

* * * *

В сентябре — армейский призыв.

Парню уже не было странно, что он этого дико хотел…

Хотел даже не «уйти в армию», а просто уйти! Его вдруг «накрыло».

На смену подростковой азартной уверенности пришел непонятный стопор. Это когда душа вдруг запирается в глухом, закрытом тупике и не в силах даже просочиться, даже тонким ручьем протечь — будто выход наружу замурован. И — до физической головной боли, до необъяснимого жлобского раздражения на всех и вся.

От внезапного осознания, насколько ж ты тупой и несовершенный, насколько ж не властен над собой и не дотягиваешь до восприятия цельного мира вокруг.

Две женщины как нельзя вернее гнали парня к той самой мозговой преисподней.

Он их невольно, вне разума и совершенно глупо сравнивал.

Мама-Ирина была жесткой, насмешливоо-циничной ко всему видимому, как, казалось бы, и сам Валентин. За что и обожествлял он ее, за что и считал живым воплощением ницшеанской Девы-Жизни. А эта хиппушка со своим христианством… Но какая бы ни была Аленка, каким бы христианством ни позиционировала себя в миру, нельзя было не признать — девчушка была чудовищно, безапелляционно жизненной во всем . Она настойчиво, планомерно вытесняла мать.

В сознании Валентина христианство — это нездоровый запах, немытые тела, забитые до отказа храмы с намалеванными досками. Слабосильные молитвы, выпрашивание индульгенций за свою никчемность и бессилие созидания.

И чего она там забыла?!.

Она, такая юная, горячая, источающая аромат жадной страсти. Такая талантливая, если не гениальная, такая отвязная сучка в постели… Вот уж точно «новая раса». И — на коленях, на коленях пред худосочными образами, как… как, не знаю, шкодливая пуританка! С ума сойти — ничего не сказать.

Парень почувствовал самое для себя страшное — зависимость от этой музыкантши! От ее чувства, от ее мыслей, поступков… И от ее нахождения рядом. Кремень превращался в ревнивца!

Здоровое сознание меркнет. Где, где она сейчас? И с кем она сейчас, эта одна из представительниц женского племени?!. Да не ведает он, не владеет он этим. «Не заработал».

«Солнышко! Кремень, ласковый мой, ревновать меня — бесполезно, не тупи! Это ты - солнце, а я- ветер. И вокруг долина… Ты ж не будешь ревновать ветер к долине? …»

.

…Валентин познакомил Алену с Иришкой. Завалились в гости на ту самую квартиру первой интимной встречи.

Вокруг матери крутился некий двадцатисемилетний Жорик-одессит. Именно «крутился»! Этот глагол как нельзя точно характеризовал все его движения, в том числе и телесные. Жорик резко не понравился Валентину с момента первого знакомства.

Сидели у Ирины на кухне (по-«московски»), когда этот тип открыл своим ключом (как-то очень резко, как у него все и получалось).

— Хай!, рок-богема! — обратился он к молодым, кинув в их сторону один-единственный беглый взгляд — Как там дела в «подземелье»…

И сразу же напрочь забыл о вопросе — прошуршал стопкой документов, схватил трубку радиотелефона, удалился. Он был черноволос, носат, очень худощав. Типичная «фарца» середины-конца восьмидесятых, занырнувшая с головой в легальный бизнес как только, так сразу. Точки на вещевых рынках, недвижимость, всевозможные биржи, ваучеры, госструктуры… Неленивый поклон каждой монете, которую худо-бедно реально поднять. Бесчисленно валяющимся под ногами, хоть втаптывай.

О Господи, опять!!

Валентину показалось крайне неприятным, что Иришка, его Богиня, его символ всего-всего женского, наградила это «чучело» каким-то заповолоченным, снисходительным взглядом, в котором читалось подобие умиления… Что это? Тоже ревность? К матери??! Он переставал что-либо понимать вообще…

Сын с матерью курили на кухне. (Жорик с Аленой были, как раз, некурящие). Какая радость! Они могли, наконец, поговорить наедине…

— Боже! Какая славная девчуха эта твоя Лёнка!! — восторженно заметила мать, — За что ж тебе такая награда? Мне б такое счастье, почему — нет, не понимаю!

…

— Да у тебя тоже… Я вижу… Сч-частье… — Процедил Валентин.

А-а-а! Опять язык гонит непотребства, это уже становилось закономерностью. Как он ненавидел себя в такие моменты.

— И имечко такое соответствующее! Алё-ёна! Лёна… лён! Ласковая, полезная ткань для тела. Я-то уж думала, такие феи только в сказках остались! — Иришка спокойно пропустила мимо некрасивый выстрел в сторону Жорика. Глаза красавицы лучились, блестели алкогольным дурманом.

«Скорей бы в армию!» Дальше, дальше, прочь от той возлюбленной его Жизни, которую он переставал понимать! Разговор с первой (и, казалось, единственной) любимой им женщиной-матерью не клеился, угнетал, злил даже. И, главное, та самая Ирина, которая всегда умела, дернув за нужный рычажок и успокоить действием, пребывала где-то не тут. Она чему-то блаженно улыбалась. Нет, конечно, не мыслям о Жорике, конечно, до такого, он знал, она никогда не дойдет.

— …Да забудь ты о нем на хрен! — задорно произнесла она, выдохнув дым.

Разве он что-то вякнул о Жорике этом??

— Это же такая, блин… Вот скоро меня ты узнаешь!! Узнаешь, так узнаешь, — Ирина чувственно прикрыла глаза и вскинулась шевелюрой.

— Пугаешь, мать! — заставил себя криво улыбнуться Валентин, — разве же не знаю я тебя?

— ТАК — не знаешь… Ну все,.. молчок, чтоб не сглазить!

— Не понял, Ириш! — удивился Валентин уже без притворства, — у тебя есть что-то, что….?

— Да, ты прав, что-то, что НЕ ЛАЖА!!! — мать окончательно впечатала сына в вязкий пластилин непонимания, «невладения темой».

…На следующем перекуре пытка продолжилась.

— А тебе я просто завидую белой завистью! Кремень, мой тебе материнский совет… Я не ахти какая «мудрячка», но, кажись, у тебя какой-то взлом происходит. Реальность тебя взламывает… А не ты её, кака должно бы быть. И книжки твои и Учителя — уже не помогают тебе. Держись! Забей на книжки, люби свою Лёну, она того стоит! И — думай, думай, продолжай это полезное дело! Не маленький уж!...

— Ирэн! Двинули, нас ждут! — ворвался на кухню Жорик. — давайте-давайте, братва, расползаемся по ячейкам, — вещая скороговоркой, он запихивал какие-то бумаги и предметы в туго набитую сумку на плече. Ирина вскочила и покорно засобиралась.

— Ну, все! Ты понял меня! — зашептала она ему на прощанье, — Не грузи себя лажей, все восполнится… Давай, давай, сыно, скоро ты меня узнаешь!

«Богиня» была уже в недурном подпитии.

При расставании на улице у потрепанного «Мерса» Жорика, Ирина с Аленкой как-то весьма длительно, не как подруги-женщины, поцеловались в губы. Валентину стало уж совсем не по себе!

…Это был последний раз, когда он видел Иришку перед армией.

После встречи с Ириной и Жориком поехали к Валентину домой.

Отец где-то пропадал. В квартире пахло нечистотами, немытым полом, кухонной затхлостью.

— Дааааа!! Славная у тебя мама! — мурлыкала Алена, прижимаясь телом к юноше. Когда ей доводилось выпивать, сексуальность росла в геометрической прогрессии. — Теперь мне ясно, откуда ноги растут! У такой матери!.. Как мог родиться другой сынко? Только ты, солнце мое, и мог!

Парень чувствовал, что исходящее от девчушки сильное возбуждение было ккк будто не по его душу…

Чтоб вас всех разодралО!!..

— А тип этот, Жорик-то ее… Знаешь, предложил мне… — Кремню показалось, что пауза во фразе, длящаяся реально секунду, издевательски, спецом растянулась, — …предложил мне озвучить какой-то эпизод… Он же кино снимает, вроде! И, оказывается, знакомы по Арбату, да-авно прислушивался… Во дурилка! — девушка засмеялась своим неповторимым «детским» смехом, сводящим с ума в моменты телесной близости.

— Ну! И что ты? — раздраженно перебил Кремень девчонку.

— Да что за кино он может снять?! Отказала я ему… Не мой контингент совсем... – она заворочалась, после чего игриво добавила — Отказала я ему. И в первом, и во втором! Бывают же неприятные парни… А Ириша твоя! О Господи! П***ц!.. Какая женщина!

…Это уж было все. Предел! Особенно вот эта “ненормативка”, совершенно уж чуждая, казалось бы, Алене. Все, финита ля…

— Да пошли вы все нА…. ! Слышишь!!! — практически завопил он, в прыжке перевернувшись и отодвинувшись на край кровати.

«Детский», понимающий смех прозвучал ему наградой.

Опять Аленку подвел ее «длинный язык». Опять — все сама…… Ладно.

«С***, скорей бы в армию» — выло и стонало уставшее от «безграничной свободы» сознание Кремня.

Глава 9-11

Глава 9

Вездеход уже преодолел край гигантской Западно-Сибирской низменности Мимо железного монстра уже проплывали первые признаки Уральских гор. Чахлые хвойные заморыши нефте-газовых болот сменялись более жизнеспособными их сородичами из растительного мира, тайга слегка густела, в травах зачиналось разнообразие. Машина уже вкатывалась на горки и затем съезжала с них, пока еще пологих и невысоких. Просверкивали останцы твердых пород, каменные россыпи среди зарослей так досаждающей людям «Бетулы нана» — карликовой березки.

На более твердой почве, чем в низине, пышно разрастались кустики живых витаминов тайги — черники, голубики, морошки и чудо-ягоды водяники, побеги которой были неотличимы от твердого мха сухих мест.

Но тайга начинающихся предгорий была в это летнее время такой же мокрой, холодной и неприветливой, как и в заболоченной низменности. Создавалось впечатление, что эта непогода, так резко накрывшая предгорья, случилась не просто так. Туман висел такой, что геологи на борту вездехода плохо видели друг друга, не то что пейзажи на пути движущейся машины.

Вся красота, которой могла бы побаловать их приполярная тайга, была видна только у самой «вездеходки», что чавкала и хрустела под гусеницами монстра с включенными на полную мощь желтыми фарами, хоть трошки просвечивающими этот «морок».

Водитель проклял все на свете, что его вынудили везти этих «питерских» на такую далекую, как диктовала непогода, Нярта-Ю. И чего им, чертям, не сиделось в Саранпауле. Вот сейчас горы закрутеют, как чебурахнет машину по скользкому камню с обрыва, будут знать… Золото! Да подождет их золото, и так богатые небось!.. На том свете не пригодится.

Медленно-медленно преодолевал вездеход этот бесконечный морок по увеличивающим крутизну склонам гор, с ревом проплескивая вброд зачастившие речки и ручьи — уже шумные и бурливые по-горному. Создавалось полное ощущение преисподней — ничего в белесости не видно, только звуки и запахи. Наверное, именно из такого морока в фэнтези выходят долгие тени жильцов параллельного мира, несущие совершенно разное для людей мира «среднего». Так и есть — мгла белесая, только силуэты хвойных деревьев проступят неожиданно над машиной, да сверкнет мокрый валун на обочине, или речка как с-под низу выскочит и своим бурлением победит рев страдающего мотора.

Человек с редким нынче мужским именем Валентин лежал на лавке у борта машины, отходил от перенесенных побоев.

Пошел уже третий месяц, как этот парень с непонятной судьбой находился тут, нанимаясь в разные геопартии или бригады буровиков и проходчиков для грубой физической работы.

Он поднял голову, чтобы слегка оглядеться, увидеть хотя бы, где они едут. Приметив молоденькую девчонку Алену, восседающую на заднем борту и с интересом вглядывающуюся в окружающие мороковые белесости, он заново ощутил приступ дурноты и лютого ужаса перед одному ему ведомой неизбежностью.

Резко раздался крик «Осторожней, Чучело!», брошенный одним из геологов на борту. В ту же секунду огромный сук кедра пребольно полоснул Валентина по шее, чуть не снеся голову. Только медленный ход машины в гору спас его от более тяжелых последствий… Валентин, еще не отошедший полностью от побоев в гостинице, скорчился и страдальчески застонал.

— Дурило! Первый раз, что ль, в тайге едешь? — возмутился тот самый парень из партии. — Так и без башки недолго остаться… Если, конечно, есть оно, без чего!

Нет, не первый!

За эти три месяца Валентин исходил и изъездил довольно много уголков этой приполярной зоны Урала. Но где бы он ни был тут… Собственно, эта история с суком кедра была не случайностью, а жестокой закономерностью. Этот мир, где «нет закона ни Божьего, ни человеческого», так любимый им… и до сих пор, которого он так жаждал там, в звездно далекой теперь Восточной Европе, наотрез отказывался принимать Кремня.

Этот самый мир восставал против данного человека всеми своими средствами — и людьми, и природой. Только слепой и глухой мог бы это не заметить...

***

Глава 10.

…. Весь изъеденный и раскисший от плебейского чувства раздражения, Валентин пошёл в армию, предварительно жёстко попросив всех своих близких и друзей не искать его и не навещать. Так было надо. Неминуемо чувствуя нехорошие перемены в себе, искривления железного стержня «Кремня», он хотел для себя немыслимой головомойки, одиночества и забытья… Писать не будет, читать письма не будет. Он не осознавал, но в его настрое присутствовали ноты христианского моназа, стремящегося окончательно запереть себя в монастыре от мира. Правда, не в монастыре вовсе, и на два года всего, но по сути — едино.

Последний разговор с Аленкой был особенно тяжёл. Она опять активно вспоминала своего живого Учителя Грека, постоянно цитировала… Он бесился, «как быдло», по личному своему определению. В конце - вообще немыслимо: такая «растительно-цветочная» Алёна вдруг стала строго что-то ему вещать, при этом глаза её были холодны, лобик разрезали морщинки жёсткого нравоучения.

— Ты со своим Люцифером носишься, как с писаной торбой, как пацан неразумный, — говорила она, — и не надоело тебе поклоняться… ? - Пребывание девушки всё-таки «внутри» Веры, а не над нею мешало говорить более определённо. — Князь тьмы, Демиург?! Ты хоть видел их, хоть знаешь, о ком говоришь, что это за «пиплы» такие? Что стоит за этими именами? А вот мне-то, к сожалению, довелось знать. — вдруг опустив голос и, как бы стыдясь, добавила Алёна. — Не понимаю тебя! — продолжала заново с гневом, — Как может взрослый, нормальный чувак, прочитавший столько книг, как ублюдочный сатанинский задрот себя вести! Вот несет хню какую-то, как девочка недо****ая, в натуре… ...

За последние дни Валентин очень сильно достал девчушку неадекватным самому себе поведением. Ей самой были омерзительны эти базары, доходящие уже до мата, как отголосков того, что ей “довелось”. Сказывалась внутренняя усталость. А он, не отдавая себе отчёта, до конца отстаивал свою пошатнувшуюся платформу мироздания. Права была Иришка — Учитель внезапно перестал ему помогать… Все были ПРАВЫ вокруг него, только где же был он сам в лоне этой всеобщей правды?

Он лишь мрачно промолчал, затем ещё раз настоятельно попросил Алёну не искать его и не писать писем.

Два обещанных года, обернувшиеся полуторами, решительно ничего не принесли Валентину. Просто абсолютно ничего! Ни хорошего, ни плохого. Он не попал ни в какую горячую точку, он не прошёл никакой школы — ни жизни, ни возносимого им воинства. Обычный стройбат в ничем не примечательной чернозёмной глубинке. И особенно тяжело было человеку, всегда жившему своим умом, , Подчиняться! Этого он не умел и не смог освоить. Подчиняться черт знает кому, разжиревшим слабоумным офицерам, быдлообразеым «старикам», с которыми не то что говорить, а рядом-то находиться было противно.

В таком «воинстве» ничего не познать!

Нет смысла ждать каких-то кошмарных рассказов о неуставных отношениях, о падениях в преисподнюю человеческой низости или, наоборот, о светлом героизме отдельной личности в окружении адских монстров преобладающей силы. НИ-ЧЕ-ГО! Серость, тупость, потеря времени, которое могло быть потрачено на служение Жизни, на творчество и познание.

Конечно, довелось ему испытать и побои, и оскорбления командиров, и отвратительную пищу, и изматывающую физическую работу. Но всё не так, не ярко! Всё, что происходило там — это неведомая доселе СЕРОСТЬ и тоска, о существовании которой внутри возлюбленной его Девушки-Жизни и помыслить-то странно.

На самом деле, он просто не знал, что хочет от той самой «службы», заплыл в неё по течению — и получил то, что получил. Опухший от серости и умственного безделья, Валентин на восемнадцатом месяце службы конфликтанул с одним из офицеров, что закончилось кровопролитием для последнего. «Губа», милиция, больница… И — вот тут он даже не понял — то ли доброта к нему медперсонала лечебницы (он ничего не просил и не симулировал!!!), то ли куда более серьёзные причины в состоянии его — но парень был освобождён от службы досрочно. К тому времени, не заметив, как это началось, он перестал интересоваться тем, что происходит с ним и вокруг него, ему было ВСЁ РАВНО — дисбат, психушка, или что ещё… Но всё свершилось именно так, без вмешательства его воли (что, к сожалению, уже делалось обычным) .

Полтора года коту под хвост… Хотя нет. Безвозвратно, конечно, ничего не проходит. Тот подломленный, закачавшийся стержень Кремня в конце лета девяносто второго года превратился весной девяносто четвёртого в липкую, жидкоогненную массу, в сполохах которой всё-таки угадывалась какая-то идея, какая-то последняя надежда на свет и возврат к прошлому посредством обретения будущего.

Не до конца добитый Кремень вернулся в Первопрестольную…

Столица жила своей жизнью и выглядела так, будто и не было этих пропавших полутора лет. Те же злые лица нищей толпы, те же беспорядочные торговые палатки, роскошные офисы бесчисленных банков, «репы» с золотыми цепями в чёрных бронированных джипах, ветер, именно такой, «мусорный», как в песне культовой группы — несущий мусор, ошмётки бумаги, сплюснутые жестяные банки, пыль, пыль и пыль, позёмкой стелющуюся по улицам стольного града больной державы, никем не убираемым. Продолжали звучать выстрелы, уже из куда более совершенного и изощрённого оружия, всё чаще достигающие цели, которая всегда находилась. Может, меньше количества, меньше шума, чем два года назад, но качества, несомненно, больше. Девяносто четвёртый отличался от последних диких лет тем, что где-то полгода назад, осенью, больному социуму было сделано грандиозное кровопускание без наркоза. Кровопускание, которое нисколько не вылечило лихорадящее общество, но имело эффект некоей лоботомии, приуспокоившей неизлечимо больного на неопределённое время.

И с телекранов, с плакатов на улицах, со сцен, из динамиков, выставленных в форточки квартир, офисов и торговых палаток, неслась, неслась и неслась пурга с довольно звучным наименованием «поп-культура». ПОП — популярная (а не то, что первое приходит на ум), то есть самая распространённая и востребованная. Именно этой культурой и жило общество. Начиная с десятилетних детей, самозабвенно дёргающихся под ритмы отовсюду играющих песенок, и заканчивая интеллигентными пожилыми людьми, которых невозможно встретить в определённое время каждого дня на улицах, поскольку по телевизору ИДЁТ СЕРИАЛ!

А в этом сериале — ОНА! Богиня его, владычица влюблённого его духа и всей недолгой двадцатилетней жизни Валентина. Мать-подруга, мать-икона…

Он, ещё не включая телека, увидел её на лотках жёлтой прессы в глянцевых журналах и агрессивно окрашенных таблоидах. «Современная кинодива…», «…неожиданно засветившая звезда на небосклоне..», «..самое таинственное явление в новом российском кинематографе…», «…зажжённая и выпестованная талантливым молодым режиссёром Григорием Панасенко…» — последнее было особенно непереносимо. Зажженная! ВЫПЕСТОВАННАЯ!!! И самым диким в этом вертепе жёлтой прессы было зачастую попадающееся имя — Ирэн Петлицына! У парня взорвалась голова. Мерзавец! Урод!! Конечно, это он и заплатил, и настоял, чтобы его родную и милую Иришку, Иру, Иринку обозвали в продажной прессе этим чуждым и нелепым именем. Конечно, сама она была «русской девочкой» с самых корней своих. А этот - вертлявый придурок, защищающийся от враждебного мира за мириадами зелёных купюр, - только он мог балдеть от этих американизмов, европеизмов, дьявол бы его побрал, этого Жорика… Так обозвать достойнейшую из женщин!

И такая «лажа», произошедшая с ней, Ириной, способна была так потрясти парня с совсем уже нестойкой психикой. .

А она, «новорождённая звезда», и сияла, и сверкала с телеэкранов по всей многострадальной стране. Один сериал, другой,.. о! вот уже даже фильм, демонстрируемый в кинотеатрах!... Убогие, никчёмные творения кривого сознания режиссёра. Он свою пустоту выносил на всеобщее обозрение в виде снимаемых сюжетов, киноэффектов, слабо намекающих на «Голливуд», еще куда более тупее и надуманнее…

Но как она играла!!!

Играла саму себя, как в жизни. (А в той самой Жизни Ирина могла быть каждой из своих ролей). Играла до слёз, до хрипоты в голосе, играла самое разное, грандиозно украшающее ублюдочные творения «гениального молодого режиссёра и продюсера». Эта женщина никому и ничему не была верна, всё это лажа,.. но ни в коей мере не изменяла себе! Отсюда и талант, и успех. Стать кинозвездой в сорок семь лет! Где ещё, в какой стране и в какую эпоху это возможно?! Это в том-то возрасте, когда перестают думать о себе, опускаются, заболевают неожиданно, стареют.. Когда сознательная молодёжь начинает в транспорте уступать места. Иришка была молода и полна сил, её жизнь как будто только начиналась.

Валентин сразу понял, что имела она в виду в их последней предармейской встрече под словами «НЕ ЛАЖА». Когда-то в щенячьем детстве, когда он только начал «дружить» с матерью, она как то сказала: «А вот я — дурочка! Есть у меня мечта, актриса я… И почему же так и не пошла этой дорогой,.. что же мне мешает…. Даже не пойму…».

ОНА ПРИШЛА К МЕЧТЕ! Не без помощи этого дурацкого Жорика. Ну… это и понятно. В движении по своему пути всегда кто-то играет роль тягловой силы, материального воплощения идеи.

Иришка не искала материального, оно само её находило. Она имела и пользовалась, как естественной, «лажевой» необходимостью. Она ИГРАЛА, КАК ЖИЛА! Как и Алёнка… Поэтому так они и влюбились друг в друга (не вполне, скажем прямо, платонически) с единственной в их жизни общей встречи.

Придя в своих мыслях к этому воспоминанию, Валентин твёрдо решил разыскать Алёнку. Он совсем не знал, где… в этом НОВОМ для себя мире.

Ирина играла в кино, как жила… Алёна играла и писала музыку, как жила… А что делал он, Валентин? Трусливо загонял себя под плинтус…

Глава 11

Его посетили неприятные сновидения. Затянутые, мучительные. В памяти опять же всплывало предармейское — гнев Алёнки: «Ты хоть видел их?!...

Теперь видел. Практически каждую тревожную и одинокую ночь.

… Он был совсем не тот, кто представлялся ранее. А представлял он Вениамина Смехова из гениального спектакля по Булгакову, или, скорее даже, Виктора Авилова — Калигулу, сценического Бога с театра «На Юго-Западе». Тот самый «Князь тьмы», как он считал, должен быть именно таким — мощным, яростным, глумливым над действительностью. Но во сне к нему пришёл крайне неопрятный дядька, с мясистой, кривоносой мордой скорее напоминающий современных политиков. Голос его, правда, не подкачал — металлический, жёсткий…

— Так ты готов разрушать-то?! — ехидно кривляясь, заговорил он. — Да, теперь понимаю, что готов! Ранее ещё глуп был, молод! -

Было удивительно, как обладатель красивого, «дьявольского» голоса может так отвратительно выглядеть, кривляться в разговоре и ржать местами скрипучим, алкоголическим смехом. Валентин в этих снах не мог отвечать словами, только мысленно. Главное, ему приходилось слушать.

А дядька смеялся и смеялся тем самым скрипом, бесконечно далёким от гротескного театрального смеха «Князя тьмы». Да и вообще он был какой-то «не княжеский».

— Тебе, Кремень, потребовалось до-олгое время, чтобы почувствовать, как ты одинок в этом мерзком мире! — теперь он говорил въедливо, проникновенно. — И когда ты это наконец почувствовал — тут и настало нам время познакомиться ближе. До этого было рано… И ты, и девка твоя… Вы все ещё тогда не доросли до встречи со мной, всё блудили, шарашились где-то около. Около настоящего дела! Ха-ха-ха! — этот сновиденный тип дикое отвращение вызывал у Кремня, но избавиться от него, элементарно проснувшись, почему-то не хватало сил.

«Алёна-то при чём? — возжелал спросить он. — Она же…»

Дядька закривлялся, глумливая улыбка обнажила гнилые зубы.

— Не знает она, не ведает, кто в ней живёт! Ты скоро сам всё поймёшь, дорогой мой! — ответил он на мысленный вопрос.

Единственное, что пронеслось в помутнённом разуме Валентина, так это обида за Алёну. Он вспомнил вдруг эту светлую девчонку, такую непосредственную и милую скрипачку-певунью, и представил её рядом с этой убогой рожей. БЛУДИЛИ ОКОЛО! Он-то, может быть, и блудил, а её-то за что??

— Да-да, вижу, много ещё хлама в тебе, непоняток всяких! Уж не рановато ли мы познакомились? Ну ладно, ладно, до новой встречи… Только послушай в оконцовке, — он опять въедался в сознание, шептал, — тебе плохо, очень плохо! А ей тоже плохо! Она ждёт тебя, а ты боишься встречи с ней… Себя, дурень, боишься! Не бойся, все твои деяния предрешены и начертаны, они и есть праведны! Так разыщи ж её в ваших вертепах, трахни, наконец, так, чтоб чертям тошно стало — ха-ха, каламбур — она жаждет того! Мы будем вместе, и тебе станет хорошо и с ней, и со мной, …и с самим собой, главное! Она ждёт тебя! Ищи её!!!!! ИЩИ!!!!! И найдеееешшшьь…

Пробуждение. Больная голова, хотя Валентин абсолютно не принимал алкоголь, внезапно почувствовав к нему отвращение, как и ко всему прочему в жизни. И почему так потускнел взгляд Учителя со стены!

Семнадцатилетний Валентин тогда, три года назад, выбрал на Арбате самого, на его взгляд, талантливого художника, привёл его домой, заплатил, помнится, весь месячный отцовский «пансион», чтобы тот свёл этот портрет из книги во всю стену, прямо на обоях. И под этим «образом» он вывел красивыми буквами: «То, что меня не убьёт — сделает меня сильнее». Портрет вышел удивительный, живой! Даже выражение глаз и черты лица великого немца менялись в зависимости от хода дней, от настроения Валентина.

И вот сейчас портрет с обоев смотрел как-то осуждающе, что ли, с досадой пронзая сознание верного своего ученика. И, главное, краски его (вернее, краска — портрет был чёрно-белый) потускнела! Всё в жизни было непонятно, парень привыкал жить в состоянии депрессии, близкой к натуральному умопомешательству.

Раздался грохот неуклюже открываемой двери, в квартиру ввалился грязный, как свин, отец — мгновение, всего года три-четыре назад бывший лощёным, красивым мужчиной. Набыченно, исподлобья взглянув на сына,. Потом взгляд отца упал на валяющийся поверх стула глянцевый журнал с каким-то дебильным названием — то ли «Престиж», то ли «Гламур». С него, лучась белоснежной улыбкой, взирала кинодива…. Отец резко взял журнал в руки, вглядываясь, как помешанный, в лицо Богини. Затем

больным пьяным взглядом переключился на сына.

.

— Шлюху эту разглядываешшшь… — как плачуще, заговорил он! — Сыночек! Она же нам врала с-с-с… самой свадьбы… Тварь!! И где с-сейчассс она, сссук-ка! Всех бросила, всё ради сссвоей….с-с-сво-ей… Мужа… Сына…. — пьяница натурально навзрыд заплакал.

Валентин хлопнул глянцевым журналом об стул и вскочил на ноги.

— Батянь! Уйди в свою комнату!! Умоляю! — приказал он и сам засобирался.

«Нет, так невозможно! — сердце парня колотилось в немыслимом ритме, выскакивало из груди, глаза горели адским блеском. — Это всё надо РУШИТЬ К ЧЕРТЯМ СОБАЧЬИМ!!! Алёнка… Алёнушка, где ты… Надо искать Лёнку…»

Никакая сила не заставила бы его принести свою задницу сейчас к матери Ирине, в его нынешнем состоянии. Никакая сила! Хотя он не сомневался, и справедливо, что двери матери открыты ему всегда и любому.

А есть ли конец этому состоянию-то?

Глава 12-13

Глава 12

Найти ее было непросто. Вначале он совершенно тупо позвонил по телефону, который когда-то очень давно был записан им как «домашний». Там ему резко заметили, что некая Алена Игоревна уже лет пять как дома не живет и где она — никто не имеет чести знать. Да, туда звонить было изначально незачем. Он слегка помнил об отношениях девушки с родителями, из-за чего она вообще не жила дома с момента знакомства с неким Греком.

На Арбате давно не видели молодую скрипачку — не пять лет, конечно, но вот этой весной на ее месте уже сидел какой-то факир с коброй, а девушки не было ни видно, ни слышно… Обзвон старых друзей по рок-н-роллу тоже мало чего дал, только еще сильнее углубил юношу в пучину одиночества. Очень уж быстро, с ускорением болида, менялся его мир!

Казалось, что молодой огонь не угаснет, что рок-н-ролльная юность навеки объединит сердца и души. Сейчас половина найденных телефонов не отвечала вообще, другие отвечали чужими удивленными голосами, а если кто и проявлялся… Это были в корне изменившиеся ребята, либо “взявшиеся за ум”, подстригшие волосы и мозги, либо, наоборот, вконец потерянные персонажи, которых уже мало что интересовало, кроме крепких напитков или наркоты. Странно, почему такое случилось именно с той частью «свободного народа», в которой крутился бывший Кремень? А ведь рок-н-ролл никуда не пропадал, не умирал… Наоборот, разродился за полтора года большим количеством новых имен, направлений, тем. Даже возникла отдельная радиостанция, с волн которой звучала только эта хорошая музыка, без примесей чего другого.

Почему такое случилось именно с ним, с Валентином? Ответ на этот вопрос ему, вероятно, предстояло найти, правда, нескоро, ох, нескоро!

И - куда важнее вопрос - где и как ему отыскать ту деву, с которой так хорошо ему когда-то было!!!

Алены не было ни там, ни там.

Дошло уже до того, что он просто подходил на улице к тусующемуся «пиплу» и говорил: «Привет, я Кремень!» — но ничего, кроме недоумения и переглядывания, такие подходы у ребят не вызывали.

Его пронзила совсем уже страшная мысль: а не завернул ли он вообще в другое, параллельное измерение! Может, его вообще убили, а он и не ведает этого!!! Такие сюжеты, действительно, разыгрывались, он знал.

Герои либо сознательно шли в «параллельку», либо попадали случайно, пройдя через неразличимый органами чувств портал. Или же через смерть…

Вот когда его охватил уже настоящие ужас, паника!! Боже! Как это было похоже на правду!!! Тот же город, те же улицы, те же соседи — но на самом деле это не то! Организм сразу отреагировал — голова затрещала электрическими разрядами то резко приходящей болью, то непередаваемым ощущением переворота мозга. Да! Недаром же во снах ему являлся этот мерзкий дядька под видом Люцифера… И он провоцировал парня отыскать Алену в «ваших вертепах», то есть склонял к действиям, которые доказали бы эту сумасшедшую идею.

Валентин уже никому не звонил, не подходил к хипповатой молодежи, просто, как полоумный, носился по центру города, испытывая последнюю надежду — разные облюбованные «волосатыми» кафешки. И наконец нашел ее в одной из них.

… Она, по своему обыкновению, занимала угловой столик, пила кофе и с интересом рассматривала посетителей. Алена практически не изменилась! Внешне, по крайней мере. С дрожью в ногах он приблизился к ней, почувствовав, что язык во рту онемел от предчувствия какого-то очередного ужаса… Наподобие «вот сейчас она взглянет на него, и….» но нет…

— Господи! ТЫ!!!! — девчушка уронила нестойкий кафешный стул, резко вскочив и бросившись ему в обьятия. Она совсем не ожидала увидеть. И не надеялась, и даже силилась забыть Валентина, но не могла.

Парень стоял в оцепенении, только деревянными движениями поглаживал ей спинку.

— Что с тобой, любимый? — она жадно его целовала, не могла остановиться, — Что молчишь? Ну все, все, ВСЕ!!!!! Мы здесь,... ЗДЕСЬ!!! Да что ты,... это ж я, Алена! Очнись! — Она уже не на шутку взволновалась, наблюдая неподвижность и застывшее молчание Валентина.

— Ты… Почему… Не играешь… На Арбате-то? — наконец прозвучало первое, что он смог выдавить.

— А! — обрадовалась девушка, что он хотя бы заговорил. — Да пустяки, так!.. Небольшой кризис, что ли, случился. Это пройдет, пройдет! Еще всему быть.. .

Странно и дико чувствовал себя Валентин. Теперь он ОТКАЗЫВАЛСЯ принимать то, в чем так нуждался! Когда длились эти страшные его поиски, чуть не сведшие окончательно несчастного с ума, он рассчитывал просто найти старую добрую знакомую, с которой КОГДА-ТО «здорово зажигалось», просто взять за руку, поговорить, надеясь, что она не оттолкнет былого любовника, а всего-навсего выслушает, поддержит, даст совет (она же такая умная)… Введет в новый круг друзей, в конце концов. Просто чтобы отошло в сторону звенящее, космическое одиночество. Но сейчас он видел недоступную разуму вещь — Алена ЛЮБИЛА и ждала его! Он ей был не БЫВШИЙ, а самый что ни на есть настоящий, свой, родной человек. Обманывать она никогда не умела, эта волшебная его фея, его ангел…

И это он отказывался принимать…..

Наконец безумные, младенческие слезы с громким звуком прорвались из глаз несчастного. Голова бессильно упала на плечо девушки. Затем она выволокла его из кафе и куда-то вела, вела… Дворами, переулками старого города, запущенными детскими площадками, временными перегородками дорожных ремонтов. Ему было все равно куда идти, он шел за ней, как теленок на привязи, в какую-то съемную квартирку. Шел, спотыкаясь, и не мог остановить рыданий.

Алена впустила его в прихожую, маленькую и тускло освещенную. Помогла разуться, завела (опять же, как телкА, за руку) в комнатушку, где из ее вещей, вероятно, были только та самая школьная скрипочка в одном углу и икона с распятием в другом. Возле распятия Алена сразу зажгла свечку, затем села на диван, закинула ногу на ногу, приманивая движением кисти к себе парня. Валентин не противился. Хотя…

Все и тут было не так. Вспомнилось, как когда-то (очень теперь давно) он просто не мог находиться наедине с этой девчонкой. И на людях то — “срам один”, а как одни — так ваще «туши свет!». И она так же. А сейчас — первым делом эта свечка под иконой… Да, кстати, и икон с распятиями при ней не наблюдалось, несмотря на Веру. Что-то и с ней не того… случилось! И этот “кризис” вдобавок Отчего вдруг??

На самом деле это не называлось словом «кризис», все было вполне объяснимо и понятно.Илья Греков пригласил Аленку попробовать себя в труппе ”Театра на Юго-Западе”...

Надо сказать пару слов об этом храме искусства и режиссёр его. Магистр сцены сам имел звание «заслуженного артиста», но считал, что в игре на сцене основное — это непосредственно ть, незашоренность догмами, общепризнанными приемами актерского искусства, Мэтр провозглашал, что самая сильная игра — это крик, оторвавшийся от сердца «бескожного» человека. А если “думать” , то роль превращается в шаблон и не несет той «тайной» силы для зрителя. Классический актер, конечно, поразит своим индивидуальным обаянием, образом, костюмом, характерными движениями, своим видением героя. А «дилетант от искусства», полностью невоспитанный и «бескожный», может «попасть» даже не в сердце, а вообще, в неизведанную область чувств зрителя. Этого-то он и стремился достичь в своих постановках.

Будучи сам “дилетантом” в знании многосторонних личин психики и духа он набрал в свой «храм» малоизвестных дилетантов, без имен и званий, без образования. Как раз, чтобы раскачивались те самые неведомые области зрителей. Так ек нему и попали Грек, а за ним и Алёна. Греков, несомненно, очень хотел, чтоб гениальная скрипачка и творец музыки играла ведущую роль в новой озвучке старого спектакля “Калигула” с Виктором Авиловым в главной роли.

… Зрительный зал театра был небольшой, и билеты сюда доставались непросто. С каждым днем все сложней, по мере распространения информации об этом храме искусства. Робко зарождалась та часть населения, что помаленьку просыпалась от духовной лоботомии и вырабатывала противоядия от инъекций теле-радио-прессы о том, как все дико классно или ж наоборот инфернально х*рово - в зависимости от владельца канала или издания) .

Саксофон, гитара, клавишные и, несомненно, в первую очередь, безумная скрипка той самой «маленькой девочки». Спектакль был грандиозный, выделяющийся из общего репертуара. Половина маленького зала вставала с мест и уходила еще на первой трети действия, невозможно было вынести разрушительного безумия, несущегося со сцены. «Дожившие» до конца медленно, по очереди поднимались с кресел, отовсюду доносились не сдерживаемые женские всхлипы. До такой степени был сыгран этот немалозначимый цезарь уже отравленной разложение прежней цивилизации, восставший против всего человеческого, самого себя, и… даже природы вещей.

Актер со сверкающими глазищами, в черных одеждах просто «летает» по маленькой сцене, швыряя в зрительный зал монологи то страстные, то глумливые, то несчастные — от слов его, голоса и резких перемен состояния зрителю сильно не по себе.

При этом зал так обустроен, что нет ощущения границы между сценой и креслами, то есть события, происходящие ТАМ, они как бы протекают в кругу зрителей, невольно превращая их в участников. Трудно, очень трудно быть «участником» безумия императора, поэтому и остается к концу спектакля, дай бог, пол-зала. Не выдерживают люди трехчасового общения с властным человеком, возжелавшим обладания Луной, и за это «поставившего раком» всю свою цивилизацию. И похороненного под ее же обломками.

….Помнится, перед уходом в армию Кремень мешал девушке вникнуть в суть происходящего своими «скачущими» восклицаниями навроде «А! Что творит!!» «А! Вот это я понимаю, Дьявол!» «Как он их всех!!!» (естественно, ассоциируя себя с тем самым Калигулой). Алёна стервенела до глубокого мата после таких походов в храм искусства..

Греков услышал в «Калигуле» музыку и задумал ее воплотить инструментами знакомых ему «непростых» музыкантов, для этого он и свел их, и сам взялся за продвижение и выхолащивание замысла. Вроде как единый концерт, сюита, которая должна была стать даже не музыкальным оформлением спектакля, а чем-то самостоятельным, отдельно существующим. В этом он видел и дальнейшее развитие неизвестных пока музыкантов, выход их на поверхность из глубин подземелья-андеграунда, расширение круга слушателей… Ведь невозможно же предположить, что безумие, творящееся в стране под сенью поп-культуры, будет вечным! И возрождать НАСТОЯЩЕЕ пора уже.

Незнакомая работа в группе и ввергла в кризис Алёнку, которая, всю жизнь только солировала и только “свое”. Приплюсовать еще и верное, глубинное восприятие Калигулы, замешанное на неожиданно всплывшем чувстве к тому самому Валентину Кремов, что так активно давеча “мешал” вникнуть, вот и рухнула девочка во временный «заслуженный отдых», воспринятый ею как кризис творчества…

Фигура императора со взорванной психикой и, при этом, неослабевшим духом — самая гремучая смесь, просто находка для темных сил. И что то тут было сильно похожее на её Кремня… Которого она, неожиданно, ждала!

Было странно, что она, оказывается, до такой степени полюбила этого человека. Аж до кризиса в музыке и даже кризиса в полном экстатическом раздолбайстве привычной интимной жизни.

И - вот он!

…Валентин стоял перед ней, разбитый, с лихорадочно блестящими глазами. Очень трудно было его разговорить, парень исступленно молчал, избегая попадания взгляда на девушку. Отчасти он переживал даже радость, что все-таки не попал в свое мёртвое «фэнтези», то есть не сошел с ума окончательно, был жив. Но этой «маленькой радостью» все у него и заканчивалось. Он абсолютно не знал, что сказать Алене, поскольку вообще не знал, что теперь, в принципе, можно сказать. Просто стоять рядом… О, дьявол, откуда это?! Вдруг почувствовал исходящее от нее поле защиты, что ли, как магический круг.. .

«Ну вот, ты ее нашел, пора действовать!!» — вдруг заговорил кто-то внутри. Сновиденный урод неожиданно всплыл из глубин реализма.

Значит, ОН был не сон…

Глава 13

.. Он сделал несколько робких шагов к Алене, очень плохо понимая, что сейчас намеревается сделать. Свеча под распятием как-то ярко разгорелась, и в ее всполохе особенно проявился лик Создателя на иконе. Валентин подсел к девушке, когда его неожиданно проняла чудовищная дрожь. Только заметил, что всякая его телесная память перестала существовать. Это не его женщина, это женщина Того Самого, на иконе, а он, Валентин, тут абсолютно чужой… И возятся с ним ОНИ ИЗ липкой жалости.

Там, на улице и дома, хотя бы не жалели, мир остудил его полной чашей своего презрения и отчужденности — как он, собственно, и заслужил. А она — играет во всепрощение, тратит свое время, силы, а понуждает ее к этому Тот Самый, за свечкой который…

«Свечку держит!!! Ха-ха!..» — раздалось изнутри помешанного.

Неумолимая волна ненависти и к Богу, и к Алене, не говоря уже про себя самого, захлестнула несчастного в полную, наконец, силу. Любая мало-мальски здравая мысль отступила, и он почувствовал, как ликует внутри него, набирая обороты разрушительной силы, тот самый неопрятный дядька. Вспомнилась армия — были офицеры, и он не мог им не подчиняться, хоть презирал их от всего сердца… Как-то странно, но сейчас он тоже НЕ МОЖЕТ НЕ ПОДЧИНИТЬСЯ, и презирает, и дрожит от отвращения к вселившейся в него параллельной сущности — но идет ровно туда, куда «подзуживают». Да, тут была не армия, тут уже был его, как казалось, выбор!

— Знаешь… Алена… — заговорил он как-то в нос, абсолютно не своим голосом, — Я, ведь… пока тебя не нашел, думал… что я… мертв! — замолчал, заметил, как девушка странно смотрит на него немигающим взором. «Видишь! Видишь!!!» — бесновалось внутри него, — «Как врет она! Как жалеет тебя, ха-ха-ха! Давай!!! Убей Его в ней! Убей Его в ней! УБЕЙ ЕГО В НЕЙ!!!!!!!»

Алена смотрела в упор, понимая, что надо дать парню выговориться, облегчить страдания.

— Я… — продолжал Валентин, — думал… что мир этот параллелен… Что меня убили, а я этого и не помню!

…Она молчала.

— А тут… сейчас… я вижу… Что мы ЖИВЫ! И я, и ты, живы! И я хочу жить… С тобой хочу жить, жить вдвоем! ВДВОЕМ! А не втроем, вчетвером, впятером….. — как пластинку заклинило. Теперь в глазах Аленки уже промелькнуло подобие тревоги.

«Убей Его в ней! Убей Его в ней! Убей Его в ней!» — взрывалась голова Кремня — «Она — твоя! Нам будет легко и хорошо втроем!!!!»

— Вдво-ем!!! — как-то визгливо выкрикнул Валентин, вероятно, из последних сил пытаясь спорить со своей головой. — Мы с тобой вдвоем, потому что мы… ЖИВЫ! — прямой, страшный взгляд его уткнулся в икону с горящей свечей, опять пламя ее выдало яркую вспышка и свернули глаза Христа.

Тут девушка резко вскочила с дивана и встала между Валентином и иконой.

— Ха-ха! Представляешь, Он — мертв, а мы — живы!!! — вдруг нездорово расхохотался парень, — не ему нам свечку держать!!! Его — распяли, а нас пока не удалось… Весь мир с самого зарождения пытается нас распять!… Рас…шесть…рас…семь!!... Ха-ха-ха! Хрена им!!! ОН — МЕРТВ! Смотри!!! — двинулся к иконе, сильным движением рук отодвигая девушку…

— Не делай этого, Валя! — каким-то пугающе спокойным, металлическим голосом произнесла Алена. Казалось, вся она подобралась, как хищница перед прыжком. Ни капли страха, замешательства— одна лишь жесткая стойка…

Добравшись таки до иконы, он глумливо, косоруко перекрестился, резким выдохом задул свечу. Затем двумя пальцами, брезгливо, как бы, взялся за Образ, поднял его и с силой грохнул об пол. Треск удара… Эхо в звенящей тишине.

Девчушка зажмурилась, музыкальные кисти рук с силой охватили серые волны длинных волос…

В нечеловеческой тишине прошло секунд пять, длящихся вечность.

Первым проснулся голос в голове Валентина. «Ну вот и все!! Она твоя теперь, бери ж ее!!» Следом за этим вдруг медленно, из противоположного угла, начал выползать шорох от скользящего предмета по стене… Шорох рос, рос, делался все громче, пока не разразился резким ударом об пол, сопровождающимся беспорядочной музыкой-агонией порванных струн. « “Школьная” скрипка Алены перестала существовать…

«Теперь только ты!!! Ну же!» — орал Внутри Его…

Валентин сделал пару деревянных шагов к девушке. Ноги были как ватные… Он совершенно не думал об интимной близости, что и понятно, но «выполнял приказ», не мог уже ослушаться. Дева медленно отнимала руки от глаз и головы. Как вдруг!..

В душу безумного уперся НОВЫЙ взор. Какой это был взгляд, черт возьми! Искры, вылетевшие из широко открытых огромных глаз, как будто стрелами вонзились в сердце помешанного, отрезвляя его и обездвиживая, как специальные пули в фантастических фильмах. Он замер на пол-движении, не в силах сделать ни шагу, пока ему не прикажут, пока не освободят от заклятья. «Теперь уже — ОНА! Давай, приказывай…» — с глумливым, более чем великим отвращением подумал Валентин.

— Пошёл на ***, ублюдок! — раздельно произнесла девушка. Не своим совершенно голосом. КАК ОНА БЫЛА ПРЕКРАСНА! Тело расправилось кошачьей статью, крупный бюст всколыхнулся, она ловким движением заправила грудь под блузку… Как она была ДЬЯВОЛЬСКИ, безоговорочно прекрасна! Ничего лишнего или спорного. «Ну видишь, я же говорил!!! Бери ее! — бесновался дядька, — Упустишь — пропадешь!!!». Телесное желание неимоверной силы, незнакомое ему доселе, гигантской иглой проткнуло всего Валентина, он рванулся в этом безумии к Алене, но… замер, подчиняясь какому-то новому приказу.

Вдруг как бы увидел себя и свою позу со стороны — такой возбужденный, весь наизготовку, но не могущий пошевелиться. Разобрал внутренний истерический хохот над самим собой.

— Я кому сказала, пошел на ***, ЧМО! — Девушка ровным, уверенным движением наклонилась и подняла с пола кожаный ремень с большой «женской» пряжкой. Двигалась на него она, сейчас ему «разрешили» только неловко пятиться назад. И это выговаривала та самая Аленушка, которая со смехом требовала “мыла в рот”, если вдруг в разговоре от нее проскакивало бранное слово.

Свирепая, воинствующая дева ловко, как в хорошо поставленном триллере, взмахнула в разреженном вакууме ремнем и пребольно хлестанула Валентина по глазам. Тот содрогнулся от боли, чуть было не упал с ног, но внезапная страсть к этой «новой» Алене только разрасталась, изготовившись взорвать его, разнеся в клочья…

-Аленка!!!.... Как ты…. Я тебя обожаю!!!! Я хочу тебя, б****!!!!!.... в какой-то истерике, с хохотом, заорал он. Как будто сам превратившись в того вселившегося беса. — Т-так меня, ТАК!!! Я… этого… заслуживаю!!!!!!!!!!»

В движениях Алены чувствовалось какое-то безразличие к происходящему. Легко взмахнув в пространстве рукой, она перехватила ремень за другой конец. Теперь тяжелая пряжка просвистела в том месте, под которое попал бы висок Валентина, если бы тот не понял, что пора элементарно спасаться. В девичьем взгляде читалось….

Ремень взвизгнул третий раз в рассекаемом воздухе. Кремень трусливо пригнулся… металлическая пряжка опять прошла свой страшный круг через то место, где только что была голова парня и висок.

… Он понял, что его просто убивают.

— Послушай, недоделка! — продолжала говорить бывшая возлюбленная Валентина своим новым голосом, — Вы****ок мироздания! Последнее прошу, убереги от греха! Ну-ка… Вот так, медленно, взял свои кроссовки и прочь, про-очь! Задом в дверь! — ремень с пряжкой опять свистанул в пространстве.

Дева наступала, он пятился. Во всей сущности Алены не чувствовалось ни малейшего разочарования, ни капли истерики. Ни боли, ни обижннности… С особым ужасом он ухитрился понять — не было даже цели уничтожить его, как недостойного жизни в ее мире! Одно только ровное, звериное безразличие к исходу… Плевать — жив он, мертв он! Убьет ли она, помилует ли — это уж как получится… Но при этом нацеленность движений хищного, безумно красивого тела была все-таки на уничтожение… того, что просто нелепо досаждает ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС.

Самая лютая сущность!

ВОТ КАКУЮ АЛЕНУ ОН И ХОТЕЛ ВИДЕТЬ И РАНЬШЕ, И ВСЕГДА!!

Вот кто удовлетворил бы все его желания относительно женщины! Но…сейчас не послушаться ее — было бы подписать себе смертный приговор, никаких сомнений. Именно так, пятясь задом, он схватил свою обувь и выскочил на лестничную площадку, так и не поняв, как умудрился открыть дверь.

…Возбужденно хохочущий босой человек быстро, не чувствуя боли в ступнях, какими-то скачущими движениями шел по улицам, зажав двумя пальцами кроссовки. На лице алел, все более и более проявляясь, след от точного удара ремня, из-под красноты этого следа безумно сверкали, беспорядочно бегая, зрачки глаз. Язык вслух рождал что-то невнятное, как после укуса пчелы: «Как… она прекрасна, су-ка-а-ААААА! Не могу без нее, не могу, не могууууу!!».

И внутри его хохотал, ликовал, глумился грязный, с гнилыми зубами, вонючий дядька:

«Ты молодец, конечно!!! Ну! Теперь ты видишь, кто она!! Под кем она!!! А!!! Хочешь такую девку, а??!!! Хоооочешь, падаль! Но ты слабак, слаба-а-а-ак! Что ж ты, дурень, не трахнул ее, как…. ? Ты же упустил ее, упусти-и-и-л!»

Сомнений не оставалось — Валентина охватило настоящее безумие с неопределенной точкой отсчета, с неясной причиной, но таким очевидным течением и прогрессированием. Теперь уже точно «в хлам»! Он, как безвольная телега на расшатанных осях, катился по наклонной плоскости, не отвечая уже ни за скорость, ни за направление пути. Такой, казалось бы, стойкий парень, нарекшийся Кремнем… Не хватало внутренних сил, разума и воли даже почувствовать, откуда пришло такое падения в «нижнюю тундру», как выражаются эскимосы.

После случившегося ему как внушили, что без Алены жизнь просто остановится, что он не выживет. Теперь каждое раннее утро (чтобы она, не дай Бог, не успела уйти), он бежал к той квартирке в центре города и ждал у подъезда, поскольку дверь Алена не открывала.

Она вела себя крайне странно! На звонки и колочения в дверь не реагировала абсолютно, хоть что, но регулярно, выходя из дома, как ни в чем не бывало совершенно хладнокровно здоровалась с несчастным, даже с улыбкой. Так реагируют на очень давнего знакомого, с которым говорить, собственно, не о чем, но почему бы радушно не поздороваться, не спросить «Как дела».

…И всегда куда-то торопилась.

В ее “новом”облике особо ничего не мееялось, но ТА фурия не выявлялась так открыто ни в чем. Та же самая хиппушка, что и появилась на подмостках андеграунда уже лет пять назад, ну, немного посдержанней в эмоциях, посерьезней, что ли. Это для тех, кто не заглядывал ей прямо в глаза.

Он подлаживался к ее ходу, хвостом устремлялся, куда бы она ни вела. А девушка быстрым шагом двигалась по какому-то своему пути, совершенно непонятно КУДА и ЗАЧЕМ! Валентин забегал вперед, хватал за локоть, приставал с каким-то бессвязным разговором — она вполне нормально реагировала, не ускоряла шаг, не стремилась вырваться… В нее вселились какая-то страшноватая, по ощущениям, ровность и, особо приметно, глубиннейшее безразличие к любым внешним раздражителям. Очень, очень странно она себя вела.

Он и с того, и с другого боку пристраивался к ней с разговором. Выходило, понятно, что-то отрывочное и какое-то юродское. Она не шла молча, отвечала… но как-то не по своему, порой невпопад. При этом не удостаивая Валентина даже боковым взглядом, говоря в пустое пространство перед собой. И — полнейшем, дикое безразличие и к вопросам его, и к ответам своим. Наподобие:

— Лён!.. Ты не сильно переживаешь… что я так?..

— Да ладно… Ничего, собственно… — задумчивость в бесцветном голосе, — Давно пора было… решить это все как-то… — и дальше, дальше по своему прямому пути.

— А ты была — совершенство!!! Круть!! — тут он неподдельно превозносил свои истинные чувства, — Как ты!!! Восторг!!!

— А! Понравилось… Ну и славно… что так… Я вообще крутая герла…

-Повтори!!! МНЕ ЭТОГО НАДО!!! — тут он тоже не врал, ему правда было надо…

— А?!.. Повторить… Да не вопрос… Как-нибудь, мне просто некогда сейчас, милый… Давай-давай как ни то, в другой раз… От****хаю, что мама не узнает… — тут она странным взглядом смотрела напрямую, — Хотя, знаешь, тебя и так трудно узнать!..

И продолжается скорый ход и его трушение за ней, как собачки на поводке.

И так несколько дней подряд. Алена была явно глубоко не в себе, но вот в какую сторону ее несло — этого не дано было знать никому, и в первую очередь Валентину. Непонятно, то ли она была зверски возбуждена какими-то сильными наркотиками, хотя более вероятно, все состояния девушки выходили из ее нутра, стоило лишь приоткрыть створку. Ей не надо раньше было никакого кайфа, она была сама НОСИТЕЛЕМ и даже распространителем по окружающему пространству любых кайфОв.

Каждый раз в эти несколько коротких дней все заканчивалось одинаково. Алена ни с того ни с сего резко останавливалась, как-то по-старому, ласково, улыбалась и произносила:

— Ну все, милый! Спасибо за компанию, дальше я сама… До встречи. — отчасти это могло звучать как дамское издевательство.

Ему было люто больно отпускать девушку, с ее уходом приходила власть бездонной пустоты. Так он хватал ее беспомощно за руку, силился обнять. Подступали слезы. Она разворачивалась, и…

Вот и наступал тот момент, ради которого были все преследования. Металлический взгляд космической мегеры обездвиживал его, спазмы сексуального возбуждения захлебывали сознание.. Она шла напрямую, сопровождаемая эфирными молниями.

— Значит, повторить, говоришь!...

Он начинал пятиться, боясь повернуться к ней спиной. Затем все-таки разворачивался, совал руки в карманы и уходил прочь сгорбленной фигурой. В его саморастлении не успел пропасть инстинкт самосохранения.

Она шла его УБИВАТЬ! Не пугать, не дразнить, не самовыражаться по-девичьи. В ее глазах не было ни капли ненависти — что за примитивное, «человеческое», чувство! Просто все равно, как там будет. Он сильно мешал ей тут, на ее территории, но всегда оставался выбор, как у любого другого объекта — уйти восвояси или же быть уничтоженным.

И ничего остановить её не могло, даже думать об этом смешно. 99

После чего он напивался. Послеармейское неприятие спиртного перевернулось с ног на голову. Теперь в сердечной пустоте его завелся маленький, но злющий и голодный червячок, требующий водки. Валентин покупал дешевое пойло в палатке, брел домой, пил там без закуски, долго не пьянея, и терзал свою старенькую гитару одной-единственной песней на слова Гумилева, музыку которой неожиданно придумал сам. Плохо настроенный инструмент дребезжал, струны рвались — он натягивал их заново, пока позволяла длина… Когда струна делалась совсем короткой, не подлежащей натяжке, он бил по инструменту уже без нее.

«…Ты не знаешь, ты не знаешь.. Что такое эта скрипка… Что такое темный ужас начинателя игры!!!» — сотрясалось спертое пространство запущенной, захламленной «трешки».

«…Духи ада любят слушать….Эти царственные звуки… Бродят бешеные волки по дорогам скрипачей!!...»

«…На, владей волшебной скрипкой!... Посмотри в глаза чудовищ… И погибни… страшной смертью… Славной смертью… скрипача…!»

Затем находил себя охватившим голову на койке и истошно рыдающим. Ему очень искренне было жаль разбитую скрипку Алены, как умершего любимого человека. Он не хотел, не собирался ее ломать! “ Она сама, САМАААААА! Сама упалааааа!!! “

Утром просыпался в одежде на своем одиноком ложе. Это было самое страшное ощущение брошенности. Мир крутил, вертел его целый день на своем вертеле, тряс, глумился, чтобы потом, насмеявшись вдоволь, шмякнуть его со всего размаху на эту одинокую, пустынную койку. Болит голова, болит шмякнутое тело.

Хотя какой там мир его вертел?? Давно уж окружает одна пустота.

…И опять бежал к тому самому подъезду, чтобы повторить предыдущие сутки с точностью, казалось, до отдельных слов и движений.

Но на пятый день Аленка из подъезда не вышла. Просто не вышла, он прождал ее полдня, привлекая внимание всего дворового люда, в том числе и агрессивно настроенной шпаны. Его, наконец, избили. Просто как неприятного, торчащего придурка со странными глазами, устремленными, как у бешеной собаки, в одну точку — черную дыру открытой двери подъезда. Так, наконец, он получил то, чего подсознательно желал. Размазывая по лицу долгожданную кровь, хромая, он шел к себе домой, не пропустив, понятное дело, коммерческой палатки на 990р 888пути…

Алена исчезла. Так же неожиданно, как и все прочие жизненные перемены, произошедшие с девчушкой за последние несколько дней. И никому не дано было знать, куда. Только она сама ведала свой путь,

Откуда-то пришло известие, что на окраине, в подвале жилого дома скончалась от наркотической передозировки какая-то молодая девушка, по внешности — классическая хиппи. Вроде как отдаленно похожая на ту знаменитую арбатскую скрипачку.

Из крымской коммуны приходили слухи, как там появилась новая постоялица, не назвавшая своего имени, со скрипкой. Встала отдельным костром и принялась играть какую-то «внеземную» музыку, отчего вдруг стали наблюдаться непредсказуемый атмосферные явления, да и с людьми твориться какие-то чудеса… Как просветление, осознание, успокоение… На все вопросы эта воплощенная фея только отвечала, что прошлого — нет, что она «с гор». Вроде бы — робко замечали — как-то видели ее в Первопрестольной, на Арбате… Но не уверены…

И еще, и еще… Слухи, домыслы, тайны! Кто-то из бывших «волосатых» даже говорил, что ехал по делам во Владик на поезде, как его обслуживала некая очаровательная проводница… И как екнуло: да это ж Аленка с Арбата! Проводница снисходительно, «по-Аленкиному», улыбнулась и коротко сказала: «Мое имя Милана!» И больше ничего! Не подтвердила, не опровергла… Да, в отличие от простого человеческого мира, в кругах этой молодежи всегда много тайн и недоговорок, неизведанности. Как в той самой ницшеанской женщине-Жизни, ласкавшей и баюкающей когда-то ранее на своих могучих волнах человека с именем «Влюбленный».

Глава 14-15

Глава 14

Теперь его никто не качал на волнах.

С того последнего свидания даже Тот, кто приходил во сне, покинул его. Как будто убедился в полной невозможности овладеть Аленой, ушел «до поры… Валентин это даде, практически, увидел — неуклюже переваливаясь, мерзкий дядька удалялся в какое-то мутно-серое облако, и за ним волочился, виляя, кривой тонкий хвост…

Продолжили происходить неожиданные вещи. Портрет Ницше во всю стену внезапно стал деформироваться, искажаться — это по какой-то, опять же, неведомой причине - обои, сворачивались, отходили от стен.

Немец давно уже смотрел потухшими глазами, безразлично, мимо одного из вернейших своих последователей, а с обоями вообще деформировал свой облик настолько, что честнее было бы сорвать их со стен, чтоб не искажать сущности этого великого человека.

Безумец совершенно не ПОНИМАЛ, почему это? Он каждое Божье утро смотрел на портрет, сердцебиение отвечало, что связь с Учителем — вот она! Преодолела толщи годов, границы жизни и смерти, существует реально и неопровержимо! Парень открытым сердцем всегда приветствовал Учителя, тот отвечал с портрета сдержанной улыбкой…

В моменты сложностей текущих дел он видел в мощных глазах немца праведный гнев, силищу, поддерживающую ученика и бесконечно закрепляющую веру в правильностии их общих идей, понимание Жизни и движения человеческих судеб внутри мироздания…

Теперь Он смотрел мимо Валентина.

Краска потускнела, взгляд потух и стал сдержанно-печальным. А тут еще и обои. В КВАРТИРЕ НЕ ПОВЫШАЛАСЬ ВЛАЖНОСТЬ, чем бы это можно было материально истолковать!

К чести Валентина стоит заметить, что, когда он заметил эти отслаивающиеся обои, сразу вылил оставшиеся свои полбутылки в унитаз, добыл где-то клея и ринулся восстанавливать портрет на стене, воюя с начинающей скручиваться в трубку бумагой. Получалось криво, неаккуратно, но он старался, переделывал, бережно касаясь обоев, чтобы не порвать их, не размыть краску портрета. Цитата под рисунком «То, что меня не убьет — сделает меня сильнее» пока не деформировалась под воздействием неодолимой стихии, на нее и рушился постоянно взгляд безумного юноши, и считывал истерзанный мозг эту веселую и верную силу сказанного…

Какой-то намек на отрезвление переменами намечался в его страшном беге на краю преисподней внутренней вселенной.

С полудня до вечера, он реставрировал портрет Учителя, заглядывая ему в глаза и ожидая от них хоть каплю теплоты и поддержки. Не дождался! Даже восстановленный непростым трудом Ницше все равно смотрел мимо, печально-отрешенно, наблюдая непредвиденный армагеддон своих идей в одном, отдельно взятом человеке. А человек этот не сдавался, цитаты изречений бешено кружились в сознании сумасшедшего. «Я ведь просто хотел разрушить устаревшее… “Я ведь не просил иллюзий, не жил самообманом! — почти вслух говорил он Учителю, как на научном докладе, — Я не врал ни себе, ни людям! Шел до конца, куда бы ни вел сам себя! Я любил и люблю эту Жизнь, как бы жестоко она со мной ни обходилась, я и сейчас, слышишь, сейчас ее обожаю!!! Я так ярко увидел в ней Женщину, что потом разглядел Ее в двух земных женщинах! Никогда, ни в чем не предавал я мысли твоей, Учитель! Не кривил душой, шел прямо, не боясь ни найти, ни потерять… Скажи, ну почему так ВСЕ ПЛОХО!!!!”

Я! Я! Я! — этого не осознавалось… Валентин даже нашел силы улыбнуться, как представил себя, нелепо стоящим и разговаривающим с портретом на стене. Да, гротеск! Драмища! Шекспир нервно курит, не иначе как!!... Взгляд немца оставался бесстрастным. Единственное, что, казалось, считал Валентин с портрета, был короткий и многозначительный ответ Его: «Не так». А что «не так»? У него, у Валентина, что-то не так, или всё великое учение… О последнем было невозможно даже подумать.

В этот момент в него вселился какой-то новый зов, что ли. Как будто незнакомый голос внутри нашептывал неизвестный доселе московский адрес — «Петроверига, дом…» Причем это нашептывание было явно не случайно, не в мороке.

Дня три Валентин уже не пил спиртного, даже нашел по объявлению, где можно подзаработать грузчиком. Надо сказать, что в этом плане у него всё было гармонично — как только становилось не на что жить, сразу, как из воздуха, материализовывалась возможность заработка. Случился перерыв только в дни преследования Алены, когда он просто ничего не мог делать, кроме как ходить на поводке.

И теперь в мозгах звучал адрес — довольно внятно, один и тот же. Потом он обнаружил зажатую в кулаке бумажку с тем самым адресом, написанным ровным почерком. Сомнений не оставалось - бумажка эта была вполне материальна. Только он откровенно не помнил, как она оказалась у него в зажатом кулаке, всё-таки он по-прежнему пребывал в облаке своего нездорового фэнтези…

То ли сам написал этот адрес, то ли какой-то странный человек на улице неприметно подошел к нему и вложил её в руку. Да! Скорее всего, так и было! Он вспоминал — человек подходил. И даже говорил слова: «На. Возьми. Грек хочет тебя видеть». После чего растворился в толпе так же неожиданно, как и появился.

В сгущающихся сумерках брел Валентин по одиозному московскому району Хитровке.

В самом начале века тут кишела параллельная реальность на теле царской тогда еще России. Небольшой островок трущоб с краю тггдашней} ззстолицы стягивал внутрь себя все криминальные, деклассированные элементы державы. Тут были СВОИ законы, городская полиция не беспокоила и не беспокоилась сама — 8”Хитровка существует отдельно”9 — определили власти и полностью отодвинули свои интересы и требования к этому району. Ни один простой обыватель, зайдя на эту «чужую» территорию, не уходил отсюда без приключений, понятное дело, очень нехорошего свойства, поэтому и существовало в сознании москвичей первого десятилетия века жесткое табу на этот «веселый околоток» — это как сунуться в вольер к хищникам без какого не то смысла.

И в те стародавние времена, и сейчас нельзя было не удивиться, обнаружив именно в ТАКОМ месте бесчисленное количество Храмов Божьих. Они тут были, без преувеличения, на каждом шагу. Будто бы весь хитровский люд, совершая свои деяния, спешил к Господу каяться — храмы все имели долгую историю, не большевики же их возвели!!

Советская же власть выжгла дотла (по их государственным представлениям) весь дух Хитровки… Чтобы следом за нею возродилась та же сущность «местечка» в Марьиной Роще с Таганкой, а еще позже — в Текстилях, Выхине, Солнцев.

Маленький клочок старой Москвы впечатлял и сейчас, в конце того самого века, переживший все годы правления Советской Власти и её громкое падение.

Стоял майский вечер выходного дня, и тут было как-то особенно, зловеще тихо. Мостовые как фонили присутствующим духом великих мерзавцев и тайных лидеров старой Москвы, из-под булыжных хитровских переулков сочились тайны подземных ходов, вырытых обитателями этого местечка за многие годы существования «государства в государстве». Трех-, четырехэтажные серые дома дореволюционной застройки удивляли глухими широкими стенами с редкими и узкими окнами. Парадные (так, именно парадные, не подъезды..) с обшарпанными дверями, тесные «колодезные» дворики, эхо, разносящее голоса немногочисленного населения и прохожих широко по округе…

Да и современные жители тоже казались «старинными». Мужики, болтающие возле редких, на две ступени ниже земли, парадных с отметкой на лицах наследственной маргинальности. Женщины, развешивающие белье на веревки во дворах… Веревках, натянутых от стен и маленьких окон. Как рабочие кварталы старого государства, откуда вслед за разгульным криминалом просочился октябрьский переворот.

Валентин шел на Петроверигу от Курского вокзала. Людские голоса в расслабленности выходного дня доносились, раскатываясь эхом, из дворов, в узких переулках было тихо и очень безлюдно. Проулки частые, короткие, горбатые и настолько узкие, что, казалось, солнце никогда не освещает их брусчатку. Церкви, церкви — на каждом шагу, за каждым углом его встречал новый храм с открытыми дверьми. Разноцветные и разновидные дома лепились друг к другу стенами, низкосводные и глубокие арки вели во дворы — в них было настолько темно, что страшно зайти. Вверх-вниз по бесчисленным переулкам с таинственными названиями — Подколокольный, Подкопаевский, Верхний Трехсвятский, Петроверигский…. Кругом царствует многолетняя тайна зловещих трущоб, дышит деяниями и страданиями людей прошлого — страстями, жестокостью, беззаконием и непокорностью чужой воле, из-за чего и зародилась эта «вольница» свободного люда с исключительно своими законами, правдами и неправдами.

Кремов уже, как ему казалось, продолжал трезветь от страшного депрессивного безумия, обрушившегося на него, осталась только зияющая пустота в душе и страшная усталость. Он даже глубоко внутри пытался возмутиться таким «вызовом» к Греку. Но не пойти не мог, его волновал главный вопрос: уже даже не «Где Алена?», а «Жива ли она?..»

Найдя нужный дом в Петроверигском (Валентина не удивляло, даже казалось естественным, что некто Грек обитает именно в таком месте), он свернул в одну из описанных выше глубоких арок, ведущую в «колодец» с двумя приземистыми парадными. У одного из них стоял худой нескладный подросток с непонятным блеском в глазах. Как-то интуитивно Валентин пошел именно к нему.

— Тебе на третий этаж, — бесцветно произнес мальчик. При этом окинул пришедшего ненавидящим, воинственным взглядом. Да, тут его явно ждали!...

На этаже из двери тихо выползала старушка, каких можно легко встретить в людных местах, просящих милостыню, «не для мафии». Особенно у храмов. Стало сильно не по себе — из открывшейся двери сочилась резко враждебная ему энергия, не имеющая ничего общего с той, невнятной и мутной, которой для него окутаны подступы к храмам. Опять же — он не чувствовал ненависти к своей личности, у него просто выворачивались, казалось, внутренности. Как будто било по тому, кто поселился там,.. хотя кто там мог поселиться.

Ему стало плохо, интуитивно оперся ладонями о стену лестницы, не заметив, что буквально буравит взглядом вышедшую старушку. Та как загипнотизировалась его взглядом, замерла на время.

— Святая Богородица! Антихрист, помилуй Господи!!! — очнувшаяся, она заспешила вниз по темной лестнице, истово крестясь. До Валентина только доносилось заклинание «Господи, помилуй! Господи, помилуй!..» все дальше и дальше, пока не раздался треск плохо открывающейся двери.

. Он все стоял, не в силах преодолеть животный страх перед тем, что его ожидало там, в квартире. Страх не за свою шкуру — и близко нет, страх леденящий, тяжелый и необъяснимый перед чем-то еще… Наконец, открыл. Вошел в прихожую. Так же интуитивно почувствовал, куда дальше…

— Заходи, Кремень! — раздался, как ему показалось, равнодушный мужской голос.

Глава 15

За столом напротив свободного кресла сидел мужчина лет под тридцать пять. Темноволосый, с аккуратной довольно бородкой, в джинсовой рубашке. Крупный «цыганский» крест лежал на открытой при расстегнутых двух пуговицах груди. На столе горели свечи. Карие глаза с контрастно яркими белками рассматривали Валентина — тоже как-то не особенно пристально, с легким оттенком того же равнодушия… странно сочетавшегося с интересом.

Кремов догадался: равнодушие — к нему, интерес — к чему-то внутри его, вот и объяснение этого противоречия. Мужчина, правда, смотрел не особенно долго, затем задул свечи и зажег настольную лампу.

— Это с Марией Андреевной при свечах говорил, — как бы доверительно объяснил он, — с тобой — нет резона…

Внутренняя дурнота не оставляла Валентина. Теперь это точно уж было что-то физиологическое. Грек как будто ждал, когда у пришедшего наступит облегчение и можно будет говорить.

— Да. Так я тебя и видел… — наконец сказал он. — Довольно силен, не пуст и, что странно, не безнадежен… — в спокойной задумчивости он почесал подбородок.

Совсем не то ожидал увидеть Валентин. Данный человек вряд ли мог не вызвать симпатию, а думалось, что встретится кто-то похожий на Григория Распутина, с ошпаренеым взглядом, набожными малосвящными речами и безобразной похотью души. «Как же я бываю туп! — потрудился обласкать себя Валентин. — нельзя так».

К тому же - как можно было думать, что у Алены в учителя такое чучело окажется!

Он почувствовал, что его абсолютно отпускает не только дурнота органов, но и многонедельное безумие и пустота. Потом понял, что это…

— Ну, ты в порядке теперь? Я просто немного облегчил тебя, для лучшего понимания, — произнес Грек, и парень понял, что ничего хорошего, все-таки, тут для него не будет. По привычке он сразу подобрался внутренне, занял свою агрессивную стойку.

— Что с Аленой?! — довольно враждебно, глядя в упор, спросил он Грека. — Ты знаешь??

Тот довольно безразлично помотал головой в знак отрицания, глядя в стол, затем поднял глаза. Пытавшийся резко пошевелиться Валентин вдруг почувствовал, что некая воля буквально пригвоздила его к креслу. Грек боролся с собственными неуместными эмоциями, это было даже заметно.

— Что с ней, — медленно заговорил он, — это тебе не дано знать… — пауза и взгляд в упор на собеседника продолжали говорить сами за себя. — Все-таки добавлю, что это и мне не дано знать. Ее путь ведом только ей,

Греков, наконец, перевел глаза от Валентина опять на стол и, собираясь с мыслями, надавил средним пальцем на лоб.

— Я не отниму у тебя много времени, — размеренно продолжил он, — вообще не хотел бы вмешиваться ни во что, но тут дело касается родного человека… Духовной дочери, да и тебя тоже…

Видно было, ему не особенно нравится то действие, которое приходится в данный момент совершать.

— Знаешь, Кремень! Все-таки придется тебе кое-что показать и рассказать! В общем, ты понятен и объясним. — интеллигентное лицо его озарилось, как лицо человека, освободившегося от сомнений.

— Дочь, говоришь! — мерзко осклабился «воинствующий» Кремень, — хороша “дочь” у тебя… Нет, Грек, ты не похож на святошу, хоть тресни!

Тут же почувствовал, как чугунное нечто вдавливает его в кресло и в оба виска впиваются сверла.

— Лучше не зли меня … - Греков поморщился, - Так вот, с тобой ясно! Хороший потенциал на плохой матрице. Непролазное эго. … Вернее, может и пролазное но уж точно не здесь. Свет не пускаешь, зато с задницы распахнут любой скверне, как мелкий бес. Вот, наконец, она тебя и накрыла. И шума вышло гораздо больше, чем, собственно, ты сам мог бы произвести.

— Как это! Как это “накрыла”? — Валентин, несмотря на пригвозденность к месту волей Грека, не мог молчать, когда говорились когда слышал такие важные для него вещи. — Я, знаешь ли, уважаемый, всю жизнь всё делал только сам, без чьей-либо указки… и накрытий!!

— Ты хоть понял, почему тебя не накрыло раньше? - его как будто не слышали и не слушали. Типа “что ты там ещё вещаешь… “- Ведь ты, как полоумный, звал их чуть ли не с рождения, а все нет! Если бы «ты сам», тебя порвало бы еще лет в пятнадцать на лоскуты!! И то, что ты испытываешь сейчас, считалось бы раем! — выждав паузу, он продолжил — Учитель твой не пускал, вот кто! Кстати, один из очень немногих смертных, кто правильно понял Учение Бога. Именно твоё обращение к его духу и держало тебя на плаву. Но, как говорится, сколько можно… Когда ты так уперто продолжаешь двигать свои - вот они то как раз ТВОИ - кастрированные идеи о Жизни, Свете и Любви, провозглашаешь СВОЁ представление о Сверхчеловеке, пора бы и спустить тебя с короткого поводка, чтоб ты что-нибудь понял…

Кремню очень, очень хотелось возразить, но он понимал, что кроме усиления чугунного пресса, ничем это не ознаменуется. Оставалось только слушать.

— Твой так называемый «успех» у женщин, — неожиданно с другой стороны зашел Грек, — твоё такое сильное воздействие на их души, эта гиперсексуальность — тоже не твоё! Матери твоей очень нужно продолжить род. Она-то как раз и есть носитель мощной, с большой буквы, силы. Но её не вполне оформившаяся сущность, там тоже хватает всего разного… не позволила передать его ТЕБЕ. Мать твоя живет сердцем, без ссылки на какой-либо Дух, в отличие от тебя. И, извини за вынужденную обиду, ты ей не удался. Так что, считай, это Ирина взывает к девочкам, чтобы огонь, созидаемый ею, не канул в небытие….-тут Грек вздохнул с некоей досадой, - Но получается не очень красиво по отношению к тем самым девочкам! …

…Нет, не соглашался ни в какую Валентин со всем чудовищным этим, что ему приходилось сейчас слышать. По этому сказанному получалось, что собственно он, Валентин Кремов, был смешной пешкой в какой-то чужой игре. И всё, что с ним происходило, было… НЕЕЕЕЕТ!!!

Ницше, давший ему животворящую волю и указавший путь, что же он — тоже, что ли… Учитель ведь показал, насколько САМ человек способен создать себя, насколько личная воля способна менять мир вокруг, руша всё несовершенство того окружающего.

И что это Грек такое речет? Уж не он ли сам возомнил себя Богом взамен того, распятого…

Не желал быть Кремов пустой фигурой в сценарии кого-то там, пунктиром в начертанном на кальке пути. «Это продолжается мой морок! — начал он себе внушать, — сейчас, надо только пережить момент, всё возвернется на круги своя… Уйдет эта тьма, это безумие, я снова узрю свет… Вот, мне уже лучше… Всё проходит… Алена, кажется….»

— Не утешай себя, Кремень! — оторвал Грек его от этих более-не-менее позитивных мыслей, — тебе легче, потому что тут я. Не заставляй себя верить или не верить, сам поймёшь! — он выждал паузу, чтобы внимание собеседника нацелилось на слух, а не на вылетающие беспорядочные мысли. — Ты вызвал гнев многих сущностей… И в чём-то ты был прав — никто жалеть тебя не будет, как, собственно, и провозглашалось. И не потому, что она, твоя женщина-жизнь, так уж жестока и безжалостна, а потому что Ты, идиот, пытался надругаться над ней, изнасиловать её своими представлениями. Покажи-ка мне женщину, которая простила бы такое! И призвал себе в компанию разные нечистоты, и они даже соизволили явиться… Ну что я говорю, сам же пообщался не столь давно! Правда, он — очаровашка?! — Грек недобро осклабился.

— Что касается нашей девочки… — Кремень от этих слов подобрался в пристальном внимании. — Единственное, что я могу сказать, Алена — музыкант от Бога, она не допела своей песни, и, думаю, не тебе ей наступать на горло… Если она выбрала остаться тут, она возвратится, собственно, да, тому и быть. Её место всё же в столице. И — вот почему мне пришлось тебя вызвать — когда Аленка вернется, тебя тут точно не должно быть.

— Как это ты за меня реша…-ешь.?... — начал было Кремень, но сильнейший приступ дурноты ослабил не только голос, но и волю в целом. Грек смотрел бесстрастно, с легким превосходством, при этом стараясь не выказывать его открыто. Валентин внезапно понял, что это бессилие и дурнота — не его воздействие, а что-то совсем другое. Он уже чувствовал, что разум отходит, как недавно.

— Ну вот, видишь, я просто ослабил свой захват Их, а ты уже поплыл… — подтвердил собеседник его мысли. Теперь он говорил даже по-доброму, — Выслушай до конца, потом возмущайся. Кремень, вредно быть таким примитивом! Неужели ты решил, что это Алену требуется от тебя защищать, и я, как ревнивый дебил, таким образом удалить тебя. — в этом месте Грек открыто улыбнулся, даже подавил смешок, — Всё в точности наоборот, дружище, прямо как и во всём твоём мировоззрений - через задний проход! . В защите нуждаешься только ТЫ, и в первую очередь от неё! Ты изжился… по крайней мере, на этой территории. Это гнев той самой твоей женщины - Жизни. Она не шутки шутит, сам же визжал… — он печально помолчал, как будто жалея несчастного, — в общем, ЗДЕСЬ тебе ловить нечего. Либо в петлю влезешь, либо ещё чего похожее сотворишь. ..Кроме шума, вони и кровищи от тебя уже ничего тут не осталось… Ты уже шумишь не по-хорошему!

Кремов неожиданно стал очень внимательно вникать в слова.

-Но у тебя не могло не остаться шанса превзойти самого себя и вынырнуть из этого ада, ведь ты живой! Сам, надеюсь, понимаешь, что такое «ад». У тебя есть возможность, хоть и забрел далеко. Может и не получиться, решать только самому! Вот, можешь порадоваться, наконец-то “самому”... - не, не добро как то улыбался Греков, никак не мог себя “нейтрализовать” к Кремню. - Но Москва теперь — враждебный для тебя город. Так что решай.

…Тут в тусклом свете лампы проплыло белое пятно, и сердце Валентина начало откровенно взрываться. Медленно по комнате прошествовала женщина в длинном платье, какими-то очень плавными движениями прошествовала… . Ветра от проходящего тела он не словил. Она зацепила парня на своём пути… Вернее, зацепила бы, если бы… состояла из плоти! Но он ничего не почувствовал.

Она прошла сквозь стол, с разных сторон которого сидели собеседники, встала за спиной Грека, облокотившись «по-свойски» на его плечи. Поймала взглядом Валентина — тот сидел, не шевелясь, с открытым в смертельном ужасе ртом и не мог отвести взгляда от этой бесплотной гостьи. Она была вся в белесом сиянии, расплывчатых довольно для глаза очертаний. Но — в лице её, как под сенью белой вуали, читались знакомые черты. Молода! Божественно красива, без каких-либо пафосных изысков. Совершенство в этом образе было безграничное. Откуда! Откуда знакомы мне эти черты! — лихорадочно неслось в голове Валентина… Нет, не Иришка, не Алена, так кто же это! Кто!!! Знакома! Несомненно, знакома!!!

Он как помешанный взялся перебирать в памяти всех известных ему женщин. ЭТА была похожа на ту, о которой он думал в моменте, но сразу же «соскальзывала» на новый образ…

«ГОСПОДИ!!! ПРИСТРЕЛИТЕ МЕНЯ К ЧЕРТЯМ ПОГАНЫМ!!!» — заорал его помутнённый мозг,

…

…И увидел, как эта белая женщина лукаво улыбается ему в глаза, делая призывной знак плечиком, как шальная куртизанка, и водит головой, как бы издеваясь: «А вот не-а! Не пристрелим!!»

— Что, увидел! — разорвал тишину громкий голос Грека поверх всего этого ужасного вИдения. Женщина тут же исчезла.

— К-к-к-кт-то…. К-к-к-то это… Б-б-ы-ла?

— Не догадываешься? — отчего-то уже сам Грек показался Валентину всерьез взволнованным, — У Неё вообще-то много имен.

Тут возникло обоюдное долгое молчание. Грек поигрывал пальцами рук, с его лица не сходили задумчивые морщины. Он смотрел на Валентина теперь совсем уж с нескрываемой жалостью. Даже с добрым неожиданно участием.

— Да, парень! Не думал я, что Она тебе явится… Что до такой степени… — и снова вздох и тяжелое молчание. — Ох, не за что мне тебя любить, но жалко сильно! Дай Бог тебе прозреть и превзойти своё нутро, ведь мать твоя много хорошего в тебя всунуть успела. Дай Бог тебе защиту и помощь в спасении… от самого злейшего врага твоего. Тебя, то есть!

— Эт-то Хо…Хо…Хо…зяйка??????

Тяжелый, сочувственный взгляд был ему ответом. Затем Грек горячо как-то заговорил, быстро, боясь что-то упустить.

— Она не раз ещё тебе явится, теперь уж!... Слушай, парень, слушай внимательно, постарайся не бояться Её, ведь Любовь — это одно из Её имён, одно из самых известных … Знай, что вся эта чистка мира, все зарождения новых рас, сверхчеловека, весь путь единицы к Свету — ну, всё то, что ты знал от Учителя, — это позволь решать Ей. Уж точно не тебе решать, что истинно, что нет… Тебе… Да и вообще, всем… остаётся только любить, любить этот мир, ведь каждая деталька, каждое зернышко в нём — это часть тех самых Света и Силы, всё в совокупности складывает мостик к тому твоему… ницшеанскому идеалу. Даже человек, лысая эта прямоходящая обезьяна,.. даже самый, что кажется, отвратительный, несет свою роль. О которой не дано даже иметь представление. Если веришь в торжество той Светлой, веселой силы — то люби АБСОЛЮТНО ВСЁ, что видишь вокруг, поскольку это ВСЁ и ведет к ней. Это и есть вера в Бога, это и есть, верней, Вера в то, что человек называет БОГОМ… А решать уж что-либо — предоставь это Ей… Да, Судьба — это тоже одно из Её имён.

Если бы Валентин сейчас мог что-то внимательно услышать и понять.

Нет. Он слился, но был, как заколдованный, потому и не слышал пламенных слов резко потеплевшего к нему Грека. До сознания доносились только отголоски монолога: «Люби… Судьба… Явится не раз…»

С отступлением бесплотной женщины возвращался инстинкт — сломя голову бежать, бежать из этой квартиры, бежать из Москвы, бежать от себя, от всех, от всего… Бежать, пока не выдохнешься или не умрешь. Он в довесок почувствовал и какую-то силу для действия (того самого бега, какие ещё могли быть действия…).

— И именно в этой любви ко всему и есть та самая, превозносимая тобою Сила Сверхчеловека. Вот что хотел донести до тебя твой Ницше! Это, поверь, гораздо сложнее, чем презирать и возвышаться над чем-то…

Грек выдержал паузу, чтоб убедиться, что его услышали.

— Сложней, но и легче. Ну, теперь я всё сказал. Благословляю тебя, как могу… А из столицы — двигай, чем быстрей, чем дальше — тем лучше.. Это я тебе — тут он сделал многозначительную паузу и от фигуры его пошел мощный поток власти — приказываю!!!

Поверженный дотла Валентин Кремов поздней ночью пешком шел домой от самого центра враждебного к нему города на свою окраину. Чтобы человеку не дать пропасть окончательно, ослабевший инстинкт самосохранения прибил на данное время к работающей части мозга цитату «То, что меня не убьет, сделает сильнее». Её, эту фразу, несчастный и повторял, как заклинание, и нёс её на себе по ночному мегаполису. Вокруг кишела сумеречная жизнь… Да что там «кишела» — всё равно он ничего не видел и не слышал вокруг, кроме этой своей спасительной мантры…

Поэт, философ и актер Илья Греков после ухода этого гостя с великим облегчением вздохнул, зажег свечу под образом Создателя и довольно долго читал молитву.

Глава 16-18

Глава 16 Приполярный Урал, Нярта-Ю

Котловинный рельеф самой «приподнятой» части Уральского хребта — Приполярной — создавал на этом участке чудный микроклимат.

Уже въехали в самое сердце гор… Если точно замерить расстояние отсель и досель, то маленькая речка Нярта-Ю текла почти посередине горного массива, хоть и к востоку от центрального хребта.

Вершины гор располагались довольно хаотично, классического рисунка центрального хребта и постепенно возрастающих по высоте от подошвы к центру предгорий не наблюдалось, поскольку земля не один раз за свою историю поднимала и опускала этот участок, сдвигая при этом глубоко под собой тектонические плиты. Именно Приполярная часть Урала чаще других подвергалась геологическому «омоложению», что и создало своеобразный облик территории, а также неубывающий интерес у исследователей и добытчиков всех рангов и мастей. Наряду с дряхлыми слоистыми скалами, готовыми вот-вот рухнуть, тут свободолюбиво вытягивались к небу молодые вершины, своей формой и оттенками разноцветных пород напоминающие издалека детскую работу из мозаики.

И - беспорядочные котловины — тесные, сжатые или же безгранично широкие…. Поросшие густой ягодной тайгой или же, как специально, засыпанные кругловалунным курумником, как будто эти камни ежедневно скидывали с каких-то мистических вертолётов.

И даже климат…. Белёсая холодная муть, которую несло с северо-востока, с Ледовитого океана, проплывала над колоссальной низиной, всасывала в себя вечную влажность болот Западной Сибири и, уткнувшись в Уральский хребет, оседала на землю застоем атмосферы, не в силах перескочить через горы и ринуться далее на запад. В тех местах, где рельеф создавал горные коридоры, где массивы громад не перекрывали пространство с запада, там даже светило солнце, проникающее с восточной Европы. В Европе, было ясно — Урал своей массой останавливал холодный белый ток с Ледовитого океана.

Здесь соприкоснулись молодость и дряхлость земной коры, яркое солнце и туманный холод, тайга и тундра… Последнее особенно восторгало. Если человек в свободную минутку шёл набрать грибов для разнообразия полевого меню или восстановить витаминный запас с помощью животворных ягод, то он запросто рассуждал: «Та-ак! В тайге не густо, пойду в тундре посмотрю!..» И поднимался всего метров на пятьдесят выше по склону. Переход от одной природной зоны в дркгкую занимает несколько минут, и вот она — тундра со своими ягодными полями!

Эта земля не признает туристов, тут люди работают. Туристу нелегко сюда проникнуть — кроме бесконечных пересадок с транспорта на транспорт они могли добраться «цивилизованным» способом разве только до населенного пункта, наподобие Саранпауля. А дальше — вертушка или вездеход. А эти возили только работников. Да туристу и комфортнее среди себе подобных, где-нибудь на Кавказе или в Карелии. И к цивилизации ближе, и условия созданы, маршрутные тропы проложены, спасотряды не дремлют... Приполярный же Урал, особенно его «азиатский» склон, хранил свою девственность от праздного «турья». Но не сберёг её от науки и «преобразователей природы», кои и составляли человеческое население в летнее время. Зимой тут природа отдыхала от Хомо Сапиенса на все сто, трудно себе представить этого двуногого в зимнее время на Приполярном Урале, в его дикой части.

* *

Вездеход штурмом взял речку и уперся кабиной в остров, который как раз был освещён тем самым европейским солнышком.. На лицах геологов читалась неподдельная радость от чУдным образом проявившегося светила. Хотя оно никуда и не исчезало, это расположение хребтов и котловин позволяло ему дарить свет маленькому островку между двух гремящих потоков Нярта-Ю.

Тут, на высоком берегу речки, напротив острова, недавно была прорыта геологическая траншея, где с обнажённых слоёв почвы посыпались золотые самородки неслыханной величины и причудливых форм. Это кроме того, что Нярта-Ю несла и несла в своих камушках и песке россыпной жёлтый металл, изымаемый из неё лотками золотоискателей. Траншея вызвала крупный «мандраж» по всей науке, питерская геопартия под руководством Станислава Викентьевича, собственно, и была спешно отправлена на эту самую феноменальную траншею — в прямом и переносном смысле докопаться до сути геологической аномалии. Руководитель торопил события — непогода препятствовала выезду и вылету транспорта из посёлка, и, таким образом, появилась возможность “почесать траншею в тиши и одиночестве”, поскольку в нормальное время здесь крутятся представители самых разных городов и научных интересов (хорошо, если не государств и группировок), а так — они одни! Все нормальные «к земле прикованы туманом» в Саранпауле.

Интересная деталь - к золоту у «временного населения» всей русской Евроазии сложилось весьма странное отношение. Почему-то самые оголтелые криминальные нелюди, самые бесчеловечные барыги и ворьё, относились к «металлу» со страхом и уважением, и не дай Бог с корыстным интересом. Продавались и воровались разнообразные «камушки», возился в горы «с материка» спирт, прочее необходимое, делался бизнес на транспортных перевозках, полёт вертушки могла оплатить только очень богатая организация — ЗОЛОТА НЕ ТРОГАЛИ! Только для науки, только добровольная сдача добытого. И с каким представителем того «стремного люда» ни заговори, суть ответа одна — прОклятый металл. Самое интересное, что государственные органы здесь не удосуживались даже усилить контроль за народом, который возвращался с гор… По идее каждый мог пронести с собой в кармане и песок, и слитки. НЕ НЕСЛИ! ПрОклятый металл, и всё тут. Да, собственно, уральская земля богата не только этой бесполезной для жизни блестящий рудой, из недр её и на поверхности рождается многое другое, на чём можно строить безрисковый бизнес. И не только бизнес. И не только «строить».

Геологи согласованными действиями натягивали палатки, сооружали очаг для костра, рубили дрова. В полевом народе главенствовало возбуждение от лучей светила, создавших на острове сказку. Здесь, естественно, тоже было мокро, туман рассеивался не до конца, и возникало это причудливое совмещение белёсого морока, исторгающегося от сырой почвы, и жестоких ярких лучей молодого солнца, пронзающих сырь, освещающих изумрудную траву и поросшие лишайником валуны, нестерпимо бьющие глаз поблескивающими каплями влаги.

Все эти картинки заставляли почувствовать себя оказавшимися в зачарованном месте, в котором необходимо быть, здесь и сейчас, по многим неведомым причинам. Бережно пронесли гитару в толстенном чехле из кабины вездехода сразу под полог натянутой уже палатки — к главной «женщине» экспедиции отношение всегда несказанно трепетное.

Валентин по мере возможности принимал участие в создании лагеря, но больше как-то дёргался и путался под ногами, не имея опыта и не зная сложившихся порядков действий. Все его предыдущие вылеты и выезды из «Бичегорска» были в балочные сезонные поселения, в такой обособленной партии со своими палатками он оказался впервые.

Вообще, Викентьич не очень любил брать на выезд тех, кто числился под аббревиатурой БИЧ, считая, что данные элементы рушат здоровый климат экспедиций, что он создавал душой всю свою карьеру.

Но этот парень очень мало походил на «бывшего интеллигентного человека» — ни возрастом, ни телосложением, ни чем-то внутренним - он не производил впечатление представителя «северной элиты». Вот только взгляд его, чёрт возьми… Любознательного мужчину человек сильно заинтересовал.

И… ещё сильнее он заинтересовал вечную спутницу учёного, его сумасбродное сокровище, неподвластную ни разуму, ни воле, дочуру. Это было заметно невооружённым глазом, да девчушка и не скрывала. Викентьич по-отцовски подобрался, хотя заранее понимал бесполезность своих напрягов — эта его «русалка» всегда что-нибудь отчебучивала, и ни Бог, ни черт ей были не братья…

Тем более, что на кону такой таинственный, одиозный красавчик.

Что-то начинает происходить…. После своего посещения той хитровской квартиры в Москве, где Кремень впервые встретился со страшной бесплотной гостьей, он панически избегал представительниц женского пола, как предчувствуя для себя какую-то неизбежность для.

Почему именно от женщины — было ему пока слабо объяснимо. Те из их племени, кто ему встречался в бесконечных транспортных переездах, были не в счёт. Девушки и женщины среди геологов тоже не вызывали напряжения, они были все заняты своими мужчинами и своей работой. А вот эта - своим прямым подходом непосредственно к нему, этаким грубым вторжением в интимную зону, нанесла точный удар! Кроме имени, что тоже трудно счесть простым совпадением, не такое уж оно и распространённое, у неё ещё были и огромные выразительные глаза, и светло - серые, почти блондинистые, длинные волосы, ровно такого же цвета и степени завитости, как и у… . И даже слабо различимые веснушки…

В общем, когда на лётном поле его она остановила, в недавно отдохнувшей от кошмара голове Валентина явно прозвучали слова Грекова: «Теперь Она не раз тебе явится!» — и вот она! Шалая, общительная девчонка вынырнула из тумана мгновением позже, а первое, кого увидел перед собою Кремов - ту, “ у которой много имен… “

… На острове, правда, было очень холодно. С запада пока проскальзывали только лучи света, но никак не тепло — было несильно больше нуля. Капли мороси мягко ложились на плащ-палатки, но это был, слава Богу, не дождь, который пронзительно дубасил бы по лицу и хлопал по брезенту одежды и натянутых тентов. Люди сдвинулись плотной кучкой к очагу костра, маленечко «грелись изнутря» — отмечали успешную дорогу и воздвижение лагеря. Даже сильный ветер не беспокоил — масса белого воздуха уже отгуляла своё над равниной, первичные гряды гор её подуспокоили и позволили оседать тихой моросью, как завершившей свой полёт с океана ширококрылой птицы. В нововозведённом лагере царило блаженство и спокойствие.

Такие ночи — это первая радость полевых экспедиций, когда накрывает чувство полнейшего единства с тем огромным миром, неведомым городскому жителю. Ничего общего с «вылазками на природу» для рыбалки, пикниками или даже многодневными походами по проложенным тропам. Здесь, в Евроазии, на её бескрайних площадях, действительно «нет закона ни Божьего, ни человеческого» — люди остаются в простом понимании далеко позади. Одна лишь безмерная власть стихии над маленькими двуногими «царями» и «преобразователями», жалобно приросшими к костру. Для них эта освещённая огнём сфера есть как магический круг, за который «лучше не выходить», поскольку сразу оказываешься захлёстнутым беспредельной мощью, к встрече с которой один на один далеко не каждый готов. Это больше диктуется подсознанием и интуицией, чем мозгом, ведь геолог — он не отшельник из скита и даже не охотник-промысловик, живущий тайгою. Он всё ж горожанин, и жизненная память его поколений мало что ведала о первозданной природе и её законах, кроме того, что в парках поют добрые птички, а в лесах бродят злые волки… А иногда медведи..

Под треск хвойных веток раздавались равномерные стуки и «плески» об алюминий кружек. Китайский «Роял» наполовину разбавлялся в них речной водой, после чего можно восторженно «жахать». Наступал тот момент группового разогрева, когда шум бурливой речки уже как бы заглушался и входил в единый эфир с людски и звуками.

Где-то из пространства доносился собачий неотчётливый лай. Тоже понятно — собачки были оставлены в балкАх, когда очередная партия проходчиков, буровиков или старателей улетала в посёлок — полудомашние звери спокойно дожидались новой группы, в пересменках кормящиеся самостоятельно. Эта так называемая «супесь» (от слова «пес») прекрасно жила тут без человечьего надзора, волчья кровь лаек, участвовавших минимум через поколение в создании каждой такой собачки, помнила иные времена, когда зверь кормился только лесом. Так что это скорее люди нуждались в собаках, чем наоборот. При этом НИКОГДА собак не оставляли в тайге зимовать. С окончанием сезона «супесь» разъезжается по посёлкам, а некоторые из них и вообще прилетают-улетают на «материк» с хозяевами.

Наверное, этот отдалённый лай и напомнил геологам знаменитый тост, сразу предложенный одной из дам: «… за тех, кто в пути, чтобы спички их не отсырели, чтобы собачки их не подвели, чтоб стрелка компаса всегда указывала на север. А королевской конной полиции — позор и посрамление!». За эту речь особенно радостно народ «жахнул». Валентин сразу поймал цитату Джека Лондона, прочитанного им от корки до корки. А как иначе! Лондон ведь был активный ницшеанец, прожил такую яркую жизнь… и так грустно закончил! Вот что почему-то вспомнилось именно сейчас. Раньше скорее думалось, как этот американский классик парит над жизнью, творит, строит, стягивает к себе близких людей. Как, разбогатевший на любимом деле, строит огромный дом, в котором каждый желающий мог найти свою комнату и жить в коммуне близких духом… Но теперь вспоминался другой факт биографии писателя — как поджигают его «Дом Волка» и одинокий Джек молча стоит и смотрит, как горит безжалостным факелом его мечта. Ну почему, за что убеждённого последователя великого Ницше судьба заставила так страдать?

Может, потому что у Джека Лондона не было такой матери, как его Ирина, которая сказала бы: «Господи! Всё это такая ЛАЖА!»

Кремов наблюдал за людьми экспедиции Викентьича. Такие милые лица, не отмеченные в большинстве своём печатью человеческих пороков, какие-то настоящие. Такого ему не хватало в жизни. Была какая-то иная жизненность, более реальная даже, чем в рок-н-ролльной среде. Тут же всплыл Учитель, сразу двумя цитатами: «Праздность — мать всякой психологии» и «Необходимость — вот лучший советчик».

Если бы он послушался свою Алёнку, то вместо одиночного бегства в службу он вместе с ней оказался бы где-нибудь здесь ещё полтора года назад. Девушка давно предлагала ему «так пожить», ссылаясь на их «недостаток информации», следствие городской родословной. Говорила: «Я готовить здорово могу, устроюсь поварихой! Ты… Ты вообще у меня всё можешь, поехали на северА. Такие люди там, такая природа! Те же два года и прогуляем. А то что мы тут торчим?… И музыка скоро закончится!».

Если бы было возможно повернуть стрелки назад, с какой бы радостью он сказал бы ей, как обычно: «Поедем, Алёна, кататься на тройке…»! Но… глобальное несовпадение во времени. Сходить с ума он начал гораздо раньше, чем даже ушёл в армию.

К тому же, думал он, как бы здорово ТУТ можно было продемонстрировать Алёнке полную несостоятельность её

тусклой веры. Трудно представить себе более реальное отображение естественного мира! Где тут её Бог, её милосердие? Там, в городах, напакостишь — и нырк в храм, отмаливаться и исповедоваться. А тут напакостишь — и под ствол, и закопают прилюдно, не рефлексируя и не стесняясь. Или предашься «пиянству окаянному» — вытрезвитель находится уже по ту сторону, «в стране вечной охоты».

Недаром в разговорах между бичами звучало что-то типа: «Не дошёл он тогда, пропал… Забухал, наверное, иди просто сдох где…» — как само собой разумеющееся, обыденное. Какие там менты, какая братва! Тайга не признаёт пьяных и мягкотелых, она уж сама распоряжается, кому там из Гамлетов «быть», а какому, увы, «не быть». «НЕТ ЗАКОНА НИ БОЖЬЕГО, НИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО НА СЕВЕР ОТ ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМОЙ»… да и южней-то её не особо есть, просто ТАМ есть государство и есть, естественно, религия, дарующие жизненные возможности тем, кто их не заслужил!

И эти симпатичные лица геологов в отблесках пламени! Разве отмечены они смирением и слюнявым милосердием? Да нет, не до этого, люди работают. Сила прёт из них потоками, такие гармоничные, ловкие тела, опытные движения рук, погонь в глазах… Такие не дают милосердия и не нуждаются в нём. Всё здесь так КРАСИВО! Вот бы Алёнке это видеть, глядишь, и разрешились бы их неразрешимые противоречия в «смысле жизни». Ведь она обладала всем, что составляет эту КРАСОТУ жизни, легко и весело несет… Или несла… в себе всё это…

Валентина накрыл очередной спазм немыслимой тоски по далёкой теперь девчонке. Вернее, уже не из столицы. Только что пришла вдруг уверенность, что она точно жива, и где-то так же ходит. Может, так же, как и он, с полевиками у огня, может, на обетованном Алтае, куда тоже собиралась, или в Крыму, куда они даже вдвоём успели съездить в своё незабываемое лето. Пространства Родины огромны, их не охватишь даже сознанием.

О Боже! Валентин неожиданно глянул на себя со стороны и понял, что оживает! Иначе как могло возникнуть столько мыслей, не в больную же голову они проникли! Только физическая боль теперь была его вечной спутницей. Гостиничные побои, кедровая ветка на вездеходе, и ещё, и ещё.

Здесь он постоянно спотыкался, поскальзывался, врезался в неожиданно, как из-под земли выросшее дерево или камень, падал в ледяные потоки… Как только он подумал о словах Ильи Грекова, что «у тебя есть шанс прозреть, поскольку ты живой», как только понадеялся, что вот оно, наступает, то самое прозрение — резкая боль в шее вдруг сказала сама за себя о преждевременности этой радости.

Он оглядел лица людей — практически в каждом взгляде, пойманном на себе, он считывал глубинную неприязнь. Неприязнь отнюдь не к тому, что он не из их компании, не из их города, института и прочее Это было просто необьяснимое неприятия именно его! По не поддающейся объяснению причине.

Почему? Ему наливали спирта, с ним чокались, улыбались… но нет! Всё не то. Он был тут такой же ЧУЖОЙ, как и везде в последнее время, с момента прибытия из армии.

Единственная, кто глядел на него с непонятно-искренним интересом, была та девчушка, которая (опять же, слава… кому-то-там) перестала его пугать. Эта питерская Алёна наблюдала за парнем и резко отдергивала лукавый взгляд, если вдруг он ловился Валентином.

Глава 17 Нярта-Ю, 1994

Три дня уже работала на речке экспедиция. «Средь елей, камня и воды», на границе солнца и мерзлотного тумана, тайги и тундры, Европы и Азии…

. Сказочную красоту и величие первозданности природы Валентин просто не видел, не замечал… Да и как заметишь, когда против тебя выставлены всевозможные штыки — ничего не остаётся, как просто «выживать», отрабатывать, зарабатывать внимательно и осторожно смотреть на свою дорогу, что же она ещё готовит тебе за следующим поворотом.

В партии царила здоровая атмосфера людей, обожающих свою работу и друг друга. Чувствовалась рука мастера, создавшего сей коллектив.

И зародилась у парня в груди какая-то щемящая тоска по той самой Жизни, в которую он был когда-то бесконечно влюблён. От неё осталась только грусть, поскольку его любовь внезапно стала безответной. Незримо напрашивалось, что та самая «женщина, от одной которой он хотел иметь ребёнка», развернулась и пошла прочь, не вынеся несовершенства своего мужчины, его неспособности её понять и принять — однозначно, как в отношениях земных людей.

Но если есть та самая тоска, то, значит, не угасла-таки любовь в мужчине, значит, остаётся надежда вернуть отношения. А Валентина Кремова сколько ни бей — присутствующий в нём стержень Кремня никак не мог до конца распасться на песок, что могло быть как плюсом, так и минусом одновременно.

Здесь, с питерчанами, он наконец смог оглянуться вокруг. Кроме людей начал замечать и окружающие ландшафты. Даже сквозь непроходящий морозный туман. А полюбоваться тут реально было на что. Нярта-Ю петляла, гремела по ступенькам перекатов, огибала серые скалы природного мрамора — либо гротами, нависшими над водой, либо спускающимися к ней округлыми «бараньими лбами». Мелкие ручьи ниспадали узкими-тонкими или широкими-плоскими водопадами с высоких ступеней камня. Возле этих вод — вечный сумрак и лишайники. Лес рвался вверх по довольно крутым склонам от речек и ручейков, под его пологом мягкий мох чередовался с громадными глыбами, любое открытое пространство, если не в тени, завоевывала карликовая берёзка — с берёзой ничего общего и близко нет, вредный жёсткий кустарник чуть ниже колена, беспощадно рвущий резиновые болотники-«ботфорты». Неподалёку от острова на участках оголённой тундры наблюдались… просто копии «японского сада»! Два-три стелющихся ствола можжевельника или стланика, а вкруг них на площадке метров в двадцать — лишайники и мхи самых немыслимых цветов, разные по величине и форме, один другого причудливей. Все это как сложенноев альпинарии. И - камни, камни и камни — такие же всякообразные по размеру, форме и цвету. Неотличимо от трудов ландшафтных дизайнеров, только более впечатляюще, поскольку тут работал совсем не человеческий архитектор…

Тайга пихтовая — тёмная, неприветливая, а кедровники светлые и радостные, в салатно-зелёных оттенках. И сколько в этой земле тайн и неизвестностей, сколько открытий и чудес таится! Растения таят жизнетворную силу, неведомую и неизведанную простым людям, только шаманы и иже с ними владеют этим даром знания. И что выносит из бесчисленных пещер вездесущая тут водица? Какие соли, какие минералы?

Человеку главным образом известно и интересно одно — именно здесь проходят золотые жилы, крупные, частые, в немыслимом разуму количестве… Хоть бы раз кто из управителей задумался — ну почему именно золото! Неужели на него возможно купить всё то, что несёт в своём чреве уральская земля! Очень малое количество ИЗВЕСТНЫХ природных чудес уже наводит на мысль о нелепости такой упрямой добычи бесполезного металла. Но известно ровно столько, насколько востребованы цивилизацией возможности головного мозга в среднем по толпе Сапиенсов, то есть, по разным независимым данным, на четыре процента.

Валентин узрел вокруг себя и прочувствовал все эти красоты. Стало полегче на душе, но особой радости не вернулось. Только усилилась гнетущая печаль по потерянной взаимной любви… нет, не к девушке-хиппушке, даже не к матери. А к самой деве-Жизни, именно к той, о которой он кричал все свои недолгие ещё годы. К этой тоске прибавился ещё и комплекс неполноценности перед окружающими его сейчас людьми, здоровыми не только телом, но и духом. Всё-то у них ладилось, работалось с лёгкостью, общалось с радостью. Ничего лишнего и не настоящего. Все, как у любимых им женщин… Нет, даже ещё более по-настоящему!

Именно благодаря этому комплексу Валентин и не мог на равных заговорить с кем бы то ни было. На всё, касающееся его появления на севере, отвечал лишь казёнными, неумными фразами: «Надоела городская жизнь!», «Да вот, решил прогуляться», «Это я так отдыхаю…» — и тому подобными. Отсюда и отчуждение народа к этому странному человеку. Не мог же он им искренне, правдиво рассказать, каким образом оказался тут, за каким туманом или длинным рублём его сюда занесло. Не мог, главным образом, по той причине, что и сам не понял до конца, как и почему все так у него… !!!

Погибшая певица Янка Дягилева постоянно рассекала мозг цитатой известной песни своей: «Вспоминай почаще солнышко своё-е!»… Это «вспоминание себя» он безошибочно почувствовал, когда стоял один на берегу речки, в стороне от людей, долбимый струями зарядившего холодного дождя. Явно, ЧТО-ТО его вспоминало… но отнюдь не как «солнышко своё»! Отдалённо ЭТО, что он почувствовал, напоминало око Мордора из трилогии Толкиена. Вернее, не совсем. Око Чёрного Властелина — воплощение мирового зла - тот “глаз”, что поймал на себе Кремов, был не злым. Но при этом холодным, следящим внимательно и как будто чего-то замыслившим. Напоминало взгляд того Люцифера, которого представлял себе все детство и юность (впоследствии обернувшегося мерзостным существом). Наблюдавшее за Валентином Око отнюдь не благожелательно его сопровождало, он понимал это как нельзя явно…

Он словил тоску разрушительного внутреннего краха ожиданий — те, кого он звал, оказались убогими пародиями на его представления, зато какие-то неведомые ему сущности соответствовали желаниям, но совсем не признали его, даже несли убийственно-недоброе…

. Он желал и не мог — это избавиться от тяжести, общаться, говорить, смеяться, петь под гитару, обнимать этих симпатичных женщин, шептать им «милые пошлости»… Делать всё то, что делали эти новые ему прекрасные люди, и чего он, казалось, был теперь бесконечно лишен!

Парень отходил от общества, стоял или сидел где-нибудь в приятном для глаза месте — у воды, напротив нависшей с берега скалы или живописного склона.

В выходной день неожиданно выдался клочок голубого неба и яркого светила на нём, правда, охватившего небольшое пространство, но сохранённого безветрием на полдня. Валентин отошёл подальше от лагеря, перешёл речку и направился вперёд к твёрдому мысу скального выхода, который Нярта-Ю огибала под острым углом, подмывая камень.

И неотступно наблюдало за ним с небес неведомое пониманию зоркое Око.

«Вспоминай почаще солнышко своё-ё»!

Глава 18 Нярта-Ю, 1994

Зайдя за уступ, он увидел дочь начальника партии.

Она сидела на освещённом солнцем камне, вышедшем из реки, вытянула перед собой ноги и самозабвенно дымила сигаретой. Как прибалдевшая «хозяйка здешних мест». Увидев парня, махнула рукой, призывая присесть по соседству.

— Подчаливай, странник, — приветливо озвучила она, — покурим, наконец, с тобой!

Неожиданно он решил повиноваться, хоть бы и продолжал ее избегать. Она была этаким «солнышком» компании — совсем молодая, школьница, но наглая!!! Со всеми на «ты», каждой бочке затычка. Втискивалась постоянно на равных в компанию взрослых, без предисловие, переебивая даже, вступала в разговоры, всегда рвалась что-то делать, участвовать, помогать… Да и работу знала мало чем хуже присутствующих студентов, и зарплату за неё имела (по личному жёсткому настоянию).

С ней было очень тепло. Она обожала подпевать гитаристам, обсуждать жизненные отношения, работать до упаду… участвуя во всём, короче, чем жив полевой народ. Интересно было видеть, как она выковыривала из траншеи золотые самородки. Как то задумчиво придержав предмет, наградив его странным, тупо-безразличны рассматриванием, небрежным жестом, как будто щелчком, откидывала в короб слиток, стоимостью… страшно подумать какой. От этого небрежного броска Алена как будто ловила кайф, как снимая какое-то бремя…

Ещё её очень любили собаки, приходящие к людям «потусоваться» из временно пустующих балкóв в километре от острова. Мохнатые полулайки ещё издалека сгибали лапы и буквально на животе подползали к девушке, широко мотая хвостами и требуя жёсткой ласки.

— Присаживайся, Влюблённый, — со своей наглой прямотой заговорила она, — скажи, а ты реально бич?

Он призадумался… Собственно, как?

— Ну… по определению, видать, так оно и есть… А что, это так важно, как назвать? — Чудеса! Он обрадовался, что девчушка с ним заговорила!!!

— Да так, возбуждает немного… «Девочка-пай, рядом жиган и хулиган» — пропела она известный шансон. Да уж, «девочка-пай»!

— «Бардак молчит, а ты идёшь вся на понтах… А, помнишь, как тебе свои я розы нёс» — отпарировал он ей тем же автором. — Знаешь, девочку, а тем более «пай» ты как-то мало напоминаешь!..

— Ну… физиологию-то давай, опустим. Девочка-не-девочка.. Знаешь, на вора-авторитета ты тоже не особо… — она, как ему показалось, хищно улыбнулась, — не та масть. То есть, мы — не Мишины персонажи. Придётся поискать новых кумиров.

— «И славит гибельный огонь владычество кумира… Но сами мы его зажгли в язычестве своём» — Валентину почему-то захотелось говорить с Аленой стихами.

— О!! Щербакова знаешь! — девчонка аж вскочила с камня, не веря своей радости, — Бли-ин! Слушай, пойдём к очагу! Сбацай мне что-нибудь!

— Да ты что! Я ж «три блатных» десять минут беру. — Он тяжело вздохнул от тоскливых воспоминаний. «Вот уж кто сбацал бы так сбацал!» — неминуемо вспомнил он свою московскую Алену. Как проникновенно выводила она этого барда, который на каждой строке по шесть-восемь аккордов меняет… Кто слышал её исполнение, уже не хотел слушать самого автора…

— Ну вот, чтоб тебя растак… А ещё Влюблённым зовёшься, — всерьёз расстроилась «папина дочка», запихивая в карман потушенный бычок. — у нас как-то парни оказались, как раз из вашей Первопрестольной. Они и познакомили меня с этим Щербаковым, так я теперь как ненормальная ношусь, везде кассеты выцепляю, переписываю. Так прибил меня, зараза! В Питере с ним туго… Он какой-то скрытный, в Москве в основном концерты даёт.

— Ага! А вас зато Розенбаум обожает! — отшутился Валентин. — И пол-рок-н-ролла ваши! Да и вообще…

— Да и вообще Питер ничего себе! — завершила Алена. - И расположен хорошо, и народ прикольный…

Наконец-то! Как приятно, чёрт возьми, общаться! Не думая над ответом, не испытывая тяжести от собеседника.

— А в этой отцовской тусе Щербакова тоже никто не поёт, — вздохнула девушка, — ! Во, думала, поймала москаля, обрадовалась…

— Где ты москаля видишь, а? — как-то куражно перебил её Валентин, — сама же сказала — бичара.

— Да уж, да уж, куда мне до вас, до вольных странников! —

интонация выдала подобие белой зависти, — Что я — учусь в школе, папу-маму слушаюсь…

— Хорошо, когда есть, его слушаться! — Валентин вдруг на ходу сымпровизировал ещё одно горькое откровение. Ему-то, как выходило, слушаться было просто некого. Та, которую он хотел бы слушаться всю жизнь, просто «не разрешала» ему это делать, только рьяно требовала от него, чтоб поступал непременно по-своему.

Эта питерская Алена отличалась от своей московской “сестрёнки” буквально как Москва от Питера.

«Отпрыск России, на мать непохожий… Бледный, худой, евроглазый прохожий». Нет, эта девчушка, конечно, не была ни бледной, ни худой, но такая евроглазая и поджарая. Тонкое, натренированное тело, обдутое ветрами северных дорог, не приученное к неге, и яркие, умные глазища. Ум читался в ней каждым движением, и был он не книжно-«ботанский», а вполне целостный.

По ощущению, в ней “не было ничего лишнего”. С ней как поработал скульптор, который отбивает от природного камня всю лишнюю массу, чтобы обнажить красоту и гармонию в оставшемся, при этом не дай ему Бог отсечь больше, чем надо…

— А если не в лом, скажи, чем я тебя так стреманула-то тогда? — с интересом обратилась Алена, — на бичей, понимаешь, наехал, а от меня шарахнулся! — девчонка лукаво улыбнулась, — неужто я так страшна стала к шестнадцати годам?

Уж на этот вопрос он никак не мог ей ответить. Хотя очень хотел…

Да, даже слишком захотел вдруг рассказать этому юному созданию всю подноготную свою, всё, что ему довелось пережить. Даже подумал, что, рассказав про этот ад, он выплюнет его окончательно и вздохнёт свободно. Казалось, она готова его принять, выслушать. Но — не время ещё. Не мог он пока. И новый прилив ужаса тут же не заставил себя ждать. На одно, считай, мгновение девчушку подменила Та, как будто напоминая о себе. И особенно ярко, как пущенной молнией, вдруг пронзило то неведомое око с небес.

— Слушай… А-алена… — он заговорил сразу натянутым голосом, — не стоит тебе, наверное, так… так приближаться ко мне! … — речь давалась ему с трудом. Кроме того, он чувствовал глупость собственного положения, засвербил комплекс.

— Извини, уже перебила! — ворвалась она в его мычание, предлагая прикурить ему от своей спички, — если тебя имя шугает, то я по рождению Елена. Просто представляю так, люблю славянские имена. Так что Ленка я! Может, это проще будет?

— Ну да!.. Ты просто на «Алену» как-то не похожа. Знал я одну Алену…

Прямой взгляд девчонки откровенно издевался, но по-доброму. Она как бы говорила: «Ты правда думаешь, что тебе необходимо что-то рассказывать? Неужто и так непонятно??»

—... жуткая драма. — вслух проговорила Ленка, пуская дым кольцами, — колёса поездов, настукивающие в ночи одно-единственное имя, рев винтов, уносящих прочь с материка, неразведённый спирт из мыльниц под закуску свежевыпавшим снегом… РОМАНТИКА, короче! Извини, если больно, просто поддержать хотца. Я тебе не враг же.

Она так откровенно начинала ему нравиться! . В ней было непомерно много такого детского (в хорошем смысле), непосредственного, смелого. Радость общения снизошла, наконец, после долгой разлуки с этим чувством.

— Хорошо тут! — потянулась она всем телом, — Много северов с папой обошла, даже на Колыме довелось погулять, но вот СЮДА уже третий раз, всё равно, как домой возвращаюсь. Ты хоть врубился, что это за территория-то?

— Как раз нет. Поведай! Я, правда, что-то чувствую, но не пойму, что.

— «У-Рал» — это на санскрите переводится как «Стоящий у солнца». Земля солнца, то бишь. Именно в том месте, где мы сейчас маем счастье… , располагались становища древних цивилизаций. Ария, Гиперборея. Про них за каким-то хреном ничего неизвестно. Обидно, даже! Рим — знаем, Грецию — знаем. Даже Вавилон ублюдочный, и тот проходят в школе… А тут белое пятно, как, собственно, и про инков, ацтеков тоже. Батяня мой, он не просто геолог, у него полно разных интересов, друзей. — почувствовалось, что Елена «села на любимого конька», так воодушевлённо принялась вещать, — Самиздат ему приносили такой интригующий, вот оттуда я и такая. Вроде как не просто это люди были, а буквально каждый — носитель древнейшего знания и природной силы. Именно нашей, что сейчас сокрыта в нас, вот в этих… . Ой, блин, по-моему, я такую чушь несу!..

— Как ты сказала?? Арии? Ты случайно Ницше не читала? — Валентин неподдельно удивлялся этой Ленке.

— Какая же арийка не знает Ницше! — снисходительно улыбнулась девочка в ответ. — Нет, нет! К нацикам - это не я!.. Да, это одно из «пугающих» таких словечек, на которые сразу нездоровая реакция. На деле же арии — они растворены и по Европе, в основном, на территории Германии, за что и зацепились фашисты, и в среде индийских коммун их потомки. А шли они в той древности с нынешнего Кольского, из Арктиды, именно по Уралу, отсюда и название этих гор на их языке. Тут была их страна, Гиперборея. И память ариев на всём европейском севере видна в виде «колдунских», как выражаются, способностей, знания сил мира и самих себя. Есть у нас там такие «деды». Все наши славянские варяги, словены, поморы несли и несут в себе арийский генофонд. — Похоже, ей тоже хотелось выговориться, как она узрела в Валентине благодарного собеседника — А я поизучала свою родословную и выяснила, что с двух сторон арийка. Отец мой поляк наполовину, из дворян Речи Посполитой, ещё глубже — в Германию утекает. Мамочка — с варяжскими, вендскими корнями. Так что я арийка и с «фашистской» точки зрения, и с исторической. И живу я как раз там, где сочлерились… Совокупились эти культуры… А ты свои корни знаешь?

Нет. Корнями своими Валентин не интересовался. Гораздо больше его привлекало то, что рядом, что пощупать можно и душой, и руками. А эта девка — во задвигает--то!

— Знаешь, Фридрих Ницше — это, можно сказать, главный человек в моей жизни был. Учитель мой. — Парень манкировал вопрос о корнях, перевёл разговор — Он дал воздух, которым я дышу. Похоже, мы с тобой единомышленники!

Елена слегка нахмурилась, обдумывая.

— Я бы не сказала… Как это — воздух дал? —задумчиво поинтересовалась она, — Конечно, великий человек, не спорю! Но что он такого сделал-то? Ведь все, что он написал и наговорил — это же сами собой разумеющиеся сути вещей. Неужели можно сейчас думать по-другому? Чёрное — это чёрное, а белое — белое. Не будешь же ты говорить, что зти поясниловки дают воздух? Не он ведь зародил эту жизнь в космосе, не он создал человека и вложил в него дух? А кто имеет масть выжить в этом мире и как должно быть всё клёво и красиво, это, извини, в идеале просто жизненное кредо отдельно живущих особей, а не инструкция СВЫШЕ.

— Ну ты, девочка, даёшь! — Валентин даже искренне возмутился, — человек всю жизнь писал труды, чтобы другим дать энергию, воздух, как я говорил! Я вот прочитал «Заратустру» и, можно сказать, стал тем, кем стал… — тут он осёкся, в уничижительном ужасе вспомнив о том, КЕМ он сейчас стал. И причём тут, собственно, «Заратустра»… — он столько познал, услышал, увидел и вынес человечеству, а ты так…

— Я же не на Бога наехала. — спокойно ответила Ленка, — иногда люди достигают знания, опережающего время. Ницше опередил СВОЁ время, но оно, увы, прошло больше века назад. Конечно, я с большим уважением отношусь к твоему Учителю. Но воздух мне дал всё-таки Бог, а не Ницше. Как и душу, как и разум.

Глава 19-21

Влюблённый. Глава 19 Нярта-Ю, 1994

После этого разговора перекуры с Леной стали просто для Валентина потребностью.

Девочка шокировала его своим мнением насчёт Учителя. Вот тебе и на! Читал, вдумывался, воспринимал как животворящее откровение, а тут такая юница рубит единым махом, можно сказать, всё святое, что в нём осталось. И тем не менее слушать её и слушать стало не просто интересно, а всё более и более необходимо. И какая она, собственно, юница? Шестнадцать лет. В данное времечко — уже вполне зрелый возраст.

Но таких девчонок он ещё не встречал.

— Знаешь, я реально больна всем этим, — доверительно говорила Ленка, — я не могу жить просто, не следуя идеям предков, не соответствую им… Как подумаешь о том - сразу красота просыпается…,Женская чувственная магия, мужская доблесть, гармония с природой. Беспредела жизни, одним словом. Все ж и тут есть, у нас - просто видеть этого не хотят!

Вот сижу у Ростральных, на «стрелке», а когда-то тут плыли викинги под охраной вендских лодей, братались Русь со Скандинавией блин,. Столько бы ни говорено о той эпохе, да ничего по существу. Потомки ариев тянутся друг к другу, как и положено родственникам. И неспроста же тут, на Урале, такой воздух. Сама Гиперборея исключает спокойствия, как требует — вспомни, пойми, осознай!

— Да! Вот только меня Урал не принял, — вздохнул Валентин. — Завидую тебе даже, и всем вам, что тут, как дома.

— “...Целый взвод меня бил, аж три раза устал”. Да, не отнять, братишка! — Лена с радостью перевела разговор с заумного на просто-игривый, — как будто сама Валькирия недовольна твоим присутствием тут, видать, наколбасил не по-детски. Признавайся, что творил? Свечи из церквей воровал? Монашек трахал? — она смеялась, — даже страшновато за тебя бывает…

Она была так мило непосредственна, что Валентин рассмеялся, чуть ли не первый раз за долгое время.

— Да ладно, шучу, — продолжила Елена, — за такое тут не мочат, не до глупостей.

— А кто такая Валькирия? Много раз слышал это слово,...

— Сама б рада была понять. Мозгами не охватить, не доросла. Вообще - она задумчиво нахмурилась, - это из скандинавских мифов девы-воительницы, забирающие погибших викингов с поля брани в их потусторонний мир, ну,... куда могли попасть только воины. Но вот я ни хрена не врубилась (это из того самиздата), что на Урале есть своя Валькирия, причём ещё более непонятно, реальная ли это женщина из некого интересного общества, чуть ли не выборная, как презик наш, блин, - Ленка усмехнулась, - , или же тоже божество, бесплотный дух, как у викингов? Но что Гиперборея существует и по сей день, и состоит из живых, реальных приверженцев, по-моему, несомненно.

Девушка говорила медленно, вдумчиво, как бы сама желая вникнуть в рождаемые на ходу мысли.

— Правда, эти люди поюжнее будут, куда «цивил» проник самую малость. На Северном Урале. Здесь же — глушь, только Дух и существует. Но тут явно женская власть, понял!** — она опять хищно улыбалась, как гордясь своим полом.

«Жизнь, она — женщина, и сможет полюбить только воина!» — пролетела цитата из Заратустры. Дева-Валькирия, забирающая павшего с поля брани, ведущая его туда, где он обретает заслуженный покой… Но при чём тут он? Его здесь «ведут», невозможно этого не почувствовать!

Разве он — тот самый воин? Как-то всё переплелось в нераспутываемый клубок. Не об этом ли он мечтал — стать воином той самой Девы-Жизни, а вот к чему привело…

И всё равно его Что-то продолжает «пасти», а со слов этой девочки…

Не, полная неразбериха! Как было бы проще не думать и не чувствовать ничего.

— В той книге, вроде как автобиографической, правда, не припомню фамилию автора, ещё есть место, где он видел в горах девушку в лёгких одеждах, танцующую на скала… Ну, то есть на курумниках. Видел, но не мог настичь, чтоб узнать. Потом встретил безумца из пропавшей экспедиции, немыслимым чудом выжившего, который маниакально ждал свидания с какой-то девой, назвавшей себя «Валкарией». Да, именно так, не Валькирией…. Опять же, корень санскрита — «АР» — земля! И это уже тут, на Приполярном, где нет поселений человека... Блин! Да хорош меня слушать! Сама отбитая, ещё и ты за мной потянешься!

— Ух! Так интересно всё, что ты говоришь! — без малейшего притворства заметил Валентин. — Мне ж реально пора что-то вызнать, муть в голове белесая. Теперь чувство, начинаю понимать.

То, что он понимал, было для него совершенно безрадостным. Интуитивно он стал бояться женщин после встречи с той Белой в квартире Грекова, как предчувствуя что-то неизбежное от них, женщин. Потом это непроходящее ощущение слежки за ним того потустороннего глаза, эта самая вражда к нему со всех сторон на Урале.

Теперь ещё и беспорядочная, кусочная информация от Ленки, что данная территория «женского правления», и главенствует тут какая-то сущность, связанная с «воином», которого, по Ницше, «любит Жизнь».

Но ведь его тут не любят!!! Или это любовь у Валькирии такая извращённая, или… она не любит его ЖИВОГО, и ждёт, чтобы забрать в то самое царствие, Валгаллу, по словам Ленки, как в скандинавских мифах?

И вот он, приступ того космического страха, не заставил ждать. . Уже не привыкать! Очередной резкий удар содержимого головы по оболочке черепа, параллельно - удар сердца по всем органам, ноги подкашиваются, ум в пляске святого Витта в поисках хоть какого то успокоения… хоть за что то цепануться дрожащей клешней… И - страх - лютый, безграничный, безнадежный! Страх перед неизбежностью, неминуемо надвигающейся на «Влюблённого».

«У тебя есть шанс прозреть» — как будто бился в той самой голове судьбоносный голос Грека. Но беспрестанно всасываемая им информация не спасала, не приносила, не успокаивала.

Девчонка говорила просто, выплёскивая интересные для себя вещи. Но слова её буквально накрывали человека, задействованного в тех самых вещах. Неосознанно, слепо — и именно потому люто, нечеловечески страшно.

— Что! Что!! Опять! — Из надвинувшегося морока он вышел потому, что почувствовал руку Елены на своей кисти. — Елы-палы! Ты меня стремаешь! — она и впрямь выглядела напуганной. — Вот послал же Бог чувака! Держись меня, и ничего с тобой не случится. Меня тут любят… ВО! Хочешь, я сама стану твоей Валькирией! — девчонка задорно сверкнула глазищами, — условно на время твоего пребывания тут, понятно дело, далее ничего не обещано! Шучу, шучу, блин! Куда ты опять??

«Твой успех у женщин — это тоже не твоё! …надо продлить род,…это она взывает к девочкам!...» Кошмар!

Он стремился просто сбежать, уползти от этой девчонки, и, как в дурном сне, не мог двигаться. Она подаёт такие упорные знаки внимания ему, который — пешка, передатчик, орудие! Всё, что угодно, только не свободный человек, не воин, даже не падший ангел! Просто — НИКТО, выполняющее ЧУЖУЮ волю в ЧУЖОЙ ему жизни…

— Дура, блин!! — довольно громко воскликнул он, всеми силами стремясь загасить внутри себя внезапную зверскую тягу к Лене. — Оставь! Я… я… погублю тебя!.. Ты… не знаешь… во что ввязываешься!.. Оставь, брось, говорю!

Тут Ленка слегка отсела, прикурила, не предлагая Валентину спички. Затем вперилась в него наглыми глазами с небрежным оттенком сочувствия.

— Валёк! Ты что, всерьёз заболел, что ли? — медленно, с лёгкой хрипотцой в голосе, произнесла она, притворно зловеще приближая своё лицо к нему, — не просек еще Елену Шокальскую?! Погубишь???!!! Сама кого хочешь погублю, сожру и кости выплюну, понял!...

…Непогода в этот день не прекращалась, только изредка даря просветы нежданного солнца на остров. Сейчас же хлестал какой-то особо зверский дождь. Народ уже поговаривал, что именно в ТАКОЙ непогоде наблюдалось что-то противоестественное, аномальное. Например, сегодняшний ливень неожиданно был тёплый! Это после той мороси и дождей, которые ниспадали на поверхность льдышками! И вдруг, как сконденсированный за период жаркого дня ливень. Туман уже рассеивался, приоткрывая мокрые пейзажи долгого северного дня. И вот, в этой пасмурной мокроте вдруг ярко-ярко разразилась вспышка, мало напоминающая молнию в период летней грозы, слишком уж она больно врезала по глазам. Следом за ней разнесся грохот… явно не громовой природы. Послышался приглушённый треск, как при зарождении камнепада в глухих высокогорьях. Дальше, как показалось, (или же не показалось) , земля качнулась под ногами всей массой.

— О-ба-на! Дева наша буянит! — зачарованно произнесла Елена, принявшая позу, сродни молитвенной: — Слушай, вообще пойдём-ка к нашим, правда, как-то весело по ходу делается…

«Пан Ленинград, я влюбился без памяти в ваши стальные глаза!» — мелькнул Шевчук в голове Валентина. И от этого… просветлело!

**Здесь и далее героиня «пересказывает» повести Сергея Алексеева «Стоящий у Солнца» и «Сокровища Валькирии. Правда и вымысел».

Влюблённый. Глава 20 Нярта-Ю, 1994

То самое движение земли под ногами почувствовали только они двое, но вспышку видели все. Утром стало заметно, что речка ведёт себя как-то странно. Во-первых, она помельчала. Во-вторых, тот поток, который был уже привычным, вдруг начал переменно меняться — то речка делалась куда более бурной, чем обычно, более шумной, то, как будто наоборот, робела и текла тихо и медленно. Налицо все признаки дальнего обвала, который на следующий день и подтвердили сходившие вверх по реке геологи. Хоть и ничего необычайного — скалы тут рушились периодически… но что такое обрушение произошло в их пребывание — всё-таки эта «периодичность» с точки зрения человеческого времени не такая частая, как с точки зрения горообразования. Обвал мог произойти как по причине усиления водяного давления, вызванного непрекращающимися дождями, так и по причине размытия той самой водой подземных известняков - мраморов, подлома скалы под землёй.

Но что это была за вспышка? И что за тёплый ливень?? … Под конец посмеялись, что они-де специалисты по Земле, а над данным вопросом пусть чешут репу метеорологи, но удивление неразрешённой загадкой не давало покоя. А Ленке с Валентином ещё и сдвиг земли померещился. Померещился ли?

Атмосфера опять чудила, уже по-новому. «Каждый день праздник». На сегодня всё в воздухе двигалось. Причём очень быстро. Нёсся тот самый холодный туман, буквально непроглядный, а след за ним — островки жаркого солнца с ясным небом. Облака плыли не НАД землёй, а по земле, и люди заныривали то в промозглый холод, то в жаркое небо. Если бы возможно было посмотреть на восток, в сторону Сибири, то там ничего не увидели бы за густым фэнтезийным мороком, приковавшим к земле весь воздушный транспорт ещё на неопределённое время — такие “приземленные” облака резво шли почему-то только по горам.

Настроение народа приподнятое — полевики становились участниками каких-то неординарных событий, происходящих далеко не каждый день, поэтому работа протекала активно и весело. Даже решили в конце дня разбавить ещё один литр «Рояля» — отметить перемену рельефа, рождение нового русла Нярта-Ю и прочее, и прочее… . Прикончили «литру» и разошлись на покой до завтрашнего дня.

Валентину абсолютно не спалось, он вышел к очажку и раздул костёр. Сел на камень и принялся вглядываться в непослушные, трескучие язычки пламени.

Как говорят, есть три вещи, на которые можно любоваться бесконечно долго: горящий огонь, текущая вода и работающий человек. Огонь зачаровывал, погружал в себя, давал возможность побыть наедине с собой и миром в своём «магическом круге»… Пока не придёт Ленка. Она точно придёт, нет сомнений, он её уже странно чётко чувствовал, как сроднившись…

Ночи стояли белые по-северному, тьма опускалась буквально на пару часов, но пока ещё было светло. Вернее, светло, когда остров выходил из облака, и молочно-белесо, когда был внутри его.

Как вчера с этой таинственной вспышкой электричества ему вдруг полегчало, мир вокруг как упростился. Стосковавшийся по этой лёгкости, человек был счастлив. Кроме того, вспомнился основной принцип Иришки — всё это такая лажа! Что бы ни произошло, куда бы ни занесло — относись проще к вещам, действиям и событиям, и тогда не быть тебе их рабом. Душа даже стала привычно подпрыгивать при мыслях о Жизни и своём положении в ней. В частности, юноша вдруг испытал благодарность Греку, не оставившим ему выбора, уехать или не уехать. Уехать! И новый, неизвестный ранее мир открылся ему во всей красе. Никакого желания возвращаться ТУДА не возникло ни разу на протяжении всех странствий. Может статься, его и занесёт в крупный город, но это случится (если и случится вообще) очень нескоро, и ни в коем случае не специально. Далее — только вперёд, но не на запад, а в сторону Тихого океана.

Широка русская Евроазия, за жизнь можно и не успеть обойти. Но здесь всегда будут новые встречи с интересными людьми, новые пейзажи, новые ощущения, новые разговоры и познание, дальнейшее познание мира и человека в нём…

Там, в Европе, он действительно себя «изжил», насколько же прав был Греков, какой умница! . Но ведь и до сих пор непонятно, что же это за «спасительное прозрение»! Мир, который ему открывался, не имел ничего общего с христианским дурманом, две тысячи лет назад накрывшим европейскую расу, скорее, наоборот, всей своей сущностью показывал фальшь, наигранность и убожество его. “Вот что вчера плела эта девочка!.. Вот это я понимаю — религия!”— восторженно вспомнил он. И девочка не заставила себя ждать….

— Что, пилигрим, сидишь-думаешь! Давай, угощай даму сигаретой, что ли! — с места в карьер в своей наглой манере.

— Я всё забываю полюбопытствовать, — спросила Лена, — а как тебя СЮДА-то занесло? Я понимаю, идти, бежать… Но почему именно СЮДА? Как я понимаю, ты мог бы, такой расчудесный, оказаться в любой точке от Камчатки до Казахстана…

— Да не всё ли равно было куда! Был один хиппи среди нас, который жил по городам только семь месяцев в году, а как апрель — его и не найти нигде… Страсть была у чувака, говорил, иначе не умеет вообще! — Валентин с небольшой ностальгией вспомнил картинки доармейской жизни и общения, — ну, вот он как-то особенно привлекательно говорил об этом шальном уголке. Как-то особенно зацепило. Причём этот чел бывал и на Алтае, Шамбалу искал там, по коммунам прошёлся… В Тибет из Таджикистана пробирался, через Памир, блин, представляешь?! Все у него было! И, говорит, лучше, чем на Приполярном Урале, нигде себя не чувствовал. Не таскаются сюда так называемые «рерихнутые», и народ вроде как простой здесь, но само место… Вспомнил его и двинул, не помолясь. Да, славный чел! Хотел бы я сейчас его повидать…

— Да уж, «рерихнутым» сюда дорога закрыта. Не та энергетика, — подметила Елена. — Здесь территория реальных дел, не хни всякой духовной. Но ты — попал, мужик! — тут она улыбнулась, — В самую Гиперборею. Начинать-то рекомендовано с чего попроще… Неспроста ты, зачем-то тебе это надо.

Парень застеснялся. Стыдно говорить девушке, которая моложе его на четыре с лишним года, что он — просто изгнанник. И что чрезвычайно плохо понимает. ЗАЧЕМ ЕМУ ЭТО НАДО! Но что надо, это точно. А у неё в руках, несмотря на всю эту девчоночью взбалмошность и «неспокойную крышу», запросто могут оказаться ключи к ответам на эти вопросы. Встреча стофунтоао не случайная,

После нескольких вечеров общения трудно было не заметить, как из её облика постепенно уходит подростковая фанаберия, как девушка серьёзнеет в разговорах с ним. Как будто у Лены возникло желание немного «поделиться собой настоящей» с парнем, чем-то подсознательно помочь ему.

И как ему делалось с ней волшебно хорошо!

— А можешь вспомнить ещё что-нибудь из той книги… Ну, про Валкарию-то? Меня вдохновило, что тут территория женского правления, — шутил он.

— Предупреждаю энный раз, что я сама мало что поняла оттуда… Мала, видать, ещё! Могу только пересказать, как попка, что помню. По поселениям Северного Урала, в Пермской, кажется, в основном, области, живут челы в немалом довольно количестве, именуют себя «гоями». Кстати, прикольно это перекликается с еврейским «гоем». Полностью противоположное значение. Являют собой этакий социум, точечно вкрапленный в основное население. Свои там «явки, пароли», свой центр… Именами себя рекут по занимаемому… посту, что ли, не знаю, как правильнее выразиться, масти.. . И именно эти гои — хранители, во-первых, знания мира от древних ариев, сохранившихся свитков, во-вторых, натуральных сокровищ в пещерах. Да, там забавный момент был, как герой впал в полную депрессуху. Затрахал он всех, приставал к гоям, почему от него прячут тайну, он-де продвинутый и всё такое. «Ты — изгой!» — только и говорили ему. Дайте! Покажите!! Изнылся, блин. Ну, наконец, ему показали… золото в пещерах. Страшную, невообразимую кучу! И сказали, что может набрать рюкзачок себе, хватит на безбедную жизнь-то для потомков! Поиздевались, короче, над мужиком. Он ни грамма не взял, понятное дело, а обиделся насмерть. Суть этой темы в том, что сокровища-то ему показали, а информацию, сокровищницу книжных свитков ариев поприжали. Типа, рано ещё тебе знать всё это, не дорос ещё. Прикол? Суровые парни эти гои!! И вот там как раз и звучало имя «Валькирия», как выборная хозяйка — хранительница и отчасти управляющая всей этой общностью. Ни хрена я не поняла дальше. Вроде как та самая Валькирия и не пустила мужика дальше золота.

— А что это за сокровищница-то такая? И почему их так хранят эти гои?

— Что, возжелал? Колись! Слушай, если бы я врубалась… Наверное, так бы с тобой не говорила сейчас. Так что пользуйся тупенькой! — как то двусмысленно выразившись, девчонка засмеялась, — «Ты ж изгой, Влюблённый!» Изгой — это из-ГОЙ! Но почему-то я не чувствую неловкости, поэтому всё можно. Вроде как собраны они были за все эпохи от Атлантиды до настоящего времени, несли их туда абсолютно все, совершенно в разные эпохи, но охваченные общей идеей. А почему хранят? Самим-то им оно на хрен не нужно, понятно, но если всё это попадёт единым махом в человеческий мир, вот и будет нам «казя-базя». Вроде как собрать идиотов в огромную кучу размером с государство и выкатить им эшелон наркоты, чего можно ждать тогда! “Армагеддон-попс”, как Егорушка Летов выразился. Так я поняла. Конечно, впечатлила меня эта депрессия героя — дорос до понимания, что золота не надо, а дальше куда… Блин, как возбуждает всё это! — Ленка сжала губы и помотала головой.

— Я, наверное, тоже не дорос, поэтому я и ЗДЕСЬ. Доращиваюсь, вот— печально улыбнулся Валентин. — Но со мной-то всё пожёстче… .

—. В тебе что-то клубится такое… волнующее, что ли! И дубасят тебя не зря. Не со зла я, не обижайся только. — Елена наклонилась к огню, сунула ветку, прикурила и подняла открытый взгляд на Валентина, — Меня не покидает чувство, что ты как будто отбываешь наказание тут, как на зоне, вот! Скажи, это сильно связано с твоим Учителем?

— Нет, вряд ли… Хотя пару месяцев назад я ответил бы утвердительно.

— Уже хорошо. Значит, на месте не стоишь. С христианством нелады?

…Неожиданно Валентина затрясло, как в моменты приближения приступа необъяснимого ужаса. Как внутри что-то больно заворочалось.

— А… у тебя как… лады, что ли? — внезапно почти враждебно спросил он девушку.

— У меня со всем лады, Бог миловал. СТОП! Куда тебя опять! Не разочаровывай, Валентин!

— Не могу, Лен! Больная какая-то тема…

— Вообще мне странно, что ТУТ могут наказывать человека, всего-навсего не признавшего христианскую религию, как-то не вяжется. Я тоже не так чтобы монашка… Хотя, если по-другому подумать, зачастую отрицание Христа тянет за собой шлейф таких тараканов, что чертям страшно. Така что ничего удивительного. Давай, дальше исповедуйся, люцифер х*ров..

— Я не безбожник! Не быдло ж я! Среди людей даже встречаются такие, которые для меня небожители! Про Ницше, про Учителя, и говорить нечего, вот Валькирия твоя, тоже… Я вот в церковь нашу войти не могу, противно. Обряды эти, приходы… Ложь, фальшь противна. Попов ненавижу,... НЕЛЬЗЯ ЛУКАВИТЬ НА СВЯТОМ! Этому Богу давно пора сжечь ту мерзость, во что превратилась цивилизация благодаря пущенному им смирению и кротости. Если нет этого — значит, ни х** и его нет! Если он это общество, прикрытое Его именем, как бандитской мастью, не чистит — значит, требуется другой мусорщик, иначе и жить нам в говнке, пока не сдохнем от вони. Да лучше сказать, я — сука, я — б***, пи****, , я — мерзавец! И быть им, и творить беспредел по жизни, тогда хоть ты честно своё предназначение в одной из своих жизней выполнишь, миру будет понятно, что ждать от тебя!!! — Парень не заметил, как перешёл практически на крик. — Эта религия держит во вранье целый мир, .На х*** тут смиренные черти?!?! Человек обязан быть собой!!!

— Эй, молодь! — высунулся из палатки Викентьич, — милуйтесь потише! Вся партия не спит, завидует… — Лена сжалась в комочек и умильно, по-девичьи, заулыбалась.

— Вот так вот, Елена Станиславовна, — Валентин сильно засмущался своего всплеска эмоций.

—Уйдем, правда, подальше! — прошептала девчушка, — что-то ты зафестивалил.. .

— Ну и что ты сказал? — спросила она, как они отошли. — Что не терпишь вранья и хни всякой духовной? Так кто ж это терпит? Я, что ль, думаешь? Другой вопрос, че тебя-то так колбасит?

— Не знаю, — честно признался он.

— Вся эта шелупонь ну никак не мешает ТЕБЕ быть тем самым собой, если это твоя воля, что об этом орать-то? Ко всем ним отношение однозначное — всё это такая….

— ЧТО!!!

— Ну, лажа — хотела я сказать — удивилась Ленка, — а что ты так опять…

— Знал я одну женщину, которая так всегда говорила.

— Опять о бабах?

— Да нет, это Ирина Петлицына…

— И с ней успел, что ли… — всё-таки вечно игривое настроение не покидало Ленку ни на минуту. Шпилька на шпильке.

Валентина передёрнуло. Хотя… что ж он хотел-то. Молчание часто порождают невольные бестактности.

— Это моя мать!

— А???!!!

Расширенные глаза Елены застыли в немом изумлении.

— Только Лен, я тебя умоляю, никому, ни при каких… — засуетился Валентин.

— Да ты чего? — медленно проговорила та, — что я, дура, что ли… Ну ты, блин, даёшь, Влюблённый! Вот это фишка! Добавила бы даже - ни *** себе!

— А… в чём, собственно, дело. Мамы всякие нужны…

— Вот это порода! — продолжала изумляться Елена, — а я-то думала, что же в тебе такого примечательного, понять не могла. Откуда ты… ну, красавчик, блин, такой. Теперь вроде как проясняется… Ну ты силён!!

— Я очень рад, что ты так считаешь. Она — это второй равнозначный с Учителем человек для меня. — и что это он так разоткровенничался с этой не по годам взрослой девочкой. Как вулкан прорвался. Так он ещё ни с кем, пожалуй, не говорил. Но ему было легче, легче, легче с каждым своим словом. Ещё немного — и до Алёны с Греком дойдёт, и до посрамления своего с паскудным бесом. Ленка как высасывала из него всю подноготную, не прилагая ни малейшего усилия, с шутками-прибаутками.

— Да я поняла уж! В таком говне ТАК играть! — откровенно заявила она. — Это насколько ж женщина могёт по жизни… Может, для кого это и в отрицалку встанет — зачем же так выставлять себя, но я девка простая — всегда думала, напротив, в этом высший пилотаж. Даже есть что-то великое — до абсурда обнажается тупость той самой культуры. Молодец у тебя мама! Мо-ло-дец! Моё почтение, Влюбленный.

Почему-то ему не хотелось сейчас обсуждать Иришку, или пересказывать всевозможные факты её биографии, как бывает в подобных случаях. Он не отдавал себе отчёта, но здесь тоже скрывалась какая-то боль. Непонятная и необъяснимая.

— Но с такой родословной, чувак, очень легко попасть в жернова… Не знаю, почему, но ЛЕГКО и всё тут. По разным причинам, возможно…

Глава 21.

Они отошли от экспедиционного очага к дальней части острова, к его «стрелке», где речушка делилась на два одинаковых потока. Сгустилась тьма — были те редкие в это время года часы, когда здесь, возле полярного круга, ненадолго смеркается.

Неожиданно снова резанула по глазам вспышка атмосферного электричества, по силе заметно превосходящая вчерашнюю, и такой же гул зарождения обвала. Следом очень громко забурлила речка перед островом и обдала молодых людей мощным шлепком ледяной воды. От неожиданности ребята синхронно отпрыгнули и оказались в объятиях друг друга…

— Ничего, ничего, это душ! — засмеявшись, Ленка процитировала крылатую фразу из кино. — Ну ты, Хозяйка, даешь!!! — при этих словах Валентина слегка дернуло. — О! Поняла! Наверное, не стоило мне Валькирией себя величать! Ну ладно, прости идиотку, Хозяйка, не злись! Брррр! Однако не Индийский океан!

— У меня один друг любил повторять: «Не груби незнакомым!» По-моему, уместно, — Валентин мотал головой, разбрызгивая воду со своей шевелюры. Странное дело — с этой девчонкой куда-то девались если не все, то очень многие его тревоги. Ленка была какая-то такая лихая, бесстрашная, со знанием дела, что впору было за нее держаться, как она, собственно, и рекомендовала. — А ты на самом деле это серьезно? Про реакцию этой… той?

— Вполне серьезно - костер надо, блин! Мокрые, как черти. Да нет, конечно! Хотя то, что происходит у нас тут, обычно связано с тем, что ТАМ… Как кто-то умный изрек: «Вся вселенная трудится над каждым мгновением, чтобы оно было именно таким»… Чем трепаться, давай-ка разожжем тут что-нибудь! Я выпила, мне что-то так хорошо, неохота спать идти… Посидим еще малость, просохнем. — Говоря это, она уже собирала тонкие сухие сучья с каменистой почвы. В такого рода лесах топливо в любой, даже самый зверский ливень, всегда имеется, и ходить никуда не надо. — А по «физике», кажись, мы просто делаемся свидетелями очередного горообразования, можно гордиться. Местечко очень тектонически подвижное, видать, настала пора. Только откуда это электричество взялось, не пойму… Да ладно, ученым видней.

«Целая вселенная трудится над каждым мгновением…» «Не думай о секундах свысока…»

— Или же вообще все это я! — весело продолжала девчушка. — Я часто слышу, что «с тобой рядом как молодеешь», вот я ИХ и омолаживаю… — кивнула в сторону громад центрального хребта на дальнем фоне.

— А помнишь, Лен, такой анекдот? — уже разгорался, схватывая щепки и прутики, новорожденный костерок. — Ну, где грешник говорит: «Господи! Неужели ты из-за одного меня целый корабль потопишь?», а Бог с небес отвечает: «Я вас, сволочей, три года на один корабль собирал!» — Они радостно рассмеялись, Елена приложила голову на грудь парня.

— Да! Видать, и покаяться мне тоже есть в чем, — комично вздохнув, заметила девочка. — Говорю же — все одно к одному.

Непонятно, необъяснимо, невозможно понять, почему вдруг Валентину, уже давно привыкшему к тяжелейшему, больному состоянию души, вдруг стало невозможно ХОРОШО! Но… нет! Сразу в памяти всплыло последнее интервью с Башлачевым в журнале «Контркультура» — оно было сделано за три месяца до таинственного самоубийства гения. Там, как помнил Валентин, свет и умиротворение буквально текли со строк. Только одно, считай, и говорил поэт — что не может передать, как же ему ХОРОШО стало сейчас! ДОЛОЙ! БРЫСЬ!!! — возвопил Валентин ко всем этим подозрениям. «Все от винта!» Им просто хорошо и легко, ему просто очень классно с этой великолепной девчонкой, такой родной и…так похожей на него самого. Да, именно так! Чудовищно, нереально близкой по всему, ближе всех, кого бы там когда ни было. Девочкой, которая ознаменовала собой старт новой жизни. Он рисовал эту жизнь в себе и уже начинал видеть все пути-дорожки.

Идти по земле. Быть, как неотъемлемая ее частица, росток, принимать всем телом и духом, пропускать через себя любое дыхание, любой обмен силами между планетой и космосом. Время меняет ту Жизнь, которую придумывают себе двуногие обезьяны. Для них и открыты настежь «средневековье», «капитализм», «марксизм», «девяностые годы двадцатого века на постсоветском пространстве…». Это ИХ мир, а не РЕАЛЬНЫЙ! Это то, что ими создается, а затем их же и убивает, растлевает.

На той Земле, ,что ему открылась, не было ни средневековья, ни девяностых годов. И тогда, и сейчас, текла Нярта-Ю, несла свое золото. (Которое людям за каким-то хреном вдруг пригодилось… Боги, если они есть, небось в обморок от смеха падают — ЗАЧЕМ????). И росли леса по ее берегам, и тянулись к солнцу вершины. Только отмирали старые деревья, удобряя каменистую землю для роста новых — своих потомков, да камни иногда встряхивались, омолаживая облик земли новыми формами. Все тут в движении, ничего не стоит на месте — но с другой стороны, все как было, так и остается. Целостность! Независимо ни от чего, что творит человеческое общество в своих муравейниках где-то на дальнем краю планеты. Реален и материален этот мир, а не тот! Этот мир красив и независим, спокоен и жесток, справедлив. ВЕЧЕН!

И разве они с этой девочкой не полноценное воплощение законов того самого РЕАЛЬНОГО мира? Что он, что она — где там стоит печать времени и общества? Они же, как те самые скалы у реки, независимы ни от чего, САМИ!

Елена меж тем с трудом стянула с себя мокрую штормовку, затем одним движением через голову и футболку, оставшись в лифчике.

— Эй, Лен! Ты чего!..

— Да ладно, что естественно, то не безобразно. Ничего принципиально нового ведь не увидишь для себя?! — приблизившись к огню, она вывешивала мокрые вещи на воткнутые между камней прутья. — Смущаешься — сам и отвернись! Хотя рекомендую тебе сделать то же самое.

Он тоже разоблачился по пояс и придвинулся к костру и Елене.

Как же ему было хорошо! Даже холодный и сырой воздух не беспокоил. Стало светло на душе, тепло во всем теле, радостно и счастливо вокруг. Стоило, наверное, еще не так намаяться за жизнь, чтобы получить, наконец, ЭТУ возможность в удивительном диком краю посидеть у жизнесогревающего огня с этой милой девчушкой, дикой таежной нимфой, породистой арийкой, жесткой и прямой жизнелюбкой, бесстрашной веселушкой, северной королевной из гордых племен древности!!!

Эпитеты безостановочно перли из сознания, как диктованные неким внутренним поэтом, творцом, нежданно вселившимся в парня… С ней хоть на край света, ее будет так не хватать, если без неё идти… Ооооо! Да что ж это такое пришло!?

— Слышь, Влюбленный, а давай ты станешь моей находкой? — вдруг, как будто в такт его мыслям, предложила Ленка. — Поедешь с нами в Питер, устроишься на работу в геологии, может, даже в институт поступишь! Снимем тебе конуру в общаге, буду ходить к тебе в гости. И буду всем хвастаться — это, мол, Я! Я такая умная! Разглядела в биче такой самородок! Моя находка! А!? — Ее глаза смеялись, но вопрошала она довольно серьезно. — С мамой познакомишь меня, вот клево будет! Я ей понравлюсь, стофунтово! — ее взгляд, блестящий от недавнего выпитого, был направлен прямиком в глаза Валентина.

— А, может, и не в геологию устроишься, - продолжала она, - бизнесом там каким займешься… Но тогда уж я в доле.. Претендую ну хоть на одно джакузи с шампанским. Или с водкой, что привычнее, - она мило хихикнула, - Как ты на это смотришь, а? В Саранпауле тебе все равно не жить после того гостиничного фейерверк…

Ленка говорила, как дышала, слова текли плавно но твёрдо… Взгляд девчонки — лукавый, смеющийся, расслабленно-блаженный…

— Лан, лан, не отвечай сразу! Предложение в силе до срока исполнения договора! — дополнила она.

Валентин смотрел на неё уже с противоположной стороны костра таким же прямым взглядом, как и она. Как, неужели, это ОНО!! Рождение жизни, в которой есть рядом тот, кому и слова не обязательно говорить, настолько близка его душа, разум и все прочее к твоим! Господи, как она замечательна! Такая взрослая, зрелая, мощная! Распахнутая и непосредственная, как совсем юная девочка. Разрешает себе такой быть, поскольку ничего не боится!

Если бы поверить в ту самую Валкарию, танцующую на камне, так это она и есть… «Если бы я уверовал в Бога, то это обязательно был бы Бог, умеющий танцевать» — это опять Ницше, опять Заратустра. Как все сплелось в единый клубок! Танец девы-Валкарии на камнях, жизненный танец Елены по камням и ухабам реальности. Все хорошо! Свет! Вот он, тот самый грековский свет, кажется!!!

Да, действительно, вот он - свет .Очередной электрический разряд резанул тьму короткой ночи.

— А!!! Что Она творит-то! — возбужденно воскликнула Елена. — Мы свои, СВОИ!!! Не бей нас! —с весельем обращалась она в темное пространство замершей в предчувствии тайги. Затем пересела на другую сторону костра, к Валентину.

— Ленка! Скажи, зачем ты ко мне так, ты же меня совсем не знаешь? — все-таки спросил Валентин. — Неужели ты думаешь, что…

— Я просто НЕ ДУМАЮ ничего, - перебила Лена, - Мне с тобой интересно, и какого хрена это не сказать? Признаюсь честно, первый раз в жизни мне настолько интересно с парнем. Родство наше я еще почувствовала там, у вертолетов…

Ясность сознания была просто космически-прозрачная, никакой лишней шелухи… как, собственно, и должно быть. Шли бы к чертям все условности и чужие слова!

«Это ОНА взывает к девочкам…»

Ну и пусть! К черту и это тоже!!! Никто не должен знать дату своей смерти, равно как и первопричину своих деяний и стремлений, иначе не человек, а сороконожка из притчи выходит, думающая, какую ногу поставить следом. Ничего нет! Никого нет!! Ни Христа, ни дьявола, ни Грека, ни Ирины! «Нету рая, нету ада // Никуда теперь не надо…»

Есть только он, Елена, и эта замечательная земля, соединившая их. Валькирия, парящая над горами и ждущая, ждущая… Может, и не дождаться, ведь жизнь только начинается! Кто должен думать, что будет потом??? Да кто угодно, только не он и не Ленка, поскольку ИМ хорошо сейчас, а не ПОТОМ. Все силы, вся ярость этой дикой природы служит ИМ, ИХ соединению душ, тел и умов! Всего составляющего ЛЮБВИ.

Рок-н-ролл заиграл в сознании резко и в полную силу. «..Ты летящий вдаль… ВДАЛЬ … Ангел!» — взрывала долгий застой творчества группа «Ария». «Ну что ты, смелей! // Нам нужно лететь // А ну от винта! Все! Все от винта!!!» — рвал струны Саша Башлачев. ВСЕ ОТ ВИНТА! И не нужно ему ничьего прощения или непрощения, Валентин Кремов сам себя и казнит, и милует,ю прощает и не прощает. ВСЕ ОТ ВИНТА! Он влюблен, он дико, люто, как зверь голодный, влюблен в эту женщину, хочет эту девчонку, и все грозится быть неимоверным, немыслимым, невозможным! Они так молоды, так радостны и сильны. Сама эта земля, сама Хозяйка ее играет Мендельсона на своих горных инструментах во славу воссоединения…

…Он сам не заметил, как их губы сплелись в глубочайшем, бесконечном поцелуе. Как стосковавшиеся тела, казалось, готовы были завязаться в узел. Сила пальцев, вонзенных в спину Елены, казалось, могла раскрошить алмаз, но ни единого звука со стороны девушки говорило о том, что именно так и надо, еще, еще сильней! Валентин, наконец, отвел губы.

— Да… Так ты… Реально… «погубишь меня… Зверюга лютая — срывающимся шепотом заговорила Ленка. — Горит все! Взорвусь ща на х*р!! Быстрей, жми давай0!!!

«Оказал ему услугу //

И оркестр с перепугу //

И толкнуло их друг к другу //

(Говорят, что сквозняком)».

Оркестром им был рев камнепада и двойная вспышка, от которой как током дернуло обоих. Гул в нескольких буквально километрах от острова был особенно протяжный, пролился очередной теплый ливень. Атмосфера сводила с ума своей непредсказуемостью — творилось что-то невообразимое.

— Валькирия… одобряет нас… Слышишь, зверюга! … — горячий шепот разливался в эфире. — Что-то… великое… происходит ТУТ!

Глава 22-24

Влюблённый. Глава 22 Нярта-Ю, Москва 1994

На следующее утро экспедиция Станислава Викентьевича Шокальского спешно собиралась.

По рации пришло штормовое предупреждение: в горах неспокойно, возможно зарождение толчков земной коры непрогнозируемой силы. Завтра к ним выезжает вездеход.

Все полевые партии покидали сейсмоопасную зону, поскольку никто не мог точно определить силу возможных грядущих землетрясений. В коллективе чувствовалась лёгкая тревога, люди активно паковали вещи и раскладывали по нужным местам весь научный материал

Особенно плохо внутренне чувствовал себя Валентин, просто неимоверно плохо — как будто вернулось то состояние, что он испытывал в последние дни жизни в столице. Что это? Почему? И это несмотря на счастливый расклад с девушкой.

Суета, активное движение народа. Включённый радиоприёмник передавал новости.

«Известная кинозвезда Ирина Петлицына, управляя автомобилем…» — донеслось из приёмника, но помехи не дали ничего далее расслышать. Тут же кто-то взял радио и перевёл на более слышимую волну, где передавали какую-то оперную постановку… Парень успел услышать начало. Боже! Как не хотел он дальше ничего слышать!!!!!

* *

Из сообщений прессы:

«В семидесяти километрах от МКАД по Горьковскому шоссе произошла авария. Известная кинозвезда, одна из самых таинственных фигур шоу-бизнеса Ирина Петлицына, управляя иномаркой в нетрезвом состоянии, не справилась с управлением и слетела с дорожного полотна. Кабриолет БМВ, принадлежавший актриса, взорвался. Петлицына, выброшенная силой удара из автомобиля, скончалась, не приходя в сознание… Ведётся следствие. Выяснилось, что накануне своей последней поездки Ирина поссорилась со своим продюсером, режиссёром и любовником Григорием Панасенко на почве неверности…»

Из показаний очевидцев:

Шикарная белая иномарка с открытым верхом неслась по трассе на огромной скорости. Неподалёку одной из деревень из лесу неожиданно выскочил на шоссе пятилетний мальчик, ходивший с бабушкой за грибами. До ребёнка оставались считанные метры, как кабриолет резко крутанулся и слетел с трассы, выброси непристегнутую водительницу из сиденья на двенадцать метров, после чего раздался взрыв…

…Сбежалось полдеревни.

Ирина лежала на земле, красивая и строгая. Открытый верх автомобиля и последний полет не позволил смерти её изуродовать, и ушла из жизни она так же легко, как и относилась ко всему — то ли от удара об землю, то ли от разрыва сердца. Ушла в полёте, как и жила. Абсолютно без мучений.

Стояла на коленях над ней, гладила её неподвижную голову и причитала простая русская женщина, бабушка испуганного до онемения малыша. «Девочка!.. Красавица моя!.. Как звали-то тебя, ангел! Знать бы твоё имя, за кого Богу молиться всю жизнь-то!..» Эта бабушка, кажется, лучше всех поняла, что произошло на трассе. «Смотри, Валечек! — шептала она в каком то исступлении внуку, — Эта девочка… Эта тётя… погибла, чтоб ты жил!!! Жил!!!»

Как стык двух цивилизаций — «девочка» была моложе этой бабушки на какой-то десяток лет, если не меньше…

«Сдаётся мне, Марь-Ванн, — промычал шокированный деревенский „интеллигент“, — что молиться тебе за Рабу Божью Ирину…»

«Ешкин кот! И впрямь ОНА!! — заголосили мужики, — Ну ни *** себе!!! Смотри, смотри, это та, из телека!» — всё население глухо роптало в своей массе до приезда всевозможных служб. «Ну гоняют, шмары богатые! Как будто сто раз живут!»

Никакие разговоры её более не касались… как и раньше, все сорок девять таких коротких лет. ..

Медэксперты ГАИ удивлённо переглядывались, глупо улыбались от очевидного-невероятного. Уровень алкоголя в крови кинодивы настолько превышал все возможные нормы, что было непонятно, как она могла ВООБЩЕ дойти до машины из дома и завести мотор. И как в таком состоянии она проехала на «двухстах девяти» семьдесят километров от города!? И, ко всему прочему, имея довольно скромный опыт вождения, совершить наисложнейший манёвр для спасения ребёнка. По всем техническим показателям мальчик, выскочивший на трассу, был обречён, даже если бы машина ехала с вдвое, втрое меньшей скоростью! Такое чудо недоступно, казалось, и опытным «спиди»! Чудеса, мистика!

Менты благоговейно «снимали шляпы» перед столь великолепной гонщицей. Увы, бывшей.

…Что касается Ирины, то у неё всё было проще простого. Перед ней выскочил на дорогу ребёнок, и она, сама будучи матерью, не могла поступить иначе. И никакой алкоголь, никакие законы физики не помешали ей поступить по-своему…

Жёлтая пресса яростно предрекала окончательное фиаско режиссёра Панасенко, журналисты глумливо предлагали ему теперь выращивать картофель или срочно устраиваться на завод, коль так тупо не уберёг ЕДИНСТВЕННУЮ движущую силу всего своего бизнеса. Заголовок первой страницы одного из таблоидов гласил: «Жорик Панасенко не справился с управлением».

«Какая женщина погибла!» — сокрушались мужики, слушая сводки всевозможных теленовостей…

И вздыхали с облегчением их жёны…

* *

После вчерашнего «хорошего» теперь Валентину казалось, что ещё никогда в жизни не было так плохо. Казалось, он потерял любую, даже самую последнюю точку опоры. Сообщение по радио он не дослушал, да и не было ему интересно что-либо слушать, поскольку он уже знал — НАЧАЛОСЬ! Знал и чувствовал.

Неземной путеводитель (или путеводительница) дали ему зачем-то глоток пронзительного, нечеловеческого счастья с Еленой, подвели его к той черте, где он смог увидеть, как должно быть! Какая ему нужна женщина, какая жизнь была бы по душе… И теперь — он чувствовал, что начинается то, о чём диктовал ему сумасшедший страх последние месяцы жизни.

Дева-Жизнь не прощала, она не умеет прощать. Умеют это только попы, и хорошо, если бесплатно.

Уход из жизни своей земной матери-Богини он почувствовал как нельзя ясно. Но запрещал себе взять приёмник и навести его на волну новостей. Цеплялся за последний шанс — а вдруг всё-таки в одном миллиардном случае всё же НЕТ! Всё же свершилось чудо! Как все, как простой живущий человек…

От Ленки он бегал, прятал глаза, занимал себя всевозможной суетой, только бы не остановиться рядом с ней, только б не пришлось что-либо говорить.

Потом, наконец, нашёл в себе силы остановть её:

— Ты — лучшее, что у меня было! - скороговоркой, каким то странным голосом проговорил он, - Я тебя умоляю всеми возможными мне способами… Я ГОТОВ БОГА ПОПРОСИТЬ О ПОМОЩИ! Держись от меня сейчас подальше, любимая! Не надо вопросов, молю тебя, ты же такая умница, всё поймёшь! БОГ С ТОБОЙ, моя…. Моя лучшая Ленка! Если это завершится и мы уедем отсюда, то…. Выходи за меня замуж! Даааа! Замуж!!! - неожиданно Валентин перешёл буквально на крик., - Всё, все, а пока прощай… НЕЕЕЕТ!! — дернулся он, когда девушка открыла рот, — НЕ ЗАДАВАЙ!!! Не спрашивай! — и вырвал край одежды, за который Лена пыталась его удержать, ноги его уже уносили далеко прочь, прочь от этой лучшей из девчонок.

— Совсем ох***л!!! — ошарашенно сказала Ленка взрослой подруге, оказавшейся рядом, — Танюх! Что творится!! Невеста-я-невеста…

И так весь остаток дня после случайно прорвавшегося радиоэфира с именем Ирины Петлицыной. А земля под ногами все давала толчки — не особо ощутимые, слабенькие. Висел густейший туман и шёл тёплый не по-приполярному дождь…

К ночи все сборы были закончены. Измученный Валентин моментально упал в обморочный, нездоровый сон…

…Который был прерван долгим поцелуем в губы. Открыв глаза, он обнаружил перед собой женщину… Кажется… Хотя нет! Да какая, собственно… «Идём!» — услышал он зов, как будто не слухом. Какой-то чужой, отвлечённый, нечеловеческий. Юноша бесшумно встал и покорно поплёлся с острова вслед за белой тканью женщины в короткий сумрак.. Она шла впереди, не оборачиваясь, будучи уверенной, что вослед за ней человек идёт и не думает противиться…

Страха не было ни грамма.

.

До слуха донеслась тревожная музыка. Знакомая. А! Он узнал — песня «Зверь» Вячеслава Бутусова с альбома «Титаник». Аккорды неслись откуда-то с юга. Ну да, ведь Бутусов екатеринбуржец, уралец… Эта музыка и должна сюда прийти с юга, как то так.

«Я вижу огни // Вижу пламя костров // Это значит, где-то здесь// Скрывается зверь».

… Зверь уже не скрывался от своей “сладкой боли”, а шёл, как на поводке за неизбежностью.. Довольно далеко уже от лагеря, за три переката Нярта-Ю вверх по течению. Дергались вспышки, земля под ногами подрагивала. Затуманенная до полной невидимости тайга наполнялась какими-то голосами и звуками, в тумане проявлялись облачные фигуры …

«…он, я знаю, не спи́т // Слишком сладкая боль // Всё горит, всё кипи́т // Пылает огонь…» Огонь, действительно, пылал где-то впереди, но удалялся по мере его приближения. Фигуры в мороке просвечивали всё более явно, в какофонии астрального шума уже различались отдельные слова и знакомые голоса, хоть и не полностью знакомые…

«Сынка! Валька! Мы неправы были, слышишь? Мы не умели любить.. Зато теперь умеем!» — различил он ласковый голос матери, как к двухлетнему себе обращенный. Так ласково она говорила только с маленьким ребёнком, когда он ещё был им. «Это так славно - любить, сыно! »

Ирина пропала.

«Я тебя не брошу, Кремень, полюбила навсегда!» Тут он без преувеличения ужаснулся… «АЛЁНКА!!!» — вслух завопил он, «Ты тоже ТАМ???!!!»

«Нет! — донеслось до него из дальней откуда-то из дальних далей - Я — всегда между… везде… где музыка!.. Нет ни ТАМ, ни ТУТ, слышишь!... Ничего не бойся!»

Внезапно заунывная тревога «Наутилуса» сменилась жёсткими аккордами русского «металла». «…Этот парень был из тех, кто просто любит жизнь….// Любит праздники и громкий смех…»

«Провожают…» — подумалось Валентину. Снизошло противоестественное успокоение. Впереди из белёсого морока возникла скала с чёрным входом в пещеру. Он даже помнил это место, когда ходил на разведмаршруты.

«…И в гостиной при свечах он танцевал, как Бог // Но зато менялся на глазах, едва заслышав шум дорог // Всё что имел, тут же тратил…» — Господи, всё в прошедшем времени. НО ОН ЕЩЁ ЖИВ!!! А вдруг…

Так же «прямолинейно-равномерно» он вошёл в пещерку. В эфире продолжала расплескиваться какофония всевозможных звенящих звуков, из которой он силился выжать хоть каплю чего-то для себя знакомого или значимого.

«Ты летящий вдаль.., ВДАЛЬ…. Ангел!» — о! вот уже не в прошедшем времени. Всё продолжается! Ну правильно, Ангел продолжает лететь, он же бестелесный…

Полились новые голоса, живых и мёртвых, кого он когда-то любил или кто его любил, или просто были связаны как-то с его, валентиновой, жизнью. С той Жизнью, которую он так любил… неумело, по-юношески, «неправильно» так как то….

«…Ты СЛАВный!» — услышал он голос, обращённый уже напрямую к нему. Проявилась белая гостья из хитровской квартиры. Но уже не страшная, совершенно! Какая-то степенная и ЧУДОВИЩНО РЕАЛЬНАЯ. Казалось, до неё запросто можно дотронуться. «Достойный светлой участи, воин… Но в том мире, где ты сейчас, рискуешь снова упасть, не достигнув основного…. Так есть… »

— Дева Валькирия, воля твоя! — спокойно отвечал Валентин. Вслух и как повседневно.. — . Не Тебя ли я жаждал познать?... Не объясняй ничего…

«Да пребудет спокойствие, Воин! Всё хорошее, что мог, ты сделал,. Все искуплено. …искуплено.. . Осталось только понять… Постичь!... Прожить!.. Ты сейчас ЗДЕСЬ — это твой выбор! Твоя воля! Сам пришёл, сам можешь уйти… Прямо сейчас!»

— Нет, Я ОСТАЮСЬ — бесстрастно сказал Валентин.

Земля содрогнулась под ногами, рёв обрушающейся пещеры перекрыл всё многоголосье звуков. Старая скала пятнадцатиметровой высоты обрушилась от толчка земли всей массой, перекрыв собою русло Нярта-Ю.

* *.

Утром вся геопартия, как подорванная, искала пропавшего парня. Никто не слышал, как он вставал, уходил. Куда! Как!!! Зачем!

Елена металась, как белка в колесе, повторяя, как заведенная, одно и то же «Говорила ж ему, за меня держись! Говорила же!!» Когда прибыл вездеход и началась погрузка скарба, девчонка отбежала в сторону и заявила, что никуда не поедет, пока не найдёт его, живого или мёртвого. Она упёрлась, её не могли даже силой сдвинуть с места. И никакие бесконечные убеждения, что “за нами идут спасатели… поисковики… все сыщется.. “ - ничего не действовало. При этом ни единой слезинки не пролила… Только отец-начальник, которого девочка уж очень сильно уважала, довольно грубо рявкнул на неё, и она обречённо полезла в кузов.

Кто-то уже догадался, что этого странного парня вполне могло завалить тем обвалом, что окончательно перекрыл речку… Вот только с какого перепуга он туда ночью пошёл!!?? Ладно. Окончательное решение возложили на поисковиков, что будут здесь работать после завершения всех этих неожиданных катаклизмов.

Всё погрузили, машина тронулась. Только когда один из молодых парней заявил, что, слава Богу, что все НАШИ в сборе, все живы, перед ним как из-под земли выросла эта дикая «русалка», схватила за ворот, так что ткань затрещала и сквозь зубы выдала:

— Козел драный! Ща я тебе, тварь, … - далее поток слов “ без падежей”, но с активным посылом все исполнить….

Ленку пришлось буквально оттаскивать. Викентьич пытался заговорить с нею, но она только прошептала не своим голосом, что «умоляет не трогать её хотя бы сейчас…» Хорошо чувствующий свою кровинку начальник крепко её обнял и прижал к себе.

— Всё переживётся, доча… Ты же умница.

Тут пришёл её черёд, наконец, разрыдаться… Для всех-то она была умницей,.

Только за что же так ей, “умнице”-то?!...

Глава 23 Приполярный Урал, 1994

Прошло два дня. Толчки земной коры прекратились: ничего особенного, никакого страшного землетрясения не случилось, так, пошалили слегка горушки и успокоились. Ушел куда-то зловещий туман, над севером Западной Сибири и прижавшимся к ней Уралом небо прояснилось, потеплело.

Были задействованы люди — расчищать скальные завалы, грозящие затоплением действующих рабочих площадок, а также искать одного пропавшего в районе траншеи. Найти человека-то никто всерьёз не надеялся. Думали, что наковырял слитков из той самой траншее и был таков…

Трое мужиков шли мимо обрушившейся в речку скалы. После этого обвала Нярта-Ю усмирила свой бег и затопила ровную площадку кедровника, превратившись в этом месте из буйной речушки во что-то бесформенное, болотовидное. Через некоторое время, конечно, она проторит новое русло и снова весело зазвенит по камням, но пока вот…

Мужчины осторожно переступали с глыбы на глыбу, под которыми виднелась вода.

— Малюта! Еханый бабай, кажись, дружок твой тут!!! — завопил один из них. — Ну всё, Васёк, ты отомщен, спи спокойно!

Трое — это были Вася Малютин, тридцатилетний Димуля, налётчик со стажем, гроза сельских магазинов, и смешной мужичок Алёшка, который в компании бичей был вроде юродивого. В посёлке он появился недавно.

К Димуле сразу подскочили остальные, с интересом разглядывая лежащего между камнями человека.

— Так вот, кто это пропал-то, оказывается! — угрюмо произнёс Малюта. — Да уж, пути человечьи …

— Не успел я его шмальнуть там, в гостинице, вот скала за меня и завершила суд праведный, ха-ха! Ну, нах, вообще!

— Дмитрий Петрович, нельзя так о покойном! — вкрадчиво заговорил Алёшка, и бородёнка его затопорщилась. — Живая душа землю нашу покинула, уважение надо проявить-то!

Этот невысокого роста мужичок всю жизнь стремился стать слугой Господа Иисуса, приживался в разных монастырях, но всегда уходил, не в силах превозмочь свою единственную, пожалуй, страсть — к водочке, к «беленькой». Признав себя неисправимым грешником, он и забичевал на северах, таким образом желая искупить грехи. От Алёшки никогда никто не слышал ни матерного, ни просто бранного слова, и абсолютно ко всем он обращался принципиально на «вы» и по имени-отчеству, из уважения к «рабам Божьим». Смешной такой, добрый мужичок! При этом, несмотря на щуплое телосложение, Алёшка обладал какой-то аномальной физической силой, как будто работал не мышцами, а чем-то другим, глубже спрятанным. И не ведал, практически, усталости…

— Да пошёл ты, поп! — начал было Димуля, но Малюта рявкнул:

— Молчи, придурок! Человека тайга прибрала… Достойная смерть.

Этот бич практически всегда имел одно и то же выражение лица, мрачное и свирепое, слегка разбавленное неземной тоской. Не дай Бог, если Малюта ухмылялся своим щербатым ртом — сразу делалось ясно, что какому-то там объекту его “улыбки” очень сильно несдобровать…

Бичи молча стояли над мёртвым телом, каждый думая о своём.

— Да, с****, бесил он меня.. . — наконец заговорил Малютин, — так прям душа не легла, хоть волком вой! Какой-то, б**, нечеловеческий, неживой он, что ли…

— Василий Васильевич, все мы дети Господа нашего, каждый в своём неразумном подобии ходит…

— Да погодь, Лёх, с Богом своим, думки у меня… Но в гостинице он, конечно, устроил мне, — бич даже улыбнулся, — грамотно накрыл, сучонок!

— Люди, помянуть надо раба Божьего, — Алёшка достал из сапога вечную свою спутницу — фляжку, — как его звали-то?

— Не помню ни ***, — вставил Димуля, — какое-то бабье, кажись, имя!

— Валентин! Во как! — вспомнил Малюта. — Помню, когда пацаном был, так нередко звали ребят… Всё равно мне не нравилось… А из молоди вообще первый, кого я знаю с таким именем.

— Давайте, люди, помянем раба Божьего Валентина, чтобы всё, как надо, по канонам свершилось! — Алёшка сделал глоток из фляжки и передал её Димуле. — Дмитрий Петрович…

— Ты, поп! Ща загудишь нах на неделю, сам так сдохнешь тут или все мы ни копья не получим с тобой! Убери пойло своё, нервируешь!

— Нет, нет! — Алёшка быстро закрестился, — не свершиться непотребству окаянному, человека же поминаем, чтоб ему легче было предстать перед Господом нашим. За облегчение его участи на Страшном Суде!

— Да, Димуль, надо! — поддержал Алёшку Вася Малютин, — давай я помяну. — взял он фляжку. Сделав внушительный глоток, он выдохнул и продолжил. — Не, парни, так м****ов не прибирают, те по-другому как-то дохнут. — говорил он медленно и мрачно-вкрадчиво. — Знаете, у меня сложилось такое уважение к ней, к тайге, после одного случая из жизни. Бежали мы как-то под Ивделем из «строгача», я и мальчик молоденький совсем, вроде этого... Четыре дня плутали в лесу, ни деревень, ни корма там какого-нибудь… Весна была, ещё ни ягод, ни грибов в тайге. Парниша мой совсем выдохся, уже просит прикончить его, не может больше… — Бич тяжело вздохнул. — Ну вот, я уже готовился совершить непотребство, ну, как «корову» его, понимаете?… — он мучительно сморщился от крайне отвратительной памяти — а всё внутри меня, с***, протестует, ну не могу я это сделать! Но выбора-то уже нет, вместе сдохнуть или хоть мне выжить, ТАК используя его… Но не могу я, ведь сам же человек, не чмо какое грязное… Отошёл от него, иду один, еле ноги переставляю уже с голодухи, и тут — глянь! — девушка молодая вдруг на камне возникла, и ручкой своей как машет, зовёт… Ну, или показалось мне, уж глюки поперли! А вокруг и близко нет никаких поселений-то!... Ну, я, понятно, пошёл за ней, куда она там звала…

— Да уж, понятно, Васёк, за тёлкой рванул, — осклабился в похотливой улыбке Димуля.

— Урод, б**, вонючий! Когда ж твоя пасть заткнется окончательно! — не меняя интонации голоса, продолжал бич, — так вот, иду я за ней, ковыляю, и что вижу! На поляне кабаны друг друга мочат… Ну, за самку, видать, весна же… И один из них, послабей который, гляжу, падает на землю. Этот… победитель-то… с гордым хрюком так удаляется. Они хоть и свиньи, но до смерти за баб своих не задирают друг друга-то! Тоже закон природы такой, правильный, видать… У них ТАМ всё как-то правильно… Тут я и подоспел к нему, добил бедолагу-неудачника. Вот так вот, нажрался от пуза и парнишу накормил. Девчонка та пропала, как не было её. И кто это такая тут ходит??

— Не знаю, кто такая, нах.., но попадись она мне, ух я… — разглагольствовал Димуля,его злобная морда аж вибрировала от таких фантазий.

— Нехорошо вы, Дмитрий Петрович, говорите! Девушка эта, вполне вероятно, внучка Бога нашего!

— Ха! Ну ты смешишь, попяра! Внучка?? Бога!!! — Димуля зашёлся от хохота.

— Уж не знаю, кого там она внучка, но не человек это, не баба, явно, — продолжил Малюта, — я то так решил, что это как душа, что ли, тайги нашей, и может она человеком прикидываться, девкой этой. Чтобы уберечь, когда надо, человека от мерзостей, ну и прибрать безболезненно, тоже, вероятно, когда так надо… Так что то, что этого парня тайга забрала, говорит, что нормальный был, видать, пацан. Помянем душу его беспутную, и похоронить надо бы по-человечески.

— Нет, люди! Не хоронить надо, — заволновался Алёшка, — вроде как парень-то интеллигентный, городской… В посёлок бы доставить и к родичам переправить как-ни-то.

— Да какой он интеллигент, бичара… Не такой, конечно, как мы, помоложе будет, но не из тех, не из науки. — Малюта продолжал угрюмо глядеть на Валентина и гонять ведомые только ему мысли. — Да и в столице уж некому его встречать…

— Откуда так многого ведаете, Василий Васильевич?

— Ну, тогда-то, на Неройке, подпоили его пацаны, и проболтался он… Правда, потом в отказ ушёл... Телек там в балкé был. Эта краля знаменитая, кинозвезда-то, мамаша его вроде как… Так вот кончилась она недавно. Передавали.

— Во как! Мать — лицедейка, сын — бичует, — задумчиво нахмурился Алёшка, — и умирают одновременно… Не дал им Господь узнать о смерти друг друга-то… Люди! Тут явно что-то непросто! Как прогневали Его сильно! — мужичок истово закрестился. — Ох, Создатель! Грехи наши тяжкие.

— А, может, не без этого у них? Греха-то, б***! — Димуля расплылся в мерзкой улыбке и выдал неприличный жест. — Мамаша-то вона какая была… — тут кулак Малюты с хрустом разбил ему лицо, затем последовал новый удар в грудь.

— Я тебя, падла, ща урою за одни эти мысли, гниль! — рассвирепел бич не на шутку. — Ещё одно слово, с***, пеняй на себя! Человека ТАЙГА ПРИБРАЛА! А ты… — Димуля утер кровь и заткнулся. С Васей не стоит спорить.

— Хотя, конечно, она, эта мама-то… Ох! Какая краля! Мне б такую… — Малюта улыбнулся, причём как-то даже не свирепо. — Но что за взгляд у неё! На женской зоне с таким глазом паханствовать бы… — матерый уголовник расфилософствовался, такое иногда с ним случалось. — Стерва! Такая сожрёт и не подавится… Не, я считаю, баба — она мягкой должна быть, терпимой, святой, что ли, нах. А эти шмары городские — так как на зоне…

— Да все они там, в городах столичных, педерасты да прошмандовки, — вклинил Димуля, продолжая утираться кровью из носа.

— Василий Васильевич, что мы, грешные, знаем-то? Вы сами бывали в столицах-то ихних, Содоме и Гоморре?

— Да на черта они мне… Нет, не был, БОГ миловал, — при слове «Бог» бич как-то с дружеской издёвкой толкнул Алёшку плечом.

— И я, вот, не был… Так может там, в этих столицах-то, Господу неугодных, вся жизнь — и есть ЗОНА, вот и делаются они такими-то. Что мы по телевидению смотрим?! Ужас один! Нам ли их судить, столичных-то, Бог простит. — говорил Алёшка.

— Ну, Лёх, сам видишь, не простил ведь, — продолжал толкать «глубокие идеи» Малюта.

— Василий Васильевич, Бог наш Иисус — он всецело милосерден! Не мог Он не простить. Это ОНИ, наверное, не приняли Его милость. Хотя не мне, дурачку грешному, об этом судить. Помянем ещё…

Фляжка пошла по очередному кругу.

— Слышьте, мужики, я че толкую! - неожиданно изрек Малютин, - Сами знаете, как у нас бичей хоронят. Давайте-ка мы сами, по-правильному, пусть лежит в том месте, где прибран был.

— Ну вот ещё! Время тут на него тратить! Идем дальше, и всё, нах.. — попытался возразить Димуля.

— Я кому сказал! — Вася сделал шаг в его сторону. Димуля толь о отступил и шмыгнул разбитой мордой. Повтора не хотнлось… .

Мужики подручными инструментами вырыли прямоугольник в каменистой земле, положили туда почившего и соорудили ровный холмик. Постояли, допили фляжку и пошли дальше чистить, по возможности, каменные завалы, помогать речке торить новый путь.

Алёшка полночи пыхтел, трудился, напрягал всю свою грамотность. Утром он в одиночку вернулся к вчерашнему холмику, поставил на него добротный крестик, старательно перевязанный верёвкой, на котором перочинным ножиком было выведено: «Здесь пакоиться Раб Божей Валентин».

Так Валентин Кремов дошёл до Бога.

Влюблённый. Глава 24 Санкт-Петербург, 1995

В одном из санкт-петербургских роддомов появился на свет удивительный младенец от семнадцатилетней мамочки. Он очаровал всех без исключения акушеров своей какой-то необъяснимый мыслями целостностью прямо при выходе из утробы, в отличие от других детишек.

Мальчонка имел огромные яркие глазёнки, красивой формы лобик, даже в первые минуты жизни намекающий на сильный ум человечка. Глядя на этого ребёнка, вполне могло возникнуть ощущение, что он прямо сейчас встанет и заговорит… Или запоёт. Такой вот он получился собранный и крепенький. Непонятно, то ли показалось кому, то ли действительно он вышел на свет беззвучно и СРАЗУ улыбнулся, с лукавым интересом окинув окружающий мир.

По коридорам роддома врачи зазывали коллег полюбоваться на парня. «Ну, помнишь, сто седьмая палата… Мамочка там такая ХАРАКТЕРНАЯ!» — «Интересно только, кто папочка! — внесла ложку дёгтя ворчливая нянечка, — тоже, небось, такой же, ха-рак-тЕрный…»

Лена была счастлива. Она, конечно, после бегства экспедиции с Урала очень долго успокаивалась, но осознание того, что её нервозность вредит заронённой в неё жизни, взяло верх над эмоциями. Девушка перво-наперво жёстко заявила, что ЭТОГО ребёнка будет рожать по-любому, заблаговременно сама подсуетилась, выбила возможность сдать программу выпускного класса досрочно, на полгода раньше, всё исполнила.. Плохо приходилось тем, кто намекал девушке, что, а может, раненько, а, может, того… Ну да Бог с ними. Тем, кто её знал, и в голову не пришло б так намекать.

Всё складывалось, по её представлениям, вполне удачно. Отец всячески старался участвовать в подготовке дочи к предстоящему материнству… Но, оказалось, это она готовила его к предстоящему дедовству.

— Ну чего ты, пап! Два года побуду с ним, затем, как ясли начнутся — учиться пойду, работать…. Геолога тебе рожаю, воспитывай, не меня ж , бабу, пасти! Денежек пока займите мне, потом соблазн кого нужного, всё возверну с процентами.

— Эй-эй! Че несёшь-то!

— Шутки шучу с тобой… ты ж знаешь, сама знатный коммерс!

— Имя готово человеку?

— Станислав, естественно!

— А отчество-то как? — он засмущался, как всегда, когда разговор задевал личную жизнь дочери.

— Валентинович…

Станислав Викентьевич смотрел на дочь и благоговел. Очень, наверное, нечасто можно испытать то светлое чувство, что вот просто чудо какое-то. Вкладывая в любимого человечка глобальную часть себя, всего-то веришь и надеешься, что этот самый человечек понесёт с собой по жизни лишь частичку твоих вложений, хоть на треть соответствовать твоим мечтам о нём. И что ж тогда должен испытывать родитель, увидев перед собой того самого человечка, на сто процентов соответствующего тому, что ты старательно вкладывал!!!

Сколько же она испытала, выходит, в этом их последнем «поле». И хоть бы что с ней сталось, хоть бы выдала чем свои страдания… Ну и натура у этой его «русалки». Сам геолог не заметил, что глаза его на мокром месте от резко пронзившего великого чувства.

— Ты что, ты что, пап! Железно! — дочь улыбнулась и ударила его кулаком в плечо. — Будет тебе классный мэн, гарантирую!

Стоял 1995 год от Рождества Христова. Сын достойных родителей Станислав Валентинович Шокальский смело пошёл по Жизни.

К О Н Е Ц.

ЛЮБИМОЙ МНОЮ МОЛОДЁЖИ ЛИХИХ 90-х ПОСВЯЩАЕТСЯ…

СПАСИБО всем авторам русского РОК-Н-РОЛЛА и бардовской песни 90-х годов за их волшебное творчество, за вдохновение и энергию в написании повести.

СПАСИБО Московскому институту ЦНИГРИ и лично геологам Казаринову Сергею Львовичу и Левину Алексею за возможность личного пребывания автора в описываемых местах.

СПАСИБО писателю Сергею Алексееву, творчество и идеи которого упоминаются в нескольких главах повести.

СПАСИБО Фридриху Ницше и Богу….

С любовью,

Сергей Казаринов.