Влюбленности

От автора

Вся эта книга — не одна история. Это дневник влюблённостей из жизни молодого человека Михаила Фёдорова. Одна сменяет другую, как времена года.

Книга работает в общей композиции. Каждая история откликается в следующей. Я не советую вырывать отдельные главы, даже если они могут показаться рефлексивными.

Именно в этом замысел истории — показать эволюцию юноши в мужчину. Но если вы любите острый сюжет, драму и скандалы, можете начать с четвёртой.

Если вы спросите, что это, я отвечу с видом врача, гордо запрокинув голову и спрятав руки в карманы пальто:

— Это Притча или Анамнез одного мужского сердца. Кому что ближе.

Приятного прочтения!

Посвящение

Посвящается достойнейшей девушке Елене Онисимовой.

Книга первая. Охота на щуку

Море, море — жизнь в воде,

Дай же женщин в жертву мне,

Женщина, ко мне явись,

Ловись!

Вольный перевод песни

„Fish On!“ Lindemann

Ловись, Щучка!

1.

— Миша, смотри, какая красотка!

— Где? Эта?

— Да нет, я про Щукину. Вот эта, высокая, к нам идёт. Выпрямись, может, повезёт!

Так я впервые её увидел.

Пятое марта двадцать первого года. Я запомнил эту дату.

Именно в тот день я впервые понял: есть девушки, которые не смотрят на тебя, даже если ты стоишь перед ними как маршал на параде.

Аля Щукина.

Я слышал о ней раньше, но до этого момента наши дороги шли параллельными путями. Высокая, статная, она ходила, высоко держа голову. В тот мартовский день именно это меня и зацепило.

Её звали Щукина Алевтина Дмитриевна. Моя первая серьёзная влюблённость.

— Ну как тебе?

— Сойдёт, — ответил я равнодушно. — Вот Диана с контроля приборов ещё ничего.

— Да-а... — мечтательно протянул товарищ.

«Кажется, сработало», — подумал я. — «Не для тебя щучка в речке плавает».

Мне было девятнадцать. Я учился в техническом институте.

Наверное, это была последняя искренняя, почти детская влюблённость. Красавица показалась мне самой прекрасной из женщин — и самым желанным трофеем в моей охоте на женщин.

2.

Прошло два дня.

Был обеденный перерыв, и мы с другом медленно продвигались к еде. Очередь двигалась неспешно, пропуская только деловитых мастеров и преподавателей.

Я оглянулся, оценивая тех, кому не посчастливилось оказаться ещё дальше от заветного конца очереди.

Через двух человек от меня стояли Щукина в голубой кофте и её миниатюрная подружка в белой блузке.

Мысль. Ещё одна. Кажется, сработает.

— Подыграй. Я тебя отблагодарю, — сказал я, хлопнув его по руке.

В ответ успел услышать только:

— Что?

Я подошёл к девушкам.

— Девочки, привет.

Не дожидаясь ответа, продолжил:

— Я пообедаю с другом в другом месте. Идите, займите очередь за нас. Вон, рядом с тем парнем с обаятельной улыбкой.

Я показал на друга. Он растерянно смотрел на нас — как удивлённый фокусом и измученный голодом бабуин.

— Спасибо, — улыбнулась Аля. — Очень галантно. Не ожидала такого.

Я улыбнулся в ответ.

С этого дня при встрече я провожал её взглядом и приветственно кивал.

Сначала она, неизменно держа подругу под руку, коротко кивала и отворачивалась. Через два дня перестала отводить взгляд. В четверг кивнула при встрече, отошла и засмеялась. А в пятницу впервые спокойно улыбнулась одними голубыми, лисьими глазами.

Первая цель была достигнута.

3.

Однажды во время очередной посиделки с пивом на лавочке у общежития кто-то из парней запустил круг скабрезных шуток про красавиц.

Это была наша любимая мужская традиция. Своеобразный форум.

Под шум нетрезвого смеха здесь обсуждался рынок девушек: охотники рассказывали об удачных и не очень встречах с малоизученным родом женщин.

Обсуждалось всё.

И вдруг в этом кругу прозвучала пошлость в адрес Щукиной.

Впервые она меня не рассмешила, не удивила и даже не притянула желаемый образ. Я почувствовал что-то вроде оскорблённого идеала — и сам удивился этому.

На следующий вечер я постарался исключить шутника из нашей компании. Он почувствовал давление и не сопротивлялся.

Без боя ушёл пить то же пиво в другую такую же компанию — просто на лавочку другого цвета.

В те времена люди увлекались соцсетями и выкладывали туда свою жизнь.

Я быстро нашёл страницу Алевтины Щукиной среди подписчиков группы нашего института.

Выводы были обнадёживающими: парня у неё нет, живёт скромно, местами творчески. Огромного количества подруг нет. Намёка на мужское присутствие за сотней фотографий — тоже.

Меня этот расклад радовал.

Девушке уже двадцать, но в моём воображении она всё ещё оставалась подростком — невинным и чистым человеком в теле статной женщины.

На одной из фотографий я даже разглядел край заправленной кровати с плюшевым гризли.

4

— Ты же с «машиностроителей»? Миша, кажется. А меня, кстати, зовут Лена. Да, мы сокурсницы, — произнесла мне в очереди за учебниками подруга Али, которая постоянно ходила с ней под руку.

Лена была той самой подругой Али — невысокой рыжей девушкой с большими глазами и пухлыми губами.

— А где твоя подруга? — спросил я.

Лена с видом оскорблённого достоинства ответила:

— Болеет, что-то с животом. А что?

— Ничего. Денег мне должна. Сказала, ты передашь.

Лена рассмеялась так бурно, будто перед ней выступал лучший комедиант мира.

— Передавай ей привет. Пусть поправляется.

Девушка ничего больше не сказала, только вышла из очереди.

Вечером я убедился: Аля действительно болела. Она сама написала об этом в своём канале.

Только болела не животом.

У неё был ковид.

Тогда мы уже понемногу привыкали к новому вирусу, но он всё ещё казался грозным и не до конца изученным.

Вскоре в канале Али появились записи о том, что она гостит у родственников, которые её лечат.

На следующий день она написала:

«На учёбу в понедельник».

И приложила фотографию — вполне бодрую, хотя и немного уставшую. Она стояла у окна, залитая лучами вечернего апрельского солнца.

Без неё институт будто осиротел.

Так продолжалось несколько дней.

Тогда я начал творить как заведённый: написал небольшой сборник произведений. Для начала, как мне казалось, вполне крепкий.

Это был мой первый шаг в литературу.

5.

Да, она вернулась в понедельник.

Но этот понедельник был через две недели.

Уже приближалось лето. Я осознал: мы больше не встретимся в стенах института, не увидимся на переменах.

Красавица уедет в далёкий край, на малую северную родину.

Я решил действовать молниеносно.

Нашёл причину прийти в институт в день чужого экзамена, придумал легенду про библиотеку и стал ждать Алю прямо на лестнице у их кабинета.

Наконец, среди разных подруг и однокурсниц, которых я теперь знал лучше собственных, я увидел её.

Красная кофта. Чёрные брюки.

Девушка, опустив глаза в листы, готовилась рассказывать комиссии об устройстве станков и химических свойствах металлов.

Кажется, она заметила меня, когда нырнула в кабинет, держа листки перед собой как щит.

Меня это покорёжило.

Неужели в своём волнении она забыла обо мне совсем?

Я услышал приглушённые голоса.

— Куда ты? Останься.

— Нет, я хочу с ним поговорить.

Голос Али.

Сердце замерло, чтобы тут же забиться сильнее.

Я уткнулся в блокнот, будто ничего не слышал.

Она вышла медленно, словно юная пума на первой охоте, оглядела меня и села рядом.

Я никогда не забуду, как она садилась.

Мужчины поймут.

Она оказалась совсем близко. Я почувствовал запах её духов и тепло её щёк.

— Что делаешь?

— Рисую.

Я показал набросок, который успел сделать, пока ждал.

— Это для твоего канала?

— Да.

— Здорово. А ты знаешь? Я буду работать там же, куда пойдёшь и ты.

Я удивился:

— Откуда ты знаешь, куда я пойду?

— Подруги сказали, — ответила она, ничуть не смутившись.

— Я буду рад, Аля.

Я посмотрел ей прямо в голубые глаза.

Она молча взяла у меня блокнот, коснувшись пальцами моей руки, пролистала несколько страниц и вдруг нашла свой портрет.

— Кто это? — спросила она, повернув ко мне лист.

К счастью, моих скромных художественных навыков хватало, чтобы оставить мне место для манёвра.

— Это моя мама. Рисовал по памяти.

Она подняла бровь.

Я продолжил легенду:

— Кстати, вы чем-то похожи.

Я усмехнулся, сам над собой.

— Аля! — позвала её из кабинета Арина.

Это была полненькая брюнетка с узкими глазами, подруга Али.

Аля повернула голову.

— А ты здесь как? — спросила Арина.

— А я в библиотеку.

В дверях экзаменационного кабинета появилась грозная Татьяна Петровна.

— Щукина! Хватит болтать с Фёдоровым! Ты следующая.

Аля подскочила со ступеней и побежала по коридору, не оборачиваясь.

Я смотрел ей вслед.

Красная спина, лёгкий бег, грациозные движения.

Арина оставалась рядом, но я ушёл без объяснений, бросив ленивое:

— До встречи.

Как жаль, что она так некстати разбила этот момент.

«Ну и пусть, — подумал я. — Встретимся в июле на новом месте работы».

С тех пор я полтора месяца жил в предвкушении.

Каждый день творил, писал, гулял и рассказывал друзьям о красавице, которая будет ждать меня на новом месте работы.

«Она моя», — говорил я.

6.

Была гроза, когда я садился на утренний автобус до Перми.

Вот я уже в автобусе: слушаю музыку, читаю книгу и предвкушаю встречу.

Как она изменилась?

Как поведёт себя?

Всё зависело от случая. Мы не сделали друг другу ни одного серьёзного шага. Только намёки, кивки, улыбки и тень взаимного интереса.

Всё на слухах.

Всё на передачах.

Я вышел у дома, где нам предстояло работать, промокший, с сумками, но счастливый.

Встретил старшего студента. Мы пожали друг другу руки, и он представился Витей.

— Приезжала ли сюда Щукина? — спросил я без предисловий.

— Ещё нет, — ответил он, перелистывая список.

Я не придал его замешательству значения.

Прошло пять минут, и Витя пришёл ко мне.

— О какой Щукиной ты говорил? — спросил он, листая блокнот.

— Алевтина Дмитриевна Щукина. Она должна у вас работать. Посмотри внимательно.

— А! Аля, понял. Нет, она отказалась.

— А откуда ты её знаешь?

— В начале лета работала. Потом устала и уехала домой.

Я переоделся, подписал нужные бумаги, лёг на кровать и уснул.

Разочарованию моему не было конца.

Я чувствовал горечь и опустошение. Понадобился сон, чтобы хоть немного справиться с эмоциями.

Проспал до вечера, пока нас не вызвали на планёрку.

Новый коллектив — без Щукиной.

Совсем не то, чего я хотел.

И ни одной красавицы.

Зато там была Арина — подруга Али и Лены. Она смотрела на меня так, словно мы были знакомы очень давно.

7.

Практика на предприятии, которую я хотел пройти вместе с Алей, обещала быть долгой, утомительной и очень горькой.

Неловко даже признаться товарищам, перед которыми я так браво кичился своей дамой: она даже не приехала на мой бал, на мой маскарад.

Однажды я сидел на летней веранде и рисовал.

Мимо прошёл Витя.

— Что рисуешь?

Я почувствовал, что он говорит со мной как с ребёнком, хочет поддержать, и мне это не понравилось.

Я молча показал ему рисунок.

Он похвалил, я поблагодарил, и он ушёл.

В следующую ночь он поздно пришёл в нашу общую комнату.

— Спишь?

— Нет, — ответил я, не поворачиваясь.

— Пойдём выпьем.

Он жестом пригласил меня к выходу.

Я помню ту ночь до сих пор, словно она была вчера.

Мы сидели на балконе второго этажа, на большой открытой мансарде общежития работников.

Первый этаж принадлежал мужчинам, второй — женщинам.

На балкон мы попали через женскую комнату. Девушки звали нас к себе, но мы отказались.

Сидели с бокалами пива, которое распили из одной бутылки. Вторую вежливо отдали дамам.

В какой-то момент я сказал:

— Когда ты попросил показать рисунок, я почувствовал, что ты обращаешься со мной как с несмышлёным. Будто ты психолог.

— Наверное, так и было, — ответил Витя. — Просто ты был такой грустный и одинокий, что я решил спросить, чем ты занимаешься. Выглядишь ты здраво. Нормальный парень.

Он плеснул мне в керамическую кружку пива и пододвинул тонкие копчёные колбаски, которые купил на вечер.

— Ты её знаешь? — спросил я, кивнув в сторону окна, где появилась фигура Арины.

— Нет. Сегодня только приехала. По-моему, Марина зовут.

— Арина, — поправил я.

— Нормальная?

— Нет, почти дура, — сказал я. — Моя одногруппница с параллельного курса. Подруга Щукиной.

— А, Щукина, — многозначительно произнёс Витя. — Ну-ну. И что эта Щукина?

— Обещала приехать.

— А кому она обещала?

— Мне.

— Тебе, — повторил он с улыбкой. — Обещанного три года ждут. А ты здесь всего на три недели.

— Да, Витя. Знаю. Не знаю, как я их проживу.

— Нормально проживёшь, как и все.

— Знаешь, проживу нормально, если мы будем чаще так сидеть.

— Да хоть каждую ночь. Только голова с утра будет болеть. Она у меня, в принципе, всегда болит.

— А почему не зовёте?

В дверях балкона появилась Арина, уперев руки в бока.

— Иди, а. Здесь не наливают, — сказал Витя и отвернулся.

Арина фыркнула и ушла, наградив Витю таинственным взглядом, которого он своей широкой спиной увидеть не мог.

— Зачем так грубо? — улыбнулся я.

— Ты же сказал, что она дура. Чего с ней любезничать?

— Я сказал — «почти».

— Ну тогда завтра зайду к ней с букетом и конфетами. Только после этого наши ночные беседы почти прекратятся, — он весело подмигнул мне. — Я буду занят другими вещами. Такие, как она, самые...

Он многозначительно замолчал.

— Ну ты понял.

— Нет, она вряд ли такая, дружище.

— Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты.

Тогда я не принял его тонкое замечание всерьёз.

Мы продолжили вечер и легли спать только тогда, когда небо стало почти серым.

8.

На следующий день я узнал, что Витя будет моим руководителем на предприятии.

Меня это обрадовало.

Днём он показывал, как точить детали, работать с графиками, помогал заполнять дневник, давал хорошие характеристики. А когда я их не оправдывал, давал время на исправления.

Днём он обращался ко мне на «вы» или «студент», а я называл его Виктор Григорьевич.

Вечером мы сидели на мансарде или в беседке в лесу и разговаривали.

Витя рассказывал про машины, путешествия, свою девушку, про вторую, про третью — будто всё это был один персонаж, который только менял лицо.

Меня это забавляло.

Я рассказывал ему о своих влюблённостях, о встречах, избегая разговора о Щукиной.

Но внутри верил: он прекрасно знает, что у меня на душе, и не тревожит мои раны.

Прошло три недели.

По его просьбе я подписал договор на четвёртую — один из работников получил производственную травму.

И я тоже получил травму. Только душевную.

Мне не хотелось возвращаться домой и оставаться без работы.

Витя ударил меня по плечу:

— С тебя сегодня пиво. Можно много, не запрещаю.

К середине августа я вернулся в Екатеринбург.

Больше недели стояла золотая, светлая погода.

Лето прощалось с нами.

9.

До встречи с Алей в институте в сентябре оставалось ещё две недели.

Да-да, удивительно, но я всё ещё ждал.

Как она меня обманула?

И почему ничего не рассказала?

Теперь это даже подстёгивало меня завоевать ту крепость, которая научилась ходить своими ногами с намеченного места.

Ну не может же на этом всё закончиться!

Не может!

Подходил сентябрь.

Я купил костюм, рубашку, бабочку.

В любой другой год я бы думал о первокурсницах. Но то было раньше.

Сейчас меня интересовала одна — старшекурсница, к тому же на год старше меня.

Первого сентября торжества в институте опять не случилось. За всё время учёбы мы ни разу не стояли на линейке.

В этом году на четвёртом курсе нам назначили практику — десять дней.

Прошёл первый осенний день.

Первые дни практики на фабриках почти всегда однотипны и коротки.

Потратив на это полдня, я спустился на первый этаж, чтобы сесть на велосипед и поехать домой.

Внезапно почувствовал, что должен обернуться.

Обернулся.

И увидел её.

Полубоком, со спины, с подружками.

Я не видел её три месяца.

Осанка выдала её первой.

Мне оставалось только смотреть и чувствовать, как недовольные студенты обходят меня, застывшего в дверном проёме.

Ученик Дон Жуана хотел заговорить, подойти — но не чувствовал в себе сил.

Я спешно вышел, сел на велосипед и, крутя педали, доехал до дома.

В комнате, расхаживая из угла в угол, как генерал в военной ставке, я понял: практика назначена и её группе.

Значит, она в том же здании.

Я решил развиваться стремительно.

Духи. Причёска. Уровень выше прежнего.

Наступление планировалось решительным. И, как по мне, ничто не помогает мужчине лучше, чем хороший костюм и перекладина.

Поэтому вечером я исполнял на дворовом турнике пируэты, достойные столичного цирка.

10.

Второй день.

Учёба прошла легко.

В перерыв я отказался от общества друзей и в одиночестве направился вниз, на первый этаж — туда, куда подсказывало сердце.

Она стояла там.

Не знаю почему, но я был уверен, что найду её.

Она увидела меня.

Я подошёл — свободно, но собранно.

— Привет.

Она раскинула руки, и я, ошеломлённый, обнял её за талию.

«Как необычно», — подумал я.

В голове рассуждал холодный голос, но внутри всё вспыхнуло.

Она была выше меня. Её грудь взяла в осаду моё сердце. Я чувствовал, как бьётся её сердце. Его сильные удары будто компенсировали мои.

Мой мотор внезапно отключился.

Я не верил своему счастью.

— Как провёл смену? — спросила она, словно не чувствуя своей вины.

— Хорошо.

Внезапно появилась Лена.

Невысокая, рыжая, с большими глазами и пухлыми губами. Полезла обниматься, расспрашивать.

Но разрушить магию не смогла.

Аля стояла рядом и смотрела на происходящее с горящими глазами. Её забавляли действия подруги. Она не видела в ней ни конкурентку, ни кого-то ещё.

— Всё хорошо? У вас как, девочки?

— У нас тоже.

— Ладно, встретимся.

Я ушёл, улыбаясь только ей.

Спиной я чувствовал сердитый взгляд Лены.

Зайдя за поворот, я ударил стену:

— Порадуйся за меня, камень!

### 11

И вот наступала та самая дата.

Третье сентября.

Но я так не хотел, чтобы она стала днём прощания.

Решил действовать аккуратно, но сильно. День начался как два предыдущих: практика. Всё прошло быстро. Я волновался — детали получались хуже.

Мысль занимала одна репетиция: «Сходим в кино?»

Что она скажет?

Посмеётся?

Отвернётся?

Или согласится сразу?

Чтобы доказать себе, что у меня есть шансы, я вспоминал, как она села рядом. Как мы смотрели рисунки. Как она не приехала, когда обещала. Нашу первую встречу в золотой сентябрьский день.

Настал перерыв.

Алю я не встретил ни на первом этаже, ни в столовой.

Сделал большой круг и понял: она намеренно не выходит.

Ждёт.

Я глубоко вдохнул, сделал три шага и без обиняков вошёл в кабинет, где проходила их практика.

Она сидела у самого входа — словно действительно ждала.

У самой двери стояла миниатюрная Лена, прислонившись затылком к закрытой створке.

Увидев меня, они обе оторопели.

Аля, увидев меня с первой бородкой, залилась краской. Свет её улыбки будто осветил лицо.

Я улыбнулся.

— Ну что, не ждали? — сказал я, поправляя халат.

— Такого нет, — ответила Аля и встала.

«Девушки никогда не встают, когда им неинтересно. Это знак. Знак!»

Но я оставался непринуждённым гостем в чужом монастыре.

Кругом — десяток любопытных девичьих глаз.

Я громко поздоровался:

— Привет, девушки!

— При-и-ве-ет! — протянули голоса машиностроительниц параллельной группы.

Сказать «пойдём в кино» просто.

Придумать, как подвести к этому, когда кругом одногруппницы, — совсем другое дело.

Я посмотрел на Алю.

— Пойдём выйдем, — сказал я, словно приглашал соперника на драку.

И шагнул из кабинета.

Я не знал, пойдёт ли она за мной.

Но она вышла.

Смотрела на меня.

В её глазах блестел интерес.

Билетик в кино

1.

– Я хочу пригласить тебя погулять, – сказал я, опершись на подоконник и поглядывая то на неё, то на дверь, чтобы никто не помешал.

– Хорошо, – ответила она, словно речь шла о чём-то несущественном.

Я решил поддразнить её:

– А может, лучше в кино?

– В кино – лучше. Пока идём, заодно и погуляем.

– Согласен, – улыбка выдала меня.

– А на какой фильм? – глаза её сверкнули.

– Не волнуйся, на хороший... Ну что, когда встретимся?

– Может, сразу после практики? Я не хочу ехать домой и собираться.

– Ты хочешь прямо сегодня? – переспросил я.

– А ты не хочешь?

– Хм... Давай сегодня. Я буду ждать тебя в четыре у выхода.

– В половине пятого. Мне надо подождать девочек.

– Ладно. Тогда я успею съездить домой. Если что, чуть-чуть подожди меня. Я не заставлю долго ждать.

– Угу, – сказала она и улыбнулась. – Всё, до встречи!

Лёгкой походкой она вернулась в кабинет и закрыла за собой дверь. Забавная деталь: тогда мне почудилось, что она не хочет, чтобы кто-то слышал её восторг.

2.

– Татьяна Петровна, – подошёл я к грузной женщине в синем халате. – Отпустите меня, пожалуйста, сегодня пораньше.

– По какой причине, Фёдоров? – глянула она на меня поверх очков.

– По причине того, что задумался я. Мне очень нужно, честно.

Она молчала и смотрела мне в глаза.

– Татьяна Петровна, я бы вас не просил, если бы не было важной причины.

– Нет, – отрезала она и уткнулась в бумагу. – Уважительная причина только в госпитале или на кладбище.

– Татьяна Петровна, пойдёмте. Я вам покажу причину.

Мы вышли с ней за дверь, и я сказал ей твердо:

– Татьяна Петровна, отпустите, ситуация очень срочная... Всего на час раньше. Дело серьезное.

Она посмотрела на меня через очки и сдалась:

– Ладно. Иди. Главное не торопись, а то быстро поймают.

Петровна скрылась в дверях кабинета, где тотчас зашумели станки и заискрил металл.

3.

Ровно в половине пятого я был на месте, а Али всё не было.

Странно. Она обещала. Хотя когда она сдерживала свои обещания?

Через восемь волнительных минут, показавшихся часом, она вышла с девочками, громко смеясь, и остановилась на пороге. Сделала им знак рукой, они тихо засмеялись и ушли. Она медленно спускалась по ступеням ко мне.

– Привет, – сказала она, будто выходила из театра, а не с производства.

– Здравствуйте, – ответил я.

На мне была рубашка и брюки, в руках вместо портфеля – дипломат. Волосы аккуратно уложены, я даже успел подправить бороду.

– А ты похорошел за это время, – заметила она, улыбнувшись.

Тут-то я заметил, что она стоит не в том, что было под халатом с утра. Сейчас на ней было лёгкое голубое хлопковое платье.

– Ты тоже успела переодеться, я смотрю.

– Да. Девочки помогли. Я же не пойду в кино в рабочем, верно?

– Верно.

Я очень хотел подать ей руку, чтобы она спустилась со ступени, но вместо этого протянул руку ладонью вверх.

– Хм, а ты всегда такой галантный? – спросила она, спускаясь с трёх ступенек как кино-дива.

– О чём ты?

– Ну, ты уступаешь девушкам, подаёшь руку, водишь в кино.

– Не всегда, – усмехнулся я.

– Хм, а девочки говорят, что всегда.

– Врут, – бросил я.

– Хм. А какой фильм всё-таки мы пойдём?

– Узнаешь, Аля, узнаешь.

Мы шли по улице жёлтых деревьев и яркого, но уже холодного сентябрьского солнца.

Аля была весела. Она несла свое пальто в руках и рассказывала о том, как прошел её день, а я внимательно слушал.

– Говорят, что ты хорошо работал на смене на заводе. Арина говорит, что вы даже гуляли и пили пиво.

– Я с ней не пил, только поделился. Познакомился с Витей, кстати. Он тебя знает, хорошо о тебе отзывается.

– Витя? Какой Витя? – нахмурилась она.

– Ну, тот, который с завода.

– А! Этот. А я уже про него и забыла.

– Ладно, хорошо, – стушевалась она. – Привет ему, что ли.

И так мы пришли в кино. Всё благоволило мне: постер был неплох, название короткое, без двузначного номера части. В конце концов и сюжет оказался интересным, а героиня – неоднозначной и оттого притягательной.

В зале было мало людей. Вечер в середине недели – всё как положено. Мы сидели в центре зала; от нас на приличном расстоянии сидели тоже какие-то пары. Алевтина внимательно смотрела фильм, а я больше смотрел на её щёки, причёску, глаза, в которых отражались мелькающие огоньки. Иногда я шутил над тем, что происходило на экране, и она смеялась. Один раз даже толкнула меня, когда пародия на экранного героя оказалась очень удачной.

За просмотром прошло два часа и пятнадцать минут. Я бы с радостью заплатил, чтобы продлить этот вечер, но время подходило к концу. Было уже восемь, а женское общежитие через час должно было поставить свои ворота на более строгий надзор.

Несмотря на то что ограничение по времени распространялось в основном только на первокурсниц, старшекурсницам тоже не стоило приходить позже. Аля поглядывала на часы и спрашивала меня:

– Мы успеем?

– Успеем, если что, я тебя сам заведу.

– Кавалер, – улыбнулась она, – а с комендантшей драться будешь?

– Если она первая начнёт, я буду с ней драться

– А я буду табличку с номером выносить, – засмеялась она.

4.

От кинотеатра до общежития было двадцать минут, но мы управились всего за сорок.

Кругом под покрывалом сумерек засыпала золотая сентябрьская природа. Мы спешили так, что собирали чуть ли не каждую лавочку на пути.

Пару раз нам встретились знакомые – я шёл рядом с красавицей в бежевом пальто как с Еленой Прекрасной. Она собирала взгляды мужчин, и я внимательно оценивал каждого такого негодяя.

С собой у Али была сумка и пакет с прежними вещами, который я забрал и нёс. Когда она предложила мне понести её белую сумочку, я отказался, чем вызвал её одобрение.

– Молодец, а то другие мальчики берут.

– Не дружи с мальчиками, которые берут...

Она рассмеялась от этой скабрезности, уткнувшись носом мне в плечо.

– Аля, успокойся, – сказал я, обняв её за плечо, и сам стал смеяться. – Что с тобой?

– Да ничего, забудь, – заливалась она.

Волосы её касались моего лица, а когда коснулись губ, я решил отодвинуть пряди и поцеловал её в щёку. Она замолчала. Горячие губы потянулись ко мне, и, замерев на мгновение, она поцеловала меня в щеку. Горячие губы – ангельский штамп женской энергии. Ни до, ни после я не ощущал таких волшебных чувств, как от первого настоящего поцелуя, пусть он даже был не таким, как показывают в кино.

– Щукина в щёку, – сказал я, поглаживая её пальцами.

Закрыв глаза, она ассистировала моей ласке.

– Миша, нас кто-то может увидеть. Пойдём скорее.

Я взял её за руку, поцеловал ещё раз, и мы пошли молча несколько минут. Я смотрел на неё: она, опустив глаза, шла с широкой улыбкой. И когда мы дошли до забора, она крепко обняла меня, уткнулась в шею и так зависла. А потом, забрав пакет, сказала:

– До завтра!

Домофон общежития протрещал несколько раз и без лишних вопросов пропищал, что вход свободен. Щукина скрылась в темноте, помахав мне белой ручкой. Я махнул в ответ, а вторую руку держал в кармане – того самого момента, как мы впервые сблизились.

5.

Чтобы скоротать ночь, я решил потешить себя кадрами из воспоминаний и лентами фантазий о нашей встрече с Алей. Как завтра мы увидимся. Принести ли букет или цветы и шоколад? Сходить ли в магазин или играть роль мачо, который не дарит женщинам ничего, кроме своего обаяния? Ах, мальчишеские вопросы... На них растёт характер.

Сосед уже заснул и храпел во всю как водонагревательный котёл. Я вспомнил наш разговор в коридоре, когда он облизывался на Щукину, а я напомнил ему про Диану с контроля приборов. Было неожиданно, что он, полный во всех смыслах негодяй, смог её добиться, притом выходит – с моей помощью.

Скорее бы увидеть мою Алю. И хотя всё складывалось лучше некуда, что-то внутри подсказывало: слишком рано, слишком быстро. Быть может, она резко сменит своё положение и скажет мне завтра: «Всё, что было вчера – ошибка, извини, ты просто первый начал». И ведь могло бы такое случиться.

Я посмотрел в окно. Звёздный купол раскинулся над городом. Смотрю на ночное небо. Звёзды здесь – редкость. Я смотрел на них, и одна горела ярче других, завлекая меня в мечты. Я подумал, что это моя Аля. И даже если бы кругом горели другие, равновеликие или даже более яркие, я бы не смотрел на них.

Я придумал строчки:

Да, звезда эта ярче других,

Ты ведь верно не смотришь на них?

Мне вспомнилась Афродита и богиня ночи Нюкта, которая, по мнению греков, зажигала ночные звёзды. Во мне проснулся поэт. О чём же писать? – думал я. Как выложить мои сомнения и яростное желание обладать этой красавицей? Как сказать, бахвально, о том, что у меня было много девочек, но не было такого чистого, искреннего чувства, как к Але?

«Европа», – блеснуло у меня в голове. Похищение царевны Европы Зевсом, влюблённым в красавицу. Вот она, идея! Я продолжил смотреть на звёзды, сочиняя первую песню своей поэмы.

«Аля, – подумал я, доставая блокнот с карандашом, – что ты творишь со мной?»

Написав пару неуклюжих строк и несколько хороших четверостиший, я вышел. Просто накинул куртку и покинул общежитие, где на посту мирно спал молодой охранник. Что снилось ему? Не его ли Европа? Скорее, ему снились две девочки, которые по недоразумению жили в нашем мужском общежитии и часто волновали ум стража.

Я вышел и прогулялся, вдыхая прохладный ночной воздух Екатеринбурга. Время было за полночь.

6.

– Привет, Миша, – говорила с набитым едой ртом Аля, когда мы встретились у столовой. Она ела небольшой пирожок, завёрнутый в салфетку.

– Как спалось? – спросил я.

– Хорошо, а тебе?

– Мне тоже хорошо, – слукавил я.

– Поня... Ой, что это у тебя?

Она достала салфетку, намочила её водой из-под крана и вытерла мне щёки. Она умилила меня таким нежным, материнским жестом. Если у нас будут дети, и она сделает также – я напомню ей этот день.

– Весь в саже. Чем вы там занимаетесь?

– Это не сажа, а смазка.

– У-у-у, – протянула она смешливо, – слышала, Арина, как у них там всё жарко.

Арина, стоящая рядом, ехидно улыбнулась. Я подмигнул ей.

– Ха-ха. Пока мужчины обрабатывают резьбовые соединения, вы всё об этом думаете.

– А как же, – начала подружка, – мы девки молодые.

Она подпрыгнула, как желейная фигурка. Никогда не нравилась мне эта распутная особа. Летом, когда мы работали с ней на предприятии, она иногда подсаживалась ко мне на скамейку, а однажды позвала на прогулку в лес. Я согласился, – хотел разузнать побольше про Алю.

Прогулка вышла короткой. Арина тараторила о себе, изредка бросала вопросы, но я понял – ей всё равно на ответы. Мне стало неловко, и я, сославшись на ночную молитву, ушёл со скорбным видом в свою келью.

7.

Кажется, Арина поняла теперь природу моего взгляда. Она быстро и незаметно исчезла.

Аля, зажав пирожок в зубах, заплела хвост, повернулась вокруг меня и спросила, нет ли пятен на халате.

– Никаких, – ответил я, оглянувшись, убедившись, что мастеров нет, и притянул её за талию к себе.

Она смешно взвизгнула, прикусив пирожок.

– Что делаешь?

– Дай обнять.

– Заляпаешь, – мягко отстранилась она, коснувшись моей руки. – Я тебе вечером напишу, хорошо?

И скрылась за дверью столовой.

Я уже уходил, пританцовывая, как вдруг меня окликнул милый голос:

– Миша, – крикнула Аля, – есть двадцать рублей?

– На, – подошёл я и протянул ей единственную бумажку, – восемьдесят на дом мечты оставь.

– Дурак, – улыбнулась красотка.

И я действительно был дурак, ведь не замечал очевидного. Все мысли теряли контуры, когда я думал о похищении сердца своей царевны Европы.

Аленька

1.

Теперь каждый вечер, чаще всего часов в семь, я встречал её у женского общежития, и мы шли гулять. Любили сидеть на скамеечке в дендрологическом парке. Иногда ездили в парк Маяковского, который находили более интересным. Если была непогода, гуляли по торговым центрам. Аля примеряла одежду, всё время прицениваясь к одним широким чёрным брюкам. Мужчины злятся, когда их дамы водят их по магазинам, но тогда я был счастлив видеть Алю в новых нарядах и образах, быть её судьёй и замечать, что моё мнение для неё важно.

Однажды она одела блузку с рюшами. Девушкам это очень нравится, а мне показалось безвкусным, о чём я и сказал. Она уже хотела купить её, но, услышав моё мнение, которое по неловкости вышло слишком резким и откровенным, отказалась от покупки, ничуть не обидевшись. Чмокнула в щёку и сказала: «Хорошо, а что ты предлагаешь?» Я предложил купить наконец чёрные брюки и оплатил их. Это сильно ударило по кошельку, но я не подал вида.

Аленька была в восторге, забыв на минуту про все блузки на свете.

В тот же вечер слегка похолодало. Мы шли рядом, я опустил руки в карманы пальто. Внезапно почувствовал, как её рука юркнула мне в карман. Её тёплая, нежная ладонь стала греть мои холодные пальцы. Я постарался сделать вид, что меня это не смутило, что я считаю это должным, что всё закономерно. Но не получилось — мой рассказ сбился. Аля заметила это. Я обернулся к ней, глядя в глаза, и прямо в кармане переплёл наши пальцы.

— Так теплее, — сказал я.

Внутри меня кипел небывалый восторг. Даже больший, чем когда поцеловал её в первый раз.

2.

Медленно подступал октябрь. Стало холодать ещё сильнее. Небо затянуло серой пеленой, и мы уже не надеялись вновь увидеть безоблачную осень. Октябрь редко бывает таким, разве что по выходным. В будние же дни мы гуляли по магазинам, чаще стали ходить в кафе, я водил её в кино. Но там мы больше держались за руки и смеялись, чем следили за сюжетом.

Мы забывали о часах, но учёба не забывала о нас. Мы не могли гулять каждый вечер, ведь Щукина и Фёдоров слыли ответственными студентами и были на хорошем счету у мастеров.

«Миша», — написала она мне как-то вечером, когда я в компании друзей сидел в комнате и слушал матерную классику на колонке. «Я совсем не понимаю, что делать!»

И она отправила мне домашнее задание по физике, в которой я разбирался чуть лучше неё. Я ответил с видом великого эксперта: «Вернусь с ответом. Пока делай другие предметы».

— Коля, у тебя же друг хорошо в ней разбирается. Напомни, в какой он комнате живёт?

— В семнадцатой, но его нет. Он уехал к родителям.

— Кто-то ещё есть?

— Кого ты в выходной найдёшь? Только мы.

Я взял дело в свои руки. Ушёл в нашу пустую комнату, надел толстые очки, которые очень любил, но на публике не носил. И приступил к изучению запутанного задания.

Через десять минут в дверях появился тот самый Коля с другом-физиком. Парень оказался добродушным, но слабохарактерным. Он грыз ногти над формулами, бубнил что-то под нос — наверное, молился божеству Ньютона и духу Теслы… Но, несмотря на отталкивающие странности, стал желанным гостем в нашей комнате.

Мы сделали работу, и я отправил фото Але, которая уже успела закидать меня сообщениями, откуда следовало, что «она ничего не понимает», уже «лежит убитая на кровати», потрескивая любимыми чипсами, изъедая шоколад.

Секунда тишины — и вот уже уведомление: «Алевтина записывает…»

Когда я вновь посмотрел на экран, увидел десятисекундное голосовое сообщение. Аля визжала от восторга — я на секунду почувствовал себя не просто студентом, а рыцарем, который только что спас принцессу от драконов-интегралов.

Я поблагодарил нового друга баночкой пива.

После этого я заметил, что Аля стала ещё ласковее. На её щеках появилась яркая девичья краска, которую я замечал на влюблённых девушках. Больше она не просила меня делать за неё домашние задания, но, кажется, твёрдо убедилась, что я всегда приду на помощь.

3.

Аля очень смеялась, когда я рассказывал смешные истории, — это ей нравилось больше всего, особенно если анекдоты были из моей жизни. Однажды она сказала:

— У тебя очень насыщенная жизнь. Как ты это всё запоминаешь?

Я был очень горд и стал рассказывать истории больше — вплоть до того, что ей, наверное, это уже надоело.

В свою очередь Аля проявляла назойливость с фотоаппаратом. Если она брала его с собой, я знал: мы будем стоять у каждого куста. Но я деликатно прощал эту трату времени, относясь к ней как к игре на терпение.

Чтобы не скучать, я предлагал помочь ей запечатлеть момент сам. Она была очень рада и с удовольствием позировала для своих фотоальбомов, которые собирала в угоду своему эстетству.

Однажды она, проверяя фотографии на предмет удачи, остановила какую-то девушку и попросила её сфотографировать нас вдвоём. Эта фотография, наверное, до сих пор лежит в толще её телефонной памяти. А может, уже расщеплена на единицы и нули.

Вечерами она пачками присылала мне свои рисунки и фотографии. А когда мы виделись в институте, Аля почти каждый день гордо показывала новые часы, которые купила за три копейки, и выбрасывала тройку пар каждую неделю, не замечая, что дешёвки выходят из строя очень быстро.

Всем сердцем я любил эту непоседливую девушку и в шутку и всерьёз называл её глупой — она не обижалась и чувствовала мягкость в этом слове.

Бывало, она казалась странной:

— Эй, Алька-пулемётчица, — сказал я ей, когда она однажды в упор не заметила меня, выйдя из примерочной. — Потерялась?

Она обернулась, словно встревожилась.

— Почему ты так меня назвал?

— Тебе неприятно?

— Нет, просто… Не говори так больше.

— Почему?

— Это что-то вроде клички, — сказала она. — Я же всё-таки Аля.

Иногда, с неохотой, она рассказывала про своих подруг — Лену и Арину. Она что-то не договаривала, но из осколков её слов я собирал, что те не рады нашим прогулкам. На вопрос «почему?» отмалчивалась, но я чувствовал, что между ними происходит какой-то раскол.

4.

Осень вступала в свои права. Всё чаще нам нужно было куда-то заходить, не имея возможности посетить комнаты друг друга из-за строгих комендантов, которых не удавалось подкупить.

Я расспросил соседа, как он провёл Диану к нам в апартаменты. Меня очень разочаровал метод проникновения через пожарную лестницу. Учитывая, что эта лестница и вовсе была далеко от нашего окна, я понял, что он либо врёт, либо его Диана — Питер Паркер, либо он сам что-то вроде человека-паука.

Подсчитав убытки от походов по кафе, я понял, что лучше бы вложить их в аренду небольшого уединённого места — маленькой квартиры посуточно. В идеале на пару дневных часов. Думаю, она согласится. Я выступил с таким предложением.

— Конечно, давай! Пополам? — сказала Аля.

— Нет, — сказал я, — только если мне сильно понадобится. Но если ты так рвёшься обеспечить нам такое местечко, то поищи его, пожалуйста.

— Конечно, — сказала она, очень весёлая, — у меня даже есть одна на примете.

— Откуда? — спросил я с лёгким подозрением.

— От хозяина квартиры. Я не всегда жила в общежитии.

— А где?

— Квартиру, в которой я жила раньше, теперь сдают посуточно. Я могу узнать, можно ли к ним попасть. Если нет, то соседи тоже сдают.

— Мы можем снять эту квартиру на пару часов? Утром — пропустим пары и посидим там, а вечером вернёмся.

— Если уж брать, то на все сутки.

Ладно, ничего страшного, подумал я. Оставлю её на ночь, пусть отдохнёт от общежития, а сам пойду к себе. Я ей это и сказал, чтобы она не волновалась. Она пожала плечами:

— Как хочешь, — словно её это не волновало.

«Какая она хорошая», — подумал я.

5.

Наш вечер подошёл к концу, я проводил её до крыльца. Как-то необычно долго мы стояли и разговаривали. Внезапно Аля сказала, что читает какую-то книжку в жанре фэнтези с забавным названием вроде «Неллвиль».

— Город колокольного звона, — пояснила она. — Там двое охотников на нечисть, Дэвид и Джейн, расследуют преступления в таинственном туманном городе, который оказывается, ну… скорее Чистилищем.

— Но это же совсем для подростков, — сказал я ей. — Может, я тебе принесу Достоевского? У меня есть и Ремарк.

— Нет, мне не совсем интересно такое. Простая литература помогает мне расслабиться. Учебник я и в институте почитать смогу.

Я понял, что не всем нужна такая же тоска, как мне. Иногда нужно лёгкое чтение. Это была необычная мысль, ибо я как поэт и писатель нагромождал образы и символы.

А раз я втайне писал для неё поэму, то текст должен был быть ей в удовольствие. Таким же, как то, что она читает. Так она невзначай многому меня научила.

Мы стояли ещё пять минут. Глаза наши не хотели разлучаться. Мы держались за руки. Аля качалась на моих руках. Набрав разгон, она врезалась в меня, и мы засмеялись, обвив мою шею руками.

На прощание, держа её в руках, я поцеловал её в правую щёку, потом в левую, потом снова в правую — чуть меньше сокращая амплитуду и уже касаясь краешков губ. Она по своей привычной манере замерла, посмотрела на меня и крепко поцеловала мои губы. Сладкая, как вино, Аля обмякла в моих руках. Я обхватил её за талию, потом за лопатки…

Так мы стояли на дороге, а нас обходили её соседки, тоже с юношами, тоже спешащими в свои общие комнаты.

Мы никого не замечали, удерживая друг друга. Когда мы закончили, я захотел ещё, и она подарила мне эту возможность.

Время подходило к девяти. Я напомнил ей о времени и отдал её пакеты с продуктами, в которые пару часов назад загрузил несколько пачек всего того вредного, что Аля любила есть с подругами по вечерам.

Она подбежала к крыльцу, послала мне воздушный поцелуй и скрылась за железной дверью. Я не мог ни сдвинуться, ни отвести глаз. Я медленно, походкой Франкенштейна, пошёл в гору до дома.

6.

В ту ночь мы, как обычно, переписывались, но она была особенно мила. Насколько это вообще возможно проявить через экраны и символы. Отвечала коротко и тактично. Всё, что она писала, можно было прочитать как: «Делай так, как знаешь, я тебе доверяю. Как ты сделаешь, так и будет». И что-то вроде того. Я уже не помню точно.

С удовольствием перечитал бы нашу переписку. Возможно, если бы слова были у меня на руках, я бы не начал ловить неуловимое. Но их нет. Ничего нет.

Иногда я думаю: если бы у меня были её фотографии на бумаге, я бы сжёг их. Но в телефоне их можно просто стереть. И это почему-то хуже.

7.

— Арина и Лена вообще меня раздражают, я хочу от них съехать! — топнула Аля каблуком, когда мы вместе обедали в институте.

— Что случилось? Они тебя обидели?

— Да, конечно, обидели. Сказали, что ты мной пользуешься. И что нам не надо с тобой… идти на квартиру.

— Они хоть понимают, что мы только на день хотим посидеть, побыть вдвоём? Мы же не спать там собрались.

Она посмотрела на меня так, словно я утешал её какими-то глупостями.

— Какая им разница, чем мы там будем заниматься? Чего они вообще туда полезли?!

— Завидуют, наверное, — сказал я.

Она вскипела от злости:

— Конечно! Ты с Ариной гулял там летом, вот она мне мозги и делает теперь.

— Аленька, — сказал я, — я гулял только потому, что хотел быть поближе к тебе. И при чём здесь Арина?

— Что? — начала она махать руками, огибая свою грудь. — Тебе такое нравится?

— Ну успокойся, пожалуйста. Могут же услышать, это некрасиво.

— Ну и пусть слышат. Ты стесняешься? Стесняешься?

Она совсем была плоха. Громко положив вилку на стол, она оставила свой скромный столовский деликатес нетронутым и убежала в длинную очередь студентов.

Я не знал, что делать. Крикнул одного знакомого из очереди и подозвал его к себе. Он подошёл неуверенно, ничего не понимая. Я сказал ему:

— Дружище, съешь, чтобы не пропало. Потом рассчитаемся.

И побежал вслед за Алей.

8.

— Ну что ты, коза? — убаюкивал я её, когда нашёл рядом с раковинами и зеркалами. — Что случилось?

На ней совсем не было лица. Она наклонила голову, чтобы не было видно опухших от слёз глаз.

— Я устала, — сказала она. — Устала от них.

— Хочешь, я с ними поговорю?

— Нет! — снова вскипела она. — Будет только хуже. Они мне уже совсем надоели.

— Аля, — сказал я, — ты такая статная, высокая, взрослая девушка, а боишься каких-то маленьких пигалиц.

— У тебя же кусала собака, — сказала она, как маленькая девочка растягивая слова. — Такие же маленькие, такие же кусачие. Как они мне надоели.

Кто-то оглядывался на неё. Я очень неодобрительно взглянул на ротозеев и отвёл свою красавицу подальше — на лестничный пролёт.

— Алечка, — сказал я, — что тебя тревожит? Ты думаешь, я тебя предал?

— Нет.

— Ты думаешь, мне нравилась Арина?

— Да.

— Мне никогда не нравилась. Если бы кто-то из твоих подруг и нравился, то только Лена. Но по сравнению с тобой и она — никто. Для меня.

— Правда? — сказала она.

— Нет, я вру тебе. Чтобы ты не мешала нам с Леной быть счастливыми.

Аля улыбнулась. А я спросил её тихо-тихо:

— У тебя плохие дни?

— Да.

— Иди в общежитие. Вот тебе деньги, — я дал ей двести рублей. — У меня больше нет, но думаю, тебе хватит на такси. А лучше сэкономь и купи себе мороженку.

— Спасибо, — сказала она мягко, повернулась и медленно пошла по лестнице, драматически отчеканивая каждый шаг.

Я провожал её, не спускаясь. Просто смотрел за её игрой.

9.

Я ушёл из общежития пораньше и вернулся в свою комнату. Сообщений от Али не было, но я знал, что с ней всё хорошо. На кровати лежал мой толстый сосед — любитель нефильтрованных жёлтых пенистых и журчащих напитков. Весь пьяный, он даже не удосужился сегодня идти на пары.

— Эй, бич, просыпайся.

— А?

— У тебя всё хорошо?

— Ну, да.

— У тебя всё всегда хорошо, оборзевшее тело… в голубом одеяле, — добавил я и бросил в него свою подушку.

Хмельной сосед, поворчав, вскоре заснул. На часах было пять вечера. Я думал: написать Але или оставить её одну? Напишу. Она же всё-таки моя, пусть ещё и не девушка, но…

«Аленька, всё хорошо?»

«Да», — и через минуту: «Лежу».

«Что именно лижишь?» — написал я с ошибками.

«Очинь смишно» — парировала она.

«На квартиру пойдём?» — пришло мне новое сообщение.

Я уже хотел отказаться, помня, как плохо она себя чувствует, но подумал: если сделаю это, будет только хуже.

«Когда, Алькапонус?»

«Сейчас».

«Хорошо, я приеду за тобой».

Мой знакомый, единственный в нашем общежитии, у кого была машина, согласился за пару сотен прокатиться по городу и довезти меня с Алей до адреса. Благо мы были с ним не так близки, и я мог отделаться от всех его вопросов деньгами.

Когда мы доехали до женского общежития, Аля вышла — белая, свежая. Улыбнулась мне, поздоровалась с нашим водителем. Мы ехали на заднем сиденье минут десять, пока не десантировались у высокой десятиэтажки. Машина уехала, оставляя нас одних в своём сизом дыму. Аля ничуть не изменилась в лице — значит, не притворялась для незнакомца и действительно чувствовала себя лучше.

— Так, у нас тринадцатый этаж, триста десятая квартира, — сказала она. — Хозяйка придёт минут через двадцать.

Она помолчала, потом добавила:

— А ты пока сходи в магазин. Купи, пожалуйста, шампанского, фруктов, что-нибудь из еды. Я приготовлю. А хотя иди, я напишу тебе сейчас список сама.

— Давай лучше я с тобой поднимусь, вместе посмотрим квартиру, примем её.

— Нет-нет, ни в коем случае. Квартиру я знаю, я тебе говорила. К тому же она не должна знать, что там будешь ты.

— Хм, хорошо, — сказал я. — Интересно. Ты стесняешься? Стесняешься? — стал пародировать её.

Она улыбнулась и поцеловала меня — так нежно и так мягко.

— Всё, иди. И не забудь зайти в аптеку, купи что-нибудь к чаю, — процитировала девушка мой давнишний анекдот.

Подул ветер, растрепав её укладку. Она рассмеялась тому, как я вдруг округлил глаза и открыл рот, словно увидел что-то очень и очень странное на её голове.

— Люблю тебя, — сказала она впервые и так неожиданно.

— И я тебя, милая.

С теплом её губ я пошёл в магазин.

Она медленно поплыла в сторону подъезда белой многоэтажки.

Небо было ясным, октябрь наконец был безоблачным и почти тёплым.

Ночь наедине с натурой

1.

Аля выслала мне список продуктов и продублировала номер квартиры. Написала: «Подходи к подъезду, когда я тебе напишу. Я спущусь сама».

Так и случилось. Я с двумя большими пакетами сидел на лавке у другого подъезда и следил, когда появится Аля. Через какое-то время вышло несколько толстых старушек, а потом появилась она – очень бодрая и резкая, без пальто.

Я медленно двинулся к ней, озираясь.

– Ты же простудишься так, дура. Пойдём, пойдём скорее. А зачем ты вышла? Сказала бы адрес сама, сказала бы квартиру, я бы поднялся.

– А вдруг заблудишься?

– Я работал курьером, Аля, как я могу заблудиться в подъезде?

Мы зашли в просторную прихожую, вызвали серебряные лифты, поднялись на нужный этаж. Квартиру она закрыла на один оборот ключа и первой впустила меня:

– Проходи, проходи скорей.

Мы вошли в двухкомнатную квартиру с кухней и спальней, с широкой кроватью. Стоял стол, на котором Аля уже разгрузила свой ноутбук – незаметно провезла его в одном из пакетов. Кругом было прибрано и чисто, как в номере отеля. Я прошёл в туалет, помыл руки, умылся. Аля подала мне свежее полотенце.

Когда я вышел, она уже сидела на кровати с разложенными альбомами и фотоснимками.

– Давай покажу, что я нафотографировала.

И она стала показывать удивительную коллекцию кадров, которые моя память уже начинала забывать и которые я даже не мог представить, что они были.

На некоторых фотографиях даже был я – то в полоборота, то со спины, то в профиль.

– А где та фотография наша с тобой? – спросил я Алю.

Она посмотрела на меня и сказала:

– Та девка совсем не умеет фотографировать. Нам нужно с тобой однажды сходить в салон. Надо сходить к моей подруге на фотосессию.

– Фотосессия? – улыбнулся я. – Нет, это ж не для меня. Мама в детстве водила меня на такие вещи, но мне никогда не нравилось. Не люблю, когда человек не похож на себя, излишне отретуширован или в неестественных позах.

Она цыкнула и сказала:

– А что ты предлагаешь?

– Если мы дойдём до свадьбы, нас кто-то да сфотографирует.

Я впервые заговорил с ней о таких вещах. Хотя, правда, уже несколько раз думал о них. Она улыбнулась и погладила мою спину.

– Какой ты смешной. Голодный?

– Немного, я взял нам котлет.

– Хорошо. Посиди здесь, я приготовлю.

2.

Я не стал куковать в пустой комнате и пошёл за Алей. Я сидел и наблюдал, как эта красотка готовит еду, порхая и пританцовывая.

– Аля, помочь?

– Нет-нет, сиди, Миш, я сама.

Мы переговаривались о предстоящей Алиной практике. Я поглядывал на часы. Время подходило уже к шести, и я отвёл себе часа три, чтобы побыть с ней. Конечно, оставаться с ней на ночь я не собирался. Ничуть не хотел подводить её доверие, соблазнять её, рушить эту идиллию. Миша Фёдоров уже смотрел на Алю Щукину как на Алю Фёдорову, как на свою невесту, на жену, хотя они, смешно сказать, даже не обговаривали статус этих отношений. Я не мог помыслить, чтобы она была с кем-то такой кроме меня. Такое – только мне.

Знакомо?

Мне хотелось зацепиться за эти три часа целиком, прожить их правильно.

Минут через двадцать она позвала меня к столу. На нём уже стояла горка котлет, два омлета с помидорами и салат.

– Хозяйка, – я поцеловал ей руки.

Она подрумянилась и стала такой женственной.

Мы поели. Аля ушла в спальню, переоделась. На ней оказались лёгкая синяя майка, белые шорты, белые гольфы и тапочки, которые она тоже привезла из дома.

Дивана не было, поэтому мы переставили стулья к телевизору и включили его в надежде на нормальный фильм. В конце концов, мы посмотрели десять минут какую-то случайную киноленту, и она сказала:

– Мне такое не нравится. Пойдём лучше посмотрим на ноутбуке. Я же не зря его привезла.

4.

Мы пришли в спальню, включили аппарат, нашли какой-то незатейливый фильм под атмосферу осени и сели на кровать. Вскоре нам стало неудобно, и я положил Алю на край заправленного ложа, а сам лёг к стенке, чтобы ей было виднее. Класть аппарат между нами на кровать не хотелось – Аля его берегла.

Полчаса мы молча смотрели, держась за руки. Аля поглаживала пальцем мою ладонь. Я иногда целовал её в шею, она улыбалась и дарила поцелуй в ответ. Никогда ещё я не чувствовал такой близости с женщиной.

– А ты бы смог также?

– Как?

– Ну как он. Ухаживать за девушкой, добиваться её годами.

– А сейчас я что делаю?

Я подтянул мою нимфу к себе и напряг все мускулы, чтобы ей не было места для движения.

– Миша, – засмеялась она, – я серьёзно.

– Я тоже. Я буду тебя добиваться, сколько нужно.

– Ты уже добился, когда позвал в кино. Больше не нужно.

Она лежала на мне, вся красивая и грациозная, с полуголыми ножками. Я еле сдерживался. Она повиляла свободными бёдрами, словно раскачивая невидимый хвост. Мои руки расцепились, чтобы она соскользнула, но она и не думала, найдя себе опору.

А дальше словно был уже не я, а кто-то другой – какой-то Джекилл, чёрная тень доктора Хайда. Я снял с неё майку, она стащила с меня футболку. И оказавшись наедине с натурой, мы сделали всё, как завещала матушка природа. Ничто не ограничивало нас, ничто не мешало чувствовать друг друга.

Когда мы вернулись в прежние роли, за окном была уже чернота.

5.

– Я в душ, – сказала Аля и полезла целоваться.

– Аккуратнее, Алька, аккуратнее, – сказал я ей.

– Ой.

Она соскочила с кровати и вернулась с упаковкой салфеток. Она была очень ласковой и заботливой.

– Останься, – сказал я ей, взял за запястье и притянул.

Она упала на меня, защищая слабые места. Девушка закинула ногу на меня, руку положила на грудь, а лицом прижалась к моей щеке.

– Что ты хочешь? – прошептала она.

– Я хочу обсудить это, Аля.

Она внимательно смотрела на меня, голая, перепачканная. Я вспомнил, как впервые заметил её в коридоре института, и как она прошла, не повернувшись. И как потом улыбалась, оставаясь недосягаемой, даже когда позволила себя обнять.

– Я не хочу, чтоб так всё было. Я не хочу, чтобы ты обиделась на меня.

– В смысле, ты не хотел? Тебе не понравилось?

– Понравилось, Аля, но я... я с лучшими намерениями. Ты была так красива.

– А ещё? – спросила Аля, словно ожидая новых комплиментов.

– Аля, я хочу сказать, что для меня это было неправильно. Я буду тебя беречь... В наших отношениях ничего не изменится. Такого не повторится, обещаю.

– А мне так понравилось, – сказала она. – Почему же не повторится? Почему же, – она взглянула мне в глаза и сказала вкрадчиво, – в чем при-чи-на?

Я не мог сказать ни слова, внутри меня была оторопь от того, что я видел. Вдруг она с очень хитрым взглядом, перекинув ногу через меня, стала медленно приподниматься надо мной, упёршись руками о под грудь.

– Аля, что ты делаешь? Это же опасно.

– Не волнуйся, всё рассчитано. Всё можно.

– Аля, что ты такое говоришь? У тебя совсем мозги потекли.

Я сбросил её.

– Дурной! – сказала она, подпрыгивая с матраса на ноги.

Она фыркнула как лиса и побежала в душ, семеня и подпрыгивая всей своей женственностью. Кажется, она не обиделась. Или услышала какую-то глупость, на которую даже не нужно обращать внимания. Потому что она получит всё, что хочет.

Дверь закрылась и зашумела вода. А я остался наедине в темноте.

Я лежал и думал: что это? Любовь или уже немыслимый разврат? Внезапное одиночество легко тенью на голого человека во мраке.

Я уже смирился с тем, что это был не первый её раз. Я постарался не думать и ждать её. Сколько она там пробудет? Но она вышла из душа довольно скоро.

Освещаемая светом из ванны, она подтирала полотенцем свои белые груди, подчёркивая их. Она вернулась на кровать, оставляя мокрый след, и легла со мной, укрываясь одеялом.

– Ну что, ты ещё хочешь поговорить об этом?

– Да. Скажи, у тебя... много раз это было?

– Какая разница? – сказала она. – Статистики не вела.

Я закрыл глаза.

– Для тебя это важно?

– Да, – сказал я и уже почувствовал, как в левый глаз впились осколки розовых очков, – С кем у тебя это было?

– А у тебя?

– Уже не важно.

– Нет, скажи.

– Много с кем. Но я...

– Мужчина? И тебе, значит, можно, а мне нельзя?

Я молчал, такими глупыми мне казались её слова.

– Нельзя, – сказал я ей. – Тебе нельзя. Ты будущая мать, в конце концов, а не центровая... Так, сколько? Я должен знать.

– Какая разница? Миша, пойми. Это уже всё неважно. Сейчас всё неважно, я тебя люблю, – обняла она меня и потом продолжила, – Я знаю, что ты любишь честность. Но скажи, если я тебе всё скажу, ты... ты будешь меня любить?

– Буду, – сказал я.

Я понимал, что всё равно буду любить её частью своей души. Но не обещал этим, что мы продолжим отношения. Я внимательно слушал.

– Первый раз у меня был в тринадцать.

– С кем?

– Он был мой одноклассник.

– Дальше.

– Потом у меня был парень из старших классов, мы встречались три года. Потом я переехала сюда. У меня здесь долго никого не было.

– Долго не было, говоришь. И до какого момента?

– Мы с тобой ещё тогда не общались.

– Всё что до сентября не считается. Говори смело, – слукавил я, проговорив это почти легко.

– Это было давно. Три месяца назад.

Я помню эти слова и этот миг будто он происходит сейчас. Тогда часть моей души безвозвратно умерла.

6.

– Этим летом? – сказал я, чувствуя, как волосы на голове вытянулись во весь рост, – Во время практики?

– Ну там своя история, Миша, – сказала она, прижимаясь к краю одеяла. – Давай спать, милый. Завтра поговорим.

– Я не хочу спать, – сказал я, – Тем более с тобой.

Я встал, в неглиже пошёл на кухню, съел остатки еды, выпил воды. Надел своё старое бельё, обувь и куртку. Оставил в прихожей две тысячи рублей на аренду квартиры, ведь не собирался возвращаться. Ушёл без слов прощения. Аля оставалась в кровати, глядя на мои сборы с опухшим от слёз лицом, освещённым холодным светом коридора.

Я вышел из подъезда и оказался наедине с природой заснувшего спального района Екатеринбурга.

– Натура, кажется, ты одна меня понимаешь... Господи, Господи. Она ужасна. Господи, прости меня за разврат. Спасибо, что указал мне на правду раньше.

Мелкие горькие слёзы окропили мои сухие щёки. Никогда раньше я не чувствовал подобной мелкой боли, которая ползла по мне, как трещина, безвозвратно меняя мою целостность, лишая меня... Детской наивности, что ли.

Так я гулял с полчаса, без звука вокруг, без размышлений. Лишь изредка обращался я к Тому, о Ком люди вспоминают лишь в час обнажённого отчаяния.

Вдруг я неожиданно для самого себя вытащил телефон, зашёл в контакты, нашёл имя Вити. Набрал. Три гудка. И:

– Алло, – сказал мне бодрый голос старшего мастера. – Какими судьбами, Миха?

– Витя, мне нужен твой совет.

– Да, внимательно.

– Витя, я сошёлся с Алей, и у неё... – я запутался, где граница между тем, что могу сказать ему, а что нет, сохраняя секрет дамы. – У неё были мужчины. Для неё это так просто. Я очень её любил, сейчас я не знаю. Витя, это ужасно. Витя, ты помнишь Алю?

– Аля Щучкина? – уточнил он.

– Щукина. Да.

– Я её знаю, и очень даже хорошо.

На секунду повисла пауза.

– Ты тут?

– Ты знаешь, может быть, наша дружба на этом кончится, но я должен был тебе это сказать раньше. Я просто не знал, что это для тебя важно, что ты действительно любишь её, а не кого-то другого.

И он рассказал мне всю правду. Всю.

Когда она приехала, через две недели уже валялась в кровати с ним. А потом сама пришла к нему ещё раз попросить капельку удовольствия. В чём он ей не отказал и забыл её как назойливый эротический сон. А когда я приехал спрашивать про неё, он даже не понял, о ком я говорю. Ведь я говорил про Алевтину Дмитриевну Щукину, а он привык называть её Алька-пулемётчица.

– Почему пулемётчица? – спросил я его в трубку. – Что это значит?

– Ну если назвать стволом...

– Всё, достаточно!

Я сбросил трубку. Из глаза побежала слеза. Болел правый глаз, в который тоже вонзились осколки розовых очков. Но теперь я потерял и друга. "Ублюдок" – процедил я. "Чапаев доморощенный".

Дорога текла под ногами, я не разбирал её... Несколько деревьев, посаженных между асфальтом, печально качали листвой. Кажется, они понимали меня. Они были самыми родными существами у меня здесь, в этом одиноком городе, который я стал ненавидеть.

Я не смотрел в телефон, но когда глянул на время, увидел одно сообщение: «Извини», – писал он. Остальной текст, видимо, был скрыт под уведомлением. Я держался несколько минут, а потом нажал на уведомление. Передо мной раскрылась правда. Витя написал мне, как всё было – кратко, чтобы не разбить моё и без того разбитое сердце.

В качестве доказательства он прислал несколько сообщений от Али, где она написала ему: «Ты один? Я зайду?» в 23:22. «Мне понравилось» в 01:30.

Короткие, напечатанные фразы... Они стали для меня сродни удару ножом в грудь. Мой прекрасный образ. Моя будущая невеста. Я думал, она так же чиста, так же добра, так же знает себе цену, как книжный идеал любого романтика. Но нет.

Всё ошибки начинаются с «Я вообразил себе...»

«Ты должен с ней поговорить. Не натвори глупостей. Закончи, как настоящий мужик» – такое уведомление пришло мне от Виктора.

В этом он был прав. Мне нужно было решить всё и даже если девушка уничтожила меня, я не должен быть так жесток. Я должен быть рыцарем, как учил меня отец. Хотя бы даже моя принцесса оказалась драконом. Внезапно я понял, что если я и рыцарь, то очень маленький и весь белый от того, что только что родился. Это трудно объяснить. Но тогда я думал именно так и заключил вслух:

«Лучше быть маленьким рыцарем, чем большим дерьмом»

Красотка-зверь лежала в логове – в квартире, которую мне нужно было отыскать вновь. Включив карты, я пошёл по пунктирам и вышел к двери подъезда потерянного рая.

7.

Через пару минут я нерешительно постучал в дверь квартиры 310. Тишина. Она ушла, подумал я, и уже пошёл к лифту, чтобы проводить эмоциональную девицу до общежития. Ночь никогда не безопасна, даже в большом городе. Я пошёл к лифту, параллельно достал телефон, чтобы дозвониться до неё. Щелчок сзади. Дверь приоткрылась, но не распахнулась.

Когда я вошёл, увидел, как Аля собирает вещи. На ней были капроновые колготки и давнишняя незастёгнутая белая блузка поверх голубой майки. Обернувшись ко мне, она захлопнула рубашку и, держа руки на груди, строго сказала:

– Зачем вернулся?

– Я не знаю.

– Тогда уходи.

– Не хотел оставлять тебя одну.

– Но ты оставил.

Лицо её вновь подвело, она закрылась ладонями и заплакала. Отвернувшись Аля стала набивать сумку вещами.

Крушение Розового идола

1.

Я закрыл дверь на замок и вынул ключ, незаметно положив его под тумбочку.

— Аля, успокойся. Я не пущу тебя в таком состоянии одну.

— Тебе какая разница!

— Хорошо, как ты доберёшься?

— На такси хотя бы.

— На такси ночью? Оставайся. Я буду здесь, на кухне. Тебе нужно поспать.

— Что ты знаешь, что мне нужно? Ты о себе-то не знаешь, что тебе надо, — голос дрогнул, она всё так же не поворачивалась.

— Добился чего хотел и нашёл причину уйти? Зачем вернулся?

— Ты не понимаешь меня. — Голос стал жёстким, но самообладание подвело меня, и я ударил кулаком по стене.

— Я не ожидал от тебя такого предательства!

Она обернулась — глаза опухшие, красные.

— Когда я тебя предала?

— Тем, что спала с другими.

— А ты тут при чём?

— Я?! — вырвалось из груди. — Тебе всего двадцать, трудно было подождать? Хотя бы с женихом, я бы хоть как-то понял бы. Но ты спала с какими-то проходимцами, с одноклассниками, с мастерами на практике!

Она смотрела на меня ледяными глазами. Её каменное лицо ничего не выражало.

— Я пришёл тебя уберечь, а не… — я не договорил и отвернулся.

Лицо Али дрогнуло, она подняла глаза к потолку, и из груди вырвался всхлип.

— Что я наделал… — прошептал я. — Аля, прости меня, я дурак, я виноват, ты прекрасная.

Я обнял её. Голова её склонилась на моё плечо, и оно вмиг стало полностью мокрым. Я положил ей руку на затылок и стал гладить. Она затряслась. Выдохи её были очень горячими и мощными, а вдохи — прерывистыми.

Безвольно она пошла за мной на кровать. Я уложил её. Хотел помочь снять блузку, чтобы не помялась, но она не далась. Залилась слезами, отвернувшись к стене, и, лёжа лицом вниз, продолжила плакать.

Плечи её мелко дрожали, она не могла остановиться. Я принёс воды с солью. Она выпила, захлёбываясь, держа кружку двумя руками, и снова заплакала — тише, больнее.

Я застыл, не зная, куда себя деть. Снял штаны, чтобы не пачкать кровать, где лежала полуголая Аля, подтянул её к себе и крепко обнял. Она прижалась к моей щеке.

— Аля, я всё равно буду любить тебя. Я не хотел обидеть.

— Мы будем вместе?

Аля подняла растрёпанную голову и смотрела мне прямо в глаза.

— Нет, Аленька. Но я тебя не оставлю.

Аля припала к подушке с ещё большим рёвом. Больше я не трогал её. Я уже вставал, как она бросилась на меня.

— Я знаю, знаю, я обидела тебя. Ты такой мечтательный, добрый, пишешь стихотворения. Я знаю, что ты и мне пишешь стихи, — тут она не удержалась и снова заплакала, не завершив мысль.

— Поэму, — сказал я.

— Я оскорбила твои надежды, но никогда тебя не обманывала! Ты никогда не спрашивал.

— Я не мог даже представить.

— Миша, мне двадцать. Двадцать… Я не школьница уже. Да, у меня были парни, как и у любой другой девушки. Да у нас вообще в группе девственница только такие, как Арина!

— Эта уже давно без тормозов, — сказал я.

— Я же сказала «как»!

Она держала меня за руку, плача всё сильнее.

— А ты знаешь…

— Что?

— Она была с Витей в душе. Он сказал, что она очень просилась.

— Знаю.

— Как думаешь, это назло тебе?

— Наверное.

Она сказала это глухо, словно отвечала на оскорбление, которое внезапно оказалось правдой.

— У тебя были чувства к нему?

— Нет.

— Ладно, не спрашиваю про первый. А зачем второй раз?

— Я ничего не почувствовала в первый раз.

— И хотела получить хоть что-то?

— Да.

— И пришла к нему ночью?

— Это он тебе так сказал? Дурак.

— Прихвастнул немного. Бывает.

— Нет, так и было. Я просто шла из душа.

Мы молчали. Луна поднялась над звёздами. Два ручейка текли по щекам Али, словно она забыла выключить свой краник для слёз.

2.

В комнате воцарилась тишина. В тишине зазвонил мой телефон. И следом — её.

Аля перекинулась через меня, вытерла лицо руками, прокашлялась, округлила глаза и подняла трубку.

— Здравствуйте.

Я следил за ней — мне звонил Витя. Я поднял трубку, но продолжал наблюдать.

— Да, Тамара Петровна, да, нет, всё в порядке. Я просто… просто вспылила, ничего страшного.

Я понял, что ей звонит хозяйка. Вышел из комнаты и негромко сказал:

— Алло.

— Да, Миша. Как ты там?

— Всё в порядке, я с Алей.

— Вы поговорили?

— Да.

— Что решил?

— Пока ничего. Всё нормально.

— Скажи, Миша. Мы ещё с тобой друзья?

Я не ожидал такого вопроса.

— Ты был моим другом. Но я не смогу тебя простить.

— А меня за что? Я же не знал, что она тебе нравится. И не брал её силой.

— Не повышай на меня голос, Виктор Григорьевич.

— Извини. Нам надо встретиться. Приезжай ко мне, или я к тебе. Выпьем, обсудим.

— Обсудим?! — я схватил трубку и сказал сквозь зубы. — Ты забыл, как я о ней мечтал?! Как я тебе о ней рассказывал? И ты хочешь сказать, что всё в порядке?

Выдохнув, я продолжил чуть спокойнее:

— Я понимаю, что ты не хотел. Но сейчас ты меня предаёшь, выставляя каким-то монстром. Я пережил самую страшную ночь в жизни. Ничего хуже не было. Ты можешь этого понять?

— Ещё как. Именно поэтому я не женат.

— Ты не женишься по своей воле. А я, видно, не женюсь, потому что все такие.

— Какие? — спросил он спокойно.

— Ты знаешь какие. Как Аринки, Дашки, Любочки, которых знают все. Сколько можно?

В трубке осталось только дыхание Вити. Я прислушался к соседнему разговору: Аля отчитывалась перед хозяйкой, которая всё выспрашивала, что с ней происходит.

— Можешь не продолжать, — сказал Витя. — Я помню твои слова. Я тебя хорошо понимаю. Ты устал. Сейчас тебе приходится решать такие проблемы.

— Не надо розовых утешений, ты мне не мама и не брат.

— Ты вообразил себе идеал, он разрушен. Она сказала тебе об этом как о чём-то обыденном. Я понимаю. Это впервые для тебя. Если любишь — простишь. Нет — так нет.

— Какая разница, люблю ли я её, если ты её любил? Во всех смыслах, дру-жи-ще.

Я перевёл дух. Пора было заканчивать.

— Знаешь, я считал тебя благородным человеком. А ты — такой же проходимец. Ладно бы с Ариной — без роду и племени. Или с Ленкой, которая виснет на всех, как мартышка. Но с нею…

— Что мне надо было сделать?

— Вот она пришла к тебе — надо было сказать: «Дура, иди отсюда». Может, у неё была проблема. Может, ей было плохо, а ты ею воспользовался.

— Я? Очнись, ей двадцать лет. Это её выбор. Как я ей воспользовался? Она уже не девочка. Ты сам это знаешь. Сколько у неё было? Ты спрашивал?

— Спрашивал. И если бы не ты, можно было бы простить. Один раз по глупости, остальные — с парнем.

— А с каких пор парень стал равен мужу? Это такой же проходимец. Подумай.

— Я и не спорю. Только я от тебя этого не ожидал.

— Поживёшь с моё, — сказал он холодно, — поймёшь. А теперь поспи. Завтра наберу.

Он сбросил трубку.

3.

Я обернулся. В дверном проёме в одном белье стояла Аля.

— Как давно ты здесь?

— С того момента, как ты сказал, что мечтал обо мне.

Мы смотрели друг на друга молча. Слишком молча.

— Ты дочитала книгу? Про Неллвилль.

— Да.

— Вот бы фантастика существовала, да?

Я улыбнулся.

Она улыбнулась в ответ.

— Может, правда пойдём спать? Витя прав. Ты очень устал. И я тоже.

Ночь мы провели в одной кровати — не так, как я этого ждал.

Бойтесь своих желаний — особенно если очень их жаждете.

4.

Мы остались вместе. Мы провели вместе зиму и весну — оба поломанные, склеенные, но не починенные. Не могли расстаться и боялись быть вместе.

Мне не стоит описывать бытовые сцены нашего единения. Слишком больно вспоминать эту цепь серых дней, когда каждый знал, что конец неизбежен. Но каждый искал исцеления своим ранам. Мы оттягивали неизбежное, чтобы убедить себя в том, что шанс на избавление есть. Но он никак не приходил.

Только сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, сколько раз Аля пыталась уйти, сколько раз пыталась быть сильной и независимой. И сколько раз у неё не получалось.

Мы часто снимали квартиру на сутки. И в тот февральский вечер сняли вновь — уже на двое суток, чтобы побыть вместе. Аля сама просила увеличивать это время, и я, хоть и не чувствовал радости, не хотел отпускать её от себя.

Тогда же между нами случилась ссора по какому-то пустяку, но я почувствовал себя безмерно одиноким. Рядом с ней я понял, что она меня не понимает совсем. Я пытался выяснить, надеялся услышать голос разума за нас двоих, но услышал только её метания:

— Если я такая плохая, зачем мы вместе? Ты всё уже для себя решил. Зачем мы мучаемся? Зачем это делаем?

— Мы не мучаемся, — сказал я. — Мы растём, развиваемся, помогаем друг другу, Аля.

Она не отвечала, только заплакала. Через полчаса уже лежала у меня в объятиях. А через час отдалась мне полностью. Больше она не заводила этого разговора.

Я искренне любил её, как только мог — своим изломанным сердцем. Хотел защитить, никому не отдать. Я видел, что разрушаю её, но убеждал себя, что спасаю. Наш долгий симбиоз не мог продолжаться вечно. Заменяя друг другу поломанные части души, мы стали одним целым — одним неполноценным механизмом.

Приближались выпускной экзамен и практика, и мы всё-таки нашли силы дистанцироваться. Проходя дипломную практику на разных заводах, мы словно вновь обретали разные жизни.

5.

Я чаще стал проводить время с друзьями, которые, как и все студенты в преддверии выпуска, уже начали отдаляться друг от друга и чаще сыпать громкими клятвами в вечной дружбе. Но я хотел остановить мгновение. Лишь они спасали меня от Али.

Однажды весной, почти как обычно, я зашёл в её комнату. Её не было. Там была только Лена. Девушка пила чай и даже не следила, кто вошёл, но, увидев в дверях меня, оживилась:

— Ты чего пришёл?

— А где Аля?

— Она здесь больше не живёт.

— Ну и шутки.

— Нет, правда, — поперхнулась она чаем, сдерживая смех. — Она что, тебе не сказала?

— Нет.

— То есть вы ещё не помирились со среды?

— А ты откуда знаешь, что мы ссорились?

— У-у, ты даже не представляешь, сколько я знаю.

— Ну и что ты знаешь ещё?

— Хотя бы то, что вы больше не пара.

— Поподробнее.

Она поправила волосы и отряхнула крошки со стола.

— У неё уже месяц есть другой молодой человек, — она стала чертить пальцем по столу. — У них уже всё серьёзно.

— Да ну. Опять такая же чушь, как с животом?

— О чём ты?

— Да ни о чём. Ты бы Алю продала за сто рублей, дай только возможность.

Лена рассмеялась беззлобно.

— Садись, хотя бы чай попьём. А то что зря пришёл, — сказала она и уже суетилась над столом, раскладывая угощения.

Действительно, всё казалось так, как она сказала. Вещи Али были вывезены. Не осталось ничего. Я этого не заметил, когда говорил с ней в дверях.

Лена достала телефон: Аля прислала ей фото новой квартиры. На них она показывала новый интерьер. И на одной фотографии можно было заметить какого-то человека в белой футболке, распаковывающего коробку с её вещами.

— Это Олег, — сказала Лена. — Но Аля просила тебе ничего не говорить. И я ничего не говорила.

— Какой Олег? Вещий?

— Нет, это пока только её вещи, — сказала Лена, не понимая горькой иронии.

— Так этот проходимец тоже будет с ней жить?

Лена помялась. По её лицу пробежала рябь. Я чувствовал, что она стала бояться меня. Женщины чувствуют опасность быстрее. И становятся ласковее.

— Да, — тихо сказала она, — но он просто страховка. Ничего серьёзного. Ты же понимаешь?

Моя душа, уже искривлённая собственными иллюзиями, сломалась ещё кое-где. И это что-то потребовало от меня зла, преступления, которое я бы сам себе никогда не простил.

6.

— Лена, — сказал я, — мне вообще без разницы на неё. Я рад, что всё наконец закончилось.

— Правда?

— Конечно, Лен. Мы уже год как знакомы, а пришли только к этому. Мы же математики, — толкнул я её в мягкий бок, — я просчитываю всё наперёд.

— И что ты думаешь ещё? — сказала она, слегка продвигаясь ко мне.

— Думаю, что должен брать от жизни всё. Она мне предлагала лучший вариант.

С этими словами я притянул её к себе, обнял, и её губы уже целовали мои. Её синяя футболка мигом оказалась на подушке пустой Алиной кровати.

Четверть часа мы были на не заправленной кровати Алевтины, не думая даже о тех, кто мог бы прийти на шум. Кажется мне, что тогда мы даже не закрыли дверь — её щель видится мне каждый раз, когда я думаю, не приходила ли Аля за оставленной вещью.

В тот день и после него мной владели сентиментальность и жадная похоть.

7.

Аля узнала. Но не сказала ни слова — я просто увидел это по глазам. Ещё неделю, как две тени, мы продолжали обедать вместе, но она смотрела сквозь.

— Нам нужно всё закончить, — сказала она после молчаливого обеда и положила приборы на стол.

— Да. Давно пора.

Она встала и ушла, цокая каблуками, шла мимо длинной очереди. Уходила навстречу весне, навстречу марту, оставляя меня зиме.

Было 26 февраля 2022.

Вечер был тяжёлым. Даже сосед ночевал с Дианой — их отношения, построенные только на сексе, были прочнее бетона.

Оставшись наедине с собой, я вспомнил о старой дружбе. Один звонок — и на следующий день я ехал к Вите в Пермь.

Он встретил меня на вокзале.

8.

— Как доехал, брат? — спросил Витя, радостно раскрывая руки.

— Прекрасно. Ты как? — я обнял его, но сделал это неискренне.

За полчаса до этого, сидя на вокзале, куда мой встречающий опаздывал, я думал: сломать ли ему челюсть или извиниться за свои эмоции.

Весь день мы пили, гуляли по парку, говорили до утра. Я выложил всё — про Алю, про Лену, про то, как перестал себя узнавать.

Витя слушал. Потом сказал:

— Напиши об этом. О том, как быть узником лабиринта собственного сознания.

Я стоял на его балконе и смотрел на ночный город.

— Напишу, — сказал я, — но прежде я закончу поэму.

9.

Мартовским утром мы лежали с Леной в её постели. Охранник был очень рад получить от меня пачку сигарет и бутылку дешёвого коньяка за возможность быть свободным на острове амазонок.

Голая девушка лежала на мне, утомлённая собственными желаниями.

— Что ты ещё написал? — заговорила Лена первая.

— Хорошую главу… О подругах.

— Интересно. Прочтёшь?

Я дотянулся до телефона, открыл заметки и начал читать:

— «Горда одна и нечестна, с другой — наоборот:

Она прекрасна и мила, но робость в ней живёт;

А третья, как с черновика, — образчик наших дней:

Красива и вполне честна, но скучно будет с ней.

И от четвёртой — очертись, и пусть легка она,

Даёт намёк — не загорись, намёкам грош цена!

Не верь, что ты необходим без значимых причин,

Но знай, что цель её одна — желание мужчин».

То ли в шутку, то ли всерьёз, я посмотрел на Лену. Но она и не думала смотреть на меня. Она была внимательна, словно слушала симфонию.

— Дальше, — ударила она меня в грудь ладонью.

Я продолжил:

«У пятой твёрдый нрав и спесь, и тайных мыслей ряд,

Но как на карте эта смесь отметит тайный клад;

Ей комплимент, как будто ключик, — и вот отворена

Защёлка дощечек скрипучих, и она покорена.

Шестая — грошик золотой и бред в туманном сне;

Седьмая — кошка, ведь она сама по себе;

— А кто я, Миш?

— А про тебя дальше.

Пролистав вниз, я читал:

— «Злодейка следует за ней — Цирцея этих мест;

Сковал ей сердце-механизм кузнец богов Гефест.

Она волшебница, колдунья, ведьма от любви;

В её саду бывали свиньи, козлы и даже львы!

Напиток страсти предлагала пить она мужам,

К которым как-то раз, ластясь, легла её душа.

— Браво, браво! — она полезла целоваться и после вытерла губы с размазанной помадой.

— Хи-хи! Очень здорово. Мне понравилась Цирцея!

Она соскочила с кровати и полностью голая прошла в сторону книжной полки.

— Я нарисовала пару обложек к поэме.

Она подала мне несколько листов.

— Вот это Европа и Зевс, а это Нюкта и парад её звёзд.

Лена немного волновалась. Вся её обнажённая красота трепетала перед судом над её творческим гением. Она не моргая смотрела и ждала первых слов.

— Ты замечательно рисуешь, — сказал я, разглядывая красивые и яркие иллюстрации. — Я даже не знал, что ты такая замечательная художница, Лена.

— Ты никогда не спрашивал, — сказала Лена, пожимая белыми плечами.

Боль отозвалась в моём сердце. Девушка ждала комплиментов и любви, а я… Всё как и раньше.

— Давай сегодня вместе порисуем, — сказал я Лене, беря за руку, — ты меня поучишь.

Она улыбнулась, как кошка на солнце, довольная и красивая.

Я взял Лену за запястье и притянул к себе. Она упала на белое покрывало, и, ничего не спрашивая, я потребовал с неё все её скрытые таланты и способности.

Троянский конь

1.

На следующий вечер мы гуляли. Провожая Лену до общежития на остановке напротив, мы увидели Алю.

Высокая девушка стояла в сером пальто. Красными варежками держала сумочку. Рядом с ней, стоя к нам боком, ей настойчиво что-то объяснял высокий парень в белой куртке.

— Олег?

— Кажется, — сказала Лена холодно, — пойдём. Не нашего ума дело.

Аля заметила нас. Она помахала нам. Лена помахала в ответ.

«Как жаль, что я сейчас с ней», — подумал я. — «Как плохо, что я попался Але на глаза, так рано, и ещё с её подругой».

Внезапно я понял, как я неправ. Как тяжелы и опасны мои попытки исправить собственную боль болью других людей. Мне стало плохо. Лена почувствовала. Глядя на меня голубыми глазами, она только спросила:

— Что ты хочешь?

— Домой, Лена.

— Подойдём, скорее.

— Не к тебе. К себе.

— Я поняла, — сказала она ясно, — но я тебя так не отпущу. Покушаешь и пойдёшь.

Я согласился и пошёл, ведомый её рукой к дверям общежития. К тем дверям, напротив которых я впервые поцеловал Алю. К тем дверям, от которых я шёл как монстр Франкенштейна к себе, окрылённый. Сейчас я шёл той же походкой, но вовнутрь. Вовнутрь всего, что я натворил.

2.

— Миш, мне надо тебе кое-что сказать.

Лена взяла меня за руки, когда я опустошил тарелку её супа.

— Да?

— Давай сядем на кровать.

— Я очень тебя люблю, Миша. И я знаю, как ты любишь Алю. Уже не могу не видеть. Мы были вместе, и это было хорошо, но теперь… Теперь скажи мне, дорогой, что делать. Я беременна, — сказала она, — и это уже точно.

Холод пробежал по моей спине. Глаза Лены были голубыми озерцами без дна. Её руки были холодны, как лёд.

И я сам словно стал льдом.

— Когда ты успела?

— Мы успели. Или ты думал, это всё проходит бесследно?

3.

— Когда это случилось? — спросил я.

— Возможно, три недели назад.

— А задержка?

— Около пяти дней. Такого не было. Ни разу.

— Да, серьёзное дело.

Я помолчал.

— Ну что? Аборт? Ты хочешь делать аборт? — спросила она.

— А ты как хочешь.

— А как «я хочу», как «ты хочешь», — сказала она медленно. — То есть всё зависит от желания того или другого? Как так?

— Да, это общая ответственность.

— А ты знаешь, что нет? Ты знаешь, что это выбор женщины? Рожать ей или уничтожить часть себя внутри себя. Подумай об этом.

— Лишняя философия, — сказал я. — Пафос.

— Это единственное, что мне остаётся!

— Как ты с этим пафосом будешь воспитывать ребёнка без отца?

— То есть уже без отца? — она посмотрела на меня поверх очков.

— А вот если предположить, что я не беру такую ответственность…

— А как ты можешь её не брать, если она уже есть?

— То есть ты хочешь обречь меня на это, даже против моей воли?

— Ну а что делать? Если ты уже обрёк меня…

— Такие рассуждения можно вести, только если ты готова воспитывать ребёнка одна или с другим человеком.

— Других вариантов нет!

— Ведь есть возможность абсолютно спокойно и легально, и без последствий убрать ребёнка.

— Убрать ребёнка? Ты себя слышишь? Ты слышишь себя вообще сам? Убрать живого человека! Ты рассуждаешь как диктатор. Да ты и есть диктатор.

Она двинулась к комоду, лицо её покраснело, глаза наполнились слезами.

— Ты подумай, как чудовищно ты рассуждаешь! Как безмерно ты себя любишь, как ты себя оберегаешь, сколько жалости к себе у тебя. Как можно быть таким эгоистом? Всех, кто тебя любит, ты отталкиваешь, а потом страдаешь от того, что они ушли. Я люблю тебя, и ты бы мог любить… Но вот сейчас я спрашиваю тебя: что делать? Мы вместе с тобой веселились, получали удовольствие, а теперь ты предлагаешь мне лечь под нож, жить с этим грузом, а сам пойдёшь дальше.

Я ждал, что она заплачет. Но она держалась. Она была стойкой, глаза её цеплялись за меня. Она требовала ответа всем своим существом, сидя напротив, опершись на комодную тумбочку. Постепенно слёзы таяли на её глазах. Она была сконцентрирована. Как воин.

Повисла пауза. Я не мог молчать:

— Ты знаешь, я считаю, что себя сейчас очень любишь именно ты. Свою драму и эмоции. И неважно тебе, что будет с ребёнком, как мы его будем воспитывать, что у нас будет. Мы оба дети, оба ещё ничего не сделали! Мы погубим свои жизни и карьеры раньше, чем они вообще успеют начаться. Подумай об этом. Может быть, мы расстались бы завтра, а нам придётся жить вместе из-за ребёнка, чтобы его воспитать. Можем ли мы дать ему что-то? Это огромная ответственность, пойми. Я сам жил без отца. И знаешь, как тяжело без него было? Я чувствую себя недостаточно цельным, потому что у меня не было того, кого природа обещает тебе, — наставника, мужского символа, того, кто обучит тебя быть тем, кто ты есть. Понимаешь?

Она смотрела на меня и отодвинула ящик комода, достала оттуда календарь.

— Я бы никогда не обрекла тебя на такую ответственность, ровно потому что человек, обречённый на ответственность, сам становится обузой. Я ни разу не видела от тебя ни цветов, ни подарков за это время. Довольствовалась ролью второго плана. Когда ты страдал по Алевтине, которую, между прочим, и сам не любишь. Я не беременна. Не беспокойся. Я тебя проверяла.

Я недоверчиво смотрел на неё, сидя напротив. Очередной трюк или истерика, желание закончить разговор, чтобы вернуться к нему вновь, — именно этим казалось мне признание Лены.

— Мне было интересно твоё мнение про благородство, которое ты декламируешь, но которое я видела только лишь в мелочах. До большого ты ещё не дорос. Но это не значит, что тебе не придётся. Я не беременна. Если бы ты только помнил, что три недели назад мы с тобой ещё не спали.

— Испытание пройдено? — спросил я. Зубы мои сжались в тиски.

— Теперь тебе нужно — хоть с моей помощью, хоть без меня — решить этот вопрос с Алей. Она не хотела бы, чтобы ты знал. Но тебе действительно нужно это знать. Возможно, наш с тобой разговор подготовил тебя к правильному решению. Не к такому, которое снимает с тебя ответственность. А к правильному.

Она протянула мне календарь, в котором были какие-то пометки.

4.

— Что это?

— Это я считала с ней, когда это могло произойти.

— И что… Алевтина беременна?

— Да. Она беременна. Вижу, тебя это интересует больше, чем моя беременность.

— Брось свою ревность, — махнул я рукой. — С тобой ещё можно договориться, а с ней…

— Не получится? Потому что она человек, а я нет. Ты это хотел сказать?

— Абсолютно не так. Просто, может быть, она беременна от своего Олега.

— Ты знаешь, вполне вероятно, но сама она говорит, что от тебя.

— Зачем она это говорит, если она не уверена?

— Ладно, скажу прямо. Она точно уверена, что это не от него. Хотя бы потому, что они ни разу не спали.

— Как так? — сказал я. — Не может такого быть. Она врёт. Она со мной спала уже на второй неделе знакомства.

— Ну и что? С тобой на второй неделе, а с другими — через полгода. Не делай из неё падшую. Ты же знаешь, что это не так.

С минуту мы молчали, а я разглядывал бумажный календарик с пометками.

— Возможно, она ещё любит тебя, — сказала Лена. — Я в этом даже уверена.

— С чего это?

— Хотя бы на том, что она мне это сказала. Да, просила тебе не говорить, но просила совета. Она поделилась, выбросила эту догадку в мир. Значит, всё-таки хочет, чтобы ты вернулся. И сказала это мне, хотя знаешь, что мы сейчас с тобой вместе. Значит, может быть, не хочет этого всей душой, но хотя бы её частью точно хочет, чтобы ты пришёл к ней. Поговорил. Показал ей, что она тебе дорога. Поэтому я тебя проверила. Поэтому я над тобой так пошутила.

За окном сгущались сумерки. За дверью послышался шум чайника и девичьи голоса. Студентки возвращались в комнаты.

— Ах, Мишка, Мишка, где ж твоя улыбка, полная задора и огня, — процитировала она старомодный куплет.

— Не время для шуток, Ленка. Скажи, это правда или нет?

— Правда.

— Тогда я пошёл.

— Куда?

— Домой.

— А почему не к ней?

— Потому что мне надо собраться с мыслями.

— Чем тебе собираться? Я тебе всё сказала. Тебе нечего догадываться.

— Эх, Лена. Мне не до твоего. Я ничем перед тобой не виноват.

— Знаю. Но я живу больше надеждами, а не обидами. Ты не оправдал моих надежд.

Она отвернулась к окну и зашмыгала глазами. Не сдержавшись, она просунула пальцы под очки и вытерла глаза.

— Прости меня, Лена. Ты прекрасная девушка, — подошёл я к ней и взял за руки.

— Мне очень повезло знать тебя, прости, но мне надо идти.

Встав на колени, чтобы видеть её лицо перед своим, я крепко поцеловал её мягкие щёки. Не поднимая рук, она прижалась ко мне, и, недолго оставаясь так, наконец отстранилась.

— Иди, Миша. А рисунки забери. Они хорошие.

Я поднялся. Лена смотрела на меня снизу вверх.

— Миша, — сказала она тихо. — Подожди.

Я остановился.

— Что?

— Останься. На час. На один час.

Я молчал.

— Я не прошу тебя остаться навсегда. Я не прошу тебя забыть её. Я просто прошу тебя побыть со мной. В последний раз. Один час. Я не прошу больше. А потом ты уйдёшь. И я не буду тебя держать.

Она подошла вплотную. От неё пахло чаем и чем-то тёплым, домашним.

— Ну что ты стоишь? — прошептала она. — Ты же мужчина. Или ты боишься?

— Лена, — сказал я. — Я не могу.

Она замерла. Её руки медленно опустились.

— Не можешь?

— Не могу. Не потому что не хочу. Потому что не могу. Если я останусь, это будет ложь. А я устал врать. И тебе не нужно, чтобы тебя любили из жалости.

Она отступила на шаг. Посмотрела на меня долгим взглядом.

— Значит, ты уходишь.

— Да.

— К ней.

— Не знаю. Может быть. Но сначала я должен побыть один.

Она кивнула. Медленно. Как будто соглашалась с чем-то, что было известно ей одной.

— Ну что ж. Иди.

Она повернулась ко мне спиной. Я видел, как дрожат её плечи. Но она не плакала. Она держалась.

Я подошёл к двери. Взялся за ручку.

— Миша.

Я обернулся.

— Забери рисунки. Надеюсь, тебе пригодятся.

Она вложила мне в руку несколько плотных листов.

Я вышел. Закрыл за собой дверь. И пошёл по коридору, не оборачиваясь.

Духовный отец

— Вить, что делать?

— А что ты сам хочешь?

— Слушай, я не знаю. Лена говорит, что Алевтина беременна, а Алевтина ничего мне об этом не говорила.

— Может быть, она знает о твоей реакции и просто хочет сохранить ребёнка? То, что она не говорит, не значит, что проблема не всплывёт в будущем.

— Тоже верно.

Я задумался.

— Ну вот, видишь. Значит, ты осведомлён. А кто владеет информацией, тот может управлять процессами. Говоря языком техническим.

Витя начал крутить в руках фисташку, медленно очищая её от шелухи.

— То, что она молчит, может быть даже тревожнее, чем если бы сказала прямо, — сказал я. — У тебя были такие проблемы?

— Ты знаешь, один раз было.

— Ты встречался с этой девушкой?

— Нет.

Он поджал губы.

— Это была случайная девушка. Когда я понял просчёт, посадил её в машину и привёз в аптеку. Купил экстренное противозачаточное. Она выпила. Мы просто вовремя всё сделали.

— А других случаев не было?

— У меня нет. Но у моего младшего двоюродного брата, а он твой ровесник, было. Он был человек нерассудительный. Просто женился на этой девушке, как проклятый, и они живут. Фотографии вместе выставляют, радуются жизни. Но когда я спросил его, любит ли он жену, он сказал, что нет. «Хотел с ней только переспать, она забеременела. Будем жить» — вот его рецензия на собственную жизнь.

— А как ты относишься к абортам?

Виктор улыбнулся.

— Моё мнение — мнение частного лица. Я здесь инкогнито, как говорится.

Он махнул рукой в сторону небольшого питейного дома, в который мы зашли.

— И всё-таки?

— Моё мнение ничего не стоит. Я прах. Прах земной, прах от сапога. Тебе стоило бы узнать мнение действительно стоящих людей.

— Это кого же?

Виктор поправился на стуле и наклонился ко мне.

— Считаешь ли ты себя христианином?

— Да. Я крещёный.

— Это ещё ничего не значит. Сам ты веришь в Бога?

— Да, Витя, верю.

— А почему думаешь, что он есть?

— Я помню притчу, которую когда-то прочитал в детстве. Один человек спорил с другим о существовании Бога. Тогда на следующий день принёс ему картину и сказал, что нашёл её в лесу и она сама появилась такой — без автора.

Друг возмутился: такие узоры, красота, композиция, холст и рама не могли возникнуть сами по себе.

И тогда первый человек ответил: ты считаешь, что маленькая картина не могла появиться случайно, но веришь, что весь огромный мир — со всей его сложностью, красотой и геометрией — возник сам по себе? Эта притча мне очень понравилась, Витя. Я её запомнил и считаю ключом к пониманию Бога.

Виктор довольно улыбнулся.

— Я тоже её знаю. Её мне рассказал дядька. Он, кстати, был священником.

— Ого. Ты вообще об этом не говорил.

— А кому какая разница?

Он немного помолчал.

— Хотя, если тебе интересно, дядька для меня был чем-то вроде духовного отца. Родной отец у меня был человеком, мягко говоря, непорядочным. А дядя Андрей — наоборот. Честный, добрый, он никогда не заставлял принимать свою философию. Выслушивал, понимал и давал не столько ответ, сколько ощущение, что пока ничего не потеряно.

— И ты в него такой?

— Я и мизинца его не стою. Но за комплимент спасибо.

Мы ударились бокалами и сделали по глотку.

Виктор, втирая пену с губ, продолжал:

— Однажды я признался ему, как хотел бы, чтобы именно он был моим отцом. А он ответил: когда Господь даёт нам что-то, мы не должны роптать и пытаться переустроить его замысел. Всё придёт с опытом и пониманием. Пути Господни неисповедимы.

— И как это связано с нашей темой?

— Напрямую. Ты спрашиваешь моё мнение, но моё мнение ничего не стоит перед таким человеком. Он научил меня принимать то, что есть, и отвечать за то, что тебе дано.

— То есть ты считаешь, что я должен принять ситуацию?

— Я считаю, что сначала ты должен перестать судить.

— В смысле?

— В прямом. Когда мы рассуждаем о других людях, очень легко надеть на себя мантию судьи. И тогда кажется: вот этот виноват, этот плохой, этот недоумок, эта — недостойна порядочного мужчины. Ты как будто становишься выше человека. Лукавое ощущение, знаешь ли.

Он покрутил в руках фисташку.

— Но сегодня ты прав, а завтра нет. Сегодня человек оступился, а завтра гордо несёт голову. А ты уже поставил на нём клеймо. Выводы делать можно и нужно — это помогает выживать. Но духовно надо помнить: ты не прожил чужую жизнь и не знаешь всего, что её составляет.

Виктор внимательно посмотрел мне в глаза.

— Алевтина, да... Мне тоже горько, что ты полюбил женщину, которая не оправдала твоих светлых и патриархальных надежд. Правда горько...

— Очень смешно.

— Я ни в коем случае не смеюсь над другом. У моего дяди были примерно такие же убеждения. Он долго не женился, пока не встретил молодую послушницу. В конце концов они стали семьёй. Сейчас воспитывают детей, в том числе приёмных.

— И как это связано?

— С тем, что жизнь не обязана соответствовать картинке, которую ты заранее себе нарисовал.

Я молчал.

— Я сам до него не дорос, — продолжил Виктор. — И ты ещё не дорос. Мы оба растём. Сидим сейчас, пьём, обсуждаем женщин, а могли бы говорить о чём-нибудь более высоком.

— Я бы хотел говорить о чём-нибудь высоком, — сказал я, — но не получается.

— И у меня. Поэтому давай стукнемся бокалами, выпьем крепкого пивца и будем здоровы!

Через несколько минут я снова спросил:

— А если бы твой дядя был здесь? Если бы я рассказал ему всё. Как ты думаешь, что бы он мне сказал?

Виктор ответил не сразу.

— Если ребёнок твой, ты должен взять ответственность. Даже если Алевтина не хочет его оставлять, ты должен попытаться её отговорить. Аборт, сказал бы отец Андрей, — это убийство, и неважно, кто согласился на него и кто выполнил. Но главное — ты должен понимать: ответственность не обязательно означает жить с женщиной. Можешь не быть с ней и всё равно заботиться о ребёнке. Понимаешь? — спросил он.

— Да. Я тебя понимаю. Это мысли, которые были во мне, но я не мог их выразить.

Виктор немного помолчал.

— Мы все любим рассуждать о морали, ответственности, рыцарстве. Но часто вместо того, чтобы быть рыцарями, рассуждаем о том, как поступили бы рыцари. Вместо собственного опыта берём готовый — из книг, фильмов и сериалов. А когда приходит настоящая ответственность, выясняется, способен ли ты сам поступить так, как от себя ожидал.

— Так, — сказал я, понимая его мысль.

— Вот и мой дядька. Он был добрым и очень лояльным к людям, но строгим к себе. Он принимал то, что происходило с ним, даже когда это было несправедливо. Всё как Христос — даже в мелочах, даже в мелком земном подражании — он подражал. И если кому-то нужна была помощь, он брал ответственность за этого человека.

Виктор откинулся на спинку стула.

— Поэтому, если у тебя будет ребёнок, ты должен взять эту ответственность. По-любому. У тебя нет других вариантов.

На этих словах он схватил измятую салфетку и бросил её на другой край стола, эмоционально завершив свой памфлет.

Я подозвал официанта:

— Поменяйте нам кружки. Мы будем пить что-нибудь покрепче.

Когда я снова сел напротив своего друга — великого философа и богослова, каким он теперь мне казался, — я сказал:

— Знаешь, ты безмерно прав. Ответственность — это то, что я должен взять. Но у меня есть одно сомнение. Прежде чем идти на такой героический путь, мне всё-таки нужно выяснить: ребёнок-то точно мой?

— Браво! — Виктор ударил в ладоши. — Наконец-то я узнаю тебя. А то ты оставался безропотным слушателем.

Он рассмеялся.

— Вот именно. Я говорил тебе о дяде, а не о себе. Если бы ты настоял на моём собственном мнении, я бы рассказал тебе один армейский анекдот.

Когда-то я служил в штабе простым писарем у нашего ротного капитана. Вместо того чтобы ложиться спать вместе с ротой, занимался в кабинете бумагами, зато был свидетелем разных историй, которые случались не просто с солдатом, коим был я, а с офицерами.

Однажды к капитану пришёл дембель. Я сидел в углу кабинета, и солдат, по-видимому, меня даже не видел. Попросил разговора и начал слёзно объяснять, что девушка забеременела и ей скоро рожать. Он хотел получить отпуск и уехать в Ростов.

Капитан внимательно выслушал его, покивал, чуть ли не прослезился вместе с ним, а потом положил руку ему на плечо и спросил:

— А ребёнок вообще от тебя?

Парень просто оцепенел.

Потом мы долго смеялись с капитаном над этим нерадивым солдатом.

— Ну анекдот! — смеялся я. — Но ты же говорил, что парень был почти дембель. А беременность длится девять месяцев.

— То-то и оно, — хлопнул Витя себя по коленке. — Парень ни разу не выходил за калитку. А девушка уже рожает.

— Он был дурак?

Виктор трижды постучал пальцами по столу.

— Вот такой. Но я его всё равно не могу судить. Он настолько доверял девушке, что даже не подумал посчитать простые цифры. Сразу побежал решать вопрос.

— Может, он всё придумал, чтобы получить увольнение?

— Нет. Над ним потом смеялись, обидно подшучивали над его искренностью.

Виктор посмотрел на меня.

— Просто сам не попади в такую ситуацию. Алевтина сама решает, что делать со своим телом. И она же решает, от кого рожать. Если она не говорит тебе о беременности, вполне возможно, что ребёнок вообще не твой.

— Я тоже об этом думал. Лена говорит, что тот парень, с которым она жила, не может быть отцом. Аля с ним никогда не спала. Они намекают, что это мог быть я.

— Ты уверен, что именно ты?

— Лена говорит...

— Лена говорит. Хорошо. Но то, что Аля опровергла беременность от него, ещё не доказывает, что она не могла быть с кем-то другим. Ты же сам её судишь.

Он усмехнулся.

— Если она спала с тобой на второй неделе знакомства, почему спустя три недели после расставания не могла переспать с кем-то ещё?

— Эй, выбирай слова. Что ты такое несёшь?

— А, да. Забыл. Мы говорим о святой Алевтине Екатеринбургской.

— Виктор...

— Ладно, извини. Перегнул. Но направление верное.

Он отхлебнул пива.

— Поэтому я скажу тебе уже от себя, а не от лица своего высокодуховного родственника. Прежде чем решать задачу, установи все её условия. Твоё ли это? Проблема ли это вообще? И только потом решай, что делать.

— И что делать?

— Пойти к Алевтине и спросить прямо.

— Прямо так прямо?

— Да, чёрт возьми. Прийти и поговорить. Если это дело такой важности, ты имеешь право знать правду. Не устраивать допрос, не судить её. Просто спросить.

Он немного помолчал.

— А если ребёнок действительно твой, тогда уже решать тебе, как жить с этой ответственностью. Но сначала выясни, твой ли это ребёнок.

Я посмотрел на него и впервые за весь этот разговор почувствовал, что ответ мне действительно дали.