Властелин Земли

Жизнь и смерть-1

Игорь Поляков

ВЛАСТЕЛИН ЗЕМЛИ

Книга первая

РАС

Пролог

Ноябрь 2026 года

— Сучьи дети! Давайте, идите сюда, еще чуть ближе, - пробормотал сержант, прильнув щекой к прикладу калашникова и поймав в прицел ближайшую фигуру цвета хаки, - я так просто не сдамся!

Серое небо с тяжелыми тучами. Непрерывно моросящий дождь. Лучшее время для быстрого штурма из-за отсутствия птичек в небе. Но, похоже, именно сегодня удача отвернулась от них.

Бой в окружении продолжался уже около часа. На поляне у берега реки убитые тела врагов. Но и у них потери - из пятерых бойцов штурмовой группы он остался один. Близкий друг, с которым он прошел через множество битв, лежал рядом мертвый. Командир группы, лейтенант, погиб один из первых.

Пробитая пулей левая рука с наложенным жгутом висит плетью. Но хуже всего то, что патронов мало. А враг повсюду – спереди и справа. Их не было только слева и сзади из-за того, что там спокойно несла свои воды широкая река.

Сержант посмотрел на последнюю гранату, которая лежала рядом на траве.

Его путь к другу.

Он снова перевел взгляд на прицел.

Чтобы увидеть, как из лесной прогалины выезжает БМП, за которым бегут пара десятков солдат. Жаль, на всех патронов точно не хватит, а, значит…

А ничего это не значит.

Указательный палец правой руки лег на курок.

И еще - боковым зрением он увидел то, чего не может быть. И невольно сразу переместил взгляд туда.

Слева из воды медленно поднималось что-то необычное, обтекаемое, серо-стальное.

Словно крыло самолета. Или огромный бумеранг. Большой угол, заостренный нос, округлое завершение крыла. Выпуклый сверху, плоский снизу.

Вражеские солдаты тоже это увидели. Часть из них залегли, направив стволы автоматов в сторону необычного объекта. Но некоторые из них даже не пригнулись перед неведомой опасностью, стоя под защитой остановившейся бронемашины и с удивлением глядя на необычный объект.

А то, что это была реальная опасность, сержант понял сразу.

Затаив дыхание, он смотрел, как с зависшего над рекой серого бумеранга стекает вода. Как во внезапно наступившей тишине бесшумно открывается небольшой по размеру боковой люк, из которого стремительно вылетает что-то, похожее на рой пчел.

Тихих и быстрых.

То, что было дальше, навсегда отпечаталось в его памяти.

«Пчелы» из бумеранга разлетелись по поляне, пробивая тела солдат навылет. Их не останавливали ни кевларовые бронежилеты, ни броня БМП, ни каски на головах, ни автоматы, которыми некоторые солдаты пытались загородиться от быстрой смерти.

Не было никакого хаоса – каждая «пчела» искала и находила свою жертву. Убив одного, сразу же искала другого, не совершая никаких лишних движений.

И самое главное – безумная скорость. Они летали настолько быстро, что почти все вражеские бойцы не успевали заметить смерть.

Те, что стояли, умирали, еще не долетев до земли.

Те, что лежали, гибли, не успев нажать на курок.

Те, что повернулись в попытке убежать, падали замертво лицом вниз.

Те, кто находились внутри бронемашины, превратились в кровавое сито вместе с БМП.

Сержант, вспомнив, что надо дышать, вдохнул воздух, пропитанный запахом крови, копоти и пороха.

И увидел перед собой «пчелу».

Зависшее перед его лицом сравнительно небольшое пулеподобное образование с округлым наконечником и двумя малюсенькими крылышками.

Чуть больше, чем крупная муха.

Чуть меньше, чем автоматный патрон калибра 7,62.

Словно мыслящий маленький самолётик, который изучающе смотрит на него.

Словно прощупывает его сознание и размышляет – убить или пощадить.

В следующее мгновение он стал вертеться вокруг своей оси, словно наконечник дрели, а потом исчез, просвистев у щеки. Сержант повернулся вслед, чтобы увидеть, как он догнал убегающего вражеского солдата, пробив его тело.

Боковой люк серо-стального монстра снова открылся.

Рой быстро и дисциплинированно залетел внутрь.

Огромный бумеранг погрузился в воду.

Поверхность реки разгладилась, словно ничего и не было.

Всего несколько десятков секунд, и – бой окончен.

Приподнявшись на правом локте, сержант посмотрел по сторонам. Затем встал на дрожащие ноги, крепко держа в правой руке автомат.

Ни живых, ни раненых.

Двухсотых не меньше роты.

Истекающая дизелем дымящаяся безжизненная бронемашина с пробитыми шинами.

Кровь и смерть.

Тишина, покрытая мелкой рябью речная гладь, монотонный дождик и серое равнодушное небо.

На мертвой поляне он был один.

Глава 1

Август 2009 года

Жизнь и смерть – это же так смешно

Они считают себя бессмертными. Наивные и убогие. Я точно знаю, что любая жизнь на планете Земля имеет свой предел. Жизнь – конечна. Река-время течет, медленно преодолевая пространство, но иногда может ускориться до бурного потока.

Вопрос лишь в том, почему это происходит?

Кто или что ускоряет время?

Здесь и сейчас этим ускорителем буду я. Но - в этой «обхохочешься до колик в животе смешной жизни» могут быть и другие причины для мчащегося вскачь времени. В любом случае, это неважно. И - не смешно.

— Глянь-ка, даун идет.

— Славненько, а то уж я заскучал.

— Щас повеселимся!

Молодые жизнерадостные голоса. Стремительно темнеющий вечер. Брошенная людьми недостроенная многоэтажка невдалеке от спального района.

Их трое, а я один.

Они уверены и довольны, я - спокоен и целеустремлен.

Было бы проще и удобнее, если бы у меня в руке было настоящее оружие, но – то, что я сжимаю в каждой руке за спиной, станет оптимальным вариантом для убийства. В этой реальности, в этой ситуации, в этой смешной до жути жизни.

Здесь и сейчас.

В тишине летнего вечера.

В пустоте этого пространства.

Как думает мой друг-хохотун - в этой жутко смешной жизни.

Они подходят ближе. И – я улыбаюсь. Той самой обычной улыбкой, которую все принимают за идиотскую.

В какой-то степени они правы – пустая улыбка всегда безумна. Но никто и не говорил, что сегодня мой разум в оптимальном состоянии.

Я терпеливо жду, не обращая внимания на глумливые слова и смех.

Я жду, когда они подойдут максимально близко.

Я созерцательно-улыбчив. Я позволяю им думать, что беззащитен и слаб.

Оценив ситуацию, вижу, что двоих буду убивать так, как задумал, но у третьего есть особенность расположения сердца в грудной клетке, из-за которой высока вероятность неудачи. Да, это один из вариантов анатомической нормы, но здесь и сейчас эта незначительная аномалия может привести к промаху. Поэтому придется использовать запасной план.

Когда приходит время, двое из них даже не успевают испугаться. А третий – всего лишь удивлен: да как же так, быть такого не может!

Быстрые и уверенные движения. Безукоризненная точность удара. Почти мгновенная смерть.

Никаких лишних звуков, кроме редких криков торжествующей радости из открытых окон ближайшей хрущевки.

Глядя на мертвые тела, слушаю тишину.

Спокойно оглядываюсь: ночная тьма практически полностью окутала забытый людьми недострой. Справа и слева густой кустарник. За спиной еле заметная тропа, ведущая к дырке в ограде.

Нагнувшись, подбираю выпавший из левой руки баллончик. Друг бы даже не подумал об этом, но я знаю - нельзя оставлять улики.

Я сделал это. Пусть не совсем сам, а используя тело моего нового друга. Но разве это имеет значение. Я открыл дверь, чтобы показать ему то, что мы сделали. Думал, что услышу идиотский смех, но, нет - только гулкое эхо пустых комнат.

Надеюсь, что у меня всё получилось так, как я задумал. И пусть его отец уже никогда этого не увидит, я вижу, что мой хохотун счастлив. Он думает о том, что его отец гордится им.

Да, именно для этого его отец когда-то подарил ему «Макаров». Пистолет был ненастоящий, пластмассовый, но – порой невысказанная мысль лучше любых слов скажет о несказанной мечте.

Папа подарил ему не только жизнь, но еще подсказал, как стать сильнее и защитить себя от унижений и побоев. А я всего лишь проложил путь к этой мечте. Я дал ему то, что он хотел.

Я ухожу так же тихо, как пришел.

Тем же путем.

Через то же пустое пространство.

С той же идиотской улыбкой на лице.

Оставив своё оружие в телах поверженных врагов.

***

Капитан Петров, прибывший на место преступления одним из первых, смотрел на тела трех парней. Жаркое солнце уже стояло над головой. Окна заброшенного недостроенного здания зияли пустотой. Явно не будет никаких свидетелей. Да и то, что их обнаружил какой-то бомж так быстро после убийства, уже большая удача.

Похоже, они даже не сопротивлялись – покорно дали себя убить. И это было удивительно. Молодые здоровые парни должны были сопротивляться. И они вполне могли дать отпор убийце. Или – убийцам. Но никаких следов борьбы. Или какого-либо мало-мальски сопротивления. У одного в груди в области сердца торчит орудие убийства, у другого на груди красная точка, а в руке он сжимает что-то похожее на вязальную спицу. А третий получил свою спицу в левый глаз.

— Максим, - спросил капитан, - я правильно понимаю, что они убиты вязальными спицами?

— Похоже, что да, - кивнул эксперт. Опытный криминалист, давно работающий в милиции, часто помогал капитану раскрывать преступления, поэтому следователь всегда советовался с ним по любым вопросам следствия.

— Точнее скажу, когда смогу изучить их в лаборатории. Хотя, если посмотреть на то, что зажато в руке у того парня, - Максим показал на второго убитого, - то без вопросов, это стальная вязальная спица, которую хорошо заточили.

— Ничего подобного никогда не видел, - вздохнул Петров, - заточка из стальной спицы. Неожиданно.

— Да, я тоже не видел.

— И почему они не сопротивлялись? Молодые, здоровые парни, и дали себя убить?! – задумчиво пробормотал капитан.

— Чтобы убить спицами, нужно иметь определенные навыки – точность, быстрота, уверенность и спокойствие, - пробормотал Максим, фотографируя тела, - скорее всего, уже был вечер, сумерки, но наш убийца точно вонзил спицу в глаз третьей жертве. Это не каждый сможет.

— Ну, и как думаешь, кого мне искать?

Максим пожал плечами. Убрал фотоаппарат в чехол. И через пару секунд сказал:

— Ну, я бы предположил, что кого-то, кто в сумерках с дальнего расстояния сможет из ружья попасть белке в глаз.

Увидев удивленный взгляд капитана, он добавил:

— Ну, это я выразился как бы образно. В вечерних сумерках сделать три точных и быстрых движения сможет далеко не каждый. По сути, у него было пара-тройка секунд на убийство, потом парни стали бы сопротивляться и бороться за жизнь. И еще – наш убийца мог во время удара в грудь попасть спицей в ребро, но мы видим, что оба удара нанесены точно в область сердца, думаю, спица наверняка прошла между ребрами. И если один раз нанести такой удар – это, может быть, повезло, то дважды – это уже или отточенное долгими тренировками уникальное мастерство. Или неведомая нам магия. Особенно учитывая то, что на убитых футболки, которые закрывают грудь и межреберные промежутки не видны. Но, я реалист, я не верю в магию. Поэтому ищи, Петя, опытного и тренированного убийцу.

— Ладно. Понял. Жду от тебя подробный отчет.

Капитан вздохнул и посмотрел на пятиэтажки в отдалении. Вряд ли будут свидетели, но надо попытаться. Он уже отправил туда оперативников, но лучше самому сходить и поговорить с людьми. Иногда даже пустяшная мелочь становится началом нити, ведущей к убийце.

Двор старой хрущевки почти пуст. На лавке у третьего подъезда курит пожилой полный мужик. Капитан подошел, поздоровался и представился.

— А я Семенов Алексей, - кивнул в ответ мужик, - один из ваших уже говорил со мной. Окна моей квартиры выходят на ту сторону, где стоит недострой, но я вчера никакого шума там не слышал.

— И ничего необычного не было?

— Нет. Но, опять-таки, я же у окна не стоял. Вчера вечером был футбол, я его смотрел.

Алексей выдохнул табачный дым и с радостью в голосе сказал:

— Спартак с Карпиным опять выиграл. Молодцы!

Капитан обреченно вздохнул – как он и предполагал, никто и ничего. Он посмотрел по сторонам. Заметив медленно бредущего парня, спросил:

— А это кто?

Мужик повернулся, глянул и ответил:

— А, это - Витёк. Аутик он. Безобидный дурачок. Живет с матерью в четвертом подъезде.

— Аутист, что ли?

— Ну, да.

— Может, он что-то видел?

— А вы спросите у него, - хохотнул Алексей, - может, что и скажет. У него бывают просветления, но чаще всего он живет в своем воображаемом мире.

— Витёк, это я, дядя Алексей, иди сюда, - крикнул мужик и сразу загасил сигарету, после чего пояснил, - он не любит табачный запах, никогда не подойдет, если я с сигаретой.

Капитан смотрел на парня, который шел к ним, держа руки перед собой и глядя в сторону. Привычно прикинул возраст, по внешнему виду, наверное, где-то около четырнадцати-пятнадцати лет. Худой, невысокий. Темная футболка, старые потертые джинсы, открытые сандалии.

— Витя, я капитан Петров из милиции. Ты вчера вечером ничего необычного не видел?

Голова парня повернулась на голос, но глаза продолжали смотреть в сторону.

Пальцы на руках переплелись и сжались.

Кадык на горле дернулся.

— Что-то ты ничего необычного не видел.

Голос по-детски звонкий, но слова Витёк произносит медленно, вязко. Сразу после произнесенной фразы он неторопливо повернулся и пошел в сторону.

— Это он так всегда, когда о чем-то его спрашиваешь. Про себя говорит так, словно со стороны, - Алексей с улыбкой перевел ответ, - ну, и постоянно слова повторяет, которые слышит.

— А мать его где?

— На работе, наверное. Она в столовке работает в паре кварталов отсюда.

— И что, он без присмотра весь день, что ли?

Алексей пожал плечами:

— Так, безобидный же он. Обычный аутик. Все его знают. Они с матерью здесь уже двадцать лет живут. Что за ним присматривать-то.

Капитан покачал головой и, увидев выходящего из первого подъезда оперативника, попрощался с Алексеем.

***

Жизнь и смерть – это же так смешно.

Я смеюсь, и слышу свой смех. Я смотрю на свою раскрытую ладонь, и вижу в руке пистолет. Это «Макаров», который подарил папа. Это было так давно, что я помню только его глаза.

Или я не хочу вспоминать лицо отца.

Мои воспоминания, как сон, приходят хаотично. Я закрываю глаза, пытаясь окунуться в тайники памяти, но нахожу лишь пустые комнаты – гулкие помещения, в которых мой смех звучит громко, увеличивая свою силу за счет отскакивающего от стен звука.

Я вспоминаю о смерти – и мне смешно.

Я начинаю хохотать, когда натыкаюсь в пустоте памяти на жизнь.

Только день, а они уже вчерашние трупы обнаружили. Быстро. Мы предполагали, что этот момент наступит значительно позже. Впрочем, ничего страшного. Да, и неважно это. Никаких следов нет, на меня никто не подумает. Как, такой, как я, сможет убить троих крепких парней?!

Милиционер-капитан такой же, как все. Задает вопросы, словно разговаривает с дебилом. А другие милиционеры даже не стали со мной разговаривать, зачем время тратить на урода.

Отойдя на приличное расстояние от дома, задумчиво созерцаю раскидистый тополь. Размышляя о той жизни, что была раньше.

И о том, как всё изменилось сейчас.

Раньше я был один. Теперь нас двое.

До этой весны я был безумно одинок, а мой мозг пытался вырваться из накрепко запертой костной клетки черепа. Я не помню, как это произошло, откуда он пришел, но - начиная с этой весны, мой новый друг настежь открыл запертую дверь, предложив целый мир в обмен на соседство.

Почему бы и нет – вдвоем веселее. Теперь мы на пару хохочем над жизнью.

И над смертью.

Раньше я даже не думал, что смогу стать тем, кем мог бы гордиться мой отец.

Сейчас я уверен в том, что нарисованный пистолет Макарова может стать реальным оружием в руке мастера.

И что самое замечательное – теперь можно мысленно говорить с другом, обсуждая разные интересные темы.

Например, о том, что люди ненавидят неполноценных уродов. Пусть даже они просто жалеют или игнорируют таких, как я. Или о том, что мы можем сделать вместе, чтобы защититься от опасного мира.

— Можно мне в следующий раз пистолет Макарова. Настоящий. Чтобы я прицелился и убил тех, кто смеется надо мной.

— Нет, пока нельзя. Но в будущем, да. Ты сможешь убить всех, кто смеется над тобой.

У друга приятный голос. Спокойный. Тихий. Уверенный. Я легко распознаю нотки жалости, брезгливости и ненависти в голосах людей, но друг разговаривает со мной на равных.

Он такой же, как я.

Он умнее, чем я.

Он сильнее, чем я.

Улыбаюсь, глядя на раскидистый тополь с большими темными листьями, и спрашиваю:

— Почему сейчас нельзя?

— Пока рано открываться миру. Людям не зачем знать, что ты не один.

— Наверное, ты прав. Я подожду. Однажды придет время, когда я смогу прицелится из пистолета Макарова?

— Конечно. Это время обязательно придет. Думаю, долго ждать не придется.

Иметь такого друга – это самое замечательное, что произошло в моей жизни.

Развернувшись, я иду в сторону своего подъезда. Хватит, нагулялся. Надо полежать, подумать. Да и скоро мама вернется с работы на обед.

На лавках у дома пусто. Милиционеры ушли. Алексей тоже. Он хоть и добрый, но, как и остальные, заслуживает смерть только из-за того, что считает меня дебилом. Отсутствие людей вовсе не означает, что меня никто не видит. Я знаю, что окна дома – это широко открытые глаза. И растопыренные уши. Всегда кто-то из жителей смотрит наружу из своих квартир.

Я иду медленно. Смотрю в сторону. Шевелю губами, словно о чем-то мысленно говорю. Сжимаю пальцы рук, хотя нестерпимо хочется ковырять ногти. Это друг меня научил – веди себя так, как всегда, чтобы никто не замечал, что ты изменился.

Никогда никому не показывай, что изменился.

А я изменился. Очень сильно изменился.

И сам ужасно рад этим изменениям.

Безумно хохотал, глядя в зеркало, где я настоящий.

А кем был, я уже почти забыл.

Отец бы мной гордился. Пусть даже его уже давно нет в мире живых.

Жизнь и смерть-2

Я вижу, как на меня смотрят люди. Сначала в их глазах появляется недоумение, затем понимание, смешанное с жалостью или презрительным безразличием. И заканчивается всё брезгливым выражением на лицах.

Я для них - урод.

Я слышу, что говорит мама, словно оправдывая меня. Или оправдываясь перед ними за то, что произвела на свет урода.

Мама постоянно одергивает меня. Она хочет, чтобы я не ковырял пальцы. И я говорю, что не буду этого делать. Мама отворачивается, а я возвращаюсь к прерванному занятию. Она не может понять, что если я перестану ковырять пальцы, то у меня возникнет желание увидеть «Макарова» в руке. И мне снова станет смешно. А это никому не нравится – то, как я смеюсь.

Если бы не смерть, которая постоянно смешит меня, то мне было бы легко жить.

Если бы не жизнь, над которой мне страшно смеяться, то я бы с удовольствием смотрел на свою раскрытую ладонь.

— Ешь давай, хватит жмуриться! Снова голова заболит!

Мама торопит меня, но это же так вкусно! Картофельное пюре с куриной котлетой и подливой. Медленно пережевывая вкусную еду, я зажмуриваюсь всем телом, чтобы каждая клеточка моего организма пережила это ощущение.

Я даже ненадолго перестаю раскачиваться на табуретке.

Но мама права. Если долго жмуриться, то голова может заболеть.

А мне не нравится, когда внутри моей головы что-то стучит.

Монотонно. Долго. Неутомимо.

Когда у меня болит голова, я нестерпимо хочу умереть.

Но так было раньше. Сейчас, когда болит голова, мой друг приходит на помощь. И я ему за это очень благодарен.

Отправив следующую ложку в рот, я смотрю на маму и улыбаюсь.

— Каких-то молодых мальчиков за домом в недостроенном здании убили. Милиция тебя тоже спрашивала?

Мама часто задает вопросы, на которые у меня нет ответа. Но на этот я отвечаю.

— Да. Тебя тоже спрашивала.

— И что ты ответил?

Я пожимаю плечами. Отправляю ложку с пюре в рот. Зажмуриваюсь. Но на мгновение, потому что знаю - мама смотрит на меня. Наверное, ждет ответ, которого у меня нет.

— Ладно. Поняла.

Она стала мыть посуду, а я отправил в рот последнюю ложку. После облизав её со всех сторон. Вкуснотища!

— Ты уверен, что мать тебя любит?

— Да. Я уверен.

Проглотив еду, я складываю ложку в тарелку и отодвигаю от себя. Сижу, монотонно покачиваясь на табурете, и мысленно разговариваю с другом.

— Я люблю маму. Она всегда со мной. И она любит меня.

— Ты знаешь, что она кормит тебя тем, что люди не доедают в столовой. Собирает с тарелок, что не съедено. Что похуже, откладывает свиньям, а что выглядит чуть лучше, в специальный контейнер. Для тебя.

— Да, я знаю, что эта замечательная вкусная еда из столовой. Главное, что очень вкусно, а остальное меня не волнует. И не беспокоит. А мама меня любит. И то, что она собирает в столовой, она ест со мной.

— А ты знаешь, что она хочет сдать тебя в интернат для дебилов.

Я закрываю глаза и замираю сознанием. Произнесенное другом слово пронзает меня насквозь. Страшное слово – интернат. Туда я не хочу. Потому что хочу остаться с мамой.

— Знаю, мама думает об этом уже давно. Доктор ей предлагает. Но я, по-прежнему, здесь. Может, она никогда этого не сделает.

— Ты так говоришь, но часто думаешь об этом, и тут, в глубине твоего сознания, я вижу, что ты веришь, что однажды она это сделает.

— Верю-не верю. Сейчас я здесь. Мама меня любит. Я люблю её. Пока пусть будет так.

Тарелка со стола исчезает, а вместо неё мама ставит передо мной кружку с молоком. И маленькое блюдце, на котором лежит круглый коржик.

— Сегодня в столовой почти никто не ел коржики, - говорит мама, с улыбкой глядя на меня. Она знает, что мне нравится.

Молоко с коржиком! Я даже на мгновение забываю про друга и про его слова. Это же такое лакомство! Со счастливой улыбкой на лице я подношу коржик к лицу.

Вдыхаю чуть сладковатый запах выпечки.

Рассматриваю коржик со всех сторон.

И жизнерадостно смеюсь.

Даже не вспомнив, что мой смех не нравится ни маме, ни окружающим людям. Вообще, никому. Мой смех не нравится никому в этом мире.

Кроме моего друга, который поддерживает меня.

Мы ярко и жизнерадостно хохочем вместе.

Жизнь – это зажмуренное состояние каждой клеточки организма

Смерть – это категорический запрет смеха, связанного с вкусной едой.

Я ем коржик, запиваю молоком и пытаюсь показать другу, как это вкусно. Не словами и мыслями, а всем своим телом, которое жмурится от непередаваемо замечательного удовольствия.

***

Похоже, будет висяк. Никаких зацепок. Почва травянистая и сухая, поэтому следов нет. Случайных свидетелей тоже нет. Опрос родителей погибших парней ничего не дал: конечно же, эти школьники не были пай-мальчиками, но и убивать их не за что.

Да, самой большой проблемой было отсутствие мотива.

Абсолютно бессмысленные и не логичные смерти.

А без мотива искать крайне сложно.

Ладно, пора сходить к Максиму, может, он что-то накопал.

Капитан Петров вышел из кабинета и пошел в сторону лаборатории.

— Привет, Максим. Чем порадуешь?

Эксперт-криминалист отодвинул от себя клавиатуру, перестал пристально смотреть в большой монитор и повернулся к капитану.

— Привет, Петя. Ну, особо радовать не чем. Никаких новых данных нет. Ни крови, ни отпечатков. Всё, что есть на месте преступления, принадлежит убитым парням. Давай, расскажу, как я вижу это тройное убийство.

Вот за это капитан Петр Петров его и уважал. За способность и умение описать преступление так, словно он присутствовал там.

Он встал, разложил фотографии на столе и стал рассказывать:

— Сразу скажу, что хорошо убитые знали убийцу или убийц. Они без всякого страха подпустили его или их к себе. Например, вот этот, - Максим указал рукой на улыбающееся лицо мертвеца, - скорее всего, даже не понял, что был убит. Он просто смеялся, когда его сердце перестало работать. Этот, - снова указание на второе фото, - понял, и даже смог вытащить орудие убийства из груди, но это было рефлекторное движение уже после того, как его сердце остановилось. А третий, который умер позже своих друзей на несколько секунд, не испугался, а удивился. Смотри, какое у него лицо.

— Да, согласен, - кивнул капитан, - и что нам это дает?

— Предполагаю, что убийца был один. И все трое отлично знали его. Совершенно не боялись, а когда их убивали, даже поверить не могли, что такое может быть. То есть для них убийца был безопасен, они от него ничего подобного не ожидали.

— Принято. Что по орудиям убийства?

— Стальные вязальные спицы, сделанные еще в СССР. Наконечники с одной стороны специально заточены. Нанести ими точный и смертельный удар можно, например, в глаз. А вот в грудь, - Максим поднял указательный палец, - тут возникают вопросы. Сначала хлопчатобумажная футболка, а потом человеческая кожа. Чтобы их пробить, удар заостренной спицей должен быть не только точным, но еще очень сильным и быстрым. Я тут попробовал смоделировать ситуацию, - эксперт показал рукой в дальний угол лаборатории, где стоял манекен.

Капитан заинтересованно пошел за Максимом.

— Итак, сначала футболка, я свою старую пожертвовал. Кожу человека мы, конечно же, воспроизвести не сможем. Манекен – это снизу пластик, на нем слой пенополиуритана и хлопок. Не совсем то, что надо, но близко. Собственно, нам ведь главное понять, как это было, не более, а для этого манекен подойдет.

Максим взял в правую руку заостренную стальную спицу и сказал:

— Это не нож, у которого есть рукоять. Если просто держать в кулаке, то при ударе проскользнет в ладони, и проколоть не получится.

Эксперт продемонстрировал свои слова, ткнув спицей в манекен.

— Согласен, - кивнул капитан.

— Предполагаю, что у нашего убийцы было какое-то приспособление, типа ограничителя на другом конце спицы, ну, например, как наперсток для иглы. И вот тогда после тренировки и при определенной сноровке можно получить смертельное оружие.

И снова Максим продемонстрировал свои слова, приложив к тупому концу спицы наперсток. Затем ловко приладив наперсток к ладони, спицу прижав между указательным и средним пальцем и, словно сымитировав удар шпагой, проколол манекен. Острие застряло в пластике.

— Ну, вот, как-то так, - сказал Максим, открыв ладонь с наперстком.

— Любопытно. Вот только, что мне с этим делать? Швею или вязальщицу искать, у которых много всяких спиц-наперстков!? Или это мужик-маньяк, который днем шьет-вяжет, а ночью убивает?!

— Не знаю, - пожал плечами эксперт, - мне было интересно, как он это сделал. Вот я и смоделировал. А тебе думать, что с этим делать. Но – если поразмышлять, то можно вот что предположить.

Максим снова раскрыл ладонь с наперстком.

— Думаю, что для того, чтобы отработать такой удар, нашему убийце пришлось долго тренироваться. А, значит, у него на ладони должен остаться след от того предмета, который был ограничителем. Не обязательно, что это наперсток, может быть, что-то другое. Но вот здесь, - эксперт показал на середину ладонной поверхности, - может быть что-то похожее на надавыш или синяк от частых ударов.

—А вот это уже интересно, спасибо. Есть за что зацепиться.

— Несмотря на то, что я смоделировал, вопросы у меня остаются, - сказал Максим задумчиво, - как наш герой смог точно попасть в межреберные промежутки два раза? Сумерки, один против троих, футболки закрывают тела жертв, но – точные и быстрые удары в те точки на теле, которые приводят к быстрой смерти. Оба раза спица вошла точно между третьим и четвертым ребрами с левой стороны груди. Промах чуть в сторону левее, и спица бы воткнулась в мечевидный отросток, а правее – оружие убийства прошло бы мимо сердца, не убив жертву. Это натренировать практически невозможно, а удача возможна только раз. Увы, да, - эксперт покачал головой, - не понимаю, как такое возможно.

— Ладно. Буду искать.

Капитан Петров повеселел. Из лаборатории он вышел в хорошем настроении. Над возможностью или невозможностью точного удара пусть Максим думает, эту загадку можно пока отложить в сторону. Да, мотива у него пока никакого нет, но маленький кончик ниточки появился. Он за него обязательно уцепится, потянет за нить и распутает клубок. Он сможет.

***

С мамой мне хорошо. Она всегда со мной. Иногда уходит на работу, но всегда возвращается ко мне. Я чувствую, что она меня жалеет, но это тоже любовь. Я вижу это в маминых глазах. Даже когда ненавидит, мама продолжает любить меня. Даже когда в глазах появляется ужас затаённых желаний, она остается моей мамой.

Раньше я думал, что когда-нибудь она уйдет, я тоже подумаю о смерти.

Я не помню лицо своего отца, но я помню пришедшую за ним смерть.

Я видел её на мушке «Макарова». Я нажимал на спусковой крючок, посылая пулю за пулей. Впрочем, порой я думаю, что не хотел стрелять – смерть выглядела так смешно, что убивать её не было никакого смысла.

Я вижу смерть, и поэтому я смеюсь.

Я вижу жизнь – и сжимаю губы в тонкую полоску, чтобы задавить рвущийся наружу яростный крик.

Мама после обеда ушла на работу в столовую. Я лежу на диване с приятным ощущением сытости. Лежу на спине, руки сложены на животе, пальцы переплетены, глаза открыты. С тех пор, как у меня появился друг, я очень редко ковыряю ногти, хотя порой так хочется сделать это. Но это желание возникает крайне редко. А после вчерашнего вечера у меня не возникло это желание ни разу.

— Мне понравилось, как мы с тобой протыкали спицами врагов. У меня даже было ощущение, что спицы – это продолжение моих пальцев. Они были такие острые и такие быстрые. Я сам не ожидал, что я меня всё получится.

Я как бы размышляю, как бы думаю, но на самом деле выражаю свои мысли. Без шевеления губами. Без улыбки. Без эмоций на лице.

— Да, я это чувствовал.

Мой друг отвечает. Его приятно-успокаивающий голос иногда усыпляет, но не сегодня. Я слишком взволнован всеми теми событиями, что были в недалеком прошлом. А точнее, тем, что было вчера вечером.

Волнение, мешающее спать.

Мысли, разрушающие сон.

— Это был твой план. Я всего лишь подсказал, как всё сделать правильно. Так, чтобы никто тебя не заподозрил.

— Да, я бы сам никогда бы не смог, а ты так всё красиво и замечательно описал. Ты очень умный. Я уверен, когда к тебе придет смерть, ты сможешь её победить.

Жаль, что у моего друга есть только голос. Мне так хочется увидеть его лицо, увидеть, как он смеется вместе со мной. Хотя я легко могу это представить. Поэтому мы вместе хохочем над моими словами о верной победе над смертью.

Так же, как мы смеемся над жизнью, которую почти невозможно победить.

Отсмеявшись, я говорю:

— Это был идеальный план. Особенно в отношении того, как ты придумал сделать оружие из старых маминых спиц. Они давно валялись в шкафу, мама забыла про них, а ты сказал, что это прекрасный инструмент для мести.

— Основную работу ты сделал сам. Заточил спицы, натренировал точный удар.

— А ты подсказал, как можно использовать баллончики для сифона. Мама их выбрасывает, а ты сразу сказал, что это очень полезный предмет.

— Мы с тобой отличная команда!

А вот теперь я слышу в голосе друга гордость.

За меня.

За нас двоих.

Я зажмуриваюсь от удовольствия. Всем своим телом. Первый раз в моей бессмысленно долгой жизни кто-то испытывает настоящую гордость за меня. Все клеточки моего тела трепещут от восторга. Вытянувшись телом, зажмурившись лицом, открыв ладони и растопырив пальцы.

Может, это - счастье! Мама как-то мечтательно произносила это слово, словно пыталась понять что-то непостижимое и невозможное. Слово я запомнил. Суть - не понял. Но именно сейчас после слов моего друга я ощутил непередаваемо-прекрасное чувство, для которого у меня не было никакого объяснения. Кроме, слова – счастье.

— Что дальше?! Кому мы еще отомстим!?

— У тебя есть кто-то, кому ты хочешь мстить?

Я замираю сознанием. Сжимаю пальцы в кулаки. Да, те трое парней были самыми гадкими из всех, но в моей памяти хранятся все люди, которые каким-либо образом унижали меня.

— Да. Я хочу мстить. В доме напротив живут две девочки. Когда они не вместе, а по одной, то меня не замечают, словно я дерево или лавка. Но когда они вместе, то они, словно соревнуясь, наперегонки пытаются обидеть меня. Они часто смеются надо мной, называют всякими неприятными словами. Если я приближаюсь к ним достаточно близко, то они могут меня пнуть ногой или ущипнуть. А пару недель назад даже начали бросать в меня камни. Один из них даже попал мне в голову. Мне было очень больно, на голове появилась шишка, а они ржали, как лошади. Мне бы очень хотелось сделать что-то, что они бы запомнили навсегда, и чтобы у них даже мысли не возникало обидеть меня. Да, наверное, убивать я их не хочу, но отомстить следует.

— Согласен. Таким надо мстить. Но не прямо сейчас. Нужно, чтобы прошло время, смерти тех трех парней должны уйти в прошлое. И вот тогда мы отомстим.

— Мы отомстим, - с радостью повторяю я. Слова, которые звучат так красиво. Голос, который уверенно дает мне надежду на месть. Друг, который помог измениться. И стать тем, кем будет гордиться отец.

Я снова зажмуриваюсь всем телом. Расцепляю пальцы и растопыриваю руки, открыв ладони миру. Думаю, что это и есть счастье. Ну, или пусть это ощущение будет счастьем.

— А вот так лучше не делать.

В голосе друга я слышу укоризненно-недовольные нотки. Перестаю жмуриться и спрашиваю:

— Как лучше не делать?

— Не открывай руки так, чтобы все могли увидеть следы на коже правой ладони. Это та единственная улика, от которой мы с тобой не избавились.

Я смотрю на раскрытую ладонь. И неожиданно для себя вижу там не пистолет Макарова, а красное пятно в центре. Нажимаю на него указательным пальцем левой руки. Не больно, но – неприятно.

— Ты отрабатывал удар спицей, от которого остался след.

— Да, я тренировался. И у меня отлично получилось.

Вытянув пальцы правой руки так, словно снова держу спицу, я резко наношу удар перед собой. Быстрый рассекающий пространство удар. Острие, пронзающее тело врага. Быстрая смерть тех, кто унижал и насмехался надо мной.

— Да, ты отлично справился. Но – прячь ладони, особенно вне дома. Сцепи пальцы. И лучше бы делать это всегда, чтобы никто, даже мама, не заметили этот след на коже.

— Да, я запомню. Сцепи пальцы и прячь ладони. Это наше с тобой новое правило.

Я улыбаюсь. Все те правила, которые принес мой новый друг, мне очень нравятся. С ними я становлюсь сильнее. Пожалуй, сейчас я не буду зажмуриваться всем телом, но это вовсе не означает, что я никак не проявляю ощущения всепоглощающего счастья.

Жизнь и смерть-3

Я рисую «Макаров». Тот пистолет, который мне подарил папа, ненастоящий. Если бы он был настоящим, то я бы смог убить смерть.

Я рисую на картоне карандашом мельчайшие детали пистолета – только так я могу создать своё оружие. Без него я совершенно не защищен, и не могу защитить маму. И своего нового друга. Как не смог защитить отца, лицо которого я забыл.

Я вырезаю ножницами нарисованный пистолет, и по мере того, как я освобождаю оружие, во мне нарастает счастливое чувство. Сейчас я верю, что мой папа гордится мной. Когда папа дарил мне пистолет, он сказал мне, что не верит докторам.

«Я знаю, ты еще всех удивишь, сынок!»

И я был бы рад сделать это, если бы не смерть, которая пришла за отцом.

Если бы не жизнь, от которой невозможно никуда спрятаться, то я бы всех удивил.

— Ты хорошо рисуешь.

— Знаю. Но маме не нравится, что я постоянно рисую одно и то же. Она часто предлагает мне нарисовать что-то другое, например, дом, людей или дерево. Но что бы я ни рисовал, как бы ни старался, у меня всё равно получается пистолет Макарова. Поэтому я уже не пытаюсь рисовать что-то другое.

— Ты рисуешь тот пистолет, что тебе подарил отец?

— Да.

— Кстати, а где подарок отца? Я ни разу не видел у тебя этот пистолет.

— Не знаю. После того, как за папой пришла смерть, я его потерял. Он вдруг куда-то исчез. И поэтому я его постоянно рисую, чтобы не забыть, как он выглядел. Потому что лицо отца я уже забыл.

— А можешь нарисовать что-нибудь для меня?

— Что нарисовать?

— Ну, например, планету Земля. Ты ведь знаешь, как она выглядит.

Я перестаю рисовать. Откладываю карандаш в сторону. Задумчиво смотрю на лист бумаги, на котором видны контуры будущего пистолета Макарова. Я видел на картинках, как выглядит планета Земля, но я даже не могу предположить, как это перенести на лист бумаги.

— Я не знаю, как это нарисовать.

— Я тебе помогу. Я буду рассказывать, а ты – рисовать. Давай, удиви меня. Ты ведь можешь.

— Ну, давай попробуем.

Я очень не хочу отказывать своему замечательному другу, но мне становится неуютно. Очень некомфортно. Рисовать то, что не понимаешь, очень сложно.

Или даже – невозможно.

И – ужасно страшно.

Потому что я даже не могу предположить, чем всё это закончится.

— Возьми чистый лист бумаги и карандаш. Смелее. Мы вместе сделаем это.

Я сдвигаю незаконченный рисунок в сторону. И смотрю на белое пространство нового листа. Сначала сверху, потом с боку. Как бы я не смотрел, на нем нет ничего, кроме пистолета Макарова. Да, я еще не прикасался карандашом к этому листу бумаги, но – я вижу контуры пистолета.

— Вижу, что тебе трудно. Поэтому сначала нарисуй круг. Ну, как мяч.

— Да, мяч я знаю.

— Вот, рисуй мяч.

Я склоняюсь к листу бумаги, подношу к нему острие карандаша. Представляю мяч, который тоже когда-то дарил мне папа. Но этот предмет никогда меня не интересовал, ни тогда, когда радостный отец вручал его мне, ни когда он пытался поиграть со мной этим мячом, ни когда за ним пришла смерть. Мяч я закинул в дальний угол кладовки, чтобы он больше никогда не попадался мне на глаза.

И сейчас – зачем рисовать то, что абсолютно бесполезно и не нужно.

Как можно нарисовать на листе бумаги или картона то, что бесполезно.

Как мяч может помешать смерти, когда она вдруг возникнет рядом с мамой?!

Поэтому мой карандаш находит на белом листе бумаги контур пистолета. И рука делает привычное движение.

— Да, это не мяч и не круг.

Я слышу явное разочарование, но в следующей фразе оно исчезает. Голос моего нового друга снова спокоен и тих:

— Может, это и к лучшему. Рисовать надо то, что любишь. Создавать надо те вещи и предметы, которые могут помочь обрести власть. И, да, творить надо то, во что веришь. Хорошо, планету Земля я как-нибудь сам нарисую, а удивлять этот мир мы с тобой будем вместе.

— Обрести власть? Это как?

Я удивлен, услышав эти слова моего друга. Не уверен, что полностью понимаю, что такое власть, но никогда не хотел бы обрести это несчастье. Вполне достаточно, чтобы мама была рядом, чтобы она приносила вкусную еду, чтобы я мог гулять и отдыхать.

— Я знаю, что тебе не нравится, когда тебя обижают?!

— Да, не нравится.

— Власть помогает защититься от любых обидчиков.

Я задумчиво смотрю на недорисованный пистолет Макарова. Всю свою жизнь я был уверен, что именно этот предмет сможет защитить меня и маму не только от смерти, но и от обидчиков, которые унижают меня. А оказывается, что это не так, мой друг говорит мне, что власть может стать самой лучшей защитой от любых угроз и опасностей. И я верю моему другу. Верю на сто процентов.

— Я хочу обрести власть.

— Отлично. Ты молодец! Мне кажется, что у нас с тобой всё сложится прекрасно. Так же, как получилось избавиться от тех парней, которых ты ужасно боялся. И от которых ты старательно прятался, но далеко не всегда это получалось. Когда мы их убили, это и был первый шаг на пути к абсолютной власти.

— Первый шаг к абсолютной власти. Как замечательно звучит!

Я подношу карандаш к листу бумаги и рисую круг. Почти, как мяч, который давным-давно лежит в дальнем углу кладовки. Мяч, который чем-то похож на планету Земля.

***

Капитан Петров посмотрел на сидящих за столом оперативников. Василий, в возрасте за сорок, тихий алкоголик, бездельник и пофигист, но двое остальных, Вадим и Семён - вполне вменяемые и добросовестные молодые ребята. Опыта у них маловато. Он вздохнул, в милиции сейчас с кадрами полный швах, поэтому приходится работать с тем, что есть.

— Итак, что мы на сегодняшний день имеем, - начал капитан, - трое подростков-старшеклассников убиты на территории заброшенного недостроенного дома. Орудие убийства — заточенные вязальные спицы. Двоим парням эти спицы воткнули в область сердца, одному — в глаз. Сами понимаете, метод убийства очень необычный. Со слов нашего эксперта Максима, на спице был ограничитель, который упирался в ладонь убийцы. Вот, примерно, так, - капитан продемонстрировал конструкцию из наперстка и карандаша.

Он посмотрел на реакцию оперативников. Вася равнодушно созерцал, Вадим с Семёном заинтересованно смотрели на руки капитана.

— Что за ограничитель, мы не знаем. Наперсток — это в качестве примера. Что на самом деле использовал преступник, нам еще предстоит выяснить. Сейчас важнее другое. Максим предполагает, что у убийцы на ладони правой руки должен остаться след от этого ограничителя. Что-то типа потертости, мозоли, надавыша или синяка.

— Можно? - Вадим протянул руку к наперстку и карандашу.

Капитан кивнул, молодой оперативник взял в руки эти предметы, сложив из них конструкцию, как показывал следователь. Приложил к своей ладони. Затем сильно надавил сверху на карандаш. Убрал карандаш с наперстком и посмотрел на ладонь. Еде заметная краснота, которая через некоторое время исчезла.

— Да, если разово надавить, то ничего не будет. Да, кожа на ладони плотнее и толще, чем в других местах нашего тела. Но, как предполагает Максим, наш убийца долго тренировался, чтобы ударить острием спицы точно в область сердца. Поэтому вероятность того, что на ладони должен остаться какой-то след, достаточно высока.

— И что, нам ходить и смотреть на ладошки людей? – пробормотал Василий, глядя в сторону.

— Почему бы и нет. Надо будет, будешь ходить и смотреть, - отрезал капитан. Помолчав немного, он добавил:

— Эту информацию я вам рассказываю для того, чтобы вы присматривались. Конечно же, первично надо найти мотив, а параллельно нужно быть внимательным. Замечать те мелочи, которые кажутся незначительными. Специально руки выкручивать, чтобы глянуть на ладони, конечно же, не надо, но если заметите что-то подозрительное, то реагировать обязательно. Теперь про мотив.

Петров снова помолчал, повертел карандаш в руке, и продолжил:

— Мне кажется, что надо искать кого-то, кто пострадал от издевательств этих подростков. Может, в школе. Может, в близлежащих домах. В подростковой среде чёрте-что творится. Убитые очень хорошо знали убийцу, и не боялись его, а, значит, нам надо искать среди тех, кто мог ненавидеть эту троицу.

— Что-то типа ворошиловского стрелка, - медленно и многозначительно сказал Семён.

Капитан недоуменно и вопросительно посмотрел на оперативника, который пояснил свои слова:

— Фильм «Ворошиловский стрелок» с Ульяновым. Там группа подростков-мажоров изнасиловали девушку, а её дед отомстил за неё, перестреляв пацанов из винтовки.

— Интересная мысль, фильм я не смотрел, но мотив отличный, - улыбнулся Петров, - вполне может быть, что и нас что-то подобное. Поэтому вы сегодня идете туда, ходите по домам, общаетесь с людьми, внимательно всех слушаете и запоминаете. Желательно найти тех, кто пострадал от издевательств со стороны наших убитых парней. Но хорошо будет, если накопаете что-то нестандартное, что происходило в этом районе. Например, найдете какое-нибудь странное событие или неприятность у какого-либо человека. В общем, поняли – всё, что вам покажется необычным, записать и доложить. Всё, работать.

Медленно вставший со стула Василий, перед выходом из кабинета меланхолично произнес:

— Самое странное и необычное, что есть в том районе, это неприкаянно бродящий по двору аутист. Всё остальное там нормально.

Капитан Петров никак не среагировал на эту сентенцию. Молча проводил взглядом милиционеров. Задумчиво созерцал гладкую поверхность стола. А потом резко встал, вышел из кабинета и пошел в сторону лаборатории.

— Максим, скажи мне, а может ли аутист стать убийцей?

Эксперт-криминалист в это момент подносил кружку с растворимым кофе, поэтому ответил после того, как сделал глоток и отставил напиток в сторону.

— Ну, во-первых, не аутист, а человек с аутизмом, а если еще правильнее, человек с расстройством аутистического спектра. Во-вторых, ответ на твой вопрос зависит от того, какой вариант аутизма у того конкретного человека, которого ты подозреваешь. Есть больные с РАС, которые совсем не адаптированы к обществу, а есть такие, что живут среди нас, а мы даже не замечаем, что у них есть какие-то проблемы психологического или психического характера. Или замечаем, но считаем это странностями характера. Ну, к примеру, как математик Перельман, который доказал одну из нерешаемых задач тысячелетия.

Максим заметил, как смотрит на него капитан. Понял, что тот ничего не знает ни о Перельмане, ни о математических задачах. Вздохнув, он спросил:

— Ты, Петя, подозреваешь кого-то конкретного?

***

Я очень часто слышу музыку. Она всегда сопровождает жизнь и смерть. Порой я не знаю, что увижу, когда в очередной раз слышу какую-нибудь мелодию. И я добросовестно подпеваю, пытаясь отвлечь маму. Или чтобы отвлечься самому, – ведь пока пою, я не могу хохотать.

Есть мелодии, которые всегда сопровождают смерть. Когда я их слышу, мне уже хочется смеяться, – и чаще всего я не могу удержаться. Я знаю, что сейчас будет, и, открыв ладонь, вижу пистолет «Макаров».

Есть музыка, которая указывает на жизнь. И от неё меня тошнит. И выворачивает. Сгорбившись, закрыв глаза и сжав губы, я хочу только одного – чтобы всё прекратилось.

Чем больше я смотрю на жизнь, тем ближе для меня смерть.

Я пел песню папе, когда увидел бесформенную фигуру, надвигающуюся на него. Но он не услышал меня. Или не захотел услышать.

Папа разочаровался во мне, я это знаю. Розовая облаковидная фигура с огромным красным ртом, из которого вылетали воздушные шары, разрывающиеся со звонко- мелодичным звуком.

Жизнь – это парящие в воздухе шары.

Смерть – это песня звонко лопающихся шаров.

Сегодня суббота. Мы с мамой идем в церковь. Я слушаю колокольный звон, который звучит в ушах. Лучшая мелодия моей жизни. Еле слышно подпеваю — бом, бом, бом. Без смеха, без улыбки. С ощущением святости этой музыки. С созерцанием бездонной синевы неба.

Примерно так же, как я люблю петь песню о группе крови на рукаве.

В храме мы с мамой садимся на привычные места, чуть в стороне, в дальнем углу здания, подальше от основной массы людей. И достаточно далеко от алтаря. Как говорит мама, людям незачем смотреть на тебя в этом святом месте, ты можешь помешать им молиться.

Служба началась. Я даже не пытаюсь понять речитатив священника. Эта музыка тоже услада для моих ушей. Успокаивает. Отбивает всякое желание смеяться или хохотать. Я стою, вытянувшись, как струна.

Чуть ли не вибрируя телом в так мелодии церковного песнопения.

С непроницаемым лицом.

И безумной пустотой в голове.

— Веришь в бога?

— Да.

Я мысленно отвечаю моему другу, но — здесь и сейчас мне не хочется говорить с ним. И он, чувствуя это, больше не задает вопросы.

В какой-то момент речитативная мелодия начинает звучать в голове, и я ей

подпеваю. Мысленно. Не открывая рот и не пытаясь всем телом раскачиваться в такт музыке. Обычно я всегда так делаю, но не в церкви. В доме Бога я всегда веду себя хорошо. Об этом просила мама. Она, как всегда, стыдится меня.

Главное — в этих стенах нет смерти. Она полностью отсутствует, а, значит, нет никаких опасностей.

Впрочем, жизнь я здесь тоже не наблюдаю. Словно обе они, жизнь и смерть, прячутся от Бога.

Боятся, наверное.

А, может, сидят рядом с ним, один - справа, другой – слева. Поэтому их здесь нет.

Я люблю Боженьку. Судя по глазам с иконы, он добр ко всем людям. Он любит всех нас.

Служба закончилась. Мы с мамой подходим ближе к священнику, который размахивает метелкой, разбрызгивая святую воду. Несколько капель попадают на моё лицо. Непроизвольно слизнув одну из них с верхней губы, я улыбаюсь.

Да, Боженька любит меня.

Вот и друга мне прислал.

Сейчас он молчит, но знаю — выйдем из церкви, и он будет разговаривать со мной. Наши с ним беседы – лучшее, что было в моей жизни.

Мама не торопится уходить из церкви. Сначала мы стоим и ждем, а потом она о чем-то разговаривает со священником. У неё поникшая голова, согнутая спина, словно она кается во всех тех грехах, которые у неё были и которые будут в будущем. Человек в рясе как бы нависает над ней, что-то втолковывая и разъясняя, поднимая и опуская руки, осеняя себя крестом правой и отмахиваясь левой, словно отгоняя бесов. Если бы захотел, то я бы мог прислушаться и услышать, о чем они говорят, но — я вдыхаю аромат горящих свечей, слушаю гулкую тишину опустевшего храма, вглядываюсь в добрые глаза на иконе, словно хочу увидеть в них Бога.

И жду, когда мой друг заговорит. И он не заставляет себя долго ждать.

— Уверен, что Бог любит тебя?

— Конечно, а как иначе!

— И тебе никогда не приходила в голову мысль, что Бога нет?

Я отвечаю не сразу. Потому что мой друг сказал то, что я сам от себя уже давно скрываю. Собственно, если вдуматься, то и в церковь я хожу из-за музыки, из-за колокольного звона, а вовсе не для того, чтобы молиться и искать встречи с Богом. Может, жизнь и смерть сидят подле Бога из-за того, что его уже нет.

— Да. Я думал об этом.

— Если Бога нет, то - как он может любить тебя?

Я молчу. Ответа у меня нет. Так же, как порой у меня нет ответа на вопрос, любит ли мама меня. Вот и сейчас, я предполагаю, о чем она разговаривает со священником, но старательно отгоняю это знание. Я знаю, в чем её покаяние, но – может, это только лишь слова. Значительно проще и удобнее говорить самому себе, что все меня любят. А на самом деле, или мимолетно жалеют, или изо всех сил игнорируют, или опасливо ненавидят.

Так же и Бог – как можно любить бесполезного урода?!

— Ну, вот, ты сам себе ответил на мой вопрос.

— И как мне жить с этим?

Здесь в храме, где нет Бога, я задаю своему другу самый главный вопрос.

Вопрос, который надо было задать уже давно.

И получаю ответ.

— Для начала надо осознать, что Бог – это абсолютная власть. Над людьми, над природой, над планетой. Божья власть – самая сильная. Но - если Бога нет, если он покинул свой дом, то почему бы не занять это пустующее место?! Почему бы нам с тобой не стать властелином этого мира!?

— Я помню, что ты говорил об абсолютной власти. Ты хочешь, чтобы мы стали Богом?

— Нет, стать Богом и занять место Бога – это не одно и то же. Но здесь и сейчас важно другое: когда у нас с тобой будет абсолютная власть, ты больше не будешь задавать этот глупый вопрос – как жить с этим.

Жизнь и смерть-4

Я слышу, как мама обсуждает с доктором возможность лечения в психиатрической больнице. Доктор настаивает, говоря, что мне уже двадцать лет, и после обследования я смогу получить первую группу инвалидности, а на фоне лечения моё состояние может улучшиться.

Я не уверен в том, что хочу попасть в больницу. Но мама уже почти согласилась отдать меня туда. Хотя разговор со священником пошатнул её желание, в глубине души она уже приняла решение.

Я слушаю негромкий обволакивающий голос доктора и не шевелюсь. Даже тогда, когда вижу смерть. Мне смешно, я сжимаю губы и закрываю глаза. Опустив голову и покачиваясь телом, я подпеваю музыке смерти – монотонный звук падающих капель, гулко отскакивающих от линолеума докторского кабинета. Словно дождь, начавшийся внезапно.

Я не хочу смотреть, чтобы не засмеяться. Я изо всех сил закрываю глаза, чтобы не сорваться – сейчас мне ни в коем случае нельзя дико хохотать. А так нестерпимо хочется.

Жизнь – это когда доктор заставляет смотреть в глаза.

Смерть – это когда я вижу там равнодушие.

Внеплановый визит к доктору. Мы были в больнице в начале лета, и сейчас в этом нет необходимости. Я послушно иду за мамой, хотя вся моя сущность протестует. Знаю ведь, зачем мы туда идем. Утром старательно жаловался на головную боль. Долго сидел в туалете. Но – не помогло. Когда захочет, мама может быть настойчивой.

— Знаешь, чем это может закончиться?

Голос друга спокоен, но от этого еще хуже. Словно он уже смирился и не будет вместе со мной протестовать против больницы.

— Да.

— Всё еще считаешь, что мама любит тебя.

— Да.

Я отвечаю единственным коротким словом, потому что мне хочется кричать. Безумный вопль-хохот рвется из меня. И чем меньше я открываю рот, тем лучше. Для всех. И для меня в первую очередь. Особенно если я начну дико хохотать в стенах больницы. И этот хохот, отскакивая от стен, со всего маху ударит меня по голове.

Доктора я хорошо знаю. Он наблюдает за мной с детства. И за все эти годы я ни разу не увидел в его глазах доброты, внимания и желания вылечить. Я для него один из череды нездоровых на голову пациентов, которых вылечить невозможно и не нужно. Но мама слушает его внимательно, регулярно дает мне лекарства, которые выписывает врач. С тех пор, как я подошел к своему двадцатилетию, доктор начал настаивать на необходимости госпитализации в стационар, чтобы можно было поставить точный диагноз, который возможен только после проведения полной диагностики. И после этого можно получить группу инвалидности, за которую будут больше платить.

Мама кивает головой. Она и раньше соглашалась с доктором, но раз за разом откладывала решение. Но сегодня всё не так. Она не просто кивает головой, а берет ручку в руку и начинает подписывать бумаги.

Вижу, что на лице грусть, в мыслях - хаос, но она подписывает согласие.

Даже несмотря на то, что священник говорил о терпении. О том, что каждый из нас несёт свой крест. Что путь в рай лежит через смирение и покаяние, а Бог спросит с каждого по делам его.

Я чувствую, что моя мама смертельно устала тащить свой крест в гору.

Если она сбросит этот груз со своих плеч, то у неё появится шанс на жизнь. Если не сбросит, то смерть обязательно постучится в дверь.

Я смотрю на фальшивую улыбку доктора, который говорит мне:

— Витя, а что ты думаешь о лечении в больнице?

Я ненавижу этот равнодушно-стеклянный взгляд. Как обычно, я начинаю мелко дрожать при виде говорящего со мной белого халата, мне по-прежнему хочется безумно хохотать, выплескивая из себя ужас будущего. Хорошо, что мой друг рядом. Я спокойно и тихо повторяю слова, которые он мне говорит:

— Я очень люблю маму. Мне не нравится, когда она страдает. Хочу, чтобы она радовалась жизни.

Доктор равнодушно кивает. Его глаза не смотрят на меня, словно перед ним пустое место. Собственно, так и есть. Я – пустое место. Признав это, можно легко задавить рвущийся наружу безумный хохот.

Мы возвращаемся домой по тихим вечерним улицам. Мама молча идет, так ни разу ничего не сказав после больницы. Я чувствую, что её ноша стала еще тяжелее. Но я не смогу ей помочь, поэтому иду, слушаю окружающий мир, смотрю на сгущающиеся тучи на небе. Дневная жара ушла, оставив после себя предгрозовую духоту. Почти вижу, как на небе зреет молния. Было бы хорошо, если бы прямо сейчас она пронзила нас с мамой насквозь. А яростный гром накрыл нас ковром.

Мой друг тоже молчит. И это обреченное безмолвие кажется настолько безумным, что я старательно пытаюсь разорвать молчание вопросом:

— Так что ты говорил об абсолютной власти над людьми, и о возможности занять место Бога?

Друг отвечает не сразу, будто его нет рядом. Словно он занят чем-то более важным, чем общение со мной.

— Бог, создавший людей по образу и подобию своему, уже давно отсутствует на своем рабочем месте. Так почему бы нам с тобой не занять это место. Работенка не пыльная, ведь всё уже создано. Всего-то, что требуется - присматривай и наблюдай, руководи и наказывай, поощряй и забирай, разделяй и собирай, воскрешай и убивай. У нас с тобой это очень хорошо получится.

— А мне можно будет использовать молнию, чтобы победить смерть?!

Я слышу, как мой друг улыбается. В моих словах он увидел ответ. И то, как мы понимаем друг друга с полуслова-полувзгляда, меня радует. Поэтому впервые в своей жизни я не пугаюсь, когда небо разрезает яркая молния. И не пригибаюсь, когда нас с мамой накрывает резкий звук грома.

Мама хватает меня за руку, и мы бежим к подъезду нашего дома, успев забежать под крышу до первых капель дождя.

***

Увидев в окно возвращающихся оперативников, капитан вышел из кабинета. Встретив у входа, спросил:

— Ну, как, что нарыли?

Василий отвечает за всех:

— Ничего не нарыли. Обычный двор. Нормальные люди. Никаких странностей. Убитых парней никто не ненавидел. Они ни над кем не издевались. Да, бывало, что смеялись и подшучивали над аутистом по имени Витёк, но многие из жителей в той или иной степени делали то же самое. Безобидный и беззащитный парень – чего бы ни приколоться над аутиком.

— А этого аутиста Витю видели, с ним разговаривали?

— Нет. Вчера и сегодня он по двору не шатался, квартиру, где он живет, никто не открыл.

— И где он был?

— А кто ж его знает? – Василий пожал плечами, Вадим с Семёном переглянулись. Последний задал вопрос:

— А вы, товарищ капитан, почему интересуетесь этим парнем с аутизмом?

— Да, так, на всякий случай. Как сказал Вася, - он кивнул в сторону оперативника, - этот человек с аутизмом, действительно, самое странное, что там есть.

Вернувшись в кабинет, капитан Петров вспомнил разговор с криминалистом. Если подумать, то Максим прав – они ничего не знают про человека с расстройством аутистического спектра по имени Витя. Кто сказал, что он абсолютно невменяем или безумен. Может, парень искусно притворяется, вводит их в заблуждение. Днем неприкаянно и хаотично ходит по двору с лицом дебила, а ближе к ночи меняет маску на лице на образ хищника и выходит на промысел.

И вопрос - вот почему его уже два дня не было?

Пожалуй, надо съездить самому. И с матерью поговорить, и на ладони парня посмотреть.

Приняв решение, капитан Петров встал со стула, задумчиво посмотрел на кобуру с оружием, лежащую на краю стола, и отправил пистолет в сейф.

Рабочий день близился к завершению. До темноты еще далеко, хотя время белых ночей давно миновало. Забравшись на сиденье Лады, он посмотрел на своё отражение в зеркале заднего вида. И задал себе вопрос, который прозвучал безумным звуком в салоне машины:

— Ты, действительно, думаешь, что этот убогий аутист смог убить троих здоровых и молодых парней?!

Ответа на вопрос не последовало. Капитан вздохнул. И увидел, как из отделения милиции выходит Максим. Выбравшись из автомобиля, капитан подошел к эксперту и начал издалека:

— Максим, какие у тебя планы на вечер?

Криминалист задумчиво посмотрел на собеседника и ответил вопросом на вопрос:

— Петя, только не говори мне, что ты хочешь отнять у меня законный отдых?

— Пиво с меня.

Заметив заинтересованность в глазах холостого приятеля, капитан добавил:

— И хавка тоже.

— Говори.

— Я хочу поехать и посмотреть на этого парня с аутизмом. Отлично, если бы мы вдвоем это сделали, к тому же, ты лучше меня знаешь, какие бывают люди с расстройством аутистического спектра.

— Согласен, мне это интересно, - практически без раздумий ответил Максим, - да и после того, как ты мне высказал свои предположения, я полдня думал об этом. Давай, поедем. Я только возьму свой чемоданчик.

— Зачем? Мы же только поговорить?

— На всякий случай. Мне с ним привычнее.

Вернувшись через пару минут, Максим сказал:

— Но, тем не менее, ловлю тебя на слове, после идем пить пиво.

Петров кивнул. И улыбнулся – в любом случае, это отличный вариант времяпрепровождения после работы.

Забравшись в машину и пристегнувшись, капитан завел двигатель и спросил:

— И что ты надумал за полдня?

Эксперт терпеливо дождался, пока они выехали с парковки на дорогу, и ответил:

— Любое расстройство аутистического спектра – это всегда социопатия в той или иной степени выраженности. Некоторые из больных аутизмом совсем не могут контактировать с людьми, а другие вполне могут уживаться в социуме. Для части из них совершенно недоступны эмоции других людей, а некоторые способны выражать эмоциональные реакции. По сути, сколько аутистов, столько разных вариантов расстройств аутистического спектра. Хотя, конечно же, у большинства присутствуют все основные симптомы. Кстати, мы считаем себя нормальными, но даже среди нас, обычных людей, всегда есть индивидуумы с незначительно выраженной симптоматикой аутизма. Я бы даже сказал, что любого интроверта при желании можно уложить в психиатрический диагноз аутизма. А уж каждый вундеркинд однозначно в какой-то степени ненормален с точки зрения обычных людей.

— Максим, - простонал капитан, - пожалуйста, можно проще. Твои рассуждения убивают мой мозг.

— Ну, в общем, надо смотреть на твоего парня с аутизмом. Может, он не так уж и психически болен, может, он вполне адекватен, и способен убивать. Но – я его не видел, поэтому могу только предполагать.

— То есть, хорошо, что я тебя позвал?

— Да, но это вовсе не означает, что я откажусь от твоего предложения.

Капитан Петров улыбался, глядя на сгущающиеся сумерки и на большую черную тучу, закрывшую горизонт. Все-таки отлично, что у него есть такой умный эксперт-криминалист, который не только улики находит, но еще может различные медицинские диагнозы интерпретировать. Да, и вообще, незаменимый специалист.

— Гроза начинается, - сказал он, увидев первые капли на лобовом стекле.

— Да, в прогнозе погоды обещали, - кивнул Максим, - но зонт я всё равно не взял.

Когда они въехали во двор дома, ливень поливал, молнии сверкали, гром гремел. Припарковавшись, капитан посмотрел на окна. На кухне горел свет, штора задернута, а, значит, они приехали не зря.

— Похоже, они дома, - сказал он, отстегивая ремень безопасности.

Когда они бежали к подъезду, сверкнула молния, высветив несколько темных окон, в которых были видны людские силуэты.

В подъезде тихо и чисто. Из почтовых ящиков торчали счета и рекламные газетки. На подоконнике между этажами лежат старые книги. Поднявшись на третий этаж, Петров подошел к старой деревянной двери и нажал на кнопку звонка. Стоявший рядом Максим поднял палец, привлекая внимание, и сказал:

— Слышишь, Петя?

Капитан прислушался к звукам внутри. Что-то похожее на громкое кудахтанье курицы. Он нажал на дверную ручку и – она открылась.

— Неожиданно, в наше время надо закрываться, - сказал капитан. И толкнул дверь.

Громкое кудахтанье никуда не исчезло, хотя теперь звук стал похож на хриплый хохот.

— Хозяйка, можно войти? – громко спросил капитан Петров.

И вошел внутрь. Маленькая прихожая, на пустой вешалке сиротливо висит черная ветровка. На коврике две пары обуви - сандалии и разношенные босоножки. Не услышав ответа, капитан сделал шаг к кухне, но Максим, оттолкнув его, первым устремился на угасающий хриплый звук.

Мама спрашивает меня, что я буду кушать. Кашу или торт? Она терпеливо ждет моего решения.

Именно это для меня и трудно. Овсяная каша - чтобы насытиться, круглый торт – чтобы насладиться. Нелегко выбирать между съедобным и вкусным. Невозможно выбрать между жизнью и смертью.

Чаще всего я хочу всё. Или – ничего.

Я говорю маме, что буду торт, хотя думаю о каше. Торт красивый, и его украшает смерть. Множество маленьких розовых шариков, готовых вот-вот лопнуть.

Мы с мамой пьем чай с тортом, и я знаю, что это прощание.

Мама согласилась с доктором и взяла направление в больницу. Больше я маму не увижу.

Я запихиваю большой кусок торта в рот, чтобы задавить рвущийся наружу смех. Смерть стоит за маминой спиной и выплевывает бесконечное количество маленьких пузырьков, которые звонко лопаются.

Я начинаю хохотать. Кусочки торта вываливаются изо рта.

Жизнь и смерть – это же так невыносимо смешно.

За окном сильный ливень бьет по подоконнику. Периодически сверкает молния и гремит гром. Мы с мамой сидим за столом, в центре которого красуется торт. Мой любимый медовик. Я знаю, что этот торт у нас бывает только по особенным случаям. Но сегодня не Новый год и не мой день рождения.

Я не хочу спрашивать маму, какой у нас сегодня праздник, потому что знаю ответ.

И мне совсем не хочется услышать, как она соврет.

Да и мой друг обязательно скажет, что он же предупреждал.

Я люблю маму, какой бы она ни была. Какие бы она не принимала решения. И да, я до конца верил, что этого не произойдет.

Но сначала разговор в церкви с человеком в рясе, который больше напугал, чем помог принять решение. Затем посещение больницы, общение с доктором, который равнодушно созерцал метания мамы.

В этом мире ни я, ни моя мама никому не нужны.

Мы – бесполезны. И беззащитны.

Мы – временно живы.

Мы – абсолютно смертны.

Мама наливает мне чай в мою любимую и отрезает два куска торта. Мне и себе.

— Давай, ешь. Ты же знаешь, это очень вкусно.

Мама берет кусок торта руками и откусывает. Хотя раньше всегда пользовалась маленькой ложечкой и блюдцем. Но сегодня только кружка с чаем и кусок торта в руке. И такое впечатление, что она торопится съесть свою часть торта, словно кто-то сможет отнять его.

Я повторяю за ней, погружая свою часть лакомства в рот наполовину.

И чувствую такую замечательную сладость.

Временно забыв о своей уверенности в том, что сейчас происходит.

Мой друг тоже молчит, словно его нет с нами за столом. Словно он не ест вместе со мной торт. Но я знаю, он здесь. Совсем недавно, когда мама доставала торт из холодильника, он сказал мне, чтобы я не ел торт.

Так и сказал – не ешь, если хочешь жить.

Но как я могу отказаться от лакомства.

И как я могу отказать маме, которая старалась для меня?

Да и нужна ли мне жизнь без мамы?!

Мой друг мудрый, но он не сможет заменить мне маму.

Когда появилась смерть, я даже не удивился.

И совсем не испугался.

За папой смерть явилась в тот момент, когда он выливал в себя стакан остро пахнущей жидкости. За мамой – когда она откусила, прожевала и проглотила большой кусок торта.

Я всегда знал, что то и другое – смертельно опасно.

Но я ничего не могу изменить.

Ни тогда - с папой, ни сейчас - с мамой.

Смерть – это хаотично-смешное нагромождение розовых шариков. Они лопаются один за другим, безумно ярко, агрессивно звонко. Я не могу удержаться, и начинаю хохотать, не замечая, как изо рта вываливаются не пережеванные кусочки торта.

Розовые шарики, разрываясь, растекаются, обволакивая маму мягким одеялом.

Я безумно хохочу, погружая сознание в бездну.

Мой друг кричит, разрывая звуком тонкую нить бытия.

Но я уже ничего этого не слышу, потому что очередной раскат грома накрывает меня полностью.

Жизнь и смерть-5

Напротив газовой плиты у стены стоит стол, покрытый яркой клеенкой. В центре круглая тарелка с тортом. Две больших чашки с чаем. Валяющийся на столе надкушенный кусок торта. Сидящая на стуле пожилая полная женщина безжизненно уронила голову на бок. Из угла рта вытекает тонкая струйка крови. Максим прижал пальцы к шее, и, не найдя пульсацию сосуда, посмотрел на лежащего рядом со столом парня.

Конвульсивные движения. В правой руке зажат кусок торта. Открытый рот, из которого вываливаются остатки еды, смешанные с рвотными массами. Угасающие хриплые звуки, еще недавно казавшиеся безумным хохотом. Безжизненно закрытые глаза.

Поставив чемоданчик на пол, вытащив из кармана латексные перчатки, и быстро натянув их, Максим скомандовал:

— Петя, вызывай скорую. Скажи, отравление. Нужна токсикологическая реанимация. Быстро.

Присел рядом с парнем. И стал пальцами вытаскивать изо рта остатки пищи. Слушая, как капитан говорит с диспетчером скорой помощи. Глядя на лицо, испачканное рвотными массами и красными пятнами. Пытаясь сдержать левой рукой судорожные подергивания.

— Ну, что, он жив?

— Да. Что со скорой помощью?

— Уже едут.

— Хорошо.

Максим встал, сверху посмотрел на хрипло и прерывисто дышащее лицо. На судороги верхней части тела. На крепко держащую кусок торта правую руку.

— Кстати, Петя, сколько ему лет? Выглядит, совсем как школьник-подросток.

Капитан пожал плечами:

— Да хрен его знает, сколько ему лет. Кто-то из местных аборигенов мне говорил, что около двадцати. Как ты думаешь, это случайное отравление? Чем они отравились? И почему мать мертва, а он всё еще жив?

— Случайно или нет – это экспертиза покажет. А вот чем – это просто.

Максим показал на центр стола, где стоял торт.

— Вопрос в другом – какой отравой начинён торт? И когда узнаем, какая была отрава, можно будет предположить, почему она мертва, а он жив.

Эксперт окинул взглядом кухню. Колченогий неровно стоящий шкаф из советских времен. Рядом с газовой плитой мойка, над которой висит полка для сушки посуды. Обычная кухня в панельной пятиэтажной хрущевке в одном из спальных районов города. Аккуратно перешагнув через рвотные массы, смешанные с отравленным тортом, Максим открыл шкафчик под мойкой. Пара пластиковых полупустых бутылок с моющими средствами, банка Саниты, кусок хозяйственного мыла на пластиковой подставке, и - в дальнем углу скомканный мешочек. Протянув руку, он вытащил его, расправил плотный целлофан с изображением крысы и сказал:

— Думаю, это то, чем они отравились.

— Крысиный яд.

— Ага. Года три назад я видел, как семья из четырех человек отравилась крысиным ядом. Муж, жена и двое детей. Никто из них не выжил. Но тогда их нашли часов через пять-шесть после отравления. А сейчас мы появились вовремя, у парня есть шанс выжить, хотя многое зависит от того, какую дозу отравленного вещества он получил.

Эксперт говорил и складывал улику в специальный пакет, извлеченный из чемоданчика.

За окном сверкнула молния. И через долгие секунды где-то далеко прогремели раскаты грома, сразу после которого они услышали звук сирены скорой помощи.

— Петя, встреть скорую, пожалуйста, а я пока сфотографирую всё здесь.

Максим расчехлил фотоаппарат, и начал щелкать, используя вспышку, выбирая оптимальные ракурсы и делая крупные кадры. Торт на столе, от которого отрезаны два треугольных кусочка. Правая рука парня, крепко сжимающая расплющенный кусок. Лицо молодого человека крупным планом с нескольких сторон. Затем труп женщины. Поверхность стола. Общие кадры кухни.

Когда появился врач с фельдшером, он закончил. Сказал доктору, что предположительно отравление было крысиным ядом. Тот кивнул, поблагодарил. Потом Максим смотрел, как медики сноровисто и уверенно работают, и неожиданно с грустью вспомнил свою медицинскую молодость. Может, зря он изменил врачеванию, сменив эту благородную профессию на криминалистику. Он мог спасать жизни, а сейчас ищет причины смерти.

— Куда вы его? – спросил капитан Петров.

— В токсикологию восьмерки, - кратко ответил врач.

— Думайте, жить будет?

— Не знаю, - мотнул головой доктор, даже не глядя на собеседника, - пока ничего сказать не могу.

Тело парня погрузили на носилки и унесли. Максим стал упаковывать куски торта для будущей экспертизы, разглядывая объекты для будущего исследования со всех сторон. Капитан Петров задумчиво глядя на тело женщины, сказал:

— Ну, вот, и поговорили. И на ладонь паренька мы с тобой не посмотрели.

— Всё равно бы не получилось, он в правой руке сжимал надкушенный торт. Ничего страшного, завтра съездишь в больницу и посмотришь на ладонь. А отравление вряд ли было случайным, похоже, крысиный яд специально перемололи и добавили в торт.

— И опять непонятный мотив – кому эти двое мешали жить, за что их пытались убить? – пробормотал капитан.

Конечно же, пиво пить они не пошли. Сначала они внимательно осмотрели квартиру, в которой жили умершая мать с пока еще живым парнем с аутизмом. Потом приехала труповозка за телом женщины. И только затем капитан Петров отвез эксперта-криминалиста Максима в отделение, чтобы тот оформил улики, да и сам тоже остался на работе. Дома его никто не ждал, бывшая жена с дочерью в прошлом году уехали в Америку за лучшей жизнью. Усевшись за стол в своем кабинете, он стал думать над загадками сегодняшнего дня, но быстро уснул, где-то на полпути между мыслями о возможных мотивах убийцы и желанием поскорее посмотреть на правую ладонь человека с расстройством аутистического спектра.

***

Хохотун Витёк умер. Быстро, и почти счастливый. Со сладким вкусом во рту и с моим последним напутствием. Я пытался ему сказать, отговаривал кусать торт, но – его же мама пекла, специально для него, как он может отказаться. Тем более что мама стала кушать торт вместе с ним. По сути, мысль странная – мама меня родила, мама меня кормила и поила, мама меня любит, разве она сможет убить меня? Но по-человечески, так оно и есть – люди свято уверены в том, что мать никогда не навредит своему ребенку.

Еще как может навредить. Особенно если собралась уйти вместе с тем, кого любила-кормила-поила.

С её стороны это акт милосердия – забрать с собой, чтобы сын-аутист не мучился никому не нужный, в одиночестве среди злых людей.

И, похоже, это был для неё оптимальный вариант избавления от всех проблем – самостоятельно перешагнуть через линию, разделяющую жизнь и смерть.

Витёк хрипел на полу, а я, чтобы выжить, начал закрывать все двери, чтобы изолировать хохотуна в самой дальней части мозга. Чтобы сгладить сосудистую катастрофу. Чтобы предотвратить смертельно опасное цунами. Если умрет только часть мозга человека с расстройством аутистического спектра, то я смогу выжить. Если сдохнет тело, полностью выключится сердце, прекратится дыхание, то мне придется начинать сначала.

Но я верю в чудеса. Нет, не в магию, волшебство и божественное провидение. В чудеса человеческих взаимоотношений, в непредвиденное вмешательство людской реальности, в ищущее сознание конкретного индивидуума.

Я гарантированно уверен, что любопытной Варваре на базаре нос оторвали.

И это знание меня не подвело.

Когда человек в голубых латексных перчатках начал выгребать изо рта моего почти мертвого друга остатки отравленного торта, я понял, что удача на моей стороне. И продолжил делать здесь и сейчас то, что мог – отгораживал умирающее сознание хохотуна от основной массы мозговой ткани.

И у меня всё отлично получилось. Да, я не успел сказать моему другу последнее «прощай», потому что его сознание выключилось практически сразу после кровоизлияния в выделенной части серого вещества. Агония была совсем не долгой. Он ушел, даже не попытавшись постучать в закрытую дверь. Не издав никаких звуков, хотя я бы с удовольствием напоследок послушал в его исполнении одну из любимых песен о группе крови на рукаве.

Непроизвольно напеваю слова припева, словно отпеваю невинно убиенного, который прожил жизнь, так и не узнав свою группу крови.

— Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне, не остаться в этой траве, не остаться в этой траве, пожелай мне удачи.

Мне же удача не нужна. Я и так возьму всё, что мне принадлежит. Главное – терпение и ежедневное движение вперед, по направлению к абсолютной власти.

Слушаю тишину.

К сожалению или к счастью, небольшая часть мозга, где жил человек с расстройством аутистического спектра, необратимо умерла. Кратковременное и мощное кровоизлияние. Прекращение питания с быстрой клеточной смертью.

Весь мозг так быстро бы не сдох, а совсем маленький кусочек отмер моментально.

Собственно, именно поэтому я выбрал человека с аутизмом.

Холодное сердце с минимальным набором эмоций.

Чистая голова, где разный мусор занимает не более одного процента места.

У любого нормального человека множество пустых и бессмысленных эмоций, которые нарушают душевное равновесие. Мусор в голове быстро копится, начиная с первых слов сюсюкающей матери, продолжаясь в школе, когда мозг забивают вредной и ложной информацией, в студенчестве этот вал отбросов растет в геометрической прогрессии. Человек, став мелким винтиком в сложном механизме общественного человейника, начинает постоянно ходить на ненавистную работу, и, однажды, в самый неподходящий момент мозговая ткань не выдерживает груза мусора.

Мозг, созданный по образу и подобию, крепок и износостоек, но это вовсе не означает, что в него можно гадить бесконечно!

Мой друг-аутист оставил мне замечательно-девственный мозг. Я даже попробовал громко крикнуть, ожидая услышать, как эхо отскочит пару раз от пустых стен моего нового дома. Но – эхо скакало туда-сюда между гулкими пространствами не менее десятка раз.

Прелестно!

Не удержавшись, я выглядываю наружу.

С надеждой, что тело моего друга начали лечить. В полной уверенности, что медицина на этом этапе развития человечества способна предотвратить смерть. Но – никого и ничего. Только те голубые латексные перчатки, но сейчас он наставляет на меня фотоаппарат, делая изображения.

Впрочем, я плохо думаю о людях.

И я был прав в отношении медицины.

Двое в синих костюмах делают всё правильно – инъекция антидота, капельница для детоксикации и носилки для транспортировки. Чем быстрее меня доставят в больницу, тем выше шансы на жизнь.

Устроившись в самом центре мозга, я расслабляюсь, позволяя людям бороться за жизнь человека с расстройством аутистического спектра. Полноценный сон – это сейчас самый лучший вариант выживания. Пусть даже этот сон больше похож на бесконечное и неизлечимое коматозное состояние.

***

— Ну, как он доктор?

— Не скажу, что хорошо, но, вроде, и не плохо.

— Вот умеете вы сказать так, что сразу всё становится понятным, - улыбнулся капитан Петров, окинув взглядом помещение.

В палате четыре кровати. На трех лежат тела. За двоих дышат аппараты, на мониторах непрерывно бежит кривая, мигают цифры.

Врач, никак не среагировав на фразу милиционера, посмотрел на прикроватный монитор и сказал:

—Вчера, когда его везли сюда, у пациента была клиническая смерть. Врачи скорой помощи использовали дефибриллятор, сердце завели, но только через пять минут. Сейчас сердце работает, дышит он сам, внутренних кровотечений нет, а вот что с мозгом — неизвестно. Вчера делали энцефалограмму, тета-ритм присутствует, а вот альфа и бета ритмов нет. Но это ни о чем не говорит. Вы можете с ним поговорить, вдруг, он слышит, и выйдет из комы. Но пока ничего более определенного сказать не могу.

— Пятна у него на теле. Что это?

— Ничего страшного. Подкожные кровоизлияния из-за действия крысиного яда. Постепенно исчезнет.

Доктор развернулся и ушел.

Капитан вздохнул. Понял он действительно совсем не много. Но - хорошо, что сердце работает. Проводив взглядом белый халат, он повернулся к телу человека с расстройством аутистического спектра и внимательно посмотрел на лицо.

Веки не дрожат.

Крылья носа ритмично двигаются в такт дыханию.

На лбу и на правой щеке красные пятна.

Лицо больше смахивает на бледную маску.

Худое тело прикрыто одноразовой простынёю. Тонкие руки лежат ровно вдоль тела. На плече слева, на запястье справа тоже пятна.

Повернув кисть правой руки, капитан задумчиво стал рассматривать пятно в центре ладони. По внешнему виду, почти такое же, как и в других местах тела. Он даже потер пальцем середину ладошки.

Ну, и как это понимать?! Он вздохнул. Вынул из кармана новый смартфон Нокия и сфотографировал, как ладонь, так и пару пятен на теле, подумав, что надо показать Максиму.

— Ну, что, Витёк, тебе надо выжить. И очнуться. У меня к тебе есть вопросы, на которые ты мне обязательно ответишь. Ты ведь меня слышишь?!

Не дождавшись ответа, капитан еще раз пристально посмотрел на лицо парня в коме, развернулся, поправил белый халат, который решил свалиться с плеч, и вышел из палаты.

На выходе из больницы он оставил халат в гардеробе, вышел в утренний августовский зной и вдохнул полной грудью, словно только что вынырнул из подводных глубин. Петров больницы не любил. За то, что в этих стенах витает обреченность и непредсказуемость – может, выздоровеешь, а, может, нет. За то, что врачи никогда ничего не могут обещать на сто процентов – может, так, а, может, эдак. За запах, который не выветривается еще несколько дней после посещения. И за боль, которую он пережил пару лет назад, когда чуть не умер после ножевого ранения в живот.

Любой визит в больницу всегда напоминал ему о том, что где-то рядом бродит смерть.

Сев за руль, он выехал с больничной парковки и поехал в сторону отделения. Размышляя о том, что парень с аутизмом может не быть тем, кого он ищет. А это значит, что он впустую тратит время.

Не заходя в свой кабинет, он отправился в лабораторию. Словно ожидая его, Максим спросил:

— Кофе будешь? Только что сварил.

— Да, конечно.

Эксперт неторопливо разлил вкусно пахнущий напиток по чашкам и задал следующий вопрос:

— Был в больнице?

Капитан кивнул. Достал смартфон.

— Наш парень пока в коме. Доктор ничего определенного сказать не может. Вчера у него была клиническая смерть. Врач сказал, что целых пять минут сердце не билось, врачам скорой помощи пришлось применять дефибриллятор. Сейчас сердце работает, дышит сам. Я посмотрел на его ладонь. Пятно есть, прямо в центре ладони, но подобных пятен на коже полно. Врач сказал, что это кровоизлияния после отравления ядом.

Максим внимательно посмотрел изображения на маленьком экране Нокии.

— Согласен. Вполне возможно.

— Кстати, как связаны крысиный яд и эти пятна? Доктор не объяснил.

— Крысиный яд убивает через нарушение в свертывающей системе, - ответил Максим, - проще говоря, отрава приводит к кровотечениям в разных местах тела. Эти вот подкожные кровоизлияния – это самое безобидное проявление. Я так понимаю, врач не дал никаких прогнозов по тому, выйдет он из комы или нет?

— Никаких, - помотал головой капитан, - что-то рассуждал о энцефалограмме и ритмах, но всё как-то непонятно. Нет никакой четкости. Как бы вроде хорошо, но может быть и плохо.

Максим улыбнулся и подтвердил:

— Это нормально. В медицине при работе с человеческим организмом никогда ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов. Пять минут клинической смерти – это много. Клетки мозга без кислорода гибнут быстро. После этого прогнозировать с коматозным больным - выживет или умрет – это, как гадать на кофейной гуще. Давай, теперь я расскажу, что у меня.

Эксперт протянул лист бумаги капитану.

— Торт-медовик испечен в домашних условиях. Внутрь добавлен крысиный яд в виде порошка. Я нашел на кухне сосуд по типу ступки, где были размолоты гранулы отравы. Доза достаточно большая. Скорее всего, мать нашего парня сделала это.

— Тогда получается, что это самоубийство. И своего сына она хотела забрать с собой.

— Думаю, что так. И еще одна мелочь, на которую я обратил внимание, когда рассматривал фотографии.

Максим передвинул по столу стопку карточек.

— Смотри внимательно верхнее фото.

Петров пару минут пристально изучал изображение, а потом недоуменно посмотрел на криминалиста.

— И что?

— Хорошо на лицо посмотрел? Особенно, глаза!

Капитан снова посмотрел, приблизил ближе, прищурился.

— У него, что, глаз открыт?!

— Да. Такое впечатление, что в какой-то момент Витя Мастерков пришел в себя, открыл один глаз и посмотрел на меня. Ты в этот момент ушел встречать скорую помощь. А я фотографировал, смотрел на экран фотоаппарата, и на него вообще внимания не обращал. И это очень странно.

Жизнь и смерть-6

Интересно наблюдать за людьми. Любопытно и познавательно. Когда был жив хохотун Витёк, у меня было очень мало возможностей для изучения человеческой популяции. Несколько соседей по двору и доктор-психиатр. Мать можно не учитывать, хотя эта женщина тоже представляла некий интерес.

На основе этого объема информации крайне сложно составить полноценное мнение.

А сейчас за пару дней столько всего. Милиционеры, врачи скорой помощи, доктора и медицинские работники в больнице.

Впрочем, тоже не сильно много, чтобы делать далеко идущие выводы. Но – в любом случае, познавательно и любопытно.

Да, абсолютная власть над людьми подразумевает, что мне необходимо хорошо знать человеческое общество. Людским стадом надо будет управлять. Даже только для того, чтобы загнать их в одно общее стойло, потребуются знания об их поведенческих реакциях и безусловных рефлексах.

Как и предполагал, они такие наивные. Верят в силу ими же созданных синтетических лекарственных средств, оценивают состояние тела и разума с помощью малоинформативных и вредных методов исследования, практически ничего не знают о возможностях собственного мозга, доверяют жизнь недостаточно образованным специалистам, которых называют врачами и докторами.

Используют электрический разряд для того, чтобы вернуть сердце к жизни, даже не догадываясь, что это можно сделать значительно проще и эффективнее.

Главное – они даже не догадываются, какими возможностями обладают!

Слабые технологии и недостаточные знания.

Огромное самомнение и завышенные ожидания.

Абсолютная уверенность в собственном величии и бессмысленная вера в Бога.

Что, впрочем, не удивительно. Человечество находится на раннем этапе развития. И это хорошо, как для меня. Так и для моей миссии.

Я лежу на кровати в реанимационной палате. Моему телу сделали массу разных обследований, используя рентгеновские лучи, ультразвуковые волны и электрические сигналы. Капельница вливает в мои сосуды жидкость для удаления токсинов. Лекарственные средства поддерживают работу сердца и внутренних органов.

В принципе, всё правильно. Но – очень затратно, долго, зачастую бесполезно и малоэффективно.

В любом случае, пока я наблюдаю. Изучаю. Анализирую. И планирую. Торопится мне некуда – впереди прорва времени и отсутствие каких-либо значимых препятствий на моем пути к абсолютной власти.

Милиционер рассматривал пятно на ладони, что говорит о том, что он меня подозревает. Похоже, умный и внимательный человек. Способен анализировать. Активно использует свой мозг.

Хорошо, что крысиный яд провоцирует появление пятен на коже.

Помимо наблюдения за внешним миром, я оцениваю состояние здоровья тела и мозга. И то, и другое – критически важны для меня, ибо мой путь только начинается.

Сначала мозг. Витёк после себя оставил так мало, что мне не составило труда весь этот хлам и мусор переместить в одну маленькую комнату. Закрыв дверь наглухо в мертвую комнатушку, я прогулялся по пустым пространствам мозга.

Роскошно! Отлично! Из этого человеческого мозга можно слепить всё, что угодно. Идеальные условия, которые невозможны у обычных людей, мозг которых отягощен и замусорен многолетним образовательным процессом. Там бы мне пришлось третью часть мозговой ткани изолировать.

Теперь тело. Сердце стучит, как часы. Органы работают замечательно. Сосуды крепкие и молодые. Никаких серьезных последствий отравления. Ну, за исключением гибели части мозговых клеток. И нескольких несущественных клеточных групп в кожных покровах и внутренних органов. Мышечной ткани, конечно же, маловато, но об этом я знал еще до того, как выбрал человека с расстройством аутистического спектра. Это - наживное. Особенно сейчас, когда мне больше не мешает ленивый и глупый хохотун Витёк.

Открыв глаза, я смотрю на гладкий белоснежный потолок. Свет ламп режет глаза, но я даже не прищуриваюсь.

Пришло моё время.

Пора выходить из коматозного состояния. Чем дольше я лежу, тем слабее мышцы.

А у меня впереди долгий путь к абсолютной власти над этими наивными и слабыми особями.

Я – Властелин Земли, Хозяин людского стада!

Пора встать и взять то, что мне принадлежит.

Хотя, конечно же, я сделаю это далеко не сразу. Пока не нужно показывать людям, что я совсем не тот, за кого они меня принимают. Пока мне надо сохранить маску аутизма.

Перед моими глазами возникает круглое женское лицо. Увидев, что я смотрю на неё, медицинская сестра вздрагивает, открывает рот и, обрызгивая меня мелкими капельками слюны, громко говорит:

— Доктор, он открыл глаза!

***

Взгляд в сторону и в пустоту. Опущенные плечи и голова. Еле заметное ритмичное покачивание телом. Пальцы рук переплетены и сжаты. Я сижу на кровати с подушкой за спиной, ноги вытянуты и прикрыты простыней.

Внешне – я всё тот же Витёк. Мне совершенно не сложно изображать человека с расстройством аутистического спектра.

Я не смотрю на них. И слушаю внимательно.

Они стоят вокруг. И говорят. Не сразу все – по очереди. Синий медицинский костюм был краток. Используя медицинские термины и слова, он рассказал, как я к ним поступил, какой диагноз и лечение, перечислил методы обследования и их результаты. Уверенно сказал, что никаких последствий отравления крысиным ядом нет.

Тут он прав, тело почти не пострадало.

Следующим был доктор-психиатр с равнодушным взглядом. Этот витиевато описал симптомы аутизма, которые он наблюдал на протяжении нескольких лет. Уточнил, что у меня нет никаких признаков шизофрении. Добавил, что он получил согласие матери на перевод пациента в психоневрологический интернат для людей с РАС. И закончил свою речь диагнозом, который никак не соответствовал действительности.

Доктор должен был заглянуть в мой мозг, но он или не захотел, или не смог. Скорее всего, и то, и другое. Людское равнодушие, умноженное на низкий уровень медицинской науки.

Последним был толстый мужчина в белом халате. Этот ограничился двумя предложениями:

— Иван Петрович, готовьте выписку. Леонид Давидович, забирайте его в это, как его там, богоугодное заведение.

Утренний обход начмеда закончился. У меня создалось стойкое впечатление, что ни один из этих троих не посмотрел на меня, как на человека. В лучшем случае, как на мебель. Ну, типа прикроватной тумбочки. Или как на предмет обстановки, который в это конкретное время мешает и от которого надо незамедлительно избавиться.

За сухими словами-диагнозами не было никаких человеческих эмоций. И если с синего костюма и с начмеда спрос небольшой, то доктор-психиатр мог бы хотя бы попытаться спросить меня, как я себя чувствую. И почему я не спрашиваю, где нахожусь, почему я здесь и где моя мама? Нормальные вопросы со стороны человека с РАС, который вдруг оказался один и в незнакомом месте. Психиатру бы подумать, почему я веду себя не так, как должно быть.

Почему я молчу, хотя должен вести себя совсем по-другому?

Им всем – абсолютно всё равно.

Я для них – пустое место.

Даже не прикроватная тумбочка, а утка для лежачих пациентов, к которой прикасаться противно.

Или только что извлеченный из жопы наконечник для клизмы.

Улыбаюсь, глядя в сторону. Сжимая пальцы рук. Ни на секунду не расслабляясь и не снимая маску с лица.

Дверь в палату открылась. Вошли двое. Белые халаты накинуты на плечи. Милиционер и синие перчатки. А вот с этими будет значительно сложнее – они не смотрят на меня, как на предмет.

Они видят во мне человека.

Они заинтересовано смотрят прямо в глаза.

Они хотят спрашивать и получать ответы на вопросы.

— Витя, как ты себя чувствуешь?

Не заметив реакции с моей стороны, милиционер снова спросил:

— Витя, я капитан Петров из милиции. Скажи мне, кто стряпал тот вкусный торт, который вы ели с мамой? Это ведь твоя мама его приготовила, так ведь?

— Вкусный торт ели с мамой. Где моя мама?

Я убираю улыбку с лица. Пальцы на руках разжимаются, чтобы начать бесцельное раздирание кожи у основания ногтей. Я начинаю сильнее раскачиваться. Увеличиваю силу голоса, снова и снова повторяя одну и ту же фразу.

— Где я? Где моя мама?

Я уже почти кричу.

Тело по большой амплитуде вперед-назад.

Взгляд хаотично перемещается по пространству.

Вслед за медсестрой забегает синий костюм. Они отталкивают тех двоих, что спасли моё тело, а теперь захотели заглянуть в мой мозг.

Тонкая игла прокалывает кожу. Я почти сразу начинаю успокаиваться, хотя лекарство практически никак не влияет на мой разум. Сжавшись в комок, я закрываю глаза, отгораживаясь от этого мира.

Пока тело будет перемещаться в пространстве, мне надо изменить внутреннее пространство. На пути к абсолютной власти над человечеством мне потребуется холодное сердце и ясный мозг. Знания, опыт, быстрота мышления – всё это в наличии. И еще один важный фактор - никаких лишних эмоциональных реакций, имеющихся у основной массы людей.

Кроме того, у меня есть здоровое и молодое тело. И пустой мозг, в котором я наведу идеальный порядок.

***

— Ну, что, Максим, как он тебе?

Капитан Петров посмотрел на эксперта. Они медленно шли по коридору больницы после того, как медсестра вытолкала их из палаты.

— Ну, вроде, типичный пациент с аутизмом, - пожал плечами Максим.

— И много ты видел аутистов?

Эксперт улыбнулся и ответил:

— Согласен. Тут ты прав. Очень мало, чтобы говорить, что он такой же, как все. Может, действительно, прирожденный артист, а, может, нет. И сказать, как Станиславский, я не могу.

— Какой Станиславский? – удивленно переспросил капитан.

— Ну, я имею в виду, что не могу сказать – не верю, - отмахнулся Максим.

Заметив в коридоре доктора-психиатра, Петров подошел к нему и спросил:

— Здравствуйте, доктор. Когда и куда вы отправите Витю Мастеркова?

— В психоневрологический интернат, - доктор равнодушно посмотрел на собеседника.

Петров уточнил, назвав город в соседнем регионе.

— Да, туда, - кивнул врач, - я уже договорился, сегодня его заберут.

Капитан проводил взглядом белый халат. И вздохнул.

— Да, ладно, не переживай ты так, - подбодрил Максим, - одним висяком больше, одним - меньше. Ну, или может быть, у нас появятся новые улики, и, окажется, что этот Витя Мастерков тут совсем не при чем.

— Жопой чую, что он и есть убийца, - пробормотал Петров.

— Жопу к делу не пришьешь, - философски сказал эксперт-криминалист, - ладно, пока, Петя, я уехал. Дел у меня полно.

— Давай, - кивнул капитан.

Выйдя из больницы и с удовольствием вдохнув городской воздух, он сел за руль Лады. Задумчиво глядя на приборную панель, он сказал, продолжив диалог с приятелем:

— Хрена ли с ним, висяк-не висяк. Не в этом дело. Какие мы нахрен менты, если обычный аутист может нас вокруг пальца обвести?!

От больницы капитан поехал в квартиру, где жил Витя Мастерков. Он уже всё там осмотрел, криминалисты поработали, но, тем не менее, он снова поднялся по лестнице на третий этаж и вошел внутрь.

На месте преступления всегда думается легче.

Двухкомнатная хрущевка. В гостиной старый диван, громоздкий телевизор, книжный шкаф, стол со стульями. В дальней комнате стол, стул, полки на стене и узкая кровать. Скорее всего, мать спала на диване, Витя – на кровати.

Сев на стул, капитан пару минут сидел, тупо смотря прямо перед собой. Никакие здравые мысли в голове не возникали. Потом он выдвинул ящик из стола. Всё это было неоднократно осмотрено, но – он снова вытащил и положил на столешницу. Стопка листов, на которых один и тот же рисунок. Пистолет Макарова. Подробно и аккуратно нарисованное изображение оружия. Он спросил у психиатра, почему Витя рисовал только этот рисунок, но получил невнятный ответ. Что-то о повторяющихся и однообразных движениях и действиях, типичных для любых людей с расстройством аутистического спектра.

Кроме рисунков, в ящике стола лежали множество предметов. Карандаши. Точилка и ластик. Использованные баллончики для сифона. Пара ярких детских машинок. Старая зубная щетка. Батарейки. Несколько монет из советских времен. Обычное сочетание ненужных и давно забытых предметов, которые надо бы выбросить, но как-то руки не доходят. Кто их сюда складывал – мать или сын?

Они очень внимательно обыскали всю квартиру, но не нашли никаких улик. И никаких признаков того, что Витя Мастерков имеет хоть какую-то причастность к убийствам трех молодых парней.

Пора бы уже отпустить эту версию. И попытаться подумать над другими, которых, впрочем, не было совсем. Взяв в руку баллончик для сифона, капитан задумчиво повертел его. И подумал, а видел ли он на кухне сифон? Если есть использованные баллоны, то должен быть и сифон.

Продолжая держать баллончик в руке, он отправился на кухню. Еще раз внимательно всё осмотрел, но сифона не нашел. Может, он был когда-то раньше, потом сломался и его выбросили, а использованные когда-то баллончики так и валяются в ящике стола?

Может, так, а, может, нет.

Петров посмотрел на отверстие в верхней части баллончика и подумал, а влезет ли в него спица? Мысленно вставил её туда, сжал пальцы так, чтобы зафиксировать в ладони виртуальное оружие и выбросил руку вперед, нанося удар.

Почему бы и нет, вполне реально.

Решив, что надо будет показать этот предмет Максиму, он сложил его в карман.

В отделении, куда он вернулся ближе к десяти часам, капитан Петров занялся текущими делами. Ничего интересного – пара краж со взломом, угон автомобиля, ножевое ранение, нанесенное женой мужу, потерявшийся старик, который вышел из дома и не вернулся. Рутина не мешала думать, но и не позволяла течь мыслям в правильном направлении, поэтому о лежащем в кармане предмете он вспомнил только после обеда.

Заглянув в лабораторию, он увидел жующего Максима.

— Как не приду к тебе, ты всё время что-то хомячишь, - с улыбкой сказал капитан.

— Не хомячу, а восполняю утраченные калории, которые потерял на этой ужасно вредной работе. Что пришел, Петя? Мысли какие-то появились? Или новые улики?

Петров протянул эксперту баллончик от сифона.

— Проверь, входит ли туда спица.

Максим внимательно посмотрел на отверстие. Затем извлек из стола лупу и еще раз посмотрел под увеличительным стеклом. И ответил:

— Думаю, что да. Потому что дырку в этом баллончике специально увеличили.

— Как это?

— Ну, в сифоне заряженный баллончик протыкается маленькой дырочкой, которой достаточно для выхода газа. А здесь мы видим достаточно большое отверстие, которое явно кто-то специально расширил.

Максим встал, подошел к шкафу, выдвинул ящик и вытащил спицу. Она прошла через дырку в баллончике.

— Да, я видел эти баллончик в ящике стола.

— Думаешь, это именно то, что мы ищем?

— Может быть, - эксперт пожал плечами, - придется резать баллончик и смотреть, есть ли внутри царапины от спицы.

— Режь. Смотри.

— И мне надо все остальные баллончики на экспертизу.

— Хорошо, я отправлю Семёна за ними.

Остаток дня капитан провел в приподнятом настроении – всё-таки чуйка его не подвела. А хитрый и изворотливый преступник, спрятавшийся под маской психически больного человека, не уйдет от правосудия.

Впрочем, его радость длилась только до пяти часов. Максим позвонил по внутреннему телефону и сказал, что ни в одном баллончике нет никаких следов от спиц. Да, отверстия расширены, но царапин нет.

— Эх, жаль, а какая хорошая версия была! – сказал капитан в трубку. В ответ услышал пожелание удачи, и гудки отбоя.

Вечером дома за ужином (чикен-бургер из Макдональдса и пятнадцать пельменей со сметаной) он налил в рюмку водку. Одним глотком замахнул. Выдохнул. Нехорошая традиция, но пока это единственный вариант вернуть душевное равновесие после длинно-бессмысленного трудового дня. Да и одиночество пустой квартиры давило так, что хотелось выть.

Интернат-1

Глава 2

Сентябрь 2009 года

Психоневрологический Интернат

Мы едем в медицинской машине в психоневрологический интернат для пациентов с различными расстройствами психики. За рулем пожилой водитель с усталыми глазами. Я сижу на жестком сидении в своей привычной позе, слегка пригнувшись, взгляд в сторону и в окно. Рядом со мной санитар - крепкий парень с румяным лицом. Мой доктор-психиатр на прощанье пожелал мне удачи, сделав это как всегда абсолютно равнодушно и даже не попытавшись заглянуть мне в глаза. Надеюсь, что я его больше никогда не увижу. Думаю, что и у него промелькнула такая же мысль.

Лес ранней осенью прекрасен. С удовольствием любуюсь яркими красками, глядя на деревья, проносящиеся за окном. Краснеющие гроздья рябины, желтые листья берез, сочная зелень хвои. Смешанный лес играет красками. Замечательный мир.

Машина притормаживает, сворачивает. Мы медленно и осторожно проезжаем через широкие ворота. Я не успеваю прочитать вывеску, но полагаю, что мы доехали.

Еще одна остановка на моем пути.

Еще одна возможность изучить человеческое общество, пусть даже эта та часть людей, которые изолированы от общей массы.

Но, как правило, чем меньше срез общества, тем красочней и ярче проблемы.

Выбравшись из машины, поднимаю лицо к солнцу. Зажмуриваюсь. И со счастливой улыбкой на лице, вдыхаю чистый воздух полной грудью. Мне уже нравится здесь. Смесь лесных ароматов с теплотой солнца и прохладой ветра.

— Хватит жмуриться, пошли, - санитар схватил меня за плечо и потащил к крыльцу. Рука у него сильная, лицо недовольное. Как мне кажется, он ненавидит это место. Ну, или ему не сильно нравится работа.

Вытянутое одноэтажное деревянное сооружение, давно требующее ремонта. Хотя бы снаружи, чтобы приукрасить мрачную действительность. Думаю, что внутри значительно хуже.

Поднявшись по деревянным ступенькам крыльца, через скрипучую дверь зашли внутрь. Санитар толкнул меня вперед, прошел сам и закрыл дверь на ключ. Длинный коридор. Закрытые двери с каждой стороны. Тускло горящие лампы на потолке, усиливающие чувство мрачности бытия. Ощущение замкнутой бесконечности. И совсем другие запахи. Смесь спертого воздуха с заплесневелым деревом, пропитанным мочой, страхом и безысходностью. Особенно ярко заметен аромат после того, как я вдохнул воздух свободы.

Санитар постучал в ближайшую к нам дверь и, услышав разрешающий звук, одной рукой потянул на себя дверь, другой подтолкнул меня внутрь.

— Федор Михайлович, я его привез, вот документы.

Встав со стула, к нам приблизился полный мужчина в белом халате. Я совершаю ритуальные действия – глаза в сторону, сжатые пальцы рук, слегка согнутая спина, опущенная голова.

— Как доехали, без происшествий?

— Всё было хорошо. Тихий, спокойный пациент. Никаких проблем.

— Это хорошо. Костя, посади его туда.

Бархатный голос доктора обволакивает со всех сторон. Я пока не смотрю на лицо, но полагаю, что мой доктор-психиатр из прошлой жизни будет похож на врача в этой.

И снова ситуация, когда я – бездушный предмет мебели, который можно и нужно передвигать с места на место.

Санитар подвел меня к стулу рядом со столом доктора. Чуть надавил на левое плечо, придавая направление.

Перед тем, как сесть, я посмотрел на стул. На тканевой поверхности лежала скрепка. Обычная канцелярская скрепка. Как бы опираясь, прикрыл рукой этот замечательный предмет, и сел, зажав скрепку в кулаке. Переместил взгляд в другую сторону, попутно глянув на лицо в белом халате.

Аккуратная бородка, широкий нос, черные волосы и седина на висках.

— Итак, что у нас тут, пациент Виктор Мастерков, двадцать лет, диагноз инфантильный аутизм, - доктор смотрит и читает мои документы так, словно меня здесь нет, - жил с матерью, потом случилось отравление крысиным ядом, мать умерла, а он выжил. У него был эпизод клинической смерти, прошедший для него без последствий. Ну, это еще не факт. Мда, - он потер лоб рукой и многозначительно добавил, - любопытный экземпляр.

Затем отвел глаза от бумаг и спросил:

— Виктор, маму помнишь?

— Да, маму ты помнишь.

Мой голос тих, слова выверены, эмоций почти нет.

— А то, как ты умер – помнишь?

— Что-то ты не помнишь.

— В глаза смотри!

Бархат из голоса исчез, сменившись на каменную твердость. Изменение настолько быстрое, что я почти среагировал, совсем чуть-чуть повернув голову.

— Я сказал, в глаза смотри!

Вот теперь надо выполнять команду. Я повернул лицо и поднял глаза.

Да, надо признать, я был неправ. Этот врач отличается от предыдущего доктора-психиатра. У этого нет равнодушия. Этот не просто смотрит в глаза, а старательно пытается проникнуть внутрь моего мозга, словно с разбега бьет плечом в закрытую дверь.

Я попытался снова увести взгляд в сторону, но он схватил меня за подбородок, продолжая смотреть, и быстрым речитативом сказал:

— Виктор Мастерков, забудь свою прошлую жизнь, потому что её не было. Здесь ты будешь жить по моим правилам. И самое главное правило – быстро и беспрекословно выполнять команды. Если я сказал смотреть в глаза, значит, надо сразу смотреть в глаза. Понял?!

— Смотреть в глаза, понял.

Губы дрожат, голос старательно испуган, глаза хаотично мечутся, но – стальная дверь заперта, удар плечом безрезультатен.

Доктор поджал губы и перевел взгляд на санитара.

— Костя, в семнадцатую его. Переодень, расскажи распорядок дня. Завтра после завтрака в десять часов ко мне.

Отпустив мой подбородок, он отвернулся, снова придвинув к себе мои документы.

Санитар Костя грубо схватил меня за плечо, заставляя встать со стула. Затем толчок в спину, чтобы придать направление к выходу.

Иду и размышляю. Это место мне уже нравится. Здесь я получу массу полезной информации о тех, над кем собираюсь обрести абсолютную власть.

***

Коридорная система жизни. Узкое и длинное пространство должно бы объединять всех, кто живет в комнатах, но не здесь, не в этом здании. Коридор разграничивает пространство, отделяя жизненные метры каждого в маленьком мирке замкнутого помещения.

Судя по запаху, где-то в конце этого коридора туалетная комната.

В семнадцатой палате шесть коек. Кровати в узкой и вытянутой палате поставлены так, что у каждого есть только небольшое пространство, занятое тумбочкой. Окно большое, но стекла закрашены белой краской, поэтому лучи солнца внутрь почти не проникают. Санитар Костя показал мне рукой на пустую кровать у входа. И равнодушной скороговоркой сказал:

— Утром подъем в семь часов, в восемь завтрак, в час дня обед, ужин вечером в шесть часов. В восемь вечера выключается свет, и - спать. Ночью никаких хождений. Распорядок дня выполнять точно и неукоснительно.

Повернувшись, он вышел. Дверь захлопнулась на замок.

Я посмотрел на своих соседей. Двое по левой стене лежат, спрятавшись с головой под одеялом. Двое в центре неподвижно лежали на спине на застеленных кроватях и смотрели на потолок, никак не среагировав на появление нового человека. Справа у окна сидящий на заправленной кровати молодой мужчина выглядел живым и грустным.

И, да, на появление новичка никто из них не среагировал. Никак. Ни поворота головы, ни мимолетного взгляда.

Я сел на свою кровать. Окинул взглядом на пустую тумбочку. У меня нет никаких вещей. Санитар забрал мои футболку и джинсы, выдав взамен пижаму и штаны. И то, и другое на мне висят мешком. На ногах явно многоразовые стоптанные тапки.

Я не уверен, что за мной не наблюдают, поэтому - на лице пустота, пальцы рук переплетены, между ними спрятана скрепка. Мысли в голове текут плавно и размеренно.

Чем глубже погружаюсь в мир людей, тем сильнее желание обрести абсолютную власть.

Чем гуще бульон жизни в кастрюле по имени Земля, тем сильнее бурление-кипение и выше риск выплескивания агрессии наружу.

Люди опасны не только для себя, но и для окружающих.

И как же в недалеком будущем собрать урожай, если поле заросло сорняками.

Я только пришел сюда, а уже возникают мысли о том, что надо неустанно корчевать сорняки и старательно убавлять огонь, на котором варится бульон.

Услышав шаги, поднял глаза. Сосед справа у окна встал с кровати и пошел в сторону выхода. Прошагав мимо меня и добравшись до двери, повернулся и двинулся к своей кровати. Шаркающие звуки тапочек, выверенные однообразные движения, шагающие взмахи руками. У кровати разворот и – снова тот же маршрут.

На четвертом круге он тормозит рядом со мной, словно что-то ждет. Но я никак не среагировал на него. Еще один круг туда-сюда, и он сел рядом со мной на кровать. Повернув голову, я посмотрел чуть в сторону, но краем глаза увидел лицо своего собеседника.

— Я хочу выбраться отсюда. Я очень хочу выбраться отсюда.

Спокойный тихий голос. Короткие фразы. Равнодушное лицо. И – горящие ненавистью и злостью глаза.

— Я всего лишь хотел отмазаться от армии. Не хочу служить родине. Боюсь всего, что связано с войной. Мне сказали, что надо сыграть шизофрению. А я всегда хотел быть артистом. Играть – это моё второе «я». Почему бы не изобразить душевное помешательство. Я могу. Легко. Изобразил. Талантливо сыграл. Доктор поверил и поставил диагноз. И вот я здесь. Уже полгода. Уже давно не играю. Пытаюсь доказать, что здоров. Говорю, что хочу служить в армии. Что мечтаю защищать Родину. Но становится только хуже. Этот в белом халате с бородой кивает. Говорит разумно. Улыбается. Мне снова и снова дают лекарства, которые делают меня шизофреником. Я уже сам не верю в то, что я здоров. Иногда хочется увидеть солнце. Но чаще хочется заснуть и не проснуться. Я хочу выбраться отсюда, но не знаю, как. Однажды в жаркий день попытался выскочить в открытое окно в туалете. Санитар так избил, что пару дней лежал и не шевелился. Теперь я боюсь, но всё-таки хочу выбраться отсюда.

Он замолчал.

Опустил глаза, спрятав злость и ярость.

Через вязкие минуты, так и не дождавшись моей реакции, он встал и ушел к своей кровати.

Вынув стопы из тапок, я лег на спину. Закрыл глаза.

В палате наступает почти идеальная тишина. Прекрасное время для мозговых прогулок по пустым пространствам. Собственно, я собираюсь завладеть всем человеческим миром, но до сих пор недостаточно хорошо знаю мозг человека по имени Витя Мастерков. Да, он почти пуст, в нем нет того количества мусорной информации, какие могли бы быть у обычного человека. Но это вовсе не означает, что он бесполезен или несовершенен.

Многоуровневая и разветвленная сетевая структура, которую можно сравнить с гигантским живым домом. В подавляющей части квартир-комнат никого и ничего, но вавилонская башня вовсе не мертва.

Дом просто ждет того, кто включит рубильник, дав энергию.

Того, кто начнет заселять дом жизнью.

Того, кто создаст условия для мозговой активности.

Замкнутый круг: мозговую пустоту лучше всего заполняет информация — для обработки информации нужна энергия — оптимальным источником энергии для мозга является информация.

Много информации — много энергии.

Нет ни того, ни другого — мозг спит.

Я спускаюсь на самые нижние этажи, используя созданные природой естественные лифты. Туда, где я еще ни разу не был. Туда, куда меня сначала не пускал Витя, а потом, когда он ушел, мне было не до этого.

Сейчас самое время узнать, что он там прятал.

Почти пустое помещение. Стол, стул и закрытая дверь. С виду обычная, каких здесь подавляющее большинство. Подергав за ручку, убеждаюсь, что закрыто крепко и надежно. Очень интересно, что Витёк спрятал там. Рассматриваю замок вблизи. Отверстие нестандартное, почти овальное, поэтому не совсем понятно, какой нужен ключ.

Прислушавшись к внешним шумам, понимаю, что мне временно надо оставить эту затею – открыть закрытую дверь. Отложить на потом. А сейчас пора возвращаться в палату номер семнадцать. В странное место под названием психоневрологический интернат для взрослых пациентов.

***

Через открытую дверь в палату доносится звук катящихся по полу колесиков. И запах еды. Непроизвольно сглотнув слюну, сажусь на кровати. Засовываю ноги в тапки и быстрым взглядом окидываю пространство.

Справа у окна на кровати никого нет. Хорошо, что я никак не среагировал на артиста. Как показывает опыт, никому верить нельзя. Слова пусты, действия обманчивы. Остальные четверо, лежащие на кроватях, тоже зашевелились.

— Обед!

Равнодушный женский голос. Каталка останавливается у двери. Полная женщина в засаленном фартуке зашла внутрь, неся большой поднос и шлейф ароматных запахов. Она поставила на мою тумбочку светло-коричневую тарелку с отбитым краем.

Слипшиеся макароны, маленькая котлета, кусок черного хлеба и ложка.

Взяв тарелку в руки, подношу еду к носу, вдыхаю аромат и зажмуриваюсь. Один из стандартных ритуалов Вити Мастеркова. Ну, вот, ритуал выполнен, теперь можно есть. Отправив первую ложку в рот, задумчиво и медленно жую. Смотрю в сторону. Чуть покачиваюсь телом. Недосолённые макароны. Подцепив котлету ложкой, откусываю, ожидая ощутить вкус мяса. Увы, запах есть, а мясо в котлете почти полностью заменено на хлеб.

Женщина в фартуке занесла еще один поднос, расставив по тумбочкам кружки с жидкостью.

Дверь закрылась.

С кровати, стоящей слева у окна, встал широкоплечий парень. Держа в руках тарелку, он подходит к каждому из едоков, и забирает у них котлеты. Добравшись до меня, он посмотрел на то, как в очередной раз отправляю в рот ложку с едой. На его лице возникла довольная улыбка.

— Неужели, что я вижу, ты съел мою котлету! Наглый новичок сожрал мою еду!

Голос тонкий, совсем не соответствует внешнему виду. Парень быстрым движением протянул правую руку и сжал пальцами мою шею. Рука сильная. Я не успел проглотить пережеванную пищу, которая застряла на уровне горла. Глядя на меня сверху вниз, он приблизил лицо ко мне максимально близко, и агрессивно сказал:

— Как ты посмел съесть мою котлету! Я же тебе, как цыпленку, шею сверну!

Пальцы сдавливают шею, моё дыхание замирает, жевательные движения прекращаются, в горле стоит ком. Я созерцаю перед собой жирное пористое лицо с пухлыми губами. Изо рта несет гнилыми зубами.

Моё лицо демонстрирует покорность и раскаянье. Это помогает.

— Ладно. Для первого раза прощаю. Но – запомни! Заруби на носу! Вареное яйцо на завтрак – моё! В обед котлета или сосиска – мои! На ужин кусок белого хлеба – мой! Даже не вздумай их сожрать! В следующий раз никаких поблажек не будет. Давай, повтори, что я сказал!

Он отпустил мою шею. Я делаю вдох. Сглатываю застрявший в горле ком. И испуганной скороговоркой повторил:

— Яйцо - моё, котлета или сосиска – мои, белый хлеб – мой!

— Не твой, а мой, дебил гребаный!

Я кивнул. Он обреченно покачал головой и пробормотал:

— Как тяжело жить с этими олигофренами!

Он ушел к своей кровати, сел и начал жадно поглощать еду.

Доев свою порцию, я взял в руку кружку. По запаху должен быть компот из сухофруктов. По вкусу так оно и есть, но очень сильно разбавлено водой. Почти безвкусно, но жидкость моему организму нужна, поэтому я залпом выпил компот.

Через полчаса всё та же женщина в засаленном фартуке собрала посуду.

После обеда двое в центре палаты улеглись созерцать потолок. Юноша на кровати у левой стены снова забрался под одеяло с головой. Широкоплечий парень встал, почесал брюхо и направился ко мне.

Сев рядом на мою кровать, он обнял меня правой рукой и притянул к себе.

— Ну, давай, дебил, поведай мне, каково оно там на воле. Наверняка, солнце яркое, жратва вкусная, бабы толстые!

Последние слова он произнес с явным вожделением. Затем посмотрел на меня. И добавил:

— Не, только не говори, что ты такой же тупой ублюдок, как все эти дебилоиды!

Сжавшись в комок, опустив голову и глаза, я всем своим видом показал, что он прав – я тупой ублюдок и дебилоид. И ни слова в ответ.

— Жаль, а я-то уж подумал, что будет с кем поговорить, а то от скуки скоро поубиваю тут всех.

В его голосе признаки разочарования. И обреченного уныния. Убрав руку с моих плеч, он снова хватил меня за шею. На пару секунд сжал пальцы и сказал:

— Надеюсь, ты запомнил, яйцо, котлеты, сосиски и белый хлеб – это всегда моя еда.

Он встал с моей кровати, вернулся в свой угол. Упал на свою кровать и засопел.

Замечательно. Всего несколько часов, а столько интересных персонажей. Похоже, моё любопытство будет удовлетворено.

Я последовал общему примеру – устроился на кровати и закрыл глаза.

Интернат-2

И снова я отправился на нижний этаж к закрытой двери. То, что задача сразу не решилась, говорит лишь о том, что за этой дверью я могу найти что-то необычное. Или наоборот – очень обыденное. То, что было значимо для человека с расстройством аутистического спектра по имени Витя Мастерков. Но будет абсолютно бесполезно для меня. Узнаю я об этом только тогда, когда открою дверь.

Впрочем, пока все мои попытки безуспешны.

На ужин пшенная каша, кусок белого хлеба и чай. Первое не имело вкуса, второе – не моё, а чай был сильно разбавлен. И без сахара. Даже еще не зная, какой будет завтрак, полагаю, что при таком рационе здешние обитатели долго не живут. Особенно учитывая, что даже то незначительное количество белка у них отбирается. Может, потому и лежат постоянно, что сил нет шевелиться.

Широкоплечий собрал дань. Я пока безропотно отдал свой хлеб. Еще не время сопротивляться, надо собрать информацию. Понять, как тут всё устроено, чтобы затем навести порядок. Да и не собираюсь я здесь надолго задерживаться.

После ужина дверь осталась открытой. Обитатели палаты номер семнадцать медленно, словно по очереди, двинулись в туалет. Первым сходил широкоплечий. Затем юноша слева. Потом друг за другом худые парни с центральных кроватей. Я пошел последним.

Отхожее место в конце коридора пахло отвратительно. Никаких унитазов. Ничем не отгороженные три отверстия в полу. К каждому вяло двигающаяся очередь из пижам и шаркающих ног. Я невольно пересчитал тех, что здесь были. Девятнадцать человек. На лицах большинства или признаки умственной отсталости, или психиатрического диагноза. Никакой агрессии или недовольства. Покорное ожидание своей очереди. Отсутствие даже минимальных проявлений стеснительности – каждый подходил к очку и справлял нужду. Кто - стоя, кто - сидя на корточках. Отрешенное выражение лиц у тех, что ждут, и у тех, кто пользуется туалетом.

Самое неприятное, что никто из них не помыл руки после этого. Они подтягивают штаны, и выходят из помещения, игнорируя умывальники.

Опорожнив мочевой пузырь, я подошел к умывальнику, задумчиво посмотрел на него. И ушел, унося с собой мерзкий запах.

В палате уже тишина. Все лежат в своих кроватях, полностью закрывшись одеялом. Широкоплечий парень единственный из них, кто лежит на боку поверх одеяла, в пижаме и штанах.

Я аккуратно снял пижаму и сложил её в три раза. Затем штаны так же. Вся одежда уложилась на тумбочку в нужном порядке. Теперь можно и под одеяло.

Закрыл глаза, вслушиваясь в тишину. Когда выключился свет, широкоплечий встал и вышел из палаты, закрыв за собой дверь на замок.

Что ж, становится более-менее понятно.

Иерархия такова – есть основная масса дебилов, которые не считаются людьми. Затем прослойка более разумных, которые присматривают за порядком в интернате и могут иметь определенные послабления. Далее привилегированная группа - санитары и обслуживающий персонал. И на самом верху - доктор.

Всё, как в обычной жизни людей.

Маленький микрокосм человеческого общества.

Ячейка существования как бы разумной материи.

Оптимальный вариант для тренировки на моем пути к абсолютной власти над человеческим обществом.

Здесь и сейчас доктором мне не стать, но устранить его, разрушив этот убогий мирок – вполне реально.

Улыбаюсь в темноте. Наслаждаясь тишиной, спокойствием и темнотой. На ощупь разогнул канцелярскую скрепку. Оружие тупое, но это не имеет значение. Важна точность и уверенность удара.

Облик Вити Мастеркова мне ужасно надоел. Скоро я начну свой короткий и быстрый путь к тому, чтобы стать Властелином местного микрокосма.

Стать собой – это же самое замечательное, что бывает в жизни.

Утром почти ничего не изменилось. Включился свет. Широкоплечий вошел, осмотрел помещение и вышел. Трое моих соседей один за другим покинули палату. Оставшись один, я сел на кровати.

Покачиваюсь телом.

Шевелю губами.

Окидываю взглядом палату, совершая вращательные движения головой.

И начинаю неторопливо одеваться.

Затем стандартное действие – аккуратно застелить постель.

Вот теперь можно в туалет.

Когда я вернулся, все остальные уже на своих местах. В ожидании завтрака.

Юноша напротив у левой стены сидит ровно, сложив руки на коленях. Фигура неподвижна, взгляд прямо перед собой. Углы рта чуть приподняты, словно он улыбается. Или вот-вот заплачет. Кадык на шее периодически поднимает и опускается.

Худые на кроватях в центре тоже сидят. Ближайший ко мне тупо рассматривает свои руки, словно что-то держит в них. Тот, что у окна монотонно качает головой вперед-назад, опираясь руками на кровать.

Широкоплечего нет. И его не было в палате ночью. Значит, у тех, что присматривают за порядком в палатах днем, есть место, где они могут провести ночь в комфортных условиях. Или они ночью живут, а днем спят.

Широкоплечий появляется вместе с завтраком. Всё та же тётка в засаленном фартуке раздает тарелки и кружки. Овсяная каша, очищенное вареное яйцо и чай. Закинув первую ложку каши в рот, я взял яйцо в левую руку и с нескрываемым удовольствием откусил от него.

— Ну что же это такое! Я ведь вчера предупреждал, говорил! Почему каждый раз надо наказывать, чтобы эти дебилы и олигофрены запомнили простую истину! Яйцо на завтрак – моё!

Широкоплечий говорит и приближается ко мне. Я поставил тарелку с едой на тумбочку, зажмурился и проглотил пережеванное со счастливой улыбкой на лице.

Яйцо-то замечательно вкусное!

Две крепкие ладони сжали горло, перекрывая дыхание.

Из пухлых губ вылетели слова-угрозы и мелкие капельки слюны.

В глазах усталый гнев и обреченная ярость – ну, сколько можно говорить, каждый раз одно и то же.

Моя правая рука с зажатой скрепкой проникает снизу под пижаму. Я наношу короткий удар в нужное место. Точность не так уж важна. Тупое острие скрепки даже не прокалывает кожу. Но – этого вполне достаточно.

Широкоплечий вдруг застыл, перестав сжимать мою шею. Удивленно похлопал глазами, словно прислушиваясь к своему организму. Потом на его лице появилась гримаса боли. Он отдернул руки от меня, отошел назад на пару шагов, схватился за живот и повалился на кровать ближайшего ко мне худого.

— Сука! Больно! Очень больно! – сначала он просто ругался и громко говорил, но после стал просто орать. Сжавшись в позу эмбриона и столкнув худого с кровати, он вопил, привлекая всеобщее внимание.

Первой в палату заглянула женщина. Затем прибежал санитар Костя, за спиной которого возник Артист. Вдвоем они подхватили широкоплечего под руки и утащили из палаты.

В наступившей тишине я, не глядя на остальных жителей палаты номер семнадцать, вернулся к прерванному занятию. Ложка овсяной каши в рот, затем укус от вареного яйца. Жмуриться и жевать. Глотать и запивать из кружки чай.

Закончив еду, я аккуратно сложил тарелку с ложкой на тумбочку. И посмотрел на остальных. Юноша и худые тоже съели свой завтрак, но никто из них не решился забрать свои вареные яйца из тарелки, стоящей на тумбочке у кровати слева у окна.

Итак, я сделал первый шаг. Теперь можно расслабиться и посмотреть на дальнейшие события. И, да, я помню, скоро у меня встреча с доктором.

Лёжа на кровати, улыбаюсь и созерцаю потолок. Обычный пациент с диагнозом инфантильный аутизм. В богом забытом психоневрологическом интернате где-то на просторах необъятной планеты Земля.

Я никак не среагировал на равнодушную тётку, которая собирала пустые тарелки, но не тронула посуду на тумбочке слева у окна. На зашедшего в палату Артиста, который медленно прошел мимо меня, добрался до окна, оттуда окинул взглядом палату, неторопливо обошел все кровати, добравшись до места широкоплечего. Посмотрел на его тарелку, забрал её и вышел.

Медленно текущая река-время несет меня к будущей абсолютной власти над людьми. Я еще только отправился в путь, впереди много препятствий, обязательно будут тяготы и лишения. Но – я улыбаюсь счастливой улыбкой человека с РАС.

***

Возникший в двери санитар Костя, не глядя на меня, отрывисто и равнодушно сказал:

— Встал. Пошел за мной.

Только после этого он стал смотреть, как я сажусь на кровати, вставляю ноги в тапки и встаю.

— Быстрее двигайся.

Подтолкнув, он направил меня прямо по коридору в сторону двери доктора.

— Он здесь, - сказал Костя и протолкнул меня внутрь кабинета.

Войдя, я остановился – голова и плечи опущены, пальцы рук сжаты, взгляд в сторону, на лице пустота.

Федор Михайлович поднял голову от бумаг, посмотрел на меня и тоном приказа сказал:

— Сядь туда.

— Да, сядь туда, - эхом повторил я, и медленно пошел к стулу.

Еще немного пошуршав бумагами, доктор поднял на меня глаза и начал пристально смотреть. Молча. И задумчиво.

Под этим пронизывающим взглядом я начал монотонно качаться головой и телом вперед-назад. На лице зажмуренная гримаса сменилась на пустую улыбку и обратно. Сжатые пальцы побелели от напряжения.

— Скажи мне, Витя Мастерков, кто добавил крысиную отраву в торт?

Доктор нарушил звенящее молчание, задав прямой вопрос.

И получил достойный ответ.

— Ты не знаешь, кто добавил крысиную отраву в торт.

— А я думаю, что знаешь, - усмехнулся Федор Михайлович, и продолжил говорить спокойным голосом, - хитрый ублюдок, надо же так искусно прикидываться. Мой коллега в переводном эпикризе описал такую классическую картину синдрома Каннера, что можно просто разрыдаться. Тихий ребенок с расстройством аутистического спектра, никогда никаких проблем.

Доктор, слегка наклонившись ближе ко мне и снова не изменив громкость голоса, произнес:

— Ага, тихий аутист! Меньше суток в моем интернате, и уже делов натворил! Не верю я тебе, изворотливый и хитрый дебил! Ладно, Аристова обманул, вокруг пальца обвел такого же хитреца, но что ты сделал с Сурковым? Он же был абсолютно здоров, и вдруг – острый живот, подозрение на перитонит. Я пока не пойму, но явно ты к этому причастен.

Заметив, что я по-прежнему монотонно и молча раскачиваюсь, глядя в сторону, он громко скомандовал:

— Стоп! Замер! На меня смотреть!

Остановив движение тела в той точке, где меня застал крик, я медленно переместил лицо, поднял глаза и, стерев улыбку с губ, тихим голосом сказал:

— Что-то ты боишься на меня смотреть.

— Тьфу, ты, сучонок!

Федор Михайлович был откровенно разочарован моей реакцией. Но, тем не менее, он стал пристально вглядываться в мои глаза, снова пытаясь пробиться через закрытую дверь. И продолжил говорить тихим мозгопроникающим голосом:

— Я и не таких раскалывал. У меня бывали разные субстраты. Кто от армии хотел откосить, кто от правосудия прятался, кто прикидывался тихим и безопасным, а потом подкрадывался со спины. Я к каждому находил ключик. Каждый или излечивал свой мозг от выдуманных болячек, или навсегда утрачивал остатки разума. Другого здесь не дано. Тебе, Витя Мастерков, надо подумать и принять верное решение. Или это решение я приму за тебя.

Заметив, что мой взгляд пополз в сторону, он крикнул:

— В глаза смотреть!

Я. вздрогнув всем телом, вернул взгляд на место и с покорностью в голосе начал монотонно бормотать:

— Что-то ты устал в глаза смотреть. Что-то ты устал в глаза смотреть. Что-то ты устал в глаза смотреть.

Федор Михайлович кивнул. Отвернулся от меня и позвал санитара. Увидев румяное лицо в дверном проеме, доктор показал на меня рукой и сказал:

— Лечебная процедура номер один. Сейчас.

Костя кивнул. Подошел ко мне, схватил за плечо и подтолкнул к выходу из кабинета.

Словосочетание «лечебная процедура» мне не сильно понравилось, но я предполагал, что в этом замечательном заведении мозгоправы используют различные методы лечения. Вот теперь и узнаем, каковы здесь лечебные методики и насколько они успешны.

Конец коридора. Дверь налево. Санитар зашел вслед за мной в пустую комнату со странным запахом. Я не успел понять, чем пахнет. Костя нанес удар кулаком в спину, от которого худое тело Вити Мастеркова отлетело к ближайшей стене, припечатав лицом к шершавой поверхности серой штукатурки.

Не уверен о какой-либо эффективности этого лечения, но - было больно. Очень больно. Кулаки у Кости тяжелые, большие. Бил он с оттяжкой, старательно и монотонно. Сначала я молчал, потом кричал, затем снова замолчал, потеряв сознание.

Надо признать, я недооценил противника. Не думал, что доктор станет использовать такие лечебные процедуры. Я даже не предполагал, что в человеческом обществе на планете Земля такое возможно. Это ж насколько всё плохо! Это же сколько на моем поле наросло сорняков, которые надо будет неустанно корчевать!

Я лежал на своей кровати, пытаясь не шевелиться. Всё тело болело.

Чуть повернул голову, чтобы посмотреть на соседей. Юноша спрятался с головой под одеялом. Двое худых неподвижно лежали, уставившись на потолок.

Через некоторое время в палату зашел доктор. Сев на край моей кровати, он сказал:

— Смотреть в глаза!

С гримасой боли на лице, я медленно переместил взгляд на врача.

— Снова повторяю вопрос. Скажи мне правду, Витя Мастерков, кто добавил крысиную отраву в торт?

Я открыл рот, словно хочу что-то сказать, потом изобразил боль на лице, закрыл рот. Отпустил слезинку из правого глаза. И только после этого повторил свой прежний ответ:

— Что-то ты не знаешь, кто добавил крысиную отраву в торт.

Доктор вздохнул, покачал головой, встал и, выходя, произнес в пространство палаты:

— Похоже, для тебя, Витя Мастерков, лечение будет мучительно-долгим.

Затхлая тишина в палате сгустилась до состояния желе. Закрыв глаза, я попытался оставить тело страдать от боли, отправившись в глубину мозга человека с РАС. Пока есть время для этого, надо попытаться разобраться с закрытой дверью.

Получилось не очень хорошо – боль полностью не ушла, отдаваясь в теле при каждом мысленном движении. Но любопытство сильнее боли.

Снова оглядев закрытую дверь и не найдя ничего нового, решил осмотреться в комнате. Обычный стол, чем-то похожий на тот домашний стол, за которым Витя обычно рисовал. Протянув руку, выдвинул ящик под столешницей. Чистая бумага, пара карандашей и маленькие ножницы с закругленными концами.

Сел на стул и стал думать. Сколько я знал Витю, он постоянно рисовал пистолет Макарова. Даже если я или мама просили нарисовать что-то другое, он всё равно рисовал пистолет Макарова. Если здесь есть бумага и карандаши, то когда он сюда приходил, то он, скорее всего, тоже рисовал.

Вытащив из ящика чистый лист, взяв карандаш в правую руку, я задумчиво смотрю на белую поверхность. Вряд ли смогу нарисовать пистолет так же, как это делал мой друг-хохотун, но почему бы не попытаться?!

Не знаю, что мне это даст, но может это поможет найти решение проблемы с закрытой дверью?

Еще не успев поднести острие карандаша к поверхности бумаги, я увидел контуры пистолета Макарова. Рисунок как бы сам возникал, и мне надо было всего лишь проводить карандашом в нужных местах. Я вдохновенно творил, не замечая времени. И, главное, не чувствуя боли в избитом теле. Я помню, что Витёк старался всегда изобразить пистолет Макарова с точностью до мелких деталей, и, как правило, это у него получалось.

Как получается и у меня.

Собственно, я далеко не художник, но то ли мозг хохотуна мне помогал, то ли карандаш сам всё сделал. Подняв лист бумаги, я посмотрел на изображение – практически идеально! Взяв ножницы, стал аккуратно вырезать картинку. Закончив, взял пистолет за рукоятку.

И снова Витёк меня удивил!

Я держу в руке приятно тяжелый пистолет Макарова. Визуально настоящий. Не пластиковый игрушечный. Осмотрев его со всех сторон, заметил, что дуло чем-то похоже на замочную скважину закрытой двери. Улыбнувшись, я подошел и вставил дуло пистолета в замок.

Где-то внутри щелкнул механизм.

Дверной замок открылся.

Я посмотрел на свою ладонь, где лежал вырезанный из бумаги рисунок пистолета Макарова.

Интернат-3

То ли проснулся, то ли очнулся. Вынырнув из глубин мозга, вдохнул аромат пищи. Ощутил боль в теле. Открыв глаза, проследил взглядом за перемещением грязного фартука. Теперь он висит на шаровидном теле – какая-то другая женщина разносит еду в палате.

Хоть и наполнился рот слюной, но шевелиться пока не хочется. Неподвижность помогает справляться с болевыми ощущениями. С другой стороны, надо бы поесть, чтобы дать организму питательные вещества.

Пока размышлял, увидел, как Артист прошел по палате, собрав дань – сосиски со всех тарелок перекочевали в его посуду. Последним он прошел мимо меня, бросил короткий взгляд на моё лицо и забрал сосиску с моей тарелки.

Сначала перевалился на бок, потом сел. Больно, но терпимо. Собственно, что это я сам себе не помогаю. Запустив руку под пижаму и нащупав точку на теле, делаю вдох и нажимаю на неё. Сильно и коротко.

Становится легче. Пусть даже боль совсем не исчезла, но уже можно не обращать на неё внимание. Сунув ноги в тапки, встаю и иду к кровати у окна, где сидит Артист. Он поглощен едой, но успел съесть только две сосиски из пяти.

Сажусь рядом. Протягиваю руку и забираю одну сосиску.

— Ты что делаешь, ублюдок!

Неподдельное изумление на лице. Он даже на мгновение перестает жевать, глядя на сосиску, которую я держу в правой руке.

— Я сказал, в глаза смотри!

Я практически идеально копирую интонацию, голос и громкость доктора. И смотрю прямо на собеседника. Когда наши взгляды пересекаются, я снова произношу фразу врача:

— В глаза смотреть!

Артист, пугливо отшатнувшись и испуганно округлив глаза, не делает никакой попытки остановить меня, когда я встаю и ухожу к своей тарелке с сосиской в руке.

Снова слипшиеся недосоленные макароны с куском черного хлеба. И обычная сосиска, которую сложно назвать мясом. Но в любом случае, это моя еда, которая нужна для поддержания сил. Съев всё с аппетитом, запив пустым компотом, я снова вытягиваюсь на кровати. И закрываю глаза.

Мне очень интересно, что прятал от меня хохотун Витёк.

***

Потянув дверь на себя, с опаской заглянул внутрь. Кто знает, какие монстры затаились на нижнем этаже мозга человека с расстройством аутистического спектра.

Большой темный ангар. Потолок во тьме не виден, так же, как и невозможно разглядеть что-либо в глубине помещения. Осмотревшись по сторонам в поисках выключателя, увидел торчащий из стены предмет, чем отдаленно похожий на пистолет Макарова. Почему бы и нет, учитывая то, что я знаю о Вите Мастеркове? Подошел, взял за рукоятку и нажал на курок.

Яркие лампы дневного освещения зажглись во всем ангаре. Я подождал, пока глаза привыкнут к свету, и посмотрел в центр помещения.

Что-то похожее на самолет.

Или можно подумать, что звездолет.

Нечто огромное и крыловидное.

Я смело пошел к странному сооружению, стоящему в центре большого ангара.

С мыслями о том, что хохотун Витёк снова и снова меня удивляет. На верхних этажах мозга гулкая пустота, а на нижних – то, что и мне-то неведомо. Не говоря уж об обычных людях на планете Земля.

То ли самолет, то ли звездолет висел над бетонным полом. Нагнувшись, я посмотрел – ни шасси, ни подпорок, ни какого-либо подобия ножек. Прикоснувшись рукой, ощутил прохладу необычной поверхности - вроде, как металл, но, возможно, какой-то странный сплав. Нос самолета выдается вперед.

Обойдя по кругу и со всех сторон, я пощупал закругленные края крыла. Со странным чувством, что мне не совсем понятно, что видят мои глаза. И главное – насколько реально то, что я вижу.

Всё это может быть виртуальным объектом, находящимся в голове человека с РАС.

Я подумал, что надо отвлечься и посмотреть, что еще спрятал на нижних этажах своего мозга человек имени Витя Мастерков. Чуть в стороне у дальней стены я увидел стол и стул.

И пошел туда.

С ощущением, что хохотун Витёк совсем не прост. Мозг человека с аутизмом, который я получил, оказался с двойным дном. Ну, или еще его можно сравнить с айсбергом – сверху видна незначительная часть, а снизу огромная неведомая масса.

В центре стола лежит стопка бумаг. Несколько карандашей. Я подумал, что на бумагах будет многократно нарисован пистолет Макарова, но эта мысль быстро испарилась. Потому что уже на самом верхнем листе был написан текст.

Кстати, я никогда не спрашивал и не узнавал, а умеет ли Виктор Мастерков читать и писать. Ни разу не видел его с книгой. И никогда не замечал, чтобы он выводил буквы на бумаге.

Только пистолет Макарова в стандартном варианте. Многократно и неутомимо.

А теперь я узнал, что всё не так просто.

Ровные строчки на белом холсте бумаги.

Я сел на стул, придвинул к себе стопку листов, но заняться чтением мне не удалось.

Сильные пальцы сдавили моё плечо. Громкий голос санитара вынудил меня быстро вернуться с нижних этажей мозга.

— Вставай. Доктор сказал привести тебя.

Открыв глаза, я позволил стащить себя с кровати. Вяло перебирая ногами, ощущая незначительную боль в теле после недавно перенесенной лечебной процедуры, я пошел по коридору за санитаром. С легкой злостью в сознании – неймется людям этого убогого микрокосма, оторвали от того, что мне сейчас интересно.

Сел на ставшее уже почти привычным место в кабинете доктора. Дрожащие плечи, чуть раскачивающееся тело, сжатые пальцы рук, смотрящие в сторону испуганные глаза, на лице затаившийся страх.

— Смотри в глаза!

Я выполнил команду почти идеально быстро.

Доктор смотрел на меня пристально. Глаза в глаза. Словно изучал под микроскопом неведомую букашку. Говорил задумчиво, словно размышлял над диагнозом.

— Пациента Суркова из твоей палаты сегодня прооперировали в хирургии. Судя по симптомам и по выраженности болей, у него должен был перитонит. Или гнойный аппендицит. Или прободная язва. Или что-то подобное. Но – ничего. Абсолютно чистый живот. Никаких болезней. Как мне сказал хирург, здоровый молодой мужик. А катался от болей так, словно вот-вот умрет. Такое сыграть невозможно. Да и незачем ему это было, мотив у него отсутствовал. И эти якобы сильные боли у него начались после общения с тобой!

На конец фразы доктор направил на меня указательный палец. Недолго помолчал, и продолжил:

— А еще мне сообщили, что, несмотря на лечение, ты проявил явную агрессию. Отобрать у соседа по палате еду, используя мой голос! Неожиданный и очень хитрый акт немотивированной агрессии со стороны пациента с инфантильным аутизмом! А этого быть не может! Тут ты прокололся, Витя Мастерков. Особенно учитывая то, что в твоей истории болезни нет ни слова о том, что ты способен копировать голоса людей.

На лице доктора мягкая торжествующая улыбка. Он ведь уже давно и почти сразу раскусил меня. А вот теперь есть подтверждение интуитивным догадкам.

— Ну, давай, скажи мне что-нибудь моим голосом.

— Что-то ты не хочешь говорить мне что-нибудь моим голосом.

Эхом повторил я значительную часть фразы, имитируя голос врача. С прежним испугом на лице и нарастающим ужасом в глазах.

Он усмехнулся. Покачал головой. И сказал:

— А ты хитрый. Очень хитрый. Этакий крепкий орешек. Давненько не было таких. Мне даже становится интересно.

Доктор отвел взгляд в сторону, наклонился к ящикам стола, вытащил пачку сигарет и зажигалку. Неторопливо извлек одну сигарету, периодически поглядывая на меня. Затем встал со стула, подошел к окну и, открыв створку, чиркнул зажигалкой.

Легкий сквознячок практически сразу донес до меня табачный дым, и я сделал то, что обязательно бы сделал Витя Мастерков.

— Что-то не нравится тебе табак. Что-то не нравится тебе табак. Что-то не нравится тебе табак.

Я сморщил лицо. Встал со стула. И мелкими быстрыми шагами пошел в сторону двери, монотонно бубня однотипную фразу.

— Стоять! Сел на место!

Увидев, что команда не сработала, доктор крикнул:

— Костя, верни его на место!

Санитар поймал меня за пижаму, когда я попытался проскользнуть через дверь мимо него. Дотащил до стула. Придавил сверху, заставив сесть.

— Я тебя вылечу, Витя Мастерков, даже если ты этого не хочешь, - с усмешкой в голосе сказал Федор Михайлович. Затем доктор сделал затяжку, подошел ближе и медленно выдохнул мне в лицо табачный дым.

Я закатил глаза, на мгновение замер всем телом – а потом забился в судорогах, повалившись со стула. Не знаю, насколько достоверно это выглядело со стороны, но я постарался максимально точно изобразить эпилептический припадок.

Даже обмочился.

Реакцию доктора я смог оценить только по нецензурному возгласу, потому что пришлось изображать глубокий обморок после судорожного припадка.

Санитар Костя погрузил меня на каталку. Докатил до бельевой комнаты, где поменял штаны. Затем вернул в палату, грубо столкнув тело на кровать. Задумчиво посмотрел на испачканное лицо, и – удалился, укатив пустую каталку.

На некоторое время меня оставили в покое. И я сразу же вернулся в ангар на нижний этаж мозга моего друга-хохотуна. Сел на стул, придвинул ближе стопку бумаг и углубился в чтение. С каждой строчкой убеждаясь, что я абсолютно ничего не знал о Викторе Мастеркове. Хотя некоторое время жил с ним в очень тесном соседстве.

По сути, я ведь так же, как окружающие люди, мирился с его существованием. Даже не пытаясь понять или узнать.

Когда рисовал пистолет Макарова, он – создавал миры.

Когда лежал на кровати, бессмысленно глядя в потолок, он – творил будущее.

Когда гулял по двору, долго и безмятежно созерцал небо и деревья, он – воздвигал и строил.

Доктор в психоневрологическом интернате прав – Витя Мастерков был крепким орешком, но не в отношении хитрости и изворотливости. Не в постоянных попытках спрятаться за диагнозом, обманув весь мир.

Мыслительный процесс, запертый в ограниченном пространстве.

Неограниченный разум, вращающий время по спирали.

Мозг Создателя, потерявшийся в трехмерной реальности.

Витя Мастерков на нижних этажах своего запертого мозга шагнул далеко за пределы Вселенной, раздвинув границы реальности. Да, многое из этого для человечества на планете Земля является немыслимым открытием, в которое невозможно поверить. Часть можно объяснить только, как божественное откровение.

Но – я совсем другой. Я способен понять и принять.

И, главное – я смогу это использовать.

Не всё, но многое.

Надо признать – наследство Виктора Мастеркова поможет мне на пути к абсолютной власти.

Отложив в сторону последний лист из стопки, я внезапно подумал – а что если мозг каждого человека с РАС обладает такими возможностями?!

Что если запертый мозг каждого человека с аутизмом созидает невозможное и творит немыслимое?! Не отдельно взятые вундеркинды с РАС, а любые варианты расстройства аутистического спектра!

Улыбнувшись, встал со стула и пошел к выходу из ангара.

Придет время, и я проверю эту версию.

Возможности для этого у меня будут. Не здесь и не сейчас, хотя именно в этом месте я могу найти достаточно много людей с РАС.

Но сейчас мне нужно решать ближайшую задачу.

Открыв глаза, я нахожу себя лежащим на кровати в палате номер семнадцать в отделении психоневрологического интерната для проживания взрослых пациентов с хроническими психическими заболеваниями.

С ощущением, что я вынырнул из глубин божественной преисподней.

За ужином Артист даже не попытался забрать у меня кусок белого хлеба, хотя обошел остальных. Юноша напротив попытался сопротивляться, но после угрожающего возгласа и поднятого над головой кулака, безропотно отдал свой хлеб. Худые хоть и не сопротивлялись, но и покорности в их позах стало меньше.

Странно, но сегодня на тарелке вкусная пшенная каша, в которой достаточно соли, и даже есть сливочное масло. Вместе с белым хлебом эта еда вполне смахивает на деликатес. С отличным аппетитом и непередаваемым удовольствием я съел свою порцию, облизал ложку и расцвел счастливой улыбкой, зажмурившись.

Такой замечательный день заканчивается так прелестно!

Впрочем, что это я так расслабился. Судя по косым взглядам со стороны Артиста, мне надо быть начеку. Если он не подчинит меня, то завтра не сможет контролировать обитателей палаты номер семнадцать.

Свет в палате погас. Распорядок исполняется неукоснительно. Я лежу под одеялом и терпеливо жду. Полная луна за окном дает мало света, да и закрашенные краской окна неспособны мешают лунным лучам.

Такие тупые ублюдки, как Артист, нападают исподтишка.

В сумраке или в полной темноте.

Со страхом, что получат отпор.

С ужасом, что их могут победить.

И он оправдывает мои ожидания.

Дождавшись, когда тихие крадущиеся шаги достигнут моей кровати, я быстро выкатываюсь из-под одеяла на пол. Вовремя. По тому месту, где было мое тело, Артист наносит удар каким-то вытянутым предметом. В процессе удара его обнаженное по пояс тело нагибается вперед, я вижу нужную точку на коже в левом боку, и делаю выпад тупым острием скрепки.

Артист, охнув, пытается разогнуться, чтобы сделать замах для следующего удара, но у него ничего не получается. Внезапная боль в пояснице заставляет его сначала упасть на колени, а затем он валится на бок. Оружие вываливается из правой руки, почти бесшумно падая на пол.

Я в этот момент уже нахожусь в постели. Прикрывшись одеялом, поворачиваюсь на бок. Согласно распорядку дня, я крепко сплю. Дисциплинированный член стада. Делая вид, что совсем не слышу стоны ползущего к двери человека. Никак не реагируя на посторонние звуки в коридоре.

Ну, вот, еще один маленький шажок на моем пути. Таких шагов будет много. Чтобы обрести реальную и абсолютную власть над человеческим обществом, потребуются годы и десятилетия. Но временной фактор меня совсем не беспокоит – я знаю, как можно продлить жизнь почти до бесконечности.

Тем более, сейчас, когда я нашел тайные помещения на нижних уровнях мозга человека с РАС.

С учетом замечательного наследства, которое мне оставил человек с аутизмом по имени Витя Мастерков.

***

Утро началось замечательно. Проснувшись полностью отдохнувшим, с приятным ощущением хоть и маленькой, но значимой победы, я сел на кровати. Как бы случайно переместил взгляд по палате. Нас всего четверо. Юноша напротив тоже сидит на кровати, на лице смесь из страха и радости. Пара худых почти синхронно встают и уходят в туалет.

Глядя прямо перед собой, я совершил несколько колебательных движений телом вперед-назад, подвигал лицом из стороны в сторону, сжал пальцы рук в крепкий замок. Короткий утренний ритуал хохотуна выполнен. Теперь можно в туалет.

Стоящий у кабинета доктора санитар Костя многозначительно посмотрел на меня. Я сделал вид, что не заметил этого. И отправился в конец коридора.

В палату вернулся к завтраку. Сегодня все обитатели смогут съесть вареное яйцо. Собственно, мне все равно, будет у них в рационе белок или это им совсем не надо. И благодарность соседей по палате мне не нужна.

Главное – моя жизнь. Моё слабое тело. Мой мощный и замечательный мозг.

Основа для успешного покорения очередной вершины – питание. Регулярное и полноценное. Первое присутствует, а второе пока недостижимо. Однообразный рацион в психоневрологическом интернате не способствует улучшению здоровья ни у меня, ни у других пациентов.

Звук катящихся колесиков воспринимается жителями палаты номер семнадцать с явным воодушевлением. На тарелке овсянка, яйцо, хлеб и чай. Всё, как обычно, но судя по лицам моих психически нездоровых соседей – сегодня почти праздник.

Хотя надо признать, юноша все равно боится. Он периодически бросает настороженно-опасливые взгляды на входную дверь. И жадно поглощает пищу, суетливо запихивая в рот кашу ложка за ложкой. Затем он ест хлеб с яйцом, запивая чаем.

Худые сидят спиной ко мне, поэтому я не вижу, как они едят, но судя по звукам – аппетит у них замечательный.

Я закончил прием пищи последним. То ли жую медленно, то ли мои соседи зверски голодны, то ли на всякий случай они стараются быстрее съесть пищу, пока не отняли. Поставив пустую тарелку на тумбочку, лег на спину. Думаю, что в ближайшее время начнутся определенные события, которые я не могу предвидеть и предупредить. Только терпеливо ждать и постараться быть быстрее доктора.

Хотя, конечно же, я не знаю всех возможностей врача-психиатра, руководящего психоневрологическим интернатом.

Санитар Костя сначала пришел за юношей. Увел его, грубо схватив за шиворот. Я предположил, что Федор Михайлович решил сначала собрать информацию, а уж потом браться за меня.

Парень вернулся через короткий промежуток времени с заплаканными глазами и дрожащими руками. Сразу же забрался с головой под одеяло и затих. Следующим стал худой, который лежал на кровати у окна. Костя даже не подошел к нему, просто издалека посмотрел, и тот быстро соскочил с кровати и пошел к двери. Затем санитар, вернув первого, отвел к доктору второго худого.

Я лежал на кровати и меланхолично созерцал эту карусель. Рано или поздно придет моя очередь. Не знаю, что вчера видели мои соседи, что они смогли рассказать Федору Михайловичу, и что не смогли. Может, у доктора есть еще какие-то источники информации.

Не факт, что я смогу избежать серьезного наказания. Как минимум, избиение, как максимум, что похуже. Но что – я пока даже представить не могу. И противопоставить мне нечего. Скрепка – оружие замечательное, но только в тех ситуациях, когда противник не ждет нападения. И не в тех случаях, когда враг значительно сильнее.

Второй худой вернулся. На лице, как и у первого, никаких эмоций. Пришел, сел на свою кровать, а потом лег на спину и стал созерцать потолок.

Когда в дверном проеме палаты появился санитар Костя, я без сопротивления встал с кровати и пошел к выходу.

В кабинете доктора пахло страхом. Обычным ужасным и необычным параноидальным. Первый аромат остался от моих соседей по палате, вторым разило от врача.

Санитар Костя стоял у меня за спиной. Доктор сидел за столом и смотрел на меня.

— Кто ты, Витя Мастерков?

Федор Михайлович сразу задал вопрос, который не давал ему покоя всё утро.

— Ты - Витя Мастерков, - подтвердил я, монотонно покачиваясь на стуле, глядя перед собой пустым взглядом и сжимая пальцы рук.

— И ведь ни на секунду не расслабляешься! Хоть бы раз прокололся! – в голосе врача сквозило разочарование, смешанное с размышлениями. – И что с Артистом произошло, совершенно не понятно. Похоже, на почечную колику, но у него нет мочекаменной болезни. Может, конечно, что-то с позвоночником, типа, ущемленной межпозвоночной грыжи. Но, в любом случае, эти непонятки снова возникли в том месте, где был ты. Сначала Сурков, потом Артист. Двое – это уже тенденция! Пара случаев – это уже опасность!

Взгляд и голова в сторону. Тело вперед-назад по малой амплитуде. Пальцы переплетены. Весь мой вид говорит о том, что пациент с инфантильным аутизмом не готов к выздоровлению.

— Я совершенно не уверен в твоем диагнозе. А точнее, я почти уверен в том, что ты никакого отношения к психиатрии не имеешь. Моя интуиция вопиет – не верь! И что мне в такой ситуации делать прикажешь!?

— Что-то ты опасаешься, что ты прикажешь, что делать, - я несколько сумбурно повторил последние слова доктора, пока еще не провоцируя врага и не пытаясь сгладить возникающие между нами противоречия.

Мне кажется, что ни один из нас не собирался залезть на стену, разделяющую нас. Но, увы, моя интуиция вовремя не среагировала. Хотя, может всему виной мои бесконечные попытки хорошо сыграть пациента с инфантильным аутизмом.

Может, надо было чуть раньше выйти из сумрака?!

Федор Михайлович поднял глаза, дав взглядом команду Косте. Левая рука санитара прижала меня к стулу. В шею вонзилась игла. Дернувшись всем телом от неожиданности, я попытался высвободиться, но – было уже поздно. Мозг работал, а тело слушаться перестало. Из угла улыбающегося рта выбежала струйка слюны.

— Если я чего-то не понимаю, то стараюсь избавиться от этого.

Доктор посмотрел на меня так, словно я уже умер, и сказал санитару:

— Сними с него нашу одежду и отнеси тело к пожарному выходу.

Странное ощущение. Тело мне не подчиняется, глаза закрылись, и открыть их я не могу. Мозг может анализировать только звуки и запахи. Ну, хотя бы так.

Судя по недовольному бурчанию санитара, ему не очень нравится то, что он делает. И, похоже, делает он это уже не в первый раз.

В том месте, где Костя меня оставляет, пахнет плохо. И ладно бы просто затхлой плесенью. Я чувствую явные нотки трупного аромата. Можно предположить, что здесь некоторое время находятся умершие пациенты, которые терпеливо ждут, когда их заберет перевозка.

Я напрягаю все силы, чтобы начать ощущать тело. Но – ничего. Мозг - отдельно, тело – отдельно.

Через небольшой промежуток времени я услышал, как со скрипом открывается дверь. Трупный запашок исчезает, сменившись на аромат луговых трав и лесных просторов.

— Привет, Аркадий.

— Здорово, Федор. Кого ты мне приготовил?

В отличие от бархатного обволакивающего голоса доктора, этот пронзительно-резкий баритон пробивает насквозь.

— Вон лежит. Странный какой-то аутист. Вроде, всё как обычно, но какой-то он независимый. И явно хитрый.

— Что, не смог его подчинить, - усмехнулся баритон, - стареешь, слабеешь.

— Ничуть не бывало, я бы его сломал, но сразу два помощника выбыли, у одного перитонит, у другого – почечная колика. А санитар Костя туповат.

Я услышал шуршание бумажек.

— Вот, как обычно, - сказал баритон.

— Ага, забирай.

Запах трав становится ближе. Да и тело начинает что-то чувствовать. Меня несут, но не долго. До того места, где основным запахом становится легкий аромат бензина.

И уже тут я начинаю понимать, что у меня теперь нет моего единственного оружия – канцелярской скрепки. Она осталась в интернате, в снятой с меня пижаме.

Монстр-1

Глава 3

Сентябрь 2009 года

Монстр

И снова я в движущейся машине. Но теперь не как пациент, а как невольник. Во всяком случае, мне так кажется, потому что моё голое тело лежит в багажнике автомобиля, а не сидит на сидении в салоне.

Едем совсем недолго. По моим внутренним ощущениям - не более пяти минут. И значительная часть пути пролегала по ровной дороге. По кочкам и выбоинам – всего-то не более минуты. Скорее всего, место, куда мы приехали, находится совсем недалеко от психоневрологического интерната.

И это хорошо.

Хотелось бы еще вернуться.

Мы с Федором Михайловичем еще не все дела доделали.

И что хорошо – я смог открыть глаза. Действие лекарства, которое мне вколол санитар, постепенно завершается, я начал ощущать части своего тела. Но еще не настолько, чтобы оказать какое-либо сопротивление. Поэтому я снова закрываю глаза, когда слышу, как открывается дверца багажника.

Руки у баритона сильные. Он легко выволакивает моё тело, и, держа за ногу, волоком тащит по земле. Чуть приоткрыв глаза, я увидел добротный кирпичный дом. Спину низкорослого мужика в ярко-зеленой футболке и пестрых штанах. Подтащив меня к стене дома, баритон отпускает мою ногу и наклоняется к замку люка.

Жаль, что тело меня пока еще не слушается. Сейчас у меня был бы шанс. Хотя, надо признать – шанс мизерный, потому что у меня нет никакого оружия.

Откинув металлическую квадратную дверцу люка, баритон поворачивается ко мне, подхватывает тело в области живота и проталкивает в отверстие.

По круглой трубе я проваливаюсь в пустоту. Закрыв глаза и с ожиданием боли. Хорошо, что тело всё еще почти ничего не чувствует. Падаю на бок, мгновение не дышу, а потом делаю вдох.

Если бы не лекарство, то, наверняка, было бы сильно больно при падении на твердую поверхность.

Судя по запаху, душное редко проветриваемое помещение, пропитанное острым запахом пота и страха.

Медленно открываю глаза, которые видят серый бетонный пол. Пытаюсь подвигать руками, но ничего не получается.

Слышу звук испуганного голоса, который произносит однотипную фразу:

— Не бить, ты будешь делать хорошо. Не бить, ты будешь делать хорошо. Не бить, ты будешь делать хорошо.

Интонации однообразного речитатива не оставляют ни капли сомнения. Похоже, я не первый пациент психоневрологического интерната, который попал в подвал этого дома.

Услышав звук открывающегося замка, я закрыл глаза. Пока еще рано показывать кому-либо, что я нахожусь в сознании, что я способен видеть и слышать.

Шаги приближаются ко мне.

Испуганный голос становится громче.

— Молчать! – рявкнул баритон.

И моментально наступила тишина. Моё тело переворачивают, хватают за руку и тащат по бетонному полу в угол, где тело попадает на мягкую поверхность.

Шаги удалились. Дверь захлопнулась.

Я открыл глаза.

Легкий полумрак замкнутого пространства. Маленькое зарешеченное оконце под потолком, которое дает мало света. Темное отверстие закрытого люка. Серые бетонные стены. Никакой мебели.

Напротив меня, на голом матраце, испуганно прижавшись к стене, сидел худой мальчик. Большие глаза смотрели в пустоту. Пальцы рук сжимают край матраца. Голое тело покачивается из стороны в сторону. Голова мелко дрожит.

Мне в голову приходит мысль, что жизнь в психоневрологическом интернате может показаться раем по сравнению с этим местом. А предыдущий врач с бородкой является ангелом, по сравнению с новым «доктором».

Так оно в жизни и бывает – всё познается в сравнении.

Мне надо дождаться, когда я смогу снова управлять своим телом. Пока я беспомощен, и не способен к сопротивлению. А то, что в борьбе за жизнь мне придется использовать любые шансы и возможности, у меня нет ни малейших сомнений.

Я закрыл глаза, и провалился в спасительный сон.

В оконце под потолком заглянуло солнце, когда я проснулся. Чувствуя своё тело, я медленно перевалился на бок, сел и оперся на стену. Прохладный бетон приятно холодил спину.

Я смотрел на мальчика, который всё то время, что я приходил в себя, продолжал молча покачиваться и мелко дрожать. Явно не от холода, потому что в подвале было жарко и душно. Я смотрел и невольно стал повторять за ним, имитируя Витю Мастеркова.

Если за нами наблюдают, то лучше казаться тем, кем я должен быть.

Запуганным и беспомощным человеком с РАС.

Совершенно не способным к сопротивлению.

С подавленной психикой.

Я должен выглядеть убогим уродом, как и мой сосед.

Поворот ключа. Дверь открылась.

Я старательно не смотрю на вошедшего. Голова опущена. Тело мелко покачивается вперед-назад. Пальцы рук переплетены и сжаты.

— Жрать, ублюдки!

Рядом со мной на матраце мужчина поставил круглую металлическую тарелку с кашей. Нет ни ложки, ни кружки. Мой сосед по подвалу быстрым движением руки схватил миску и начал запихивать еду, хватая кашу пальцами правой руки.

Дверь захлопнулась. Ключ в замке повернулся.

Я протянул руку и взял тарелку. Поднес к лицу. Вдохнул запах. Зажмурился всем телом. Еда пахнет замечательно. Несмотря на все изменения в жизни, аппетит не пострадал. Жаль, что нет ложки, но это не та проблема, из-за которой стоит беспокоиться.

Перловая каша. Крупа хорошо проварена, соль и сливочное масло добавлены. Вкусно. Ем с непередаваемым удовольствием, забыв на мгновение о реальной опасности заточения. Не обращая внимания на соседа.

Облизав миску, отложил её в сторону. Металл звякнул о бетон, напомнив мне о том, что у меня пока нет никакого оружия для защиты. Но как мне кажется, надо всего лишь быть внимательным, чтобы вовремя заметить то, чем можно будет защищаться.

Отвалившись на матрац, я закрыл глаза. Надеюсь, что мужик в ярко-зеленой футболке в ближайшее время не будет беспокоить. Пока есть время, надо посмотреть на наследство Вити Мастеркова. Добравшись до ангара на нижних этажах мозга человека с РАС, я обошел вокруг крыловидного самолета, разглядывая матовую поверхность неведомого металла. Я понимаю, что это виртуальный образ, созданный сознанием аутиста, что в реальности этого звездолета не существует. Но – при этом я осознаю эфемерность той реальности, в которой живут люди. В трехмерном мире невозможно даже предположить, что мозг может создавать реальные предметы и вещи. А четвертое измерение – время – никак не может течь в обратном направлении, и, уж тем более, в любую из миллиардов сторон.

Подойдя к самолету сзади, я положил руку на его поверхность, не преследуя никаких целей. И даже не пытаясь как-то воздействовать на этот виртуальный образ. Но – моя рука стала причиной того, что часть поверхности съехала в сторону, открыв внутренность самолета-звездолета.

Не раздумывая и без опасений, я поднял ногу и сделал шаг внутрь. С нескрываемым любопытством и желанием узнать всё, что придумал Витя Мастерков в тишине своего мощного разума.

Да, именно так – неограниченный никакими рамками и границами, многогранный и емкий, мощный мозг человека с РАС, который способен радикально изменить окружающую реальность.

Небольшое по размерам пустое пространство. Мягкий матовый свет со всех сторон. В центре стоит удобное кресло-качалка. Я подошел и сел. Вытянул ноги, откинулся на спинку. Попытался представить мыслительный процесс моего друга-хохотуна.

Что это за сооружение?

Зачем он его создал?

Как им пользоваться?

Что этот как бы звездолет даст своему владельцу?

Может ли он стать одним из важных факторов моего пути к абсолютной власти?

В стопке бумаг на столе я нашел только теоретические выкладки. Как построить самолет. Что использовать для создания основного сплава. Каков должен быть принцип двигателя. Откуда брать энергию.

Всё разумно. Несколько фантастично, учитывая уровень технологий начала века, но для меня - вполне реально.

Но – что дальше. Построить можно, а вот что делать с этим дальше?

Покачиваясь в кресле, я задумчиво созерцаю пустоту помещения. Пока у меня много вопросов, и очень мало ответов. Но почему-то мне кажется, что Витя Мастерков оставил для меня подсказки, которые помогут мне найти ответы на все вопросы.

***

Вернувшись в подвал, я посмотрел на темное оконце на стене под потолком. Наверное, уже ночь. Время в бетонном мешке отсутствовало. Под потолком тускло горящая лампа. Надеюсь, что наш «доктор» спит. Я посмотрел на мальчика, который спал на правом боку. Даже во сне на лице написано страдание, правая рука под головой, левая – сжимает край матраца. На теле многочисленные красные полосы, которые могут возникнуть только от ударов. И я даже предположил, что худого мальчика с аутизмом неоднократно избивали плетью.

Размышляя о событиях дня, я пришел к выводу, что нас держит в заточении Монстр. А попал я к нему из-за доктора психоневрологического интерната.

Вывод всех моих мыслей был прост.

Если я не найду какое-либо оружие, то победить Монстра мне будет сложно.

Слово «невозможно» даже мысленно произносить не хочется.

Спящий мальчик вздрогнул всем телом, застонал, из закрытого глаза вытекла слеза. Глядя на него, я нашел подтверждение своим мыслям. Встал с матраца и, пошатываясь, пошел вдоль стены, внимательно осматривая помещение, и при этом старательно изображая человека с аутизмом. Может, это лишнее, но – лучше перестараться, чем попасться.

К сожалению, ничего интересного я не нашел. Добравшись до своего матраца, сначала сел, а потом отвалился на спину. С надеждой, что до утра нас с мальчиком не побеспокоят.

Но, увы, пришло время узнать одну из темных сторон людского бытия.

Неожиданно дверь открылась. Красная футболка, серые шорты, мягкие тапки на ногах. Вошедший мужчина подошел ко мне, посмотрел сверху вниз и негромко скомандовал:

— Встать! Иди за мной!

Он повернулся и пошел к выходу. Я вскочил с матраца, краем глаза увидев, как проснувшийся мальчик огромными испуганными глазами смотрит на меня.

Соседняя комната была почти пуста. Дощатый пол. Длинная лавка. Справа на бетонной стене ряд крючков, с которых свисают плети разной длины и толщины.

— Сядь здесь! – он показал на пустой угол, рядом с закрытой дверью.

Выполняя команду, я бросил короткий взгляд на лицо баритона в красной футболке, которого доктор в интернате называл Аркадием. Близко посаженные глаза, широкие скулы, выпирающие лобные бугры, шрам на верхней губе.

— Сидеть тихо! Смотреть! Не шевелиться! Дернешься – убью!

Судя по стойкому запаху крови в этом замкнутом пространстве, смотреть мне не очень-то хотелось бы. А услышав плачущий голос мальчика, испуганно повторяющего однотипную фразу, я понял – если не найду оружие, то мой путь к абсолютной власти прервется, так и не начавшись.

Собственно, я и так знал, что люди могут быть монстрами. Кто-то внешне добр и цивилизован, но мысленно – ужасный дикарь, готовый растерзать из-за пустяка. Кто-то благороден и великодушен, но исподтишка творит злые дела. Кто-то богат и щедр, но удавит за копейку. А кто-то даже не скрывает своих мерзких желаний.

Аркадий затащил беспомощного мальчика в комнату и бросил на лавку. Снял с крючка длинную плеть. И стал бить, старательно замахиваясь и нанося максимально болезненные удары по голому телу. Крики и речитатив усилились, но – не на долго. После шестого удара мальчик с аутизмом потерял сознание. Баритон ударил еще пару раз, а потом отбросил плеть, и, снимая шорты, пошел к окровавленному телу.

Я опустил глаза.

Потом голову и плечи.

Обнял колени руками, спрятавшись от мерзости бытия.

Не вдыхая окутавшие меня запахи крови и боли.

Погружаясь сознанием в острое желание убивать.

Старательно не слушая звук победного вопля Аркадия, который прорвался сквозь защитные барьеры мозга.

— Я сказал – смотреть!

Плеть обожгла болью плечи, но я не сразу поднял голову. Сделал то, что совсем не хотелось - открыл глаза.

Чтобы увидеть, как полуголый низкорослый мужчина одним движением обеих рук с хрустом сворачивает голову мальчику с аутизмом.

Безжизненное тело упало с лавки. Аркадий со счастливой улыбкой на лице, часто дышал и смотрел прямо перед собой. Потом повернулся ко мне и жизнерадостным баритоном сказал:

— Убогие ублюдки! Я научу вас слушаться и уважать старших! Вы еще узнаете, как надо делать мне хорошо!

Хорошо, что Витя Мастерков этого не видел. В его короткой жизни было мало любви и добра, но хотя бы он не сталкивался с монстрами. Ну, или во всяком случае, я не замечал в его памяти таких эпизодов.

— Бери тело! Иди за мной!

Аркадий показал плетью на труп мальчика. Я встал, подошел к лавке, мимоходом отметив умиротворение на безжизненном лице, взвалил легкое тельце на плечо и пошел за красной футболкой. Через пару пустых подвальных помещений к лестнице, которая вела к выходу из дома.

С удовольствием вдохнув полной грудью запах свободы, я поднял глаза. Предрассветные сумерки, когда луна уже спряталась, а солнце вот-вот появится. Двор добротно построенного дома. За высокой оградой частокол елей почти со всех сторон.

— Шевели ногами!

Я торопливо засеменил за обернувшимся Аркадием, который уже подходил к дальнему углу двора.

Небольшой перекопанный участок земли. Воткнутая лопата. Старый стул у ограды. Кусты малины. И редкая трава у бетонного основания ограды.

— Копай здесь!

Сбросив труп с плеча, я взял лопату в руки и погрузил острие в землю.

Штыковая лопата – хорошее оружие, мощное. Но, во-первых, Аркадий настороже. А, во-вторых, лопата для меня очень громоздкая. Это не моё оружие, я им плохо владею, поэтому быстро работаю, копая могилу.

Сидящий на стуле Аркадий заговорил:

— Федя – слабак. Не так уж много надо было сделать, чтобы сломать тебя. Я же вижу – никаких признаков аутизма. Ну, скажи мне, что я прав.

Я погружаюсь в землю, работая лопатой и никак не реагируя на слова монстра.

Взмах плетью, удар по спине, яркая вспышка боли.

Вскрикнув, я упал на землю, старательно изображая страх. Правая рука нащупала металлический предмет, об который только что звякнула лопата.

— Встал! Копай!

Я вскочил, продолжил копать. Так и не ответив на слова Аркадия.

Заметив, что я стою по пояс в яме, он раздраженно сказал:

— Хватит. Вылезай. Сбрось тело, и закапывай.

С первыми лучами солнца я закончил зарывать труп мальчика. Воткнул лопату в землю в том месте, куда показал Аркадий. Затем он снова подвел меня к люку, открыл его и показал на отверстие:

— Лезь!

И подтолкнул меня туда. В этот раз я упал на пол, сгруппировавшись. Отполз на свой матрац. И открыл правую ладонь, на которой лежал старый ржавый гвоздь. Погнутый, неровный, с круглой шляпкой и острым концом.

Отлично! То, что надо!

Я улыбнулся. И зажмурился всем телом. Наедине с собой можно уже не выполнять ритуалы человека с РАС, но иногда хочется отдать дань тому, кто подарил мне это тело и такой замечательный мозг.

И, пока я помню человека по имени Витя Мастерков, он остается здесь, разделяя со мной пустые пространства мозга.

Через некоторое время пришел Аркадий и принес еду.

Металлическая миска. Снова перловка. Не обращая внимания на испачканные землей пальцы, я ем кашу руками. Наслаждаюсь вкусной едой. Неторопливо жую. Счастливо улыбаюсь, словно с обретением ржавого гвоздя я приобрел огромную силу.

Или, если предположить точнее, потерянный и забытый старый гвоздь, пролежавший долгое время в земле, дал мне вселенскую мощь. Он напомнил мне, что я – Властелин Земли.

Озвучив эти слова внутри мозга, я счастливо захохотал. Звуки моего голоса поскакали по бетонным стенам замкнутого пространства.

Я смеюсь, выплескивая из сознания ужас недавно прожитого.

Избавляя мозг от визуальных картинок, которые невозможно забыть.

Стирая до крови то, что нельзя безболезненно стереть.

Восстанавливая растресканное душевное равновесие.

Здесь и сейчас ничего другого для своего разума я сделать не могу.

Монстр-2

После еды я подумал о том, с какой регулярностью монстр в красной футболке выполняет свой садистский ритуал. Выводы делать, основываясь на вчерашнем дне и нынешнем рассвете, рановато. Ну, и, конечно, в любом случае, я не позволю ему убить меня.

И еще я подумал о психическом здоровье монстра. Дипломированный врач с многолетним стажем, практикующий доктор-психиатр в интернате не замечает явных признаков болезни у Аркадия. Но, кто сказал, что Федор Михайлович тоже здоров.

Оба психически больны, каждый по-своему. Но при этом человеческое общество, наверняка, считает их полезными членами стада. В отличие от изолированных от этого общества людей с РАС, разум которых значительно превосходит обычных здоровых членов человеческого общества.

Но, надо признать, это всего лишь игры моего разума, находящегося в пустых пространствах верхнего этажа дома, созданного Витей Мастерковым.

Можно было бы спуститься вниз, погулять по ангару, поразмышлять, но что-то мне подсказывает, что надо быть начеку. Я бы хотел использовать любую возможность в битве с монстром. Тем более, сейчас, когда у меня есть оружие.

Зажав в правой руке ржавый гвоздь, я лежал на матраце, закрыв глаза, в ожидании Аркадия.

И он не заставил себя ждать.

Скрипнул засов, дверь открылась. Снова светло-зеленая футболка. Новые джинсы. Домашние тапочки на ногах. Возможно, он использует красную футболку в определенных ситуациях, а сейчас монстр отдыхает.

Аркадий наклонился, чтобы взять пустую металлическую миску, которая лежала рядом с моим лицом.

Я поднял глаза.

Встретил его взгляд.

И нанес удар гвоздем в точку на наружной поверхности кисти. Точный и выверенный удар. В этой ситуации промахиваться нельзя, потому что если я не попаду туда, куда надо, то эффект будет нулевой.

Но – я сделал всё идеально.

Глаза Аркадия округляются от боли. Удивление сменяется на короткий взрыв боли, за которым следует пустота. Попятившись, он спотыкается о свои ноги, и валится на бок.

Вскочив, я побежал к открытой двери. У меня очень мало времени, наверное, не более, пары минут. А, может, и меньше. Уже за дверью я на мгновение обернулся.

Да, Аркадий оказался сильнее, чем я думал. Он уже перевалился на другой бок, в попытке встать на ноги. Открыл рот, чтобы крикнуть ругательство.

Жаль. Придется использовать запасной вариант.

Я со скрипом закрыл дверь.

Задвинул засов.

Повернул ключ в замке.

Как только я закончил, дверь вздрогнула от удара с той стороны.

— Дебил! Ублюдок! Быстро открыл! Выйду, забью насмерть!

Некоторое время я стоял и смотрел, как содрогается дверь, слушал крики, а потом повернулся и пошел по дощатому полу. Размышляя о том, что выхода из бетонного мешка нет. Дверь прочная. Оконце зарешечено. Люк во двор высоко, да и зацепиться там не за что. Кстати, на всякий случай, надо будет проверить, что он закрыт снаружи.

Но для начала надо найти одежду. Оно, вроде бы, какая разница, можно и без одежды, но голое тело всегда кажется незащищенным. Особенно за пределами дома.

Через две комнаты был зал с ковром на полу, большим диваном и телевизором. Лестница на второй этаж, справа от которой была видна арка без двери, а слева закрытая дверь. Решив, что шансов найти одежду наверху больше, я быстро взбежал по лестнице и зашел в ближайшую комнату. Широкая кровать, шкаф, торшер, прикроватная тумбочка и пустая книжная полка. Открыл шкаф. Выбрал длинную белую футболку, которая закрыла меня до колен. И снова бегом вниз, чтобы через входную дверь выскочить наружу.

Под жаркое утреннее солнце.

С несравненно прекрасным ароматом лесных трав.

Люк, через который Аркадий вчера отправил меня в подвал, был закрыт на прочный засов. Я подергал за него, чтобы убедиться в его прочности.

И - мысленно выдохнул. Монстр не сможет вырваться наружу.

Вернувшись в дом, лег на диван и стал думать. Разложил по полочкам дела и задачи, которые надо будет сделать до того, как я уйду отсюда. Просчитал ходы, которые помогут мне обрести реальную свободу. И оставил пометку в памяти о том, что надо будет обязательно нанести визит доктору в интернате.

А самая первая задача - необходимо обследовать дом. Пока я этим занимаюсь, Аркадий будет тратить силы в попытке вырваться из подвала. А уж потом я сделаю всё возможное, чтобы он получил то, что заслужил. Он должен умирать долго и мучительно.

Снова вернувшись на второй этаж, я неторопливо обследовал комнаты. В спальне тщательно пересмотрел одежду в шкафу, но все вещи были мне велики. Следующая комната заполнена полупустыми книжными шкафами, словно тот, кто обустраивал эту комнату, собирался много читать, а потом передумал.

Я вышел из мертвой библиотеки и толкнул следующую дверь.

Стол, стул, мерцающий экран массивного монитора. И больше ничего. Небольшая комнатка с голыми стенами.

Я сел на стул и стал смотреть на цветное изображение. Мужик в зеленой футболке бил ногой по двери, беззвучно открывал рот, выкрикивая ругательства. Я был прав, когда предполагал, что за мной могут наблюдать. Скорее всего, камера установлена где-то над дверью в углу.

Судя по активности Аркадия, у него еще много сил.

Что ж, пусть продолжает биться с дверью.

Встав со стула, я отправился дальше.

Очередная межкомнатная дверь, которую я толкнул, обрадовала меня обилием оружия. Мастерская, где Аркадий плел свои кожаные плети. Если бы он не использовал их по назначению, то это можно было бы назвать милым и безобидным хобби. Увы, монстр создавал их специально для своих садистских утех. Но я всего лишь скользнул взглядом по ряду плеток, висящих на стене. Для меня гораздо больший интерес вызвали набор колющих инструментов. Пластиковая рукоять с фиксатором, в котором можно закреплять шило разной величины, толстые и длинные иглы, непонятного назначения узкие и острые лезвия. Посмотрев на каждый, я выбрал острое шило с потертой деревянной ручкой – старый и прочный инструмент, который в моих руках становится смертоносным оружием. И еще я приметил длинную портняжную иглу, которая совсем скоро мне понадобится.

Напоследок заглянув в туалет, я спустился со второго этажа в зал, чтобы продолжить поиски одежды и обуви.

Пройдя через арку справа от лестницы, я нашел кухню. Открыл хлебницу, отломил кусок батона и откусил. Потом двинулся к холодильнику – молоко, колбаса и сыр. Я ведь не голоден, совсем недавно съем тарелку каши, но, тем не менее, запихиваю в рот сырно-колбасную нарезку, запиваю большими глотками молока, но разумно, по очереди. Размеренно пережевываю, заглядывая во все шкафчики.

Еды полно, а, значит, торопиться мне не надо.

Хорошо отдохнуть.

Регулярно, полноценно и разнообразно питаться.

Накопить силы для обретения абсолютной власти.

Это именно то, что мне сейчас надо.

Ну, и всё-таки, надо найти одежду и обувь. Хотя это может подождать.

Я перенес добычу на стол. Аркадий, доктор-психиатр и весь остальной мир подождут. Неторопливо сделал сложный бутерброд – несколько слоев колбасы и сыра без хлеба. Пока ел, невольно прислушался к окружающим шумам, которых почти нет.

Работающий холодильник, словно журчащий ручеёк.

И доносящиеся издалека редкие глухие удары, которые создает Аркадий.

Когда обследовал второй этаж, я выглядывал в окна. Со всех сторон дома лес, а это значит, что монстр устроил своё логово достаточно далеко от людей. Что, конечно же, хорошо. Тишина и спокойствие. Умиротворение и изоляция. Это именно то, что мне надо.

Сыто рыгнув, выпил кружку молока. И вышел из кухни.

В комнате слева от лестницы гардероб, в котором вся одежда и обувь аккуратно разложена по полочкам. Перебрав все возможные варианты, я остановился на оранжевых кроссовках, старых джинсах и выцветшей футболке. Первые были чуть великоваты, для штанов я нашел ремень, а брючины дважды подогнул. Футболка почти впору. Посмотрев на себя в зеркало, улыбнулся и ушел из гардероба.

Поднявшись по лестнице, зашел в комнату с монитором и сел на стул. Аркадий оставил дверь в покое и переместил внимание на отверстие люка под потолком. Скрутил оба матраца, сложил их друг на друга под этим местом. Взобрался на них и попытался подпрыгнуть. Не вышло. То ли матрацы слишком мягкие для толчка. То ли отверстие высоко. То ли рост не позволяет. Да и край люка сделан так, что ухватится не за что.

Пора решать проблему с монстром.

Живым я его не оставлю, но и быструю смерть он не заслужил.

Выйдя во двор, я посмотрел на припаркованный автомобиль, стоящий совсем недалеко от дома. Мысленно измерил расстояние, продумал конструкцию. И пошел в подвал. После недолгих поисков, в комнате с различными инструментами и садовым инвентарем, нашел скрученный поливочный шланг. Еще изоленту и длинную веревку.

Солнце в зените, шпарит так, словно середина лета. Еще раз вдохнув воздух свободы и задумчиво улыбаясь, я начал воплощать в жизнь свою задумку.

Один конец шланга в выхлопную трубу машины. Прикрутить изолентой. Раскрутить шланг, чтобы другой конец донести до люка. Приподнять край закрытой металлической дверцы, чтобы просунуть туда шланг, протолкнув его глубже.

Вернувшись к автомобилю, открыл дверцу и повернул ключ зажигания. Мотор заурчал. Ну, вот, теперь надо терпеливо ждать.

Услышав крики, я подошел к люку. Аркадий, почувствовав запах выхлопных газов, моментально понял, что я сделал.

— Сученок! На куски порежу! Зубами порву! Забью насмерть!

Бессмысленные угрозы. Напрасная трата сил.

Заметив, что рядом со шлангом есть широкая щель, я вытащил из машины несколько тряпок и прикрыл её. Затем спустился в подвал и закрыл футболками щель под дверью. И только после этого поднялся на второй этаж, чтобы наблюдать за монстром.

Аркадий сидел на полу, ближе к двери. Скорее всего, он понял, что кричать бесполезно. К сожалению, камера не показывала выражение его лица. Но по его телу я мог видеть, какое действие оказывает угарный газ.

Сначала он сидел, потом повалился на бок. Когда я заметил судорожные подергивания, стал действовать.

Бегом спустившись в подвал, глубоко вдохнул и задержал дыхание. Открыл засов, повернул ключ в замке и открыл дверь. Выволок тело монстра на дощатый пол, закрыл дверь. Снова стал дышать. Не обращая внимания на судороги и рвоту у Аркадия, сначала связал одной веревкой поочередно руки и ноги, накинул петлю на шею. И только после этого проверил пульс.

Жив. И это хорошо.

Ухватившись за ноги, я вытащил Аркадия на крыльцо дома, чтобы он мог дышать чистым воздухом. Мне совсем не хочется, чтобы он умер так просто.

Выключил мотор автомобиля. Когда вернулся на крыльцо, увидел, что монстр открыл глаза. Аркадий смотрел на меня безумным взглядом и пытался что-то сказать.

— Не торопись говорить. Дыши. Ты мне нужен в здравом уме и с желанием жить.

Я перешагнул через него, добрался до кухни, налил молока в кружку и вернулся.

— Ублюдок! Ты даже представить себе не можешь, что я с тобой сделаю!

— Ага, - кивнул я и улыбнулся, - плеточками своими будешь бить.

— Насмерть забью!

— Это я уже слышал. Давай лучше молока попьем.

Я приподнял верхнюю часть тела Аркадия, привалив его к перилам крыльца. Поднес край кружки к губам и стал медленно вливать жидкость в рот.

— Ну, вот и хорошо. Подышали, попили, теперь можно и домой.

Схватив его за связанные ноги, поволок ругающееся тело внутрь. В комнату с дощатым полом. Затем затянул петлю на шее так, чтобы при попытках движений руками и ногами веревка затрудняла дыхание.

— Будешь дергаться, петля будет затягиваться на шее, дышать не сможешь.

В том, что Аркадий не будет пробовать удавиться, я был уверен. Такие ублюдки изо всех сил цепляются за жизнь, до последнего надеясь на удачу, неожиданную помощь или божественное провидение. На первое у него нет никаких шансов, второе невозможно из-за изолированности этого места, а бог отсутствует на своём рабочем месте.

Оставив монстра наедине со своими мыслями, с криками и угрозами, я пошел на второй этаж в мастерскую. Взял инструмент. Внизу в комнате с садовым инвентарем выбрал несколько деревянных реек. И вышел во двор. Надо сделать еще одно дело.

Рано или поздно сюда придут люди. Мне бы не хотелось, чтобы тело замученного мальчика с аутизмом никто не нашел. Кроме того, наверняка, там закопаны и другие жертвы монстра. Поэтому я неторопливо сделал несколько импровизированных крестов – два скрещенных обломка палок, скрепленных шилом.

Один крест я ставлю там, где закапывал соседа по камере, невинно убиенного мальчика без имени.

И еще пару втыкаю в перекопанную землю. Может, там и нет трупов, но моя интуиция подсказывает, что наверняка там лежат другие жертвы Аркадия.

Пусть бог ушел, почему бы мне не взять на себя часть его работы. Пусть даже мне еще очень далеко до того момента, когда я сяду на его место. Пусть даже я никогда не смогу по-настоящему стать богом, а только лишь смогу обрести абсолютную власть над людьми.

Я сидел на теплой земле, дышал лесным воздухом, наслаждался солнечным теплом и думал. О своем прошлом, настоящем и будущем. О людях, заполонивших планету. О безмозглых монстрах, которые считаются здоровыми. О беззащитных людях, мозг которых способен творить чудеса.

Мысленная медитация, которая возвращает мой разум в реальность.

Незачем откладывать на потом то, что надо сделать здесь и сейчас.

Бросив последний взгляд на созданное кладбище, я вернулся в дом. Уже в который раз поднялся по лестнице, взял приготовленное оружие.

Аркадий встретил меня не криками и угрозами, а мольбой и слезами:

— Слушай, у меня много денег, я тебе всё отдам. Ты всё заберешь и сможешь уйти куда угодно. Договорились?!

— Так я и так всё заберу, - пожал я плечами.

— Вот. Замечательно. Забирай. Но меня оставь в живых.

— Зачем? Чтобы ты снова убивал и насиловал беззащитных аутистов?

Мне интересно поиграть с монстром в словесные игры. Любопытно, как он себя видит в этом мире.

— Нет, что ты! Да я бы и того парня бы не стал убивать, но он же был совершенно безумный. С ним даже доктор из интерната справиться не мог. Да, да, это он виноват, этот интернатовский врач! Это он приказал мне убить его, сказал, что если я этого не сделаю, то этот шизофреник будет убивать людей.

— Хочешь сказать, что ты убил только одного мальчика?

— Конечно, я же не убийца. И не монстр какой-то.

Аркадий вдохновенно врал, пытаясь поймать мой взгляд. Надеясь увидеть в них своё спасение. Не пытаясь дергаться, чтобы не затягивать веревку на шее.

— Я обычный человек, как и ты. А эти психопаты и шизофреники, которых Федор пытается вылечить, вот они-то и есть реальная угроза для окружающих. Они – монстры. Они хотят убивать. Я это знаю точно.

— А доктор это из интерната, он прямо так и сказал тебе, убей этого шизофреника?

— Да, именно так и сказал.

— А использовать плеть, это кто решил – ты или он?

— Он, он. Сказал, пороть их надо. Только боль их вылечит, и никак по-другому. Пороть и еще раз пороть!

— И сколько ты ему платил за каждого пациента?

Аркадий моментально понял, что я пытаюсь поймать его, поэтому залебезил:

— Нет, что ты. Никаких денег не было. Просто дружеская услуга. Он просил, я делал.

Улыбнувшись, я стал раскладывать на лавке инструменты.

Длинное шило. Наперсток. Портняжная игла.

Задумчиво посмотрев на них, я сказал:

— Врешь ты всё. Думаю, что там во дворе закопано не менее трех-четырех трупов. Доктор в интернате продавал их тебе за деньги. А ты их изощренно убивал. Монстр ты, Аркадий. И я убью тебя, но сделаю это так, чтобы ты умирал медленно, очень медленно, чтобы у тебя было время подумать о своей убогой жизни.

Наперсток на палец. Игла в правой руке.

Прижав орущую от ужаса голову монстра к полу, я вонзаю иглу в голову. В то место, где я смогу без особых усилий проникнуть в мозг. Надавив наперстком, погружаю иглу на всю длину. И отпускаю голову Аркадия.

Монстр-3

Чуть ослабив веревку на шее Аркадия, чтобы он сам себя раньше времени не задушил, я сел на диван и некоторое время наблюдал. Пока всё было так, как должно быть — монстр лежал на боку, мычал, безумно вращал глазами, судорожно подергивался. Вскоре в воздухе появился запах мочи.

В таком состоянии он будет жить не более двух дней, может, чуть больше или чуть меньше. Главное, что он не способен к адекватным движениям и разумным поступкам, потому что тело его не слушается.

Но - мозг жив, и способен думать.

Надеюсь, что Аркадий сейчас вспоминает свою жизнь.

Или наслаждается с очередной жертвой.

Или мысленно пытается убить меня.

Или занимается самобичеванием.

В любом случае, монстр сейчас не может ничего. И не сможет никогда.

Вспомнив о деньгах, которые предлагал Аркадий в обмен на жизнь, я решил, что мне они не помешают, и пошел их искать. Сегодня мне некуда торопиться, можно покопаться в закромах монстра.

Снова отправился на второй этаж. Вряд ли что будет в мастерской. Комната слежения тоже пуста. Поэтому сразу в спальню. Снова внимательно осмотрел весь шкаф, перебирая вещи, выдвигая полки и забираясь в дальние углы. Затем тумбочка, в которой я обнаружил открытую бутылку коньяка, стакан, кнопочный мобильный телефон и зарядное устройство. Ну, и напоследок, уже ничего не ожидая найти, я заглянул под кровать.

Плоская и широкая картонная коробка, в которой когда-то была обувь. Открыв её, обнаружил уложенные в несколько рядов перетянутые резинками пачки денег. Больше всего красно-рыжих кирпичей пятитысячных купюр – четыре штуки. По паре пачек стодолларовых и стоевровых денег. Снова открыв шкаф, вытащил найденный там черный рюкзак, и переложил все деньги в него.

Аркадий лежал в прежней позе. Уже не мычал, но глаза были открыты.

Я поднес к его лицу пачку рыжих денег и коротко сказал:

— Ты предложил мне деньги, я их забрал.

Совсем не факт, что он услышал и понял мои слова, но если увидел и осознал, то это будет еще один повод мысленно забить плетью.

Или меня, или себя.

Затем я удобно устроился на крыльце, сидя на ступеньке, вдыхая чистый лесной воздух и созерцая медленно падающее за кроны деревьев солнце. Вспоминая Витю Мастеркова, благодаря которому я оказался здесь. Да, неугомонный хохотун мертв, но его тело и мозг продолжают жить, став для меня домом. Человек с РАС оставил мне шикарное наследство. Большинство из так называемых нормальных людей начала тысячелетия никогда бы даже близко не смогли бы создать то, что Витёк оставил в ангаре на нижних этажах своего мозга.

Что-то из его наследства я смогу реализовать.

Что-то – нет.

Часть мне совсем не нужна, а часть – незаменима.

В любом случае, мой способный одновременно рыдать и хохотать друг облегчил мой путь к абсолютной власти над людьми.

Когда солнце исчезло за краем леса, я встал и отправился на кухню. Вытащил из холодильника большую кастрюлю с перловой кашей, которую Аркадий наварил впрок. Согрел в микроволновой печи, добавил сливочного масла. Отломил кусок хлеба от буханки.

Ужин получился замечательный. Сытный, вкусный. Даже невольно захотелось зажмуриться от удовольствия. Что я и сделал. А потом пошел спать.

Утром встал поздно. Солнце уже заглядывало в окна, когда я спустился в зал. Спертый воздух был пропитан запахом мочи и кала. Глаза Аркадия закрыты, но видно, что он дышит. Судороги прекратились, но скорее всего из-за того, что монстр утратил возможность контролировать мышцы.

Съев на завтрак сырно-колбасный бутерброд, сделав еще пару на запас, я зашел в мастерскую и вооружился. Выбрал одно длинное и прочное шило, парочку коротких. Всё это сложил вместе с бутербродами в маленький рюкзачок, который нашел на вешалке в коридоре дома.

Сегодня я собираюсь посетить доктора в психоневрологическом интернате. Думаю, что Федор Михайлович не ждет меня, хотя, уверен, что он обо мне не забыл.

Мысленно я сказал своему умершему другу:

— Назовем этот вояж в интернат плановым визитом к доктору. Совсем как в старые добрые времена.

Еще раз убедившись, что монстр не умер, я вышел на крыльцо. Потянулся всем телом, вдохнув полной грудью чистый воздух свободы.

И отправился в путь.

Уверенности в том, что я быстро найду дорогу к интернату, у меня нет. Сюда я приехал в багажнике автомобиля. У меня не было возможности смотреть в окно. Но попытаться я обязан.

Самый простой вариант – сесть за руль машины, но у человека с РАС по имени Витя Мастерков нет ни навыков вождения, ни водительских прав, поэтому не стоит рисковать. Торопиться мне некуда. И шансов остаться незамеченным больше, если я приду к доктору пешком.

Начало пути простое. Грунтовая дорога упиралась в ворота дома. Надо идти по ней до ровной асфальтовой трассы. Я не видел дорогу, по которой Аркадий привез меня, но тело ощущало движение.

До асфальта я добирался не долго. Но и не быстро. Шел через густой лес рядом с грунтовкой, слушал птиц, дышал еловым воздухом и радовался свободе. Ведь если подумать, то с того момента, как приобрел друга-хохотуна, я не был свободен. Точнее, я был совсем несвободен.

Сначала надо было приспосабливаться к совместному проживанию с Витей. И это был самый длинный период несвободы.

Затем сравнительно короткие промежутки в интернате и в доме у монстра.

И – вот она свобода.

Я раскинул руки, поднял лицо к небу и задержал дыхание.

Лучший вариант медитации для мозга – мысленно встать на краю пропасти, перестать дышать и взлететь к солнцу. Свободный полёт восстанавливает равновесие наклонившегося многоэтажного дома, выветривает заполненные гадостью и мерзостью комнаты, охлаждает душные и жаркие помещения.

Мозг всегда открыт свободе.

Дом стоит ровно и устойчиво.

Пустые комнаты готовы стать вместилищем для новых дней и ночей.

Добравшись до асфальтовой трассы, я не вышел на дорогу, а остался в лесу. Вспомнил, что когда Аркадий вез меня, то поворот на грунтовку был направо. Соответственно, мне надо идти налево.

Ельник сменился на сосняк. Деревья высокие, стоят достаточно редко. Под ногами подушка из длинных иголок. Я шел, поглядывая направо и провожая взглядом редкие автомобили, проезжающие по трассе. Неторопливо и осторожно обходил коричневые шляпки грибов. Прикасался к шершавой коре сосновых стволов. Слушал стук дятла.

Самое безмозглое, что происходит в человеческом обществе - это то, что люди в своем бесконечном и неустанном развитии всё дальше и дальше уходят от природы. Мечтают покорить космос, а ведут себя, как тупоголовые овцы. Сбиваются в стадо в городах, вместо того, чтобы рассредоточится и жить в единстве с природой.

Для меня это хорошо – обрести абсолютную власть над тупым стадом в разы проще. Но когда придет время сбора урожая, значительная его часть будет отбракована – никому не нужен разрушенный и захламленный мозг городского жителя.

Впрочем, я попытаюсь изменить ситуацию задолго до сбора урожая. У меня для этого будет много возможностей.

Заметив дорожный знак, немного ближе подошел к трассе.

На табличке кровать и красный крест. Где-то недалеко больница. Значит, я на правильном пути.

Судя по всему, Аркадий живет достаточно близко от психоневрологического интерната. Случайно это произошло или монстр целенаправленно построил дом так близко к богоугодному заведению?

Думаю, что второе.

Когда солнце перевалило через зенит, я увидел дорожный указатель на больницу.

Дождавшись, когда на дороге никого не будет, я быстро перебежал трассу и снова углубился в лес. Теперь уже недалеко – эту часть дороги я видел, когда меня везли в машине с санитаром Костей. Еще немного через лес, и сквозь кусты боярышника, я увидел ворота и вывеску над ними.

Психоневрологический интернат для взрослых пациентов «Надежда».

Красиво, но бессмысленно, учитывая, что это медицинское учреждение для безнадежных пациентов.

До темноты еще долго, поэтому я устроился на лесной подстилке из травы и листьев, достал из рюкзачка бутерброд и стал медленно жевать. Услышав звук мотора, проследил взглядом за машиной, которая когда-то привезла меня сюда. Ворота открылись, автомобиль заехал, ворота закрылись.

Может быть, это очередная жертва доктора-психиатра.

Доев бутерброд, улегся на спину и закрыл глаза. Спустился вниз в ангар. Пока есть время, надо пройтись там, куда я еще не заглядывал – в дальние углы помещения. Проходя мимо, провел рукой по матовой поверхности то ли самолета, то ли звездолета. И пошел туда, где терялся свет потолочных ламп.

А вдруг мой замечательный друг Витя Мастерков, которого я считал глупым, сможет меня еще раз удивить.

Пустые стены в сумраке. И в самом дальнем правом углу начало круговой лестницы наверх. Мог бы сделать лифт, но нет – надо топать ногами, шаг за шагом по спирали. Взбирался по лестнице недолго. Ступеньки закончились на ровной огороженной перилами площадке почти под самым потолком ангара.

Я стоял у перил и смотрел вниз.

То, что снизу выглядело, как самолет или звездолет, сверху оказалось очень похожим на пистолет Макарова. Рукоять слева, ствол справа, нос самолета там, где затвор. Да, контуры приблизительно напоминают пистолет, но я знаю, кто это создал. И я понимаю Витю Мастеркова – зачем изобретать что-то необычное, когда лучше использовать то, что хорошо знакомо.

Глядя на занимающий треть пространства ангара огромный бумерангоподобный объект, я улыбнулся и сказал своему несуществующему другу:

— Это твой лучший пистолет Макарова, который ты нарисовал.

Не найдя наверху ничего интересного, я спустился вниз.

И затем вернулся в лес, открыв глаза.

Солнце уже начало прятаться за лесом. Пора действовать. Через низкий перелесок я обошел интернат по кругу, выбрав оптимальное место для проникновения. Перелез через забор, используя рядом стоящее дерево и старательно избегая острых стекол, натыканных в верхней части ограждения.

За забором было мрачно и тихо, словно я на той стороне оставил свободу и попал в другой мир, где свободы нет, и не будет. Вечерние сумерки стремительно отступали под натиском ночной тьмы. Добравшись до деревянного барака, я стоял и смотрел на свет в окнах.

Еще совсем недавно я жил в этом здании. Старательно изображал из себя пациента с инфантильным аутизмом. Если бы был покорным и послушным, то до сих пор был бы здесь. Если бы прогнулся, как того хотел врач, то может быть был бы на хорошем счету, а со временем смог бы подняться выше в этой убогой иерархии.

Бесшумной тенью проскользнул ближе к зданию, и тихо обошел по кругу. Всего три окна в интернате не закрашены белой краской. В одном я увидел кухню, где толстая тётка в фартуке мыла посуду. В другом окне я увидел, как трое сидели на кроватях и играли в карты, а четвертый лежал, прижимая руки к животу. Двоих я знал – Артист с колодой карт в руках и широкоплечий с фамилией Сурков на кровати в стороне от остальных. Похоже, этих двоих уже отправили обратно из хирургического стационара, не найдя ни почечной колики, ни перитонита.

И в третьем окне я нашел доктора. Он сидел за столом, задумчиво смотрел в пространство, держа ручку в руке. Затем склонился к листу бумаги и продолжил писать.

Надеюсь, что мне не придется долго ждать.

Но даже если придется, то терпения мне не занимать. Это только кажется, что время течет медленно – уж я то знаю, что четвертое измерение в мироощущении обычного человека двигается стремительно. Момент от жизни до смерти может быть очень коротким.

И еще – я на сто процентов уверен, что никотин убивает. Сигарета – это прямой путь к смерти.

Федор Михайлович отложил ручку в сторону, сложил бумаги в ровную кучку, наклонился к тумбочке справа и вытащил бутылку коньяка. Налил немного в стакан. И медленно, смакуя каждый глоток, стал наслаждаться напитком.

Через восемь глотков, он отставил стакан в сторону, вытащил из пачки сигарету и встал со стула.

Отлично. Это то, что мне нужно. Надеюсь, что первая затяжка сразу его и убьет.

Доктор подошел к окну, открыл створку и поднес огонек зажигалки к сигарете. Сделал глубокую затяжку и выдохнул облако дыма в окно.

Не уверен в том, что успел увидеть Федор Михайлович, когда я возник из табачного облака. Надеюсь, он успел испугаться. Но - это уже не важно.

Проскользнув в открытое окно, я нанес быстрый удар в глаз. Шило прошло через глазницу, пронзив мозг. Я спрыгнул на пол в кабинете, и попытался удержать падающее тело. Частично мне это удалось – шума было мало. Но доктор оказался слишком тяжел для меня, поэтому я всего лишь сделал так, чтобы труп мягко повалился на пол.

Я послушал тишину.

Посмотрел на настенные часы – до отбоя еще пять минут.

Постоял и подумал. Стоит рискнуть или оставить остальных в покое?

Если смотреть с точки зрения Вити Мастеркова, то все, кто издевался над ним, заслуживают наказания.

Если взглянуть с точки зрения будущего Властелина Земли, то все люди на божьем поле – это недозревшие колосья урожая. Но часть из них уже дефектные, бракованные и ни на что не годные. Хороший хозяин обязательно прополет грядку, чтобы получить лучший урожай. Именно поэтому я достал из рюкзачка заготовленное оружие. И осторожно открыл дверь докторского кабинета.

Коридор психоневрологического интерната пуст.

Я пока не видел, где находится санитар. Он сильный и рослый. Это может стать опасной неожиданностью для меня, поэтому я не тороплюсь, смотрю и слушаю.

Ровно в восемь часов в коридоре появился санитар Костя, который неторопливо шел к кабинету доктора, попутно выключая настенные выключатели у палатных дверей.

Тихонько постучав в дверь, он спросил:

— Федор Михайлович, вы уехали домой?

Не получив ответа, он дернул за ручку и открыл дверь. Когда он просунул голову в щель, я встретил его стандартным ударом в глаз. Шило значительно короче, но его вполне хватило для того, чтобы санитар мешком повалился на пол. Затащив тело внутрь кабинета, я пристроил его у стола, вышел в коридор интерната и пошел к дальней двери, из которой доносились голоса.

Плохо, когда не соблюдается установленный доктором распорядок дня.

Я озвучил эту мысль, когда вошел в палату. После этого сразу наступила оглушительная тишина. Ближайшие ко мне два парня умерли от удара шилом в шею, в область сонной артерии. Артист попытался добраться до открытого окна, но тонкое острие пронзило его позвоночник. Сурков успел встать, но рана на животе мешала ему полноценно сопротивляться, поэтому он умер от удара в сердце.

Я подошел к еще живому Артисту, который лежал на полу и не мог двигать ногами. Повернув его голову за волосы, я встретил улыбкой его обезумевший взгляд и сказал:

— Вот не откосил бы от армии, жил бы долго и счастливо.

И прекратил его боль ударом в шею.

Выбравшись через окно наружу, я неторопливо добрался до ворот психоневрологического интерната для взрослых пациентов, вышел и пошел в сторону дороги.

Может быть теперь, когда в этом богом забытом месте я совершил переворот, кардинально поменяв иерархию, для части людей с РАС будет шанс для нормальной жизни?

Впрочем, что значит нормальная жизнь для человека с расстройством аутистического спектра?

И с какой точки зрения на это смотреть?

Любой обыватель уверен, что таким людям не место в обычном обществе. Изолировать. Ну, или пусть сидят по домам под присмотром родителей.

Да, и хотят ли сами люди с аутизмом жить той жизнью, которая считается нормальной?

Вопросы, на которые я когда-нибудь найду ответы.

Придет время, когда я обрету реальную и абсолютную власть над людьми. Вот тогда я и решу эту проблему, дав каждому человеку с РАС шанс на достойную жизнь.

Монстр-4

Утро началось с чашки приятно пахнущего кофе. Мог бы не варить, а пить растворимый, но капитан Петров строго соблюдал многолетний ритуал. Сразу после свадьбы он впервые принес кофе в постель любимой женщине, и делал это каждое утро. Ну, или почти каждое утро. А в последние годы только по выходным.

Из-за особенностей работы с каждым годом утренние кофейные встречи становились всё реже и реже, пока не прекратились полностью в прошлом году. Маша с Лизой улетели за океан, а он остался. И, как заезженная пластинка, продолжал варить кофе на двоих, когда просыпался дома и никуда не торопился.

Доев бутерброд с колбасой, сделав последний глоток, он отставил чашку, прислонив её к точно такой же чашке, давно и одиноко стоявшей на столе.

Скорее всего, эти кофейные чашки разошлись, как в море корабли, два года назад, когда он лежал в больнице после ножевого ранения. Жена была рядом все время, что он выздоравливал, а потом почти год онапыталась спрятать страх в глазах. Затем, забрав дочь, улетела к родственникам в Америку. Может, за лучшей жизнью, а может просто сбежала, чтобы защитить дочь и спрятаться от ежедневного ожидания вестника смерти.

Он услышал рингтон телефона – где твои крылья, которые нравились мне. Песня Нау, которая снова и снова возвращала его в прошлое. Иногда он думал, что надо поменять мелодию звонка, но каждый раз в последний момент не делал этого.

Посмотрев на экран и нахмурившись, он ответил на звонок:

— Петров слушает.

— Привет, Петя.

— Здорово, Женя. Как дела?

— Да, всё, как всегда, всё, как обычно. Ты недавно звонил, просил сигнализировать, если что-то необычное будет в интернате для психованных. Я тогда еще подумал, что там может случиться, в этом болоте для тихих идиотов? Какие-такие необычные дела?! Но, похоже, ты уже тогда что-то знал.

— Ну, не тяни, говори уже, что случилось?

— Ага, случилось-приключилось, - капитан услышал, как собеседник хмыкнул, - шесть трупов. Доктор, санитар и четверо пациентов. Все убиты так, как я давно не видел. Шилом. Удары в сердце и в глаз. Я охренел, когда это всё увидел.

Петров даже на пару секунд забыл, как дышать. А потом, вздохнув полной грудью, сказал:

— Женя, среди убитых есть пациент по имени Виктор Мастерков?

После короткой паузы и шуршания бумаг, последовал ответ:

— Нет.

— Женя, если он есть среди живых пациентов интерната, то изолируй его. И смотри за ним очень внимательно.

— Думаешь, это он тут всех поубивал?

— Почти уверен. Я сейчас к себе в отделение, порешаю все вопросы и днем буду у тебя, там всё расскажу.

— Окей, жду.

Нажав на отбой, капитан Петров вскочил со стула и стал собираться, мысленно продумывая действия. Сначала к подполковнику, доложить и организовать командировку в соседний регион. Передать некоторые текущие дела, которые требовали внимания, и - в путь. Если всё получится быстро, то часа через четыре он будет на месте.

А надо всё успеть и оказаться там, где Витя Мастерков снова начал убивать.

Теперь он думал о том, что аутист - убийца, абсолютно уверенно. Без сомнений.

У него всё получилось, и даже быстрее, чем он планировал. В десять часов утра он залил полный бак на выезде из города, сел за руль и выехал на трассу. В предвкушении хороших новостей, набрал номер следователя, с которым когда-то вместе учился и который сообщил ему об убийствах в интернате, и, услышав его голос в трубке, спросил:

— Ну, Женя, как у тебя, нашел Витю Мастеркова?

— Его в интернате нет.

— Сука! Сбежал!

— Нет. Умер два дня назад.

— Как это, да быть этого не может! – капитан говорил, прижимая смартфон к уху, смотрел на прямую дорогу и невольно сильнее давил правой ногой на педаль.

— По документам, которые мы нашли в кабинете доктора, Виктор Мастерков два дня назад скоропостижно умер.

— А причина смерти?

— Сейчас, посмотрю, - Петров слушал, как Женя шуршит бумагой, и пытался не думать о том, что аутист Витёк снова обманул его, - а, вот, нашел, предварительный диагноз. Инсульт. Кровоизлияние в мозг на фоне нарушений свертывающей системы крови.

— Тело где?

— Как где, в морге, наверное.

— Женя, найди тело. Я не верю, что он мертв.

— Хорошо. Сделаю запрос в морг районной больницы. Ты где, кстати?

— Еду к тебе. Буду часа через два.

— Жду. А то мне уже становится интересно, что это за монстр такой, Витя Мастерков!

Нажав на кнопку отбоя, капитан заметил, что стрелка спидометра дрожит около цифры 150, и ослабил давление на педаль. Словно в салоне Лады он услышал опасливый голос Маши, с которой он никогда не ездил по трассе со скоростью выше 100 км в час.

Оставшаяся часть дороги прошла в размышлениях. Петров мысленно перебирал всё, что знал о людях с аутизмом, и о конкретном человеке с расстройством аутистического спектра. Думал о фактах и предположениях, об уликах и сомнениях, пытаясь выстроить стройную версию происходящего. Крутил мысли по кругу, складывал из них пирамидку, но, увы, версия топорщилась в разные стороны, никак не складываясь в красивую картинку.

Снова потянувшись к смартфону, он выбрал из списка контактов эксперта-криминалиста и, услышав ответ, спросил:

— Привет, Максим. У меня к тебе вопрос. Скажи мне, может человек, выживший после отравления крысиным ядом, через некоторое время умереть от инсульта?

— Да, может. Крысиный яд – это антикоагулянт отсроченного действия.

— Может, все-таки как-то проще объяснишь?!

— Отрава медленно разжижает кровь, поэтому последствия в виде кровоизлияния в мозг или в сердце могут быть позже.

— Но ведь он лежал в больнице, его проверили, лечили, делали анализы. Врачи должны были подумать о том, что такие последствия возможны и должны были попытаться их предотвратить.

— Петя, ты сейчас о ком говоришь? Что, наш аутист умер от инсульта?

— Вроде, да. Но я труп не видел, поэтому пока только теоретические рассуждения.

— Ну, если в теории, то, да, Витёк мог умереть от кровоизлияния в мозг. А врачи – не Боги, если сегодня в анализах всё хорошо, то это вовсе не означает, что завтра не случится инсульт. Но это и не значит, что он случится.

— Ладно, спасибо.

— Звони, когда труп найдешь. Может, что посоветую.

— Хорошо.

Петров бросил Нокию на соседнее кресло. Посмотрел на дорожный знак, который информировал о том, что до города осталось десять километров. И вздохнул – похоже, он зря примчался сюда. Если Виктор Мастерков действительно мертв, то эта поездка абсолютно бессмысленна.

***

Показав документ милиционеру, стоящему у ворот психоневрологического интерната, капитан Петров въехал на парковку и вышел из автомобиля. Потянулся всем телом, вдохнул непривычно чистый лесной воздух и увидел сокурсника в курилке у входа в одноэтажное деревянное здание.

— Петя, я здесь.

Пожав протянутую руку, Женя улыбнулся:

— Слышал, ты уже капитан. Молодец!

— Да, ладно, - отмахнулся Петров, - ты мне лучше скажи, что там с трупом Виктора Мастеркова?

— А нет трупа.

— Как это?

— По документам убитого доктора, - Женя ткнул пальцем в здание, - Витя Мастерков умер, а труп такого человека в морг районной больницы не поступал. И как это получилось, я не знаю? Доктор мертв, санитар мертв, повариха ничего не знает. Вот и получается, что спросить-то не у кого.

— Может, есть еще какие-нибудь морги?

— Нет, морг есть только в нашей центральной районной больнице.

— И я так понял, что в этом психоневрологическом интернате нет никакого обслуживающего персонала?

— Со слов поварихи, зарплата маленькая, а работы много, вот никто и не идет на эту работу. Кадров хронически не хватает. Ладно, пошли в кабинет доктора, я тебе покажу, что мы тут нарыли.

Посмотрев на место преступления, на фотографии трупов и услышав предварительное заключение криминалиста. Петров уверенно сказал:

— Это мой парень. Тут он шилом орудовал, а у меня три трупа, которые были убиты вязальными спицами. И у одного из них удар был нанесен прямо в глаз, как у доктора и санитара. А у остальных двоих спицу воткнули прямо в сердце.

— Хочешь сказать, что на счету этого монстра уже девять трупов?

— Ага, - кивнул Петров, - сначала я хочу поговорить с поварихой. И еще – в какой палате лежал Витя?

— В семнадцатой.

— И надо поговорить с пациентами из этой палаты.

— Так они же психи, - капитан увидел неподдельное изумление на лице сокурсника, - о чем с ними говорить.

— Может, и так, но попробовать надо. Веди сначала к поварихе.

Большое тело, круглое лицо, поросячьи глаза. Повариха, суетливо теребя край засаленного фартука, сказала:

— Я уже вроде всё, что знала, рассказала. Мне некогда, мне пациентов кормить надо. Они же голодные.

— Я не долго, всего несколько вопросов, а потом пойдете заниматься своими делами, - сказал капитан, - вы здесь каждый день работаете?

— Нет, нас двое, мы работаем три через три, Анфиса, моя напарница, завтра будет.

— То есть, два дня назад вы здесь были?

— Да.

— В семнадцатой палате сколько порций еды потребовалось в течение дня?

— На завтрак четыре, а потом санитар Костя пришел и сказал мне, что один из пациентов умер, поэтому в обед и на ужин было три порции.

— Ну, и когда вы разносили еду на завтрак, кто-то из пациентов выглядел смертельно больным?

— Нет, но я ведь не доктор, откуда мне знать, как они должны выглядеть. На завтрак вся еда была съедена, тарелки все пустые были, когда я их собирала.

Помолчав с минуту, Петров задал следующий вопрос:

— И как часто здесь пациенты умирают?

Поросячьи глаза поднялись к небу, и после короткого задумчивого созерцания потолка, повариха ответила:

— Ну, в этом году таких случаев было несколько. Ну, и еще бывает, что у кого-то из пациентов возникает какая-то болезнь, и его отправляют в районную больницу. Так было на прошлой неделе. Одного даже в хирургии прооперировали.

— Да, я уже посмотрел, - подтвердил сидящий рядом Женя, - пациенту Суркову была сделана операция по поводу перитонита, а на следующий день второй пациент, Аристов, был отправлен в больницу с почечной коликой. Оба, кстати, были вчера убиты.

Капитан кивнул, подумал и продолжил:

— И последний вопрос, Костя, ваш санитар, здесь всегда один был или еще были другие сотрудники?

— Не, Костя здесь только в прошлом месяце появился, до этого был Валентин, но он уволился.

— Спасибо. Идите.

Проводив взглядом объемное тело, протиснувшееся в дверной проем, Петров перевел взгляд на Евгения и сказал:

— Во-первых, посмотри все случаи смерти, какие здесь были в этом году, и проверь, поступали ли эти трупы в морг районной больницы. А, во-вторых, найди этого Валентина, наверняка, он много знает. А я пока с пациентами из семнадцатой палаты пообщаюсь.

— Ишь, раскомандовался, - усмехнулся Женя, - вообще-то, это моя земля.

— Женя, я и не претендую, - улыбнулся в ответ Петров, подняв руки вверх, - думаю, дело громким будет, раскроем его, найдем монстра-убийцу, я уеду, а ты свою четвертую звездочку получишь.

Проводив взглядом приятеля, он подумал о том, что в очередной раз чуйка его не подвела. Сразу ведь чувствовал, что с аутистом что-то не так, но никаких доказательств не было. И сейчас пока вопросов больше, чем ответов, но уже ясно – пациент с расстройством аутистического спектра по имени Виктор Мастерков явно имеет к убийствам непосредственное отношение.

Выйдя из кабинета доктора, капитан Петров неторопливо пошел по коридору. Через две двери он нашел палату номер семнадцать. Открыл дверь и вошел. Спертый воздух, духота и явный запах пота. Окно намертво запечатано, стекла закрашены белой краской. В небольшом помещении шесть кроватей, между которыми очень маленькие промежутки. На двух койках по центру и на одной слева лежали пациенты интерната. От Евгения он узнал, что Витя Мастерков занимал ближайшую к входу кровать справа у стены. Задумчиво оглядевшись, Петров решил начать с молодого человека слева. И причина для этого выбора была проста – он единственный из всех, кто хоть как-то среагировал на его появление. Повернул голову и посмотрел на вошедшего в дверь человека. Двое остальных неподвижно лежали на спине и тупо смотрели на потолок.

Взяв стул, стоящий у входа, капитан подсел к кровати юноши, улыбнулся и сказал:

— Я из милиции, капитан Петров.

Юноша, однообразно кивая головой, смотрел на него большими глазами, которые медленно наливались слезами.

— У меня есть вопрос про соседа с той койки, - он показал рукой на кровать у стены напротив, - как он себя вел, когда поступил сюда?

Не дождавшись ответа от молча плачущего юноши, Петров хотел встать со стула и попробовать с теми, что лежат, но вдруг услышал тихие слова:

— Сам съел яйцо и сосиску.

— Кто съел?

Юноша вытер рукавом пижамы лицо и затем посмотрел на кровать у стены напротив.

Проследив за взглядом, капитан, тем не менее, снова уточнил:

— Парень с той койки сам съел яйцо и сосиску.

Юноша кивнул. И еле слышно пробормотал:

— Мы отдавали еду, потому что страшно и больно, а он нет, сам съел. Не отдал яйцо и сосиску.

Неожиданно на лице юноши стала появляться улыбка. Углы рта медленно расползались, глаза высохли.

— Теперь у нас никто не забирает яйцо, котлету и хлеб.

Задав еще пару безответных вопроса, капитан быстро вышел из палаты. С ощущением, что он только что вынырнул из затягивающей безвоздушной глубины. С чувством, что смерть снова прошла совсем рядом с ним.

Помотав головой, чтобы отогнать мерзкие ощущения, он отправился на кухню. Увидев повариху с половником у плиты, он издалека спросил:

— Вы знали, что у пациентов интерната кто-то отбирал еду?

— Да.

Она отложила половник и подошла ближе.

— Знала, но что я могла сделать. Все это было с разрешения доктора. Санитаров не хватало, вот он и придумал, чтобы за порядком в палатах следили сами пациенты. Выбрал тех, что были сильнее и не совсем уж психи. Распределил по палатам, а те уж там свои порядки навели.

— То есть, если я правильно понимаю, те пациенты, что ночью находились отдельно от всех и которых убили, это и были те, кого выбрал доктор следить за порядком в палатах.

— Да, именно так.

— Что же вы сразу не сказали?!

— Так вы не спрашивали.

Повариха пожала плечами и вернулась к плите.

Капитан вздохнул, повернулся и пошел в кабинет доктора. Сел на стул и стал задумчиво смотреть на то место, где когда-то сидел врач-психиатр.

Вскоре пришел Евгений, который сразу же, периодически заглядывая в лист бумаги с записями, сообщил новую информацию.

— В этом году умерло пятеро пациентов интерната. И только один из этих трупов прошел через морг районной больницы. Морев Александр, сорока четырех лет, тихий шизофреник, умер от кишечной непроходимости. Остальные четверо, включая нашего Виктора Мастеркова, это пациенты с аутизмом в возрасте от 10 до 20 лет. По сути, молодые люди, которым еще рано умирать. И их трупов никто не видел, в морг они не поступали.

— Что-то не нравится мне этот психоневрологический интернат, - пробормотал капитан Петров, - мутотень здесь какая-то творится!

Он рассказал Евгению о том, что доктор собрал из психов бригаду, которая следила за порядком в палатах, получив за это разрешение забирать еду у беззащитных пациентов.

— А теперь ты мне говоришь, что люди здесь умирают, а трупы исчезают.

— Да, уж, - согласно кивнул приятель, - некрасиво получается.

— А другого санитара нашли?

— Да, Валентин Сорокин, живет в соседней деревне, я туда своего парня отправил. Думаю, скоро привезет. А пока надо выйти из этого богоугодного заведения и на природе поесть что-нибудь, - Евгений улыбнулся, - я здесь с утра, а уже почти четыре часа, я жрать хочу. Жена привезла еду, но давай снаружи поедим.

Капитан Петров согласно кивнул. Старые деревянные стены психоневрологического интерната давили со всех сторон, мешая думать и напрочь отбивая аппетит.

Монстр-5

Такого вкусного борща капитан давненько не ел. Они сидели на лавках за пикниковым деревянным столом во дворе психоневрологического интерната. Жена Евгения привезла несколько контейнеров с едой, буханку хлеба и термос с чаем. Петров отправлял в рот ложку за ложкой, временно забыв об убийствах и серийном убийце, прикидывающемся аутистом.

В меру жирный суп, с кусочками мяса и пампушками, остренький, с явным привкусом чеснока – он наслаждался едой, с тоской вспоминая то время, когда Маша кормила его домашней пищей. Да, она не варила ему такой борщ, но это вовсе не означало, что было не вкусно. И куриный суп в исполнении Маши был божественно вкусен.

Облизав ложку, Петров посмотрел на приятеля, который уже всё съел и с довольным лицом смотрел на него.

— Ну, как?

— Вкуснятина! Объеденье!

— Да, моя Дина готовит так, что пальчики оближешь! – сказал Евгения с нескрываемым чувством гордости за жену и стал разливать горячий чай по кружкам.

Капитан пил сладкий напиток, ощущая приятное расслабление в теле после сытной еды, и задумчиво смотрел здание интерната.

— Вот скажи мне, Женя, зачем живут эти люди?

— Какие люди? – уточнил приятель.

— Эти, в психоневрологическом интернате, с аутизмом и с шизофренией, в общем, со всякими психическими отклонениями, вот каков смысл их жизни?

— Эк, Петюня, тебя после еды-то на философствование потянуло, - усмехнулся Евгений.

— Ну, а всё-таки, - продолжил капитан, - вот возьмем, к примеру, инвалида-физика Хокинга, который практически не двигается и не говорит, но у него мозг способен мыслить так, как ни у кого из нас. Этот может силой мысли сдвинуть с места мировой научный прогресс. И теперь посмотри на этих, которые едят и спят, ведут растительный образ жизни. Какой смысл в их жизни, какая польза от них обществу, для чего государство тратит на них деньги?

— Какими бы они не были, они всё равно люди, - тихо сказал Евгений, - не всегда надо искать пользу в том или ином существовании человека. Моя старшая сестра родила второго ребенка поздно, в сорок лет. В прошлом году врачи сказали ей, что у него аутизм. Они с мужем пока не верят в это диагноз, а я смотрю на племянника и вижу – он явно будет таким же, как здешние пациенты. И что ты думаешь, сестра с мужем, да и мы с женой, будем меньше любить этого ребенка? Ничуть не бывало. Да, он – другой, не такой, как мы, но – это наша семья. Мы его любим таким, какой он есть.

Помолчав пару минут, Евгений добавил:

— Кстати, я верю, что мой племяш может всех удивить. Например, как математик Перельман.

— Это тот, что решил какую-то задачку, которую до него никто решить не мог?

— Да. Вундеркинды – это ведь тоже в какой-то степени ненормальные люди.

Петров допил чай, поставил кружку на стол и задумчиво сказал:

— Наверное, ты прав. И у твоего племянника есть шанс стать полезным членом общества, в отличие от этих, которые никому не нужны.

Ворота медленно интерната открылись, во двор въехала легковой автомобиль.

— Сорокина привезли. Пойдем, поговорим с ним.

Евгений быстро сложил контейнеры, термос и кружки в сумку. И они пошли к машине, издалека глядя на крепкого коротко стриженного мужика в возрасте далеко за сорок.

В кабинете доктора они устроились за столом. Сорокин спокойно смотрел на милиционеров и молчал.

— Насколько мы знаем, вы здесь работали санитаром? – задал первый вопрос капитан.

— Да, - кивнул Валентин.

— Вчера здесь убили доктора, санитара и четверых пациентов. Что вы об этом думайте?

— Ничего, - с еле заметной равнодушной улыбкой пожал плечами мужик.

Чувствуя, что разговора не получается, Петров зашел с другой стороны.

— Я предполагаю, что убийца – это один из пациентов, но он числится мертвым. Однако его тело не поступало в морг районной больницы. Как такое может быть? По документам умер, но трупа нет.

— Так он их продавал, - уже в открытую усмехнулся Сорокин.

— Кто?

— Доктор.

Валентин посмотрел на пустое кресло, стоящее во главе стола.

— Вы хотите сказать, - уточняющее произнес Евгений, - что врач интерната продавал пациентов.

— Да, именно так я и сказал. Я поэтому и уволился, что не смог на это смотреть.

— А чего бы в органы не сообщить?

— Так западло это, к ментам идти. Да и не факт, что вы поверите бывшему зеку, а вот к словам уважаемого доктора прислушаетесь наверняка.

— По какой статье срок мотал?

— Сто пятьдесят восьмая.

Петров вздохнул и сказал:

— Давай, Валентин, подробно и самого начала расскажи, что здесь творилось. В том числе, и о том, как доктор создал из пациентов группу, которая присматривала за порядком в палатах

— Всё просто. Сюда в интернат попадали не только психически больные, но и почти здоровые. Кто-то косил от армии, кто-то прятался от кредиторов или от бандитов. Доктор легко вычислял тех, кто прикидывается. И предлагал им выбор – лечение, которое сделает из них дебилов, или работать на него, приглядывая за другими пациентами.

— Но, если они здоровые, то - что они здесь делали? – удивился Евгений.

— Ну, если они уже сюда попали, то у них был диагноз, поставленный другим врачом-психиатром. Не важно, почему и как. Психиатрический диагноз дается пожизненно. Чтобы избавиться от него, надо сильно постараться. А кому это надо? Стараться и надрываться. Вот этому доктору, - Валентин мотнул головой в сторону докторского кресла, - уж точно этого не надо было.

— Понятно. Давай дальше, - кивнул Петров.

— Когда я здесь санитарил, было трое здоровых. Сурков, Микрюков и Васильев.

Евгений передвинул по столу фотографии, разложив их в ряд. Сорокин быстро глянул на них, и указал на три из них.

— Этого вполне хватало на весь интернат, в котором было около сорока пяти пациентов. И существенно облегчало мою работу. Да, я знал, что они отбирают еду и пользуются своей властью, подавляя и унижая больных. Ничего удивительно, здесь всё, как в жизни, слабые снизу, сильные сверху. Я бы продолжал работать тут, работёнка-то не пыльная. Но однажды доктор сделал то, что мне не понравилось. Молоденького мальчика с аутизмом продал какому-то мужику на черном джипе. Это же совсем не по-людски, каким монстром надо быть, чтобы живого человека записать в мертвые, а его отдать за деньги! Я, конечно же, не сказал ни слова, просто молча уволился. Где я, и где доктор, чтобы я пошел против него.

— Как он это делал? – уточнил Петров.

— Ничего сложного. Пациента приводят в кабинет доктора. Укол снотворного. Тело выносится к пожарному выходу. Доктор по телефону звонит покупателю. Тот в течение часа приезжает, отдает деньги и забирает спящее тело.

— Покупателя видел?

— Нет, - помотал головой Виталий, - знаю только то, что доктор в разговоре по телефону называл его Аркадием.

— А машину его видел? – спросил Евгений.

— Черный джип. Номер у него такой запоминающийся, три шестерки. Но буквы я не запомнил, только цифры.

— Ты уволился сразу после того, как он продал аутиста?

— Нет, через неделю. Объяснил увольнение тем, что жена заболела, что надо ухаживать за ней. Но, конечно же, я ушел, потому что мне совсем не понравилась эта ситуация.

— Проще уйти, а не в милицию обратиться, потому что – западло, - кивнул Петров, прямо глядя в глаза бывшего зека.

Сорокин спокойно пожал плечами и не отвел взгляд.

— После того первого случая, было еще два якобы умерших пациента, тела которых исчезли. Итого, трое молодых пациентов с аутизмом за пять недель. Неужели нет никакого контроля? Никто не задает вопросы, почему такая смертность?

Валентин Сорокин снова ухмыльнулся:

— Никому нет дела до них. Практически все пациенты этого интерната – это никому не нужные люди. Родители бросают их, как только понимают, что ребенок психически не здоров. Родственники избавляются от мешающего нормальной жизни балласта. Сюда попадают сироты с аутизмом или с шизофренией. Отправили в интернат и забыли о существовании этих людей. Ну, а нашему доктору надо просто всё красиво обосновать, написать в документах правильный диагноз. И – всё. Сдох, и – ладно. Никому не интересно, почему умер, где труп, как и где захоронен.

— Ладно. Понятно. Теперь всё это надо написать.

— Лёня, - позвал Евгений оперативника, - дай Сорокину бумагу и ручку.

Проводив взглядом Валентина, капитан посмотрел на бледное лицо сокурсника и сказал:

— А я вот думал, что уже всякое видел в этой гребанной жизни!

Они еще помолчали, переваривая только услышанное, и затем Петров сказал:

— Надо бы найти этого Аркадия на джипе с номером 666. Думаю, что он где-то тут недалеко обосновался, если добирался сюда в пределах часа.

— Найдем, - ответил Евгений, сумрачно глядя прямо перед собой, - сейчас я своих озадачу. Вот блядь! Это ж каким монстром надо быть, чтобы беззащитных аутистов продавать, как скот! Жаль, что доктор уже мертв, а то я бы его…!

Евгений встал и вышел из кабинета. Капитан Петров подошел к окну, открыл створку и с удовольствием полной грудью вдохнул свежий воздух. Так, словно он только что вынырнул из глубин человеческой мерзости.

***

Через час Евгений вернулся и сказал:

— Двое у нас в регионе с таким автомобильным номером, но один мажор по имени Марат уже пару месяцев за рубежом, его тачка в гараже отца. А вот второй очень хорошо вписывается в историю, которую нам поведал Валентин.

Евгений сверился с бумажкой, зажатой в руке, и продолжил:

— Аркадий Шишов, сорок один год, живет в получасе езды отсюда, на него зарегистрирован джип с номером А666УБ. Индивидуальный предприниматель. Не женат. Детей нет. Есть пара штрафов за нарушение скоростного режима. И – всё. Законопослушный гражданин.

— Адрес есть?

— Да.

— Поехали.

— Может, на завтра отложим? Рабочий день закончился, - неуверенно спросил Евгений, - да и куда этот Аркадий денется.

— Да хрен с ним, с этим Аркадием. Я хочу Виктора Мастеркова найти. Если его действительно продали, то мне бы не хотелось, чтобы он снова ускользнул. А что-то мне моя чуйка подсказывает, что наш аутист снова вывернулся. Если его продали, а он вернулся и убил шестерых, то и Аркадия мы уже найдем мертвым. Поэтому – поехали, Женя. Может, нам повезет, и мы хотя бы за хвостик ниточки уцепимся.

Евгений вздохнул и кивнул, признавая правоту коллеги.

Выдвинулись на двух машинах, взяв с собой эксперта-криминалиста и двух оперативников. Петров сидел за рулем своего автомобиля, смотрел на ехавшую впереди Мазду, и думал.

О жадности людей, которые из-за денег готовы совершать немыслимые подлости.

О людской бесчеловечности, которую сложно вообразить и с которой рано или поздно приходится столкнуться.

О жестокости, которую невозможно представить и которую можно встретить там, где этого быть не может.

В свете этого у него в голове созрела мысль – а, может, аутист Витя Мастерков не такой уж и монстр? Убийца – да, но если он просто защищался? Если он всего лишь хотел выжить в этом безумном мире?

Посмотрев на закатное солнце, медленно падающее за горизонт, капитан Петров вспомнил Машу, которая однажды сказала ему, что менты и бандиты – это две стороны одной монеты. Как не бросай её, она всегда падает на ребро. Созданные людьми законы должны делать человеческое общество безопасным, но создатели законов не желают их выполнять, старательно придумывая, как попрать закон.

Он словно услышал голос Маши в салоне автомобиля:

— Ты, Петров, как Дон Кихот, бьешься с ветряными мельницами, и никогда их не победишь.

И даже кивнул в ответ на эту сентенцию.

Она ведь была права. И ничего с эти не поделаешь.

Но и не пытаться победить он не может. Поэтому раз за разом будет бросаться в бессмысленную битву.

Наверное, это и была еще одна причина того, что Маша уехала.

Заметив, что Мазда свернула с трассы, Петров сбросил скорость и повернул руль направо. Еще пара минут по грунтовой дороге, и он припарковался рядом с машиной Евгения.

Капитан Петров первым подошел к массивным воротам и увидел, что они приоткрыты. Никаких замков и затворов. Потянув на себя, он легко открыл ворота и вошел во двор дома.

Тихо. В окнах двухэтажного дома нет света. У крыльца стоит черный джип с номером А666УБ.

— Ох, не нравится мне всё это, - пробормотал стоящий рядом с ним Евгений.

— Ага, и мне. Чувствую, что нашего парня здесь уже нет.

Петров подошел к джипу и увидел, что от выхлопной трубы к подвальному люку тянется шланг. Поднявшись на крыльцо, он посмотрел в сторону – туда, где солнечный круг наполовину погрузился за край леса. Словно хотел напоследок зафиксировать нормальную реальность бытия.

И затем потянул на себя дверь.

Которая легко и бесшумно открылась.

Вытащив из кобуры пистолет, капитан вошел внутрь и осторожно двинулся вперед.

Первым его встретил запах. Отвратительная смесь ароматов мочи, кала, пота и крови, которые он уже встречал на местах преступлений.

Второе – тишина. Безжизненная тишина мертвого дома.

Что ж, никаких иллюзий – он знал, что они уже опоздали.

Петров протянул руку и нажал на клавишу включения света на стене справа от входа.

Большая гостиная. Мягкий матовый свет с потолка. Пустой диван. Журнальный столик. И – труп. Со связанными руками и ногами. С веревкой на шее.

— Лёня, ты наверх, Ваня, ты посмотри в комнатах справа и слева от лестницы, Лёша, глянь, жив или нет, - скомандовал Евгений своим людям.

Капитан смотрел на связанное тело, понимая, что это тело не может быть живым. Его чуйка обоснованно утверждала, что искать в доме кого-либо бессмысленно, но – это вовсе не означает, что этого делать не надо. Женя прав – они должны всё сделать правильно, зафиксировать улики, попытаться найти жертвы и сделать всё возможное, чтобы монстр не ушел от наказания.

Да, монета раз за разом падает на ребро, но так не может продолжаться вечно. Может, однажды, или, точнее, обязательно в ближайшее время, монета упадет на правильную сторону, дав ему шанс поймать и наказать убийцу.

— Он мертв, - констатировал эксперт-криминалист Алексей.

— Как давно он умер?

— Ну, приблизительно, он умер часов двенадцать назад, точнее скажу после вскрытия.

— Причина смерти – удушение, я правильно понимаю?

— Скорее всего, нет, - помотал Алексей, задумчиво рассматривая труп, - веревка на шее не затянута, а свободно висит. Нет странгуляционной борозды. Нет, он не задушен. И на теле нет никак видимых ран. Пока я не могу точно сказать, от чего он умер.

— И почему он весь обделался? – спросил Евгений.

— Тоже пока не скажу, но для того, чтобы все сфинктеры расслабились, нужна веская причина.

Спустившийся сверху Лёня коротко описал мастерскую по изготовлению кожаных плетей.

— Там, кстати, масса всяких инструментов, в том числе, разные ножики, резаки и шила. Судя по рукояткам, шило, которым убили доктора в интернате, взято отсюда.

Ваня нашел кухню и гардеробную.

— Еды в холодильнике полно. И больше ничего интересного.

— Тут еще подвал должен быть. Поищите. Думаю, что там будет самое интересное. И еще надо найти трупы детей-аутистов.

— Что ты решил, что они мертвы?

Капитан Петров вздохнул и грустно произнес:

— Что-то мне кажется, что этот Аркадий, который покупал мальчиков с аутизмом, извращенец-садист, получающий наслаждение от того, что он избивал плетью беззащитных и слабых детей. И если доктор-психиатр из интерната продал ему Витю Мастеркова, то наш монстр убил садиста-педофила. И наверняка это сделал это с помощью острого колющего оружия, поэтому видимых следов убийства мы пока не замечаем.

Капитан Петров сел на диван и посмотрел на лицо убитого Аркадия. Пена из полуоткрытого рта, глаза закрыты, лицо мертвенно-бледное, короткие волосы на голове.

— Надеюсь, ты сильно мучился перед смертью, - тихим голосом пробормотал капитан, неожиданно для себя мысленно озвучив благодарность в адрес убийцы.

Монстр-6

В подвал дома они спустились вдвоем. Пока капитан задумчиво смотрел на лавку, висящие на стене плети, Евгений заглянул в соседнее помещение.

— Тут он их держал, там матрацы на полу. Да, похоже, Алексей здесь в одиночку не справится. Пойду, позвоню полковнику, доложу и попрошу, чтобы прислали подмогу.

Петров посмотрел на массивную дверь с засовом, заглянул внутрь. Два матраца на голом бетонном полу, один из которых развернут у стены, а второй скручен в рулон и лежит под круглым отверстием в потолке. Металлическая миска с размазанными по стенкам остатками еды. И легкий сладковатый аромат в камере.

Да, никаких сомнений, здесь монстр держал свои жертвы, а в соседнем помещении – пытал.

Капитан развернулся и быстрым шагом добрался до выхода. И глубоко вдохнул свежесть сентябрьского вечера. Окинул взглядом двор, который в сумерках выглядел иррационально, дополняя ужасную нереальность этого дома.

Уже, казалось, нет ничего в этой жизни, что бы могло пугать или удивлять. Всё видел Петров, всяких людей-человеков. Дважды, на заре своей карьеры и уже будучи старлеем, участвовал в поисках серийных убийц, один из которых подражал Чикатило. Думал, что зачерствела душа, что способен он без эмоций и без страха смотреть на жизнь и смерть, но – нет. Оказалось, и первое, и второе, могут заставить вздрогнуть. Заставить снова и снова вспомнить ту грань, которую он уже однажды почти перешагнул. С одной стороны жизнь, с другой – смерть. Одна нога туда, другая – обратно.

Хорошо, что Маша с Лизой далеко отсюда.

Может, к лучшему, что они живут в другой реальности.

Надеюсь, что они счастливы там.

Последние мысли вернули сознание в равновесие. Капитан вздохнул, и – зацепился взглядом за дальнюю часть двора. Что-то похоже на кресты, торчащие из земли. Спустившись с крыльца и подойдя ближе, он понял, что не ошибся.

— Женя, - крикнул Петров, - иди сюда.

— Что тут у тебя?

Евгений подошел к нему и встал рядом.

— Думаю, что тут трупы замученных и убитых детей-аутистов. И знаешь, мне кажется, - задумчиво добавил капитан, - что Витя Мастерков специально пометил это место, чтобы мы его нашли. Посмотри на кресты – две палки скреплены шилом.

— Ага, согласен. Похоже, работы нам тут на всю ночь. Я позвонил, скоро приедет криминалистическая лаборатория и труповозка. Пошли в дом, там Алексей что-то интересное нашел.

Когда они вернулись в дом, эксперт уже закончил фотографировать труп.

— Ну, Лёха, рассказывай, что у тебя.

— Вон, на голову внимательно посмотрите. Я сейчас посвечу фонариком.

Капитан наклонился и прищурился. В верхней части головы между пучками редких волос торчал какой-то маленький металлический пенёк. Что-то похожее на ушко иглы.

— Я правильно понимаю? Это иголка?

— Да, - кивнул эксперт, - это самое любопытное. Вообще-то, кости черепа крепкие, их так просто швейной иглой не проколоть. Можно, конечно, использовать молоток, чтобы вбить иглу, но она может сломаться в процессе забивания. После вскрытия я смогу точнее сказать, как игла оказалась в голове. И предвосхищая ваш вопрос - да, эта игла убила его. Судя по величине ушка, это длинная иголка, которая, скорее всего, повредила жизненно важные центры мозга и привела к смерти. Этим же объясняется то, что перед смертью у этого человека расслабились все сфинктеры, произошло опорожнение мочевого пузыря и кишечника.

— Думаю, что это Витя Мастерков, - сказал капитан, - у меня три трупа, каждый из которых убит вязальной спицей. У двоих точный удар между ребрами в сердце, несмотря на то, что жертвы были одеты. И у третьего – в глаз. И всё это убийца проделал в условиях вечерних сумерек, почти в темноте.

Через час приехала помощь. Часть людей занялись сбором улик в доме, а капитан с двумя оперативниками и криминалистом отправились во двор. Фары микроавтобуса освещали участок земли с торчащими крестами. Петров стоял и смотрел, как люди осторожно копали землю, как из-под земли постепенно и поочередно доставали три мертвых тела.

Всматриваясь в лица.

Опасаясь узнать знакомые черты.

Надеясь, непонятно на что.

И ощущая уверенность в том, чего быть не может.

— Ну, что у вас? – голос Евгения вывел его из сумрака задумчивого созерцания смерти.

— Три трупа, мальчики, один свежий, два других нет, - ответил эксперт-криминалист, - все со следами издевательств и избиения. У всех смерть наступила из-за перелома шейных позвонков.

— Что, Петя, твоего парня здесь нет?

— Нет, его здесь нет, - ответил Петров, и, наконец-то, понял, что он рад этому факту.

***

Я забрался в полупустой салон автобуса и устроился в дальнем кресле далеко от всех. И стал смотреть на лес, поляны и пригорки, проносящиеся за окном. Вернувшись ранним утром в дом Аркадия, увидел, что он мертв. Жаль, что всего-то чуть больше суток, а не бесконечно долго и мучительно, как хотелось бы. Но – как уж получилось. Мозг каждого человека индивидуален, кто-то и более двух дней сможет прожить с иглой в голове, а кто и пару часов не протянет.

Собрав себе пару бутербродов в дорогу, я закинул рюкзак за спину, и с рассветом вышел через ворота, оставив за спиной еще один полезный опыт людской жизни. Еще один маленький кирпичик в крутой и длинной лестнице, ведущей к абсолютной власти над безумным человеческим обществом.

Выйдя на трассу и увидев рейсовый автобус, проголосовал. Заплатил за проезд наличными, и поехал на восток. К той далекой точке на моей мысленной карте, где я рано или поздно должен оказаться. И откуда начнется мой путь к вершине.

Мягкое покачивание и однообразные картинки за окном сделали свое дело. Я закрыл глаза и уснул, прижимая к себе рюкзак. Периодически просыпался, от шума голосов, от внезапного торможения и от прикосновения соседа, который устроился рядом после одной из остановок. Но сразу же снова засыпал, словно последний месяц я совсем не отдыхал.

Полностью проснулся только тогда, когда водитель на весь салон крикнул:

— Приехали. Автостанция Пермь.

Выбравшись из автобуса, посмотрел на катящийся к горизонту солнечный шар, потянулся всем телом, вдохнул загаженный воздух, закинул рюкзак за спину и пошел.

Через рыночную площадь, моментально слившись с толпой и став одним из многочисленных муравьев большого города.

На колокольный звон. Мелодичный звук, который так нравился моему мертвому другу.

На золотые купола, в которых отражалось вечернее солнце.

В пока еще пустой церкви прошел вдоль стен и посмотрел на иконы. Многочисленные изображения людей, которые не имеют никакого отношения к Богу. Впрочем, их святость может быть в том, что они истово верили в Него.

Увидев большой бак, взял одноразовый стаканчик и попил святую воду. Когда понял, что внутри стал накапливаться народ, вышел наружу. Встал у железных ворот и стал смотреть на людей.

Полных и худых. Молодых и старых. Равнодушных и задумчивых. Торопливо взбегающих по лестнице и медленно бредущих с одухотворенными лицами. Осеняющих себя крестом у входа и отталкивающих соседа в стремлении зайти первым.

От созерцания человеческого общества меня отвлек звон монет. Проходящий мимо толстый мужик с отекшим лицом и грустным взглядом опустил пару желтых монеток в одноразовый стаканчик, который я продолжал держать в руке. Неуклюже переваливающаяся пожилая женщина суетливо покопалась в сумке, извлекла купюру и сунула в стаканчик. Уже немолодая женщина показала дочери на меня, и та, подбежав, бросила в стаканчик монетку.

— Ты кто такой? Как ты посмел здесь встать!

Передо мной возникло бородатое лицо. Запах перегара и табака заставил поморщиться. Высокий и здоровый на вид мужик резким движением забрал у меня стаканчик и негромко продолжил:

— Пошел вон отсюда! Прибью, тварь!

Я сначала отошел в сторону, а потом, заметив лавку на другой стороне дороги, устроился на ней, чтобы понаблюдать.

Бородач махнул рукой. Стоящий у ограды церкви невысокий подросток с костылем, медленно хромая, переместился к входным воротам и встал на то место, где я только что стоял. Бородач отошел в сторонку. И через пару минут в стаканчик снова полетели монеты.

Убедившись, что дело пошло и проблем больше нет, бородатый мужик закурил, задумчиво посмотрел на небо и пошел в сторону ближайшего к церкви пятиэтажного дома. Я встал с лавки и двинулся за ним. Заметив издалека, в какой подъезд зашел бородач, ушел на пустую детскую площадку и забрался в игрушечный домик, выбрав оптимальную точку для наблюдения. Достал бутерброд и неторопливо съел.

Ждал не долго. Вскоре в открытом окне застекленного балкона на первом этаже появилось бородатое лицо, периодически выдыхающее дым. Я улыбнулся – всё складывалось отлично. Сумерки, безлюдный двор, кусты акации и первый этаж. Оптимальные условия для моего следующего шага. Бородач бросил окурок, его лицо исчезло из окна. Спокойным шагом прошел вдоль дома, словно я здесь всегда ходил. Добрался до окна, сначала запрыгнул на край балкона, а потом внутрь.

Мужик сидел спиной к балконной двери. Напротив него в телевизоре говорящее лицо что-то эмоционально рассказывало. Свисающая с потолка голая лампочка светила слабо. Он наклонил бутылку и налил в стакан жидкость. Выдохнул и стал пить. На его последнем глотке я подошел сзади, сжал пальцы на шее в области сонных артериях с двух сторон.

Пьяный бородач даже не понял, что он умер.

Осмотревшись в однокомнатной хрущевке и убедившись, что никого нет, стал неторопливо искать. На столе у окна, где вперемешку валялись коммунальные платежки, чеки из магазина и старые газеты. В ящике стола, где с пачками сигарет соседствовали бутылки водки. То, что мне надо, обнаружилось в шкафу с посудой на кухне. Жестяная банка, в которой лежали документы. Два паспорта. В одном на фото бородач, в другом – хромой подросток.

Я подошел под лампу, чтобы рассмотреть паспорт подростка. Как и предполагал, он похож на меня. Или я похож на него.

Андрей Денисович Виплер. Дата рождения – 2 января 1991 года.

Чуть старше, чем он выглядит, но может я просто издалека не рассмотрел.

В любом случае, замечательный документ для моей новой жизни.

Сложив паспорт в рюкзак, я снова через балкон вышел наружу. Неторопливо осмотревшись в сумеречном дворе, спокойно пошел в сторону церкви. Издалека глянул на стоящего у ворот подростка с костылем, и, мысленно проговаривая своё новое имя, отправился в путь.

***

— Ну, наконец-то, я уж думал, что мы сегодня не дождемся, - сказал Евгений, увидев вошедшего в кабинет Алексея.

Эксперт-криминалист проигнорировал выпад, скинул рюкзак с плеч, сел за стол и открыл папку с бумагами.

К двум часам дня Евгений и Петров собрались в кабинете следователя и около получаса ждали результат экспертизы. — Начну с детей. Если коротко, то они умерли мученической смертью. Их многократно били плетью и насиловали. Во всех случаях смерть наступала мгновенно после перелома шейных позвонков. Я сравнил записи врача-психиатра в интернате. Да, примерно через пять-семь дней после фиктивной смерти и продажи, они умирали в доме у Аркадия. У последней жертвы время смерти примерно за 24-36 часов до того, как мы их нашли.

После минутного молчания Алексей поднял глаза от записей, посмотрел на сумрачные лица сослуживцев и продолжил:

— Труп мужчины. Здесь много интересных моментов. Итак, смерть наступила примерно часов за 12 до нашего приезда. И он тоже умер мученической смертью, но страдал он не более суток. Причина смерти – портняжная игла, которую вонзили в мозг. Чтобы было лучше объяснять, я принес муляж.

Алексей протянул руку к рюкзаку и вытащил череп.

Евгений от неожиданности округлил глаза и непроизвольно отодвинулся от стола. Петров задумчиво заглянул в зияющие глазницы черепа и сказал:

— Отлично. Давай дальше.

— Черепная коробка – это прочные кости, способные выдержать серьезную нагрузку. Этот орех так просто не расколоть. И уж тем более, не проколоть иголкой, пусть даже длинной и прочной. Кстати, вот эта игла.

Эксперт выложил на стол мешочек, в котором лежала длинная и толстая иголка с широким ушком.

— Я сначала подумал, что убийца забил иглу молотком, как гвоздь, но всё оказалось проще. У убитого Аркадия Шишова оказалось отверстие в черепе, которого не должно быть. Нет, - эксперт отрицательно помахал рукой, - это не следствие операции, а врожденный дефект. Неполное заращение большого родничка. Вот, смотрите, - Алексей ткнул пальцем в верхнюю часть черепа, - у новорожденного ребенка кости черепа подвижны, они не сращены в единое целое. Это необходимо для того, чтобы голова малыша могла конфигурироваться во время родов при прохождении по родовым путям женщины. Затем в течение первых лет жизни этот родничок между костями черепа зарастает. У нас у всех этого отверстия нет, а у Аркадия Шишова оно осталось. У него вместо кости в месте большого родничка сформировалась плотная фиброзная ткань, которую можно проколоть иглой, не прилагая значительных усилий.

— Но ведь эту дырку не видно? – уточнил Петров.

— Да, конечно, эту аномалию можно увидеть только при любом виде рентгеновского исследования. Ну, или на вскрытии. Кстати, у этого редкого врожденного дефекта есть научное название, но, думаю, вам не стоит забивать голову незнакомыми медицинскими словами, - сказал Алексей.

— Нет, скажи это слово, я его запишу, - попросил капитан, и старательно по слогам повторил, записывая на бумажке печатными буквами – пикнодизостоз, после чего добавил, - мой эксперт Максим любит покопаться в таких задачках, поэтому он у меня обязательно спросит все подробности.

— Что у тебя еще есть? – спросил Евгений.

— Отпечатки пальцев, которые привез с собой капитан, совпадают с теми, что мы нашли в доме и с теми, что были в интернате. Всё. Все заключения по трупам здесь, в папке.

Алексей спрятал череп в рюкзак, встал и спросил:

— Ну, я пойду.

Евгений кивнул. И эксперт ушел.

— Что думаешь, Петя?

— Без сомнений, это мой парень. Виктор Мастерков. Монстр, прячущийся под маской аутизма. У меня три трупа, у вас – семеро. Уже десять. Кстати, Максим, мой эксперт, тоже удивлялся, как убийца в сумерках смог два раза точно попасть спицей между ребрами прямо в сердце. А тут игла в мозг, и точно в ту дырку, которую не видно. Невольно возникает мысль – а, может, у Вити Мастеркова рентген в глазах? Видит насквозь? Максим говорил, что у аутистов могут быть необычные способности. Кто-то задачки решает, как орешки щелкает, а кто и способен просвечивать рентгеном.

Капитан говорил тихо, словно размышлял вслух. Словно сам не верил в свои слова.

Евгений хмыкнул, и сказал:

— Я в чудеса и магию не верю. У любого необычного события всегда есть рациональное объяснение. Если мы с тобой пока не понимаем, что происходит, это вовсе не означает, что это какое-то волшебство.

— Кстати, если подумать, - всё так же тихо и задумчиво продолжил Петров, - он ведь убивал только тех, кто или унижал его, или угрожал его жизни. Никаких случайных смертей.

— Ладно, надо подумать, что делать дальше. Фотографии Виктора Мастеркова мы разослали по отделениям милиции. Мои ребята проедут по окрестным селам, деревням и поселкам. Может, что и выгорит. Может, он не успел далеко убежать и спрятаться.

— Да, а я домой поеду. Теперь хоть знаю, что я был прав в отношении того, кто убил троих парней. А ты держи меня в курсе, если что нароешь.

Пожав руку приятелю, капитан Петров вышел из кабинета и пошел к своей машине, припаркованной перед отделением милиции. И всю дорогу до дома он продолжал размышлять о человеке с расстройством аутистического спектра по имени Виктор Мастерков.

Кора-1

Глава 4.

Кора

Октябрь 2009 года

Переставлять ноги, и не думать.

Вдыхать холодный разреженный воздух, и идти вверх по пологому склону.

Смотреть на заснеженные вершины, и шаг за шагом приближаться к заветной цели.

Я знал, что путь к дому Бога будет сложным, особенно учитывая то, что тело Вити Мастеркова не приспособлено к таким физическим нагрузкам. Но – здесь и сейчас другого варианта нет. Поэтому я иду по каменистой тропе, вглядываясь вдаль. Туда, где на вершине Канг Ринпоче подсвеченная солнцем сияет золотом заснеженная вершина.

Мой путь сюда начался в Перми. С паспортом на имя Андрея Виплер, я заселился в маленький отель на окраине города. Затем оформил пятилетний заграничный паспорт, с которым обратился в одну из многочисленных туристических фирм. В ожидании документов, готовился к путешествию. Покупал одежду и обувь, собирал рюкзак. Получив китайскую визу, сел в поезд и поехал в сторону Пекина. Оттуда перебрался в горную часть Китая. И – вот я здесь.

В теплой куртке с капюшоном. В толстых штанах и крепких ботинках. За спиной станковый рюкзак с вещами и припасами.

Настоящий пилигрим, совершающий кору.

Почти паломник, взирающий с религиозным трепетом на вершину священной горы.

Один из множества обычных туристов, бредущих по одной из многочисленных пеших троп в горном Тибете.

Торопиться мне не надо. Солнце в зените. Скинув рюкзак с плеч, сел на плоский камень, который лежал рядом с дорожкой. Достал из рюкзака шоколадный батончик. Греясь на солнце и наслаждаясь вкусом, стал созерцать. Смотрел не на красивые горы и заснеженные вершины, а на людей. Тех, что только что обогнал, и тех, что шли передо мной. И в ожидании тех, которые пока еще далеко, но скоро доберутся сюда.

Сейчас таких же, как я, туристов, мало. Расстояние вокруг горы Канг Ринпоче всего-то чуть больше 50 километров, но это только кажется, что будет легко. Пеший маршрут на высоте около пяти тысяч метров над уровнем моря может стать невыполнимой задачей для неподготовленного туриста. Особенно в не сезон, когда, кроме недостатка кислорода, человеческий организм сталкивается с непредсказуемой погодой.

Значительная часть моих попутчиков идут кору с религиозной целью. Их ведет вперед вера в Бога. Они уверены в том, что гора Канг Ринпоче – это дом Бога. Обойдешь его по кругу несколько раз, и твоя карма очистится. Совершишь паломничество более ста раз, и Бог приготовит для тебя место в Раю.

Я-то знаю, что это бред. Но люди верят. И совершают паломничество. Прямо передо мной медленно передвигается один из таких фанатиков. Сделав шаг, он падает на колени, простирает руки вперед и ложится на землю, чтобы снова встать, сделать следующий шаг и снова преклонить колени.

Чем-то похоже на движение гусеницы – размеренное, неторопливое и неумолимое перемещение в вечность.

Я бы мог ему сказать, что его религиозное рвение некому оценить. В доме Бога никого нет, а будущий Властелин Земли еще не добрался до места. Да, и нет ему дела до того, какой молитвенный подвиг совершает паломник, снова и снова простирающийся на пыльных камнях.

Чуть дальше из-за поворота показалась группа в ярких куртках и с трекинговыми палками. Это организованные туристы. Идут с гидом. Судя по долетающим словам, они прилетели из-за океана. Их пятеро, и все, кроме гида, с восторгом смотрят по сторонам, любуясь горными вершинами. Двое из них почти непрерывно фотографируют. И каждый хоть раз, но бросил удивленный взгляд на простирающегося паломника.

Проходя мимо, они мне улыбнулись и помахали руками.

— Хеллоу, - кивнул я в ответ.

Судя по величине рюкзаков, я с ними увижусь в ближайшем гостевом доме. Эти не будут надрываться, преодолевая расстояние и покоряя вершины.

Пять минут тишины, и я снова услышал стук трекинговых палок. Снова турист, но в возрасте. Почти старик, который идет очень тяжело. Опираясь на палки, дыша открытым ртом и медленно переставляя ноги. Не совсем понятно, зачем он выбрал этот маршрут, но, возможно, некоторым людям нужны подобные испытания. Надеюсь, что он сможет пройти свою кору. Но может и умереть, с наивной надеждой на обретение рая.

Да, у людской наивности непробиваемая броня. Сколько не говори, что Бога – нет, ни за что не поверят, продолжая истово молиться и просить Господа о милости. Впрочем, я и не собираюсь пробивать эту броню. Мне всего-то нужно, чтобы они не мешали мне на моем пути к завоеванию абсолютной власти. Как это пытались сделать Федор Михайлович в интернате и Аркадий в его доме-тюрьме.

Я увидел упакованную в теплую куртку женскую фигуру. Голова закрыта капюшоном. Она идет, медленно переставляя ноги, словно взбирается в гору с неподъемной ношей на плечах. Не женское это дело – совершать кору, но женщин здесь я вижу ничуть не меньше, чем мужчин.

Она подошла ближе, посмотрела на то, что рядом со мной есть место на камне, направилась ко мне, свалила рюкзак с плеч, уронив его на землю, и села. С обессиленным выражением лица.

— Господи, как тяжело!

Она говорит по-английски с явно выраженным акцентом, поэтому я поддерживаю разговор на русском:

— Путь к Богу не может быть легким.

— О, вы русский?! Отлично. Приятно вспомнить родную речь.

В голосе неподдельная радость. Она вытащила из бокового кармана шоколадку. Отламывает часть плитки и протягивает мне.

— Спасибо, - ответил я искренне, взяв предложенное лакомство. Зачем отказываться от предложенных калорий, особенно если это сделано из добрых побуждений.

— Вы такой молодой, зачем вам это надо?

Зажатой в правой руке шоколадкой она показала на тропу, левой рукой сняла капюшон с головы, открыв лицо солнцу.

— Только не говорите мне, что верите в Бога, сидящего на вершине горы?

— Если миллионы таких вот людей, - я ткнул пальцем в простирающегося, - верят в это, то, может, в этом что-то есть? А вы, я так понимаю, не верите в Бога?

Я посмотрел на собеседницу. Еще достаточно молодой возраст, не старше пятидесяти, но темный платок, закрывающий волосы, печать болезни и тоска в глазах старят женщину.

— Верю-не верю, - она усмехнулась и продолжила тихим голосом, - разве это имеет значение. Вчера я была на сто процентов уверена в существовании Всевышнего. Сегодня я думаю, что Бога нет. Возможно, завтра у меня будет шанс встретить Создателя, которому я скажу всё, что думаю про него, и потом с удовольствием оттаскаю за волосы.

— Услышит ли?

— Судя по сомнению в голосе, вы тоже не уверены в его существовании. Тогда зачем вы здесь?

Отвернувшись от собеседницы, я посмотрел на спину старика, медленно взбирающегося по пологому склону к перевалу. Даже издалека было видно, что идти ему очень тяжело.

— Если Бога нет, то почему бы мне не занять его место.

Я ответил на вопрос правдиво. И услышал, как женщина засмеялась.

— Когда-то и я была такой, самоуверенной и прямолинейной. Только вперед, через тернии к звездам, вопреки препятствиям. Кстати, меня Ирина зовут, а вас как?

Старик внезапно остановился, всем телом опираясь на трекинговые палки, затем покачнулся и повалился на землю.

***

Я первым подбежал к безжизненно лежащему старику. Стащил рюкзак с его плеч, перевернул на спину, расстегнул куртку, освободив грудь. Подбежавшая Ирина спросила:

— Как он? Жив?

Я ничего не ответил.

Правая рука под спину, левая сверху на грудь. Одновременное резкое и сильное нажатие указательными пальцами. Старик вздрогнул всем телом. Сделал судорожный хриплый вдох. Закашлялся. Приоткрыл глаза.

Я повернул его на бок. И только после этого ответил на вопрос Ирины:

— Вроде, ничего. Жив. Это кислородное голодание и физическая нагрузка.

Посмотрев в глаза старика, я спросил:

— Хау а ю?

Он приподнял голову, недоуменно посмотрел по сторонам, ничего не ответил и попытался сесть.

— Вот его надо спрашивать, зачем он сюда приперся, - сказал я Ирине, - в его возрасте надо сидеть дома на диване, пить таблетки и копить деньги на похороны. А он решил горы покорять.

Мимо нас прополз монотонно бубнящий мантры простирающийся паломник. Невозмутимо и спокойно, словно он единственный на этой планете. Он и еще Бог, восседающий на священной горе Канг Ринпоче и снисходительно взирающий на копошащихся внизу людей.

Убедившись, что старик пришел в себя, я вернулся к плоскому камню, рядом с которым лежал мой рюкзак. Взвалил его на плечи и вышел на тропу, попутно размышляя о том, что я сделал.

Зачем вернул к жизни старика?

Может, он специально приехал сюда, чтобы умереть на святой земле?

Может, я помешал осуществлению его мечты?

Я прошел мимо сидящего на земле старика, с которым Ирина о чем-то говорила так, словно убеждала прервать кору и отправиться домой. Затем обогнал простирающегося паломника, и, наконец-то, остался один.

На каменистой дорожке, ползущей вверх по склону, я впервые подумал о том, что загнать стадо в одно стойло будет очень сложно. Слишком много паршивых овец, которые будут постоянно мешать, усложняя задачу. Слишком мало послушных особей, которые с радостным блеском в глазах побегут туда, куда я им укажу.

Увидев впереди нагромождение камней, нагнулся, подобрал крупный голыш и бросил его кучу.

А почему бы и нет? Всё ведь просто. Надо создать такие условия, чтобы у каждого бредущего по жизни человека возникло непреодолимое желание нагнуться. Не важно, зачем и почему. Нагнулись раз, второй, третий, а потом это состояние станет привычной нормой. Тут и в стойло можно загонять.

Собственно, именно в этом была проблема того, кто был до меня. Того, кто бросил семена жизни в плодородную почву планеты Земля. Того, кто создал этот мир, населив его человеческим особями. Использование добра и любви для достижения цели не оправдали ожиданий. Данные людям божьи заповеди почти полностью игнорировались, а в битве за веру во Всевышнего уничтожались сотни тысяч людей.

С особями нельзя по любви, ибо не верят люди в дармовое добро.

И единственное право, какое они принимают и признают – право сильного. Ибо Сильный всегда и во всем прав. Кто сильнее, то ближе к Богу. Убей иноверца, и сядешь подле Создателя. Навали кучу трупов, чтобы взобраться к небу.

Поэтому я медленно топаю по каменистой дорожке, с каждым днем всё ближе приближаясь к тому, чтобы стать Властелином Земли.

Никто, кроме меня, не справится с безумием человеческого стада.

Заметив впереди крыши домов, чуть ускорил шаг. Хотя сделать это сложно. Чем выше гора, тем меньше шансы на жизнь. Вот и старик стремился к смерти, а я его притормозил на этом скорбном пути. Женщина по имени Ирина еще борется за жизнь, но в подсознании уже давно поселились мысли о смерти. Даже если она пройдет кору, то это вовсе не принесет ей желанного выздоровления.

Добравшись до гостевого дома, я поднялся по деревянным ступенькам и подошел к стойке регистрации. Меня записали в толстый журнал, сделали копию заграничного паспорта, взяли деньги и отвели на второй этаж к кровати в общей комнате. Чистые простыни, одеяло и подушка. Отличные условия для ночевки в горах Тибета.

Сходив в душ и переодевшись, я спустился на первый этаж. Рядом с общей кухней маленький магазинчик, где можно купить продукты, горячий кофе и алкоголь. Взяв пачку овсяного печенья и кофе с сахаром, я сел за стол в общей столовой и стал заниматься самым замечательным делом на свете – смотреть на людей.

Сейчас их еще мало. На кухне семейная пара в возрасте готовят что-то вкусное в кастрюле на плите. Группа галдящих американцев за общим столом в столовой, перебивающие друг другу в желании поделиться впечатлениями от похода. Первые тихие и спокойные, изредка что-то говорят друг другу. Вторые агрессивно громкие и неутомимые, пытаются говорить всё и сразу, перебивая друг друга и слыша только себя.

Я съел полпачки печенья и почти выпил чашку вкусного кофе, когда появились старик с Ириной. Первый уселся за стол справа от меня, а женщина сходила за чашками чая и села рядом с ним. Глянув на меня, она громко сказала:

— Почему вы ушли, нам с Германом не помешала бы ваша помощь.

Улыбнувшись в ответ, я пожал плечами и засунул в рот последнее печенье, извлеченное из пустой пачки. Сделал последний глоток напитка из чашки.

Старик пил чай и меланхолично смотрел прямо перед собой. По нему можно было уверенно сказать, что он отсутствует в этом измерении.

— Мне пришлось нести два рюкзака и поддерживать старика. Знаете, как было тяжело!

— Вы сами решили ему помогать, или он вас попросил?

— О таком не надо просить, - с возмущением в голосе сказала Ирина и с пафосом продолжила, - помогать ближнему и слабому должен каждый из нас. Мы, люди, всегда и везде держимся вместе, помогаем друг другу в сложных условиях, поэтому и выжили на этой планете.

Интересное умозаключение. Есть над чем поразмышлять. Со слов Ирины, получается, что потопы, землетрясения, цунами и пожары сближают людей. А как насчет войны? Как насчет массовых смертей с обеих сторон во время грандиозных битв?

Заметив, что я молчу и не собираюсь отвечать, Ирина отвернулась от меня. И что-то сказала старику, который всё также молча смотрел в одну точку. Потом старик закрыл глаза, голова наклонилась в сторону, и он с грохотом упал со стула.

Ну, это было предсказуемо. У каждого человека, пережившего клиническую смерть, есть шанс снова уйти за грань. Несмотря на лечение. Вопреки назначенной врачом терапии.

Американцы резко замолчали и уставились на лежащее тело, даже не сделав никакой попытки оказать помощь. Семейная пара у плиты продолжили готовить еду, даже не повернувшись на звук падения тела. И только Ирина бросилась к старику.

Я встал, подошел к лежащему телу. Слишком много глаз, чтобы использовать свои знания и опыт, поэтому просто проверяю пульс на запястье. Нитевидная и слабая пульсация. Это хорошо – сердце пока работает. Но это вовсе не означает, что старик будет жить.

Потому что этот человек приехал сюда умирать.

Я пошел к стойке регистрации и сказал женщине-клерку в окошке, что надо вызвать экстренную медицинскую помощь – старик без сознания, пока это только обморок, но он может умереть на фоне инфаркта миокарда.

И после этого, накинув куртку, вышел из гостевого дома. Сел на лавку, откинулся на спинку. Заходящее солнце окрасило окружающие горные вершины в оранжевые тона. Красиво. Я сидел и любовался окружающей реальностью, временно забыв о людях. Старательно игнорируя появление быстро бегущего человека с чемоданчиком. Не думая о том, что я мог бы снова спасти старика.

Но теперь я точно знал, что это ему не надо.

Я оказал ему медвежью услугу, и повторять это не следует.

Через полчаса Ирина вышла и села рядом со мной на лавку.

— Он умер, - сказала она, - доктор ничего не смог сделать.

Я кивнул. И вздохнул. Можно было сказать какие-то слова сочувствия, но, как мне кажется, старик хотел бы услышать слова радости и облегчения. Умереть во время коры – это для него наилучший вариант завершения жизни. Он только что запрыгнул в паровоз, который на всех парах помчал его к Богу.

— Почему люди болеют, старятся и умирают, - задумчиво пробормотала сидящая рядом со мной Ирина, - почему это происходит именно тогда, когда кажется, что жизнь только начинается, что счастье впереди, что все мечты вот-вот должны осуществиться.

Она не спрашивала. И не ожидала ответа. Фраза, обращенная в пустоту. Беседа с самим собой. Мысли вслух, обращенные к Всевышнему.

— Когда я займу место Бога, то попытаюсь решить эту проблему. Вечную жизнь не обещаю, но увеличить продолжительность жизни – вполне реально.

Ирина хмыкнула. Встала и ушла в дом.

Труп старика по имени Герман унесли в подвал. Суматоха улеглась. Когда я вернулся на кухню, американцев там не было. Муж с женой, как ни в чем не бывало, уплетали пасту с тушеными овощами. Я взял в магазинчике еще кофе и пачку печенья, и неторопливо повторил трапезу, после чего отправился спать.

Кора-2

Утро второго дня пешего путешествия по горам Тибета выдалось мрачным. Вчерашнее яркое солнце прочно спряталось за низко висящими густыми тучами, которые надежно скрыли вершину Канг Ринпоче. Умывшись и собравшись, к завтраку спустился полностью готовым к походу, рюкзак бросил у выхода.

За столом Ирина, отпив кофе из кружки, сказала, глядя на мой бутерброд из печенья с маслом:

— По прогнозу сегодня обещают снег и сильный ветер. Думаю, надо остаться здесь, переждать непогоду. Вон и американцы собираются остаться, их гид говорит, что идти опасно. Семейная пара из Испании тоже остаются, говорят, что через пару дней погода наладится.

— Нет. Я пойду дальше.

Она посмотрела на меня, как на идиота.

— Это опасно! Впереди дорога через перевал, там надо будет подниматься на высоту около пяти с половиной тысяч метров! Там в непогоду смертельно опасно!

— Да, я знаю.

— Зачем так рисковать! Тебе мало вчерашней смерти!

— А если погода через пару дней не наладится? Так и будешь ждать, когда придет весна?! Кстати, помнишь вчерашнего паломника, который почти ползком идет кору? Как думаешь, где он ночевал? И как считаешь, его остановит непогода?

— Он местный, они к такому привыкли, а мы - другие.

Ирина пыталась меня убедить, но я видел, что в первую очередь она пыталась убедить себя. У неё была цель, ей совсем не хотелось прерывать путешествие, она мечтала завершить путь. Она уверена, что кора поможет обрести здоровье.

Но – отвратительная погода.

Но – риск для жизни.

Но – старик, который вчера умер у неё на руках.

Может, лучше вернуться обратно, к спокойной и предсказуемой жизни. Ей так хотелось, чтобы кто-то подтвердил сомнения и страхи. Ей так хотелось осуществить мечту. И, может быть, кора – это вовсе не решение её проблем.

Я допил кофе и сказал:

— Когда Бог был на своем месте, он любил рисковых, решительных и смелых. Он мне говорил, что только люди, готовые умирать, способны выжить. Что только такие люди смогут покорить мир. Не важно, где они родились и прожили жизнь, главное, уверенность и целеустремленность. Надо идти вперед, несмотря ни на что. Препятствия, которые могут нас убить, делают нас сильнее. Я ему поверил, и – вот я здесь. Снегопад и ураганный ветер меня не остановят. Кроме этого, мы – не другие, мы такие же, как они. Обычные люди, каждый день покоряющие ту вселенную, в которой сейчас находимся, каждый день рискующие жизнью на пути к неминуемой смерти.

Улыбнувшись своей пафосной речи, я пожелал случайной попутчице удачи, взвалил рюкзак на плечи и ушел. Оставив за спиной удивленное лицо собеседницы и безопасный островок бытия.

Порывистый ветер обжег лицо холодом. Закрыв голову капюшоном, я вышел на тропу и пошел навстречу ветру. Да, Ирина права – сегодня самый сложный участок коры, но мне всего-то надо взобраться на перевал. Вполне выполнимая задача вне зависимости от погодных условий. Да, кислорода будет мало, но его и здесь на этой высоте совсем не много. Главное, не торопиться – дать время для адаптации организма. И даже хорошо, если будет сильная метель, которая притормозит движение и скроет меня от окружающего мира.

Я снова не обманул Ирину, рассказывая о моих беседах с Создателем. Пусть даже это был совсем не Бог.

Пряча лицо от ветра, я медленно шел по каменистой дорожке, взбирающейся на перевал, и вспоминал.

О том времени, которое еще даже не наступило.

О той жизни, когда я впервые встретил его, пусть даже не догадывался об этом.

О том, что тогда казалось безумием, а сейчас стало почти привычной нормой, пусть даже только для меня одного.

Май 2018 года. Владислав Картюшенков. Я тогда был военным хирургом с большим опытом врачевания в горячих точках. Уже бы успокоиться и сидеть дома, наслаждаясь свободой и военной пенсией, но жизнь на гражданке казалась ненавистно-безумной. Как все эти люди могут спокойно жить, жрать и пить, спать и трахаться, ходить в торговые центры, театры и кино, когда смерть собирает свой урожай! Прожив значительную часть жизни на войне, мне было странно смотреть на другую сторону человеческого бытия. Наверное, спился бы, если бы остался на гражданке. Но я решил вернуться в строй. Добровольно приехал в Донецкую народную республику. Сам вызвался на передовую в военно-полевой госпиталь, хотя мог бы оперировать в городе в нормальных больничных условиях.

В один из тех замечательных весенних солнечных дней, когда, кажется, что ничего ужасного быть не может, привезли молодого парня с множественными осколочными ранениями и черепно-мозговой травмой. Со слов сослуживца, рядом с ними разорвался артиллерийский снаряд. Их было трое друзей-приятелей, прошедших через огонь, воду и медные трубы, но только этого парня изрешетило осколками и отбросило на руины дома, а остальные двое не пострадали, словно их друг взял все осколки на себя.

Я смотрел на раненного бойца - весь в грязи, крови и бетонной пыли, замотан окровавленными бинтами, но жив, сердце бьется. И хорошо, что без сознания – болевой шок убил бы его.

В палатке для проведения операций врач-анестезиолог Викентий дал наркоз, операционная медсестра Анна помогла надеть перчатки, и я стал делать привычную работу – проводить первичную хирургическую обработку ран. К счастью, бронежилет защитил парня, осколки не задели жизненно-важных органов. Простая работа – убрать осколок, освежить края раны, остановить кровотечение и зашить. И сразу к следующей ране. На животе и груди, на плече и левом боку. Затем левое бедро и нога. Закончив с телом, стал разматывать повязки на голове.

Если с телом парню повезло, то на голове всё оказалось очень плохо. Может быть из-за того, что на голове не оказалось каски. Частично разбитая черепная коробка, множественные костные обломки в ране, умеренное кровотечение. И если с последним я могу справиться, то избавить парня от повреждения головного мозга в такой ситуации крайне сложно. А точнее – невозможно. Но — глаза боятся, руки делают. Я медленно, один за другим вытаскивал обломки костей, останавливал кровотечение из сосудов.

И, может быть, всё бы завершилось хорошо. Может быть, у парня был бы мизерный шанс на выживание. Если бы не начался очередной артиллерийский обстрел.

Сначала звук прилёта, затем земля вздрогнула. Викентий среагировал быстрее всех, вскочил со своего места у кардиомонитора и, сказав, что нам всем надо быстро в укрытие, выскочил из операционной.

— Анна, давай за ним, - скомандовал я, показав медсестре глазами на выход. Проводил её взглядом, и продолжил свою работу.

Взрыв второго снаряда. Уже значительно ближе, чем первый.

Я аккуратно извлек последний костный обломок и прижал кровоточащий сосуд тупфером.

Свист третьего снаряда, который моментально закончил мою операцию.

Заряд снежной крупы ударил в лицо. Пригнувшись, я сильнее нагнул край капюшона, спрятавшись от ветра. Погода стремительно ухудшалась, как предвещали синоптики и Ирина. Медленно переставляя ноги и преодолевая мощь встречного ветра, я шел к перевалу. Да, в таких условиях совершать кору небезопасно, но, с другой стороны, именно такая погода мне и нужна – метель спрячет меня и даст возможность добраться до места незамеченным.

Я не Бог, чтобы играть пространством и временем, как заблагорассудится. Простые меры безопасности нужны в любом случае.

Впрочем, и он оказался не совсем Богом в том понимании слова, которое присуще людям.

Свистящий звук прилёта артиллерийского снаряда – это последнее, что я помнил, когда очнулся.

В ограниченном полумраке пустого помещения, с неприятным ощущением непривычного пространства, с визуальным чувством разорванного тела, в тишине нереального бытия.

Вроде жив, но с ясным осознанием, что умер.

Вроде стою на ногах, но не на твердом полу.

Вроде ничего не слышу, но необычные звуки со всех сторон.

Вроде смотрю на свои руки, но они живут своей отдельной жизнью.

Вроде ощущаю голой кожей окружающее тепло, но мерзну от холодных стен.

Вроде открываю рот, чтобы сказать, но отскакивающее от стен эхо не приносит никаких слов.

В этот короткий промежуток времени я даже не пытался понять. И не пытался думать. Просто ощущал, созерцал, дышал и смотрел.

Наверное, живой, но, может быть, и нет.

Ну, а потом пришел он. Через открытую дверь позвал за собой. С улыбкой смотрел, как я делаю неловкие шаги. Словно ребенок, который впервые встал на ноги.

Всё оказалось просто. Во всяком случае, для него. Я принял не сразу, а по мере адаптации к нереальной ситуации. Человеческий мозг может приспособиться к любой ситуации, главное, дать ему время и не подгонять.

Сознание пластично, оно может принять любое безумие.

Артиллерийский снаряд убил нас обоих. Первый в очередной раз пришел к людям, а я оказался не в том месте, и не в то время. А, может быть, он целенаправленно искал такого, как я, и мы оба оказались в одной точке пространства в нужное время. Взрыв разорвал тела раненного бойца и военного хирурга на множество кусков, а зацепившиеся друг за друга сознания вернулись в тело Первого.

Я очнулся в одной из комнат на верхних этажах его головного мозга.

И тогда, и сейчас – всё из области предположений, потому что Первый отвечал не на все мои вопросы. Что-то узнал позже, что-то домыслил сам.

Когда я спросил, он так и ответил:

— Не называй меня Богом. Я – Первый.

Всё оказалось до безумия просто, во всяком случае, для меня. Именно тогда я узнал простую истину. Бренное человеческое тело – это всего лишь кратковременное вместилище для сознания.

Я, как хирург, все эти годы пытался спасать тело, не замечая главного – сознание без тела может жить, а тело без сознания - нет.

На перевале ветер набрал полную силу. Мощные порывы пытались повалить на землю. Я не смог устоять на ногах, поэтому сначала упал на колени, а потом лег на каменистую дорожку. Совсем, как простирающийся. Словно умоляя Бога даровать свою милость. Хотя прекрасно знаю, что умолять бесполезно, милости никакой не будет, а всё, что хочешь, надо брать самому. И потихоньку пополз. Осталось совсем не много, надо чуть потерпеть и преодолеть последние метры до цели.

Добравшись до расщелины в скале, скинул рюкзак с плеч и протиснулся в неё, спрятавшись от ветра. Отдышавшись, стащил с себя куртку и пристегнул её к рюкзаку. Вот теперь можно продолжать свой путь. Еще одно достоинство тела Вити Мастеркова – худоба. Я протискивался через узкую расщелину вглубь Канг Ринпоче, за лямку тащил за собой рюкзак и продолжал вспоминать.

Сейчас сознание живет в третьем теле – сначала военный хирург Влад Картюшенков, затем временное соседство с Первым, и уже после – человек с расстройством аутистического спектра Виктор Мастерков. И это далеко не предел, потому что Первый многократно пользовался телами людей, проживая жизнь за жизнью на планете Земля.

Первый поделился со мной частью знаний, дав возможность осознать своё величие. Научил отпускать сознание, выбирая человеческое тело для следующей жизни. Показал, как пользоваться временем, пересекая реку в любом направлении, как по течению, так и против, как через речной поток на другой берег, так и обратно на этот. Как щенка, ткнул мордой в множественность пространств, открыв бесконечные миры. И напоследок с улыбкой сказал:

— Будешь Вторым. Пока меня не будет, присмотришь за планетой и за людьми.

— А ты куда?

— Домой.

— И что мне делать?

— А что хочешь. У тебя есть всё. Как минимум, просто присмотри за человеческим стадом. Желательно, чтобы они раньше времени не уничтожили жизнь на планете. Ну, а если у тебя получится приумножить стадо, то когда-нибудь я скажу тебе спасибо.

Узкая расщелина закончилась. Я вышел в широкий и высокий проход, вполне достаточный для того, чтобы идти не пригибаясь. Закинул рюкзак на спину. И пошел прямо. Абсолютная темнота пещеры нисколько не мешала идти – если знать, как пользоваться сознанием, то свет не нужен. Добравшись до места, сел на каменную скамью и расслабился.

Всё. Добрался. Пусть дом не совсем мой, но я имею полное право пользоваться им. Пока лифт поднимал меня на вершину горы, я продолжал вспоминать.

— Чтобы приумножить стадо, надо загнать его в стойло. В один загон, откуда не будет выхода на свободу. Где будет дисциплина и приказ, поощрение и наказание, устав и распорядок. Людям нельзя давать свободу, с ними нельзя быть слабым. Один загон с четкими правилами. И никаких других вариантов.

— Сделай это. Если сможешь.

Сомнение в голосе подсказало мне, что Первый уже пытался. Я спросил его об этом, и он подтвердил - как ни старался, рано или поздно особи из стада разбредались в разные стороны.

Любовь, покаяние, прощение и доброта. Совесть, мораль и вера. Ритуалы, молитвы и заповеди. Ничего из этого не сработало. Всегда находился тот, кто ниспровергал и возвышался, кто уводил часть стада за собой, кто создавал и разрушал. Всегда находился тот, кто хотел быть Первым.

— Люди рвутся к власти, сметая всё на своем пути. Идут по головам. Убивают, разрушают и уничтожают. Когда у стада несколько Пастухов, невозможно загнать его в одно стойло. Возможно, я слишком добрый, чтобы стать Властелином.

Первый посмотрел на меня и улыбнулся.

Словно поощрял меня на великие дела.

Лифт поднял меня до огромной пещеры, в центре которой высилась массивная колонна. Источник бесконечной энергии. И место, где можно создать всё, что угодно. Главное, знать, что ты хочешь. И знать, как это использовать.

Я прижал правую руку к прохладному камню, обойдя колонну по часовой стрелке. Сначала один раз, затем еще и еще. У каждого ритуала всегда есть смысл, явный или скрытый. Не обязательно понимать, порой надо просто выполнять, чтобы получить желаемое.

Затем пошел к основанию широкой лестницы, ведущей наверх. Заглянул по пути в комнату, где в полумраке саркофагов лежали тела Первого и его женщины. Тела оставлены здесь, а сознания отправились домой, на одну из планет в бесконечной вселенной. Еще одно преимущество свободного сознания – возможность перемещаться на далекие расстояния через любое пространство.

В большой зале с большими окнами бросил рюкзак на пол. Посмотрел на далекие заснеженные вершины и улыбнулся.

Быть Вторым не так уж и плохо. Особенно когда часть знаний и опыта Первого мне оставлено в наследство. Я могу не повторять ошибки прошлого, а уверенно, неторопливо и целеустремленно приступить к выполнению главной цели.

И да, я - не добрый.

Но и не злой.

Во мне есть стопроцентная уверенность в том, что стаду нужна Власть, Сила и Дисциплина. Когда каждый член стада знает, что за ним присматривают, что его контролируют, что он находится под колпаком, то он даже не станет делать попытки уйти в сторону.

Доброта и Любовь никогда не смогут победить Алчность и Зависть, а именно это заставляет особи разбредаться в разные стороны.

Я – Властелин Земли. Мне всего-то нужно сделать жизнь на планете предсказуемо-стабильной, когда каждый член стада знает своё место в стойле. И вот тогда я заберу то, что мне принадлежит. Пусть даже временно, до тех пор, пока не вернется Первый. То, что не получилось у него, попытаюсь сделать я, в том числе, используя то, что создал мозг человека с расстройством аутистического спектра по имени Витя Мастерков.

В отличие от Первого, у меня есть преимущество. Я - один из стада, я такой же, как все остальные особи. Первый наивно думал, что созданные по образу и подобию станут такими же, как он.

Увы, люди пошли своим путем.

Скинув с себя одежду, забрался на широкое ложе. Увидел множественные отражения худого тела Виктора Мастеркова в бесконечных гранях Кристалла. Напоследок подумал о том, что быстрый поток реки-времени совсем скоро вынесет меня на путь к абсолютной власти. И отпустил сознание в пустоту лечебного сна.