Властелин Руин | Книга первая: Последний Император

Глава 1

Чародей воздел костлявые руки к подернутому грозовой пеленой небу, выкрикнул последние слова заклинания и рухнул на колени. Его сотрясала дрожь, ноги больше не слушались, в горле саднило – и старик обреченно поник, осознав, что позволил драгоценной частичке собственной жизни безвозвратно ускользнуть от него, убежать, словно вода меж разжатых пальцев, и приблизить его к уходу за край.

Но риск и усилия того стоили.

Еще никогда – а ведь он прожил немало – ему не приходилось взывать к столь могущественным стихиям. Он отчетливо помнил, как накануне войны даже и не помышлял о невиданной дерзости, не верил, что посмеет перешагнуть предел всех своих мистических знаний, накопленных за долгие годы колдовской практики. До самого последнего момента подлый червь сомнения точил его изнутри, пугая и нашептывая, что тайные заклинания, подсмотренные им в древних, крошащихся от малейшего прикосновения свитках всего лишь пустые слова, не способные пробудить и подчинить его воле невидимые смертным темные сущности – чтобы привлечь их на сторону людей.

Но у него получилось!

Кровавый ритуал высвободил силу, которой еще не ведал мир.

И теперь старик с упоением смотрел на результаты своих трудов.

Свет потускнел. Казалось, что наступил вечер. Тучи в небе сгустились, задвигались, сталкиваясь и громоздясь друг на друга. В их глубине засверкали ветвистые молнии, но ни единого раската грома так и не прозвучало. Наоборот, на землю опустилась непонятная, сдавливающая тишина. Немногочисленным зрителям, наблюдающим за представлением, достались лучшие места: с вершины маленького утеса, клыком взрезавшего пенящиеся волны, они видели и море, и низко стелющиеся мрачные облака, в клубах которых, озаряемые вспышками, двигались устрашающие тени, и далекий горизонт – и остров впереди. Именно к его черным скалам ползла сейчас молчаливая буря, вызванная чародеем.

Старик повернул искаженное усталостью и торжеством лицо к маленькой площадке у себя за спиной. Там, привязанный к каменному столбу, вытянулся худой обнаженный мужчина. Его бледную кожу обезобразили полосы глубоких ран и многочисленные мелкие порезы, черные волосы с неаккуратно срезанным хвостом тугой косы, окрашенным в ярко-алый цвет, расплелись, спутались и слиплись от крови, перемешанной с песком. Однако, несмотря на свое плачевное состояние, он являлся самым важным участником ритуала. Невольным – но кто же считается с волей пленника?.. Лишь благодаря его присутствию великое колдовство обрело всю свою ужасающую мощь. Его кровь, заботливо собранная в золотую чашу, послужила лакомой приманкой и наградой тем страшным, чуждым силам, что пришли сейчас на зов чародея – выполнить его приказ.

– Смотри! – выкрикнул старик и поднялся на подгибающиеся от усталости ноги. – Смотри на смерть своего мира, император!.. Даже развалинам проклятого Монтиталя больше нет места на нашей земле!

Пленник вскинул голову и обратил горящий взор к морю – туда, где среди холодных волн, не устояв перед страшной бурей, медленно таяли очертания скалистых берегов. Сквозь горные пики и остовы разрушенных башен уже проступила далекая линия горизонта. Образ острова стал зыбким, дрожащим, он исчезал, расплывался, словно мираж. Под считанные удары сердца он обратился в белесый туман, и налетевший вихрь подхватил его и разодрал безжалостными порывами в клочья. Последнее дуновение, принесшее прощальные запахи умирающего мира, коснулось лица пленника, иссушив слезы, готовые заструиться по его впалым щекам. В одночасье и сам остров, и город-государство Монтиталь, раскинувшийся на нем, перестали существовать. Лишь беспокойные морские волны плескались на месте, где только что тянулись к небу величественные горные пики и сверкали на солнце белоснежные башни удивительных дворцов.

– Все! – ликуя, выкрикнул чародей, и его лицо даже помолодело от чувства удовлетворения: при одной лишь мысли о великой победе, одержанной сегодня людьми. – Ни один кэайа, даже если кто-нибудь еще из твоего племени сумел уцелеть, в чем я сильно сомневаюсь, не сможет вернуться на руины города!

Ответом ему послужил лишь тяжелый, леденящий взгляд пленника. Руки императора напряглись, пытаясь разорвать путы, а тонкие губы задрожали – то зверь, таящийся в его душе, оскалил зубы.

Чародей попятился под этим обезумевшим от горя, тоски и ненависти взглядом.

Сегодня раса кэайа, темных демонов, лишь внешне походивших на людей, а на самом деле являвшихся сосредоточением самого жестокого, самого ужасного зла, ступавшего когда-либо по миру, была полностью истреблена, и последний император Монтиталя стоял перед ними – скованный, нагой и безоружный. Но страх перед чудовищем остался, глубоко въевшись в душу.

Колдовские веревки жгли кожу пленника, словно тысячи ядовитых жал, а упорное, но тщетное сопротивление людской магии вместе с продолжающими кровоточить ранами – золото из лезвия ножа, которым резали его тело, не давало крови кэайа свернуться – вконец измотали его, но император по-прежнему не признавал себя побежденным.

Чародей ждал чего-то подобного: разве кому-то дано укротить горделивый дух кэайа?.. Война показала, что демонов проще перебить, чем вынудить подчиниться.

Целую вечность правил миром древний народ воинов и колдунов, избрав своей крепостью неприступные скалы черного острова посреди океана. Люди верили, что кэайа приносили кровавые жертвы жестоким, извращенным богам; что они – дети ночи, лишенные сердца и любви, с душами, изъеденными пороком и коварством. Их темное колдовство превращало мягкие нити лунной паутины в диковинных, призрачных тварей, подвластных лишь подернутой безумием воле своих создателей. Их непревзойденное мастерство убийц окрасилось легендами, настолько нереальными, что вымысел давно вытеснил правду.

Они свысока посматривали на молодую расу людей, появившуюся на восточном континенте и начавшую заселять обширные, плодородные земли материка. Лениво устроившись на пьедесталах из собственной гордыни, кэайа попросту не замечали новых соседей, считая их низшими существами, недостойными того, чтобы тратить время и внимание на их мелочные, лишенные всякого смысла проблемы. Слишком уж быстро проносились людские жизни по сравнению с долгим, неспешным веком кэайа.

Но изредка Монтиталь все же вспоминал о соседях – и демоны предлагали в обмен на товары, доступные лишь обитателям континента, поистине бесценные дары из драгоценных камней удивительной чистоты, в которых плескались озера синевы и зажигались искрящиеся всполохи солнечных лучей, переливалась зелень трав и мерцала сдержанная мгла, озаренная лишь блеском оправы. Легко, без малейшей тени сожаления кэайа отдавали в чужие, жадные руки невиданные сокровища – ведь им они казались пустыми безделушками.

Мало что могло удивить древнюю расу, порожденную из света звезд и серебра луны и заставшую времена, когда мир был юн и хрупок. Они купались в роскоши и богатстве – устав от великолепия своего окружения. Они черпали силу в древних традициях – и не стремились к познанию нового, постоянно меняющегося мира за пределами своей неприступной твердыни.

Но полудикие варвары с каждым столетием крепли, множились, осваивали новые земли, создавали собственные королевства, настырно продвигались вглубь материков. И страшились чуждых, непонятных кэайа. Вслед за страхом крепло и острое, почти навязчивое желание навсегда избавиться от тех, кого они привыкли именовать демонами.

И однажды люди почувствовали себя достаточно сильными и многочисленными, чтобы осмелеть и бросить вызов древнему народу. Сразу несколько королевств, вмиг позабыв о междоусобных распрях, объединились и выступили против общего врага. Черный остров кэайа захлестнули волны войны. Хозяева Монтиталя яростно защищались, но противник посылал на штурм все новых и новых солдат, вынужденных продираться к городу по трупам своих же товарищей, только что шедших впереди них. До сих пор кэайа даже в голову не приходило, что глупые варвары не только отважатся напасть на них, но и одолеют в сражении. Они недооценили людей, оказавшихся на самом деле очень грозной силой. Те давно уже переселились из пещер в крепкие дома, начали овладевать воинским искусством, научились управлять магией, изрядно преуспев и в том, и в другом.

А возможно, подумал старик, кэайа просто устали – от того и потерпели крах в этой войне. Они слишком долго правили, видели и помнили такое, от чего обычные люди навсегда лишились бы разума. Они жили в свое удовольствие, медленно плыли по реке жизни и времени, полностью отдавшись ее неторопливому течению, разучились удивляться и радоваться. Они неотвратимо клонились к закату и в старческой слепоте не замечали подкатывающейся беды. Их род медленно угасал, вырождался, их жизненная энергия иссякала. Тысячелетия истории, память предков и огромные знания тяжким грузом давили на их души. Тщеславие, и надменность овладели их умами, и они отказывались признавать необходимость перемен. Они боялись новой эпохи, отгораживались от ее влияния.

Но мир, стремящийся к совершенствованию, потребовал для себя новых хозяев – гулко и настойчиво постучав в двери отжившего свой век народа, вторгшись в жизнь кэайа и разрушив ее.

И вот, сейчас, когда все завершилось, они собрались здесь – последний император Монтиталя и люди, сумевшие переломить ход войны, победители: чародей и его помощники, вооруженные мечники и отряд лучников. И хан Уфиама, возглавивший великий поход людей против демонов.

Осознавал ли пленник их ликование и то, как они наслаждались его поражением?

Чувствовал ли он что-то, кроме прожигающей его изнутри кипящей ненависти?

Ведь он видел, как люди безжалостно истребляли его народ, как не щадили никого, даже немногочисленных детей – и ничего не мог изменить. Он оказался бессилен.

Но он был все еще жив.

– Монтиталь вернется, – заговорил вдруг император, впервые с того момента, как оказался в руках людей.

Все вздрогнули при звуках его ровного, глубокого голоса.

– Ни вы, ни дети ваших детей не увидят этого дня, но Монтиталь вернется.

Хан Уфиама даже не попытался сдержать презрительного смешка.

– Ты, верно, ослеп?.. Никогда твое собачье племя не сможет вернуться сюда! – Хан ткнул пальцем в опустевший горизонт. – Да и от самого тебя скоро останется лишь обглоданный морскими крабами скелет: когда мы сбросим твое тело в волны у подножия утеса. Но прежде, чем ты освободишься от нас, уж поверь, я прослежу, чтобы ты сполна насладился мучениями.

На лице пленника заиграла нехорошая улыбка, а светло-серые глаза будто льдом затянуло.

– Твоя кровь, хан, поможет мне все вернуть.

Император в упор смотрел на своего врага. Голос его стал жестким и зазвенел, словно сталь клинка, встретившаяся в бою с точно такой же холодной сталью.

– Ты безумен!..

Чародей перехватил обеспокоенный взгляд хана, отлично понимая, что тот сейчас чувствует: слишком уж непреклонно и уверенно говорил император.

– Это просто слова, мой хан...

Но хан Уфиама даже слушать его не стал, хлестнул изо всех сил пленника длинным кнутом, оставив на его теле еще один краснеющий рубец. Кэайа ничего не ответил. Принял удар, не дрогнув, но его тонкие губы зашевелились, беззвучно выговаривая слова.

Поднялась суета. Хан шагнул к старику.

– Что он творит?.. Ведь не заклинание же читает?.. Не ты ли убедил меня, что он полностью в нашей власти?

– Конечно, так и есть…

Чародей кивнул – правда, уже без прежней твердости в голосе.

Да, они захватили императора живым, сковали его волю сильнейшими чарами, заставили служить им... Но никто из них доподлинно не знал, на что по-настоящему способен владыка демонов. Даже порабощенный, он заставлял страшиться его.

Кэайа меж тем запрокинул голову, его застывший взгляд обратился вдаль, к тому месту, где только что сгинул Монтиталь, и с его разбитых губ сорвались первые звуки. Но какие!.. Окружающие зажали уши руками – только бы не подпасть под действие темного колдовства, только бы ничего не слышать! Древний язык демонов превращал слова в дикую, надрывную песню, истязающую душу болью и отчаянием – так ветер воет в расселинах скал, так скорбят звери над могилами своих детей – и невозможно было поверить, что наделенное разумом существо способно исторгать такое.

Но все же это были именно слова – древнего, сложного языка колдунов Монтиталя, самого грозного оружия в устах умелого мага. И если люди хоть как-то разучили наречие эмбра, на котором кэайа общались между собой, то колдовской язык демонов, эвери, оставался для них непостижимой загадкой. И сейчас сильный голос императора будоражил мир звуками иступленной ярости, странные слова, вибрирующие и переливающиеся, рассекали неподготовленные сердца тоской и страхом, сплетались в единую песню, завораживая, сковывая волю невольных слушателей, возносясь к небесам и призывая на людей мщение.

– Что это значит? – хан схватил чародея за плечи.

– Я не понимаю... Никто не знает их истинного языка...

И вдруг старик осознал, что происходит!

Запутанные, туманные предостережения на хрупких пергаментных страницах – а он натолкнулся на них во время поиска заклятия, способного одолеть демонов, – наконец-то стали ему предельно ясны и понятны. Душа его зарыдала. Как он мог быть таким слепцом!

– Он проклинает нас!.. Все кэайа, даже женщины и малые дети, обладают магической силой. И, погибая, отдают ее выжившим. Численность демонов уменьшается, но колдовская сила оставшихся многократно растет. Вот почему мы так долго не могли одолеть самого последнего из них!

Все в ужасе воззрились на императора. Они оказались заточены на крошечном островке наедине с настоящим чудовищем, обуреваемым единственным чувством: жаждой мести за свой загубленный род.

– Я ведь предупреждал... – прошептал чародей. – Его нельзя было оставлять в живых.

– Что ты несешь! – Хан в гневе взмахнул рукой. – Без него ты не смог бы уничтожить Монтиталь!

– Да, мы уничтожили Монтиталь, но тем самым освободили волю императора – и вернули ему все его могущество! Не думаешь ли ты, что это был всего лишь остров? Такой же, как все прочие, разбросанные по океанской глади?.. Эти черные скалы поднялись из морских глубин лишь затем, чтобы дать приют первым кэайа, вторгшимся в наш мир! Каждый камешек, каждая травинка на нем впитали в себя колдовское могущество демонов, копившееся тысячелетиями! И вот теперь, когда мир кэайа разрушен, мы больше не властны над императором! Корчащийся в агонии Монтиталь отдал ему все! Чтобы он смог в последний раз обратиться к своему колдовству и отомстить нам!..

Седые волосы чародея растрепались на ветру, руки по-прежнему дрожали, но уже не от усталости, а от страха: надо было внимательнее читать старинные книги.

– Мы сохранили жизнь императору – и теперь в его распоряжении вся магия истребленного нами народа, и души их требуют отмщения. Сейчас он способен на все. И он проклинает нас. Нет, это все убитые кэайа проклинают нас его устами!.. А могущество предсмертного проклятия целого народа несоизмеримо! Оно обязательно настигнет своих жертв... Настигнет нас!

– Какое проклятие?..

Жуткая песнь кэайа не смолкала.

– Он творит свое последнее заклятие, самое сильное, – голос чародея осип. – И я не знаю, к союзникам из какой тьмы он взывает сейчас. Какую кару насылает...

– Так останови его! Так же, как сделал это раньше! Ты же можешь!.. Отчего ты медлишь?

– Я не могу! – выкрикнул в отчаянии старик. – Ни я, ни мои ученики не в силах помочь тебе! Из колдунов мы превратились в обыкновенных людей, немощных и слабых, мы полностью израсходовали наш дар на уничтожение Монтиталя! Не только нашу мощь, но и всю магию мира. Понимаешь, хан?.. Чтобы сгубить кэайа, мы пожертвовали всем доступным нам волшебством, выплеснули его на демонов, отдали без остатка, без права на возрождение – лишь бы Монтиталь сгинул навеки. Мы, люди, больше не можем управлять невидимой магией! Она утекла, иссякла, ушла через брешь, в которой исчез Черный остров, и сейчас император контролирует последнее оставшееся волшебство, опустошает последний сосуд!

– Убейте его! – отдал приказ хан.

Тетива зазвенела под пальцами лучников – и облако стрел хищной стаей устремилось к одинокой фигуре, застывшей у столба. Но ни одна стрела так и не достигла цели. Все воткнулись в землю у ног пленника, даже не поранив его. Хотя промахнуться с такого расстояния было невозможно.

– Сейчас мы бессильны.

Чародей совсем поник, смирившись перед неизбежным.

Внезапно сводящая с ума песнь оборвалась. Кэайа опустил запрокинутую голову и посмотрел на людей. Бледное лицо императора, завораживающее строгой хищной красотой, превратилось в жуткую маску, с глазами, полыхающими ледяным безумием.

– Когда-нибудь, великий хан, твои потомки помогут мне возродить Монтиталь, – отчетливо произнес он, слизывая проступившую на губах кровь. Говорил он на языке людей с мягким, едва уловимым акцентом. – Я буду терпеливым и дождусь своего часа.

– Дождешься?.. Ну уж нет!..

Хан выхватил меч и кинулся к пленнику с твердым намерением всадить клинок прямо ему в грудь, по самую рукоять, навеки пригвоздив дьявольское отродье к столбу. Но стоило ему поднять руку для удара, как внезапное жжение в ладонях заставило его остановиться. Он с недоумением посмотрел на свой меч – и в ужасе закричал. Его привычный широкий клинок преобразился, вытянулся, стал узким и матовым, с лезвием, покрытым непонятными, зловещими письменами, с рукояткой из гладкой, черной кости.

Он превратился в меч кэайа!

С каким трудом они выбили проклятое оружие из рук императора в последнем бою, сколько сил и жизней положили, чтобы разъединить их, оторвать друг от друга. Вместе они становились непобедимы. Дьявольский меч в руках демона – что может быть ужаснее?

И вот сейчас он сам несет поверженной змее новое жало!

Почему они не оставили меч на острове, как можно дальше от его хозяина, а принесли сюда? Чья это была идея?..

Клинок в руке хана ожил, потеплел, задрожал, словно взволнованный зверь, и против его воли устремился к столбу со связанным пленником. Хан упирался изо всех сил, крупные капли пота выступили на его покрасневшем и исказившемся от напряжения лице, но клинок ничто не могло остановить. А вместе с клинком притягивало и его самого. Все ближе и ближе к ненавистному кэайа. Вот их уже разделяет всего несколько шагов – а никто из собравшихся так и не понял, что же происходит у них перед глазами. Для хана время почти остановило свой бег, а со стороны казалось, что он бросился к пленнику с единственным намерением – заколоть его поскорее.

– Ты хотел напоить мой меч моею же кровью? – злорадно зашипел кэайа, заглядывая в глаза хана и выворачивая наизнанку его душу. – Ты разве не знал, что мы с ним единое целое? Что он плоть моей плоти? Что у нас одна душа на двоих, и что моя кровь только придаст ему сил? Или ты забыл страшные сказки своего народа о демонах Монтиталя?

Хан предпринял отчаянную попытку вырваться, но, как ни старался, так и не смог разжать пальцев, мертвой хваткой вцепившихся в черную рукоять. Меч не отпускал его, он словно врос в его ладонь. Хан, исполненный животного ужаса, заворожено, ощущая себя кроликом, замершим перед огромной коброй, смотрел в бездонные глаза кэайа, не в силах выскользнуть из цепких тисков его разума. Страшные образы извивающимися щупальцами вползли в его мозг. Ему вдруг представилось, как убитые демоны возвращаются, как над морской пучиной вновь поднимается проклятый остров, и на нем вновь возвышаются высокие шпили белоснежных башен Монтиталя.

– Нет!.. – закричал он в исступлении. – Никогда!

И кинулся на императора.

А тот с радостной, ликующей улыбкой ждал его.

Меч в руке хана целился прямо в сердце кэайа и, казалось, он неминуемо войдет в его обнаженную грудь, рассечет плоть, раскрошит кости и пронзит тело насквозь. Но в последний миг, почти достав до бледной кожи, острие замерло, отклонилось в сторону и одним неуловимым для человеческого глаза движением разрезало путы, стягивающие тело императора. Колдовские веревки упали на землю, к ногам хана, а сам он непонимающе уставился на только что освобожденного им пленника.

Тот улыбнулся и рассмеялся. Жутким показался всем его нечеловеческий смех. Торжество и обещание великой беды звучали в нем.

И не успели еще утихнуть отголоски безумного хохота, как кэайа пропал. Только что он стоял у столба – а спустя мгновенье там никого уже не было. Остались лишь остатки пут на земле. Вместе с императором исчез и его меч.

Хан в растерянности огляделся – пленник словно в воздухе растаял.

– Где он?..

Чародей в ответ лишь обреченно покачал головой.

– Мы упустили его. Проклятый пес скрылся на темной стороне мира. Мы не можем войти туда и преследовать его. Только демонам это под силу.

– А то, что он говорил?.. – прошептал хан, только сейчас в полной мере осознавший произошедшее. – Про мою кровь... И моих потомков... Про то, что кэайа вернутся?

– Возможно, это не просто слова, мой господин.

Чародей очень устал. Его не волновало даже то, что они так и не смогли уничтожить всех кэайа. Один, самый важный, ибо являлся повелителем целого народа, пусть даже уже и не существующего, избежал смерти. Они глупцы, раз допустили подобный промах. Опьяненные невиданной победой, они позабыли о коварстве и мощи своего пленника. И позволили ему сбежать. К чему приведет такое упущение – старик не знал. Да и не желал знать. В принесшей победу войне он превзошел самого себя – помог истребить древнюю расу, заставил исчезнуть великое государство... Совершил ли он при этом непростительную ошибку, злое деяние?.. Или же, наоборот, очистил мир от невиданной скверны?

– Кэайа никогда не забывали о высказанных вслух угрозах. – Он повернулся к своим помощникам. – Мы же свое дело сделали.

И направился к лодкам, покачивающимся на волнах у подножия утеса. Пора возвращаться на корабль. Здесь им делать уже нечего.

Хан вскинул на колдуна удивленный взгляд:

– Ты собираешься уйти?..

– Он не вернется. – Уж в этом колдун был уверен. – Не сейчас. Через века – может быть. Но мы никогда не узнаем, удастся ли ему задуманное. Не исключено, что твои потомки, хан, действительно помогут ему возродить Монтиталь. Это и есть твое проклятие. Если, конечно, ты завтра же не убьешь себя и всех своих детей!

И чародей, истративший сегодня все свое колдовство и превратившийся в простого смертного, тоже рассмеялся. И посмотрел за горизонт – кто знает, каким станет новый мир без магии и кэайа?

Глава 2

Опираясь на меч, словно на посох, он медленно, спотыкаясь на каждом шагу, брел вдоль берега нескончаемого озера. В этом мире не было ни солнца, ни луны, ни звезд. В этом мире вообще не существовало неба. Одна темная, безжизненная пустошь вокруг мертвого зеркала черной воды. Не было здесь и ветра, который мог бы поднять рябь на застывшей глади. Не было звуков – только те, что создавал он сам: шарканье уставших ног по песку и дребезжащий звона металла, когда меч натыкался на камень.

Сбежав из разваливающейся действительности, он понятия не имел, куда попадет на этот раз. За долгие тысячелетия своего существования кэайа так и не научились управлять изменчивостью Призрачных Миров: они упрямились, оставаясь неподконтрольными разуму повелителей Монтиталя, существовали помимо их воли, а часто – и наперекор ей. Даже в рукописях и книгах дворцовой библиотеки, собравшей всю мудрость великого народа, не нашлось ответов на извечные вопросы: кто и для чего создал Призрачные Миры?.. Кэайа редко приходили сюда: слепые и немые земли – без ярких красок и чарующих мелодий – ввергали в уныние и нагоняли тоску. Даже постоянная смена серых, едва различающихся пейзажей походила на бесконечное хождение по кругу.

Так было почти со всеми.

Но не с ним.

Император упивался их двойственной реальностью. Когда казалось, что пребываешь сразу в нескольких местах, где нельзя довериться ни собственным чувствам, ни тем более глазам: только что ясно различимые зрительные образы в одно мгновенье превращались в туманные миражи, распадались на части и исчезали. А на их остатки тут же наплывали новые. И так без конца: череда невозможных миров, наполняющих душу вспышками непонятных чувств и затапливающих разум волнами сумасшествия.

Его завораживало их текучее, изменчивое настроение, и в прогулках по Призрачным Мирам он всегда находил особенную прелесть. Пустынные, серые земли, где все иначе, где не существует ни времени, ни пространства, где властвует лишь одна бесконечность и незавершенность... Здешнее одиночество никогда не тяготило его, а наоборот – влекло.

Император болезненно усмехнулся – разбитая губа все еще кровоточила – вспоминая свои первые шаги по Призрачным Мирам. Тогда им двигало простое любопытство и юношеский азарт: ему хотелось понять, что помешало кэайа постичь суть странного, непостоянного мира, существующего бок о бок с их собственной реальностью на протяжении стольких времен. Но очень скоро его интерес сменился непониманием, озадаченностью и – наконец – восторгом! Призрачные Миры по-прежнему оставались для него загадкой, но он привязался к ним, почти полюбил, если те чувства, которые он здесь испытывал, можно было назвать любовью.

Любовь... Император равнодушно пожал плечами. Кэайа никогда не понимали, от чего люди придают этому пустому слову такой особенный, овеянный трепетом смысл. Не понимал и он.

Но его тянуло сюда: каждый новый визит поднимал в его обычно спокойной душе будоражащую бурю эмоций. Случалось, что любая произнесенная вслух фраза здесь превращалась в хрупкий, витиеватый узор, плавно парящий в воздухе перед его лицом и медленно распадающийся от одного лишь легкого прикосновения. Точно так же и любая мысль могла вдруг обрести материальную форму, и тогда он со стороны следил за ходом собственных рассуждений.

Поначалу он только отстраненно наблюдал и не втягивался в предлагаемую ему игру. Но вскоре понял, что здесь ничто не делается просто так, что во всем заложен скрытый смысл, и даже в хаотичной изменчивости угадывается странная последовательность.

И далеко не всегда его баловали безобидными чудесами. С капризной легкостью Призрачные Миры влекли свою добровольную жертву к смертельным ловушкам – и тогда ему приходилось напрягать все силы, подключать всю свою ловкость и смекалку: только бы выбраться из западни и сохранить жизнь.

Покидая Монтиталь, он мог попасть в мир зыбучих песков, где жаркий, сухой ветер беспощадно выжигал легкие, а ненадежная опора под ногами постоянно двигалась: один неверный шаг – и затянет с головой. А в следующий визит ему раскрывала объятия вымораживающая стужа, заботливо стелющая постель из холодного, колючего снега, в которой тело за считанные минуты превращалось в звенящую, прозрачную ледышку. А сколько раз он отчаянно цеплялся за края расселины – когда земля с треском раскалывалась, и его ступни скользили по ссыпающимся вниз камням – и не видел дна разверзшейся под ним пропасти? Или изворачивался – чтобы жадные языки пламени, вырвавшиеся из земных недр, не могли обхватить его и утянуть в клокочущий жар?..

Но случалось и так, что, неспешно шагая по самой кромке океанских волн, с ленивым шипением слизывающих песок с прибрежной полосы, он останавливался, садился на гладкое бревно, выброшенное на берег приливом, и в меланхоличном спокойствии наблюдал, как в туманной дымке на линии горизонта проявляются образы далеких, неведомых ему континентов.

Призрачные Миры столько дали ему, о стольком рассказали – неудивительно, что они покорили его.

Здесь он впервые изведал настоящий, первобытный страх за собственную жизнь – страх, о котором кэайа в своем замкнутом мире давно уже позабыли. Здесь он познал истинное восхищение строгой, ничем не приукрашенной, и от этого еще более совершенной красотой суровых пейзажей с одинокими каменными фигурами и медленно скользящими по небу облаками. Здесь он кричал во весь голос и смеялся до боли в груди. И бежал, пока не падал в изнеможении, и неподвижно растягивался на песке, прислушиваясь к ощущениям собственного тела: как ветер перекатывает через него острые песчинки, царапая обнаженную кожу и доказывая, что все происходящее здесь – реально...

Однажды он вернулся с подарком. Бережно, словно новорожденное дитя, прижимая к груди необыкновенный меч: длинный, узкий клинок удивительной прочности и красоты, выкованный из неизвестного ему металла со сдержанным матовым блеском, с темным лезвием, покрытым тончайшей паутиной из причудливых знаков, которые никто так и не смог прочесть.

Они нашли друг друга на вершине горы, среди иссохшего корявого леса, умершего давным-давно. Меч, ничем не поддерживаемый, неподвижно висел над серой травой и тускло поблескивал, словно призывая его. Император осторожно взялся за черную костяную рукоять – и его удивило, насколько идеально та легла в ладонь, словно была специально выточена именно для его руки. Он поднял меч, поражаясь его легкости и превосходной балансировке, взмахнул, рассекая воздух, нанес рубящий удар, атаковал... И неожиданно ощутил, как клинок заговорил с ним на звенящем, остром языке металла. Он обещал ему великие победы и упоение безумством в танце смерти. А взамен просил лишь одного – нескончаемых битв и сражений. С начала времен он ждал прихода своего истинного хозяина: существа ловкого, безрассудного, хитрого и коварного, черпающего силы в собственной душе, убивающего с легкостью и изяществом, присущим только избранным мастерам клинка. Лишь такой воин – не терпящий промедления и вступающий в бой без страха, не ведающий сострадания к врагам, не сомневающийся, но поступающий по чести – мог вырвать из тысячелетнего сна спящую душу меча, напоив его лезвие единственным напитком, способным оживить гибкий и прочный металл.

Император улыбнулся.

Его окружало безмолвное одиночество.

Но разве ему нужен кто-то еще?.. Ведь узы, рожденные на древней крови прямого потомка первых властителей мира, ничто не сможет разрушить.

Безумная мысль – но ведь и мир вокруг него тоже безумен!

Он поднес острие меча к обнаженной руке и, ничуть не колеблясь, сделал ровный, длинный надрез, прочертив красную линию от запястья к локтевому сгибу. Матовое лезвие тут же обагрилось кровью, проступившей из раны. Едва заметные знаки на поверхности клинка вспыхнули изнутри ярким огнем. Меч вздрогнул, ожил и, прильнув к ране, стал жадно пить кровь императора, не давая ей пролиться на землю, вбирая все до единой капли. И одновременно вытягивая из его тела жизнь.

Он задрожал и рухнул на колени, продолжая прижимать к себе страшный меч. Взгляд его заволокло туманом, мысли потухли, и предательская слабость окутала тело. Он застонал, уверенный, что умирает.

И вдруг все закончилось. Так же внезапно, как и началось. Его отпустили. Меч насытился. Разум императора снова обрел ясность, и он с облегчением вздохнул. Но передышка продлилась всего мгновенье. Его пронзила страшная боль, и тело наполнилось новыми ощущениями: загадочный меч не просто возвращал украденную у него силу, взамен он вливал свою, такую чуждую и одновременно такую знакомую. Души их переплелись, разумы смешались, словно воссоединились две некогда разделенные сущности – и император вновь застонал, но уже от неимоверного наслаждения. Клинок стал разящим продолжением его руки, уподобился части его тела, превратился в самого идеального союзника и напарника. Он чувствовал его, видел врага так, будто бы теперь сам пронзал его, грань между ним и оружием стерлась, и они сплавились в нечто единое, цельное.

Когда началась война, меч на полную проявил свою истинную силу и мощь, ужаснув даже императора. Сверкающий зловещим светом, льющимся через непонятные письмена, выбитые на его поверхности, клинок разил любого, кто оказывался достаточно смел или же безнадежно глуп, чтобы встать на их пути.

Император и прежде славился одержимостью в бою, сейчас же он превратился в саму смерть, кха-гуула, как называли таких бойцов у кэайа: беспощадного и жесткого, не ведающего ни усталости, ни сожаления. Люди в страхе бежали, завидев среди монтитальцев высокую фигуру в черных доспехах, объятую синеватым свечением. Они знали, что от него им не уйти, что он изрубит всех, прокладывая дорогу своей армии, идущей следом. Он не просто пугал людей, он топил их в океане ужаса. Потребовались все умение их магов, вся смелость и сила их изрядно поредевших за время войны войск, чтобы обезоружить его в последнем бою. Он огрызался, словно настоящий загнанный зверь, отчаянно отбивался, но уже ничто не могло спасти его. Он остался один, все его соратники полегли, а жаждущие расправы люди наседали со всех сторон. В их глазах читались страх и торжество, смешанное с ненавистью. У кого-то в руках появилась рогатина – с такой обычно ходят на медведей. В воздух полетела тяжелая, крепкая сеть. Охотники тесней сгрудились вокруг добычи. Он действительно казался им диким животным, с ног до головы искупавшимся в крови их товарищей. Его, поверженного наземь, чуть не забили тогда до смерти. А он уже не мог сопротивляться. Только скалил зубы и глухо рычал, подтверждая свою демоническую суть.

Но верный меч не бросил его, помог освободиться и отправился вслед за хозяином в Призрачные Миры. В вечное изгнание. Для императора не осталось места в новом мире людей. Он не верил, что кэайа когда-нибудь смогут возродиться, и лучи восходящего солнца вновь заскользят по величественным башням Монтиталя.

Он подозревал, что придет час, и владычество кэайа закончится – но он никогда не думал, что сам станет свидетелем и участником ужасных перемен.

Его ослепляла та же самонадеянность, что и остальных.

И он поплатился за свою слепоту.

Вместе со всем Монтиталем.

Вместе с Айвериз – делившей с ним и беззаботность мирной жизни, и отчаяние пришедшей беды. Они сражались бок о бок – и она умерла на его руках: в последний день войны, на пороге их общего поражения. Приняв удар, предназначавшийся ему. Как и положено заботливой старшей сестре. Он поцеловал ее в бледные, холодеющие губы, вобрал в себя ее жизнь и ее смерть, и последний, приправленный соленым и таким сладким привкусом крови, вздох гордой, прекрасной воительницы достался ему, как память обо всех несбывшихся надеждах и всех непрожитых жизнях...

Нога подломилась, и он, потеряв равновесие, рухнул на серый песок. Безысходность сковала его тело и разум, он чувствовал только немую пустоту, бессильным криком раздирающую его изнутри. Все, чем он был когда-то – мысли, чувства, желания – умерло, исчезло. Он превратился в призрак – точно такой же, как истлевший над морскими волнами Монтиталь.

Он горько рассмеялся. Безумным, хриплым смехом. И тут же закашлялся, сплевывая кровь, – резкая боль от сломанных ребер пронзила его грудь.

О да!.. Он все еще великий правитель!

Вот только чего?..

Он вытер губы.

Поверженный, стоящий на коленях и упирающийся ладонями в колючие камни, без прошлого и будущего – он всего лишь жалкий обломок некогда могущественной империи, безликая тень, и только. Он сдавленно зарычал, захлебнувшись новым стоном, и слезы потекли из его глаз, смывая засохшую корку из крови и грязи со щек.

Он так жалок в своем горе!..

Но слезы было не унять.

– Кого я вижу! – вдруг раздалось рядом с ним. – Уж не последний ли это император Монтиталя оплакивает свою судьбу?

Он тут же вскочил на ноги, с мечом, зажатым в руке, готовый к бою.

Но никого не увидел. Вокруг была все та же серая пустота.

– Не думала, что все случится так скоро, – вновь заговорил с ним невидимый голос: мелодичный, нежный – и одновременно страстный и холодный, исполненный нотками невесомой печали и соединяющий в себе колкую иронию и спокойную мудрость.

Он повел кончиком меча по кругу, тыча им в пустоту.

– Кто ты? – выкрикнул он. – Покажись!

В ответ из мертвой тишины появилось белое туманное облако, подплыло к нему, приблизилось почти вплотную, словно вздохом, обдало его лицо легким, свежим ветерком – и из призрачного сияния вышла высокая, стройная женщина. Вся в переливающихся кроваво-красных одеждах, с длинными локонами цвета меди, с лучистыми, янтарными глазами – она показалась ему одним ярким, слепящим пятном света, столь неуместным в этом сером, безжизненном мире.

Он застыл в оцепенении. Еще никогда не встречал он женщины столь прекрасной и столь совершенной. Он даже усомнился в трезвости своего рассудка, таким ошеломляющим казалось ее появление.

Незнакомка подплыла к нему и очень нежно, очень бережно дотронулась кончиками пальцев до его щеки. Когда она отняла руку, на ее пальцах остались следы крови, и она расстроено покачала головой.

Вид его, несомненно, сейчас был ужасен. Сломленный, избитый, с посеревшим, осунувшимся лицом, с лихорадочно мечущимся взглядом, безо всякой одежды, покрытый безобразными ранами, весь в грязи, с мечом, зажатым в трясущейся от слабости руке.

– Мой бедный кэайа, – звук ее голоса показался ему чарующей мелодией. – Ты остался совсем один...

Он смотрел в ее сочувствующие глаза и тонул в их ласкающем тепле. И на душе у него вдруг стало радостно, и появилось громадное облегчение – словно с него сняли тяжкую, непосильную ношу.

Свет для него померк, и он без чувств повалился к ногам прекрасного сияющего существа. Уверенный, что наконец-то умер.

Глава 3

Но он не умер.

Было тепло и уютно. И даже боль и покалывание во всем теле не отвлекали его. А вернувшиеся чувства означали, что время распрощаться с жизнью еще не пришло. Он открыл глаза и увидел сидящую рядом с его постелью прекрасную незнакомку. Она улыбнулась и поднесла к его губам серебряную чашу, наполненную дымящимся ароматным напитком. Он молча выпил все до последней капли, почти не чувствуя пряного вкуса и обжигающего горло жара.

– Молодец, – похвалила она его. – Я и не надеялась, что ты окажешься таким покладистым больным. Напиток поможет твоему телу побороть тягу к наркотическим снадобьям, которыми ты поддерживал себя на протяжении войны.

Он обвел комнату рассеянным взглядом. Высокие серые стены – без дверей и окон – уходили ввысь, растворяясь во мгле, так и не достигнув невидимого потолка. Из всей мебели – лишь высокая кровать, на которой лежал он, и массивное кресло, в котором сидела она.

– Если ты и дальше станешь слушаться меня во всем, то очень скоро пойдешь на поправку, император Гэсэр Айдин Кон-Охэн.

– Кто ты? – удивленно спросил он. – И откуда тебе известно мое имя?

Да и древний язык кэайа, эвери, на котором ты так легко говоришь, добавил он про себя.

Женщина улыбнулась – и все тайны мира прятались в ее улыбке.

– Я многое о тебе знаю, император.

Она откинула легкое, почти невесомое одеяло, которым он был укрыт, взяла со столика, только что возникшего из пустоты рядом с ее креслом, маленькую баночку с ярко-зеленой мазью и серебряной лопаткой принялась накладывать лекарство на многочисленные раны и порезы на его теле.

– Я знаю, ты не любишь золота, – сказала она. – Все кэайа ощущают раздражение, дотрагиваясь до этого желтого, податливого металла.

И уверенно добавила:

– После того, как мазь впитается, на твоем теле не останется ни единого шрама. Отвратительные рубцы, может, и красят мужчин-людей, но кожа кэайа, – тут она провела тыльной стороной ладони по его груди. – Должна оставаться безупречной. Больше никаких отметин от оружия. Никогда. Или ты желаешь оставить какой-нибудь из них?.. Вот этот, например? – Лопатка с мазью прикоснулась к узкому, давно зажившему рубцу прямо под сердцем. – Как напоминание о турнире в честь дня твоего совершеннолетия? Или здесь, на виске, маленький шрам – кажется, ты получил его в самом детстве, когда вы с Айвериз отправились в горы на поиски гнезда диких картианов?

– Мне не нужны шрамы, чтобы помнить.

Зеленоватая мазь приятно холодила кожу и почти мгновенно впитывалась, прогоняя боль и возвращая телу прежние силы. Он попробовал вдохнуть поглубже – сперва осторожно, а потом, когда не почувствовал боли в груди, увереннее, в полную силу: и снова ничего, словно и не было сломанных ребер.

– Кто ты? – снова спросил он.

На этот раз она не стала уклоняться от ответа:

– Меня зовут Тао Эйу. Когда-то я привела в твой мир самых первых кэайа.

Гэсэр заглянул в ее мудрые печальные глаза. Ему хотелось верить каждому слову, слетающему с ее ярких, манящих мечтами о поцелуях, губ.

– Тиэйа... – прошептал он. – Так звали богиню, подарившую жизнь всему нашему роду. Легенда гласит, что Владычица Лунного Света создала расу кэайа из древней ночи и небесного серебра, вложив в грудь спящего мира новое, бьющееся сердце, оживившее даже камень.

– Да, так было. Когда-то. Очень давно. – Тао Эйу вздохнула. – Мне действительно жаль, что вас больше нет. Но, поверь мне, – она с мольбой, словно была в чем-то виновата, посмотрела на Гэсэра. – Так должно было случиться.

– Я знаю. Я чувствовал приближение нашего конца.

– Порой случается, что даже мы, существа вне времени, которых вы называете богами, не в силах помочь своим любимцам. Ведь власть наша не безгранична. В иных же мирах она столь ничтожна, что и говорить об этом не стоит. А вы ведь даже не просили о помощи! – В ее словах прозвучал укор. – Вы всегда были так уверены в своих силах. И вы сами погубили себя.

– Я знаю, – повторил он.

Тао Эйу погладила его отмытые от крови и грязи волосы и с негодованием осмотрела варварски обрезанные пряди.

– Хорошо еще, что люди не додумались обрить тебя, мой император. Смертным не дозволено видеть выжженный на коже твоей головы узор власти, которым тебя короновали. Но ничего... Волосы отрастут, и ты снова выкрасишь кончик косы в цвета смерти и жизни. Как и положено всем великим воинам из рода Кон-Охэнов.

– Зачем ты спасаешь меня?

Тао Эйу подняла на него удивленный взгляд. Под ним он почувствовал себя несмышленым ребенком, не понимающим самых простых, самых очевидных истин.

– Потому что я люблю тебя, глупец, – мягким, похожим на журчание ручейка голосом ответила она.

И рассмеялась – будто тысячи жемчужин рассыпались по мраморному полу.

И поцеловала в губы – и нежность ее прикосновения сладкой истомой вскружила ему голову.

– Любишь, как свое творение?.. – борясь с ошеломлением, спросил он.

– О нет, конечно же! – воскликнула она. – Вовсе не той любовью, которой мать любит свое дитя! Между тобой и первыми кэайа, вызванными мною к жизни, раскинулась бесконечная пропасть времени. От тех, с кого пошел ваш народ, ничего, кроме воспоминаний, не осталось. Моя любовь – это любовь женщины к мужчине. Пускай я и не совсем обычная женщина, но ведь и ты – не обычный мужчина, и от этого мои чувства к тебе не становятся скуднее. Стоило тебе впервые, совсем еще юным принцем, появиться в Призрачных Мирах – и я поняла, что готова ждать тебя вечность за вечностью. Любовь всегда прекрасна. И я не стала противиться. Вырвать твой образ из сердца легко, но вот вернуть его обратно...

Она как раз закончила с его ранами и отставила в сторону опустевшую баночку из-под мази.

– Твои далекие предки и мои творения, как ты назвал их, давно передали потомкам земли, в которых родились и которыми правили. Вы, нынешние кэайа, совсем не те создания, какими запомнились мне на заре своей юности. Вы многому научились за тысячелетия правления. Но и многое утратили. Я смотрела на вас и не узнавала.

– Что же мы утратили?

– Самое важное. – Теперь она сидела прямо, сложив свои изящные руки на коленях. – Способность восхищаться жизнью. А значит – и саму способность жить.

– Зачем же тогда меня выхаживать? Из сострадания?

– Глупец, – снова повторила она с ласковой печалью в голосе. – Ты ведь последний из кэайа. Но не думай, что только из-за этой печальной особенности ты видишься мне и Призрачным Мирам столь ценным и интересным. Ты сосредоточение всех слабостей, всех пороков, но и всех достоинств и всего величия ушедшего Монтиталя. Ты прямолинеен и расчетлив, как и все твои соплеменники, ты не умеешь – или не хочешь – прощать, и многие, особенно люди, назвали бы эти качества воплощением бессердечия и цинизма. Но такое отношение к окружающим рождено из твоего воспитания и привитых с детства традиций, и даже пресловутая жестокость кэайа далеко не всегда идет рука об руку с тобой. Она лишь часть тебя, одна из сторон твоей сути, и ты мечтаешь научиться контролировать ее. Пока ты проигрываешь в этом внутреннем, скрытом от всех окружающих противостоянии, но ты упрям и не оставляешь попыток. Ты не одарил Хеллака, своего кузена, смертью за совершенное им предательство, ты позволил ему жить, хотя и придумал для него весьма изощренное наказание. И мы оба знаем, что ты не прогадал, пощадив его. Еще ты один из самых сильных чародеев, когда-либо правивших Монтиталем, но ты так редко пользуешься своим даром, что порой совсем забываешь о нем. – Гэсэр протестующе вскинул руку, но Тао Эйу покачала головой: – Скажи мне, сколько раз ты прибегал к колдовству, когда попадал в ловушки Призрачных Миров? Ни разу, мой император! В любом сражении ты в первую очередь доверяешь надежности меча в руке и силе собственного тела, и уж после – могуществу проверенных песен. Ты научился побеждать без заклинаний. Столь редкий талант для кэайа. И он тебе еще пригодится, поверь мне. Ты никогда не сворачивал и не отступал, каждая ошибка, каждая неудача только злили тебя и толкали вперед. Я уверена, что ты, не раздумывая и не сомневаясь, сокрушишь Вселенную, если поверишь, что гибель всех миров вернет тебе один единственный, твой собственный мир – Монтиталь. Но твое сердце сберегло ростки сострадания. В тебе есть сила, и есть слабость. Ты противоречив, уникален – и ты должен жить.

Она все говорила и говорила – и с каждым ее новым словом император становился все мрачнее.

– А еще, – неожиданно закончила она. – Ты хочешь познать любовь.

Кэайа не умеют любить! – зло выпалил он, дав волю долго сдерживаемому раздражению.

Слова ее оказались чистейшей правдой, и он готов был возненавидеть ее лишь за то, что она произнесла их вслух. Зачем сейчас – когда все кончено! – напоминать ему, что единственным кэайа, уцелевшим в кровавой бойне, и то лишь потому, что за него отдали жизни все его подданные, оказался именно он, сумасбродный упрямец, так и не успевший оправдать ожиданий Монтиталя?

– Я наблюдала за твоими скитаниями по Призрачным Мирам, император, – как ни в чем не бывало, даже не заметив бурной вспышки его гнева, продолжила Тао Эйу. – Ты постоянно что-то искал: что-то, что могло бы наполнить смыслом твою жизнь.

– Зато теперь мне нечего искать, – злобно отозвался он. – Никакого смысла жизни. Да и от самой жизни ничего не осталось.

– Прекрати. – Тао Эйу строго посмотрела на него, заставив умолкнуть. – Ты выжил. Мало того, ты поклялся. Твое последнее проклятие поможет возродить Монтиталь. Однажды ты сумеешь оживить потерянный мир. И ты должен дождаться, должен готовиться: ты взял на себя обязательство перед мертвыми и превратился в надежду для целого народа.

– Вернуть Монтиталь... – послушно повторил он, и горечь недавней утраты сильнейшей болью отозвалась в его сердце.

– Да, мой дорогой Кон-Охэн. И хотя бы ради этой надежды тебе придется жить.

Император молчал. Ему нечего было сказать.

Он вспомнил, как услышал, вернее, ощутил пронзивший все его тело вибрациями и толчками безмолвный, кричащий призыв, обрушившийся на него одновременно со всех сторон – перед последним броском на солдат, которые должны были убить его: «Так живи же!.. Живи!»

Что, если это сам Монтиталь в последнем вздохе агонии взывал к нему тогда?..

– Когда ты посчитаешь, что время пришло, я помогу тебе вернуться, – заверила его Тао Эйу.

– Мне помощь не нужна. – Он все еще злился на нее и никак не мог побороть своего раздражения.

– Ошибаешься, – покачала головой Тао Эйу. – Твоего мира больше не существует. Белые башни Монтиталя растаяли в пене морских брызг. Куда бы ты сейчас не направился, тебе придется столкнуться с людской ненавистью, тебя начнут преследовать и гнать, как чужака.

– Я не стану прятаться!

– Тебе и не придется, – успокоила она его. – Память новых хозяев мира недолговечна. Вот увидишь, минет полвека, и о твоем народе напрочь позабудут. Никто и не вспомнит о тысячелетиях владычества кэайа.

– Полвека?.. – ужаснулся он.

Тао Эйу позабавила его реакция.

– Что такое пятьсот лет в твоей бесконечно долгой жизни, император? – полушутя, полудразня, поинтересовалась она.

– Мне всего-то сто тридцать семь... а жизнь уже кажется мне отвратительной штукой.

– Действительно, сто тридцать семь лет – не так уж много для живущего почти вечно, – согласилась с ним Тао Эйу. – Но поверь мне, чем дольше живешь, тем быстрее летят года.

Гэсэр задумался. Только что он мечтал похоронить себя заживо – вместе со всем своим мертвым народом. Но Тао Эйу наполнила его сердце сомнениями, показала, что он еще не готов распрощаться с пусть уже навсегда изменившимся, но все-таки его миром! Едва подумав о долгом вынужденном затворничестве, он с удивлением обнаружил в себе неуемную жажду по ярким, наполненным событиями дням.

– И что прикажешь мне делать все это время? Размышлять о вечности? Играть в настольные игры? – едко поинтересовался он.

– Просто побудь моим гостем, – ласково предложила она. – Хотя бы дождись, пока твое тело окрепнет. В Призрачных Мирах у времени свой ход. Если попросишь, десять дней здесь пробегут быстрее, чем сто лет в мире, который ты только что покинул.

– Ты хочешь сказать, что если я попрошу ускорить время, ты это для меня сделаешь?.. – недоверчиво спросил он.

– Не я, – улыбнулась Тао Эйу. – Призрачные Миры сделают это для тебя.

И добавила, вконец запутав его:

– Ты ведь их избранник.

– Избранник?

Тао Эйу всплеснула руками:

– Какой же ты невнимательный, Гэсэр Айдин Кон-Охэн, последний император Монтиталя! Разве ты никогда не замечал, что они постоянно тебя опекают, то и дело подбрасывают молчаливые советы – только успевай, лови их! Преподают уроки, испытывают?

– Может быть, – нерешительно пробормотал он. – Я думал, со всеми так. С теми, кто посещал их подолгу.

– Так знай, что ты заблуждаешься. Все прочие кэайа очень быстро устают от Призрачных Миров. Они бегут, так и не найдя здесь ничего интересного, их просто выставляют обратно в реальность, из которой они явились. А ты всегда желанный гость. Призрачные Миры даже меч тебе подарили, когда решили, что ты готов.

– К чему готов?

Тао Эйу пожала плечами.

– Может, сразиться за обладание новым миром, – предположила она, но окрашенные легкой тревогой интонации в ее голосе подтолкнули императора к мысли, что она чего-то не договаривает, скрывает что-то важное, но он никак не мог сконцентрироваться, чтобы все хорошенько обдумать.

– Ну, да. Утратив собственный мир, мне, действительно, сражаться больше не за что.

– Не язви. Может, это твоя судьба. Твое предназначение.

– И в чем оно?

– Узнаешь со временем. Ведь даже мне не ведомы все помыслы Призрачных Миров.

Гэсэр вздохнул, гася раздражение. Он жутко устал от бесконечных загадок.

– Так что они такое, эти Призрачные Миры?

– Право, не знаю, – голос Тао Эйу стал задумчивым. – Они существовали всегда. И всегда были неимоверно стары. Много их, или же он один – изменчивый и непостоянный? Откуда они появились? Для чего существуют? Зачем помогают нам и чего добиваются? Я мало, что могу рассказать об их сути. Когда-то мне пришлось принять непростое, спорное решение – и на протяжении всего пути я ощущала безмолвную поддержку Призрачных Миров. Я не повернула вспять, и появился твой народ. После я не раз наблюдала за жизнью Монтиталя из окружающего безвременья. Но чаще всего я просто двигаюсь сквозь меняющуюся пустоту, ведь Призрачные Миры открывают дороги в необыкновенные земли.

– Значит, ты не живешь здесь?

Тао Эйу улыбнулась.

– Конечно же, нет. Мой нынешний дом далеко отсюда. И гораздо гостеприимнее этих стен. – Она обвела рукой комнату, в которой они находились. – Они позвали меня, когда поняли, что тебе нужна помощь, и сами они не в силах тебя излечить.

Император потер лоб.

– Ничего не понимаю, – выдохнул он.

– Но разве это имеет значение? Особенно сейчас, когда мы вместе?

Тао Эйу плавно поднялась с кресла, одним неуловимым, легким движением выскользнула из переливающегося разноцветными огнями платья, на мгновенье ослепив Гэсэра белизной и совершенством своего обнаженного тела, и опустилась на постель рядом с ним. Император вздрогнул, когда она прильнула к нему и с мягкой нежностью, стараясь не причинить боли, дотронулась губами до начавшего исчезать рубца на его груди. Ее ласковые пальцы пробежались по его шее, по сильным плечам, она притянула его к себе, и губы их слились в поцелуе. Гэсэр провел рукой вдоль ее спины, наслаждаясь прикосновением к ее изумительной, бархатной коже, окунулся лицом в волны ее огненных волос и почти задохнулся от острого желания, охватившего его.

– Как ты прекрасен, мой кэайа... – прошептала она, и от одного звука ее мелодичного голоса по всему телу императора побежала волна щемящей дрожи.

Он словно сошел с ума, позабыл обо всем на свете. Единственной реальностью стали только ласковые, требовательные касания их рук и близость их слившихся тел.

Он выбрал жизнь.

Глава 4

Когда он проснулся, Тао Эйу рядом с ним уже не было. Остались только ее вкус на губах и запах ее волос на подушке. Он сел на постели, спустил ноги вниз, и его босых ступней коснулась сухая колючая трава. Он осмотрелся. Вчерашняя комната растворилась, уступив место бескрайней равнине под тусклым, холодным солнцем. Будь перед ним обычный мир, он бы сказал, что занимался рассвет. Но здешнее солнце могло провисеть над горизонтом вечность, но так и не сдвинуться с места.

Он сделал пару неуверенных шагов – вчерашней слабости как не бывало. А когда обернулся, то увидел, что кровать исчезла. Вместо нее на пригорке стояло корявое, расщепленное молнией дерево. К стволу был прислонен его меч. Рядом, прямо на земле, лежала одежда. Темно-красная рубашка с узкими рукавами и воротником-стойкой, черные, облегающие штаны, в которых его ноги, и без того длинные и худые, казались еще тоньше. Но это не имело значения: Гэсэр уже надел поверх широкую, чуть ниже колен красную юбку-ханоо, традиционную одежду воинов его народа, и затянул на бедрах кожаный пояс. Обул высокие сапоги с блестящими застежками на голенищах, примерил черный камзол – все просто идеально подошло. Наряд из прошлой, мирной жизни.

Последним он поднял меч, огладил рукоять и прикрепил ножны с клинком к поясу.

Воздух вокруг подрагивал от покачивающейся прохлады.

И прохлада привнесла ясность в его мысли.

Кривая болезненная усмешка приподняла уголки губ императора. Что ж. До сих пор его существование текло относительно бесцельно. И только сейчас он, кажется, понял, что ему есть ради чего жить – ради призрачной надежды, мечты, которая, скорее всего, никогда не станет явью. Ради собственного проклятия.

– Ну, мой император, чуть больше веры в будущее!

Рядом с ним появилась прекрасная Тао Эйу.

– Я хочу вернуться, – признался он ей.

– Еще не время. Позволь новому миру позабыть о кэайа.

Они пошли рука об руку – по высокой, шуршащей траве.

– Я так надеялась, что ты решишь остаться со мной, – заговорила она. – На некоторое время. Хотя бы на тысячу лет... Или на две. Но я чувствую, как тебя тянет обратно.

– Мое место там.

– На развалинах?

– Ты же знаешь, что и развалин никаких не осталось.

– Остались. – Она остановилась и прикоснулась к его груди. – Вот здесь. В твоем сердце. И когда закрываешь глаза, ты ведь видишь одну лишь смерть?

Он не стал отвечать. К чему слова, если она и так все знает.

– Наслаждайся отдыхом, Гэсэр Айдин Кон-Охэн. Когда ты покинешь нас – меня и Призрачные Миры – мы не скоро сможем увидеться вновь.

– Отчего же? – возразил он. – В любой момент. Стоит мне только захотеть.

Тао Эйу покачала головой.

– Для этого тебе придется вернуться домой – на то место, где когда-то стоял Монтиталь. Лишь оттуда ты сможешь перейти в Призрачные Миры. Таковы последствия заклятия, уничтожившего твой остров. И еще... Как колдун, ты теперь тоже бессилен. Почти бессилен. Конечно, какую-нибудь мелочь, фокус ты все еще можешь сотворить, но прежней власти у тебя больше нет.

Он с шумом выдохнул воздух – как будто его ударили кулаком под дых.

– Что еще я должен знать? Чего я лишился? – его голос завибрировал от ярости. – Что еще люди у меня отобрали?..

Его пальцы хрустнули, сжимаясь.

– Не надо мести, – попросила Тао Эйу, дотронувшись до его плеча.

Она была одного с ним роста и легко заглянула в его серые глаза. И ничего, кроме боли и тоски, в них не обнаружила. Но ее спокойные слова отрезвили затуманившийся разум императора, и он разжал пальцы.

– Мести не будет. – Голос его переполнился отрешенным равнодушием. – Мы слишком долго правили миром, и он устал от нас. Люди здесь ни при чем. Они всего лишь оружие. Только знать бы, чья рука направила его на нас…

– Сила еще вернется к тебе. Спустя годы. Или столетия. Ты сможешь стать прежним.

– Зачем ты стремишься меня обмануть? Прежним – никогда. Уже никогда.

Тао Эйу прижалась к нему, словно заслоняя от горькой правды, которую он однажды непременно узнает – когда Призрачные Миры посчитают, что с него достаточно испытаний, и он готов к их откровению – и император, еще ни о чем не подозревая, обнял ее за плечи.

– Я останусь, – пообещал он. – Но ненадолго.

Однажды, сидя у водопада и наблюдая, как прохладные струи, сверкая в свете двух лун – одной синей, а второй красной – танцующими брызгами разбиваются о камни, он понял, что пора. Он не может вечно прятаться. Покой, которого он так жаждал, приходил к нему лишь на короткое время. Но даже в редкие минуты забытья – когда он почти утрачивал ощущение реальности, и его сознание растворялось в окружающем мире – он не мог полностью освободиться от горьких дум и боли, глубоко засевшей в душе. И, похоже, что уже навсегда.

Призрачные Миры почувствовали перемену в его настроении и моментально среагировали – теперь они часто подстраивались под него – колышущийся пейзаж превратился в дорогу, серой лентой убегающую к далекому, несуществующему горизонту.

Значит, действительно пора.

Собирать почти ничего не пришлось: все его имущество уместилось в одной дорожной сумке, которая появилась у его ног одновременно с дорогой. Осталось только попрощаться с Тао Эйу. Но со вчерашнего вечера он ее не видел. А может, уже и дни пролетели: понятия времени здесь не существовало, оно то безумно ускорялось, то совсем замедляло свой бег, замирая на месте. Но он знал, что Тао Эйу не даст ему уйти вот так, втихаря, словно беглецу. Она должна проводить его.

И она пришла. Как всегда, неожиданно. Появилась из серебристого тумана ночи, в таком же, как и сама ночь, черном с серебром платье, с медно-красными локонами, собранными на затылке и открывающими ее прекрасную, тонкую шею.

– Ты все-таки уходишь? – щемящая грусть в ее голосе наполнила его сердце еще большей печалью.

– Да, – просто ответил он.

– Я вижу, ты почти собрался, – она попробовала улыбнуться.

Он кивнул.

– Прогуляйся напоследок, – вдруг посоветовала она, указав на лес, поднявшийся из пустоты перед ними. – Я подожду тебя.

Мгновенье – и он уже стоит под кронами могучих деревьев, обступивших его со всех сторон и скрывших от глаз высокое ночное небо. И дорогу, на которой осталась Тао Эйу.

– Иди, – донесся откуда-то издалека ее голос.

И он пошел. Сквозь плотную чащу. Гибкие ветви норовили зацепить его за одежду, еле видимая тропинка плутала, уводя в заросли. Тысячи запахов дурманили, кружили голову. Ноги утопали во мху. Через какое-то время он услышал легкие шаги впереди себя, и краем глаза уловил зыбкую тень, мелькнувшую за деревьями. Стоило протянуть руку – и он смог бы дотронуться до нее. Но тень скрылась, растворившись во мраке. Только шорох веток, сомкнувшихся за ней, указывал направление, в котором она умчалась. Крадучись, он поспешил следом – такой же незримой, осторожной тенью. Он остро чувствовал присутствие чего-то живого рядом с собой. Оно то отдалялось, то приближалось, завлекая его, играя с ним. А он все никак не мог разобрать, что же утягивает его в чащу.

Один раз он почти настиг невидимку, когда между ними оказались лишь хрупкие кусты шиповника, но, продравшись сквозь колючки и изрядно исцарапав руки, лишь наткнулся на очередную пустоту.

И тут же новый шорох раздался позади, за его спиной. Он развернулся и побежал на звук. Тень прянула прочь. Он не отставал – кэайа умеют бегать очень быстро.

Деревья расступились, пропуская его, и они вместе вырвались на открытое пространство. И понеслись в темноте, сквозь свет мерцающего неба. Тень скользила над землей, постоянно меняясь, перетекая из одной формы в другую, и расстояние между ними начало сокращаться. И вот, когда он оказался рядом, тень замедлила свой бег и остановилась, замерла, вздрогнула и преобразилась в огромного, черного, как смоль, коня. Ни единого пятнышка не было на его лоснящейся, гладкой шкуре, под которой перекатывались упругие, сильные мышцы. И лишь в гриву вплетались редкие, почти неразличимые в окружающем темном потоке нити цвета лунного серебра.

Умные, все понимающие глаза совершенного создания посмотрели на Гэсэра с настороженностью и интересом.

Он приблизился к коню, застывшему в напряженном ожидании, даже дышать перестал, боясь спугнуть его. Протянул руку и прикоснулся к его дрожащей шее, погладил, перебирая пальцами длинную, мягкую гриву. Конь фыркнул и приветственно заржал, переступил с ноги на ногу. Уткнулся носом в его плечо. И тогда Гэсэр вскочил на его широкую спину, даже не задумываясь о том, как прекрасный скакун отнесется к подобной наглости, и сможет ли он, вовсе не лучший наездник, прежде подчинявший своей воле лишь серебряных зверей, созданных магией кэайа из лунного света, удержаться и не упасть под копыта настоящего животного. А конь, казалось, только этого и ждал. Он вихрем сорвался с места и понес всадника над равниной, навстречу ветру.

Они скакали сквозь мгновенья, складывающиеся в вечность, и наслаждались полетом и свободой. Безудержный восторг охватил императора, он раскинул руки в стороны – откуда-то зная, что не упадет, пока конь сам не решит сбросить его – запрокинул голову, подставляя лицо холодным порывам, и смех сорвался с его губ, радостный, беспечный смех, каким он не смеялся уже очень давно.

Тао Эйу, как и обещала, ждала его у дороги. Не у той, где они расстались, но в Призрачных Мирах все дороги могли быть одной, и одна могла быть сразу всеми. Остановившись перед прекрасной богиней, Гэсэр спрыгнул на землю.

Глаза его лучились счастьем.

– Я вижу, ты оценил прощальный дар Призрачных Миров, – улыбнулась она ему. И добавила: – Это Бергез. Он, как и ты, одинок. Все его родичи погибли, а мир, в котором он жил, уничтожен. Так похоже на твою историю, верно?.. Надеюсь, вы станете друзьями. Уверена, кэайа, даже такие запутавшиеся, как ты, еще помнят, что такое дружба. Он стремителен, неутомим, поразительно умен и жизнь его, так же, как и твоя, почти бесконечна. Он всегда будет рядом.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Гэсэр.

И ее, и Призрачные Миры, и Бергеза.

Тао Эйу что-то прошептала, провела рукой над крупом коня – и на его спине появились седло и сбруя темно-красного цвета.

Гэсэр медлил. Он почему-то никак не мог заставить себя сесть на коня и поскакать прочь. Ему хорошо жилось здесь все это время. Раны на его теле давно затянулись. Душа немного успокоилась, и сумятица покинула его мысли. Он чудом избежал безумия, хотя какая-то толика безумства всегда присутствовала в нем. Он продолжал видеть в своих снах прежний, не тронутый войной Монтиталь. Но знал, что эти времена уже никогда не вернутся. Он даже в свое проклятие больше не верил. Да что там – он никогда в него не верил.

Он много путешествовал по Призрачным Мирам, и они начали казаться ему огромным живым организмом, наделенным разумом – столь древним, что по сравнению с ним тысячелетия жизни его собственного народа представлялись ничтожным мгновеньем в нескончаемом потоке времени. Он не смог разгадать их тайны, но зато очень многое понял о себе. Он повзрослел и набрался некоторой мудрости. По крайней мере, так ему хотелось думать. Долгие беседы и прогулки в обществе Тао Эйу доставляли ему небывалое удовольствие, заставляли позабыть о бедах и несчастьях. С нетерпением, столь не свойственным ему прежде, он ожидал каждой новой встречи, испытывая почти физическую потребность видеть ее, слышать ее голос, прикасаться к ней.

Но настал час его возвращения в мир людей – туда, где его никто не ждал, и где все, как он надеялся, о нем позабыли. Призрачные Миры заменили ему утраченный дом – и императору стало горько от мысли, что он вынужден покинуть и их.

Он смотрел на Тао Эйу и чувствовал боль.

Он шагнул к ней и крепко обнял.

Из глаз Тао Эйу потекли слезы, да он и сам готов был расплакаться.

– Я знаю, ты еще вернешься ко мне, – прошептала она. – И надеюсь, что к тому времени ты научишься любить.

– Я не обещаю, что у меня получится...

Он подошел к Бергезу – к тому, кто лишь выглядел, как конь, но не был им – и в последний раз обернулся, чтобы посмотреть в необыкновенные глаза Тао Эйу, влажные от слез. Она протянула ему раскрытую ладонь, на которой поблескивал, переливаясь цветами неба и морских глубин, большой ограненный камень, заключенный в незамысловатую, простую оправу из серебра. Внутри кристалла паутиной переплелись темно-синие прожилки, а сам камень сдержанно пульсировал холодным светом: словно в нем билось заключенное в твердую оболочку живое сердце.

– Возьми, – голос ее дрогнул. – Должна же и я преподнести тебе прощальный дар. Этот камень помнит самого первого императора Монтиталя. Сейчас настало время вернуть семейную реликвию единственному наследнику, давшему обещание воскресить свой народ. Носи его и помни о том, кто ты. Никогда не забывай. Теперь в его синеве заключен весь твой мир – его прошлое, настоящее и будущее, и в каждом странствии маленький кусочек Монтиталя всегда будет сопровождать тебя. Он станет ждать поры воскрешения.

Гэсэр с трепетом принял из ее рук сверкающий холодом камень и надел цепочку на шею, поверх одежд.

– А вот мне нечего тебе оставить, – с сожалением признал он.

– Просто вернись. Когда-нибудь.

И она растаяла в лунной дымке.

Гэсэр сел в седло, и черный конь с посеребренной гривой понес всадника по призрачной дороге, прочь из Призрачных Миров.

Сквозь время и навстречу новой жизни.

Глава 5

Пока Бергез, словно настоящий ветер, несся сквозь меняющиеся пейзажи, в мире, к которому он приближался, время завертелось подобно катящемуся под гору колесу: дни, годы, столетия – все уместилось в какие-то часы – целое тысячелетие. Несколько прежних континентов опустились в морскую пучину, и на их месте возникли новые земли, некоторые участки суши соединились, а некоторые превратились в крошечные острова.

И всюду жили люди: могучие города, сильные королевства, превосходящие своим влиянием Монтиталь. Среди такого многообразия народов, с их разношерстной культурой и обычаями Гэсэру легко удалось затеряться. Никому и в голову не могло прийти, что одинокий воин на черном коне не простой странник, а демон-кэайа, вернувшийся в мир, из которого его давным-давно изгнали. Никого из тех, кто мог бы опознать его, в живых не осталось. Сгинули колдуны, погубившие его расу, давно умер хан Уфиама, да и о самих кэайа памяти почти не сохранилось. Они так долго правили – и о них так быстро забыли. Ни сказаний, ни песен, ни легенд: люди вычеркнули из истории тех, кого уничтожили.

И это бывшего императора тоже устраивало.

Вначале пришлось тяжело. Да куда там – невыносимо тяжело. Ведь он еще ни разу не покидал родного острова. Сейчас же его, словно едва прозревшего щенка, вытряхнули из мешка и заставили с головой окунуться в котел с варевом из незнакомой, даже пугающей действительности. Один хлопок в ладоши: и он, пережиток безмятежного прошлого, превратился в бездомного, никому не нужного скитальца, растерянного, сходящего с ума от темпа – для него явно завышенного – с которым люди стремились прожить свои жизни. Уроки были горьки, и приспосабливался он мучительно и долго. Конечно, во многом он был искушен, но о еще большем количестве вещей – повседневных и естественных – не имел ни малейшего понятия. Ему представлялось, что он неуверенно тащится по шаткому мосту из трухлявых, разваливающихся досок, бредет над пропастью, смертью разделившей его жизнь на две половинки – и порой щенок был не просто слеп, у него еще и обоняние напрочь отшибало: так часто он оступался и попадал впросак. И с какой благодарностью он вспоминал ловушки Призрачных Миров – когда они не просто испытывали его, а, как представлялось сейчас Гэсэру, готовили к грядущим невзгодам. Словно знали обо всем наперед. Ничто здесь не давалось просто так, за все приходилось платить. И нередко платой становилась кровь.

Бывший император попытался отыскать потомков своих врагов, но напрасно потраченные десятилетия показали, что все следы оборвались, и он мечется в пустоте. И тогда он решил, что если его предсмертному проклятию суждено сбыться, он непременно почувствует, когда настанет нужный момент. А пока он постарается выжить.

Как и предупреждала Тао Эйу, он почти утратил свои колдовские способности. Да и в мире, хозяевами которого стали люди, волшебства не осталось: оно ушло вместе с эпохой кэайа, растаяло в горниле древней войны. Только жалкие крохи, осколки былого великолепия, изредка подбираемые людьми с особым талантом – ведунами и прорицателями.

Никто не смог бы сосчитать, от скольких, привычных в прошлом вещей ему пришлось отказаться. Дворцовая роскошь, напитки и изысканные кушанья, о появлении которых не стоило заботиться, расторопные слуги и услаждающие слух певцы, турниры и магические поединки – все это не для бродяги, спящего на холодной земле, если ночь застигала вдали от постоялого двора.

Впрочем, отсутствие богатства не сильно тяготило Гэсэра. Ко многому – драгоценным камням, украшениям из золота и серебра, от одного вида которых простой смертный вмиг терял самообладание, к звону монет в тугом кошельке – он относился с присущим ему брезгливым равнодушием. Люди так и не смогли превзойти виртуозного мастерства ювелиров Монтиталя. Когда рука прикасалась к изящным, восхитительным формам совершенных во всем произведений искусства кэайа, сердце замирало, боясь робким стуком потревожить источаемую ими волшебную гармонию. Мастер мог трудиться не одну сотню лет, но когда он выносил свое творение на суд зрителей, становилось ясно, что для рождения подобной красоты не жалко даже вечности. Украшения же людей казались Гэсэру грубыми поделками, обладающими ничтожной ценностью. Он видел в них лишь средство к существованию, а не предметы, которыми хотелось обладать.

Зато его заворожили новые бескрайние просторы. Когда его необыкновенный конь стремительным черным вихрем мчался по полям и степям, а он пригибался к его шее, сливаясь с ним в единое существо, он готов был простить людей – ведь они даровали ему возможность начать все с начала. Его жизнь превратилась в нескончаемое странствие, дорога стала его домом, и по ней он уходил все дальше и дальше от прошлой, исчезнувшей навсегда жизни. Многим он казался странным, многие ощущали непонятную дрожь во всем теле, стоило им заглянуть в его странные глаза, и никого, посмевшего бросить ему вызов, не оставлял он в живых.

Он стал хищником – расчетливым, убивающим ради возможности перешагнуть через еще один день; уподобился зверю, не скрывающему ни накатывающей на него во время сражения яростной одержимости (кха-гуула), ни жестокости, беспощадно выплескивающейся на врага. Мало кто доброжелательно отзывался о нем, его боялись и ненавидели, но самого Гэсэра это мало заботило. Он встал на путь искателя приключений, избрал для себя стезю наемника. Он сражался за разные королевства и в разных землях, нигде не задерживаясь подолгу, помогал владыкам взойти на трон, а через какое-то время свергал их потомков. И каждая новая победа оттачивала его мастерство и шлифовала его талант.

Он повидал диковинные страны, пересек не мало морей, но нигде не нашел места прекраснее, чем призрачный образ Монтиталя, бережно хранимый его памятью. Он изучал людей, болезненно расставаясь со своим высокомерным презрением к ним, и однажды понял, что уже не может называть их грубыми, тупыми дикарями. Кое-кто из них даже сумел завоевать его доверие, и на короткое время они становились друзьями. Но никому, даже им, он не открывал правды о своем происхождении. Может те, кому удавалось сблизиться с ним, и догадывались, что их собеседник не совсем обычный человек, но сам Гэсэр никогда не подтверждал и не опровергал подобных подозрений. Когда же его вконец донимали расспросами, коротко отвечал:

– Мой малочисленный народ никогда не покидает своего острова на краю земли. Лишь я один рискнул переплыть океан. Там, откуда я пришел, ничего интересного не осталось. Мне не о чем рассказать.

И ни слова о том, как называется его странный народ, ни о месте, где расположен его далекий остров. Своим угрюмым молчанием он красноречиво давал понять, что все расспросы лучше прекратить. И его оставляли в покое.

Долгое пребывание в Призрачных Мирах повлияло на него. Он стал подвержен приступам меланхолии, и его глаза, некогда просто серые, взяли за обыкновение менять свой цвет в зависимости от его настроения. Из бледных, почти бесцветных они очень быстро становились темными, и тогда в их глубине мерцали холодные огни, не предвещавшие ничего хорошего тому, на кого был устремлен его горящий взор.

Он постоянно ввязывался во всевозможные авантюры. Безрассудно подвергал свою жизнь опасности. И не раз, устав от бесконечного одиночества, искал смерти в безумной круговерти драки, но та настигала лишь его врагов. Годы летели мимо него – или он шел сквозь них – но наступил час, и судьба услужливо расстелила перед Гэсэром новую дорогу, заманивая в края, где все должно было начаться.